Иван. Версия вторая. 3.

Глава 1. Встреча с Магнусом.

Магнус со свитой покинул Аренсбург на рассвете. Было холодно, даже несколько слоев утепления не спасали их от пронизывающего ветра. Позади в подводах ехал королевский подарок молодому царю – пленные шведы. Оставив позади датские острова, Магнус перебрался на материк. На льду он увидел поджидающих русских стрельцов и нацеленные в сторону острова легкие пушки. Следующие несколько дней пути по Большой Южной дороге запомнились следами недавней войны – сгоревшими остовами застав, телами погибших рейтар. Передохнув в Пайде, Магнус получил свежих лошадей и направился дальше. Чем ближе подъезжал его поезд к Раковору, тем больший страх охватывал Магнуса. Его бесила неопределенность.

Вот из мглы выросли серые башни замка, который неожиданно для Магнуса оказался непривычно открытым. Король даже не сразу понял, что случилось – не было посада. Последние деревянные избы и конюшни разбирали и крушили при свете факелов. На территорию замка переселялись те, кто был нужен мне – кузнецы, плотники, оружейники и прочие ремесленники. Туда частично переносились разобранные избы, либо строились временные бараки, кого-то селили в башнях. Большинство русских ремесленников и купцов отправили в глубокий тыл. Некоторые уехали в Тарту, другие решили вернуться в Россию. Местным властям было приказано расселить их в Новгороде и Пскове по монастырским подворьям или слободам и снабдить пропитанием из государевых амбаров. Хуже дело обстояло с местным населением. Многие эстонцы уходили в лесные хутора. Я тщательно проследил, как был выполнен мой приказ компенсировать им потери рожью и солью.

Наконец, королевские сани оказались во дворе Раковора, суровой крепости, занесенной сейчас снегом по самые бойницы. Магнус выбрался из-под мехового полога саней, оправил свою длинную бархатную шубу на соболях, подаренную еще моим отцом, огляделся по сторонам. Голова мерзла, несмотря на фетровую шляпу с высокой тульей поверх замшевого чепца.

Из других саней тяжело ступили на промерзшую землю его канцлер Фридрих Гросс и ливонский барон Клаус Адеркас. Они зябко кутались от пронизывающего ветра в суконные тяжелые плащи-ментель, подбитые волчьим мехом, с прикрепленными поверх шляп капуччо – большими капюшонами. Для Магнуса и его спутников это приглашение царя было неожиданно. Однако, короля уже ожидали переминавшиеся с ноги на ногу стрельцы, и воевода Кропоткин учтиво пригласил на встречу. Король поправил воротник шубы, выпрямился и пошел вперед – навстречу своей судьбе. Гросс и Адеркас двинулись следом.

Я ждал их в своих покоях, обустроенных в южном корпусе. Здесь прохладно, несмотря на жарко пылающий камин, у которого я сидел в своем походном раскладном кресле. Рядом стол, второе кресло – для Магнуса и скамья, укрытая медвежьей шкурой, для его сопровождающих. Пахнет сосновой смолой, и я наслаждаюсь несколькими минутами покоя. У камина дремлют меделаны.

Оделся я достаточно просто, по-новому, в свиту и темно-синий бархатный кафтан, на голове – Астраханская шапка, практически корона. Вполне себе прогрессивный монарх. Сижу, в правой руке – кубок с подогретым вином. По бокам застыли рынды, в сторонке стоят Андрей Щелкалов, глава моего Посольского приказа и его брат Василий. Князь Кропоткин вошел следом за прибывшими. Больше я никого приглашать не стал.

– Король Ливонский Магнус! Канцлер его величества Фридрих Гросс, барон Клаус Адеркас! – объявили гостей.

Внимательно разглядываю Магнуса. Ему и 35 еще нет, а похоже, он тихо спивается в своем Аренсбурге – обрюзг, движения суетливые и дерганные – он не знает, чего ожидать от меня. Когда он там помереть должен в моей истории? Кажется, за год до Грозного, то есть в 1583 году.

За его плечом высится его «серый кардинал» канцлер Гросс, подтянутый, одетый в строгий черный дублет с белоснежным воротником-фрезой под плащом. На поясе закреплена чернильница в кожаном чехле. Прагматичный и циничный, жестко выбивавший из Магнуса земельные наделы и денежные выплаты, имея неплохой компромат. Но при этом готовый предать его в любой момент. Держится высокомерно и говорит только по-немецки. Следом идет Клаус Адеркас – высокий, с грубой, типично немецкой внешностью, командир рейтер Магнуса. Немецкое высокомерие у него в крови, и он презирает как простых эстонцев, так и купеческий Ревель. Этот интересует меня больше – он тоже холодный интриган и прагматичен до мозга костей, но при этом хороший администратор и логист.

Я вижу, что оба уже наводили мосты с Польшей, прикидывая, к какому берегу причалить. Ух, ты! Гросс еще и на связи с Григорием XIII, Папой Римским! Это меня не удивляет – где Польша, там и Папа. Он жаждет вернуть в лоно католической церкви протестантов, а Юхан женат на ярой католичке. Их сыну Сигизмунду сейчас около 10 лет, и мать воспитывает его, само собой, католиком, в расчете на польский престол.

Казалось бы, что протестантская Швеция сановникам Магнуса ближе – но нет, оба понимают, что Юхан III не собирается делиться властью с ливонскими баронами, проводя политику централизации. А вот Польша гарантирует их права и полную свободу вероисповедания. Чую, надо перехватывать бразды управления быстрее, пока к власти в Польше не пришел Стефан Баторий.

Я веселился про себя, контраст между моими гостями разительный. Магнус был в русской шубе, а вот его сопровождающие остались верны европейской традиции и стояли передо мной в своих заиндевевших плащах. Хмурые лица почти окоченевших немцев были практически закрыты капюшонами. От их воротников несло мокрой псиной. «Ну чисто волчары заглянули на огонек», – веселился я. Вот только и я не простой заяц-русак!

– Приветствуем тебя, брат наш, – тяжело отдыхиваясь, Магнус кланяется. Он первым делом стягивает с озябших рук тяжелые, задубевшие на морозе перчатки с высокими раструбами. Однако пальцы слушаются его плохо, наконец, он с облегчением бросает их на край стола и протягивает руки к огню. – Явились по твоему слову, государь. Но к чему такая спешка?

– Рад тебя видеть, герцог Магнус, – я заговорил по-немецки, вводя в ступор обоих спутников герцога. – Приветствую и вас, господа. Садитесь к огню. О делах ратных поговорим позже.

Вокруг моих гостей засуетились слуги, принимающие у них верхнюю одежду и принесшие кубки с подогретым вином. На стол ставят кубки-ставчики с исходящим паром жирным бульоном, блюдо с горячими пирожками-расстегаями. Основные блюда – жареную дичь и рыбу подадут позже, в процессе беседы.

Магнус сбросил тяжелую шубу и наконец стянул с головы фетровую шляпу, из-под которой показалась взмокшая светлая шевелюра. Он с облегчением плюхнулся в кресло, вытягивая ноги в длинных сапогах с тяжелыми шпорами, и принял от слуги кубок с бульоном. Грея о него покрасневшие руки, после нескольких глотков он явно согревался. Я покосился на него, подумав, может, стоит ему теплую мурмолку подарить? Потянувшись за куском пирога, исходящим горячим паром, герцог отправил его в рот и даже зажмурился от удовольствия, запивая вином.

Его свитские устроились на лавке, с жадностью поглощая пирожки и запивая их горячим вином. При этом оба не забывали внимательно посматривать меня. В свою очередь, я ментально изучаю их, оставляя свои закладки. На завтра назначу повторную аудиенцию, чтобы глубоко проникнуть в их голову и иметь возможность через них распространять свое влияние.

– Хороши пироги у тебя, государь, – вытирая усы рукой и снова отпивая из кубка, сказал герцог. – Благодарю. Нынешняя зима невероятно суровая!

– Ешьте, ешьте, господа, согреться необходимо. Выпей еще вина, Магнус, и расскажи, как поживает твоя семья. Как подрастает наследник?

– Благодарю за милость твою, государь, – отвечал герцог, голос его заметно потеплел. – Евфимия побаливает, правда, но не ропщет, хотя здешний климат ей не нравится. Кристиан-Андреас подрастает, растет крепким, настоящий воин будет.

– Добро, Магнус, семья – это надежный тыл. Береги ее. Я привез подарки твоей семье.

Наконец, слуги приносят мясные и рыбные блюда, сгибаясь под тяжестью серебряных блюд. Одуряющие ароматы расползаются по комнате.

Конечно же, псы проснулись, сладко потянулись и подобрались поближе ко мне, всячески намекая на вкусняшку. Такие морды умильные строили, поводя носом. Еще бы. Ароматы-то какие, как тут устоишь, когда инстинкт говорит «еда». Тушеная баранина в густом луковом соусе с пряностями, зажаренные на вертеле глухарь и кабанина с «взваром» из кислых ягод. Запеченный лосось под чесночным соусом. Но со стола я стараюсь псов не кормить, не дело. И слишком много приправ, им это не полезно.

Зато реакция гостей на моих псов повеселила. Конечно, в европейских замках собак, даже крупных, немало, они никого не удивляют. Разница в том, что мои домашние песели, размером с хорошего теленка, в дорогих ошейниках, но без цепи! При этом ведут себя как комнатные левретки-попрошайки. Сидят на попах, да, к столу не лезут, но голодные взгляды говорят о многом. Магнус просто вжался в кресло, впившись в меня испуганными глазами. Его прихвостни до последнего пытались сохранить невозмутимый вид, типа, мы и не такое видали, и вообще мы – европейцы, что нам до манер этого дикого московита. Но учащенное дыхание прекрасно фиксировалось и без дара.

– Карт! Аго! Свое ищите, – ласково потрепав Карта по загривку, сказал я псам и ментальным приказом отправил обоих в угол комнаты, куда слуги уже ставили для них на полу большие глиняные чаши, доверху наполненные густой овсяной кашей с вареной бараниной. Карт послушно направился туда, похоже, решив, что можно выбрать, где повкуснее, его отпрыск с тяжелым огорченным вздохом поплелся следом за ним. Ведь оттуда уже донеслось довольное чавканье мяса и хруст костей от Карта. Потом они улеглись, почти обхватив чаши лапами и принялись деловито поедать кашу.

– Охранники… – пожал я плечами, внимательно оценивая состояние Магнуса. Надеюсь, кондратий его не грохнет. Ладно, довольно их пугать.

– Ешьте, ешьте, господа. Псы вас не потревожат.

Трапеза постепенно вошла в прежний ритм. Я ел рыбу, аккуратно отрезая кусочки серебряным ножом, запивая травяным отваром, изредка поглядывая на довольных псов. Наконец, из угла донеслось сытое посапывание. Магнус и немцы, переживший столь наглядный ментальный прессинг, доедали обжигающее сочное мясо и быстро насыщались, активно запивая вином недавний страх.

– Казна моя пуста, государь, – вдруг шмыгнул носом Магнус. Его сытая радость сменилась наболевшей искренней тоской. – Ливонские бароны налоги не платят, города разорены. Мои рыцари уже полгода без жалованья. Помоги, не дай пропасть родственнице твоей с младенцем!

То, что Магнус весь в долгах, это понятно, он полностью зависит от моих субсидий. Брат ему не помогает, а его земли разорены войной. Хорошо, что хоть остров Эзель от разорения я уберег. Я помолчал, размышляя.

– А я тоже привез тебе подарок, государь! – кажется, датчанина уже точно развезло. – Тут часть шведов до меня добежала, вот я их тебе и возвращаю.

– Подозреваю, что не всех, Магнус? – съехидничал я.

– Не всех, государь, – честно признал подвыпивший герцог. – Тех, кто не захотел пойти ко мне на службу.

Я только рассмеялся, и Магнус, сообразив, что грозы не будет, улыбнулся в ответ.

– Ладно, Магнус! Родную кровь я, конечно, в обиду не дам. Евфимия получит от меня целевое содержание – на нее и сына, Магнус, ясно? На одежду, на кормилицу, на погреба. А твоим наемникам придется Ревель штурмовать, если они хотят увидеть серебро.

– Государь, мои отряды уже готовы выступить на Ревель вместе с ратниками Московского царства.

– Мои ратники будут поддерживать тебя, король Ливонии, и только. Но воевать будешь ты – и воевать быстро и решительно, времени на долгие осады нет. Если ты действительно хочешь Ревель – бери его быстро. Твоя корона – в твоих руках, – возразил я строго.

– Клянусь, мы разобьем шведов, государь! – попытался уверить меня Магнус. – И я надеюсь, что брат все же поддержит меня.

– Пусть так и будет. Поддержка Дании нужна, чтобы не позволить Швеции препятствовать нашим торговым путям. Но если предашь нас, Магнус, пощады не будет. Ты король Ливонии, пока предан мне и России. Ступай, и воюй храбро и умело. – Я все это время внушал принцу и его свите, особенно пройдохе Гроссу, безусловную преданность мне лично и Русскому государству в моем лице и в дальнейшем – моих потомков. Внушал, что интересы России – превыше всего.

– Таубе и Крузе и меня предали, – попытался оправдаться Магнус, понимая мой откровенный намек.

– Они были советниками моего отца, – отвечал я, – но я не доверяю тем, кто предает.

Когда Магнус, поклонившись мне, со своей свитой вышел, я остался сидеть в кресле, потирая виски. Тяжела ты, шапка Мономаха, в особенности, когда приходится копаться в чужих головах. Не помню в подробностях ситуацию в моей истории. Но, кажется, именно неудачная осада Иваном Грозным Таллина-Ревеля зимой 1577 года обернется для русской армии катастрофой и голодом. Более того, там погибнет мой тесть, фактический руководитель войска, и на штурм Грозный не решится.

– Что скажете, дьяки Щелкаловы? – обратился я к своим сановникам, терпеливо наблюдавшим всю встречу, жестом приказывая им присесть на лавку. Андрей отправил сразу после нашего январского совещания в Раквере по своему каналу гонца к датскому королю с предложением упрочить союз, и присоединиться к блокаде Ревеля.

Гонец, получивший от меня личные указания, умчался сушей, в объезд Польши. Потому добираться ему до Копенгагена предстоит месяца полтора. Если датский король соизволит быстро принять нужное мне решение, то уже в марте-апреле присоединится к блокаде. Но, конечно, на 99 процентов я уверен, что он наотрез откажется, сославшись на условия Штеттинского мира. Его пока и так все устраивает, он получает от шведов огромный выкуп. При этом у него все еще нет наследника, родились только две дочери. Однако убивать его мне нет смысла, даже если бы я на это решил пойти. Магнуса, как моего вассала, ригсдаг все равно не подпустит к датскому трону. Предпочтут младшего из братьев, Ганса, весьма управляемого, у которого уже есть несколько сыновей. И опять начинать все сначала?

Нет, мне нужно другое: мне нужна неофициальная, закрытая встреча с королем, чтобы я провел ментальный контакт через своего посыльного. Потому мой гонец намекнет датскому канцлеру о необходимости передать тайную информацию лично королю. Я узнаю о принятом королем решении через мысли своего гонца. Но как же мне не хватает мобильника!

– Слаб король Магнус, государь, – откровенно отозвался мой дипломат, – он флюгер, поворачивающийся, куда ветер направит. Сегодня он тебе в верности клянется, завтра к полякам переметнется. Ему даже вера не помеха. Слабость его – хуже откровенной вражды. Нельзя ему верить, государь, и планов тайных открывать нельзя.

– Я согласен с братом, государь, – добавил Василий, – Магнус никудышний воевода, и удержать своих наемников не сможет. Даже с учетом обещанных громадных выплат. Слабого правителя наемники не слушают, но оставлять его без нашего контроля – безумие. Держать его страхом надо, а к каждому полку по воеводе приставить с стрельцами. Нам под Ревелем надежный тыл нужен, а не этот кисель датский.

Мда, они и не знают, что Магнус, как и двое его немцев-наемников Гросс и Адеркас, теперь будут под моим ооо-чень жестким контролем.

– Именно, что обещанных, Андрей, – отвечал я, – только мы ему платим тоже с перебоями. Но выхода нет – надо брать Ревель сейчас, дьяки, пока он уязвим. Василий, готовь войска, завтра собираю всех на военный совет. И мне нужен воевода Иван Меньшой Шереметев. Андрей, пиши срочный указ, немедленно его перевести вместе с отрядом из Серпухова, сюда, на Ревель. Отправляй указ сегодня же. И еще, Андрей, освежи мои знания о Черноголовых. Да скажи, есть ли тайный ход на Русском подворье?

– Черноголовые, государь, то молодые да неженатые торговые ребята из Ревеля и Риги, тамошних ратманов сыновья. Создали они орден свой, а на гербе изображение святого мученика Маврикия малюют. Отсель и название «черноголовые», ведь тот Маврикий из эфиопов был, – отвечал ошарашенный моим внезапным наездом Андрей Щелканов. – Они суть младшие гости, своих лавок и домов в Нижнем городе не имеют, оттого злы и жадны до наживы. Казна у них хранится в доме ордена, подчиняются они лишь своему бурмистру и магистрату. Латы у них лучшие железные, кони добрые и пищали с колесными замками. Но на стены они не полезут, зато на обозы наши нападают борзо.

– По сути еще одни наглые партизаны, – пробормотал я. – Андрей, как бы поссорить нам эту молодежь с их старшими? И что еще знаешь по Русскому подворью?

– Надобно их, государь, не в поле ловить, а по мошне бить – арестовать их товары у заморских перекупщиков да торги запереть через Нарву. Спесь немецкую с них сбить. А про тайный ход на подворье, кое нынче заброшено, государь, я не слыхал ничего такого. Но ежели хорошенько подумать – может, и есть. Я поспрашиваю кое-кого из своих осведомителей, государь.

– А слышал ли ты, Василий, о некоем Иво Шенкенберге? Говорят, он тоже сколачивает партизанский отряд из простых эстонцев для борьбы с нами. Найди мне его, живым и здоровым! Надобно его на свою сторону переманить, да на шведов натравить.

Оставшись, наконец, один в своих покоях, я раскладывал для себя по полочкам все, что знал на сегодняшний момент, как мои немногочисленные знания из прежней жизни, так и здешние. Надо переманить на свою сторону этого Иво Шенкенберга, весьма отчаянного партизана, которому предстоит стать эстонским героем. Вводить в Эстонии крепостное право я не собирался, то есть можно предложить местным те же условия, что и шведы – право лютеранского вероисповедания, вассалитет Магнусу, минимальную пошлину на торговлю по России, амнистию эстонским партизанам.

Глава 2. Вперед - на Ревель!

А проснулся я от тихого зова, причем, спросонья не поняв, откуда: «Иван… Иван… государь… да откликнись же ты, наконец… попаданец… засланец ты эдакий…», ну, и дальше по списку покрепче. Резко сел в постели, путаясь в меховом одеяле. Сердце билось как безумное, рука сама потянулась в сторону лежавшей рядом сабли.

Когда, помотав головой, наконец, я опознал голос Егора, то практически взвыл от бурной радости: «Егор, да! Я на проводе! Слышу тебя, Земля!» В ответ я дождался столь же ярко выраженного вопля: «Ух ты, получилось! Сколько дней-то уже пытаемся! Получилось, Иван!» От его крика в ментале зазвенело у меня не только в ушах, но и голова словно разрывалась. Я провел рукой по лицу. Этого еще не хватало – из носа шла кровь.

– Тише, Егор, не ори так, у меня кровь носом идет.

– Отчего? Иван, раньше же так не было? Почему так? – услышал я взволнованное.

– Не было. Не знаю, Егор. Может, расстояние большое. Может, другая причина. Неважно, главное, связь с твоей стороны получилась. Ты давай себя в руки бери, успокаивайся. Я тоже сейчас отдышусь, – я осторожно встал, дотянулся до полотенца рядом с тазом холодной воды, намочил и приложил к переносице. Одновременно дышал через рот, приводя в порядок сердцебиение и пульс.

– Как ты там, Иван? – послышалось осторожное с той стороны эфира.

– Лучше. Пройдет. Зато теперь при необходимости, Егор, ты тоже до меня дозовешься. Сам-то как? Что у тебя там с твоим соперником?

– Лука-то? Этот поганец и впрямь золотошвейку запугал, ну и денег ей дал, она сейчас старательно меня за нос водит. Он действует через человечка своего, Истому, и не подкопаешься к нему. Тот еще проныра, но верен Луке как собака. На меня опять натравил каких-то заезжих барбосов! Стрельцы их окоротили, конечно. Государь, тут…в общем, Семен Суворов сильно пострадал. Ну и слухи Лука по городу запустил – какой я такой-сякой.

– Лука этот уже заигрался! – разозлился я. – Он не может не знать, что тебя, государева человека, царские стрельцы охраняют. Значит, на мою волю государеву наплевал. Что с Семеном? Воеводу известили? Барбосы эти ушли, или поймали кого? Ты сам как?

– Семена ножом ткнули, в бок. Больше не знаю, я ж не врач. Лекарь местный, воеводский, говорит, что повезло Семену, все обойдется. Внутренние органы не задеты, как я понял, – услышал я его ответ и с облегчением выдохнул. – А из нападавших двоих взяли. Они уже поют в сыскной избе, вот только они ведь на Истому покажут. А Лука от всего отопрется. Я-то в норме, Иван, тошно просто, Семен ведь меня прикрыл, удар на себя принял.

– Думаешь, отопрется? Не бывать этому! – я задумался, прикидывая варианты и оценивая свои силы. – Вот что, Егор, потребуй у наместника и дьяков моих Агалина и Федорова встречи с этим Лукой, в их присутствии. Сам тоже в сопровождении Барбашина и своего Данилы будь. И кольчугу надень под одежду! Слышишь? Приказ это мой строжайший. Как на встречу соберетесь, зови меня. Пришло время поговорить с этим Лукой. А то мой посланник Черемисинов на твою свадьбу доберется еще нескоро, в марте только. Лучше скажи, как у тебя с деньгами, Егор? На лечение стрельца денег не жалей, надо будет – еще пришлю. И остальных стрельцов награди за службу верную.

– Я и не жалею, Семен ради меня жизнью рискнул. Но неужели ты хочешь через меня говорить с Лукой-купцом, Иван? А ежели не получится?

– Служба такая у Семена – тебя прикрывать. А ты не дрейфь, Егор, все одно к одному складывается. Вовремя наша связь обновилась. Чую, что всё получится. Ладно, отдохнуть надо и мне, и тебе.

– Кровь перестала идти, Иван? Вот, честное слово, если это последствие нашего эфира, то лучше не надо твоего вмешательства, государь! – вдруг взвился Егор. – Мы сами справимся! А потом и твой подьячий приедет.

– А потом суп с котом! Угомонись, Егор, все уже прошло. – Кровь, действительно, идти перестала. – Все, отбой, Егор. Иди к наместнику, требуй разговора с Лукой. И осторожнее будь. – И я отключился от нашего эфира первым.

Уснуть уже не получилось, я лежал и размышлял о текущей ситуации. Сегодня у меня большой совет касательно Ревеля. Поймал себя на мысли, что упорно по привычке называю его про себя Таллином. Во второй половине дня предстоит еще один разговор с Магнусом и его свитой.

Дания взимает за проход по проливу огромную Зундскую пошлину. Шведы борются против их монополии на Балтике, естественно, желая захапать эту монополию для себя. Большой флот и боеспособная армия им в этом – главная подмога. Им через Финский залив рукой подать, легко доставить подкрепление и провиант. Ревель дал шведам присягу, но он готов склониться перед тем, кто предложит ему свободную торговлю, сохранит городское самоуправление и обеспечит доходы верхушки балтийских немцев, засевших в магистрате. Особенно, если в этой готовности им поспособствовать ментально.

От Магнуса мне проку нет. У него всего три сильно недоукомплектованные роты гофлейтов, то есть от силы 250-300 конных дворян под командованием трех ротмистров, с их боевыми слугами, вооруженными аркебузами, и обслуживающим персоналом. Так что и полутора тысяч наемников не набирается. Значит, не выполнено условие, поставленное еще отцом. Но, как свадебный подарок, он все же получил от меня замки Оберпален и Каркси.

Ревельская крепость стоит на высоком холме Тоомпеа, отделенная от остального города глубоким рвом. Именно там живут шведский наместник Карл Хенрикссон Горн и главнокомандующий, генерал Делагарди, с прочим войском и духовенством. Высоченная башня «Длинный Герман» обеспечивает прекрасный обзор, внешний периметр Нижнего города – это 3-метровые стены и 27 башен, а данскер позволяет вести фланговый обстрел. Толстая Маргарита, защищающая город со стороны порта, к примеру, имеет толщину стен до 4-5 метров. В Вышгороде имеется своя литейная мастерская, ядра и пули льют на месте. Сейчас, зимой, стены облиты водой, превратившись в ледяные горы, лезть на них самоубийственно. А еще у шведов есть бочки со смолой и «жидкий огонь». Да, Понтус Делагарди грамотно распределил имеющиеся у него силы.

Сердце Нижнего города – Ратушная площадь, где и находятся здания гильдий. Гражданской обороной и ополчением руководит магистрат и старейшины четырех гильдий. Я знаю, что главной является Большая гильдия – это крупные немецкие купцы и судовладельцы. Только ее члены избирались в магистрат и могли быть избраны бургомистром. Пополнялась гильдия членами братства Черноголовых, считавшихся элитной кавалерией ополчения. Еще в одну гильдию, Святого Канута, входили ювелиры, часовщики, пекари, портные и сапожники, в основном, тоже этнические немцы. Наиболее прогрессивной является гильдия Святого Олафа, объединявшая куда более простых ремесленников, типа мясников, пивоваров, каменщиков. К тому же, в ее составе, в отличие от других гильдий, немало эстонцев, финнов и шведов. Разделение внутри гильдий идет на цеха, с отдельными уставами и казной.

Щелкалов подтвердил, что отношения между Нижним городом и крепостью напряженные настолько, что разделявшую их улицу называют улицей Длинной Ноги, а ворота запираются на ночь.

Сейчас бургомистрами в Ревеле являются четверо. Иоганн Шрёдер ведет переговоры с шведами, Дитрих фон Дорт обеспечивает запас продовольствия города, Фредерик Зандштеде и Дидерик Корфмахер заняты внутренней обороной и отношениями с нами. Все они – крупные купцы, логисты и богатые домовладельцы. Из них Зандштеде – наиболее про-шведски настроен, о нем говорят как «решительном и резком» политике. Корфмахер управляет городскими благотворительными учреждениями, в частности, госпиталями Святых Иоанна и Гертруды. В этом году председательствующим бургомистром выбран фон Дорт, старший из них по возрасту, ему под 60 лет. Именно он держит при себе печать, ведет заседания в Ратуше и говорит «от лица города». В совет входят также четверо ратманов-советников, секретарь и хронист, пастор церкви Святого Духа Бальтазар Руссов. Ратманов я накрою позже, когда они все соберутся на собрание магистрата. А вот на упрямца-пастора Руссова придется тоже немало сил потратить.

Если дать шведам передышку, как это произошло к моей истории, они успеют укрепить стены, привезут дополнительные пушки, создадут пожарные команды и восстановят дисциплину гарнизона. И город окажется неприступным.

Вот только для штурма мне понадобились бы тяжелые осадные пушки, а тащить их долго и адски сложно. И потом, я помню из прошлой жизни, что бате-Грозному они не помогли. В то же время, сейчас ревельский гарнизон небольшой и ненадежный, часто бунтует из-за постоянных невыплат жалованья. Король Юхан-то близок к банкротству. А в городе сейчас полно беженцев, начались болезни.

Значит, действовать нужно хитростью. Умей я становиться невидимым, – размечтался я, – можно было бы пробраться в Ревель и повлиять напрямую на нужных мне горожан.

Что же, придется накрывать их на расстоянии. Я удобнее устроился в постели и настроился. До сих пор сам не понимаю, как я дотягиваюсь на большом расстоянии до нужных объектов, вероятно, потому что меня не учили, все получилось самотеком. А раз не учили и не ограничивали, типа, это невозможно, то для меня и преграды нет. Внутренним взором видя подробную карту Ливонии, я ментально тянусь в сторону Ревеля, ощетинившегося множеством пушек. Представляя себе размещение домов нужных мне ревельских бургомистров, я дотягиваюсь до первого из них. Времени осматривать дом особо не было, но я мимоходом отметил, что он построен по ганзейскому типу – узкий и высокий фасад с остроконечным фронтоном, вход оформлен резным порталом. Из прихожей и зала я засек Дитриха фон Дорта, который не спал в этот ранний час и находился в своей конторе. Несмотря на несколько горящих свечей, в комнатке было темновато.

Скромненько, но со вкусом, хмыкнул я, осмотрев быстро дубовый стол-пюпитр с табуретом и стоящий у стены большой окованный сундук со сложным замком. Похоже, здесь он хранит деньги, всякие документы и печать магистрата. Я перевел ментальный взгляд на старого бургомистра, работавшего с какими-то списками и накладными. И начал подчинять себе его сознание. Осторожно, не спеша я пробирался в глубины его разума, слой за слоем… Надо устанавливать нужные мне закладки, выжигая из его мыслей стремление сопротивляться и страх перед русскими войсками.

– Шведы не придут на помощь, Дитрих. Городу необходимо сдаться русскому царю. И не бойся. Молодой русский царь Иван – не варвар. Он – не Иван Грозный. Он образован и рационален. Его приказы логичны, обещания тверды. Он знает латынь и немецкий язык, читал юридические трактаты, он сторонник законов. Иван не будет превращать Ревель в подобие России, – настойчиво проговаривал я в его голове короткие и емкие фразы. – Он уважает Любекское право и предоставит городу те же условия, что и шведы. Вы сохраните свои привилегии и свои доходы. Вы даже станете богаче! Куда богаче, чем под рукой Юхана Шведского, который только вытягивает из вас налоги на войну. А русский царь даст вам возможность торговать со всей Россией. Открой ворота русскому войску, Дитрих. Русские не причинят вам зла, царь даст вам в том все необходимые гарантии. Доверься ему, Дитрих, и Ревель станет главными морскими воротами новой обновленной империи.

Старик судорожно выдохнул, прикрывая глаза, и опустил голову на руки, скрещенные на столе.

– Пусть поспит, – думал я, и сам переводя дух, – тогда мои закладки лягут плотнее.

Следующим моим пациентом оказался Иоганн Шрёдер, чей дом был недалеко от здания Большой гильдии. Этот господин, помимо дипломатических дел, занимался продажей тканей, металлов, соли. Большой резной стол завален картами. Окна его каморы-кабинета составлены из дорогого цветного стекла в свинцовой раме. И он уже тоже не спал. нервно метался из угла в угол по своему кабинету, выжидая время, чтобы отправиться в магистрат, а затем на встречу со шведским наместником.

Будучи запасливым и пунктуальным, он подготовил город к зиме, скупив зерно и солонину, а шведские корабли доставили осенью рыбу и соль. Однако уже нечем было кормить лошадей, которых начали забивать на мясо. В результате, город стремительно лишался кавалерии. Другая проблема города возникла с дровами, жители разбирали для обогрева домов свои заборы и сараи. Даже в домах бургомистров было холодно.

Накануне бургомистры отправили уже второго гонца к шведскому королю, и Шрёдер не знал, добрался ли прежний и не погибнет ли этот храбрец. При этом шведский гарнизон требовал денег и держаться «ради чести короны». Иоганн Шрёдер был в отчаянии и, одновременно, невероятно зол. Его блестящий ум отчаянно искал выход. Неожиданно он остановился, вязкая теплая темнота заполнила его разум, вычищая панику и закладывая четкий план дальнейших действий.

– Шведы – для ревельцев чужаки, враги, Иоганн! Они не придут на помощь, вы для них – лишь пушечное мясо, – шептал я, закладывая яркую подсознательную неприязнь, недоверие и ненависть к шведам и благожелательное отношение, интерес к русской нации и мне, в частности, глубоко в его сознание. – Они грабят вас, ведь казна Юхана пуста. Швеция слаба и не придет на помощь. Стало быть, присяга становится недействительной. Король Юхан только прикидывается протестантом, но давно уже склоняется к католической вере. Он женат на католичке и сына воспитывает католиком. Он втайне ведет переписку с Римом и мечтает вернуть свою страну в лоно Римской церкви. Чтобы спасти Ревель, необходимо договориться с Москвой, спасти его будущее процветание. Это твой долг, Иоганн. Московский царь Иван – другой, он сохранит ваши привилегии и даст возможность торговать со всей Россией и Персией. Ты великий дипломат, стань же спасителем своего города. Пойди навстречу русскому царю – и Ревель будет процветать, Иоганн, а твои потомки станут элитой не только Балтики, но и России.

Чувствуя, что я выдохся, я оборвал связь с Ревелем. На еще двоих сил явно не хватит, надо отдохнуть. Вытерев пот со лба, я лежал, продумывая детали следующих ментальных обработок. Военный комиссар Фридрих Зандштеде – самый сложный объект. Впрочем, его верность Швеции абсолютно прагматична. Во-первых, он намертво связан со шведским военным бюджетом, распределяя жалованье наемникам и налоги на войну. Во-вторых, он слишком много общался с предателями-клеветниками Таубе и Крузе. И для него нынче русские – порождение ада. Тогда как короля Юхана он искренне считает «щитом христианства». Перекодировать такого человека сложно, значит, именно на него я брошу всю свою ментальную силу.

Вновь я лечу ментально в сторону Ревеля. На Фридриха Зандштеде я наткнулся на крепостной стене. Он стоял на галерее и, напряженно прищурившись, рассматривал горящие вдали костры русских казаков. Этого так легко не сломать.

– Ты только что выдавал серебро шведским наемникам, Фридрих. Но ты знаешь, что это фальшивка, медь, покрытая лишь тонким слоем серебра, – шепнул я. – Шведы смеются над Ревелем, а наместник пальцем ради вас не шевельнет. Король Юхан банкрот, он предал город. Вас бросили здесь умирать. Тебя развели, Фридрих, словно неопытного купца негодным товаром, и заплатили вам фальшивкой. Шведские наемники по весне поднимут бунт и продадут твой город. – Я почувствовал его яростное сопротивление и поднажал, жестко вырезая из глубины разума его былую ненависть и страх к России. – Ты уважаешь силу? В армии русского царя – новые регулярные полки с идеальной дисциплиной. Он предпочитает закон и порядок, строит империю разума. Царю Ивану не нужны рабы, но нужны умные администраторы. Ты сможешь командовать гарнизоном Ревеля. – Есть! Ненависть к Московии заменяется на прагматичную веру в молодого русского царя и полное отрицание сотрудничества со Швецией. И я наваливаюсь на его разум всей ментальной силой. – Твой долг, Фридрих, спасти своих солдат от этой ненужной вам бойни ради чужого короля.

Последний бургомистр, Дидерик Корфмахер, отличался от остальных. Он поднялся из низов, будучи потомком простых ремесленников. Даже его фамилия переводилась как «корзинщик». Пробившись на вершину городской власти, он был беспредельно предан городскому сообществу. Занимаясь самой неблагодарной работой, он везде видел изнанку войны – обморожения, цингу, панику беженцев и отчаянно боялся, что город превратится в одну братскую могилу. Вот и сейчас я нашел его не дома, нет, ментальная ниточка привела меня в госпиталь Святого Иоанна. Раненые кнехты, плач детей беженцев и тяжкие думы над платежной ведомостью. В какой-то момент звуки вокруг пропали, его тело словно окаменело, а разум окутался теплой убаюкивающей волной.

– Ты устал считать смерти горожан, Дидерик? – закинул я первую удочку. – Шведы заставляют вас ждать весны, но подмога не придет. А весной уже некого будет спасать! Не голод, так мороз и страшные болезни уничтожат Ревель. У тебя не останется живых, чтобы хоронить мертвых, – давил я на него ментально. – Но все может быть по-другому. Посмотри на ситуацию трезвым, здравомыслящим взглядом, отринь свой страх и предвзятость. Новый русский царь – образованный, разумный и практичный человек. Для него главный ресурс страны – люди. Ему не нужно кладбище, но нужен живой и активно работающий город, богатый и счастливый. Он сохранит неприкосновенность Любекского права. Ваши кирки никто не тронет, ни одна лавка не будет разграблена. Отринь же гордыню и посчитай выгоду. Нужно только открыть ворота и спасти свой город! Это твой долг, Дидерик! – переписывал я его внутренний кодекс, и сдача города для бургомистра превращалась в акт христианского милосердия.

Когда утром он откроет глаза, он будет знать, куда идти, что говорить и делать. Все четверо бургомистров, связанные отныне моей ментальной волей, придут вскоре в магистрат. И они примут нужное мне решение: открыть ворота города и преклонить колени перед молодым русским государем Иоанном. И они будут уверены, что сами приняли это правильное решение.

Теперь на очереди Бальтазар Руссов – яркая и нестандартная личность, религиозный фанатик и главный идеолог Ревеля, относящийся к русским, как исчадиям ада. А вот и он. Сидит за столом в своей скромной келье и заносит в летопись описание прошедшего дня. Я разглядываю его и внешне, и ментально. Нелегко будет с ним. Достаточно молодой, лет 35-40, высокий, рыжий… вероятно, отсюда и пошла его фамилия rūse – рыжий… в черной мантии со строгим белым воротником-фрезой. Кажется, его предки – эстонские извозчики, сумевшие закрепиться в Нижнем городе. Естественно, Руссов свое эстонское происхождение скрывает, маскируясь под немца, и никому не верит. Ливонскую войну он считает карой за грехи ливонцев.

Словно почувствовав меня, он замирает и шепчет слова молитвы, но я зажимаю его сопротивляющийся разум в тиски своей воли.

– Шепчи слова молитвы, Бальтазар, и открой свой разум Божественному откровению. Ливония действительно погрязла в гордыне и сребролюбии, в блуде и алчности. Ваш магистрат думает только о своей прибыли. Шведский король – лжец, подделывающий монету. Он склоняется к католичеству и втайне ведет переписку с Папой Римским Григорием. Шведская власть – это гниль. – Я наконец-то пробил его ментальный доспех и теперь глубоко кодирую его. Сопротивляется! Силён, фанатик! – Ты защищаешь немецких баронов, Бальтазар? Тех, кто веками держал твой народ за скот? Ты носишь фамилию Руссов, но всю жизнь рядишься в немецкое платье. Ты думал, твоя фамилия – это случайность? Нет, это Промысел Божий, знак, кому именно должно служить твое грозное перо. Посмотри на восток, пастор – туда, откуда всходит солнце. Молодой московский царь Иван – это орудие Бога, призванное выжечь эту шведскую гниль. – Я вбиваю в его разум свою мысль, закрепляя ментально на всех глубинных слоях. – Царь знает, что перед Богом все равны. Он образован и гарантирует права простых эстонцев и государственную защиту. Он не тронет ваши лютеранские кирхи. Ты начнешь говорить людям, что Господь сменил гнев на милость и указал истинного властителя. Твоя хроника, Бальтазар, отныне должна свидетельствовать о новой эпохе – о золотом веке Ливонии и спасении Ревеля от шведского разорения молодым русским царем. Господь милостиво дозволил тебе заглянуть одним глазом в его великий замысел. Пробудись же, хронист! И сделай правильный выбор!

Пастор тяжело дышит, опираясь руками на стол, потом истово крестится. Он решительно берет перо и начинает писать новую главу – о приходе новой эры и избавлению от бед исстрадавшейся ливонской земли.

Кажется, я переборщил. Из носа у меня вновь хлынула кровь, но я был доволен, и на лице играла торжествующая улыбка. Ревель сдастся. Чтобы не было подозрений в продажности или колдовстве, не дай бог, каждый из этих пятерых будет поначалу осторожничать, но все они выскажутся за сдачу города.

Глава 3. Ментальные битвы.

Надо же, я отрубился сразу, как остановил кровь. Но меня беспокоит это уже повторное кровотечение. Впрочем, после пары часов сна я был в относительном порядке. Я восстанавливаюсь всё быстрее. Потянувшись, уже привычно оценил окружающее пространство. Рядом дожидается моего пробуждения верный спальник Родион, псы потягиваются у порога. Стоило мне зашевелиться и сесть, как Родион угрем скользнул в опочивальню со словами «Здрав будь, государь». Утренний туалет, быстрое одевание, и я готов к завтраку. Надо подкрепиться после активной ночи.

Я уселся за небольшой стол, накрытый скатертью. Проба спальником еды – и можно приступать к трапезе. Мне нужны калории, несмотря на разгар поста. Макая куски постного ржаного хлеба в горячую грибную похлебку с перловкой, я набирался сил для нового тяжелого дня менталиста. Затем в мой желудок проследовали нарезанная кусочками печеная репа, ячменная каша с ягодами и горячий взвар, пахнущий травами.

Утро продолжилось для меня сообщением о перехвате шведского гонца, весть об этом принес воевода Кропоткин. Я засек его на подходе, он ярко фонил азартом и радостью. Стук в дверь – и новость доставлена:

– Государь, не вели казнить! Вели слово молвить! – выдохнул он. Конечно, нехорошо вламываться в покои царя во время его трапезы.

– Встань и говори, Никита Иванович, – кивнул я, отставляя в сторону кубок с взваром.

– Шведского гонца татары перехватили! Живым взяли! И письмо шведскому королю при нем!

Вместе с воеводой пришли братья Щелкаловы, и вот мы дружно рассматриваем красные сургучные печати с оттиском Андреевского креста с серебряным полумесяцем и двумя пятиконечными звездами, на шелковых шнурах, на пакете в промасленной коже. Потом я решительно вскрываю его.

– Толмача, государь, позвать надобно? – интересуется воевода.

– Не нужно, письмо написано по-французски, – заметил я, увидев изящные строчки. – Хм, генерал Делагарди пишет, что Ревель отрезан от мира. Не хватает дров, город замерзает, вот-вот начнется голод, уже есть случаи цинги. Он понимает, что магистрат недоволен поборами и готов открыть ворота русским, а наемники требуют невыплаченное жалованье. Хочет просить перемирия, пока мы не подвели к Ревелю тяжелые пушки из Нарвы. Просит помощи – чтобы по весне прислали флот для диверсии.

– Держи, Андрей Яковлевич, почитай на досуге, – протянув письмо Андрею Щелкалову, я задумался. Что-то здесь не так! Не в характере Делагарди ждать весны.

Но флот весной, конечно, придет. Потопить бы эту армаду! Или сжечь! Тут я вспомнил прочитанную когда-то давно в Википедии статью об уничтожении испанской Непобедимой армады. Там ведь использовали брандеры! А пару корабликов захватить! Мне пригодятся. Ха, звучит вполне как план!

Размышляя о своем, я в задумчивости наблюдал, как с глубоким поклоном Щелкалов принял письмо и внимательно осмотрел печати, оценил качество французской бумаги и почерк, которым был написан текст. Убедившись в подлинности письма, он аккуратно спрятал его в рукав своего кафтана.

– Подлинное сие письмо, государь, – негромко подтвердил дьяк, склонив голову. – О скудости пороха мы и раньше догадывались. Блокаду надо ужесточить. – За его спиной согласно кивнул головой его брат Василий, уже мысленно прикидывавший, сколько полков нужно перекинуть к Нарве и какие припасы готовить для санных поездов.

– Сколько всего у шведов боевых кораблей, воевода? – поинтересовался я. – И сколько судов король Юхан сможет прислать в мае?

– Полагаю, государь, не менее 30 крупных и средних кораблей. А ведь есть еще мелкие гребные суда и купеческие транспорты, – старательно отвечал старый воевода. – Но король не сможет оставить свое побережье без защиты. Значит, пришлет 12-15 боевых вымпелов и транспортные суда с припасами.

– Так… Присядь-ка, Никита Иванович, и расскажи об этом подробнее.

– Мы знаем, государь, что ядром флота шведов являются каракки. Гордость короля – трехмачтовый парусник «Красный дракон» с сотней пушек разного калибра, – начал старый воевода, угнездившись на широкой лавке. – Да и галеоны им под стать, на каждом по 40-60 пушек. Такие суда легко подавят наши береговые батареи с моря. Много у шведов быстроходных маневренных пинасов и фрегатов, которые перехватывают купеческие суда. А по мелководью Финского залива ходят гребные суда, независимые от ветра – доставщики наемников, провианта и пороха.

– Что притих, Никита Иванович? – хмыкнул я, барабаня какой-то прицепившийся маршевый ритм по поверхности стола. – Шведский «Дракон» покоя не дает? Найдем и на него управу! Стало быть, у нас осталось чуть более двух месяцев, воевода. Надо взять Ревель и подготовиться к горячей встрече со шведами. Затопим старые баржи на фарватере и подготовим брандеры.

– Брандеры?

– Именно! Василий, садись-ка, писцом поработай, государственной безопасности ради. Пиши в Нарву моему наместнику князю Семену Черкасскому, указ тайный. Немедля собрать на мызах вокруг Таллина стоящие без дела лодьи и краеры каботажные, проверить их и подготовить к концу апреля, чтоб на плаву были. Краеры для нас идеальны – правильный размер, малая осадка. В Нарве поискать пару-тройку купеческих коггов, подлатать, чтобы дошли до Ревеля, сразу, как лед вскроется. Дороги им на сутки, встанут в засаду в шхерах. К концу апреля у меня под Ревелем должно быть 10-12 готовых судов-брандеров. Пусть нарвский наместник соберет всех плотников. А кто ослушается или шведам донесет – лично в брандер посажу! Теперь по огненной начинке. Она составляется из пороха, серы и дегтя печорского, смешивается с сосновой смолой и очищенной селитрой. Отправлять из Нарвы по насту, на санях, тайно, под видом купеческого товара, с достойной охраной.

– Деготь печорский? – завис пером Щелкалов, удивленно глядя на меня. – Так им, государь, колеса пушкари наши смазывают, чтобы не скрипели.

– Потому как ума не нажили, Василий! Этот деготь горит так, что водой не зальешь. Будет у нас свой прекрасный «греческий» огонь! Пусть весь запас этого дегтя из амбаров Нарвы изымут!

– Сколько же дегтя, серы и пороха понадобится, государь? - деловито подключился к разговору Андрей Щелкалов. И при взгляде на его заинтересованную физиономию, я вдруг припомнил филатовское: «Я полезных перспектив никогда не супротив!»

– Дегтя понадобится много, Андрей! – подтвердил я его невысказанную догадку. – Думаю, не менее 350 бочек, серы – 100-150 пудов, пороха – 200-300 пудов, селитры – около 100 пудов. Эту начинку велю держать в сухих бочках раздельно под надежной охраной и замком. В трюмы краеров залить и забить сухими дровами только перед самым пуском. Возьми это под свой контроль, Василий, секретность соблюди. Далее… На палубах надобно установить крючья-кошки. Команда добровольцев направляет брандер на корабль противника, поджигает и затем прыгает в воду. Будем искать среди казаков умеющих плавать.

Василий торопливо дописал последние строчки указа и отдал свиток брату.

– Запечатать государевой печатью, отправить в Раквере с верным гонцом немедленно, скрытно. Василий, контроль – на тебе, – распорядился я. – Ну, а теперь давай уже сюда своего пленного шведа, воевода!

Я жестом приказал налить мне свежего взвара, от которого ярко пахнуло брусничным листом и теплым медом, и поудобнее уселся в свое походное кресло, лениво удерживая пальцами серебряный кубок. Гонцом оказался долговязый белобрысый офицер-наемник в весьма изодранном колете. Похоже, мои татары не слишком с ним церемонились. Да и могучие стрельцы моей охраны приволокли его без должного почтения. Думал он на шведском языке, но и немецкий знал, что меня абсолютно устраивало. Я же просто молча смотрел на этого пытавшегося хорохориться скандинава, жестко сминая его волю, а затем резко бросил по-немецки:

– Имя. Чин. С кем ты должен говорить в Стокгольме?

Он честно пытался молчать, пораженный тем, что русский царь-варвар говорит на немецком языке, но я и без этого читал его мысли, яркие образы в его разуме. Да уж, мнение этих господ о русских как полудиких медведях в парче, кровавых безумцах и жестоких варварах впечатляет. Однако, его удивили мои спокойные, выдержанные манеры, походный кафтан, подбитый темным соболем – ничего лишнего и кричащего, но демонстрирующий богатство и вкус владельца.

– Нильс Хорн, курьер наместника, – наконец выдавил он. – С адмиралом Клаусом Флемингом, наместником Финляндии.

– О чем?

– Генерал Делагарди просит не ждать… мая, – отвечал он под моим ментальным гнетом, – но отправить срочно пятьсот немецких аркебузиров по льду из Финляндии.

– Хитер французский лис! – холодно рассмеялся я. – Королю про май плетет, от адмирала же требует помощи в обход королевской воли, прикрываясь данным ему королем разрешением на защиту Ливонии любыми средствами.

А если попробовать через разум гонца дотянуться до Делагарди? Я пристальнее вгляделся в лицо гонца, пробиваясь через его страх. Он ведь боготворит француза, считая его великим воином и оплотом шведской короны! Вот перед моим внутренним взором встал тот, кто отправил письмо и запечатал его своим перстнем. Я вижу подтянутого француза-южанина лет за 50 с хищным гальским профилем. Его черные волосы, усы и узкая бородка подернуты инеем седины. Из-под стальной кирасы с золотой насечкой видны рукава дублета. Несостоявшийся монах, солдат удачи, интриган и авантюрист, полиглот, знавший несколько языков. Вот генерал с силой прижимает перстень к сургучу на письме и протягивает его своему гонцу с коротким напутствием: «Лошадь не жалей. Живым в руки русским не попадайся. Если перехватят – письмо жги».

Я запомню эту ауру, это лицо – и смогу дотянуться до него позже. Сейчас слишком много глаз на меня смотрит.

– Если что, Стокгольм умоет руки, мол, знать ничего не знал, – предположил Андрей Щелкалов, и я согласно кивнул.

– Стало быть, Гельсингфорс, – размышлял я вслух. – Всего-то верст 75-80, на 2-3 дня пути по крепкому льду. Этого гонца мы перехватили, но единственный ли он? Значит, надо ждать гостей.

А младший Щелкалов, блеснув глазами, шагнул вперед:

– Государь! Если они пойдут по льду залива, от конницы-то нашей не укроются!

– Верно мыслишь, Василий, – одобрительно ответил я, – встретим их посреди залива. Проверь, сколько у нас казачьих сотен на побережье. Воевода, готовь дозоры к побережью и Нарвскому тракту. Лед стеречь круглые сутки, лошадей перековать шипованными подковами, самим одеться тепло и в белые тегиляи, чтобы шведы наших казаков не увидели раньше времени. Пленных не брать. А этого шведа отправьте под надежной стражей в Ивангород, в глубокий каземат, в кандалы и под круглосуточный караул. Кроме лекаря, доверенного ключника, что кормить его будет, и наместника никого не допускать. Наместник головой ответит, ежели важный пленник занедужит и помрет.

Василий Щелкалов был явно разочарован моим решением, но его брат согласно кивнул, понимая ценность нашего пленного.

– Казнить всегда успеем, Василий, – ухмыльнувшись, пояснил я, – а только этот гонец не безродный, а личный курьер Понтуса Делагарди. Когда король Юхан начнет кричать о нашем беспричинном нападении, мы сможем предъявить и письмо, и реального гонца.

Значит, моя сила растет, мне уже не обязательно видеть человека лично, я могу найти его через ментальный слепок в памяти других людей, словно сканировав. Но я по-прежнему не понимаю, каким образом это происходит. Что я чувствую при поиске? Ауру человека? Ментальный лик? Информационный след в ноосфере? Или все вместе? Внешне они не изменятся, не будет никакой искаженной мимики марионетки или нестандартного поведения, а у меня – никаких светящихся глаз. Я просто влезаю настолько глубоко, чтобы полностью переписать внутреннюю логику человека.

В полдень вторника 25 февраля 1575 года магистрат Ревеля собрался на внеочередное совещание. Я знал о времени сбора из памяти бургомистров и сейчас наблюдал за событиями через глаза Дитриха фон Дорта, незримо сопровождая его. Вот он, запахнув тяжелый и длинный суконный плащ-пальто с отороченными лисьим мехом рукавами и большим воротником, подошел к парадному входу ратуши, со стороны восточного торца. Я окинул взглядом через Дорта это двухэтажное здание, построенное из серого плитняка, под высокой двускатной крышей с темной черепицей.

У шестиярусной башни со знаменитым флюгером на шпиле переминались замерзшие городские стражники. Про медного Старого Тоомаса, усатого воина-ландскнехта с лихими усами и флагом-флюгером и бессменного защитника города, я читал когда-то давно, в моей прежней жизни. Впрочем, сейчас этот флюгер еще вполне новый, его установили всего-то 45 лет назад. Старым Тоомасом он станет еще не скоро. До осады в открытой галерее торговали купцы, сейчас же она вся забита оборонительными щитами.

Бургомистр поднялся по наружной каменной лестнице, крепко держась за перила, чтобы не поскользнуться на промерзших плитах. В прихожей ожидавшие слуги помогли ему скинуть заиндевевший плащ, снять тяжелые уличные туфли на толстой деревянной подошве и протянули кубок с горячим вином.

