Иван. Версия вторая. 2.

Глава 1. Дела государственные.

В Рождественские праздники я заехал на будущую Красную площадь, хотя сам торг меня не интересовал – я ехал в Покровский собор. Пока что этот собор смотрит свысока на все прочие здания в городе.

В 1561 году, когда был освящен храм, царевич (еще не я) был мал, из его памяти мне удалось почерпнуть немногое. В моем времени ученые выдвинули несколько гипотез, кто построил этот храм. Подозревали то ли наших архитекторов Постника и Барму, то ли некого итальянца. Вот только, кто бы ни был автором собора, не подлежит сомнению один факт. Сама идея создания этого уникального собора с множеством приделов, столь непохожего на прежнее русское зодчество, принадлежала митрополиту Макарию, главному апологету концепции «Москва – третий Рим». Собор создавался под зримый, воплощенный в камне, образ Нового Иерусалима посреди московской земли.

Впрочем, нынешний храм, с его строгими бело-красными стенами, мало походит на тот, что сохранился в моей памяти. Никаких привычных крылец с фигурной ползучей аркой и изящными шатрами, и поднимался я в храм по крутой белокаменной лестнице, продуваемой всеми ветрами. Шатровая церковь под зеленой черепицей окружена восемью приделами. Часть из них освятили в честь тех святых, дни памяти которых пришлись на дни боев за Казань. Да и тех ярких луковичных маковок, что я помнил с детства, еще не существует, а нынешние простые главки отливают золотистой жестью. Я помню, что новые маковки появятся после страшного пожара в конце нынешнего века, то есть примерно через четверть века. Буду ли я жив к этому времени? Удастся ли избежать пожара? Кажется, виновником будет назван некий князь Василий Щепин, задумавший украсть царскую казну. В общем, вопросов рождается море, ответов пока нет. Да и колокольня нынче совсем другая, приземистая, в три открытых яруса, увенчанная тремя небольшими в ряд шатрами. И в этих арках видны были тяжелые медные колокола.

Собор не отапливается, и поэтому сильно долго я здесь задерживаться не планировал. Я знаю, что в моей прежней истории позже, при брате Федоре, будет построен еще один придел, уже отапливаемый – Василия Блаженного.

Пройдя через придел Александра Свирского, я стянул с головы шапку, трижды перекрестился с поклонами и глянул вверх. Там закручивался «кирпичной» спиралью символ вечности. Тесно внутри, стены и своды красного кирпича оштукатурены и расписаны «под кирпич» с отделкой белыми линиями швов. В центральной церкви побеленные своды украшены строгой темперной росписью в виде красно-черных виноградных лоз, что отсылает к Райскому саду. И там же, под куполом, вьется выполненная строгой вязью черной темперой храмозданная летопись. Прославляет она оказанную милость Пресвятой Богородицы и всех святых, и повеление благочестивого царя Ивана Васильевича с благословением митрополита Макария. И мы с Федором упомянуты. А вот и дата – 29 июня 7069 года. То есть 1561 год.

Я приложился к иконе и наконец проследовал на «царское место». После службы священник отслужил молебен о моем здравии, вынес крест, святую воду и просфору. И, несмотря на внутренний протест организма, истошно орущего «Опасность! Зараза!», я приложился к кресту. Как положено, принял благословение священника.

А после не смог удержаться от любопытства взглянуть на свое хранилище-депозитарий. В алтаре, замаскированная под деревянный киот, находится дубовая, окованная железом дверь, ключ от которой висит у меня на шейном шнурке. Печатник подсвечивает факелом дорогу, и мы осторожно спускаемся по крутой узкой лесенке в подклет, прямо под центральный храм.

Площадь квадратов под 60. Потолок уходит в глухой свод, и фиг что увидишь в этом каменном мешке. Разве только при свете факелов. А еще здесь тихо как в мертвецкой, что, в принципе, не удивительно при толщине стены в 2,5-3 метра. По периметру на дубовых брусьях, пропитанных смолой, ряды тяжелых дубовых сундуков-скрынь. Пересчитывать – собьешься. Выглядят они просто бронированными монстрами. Обтянутые просмоленной воловьей кожей и обитые перекрещивающимися полосами кованого железа, скрепленными массивными заклепками. Да и над сложнейшими замками потрудилось немало мастеров. Не представляю, каких размеров должны быть ключи от этого сейфа. Вот он, мой средневековый Центробанк: тут и мешки с государевым серебром, и подношения иностранных послов. Даже архивы Опричного двора. Знаю, что и другие части подклета не пустуют: за немалую плату арендуют элитные площади богатые московские купцы, ювелиры-серебряники и ремесленники, чьи лавки находятся на Красной площади и в Китай-городе.

Возвращаясь обратно в Кремль через Фроловский мост, я раздавал милостыню убогим калекам и нищим. Продающиеся там лубочные картинки меня вовсе не интересовали. Но, немного задержавшись, я внимательно осмотрел Спасскую башню, мне было так привычнее ее называть. Вновь бросающийся в глаза диссонанс с моей прежней памятью – башня была непохожа, ее венчала деревянная верхушка с деревянной резной фигурой двуглавого орла. Часы были, хотя и другие, только для указания времени церковного благовеста – они без стрелок, но с 17 делениями. Хорошо бы нормальные часы поставить. Да и сам Алевизов ров непривычен глазу. Перекрестившись на изображение Спасителя, я проехал в ворота. Сегодня было еще много дел.

Младший Непея, Арсений, неплохо выполнил чертежи моих задумок – тяжелого плуга, конной молотилки, веялки. А я, как и обещал, объяснил ему суть этих механизмов. Через несколько дней у меня состоялась встреча с мастерами Пушечного двора. Где еще мне смогут выполнить подобное? Мой кабинет обзавелся еще одним большим, раздвижным столом, на нем и были разложены чертежи.

Первым в кабинет вошел Арсений, гордый оказанным царским доверием. Следом за ним с осторожностью вдвинулся лучший ученик Кашпера Ганусова, литейщик Андрей Чохов – молодой, лет 25-ти, амбициозный уроженец Мурома. Звуковые ассоциации я прикрутил, но от него жарко пахнуло огнем плавильной печи и уверенностью творца, подчинившего себе яростную стихию.

Остановились они у входа, когда я жестом подозвал их ближе. Меня интересовал именно Чохов. Кому же, как не ему, земляку богатыря Ильи, выполнять мой важный заказ. Одет мастер просто: в темно-синий суконные порты и кафтан с медными пуговицами, подпоясанный кожаным ремнем, пахнущие дегтем юфтевые сапоги. Суконную шапку комкает в руках. Волнуется, хоть и старается не подавать виду. Вот перекрестился, отвесил поясной поклон:

– Здравствуй, царь-государь, – прогудел басом, – Холоп твой, Андрюшка Чохов, по твоему государеву указу явился.

Я только поморщился про себя, опять это принятая на Руси уничижительность.

– Рад тебя видеть, Андрей, – говорю ему, указывая на развернутые чертежи. – Работа для тебя есть ответственная и важная. Смотри, мастер, внимательно. Это то, что может спасти страну от голода, особенно, когда мы заберем Дикое поле. А мы его заберем, это вопрос времени.

Ткнул пальцем в первый лист, начав указывать на детали:

– Это тяжелый плуг с колесным передом, Андрей. Здесь – лемех, здесь – железный изогнутый отвал. Можно в разы улучшить пахоту, что особо важно для северных земель. Конечно, под такой плуг потребуется упряжка в пару, а то и четверку коней…

Чохов склонился над чертежом, нахмурившись, дотошно изучал его, мысленно уже что-то просчитывая и собирая. С меня взятки гладки: моя заслуга в хорошей, в том числе зрительной, памяти. Но выполнять-то заказ предстоит Чохову. И я наблюдал за ним, ведь это был вызов его мастерству. Отвал надо выполнить точно, рассчитать прочность осей и железных креплений, способных выдержать тягловую силу коней.

– Хитрый чертеж, государь. Сразу не обещаю, пробовать надо. Вот этот нож и лемех из простого железа ковать нельзя, их сразу согнет. Тут добрый уклад нужен, сталь шведская. Отвал-то я сам выгну. А раму с колесами дубовые надобны.

– Пробуй! – коротко ответил я. – Что надо – дам. За три недели пробный образец соберешь?

– Ежели люди будут и железо доброе из казны выделишь – сделаю, государь.

– Добро, Андрей, – кивнул я. – Арсения с собой возьмешь, у него глаз верный, он чертежи чертил.

С молотилкой и веялкой все оказалось проще. Плотники шустро собрали основную конструкцию – раму с массивным барабаном из сухого дуба. Самые нагруженные узлы – центральный вал и ось барабана выковали из железа. Основная закавыка была в шестеренчатой передаче. Пришлось постараться и кузнецам, и мельничным мастерам. Они скомбинировали тяжелые деревянные колеса с кованными железными зубьями-цевками, и соприкасающиеся части оковали железом. И шипы барабана, конечно, сделали из прочных кованных штырей, разместив их по спирали. Деревянные колышки стерлись бы в первый же день. Снопы подаются в молотилку плоским веером, позволяя провести равномерный обмолот.

Короб и лопастное колесо веялки собрали из легкой сосны. Металл понадобился вообще по минимуму: на ось колеса и ручку для вращения с приводом. Да, еще на подшипники скольжения (они же втулки) в стенках короба, чтобы ось не перетирала их. Как я намучился, пытаясь объяснить на пальцах мастерам суть без современных мне по прежнему миру терминов. Особенно, если учесть и мою полную дремучесть в механике. Школьную программу я уже слегка подзабыл. В конце концов, сошлись на понятном для всех слове «кольцо». Детальку смазали салом, чтобы ось не визжала на всю округу.

Молотилка и веялка пока изготовлены в паре экземпляров и проходят апробацию в моих подмосковных деревнях.

В конце января заболела Прасковья, где-то простудившись, и сильно температурила. Само собой, взял ее лечение под свой контроль. Таблеток в этом мире нет, придется отпаивать ее травами и ягодными морсами, прежде всего, клюквой. Маришка рвалась быть со свекровью, но я категорично запретил. Она кормящая мать – пусть и занимается дитем, не ровен час, заразится. Слишком уж симптомы походили на грипп. Ванята сильно переживал за мать. А я определил очередность ухаживающих за ней девиц, одна из которых все посматривала на Ваняту, и изложил им мои требования по уходу. Позже выяснилась вполне взаимная симпатия парня с этой девушкой. Прасковья поправилась через недельку, но я настоял, чтобы она оставалась в постели еще несколько дней, и после больше не бегала на улицу в легком платке.

Новая моя встреча с Семеном Строгановым состоялась в конце февраля 1571 года, когда, заинтригованный моим письмом, он прибыл в Москву по санному пути. Вопросов у меня накопилось много. Я принимал его в своем кабинете.

– Здравствуй, царь-государь, – осторожно приветствовал меня Строганов.

– И тебе не хворать, Семен. Прими мои соболезнования по поводу кончины твоего отца. А призвал я тебя по важному делу. Присядь-ка, – и я махнул рукой на лавку. Подождал, пока он усядется.

– Задумал я строить новые города сиречь Архангельск и Мурманск. Первый с острогом вокруг Михаило-Архангельского монастыря на мысе Пур-Наволоке. Слыхал, Семен, наверное?

– Да, слыхал, – Строганов согласно кивнул.

– А второй – порт Мурманск в Кольском заливе Баренцева моря. Сам понимаешь, работники первые деревянные остроги построят, но надобен камень для полноценного строительства города. И храм я там намерен строить каменный во имя Иоанна Предтечи с приделом архистратига Михаила. Вопрос у меня к тебе такой, Семен. Что ты думаешь о строительстве кирпичного завода на тех землях? Там ведь и склады торговые понадобятся, и церкви, и дома. Земли там неплохие есть, все необходимое – глина, песок, вода, дерево – тоже.

– Великое дело, государь, ты затеял. Только ведь и мастеровые нужны, печи строить, да обжиг правильный наладить, – осторожничал Строганов.

– И что? Неужто не осилишь это дело? – хитро прищурился я, подначивая его. – А Мурманск-то, Семен, порт незамерзающий! Прикидываешь пользу для торговли твоей? И прокормиться можно, и морскую, и речную рыбу можно весь год ловить. Человек ты опытный, в промыслах разбираешься.

– Так-то оно так, государь, – протянул в раздумьях купец. – Да только думать надо, обмозговать все, все риски прикинуть.

– Так думай, Семен! Земли получишь под завод у реки, где глина лучше. Мастеровых дам, мастера московского, что научит «аристотелев кирпич» делать – тоже.

– Воля твоя, государь-царь, – склонил он покорно голову. – Коли так угодно для государевой пользы, так построим завод на славу. А там, глядишь, и торговля пойдет, и город вырастет.

– Вот и будет тебе, Семен, и царская милость и льготы для торговли. Съезди-ка туда на место, осмотрись сам. Грамоту необходимую я тебе выдам. А справишься в срок, да кирпич качественным будет, так и «именитым человеком» станешь. А теперь обсудим еще один вопрос. Знаю я, в Сольвычегодске невероятной красоты иконы пишут – письмо мелкое и тонкое, а лики будто светятся.

– Нашей мастерской, государь, скоро уж 10 лет будет, – с гордостью подтвердил Строганов. – Мастера наши работают тонкой кистью, для красок используя лучшие уральские и заморские минералы. А главное – каждый иконописец получает личное благословение на усердие. Они душу свою вкладывают в образ.

– А что ты думаешь о наших русских изразцах?

– В Москве, государь, гончары производят изразцы из красной глины, с невероятной красоты диковинными животными и птицами. А псковичи сложные сюжетные рисунки освоили, нет им в этом равных.

– Видел, – задумчиво ответил я. – А Троице-Сергиев монастырь для своих нужд изразцы делает.

– К чему эти расспросы, государь, – вкрадчиво поинтересовался Строганов, – неужто задумал строить что-то грандиозное?

– Пока не решил, Семен, думаю, – покачал я головой. – Но лучше заранее знать и быть готовым. И еще одно. Ты слышал о новом удобрении сапропеле? – я дождался утвердительного кивка Строганова и продолжил:

– Не думал об использовании на твоих землях?

Строганов осторожничал, с ответом не торопился.

– Северные земли скудные, им лишняя подкормка не повредит. Сапропель не просто удобряет, он восстанавливает плодородие истощенных почв, оживляет грунт, – спокойно поясняю. – Я не тороплю с решением, обдумай все. А теперь ступай.

28 марта 1571 года мне исполнилось 17 лет, а 30 марта были мои именины. Подарки получил от бояр, купцов, иностранных послов, стандартные, ни капли креативности. Золотая и серебряная посуда, изделия из янтаря, оружие и конская утварь, дорогие ткани и меха. Эх, мне бы астролябию или компас. Брат Федор преподнес мне икону моего святого покровителя в золотом окладе, осыпанном жемчугом. Я, в свою очередь, отдаривался всем дарителям именными пирогами.

Преподнесли мне и живые подарки – коней, кречетов и охотничьих собак. Пара кобелей породы русская борзая, эти собачьи аристократы, изящные донельзя и с невероятным чувством собственного достоинства, пришлись мне по душе. И я назвал их Громила и Басурман. Нет, они не были злобными, ко мне они ластились, и мы сразу поладили. У отца, страстного охотника, вообще был большой питомник для собак. А я люблю собак, но не люблю охотиться.

Так что в целом, я полностью уверен теперь в еще одном аспекте своего ментального дара. И собаки, включая меделанов, и мои кошки, и жеребцы быстро привязались ко мне. Если сначала это работало подсознательно, то позже я научился влиять на животных вполне осознанно.

Нескольких ногайских лошадей, пару сабель из дамасской стали с рукоятью из слоновой кости и саадак красного сафьяна прислал хан Девлет Гирей. Лук был хорош! Композитное, оклеенное берестой и расписанное золотыми восточными орнаментами чудо. Но Бахчисарайская дружба, однако, с подвохом. Надо готовиться к набегу.

Новая мужская мода, запущенная мной, была подхвачена с моей подначки Федором Романовым. Дополнительные мерки, правда, пришлось снимать, но Фрол безупречно справился с моими заказами. Поверх лазоревой свиты, плотно севшей по моей фигуре, лег темно-зеленый кафтан, совершенно не стеснявший движений. Наконец-то за спиной ничего не болтается и не волочится по земле! Из-под укороченных рукавов с широким расшитым серебром обшлагом кафтана щегольски выглядывают удобные, плотно обхватывающие запястья рукава свита, украшенные по манжете рядком блестящих серебряных пуговок. Чтобы кафтан не стеснял движений, его утеплили тонким слоем чесаной верблюжьей шерсти, пустив по краю подола, вороту и разрезу полосу собольего меха.

Я как раз заканчивал застегивать верхние серебряные пуговки кафтана и осматривал себя в зеркале, когда в мои покои вальяжно вошел, отвесив еще от дверей низкий поклон, красавчик Федор. Прямой нос, темно-серые насмешливые глаза, каштановые волосы, тонкие усы и пижонская бородка. Стоявшие в сторонке постельничий и спальники на него лишь косо покосились, а сидевший у дверей Трек коротко рыкнул, приветствуя. Молодой франт, как всегда, был в своем тяжелом любимого золотого цвета охабне с длиннющими связанными за спиной рукавами. Они всегда напоминали мне смирительную рубашку моего мира. И тут Федор притормозил… его глаза расширились с каким-то детским, мальчишеским, изумлением. Кажется, я походя побил его ставку главного модника Москвы. Федор внимательно, немного бесцеремонно, насколько ему позволяло положение моего родича, осмотрел меня с головы до ног. Умный! Сразу оценил и удобные, анатомические рукава с серебряными пуговками и качественную плотную посадку на плечах.

– Государь, – он вновь отвесил мне глубокий поклон. – Прости мне мое любопытство, но не могу удержаться от вопроса: что за дивное платье на тебе? Из какой заморской страны привезли тебе столь необычный фасон? Вроде бы и на польский жупан походит, но все же не то!

– А далеко ездить и не понадобилось, Федор! – съехидничал я, поправляя пояс. – То наши мастера, кремлевские, сей костюм пошили, по моим указаниям. Полно уже нам татарские костюмы примерять! То возвращение к истинным русским одеяниям пращуров наших! Настоящим мужам руки свободными держать надо. Тогда и двигаться легко, и дышать свободно.

– Твоя правда, государь… – протянул он, прикидывая мысленно подобный крой к собственной широкоплечей, атлетической фигуре. Он чуть ниже меня ростом, но пошире в плечах, ему пойдет. – А то на днях весь извертелся, пока рукава к поясу закрепил. А тут – настоящее воинское платье!

– Так я прикажу Фролке для тебя подобное сшить! Возьмем для нижнего свита сукно цвета ночного неба, а верхний кафтан сошьем из заморского золотистого атласа. Давай-ка, Федор, встряхнем как следует это стоячее боярское болото новой модой. Что скажешь?

– За милость твою, государь, земной поклон от меня, – искренне отвечал он. Конечно, умник быстро смекнул – ежели своим мастерам такое закажет, его бояре живьем сожрут, и костей не оставят. А вот принять кафтан из рук государя – другое дело, против царского образца никто и вякнуть не посмеет. Зато сверстники-стольники лопнут от зависти.

А я довольно кивнул, братец уже плотно на крючке. А за ним и вся молодежь побежит. «Модная революция» запущена.

Глава 2. Дела государственные-2.

На Красную горку (2 апреля) прошло венчание княжны Евфросиньи Старицкой и герцога Магнуса Ливонского, в Новгороде, в палатах Государева двора. Митрополит Кирилл был, конечно, против, но здесь мне пришлось нажать на него своей монаршей волей и государственной необходимостью. Ментал я не включал.

Мне пришлось пройти по пути Ивана Грозного и провести двойное венчание, по православному и лютеранскому обряду. России нужен этот вассальный лояльный буфер между Европой и нами, а для ливонского общества Магнус вполне подходит. Тем более, что прочистка мозгов помогла, герцог не будет отныне шляться по проституткам. Брак Евфросиньи мне нужен благополучный. Хотя дела у герцога идут не очень гладко, три недели назад он был вынужден уйти из-под Ревеля, сняв осаду. Датский король кинул своего брата, которого и так откровенно недолюбливал, предпочтя мир для своей страны в тяжелой изнурительной Северной войне со Швецией. Вот и признал права Швеции на Эстляндию и Ревель. А если бы он помог Магнусу, это одновременно означало было помощь и России.

18-летнюю Ефросинью повел под венец ее брат Василий. Я говорил с ней несколько дней назад. Конечно, Грозный бы просто приказал, я же обсудил с сестрой всю серьезность государственной политики этого региона. Девушка оказалась очень неглупой, и сейчас она с серьезными глазами давала клятву быть верной женой Магнусу. Король получил от меня Оберпален как столицу королевства. Свадебные гулянья затянулись на неделю, Магнус был человек обстоятельный – раз уж он женился, то гулял по полной. Наконец молодожены уехали в Оберпален. И теперь королю ливонскому предстояло завоевывать Каркус.

Семен Строганов, будучи весьма деятельным человеком, получив мою официальную грамоту и «ментальный» наказ, и впрямь отправился в Холмогоры посмотреть обстановку на месте, прихватив с собой опытных мастеровых-строителей и плотников. Они даже заехали на место будущих Мурманска и Архангельска, где уже начали строить острог, осмотрелись, прикидывая возможные мощности будущего заводика. Братья Щелкаловы, тоже получив ментальный «пинок», развили активную деятельность – все необходимые поставки от Поместного и Городового приказов шли в срок. Назначенные воеводы и князь Звенигородский бдили за порядком, стрельцы осваивались на месте и занимались охраной земель.

Забегая вперед, скажу, что весной 1572 года, как сошел снег, Строганов начнет строительство сезонного (на лето) кирпичного завода, доставив к этому времени в Холмогоры несколько обозов со всем необходимым материалом – деревянные формы-калибры, глиномялки, инструменты. Тут ему повезло с погодой, дождей было совсем немного. Для приезжих мастеров-артельщиков были построены времянки, для охраны, нанятой Строгановым – похожие на казармы бревенчатые дома. «Кирпичные сараи» строились за несколько недель.

Артельщики, мужики сильные и выносливые, копали глину, замешивали ее, формовали кирпич, который потом сушили и обжигали в печах. Сырец хранился в деревянных сараях-навесах, готовый кирпич размещался на открытом воздухе. Мастер-кирпичник отвечал за соответствие продукции правильной технологии. Дровосеки и истопники заготавливали дрова, и на один-два дня, сменяясь, контролировали обжиг кирпичей. Первые партии кирпича пошли на пробное строительство небольшого дома здесь же, на территории завода, поскольку планировалось посмотреть, как кирпич переживет зиму. А на следующие годы Строганов планировал построить уже жилой дом для себя в Архангельске.

Весной мы с Ванятой и Васькой проверили сохранность бочек с сапропелем прошлого урожая. И парни начали подготовку к перевозке их в села. Строганов же обещал подумать насчет использования нового удобрения на его земле.

Еще у нас прошли пробы работы первого плуга. Как и положено порядочному попаданцу – через одно место. Не то, чтобы я сразу рассчитывал на удачу – нет. Но обидно, конечно. Приехали мы в Черкизово, там на окраине имелось подходящее поле, с тяжелой, заросшей вековым бурьяном землей. Собралась приемная комиссия: староста, братцы Петровы, примчавшиеся посмотреть на новую царскую диковину, Арсений Непеин с чертежом и, конечно, мы с Чоховым. Конюх Пахом держал за повод первую из двух пар тяжелых лошадок. Издалека на царскую затею пялились местные крестьяне, любопытные пацанята подобрались особенно близко.

А посмотреть было на что. Монументальный колесный привод, за ним на раме закреплен нож и широкий лемех с отвалом, на который ушло немало дорогущего шведского уклада. Мы с Чоховым стояли рядом, мастер был напряжен, но ждал триумфа. А я еще раз (в первый раз я приезжал осмотреть его на Пушечный двор) осмотрел плуг. Какое-то гадкое предчувствие зловредной бякой поскреблось в сердце, подсказывая мне мощный облом. Но не попробуешь – не узнаешь.

– Ну, Пахом, трогай, благословясь. С богом! – подал я команду.

Кони дружно сдвинулись с места, и наша махина поехала. Поначалу все шло неплохо. Вот нож с хрустом разрезал дерн, выворачивая пласты земли, следом в землю вошел лемех. Прищурившись, я отслеживал конские шаги. А дурное предчувствие покоя не давало. Кони вдруг заржали и намертво встали, не в силах сдвинуть плуг с места. Захрипели. Я пригляделся – плуг зарывался слишком глубоко, и лемех превратился в тяжелый якорь, остановивший наше победное шествие. Пласт земли налип на кованом крыле отвала огромным комом.

– Как же это? Государь? – Чохов бросился к плугу и принялся яростно разгребать землю вокруг лемеха, прямо руками. Уязвленное самолюбие требовало немедленного решения проблемы. – Все же по науке! Чистая сталь, лемех не мог согнуться!

Я взял из рук Арсения лист, снова вгляделся в чертеж, потом присел у раскопанной борозды, рассматривая лемех. Кто из нас накосячил: я или Андрей? Кажется, все-таки я. Это моя дремучесть в механике подвела нас. На чертеже мы с Арсением красиво нарисовали отвал ровной дугой – Чохов его так и выковал, словно заслонку для печи.

– Дай-ка мне уголек, Арсений! И повернись спиной… – попросил молодого подьячего.

– Смотри сюда, мастер, – сказал я расстроенному Чохову, начиная набрасывать угольком новый рисунок прямо на обороте листа, используя спину Арсения для опоры, – нужно отвалу придать вот такую, винтовую форму. Крыло тогда будет сначала подрезать пласт и плавно, по спирали, закручивать его вбок, травой вниз. Понимаешь, Андрей? Здесь, у основания – плоско, а кверху уходить винтом вправо.

Чохов так и впился глазами в мой набросок. Замер, оценивая ошибку и пути исправления.

– И еще, Андрей! На колеса глянь. Оси намертво закреплены, и глубину пахоты регулировать невозможно. Сделай цепи с крюками на раме. Пахарь сможет сам решать, на сколько вершков лемех в землю опускать. На глубокую можно пониже, на каменистую – повыше.

– Понял, государь, – глаза Чохова горели азартом первопроходца. – Лемех перекую. Через неделю можно снова пробовать. Пахом, освобождай лошадок. Увозим плуг на переделку!

Вторая попытка оказалась успешной, и мы оставили плуг для работы в Черкизово. Андрей сделает второй – для Ясенево.

Середина мая 1571 года в Клину выдалась достаточно теплой, днем солнце пригревало вполне по-летнему. Земля оттаяла и подсохла. В воскресенье, 13 мая прошла церемония закладки первого камня под собор Всех Святых на месте бывшего подворья Никиты Вельяминова. Я не поехал на закладку камня, поскольку ожидал более важное событие, требующее от меня неотлучно оставаться в Москве. Однако через направленных на церемонию своего духовника Евстафия и митрополита Московского Кирилла одним глазом поглядывал. Мне было интересно, ведь раньше в подобных мероприятиях я не участвовал.

Торжество началось ранним утром. Сам Кирилл отслужил по архиерейскому чину Божественную литургию в Воскресенском соборе. А затем под звон колоколов торжественный крестный ход двинулся прямо к строительной площадке. Первыми, как положено, шествовали дьяконы с крестами и хоругвями. Следом двигался Евстафий, бережно неся чеканный серебряный ковчег со святыми мощами. Ему в спину дышали гордые оказанным доверием младшие клирики: один нес на подносе свинцовую закладную плиту, второй – кувшин со святой водой и кадило. Сам Кирилл важно замыкал шествие, опираясь на резной посох и высоко поднимая правую руку для благословения народа.

Строительная площадка была тщательно очищена, в месте будущего алтаря земля была скопана под углом, с пологим деревянным настилом. Вокруг глубокого, в человеческий рост, рва, подготовленного точно по очертаниям будущего фундамента, столпился местный люд: посадские, монастырские крестьяне, приезжие купцы и, конечно, государевы стрельцы во главе с наместником. Настроение толпы было радостным и светлым. Ведь молодой государь отменил ужасавшую всех опричнину и наводил порядок в стране.

Архитектором для строительства собора я решил назначить Постника Яковлева, вызвав его из Казани. Строительный староста Богдан Ковырин, этот гений логистики XVI века, с которым зодчий долго сотрудничал в Казани, ему в помощь. Строительство стен Казанского Кремля завершат и без него, многолетний напарник Постника, Иван Ширяй, справится.

Запомнилась мне первая встреча с Постником и его сыном-помощником Василием в ноябре прошлого года. Они по приезде из Казани уже съездили в Клин для осмотра мест под будущую стройку и теперь вернулись, полные идей. Я поджидал прихода зодчих с интересом и нетерпением, размышляя: скольких интересных людей я уже повидал в своей новой царской жизни. А сколько повстречаю еще! Вот зодчие перешагнули порог, чинно крестятся на икону в красном углу, низко кланяются. Однако, первые их перехваченные мной мысли были о моей живой охране – псах, вальяжно возлежащих на коврике у печи и довольно мирно посматривающих на посетителей. Мое спокойствие меделаны чувствовали и пугать сверх меры зодчих, пахнущих вполне себе искренним благоговением перед хозяином, не стали. А на моих коленях, довольно мурлыча, спит Мурлыка.

Постник гудит негромким басом:

– Здравствуй, царь-государь Иван Иванович. Прибыли мы по твоему слову в срок. Готовы исполнить волю твою.

– Здравствуйте, мастера. Рад видеть тебя, Постник, с сыном твоим в добром здравии. Садитесь, да рассказывайте о затеях своих, – негромко произнес я, жестом указывая на лавку.

Внимательно осмотрел обоих: Постнику уже под 60 лет, он жилистый и широк в плечах, с окладистой седой бородой и внимательными, чуть выцветшими, глазами под кустистыми седыми бровями. Мозолистые рабочие руки. Держится достойно, сохраняя марку элитного мастера. Его сын молод, лет 20 с небольшим, перегнал отца в росте, но не в плечах, глаза горят еще детским любопытством и жаждой жизни художника. Оба оделись в выходные суконные зипуны спокойных цветов, подпоясанные прочными ремнями, высокие юфтевые сапоги. И мой вид, чувствую, их немало удивил: никаких тебе неуклюжих охабней с нелепыми длинными рукавами, наоборот, синий кафтан хорошо подчеркивает сильную фигуру. Сразу видно, царю важнее свобода движений и удобство, и это старому зодчему, не терпящему безделье, любо.

– Господи! Ни тебе спеси царской, ни свирепости батюшкиной, – поражался старший. А псы-меделаны? И даже не на цепи, а словно смирные овечки лежат! Хотя взгляд-то у молодого царя… сурьезный какой! Хозяйский!

– Кабинет царский невиданный какой! Однако ж, все по делу… – думал младшенький, с любопытством, но украдкой осматриваясь.

На встрече присутствует Василий Щелкалов, без его хватки не обойтись. Встреча, в результате, затянулась едва ли не на пару-тройку часов. Так-то я ни разу не архитектор, хотя видал в прежней жизни храмов немало и некоторые свои идеи высказал. Время за конструктивным разговором пролетело незаметно, о моих идеях мы и поспорили с зодчими.

Монастырский собор решено было строить в итоге высокий, словно в небо уходящий, квадратный в основании, четырехстолпный, стены делать белые, без лишней мирской суеты. Верхушку поставить граненным шатром. Городской собор Всех Святых будет доминировать над округой, потому встанет пышным и торжественным, никаких мрачных стен. Тут увлеченно заговорил младший Постник, с которым мы сошлись во мнении:

– Главное, государь, стройные ряды кокошников, кои сужаться будут кверху, ярус за ярусом. Храм словно ступенчатая пирамида будет, увенчанная многоглавыми узорчатыми куполами, как на Покровском соборе, что батюшка твой строил, – увлеченно говорил парень. – Только пространство внутри единое, просторное!

– Белый камень не подойдет, слишком хрупок для таких узоров. Стало быть – кирпич? – прищурился я.

– Кирпич, государь! – подтвердил старший, поддерживая сыновье рвение, – Фигурный, лекальный кирпич: из него выложим полуколонны, «ширинки» – квадратные углубления в стенах, да кружевные наличники окон с изящными карнизами. Словно тонкое кружево храм встанет!

– Добро… – согласно кивнул я. Мои намеки легли на благодатную почву, и прежнее «годуновское узорочье» теперь станет «ивановским». – С божьей помощью, мастера!

И вот теперь Постник Яковлев стоял на дне рва подле подготовленного заранее у восточного края рва массивного, на несколько пудов, гладко отесанного камня-известняка. Его сердце отчаянно колотилось, как всегда, в подобные торжественные минуты. В его думах храм уже вознесся к небу. Всю зиму отец с сыном работали над чертежами и деревянными образцами, обдумывали мельчайшие детали, просчитывали толщину необходимых несущих столпов, глубину рва под фундамент и количество деревянных лекал для формовки фигурного кирпича. Было и еще несколько встреч с молодым царем, поразившим их конкретными требованиями и вопросами.

– А что за дивный шкафчик, государь… – не удержался тогда от вопроса младший зодчий, – сколько книг-то там за дверцами? Вот бы почитать их… – и за такие фантазии получил от отца подзатыльник.

А я только рассмеялся, с коротким ответом: «Может, и почитаешь когда, Василий».

И вот он, наконец, настал – момент закладки первого камня Клинского собора.

Церемония на площадке растянулась еще на час, начавшись с торжественного молебна. Каждый знал свою роль: певчие слаженно затянули «Царю Небесный», Евстафий методично кадил над будущим алтарем. Владыка Кирилл окропил святой водой углы будущего фундамента и, встав на колени, прочел нужную молитву «на основание храма», прося Господа укрепить стены будущего храма.

Солнце уже было в зените, когда Кирилл подошел к камню-известняку, символизирующему Иисуса Христа. В пересечении перекладин высеченного на камне креста выбито небольшое отверстие, для мощей и плиты. Кирилл торжественно достает из ковчега мощи в маленькой деревянной коробочке и укладывает их в отверстие, плотно закрывая закладной плитой. Надпись, гласящая: «В лето 7079 мая в 13 день заложен бысть храм сей Всех Святых при благоверном царе Иване Ивановиче…», становится историей. Владыка заливает капсулу времени кипящим воском, осеняет крестным знамением и первым бросает на камень пригоршню извести. Мысленно молясь о моем здравии, его примеру следует Евстафий.

И начинается забутовка, укладка «слоеного пирога» фундамента из крупных валунов, колотого известняка и битым кирпичом, который заливают горячим известковым раствором. Слои будут укладывать, пока ров не заполнится до уровня земли, чтобы выдержать на себе вес собора.

А я ждал сообщений о приближении крымского войска весной нынешнего 1571 года. Знал, что Девлет Гирей не удержится – во главе 40-тысячного войска, хотя без артиллерии, он придет на Русь для захвата полона. В прежней истории опричный отряд поджидал его у Серпухова, однако хан предпочел обойти опричников и, переправившись через Оку под Перемышлем, пойти на Москву к концу мая.

Еще весной я назначил князя Воротынского, которому было уже около 60 лет, главнокомандующим войск, стоящих на Оке против крымских татар. Ему в помощь отряжены князь Никита Одоевский и боярин Михаил Морозов-Поплевин. Против этой троицы строили козни мой бывший наставник Сицкий и князь Голицын, помню, что они будут обвинены бог знает в чем и казнены. Сейчас же я в состоянии определить, кто действительно предатель, и знаю, что Воротынский не замышлял ничего дурного против меня или государства.

В этот раз усовершенствованная пограничная служба, сориентированная мной, вычислила крымчаков, и русские войска, численностью в 35-40 тысяч человек, успели перекрыть им дорогу на Москву. Отряды Я.Ф. Волынского, Ивана Бельского, Ивана Мстиславского и Ивана Шереметева Меньшего, князя Михаила Воротынского встали на пути к Москве, и хан повернул назад по рязанской дороге. Предательство Кудеяра Тишенкова, показавшего татарам тайные броды, не помогла им. Сам Кудеяр был захвачен в плен и по моему приказу казнен. Увести уже захваченных русских пленных хану не позволили, мои войска напали на крымцев с двух сторон. В результате Девлет позорно бежал.

Не желая мириться с тем, что весьма унизительно получил по мордам, Девлет через год, в 1572, сделал еще одну попытку наехать на нас, заручившись поддержкой в Стамбуле. Его армия насчитывала до 60 тысяч человек: собственно, сами крымцы, также ногаи, черкесы, турецкие янычары и пушкари. Ногайцам хан посулил огромные территории, пастбища и долю в добыче. Поспешил разделить шкуру неубитого медведя. Черкесам, разгромленным им пару лет назад – рабов, уделы и сбор дани, хотя не меньшей мотивировкой была принудительная вассальная повинность.

Я хана с нетерпением поджидал, получая известия от крепостей Засечной черты, начиная с Мценска, воеводой которого с пару лет был князь Иван Деев. Не зря я съездил с отцом по южным крепостям, осмотрев округу своими глазами. И оставив ментальные закладки по нужным головам. Нашлось задание у меня и для Ермака Тимофеевича Аленина, сотника в сводном отряде атамана Михаила Черкашенина.

С ними обоими я познакомился, вызвав в Москву на знакомство еще в начале года. На встрече в Тайной палате моих покоев присутствовали князья Воротынский и Хворостинин. Воеводе, с которым мы немало обсуждали ситуацию, намекнул про Серпухов и холм при Молодях. Мол, ты, князь, лучший в тактике, опыта и знаний у тебя на десяток военачальников хватит. Я тебе тыл обеспечу, а Ермак пошалит с ханским обозом.

Меделаны устроились у моих ног: Трек и Карт сидели, младшенький Аго прилег.

Сейчас князьям я предложил сесть в кресла: в кожаное, справа от меня важно опустился Михаил Воротынский, по левую руку в кресло попроще – Дмитрий Хворостинин. Приходится все время ломать эти правила местничества, мне важнее другое: по делам и почести. Сидел старший князь внешне невозмутимо, хотя нет-нет и косился настороженно на моих псов и думал: «Молод государь, да хитер. И честь мне оказал, усадив рядом с собой. Хворостинины обмельчали, правда, но князь Дмитрий добрый воевода. Верно царь мыслит. А меделаны то его звери какие… мощь какая, а без цепей! Покойный Грозный псами людей травил, а молодой государь воистину их своей воле подчинил. Вот какова она, истинная власть – не в безумном страхе, но в разумном послушании». Младший князь тоже был доволен – царь уважил его как военачальника и поднял в высшую лигу. Но и он с опаской поглядывал на псов, правильно понимая посыл: «Будете служить мне верно – осыплю по заслугам лаской царевой и честью. А нет – порву».

А тут и с казачками пришло время пообщаться. И пока я гостей внимательно разглядывал, и о себе в их головах услыхал немало. А уж мои песики храбрых субъектов решительно напрягли. Оставшись без сабель, изъятых на входе, они чувствовали себя голыми. А тут – сразу три меделяна подле государя. Трек с Картом на них с любопытством поглядывали, зевали, словно случайно демонстрируя зубки. Аго, еще мелкий, годовалый, игривый, хотя и тянется за старшими. Вот и вытянулись казаки в струнку… на всякий случай.

Черкашенин просто поразил меня – кремень-мужик! Волей силен, уверенность в нем зашкаливает до уровня неуязвимого для пуль супермена. При этом холоден и расчетлив, и не скажешь, что в жилах бешеная казачья кровь. Такого не сломаешь и не купишь. Но в душе была тоска по Дикому полю, в Москве ему душно. Свободолюбивая душа его откликнулась мне даже не музыкой – низким казачьим многоголосием под гудение натянутой тетивы и рокот сотен копыт казачьих коней. Я почти почуял запах полыни, горячего чабреца и кизяка. Старый вольнолюбивый атаман сразу оценил выучку моих псов. И смотрел на меня как на молодого опасного волка-вожака: «Не в отца пошел… люди говорят, не лютует. Глаза глубокие, смотрит цепко, будто в самую душу… сила в нем ядреная, небывалая. Волчий пастырь! Меделянов лютых без цепи держит, а они к нему ластятся словно котята. Такому волкодаву враги царевы на один укус. Воля государя сильнее любых цепей А воеводы рядом с царем, чую, великое дело затевается, одобренное Господом. И мы, казаки, ярко проявить себя должны».

Ермак – атаману под стать. Харизматичен – казаки за ним пойдут хоть в ад, горделив, умен, хороший тактик. Перпетуум мобиле. Душа не в покое, неугомонный, и музыкальная тема закономерна: бой барабанов постоянно зовет сотника в поход. И меня воспринимает как истинного Хозяина, готовый принять вызов судьбы и служить мне не за страх, на совесть. Думал он, с некоторой опаской и восхищением косясь на псов: «Вот это стражи! С такими защитниками никакая беда государю не грозит. И не на цепи сидят? А словно понимают его без слов. Правду на Дону гутарят – молодой царь Господом отмечен. Видит, чего другие не замечают. Ох, и страшный же ты человек, молодой государь Иван…»

– Здорово ли живете, казаки, – говорю им. – Каково ныне на Дону, спокойно ли в казачьих городках? Не шалят ли азовские турки?

– Твоими молитвами, пресветлый государь, – прогудел Черкашенин, вновь кланяясь, – Дон стоит, твою службу царскую верно правит.

– Как добирались до Москвы? Не чинили ли ямские дьяки препятствий, справно ли давали сменных коней? – И чувствую их довольство: царь признает заслуги Дона и не позволит обкрадывать служилых людей.

Вот наконец ритуал гостеприимства завершен – переходим к делу.

– Слушайте меня, казаки. Хан Девлет Гирей, пес шелудивый, уполз в свою нору зализывать раны. Да только не угомонится он, пока вновь не получит под зад. Гонору у него много! Пышет огнем словно дракон на Москву, жаждет обиду выместить. И к нынешнему лету надобно ждать набега. На сей раз хан приведет турецкую помощь и ногайцев. На крепости он отвлекаться не станет – двинется сразу к Москве. Потому встретим мы его под Серпуховым. Ждет нас яростная, тяжелая битва. Хочу твоего верного сотника, атаман, забрать на важное дело. Тебе, сотник Ермак, приказываю обескровить хана. Угоняй стада, пусть лучше волкам достанутся. Арбы с турецким порохом забрать, что получится, нет – сжечь. Бурдюки с водой забрать, либо поколоть. Шатры сжигать, смуту поднять. Пусть между собой передерутся. Ну, не мне казаков учить, как врага уничтожать. Утверждаю тебя, Ермак, казачьим головой.

Кивают казаки, прикидывая, что дело стоящее – припасы сжечь, скотину угнать.

Глава 3. Война с Крымом.

В июне Девлет Гирей потребовал от меня возврата Казани с Астраханью и стать его вассалом. Несусветная наглость, особенно после прошлогоднего урока. Значит, требуется дополнительное вразумление и закрепление материала.

В Москве я оставаться не хотел, но и лезть близко к месту схватки было глупо. Ментально подключаться к разуму Воротынского и остальных мог, пусть и ненадолго. Все-таки от Москвы расстояние довольно внушительное. Вот и решил чуть сократить его: прокатиться на Подол. Максимально близко для ментального контроля, но достаточно безопасно. Небольшое сельцо принадлежит Данилову монастырю. Воротынский знал о моем решении, не одобрял, но смирился. Не мог же я сказать ему, с чего мне это приспичило. Конечно, можно было оставить все как есть, не вмешиваться в ход событий, по принципу – не навреди. А то влезу – только напакощу. Но я хотел победить меньшей для нас кровью. Оставалось только надеяться на талант и смелость своих военачальников и воинов.

Три сотни сопровождающих – рынды, стрельцы, ближники и дьяк Василий Щелкалов. Три часа верхового хода от Москвы, плавучий мост через Пахру, и мы останавливаемся на Ямском дворе и в монастырском подворье. Вдали, за вековыми дубравами и крестьянскими полями, уходила на юг Серпуховская дорога. Какие-то 30 верст – там будет решаться судьба страны.

Высота правого берега неожиданно сработала как усилитель, и я достаточно легко дотянулся до Михаила Воротынского и – дальше, к казацкой заставе у Сенькиного брода. Потянулся еще дальше, направляя себя по нужным географическим координатам, откуда двигалась жуткая, давящая туча множества разумов – агрессивных, хищных, злобных. Двадцать тысяч всадников Теребердей-мурзы, сытых зверей, уверенных в своей силе и предвкушающих скорую добычу. Я пытался разобраться в этой звериной стае, вычленить самого мурзу и прочих главарей.

Ждал, то и дело подключаясь к командиру заставы полка Ивана Шуйского у Сенькиного брода. Берег Оки был укреплен частоколами по грудь высотой, против бродов поставили пушки.

Требовалось, однако, усилить имеющееся войско, которое составляло с ополчением пограничных городов 20.000 человек. Я сделал упор на артиллерию. Ядра неэффективны против кочевников. Потому точечно отстреливать мурз и военачальников нам помогут затинные пищали, а легкие пушки и многоствольные «сороки» будут стрелять картечью. Гаубицы-гафуницы с мешком дроби добавят коннице дополнительных неприятных ощущений, причем картечные заряды мы разложили по холщовым мешкам. Это повысит скорость перезарядки.

Воротынский разместил часть Большого полка с Гуляй-городом у Молоди, прикрыв столицу. К Воротынскому приписаны отряд из 7 тысяч немецких наемников во главе с Юргеном фон Фаренсбахом и наемные казаки: донские и запорожские. С этим Фаренсбахом была интересная история – он попал в русский плен в ходе Ливонской войны пару лет назад и был освобожден отцом, включившим его в состав своего корпуса иностранных наемников. Вторым воеводой Большого полка был Иван Шереметев-Меньшой.

Передовой полк возглавили Дмитрий Хворостинин, ему же подчинялась «судовая рать», Андрей Хованский, Михаил Лыков-Оболенский. Сторожевой полк состоял из частей Ивана Шуйского, Василия Умного-Колычева, Андрея Репнина и казаков.

И я устроил курсирование казачьих разъездов, чтобы вовремя получать донесения от князя Воротынского. Из донесений и собственных ментальных наблюдений складывалась постепенно вся картина. В эти дни я почти не спал, контролируя происходящее.

Крымский авангард добрался к Оке к 23 июля. 26 июля застава полка Ивана Шуйского отбила попытку форсировать Оку по Сенькиному броду. Тогда ложной целью Девлет Гирей бросил против Серпухова 2-тысячный авангард. Крымчаки активно шумели, палили из пушек и вообще всячески играли мускулами, типа, мы вот-вот начнем переправу. Мой гарнизон не купился, но активно поддержал игру. Сам Воротынский со своим Большим полком был севернее и ждал крымчаков у Молоди.

Отряд Теребердей-мурзы 27 июля перешел Сенькин брод, разбив сторожу в 200 детей боярских. И рванул к Пахре, перерезая дороги, намереваясь там дождаться основную армию. Но у Подола уже был подготовлен капкан. «Ох, и рискуешь ты, государь», качая головой, говорил Воротынский на одном из первых, прошлогодних совещаний, не одобряя мое личное участие в этом плане. А как иначе? Не рискнешь, не выпьешь. Пусть и не шампанского. Зато Дмитрий Хворостинин в восторге от моей затеи.С ним и Василием Щелкаловым, моим главным «артиллеристом», мы и готовили всю операцию. Под названием «Как вырвать ядовитые зубы 20-верстной змеюке». Запрем дорогу с обеих сторон.

На подготовку ушло две недели: три десятка пушек-волконеек привезли на речных плоскодонках ради сохранения секрета. Поставили на поворотах дороги и у оврагов. Под углом, чтобы бить вдоль пасеки. Тщательно замаскировали, прорубив перед каждой пушкой узкое окно для стрельбы картечью. А я ждал в гости голову змеи на берегу Пахры, перед заваленным старыми телегами мостом. На высоком берегу встал расчет из 8 пушек для непрерывной стрельбы.

Пятьсот казаков, столько же стрельцов и пушкарей – против 20 тысяч ногайцев Теребердей-мурзы. Серпуховской тракт гудел от тысяч копыт. А я ментально наблюдал за концом «змеи», готовой втянуться в лесной тракт. Еще и продублировал ментальным приказом. Сейчас там пушки Засадного полка ударили разом, и арьергард отряда накрыл вихрь крупной картечи. Первые залпы точно пришлись по погонщикам и боевому прикрытию обоза. Падали кони, перекрывая узкую дорогу. Заранее подпиленные сосны повалились, перекрывая путь к отступлению. Казаки Черкашенина под залихватский свист навались на уцелевших, но деморализованных обозников. Хвост был отсечен, капкан захлопнулся.

Смертельная эстафета, которую я ментально координировал, стремительно покатилась на север, вслед за еще ничего не подозревающим мурзой. Ад продолжился: из лесной чащи вдоль всей дороги заговорили замаскированные пушки. Приняв эстафету, заговорила третья батарея, за ней – четвертая, пятая… десятая… И новые шквалы картечи резали вражеские ряды, безжалостно их перемалывая. Там под моим ментальным приказом беспричинного ужаса метались, падали лошади, вылетали из седел гордые ногайские всадники. Попытки прорваться в лес пресекались слаженно стреляющими стрельцами. Вот дала залп первая шеренга, за ней вторая и третья. Звуки залпов вязли в густых кронах мощных деревьев и холмистых складках местности. Сама земля, казалось, восстала против захватчиков. Через пару часов все было кончено. Дорогу заволокло густым туманом от сгоревшего пороха. Ногайский отряд больше не существовал, вот только хан и его орда об этом не знали.

Вот из леса вынырнула темная лавина, шедшие плотно, по четверо в ряд, с заводными конями. Слышны гортанные крики, фырканье лошадей. Они шли уверенно и без опаски.

Я нащупал мурзу, этого представителя клана Мангыт, скачущего на походной лошади. Крепкий, жилистый, бритоголовый монголоид средних лет с длинным чубом-айдаром, усами и небольшой бородкой, в окружении сотни родичей, нукеров и телохранителей. В одежде дорогого сукна, куяке и бархатной шапке, в высоких сафьяновых сапожках. Украшенный серебряными бляхами пояс мурзы – его паспорт. Шлем-ерихонка висит у седла. Следом идет его аргамак и вьючные лошади. Он спокоен: дозоры докладывали, что впереди все спокойно… еще бы они что-то другое докладывали, под моим ментальным приказом.

Передовые сотни с диким гиканьем вылетали на залитую солнцем поляну перед Пахрой и … тормозили. Потому как дорогу им преградила глухая, ощетинившаяся острыми дубовыми сучьями баррикада.

– Стой! Назад! Засада! – взвыл мурза, вздымая коня на дыбы. Но было поздно.

Задние ряды напирали, на небольшом пятачке поймы мгновенно образовалась давка. Коняшки кусались, всадники ругались. Невежливые какие гости. А с такими гостями, известно, как обращаются. Дотянулся и перехватил волю мурзы, гарантированно подводя его под выстрел пушки. Подал сигнал «Огонь» пушкарям.

И земля под ногами содрогнулась. Смертоносная крупная картечь с рубленным железом и свинцом утюжила ряды ногайцев, превращая орду в кровавую кашу. Раненые кони страшно визжали, ломая ноги и хребты. Первая двойка пушек, вторая, третья… Вонючий дым закрыл реку, я аж закашлялся. Глаза слезились. Незванных гостей косило рядами. Теребердей-мурза пал одним из первых, и я больше не чувствовал его ментально. Ногайцы пытались отстреливаться, но безуспешно: их количество с каждой минутой уменьшалось.

Дым по-прежнему висел тяжелой тучей, не желая уходить. Вороной, нервно всхрапывая, осторожно пробирался по залитой кровью дороге. Стрельцы обходили завалы, деловито добивали тяжело раненых ногайцев и лошадей. Для них война была привычным ремеслом. Нескольких найденных живых ногайцев в богатых доспехах утащили, спеленав по рукам-ногам, уцелевших лошадок успокаивали, выводили, обтирали пучками травы. В конце концов, живой мурза и лошадь – это золото. На меня бойцы посматривали с уважением и гордостью, но и каким-то затаенным страхом. И, снимая свои шапки, один за другим низко кланялись. Это была полная легитимность, та, которую завоевать можно только в бою. Я отвечал коротким благодарственным кивком.

Мне не верилось, что эту бойню устроил я. 20 тысяч человек за 2 часа. Умом я понимал – ради чего, и не рефлексировал. Но вопросы себе задавал. Чего этим ногайцам дома не сиделось? Меняются страны и флаги, но всегда находятся те, кто жаждет захапать что-нибудь чужое. А другие стоят насмерть, чтобы этого не допустить. Эти ногайцы умерли, а мы спасли жителей Москвы от смерти, насилия и продажи на рынках Кафы.

Теперь нас ждала битва у Молоди. Нам противостоит элитная гвардия, татарские мурзы и турецкие янычары. Уцелевшие тысяч сорок против наших 20 с небольшим, учитывая наши имеющиеся потери.

К этому времени передовые отряды во главе с Дивей-мурзой и Девлет Гирей уже сцепились с полком Правой руки под руководством воеводы Никиты Романовича Одоевского. Вот только силы были слишком неравны – чуть больше 3 тысяч наших героических ратников против крымской армии. Однако полк сумел затормозить хана.

И теперь, когда крымская орда двигалась к Москве, моя тяжелая конница шла параллельно. Ханское войско оказалось растянуто по бездорожью на приличное расстояние. Немаловажной задачей нашего плана было запереть хана с юга, не позволив ему сбежать в степь. Как только хан устремился мимо Серпухова на север, полк Правой руки князя Одоевского и Передовой полк Дмитрия Хворостинина перекрыли ему обратный ход.

Хан отвел в арьергард отборную конницу во главе со своими сыновьями. Чего только не было в этом обозе – огромные запасы пороха и ядра, фитильные мушкеты и дорогие сабли, сундуки с золотом для выплат наемникам, верблюды и табуны запасных коней. Стада угнанных у нас же коров и овец, мешки с толокном, сушеным мясом и сыром. Но главное – тысячи русских пленников для продажи на рынках Кафы и Стамбула. Этим воспользовался русский отряд Дмитрия Хворостинина, 29 июля практически уничтожив арьергард в 10.000 всадников у села Молоди. Первым делом были отбиты пленники.

При этом был убит старший сын хана 40-летний толстяк Мехмед, командовавший арьергардом. С моей ментальной помощью, конечно. Один из нукеров Мехмеда с криком «Приказ хакана Газы!» нанес ему короткий, яростный удар в незащищенное горло. Другие нукеры прикончили его на месте. А затем в подогреваемом мной бешеном угаре и попытке смыть свой позор обрушились на 20-летнего Газы, которого старшие братья не воспринимали как равного. Ведь Газы жаждал доказать отцу и братьям, что он лучший воин и постоянно лез со своими нукерами в бой. Вот и нарвался – на бой с нукерами Мехмеда.

Еще одной удачной мишенью стал для меня второй из ханских отпрысков – Адиль, всегда чувствовавший себя обделенным на фоне Мехмеда. Он и так никому не верил, а теперь, став свидетелем яростной схватки нукеров убитого брата с охраной Газы, не преминул ввязаться в схватку, намереваясь выйти из нее единственным наследником. Щаз!

Уничтожить всю династию Гераев, конечно, нереально, многие сыновья и внуки хана остались в Крыму. Но обкорнать по возможному максимуму – да! И под мой удар попали сыновья Мехмеда – Саадет и Мурад и сын Адиля Бахт, взлезшие в семейную разборку. А я им только ярости и злобы подкидывал, и Чингизиды резали друг друга.

Взбешенный нападением Хворостинина хан приказал остановить бросок на Москву и направил большой отряд в 12.000 всадников против князя. И это он еще о гибели сыновей пока не узнал. Да и ханских гонцов к уже уничтоженному нами ногайскому авангарду перехватили казаки. Хворостинин ложным отступлением заманил преследователей под огонь пушек и пищалей Гуляй-города Воротынского. Подкрепление ему составили казаки атамана Черкашенина. Крымцы раз за разом напарывались на наш шквальный огонь.

Сам Воротынский с основными силами Большого полка зашел в тыл крымчакам у села Молоди, где был развернут «Гуляй-город». Наши воины были вооружены пищалями и пушками, что мы старались скрыть особенно тщательно. Постоянные конные атаки врага, с попытками свалить дощатые щиты, на что наши отвечали стрельбой и рубкой. В плен попал Дивей-мурза, главный стратег орды. Как и в моем мире, его скрутил суздальский дворянин Темир-Иван Шибаев, сын Алалыкин, один из бойцов Ивана Шуйского. Мурза станет неплохим рычагом давления на Бахчисарай.

Уже под вечер 30 июля, когда ханские орды вымотались от постоянных штурмов, Воротынский решился на большой риск. Незаметно выведя из Гуляй-города часть бойцов, он прошел мимо деревянной церкви Воскресения Христова, стоявшей на соседнем холме у речки Рожайки. И ударил в тыл крымцам. Одновременно, с другой стороны, силами стрельцов и казаков на прорыв двинулся Хворостинин. По условленному сигналу открыл пальбу из всех пушек и штурмовал татар прямо на погосте. Двойного удара крымчаки не выдержали.

Но и наши потери были велики. В нескольких штурмах погибли до 3 тысяч наших стрельцов, насмерть стоявших в проломах стен города. Особенно сильно пострадала конница, но приступ был отбит с очень серьезными потерями для крымцев. Холм был завален телами атакующих, а хан без жалости отправлял в бой все новых.

Это был кромешный ад: хан оказался в мешке. С юга бил Воротынский, фланги жестко заблокировали Передовой полк и резервный Большой полк Ивана Юрьева. Ермак, получивший 2-тысячный отряд, вовсю партизанил в тылу врага. Четко скоординированные быстрые налеты казаков с весьма болезненными уколами по обозам не позволяли крымчакам концентрироваться для решающего штурма.

А с севера их контролировал я, мечась ментально от одного «подопечного» к другим. Теперь, когда Девлет Гирей оказался так близко, я смог дотянуться до него. Руками его паши, командира личной гвардии. Старик как раз бушевал, услыхав о «бунте» Гази и гибели сыновей и внуков.

– Всех! Всех изрубить! Где мой паша? – рычал он.

Нужное внушение, и вошедший в шатер паша видит на месте сидевшего Девлет Гирея дерзкий лик молодого Газы, а у его ног обезглавленное тело старого хана. Все помутилось в голове паши, и со словами «Изменник!» он пронзил хана саблей. Сталь с хрустом вошла в незащищенное горло, перерубая шейные позвонки. Жизнь 60-летнего хана завершилась. Этот поэт, писавший о бренности бытия и божественной мудрости, теперь сможет высказать все свои претензии лично Аллаху. Феодальные же кланы мгновенно переключились на внутреннюю грызню.

Казачий отряд, караулящий уход последних крымчаков, вернулся к переправе Сенькин брод вскоре после ухода ногайцев и захватил его. Все было запасено заранее – подготовлены, сложены и замаскированы на берегу дубовые сваи. Пришедшие с казаками плотники вбили их в дно. Там же сделаны засеки для пары сотен стрельцов с пищалями и «сороками». Переправа стала смертельной ловушкой для тех немногих, кто избежал гибели в ловушке у Молоди. Казаки преследовали немногих уцелевших, в Крым вернулись единицы.

Наши казаки нехило прибарахлились в обозе врага. Главным богатством для них стали десятки тысяч породистых коней. Сабли, луки, щиты и кольчуги, дорогие ткани, ковры и меха поделили между отрядами. Мне достался походный шатер Девлет Гирея, личные вещи, золото (жалованье янычарам больше не понадобится), знамена и бунчуки. Я с восторгом разглядывал парадные доспехи-куяки, инкрустированные золотом и бирюзой, и шлемы мурз, щиты-калканы, изумительные сабли с рукоятями из моржовой кости и ножнами, щедро украшенных драгоценными камнями. Как знать, доживут ли они до ХХ века? Нам достались все турецкие пушки и запасы пороха.

Гонец принес сообщение о победе, когда мы уже почти пробрались сквозь лес. Меделанов моих пришлось перевезти в телеге с высокими бортами. Ехали как баре, с комфортом. Но допустить, чтобы они повредили лапы на лесной дороге, усеянной острым ломом картечи, я не мог. Солнце катилось к закату, цепляясь за верхушки деревьев. Словно не желая уходить, продлить еще немного этот победный для нашего воинства день. Молоди накрыла тишина, страшная битва отгремела, но все, на что падал мой взгляд, говорило о ней.

Я ехал верхом на Вороном, меделаны, лапы которых обрядили в кожаные поршни, бежали у стремени. И здесь хватало осколков и обломков стрел. Впрочем, псы ступали осторожно, чутко поводя носами. Направлялись мы к Гуляй-городу, там в наскоро поставленных палатках и уцелевших избах был развернут лазарет. Там суетились мои лекари и священники. Еще до битвы продумывая и предполагая характер ранений, я все же не ожидал увидеть такого масштаба.

Главной бедой были раны от стрел, пробивавших кольчуги и проникавшие глубоко в мышцы, порой вырывая куски плоти. Много рубленных и колотых повреждений – следов яростной сечи. Здесь главное – избежать перитонита. Следующие часы я провел в лазарете, контролируя правильную обработку ран. Не зря я последний год столько времени потратил на обучение лекарей. Никакого кипящего масла или каленого железа. Кипяченая вода с солью и крепким хлебным вином. Требование для лекарей мыть руки горячей водой и ополаскивать вином. Чистые холсты. Запрет зашивать гноящиеся раны, оставляя отток для сукровицы. Эти меры снизят наши потери от сепсиса втрое.

Остановившись перед молодым стрельцом, на вид всего-то лет 15-16-ти, я с ужасом выдохнул: «Господи!» Если я сейчас не вмешаюсь, он умрет. Лекари стояли за моей спиной, испугано крестясь – они-то помочь стрельцу не могли. Пацан лежал на боку, сжавшись в три погибели в судорожной попытке приглушить острую боль. Бесполезно: он метался, обливаясь холодным потом и хрипел сквозь зубы. Болевой шок просто его убивал. Перехватил охваченный ужасом взгляд парнишки: он понимал, что умирает. Рядом с ним сидел стрелец постарше, по сходству – родич.

– Ты его брат? – спрашиваю.

Следует судорожный кивок.

– Как зовут?

– Гришка я, государь, – пересохшими губами отвечает парень. – А то брат мой, Федотка.

– Ну, Гришка, слушай внимательно и запоминай все, что я скажу.

Значит, первым делом – наркоз. Накрыл лоб мальчишки горячей ладонью, нашел «узел боли», выключая болевые импульсы и посылая в мозг четкий сигнал: «Спи! Ты не чувствуешь боль». Парнишка постепенно расслабился, дыхание его стабилизировалось. Осмотрел глубокую рану, парню повезло, что крупные сосуды не были задеты. Приказал уложить парня на спину: под голову сунули свернутые попоны, под колени старый тулуп валиком.

Со словами «Ну, с Богом!» я перекрестился и начал промывать края раны привезенным с собой антисептиком: добрым вином с соком нескольких головок чеснока. Чистый льняной жгут, пропитанный чесночным экстрактом, выполнит роль дренажа. Гной должен выходить наружу. Лекари по моему приказу внимательно смотрели, ведь я еще и объяснял каждое свое действие.

Потребовал на 4-5 дней не давать ему еды, даже из чувства сострадания, только поить понемногу каждый час водой с медом и чесночной настойкой. Подробно объяснил причину, прежде всего Гришке, по-видимому, ухаживать за братом будет он. Внимательно вгляделся в парнишку, отслеживая стук его сердца. Напоследок надо встряхнуть весь организм, пусть миллионы лейкоцитов поработают на выживание.

Перекрестил парнишку и поднялся. Кажется, я совсем выдохся. Столько ментального контроля в эти дни без сна. Нужен отдых, но еще не сейчас, чуть позже, сказал я сам себе. Гришка стоял на коленях, уткнувшись лбом в землю:

– Государь наш пресветлый! Надежа-царь! – его голос сорвался. Он потянулся ко мне, норовя приложиться губами к краю кафтана. – Брата моего ты спас. Жизнь моя отныне тебе принадлежит, государь. Я пес твой верный, до последнего мига, пока дышу. И Федотка за тебя молиться станет.

– Вставай, Гришка, – устало отвечал я, – лечение твоего брата не закончено. Дальше – твоя забота и лекарей. Да молись Богу нашему и святому мученику Феодоту, чья память ныне. Святой воин не отдал смерти своего тезку. А ты мои слова помни. Как бы не просил брат еды, не смей – только так его от смерти убережешь. Воду давай, как я велел. Недели три теперь тебе при нем заботливой нянькой быть. В Москву ранее возвращаться нельзя, да и потом повезете его бережно на возу.

– Лазарет для тяжелораненых нужен. Найти чистую избу, отмыть и окурить сухой полынью и можжевельником! – бросил я лекарям и стоявшему рядом, осунувшемуся от усталости воеводе Воротынскому, опершемуся на эфес сабли. Доспехи покрыты копотью и кровью. Впрочем, полагаю, я выгляжу не лучше. Вышел на улицу, окинул взглядом округу, тяжело выдохнул.

– Совет воевод завтра соберу, князь Михаил Иванович, – тяжело обронил я. – Сегодня отдыхать всем. Ночь скоро. Дозоры и без меня выставите.

– И тебе, государь, на покой в царский шатер пора.

– Не время еще, воевода. К церкви Воскресения пойду. Договорюсь о молебне. Да и побыть одному с Богом надобно. В тишине.

Воротынский кивнул понимающе и отступил в сторону, склоняясь в уважительном поклоне. А я направился к церковке, окруженной крестами старых могил. Около нее меня уже ждал священник, вернувшийся из Гуляй-города, где он причащал умирающих воинов. Псы уселись, а я склонил голову, прося благословения.

– Государь! – священник не мог удержаться от еще бушевавшего адреналина. – Чудо нам явил Господь! Орда уничтожена. Выстояла Русь святая!

– Выстояли, отче, – устало согласился я. – Спасена Русь. Собирай своих причетников. Нам нужен Благодарственный молебен.

Через час у церкви, на крыльце которой был сооружен аналой, были все – воеводы, стрельцы, казаки. Священник и певчие затянули слова молебна, к ним присоединились и мы, выплескивая в быстро темнеющее небо всю боль и триумф этих бесконечных дней. Я опустился на колени, и за моей спиной на колени пали тысячи воинов. Из последних сил накрыл округу по максимуму, сплавляя мысли воинов в единый порыв преданности России и мне. Каждый отныне понимал: вместе мы – сила. После молебна я зашел в церковку, прошел к алтарю и вздрогнул – там виднелась смутная, словно расплывающаяся фигура.

– Здравствуй, Иван! – этот голос я узнал сразу.

Корректор! Во плоти или почти во плоти.

– Тяжкий день у меня сегодня, Корректор. Я хотел быть врачом, но сегодня убивал. Сегодня я убил немало крымчаков и ногайцев. Убил хана, стравил в распре его сыновей, – откликнулся я. Язвить не хотелось. Слишком устал.

– Знаю! – коротко ответил он. Помолчал. – Ты выполнил должное, Иван. То, ради чего ты оказался в этом мире. Спас свою землю, своих людей. Иначе Москва была бы уничтожена, а Россия ушла в небытие. Русские дети оказались бы на рынке в Кафе.

Я вгляделся в лицо существа, видевшего зарождение галактики. Оно стремительно меняло черты. Корректор словно был здесь – и одновременно не был. Так оно и есть, наверняка.

– Что дальше?

– Жизнь! – просто отвечал он. – Ливония. Развитие страны, усмирение бояр. У тебя будет много работы, Иван. Появятся близкие люди, друзья и соратники. Ты не будешь один.

И его силуэт исчез. Я выдохнул и отправился в свой шатер. По расписанию – ужин и сон.

На следующий день я вновь прошелся по лазарету, проверяя состояние раненых. Меня сопровождал один из лекарей. Добрался и до Федота, рядом с которым терпеливо сидел, скрестив ноги, его брат. Паренек был в отключке, лоб казался горячим.

Хлебным вином я обильно полил рану сверху и кончик жгута. Заодно и свои руки демонстративно помыл и полил вином.

– Смотри, Гришка, повязки присохли, потому вначале их вином размочить надо. Жгут внутри не трогай, по нему как по мостику вся отрава выйдет, – предупредил парня. – Меняй верхние тряпицы, как я сейчас делаю, и чесночной водой поливай, не жалей. Дней через пять можно будет убрать и жгут.

Осторожно срезал и убрал побуревшую повязку, проверил живот: края раны отекли и покраснели, но в целом шансы были неплохие. Организм боролся. Жгут выполнял свою работу, потемнев от сукровицы. Григорий не сводил с меня глаз, готовясь запомнить каждое слово.

– Пока все неплохо, Гришка, – ободрил парня. – Главное – живот мягкий. Жар сильный, но это к лучшему: борется твой брат. Продолжай поить его, как я сказал. Теперь запоминай, что я делаю, будешь повторять.

Осторожно протер кожу вокруг раны вином, положил чистые сухие холсты, пропитав их предварительно винно-чесночным настоем. Сверху накрыл многослойной подушечкой из льняной ветоши. Перевязку делал, перекрещивая холст вокруг пояса вверх к груди и обратно через бедро и пах и надежно завязав на здоровом боку.

– Увидишь, что холст потемнел – значит, пора перевязку заново делать, – пояснил стрельцу. – Считай дни: голову проверяй, дышать он должен чисто, без хрипов. Если дышать легко будет, можешь на пятый день убрать попоны из-под головы, уложить его ровно. На восьмой день, ежели живот будет мягкий, повязка останется сухой, и лихорадка уйдет, уберешь тулуп из-под колен. Часик пусть полежит так. Но если колоть начнет – немедля валик вернуть обратно! Понял, Гришка?

Он был понятливый, и лекарь, внимательно слушавший нас, тоже кивнул.

Мы задержались в Молодях на несколько дней – для захоронения своих павших в скудельницах (братских могилах). Над ними насыпали высокие курганы, священники служили панихиды и освящали землю. Над курганами встанут деревянные обетные кресты и часовни. Поле боя превращалось в святое место.

Эти земли принадлежали служилым людям, отданные за несение военной службы. Пожалуй, выкуплю-ка я «под кровь» эти земли, имею право объявить их «государевой церковной землей». Перестрою пострадавшую церковь Воскресения Христова, оказавшуюся в эпицентре боя. Стены ее иссечены вражескими стрелами, пулями и осколками, а земля вокруг залита кровью. Храм выжил, но выглядел воином-берсеркером после жестокой схватки.

Новый каменный храм в честь великой победы, с приделами Иоанна Воина и пророка Ильи будет возведен вокруг старого бревенчатого здания, после чего ее разберут. Алтарская (восточная) стена станет частью нового храма. Каждый входящий будет видеть подлинную, пробитую вражеской сталью стену прежней церкви. Благо камень везти недалеко – поблизости имеются каменоломни. Высокий белый храм будет виден издалека и станет вечным часовым Дикого поля. Из крепких плах иссеченных стен получатся доски под иконы Иоанна Воина, Архангела Михаила и Воскресения для нового храма. Из щепы – кресты для героев.

Хан Девлет Гирей, его отпрыски Мехмед, Адиль, и мурзы, включая Теребердей-мурзу, навсегда остались в русской земле, которой они так жаждали. Знать была захоронена в отдельных могилах так, чтобы никто не мог найти их прах. Остальных сбросили в глубокие овраги, наспех засыпая землей, кто-то был унесен течением Оки. У Крыма не просто не было больше армии, там и мужчин осталось мало, а турецкие янычары были полностью вырезаны. Активизировались крупные кланы беев, те же Ширин и Мансур. Династии Гиреев (уцелевшим сыновьям) не позавидуешь.

В честь такой значимой победы в Москве были отслужены благодарственный молебен и панихида по погибшим воинам. Победители вернулись в Москву, порадовав меня своей отвагой и получив заслуженную награду – «золотые».

Эта победа при Молодях прекратила нападения на Русь почти на 20 лет. На Дону и Десне наши пограничные укрепления были отодвинуты на юг. Вскоре будут заложены Воронеж (я ускорю его основание на десяток лет) и новая крепость в Ельце, что позволит осваивать богатые чернозёмные земли.

Глава 4. Смотрины.

Весь последний год, не спеша, чтобы не напортачить, я создавал свой медицинский трактат – на русском языке. Естественно, использовав бумажные листы мельницы Федора Савинова. А затем переписал его на латыни на пергаменте. Работа адская, скажу я, ведь для меня латынь ни разу неродная. Латинский вариант мне аккуратно оформили в «дерево в коже», а русскую версию я планировал не просто переплести, но и сделать богатый оклад.