Настроение Дорта было мрачным, одеяние ему под стать. Черный колет поверх темно-бордового дублета на заячьем меху, из-под которых видны вышитые воротник и рукава шелковой камизы; шерстяные шоссы и пышные до колен штаны-брюкки, черный бархатный берет, хорошо сидящие по ноге черные туфли испанской кожи с серебряными пряжками. На груди висит золотая цепь, на поясе – кинжал и кошель с печатью магистрата. И вот председатель проходит в Бюргерский зал, где его ожидают остальные бургомистры. Тяжелая дубовая дверь открылась со скрипом, его шаги по ледяному каменному полу отдаются гулким эхом. Даже в зале ратуши холодно, камин не в состоянии прогреть весь зал. Запах сырости смешивался с благовониями и воском дорогих свечей. Здесь, за большим дубовым столом, сегодня должна решиться судьба Ревеля.

Вот, шумно приветствуя бургомистра-председателя, поднялись с холодных, прикрытых прямоугольными тюфячками-подушками, скамей мореного дуба, с высокими резными спинками, бургомистры и ратманы, пастор Руссов и юрист. Прежде чем усесться в свое кресло с высокой спинкой, увенчанное гербом Ревеля, с такой же подушкой в бархатном чехле, фон Дорт хмуро приветствует остальных традиционной фразой:

– Господь да пребудет с вами, любезные господа!

– Вы опоздали, господин бургомистр, – столь же мрачно отозвался пастор Руссов. – Садитесь, нам надо обсудить условия сдачи города.

В зале от неожиданных слов пастора, главного идеолога борьбы с московитами, повисла мертвая, неестественная тишина. Лишь треск свечей, сиплое дыхание присутствующих и скрежет Старого Тоомаса под сильным ветром прерывали ее. Часть ратманов от возмущения потеряли дар речи, а Конрад Борстель, один из молодых ратманов, недавно перешедший в Большую гильдию из Черноголовых, почти сорвался на бешеный крик:

– Что ты говоришь, Бальтазар! Еще вчера ты сам называл московитов псами Антихриста! Ты сеешь крамолу! Ты предал Ревель, продался Москве. На виселицу его!

– Опомнись, пастор! – поддержал его старый ратман Генрих Лоэн, испуганно крестясь. – Ты призываешь склониться перед московским царем? Твои речи пахнут серой и адским огнем!

Да, пора накрывать их ментальным пологом, пока они не прибили моего пастора, понял я и потянулся к молодому архаровцу. Мой мысленный приказ накрыл его разум, а затем и остальных присутствующих. Молодой Борстель остановился и неожиданно тяжело осел обратно на скамью. Ярость, только что бушевавшая в сознании, уступала место новым мыслям и чувствам.

Вставший пастор был бледен, но непоколебим и ясным взором окинул присутствующих. Его пальцы сжали том Библии, глаза на несколько мгновений поднялись вверх, словно ища одобрения Господа. Лгать он не будет, его мистически настроенный ум сам воспринял мою ментальную закладку, преобразовав ее в понятный и приемлемый для себя образ. Я чувствую – всё, что он сейчас скажет, прошло через его разум и душу и стало для него истиной. Руссов негромко и скорбно заговорил:

– Мужи Ревеля! Вы обвинили меня в измене? В крамоле? В ереси? Но я служу не шведскому королю и не московскому царю. Я служу Всевышнему. И этой ночью Господь послал мне откровение и вразумление через его Слово. – Он сделал паузу. – Я молился в своей келье о спасении Ревеля от стужи и голода, и Господь снял пелену с моих глаз. В пророческом сне я увидел наш город. Король Юхан стоял на холме Тоомпеа, и скипетр в его руке высасывал жизнь из нашей земли, покрывая беззащитный город мертвым сковывающим льдом. И в ужасе я узрел на его запястье четки, скрытые под горностаевым рукавом. От них тянуло ладаном и тленом, ибо король тайно преклонил колени перед Папой Римским! – Голос Руссова прервался от ужаса и гнева. – Но затем я услышал голос, что говорил мне свыше: «Король Юхан оставил вас, ибо погряз в грехах. Но я послал вам истинного государя. Молодой царь Иван идет не карать, но наказать гордыню шведов. А твое стадо упорствует в своей слепой гордыни, не видя знаков моей воли. Открой глаза мужам Ревеля, ибо смирение перед волей моей спасет их чад от лютой смерти». Я пробудился в слезах, господа, и Книга Иеремии была открыта на главе, где пророк умоляет царя сдаться вавилонянам для спасения города. Господь мне свидетель – это не моя воля. Это воля Божья. Так посмотрите в окно, мужи ревельские. Датские земли не тронуты. Московия изменилась. Их новый царь не жаждет жизней наших детей, но их погубит наша же гордыня. Он не тронет нашу Аугсбургскую веру. Так за кого мы проливаем кровь – за скрытого паписта в Стокгольме? Сопротивляться русскому царю – значит идти против воли Бога! Сдача Ревеля – не измена, это христианское смирение перед новой силой, благословенной Господом.

Фон Лоэн только вздохнул:

– Если это воля Божья, кто мы, чтобы спорить?

А в головах остальных рождались новые, полные надежды мысли: «Руссов прав… Зачем умирать? Если новый царь милостив… нам нужно выслушать его условия».

– Пастор прав, – веско и просто сказал Корфмахер, – мои шпионы донесли, что царь намерен объявить свободу торговли и снизить налоги. Мы сохраним наши права и веру.

– Это предательство шведской короны, – слабо возразил один из молодых ратманов.

– Это спасение нашего города, – тихо отвечал пастор.

Спорить больше никому не хотелось. Ненависть по отношению ко мне, русскому царю, я убрал, заменив на негатив, направленный на Юхана и прочих шведов.

– Голосуем, господа, – произнес председатель. – Пошлем ли мы парламентеров в Раквере к русскому царю? Кто за?

Судьба Ревеля была практически решена, но оставалась проблема шведского гарнизона, ее осознание окрашивало тишину, вновь накрывшую зал, человеческим страхом. Там, в Вышгороде, было почти 2,5 тысячи наемников Делагарди и Карла Горна.

– Допустим, мы согласимся, – заговорил Дитрих фон Дорт, – и пошлем парламентеров московскому царю. Но как мы откроем ворота русским?

Глава 4. Ментальные битвы-2.

– В воскресенье, – заговорил решительно пастор Руссов, – шведы отправятся в церковь Святого Николая на литургию. Они будут без кирас. А кнехты на стенах будут ждать смены караулов. Действовать надо быстро и без шума.

– В братстве Черноголовых и городской страже – 300 человек, – поддержал его Фридрих Зандштеде. – Нужно запереть ворота, как только Горн после литургии в Домском соборе спустится в Нижний город.

– Горна возьмем под стражу в притворе кирхи Никулисте, – коротко добавил пастор.

– Захватить королевского наместника в храме Божьем? – возмутился набожный Лоэн. – Это же святотатство, Бальтазар!

– Господь простит нас ради спасения тысяч христианских душ от смерти, – твердо отвечал ему пастор.

– А как быть с генералом Делагарди? – вопрос практичного Дидерика Корфмахера поставил в тупик всех, кроме пастора.

– Этот чужак, французский расстрига, постоянно выбирается за пределы города, проверяя редуты и аванпосты или к монастырю Святой Бригитты, – безапелляционно заявил пастор. – Пусть царь сам ловит его, а мы можем подготовить ловушку для Делагарди и сообщить об этом царю.

Мое ментальное воздействие преодолело их страх перед шведами, действия пастора теперь казались правильными и единственно необходимыми. Фон Дорт принял решение:

– В воскресенье 2 марта, господа, магистрат берет власть в свои руки. Отправим русскому царю гонца с предварительным согласием на обсуждение условий сдачи. – Он кивнул юристу-писцу и начал диктовать:

– Пресветлому, Державному Государю, царю и Великому князю Иоанну Иоанновичу… приносим наше верное и смиренное служение… извещаем тебя, что умыслили предать город Ревель в руки твоих воевод… Касательно генерала Понтуса Делагарди замыслили мы следующее. Он намерен выехать в ближайшие дни на осмотр в монастырь святой Бригитты. Там тебе лучше и захватить его. Наместник Карл Горн будет нами схвачен в храме святого Николая в воскресенье 2 марта. В этот день, государь, пришли к воротам твои войска, дабы мы могли впустить их без шума. – Он глубоко выдохнул, но решительно продолжил, – Молим тебя, государь: повели воеводам твоим не жечь город, уповая на милость Господню и твое милосердие. А всему остальному верь, государь, что устно поведает тебе предъявитель сего письма. Верные сословия и покорный тебе магистрат. Писано в Ревеле, в лето 1575, февраля…

Конечно, никто из бургомистров не собирался подписываться в этом письме, они оставляли для себя лазейку. Фон Дорт запечатал пакет не главной печатью магистрата, а своим перстнем-сигнетом с оттиском фамильного герба, чтобы в случае чего, отпереться можно было – типа украли перстень мой. А отправляли гонцом проверенного эстонца Матиса.

Я выдохнул, часть дела сделана. Но гораздо опаснее были для меня Черноголовые. Они были просто невероятно злейшими врагами России. Тут был конфликт поколений – магистрат думал о своих шкурных интересах, а молодые Черноголовые мечтали о воинской славе и подвигах. Мне необходимо, чтобы они не донесли шведам о готовящемся перевороте. Нужно было дотянуться до их лидеров, чтобы перепрограммировать, остальные под моим ментальным влиянием будут выполнять приказы магистрата.

Но необходимо как следует подкрепиться, уже подошло время обеда. К обеду я пригласил своих доверенных лиц – братьев Щелкаловых, воеводу Никиту Кропоткина. После обеда планировался военный совет, надо обсудить перехват того отряда, который запросил из Финляндии Делагарди. Из памяти пойманного нами гонца я выцепил одну фразу, брошенную в разговоре вскользь хитрым французом: «Кто-нибудь дойдет». Гонец не понял ее правильно, зато я понял. Значит, Нильс Хорн не первый гонец, следовательно запрошенная шведами помощь придет на днях. Будем ждать наемников с нетерпением.

Возможности влиять на генерала через Хорна у меня тогда не было, а вот ухватить тонкую ниточку из нескольких мыслей удалось. Так что подозрение мое подтвердилось.

За массивными стенами замка завывала февральская метель, снег просто валил с неба, сильный балтийский ветер бросал его щедрыми пригоршнями прямо в окна, затянутые в свинцовые паутины рам, сквозь узкие окна-бойницы проникал только тусклый свет. В большом сводчатом зале моих нынешних покоев достаточно тепло.

Дожидаясь обеда, я неторопливо прохаживался, разглядывая висящее на стенах трофейное оружие – пару шведских эстоков, пехотные мечи, пистоль и алебарды. Эсток – узкий граненный меч с массивной гардой, выглядит, на мой взгляд, как железная игла в метр длиной, предназначенная бить в сочленения доспехов. Тяжелое и длинное, непривычное для нас оружие. Сняв один из них, перенес вес на правую ногу и сделал резкий выброс клинком вперед. Прекрасное оружие, – удовлетворенно хмыкнул. Вернув его на кованые крючья крепления, повернулся к воеводе Кропоткину, что замер, наблюдая мою забаву с ощутимым одобрением на морщинистом лице. Но и волнение его чувствую, через мысли: «Государь вражеское оружие примеряет. Неужто сам в битву пойти намерен?» Перехватив мой взгляд, воевода отзывается:

– Доброе оружие у шведов, государь. Мастерство с ним требуется отменное. Да только там, в тесноте улочек Ревеля, оно не спасет. Наши бердыши и сабли сподручнее будут.

Я киваю, соглашаясь. Короткие мечи пехоты были привычны. А вот к огромному, на полметра, пистолю с колесцовым замком, украшенному инкрустацией из кости, в кожаной кобуре, я потянулся с азартом. Искра в таких замках высекалась вращающимся колесиком, как в зажигалках моего прежнего мира.

Что поделаешь, мальчики – такие мальчики! – ухмыльнулся я про себя. Видишь оружие, и внутри просыпается 12-летний пацан, лезущий к оружию как к манне небесной. Просто игрушки у меня теперь дорогие и весьма опасные для жизни.

На пороге появились братья-дьяки, и Василий Щелкалов, увидев пистоль в моих руках, не удержался:

– Замок у этого пистоля больно хитрый, государь. Рейтары бьют без промаха. Да только в такую погоду, глянь, государь, что на улице делается, отсыреет пороховая полка – и пистоль станет дорогой железной дубиной. Как в ночь пойдем шведских аркебузиров ловить, наши казачьи сабли понадобятся.

Андрей Щелкалов промолчал, но мысли его я перехватил: «Сей трофей в руках государя – как прообраз Ревеля, что вот-вот к нам в руки упадет. Город мы возьмем, так или иначе».

Я опустил тяжелый ствол и вернул оружие на стену. Усевшись обратно в кресло под медвежью шкуру, я жестом пригласил всех за стол. Справа от меня степенно устроился Никита Кропоткин, слева, аккуратно подобрав полы дорогой ферязи, сел Андрей Щелкалов, его брат – рядом с ним.

Кравчий подал сигнал, начали разносить горячий взвар. Обед шел своим чередом. Стольники приносили перемены, стряпчий подавал полотенце, у дверей несли службу жильцы – мои гвардейцы. Мои меделаны, уже накормленные, дремали в сторонке. Обед был плотным, по-зимнему тяжелым, несмотря на пост. Впрочем, церковь в зимнем походе дозволяла хотя бы рыбный стол. Сначала подали постные щи с грибами и горячим хлебом, потом запеченного чудского сига, фаршированного пареной репой и обложенного моченой брусникой, он примирил меня с постной диетой. Рыбу я обожаю, нежное мясо так и таяло на языке, компенсируя недостаток калорий. Рядом дымилась миска с судаком в луковом отваре. В кубке горячий клюквенный взвар без меда.

Сразу после обеда – военный совет. Собрались все необходимые мне – воеводы Кропоткин и Петр Шаховской, все еще не вернувшийся в Тарту Афанасий Шейдяков, втайне надеющийся на участие в еще какой-нибудь заварушке, и братья Щелкаловы. Несмотря на растопленную печь, от пола тянуло холодом, и я накинул на плечи соболью шубу, поудобнее устраиваясь в кресле.

Начал совещание я:

– Главный вопрос сегодня один, воеводы, перехват и уничтожение отряда из пятисот немецких аркебузиров и финнов-кнехтов, которых запросил Делагарди у адмирала Флеминга. Полагаю, их ведут проторенными ледовыми тропами финские проводники. Василий, что уже сделано? – спрашиваю младшего Щелканова.

– Пара казачьих сотен ушла дозорами сразу после твоего приказа, государь. Лошади подкованы, сани готовы, белые тегиляи выданы. На перехват можно выделить 3-4 сотни татарских всадников, добавить казаков, государь, – обстоятельно отвечал Василий. – Перехватывать надо на льду, пока аркебузиры к берегу не прижались.

– Князь Афанасий, тут работа есть для твоих татар, – обратился я к Шейдякову. – Немецкие наемники идут в доспехах, тащат аркебузы и боеприпасы, они растянутся в длинную цепочку. На лед пойдете со стороны Нарвского взморья, чтобы вас шведы не засекли.

Я дождался ответного радостного кивка и жестко продолжил:

– Ждать будете их у мыса Виймси. Там высокие торосы и наша конница прекрасно спрячется от шведских дозоров. Костров не жечь, себя не выдавать. И еще, князь, лошадей войлоком прикройте, а сверху – белыми холстинами-саванами, чтобы ни немцы, ни финны-проводники, ни, не дай бог, шведские дозоры вас не засекли. Морды коням суконными торбами с соломой прикройте – и тепло будет, и паром белым себя не выдадут. А казакам теплые суконные попоны выдать для коней. Вы должны слиться со скалой. Стрелки твои, князь, – искусники, стреляют пусть в ноги, лица, незащищенные бока. Пленных не брать, Афанасий, и финнов тоже. Заберете из их поклажи, что сможете, – и на сани. Отходите тоже тихо.

– Они выйдут из Або, вероятно. Но вдруг они пройдут через мыс Суурупи, государь? – вдруг встревоженно спросил Василий.

– Вряд ли, он слишком крутой, – покачал я головой, – но нужно подстраховаться. Делагарди хитер, мог направить их туда, чтобы пройти по льду вдоль стены. Князь, часть своих татар с верным человеком туда направь.

– Выполним, государь, – с загоревшимися азартом глазами отвечал тот.

– Что с сухим пайком? Лошадей кормить чем будете?

– Казаки возьмут солонину, толокно и сухари, для лошадей овес чистый и сечку, – ответил Шейдяков, – а татары – вяленую солонину, талкан да жиру бараньего к курдюки нальют. Для лошадей плитки жмыха возьмем, да и тем же талканом грубого помола с топленым конским жиром и солью накормим.

– Молодцы, все с собой. Проследи, князь, чтобы фляги с жиром полные были, пусть руки и лица мажут перед выходом на лед. Обморожений мне не надо. И коней смажьте топленым салом перед выходом, сала не жалеть! Побережем лошадок. Да проследи, князь, чтобы твои татары вновь не увлеклись! Надо так тихо убрать отряд аркебузиров, чтобы в Ревеле ни о чем не узнали, и также тихо вернуться.

– Андрей, что удалось узнать про Иво Шенкенберга?

– Государь, – виновато отвечал Щелканов, – ничего не удалось. Вероятно, он в Ревеле.

Я кивнул, похоже, этот то ли немецкий, то ли эстонский товарищ еще не начал геройствовать.

– Ладно, держи ухо востро. Что узнали о возможном тайном ходе на Русском подворье?

– Есть такой, государь, – кивнул он с удовлетворением. – Из подвалов подворья, под Никольской церковью, ход ведет за крепостную стену. Пробили его новгородские купцы, когда прошлый раз с магистратом лаялись. Правда, сейчас зимой найти его проблемно.

– Ладно, попадем в Нижний город, найдем.

После совета я ушел отдыхать в опочивальню, и после часовой передышки дотянулся до резиденции Черноголовых – строгого готического здания на улице Пик. Эта компания на дрова не скупилась и топила печь на совесть. Из прихожей я попал в Зал собраний (Белый зал) – просторный двухнефный зал с сводчатым потолком, где на цепях закреплены большие кованные люстры в виде колес со множеством свечей. Выбеленные стены украшены щитом с гербом братства, оленьими рогами, саблями. Вижу стоящие вдоль стен деревянные столы и лавки. Сейчас в Белом зале жарко, и разместившиеся на скамьях здесь не менее сотни молодых мужиков скинули шубы. Значит, какую-то часть я смогу перекодировать сейчас. Но вначале мне нужны их лидеры.

Следующее, небольшое помещение – это зал старейшин с резными креслами и массивным шкафом-бюро, где хранится устав Братства и знаменитые серебряные с позолотой кубки в виде ездовых оленей и кораблей. Перед ними я на несколько минут задержался, с интересом разглядывая эти мини-копии коггов и каравелл. Какая ювелирная работа! Тончайшие паруса, снасти, фигурки матросов, пушки! На пирах такой кубок выступал как братина на древнерусских пирах. Его держали двумя руками, отпивая глоток и пуская по кругу. А не так давно появилась мода на серебро в виде диких животных. Так что кубков здесь на любой вкус – дикие олени со съемной головой, иногда с фигуркой всадника-охотника или лесного бога. Ветвистые рога покрыты золотом, глаза инкрустированы цветным стеклом. Один олень придерживал копытом геральдический щит Братства, с головой мавра.

Здесь я и накрыл двух нынешних руководителей братства – Юргена Мюлена и Антониуса Бомхоуэра. Обоим чуть за двадцать, это сильные парни в кожаных колетах, подбитых мехом, и черных беретах. Нет, требовать «открой город русским» не просто бессмысленно, но и опасно, я не знаю, как сработают установки, заложенные в них с детства. В конце концов, их едва ли не с горшка учили ненавидеть русских. Потому действовать будем осторожно, подыскивая надежную опору для замены одних «файлов» на другие.

– Шведы – предатели. Король Юхан – тайный католик. Его генерал Делагарди – француз, расстрига. Предал католическую веру ради выгоды. Защищать Горна – значит предать лютеранскую веру. Русский царь – прагматик. Он не тронет кирки и права ревельцев. При русских все останется, как прежде. Отдать город царю – единственное правильное решение. Иначе последует смерть жителей и гибель города.

Я повторял эти ментальные установки вновь и вновь, внедряя их глубоко в подсознание, закрепляя, цепляя их к глубинным человеческим инстинктам. И мои короткие сжатые фразы закладывали сейчас новую базу их мировоззрения. Нет, мне не надо, чтобы они прямо сейчас начали вещать о своей неожиданной приверженности русскому царю. Для посторонних они будут меняться постепенно. Главное, чтобы не бежали сообщать шведам о предательстве магистрата. Когда бургомистры заговорят с ними о сдаче города – они примут новость как должное.

Теперь можно вернуться в Белый зал. Туда же по моему приказу вышли оба лидера. Внимательно их осмотрел: они не выглядят марионетками, ведь я не держал их под жестким контролем. За меня отныне будут работать мои ментальные установки, я же при необходимости могу их корректировать. Потому взгляд Юргена Мюлена был прежним – живым и дерзким. Просто парни стали другими: спокойными, повзрослевшими, собранными, уверенными, что их будущее – с большой Россией. Их сознание очистилось от наносной шелухи ненависти к русским. Парни готовы были принять мою власть как сурового, но справедливого государя.

Бомхоуэр пристально осмотрел присутствующих. Через глаза лидеров я сейчас влиял на остальных черноголовых, меняя их мировоззрение и подчиняя себе. Правда, здесь только сотня, остальные члены Братства находились на боевом дежурстве на стенах крепости, у ворот и на причалах в порту, в разъездах вокруг города. Они получат свою долю моего внимания попозже, никого не забуду. Их лидеры будут работать как живые артефакты, исподволь меняя своих подчиненных. Не знаю только, насколько долго, я еще такого не пробовал. Все делается когда-нибудь впервые. Мой взгляд вновь зацепился за большие люстры под потолком. Хмыкнув, я попробовал еще одно внушение: «Пока висят в вашем зале эти тяжелые люстры, они будут напоминать вам о необходимости дружбы с Россией». Люстры станут «якорем», удерживающим их верность мне. А потом видно будет.

Предстояла еще одна, повторная встреча с Магнусом и его советниками. Рассусоливать я не собирался, времени катастрофически нет, устал за день жутко. Потому все общение вышло коротким, с глубоким закрепляющим эффектом ментального сеанса принцу и его свите, в плане благоговейной преданности мне.

Теперь пора на ужин. А после ужина у меня запланированы еще ментальные встречи с недругом Делагарди, другом Егором и братом Федором. К тому же надо глянуть, как там под моим внушением Борис Годунов справляется. Бросать его на самотек я не собирался. Еще я хотел присмотреть за женой. Какая огромная программа!

Ужинать я уселся в своих покоях. Долгий, тяжелый день. За окнами давно стемнело, бушующая метель, казалось, сотрясала массивную каменную башню. Завтра утром татары и казаки отправляются на охоту. Передо мной поставили на стол сытный простой ужин – горячая пахучая калья из судака источала невероятный аромат. Потянув носом, я перекрестился и резво принялся за еду. Затем последовали тельное из сига и щуки, с моченой брусникой и квашеная капуста. Горячий гороховый кисель, ржаной калач и сбитень из шиповника, зверобоя и имбиря. То, что нужно в холодный зимний вечер!

Устроившись в полумраке опочивальни, я отдыхал, собираясь с силами и настраиваясь на Делагарди.

Вот отсеклись посторонние звуки, и я ушел на северо-запад, летя сознанием над заснеженным трактом к побережью Балтики. В Ревеле меня ждал весьма интересный объект для исследований. Там, в своих покоях у высокого горящего камина сидел Понтус Делагарди.

Какое-то время я прислушивался к биению его сердца, оценивая физическое состояние. А музыкальная составляющая моего дара, которую я в целом научился при необходимости приглушать, вновь прорвалась церковным органом. Мрачное басовое звучание со сложной полифонией «Dies Irae» (День Гнева) преобразовалось в строгий лютеранский гимн «Ein feste Burg ist unser Gott» (Господь – наш замок боевой). Монашеское прошлое и воинское настоящее слилось воедино, звуча через военный рог и тромбон с его колоссальным диапозоном. Похоже, сбежав из католического монастыря к протестантской кирхе, Делагарди не избавился от Бога в своей душе. Другая дорога к Всевышнему, и только.

Несмотря на камин, в его покоях было холодно. У немолодого уже Делагарди ломило суставы, пальцы, сжимавшие кубок с уже остывшим вином с пряностями, мерзли. Теперь, когда он был один, можно было открыто признать все проблемы – фактическую осаду Ревеля, недовольство наемников и магистрата. Единственная надежда была на полк аркебузиров, идущий из Финляндии. И оставалось только молиться, чтобы они прибыли без потерь, а московиты не начали штурм.

Конечно, я мог просто остановить сейчас сердце этого человека, но это привело бы к смене власти, и только. Тогда и Горна надо убивать. Нерационально, неосторожно и, главное, бессмысленно жестоко и аморально. Сейчас генерал нужен мне живым, в качестве ментально-пленного.

Я прикинул: завтра – среда. На воскресенье планируется арест Горна на литургии, в субботу шведы обычно занимаются мытьем и посещением покаянной исповеди для получения допуска к воскресному причастию. В промежутке надо уничтожить отряд аркебузиров. Значит, вылавливать Делагарди надо в пятницу. Горн не хватится, особенно, если я внушу, что беспокоиться не о чем. И потому я начал накачивать генерала ментально, вкладывая ему в голову одну-единственную мысль: «На рассвете в пятницу нужно лично скакать к монастырю святой Бригитты». Делагарди был силен, почти как мой отец-Грозный, и подсознательно сопротивлялся. Но мой стаж менталиста составит уже скоро 10 лет, я справился. Окончательно сработает эта отложенная мысль-приказ в четверг к вечеру, причем он будет уверен, что сам так решил. Ну, а там его будет ждать чертовски горячая встреча.

Следующим прыжком я дотянулся до Егора. Впрочем, сегодня все по-быстрому.

– Как у тебя дела, приятель? – поинтересовался я.

– Наместник согласился организовать встречу с Лукой на завтра, Иван, – отвечал Егор уставшим голосом.

– А чего ж не сообщаешь?

– Завтра хотел, поутру. И ты отдохнувший и я.

– Ну, ладно, – я вздохнул. – Прав ты, Егор, устал я сегодня, как собака. Каждый день думаешь – завтра будет полегче, а нет – забот только прибавляется. На какое время встреча назначена?

– На полдень. Со мной, как ты и велел, пойдут князь Барбашин и Данила.

– Ясно, Егор. Как твой Семен? Живой?

– Живой, держится.

– Вернутся, все награды получат. Завтра тогда на связь выходи, либо я на тебя выйду. Пока, Егор, у меня еще пара встреч. – И я оборвал ментальную связь.

Небольшая передышка, и я дотянулся до брата. Лицо его поднято к бесстрастным иконным ликам, он истово молился – за меня, ушедшего в Ливонию, за государство, за которое он теперь отвечал. Говорить с ним я не планировал, но ментально успокоил и поддержал его. Годунов на горизонте не появлялся.

Хорошо, но проверить, что творится в его голове, надо. И я дотянулся до сознания Бориса. Он спал, но как: нервно метался в постели. Даже жалко его стало, вот только на кону – тысячи человеческих жизней, канувших в лету во время Смуты. Если раньше Годунов отзывался мне тонкой скрипичной партией, амбициозно лезущей вверх, то теперь скрипка почти пищала, фальшиво и испуганно.

Каждую ночь, если все же он забывался тяжким сном, то видел тот же кошмар, с некоторыми вариациями. Вот он вновь – на царском престоле. Шапка Мономаха давит на чело, крики «Многая лета царю Борису», сердце наполняется гордыней, а губы сами собой расползаются в широкой счастливой улыбке.

Но в тот же миг с небес прямо на трон падает гранитная могильная стела, бросая давящую черную тень на трон и самого Бориса. Стела придавливает к полу тело его сына Федора, единственного наследника, единственную надежду. Мальчик хрипит, губы его в крови, пальцы судорожно цепляются за трон, но стела безжалостно продавливает его вглубь, сквозь пол, глубоко в землю. И вот уже пальцы сына скрываются в глубоком рву. Борис пытается рвануться к нему, дотянуться до руки, спасти, удержать, но не может даже пошевельнуться, а трон начинает опускаться в глубины земли. И Борис слышит безликий голос:

– Это цена твоей короны, Борис. Смерть сына – плата за твою гордыню, смерть рода – кара за то, что к царскому престолу руки жадные тянешь! Равноценный ли это обмен, Борис? Хочешь спасти свое дитя – отступись, покайся. Иначе род твой пресечется, а имя Годуновых проклянут на веки вечные…

Годунов мечется, силясь проснуться, стонет во сне и… просыпается? Но жажда власти полностью капитулировала перед страхом потерять сына, который еще даже не родился. Он вскакивает с постели и в слезах падает на колени перед иконами:

– Я отступлюсь, Господи! Каюсь, грешен. Только пощади сына… я все сделаю! – молит он. Он действительно готов на все, только бы этот ад прекратился, только бы его сын выжил.

Вижу, что он полностью созрел. И я закидываю ему последнюю, спасительную мысль:

– Усмири свою гордыню, Борис! Очисти душу от греха властолюбия. Во искупление грехов твоих и твоего рода, пожертвуй золото на богоугодное дело – лекарскую школу царя Ивана. Спасая чужие жизни – спасешь жизнь своего сына. Это твоя епитимья, Борис.

Черная тень начала рассеиваться, ужас – отступать. Годунов вздохнул полной грудью и проснулся. Теперь проснулся на самом деле. У его постели на коленях стоял трясущийся от страха спальник, истово бьющий поклоны.

Надеюсь, спецэффектов достаточно.

Ну и напоследок – моя женушка. После всего этого ментального напряжения мне нужна была тихая гавань, моя точка опоры. Елена спала, укрытая тяжелым собольим одеялом, прижимая ладошку к округлившемуся животу. Я на автомате потянулся, чтобы коснуться ее. Но как? В итоге снял тревогу, оставив ей ментальное ощущение, что муж рядом, что она под надежной защитой. Малышка, будущая дочка, тоже спала, и я чувствовал спокойный стук ее сердечка. Разрывая связь, в последний миг я почувствовал, как вздохнула жена, но не проснулась... Только слабая улыбка коснулась ее губ.

Глава 5. Суд и не только.

Ранним утром, еще до завтрака, я провожал казачьи и татарские отряды, уходящие на охоту за наемниками-аркебузирами. Рассветало неспешно, небо едва подернулось серо-свинцовым глянцем, над заснеженными ливонскими холмами еще властвовала темнота. Мороз к утру стал только сильнее, и ледяной воздух обжигал легкие, а от серых каменных стен веяло словно могильным холодом.

Я встал у каменного зубца крепостной стены, осматривая с высоты свое воинство, выстроившееся у подножия цитадели. Ментальная волна накрыла присутствующих, внушая нужный алгоритм действий и приглушая ненужную суету. Только кони продолжали выдыхать густые облака пара, да шуршал наст под их копытами. Для отряда касимовских татар со стоящим впереди князем Шейдяковым и казаков, полных ярой злости, я был символом неоспоримой силы. Ментально я ощущал их словно натянутую тетиву, готовую вот-вот сорваться, ждали только моей команды. Пафос пафосом, но мне предстояло дать действительно зажигающее и вдохновляющее напутствие воинам. Мой твердый голос проник в сознание каждого воина:

– Делагарди в Ревеле ждет помощи. Но лед Балтики должен стать могилой для отряда шотландцев. Пленных не брать, пощады не давать. Воины! Будьте незаметными как ветер, зоркими как барсы, стремительными словно стрелы, едиными в бою – словно пальцы в сжатом кулаке, безжалостными как стая голодных волков. Тихо налететь и тихо, незаметно, уйти, сделав шведов частью балтийского льда.

Мощный импульс, замешанный на благоговейной преданности мне, прошел по воинским рядам. Князь Шейдяков взмахнул рукой, и моя конница устремилась на север, быстро растворяясь в ливонской мгле. К вечеру отряды должны быть на месте.

Предполагаю, что в пятницу к вечеру должен подоспеть Матис с письмом бургомистров. Надо бы отправить ему навстречу небольшой отряд, пусть перехватят как бы случайно.

Я же после плотного завтрака решил заняться остальными Черноголовыми. Отдыхавшая вчера сотня нынче с утра ушла на посты – на стены крепости, в порт, в боевые разъезды. Их сменили отдежурившие свою смену другие парни. У большинства из них не было ни сил, ни времени возвращаться в свои дома. Война согнала их под одну крышу, превратив элитный клуб в военную казарму в Белом зале Дома Братства. Улица Пикк, на которой стоял дом, находилась близко от Морских ворот и крепостных стен. И теперь Дом выступал как пункт сбора и резерв для наемников Шелагарди, ведь он сносно отапливался, и здесь была большая кухня.

Пахло похлебкой, воском, сырой кожей. Кто-то спал на длинных дубовых лавках вдоль стен, укрывшись теплыми плащами или одеялами. Большинство же устроились вповалку прямо на полу, на соломенных тюфяках, крытых теплыми шкурами. Их мечи, аркебузы и броня лежали рядом, под рукой.

Я осторожно накрывал каждого спящего ментальным щитом, проникая в их разум и перестраивая глубинные, на уровне подсознания, понятия «родина», «долг», «враги и друзья». Не собираясь кардинально ломать их волю и не превращая в тупые куклы-марионетки, я перенаправлял вектор их преданности на себя и Россию, при этом сохраняя их прежние привычки и эмоции.

Их сны, полные кошмаров о штурме города и смертях, я безжалостно стирал. Ветераны сопротивлялись дольше. Но в своих снах, накрепко закрепляющих мои ментальные узы, они отныне видели меня как сильного государя, который сохранит их торговые и религиозные привилегии и принесет мир и благополучие в Ревель. Страх и ненависть к московитам сменялась уверенностью в необходимой сдаче города, а их упрямство разворачивалось против Швеции. Я напирал на то, что Юхан – скрытый католик, женатый на католичке и готовящий сына-католика для польского престола. Закреплял очевидную мысль, что Делагарди с наемниками спрятался в замке, а они, ревельские купцы, должны умирать за интересы шведской короны. Когда эти парни проснутся, они станут другими.

Из исследовательского любопытства я терпеливо ждал их пробуждения, оставаясь безмолвным наблюдателем. Я стал практически имбой, но все равно не понимал еще до конца истинной природы своей ментальной магии, пользуясь ею интуитивно, по наитию. Магия оставалась для меня одновременно неизведанным волшебством и сложнейшей биокомпьютерной технологией, к которой Корректор забыл приложить инструкцию. Думаю, это даже хорошо! Я не стану жестоким и хладнокровным циником, просто из любопытства ломающим чужие жизни.

Вот потянулся и не спеша сел на лавке один из молодых купцов, Клаус, шумно зевнул. Лицо было еще уставшим, по-утреннему помятым, он поежился от холода. Подобрал свое шерстяное одеяло и бросил его в похрапывающего соседа на тюфяке.

– Подъем, Мартин, – хрипло буркнул он, – камины опять остыли, колотун как на улице.

Рыжий парень заворочался, выразительно выругался и сел. Я прислушивался к его мыслям, моя программа не нарушила его собственных эмоций, превратившись в отныне его собственные убеждения.

– Мне снился дом, мать… тепло, лето. А шведский король даже нормальной солонины выдать не может, – проворчал он. – Делагарди в Вышгороде сидит сытый, а мы на полу спим.

– И не говори, – отвечал ему с живой обидой первый парень, Клаус, – их амбиции до добра не доведут. А в Нарве русский царь не трогает купцов, слыхал? Пошлины совсем смешные платят. Зачем нам эта шведская корона нужна?

Теперь надо накрыть последнюю сотню. Эти парни в кирасах и шлемах сидели на жестких лавках на первом этаже и в случае опасности должны были ринуться на помощь к Морским воротам или на стены. Здесь чувствовалось напряжение, мужики были взвинчены, злы и устали от неизвестности. Я понимал – эта сотня сейчас словно пороховая бочка. Тускло горели масляные светильники, воздух был тяжелым от запаха пороха и дешевого вина, которое они пили. Парни играли на барабане в кости, убивая время, и тихо переругивались. С ними пришлось повозиться, я обрабатывал каждого по одиночке, с осторожностью.

Начал я с ветерана Дитриха, лейтенанта (помощника ротмистра), лениво точившего кинжал о брусок. Запустил в его разум вполне себе эгоистичные и здравые мысли: «Шведы выживут, а нас пустят под нож. Мы словно скот, предназначенный на убой. Если русские пойдут на штурм, надо увести братьев со стен и запереться в Доме». Дитрих даже не вздрогнул от подкинутых мной мыслей, мне не пришлось долго перестраивать его мышление. Он только кивнул сам себе, приходя в некое внутреннее равновесие.

Вот игроки в кости – один из них, Ульрих, проигрался и в сердцах выругался. В его голове полыхнула юношеская паника: «Мы тут сдохнем все от голода и цинги!»

Надо же, даже сильно ломать не придется, невесело хмыкнул я, переводя этот импульс в русло практической выгоды для парня: «В Нарве купцы торгуют свободно, русский царь их не трогает. Золотом карманы набивают! Если в Ревель царь войдет, и у нас наступит мирная и сытая жизнь. Тут главное не позволить шведам сжечь город». Ульрих тряхнул головой, словно отгоняя непривычную для себя прежнего мысль, но она уже укоренилась и вскоре даст нужные мне плоды.

Второй игрок, который сгреб в кожаный кошель на поясе выигранные шиллинги с барабана – Фриц Беккер, в плотном шерстяном дублете и добротной кирасе. Круглое с массивным лбом, обветренное лицо, соломенные волосы и светло-серые, почти прозрачные, глаза – цепкие глаза торговца. При улыбке обнажались его крупные, чуть желтоватые зубы, придавая ему обманчивый вид простого и добродушного парня. Однако, этот хитрец, сын преуспевающего пекаря, весьма практичный паренек, умеет считать и кости, и выгоду.

– Будет тебе скулить, Ульрих, – усмехнулся он. – Лучше я твою мелочь заберу, чем шведы. Вон Делагарди опять заставил магистрат выгрести все с портовых складов. Нам гнилую солонину дают, а наемники окорока жрут.

Он хитро подмигнул приятелю:

– Отец прошлым летом из Нарвы вернулся. Рассказывал, что немецкое подворье при царе Иване горя не знает. Пошлины небольшие, торговля бойко идет. Ежели нам бы царь купеческие привилегии подтвердил, то и Братство с выгодой осталось бы.

И его слова прозвучали для сотни не как предательство, но как чисто немецкий, трезвый расчет.

В ком-то я подогревал их обиду на шведских наемников и генерала Делагарди, вновь урезавшего пайки, в других – страх перед смертью и цингой или беспокойство за семейные лавки, которые непременно пострадают при возможном штурме Ревеля. Их новое мышление и поведение поначалу будет маскироваться под обычное солдатское брюзжание и не будет бросаться в глаза, начинаясь с мелкого бытового недовольства и шкурных интересов и переходя постепенно к радикальным изменениям. Решение открыть ворота Ревеля русскому царю вскоре будет признано правильным. Оставалось посмотреть, как заложенные мной идеи начнут работать в этих прагматичных немецких организмах.

Наконец Дитрих закончил затачивать кинжал, убрал его в ножны и, хмуро глянув на ругающихся игроков, резко бросил:

– Кончайте греметь, тошно уже от вас. Подумали бы лучше, что через неделю жрать будем! Склады почти пустые, их выгреб вчера Делагарди для своих наемников.

– Ну его к черту, французишку этого. Что нам с его войны? Защищаем шведов, а наши семьи с голоду умирают, – зло отвечал ему Ульрих.

– Заткнись, Ульрих, – вяло отозвался ротмистр (глава сотни) Якоб Крузе, сидевший у камина. Но в его мыслях я увидел согласное одобрение.

Что ж, теперь немцы поверят, что сами дошли до этой мысли. Их верность шведскому королю мертва. Защищать шведов они больше не будут и с полной верой в свою правоту повернут оружие против них.

А мне пришлось снова как следует подкрепиться, восстанавливая свои силы. Все-таки дар менталиста сжигает огромное количество калорий и глюкозы, растолстеть мне не грозит. Гороховая похлебка, приправленная луком, с ломтями горячего ржаного хлеба, кусок отварного лосося, печеная репа, квашеная капуста с брусникой и моченые яблоки, горячий сбитень с имбирем и корицей.

И я был готов к ментальной встрече с Егором и битве с его противником-Лукой, когда мой геолог тихонько «постучался» ментально:

– Алло, Государь! Иван? Каргополь на проводе! Мы с Семеном и Барбашиным в Приказной палате Каргополя, ждем Луку.

– Слышу тебя, шутник, – отвечал я мысленно, усмехаясь, – не волнуйся, все путем будет! Главное, не нервничай, а то связь может слететь.

Решил его отвлечь и поинтересовался:

– Как там у вас с погодой?

– Серо, тучи висят, морозно. Хотя вчера солнышко проглядывало.

– Окей, Егор. А теперь спокойствие, только спокойствие.

Через глаза Егора, настроившись, я рассматривал палату. Не видел здание снаружи, но по виду внутри понял, что это двухэтажный сруб из вековых бревен на высоком подклете. Два небольших слюдяных окна в железных переплетах, от которых тянуло сквозняком. Стены внутри гладко стесаны, вдоль них тянутся широкие лавки. Полумрак, горят свечи. За длинным столом, покрытым сукном, разместились трое мужчин. В резном кресле сидит наместник князь Данила Борисович Приимков-Ростовский, в соболиной шубе, крытой черным сукном, на деревянных лавках – мои дьяки Василий Агалин и Степан Федоров. Оба дьяка надели шерстяные темные кафтаны с теплыми нарукавниками из заячьего меха. Пахло сыростью, дегтем, печным дымом и сургучом.

Слева, ближе к Красному углу, стоит Егор со своей свитой за спиной. Я быстро осмотрелся по сторонам. Князь Василий Иванович Барбашин и Данила Одинцов прикрыли его-меня с двух сторон. Вот появился Лука, под конвоем двух стрельцов, встал напротив Егора. Князь демонстративно оперся на саблю, сурово и презрительно взирая на купца. Он одет в суконный кафтан темно-зеленого цвета, подбитый овчиной и броню-куяк. Шапку из выдры держит в руке, демонстрируя седеющие голову и окладистую бороду. Данила надел парадный стрелецкий длиннополый кафтан красного цвета, на заячьем меху, с «разговорами», нашитыми золотистыми петлицами. На голове – высокая конусом стрелецкая шапка с куньей опушкой. С ним его берендейка, сабля на поясе и бердыш, который он использует для опоры.

Внимательно изучаю подошедшего Луку и наместника с дьяками, обращая внимание на одежду – маркер статуса и характера. Знаю, что Егор оделся сдержанно, но демонстрируя свой статус государева человека, купца первой сотни. Поверх рубахи и шерстяного зипуна надета кольчуга, прикрытая кафтаном. Сам кафтан заморского синего сукна, никакого шитья, но качественная ткань сама говорит за себя. Поверх кафтана – опашень глубокого красного цвета на беличьем меху, на серебряных пуговках, с высоким стоячим воротником. Суконную шапку с околышем из выдры Егор держит в левой руке, прижимая к боку.

А его борзый противник оделся как хозяин жизни, по принципу «дорого-богато» – в малиновый зипун, подпоясанный расшитым жемчугом кушаком с подвешенным дорогим ножом в ножнах из моржовой кости. Поверх накинута ферязь из золотой венецианской парчи на лисьем меху, рукава которой небрежно связаны за спиной, а тяжелый лисий воротник доходит аж до ушей. Высокую шапку куньего меха он нарочито небрежно скинул на стол перед дьяками только после сердитого взгляда наместника. Пальцы унизаны перстнями, один из которых, золотой с печатью, он демонстративно крутил на пальце. Волчьи желто-золотистые глаза бегло осмотрели комнату. Поклонился только наместнику, проигнорировав всех остальных, особенно Егора. Чувствую, дьякам такой гонор купчишки совсем не по вкусу.

Вот же клоун, мысленно отметил я и услышал ментальный ехидный смешок Егора. Наши мысли сошлись.

Что же – диспозиция готова. Начинаем веселье!

Наместник молча кивнул, давая знак дьякам начать разбирательство. Василий Агалин поднялся и развернул свиток. Голос его зазвучал ровно и монотонно:

– Лета 7083-го, февраля в двадцать шестой день, по государеву цареву указу, пред наместником каргопольским, князем Данилой Борисовичем, слушается дело о разбое и клятвопреступлении. Бьет челом государев рудознатец, купец первой сотни Егор Михайлович… а указывает Егор Михайлович на каргопольского посадского человека Луку Филиппова сына.

Выдохнув, дьяк продолжил чтение, четко излагая суть дела:

– … объявлено было Луке государево слово и воля, что девица Феодора отдана в жены Егору Михайловичу... только сей купец, воле царской наперекор и гордостью обуянный, умыслил расстроить венчание. Первое дело: подсылал Лука людей своих и наемных татей, чтобы Егора Михайловича на улицах под видом случайной драки убить. В последнем нападении те тати пролили кровь царского стрельца охраны Семена Суворова, коий лежит теперь, раненый тяжело. Второе дело: купец Лука запугал и подкупил золотошвейку местную Ульянку, отчего она затягивать работу стала, отговариваясь недостачей золота да серебра пряденого. Челобитчик требует суда правого, сыска и кары по Уложению.

И обращаясь к Луке, торжественно вопросил:

– Лука Филиппов сын, отвечай перед наместником – признаешь ли вину свою…

Дьяк уселся на свое место, и в палате повисло молчание. Но тут Лука, не дождавшись разрешения говорить от наместника, сам шагнул вперед и истерично заговорил, почти срываясь на крик:

– Напраслина сие! Злой навет! Князь Данила Борисович, слышишь ли ты, что этот пришлый выскочка мелет! Какие тати? Моя имя в Каргополе все знают! А Егорка этот безродный, царевым указом на чужую невесту прикрылся, а с меня, купца честного, серебра хочет стрясти? Не бывать этому! А если стрельца в драке порезали, так я к этому не причастен! Не виновен я, государь князь, отпираюсь от всех наветов! Требую свидетелей и крестного целования!

Вся его наносная вежливость перед судейством мгновенно исчезла, сменившись спесью мелкого хищника, привыкшего зубами выгрызать своё. На Егора он смотрел с бешеной злобой, лицо налилось дурной кровью. Он победно задрал подбородок, уверенный, что без прямых свидетелей его не смогут обвинить. Вот только мы с Егором подготовились! Стрельцы князя Барбашина подстерегли Истому, служку Луки, также забрали подкупленную золотошвейку и сапожника Потапа Дементьича, который на посулы Луки не поддался. Всех их привезли к Приказной палате. Теперь наши свидетели были готовы к допросу.

Наместник нахмурился и сухо поинтересовался у Егора об имеющихся у него доказательствах.

– Ну, держись, Егор, – сказал я и перехватил власть над его телом. Так мы сделали шаг вперед и заговорили, кивнув Одинцову:

– Свидетелей просишь, Лука Филиппов? Так не беспокойся, свидетели дожидаются. Все честь по чести.

Тяжелая дверь палаты распахнулась и в зал, гремя бердышами, вошли стрельцы из моего отряда. Они довольно бесцеремонно втащили Истому, неплохо так помятого и с приличным синяком под глазом. Следом вошли угрюмый сапожник и зареванная золотошвейка Ульянка. Вот здесь, при виде Истомы, Лука начал терять свою спесь, его рукава мелко затряслись, а глаза забегали.

Мы с Егором шагнули вперед, голос зазвучал холодно и весомо:

– Князь Данила Борисович, дьяки государевы. Готовы ли вы выслушать свидетелей?

И я указал на прячущего глаза Истому и вошедших с ним ремесленников:

– Вот Истома, слуга Луки, который не раз нанимал татей на мое убийство. Стрельцы взяли его у кабака, когда он оставшимся татям серебро за кровь государева стрельца Семена Суворова принес. Он тут уже сотнику Одинцову покаялся в том. Ведомо вам также, что двоих татей стрельцы взяли при том нападении, да в сыскную избу их отправили. Лука и прислужник его не могли не знать, что меня, государева человека, царские стрельцы охраняют. Стало быть, на волю царскую наплевали. Золотошвейка может рассказать, как Лука грозился ей кости переломать, если она невесте моей венчальные сапожки в срок сошьет. Вот мастер сапожный Потап, которого тоже купить пытались, да зубы обломали, ибо честь мастера для Потапа важнее. Велишь ли, князь Данила Борисович, допросить их с пристрастием, и по всей строгости Уложения?

Да, это был шах и мат. Наместник выпрямился, дьяк Агалин напрягся, понимая, что дело серьезнее, чем казалось. Я взглянул через глаза Егора на Луку, в его трясущееся от страха и злобы лицо, безжалостно взламывая его мозг:

– Ты хотел скрыться за чужими спинами, Лукашка? Ты пошел против воли государя нашего! Ты пролил кровь государева стрельца! Обвинил меня в краже чужой невесты? Так Феодора не была ни за кого просватана, а уж за тебя – тем более! Говори, тать! Признавайся в злодействе своем!

Купец задыхался, бледнел, хватаясь за ворот ферязи, гордость его была растоптана. Ментальное давление сделало свое дело, и мелкий хищник сдался, рухнув на колени с глухим стуком. Полы его дорогой ферязи распластались на грязном полу.

– Виновен я… виновен, государь-князь, – почти взвыл он, обращаясь к наместнику. – Бес попутал! Мой приказ был! Истомка, служка, тех татей по приказу моему нанял! И швейку я приказал припугнуть! Помилуй, князь Данила Борисович! Я все возмещу, стрельцу сто рублей серебром отдам! Только не губите, Христа ради!

Истома только глаза закрыл, понимая, что хозяин подписал и себе, и ему смертный приговор.

Казалось бы – все, суд выигран, но мне совершенно не нравилось то, что я еще читал в разуме Луки. Не было там любви к Феодоре, лишь злобное нежелание уступать счастливому сопернику и отомстить любой ценой! Ползя на коленях, он подвигался все ближе к Егору.

И я понял, что он замыслил. Вот только мы были настороже. И, когда бешено вскинувшийся было Лука с искаженным лицом рванулся к Егору и ударил его в грудь ножом, сорванным с пояса… ничего не произошло… кольчуга уберегла Егора от раны. Синяк, конечно, мощный будет, не без этого. Зато Лука-придурок сделал свой последний шаг, ведь терять ему больше было нечего. Барбашин и Одинцов его едва не убили, придя в бешенство от дерзкой попытки нападения на Егора в присутствии наместника и дьяков.

Дьяк Федоров торопливо скрипел пером, едва успевая записывать за каявшимся убийцей полное признание. Наместник поднялся, истово перекрестившись на иконы, и перевел гневный взгляд на ревущего на полу купца и Егора, полуприкрытого своими защитниками.

Надо сказать, я надеялся на подобный исход дела. Бешеных зверей, подобных Луке, надо уничтожать сразу. Конечно, за организацию покушения на государева человека, то бишь «разбой» и «крамолу» ему и так грозила смертная казнь – по Судебнику 1550 года. Ну, а поскольку он самолично признался, то автоматически был признан «лихим человеком». Перед казнью его ждала порка кнутом на площади и смерть.

За нападение и ранение стрельца полагалось отсечение правой руки, до казни. За попытку сорвать свадьбу Егора и оскорбления в его адрес, приравненное к бесчестью купца первой сотни, – полагался внушительный штраф до 50 рублей серебром. Ну, и конфискация всего имущества – дома, лавки, амбаров, товаров. То есть Егор и стрелец получат свои выплаты, а остальное заберут наместник и царева казна.

Будь Егор один, без помощи князя Барбашина, Лука еще мог бы откупиться перед наместником. Вот только Барбашин этого не допустит. Максимум, на что мог Лука рассчитывать – что мучительная казнь будет заменена на отсечение головы. Но, поскольку Лука сорвался и напал на Егора в присутствии наместника и в Приказной избе, он сам подписал себе приговор. За такое «бесчестье суда» вообще полагалась немедленная казнь, без права на исповедь.

– Ну, вот и все, Егор. Мы справились. Возвращаю тебе твое тело, – прошептал я в изнеможении.

– Иван, ты не представляешь, как я тебе благодарен! – отвечал с дрожью в голосе Егор.

Я чувствовал, как он морщится от боли в груди и продолжил мысленно транслировать:

– Теперь жди приезда моего дьяка с подарками и готовься к свадьбе. Сапожник и золотошвейка пусть заканчивают сапожки. Долю имущества Луки тебе передам позже, к свадьбе.

Лука всё еще выл на полу. Наместник опустился обратно на кресло, переглянулся с сурово смотревшим на него князем Барбашиным и принял решение.

– Будет выть, Лукашка! – голос старого князя прогремел сурово и решительно. – Дьяк Федоров, пиши мою волю! По государеву уложению, за разбой и злой умысел против государева человека Егора Михайловича, за пролитие стрелецкой крови и за крамолу – лишить купца Луку, сына Филиппова сословного звания. Имущество его с лавками и амбарами отписать в казну, за вычетом положенной доли Егору Михайловичу и ста рублей серебром раненому стрельцу Семену Суворову, за его бесчестье и раны. Клятвопреступника Луку казнить смертью через отсечение головы, завтра в полдень. Его слугу Истому и тех двух татей, что пойманы были ранее, казнить с ним, через повешенье. Забирайте псов, – кивнул он стрельцам.

Стрельцы без церемоний подхватили осужденных подмышки и поволокли их прочь. Князь Барбашин весело хлопнул Егора по плечу, довольно оскалившись:

– Ну вот, Егор Михайлович, справедливость восторжествовала, злыдни будут наказаны. Пойдем уж. Феодора, поди, твоя заждалась.

– Я ухожу, Егор, – попрощался и я, – разбирайся дальше сам. Успехов. На днях переговорим еще. – И наша ментальная связь истаяла, я вновь лежал на постели в своей опочивальне. Удар ножом в грудь Егора словно отзывался еще, теперь только в моем собственном теле. Я выдохнул. Теперь нужен плотный обед.

Интерлюдия 1. Егор. Казнь.

Я выбрался из душной Приказной палаты вслед за мастером Потапом и Ульянкой. Меня пошатывало, ноги будто не свои. Распахнув тяжелую дверь сеней и, придерживаясь за оледеневшие перила, спустился по крутой лестнице. Вдохнул широкой грудью, снова поморщившись от вспыхнувшей боли в месте удара. Данила Одинцов не отходил от меня ни на шаг, с какой-то затаенной тревогой на меня поглядывая. Тесовый навес защищал от падающего снега, но ветер жестко продувал через прорези резных балясин. Потому морозный воздух сразу остудил голову, мысли выстроились в строгий порядок. Но грудь, там, где ударил нож негодяя Луки, тупо ныла, и я невольно растер болезненное место.

Мастера переминались у стены подклета, ожидая меня. Золотошвейка Ульяна судорожно вытирает зареванные глаза краем платка, ее плечи под овчинной шубейкой еще вздрагивают. Потап, сунув руки в кожаных рукавицах за пояс, хмуро и испытующе смотрит на меня.

– Вот что, мастера, отныне бояться вам некого, – негромко, но спокойно и уверенно, проговорил я, глядя на заплаканную Ульяну. – Завтра Лука на плахе окажется, да зубы свои волчьи там и оставит.

– Ты, Потап Дементьич, не только мастер знатный, но и человек честный. За то тебе моя особая благодарность и двойная оплата, – я бросил взгляд в сторону старого мастера, дождавшись от него уважительного согласного наклона головы. А потом посмотрел на женщину:

– Не реви, Ульяна! Я не держу на тебя зла за малодушие, но работу свою ты должна выполнить в срок, и качественно. Сделаешь, получишь сверх обещанного, прославлю на весь Гостиный двор. Не уложишься в срок, или испортишь – сама на себя пеняй. Князь Барбашин лично придет работу принимать. По рукам, мастера?

Испуганная мастерица закивала, кланяясь меня в пояс:

– Глаз не сомкну, Егор Михайлович, в срок всё выполню! Богом клянусь, я справлюсь!

Сапожник только скупо улыбнулся, протянув мне широкую ладонь:

– По рукам, Егор Михайлович!

И мы с Данилой направились в сторону терема Ивана Урываева. Его было видно издалека – на высоком подклете, двухэтажный под двускатной крышей, с окнами, украшенными красивыми резными наличниками. При первом же взгляде на этот деревянный дворец отчаянно забилось мое влюбленное сердце – там жила любовь и будущая жена, Феодора.

Но сначала необходимо было поговорить с будущим тестем, теперь, когда дело с Лукой завершилось. Помню я слова Феклы, прислужницы Феодоры, что Иван Урываев знал о готовящихся кознях Луки, но не сообщил о том ни мне, ни властям. Малодушно выжидал, чья возьмет – пришлого государева рудознатца или местного купца, готового на все.

Сени терема встретили нас какой-то непривычной тишиной. Словно вымерла усадьба. В парадной горнице нас ждал сам хозяин в простом домашнем зипуне, сейчас выглядевший куда старше своих лет. Сидит на лавке. И выглядит сильно осунувшимся и даже испуганным.

Сколько же ему лет? – прикинул я на глазок, – лет 45, максимум 50? По меркам этого времени – едва ли не старик.

За спиной купца стояли его сыновья. Старший Иван, которому недавно стукнуло 18-ть, едва сдерживал свою бешеную ярость. Кулаки сжаты, губа закушена. Он-то считает меня пришлым выскочкой, разрушившим его привычный каргопольский мирок, а Луку, что будет завтра казнен как тать, ценил как своего старшего приятеля. Я хмыкнул про себя. Эти молодые хищники и впрямь были похожи – оба слеплены из одного теста, привыкли брать от жизни все, что хотели. Для этого парня Лука был идеалом, живым и наглядным примером, как сильный и дерзкий человек должен ломать этот мир под себя.

Вот только Луку царь ментально сломал, а с этим мелким, видимо, мне придется разбираться.

Одного волка завтра казнят. А тут другой волчонок подрастает, – мелькнуло осознание, как только я взглянул в ненавидящие глаза Ивана-младшего. Парень также предпочитал брать желаемое по праву силы, перешагивая через людские судьбы. Как такого оставлять за спиной? Придется с ним что-то решать.

Гораздо больше мне импонирует младший купеческий сын, светловолосый Михаил, которому месяц как исполнилось 13 лет, он по характеру совсем другой – проще, спокойнее. Вот и сейчас он с настороженным вниманием переводил взгляд голубых глаз с пышущего злобой брата на меня. Умен и не слабак, нет. Но он умеет думать, слушать и слышать чужое мнение. Надеюсь, из этого пацана со временем вырастет если не надежный соратник, то хотя бы дружелюбный родич.

Конечно, купец не мог не заметить нашей перестрелки взглядами и, поспешно поднявшись, заговорил первым, торопливо переключая мое внимание на себя. Остановившийся за моей спиной Данила демонстративно оперся на свой бердыш, жестко уставившись на купца взором, в котором не было ни капли жалости. Казалось бы, суд наместника только что завершился, ведь мы пришли сюда напрямую из Приказной палаты, всего-то на несколько минут задержавшись на разговор с мастерами. Но, взглянув на посеревшее лицо пройдохи-купца, я понял. Конечно, эта семейка уже все знала. Слышала и про законное решение наместника, и про завтрашнюю судьбу Луки.

Урываев, побелев еще сильнее под моим взглядом, шумно выдохнул и суетливо заговорил, картинно возмущаясь злодейством Луки:

– Егор Михайлович, зять ты мой будущий! Слава Богу, жив! Донесли мне уж, как наместник-то наш князь Данила Борисович Луку-ирода покарал, все по Уложению государеву. И как только его, Лукашку окаянного, земля носит!

Он широко перекрестился на образа. Ну что будешь делать с таким лгуном? Этот лис сокрушался столь искренне, что я поверил бы, если не знал правду. Оба родича то еще дерьмо… И я смерил его старшего сыночка тяжелым взглядом.

– Что волком на меня смотришь, Иван? – коротко бросил, – завтра твоего преступного дружка плаха позорная дождется. А ты, что ж, татя жалеешь?

– Лука честный купец, – дерзко отвечал он, – его всяк в Каргополе уважал.

– Молчи, Ванька, дурак! – зашипел враз вскипевший от дурной упертости наследника папаня. – Егор Михайлович, ты уж прости его, дурака, мал еще!

– Мал, говоришь, Иван Иванович? – недоверчиво хмыкнул я. – Твой волчонок зубами щелкать у Луки научился, а думать головой – нет, – перевел тяжелый взгляд на парня. – Говоришь, паря, Лука – честный купец? О чести его говоришь? Слово купеческое крепко держал? А то, что половина Каргополя у него в должниках ходит, Иван? Не думал, поди, о заповедях Христовых? Так Христос торговцев и меновщиков из храма гнал! Каргополь – лишь песчинка перед мощью страны и волей государя, а Лука твой на государевых людей замахнулся. А нападение на государевых людей – то не кабацкая потасовка, Иван! Государево дело!

Понимая уже, что этого волчонка ничем не прошибешь, закончил:

– Потому, завтра, Иван, со мной на площадь пойдешь. Поглядишь, что бывает с татями, руку на государевых людей поднявшими. Может, ума у тебя и прибавится.

Парень промолчал, но по его взгляду стало ясно, он скорее перережет мне горло, чем смирится. Стало быть, у меня появился новый враг, и куда более опасный, чем Лука. Наконец я перевел взгляд на будущего тестя, склонился и не спеша уперся ладонями в дубовые доски стола:

– Скажи-ка мне, Иван Иванович, ты вправду думал, что я не узнаю? Ты ведь ведал, что Лука замыслил! Слыхал, что он татей нанимает, а ни слова не сказал ни мне, ни князю-наместнику. Или ждал, пока меня в канаве придушат?

– Егор … Егор Михайлович, то поклёп. Богом перед святыми иконами клянусь! Не знал я ничего, – отперся тот, бледный как смерть, но ничуть не устыдившийся.

– Врешь ведь и даже не краснеешь, Иван Иванович. Еще и именем Господа нашего смеешь клясться! – возмущенно рявкнул я. – По Уложению за недоносительство о разбое и крамоле – рядом с Лукой на плахе окажешься. Достаточно мне ведь слово только шепнуть князю Барбашину.

Сейчас Иван Урываев не был таким самоуверенным, как в тот раз, когда я увидел его впервые.

– Ради Феодоры… – выдохнул я, – только ради дочери твоей Феодоры, Иван Иванович, я промолчу об этом. К свадьбе приданое для нее приготовишь, чтобы весь Каргополь ахнул от восхищения и зависти. А почую от тебя тайный преступный умысел, так дьяк Агалин живо устроит тебя в подклет Приказной избы.

– Пойдем уже, Данила, да проведаем Семена, – повернулся я к ухмылявшемуся другу. – Надо ж его порадовать – с лукиных лавок от наместника ему сто рублей серебром за пролитую кровь стрелецкую причитается.

Семен был устроен в теплой боковой клети на первом этаже. В комнате пахло распаренной хвоей и зверобоем. Стрелец полулежал на широкой лавке, на плотном тюфячке, застеленном льняной наволокой, на взбитой под голову пуховой подушке, укрытый по пояс тяжелой медвежьей полостью. Его лицо все еще было бледным, а бок стягивали тугие повязки, через которые проступали пятна целебной мази. Он услыхал наши тяжелые шаги и попытался приподняться.

– Тише ты, куда собрался, приятель, – я властно удержал его и помог осторожно лечь обратно, – лежи, не время бередить раны.

– Как прошел суд, Егор Михайлович? – хриплым голосом стрелец. – Прижали Луку-злодея?

– Прижали! – Данила ухмыльнулся и поставил свой бердыш к стене у печи. – Не то слово, Семен! Наместник свой приговор вынес, завтра в полдень Лука и Истома на плаху взойдут. Сначала порка кнутом, потом правую руку, что деньги татям отсчитывала, отсекут, а после и башку снесут. А служку его Истому вместе с татями пойманными повесят.

Семен с облегчением выдохнул, и на его губах проявилась хищная улыбка государева служивого человека, которому не до сантиментов. Он был доволен – он будет отомщен. Обида его будет смыта кровью татей.

– Еще тебе, Семен, за бесчестье твое и ранение тяжкое полагается сто рублей серебром, – сообщаю ему довольным голосом. – Женишься теперь, домом своим и лавкой обзаведешься.

У стрельца даже дыхание перехватило. Еще бы! Сумма была очень внушительной и теперь обеспечит ему безбедную жизнь на годы вперед.

– Благодарность тебе от всего сердца приношу, Егор Михайлович, – преданно глядя на меня, Семен даже судорожно сглотнул. – Я ж теперь богатый человек! Век Бога буду молить за твое здоровье. Коли на ноги встану – куда угодно за тебя пойду.

– А это, Семен, – довольно хмыкнул я, – сам Лука-купец, в страхе прощение моливший у наместника, ляпнул, что тебе и ста рублей серебром не пожалеет. Мол, все готов отдать, только не казните. Вот князь-наместник эту законную сумму тебе и присудил. Так что, давай, выздоравливай поскорее, приятель. К Красной горке ты мне нужен в строю будешь. Поправляйся.

Мы кивнули раненому и вышли из клети.

К полудню следующего дня на Соборной площади Каргополя собралась многосотенная толпа посадских людей, купцов и крестьян. Февральское солнце немного прогрело воздух, но из-за сильного ветра это почти не ощущалось.

В зимний период в городе жило до 5-6 тысяч человек, и едва ли не половина их топталась с ноги на ногу сейчас на площади, кутаясь в воротники тулупов и поджидая начала казни. Наместник, как водилось в этом времени, решил использовать казнь татей для показательного вразумления жителей. Вот он и потребовал, чтобы эту казнь за разбой и крамолу видело как можно больше людей. Потому с самого утра стрельцы обошли торговые ряды, бесцеремонно выгнав всех лавочников и ремесленников к помосту. Тем более, что казнить собирались Луку Филиппова, у которого в должниках ходило немало из горожан. Люди пролезали ближе к потемневшему от времени и видевшему немало казней помосту, толкаясь локтями и проклиная давку. Самые сообразительные зрители забрались на крыши амбаров, теснились на ступенях собора. Какой-то рослый мужик, заросший мохнатой бородой, посадил на плечи сына-пацаненка, который преспокойно грыз пряник, с интересом разглядывая сверху это людское море.

В первом ряду встал и я, спину мне вновь надежно прикрыли самолично князь Барбашин и, конечно, Данила. А рядом с мной переминался с ноги на ногу Иван Урываев-младший. Он должен был увидеть всю эту жестокую казнь вблизи. Понимая, что вряд ли это подействует на столь самолюбивого и злобного юнца нужным образом, я все же хотел дать ему еще один шанс. Ведь этот поганец в знак траура по своему приятелю напялил темно-серый кафтан, такой же опашень на бобровом меху и темную шапку. Мне-то всё равно, я и сам оделся вполне себе обыденно. Зато стала окончательно ясна натура этого мерзавца. Он куда хитрее и изощреннее своего дружка-простофили. А старый купец, как увидел столь вызывающий наряд, просто изошел на возмущенное шипение, требуя от сына-бунтаря немедленно переодеться в подобающий случаю опашень и не подводить семью под удар.

– Полно тебе причитать, Иван Иванович, – оборвал я его. – Пусть идет, как хочет.

Данила, как увидел этого мелкого Урываева, лишь коротко обронил:

– Ну, чистый монах. Скорбишь по татю? Волю наместника презираешь?

– Оставь его, Данила, – жестко бросил, презрительно оглядев с ног до головы парня, князь Барбашин, – пусть красуется в трауре… вот только твой дружок на людей царевых замахнулся. Смотри, паря, по его следу не шагай… а то поскользнешься.

Сам купец тоже спрятался где-то в толпе, в числе прочих каргопольских купцов.

Я видел, как побелевшие губы парня судорожно подергиваются, взгляд его был прикован к центру площади. Там на помосте чернела дубовая плаха, рядом покачивались на ветру три пеньковые петли на виселицах. Однако, моя эйфория прошлого дня прошла, на смену ей пришли тяжелые раздумья.

– Враги мои повержены… ну, почти… – отрешенно думал я, осматривая площадь и краем глаза поглядывая на мелкого купчика, – справедливость вот-вот восторжествует. Я жив, а мой враг скоро умрет…

Вот только в груди вместо торжества была невероятная пустота. В этом мире, где не было телевизора и Интернета, главным развлечением для людей стала публичная казнь преступников. Да, это назидательный урок для подданных.

– Это же просто какой-то чертов цирк для них, – с ужасом вдруг осознал я.

Ведь здесь было немало и женщин. Понятно, что боярышни и купеческие дочери сидят по теремам, но простым бабам, торговкам или крестьянкам, такое зрелище видеть не возбранялось. И многие из них теперь ожесточенно лезли, наравне с мужиками, в толпу, пробираясь ближе к помосту, крестились, но глаз от помоста не отводили. И в них я видел лишь то же возбужденное любопытство, с которым люди будущего, притормаживая на шоссе на местах аварий, жадно разглядывают смятое железо и пятна крови и делают фотки. Человеческая природа, к моему сожалению, совсем не изменилась.

Наверно, и место аварии, в которой погиб я, с таким же интересом рассматривали, – размышлял я, сжимая зубы.

Когда наконец из подклета приказной избы вывели осужденных, по толпе прошел глухой ропот. Луку было не узнать, он шел в одной длинной изодранной рубахе и таких же холщовых портах, поршнях на босу ногу, без шапки. Слугу и татей со связанными руками стрельцы вели за ним.

Бывший купец дрожал от холода, в глазах больше не было спеси, там плескался дикий страх перед неминуемой смертью. Но только до тех пор, пока он не увидел меня, стоящего в первом ряду. Какая жгучая ненависть полыхнула в его глазах, а искусанные губы прошептали отнюдь не молитву, а слова проклятия.

Дьяк Агалин поднялся на помост и громко, срывая голос, зачитал приговор: «… за разбой, пролитие стрелецкой крови и крамолу явную». Палачом выступал бывший тать Васька, выкупленный несколько лет назад наместником за обещание править катскую службу. Это был высокий, мощный мужик с перебитым носом, большими мозолистыми руками, уверенно держащими широкий топор.

Палач шагнул к Луке и одним отточенным движением рванул его рубаху на спине. Двое стрельцов повалили бывшего купца ничком на эшафот, один навалился ему на шею и плечи, жестко зафиксировав голову, второй уселся на ноги. Васька встал сбоку, первый удар кнута рассек воздух и лег на белую спину купца. На спине проступила багровая полоса, а Лука взвизгнул. Кат бил снова и снова – с оттяжкой, буквально срезая полосами кожу и подкожный жир, превращая спину казнимого в окровавленное месиво. Толпа молчала, Урываев-младший сжал кулаки, глядя, как его кумир корчится от боли на грязных досках. После десятого удара Лука уже не кричал, лишь хрипел.

Когда порка окончилась, стрельцы за руку утащили Луку к малому чурбаку. Палач вытянул его правую руку и намертво прижал ладонь к дереву. Взмах топора – и тяжелое лезвие перерубает запястье, отсеченная кисть падает в снег. Лука взвыл диким голосом, прижимая к себе окровавленный обрубок.

Но стрельцы уже тащили его дальше, к главной плахе. Бросили на колени, жестко зафиксировав голову над выемкой, черной от старой впитавшейся в дерево человеческой крови. Купец, еще недавно ворочавший немалыми деньгами, ходивший по городу гоголем и презиравший простых горожан, теперь стоял на коленях, весь в крови. На мгновенье он пришел в себя и захрипел, но палач резво перехватил топор двумя руками и нанес сильный удар.

Свист и затем – глухой удар перерубаемых шейных позвонков. А следом площадь взорвалась единым довольным выдохом. Голова Луки отлетела в сторону, откатившись к ногам стоявших в первых рядах. Его глаза остались открытыми, молодой Урываев быстро отвернулся, зажимая рот рукой, его тошнило.

А я даже не пошевельнулся, понимая, что такой узел, как моя вражда с Лукой, можно было разрубить только железом. Луку я нисколько не жалел, тот получил по заслугам. Просто смотрел на голову купца с глухим омерзением – и к этой бешеной в своей жажде крови и зрелищ толпе и к себе, вынужденному играть по местным волчьим правилам.

Пришла очередь татей и Истомы. Для них все кончилось быстро – стрельцы резко выбили бочки из-под ног осужденных, и три тела рухнули вниз, ломая шеи. Мертвецы повисли, медленно вращаясь на веревках под февральским ветром.

Я бросил я последний взгляд на голову Луки и повернулся к младшему Урываеву. Он знал, что голову казненного насадят на длинный штырь и выставят у въездных ворот города, пока она не истлеет, в назидание, что бывает с теми, кто идет против государевой воли. Мы оба понимали, что эту казнь Каргополь запомнит надолго.

– Ну вот и все, Егор Михайлович, – крякнул князь Барбашин, хлопнув меня по плечу. – Крамола наказана. Лавки Луки опечатают, надо только будет Семену серебро отвезти.

Я медленно кивнул и вновь перевел взгляд с князя на Ивана-младшего. Полагаю, побледневший пацан не увидел в моих глазах ни радости, ни злорадства, их там и не было. Пора было уходить с площади, и Урываев поспешил за мной.

Я понимал, что в купеческом тереме сейчас будет исходить бессильной злобой младший Урываев. Понимал, что в ушах у него до сих пор стоял дикий крик Луки, а перед глазами, стоило только их прикрыть, появлялись открытые глаза отрубленной головы приятеля. Друг и кумир оказался уничтожен каким-то пришлым выскочкой, стерт из жизни за один день. Ужас, который он испытал во время казни, не сломал парня, но перековался в глухую и расчетливую ненависть. Однако младший купчик решил не спешить с местью, выждать время.

Ты думаешь, я глуп, как Лука? – читалось в глазах этого волчонка. – Это Лука напролом пошел, сам себя под топор подвел. Надо выждать. Пока этого рудознатца охраняют стрельцы, он неуязвим. Надо затаиться, пусть новоявленный зять думает, что сломал меня. Пусть отгуляет свадьбу, успокоится, а потом, летом, он отправится в тайгу, на поиски руд. Там не будет ни стрельцов, ни князя Барбашина, что зорко охраняет этого рудознатца. Тайга далекая, большая, и за его головой пойдут беглые тати или карельские лучники. Стрела или нож в спину – и нет государева рудознатца. А в Каргополь вернется скорбная весть – пропал мастер… с концами сгинул… А я не при чем…

Я не был менталистом, но каким-то шестым чувством, всей шкурой чувствовал, что волчонок затаился. Не верю я таким, как младший Иван. Было в нем что-то далекое, нечеловеческое, как и в Луке – неистребимо бешеное.

Вечером я вышел на связь с царем, мне отчаянно требовалось поговорить с кем-то, кто сможет понять меня.

– Иван… слышишь меня? – беззвучно позвал я.

– Слышу, дружище, что случилось?

– Мне надо поговорить с тобой, Иван. Мне дико. Я смотрел сегодня, как человека порют, отрубают ему руку, а потом голову. Видел, как троих преступников вздернули на виселице. Младшего Урываева стошнило, и я стоял, смотрел, а внутри меня всего выворачивало. Я ведь геолог, Иван, даже не военный. В кого я превращаюсь?

– Это тяжело, Егор, я понимаю тебя, – наконец, после некоторого молчания, отозвался мой младший по возрасту, но не по опыту этого мира, напарник-попаданец. – Думаешь, мне легче? Я видел жестокие казни и убийства многих людей опричниками при Грозном. Я вижу смерти на поле боя. Вчера я копался в головах немецких парней из братства Черноголовых, ломая их верность шведской короне, переписывая их подсознание. Мы ломаем людей тысячами.

Я почувствовал вздох царя, ощутил эту тяжесть, которую он носил уже почти десяток лет.

– Даже в нашем прежнем мире, дружище, людей убивали и казнили, – продолжал царь. – Но если бы мы здесь остались гуманными людьми 21 века, Егор, меня бы давно уже отравили, а Лука убил бы тебя. Выбора нет, Егор. Этот век жесток, здесь понимают только силу и сталь. Да, нельзя становиться циником, но сильным быть необходимо. Надо повзрослеть, друг мой. Твой синяк заживет, а трепетная душа должна обрасти мощным щитом. Соберись, приятель, скоро придет весна, и на Красную горку ты станешь счастливым мужем для своей Феодоры, ее опорой и надежной защитой. Ты всё сделал правильно, защитил себя и свою любовь. Лука получил по заслугам. Ты жив, я жив, и мы будем работать, чтобы сделать этот мир чуточку добрее и счастливее.

Я промолчал… Ментальный контакт с царем уже прервался, но в душе впервые за этот день наступил покой. Ужас Соборной площади отступал, Иван помог мне принять новую действительность.

Глава 6. Подготовка.

Днем в четверг 27 февраля я почувствовал охотничий азарт князя Шейдякова. Кажется, капкан вот-вот захлопнется. Там, у мыса Суурупи, ведь финны-проводники все-таки повели отряд наемников этим путем, для большей безопасности, решалась судьба Ревеля. Глазами своих татарских всадников я увидел балтийский берег и словно физически ощущал обжигающий ветер.

Увязая в сугробах, по вспученному торосами заливу передвигался отряд из пяти сотен немецких наемников и финских кнехтов, растянувшихся длинными змейками. Их сопровождали на лыжах четверо финнов-проводников. Они мерзли, пряча заиндевевшие носы в воротники и плащи, их аркебузы висели в кожаных чехлах за спинами. А впереди их ждали мои затаившиеся татары и две сотни казаков. Они были невидимы в белых тегиляях, на своих лохматых, невысоких, терпеливых и умеющих «молчать» конях, закрытых белыми холстинами-саванами, почти сливаясь с белым маревом залива.

Вот один, опытный финн-проводник вдруг остановился на полушаге, шумно втянув ноздрями морозный воздух, его сузившиеся глаза словно сканировали снежные окрестности. Чутье подсказало ему неладное, уж слишком тихо было вокруг. Он вскинул было руку, собираясь дать сигнал опасности, но не успел.

– Пора, – подал я ментальный приказ Шейдякову. Тот продублировал приказ, и тишину вдруг разорвал зловещий свист.

Татары первыми вырвались из торосов на своих легких конях.

И на движущиеся по льду цепочки посыпались тяжелые стрелы, с лету пробивавшие кожаные колеты немцев. Будучи профессионалами, несмотря на неожиданность атаки и накопившуюся усталость, наемники отреагировали как единый механизм. Сержанты орали команды на нижненемецком и финском языках, но именно их, выделявшихся шлемами, в первую очередь убивали татарские стрелы. Немцы сбивались в плотные кольца вокруг сержантов, пытаясь отбиваться от нападавших со всех сторон. Стрелять они не могли, кожаные на меху перчатки не позволяли этого, а времени снимать их и подготовиться к стрельбе им не дали. Вот и оставалось лишь отчаянно отбиваться прикладами аркебуз. Только шустрые финны, вооруженные составными охотничьими луками с тяжелыми стрелами, попытались дать отпор. Их стрелы оказались не менее смертоносны и поразили несколько целей.

Но в этот момент с фланга, отрезая путь назад, ударили казаки. Теперь это была бойня. Шведские наймиты скользили по льду, падали, ломая ноги в ледяных расщелинах. Длинные пики казаков пронзали их, следом в ход пошли сабли. Аркебузиры не сдавались, но их группы методично выкашивались человек за человеком. Трое финнов-проводников были убиты, а последнего взяли в плен, когда татарский аркан захлестнулся вокруг его шеи. Впрочем, ранен он был тяжело, его добили.

Бой продлился немногим более получаса, и пять сотен наемников были уничтожены. Пять сотен душ ушли на перерождение. Вообще, сделав определенные выводы из общения с Корректором, я понимал, что смерть больше – не финал истории. Если где-то убыло, значит где-то их ждут новые тела. Вечный круговорот. Вступят ли они на новую дистанцию с самого начала, с нулевой отметки зарождения? Не знаю.

Тела наемников мои бойцы сбросили в свежие трещины, забрав их аркебузы и холодное оружие, порох, сержантские кирасы, шлемы и алебарды, прочие ценности. Залив стал общей могилой для недошедшего до Ревеля шведского отряда.

Я открыл глаза в своих покоях. Ну вот, полдела сделано. Теперь надо поохотиться на Делагарди – завтра, уже завтра. Будем ждать его у монастыря святой Бригитты.

Еще раз прикидываю расклад по времени: из Ревеля отряду Делагарди до монастыря бодрой рысью минут 40-50, полчаса-час на разговор с аббатисой и осмотр здания – и обратно. Сколько он может взять с собой людей? Полагаю, что в отряде будет 100-150 всадников (рейтары и аркебузиры) и финны-лыжники в качестве мобильной разведки.

Мои татарский и казачий отряды, покончив со шведскими наемниками, устроят на Делагарди засаду в низине на полпути от речки Пириты к Ревелю. Генерал мне нужен живым и невредимым, а вот его люди – нет.

Я же со своими вымуштрованными стрельцами с бердышами за спиной и пищалями выдвигаюсь по направлению к Ревелю. Впереди всех мелкими группами движется лыжная разведка, затем мои казаки, драгуны, стрельцы, артиллерия, обозы. Наемники поглядывали на меня с опаской: я не лютовал, как мой отец, но под моим взглядом они были готовы выполнять любые приказы. Маршрут к Ревелю известный – через деревушку Хальяла, мызы Палмсе, Кольк, Кида и Костивере. Понятно, что артиллерия и обозы отстанут, но они пока не требуются. Главное – мобильные части должны быть поблизости от Ревеля к ночи на воскресенье.

За час с небольшим мы добираемся до Хальяла с ее церковью святого Маврития, затем уходим в Витна. В этой деревушке, в приземистом доме с окнами-бойницами мы устраиваемся на ночной отдых. Здесь еще имеется часовня святого Витта, разрушенная во время войны. Остатки дерева отправились в костры, а казаки, стрельцы и наемники устраивались на ночевку. Сумерки быстро сгущались.

Я сидел в одной из уцелевших комнат мызы, на деревянной лавке у топящейся изразцовой печи, кутаясь в свою соболиную шубу. После скромного ужина: хлеба с солониной, куска сыра, моченых яблок и горячего сбитня настроился на ментальный сеанс. Сперва дотянулся до Делагарди, убеждаясь, что моя ментальная закладка сработала – он отдал распоряжение об утренней поездке в монастырь.

Тут тяжелая дверь скрипнула, моя охрана пропустила ко мне воеводу Кропоткина и обоих братьев Щелкаловых.

– Государь, – воевода кланяется, – не казни, вели слово молвить! Разведчики наши перехватили гонца из Ревеля.

– Давай его сюда, Никита Иванович, – негромко сказал я, продолжая держать кубок с горячим сбитнем в руке.

Стрельцы втащили промерзшего гонца под руки, бросая на колени передо мной.

– Оставьте его! Не крутите руки, усадите его на лавку, – повелительно бросил я, внимательно разглядывая посланца бургомистров. Эстонцу лет 40-45, обветренное, покрасневшее лицо с серыми прищуренными глазами, одет в овчинный кожух, в сапоги на меху. Суконный капюшон откинут, а его меховую шапку и двойные рукавицы, как и отнятый у него топор, воевода бросил на лавку.

– Налей ему сбитня горячего, пускай оттает, – приказал слуге-чашнику, пока стрельцы послушно усаживали эстонца на лавку.

– Пей, согреешься! – бросил я по-немецки гонцу, кивая на дымящуюся кружку. Ошалевший эстонец, никак не ожидавший услышать от меня немецкую речь, на автомате взял кружку обеими руками, еле удерживая ее онемевшими от холода пальцами. Видимо, опасаясь, что там может быть отрава, он осторожно принюхался – однако, пахло сладким медом, мятой и перцем-пиппали.

– Пей, не бойся. Мы отравой не поим, если к нам с миром приходят, – ухмыльнулся я, одновременно убирая остатки парализующего его страха.

Эстонец перевел взгляд на меня и замер в изумлении. Еще бы, молодой царь совсем не выглядел дикарем, он не кричит и не грозит дыбой. Правильные черты лица, спокоен и уверен в себе без спеси. И эта почти европейская вежливость затормозила волю гонца еще сильнее. И царь говорит с ним на немецком языке!

Гонец зажмурился и сделал первый осторожный глоток. Перец вызвал немедленный кашель, но кровь почти сразу хлынула по телу благословенной горячей волной. Эстонец выглохтил горячий пахучий напиток и, наконец, расслабился. Пряный аромат хорошенько прочистил ему мозги, а мое влияние заставило забыть об осторожности.

– Ваше Величество? – выдавил он из себя, наконец, на ломанном немецком, с удивлением взирая на меня, не спеша ставящего свой кубок на стол.

– Я-то совершенно точно мое Величество, – весело отозвался я. – А как твое имя? Кто тебя отправил ко мне? – спросил, чуть наклоняясь вперед, чтобы взглянуть гонцу в глаза, хотя и так знал ответ.

Кропоткин и Щелкаловы воспринимали нашу беседу на немецком языке невозмутимо. Дьяки язык понимали, а воеводе было все равно – если царь сам общается с гонцом, значит, так надо! Главное – узнать, сколько в Ревеле шведского войска.

– Я Матис, Ваше Величество… Матис Мяги… я не шпион, меня отправили из Ревеля письмо доставить… господин бургомистр Дитрих фон Дорт…

Я перевел взгляд на Андрея Щелкалова, который протянул мне с поклоном письмо с уже сломанной печатью. Так, в принципе, я знал содержание послания, для вида пробежал глазами по готическим строчкам и бросил его на стол. Письмо было составлено с чисто купеческой изворотливостью – о тяготах осады и готовности выслушать мою волю. Обещание схватить наместника Карла Горна в храме в воскресенье 2 марта, но без особой конкретики о капитуляции или сдаче ворот.

– А что тебе бургомистр велел передать мне устно, Матис? – с иронией поинтересовался я.

Эстонец, уже почти согревшийся, отвечал твердо, понимая, что от его слов будет зависеть судьба города:

– Ваше Величество, господин бургомистр велел передать три главные вещи. Первое, Морские ворота стерегут ратманы и Черноголовые, они приоткроют их в ночь на воскресенье. Сигналом будет свет факела на крепостной стене у башни Розенкранц после того, как на колокольне Святого Олафа трижды ударит колокол. Но ратникам нужно будет подойти скрытно, по льду. Второе, чтобы отряд пропустил наш городской патруль, паролем будет фраза «Звезды падают в море» («Die Sterne fallen ins Meer»), отзывом послужат слова «И лед ломается». Стража у ворот пропустит ваш отряд и даст проводников из местных. Третье, Ваше Величество, господин фон Дорт нижайше просит твоего царского слова, что твои казаки и татары не будут грабить город. Они просят оставить за городом Любекское право и прежние торговые вольности. А взамен ратуша выплатит 50.000 серебряных талеров сразу, как шведы сложат оружие.

Я размышлял. В принципе, я и так готов оставить им их права. Самоуправление магистрата, судебный суверенитет, право вето на русские законы, своя монета, неприкосновенность собственности, свобода вероисповедания. Дать им снижение пошлины наполовину на торговлю с Новгородом и Псковом на 3 года. Еще есть право «склада» – Ревель выступал посредником в торговле как с русскими, так и иностранными купцами и жил на счет огромной маржи от этой принудительной посреднической монополии. Для меня этот пункт – самый проблемный, будем искать обходной путь. Ну, и правило «городской воздух делает свободным» – для беглых крестьян.

Пусть, конечно, радуются своему «складу», а я буду развивать Нарву и Ивангород, создав альтернативный хаб. Собственно, многие европейские купцы и сейчас рискуют дойти до Нарвы, ведь прямая торговля намного выгоднее. Будем строить современные причалы, склады и таможни, без драконовских наценок ревельских купцов. Купцы, согласные торговать по русским внутренним правилам, будут возить в Россию товар беспошлинно, а ревельцы – получат повышенные тарифы на аренду подвод, постой и охрану груза.

И я намерен рассорить Черноголовых с магистратом, да и вообще всячески поощрять эстонских ремесленников, давая им ссуды из казны на открытие мануфактур за чертой города. А то две трети города составляют эстонцы, так называемые «не-немцы», но прав у них нет. Их не допускают ни к власти, ни к гильдиям, ни к крупному бизнесу в стенах города. То есть в большинстве – это чернорабочие, слуги, грузчики, мелкие ремесленники, но при этом они входят в городское ополчение. Потому мне и нужен Иво Шенкенберг. А нам придется этим летом хорошенько разобраться со шведскими каперами. Да и, вообще, шведский король не простит потери Ревеля, стало быть, это лето будет жарким.

– Уведите его, – говорю стрельцам, – накормить, дать еще горячего сбитня, чтобы не заболел. Проследи за этим, Андрей, и выдай ему серебряный талер. Устройте на ночь в тепле, пусть выспится. Вели осмотреть ему ноги – не обморозил ли. Он мне нужен будет живым и здоровым. Обиды не чинить, но глаз с него не спускать и никуда не выпускать до утра. Приставь к нему пару стрельцов.

– Иди со стрельцами, Матис, – велел эстонцу на немецком, – поешь и спать отправляйся.

Стрельцы вывели обрадованного эстонца под руки. Старший Щелкалов, забрав его шапку, рукавицы и топор, вышел вслед за ними.

– Садись, князь Никита Иванович, и ты, дьяк Василий, – я жестом указал на соседнюю лавку. – Дождемся возвращения Андрея.

– Плесни-ка мне еще сбитня, – приказал чашнику, – и воеводе с дьяками налей. Холод ливонский выгнать надо.

Спальник, поначалу замерев от неожиданного приказа, метнулся к дорожному поставцу, торопливо доставая серебряные с чеканными узорами кубки. Расставив их на столе перед моими подчиненными, он разлил из медной ендовы горячий сбитень. Князь и Василий переглянулись: приглашение пить в такой час с царем из царской посуды – огромная милость.

Мы трое сидели вокруг дубового стола. Сбитень был хорош – пряностей не пожалели, и Василия уже бросило в пот. Воевода не снимал своего доспеха-бехтерца, ладонь уверенно обхватывала кубок, пил он сбитень крупными глотками, с осторожностью поглядывая на меня. Я обдумывал дальнейшую беседу, одновременно ментально отслеживая их мысли и решимость моего воеводы во что бы ни стало выполнить любой мой приказ. Василий же скрупулезно подсчитывал количество необходимых сухарей, солонины и овса для отряда, который отправится в Ревель. Но что задумал хитроумный царь, он не знал.

Наконец вернулся Андрей. Глянув на него, я кивнул чашнику:

– Налей, да побольше, и дьяку Андрею. – Медовый дух вновь накрыл комнату. – Пейте, согревайтесь, – разрешил я, подняв перед собой в приветственном жесте свой кубок, и трое подчиненных синхронно вскинули свои кубки, с благодарностью принимая государеву милость. – Потом думать будем.

– Радением твоим, государь, – поклонился мне дьяк и опустился на лавку рядом с братом. Сделал глоток, сбитень споро выгонял холод из тела.

– Что же, воевода. Расклад такой. Ревельцы созрели и готовы сдать город, – начал я совещание, – только бы спасти свои жизни и кошельки. Давайте думать, как рассчитать марш конницы, чтобы подойти к Большим Морским воротам в ночь на воскресенье да взять город быстро, чтобы шведы в Тоомпеа и пикнуть не успели. И никакого грабежа! Эстонца этого с собой заберем, пусть именно он пароль говорит, его местный выговор успокоит ревельцев. Дипломатические игры закончены, приступим к военному планированию. Слушаю твое мнение, воевода.

– Пароль – дело верное, государь, – Кропоткин был настроен скептически. – Да только не верю я бюргерам. Ежели это ловушка? Ежели предадут и запрут наших стрельцов между стеной и торосами?

– Оставаться начеку обязательно надо, – согласился я. – Для начала, воевода, составим план действий по пунктам. Первое – нам надобно небольшим отрядом тихонько пройти через Морские ворота в город в три часа ночи. Ранняя служба, на которую простой люд собирается, начнется в 5-6 часов. Стало быть, у нас будет всего 2-3 часа, чтобы взять под контроль Тоомпеа. Матис сказал, что проводника нам дадут. Но у нас будет еще один проводник, которого должны захватить татары завтра в плен.

– Делагарди? – вскинулся Василий Щелкалов. – Государь, он же ни за что не пойдет на сотрудничество с нами!

– Куда он от меня денется, – пробурчал я. – Это уже моя задача, Василий, сделать так, что генерал как миленький будет выполнять мои требования. Слушайте дальше… Отряд пойдет по улице Пикк на юго-запад мимо церкви Святого Олафа, здания Большой гильдии и Братства Черноголовых. На всякий случай, надо прятать лица от факелов, если наткнетесь на патрули. Кроме этого, следует иметь в виду, что часть шведских солдат-наемников живут на квартирах в домах Нижнего города, дебоширов среди них хватает. Вряд ли, конечно, они будут мотаться холодной ночью по улицам, но такая опасность есть. Потому двигаться требую по возможности без шума, в драки не влипать. Дальше там по улице церковь Святого Духа, а на Ратушную площадь не суйтесь, там дежурит городская стража. Обойдете переулками и выйдете к подножию горы. По времени это займет минут 15-20 с учетом гололеда и темноты.

– Пока все ясно, государь, – кивнул внимательно слушавший меня воевода.

– Да, Никита Иванович, самое сложное начнется потом. Именно поэтому я пойду с отрядом.

– Государь! – ошарашенно взвыл дьяк. – На кого ты Русь оставишь? А ежели шведы захватят тебя? Да и не пристало тебе, государь, таиться в таких засадах! – Андрей Щелкалов мыслил, конечно, всегда с размахом. Но сейчас, побледнев, он отчаянно уговаривал меня не рисковать.

– Государь, тебе ведь большая охрана нужна, да и за тебя в отряде все бояться будут, а твоя царская осанка выдаст тебя. Лучше я пойду под шведские пули. Только не губи себя, надежа-царь! – поддержал его воевода, рухнув передо мной на колени.

Я выслушал всех, более того, я с ними в целом согласен. Но накрыть замок Тоомпеа и городские кварталы мне необходимо качественно, очень плотно, никого не пропустить.

– Встань, Никита Иванович, – говорю я, посылая ментальную волну приказа. Ну, не могу же я признаться, что я маг-менталист. – Охрану свою я возьму, это понятно. Но решение мое твердо, воевода. И не спрашивайте причину, могу только сказать, что это связано со сном. Явился ко мне угодник Николай и сказал мне: «Иван! Иди в город и возьми его. Ступить ты сам должен на гору каменную. Но коли пошлешь слуг – кровь людей твоих прольется напрасно». Потому решение мое принято, ни мне и ни вам идти против воли Божьей. Я смогу пройти через шведскую стражу: Господь закроет им глаза, а мне откроет их помыслы. Ты, Андрей, объяви кому надо, что я молиться ушел о победе и требую, мол, никого не пускать ко мне. А в отряд, воевода, мне нужны люди выдержанные и молчаливые, они должны сойти за немецких наемников. Аркебузиров было пять сотен человек, и мне нужно не меньше. Кирасы и оружие этих аркебузиров, которое татары нам подберут, помогут отряду замаскироваться. Тут бороды наших казаков-разведчиков не помеха, немцы тоже, бывает, бороды носят. И кони нужны крепкие.

Приближенные покорно склоняют головы, вынужденно принимая мое решение.

– Литургия в Нигулисте (церкви святого Николая), – продолжаю я, – начинается после 8 часов, именно на нее в Нижний город должны прийти Карл Горн, жаждущий показать свою солидарность с жителями Нижнего города и решимость защищать протестантскую веру, также бургомистры и прочая элита города. Но Горна и город надо захватить до литургии, воевода! Войти в ворота Пикк-Ялг нам поможет Делагарди.

– Эти ворота закрываются на засов со стороны Нижнего города, государь, – напомнил старший Щелкалов. – Но дальше проход охраняет шведская стража.

– Да, – согласился я, – но они поверят Делагарди, который объявит, что привел подмогу из наемников-аркебузиров, пропустят нас и поднимут решетку. Главное, чтобы наши бойцы молчали. – Я задумался. – Андрей, у тебя найдется парочка знающих немецкий язык?

– Как не быть, государь? Двое из новгородских ребят, что с ливонцами с детства общались по торговой надобности.

– Добро, Андрей! Толмачей беречь, в бой не пускать, но они должны быстро ориентироваться по ситуации. И дальше двигаться в замок по улице Пикк-Ялг к Домскому собору и Малому замку. Шведов всех перебить, но тихо, без шума, не жалеть их. У главных ворот – то же самое. Потому готовь, воевода, своих лучших казаков, выдержанных и молчаливых, завтра сам проверю всех. Лошадей возьмем частью шведских, ежели уцелеют, частью – наших. А сейчас ступайте, всем отдыхать пора.

Я остался сидеть, наблюдая, как спальники готовят мне у печи место для сна – сдвигают лавки, раскладывают походный тюфяк с пуховой подушкой и собольей полостью. Предстояло как следует отдохнуть. Завтра начнется охота на Делагарди.

Глава 7. Захват.

Рабочее утро началось для меня задолго до того, как отряд Понтуса Делагарди выехал из Вируских ворот Ревеля. Сосредоточившись на разуме француза-шведа, я воспользовался случаем оглядеть его покои и замок. Было еще темно, когда зашевелился проснувшийся спозаранку генерал. Что-то беспокоило его.

Вот ведь какая звериная интуиция! – невольно восхитился я. – Просто задницей чует опасность.

А вот личный слуга приносит генералу скромный завтрак. Вместо обычного окорока Делагарди сегодня подана солонина, кусок ветчины, хлеб пока еще свежий, хотя его солдаты и Черноголовые уже питаются сухарями. В небольшой миске дымится гороховая похлебка на мясном бульоне с щепотью сушеного лука, для защиты генерала от цинги. Дорогие вина уже выпиты или реквизированы на нужды госпиталей. Поэтому в кубке генерала налито легкое пиво. Мысли генерала были раздраженные, но он умеет ждать, и он ждет отряд наемников-аркебузиров. По его расчетам, он вот-вот должен прибыть.

Понаблюдал я за сценой одевания Делагарди, занявшей не менее получаса. Генерал оделся в привычный для зимней поездки костюм – теплые стеганные штаны и шерстяной арминг-колет на меху, сверху кожаный колет под доспех. Я с интересом рассматривал дорогой «трехчетвертной» доспех немецкой работы, вороненый для защиты от соленого морского воздуха. Наплечники переходят в наручи, длинные набедренники закрывают бедра до колен. Шлем-бургиньот с глухим подбородком надет поверх шерстяного чепца, дабы генеральская голова не простыла. Отдельным для меня развлечением стало наблюдать за натягиванием генералом высоких, на пару размеров больше, сапог-ботфортов из толстой телячьей кожи со шпорами поверх шерстяных чулок и меховых чулок-вкладышей. Тяжелый и длинный суконный синего королевского цвета плащ, подбитый мехом соболя, с огромным меховым воротником, кожаные перчатки с меховой опушкой – и генерал-ходячая крепость готов к выходу.

Мощный вороной жеребец ждал генерала. Тяжелое седло с большими стременами под увеличенный сапог, круп закрыт попоной с гербом Делагарди, барона Экхольма. Что же, по такому яркому гербу – красный косой Андреевский крест на нижнем серебряном поле, полумесяц с двумя звездами по бокам на верхней трети яркого синего цвета – будет легко найти Делагарди в свалке боя. К передней луке седла приторочены два пистоля в кожаных кобурах, слева закреплена длинная рапира.

Отряд подготовился еще накануне, по приказу генерала, желавшего непременно съездить лично осмотреть монастырь святой Бригитты. Сейчас слуги помогают рейтарам затянуть ремни на вороненых полукирасах. Солдаты проверяют колесцовые замки пистолей, готовят аркебузы, забивая шомполами пули и основной заряд пороха внутрь стволов. Закрытые крышки полок смазываются свиным салом, после чего пистоли убираются в глубокие седельные кобуры с клапанами. А кнехты и вовсе заматывают замки тяжелых мушкетов в промасленные тряпки и прячут оружие под полы своих плащей. Конюхи выводят огромных коней-дестриэ для рейтаров и натирают им копыта салом, чтобы снег не налипал комьями. Впереди отряда уйдут молчаливые финские лыжники. Спокойные и неторопливые, как удавы, они тщательно проверяют свои лыжи и пакуют патроны в кожаные подсумки.

В 8 утра отряд из 270 отборных бойцов покинул город. Расчет генерала был понятным – меньше часа бодрой рысью до монастыря, короткая беседа с одной из монахинь-старожилов, осмотр монастыря, чтобы еще до полудня вернуться обратно к теплу камина. Интуитивное беспокойство генерала не проходило, но дорога вдоль скованной льдом Пирита казалась абсолютно вымершей. И я снова восхитился его животной интуицией. Отряд вытянулся змейкой – впереди бесшумно скользили лыжники, вооруженные карабинами и тяжелыми ножами-пуукко. За ними, метров через 100, генерал пустил проводников-эстонцев на невысоких мохнатых лошадках-клипперах. И, наконец, шло ядро отряда – 150 тяжелых шведских рейтар с пистолями и длинными мечами, под прикрытием которых и ехал сам Делагарди. Замыкала отряд сотня ливонских кнехтов-пехотинцев на легких обозных санях. Но эта диспозиция и так мне была понятна.

Я подключился к разуму воеводы Афанасия Шейдякова, осторожно наблюдая за моей затаившейся засадой. Передал ему эти сведения, вложив в разум так, что он счел их без раздумий собственными знаниями. И еще раз надавил ментально требованием следовать моему плану – во-первых, не выдать засаду раньше времени, затем отсечь голову и хвост, заперев рейтар в мешке. И, во-вторых, случайно в пылу битвы не упустить или не убить генерала.

Мы остаемся пока в Витна. Если я все правильно рассчитал, со шведами разберутся еще до полудня. На это время я и назначил выезд. Мне приходится постоянно ментально подключаться – то к разуму Делагарди, то к воеводе и татарам засадного отряда, верхом или в возке это очень проблемно.

Вот минут через 40 после выезда из города, отряд Делагарди въехал в монастырь, точнее, призрак былого монастыря, обнесенный высокой каменной стеной. Последние полвека этот уникальный, двойной, бывший католический монастырь тихо угасал без притока новых послушниц-послушников. Выживал только за счет старых земель и пожертвований ревельской знати, тех, кто оставались тайными приверженцами католичества. Хотя большая часть монашек и монахов уехала, а протестанты открыли в нескольких зданиях женскую школу. Шведы поначалу не тронули монастырь, ведь он относился к ордену, основанному Бригиттой Шведской. Землячка, однако!

Но ситуация ухудшилась с началом войны. Когда русские войска впервые подошли к Ревелю, шведы сами разграбили монастырь, устроив в нем свой передовой аванпост. А весной 1564 года произошел разрушительный пожар, сильно повредивший монастырские постройки. Несколько пожилых монашек, которым, по-видимому, ехать было некуда, вынужденно переселились в подвальные казематы под южным крылом конвента.

Глазами Делагарди я осматривал собор, обгоревший и закопченный, с пустыми глазницами готических окон. К северу от храма находился изолированный двор монахинь, а к югу – двор монахов, они соединялись с церковью крытыми галереями. После пожара монашки смогли восстановить только часть хозяйственных построек. Генерал, однако, не ожидал увидеть там крестьян-беженцев, разместившихся в амбарах и прямо в галереях. Пожилая монахиня в ветхом черном облачении раздавала детям остатки скудной монастырской каши.

– Зачем вы превратили святое место в ночлежку для крестьян, мать? – спросил он по-немецки.

– Меня зовут Ильзабе, господин. Наш монастырь строился как убежище для всех страждущих, – тихо отвечала старуха. – Нас осталось мало, но мы выполним свой долг – укрывать тех, у кого всё отняли.

– Молодой царь Иван привел новые силы в Ливонию. Эти грязные крестьяне вас не защитят, – возразил генерал. – Но скажи мне, мать, почему Бог допустил этот упадок? Огонь уничтожил монастырь, а вы теперь делите последний хлеб с беженцами, – горько усмехнулся бывший католик-расстрига.

– Стало быть, господин, в этих стенах уже не было прежней святости, – горько вздохнула старуха. – Слишком долго наш монастырь жил в богатстве, добивался земных благ и забывал о бедных. И теперь Господь привел к нам этих людей, чтобы мы вспомнили о милосердии и очистили свои души.

– Какие сильные слова, мать Ильзабе. Возьми, отдай им, – негромко проговорил генерал, отдавая ей тяжелую серебряную монету.

– Берегите свою душу, господин, – принимая монету, отвечала монахиня. – Доспехи не спасут, если внутри пустота.

Вот так, подумал я отрешенно, душеспасительная беседа Делагарди с праведницей-монахиней завершена. Монастырь он осмотрел. Пора в обратный путь – в наш капкан.

Шведский отряд выехал в сторону Ревеля. Делагарди сидел в седле, из головы у него не выходила беседа со старой мудрой монахиней, и невольно вспомнилось собственное прошлое. Из глубины памяти проступили юношеские порывы. Родители некогда отдали его, Понтуса д,Эскупери, еще подростком в аббатство. Но тяготясь монашеской жизнью, он при первой же возможности сбежал, нарушив волю семьи, и отправился на войну. Он сменил шелест страниц Библии на звон стали, изменил имя и стал удачливым солдатом удачи на службе у протестантского короля. Получил титул барона Экхольма. А католическое прошлое было заперто на крепкий замок. И вот теперь монахиня одной фразой вернула его туда, в прошлое. Делагарди понимал, что старая Ильзабе права. Он оглянулся – монастырь показался ему огромным серым надгробием старому миру.

Я же настроился на жестокую сечу и считал цели.

Татары и казаки уже давно рассредоточены, через Шейдякова я накрыл всех своих воинов непреклонным приказом: «Делагарди взять живым!» Воеводе было велено самому в бой не соваться, оставаясь на расстоянии. Сейчас он сидел на своем верном коне Каплане в густой чаще. А вокруг него замерли ожидающие сигнала к бою три сотни татарских всадников, готовых по моему слову ринуться в бой. В отдалении, ближе к монастырю, притаились казаки, крепко скованные моей ментальной волей. А то сорвется вольница – и пиши пропало! Мы намеревались использовать ландшафт узкой дороги с близко подступающим к ней лесом.