Кроме этого, я переговорил с Федором Романовым. Дай Бог, история будет исправлена, и он не станет митрополитом Филаретом, по крайней мере, не при тех обстоятельствах. Он уже получил от меня новый костюм, сшитый Фролом, и произвел фурор среди прочих стольников. Последнее время мы часто с ним встречаемся на верховых прогулках и много беседуем о науках. Именно его последнее качество и было мне нужно, потому что в этот раз я собирался поговорить с ним о создании учебника математики.

– Бью челом тебе, пресветлый царь-государь, – обратился ко мне с низким поклоном Федор, показавшись на пороге моего кабинета. Конечно же, он в новом костюме, темно-синий свит с золотистым верхним кафтаном ему к лицу. Фрол отлично справился, одежда сидела на статной фигуре Романова безупречно.

– Здравствуй, Федор! Проходи, – я оглядел его с головы до ног. – Ну, красавец! Как тебе обнова? Удобна ли? Расскажи, как твой батюшка поживает и похвалил ли твой новый облик?

– Государь, за щедрый твой дар от меня – земной поклон, – отвечал горячо брат, – Хороша обнова, и сидит ладно! Ничто движению не мешает. А батюшка… он к прежним обычаям привык… – и Федор вдруг замолчал, словно подбирая правильные слова. Опасался отца подставить.

– Ну, чего замолчал? – поинтересовался я, стараясь не рассмеяться. – Понятно, Федор, что батюшка тебе высказать изволил… – я махнул рукой, – Боярин Никита, поди, сразу обвинил меня в латинских заимствованиях и польской моде?

– Батюшка поначалу только усомнился, государь! – поспешил заверить меня Федор. –

Но как услышал твои слова, переданные мной в точности, о древних свитах, призадумался. Даже на иконы в нашей домовой церкви самолично отправился взглянуть. И верно ведь: князья святые одеты в узкие кафтаны, и длина до колен, а не до земли. И рукава узкие, длины естественной, до самого запястья. Вот и сказал мне батюшка, мол, прав наш государь, пора отставить татарские одежды, да вернуться к русским, исконным канонам.

– Добро! Ну, садись, Федор, – кивнул я на табурет. – Разговор у меня к тебе важный имеется. Посмотри-ка на эти цифры. Знакомы они тебе? – и протянул ему лист бумаги, где выписал в два ряда буквенные обозначения цифр и их арабские аналоги.

– Ну, буквенная цифирь понятна. А вот такие цифирки, государь, – и он ткнул пальцем в арабский ряд, – видал я в Новгороде у купцов тамошних. Заинтересовался, есть такое! Попробовал посчитать даже, гораздо легче и быстрее нашей цифири получается! А то она уж очень неповоротлива.

– Так и есть, Федор, – соглашаюсь, кивая головой, – планирую я ввести эти арабские цифры для печатания учебных изданий и десятичную систему. Согласись, эта система куда удобнее. В конце концов, у людей по 10 пальцев. Для церковных книг, конечно, останется привычная буквенная нумерация.

– Проблема тут, государь, возможна, – осторожно выдохнул Федор, – сам посуди, церковь не рада будет этому арабскому, басурманскому влиянию. Ведь азбука наша, данная святыми Кириллом и Мефодием, воспринимается как священная.

– Знаю, – махнул я рукой, – и на правила для церковных книг даже не покушаюсь. Даже минусы определенные вижу в арабских цифрах – их легко подправить, изменить или дописать, чего в нашей цифири недопустимо. Но для учебников они все же удобнее. В конце концов, можно рядом приводить и буквенную цифирь, чтобы ученики понимали разницу.

Федор согласно склонил голову.

– Да и цифры эти на самом деле придумали в Индии, арабы лишь их использовали для себя и распространили по свету, – продолжил я лекцию. – В конце концов, Федор, разве не вся Земля Господом для людей создана? Мы же используем порох, компас, бумагу и книгопечатание – а их придумали в Китае, и ничего. Ближний Восток подарил миру колесо, первый алфавит и многое другое. Греция и Рим заложили основы науки, включая медицину и инженерию. Господь создал множество народов, дабы каждый внес свой вклад в развитие человечества, и грех не пользоваться этим. Но завел я этот разговор вот для чего, брат Федор. – И я поудобнее устроился в кресле.

– Слушаю тебя, государь, – с удивлением на меня глядя, отвечал братец.

– Ты образованный человек, помоги мне, найди подходящих людей. Замыслил я издать учебник по арифметике. Несложный, на основные правила сложения-вычитания, умножения-деления, с дробями, с краткими данными по астрономии, навигации, ну и задачи примерные для закрепления материала. Учебник будет на арабских цифрах, с рисунками и, может, стихами. Поначалу в рукописном виде, а потом и напечатаем его. Но сейчас главное – найти умного, сообразительного автора. Возьмешься ли, Федор, за эту задачу?

– Озадачил ты меня, государь, – почесал в затылке Федор, – очень уж масштабная сия задача.

– Так я тебя и не тороплю, – пожимаю плечами. – Понимаю, что дело небыстрое. Подумай сам, посоветуйся с отцом, да поищи подходящего знающего математика, может, среди иностранных инженеров. Если надумаешь, скажи мне.

Ну, и еще одна новинка на подходе – скоро у меня будут рукописные экземпляры сказок, пока что о Салтане и Коньке-Горбунке (я заказал в кремлевской мастерской по три на каждую), на нашей бумаге, с великолепными иллюстрациями, заставками и буквицами. Одну книгу подарю невесте.

В конце лета Семен Строганов купил сапропель, выслушав от меня подробные указания по его использованию. Братья Петровы, Василий и Ванята, лично сопровождали груз и проконтролировали его использование. Дай Бог, все получится, за Строгановым потянутся и остальные. В следующем году узнаем о результатах. Прасковья увлеченно нянчилась с внуком Андрейкой, а Маришка снова была беременна. Ванята тоже планирует жениться, у него с той девушкой Марфой все серьезно. Время быстро-то как идет.

Тем временем и подошло время финала смотрин моих невест. Я специально оттянул его на осень 1572 года, чтобы провести после всех разборок с Девлет Гиреем. Ну, и тяжело на сердце было – меня ждали на смотринах другие девушки, а я свою Марину не забыл. Шалости с Машкой не в счет, любви между нами не было, ну, не ангел я. То гормоны шалили. Впрочем, я расстался с ней по-хорошему, перед тем как перебрался в Москву, дал ей приданое и выдал замуж, оставив в Александровской слободе.

Около 2 тысяч девушек-претенденток отсмотрели мои ответственные бояре, и из них 30 девушек в конечном счете были привезены в Москву. Пунктуально исследовалось происхождение претенденток, вплоть до брачных связей их сестер, братьев и прочей родни. Разместили их в Кремле, на женской половине, под надзором доверенных царских слуг и повитух.

В числе невест, перечень которых я затребовал и внимательно просмотрел, оказались Евдокия Сабурова и Марфа Собакина – те, которые стали женами царевича Ивана и царя Грозного в моей реальности. Третье имя, зацепившее меня, было – Елена Шереметева. Ну, надо же! Насколько я помнил, эта самая Елена Шереметева была 3-ей, последней женой царевича Ивана. Той самой, что так неосторожно вызвала, по легенде, гнев царя Грозного на себя и мужа. Дочь Ивана Шереметева-Меньшого, с которым мы пересеклись в битве на Молоди. То есть определенные исторические совпадения прослеживаются.

Сей консилиум повитух и лекарей осматривают невест по весьма жестким критериям, с циничной дотошностью конезаводчиков. Ладно, если б смотрели только возраст и внешние данные – фигурку с личиком. Нет же, следует дотошный кастинг на предмет здоровья: нет ли у потенциальной царицы родимых пятен или других «ведьминых знаков», все ли на месте зубы и не лысеет ли она. При этом кривые ноги никого не смущают, коли они под одеждой – типа и нет их. А проверка девственности в комплекте с проверкой репродуктивности по Клавдию Галену – вообще вершина нынешней медицины. Дурную теорию «блуждающей матки», которую ввел Платон, я опроверг в написанном под Константина Африканского трактате. К тому ж едва ли не по максимуму повитухи отслеживают родню невест, от маменьки с бабками аж до праматери Евы. Сколько раз рожали, да не падучие ли, а главное: не было ли в роду близнецов. Это же сущий кошмар для престолонаследия. Ну, а в народе – признак измены либо колдовство. Многоплодная беременность была допустима только для животных. Считалось, что у близнецов «одна судьба на двоих». Темные времена, темный народ.

За невестами чуть ли не круглосуточно шпионили царские слуги, оценивая в разных ситуациях их характер и благочестие. Знаю, что Прасковья, мой главный информатор, там особо отметилась. С ней-то я и хотел обсудить претенденток на мое сердце и руку. Ясно ведь, что будет, если столько избалованных девиц изолировать в Кремле. Банка с ядовитыми пауками – и вся гниль лезет наружу. Подозреваю, что нянька не только всех девиц рассмотрела с головы до ног, но и свое мнение о них составила. В целом, я на это и рассчитываю.

– Прасковьюшка, нянюшка моя любимая, – подластился я. – Ты ведь уже всех девиц повидала, свое мнение составила. Расскажи-ка мне, что ты о невестах думаешь: кто с кем сошелся уже или одиночкой сидит, о чем шепчутся? Каков подлинный нрав девиц и чем они дышат?

Нянька с хитрецой глянула на меня, но начала отнекиваться:

– Не мое это дело – боярских дочерей судить. Ты, Ванюша, государь наш. Кого сердце твое выберет, та девица царицей и станет.

А в голове няньки моей – ну просто ворох свеженьких, с пылу-с жару наблюдений и сплетен, которыми она просто жаждет со мной поделиться. И я усмехнулся.

– Полно, нянька, увертливость свою показывать. Мне твои ум и женская проницательность позарез нужны. Не позволишь же ты мне жестоко в выборе невесты ошибиться. Скажи все, что знаешь.

– Коли так, государь… и впрямь, не гоже оплошать в таком серьезном деле. Брак ведь на всю жизнь, – вздохнула Прасковья.

– Ладно, нянька. Видал я в перечне имя Евдокии Сабуровой. Что о ней думаешь? Первая жена деда моего, Василия Ивановича, Соломония, из их рода была, род царский неплодием подвела. И Годуновы им родня.

– Миловидна, государь, спору нет – кожа чистая, с румянцем здоровым. Коса русая, длинная да густая. Благообразная девица, набожная, глаза в пол опущены, ресницы веером.

– А характер есть у нее?

– Нравом девица кроткая и спокойная, словно воск. Молчаливая – лишнего слова не вымолвит.

Кроткая и молчаливая? С ней и поговорить не о чем будет. Я ж заскучаю с такой на следующий день.

– А что, нянька, расскажешь о Марфе Собакиной? Род худородный, но, говорят, родня Малюте Скуратову. А я не хочу его к себе приближать, но и девушку без причины задвигать не стоит.

– Марфа раскрасавица собой, как в сказке твоей – лебедь белая, плывет словно пава. Кровь с молоком, кожа гладкая словно шелк, губы алые, зубы сверкают аки жемчуг. И собой статная, телом кругла и налита. Коса длинная, волосы темные, шелковистые. Голосок звонкий. Да только на уме у девицы – наряды одни. И девок наших в горнице строит да гоняет, верно, себя царицей уже держит.

Я понятливо кивнул. То, что наряжаться любит – ладно, чем девке еще в тереме заниматься. Но предсказуемо, что заранее начала свой гонор демонстрировать. Недалекая и спесивая кукла. Скуратовская родня, одним словом. Для меня-то хорошо, что сразу зубы показывает. Ментально, конечно, девицу сию-крокодилиху я гляну, но процентов на 90 – отправится на вылет.

– Что скажешь про Елену Шереметеву?

– Эта боярышня, государь, себе на уме! – объявила нянька.

Я удивился даже такому реноме.

– Что так?

– Девица красивая, породистая, тут не взять – не отнять. Скулы высокие, личико точеное, кожа гладкая. Глаза хороши: голубые, в яркую синеву отливают, густые ресницы опустит – на полщеки тень падает. Коса светлая, волос мягкий, губы пухлые и яркие. Собой довольно высока, но тебе, государь… – она задумалась, – до плеча не дотянется. Статна, спинку всегда ровно держит. Да только нрав у нее, говорят, не подобающий девице: на все свое мнение имеет. Отец, мол, ей сильно потакает.

Что, с характером, это неплохо. гораздо хуже, если будет клуша клушей. Погляжу на нее внимательнее, – решил я.

– Что о прочих невестах скажешь?

– Прочие девицы, государь, в меру хороши. Есть нравом спокойные, и не скажешь ничего хорошего порой о такой: ни рыба, ни мясо, прости, Господи, – и нянька отмахнулась, перекрестившись в красный угол.

Я расхохотался. Нет, я ожидал от Прасковьи подробного рассказа, но такое замечание оказалось просто непредсказуемым.

– Так и ничего хорошего о них не сказать, Прасковья? - отсмеявшись, уточняю.

– Парочка девиц честь, им оказанную, не оценили. Плачут по маменькам своим и вернуться домой поскорей хотят.

– Так я неволить никого не собираюсь, – пожал я плечами. – Слабым царицей не быть. Хотят девицы к маменькам, значит, отправлю к отчий дом, пусть отцы за кого хотят замуж выдают.

– А есть другие, государь, что друг дружку соперницами считают, – сердито выпалила Прасковья. – В глаза улыбаются, а яд гадючий так из них и брызжет. В основном те, что из знатных московских родов.

– Вот как?

– Плещеева Машка, повитухи сказывали, девку-служанку пыталась подкупить, чтобы та дегтем испачкала сарафан Собакиной. А Собакина на днях после мыльни чесалась, будто от крапивы, – подробно отчиталась кормилица. – Слуги приметили, что девка Дашки Васильчиковой у предбанника крутилась. Да только, не пойман – не вор.

– Судить строго их не стоит, конечно, – я встал и прошелся по палате. – Глупы девки да испуганы. Сама понимаешь, Прасковья, как их отцы напутствовали: либо в царицы, либо в монастырь. Вот последний разум и помутился, думают, что их пакости до царя не дойдут, а если и дойдут, то родня прикроет. Забыли они, что я – полный хозяин в доме моем. Пойдем-ка со мной, Прасковья. Сходим посмотреть на этих дурочек-интриганок, на обеде в трапезной их как раз застанем. А после – часть по домам отправится.

– Что ты, государь, как можно? – испугалась нянька, – они ведь по-домашнему убраны, без убрусов.

– Поэтому, Прасковья, сейчас и пойдем. Мне надо врасплох их застать. А ты со мной будешь, прикроешь мой визит. Да и будем мы там недолго – гляну на невестушек, и вернемся обратно.

Выбранной невесте я должен был отдать богато вышитый платок и кольцо. И понятно, я «сканировал» всех, кто пытался влиять на меня, подсовывая свои кандидатуры. Хорошо еще, что у меня нет родителей и я не обязан подчиняться их мнению. Конечно, я не собирался выбирать жену только по внешности, планируя хоть немного пообщаться с претендентками; спешить я бы не хотел. До официальных встреч с девушками царю дозволялись как бы случайные, проходные, но при этом не так много мест, куда мне есть доступ. И я намерен воспользоваться по максимуму имеющимися возможностями. Иначе потом девицы закроются под отрепетированными масками набожности и покорности, а копаться в истинных мыслях и характерах каждой мне неохота.

Поэтому первый импровизированный набег я устроил на Наугольную трапезную. Пришел во время обеда, в простом темном кафтане поверх свиты, вошел без стука. Следом шла нянька Прасковья, обеспечившая мне легитимный пропуск, мой постельничий и парочка спальников, слаженно распахнувшие передо мной дверь. Ну, вот, выглядит комната, пусть и приземистая, но теперь со свеже-побеленными тяжелыми сводами, вполне нарядно. В оконцах поблескивает на солнце свежая слюда, дубовые скамьи украшены мягкими суконными подушками.

Три десятка девиц расселись за длинными столами, для них кремлевские повитухи разливали горячие щи на свинине, заправленные густой сметаной, раскладывали гречневую кашу. Столы ломились от солений, блюд с жареной курятиной и запеченной зайчатиной, разнообразной выпечкой – творожными ватрушками и курниками. В общем, девиц раскармливали словно на убой. Разливали сладкий сбитень.

Меня заметили сразу, но не сразу осознали, кто пришел. Время словно застыло, девицы замерли, их сейчас накрыла паника и сумятица от моего неожиданного хода. Каждой из них родители вдолбили необходимость всегда быть на высоте, ведь царь имел возможность высматривать невест через потайные оконца. Тут ведь и никакого подвоха нет – государь собственной персоной явился в открытую, в сопровождении своей няньки.

А тут – сидят, расслабившись, девушки, в домашних летниках и налобных повязках, без убруса. Кто-то, вскрикнув, прикрылся широким рукавом, пряча вмиг вспыхнувшие румянцем лица, кто-то пытался накинуть на голову лежащий рядом платок. Повитухи и служанки повалились на колени первыми, запричитав:

– Государь пресветлый, Иван Иванович, не вели казнить! Смилуйся! Матушка Прасковья, как же, без вестей-то… Девицы не прибраны, по-домашнему сидят. Грех на нас, государь! А вы, глупые, лбы в пол, косы прячьте!

Я почти не слушал их оправдания, в суматохе внимательно оглядывал девиц одну за другой, ловя их мысли в ментальные сети. И сортировал этот хаос, неглубоко – пока только взять-не взять. Грубо, практично, но так, да.

Одна девушка исподтишка пялилась на меня, оценивая сугубо как мужчину, назвав «пригожим». Вот только за душой у нее – ни ума, ни сердца.

Другая тряслась от страха, помня строгий наказ отца: «Будь тихой, угождай царю во всем». Евдокия Сабурова. Чистый пластилин, но опереться на такую совсем нельзя.

Третья вообще страшилась брака и мужчин, мечтая уйти в монастырь.

Четвертая жаждала стать царицей, чтобы отец избежал долговой ямы, а братья получили воеводства.

Пятая была втайне влюблена в какого-то парня, живущего по соседству.

Еще несколько красоток ругали себя за неподготовленность к трапезе: «старый летник надели». Других терзала чисто женская паника по поводу внешности: непричесанной государь застал, айя-яй.

А вот и Марфа Собакина, в голове которой действительно умных мыслей – ноль. Чего ожидать от девиц, которых воспитывают строго по Домострою.

В этом углу притаилась парочка интриганок, всячески желающих стать царицами, жадных и беспринципных. Таких к власти подпустить может только безумец. Понятно, Плещеева и Васильчикова. Эта последняя еще и злорадствует, глядя на Собакину. Значит, впрямь виновата.

Но мне нужен был характер, сила воли, ум, искренность, верность, любовь в одном флаконе. Можно ли найти все эти черты в одной девушке? Я вдруг вспомнил, как впервые встретил свою Марину в школе в 9-м классе и оторопел тогда. Вот это была любовь с первого взгляда. И мы встречались почти три года. Легко понимали друг друга, ссорились, бывало, но и мирились быстро. У нас вообще в родне было много однолюбов – и дед, и отец на сторону не смотрели, женившись по любви раз и навсегда. Но у них было куда больше возможностей проводить время со своей избранницей и лучше узнать ее. А у меня что? Несколько дней на принятие решения?

Сердце мое вдруг дрогнуло, когда я увидел единственную девушку, оставшуюся сидеть спокойно в этом всполошенном женском царстве. Плавно, неспешно, с невыразимой грацией она поднялась из-за стола и опустилась передо мной на колени, склонив голову в глубоком поклоне.

На краткий миг я обомлел. Это ж Марина, как такое может быть? Реинкарнация? Или просто она – предок или как там, прародительница? Родня? Мысли метались, как всполошенные птицы. Я просто смотрел на нее и не мог насмотреться. Похожа, невероятно похожа – и все же не она. Ростом мне не дотягивает до плеча, а фигуру в этих объемных сарафанах и не рассмотреть. Правильные черты лица, светло-русая, почти блонд, длинная коса, яркие пухлые губы, опущенных в пол глаз не видно. А щечки-то румяниться от смущения начали! Как зовут эту красавицу, я догадываюсь.

Я не произнес ни слова. Даже если я на смотринах выберу эту девушку, Елену Шереметеву, нельзя сразу сейчас выделять ее, подставляя под удар. Потому кивнул Прасковье, и мы быстро вышли, плотно закрыв за собой дверь. Да уж, навели мы шухеру.

– Что скажешь, нянька? – нарушил я молчание, когда мы вернулись в мои покои.

– Что тут скажешь, государь… – она тихонько засмеялась, и я весело присоединился к ней. Меделаны с любопытством подняли головы, уставившись на нас, Мурлыка вопросительно мяукнула, перебравшись ко мне на колени. Напряжение спадало.

– Ну, государь… повитух-то сейчас долго отпаивать будут теплым медом с мятой.

– Зато невестушек своих увидал во всей красе! – отрезал я. – И дур тщеславных, и кротких пустышек, которые сломаются при первом ветерке судьбы, и интриганок.

– А что Шереметева, государь, по сердцу-ли пришлась? Видела я, как ты глаз с нее не спускал.

– Пришлась, нянька, она одна и пришлась, – признался я. – Хороша девица, не испугалась меня. Настоящая она, не подделка. Умна, но не коварна, горда, да без пустой спеси, стержень в ней крепкий и согнуть ее врагам да льстецам не под силу будет. Верной женой-соратницей Елена мне станет. Ее выбираю, Прасковья.

– Вот и славно, государь, – обрадовалась нянька.

Я вычеркнул в списке часть имен, отдав его постельничему:

– Вычеркнутым в списке девицам объявить мою царскую волю и расселить по дальним покоям. С остальными на вечернюю молитву не выводить. Жалуйте девиц подарками дорогими – соболями, да тканями заморскими и отправляйте по домам. Проследи, чтобы уехали с честью, да без обид.

Теперь в списке осталась примерно половина – 16 имен. Вторую неофициальную встречу я задумал устроить в молельной в приделе Благовещенского собора, спустя пару дней. Конечно, теперь на рожон я не лез, понаблюдал за оставшимися девицами через тайное смотровое окошко на закрытой галерее.

После ужина, для совершения малого повечерия прибыл протопоп Евстафий, мой духовник. Он монотонно, в своем занудном стиле, читал покаянный канон Пресвятой Богородице перед богато украшенным киотом. 16 девиц в темных платах, выстроившись двумя рядками, весьма слаженно крестились и кланялись, заученно опускаясь на колени в нужных местах для земного поклона. При этом большинство к ангелочкам не относилось, думали они отнюдь не о молитве. Кто-то мечтал о новых нарядах, другие грезили о предстоящем финале и красавчике-царе, что в целом мне импонировало. Третьи захлебывались черной завистью к соперницам. Впрочем, этот теремной мусор меня скорее забавлял, меня тоже нельзя назвать сильно верующим. Большинство же девушек, не обладавших ни крепкими мышцами, ни гибкостью, просто вымотались от долгого стояния и жаждали поскорее плюхнуться в мягкую постель, вытянув уставшие лапки.

Служба подошла к концу, когда я вошел в молельную. Что же, все выдрессировались: повитухи лишь немного вздрогнули, девицы дружно развернулись ко мне и поклонились в пояс. При этом все еще ожидали от меня подвоха. Я скользнул взглядом по каждой, вынуждая уставиться взором в пол. Елена стояла крайней, и на ней я задержался глазами подольше, приказав ментально:

– Подними глаза, Елена!

Она взглянула на меня голубыми, отливающими в яркую синеву, как у Марины, большими глазами, опушенными длинными ресницами. Дыхание ее на миг сбилось, щеки вмиг покрылись ярким румянцем.

Евстафий осенил меня крестным знамением, и я направился к нему за благословением. Молча встал справа, позволяя Евстафию завершить службу.

Выбор был сделан, и я подтвердил его, вычеркнув еще с десяток имен из списка. В финале окажется 6 участниц.

Официальная встреча с девушками оказалась немного скомканной, пожалуй, из-за меня; не привык я как-то к подобному турниру. Одно дело – как бы случайная встреча, другое – прилюдный выбор. Я уселся на троне, одетый в своей уже привычной, усовершенствованной манере – свита с верхним кафтаном и тафья черного цвета с золотой вышивкой. У внешней стены, под окнами, и у боковых стен на лавках разместились счастливые своей причастностью к этому важному государственному мероприятию бояре в своих тяжелых шубах и горлатых шапках.

Девушки, входя в палату, кланялись мне в ноги и занимали свое место полукругом, очи долу – все красавицы как на подбор. Шестеро, все статные, в тяжелых сарафанах из дорогих тканей с вышивкой и в душегреях, подбитых мехом, богатых кокошниках, не скрывающих красивых кос. Были здесь девушки на любой вкус – и русые всех оттенков и брюнетки. На вид им от 15 до 20 лет. За их спинами выстроились защитной стеной отцы или другие родичи-опекуны.

Наконец все оказались на месте. Оглядев всех разом, я поднялся и подошел поближе к соискательницам, обратившись коротко: «Приветствую вас». Мне уже раньше объяснили, что я могу пройтись несколько раз вдоль этого цветника, при необходимости останавливаясь и задавая вопросы. Но о чем спрашивать этих девиц, вынужденно живущих в закрытых теремах по правилам Домостроя? Кроме того, я уже провел их оценку.

Женской близкой родни, матери или теток, чтобы взять их с собой на смотрины, у меня не осталось. Поэтому меня сопровождали бывшие мои наставники В.П. Яковлев-Захарьин с женой и В.А. Сицкий, еще пара приближенных бояр с женами, медик-иностранец Арнольд Линдсей. Ну и няньку свою, Прасковью, я взял до кучи, у нее глаз наметанный! К тому же, подозреваю, что она уже всех девиц рассмотрела с головы до ног и свое мнение о них составила, в целом, я на это и рассчитываю.

Псов, естественно, я брать на смотрины не стал, еще напугают девиц. Зато нас сопровождала Мурлыка (ей было уже 9 лет). Выгнать ее, мою любимицу, никто не решился, да и вела она себя величественно и гордо, восседая рядом с моим троном. Хорошо, что она была одна, ведь ее выводок за последние годы изрядно увеличился. Помимо первой троицы, пару лет назад она принесла еще пятерых. И вся эта хвостатая компания проживала в моих покоях. И смех, и грех.

Вот и сейчас, стоило мне подняться с трона, Мурлыка двинулась за мной. Я едва не фыркнул от смеха. Кажется, она хочет удостовериться, что я не ошибусь в выборе спутницы жизни.

Первая с краю невысокая девушка, из Нагих, меня по-прежнему не впечатлила. Она же явно боялась меня, и я не стал даже ничего спрашивать у нее. Марья Воронцова и Анна Пушкина – не в моем вкусе, хотя и красивы. Около одной из следующих претенденток, Евдокии Сабуровой, я остановился, внимательно рассматривая ее и поинтересовался:

– Здорова ли ты, девица, телом и духом?

– Здорова, государь, – отвечала она, не поднимая глаз.

Марфа Собакина одета, на мой даже привыкший к богатству в одеяниях этого века взгляд, чересчур пышно и ярко. Хотя, вероятнее всего, это и не ее решение, а родительский приказ надеть на себя самое лучшее.

Елена стояла последней. Около нее я и остановился, снова с грустью отмечая необычайное сходство с Мариной. А голос? У Марины был очень красивый голос. Приходится выдерживать парадный канон, и я решительно интересуюсь:

– Чья ты дочь и как твое имя? Посмотри на меня! – добавил.

Она подняла на меня сине-голубые глаза, с прежней болью отозвавшиеся в моем сердце, и негромко ответила:

– Батюшка мой боярин Иван Васильевич Шереметев, царь-государь. Я раба твоя Елена.

Голос ее на Маринин похож не был. В этом веке девушки говорят, по крайней мере, на людях – тихонько, и характер не оценишь даже. Боярин Шереметев был одним из уцелевших во время опричнины военачальников.

Мурлыка сидела рядом с ней – ну что ж это такое? Елена вновь стояла, опустив глаза в пол, я молча любовался ею.

И прозвучал окончательный вопрос:

– Готова ли ты, Елена, быть моей женой и царицей, пройти со мной путь земной, отведенный нам Господом? Но, прежде чем ты мне ответишь, посмотри на меня и хорошенько подумай.

Девушка подняла на меня удивленные глаза, поклонилась и ответила:

– Буду служить тебе, великий царь, до гроба. На все воля Божья и твоя, государь.

Я протянул правую руку к жене «дядьки» Яковлева-Захарьина. Она с поклоном подала мне на подносе плат, украшенный жемчугом, который я бросил Елене, теперь уже моей невесте, со словами «Да будет так». Она удержала платок, прижав его к груди и вновь поклонилась. Отец Елены, Шереметев, с поклоном взял ее руку и вложил в мою раскрытую ладонь. Я вывел ее с собой к трону, для всех громко заявив:

– Сим объявляю мою царскую волю и представляю невесту мою боярышню Елену Ивановну Шереметеву.

А дальше события закружились стремительно. Елену резво взяла в оборот вся эта свора свах, повитух и мамушек, под руководством ее матери Домны Михайловны, увели в заранее подготовленные покои в женской части дворца. За ними важно удалились жена моего бывшего наставника и Прасковья со шлейфом из молодых боярынь. Так закончился этот сложный, но такой важный день моей жизни.

Будущий тесть отвесил мне чинный поклон, и я вполне уважительно оценил его трезвые и практичные мысли. Понимая, какая ответственность отныне ляжет на его дочь и весь род Шереметевых, он размышлял, как удержать нужный баланс между новым статусом царского родича и неизбежной завистью прочих бояр.

Девицы, что сейчас пятились к выводу, сопровождаемые недовольными взглядами родни, получат прощальные подарки. Пусть радуются попаданию в финал, ведь женихи выстроятся в очередь. Их папаши гнули спины, мысленно продумывая списки возможных зятьев. В общем, спектакль был сыгран, занавес опущен.

Глава 5. Свадьба.

На следующий день после смотрин прошел обряд наречения царевной, когда мою невесту в царском платье и в царском девичьем венце митрополит благословлял и усаживал на трон. Вот и все, обратного пути нет.

Затем состоялось обручение. В притворе храма священник вручил нам зажженные свечи и читал молитву, а мы трижды обменялись кольцами. В результате этой круговерти мой массивный золотой перстень с огромным сапфиром перекочевал к Елене, а на моем пальце остался ее серебряный перстень с поблескивающим красным яхонтом. Забавно получается! Ведь предполагается, что женское колечко, символизирующее луну, должно отражать свет солнца, золото кольца ее мужа. А тут наоборот – я, отдав ей свой главенствующий статус, должен смиренно отражать ее сиятельство царицу, забрав ее чистоту и верность. Ведь она отныне хозяйка моего сердца и дома!

Естественно, кольцо оказалось ей велико, вот и натянула она его практично на средний палец, аккуратно зафиксировав своим собственным перстнем. В крайнем случае, после свадьбы она может носить его на шейной цепочке. Я же немного разжал специально незамкнутый ободок ее перстня и невозмутимо надел его на свой мизинец. Ну, раз уж запрещает церковь подгонять кольца под нужный размер! Но и требований носить его непременно на безымянном пальце, слава богу, в эти времена тоже нет.

Мы были практически одногодками, Елена старше меня на 5 месяцев. Я не совсем понимал поначалу, почему она все еще оставалась в девицах. Ведь выдавали замуж девушек в эти времена рано. Потом, порывшись в голове будущего тестя, причину узнал. Все до банальности прозаично. Ведь о моей предстоящей женитьбе известно уже больше двух лет! Вот расчетливые отцы семейств и попридержали невест, на всякий случай, для моих царских смотрин. Типа, вдруг выгорит! Выгорело, и теперь боярская дочь Елена Шереметева станет русской царицей. В любом случае, я счастлив, что Елена дождалась меня.

Готовясь к таинству венчания, мы с Еленой старательно постились, исповедовались и посещали Кремлевские соборы, прося благословения у Бога и предков. Маршруты оказались разные. Моя невеста отправилась молиться в Вознесенский монастырь, основанный еще княгиней Евдокией, женой моего предка Дмитрия Донского, а я посетил Архангельский собор.

Видеться нам с невестой все это время, по жесткой традиции, не позволялось. Пришлось освоить искусство бесконтактного предсвадебного этикета. Знающие люди старательно проконсультировали меня, какие подарки допустимо по правилам дарить невесте, дабы выглядело это достойно. Посланцем стал мой тысяцкий – воевода князь Михаил Воротынский.

Конечно, бесприданницей Елена отнюдь не была, в конце концов, ее батя один из богатейших людей страны. С раннего детства готовилось ее приданое, тут и повседневный гардероб – от нижнего белья до шуб на соболях, и множество всяческой рухляди с вышивками.

В том числе, три самолично сшитых и вышитых невестой рубах для будущего мужа. Их я внимательно рассмотрел. Первая – подвенечная, из привозного белого шелка, искусно и очень плотно расшитая золотом и мелким жемчугом. Другая шилась для первой свадебной ночи – из белой тафты, с вышивкой шелком обережных орнаментов для защиты новой ячейки общества от злого сглаза и порчи. Ну, а третью рубаху красного шелка мужу полагалось надеть наутро после свадьбы, дабы публично подтвердить свое удовольствие молодой супругой. По богатству вышивки она не уступала подвенечной.

Мой посланец передал невесте дорогие заморские ткани – венецианский бархат и шелк для свадебного наряда. Матушка невесты и боярыня-казначея возглавили пошивочный хоровод. За кройку, шитье и вышивание на многослойном наряде было усажено множество мастериц и золотошвеек. Всё для защиты будущей царицы от дурного глаза! Прочувствовал на себе, да и ее наряд весит немалые килограммы. Под чтение молитвенных текстов моя невеста с помощью не малого количества мамок и сенных девушек наденет нижнюю рубаху и красное шелковое нижнее платье с длинными рукавами с жемчужными манжетами. Затем ее обрядят в богато расшитое верхнее платье-летник. И, наконец, опашень с множеством золотых пуговок. Головку невесты закроет поверх волосника царский венец, к которому у висков прикрепят длиннющие, до груди, жемчужные подвески-рясны.

Другим моим подарком стали расшитые золотыми нитями и драгоценными камнями сапожки. Понятно, что двух недель недостаточно, чтобы сшить сапожки вовремя. Как выяснилось, такие усилия и ни к чему! Тут хитростей тоже хватало. Ведь в мастерских Кремля было достаточно заготовленных заранее и уже расшитых кусков сафьяновой кожи. Оставалось только выкроить по нужной мерке и сшить.

И, как полагается, третий мой дар – позолоченный ларец, украшенный эмалью и серебряной сканью, с драгоценностями к предстоящему венчанию. Двускатная крышка ларца, напоминающая крышу терема, украшена кабошонами аметистов, бирюзы и крупным речным жемчугом. Внутри ларца, обитого плотным шелком, я сам старательно разложил тяжелые серьги-голубцы из позолоченного серебра и ожерелье. Да уж, Елене предстоит выдержать немалый вес. Одни, напоминающие силуэты голубок, массивные серьги с множеством подвижных жемчужных и изумрудных подвесок весят немало. Слава богу, такие серьги не носят в ушах, их прикрепляют к венцу. Ожерелье в несколько рядов из крупных идеальных жемчужин с золотым крестом-энколпионом и подвесками-запонами с яркими малиновыми гранатами.

И, конечно, перстни. Их пять штук – с сапфирами, рубинами, изумрудами, сердоликами. Зная здешние традиции, когда женщины действуют по принципу «всё свое ношу с собой» – все эти кольца, плюс собственные невестины перстни, я увижу на пальчиках Елены на венчании. Все украшения я упаковал в шелковые платки. И мне отбрыкнуться в день свадьбы от множества перстней не удастся. Помимо обручального серебряного придется отныне постоянно носить фамильные перстни-печатки.

Остальное к церемонии венчания уже было готово, «свадебный чин» мной был утвержден загодя и передан в Посольский приказ. Венчать меня через две недели, в воскресенье, в Грановитой палате, должен митрополит Антоний, прежде служивший архиепископом Полоцким и Великолуцким. Он уже немолод, шагнув далеко за 6 десятков лет, с седыми вьющимися волосами и бородой. Прежний патриарх Кирилл умер в нынешнем феврале. Всего свадьба будет продолжаться три дня.

Костюм, в котором я должен венчаться, уже готов. Шелковая белая рубаха сшита моей невестой. К ней полагаются порты, платно из золотой парчи со съемным воротником-ожерельем, приволока, похожая на плащ. На голову я надену шапку Мономаха, на ноги – сафьяновые расшитые сапоги.

Для моей молодой жены были обустроены анфиладные покои, ранее принадлежавшие женам Ивана Грозного. Конечно, я лично контролировал подготовку помещений. Покои размещались на верхнем этаже южной стороны и состояли из парадных комнат – передняя, приемная, кабинет и светлица и личных комнат – опочивальня с молельной. Стены в спальне обили дорогими тканями, в приемной и кабинете украсили росписями с изображением диковинных цветов, сказочных животных и религиозных сюжетов.

Изразцовые печи внимательно проверили, в некоторых окнах поменяли слюдяные оконницы; всё отмыли до блеска. Слуги разместили ковры, лавки, столы, рундуки с одеждой, ларцы для драгоценностей.

В передней царицыных покоев отныне постоянно находились слуги и здесь же спали ночью. В приемной Елена будет принимать посетителей и трапезничать, в светлице – с боярынями заниматься рукоделием. А в кабинете можно было диктовать письма дьяку или читать. Там был подготовлен небольшой стол по аналогии с «кабинетом», только невысокий на несколько ящичков, к которому я специально заказал придворным столярам сделать резное креслице, обитое бархатом. Конечно, Елена была неграмотной, но эту проблему я решу. Большая кровать с резными столбами и бархатным балдахином стояла в опочивальне.

Есть еще одно дурацкое, как по мне, правило: я не должен оставаться на всю ночь в покоях жены, следовало уходить к себе по крытым переходам. Даже в первые месяцы брака. Европейские монархи тем же грешат: прошествовал к супруге, долг выполнил и свободен – топай обратно в свои покои. Конечно, главная причина в том, что супружеская близость дозволяется исключительно для зачатия детей. Хотя… учитывая, сколько женщины в эти времена рожают… они же постоянно с животом. Ну и, государственная безопасность, а то вдруг супружница подушкой придушит. А поутру куча народа при твоем туалете присутствует, нельзя же на царицу в постели посторонним смотреть.

А ведь порой нужно так немного – возможность уткнуться в плечо любимой, укрыть ее одеялом и лежать рядом, чувствуя родное тепло и легкое дыхание. Поговорить о какой-нибудь чепухе, забытой наутро. Встретить новый день нежным поцелуем. Элементарная, банальная человеческая роскошь быть мужем, а не быком-осеменителем.

В первый день свадебных торжеств, по тем же уже надоевшим мне правилам, с невестой мы не виделись. Я находился в своих покоях, Елена обживала Золотую Царицыну палату. Впрочем, подумать мне было о чем. Размышляя о предстоящем мне обряде, я с грустью думал о своих родителях, и в прежней жизни, и в этой царской, о брате и сестренке. Никого из них рядом со мной в этот знаменательный день нет. И, пожалуй, мне не хватало даже весомого отцовского присутствия Грозного, к которому симпатий я не питал. По крайней мере, того неравнодушного отцовского внимания, которое он выказывал мне в первые годы, до того, как окончательно слетел с катушек.

Я был один на один со своей судьбой в этом мире, в эпохе, так не ставшей окончательно моей до конца. Я до сих пор не смирился, и неожиданное осознание этого меня сейчас бесило. Какой смысл рефлексировать? Все равно ничего не изменить, в прежнем мире я давно мертв. И даже тот Корректор, кто меня сюда закинул, давно на моем пути не появлялся.

Да еще предстоящий брак, с девушкой, которую я не знаю. Да, я грустил и о Марине, хотя и ругал себя отчаянно за эти мысли с день свадьбы с другой. Пусть внешностью девушки схожи, но любишь-то не за это. Впрочем, Елену я пока не люблю, надеюсь, это чувство придет позже. Я неожиданно вспомнил, как венчание Петра Великого с его первой женой Евдокией Лопухиной описывал писатель Алексей Толстой, и понадеялся, что мой брак будет счастливее. По крайней мере, Елену в монастырскую келью я не отправлю, – хмыкнул с грустью я про себя.

А Елена? Она меня знает еще меньше.

Я часами мерил шагами свои покои, бродя из угла в угол, ловя на себе испуганные и взволнованные взгляды постельничего и дяди Никиты Захарьина-Юрьева. А тут еще мой тысяцкий Михаил Воротынский то и дело всей своей мощной фигурой вдвигался доложить о текущей готовности. Я лишь кивал ему на автомате, особенно не вслушиваясь в слова. Няньки Прасковьи со мной не было, она старательно опекала Елену. Зато на скамейке сидела Мурлыка, с явным неудовольствием наблюдая за моими душевными терзаниями.

– Что же ты мечешься, государь мой, словно корабль в бурном море? – наконец прогудел мне успокаивающим басом дядя. – Не кручинься, невеста твоя – дева чистой души и крепкого нрава! Надежной опорой тебе в семейной жизни станет.

– Воистину так, государь! – добавил, уж в который раз возвращаясь в палату, Воротынский. – Свадьба – она словно дальний поход, коли тыл надежен – так и победа будет. А невеста твоя крепка духом, и глазом не повела, когда ларец принимала.

Я благодарно кивнул обоим и плюхнулся на лавку, а Мурлыка незамедлительно перебралась ко мне на колени, старательно успокаивая меня своим мурчанием.

Мысли о невесте вернулись, хотя уже и в более спокойном темпе. В принципе, мысли девушки достаточно легко читались на ее личике еще на смотринах. Я ей понравился, это уже что-то. И я сам себе обещал не лезть в голову своей будущей жены. Но сегодня был особенный день, и я не удержался – мягко скользнул по уже знакомой ментальной ниточке в покои невесты. Малышка сидела перед зеркалом, пока вокруг нее крутились мамки, служанки и прочие. Личико ее было спокойно, но внутри бушевал ураган из самых разных эмоций – от чисто детского страха перед неизвестностью до откровенной паники не угодить мужу в постели. Еще бы, она же понятия не имеет, что ее ждет. Мать максимум кротко проинструктировала поведение – соитие ради чадородия, нужно во всем подчиниться мужу и не плакать.

– Как же страшно, больше от незнания. Два года батюшка отказывал женихам, смеялись многие, что в старых девах осталась… А теперь спесивые эти будут кланяться мне, как царевне. Вот только какой он, государь Иван? Сильный, красивый, а что за красотой той? Глаза у него голубые-голубые… И на смотринах так ласково говорил. Ларец богатый прислал, уважил. Только бы не разгневать его… – думала она.

Гордая! Сильная! Я улыбнулся про себя, и напряжение, стискивающее сердце эти последние часы, отпустило меня. Царица должна быть сильной. Ну, а свадебную ночь мы уж как-нибудь переживем, хм.

Во второй день я прослушал раннюю обедню и принял благословение от митрополита Антония. Время тянулось нестерпимо долго. А самое главное: страшно хотелось есть! Я еще утром, после обедни, наивно так поинтересовался насчет пожрать. Выяснилось – не положено! Типа испытание воли с духовной чистотой и готовностью к новой жизни. Почему в новую жизнь надо вступать с бурчащим от голода желудком – не понимаю. Все, что мне удалось урвать у стольника – это кусочек просфоры и немного кваса.

И, вот, наконец, эта церемония началась – я со своим «свадебным поездом» отправился к Елене и повелел через своего дружку Федора Захарьина идти к Благовещенскому собору, у которого она должна оказаться первой.

Торжественная процессия выстроилась гуськом. Первыми в путь отправились свечники, каравайники с ритуальными хлебами, фонарщики со слюдяными фонарями и дружки. Окольничий и дьяк «берегли царский путь», бдительно оглядывая все углы на предмет затаившихся врагов, священник старательно кропил его святой водой. Слуги раскатывали перед нами рулоны дорогой ткани, поскольку ступать на голый пол не полагалось по канону. По нему свахи и всякие постельницы и вели бережно под руки невесту. Мы с тысяцким Воротынским двигались не спеша. Шел я, развлекаясь про себя филатовскими шутками: «Вставай, артист! Ты не имеешь права скончаться, не дождавшись крика «Браво»!»

Дорога лежала к предхрамовой палате, где нас ожидал предвенечный обряд – вручение хлеба с сыром и солью. Потом нас усадили на лавку, и начался обряд расчесывания волос жениху и невесте. Его проводила жена тысяцкого, осторожно обмакивая гребень в смесь вина и мёда. И если по моей короткой шевелюре она прошлась быстро, то с невестиной длинной косой пришлось поколдовать. Наконец на ее голову накинули плотный покров, и нас начали щедро осыпать сушеным хмелем.

Пока мой дружка щедро угощал гостей хлебом и сыром, дружка невесты, ее дядька Иван Большой Шереметев поднес мне оставшиеся подарки от имени невесты. Свадебная рубаха, что пришлась мне впору, уже была на мне, теперь же мне с поклоном вручили шелковый пояс и платок, расшитый жемчугом. Пояс тут же повязали поверх моей рубахи.А стольник от имени молодых одарил родителей невесты – дорогими кубками да соболями. Выкуп состоялся.

И вот, наконец, само венчание, после которого мы станем единым целым.

– Имеешь ли, Иван, желание благое и непринужденное взять себе в жены сию деву Елену? – вопросил митрополит Антоний и получил мой твердый ответ «да». Потом он получил согласие Елены.

Молитвы «Боже Пречистый, и всея твари Содетелю…», «Благословен еси, Господи Боже наш…» звучали торжественно и благоговейно. Дружки держали над нашими головами венцы, и слова «Венчается раб божий Иван рабе божией Еленой во имя Отца, и Сына, и Святого Духа» позволили мне окончательно стать «зрелым». Отныне я – муж, глава семьи. Венцы сняли, и мы поцеловали венчальные иконы. Антоний молился о благословении царского дома и добром потомстве для нас: «…Боже наш, ниспошли благодать Твою небесную на этих рабов Твоих… дай им единомыслие душ и телес…» Плотную фату Елены, наконец, сняли, и я, увидев уставшее красивое личико своей жены, поцеловал ее в губы.

Насколько все же проще проходили свадьбы в моей прошлой жизни. Просто конвейер: «Свадебный марш» Мендельсона, 5 минут на речь регистраторши, расписались – и вперед, в семейную жизнь! Никакой магии. Здесь же, особенно в царском варианте, все чертовски занудно, статусно и отрепетировано до последнего чиха. Тягомотина! А за тобой наблюдает множество глаз, и совсем не всегда добрых. Хотя народа так-то не много, всего-то с полторы сотни человек – только самые доверенные бояре, высшие священнослужители, родичи невесты… Конечно, ритуальный персонал и охрана с их внимательным фейсконтролем. Прочая знать, не допущенная на этот сакральный обряд, терпеливо ожидает нас в Грановитой палате. А простой народ узнает о свершившемся бракосочетании по звону колоколов, праздновать они будут, когда на площади на столах выставят жареное мясо, мед и пиво.

Из собора мы направились в Грановитую палату по дорожке из красивой ткани и бросаемым под ноги собольим шкуркам, и под громкий звон колоколов кремлевских церквей. Я старался идти неспешно, чтобы жена в ее тяжелом подвенечном костюме не отставала. Впрочем, ей помогала двигаться пара свах. А самому взять ее под руку было решительно запрещено! За нами двигались бояре и духовенство.

Палата оказалась вся устлана восточными коврами. Наш праздничный стол с золотой и серебряной посудой стол, закрытый тремя скатертями, был поднят на обитое красным бархатом возвышение. По обычаю, первую скатерть использовали перед венчанием, вторую отдавали новобрачным в опочивальню, третью оставляли для гостей. Однако жену тут же бесцеремонно увлекли в огороженный уголок на обряд переплетения кос. Знаю, что сейчас ее красивые косы скрутят на затылке и плотно закроют от чужих взглядом плотным повойником. Отныне простоволосой ее могу видеть только я. Мне же оставалось ждать и только молча сочувствовать жене, пока стольники разносили боярам хлеб с сыром.

Затем начался свадебный пир на весь мир, как в сказке, с музыкой и плясками. Вот только не для нас с женой! Мы сидели за своим столом, но по тому же странному обычаю, ничего не ели и не пили. Типа защита от сглаза. Злостное нарушение грозило всяческими несчастьями и болезнями детей. Кто вообще придумал этот церемониал? Где мой праздничный ресторан? Перед нами высятся горы вкусняшек, от аромата которых в пустом желудке играют неблагозвучные рулады – так не положено! И мы вынуждены молча смотреть, как смачно жрут перед нами оголодавшие бояре. Безобразие! На обычном пиру я – хозяин, а сейчас – безмолвный манекен.

Хотя, чувствую, жена рада уже тому, что сидит. Устала, бедняжка! А еще надо выслушивать занудные величания-многолетия! Сначала от митрополита, потом от тысяцкого, потом от бояр, а я мог только головой милостиво кивнуть и трижды пригубить чашу с вином. И никаких вам криков «Горько»!

Наконец, через некоторое время, когда стало прилично уйти, оставив уже подвыпивших гостей веселиться, тысяцкий подал сигнал. И я повел жену в свадебный сенник, именно там предстоит нам познать друг друга. А перед входом жена тысяцкого с небывалым упорством вновь засыпала нас хмелем. Мой дружка Федор Романов притащил нам хлеб с солью и курицу, одобренную церковным уставом, завернутые в ту самую скатерть, и глиняный кувшин с квасом.

Не успеешь войти в комнату – и сразу упираешься в высоченную «постелю», под багряным бархатным пологом, расшитым бахромой и канителью. Всю середину опочивальни заняла. На этом деревянном Олимпе уложены аж 27 ржаных снопов, застланные ковром и десятком перин. Постель из женина приданого: простыня шелковая, подушки пуховые в густо вышитых золотой канителью наволоках. Спать на такой подушке постоянно, слава богу, не придется, иначе вся физиономия будет расцарапана канителью. Сверху уложено тяжелое соболиное одеяло, расшитое по краю драгоценными камнями. В ногах уложены шубу и ковер. Надо же похвалиться царевым богатством, гарантировать кучу детей и уберечься от злых духов.

И, конечно, по углам торчали стрелы с навешанными связками сорок (соболя) и свежими крупитчатыми калачами с румяной корочкой. Пахли калачи умопомрачительно вкусно, и у меня мгновенно, словно у собаки Павлова, рот наполнился слюной, а в брюхе заурчало. Вот только есть их нельзя! Ведь считается, что они впитают в себя весь сглаз, направленный на новобрачных. Поутру их отдадут нищим, чтобы те молились о нашем здравии. Богоугодное дело. Впрочем, курица тоже пахла аппетитно, и я перенес свое страждущее внимание на нее. Чую, незабываемая ночка будет, – вздохнул про себя.

Здесь же стояла небольшая лавка. Ну, хоть здесь Мурлыки нет, полагаю, она решила, что уже выполнила свой долг.

И я уж думал, что мы наконец остались вдвоем. Ничуть! Появились свахи и две служанки, которые принялись разоблачать молодую жену от тяжелого наряда. Ну да, самой-то ей не управиться, а от меня в этом проку мало. Спальники помогли мне снять верхнюю одежду, и я остался в рубахе и портах. Стряхнул прилипший к волосам хмель и с облегчением вздохнул – вот я и женат.

Служанки унесли женин свадебный наряд, и Елена теперь стояла передо мной, заливаясь жгучим румянцем, в одной белоснежной до пола рубашке. Оставался только обряд разувания, и я уселся на лавку, поглядывая на жену с легкой улыбкой. Смутившись, она опустилась на колени и неуверенно начала стягивать с меня тяжелые сапоги. Из правого сапога выпала золотая монета, это был ее первый гонорар за брачную лояльность.

Тут у меня так заурчало в животе и, усмехнувшись, я вспомнил вопрос молодого Петра из книжки: «Есть хочешь?» Я оглядел супружницу и поинтересовался:

– Устала, жена? Есть хочешь?

– Да, государь муж мой, – и она покраснела еще сильнее.

Рассмеявшись, я жестом показал ей сесть на лавку рядом и принялся ухаживать за молодой женой. Оторвав ножку курицы, отдал ей вместе с ломтем хлеба, разлил квас в небольшие серебряные чарки. Сам уселся рядом и тоже принялся жевать, искоса рассматривая жену. Салфетки не было, что ж, я использовал для этого край скатерти.

Потом я притянул Елену к себе, усадив на колени, ласково погладил по щеке. Я не спешил, слишком хорошо понимал, что малышка до этого дня росла едва ли не в вакууме, фактически в уединении, в бабском коллективе и толком не видела мужчин. Даже священника в домовой церкви она видит через церковную ширму. Разве что часто общается с младшим, 5-летним братишкой, который живет пока на материнской половине. Отец, глава семейства, ее целовал в лобик раз в год, на Пасху, поцелуй в щеку уже считается крутым проявлением родительских чувств. Поцелуй в XVI веке – вообще либо религиозное действо, либо дипломатия. Как при таком подходе женщины вообще не разучились проявлять свои чувства, хотя бы к детям?

Что уж говорить о тактильных ощущениях. Она привыкла к пусть и ставшими редкими после определенного возраста объятиям матери, прикосновениям всяких мамушек, нянек и сенных девок. Но мужчина, его тело и запах для нее – темный лес. Малышка у меня на коленях словно одеревенела, зажмурилась, руки судорожно прижала к груди. От моего прикосновения к своей щеке она вздрогнула, но вбитое матерью «во всем подчинись мужу» держало ее. А я ждал, пока она немного привыкнет к моим рукам и голосу.

Ласково погладил по распущенным волосам, вдохнул ее запах, взял за подбородок и успокаивающе, с нежностью поцеловал. Малышка ждала от меня «власти мужа», а получила легкие поцелуи, вначале привычные – в лоб и залитые румянцем смущения щечки.

– Аленушка, ну-ка взгляни на меня, не бойся, – попросил ее, бережно обнимая и словно баюкая. – Я тебя не обижу. Ты супруга моя, Богом мне данная.

И она чуть выдохнула, расслабилась в моих руках и осторожно, из-под длинных ресниц взглянула мне в лицо. Как там у Иоанна: «В начале было Слово»? Раз женщины любят ушами, пустим в ход весь имеющийся словарный запас. Я снова начал целовать ее – в щеки, кончик носа, волосы, спускаясь все ниже – к ушку, шейке, плечам, приговаривая вполголоса, какая она милая и желанная. Расхваливать синие глаза, потихоньку вновь заблестевшие, мягкие чуть волнистые волосы, напоминающие мне золото, нежную бархатистую белую кожу и тонкие пальчики, поднося их к своим губам. Барьер из вековых запретов рушился. Не слыхала моя малышка столько комплиментов в свой адрес никогда.

А я вспомнил свой дом в XXI веке, где все было пропитано теплом рук матери, обнимавшую меня всякий раз перед уходом, даже когда я перерос ее на голову. Хотя чаще уже не она обнимала меня, а я – ее. Обнялись мы и тогда, в последний раз. Помню руки отца, весело похлопывавшего меня по плечу. Дружеские обнимашки с Лехой и шуточные потасовки с братом Андрюхой. Отец обожал Аленку и всегда умел показать это – подхватить на руки и закружить, затискать, щекоча и целуя во все попадающиеся места визжащую от радости девчонку. Мама часами могла секретничать с сестренкой, причесывать, смеяться ни о чем. Нормальная теплая семейная жизнь, где объятия могли утишить не только физическую, но и душевную боль, а прикосновение сказать так много о любви. А мы все принимали это как привычную данность.

Наконец я подхватил жену на руки и унес на постель – ну, а дальше, думаю, сами догадаетесь. Даже жесткая наволока отступила на второй план, когда мы наконец остались вдвоем – живые, горячие и познающие друг друга и самих себя. Сейчас я был мужем, и со мной была моя женщина. И эта ночь, до самого утра, наша.

Когда утром я открыл глаза, то сразу понял, что Елена уже не спит, хотя и лежит тихонько спиной ко мне. Повернувшись к ней, я коснулся губами ее плеча, а моя рука прошлась по ее бедру, и я позвал: «Милая».

– Как почивалось, государь? – Она легла на спину и смущенно улыбнулась мне, натягивая на себя одеяло. На левой щеке наметилась милая ямочка, и сердце мое дернулось сильнее. Тонкая и яркая эмоция первой влюбленности и сексуальная женская удовлетворенность тянулась от Елены, тут даже ментальный сканер был ни к чему.

Я вновь потянулся к ней для поцелуя, но тут – как же меня злит бесцеремонность прислуги – видимо, поняв, что новобрачные проснулись, нарисовались мой дружка и слуги с дружными возгласами: «Добро ли почивалось, государь и государыня».

– А ну, вышли! – рявкнул я. – И тихонько постучались с той стороны. Входить в царские покои дозволяется отныне, только если разрешение мое или царицы получено.

Ошалевшая от этого дворня и Федор пулей вылетели обратно, потом послышался словно всхлип «Царь велми грозен с утра» и тихий-тихий стук. Я давился от смеха, Елена, поначалу испугавшаяся моего крика, теперь тоже улыбалась. Ну, не привыкли здесь хотя бы стучать вежливо, нет, просто вваливаются в комнату. Что ж, будем воспитывать.

Вновь церемония одевания, и нас повели в баню, что есть символ вступления в новую жизнь с чистыми намерениями. Жена отныне носила одежду замужней женщины. В небольшой семейной столовой, я распорядился создать такую рядом с ее покоями, нам накрыли завтрак. Я усадил жену по левую руку от своего места, по правую сторону разместились мои дружка и тысяцкий. Знаю, что не по Домострою (жена должна была остаться в своих покоях на женской половине), но хочется немного изменить традицию, хотя бы по такому праздничному поводу. Весь оставшийся день мы посещали праздничные обеды, принимали поздравления и подарки, я, в свою очередь, одаривал всех, начиная от митрополита и заканчивая охранниками Кремля.

Глава 6. Медовый месяц и семейная жизнь.

В нынешней России не существует медового месяца и свадебного путешествия, привычного моему времени. Но по сути – он есть! Новоиспеченный тесть Иван Меньшой Шереметев преподнес на свадьбе нам с женой весьма тяжеленький бочонок меда, его за этот месяц полагается употребить. Ну, и весь месяц мы будем ездить в гости по родственникам – к тестю с тещей, другой родне, а потом принимать их у себя. Само собой, я хотел проводить с женой как можно больше времени, надо ж нам узнать друг друга. А тут придется отвлекаться на пиры-застолья.

На третий день после свадьбы мы и заехали в терем к тестю и его жене Домне Михайловне, благо, он совсем рядом, на территории Кремля. Этот участок тесть выкупил у моего отца после смерти его брата – князя Юрия Углицкого, отдав огромную сумму в 7.800 рублей и два своих двора. Зато статусно – Кремль!

Мы с Еленой проехали в расписных санях энное расстояние (проще было бы и пройти, да нельзя – традиция!) в окружении стражи из стрельцов и остановились у высокого деревянного частокола с массивными воротами, широко открытыми к нашему приезду. Я даже засмотрелся на хозяйский высокий терем из нескольких срубов, стоящих «венец к венцу». Построен он на каменном подклете, украшен искусной резьбой и узорчатыми коньками на многоступенчатых крышах. Небольшие оконца затянуты слюдой. Множество крытых деревянных переходов и галерей соединяют разные части дома.

Я вышел первым, помог выбраться жене, и вот мы уже идем по красной ткани, что постелили от терема прямо к саням. На крыльце встречать нас выстроилась вся новая родня. Впереди высится тяжеловесный тесть Иван Меньшой, рядом ожидает его невысокая супружница – лицом Елена очень похожа на нее. Переживает родня, ладно ли наша семейная жизнь началась, на лицах у обоих написано.

Как же причудливо судьба переплела мою жизнь с этим семейством.

Позади главной четы башнями торчат братья тестя: старший, Иван Большой, тот еще любитель хорошо покушать и выпить и Федор, громогласный здоровяк лет 30-ти, приехавший к нашей свадьбе из Тарусы, где служит вторым воеводой полка правой руки. В моей истории Иван Большой был по приказу царя насильственно пострижен в монахи, что его жизнерадостной сибаритской натуре было противопоказано. В этом мире мне удалось его отстоять. Из-за спины тестя выглядывают его любопытный сынишка Федор лет пяти и племянник Петр, сын еще одного брата, казненного Грозным Никиты Шереметева, лет 10-ти. Сюда уже переместились все прочие участники свадебного торжества – гости, дружки, свахи.

Нам дружно кланяются и подносят хлеб-соль. Я отщипнул кусочек, макнув в соль, и сунул в рот.

– Бьем челом, батюшка Иван Васильевич и матушка Домна Михайловна, за хлеб-соль, – проговариваю я традиционный текст. – Благодарю за дочь твою кроткую и в чести воспитанную. Люблю ее, жену мою, царицу Елену Ивановну, век свой проживу с ней в любви и согласии.

– Славится пусть Господь, царь-государь, мы рады породниться с твоим домом, – торжественно отвечает мне тесть. – Будь дочери нашей, государь, надежной защитой. Пусть ваш брак будет благословен Господом, живите в любви и совете долгие годы.

– Благодарствую, батюшка и матушка, – присоединяется к общению Елена, – за благословение и вашу любовь-заботу родительскую. Обещаю быть мужу верной помощницей и утешением во всем.

– Принимай молодых, Иван Васильевич, да пусть теща блины печет, какие положено, – улыбаюсь я.

Мы целуем иконы. Наконец, шумная родня расступается с поклонами, и нас усаживают во главу стола. Начинается обильное праздничное застолье. Чего только тут нет! И разные рыбные блюда, и гречневая каша с курицей. Блины и яичница, медовые пряники, хмельные меды, ягодные морсы и заграничные вина. Полно всего, но я поймал себя на мысли, что мне не хватает – чего бы вы думали? Картошки! Воистину, избалованный изобилием организм найдет, где скорчить гримасу. Играли на всяких гуслях-бубнах музыканты, пели величальные песни, потом читали молитвы о здравии и чадородии.

И вот первым поднимается тесть:

– Зять наш, государь Иван Иванович! Дозволь в дар тебе преподнести золотисто-рыжего красавца жеребца-аргамака, да меха соболиные. А еще, государь, прими от нас шапку скорлатную, вышитую жемчугом и с собольей опушкой.

Я присмотрелся к этой шапке – хороша! Сшита она из алого английского сукна-скорлата, на пуху, красиво вышита жемчугом и с золотой застежкой с рубином. Я довольно кивнул и всячески отблагодарил.

Теперь мои слуги передают наши дары. Дорогую вышитую жемчугом шелковую рубашку и золотой кубок, украшенный драгоценными камнями – тестю, серебряный ларец с украшениями, перстнями и ожерельем, и парчовую шубу на соболях – теще, меха куницы и лисы и дорогие привозные ткани – прочей родне. Оба мелких Шереметева получили от меня сабли персидского типа с изогнутым клинком в серебряных ножнах.

Знаю, чем их надо удивить! К Рождеству у меня будет готова рукописная книга со сказками – один экземпляр им отдам.

Так-то, семья тестя ничуть не небедная – в Москве у них стоит Шереметевский двор, который занимает немаленький участок с северной стороны Воздвиженки. Село под Нерехтой Борисоглебское, которое тесть получил еще от Грозного после смерти Алексея Адашева, деревни Вешняково и Кусково, последнее он только начинает обихаживать, множество других вотчин. Надо предложить ему сапропель, есть где размахнуться.

А насчет картофеля – его, кажется, в эти годы как раз должны привезти из Америки в Испанию, попробовать бы раздобыть его. Кто бы мог привезти мне клубни, – размышлял я, – похоже, придется действовать через Английскую компанию. Энтони Дженкинсон как раз сейчас в Москве.

Чего откладывать в долгий ящик, я отправил стрельца за Иваном Висковатым и приказал ему организовать встречу с англичанином. Встреча состоялась через несколько дней. Я принял английского посла в своем кабинете, сидя за столом, рядом стояли Висковатый и переводчик. У двери замер молодой слуга с серебряным подносом, на котором стояли две чарки и бутылка с вином.

– О, светлейший государь, приветствую тебя, – англичанин, отвесивший низкий поклон, был явно удивлен не только моим предложением о встрече и самим местом встречи, но и моим новым образом. Вот только слегка напрягся, увидев моих меделанов, как всегда, занявших пост рядом с моим креслом.

Вижу, он оценил строгое убранство моего кабинета. У дальней стены стоял недавно доделанный моими мастерами книжный резной шкаф из карельской березы, с витражным венецианским стеклом в дверцах. Кое-какие книги я перенес сюда из сундуков отцовской библиотеки, также там лежали стопы бумаги. Обратил он внимание и на мой стол-кабинет и кожаное кресло.

– И я приветствую тебя, посол. Разговор есть. Садись, – я жестом указал на подготовленный для него складной фряжский стул с бархатным сиденьем. Я говорил по-русски, толмач переводил мои слова.

Конечно, Дженкинсон поначалу заартачился, ведь тюдоровский этикет требует проявить скромность. Заодно изысканно расшаркался передо мной:

– Ваше Величество являет мне свою безмерную милость, но я, как верный слуга Ее Величества Королевы Англии Елизаветы почитаю за высшее счастье стоять перед Вашим царственным ликом.

– Садись, посол! Не обижай мой царственный лик! – повторил я, посмеиваясь про себя. Ох, уж эти дипломатические выверты.

Откинув полу плаща, чуть согнув левую ногу под себя, он изящно и легко опустился на стул. Любо-дорого посмотреть! Длинные ноги посол элегантно скрестил в лодыжках, шляпу уложил на левое колено, руки в перчатках легли сверху. И остался сидеть с выпрямленной спиной, ожидая моих дальнейших действий.

– Слышал я об одном занятном овоще, что испанцы привезли из Нового Света – картофеле, посол Энтони, – сказал я, когда англичанин наконец уселся. – Вы называете его «earth aaple» (земляное яблоко).

Термин я произнес по-английски, и на меня пораженно во все глаза уставились оба моих подчиненных. А ушлый англичанин лишь пристальнее в меня вгляделся.

– Да, государь, я слышал об этом овоще, но сам его не видел, – помедлив, отозвался посол. – А в чем причина такой заинтересованности? Ведь овощ этот не пригоден для еды, я слышал, клубни его ядовиты. Многие называют его «чертовым яблоком».

– Ну, для тех, кто не умеет готовить, любой продукт может стать отравой, – пожал я плечами. – Меня больше интересует, реально ли доставить в Россию эти клубни так, чтобы они были пригодны к посадке, сэр Энтони.

– Думаю, да, государь, – отреагировал он после небольшого раздумья. – Мы можем привезти их в сухих деревянных коробах, переложив мхом, морем в ваш новый порт Архангельск, а потом от Вологды домчать до Москвы. Главное, чтобы они не замерзли зимой и не проросли раньше срока, – тут же уточнил он.

– Прекрасно, посол Энтони, тогда я рассчитываю на вашу сообразительность и сноровку.

– Государь, – с искренним любопытством поинтересовался англичанин, – вы хотите сажать этот овощ в России?

Я лишь слегка улыбнулся, соблюдая интригу, и протянул ему руку для поцелуя. Слуга поднес по моему кивку поднос с чарками мне и англичанину, и я предложил выпить за удачное разрешение моего предложения. Продвигаясь спиной к двери, Дженкинсон не спускал с меня пристального взгляда. Кажется, у него появилось много новой пищи для размышлений. Что-то он у меня за картофель попросит.

Рождество мы встречали с женой. В подарок от меня она получила не только обычные царские дары – золотое ожерелье с камнями-самоцветами, переданных от Строгановых, зеркальце в литой серебряной оправе и парчовую шубу на черной лисице. Шубка очень идет к ее глазам. Но главный мой сюрприз – иллюстрированная рукописная книга со сказкой о Коньке-Горбунке. Будем вместе читать долгими вечерами. Церковный чин мы отстояли полностью. Никуда не денешься от положенных многочасовых богослужений в соборах Кремля. Большую часть благотворительности Елена взяла на себя.

Ранним утром сочельника я, без особой охраны, вышел из дворца и отправился посещать приходские богадельни и подавать милостыню нищим на паперти. Впрочем, ментальное зрение помогало мне отделить действительно нуждающихся от профессиональных нищих (есть и такие), криминальный мир тоже на месте не стоит, и блаженных. Сейчас приют нищим и обездоленным дает только церковь, но не государство. Социальную систему мне нужно строить с нуля.

Что такое богадельни этого времени, я увидел с огорчением и тяжелым сердцем. Это были небольшие, тесные деревянные срубы, где в ужасных условиях могли ютиться по 5-15 человек – калеки, одинокие старики, сироты. Надо строить в Москве большой странноприимный дом! И не только собственно приют! Но чтобы там возможно было оказывать и качественную медицинскую помощь, в том числе женщинам при родах. Ведь смертность при родах, и рожениц, и младенцев – просто огромная! В богадельни при крупных монастырях, таких как Новодевичий и Симонов, мной отправлены большие суммы вкладов на благотворительность. Кроме того, начало активной благотворительности и социальной реинтеграции положено – моя богадельня для калек-ветеранов войны, уже переросшая в слободу, успешно функционирует и развивается. Ведь многие ветераны нашли себе спутниц жизни и обзавелись потомством.

В Свято-Андроников монастырь, что расположен к юго-востоку от Кремля на высоком берегу Яузы, я отправился лично. Именно этот монастырь в 1380 году встречал возвращающееся с победой после Куликовской битвы войско Дмитрия Донского. А мне ох как нужны будут воинские победы. Кроме того, два года назад там были захоронены тела казненных на Поганой луже.

Древний Спасский собор монастыря помнил еще кисть великого Андрея Рублева. Подъехав к Святым воротам, я спешился, перекрестился и с небольшой свитой, с Андреем Щелкаловым во главе, двинулся к собору. Нас встречал игумен Феогност. На ступенях собора плотной толпой сидели и стояли нуждающиеся. Хорошо, что я умею ставить ментальный щит, а то меня просто затопило бы чужой болью. Страх голодной смерти, тоска и безысходность. Но и зависти хватало – ко мне и свитским. Как помочь им? И ведь это капля в море от действительно нуждающихся в стране!

Конечно, я раздавал милостыню, расспрашивая бедолаг, в чем у них нужда и как так случилось, что они лишились крыши над головой. У кого-то пожар все имущество погубил, у кого-то неурожай случился, несколько баб без кормильца остались. Вот молодая баба-вдова, от голода у нее пропало молоко, и ребенок, которого она судорожно прижимала к груди, попросту умирал. А рядом с трудом стояла, опираясь на палку, слепая старуха. Чувствую, их связывает ментальная ниточка. Родня? Понятно, бабка их умершего кормильца.

– Андрей, – жестко сказал я. – Прямо сейчас ищи кормилицу для ребенка этой молодухи. Он же с голода помирает! Может, кто-то из тех баб ее дитё покормит, – и я кивнул на нескольких женщин с младенцами, – денег ей за то дай. Молодуху и ее слепую бабку тоже накормить. Оденьте их потеплее, отправьте на Кормовой двор. Там отмыть, переодеть, кормить сытно. Пока молока у нее нет, найдите кормилицу для ее ребенка. Бабка пусть с ней будет. А строительство большого приюта в Москве начнем сразу по весне, когда земля отойдет. Прикажи загодя начать заготовку строевого леса, камня и извести, чтобы к маю всё было готово.

– Отец игумен, – повернулся я к Феогносту, – эту вдовицу с ребенком и бабкой я заберу сейчас с собой в Кремль. Остальных женщин, особливо с младенцами и беременных, вели собрать с паперти, да отогреть при монастыре. Выдать им хлеба и молока из государевых припасов. Пусть до весны живут на монастырском подворье под твоим присмотром, честный отче. Моя казна расходы покроет.

Вдов по весне постараюсь устроить в ветеранской слободе.

А были и те, кому моя милостыня кардинально ситуацию не исправит. Логичнее дать им возможность заработать самим. Вот стоят погорелец-кузнец Демьян, пристроивший временно семью у дальней родни, и Матвейка, совсем еще пацан, моего возраста, потерявший руку в стычке на Засечной черте. Грамотный, да только именно правая рука и висит плетью. Левой рукой писать, хоть и медленно, выучился. Но в Приказ увечного не взяли, и поручиться за него некому в Москве. В богадельню в Кожевниках тоже не взяли, все потенциальные свидетели его ранения погибли. А чинуши-дьяки уперлись, типа, все по повелению царскому. Есть еще недоработки в системе. Потому оба с радостью согласились с моим предложением поехать в Воржу. Братья Петровы найдут им работу по силам.

Вдруг мое внимание привлек сутулый старик в заношенном армяке и ветхих лаптях, сидевший в сторонке у стены и смотревший в никуда. Он не тянул ко мне руку, как другие. Он молчал и словно вообще не видел меня. А я ужаснулся мертвецкому холоду в его душе, словно он уже умер.

– Что же с тобой приключилось, дед? – негромко спросил я, наклонившись к нему. – Как тебя зовут? И отчего ты один сидишь здесь?

Старик медленно поднял на меня мутные от душевной боли глаза. И губы его зашевелились не сразу, словно он уже разучился говорить.

– Еремеем меня кличут, государь, – проговорил он наконец еле слышно, вновь отводя взгляд. – Нет у меня никого... уж два года как больше нет... всех прибрал господь. Сыновья мои, плотники знатные, погибли... бревнами придавило обоих... насмерть... в Вологде-граде твоем... Жена после известия этого сгорела как свечка. Один я... и зачем господь оставил меня на земле – не знаю... – шептали его губы.

Услышав это, я до боли прикусил губу, и выступившая капля крови своим металлическим привкусом отрезвила. Вологда! Кремль в Вологде! Безумная по масштабам стройка отца. Но теперь уже моя стройка, ведь я унаследовал ее от Грозного. Подобная гибель плотников, к моему глубокому сожалению, случается слишком часто. Я не мог вернуть ему потерянную семью, но помочь был обязан. Дать ему новую цель и новый смысл жизни. Тяжело выдохнув, я положил руку на плечо старика и повелительно сказал:

– Посмотри на меня, Еремей!

Старик покорно поднял на меня потухшие глаза, и я погрузился в глубины его памяти, выжигая сердечную боль слой за слоем. Сжав зубы, я заменял его негативные мысли и ассоциации на положительные эмоции, заставляя вспомнить родные и знакомые для любого плотника запахи свежей древесной стружки, сосновой смолы, тяжесть топора в руке: «Ты нужен мне, Еремей! Твой опыт нужен! Ты еще построишь новые дома!»

И старик вдруг вздрогнул всем телом, по его морщинистым щекам потекли слезы. Но в его оживающих глазах я видел тоненькую, еще неуверенную, искорку жизни, разгоравшуюся все сильнее. Он не забудет свою семью, но глухая неизбывная боль заменена тихой грустью.

– Вытри слезы, Еремей! – настойчиво произнес я. – И выслушай меня. В Ворже, что у озера Неро под Ростовым, на моей мануфактуре, плотники знатные пригодятся. И парней молодых обучишь делу плотницкому. Пойдешь ко мне в дело?

Старик ухватился за мою руку, словно утопающий за веревку:

– Пойду, государь, пойду... Все отработаю, и до смерти буду Бога за тебя молить...

– Добро, – кивнул я, внимательно оглядывая его бедную одежду.

И приказал Андрею Щелкалову и шедшему за ним подьячему выписать для старика и Матвейки подорожную грамоту без задержки и доставить их в Воржу на ямских санях. А также выдать каждому овчинный теплый тулуп, меховой колпак со сборами, пимы теплые и рукавицы. И деньги – Еремею и Матвею по четверти рубля серебром. Кузнец получит три четверти рубля и сначала отправится к своей семье, отдаст жене на прокорм до лета большую часть выданных ему денег, а уж потом двинется в Воржу.

– Вот еще что, Андрей, – добавил я. – Составь-ка государеву грамоту Василию и Ивану Петровым, что на Ворже моей мануфактурой заправляют. Пропиши, что Еремей направлен мной лично, старшим мастером-наставником по дереву. Положить ему достойное жалование да сытный кошт. А Ванята пусть старика под свое личное попечение возьмет, на первое время поселит его у себя. Прасковья, кормилица моя, поймет. А к весне чтобы мужики ему отдельную избу срубили. Он семью свою потерял, с ним бережно надобно обращаться. Может, учеников-сирот ему найдут, чтобы он без людского общения не остался. Матвея тоже пусть пристроят к работе. Кузнец позже приедет, ему отдельную подорожную грамоту выпиши. Грамоту Еремею отдайте, пусть везет с собой как царский охранный лист.

И вот уже стрельцы сбегали к обозным саням и притащили все указанное мной, а Андрей скрепил государевой печатью грамоту. Я проследил, чтобы старика и парнишку тепло одели и выдали им серебряные «чешуйки». Еремей все поправлял шапку, щупал мех тулупа, не веря, что его судьба так резко переменилась. Только мы, закончив, подошли к монастырским воротам, как туда уже подкатили вызванные по подорожной ямские сани-розвальни, устланные сеном и запряженные тройкой. Старик и пацан поудобнее устроились. Ямщик свистнул, и вот уже компания, которой я помог, отправилась навстречу новой жизни.

По возвращении я отстоял в Успенском соборе Кремля праздничное Всенощное бдение, без головного убора. В соборе было холодно, но я справился, хорошо, что пока сильных морозов не было.

Наконец, 25 декабря после утренней службы начался пир в Грановитой палате, которую украсили венками из еловых ветвей с шишками и цветными лентами. В этом году я все-таки поставил прямо в палате праздничную елку, несмотря на противодействие поначалу митрополита Антония. Впрочем, после нашей с ним «беседы» он сменил гнев на милость. Глубокий, смолистый аромат еловых ветвей накрыл всю палату, создавая праздничную атмосферу. Мы с Еленой с помощью свитских и художников моей мастерской украшали елку фигурными пряниками с глазурью, орехами, которые были завернуты в цветную бумагу (ее раскрасили мои художники), яблоками. Также из цветной бумаги и ярких цветных лент Елена, вот ведь творческая натура, сделала фигурки ангелов.

А еще мы впервые создали вертеп – рождественскую пещеру с новорожденным Иисусом. В этом двухярусном деревянном ящике, напоминавшем переносной сундук с дверцами, размером примерно полтора метра на метр, обтянутым красивой парчой присутствующие увидели сцену Рождества Иисуса. Верхний ярус – небо с приклеенными звездами, под которым расположились фигурки Марии и Иосифа, колыбелька Спасителя, нижний – земная история с изображением дворцового троном царя Ирода.

Кажется, впервые на моей памяти пришедшие на пир бояре не плюхались сразу за столы, но столпились у елки и вертепа, крестя лбы и восхищаясь. Пожаловавшее на торжество высшее духовенство во главе с Антонием одобрило мой вертеп. Пир прошел на ура – богатое застолье удовлетворило всех, тем более что я для каждого находил милостивые слова и подарки.

В Крещенье 6 января произошло великое «водосвятие», в Москве-реке была прорублена «иордань». Нет, в эти времена не принято купаться в этой проруби, митрополит лишь погрузил крест в воду и окропил ею меня и собравшийся вокруг народ. Потом желающие набирали эту воду и хранили ее весь год в красном углу.

Святочные катания на санях для нас с женой стали особенным удовольствием. Это было время веселья и хмельной свободы. Мы стремительно летели на расписных, обитых красном бархатом санях, запряженных шестеркой великолепных вороных коней. Кстати, мои Вороной и Сокол стали неплохими производителями. В частности, в этой упряжке сейчас мчалась тройка сыночков моего Вороного – я знатно похулиганил, пользуясь незнанием моих нынешних современников, и назвал их Харлей, Хонда и Томагавк.

Сбруя звенела сотней серебряных колокольчиков. Я крепко обнимал левой рукой свою молодую супругу в ее собольей шубке, закутанную еще пушистым пологом из медвежьего меха. Ветер свистел у меня в ушах. Довольный народ в посаде выкрикивал нам вслед что-то веселое и радостное, кланялись царскому поезду на улицах в пояс ряженые в масках. И я чувствовал себя абсолютно счастливым. Раздавшийся чистый, звонкий смех Елены вдруг до боли в сердце напомнил мне смех моей Марины, но я решительно тряхнул головой, отгоняя грустные воспоминания.

Что было – то прошло. Будем смотреть в будущее, и я сделаю все, чтобы оно было светлым.

Глава 7. Война и мир.

В один из разрешенных дней недели я пришел в покои жены с намерением хорошо провести вечер. Нет, я почти каждый день приходил к Елене на обед и вечерком на ужин, почитать ей сказку или просто побеседовать, спросить, как прошел день. Хотел, чтобы она не просто привыкала ко мне, но и доверилась полностью. Одет по-домашнему: простая рубаха, порты, домашний кафтан, на плечи набросил легкую шубейку, на ногах – мягкие сапожки, на голове тафья. Что поделаешь, запрещено даже дома царю ходить с непокрытой головой. Знаю, что у бати имелась специальная ночная шелковая тафья, похожая на бандану, с завязками, чтобы не спадала при сне – этакий прообраз ночного колпака, который потом Петр Великий позаимствует из Европы. Зимний вариант еще и утеплялся мехом. Но я пока обхожусь без этого ночного безобразия.

Жена встретила меня в Передней палате. Вокруг нее суетятся верховная боярыня и постельницы, замершие в низком поклоне при моем появлении.

– Здравствуй, Великий Государь Иоанн Иоаннович! Господь милостивый с тобой, господин мой! – склонилась передо мной молодая супруга.

– Здравствуй и ты, Государыня моя Елена Ивановна! – я поднял ее, крепко поцеловав в губы.

Торжественная часть встречи закончилась, слуги уже подготовили все к ужину. Сбросив шубейку на руки постельничему, я важно уселся на лавку, крытую ковром и пуховой подушкой, у застеленного белой голландской вышитой скатертью стола.

– Садись и ты, государыня моя, раздели трапезу со мной, – произношу я уставную фразу, жестом указывая жене на место рядом с собой. Она мило поклонилась мне и с помощью служанок устроилась рядом.

Наконец, руки мы омыли, как положено, всё разлито и разложено, проверено на яд. Тут я не волновался, прислуга была мной не по разу проверена, да и мой внутренний радар засекал только их естественное волнение, опасение не разгневать молодого царя. Молитва произнесена, еда благословлена. Наконец, можно отослать слуг. Тяжелые дубовые двери прикрыты, отсекая оставшуюся с той сторону охрану из доверенных стрельцов. И я могу сконцентрировать внимание на жене.

Ее эмоциональный настрой я чувствовал и без ментального скана, она уж очень была обеспокоена, чтобы ужин прошел достойно, и молодой муж остался ею доволен. От моей малышки просто веяло домашним теплом и заботой. Я улыбнулся про себя. Конечно, жена уже успела от няньки Прасковьи узнать мои предпочтения, а уж нянька-то позаботилась, чтобы кормили меня правильной здоровой пищей. Это всевозможная рыба и курица-индюшка, но не грибы, которые я не терпел, и не статусные лебеди или тяжелая медвежатина, особенно на ужин. Нет, в принципе я не привередлив, но по возможности предпочитаю легкую пищу. И не терплю переизбыток заморских пряностей, чем грешили царские повара при моем отце. Предпочитаю, чтобы естественный вкус мяса не терялся под горой перца. Я хмыкнул про себя. Что же! Общеизвестно, что путь к сердцу мужчины лежит через его желудок. Эта истина работает во все времена.

Первой переменой шли горячие наваристые щи, на крепком говяжьем бульоне, аж ложка стоит, с рябчиками. Наворачивая ложку за ложкой, я краем глаза наблюдаю, как осторожно, не торопясь кушает Елена, подкладывая под возможные капли бульона кусок калача.

– Удались щи, Елена! Наваристы. Благодарствую, – откладывая ложку, я негромко бросаю короткую реплику жене, вскинувшей на меня робкий взгляд с вопросом: угодила ли царю? Знаю, что по Домострою положено все похвалы оставить до конца ужина. Но на наших совместных обедах-ужинах я понемногу сознательно ломаю эти каноны. Отчего бы не похвалить сразу? И я чувствую, что жена понемногу успокаивается.

Вот подоспела вторая перемена – курица на вертеле, чуть золотистая от имбирной приправы. Я аккуратно разделываю ножом мясо, парующее из-под треснувшей запеченной корочки, и первой кладу жене на ее серебряную тарель сочную грудку. Придвигаю к ней поближе, ловлю удивленный взгляд и мягко улыбаюсь:

– Кушай, государыня моя! На здоровье!

– Благодарствую, государь мой!

Гарнир подается отдельно – на столе стоят несколько мис с пареной репой, солеными огурцами, квашеной капустой с брусникой. Пироги я резал ножом, подкладывая с ласковой улыбкой лакомые кусочки на тарель жены. Ели их ложкой, запивая брусничным медом и кислым квасом. Чувствую, как тает ее тревога, и она внутренне расслабляется, начиная доверять мне.

На десерт нам подали земляничные леваши, моченые яблоки и груши. Сладкое я люблю! Перехватив ее потеплевший взгляд, рассмеялся, похоже, моя маленькая слабость очень импонирует ей.

– Угодила, милая жена, с ужином, – кивнул я, поцеловав жену в лоб. – Благодарствую тебя за труды, Елена. Особенно пироги хороши.

Она чисто по-детски просияла, личико вспыхнуло горячим румянцем. А я отхлебнул еще немного меда и поинтересовался:

– Расскажи, Аленушка, чем занималась нынче? Все ли в порядке в твоем хозяйстве? И не докучал ли тебе кто сварами али сплетнями ненужными?

– Твоими молитвами, государь, все благополучно…С девками оклад вышивали к празднику… – отвечала она певучим голоском, лукаво вскидывая на меня длинные ресницы. Я даже глазам не поверил! Никак моя малышка флиртует со мной? Ну, и ну!

– Государь! А завтра сказку прочитаешь вновь? – выдохнула она, и от осознания собственной смелости ее глаза стали едва ли круглыми.

Я только рассмеялся. Жене уже 18-ть лет, а она сказками пушкинскими заболела! Ну, кто бы в моем XXI веке думал, что такими сказками можно девиц обольщать?

– Прочитаю, милая… – я погладил ее по плечу и поцеловал в гладкую щеку. – Ну, ступай пока, готовься к ночи…

Она послушно склонилась в поклоне. Я проводил ее, сопровождаемую служанками-постельницами в опочивальню, чуть насмешливым взглядом. Слуги начали шустро убирать со стола, стремясь побыстрее убраться с царевых глаз. Сам я никуда уходить не планировал, как минимум полчаса у меня есть, пока ее переоденут и подготовят к ночи. Единственно, перебрался в более удобное кресло. Теперь можно спокойно переваривать отменно приготовленный ужин и мечтать о ночи с женой. И пусть за стенами дворца бушует январская вьюга.

В опочивальне же главное место занимает большая кровать под бархатным балдахином. Вдоль стен выстроены по линеечке расписные сундуки с бельем, в углу пышет жаром красивая изразцовая печь. И, конечно, всё под благословенным покровительством святых, взирающих на нас с дорогих икон в золотых окладах в красном углу. Дабы ничего не отвлекало супругов от воспроизводства. Я жестом отпустил своих спальников и отправился в спальню жены, прикрыв за собой дверь на прочный засов. Мы остались вдвоем – она и я. Впрочем, женушка забилась от меня под соболье одеяло. Ее робкого флирта хватило ненадолго. Кажется, она все еще меня боится.

Значит, поиграем! Я не спеша стянул кафтан и решительно уселся в стоящее рядом с кроватью тяжелое резное кресло. Сижу себе, спокойно глядя на жену, демонстративно скрестив пальцы рук. Она должна сама сделать первый шаг! Тихо-то как… слышен только вой ветра за маленьким слюдяным оконцем, да от изразцовой печи мощно несет теплом. Наконец, из-под одеяла показалась головка Елены, любопытный носик и удивленные глаза. Несколько мгновений мы смотрели друг на друга. И вот уже она с явным беспокойством заговорила, чуть сердясь на себя и, похоже, на меня:

– Государь мой, неужто прогневала тебя чем? Отчего молчишь ты, господин мой?

– А что же ты запряталась от меня, Аленушка? – спросил я, не меняя позы.

– Так, холодно мне ведь, государь… без тебя… – отвечала эта чертовка.

– Ну, коли холодно… поди ко мне… давай, давай…

Одеяло замерло, на меня вновь в панике уставились ее широко раскрытые глаза. И я даже без ментала легко понимал ее мысли: как можно? Но и ослушаться нельзя! Как быть?

Наконец, она села на постели и потихоньку, залившись краской смущения, сползла с кровати на ковер, сделала пару неуверенных шажков к моему креслу. М-да, льняная рубашка до пола, длинный рукав, высокий ворот с застежкой на крошечные пуговички… она замерла от сдерживаемой тревоги и … предвкушения? И я потянул ее к себе на колени, укрывая ее плечи своим кафтаном.

– Давай-ка, милая моя женушка, поиграем в одну супружескую забаву… Ты меня ласковыми словами зовешь, я тебе горячими поцелуями отвечаю. Ну, давай, Аленушка, начинай, – подбодрил ее.

– Государь мой… – с запинкой выговорила она.

– Прекрасно, – отвечал я, целуя ее в кончик носа, – а еще?

– Иванушка… – услышал я тихое, поскольку она уткнулась мне куда-то в плечо.

– Уже лучше, солнышко мое… – Я взял ее за подбородок и коснулся поцелуем гладкой щеки.

– Сокол мой ясный, – выпалила Елена и получила от меня ласковое прикосновение губ к другой щеке.

И дальше дело пошло на лад.

– Душа моя… ладо мой… Желанный мой… Услада сердца моего… – шептала она мне. Зарумянившиеся щечки, зажмуренные глаза, лобик, подрагивающие тонкие пальчики и маленькая ладошка, шейка с бьющейся жилкой и за ушком, пышущие пламенем губы. Я уже еле сдерживался.

– Как же любо мне с тобой, государь, словами не вымолвить как… – горячо призналась она, шалея от своей храбрости. И я легко подхватил ее на руки, передвигаясь к постели. В эту ночь я нарушил правило, оставшись с женой до утра.

А 31 января состоялся официальный прием посольства Священной Римской империи, прибывшего в Москву еще в конце ноября, во главе с ганзейским купцом Паувелом Магнусом и Юрием Францбеком. Своего посольского дома у них не было, и делегация разместилась на «посольском подворье». В своей грамоте император Максимилиан II просил о поддержке притязаний на польский престол своего сына эрцгерцога Эрнста, а также о проезжих грамотах для будущих послов. Главное, император пытался помешать избранию принца Валуа на польский трон. Магнус выполнял свои задачи – вел дипломатическую переписку, старался добиться улучшения политических и торговых связей с Россией. Купец рассказал о Варфоломеевской ночи в Париже.

Я сидел на троне в Грановитой палате в свите и кафтане по новой моде из золотой парчи и Казанской шапке. Этот венец вытянутой формы из золотой парчи, богато украшенный драгоценными камнями и отороченный мехом, был увенчан ярко-красным рубином. Зима нынче морозная, вот я и решил – такая шапка будет надежнее. Так-то у меня еще имеется один, третий, высокий венец в европейском стиле, заказанный еще отцом в Англии и привезенный в прошлом году. Энтони Дженкинсон рассчитался этим венцом за полученное разрешение на транзитную торговлю с Персией через Астрахань. В моей истории у этого венца несчастливая история – она была украдена во время Смуты, оказалась в Польше и была переплавлена поляками. Держать скипетр и державное яблоко оказалось весьма неудобно, не привык, что обе руки заняты.

Вдоль стен на лавках разместился мой совет из 15 бояр в своих шикарных кафтанах и высоких меховых шапках, ближайшие места ко мне заняли Никита Захарьин-Юрьев с сыном. Федя как мой наследник сел в свое кресло, стоящее на помосте, на ступень пониже моего трона, по левую руку. Место справа со временем займет мой сын. Рядом с троном навытяжку стоят охранники-рынды, рядом Иван Висковатый и дьяки Посольского приказа братья Андрей и Василий Щелкаловы. У моих ног надежной глыбой высятся Трек и Карт, в красивых ошейниках.

Дьяк Щелкалов громко объявил о прибытии послов:

– Посол великого государя Максимилиана, Цезаря Римского Паувел челом бьет.

Последовал вежливый ритуал: я поинтересовался здоровьем императора, посол ответил уставной фразой и поцеловал мне руку. Далее я принял верительные грамоты через дьяка. Послы передали подарки от императора, мы отдарились мехами, шубами, золотой посудой.

А потом я пригласил их к столу. Все, как всегда, ничего нового. Надо потихоньку менять ритуал, а то до абсурда доходит – после ухода послов я должен демонстративно вымыть руки. Нет, это так-то вопрос гигиены, но в данном случае превалирует политическая подоплека – иноверцы считаются «нечистыми».

Последующие рабочие встречи послов состоялись непосредственно с Иваном Висковатым и братьями Щелкаловыми. Покинули имперцы Москву только в июле.

Уже пора было плотно заняться военной реформой русской армии, времени до избрания королем Стефана Батория оставалось все меньше. Да и затягивать войну не хотелось, она и так идет долгие годы. С момента, как пришел к власти, я активно изучаю эту тему, пытаясь вспомнить все, что могу из своей школьной программы, о более поздних военных нововведениях, вплоть до суворовских принципов – «глазомер, быстрота, натиск» и «пуля – дура, штык – молодец» (то есть атака плотными колоннами с применением штыкового удара). Бардак, конечно, у меня в голове, я ведь не служил в армии, и я не историк, что получится – не знаю. Ясно одно, тянуть больше нельзя.

В результате, я объявил военную реформу, запланировав переход от дворянского ополчения к регулярной армии и создавая полки нового строя. Во-первых, я начал формировать первые наемные полки, пригласил иностранных военных инструкторов, закупаю современное оружие – в общем, украл реформу первых Романовых. Нет, наемники у нас и раньше были, но немного, а мне нужны в большем составе. Войска будут разделены на: пехоту, вооруженную мушкетами и пиками, рейтарские полки (то бишь тяжелую конницу) и драгунские полки – конницу, способную воевать как верхом, так и спешившись). Также я запланировал гусарские роты.

Я ввел строгую дисциплину, единое вооружение и централизованное снабжение. Дисциплина пойдет по вертикали сверху вниз – я «промыл» мозги верхушке армии, со строгим наказом обучать, воспитывать, обеспечивать (а не класть в свой карман) и контролировать. А дальше пусть подчиненных муштруют. Стрельцов и дворянские полки я оставил, но ввел также обязательный рекрутский набор с крестьянских дворов, добровольцев и казаков. Повинность рекрутов будет на 10 лет, солдаты будут получать денежное и хлебное жалованье. Часть полков мне удалось уже скомплектовать наемниками-иностранцами, но большая часть – за счет вольных людей.

В полках у нас по 8 рот, начальники первых трех из них будут в чинах подполковника и майоров, остальные – капитаны, солдатские чины теперь именуются сержант и капралы. В роте по 200 человек – две трети мушкетеров и треть – пикинёры. Полковой штаб будет отвечать за набор и обучение, подготовку боеготовности, квартирмейстер – за хозяйственное обеспечение, каптенармус – за оружие, обмундирование и продовольствие. В каждую роту я включил еще лекаря, пару переводчиков и трех барабанщиков. Офицерам вменено в обязанность следить за питанием, отдыхом и гигиеной солдат. В один из дней я выехал посмотреть, как мои новобранцы проходят обучение упражнениям в правильном строю, ежедневные тренировки отныне включают бег с преодолением препятствий, стрельбу на ходу, владение оружием, строительство и штурм укреплений. Необходимые деньги выделил я, добавили монастыри, купцы и посадские люди.

В начале 1573 года стало известно, что 30-тысячная русская армия в декабре 1572 года осадила крепость Вейсенштейн (ныне Пайда), важный стратегический пункт на пересечении дорог Ливонии. Конфуз, и только, в крепости оставались только 50 шведских солдат, ведь будучи уверенным в своей безопасности, шведский комендант Ханс Бой отправил практически все свое войско (около 5000 рейтар и кнехтов) и осадные пушки на Оберпален. В той истории, войско вел сам Грозный с сыновьями, но сейчас мы с Федором оставались в Москве, а войско возглавили князья Дмитрий Хворостинин и Петр Тутаевич Шейдяков (из ногаев).

При штурме крепости 1 января 1573 года после 6-дневной осады и мощного артиллерийского обстрела геройски погиб Малюта Скуратов, одним из первых взобравшийся на крепостную стену. Скуратов с весны прошлого года находился в Ливонии, перед отъездом он, как я узнал позже, заказал для будущей надвратной церкви Успенского Иосифо-Волоколамского монастыря икону Божией Матери. Полагаю, вызвано это было опасением на свою жизнь и желанием отмолить свои грехи. А может, предчувствовал свою смерть. Своих дочерей Малюта выдал замуж весьма удачно, породнившись с Глинскими (насколько помню, этот брак будет бездетным), Годуновыми (аж за Бориса Годунова, она стала царицей в моей истории) и Шуйскими.

Я помнил о дате и обстоятельствах смерти Скуратова из прошлой жизни. Потому перед его отъездом в Ливонию я ментально заставил его изменить завещание. Лучше пусть так Малюта свои грехи замолит, нечего сильно монастырям богатеть. Ведь в Иосифо-Волоколамский монастырь он собирался сделать немалый вклад – более 200 рублей, и я заставил его урезать сумму вполовину. Выморочные поместья и так вернутся в казну, поскольку сыновей у него не было. Точнее, единственный сын умер ребенком. Дочери свое приданое получили раньше, а большую часть наследства в результате Скуратов переписал на меня.

Чего сильно заморачиваться, так и написал: «… Се аз, грешный и недостойный раб Божий Григорий, Лукьянов сын Скуратов-Бельский… помышляя о страшном суде Божием и о грехах своих великих…молю государя царя простить меня, раба своего. А животы свои, серебро, вотчины и села, кои покойный государь-царь Иван Васильевич пожаловал за мою службу, возвращаю назад на государя моего, Ивана Ивановича. Понеже сыновей у меня не осталося, а дочерям моим и зятьям те земли не в укор и не в потребу. И волен в тех землях один бог да государь Иван Иванович. На помин души моей грешной, и на нужды государства, как того государь пожелает, дабы держава наша крепла. В знак отчего благословения молю государя выдать дочерям моим по сто рублей на память... А дочерям моим и зятьям в волю мою не вступать, понеже при их браках я их наделил сполна вотчинами и животами, и рядные записи на то даны. И тем они обязаны быть довольны. А воля в том во всем – государева».

Ну, а что? Отец неосторожно слишком усилил этого мерзавца. На радостях за убийство Владимира Старицкого отдал ему часть казенных земель в статус вотчин. А сколько Малюта фактически украл под угрозой смерти или выкупил за бесценок у опальных бояр? А прямые грабежи – серебро, дорогие стада, земли, промыслы? Нет, уж. Всё в казну, в казну!

Совершенно не горю желанием усиливать возможных соперников: ни Шуйских, ни Годуновых. Вдове я оставил урезанную до вполне сносной сотни в год пенсию и московский двор. Дочкам – по сотне. А то помню, врезалась в память цифра в 400 рублей, которую Грозный от щедрот своих отдал вдове.

Особенно радостно мне было обчистить младшенькую Катерину, по мужу Шуйскую, что должна была получить богатую усадьбу в Москве и большую долю его опричных накоплений. По народным слухам, именно она станет виновницей смерти Михаила Скопина-Шуйского. А этот полководец мне самому пригодится…

Наместником в Пайде я оставил Михаила Безднина-Нащокина, одного из «дядек» брата Федора. Брату было уже 15 лет, он мог обойтись без одного из своих наставников. Нащокин позже одержал победу под Колыванью (он же Ревель и Таллин).

Новости я узнавал двумя путями – официально через гонцов (то есть с большим запозданием) и неофициально, пользуясь своими ментальными связями – с теми, кого я ранее «прочитывал» и держал под контролем. Подключаясь к ним даже на таком большом расстоянии (хотя и с большим трудом), я мог видеть происходящие события чужими глазами и, соответственно, влиять на решения.

Немного предыстории. В прежнем мире царь разделил свое войско на 3 части – с одной ушел в Новгород (посчитав, что уже победил), вторую отправил на Каркус, третью – под Лоде. Ошибка царя была также в том, что он оставил за себя хана Саин-Булата, который, будучи Чингизидом, по местническим правилам имел меньше прав воеводить, чем тот же князь Иван Мстиславский. Сейчас же по моему приказу войско разделилось на 2 части, и руководство я оставил князю – весьма опытному и осторожному военачальнику. На Каркус отправились части короля Магнуса (его ливонские и немецкие наемники), отряды русской дворянской поместной конницы, усиленные пешими стрельцами, татарская конница хана Касимовского Саин-Булата (вскоре он примет православие, став именоваться Симеоном Бекбулатовичем) и часть гарнизона из Юрьева. Стрельцы притащили на волокушах тяжелую артиллерию, устроив мощный обстрел крепости и практически разбив его каменные стены. Каркус был взят.

Битва при Лоде 23 января, которую в моем прежнем мире русские войска бездарно проиграли, имея большой перевес в силах, из-за своей безалаберности и проблем с руководством, сейчас была, хотя и с потерями, выиграна. Воеводы Саин-Булат и Иван Мстиславский (его будущий тесть), которым я хорошенько объяснил последствия для них лично в случае поражения, практически вылезли из своих шкур. Ну, как объяснил – ментально. Хана Саин-Булата я увидел вновь, после наших пристрелочных занятий, летом 1567 года, когда отец отдал ему Касимов. Я присутствовал на их первой встрече, и на последующих. Среднего роста с характерными монголоидными чертами лица, темными глазами и усами, бритой головой, одетый в традиционный татарский костюм (шелковый халат с поясом и тюбетейку) – он, конечно, выглядел среди русских бояр экзотично. Само собой, я не обошел его своим ментальным вниманием.

С князем же Мстиславским я пересекался часто, поскольку он был ранее вторым главой Земщины, тогда и потренировался на нем. Поэтому Мстиславскому было велено организовать разведку, ни в коем случае не расслабляться, жестко контролировать войско, не позволяя отвлекаться на грабеж и не растягивать обоз. Это помогло. В результате атака шведов под руководством Клауса Тотта, планировавшего скрытный комбинированный удар рейтарской тяжелой конницей и пехотой, не принесла ему успеха. Мои войска удержали фронт, не допустив паники и бегства и ответив жестким артиллерийским огнем. В этой битве, однако, погиб воевода Шуйский. Надеюсь, его сыну Василию царем больше стать не суждено.

Помимо воинских забот на западных рубежах, я занимался вопросом расширения государства на восток. Я познакомился с последним из братьев Строгановых – Григорием, получившим еще при отце грамоту на обширные земли по реке Кама. Кроме того, Строгановы начали планомерно заниматься добычей соли, строили городки и Пыскорский монастырь, защищая их с помощью разношерстной «казачьей вольницы».

Пока поначалу хан Кучум формально признавал свой вассалитет от Москвы и платил ясак, и даже прислал ко мне посла с тысячью соболей, то, освоившись и полностью захватив Сибирское ханство, он подступил к Перми Великой. Вспыхнуло восстание черемисов и башкир, которых к тому же подначил Кучум, терявшим из-за продвижения русских поселенцев исконные земли. Причиной стало жесткое отношение Строгановых к местным племенам. В августе 1572 года восставшие напали на городки Кергедан и Канкара, убив 87 русских людей, а на Чусовую вотчину Строгановых напал вогул Бегбелий. Оставить такое безнаказанным было нельзя, и я вызвал в Москву Григория Строганова. Этот Строганов не похож внешне на Семена, но глаза, однозначно, выдают родство. Я приказал братьям собирать военные силы для проведения карательного похода против Кучума.

– Ищите наемные отряды на Дону или среди волжских казаков, – велел я, – необходимо угомонить Кучума.

Ментально я мог присматривать и за Строгановыми, но Ливонская кампания была в приоритете. Поэтому уже позже я узнал о произошедшем. В июне 1573 года хан Кучум с царевичем Маметкулом, собрав отряд из сибирских татар, остяков и вогуличей, напал на городок Кангор. Городок взять они не смогли, но убили многих русских и часть из уже покорившегося местного населения. Братья Строгановы собрали обратный рейд против Маметкула, выгнав его за Урал и уничтожили поселения племен, которые помогали ему. Многие жители были убиты, а женщин и детей Строгановы забрали с собой. Кучум не угомонился, через год были новые нападения – на Чердынь и русские поселения по Каме. После получения сообщения об этом, уже в конце 1574 года я повелел братьям Строгановым прибыть в Москву для нового разговора. Меня интересовало, как продвигается освоение Урала и Сибири, возникающие проблемы и меры, необходимые для завоевания Сибири. Я авансом выдал братьям новую грамоту на земли за Югорским камнем, на Тоболе, Иртыше и Оби, с разрешением строить новые городки и серьезным «ментальным» предупреждением щадить женщин и детей.

Началось освоение земель марийцев. Карты (марийские жрецы) были недовольны насильственным крещением, но мы карали противников, договаривались с умеренными, что позволило усилить позицию России в Поволжье.

Тем временем, возникшая вражда братьев, не поделившим наследство, привело к царскому суду в 1573 году. Младший Семен был «выдан головой» старшим братьям, которые все же оставили его при прежних полномочиях в Сольвычегодске. Он активно занимался своим кирпичным заводом, успевая контролировать и разносторонний семейный бизнес – солепромыслы, скупка и перепродажа сибирских мехов, торговля красной рыбой, железодутные и кузнечные производства, ремесленные мастерские.

Я знал, что в их художественных мастерских выполняются великолепные серебряные изделия со сканью и цветной эмалью и заказал для заложенного мной нового собора в Архангельске оклады для икон Иоанна Предтечи и архистратига Михаила, а также серебряный оклад для напрестольного Евангелия, украшенный перламутровыми кабошонами вокруг средника с изображением «Господь Вседержитель».

Я же продолжал контролировать строительство Архангельска и Мурманска. По сообщениям воевод Нащокина и Волохова (Залешанина) и братьев Щелкаловых, деревянный острог выстроен, переселенцы обустроились, построен и развивается порт, начали складываться слободы – стрелецкая, пушкарская, затинная, жилецкая. Город потихоньку становится центром международной торговли – купцы привозят ткани, оружие, металлы, вывозят лес и лен, пушнину. Семен Строганов уже построил там склады для своей продукции. Мурманск строится на сопках вдоль побережья Кольского залива, главное занятие – рыболовство и морской промысел. Неподалеку есть быстро растущий городок Кола, жители которого также заняты морским промыслом и активно торгуют с голландцами и скандинавами.

Ну, и, конечно, семейные радости. Во-первых, Елена начала учиться грамоте, быстро запомнила буквы и начала пробовать читать – конечно, по Азбуке и Псалтыри. В один из вечеров, которые мы проводили вместе, я предложил ей:

– Аленушка, а давай-ка я тебя грамоте научу. Представь только, ведь ты сможешь читать мои письма сама, не доверяя личную переписку посторонним. И сказки сама читать будешь.

– Зачем мне это, государь, не положено ведь женщине грамоту знать, – вздохнула она. – И отец мой грамоты не разумеет.

– А ты будешь разуметь, нужно царице уметь самой читать! Вспомни Евангелие от Иоанна – «в начале было слово». Любой народ живет, пока сохраняет свою память, а слово и возможность его запечатлеть для следующих поколений – это как способ отделить человека от скотского его состояния. Так что, садись сюда, будешь приобщаться к свету. Всего в алфавите у нас 43 буквы. Смотри – это первая буква «аз», вторая – «буки», дальше – «глаголь», «добро»... На что она похожа – на двускатную крышу…

Во-вторых, весной 1573 года Елена порадовала меня, что «непраздна». Прикинув сроки, я вспомнил нашу запоминающуюся ночь с супружеской игрой. Ожидание наследника (или наследницы) к концу осени стала большой радостью для нас. Мы много времени проводили вместе, при каждом удобном случае я шел обедать и ужинать в покои жены. Мы разговаривали обо всем на свете, играли в тавлеи (шашки), гуляли по саду – жена прекрасно разбирается в цветах, прогулялись до нашего зоопарка – посмотрели на слона Фараона. Детишки Мурлыки очень хорошо относятся к жене, проводя порой у нее времени больше, чем у меня. Только Мурлыка не изменяет мне.

А еще неожиданно выяснилось, что Елена хорошо рисует. Ее отец, знавший о таланте дочери, не препятствовал ей в этом необычном для женщины XVI века хобби. У нее была своя мастерская, и я добавил ей все необходимое в ее увлечении – деревянные доски, левкас, краски, кисточки, деревянная палитра, шпатели. Но и обязанностей у нее хватало. Скоро к ним добавятся заботы о ребенке.

Глава 8. Государственные заботы.

В начале лета 1573 года по моему вызову в Москву приехал Федор Савинов, они с Бауером расширили мельницу и установили второй чан, что позволило увеличить выработку количества бумаги. Теперь им вновь были нужны дополнительные рабочие. Это была наша первая встреча после моего венчания на царство.

– Здравствуй, государь Иван Иванович, – приветствовал Савинов меня с низким поклоном.

– И ты здравствуй, Федор, слышал я о твоих успехах. Где будешь рабочих искать?

– Я уже нашел, теперь занят их перевозом на новое место. А я привез новый образец бумаги показать тебе, государь, – и он протянул мне небольшую пачку листов, немного еще желтоватых, да, но достаточно гладких. Я взглянул на один из них на просвет – в центре четко выделялась филигрань с изображением двуглавого орла и надписью «Царь Иван Иванович всея Руси князь великий московский».

– Ну, Федор, дюже ты мне удовольствие доставил. Когда поставки сможешь увеличить?

– Сейчас, государь, за лето все утрясется, новых работников расселим, и осенью, дай бог, пойдет увеличенная партия, – пообещал мне Савинов.

– Ну, дай-то бог, – отреагировал я, понимая, что что-нибудь непременно не получится.

В связи с введением новых полков, мне требовалось больше лошадей. Летом я съездил с проверкой в Александровскую слободу, где отец несколько лет назад устроил конный завод, сейчас входивший в полную силу. Планирую также позже съездить в Гавриловскую слободу (в моей истории Гаврилов Посад в Ивановской области), где завод был заведен одновременно с Александровским. Первыми же в России появились конные заводы в Рязани и Мценске – они были очень нужны для мобильности моих тамошних войск.

В поездке меня, помимо обычной свиты и полноценной охраны, сопровождал ясельничий Петр Зайцев, выходец из опричников, тех, которых я ментально проверил. После казни при отце последнего конюшего Ивана Федорова-Челяднина эта должность оставалась вакантной, посмотрю по итогам поездки, может быть, Зайцева назначу. Средних лет, светловолосый с небольшой бородкой, умный, неплохой дипломат. Пройдоха, конечно, куда без этого. Сподвижник Афанасия Вяземского, он принимал участие в переговорах с послами Литвы в 1566 году, и в моей истории был казнен вместе с князем. Мне удалось изменить тогда его судьбу. Сейчас в его обязанности ясельничего входил контроль за разведением и торговлей лошадьми (особенно с Ногайской ордой), комплектование дворянской кавалерии.

Завод – звучит, конечно, гордо, но по сути – это были деревянные конюшни для сотен лошадей, стойла и хозяйственные постройки. Здесь же поначалу стояли жилые избы для конюхов, сеновалы, сараи-хранилища для упряжи и большой кузнечный двор, к счастью, отделенный от остального завода. Жили при заводе и несколько коновалов – они же ветеринары. Они умели пускать кровь, лечить раны, готовить лечебные зелья и, да, кастрировать. Комплекс при этом достаточно большой – под 9 десятин (около 10 га) у речки Серой, окружен бревенчатым частоколом с крепкими воротами, с земляным валом. Охранялся завод стрельцами, которые тоже жили теперь в слободе.

Вот я и приехал проверить, как выполнены мои распоряжения, отданные еще в позапрошлом году – все жилые постройки я приказал перенести в специально построенную слободу, за пределами комплекса. Конюхи, кузнецы, шорники и прочие как-то сами распределились по отдельным улочкам. Сейчас здесь было уже с сотню дворов, кормились служащие за счет выделенных им земельных наделов, хотя в последний год я ввел поощрительную премию по итогам года. Конюшни же я приказал строить каменные (кирпичные), они еще не были доведены до ума.

– Рады видеть тебя, царь-государь, – приветствовал меня еще у ворот низким поклоном старший конюх Емеля.

Массивный, лет 45-ти мужик с широкой спиной, обтянутой добротным суконным зипуном, крепкой шеей и мозолистыми руками. Эта глыба, кажется, с некоторой опаской поглядывала на меня из-под густых бровей небольшими, глубоко посаженными в орбиты серыми глазами, этакими хитрыми мышами, успевающими всё углядеть, ухватить выгоду и вовремя скрыться в норку. Окладистая борода аккуратно расчесана: Емеля знал себе цену и ничуть не тушевался передо мной. И в ментальном плане отзывался уверенным звучанием контрабаса. Его преданность лошадям лежала на поверхности, а стоило копнуть глубже – оттуда лезла глубинная, без суеты, уважительность к миру, отголосок крестьянского детства. Настоящий островок спокойствия в безумии фальшивого придворного оркестра.

Въехав на территорию завода, я собирался отправиться осматривать и конюшни, в которых суетилось много народу (впрочем, моя охрана быстро вытеснила их) и самих лошадей.

– И я рад посмотреть вновь на лошадок государевых моих. Как они поживают теперь, здоровы ли, расскажи-ка, Емеля, – поинтересовался я, спешиваясь. Петр Зайцев уже стоял рядом, готовый проводить меня, куда пожелаю.

– Здоровы, государь, зиму хорошо перезимовали, вволю овса и сена ели и воды чистой пили. Сытой медовой мы их подкармливали. Сыты и веселы кони твои, государь, – бодро отрапортовал Емеля.

– То, что работников выселили в слободу, я видел. А как строится каменная конюшня, Петр? – и я покосился на Зайцева, это уже был вопрос к нему.

– Конюшни достроены, государь, кирпич качественный и в срок привезли, строители быстро отстроились, – отчитался Зайцев, – стены толстые, тепло удержат, полы утеплены толстым слоем соломы. Крыша возведена хорошая, как ты велел, государь, «на стропильной системе», – он чуть напрягся, выговаривая новый для себя термин – и покрыта железом, чердак утеплен. Теплые будет конюшни, не замерзнут лошади. Теплые попоны закупили дополнительно. Лошадей пока не переводим туда, ждем твоего приказа, государь.

– Что быстро, это хорошо, Петр. А как насчет качества? – заметил я. – Если какие огрехи найду сейчас или позже выявятся, ты ответишь?

– Отвечу, государь, на все воля твоя царская, – покорно склонил он голову.

– Что же. Пошли смотреть новые конюшни, – согласился я, направляясь к большому каменному зданию конюшни, выросшему на месте, освободившимся от прежних изб работников.

Я, действительно, разговаривая с мастером-архитектором, который строил конюшню, объяснил ему возможность создания большого пространства внутри без внутренних опор – с помощью висячих стропильных систем, которые в результате перекрыли пролеты шириной в 13 саженей (до 20 метров) – в центральной части конюшни. Стропила жестко стягивались мощными железными болтами и хомутами. В боковых крыльях конюшни использовали стандартную чердачную систему, со сводчатым потолком под ней. Изнутри стропила из дубового бруса подшивались досками «в шпунт», плотно одна к другой, образуя замкнутый воздушный зазор и защищая здание от перепада температуры. Над стойлами были уложены толстые доски, густо смазанные глиной для герметичности и защиты от огня, сверху еще засыпанные смесью лесного мха и опилом. На чердаке можно хранить дополнительные запасы сена и соломы, что будет дополнительным утеплителем.

Заглянул я и в нынешнюю конюшню. Полы в ней были деревянные, покрытые толстенной подстилкой из соломы. Каких красавцев и красавиц тут только не было – серой, белой, гнедой и вороной мастей. Я сунул нос во все стойла, восхищаясь лошадями, приветствующих меня ржанием.

Красавца серого аргамака, которого я назвал Фиат в прошлый свой приезд, конюх Емеля вывел из стойла и расхваливал, словно купить мне его предлагал:

– Посмотри, государь, какой он, Фиат, красавец – спина широкая, холка высокая и длинная, шея длинная, ноги крепкие и сухие, в беге словно птица. И зубы, и копыта хороши. Умен, вынослив, горделив и верен он, государь.

Фиат повернул ко мне сухую, точеную морду с темными выразительными глазами и потянулся ко мне, укладывая ее ко мне плечо, мягко, на грани слышимости, вибрирующе гугукая. Я потрепал его по гриве.

– Его верность отныне, государь, принадлежит тебе, – сказал Зайцев.

– Хорош Фиат, заберу его с собой, – ответил я. – Ну, давай других коней показывай.

И мы пошли дальше по конюшне. Я слушал отчет конюха – каков приплод за прошедший год, как жеребята растут, где устроены немногочисленные, потому как они крайне редко выживали на войне, лошади-пенсионеры (а я велел выделить для таких отдельные стойла). Приходилось то и дело останавливаться, чтобы посмотреть то на ясли, то на жеребят, иногда уточняя для себя непонятные нюансы. Жеребцы находились – в стойлах, отдельно от кобыл с жеребятами, живущих в общих загонах.

Потом заглянул в кузницу, к коновалам, осмотрел склады для хранения амуниции – седел и прочего. На завтра я планировал быть на выездке лошадей. Лошади должны не бояться громких звуков, их приучали к лязгу сабель и движению копья перед мордой, пушечным выстрелам. День я провел на поле для выездки, осмотрев едва ли не сотню лошадей и покатавшись вволю.

На следующий день мы выехали в Гавриловскую слободу – через Владимир и Суздаль. Я путешествовал верхом, но приходилось ждать остальной царский поезд, поэтому в целом дорога заняла неделю. Эти конюшни находились на особом положении, их обслуживали государевы крестьяне, обеспечивая табуны сеном с лугов реки Ирмес. Завод был построен по тому же типу, что и в Александровской слободе. Как только архитектор закончит со строительством там, переберется сюда.

Здесь были приказчик, старший конюх, стремянный и прочие конюхи. Кони здесь выращивались двух групп:

1). похожие на породу «русский тяжеловоз» – прежде всего, для перевоза артиллерии и прочих тяжелых армейских грузов. Очень неприхотливые в быту, подвижные и энергичные, при этом терпеливые создания. Чую, такие коняшки пригодятся и для моих плугов.

2). Элитные восточные аргамаки для «государева седла».

В общей сумме, без учета жеребят, их было здесь 250-300 особей. В осмотре завода и выездке прошло два дня, после чего я вернулся в Москву. Петра Зайцева я назначил конюшим по возвращении.

Летом же по настоятельной просьбе братьев Строгановых русское посольство во главе с Третьяком Чебуковым было отправлено к потомку Чингиз-хана Хак-Назар-хану. Этот пправитель Казахского ханства подмял под себя башкир, каракалпаков и киргизов. Посольству была поставлена задача установить контакт с ханом и заключить с ни военный союз против сибирского хана Кучума. Но посол не доехал, был захвачен отрядом Маметкула, родича Кучума и убит. Строгановым все же я дал грамоту на право беспошлинной торговли с казахами.

Новости о европейских событиях доходили до нас медленно. Но одним из самых важных стало известие о подписанном в Варшаве акте, гарантирующем свободу вероисповедания (на фоне охваченной религиозными войнами Европы) и заключенном между турками и Венецией миром. Венеция уступила Кипр и выплатила контрибуцию.

А я занялся делами, наиболее близкими мне, в частности, развитием книгопечания. Еще в 1568 году я был огорчен вынужденным отъездом из России в Литву печатника Ивана Федорова из-за его преследования завистниками и после произошедшего в Московской типографии пожара, но повлиять на его решение в то время не мог. Понятно было, что преследователи были конкурентами – монахами-переписчиками. Став царем, я через Андроника Невежу передал Федорову предложение вернуться, обещая свою защиту. Тем более, я знал, что его покровитель в Литве гетман Григорий Ходкевич был вынужден из-за давления католиков-ксендзов отказать печатнику в поддержке. А во Львове, куда переселился Иван, ему было совсем несладко. Потому он принял мое предложение и летом 1573 года вернулся в Москву. Невежу я трогать не стал, и он продолжил командовать Московской типографией. А Федорову я предложил возглавить типографию в Александровской слободе с перспективой расширить ее и печатать не только церковные книги, но и светские.

Мысль выпустить учебник арифметики, как и сказки (Пушкина) не отпускала меня. Кстати, Федор Романов согласился помочь мне с написанием учебника и даже нашел в качестве автора одного немца-инженера, который загорелся этим предложением.

Сейчас мне было важно удержать Ивана Федорова в России и занять его делом. Он был удостоен моей аудиенции вскоре после возвращения. Привычно сижу на троне, прямо держа спину. Хорошо, что под зад подложена бархатная подушка, долго на жестком не усидеть. Эргономичностью тут и не пахнет. Тут же зорко поглядывают на всех рынды, по сторонам выстроились окольничий и стольники, прочие бояре.

Я увидел уже уставшего от жизни мужчину слегка за 50-ть, но с горящими глазами фанатика. И действительно искренне рад, что этот фанат-bookman согласился на мое предложение. За спиной печатника стоял молодой парень – его сын, Иван-младший. Тезки мои в этом мире на каждом шагу. Мне аж весело стало, когда осознал, что наши святые покровители из небесной канцелярии вынуждены вкалывать практически без выходных.

Кроме этого, на встречу с Федоровым я пригласил Григория Строганова, тусовавшегося в Москве по семейным делам: у них как раз были в самом разгаре семейные разборки. Мне нужен был надежный бизнес-партнер. Строгановы активно способствовали распространению православия на Урале, и нуждались в немалом количестве книг для строящихся церквей. В частности, для Кергедана (Орла-городка), ставшего их нынешней опорной базой для освоения Сибири. Когда там еще у них руки дойдут до Усолья. Сметливый Григорий, даже оценивший возможности и масштабы печатания книг, вошел в долю. И согласился стать вторым, помимо меня, покровителем Ивана Федорова.

– Здравствуй, государь. Благодарю за то, что дал возможность мне вернуться, – склонился было передо мной в земном поклоне Федоров. Пришлось останавливать его решительным жестом:

– И я рад снова видеть тебя в государстве своем, дьякон Иван. Полно, не гоже тебе бить челом. На колени вставать достойно только в храме, перед святыми иконами, – наклонил я уважительно голову.

Федоров глянул на меня, на лице вихрем сменялись эмоции: от внезапной тревоги до глубокого облегчения. А уж во взгляде младшего Федорова порванный мной в клочья шаблон превратился в некое невероятно масштабное действо. Парень заново пересобирал картину мира словно пазл. Да и по палате ураганом пронесся общий выдох.

– Поистине велика твоя милость, государь, – ответствовал, приветствуя меня уважительным поклоном в пояс.

– Три главных вопроса у меня сегодня, – перешел я к конкретике. – Для начала расскажи, в каком состоянии ты нашел типографию в слободе, чего не хватает там? Что хочешь расширить и какие рабочие нужны тебе? – поинтересовался я.

– Терем каменный, государь, прочный, внутри просторно, светло. Земля за высоким забором, никто не помешает работать, – отвечал он обстоятельно. – Стан печатный мы привезли, уже установили. Оборудование также нужное привезли. Деревянные столы наборщиков в достатке, бумаги только пока нет. И охрана бы не помешала.

– Охрана будет, – подтвердил я. – Ты обдумай, мастер Иван, сколько человек тебе нужно. А что касается бумаги – так теперь у нас своя бумага производится. Федор Савинов со своей мельницы поставляет. Посмотри на сей лист, подходит ли бумага такая для печати книг? – и я сунул ему образец. – Впрочем, если будет не хватать, есть еще запасы заграничной бумаги: голландской и французской.

– Очень даже неплохая бумага, государь, – внимательно изучив на просвет и ощупь лист, сказал Федоров, – побольше бы такой – и иностранная нам и вовсе не понадобится.

– Вот, и я о том же. А где хранить все нужное оборудование будете?

– Так склады деревянные есть! – обрадовал он меня, – Там и оборудование для литья букв, и краска, и запас шрифтов и веревок для сушки сохранится.

– Не слишком-то это хорошо, что деревянные, Иван, – с намеком говорю. – Как бы снова пожара не случилось. Хорошую охрану найми. И со временем надо каменные склады строить. Ты определись, Иван, когда к работе сможешь приступить.

Он кивает согласно. Не дурак – намек понял. В глазах словно мелькнул отсвет прежнего яростного пожарища, погубившего его прежнее детище, но тут же сменился деловой решимостью. Кажется, он обзавелся зубами. К тому же, у него отныне не только мое покровительство, но и строгановского семейства. И я присмотрю за нынешней типографией, не позволю никому мешать моим планам.

– Второй мой вопрос такой, – после паузы продолжил я. – Заказываю тебе Евангелие на помин души батюшки моего. Окладом займутся в мастерской Семена Строганова в Сольвычегодске, все будет – и чеканка, и гравировка по золоту и самоцветы уральские. Теперь о распространении тех книг, что ты напечатаешь. Часть я буду забирать, распространять по церквям в моих землях. А вот сей достойный муж, – и я представил стоящего неподалеку купца, – Григорий Строганов, владелец земель на Урале. Строит он в своих землях много церквей, и много книг ему требуется, он и будет твоим вторым покровителем. Ну, а Иван Федоров – не только книгопечатник, – добавил я, уже обращаясь к Строганову, – но, насколько я знаю, и литейщик первостатейный. Этот вопрос, Иван, мы обсудим с тобой позже, в более приватной обстановке. Думаю, и у тебя, Григорий, найдутся вопросы, которые обсудить надо с Иваном, уже без меня.

Федоров низко поклонился вначале Строганову со словами: «Поклон тебе низкий, батюшка Григорий Аникеевич! Попечение твое о вере – богоугодное, а в книгах на рубежах всегда нужда есть. Рад буду помочь», а потом мне, еще ниже: «Благодарю, государь-батюшка, за заботу твою».

– А теперь третий вопрос, – продолжил я. – Что думаешь ты о печатании светских книг, мастер Иван? Азбука, грамматика, арифметика печатные так пригодились бы нашему государству для образования грядущих поколений. Не ладно, что и бояре некоторые неграмотные ходят, отговариваясь тем, якобы и предки их читать не умели. Вот чтобы гордиться собой, нужно быть лучше предыдущих поколений – чтобы следующим поколениям было вновь к каким высотам стремиться. А то заслугами отцов-прадедов хвалятся, а сами не способны ни на что.

– Есть у меня в планах, государь-батюшка, и это издать было бы хорошо – и Букварь, и даже «Хронология». Только бы сил хватило, насколько Господь отмерит.

– Хронология – что это? Какое-то справочное издание?

– Так и есть, государь, это как справочник по истории мира нашего.

– А сын твой, Иван, с тобой вернулся? Помогать тебе будет или чем другим заняться хочет?

– Сын мой покуда со мной, государь, а там – бог весть.

– Задумки твои обязательно исполним. И это благо, мастер Иван. Ты работай, коли что от меня потребуется – говори сразу. У меня тоже есть задумка одна, но о ней после поговорим. Благодарю и тебя, Григорий, что откликнулся на мой призыв приехать.

Я кивнул им и встал, завершив аудиенцию.

Позже, когда Федоров уже приступил к работе, я еще раз встречался с ним. Планировал я показать ему книги из библиотеки отца – надо ж мне понять, что там за редкие такие издания. А еще обсудить я намерен издание двух книг – учебника арифметики и сказок. Хоть и стыдно мне было за воровство сказок Пушкина, но откладывать такое великолепие на 250 лет – преступление.

– А Пушкин – талант, – успокаивал я себя, вздыхая, – он другие сказки придумает непременно.

Хотя, мне пришло позже в голову, это ведь другой мир – родится ли здесь Пушкин? И будет ли он поэтом? Как знать!

Я хотел сделать необычный подарок жене к ее дню рождения и задумал одним из даров рукописную иллюстрированную версию сказки о царе Салтане. Но это раритетное издание будет, его уже выполняют в моей мастерской в слободе. Вот для печатного издания Федорова я хотел подготовить книжку сразу с двумя сказками – о царе Салтане и о Золотой рыбке. Эти сказки мне нравились больше всего. Я вкратце изложил Федорову сюжеты сказок и показал подготовленный мной набросок макета будущей книги.

– Не слыхал я таких сказок, государь, – почесал в затылке Федоров.

– Знаю, – ответил я, – они написаны в стихах.

Я прочел ему пару страниц сказки о рыбке и сказал:

– Ты пока подумай, Иван, тут миниатюр много понадобится. Потому нужен художник с хорошим воображением. Найди художника, пусть начинает пробные рисунки делать – например, старик ловит неводом рыбу, а там – золотая рыбка с короной, или старуха у разбитого корыта, или белая лебедь на фоне красивого города, царица и подросший сын-царевич Гвидон выходят из бочки. Вот, эти наброски я тебе отдам, не потеряй. А когда у тебя все сложится в голове, и рисунки мастер подготовит, соберу вас с твоим художником снова. Текст я отдам потом.

– Будет выполнено, государь, – отвечал печатник, воодушевленный открывшимися перспективами творчества.

Глава 9. Трудное решение. Я - отец.

Всю осень я разбирался с налоговой системой, заметив тенденцию к обвалу экономики, из-за последствий опричнины и увеличения налогов на крестьянство, прежде всего.

Отец за последние годы несколько раз увеличивал налоги, в последний раз после собора 1566 года, что вызвало цепную реакцию. Продажа большего количества хлеба, чтобы заплатить налоги, привела к снижению цен на хлеб и к новому витку налогов. В результате, сейчас налог примерно 3,5 пуда на человека, то есть в 2 раза больше, чем 20 лет назад. Помещики налоги не платят, потому как несут военную службу. Монастырские и черносошные (типа государственные) крестьяне платят приблизительно одинаково. Вот только черносошных в стране меньшинство, всего-то около четверти населения. Борясь со старой знатью, батя слишком активно раздавал земли с крестьянами своим опричникам и стрельцам. Да, зачистив часть наиболее обнаглевших опричников, я вернул эти земли себе. Но черносошных крестьян все равно мало, пожалуй, только в Поморье и остались. Досталось крестьянам и от опричников, особенно новгородским землям. При этом, имея личную свободу, они порой предпочитают уйти к монастырю. Или к Строгановым, которые активно заманивают их обещанием льготного фиксированного налога на землю, без барщины, бегут. Либо эти пройдохи-купцы попросту выкупают крестьянские долги у монастырей.

А в условиях Ливонской войны Грозный ввел до кучи дополнительных сборов, например, на выкуп пленных. Специальный «кормленичий откуп» уходит на содержание чиновничьей братии. И демография в минусе, ведь население бежало – кто в Ливонию, кто на Дон, если вообще добиралось туда благополучно. Конечно, неурожаи случались у нас и раньше: в среднем каждые 6-7 лет, но к сильным катастрофам не приводили, поскольку запасливые крестьяне имели запасы хлеба. Но когда отец начал увеличивать налоги, крестьяне вынужденно выгребли весь свой хлеб – и остались без подпорки.

Только со времени моего появления в этом мире случилось несколько неурожаев, цены на рожь выросли аж в 8-10 раз. Целые деревни вымирали. То, что вслед за голодом не пришла чума – я считаю своим большим достижением 1570 года, когда я переломил ситуацию в Новгороде и Пскове, не позволив отцу уничтожить эти города. А в 1571 году мне удалось уберечь Москву и соседние земли от уничтожения ордой Девлет-Гирея.

Моя помощь с сапропелем, который я продавал уже через многих землевладельцев в страдающие районы, решала проблему только частично. И все же, мои братцы Петровы объездили весь северо-запад, объясняя и показывая крестьянам пользу от нового удобрения. Да, пока что косная традиционная крестьянская община поворачивалась очень медленно, но все же прорывы были, в частности, благодаря Семену Строганову. Я, кстати, даровал ему право, как именитому человеку, именоваться с «вичем» (отныне по имени-отчеству).

Из-за множества смертей уменьшился размер оброка для оброчных крестьян и барщины в барщинных хозяйствах, свободной земли было много, можно было выбрать лучшие участки. Зачастую крестьяне распахивали столько, сколько им было нужно, но скрывали часть участков от оброка. Это привело к улучшению положения крестьянства, но падению уровня доходов государства в 3-4 раза, казна пустела. Сборы с новгородских земель, например, уменьшились в 2 раза. Проблема оставалась и требовала решения, а я, не будучи экономистом, мало, что мог в этой ситуации.

Местные власти, не слишком разбираясь в причинах, намеревались требовать подати и за погибших, либо умерших от голода, либо бежавших. Чтобы предупредить восстания, которые в этой ситуации, однозначно бы случились, летом 1570 года, после смерти Грозного, я составил указ с требованием немедленно выяснить в деревнях реальное положение дел, исправить писцовые книги и снять налоги с умерших людей. Я успел, что называется, в последний момент, кое-где уже начинались бунты. Мне удалось переломить ситуацию, не только указом, но и ментальным внушением. А то, пока еще указ дойдет до всех чинуш, да пока они раскачаются.

Но катастрофа коснулась и военного сословия. Многие дворянские поместья стояли пустыми, доходы некоторых помещиков снизились до уровня крестьянских доходов. А не имея денег, помещик не мог купить саблю и кольчугу: в чем ему воевать? Это рисковало привести к резкому уменьшению войска, и отрицательно сказаться на боеспособности. Часть помещиков увеличивала оброки и барщину оставшихся крестьян, что вызывало обратную реакцию – бегство последних, не дожидаясь Юрьева дня.

От размышлений на эту тему у меня раскалывалась голова. Да, можно попробовать отказаться от крепостного права, перестать активно воевать и расширять границы, что требовало большой армии. Вместо этого развивать торговлю, ремесла, города, тогда бы не было такой критической зависимости от дворян-землевладельцев. По крайней мере, отказаться от движения на запад и пойти на восток. Либо пойти по пути создания армии из одних наемников, на которых денег надо не меньше – я где их возьму в таком количестве?

Если бы можно было создать крепкую налоговую базу без привязки крестьян к земле, что трудно выполнимо в нынешних условиях: ведь земля раздавалась дворянам лишь при условии несения ими военной службы. Не будут служить – лишатся земли. А чем еще они могут заниматься? Ведь ни образования, ни профессии как таковой у них нет. Станут разбойниками? Вспомнил я тут Робина Гуда. Однако, и с землей дворяне рискуют быстро деградировать, если начнут разрываться – ни стоящего хозяина на земле, ни воинского опыта в армии. Обязать молодежь боярскую служить до определенного возраста, как при Петре? Чтобы уже только по выходе в отставку занимались хозяйством? И то при условии качественной службы и хозяйствования. А то поместья в вотчины наследственные превратятся, и все больше разных прав и привилегий требовать будут. А проку от них государству – шиш.

Опираться на свободных крестьян-общинников, ограничив аппетит крупных землевладельцев, тоже проблематично – как их контролировать в XVI веке при наличии огромных незаселенных земель? У нас просто отвратительные дороги, вконец оборзевшие разбойники и жутко катастрофичные сложности перемещения с места на место.

Я знаю, что даже в моем будущем среднее расстояние между городами в Европейской части страны – под 80 км (тоже много), но в Сибири порой больше 500 км! В теперешней для меня России, казалось бы, между большими городами расстояние составляет от 50 до 100 верст (55-110 км). Такая плотность логична, это в среднем – дневной переход лошади. Но и такие пробеги контролировать зачастую сложно.

В результате, государство моего мира, к примеру, предпочло пожертвовать свободой крестьян для обеспечения обороноспособности страны. Вот только крепостное право – это же не только экономический институт, но и стержень, на который и село жестко все государство снизу доверху. Хуже всего приходилось, само собой, крестьянину – он был закабален лично, закреплен к определенному помещику, земле и к своему сословию.

И крепостной – раб, хотя бы потому, что его продают-покупают. Тут вообще странная иррациональная развилка: человека делили на «социального» и «духовного». Крепостные рождались: их крестили, венчали, отпевали, хоронили, как и людей высших сословий. Но при этом продавали как товар, относясь как к скоту. Братья во Христе, но рабы в миру. Да, в моем мире первые Романовы сделали попытку удержать за ними хоть какие-то права – например, крепостные имели, по крайней мере, на бумаге, защиту от бесчестья, несли воинскую повинность, могли выкупиться и перейти в другое сословие, могли жаловаться на помещика… Но суть не менялась – они стали товаром.

Я изучил аналогичные действия европейских монархов. Даже в Ливонии крепостное право было закреплено в 1509 году после сильного мора. Крепостное право победило в Пруссии, Венгрии, Польше и в Дании. Да, в этой «цивилизованной» стране продавали своих же людей как рабов. Датское дворянство рулило экономикой – а значит, и политикой, а король, по сути, был пешкой. В Венгрии крестьяне были «закрепощены навечно», хотя барщина ограничилась одним днем в неделю. И везде крестьяне пытались бороться восстаниями, которые жестоко подавлялись. Больше других, конечно, отличилась Польша. Шляхта добилась права выбирать королей, вотировать субсидии на ведение войн, даже имела право на мятеж. При этом шляхта жестко закабалила своих крестьян, барщина с 1 дня в неделю увеличилась до 3-4. Крестьян называли холопами, их покупали и продавали как скот, имели право убить их.

Обратная ситуация оказалась во Франции, хотя это скорее исключение. Палачом их крепостной системы стала чума 1348 года, выкосившая не меньше трети населения, и дворяне были вынуждены пойти навстречу сервам в плане личной свободы. Потом была Жакерия. Хотя окончательную точку поставит революция 1789 года. Баварцы и швабы тоже перешли на оброк и свободную аренду земли. Практичные голландцы вообще умудрились обойтись без рабства, а нынче активно сражаются с испанцами за свободу. Значит, для меня главное – не стать подобием Дании и держать в уме пример голландцев.

Да, на первый взгляд, барщина надежнее оброка, прибыльнее раза в два, хотя помещичья земля обрабатывается теми же инструментами. К тому ж, если переводить крестьян на оброк, всё упрется в отсутствие денег. Натуральный оброк тоже не панацея – в голодный год оставались без хлеба все. Большая часть населения патриархальная, живет натуральным хозяйством, как в стародавние времена. Население неграмотное, с потребительским уклоном. По принципу: живем, как предки заповедали, не было знаний агронома – и не надо. То есть стимулов развиваться нет у большинства. Городов мало, внутренний рынок невелик, торговля никакая! Куда крестьянину податься для продажи своих жалких излишков ржи? Да и получит он гроши.

А у помещика земля лучшая, ведь крестьянам он отдавал что похуже. Итог ясен: лучший урожай имел помещик, сдавая его оптом крупным купцам-перекупщикам либо монастырским агентам. И получал звонкое серебро. Вот и следует, что в нынешних условиях барщина – это стабильность, слабая, но стабильность. В результате Россия отстает от Европы уже сейчас. А надо развивать города, торговлю, искать серебряные рудники… да много что необходимо.

Как избежать подобного в России? Ведь большинству бояр даром не сдался сильный царь во главе сильного государства. Помнится, в истории моего мира они в Смуту показали себя продажным перекати-полем, бежавшими к тому, кто больше посулит. Личные и клановые интересы для них превыше всего, и данные клятвы не помеха. Мне необходимо отразить контрнаступление боярской аристократии-олигархии, то, что позже в моей истории сделал Годунов: не позволив потомственной знати, опиравшейся на права местничества, влиять на мои решения и поддержать государственную стабильность. Конечно, на моей стороне ментальные способности.

Новая перепись провели не только по северным землям, но и на остальной территории. Выяснились определенные цифры, в частности, доходы государства составляли в среднем 400.000 рублей /год, доходы дворцового хозяйства около 200.000 рублей, таможенные и судебные пошлины + кабаки – около 800.000 рублей. То есть, русский человек всегда находил, на что выпить. Население уменьшилось: с 9 млн. до 8 млн. человек. Это уже результат моих действий, помню из прошлого мира, потеря должна быть в треть. А расходов все равно много: одной конницы на южных рубежах выросло в 3-4 раза по сравнению с 1 половиной века, и все военные получали ежегодное жалование. История Франции и Англии говорит, как решить проблему перекоса равновесия из-за увеличившейся численности дворянства – внутренними войнами. Иван Грозный решал этот вопрос репрессиями, я подключу ментальный дар.

Бегство крестьян усугубило запустение северных и центральных районов страны и, в то же время, помогло быстрой колонизации юга – в Черноземье и Поволжье, что было неплохо – там быстро развивалось земледелие вокруг основанных крепостей. Я сам старался строить как можно новых городков, ускорив в этом мире появление Ельца, Воронежа, Самары, Царицына, Саратова, Ядринска, Оскола.

Реальную альтернативу я вижу только в постепенных реформах.

Во-первых, объявил мораторий на дальнейшую раздачу черных земель в частные руки. Все новые земли, в Поволжье или на Урале – отныне только черносошные. И вот уже на них будем пробовать всяческие новшества: четырехполье, новые продукты и удобрения, какую-нибудь механизацию. Учреждена система казенных житниц на случай неурожая, введены ссуды из казны на покупку лошадей и инвентаря. Обязательна страховка на случай пожаров, ее впихнул в обязанности земских старост и губных целовальников. Община поможет погорельцам построить новый двор, а казна компенсирует тягловый скот. Дать реальную защиту от произвола чиновников. На будущее – затеять школы с лекарскими избами. Аптекарские огороды вводить. А Юрьев день отменять я не собирался.

Во-вторых, нужно что-то делать с монастырями. Пора окончательно забрать их тарханные грамоты по налоговому иммунитету. Батя-Грозный в свое время пытался их изъять, в том числе запретив покупать новые земли без царского одобрямса, но реформу активно игнорировали. Монахи – те еще пройдохи. В ход шли и «мертвые души» в писцовых книгах, и пустые четверти пашни, лишь бы прятать доходы от царских ревизоров. Житницы строили на дальних подворьях, излишки зерна перепродавали тем же Строгановым. Черная бухгалтерия в действии. А вклады «на помин души»? Тут вообще полная свобода от учета. Порой целые волости уходят монастырям от желающих замолить грехи.

Что можно сделать? Ввести фиксированную пошлину по душам, но на возраст в 15-55 лет. Для помещиков: запрет на самостоятельное повышение размера оброка. Долевая аренда на личной земле помещиков, фифти-фифти. Артели и наем батраков. Для монастырей: целевые сборы на оборону – содержание пушкарей или стрелецких полков.

А большие многопоколенные дома «большаки» по типу северных домов? Под соусом христианского почитания старших. Дифференцированность: с государственного крестьянина брать минимум, с монастырского побольше, со строгановских – максимум.

Тут еще на митрополита Антония пришлось хорошенько надавить, ментально. Сказал ему: «Христианин, продавший другую христианскую душу в рабство, отправится в ад со своим родом. И ответит на Страшном Суде». Указы были составлены. Да и Дума как миленькая все утвердила, по принципу «бояре поддержали, и я решил». Правда сил я потратил на их обработку немало.

Наш с Еленой первенец Александр родился 30 октября 1573 года. Роды начались утром. Живи я сейчас в своем времени, вряд ли я стал в 19 лет отцом: мы с Мариной еще учились и о семье пока не думали. Но в этом времени – это нормально.

Елена рожала в натопленной мыльне, подготовленной заранее, в присутствии двух повитух – Евдокии, вдовы Степановой и Матрены Федоровой, также трех боярынь из своего ближнего окружения.

Как я нервничал из-за невозможности быть с женой в этот момент. Но нет, меня выставили. И мне сейчас было совершенно не до работы, поэтому я отправился в домовую церковь молиться о благополучном разрешении жены. Моя смена была здесь, пока жена не родит. Стоял перед иконостасом, еле удерживаясь, чтобы не начать метаться.

Мой духовник Евстафий служит молебен «о разрешении от бремени», речитативом проговаривая положенные молитвы. Время от времени обходит церковь с кадилом. Бдит, чтобы я не впал в грех уныния. Для него мое волнение – это не любовь к жене, а слабость, недоверие к воле Господней. Но у меня не уныние, у меня бешенство – на самого себя.

Казалось бы, я сделал все зависящее от меня. Все месяцы беременности готовился к родам жены, скорректировал ее правильное питание, прогулки, сон. Жестко ментально проверил весь ее персонал, вплоть до прачек и поломоек. Переговорил со всеми повитухами и хорошенько переформатировал их познания о процессе родов, припомнив все полезное, что слышал по акушерству. Кроме этого, я просто обязан был убедиться в преданности повитух царскому дому в моем лице и моей жены.

Каждый день, несмотря на занятость, я выделял несколько часов, утром и вечером, для общения с женой – она должна была находиться всегда в хорошем настроении и не переживать, что ее бросили. О переменчивости настроения беременных женщин я знал.

Мы вместе гуляли вечерами, пока было тепло, слушая пение птиц в саду и много разговаривая обо всем на свете – о церковной музыке, истории России. Я рассказывал ей о заморских странах, морях и океанах, о строении Солнечной системы с точки зрения античных астрономов Аристарха Самосского и Клавдия Птолемея, делая упор на то, что именно такое сложное и гармоничное устройство Вселенной – доказательство величайшего замысла Создателя. А долгими осенними вечерами я рассказывал ей сказки – и о Салтане с Гвидоном и Золотой рыбке, и про Конька-Горбунка, благо, память у меня пока отличная. И надо найти время записать сказку о Золотой рыбке, пока с памятью чего не случилось, пока что записаны только две – о Салтане и Горбунке.