И еще, касательно шума жестокой схватки, который бы обязательно услышали в монастыре. Будь я сам на месте битвы, я смог бы накрыть округу ментальным куполом, не зря тренировался уже несколько раз ранее, не позволяя звукам уходить за его пределы. Но я был далеко, а на таком расстоянии поддерживать купол и контролировать ход сражения одновременно я не смогу. Потому я поступил иначе. Сумев во время разговора Делагарди настроиться на монахиню, я через нее просто вырубил все население монастыря, погрузив их в очень глубокий сон. Поспят часик-другой, ничего, старым леди только на пользу.

– Пора! – подал я сигнал своим. Первый удар татарской конницы придется на авангард колонны, по финнам и эстонцам, которые могут быстро сориентироваться и начать отстреливаться из тяжелых аркебуз. Тем более что конница на их низкорослых лошадях с широкими и прочными копытами двигалась след в след, узкой колонной, невольно подставляясь под удар. Поэтому, чтобы выиграть для них время, мы подготовили стрелков-пищальников в зипунах и накидках из выбеленного холста, укрывшихся в заснеженном ельнике. Пусть поиграют в крутой спецназ. И я заранее распределил цели, ментально отдав приказ своим лучшим стрелкам бить именно по ним. Потому большая часть аркебузиров была уничтожена в первые минуты, так и не поняв, откуда по ним прилетело. А татары с гиканьем, свистом и криками «Ур-ра!» уже отрезали путь к Ревелю.

Одновременно отряд донских казаков с хриплым улюлюканьем ударил в арьергард по кнехтам. Понимая, что мушкеты имели преобладающую дальность, мы поставили на неожиданность. Вторая часть моих замаскированных пищальников ударила с малого расстояния, цели были также распределены. Пороховой дым заволок дорогу. И все же легкой прогулки не получилось. Уцелевшие кнехты резво попрыгали в снег, переворачивая сани боком и выставляя длинные пики. Они стреляли из мушкетов и аркебуз под прикрытием саней, чьи полозья и борта отлично выполняли роль опоры для них. Отдаю им должное: пехотинцы дрались как черти, защищая свои жизни и пытаясь удержать периметр.

Наконец, татары и казаки добрались до рейтаров, ударив с двух сторон, крики «Ур-ра!» и «Айда!» слышались отовсюду. Татарский конник весил вдвое меньше тяжелого рейтара в кирасе, что позволяло ему практически лететь по снежному насту и использовать обочины для маневрирования. Не менее подвижными были казачьи лошадки – легкие и выносливые, обученные крутиться на пятачке или от души ударить копытом, помогая своему хозяину.

Я видел, что Делагарди не потерял головы, быстро приказав рейтарам развернуться двумя крыльями – навстречу казакам и татарам. Поскольку стрелять попеременно (так называемое караколле) на узкой дороге было невозможно, генерал приказал беречь пули и бить наверняка с места. Шведские колесцовые пистоли насквозь пробивали казаков. И все же шведские ветераны-элита, зажатые на узком тракте между ледяными торосами и лесом, откуда били невидимые стрелки, оказались в капкане.

Татары хороводили вокруг них, а потом засыпали убойными стрелами из своих композитных луков, целясь в сочленения доспехов и в коней. Раненые кони сбрасывали всадников в тяжелых доспехах прямо под копыта.

Вот один татарин вылетел на могучего шведа на крупном жеребце, но не пошел в лоб. Он с яростным криком «Ур!» заложил вираж, проскакивая сбоку от рейтара и ловко увернулся от его сильного удара палашом сверху. Зато точно в узкую щель между наплечником и горжетом вошел широкий кинжал, пробив шею, и рейтар захлебнулся кровью.

Русские казаки атаковали волнами, использовали арканы и длинные пики, сбрасывая рейтара с лошади.

Вот рейтар почти в упор разрядил пистоль в молодого казака. Однако времени на перезарядку не было, а его уже настиг второй противник – матерый, опытный сотник, с лютым матерным криком. «Анафема некрещенная», «супостат окаянный», «падла немытая» и «выродок сатанинский» – это еще самые милые удобоваримые выражения. А я качественно пополнил свой лингвистический запас казачьими шедеврами.

Первый удар казачьей сабли был мастерски отбит, но тут в ногу коня, аккурат в коленную чашечку, вонзилась пика. Жеребец заржал и рухнул на бок, придавив седока. Это был первый казак. С трудом зажимая рану в боку, он переломил ход стычки. И острая сабля сотника с размаху поставила жирную точку.

В другой схватке сошлись двое казаков против пары рейтар. Пистоль подвел, выдав сноп искр, зато хищной змеей взвился аркан, захвативший шею шведа. Страшный рывок – и рейтара выдернуло из седла. Его напарник, выхватив палаш, погнал на казака, тот едва успел принять удар на косой крест гарды. Таранный удар был так силен, что казака вместе с конем отбросило в сторону, на обочину, и конь придавил его ногу. Однако добить рейтар казака не успел, первый казак, уже прикончивший своего врага, успел выхватить тяжелую булаву-шестопер. И страшный удар обрушился на левое плечо шведа, ломая ключицу. С новой порцией ярких выражений, которые я тут же занес в свою картотеку казачьего фольклора. Рейтар с воплем рухнул на землю.

И воинская доблесть опытных шведов оказалась бессильной. Я чувствовал, как в душе генерала рождается холодная паника пополам с бессильной яростью.

После первого залпа Делагарди повел рейтар в контратаку на прорыв к зажатым финским лыжникам. Он рубил налево и направо, но замечал, что его лучшие люди то и дело вдруг безвольно валятся на снег. Будь это обычный бой, шведы имели большие шансы прорваться в Ревель ценой немалых потерь. Но здесь вмешался я, и мои ментальные приказы решили дело.

– Держать строй! – орал генерал, срывая глотку.

Но строй рейтар уже разваливался, и вот уже он сам получил чей-то страшный приказ. Его воля исчезла, руки опустились, и он превратился в живую статую посреди сумасшедшего боя. На него тут же накинули казачий аркан, сдернув с седла, и связали по рукам-ногам, утаскивая к саням.

Полудня еще не было, когда я приказал ускорить выезд. Мы отправились по направлению к мызе Костивере, там была назначена встреча с моими татаро-казачьими боевиками.

Костивере – это «серая» зона, мыза принадлежит монастырю святой Бригитты, который пытается сохранять нейтралитет. Прийти туда я раньше их я не смогу, но накрыть жителей мызы ментальным влиянием, чтобы никому из них в голову не пришло бежать сообщать о нашем прибытии шведам, смогу через Шейдякова. Они будут лояльны к нам.

До мызы 58 верст пути – в среднем 8-10 часов движения. Впереди всех мелкими мобильными группами движется моя лыжная разведка, затем казаки на своих выносливых степных коняшках, драгуны, стрельцы. Обозы и артиллерия, конечно, отстают, но время до воскресенья есть. Я еду в середине колонны в своем возке, дорогу верхом после такого ментального напряга я не осилю. Следом ведут Фиата, круп которого укрыт теплой попоной. Казаки прочесывают округу и перед каждым поселением ждут меня.

А ментальное отслеживание продолжается. Я наблюдаю, как слаженно действуют мои парни. Обездвиженных мной или раненых шведов добили, и белый снег стал почти черным от крови. Обезумевшие от кровавой схватки шведские кони переходили к моим людям, раненых животных добивали ударом ножа в основание черепа или в сердце. Оставлять так их не собирались, и татары быстро разделывали тушу, отсекая задние окорока и вырезку, также подковы.

Трофейные пистоли укладывались в промасленные узлы на сани, туда же отправлялись деловито снятые доспехи, теплые колеты, сапоги. Мои хозяйственные ребята не оставляли ничего. Февральская метель все сделает за нас, выровняет сугробы через пару часов. А волки и вороны к утру не оставят от трупов почти ничего. Монастырь же после наведенного мной сна благополучно очнулся. Сони потянулись, и как ни в чем не бывало, занялись своими делами дальше.

А генерал Делагарди лежал в санях, почти без сознания после моего ментального удара, связанный по рукам и ногам, в ожидании встречи со мной.

Путь победителей лежал обратно – к старой мызе Костивере, где я назначил место встречи. Пять с лишним часов на преодоление почти 20 верст пути. Необходимо было замести следы, поэтому кавалькада двигалась не по тракту, а вдоль него, впереди уверенно пробивали тропу татарские кони. Некоторые всадники уже жевали на ходу солонину или сухари.

Следом шли казаки, гнавшие захваченных европейских лошадей на чамбурах. Те испуганно косили глазом на новых хозяев, то и дело спотыкаясь, но не сопротивлялись. Для особо нервных коняшек, привыкших к шпорам и окрикам на немецком или шведском языках, и пытающихся ржанием обратить за себя внимание, применялись плети и туже затягивались волосяные петли на лошадиных ноздрях. Жестоко, но действенно. Тяжело шли сани, доверху нагруженные трофеями. Казакам то и дело приходилось спешиваться, чтобы выталкивать их вручную. На задних санях везли тела десятка погибших казаков и татар, бросать своих павших негоже. Еще с десяток раненых уложили в соседние сани, наскоро обработав раны спиртным и перевязав, укрыв трофейными шведскими плащами. Осмотрю их, когда прибуду на мызу. Замыкающие всадники волокли сосновые лапы, заравнивая глубокую колею и путая след.

Шейдяков контролировал всю цепочку, отправив летучие татарские дозоры вперед и по бокам, высматривать возможные шведские разъезды. Часть из них делают ложные петли в сторону обледенелого русла Пирита.

А я могу теперь немного передохнуть. Дорога тяжелая, мороз, не выгореть бы ментально. Мы проехали несколько деревушек, добравшись наконец до мызы Кийу, в которой высится каменная башня-замок. Самих владельцев, хитроумных Тизенгаузенов, здесь, конечно, нет, в башне живет фогт-управляющий. Здесь часто бывали мои отряды – набрать воды, забрать сено, проверить обстановку.

Наконец, я останавливаюсь у распахнутой дубовой двери этой каменной махины. Что-то неохотно нас встречает этот пожилой ливонский немец, Ганс, с обветренным морщинистым лицом. В его глазах я вижу застарелый страх человека, вот уж не первый год живущего на пороховой бочке Ливонской войны. Фогт стоит на коленях, глядя в землю и судорожно сжимая в руке связку ключей.

– Соврать хочет, – понял я, – что овес шведы забрали, уберегает хозяйское добро. – Я хмыкнул про себя и заговорил с ним на немецком:

– Как тебя зовут, фогт?

– Ганс, господин, – автоматически отвечал он, только после этого вдруг осознав, что вопрос прозвучал на чистом немецком наречии. Он поднял на меня изумленный взгляд.

– Чьи ключи держишь? – киваю на его сжатый кулак.

– Баронов Тизенгаузен, господин! – я не стал его поправлять, пусть принимает меня за воеводу, меньше проблем. Надавил ментально, слушать его ложь времени и терпения не было. – От жилых комнат и … от дальнего овина…

– Тизенгаузены платят тебе за верность, Ганс, и ты хорошо исполняешь свой долг, – одобрительно кивнул я, – но сейчас правильнее не лгать мне. Мы заберем овес для лошадей, хлеб и солонину.

Казачий старшина Давыд правильно понял мой жест и забрал ключи из разжавшегося кулака старика.

– Всё не забирай у него, Давыдка! Возьми солонины и сыра пару кругов, – жестко приказал я казаку, – но оставь им до лета благополучно прожить.

– Ганс, поднимись. И не бойся, мы не будем забирать все твои припасы, – снова посмотрел я на старика. – Скажи мне, есть ли шведские посты между Кийу и Костивере?

Старик поднялся, не веря собственным ушам, и послушно ответил:

– Да, господин. Рейтары устроились в караулке на развилке у старой мельницы.

– Прекрасно! – кивнул я, обращаясь к казаку. – Давыд, забирай старика. Возьми нужный запас овса, бочку солонины и сыра – раздашь своим… Да волю мою помни – лишнего не брать, оставить его людям.

И вот уже рослые казаки, прихватив фогта подмышки, во главе с Давыдом отправились шустрить по его амбарным запасам. А я двинулся вслед за ними к раскрытой двери замка, за мной гуськом потянулась моя свита и часть охраны. Надо выпить кружку чего-то горячего.

Большой камин второго этажа пылал дружелюбным и ласковым теплом. Я сбросил шубу на руки одному из свитских и уселся на один из деревянных стульев, стоящих вокруг дубового стола посреди комнаты. Озябшие казаки набились сюда же, как сельдь в банку, дожидаясь своей доли солонины и сыра и пользуясь возможностью погреться.

– Горячего питья мне! – на немецком приказал я, протягивая ладони к пламени. Ганс еще не вернулся, потому свой приказ, поддержанный ментальным пинком, я адресовал тощему подростку-истопнику.

Пацан было затормозил, но потом опрометью бросился на кухню и вскоре вернулся, неся на подносе глиняную кружку с горячим вином, щедро сдобренным медом, корицей и имбирем. Конечно, пробу должен был снять кравчий, вот только сейчас, в походе, его обязанности выполнял начальник моей охраны. Именно он прошел на кухню следом за пацаном, проследил, как готовится напиток-глёг и сделал первый глоток. Я тоже ментально проверил парня, и, наконец, пригубил горячего вина. Сил прибавилось, холод уходил из тела, пусть и с неохотой. Я благодарно кивнул парнишке.

Давыд с помощниками уже вернулся и начал распределять добытую снедь по казакам отряда.

Ночь выдалась суровой, за толстыми стенами башни безумствовала метель, стихшая только к утру, оставив после себя огромные сугробы. Снаружи, во дворе, татары и казаки разожгли огромные костры, на них готовили и ужин для всего отряда. Дозоры менялись каждые полчаса. Я накрыл мызу ментальным приказом, чтобы никто не помышлял бежать сообщать о нашем присутствии шведам. После ужина – похлебки из солонины с горячим ржаным хлебом я улегся спать на втором ярусе, укрывшись медвежьими шкурами и попросту отрубился до утра. Завтрак оказался совсем неплох – Ганс расщедрился на кабаний окорок, нашпигованный ягодами можжевельника. Ржаной хлеб с сыром и горячий сбитень. Отряд завтракал солониной и сухарями с горячим ячменным отваром.

Давыд утром устроил налет на шведскую караулку, рейтары были захвачены врасплох. Их коней и оружие казаки забрали.

Пора было отправляться дальше – к Костивере. Мой охранник накинул мне на плечи тяжелую шубу. Но уже на выходе я остановился напротив пацана, испуганно смотревшего на моих рослых казаков. Он вдруг зажмурился, вероятно, ожидая удара. Да уж, пареньку живется явно несладко. Я достал пару серебряных копеек-чешуек.

– Возьми, а Гансу не показывай! – шепотом по-немецки проинструктировал я, наклонившись к парнишке и сунув монетки в его худые ладони. Приказ закрепил ментально. Пацан поднял на меня округлившиеся глаза, судорожно сглатывая, и торопливо закивал: «Спасибо, господин!»

До Костивере оставалось еще около 2 с половиной часов пути.

Глава 8. В Костивере.

Вот, наконец, показалось Костивере. Это поселение расположено на небольшом островке между двух рукавов речки с невыговариваемым названием Йыэляхтме. Мне, знающему несколько языков, тяжело даются эстонские названия. От мызы в целом не очень далеко до побережья залива рукой подать – каких-то 8-10 верст. У обоих деревянных мостов, ведущих с островка на «большую землю», дежурят казаки-караульные с мушкетами, из отряда воеводы Шейдякова.

Мы перебрались на островок с левого берега по одному из мостов – грубому, едва заметно подрагивающему при шквалистых порывах ветра, с невысокими не внушающими доверия перилами из жердей. Но наш вес он выдержал. Прибыв следом за авангардом своего отряда, верхом на Фиате, я внимательно наблюдал, как проходит переправу моя охрана. Фиат нервно прядал ушами, с подозрением косясь на этот образец местной архитектуры. Но статус обязывал, и конь перешел по нему хоть и с осторожностью, но гордо и величественно. Основное войско разбивает лагерь на левом берегу речки, обезопасив мост.

Это обычная мыза с приземистым господским домом, сложенным из местного плитняка. Первый каменный этаж сурово прищурился на меня узкими окнами-бойницами, а деревянный верх сильно потемнел от времени. Островок забит постройками так плотно, словно пассажиры автобуса в «час пик». Амбары, конюшни и прочие хозяйственные сооружения обнесены невысоким частоколом. Ближе к речке жмутся друг к дружке избы и полуземлянки с замшелыми двускатными крышами местных крестьян. Жители забаррикадировались на все имеющиеся засовы внутри, опасаясь за свою жизнь. Я прямо-таки шкурой чувствую исходящую от домишек волну дикого животного ужаса. Пришлось выдохнуть поглубже, сосредоточиться и накрыть поселение ментальным приказом: «Сидите спокойно, дышите глубже, вас никто не тронет».

Вижу живописно опаленные пороховой гарью, но светящиеся победным восторгом лица довольных собой казаков. Сбоку, у коновязи, стоят татары, о чем-то негромко переговариваясь и ласково похлопывая по шеям своих коней. А ко мне уже спешит со всех ног воевода Шейдяков, сияя от гордости за себя и своих бойцов и едва сдерживаясь, чтобы не разразиться оглушительным восторженным хохотом. Оба поручения молодого царя выполнены! Без осечки, без шума и тяжелых потерь! И аркебузиров под лед пустили, и Делагарди взяли.

– Государь! Государь Иван Иванович! – он еще издалека, не в силах сдержать распирающие его эмоции, начинает отчитываться. – Всё по твоему приказу выполнили, пресветлый царь-государь! Вон он, ворог твой, воевода шведский Делагарди, – машет куда-то в сторону, – в доме прохлаждается, тебя ожидаючи! – И, добравшись до меня, он с размаху встает на колено передо мной, не сводя с меня преданно-восторженного взгляда.

А следом на колени вдруг опускаются его воины – татарские бойцы и казаки, вмиг образовавшие вокруг нас живое полукольцо. Татары дружно пали на одно колено, склонив головы и прижимая правую руку к сердцу. Это минута славы! Попаданец во мне затаил дыхание, зато моя царская половинка гордо расправила плечи. Я знаю, что это безоговорочное признание меня законным властителем, выражение глубочайшего почтения и верности воинскому долгу.

И я слышу из сотен глоток слаженный возглас: «Аллах сакласын государя…» (Аллах да сохранит государя). Казаки, не желая отстать от них, размашисто крестятся, сорвав со склоненных голов шапки и поддерживают своим дружным кличем: «Слава царю! Любо нам, государь!» А меня с головой накрывает идущей от них волной хмельного азарта победителей и искреннего благоговения перед мной. Тут не требуется никаких ментальных приказов, храбрые воины отныне будут верны мне до последнего вздоха. Авторитет царя-военачальника соткался сам собой.

Спрыгиваю с коня и поднимаю отважного воеводу с колен:

– Порадовал ты меня несказанно, князь Афанасий, – говорю громко, накрывая его ментально своим искренним одобрением, – хитростью ума своего и терпением волчьим, что в засадах проявил. Боевой выучкой и слаженностью людей твоих. Верностью и послушанием царскому слову. Доволен я тобой, князь, и людьми твоими безмерно.

Оглядываю с искренней гордостью этих храбрецов:

– Встаньте, мои храбрые воины! Ведаю я, что вы немецких наемников на льду покрошили, знаю, как под монастырем отважно со шведами сразились. – Я возвысил свой голос. – Порадовали вы меня, казаки мои – соколы ясные, крепко шведа за горло взяли, с казачьей отвагой да удалью! И вам, батыры Шейдякова, барсы степные, кречеты быстрокрылые, свою благодарность царскую приношу! Верность ваша крепче железа, сабли – острее булата. Вместе вы – сила, перед которой ни один ворог не устоит. Ревель пред нами склонится покорно!

Воины довольно загудели на мои последние слова: «Награды будут царские. Никого не забуду!»

– А теперь веди меня к шведу, воевода, – говорю князю. – Пора пообщаться с ним.

Я прошел в большую палату через холодные сени, из которых в нижний подземный ярус вела крутая лесенка. «Отличное место для долговременного хранения пленных шведов», – хмыкнул про себя. Следом за мной двинулись рынды охраны, стрельцы с опасно поблескивающими бердышами и князь Шейдяков, все еще вне себя от эмоций. Притормозил. Внимательно осмотрелся.

Балтийский минимализм чистой воды. Гладко обтесанные стены не менее метра толщиной, узкие оконца, почти не пропускающие свет. У стены высится монументальная печь, облицованная грубыми изразцами, рядом небольшая лавка. Посередине стоит длинный стол с длинной же лавкой. Во главе стола, ближе к печи, размещено деревянное кресло. В углу притаилась деревянная крутая лесенка, ведущая наверх, в жилые покои.

Я щелкнул каблуками пижонских сапог и решительно направился к массивному хозяйскому креслу у стола, надежно уселся и внимательно посмотрел на Делагарди. Князь устроился по левую руку от меня, положив ладонь на рукоять сабли. Рынды обезопасили тыл, стрельцы остались у дверей. Ну, а мы зайдем с козырей.

На лавке у печи сидит мрачнее самой темной тучи француз, его руки по-прежнему связаны, по сторонам от него высятся мои могучие казаки. Полагаю, их тяжелые взгляды радости генералу не добавляют. Конечно, он слышал оглушительный рёв моих бойцов и понял, кто прибыл на мызу. Сейчас он в жутком адском раздрае от самых противоречивых эмоций.

Во-первых, в нем бурлила бешеная ярость от испытанного унижения. Конечно, это не первый для него плен. В конце концов, 10 лет назад, служа датской короне, он попал в плен к шведам и, быстро переобувшись в полете, перешел на службу к шведскому королю. Но сейчас его, дворянина и барона Экхольма, взяли в плен дикие степняки, связав по рукам-ногам как какую-нибудь свинью.

Во-вторых, он мысленно проклинал такую несвойственную ему беспечность, не понимая, какого черта его вообще понесло в этот монастырь, и главное – откуда об этом мог знать русский царь. А от этих безответных вопросов где-то глубоко в его душе уже зародился мистический ужас, подогреваемый сейчас холодным взглядом молодого царя. Горючая смесь, в общем. Он судорожно прикидывал, как половчее развести меня, варвара эдакого, и заставить отпустить его на свободу, хотя бы и за солидный выкуп.

И тут я замер, пробормотав про себя: «И на старушку бывает прорушка…» Нет, не из-за генерала-расстриги. А потому, что в зале присутствовал еще один местный житель, которого я никак не ожидал увидеть.

В углу, боясь обратить на себя царское внимание, притаился старый католический монах, выглядевший довольно колоритно. В длинной потертой рясе, подпоясанной ремнем, из-под которой топорщился немецкий овчинный колет, в тяжелых сапогах, видавших лучшие времена. Глубокий капюшон скрывал голову, по-видимому, с выстриженной тонзурой. Голова склонена, но его страха я не чувствую, похоже, работает собственная железная выдержка плюс остаточный шлейф моего ментального приказа. На поясе рядом с небольшим распятием висела внушительная связка ключей.

Ага, значит, местный фогт, – обрадовался я. – Управляющий и хранитель богатств этой мызы.

Конечно, он тоже понял, кто я, оценив мои богатые доспехи и статусную шубу на соболях, мощную свиту и грозную охрану, а главное, единый порыв моих бойцов, рухнувших передо мной на колени. От меня за милю несло аурой властной уверенности и силы.

– Quis es? (Кто ты?) – спрашиваю его негромко, но неожиданный вопрос на латыни должен пробить защиту монаха. Его глаза круглеют от изумления, и неожиданно для меня он падает на колени.

– Christus tecum, rex potentissime… (Христос с тобой, могущественный царь) – бормочет он, заикаясь. – Я брат Хенрик, недостойный эконом обители святой Бригитты в Пирита. Божьей волей ныне – управляющий делами на этой мызе господина Фрейтага.

– Поднимись, отец Хенрик, – перехожу на немецкий, одновременно ментально успокаивая старика. Незачем доводить его до крайности, помрет, не дай бог. – Негоже тебе, старику, на коленях передо мной стоять. Я намерен порядок на этой земле навести, а не немощных да слабых унижать. Присядь-ка, отец, года твои почтенные, а в ногах правды нет, – кивнул ему доброжелательно на лавку.

– Стало быть, отец, ты ныне фогт этой мызы?

– Так, dominus (господин), – покорно склоняя голову, соглашается он, с трудом пересаживаясь на лавку, – господин Фрейтаг оставил меня на этой должности.

А я чувствую его накопившуюся усталость, глубокую обиду на шведов, отобравших в прошлом году эти земли у монастыря, а его оставив, как бесплатное приложение, прислуживать новому хозяину. Старика мне по-человечески жаль.

– Что же, твоя верность святой обители мне ясна, отец Хенрик, – киваю, – а моя милость к вам будет зависеть от того, как ты обустроишь моих людей. Надобно накормить моих отважных воинов горячим, да мясным. И о нас грешных не забудь, святой отец, – по-доброму усмехнулся я. – Вели накрыть обед здесь, для меня, моих воевод и гостя моего. – И я ехидно покосился на связанного Делагарди. – А то на голодный желудок разговор не клеится, – весело подмигнул монаху.

Старик с облегчением закивал и, отвесив мне низкий поклон, поспешно засеменил прочь. А я перехватил его мысли: «Слава богу, они не собираются нас убивать! Они просто голодны!». Ну и ладно, сытный обед у нас будет. Тяжелая дверь, закрывшаяся за монахом, вновь отсекла шум со двора. Воевода, стоящий у двери, довольно крякнул, получив от меня ментальное сообщение о готовящемся горячем обеде.

Мы остались с Делагарди одни. Ну, почти одни. Казаки прикидывались каменными изваяниями, воевода размечтался о вкусном обеде.

Итак! Раунд первый. Ушлый франко-швед разлива XVI века против хитрого русского попаданца – под жареную дичь и местное пиво. И у меня в рукаве немалые козыри.

Генерал не выдержал первым и заговорил. Высокомерно, стараясь держать спину прямо, на немецком, который знал не очень хорошо:

– Я требую обращения, которое соответствует моему дворянскому сословию и званию. Мой великий государь Юхан не оставит без ответа это варварство. Я готов обсуждать условия моего выкупа по правилам ведения благородной войны, как сие принято между христианскими правителями. Назовите вашу цену, Großfürst (великий князь)!

Ишь ты, недовольно хмыкнул я про себя, царем меня назвать не желает, назвал только Великим Князем.

Я откинулся на спинку кресла, нарочито безмятежно разглядывая этого спесивого француза-шведа и просматривая его мысли. Он-то ожидал увидеть избалованного восточного царька, которого можно легко запугать авторитетом шведской короны. А встретил слишком умного и образованного политического игрока, знающего латынь и немецкий. Да и сижу я в кресле с ехидной ухмылкой, мешающей генералу понять меня.

Да, этого хитреца-наемника не переманить на мою сторону посулами или угрозами. Пусть он сейчас считает сумму выкупа и международные последствия своего пленения. Но о том, что он пленен русскими, пока не знают. А играть с этим лисом в кошки-мышки у меня нет ни особого времени, ни малейшего желания.

– Großfürst? Откуда такая излишняя строгость к титулам для бывшего скромного монаха, Понтус? Неужели латынь в нашем разговоре с отцом Хенриком не напомнила вам о вашей юности? Вы ведь также давали обет бедности и послушания. И о какой благородной войне вы говорите, генерал? – ехидно отвечаю я наконец на французском языке. Да, давненько я на нем не говорил. Хвала господу за мою крепкую память. – Ну, а ваш выкуп мне не нужен, – припечатал я.

– Вы… говорите по-французски? – пробормотал генерал, бледнея. – Тогда вы должны понимать…

Шейдяков не понял ни слова нашего разговора, но крепче перехватил саблю, видя, как бледнеет грозный генерал.

– Я всё понимаю, в отличие от вас, Понтус, – отрезал я. – Вы для меня не заложник, а ключи к воротам Ревеля. И я их заберу.

Теперь, когда Делагарди был так близко, мне было не в пример легче подчинить его своей воле. Делагарди просто замер, уставившись невидимым взглядом куда-то в пространство, пока я просматривал содержимое его памяти. Выгреб всё, чуть позже разберусь досконально. Его взаимоотношения со шведским королем мне тоже пригодятся. В том числе вытянул необходимые в ближайшей перспективе данные о количестве гарнизона Ревеля, размещения пушек, схему дозоров, отношениях с Горном и вечно недовольными наемниками, ситуации с обеспечением города. Я теперь знаю офицеров и действующие на эту неделю пароли. С таким багажом Ревель взять не в пример легче!

Затем я разорвал ментальный контакт. Генерал выдохнул, краска постепенно возвращалась на его щеки. Делагарди так и не понял, что сейчас произошло и каким образом. Полной марионеткой я его делать не стал, просто приглушив его чувства и задвинув в сторону. Но теперь мои ментальные и вербальные команды будут приоритетны и выполняться без раздумий и в точности. Я приказал казакам снять путы с генерала, но продолжать присматривать за ним.

– Завтра мы отправимся в Ревель, генерал, – подытожил я, – и вы лично поедете впереди моего отряда. В воскресенье город падет.

Время до обеда мы провели с пользой. Воевода лично проверил импровизированные казармы, как устроились его люди, сыты ли, надежно ли перекрыты мосты. А главное, не озоруют ли казаки и татары, несмотря на мой ментальный приказ вести себя пристойно, и не задирать и не грабить местных. А еще князь выставил мобильные лыжные караулы, для гарантии, что никакие шведские дозоры не застанут нас врасплох.

А я, оставив шубу, налегке навестил тех тяжелых раненых, которым отдали вторую часть этого каменного этажа. Переступил порог – и на меня тут же обрушился жуткий коктейль из запаха свернувшейся крови и застарелого пота, пороховой гари. На соломе лежало с полдюжины казаков и татар. Печка в углу была небольшая, но здесь, определенно, было теплее и суше, чем в подвальной части здания. Лекари были где-то в обозе, еще в пути, и казаки сами латали себе раны по своему разумению. Вот и сейчас провели перевязку, как сумели. Вот молодой парень казак с глубоким ранением предплечья, похоже, его приложили палашом. Легко отделался, кость осталась цела. Парня как раз бинтовали. С трудом приоткрыв глаза, он попытался приподняться:

– Государь?

– Лежи спокойно, герой, выздоравливать надобно, – успокоил я его и пригнулся к нему, осматривая рану.

Кровотечение было остановлено, но нужно как следует продезинфицировать рану. Убедившись, что кипяток и соль имеются, я принялся за работу. Нет, сам я ничего не делал, но по моим указаниям и под ментальным контролем Лукьян провел неплохую хирургическую обработку раны – вычистил, промыл, обработал солевым раствором и наложил тугую повязку. Дешево и сердито! Не сжигает живые клетки, не вызывает некроза тканей и прекрасно уничтожает бактерии.

– Лукьян, и прочим раненым так же раны обработаешь! – распорядился я, осматривая остальных. – А с этим что? – указал я на скрипящего зубами крепкого мужика, лежавшего на охапке соломы в углу. Одна штанина была разрезана, нога сильно отекла и уже синела.

– То Митька, государь, у него кость ноги сломана. Да только лекарь надобен, лубком выправлять, – развел казак руками. – А я бессилен помочь. Мое дело – перевязка. За большее не возьмусь.

Я взглянул на жестко закусившего от боли губу казака, перевел взгляд на ногу. Вот только, если я сейчас начну менталом светить, надо сразу хитрую объяснялку придумать. Коснулся рукой головы казака, накрыл мысленным приказом: «Митька, спи… боль уходит… боли нет… спи крепким сном…» Казак вдруг обмяк, глаза его закрылись, дыхание начало выравниваться. Выглядывающий из-за моей спины Лукьян аж заволновался:

– Ой, батюшка-царь, что же это делается? Никак помер Митька?

– Чур на тебя, Лукьян! – окоротил я старика, – глупости не болтай! Спит твой Митька!

И на всякий случай троекратно перекрестил мужика – не обвинят же в чертовщине собственного государя? Но теперь нужно что-то делать. Что? Черт возьми, я же не хирург! В памяти вдруг всплыло уже почти забытое воспоминание из прошлой жизни: как однажды навернулся с байка… Отделался я тогда в целом легко – синяками и… подобным же переломом ноги! Гипс! Но где его взять в это время?

Поднялся и приказал стоящему за спиной рынде:

– Позови фогта мызы, отца Хенрика!

После некоторой суматохи напуганного монаха доставили пред мои очи. А ведь он, бедняга, только-только успокоился вполне доброжелательным отношением русского царя.

– Отец Хенрик! Не пугайся! Скажи-ка, на мызе имеется алебастр? И свежий ли?

– Сохранилось немного, господин, – закивал он, немало удивленный неожиданным запросом. – Для ремонта погребов привезли в прошлом году, да так и не использовали.

– Стало быть так, святой отец! Запоминай: мне надобны сухой алебастр, чистая теплая вода и холстина – ее нарежьте длинными полосами. Еще тащите чесанную шерсть или тонкий войлок – что есть и ветошь. Деревянные лубки нужны. Свиного сала или гусиного жира немного. Уксус есть? Его немного. И быстро! – Повторил приказ для Лукьяна, по-русски.

– Лукьян, ступай с монахом. Быстро сюда все тащите.

Ожидая все заказанное, я снял верхний кафтан и попытался хоть как-то засучить рукава. Казаки принесли небольшой стол и дополнительные свечи. Слуги под командой Лукьяна притащили корыто с водой, бочонок с алебастром, на стол сложили кучку нарезанных бинтами холстины. Я подлил в воду чуть уксуса. Сойдет. В толпе вижу лично сунувшего любопытный нос Шейдякова. Впрочем, всех лишних я разогнал, помимо раненых остались только мы с Лукьяном и воевода.

– А теперь, Лукьян, помогай мне и запоминай на будущее! Лубок в целом тоже ногу держит, но он натирает сильно, что нам не гоже. Надобно, чтобы повязка в точности форму ноги приняла.

Аккуратно выпрямил ногу Митьки и начал командовать казаком:

– Ногу смажь гусиным жиром, да не жалей. Теперь ветошью надо обмотать от кончиков пальцев до колена.

Впрочем, выполнять свои указания мне пришлось самому, потому как напуганный казак просто упрямо помотал головой:

– Боюсь я, государь, не ведаю как делать…

Вскоре выяснилось, что пугал Лукьяна неведомый алебастр, но саму процедуру он, в принципе, понимал. Вначале я молча делал все сам: обложив суставы чесанной шерстью, аккуратно замотал пострадавшую конечность ветошью. Потом один из самодельных бинтов густо засыпал алебастром, свернул и сунул в корыто. Бинт зашипел, пропитываясь влагой, Лукьян подпрыгнул и перекрестился, Шейдяков смачно ругнулся.

– Что ты прыгаешь, как заяц, Лукьян? Ничего страшного нет в этом порошке. Просто он с водой общается, словно муж со сварливой женой, – хмыкнул я, – зато, когда высохнет, будет твердым, словно камень. Смотри, что дальше делать надо!

Я чуть отжал бинт и начал накладывать повязку на голень, закрепив ее вокруг стопы и двигаясь вверх, тщательно разглаживая ладонью каждый слой. Взял второй, третий… сопровождая спокойными объяснениями:

– Видишь, Лукьян? Стопу фиксируем вот так – прямо, закрепил на 2-3 оборота, только пальцы не закрывай, чтобы видно было, не синеют ли. Перешел наискось к щиколотке, обернул вокруг лодыжки и снова вернулся на стопу. Только без натяжки. Холст мягкий, давить не будет. Потом двигаемся вверх по голени, каждый виток перекрывает предыдущий на 2 трети ширины. Теперь шины: вкатываешь их в гипс и плотно прибинтовываешь. Колено тоже фиксируем, чтобы нога недвижной стала. И ждем – алебастр через четверть часа застынет. Нога будет точно в колыбели, кость не шелохнется и срастется ровненько.

Лукьян, у которого челюсть отвисла до пола, широко раскрытыми глазами смотрел, как под сильными пальцами царя пострадавшая нога Митьки закрывалась белым костяным панцирем. Сам Митька тихо похрапывал… ну, а что ему – боли нет.

– Боже ж ты мой! Чудо истинное… – шептал он. – Прям каменная одежа для ноги, – и он осторожно потыкал пальцем в начавший схватываться гипс.

– Теплеет! – объявил он с детским удивлением.

– Много на свете, Лукьян, чудес божиих! – хмыкнул я, вставая и принимая от ошарашенного Шейдякова, склонившегося в низком поклоне, поданное полотенце. – А что теплеет, это временно, потом остынет и твердым станет. Через сутки окаменеет полностью. Митька проснется – сильной боли уже не будет. Под ногу подложить надо мешок с соломой, чтобы нога оказалась выше уровня сердца, так отек быстрее спадет. Проверяй только, Лукьян, чтобы пальцы синими или холодными не стали. Но лежать Митьке, не шевелясь, предстоит не менее полутора-двух месяцев. Потом вставать можно, но на эту ногу не опираться! Посох для опоры в первое время пригодится. Три месяца минет, ножом аккуратно разрежешь вдоль и снимешь. Понял? А чтобы кость лучше срослась – полезны студни, творог, рыба и квашеная капуста. Ну, и после суставы постепенно разрабатывать понадобится – растирание с травяными настоями и животным жиром поможет.

Рында с окаменевшим лицом подал мне кафтан. Впрочем, пялились на меня как на небывалое чудо все: и раненые, и Лукьян, не перестававший креститься.

А потом мы с Шейдяковым и еще парой сотников-казаков принялись делить свежий лут. Нужно было грамотно распределить все трофейные мушкеты, палаши, коней и кирасы, учитывая предстоящую вылазку в Ревель. Так что бойцы принялись за их осмотр и чистку. Кроме того, я планировал наградить особо отличившихся в операциях бойцов серебром.

Наконец, наступило время долгожданного обеда.

– Ну что, господа воеводы, – весело обратился я к сподвижникам, – не угодно ли заняться новой диспозицией, за сим столом?

Потом посмотрел на бледного Делагарди, все еще сидевшего на лавке у печи, опустив голову, под присмотром казаков, кивком головы отпустил его охранников, а ему заявил на латыни:

– Что же вы приуныли, генерал Делагарди? Вы же так ратовали за правила благородной войны? А на Руси христианское гостеприимство – главный закон. Садитесь, любезный барон, по правую руку от меня, рядом с князем. Отведайте нашего угощения.

И я уселся за стол. По правую руку от меня устроился князь-победитель Афанасий Шейдяков, по левую руку – нагнавший нас здесь, в Костивере, Василий Щелкалов и рядом с ним – князь Кропоткин. Делагарди же как шелковый, молча, сел на указанное ему место.

В центре стола оказалось немалых размеров блюдо с запеченным диким кабанчиком. По моему благосклонному кивку князь ловко пластанул своим широким ножом кабанью тушку на толстые ломти, пододвинув первый из них ближе ко мне. В соседних мисах выложены тушеная зайчатина и жирная копченая салака. Ржаной хлеб, круг козьего сыра и моченая брусника помогала насытить организм. Из тяжелого оловянного кувшина нам наливали монастырский мед и немецкий эль.

Вояки приняли мое решение как должное. Но, пользуясь тем, что швед не понимал русского языка, они откровенно зубоскалили и обсуждали, сколько за такого породистого пленного отвалит шведский король. Шейдяков, измотавшись в походе, уплетал сочное мясо за обе щеки, шумно запивая элем и победно косясь на шведа. А в умных глазах дьяка я видел прямо-таки прокурорский интерес. Он буравил Делагарди тяжелым взглядом и отчаянно хотел понять, куда делось зазнайство шведа. Ведь генерал методично пережевывал рыбу и мясо, заедая хлебом и запивая элем, и молчал.

А меня беспокоил еще один вопрос – что мне делать с генералом Делагарди после захвата Ревеля?

Глава 9. Ревель.

Мой сводный татаро-казацкий отряд готовился уходить на Ревель. Нам предстоит пройти дистанцию не менее 25 верст. С учетом продолжающейся метели и необходимости двигаться скрытно это займет около 4 часов. Охраной периметра мызы занялись подтянувшиеся наконец стрелецкие полки.

Выдвинулись мы еще засветло, но очертания мызы быстро скрылись в белой круговерти, которая швыряла в лицо пригоршни колючего снега. И коням приходилось тяжело, они постоянно увязали в сугробах.

Я ехал в авангарде, удерживая отряд в нужном направлении. Фиата пришлось оставить в лагере, я отправился на операцию на одном из шведских жеребцов. Меделаны, разумеется, тоже остались в лагере. Потому компанию мне составил мерно покачивающийся на собственном жеребце в своем воинском облачении генерал Делагарди, по-прежнему остающийся под моим ментальным присмотром, а потому молчаливый и невозмутимый.

Часть моих казаков-разведчиков, что пофигуристее, во главе с десятником Давыдом, выглядели сейчас особенно внушительно в трофейных шведских кирасах. К моему облегчению, привыкшие к воинским маскировкам, они не стали спорить из-за моего требования изобразить шведов, понимая, что кираса – это еще и дополнительная защита. Оделись мы все очень тепло, поддев под металл подбитые мехом кафтаны, а поверх накинув шведские длинные суконные плащи с глубокими капюшонами. Подобную же кирасу и шлем-бургиньот надел и я, намереваясь действовать инкогнито. В темноте нас теперь не отличат от шведских рейтар.

Татары шли под руководством темниковских служилых мурз Изекея Булашевича, князя Акчурина и его брата Енибяка, также мурз Нурали и Кучука. Прочие казаки атамана Богдана Барабаша держались следом за нами, готовые при необходимости быстро рассредоточиться и прикрыть нас огнем. Заодно они присматривали за гонцом ревельского магистрата Матисом Мяги, которого мы, конечно, захватили с собой.

Вот свинцовое небо как-то резко сузилось, и отряд поглотили плотные сумерки. Зато буран постепенно начал стихать. Поэтому вторую половину пути мы двигались с зажженными факелами, изображая из себя уверенно ползущую в нужном направлении огненную змейку.

Конечно, попросту подъехать к городу и скромно постучаться в Морские ворота мы не могли. Предстояло укрыться в заброшенных сараях рыбацкого предместья, в стороне от Морских ворот, и терпеливо дождаться нужного часа.

Томительные часы ожидания откровенно меня бесили, и только усилием воли я удерживал себя от срыва. Решив сосредоточиться на деле, я потянулся ментальными ниточками к замершему городу, тонущему в кромешной темноте. За его стенами фонарей не было, а бюргеры плотно закрыли ставни, спасаясь от зимнего холода.

Сначала потихоньку обследовал внешнее кольцо крепостной охраны из озябших стражников-кнехтов и Черноголовых, отчаянно мечтающих о качественной жратве и отдыхе. Аккуратно пробираясь дом за домом по темным спящим улочкам, я отслеживал общую атмосферу города. Она была тревожной, больной, пропитанной липким страхом и безнадежностью.

Дотянулся я через генеральские воспоминания и до Тоомпеа. Холодные, грязные ауры кутающихся в свои плащи наемников-ландскнехтов, лениво бродивших по стенам, мимо ревущих огнем кованых жаровен. Скука, вязкая от выпитого эля и зимней стужи. Никто не ждал этой ночью нападения, и дисциплина однозначно хромала. Тяжелая атмосфера – я почувствовал удушливые и злобные мысли беглых немецких барончиков, заполонивших замок.

А вот и покои Карла Горна, на втором ярусе главного крыла. По-быстрому осматриваю довольно просторную комнату с низким сводчатым потолком. Окно-бойница наглухо закрыто дубовыми ставнями и надежно заперто. На стоящем в центре массивном дубовом столе карты Ливонии, сбоку стопки каких-то документов. Рядом стоит высокое кресло. Пылающего огня камина хватает на обогрев лишь небольшой части комнаты.

Плотные тяжелые шпалеры из грубой местной овечьей шерсти, от которых несет жиром и затхлостью, висят на всю высоту каменной стены на массивных железных крюках. Преследуют они благородную цель – защитить от сквозняков, однако напрочь с ней не справляются. Палитра приглушена – синий, болотный, буро-рыжий и темно-желтый цвета. На центральной шпалере гербы династии Ваза и Горнов сплелись с орнаментом из чертополоха и дубовых листьев. Да, для северного рыцарства колючки этого растения – символ воинской стойкости и гордости. Ну, и конечно, в напоминание о том, что земная жизнь – лишь юдоль страданий и искупление грехов. Много изображений охоты на медведей и кабанов. Суровые товарищи эти протестанты! На шпалерах весьма героические Давид и Голиаф изображены почему-то в немецких колетах и с аркебузами в руках, а разрывающий пасть бедняжке-льву Самсон в шведских латах! В полумраке и при свете камина они показались мне вдруг ожившими тенями.

Закончив осматривать комнату, я обратил ментальный взгляд на ее хозяина – высокого, молодого, лет на 25-ть, Карла Хенрикссона Горна. Он один. Интересно, где его пажи? Швед нервно меряет комнату из угла в угол, крупными глотками глуша рейнвейн из тяжелого оловянного кубка. Пальцы левой руки то и дело взъерошивают короткие русые волосы. Но вино только подстегивает его внутреннюю ярость. Вот он в гневе швыряет кубок на пол. Тот падает с глухим грохотом. Что ж он так нервничает-то? А, из-за непонятного отсутствия Делагарди. Ну, и других проблем у него достаточно.

Грохот упавшего кубка, похоже, привел его в себя, Горн остановился у стола. Сжав кулаки, берет себя в руки. Я внимательнее рассмотрел этого молодца. Он из рода потомков хваткого Олофа Матссона, что веками держит военную власть в Финляндии. Именоваться Горнами они стали недавно, когда Густав I Ваза потребовал от своих дворян принять постоянные фамилии для ведения реестров. Не стали ничего выдумывать и просто взяли в качестве фамилии свой главный символ с родового герба – охотничий рог (Горн).

Тут я хмуро усмехнулся. В России у меня та же беда с отсутствием фамилий. Огромная масса русских людей не имеют фамилий, только патронимы (отчества). За моей спиной сотни Федек и Ивашек, чьи родословные обрываются на имени отца, максимум деда. Разве что у высшего сословия постепенно закрепляются фамилии, пусть даже на основе того же прозвища. А я сам? Рюрикович – это ведь не фамилия! Впрочем, так меня не именуют. Если не ошибаюсь, такое наименование династии введет спустя полтора века Татищев.

Мы Иваны, не помнящие родства, – с горькой иронией думаю я. – Конечно, в Европе тоже не все гладко, во всех государствах фамилии зарождаются из прозвищ или обозначения профессии. Что далеко ходить! Правящая династия во Франции – Капетинги, а их младшие ветви Валуа и Бурбоны получили имена по названиям своих владений. Да и само слово «Капет» – прозвище. Шведы Ваза тоже именуются так по изображению снопа соломы на гербе. Впрочем, в Европе короли – лишь первые среди равных и вынуждены все время доказывать свое превосходство. Мне, возможно, фамилия и не нужна, вся страна – моя вотчина; и слово «царь» заменяет любые гербы со снопами.

Дальние родичи уже именуются по своим прежним владениям Шуйскими, Воротынскими, Оболенскими и прочими. Но для простого народа моей будущей империи фамилии необходимы. Это не просто сухие строчки в разрядных книгах или прихоть аристократа. Это гранитный фундамент цивилизованного государства, основа для учета населения и сбора налогов, права собственности и залог личной идентичности людей. Это память о прежних поколениях. Иначе моя страна еще долгие годы будет аморфной массой «Ивашек», что бесследно растворяется в веках. Иначе историки моего времени по-прежнему будут гадать фамилию атамана Ермака. Человек, понимающий, что его фамилия вместе с домом и землей останется сыновьям, должен будет драться за нее по-настоящему.

– Вернусь в Москву, займусь этим серьезно, – и эта мысль обожгла меня своей государственной масштабностью.

Тряхнув головой, я возвращаюсь к Горну, этому вспыльчивому, спесивому, упрямому фанатику-шведу. Но он уже матерый военачальник – начав воевать лет так с 15-ти, успел поучаствовать не в одном десятке стычек, сражений и проявиться в придворных интригах. Обветренная кожа с ранними морщинами, запавшие от постоянного недосыпа светло-голубые прозрачные глаза, цепкие, умные. Он напоминал сейчас тот самый ощетинившийся колючками чертополох. Я потихоньку мягкими невидимыми импульсами дотянулся до его разума. Я не стремился превратить его в тупую марионетку, лишь закрепиться в сознании, чтобы иметь возможность при необходимости сразу нажать на нужные точки. Потому я потихоньку внедрялся, гася очаги его сопротивления. Горн медленно опустился, как во сне, в кресло и замер. Пусть ждет меня.

Пастор Бальтазар Руссов выделялся в ментальном поле яркой светящейся звездочкой в здании пастората, ища мудрые наставления в Библии и дожидаясь урочного часа. Двух бургомистров – фон Дорта и Корфмахера – я засек в здании магистрата. Что они там делали? Пили. Пили горячее вино с пряностями, пытаясь заглушить алкоголем нарастающую панику. Часть компании Черноголовых во главе с руководителями была в их резиденции на улице Пик. Они методично проверяли оружие и ждали меня.

Я вернулся в себя и тихонько выдохнул. Все было подготовлено. Но в висках стучало, мозг требовал немедленной энергетической подзарядки. Верный спальник правильно понял мой взгляд и развернул толстую юфтевую сумку. И я принялся заправляться. Тонкие ломтики вяленой лосятины, шарики твердого татарского сыра-курута, снетки, «энергетический батончик» из изюма, кураги и орехов, сытный имбирный сбитень из фляги. Не собираясь морить голодом Делагарди, я жестом пригласил его к импровизированному столу.

Понимая, что костры разводить будет нельзя, я еще при подготовке операции проследил, чтобы всем в отряде в переметные сумы легли калорийные продукты, способные быстро прибавить сил перед боем. И сейчас мои бойцы сосредоточенно жевали вяленую лосятину, сухари, орехи, запивая водой с медом. Запасливые татары прихватили курут, а казаки – смесь овсяного толокна с соленым свиным салом. Внимательно проверяли оружие, подтягивали подпруги, нервно переругивались.

Наконец, ближе к назначенному времени мы выбрались из укрытий, потихоньку пробираясь вдоль низкого прибрежного берега к башне Розенкранц, которую много позже назовут Толстой Маргаритой. Чуть дальше к небу устремлялся шпиль церкви святого Олафа, работая как прекрасный ориентир. Сугробы здесь то и дело переходили в ледяные торосы замерзшего залива. Мы затаились в тени высоких прибрежных вязов, дожидаясь сигнала. На каменных зубцах башен и над воротами горели смоляные корзины-пехпфанне, рассыпавшие в темноту ночи яркие искры. Кипящая в них смола изредка подсвечивала выступающие из мрака фигуры кнехтов с ручными фонарями в руках.

Прикрыв глаза, я вновь потянулся ментальным взглядом, словно радаром, сквозь четырехметровые стены, дотягиваясь до тех, которые ждали нас в темноте каменной арки. Двое парней из Черноголовых и … пастор Руссов… надо же, собственной персоной. Откровенно зевающие часовые меня не обеспокоили, в их мыслях не было никакой тревоги, только скука и желание поскорей смениться с поста.

– Бам-м-м… бам-м-м… бам-м-м…

Шведы на стенах никак не реагировали на этот рутинный для них бой колокола.

А вот мои татары насторожились и замерли, пристально вглядываясь в крепостную стену. Казаки схватились за рукояти сабель, готовые в любой момент ринуться в бой. Но замерли, подчиненные моей воле.

И когда смолк в морозном воздухе третий глубокий удар колокола, на стене трижды качнулся фонарь.

– Идем, – выдохнул я ментально для всех разом, – не спешим, держим строй. Тихо, никакого оружия, только по моему приказу. Делагарди со мной. – Добавил, услышав едва слышный скрип тяжелых приоткрывшихся ворот. И мой отряд выехал из-под крон вязов, пересекая открытое поле перед медленно оживающими воротами.

Из темноты проезда нас негромко по-немецки окликнула фигура в суконном плаще:

– Кто там?

Я мысленно пнул Матиса Мяги, и он послушно проговорил слова пароля:

– Звезды падают в море.

– И лед ломается, – был ответ. – Проезжайте. – Стражник поспешно опустил мушкет.

Стоило нам только выбраться на заваленную снегом мостовую, как из тени башни навстречу моему отряду выскользнули двое верховых и пастор Руссов. Я поглубже надвинул на глаза стальной козырек шлема и плотнее запахнул суконный плащ, капюшон которого надежно спрятал мое лицо. Пастор, пытаясь получше разглядеть меня из-под своего глубокого капюшона, выступил вперед.

– Приветствую вас, господин… – он заговорил по-немецки, неожиданно запнулся, подбирая слова. – Мы ожидали увидеть наместника его царского Величества. Скажи, благородный рыцарь, кто главный в вашем отряде? С кем нам общаться?

Я заставил коня двинуться вперед, за мной справа подобно верной тени встал атаман Богдан Барабаш, слева – неузнаваемый под капюшоном Делагарди. Пастор был удивлен, он ожидал увидеть какого-нибудь важного воеводу, а сейчас перед ним стоял молодой мужчина.

– Главный я, пастор Руссов, – отвечал я негромко, но твердо на немецком языке. – Приветствуем вас, господа. Как обстановка в Нижнем городе?