На этом моя медицина дала сбой, и я отчаянно паниковал. Елена рожала нашего первенца в этом средневековье, где смерть рожениц никого не удивляла. Без анестезии, без антибиотиков. А я больше ничем ей не помогу, я не акушер, никаких особых знаний и навыков по родовспоможению у меня нет. Вот и остается беситься от невозможности что-либо предпринять.

– Пусть они выживут, Господи, пожалуйста… – отчаянно молился я, уперевшись взглядом в темные глаза Спасителя.

Молебен завершился, но наша смена продолжалась: Евстафий читал Псалтырь, главу за главой. Я понимаю, что первые роды могут затянуться на 12-18 часов, потому меня ждет непрерывное стояние под чтение. Спина затекла, ноги были тяжелые, словно я таскал тяжелые мешки, а не стоял перед иконами. Я в очередной раз опустился на колени. Глаза слезились от дыма ладана… Пять часов… Шесть часов…

И, конечно, в этот момент проявился тот Корректор, пожелавший поддержать меня.

– Успокойся ты, Иван… не паникуй. Все будет как надо: организм молодой, сильный, Елена твоя справится. Полно себя накручивать, – услышал я знакомый негромкий голос.

Я замер, уже в который раз за день перекрестился, и проговорил про себя:

– Я так до конца и не понимаю, кто ты…и сейчас даже спрашивать не буду… Но ты ведь можешь помочь Елене? Сделай что-нибудь!

– Я-то могу… – с каким-то неожиданным ехидством отозвался голос. – А тебе, Иван, дар ментальный нами зачем даден? Помочь ей снизить болевые ощущения ты можешь и отсюда. А ты соберись! Чего разнюнился?

– Я беспокоюсь… – возмутился я. – Ведь случись что, меня рядом с ней нет.

– Беспокоится он… – неожиданно как-то тепло, по-отцовски проворчал голос. – Она справится, Иван, говорю тебе. А ты помоги ей. И скоро увидишь сына.

Вот это словно обухом по лбу. Ругать за дурость себя я не стал, только время терять. Вновь опустился на колени, удобнее усевшись на пятки, сосредоточился и потянулся ментальной ниточкой к жене. Я ведь убирал уже душевную боль, тогда, с Еремеем. Значит, теперь попробую снять боль физическую. Я понимаю, что выматывает роженицу именно она.

Найти жену в метальном поле оказалось несложно, потому как меня почти оглушило болью и мысленными мольбами жены, едва ли не заглушенными командами повитух и ее собственным отчаянным криком:

– Пресвятая Богородица… помоги нам… как больно… не могу больше… – и через мгновенье услышал тонкое эхо: – Иванушка… милый мой…

Как действовать, я не знал. Врач из меня никакой, понимаю. Ее боль ощущалась как неуправляемый огонь, выжигающий напалпом каждую клетку тела.

– Все у меня наобум! – злобно ругнулся на себя. – Почему не тренировался заранее…

И все же перехватил, рванул, принимая на себя часть ее боли, и едва не загнулся от первого же жесткого спазма. Меня скрутило, словно… даже слов не подберешь… один многоэтажный мат. Но не в церкви… и я сдержался. Пальцы руки, поднявшейся сложенной щепотью ко лбу, скрючились. Про себя я почти зарычал от боли… как женщины вообще рожают?

– Я здесь, Аленушка, я с тобой, – наконец шепнул враз пересохшими как в пустыне губами, – держись, милая, мы вместе.

Три основных фактора. Во-первых, кислородное голодание мышц: при схватке кровеносные сосуды пережимаются, ткани на мгновение остаются без кислорода, итог – выделение веществ, которые сейчас яростно бомбардируют болевые рецепторы. Кажется, лактата… ладно, это неважно. Во-вторых, растяжение тканей матки. В-третьих, давление головки младенца на крестцовые нервные узлы матери. Эпидуралки, который блокирует натриевые каналы в нервных окончаниях, у меня нет. Значит, я сам стану этим анестетиком.

В голове замелькали короткие команды: поясничный отдел… послойно… блоки… режь… замри!

Матка Елены продолжала сокращаться, толкая ребенка к выходу, но сигнал о ее работе не доходил до головы. Я чувствовал, как обжигающая боль сменяется терпимым онемением. Пульс жены постепенно выравнивался. Теперь главное удержать, пока не начнутся потуги. Я по-прежнему стоял на коленях перед иконой, но не видел ее. Кажется, не только спина была мокрой от напряжения, но я держал. Сжав зубы.

Вот уже 10 часов с момента родов… 12 часов…

Когда у жены начались потуги, тихонько ослабил блок с мышц живота, но тазовые нервные узлы оставил приглушенными. И начались новые накаты спазмов, и снова, и снова. Я только шептал беззвучно:

– Держись, Аленушка, я с тобой!

А потом вдруг полыхнуло ярко, и на нас обрушилось освобождение. Я услышал возмущенный писк, говорящий мне о приходе в мир нового человечка – тонкий, словно котенок.

– Мы справились, Аленушка! – выдохнул я беззвучно, расплываясь широкой, дурацкой, но счастливой улыбкой.

Уставший Евстафий все еще бубнил очередную главу Псалтыри, а я лыбился, не в силах встать, когда дверь с шумом распахнулась, впуская моего запыхавшегося постельничего:

– Государь! Сын у тебя родился! Наследник! Родила государыня благополучно!

Глава 10. Александр.

Как я поднялся на затекших, не держащих меня ногах, не помню. Вот только едва сообщили о благополучном разрешении жены, а я уже рванул в мыльню. Следом за мной поспешил вымотанный многочасовой молитвой Евстафий, который начал читать благодарственные молитвы. Конечно, он знал, какое имя я хотел дать сыну и нарек его Александром. Для меня это было важно еще и потому, что Александром звали моего отца в прежней жизни. Священник получил за эту требу немалые деньги, дорогие ткани и соболя.

Поскольку Елена родила вечером, и на улице было уже темно, повитухи решили, что ей лучше остаться в мыльне до утра. После родов Елене помогли оправиться, омыли водой с травяным настоем, и осторожно перенесли ее на кровать, поставленную в одной из комнат мыльни.

Сын, которого уже покормили, морщил лобик, зевал и, наконец, уснул у меня на руках. Я покачал его, наслаждаясь ощущением маленького детского тельца на руках, уложил в колыбель и присел на край кровати рядом с женой, слушая произносимую священником «колыбельную молитву». Вокруг наследника уже кружилась свора мамок-нянек, лично отобранных мной. Здесь же была кормилица, которую я сам выбрал из трех представленных мне через мою няньку Прасковью, и одобренную Еленой. Я на них шикнул, и компашка послушно расселась на лавках, опасливо на меня поглядывая.

– Благодарю тебя, милая Аленушка, ты подарила мне чудесного сына, – я был откровенно счастлив и поднес ладошку жены к своим губам. Я сидел с ней, гладя ее руку, пока она, вымотавшаяся, не уснула, а потом еще долго любовался сморщенной красной моськой сладко сопящего сына.

Впрочем, не забыв мысленно поблагодарить Корректора за такую своевременную поддержку. Не знаю, услышал ли он.

Расставаться с семьей я не хотел и остался в мыльне до утра, хотя меня и хотели настойчиво отправить восвояси. Вот только я уселся на скамье у каменки, вытянув ноги, и не собирался никуда уходить. Мои меделаны деловито заняли пост у порога, со стороны двора мыльню охраняли верные стрельцы. Пахло распаренной липой и мятой, но мои мысли от счастливых размышлений плавно перетекли на государственные дела.

Тесть теперь приобретет большую, чем прежде, силу, – размышлял я, любуясь спящей женой, – но амбиции Шереметевых придется приглушить, новые олигархи мне ни к чему. Боярскую Думу тоже надо продолжать держать под плотным контролем. Их слабостями и амбициями следует управлять, направлять в нужное русло. Ради будущего – моего и этого мальчишки, спящего в колыбели. И тех, кто придет за нами.

Елена вдруг беспокойно заворочалась во сне, тонкие пальцы дрогнули и судорожно потянулись к колыбельке, стоящей у ее кровати. Малышке снилось что-то страшное, и в порыве материнской паники она потянулась к сыну. Сашка, словно почувствовавший материнское беспокойство, захныкал. Интересно, унаследует ли сын мой дар? Я взял его на руки и присел рядом с женой. Погладил ее по плечу, поцеловал в лоб и шепнул, усиливая голос ментально:

– Все хорошо, милая. Я рядом с тобой, не волнуйся. И наш сын с нами. Спи спокойно, Аленушка, вы под моей защитой.

Она расслабилась, кошмар сменился тихими, спокойными, целительными сновидениями. Сашка вновь погрузился в здоровый детский сон, а я сидел рядом – довольный и счастливый. Прошелся по мыльне, потом уложил сынишку в колыбель и вернулся к своим мыслям.

Может, создать какой-нибудь специальный стрелецкий полк? А что? В целом неплохая идея – назвать его Александровским, назначив сына почетным командиром. Будет его личная гвардия. А при полку – устроить нечто вроде школы кадетов-будущих офицеров. Пацаны, рожденные, скажем в эту неделю, в семьях простых служилых людей смогут поступить туда, государево обеспечение дам. Будут Саше верны до гроба. Город основать в честь сына? С деньгами, конечно, туговато. Но можно просто переименовать – например, Александровскую слободу в город Александров. И передать окружающие земли в его личный неприкосновенный удел. И благополучие моего сына намертво завяжется с их собственным. Что еще? Прощение преступников? Нет, конечно. Может, какая-нибудь Александровская премия? Скажем, лучшим ученикам-кадетам? Необязательно серебром, можно сукном или мехами. Это надо будет обдумать получше.

Утром повитухи осмотрели Елену и сообщили мне, что ей позволительно перебраться в покои царицы. Ее переодели и, укрыв меховой шубой, на носилках с осторожностью доставили в покои. Сына, наплевав на все традиции, перенес я сам, за мной бежала всполошенная таким нарушением главная мамка. А потом я ушел по делам, но сообщил жене через прислугу о своем намерении прийти к ней днем на обед. Сегодня все мои дела крутились вокруг сына и жены. Елена чувствовала себя неплохо, но ей предстояло теперь восстанавливаться в 40-дневном затворничестве-очищении. Впрочем, ребенок мал, и чем меньше людей его видят, тем лучше. Опасность инфекций никто не отменял.

Вообще, мой первенец очень спокойный ребенок. Сытого сына не разбудил даже торжественный салют в честь его рождения с артиллерийской пальбой. И весь день с утра был слышен колокольный звон, доносящийся издалека, однако Александру спать это не мешало, что ему причитания и восхищенные возгласы нянек. Впрочем, я на них снова шикнул, чтобы приутихли. Сын просыпался только, когда хотел есть – вот тогда этот крик слышали все.

Для малыша была подготовлена отдельная, хорошо обогревающаяся изразцовой печью комната рядом с материнской опочивальней. Светлые стены мастера расписали изображением удивительных цветов и сказочных животных – единорогов, Жар-птицы и Кота-Баюна. Красный угол оформили иконами Владимирской Богоматери, святых покровителей рода – Иоанна Предтечи, благоверного Александра Невского, князя Владимира Крестителя.

Подвесная люлька была роскошной – резная из ясеня и обитая дорогой тканью, с тонким пуховым матрасиком, мягкой простынкой и легким одеяльцем. Обычно еще клали пуховую подушечку, но я убедил жену отказаться от нее до 2-летия малыша. Колыбель была закрыта легким светлым пологом, внутри лежали специальные пояски с молитвами. Но это для малыша максимум до полугода, а потом понадобится резная деревянная кроватка, которую сейчас изготавливают по моему эскизу – надежную, с боковыми прутьями. Я также озадачил царских мастеров изготовлением удобного пеленального столика, он уже готов.

И, конечно, не обошлось без моей кошки Мурлыки, которой было уже 10 лет, и всех ее отпрысков, торжественно нас навестивших утром. Один из ее младших сыночков, Котофей-младший, весьма похожий на маменьку, устроился рядом с колыбелькой Александра, всем видом демонстрируя, что это отныне его пост.

– Ну, все, царевич Александр, – рассмеялся я, увидев это, – тебя выбрали.

А еще была сделана яркая погремушка-подвеска для колыбельки сына, на ночь ее полагалось убирать. Это была отдельная работа – вырезанные и выточенные изнутри из пихты и липы шарики, окрашенные в яркие цвета безопасной краской: охра красная и желтая, ярь-медянка и ультрамарин, которую доставляли заморские купцы. Внутри был насыпан сухой горох. Конечно, среди подарков Александру будут и дорогие погремушки из серебра и золота.

Елена же к родам старательно приготовила детское приданое – кучу пеленок, распашонок, чепчиков, вязанные носочки: Прасковья, часто приезжающая к нам, уже научила ее. Игрушки и погремушки готовились с помощью боярынь и сенных девушек. На рубашки и чепчики я пожертвовал часть своих старых рубах, как полагалось, чтобы ткань была мягкой, Прасковья все подготовила. Крестильная рубашка – та же, в которой крестили меня, передается по наследству.

Церемония поднесения даров будет завтра. О моих же дарах Елена знала – я преподнесу ей шелка, соболей, новые земли, с которые она будет кормиться. Ну, и конечно, сюрпризом – рукописную книгу-сказку «О царе Салтане…» с прекрасными цветными миниатюрами и в драгоценном окладе. Мастера моей книгописной мастерской трудились несколько месяцев над этой книгой, за качественное выполнение все получили хорошее жалованье. Я сам утверждал эскизы миниатюр, подсказывая лучшие варианты.

Сообщения о рождении наследника были заранее подготовлены дьяками приказа. И специальные вестники увезли их сегодня игуменам столичных монастырей, также в Свято-Александровский мужской монастырь, когда-то основанный моим предком Александром Невским, и в Свято-Троицкий Александро-Свирский монастырь, основанный преподобным Александром Свирским. Один вестник доставил радостную весть еще накануне вечером митрополиту Арсению – на Митрополичий двор, неподалеку от Успенского собора, через крытые переходы между царским дворцом и резиденцией митрополита.

Царица будет оповещать о рождении наследника через свою свиту жен высокопоставленных бояр и дьяков. «Богомольные грамоты» с сегодняшнего дня начнут зачитываться в церквях по всей стране, и будут служиться благодарственные молебны. С этого момента имя царевича Александра будет поминаться во время церковных служб вместе с именами других представителей царской семьи.

По возвращении с обеда от жены, я начал обход кремлевских соборов и монастырей – Архангельского, Чудова и Вознесенского, вознося молитву Богу за благополучное разрешение царицы и здоровье ее и наследника и раздавая щедрую милостыню. Вот я иду через Благовещенский собор в Грановитую палату, принимаю первые поздравления от приближенных дворян и священнослужителей. В такие моменты полагалось оказывать милости, раздавая чины и должности. Теперь мне предстояло сделать немалые вклады в уже имеющиеся церкви и заложить новые, а также заказать написание «ростовой» иконы – в честь святого покровителя нашего сына – Александра Невского.

Я решил строить новые храмы в честь рождения Александра в Кинешме, Пскове и Казани.

Но под это дело надо бы раздобыть денег, самому в условиях войны мне три храма не потянуть. Да и я давно решил тряхнуть мошной своих бояр, которые выступят богатенькими Буратинами. Сначала храмы, что им привычнее. Потом больницы и школы.

В принципе, деньги были. Еще при Грозном, в январе 1570 года умерла постриженная им в монастырь Анна, дочь Александра Воротынского, племянница Михаила Воротынского. И батя немедленно захапал себе ее треть Одоевского удела. А до этого скольких казнил? Имущество ушло в казну. А то, что прикарманил Скуратов, я вернул.

А летом 1571 года неожиданно умер князь Иван Бельский. В моем варианте истории он погиб в этом же году во время набега на Москву крымцев. А тут – на тебе, скоропостижная смерть. Сердце. Видно, от судьбы не убежишь. Род пресекся, ведь из пятерых его детей выжила только мелкая дочь, Анна, которую забрали на воспитание родичи Шуйские. Потому как через несколько месяцев умерла и ее мать. В моей истории, конечно, Грозный сразу же наложил лапу на все имущество этого невезучего потомка Гедимина. Чем я хуже? Девчонку не обидел, объявил о выделении ей приданого в 500 рублей серебром.

Остальное – забрал. Ну не идиот же я: вновь возрождать удельную раздробленность, отдавая девочке, а значит, ее будущему мужу целое Лухское княжество с Гороховцем и Юрьевцем. Каменное подворье у Кремля, в подвалах которого хранилась казна, меха и прочие финтифлюшки, огромные вотчины по всей стране. Только его годовой доход был под 3000 рублей. Князь уступал в богатстве только мне!

Конечно, некоторые суммы пришлось выделить на помин души в Новодевичий монастырь, в котором упокоилась покойная княгиня – 200 рублей серебром. Тут ничего не поделаешь. Но другие крупные монастыри я усиливать не хотел. И потому выделил некоторые суммы, по 30-50 рублей, в небольшие монастыри, пострадавшие от опричников: Горицкий на Вологодчине, Деревяницкий и Сырков под Новгородом, еще два в Поозерье и под Псковом. И в те, которые видел в своем первом путешествии в этом мире, в Болхов: две пустыни и 4 монастыря получили по 20-30 рублей разово. Немалые деньги для деревянного монастыря. Вот и посмотрю, на что они их потратят.

Также я планировал сообщить о рождении наследника, естественно, на бумаге производства мельницы Савинова, следующим адресатам: Магнусу Датскому, королеве Елизавете Английской, Юхану III Шведскому. Елизавете я написал примерно следующее, если кратко: «Сего дня Господь дал мне наследника Александра, крепкого и здорового». С королем Польши было сложнее, им с весны являлся Генрих Валуа, который фактически пребывал во Франции, а короноваться, как я помнил из своей истории, будет в следующем 1574 году и, не пробыв в Польше и полугода, сбежит обратно во Францию после известия о смерти своего брата-короля.

На третий день после рождения царевича Александра в Грановитой палате Кремля начался так называемый «родинный» стол, когда младенцу в лице его родителей преподносились подарки от разных чинов, купцов, служилых иноземцев. Предоставлялось угощение, как и в день рождения младенца, впрочем, в нашем случае с Александром, на следующий день: пироги и сладкие коврижки, водка, меды и вино. Я угощал из своих рук мужскую половину посетителей, а женщин принимала в своих покоях царица. Проинструктированные мной мамки-няньки зорко следили, чтоб не пришел никто кашляющий-чихающий, зараза всякая в покоях жены мне не нужна. Если кто-то из утвержденного мной списка не присутствовал, то ему на дом отправляли угощенье. В городе устроили несколько «кормлений» – столов для нищих, одновременно за стол могло сесть до 300 человек.

Церемония таинства крещения состоялась в Успенском соборе через 2 недели, при участии Феодосия Вятки, представителя Троице-Сергиевого монастыря. Я заранее запросил приезда этого высокопоставленного священника. Меня волновало, как пройдет таинство, зима все-таки. Мы с Еленой присутствовать на таинстве не могли.

Для поездки были подготовлены «царские» сани с подушками и меховым пологом, в которые села главная «мамка» с Александром на руках. Сани окружала вооруженная верховая стража, проинструктированная мной. Воду в купели подогрели, и Александр хотя и заплакал, но быстро успокоился и уснул после того, как его одели в крестильное платьице и укутали в пеленку и меховое одеяльце. На шейку надели крестик, несколько состриженных волосков завернули в кусок воска и спрятали в потайное место храма, как считалось, чтобы уберечь новорожденного царевича от несчастий. Александр был благополучно возвращен в покои Елены и сдан нам на руки. «Мамка» отчиталась о том, как прошло таинство.

Крестной матерью Александра стала жена Никиты Романовича Захарьина-Юрьева, урожденная княжна Евдокия Александровна Шуйская-Горбатая, мать моего дружки и двоюродного брата Федора. Много, конечно, в моем окружении стало Романовых, но лучше пока они, чем Годуновы – этих вообще надо держать подальше, и от брата Федора точно.

Клан же Романовых, включая младших братьев Федора – Льва, Михаила, Александра, Никифора и Ивана я хорошенько проинспектировал и держу под контролем. Кроме того, сестра Федора Евфимия была женой моего двоюродного брата Ивана Сицкого, отпрыска моего бывшего наставника и моей тетки Анны Романовны Юрьевой-Захарьиной. Крестным отцом Александра стал мой брат Федор, которому уже исполнилось 16 лет. По-прежнему невысокий, плотный, с короткими вьющимися темными волосами, лицом он все больше походил на отца, а нравом – по-видимому, на мать. Он не оставил желания уйти в монастырь, но, несмотря на рождение у меня сына, я пока не хотел отпускать его из мирской жизни. Федор аккуратно держал на руках сверток с Александром во время церемонии и принял его на руки после купели.

Елена оправилась после родов через пару недель, но по-прежнему оставалась в своих покоях. Чтобы она не сильно страдала взаперти, я приходил каждый день навестить ее и сына. Сказка о Гвидоне ей очень понравилась, и мы читали ее вместе, распределив роли, а картинки можно было рассматривать подолгу. Я больше беспокоился о безопасности жены и сына. Зимой очень сильно топили, поскольку опасались холода и сквозняков, а проветрить было невозможно. Хотя я все же настоял топить меньше, а малыша не кутать, пока что зима была снежной, но сильных морозов пока не было. Александр рос спокойным, агукал и даже узнавать меня и улыбаться начал к концу второго месяца жизни. Младенческий бледно-голубой цвет глаз потихоньку уступает место синеве, унаследованной сыном от Елены, а вот цвет волос мой – русый с рыжеватым оттенком.

Глава 11. Новые идеи.

Рождество мы провели вместе с женой, конечно. Все церковные обязанности, как и благотворительность, легли на меня, Елена еще оставалась взаперти.

Однако этот год не прошел бесследно в плане прогрессорства. Я ехал сейчас к построенному по моему приказу, хотя идея больше принадлежала жене, странноприимному дому, пока деревянному, да: но здесь могли принять и накормить 100 человек, с бесплатной больницей на 30 человек.

Архитектура здесь меня интересовала менее всего, но здание состояло из нескольких высоких срубов, стоявших «венец к венцу» на каменном подклете. При нем – небольшая церковь святителя Иоанна Чудотворца с приделом Иоанна Милостивого, этот святой жил в 5 веке и посвятил свою жизнь заботам о нищих и сиротах. Ответственным за эту богадельню я назначил дьяка моей Государевой аптеки и нового, созданного мной, приказа системы богаделен – Федота Иванова. Врачебную помощь оказывал Филимон Горяев, один из местных русских помощников еще одного присланного из Англии аптекаря и хирурга Ричарда Элмеса, которого я лично ментально «инструктировал». Раздача милостыни прошла успешно.

Помимо елки, поставленной нынче вновь в Грановитой палате, я установил еще одну небольшую в покоях Елены, украсив ее съедобными игрушками – пряниками, орехами и яблоками. И вот сидел я как-то в покоях у жены в один из праздничных дней, жевал пряник, смотрел на елку, уже оставшуюся без украшений – и родились у меня одна за другой пара мыслишек.

Во-первых. А что, если начать производство елочных ватных игрушек – можно ведь целую артель открыть, раз уж стеклянные игрушки пока нам недоступны. Хотя над этим тоже нужно подумать. Во-вторых, как врача, меня сразу зацепила мысль о вате как средстве гигиены (для раненых). Надо подумать об этом.

Я вспоминал некоторые известные мне факты. Да, пока хлопок нам недоступен. Но ведь вату можно делать и из льна, с которым как раз проблем нет. Я поделился идеей с женой, и эта творческая натура, засидевшаяся взаперти, загорелась желанием попробовать. Переговорив со своей матерью, она развернула бурную деятельность в одном из помещений женской половины дворца. Я в это вмешиваться не стал, только подробно объяснил процесс.

Я принялся вспоминать, что знал об этом процессе. Что необходимо для изготовления ваты? Прежде всего стебли льна, которые следует вымочить в воде в течение пары недель и высушить для отделения мягких волокон, так называемой льняной пакли (непряденные волокна).

Девушки одной из мастерских дворца занялись подготовкой льна – рвать его на мелкие кусочки и вычесывать, чтобы убрать остатки костры и распутать льняные пряди. В моих современных условиях лен отбеливали содой, ну а в XVI веке девушки использовали щелок, получаемый из древесной золы. В принципе, щелок в любом хозяйстве имеется. Так что подготовленный лен залили горячим щелоком и оставили в печи на ночь томиться, а утром хорошенько прополоскали в теплой, потом в холодной воде. Таких циклов можно провести несколько, в зависимости, насколько белый цвет нужен. Летом можно еще на солнце оставить, лен просто выцветет. Пектины и прочая ненужная составляющая вымываются из льна, и вода становится коричневой, а лен светлее. Специального кардера у меня нет, но девушки-мастерицы вооружились щетками для валяния, и вот она – вата.

Так, для пропитки нужен крахмальный клейстер. Поскольку картофеля в России пока нет, можно использовать крахмал из пшеницы или гороха. Клейстер делается обычным способом – небольшое количество разводится в холодной воде, без комочков и вливают в кипяток при помешивании и варят до загустения. Проволоку можно позаимствовать у кузнеца, создать из нее каркас задуманной игрушки, вату разделить на тонкие слои, пропитанные клейстером и создавать фигурку слой за слоем.

Начали женины мастерицы с легкого, чтобы набить руку – шары, грибки, фигурки зверей и птиц, потом перешли к фигуркам ангелов. Сохнет игрушка по крайней мере сутки-двое, после чего ее можно расписывать или посыпать слюдой. Единственно, я настоял проверять, чтобы минеральные краски были безопасны (охра, мел, марена, шафран). И никакой ртути или свинца! Дорогие краски, да. Так и игрушки у нас будут раритетными. Ну вот, жене я нашел дело, скучать сразу перестала.

А вот попробовать посадить хлопчатник, скажем, в Нижнем Поволжье, вполне реально. Постоянные набеги крымчаков и ногайцев после битвы на Молоди прекратились. Учитывая тамошний нестабильный климат, нам подойдет неприхотливый сорт «гуза» с периодом вегетации 120 дней. Такой хлопчатник выращивается веками в Бухаре и Персии. И дехкан бы там же раздобыть.

Правда, вижу проблемы. Первая: с поливом, дождей в Поволжье немного. Нам понадобится канальная система полива. Вторая: невозможность сеять семена прямо в грунт, по времени не успеем. Выход один – семена высаживать в торфяные горшочки еще в марте-апреле. Что даст фору месяц. Нужны парники под слюдой. Третья: надо строить очистительные мельницы и склады там же, на Волге, в Астрахани или Царицыне. Какой-то чертежик машины, приводимой в движение силой воды, я видел. Но надо вспоминать. Там же чесать и прясть. И только в виде пряжи отправлять в Москву, построить слободу с Ткацким двором. Нужны станки. Что-то там о самолетном челноке.

Мы перестанем зависеть от поставок тканей из Англии и Персии. А главное, хлопок – это основа для производства пороха.

Переговорю об этом с Андреем Щелкаловым, зам. главы Посольского приказа, – сделал я в уме для себя пометку.

После того, как «очищение» прошло, наша жизнь вошла в прежний режим. Утром мы с Еленой иногда встречались в домашней церкви на молитве, на обед я приглашал ее к себе или сам приходил к ней. Вечера я в обязательном режиме проводил у жены – для разговора, поиграть с Александром (если он не спал) или просто полюбоваться его мордашкой, почитать вслух подаренную ей книгу о царе Салтане.

Однажды, через три месяца после родов, во время вечерней беседы Елена удивила меня смелым вопросом, хотя я видел, что она опасается моей реакции.

– Иванушка, государь мой, скажи мне – чем я прогневала тебя? Али не мила тебе больше, что ты не остаешься со мной на ложе супружеском.

– Не права ты, женушка, не сержусь я и не охладел к тебе, – даже оторопев от неожиданного вопроса, отвечал я, – мила ты мне по-прежнему. Не оправилась ты еще после родов, Аленушка, отдохни. Александр пусть подрастет чуть. А дел государственных действительно много, устаю я, но пройдет некоторое время, я приду к тебе.

Я не лукавил, мое сексуальное притяжение к Елене, действительно, никуда не делось, мне приходилось сдерживать себя, давая ей время оправиться после родов. Внешняя схожесть с Мариной, которая привлекла меня поначалу, дала мне точки опоры для строительства более прочного фундамента моего брака и семьи.

Сейчас, когда я знал Елену гораздо лучше, оценил ее домовитость, старательность, чувство юмора, талант художника и прочие черты характера. Хотя, по сути, ведь когда мы любим – можно ли точно определить, за что? Просто любим, и все. Мое чувство в прежнем мире к Марине было первым, юношеским, вспыхнувшим как звезда, любовь к Елене рождалась из восхищения и уважения постепенно, но более зрелая, осознанная, надежная. Я, как Иван Смолянинов, оказался вполне себе однолюбом и хорошим семьянином.

В конце января пришло известие о начавшейся осаде шведами крепости Раквере (Везенберг), вот уже шестой год принадлежавшей России.

Впрочем, эта армия – сборная солянка в лице шведов и финнов под командованием Класа Тотта и генерала Делагарди и наемников – шотландцев и немцев-ландскнехтов. Причем разборки между этим интернационалом начались еще на марше, шотландцы требовали выплатить им деньги авансом. Говорят, чтобы их утихомирить, Делагарди даже продал свои драгоценности.

Три попытки штурма крепости оказались безуспешны, попытки взорвать стены крепости каждый раз пресекались защитниками. Причем, третий, мартовский штурм привел к потере более тысячи шведов. Боевой дух упал ниже плинтуса. В результате боевой неудачи и проблем с провиантом немцы поцапались с шотландцами, выясняя, кто больше виноват в упорстве русских. Дошло до кровавой потасовки, быстро переросшей в сражение прямо под стенами крепости. Причем досталось и всем командирам, прибывшим в срочном порядке их разнимать – и Тотту, и Делагарди, а шотландцу Арчибальду Рутвену накостыляли больше всех. Пришлось им срочно ретироваться. Шотландцы захватили немецкую артиллерию и принялись стрелять из нее по немецкой коннице, та атаковала в ответ. Всего погибло три десятка немцев и полторы тысячи шотландцев. Эти драпали куда угодно и несколько из них аж добежали до гарнизона Раквере. И только шведы в бой вмешиваться не стали, но им пришлось снять осаду и вернуться в Ревель. Рутвен до кучи еще ввязался в заговор против шведского короля и, как стало известно позже, закончил свою жизнь в тюрьме.

А весной в Москву приехал Энтони Дженкинсон и привез – о моя прелесть! – клубни картофеля. Не так, чтобы много, но для пробной посадки достаточно. Разговор с ним состоялся в моем кабинете в присутствии Андрея Щелкалова, которого я назначил недавно главой Посольского приказа, после скоропостижной смерти в марте Ивана Висковатова, о которой я очень сожалел. Я обошелся без переводчика, Щелкалов знал немецкий и немного – английский.

– Пресветлый государь, приветствую тебя. Ее Величество, королева Англии, Франции и Ирландии Елизавета шлет свое искреннее почтение и желает твоему царскому Дому процветания, – первым заговорил, отвесив мне низкий поклон, он. – Я слышал о рождении твоего наследника, царевича Александра. Имя великого царя-полководца Александра Македонского пусть осветит его путь.

– Здрав будь, сэр Энтони, посланник великой королевы Елизаветы, – я заговорил с англичанином на его родном языке. Щелкалов уже не удивлялся, я предупредил его о своем знании языка. А вот Дженкинсон вроде бы даже что-то такое ожидал. – Я благодарю твою королеву, что к нам в любви пребывать изволила. Также благодарю за государево утешение, что словом и делом нам являет и ко благу наших государств служит.

– Государь, ты никогда ранее не говорил на моем языке. Но должен отметить, что ты знаешь его великолепно.

– Принимаю твой комплимент, посол, но давай перейдем к делу. Присаживайся.

Англичанин с прежним изяществом, но уже не чинясь, устроился на стуле. А я приглядывался к нему, вытаскивая из его памяти детали недавней аудиенции, прошедшей в приватных покоях дворца Хэмптон-Корт.

Меня немало интересовала личность самой королевы, ну и ее покои. Возможно, понадобится найти к ней подход. Встреча с Дженкинсоном состоялась в послеобеденное время. В палате большие окна в свинцовых переплетах, но нынешнее желтоватое стекло сильно задерживает солнечные лучи. Над головой раскрывается дубовая лепнина с позолотой, изображающая гербы Тюдоров, розы и свитки. Стенные панели и гобелены, поверх которых висят семейные портреты. Огромный резной камин из белого камня, едва ли не до потолка, в центре которого раскрашенный герб Генриха VIII и Анны Болейн. Жар от огромных дубовых плах приглушает обтянутый кожей экран. А то, не дай бог, свинцовая косметика королевы пострадает.

Мебели практически нет: сама королева восседает на массивном обитом пурпурным бархатом кресле, стоящем на подиуме, прикрытым ковром. Ближе к окну стоит дубовый стол, инкрустированный шкафчик для бумаг, да пара резных сундуков.

Королева меня просто поразила. Одно дело, слышать об ее абсурдной внешности, другое – увидеть. Уже не молода, перешагнула за сороковник. Этакая вампирша или японская театральная маска: лицо и шея выбелены до мертвенного сияния, губы ярко-красные, брови отсутствуют. Зато внимание отвлечено на ярко-рыжий парик, украшенный нитями крупного жемчуга, и умные и проницательные карие глаза. Причину увлечения косметикой я знаю – последствия оспы. К зубам этой сладкоежки лучше вообще не присматриваться: кариес в полном расцвете. От ее парика несет жиром, а дыханию не помогает и местный «орбит» в виде семян аниса и кардамона. В общем – ангел только на картинах. Вот руки действительно красивые, с длинными изящными пальцами. Пока! Но отрава уже коснулась и их: ногти ломкие и отливают серым, а кожа под ними не розовая, но неестественно мертвенно-синюшная. И этот недуг особенно подчеркивался контрастом с блеском драгоценных камней многочисленных перстней.

Сама себя травит ведь, в этих белилах немало свинца и ртути, – подумал я мимолетом, – подсказать, что ли, послу?

Я, кстати, жене строго-настрого запретил пользоваться такой косметикой, объяснив причины. Увидел ее однажды вечером перед зеркальцем. Выставил служанок из покоев и провел нужную беседу. Отныне никаких токсичных белил и румян.

– Аленушка, милая, уважь мою просьбу. Никогда не пользуйся этими белилами и прочими… красками, – не знал, чем заменить слово «косметика».

Жена обернулась – красавица. Зачем ей эта химия?

Улыбнулась невесело:

– Я понимаю, Ванюша. Вижу, во что лица боярынь после 30 лет превращаются.

– Это же яд, Аленушка, – я брезгливо принюхался к плошке. – Нельзя это на лицо класть. Ты художница, ты краски понимаешь. Доску им крыть можно, живую кожу – нет. Ядовитые они, постепенно не только кожу портят, но и убивают.

– Да только устав наш теремной суров, – она пытливо посмотрела меня. Вздохнула, развела руками. – Царица должна быть яркой, как парсуна. Бела, румяна и черноброва, а не то порченой назовут. Царя ославят. Иностранные послы в письмах своих ославят.

– Ну, положим, это я переживу. А иностранцы и так пишут. Только совсем о другом.

– О чем же, государь?

– Первое, Аленушка, что замечают иностранцы – отсутствие меры. В Европе аристократки тоже красятся, но слегка, так, чтобы лицо казалось естественным. Никто не заставит женщину краситься, если у нее и так прекрасная кожа. А уж чернение зубов – невероятная глупость. Это некрасиво, это нарушение божьего образа. А у нас делают страшную маску, не пытаясь ее скрыть, а наоборот, выставляя и похваляясь. Глупо. Вульгарно. Они стирают себя как личность, подгоняя под некий, непонятно кем принятый образец. И пытаются перещеголять друг друга в этой ярмарке тщеславия.

– Но возможно ли отказаться, государь? Неужто будешь сам объяснять каждому встречному-поперечному?

– В Думе я свой запрет сообщу. А дальше пусть сами решают. Но мы с тобой, Аленушка… что же, пока что чин будем соблюдать. А вот калечить себя я тебе решительно запрещаю. Сделаем тебе естественную косметику, женушка. Огуречный рассол, чистый рисовый крахмал и пшеничная пыльца. Белая глина. На ночь – простокваша или сметана. Утром умываться кислым квасом или отваром корня петрушки с толокнянкой, соком лимона с молоком. Будет тебе красота, женушка – истинная, чистая. Зачем лицо, словно забор, красить? Нужен тоненький слой, подчеркивающий красоту, а не прячущий ее. И не вздумай зубы чернить или щеки свеклой красить.

– Тонкий слой? – она прикусила губку, вновь развернувшись к зеркальцу. Присмотрелась. – Если крахмал с розовой водой развести, он ляжет тонко, и кожа будет просвечивать ровно. А впадины у ушей можно чуть тронуть светлой охрой.

– Охру можно, она безопасна, – кивнул я одобрительно. – Сделай бакан на меду, наведи чуть заметный румянец, словно у райских птиц на твоих миниатюрах.

– А брови? Сурьмим, государь? – она с улыбкой повернулась ко мне.

Я дотянулся до пары баночек и принюхался. Одну, согласно кивнув, с улыбкой подал жене. Это безопасный состав из сожженных косточек персиков или абрикосов на миндальном масле. Паста бархатистая, легкая с приятным запахом. Зато вторую – с отливающим металлическим блеском порошком с запашком серы, помрачнев, сразу отодвинул. Заберу с собой эту гадость.

– Брови сурьми, состав этот безопасный. Брови у тебя и так соболиные, красивые, – добродушно согласился я, проводя пальцем по шелковистой брови. – Только немного: чуть подчеркни изгиб, да выведи хвост к виску, как на греческих образах. Строго и красиво.

Елена взяла палочку, окунув ее в баночку с пигментом, провела тонкую линию. Повернулась ко мне:

– Так ли, государь?

А я хмыкнул, вспомнив великую фразу: «Червлена губами, бровьми союзна».

– А ты, Елена Прекрасная моя – царица. Вот и покажи, как должна выглядеть настоящая русская царица. Ты живая, светлая, настоящая. Заведи новую моду.

– Будь по-твоему, государь, – засмеялась она, сверкнув белыми зубками.

Улыбнулся про себя, вспоминая эту сцену. С усилием вернулся к нужному воспоминанию в памяти Дженкинсона, а то отвлекся.

В одежде я не разбираюсь, но силуэт королевы перетянут как «песочные часы», каждый кусочек парчового одеяния расшит драгоценными камнями, приличных размеров фреза заставляет держать голову невероятно прямо. За ее спиной притаилась парочка хищников из королевского террариума: королевские фавориты Робер Дадли и Кристофер Хаттон.

– Поднимитесь, Энтони, – голос Елизаветы был резким, – Вы в очередной раз вернулись из Московии живым. Поведайте нам новости о молодом царе. Такой же безумец, как его отец?

– С разумом молодого царя, Ваше Величество, все в порядке, – Дженкинсон говорил, стараясь как можно более точно передать свои ощущения от молодого Ивана, – более чем. Но он необычен, неясен мне… он удивляет меня своей харизмой. Как вы знаете, Ваше Величество, он отменил опричнину. В стране работает бумажная мануфактура, выпуская очень неплохую бумагу. Говорят, что Иван, еще будучи царевичем, предложил для нее некоторые улучшения. А интересные игрушки на елку, что ставят на Рождество? Иван не похож на московита, и его страна начинает меняться следом за ним.

– Не похож? – Елизавета удивленно прищурилась, вглядываясь в лицо своего посла. – А на кого он похож? Как он вообще выглядит?

– Молод и хорош собой, Ваше Величество. Первым делом привлекают его глаза – голубые, яркие. Но дело даже не во внешности. Он больше не носит тяжеловесную одежду с этими длинными до земли рукавами, но придумал элегантные кафтаны особого покроя, не стесняющие движений. И первый модник его двора, родич Федор Романов последовал его примеру, а за ним – и прочая молодежь. Причем, подано нововведение как возвращение к истинной русской традиции.

– Простая одежда, Энтони? У нового царя не достает денег или вкуса? Для него важнее удобство, но не монарший статус? – королева явно была возмущена. Еще бы, это в России богатый купец по одежде почти не отличим от боярина. А для Елизаветы – подобное сродни хаосу, непозволительная, революционная, стало быть, опасная социальная дерзость купечества, посягнувшего на права дворян. Высшее общество тратит безумные деньги в погоне за импортом из Франции, Италии и Фландрии, но низшие классы обязаны носить отечественную шерсть ради политики протекционизма.

– Покрой его одеяния действительно стал проще, Ваше Величество, – подтвердил невозмутимый англичанин, – но новый кафтан прекрасно сидит по фигуре, элегантен, снабжен интересными находками. Прекрасная по качеству ткань говорит сама за себя. В облике царя нет спеси, но есть величавая строгость. Молодой царь ответил на мой вопрос интересной фразой: «Элегантность – это не способ привлечь внимание, это способ остаться в памяти» и напомнил мне русскую пословицу: «Встречают по одежке, провожают по уму».

– Ваше Величество, да этот русский дикарь просто не понимает истинного изящества, – вмешался в разговор стареющий фаворит Дадли. Амбициозный, обожает роскошь, содержит целую сеть шпионов.

– Или же новый царь готовится к чему-то масштабному, – возразил ему Хаттон, красавчик в расцвете сил. Изображает из себя смертельно влюбленного в королеву рыцаря.

Глава 12. Новые идеи-2.

Королева переглядывается с сухопарым мужчиной, опирающимся на трость, явно шагнувшим за полтинник, ага, лорд Сесил! Что же, он тоже предпочитает в одежде практичность. Страшный тип: создал систему тотальной слежки и политического сыска. Все английские купцы поголовно – осведомители Сесила.

– Что ты еще можешь поведать о русском государе?

– Его манеры, Ваше Величество… они изысканны, он говорит на неплохой латыни и безупречном немецком. И у меня закралось подозрение, Ваше Величество, что он знает и другие языки, включая английский.

– Вот как? – Елизавета, сама полиглот, весьма заинтересована. – Это весьма интригует, Энтони. Но что же вас так смутило?

– Пожалуй, его взгляд, Ваше Величество. Пристальный, словно он знает больше других, мне даже показалось, что он видит меня насквозь. Он изменил свой царский титул, называясь теперь царем и самодержцем всей России. А его псы? Я уже рассказывал о них, Ваше Величество. Эти огромные меделаны, способные разобраться с медведем, сидят в его кабинете или около трона не на цепи! И подчиняются царю беспрекословно, от одного его взгляда. А наш последний разговор? Я полагал, Ваше Величество, что речь пойдет о наших торговых привилегиях… но царь немало удивил меня, заговорив о «земляных яблоках». По отдельности эти факты мало что значат, но собранные воедино – настораживают.

– О чем он заговорил? – удивленно переспросила королева.

– О «земляных яблоках», картофеле, Ваше Величество, который привозят из колоний Нового света. Царь хочет, чтобы Английская компания доставила ему эти клубни. Мне даже показалось, что он знаком с этим овощем… но откуда, ума не приложу! У царя явно много разных затей, он мыслит масштабно, Ваше Величество. Недавно у него родился наследник, царевич Александр, само выбранное имя говорит о многом. Впрочем, это родовое имя, хотя наследникам не давали это имя уже довольно давно. Он упомянул своего предка князя Александра, прозванного Невским, жившего лет триста назад, которого при прежнем царе причислили к сонму святых.

– Причислили к святым? – Елизавета издевательски улыбнулась. – За что честь-то такая? Обожают схизматики плодить себе небесных покровителей.

– Кажется, Ваше Величество, тот князь наголову разбил шведов и тевтонских рыцарей. И молодой царь говорил о нем с таким выражением лица… в Ливонии они вроде бы неплохо справляются. Он обронил одну фразу, Ваше Величество: «Корона без сакрального мифа – кусок металла. Если монарх не может опереться на святых предков, спасти его могут только плахи. А я предпочитаю предков».

Королева задумалась. Интересно бы узнать, о чем. Впрочем, как всякая женщина, она ушла от ненужной темы.

– Что же, я полагаю, Энтони, вы найдете способ доставить царю обещанные клубни... а мы поглядим на результат.

Проскочив эти воспоминания Дженкинсона за несколько мгновений, я чуть улыбнулся, продолжая разыгрывать доброжелательного хозяина:

– Сказывай, сэр Энтони, как ты доехал до нашей столицы, каким путь был. Говорят, еще ты выполнил мою просьбу и привез клубни картофеля. В каком состоянии он доехал?

– Да, государь, – отвечал он, – путь из Лондона был долгим и трудным. Дорога до города твоего Архангельска заняла более 2 месяцев, и до Москвы мы ехали на санях и верхом еще почти 4 недели. Клубни были привезены по моей просьбе из Испании и по виду перенесли переезд благополучно. Скажи, государь, ты действительно знаешь, как правильно выращивать и готовить сей овощ?

– Знаю, сэр Энтони, – и я многозначительно улыбнулся, – если клубни действительно пережили переезд, вскоре их можно будет посадить, а осенью собрать урожай. Скажи, что ты хочешь за эту услугу?

– Если ты милостиво позволишь нам обустроить товарные склады на Ягорном острове, что в устье Северной Двины, государь, мы будем в расчете, – заговорщически улыбнулся посол.

Вот хитрец англичанин, – подумал я, – но это он пока не знает ценности картофеля. А привилегии я могу и отнять при необходимости. Пока, впрочем, плюсы перевешивают минусы.

А вслух ответил:

– Ты сам знаешь, посол, что помимо Англии мы торгуем и с другими государствами Европы – Ганзейским союзом, Швецией и нашим союзником Данией, странами Востока. В последние годы – с Голландией и Францией. У английских купцов много привилегий по сравнению с остальными. Для нас особое значение будут иметь дальнейшая дружба с Английским королевством и поставки оружия и боеприпасов. Нам требуются селитра, сера и свинец. Английская компания получит Ягорный остров.

Явно не сомневаясь в том, что я дам им запрашиваемый остров, англичане начали споро, похоже, все было подготовлено заранее, обустраиваться на нем. Ничего, пусть строят, нам больше достанется. Уже с острова товар развозили в Архангельск и Вологду. Полученные же клубни я лично осмотрел, они были в порядке. Насколько я помню, посадки можно проводить примерно в первой декаде мая. Этот вопрос я также поручил братьям Петровым, вызвав их к себе на разговор.

Василий и Иван, оба среднего роста, с русыми волосами и бородками, низко склонились передо мной, ожидая моих слов.

– Здравствуйте, парни, – сказал я, кивая им на табуреты-стольцы, – присядьте-ка, братцы, и расскажите мне, как дела рабочие идут, как семьи ваши поживают. Как здоровье Прасковьи, няньки моей любимой.

– Мы с Ванятой рады видеть тебя в добром здравии, государь Иван Иванович, – начал Василий, как старший. – Сапропель, государь, добывается. Завод расширился, достроена еще одна сушилка для сырья. Наняли дополнительных рабочих. Для них построен по твоему приказу поселок, там же и стрельцы охраны живут. Готовое сырье перевозится в столицу твою, на опричный двор. Строгановы, бояре Романовы и многие другие закупают его отныне.

Я кивнул довольно, об увеличении клиентуры и, соответственно, расширении площадей используемого удобрения я знал. Его начали использовать и для ягодных кустарников и плодовых деревьев. Успех использования сапропеля был очевидным, урожай уродился на диво. Будем продолжать и расширять бизнес. Впрочем, мне теперь этим заниматься некогда. Процесс пошел, Василий старательно работает, контролируя все.

– А в деревнях твоих Черкизово и Ясенево, государь, – добавил Ванята, – крестьяне на сапропель не нахвалятся. Земля, было истощенная, восстанавливается, сорняков немного, корневой гнили почти не стало. И кур подкармливать им стали, яйца крупнее стали, скорлупа крепче. Падёж птицы уменьшился.

– Василий, – вспомнил я еще один тревожащий меня момент, – расскажи, как устроились те работники, которых я прислал в прошедшем декабре? Старик-плотник Еремей, парень-калека Матвейка и семейный кузнец, кажется, Демьян? Нашли им работу по силам? Как Еремей, пришел ли в себя?

– Нашли, государь, – кивнул он головой. – Всё исполнили, как ты повелел. Живы все и при деле важном состоят.

– Подробнее расскажи, по порядку. Старый плотник чем занят? Я тебя и мать твою, Прасковью, просил его под крылышко свое заботливое взять.

– Всё так и было, государь. Поначалу он всё один отсиживался, словно сыч, только в работе успокоение душевное находил. А матушка за ним как за малым дитем ходила – и щей горячих принесет и разговором отвлечет. Оттаяло сердце его. Нескольких сирот из посада в науку ему отдали. Избу отдельную ему летом нынче поставим. Знатный плотник он, государь! Все выполняет на загляденье и отроков тому же учит. Взялся он за учеников своих всерьез, добрых мастеров из них воспитает!

– Это хорошо. А Матвейку чем заняли?

– Этот парень, государь, – усмехнулся Василий, – и с одной рукой точнехонько все вешает. Левой рукой хоть и коряво, а старательно записывает, по два раза перепроверяет. Ревностно служит! Невеста у него появилась!

– Это славно. Ежели до свадьбы дойдет, от меня подарок отвезете молодой семье. Ну, а кузнец? Семью перевез?

– Демьян-кузнец в полную силу работает. Как ты велел, новый горн да меха ему справили. Все, что надобно, кует – и цепи и черпаки. Старший сын уже в кузне ему помогает, двое младших пока при матери.

– Жены наши здоровы, благодарим Бога за то, – продолжал Василий. – Маришка моя шустрит по дому, двух сынов воспитывает. Андрейке летом пять стукнет, за грамоту по осени усажу, пожалуй, а Ванька, ему уж год, за ним тянется. Как встал на ноги, так и бегает – не догонишь. Мы ведь, государь, благодаря тебе грамотные, так и детям не будем закрывать дорожку эту. Через полгода моей жене снова рожать. А у Ивана жена Марфа пару месяцев назад двойню принесла, – при этих словах брата Ванята аж засветился весь от радости, – сына и дочь подарила. Назвали Денисом и Ксенией. Матушка, слава Богу, здорова, не нарадуется на внуков, обихаживает их, из Воржи уезжать не хочет.

Стало быть, близнецы! Я вдруг вспомнил, как в первую осень моего царствия в семье одного из царских конюхов, Вторака, родилась тройня – двое сыновей и дочь. Что там началось! Боялись близнецов на Руси. Считали нечистыми, потому, как только у животных могло родиться одновременно несколько детенышей. Темные люди! Чего только не придумают? Тройня – якобы знак Апокалипсиса. Считалось, что у однополых близнецов одна душа на двоих. А разнополых обвиняли в «греховном сожительстве» в утробе матери, и что один вытянет жизненные силы у другого. Мать считали неверной, а детей – нагулянными, причем, едва ли не от черта. И если у двойни был шанс выжить, то тройня чаще всего погибала.

Мне-то об этом событии нянька Прасковья и донесла. Мол, тройня у конюха родилась, а женка Вторака, Анька, баба добрая и ранее в блуде замечена не была, у пары есть уже двое старших сыновей, погодков, копии Вторака.

Вот и пришлось мне срочно в эту историю вмешиваться. Знал я этого конюха. Мощный как трактор, но с головой особо не дружит. И очень уж тяжелый у него характер, войдет в раж – и не выйдет. Берсеркер буйный. Просто прибил бы в яростном запале жену и детей не пожалел.

И успел я тогда вовремя, когда, направляясь к избе Вторака, стал свидетелем семейной разборки. С плетью в руке он в гневе топал ногами и орал, обвиняя в измене жену, забившуюся под образа и тихо вывшую.

– Что за ор ты устроил, Вторак?

Замерли все, увидав на пороге царя в сопровождении Прасковьи и моих меделанов. И жена, вся в слезах и соплях, повитуха у печи, и конюх, в бешенстве было развернувшийся к двери. Только троица младенцев слабо попискивала, завернутая в обрывки ткани.

Конюх рухнул на колени, стуча лбом в пол и сам завывая как паровоз:

– Государь! Женка-змея опозорила, тройню выродила, нагуляла незнамо от кого! Осквернила твой двор царский! Не приму я щенков дьявольских, государь! Помилуй, не казни!

К нему присоединилась и повитуха:

– Государь милостивый, прости ты нас грешных… парня отмолим, только обоих не топи, земля проклятие вернет!

Я, конечно, ко многому уже в этом мире привык, но не к такому! Не обращая внимания на глупую бабу, подошел к столу, где попискивали малыши. Маленькие, но вполне здоровые. Два пацана и девочка – и рыжие! Все трое пошли в глупого отца Вторака! Легко погладил маленькую головку девочки.

– Вторак, ты вовсе глуп? Глаза-то разуй! Иль не видишь, дети все трое рыжие в тебя?

– То не мои, государь, не мои! – заорал, тряся всклокоченной бородой, конюх. – Оборотни то!

Ну – театр абсурда. Вот только детей спасать надо. Какие-то жизни я забираю, другие спасаю.

– Молчи, дурак! – рыкнул на него, и мои меделаны добавили гулким эхом. – Твоя ведь порода! Да и не адский огонь это, а пламя Неопалимой купины. Бог детей нам посылает. Возрадуйся, глупец, ибо Господь Всеблагой милость тебе оказал. Рождение тройни – знак Господа мне и всему царству! Благословение свыше! Знак, что возрождается Русь, и сила русская умножится втрое. Золотые дети сие, огненные, а не черти. Или ты против воли Божьей пойдешь? Будешь отныне, Вторак, растить своих детей и оберегать как зеницу ока. И жену свою пальцем больше не тронешь! Понял?

– Понял, понял, государь…как не понять. Благословение Господне!

– То-то же. Сыновей назовешь Иваном и Данилой, дочь – Прасковьей. – И я с намеком глянул на свою няньку. Она понимающе кивнула, перекрестившись. Молодец, Прасковья, под контроль возьмет. – Окрестишь, как положено, в церкви Благовещения Пресвятой Богородицы на Конюшенном дворе. На мой приказ сошлешься. Под моим покровительством дети будут.

Глянул я и на зареванную Аньку, которую супружник таки успел вытянуть плетью:

– Кормить есть чем? Тогда не реви и детьми займись!

– А ты, Вторак, завтра в Конюшенный приказ ступай, заберешь корову дойную да рубль на прокорм детей. Смотри не пропей, да спрячь получше, чтобы тати тебя не подпалили. И кормилицу найдите, твоей Аньке троих не выкормить. Чтобы дети нужды не знали. Люльки сделайте. Как детям год стукнет, за вторым рублем в приказ придешь, через год – за третьим. А пока – гостинцы от меня.

Прасковья вытащила из принесенной корзины аккуратно завернутую в холст икону-пядницу «Неопалимая Купина» в серебряном окладе, пахнувшую олифой и кипарисом, следом отрез белого льняного полотна. Выложила на лавку ощипанную тушку курицы, кадку меда, круг пшеничного хлеба.

– Икону – в красный угол. Ткань на пеленки. Анька, свари куриную похлебку, тебе силы нужны троих выкармливать, – приказал я.

Напоследок накрыл всю семейку ментально, вдалбливая правила ухода за младенцами. Хоть Анька уже и воспитывает двоих, а хуже не будет. Грозно глянул на повитуху, так и простоявшую на коленях все время. На пороге обернулся:

– А ежели хоть одна собака тявкнет, обвиняя детей в «нечистоте» или бабу в блуде – тому язык отрежу. Понял, Вторак?

Дети, насколько знаю, живы, растут благополучно. Маленькая, но победа. Дурную традицию одним случаем, конечно, не переломить, но начало положено.

А сейчас я порадовался за ставших отцами братьев Петровых, но укорил себя:

– Что ж, получается, тезка, я тебя от жены и новорожденных детей оторвал? А жена твоя – молодец какая, «королевским выбором» тебя одарила. Подарки для Прасковьи и семей ваших передам позже.

– Благодарствуем, государь, за милость твою.

– А сейчас слушайте, зачем я вызвал вас. Привез мне английский посол по моей настоятельной просьбе один заморский овощ. Картофель называется. Ну, слово для нас непривычное, будем его картошкой называть.

– Заморский? – удивился Василий. – Не тот ли, государь, что «чертовым яблоком» зовут?

– Слыхал? - удивился я в свою очередь.

Василий кивнул.

– Не бойся. На яблоко по форме он и впрямь похож, – спокойно согласился я, – только ничего чертового в нем нет. Просто люди не знали, как правильно его готовить, а все, чего мы не знаем – нас пугает. Это полезный овощ для пищеварения и сытный очень. В выращивании, правда, прихотлив, требует регулярного окучивания, полива и подкормки, но при правильном уходе большой урожай дает. Тут сапропель тоже пригодится, защитит клубни от болезней и улучшит вкус. Хотя, запомните твердо, парни, во всем мера важна: если перекормите землю сапропелем, ботва огромная вымахает, а клубни маленькие останутся.

– Ты хочешь сажать этот новый овощ в Черкизово и Ясенево, государь? – поинтересовался неусидчивый Иван.

– Всё так, тезка, запоминайте. Сажать их можно в первой декаде мая, в крайнем случае, чуть позже. Обращайте внимание на приметы. Ежели листья на березе распускаются и цветет черемуха – значит, время пришло. Очень вовремя английский посол подгадал время для приезда. За 2-3 недели до посадки клубни надо положить в деревянном ящике в 1-2 слоя в теплое и светлое место, в меру влажное и без прямых солнечных лучей, для проращивания. Переворачивать их нужно постоянно – должны будут появиться крепкие зеленые ростки.

– А ежели пасмурные дни будут, государь? В какую почву этот овощ лучше высаживать? – спросил Иван.

– Хорошие вопросы, Ванята. Есть еще один способ проращивания. В том же ящике переложить влажным опилом и перегноем, следить, чтобы не пересыхало, но и сильной влажности не допускать. Найдите ответственных людей для этого или сами контролируйте. Ежели сгниет картофель, придется начинать все сначала, а это чревато – англичане и так много от меня получили. Так что старайтесь, братцы. Сажать лучше на земле, где раньше выращивали капусту или огурцы. Почва при посадке должна быть влажной – в руке в ком слипаться, но при падении рассыпаться. Промежуток между клубнями должен быть 7-9 вершков, ширина между грядами – в два раза поболее. Почва у нас тяжелая, поэтому сажать надобно на глубину в полтора-два вершка.

Я сделал паузу, выдохнул, а Василий кивнул:

– Запомнил, государь.

– Теперь о поливке, – продолжил я. – Всходы появляются через 10-15 дней, только после этого надо поливать. Первый раз полить, когда побеги будут 2 с четвертью вершка. Всего за сезон в нормальных условиях понадобится 3-5 поливов. Лить воду надо по полведра-ведро на куст, строго под корень или по бороздам, так, чтобы земля влажной была на 10-11 вершков. Если дожди идут – так и не нужно, но если жара стоит – то два раза в неделю. Главное, чтобы почва не пересыхала, за эти следить строго. И заведи, Василий, тетрадочку, отмечай по дням все – сколько поливов понадобилось и прочее.

– А если лето дождливое? Сгниет же все, государь, – это опять любопытный Ванята.

– Верно, в наших землях такое часто бывает. Необходимо часто рыхлить землю вокруг посадок, чтобы избежать застоя воды. Еще можно сделать высокий гребень, чтобы вода стекала между рядов. Подкармливать сапропелем придется больше, потому как вода вымывает полезные вещества из почвы. За 2-3 недели до сбора поливы прекращают, чтобы кожа картофеля огрубела.

– А подкормка?

– О подкормке так скажу: сапропель вносят весной при посадке, смешав 25-35 золотников с землей в каждую лунку перед закладкой клубня. Через 90-130 дней можно выкапывать урожай. Я, конечно, постараюсь приехать сам, проверить, как затея моя продвигается. Но на всякий случай, слушайте дальше. Урожай после сборки обязательно надо просушить в сухом, темном и прохладном погребе на 1-2 недели, почистить аккуратно от земли, но без мытья. Поврежденные или подгнившие выкидывайте нещадно. Хранить надобно в темном погребе, в деревянных ящиках с отверстиями, на поддонах. Можно сверху положить несколько яблок или свеклу – они заберут лишнюю влагу и не дадут картошке гнить, переложить веточками рябины и листьями полыни.

– Поняли, государь, – кивнули в унисон братья.

– Вот, смотрите сюда, – и я подвинул по столешнице к ним листок бумаги, – здесь я записал все. Прочтите и запомните хорошенько, лист потом сожгите. Англичанин-то заинтересовался моей просьбой. Не ровен час, подошлет шпиона какого. Проверяйте, нет ли каких чужаков в округе, и чтобы свои не болтали-не хвастались. Поняли, парни?

Они дружно мне кивнули, и отправились работать.

Глава 13. Вологодский долгострой.

Парни увлеченно занялись делом – забрали ящики с картофелем и уехали в мои деревни. Там старосты неглупые, не откажутся от возможности снова попробовать что-то новое. С другой стороны, куда им деваться – я ведь приказал, приказ исполнять надо. Клубней было не так много, но резать их я не разрешил, не очень они большие, в первый раз рисковать не будем. На каждом проросшем клубне должно быть не менее 3 глазков.

В общем, все получилось. Как мне доносили парни, клубни проросли успешно и были высажены в подготовленные грядки. Назначены ответственные за полив, прополку и прочие действия под надзором старост и парней. Охрана деревень усилена. Будем посмотреть на результат, как говорится. На обратном пути в Москву Василий и Иван забрали подарки, которые я передал для их жен и Прасковьи – отрезы сукна и парчи, икону Параскевы Пятницы, для детей – сладости, и отправились в Воржу.

Елена старательно и умело вела огромное дворцовое хозяйство, принимала посетительниц, занималась благотворительностью и успевала присматривать за подрастающим сыном.

Вечерами я играл с Александром-Алексашкой, устроившись рядом с ним на ковре из лисьих шкур и дразня его погремушкой. Да, про себя я сокращал его имя – Саша, Сашка. Будем постепенно вводить сокращенное имя в обиход. Мой пацанчик выглядит как кукла – в красной шелковой рубашечке, подпоясанной узким шнурком, удобных штанишках, вязанных носочках, в расшитом жемчугом чепчике. Саша сердито кряхтит, стараясь доползти до меня, на его запястьях звенят крошечные браслетики с бубенчиками-оберегами. Сынишка наконец добрался до меня, с победным криком «Агу-у!» забирая заслуженную погремушку и заливисто хохоча. Он пах молоком и детской чистотой. В его разум я не лез, опасаясь натворить чего-нибудь непоправимого, но накрывал детскую словно щитом ощущением семейного тепла и безопасности.

Чуть свысока и демонстративно, по-кошачьи снисходительно поглядывал на наши игры Котофей, взявший на себя охрану сына. Сашка обожал этого мохнатого красавчика, никогда не позволяя дернуть кота за хвост или усы, нет, но очень старательно-осторожно гладя его по шерстке. Возможно, сыну и впрямь передался мой дар, по крайней мере, в отношении животных.

Мастерская жены по производству ватных елочных игрушек заработала «на ура». В других дворцовых мастерских девицы, помимо привычного им шитья и вышивания, активно учились вязать. Кроме этого, Елена наладила связи с кружевной мастерской боярыни Бороздиной из Мценска, которой я обещал помощь в своей поездке на юг.

Наши отношения в постели восстановились – соскучилась Елена по мне, я даже ошалел от ее напора. Особенно запомнился мне один знаменательный ужин. Нам накрыли в ее половине ужин по-домашнему простой, как я люблю. Елена подкладывала мне лучшие кусочки запеченного судака с пряностями, пареную репу с медом, моченые яблоки, доливала взвар. И, конечно, вымогатель Котофей подобрался ближе и одарил меня высокомерным мявканьем, намекая, что делиться надо. Получив приличный кусок рыбы, он с поистине кошачьим достоинством слопал его и удалился обратно к кроватке спящего Саши.

Жена проводила кота любящим взглядом и снова повернулась ко мне. В ее глазах я видел озорные искорки и с легкой насмешливой улыбкой принял ее правила игры. Почему бы нет, она уже восстановилась после родов. Вот Елена медленно, словно кошечка, скользнула ко мне, положила ладошки на плечи, разминая уставшие мышцы и недвусмысленно намекая на продолжение.

– Умеешь ты убеждать, Аленушка, – довольно хмыкнул я, перехватывая ее тонкое запястье и подтягивая к себе на колени. Погладив длинные шелковистые пряди ее светлых волос, я поцеловал ее ладошку, а потом губы. Такая горячая, гибкая, она смело обнимает меня за шею и заглядывает прямо в глаза.

– Милый, Ванюша... муж мой желанный... не томи меня, ладо мой... истосковалась я по ласкам твоим… – шептала она, дразняще водя пальчиком по моим губам и расстегивая серебряные пуговку за пуговкой на моей шелковой рубахе. И мои мысли путались. Как-то меня еще ни разу так не соблазняли... как тут устоишь! Ну, играть – так играть!

Подхватив под попу, я закинул жену на плечо и двинулся в опочивальню. Вот моя красавица стоит передо мной в одной длинной полупрозрачной рубашке, и я вижу очертания полной груди и крутых бедер, пока я стаскиваю с себя рубаху и прочее. После родов и грудь пышнее и бедра еще женственнее. Смотрит на меня призывно … вот ведь соблазнительница … и распускает ворот своей рубашки... Всё! Барьеры сломаны... я хватаю ее в охапку, утаскивая на мягкую перину, накрываю своим телом... остается только чистое, ничем не замутненное удовольствие.

Я в один из июньских дней выбрался в Черкизово, осмотрев мои пробные картофельные гряды, где уже появились всходы. Погода была теплая, с небольшими дождями – то, что надо. Командовал там всем пока Ванята, Василий остался на заводе сапропеля. Подкрепив свои слова, в первую очередь для старосты и крестьян, отвечающих за грядки, ментальным внушением: стараться – не отлынивать – соблюдать все выданные мной инструкции – смотреть в оба глаза – а не то я вам, я вернулся в Москву. Знаю, что во второй деревне Ясенево тоже все растет как надо.

Еще памятной оказалась моя поездка в Вологду, в сопровождении большой свиты. Вяземский, глава созданного в прошлом году по моему указу приказа каменных дел, сообщил мне о возникших проблемах с финансированием и логистикой на строительстве Вологодского Кремля. Все же после смерти Грозного, бросившего стройку в мае месяце 1570 года, причину чего я так и не узнал, я возобновил работы по строительству Кремля.

Уже по знакомому пути за пару недель, проехав Ростов, Ярославль и Грязовец, царский поезд добрался до конечного пункта. Я ехал часть пути на своем молодом жеребце Фиате. В Ярославле мы остановились на день в новом двухэтажном дворце, выстроенном для брата Федора как князя Ярославского. Он просил меня о важном приватном разговоре, как оказалось, с прежней просьбой разрешить ему уйти в монастырь. Ему уже исполнилось 17 лет, и он не отказался от этого желания.

Я ментально подключился к разуму брата и с неудовольствием увидел в его недавних воспоминаниях встречу с Дмитрием Годуновым. Этот пройдоха нацелился, предполагая скорую женитьбу брата, вошедшего в возраст, подсунуть ему свою племянницу Ирину. Несмотря на теплые чувства к брату, я не мог допустить даже возможность этого брака. Был бы он счастлив в этом браке или нет, но допускать близко к трону семейку Годуновых я не желаю. И я дал согласие брату на его постриг: он выбрал для себя Симонов монастырь в Москве, как одно из любимых мест для молитвы и духовного уединения.

Мы въехали в Вологду через Козленские ворота, где меня встретил Вяземский и местные дьяки. Князь показался мне каким-то уставшим и словно постаревшим. Обеспокоившись, я влез ментально в его голову. Вроде бы ничего страшного, усталость от большой ответственности и возраст – князь приближался к 50-летию, в этом веке это приличный возраст. Я снял ему обеспокоенность, но на возрастные изменения повлиять не мог. Все же я не врач, определить, что именно его тревожит, не могу.

– Рады приветствовать тебя, государь, в твоем городе Вологде, в добром здравии, – склонился передо мной князь.

И в хорошем настроении. Как батюшка, ни на кого не рычу, – подумал я про себя. А вообще, я заметил, что мои более современные обороты речи, особенно, когда я забывался, начинают проникать в общение и местных обывателей, а не только высших слоев.

– И я рад видеть тебя, князь, – отвечал я, принимая хлеб-соль и кивком благодаря. – Расскажи, Афанасий, какие проблемы выявились, и какие меры ты предлагаешь.

Мы добрались через узкие улочки посада в Кремль в сопровождении плотной охраны. Собравшиеся на улочках люди кричали мне «Здрав будь, государь», «Долгих тебе лет жизни и правления» с большим усердием и искренностью, чем когда-либо отцу, что я ментально, конечно, чувствовал. И я отвечал им благосклонными кивками, а Фиат с гордо поднятой головой пошел красивой поступью, высоко поднимая ноги.

Осматривая строительную площадку, я прикидывал – Кремль строится уже 8 лет, что по нынешним срокам немного, строительство подобного Кремля, предчувствую, растянется еще на десяток лет. Но и денег вытянет из казны немеряно, даже с учетом найденного клада Никиты Вельяминова.

Еще бы – запланированная площадь больше 51 десятины (это 56 га), с протяженностью стен около 3 верст. Нет, я понимал причины такой неторопливости – каменную кладку ведут только в теплое время года, то есть как минимум половина года пропадает. Стены кладут частично из белого камня, который очень дорогой, частично из кирпича. Производство кирпича и извести требуют невероятных трудозатрат и времени на гужевой транспорт. Белого же камня в округе вообще нет, его везут из каменоломни в окрестностях Старицы, причем, из-за большого веса только зимой – на санях или весной – на баржах. Тяжести поднимают вручную или с помощью воротов и лебедок, что ограничивает скорость работы.

Строят профессиональные артели каменщиков, мастеров по изготовлению кирпича, плотников из Москвы, Твери, Пскова и Ростова. Все они получают плату из царской казны. На черновой работе использовались «посошные» люди – крестьяне, которых согнали на стройку с окрестных земель, поморов и вологжан.

Немало денег уходило на оплату иностранных специалистов. В Вологде трудились англичане и немцы, закладывая в том числе первые судоверфи для речного флота, который думал создать отец. Нет, не в военных целях, а для спешной эвакуации его самого и царской семьи – в Соловецкий монастырь или даже в Англию, в случае государственного мятежа.

Приехав на верфь, я внимательно разглядывал эти плоскодонные корабли с высокими бортами для хождения по мелководным рекам Севера, но совершенно непригодные для открытого моря. Они богато украшены позолоченной резьбой, изображениями драконов, слонов и носорогов. В моем мире эти корабли так и не понадобились, стояли – ветшали, и после смерти Грозного были разобраны. Став царем, я приказал прекратить строительство кораблей и теперь размышлял над судьбой уже имеющихся 20-ти штук.

В Вологду при отце свозились тонны драгоценных металлов, иконы, документальные архивы, множество пушек. Придя к власти, я вернул все это добро в Москву. Пушки были частично отданы войскам, действовавшим в Ливонии, остальные распределены между крепостями Засечной стены – в Крапивне и Мценске они, однозначно, нужнее. И все же необходимо срочно решать вопрос с пожирающим кучу денег и сил Вологодским Кремлем.

К встрече с архитекторами я заготовил множество вопросов. Встреча состоялась в деревянном дворце Кремля, в палате для приемов, обстановка здесь осталась, как при отце, я ничего не менял. Да и не был я здесь последние 8 лет. Я сидел на деревянном троне, передо мной выстроились оба архитектора, Вяземский и переводчик – дьяк средних лет.

– Вопросов у меня накопилось много, потому садитесь, будем решать проблемы, – объявил я, взмахом руки указывая на скамью, и отдельно добавил по-английски для Хемфри Локка:

– Приветствую тебя, архитектор Хэмфри, в моем городе. Садись, у меня к тебе есть много вопросов.

Англичанин вылупился на меня, если не сказать больше – еще бы, молодой русский царь говорил по-английски, напрямую, без переводчика, и неплохо говорил!

Когда они уселись, переводчик пристроился за спиной англичанина, переводя ему мои слова.

– Начнем с тебя, князь Афанасий. Какие проблемы видишь ты и какими способами предлагаешь их решать?

– Государь, – встал бывший опричник, – тяжело для государства сооружать такую обширную крепость. За 8 лет мы построили около половины запланированной стены на юго-востоке и северо-западе, и 16 башен. Достраивается Софийский собор. Его южный придел во имя Усекновения главы Иоанна Предтечи окончен, но еще в работе центральная часть храма, да и отделка еще не завершена. Я предлагаю, государь, достроить оставшиеся стены из кирпича, что позволит удешевить и ускорить строительство. – И он выдохнул, ожидая с затаенным страхом моего решения.