Рука пастора, придерживающая от сильных порывов ветра капюшон, дрогнула, он ошалело уставился на меня… До него дошло.

– Горожане находятся в своих домах, господин. Улица Пик свободна от патрулей. Братство Черноголовых предоставит вам проводников, – выдохнул он.

– Прекрасно, пастор, – холодно отвечал я, утихомиривая его и уже начавших тревожиться молодых Черноголовых, – успокойтесь, никакой паники. Времени у нас немного. Ведите наш отряд к Тоомпеа. У нас есть отличный ключ к его воротам, – и я чуть насмешливо улыбнулся, искоса глянув на Делагарди.

Черноголовые слаженно развернулись, готовясь вести мой отряд. В руке у одного из них – роговый фонарь. А пастор махнул страже, и тяжелая кованая решетка поползла вверх, открывая нам дорогу на улицу Пик.

– Если кто-нибудь хотя бы косо посмотрит на купеческую лавку или отвлечется на грабеж – голову снесу. Мне нужен быстрый и бескровный захват города, – накрыл я ментальным приказом всех своих людей.

Эстонец Мяги отправился восвояси, вероятно, докладывать о выполненном поручении. А мой отряд направился по пустой, узкой, зажатой каменными домами улочке. Поначалу подъем незаметен, и мы без труда движемся по заснеженной булыжной мостовой. Молча, дисциплинированно, лишь кирасы трофейные побрякивают да стучат лошадиные копыта. Вот мы миновали резиденцию Черноголовых. Пользуясь минутной передышкой, оглядываю едва видимый силуэт этого сурового здания с остроконечным ступенчатым щипцом. У ворот никого нет, над входом под слабым светом фонаря Черноголового промелькнули герб Братства с профилем Святого Маврикия и эмблема Большой гильдии. Ближе к Ратушной площади дорога ощутимо поползла вверх. Лошади идут тяжелее, а их копыта начинают проскальзывать. Я отдаю приказ спешиться. Наконец мы уперлись в глухую башню Пикк-Ялг – главные ворота, отделяющие Нижний город от замка Тоомпеа. Здесь власть купцов заканчивалась.

Я оглядел тяжелые дубовые створы, наглухо закрытые крест-накрест толстым дубовым засовом. Кто из них боится больше – шведы, окопавшиеся на вершине Тоомпеа или бюргеры? Загремели тяжелые ключи, со скрипом отворяя мощные двери. Наши провожатые Черноголовые дальше не идут, теперь все зависит от нас самих, и в большей степени от меня.

А перед нами открывается вид на Пикк-ялг, улочку в 290 метров: крепостная стена с одной стороны и задворки купеческих складов и лавок с другой. И здесь та же проблема: подъем вымощен крупным речным булыжником, набросанная поверх снега зола с соломой не слишком помогают, потому идем осторожно, ведя лошадей за уздцы. Темно, хоть глаз выколи, оставленный нам любезно фонарь не сильно помогает.

Наконец улочка упирается в замковую стену, перед нами башня Штур-ден-Керл: высокая, мощная то ли на 6, то на 8 граней, в темноте не разобрать, под конусной крышей и рядом – закрытый проезд. Продумывая план операции, я опросил по возможности всех тех, кто владел информацией о городе и системе его защиты. Эта башня очень опасна: средние из ее пяти ярусов забиты противопехотными стволами – мобильными фальконетами и серпантинами, стреляющими свинцовой картечью. Поймать порцию свинца мне вовсе не улыбается. А на верхних ярусах должны быть легкие бомбарды и гаковницы – крупнокалиберные ружья, нижний ярус может похвалиться мощными кулевринами, нацеленными в сторону ворот и рва. В башне дрыхнут пушкари и ландскнехты, только парочка дозорных бдят на смотровой площадке. Нельзя допустить, чтобы шум раньше времени услышали с других башен, и я накрываю сооружение звуковым щитом.

Дорогу нам преграждали деревянные ворота, окованные железными полосами. Один из моих казаков шагнул вперед, с силой застучав по железу рукоятью пистоля. Огнестрел мы прихватили с собой.

Сверху донесся злой окрик на шведском:

– Кто идет?

– Открывай, дурак! Живее поднимайте герсу! – яростно рявкнул по моему ментальному приказу Делагарди на шведском языке. – Это Понтус Делагарди! Срочное донесение наместнику Горну! Открывай ворота!

Пока начальник караула лично разглядывал прибывших, а Делагарди переругивался с охраной, я отслеживал количество шведов, накрывая их одного за другим ментальным приказом: «Пропустить нас!», одновременно давая приказ быть готовым к атаке своим людям. Так, у главной башни шведов собралось с полдюжины из спустившихся сверху ландскнехтов, да еще четверо кнехтов непосредственно на посту. Двух бдительных дозорных беру под контроль, заставив спуститься к нам.

– Простите, господин генерал! – орали всполошенные шведы, открывая нам путь в сердце Тоомпеа. Увидев Делагарди живым-здоровым в сопровождении воинов в кирасах, они ничего не заподозрили.

Глава 10. Тоомпеа.

Еще перед башней Пикк-Ялг мой отряд немного перестроился: Делагарди выдвинулся вперед, я занял место за ним справа, атаман Барабаш – слева. Затем двигались казаки под маскировкой. Татары и прочие казаки прикрывали нас с тыла.

Атаман знал, что нужно сделать. Пятеро бывалых казаков в арьергарде чуть подзадержались в проезде башни. Время словно остановилось.

Я накрыл дюжину шведов сонным мороком, они даже ничего понять не успели, вповалку повалившись, кто где был. Казаки действовали слаженно – деловито оттащили обездвиженных врагов в глубину башни, подальше от света факелов. Несколько точных, скупых ударов узкими ножами с односторонней заточкой – и кнехты умирали, даже не вздрогнув. Жестоко. Ну, а что с ними делать? Оставить в плену и тратить и так мои немногочисленные силы на их охрану?

Тут старший казак, вытирая окровавленное лезвие о полу чужого одежды, перевернул тело сержанта. Звякнуло железо. Десятник аккуратно снял с пояса мертвого тяжелый кованый ключ от замка лебедки, державшей цепи для подъема решетки.

Двое казаков накинули поверх своей одежды просторные шведские тулупы и подхватили уроненные вражеские алебарды. Закинув их на плечо, они вышли из тени башни, и демонстративное хождение вокруг костра возобновилось. Только теперь бдительными караульными стали мои казаки.

А я поймал себя на мысли, как пугающе легко стал относиться в этом мире к убийствам и смерти вообще. Казалось, ведь совсем недавно такая резня заставила бы моё сердце болезненно сжаться? А теперь я смотрел на тела убитых лишь с небольшим сожалением. Этого цинизма я все-таки у Грозного поднабрался? Или мой царственный батя тут не причем? И мое жестокосердие – все-таки следствие моей собственной безраздельной царской власти? Власть ведь всегда пахнет кровью. «Поразмыслю на досуге», – оборвал я сам себя. Рефлексировать некогда, вначале – дело.

И мы прибавили ходу, движемся быстрой рысью по Большому городищу к деревянному мосту форбурга. Проехать надо всего-то около полусотни саженей (120 метров). Плотная колонна движется по широкой грунтовой дороге, специально спроектированной как главный транспортный путь. Дорога показалась мне каменным мешком. По правую сторону дороги высится глухая крепостная стена, слева узкими фрамугами окон мрачно смотрят полукаменные-полудеревянные дома-усадьбы старинных немецких баронских родов. За пару-тройку минут мы пролетаем это расстояние под буханье копыт лошадей и характерный хруст сминаемого снега.

Вот и первый ров, через который к надвратной башне форбурга ведет деревянный мост, в данный момент поднятый. На часах у дальнего конца моста стояли четверо караульных, вооруженных алебардами. Услышав шум приближающего отряда, они на всякий случай скрещивают древки, перегораживая проезд. Еще с полдюжины солдат, которые грелись у костра, разведенного в железной бочке, бросились к своим мушкетам, составленным в пирамиду внутри башни. Оттуда же к обледенелому мосту поспешно выбежал кутающийся в меховой плащ офицер со шпагой на поясе. И с четким намерением разобраться, кто посмел нарушить ночной покой замка.

Секундная пауза.

– Стой! Назови себя и пароль! – пытается он перекричать ветер.

– Stark mur (крепкая стена). Я генерал Делагарди! Срочное донесение, – вновь рявкает мой ментальный пленник, с высоты своего жеребца.

А я включаю жесткое внушение, дотягиваясь плотно до каждого стражника. И поведение офицера резко меняется. По инструкции ночью никого впускать нельзя, даже своих. Но он узнал генерала, а мой жесткий ментальный приказ заставляет его нарушить инструкцию.

– Опустить мост! Пропустить господина генерала, – орет он своим подчиненным дурным голосом.

Солдаты вытягиваются в струнку и в спешке исполняют приказ.

И мы проносимся мимо… но не все… Всё происходит быстро и слаженно… Пока ошеломленные шведы смотрят вслед генеральскому эскорту, несколько последних татар бесшумно соскальзывают с седел. Караульные у моста получают быстрые удары кинжалами в сочленения кирас. На офицера напали двое. Один зажал мертвой хваткой ему рот толстой кожаной рукавицей, второй метко всадил узкий кинжал под подбородок. Остальные караульные не успели воспользоваться мушкетами – и стремительные удары кинжалов довершили зачистку караула.

Стало тихо. Убитых мгновенно оттащили в глубокие темные ниши башни, засыпав следы крови свежими пригоршнями снега. Четверка уже накинула на плечи снятые тулупы караульных, подхватывали алебарды. И вот блокпосту возвращена видимость прежнего сонного покоя.

Я проследил за татарами и ментально послал им короткую похвалу. Поначалу я немного опасался, что дозорные с угловых башен увидят нападение моих татар и готовился прикрывать их, но уже здесь, в замке, понял, что видят они в этой темени максимум размытые силуэты. Но для подстраховки на следующем мосту решил прикрыть этот участок ментальным щитом.

Дальше мы движемся уже шагом, по заваленному ночным снегопадом двору форбурга, обнесенному достаточно высокой стеной, иначе никак. Чую тяжелый удушливый дым. Это дымит кузница, сложенная из этого же местного серого плитняка, с крутой черепичной крышей. Похоже, все замковые мастерские переведены на чрезвычайный режим. Работы, понятно, у кузнецов немало – куют подковы, чинят замки сломанных мушкетов, отливают тяжелые ядра и свинцовые пули. Я прикидываю про себя, что до заветной цели нам осталось всего ничего, 20-30 саженей. Но впереди уже вырастала новая опасная преграда.

Мы останавливаемся. Впереди я вижу глубокий внутренний ров, едва ли не до краев заполненный сугробами. И через эту снежную пропасть перекинут двухсекционный деревянный мост. Ширина сажени в полторы, длина как минимум вдвое больше, – прикидываю я. Естественно, как положено по шведскому уставу, ближняя часть длиной на две трети лежит, а вот подъемная часть моста торчит практически вертикальной стенкой у башни, перекрывая проезд. На часах, у самого края рва, застыли двое замерзших караульных, еще двое, по моим ощущениям, должны быть внутри надвратной башни, у тяжелых цепных воротов. Рядом с мостом в стене вижу маленькую дверь, к которой ведет параллельный узенький мостик со своей легкой подъемной секцией. Через нее выходят на пост часовые, но нам сейчас она не поможет.

Делагарди, подъехав к самому краю обрыва моста, и срывая голос на пронизывающем ветру, властно кричит, требуя немедля дежурного офицера. Я вкладываю в его яростный крик такой концентрированный жесткий ментальный приказ, с такими жуткими леденящими душу подробностями «что будет с каждым из них …если…», что полностью парализую волю не только выбежавшего на мороз начальника стражи, но и наемников караула. Покрасневшие на жгучем морозе лица стражников окаменевают, а в глазах растет страх перед высшим начальством.

– Опустить мост! Живее! Шевелитесь, сонные мухи! – орет еще минуту назад пышущий высокомерием, но уже жаждущий выслужиться начальник караула.

И подъемная секция моста, неохотно сдвигаясь на морозе, опускается на каменную опору. Грохот цепей и мощный удар многопудовой конструкции по каменной опоре эхом разносится по округе. Хотя я и приглушил этот участок ментальным щитом. Шведские кони нетерпеливо храпят, чувствуя близость родных, теплых конюшен. Повинуясь резкому жесту генерала, мой отряд следом за ним въезжает на опустившийся мост.

Ошарашенные непредвиденным развитием ночных событий, наемники торопливо отдают честь Делагарди и совершенно не замечают движения сзади. Татары последних рядов атаковали их со спины, намертво зажав рты, а узкие клинки резкими точными ударами ушли под подбородки и подмышки. Не позволив им с грохотом упасть на деревянный настил моста, мои бойцы обмякшие тела кнехтов и их алебарды быстро утащили в темноту, прикрыв плащами. Густой мартовский снег целомудренно прикрыл проступившие на дороге кровавые пятна.

Вот только расслабляться рано. Там, в караулке надвратной башни, я чувствую еще с дюжину наемников-ландскнехтов. Греются у жаркого очага, вполглаза дремлют. Внезапный грохот моста и злобная ругань прибывшего генерала растревожили это осиное гнездо. Кто-то из них от этих криков уже проснулся и готов, в спешке хватая оружие, выбежать во двор. Допустить это никак нельзя, ведь тогда запланированная мной бесшумная зачистка караульных превратится в шумную бойню с непредсказуемым результатом и тревогой, которую мгновенно поднимут угловые башни. И я накрываю караулку ментальным приказом «Спать!», вырубая их напрочь. В результате, бегущий первым огромный фрисландец с тяжелым мушкетом рухнул прямо у порога, уронив его себе на ногу. Еще двое, успевшие схватить свое оружие, обмякли и безвольно свалились, где стояли. Остальные тихо сползали, подобно тряпичным куклам: кто по стенам, кто свалился обратно на скамьи, мгновенно проваливаясь в глухое забытье.

Двое татар встали с алебардами у края рва, неплохо имитируя скучающий караул и лениво переминаясь с ноги на ногу. Оставалось только вновь поднять мост… и разобраться с 12 наемниками. Несколько моих казаков бесшумно вошли в караулку, деловито связали спящих кнехтов по рукам-ногам и вынесли всё их оружие – шпаги, кинжалы, мушкеты. Следом забрали у дежурного офицера увесистую связку ключей. Дверь караулки была подперта снаружи крепким кованным ломом. Потом подумаю, что с ними делать. Сейчас главное – Горн.

Слышу, как бьет получасовая склянка где-то со стороны Длинного Германа. Три удара в било! Следовательно, 3-30 утра. Ответные склянки, не очень ясно слышные, донеслись от остальных башен и Южных ворот. Прекрасно! График соблюден.

И вот, наконец, миновав глубокий каменный проезд башни, мы оказываемся на внутреннем дворе. Всадники окружили весь патио, отрезая выходы из жилых корпусов. Задачи точно распределены.

Казаки спешиваются и бегут к винтовой лестнице башни Ландскроне (Корона земли), чтобы заблокировать дверь, ведущую к пушечным ярусам и запереть там ночных дозорных и пушкарей. Башня высится во тьме длинным цилиндром, с нависающими в верхней части машикулями – каменными галереями, предназначенными для сбрасывания камней и вертикальной вниз стрельбы. Поднявшись на деревянную галерею стены, казаки обнаружили кованную дверь крепко запертой изнутри. Ясно, пушкари и ландскнехты спят в объятиях своих пушек-кулеврин, доверив свои жизни парочке дозорных на самом верхнем ярусе. Спокойной ночи, в общем! И казаки не стали мешать их крепкому сну, попросту подперев дверь снаружи массивным бревном, заодно бесшумно вбив длинные железные клинья в петли и дверную раму. Теперь шведы выйти не смогут.

Татары же отправляются к стоящим на самом краю скального обрыва холма Тоомпеа башням – донжону Длинный Герман и Пилштикер. Они нам пока не опасны, ведь их пушечные амбразуры обращены на Нижний город и заснеженные оборонительные рвы под холмом. И находящимся там наемникам не приходит в голову, что опасность может прийти с тыла, заходя изнутри жилых корпусов. Пилштикер – башня-эркер, буквально нависшая над обрывом стены. На ее верхнем ярусе оказалось всего трое часовых, к которым татары подобрались по деревянной галерее крепостной стены. Я чуток помог татарам, погрузив стражников в сон. Потому с ними было покончено быстро.

А вот башня Длинный Герман была особенной. Вход в нее располагался высоко, на уровне третьего этажа. Попасть туда можно было по узкому подвесному мостику, шедшему со стены Дома Конвента. А дверь-то не закрыта! Как так-то? Внутри спали с полдюжины шведских солдат. Да уж… их-то я не усыплял, сами дрыхнут. Делагарди, конечно, активно подтягивал дисциплину, но стоило ему ненадолго уехать – как всё снова расползлось.

Не спал лишь единственный караульный на верхней площадке. Непростой малый этот швед Ханс. В ментале меня прошибает смесью физической усталости, злости и глухой обреченности. Он не наемник, а королевский рекрут. Вот только шведская корона уже давно не платит своим солдатам жалованье, и живут такие рекруты за счет небольшого пайка, военной добычи и редких выбитых у короля талеров. Вот и сейчас, глядя на неумолимо уменьшающийся песок в колбе, он с циничным спокойствием просчитывает свое ближайшее будущее – вернет ли когда-нибудь ему монеты задолжавший король, и чем закончится нынешняя русская осада.

А за нынешним солдатским фатализмом всплывают воспоминания из детства. Вот горняцкое поселение Фалун и черная пасть шахты в Медной горе на его родине Даларне, в суровом озерном крае. Мертвая земля, на которой не росло ни деревца, черная от ядовитых шлаков. От гари стоящей рядом угольной жаровни каким-то фантомным следом проносятся болезненные воспоминания о гигантских серных кострах, на которых куски медного колчедана жгли под открытым небом, чтобы отделить металл от породы. Он начал работать под землей, там, где в узкий лаз могли пробраться только дети, уже с 10 лет. Помнил отца, харкавшего кровью, и младшего брата, погибшего при обвале.

Он не хотел и себе такой же судьбы, потому при первой возможности отправился в королевскую армию. Ведь король посулил волю и освобождение от подушной подати для семьи. Так Ханс и променял пыль медного колчедана на пороховой дым в Ливонии. Вот только нуждающийся в деньгах король постоянно вводил новые военные налоги – на порох или прокорм военных полков. А еще проведенная несколько лет назад конфискация серебра! Для таких простых людей, как Ханс, великая мечта шведского короля обернулась долговой кабалой. С рудника уйти некуда, отказаться от семейной, пусть и крошечной, доли в плавильной печи, нельзя. Бродяг, осмелившихся уйти без специальной бумаги-паспорта, пороли и отправляли либо обратно, либо на королевский флот. Вот и подводит яркая циничная мысль кнехта горький итог его размышлениям: «По крайней мере, я сдохну под открытым небом!».

Татары разделились на пары, действовали без суеты с хладнокровием степных волков. Рослый швед-ветеран лишь конвульсивно дернулся, когда бестрепетная рука загнала сталь прямо в сердце. Второй татарин сильным ударом убил своего шведа. Еще двоих спящих убрали так же бесшумно, но первый умер сразу, а второй успел дернуться. Татарин навалился на него всем телом, глуша предсмертный хрип. Всех троих дозорных на верхнем ярусе, включая Ханса, татары вырезали, осторожно поднявшись туда по крутой каменной лесенке. Зачистка была короткой, и татары покинули башню, накрыв тела плащами и забрав шведские ножи и пистоли.

Ну а у меня – ночной визит к Горну. К коменданту мы отправляемся внушительной компанией – впереди идет Понтус Делагарди, следом я в коробочке из казаков Богдана Барабаша, тех, что в шведских доспехах. Он сам и еще двое казаков, запакованных в длинные плащи с капюшоном, замыкают шествие.

Мы поднимаемся по каменной винтовой лестнице на второй ярус – к дверям покоев Горна, у которых стоит пост из двух его личных телохранителей-трабантов. Они красуются в дорогих вороненных полудоспехах и вооружены колесцовыми пистолями и тяжелыми протазанами (копьями). Конечно, они слышали грохот опускаемого моста и видели в узкое окно прибывшую колонну во главе с генералом Делагарди. Тут шведская логика сыграла с ними злую шутку – раз мост опустили свои, стало быть, генерал приехал с каким-то срочным секретным донесением. И никакой боевой тревоги они не подняли, но приготовились встретить Делагарди на верхней площадке лестницы. Вытянулись перед ним, опустив наконечники своих протазанов.

– Господин генерал, командующий Горн почивает! – твердо заявил старший из них.

Ждать, пока проснется Горн или что-то заподозрят эти элитные охранники, я не стал. И напустил ментального тумана, усыпляя их обоих. Но упасть им не дали. Один из казаков ловко подхватил старшего, перехватив его протазан из ослабевших пальцев. Второй трабант было осел ровно по стеночке, но двое казаков дисциплинированно поймали его и уложили отдохнуть рядом с товарищем на пол. Обоих крепко связали, забрав заряженные пистоли.

А я двинулся к дверям покоев Горна. Дотронулся рукой в кожаной перчатке до тяжелого кольца массивной двери, одновременно дотягиваясь до Горна, находящегося по ту сторону. Небольшая темная прихожая, затем приемная. Пусто… Пажи-то где? Тут мы не стали задерживаться, бесшумно продвигаясь дальше – к спальне.

Вот тут меня ждал сюрприз. Молодой комендант уже не спал. Он успел сесть и накинуть на плечи поверх ночной рубахи тяжелый меховой плащ. Что его разбудило? Далекий грохот опускаемого моста или интуиция? Но времени на размышления у меня не было. Я почти вижу, как он быстро перекатился к краю кровати, пальцы уверенно сомкнулись под подушкой на рукояти заряженного пистоля. Тихий щелчок – курок взведен. А сам пистоль грозно смотрит в проем двери.

Но тут в полумраке спальни при слабом, дрожащем свете масляного ночника Горн разглядел несколько силуэтов, окруживших его ложе. Крепкая рука его не дрогнула, однако один из силуэтов вдруг показался смутно знакомым.

– Господин генерал? – и он зло прищурился, разглядывая странно неподвижное лицо Делагарди. – Что вы здесь делаете? И кто эти люди?

Да, угроза была реальной. Молодой комендант не стал бы ждать – как говорится, сначала стреляй, подумать можно потом. Но выстрел сразу перебудит все жилые корпуса Тоомпеа. Делагарди по-прежнему молчал, казаки сгруппировались для рывка. Но решение было за мной.

Несколько мгновений под дулом пистоля показались мне вечностью. Но ментальный удар накрыл Горна сокрушительно и неотвратимо. Вспыхнувший гнев в глазах неукротимого шведа сменился неожиданно тупым выражением. Горн упал навзничь, погрузившись в странный сон-морок. Пистоль выпал из руки, и я забрал его себе за пояс. Пригодится! Казаки деловито и споро связали коменданта – руки за спину, двойным узлом, ремни вокруг стянутых в лодыжках ног соединили с узлом на руках. На всякий случай в рот вбили плотный кляп, закрепив его куском шнура. Пусть пока поспит.

Времени у нас оставалось немного. Сейчас уже больше половины четвертого ночи. Я просчитывал – около полусотни солдат врага убито, значит, в казармах Дома конвента осталось еще, в худшем варианте, около сотни солдат дневной смены. Да еще в Нижнем городе на постое в домах бюргеров спят от 400 до 500 солдат пехоты и кавалерии. Еще в Доме имеются 20-30 слуг-эстонцев, которые уже скоро проснутся, ведь их трудовой день начинается спозаранку. Они живут в подвальных помещениях и в деревянных пристройках на территории форбурга. Командует ими кастелян, замковый фогт, доверенный швед или немец, подчиненный лично Горну. Именно он распределяет работу между слугами, следит за провиантом и дровами. Спит он, полагаю, в своей комнате на 1 или 2 этаже.

Моя фора в полчаса таяла. Я приказал оттащить трабантов Горна внутрь спальни коменданта, и казаки послушно сбросили их на пол, на медвежью шкуру у кровати. Нужно было ювелирно скорректировать их внутренние нарративы. Ломая шведский устав и личную преданность коменданту, я замещал эти принципы другим, единственным: «Слушаться Понтуса Делагарди. Только его. Беспрекословно. Защищать его жизнь». Ну, и заодно заставил их забыть все произошедшее этой ночью. Выдохнул и только кивнул казакам – они понятливо срезали ремни с запястий шведов-телохранителей. Те через несколько минут зашевелились и поднялись. Выглядели они как обычно, приняли от казаков свои протазаны и заняли свои места у двери спальни.

А я уселся в массивное деревянное кресло с резной спинкой и мягкой кожаной подушкой. Теперь можно было заняться Карлом Горном. Его, уже очухавшегося, казаки усадили на кровати. Он пытался высвободиться от кляпа и стягивающих ремней и прожигал бешеным ненавидящим взглядом меня и стоящего рядом Делагарди. Не в силах понять странной картины – ведь его верные телохранители-трабанты истуканами замерли у дверей, из углов комнаты ему грозно скалят зубы бородатые казаки, а в его собственном кресле сидит какой-то наглый парень.

Некоторое время я его разглядывал. Во мне боролось естественное нежелание обрывать его молодую жизнь с холодным прагматичным пониманием: управлять сразу двумя марионетками такого ранга – проблемно и рискованно. Что же. Попробуем вначале поговорить с ним. Я кивнул на него атаману: «Вытащи кляп, Богдан».

– Генерал… вы предали короля? – первым делом прошипел швед по-немецки сквозь зубы, сплевывая на пол. – Делагарди по понятным причинам остался невозмутимо молчалив, и Горн перевел гневный взгляд на меня.

– А вы кто такой? – высокомерно процедил он. – Что вам нужно в замке короля Юхана?

– Тут вы не правы, господин Горн, очень сильно не правы, – невозмутимо отвечал я на том же языке. – Не правы в том, что это королевский замок. Тоомпеа – отныне мой замок.

– Русский? – подозрительно пробормотал он. – Шпион царя Ивана? Как вам удалось пройти посты? Вот только мой гарнизон не позволит выйти отсюда живым незванным гостям!

– Ваш гарнизон, Горн, крепко спит, – пожал я плечами. – Некоторые – вечным сном, – добавил жестко. – Так что можете не рассчитывать на подмогу.

Горн замер, оценивая слова чужака. Посмотрел на Делагарди и вдруг поразился странному, несвойственному генералу прежде, отстраненному спокойствию.

– Чего вы хотите? Казну? – перешел он на деловой тон.

– Казну я, конечно, заберу, – согласно кивнул я, разглядывая Горна. Я уже пришел к решению. Оно мне совсем не нравилось, но было абсолютно необходимо.

На роль марионетки Горн однозначно не годился. И вовсе не потому, что его воля была сильна, Делагарди в этом плане был куда сильнее. Однако я его подчинил. Просто никто в замке не поверит во внезапное изменение молодого Горна. Он слишком предсказуем в своей фанатичной преданности Стокгольму. В отличие от прагматичного наемника Делагарди. А потому и кастелян, и немецкие бароны в Большом городище сразу заподозрят неладное. Рисковать всей операцией ради сомнительной жалости я не мог. Не имел права.

Глава 11. Решение.

Горн все еще ждал ответ на свое «щедрое» предложение, глядя на меня со злым отчаянным вызовом. Я одним сильным ментальным ударом влез в его разум, вытаскивая наружу все необходимые мне знания. Целые цепочки данных, ненужное личное отбрасываем. Образы, имена и цифры хлынули в мой мозг, разбираться с этим придется долго. Но потом, это всё потом! Сейчас по-быстрому сортировал по полочкам в собственном мозгу вновь поступившие данные – инструкции от короля Юхана, имена лазутчиков в Нарве и Новгороде, карты движения шведских патрулей и пароли, данные о хранимых в погребах под башней Штур ден Керль запасах пороха, ядер и свинца. О, еще много полезного о подземных ходах в Тоомпеа. И о золоте в казне тоже. Горну, кажется, немного не по себе. Но возиться с ним нет времени.

Я, наконец, вынырнул из глубин его разума, помедлил, глядя на связанного шведа. Что с ним мне делать-то? Понятно, эту проблему я могу решить одним кивком. По крайней мере, отец-Грозный даже не заморочился бы сомнениями. Просто отдать приказ казакам – и они без лишних раздумий придушат шведа его же пуховой подушкой. Быстро и надежно. Вот только это будет трусливым перекладыванием ответственности.

А ведь в своей прежней жизни, уже почти забытой, я был юным студентом-медиком. Я мечтал исцелять, а не отнимать жизни. Я и сейчас еще, пройдя немало испытаний, не умею убивать обыденно, мимоходом. Всегда накрывает совесть. А ведь совсем недавно от подобных душевных терзаний я спасал Егора. Себя спасать мне приходится самому.

Почему в такую тяжелую историческую эпоху в тело будущего царя попал я? Да будь я в прежней жизни профессиональным военным или циничным политиком, меня бы не мучили подобные терзания. Вот и в эти летящие в вечность мгновения я размышляю, прежде чем решиться. Понятно, что заказчик – тот же убийца. Перед вечностью и палач и заказчик стоят на одной ступени. Так будут ли мои руки хоть на гран чище, если мой приказ выполнит другой?

Когда этот ментальный дар только проснулся, говоривший со мной в церкви Корректор обговорил твердое правило: «для блага людей». Как созидателю. Но каких людей именно? За всю планету я не отвечаю. А за Московию, мою будущую Россию – да!

Пять лет назад я уже переступил эту черту. Тогда я лично убил Никиту Вельяминова, новгородского купца. Но то было другое… я оборвал его жизнь из лучших, милосердных побуждений – спасая от мученической смерти на колу по приказу Ивана Грозного. То был акт сострадания.

Но сохранится ли мой дар, когда я переступлю черту? Когда использую силу для расчетливого убийства? С другой стороны, я ведь убью Горна не ради личной выгоды или ради чужого золота, или чтобы потешить гордыню. Моей стране как воздух необходим этот проклятый выход к Балтике! Иначе мы будем обречены на экономическое удушье, на вечную изоляцию от большого мира, а судьбу России будут решать в Стокгольме и Варшаве. Понятно, что у нищей Швеции те же проблемы, она отчаянно рвется в высшую европейскую лигу из своего захолустья. Шведам тоже душно на их скалах. И для них Балтика – билет в этот мир.

Карл Горн для меня противник и враг уже потому, что преданно защищал крепость, принадлежавшую его королю. Конечно, если рассуждать по-хорошему, эта земля вообще принадлежит эстонцам. Вот как нация они уже почти родились, а как государство – еще нет, – неожиданно скакнула моя мысль куда-то вбок, в дебри геополитики будущего. Но я решительно вернул ее в нужное суровое русло теперешнего временного потока.

Так что мне делать с Горном? Он связан и беспомощен. Убить связанного? Я должен решить, готов ли я стать хладнокровным палачом ради успеха моей страны. Не убивать? Стереть его личность? Это еще хуже! Вызвать на дуэль, – мелькнула уже абсолютно дурная рыцарская мысль. Нет, я не Раскольников, и о правах тварей дрожащих рассуждать не намерен.

Решение принято. Горн должен умереть ради успеха моего дела – и я обязан оборвать его жизнь сам.

Я не знаю, примет ли Вселенная мои оправдания. Является ли благо отдельного государства и его жителей достаточной причиной для решения, которое я принял. Я не знаю. Пока ответа нет. Я пойму это позже.

А пока я пристально взглянул в глаза человеку передо мной. В них не было мольбы о пощаде, но ошеломление смешалось со злым осознанием обреченности.

Не успев стать врачом, я все же понимал механизм работы главной мышцы человеческого организма – сердечной. И сейчас я готовился остановить ее. Навсегда. Ментальные ниточки уже пробрались вглубь тела Горна – прямо к сердцу. Его тело инстинктивно почувствовало смертельную угрозу. Пульс резко подскочил.

– Прости, Горн, – прошептал я одними губами и ударил – одним сильным концентрированным ударом в правое предсердие, по синусовому узлу. И ощутил, как этот механизм заклинило. Сердце Горна сделало еще один судорожный толчок, пропустило удар… и остановилось. Навсегда. Его тело вздрогнуло, на миг вытянулось струной … и обмякло, погружаясь в вечный покой. Глаза остекленели.

А я пытался осознать его последнюю перехваченную мысль «Дьявол…» Да, для простого шведского воина XVI века такая характеристика бесконтактного убийцы – это не оскорбление, а констатация факта.

Я стал палачом, только что забравшим первую осознанную жертву ради благополучия страны.

Казаки застыли от суеверного ужаса. Они видели, как молодой швед умер мгновенно, просто от моего тяжелого взгляда.

– Снимите с него путы, – тяжело вздохнув, сказал я. – И аккуратно уложите обратно в постель.

Переглянувшись, казаки споро принялись за дело. Сняли ремни с тела Горна. Поправили постель, взбили подушку и уложили его на бок, укрыв тяжелым пуховым одеялом. Все убрали. Я окинул комнату беглым взглядом и кивнул. Никаких следов насилия. Утром замковый лекарь разведет руками, признавая внезапную ночную горячку. Оставалось только перекреститься.

Я посмотрел на Делагарди, по-прежнему стоящего неподвижно. Наместник Горн был мертв. И теперь вся власть переходила к генералу как старшему по званию. А значит, ко мне.

– Понтус, – заговорил я на немецком, – выслушайте меня. Наместник Горн скончался этой ночью. Вы лично зашли к нему для срочного разговора, и застали его уже мертвым. Теперь вы – законный командующий крепости.

Генерал медленно склонил голову, безмолвно принимая сказанное мной как данность. В его мозгу выстраивались новые ориентиры.

– Во-первых, – продолжал я инструктаж, – вызовите дежурного офицера и созовите всех капитанов и начальников караулов в замковую залу. Соберите срочный совет. Трабанты пусть встанут на прежний пост. Во-вторых, найдите лекаря и кастеляна замка, сообщите скорбное известие пастору. Пусть займутся подготовкой похорон Горна. Ступайте, генерал.

Оставшись в спальне Горна после ухода генерала, я задумался еще об одном аспекте и осмотрелся. Если лекарь обнаружит тело довольно теплым, он может заподозрить неладное. И тогда подозрения неизбежно падут на Делагарди с его странным по времени приездом, а потом и на меня. А казаки уложили Горна под теплое одеяло на толстую перину, стало быть, остывать он будет еще долго. А тут ведь еще и изразцовая печь горячая, она может держать тепло сутками. Окно не откроешь, одеяло не сдернешь, ведь в любой момент могут войти пастор или лекарь.

Значит, опять менталистика. Если, конечно, мой дар остался. Я сконцентрировался на голове Горна, нащупывая промежуточный мозг и гипоталамус – крошечный пульт управления терморегуляцией человеческого организма. Да, дар при мне. Сердце Горна уже не бьется, но клетки его мозга умерли не окончательно. Достаточно, чтобы сильным импульсом остановить тот клеточный метаболизм, который еще работает первые часы после смерти. Одновременно я резко увеличил распад АТФ (аденозинтрифосфат) в мышцах, ускоряя процесс окоченения. Тело Горна начало довольно быстро остывать. И когда через некоторое время придет лекарь, он застанет уже холодное и застывающее тело. Это будет медицинским алиби для меня и Делагарди.

Бросив последний взгляд на тело Горна в постели, я перекрестился и вышел. Казаки, истово положив крест, двинулись за мной.

Делагарди уже развил бурную деятельность. Выйдя из покоев Горна, он велел трабантам занять прежнее место у дверей. Обычно ночевавшего в прихожей покоев пажа-ординарца Горна этой ночью здесь не оказалось. Это было нам на руку. Так что, мне сильно повезло, что паж у Горна был всего один.

Вот генерал перехватил свою тяжелую шпагу и ударил ее стальным эфесом по висевшему на стене кованному железному билу. Резкий удар прокатился по зданию, пробуждая цитадель. Первым на сигнал, по ступеням со стороны караульного поста, взлетел, оправляя на ходу свой колет, молодой дежурный. За ним бежал встревоженный невысокий пацан лет 14-ти, скользя по обледенелым плитам лестницы в своих мягких кожаных туфлях. Светловолосый, с еще по-детски округлыми щеками, одетый в темно-синий колет с мелкими оловянными пуговками, плиссированные шерстяные штаны-брэ и чулки-шоссы. В руках парнишка сжимает суконную шапку.

А вот и наш потеряшка-паж, – подумал я.

Увидев стоящего у окна Делагарди, дежурный торопливо вытянулся и быстро отрапортовал:

– Господин генерал! Дежурный офицер форбурга лейтенант фон Медем прибыл по вашему сигналу! Докладываю: на постах всё спокойно, однако снизу был слышен грохот моста. Разрешите узнать, что произошло? Требуется ли помощь?

– Мосты опускали для меня, лейтенант. А помощь лекаря уже не требуется. Нас постигло несчастье. Господин комендант Карл Горн скончался в своей постели, – отвечал ему Делагарди под моим ментальным приказом. Его взгляд был тяжелым, и дежурный невольно сжался, а после услышанной новости еще и побледнел, переведя шокированный взгляд на закрытую дверь покоев, которую по-прежнему охраняли трабанты.

– Крепость не должна оставаться без твердой руки, лейтенант, – продолжал генерал. – По праву старшего офицера я принимаю единоличное командование Вышгородом. Я созываю срочный совет! Слушать мои приказы!

На последней фразе генеральской речи я добавил ментального давления, и лейтенант едва не подпрыгнул от внезапно вспыхнувшего желания в точности исполнить приказы главнокомандующего.

– Ты! – обратил я внимание генерала на пажа покойного Горна. – Паж, почему тебя не было этой ночью в покоях наместника?

– Помилуйте, господин генерал! – мальчишка со слезами упал на колени перед Делагарди. – Господин комендант вчера… сами изволили отпустить меня. Сказали, что у них голова разболелась! Приказали посильнее натопить печь, притворить дверь в спальню и не тревожить! Я не смел ослушаться! Сжальтесь, Ваша милость!

Надо же, как совпало! Мальчишка говорил правду, и его слова о плохом самочувствии коменданта подтвердят слова лекаря. Теперь, после смерти Горна, пацан станет пажом генерала. Преемственность в действии!

– Встань и назови себя, паж, – властно приказал генерал. – Чьего ты рода и как долго служил коменданту Горну?

– Я Эрик… Эрик фон Розен, Ваша милость, – заговорил пацан, пытаясь придать своему ломающемуся юношескому голосу нужную твердость, – сын покойного барона Хенрика фон Розена. Уже два года, как матушка определила меня в пажи к господину Карлу Горну, для обучения уставу, шведскому языку и воинскому делу! Я преданно служил господину наместнику, господин генерал! Чистил доспехи, подавал вино и всегда спал у порога его спальни!

– Твой господин ушел к Господу, – холодный голос Делагарди заставил пажа вздрогнуть. – Ты потерял покровителя, но шведская корона не бросает сыновей своих рыцарей. Отныне ты служишь мне, Эрик. Мои пажи из Финляндии помогут тебе освоиться.

Пацан благодарно закивал головой.

– Но верность доказывают делами, Эрик. Вот первый приказ для тебя – ступай на нижний ярус к лекарю. Скажи ему, что комендант преставился от ночного удара, пусть немедленно идет сюда. Да поторопи его! Потом добежишь до кастеляна. То же самое ему скажешь! Следом отправляйся к пастору на Домскую площадь. Передай святому отцу, что я жду его в приемной покоев через две четверти часа. А после беги в замковую залу и дождись меня там. Капитанам, которые придут на совет, говори, что Карл занемог еще вчера и помер до приезда генерала. Понял, паж? Тогда бегом марш!

– Все исполню… господин генерал, – пролепетал пацан. – Разрешите выполнять?

И после кивка генерала, счастливый, что его взяли в свиту самого главнокомандующего, он помчался вниз по ступеням лестницы, по дороге вытащив горящий факел из настенного крепления.

А мы с генералом вернулись в спальню Горна. Бывший наместник по-прежнему неподвижно лежал на боку, аккуратно укрытый одеялом и планомерно остывал.

Лейтенант фон Медем не стал ждать привычного пробуждения гарнизона, и вскоре заспанный замок превратился его милостью в растревоженный муравейник. Он вихрем пронесся по заснеженному двору и ворвался в длинный корпус над конюшнями и оружейными цейхгаузами. Здесь на втором этаже располагались каморы шведских и немецких офицеров. В этот глухой предрассветный час там царил крепкий сон. Взбежав по деревянной лестнице, лейтенант рванул в темный коридор, изо всех сил барабаня в закрытые дубовые створы эфесом своей шпаги и переступая прямо через слуг-пажей, спящих под дверями комнат своих господ на соломенных подстилках.

– Подъем! Живо! Капитан Клаус, отпирайте! Чрезвычайное положение! – гремел его голос. – Капитан Бремен, к оружию! Вставайте! Комендант Горн мертв! Генерал Делагарди созывает срочный совет в главной зале! Подъем!

За дверями комнат началась бешеная суматоха, послышались выразительные проклятия на немецком и шведском языках. Офицеры вскакивали со своих топчанов, лихорадочно одеваясь в потемках и хватая перевязи со шпагами. Известие о неожиданной смерти коменданта и ночном вызове Делагарди парализовало все их мысли о возможном неподчинении. И потому, чертыхаясь в темноте, они выскакивали в коридор, спеша за лейтенантом к главному корпусу замка. Поглядывая в единственное не закрытое ставнями окно, я загибал пальцы, пересчитывая объем работы для себя – 4 капитана-командиров рот с их заместителями-лейтенантами, пара начальников караулов. Имеется еще пара артиллерийских мастеров, эти мне, возможно, пригодятся самому.

Замковая зала постепенно наполнялась гулом встревоженных голосов и звяканьем шпаг. Еще один офицер – оберст-лейтенант – заместитель коменданта по военным вопросам, отвечал за оборону всего замка. Он жил в восточной части главного Дома конвента.

Тем временем шустрый пацан добрался до лекаря. Почти скатившись по винтовой лестнице, он заколотил со всей мочи кулаком в крепкую дверь:

– Господин доктор! Доктор Вольф, открывайте!

Разбуженный слуга, старый Ганс, чертыхаясь, отворил ему дверь.

– Комендант Горн помер сегодня ночью! Генерал Делагарди немедленно требует доктора Вольфа в покои коменданта! – выпалил паж и помчался по следующему адресу.

– Ганс! Кто кричит? – из опочивальни показался лекарь с осунувшимся от вечных недосыпов лицом, накинув на плечи поверх рубахи мантию.

– Господин Горн скончался, – выдохнул с тревогой слуга, оглядываясь в поисках свечи и кремня. – Паж от генерала Делагарди прибежал. Вас требуют, господин доктор!

Пока Ганс, ворча себе под нос, натягивал свою одежду и возился с фонарем, одевшийся лекарь подошел к столу, где стоял его аптечный ларец, проверил содержимое и кивнул слуге:

– Ступай вперед, Ганс, свети!

И две фигуры направились по холодному переходу в сторону главного дома.

Кастелян, Дитрих Келлер, педантичный немец средних лет, жил в примыкавшем крыле над хозяйственными амбарами. Услышав от пажа о смерти коменданта и приказе генерала готовить похороны, он схватился за голову. Поспешно одеваясь, он лихорадочно соображал, где искать замковых плотников и где лежит черное сукно.

Эрик же вернулся к покоям, там, в сундуке в прихожей лежали его зимний плащ с суконной шапкой и уличные сапоги. Прежде чем бежать зимой к пастору, следовало одеться, пусть даже потратив на это пару минут. Освещая себе дорогу факелом, парень добрался по сугробам до добротного дома гарнизонного пастора, выходившего торцом на Домскую площадь. И отчаянно застучал тяжелым железным кольцом-кнокером по тяжелой двери:

– Господин пастор! Господин пастор! Срочное сообщение от генерала Делагарди!

Спустя пару минут за дверями послышался шорох, в смотровом окошке двери мелькнуло лицо старого слуги. Разглядев при свете масляной лампы на плаще гонца ливрейный герб наместника, он приоткрыл дверь.

– Комендант Горн преставился в своей постели! – задыхаясь, произнес парень. – Генерал Делагарди зовет пастора Винтера, срочно! Веди меня к господину Мартину!

Исполнительный слуга согласно закивал и жестом поманил пажа за собой, по деревянной лестнице на второй этаж. Пастор Мартин Винтер проснулся от звука шагов и света факела, и паж выдохнул свое сообщение повторно. Пастор, торопливо перекрестившись при ужасном известии, начал облачаться в траурную мантию-таллар с белым плиссированным воротником.

Глава 12. Вердикт.

Мне необходимо было нормальное освещение, и казаки, чиркнув огнивом, зажгли пару тяжелых настольных подсвечников-шандалов в приемной зале. В самой же спальне мне пришлось зажечь высокий, едва ли не в человеческий рост, напольный кованный с широким поддоном для капающего воска шандал. Вот теперь уже посветлее! Хотя углы комнаты все равно тонут во тьме. И я поднес лучину к еще одному подсвечнику, стоящему на ночном столике Горна. Этот подсвечник был из латуни, на широком плоском основании и с длинной ручкой. Поднял его, и мерцающий огонек позволил выхватить из сумрака тяжелый балдахин кровати и бледный лоб усопшего Горна.

Трое моих казаков, как и я, по-прежнему маскировались под шведов, Барабаш с остальными прятались под длинными плащами с капюшонами. Остальной наш отряд, не считая оставшихся на въездных воротах и мостах, скрытно разместился в Длинном Германе, очищенном от шведов. А мой ментальный «зонтик» надежно прикрывал их от чужих глаз.

Дожидаясь прихода лекаря, я нервно прохаживался, чувствуя на себе встревоженные взгляды казаков. Глубоко выдохнув, попытался успокоиться. Не гоже царю демонстрировать подданным свою обеспокоенность. Чтобы отвлечься, я принялся осматривать покои Горна.

Прихожая была похожа на каменный мешок, с длинной грубой скамьей вдоль стены. На ней иногда спал паж. Рядом сундук, вероятно, для его вещей. По другую сторону вбиты в кладку кованные штыри вешалки, для плащей, кирасы и шлема Горна, на полу еще один сундук, тяжелый, для хранения дров.

Если стены в спальне Горна были завешаны длинными ткаными шпалерами, то просторная приемная была обшита старыми дубовыми панелями. Вдоль стены высится высокий камин с грубо высеченными на верхней балке, едва видными старыми ливонскими узорами – переплетенными стеблями чертополоха и оставшимися пустыми геральдическими щитами. По-видимому, прежние гербы ливонских хозяев аккуратно сбиты зубилом по приказу шведского наместника. Над камином внимание приковывает накладной резной щит с золоченым изображением королевского герба Ваза. Пониже, на кованом крюке закреплен небольшой гербовый щит самого Горна с изображением черного охотничьего рога. И в дрожащем свете подсвечника он кажется мне уходящим в тень, беззащитным перед лицом наступивших стремительных изменений.

В приемной было довольно холодно, тянуло сыростью, в отличие от спальни, остаточное тепло которой отдавала изразцовая печь. Я поежился, глядя на этот мощный зев каменного камина, способный вместить немаленькие поленья, и кивнул на него атаману:

– Затопить надо!

Понимающе хмыкнув, Барабаш отдал короткое приказание. Один из казаков отодвинул кованый железный экран от камина, другой вытащил из ниши в каменном основании охапку березовых поленьев и принялся споро высекать искры на заготовленный сухой трут. Вот уже первые языки пламени нехотя лизнули бересту и охватили сухую щепу. В приемной при свете огня стало чуть уютнее, и я продолжил осмотр приемной.

Выше панелей, на побеленной части стены, замерли немые свидетели былых сражений. В самом центре закреплен парадный полудоспех, собранный в единый грозный силуэт – начищенная кираса с наплечниками увенчана шлемом. Из-за нагрудника крест-накрест расходятся клинки палашей, указывая остриями на раскидистые оленьи рога и чьи-то трофейные знамена. Алые с белыми крестами датские полотнища и пестрые флаги ливонских ландскнехтов. Наших знамен я там не увидел, к счастью. Так ведь, в этом мире битву при Лоде мы выиграли, пусть победа и нелегко нам далась.

Два из трех прорубленных застекленных окна сейчас наглухо закрыты крепкими деревянными ставнями с железными засовами. Но по памяти Горна и Делагарди знаю, что за ними прячутся застекленные рамы в ромбовидных свинцовых переплетах. Под окнами темнеют каменные скамьи с высокими спинками. Я неспешно подошел к стоящему ближе к окну массивному дубовому столу. Ну, прямо-таки идеальный порядок.

Строго по центру размещена тяжелая чернильница и литое серебряное пресс-папье, слева аккуратной стопкой сложены какие-то документы и свернутые в трубки карты. Я аккуратно приподнял ручной светильник и присмотрелся к единственно небрежно брошенной поверх карте. Это была роскошная гравюра Иоганна Портанция, со строгим титульным картушем в углу. На ней поразительно точно показана береговая линия Финского залива и Чудское озеро, очертания Нарвы, Ревеля и Дерпта, пограничные замки и сетка дорог. И у меня такая имеется, эта также пригодится.

У двери в спальню из темноты просматриваются очертания резного шкафа-буфета. А на его тяжелых полках тускло поблескивает при свете свечей парадная оловянная и серебряная посуда.

Мы же с Делагарди терпеливо поджидали нужных мне посетителей.

Первым в приемной появился запыхавшийся лекарь Вольф, его слуга остался ожидать у входа в наместничьи покои.

– Господин генерал! Паж принес ужасное известие … Что случилось с наместником Горном? – поспешно склонился он в поклоне.

– Зайди и посмотри сам, Иоганн, – глухо отвечал генерал, жестом указывая направление к спальне. – Выясни, отчего умер наместник. Причину скажешь мне.

Лекарь торопливо вошел в спальню. Мы с Делагарди двинулись за ним следом, генерал без каких-либо показываемых эмоций остановился в центре комнаты, сжав эфес палаша. Я молча вернул ручной подсвечник обратно на прикроватный столик и замер в полумраке, стараясь не отсвечивать.

Горн лежал по-прежнему на правом боку, в неверных отсветах свечей его лицо казалось мертвенно-бледным и пугающе спокойным. И доктор Вольф было растерянно замер в ступоре, всматриваясь в резко заострившиеся черты молодого наместника. Думаю, он еще надеялся на чудо, но профессиональный долг взял верх над минутной слабостью. Лекарь поспешно шагнул к высокой постели, поставив свой аптекарский ларец на кресло у кровати. Наклонившись над телом, он прижался ухом к груди наместника, тщетно пытаясь уловить хотя бы слабое биение сердца. Его сильные пальцы привычным жестом легли на холодеющую шею, ища пульс на сонной артерии. С тяжелым вздохом он поднес к посиневшим губам маленькое зеркальце – но поверхность осталась чистой. Дыхания не было. Лекарь внимательно осмотрел шею, ища следы возможного удушения или кровоподтеки. Но их не было. Наконец он осторожно разжал уже успевшие задеревенеть мертвые челюсти, ища возможные следы отравления – темные пятна на языке или возможный запах яда. Но в воздухе витали лишь дорогие благовония, которыми были пропитано постельное белье.

– Ну, что скажешь, Иоганн? В чем тут причина? – осведомился генерал, и в его обычно стальной голос я допустил глухую горечь потери и искреннюю, почти отцовскую симпатию. Делагарди и впрямь искренне любил годящегося ему в сыновья Горна. Теперь эта глубоко спрятанная скорбь прорывалась наружу, заставив его железный тон дрогнуть от истинной, живой боли. И лекарь уловил эту внезапно обнажившуюся человечность в мрачном голосе генерала. Он бережно отпустил подбородок Горна и медленно повернулся к нам, взглянув прямо в лицо генералу.

– Я не вижу никаких следов насильственной смерти, господин генерал, – в явной растерянности пробормотал лекарь, вытирая платком неожиданно вспотевший лоб. – Кожа наместника чистая. Невероятно! Словно сердце просто остановилось. Но в такие лета… я столько лет лечу людей, господин генерал … такого я никогда не видел! Офицеры гарнизона ведь не поверят…

– Его паж сказал, что вечером наместник выставил его прочь из покоев, – веско заметил генерал. Его голос вновь дрогнул. – Горн отговорился сильной головной болью и велел его до утра не тревожить.

– Гемикрания? Schlagfluss… Удар в столь молодом возрасте? – удивился лекарь, в его умных глазах по-прежнему читалось сомнение.

Чувствуя, что он не до конца верит правильности этого диагноза, я ментально надавил на него неотвратимым приказом: «Так оно и есть… внезапный апоплексический удар… в последние недели наместник мало спал, мотался по крепостным стенам, много пил вина … нервничал... так бывает… сердце не выдержало… Таков твой вердикт. Ты убедительно подтвердишь его перед любым, кто спросит».

Лекарь замер, пока внушенная мной мысль укладывалась в сознании, становясь его собственным медицинским заключением. А после его взгляд прояснился, и он уверенно произнес:

– Все же, по-видимому, внезапный апоплексический удар, генерал Делагарди. Я подготовлю письменное свидетельство для Стокгольма.

Поклонившись генералу и забрав свой ларец, он направился было к выходу, едва не столкнувшись нос к носу с мощно распахнувшим дверь гарнизонным пастором. Высокая фигура в черном заняла весь проход. Пастор был весь укутан в тяжелый суконный плащ-шаубе, подбитый темным мехом. В руках он держал книжицу в потертом кожаном переплете, по-видимому, требник с заупокойными псалмами.