Я же, придя к такому же решению, согласно кивнул.

– Что скажете вы, архитекторы? Начнем с тебя, Размысл, – посмотрел я на отцовского специалиста по фортификации. Я знал, что он руководил минными и инженерными работами при взятии Казани. Он еще понадобится мне в Ливонии.

– Правда твоя, государь князь! – отвечал тот, склонившись в низком поклоне перед Вяземским. – Нет возможности строить и дальше стену из белого камня. Но на все воля твоя, государь-царь.

– Инженер Локк, твоя очередь высказаться. Что ты думаешь о достраивании этой крепости, – обратился я на английском ко второму специалисту, которого отец лично нанял для проектирования и строительства гидравлических сооружений крепости, включая систему рвов и каналов.

– Если есть возможность достроить крепость по предполагаемому плану, государь, построим, – пожал мощными плечами поднявшийся флегматичный англичанин. – В противном случае можно стены строить только из кирпича, белый камень же предлагаю оставить только для башен.

Так я выслушал всех, кстати, более-менее сошедшихся во мнении. Что называется, мы посовещались – и я решил. Отпустив мастеров с их переводчиком, я сказал:

– Князь, решение мое таково. Дальнейшую стену строим из красного кирпича. Планируется построить 22 башни? Значит, осталось 6 башен – белый камень разрешаю использовать только для их фундамента и цоколей. Надобно уточнить у архитекторов, сколько точно понадобится каменных блоков, чтобы постараться привезти их в следующем году. Деньги из казны я выделю. – Я вздохнул про себя, казна ведь не резиновая, но этот отцовский долгострой нужно закончить. – Стены белить. Собор достраивать.

Я помолчал и продолжил:

– Теперь вопрос флота. Что ты думаешь насчет перевода кораблей на Каспий, для защиты поволжских городков – Самары, Саратова, Царицына, Астрахани. Они, конечно, для войны не подходят, но все лучше, чем они здесь сгниют, а там воеводы для чего-нибудь приспособят, например, для охраны купеческих караванов. Только снять с них всю эту невозможную красоту надо. Если провести их по реке Кубене, через волоки в Шексну и Волгу, а, князь?

– Пусть лучше приносят пользу на Волге, – согласился рациональный князь, – нежели сгниют. Прав ты, государь, во всем.

На следующий день я нашел на стройке Размысла Петрова, наш давний разговор о печах, оказывается, принес первые плоды.

– Государь, я попробовал сложить белую печь в своей избе, – радостно сообщил он мне, – все получилось. Беда прежней печи была в том, что устье было широким, а тяги на улицу не было.

– Разница в весе между горячим печным и холодным уличным воздухом, – кивнул я с умным видом.

– Так всё, государь, и есть! Пришлось рассчитать высоту кирпичной трубы. Чем выше труба и горячее воздух внутри нее, тем сильнее тяга. Вот только сложность с обратной тягой появилась, пришлось сузить сечение дымохода до «четверика» – площадь в 4 кирпича. И все, дым вылетает пулей!

– А сколько дров теперь уходит на печь, Размысл?

– Пришлось изменить нутро печи, а то улетали бы дымом все 10 саженей. Я изогнул дымоход змейкой в 3 оборота – вверх-вниз-снова вверх. Расход дров уменьшился – теперь всего 4 сажени на всю зиму достаточно. Теперь дым отдает тепло печи, и ее достаточно топить раз в сутки.

– Пока только твоя печь такая? – поинтересовался я.

– Никак нет, государь, – радостно сдал он Вяземского. – Князь Афанасий Иванович заказал сделать ему в терем две такие печи.

– Сделал?

– Сделал, государь! Князь доволен.

– А мне ничего не сказал князюшка, – удивленно пробурчал я. – Ну, ладно. Ты талантливый мастер, Размысл, награжу тебя щедро, – и я отсыпал ему из своей мошны три рубля, – получишь еще освобождение от налогов на пять лет.

А для меня по возвращении в Москву особо ценными оказались такие семейные моменты, когда меня обняла жена, и сынишка впервые встал и сделал первый шаг. Первое сказанное «мама» или «папа» всегда ценны для памяти родителей. Впрочем, наш отпрыск сказал: «Батя, дай». Нахал растет, боюсь, избалуют его. Котофей-младший взял над ним шефство и практически от него не отходит.

Глава 14. Геологоразведка начинается.

Размышляя, где брать деньги на большое количество затей, засевших в голове, я вспоминал ну хоть какие-то данные о месторождениях и полезных ископаемых России. Что-то из школьной программы в голове задержалось, но это совсем не то, чем я интересовался до попадания в этот мир. Намереваясь стать врачом, возможно, хирургом, как отец, я увлекался сопутствующими медицине науками – химией, ботаникой и прочим. Но не геологией!

Мне бы геолога опытного сюда! Рудознатцев у меня, по словам Вяземского, который сейчас глава Приказа каменных дел, по пальцам пересчитать – Иван Шишкин с сыном-подростком да опять же молодой Егор Пафнутьев, старший брат которого погиб по неосторожности этой весной. А я знаю очень мало. Да, медь есть в Карелии, помню названия Выг, Викша и Суна, которые ни о чем абсолютно мне не говорят. На Урале есть городок Соликамск и Пыскор (он же Канкор), на который в прошлом году напал хан Кучум. Кажется, еще в Башкирии есть. А привлекать иностранцев чревато – те же англичане будут активно доносить о моих успехах в Английскую компанию и Лондон. Не приставишь к каждому надсмотрщика. Свои мне геологи нужны, свои!

А большая часть всего полезного, олово, к примеру, пока далеко – в Сибири, на Дальнем Востоке. Свинец, помнится, есть поближе, на Новой Земле: Павловское месторождение, но трудно добываемое даже в моем времени. Железо – Белгород и Курск, и опять же Карелия с Мурманском. Хочется всего-всего, но надо быть реалистом – добыть сейчас это порой весьма затруднительно. Знаю, что при отце повторно разрабатывалась цилемская руда, но ее низкое качество привело к свертыванию рудника.

Афанасий Вяземский, бывший сейчас в Москве, по моему наказу устроил Шишкиным и Пафнутьеву аудиенцию у меня. Там и произошла столь значимая встреча.

Шишкину-старшему, невысокому, с рыжей бородой, было лет 40, его 15-летний сын идет по его стопам – шустрый и сообразительный, со временем будет хорошим специалистом-рудознатцем. Ментальный дар мне в помощь.

А вот когда я взглянул на Пафнутьева – высокого, полагаю, ростом с меня, сильного темноволосого мужика лет 25-ти, с каким-то нездешним взглядом и услышал вдруг откуда-то знакомый голос Корректора, впервые заговорившего со мной не в церкви: «Ты был первый… он второй», я все понял. Ментально мужик отозвался хлестким хриплым аккордом электрогитары. Старый добрый рок! Уже опытный, я ментально погрузился в его голову и жутко обрадовался – да, он был попаданцем! Не магом, но попаданцем! Более того, геологом! Ну прямо по моему заказу, подарок небес!

Несколько минут разговора с Шишкиными – я уже привычно сделал ментальную закладку обоим. Теперь смогу связываться при необходимости с ними на расстоянии, хотя и небольшом, контролировать и направлять – и я отпустил их.

А вот с попаданцем мне предстоял серьезный разговор. Я не рылся сейчас глубоко в его памяти и пока еще не решил – открыться ему или нет.

– Пафнутьев, ступай за мной, – скомандовал я и направился в свои покои.

Поговорить спокойно можно было только в моем кабинете, под защитой ментального полога. Ошарашенный моим неожиданным приказом, попаданец послушно двинулся за мной в окружении моих охранников, уже привыкших к моим вывертам и ничему не удивлявшимся. Наконец мы оказались в моем кабинете, я поставил защиту-полог – теперь никто нас не подслушает. Махнул рукой, указывая ему на лавку, и уселся за свой стол, внимательно разглядывая свою желанную добычу.

Пафнутьев же краем глаза с интересом разглядывал мои книжный шкаф и стол. Пора было приступать к открытому разговору. Он не маг, я смогу его всегда контролировать, и он нужен мне со всеми потрохами – полностью преданный!

– Егор, Ленинград или Санкт-Петербург? – ошарашил его вопросом.

Какое-то время он не мог подобрать челюсть и пялился на меня, но будучи умным товарищем, сориентировался довольно быстро, ответив мне встречным вопросом:

– Волгоград или Сталинград, государь?

– Бинго! – рассмеялся я. – Ну, здравствуй, попаданец номер 2.

– Государь… – он замялся, но по моему кивку продолжил, – …значит, ты… вы… мой товарищ по несчастью?

– Ну, вторая жизнь – это же здорово, Егор, – вздохнул я. – Я уже понял, что ты геолог. Ты мне вот что скажи – как тебя звали в прежней жизни? Как ты оказался здесь и давно ли? Какой у тебя опыт работы геологом?

И добавил в ответ на его настороженный взгляд:

– Я менталист, Егор, я просто многое увидел в твоей памяти, хотя глубоко не рылся. Не бойся, границы приличия я соблюдаю.

– Нас посторонние не услышат? – спросил он.

Я отрицательно помотал головой, и он начал рассказывать.

– Меня звали Денис Соколов, и я действительно геолог со стажем. Работал во многих местах, погиб в сороковник с небольшим, разбившись на своей машине. Очнулся здесь – понять ничего не могу, время не мое, тело не мое. Рядом – молодой мужик с разбитой головой лежит, мертвый, и память чья-то мне говорит, что это мой брат. Да еще какие-то люди вокруг суетятся. Сотрясение мозга у меня и ушибы сильные были, прошли. Я-то никогда не увлекался всеми этими книжками про попаданцев. Некогда было, да и не мое это, я фантастику люблю. Ну, оказывается, мы с братом этим с обрыва сорвались, оба погибли, но в тело парня я вселился. Это весной было, уже несколько месяцев прошло, я успел освоиться. А ты ... вы ... государь, давно в этом времени?

– Давно, – кивнул я, – девять лет уже. Освоился, ментальные способности помогают. У меня, в отличие от тебя, опыта никакого – мне ж всего 18-ть было, когда я на байке своем разбился. А тут, представляешь – Иван Грозный, опричнина с ее убийствами, Ливонская война – и прочие радости этого времени.

– Тяжело и страшно… – протянул он и посочувствовал мне, – я не смог бы, наверно, я человек мирный.

– Ну, вот теперь будем работать вместе. Мне нужны деньги, Егор – серебро в первую очередь и медь. Так что готовься, вспоминай все, что знал, отправлю тебя в Карелию. Соберу тебе сотню из стрельцов и бывших опричников, лично ментально проверенных мной – Семен Суворов, Данила Одинцов и прочие, они защищать тебя будут ценой своей жизни.

То, что я на него ментально настроился и смогу его контролировать при необходимости, говорить я Егору не стал, пусть спит спокойно.

– Только осторожнее будь, Егор. Там шведы, бывает, набеги устраивают, береги себя.Особенно в следующем году. Помню из истории, шведы нападут на Корелу, подумаю, как этого избежать. С тобой поедет князь Василий Барбашин, тоже из бывших опричников, грамоту дам на всякий случай для воевод. Поедете через Новгород, остановитесь в Орешке и в Кореле – там воеводы опытные Василий Кобылин, и братья двоюродные князья Григорий и Иван Засекины. А Шишкиных отправлю на Урал, дам им в сопровождение стольника Ивана Головина и дьяка с моей грамотой, чтобы там Строгановы не артачились, и приличный отряд стрельцов. Качество руды там высокое, это сделает себестоимость невысокой. Запасов на век точно хватит. Железо еще искать надо, где-то на реке Вильва ниже ее впадения в Яйву, насколько помню. Но сначала надо обезопасить Урал и разобраться с Кучумом.

– А говоришь, государь, ничего не знаешь, – поддел меня Егор, – вон сколько знаний память твоя хранит! Но ты прав, в Карелии на речках Нижний Выг и Суна, под Сегежем и на Онежском озере и медь, и колчедан, и золото есть. Найдем тебе все, что нужно для государства.

Как хорошо, что теперь я не один. Двое – это уже почти команда. Обещание Корректора начинает сбываться.

Через две недели подготовленные экспедиции, снаряженные по моему указу всем необходимым: сушеные сухари, солонина и соленое сало, запасы гороха в мешках, бочонки с квашеной капустой и солеными огурцами, теплая зимняя одежда и обувь, инструменты и оружие, были отправлены. Егор взял, помимо прочего, необходимый ему набор геолога, принадлежавший его брату – всякие кирки, кайла, молотки, сита, кожаные рукавицы-голицы и фартук, высокие сапоги. Плюс мы добавили то, что еще нужно было: тигли, ручные мехи, пробирный камень, бумагу и маточку – примитивный поморский компас.

В грамотах своих я, объясняя важность каждой экспедиции для русского государства, требовал от воевод полнейшего содействия и обеспечения пищей, фуражом для коней, подводами, помощниками-грузчиками, проводниками и толмачами для общения с местными племенами, полноценной охраной моим геологам и сопровождавшим их отрядным стрельцам и грозил суровыми карами в случае отказа в поддержке или обмане. Что мог – я пока сделал, теперь все зависит от Егора и Шишкиных.

Шишкин-старший уже бывал на Урале, и сейчас его отряд уверенно двигался к цели. Я подробно рассказал ему, со слов своего геолога, где искать нужные руды. Гораздо больше я волновался за Егора.

Ментально поддерживать связь с Егором, даже на большом расстоянии, мне давалось не в пример легче – может потому, что мы оба попаданцы? Не знаю, но это очень облегчает жизнь и мне, и ему. Путешествие его до Корелы заняло больше месяца. Сильный отряд оберегал моего геолога от возможных нападений разбойников, я приказал, если что, с ними не церемониться.

Когда, наконец, они добрались до места, глазами Егора я увидел деревянно-земляной округлой формы детинец Корелы, стоящий на острове в устье реки Вуокса. С тыла она защищена речными порогами. Для меня привычный стандарт этого времени: стены – частично каменные, частично – рубленые сосновые, заполненные землей и камнем, с боевой каменной башней на юго-западе острова и еще парой башен. Спасский остров тоже окружен стеной. Для Егора это было еще в новинку. Отряд въехал на гарнизонный двор, неподалеку стоял бревенчатый арсенал, располагались жилые и хозяйственные постройки. Посад вокруг крепости защищен не был и частенько страдал при набегах.

– Необходимо строить каменные арсенал и прочие здания, – подумал я, – наращивать стены ронделями – выступами, служащими для ведения огня по атакующему противнику. Не доверяю я шведам.

Встречал мой отряд князь Григорий Засекин-Зубок, еще молодой, ему было сейчас около 25 лет, весело сверкающий в улыбке белыми зубами, отпрыск ярославской ветви Рюриковичей. Присмотреться к этому талантливому и успешному в будущем полководцу мне посоветовал еще несколько лет назад в одной из бесед князь Воротынский, где уж они пересеклись, не знаю, возможно, через сына Ивана Воротынского. Командир отряда Василий Барбашин отдал князю мою грамоту, которую тот, шевеля губами и ведя пальцем по строчкам, начал разбирать по складам. Отряд в это время спешивался, Егор с облегчением тоже слез с коня, не привык он к длительным конным переходам. Знаю, впрочем, что часть пути он ехал на одной из подвод. Если бы воевода оказался неграмотным – в крепости у него был грамотный дьяк, он же переводчик со шведского.

– Воля государя-царя священна, – сказал он, закончив наконец чтение грамоты. Его пристальный взгляд остановился на моем геологе. – Ты, что ли, рудознатец Егор Пафнутьев?

– Я, князь, – склонился в уважительном низком поклоне Егор.

Ох, и тяжко ему приходится, кланяться всем, – подумал я, беспокоясь за него.

– Государь повелел во всем помогать тебе и оберегать от ворогов-шведов. Волю царя выполним в точности. Сейчас располагайтесь и отдыхайте.

На этом я и отключился от разума Егора, все-таки это утомительно, с другой стороны, я тренируюсь и развиваюсь. Позднее, вернувшись в Москву, Егор подробнее рассказал мне о путешествии и о своих розысках. Устроили его и главных сопровождающих в одной из бревенчатых изб крепости. В тот день приезда, после плотного обеда и отдыха, он осмотрел крепость и посад, знакомясь с бытом крепости, в сопровождении одного из охранников отряда, Данилы Одинцова, с которым сдружился еще в пути.

Городок довольно большой: больше 400 дворов, почти 2.000 человек, из которых около 250 – стрельцы, казаки и артиллеристы гарнизона. Они живут в сотне крепостных изб на территории Детинца. В случае опасности местное ополчение могло увеличить количество защитников до 1000 человек. На вооружении крепости стояло несколько десятков пушек и фитильных пищалей, на материк была ориентирована каменная башня-костра.

Посадские жители занимались ремеслами, промыслами и активно торговали с Выборгом мехами, рыбой, воском, закупали ткани, соль и металл. У многих были свои суда, и они занимались извозом товаров по Вуоксе и Ладоге, имея свои склады и постоялые дворы. Местные кузнецы-оружейники плавили железо из болотных руд, изготавливая необходимое холодное оружие – сабли, копья и бердыши, подковы для стрельцов, рыболовные крючки для рыбаков. Без стрел и доспехов, ремонта оружия на фронтире не выжить.

Остальные промыслы были стандартными: скорняки и сапожники шили одежду и обувь, бондари делали бочки для засолки рыбы – лосось, сиг, судак шел вглубь России на экспорт. Часть жителей обслуживала гарнизонные нужды в продовольствии, фураже и дровах. Земледелием почти не занимались, так, выращивали репу, рожь и овес.

Я знаю, что через пять лет шведы могут захватить Корелу, как это случилось в моей истории. В моей истории гарнизон сдался из-за возникшего в деревянной крепости пожара после шведского огня калеными ядрами, следовательно, нужно избавиться от деревянных зданий, особенно арсенала. Этого захвата и гибели населения допускать нельзя. Православные карелы побегут из родных мест в Россию – на Олонец, Белое море и в Тверь. Взять обратно укрепленную каменную толстостенную крепость, которую построят шведы, будет непросто.

Потому, озаботившись усилением крепости, в том числе для безопасности моего геолога, я вызвал на разговор из Разрядного и Пушечного приказов, последний как раз выделялся из общего военного приказа, их руководителей и часть дьяков. В рабочем кабинете перед моим столом расселись по моему приказу после всех этих приветствий-расшаркиваний-поклонов до пола дьяки Андрей Щелкалов, Андрей Шерефетдинов, Данила Качалов, также уже немолодой и перешагнувший в шестой десяток князь Семен Коркодинов, Терентий Лихачев – глава Пушечного приказа и дипломат.

Что ж я за царь такой, все время разные дыры латаю, вздохнул я про себя и начал:

– Вопрос мой заключается в следующем – крепость наша Корела. Кто там бывал? – ответа на мой вопрос нет. – Она нуждается в срочном усилении. Я велю определить ответственных за строительство новой каменной крепости в Кореле и срочно начать строить. Что скажете по существу вопроса моего, дьяки? Начнем с тебя, Андрей Щелкалов.

– Деньги изыскать надобно, государь, сумма немаленькая выйдет, построим, – прагматично ответил мне дьяк.

– Деньги понадобятся на изготовление кирпича, – согласился я, – тамошняя глина нехороша, прочный фортификационный кирпич надо везти от Новгорода по Волхову и Ладоге. Укрепить стены и основания бастионов и облицевать валы можно гранитными валунами, которых много прямо по берегам Вуоксы и Ладоги. Следовательно, нужны деньги и люди – не менее полутора-двух тысяч. Помощниками можно привлечь желающих жителей Корелы.

– Денег понадобится не менее 12-15 тысяч рублей, государь, это огромная сумма. И времени немало понадобится – от 3 до 5 строительных сезонов с мая по сентябрь, – заметил князь Семен.

– Какое-то время, да, – согласился я. – Несколько лет в запасе у нас есть, пока шведы не будут нарушать мирный договор. Потом, бог весть. И мы должны быть готовы. Я не предлагаю строить крепость полностью из камня – насыплем мощные земляные валы-бастионы, они погасят удары ядер, не так ли, Терентий? – Я дождался согласного кивка опытного дьяка и продолжил. – Валы надо облицевать, чтобы земля в воду не осыпалась. Это позволит сократить расход кирпича и уменьшить расходы. Договаривайтесь с поставщиками в Новгороде и Пскове. Но в первую очередь строим высокую мощную башню.

– Одна барка за рейс в пару недель при хорошей погоде, государь, перевезет около 5-7 тысяч кирпичей, то есть может сделать 5-6 рейсов за лето. А на строительство понадобится 5-6 млн. кирпичей и большой флот в 150-200 барок. И так 3-5 лет.

Я задумался – что, если использовать батюшкины корабли из Вологды, их ведь еще не отправили на юг. Но как перевезти их на Ладогу?

– В Вологде стоят построенные при батюшке плоскодонные парусно-гребные барки хорошей грузоподъемности. Я хотел отправить их к Астрахани, но, пожалуй, мы их сначала здесь используем.

– Андрей, – обратился я к Щелкалову, – приказываю отправить эти двадцать барок, через реки Сухону и Шексну в Белое озеро и через Онегу в Ладогу. Только пусть проверят их, а то потонут по дороге. Жаль, нет у нас сквозного канала, волоком придется. Команды найти на корабли надо. Свяжись с князем Афанасием Вяземским, он еще в Москве должен быть. Указ напишем.

– Сделаю, государь. Стало быть – дня четыре, чтобы гонец указ царский в Вологду доставил, несколько дней на осмотр кораблей, около 3 недель, чтобы перебраться в Ладогу. По 15-20 человек найти в команду: кормщик, пара носовых, гребцы на один корабль понадобится. А на зиму встанут в Ладоге, в устье реки Волхов, там шторма не побеспокоят: на берег вытащат, перевернут, просушат, почистят, щели законопатят, если надо. Местных жителей нанять для охраны, команды пусть зимуют тоже в Ладоге.

– В общем, так, князь Семен и вы, дьяки, – я пристально посмотрел на них всех, ментально прогибая их волю и заставляя воодушевиться патриотизмом, чего у них и так хватало, и важностью поставленной мной государственной задачи, – чтобы через месяц были готовы и лежали у меня на столе проработанные планы – что и кто, когда и сколько. При необходимости привлеките на помощь Размысла Петрова из Вологды, на это лето, другие. В этом году начать с башни и валов, скажем, с западной стороны. К этому времени решить вопрос с доставкой кораблей из Вологды. Будут какие-то проблемы, задержки – сообщать мне немедля, не тянуть. Все – работайте.

На этом закончилось мое спонтанное заседание.

Интерлюдия 1. Нелегкий путь геолога. Егор.

Не стал я долго волынить и ждать, когда наступит осень. Как только освоился в Кореле, сразу начал готовить экспедицию. Наземный переход через тайгу и болота занял бы слишком много времени. Само собой, Данила Одинцов, как мой неофициальный помощник, вызвался меня сопровождать, и уже он подобрал из отряда с десяток молодых-мобильных стрельцов. Я познакомился с ними по дороге в Корелу, потому некоторое впечатление на группу сложилось. Обычные парни, балбесы еще. В головах пока буйный ветер играет, в глазах – юношеский задор. Впрочем, в подборе команды я больше доверился Ивану-государю, ведь именно он ментально проверял и наставлял каждого. Всем было велено оберегать меня даже ценой своих жизней. И я знаю, что уберегут. А за Ивана они в огонь пойдут, и не только по ментальным приказам, а потому, что искренне верят ему.

При этом я все же не мог не думать о столь причудливо повернувшейся моей судьбинушке. В прежней жизни я прожил без малого 40 лет, намертво врос в свою профессию, полевые сезоны, дурные привычки и, главное, в семью. Моя супружница Катя, такая же упертая, как я, но терпеливо ждущая меня из моих долгих поездок. И дети – двойняшки Валерка и Олюшка. Я всегда был очень далек от фантазийных идей попаданчества, и для меня потеря родных, оставшихся в ином, далеком, мире – сильная трагедия.

В каком-то смысле мне повезло – пусть жизнь новая, но профессия осталась прежняя… Дело привычное, ведь камни не плетут интриги и не травят исподтишка. Вот только, каждый раз вспоминая своих детей, я думаю об Иване. О нынешнем царе, государе Иване Ивановиче. Ему-то вообще 18 лет было… пацан совсем, ровесник моих детей. Первая любовь, студенческие баталии и гонки на мотоцикле. И он попал под этот мощный исторический каток, принял чужую судьбу и престол. Не ударился в разгул от свалившейся на него неограниченной власти, не запрятался в угол от страха. Принял и жестко удерживает поводья этой бешеной, темной и неповоротливой глыбы по имени Россия. Он царь – живой бог для одних и смертельный враг для других. Вокруг него фальшивые улыбки, камни за пазухой и военный треугольник «шведы – поляки – крымчаки». Молодой еще, но в его глазах я видел всю тяжесть свалившейся на него ноши. Только бы он не сорвался, только бы смог Россию вытащить из векового болота темноты и предстоящей Смуты.

Иван осознает свою ответственность за страну. Он строит – как может. Ментальный дар ему помогает, но даже с ним приходится каждый день принимать значимые решения – за всю страну и всех людей. Это у меня – камни, а у него – люди. Люди с их сложными характерами, вековыми страхами, темными суевериями. Люди из эпохи, когда человеческая жизнь стоит дешевле куска железа. И я помогу всем, чем смогу, вывернусь наизнанку, но найду ему и серебро, и медь. Раз уж судьба свела нас в этом мире, значит я должен добыть ему этот металл, дать русским артиллеристам независимость от импорта, а Ивану – уверенность в будущем. Мы станем броней друг для друга. Главное, чтобы Иван удержался у власти, иначе рухнет и наш мир.

Братья Засекины нашли для нас трех проводников из местных жителей-карелов – опытного немногословного Васси и братьев Онтропо и Пааво. И обязали посад предоставить необходимые лодки и пару грузовых судов-стругов под угрозой штрафа. Вуокса – очень коварная и сложная река, настоящий лабиринт из множества проток, мелководных участков с быстрым течением и торчащими валунами-шивер, с мощными порогами. Только опытные проводники-карелы могли провести нашу экспедицию безопасно.

Познакомившись с карелами, я понадеялся, что удача от меня не отвернется и не пнет под зад. Карелы казались надежными, они не раз ходили по реке в этих местах. Братья оказались очень похожи – довольно молодые, сероглазые, со светло-русыми волосами, невысокие и жилистые. Васси был намного их старше, ему уже хорошо за 40 лет, но очень выносливый. Одевались они в суконные кафтаны поверх рубах с красивыми вышитыми «обережными» поясами, прочные домотканые штаны-порты серого цвета, плотно обмотанные онучами, обуты в бескаблучные сапоги сыромятной кожи с загнутыми вверх носами – пексы, очень удобные для долгих переходов. Этнографией я раньше не увлекался, но сейчас внимательно присмотрелся к «обережной» вышивке на рубахах карелов. Красной нитью были вышиты какая-то птица, похожая на утку, стилизованные дерево и конь, множество ромбов, зигзагов и солярных знаков. Кажется, у коми тоже есть мифы о Матери-утке – создательнице мира, – вспомнил я.

Мы обсудили с Иваном перед моим отъездом из Москвы, как мне лучше одеться в экспедицию. Как человек, уже вполне освоившийся в этом мире, я привычно ношу домотканые штаны и рубаху. Поверх надевается узкий кафтан-зипун без воротника, который обработан животным жиром для защиты от влаги, с застежкой на деревянные пуговицы. Для тепла можно накинуть долгополую суконную однорядку, а на случай заморозков – меховой полушубок. На ноги я предпочел надеть такие же пексы с суконными онучами, как носили карелы, купив их в Кореле. Плюс есть запасные высокие сапоги-бродни. А Иван подарил еще в Москве вязанные носки на случай холодов. На голову надену суконный колпак и поверх сетку-капюшон – защиту от гнуса. На крепком кожаном поясе хранится нож в ножнах, кожаную сумку-калиту с огнивом и трутом для разведения огня, компасом. Еще одну кожаную сумку типа планшета на прочном ремне государь заказал для меня своим кремлевским мастерам-кожевенникам. Туда отлично поместились восковая табличка, стилос, несколько свинцовых и оловянных карандашей-штифтов, кусочек шунгита. Также царь заботливо снабдил меня листами бумаги, походной чернильницей, несколькими прочными перьями.

Такие речные струги или более легкие карельские набойные лодки стоили немало – по 1-3 рубля, малая лодка-долбленка – 30-50 копеек. Царь обеспечил меня некоторой денежной суммой, и я планировал взять на первую экспедицию «в наем» два парусно-гребных струга, и несколько легких лодок по несколько посуточных «денег». Осмотрев один большой предложенный струг, я прикинул его размеры – более 4,5 на 1,2 сажени (примерно 10х2,5 метра) на 6 больших весел, с мелкой осадкой. Второй струг был помельче – на 4 весла.

Наконец ранним пасмурным августовским утром наша экспедиция покинула Корелу. На причале священник отслужил напутственный молебен и окропил святой водой сами корабли, участников экспедиции и их оружие. Стрельцы истово молились Николаю Чудотворцу – главному покровителю путешественников. Склонив голову, я только крепче сжал крестик в ладони. Поневоле верующим будешь, оказавшись в новом мире...

Нас провожали остающиеся стрельцы отряда, сам воевода Кобылин и оба брата Засекины. Поодаль любопытствовали местные жители, с крепостных стен наблюдают за отплытием солдаты из местного гарнизона. Погрузку предусмотрительно провели еще накануне, оставив струги на ночь под охрану оставшихся в городке стрельцов. Мы аккуратно, на совесть, уложили все необходимое – тяжелые инструменты, черпаки, берестяные короба. Ночью прошел дождь, и сейчас было сыро, пахло прелой листвой. Первый выход я наметил сделать на север. Пройти по реке Вуокса в северное Приладожье – и через волоки Сегозера и Нижнего Выга – в Выгозеро. Дорога, по моим прикидкам, может занять от полутора до 3 недель.

В моей команде оказалось довольно много людей. Данила и десяток наших стрельцов, также трое проводников и дюжина местных гребцов-крестьян, один из которых, Митяй Третьяк, мог быть и за рулевого. Я решил плыть в головной легкой лодке, с проводником Васси и парой гребцов. Вот струги мягко отвалили от причала. Гребцы спокойно и размеренно опускают весла в темную воду, и лодки, пройдя мимо детинца, устремляются на широкий плес. Скорость пока будет невелика – около 3-4 верст в день. И все же постепенно город уходит вдаль, теряясь в тумане. Я выдыхаю, первая эйфория схлынула, пришел черед осторожности и внимательности. Слышны крики хищных птиц, охотящихся на мелкую пролетающую добычу. На других лодках, следующих за нами, устроились трое стрельцов во главе с Данилой. Большая часть стрельцов разместились на стругах, держа оружие наготове и зорко контролируя важно двигающуюся мимо нас стену тайги.

По берегам видны густые сосновые боры, и я вздыхаю, покоренный этой почти первобытной красотой. А впереди уже слышится гул воды – это первый порог Вуоксы. Васси внимательно всматривается вперед, подавая взмахом руки понятный для находящихся на следующих лодках братьев-карелов сигнал. И я тоже напрягся. Конечно, я геолог со стажем, и не раз бывал в Карелии своего мира. Вот только на подобной лодке я впервые, а нынешняя Вуокса гораздо полноводнее и мощнее. В голове возникает своевременная мысль: «Хорошо, что я умею плавать, по крайней мере, я прежний».

Общий перепад Вуоксы от озера Сайма до Ладоги составляет около 70 метров, из-за этого на сужениях создавалась бешеная скорость течения, – неожиданно вспомнил я информацию своего мира. Сейчас я с некоторой опаской смотрел на приближающийся первый порог. Это было хаотичное нагромождение гранитных валунов и острых обломков скал, с резкой сменой глубины от 60-70 до 4-5 вершков, что приводило к «посадке» на мель груженого судна. Мощное течение создавало водовороты, способные перевернуть и затопить даже тяжелый струг, что уж говорить о маленькой лодке. К счастью, на этом пороге очень уж крутого водопада не оказалось. Я наблюдал, как гребцы профессионально используют длинные шесты, упираясь ими в каменистое дно, двигаясь точно по безопасному фарватеру. И неожиданно для себя вдруг осознал, что как-то судорожно вцепился рукой в борт. Попытался расслабиться и в этот момент поймал на себе взгляд Васси – без насмешки, но спокойный и оценивающий.

Первый порог мы прошли успешно и двинулись дальше – через озерные разливы в сторону Ладоги. Второй, сложный порог, преодолели проводкой на веревках, затратив не менее двух часов. Лодки пришлось разгрузить и протащить их вдоль скал против бешеного течения. Далее по озеру Вуокса можно было идти на парусах.

В полдень выглянуло солнце, и Васси дал сигнал остановиться на обед. На мой осторожный вопрос, насколько долгой будет остановка, он ответил, что впереди очень сложный порог. Потому отдыхать планировалось час-полтора. С наслаждением вытянув ноги у разведенного небольшого костра, мы молча ели – вяленое мясо, сухари, соленую рыбу с зеленым луком, запивая квасом.

На груди Васси я увидел рядом с крестиком висящий на кожаном шнурке медвежий клык. Но ничуть не удивился. Уже знал, что крещеные карелы прекрасно совмещают христианские обряды с своими амулетами. А нож нашего главного проводника меня очень заинтересовал – с хорошим железным лезвием и рукоятью из рога оленя. По верованиям карел, очень ценный оберег! На кожаных ремнях братьев тоже висели амулеты – шумящие подвески в виде утиных лапок и фигурок коней.

Быстро поев, Васси ушел осматривать течение, а Пааво и Онтропо взяли остроги и двинулись вдоль берега на мелководье. Вернулись они минут сорок спустя с неплохим уловом – парой крупных судаков и местной форелью-кумжей. Выпотрошив рыбу, Пааво протер рыбины пучком сухой травы и, набив брюшки рыбы диким чесноком, сунул их на дно большого берестяного короба, переложив осокой. Ужин нам обеспечен. Весело зубоскаля, братья вновь устроились у костра. Вернувшийся старший карел также молча, как всегда, устроился рядом с ними. Никаких вопросов ему я больше задавать не хотел.

Впереди экспедицию ждал еще один сложный порог, который уже напоминал о себе утробным рокотом. Заняв свои места на кораблях, мы осторожно двинулись вперед. Я устроился на прежнем месте, крепко, но уже без паники держась за борт лодки, внимательно и настороженно глядя вперед. Меня ужаснуло это едва ли не сплошное месиво из валунов и кипящей пены. Было абсолютно очевидно, что нам вновь предстоит проводка на веревках. Васси уверенно командовал, его команды все выполняли молча и безоговорочно.

Следующие несколько часов мы частично разгружали суда, решив самое ценное – припасы, мое оборудование и оружие перетащить на себе лесной тропкой вдоль берега. Гребцы, часть присоединившихся к ним стрельцов и двое молодых карелов медленно волокли суда на толстых пеньковых канатах одно за другим против бурного течения по скользким валунам. Васси длинным шестом аккуратно, без суеты отпихивал лодку от острых камней. На полверсты такого адского труда ушло несколько часов, но порог был преодолен без повреждений. После небольшой передышки наши суда продолжили путь, здесь уже, в глубоком заливе, можно было поднять парус. Сильный попутный ветер в корму позволял преодолеть встречное течение, гребцы смогли отдохнуть, а кормщик Митяй Третьяк встал у руля.

Довольно быстро темнело, скрывая очертания берегов. По моим ощущениям, было уже часов 9 вечера (определенные факты я знал из прошлой жизни). И ощутимо похолодало. Позади остался тяжелый первый день. Остановились мы, как и сказал Васси, в привычном лагере. На берегу, укрытом от ветра, было видно прежнее кострище, чуть вдали были устроены несколько шалашей из елового лапника, где можно было спать, укрывшись шкурами.

Лодки вытащили на берег, повернув на бок, образовав своеобразный навес для сна. Струги надежно закрепили пеньковыми канатами на прибрежных деревьях. Часть стрельцов должна была ночевать в лодках, вторая часть – дежурить у костра.

Я выбрался на берег, забрав свои вещи, и присел на бревно у кострища, переводя дух. Ноги просто гудели от усталости. Данила и Семен Суворов присоединились к мне, настороженно осмотревшись по сторонам, впрочем, тут же начав командовать разгрузкой лодок. Гребцы и карелы дружно вытрясали сапоги, заменяя влажную осоку, образующую подобие стельки, на чистую и сухую.

Процедура была отработана – припасы сносили на сушу, стучали топоры, вспыхнул костер, приятно согревая людей и отгоняя дымом тучи налетевшего оголодавшего гнуса. На ужин приготовили похлебку из пойманных днем рыбин и репы, сдобрив все солью, луком и чесноком. Ели из общего медного котла деревянными расписными ложками молча, макая в горячую наваристую куски черного хлеба. Куски рыбы и репы доставали на острие ножей, подхватывая рыбу на хлеб. Запили горячим отваром сушеного иван-чая и листьев смородины и ягод земляники, добавив меда.

Наконец, обсудив маршрут на завтрашний день, уставшие мужики начали устраиваться на ночь. Гребцы улеглись на большом струге, натянув над палубой холщовый пропитанный воском навес, легли спинами друг к другу на сухой лапник, завернувшись в меховые шкуры или полушубки. Вскоре они дружно, в унисон, храпели. Старший карел ушел спать, братья все еще сидели у костра. Первая смена стрельцов заняла свое место вокруг костра, ближе к утру их должны были сменить напарники.

Эта первая ночь стала для меня откровением. Нет, это отнюдь не первый мой ночлег под открытым небом ни в прежней жизни, ни в этой. Но сейчас что-то в этой невероятно дико-первобытной и сурово-красивой природе Карелии меня зацепило. Я устроился в шалаше на лапнике, укрывшись полушубком и подложив под голову походную сумку. Но не спалось, несмотря на сильную усталость. Я просто слушал тихий плеск воды, мягко шлепавшей о борта стругов, мощные «уу-хуу» филина и резкие крики неясыти, шуршанье грызунов, храп уставших товарищей по экспедиции, чувствовал запах дыма. Где-то вдали слышался грозный волчий вой.

Я вновь вспоминал молодого царя, отправившего меня в это путешествие, свою семью, оставшуюся в прежнем, далеком теперь от меня, мире. И смотрел в это небо, которое было невероятно темным, глубоким. Млечный путь пересекал темное пространство жирной полосой. Где-то очень далеко светилось над головой пронзительно-голубое созвездие Веги, а на востоке поднималась яркая золотистая Капелла в созвездии Возничего. Это вековое спокойствие наконец и убаюкало меня, унося прочь все тревоги.

А следующий день растворился в длинной череде последующих дней. Я едва успевал на небольших остановках делать короткие записи. Общая дорога заняла немного больше трех недель. Маршрут шел по узким протокам, прикрытым от ветра скалами и лесом, контролировался союзными карельскими родами и системой небольших застав-погостов. Меня очень заинтересовали оборудованные волоки-тайпале с бревенчатыми настилами, колесными приспособлениями и тягловой силой, связывающие разрозненные реки и озера в единый путь.

В своем прежнем времени я видел остатки таких сооружений и знал, как их определить – по канавам и выемкам в холмах, скоплениям больших валунов, ровным рядам вековых сосен по краям старых просек. Но одно дело – просто знать об этом, другое – видеть реально в действии.

Еще я внимательно осмотрел волоки – прорубленные просеки были выстланы бревнами-лежнями поперек движения недалеко друг от друга. Под днище лодки местные карелы, обслуживающие эту необычную дорогу, подкладывали круглые бревна-катки и перекатывали их по лежням, освободившиеся катки переносились вперед. Для крутых подъемов использовались специальные вороты, с помощью которых люди с помощью низкорослых и очень выносливых лошадей на крепких канатах затягивали лодку на склон. Для уменьшения трения использовался тюлений жир-ворвань, который долго не смывался водой. Днища лодок карелы смазывали древесной смолой, а настилы – сырой сосновой живицей. На волоках работали целые деревни карелов, получавшие плату в виде деньгами, солью, шкурами, рыбой. Остановиться и переночевать можно было на погостах, при необходимости – нанять охрану, починить лодку, купить продукты.

Один из таких заброшенных погостов менее чем в 30 верстах от Корела – Тиверский городок – невероятно поразил меня. Когда-то эта древняя крепость новгородцев и карелов стояла на островке Тиури посреди бурного рукава Вуоксы с еще стоящими двухметровыми валами из массивных валунов. Изначально это была территория карельского рода тиврульцев – искусных охотников, рыболовов и воинов. Даже, когда Новгород разместил здесь свой гарнизон, две веры – православие и язычество – довольно мирно уживались вместе. И хотя много карелов приняли новую для них веру, за оборонительным валом я и сейчас видел по-прежнему стоящие огромные жертвенные камни. Городок был давно заброшен. Еще когда полтора века назад шведы осадили и разрушили погост, новгородцы отбили его, но восстанавливать не стали.

Волоки сквозного маршрута через шхеры вдоль северного побережья Ладоги и далее через реку Свирь к Онежскому озеру и далее через Повенец к Выгозеру проходили через карельскую тайгу и верховые болота. Свирь оказалась полноводной, быстрой и очень порожистой рекой. Больше двухсот верст наша команда тянула лодки волоком, шестами и бечевой с берега. Этот кусок маршрута занял почти 10 дней и невероятно измотал меня. Потом мы добирались от истока Свири вдоль западного берега до Повенца, деревушки на берегу Онежского озера у речки Повенчанки. Под парусом дошли за 3 дня и там сделали хороший привал в торговой слободе Повенца. Через Повенец шла «тропа богомольцев» к Соловецкому монастырю.

Вот, наконец, экспедиция добралась к самому сложному участку – реке Верхний Выг, Волозеро и речка Повенчанка. И прошли в обширное Выгозеро.

Я даже не представляю, сколько мне предстоит искать нужные месторождения. В любом случае, серебра в чистом виде в Карелии нет. И у меня в этом времени отсутствует необходимое современное оборудование и химический анализ. Потому действовать придется по старинке. Будем искать выходы сопутствующих сульфидных и полиметаллических пород, требующие долгой ручной выработки шурфов, блеск рудных минералов, следы ржавчины на камнях.

Глава 15. Мысли и дела.

Я обдумывал то, что мог сделать уже сейчас, и что не требовало сильно больших затрат. Но, понятно, это дело небыстрое. Вообще, идей много, я человек по жизни увлекающийся, потому начал набрасывать списочек задумок:

Во-первых, создать Лекарский приказ, подчинить ему всех имеющихся лекарей-аптекарей. Можно, конечно, привлечь больше иностранцев, но свои кадры нужно воспитывать, а то иностранцам платишь гораздо больше – а толку может быть ноль. Ввести своего рода «клятву Гиппократа», приучать добросовестно выполнять обязанности. Открыть в Москве государев госпиталь с хирургическим отделом и школу аптекарей, в крупных городах – лекарские избы.

Пока же в стране работают костоправы, лекари, рудометы (занимались кровопусканием) и зелейники (травники). Дело не быстрое, постройка займет не менее 2-3 лет – заготовка леса, обжиг кирпича, транспортировка, обустройство печей, палат и лабораторий. Именной указ я издал, распоряжение передано в приказ каменных дел – для поиска мастеров и строительных материалов. Строить начнем будущей весной – частично из дерева, частично кирпича, за пределами жилой застройки у Земляного вала. Охрану обеспечит стрелецкий приказ.

В конце концов, еще в решении «Стоглава», принятого при отце больше 20 лет назад, писалось, чтобы царь провел перепись «всех прокаженных и состарившихся» и устроить «богадельни мужские и женские», обеспечив нуждающихся пищей и одеждой по все городам. Один странноприимный дом в Москве на 100 человек открыт, но нужны еще.

А я обустроил себе небольшую лабораторию. Отдельную от терема, на заднем дворе. Вызвал Размысла Петрова, он сделал хорошую белую печь с кирпичной трубой. Решил попробовать выварить из морских водорослей, привезенных мне с Белого моря, йодный раствор. Мне привезли аж три телеги «морской капусты» – ламинарии и фукус. Поморы давно используют ее как пищевую добавку в постные дни. Главное – знают ее пользу для щитовидки, называя это «зяблостью». Да еще кормят скот.

В теории я знаю, как и что, теперь займусь практикой.

Печь мы протопили березовыми дровами как следует, под ровный сухой жар. Сгребли угли и поставили в печь чугунки, набитые водорослями. Плотно закрытые такими же чугунными крышками. На два часа. Потому как нужно получить серый, невесомый пепел. Это даст увеличение концентрации солей йода в десятки раз. По крайней мере, в теории. Еще горячим я засыпал пепел по стеклянным бутылям и залил его крепким хлебным вином. Впрочем, чуть разбавив водой. Закупорил воском и утащил в подвал на 2 недели. Соль растворится, дав жизнь раствору буро-коричневого цвета. Каждое утро я приходил полюбоваться результатом и встряхнуть каждую бутыль. Останется только процедить его через несколько слоев плотного льна. Наконец, на выходе я получил текучую резко-пахнущую жидкость.

Опробовать новинку решил на стрельцах со свежими ранами да ссадинами. Помня, что лить йод на рану нельзя, потратил немало сил, ментальных в том числе, на объяснение – как правильно промывать рану кипяченой водой и обводить по краю раны палочкой с йодом. Воеводы поначалу крестились, но результат того стоил. Раны заживали быстрее, и без «антонова огня». Небольшую бутыль отправлю Егору, пригодится. Остальное увезем в Ливонию.

Во-вторых, книгопечатание. Начать печатать книги из отцовской библиотеки – раз. Только разобраться бы в ней, я ведь не профессионал-лингвист. Напечатать мою разработку под Константина Африканского – два, с учетом перечня полезных лекарственных растений. Например, турнепс, который в моей истории в России появился только в XIX веке – это и слабительное, и противовоспалительное, и мочегонное, отхаркивающее и прочее. Как и клевер, привезенный из Англии и Германии, также с множеством достоинством: медонос, кормовое растение, улучшает плодородие почвы. И используется в медицине для нормализации давления, при всяких простудах-бронхитах, при кожных болячках. Надо будет озаботиться их поиском и доставкой в Россию. Всякие фенхели, петрушки и сельдереи выращиваются пока только в аптекарских огородах. А шпинат, невероятно полезный для организма, активно продвигает Екатерина Медичи. Фасоль выращивают как садовое растение.

Начал по плану. Отцовская библиотека была мной уже пару лет как перевезена в Москву, возвращена в прежний тайник под Тайницкой башней. Выделив день посвободнее, после завтрака с семьей, я отправился с охраной из нескольких проверенных рынд на тщательное изучение теперь уже моих богатств. В первое свое самостоятельное посещение библиотеки я унес в свои покои Светония, как следует изучив его. После прочтения вернул ее в библиотеку, уже в Москве. Теперь предстояло составить подробную опись по сундукам, пронумеровав их. Я уселся за деревянный стол, поставив удобнее подсвечник, и начал разбираться.

Итак, первую книгу – Светония, уже прочитанного мной, я откладываю в сторону. Вторая открытая книга была также на латыни – я вчитался в первую страницу, прочел слова «De re publica» – и понял, это трактат Цицерона «О государстве». Государство – это общее дело народа, – доказывал Цицерон, – оно объединяет граждан согласием в вопросах права и общностью интересов. Оно не возникает случайно, это всегда результат разумного объединения людей ради защиты своих интересов. Цицерон выделил три формы правления – монархию, аристократию и демократию, предупреждая об опасности скатиться в тиранию, олигархию или охлократию, то бишь «власть толпы». Я пролистнул дальше – что-то о сне полководца Сципиона. С этим в целом ясно, смотрю дальше. А это, похоже, «Афинская полития» и «Политика» Аристотеля – на греческом, разумеется, это я понял, но я в нем не особенно силен.

Еще две книги на греческом – что-то о морали, добродетелях и поиску счастья, возможно, тот же автор. Еще книга на греческом – Платон «Политика или государство». Еще один монументальный труд – учебник ораторского искусства «Institutionisoratoriaelibri duodecim» (Двенадцать книг риторических наставлений) Марка Квинтилиана. Сей автор учил, что оратор – прежде всего высоконравственный и всесторонне образованный человек, и только потом мастер слова.

Печатный трактат Эразма Роттердамского «Воспитание христианского государя» – по сути весьма наивный и утопичный труд, совершенно не принимающий во внимание прагматизм реальной политики и жажду власти людей. Ну, и конечно, произведение Никколо Макиавелли «Государь». Я даже не сомневался, что этот труд найдется в библиотеке отца. Поскольку книга была на латыни, значит, это уже переводное издание. Итальянского, на котором писал Макиавелли, отец не знал. Еще несколько книг я не опознал, но уже возможно подвести итог – это подборка политических произведений.

Сундук 2й – Аристофан и Вергилий, которых я опознал в прошлый раз. Вот этот текст книги я узнал, слышал от родителей, это трактат по психологии «О душе» Аристотеля. Еще одно издание на латыни, но печатное, принадлежит Эразму Роттердамского «De civilitate morum puerilium» (О приличии детских нравов). Удивительно, похоже, отец читал ее весьма внимательно.

Здесь же три относительно небольших медицинских трактата древнеримского врача и философа Галена «О назначении частей человеческого тела», «О свойствах простых лекарств» и «О составе лекарств». Что ж, учитывая, что отец открыл Аптекарскую палату, то он явно внимательно изучил эти трактаты. Надо будет убрать в этот сундук и «Благопрохладный цветник. Вертоград здравию». Остальные книги присутствуют в фрагментах, я их не знаю.

А вот и книги, которые мне давал читать отец: «Александрия», «Троянские сказания» и «Пчела». Пусть будет подборка типа историческая и медико-психологическая, плюс комедии.

В третьем сундуке лежат летописные своды, что-то древнее. Знакомы мне два из них, я учился по ним истории. Одна – «Повесть временных лет», старейшая летопись, написанная на пергамене в богатом кожаном переплете, с цветными миниатюрами. Здесь же «Сказания о князьях Владимирских». И «Степенная книга», созданная по благословению митрополита Макария лет 10 назад, на плотной заграничном бумаге в переплете из досок, обтянутых тисненной кожей с серебряными застежками, уголками и средником. Остальные я и в прошлый раз не опознал. Возможно, это московские летописные своды – речь в них шла об объединении русских земель вокруг Москвы.

Сбоку в сундуке лежало нечто в небольшом берестяном коробе. В прошлый раз я особо не разбирался, а сейчас все же вытащил короб и откинул крышку. Что-то, аккуратно завернутое в холстину. Разворачиваю – там грамоты, много берестяных грамот, уже явно не новых. Это странно, такие грамоты были распространены в основном в северных, новгородских землях. Читать было непривычно, поскольку буквы не написаны, а выдавлены на бересте.

Взяв один фрагмент бересты, что выглядел поновей, я всмотрелся – какой-то перечень, связанный с торговлей. На следующих – какой-то договор, пара купчих. А вот чье-то завещание: я прочел «…даю сыне своему Ивану двор свой на Людине концы и пожню на Мсте… а что ми должен Гридя три рубли, то взяти сыну моему.ю. а что я должен Афонасу полтора рубли, ино то отдати из моего живота…». Откуда они здесь, зачем отец их хранил? Еще один кусок бересты – текст написан вертикально и тушью. «Что-то буддистское», – подумал я, бог весть почему. Никогда раньше таких не видел. Завернул все обратно, сунул в короб и аккуратно уложил в сундук. Пусть пока лежит, есть не просит.

Четвертый сундук пока трогать не стал, я и так помню, что там свитки. В пятом сундуке оказались юридические рукописные сборники. Я вытащил «Судебник» 1550 года в кожаной обложке, следом – первый в России свод законов и сборник решений Стоглавого церковно-земского собора, так называемый «Стоглав» 1551 года. Немаленький такой, длиной не менее 8 вершков, толстый манускрипт в деревянном переплете, обтянутом кожей. Я осторожно пролистал книгу: разбита на 100 глав, содержащий нормы гражданского, уголовного и семейного права и взаимоотношения церкви с государством. Эти книги я также изучал. Здесь же лежат географические карты и атлас Ортелия, которые я видел уже раньше, после возвращения библиотеки в Москву.

Забрав свой список, я вернулся в свои покои. На завтра назначена встреча с Иваном Федоровым. Пару непонятных мне книг я тоже забрал, покажу ему.

Вообще, нужно развивать картографию, учитывая, как скоро увеличится страна на восток. Своих русских карт у нас нет, но отец старательно собирал все имеющиеся к этому времени в мире карты, хотя они очень дорогие – даже в черно-белом варианте 6-8 гульденов, а в цветном – в два-три раза больше. Кроме того, карты порой привозились в дар царю или покупались через Посольский приказ. В период Ливонской войны он особенно интересовался географией. А мне нужны печатные карты на русском языке, их можно создать на основе рукописных чертежей, которые хранятся в Посольском приказе, в частности, известного так называемого «Большого чертежа» – огромной настенной карты России с надписями скорописью. Она очень подробная, и с приложением-описанием.

Первопроходцем, создавшим первую карту России, является некий итальянец Паоло Джовио, который в далеком уже 1525 году (полвека назад) выпустил книгу о посольстве деда Василия III с чертежом тогдашней Московии на основе рассказов нашего посла Дмитрия Герасимова. Еще есть выгравированное на дереве изображение России в 1548 году венецианцем Джакомо Гастальди карта «MOSCHOVIA NOVA TABVLA». Его детальные работы, насколько помню, помогли в дальнейшем в работе Ортелию и Меркатору.

В отцовской библиотеке я нашел экземпляр выпущенного в 1570 году, незадолго до смерти отца, в Антверпене первого в мире всемирного географического атласа фламандского картографа Абрахама Ортелия, куда было включено Московское государство (Russiae, Moscoviae Tartariaeque Descriptio) с детальным изображением в том числе Поволжья, Каспия и даже Сибири. Я знаю, что основой для нее стала карта, сделанная ранее Энтони Дженкинсоном. Атлас куплен по приказу отца, но Дженкинсон привез его уже мне. Минус этой карты – она на латыни, универсальном языке этого времени.

В Европе работает еще один картограф – Герард Меркатор, но он пока не выпустил свой вариант карты Московии от Балтийского моря до Урала, насколько помню – она выйдет к концу века. Меркатору помогал австрийский посол Сигизмунд фон Герберштейн, умерший некоторое время назад, и наши послы. Еще отец незадолго до смерти заказал в германии астрономические часы – внутренний механизм вращает сферу определенным образом, показывая реальное положение созвездий, Солнца и Луны, также время, дату и месяц. Входил в прибор и глобус.

В-четвертых, школы, надо открыть хотя бы одну в Москве. Понятно, что богатые люди и так нанимают учителей для своих отпрысков, но мне нужно устроить отбор для умных-тянущихся к свету знания людей из народа. А, значит, нужны учебники.

В-пятых, музыка и театр, конечно, дело хорошее, но в настоящее время культура не так актуальна. Ливонскую заварушку надо разруливать. И денег на все хотелки не хватит, казна не резиновая. Да и не театрал я. Вот, что действительно сейчас нужно – это портреты государя, то бишь меня. В Англии поискать надо, их реалистичная манера письма с качественной, детальной проработкой мне импонирует. Узнал у знающих людей, молодой Николас Хиллиард мне подойдет, можно попросить его у Елизаветы на годик-полтора (вместе с дорогой). Можно еще поискать фламандцев, хотя их суровый гугенотский подход не для меня. А большинство итальянцев типа Эль Греко работают при тамошних дворах, их в Россию ничем не заманишь.

Вызвав к себе Андрея Щелкалова, я распорядился написать послание английской королеве с просьбой прислать мне Николаса Хиллиарда.

– Андрей, ты дипломат опытный, – говорил я, – не забудь сослаться на крепкую дружбу и торговые связи между нашими странами, пусть Елизавета окажет услугу, да пришлет искусного мастера, о котором я слышал – Николаса Хиллиарда. «Опасную» грамоту он получит, да и щедрым вознаграждением не обижу. Мастерскую, денежный оклад и корм получит. А как дело свое совершит, прощальными подарками за работу качественную одарим и отпустим его без задержки и обид.

– А с кого портреты-парсуны, государь, сей мастер писать будет?

– Укажи, что желаю я заказать свой парадный портрет, в европейском стиле, и миниатюрный – с женой и наследником, в приватной обстановке. Укажи, что нужен мне именно этот Хиллиард, он молодой еще, ему и 30 лет нет.

Глава 16. Издательские тревоги.

На утро вызвал к себе на разговор Федора Романова-Юрьева, моего щеголя-кузена и того немца, которого он нашел в авторы учебника по арифметике. Пора обсудить, как движется дело. Из имен нынешних немецких математиков я помню (со времен школы) Михаэля Штифеля, придумавшего арифметические знаки + (плюс), – (минус) и корень, да еще Адама Риза.

И все же, не зря я мозгами ворочал, вспомнил про одного французского математика Пьера Форкаделя, к сожалению, уже умершего. Он выпустил аж два учебника по арифметике – попроще, как практическое руководство для торговцев и ремесленников, и теоретический учебник для продвинутых товарищей. Простенький обучал математическим действиям с помощью счетной доски-абака и специальных жетонов.

А у нас в России не так давно появился свой вариант абака, который называется «дощаный счет». В виде деревянного ящичка с костяшками на прутках – не знаю, кто из моих умных русских купцов это придумал, но он на десятичной системе, что соответствует нашей национальной валюте. На пруте всего по 4 костяшки – для счета мелких денег и перевода фунтов в пуды. Ну, я заказал через Андрея Щелкалова найти мне этот теоретический учебник. Перевести и здесь сможем, для ознакомления и возможного применения.

Я жду гостей в своем рабочем кабинете. На столе у меня стоит теперь подарок от Елены к прошедшему дню рождения (ангела) – письменный прибор-каламирь в виде сундучка из яшмы или ясписа, как его называют на Руси. Красивый, прочный, темно-зеленого цвета с тонкой резьбой. Накладной серебряный двуглавый орел смотрел в сторону посетителей. На основании в углублениях размещены чернильница, напоминающая крепостную башню, и песочница, пенал для перьев и ножик с рукоятью из моржовой кости, кусочек морской губки, для вытирания перьев. И главное в нижнем выдвижном ящичке – моя малая государственная печать из сердолика в серебряной оправе, кусочки сургуча и воска с маленькой ложечкой для плавления. Закрывался этот прибор на пару секретных ригельных замков, ну и навесной красивый серебряный замочек-личину.

Было бы здорово заказать на Урале подобный прибор из малахита, да только его еще не обнаружили. А я, конечно, в разговоре с Григорием Строгановым как-то намекнул о невиданной красоты камне, таящемся где-то в Уральских горах. Большего сделать я не могу, в камнерезном искусстве ничегошеньки не понимаю, пусть все идет своим чередом. Напротив стола, поодаль, стоят два кожаных кресла для посетителей.

У той стороны дверей гостей встречают мои рынды, слышу, они что-то требуют от немца, не хотят впускать его с тростью, это не по правилам.

– Пропустите иноземца с тростью, – громко говорю второй паре рынд, стоящих по эту сторону, в кабинете. Они немедленно открывают дверь, и мои гости наконец-то заходят.

Немца, точнее, саксонца, которого привел с собой Федор, звали Андреас Вагнер. Я хмыкнул про себя – его фамилия переводилась как «возница, каретник», что вполне подходяще для инженера.

– Приветствую тебя, государь, – склоняется в глубоком поклоне еще у входа Федор, как всегда, одетый изысканно, словно на парад, в свите и кафтане. Он высок, хотя до меня не дотянулся, строен и подтянут. Темные волнистые волосы и шелковистая аккуратная бородка расчесаны, благородное с правильными чертами лицо с темно-серыми глазами приковывает взгляд. В них светится живой ум и уверенность в себе.

Я киваю ему: «Здравствуй, Федор Никитич» и перевожу взгляд на его спутника. Молча разглядываю этого инженера, все-таки вижу его впервые. Вагнер – мужчина средних лет, немного сутулится, его лицо обрамляет аккуратная бородка клинышком по немецкой моде, с проседью. Одет скромно. Темный распашной шаум, подбитый темным мехом, с широкими рукавами-буфами. Из-под него виден колет плотного бархата с гофрированным белым воротником-брыжи, короткие пышные штаны, на ногах – чулки и мягкие кожаные туфли на плоской подошве, с немного суженным носком. В правой руке саксонец держит черный фетровый берет, который снял, делая мне глубокий поклон на европейский лад. Левой рукой он прижимает к боку трость. Непростая трость, по сути – это измерительный посох с нанесенными делениями, ею можно измерить ширину рва или толщину стены, а набалдашник работал как отвес. Инженер смотрит куда-то мне под ноги, не положено смотреть в глаза царю.

Я приветственно наклоняю голову, указывая пришедшим на кресла напротив стола и, дождавшись, когда они усядутся, говорю Вагнеру на немецком:

– Приветствую тебя, Meister Андреас Вагнер, в государстве моем. Расскажи, по каким делам приехал, как давно ты живешь в России. Как продвигается написание арифметики русской, что я затеял и брату моему Федору Никитичу поручил выполнить.

– Великий Государь, – саксонец наконец посмотрел на меня прямо и отвечал почтительно, но без малейшего раболепия.

А мне оно и не нужно. Как я разглядывал его, изучая также и ментально, так и он внимательно и оценивающе смотрел на меня. Я ощущал в его мыслях, кого он сейчас видел перед собой – молодого русского царя с умными спокойными глазами, не похожего ни на деспота, ни на варвара, и бегло говорящего на немецком языке. Да, одет богато, но не вычурно.

Я неторопливо поднялся и шагнул из-за стола, на шаг ближе к ним. Оба гостя вскочили, склоняясь в новом поклоне, но по моему жесту выпрямились. Я чувствовал, что насторожил их своим неожиданным непривычным движением.

Я знал, каким они меня видят. Высокий, хорошо сложенный, с рыжеватыми вьющимися волосами и голубыми глазами, в кафтане английского сукна василькового цвета с застежкой на литые серебряные пуговички, украшенный по вороту жемчужной обнизью, тонкую ткань перетянул шелковый кушак, на котором висел нож с костяной рукоятью в ножнах. Синие шелковые порты и сафьяновые сапоги на небольшом каблуке подчеркнули стройность ног. Вот таким иностранец меня и должен запомнить – новый образ российской государственности. Я вернулся на свое кресло.

Впрочем, Вагнер недолго мялся перед ответом, все же не ожидал, что русский царь говорит на его языке.

– В России я живу уже больше двух лет, приехал по делам Английской компании. Благородный боярин Федор Никитич сказал, что записи, что он мне передал для написания этого русского учебника арифметики, сделали Вы, государь.

– Все так, мастер Андреас, – подтвердил я. – Что тебя удивляет?

– Вы, государь, использовали для обозначения математических операций знаки, введенные Михаэлем Штифелем. Он же в своей книге использовал понятие «корень» и «показатель степени». Вы изучали эту книгу, Государь? – с изумлением спрашивает он.

– Нет, только слышал о ней. Однако эти знаки очень удобны при воинских расчетах, когда дорога каждая минута.

– А знаки, предложенные Вами, государь, крестик – для умножения и наклонная черта – для деления, и концепция «отрицательных чисел» – это Incomparabile! Perfectum! – от восхищения он перешел на латынь.

– Комплименты принимаю, мастер Вагнер. А что с десятичными дробями? У нас оперируют «долями» и «ломаными числами» – это очень неудобно. И я хочу знать точный срок, когда Вы завершите учебник.

– К осени все завершим, государь. Основа готова, сейчас дорабатываем задачник по предложенному Вами практическому образцу. – Он развернул принесенные с собой сшитые в толстую тетрадь бумажные листы и, развернув на нужном месте, прочел: – «Некто купил английского сукна 75 аршин по цене 25 алтын за каждый аршин. Надобно узнать, сколько за сукно заплачено и сколько за эти деньги можно взять другого сукна по 3 алтына за аршин?» Или вот еще: «Мясник купил вола и заплатил 40 алтын. Сам продавал его так: за кожу взял 10 алтын, каждую ногу продал по 3 копейки, за голову 1 алтын, а само мясо продал на вес по 5 алтын за пуд, а получилось в нем, за исключением ног и головы 20 пудов. Сколько мясник получил барыша?»

– Сколько задач вы решили поместить в задачник? И поторопитесь – до осени всего ничего и осталось, Андреас.

– Тысячу задач, государь, они будут разделены по разделам. В первом к задаче будет дано сразу подробное решение с объяснением оного, во втором – будут даны только ответы, а решения надо находить самим. И задачи будут предлагаться к определенным математическим правилам. Скажем, «Правило пяти» – для вычисления сложных процентов.

– Слишком много, мастер! Это ни к чему, однотипные задачи сокращайте. Максимум оставить 500, чтобы там были примеры от замера пашни до вычисления траектории мортирных ядер.

– Государь, дозволь сказать, – вклинился Федор, – приказные переписчики не понимают чисел меньше нуля. Все же мы добились успеха – ноль назван «цифрой пустоты» и будет использоваться. Я им объяснял, как ты мне раньше, на практических примерах: что если у купца денег нет, но есть долг в 3 рубля – то это «минус три» рубля. А когда я показал, как можно складывать в столбик десятичные дроби, используя придуманную тобой «запятую», дьяк, что несколько дней вычислял налог на хлеб, едва на колени не встал. И еще вопрос, государь, твое имя как автора указывать?

– Даже не вздумай, Федор! – отрезал я. – Ты автором хочешь быть указан? Нет? Вот и меня упоминайте только как давшего свое благословение сему труду. Скажем: «Сия книга, глаголемая Российская Арифметика, сложена государевым неослабным попечением и царским строением… я же, автор… трудился токмо по государеву указу и наставлению…». И внятный титульный лист в начале книги нужен, а в конце учебника – оглавление с указанием страниц. А от тебя, Федор, – посмотрел я на родича, – я требую проследить, чтобы все термины звучали по-русски, понятно и емко. Никакой церковной лирики в главах об умножении. Все, работайте.

Романов и Вагнер, отвесив на прощанье поклоны, удаляются. Я выдыхаю. Теперь будет новая встреча – с Иваном Федоровым, он уже ждет. Из шкафа достаю книги, которые забрал из библиотеки.

– Здрав будь, великий государь Иван Иванович, бьет челом тебе книгопечатник твой Иван Федоров, – послышалось от входа.

– Ну, хоть рабом себя не назвал, и то дело, – подумал я, оборачиваясь и приветствуя прославленного печатника. – И тебе не хворать, Иван, проходи, разговор имеется. Смотри, в отцовской библиотеке множество книг есть – и рукописные и печатные, и свитков древних достаточно. Я составил список, выделив те рукописные редкости, которые бы напечатать хотел. – Я протянул ему список.

– Светоний, Цицерон, Аристотель, Платон, Гален – они все на латыни и греческом. Ты хочешь, государь, печатать их в русском переводе? Тогда надо перевод делать наших толмачей привлечь. А наши хроники русские и «Судебник», согласен, надо печатать, рукописные ошибки переводчиков их только портит, а печатный станок увековечит их. Хотя труд сей огромный, времени и ответственности много. На создание комплектов букв греческих и латинских до года ручной работы уйдет, сложный это процесс.

– Такие произведения я хочу печатать по-новому. Смотри – страница родного текста на латыни или греческом – слева, а справа – перевод на русском, и так дальше. Литеры здесь лить будем, везти их из Европы очень дорого. И еще посмотри, Иван, – я указал на книги на столе, – не смог я определить по этим фрагментам, что это за авторы. Возможно, ты мне подскажешь, ты человек опытный.

Федоров склонился над столом, пролистывая одну, потом вторую книги, и покачал головой:

– Нет, государь, не встречал я таких трудов. Не смогу помочь тебе в этом.

– Ну, иди с миром, Иван. Напечатаем книги эти на удивление земле Русской и на зависть иноземцам.

А вот и моя книжица, законспирированная под Константина Африканского, вышла из печати, она еще три месяца назад была отдана в типографию Федорова, попросту теперь называемую Александровская. Ведь слобода теперь стала городом Александров. Рукописный вариант останется в моей личной библиотеке. Я взял полистать один экземпляр – получилось небольшое издание в простом кожаном переплете – прочитал титульный лист и вступительное слово, обращенное к лечащим врачам и возможным пациентам, просмотрел оглавление. Правильность набора текста в отдельных тетрадях я проверял ранее, а сейчас просто оцениваю общий результат. Книжка снабжена небольшими рисунками с пояснениями. Неплохо, совсем неплохо.

Цену я выставил по-божески, с пару десятков экземпляров уже заранее застолбили, прознав про очень актуальную новинку, братья Строгановы – и Семен, и Григорий, также Романовы, Шуйские, Воротынские, братья Щелкаловы, ну и другие. Дай бог, результат будет, и кому-нибудь эти знания жизнь спасут. Часть я заныкаю, отдам потом в свой государев госпиталь, вместо учебника на первое время сойдет.

Да, лето пролетело быстро – я старался почаще отдыхать с женой и сыном, пару раз изредка наведываясь в свои деревни посмотреть на растущий картофель. Погода радовала, надеюсь, урожай будет в этом году хороший везде. Случались, как и в прошлые годы, местнические споры, приходилось отвлекаться и на них.

Доходили через Посольский приказ новости о европейских делах – Франция сцепилась в очередной гражданской религиозной бойне. Еще весной воевали турки с Молдавией – поначалу не слишком успешно, но потом из-за предательства бояр господарь Иоан Водэ и запорожский атаман Иван Свирговский были схвачены и казнены. В Польше после бегства Генриха Валуа в родную Францию начался период безкоролевья. Скоро королем будет избран Стефан Баторий, и заварушка в Ливонии перейдет на новый уровень. Не знаю, готова ли к этому моя новая армия, посмотрим.

В начале сентября крестьяне моих деревень под присмотром Ваняты получили первый урожай картофеля. В этом веке он небольшой, вытянутой формы, как мелкое куриное яйцо. Пришлось еще раз подробно Ваняте объяснять – как за недельку до выкапывания надо убрать ботву, как вилами выворачивать земляной ком, чтобы не повредить клубни и как почистить, отсортировать и потом, главное, правильно сохранить урожай. Вспомнил наш семейный огород прежней жизни. Ловил на себе его отчаянно скрываемые удивленные взгляды и в мыслях Ваняты видел полное недоумение, откуда молодой царь все это знает.

Вот, вроде бы, знакомы с ним уже скоро десяток лет, а он все еще удивляется.Пришлось чуть подкорректировать ему сознание, чтобы крамольные мысли в голову не лезли, пусть все воспринимает, как должное – типа, царь знает всё! Через несколько дней я все же не удержался, сам прискакал в Черкизово, там и проверил уровень Ваняты как хорошего управленца.

– Государь, – встретил меня на позитиве мой тезка, – урожай собран согласно твоему распоряжению. Готовится к отправке в Москву.

– Вижу, – хмыкнул я, – часть в корзине оставь здесь, старосте отдадим, пусть в погребе сохранит. Пойдем к нему в избу, покажу, как готовить этот овощ.

Этого мастер-класса, конечно, никто не ожидал – под моим царским надзором жена старосты Прасковья и их дочь учились готовить картофель. Вот это был перформанс!

– Итак, Прасковья, ничего сложного нет. – Говорил я деловито. – Ты же чистишь репу перед готовкой, если она уже зрелая? Вот и кожурка с картофеля срезается так же. Почистили, в горшок сложили, водичкой залили, в печь поставили, и пусть томится. Посолить не забудьте. Проверяется готовность легко – картофель должен стать мягким, легко резаться и даже рассыпаться.

– Запоминай, Терентий, блюда из этого овоща. Во-первых, картофель отварной – подавать можно с маслом или сметаной, посыпать свежей зеленью, к чему угодно – к рыбе, мясу, овощам. Можно даже не чистить, если картофель молодой и чистенький, кожицу потом снять можно. Главное, посолить и зеленью украсить. Во-вторых, запеченный дольками на противне по-деревенски. В-третьих, в горшочке с курицей и овощами – слоями в горшочек укладываются масло, картофель, лук, морковь и репа, мясо любое – и тушить в печи. Можно просто запечь в горячей золе, когда дрова прогорели, а потом кожицу снять. Ватрушки с картофелем – просто объедение. В щи вместо репы можно класть, нарезанную кусочками. Сытно и вкусно.

Наконец горшок с картофелем вытащили из печи, жена Терентия выложила его на деревянное блюдо, сдобрив сметаной и зеленым луком. Пахло умопомрачительно. Как же мне не хватало в этом мире столь простого и привычного ранее продукта! И вот, первая картофелина в сметане торжественно отправляется в мой желудок. Ванята и крестьяне смотрели, как я с наслаждением жую, – ждут, не отравлюсь ли, – из вредности подумал я, и дождались от меня команды:

– Ну, что стоим, слюнки глотаем – налетай!

Недоверчивый народ с опаской потянул было носом, но уже через пару минут все сосредоточенно жевали, Ванята оказался первым храбрецом. Да, вкус поначалу для них был непривычен, но оценили сразу.

– Какую-то часть картофеля, Терентий, отложи на посадку на следующий год. Возьми из тех кустов, что дали больше всего клубней, и сразу убери в погреб. И проследи, чтобы клубни были чистые и здоровые. Храни отдельно от тех, что в пищу пойдут, – говорил я. – Завтра сваришь понемногу для деревенских, пусть распробуют новое кушанье. Если кто-то захочет у себя на огороде садить картошку, сообщи Ивану, по весне будем на него рассчитывать. А ежели кто говорить будет, что этот заморский овощ не для русских, раз он здесь доныне не рос – что же, сам дурак и дураком помрет. Объяснений, что Господь создал всю землю для людей и потому не важно, где поначалу рос этот овощ, для умного человека достаточно, а глупцов убеждать бесполезно. Силой не заставляй никого, только вред будет. Нам больше картофеля достанется!

Из Черкизово мы поскакали в Ясенево, и по дороге немного пообщались с Ванятой.

– Жены наши здоровы, государь, не устают тебя благодарить за милость твою, – рассказывал он, – дети растут, здоровые, слава Богу. У Василия дочь Катерина родилась, а моя половинка вновь в тягости, говорит – сын будет. Матушка немного приболела летом, но оправилась, слава Богу.

Я заволновался, обеспокоившись за свою кормилицу:

– Что с ней, Ванята, неужто после той зимней простуды до конца не поправилась?

– Нет, государь, поправилась, а сейчас – спину надорвала, но попарилась, припарки делала, мазью из воска и скипидара поясницу мазала, говорит, все прошло.

– Иван, передай мой строжайший наказ матери – себя беречь, спину не напрягать! А то болезнь снова вернется. Пусть барсучий жир использует, он хорош для согревания и легкого массажа, отвары пусть пьет – листья брусники и настой из корней одуванчика. Она знает. Понял, Ваня? Чтобы мать слушалась!

В Ясенево в целом урожай тоже неплох, ц.у. дал, а Ванята проследит за исполнением моего приказа.

Глава 17. На войну.

Я занимался государственными делами, готовился отправляться с войском в Ливонию. Зимний путь на санях – самый быстрый и удобный для войска и артиллерии. Новые сформированные полки я вел с собой. А в декабре 1574 года мы выступили по дороге на Тверь.

Елена тихо плакала, обнимая меня. Я утешал ее шепотом, прося не беспокоиться понапрасну, верить в меня, беречь себя и Александра. Перекрестил и поцеловал сына, серьезно попросив его вести себя хорошо и заботиться о маме. М-да... Не знаю, что он понял, но мой пацан кивнул согласно головенкой. Семью я оставлял под присмотром брата Федора, договорившись, что он примет постриг после моего возвращения, Романовых и митрополита Арсения. За безопасность сына отвечает ныне Александровский стрелецкий полк, как я и планировал. Офицеры получили землю.

В моей походной канцелярии ехали братья Щелкаловы – мой главный дипломат Андрей и «военный министр» глава Разрядного приказа Василий. И их подчиненные – дьяк Дружина Петелин, также Иван Булгаков и Григорий Истомин, обеспечивающие сбор налогов на нужны армии.

Месяц назад Елена сообщила мне о новой беременности. Александру исполнился год, и он весьма шустро начал передвигаться в материнских покоях. Угомонить его мог только я, поэтому по вечерам мы укладывали спать сына вместе с женой.

В свой первый день рождения Сашка получил немало подарков. Родственники и бояре преподнесли наследнику немало мехов, дорогих тканей и драгоценных кубков, от Строгановых прислали меха горностая, выточенный из яшмы кубок и оберег из когтя медведя в серебряной оправе.

Мой брат Федор, крестный сына, подарил деревянного коня, обтянутого кожей, с красивым позолоченным седлом, с игрушечной сабелькой (Елена пришла в ужас) и золотой крест-мощевик. Я отдал заказанную при его рождении мерную икону Александра Невского, жена – парадный бархатный кафтанчик, расшитый серебряными подвесными бляшками-запонами с эмалью.

Поступили подарки и от иностранных послов, в частности, ювелирные изделия: комплекты пуговиц из драгоценных металлов, украшенных сканью или эмалью. Подарок прислала даже королева Елизавета через своего посла Дженкинсона – собаку-мастифа и механическую погремушку с колокольчиками внутри. Пса я назвал Рексом и хорошенько ментально выдрессировал. Впрочем, в мое отсутствие его будут держать подальше от сына. Магнус Датский и Ливонский прислал Александру амулеты из балтийского янтаря и игрушечный арбалет.

Сам Магнус не так давно стал повторно отцом. Первый их с Евфросиньей ребенок, девочка, прожила недолго. Нынешним летом жена подарила ему сына Кристиана-Андреаса, которому я также отправил подарок – оберег из когтя волка в серебряной оправе, дорогого скакуна и маленькую золотую булаву-пернач, как будущему полководцу. Надеюсь, этот их отпрыск со временем станет преградой для наших врагов на русской границе.

Я выехал верхом на Соколе (Фиат идет заводным), за городом планируя перебраться в теплый возок на полозьях. Вот, вроде бы, направо-налево не кричал, что еду на войну, откуда москвичи узнали? Треку уже скоро стукнет 10 лет, почтенный возраст, с собой я его не беру. Впрочем, он уже дед и даже прадед, ведь Карт сам стал многодетным папашей. Сейчас Карт и один из его сыновей, Аго, бегут рядом со мной.

Горожане столпились на улочках и молча опускаются на колени, провожая нас взглядами. Вижу, как крестятся они на мой стяг и безмолвно шепчут молитву о даровании нам победы и благополучном возвращении домой. Откуда-то доносится женский плач, мальчишек больше интересуют кованные доспехи, вдоль дороги стоят священники, окропляя нас святой водой.

Дорога шла через заснеженный лес, изредка перемежавшийся болотистыми участками, мы останавливаемся в «ямах», чтобы дать отдохнуть лошадям. До Клина – 85 верст и до Твери еще 90. Поэтому к Твери мы добрались только через несколько дней и остановились в Отроч Успенском монастыре. В нем похоронен опальный митрополит Филипп, и я намерен заказать отслужить по нему молебен.

Зимняя дорога ведет нас дальше, через Торжок, где мы ночуем в Борисоглебском монастыре. Потом нас встречает Никольский погост, это будущий Вышний Волочек, довольно крупное торговое ямское село – дворов под 70, но много пустых. Имеются две деревянные церковки – святителя Николая и святого Дмитрия Солунского, да пара торговых лавок с амбаром. Местные жители обслуживали торговые караваны из Новгорода в Москву, работали на волоках судов из реки Цны в Тверцу. Я осмотрел село, к сожалению, сильно пострадавшее во время похода опричников на Новгород несколько лет назад.

Жители с опаской, помня еще беспредел опричных наездов, стояли на коленях, глядя в землю, крестились. Да, я тоже помню то время, поведение царя-батюшки, который не допускал к себе жалобщиков и карал направо-налево. Потому накрыл село ментальным приказом не бояться и заняться своими делами. Зато жители обязаны обеспечить нам «корм», отдать последние запасы еды и фуража, освободить лучшие избы. Тут ничего не поделаешь, ночевать будем здесь, грабить их не будем, понимая, что поедем по разоренной дороге, я распорядился взять с собой всего довольно. В центре я остановился и спешился.

От одной церквушки ко мне уже спешил, точнее, пытался спешить, учитывая его почтенный возраст, явно хорошо за 60 и налицо признаки подагры, местный седобородый батюшка с посохом. Я принял благословение, поцеловал крест. Поп Егорий произнес обязательную молитву о здравии моем, моей семьи и брата Федора. Я чувствовал, как он собирается с духом, намереваясь молить о помощи.

– Государь царь, – начал он чуть дрожащим голосом, – бьет челом твой государев поп Егорий. Погост наш в запустенье пришел от недорода и прошлых походов. Пощади, великий государь, вели скинуть подати, а то помрем голодной смертью.

Я смотрел на него, удивляясь про себя храбрости этого священника, он ведь не мог предугадать мою реакцию.

– Жалую церкви рубль серебром, – отвечаю, не желая томить старика, – поправь протекающую крышу святой церкви. Освобождаю погост Никольский от пошлин на год. Отслужи, отец Егорий, заупокойный молебен по отцу моему государю Ивану Васильевичу да царицам его Анастасии Романовне Захарьиной и Марии Темрюковне Черкасской.

На ночь я устроился в избе местного приказчика. Хоромы моего государева двора пострадали при последнем набеге опричников и до сих пор не были отстроены, на что я попенял приказчику и отдав приказ дьяку Дворцового приказа Василию Умнову-Колычеву навести порядок. Моя свита разместилась по домам сельчан.

А мне не спалось. Казалось бы, вымотался за долгий день, но сна не было ни в одном глазу. Беспокоился за семью: как они там без меня. Я потянулся ментально к надежным каменным стенам Кремля, к жениным покоям, рассчитывая почувствовать давно спящую жену. Но Елена не спала, несмотря на мой строгий наказ беречь себя и хорошо отдыхать, ведь она ждет ребенка. Малышка сидела у кроватки Саши, с мягкой мечтательной улыбкой наблюдая за его сладким сном. Наш пацан набегался за день и теперь счастливо дрых без задних лапок.

На дальних лавках устроилась пара мамушек-нянек, сокрушенно вздыхающих и время от времени тихонько увещевающих государыню:

– Матушка свет Елена Ивановна… Почивать пора, государыня. Себя и будущее дите пожалей. А за царевичем-наследником мы доглядим, не изволь беспокоиться!

Рядом с женой на широкой скамье, поджав под себя лапки, дремал Котофеич, изредка неодобрительно поглядывая одним глазом на Елену. Словно говоря: «Ты мне, никак, не доверяешь, женщина? Шла бы сама спать! А я тут за ребенком присмотрю, справлюсь».

На полу у кровати, на теплом коврике, уложив голову на лапы, спал меделан Трек. Я не взял старичка с собой в поездку, не тот возраст у пса для дальней зимней дороги. Но, чтобы он не чувствовал себя ненужным, оставил защищать жену и сына. Ментальный приказ крепко наложился на полную преданность мне и моей семье. Впрочем, уши пса были явно на стреме. Не расслабляется моя живность ни на миг, оберегая мое семейство в отсутствие хозяина. Елена не боялась крупного пса, ведь чадолюбивый Трек воспринимал жену и сына на продолжение меня самого, подсознательно чуя наше родство и их ценность для меня. И я ментально поощрил верного пса, почувствовав сквозь его дремоту одновременно радость от общения с хозяином, пусть и на расстоянии, и грусть от нашей разлуки, и решимость охранять дорогих для меня людей.

От этой милой картинки на сердце стало тепло и спокойно. Но котяра был однозначно прав, жене давно пора спать. И я накрыл мою малышку сонным мороком: в полудреме она вернулась в свою опочивальню и крепко уснула. Надеюсь, мои действия на будущем ребенке отразятся только положительно.

В какой-то момент я услышал слабое мявканье, повернулся на звук и увидел двигавшегося по направлению ко мне рыжего котенка, похоже, только недавно научившегося двигаться: лапки расползаются, и он смешно покачивается.

– Ах, ты какой Бармалей! – хмыкнул я, нагнувшись к этому храбрецу-исследователю мира и подхватывая его на руки, – Ты откуда и куда?

– Это мой коть, – послышалось от двери возмущенное и писклявое замечание. Я повернулся – там стояла девчушка лет 4-5 в рубашке и сарафанчике. Откуда она здесь, вроде бы приказчикову семью выставили на ночь на сеновал.

– А ты кто, красавица? – рассмеялся я. – Иди-ка сюда и расскажи мне о себе и этом замечательном отважном путешественнике Бармалее.

Рынды не знали, как реагировать – вроде опасности нет, царь же изволил сам заговорить с девочкой.

– Его Васькой зовут, – бесцеремонно поправила меня эта особа, смело направляясь ко мне и усаживаясь рядом на деревянную лавку. Разглядываю ее светлые волосы в косичке, голубые, почти прозрачные глаза. И у меня вдруг появляется ощущение, что девчушка видит меня насквозь.

– Васька – имя обычное, а вот Бармалей – он такой единственный, – возразил я. – Конечно, дело твое – хозяйское, но имя, я думаю, должно отражать характер кота.

– А кто такой Бармалей?

– Ну, мяукает твой котенок пока как-то невнятно, едва слышно. А слово Бармалей – от северных говоров пошло – «барма, бармолить» – значит бормотун, тот, кто говорит непонятно. Но сильный характер чувствуется, – я погладил пригревшегося у меня на руках мурчащего котейку, – и красавчик рыжий вырастет.

– А ты кто? – вдруг интересуется эта девчуля.

– Вот те раз, не знаешь меня? – нарочито удивляюсь, – Ну, давай тогда познакомимся – я царь-государь всея Руси Иван Иванович. А тебя как зовут?

– Лизавета, – важно представляется она. Потом, похоже, вспомнив наставления взрослых, вскакивает и кланяется мне в пояс. Снова усаживается и как-то, словно сама кошечка, плавно перебирается мне под бок, наглаживая одновременно посапывающего у меня на коленях рыжего разбойника.

– Ты красивый, – говорит она неожиданно, глядя мне прямо в лицо, – настоящий, добрый, но словно нездешний, не тутошний. А коть мой тебя принял, доверился.

И меня словно мороз по коже продирает, эта ведьмочка неужто унюхала мою «нездешность»? Неужели придется вмешаться ментально?

– Лизка, Лизка, бегом сюда, – прерывает меня торопливый шепот от двери. Там стоит, бухнувшись на колени, молодая женщина лет 20-ти с небольшим. Вот, похоже, и мать нарисовалась. – Прости ее, царь-государь, малую и меня, глупую, что недоглядела за этой егозой.

– Ну, ступай, Лизавета, поговорили мы с тобой откровенно, и котейку своего забирай. – Я погладил котенка напоследок и отдал его хозяйке. – Пусть уж Бармалеем будет в память обо мне. Только запомни – доброта для царя не важна. Справедливость же нужна: перед лицом царя всякий человек равен, за всех подданных царь перед Богом отвечает, и меч держит, чтобы карать злодеев для защиты честных людей.

Ну, вот, нравоучения всякие мелкой говорю.

– Бармалей он отныне, государь, – совсем неожиданно, невпопад, отвечает она и резво, словно испугавшись, убегает. На том наша необычная беседа окончилась, поутру я Лизавету больше не видел.

Армия моя в это время двигалась полками параллельными путями и с интервалом в 1-2 дня по замерзшим руслам рек как скоростным «зимникам», перекатываясь от одного крупного города к другому по маршруту Тверь-Новгород-Псков. В этих городах были казенные амбары с порохом, зерном и необходимым фуражом для лошадей. Ратников расселяли по посаду, а дворян – по окрестным монастырям.

От Твери до Торжка мы прошли 60 верст, и до Вышнего Волочка – еще 70 верст. Несколько дней пути через Валдайское селище и Крестецкий ям, также очень пострадавший от опричников. И наконец – вновь меня встречает Новгород, где я останавливаюсь на Государевом дворе, на правом берегу реки Волхов. Обилие лесных завалов не помешало. Именно здесь я встречаю Рождество, и как полагается – отстаиваю праздничные службы.

После нескольких дней, проведенных в Новгороде, мы выдвинулись к Ивангороду и Нарве. Дорога проходила по западной части Водской пятины через непроходимые Мшинские болота, и почти треть пути дорога была просто гатью из связанных бревен. Это был короткий путь, но неудобный – непроходимый для тяжелых грузов, не было мостов и ночлега. Хотя вдоль дороги появились ямы, но проходившие войска грабили свое же население.

Ивангород основал мой прадед и тезка Иван III, хотя здесь не принято обозначать очередность правителей римскими цифрами. Уже в то время Балтика имела большое значение для нашего экономического и культурного развития. Этот город должен был стать первым морским портом-крепостью на Балтике. И когда вскоре после основания крепости ее разрушили шведы, мы ее восстановили и расширили. Теперь это первая наша крепость с регулярным прямоугольным планом. Знаю, что немцы называли ее «контр-Нарва». Впрочем, уже больше 15 лет Нарва принадлежит России, и я не намерен отдавать ее никому. За прошедшие годы в городе появились русские храмы, немало купцов и ремесленников, торговля с Европой шла успешно и прибыльно.

В Ивангород мы въехали через ворота Набатной башни, одной из десятка. Меня встречали воеводы. Князь Семен Желеготович Черкасский, двоюродный брат моей покойной мачехи, в прошлом году я назначил его первым воеводой большого полка в Нарве на случай осады города, а в нынешнем сентябре – наместником и воеводой. Второй воевода – Иван Семенович Большой Лобанов-Ростовский. Мы знакомы плохо, и я порой путаю его с братьями, ведь в их семье имеются еще двое Иванов – Средний и Меньшой, помимо Петра с Никитой. Дурная привычка этого времени – называть детей сугубо по святцам, в результате в семье одно имя могут носить сразу несколько детей. Особенно, если имя очень распространенное, как Иван. Я принял доклад воевод и проехал в город.

Суровая Набатная башня, сложенная из местного камня, оканчивается деревянной шатровой кровлей со смотровой вышкой. Там на ветру раскачивается бронзовый колокол. Проехав через узкий каменный коридор с поднятыми решетками, мы выдвинулись в город. Здесь я остановил Фиата. Прищурившись, взглянул внаправо – туда убегала высокая стена, огибающая Девичью гору, оттуда был слышен шум порогов реки Наровы. На серой зубчатой стене вижу фигуры стрельцов в выделяющихся красных и зеленых кафтанах, с бердышами в руках. Их явно недостаточно, хотя я уже перебрасывал сюда, на границу, дополнительные войска за последние пару лет.

Часть пришедших со мной усилят здешний гарнизон, доведя состав до 1000 человек. Новую форму-камуфляж я вводить не думаю. Пушек пока достаточно, на стенах размещены бомбарда «Павлин» и «Ехидна»: они стреляли 13-пудовыми и 9-пудовыми ядрами. А вот пушкарей у меня не хватает – штучный товар, к сожалению, часто гибнут. Пахнет сыростью, гарью от факелов, конским навозом.

Влево стена уходила в низину, там видны Колыванские ворота. Посад построен хаотично – здесь и торговые лавки, и амбары купцов, и кузницы. Подальше размещается квартал датских дворов и их церкви. А на другом берегу виден Нарвский замок.

Ментально я продолжал чувствовать жену и сына на расстоянии даже отсюда, из Ивангорода, мягко направляя, успокаивая и поддерживая настроение своей беременной жены. Кажется мне, чувствует она себя по-другому, не как в первый раз, возможно, родится девочка. На существующие народные приметы я внимания не обращаю, но какое-то подозрение у меня имеется.

Федор опекает семью, как мой законный наместник – рулит Москвой в части гражданских и мелкоуголовных споров горожан, других полномочий у него нет, тут я его жестко ограничил. Военной защитой занят князь и воевода Дмитрий Хворостинин, в помощь ему назначены князья Петр Куракин и Василий Голицын. Воеводы получили строгие инструкции – город поделен на сектора, за которые отвечают определенные воеводы, с жесткой дисциплиной. Буду знать, с кого спрашивать за разгильдяйство при необходимости.

Разведкой южных подступов к Москве занимается мой глава Сторожевой и станичной службы, дядя Никита Захарьев-Юрьин. Ну, и, конечно, все воеводы ментально мной обработаны и настроены государственно-патриотично-преданно. Так что столица на замке. А государственные дела по-прежнему ведаются моей канцелярией.

Глава 18. Егор.

С Егором Пафнутьевым тоже связь поддерживаю. Хотя на таком расстоянии это сложно, но развиваться надо. Знаю, что в сентябре в Карелии уже стало холодно и ветрено, идут постоянные дожди. А к середине октября земля вообще промерзнет. В таких условиях работать Егор сможет недолго, впрочем, он планировал только осмотреться пока, и уехать в Каргополь на зимовку. Потому они тем же путем вернулись в Корелу, где сдали хозяевам арендованные корабли «из рук в руки» и рассчитались за них, получив обратно заемную кабалу (письменный договор).

А промёрзшие стрельцы и Данила Одинцов были отправлены в их избы в детинце Корелы и в баню, накормлены горячими щами и кашей с мясом. Баня – небольшой сруб, почти вросший в землю с высоким порогом и маленькой дверью, топилась, естественно, по-черному. Окон в парной не было, а свет давала приоткрытая дверца печи. Расслабившиеся и разомлевшие от жара стрельцы и Егор с Данилой наслаждались покоем, густым ароматным паром от травяных отваров, отскребались щелоком от накопившейся грязи. Можжевеловые веники, распаренные в кипятке, прошлись по телам, разгоняя кровь в уставших суставах. Выскочив из сруба на улицу, мужики обтирались снегом и вновь бежали на полок.

– Воистину, после парной как новенький, – думал Егор, и я, уловив столь яркие его эмоции, был полностью согласен с ним.

На следующий день Егор договорился о новой аренде на весну будущего года, чтобы случайно не оказаться без кораблей в разгар навигации. Один экземпляр оформленной заемной кабалы со всеми жестко оговоренными деталями и сроками был оставлен молодому воеводе Григорию Засекину-Зубку, второй Егор как кредитор забрал с собой. Да, в это время бумагу берегут и составляют только один (!) экземпляр, но Егор подстраховался. Документ останется у него, пока должник не выполнит взятые обязательства. Заверена кабала была по просьбе Егора самим воеводой Засекиным, как свидетелем, и площадным подьячим, составившим договор. Егор грамотный, сам прочитал и убедился в правильности написанного.

Да и суда надо будет подготовить к новым путешествиям. Потому, дав задаток, Егор обязал владельца подготовить корабли к началу навигации. Весеннее недолгое половодье, когда вода стоит высоко, позволит легче пройти сложные пороги. Телеги из прежнего обоза были оставлены под охрану местного гарнизона и ответственность молодого Засекина. Путь в Каргополь предстоял на санях – морозы уже сковали северную землю и реки, что позволяло ускориться.

Мой геолог уважительно распрощался с карелами-проводниками, договорившись об их помощи на экспедицию следующей весны-лета. Прощание – о, это целый ритуал. Егор с Данилой за свой счет повели троих карелов – Васси и братцев Онтропо и Пааво на прощальный совместный ужин в корчму, что подтверждает отсутствие обид и полное выполнение всех обязательств.

Шумная корчма гудела низкими голосами, пахла пивом и печеной рыбой. Поданный на стол хмельной мед облегчал взаимопонимание и заключение нового договора. После сытного ужина – густых щей с солониной, запеченной со сметаной в латке наваги, карельских калиток и большого рыбника с горячим сбитнем Егор снял с пояса кошель с задатком в полтора рубля мелкими серебряными чешуйками и пододвинул по столу его ближе к Васси.

– Васси, здесь задаток полтора рубля – тебе и братьям Пааво и Онтропо. Сам знаешь, сумма большая – лошадь или 2 коровы купить можно, семью прокормить, да перекрыть расходы на ремонт корабля. Ты, Васси – знатный проводник, да и парни твои не хуже тебя скоро будут. От штормов уберегли, все пороги прошли как по маслу. Следующей весной и на все лето новая экспедиция предстоит мне по цареву указу и государственной надобности. Других кормщиков не хочу, потому только с тобой пойду вновь царев указ выполнять. Возьмешься ли, Васси?

– Великие это деньги, Егор, – неспешно отвечал ему карел, поглаживая бороду, – спасенье для семьи и деревни. Да только лед на Ладоге может до мая стоять, сам знаешь.

– А ты мне отговорки тут не устраивай, Васси, зубы не заговаривай, – глядя ему в глаза, жестко ответил Егор. – Погода есть погода. А только корабли будут готовы к выходу, гребцы – на веслах. Берешь серебро – значит, связан «честным словом», что перед Господом даешь.

– Беру, – слово легло между ними ёмко и надежно, словно широкая мозолистая ладонь Васси, одновременно с согласием накрывшая мешочек с серебром. – Слово ты мое знаешь, Егор. Коли я взял задаток – значит выполнено все будет в срок.

– Вот и славно, Васси. Готовься, увидимся по весне, мы в Корелу вернемся последним зимником.

– Дождусь, Егор, увидимся. По рукам?

– По рукам. Давай за встречу весной до дна, – и стук наших глиняных кружек с хмельным медом закрепил сделку.

– Спасибо, мужики, за верную службу! Даст бог, весной увидимся. Задаток мой у вас, слово ваше мне дано. Прощайте, бог в помощь на зимних промыслах! – на прощанье сказал Егор.

– И тебе, Егор, легкого зимника до Каргополя! Увидимся весной, – отвечали карелы, кланяясь ему в пояс.

В Кореле их дождались соскучившиеся по товарищам оставшиеся стрельцы Егорова отряда во главе с командиром Василием Барбашиным, и собравшийся полностью отряд наконец отправился в Каргополь. Мой тамошний наместник – князь Данила Приимков-Ростовский, из московских детей боярских, по моему указу в грамоте, что передаст Егор, примет их как родных. Я подстраховался – и первую грамоту отправил в Каргополь еще в августе – с наказом подготовить к приезду моей экспедиции (на сентябрь) место для жилья и озаботиться всем необходимым для их благополучной зимовки в городе.

Хотя фактическими управленцами и администраторами северодвинской и каргопольской земли являются присланные мной дьяки Василий Агалин и Степан Федоров, проводящие там глобальную ревизию, за ними оставлен сбор налогов и ведение судов. Они тоже получили от меня соответствующие указания. Так что Егор устроится до весны с относительными удобствами.

Каргополь еще при отце получил губную грамоту с широкими правами на местное самоуправление. А в опричный период город вошел в «государев удел». И теперь Каргополь – активно развивающийся и богатый город-крепость на болотистом берегу многоводной суровой Онеги. Один из главных торговых узлов моего царства – соль, рыба, лес, железо (окрестности богаты залежами железной руды), пушнина и заморские товары поступают от Белого моря в Москву. Главными производителями и солепромышленниками были Соловецкий, Кирилло-Белозерский и Антониев-Сийский монастыри, владевшие десятками варниц, сотнями рабочих и диктовавшие цены.

Но и местное купечество не отстает – развивается на скупке и транспортировке соли династия влиятельных посадских людей Урываевых. Говорящая фамилия, однако, явно, своего не упускают. Они платят огромные пошлины, но взамен получили право монопольной торговли. Иван, Василий и Михаил Урываевы, сыновья Ивашки Урывая, активно участвуют в местном самоуправлении и часто привлекаются моей администрацией в качестве целовальников и земских старост. На скопленные деньги они восстановили пострадавший от пожара придел Московских святителей Петра, Алексея и Ионы в деревянной Воскресенской церкви.

Мой даньщик Михаил Киприянов, непосредственная исполнительная власть в городе, тоже не забывает о своем бизнесе солью и пушниной. В городе зимует много приезжих новгородских купцов, особенно после отцовского наезда 1570 года, ну и моих, государевых, купцов с привилегиями.

В середине ноября я вновь почувствовал эмоции Егора, наконец-то, спустя две недели после отъезда из Корелы, добравшегося в Каргополь. Путешествовать на санях было гораздо легче. Он видел уже много здешних городов, но его отчего-то поразил местный острог – мощная стена из почерневших заостренных бревен с рубленными башнями, из которых выглядывали узкие бойницы, высившаяся над белыми сугробами. Пахло смесью рыбы, дегтя и солью, дымом горящих сосновых дров из печей внутри караулен, где грелись стрельцы. Деревянные плахи-мостовые скрылись под снегом, впрочем, сверху заваленным навозом, древесной щепой, угольной золой. Белым снег оставался только на высоких шатрах церквей и крышах воеводских теремов.

Василий Агалин встретил их отряд у ворот, сорвав с головы шапку, и беспрестанно кланяясь, и заверяя в полной готовности городских властей разместить их по цареву приказу.

Он даже не стал сверять печать на подорожной, отданной ему князем Барбашиным, как наверняка сделал бы, будь я один, – подумал ехидный попаданец Егор.

Нет, никакой искренней радости у дьяка Егор не увидел. Наоборот, появление сотни стрельцов с государевым рудознатцем, которых нужно было кормить-поить, вызвало лишь сдержанную покорность и скрытое раздражение чиновника. Но с царским требованием не спорят.

В центре города шумел Торг с его, казалось, бесконечными бревенчатыми рядами – соляные, рыбные, пушные, калачные. Оттуда потянуло ядреным запахом поморской сельди и моржового сала и от серых глыб «белого золота» северной соли-выварки. Оттуда слышалась разноязычная речь: в городе было немало поморов и иностранцев – англичан, голландцев, пленных шведов, и даже русский говор отличался, тех же новгородцев Егор легко вычленял по их «цокающему» диалекту. Егор решил, что, устроившись в городе, он непременно пройдется по этим рядам. Его прямо тянуло туда. Вдали, у реки, был порт – Онега забита речными судами, торопясь выгрузить последний товар, пока реку не сковал ранний лед.

А сейчас, проехав через посад и перекрестившись на купол деревянной шатровой Воскресенской церкви, отряд Егора направился на Государев двор. Как выяснилось, для князя были подготовлены просторный терем одного из местных дьяков, приставив к высокому гостю личных поваров и затопив воеводскую баню. Егора с Данилой, Семена Суворова и еще нескольких стрельцов устроили в тереме Ивана Урываева, повелев «кормить досыта и угождать во всем», остальных стрельцов разместили в посадских избах.

В Каргополе мой геолог влюбился. И где он только девицу эту повстречал?

Интерлюдия 2. Егор. Любовь – она и в Африке…

Мы обустроились в статусных хоромах Ивана Урываева, старшего из братьев-купцов. Двухэтажный, на высоком рубленом подклете, под двускатной крышей, терем стоял в глубине усадьбы. Выходил он на Соборную площадь, хвастаясь окнами, украшенными красивыми резными наличниками, и высоким крыльцом с резными балясинами.

А под самой крышей прятался «теремок». Я уже знал, что в этом изолированном теремке расположена девичья светлица, где в теплое время года жила Феодора, юная дочка Урываева.

Я закинул голову вверх. Снизу эти косящатые оконца, насаженные, едва ли не вплотную, друг к дружке и щеголявшие дорогой слюдой в кованных оловянных переплетах, показались мне бойницами, по меркам XXI века. Но для нынешнего времени эта была небывалая роскошь, позволявшая выжать максимум скудного света северных широт для девичьего рукоделия.

И я задумался о жуткой, замкнутой в четыре стены жизни боярышень и купеческих дочек этого времени. Крестьянкам либо простым горожанкам проще – первые в поле вкалывали, вторым и на рынок, и к соседям сбегать можно. А каково это, сидеть там днями и месяцами, не имея возможности выйти по собственному желанию хотя бы погулять? Ни образования, ни воли решать свою судьбу самостоятельно. Перебирай шелк, вышивай да слушай мамушек. За кого отец велит, за того и пойдет. А там – дай Бог, слюбится. А сколько судеб не слюбилось? Из этих золотых клеток, помнится, вытащит их только Петр Великий.

И я вновь вспомнил мою Катю, жену, оставшуюся за границей той проклятой аварии, в которой я погиб. Мы ведь с ней оба были до чёрта упрямые, упертые, сколько раз ссорились и упирались рогом в свое. Аж искры летели… летели они и в тот последний раз, когда разозленный нашей последней ссорой я сел за руль. Сел в последний раз, как выяснилось. Даже и не помню уже, из-за чего мы тогда сцепились.

Но какая же она была надежная, моя Катюха. Я всегда был полностью уверен в ней. Может, даже больше, чем в себе. В какие только российские дыры не уносила меня нелегкая судьба геолога, но она меня всегда ждала. И не потому, что была обязана по супружескому долгу, а потому, что любила. Ее верность и внутренняя сила и были теми скрепами, что держали нашу семью многие годы. И детей наших она подняла, пока я по стране с молотком носился. Вот уж кого даже представить нельзя запертой в тереме. Катюха тот терем по бревнышку разнесет. Она умеет жить на всю катушку. Да и дочка моя, Олюшка, мамина копия, самостоятельная особа едва ли не с горшка, не смогла бы никогда смириться с такой жизнью.

Шагнув во двор через высоченные, в два с лишком моих, немаленьких, роста, тяжелые ворота, я поймал себя на странном ощущении. От прежнего владельца тела мне досталось немного – лишь иногда память выдавала человеческие лица, встречи, договоренности. А сейчас тело словно само среагировало. Мой взгляд профессионального рудознатца сам собой скользнул по мощному подклету здания. И в помощь ему без спросу пришелся мой 20-летний геологический опыт, выдав четкий анализ. Дом стоял, опираясь внешними углами на огромные гранитные валуны, уложенные на совесть. Камни поменьше явно были уложены под внутренние перегородки и столбы крыльца. Окладной венец срублен из вековой лиственницы, которая от сырости не гниет, а только каменеет.

И моя память услужливо подсказала примечательный факт из моего прежнего мира – знаменитые подводные сваи Венеции делали именно из этой древесины. Без доступа кислорода, в соленой воде морской лагуны Адриатики эти опоры за столетия превратились в настоящий монолит.

Жирно смазанные дегтем петли застонали, сразу предупреждая хозяев о пожаловавших во двор гостях. Весь наш производственный скарб, тяжелые инструменты, кирки да лопаты мы сдали под охрану на Государев двор. И все мои личные вещи уместились в переметной суме из толстой яловой кожи, да в планшете, с ним я вообще не расставался. Следом за мной во двор уверенно шагнули стрельцы охраны. Данила шел справа от меня, привычно держа руку на рукояти сабли. Семен и троица бойцов рангом пониже держались следом, сразу внимательно обежав глазами двор. У каждого за плечами висят тяжелые кожаные тороки со скарбом.

Купец самолично встретил государевых людей на рундуке – верхней площадке крыльца. Спесь свою, как первого богача Каргополя он, конечно, припрятал, только мой немаленький опыт другого мира общения с разными «большими начальниками» сработал и так. Начальники – они ж везде одинаковые. По жесткой складке губ и гневному выражению в цепких глазах было ясно, насколько претит ему гнуть шею перед пришлыми стрельцами и каким-то там рудознатцем. Вот только с приказом царя и наместника не поспоришь. Потому как за этой спесью прятался страх, затаенный, въевшийся под кожу страх. Годы опричнины и разгром Новгорода не прошли бесследно. Урываев отчаянно боялся, но не меня. Он уже, по-видимому, знал об оказываемом мне покровительстве самого молодого царя Ивана. До Каргополя давно долетели вести из столицы. Хотя молодой государь и отменил проклятую опричнину, да только отцовский нрав унаследовал сполна. Естественно, не знал купец о тщательно скрываемом ментальном даре царя. Но знающие люди явно донесли ему о невероятной силе молодого государя, ломающего на мах знатных противников его батюшки.

– Здорово живете, люди государевы! – с легким поклоном, удерживая достоинство, обращается он к нам. – С благополучным приездом в Каргополь. Пожалуйте в хоромы, милости просим! Тебя, мастер Егор, со служивым человеком твоим Данилой в теплую горницу определить велел, на жилом ярусе. А стрельцам твоим теплый подклет подготовили. Сейчас для них в людской избе стол собран, там и обогреться можно. Проходите в сени.

Я переглянулся с Данилой и понял, что и он правильно этого купца просчитал. Для стрельца этот тягучий страх Урываева был лучшим залогом нашей безопасности. Коли он так царя боится, значит, пылинки с нас сдувать должен. И Данила удовлетворенно кивнул, он был доволен нашим размещением с точки зрения безопасности. Его ладонь чуть заметно расслабилась на рукояти сабли. Стрельцы проконтролируют внутренний двор и подступы к терему, а сам он оберегает меня. Мне также была понятна эта военная логика. Согласно тряхнув головой, я взбежал по ступеням резного крыльца и переступил порог нового, пусть и временного, дома. И, как выяснится позже, новой страницы моей жизни.

Я аккуратно разместил свои вещи в предоставленных нам с Данилой на втором этаже покоях, в стороне от личных хозяйских покоев. Купец аж самолично проводил нас. Я осмотрелся. Просторная чистая горница обогревалась массивной побеленной печью, от нее шел отдельный спуск в парадную горницу и можно было напрямик выйти на крыльцо. Слуга-пацан внес кувшин с горячей водой и медный таз. Умыться и переодеться – правила этикета. Протер физиономию от пыли, причесал волосы деревянным гребешком. Надел льняную расшитую рубаху и синий зипун на костяных пуговках, подпоясался широким кушаком. И Данила времени не терял – хорошенько умылся и сменил дорожную одежду на парадный кафтан. Сабля вернулась обратно на пояс, он вообще с ней расстается крайне неохотно. Нам предстояло выдержать не менее трех часов купеческого застолья.

Когда мы с Данилой вошли в парадную горницу, на большом дубовом столе, накрытом узорчатой льняной скатертью с широкой каймой, нас уже ждала первая перемена. Подовые калачи. Мисы с солеными огурцами, квашеной капустой, солеными груздями, щучьей икрой, мочеными сливами и тонко нарезанными кусками соленой онежской белугой, истекающим соком копченым лососем. Семен и его сотоварищи, как подтвердил Данила, уже усажены за стол в людской избе. Пиршество, конечно, ждет их поскромнее, но сытное – полагаю, что всякими закусками, отварной рыбой-сущиком, щами с солониной, кашами, пирогами-рыбниками и ячменным пивом стрельцов не обидят. Впрочем, зная Семена, понимаю, что напиться и расслабиться он своим подчиненным не даст.

У стола замерли двое парней, и купец с заметной гордостью представил их:

– То мои сыны-наследники, мастер Егор. Старший, Иван, помощник верный растет, уже и с караванами по Онеге ходил. Да Мишка, 12 лет отроку всего, пока книжному делу и счету обучается, старательный.

После знакомства с молодым царем я порой жалел, что меня не одарили никаким даром. Впрочем, ментальные способности конкретно сейчас мне не понадобились. Невысокое мнение Ивана-младшего о моей особе явственно читалось в его презрительном взгляде. Тогда как младший с детским, чистым любопытством глазел на нас с Данилой. Наследничек, конечно, поклонился нам, младший брат торопливо повторил его движение. Старший Урываев развернулся к иконам, размашисто перекрестился и затянул басом «Отче наш». Память тела сработала сразу, и вот я уже крещусь на красный угол, губы сами шепчут слова молитвы.

– Аминь! – закончил купец молитву и бросил сыновьям: – Садитесь, отроки, слушайте московских гостей да на ус мотайте.

В красном углу, под иконами усадили меня, рядом со мной разместился сам хозяин, на нижней лавке, напротив меня, устроился Данила, ближе к дверям – сыновья купца. Урываев поднял с подноса массивный богато украшенный ковш с фряжским вином и зычно объявил первую заздравную чашу за государя Ивана Ивановича. Мы поднялись, ковш пошел по кругу. Приняв его от купца, я сделал глубокий глоток и передал чашу Даниле. Последним пригубил вино старший наследник.

Короткий хлопок в ладоши, и слуги начали метать на стол перемены блюд. Мой инстинкт и память тела сработал опять, я взял деревянную ложку и зачерпнул из миски лососевую икру, выложив ее густым слоем на ломоть калача. И откусил, не дожидаясь хозяев. Не поскупился на угощение купец, и теперь довольно щурился, наблюдая, как гости насыщаются. На вторую перемену подали истекающего жиром жареного поросенка с гречей и чесноком, разварную курятину и тетеревину в луковой заправке, огромные рыбники с начинкой из нежной белорыбицы. Вино и хмельной мед разливали в деревянные чарки.

Первое время все насыщались молча, разве что мы с Данилой отчаянно и безудержно хвалили и впрямь прекрасную хозяйскую стряпню. Пил я с осторожностью, аккуратно вытирая пальцы и усы ширинкой, лежащей у прибора. Не стоит напиваться до состояния риз, чтобы не выболтать под хмелем что-нибудь опасное для меня или государя этому каргопольскому жуку. Однако Иван-младший постоянно косился на меня, а гостеприимный хозяин то и дело буравил меня цепким взглядом. И единственной опорой мне был Данила.

Хозяин перешел в атаку, когда слуги убрали первую перемену и подали лучшие куски поросенка нам с Данилой. А заодно, повинуясь знаку хозяина, слуга налил вновь мне в чарку пахучего меда. Купец зашел издалека, проверяя, по-видимому, мою кондицию:

– Как весна да лето в Москве-граде прошли, мастер Егор? Какие новости из столицы слышны? Слыхал я, шумно нынче там, при молодом государе. Легка ли дорога твоя до Каргополя была? Онега ныне стынуть рано начала, все дожди да дожди…Неужели приказные дела и до наших краев дотянулись? Да прямо под зиму?

Данила заметно подобрался, но встретив мой твердый взгляд, успокоился. Наивный какой купец. Так я тебе и скажу, что послан искать серебряную и медную руду. Государственная тайна, однако, а за длинный язык можно и на дыбу попасть. Потому будем отвечать настолько скучно, чтобы у купца расспросы отпали напрочь.

– Дорога везде не сахар, Иван Иванович, – отвечал я ленивым, усталым голосом столичного ревизора, которому уже все обрыдло. Поднял кубок и неторопливо сделал глоток, смакуя. – То подмыло дождем, то тряхнуло на кочках. Только нашей государевой службе выбирать не приходится. А нужда у нас в Каргополе простая. Молодой государь, дай ему бог всяческого благополучия, повелел проверить все северные железные промыслы. Железа казне много требуется, вот меня и отправили проверить запасы руды-крицы, да оценить, сколько здешние кузнецы выплавить смогут за год. Дело долгое, муторное, бумаг много, отчеты для столицы писать будем. Вот до весны у вас в городе и перезимуем, пока снег не сойдет, – и я сытно вздохнул. Даже притворяться не пришлось, объелся и впрямь под завязку. – Так что не тревожься, хозяин. Мешать твоим купеческим делам никто не будет. По весне в поля вновь отправимся.

– Целая сотня стрельцов с тобой, мастер. Чай, опасность какая в дороге?

– Так времена нынче беспокойные, Иван Иванович, – пожал я плечами. И не солгал ведь. – Лихих людей хватает, а рудознатец для казны – штучный товар. Вот государь и выделил стрельцов для охраны.

Купец настойчиво всматривался в мои глаза, надеясь поймать на лжи. Только немалый командировочный опыт не пропьешь. И напряжение в его глазах заметно спало, он с облегчением выдохнул. Казенная проверка – это не опричный сыск. Что-то уж очень сильно он волнуется, рыльце-то в пушку, похоже, у купца.

– Ну, дай бог, дай бог, мастер. Зимуйте, места всем хватит.

На следующий день я с бдительными Данилой и Семеном, которые наотрез отказались отпустить меня в одиночку, отправились знакомиться с городом. Здесь нам предстояло прожить с полгода.

Вокруг Торга разросся обширный посад. Город был темный до черноты. Даже церкви все – высокие, суровые, почерневшие многоярусные срубы под шатровыми куполами, покрытыми серебристым осиновым лемехом-чешуей и с просторным крыльцом-папертью, где собирались обсудить новости местные прихожане. Однако посреди этого черного поля царил белоснежный каменный собор Рождества Христова, построенный с десяток лет назад. Лаконичная, в новгородском стиле архитектура. Двухэтажный, мощные купола покрыты осиновым лемехом, с деревянными крылечками, ведущими к трем входам. Над главным входом прихожан встречал суровый Спас.

А меня манил Торг, и я увлек своих спутников туда. Чего только не было на его прилавках! Я проходил мимо калачного ряда и не удержался, чтобы не купить у болтушки-бабы горячий, с пылу-с жару калач. Пушные ряды макнули меня с головой в звериный прелый дух и большие деньги. Мягкое золото Севера – связки соболей и куниц. Когда бы я увидел такое зрелище в прежней жизни?

Неподалеку, кутаясь в дорогие плащи, сгруппировались несколько иностранцев. Я знал в прошлой жизни английский язык довольно неплохо. И сейчас, особенно после предупреждения Ивана, насколько the English speech звучит по-другому, не удержался, чтобы не навострить уши. Даже не из желания понять, о чем говорят, но просто услышать говор этого времени. Пригодится, согласен с молодым царем, что надо выучить эту версию языка. Ничего тайного в их разговоре не было – купеческая рутина. Жалобы на плохие русские дороги, подлые уловки русских скорняков, норовящих подсунуть дрянную кожу, наглых русских перекупщиков, отсутствие четких цен и привычку русских купцов «передумать» продавать в последний момент, русскую бюрократию и волокиту. Послушать их – так в России собрались грешники и пройдохи всего мира, а в Англии живут сущие ангелы. Хотя, познакомившись с одним таким ярким представителем местного купечества, Урываевым, я даже готов с ними согласиться. Жуткие пройдохи! Времена другие – проблемы те же. Но чем не угодили англичанам наши бани?

Англичане трепались довольно громко, будучи уверенными, что их никто не поймет. Ну, в самом деле – не этот же парень в армяке, следом за которым идут, негромко переговариваясь, двое стрельцов? Хотя… по их вдруг вспыхнувшим любопытством взглядам я понял, что меня, кажется, опознали... Ну, и ладно, главное – делать вид, что я простой рудознатец… и ни х… вас не понял.

У соляных амбаров хрипло спорила о чем-то троица возрастных купцов. Если англичане сугубо своими делами были заняты, то остальной Торг, как выяснилось, обсуждал именно нас. Ведь оказалось, что наш приезд в город – это главнейшая новость на ближайшие недели. Еще бы – московский обоз, царев рудознатец и сотня отборных стрельцов во главе с целым князем. В общем, не хухры-мухры. И остановились мы на постой у богатейшего купца Урываева. Вот тут мне и пришлось навострить уши вновь, а стрельцы, переглянувшись, подтянулись ко мне поближе.

– … говорю тебе, непростой он парень… Глянь, вон идет! Молодой, а уже царев рудознатец, из самой Москвы! – напирал один толстяк в богатой лисьей шапке.

– Ну тебя, Кирюха! – бурчал другой, косо на меня поглядывая. – Сам-то видишь его? Ну, какой в нем вес? Молоко на губах еще не обсохло, одет в армячишко простой…

Я чуть не расхохотался, а Данила сказал мне на ухо:

– Вот уже и весь Торг про тебя наслышан, Егор Михалыч! Слава аж впереди бежит.

– Ага, – хмыкнул я, – три раза уже Торг обежала и вернулась запыхавшись.

И осекся. Потому как прямо на нас шагнул толстый мужичина в богатой одежде, пристально оглядел стрельцов и уставился на меня цепким взглядом. Стало ясно – местный туз, ну, или считает себя таковым.

– Здоровьичка тебе, царев рудознатец, – он поклонился, выпрямился, норовя хитрыми глазами влезть в душу. – Ты ли Егор Михалыч, что в тереме у Ивашки Урываева гостюет?

– Я и есть царев рудознатец, – подтвердил я спокойно, – Чем обязан, почтенный купец?

– А меня Павлом, сыном Гордеевым кличут. Гостям государевым наш городок завсегда рад и помочь готов. Ты только скажи, мастер, если надобность какая будет, не побрезгуй!

Раз – пройдоха, два – пройдоха… – весело подумал я, – если так пойдет, скоро и пальцев не хватит считать их. Местные купчины нос по ветру держат, каждый сейчас захочет втереться в доверие ко мне и себе кусок урвать, чего – не так важно… не просто же так царь своего человека прислал?

– Благодарствую, Павел Гордеевич, – кивнул я, – Государь наш, Иван Иванович, обо всем позаботился. Но до весны времени много, что будет – бог весть. На все воля Божья.

– Верно говоришь, мастер, – закивал как болванчик хитрый купец, – А какие новости из столицы слышны? Дел приказных, поди много, раз под зиму к нам только прибыли?

– Дел много, правду говоришь, – отвечал я, пожимая плечами, – государевы люди государю служат. Повелел царь-батюшка проверить северные железные промыслы – стало быть, проверим. Отчеты напишем, так до весны в Каргополе и проживем.

– Прям соловьем поет купчина, – хмыкнул за моим правым плечом Данила.

– Точно… – с другой стороны отозвался мрачный Семен, – проверяют на прочность тебя, Егор. Вдруг да подобраться через тебя к государю получится.

– Не выйдет, главное – чтобы не мешали. Зима бы поскорее прошла, – буркнул я, настроение у меня испортилось. – Айда к терему, ребята.

И уже на выходе я наткнулся глазами на парня лет 20-ти в дорогом кафтане и богатой шапке. Что я ему успел сделать, не знаю, но смотрел он волком. И глаза похожие – янтарно-желтые, холодные. Стрельцам этот тип совсем не понравился, думаю, они его срисовали и близко ко мне не подпустят.

Дома местной элиты, богатых купцов и детей боярских, походили на самые настоящие крепостицы, как у Урываевых, окруженные высокими бревенчатыми заборами. А беднота, солевары и грузчики, ютились в курных избах или полуземлянках на землях Святодуховского монастыря и у Успенского женского монастыря.

Трио духовной власти возглавляла церковь Введения во храм Пресвятой Богородицы. Ближе к реке стояла церковь Рождества Иоанна Предтечи, где молились за благополучный исход дела рыбаки и корабельные мастера, напрямую зависящие от капризов северной погоды. Мы же отправились молиться о своем благополучном возвращении из сложной экспедиции в церковь Николая Чудотворца на старой торговой площади.

Через несколько дней будет праздник Введения во храм Пресвятой Богородицы, когда открываются зимние гулянья, начинаются санные катания и ярмарки. В этот день я и увидел после выхода из храма Феодору, синеглазую девушку, невысокую, как мне показалось – еще совсем подростка.

Интерлюдия 2 (продолжение).

Феодора была одета как картинка. Ведь выход в церковь – главный способ показать всему Каргополю богатство семьи. Не сильно я разбирался в женской одежде даже моего времени. Но понял, что надето на Феодоре целое состояние по меркам XVI века. Поверх длинного сарафана-телогреи на ней была дорогая шубка-торлоп из бархата синего насыщенного цвета, на меху песца, с застежкой на литые серебряные пуговки. Крой шубки расширяется колоколом, ниже лопаток укладываясь вертикальными складками-борами.

Руки прячутся от мороза в глубоких рукавах шубки, полы которой почти прикрывают нарядные сафьяновые сапожки красного цвета на меху. Небольшой воротник шубки плотно прилегает к шее. Меховой каптырь, переходя сзади в пелерину, закрывавшую шею и плечи, позволял видеть длинную светлую косу, украшенную жемчужной подвеской-косником. Синие глаза, опушенные длинными ресницами, на миг вдруг остановились на мне. Какая-то секунда, и вдруг вспыхнувший румянец создал невероятный контраст с белой девичьей кожей. Катюха бы смерила меня вызывающим прищуром, а эта красотка испугалась собственной смелости.

Ее сопровождали мамка-кормилица, бдительно отсекая воспитанницу от нескромных взглядов парней, и сенная девка, может, лет 12-14, которая несла за хозяйкой молитвослов. Ее лукавый взгляд скользнул по моей фигуре. Эдакая субретка. Перед Феодорой важно шествовал ее отец, в тяжелой купеческой шубе и высокой бобровой шапке. Замыкали шествие его сыновья, старательно копирующие батюшку во всем. Заметив мой пристальный взгляд, Урываев перекрыл обзор на дочь своей широкой спиной.

– Здоровья тебе, мастер Егор! Возрадуйся святому дню Введения Пречистой Богородицы! – купец приветствовал меня густым басом. – Никак, решили город осмотреть до холодов?

Пока купец отвлекал меня пустым разговором, обозначив свое «табу», братья и служанки усадили красавицу в расписные сани и умчали домой. Ну, а я остался в расстроенных чувствах. Ко мне пришла нежданно-негаданно любовь. Вот только трезвый ум попаданца XXI века был настроен более чем скептично.

– Хорошо, что оделся в церковь в самую лучшую свою одежду, – думал я.

Я действительно поверх праздничной льняной расшитой рубахи надел зипун из хорошего толстого сукна синего цвета с глухой застежкой на костяные пуговки и широкий кушак, на котором висели нож и калита. Плотные серого цвета порты и высокие юфтевые сапоги. Овчинный тулуп расстегнут, в руках – суконная шапка с овчинным околышем. Что же, выгляжу я неплохо. Всего-то 25 лет! Высокий, подтянутый, с загорелым лицом и правильными чертами лица, темными аккуратно подстриженными волосами и небольшой бородкой. А еще я понял, что девушка уже знала меня, возможно, видела из окна светлицы.

Уже гораздо позже я узнал, как все было. Конечно, все подробности мне узнать не удалось, но достаточно, чтобы остальное дофантазировать. Феодора накануне тайно гадала на суженого. В светлице темно и тихо, тянет холодом от узенького волокового окошка. Пятнадцатилетняя Феодора и ее сенная девка, четырнадцатилетняя шустрая озорница Фекла уселись в одних нижних рубахах у стола, накрытым белой скатертью. На нем стояли два простых прибора – две глиняные миски и две деревянные ложки, а посередине девушки положили кусок ржаного хлеба, посыпанного серой солью. Себя не помнила Феодора, с того самого времени, как несколько дней назад увидала Егора. Началось же все с того, что Фекла донесла о приезде в город царевой экспедиции.

– Князя, начальника над приезжими стрельцами-то, – шептала она Феодоре, – поселили на Государевом дворе, а вот царева рудознатца, красавца-парня, велено в тереме батюшки твоего устроить, и с ним еще нескольких стрельцов, что охраняют его.

– Как это, в нашем тереме, – удивилась Феодора, которая лениво расчесывала длинные волосы перед маленьким зеркальцем, привезенным отцом из заграничных земель. – Ты ничего не путаешь, Феклушка?

– Не путаю, хозяюшка Феодорушка, я видала его, рудознатца царского. Устроили его на втором этаже, в гостевых покоях.

– И каков он?

– Высок, Феодорушка, выше батюшки твоего, плечи широкие и сложен хорошо. Темные волосы у него, а глаза серые, светлые, смотрит так – не оторвешься, ей-богу!

А на следующее утро и Феодора случайно увидела этого загадочного рудознатца, которого звали, как разузнала Фекла, Егором Пафнутьевым. Он стоял на крылечке, дожидаясь своих товарищей-стрельцов. Вот чуть потянулся, разминая сильные плечи, и вдруг оглянулся на терем, словно взгляд ее почувствовал. И как взглянула она на него, так юное сердечко и забилось.

А сейчас она собирается гадать на жениха. Страшно ей снимать крест перед гаданием, но любовь к молодому Егору сильнее. Зажигает она свечку, ставя ее у пустого прибора напротив себя и шепчет заветные слова:

– Суженый-ряженый, приходи ко мне ужинать… Введи меня, Богородица, в чужой дом, покажи жениха.

Она садится и терпеливо ждет, уставившись на свечу. Сколько прошло времени, Феодора не знала, слышен был лишь завывающий и беснующийся декабрьский ветер. Вот уж и глаза устали, как вдруг пламя склонилось к столу, а тень на стене удлинилась и приняла облик высокой мужской фигуры.

Девушка затаила дыхание, напротив нее из полумрака проступает силуэт – и она видит Егора таким, как она увидела его уже дважды – тогда на крыльце и в церкви. Темные волосы, серые прозрачные глаза. Суженый протягивает руку к хлебу с солью, пристально смотрит на нее, словно завораживая взглядом. Знает девица, нужно крикнуть «Чур меня!», чтобы наваждение исчезло, но она на какой-то миг забыла обо всем, она медлит, запоминая его черты, и наконец испуганно шепчет нужные слова. Свеча ярко вспыхивает – место напротив пусто, хлеб нетронут. Страшно Феодоре, и сердце бьется так сильно, словно вырваться из груди хочет, но она теперь твердо знает, что предназначена для Егора. А утром они вновь увиделись в церкви.

Я же был весь охвачен нежданно нахлынувшей любовью. Куда только делась моя прежняя рассудительность 40-летнего мужика. Главное, чтобы замуж ее отец за это время не выдал, – пришла мне в голову неожиданная мысль. Тут я забеспокоился. Я уже потихоньку разузнал, где можно будет увидеть Феодору снова. Через несколько дней будет 24 ноября, Катеринин день – главный девичий праздник. Эта великомученица считается покровительницей невест и счастливого замужества.

В один из дней до меня вновь дотянулся царь. Оказывается, он перехватил несколько моих мыслей. Я, конечно, не маг, но знал от Ивана, что ему достаточно слышать мои проговоренные мысли. И в этом ментальном чате он также мог транслировать мне свои мысли.

– Егор, ты влюблен?

– Государь, откуда ты… ты же менталист… да, я влюблен. Но я не пара ей, я понимаю. Хотя профессия у меня редкая и востребованная, но статуса и денег нет, – мрачно отвечал я.

– Егор, я сам женат по любви, и тебе хотел бы помочь в этом мире счастье свое найти. А девушка? Уверен ли ты, что она отвечает тебе взаимностью?

– Да, я уверен.

– Отыщи мне серебряные месторождения, Егор. До весны-то потерпишь? Как станешь богатым, именитым человеком – брак дочери с тобой тогда будет выгоден купцу.

– Ей скоро исполнится 16 лет. Я боюсь, государь, что отец выдаст ее замуж раньше. Женихов тут вокруг нее вьется немало. А серебро я найду, государь. Обязательно найду!

– С этим я помогу тебе. Давай подстрахуемся. Я напишу ее отцу, что заинтересован в браке его дочери с тобой. Это возможно. Если отправить сейчас – к концу декабря как раз письмо и придет. Пусть погодит ее сватать за кого другого. Скажи, Феодора его единственная дочь? – уточнил царь.

– Да, и да, это могло бы помочь, Иван, – я даже взбодрился.

– Тогда так и сделаю. Только, Егор, ты уверен в своих чувствах? Сам понимаешь, дороги обратно не будет! Разводов здесь не предусмотрено! И когда венчаться планируешь? В зимний «свадебник» или до Красной горки подождешь?

– Я не раздумаю, государь! Я люблю ее. А к февралю все равно не успеем, особенно, если купец тянуть начнет.

– Хорошо, тогда Красная горка. Только не наделай глупостей, Егор. Включи свой холодный разум, геолог.

– Я уже включил, государь. Вот и думаю: женюсь, а потом в тайгу уеду месяцев на пять. А жена моя где будет? У тестя оставить – не дело.

– С этим я решу, Егор, – ответил мне после некоторого раздумья государь. – Дам тебе дом здесь в Москве или где хочешь. А на то время, что ты в тайгу уйдешь, заберу твою супружницу сюда, в свиту царицы «на бережение», часть твоей стрелецкой команды сопроводит ее в Москву. Я тоже постараюсь к этому времени вернуться в столицу, моей жене рожать летом предстоит. Только ты своей жене ни о чем не проболтайся, влюбленный ты Ромео.

Я действительно был уверен во взаимности чувств. Ведь накануне Катерининова дня на лестнице со мной пересеклась та девчушка-служанка Феодоры, обронив шепотом:

– Наша-то барышня нынче на суженого гадать решилась… как бы твое имя ночью не загадала...

Молодец Иван! Не стал откладывать мою просьбу в долгий ящик, продиктовал грамотку этому купцу Урываеву в Каргополь, отправив ее с гонцом. И меня наверняка расхвалил, и купца припугнул. Все теперь должно сладиться.

В Каргополе уже сутки бушевала сильная метель, когда к воротам терема Ивана Урываева подкатили глубокие, обитые изнутри войлоком и утепленные медвежьими шкурами сани, запряженные выносливыми северными лошадями цугом по две в ряд. На сбруе брякали большие бляхи-гремухи. Дворовые псы зашлись было в бешеном лае, но смолкли, когда их утихомирили тяжелыми нагайками. Бледный приказчик принес удивленному хозяину известие о прибытии царского гонца. Сердце купца ухнуло куда-то в пятки, мысли метались бешеными скачками – что это? опала? поборы какие?

Царский гонец оказался высоким крепко сбитым жильцом, из тех служилых людей, что несли дежурство при царских палатах. Лицо его словно обросло снежным инеем. Перекрестившись на образа, он прохрипел хозяину:

– Ты купец Иван Урываев?

– Я, государев раб Ивашка… – Урываев собрался с духом и встав, поклонился гонцу.

– Тебе доставлено письмо от государя, кое велено прочесть немедля. И ответ держать! – Гонец вытащил из-за пазухи длинный свиток, запечатанный государевой печатью на шелковых шнурах.

Купец с поклоном принял свиток, пододвинул ближе тяжелый подсвечник. Служилый уселся на лавку ожидать ответа. Вот сломана сургучная печать, свиток развернут. Урываев едва ли не вслух, шевеля губами и медленно ведя пальцем по бумаге, по слогам начал разбирать ровные строчки приказного полуустава:

«От Великого Государя, Царя и Великого Князя всея Руси Ивана Ивановича, в наш город Каргополь, купцу Ивану Урываеву. Пожаловали мы, Великий Государь, рудознатного мастера нашего Егора Пафнутьева за его верную службу. Оный Егорий в таежных краях не щадил головы своей, сыскав для государевой казны нужные месторождения и руды. И еще сыщет немало. За его верность и радение пожаловали мы его званием купца государевой сотни, даровав земли и право торговое без пошлин по всей Руси. А у тебя, Иван Урываев, дочь пригожая выросла, Феодора, к замужеству поспевшая. И мы, Великий Государь, желая наградить нашего рудознатца Егория, повелеваем тебе, Ивану Урываеву – по нашему царскому слову и совету отдать дочь твою замуж за нашего государева купца и рудознатца Егория. Приданое за дочерью дашь по твоему купеческому достатку, честно, без утайки. На свадьбу на Красную горку в Каргополь пошлем мы нашего человека государева, который будет посаженным отцом от нашего царского имени. А если ты, Иван Урываев, нашему царскому повелению воспротивишься, или тянуть будешь, или, не дай Бог, вред какой замыслишь против мастера нашего – то наживешь наш великий гнев и опалу, а дело твое и имение будет отписано на нас, Великого Государя. Писано в Москве, в лето 7083».

Купец опустил свиток, разные чувства сейчас брали верх в его душе: страх, ошеломление, облегчение, радость – царь сам выступает сватом! Это была высшая милость! И хорошо, что Феодора еще ни за кого не просватана. Он истово перекрестился на икону в красном углу. Породниться с любимцем царя, стать тестем купца с государственными льготами – об этом он даже помыслить не мог. Он повернулся к гонцу, расплываясь в счастливой улыбке:

– Воля государя – закон, за великую честь почитаю. Эй, слуги, разжигайте печи, тащите заморское вино на стол, накормить и обогреть государева человека!

В это время я находился в своих покоях. Конечно, я слышал лай осатаневших собак-охранников и догадался о приезде обещанного царем гонца с письмом. Нужно было приготовиться к встрече с будущим возможным тестем.

Купец прислал слугу ко мне через некоторое время. Но когда я спускался из покоев через лестницу, ведущую к сеням, там меня вновь подстерегла Фекла, служанка Феодоры.

– Мастер Егор, милостивец! Постой ради Христа, объясни, что происходит?

– Ты ведь служанка Феодоры? Что случилось? – я остановился, опешив от неожиданности.

– Девка я Феодоры Ивановны, Фекла, – зашептала она взахлеб, опасливо оглядываясь по сторонам. – Заперли нас в тереме, новости доходят невиданные. Мастер Егор, неужто правда, что девицу нашу замуж за тебя отдают?

– Все так, Фекла! Успокой свою госпожу, свадьба на Красную горку будет. И беги, пока никто не увидал нас.

– Господи… – провыла чуть слышно Фекла, в ее глазах стояли слезы. – Скажи только, Егор, не обидишь ли ты девицу нашу? С любовью ли к ней придешь, или с обидой?

– Так, Фекла, угомонись! – шикнул я на девку, – Глупостей сама не думай и госпоже своей передай – жить она будет со мной в любви и чести.

Я вошел в низкую дверь богато украшенной горницы, где ждали меня трое представителей рода Урываевых. За спиной купца стояли его сыновья – 17-летний Иван и 12-летний Михаил. Оба уже слышали о письме царя и готовности отца отдать дочь этому пришлому рудознатцу, о котором они только и знали, что он любимец царя, чем-то потрафивший ему. Но если младший с откровенным детским любопытством меня оглядывал, то взгляд старшего из сыновей купца мне совсем не понравился. Жгучая неприязнь, презрение и подозрительность ко мне явственно читались на его лице. В центре на столе стоит чернильница и лист пергамента. У дверей меня поджидали царский посыльный и площадной подъячий.

– Ну, будь здоров, суженный зять Егор… как тебя по батюшке? – съехидничал купец.

– Егор Михайлович, – спокойно отвечал я, – ты не кручинься, Иван Иванович, обиды дочери твоей не будет. Государь мне двор в столице жалует.

– Это ежели царь его не отнимет… Ну, да ладно – сговор состоялся. Будет Феодора к Красной горке стоять у аналоя. Приданое полностью справлю – и шубы собольи, и отрезов тканей заморских, и посуду серебряную, и денег живых выделю.

– Тогда, купец, давай составлять «рядную запись».

– Отдаю тебе дочь свою Феодору, как государем приказано, рудознатец Егор, – неохотно проворчал мой будущий тесть. – Но ежели обидишь ее – ответишь и перед богом, и перед нами. В том мое слово!

Сговор был заключен, купец обещался отдать за дочерью 300 рублей живых денег. Список приданого будут составлять несколько дней, после чего купец отправится к приходскому священнику. Дальше полагается заплатить пошлину за венечную память, подготовить приданое, подогнать подвенечный наряд.

Царский гонец привез мне и костюм для венчания. Я с восхищением рассматривал подарок Ивана-царя, поистине царский. Дорогая шелковая рубаха, расшитая серебряными нитями по воротнику, подолу и манжетам, узкий кафтан без воротника. Поверх него полагается надеть нарядную ферязь красного цвета со съемным стоячим воротником, украшенным жемчугом. Шелковый кушак, сапоги из мягкой цветной кожи с приподнятыми носками и на каблучках, подбитых серебряными гвоздиками, горлатную шапку из соболя. Так-то, именно невеста вышивает жениху рубаху на свадьбу, но царь явно подстраховался. А Феодоре с Феклой будет чем заняться эти месяцы до свадьбы.

Дружкой моим я выбрал Данилу Одинцова, только головой покрутившего от таких неожиданных новостей.

– Ну, брат, ты даешь, не успел в Каргополь приехать, как женишься уже, да по приказу царскому, – поражался он.

Но мне отчаянно хотелось до свадьбы хотя бы словечком переброситься с Феодорой. Несмотря на внешне довольно благожелательное отношение ко мне мужской части клана Урываевых, с невестой видеться мне не дозволяли. Даже в церковь ее выпускали только по большим праздникам – на Рождество и Благовещенье, остальное время она проводила в тереме. Пришлось разработать целый план, когда ее привезли в закрытых санях на праздничную литургию. Женщины молились в притворе или на хорах, отдельно от мужчин. И я увидел ее на церковном крыльце. Наши глаза встретились, я едва заметно улыбнулся, а невеста, закутанная в плат, зарделась. Говорили только глаза. «Словно Штирлиц на встрече с женой», – подумалось мне.

Глава 19. Моя дипломатия.

Пришла пора посмотреть на Нарву этого времени. Город был основан еще датчанами, больше трех веков назад. Через Водяные ворота, что у подножия стен, обращенных к реке, я в сопровождении свиты, взяв с собой воевод князей Черкасского и Лобанова-Ростовского, по Ивангородскому мосту въехал в ворота Большого Бояршего города.

Нарва сейчас находится под присмотром трех воевод – того же наместника Семена Черкасского – на нем руководство обороной и администрацией крепости, высшая судебная власть над гарнизоном и посадами и прием иностранных послов либо купцов Ганзы. Опытный князь Василий Кольцо-Мосальский – второй воевода, отвечает за сбор ополчения, смотр стрельцов и подготовку артиллерии. Дипломат Григорий Заболоцкий разруливает дипломатические международные кризисы, курирует таможню и сбор пошлин.

Город напомнил мне плавильный котел – русская военная мощь, немецкая купеческая культура и европейский торговый капитал. Здесь прослеживались три четкие архитектурные зоны: Вышгород (замок), Нижний город и русские посады за стенами. Нет, город был типичным ливонским, окруженный высокой каменной стеной с более чем 10-ю башнями и бойницами, построенной еще Ливонским орденом. Высокая башня Германа, как главный наблюдательный пункт, доминировала в округе. В замке из серого плитняка размещались мои воеводы, склады оружия и пороха. Кругом – стоявшие торцом к улице каменные дома бюргеров с крутыми черепичными крышами и узенькими окнами, часто закрытыми решетками и ставнями. Русских церквей не так много, часть перестроенных из католических, например, Иоанновская церковь. Часть новых церквей, в том числе каменных в псковско-новгородском стиле, построена в стрелецких слободах вокруг крепостных стен.

Отец установил режим свободной торговли, и сейчас в Нарве на причале стоят корабли из Англии, Нидерландов, Дании, те, кто остался здесь на зимовку. Пока река Нарова и залив покрыты толстым слоем льда. Но как только навигация восстановится, а вода очистится только в апреле или даже в начале мая – кораблей станет сотни. Мы продаем в Европу тоннами корабельный лес, пеньку, воск, сало и, конечно, пушнину, которые хранятся на Гостином дворе с его большими амбарами, примыкавшем к речным пристаням. А обратно нам везут серебряные ефимки, сукно, вина, соль и то, что нужнее всего сейчас – порох, оружие, свинец и другие металлы. Поначалу я удивлялся, зачем нам привозная соль, если есть своя – уральская и поморская. Позже я узнал разницу между нашей и морской самосадочной солью из Европы. Она была дешевле и идеально подходила для долгого засола мяса и рыбы, не портя вкус продукта. Ее привозили как балласт, при этом продавая в Нарве с огромной выгодой. А наша соль привозилась издалека, была выварочной и часто горьковатой из-за примесей кальция и магния.

Я в коробочке охраны в кирасах ехал по узким мощеным улочкам Нарвы. От замка через весь город вела Рыцарская (Рютли) улица. Кого тут только не было – ливонские ремесленники, еще я слышал немецкую и английскую речь. Повсюду я видел свои стрелецкие патрули, в конце концов – здесь полно каперов и, естественно, шпионов. Городом управляли мои воеводы, но отец оставил бюргерам их прежние права, магистрат, право суда по Любекскому праву, если это не касалось государственной измены.

Мы добрались до здания Ратуши у перекрестка улиц Виру и Вестервалли – небольшого здания в 2 этажа из серого местного плитняка, частично укрепленная толстыми деревянными балками, с двускатной крышей и узкими окнами. На первом этаже – весовая палата (важня) и архив, на втором – зал для заседаний ратманов. Нет, это не нынешняя Ратуша, построенная позже шведами. Вообще, ситуация в Нарве странная: Ратуша как бы есть, но собирается магистрат чаще в теплых домах бургомистров вроде Дидриха Вернеке. Стоял его дом как раз там, где в мое время располагалась ратуша. Дубовые двери, обитые кованым железом, ведут в важню. По узкой каменной лестнице я поднимаюсь на второй этаж.

Сегодня у меня запланирована встреча с местными бюргерами и моряками, в том числе агентами Московской компании. После смерти отца я официально так не подтвердил данные компании отцом привилегии, игнорировал их намеки и просьбы, хотя и продолжал пользоваться их услугами и даже даровал Ягорный остров на Северной Двине для фактории. При Грозном они постоянно просили все новых льгот – и дорогу в Персию, и запрета для конкурентов-голландцев. Еще получили право искать железную руду на Вычегде в 1569 году. Будь моя воля – не дал бы!

Хотя, они все равно ничего не нашли. Егор сказал, бурый железняк там действительно есть, но процентное содержание чистого железа очень низкое и залежи нестабильны. Строить завод бессмысленно. Настоящие богатства: медистые песчаники и серебряно-свинцовые руды лежат на востоке, в верховьях Пижмы и Цильмы. Но их иностранцы не получат!

Так что, по сути, англичане оставались в подвешенном состоянии. Сегодня они не просто будут просить продлить срок договора, но «бить челом, дабы царь не отнял своей милости».

Я – не мой отец, использовать торговлю для политического шантажа королевы Елизаветы не буду, это бесполезно. Политические интересы Англии очень далеки от наших, но, к счастью, еще не противоречат. Сегодня битва будет на моих условиях, и вообще, моя левая пятка созрела. Сейчас я хотел увидеть агентов компании всех сразу – для ментальной обработки, конечно, чтобы не бегать за каждым по отдельности. Ну и жителям Нарвы достанется, я не жадный.