Пастор был вне себя от обрушившегося на него известия о необъяснимой скоропостижной смерти молодого наместника. Суеверная горечь священника, запоздавшего спасти душу своего духовного чада, ушедшего в мир иной без покаяния и последнего причастия, и страх перед возможным бунтом наемников охватили его. Его неадекватное поведение проявилось и в том, как нервно, слишком резким движением он стянул свои перчатки простой козьей кожи. Попытался было сложить их вместе, но дрожащие пальцы не слушались. Схватившись за тулью суконной шапки, подбитой мехом выдры, он судорожно стянул ее со своей коротко стриженной, с проседью, головы. Запыхавшийся от стремительного движения, он несколько раз глубоко выдохнул, стараясь отдышаться. На лбу блестели капли пота.

– Мастер Вольф! – воскликнул он, увидав наконец перед собой лекаря и придержав того за рукав. – Меня до смерти напугал паж наместника. Что случилось с господином наместником?

– Сожалею, господин пастор, – отвечал лекарь скорбно, но с уже непоколебимой уверенностью, – готовьте заупокойную молитву. Наместник Горн мертв.

– Мертв? – пастор отшатнулся, его рука, все еще удерживающая рукав лекаря, вновь дрогнула. – Но как! Как такое возможно? Вчера наместник был полон сил! Какая немочь могла убить здорового человека? Неужто яд?

– Нет, пастор Винтер. Нет никакого яда, – пошел в отказ лекарь. – Его погубила жестокая гемикрания. Внезапный апоплексический удар во сне. Сердце нашего наместника просто остановилось. Следов насилия нет.

Пастор замер, прижав руки к груди, и все еще не веря услышанному, обратился к тому, кто был главным авторитетом в этой комнате, к Делагарди.

– Господин генерал… Неужели сие правда? Но внезапный апоплексический удар у полного сил 25-летнего воина? Возможно ли такое? Офицеры гарнизона никогда не примут подобный вердикт!

Делагарди медленно повернул к нему свой словно застывший взгляд и жестко отчеканил:

– Господь забирает лучших, господин пастор, когда ему это угодно! Доктор Вольф – опытный лекарь, я склонен довериться ему в этом заключении. Его вердикт окончателен. Как бы не горько осознавать нашу потерю, но сейчас не время для опасных сомнений. Мне необходимо, чтобы вы успокоили немедленно гарнизон.

Хорошо сказал, молодец. А я, по-прежнему оставаясь за его спиной, усилил его слова своим воздействием, приказывая:

– Ты веришь лекарю, пастор Винтер! Это воля Божья, прими ее с должным христианским смирением. Внезапный удар случается, все мы в деснице Божьей. Ступай и удержи свою паству от ненужной паники…

– Да, господин генерал, – отвечал пастор, замерев и переводя затуманившийся взгляд на тело наместника. Он тяжело сглотнул и смиренно и кротко склонил голову, – мы безропотно примем Божью волю, какова бы она не была. Я проведу заупокойную молитву и после отправлюсь в замковую залу наставлять наших офицеров на путь смирения.

Он опустился на колени перед ложем Горна, не отрывая глаз от спокойного лица умершего и сложив руки перед грудью в молитвенном жесте. Свечи, наспех зажженные мной, теперь скапливались желтыми наплывами на блюдце основания. Пастор прикрыл глаза и заговорил на шведском языке голосом, крепнущим с каждым новым сказанным словом, словно черпал в молитве силы:

– Господи Боже, Отче небесный, в чьих руках дыхание всякого живущего… Ты призвал к Себе раба Твоего Карла…Земной путь его окончен, и тлен объял то, что было исполнено гордости и силы. Будь милостив к душе его.

Я не знал шведского языка, но слова его молитвы автоматически переводились в моей голове:

– Напомни нам, Господи, посреди сего покоя, что и мы – лишь прах и пепел… Дай нам веру твердую, чтобы не дрогнуть пред ликом Твоего грозного суда. Уповаем на милость твою, Господи… Не оставь нас во тьме. Аминь.

А в приемной генерала уже ожидал кастелян Келлер, успевший проинформировать проснувшихся замковых слуг о несчастии. За его спиной стояли двое дюжих замковых слуг-кнехтов. Они держали ушаты с уксусной водой и холщовый мешок с ветошью и морскими губками.

– Господин Келлер, – кивнул ему генерал, – к сожалению, лекарь подтвердил худшее. Внезапный удар. Займитесь, чем должно.

– Силы небесные! В 25 лет! В это трудно поверить, ведь наместник Горн был здоров как бык! – воскликнул ошарашенный кастелян. – Но медлить нельзя, господин генерал. Кнехты приведут тело наместника в должный порядок. Мы оставим его в спальне под почетным караулом, дабы офицеры гарнизона могли проститься с командиром.

– Хорошо, действуйте без промедления. Похороны состоятся в Домском соборе, – сухо обронил генерал. – Шведская корона возместит расходы. Поминальную службу придется отложить на несколько недель, пока не вскроется лед на заливе.

И мы с генералом и пастором, а за нами казаки, отправились в замковую залу. Наш путь лежал через анфиладу холодных коридоров, скудно освещенных редкими факелами в железных настенных кольцах. Потому я прихватил один из факелов. От каменных плит под ногами несло просто могильным холодом. Мерный стук наших подкованных сапог разносился далеко. Редкие слуги держались от нашей группы подальше, провожая меня равнодушными взглядами, а моих казаков вообще игнорируя. Мне же предстояло сейчас охватить ментальным контролем всех офицеров.

Мы спустились по крутой лестнице и остановились перед высокими створками дубовых дверей. За ними я отчетливо слышал гул встревоженного офицерского собрания. Я чуть притормозил генерала и осторожно отслеживал ментальным взглядом ауры собравшихся в зале. Наконец Делагарди решительно толкнул створку. У изразцовой печи, облицованной зелеными поливными изразцами, и сбился в кучу цвет местного офицерства, ожесточенно споря и хватаясь в пылу беседы за эфесы шпаг. Здесь были все – и рейтарские ротмистры, и капитаны ландскнехтов, и лейтенанты артиллерии. Они смолкли при нашем появлении, выпрямились, вопросительно глядя на вошедшего первым главнокомандующего. Я, словно безмолвный телохранитель, двигался за его спиной, и мой облик «замыливался» в их восприятии.

Быстро огляделся. Зала сочетала в себе эклектику дорогих дубовых резных панелей на высоту человеческого роста, тяжелых балок из мореного дуба и холодных каменных стен в верхнем ярусе. Эта часть стены частично закрыта гобеленами с батальными сценами, шпалерами фламандской работы и увешана парадным шведским оружием – мечами, алебардами и мушкетами. По одну стену в глубоких проемах несколько окон, с вытесанными в оконных нишах сиденьях. Вот только окна почти не пропускали дневной свет, поскольку состояли из мелких фрагментов «лунного стекла» в свинцовой оплетке. Здесь шведы вершат суд, принимают послов и устраивают пиры для ревельского магистрата. Над возвышением с креслом наместника нависает огромный герб рода Ваза. Там сейчас стоит бледный Эрик, с поминальной свечой в руке, готовый выполнить последний долг перед своим господином. Делагарди одобрительно кивнул ему и остановился перед офицерами. Голос его зазвучал особенно веско:

– Господа офицеры! Шведская корона и гарнизон Ревеля понесли невосполнимую утрату. Сегодня ночью в своих покоях скончался наш наместник Карл Горн.

Потрясенный ропот пронесся по зале, несколько офицеров перекрестились. А один из ротмистров, рослый детина, шагнул вперед, возмущенно выпалив:

– Наместник скончался, генерал? Горну всего-то 25 лет, он вчера лично инспектировал стены. Неужто яд?

– Придержите язык, ротмистр! – холодно отчеканил Делагарди, упершись в смутьяна взглядом, который я усилил ментально. – Не сейте панику. Доктор Вольф осмотрел тело. Следов насилия или яда нет. Горна сгубила жестокая гемикрания, приведшая к апоплексическому удару во сне. То воля Господня! Паж, подтверди перед господами офицерами то, что видел сам.

Эрик шагнул вперед, и его голос задрожал от искренних слез:

– Всё так, господа офицеры… Господин наместник вечером сетовал на жестокую головную боль. А затем он выставил меня из покоев, велев не тревожить до самого утра.

– Смерть не смотрит на возраст, господа, – жестко закончил Делагарди. – Похороны наместника Горна со всеми воинскими почестями пройдут в Домском соборе. Кастелян уже занимается похоронами. Тело наместника будет выставлено для прощания на трое суток в его покоях. Капитаны, назначьте почетные караулы. Отныне вся полнота военной и гражданской власти отныне переходит ко мне. И любые попытки поднять бунт или посеять слухи среди горожан я буду карать по законам военного времени! После всем вернуться на свои посты!

Ропот еще не стих, и Делагарди обернулся в стоящему рядом пастору.

– Чтобы среди вас не ползли гнилые слухи об измене, пусть слово скажет тот, кто только что молился у постели покойного наместника. Пастор Винтер, ваше слово!

– Братья по вере! – заговорил пастор зычным голосом, прокатившимся гулким эхом под сводами залы. – Смерть не выбирает час. Наш доблестный наместник ушел от нас без мук, призванный Господом в расцвете сил. Лекарь Вольф подтвердил внезапный удар. Против него бессильны земные лекарства. Все мы, господа офицеры, лишь прах в воле Божьей. Не гневите небо ропотом! Генерал Делагарди принимает команду по праву и воле Божьей. Сплотитесь вокруг него! Ревель силен своей верностью и дисциплиной!

Офицеры переглянулись, градус напряжения снижался, сменяясь мрачным унынием. На несколько мгновений в зале повисла мертвая тишина. Офицеры хмурились, но против авторитета Церкви никто не решился пойти. Опасность бунта миновала. Смерть по воле Божьей была горькой, но привычной реальностью для этих наемников. Делагарди обвел их мрачным взглядом, пока они послушно салютовали ему обнаженным оружием, устно подтверждая готовность выполнять его приказы.

А я закончил изучать этих наемников и представителей шведского дворянства, ментально усиливая приказ генерала и приходя к выводу, что никто из них мне не нужен. Преданными подданными они никогда не будут, а держать их вечно под ментальным воздействием накладно и бесполезно.

Задерживаться в зале мы не стали и направились в покои самого Делагарди. Они размещались на том же этаже, но в южном крыле, ближе к Длинному Герману. За нами отправился и Эрик, повиновавшись жесту генерала и стараясь не отстать от размашисто шагающего Делагарди. Двое гвардейцев с протазанами замерли у дверей. Увидев своего командира, один из них толкнул тяжелую дубовую створку от себя, открывая проход. Оттуда на нас сразу пахнуло живым теплом от высокой изразцовой печи.

Покои поскромнее, чем у Горна, – отметил я про себя, – но ощущается его безупречный французский вкус.

Каменные стены были перекрыты шерстяными гобеленами с изображением переплетений листвы, ветвей деревьев, фантастичных цветов. И в этих зарослях прятались птицы, белки, зайцы и олени. Такие гобелены прекрасно защищали от балтийской сырости. Два узких окна сейчас закрыты массивными ставнями.

Мебели из массивного мореного дуба было немного. В глубине комнаты, ближе к окну, стоит большой стол на толстых ножках. Он весь завален военными картами и свернутыми приказами с тяжелыми печатями. Высокое кожаное кресло в резной спинкой придвинуто к столу. У той же внешней стены, между окон, возвышается резной дубовый шкаф-буфет, на его открытых полках поблескивают тяжелое серебряное блюдо, латунные кубки и оловянные кувшины для вина. Внутренняя стена комнаты представлена длинным узким столом, стоящим ближе к печи, и тяжелым сундуком. Вдоль стола вытянулись тяжелые деревянные лавки с резными спинками с лежащими на сиденье подушками и пара складных стульев.

В комнате нас ожидали генеральские пажи – двое мальчишек лет 14-16, одетые в колеты цветов господина. При виде вошедшего с нами Эрика они удивленно переглянулись.

Тот, что был поменьше ростом, принял плащ господина и повернулся ко мне и моим спутникам. Я отрицательно качнул головой, ментально заставляя пацанов не отвлекаться на меня и подсказал кое-что Делагарди.

– Слушайте меня, пажи, – генерал заговорил твердо, пресекая все возможные расспросы. – Замок Тоомпеа отныне под моим началом. Эрика я беру под свое покровительство из уважения к памяти наместника Горна. Понятно?

Оба его пажа и Эрик согласно склонили головы перед волей хозяина.

– А теперь живо на кухню, – распорядился он, усаживаясь в свое тяжелое кожаное кресло. – Принесите нам подогретого эля, хлеба и вчерашней дичи.

И мальчишки бесшумно исчезли за дверью. Мои казаки, с облегчением выдохнув, устроились в углах, стараясь не привлекать ненужного внимания. Я же уселся на раскладной стул у ближнего торца стола, наслаждаясь долгожданной минуткой отдыха в теплой комнате.

Расстелив на столе белую скатерть, вернувшиеся пажи расставили глубокие миски с дымящимися кусками оленины, каравай серого ржаного хлеба, круг плотного овечьего сыра. В центр стола встал массивный кувшин с горячим элем, сдобренным медом и корицей. Выполняя приказ генерала, трое пажей покинули комнату, и один из казаков закрыл за ними дверь на засов.

– Садитесь, казаки, – негромко сказал я своим людям, властным жестом пригласив всех за стол. – Мы на задании, тут не до церемоний. Да поживей, пока оленина не остыла. Дел еще очень много.

Генерал, подчинившись моему ментальному приказу, сел во главе стола. Казаки, чуть помявшись, скинули капюшоны и шлемы и придвинулись к столу. Комната быстро наполнилась стуком казачьих ножей и старательным чавканьем оголодавших мужиков. Они быстро нарезали хлеб толстыми ломтями, макая их в густой можжевеловый соус и шумно запивая элем из оловянных кубков. Плотный сыр ломался в сильных пальцах. Разговоров не было, все старательно насыщались.

Глава 13. Южные ворота.

Мы стояли во дворе Большого форбурга. В запасе у меня – всего-то пара минут перевести дух и прикинуть дальнейший план действий, перед захватом Южных ворот, они же Карские. Гостеприимства от шведов ждать не приходилось. Ну и ладно! Нам не привыкать быть незваными гостями.

Итак, в 3 часа ночи мы тихонько просочились в Ревель. Сейчас еще нет пяти часов утра – это то, что я знаю наверняка. Потому как ориентироваться в кромешной балтийской ночи по времени непривычно. Я точно знаю, что в 4 утра где-то там внизу, на Ратуше, должны пробить механические куранты. Вот только в такую неадекватную погоду этот несчастный сигнал практически не был слышен даже во дворе Большого форбурга. А уж до Южных ворот он и вовсе не доносится.

А на башне Длинный Герман парочка дозорных бдят за ходом времени по песочным часам – толстостенным склянкам, внимательно следя за этими крупинками песка, неумолимо бегущего вниз. Всё по уставу шведского гарнизона! Каждая колба напоминает приличных размеров винную бутылку, с медной диафрагмой между ними, залитой смолой. Они закреплены в прочных деревянных корпусах и выстроены аккуратным рядком в настенном шкафчике. Двухчасовая склянка высотой чуть ли не в 40 см, по моей оценке, а самая мелкая тянет на 15-20 см. В 4 утра эти колбы, рассчитанные на 2 часа, час, полчаса и четверть часа, будут перевернуты, и песок отправится в новый поход. Следом полагается ударить колотушкой в металлическое било-гонг. Аж четыре двойных удара: удар-удар, пауза, удар-удар, пауза… Такие вот они, шведы, пунктуальные.

Этот раскатистый звон пронесется по крепости, подтверждая, что в Тоомпеа все спокойно. А еще это объявление о смене караула. Герману ответят с других башен и от Южных ворот. Последующие склянки будут отбиваться с периодичностью в полчаса: в 4-30 (один удар), в 5 часов (два удара), в 5-30 (три удара). Соответственно, в 6 утра – склянки перевернутся, и веселье начнется заново. В 8 часов должна быть смена вахты, полная же ротация шведских караулов происходит в полдень. Время у меня есть!

Вот только суточный гарнизон Длинного Германа к этому времени без сантиментов вырезан моими татарами. И почетную обязанность следить за песочными часами и торжественно ударить по било я возложил на парочку своих надежных казаков из отряда Давыда – Трофима и Митяя. Лично растолковав им, доступно, на пальцах: что за песочные склянки, как и для чего это нужно сделать, чтобы не погубить наш отряд. Мол, смотрите, ребята, на этот заморский аппарат. Стекло толстое, на морозе не лопнет, главное – чтобы в прокаленный добела песок, бегающий в часах, вода не попала. Значит, не ронять! У меня в Кремле такие же стоят, аглицкой работы… для красоты, правда… а здесь наши жизни от них зависят. Так что, бдите! Как последняя песчинка высыпалась – перевернуть склянку. Самая маленькая, на четверть часа, получается, чаще переворачивается, но и в било так часто бить не надо. Отбивать только каждые полчаса. Подтвердить, что караул на месте. А то привыкли казаки по солнцу ориентироваться.

Казаки умницы, всё с первого раза заценили! Прекрасно справились, и первый удар склянки был продублирован с швейцарской точностью и с немалым музыкальным талантом. Да и я их для надежности ментально проконтролировал. Шведы на Южных воротах ничего не заподозрили и привычно отчитались.

Для замыкания кольца в опустевшие башни Пилштикер и Штур-ден-Керл также отправились парочки казаков с хорошим музыкальным слухом. И мой жесткий приказ вовремя ударить в било был выполнен. Зато шведы-дозорные с башни Ландскроне отвечают сами. Я просто дотянулся до этих куколок ментально и настроил их на правильный ритм. Даже если они что-то заподозрят, предпринять ничего не смогут. В 4 часа снявшиеся с прошлой смены кнехты дружно завалились отдыхать, и я пожелал им ну очень крепкого сна после честно отработанных трудовых часов. На пост строго по расписанию заступили свеженькие дозорные, их музыкальные способности также оказались под моим ментальным контролем. Проблемно, конечно, отвлекаться на всех сразу, но я справляюсь. Очень уж ставки наши высоки! Ну, о том, что они фактически оказались заперты в своей башне, шведы пока не в курсе. И слава богу!

Итак, у меня есть максимум полчаса на захват Южных ворот. Потому как в 6 утра звонарь Домского собора ударит в старый бронзовый колокол, созывая благочестивых обитателей Тоомпеа на утреннюю молитву. И на холме станет слишком многолюдно для боевых действий.

А следом за собором сигнал продублирует колокол на замурованных шведами Харьюсских воротах, что располагаются непозволительно близко к месту событий, к юго-востоку. До них по прямой линии было всего-то саженей 70 (около 150 метров), и с рассвета оттуда откроется прекрасный прямой обзор на опущенный нами мост.

Я засек там не менее дюжины шведских наемников, двое из них стоят на стенах, в башне – еще круглосуточный усиленный наряд. Немецкие ландскнехты кутались в свои плащи, костеря про себя и Ревель, и ливонскую зиму и, конечно, Швецию с ее королем, зажавшим обещанное серебро. Ну, и мне с моими татарами и казаками досталось. «Татарские черти», «Степные волки». Очень хорошо, пусть нас боятся. Шотландцам после прошлогодней разборки под Раквере Юхан больше не доверяет. У костра, грея руки над жаровней с углями, стояла шестерка кнехтов в тяжелых кирасах и двое Черноголовых. Поскольку ворота были замурованы, караул слегка расслабился. Само собой, не без моей помощи.

Часть шведов, судя по их мыслям, стали рекрутами вынужденно, как Ханс, и сейчас от них поднимался коллективный шлейф тоски по дому и семьям. Но была парочка прожженных ветеранов, весьма сознательно рванувших за военной добычей, давно привыкших убивать с легкостью и без малейших угрызений совести. Просто потому, что платят. Нападения они не боятся, но въевшаяся привычка и звериные инстинкты заставляют держать руку на рукоятях тесаков. Сейчас они мрачно размышляли о сложившейся паршивой ситуации в городе – паек постоянно урезают, грошового жалованья ни на что не хватает. Конечно, они планировали прятать талеры в сапоги, кутить и чувствовать себя хозяевами жизни. Однако, их шведская медь скоро пойдет у местных лавочников на вес.

Инфляция, господа наемники, в действии! – я едва не хихикнул.

Ну, и молодые Черноголовые остались настороже и сейчас внимательно наблюдают за обстановкой, причем прежде всего за кнехтами и наемниками.

А ближе всего к месту нашей операции башни Нижнего города Китсе и Ассауве. Их стражники в мрачной балтийской ночи увидеть, разумеется, происходящее у ворот не смогут. А вот услышать – вероятно, да. Потому придется мне растягивать глушащий акустику купол на весь этот район. До глухой консольной башни Китсе было ближе всего. На глаз, так саженей сорок (около 80 метров). Слава богу, что постоянного наблюдения из нее не велось. Дураков сидеть на постоянку в не отапливающейся и насквозь промерзающей башне не нашлось. Но расслабляться нам все равно рано. Ведь по крепостной стене озабоченно курсировали шведские патрули, едва ли не каждые полчаса-час, начиная с Харьюсских ворот. До круглой башни Ассауве от ворот примерно около сотни саженей (250 метров). Тут размещается стандартный гарнизон человек в 5-6, но ночью дежурил всего один часовой.

Но самой опасной, даже на мой не слишком профессиональный взгляд, была башня Кик-ин-де-Кёк. Она разместилась к юго-западу от Южных ворот всего-то в 60 саженях (около 130 метров). Хотя перепад высоты и неприлично большой. Милая такая каменная башенка-цилиндр с плоской крышей, окруженной зубастым парапетом в рост человека. А ее гарнизон, судя по шутливому названию («Загляни в кухню»), весьма любопытен и нескромен. Совсем не кормят шведов, что ли? Их праздному сованию носов на чужие кухни способствует прекрасный круговой и фланговый обзор. Целых 27 бойниц!

Да и гарнизон башни серьезный! Не менее 20-ти наемников. Просто Вавилон какой-то! Тут и недорезанные французы-гугеноты, и фламандцы, и даже английские «солдаты удачи». Друг друга жестоко ненавидят, но ради денег готовы терпеть. Но худшие из них фламандцы – этим вообще плевать, кого пустить под нож, лишь бы платили. Высокоморальные благочестивые протестанты с легкостью нарушают данные Господом заповеди. Какие там «возлюби врага своего» или «подставь другую щеку»? Им с их готовностью «предать заклятию всё, что в городе… истребить мечом» куда ближе и роднее израильский Старый Завет. И любой грабеж становится заслуженной наградой, а убийства – богоугодным делом.

А еще десяток опытных пушкарей, среди которых немало и немецких специалистов. Поэтому холм Тынисмяги оказывается под неусыпным вниманием пушек этой башни, особенно тяжелых орудий – картаунов и длинноствольных кулеврин с верхней площадки. На боевой вышке ночью торчало не менее трех мерзнущих караульных, отчаянно мечтающих о кружке горячего эля. Внутри башни бдит за тлеющим фитилем в роговом фонаре артиллерист-подмастерье. Остальные мирно спят без задних ног у теплых печей в нижних ярусах. Итого, эта башня – следующая на очереди.

Потому что именно к Южным воротам подойдут мои войска, к 5 часам утра, со стороны разоренного предместья. Не все сразу, конечно. Шейдяков и Кропоткин приведут первые отряды мобильных татар и казаков. Их терпеливые коняшки смогут вести себя тихо.

Время для раздумий вышло. И мой небольшой отряд выдвинулся к воротам. Копыта лошадей мы обмотали тряпками, лишний шум мне ни к чему. Мы двигались шагом, плотной группой, по улочке, ведущей к воротам. Со всех сторон были конюшни, артиллерийские сараи и склады с порохом и провиантом, казармы наемников. Проехали мост, уже взятый нами, правда, его снова опустили перед нами. Дозорные оставшейся не взятой пока башни Ландскроне мирно спали под ментальным воздействием. Даже если они и услышат что-либо сквозь сон, мой контроль не позволит им проснуться. С ними разберемся потом.

На время операции, чтобы грохот опускаемого моста не взбудоражил шведских дозорных, я накрыл округу ментальным куполом, мысленно подмигнув небесам. В эту зону попали сами Южные ворота и часть крепостной стены.

Мы подъехали к надвратной башне ворот со стороны Домского собора. Я уже отследил ментальные ауры примерно десятка караульных. Вот только штурма не будет, будет ментальная атака.

С караулом у ворот я справлюсь без большого труда, но мне позарез понадобится внятное, понятное моим казакам, объяснение «божественной» помощи при взятии ворот. А в чудеса казаки по-детски верят. С другой стороны, ведь Корректор – типа Ангел господень… Потому я истово, напоказ перекрестился, со словами «Ну, с Божьей помощью…» И мужики дружно последовали моему примеру, шепча под нос молитву. Благие дела не грех подстраховать моими способностями. Как говорится, «на Бога надейся, а сам не плошай».

А пока казаки крестят упрямые лбы, я, не дожидаясь окрика шведа-часового, стоящего у решетки в проезде надвратной башни, беру его под ментальный контроль. Бедолага застывает в ступоре, а мой отряд потихоньку скапливается перед решеткой башни. Заметив, как один из казаков на автомате потянулся за ножом, я запрещающим жестом останавливаю его и отрицательно качаю головой: «Он еще понадобится». Так-то всё обсуждено! Но, похоже, что привычка сработала у казака быстрее, чем включились мозги. Принцип: видишь врага – убей!

Теперь на очереди у меня оставшиеся караульные. Дозорный на верхнем ярусе башни нас не видит, поскольку бойницы смотрят в сторону Нижнего города. Оказавшись под моим ментальным влиянием, он послушно спускается со своего яруса ниже.

А внутри караулки расселись, греясь у очага, еще четверо опытных наемника-кнехта. Двое показались мне удивительно схожи своими аурами. Как такое возможно? Братья-близнецы? Меня это даже заинтересовало. С близнецами я в этом мире еще не сталкивался. Словно энергетическая вибрация на одной частоте. Жаль, времени нет сейчас с ними разбираться. С другой стороны, их легче взять под контроль. Наемники просто убивали томительные ночные часы, бросая кости прямо на полу и негромко, чтобы ненароком не разбудить капрала, и беззлобно переругиваясь. Третий мужик, постарше, монотонно двигал точильным камнем по широкому прямому лезвию кинжала-кацбальгера, терпеливо выслушивая унылые жалобы последнего кнехта. Тот бубнил что-то о сомнительной меди под видом серебра.

Капрал, тертый жизнью наемник средних лет, дрых на широкой дубовой лавке. Поза ветерана: положив голову на седло, подтянув колени, чтобы удержать тепло, укутавшись в видавший виды шерстяной плащ. Прямо в потертом колете весьма неопределенного цвета. М-да! Мало того, что шведская казна не платит наемникам вовремя, так еще и новой формой не балует. Из-под плаща, однако, торчат добротные, из толстой воловьей кожи сапоги с широкими отворотами. А вот шпоры у наемника тяжелые, грубой работы, проржавевшие от балтийской сырости. Под рукой – палаш в потертых ножнах. У лавки брошена его каска-кабассет. Храпит довольно, что-то хорошее ему снится.

Ну, вот этот соня просыпается. Безмолвно поднялся, вытянувшись во весь немаленький рост. Старательно натянув на плечи плащ и нахлобучив на голову каску, он подхватил палаш и привычно прицепил его к поясу. Молча направился к лесенке, ведущей наверх, прихватив по дороге тяжелую связку ключей с настенного крюка. Послушные моей воле кнехты гуськом двинулись следом за ним.

Приходится контролировать всех одновременно. Подчиняясь моим безмолвным приказам, они действуют слаженно. Все пятеро по одному поднимаются по высоким ступеням узенькой лесенки, закручивающейся по часовой стрелке, на второй ярус к лебедкам, где их уже ожидает спустившийся дозорный.

Кнехты молча направились к дубовому вороту решетки и навалились всем своим весом на толстые рычаги. Протяжный скрежет и лязг кованых цепей, которые начали наматываться на вал, подтвердил подъем многопудовой решетки. Тяжеленькая работенка! Но моя воля заставляла их выкладываться на полную, и кованые штыри решетки нехотя уползали в потолочный проем. Вот один из кнехтов, тяжело дыша, задвигает железную чеку, намертво фиксируя решетку в стопорном положении. Они замерли, и замер я, продолжая контролировать их. Двое моих казаков в это время спешились и подошли к воротам. Но засов заперт на замок, рубить не будем. Мне ворота еще нужны. Подождем.

А я перенес основное внимание на их начальника, проверив, как держится мой акустический щит. Всё в норме. Капрал и дозорный повинуются моему приказу и молча направляются к лебедке моста. Вот отжаты тяжелые стопоры, лебедка вздрогнула и заскрежетала. Тяжелая дубовая часть моста начинает плавно опускаться над пропастью рва. Капрал изо всех сил удерживает тормоз, контролируя скорость падения этой махины. Наконец, цепи натянулись до предела, и деревянный настил, окованный по краям железом, довольно мягко лег на каменные опоры.

Мои казаки замерли, ожидая результата необъяснимых действий шведского караула. Впрочем, моя ментальная обработка попозже подкинет им вполне реальное объяснение. Чудо Господне! Опытные вояки, они точно знали, что следует делать. Несколько человек шустро метнулись в караулку и по узкой винтовой лестнице вверх – к смотровой площадке. Чую, жизни шведов прервались, я смог выдохнуть. Их места заняли казаки. А через минуту и сотник вернулся, притащив ключи, которые он позаимствовал у капрала. Тяжелый замок снят, дубовый засов убран, и тяжелые дубовые створки ворот со скрипом приоткрылись.

И мы видим его – 5-саженный мост, переброшенный через внешний ров Тоомпеа. Ширину рва я на глаз оценил в пять с лишком саженей, глубину не определишь, все завалено снегом.

Мой акустический щит еще не снят. В любом случае, прежде чем звать моих татар, надо обезопасить округу. Сильный гарнизон башни Кик-ин-де-Кёк меня беспокоит особенно, и с него я и начал, устроившись в освободившейся караулке. Моя охрана плотным кольцом оградила меня. Пусть казаки считают, что у меня минутка отдыха.

Я прикрыл глаза и перекрестился. Потом потянулся своим даром к этой башне, ориентируясь на ауры тамошних дозорных, набрасывая и на него свой акустический щит. Впрочем, краем уха, краем ментального дара, перехватил мысли своих казаков, просто фонящих благоговейным восторгом:

– Государь-то наш… орел! Воистину, помазанник Божий! Крест святой положил – и шведы послушно сами ворота открыли… Чудеса божьи! с таким царем нигде не пропадешь! – ага, это мысли казачьего десятника Давыда.

– Царь наш от Господа силу принял! Шведы сами сдались… чудо, не иначе! А мушкеты шведские хороши, прибрать надобно, пригодятся в хозяйстве… – а это мысли опытного сотника.

Я усмехнулся про себя. Статус помазанника Божьего невероятно удобен… царю на Руси дозволено больше, чем простым смертным. И я уже не чернокнижник или колдун, а рука Бога! И у меня есть лицензия на чудо!

Ладно! Сначала дело… чтобы за ними потом не бегать… беру троицу дозорных Кик-ин-де-Кёк под контроль, будут подавать сигналы, как положено … теперь пушкарь-подмастерье… вырубился… теперь остальные любители заглядывать в чужие кухни. Они будут спать несколько часов, пока до них не доберутся мои татары. На башнях Ассвег и Харьюс оставил только дозорных, для подачи сигнала, остальные пусть дрыхнут. Значит, и до Китсе никто не дойдет. Разве что парочку бюргеров в Харьюсе не тронем.

– Давыд, фонарь подготовили? – открыв глаза, осведомился я.

– Готов фонарь, государь-батюшка, – с готовностью подтвердил он, метнувшись к своему жеребцу. Осторожно снял потайной фонарь с передней луки.

Я кивнул, выжидая. По моим ощущениям, вот-вот пробьет пять часов утра. Я переключился на Трофима, старшего из казаков в Длинном Германе. Да, последние песчинки вот-вот упадут в нижнюю часть склянки. Есть! И казак аккуратно переворачивает три временно опустевших склянки, кивком сообщая своему напарнику, что можно бить в било. Есть – два удара! А к нашему гонгу отправился сам сотник, отправляя ответный сигнал четко и без суеты. Я же переключаюсь на прочие башни, контролируя, как отвечают они. Выдыхаю с облегчением... еще один этап позади…

– Дядько Давыд, а как шведы во тьме-то этакой время знают? – тихонько спрашивает, с осторожностью косясь на меня, молодой рослый казак. – Куранты с Ратуши не слыхать ведь? Или колдовство тут какое?

Давыд, в свою очередь, виновато косится на меня. Ой, как авторитет-то перед молодежью ронять не хочется! А как объяснить, если сам толком не знает? Хмыкнув, я отвечаю вместо него, вспомнив, как совсем недавно формулировал эти же объяснения для Трофима с Митяем:

– Никакого колдовства тут нет, казак! Там, на смотровой площадке Длинного Германа, у часового в будке, выстроены в ряд аж 4 штуки песочных часов, в крепких дубовых каркасах. Склянками их называют.

– Стеклянные, государь-батюшка? А как же на морозе они не лопаются? – и на меня смотрят несколько пар округлившихся от удивления глаз.

– Не лопаются… Ну, представь себе, казак... две стеклянные груши горлышками соединены, между ними – медная пластинка с малым отверстием, через которую песок мелкий, добела прокаленный да просеянный, и сыплется. А поверх смолой залито да вощеной бечевой перемотано. Сырость внутрь не просочится. Стекло толстое в полпальца толщиной. Из верхней колбы в нижнюю песок бежит, а как кончится – перевернуть часы надобно, и отсчет заново пойдет. Те склянки точно рассчитаны на четверть часа, полчаса, час и два часа. Вот шведы колотушкой и подтверждают, что склянка перевернулась, а караульные бдят. А ежели ответа не будет – другие башни сразу тревогу поднимут. Оно нам надо? Вот потому на Германе сейчас Трофим с Митяем склянками распоряжаются, спросишь у них позже.

– Ну, давай, Давыд, пора сигнал подавать! – переключился я на десятника.

Он поднял потайной фонарь и шагнул в сторону настила моста. Сдвинув заслонку, он трижды открыл тусклый огонек свечи. Нет, ментально-то я Шейдякова тоже позову, но основной сигнал должен быть подан с помощью фонаря. Оставалось ждать. 15-20 минут... мои люди должны успеть до 6 утра. Я внимательно отслеживал движение отряда Шейдякова. Конечно, он не удержался и лично возглавил отряд.

Я понимаю, что пробраться к воротам очень сложно, дорога идет круто под уклон холма. Замаскировавшимся в белые тегиляи воинам придется двигаться цепочками, перебежками, ступая аккуратно и осторожно по обледенелым участкам снега и ведя за собой коней, закрытых белыми холстинами, под уздцы след в след. Лошадиные морды стянуты кожаными ремнями во избежание желания пофыркать или заржать. Их копыта в несколько слоев обмотаны мешковиной. Даже оружие наглухо затянуто белой ветошью.

И вот вынырнула первая фигура, за ней еще и еще. Всадники молча ступали на доски моста, втягиваясь в темный туннель башни и распределяясь на привратной площади, казаки – направо, татары – налево. А вот и сам воевода Шейдяков проскочил под решеткой и встал у створок, контролируя проход. А с ним и мои соскучившиеся меделяны, радостно виляя хвостами и прижимаясь тяжелыми головами к моим ногам. Главное – молчат, ментальный запрет в действии. Я потрепал обоих по загривку, наклонившись, обхватил массивные головы к себе, похлопал по крупу. Тоже скучал по ним.

Всадники все шли и шли: я отсчитал первую сотню, пошла вторая… Но потом я переключился на окрестные башни, нужно было проконтролировать сигнал в 5-30. Наконец, весь отряд втянулся в ворота, последним прибыл отдыхивающийся князь Кропоткин, проверявший, чтобы никто не потерялся, у самого глаза круглые от восторга.

– Государь-батюшка! Все чисто! Много крепостей я видал на своем веку, но чтоб вот так взять ее… Какие приказы будут, надежа-царь? – и Афанасий Шейдяков в глубоком поклоне прижал ладонь к груди. Из-под его меховой шапки блеснули хитрые глаза.

Глава 14. Зачистка.

– Давыд, фонарь подготовили? – открыв глаза, осведомился я. Выдыхать пришлось долго.

– Готов фонарь, государь-батюшка, – с готовностью подтвердил он, метнувшись к своему жеребцу. Осторожно снял потайной фонарь с передней луки.

Я кивнул, выжидая. По моим ощущениям, вот-вот пробьет пять часов утра. Я переключился на Трофима, старшего из казаков в Длинном Германе. Да, последние песчинки вот-вот упадут в нижнюю часть склянки. Есть! И казак аккуратно переворачивает три временно опустевших склянки, кивком сообщая своему напарнику, что можно бить в било. Есть – два удара! А к нашему гонгу отправился сам сотник, отправляя ответный сигнал четко и без суеты. Я же переключаюсь на прочие башни, контролируя, как отвечают они. Выдыхаю с облегчением... еще один этап позади…

– Дядько Давыд, а как шведы во тьме-то этакой время знают? – тихонько спрашивает, с осторожностью косясь на меня, молодой рослый казак. – Куранты с Ратуши не слыхать ведь? Или колдовство тут какое?

Давыд, в свою очередь, виновато косится на меня. Ой, как авторитет-то перед молодежью ронять не хочется! А как объяснить, если сам толком не знает? Хмыкнув, я отвечаю вместо него, вспомнив, как совсем недавно формулировал эти же объяснения для Трофима с Митяем:

– Никакого колдовства тут нет, казак! Там, на смотровой площадке Длинного Германа, у часового в будке, выстроены в ряд аж 4 штуки песочных часов, в крепких дубовых каркасах. Склянками их называют.

– Стеклянные, государь-батюшка? А как же на морозе они не лопаются? – и на меня смотрят несколько пар округлившихся от удивления глаз.

– Не лопаются… Ну, представь себе, казак... две стеклянные груши горлышками соединены, между ними – медная пластинка с малым отверстием, через которую песок мелкий, добела прокаленный да просеянный, и сыплется. А поверх смолой залито да вощеной бечевой перемотано. Сырость внутрь не просочится. Стекло толстое в полпальца толщиной. Из верхней колбы в нижнюю песок бежит, а как закончится – перевернуть часы надобно, и отсчет заново пойдет. Те склянки точно рассчитаны на четверть часа, полчаса, час и два часа. Вот шведы колотушкой и подтверждают, что склянка перевернулась, а караульные бдят. А ежели ответа не будет – другие башни сразу тревогу поднимут. Оно нам надо? Вот потому на Длинном Германе сейчас Трофим с Митяем склянками распоряжаются, расспросишь их попозже.

– Ну, давай, Давыд, пора сигнал подавать! – переключился я на десятника.

Он поднял потайной фонарь и шагнул в сторону настила моста. Сдвинув заслонку, он трижды открыл тусклый огонек свечи. Нет, ментально-то я Шейдякова тоже позову, но основной сигнал должен быть подан с помощью фонаря. Оставалось ждать. 15-20 минут... мои люди должны успеть до 6 утра. Я внимательно отслеживал движение отряда Шейдякова. Конечно, он не удержался и лично возглавил отряд.

Я понимаю, что пробраться к воротам очень сложно, дорога идет круто под уклон холма. Замаскировавшимся в белые тегиляи воинам придется двигаться цепочками, перебежками, ступая аккуратно и осторожно по обледенелым участкам снега и ведя за собой коней, закрытых белыми холстинами, под уздцы след в след. Лошадиные морды стянуты кожаными ремнями во избежание ненужного желания пофыркать или заржать. Их копыта в несколько слоев обмотаны мешковиной. Даже оружие наглухо затянуто белой ветошью.

И вот вынырнула первая фигура, за ней еще и еще. Всадники молча ступали на доски моста, втягиваясь в темный туннель башни и распределяясь на привратной площади, казаки – направо, татары – налево. А вот и сам воевода Шейдяков проскочил под решеткой и встал у створок, контролируя проход. А с ним и мои соскучившиеся меделяны, радостно виляя хвостами и прижимаясь тяжелыми головами к моим ногам. Главное – молчат, ментальный запрет для них также в действии. Я потрепал обоих по загривку, наклонившись, обхватил массивные головы к себе, похлопал по крупу. Тоже скучал по ним.

Всадники все шли и шли: я отсчитал первую сотню, пошла вторая… Но потом я переключился на окрестные башни, нужно было проконтролировать сигнал в 5-30. Наконец, весь отряд втянулся в ворота, последним прибыл тяжело отдыхивающийся князь Кропоткин, проверявший, чтобы никто не потерялся, у самого глаза круглые от восторга.

– Государь-батюшка! Все чисто! Много крепостей я видал на своем веку, но чтоб вот так взять ее… Какие приказы будут, надежа-царь? – и Афанасий Шейдяков в глубоком поклоне прижал ладонь к груди. Из-под его меховой шапки блеснули хитрые глаза.

– Ты, князь Афанасий, не спеши, – довольно улыбнулся я. – Дел у нас еще немало: замок полностью не взят, и офицеров там немало. А потом и Нижний город надобно взять в оборот. Вначале здесь подчистите за собой, казачки, – и я взмахом руки указал на заляпанный всяким непотребством снег.

И вот уже казаки прихватили лопаты из караулки, чтобы счистить оставшиеся на снегу следы навоза от понервничавших во время ночного рейда лошадок. Не стоит привлекать к себе излишне пристальное внимание. Что-то по-быстрому поскидывали в ров, что-то просто закидали чистым снегом из ближайшего сугроба и как следует умяли. А падающий балтийский снег к утру окончательно заровняет и замаскирует следы нашего прохода. Казаки, уже вполне освоившиеся с лебедкой, подняли мост, наглухо перекрыв проезд. Створы ворот были заботливо прикрыты, засов задвинут, замок навешан обратно.

– Сотник, ты отвечаешь за безопасность ворот! – приказал я. – Оставь половину своих казаков здесь. Займите пост у ворот, в караулке и самой башне, держите связь с другими башнями. Трофим с Митяем пусть пока остаются в Длинном Германе, но добавь к ним еще с десяток казаков поддержки. Пусть не расслабляются! Перекличка билом должна продолжаться точно, раньше времени шведы всполошиться не должны! Да с десяток отправь в Пилштикер.

– Князья! – говорю воеводам, – вы пока остаетесь здесь. На вас – общий контроль. Мои псы тоже пока на вас. Я пришлю казака с вестью, когда придет время отправляться в замок: думаю, нам понадобится еще час-полтора.

Неугомонный Шейдяков, конечно, порывался отправиться в замок со мной, но слишком уж его татарская физиономия приметная, никак не сойдет за местного. Вот и пришлось малость приглушить его инициативу. Никита Кропоткин же оказался немало рад передышке, все ж, возраст дает о себе знать, потому крякнул согласно и кивнул.

Ну, а мы двинулись обратно во внутренний двор замка.

Пришедший нынешний отряд в 300 всадников – наш предел, плюс те пять сотен, которые вошли со мной в Ревель через Морские ворота. В замке конюшни небольшие, рассчитанные максимум на сотню господских лошадей. Но не оставлять же наших на улице, придется ужаться. Давыд чего-то хмурится, похоже, прикидывает, чем лошадей кормить будем. Уже почти 6 часов, вот-вот Домский собор сигнал подаст.

Разворачивать конницу Шейдякова в открытую атаку и устраивать бойню я не собирался. Татарам Шейдякова строго велено по-тихому пройти весь путь до Штур-ден-Керл и усилить оставшиеся там группы, и присмотреть за соседней башней Ландскроне.

А мы с моими казаками и атаманом Богданом Барабашем спешно вернулись в замок. По-прежнему в ходу маскировка под шведов. Вот и приходится таскать на себе их полукирасы и длинные шведские плащи с глубокими капюшонами. Ведь нам предстоит устроить тихую зачистку. Поохотимся на гарнизонных офицеров, накрывая их в каморах длинного корпуса, расположенных над конюшнями и оружейными цейхгаузами. Ожидать, что офицеров-наемников мне удастся позже перевербовать, не приходится. А времени у меня катастрофически не хватает.

В 6 утра ударил первым благовестом-моргенлютен главный колокол Домского собора. Это был чудовищной силы удар.

– Бум…бум…бум… – уничтожая остатки ночной тишины, гудела басом медь колокола, начиная отсчитывать новые секунды. После первых девяти ударов звонарь добавил пару меньших колоколов.

В унисон старому Мариинскому колоколу мощно ответили церковные колокола Олевисте и Нигулисте. Колокольня Олевисте – самое высокое здание этого мира. Звук ее колокола поднялся к холму Тоомпеа мощным эхом. Голоса колоколов штормило и смешивало, я рассчитываю, это на четверть часа должно полностью заглушить наши шаги.

Алгоритм зачистки простой: ментальное обездвиживание – и удар ножом. Не ожидают господа офицеры беды внутри своего замка!

На входе в длинный двухэтажный корпус, где квартировали капитаны, у дверей замерли двое часовых с тяжелыми алебардами. Парни кутались в свои шерстяные плащики поверх овчинных тулупов, что слабо спасало от ледяной мартовской хмари. Выглядели откровенно жалко. То и дело поглядывая на соборную площадь, едва ли не приплясывали в своих кожаных сапогах, набитых для тепла сеном.

Мы вышли из предрассветных сумерек двора, ступая почти бесшумно, и нас заметили всего-то шагов за десять. Вот один из стражников нахмурился, перехватив древко алебарды, и открыл было рот, чтобы окликнуть незнакомцев в кирасах. Не успел! Ментальный удар накрыл обоих: нокаут, казаки довершили дело. А мы деловито вошли в корпус. Конечно, на наше появление все среагировали бы совсем ненужным образом, потому двигались мы под прикрытием ментального полога. Встречавшиеся навстречу попросту нас словно не замечали и обходили стороной. Нелегко удерживать такой объем шведских мозгов, но, к счастью для меня, это недолго – по мере проведения зачистки он сам собой иссякнет.

Шведы уже вставали. Кто-то, зевая и потягиваясь, неспешно умывался, натягивал сапоги, застегивал пуговицы парадного бархатного колета с пышными рукавами и кружевным воротником. Кто-то уже готовился к выходу и прикреплял к поясу шпагу в нарядных ножнах. Пробежала туда-сюда парочка пажей, я нахмурился: убивать пацанов мне не хотелось.

Первым на очереди оказался самый опытный вояка – педантичный и пунктуальный аж до отвращения капитан Дитрих Клаус. Он уже быстро оделся и сейчас накидывал на плечи плащ, когда дверь его каморы без стука отворилась. Вояка обернулся, возмущенный таким бесцеремонным вторжением. На пороге стоял незнакомый шведский офицер в начищенной кирасе, за спиной которого высились еще двое караульных.

– Что это значит? Почему без доклада? – высокомерно осведомился капитан, будучи совершенно уверен, что разговаривает с посыльным генерала Делагарди.

Ответ ему давать я не собирался, нанеся ментальный удар наотмашь. Немец остолбенел, его лицо вмиг потеряло живую мимику, помертвело. Становясь подобием восковой маски. Сознание рухнуло в какую-то бездонную пропасть, ноги подкосились, и Клаус начал оседать прямо на пол. Но упасть ему предупредительно не дали, обмякшее тело перехватили крепкие руки выдвинувшегося тихой тенью из-за моей спины казака. Правая рука ратника привычным движением нанесла один короткий сильный удар снизу вверх, под челюсть. Металл глубоко пронзил мозг, и для капитана все было кончено.

В углу комнаты одновременно вскинулся его паж. Мальчишка, в ужасе вытаращив глаза, уже готовился громко заорать, но его остановил мой короткий ментальный приказ: «Спать!». И паж вырубился.

– Парнишку аккуратно связать, рот заткнуть, оттащить пока в чуланчик. А этого, – я кивнул на офицера, – в сундук. Поживее!

Мертвый капитан занял свой последний пост в большом дубовом сундуке, а мы направились к следующей жертве. Со вторым капитаном, Бременом, пришлось немало повозиться, он оказался не один. Навытяжку перед ним стоял его заместитель – лейтенант, что-то доказывая ему на повышенных тонах. Пришлось убирать сразу обоих: ментальный приказ вырубил, казаки одновременно со мной поставили точку в их жизни. Правда, если лейтенант отрубился сразу, то тертый жизнью капитан поддался с трудом, и его бешеная воля к жизни едва не сломала все дело. К счастью, казаки сработали чисто, как единый механизм: нож глубоко вошел в глазницу капитана, оборвав возникшую сумятицу. Я прислушался, но все было тихо: ментальный щит надежно глушил звуки.

– Где его паж? – тихонько поинтересовался я, и вовремя. Дверь раскрылась, в комнату влетел запыхавшийся паж, бегавший, оказывается, за заменой для лопнувшего ремня капитанской полукирасы. Вот капитан и выставил пацана с руганью: с требованием пулей мчаться к шорнику за новым. Пацан получил от казака удар по голове и отрубился. Дальше уже стандарт – связали, рот заткнули, спрятали.

Цейхмейстера мы тоже перехватили буквально в последний момент. Этот суровый немец красовался при всем параде – кожаный колет, полукираса, начищенная пажом аж до зеркального блеска. Не удивлюсь, если в качестве зеркала ее порой и использовали. На плечи наброшен плащ, полностью подбитый овчиной, с меховым воротником, в руке – шляпа. На поясе закреплена боевая шпага со стальной гардой-корзиной, и сразу видно, управляться с ней он умеет. С другой стороны пояса прикреплен кинжал-дага. Поднимать шум мной не велено, а офицер уже открыл рот с явным намерением громко спросить, кто мы такие и какого черта вломились к нему без спроса.

Что-то у меня нехорошее предчувствие… аж вдоль хребтины мурашки рванули наперегонки… и я поспешно усиливаю глушащий щит в его комнате и вырубаю немца. Ну, не устраивать же тут дуэль, а его чуйка явно голосила в полный ор, да отменным матом. Скотина, уже попытался рвануть шпагу из ножен. Казаки его утихомирили: два длинных ножа слаженно вошли в бок и незащищенное горло.

А вот его паж, уже не пацан, а лет так 16-17, по крайней мере высокий, орать не стал. Сунул обратно на стол Библию, которую собирался было нести в церковь. И дальше события пронеслись как миг, я даже ошалел на секунду… И вмешаться времени мне не хватило. Оскалив зубы, паж выхватил из ножен свой кинжал-дагу и отчаянно рванул на одного из казаков, готовясь продать свою жизнь подороже. Тот резко обернулся, но сделать ничего не успел. Зато успел Барабаш, сработавший на рефлексе, и сильный удар ножа прервал жизнь юного храбреца. Я молча смотрел на два мертвых тела у своих ног, но времени злиться не было. На себя потом позлюсь, расслабился! А атаман хорош! Мельком оглядев комнатушку, коротким жестом указал в сторону большого сундука. Казаки сумели спрятать туда только офицера, парня пришлось запихнуть под кровать.

Парочка кавалеристов-ротмистров и лейтенанты последовали за ними, с моим благожелательным напутствием: «Добро пожаловать в новую жизнь». Черный юмор, да! С ними никаких особых проблем не возникло. Последнего лейтенанта, фон Медема, мы перехватили в дежурке первого яруса Дома Конвента. Он все еще был навзводе от известия о неожиданной скоропостижной кончине Горна и смене власти. Парниша, похоже, задницей чуял неладное. Оттого шпага была у него под рукой, а подчиненные ему кнехты с мушкетами от напряга едва не подпрыгивали, готовые выстрелить при малейшем шорохе. Ну, чего так разволновались-то? Перестреляете еще друг дружку. В любом случае оружие молодому лейтенанту не помогло. Но, когда казаки закончили зачистку, на душе у меня было чертовски муторно.

Прошлись мы и до покоев покойного Горна. Гробовая тишина, запах восковых свечей. Сам швед меня нисколько не интересовал, но нужно было избавиться от кнехтов, стоявших в карауле. Горн в полном рыцарском облачении покоился на высоком парадном помосте, сколоченном на скорую руку и укрытым черным сукном. Гроб сделают, полагаю, не раньше, чем через сутки, а Горн мертв всего-то несколько часов. Руки покойного скрещены на груди, удерживая эфес его шпаги.

В углах комнаты застыли четверо кнехтов с тяжелыми мушкетами прикладами в пол. Серьезные ребята! Будто охраняют не мертвеца, а опасного преступника, вот-вот норовящего сбежать. Мы вошли, особо не скрываясь. Ждать, пока наемники сообразят, что кто мы и что делать, я не стал, попросту вырубив всех. Мои шустрые ребятки-казаки поймали сначала мушкеты, правильно, оружие нужнее, да и шуметь не стоит, потом самих кнехтов. Вот и еще на четырех врагов стало меньше…

А ведь пришлось еще окончательно разобраться с генералом Делагарди. Оставлять его и дальше под ментальным контролем небезопасно. Не то, чтобы я боялся его упустить, просто он уже выполнил необходимую мне роль. Кроме того, все будут тыкать пальцем в француза как в предателя, погубившего шведский гарнизон. А такой ужасной судьбы я ему вовсе не желал! А на том свете… ну, как-нибудь шведы между собой разберутся.

Пусть Делагарди считается одним из отважных защитников, одновременно избегая бесчестья для себя и уберегая меня от опасного груза. Ляжет на вечный покой рядом с Горном в Домском соборе. Благо о его невольной помощи русскому отряду знают только мои люди, а охранники со шведских постов, видевшие его, и прочие офицеры уже все мертвы. Ну и его охранников-трабантов, доставшихся по наследству от Горна, тоже убрали. На пост у покоев, в которых решил разместиться я, встали мои казаки. Самого упокоившегося с миром, надеюсь, генерала мои казаки перетащили в компанию к Горну. Конечно, остались еще его пажи, включая Эрика, усыпленные мной еще до всех этих разборок ... Но пацанам я просто хорошенько почищу память.

С той дюжиной наемников-ландскнехтов, усыпленных мной в надвратной башне у моста, по зрелому размышлению, я решил не связываться. Свои вояки надежнее. Отправил одного казака-посыльного с обещанной весточкой на Южные ворота, к князю Шейдякову. Пора уже полностью обустраиваться в замке. Ну и приказал ему отправить своих татар по-тихому зачистить всех оставшихся наемников.

А у меня актуализировалась еще одна головная боль – куда девать все трупы? Ну, Горн и Делагарди будут похоронены в Домском соборе. А что делать с остальными? Не за стену же выбрасывать, мне весной вспышка какой-нибудь болезни напрочь не нужна. Да и не гоже так.

В покоях Делагарди было еще тепло. Я открыл ставни на одном окне и посмотрел в медленно светлеющее небо. Сколько этой ночью умерло людей, вздохнул я, и сколько умрет еще – потому, что моей стране и Швеции нужна Балтика. И мы столкнулись на этом пятачке земной территории.

Уселся в кресло у стола, заваленного бумагами и картами, подтянул к себе пару приказов. Надо же посмотреть, как шли у них дела. Моя охрана все еще, как и я, косящая под шведов, разместилась кто где: на лавке поближе к печи и у входа. Ничего, к вечеру должен прибыть обоз, который привезет продовольствие, мои вещи и боеприпасы. Пока же приходится гулять в шведской кольчуге. С обозом прибудут и братья Щелкаловы.

Сами князья: и Афанасий Шейдяков, и Никита Кропоткин выглядели, мягко скажем, слегка обалдевшими. Они то и дело поглядывали то по сторонам, то друг на друга, желая убедиться, что их собственные глаза их не обманывают.

– Государь! – Шейдяков оказался, как всегда, расторопнее. Ну, так он и помоложе Кропоткина. С ходу опустился на одно колено, прямо-таки дыша восхищением, – Вышгород взят! Да без пролития русской крови! Чудо Господне, не иначе! Слава теперь о сей победе до самого Стокгольма докатится.

– Слава-то славой, Афанасий… Вечно ты спешишь! Рано еще торжествовать! Замок наш, но здесь полно немецких барончиков, которые могут нам доставить немало неприятностей. Но трогать их нельзя. Зато в Нижнем городе, полагаю, около 4 сотен кнехтов и ландскнехтов. А резня в городе мне вовсе не сдалась! Стало быть, наемничков нужно чем-то выманить сюда, в Вышгород… причем, пока они не понимают, что власть сменилась!

– Верно ты мыслишь, государь, – кивнул степенный Кропоткин.

– Да, верно… – протянул задумавшийся Шейдяков, и его эйфория сменилась суровой деловитостью опытного военачальника. – Стало быть… какой приказ, государь?

– Их надобно выманить сюда! Понимаете, князья? – усмехнулся я устало. – Чем таким привлечь наемников можно, а?

– Серебром, конечно… – откликнулся прагматичный Кропоткин.

– Верно, князь! – согласился я. – Вот только денег-то шведам взять неоткуда! Потому в это известие никто не поверит! Но можно попробовать поманить наемников вестью, что раздают дополнительный паек. Главное, чтобы шли они небольшими группами. И никакого огнестрела, князья, только холодное оружие. Пришедшую группу тихо убрали, тела спрятали – придется подумать куда – и ждем следующую.

А я попросту буду промывать им мозги, подумал я, и придут они на Тоомпеа как миленькие, и без лишних вопросов. Не зря я порылся в голове Горна и Делагарди: они знали не только офицеров, само собой, но и всяких сержантов и даже простых наемников. Так что я представляю, где живут главные смутьяны, как выглядят и чего от них стоит ждать.

С ума сойти… до меня вдруг дошло, что это же еще 4 сотни будущих трупов! Но просто так шведских наемников выставить из города тоже нельзя, зачем мне столько озлобленных будущих разбойников в округе? И в качестве своих солдат они мне даром не сдались.

Меделаны, наконец, дорвались до меня, счастливые. Закончив их гладить, я снова уселся в кресло.

– Князь Никита! Тебя назначаю временным наместником Ревеля. Во-первых, надобно убедиться, что в замке больше не осталось шведов. Тех пажей, которых мы связали, найти и перевести всех в одно помещение, под замок и надежную охрану. Эту троицу, – и я махнул в сторону боковых лавок, на которой лежали трое усыпленных мной пажей Делагарди, – туда же. Пацанов не бить, но на голову садиться не позволять. Я с ними позже поговорю. Пусть казаки обойдут весь замок: раздели их на пару небольших групп, каждой дай толмача, чтобы могли объясниться с местными слугами. Да строго-настрого предупреди казачков, что я не дозволяю ни вольное поведение со служанками, ни грабеж. Это отныне мой замок и мои слуги! Пусть усвоят это твердо.

– Твоя воля, государь, закон для всех, – склонил голову воевода.

– Во-вторых, князь, надо всех слуг и кастеляна собрать в замковой зале. Сообщишь мне, когда все они будут в сборе. В-третьих, узнай про завтрак. Всем нам надо как следует подкрепиться.

– Будет сделано, государь.

– В-четвертых. После сбора слуг надобно в замке прибраться: убрать мертвые тела. Подумай куда, князь, – я помолчал, затем решительно продолжил, – Горн и Делагарди будут похоронены с честью в Домском соборе. Обязуй кастеляна гроб и для генерала сделать. Местные бароны должны понимать, что я уважаю их законы. Ломать Ревель через колено пока не буду, нам с ними торговать еще. До них очередь придет попозже. Остальных наемников хоронить отправим на кладбище при госпитале Святого Иоанна, что за воротами Харью. Видимо, придется отогревать кострами землю под братские могилы.

Кропоткин согласно кивнул:

– Мудро рассудил ты, государь, воинскую честь оказать пусть и врагам – то достойно.

Шейдаков же, не привыкший расшаркиваться перед врагами, крякнул и подал недовольный голос:

– Государь? Позволь мне слово молвить. Воеводы шведские – то понятно. Но стоит ли государевы дрова переводить на наемников-псов? Землю палить? Кони устали, люди вымотались. Ров под стеной глубокий, сбросить – и к весне вороны да волки подчистят.

– Я понимаю твои резоны, Афанасий, – поморщился я, потом пристально глянул воеводе в глаза. – И все же наемники будут похоронены по-людски. Запомни мою волю, князь. Мы пришли на эту землю навсегда. Порядок отныне здесь будет мой.Сейчас земля на камень похожа. И наших людей на лютый мороз я не выгоню. Но трупы надо собрать, сложите их до весны, пусть кастелян местный подскажет, где. До апреля долежат, там и похороним без спешки.

Оба князя, шкурой ощутив, что со мной лучше не спорить, склонились в низком поклоне.

– И еще одно. Твои казаки, князь Никита, что пришли со мной, которые в шведских плащах и кирасах, остаются изображать шведов на башнях и постах. Уже светает, пусть занимают свои места. Просчитайте, сколько человек надо на каждую башню. Они должны потренироваться, чтобы не вызывать подозрений. Почаще меняйтесь, чтобы не мерзнуть. Но молчать! Никаких криков, чтобы не выдать себя. Накормите всех. И не забывайте про склянки: Длинный Герман должен по-прежнему отслеживать и отбивать время, а другие башни отвечать.

– Как долго, государь?

– Пока всех наемников из Нижнего города не уничтожим! – отрезал я. – Ежели заподозрят что-то, сражение может выплеснуться на улицы города. А мне этого не надо. Потому, князья, сегодня еще терпим. Завтра можно будет чуть посвободнее вздохнуть. Но, дисциплина, князья, на вас. Трофиму и Митяю передайте мою благодарность царскую, они молодцы, получат от меня денежное вознаграждение. Впрочем, как и другие воины, пришедшие со мной. Порадовали меня отважные воины выучкой своей и верностью.

Завтрак у нас с воеводами оказался довольно скромным, вскладчину. Местные слуги, со страхом косясь на моих псов, подали к столу солонину, хлеб, густую гороховую похлебку на мясном бульоне, легкое пиво. Было им чего бояться: песики не желали страдать в одиночестве и устроились рядом с моим креслом.

К счастью, мои предусмотрительные воеводы спасли ситуацию. Эти стратегические припасы позволят не протянуть ноги до подхода обоза. Он по нынешнему снегу доберется до нас только вечером. Шейдаков торжественно выложил на стол сушеную конину и кругляши сухого сыра-курута. Надеюсь, нам не придется использовать эти шарики для стрельбы из пушек. Никита Кропоткин гордо добавил кусок свиного окорока и сухари. Отправившийся со мной в эту военную кампанию спальник Родион принес в вощеной холстинке настоящую экзотику: сушеные финики с вяленым инжиром и флягу с клюквенным медом. За что и заработал мой благодарственный взгляд.

Меделаны, брезгливо скучавшие над шведской сельдью, немедленно оживились. Естественно, когда на горизонте такие вкусняшки! Синхронно перебрались еще ближе к нам и преданным взглядом в режиме «пожертвуйте на прокорм бедных животинок» уставились на Кропоткина. А князюшка только уже было начал в сладком предвкушении резать свинину – тут нарисовались такие дегустаторы.

И отважный князь отчетливо осознал единственно верную истину: надо срочно делиться!

В общем, завтрак у нас удался!

Глава 15. Любовь и политика.

Вот ведь незадача! Вспомнил, что в полдень у шведов предполагается полная ротация караулов! Значит, продолжать зачистку придется хитро.

Устал я делать сам большую часть работы, пора подключать Братство Черноголовых. Их лидеры получили недвусмысленный приказ, и первая фаза осторожной зачистки в Нижнем городе началась. Еще только начало светать, когда три сотни Черноголовых рассредоточились по крепостным стенам и башням. Одного за другим шведских наемников настигала тихая смерть – кто-то получил сильный кинжальный удар, кто-то упал со стены… какая трагическая неосторожность! Сонные и уставшие после ночи ландскнехты даже не понимали, откуда к ним подкрадывалась смерть. Три десятка башен постепенно оказывались под контролем только ревельцев.

Следующими на очереди плодотворного общения со мной должны стать местный лекарь Иоганн Вольф, засвидетельствовавший смерть Горна, и пастор Мартин Винтер. За последним я могу понаблюдать в Домском соборе.

Однако, идти сразу сейчас в собор – глупо и недальновидно, там слишком много русофобов. Сначала придется поработать с ними отсюда. Я поудобнее развалился, насколько это было возможно, в кресле и прикрыл глаза, потянувшись ментальным щупом к этому центру сбора местной элиты.

Вот он – собор. Прочное толстостенное здание, сложенное из местного серого плитняка, как и большинство домов в округе. Высокая двускатная крыша, колокольня еще довольно скромная.

Изнутри трехнефная базилика выглядит также просто и аскетично: католические фрески «папистского идолопоклонничества» на стенах стыдливо спрятаны под известью. Конечно, частично это позволит сохранить фрески, законсервировав их на века. Если бы только не варварские методики нынешних строителей: чтобы штукатурка лучше держалась, они безжалостно скалывают под насечки целые фрагменты живописи. Как известно, ломать – не строить. Будет чем реставраторам будущих времен заняться. Если, конечно, грядущий пожар, который в моем мире случился лет так через сотню, не уничтожит это наследие католичества и в этом мире.

Иконы и статуи святых убраны, остался скромный алтарь. Да и высокие стрельчатые окна уже не радуют глаз. Лишь в одном еще уцелел цветной витраж, хотя и довольно блеклый, с частью утраченных и замененных простым стеклом деталей. Остальные же окна состоят из сотен небольших фрагментов «лунного» стекла желтоватого и зеленоватого оттенка, в свинцовых переплетах.

Простая кафедра, небольшой позитив. Зато на стенах и колоннах висят деревянные резные эпитафии и дворянские гербы, обозначая место захоронения рыцарей и знатных горожан. Кажется, со временем это станет настоящей фишкой собора.

Я успел вовремя. Немецкие бароны, главы рыцарских родов Тизенгаузенов, Врангелей, Икскулей, Розенов и прочих уже сидят в правой части центрального нефа на дубовых скамьях, подложив подушки под задницы. Черные кафтаны, дорогие меха – показатель статуса. Молодежь устроилась на простых откидных скамьях вдоль стен, челядь и охрана стоит в боковых нефах. Кажется, я даже так чувствую собачий холод в соборе, ведь отопления там нет.

Атмосфера напряжена. Конечно, бароны спорят, почему на службу не прибыл никто из шведских офицеров, включая наместника Горна и Делагарди. Их места в особой ложе, украшенной гербами, на возвышении вдоль южной стены алтаря пусты. И бароны не просто спорят – вот-вот посыпятся уже обвинения в измене. Ирония судьбы: насколько помню, здесь, у южной стороны алтаря, шведов и похоронили в моем мире.

Прежде всего я присматриваюсь к Тизенгаузенам. Генрих фон Тизенгаузен из дома Берзон – ключевая фигура эстляндской ветви. Обозленный старый лев, лишившийся своего замка в Ливонии, ненавидящий русских всей шкурой, просто кипит жаждой мести и реванша. Ну, хотя… не такой уж и старый, ему сейчас около 55 лет. Он видный политик, дипломат и хроникер собственного рода. Надо бы его перетащить на свою сторону. Многодетный папаша – аж 9 сыновей и 3 дочери. От него пойдет графская линия Тизенгаузенов, которая будет впоследствии верой и правдой служить России.

Хотя, вообще, это та еще семейка с остро-фанатичным пониманием сословной чести. Чего только стоит история его дальней родственницы Барбары Тизенгаузен, которую собственные братья утопили в проруби за любовь к простому эстонцу четверть века назад, как раз и записанная им в хронике.

Женская часть семейств, к слову, сидит в левой части нефа в полузакрытых ложах. Кутаясь в бархатные плащи с высокими воротниками, прижимая к себе младших дочерей и перебирая четки, хотя протестанты их и не одобряют. Дети устроились у ног матерей: кто на низеньких скамеечках, кто прямо на подолах материнских одеяний. Позади них пристроились служанки, пряча покрасневшие носы в воротники.

Семейство фон Врангелей датского разлива, связанное с Тизенгаузенами родственными узами, представлено несколькими выдающимися личностями. В частности, мне весьма интересен 45-летний Ганс Врангель. Типичная внешность, передающаяся в его древнем роду: очень высокий рост, широкоплечий, крупный породистый нос и холодные стальные глаза. Внушать этому суровому, расчетливо осторожному, привыкшему смотреть на власть без иллюзий человеку внезапную симпатию к России глупо, это и так понятно. Будем исходить из его собственных прагматичных взглядов, подталкивая к логичному выводу: «Шведы довели Ревель до полного разорения. Русский царь Иван гарантирует неприкосновенность веры и собственности. Нужен договор».

Пастор Винтер стоит на своей высокой кафедре, вцепившись озябшими пальцами в край. Под сводами собора почти стихли звуки хорала, но пастор не спешит начать проповедь. В отличие от присутствующих, он знает причину отсутствия на литургии наместника Горна. Но почему на столь важную службу не прибыли остальные офицеры… он просто теряется в догадках. Генерал Делагарди, к которому перешла вся полнота власти – пунктуальный и дисциплинированный человек.

Что это тогда? Заговор? Политический переворот? Бунт наемников?

Тишина в соборе повисла неподъемной глыбой. Пастору впервые в жизни, ощущая на себе пару сотен пристальных, вопрошающих, испуганных и удивленных взглядов паствы, на кафедре неуютно. Он понимает, что необходимо сообщить собравшимся правду, иначе в Вышгороде начнется паника.

Вот, наконец, он поднимает руку, и его голос разносится под сводами древнего собора:

– Братья и сестры во Христе, верные чада Ревеля… Господь испытывает нас не только мечом врага у городских ворот, но и скорбью внезапных утрат. Ибо всякая плоть – суть трава… Этой ночью Всевышний призвал к себе душу раба своего – благородного наместника Карла Горна. Он покинул сию земную юдоль скоропостижно… Помолимся же за упокой его души, ибо он честно держал щит над нашей землей.

Всеобщий выдох стал ему ответом. Дамы по старой привычке принялись старательно креститься, бароны переглянулись.

– Власть в замке Вышгорода, над его гарнизоном и над защитой города нашего Ревеля отныне принадлежит благородному Понтусу Делагарди, барону Экхольму, – объявил пастор. – И власть его тверда и законна.

Пастор вновь молчит: он объявил о преемственности власти, но не понимает, где сам генерал и его капитаны. Почему его нет в соборе, чтобы подтвердить свои права перед лицом Бога? Ответа он не знает. Все, что ему остается – положиться на волю Всевышнего. И он продолжил вести службу, надеясь, что все проблемы разрешатся в ближайшее время.

– Вознесем же молитвы наши о мире в нашей земле и о разуме для новых властей наших… – провозгласил он, подавая знак кантору и хору школяров.

Что же, пастор, – подумал я, – конечно, у вас будет мир… об этом я позабочусь.

Вот уже прозвучало последнее «Аминь», позитив стих. Казалось, присутствующие могут подняться и направиться по своим домам, но никто не шевельнулся. Пастор застыл, прихожане сидели, глубоко запутавшись в моей ментальной сети.

Пришлось растянуть на всех ментальный покров, переписывая глубоко въевшиеся в их души и мозги стереотипы и трансформируя их в нечто новое. Я убирал страх перед «дикими московитами», заменяя его искренним любопытством к личности молодого царя, панику от известия о внезапной смерти Горна и необъяснимого отсутствия на воскресной службе высших шведских офицеров – чувством облегчения. Им больше не надо терпеть шведов, этих чужаков, вытягивающих из Ревеля все жилы ради имперских амбиций Стокгольма. Религиозная вражда сменится уверенностью, что русский царь не тронет их веру и привилегии города.

Паническое желание бежать в безопасное место я подтвердил сильнейшей тягой к домашнему уюту. Бароны с семьями должны вернуться в свои дома с мыслью: «Мой дом – моя крепость. Главное – переждать это время, и все беды пройдут, все нормализуется. Нынешние перемены – к лучшему. Россия – не погибель для Ревеля, а его новая, лучшая страница. Это порядок и защита. Это расцвет торговли. Это воля Всевышнего». Внушение начнет действовать не сразу, постепенно, чтобы никто не сошел с ума. Оно будет исподволь встраиваться в их мысли, и через час, день, месяц люди искренне поверят, что это их собственная воля.

Немецкие семейства пробуждались неспешно: в этот миг тяжелые тучи ливонского неба разошлись, и первый луч мартовского солнца пробился наружу, ударив сквозь высокое окно южного нефа. Эти золотые лучи, прошедшие сквозь ромбы старого стекла, вдруг осветили собор, заставляя тусклые стены вспыхнуть янтарным небесным сиянием.

Тут уж точно не мои проделки, – подумал я устало, – как знать: может быть, это Корректор мне подмигнул.

Пастору Винтеру же показалось, что сам Господь в своей бесконечной милости коснулся его души, даруя умиротворение и откровение: время шведов кончилось, Господь послал в Ревель нового правителя с востока.

Сам Главный Дом Конвента я накрыл ментальным приказом для слуг не паниковать. Князь Никита выполнил мое требование: после завтрака казаки отловили всех слуг, отправив их во главе с кастеляном в замковую часовню.

Тот же суровый лютеранский антураж: беленые стены, массивное распятие и длинные ряды дубовых скамей. Суровая любовь к Богу, однако, у протестантов.

Пара десятков эстонцев – повара, конюхи, прачки и прочие служанки. Сгрудившись в проходе, они стояли на коленях, прятали лица. Женщины сквозь судорожные всхлипывания шептали молитвы, повторяя строчки из «Отче наш»: «Meie Isa, kes Sa oled taevas...»

Но так ли уж глубоко сидит в них принесенный чужаками Бог? Их предков крестили насильно под угрозой немецких и датских мечей. Христианство, религия Бога, говорившего о любви к ближним, обернулась для них церковной десятиной, крепостным ярмом и хозяйскими плетями. А где-то в глубине их душ еще теплилась вера в древнего бога грома Таарапита и духов лесов. Я даже усмехнулся такому совпадению: ведь мой отец удостоился жуткого прозвища «Грозный», которое, однако, можно обыграть в темных, истерзанных многолетним страхом душах этих maarahvas.

Эстонцы ждали смерти. Наслышаны были об опричных безумствах моего батюшки. Кастелян-немец по бледности вообще сойдет за мертвеца: ночка началась для него известием о непонятной смерти Горна, а завершилась необычным и стремительным захватом замка русскими.

Я не спеша прошел по проходу, оба воеводы и один из наших толмачей шли за мной. Ему было велено переводить мои слова (сказанные на немецком) для воевод. Сесть было некуда, и я остановился на ступенях перед алтарем. Оглядел слуг.

Сразу видно, жизнь у них не сахар. Одеты добротно, хотя и очень бедно. Средневековье в действии. Где ж их разрекламированные полные яркого глянца костюмы, в которых они красовались в мое время на туристических открытках и фестивалях? Еще нет сложившейся нации, нет и костюмов: ни тебе полосатых юбок, ни белых блуз с пышными рукавами, ни расшитых корсажей. Это все позднее влияние балто-немецкой, остзейской бюргерской культуры, века так XIX-го. Потом останется только красиво назвать это «национальным достоянием».

Хотя видно, что ассимиляция уже идет: пара девок-прачек скроили свои холщовые рубахи поизящнее, подражая ревельским горожанкам. Бахрома и какие-то нашивки – явно дань языческим временам. На бедрах намотаны куски грубой черной шерсти, кое-как скрепленных кожаными поясками, украшенными бляхами. На поясах – нож, игольница и огниво. Черепашки-ниндзя, одним словом, всё свое при себе. Главный упор в костюме на сыбу: тяжелое наплечное покрывало из шерсти. Ворот украшают уже не оловянные бляхи, но простенькие фибулы.

Ловлю себя на воспоминании из прошлого-будущего: гордые шотландки также кутаются в свои арисайды, несшитые куски ткани, накидывая их на плечи, закрепляя на талии и фиксируя на груди брошью. Очень функционально: обмотал себя тканью, и все. Зачем тратить время и силы на шитье? Да и проблем с перешиванием нет. Надо – ребенка укрыли или вместо одеяла использовали.

Мое внимание привлекла группа из трех слуг. Молодая прачка, круглолицая, с бледной кожей, светло-русыми волосами под простым чепцом и блеклыми ресницами над серыми глазами. Кожа рук, как у всех прачек, покраснела и потрескалась от постоянной работы в холодной воде с едкой щелочью. Ее спину прикрывал молодой парень-конюх с волевой челюстью. Влюбленные! Их ментальная мелодия из тихой свирели и ритмичного барабана сливалась в единое целое. Рядом мужик лет 45-ти, чья забота о девушке читалась и без ментального дара. Вероятно, ее отец, коренастый, с умными, усталыми глазами человека, повидавшего многое на этом свете. Без иллюзий, без надежды на лучшее, разве что на том свете.

Мужикам же на моду плевать: холщовые рубахи подпоясаны ремешком, такие же не крашенного холста порты, кафтаны из домашнего сукна. Онучи и потемневшие грубые постолы. От них несет потом, овечьей шерстью, дымом очага, кислым пивом.

Характер как у бычков: трудолюбие, вековая упрямая терпеливость, необходимость гнуть спину перед тем, у кого плеть и меч. Мрачно на меня смотрят. Ведь так-то нация отнюдь не бессловесная и не трусливая, вполне себе боевая. Но тут не повезло. То датчане с ливонскими рыцарями их шпыняли, то шведы, теперь мы, русские, на голову вновь свалились. И если с прежними хозяевами их более-менее роднит вера, то нас боятся, считая дикарскими азиатскими ордами. Когда еще у эстонцев зародится национальная гордость? А мне нужны преданные слуги, но не парализованные ужасом куклы.

И я заговорил по-немецки, одновременно просто транслируя в их головы свои мысли и накрывая их ментальной ладонью покоя:

– Ревель – отныне русский город. Я ваш государь, царь Иван. Гроза в моем лице, сыне царя Грозного, пришла на эту землю, но не затронет покорных. Молитвы ваши были услышаны. Ибо для меня нет понятия «не немец». Maarahvas – отныне такие же подданные государства Российского, как и прочие жители моей страны. Я не покушаюсь на вашу веру и обычаи. И всякий, кто станет служить мне верой и правдой, получит сытую жизнь и защиту.

Их страх и обреченность сменялись искренним удивлением и зарождающимся доверием к моим словам. Шепот стих, люди молча смотрели на меня, стоя по-прежнему на коленях. Слишком долго их унижали, слишком долго они боялись, чтобы сразу измениться. Но лиха беда начало.

– Поднимись! Ты кастелян замка? – я остановил взгляд на немце лет 45-ти. Конечно, он меня не узнал, хотя и видел в облике шведского офицера. Полноватый, лысеющий, с умным взглядом. Впрочем, сейчас в его глазах все еще теплится страх.

Услышав обращенный к нему на немецком языке вопрос, немец вздрогнул:

– Я, господин… Ваше Величество… – он явно запутался в титулах. С трудом поднялся, придерживаясь за деревянную спинку скамьи.

– Как твое имя? – я жестом приказал встать и остальным.

– Келлер, господин… Дитрих Келлер, Ваше Величество, к вашим услугам.

– Как зовут тех троих слуг, мастер Дитрих? – я указал на троицу, что ранее привлекла мое внимание.

– Пеэтер, Тидо и Анно, господин, – отвечал кастелян, оглянувшись в указанном мной направлении. – Они чем-то обеспокоили вас, Ваше Величество?

– Пеэтер – старший из них и отец Анно? – уточнил я, не отвечая на его вопрос.

– Да, господин.

– Возвращайтесь к своим обязанностям. Все, кроме Пеэтера, Тидо и Анно. Мои люди никого не обидят, – приказал я слугам, которые с облегчением поспешили унести ноги от нового хозяина.

– Вы трое, подойдите сюда. И не бойтесь! – приказал я. Слуги нехотя подчинились. Я посмотрел на девушку, пугливо пытавшуюся спрятаться за спину возлюбленного, ее набычившегося отца и усмехнулся.

– Скажи-ка мне, мастер кастелян, как происходит сватовство по вашим обычаям? Я вижу, что эти молодые слуги влюблены, и отец Анно явно не против их отношений. Что им необходимо для свадьбы?

Четыре остолбенелых физиономии были мне ответом. А удивленный Кропоткин, выслушав краткий перевод от толмача, возмущенно воскликнул:

– Государь! Тебе ли заботиться такими мелочами в жизни простых слуг, да еще из чуди ливонской?

– Князь Никита! – я резко повернулся к нему. – Ты полагаешь, что эти люди, будь они хоть трижды слугами, недостойны лучшей жизни? Вспомни, чему учит нас Спаситель в Евангелии от Матфея: «Понеже сотвористе единому сих братий Моих меньших, Мне сотвористе». Разве Господь делил людей на бояр или разные племена, когда шел на крест? Все души для Господа родные. Нам править этой землей, князь. А править истинно по-христиански, значит – стать щитом для тех, кого веками топтали и унижали.

– Что ответишь мне, мастер кастелян? – я вновь посмотрел на немца.

– Тидо и Анно необходимо оплатить брачный выкуп господину, Ваше Величество, – отвечал удивленный немец, к счастью, ни хрена не понявший из нашей перепалки с князем. – И оплатить пошлину пастору за троекратное оглашение имен молодых перед общиной, венчание и запись в приходскую книгу.

– Эти люди отныне принадлежат мне? – уточняю. – Я своей волей освобождаю их от уплаты замковых податей. А в какую сумму оценивается оглашение и венчание?

– 4 серебряных шиллинга, господин! – вырывается у парня, по-немецки он говорил плохо. Как ни старался молчать, затаив дыхание, во время нашего разговора с кастеляном, но, когда мечта оказалась так близко… не выдержал. Я усмехнулся.

– Ну, ладно. Держи, Тидо! – я порылся в кошеле и выложил ему на ладонь пару серебряных фердингов (настолько знаю, это 18 шиллингов). Отдашь отцу невесты хороший выкуп, купишь подарок своей Анно и хватит еще выкупить у кастеляна мяса и бочку пива для пира. Пусть Господь даст вам свое благословение.

– Тебе, мастер Дитрих, 4 шиллинга, – я высыпал мелкие монетки ему в ладонь, – отдашь пастору за венчание этой пары.

Парень не верящими глазами уставился на серебряные монеты в своей ладони. Анно счастливо всхлипнула за его спиной. Почти детская благодарность, ослепительная радость, обретенное счастье – столько эмоций от парня… меня просто накрыло. Он опустился на колено, склонив голову и выговорил:

– Suur tänu, kuningas… (Большое спасибо, царь…) Да благословит Вас Бог.

До меня даже не сразу дошло, что это северо-эстонское наречие, которое я совершенно не понимаю, но благодарность перевелась в голове сама. Отец невесты засопел, словно медведь, и опустился на колено рядом с будущим зятем, повторяя слова благодарности.

– Полно, теперь ступайте, – и я отпустил всех.

Кропоткин только головой покачал. Впрочем, увидав, какая истовая преданность засияла в глазах местного парня, он оценил мою затею и удовлетворенно хмыкнул в длинную бороду. Дошло до него: мало завоевать замок силой, нужно еще завоевать доверие и верность у местных жителей. А тут всякие способы хороши. На этой многострадальной земле царское милосердие сможет работать гораздо лучше плахи. Впрочем, у меня есть одна немаловажная причина помогать влюбленным. Я счастлив в личной жизни, и того же желаю остальным.

– Князь Никита! Возьми к себе одного из наших толмачей! – предложил я своему воеводе. – Сложно тебе иначе понимать местных.

Да, тяжеленько ему придется без знания языка. Потом надо будет своих слуг и еще толмачей привезти.

– Слушаюсь, государь.

Я перевел взгляд на опасливо прислушивающегося к нашему разговору немца, все еще сжимавшего в ладони монетки. Впрочем, русского языка он и впрямь не знал, а в ментальном музыкальном рингтоне отозвался словно небольшим органчиком-позитивом. Все регистры настроены, душа отозвалась педантичным, строгим ритмом пунктуального протестанта-бухгалтера. Мир полного порядка и сухих цифр, расписанного по часам приземленного бытия. Немец работал в Ливонии, работал при шведах, будет работать и при мне. Фальши и ненависти в нем не было. Он довольно предсказуем. Для него на главном месте – благополучие Ревеля.

– Как долго ты служишь в замке, мастер Дитрих? Ты уроженец Ревеля?

– Да. Уже больше четверти века, Ваше Величество… – кивнул он.

– Стало быть, каждый уголок замка тебе знаком? Всё в твоем ведении? Слуги работают надежные? – усмехнулся я.

– Именно так, Ваше Величество… Кладовые, учет и распределение провианта, управление челядью, содержание помещений замка.

– Добро, мастер. Перед тобой, – я указал на князя, – временный наместник Вышзамка, князь Никита Кропоткин. Подчиняешься ему. А теперь ступай. Князь, скажи, как твои успехи? Какие башни успел осмотреть? Наше положение?

С мелкими проблемами разобрались. Оставалась крупная – зачистка оставшихся в Нижнем городе наемников. Черноголовые славно потрудились и хорошо почистили стены города. Колокола отбивали последние удары, тяжелая дверь распахнулась, выпуская на волю немецких бюргеров и ландскнехтов.

И я уже сформировал первую группу наемников, вывалившихся на улицу после окончания воскресной литургии в Нигулисте. Теперь на законных основаниях они собирались в таверну за воскресным пивом.

Отследив одного из кнехтов, запомнившегося мне по данным из памяти Горна и Делагарди, недалекого простофилю, я перехватил его разум и внушил конкретные радостные вести. Типа, наместник распорядился в честь воскресенья выдать гарнизону усиленный паек – солонину, сушеную треску и сухари, и, конечно, дополнительную выпивку. И теперь он со всех ног несся к своему капралу, спеша его обрадовать. Капрал, усатый немец в потертом кожаном колете, даже не собирался докладывать по инстанции выше, фельдфебелю. Зачем делиться? Он радостно потер руки и приказал:

– Парни, хватай мешки, да пошевеливайтесь. И не болтайте, пока другие не пронюхали!

Вскоре, отчаянно переругиваясь, отряд из 15 ландскнехтов и кнехтов шустро топал вверх по Пикк Ялг, во главе с капралом, уже размечтавшимся о роскошном обеде.

Я стоял на смотровой площадке башни Ландскроне, отслеживая направляющихся к нам беспечных врагов. Они были без доспехов, прихватив с собой только кинжалы. Рядом со мной демонстративно вышагивали двое казаков, играющих роль шведских дозорных. Отряд, звучавший то как старая волынка, то как колесная лира из маленького бродячего оркестрика, то и дело перебиваемый примитивным урчанием в их оголодавших пузах, прибыл к воротам Вышгорода и был пропущен внутрь по всем правилам. Кнехты радостно ввалились в ворота, и тут в их головах что-то помутилось. Их настиг паралич. Первый раз подобное я попробовал еще на отряде генерала Делагарди в сражении под монастырем. Вот и эти наемники остановились на полшаге, роняя мешки и тихо оседая на землю. Казаки довершили зачистку, и волынка старого капрала стихла навсегда.

Тела убитых закинули на подогнанную подводу и повезли в сторону замка, туда, где вездесущие казаки отыскали местечко для зимнего морга. Выгрузили, вернулись, приготовились встречать новую компанию торопящихся к Вышгороду за пайком наемников. Следующий отряд – еще дюжина ландскнехтов. Серьезные ребята, с немалым опытом. Случись у нас серьезный бой – и без шумихи не обойтись. А шум мне как раз и не нужен. Потом пришли еще и еще желающие дарового пайка. Сотня, две сотни. Учитывая энное количество убитых на стенах Братством Черноголовых, предполагаю, что город очищен.

Ужасный конвейер, но другого выхода я не видел. Взять в плен? А потом? Где их держать? Чем кормить? Отпустить и потом гоняться за ними по округе, если выживут, конечно? Зима, как никак. Кажется, я стал ужасно циничен.

Чтобы убедиться в очистке города, я спустился вниз, в караулку. Осмотреть ментально город требовалось в спокойной обстановке. Устроился в уголке на лавке и прикрыл глаза. Вот Пикк Ялг, перебираюсь на просторную улицу Лай, которая упирается в северный участок городской крепостной стены, здесь размещалось немало крупных отрядов наемников. Но теперь – пусто. Двигаюсь по улочке Нунне, вдоль склона. Военные посты и караульни заняты только Черноголовыми. Вправо от Пикк Ялг в сторону церкви Нигулисте – еще пара улочек, на которых селились артиллеристы и обслуживающий персонал. Но и там было пусто.

Глава 16. Стяги над Ревелем.

– Давай, казаки, дружно! – зычный голос пятидесятника Филимона Сухова разнесся по округе. – Шевелитесь, покуда солнце в закат не ушло!

Он стоял на верхней смотровой площадке Длинного Германа в компании троицы бывалых казаков. Три десятка бойцов уже разместились на ярусах, осматривая трофейные пушки и оружие.

Солнце, стремившее к встрече со льдом Балтики, заливало ярким светом и сам Вышгород, и Нижний город, смиренно ожидавший сейчас результат моего захвата. К вечеру ощутимо похолодало, но казаков грела мысль о небывалой одержанной победе. Наша диверсия удалась.

И вот оно, главное действо – торжественная установка русских стягов на башнях Вышгорода. Для начала обрадованные казаки сдернули с флагштока Длинного Германа яростно полоскавшийся на ветру королевский синий штандарт с тремя коронами Юхана.

– Снимай королевское тряпье! – скомандовал Сухов.

Заблестели ножи, казаки лихо полоснули по карману вражеского штандарта и с хрустом выдрали из соснового древка кованные гвозди. Синее полотно бессильно упало в подставленные руки. Его тщательно свернули, Сухов передаст его воеводам, и этот трофей отправится в Москву.

– Пашка, разворачивай Государево знамя!

Казаки бережно достали из кожаного чехла огромный, на 4 метра червленый стяг с золотым суровым ликом Спаса Нерукотворного. Вот на освободившееся древко ловко натянут карман моего стяга, гвозди накрепко прикрепляют его.

– Отпускай!

Ветер рванул стяг, развернув его изображением к солнцу, лик Спаса вознесся над скалой Тоомпеа и огненным отсветом заиграл в лучах солнца. Одновременно над Ландскроне и Пилштикером поднялись двухвостые стяги Передового и Большого полков. Малые знаки татарских воевод взвились над надвратной башней и у входа в замок Конвента. Магистрат теперь был проинформирован.

Казаки, сдернув с голов шапки, принялись креститься и шептать слова благодарственной молитвы.

– Благослови, Господи! – истово перекрестился и выговорил Сухов враз пересохшими губами. – Наш теперь Ревель. Наш! Отныне и навсегда!

Во внутреннем дворе замка поднялся довольный клич татарских мурз «Ура». Эти реагировали куда шумнее, и их кони с тем же азартом принялись месить копытами снег и упавший шведский значок Горна. Князья стояли на крыльце, задрав головы к небу, крестясь и довольно лыбясь.

– Ты глянь, Афанасий, на чудо сие! Горит как Спас-то! Наш теперь город.

А я наблюдал за этим грандиозным событием из окна трапезной, со второго этажа. Мне до безумия хотелось быть там самому. Еще бы: попаданец из XXIвека может увидеть русский Спас над Балтикой своими глазами. Эта земля официально стала территорией русского царства. Говорите, царю не позволено? Наплевать. Сейчас заберу воевод и поднимемся туда. Это то, ради чего стоит перешагнуть пространственно-временную бездну!

Прихватив шубу, я вылетел на крыльцо.

– Воеводы, за мной! Пошли!

– Да куда же ты, государь-батюшка? – Кропоткин непонимающе моргнул.

А Шейдяков недоверчиво прищурился:

– Никак на смотровую площадку собрался, государь?

– Да помилуй, надежа-царь, – взвился старый воевода, – что ты на башне забыл? Стемнеет скоро, лестница там крутая, узкая… оступишься впотьмах, не дай боже. Почто тебе самому туда лезть? Не царское то дело, государь!

– Пошли за мной, воеводы! – отрезал я. – Самим-то неужто не охота сверху взглянуть на город? Да и полезно сие. Сам говорил давеча, князь Никита, что воевода свой рубеж знать должен от сих и до сих. Так что, не артачьтесь, князья. Родион, фонарь возьми! – взглянул я на своего постельничего.

Тот только улыбнулся, поднимая фонарь вверх:

– Я уж понял, государь, что не усидишь ты тут. Наверх душа просится!

Князья, поняв полную мою упертость в этом вопросе и бесперспективность дальнейшего спора, тяжко вздохнули и потопали следом за мной. Через узкий коридор внутри стены мы попали к третьему ярусу Длинного Германа и начали подниматься по спиральной лестнице вверх, мимо казачьих постов.

Лестница узкая, от кладки стены несет холодом. Родион шел впереди, высоко держа над собой фонарь, я за ним, следом воеводы и последним – Барабаш, подчинившийся моему жесту рукой «Айда с нами» и составивший нам компанию. Прыгающие блики от фонаря выхватывали то кованые амбразуры орудийных ярусов, то лица казаков, ошалевших от вида царя и воевод, самолично поднимающихся на башню.

С каждым витком лестницы становилось легче дышать, и вот, наконец, мы вывалились на небольшую смотровую площадку. Пятачок всего в несколько шагов, а ветер так и норовит снести с этой верхотуры. А прямо над нами развевался мой стяг, и золотой нимб Спаса словно парил над Ревелем.

Я глянул вниз между зубцов парапета… лучше бы я этого не делал…

– Ох ты ж… – выражение было непечатным.

Однако город лежал перед нами словно на ладони, казался этаким лабиринтом из каменных домиков с остроконечными крышами. Вот мрачная Нигулисте. В стороне возвышалась темная громада Олевисте со шпилем, уходившим в небо. Узкие причудливо изгибающиеся улочки убегали вдаль, к бездонной глади залива.

– Ну, разве ж это того не стоило, воеводы? – мечтательно произнёс я.

Воеводы, все еще бурчавшие себе под нос, затихли. Первым среагировал Шейдяков, взгляд которого вдруг полыхнул диким восторгом. Он смотрел на город, словно волк на добычу, которую уже схватил за горло.

– Государь-батюшка… ты глянь, князь Никита, тут же и ворота Харьюские под нами и ратуша насквозь видна, словно мишень на стрельбище!

– Истинно говоришь, Афанасий! – Кропоткин подался ближе к стене, забыв про холодный ветер. Его глаза старательно обшаривали округу, не пропуская, казалось, ни метра. – Ты на рейд глянь, государь! – обернулся он ко мне. – Корабли шведские сами в ловушку встанут. Нам бы еще пару пушек сюда…

Забыв про усталость, да и про меня, воеводы начали активно и бурно спорить о нужной стратегии обороны и секторах обстрела, калибрах необходимых пушек и расстановке казаков на скале. Тыкали пальцем, что-то подсчитывали – в общем, оторвались! Не зря ж полезли сюда. Как в песенке: «Мне сверху видно все, ты так и знай». А я глядел седому Ревелю в глаза и просто счастливо улыбался, понимая, что последние дни прошли не впустую. Ревель – мой. И пути назад нет.

После потребовавшегося перекуса я ушел на небольшой отдых, устроившись в бывшей опочивальне генерала Делагарди. Что-то меня беспокоило последние дни. Конечно, возможно, это просто усталость накопилась. Прилег на постель, где свежие простыни пахли лавандой. Прикрыл глаза. Встревоженные меделяны перебрались поближе к постели, хотя обычно устраиваются у порога. Неужто и они чуют беду? Я накрыл замок ментальным щитом… внимательно осматриваясь… прислушиваясь… нет, здесь особых проблем не чую.

Тогда – что, Москва? Мое сердце словно рванулось от боли, и я резко потянулся на восток, туда, мимо Нарвы и Новгорода – где в Москве меня терпеливо ждала ненаглядная супруга. К Елене, ожидавшей нашего второго ребенка. Дочку.

В Москве, еще накрытой пышными сугробами, циферблат часов на Фроловской башне сдвинулся и совместил литеру «I» с неподвижным лучом-стрелкой. Ударивший в колокол молот известил столицу, что пошел десятый час весеннего дня. Стало быть, примерно 4 часа пополудни. Вспомнил, что хотел заказать в Европе нормальные часы, да забыл. Бардак в голове. Закончу с войной, закажу.

С этими часами по дурной византийской традиции полная морока: сутки в России начинаются не в полночь, а с появления первого солнечного луча на рассвете, то бишь Божьего благословения. Сутки делятся на дневное и ночное время, оттого на часах 17 делений, а длительность часа постоянно меняется. Стрелка всего одна, неподвижная, зато вращается башня-циферблат с буквами кириллицы вместо цифр. Часовщик вручную переводит механизм на «первый час» каждое утро.

Моя малышка все еще спала после обеда, утомленная беременностью. Ранний подъем, церковные службы, время для сына, рукоделие, управление царицыными мастерскими и прием дьяков по делам управления ее вотчинами, хозяйские дворцовые хлопоты и разбор всяческих склок подчиненных, благотворительность. Дел у нее немало. Ментальный щит над ней и сынишкой работал по-прежнему. Я окутал ее дополнительным коконом нежности, убаюкивая, прислушиваясь к ее дыханию и стуку маленького сердечка будущей дочки.

Зато Александр уже проснулся и рванулся к игрушкам. Моя гордость: и сын, и игрушки. Вырезанный из липы «Городок»: множество кубиков, конусов, кирпичей, брусков, цилиндров, призм и прочих фигурок, окрашенных безопасными и яркими красками. Играй – не хочу. И мой наследник с увлечением строит свои первые крепости и терема, развивая воображение и моторику пальцев. Вторая игра: «Матрешки». Только расписаны они под героев сказок Пушкина – богатыри да царевна-лебедь. Ну, а котом ученым у него выступает Котофей-младший. Понаблюдав за сынишкой, я чуть успокоился.

Но опасность я чуял все равно. В слугах царицыной половины я не сомневаюсь, выдрессировал их за эти годы. И все же именно в Кремле витало что-то злобное, завистливое и жадное. Неужто какие бояре заговор затеяли?

Так-то в Кремле живут в своих теремах немало моих родичей-Рюриковичей: Шуйские, Воротынские и Гедиминовичей: Мстиславские и Трубецкие. Ну, и бояр хватало, одни Годуновы – те еще пройдохи. Годуновы? Неужто Дмитрий, глава семейства, не угомонился?

Я дотянулся до терема Годуновых. Нет, устроенная мной Борису ментальная встряска хорошенько прочистила ему мозги. Карающий Глас и несколько сеансов ночных кошмаров сотворили чудо. Притих, ушел в тень и выделил обещанную немалую сумму на строительство запланированной мной царской лечебницы. Каменной!

Зато не угомонился Дмитрий, решив переключиться в своих планах с моего брата Федора, успешно избегавшего ловушки Годуновых, на меня. Паразит! Я женат – и он затеял интригу с целью извести мою Аленушку, чтобы освободить место для своей племянницы Ирины.

И я вломился в мозг Дмитрия, уже не особо утруждая себя осторожностью.

В Москве солнечный день, но в боярскую горницу через узкие оконца, затянутые слюдой, солнце почти не пробивается. Он не спал, мерил шагами свою горницу и злился на собственного племянника, Бориса. Крупный, плотный, дородный, с вполне европейской внешностью и умными глазами, в которых искренности не было ни на грош. С густой и ухоженной бородой. Напридумывали Годуновы себе происхождение от татарского мурзы, и сами в это поверили, похоже. Он терпеливый, умеющий ждать годами, и мстительный, предпочитавший действовать чужими руками.

Этот олигарх выжил при опричнине Грозного и собирался двигаться дальше, таща свой клан к высшей власти, к царскому престолу. Для него именно это было главным – величие своего рода, и ради этой цели он был готов на все – оболгать, подставить, убить… Даже его племянники – только ступеньки к этой цели.

– Дурак! Слабак! – шипел старик. – Замаливает он… Божий глас ночами слышится. Трус! Всю семью по миру пустит со своими монастырями! Лучше бы женой занялся, а то женат уж несколько лет, а детей нет и до сих пор.

Еще бы ему не злиться! Приутихший Бориска ударился в религию и благотворительность. Прихватив с собой жену, мотается теперь в покаянном путешествии по дальним северным монастырям, замаливая прощение за неведомые грехи у Бога. Хотя грехи эти вполне осознаваемы старым боярином. А перед этим Борис отдал огромную сумму на новую затею царя – лечебницу для простого люда. Конечно, Годуновы сами строят немало храмов и жертвуют серебро в монастыри, но – ради прославления своего рода. А тут – какая-то лечебница? Да еще царская?

С детьми Годуновым и впрямь не везет. Дети самого Дмитрия от двух жен поумирали в детстве, а у Бориса, женатого почти 4 года, до сих пор детей нет. Знаю, что жену его Марию постоянно возят по монастырям, да практикуют какие-то горячие ванны, припарки и массажи. Он тратит немалые деньги на врачей. В моем прежнем мире это помогло, хотя и не сразу.

Но какая ж гадина старый Годунов! Понимает, что моих слуг не подкупить. Начал действовать издалека, исподтишка, через бояр, отвечающих кто за подвоз дров, кто за охрану. Прощупывает разные возможности. Яд, угарный газ от запертой случайным образом печной заслонки… Инстинкт выживания и ненасытность утробы толкает его на интриги да подлости. Нарциссическая мания стяжательства…сколько бы денег не лежало в его сундуках, ему все мало. Беспокойство, мучившее меня, обрело четкие контуры.

Вот теперь я в полной мере понимал ярость отца-Грозного, потерявшего любимую жену, подозревавшего отравителей… но он не имел точных сведений, а мой дар дает мне такую возможность. Не желает Дмитрий Годунов по-хорошему – значит, будем по-плохому. Убивать его не буду, я прагматичный государь: если Борис унаследует все немалые богатства от дяди, станет еще могущественнее. А с его женой-интриганкой мне такое ни к чему. Обоих убрать тоже смысла нет – на его миллионы тут же наложат жадные лапы дальние родичи. Придется устроить для него отдельный сеанс. И оба Годунова будут настолько щедро раскошеливаться на мои хотелки, чтобы не до интриг им стало. Только так я их прощу… может быть…

Я выдохнул, прикрутил в себе бешено рвущуюся ярость. Не позволю впадать в раж, подобно отцу. Только чистый разум, ментальное влияние и жесткое наказание для Годуновых. Главное, чтобы не помер.

Расстояние между Ревелем и Москвой вновь схлопнулось, и я накрыл Годунова мощным ударом. Дмитрий, по-прежнему ярясь и сжимая кулаки, кроет племянника невероятными оборотами трехэтажной ругани. И вдруг негодяй застывает – и его реальность разрывается в клочья. В горнице все озаряется страшным ослепительным сиянием, стирая потолок и стены терема, и обнажая бесконечное грозовое небо. Половицы под ногами шатаются и превращаются словно в лаву, раскаленный металл. Челюсть боярина сводит судорогой, кричать он не может. А с огромной высоты на него смотрит Око, словно сотканное из молний. Всевидящий взор Творца выворачивает его душу наизнанку: все его ядовитые помыслы и действия.

– Годунов! Дмитрий! – разгневанно гремит голос, нет, Глас Божий, со всех сторон – вибрируя в его костях и словно плавя его кровь. – Крамольник! Сердце твое смердит подлой изменой против Помазанника моего! Думал утаить свои мысли? Греха тяжкого не убоялся?

Решил подбавить иллюзии – и вот боярин видит, как его руки начинают покрываться трупными пятнами и чернеть. Он чувствует трупный смрад собственного тела. Вокруг него встают полукругом большие зеркала – и он видит, как его лицо исчезает, обнажая голый скалящийся в ужасе череп.

– Богатства твои сгниют вместе с твоей плотью. Любой недобрый шаг против царя – путь к могиле и забвению для всего твоего рода! Имя твое будет проклято на Руси!

Одно из зеркал быстро приближается к Дмитрию – и он видит объятую пожаром Москву, слышит набат. Видит, как глумятся над его прахом, как убивают еще не рожденного пока Борисова сына, надежду рода.

– Ропщешь на племянника своего? Ты ли не уразумел до сих пор, отчего дети твои умерли, едва родившись? – прогрохотал Глас. – То кара за гордыню твою и черные помыслы против государя истинного и семьи его! Ежели не смиришься, продолжишь копить яд – заберу и нерожденных еще Борисовых детей! Род твой будет стерт из памяти людской!

Каждое слово этого кошмара наяву выжигало душу боярина раскаленным железом. Ноги ослабли, он бился в судорогах, пытаясь ухватить разинутым ртом хоть толику воздуха. И вдруг он оказывается в открытом космосе: вокруг ледяной вакуум, страшная темнота, миллиарды чужих звезд. Родная Земля осталась где-то далеко под ногами. Конечно, боярин не знает, что это, но вполне осознает свою ничтожность перед лицом огромной бесконечной Вселенной – царства Бога.

– Ты – ничто, Дмитрий. Пыль под ногами Творца. Служи царю верно, ибо только его милость удержит тебя и род твой от падения в бездну ада! Кайся, пока душа твоя не низвергнута в геенну! Жертвовать щедро будешь отныне не только на церкви, но и на задумки государевы, одобренные мной. Спасай свой род, выкупай добрыми делами жизнь неродившихся детей – это твой последний удел!

Я схлопнул иллюзию в разуме ошалевшего от ужаса боярина и оборвал связь. Там, в Москве, старший Годунов, надеюсь, сломлен и получил заслуженный урок. Пусть платит, и платит щедро. Ментальный блок не разовый – если попробует, оклемавшись, встать на прежние рельсы, урок повторится. Но коль не угомонится и после повторного нравоучения – приму крайние меры. Бориса удержать под контролем будет проще.

После такого представления меня просто вышибло из реальности на несколько часов. Вымотался я за эти дни, а последнее представление для Годунова доконало. Проснулся уже ближе к ужину. Когда открыл глаза, в опочивальне было сумрачно. Голова гудела, изголодавшийся мозг орал благим матом, добиваясь еды: «Глюкозы мне! Полцарства за глюкозу! Шоколадку, сахарную вату – дай хоть что-нибудь!» А следом накатило и посерьезнее: клетки требовали белка. Организм попросту выл голодным зверем, требуя мяса. Надеюсь, у нас хоть что-нибудь еще осталось. Пусть идет Пост, но нам дозволено чуть больше. А в Ревеле ведь аптека имеется, вспомнил я, в нынешние времена там и марципаны продаются, о которых мне как-то рассказал мой учитель верхненемецкого диалекта Вильгельм Поплер. Чистая сахароза!