В зале заседаний меня уже ждали князь Кольцо-Мосальский, Заболоцкий и группа иностранцев из Московской компании. За мной важно идут мои меделаны Карт и Аго. Остановился, оглядел не спеша тяжелые потемневшие деревянные балки под потолком, грубо оштукатуренные стены, на одной висел старый щит с гербом Нарвы. Небольшие застекленные окна в свинцовых переплетах «лунное стекло», дающие тусклый желтоватый свет. В зале стоял длинный дубовый стол для заседаний (на столешнице – кубки с вином) и тяжелые скамьи вдоль стен, с накинутыми на них коврами, по-видимому, к моему приезду. Здесь довольно тепло за счет большой изразцовой печи в углу.

Тяжелую дорожную «волчью» шубу до пят, демонстрирующую мой статус, я сбрасываю с плеч, и ее подхватывают мои слуги.

В центре на возвышении установлено мое походное резное кресло – складное, обтянутое дорогой кожей и с наброшенной медвежьей шкурой. За возвышением встали двое надежных, проверенных мной рынд, доверять свой тыл абы кому я не буду. Я не спеша прошел к своему креслу, сел, неспешно снимая с рук кожаные перчатки и разматывая шелковый фофан, то бишь шарф. Мои меделяны, Карт и Аго, важно уселись по бокам от кресла, и я вижу настороженно-опасливые взгляды торговцев на моих песиков. Да и мои воеводы как-то поднапряглись. А я некоторое время разглядывал стоящих в нескольких шагах от меня англичан, одновременно «сканируя» их и готовя к моей обработке.

Их одежда похожа. Дублеты из плотной шерсти темных цветов с белыми небольшими гофрированными воротниками, пышные штаны trunk-hose с плотными чулками, обычно поверх пары шерстяных чулок надевают верхние, парадные – суконные или даже шелковые, они закрепляются к штанам подвязками. Наброшенные на плечи плащи с меховой опушкой подчеркивают статус богатых буржуа эпохи Тюдоров.

Заинтересовала меня их обувь. Обычно, даже холодной зимой, иностранцы носят мягкие кожаные башмаки-туфли, хотя квадратные носы уже выходят из моды, сменяясь вполне симпатичным, чуть зауженным носом. Поверх туфель надевают патены на толстой деревянной подошве, чтобы не застудить ноги на каменных плитах пола или снегу. Патены фиксируются кожаными ремешками. Сейчас патены сняты, оставлены внизу слугам.

Но на двоих купцах надеты высокие, закрывающие колени и с широкими раструбами кожаные сапоги – сугубо верховая обувь. Это статусная вещь. Сапоги сшиты из дорогой мягкой испанской кожи. Для тепла они набиты войлоком и сухой травой, плюс вязаные шерстяные чулки – и иностранцы готовы к зимним морозам. Но мне интересно: это стремление сойти за своих и уважение к нашим обычаям, где сапоги – показатель статуса? К тому же это означает, что купец прибыл верхом. Он владелец лошади, а значит, богат.

А я одет по-походному и тепло. На мне легкая кольчуга-пансырь, под ней простеганный тегиляй. Поверх кольчуги я натянул суконный зипун с высоким расшитым воротником-стойкой и шерстяной дорожный темно-красного цвета кафтан, с накладными петлицами золотого шнура и золотыми пуговицами. Шею также закрывает пристяжной воротник-ожерелье. Кафтан и воротник утеплены соболиным мехом. На голове – глубокая меховая шапка, также из меха баргузинского соболя – почти черного, с легкой сединой, украшенная нашивными золотыми бляхами-запонами с крупными рубинами. А под шапкой у меня – тафья (будет жарко, сниму шапку). На ногах надеты красные сафьяновые сапоги на меху.

В руках я держу снятые перчатки с расшитыми золотыми нитями, жемчугом и золотыми бляшками крагами. И, кажется, именно эта деталь ставит их в тупик. В руках моего отца они привыкли видеть его царский посох, с которым он не расставался – а тут перчатки. Да, если моего отца и его непредсказуемой ярости они просто опасались, то мой спокойный, невозмутимый вид и холодные глаза обеспокоили их еще больше. И, да, они уже знали о моем знании как минимум двух иностранных языков – немецкого и английского.

Иностранцы, завидев меня, совершили глубокий поклон-реверанс, сняв береты, и на миг удерживая меня в зрительном контакте, прежде чем опустить головы. О да, это целая наука – так кланяться.

Генрих фон Бремен, немецкий бюргер и член магистрата Нарвы, стоит рядом с дипломатом Дэниелом Сильвестром, секретарем Московской компании, прекрасно знающим русский язык. Рядом парочка купцов-пройдох – Томас Гловер и Кристофер Беннет. Первый из них когда-то предал интересы компании и объединился с аутсайдерами, выпросив у отца личные торговые льготы в Нарве в обход монополии Лондона. Отец ценил его, а в настоящее время он фактически представляет местное купечество. Его компаньон Беннет возглавляет английскую «нарвскую факторию», через него идет контрабанда оружия, пороха и свинца для моей армии. Очень важная для меня личность. Именно эта парочка прибыла в сапогах. Еще один англичанин, Николас Проктор, главный логист и шпион компании, постоянно курсирующий между Москвой, Вологдой и Нарвой.

Вообще, на английских купцов у меня скопилось немало жалоб, они завышают цену на свои товары, но занижают на российские. Скоро придется ограничить права компании, разрешить входить в Казань и Астрахань только с моего дозволения, и брать с компании половину от таможенных сборов. Но пока они мне нужны, надо только с Ливонской войной разобраться. В отличие от импульсивного и взрывоопасного отца, я отношусь к англичанам сугубо прагматично. Вы нам – мастеров и дешевый порох, снижение цен, а мы – защиту от голландцев-конкурентов.

Первым говорит Сильвестр, по-русски, держась с достоинством и спокойствием:

– Великому государю, царю и великому князю Ивану Ивановичу всея Руси, самодержцу, челом бьют и здравия желают подданные королевы Елизаветы, купцы Московской компании…

– И мы рады видеть вас в городе нашем Нарва, господа торговые агенты. Мы ценим рвение и дружбу сотрудников Московской компании. Давайте поговорим открыто как добрые друзья, – я ответил по-английски, негромко, учтиво, с легкой улыбкой, но мои слова, казалось, придавливали их к полу. Я не собирался стучать палкой (да и нет ее у меня), нет – я веду вежливые, но очень жесткие переговоры.

Чувствую, они выдыхают с облегчением, а я наношу первый удар:

– Вы просите подтвердить прежние грамоты на беспошлинную торговлю по нашим землям, – продолжил я, – Мы готовы дать это. В тоже время мы видим, что свинец и порох, привезенный вами в Нарву, на треть дороже, нежели в прошлом году. А сукна по качеству уже уступают голландским. – Вижу, как переглядываются Гловер и Беннет, бледнеет Николас Проктор – я читаю в его мыслях, что он как шпион проштрафился, не ожидал он такого от меня.

– Мы понимаем опасности моря, господин Сильвестр, – продолжаю я, – но дружба короны Английской должна подтверждаться делами. А королева не может сдержать своих интерлоперов, вольных купцов, что торгуют в Нарве втайне от вас и везут золото шведам. Если вы, господа, не можете удержать в узде своих конкурентов, то почему казна русская должна терять пошлины?

– Государь, – Гловер побледнел, понимая, что царь знает об их тайных сделках и неплатеже пошлин.

– Мы поступим следующим образом, – продолжаю я, остановив его движением ладони, – компания получит монополию на Белом море и в Вологде. И мы возьмем компанию под свое прямое покровительство, решая ваши споры справедливо и быстро. Но мы требуем снизить цены на порох, мушкеты, металлы – свинец, олово и селитру, также лекарства на четверть от нынешней цены. Товар должен быть качественным, господа купцы, а вот цена будет фиксированной. Ваши интересы будут отныне ограничены маршрутом Архангельск – Вологда – Москва. И мы ждем по весне от вас мастеров пушечного дела, военных специалистов и аптекарей и лекарей, которых обещала королева Елизавета. Будут мастера добрые – пошлины для вас не будет. Обманете – Нарву и другие свои порты откроем для голландцев. Каков ваш положительный ответ, господа?

Конечно, я получил их положительный ответ – а куда они денутся! Ментальная обработка дала неплохой результат. Я не стремился полностью подчинить их, но интересы России отныне для них важны не менее английских. Отмалчивавшийся Генрих фон Бремен попросил только укрепить устье Наровы, поставив там стрельцов от шведов.

– Запомните, господа, – подытожил я, еще раз ментально закрепляя свою волю в их сознании, – пока Нарва мне верна – вы богаты. Замыслите измену – будет Нарва вашей могилой.

На этом я завершил эту встречу.

Глава 20. Нарва.

Оставалось осмотреть Нарвский замок, провести инспекцию укреплений обоих замков, отслужить молебны, провести встречу с местными чиновниками и дать все ц.у.

В отличие от Ревеля Нарве не повезло. В моем мире после страшного пожара середины XVII века, уничтожившего город, шведы запретят строить дома из дерева и проведут масштабную перепланировку города. Перекроят улицы по линейке и закатают в камень. От старой Нарвы останутся ошметки. Пожалуй, и мне надо принять аналогичные меры. Город целее будет.

А пока я видел кусочки старой Нарвы. Несколько основных улиц, которые более-менее переживут века: вот Виру, вот Вестервалли, стелющаяся вдоль западной крепостной стены, вот Рыночная и Восточная. В центре Нижнего города шумит главная Рыночная площадь. Остальной город – мешанина из узеньких, грязных переулков. Даже будущая Вышгородская улица – сейчас цепочка из коротких переулков и тупиков, с плотной хаотичной застройкой деревянных купеческих амбаров и ремесленных мастерских. Просто лабиринт.

Десяток башен крепостной стены. Улица Виру, петляя, ведет к Вирусским воротам, к Ревелю. Округлая артиллерийская башня-рондель Кристервал построена ливонцами незадолго до нашего захвата города. Всего три яруса на полдюжины легких пушек. На восток, к причалам и гавани ведут Береговые (Старые) ворота. Если мы приехали от Ивангорода через южные Водяные ворота, то им противоположны Русские ворота, через них въезжают, тяжело громыхая, русские караваны.

Сейчас я прокатился на своем Фиате по обеим улицам, накрывая по максимуму ментальным настроем город. Фиат нервничал, возможно, ощущая направленный на меня негатив. Я тоже его чувствовал, потому и проезжал упрямо улочку за улочкой.

Немецкие бюргеры захватили город, пропитанный Магдебургским правом. Но эстонцы, хозяева этой земли задолго до прибытия датских рыцарей и немецких торгашей, изгнаны. Они лишены права жить в городе. Ютятся в пригородах, в бревенчатых ригах, деля кров со скотом и рожают детей, которым суждено гнуть спину на чужаков. Эстонцы для бюргеров – рабочий скот, грузчики и конюхи. Их положение улучшится только при Екатерине II, когда каменная стена будет снесена, и город объединится с посадами. У них появится шанс. Следующий шанс даст в середине XIX века Кренгольмская текстильная мануфактура, и тысячи эстонцев бросятся в Нарву на заработки. Результат – демографический взрыв.

Они не станут русскими по духу, да мне и не нужно это. Они – эстонцы и любить должны свою родину, пусть даже Эстонии как таковой еще нет. Но отношение к России и мне лично улучшено. А сил-то сколько ушло, теперь мне срочно нужен отдых и плотный обед. А свита – пусть думает, что хочет... Променад у меня!

Я отправился осматривать Нарвский замок, высившийся серой промерзшей глыбой на берегу Наровы. Когда я еще снова появлюсь здесь? Нужно увидеть все своими глазами – до доклада воевод, чтобы было легче соотнести их слова с увиденным мной, пусть я ни разу не военный. Придется им стать, если я хочу удержать Нарву за Россией.

Сначала я заглянул в закрома замка – проверить бочки с псковской соленой рыбой – снетком и сигом, с овощами (чтобы избежать цинги), мешки с толокном, ржаной мукой, солониной и салом, крупами и сухарями, конопляным маслом. Житничий голова и ключник опрошены мной жестко, и не менее жестко я прошелся по ним ментально, дабы не воровали и следили за порядком, боролись с крысами. Это гарантия, что крепость выдержит шведскую осаду. Все-таки в году целых 200 дней – пост, а мужиков надо кормить плотно, потому основой питания является рыба, дающая необходимый белок.

В «сушилах» я наткнулся на котов. Ну, куда ж без них. Едва ключник открыл тяжелую дверь амбара, я услышал басовитое «мяу-у-у». Компания из четырех хвостов уже ждала на пороге, деловито обступив идущего за нами помощника ключника, светловолосого парнишку лет 14-15 Ждана. Он принес им остатки сушеной рыбы и головы снетков в деревянном корытце. Работа у него тяжелая – таскать мешки, ворошить зерно, выкатывать бочки. Ну, и следить, чтобы хвостатые не залезли куда не следует.

– Чем кормишь котов? Сколько их всего в крепости? – спросил я, наблюдая за ним.

– Мелкой рыбешкой, царь-государь, потрохами и мясной обрезью. В холода и кашкой и молочком подкармливаем – так, чтоб с голоду не померли, но не обленились, – отвечал мне парнишка без страха, но с глубоким поклоном. – А сколько их, не ведаю, государь. Это у головы спрашивать надо.

– Почти пара десятков, государь, а к лету котята народятся, – уточнил ключник, – Они в амбарах и в пороховом складе живут. А еще пара кошек у князя живет в покоях, в Ивангороде.

Я хмыкнул и, погладив трущуюся возле меня наглую рыжую морду, вышел на воздух.

Чуть поеживаясь, не от холода, а какого-то нехорошего ощущения, словно наблюдал кто-то недобрый за мной, я обходил все стены крепости. Хвостом-коробочкой за мной ходила встревоженная моими действиями и ощетинившаяся бердышами охрана.

Замок – классический монастырь-крепость в виде четырехугольника. В центре закрытый двор, окруженный высокими глухими корпусами. Имеются зал для собраний (то бишь капитул), трапезная-рефекторий и общая спальня, плюс часовня и лазарет. В лазарете работали иностранные лекари – пара голландцев, нанятых на службу. Здесь же хранились мази и целебные вина, в кожаных футлярах – хирургические инструменты. И я внимательно осмотрел щипцы, пульный бурав, ножи, костные пилу и кусачки, ланцеты для кровопускания, зонды, иглы для зашивания ран.

Как не состоявшийся врач, я поинтересовался их неплохой аптечкой – походным «погребцом» из мореного дуба, обитым железом. В отдельных отсеках стояли стеклянные флаконы и маленькие фаянсовые баночки с плотно подогнанной пробкой. Там были: камфора – сильный стимулятор, опиум и высушенный корень мандрагоры в туесках, застеленных изнутри вощеной бумагой, чтобы не допустить попадание влаги, главного врага снадобья. Они используются как анальгетик при операциях. Мандрагора – полезное, но крайне токсичное снадобье. Небольшая ошибка лекаря – и больного вместо обезболивания ждут глюки, паралич дыхания и кома. Здесь же мази, спиртовые настойки и скипидар – для растираний при простуде. Всякую экзотику я смотреть не стал, не нужны мне безоар и рог нарвала.

Попасть во внутренний двор можно только через башню «Длинный Герман». Зная немецкий, понимаю, что название «Hermann» лучше перевести как «Длинный воин, Большой страж». Есть и религиозный аспект – святой Герман считается одним из покровителей воинствующих монахов.

Пояснения мне дают как второй воевода крепости, седобородый, ему уже за 60 лет, Василий Кольцо-Мосальский, ответственный за артиллерию, так и первый воевода и наместник обеих крепостей Семен Черкасский. Теперь осмотрим артиллерию. В целом неплохо, под 60 стволов, это тяжелые оборонительные и крепостные орудия. Надо будет увеличить еще.

– Артиллерия, государь, – чуть занудливо пояснял мне Кольцо-Мосальский, – делится на 3 вида. Первые – крепостные и осадные пищали (длинноствольные) – полуторные и 9-фунтовые.

– Полуторные?

– Если у обычной пушки длина ствола 15-20 калибров, государь, то у полуторной – 30 калибров. Стреляем мы в основном чугунными и железными ядрами, с весом в 4-6 гривенок. Такие ядра насквозь пробивают борта кораблей и штурмовые башни. Но чугунные ядра, государь, мы бережем, они дорогие и у них преимущество – они круглые, гладкие и не раскалываются в отличие от каменных, те царапают внутренние стенки и могут привести к взрыву самой пушки. Но по пехоте можно и ими стрелять. У полуторных пушек высокая дальность (375-470 саженей) и точность, Государь. Обычные пушки накрывают едва ли половину. Но за дальнобойность пушка расплачивается большим весом, их тяжело перевозить.

На Нарвских стенах они стоят на верхних ярусах башен и стен, государь, посмотри, там и там, – и он указывал мне в нужные стороны, – и они накроют подходы к Нарвскому порту. Второй вид артиллерии – именные крупнокалиберные пищали, калибром в гривенку и пуд, к примеру, «Волк» – они могут бить на версту. Верховые пушки – мортиры и гаубицы. Они стреляют по навесной траектории каменными ядрами или «огненными зарядами», такая стоит у нас на Длинном Германе. Третий вид – пищали для ближнего боя, стреляют картечью по пехоте.

В этот момент у меня словно что-то щелкнуло в голове, и неожиданно до меня откуда-то издалека донесся чуть глуховатый голос моего школьного историка из прежнего мира, Николая Петровича, очень увлеченного историей человека: «Запомните, ребята, шведы победили в сентябре 1581 году потому, что грамотно использовали инженерные достижения своей эпохи. Они спрятали свои пушки в землю, заблокировали подвоз пороха в Нарву и за три дня разбили вдребезги средневековые стены 20-килограммовыми ядрами из тяжелых орудий, которые подвезли на кораблях. А началось все 18 июля 1579 года». Я вздрогнул даже, вот так подсказка, надо попытаться избежать такого же развития сюжета. У меня сколько времени? Около 4 лет? Мало, чтобы выстроить новую крепость, но достаточно, чтобы выработать новую стратегию и продумать возможную засаду.

– Государь? – осторожно спросил, наконец, терпеливо ждущий, когда я вынырну из своих дум, Кольцо-Мосальский.

– Князь Василий, – прямо сказал я, сформулировав сначала про себя вопрос, – я вижу много ошибок в обороне крепости, и я хочу их исправить. Пока же представь ситуацию – шведский флот уничтожил наши мелкие крепости в устье Наровы, заблокировал нас и прошел к Нарве, а на кораблях стоят очень мощные пушки-картауны, способные разбить наши стены. Как ты решишь эту проблему? – Да, непривычно обращаться на «ты» к людям гораздо старше себя, но так принято.

– Хм, – старик задумался, – государь, это гипотетическая задача или практическая?

– Любая задача из гипотетической может стать в какой-то момент практической, и даже очень быстро. Даже к сложному замку можно подобрать свой ключик, князь, – отвечал я. – Не бывает крепостей, которые не берут никогда. Шведы легко уничтожат наши форты картаунами и блокируют нам морской путь. Можно ли этого избежать?

– У нас в устье стоят три крепостицы под общим именем «Усть-Нарва». Ты верно говоришь, государь, они по сути – таможня. На правой стороне реки расположен «Большой город» – городня из бревенчатых срубов с несколькими башнями, обнесенная рвом. Там склады оружия, продовольствия, гарнизон, причалы. Напротив – «Меньшой город» – острожек для перекрестного артиллерийского обстрела фарватера.

– Сколько в них гарнизона?

– В городках не больше 300 стрельцов и пушкарей, государь, есть сменяемые дозоры из Нарвы. Стрелецкие головы в городках – Андрей Тушин и Петр Вышеславцов, – отвечал Мосальский.

– Каменный форт, оснащенный полуторными пищалями, государь, не позволит шведам войти в реку, – вклинился Черкасский. – Им пришлось бы высаживаться на побережье залива и тащить по болоту свои пушки. Эффекта внезапности уже не будет.

– Хорошо, воеводы, предположим, форт будет каменный, – кивнул я. – Хотя картауны его все равно легко уничтожат. При необходимости Разрядный и Пушкарский приказы займутся строительством, благо камень есть. План я просмотрю, прежде чем утвердить. – Слышишь, Андрей? – поинтересовался я, обернувшись, у стоящего за моей спиной дьяка Щелкалова, который поклонился мне, безмолвно принимая мое указание к действию. – И князь Коркодинов своей частью работы займется.

– И все же, воеводы, – настаивал я на своём, – что мы можем сделать, зная о возможном нападении шведского флота примерно в 20-30 военных судов? А это ведь и включая галеоны – каждый на 20-50 тяжелых пушек, да еще неффы, пинасы и прочие мелкие шхерные лодки. Тактика выжженной земли, все здания уничтожены. Не дай бог, если там наши корабли окажутся – либо их уничтожат, либо захватят. Требуется план многоэтапной засады, воеводы.

– Можно попробовать соорудить скрытные полуподземные капониры в песчаных дюнах и в лесу, разместить там тяжелые осадные пищали, – задумчиво сказал Кольцо-Мосальский.

– И этим оголить защиту Нарвы, – возразил ему Черкасский.

– Предположим, дополнительные пушки мы доставим из Москвы, – вмешался я. – Что дальше, князь? Как развивалась бы возможная ситуация?

– Выждав момент, когда шведы зайдут в реку, наши береговые батареи ударили бы по ним с двух сторон, – продолжил старый воевода. – Можно сделать заграждения, государь. Поперек фарватера насыпать ряжи, бревенчатые ящики с камнями и затопить их ниже уровня воды, а между ними в дно вбить заостренные дубовые сваи. Шведы сядут на мель или пробьют днища. Здесь главное, чтобы шпионы шведские не пронюхали бы. Засаду брандеров устроить можно. Если задействовать наши старые ладьи. Держать их скрытно в протоках или выше по течению, да набить их порохом, дегтем, смолой, сухой соломой – и пустить на шведов. В узкой реке пусть попробуют увернуться!

– Сколько времени займет подобная подготовка? А как же наши суда? К тому же, самые крупные суда шведов в реку могут не пойти, но попробовать надо. Что еще предложите, воеводы? – задумчиво сказал я.

– Не менее 3 недель готовить надо, государь. И это если знать точную дату нападения. А для своих кораблей узкий ход оставим. Можно еще ночную атаку попробовать, когда шведы стоять на якоре будут, – отвечал Черкасский, немного обиженный. – Подобраться к ним на стругах с кормы в темноте и поджечь.

– Тоже хорошая попытка. Дальше ситуация может развиваться так, воеводы. Шведы всё же встали на якорь в заливе, наглухо нас заперев. Высадились в устье и по ночам копают аппроши с земляными валами, укрывая свои пушки. Нарва окажется в осаде. Что ты сделаешь, князь Семен? Будешь сидеть и чего-то ждать? – и я посмотрел на первого воеводу Черкасского.

– Нельзя сидеть за стенами, государь, – покачал он головой, – использую конницу Ертального полка и казаков на ночные вылазки. Атакую, убью, сколько смогу шведов, засыплю траншеи, уничтожу инженерный инструмент.

– Этого мало, инструменты и землекопов можно еще подвезти. Наши пушки смогут накрыть их позиции? Скажем, с разных сторон – от крепости и от форта, если он уцелеет? А если останется только крепость?

– Крепостные пушки уничтожат их орудия, если они еще не успеют укрыть их, – согласился Черкасский.

– А если шведы все же подошли к стенам крепости и оказались в «мертвой» зоне? А наши орудия не могут достать их потому, что на стенах нет бастионных выступов. Что нужно сделать, князья?

– На верхних ярусах нужны выносные деревянные галереи с бойницами в полу. Наши стрельцы смогут засыпать их камнями, лить кипящую смолу, расстреливать в упор картечью из ручных пищалей, – сказал Черкасский.

– Деревянные галереи поджечь можно, почему бы из камня не строить? – спросил я.

– Каменная галерея очень тяжелая, государь, – отвечал мне терпеливо Черкасский. – Если ее пристроить к стене, та просто обрушится вместе с защитниками. Нужно тогда разбирать верхнюю часть, закладывая внутри стены мощные опорные балки и восстанавливать верхний гребень. А местный камень хрупок, для балок нужен гранит или известняк. Проще все-таки построить деревянные галереи, но защитить их от огня. Обмазывать наружи толстым слоем глины в смеси с навозом и соломой, а поверх набить сырые воловьи или конские шкуры.

Я поморщился: «Запах-то какой стоять будет».

– Еще один вопрос, воевода. Шведы перекрыли тебе подвоз пороха – что ты сделаешь, чтобы тебе его было достаточно?

– Дополнительные пороховые амбары нужны, государь, – ответил он, сдерживаясь, но я чувствовал даже без ментальных наводок – он злится.

– Ты, князь, не злись на мои вопросы, – жестко продолжил я, – продумай такие возможные осечки в нашей обороне. Лучше перебдеть, чем недобдеть, сам знаешь. Порох я прикажу подвезти из Новгорода и Пскова, будем строить каменные склады. Есть где? Будет достаточно пороха, сможете так накрыть шведов, чтобы они и головы поднять не могли. Еще одна возможная проблема. Ты, князь, отвечаешь за обе крепости. Я не стал отменять приказ покойного государя-батюшки не перебрасывать при необходимости стрельцов из Ивангорода в Нарву. То есть если Нарву бомбят, то Ивангород может помочь ей только постоянным обстрелом шведов, срывая их возможные подкопы. Если шведы перекроют дороги, то в Псков за помощью не пошлешь.

– Ивангород находится на возвышении и может видеть весь возможный правый фланг и тыл шведской армии под Нарвой, – согласился со мной воевода. – Наша артиллерия накроет их. А насчет связи думать надо.

– А зачем такие вопросы, государь? – спросил с тревогой в голосе Черкасский. – Аль ты о возможном нападении беспокоишься?

– Если я, неопытный, увидел такие прорехи в нашей обороне, шведы тоже увидят. Есть у них талантливые военачальники – тот же Понтус Делагарди. А насчет нападения… – Я задумался, как объяснить им мое знание будущего? – Есть данные, что шведы задумали серьезное нападение. Так что нужно быть готовыми, воеводы. Может, не сейчас – через пару-тройку лет, но они придут. Какие-то прорехи мы залатаем, но есть ли возможность перестроить Нарвскую крепость? В идеале нам нужна мощная крепость из 7 пятиугольных бастионов и двух полубастионов, что позволит вести перекрестный огонь. Углы бастионов должны закругляться выступами и прикрывать внутренние пушечные амбразуры. Нужны ярусы для двухуровневой стрельбы, чтобы скрытые орудия нижнего яруса косили картечью тех, кто спустился в крепостной ров. Камень-плитняк доступен. Реально ли это?

Воеводы задумались.

– Сколько нужно денег и сколько времени, Андрей, понадобится на это? – спросил я Щелкалова. – Ответы мне нужны быстро! В первую очередь начнем с бастионов, снаружи их облицуем гранитными валунами, а внутреннее пространство нужно заполнять землей, песком и щебнем, так, чтобы даже картауны их пробить не смогли. И, конечно, укрепленный форт в устье Наровы. Думайте, воеводы, обсудите все. Жду ответы быстро!

Стоя на башне Германа и разглядывая окрестности, я думал. Мне надо возвращаться в Ивангород, а мне не хотелось. Мои мысли унесло куда-то в сторону.

Странные эти эстонцы, – снова размышлял я. – Нарва принадлежала датчанам, ливонцам, Швеции, уже потом Российской империи, а они, по крайней мере, в моей прежней жизни ненавидели лишь Россию. А ведь именно при датчанах коренное население утратило свободу окончательно, особенно после восстаний середины XIV века. Датчане и остзейские немцы называли их «унтердейчи» (ненемцы), а эстонский язык – «крестьянским». Не имели аборигены никаких прав и стояли внизу социальной лестницы.

Как быстро люди забывают прошлое и вновь норовят наступить на грабли. Только шведы чуть лучше относились к эстонцам. Нет, крепостное право оставалось, но эстонцев хотя бы обучали читать, поддержав перевод Библии на эстонский язык. А крепостное право отменил для эстонцев наш император Александр I, пусть и без земли. Но всё для них сделанное хорошее они быстро забывали. Впрочем, жители Нарвы (нарвитяне, кажется), в ХХ веке в большинстве – русские по крови.

Глава 21. Посад.

Из крепости я отправился на Фиате через городские ворота на северо-запад – к стрелецкой и пушкарской слободам, в сопровождении всех воевод, моей охраны с бердышами и, конечно, псов. Конечно, по нынешним временам мое поведение как государя подчиненные воспринимают, тут и менталистом быть не надо, как странное и непонятное. Грозный бы точно ограничился только осмотром крепости. Но мне Нарву надо обязательно удержать, и нужно видеть все окрестности самому. Мой Фиат, в красивой украшенной бляхами попоне, хрипел, мотая головой. Что-то его беспокоило. Я поерзал в седле, устраиваясь удобнее, поправил свою парчовую шубу на соболе. Нынешняя зима аномально холодная, я – словно дома. Даром, что Европа!

Посад замер. Стрельцы, которые были не на службе, высыпали из домов на улицу, упав на колени прямо в снег. К этому я до сих пор привыкнуть не могу, потому сосредоточился на самой слободе. Что же, она выглядит как типичный русский пригород. По сторонам дороги тянутся тесные, впритык, ряды избенок-пятистенок с двускатными крышами с небольшим двором, обнесенных высокими потемневшими частоколами, сейчас заваленными снегом. Крошечные оконца затянуты бычьим пузырем и слюдой. Где-то там, в избах, прячутся бабы и детишки стрелецкие.

Я проехал узенькой кривой улочкой к центру, по бокам от жеребца бежали мои меделаны. Перед полковой церковью Николая Чудотворца – «сходное место». Там меня ждали трое бывалых с обветренными лицами воинов с шапками в руках: стрелецкий голова Григорий Мамонтов, его полуголова Федор Истома и сотник Фома Молчан, крепкий мужик со шрамом на лице.

– Здрав будь, царь-государь, – выкрикнул голова, кланяясь в пояс, – мы, стрельцы нарвские, службу тебе служим верно!

– Жалованье вовремя ли выдается, голова? Все ли сыты? Не болеют чем? – Я пристально и жестко вгляделся в него, влезая в его разум и память.

– Хлебное жалованье и соль полностью получаем заботами великого государя, – твердо подтвердил Мамонтов. – Рыба соленая из Пскова, сухари и крупы.

– Нарву я шведам не отдам, голова. Но и ты следи – чтобы порох был сухой и оружие в порядке, чтобы шпионов шведских и близко не было, чтобы стрельцы твои бравые не напивались, – негромко проговорил я, доводя свой ментальный приказ до всех стрельцов, бывших в посаде.

– Как прикажешь, государь, мы твой приказ исполним!

Мы уже уезжали, когда Фиат отчего-то уперся у крепкой избы на окраине, от которой даже на расстоянии, несмотря на морозный воздух, чувствовался запах дегтя и трав. Уже почти стемнело, но на крылечке я разглядел вальяжно устроившуюся рыжую кошку, внимательно и величаво, как умеют только эти хвостатые, рассматривавшую меня. Меделаны, конечно, привыкшие к кошкам в моих покоях, особого внимания на нее не обратили. Просто уселись, задрали на меня головы с вопросительным взглядом.

– Чей двор, голова? – спросил я, хотя уже догадывался, что здесь проживает местный врачеватель.

– Костоправ потомственный здесь живет, царь-государь. Федька Трава его кличут, – торопливо ответил Мамонтов, подтверждая мою догадку. – Руки у него золотые – и пули вытащит, и кости поправит, и боль снимет. И в приказной избе у него всегда запас дегтя и чистой ветоши достаточный. Жена у него, Пелагея – травница знатная.

Простых стрельцов в посаде лечили наши костоправы, рудометы и цирюльники. В целом они умели не так уж и мало – могли вправить вывих, наложить лубки на сломанные конечности, прижечь рану кипящим маслом, обработать ее, используя народные средства – мед, чеснок, березовый деготь, зашить.

– Зови!

Голова, резво спешившись, ринулся в избу. Кошка, зашипев, демонстративно прыгнула на бревенчатые перила. Через пару минут на крыльце показался пожилой, седобородый, но кряжистый мужик, в неподпоясанной грубого холста рубахе с закатанными по локоть рукавами. Увидев меня, рухнул на колени прямо в снег, почти прогудев басом:

– Не казни, надежа-государь! Не ведал, что ты у дверей!

Я сошел с коня, рынды уже привычно взяли меня в коробочку, громыхнув бердышами.

– Вставай, Федор, и покажи, чем ты моих стрельцов от болезней спасаешь.

В избе было темно, окна затянуты пожелтевшим уже бычьим пузырем, жарко от печи. Пахло травами – я унюхал зверобой и полынь. На деревянной полке у окна стояли туески и глиняные горшки с его снадобьями. А под образами на широкой лавке лежал невысокий почти беловолосый молодой стрелец. Завидев меня, он в ужасе попытался встать, несмотря на сломанную ногу, бывшую в лубке, и перевязанное плечо. К нему подскочил пацаненок лет десяти, но не удержал взрослого. Мамонтов быстро встал рядом с ним, поддерживая его за здоровое плечо.

– Как тебя зовут, стрелец? Где поранился? – строго вопросил я.

– Петькой кличут, стремянный конного разъезда, пресветлый царь-государь, – зачастил он, пялясь на меня округлившимися глазами, – конь мой оступился на речном насте.

– Конь погиб? Лежи, – увидев его горестный кивок, коротко бросил я и повернулся к костоправу, едва не задев своей высоченной шапкой свисающие с потолка пучки травы, и засыпал его вопросами. – Нога сломана у него? Ты лубок наложил? Сколько времени уже прошло? А с рукой у него что? Ну, расскажи мне и покажи, Федор, свое богатство. Чем пользуешь моих стрельцов?

– Так… известное дело, государь, – вновь прогудел он, – перелом несложный, вправлять кости не пришлось, повезло Петьке. Отек убрал – обертывание со снегом сделал. Потом мазь наложил, смешав мед с мукой и яичным желтком. Как подсохло – бересту распарил в кипятке и обернул ногу, а потом уже лубок наложил. Заговор произнес. А руку Петька вывихнул. Так я вывих вправил, согревающую мазь на медвежьем жире наложил. А жена отварами его поит.

– Что за отвары? – живо спросил я.

– Так живокост, государь, чтобы кость лучше срослась, да еще успокоительный «утишный» отвар на ночь выпьет. А днем жена от цинги предохраняющий отвар ему дает.

– Окопник, лапки сосны и ели и ягоды шиповника? – кивнув, уточнил я.

Ответом был удивленный взгляд и утвердительный кивок.

– И у меня есть кормилица, разбирающаяся в травах, – пожал я плечами и уточнил. – Пули тоже вытаскиваешь?

– Пулю щипцами тянем, а рану дегтем прижигаем. Деготь сами гоним, он и кровь уймет и гниль из мяса выест. Сильное средство, сразу коркой берет.

Деготь я, само собой, одобрил. И микробов уничтожит, кожу подсушит и от «Антонова огня» (гангрены) убережет. Помогает и при язве, и при обморожении. Ну и от чесотки, вшей и лишаев спасет. Даже лошадям большая польза, если копыта поранит – деготь прекрасно затянет раны и продезинфицирует. Такие мощные природные антисептики. Помню, мама рассказывала о недавних, в моем прежнем мире, исследованиях европейцев, подтвердивших, что деготь уничтожает стафилококк.

Одобрительно кивнул ему головой. А потом потянулся к полке и снял деревянную кубышку, от которой тянуло мускусом и алкоголем.

– А это что? Запах какой-то странный?

– Гадючий настой, государь, суставы прогревает, мышцы расслабляет. Связки быстрее восстанавливаются, – ответил лекарь.

– Ты много знаешь, Федор, откуда ты? Голова сказал – ты из потомственных костоправов? Кто еще в твоей семье лечит?

– Новгородские мы, государь-царь, – вдруг словно сжавшись, проговорил он.

Я вгляделся в него пристальнее, ментальным взором пытаясь разглядеть, что его напугало. Неужто, что из опального Новгорода? Вот оно что! Болезненные воспоминания его накрыли! Там они с женой потеряли многих своих детей от какой-то сильной хвори. Будучи неплохими лекарями, они не смогли спасти их.

– Давно ли в Нарве живешь?

– Давно уж, государь, – вздохнул он, – после смерти наших старших детей решили с женой уехать подальше. Думали, что детей уж не будет, мол, не в том мы в возрасте. А Господь рассудил по-другому – дал нам в милости своей двойняшек-последышей. 10 лет им стукнет весной. Пелагея моя на них не надышится. Сын мой Матвейка учится – перенимает наши с женой знания да навыки, заменит меня со временем, дай бог, а дочка от Пелагеи знания переймет.

Я кивнул ему одобрительно, сунув в ладонь пару копеек-новгородок. Окинул пристальным взглядом этого самого Матвейку, который все еще стоял около лавки с раненым. И, уже выходя на крыльцо, поинтересовался у костоправа: «Ты грамотный, Федор?» Я так надеялся на положительный ответ и обрадовался, услышав короткое: «Да, государь, обучен». Есть у меня собой пара экземпляров моей медицинской книжки, отдам один экземпляр ему. Как чувствовал – пригодится!

Я махнул рукой своему постельничему, отдавая приказ принести походный сундучок, за который отвечал один из жильцов (придворный чин). Жилец Филимон склонился передо мной, держа в руках сундучок; открыв его своим ключом, я достал один экземпляр книги.

– Учи детей, Федор, грамотность – благо. – Сказал я наставительно. – Скоро придут новые рати. Не знаю, сколько годов у нас – два, может, четыре есть. Шведы силы подкопят и придут. Готовь деготь, отвары – понадобятся. Прими от меня книгу ценную по медицине, выпущенную в моей типографии. Прочти ее внимательно, и дети твои пусть прочитают от корки до корки. Используй ее к пользе болящих и раненых. И еще, задумал я в Москве строить лекарскую школу, для русских людей, что талант лечебный имеют. Если захочешь со временем сына выучить – милости просим. Мне мои, русские, лекари нужны.

– Живота за родину и тебя, пресветлый государь, не пожалеем! – громыхнул костоправ, вновь падая на колени. Рядом с ним встал на колени его сын. – Благодарствуем за милость твою, государь, приемлю с превеликой радостью книгу сию вертоградную. Будем за твое царское здравие и за твоих чад благородных бога молить, сколь живота моего достанет.

Я взглянул на пацана еще раз, чуть внимательнее – мозговитый и вдумчивый, кивнул своим мыслям. Махнул ему рукой только: «Вставай. Не морозь ребенка, и сам ступай в избу». И запрыгнул на коня, подсаженный стремянным. Пора возвращаться.

Сейчас здесь мирно, – думал я, пока мы возвращались в Ивангород, – в гарнизоне чуть меньше 3.000 человек, из них половина – стрелецкие полки, вооруженные пищалями и бердышами. Они охраняют склады с оружием, пороховой погреб. Около 200 человек – пушкари, особая замкнутая и профессиональная каста. С ними буду плотно общаться завтра. Знаю, что свои секреты они передают сыновьям-внукам, которые потом займут их место на службе. Если у пушкаря нет сына, его обязан заменить племянник, зять – но место не должно пустовать. Остальные, примерно поровну, дети боярские и дворяне – это поместная конница, что патрулирует местность и несет дозоры, да казаки, стоящие на карауле на стенах и у городских ворот. Хватит ли этого, чтобы справиться со шведами?

Разузнал я от воевод, поговорив перед пиром (куда ж без него) в Ивангороде, какое жалованье получают стрельцы и пушкари. Нарва – особый регион, потому снабжение идет напрямую из государственной казны. Простые стрельцы, к примеру, получают 4-5 рублей в год. Весьма приличные деньги, надо сказать, ведь корову можно купить за 1 рубль. Сотники и офицеры – уже от 30 до 100 рублей и земельные поместья. Есть еще хлеб – «четверть» ржи и овса на человека (то есть 150-300 кг) и казенный отрез сукна на пошив кафтана (раз в год-два). Стрельцы держат лавки, кабаки и пекарни, ловят рыбу, содержат кожевенные, плотницкие и прочие мастерские. У пушкарей денег меньше (2-3 рубля), но больше хлеба и полная налоговая свобода – они могут заниматься ремеслом, торговлей, огородничать. Их помощники получали полтора-два рубля в год. Знаю, что в казне денег немного, и жалованье порой выдают солью – ее можно было использовать самим или выгодно перепродать нашим купцам.

Еще от казны стрельцы получают пищаль, порох (перед походами или смотрами) и свинец – в виде слитков. Пули они сами отливают под нужный калибр. А стрелец должен приобрести холодное оружие – бердыш ценой в 20-30 копеек, саблю, цена которой доходит до полурубля. Да еще плечевую портупею-берендейку с подвешенными пеналами-зарядцами с порохом на один выстрел, пороховницу и мешочек для пуль. Парадной одеждой Нарвских полков были ярко-красные кафтаны с желтой подкладкой, шапки и зипуны голубого цвета. Но их берегли, а в обычное время носили немаркие сермяги. Смотр я как раз завтра проведу, посмотрю на них, красавцев.

Артиллеристы шили парадные кафтаны красного или синего цвета. Поверх на парады-смотры надевали знаки-аламы с изображением львиных морд или пушечных стволов. Аламы – это такой парадный знак отличия из двух тонких железных кругов, располагавшихся на спине и груди, скрепляемых кожаными ремнями. Застегивались они подмышками. Аламы только-только стали вводиться в последний год при отце, но в Нарвский гарнизон они поступили.

А повседневной рабочей одеждой артиллеристов были простые суконные зипуны и сермяги. Поверх надевали фартуки, которые защищали одежду от искр, копоти и дегтя, кожаные рукавицы, чтобы закладывать ядра и чистить банником раскаленный после выстрела ствол. На поясе всегда прикреплен набор инструментов – пороховница из дерева или рога, протравник (игла для чистки затравочного отверстия орудия). А еще сабля или короткий нож – защищаться при необходимости самим. Пушечный расчет состоит из 3-6 человек во главе с пушкарем (старшим наводчиком).

Размышляя о камуфляже в эту эпоху, я понимаю, что большинству военных он не нужен. По форме здесь узнают, кто свой – кто чужой, да еще социальный статус. А разведчики – соглядатаи, плавщики, сторожа – и так использовали нечто подобное камуфляжу. О разведчиках я расспрашивал воевод особенно подробно, делая для себя выводы.

Итак, разведка делится на: военную тактическую и агентурную.

Первые – Сторожи и Ертаулы. Это конные отряды из детей боярских, казаков и татар. Они патрулируют рубежи крепости, рассыпаясь на десятки мелких летучих отрядов, оценивая состояние дорог и мостов, выполняя функции войсковой разведки. Уходят порой вперед на несколько десятков верст. Экипировка у них состоит из темных кафтанов с серыми плащами-епанчами. Зимой при необходимости они надевают вывернутые наизнанку овчинные тулупы, с лошадей снимают колокольчики, могут обмотать копыта лошадям тряпками.

Для них главное – взять языка и незаметно смыться, при необходимости – тихо отстреляться стрелами, зачистить территорию, придержать врага. С их командирами я еще не знаком – это князья Андрей Палецкий, Иван Канбаров, Осип Щербатый. Их воевода подчинялся напрямую первому воеводе князю Черкасскому.

Вторые – Соглядатаи – используются в глубоком тылу. Тут часто привлекаются местные жители. Идеальными шпионами всегда были купцы, и свои, и иностранные, могли промежду прочим посчитать пушки на стенах, к примеру.

На пир собрались в парадной палате Большого Боярского города. Масштабное пиршество делать я запретил, все-таки обстановка не располагает, да и безопасность никто не отменял. Кажется, я тоже постепенно заражаюсь отцовской паранойей. Конечно, мне легче, я уже на автомате просматриваю людей на предмет опасности.

Но украсить палату воеводы все-таки приказали, помещение с толстыми стенами завесили яркими тканями. Стол, деревянные лавки. Мой стол поднят на возвышение, за мной стоят рынды. Круг приглашенных я ограничил: максимум 25 человек. Это воеводы, мои приближенные бояре и дьяки, местный голова и несколько стрелецких и пушкарских сотников.

Поднесли мне подарки, как положено – недавно отбитый у шведов рейтарский шлем, кубок из балтийского янтаря, наполненный редкими пряностями и, конечно, меха. Постельничий осматривал дары, после чего их уносили, а воеводы после моего разрешения садились за стол.

На стол поочередно ставили мясные перемены. Птицу: запеченную с начинкой гусятину и курятину на вертеле, рябчиков под ягодным взваром, тушеные в сметане тетеревов. И мясо – зайчатину, лосятину, свиные окорока и говяжьи языки в густом соусе с пряностями. Потом последовала рыбная перемена – лососи, сиги, миноги, осетры. Подали икру, похлебку на густом курином бульоне. Куда ж на пиру без сладкого? Пироги (паштеты в тесте), сладости – моченые яблоки, пареная сладкая репа, леваши (ягодная пастила), орехи. Из вина пили мальвазию, из медов – смородиновый и вишневый.

Первым тост поднимал князь Черкасский, и по старшинству и положению, конечно, о моем государевом многолетнем здоровье и правлении, и с пожеланием сил от Господа бить врагов.

Мне прислуживали мои кравчий и стольники. Привычку наблюдать за пирующими я позаимствовал у отца. Не из-за подозрительности, конечно, просто следя, кто много пьет и много болтает в подпитии. Ну и ментальная обработка для всех. Наконец, объевшись и жутко устав за день, я произнес уставную фразу: «Потчевали, воеводы, вы нас честно. Жалуем вас за вашу службу и за раденье. Слава богу, питающему нас от своих щедрот!».

Военные, дипломаты, гражданские чиновники – все они становились маленькими, но нужными кирпичиками в моей большой растущей крепости под названием Россия. Я не собираюсь захватывать всю Прибалтику, а Ливонию пусть завоевывает Магнус, сколько сможет. Мои цели – побережье и Тарту (Юрьев). Негоже наследие предков бросать. Возможно, еще Ревель. Поэтому сейчас я буду обкатывать свои новые полки для предстоящей войны с Баторием.

Сил оставалось только, чтобы добраться до выделенных покоев, хорошо протопленных большой печью. Постельничий уже подготовил дорожную постель – перину с меховым одеялом и парой подушек на широкой деревянной лавке. В углу встал переносной киот с моими дорожными складнями. Рядом, под рукой, моя сабля. Постельничий устроился на полу, на тюфяке. Охрана из моих московских стрельцов заняла свои посты у дверей, в прихожей покоев. Рядом, у порога устроились меделаны. Причем, что интересно, псы поделили дежурство между собой: один спит, второй – на страже. Воистину, мой Трек невероятно умен, обучил своих потомков очень рациональной охране. Или это мое влияние?

Молитва и здравствуй, сон! Последним усилием я дотягиваюсь до жены, спящей далеко от меня – в московском дворце. На таком расстоянии и при сильной усталости я лишь чувствую ее спокойствие. Она спит, и я словно ощущаю ее легкое дыхание, мерно поднимающуюся грудь и биение сердечка нашего ребенка под ее сердцем.

Успокоенный, я отрубаюсь. Завтра предстоит новый день царской жизни.

Глава 22. Проблема Егора.

Утром, еще потягиваясь в постели, я попытался дотянуться еще до одного адресата, и почувствовал, хотя и слабо, своего рудознатца, отправленного на Урал. Он слишком далеко от меня: экспедиция отца и сына Шишкиных благополучно добралась до Орла-городка к Григорию Строганову поздней осенью, преодолев немало рек. Особенно много времени и сил отнял подъем по Каме – почти 1000 верст. Перезимуют там, а весной начнут изыскания. Места нужные я с помощью подсказок Егора им наметил. Разберемся с Кучумом, освоимся – и нужно будет сухопутную дорогу устраивать, а то Вишер-Лозьвинский водно-волоковой путь сложен и опасен.

Слышал я в своей прежней жизни что-то про Бабиновскую дорогу, соединившую Соликамск с Верхотурьем и ставшую «государевой дорогой» в Сибирь. А контрабанду надо будет перекрыть намертво, все грузы пойдут только через Верхотурскую таможню. Это позволит резко сократить путь – с 2-3 месяцев до 7-10 дней, дорога может функционировать круглогодично. А для защиты поставим заставы, чтобы уберечь путников от нападения местных кочевников. Верхотурья еще нет, но однозначно будет.

Егор все еще ожидал свадьбы, мучаясь вынужденной разлукой с невестой. До него я тоже дотянулся, ехидно поинтересовавшись, долго ли он еще страдать будет или уже займется делом? Его охранники Данила Одинцов с Семеном Суворовым замучились утешать-поддерживать этого страдающего Ромео.

Егор отвечал мне ментально, что он дурака не валяет. Он занялся, с легкой руки дьяка Степана Федорова, осмотром и проверкой качества привезенной еще летом в Каргополь слюды, предназначенной для царского двора, и образцов болотной руды, которую активно копают в окрестностях города. Еще он подрабатывал резкой и расщеплением глыб слюды, очисткой от наплывов.

Под мастерскую ему выделили в остроге, рядом с оружейной палатой, крепкую избу с высокой двускатной крышей и волоковым окошком. Этому я порадовался – геолог был под надежной охраной его верных защитников и стрельцов острога. Внутри избы размещался казенный кирпичный горн с большими мехами. На боковых лавках лежали образцы бурого железняка, пласты слюды, на грубо сколоченном столе – весы-безмены для калибровки камней, ступы для измельчения породы, тигли, горные кирки, сумка и планшет Егора.

Таким образом, Егор зарабатывал неплохие деньги на подарки невесте и свадьбу. Помимо этого, он получал жалованье – деньгами и хлебом. Нанимали его и местные купцы, приносившие на экспертизу образцы руды и расплачиваясь «чешуйками». «Косяк» дорогой персидской червчатой тафты для венчального костюма невесты уже был куплен и передан в работу через ее отца.

Один купчина, получив подтверждение богатой жилы слюды, заплатил отрезом дорогого сукна и поделочными камнями. Несколько ярко-красных лал, горевших почти кровавым огнем (шпинель), густо-синих яхонтов (сапфиры), сочных морских кораллов и прозрачных сердоликов пойдут для венца и серебряных серег-двойчаток невесты. Несколько минут я наблюдал, как зачарованно любуется мой Ромео камнями, видимо, представляя в красивом убранстве невесту. Красиво, конечно, шлифовка качественная, кабошоном, и камни казались почти живыми. Сам Егор купил у мастера-серебряника на Посаде перстень и монисто из нескольких нитей молочно-белого каплевидного северного жемчуга, вперемешку с золочеными бляшками и тяжелыми серебряными «ефимками». А перстень! Ручная работа! Сделано с душой.

Сапожник получил заказ на свадебные расшитые речным жемчугом и золотыми нитями полусапожки на каблучке и загнутым носком, необходимую мерку принесла Фекла. На верстаке Егор увидел кучу колодок, банки с клеем, старый седой мастер сидел на низком табурете у волокового оконца, ловко орудуя костяным шилом. В избе пахло влажной кожей, дегтем, ворванью – главным смазочным материалом, квашенной капустой, канифолью, воском, копотью от масляного светильника. И только запах измельченной коры ивы и дуба перебивал остальные запахи. У Егора от такого сложного тяжелого запаха с непривычки перехватило горло.

– Челом бью, Потап Дементьич, – уважительно сказал Егор. – Дело к тебе важное у меня.

– Знаю-знаю, какое у тебя дело, – чуть ворчливо отозвался старик, однако весело блестя глазами из-под седых бровей, – слышал о твоем сватовстве, мастер-рудознатец. Знать, чеботы тебе нужны.

– Нужны, дедушка Потап, – кивнул Егор, – ты лучший мастер в городе, к тебе и пришел. И чеботы нужны лучшие.

– Ишь ты, замахнулся! Язык твой словно мед, – Потап довольно крякнул, – Ну, показывай, что принес.

Егор развязал узел, доставая кусок красного цвета мягкого сафьяна и шелковую ленту, всю в узелках.

– Мерку ее служанка Фекла сняла.

– Что же, рудознатец царев, – сказал уважительно старик, отмечая расстояния между узелками ленты, – сапожки царские получатся, каблучки серебряными гвоздиками подобью.

– Сделай, Дементьич, не обижу, – Егор достал из поясной калиты пригоршню крупного жемчуга и два ограненных лала. – Жемчугом голенища обшить, а лалы вставь на мыски.

– Каменья-то какие огненные, красоты неописанной, Егор-мастер, – у сапожника перехватило дыхание, – Лука-купец за такие удавит ведь.

– А Лука пусть свои обозы считает. – Взгляд Егора стал жестким. – Ты под моей рукой ходишь, Потап Дементьич, я – под царской. За работу плачу вперед три серебряных рубля. Успеешь к Масленице?

– Успею, сработаю чеботы как для царя. Ну, с богом, Егор.

Егор вышел из избы мастера, где его ждали неразлучные Данила с Семеном, и насторожился – от соседней избы куда-то вбок скользнула фигура незнакомца. Данила перехватил его взгляд и кивнув, проговорил:

– Соглядатай тут у нас объявился... никак Истома, выкормыш Лукин, под стенами трется. Похоже, Лука времени даром не теряет.

Однако я встревожился, узнав, что у Егора обнаружился соперник – некий молодой купец Лука из приятелей старшего сына будущего тестя, 17-летнего Ивана Урываева. Тот самый, пялившийся с завистью и ненавистью на Егора на Торгу Каргополя. Волчара, пусть и молодой, всегда волчара. Этот купчик, из молодых да ранних, узнав о сватовстве к Феодоре неизвестно откуда взявшегося рудознатца Егора Пафнутьева, примчался к Урываеву-старшему с намерением сорвать свадьбу моего рудознатца.

Прикрыв глаза, я вытягивал информацию через Егора, после его разговора с Феклой, служанкой Феодоры. Молодец девица, хотя даже не представляю, как она обо всем узнала. Старший Урываев сидел под образами в горнице своего богатого терема, отдыхая после тяжелого дня, когда на пороге появился Лука – молодой купец, чьи кочи летом ходили за мехами, а зимой гоняли товары в Новгород. Довольно высокий, в дорогом кафтане английского сукна, подбитого куницей, и собольей шапкой в руке, глаза горят от едва сдерживаемой злости. Размашисто перекрестившись на образа, он резко шагнул ближе к хозяину дома.

– Челом бью, Иван Иванович! Мир дому твоему и здравия домочадцам, – с нужным почтением выговорил он.

– И тебе здравия, Лука, желаю, зачем пожаловал, да без зова, словно тать какой? – хмуро, с подозрением, ответил хозяин дома.

– Слышал я, что ты дочь свою просватал, да невесть за кого? За рудознатца, непонятно откуда взявшегося, неизвестно, какого рода-племени! А ведь знал ты, Иван Иванович, что я свататься к Феодоре по весне хотел! – Парень весь извелся от ревности и бешенства.

– И что, мало ли желающих породниться со мной? – рявкнул Урываев, в его голосе прозвучала сталь. – А ты язык прикуси! Егор Пафнутьев – государев человек, купец первой сотни отныне! Сам царь-государь за него просил! Почет-то какой!

– Да рудознатец этот в тайге пропадать будет месяцами. А Феодора как же?

– А ты, Лука, как купец скажи мне. Ты тоже всегда в разъездах, в доме пришпиленный к юбке женской не сидишь! И что? Сегодня ты в соболях ходишь, а завтра тебя на Печоре подстрелят!

– Какой почет, Иван Иванович? – гнул свое Лука, – Царская милость ненадежна, сегодня жив и в фаворе твой рудознатец, а завтра – поминай как звали! А у меня выгода в руках! Смотри! – И он бросил на стол тяжелый кошель, развязал – и Урываев увидел крупные покатившиеся блестящие жемчужины. Сердце купца дрогнуло, и он помимо воли выдохнул:

– Неужто новгородский?

– Беломорский! Чистая слеза, Иван Иванович! А весной я англичанам пушнину продам, я тебе живое серебро принесу!

Велико было искушение старого торгаша, но немилость и опала царя страшнее.

– Нет, Лука, я слово купеческое дал, – произнес он наконец. – А ты никак на дыбе хочешь оказаться, коли перечить воле государевой вздумал?

– А ты мне не отказывай, Иван Иванович. Егорка сам откажется, ты мне только не мешай! И ежели сбежит этот рудознатец из города, тогда Феодору мне отдашь! – упрямая, какая-то навязчиво-безумная гримаса исказила вполне до того симпатичные черты Луки.

Старый купец нутром почуял – беда пришла. Время жестокое, а Лука – парень отчаянный да влюбленный, на любой грех пойти может.

– Слово я дал рудознатцу, и гонец царский то слово слышал, – упрямо повторил он. – Слово мое верное. А за тебя я не в ответе, но помни, ежели государев человек погибнет или вред ему нанесешь – я тебя первый выдам наместнику. А сейчас уходи, пусть Бог вас рассудит.

Молодой купец стремительно выскочил прочь из терема Урываевых, обдумывая план, как погубить ненавистного соперника. И царский указ ему был не почем, верил только в себя Лука. Ему уже исполнилось 20 лет, и последние три года, после скоропостижной смерти его отца, он был предоставлен сам себе. Да и раньше его желания были для него первейшим законом. Не привык отказывать парень в чем-либо себе, и сейчас его желание заполучить Феодору было сильнее голоса любых христианских заповедей. Вот только любовь в его сердце не жила. Есть такие люди, любить не умеющие. Он хотел красавицу, хотел физически, плотоядно, уже пару лет как положив на нее жадный глаз. То, что она его боится – неважно. Стерпится – слюбится. А нет – так плетью за своеволие поучу, – думал он.

Но гораздо больше самой девушки ему нужно было положение зятя Ивана Урываева. Ради этого он был готов на все, даже с малолетним наследничком Урываева дружбу завел, впрочем, со временем оценив характер молодого парня, очень похожий на его собственный. Потому и сошлись они крепко – два волка, готовые идти ради своих карьерных целей по головам и по судьбам человеческим.

– Егор свет-Михайлович, – услышал Егор знакомый шепот Феклы, перехватившей его на лестнице, по негласному соглашению они иногда встречались здесь, обмениваясь новостями.

– Фекла, что ты всполошенная такая? Неужто случилось что?

– Беда, Егор Михайлович! Вчерась вечером к хозяину приходил молодой купец Лука, что в приятелях у старшего наследника ходит, – торопливо глотая слова, шептала она. – Он на голубушку мою Феодору давно глаз положил!

– И что? Феодору мне ее отец отдал! По цареву приказанию!

– Да то, что жемчугом дорогим выкупить Феодору хотел, тебя хаял, что почету от тебя дому Урываевых не будет. Да только не по нраву он моей Феодорушке, боится она его, да и я всегда от него шарахалась – есть у него в глазах что-то волчье, безумное. А хозяин, хотя и не дал ему согласия, а смолчал! Лука сказал, что ты сам от Феодоры отступишься и из города сбежишь!

– Никуда я от Феодоры не сбегу! – возмутился Егор. Его взгляд стал жестким, кажется, наконец в полную меру проявился попаданец. Он в тайге много повидал, и понимал, что опасность реальна.

– Смолчал, значит, купец… Что же, Фекла, благодарен я тебе за предупреждение, да передай голубушке Феодорушке – пусть не беспокоится, отведу я беду эту.

– Смолчал хозяин… – подтвердила девчушка. – Да только у Луки половина посада ходит в должниках, подкупить хоть кого сможет, а сам чист будет. Осторожней будь, ради Феодорушки, Егор Михайлович. Без своих стражей-стрельцов не ходи, ежели что – они и свидетелями твоими станут. И сам не плошай.

– Не оплошаю, – усмехнулся Егор, – ну беги, Фекла, спасибо за помощь, – и он сунул ей маленькую монетку-серебрушку.

– И тебя спаси Бог, Егор свет-Михайлович!

Егор остался один, было ему, о чем подумать. А я нахмурился. Стрельцы, конечно, на страже будут, я обоих еще раз проинструктировал, дотянувшись до каждого отдельно, а Егору велел ментально надеть под кафтан кольчугу. Береженного бог бережет.

После плотного завтрака был намечен смотр нарвского гарнизона. Под ярким солнцем и звуки медных труб элитные сотни выстроились на главной площади, остальные части – на толстом льду между крепостями. Впереди воеводы и головы, за ними – знаменщики.

Я двигаюсь в голове длинной процессии, сначала вдоль элитных сотен, потом к крыльям – правому и левому. В принципе, происходящее напоминает мне виденные в другом времени и мире парады на Красной площади. Поверх парадного кафтана из золотой парчи я накинул соболью шубу, на боку подаренная когда-то отцом сабля. Меховая шапка украшена запонами и пером. За мной едут рынды. Останавливаемся у каждого полка, командиры, воевода и голова, спрыгивают с коней и кланяются мне в землю, сняв шапки. Воины дружно по сигналу кричат здравицу, знамена опускаются к земле.

Фиат сегодня в прекрасном настроении и невероятно горд собой, он вышагивает величественно и слегка прядая ушами. Шея выгнута, грива и хвост украшены жемчужными нитями. Серебряные бляхи уздечки звенят при каждом шаге. Копыта, подкованные серебряными подковами с шипами, выбивают ледяную крошку. Он свысока поглядывает на меделанов, занявших положение по сторонам от него. Впрочем, песики тоже с гордостью носят свои ошейники из сафьяновой кожи с нашитыми золочеными бляхами с тисненным гербом – двуглавым орлом.

Я всматриваюсь в лица людней, отмечая опрятность одежды, сытость коней, чистоту оружия.

Стрельцы демонстрируют красные кафтаны с желтой подкладкой, голубого цвета зипуны и теплые суконные шапки с высокой тульей с меховой оторочкой, поверх надев шубы или овчинные тулупы, теплые рукавицы и обувь уберегает от обморожения. Начищенное оружие – пищали на плече, сабли – за поясом, в левой руке – бердыши, выучка и дисциплина.

Дворянская конница выглядела как под копирку – все бородатые, с надетыми поверх тегиляев или доспехов подбитыми мехом кафтанами, и роскошными длинными шубами для верховой езды-торлопами с огромными меховыми воротниками, с хищно выглядывающими наконечниками копий, луками и дорогими саблями. Меховые шапки, рукавицы и зимние утепленные сапоги. Лошади в теплых чепраках и с меховой оторочкой седел.

После того, как мы всех объехали и осмотрели, я вернулся и поднялся на крыльцо замка. Главный дьяк зачитывает благодарственное слово за верную службу на столь опасном рубеже. Напоследок – синхронный залп из пищалей и пушки с Длинного Германа.

Глава 23. Поход к Раквере.

Мы же, покинув Нарву, как рассвело, по старой Нарвской дороге двинулись к Раквере. Магнус, как выяснилось в Нарве, находился в своем замке Аренсбург на острове Эзер. Мои гонцы с письмом отправились к нему, требуя присутствия его королевского величества на встрече в Раквере.

Больше сотни верст мой поезд по зимней укатанной дороге преодолел за 4 дня. По краям тракта стояли вешки, позволяющие не сбиться с пути в метель. Впрочем, погода наладилась, небо очистилось до хрустальной синевы, ударил крещенский мороз. Укатанный сотнями саней снег блестел, отражаясь и заставляя нас щуриться и прикрывать глаза меховой рукавицей. Живописная природа, дремучие хвойные леса. Тракт петлял, огибая заснеженные болота и перебираясь через замерзшие речки, параллельно берегу Финского залива.

Я с интересом рассматривал, выбравшись из возка, глинт. Просто гигантский, с хорошую такую пятиэтажку, замерзший водопад. Разглядывая этого свидетеля древних геологических эпох с каскадами застывших водопадов и вековыми деревьями, я размышлял о ситуации. Вот уже скоро 10 лет, как я живу в этом теле и этом мире. Они стали моими полностью. Это – мой мир, моя страна, моя семья, моя власть и моя ответственность.

Нарвский тракт проложен в обход глинта, а в каньонах, где есть естественные пологие списки, стоят наши укрепленные заставы. Тот, кто контролирует разломы в глинте, контролирует всю Ливонию.

Вдоль дороги каждые 20-30 верст стоят почтовые станции, трактиры и мызы. Многие из них были сожжены, и потому мы остановились на ночь в лесу неподалеку от рыбацкой деревни Силламяги. Проехали свайный деревянный мост через замерзшую реку с корчмой «Тор Брюгген» (то есть «У моста»).

Поезд притормозил перед въездом на мост, караульные жгли костры, дым от которых мы увидели еще при подъезде. В обоих концах моста стояли рогатки из заостренных бревен и надолбы, которые были сразу же отодвинуты в снег, давая нам проехать. Караульные, опустившись на правое колено, склонили головы и ждали моего слова. Командир заставы, к которому подскочил мой начальник охраны, бодро доложился:

– Великий царь-государь, холоп твой Олекса челом бьет! На заставе всё божьей милостью благополучно! Мост крепок и очищен! В лесах окрест чисто, вестей о шведах и лихих людях нет. Люди твои государевы начеку, измены нет. Просим милости, государь, путь чист.

Я выбрался из возка и осмотрел мост, видна была его изношенность от постоянного движения нашей артиллерии, обозов и множества всадников. Настил и перила, правда, были почищены от толстой корки льда, но снег под колесами и полозьями превратился в грязный накат.

Вгляделся в лицо старшего караульного – он еще не стар, с густой заиндевевшей бородой. В глазах читаются упрямство и какая-то волчья, что ли, настороженность человека, привыкшего спать в обнимку с саблей. Вооружен он и впрямь до зубов – и бердыш в правой руке, и сабля на левом боку, и шестопёр за поясом. Лица остальных стрельцов, уставившихся в землю, выражают одновременно благоговейную преданность – не думали-не гадали, а живого царя увидали! И сильную усталость элементарно озябших людей.

Здесь был не весь гарнизон – часть отогревалась в корчме, часть прочесывала округу. Ментально накрыл всех, проверяя, предательства не увидел. Остальных проверю позже. Я уже знал за проведенные в этом мире годы, что мое ментальное влияние не ослабевает со временем. И люди остаются верными мне до гроба, в прямом смысле.

– Мы хвалим тебя, сотник, за верную службу твою и радение людей твоих, – отвечал я. – Стойте и впредь храбро в дозоре, защищайте заставу и бейте врагов без пощады. – Кивнул начальнику охраны – и тот вытащил из обоза дополнительный паек – солонину, сушеный снеток, калачи и овес для лошадей, и ведро хлебного вина, шепотом давая указания. Я хмыкнул про себя. Знаю какие – не пить, пока царь на ночлеге! Сотник получил от меня серебряный рубль.

Обустройством лагеря занимались передовые отряды – расчищали снег, рубили лапник, заготавливали дрова. Походный лагерь разбили прямо на берегу, переехав через мост, загородив периметр массивными санями с припасами и осветив его факелами и кострами-маяками в углах. По периметру устроились собаки-меделяны со своими вожатыми. Я же осмотрел корчму – укрепленный бревенчатый хутор, окруженный хвойным лесом. Неподалеку от залива стояли два поселения – Пяйте ныне снабжала провиантом гарнизон у моста, а крестьяне деревушки Тюрсамяэ платили налог в мою казну.

Мой огромный сногшибательно-дорогостоящий шатер, еще отцовский, двойной – из плотного сукна с внутренней частью из верблюжьей шерсти, утепленный изнутри медвежьими шкурами, рядами окружили палатки стрельцов и челяди. Коней они укрыли теплыми попонами и накормили ячменно-овёсной запаркой с солью, напоив оставшейся от запарки теплой водой. Всю ночь кони могли жевать сено, поддерживая тепло, а наутро их планировалось накормить замешанной в теплой воде ржаной муке или овсяном толокне – «болтушкой». Лагерь покрылся сотнями костров, стрельцы готовили ужин. Было шумно – отовсюду раздавались ржание лошадей, лай сторожевых псов, окрики часовых.

Собираясь в этот зимний поход, я убедился, что стрельцы будут как следует экипированы. Многослойная одежда – наше российское всё. И сейчас я сначала обошел периметр лагеря, убеждаясь, что охрана не подведет. Охранники-стрельцы сменялись каждые полчаса-час. Тепло одетые: в овчинных тулупах до земли, с большими воротниками, в меховых шапках-ушанках с шерстяным подшлемником и толстых меховых рукавицах с кожаными голицами поверх, в утепленных мехом сапогах с войлочными онучами, они расхаживали по ледяному насту, перекликаясь и стуча в деревянные колотушки.

Стоять на одном месте было запрещено, но выпить спиртного «для сугреву» не возбранялось. Конечно, под строгим присмотром воевод и сотников. Сопровождали стрельцов также опытные вожатые с собаками. Сменившийся с поста охранник тут же бежал к кострам среднего кольца, получая горячего перевара (хмельной мед с пряностями) или крепкого пива с куском сала.

Мой шатер разделялся на несколько частей – спальню с молельной и приемную палату. В ней, освещенной дорогими свечами в высоком подсвечнике, уже разместили складной стол-теремец, готовясь подавать ужин, и мой легкий походный стул с сиденьем, обитым мехом. Кравчий занял свой пост у стола. Когда я вернулся в свой шатер, меня уже ожидал постельничий.

– Прими, батюшка-государь, – он с поклоном подал мне серебряную чашу с горячим переваром.

Коварный напиток! Мед и пряности маскируют пусть и небольшие градусы, но сшибает с ног он быстро, особенно, на пустой желудок. Впрочем, чаши довольно, чтобы мгновенно согреться, но не захмелеть. Густой перевар ударил в нос ароматом мяты, зверобоя и имбиря, позволяя уйти ознобу и напряжению тяжелого дня. Я чувствовал, как оживаю, и в онемевшие даже в двойных рукавицах пальцы возвращается былая чувствительность.

Мой ужин был относительно скромным. Наваристые «сборные» щи с солониной со свежим хлебом, запеченная зайчатина, копченая рыба и еще одна чаша перевара. Псы получили свою законную долю. Я знал за прошедшие годы, проведенные в компании покойного отца, какой большой запас припасов он возил с собой в таких вот походах и резко сократил их количество.

Зато я проследил, чтобы для сопровождающих меня в этой поездке было довольно качественной еды. Голодный стрелец на таком морозе долго не продержится. В их утренний и вечерний паек отныне входили: густая каша-саламат из смеси круп (ржаная, ячменная) с салом или «болтушка» с сухарями, солонина, сушеный снеток, который закупили в Нарве, горячий перевар или ржаное пиво. Хлебное вино выдавалось понемногу перед сном в заснеженной палатке. Стрельцы сидели на бревнах и седлах вокруг костров, весело перекликались с другими командами, чистили оружие.

Складная деревянная кровать с теплой постелью, подготовленная постельничим, приняла мою уставшую тушку. Постельничий проверил безопасность шатра и устроился здесь же, у дверей, на тюфяке. Псы устроились рядом, рынды и охранники Постельного приказа выставили глухое оцепление.

К следующему вечеру мы добрались до Йыхви. Как и предыдущую деревню, это поселение я также ментально проверил и настроил жителей благожелательно к русскому присутствию. Корчма выполняет обязанности постоялого и ямского двора. Каменная церковь святого Михаила превращена в русский блокпост, гарнизон круглосуточно проверял безопасность округи. Оставшиеся жители обеспечивали его дровами и фуражом. Но вообще местечко невеселое – везде видны следы пожара, рогатки, постоянные кавалерийские разъезды. Вновь был разбит наш походный лагерь, как и вчера.

Старый эстонец привез дрова, оказавшиеся сырыми, и стоит сейчас на коленях передо мной, ожидая моего вердикта. Я не знаю эстонского, старик не говорит по-русски, поэтому рядом с ним замер толмач Дитрих. Так-то он мне не нужен – я считываю старика напрямую, сверяя его слова с реальными ответами в разуме.

– Спроси его, Дитрих, отчего дрова сырые? – спокойно приказал я, глядя в глаза эстонцу, – От его поленьев чад идет, а на дворе стужа. Не затаил ли он какую обиду на моих людей?

– Почему привез сырые дрова, поганец старый? – кричит толмач, – Какую крамолу задумал против государя?

– Нет, нет, – испуганно шепчет старик, – сушины нет, а осенью шведы все поленницы сожгли, потому привез то, что из-под снега вырубил.

– Пощады просит, государь. – Толмач переводит, а я вижу в разуме эстонца не просто страх, но и образ голодающих детей-внуков на хуторе и обжигающие меня мысли:

– … лишь бы не убили… лишь бы не отобрали лошадь… сухое дерево припрятано в тайнике…

– Про шведов верю, – твердо говорю я, – а что ж ты, старик, про тайник у старой ольхи толмачу сказать забыл?

Толмач ошарашен, а в голове старика-эстонца мечутся панические мысли: «Откуда русский царь знает про ольху? Неужто колдун?»

– Скажи ему, толмач, пусть не боится, – слегка усмехаюсь я. – Никто его не убьет. Лучше спроси его про шведские дозоры в Виру-Нигула. Давно ли видел и где?

Толмач переводит старику, требуя ответить честно: «Не лги царю, он тебя насквозь видит!»