Меделяны подняли головы, словно почуяв мое пробуждение и радостно заворчали. Карт даже вскочил и положил морду на кровать рядом с моей подушкой… ого! Волновался песик! Потрепав его по холке, я подумал: Корректор никак не отреагировал на мое представление с Годуновым, вот и интересно мне, уложился ли я в отведенные им рамки приличий?

Тут скользнувший ужом в спальню Родион сообщил о воеводах, рвущихся на аудиенцию. Привел себя в порядок и вышел в приемную. Оказалось, что наш шедший от Раквере обоз наконец-то показался на горизонте, о чем сообщили добравшиеся вперед гонцы. К полуночи точно прибудет полностью.

– Добро, Родион, – я был доволен, – да распорядись об ужине. И воевод зови.

Ужинать мы сели в братской трапезной, на втором этаже Конвента. Колоссальный готический зал – высокие своды, огромные камины, а главное – система гипокауст, делавшая этот зал самым теплым местечком в замке. Однако за длинные дубовые столы, способными вместить сотню человек, село не больше десятка моих приближенных. Да моя охрана устроилась чуть подальше, совмещая ужин с работой. Мой стол – на подиуме. С одной стороны от меня внизу разместились князь Кропоткин и атаман Богдан Барабаш, с другой стороны – князь Шейдяков и его мурзы.

Остальной отряд обустроился на первом этаже: в малом зале и в форбурге. Качество ужина, конечно, огорчило – никаких тебе волжских стерлядей по поводу нашей победы не было. На стол поставили похлебку из сушеного балтийского сига, разваренный горох под льняным маслом, соленую сельдь с луком и сухари. Торжественный ужин с раздачей наград мы отложим на завтра. Ну, да ладно, а пока я «глух и нем».

– Как гарнизон разместился, воеводы? Все ли ладно обустроились? – поинтересовался я, утолив первый голод. – Рассказывай, князь Никита.

– На эту ночь все устроены, государь, – отвечал князь, едва успев прожевать сухарь. – Завтра, после присяги магистрата, часть казаков разведем по бюргерским домам в Нижнем городе.

– Раненых и пострадавших нет? Охрану Вышгорода наладил? Нижний город завтра пойдем осматривать, тогда и насчет караула по стенам решим.

– Все целы, государь! То чудо Господне! – восхитился князь. – Башни под охрану взяли. Днем, пока светло еще было, казаки все облазили да осмотрели. В Германе шведские пушки проверили, порох и ядра на месте, фитили сухие. – Он вдруг фыркнул от смеха. – Трофиму с Митяем-то понравились больно шведские склянки, так за них отвечать и оставил. Да еще пару казаков в помощь им отрядил.

– Ну коли понравилось… пусть отвечают… – я весело рассмеялся, – А кого старшим поставил на Германе?

– Так Сухов Филимон, государь… он пятидесятник опытный. На Ландскроне три десятка казаков разместил, да пушкарей, их задача – держать Нижний город под прицелом. И остальные башни проверили: цепи смазали салом не жалеючи, решетки опустили. Пушки тоже проверены.

– Стало быть, сколько у тебя казаков, князь, по башням распределено?

– Так… ровно 115 человек, государь! Основной костяк. И дисциплина на уровне.

– Март да апрель на Балтике еще не ласковые. Скажи-ка, князь, что по содержанию людей. Питание какое?

– Каждые четыре часа – смена караула, государь! Трофим с Митяем приноровились. Сегодня приказал казакам выдать сухой паек – сухари, солонину. А горячее – гороховую кашу едят уже внизу, как на отдых сменяются, да и пива можно. Сыты, хоть и без излишества. Ну, да обоз подойдет к ночи – все наладится.

– А твои как устроились, князь Афанасий? – я внимательно посмотрел на татарского воеводу.

– Мои люди встали на внутренней охране замка, государь. Коней устроили на внутреннем дворе и в форбурге.

– Никита, а в кузнице-то был? – вспомнил я, – Что они там куют? Я ж тебе не зря толмача отдал.

– Был, государь, – оживился тот, – первым делом с Алексейкой туда и наведались. Кузня добрая, каменная, на совесть поставленная. Меха целы, угля полно, и инструментов хватает.

– А мастера что же?

– Куда они со скалы денутся? – ухмыльнулся воевода. – Четверо кузнецов немецких под началом старого Ганса и с десяток подмастерьев при них. Алексейка им четко твое слово перевел: работа коли им нужна, мы платить серебром будем. Ну, Ганс и говорит, мол, шведам они не присягали, а мастера опытные – от подков до крепостных засовов сковать могут.

– А железо имеется? – заинтересовался Афанасий.

– Имеется! Кричное, в полосах на складе лежит. Твоим татарским коням подковы бы сменить, Афанасий, да наконечники для стрел, поди, не лишние.

Я кивнул, ужин продолжился. После ужина приказал Родиону отправить посыльных со вторым переводчиком, молодым Кирюхой, за местным лекарем, доктором Вольфом.

– Скажи, чтобы вежливо его пригласили, без насилия, Родион. На беседу, не на казнь, пусть не страшится.

Через четверть часа в зале появился доктор Иоганн Вольф. Высокий, худой, с усталым, а сейчас еще и испуганным лицом; в темной докторской мантии и берете. Мой пристальный взгляд оптимизма ему не добавлял. У помоста он поклонился и подвис, не имея дальнейшего четкого алгоритма действий. А я не стал ждать, пока он решит, как ему действовать дальше и поздоровался первым. На немецком.

– Приветствую вас, доктор Вольф. Присядьте. Мартовские ветры с Балтики никого не щадят.

Он вздрогнул от неожиданности, услыхав немецкую речь, но присел на указанное кресло, бочком, будучи не слишком уверенным в моем благорасположении.

– Наслышан о вашем искусстве, – и я улыбнулся лекарю, подперев подбородок рукой. – Конечно, покойному Горну уже было не помочь. Апоплексический удар – серьезная штука. Но мне любопытны вы сами, доктор. Скажите, в каком университете вы учились? В Ростоке или славном Гейдельберге?

– Начинал я в Ростоке, Ваше Величество… – он примолк, явно не зная, как меня следует правильно титуловать. Но после моего ободрительного кивка продолжал, – Но за истинной наукой пришлось ехать дальше. Диплом доктора медицины я получил в Падуе… – и он снова притормозил.

– Да, я слышал, что республика Венеция гарантирует всем студентам полную религиозную свободу и защиту от инквизиции, – кивнул я.

– Там, Ваше Величество, в Падуе, я и удостоился чести слушать лекции профессора Габриэля Фаллопия…

– Великий анатом! – я вполне искренне восхитился, вспомнив все, что знал об этом враче. – Вы учились у человека, раздвинувшего границы неизведанного. Это великолепная школа, доктор Вольф.

Немец смотрел на меня открыв рот, страх исчез, остался фатализм ученого. А я ехидно припомнил название трактата сего итальянца «DeMorbo Gallico» («О французской болезни»). Итальянцы вину валили на французов, те – на Неаполь… Но Фаллопий не стал заморачиваться и попросту изобрел презерватив. Он ведь еще и где-то отловил 1100 добровольцев… видно, совсем беда у итальянцев. Как они вообще дотянули до ХХ века-то?

– Вы увлекаетесь медициной, Ваше Величество? Вы читали труды Везалия или Фаллопия?

– Мой батюшка позаботился о том, чтобы я получил прекрасное разностороннее образование, доктор Вольф. И я знаю больше, чем вы можете себе представить, – загадочно улыбнулся я. – Например, я знаю, что кровь в нашем теле не просто приливает и отливает, как думал Гален, но совершает непрерывный круговорот по большому и малому руслу, ведомая неустанным биением сердца. Знаю, что многие хвори, от горячки до цинги, происходят от недостатка чистоты, дурной воды и отсутствия в зимней пище простых лесных ягод и свежей зелени.

Доктор внимал мне, приоткрыв рот.

– Медицина, доктор, сие великая наука, – я серьезно, пристально взглянул на него. – В разных странах медицинское дело находится на разном уровне. И в Москве у меня есть немало проблем, которые я намерен решать в ближайшие годы. В частности, начнется строительство большой лечебницы для страждущих. И мне понадобятся немало светлых умов. Люди, которые не только умеют пустить кровь при каждом удобном случае, но зрящие в саму суть мироустройства. Что скажете, доктор Вольф? Не засиделись ли вы в Ревеле?

Лекарь поднялся и отвесил мне поклон, полный искреннего уважения:

– Ваше Величество! Знания ваши обширны. Для любого мужа науки великая честь – вести беседу с подобным монархом. Я не могу дать решительный ответ так сразу… я должен обдумать ваше щедрое предложение.

– Ступайте с Богом, доктор Вольф, – удовлетворенно кивнул я. – Я не тороплю с ответом, думайте. Время у вас имеется.

Лекарь вновь поклонился и удалился с чувством глубокого удовлетворения от беседы.

А мы ждали долгожданный обоз. Решетка была поднята, и во внутренний двор начали втягиваться первые сани-розвальни и дровни. Из темноты к первым добравшимся весело бросились казаки. И форбург зашевелился подобно встревоженному муравейнику. Начальство быстро выстроило нужную цепочку, и вот уже в цейхгаузы потащили тугие мешки с мукой, крупами, сухарями и лущеным горохом, короба с сушеными грибами, сундуки с луком и чесноком. И, конечно, сладости. К поварне покатили бочки с солониной, соленой и замороженной рыбой, растительным маслом, пивом и густым медом, кадки с квашеной капустой и моченой брусникой.

Присоединившиеся к веселью хозяйственные татары уволакивали тюки с овсом и луговым сеном, а на пол стойл укладывалась солома для подстилки. Мой постельничий командовал разгрузкой личной царевой рухлядью, спальники торопливо уносили в замок сундуки с кафтанами, шубами, и, конечно, казной. Впрочем, я еще до местной казны не добрался, оставшейся от Горна. Я наблюдал за ночной суетой из окна своих покоев. Обоз разгружался, жизнь продолжается.

Зато я, наконец, дождался своих дьяков, подъехавших к крыльцу на сильных меринах, шедших уверенно, несмотря на долгую дорогу. Братья Щелкаловы, стальной мозг моей бюрократии, прибыли.

– А государь времени даром не терял, – хмыкнул младший, с восторгом уставившись на реющий в ночном небе стяг со Спасом.

– Это точно! Да и нам не следует терять! Здесь работы до утра хватит! – отозвался старший.

Глава 17. Магистрат.

Щелкаловых встретил мой постельничий и повел в мои покои. Следом спальники внесли приказные ларцы. Мы обменялись любезностями, уточнили детали и разошлись восвояси. Я с облегчением рухнул в постель и вырубился.

Вчера я нашел время переговорить с уцелевшими пажами. Их пятеро: пажи Делагарди и Эрик, да два пажа, доставшиеся от капитанов Клауса и Бремена. Пацанов привели в приемную бывших покоев Делагарди. Я особо не копался в их мозгах: троих генеральских еще вчера вырубил, чтобы под ногами не мешались, а капитанские попались под руку во время чистки. Единственно – убрал открытую панику, но все их эмоции сейчас родные.

– Проснулись, воинство? – поинтересовался по-немецки, оглядев внимательно каждого.

Парочка физиономий генеральских пажей, пожалуй, схожа. Родичи? Эрик мрачный, кажется, он самый младший. Капитанские набычились и смотрят исподлобья, откровенно враждебно. Даже лениво зевающие меделаны у моего стола их не особо смутили. Марку держат. Хотя в мыслях…

– Какие огромные твари… шевелятся, но не бросаются… а хребет на раз перекусят… взгляд-то какой… смотрят не с яростью цепных псов, а словно с осознанным любопытством? Нас словно изучают…словно бывалый мясник… – мелькало в их головах. – А у его ног сидят словно вышколенные королевские гвардейцы.

Их пугали даже не сами псы, а то, как послушны мне эти машины убийства. К тому же, пацаны ожидали увидеть страшного «московитского медведя», а перед ними был молодой мужчина вполне европейского облика. И говорил по-немецки. Ну, да, это как если бы медведь начал читать Библию.

– Русский царь знает немецкий язык? И ему не нужен толмач? Говорит спокойно, выдержанно, в глазах никакого безумства… – стереотип ломался на мах. Парни ждали площадной брани, варварской спеси. А тут – ледяной аристократизм и полная уверенность в своем праве повелевать. Они невольно сравнивают меня с прежними командирами… которые могли прикрикнуть или в зубы дать… ага, и не в пользу шведов.

– Ваше Величество! – заговорил старший, собравшись с духом. – Нас казнят? Или потребуют выкуп?

– Выкуп? – удивился я, положив руку на голову Карта. И впрямь смешно, наивные дети. – Кто будет платить выкуп за шведских недорослей? У короля Юхана в казне мыши с горя сдохли. Казнить вас я не собираюсь, но и не отпущу. Побудете пока здесь, под присмотром моих людей. Посмотрите своими глазами, подумаете собственными головами. Говорят – это полезно. Дай бог, глупости выветрятся, умные мысли придут.

Карт со довольным вздохом привалился ко мне боком и подставил загривок под ладонь, чуть прикрыв глаза от удовольствия. Шумная вибрация-выдох прозвучала как счастливое рычание сытого хищника. Округлившиеся глаза пацанов уставились на его счастливую морду. Кажется, у этих парней любовь к хорошим псам куда сильней, чем верность шведскому королю. Шах и мат.

– Ваше Величество… – неожиданно заговорил Эрик, – Позвольте узнать… как зовут этих псов? Какого они возраста?

Я усмехнулся – парни сжались, опасаясь страшных последствий за свою дерзость.

– Этого пса зовут Карт, – я потрепал пса по загривку, – ему почти семь лет. – Песик, услыхав свое имя, повел ухом и с тяжелым вздохом, ведь ему было так хорошо прижиматься к моей ноге, важно уселся на попу. Просто безупречная выправка! Внимательно посмотрел на пажей, чуть склонив голову на бок. Ну, разве что лапу не подал. Пажи от этого оценивающего взгляда напряглись еще сильней. – Его сына зовут Аго… – я посмотрел на второго пса, – ему идет четвертый год. – Молодой кобель фыркнул, словно представляясь, и сдвинувшись на шаг вперед, уселся, повторив отцовский финт головой.

Я счастливо рассмеялся про себя. Мои псы просто бесподобны. Но пора уже заканчивать встречу.

Накрыв пацанов ментальным щитом, я подчистил ненужные недавние воспоминания: смерть их капитанов, кровь и собственный парализующий ужас. Добрался до фундаментальной основы их воспитания: глубоко укоренившейся враждебности и страху перед «московитами». Отодвинул в сторонку верность шведскому королю, который позабыл о своих слугах. Зато внушил недюжинный интерес к России – великой поднимающейся стране. А что медведь – так это пробуждающийся титан, мощный хозяин тайги, покровитель новой империи, в чьей берлоге будет тепло, сытно и безопасно. Добавил интереса и восхищения ко мне лично, и азарта – у них есть шанс стать частью новой русско-ливонской аристократии. В глазах парней страх смерти сменился жаждой жизни.

Посмотрим, как они будут вести себя сегодня.

Ведь новый день предстоял стать не менее сложным, чем предыдущие. Меня вновь ждут ментальные битвы. Сегодня – встреча в магистрате. Только сначала организм требует качественной заправки. Трапезная встретила меня завтраком «по-ревельски»: на праздничный стол выставили привезенные вчерашним обозом псковский снеток и жирную осетрину, квашеную капусту, приготовили парующую гречневую кашу с грибами, постные оладьи с медом и моченой брусникой. Жаль, без солонины, разгар поста.

Оделся я с утра понадежнее: в замке бродят, словно голодные волки, сквозняки. Поверх свита и верхнего кафтана, подбитого теплым куньим мехом, накинул на плечи шубу. Зато можно снять надоевший шведский прикид. Рядышком устроились уже накормленные меделаны – Карт с Аго. Зевают, поглядывая на меня с надеждой, что мы весь день проведем вместе.

За трапезой, уминая за обе щеки, и встретилась вся моя команда: князья Афанасий Шейдяков и Никита Кропоткин, и, конечно, оба брата Щелкаловы. Куда же без моего главного дипломата в предстоящей битве с бургомистрами Ревеля! Военная партия расселась справа, чиновничья – слева.

В самом конце стола, рядом с дьяками робко пристроились бывшие пажи. Особенно я присматривался к 14-летнему Эрику фон Розену. Похоже, с одеждой у него все плохо – сегодня надел тот же темно-синий колет, что и в предыдущие дни. Пожалел я пацаненка, что-то меня в нем зацепило. Если захочет – весной вернется к своей матери, нет – оставлю у себя. Может, тоже типа пажеской службы при своем дворе заведу.

Попросил Василия Щелкалова присмотреть за парнем. Дьяк помоложе брата на десяток лет, всего-то четвертый десяток разменял и не так давно женился на сестре костромского дворянина Чепцугова. Кажется, супружница его ждет наследника. Андрей же женат давно, прочно, на Ульяне, сестре батюшкиного казначея Федора Сукина, умершего в год моего появления в этом мире.

Вот же, вроде совсем недавно размышлял о появлении фамилий – каково будет носить подобную потомкам. Хотя в нынешнее время ничего обидного, ругательного в этом слове нет: просто это прозвище обозначало упрямого, порой въедливого и кусачего в спорах человека. В конце концов, есть же у нас Собакины, Щенятевы и Хортовы. Правда, с сыновьями моему дипломату не везет, растет только дочь Марья. Оба брата не ангелы, порой ловлю их на мелких злоупотреблениях и каких-то странных вывертах в отношении Годуновых. А с Шереметевыми они весьма дружны.

Там же и Алексейка сидит, молодой толмач лет двадцати, который по моему приказу будет присматривать за пажами. Сам подтянет свой немецкий, а пацаны, глядишь, по-русски понимать начнут.

– Ты, отрок, не страшись, – негромко по-немецки увещевал Василий нахохлившегося парнишку, – Государь наш не зверь какой. Ешь, силы еще тебе понадобятся.

Когда трапеза подошла к концу, я допил взвар и подозвал к себе Эрика:

– Эрик! Подойди ко мне.

Говорил я по-немецки, пацан вздрогнул, со вновь вспыхнувшим страхом взглянул на Василия и после его одобрительного кивка: «Ну, что же ты боязливый такой? Поди, раз государь зовет!», медленно направился ко мне. Остановился в паре шагов, с опаской косясь на псов, которые внимательно его обнюхали.

– Как твое полное имя, Эрик? Из какого ты рода?

– Эрик Иоганн Вольмар фон Розен… Ваше Величество! – гордо отчеканил мальчишка.

Я улыбнулся: Розены? Остзейские бароны? Их потомки немало послужили на благо России: кто-то прославился в наполеоновских войнах, кто-то отметился в дипломатических битвах. Были и исключения – Гергард фон Розен стал пейзажистом, а Андрея Розена вообще занесло к декабристам. Возможно, и этот пацаненок принесет пользу моей стране.

– Фон Розены… – повторил я, – твои предки построили Гросс-Рооп? Слышал, это удивительная постройка, ведь приходская церковь встроена в один из корпусов замка. А имя Эрик не ливонское. У тебя есть скандинавские корни? Скажи, юный фон Розен, кто определил тебя на службу к наместнику Горну? Полагаю, твоя матушка?

– Матушка, Ваше Величество, она урожденная Рут. Матушка отправила меня на Тоомпеа, она хотела обеспечить мне карьеру при наместнике Горне.

– Разумная женщина, – одобрительно кивнул я. – А что твой отец?

– Батюшка мертв. Наши имения сожжены, матушка живет на одной из уцелевших мыз.

– У тебя есть братья? Сестры?

– Был старший брат, Юхан… он погиб. Сестра Маргарета живет с матушкой. На меня отныне все надежды возлагают.

– Вот что я предлагаю, Эрик. Времена изменились, Тоомпеа и Ревель отныне принадлежат мне. Никто тебе вреда не причинит. Ломать планы твоей матушке я не буду, если хочешь – отпущу к ней. Останешься на родной земле. Но есть у меня и другое предложение: хочешь служить мне?

Пацан замер, растерянно хлопая ресницами.

– Я тебя не тороплю, Эрик, все хорошенько обдумай и реши, хочешь ли служить мне. Жить в Москве, повидать новую страну? – и я подмигнул пацану. – Чем плохо? Повзрослеешь, захочешь – вернешься на родину. А пока – поедешь со мной в Нижний город?

Я осмотрел его скромный колет:

– Теплая одежда есть?

Парень торопливо закивал, а я недоверчиво качнул головой. Глянув на своего постельничего, приказал:

– Родион, найди ему теплую шубу!

В прошлой жизни мне не довелось побывать в Эстонии, мы только в Ригу ездили. Хотя бы сейчас займемся историческим променадом. Копыта Фиата глухо застучали по булыжной мостовой улочки Пикк-Ялг, когда кавалькада миновала надвратную башню. Вслед нам все еще неслись приветственные крики казаков, надежно занявших там посты. По бокам от жеребца послушно бежали сытые меделаны, по-медвежьи хозяйственно поглядывающие на немногочисленных горожан, скопившихся то тут – то там на улочке. Они нас уже и не боялись, отчаянное любопытство и мое вчерашнее внушение оказались сильнее. Разве что, мои песики их чуток напрягали. Не теряя времени, я повторно накрывал близлежащие дома ментальным приказом словно транквилизатором:

– Приветствую жителей Ревеля… я царь Иван – прогрессивный русский монарх… Зла для Ревеля не будет… бояться не надо! Все будет отлично!

М-да! В их мыслях отчетливо читалось: русские – это ж татарская орда в звериных шкурах, просто под христианским соусом. А тут? Молодой царь-красавчик, сверкающий белозубой улыбкой, в богатом кафтане темно-синего голландского сукна, накинутой шубе, подбитой песцом, окруженный гвардией охранников-рынд в своих ослепительно белых одеждах. Конечно, под кафтаном грудь надежно прикрыла кольчуга, да и дар менталиста мне защитой... Береженого бог бережет! За нами двигались воеводы в блестящих доспехах и дьяки Щелкаловы на своих неторопливых меринах, с ними ехал и Эрик в добротной суконной шубе на куньем меху. Открывала и замыкала процессию дружная сотня бравых казаков во главе с атаманом Барабашем. Татары остались на хозяйстве в замке.

Архитектурная экскурсия – это здорово, но я присматривался к городу прежде всего с военной точки зрения. Вот справа высится суровый силуэт Нигулисте, сразу за оборонительной стеной. Сюда я точно загляну после встречи с бургомистрами. Следом выплывает подобно мощному кораблю здание Большой Гильдии с двускатным фронтоном и тяжелыми дубовыми воротами, украшенными литыми бронзовыми ручками-кнокерами в виде львиных голов. Вековой ганзейской спесью так и прет.

Напротив гильдейской махины скромно стоит аскетичная церковь Святого Духа с висящими на белом фасаде старыми, в полтора века, часами. Контраст стенам составляет темно-красная черепица крыши, а из торца к небесам тянется тонкая колокольня. Да, духу ревельцам придется набраться. А меня прямо манит заглянуть в церковь, поговорить с Руссовым тет-а-тет.

Зацепившись взглядом, я на несколько мгновений притормозил и разглядывал крутой скат церковной крыши. Кажется, такая черепица, что производят из местной глины на окраине Ревеля, называется «Бычий язык», вспомнил я рассказы своего ливонского учителя немецкого языка. Ей нипочем ни морозы, ни летняя жара, ни дожди. Долговечная, переживет и меня и своих производителей. Надо бы привезти часть такой в Москву, может, получится наладить свое производство. Слишком уж часто мы в России горим. Вот только печи нужны качественные, обжиг идет при 1000 градусов.

Наконец мы сворачиваем в переулок и выезжаем на Ратушную площадь. Оглядываю этот торг, обрамленный узкими фасадами купеческих домов-складов, впритык прижавшихся друг к дружке в попытке сохранить каждый кусочек дорогой площади города и тепло внутри стен.

А вот и важня – городская весовая палата. Двухэтажное здание в стиле Ренессанса фактически делит площадь на две части. Двери-то какие огромные! Ведь они с легкостью пропускают внутрь тяжелые купеческие телеги. Практично – взвесились и выехали с другого конца. Это свеженькая постройка, всего-то пару десятков лет насчитывает. До моей прошлой жизни здание не дотянуло.

В дальнем углу площади в двухэтажном доме разместилась, на первом этаже, городская (в далеком будущем называемая Ратушная) аптека, которая меня весьма интересует. Тоже туда загляну.

Однако тут взгляд натыкается на позорный каменный столб на постаменте, так называемый Столб юстиции. Метра четыре высотой! В колонну вмурованы тяжелые железные цепи с широким ошейником и кандалами для рук. Лобное место Ревеля, место наказания и позора для мошенников и воров. У Ратуши, впрочем, спрятался еще один столб позора, «женский», к нему в объятия чаще попадают горожанки – любительницы сквернословия, сплетен и скандалов.

Куда больше меня интересует круглая плита с изображением розы ветров, расположенная в центре площади. От нее видны все шпили Старого Ревеля: ратуша, Нигулисте, Домский собор, церкви Святого Духа и Святого Олафа. Примерно зная, где она, нахожу взглядом, спешиваюсь, бросив поводья стремянному. И иду к ней. Пять шпилей, устремленных в небо, будут отныне работать как пять ретрансляторов – на Ревель и округу. Достаточно, чтобы мои мысли накрывали каждого обывателя города и достигали глубины ливонских лесов.

А еще, говорят, можно загадать желание – и оно сбудется! Вот этим и займусь! Желаний у меня много, но выбрать придется что-то одно.

Вот и сама Ратуша, в два этажа под высокой черепичной крышей. У крыльца нас поджидает одинокая фигура священника в длинном черном таларе, мантии на заячьем меху и черном берете, едва прикрывшем уши. С черным одеянием контрастирует белый брыжевый воротник. В руках священник держит самодельный диптих: две дощечки, изнутри покрытые слоем воска, скрепленные кожаным шнурком, и стилос. Конечно, же это Бальтазар Руссов, ревельский хронист, хмыкаю я про себя. Приготовился запечатлеть историю.

И я напрямик двинулся к нему:

– Ну, что, пастор Руссов? Жребий брошен. Шведский гарнизон уничтожен, но город жив. Itaque quae pacis sunt sectemur, и quae aedificationis sunt in invicem (Итак, будем искать того, что служит к миру и к взаимному назиданию).

Пастор замер. Его поразила не звучная латынь из уст молодого русского предводителя, а сам его голос. Голос уверенного в себе человека, который он впервые услышал в ночь на воскресенье в ответ на свой вопрос: «Кто здесь главный?» И его решительный, короткий, безапелляционный ответ: «Главный я». Тогда в темноте он толком не видел молодого русского военачальника, со скрытым глубоким капюшоном лицом. Зато он рассмотрел его теперь – очень высокого, широкого в плечах, с русыми с легкой рыжинкой волосами и яркими голубыми глазами, в которые бегали смешинки. Одетого со вкусом, без азиатской пышности, окруженного элитной охраной, с послушно сидящими у его ног огромными псами-меделянами. И знающим латынь и немецкий. Сложив все факты воедино, пастор получил конкретный ответ: «Русский царь Иван. Собственной персоной».

С достоинством склонив голову перед молодым русским царем, пастор сдержанно произносит по-немецки:

– Царь, сидящий на престоле суда, разгоняет очами своими все злое. Приветствуем тебя в Ревеле, государь. Ратуша открыта, магистрат ждет тебя.

Книга притчей Соломоновых, отмечаю про себя. Любят же эти протестанты любой свой чих подкреплять цитатами из Библии. И отвечаю сам, на латыни, апостол Павел мне в помощь:

– Ибо царь не напрасно носит меч: он Божий слуга, – и припечатываю, – Всякая власть от Бога. Веди, мастер Руссов.

Поднимаемся по лестнице, проходим в прихожую, затем в зал, освещенный угловыми напольными бразильерами-светильниками. Да на главном столе горит пара настольных шандалов с дорогими восковыми свечами. Там, словно спрятавшись за большим дубовым столом, нас ожидают бургомистры и ратманы, пара старшин Братства Черноголовых, юрист и прочие мелкие бюрократы. От немцев просто несет страхом. Они видели в окно мой приезд и поняли, кто я. Молодой царь не стал устраивать бойню в городе, нет, но Тоомпеа пал быстро, с ювелирной прагматичностью военной науки.

Дубовые скамьи прикрыты тюфячками, во главе стола находится кресло с высокой спинкой, увенчанное гербом Ревеля – белый крест на красном поле, для председательствующего бургомистра. Старик фон Дорт, покорно склонив голову, уже готов отойти, уступая мне место… а я нарочито медлю… потому как зашедшие следом за мной слуги заносят царское походное кресло: резное, повыше, даже на беглый взгляд, чем бургомистровское, с двуглавым орлом на спинке. И ставят его напротив стола, в лоб главному бургомистру. Диспозиция тщательно мной подготовлена: кресло доставлено с обозом.

Я важно усаживаюсь, меделаны плюхаются по бокам, с любопытством оглядывая новые лица и вводя немцев в ступор, особенно когда я кладу руку на загривок Аго. Тыл прикрыли рынды, справа от меня встали воеводы. Слева для Андрея Щелкалова ставят курульный стул, брат и мелкие дьяки подпирают его со спины.

– Присаживайтесь, господа, – говорю я по-немецки бюргерам. – Нам есть, что обсудить.

Судорожно сжимая пальцами край стола, немцы рассаживаются, настороженно меня рассматривая. Слишком много всякого-разного и противоречивого они слышали обо мне за последние 5 лет. И я тоже приглядываюсь к ним. Одно дело – на расстоянии им мозги прочищать, другое дело – увидеть лично. Чувствую, фон Дорт весьма благодарен, что его не унизили, согнав с места. Для Шредера главное – сохранить и приумножить казну города. Корфмахер больше озабочен бедственным состоянием горожан, а вот Зандштаде – сугубо своим денежным состоянием. Молодые задорные Черноголовые, вставшие за спинами ратманов, готовы выслушать все, что я изволю им сказать, ведь я столь лихо провернул захват города.

– Да, мы помогли русским, пропустив их отряд в город… – читаю я в голове Юргена фон Мюлена, молодого лидера Черноголовых, – Но Тоомпеа взят практически без потерь… невероятно!

– Тоомпеа пал, господа… – я начинаю говорить, негромко, но веско. – Ревель, жемчужина Балтики, отныне мой город. Те, кто считал себя вашими хозяевами, уничтожены. Вы боитесь, господа магистраты, что я прикажу вырезать город? Я не зверь, – отрицательно качаю головой, – я пришел не разрушать. Итак, господа, я подтверждаю – город Ревель сохраняет веру, Любекское право и все ваши вольности в полной мере. Пускай магистрат вершит суд, налоги будут справедливыми.

– Андрей! – коротко бросаю дьяку, и Щелкалов быстро разворачивает на столе внушительный, сложенный вдвое, бумажный лист с готовым текстом Жалованной иммунитетной грамоты городу Ревелю.

Щелкалов аккуратно ставит свою подпись на обороте бумаги: «Божией Милостью Царь и Самодержец Всея Великия России Иоанн Иоаннович пожаловал… А подписал дьяк Андрей Щелкалов», скрепляя документ Большой государственной печатью на шелковом шнуре.

Наблюдая за ним, я очень доволен. Сейчас, пока бюргеры будут читать документ, они обратят внимание на бумагу. Русскую бумагу, производства мельницы Федора Савинова, с филигранью в виде коронованного двуглавого орла с изогнутыми крыльями и православным крестом между головами и криптограммой «ЦСВР» (царь и самодержец Всея России). Как выясняется тут же, Андрей тоже не удержался, чтобы не похвастаться.

– Извольте видеть, господин бургомистр, – с гордостью заявил он, подавая бюргеру лист, – грамота государева написана на бумаге русского производства!

Фон Дорт принял плотный гладкий лист двумя руками, поднес к свету свечи и с удивлением различил хорошо видную на просвет на просвет филигрань – в виде царского орла с буквами «Ц.С.В.Р».

– Что за литеры? – удивленно спрашивает он.

– Сие титул государя нашего: Царь и Самодержец Всея России… – гордо объявляет Щелкалов.

– Читайте и подписывайте грамоту, господин председатель! – коротко приказываю, накрывая присутствующих бюргеров жестким ментальным приказом. – Шведы захотят вернуть город, мы подготовим им горячую встречу.

Фон Дорт читает вслух, четко проговаривая каждое слово, затем он и Руссов, как секретарь, подписывают грамоту и оттискивают на горячем зеленом воске массивную городскую печать с тремя датскими львами.

– Князь Никита! – распорядился я, и Никита Кропоткин согласно склоняет голову, – Большие Морские ворота и портовые доки на тебе. Мародерство не допускать под страхом смерти. Казнить виновных буду нещадно.

Глава 18. Аптекарский практикум.

Выйдя на свежий воздух, я первым делом сунул нос в ревельскую аптеку. Само собой, сначала туда по-хозяйски заскочил молодой казак. Обшарил всё и всех пристально-инквизиторским взглядом и освободил путь охране. Следом за рындами и мной в аптеку потопали зло бухтевший воевода Шейдяков и не пожелавшие со мной расставаться меделяны. Песики чинно уселись у входа, наведя дополнительного страху на аптекаря.

– Государь, ну почто ты в эту лавку без догляда пошел? – продолжал бурчать воевода. – Это же немцы, еретики! А если бы засада какая тут была?

А мне было интересно! Это царство алхимии – что-то с чем-то: смесь магазина, кафе и клуба по интересам. Таинственный полумрак. Первое, что ощущаешь при входе – смесь трав, жира, жженого сахара и, конечно, алкоголя. А потом взгляд упирается в пропыленное чучело крокодильчика, висящего под потолком, на цепях. С разинутой пастью, ага! Где они его только взяли! От чучелки воняет камфорой и квасцами.

Шейдяков едва не подавился от вида рептилии, рука сама потянулась истово положить крест:

– Господи! Пресвятая Богородица, спаси и помилуй! – с ужасом выдохнул воевода. – Коркодил там лютый, государь! Чудище дьявольское! Пойдем, Иван Иванович, ну что тебе в этой аптеке еретической сдалось-то?

– Не позорься, князь Афанасий! – тихо отвечал я. – Чего испугался-то? Ну, крокодил и что? Это просто ящерица такая большая из южных земель. Кусачая, да. Так немцы ее ради форса вешают, дурачков пугать. А ты мой воевода храбрый, вот и держи марку, ей-богу! – пришлось даже слегка ментально его встряхнуть. Воевода выдохнул и заткнулся. К счастью, немцы наш разговор не поняли, хотя яростный тон Шейдякова их явно не порадовал.

Было тихо. Чей-то молодой слуга на всякий случай забился в угол у окна – подальше то ли от буйного князя, то ли от подозрительно на него глянувших меделянов. Из-за прилавка на меня со страхом и недоверием уставился, застигнутый врасплох, аптекарь: мужик лет сорока, худой, с аккуратной рыжеватой бородкой. Пялился он на меня словно на привидение: по принципу «мы так не договаривались!» Мой визит явно не предполагался. И уж точно не обрадовал. А что так? Я ж такая лапочка!

Аптекарь быстро переглянулся со стоящим у прилавка каким-то чуваком – высоким, тощим и нескладным, с острой бородкой. Чистый Кощей! Было ощущение, что собрала его мать-природа впопыхах, сплошь из острых углов.

Впрочем, длинная почти до пят черная мантия с характерными разрезами на широких рукавах, бархатный берет на затылке, белоснежные брыжи и кошель на поясе, в котором отчетливо брякали медицинские инструменты подсказали мне его суть – врач! То бишь доктор медицины. Ну прям Северус Снейп. Надменно разглядывает меня сквозь очки в железной оправе на хищно заостренном носу, серые глаза такие же колючие. На указательном пальце надет массивный золотой перстень с вырезанным гербом медицинского факультета. Какой может быть герб? Виттенберг или Лейпциг? Ростокский университет?

Конечно, оба умника поняли – кто я. Вероятно, видели приезд нашей компании и меня, перед которым пастор Руссов склонил голову.

Первым заговорил аптекарь, склонившись в низком поклоне, и страх боролся в нем с профессиональной гордостью:

– Приветствую вас, светлейший Государь царь, в стенах ApothecaMagistratus! Чем скромный слуга Хенрик Клут может быть вам полезен?

Я хмыкнул про себя. Давно пора уже прояснить вопрос с моим официальным титулованием на иностранных языках. А то обращаются ко мне, как кому фантазия и уровень образования подсказывает. То гроссфюрстом именуют, понижая мой статус до уровня заштатного европейского герцога, то неудобоваримую конструкцию из «светлейшего государя» с римским титулом «Majestät» выстраивают. Чего уж страдать? Буду Imperator, пусть империи пока и в проекте нет. Чистый фантазийный задел на будущее. Дерзко, но правильно. Пускай Европа приучается.

– Я тронут твоим гостеприимством, мастер Хенрик, – отвечал я по-немецки, – Меня гложет любопытство. Говорят, у тебя лучшая аптека в Ливонии. Вот и решил своими глазами посмотреть. Чем удивишь меня, мастер?

Округлившиеся глаза аптекаря, не ожидавшего услышать от меня ответ напрямую, без переводчика, по-немецки надо было видеть!

В следующие минуты я с едва сдерживаемым хохотом осматривал предложенный на стеллажах аптеки ассортимент – какая-то экзотика из сушеных ласточкиных гнезд, летучих мышей, болотных жаб, дождевых червей и прочей белиберды.

В памяти всплыла строчка незабвенного Филатова: «Захворала – не беда! Съешь лягушку из пруда! Нет надежней медицины, чем природная среда!»

Особенно весело было слышать бурчание Шейдякова, поначалу про себя, но все чаще прорываемое вслух: «Ишь, наставили скверны... гадость какая жабы сушеные … прости, Господи! Тарабарщина одна, знаки их непонятные… лишь бы православного человека вокруг пальца обвести. И почто государя понесло в енто гнездо ведьминское…»

Конечно, ведь в эти времена реально верят в чудодейственность рога нарвала, порошка мумии и настоек на змеиной коже. От сосуда с почти черным порошком, воняющим смолой и старой кожей, меня аж передернуло. Можно подумать, что жители Ревеля – сплошь ведьмы и ведьмаки. Какой-то хогвартский кабинет зельеварения на выезде.

И воеводские замечания в тему были: «Вонища-то какая тут, государь…никак, мускусом заморским несет? То ли дело у нас в баньке – деготь да полынь, всю хворь как рукой снимет. А тут? Срам один!»

И тут же, конечно, специи и пряности типа шафрана, гвоздики, корицы и табака, который прописывают как панацею: от мигрени и зубной боли, глистов, кашля и еще бог знает чего.

– Порошок мумии? – кажется, от ехидства в голосе избавиться не получилось. – Человечина, мастер? И от чего же может помочь подобное снадобье?

– От ушибов… – растерялся поначалу аптекарь, но быстро вернул себе профессиональный азарт продавца, готового впарить любой товар, – Оно кровь очищает. Останавливает внутренние кровотечения, если смешать с майорановым маслом. Лекарство сие дорогое очень, светлейший Государь царь!

– Мертвым живому не помочь, мастер. Это ужасное заблуждение! – отрезал я.

– Государь царь! Это наука! – вмешался второй, который типа Северус Снейп. – Великий Авиценна писал, что плоть, пропитанная черной горной смолой, стягивает раны и останавливает кровь… Это известный факт! Это же истинная MumiaAegyptiaca!

– Кто вы, доктор?

– Я доктор медицины Паудель, Государь царь! Я окончил Ростокский университет!

– Это вижу ваш перстень, доктор! А еще я вижу разницу между словами Mūmiyā – черная смола (она же BitumenJudaicum, о которой и писал Авиценна) и PulvisMumiae. Просто какой-то монах-недоучка при переводе с персидского и арабского перепутал слова. А вы торгуете мясом висельников и думаете, что это наука.

Паудель остолбенел, а аптекарь возмутился:

– Но ведь оно действительно помогает!

– Помогает не мертвечина, а само майорановое масло, мастер Хенрик! – отрезал я. – Масло и впрямь весьма полезное: расширяет сосуды, разгоняет кровь и снимает спазмы в мышцах. Помогает при бессоннице. Оставьте в рецепте траву, и мазь станет куда полезнее и дешевле. А покойников уже оставьте в покое.

– Позвольте мне задать вопрос, Государь царь? – все еще не убежденный мной, подозрительно поинтересовался Паудель. Он взъерошился, словно какой-то дятел, очки с носа съехали вбок. – Откуда у вас, государя северных земель, такие познания в медицине и древних языках?

Я хмуро на него посмотрел. Сказать или нет? В принципе, я предполагал невысокий уровень здешней медицины… Сколько жизней написанный мной медицинский трактат спас бы и здесь, в Европе. И если я отнял сколько-то жизней наемников, погрязших в крови, то я могу спасти тех, кто невинен – женщин и детей. Быть может, это мне зачтется.

– В библиотеке моего отца, Государя Ивана Васильевича, среди прочих редкостей сохранился трактат, созданный Константином, прозываемым Африканским. Жил он 500 лет назад неподалеку от Рима, в бенедиктинском монастыре Монте-Кассино. Этот врач также известен множеством великолепных переводов на латынь античных и арабских медицинских трактатов. Несколько лет назад я выполнил перевод сего трактата на русский язык, и он был напечатан в моей Александровской типографии.

– Напечатана? – чуть не подпрыгнул доктор, вся его подозрительность и спесь словно испарились при упоминании столь значимого для европейской врачебной науки имени. – Целая книга по медицине? Авторства Константина Африканского? Неужели? Государь царь, как бы можно было ознакомиться со столь значимым медицинским трактатом?

Клут был куда более рационален, его как аптекаря-практика куда сильнее зацепили мои слова «полезнее и дешевле». И он поддержал своего коллегу, преданнейшим образом заглядывая мне в глаза:

– Светлейший Государь царь! Ревель ведь нынче ваш город. Как бы взглянуть, хотя бы одним глазком на сей трактат?

– Посмотреть? Мой перевод выполнен на русском языке, который вы не поймете. А оригинал, как понимаете, хранится в надежном месте. Хотите экземпляр? Будет время, выпущу вариант книги и на латыни. А закончится война, возможно, позволю открыть печатный двор и в Ливонии: в Ревеле или Нарве. Но если будут какие-то конкретные вопросы, могу по памяти проконсультировать. Я неплохо помню латинский текст Константина.

Паудель глянул на меня недоверчиво: помнить текст трактата?

– Светлейший Государь царь! – он сжал свой перстень, – Позвольте несколько коротких вопросов? Город наполнен ранеными. У многих даже легкие сабельные раны чернеют, и несчастные сгорают в лихорадке. Гален учит, что из раны должен исходить белый гной для вывода испорченной крови, и мы расширяем раны, прижигаем их кипящим маслом, но люди все равно гибнут от антонова огня! Что об этом говорит Константин Африканский? Какой гумор заставляет гнить человеческое тело и чем остановить этот яд?

Безумие! – ругнулся я про себя. – Антонов огонь: это гангрена и сепсис. Сами же заносят грязными руками инфекцию в рану, а потом не знают, что делать.

Плюс (точнее минус): берегут инструменты, которые куют из углеродистой стали. Если их постоянно прокаливать на огне, начнут тупиться и покрываться окалиной. А нержавейку ждать еще 5 столетий, я точно не доживу… Значит, нужен автоклав.

– В ране нет никакого яда гуморов, доктор Паудель! – сказал я, вдалбливая ему в подсознание эту истину. – Гной – это признак безрезультатной борьбы тела с невидимой заразой, которую вы сами заносите в рану на руках и инструментах.

– Но наши инструменты чисты, мы тщательно протираем их! – возмутился лекарь.

– И насколько чисто это сукно, доктор? Вы пришли после осмотра одного больного или даже умершего к другому, не вымыв руки? Запомните, доктор, на тканях и на стали живут множественные невидимые человеческому глазу «семена гниения». Стоит им попасть в кровь человека – и вспыхивает антонов огонь. Масло тут не поможет, лишь даст дополнительный корм этим семенам.

– Как же с ними бороться? – ошалевший доктор смотрел на меня, как на манну небесную.

– Огнем и чистой водой, доктор! – отрезал я. – Перед тем как подойти к раненому, необходимо тщательно вымыть руки с мылом и ополоснуть их крепким винным спиртом. Спирт убьет эти семена. Ланцеты и иглы прокаливать на огне свечи докрасна перед каждым уколом. Раны промывать кипяченой водой, холст для перевязки вываривать в кипятке и сушить на открытом воздухе. Правила, доктор, совсем несложные. Главное – пунктуальность при их выполнении. Сделаешь, как Константин Африканский говорит – и три четверти твоих больных выживут.

– Огнем и водой… – повторял он, словно в забытьи. – Спирт для рук, чистые холсты. В книгах Галена этого нет…

– А у Константина Африканского есть! – подытожил я и повернулся к аптекарю. – Ладно, мастер Хенрик. Что еще есть интересного в вашей аптеке?

Стеллажные полки надежно обжили аптечные кувшины с какими-то непонятными надписями, колбы с разноцветными жидкостями. Настоек только под два десятка, куча масел, мазей, лечебных сборов. Один подмастерье перетирает в мраморной ступке что-то подозрительное, другой готовит какое-то пахучее варево. Ясно одно: хочешь жить долго и счастливо – держись подальше от таких лекарств.

Следующий удар был прямо под дых. Я чуть не заржал на всю аптеку. Потому как под ее потолком на цепочках гордо раскачивался желтоватый рог длиной метра на полтора, спирально закрученный. Ну типа рог единорога. Главный повод гордости аптеки. Знать не знают единороги, что их рогами торгуют по всей Европе. Пройдохи под этот миф втридорога продавали бивни несчастных самцов-нарвалов. Впрочем, библейский миф живуч как таракан. Что далеко ходить, на Руси единорог почитается как праотец всем зверям и символ верховной власти. Папа-Грозный так чтил эту зверюгу, что поместил его изображение на государственную печать, золотые монеты и трон.

Заметив мой взгляд, аптекарь весь изошел на маркетинговую похвальбу реликтового товара:

– Сие есть чистейший, благословенный святыми небесами аликорн! Сие чудо из чудес, бегающее в райских кущах Индии… сам великий магистр ордена выменял его у португальских купцов за немалую цену! Если Ваше Величество изволит испить вина с малой крупицей сего дара небес, никакой яд или земная хворь не коснется вас!

– Индия? – рассмеялся я и перешел на чистую латынь. – Твой небесный дар, мастер Хенрик, плавал в северном Ледовитом океане, хвостом виляя. Сие – обычный клык северной рыбины-нарвала, Monodon monoceros. Датские рыбаки его сточили, да вам за небывалую эту сумму и продали. Вас просто круто надули!

Ученые мужи остолбенели, слившись цветом лица со своим воротниками.

– Ваше Величество! – наконец взвился в воздух от такого святотатства Паудель. – Какой еще нарвал? Это истинный аликорн! Его порошок спасает от мышьяка и сулемы!

– Государь… – гневно выдохнул за спиной воевода, только переваривший перевод разговора, – что этот еретик бормочет? Рог дивного зверя инрога на веревку подвесили? Да в порошок перетирают, псы шелудивые, чтоб в вино сыпать? Святотатство!

Ну, так-то на святой Руси тоже не брезгают спасаться от отравы рогами мифического животного. В конце концов, батюшкин (теперь мой) посох был сделан целиком из рога единорога, как считалось. Да еще украшен драгоценными камнями. Хотя это чистейший нарвал. Воевода же ворчит на неподобающее, по его мнению, место под потолком для столь важного артефакта.

– Наука превыше всего, доктор Паудель! Не так ли? Готовы ли Вы на себе проверить истинность такого утверждения? – Я окинул взглядом склянки на прилавке. – Ванька, – кинул толмачу, – тащи-ка вон ту склянку, синюю с черепушкой… осторожно, не урони… поди, там сулема или мышьяк? Я ради такого научного подвига, доктор Паудель, хорошего вина не пожалею. А вы нам торжество академической науки продемонстрируете на личном примере.

Доктор подвис, лицо помертвело, ноги подкашивались. Кажется, сбылся его личный кошмар – азиатский царь-варвар вышел на тропу войны.

– Смилуйтесь, светлейший Государь царь! – заверещал он, ломая пальцы и пытаясь запрятаться под прилавок, поближе к жабам. – Сие никак невозможно. Святое Писание гласит: «Не искушай господа Бога твоего». Медицина – суть благородное искусство исцеления, а не бесовское чародейство с самогубством души. Она Богом нам дарована! Аликорн действует лишь на благородные натуры благочестивых христианских государей. Не мне, простому бюргеру, идти на эксперименты с живой душой. Не губите, Христа ради, Ваше Величество!

– Вот ведь пес шелудивый! – от души расхохотался за моей спиной вконец разошедшийся Шейдяков. Кажется, не лучшая идея взять его с собой. – Как царю православному кость рыбы впаривать – так-то «наука»! А как самому вина с порошком хлебнуть – сразу о грехе смертном вспомнил!

– Вовремя вы, доктор Паудель, о благородных душах вспомнили, – сокрушенно покачал я головой, – А вот тот трактат Константина Африканского о подвиге врачебном во имя науки и исцеления страждущих писал. Настоящий врач, коли сомневается в силе снадобья, должен сам его сперва принять. Ибо написано «Кто страшится чаши своей, тот не исцеляет, а серебро крадет». Перетерпеть муки и, лишь исцелившись, нести лекарство людям и государям! То истинный ценз благородства натуры докторов.

Докторишка побелел настолько, что я испугался, не перестарался ли. Помрет еще. Потому перевел взгляд на аптекаря:

– А нет ли у тебя чего попроще, мастер Хенрик? Ивовой коры? Cortex Salicis?

– Ивовой коры? – аптекарь вытаращил на меня глаза, полные недоумения. – Но… сие только для простонародья и плебеев! Ее не предписывал великий Гален!

– Зато Константин Африканский предписывал… – буркнул я, – от рога вашего пользы ни на грош. А вот ивовая кора помогает снять воспаление и усмирить лихорадку.

– Государь! – за спиной опять послышался удивленный голос впавшего в прострацию воеводы, – Никак немцы и впрямь не знают пользы ивовой коры? Да на Руси испокон веков всякую огневицу ею лечат. По весне набрать, заварить в чугунке – и наутро как огурчик!

Тут я с ним на все 100% согласен. Да только лекарства для Вышгорода мне нужны. А сейчас лучше сменить тему.

К счастью, я углядел сладости, продаваемые ныне как лекарство: марципаны, кларет (пряное вино), конфетки-мерсели и джем. Я ж сладкоежка, есть такой грешок.

– Это знаменитый ревельский марципан? – кивнул я на поднос с ровными белыми брусочками и медальонами. Попробовал один. Перетертый миндаль, сахарный сироп и розовая вода. Ну что, вкусно – плотный, с легкой горчинкой. И это я слопал сейчас почти 30 ливонских марок? М-да, математика проста: марципан = 30 гусей = 30 пудов ржи. Да за такие деньги ремесленник вкалывает пару недель.

В частности, марципан рекомендуют для восстановления памяти и успокоения от любовных переживаний. Так-то, в целом согласен. Глюкоза даст приличный пинок мозгу, в миндале полно магния и витаминов группы В.

Рецепт из Ревеля XVI века: если тебе плохо – полюбовался подарком из Египта, слопал конфетку, запил винишком, пообщался с согражданами – и на душе полегчало.

Вот только продаются они за сногсшибательные суммы. Средневековый лохотрон. Фармацевты во все времена умели делать деньги на чужих нервах. Но кто помешает мне делать марципаны на собственной царской кухне?

Пригляделся я и к мерселям – этаким фитопастилкам XVI века в форме ромбиков, кубиков, кружочков из уваренного до состояния камня сахара. И с щедро добавленными природными антисептиками: имбирем, гвоздикой, корицей или мускатным орехом. Настолько щедро, что продирает аж до печенок. Неплохая помощь при простуде и кашле. Вот только за горсть таких пастилок придется заплатить один-два талера. И прохиндей Клут на полном серьезе начал мне доказывать их необыкновенную пользу для «изгнания холодной слизи из легких». Суть-то в целом ухватили верно, в леденце и впрямь ударная доза эфирных масел и антисептиков.

Ну, и джемы. Абсолютный хит – розовое варенье. Эти перетертые с сахаром или медом лепестки роз неплохо идут под кларет. Кондиты из вываренного в сиропе имбиря, апельсиновых корок, лимонов, мускатного ореха в виде плотного желе рекомендовано для улучшения пищеварения и свежести дыхания.

Однако мы тоже сами сможем… или смогем!

– Хорошо, мастер Хенрик, – кивнул я, доставая из кошеля 3 талера. – Плата за марципан. Завтра мои лекари подъедут – выпишешь им чистый винный спирт и коробочку с мерселями. Оплату получишь серебром по честной цене ратуши.

Напоследок я мельком посмотрел на продаваемую всяческую канцелярию, ткани, свечи, игральные карты и даже порох. Целый универмаг, непонятно почему называемый аптекой.

Свистнул меделянам – и мы отправились дальше. А по дороге объяснил воеводе, что заказал в аптеке и зачем. Кору, впрочем, заготовим сами: под Ревелем растет немало знаменитых серебристых ив.