– Три дня назад, – отвечает испуганный старик, – шли всадники в шведских кирасах к Маху. А больше я не знаю, Богом клянусь! – А в мыслях его вижу четкую дату – пятница, к которой они обещали вернуться.

– Так ли уж? – уточняю я, усмехаясь лжи старика, который попытался спасти соседа. – К морю-то они ушли, вот только обещали вернуться на хутор Тоомаса, не так ли? К пятнице? То есть завтра, – резюмировал я.

Старик плачет от ужаса, охватившего его, а я говорю сотнику своей охраны:

– Бориска, возьми стрельцов посмелее, скачите к хутору Тоомаса под Виру-Нигула. Завтра к полудню появятся шведы, взять живыми, для разговора личного.

Сотник отправляет бойцов исполнять мой приказ, а я, с сочувствием глядя на эстонца, приказываю своему постельничему:

– Дай старику два серебряных рубля и вели ключнику выдать ему мешок ржи и солонины – за честные вести. И пусть везет сухое дерево, теперь у него есть чем кормить детей.

Старик принимает монеты замерзшими пальцами, и в его мыслях я вижу невероятную благодарность и облегчение. Слова «не убили… детей теперь накормлю…» бились в его висках.

Затем через Кохтла-Ярве мы домчались до трехэтажного каменного замка Пуртсе. Хозяева фон Таубе бежали, и замок моя армия использовала как склад провианта и базу конных разъездов. Замок я осмотрел, ужинали мы в пиршественном зале, но останавливаться на ночь там не стал. Походный шатер меня устроил и так.

Последний перегон – мы подъезжаем к Раквере. Это – передовая, здесь сильно ощущается шведская угроза. Только в прошлом году войска Делагарди 3 месяца осаждали замок, пусть и неудачно, но постоянная боевая готовность чувствуется во всем. Замок укреплен дополнительными пристройками с крупным запасом пороха и продовольствия.

Я еду верхом на Фиате. Но мой взгляд просто приковала величественная крепость на высоком крутом холме Валлимяги, ее видно было за несколько верст. Лесной ручей, сейчас замерзший, у подножия холма питал водой оборонительные рвы замка. Толстые стены из серого плитняка, поблескивающие стволы тяжелых пушек – меня приветствовали пушкари залпом в честь прибытия, аж земля содрогнулась. На самой высокой башне развевается мой личный стяг – в форме трапеции алого цвета с изображением ликов Иоанна Предтечи и святого Никиты Воина, с длинным хвостом-откосом брусничного цвета, с золотой вязью вдоль каймы.

У подножия холма меня ожидает воевода князь Никита Кропоткин. Именно он год назад отстоял крепость от Класа Тотта и Понтуса Делагарди. Ему уже под 60 лет, обветренное лицо с резкими морщинами. На дорогом зерцальном доспехе я заметил несколько вмятин. Но он испытывал гордость (я читал его) – ведь он отстоял крепость. Сорвав с головы меховую шапку, он опустился на колени, держа на блюде железные ключи от замка.

– Прими, государь, ключи от твоего града Раковор, – с достоинством заговорил воевода. – Уберегли мы крепость от шведских людей по Божьей воле, с помощью Пресвятой Богородицы и твоим государевым повелением. Раковор чист перед тобой, государь.

У меня дыхание сбилось от гордости, когда я видел выстроившихся плотными рядами вдоль дороги в утоптанном снегу местных стрельцов в ярко-красных кафтанах, вскинув бердыши и пищали, и поместную конницу, с трепетавшими на ветру полковыми знаменами с ликом Спаса. Раньше в гарнизоне было не больше 500 человек, но я увеличил их количество до нынешних 2000 – именно они выдержали осаду, уничтожив более тысячи шведов и шотландцев.

А с 70-тью попавшими в плен наемниками-шотландцами, этими «бездомными псами войны», что пополнили мою иностранную гвардию, с командиром Джимми Лингетом и остальными я лично пообщался, в том числе ментально. Да, совсем шотландцам в родной стране паршиво, коли разбежались со своих вересковых пустошей по всему свету. Они получили от меня крепких коней, деньги, обмундирование и огнестрельное оружие (ружья и пистоли), образовав профессиональную рейтарскую конницу. Так в Москве появилась Шотландская слобода из аккуратных домиков неподалеку от устья Яузы и ручья Кукуй. Конечно, я запретил им варить свое пиво, а то еще спаивать русских начнут. Воевать я их отправил пока против крымцев.

Также воевода Кропоткин незадолго до осады провел колоссальную модернизацию замка – добавили внешнее кольцо острога и внутренние блиндажи, укрытия от артиллерии, очистили рвы от льда. Да, осада сорвалась из-за дурацкой драки между самими нападавшими, но новая осада (в том же тяжелом для нас 1581) может оказаться успешной.

– Службу твою, князь Никита, и твердость твоих ратников мы ведаем и хвалим. За победу над шведами жалуем тебя милостью нашей. Поднимись, воевода, забери ключи от города и оберегай их.

– Государю-царю и великому князю – слава! Слава! Слава! – рявкнули тысячи луженых глоток, и стрельцы опускались на колено в снег, снимая передо мной шапки.

– И вы, стрельцы государевы, поднимитесь. Да вели выдать, Никита, стрельцам вина, а воевод и голов ждем сегодня на пир.

Мы двинулись вверх по спирали обледенелого склона, это был тот еще шпилька-поворот! Я вдруг представил, как на байке штурмую этот подъем – без зимней шипованной резины никак! И только на второй скорости, в позиции «стойка», а на поворотах плавно «травить» сцеплением и ловить зацеп. Что же, байка у меня нет, но Фиат подкован подковами с шипами. По бокам идут двое конюхов, ведя коня под уздцы и помогая удерживать баланс.

За нами идут меделаны, и им законы физики, похоже, не писаны. Просто танки-альпинисты какие-то ползли по обледенелому склону, прижав попы к земле и расставив широкие лапы с мощными когтями. Вовремя перенося вес вперед, при необходимости, они упорно двигались к замку. И это еще дорога густо посыпана золой и песком. Я даже обернулся посмотреть, как мои песели справятся с такой сложной задачей. И, конечно, полюбоваться невиданным царским зверьем, так храбро перших в гору, со стен скатилось немало стрельцов местного гарнизона.

Посыпались одобрительные возгласы:

– Ты глянь, как правый кобель-то резво прет!

– А второй-то не хуже ничуть, постарше, видать!

– Так, сразу видно – царевы псы! С такими никакие шведы не страшны!

Карт вскинул тяжелую морду и басовито гавкнул, похоже, с такой похвалой в свой адрес он полностью согласен. Оттолкнувшись мощными задними лапами, он перевалил гребень холма, нырнув в ворота крепости. Сынишка – за ним. А я только похохатывал про себя.

Ну, вы бы еще тотализатор устроили бы, – думал я, – кто первым добежит!

Надо было прекращать этот балаган, и я, вскинув правую руку, резко опустил ее в рубящем жесте. И болтливые вояки заткнулись. Меделяны же вернулись к ногам моего жеребца, напоследок рыкнув. Столь ужасающее нарушение дисциплины перед лицом государя, закономерно, вызвало безудержный гнев начальства: Кропоткин, едва не задохнувшись от ярости, рыкнул на стрельцов не хуже моих псов.

Сзади тяжело двигался мой возок, но и он втянулся в узкий коридор между внешними стенами и обрывом холма. Наконец, мы преодолели нижние ворота посада и прошли деревянный мост башни-переправы в ворота Верхнего замка.

Экономический ущерб войны ощутим – окрестности обезлюдели (часть жителей при отце просто выселили из города). Нижний город в упадке – здание монастыря францисканцев так и стоит черным остовом, а дома перестроены под казармы. Это моя огромная военная база. Сельское хозяйство на нуле, крепость снабжается за счет подвоза припасов из Новгорода и Пскова.

Стандартный, уже виденный мной ранее, облик цитадели Ливонского ордена – четырехугольник из мощных корпусов и внутренний двор. Сейчас здесь ржали кони, дымились походные кухни, стрельцы чистили оружие. Первый этаж был глухим, там были разнообразные слады – с оружием, порохом, солониной и замковая тюрьма.

Покои мне подготовили в южном корпусе. В качестве приемной служил большой зал с высокими сводами с тяжелыми колоннами. На стенах висит трофейное шведское оружие. Здесь работал воевода, а теперь установят мое походное резное кресло. Опочивальней будет небольшая комната с 3-метровыми стенами, которые утеплили коврами и войлоком. Плюс – здесь в подвале имеются печи, обогревающие покои горячим воздухом через специальные каналы в полу и стенах. Не люблю сквозняки. Здесь разместят мое походное ложе и походный иконостас с несколькими массивными подсвечниками, на полу – место постельничего.

Здесь я собирался дождаться приезда Магнуса.

Глава 24. Пир.

Для пира я оделся неудобно, но соблюдая статус. Облачился в свиту темно-синего бархата с серебряным шитьем по вороту с красивым серебряным поясом и верхний кафтан спелой брусники на массивных серебряных застежках. Слава богу, больше никаких мешающихся длинных рукавов.

На голову мне водрузили Астраханскую шапку – то бишь золотую корону, что отцу в Европе создали. Корона гораздо легче меховых шапок – это кованый каркас с высокими стрельчатыми зубцами, но с русским крестом на макушке, украшена рубинами и жемчугом. На золотых пластинках – чеканные орлы, строгий растительный орнамент и старославянские титлы, прославлявшие «царя и магистра Ливонии». Изнутри ее каркас подшит темно-бордовым бархатом с тонкой опушкой по краю из благородного горностая. На плечи перед выходом спальники набросили легкую горностаевую шубу, которая больше напоминает мне мантию, аккуратно расправили все складки. Ничего, потом шубу сниму, а пока приходится соблюдать традицию.

Я спустился из своих покоев по узкой лестнице и вышел на улицу. Иду неспешно, опираясь на отцовский посох с двуглавым орлом на верхушке, богато украшенный золотой чеканкой и драгоценными камнями, но без прежнего стального наконечника, который я велел убрать. Преемственность и сакральность власти, однако. Мы пересекаем по диагонали внутренний двор и поднимаемся через внешнее крыльцо в Рыцарский зал, на второй этаж. Четыре рынды-телохранителя и стрелецкая команда обеспечивали мою безопасность.

Мой выход произвел ожидаемый фурор, отнюдь не все еще знали о новой введенной мной моде. Но благодаря моему ментальному влиянию все присутствующие, воеводы и дьяки администрации, приняли это, как должное. Двери распахнулись, и первыми вышли двое стрельцов со знаками царской власти. С боков меня плотно зажали рынды с бердышами в руках. Следом шел личный постельничий. Несмотря на огромный пылающий камин, в зале прохладно, из высоких окон тянет сыростью и сквозняками. Грубо отесанный плитняк стен ничем не прикрыт, трещат факелы, отбрасывая на своды потолка пляшущие тени. Стрельцы заняли места по периметру зала.

Все стоят, заняв места «по чину» и ждут моего разрешения сесть. Рядом с царским местом меня ожидают князья Никита Кропоткин и Петр Шаховской, они приглашены к моему столу. Здесь же подоспевший из Тарту наместник князь Афанасий Шейдяков, оставивший дела на второго воеводу Плещеева. Далее – осадный голова Иван Лошаков-Колычёв, местные дьяки Гришка Колединский и Богдан Власьев, приехавшие со мной дьяки: братья Щелкаловы, Андрей и Василий, с дьяком-помощником Дружиной Петелиным, Иван Булгаков и Григорий Истомин, сборщики налогов на нужды армии. В конце стола разместились стрелецкие головы Федор Мякинин и несколько сотников, там же толмач. Все склоняются в глубоком поклоне, получая мой приветственный кивок. Отец Герасим, служивший в местной церкви, благословляет трапезу, после чего наконец рассаживаются.

Трапеза начинается обрядом – постельничий поднес мне каравай хлеба и солонку. Я отрезал и съел ломоть, посолив его от души. Следующие отрезанные мной внушительные ломти со словами «Государь жалует хлебом воеводу Никиту…» относились слугами поощренным мной людям.

Вот поднялся воевода Кропоткин с принятой обрядной церемонией «бития челом государю питьем», взяв серебряный кубок с вином, поклонившись мне низко, он проговорил:

– Великий государь, царь Иван Иванович всея Руси! Бьем челом тебе прибытием твоим в нашу крепость и молим Бога о твоем здравии и одолении врагов. Прими, государь, чашу сию с вином!

Отец мог ответить цитатой из Библии или молча отпить, я воспользуюсь случаем посильнее обработать словом и ментальным действием присутствующих, потому я поднимаю кубок в приветствии:

– Я пью за вас, храбрые воеводы и стрельцы, за тех, кто удержал Раковор год назад. Пью за то, чтобы сердца ваши были отважными, наши пушки разили врагов, а стены стояли насмерть. За победу русского оружия!

Новая традиция рождается. Не ожидавшие подобных слов, стрельцы во главе с воеводой, однако, громко и дружно рявкнули: «Рады служить тебе, великий государь!» и осушили свои кубки. Лицо воеводы вспыхнуло неподдельной гордостью и готовностью умереть за царя. Отец Герасим только выдохнул: «Аминь. Подай, господи, одоление на враги…», истово крестясь на иконы. Толмач замер, понимая, что новый русский царь опасен не менее прежнего.

Мой стол обслуживали свитские стольники, отец Герасим сидел, попивая легкий мед и внимательно поглядывая на меня из-под густых бровей. Подали первую перемену – мясную. На больших блюдах исходили соком медвежатина, окорок кабана с чесноком и горчицей, верченые зайцы под ягодным соусом, тушеная лосятина с репой и луком. Мой картофель сюда еще не добрался. Следом подоспела вторая перемена, рыбная. Я обратил особое внимание на нарезанную тонкими ломтями копченую лососину и таймень, снетки, ароматную щучью уху, заправленную шафраном.

Потом настал черед царской благодарности. Я одарил воевод и сотников заслуженными наградами, стряпчие и слуги выносили их на серебряных подносах. Воевода Кропоткин принял от меня парчовую шубу на соболях, а Петр Шаховской – золотой кубок. Стрелецкие головы получили пищали и булатные сабли, сотники – серебряные полтины.

Наконец, подоспела третья перемена. Столы заполнились блюдами с пышными рыбниками и кулебяками, ароматными пирогами с грибами. Разливали горячий пряный перевар, меды и трофейное вино. Хмель развязал языки подвыпившим воеводам, и пир незаметно перерос в военный совет. Обсуждали военные вопросы, особенно о дерзких шведских вылазках из Ревеля (Колывани), дела в Нарве и Тарту. И тут князь Афанасий Шейдяков с его восточным славословием, поднялся и вдруг, рухнув на оба колена, обратился ко мне:

– Государь, дозволь слово молвить. Зима ныне лютая, лед крепко встал. Что мой Передовой полк зря сидит и овёс переводит! Прикажи, государь, на шведа набегом сходить, Колыванские пригороды повоевать да спесь шведам сбить.

В зале стало тихо, даже слишком тихо, как на кладбище, а может, это мои уши отказались слышать в этот момент. У меня просто похолодело в груди, отозвавшись резким спазмом вдоль всего позвоночника. Кажется, вовремя я в Прибалтику добрался, вот передо мной и открылась та страшная развилка Ливонской войны. Порывистый Шейдяков не знает, что его просьба запустит часовой механизм катастрофы. Ведь именно этот набег, когда его увлекшиеся татары вслед за отступающими шведами ворвутся на остров Эзель – владение Магнуса, станет началом конца! И не разбираясь, кто свой, начнут убивать всех. А Магнус не простит пылающего Эзеля и убийство жителей, он перейдет на сторону Батория. Сейчас от моих слов зависит судьба множества жизней.

А воеводы терпеливо ждали – моего ответа. И тут я зацепился взглядом за молодого слугу, наливавшего заморское вино воеводам. Его разум оказался под холодным жестким самоконтролем, и в палате, полной полупьяных людей, этот внутренний холод меня не удивил. Ну, как же здесь без шпиона обойтись! Я беспардонно влез в его голову – да, он думал на шведском языке. Я не знал его, разве что несколько обиходных фраз, но парень думал о себе как о Карле из Стокгольма. А сейчас он внимательно прислушивался к нашему разговору, ловя каждое оброненное слово.

Ого, а у него с собой яд! Наивно, конечно, я не подпускаю к себе местных слуг, а мои не по разу проверены и преданы мне беспредельно. Но никого из своих воевод я тоже лишаться не хочу. Поэтому я твердо проговорил:

– Поднимись, князь Афанасий, разговор сей очень важен и требует отдельной встречи. После пира, воевода, жду у себя на тайном совете.

И мягко коснулся разума своего начальника охраны, внушив ему подозрительность к этому лже-слуге. И вот уже мои стрельцы закрутили ему руки назад со словами: «Отпей-ка сам, малый, из этого кубка». Из рукава выпал стеклянный флакон. Я кивнул благодарственно и одобрительно охране, давая одновременно сигнал забрать слугу на допрос. Он расскажет всё, и о встречах с шведским связным и о яде. Кропоткин с исказившимся от ужаса лицом упал на колени, понимая, что его служба охраны проштрафилась, пропустив опасного врага на царский пир, и что его жизнь сейчас висит на тонком волоске.

На этом пир я завершил. Отец Герасим прочитал благодарственную молитву. И вот иду я тем же путем в окружении рынд в свои покои, за мной следом двигаются священник (которого я тоже позвал), воеводы Кропоткин, Шаховской и Шейдяков и мои дьяки братья Щелкаловы. Во дворе сотни стрельцов вставали на колени, образуя живые стены.

Оказавшись в приемном зале, я уселся на свой походный трон, покрепче сжав свой посох. Комната небольшая, почти квадратная – 4 на 4 сажени, сверху нависали темные потолочные балки. Воеводы стояли, потупясь, шагах в 4-х от меня. Шейдяков понимал, что где-то сильно накосячил, когда вылез со своей дерзкой просьбой прямо на пиру, и не понимал, как теперь все исправить. Реакция моего отца была для них совершенно непредсказуемой, а уж меня они вообще не понимали. Стрельцы охраны и рынды заняли свои места. Псы уселись по сторонам от трона. Оглядев всех тяжелым взглядом, я произнес негромко:

– Садитесь, в ногах правды нет. Разговор будет долгий. – Помолчав, подождал, пока они угнездятся на широких лавках вдоль стен, священник – поближе к иконам, и негромко заговорил вновь, отчетливо и жестко проговаривая слова:

– Не своей волей я вас осаживаю, князья. Нынешней ночью видел я сон тяжкий, от самого Господа знамение… По льду синему мчалась твоя конница, Афанасий, лавиной – за шведами. Вот только в угаре яростного боя проглядели вы, как вслед за убегавшими шведами, что заманили вас за собой, вас вынесло на остров Эзель. И не разбираясь, кто свой – кто чужой, татары твои, князь, убивали тамошних жителей, не жалея ни стариков, ни женщин с детьми, жгли дома с лютеранскими крестами. Плакал мой зять Магнус, а датские послы проклинали имя мое перед престолом Всевышнего. За пролитую кровь невинную отвернулся Господь от воинства нашего, и пали крепости наши в Ливонии, погибло множество храбрых воинов и семьи их перебиты были.

– Господи, помилуй, – рухнул на колени истово крестящийся и побелевший воевода Шейдяков, – не знал я, грешный. Помилуй мя, государь, неразумного раба твоего. – Он так и застыл, упершись лбом в каменный пол.

– Сны царя – воля Бога, – сказал священник дрогнувшим голосом.

Кропоткин, замерев от неожиданного известия, и братья Щелкаловы молчали.

Андрей, как опытный дипломат, возглавляющий Посольский приказ, прекрасно понимал все ужасающие политические последствия такого набега. Он отлично знал, что датский король только и ищет повод, чтобы заключить союз со шведами. А налаживать связи с ним надобно, царь не зря, как бы промежду прочим, на пиру рассказывал, что Фредерик Датский покровительствует науке и поддерживает знаменитого астронома Браге.

Василий Щелкалов думал о том, что зрит государь в самый корень, что идти на Эзель нельзя, но надо поход на Пернов сейчас готовить, а значит, ему, Василию, нужно срочно проверять и усиливать артиллерию. И полки князя Хворостинина подтянуть.

Воевода Кропоткин помнил, какой тяжелой ценой ему досталась прошлогодняя победа, если бы не собственные разборки врагов, неизвестно, как оно бы вышло. Предложение Шейдякова отдавало чистейшей авантюрой и элементарной жаждой наживы.

– Господи, пронесло… Государя-то сам ангел за руку в ночи держит…А нам надобно пушкарей готовить, да укреплять башни против каленых ядер, от тех, что государь на пиру намекал, – думал он.

– Поднимись уже, Афанасий, – сказал я немного раздраженно, – полно, сядь спокойно. Вины твоей не вижу, рвение твое боевое мне ведомо. Жалую тебя словом своим.

И продолжил: «Надобно обсудить, как нам шведа у воды караулить, но датских границ не переходить. Слушаю ваши соображения».

– Государь, дозволь молвить, – встал первым Никита Кропоткин, – надобно запереть проливы на замок. Предлагаю выставить конницу Шейдякова жестким заслоном вдоль побережья от Вика (Хаапсалу) до Пернова (Пярну). Разреши, государь, разместить в деревнях побережья стрелецкие засады с легкими пушками. Примем шведов с огоньком, ежели пожалуют! И мобилизовать местных чудинов, чтобы укрепить Раковор! Потребно снести все деревянные посады и сараи, примыкающие к замку, дабы каленые ядра вреда нанести не могли. А внутренние перекрытия башен засыпать толстым слоем сырой земли и глины.

– Добро, князь, разумны твои предложения, – ответил я, – а вы, братья Щелкаловы, что скажете?

– Государь, – поднялся Андрей, – надобно изолировать Ревель. Предлагаю отправить к датскому королю гонца с тайным письмом – предложением согласиться на полную блокаду шведских кораблей в Финском заливе, задушив без единого выстрела шведский гарнизон от голода, а русские войска «из почтения к датской короне» не тронут Сааремаа. Фредерик нас не любит, но еще сильнее он опасается усиливающегося как на дрожжах шведского флота. Если мы прижмем шведов в Ревеле, а датчане прижмут с моря – Швеция получит сокрушительный удар.

– Согласен, – негромко проговорил я, – шведы – откровенные пираты, их каперы грабят купеческие корабли, наши в том числе, а Фредерик мыслит мешками с золотом. Ему не Магнус дорог, а пролив Зунд. И он побоится, что шведы отожмут Эзель у Дании. Давайте покажем ему, что чтим его права на Эзель, пусть закроет пролив – и датские купцы в Нарву без страха пойдут. Готовь гонца, Андрей.

– Теперь по поводу твоего набега, Афанасий. – Я посмотрел прямо на Шейдякова, он все еще не успокоился. – Твой порыв я не тушить не буду, но закую в стальные тиски. Бери своих татар, бери казаков, воевода, лети лавиной, руби шведа, амбары колыванские потроши. Но перед проливом на Эзель – стой каменным столбом! Упаси тебя бог, князь, ежели хоть один татарин или казак на датский остров прорвется и убьет кого, или в плен уведет, или корову заберет! Накажи жестко сотникам своим и мурзам, пусть держат воинов в узде под страхом лютой смерти. Иначе из-под земли достану и головы всем сниму, начиная с тебя первого, князь!

– Стрелецкие засады делай, князь, – посмотрел я на Кропоткина, – когда шведы побегут на Эзель, наши должны быть там уже и ударить им в спину, не позволить на остров пройти!

– Ты своих предупреди, что перед островом наш заслон будет, а то в боевом угаре на своих еще кинутся, – я вновь повернулся к Шейдякову. – И еще, князь. Ежели в плен забирать кого из Колывани будешь – имей в виду, мне нужны искусные оружейники и металлурги, пушкари и оружейники, пороховые мастера, саперы и рудознатцы, корабелы и штурманы, лекари и толмачи. Так что всех в кандалы не спеши ковать и на восток продавать, расспрашивай сперва. А женщин и детей малых береги, их всегда в истинную веру можно крестить. Мои стрельцы пойдут следом – за твоими татарами зорко следить. Понял мой наказ, Афанасий? – и я придавил его дополнительным ментальным приказом.

– Выполню приказ твой, государь, свято, – воспрял духом воевода, получивший четкий приказ, – сам на мысу встану, а на датский берег ни единого человека не пущу!

Глава 25. Адресаты. Набег.

Я, наконец, устроился отдыхать в своих покоях. Мягкая постель и теплое меховое покрывало помогали расслабиться. Думаю, неожиданный для меня военный совет прошел плодотворно. Воевода Шейдяков теперь три дня будет готовиться к набегу и стращать государевым гневом своих татар. Впрочем, я их еще ментально подготовлю перед началом.

Дел у татар много. Надобно подковать лошадей тяжелыми зимними шипованными «наледными» подковами, готовить оружие – точить сабли, проверять пищали. И чтобы тетивы луков не лопались, их надо как следует пропитать жиром. На второй день они займутся провиантом, пакуя в седельные сумки паек на две недели (толокно, сушеное мясо, твердый сыр и сухари). На третий день Шейдяков проведет смотр полка, разделит их на небольшие отдельные отряды, выдаст каждому конкретный маршрут, а я смогу их ментально проинструктировать. Ссориться с датским королем из-за неадекватных татарских воинов я не намерен.

А у меня на нынешний вечер определено два адресата, сначала приятный – жена, потом деловой – Магнус. Я настроился на Елену, был уже поздний вечер, но я ментально дотянулся до нее, с каждым разом это выходило все легче, сквозь сотни верст январской стужи в теплый терем Московского Кремля. Елена еще не спала, смотрела на спящего Сашку в детской кроватке и думала обо мне. Я чувствовал ее мысли – тихие, но пронизанные глубокой тоской. Так тепло становится на душе, когда осознаешь, насколько ты дорог твоей любимой. Я просто в улыбке расплылся от избытка чувств.

Елена чувствовала себя неплохо, беременность протекала нормально, и я был теперь уверен, что родится дочка. Сынишка тихо сопел, сложив руки под подушку. В моей истории этого мальчика не было, ему не дали родиться. Я уже изменил историю: и мой сын был жив, здоров и крепко спал, снилось малышу явно что-то веселое, легкая улыбка чуть касалась его губ. Жена тихонько гладила сынишку по легким пушистым волосикам, бережно, чтоб не спугнуть это детское счастье. Оно ведь такое хрупкое! Эта счастливая улыбка Саши и любящий взгляд жены – моя главная тайна, мой бронежилет. И сейчас я бережно вплетал в ее сознание ощущение спокойствия: «Не беспокойся, я жив и здоров, все хорошо. Люблю вас. Береги себя и сына. Жди меня». Кажется, Елена как-то почувствовала меня, словно не веря, тихонько улыбнулась и расслабилась, готовясь наконец отправиться в постель. Наша связь медленно истончилась, оставив в моей душе эхо московского родного тепла.

Следующий адресат находился гораздо ближе, но к нему я подключался непривычно и с опаской. Там, в холодном замке Аренсбург, я нашел его. Магнус тоже не спал, сидел в глубоком кресле у камина своей опочивальни с бокалом дешевого вина, зябко кутался в меховой плащ, его мысли были рваными и тяжелыми. Он еще не получил посланного мной письма. Я прикинул – отправленный из Нарвы гонец на дорогу затратит дней 6-7, и не меньше потратит потом король на дорогу до Раквере. Из этих дней уже прошло почти 6 суток, значит, завтра-послезавтра он получит мое приглашение.

Я осторожно разбирался в мешанине его чувств. Магнус был обижен на своего брата, не поддерживающего его ни деньгами, ни кораблями, при этом он боялся меня – своего зятя-царя, в характере которого совершенно не разобрался. Еще он думал о жене Евфимии и рожденном ею летом сыне-наследнике Кристиане-Андреасе, тревожась за их судьбу: что он сможет оставить сыну в наследство? О предательстве он пока не задумывался, мое прежнее легкое внушение четырехлетней давности работало, и его мысли о Польше были больше абстрактными – Польша сама висела пока в непонятном статусе бескоролевья. И все же Магнус ощущал себя загнанным зверем, запертым в каменном мешке Аренсбурга. Что мне оставалось – немного его приободрить, чтобы к получению письма он был в бодром настроении и быстро собрался в путь.

Мои воеводы тем временем развернули бурную деятельность. На рассвете четвертого дня татарская конница князя Шейдякова, которого я на всякий случай контролировал, береженого бог бережет, и казаки моего дяди Никиты Захарьина-Юрьева ушли на запад – к шведскому побережью.

Еще накануне, на смотре был озвучен мой жесткий приказ «ни ногой на датскую землю», а князь Афанасий доступно объяснил, что он сделает с ослушниками. Ментальная проработка также накрыла весь его отряд, а командиров отдельных отрядов я взял под прямой контроль, смогу теперь наблюдать ситуацию их глазами и при необходимости – отдать ментальный приказ. Помнится, в прошлом мире татары просто все сжигали, но я решил кое-что забрать, в хозяйстве пригодится, а потому были подготовлены подводы, на которых планировалось вывезти оружие, продовольствие и фураж. Они отправились в Пайде накануне набега.

Князь Кропоткин ушел еще раньше, к вечеру следующего после совещания дня, устраивать стрелецкие засады на западном побережье. Поскольку Таллин заблокировал прямой тракт, они двинулись в обход – через Пайде. На мобилизованных у местных подводах они ехали практически без остановок, только меняя коней. Легкие пушки-волковейки установлены на специальные салазки, что позволяет пушкарям не отставать.

От Пайде колонна разделяется на два отряда – один уходит к Хаапсалу, забрав пушки, другой – к Пярну. На исходе 6-х суток отряды выходят к побережью у Габсальского замка и у Пернова. Как хорошо, что я менталист, подсоединяюсь к разуму нужного человека и вижу его глазами. Никакого мобильного не надо, у меня другая связь, хотя и сил отнимает немало. Я понимаю, что они успеют окопаться в прибрежных деревнях к моменту, когда наша конница пойдет в набег. Часть пушек с сотней стрельцов будет переброшена на запад к Пярну из Тарту, куда первым делом, сразу после совещания, был отправлен срочный приказ второму воеводе Плещееву-Колодке. Профессионал-гонец доберется до Тарту за полтора дня. Шведы, конечно, скорее всего, заметят огромный санный поезд с пушками из Раквере и вышлют навстречу на перехват свой отряд, но наш рейд из тылового Тарту однозначно проспят. И Раковор остается в безопасности, шведы слишком близко.

Татарская конница двигалась быстро, без обозов. Их сопровождали на расстоянии мои стрельцы, контролируя дисциплину и выполнение приказов. Шведы напрочь не ожидали татарских летучих отрядов по 100-200 человек, нагрянувших зимой по льду замерзших рек и болот, и рассыпавшихся по всему побережью.

За нападением одного из наших отрядов на шведскую заставу в двух верстах от мызы Вальк, я внимательно наблюдал, готовый вмешаться при необходимости. Мои казаки подкрались к мызе потихоньку на широких лыжах. Здесь в теплой каменной конюшне и господском доме, как выяснилось позже, разместились несколько десятков шведских рейтар, присланных караулить дорогу на Нарву. Они были спокойны, уверенные – зимой не воюют. Шведский часовой на деревянной вышке не поверил своим глазам и тут же получил в грудь стрелу, даже не успев выстрелить из мушкета.

В этот момент частокол мызы разнесло в щепки – это несколько казаков подсекли топорами опорные столбы ворот мызы и сунули под петли факелы с кипящей смолой-дегтем. Из-за резкого перепада температур и воздействия раскаленного металла треснуло дерево пазов. Ну, а удар тяжелых саней-волокуш подействовал как таран.

Рейтары были совершенно не готовы к бою. Кто-то пытался сопротивляться, на ходу натягивая кирасы. И все же бой во дворе оказался коротким, татары на своих приземистых лошадях перебили большинство сопротивляющихся одного за другим. Их командир только и успел выстрелить из пистоля в одного из казаков, но уже через мгновенье его настигла стрела татарского всадника. Вижу глазами одного из казачьих сотников, что несколько шведов успели забаррикадироваться в конюшне, но мои бойцы даже не собирались идти на штурм. Вот к деревянным дверям подкатили телеги с соломой и подожгли ее. И шведы сдались.

Да, мои стрельцы подоспели вовремя. Их сотник лично ходил между шеренгами дрожащих на морозе шведов, сверяясь с перечнем тех, кто мне нужен.

– Кто из вас в металле горазд? Кто пушкарь? Кто порох умеет варить? Выходи, не бойся, государь Иван Иванович не обидит!

– Я металл ковать умею, – несмело сказал один из них, средних лет, в прожженном кузнечном фартуке.

– Годится, – бросил сотник, – одеть в теплую одежду, накормить и везти в Тарту к воеводе Плещееву. И чтобы ни один волос с его головы не упал!

Таким вот образом, было отобрано еще несколько человек – два оружейника, пушкарь, и трое сирот-подмастерьев. Их отправили в Тарту. Остальные пешком двинулись под охраной в тыл на тяжелые земляные работы. Нам необходимо обезопасить Раквере, потому мы занялись разбором деревянных посадов вокруг города. Мои подводы стабильно нагружались и уходили в сторону Раквере, увозя солонину, сало, сухари, крупы, сыры, алкоголь, бочки с солью, прочий провиант, поставлявшийся шведскими кораблями и, конечно, фураж. Что не могли забрать, то сжигали. А пока мыза догорала, отряд моих татар уже летел дальше вдоль побережья.

По примерным нашим подсчетам, шведы потеряли 300-400 профессиональных рейтар убитыми и весь свой материковый тыл в северной Эстляндии. Гарнизон Колывани оказался заперт в стенах города посреди зимы.

На ночь мои бойцы останавливались в деревушках или на мызах, лошадей на ночь заводили в крытые постройки и кормили захваченным у шведов фуражом.

Я с интересом смотрел, как деловито, с отточенной веками степной сноровкой, обустраивается на ночь в одной из мыз, принадлежавшей какому-то сбежавшему в Ревель барону, отряд воеводы Афанасия Шейдякова. Жарко полыхают во дворе костры, в которые отправлены хозяйские заборы и рамы усадьбы. Вокруг выставлены в качестве заслонов тяжелые шведские телеги. Телеги наутро не сожгут, нет, на них также деловито погрузят уцелевший провиант и отправят на русскую территорию. Каждые полчаса во двор влетают с донесениями татарские разъезды. В огромных кострах бурлит варево из свежей конины, из отправленных под нож шведских тяжеловозов. Здесь же обустроены татарские выносливые скакуны – стоят плотными кругами вокруг костров, грея друг друга боками, укрытые теплыми попонами и мерно, неторопливо жуют овес.

Сам князь Шейдяков сидит у главного костра. Он не снял свой пластинчатый доспех со стальными пластинами на спине и груди, лишь укутался в теплый тулуп. Его предплечья по-прежнему защищают наручи, а голову – глубокая шапка-мисюрка с прикрепленной длинной кольчужной сеткой-бармицей. Истинный воин не расстается с оружием. И потому на коленях князя лежит его булатная сабля с серебряным эфесом в обтянутых дорогой сафьяновой кожей ножнах, за поясом – шестопёр, мощное оружие, способное с одного удара проломить шведскую кирасу. Лук и стрелы в колчане сафьяновой кожи с вышивкой золотными нитями – под рукой.

Его темные глаза смотрят в огонь, но видят они сегодняшний бой, бегущих и падающих в кровавый снег под ударами и стрелами его конницы шведских солдат. Он видит дым пожарищ. За почти 40 лет своей жизни он видел немало сражений и крови, он помнил не только ливонскую землю, но и выжженную солнцем степь, где сходились в жестоких междоусобицах ордынские улусы. Он знал запах конского пота, человеческой крови и сырой земли.

А завтра будет новая кровь – и его храбрые воины погонят шведских рейтар по этой замерзшей земле. Каждая сожженная сегодня деревня и захваченный амбар с хлебом – это еще один шаг к победе молодого царя. Завтра этот костер догорит, а верный конь Каплан, его «канатлар» (крылья), что сейчас тихо прядал ушами здесь, во дворе мызы, вновь помчит его навстречу ледяному прибалтийскому ветру, звеня серебряными бляхами на узде и нагрудных ремнях. Князь знал, что люди предают, царь может отправить в опалу, но его конь всегда будет верен ему.

Видел я в мыслях князя размышления и о себе, молодом царе Иване, и его обещании удержать своих воинов от нападения на датскую землю. Мнение этого крещенного ногайца обо мне соткано из степного фатализма, суеверного страха, смешавшегося с его воззрением о вещих снах, воспринимавшихся как знаки свыше, божественная благодать, и прагматичного уважения к чужой сильной воле. Он понимал подоплеку царского запрета нападать на землю герцога Магнуса и был намерен всеми силами удержать своих мурз. Нет, для князя я был не взбалмошным юнцом, не нюхавшим пороха, но расчетливым и грозным хозяином. Он понимал, что я без колебаний выполню свою угрозу.

– Он молод, – думал князь, поглаживая рукоять своей сабли, – но обладает холодным умом зрелого правителя. Само небо открыло ему грядущее, и я, словно гончая, иду по следу его вещего сна.

Рядом на перевернутых седлах, оставаясь в своих стеганных тегиляях, подбитых металлическими пластинками, сидят его мурзы и брат Петр. Воины держат при себе свои композитные луки и полных стрел колчаны. У ног князя на одном из шведских ковров устроился Арслан, нукер-телохранитель, размеренными точными движениями натачивая наконечник стрелы. И этот звук успокаивает князя лучше любой песни. А песни уже звучали у костров ногайских воинов – они пели о бескрайней великой степи, о верности ханам и воинской чести, о летящей стреле и верном коне, о славе победы и о том, что трусливая смерть в постели – позор для воина, о судьбе воина, что было созвучно размышлениям князя.

– О, мой вороной аргамак, у которого копыта бьют искры из камня!

Увижу ли я еще раз родные берега реки Эдиль?

Упаду ли я, пронзенный стрелой в чужих лесах,

Или вернусь с золотой добычей к своим женам? – полуприкрыв глаза, слушал князь родные напевы.

Казаки же облюбовали другой господский дом, и вся округа была оцеплена казачьими разъездами. Всего час назад они ворвались сюда. Теперь в парадном зале горит большой камин, в который без жалости отправлена изрубленная немецкая мебель – посудные шкафы, сундуки, даже настенные панели. Суетился рядом слуга воеводы, жаря на самодельном вертеле-шведской шпаге кусок свиного окорока с чесноком. На столе высилась гора сухарей и большой круг шведского сыра, который казаки без церемоний резали своими ножами. Воевода Никита Захарьин-Юрьев сидел у камина, во главе длинного стола, глядя усталыми глазами на сотника, от суконного кафтана которого шел густой пар.

– До Ревеля еще два перехода, – буркнул воевода, отодвигая в сторону шведскую карту.

– Выдержим, воевода, – просипел в ответ простуженным горлом сотник, – сами наелись, коней накормили до пуза.

– На три версты чисто, воевода, – доложил вошедший в зал дозорный, – мороз крепчает, метель улеглась.

Воевода кивнул, отпивая из кубка вина. Напряжение отпустило людей, и в зале уже устраивались на ночь сотники и десятники, один из них, молодой, уже спал, положив голову на седло, но удерживая ладонь на своей сабле. Они знали, что расслабляться не стоит. Там, во дворе, слышалось ржание лошадей, укрытых в баронской конюшне, голоса казаков и треск горящих костров.

Казаки и татары сожгли и опустошили все предместья Ревеля, лишив шведский гарнизон продовольствия, дров и фуража. Дым от пожарищ был виден далеко.

И вот к исходу шестого дня набега передовые отряды воеводы Шейдякова, за которым я по-прежнему ментально приглядывал, в бешеном азарте вылетели к проливу. Впереди лежал остров Муху и за ним располагался Эзель. Туда-то немногочисленные остатки шведов и наемников и бросились бежать по льду, надеясь укрыться на нейтральной датской территории. Следом было рванули татары, но дорогу самым ярым преступил князь Шейдяков с бешеным криком:

– А ну, не сметь. Государева воля! На лед пролива не ступать, датчан не трогать!

Я был готов затормозить татар сам, но воевода и так прекрасно справился. Немногие шведы добрались до датской территории, не веря своему счастью. Раненые, а таких было много, не добрались.

Мои воины остались на берегу. Но стрельцы быстро оборудовали замаскированные снежные редуты, теперь проливы были заперты.

Глава 26. Адресаты-2.

Слушал я накануне татарские песни у костра, и вдруг вспомнил эпизод из кинофильма про Ивана Васильевича, что менял профессию. Ну, про ту самую Марусю, которая кап-кап-кап. Походные песни у моего войска уже есть, а вот маршей нет. А ведь марш прекрасно поднимает боевой дух армии. От меня, правда, толку на 0 процентов, музыке я не учился, петь не умею. И помню только «Прощание славянки» и «Солдатушки, бравы ребятушки». А вот Егор окончил музыкальную школу, надо будет переговорить с ним насчет военных песен и маршей.

Убедившись, что мой приказ относительно земель Магнуса выполнен, я смог расслабиться. В Раквере постоянно приезжали подводы с вывезенными продовольствием и оружием. Что-то я отправлял в Нарву, что-то оставлял.

В этот день у меня состоялись еще две ментальные встречи – с братцем Федором и с Егором. Что-то беспокоил меня брат, даже в это мгновенье, что я дотянулся до него. Федора я обнаружил стоящим на коленях в молельной его покоев, где пахло лампадным маслом и воском. Глаза царевича не отрывались от святых ликов, ища в них поддержку, губы шевелились, истово проговаривая привычные слова: «Господи Исусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешного…», пальцы привычным движением перебирали четки.

Вот оно что! К нему таки подбирается этот пройдоха Бориска Годунов, жаждущий выдать свою сестру Ирину за царевича. Вот уже несколько лет как Борис женат на честолюбивой Марии Скуратовой, истинной дочери Малюты. Парочка та еще! К счастью, детей у них пока нет. Как назло, Годуновы живут на территории Кремля, напротив Чудова монастыря. Борис сумел подстроить словно бы случайную встречу брата с Ириной, молившейся в притворе, когда брат направлялся на молитву в Благовещенский собор. Девица подчинилась требованию брата и сумела обратить на себя внимание царевича. То, чего я так хотел избежать! Надо было еще до отъезда отправить брата в монастырь!

Нет, к моему счастью, Федор не влюбился в девицу Годунову, по-прежнему всей душой стремясь стать частью монастырской братии, но Годунов умел ждать. А за его спиной стоит его дядя Дмитрий Годунов, который еще при моем отце стал постельничим, и теперь пробивает карьерную дорожку племяннику. Очень богатый человек Дмитрий Годунов, надо направить его неуемную энергию на пользу государству. Знаю, что он щедро жертвует церквям и монастырям. Ну, а я с него поимею деньги на медицину. По возвращении он получит мой ментальный приказ заняться активной благотворительностью, мне как раз денег не хватает на мои хотелки. И несмотря на мое противодействие и ментальное воздействие, Борис все равно рвется к власти. Вот змеюка. Значит, придется зачищать его очень резко, благо он очень суеверен и мнителен.

А сейчас надо помочь брату. «Не вздумай слушать этого лиса, удали его от себя, – властно и четко проговаривал я Федору, – слова его медовы и льстивы, а сестра его – удавка на твою шею. Держись, брат, заклинаю тебя Богом. Жди меня, я скоро вернусь». Моя воля переборола и паралитическое воздействие Годунова и слабость самого Федора. Я ощутил, как тело брата словно на миг застыло, но в его глазах больше не было тумана. Тряхнув головой, словно сбрасывая дурман, он решительно перекрестился на святые иконы, принимая решение.

А Бориса я награжу в эту и последующие ночи «вещим» кошмаром. Он получит стойкую ментальную установку – за попытку плести интриги и прорваться к высшей власти заплатишь смертью единственного сына, и весь твой род вымрет. Твоя доля – жизнь крупного землевладельца, и служба на благо государства. Ради своего рода Годунов должен быть готов отправиться по моей воле хоть куда. Жестоко? Еще бы! Но если захочет уберечь своего не рожденного пока сына – значит уйдет от власти, иначе меры будут еще жестче. А из его пацана, насколько из своей истории помню, вполне талантливый государственный деятель может получиться, вот пусть и приносит пользу моей стране. В моей прежней истории ему не дали проявить себя, а сейчас все будет зависеть от его папаши. Конечно, при моем дворе-серпентарии подобных Годуновым властолюбцев полно, ничего, на всех найду управу.

Первый сон для Годунова я конструировал старательно, никогда такого раньше не делал. Чтобы не чувствовать себя каким-то садистом, представляю себя хирургом. Я помню слова Корректора, услышанные в церкви: «Используй данную силу во благо людям...», и надеюсь, что мое решение правильное. Для меня Борис – это человек, чьи амбиции могут запустить цепочку событий, ведущих к Смуте и гибели множества людей моего государства. Лучше сейчас причинить ему боль через ментальную прививку, но спасти и его и другие, ни в чем не повинные семьи. Главное, не уподобиться сейчас царю Грозному, который играл людскими судьбами. Тяжелый выбор, но я его делаю.

Терем Дмитрия Годунова, где жили и Борис с Ириной, наполовину каменный (нижний ярус) с деревянными верхними жилыми этажами, с высокими двускатными крышами и резными наличниками. Это фактически «служебное» жилье: Годунов получил его при отце, будучи его постельничим.

Я дотянулся до Годунова-младшего, ниточка связи у меня имеется. Опочивальня Бориса в мужской половине терема тесная, с низким сводчатым потолком, но богато убранная. Стены затянуты плотным сукном, узенькое волоковое окно со слюдяной оконницей смотрит на внутренний двор. На лавке вдоль одной из стен устроился его верный спальник. Массивная постель под плотным суконным пологом, со множеством пуховых перин и горы пуховых подушек приняла Бориса в свои объятия, под теплое меховое одеяло. В комнатке, освещенной лишь слабым огоньком лампады в красном углу, пахнет ладаном и мятой, настраивая на добрый сон.

Однако сон к Борису приходит совсем недобрый: тяжелый, леденящий и неумолимый в каждом своем мгновенье, но до ужаса реальный. Вот Борис стоит посреди Успенского собора в царском одеянии-платно из тяжелой золотой парчи, а на лоб ему давит тяжелая шапка Мономаха. Откуда-то сверху внезапно падает что-то тяжелое, поднимая тучу пыли – и вот перед собой он видит трон на высоком подиуме. Царское кресло! Собрав в пригоршню подол платно, Годунов торопится, почти бежит к нему, словно опасаясь опоздать. Усаживается, вцепляясь руками в подлокотники.

– Я стал царем! Я Царь! – кричит он восторженно, но его никто не слышит, никто не отзывается.

Он один, вокруг никого, только эхо отзывается, поначалу привычно, глухо: «Царь…царь…» Потом интонация меняется, с каждым новым повтором превращаясь в издевательскую, уничижительную речь:

– Царь… царь? Ты царь? Ты… – царь??

Оглядываясь по сторонам с нарастающим страхом и недоумением, вместо ликов святых Борис видит лишь черные обгорелые доски, а золотой крест над алтарем вдруг начинает чернеть, оплывая и капая горящей смолой. И оттуда, сверху, доносится гулкий страшный зов тысяч мертвецов «Го-ду-нов…». Пол внезапно проседает, под троном начинает оседать и проваливаться подиум, и Борис вскакивает на ноги. Но тут же понимает, что стоит уже едва ли не по колено в густой, черной крови, его царское платно запачкано. Крови становится всё больше, и из нее тянется к Годунову множество костлявых рук, хватающих его за подол длинной царской мантии-порфиры. Он пытается бежать, но тело его не слушается: словно одеревенело, стало чужим и неподъемным, ноги точно чугунные. Золото барм тяжко давит на плечи, а царский венец внезапно раскаляется, обжигая голову.

– Убийца! Узурпатор! Кормилец смерти! Из-за тебя Русь гибнет! – слышит он со всех сторон чьи-то гневные голоса.

Двери собора неожиданно распахиваются, впуская мертвенный холод. На пороге Борис видит силуэт маленького мальчика, стремительно превращающегося в подростка лет 16-ти с окровавленной головой, и с ужасом осознаёт, что это его единственный сын, его гордость и надежда рода. Но за спиной сына тут же вырастает плотная стена странных людей без лиц, в чужеземной одежде и тяжелыми топорами. Один из них хватает парня и толкает прямо в кровь, замахиваясь острым топором.

– Батюшка, зачем тебе этот венец? Зачем тебе трон? Из-за него нас убивают! – в ужасе кричит парнишка. – Матушку убили, сестру обесчестили! Спаси меня, батюшка! – Но топор уже опускается на его голову.

– Нет! – орет в бешеном отчаянии Годунов, изо всех сил пытаясь сорвать с себя Мономахов венец, который он так жаждал ранее. А теперь он готов на что угодно, только бы спасти сына… И он с яростным криком просыпается… сердце в груди бьется обезумевшей птицей. В сумраке опочивальни ему кажется, что на полу – расползающаяся по углам кровь сына. А в голове все еще звучит мощный и холодный, словно лед, голос: «На чужой венец позаришься – род свой на плаху обречешь. Кровь сына твоего и позор дочери – на тебе будет, Борис». Годунов, схватившись за грудь, сидит в постели, тяжело дыша. Спальник, вскочивший от его крика, зажигает лучину и опасливо осматривает опочивальню. Но, кроме них, в ней никого нет.

– Здоров ли ты, господин? Нет никого в опочивальне, то сон тебе дурной привиделся. Прими водицы испить, – приговаривает побледневший слуга, подавая ему серебряный кубок.

Я выдохнул, медленно выходя из ментального контакта, и открыл глаза. Руки дрожали. Самому страшно было, такого безумия на Годунова нагнал. А он будет видеть этот сон в разных вариациях каждую ночь. Мне сейчас было тошно от самого себя. Я добровольно стал чудовищем, заставив Годунова пережить эту ментальную мясорубку. Но это необходимо: я противопоставил его адский кошмар реальным страданиям и гибели множества людей во время Смуты. И я спасу его еще нерожденных детей. Главное – мне не сорваться в штопор, не стать демиургом, об этой «темной» стороне силы меня предупреждали.

Следующими должны стать шведы, а за ними – поляки, гонор этих господ прищучить нужно по полной программе.

С Егором я связался только через час, пришлось как следует отдохнуть, я просто закрыл глаза и попытался абстрагироваться от всего.

– Здравствуй, Егор, – вышел я на связь с собратом-попаданцем. – Как дела твои жениховские? А то чую, ты только о невесте своей ненаглядной думаешь!

– Сапожки-чеботы сафьяновые шьются, сапожник отдал крой лучшей в городе мастерице-золотошвейке пряденым золотом вышивать. Остальные подарки невесте готовы. Интриги плетутся, – был ответ. – А ты где сейчас, государь?

– А ты в курсе, приятель, что одарить не только свою невестушку должен, но и родню ее? Что дарить-то будешь? А я в Ливонии обретаюсь, в Раковоре сижу, жду герцога Магнуса на встречу, – парировал я, усмехаясь.

– Ты уж поберегись там, в Ливонии, государь. Не лезь на передовую сам! – заволновался Егор.

– Я сам и не лезу, – отвечал я, – не беспокойся, Егор. Все путем. Чуток шведов потрепали, в Ревеле заперли, пусть посидят-подумают о смысле жизни. С голодухи не помрут, провианта у них достаточно, а вот с фуражом и дровами мы им хорошо удружили. Давай подробнее о твоих делах пообщаемся. Отвечай-ка на мои вопросы. Какие подарки ты родне невестиной приготовил? Или помочь чем? Сколько у нее родни? А то могу прислать кое-что немецкой работы. Лука-купец этот по-прежнему интриганствует? Ты его видел? Что он из себя представляет? Что говорят твои охранники? Приставь кого-нибудь из них приглядывать за твоим сапожником и вышивальщицей. Кто этого ревнивца знает, что придумает – ладно, если просто сапожки украдет или испортит. А если на смертоубийство пойдет?

– Так уже приставил, Иван, мне тоже эта идея в голову пришла, – отозвался Егор. – Но сапожник Потап Дементьич на сговор с Лукой не пойдет, он человек порядочный. А вот золотошвейку и запугать и подкупить может, чтобы она затягивала работу. Тут я не знаю, как на нее влиять. А подарки родне Феодоры я купил, ее отцу – отрез бархата, матери – свиток шелка, двум братьям – пояса шитые. Дядьям, Василию и Михаилу, бруски мыла заморского выменял. Луку я не видел, не лезет он на рожон, зато его выкормыш Истома на глаза пару раз попался.

– Значит, так, старина. Во-первых, если тебе покажется, что золотошвейка тянет с работой, срочно меня зови!

– Как звать? Мысленно? – поразился Егор. – Ты меня услышишь неужто?

– Не пробовал на таком расстоянии, Егор. Давай завтра потренируемся, утречком сосредоточься и попробуй меня звать. Если услышу тебя, сразу отвечу, если нет – к вечеру на связь выйду. Мне тоже интересно, как развивается мой дар.

– Иван, хорошо, я тебя позвал – ты услышал. Что дальше?

– А дальше ты пойдешь к этой вышивальщице, жених, а я через тебя на нее воздействовать попробую. Расстояние велико, не знаю, получится ли.

– Ты и через других можешь ментально влиять?

– Могу, – подтвердил я, – но сам понимаешь, не факт, что получится, очень далеко я от тебя, Егор. Или не сразу, по крайней мере. В любом случае надо пробовать. Во-вторых, кое-какие подарки я тебе отправлю с посыльным моим, что к тебе на свадьбу приедет гостем дорогим – моим представителем, твоим посаженным отцом. Подарки такие будут, чтобы тесть твой сразу понял, что через тебя он получает доступ к Посольскому приказу. В-третьих, сам остерегайся Луки и его наемников, он может спровоцировать драку. Сам понимаешь – в синяках и шишках на свадьбу не придешь!

– Так была уже попытка одна, мои стрельцы хорошенько намяли бока парочке заезжих, – хихикнул геолог.

– Тем более, Егор, будь осторожнее, не ходи без охраны. – Тут я вспомнил, о чем хотел поговорить с Егором. – Еще у меня одна идея есть. Слушал тут песни своих татарских конников, задумался о военных гимнах и песнях. А я ведь только «Марш славянки», да еще «Солдатушки, бравы ребятушки» помню. Ты ведь говорил, Егор, что в школе музыкальной учился? Что думаешь?

Ответ я получил не сразу, потому как геолог мой просто начал ржать!

– Ну что, ржешь, жеребец, – деланно обиделся я. – Давай излагай свои мысли.

– Ну и проблемы у тебя, царь-государь! – хохотал он в нашем ментальном чате.

– У меня уже в ушах звенит, Егор! Что скажешь-то? – настаивал я.

Оказалось, что под «Прощание славянки» оркестр духовой нужен. Медные трубы у стрельцов есть, да не те, они только ревом могут сигнал подавать. «Солдатушки» под вопросом, ритм у нее хороший.

– А вот что посоветую тебе, царь Иван, – говорил Егор, – песню «Взвейтесь, соколы, орлами!» знаешь? Запевка у нее простая, мощный хоровой припев, ритм походный – то, что нужно тебе. Есть еще «Марш Дроздовского полка», которую в СССР знали как «По долинам и по взгорьям». У этого марша будет просто бешеная энергетика. Тексты, конечно, нужно подправить, красные партизаны и белые генералы тебе ни к чему. Ну, и гимн победы тебе нужен, государь. Предлагаю державинский «Гром победы, раздавайся!» А для отдыха у костра подойдет «Ой, то не вечер…» – казачья классика, стрельцы тебе ее распоют на голоса. В общем, возьму на заметку, подправлю тексты, передам тебе с твоим посыльным свадебным генералом.

– Напой-ка мне мотив соколов, Егор! – попросил я, прикрыл глаза, слушая его, и отбивал такт пальцами по столу.

– Это то, что надо! Егор, я просто вижу, как мы шведов и поляков прессовать будем! Прекрасно, будешь автором этого марша. Все тогда, прощаюсь до завтра, старина. Надеюсь, я услышу завтра твой зов.

Пряденым золотом я Егора обеспечу. Готовясь к собственной свадьбе, я интересовался вопросами подарков для невесты с семьей, потому знаю, сколько надо, к примеру, пряденого золота на пару нарядных чоботов – не менее 2-3 мотков-пасмы. Вышивкой украшают голенище и носок высокого сапожка. Егор выбрал сквозной «византийский стебель» вышивки, чтобы был виден цветной сафьян. Персидское золото дорого, цена за моток может достигать и 2 рублей, при том, что цена коровы – 1 рубль. Передам через своего посыльного коробку с запасом пряденого золота. На случай, если вдруг вышивальщица заартачится.

Глава 27. Планы и мечты.

Зов Егора я не услышал, стало быть, первая попытка неудачна. Вечером свяжусь с ним. Вспомнил еще пару интересных моментов в виденном когда-то фильме, касательно кремнёвых ружей и подзорных труб. Причудливо все-таки работает память! Пока я не попал в Ливонию, казалось, я об этом напрочь забыл, а тут раз – и выплыло.

А пока на меня не свалились какие-нибудь срочные дела, озабочусь-ка отправкой письма в Москву. Вызвав к себе Андрея Щелкалова, тот прибыл с братом Василием и одним из младших дьяков, Дружиной Петелиным, я продиктовал свой указ – отправить срочного гонца в Москву с письмом для Андрея Шерефетдинова, главы Дворового приказа. Гонец доберется до Москвы за недельку. Царской волей в Каргополь к рудознатцу Егору Пафнутьеву, купцу государевой сотни, направляется подьячий Иван Черемисинов в сопровождении 50 стрельцов. Ехать им предстоит около 2 недель. У подьячего будет две задачи. Неофициальная – присутствовать в качестве моего представителя и посаженного отца на свадьбе Егора, отдать ему мои подарки.

А для отвода глаз (то бишь официально) – заняться государевой ревизией и переписью казенных амбаров и купеческих книг. Проверит заодно, сколько Каргополь задолжал мне за прошлый год. И первым делом мной велено потрясти Луку-купца, ища недоимки и контрабанду. Надеюсь, Луке будет не козней. Да, и купец Урываев, по словам Егора, очень уж странно, с опаской, воспринял их приезд в Каргополь. Нечисто что-то. Стало быть, проверить не повредит. А Черемисинов взяток не берет, он давно мной обработан на этот счет. С Егором велено обращаться сугубо демонстративно-уважительно и при необходимости разрулить проблему с золотошвейкой Ульяной. Андрей Шерефетдинов – бывший опричник, у него не забалуешь, так что обоз соберется быстро, стрельцы будут трезвыми и быстро получат подорожные грамоты.

В Москве второй дьяк Иван Андреев, товарищ Щелкалова, подберет под расписку указанные мной подарки. Серебряный жалованный ковш с резной надписью по краю – для тестя, икону Богородицы в серебряном окладе с финифтью и головной плат из турецкой парчи, расшитый жемчугом, для тещи. Братья получат стальные наборные пояса с серебряными пряжками, да ножи с рукоятями из моржового зуба. Прочей родне привезут ткани заморские, бархат-парчу, а Егору – драгоценные мотки персидского пряденого золота и еще кое-что. Но об этом потом. Черемисинов получит груз и казенные деньги и отправится в путь.

– Ведомо нам, что по велению нашему отдаешь ты свою дочь Феодору в супружество за верного слугу нашего, рудознатца Егора Пафнутьева, купеческого чина первой сотни. И мы, Великий Государь, твое решение хвалим и благословляем, и повелеваем тебе встретить зятя будущего без всякого сомнения в его промыслах. В знак милости нашей посылаем на свадьбу упомянутого Егора Пафнутьева дары наши… – диктовал я писцу, представляя себе, как мой посланец, одетый в расшитый золотом кафтан, на обряде «смотрения даров», за пару недель до свадьбы, зачитывает цареву грамоту перед будущим тестем Егора и выкладывает мои подарки.

Мельком глянув на помощника Щелкалова, я выставил его за дверь:

– Оставь документы здесь, Дружина, Андрей Яковлевич их заберет потом, и ступай, обожди главу приказа за дверью. – Дождавшись, пока тот резво удалится, говорю хитроумному дипломату:

– Присядь ближе, Андрей, и ты, Василий, садись, дело у меня тихое и тайное. Судьбу царства решать будем.

– Твое слово – закон, государь, – усаживаются братья на лавку рядом с моим креслом, ожидая моих дальнейших слов.

Я удобнее устроился в кресле, внимательно вглядываясь в серьезные и напряженные лица братьев Щелкаловых.

– Два вопроса у меня к вам, дьяки. Во-первых, мы уже сталкивались в Ливонии со шведскими кремневыми ружьями с замками-шнапханами. И в моей оружейной палате подобные ружья имеются. Потому, Василий, спрашиваю, что ты знаешь о таких ружьях?

– Слыхал я, государь, о таких самопалах, – степенно поднявшись, отвечал Василий, – видал даже. Вот только дороги они очень, государь, по 3-4 талера голландцы за штуку просят.

– Знаю, что дороги, а только будущее за такими ружьями, Василий. Сами посудите, дьяки, хлынул дождь – и у стрельцов фитили намокли. Как стрелять? Налетят шведы и порубят наших в капусту! А с таким замком ливень не страшен. Полка закрыта стальной крышкой. И бердыш как подпорка не нужен, ружье легче пищали.

– Так-то оно так, государь, твоя правда, – задумчиво гладил бороду Андрей, – но казна не бездонная, государь! За такие деньги можно три мушкета купить! И Дума взбунтуется!

– А я не собираюсь скупать все ружья в Европе, Андрей! – резко говорю я. – И Думу спрашивать не собираюсь! Нам нужна пробная закупка в пару-тройку десятков ружей. Нужен свой завод, в Туле, скажем. Мастера нужны.

– Образцы? Стало быть, государь, сами ковать будем? – глаза дьяка деятельно прищурились, он уже про себя прикидывал плюсы и минусы моей идеи.

– Верно, Андрей. Потому приказываю в Туле производство организовать и переселить туда, скажем, 30 семей мастеров из Дедилова. – Я утверждающе кивнул головой. – Им все равно там татары не дают развернуться в полную силу. Для них учреждаем Кузнечную слободу и Оружейный двор. Станут моими казенными людьми, без рекрутчины, освобождение от налогов дарую. Кто в Дедилове воевода?

– Князь Василий Хилков, государь!

– Хм, напиши-ка, Андрей, указ о назначении в Дедилов князя Хворостинина, Андрея Ивановича. – Я усмехнулся. – Хилкова отправь на прежнее место Хворостинина. А дабы у воеводы желания поартачиться не было, да противодействовать моему указу перевести в Тулу мастеров, грамоту жесткую напишем. А мастеров пусть отряд стрельцов сопроводит.

– На реке Упе водяные колеса поставить можно, – вскинулся с идеей Василий Щелкалов, – а руду из Дедилова возить будем под охраной. Вот только, государь, дедиловское железо мягкое, кричное, подойдет ли оно для пружин кремневого замка?

– Мягкое, говоришь, – задумался я. – Да, это опасно, пружины ломаться будут. Подумаю над этим, может придется железо с Устюжны брать, и везти по рекам можно. А в Устюжне можно склад создать. – А что тут еще скажешь, я же в металлургии профан полный. Спрошу у Егора, вдруг, он знает?

– Да, государь, по Мологе в Волгу, через волоки в Оку и в Упу, – подтвердил Василий.

– Верно. Мануфактура сия казенная будет, привлечем Семена Строганова, выдам ему Жалованную казенную грамоту. Часть ружей этих приказываю разобрать до последней детальки, понять все тонкости. Верю я в наших русских мастеров, дьяки. Они башковитые – разберутся! Объяснить принцип, что «кремень бьет по огниву, и фитиль не нужен» – увидят пружину, да и загорятся профессиональным азартом. Да и надо нажимать на то, что мы не хуже, а лучше и умнее иностранцев. А в качестве подсказки, Андрей, так скажу – курок может бить не сверху вниз, а двигаться вдоль замочной пластины. Тогда ни грязи, ни мороза бояться не надо будет. Освоят производство ударно-кремневого механизма – вознагражу щедро. Только думайте, дьяки, как все провернуть, чтобы шведские шпионы не пронюхали. Каким путем везти лучше? Какие каналы, Андрей, у Посольского приказа имеются?

– Дело тонкое, государь. Прямым ходом в Нарву нельзя, пустим через Архангельск. Есть у меня на примете голландский гость один, сукно да вино заморское возит. Хваткий гость, да молчаливый, то, что надобно, – включился в интригу Щелкалов.

– Добро, Андрей. Ружья в сундуках с двойным дном провезти можно. А как по деньгам замаскируешь? – кивнул я с довольным видом.

– Проведем, государь, как расходы на прием иностранных послов и на закупку бархата для твоих палат.

– А мастера, Андрей? – интересуюсь я. – Сможем мы из Льежа тайком вывезти пару замочников?

– Ежели посулить им, государь, подъемные хорошие да дом, свободу от податей и защиту твою царскую – поедут. Из воюющей Европы мастера готовы бежать ныне куда угодно.

– Хорошо, дьяки. Ружья пойдут в секретный отдел твоего Стрелецкого приказа к тебе, Василий, ты человек знающий и дотошный. Пусть твои доверенные стрельцы учатся стрелять из них. Отвечать за сию операцию вдвоем будете. Запереть такое богатство в сундуки не позволю.

– Все исполним, государь, точно по твоей воле, – кланяются братья-дьяки.

– Вторая затея моя такая, Андрей Яковлевич, нужна для меня и воевод моих в Ливонии специальная подзорная труба. Такую создать несложно, но мне надобны выпуклые линзы – в Европе их называют «стеклами для старых», а вогнутые линзы – «стеклами для молодых». Для трубы надо по одной линзе каждого вида.

– К чему они, государь? Не гневайся только на верного слугу! – Да заволновался, никак, дьяк-то? Опытный Щелкалов сейчас, чую, с сокрушенным тоном подходит к болезненной теме:

– Видим мы, государь, как ты ночами не спишь… Неужто свет в очах твоих тускнеть начал?

– Всё у меня в порядке со зрением моим царским, Андрей, и вижу я получше прочих, – хмыкнул я. – Сны мне снятся интересные, дьяк, Господь поучает, знать. Такие трубы, Андрей, нужны мне по военным надобностям – они позволят увеличить изображение в 3-4 раза. Ты вот, Василий, представь, стоит мой воевода на Нарвской стене и издалека шведские корабли видит. Только тайно линзы надо купить, Андрей, в Венеции или Нюрнберге. Конечно, можно купить готовые очки, а оттуда уже линзы достанем. Либо купить линзы с объяснением, что оправу для них сделаем сами – из моржовой кости или серебра. Лучше бы вообще провести покупку через иностранных купцов, чтобы с нами не связали. Может, через того же своего гостя голландского. Сам подумай, что меньше подозрений у тех же шведов вызовет.

– Выполню твою волю, государь!

– Ну, и славно. С запасом заказывай, дьяк, чтобы выбрать лучшие по качеству, на несколько подзорных труб. Для простейшей трубы понадобится по одной линзе разного вида – выпуклая и вогнутая, их требуется выровнять внутри деревянного тубуса, длиной в 10-13 вершков. Делается раздвижная конструкция из картона или бересты, обтянутой кожей. Корпус трубы состоит из 2-3 трубок, вставленных друг в друга, и в сложенной виде длина всего около 6 вершков. Внутреннюю трубку с маленьким вогнутым стеклом, воевода будет двигать, ловя четкую картинку. Стыки надо проклеить сукном. С этим любой хороший мастер справится. А на дальнюю перспективу, Андрей, ищи в Европе, переманивай как хочешь, а чтоб в России появились мастера, понимающие в стекольном деле – очистке песка и варки прозрачного стекла. Строить надобно в России свой стекольный завод.

– Выполним указы твои, царь-государь, в точности, – встает с глубоким поклоном и с каким-то благоговением отвечает мне Щелкалов, – о ружьях и о заморских стеклах.

Во второй половине дня мы начали учения приведенных новых полков наемников и стрелецких полков. Пока что стрельцы стреляли шеренгами: выстрелила одна и ушла, уступив место следующей. В такие паузы вражеская конница успевает доскакать и изрубить пехоту. Отныне они будут стрелять непрерывно, я поделил их на три шеренги. Первые две стреляют одновременно – первая с колена (с опорой на бердыш, как и раньше), вторая – стоя, третья заряжает. Тут кремнёвые ружья и пригодятся.

– Пищали-то длинные – до полутора метров, вес по 6-8 кг, – размышлял я про себя, – без упора никак, иначе отдача всю меткость уничтожит. С коней тоже стреляют, но у них укороченные пищали, полегче. И обязательное использование гуляй-городов. По пехоте противника отныне мы бьем картечью из легких пушек единого калибра, 3-х и 6-фунтовых. Драгунские полки из иностранных наемников могут быстро перемещаться, при этом спешиваться и стрелять из пищалей.

А вечером, в своих покоях, я вышел на связь с Егором. Он, конечно, расстроился из-за неудачи ментального созвона с его стороны. Но мы решили продолжать. Спросил я у него и по кремнёвым ружьям.

– Я ж геолог, Иван, а не металлург, – со вздохом отвечал он, – как все, что-то где-то слышал, конечно. Но этого же мало!

– А что слышал? – не отставал я. – Ты же понимаешь, Егор, я сейчас по крупицам данные собираю.

– «Слоеный пирог», государь, – отвечал он, – можно поверх кричного железа наваривать тонкий слой «уклада». Вот только как это делается, я не знаю.

– Понятно, что ничего не понятно, – протянул я, огорченный. – Вот бы, раз – и сделано. Ладно, все равно вместе работать будем. Мне твои знания, Егор, позарез нужны.

Еще мне предстояло поискать парочку адресатов, добраться до которых у меня лапы чешутся уже несколько лет. Ни одного я не знал лично, но смогу выловить через отцовские воспоминания, он-то знал обоих отлично. Первый: некий бывший стрелецкий голова, ранее бывший в царевой свите. А ныне литовский шляхтич – Тимофей Тетерин. Главный виновник предательского захвата Изборска в 1569 году и последующей казни русских воевод по приказу разгневанного отца. Отец в списке предателей почтил его «почетным» вторым местом, сразу после Андрея Курбского. Я тогда еще пообещал себе дотянуться до этого негодяя, понимая: предателей жалеть нельзя. Он ведь не просто государя предал, он свою страну, землю предков кинул под ноги полякам и сам потоптался. Честь растоптал, воевал против своих, убивал своих. От Сигизмунда перебежчик получил немалые земельные владения, по моим сведениям, тысячу десятин земли только в Упитском повете. Он ведь еще и жениться успел на местной панночке, обзаведясь наследниками.

Сейчас, когда я относительно недалеко от Литвы, я намерен нанести визит вежливости Тетерину. По моим данным, этот панчик заперся в имении и активно укрепляет свои позиции: судится с соседями и родней бывшего владельца, у которого было отнято имение. Радуется смерти бати-Грозного, считая меня беззубым щенком. Как же горько эта сволочь ошибается. Конечно, попросту можно натравить на него кого-нибудь из его же слуг, и тогда будет достаточно одного удара ножом. Но он должен сполна испить чашу своего предательства. А потому пусть готовится к встрече в ночных кошмарах с призраками людей, казненных по его вине.

Ни разу после бегства кошмары Тетерину не снились. Не видел он в своих действиях тяжкой вины – шкуру свою спасал, как мог: из монастыря, где был силой пострижен, сбежал. Зато теперь судьба в моем лице его вознаградит сполна.

А вот нынче снился ему дом, полученный от польского короля: бревенчатый под высокой двускатной крышей и большим крыльцом-ганком. Но выглядевший отчего-то болотом, воняющим жуткой гнилью. Вроде и стены с крышей стояли, и частокол с воротами и смотровой вышкой, но какие-то неявные, расплывающиеся в холодном промозглом тумане. Тихо, мертво все. Не видно никого из челяди и боевых холопов. Оглядывается по сторонам перебежчик и замечает неслышно идущих к нему из тумана людей. С липким страхом он узнает идущих впереди мертвых воевод – Афанасия Нащокина-Злобу, всего истыканного стрелами, и Ивана Очина-Плещеева… нет на плечах у воеводы головы, держит он ее в левой руке. Но мертвые глаза смотрят прямо в лицо бывшему стрельцу.

– Никак, Тимофей, шляхтич ты ныне? Сладко ль спится на литовских перинах? – слышит он знакомый глуховатый голос воеводы-мертвеца Нащокина… и голос этот звучит прямо в его голове. А выступившие из тумана фигуры обступают его плотным кольцом. Много их – тут и воеводы, и их загубленные семьи. Но ни дернуться, ни слуг позвать, ни саблю острую вырвать не может новоявленный шляхтич – тело словно окаменело. А костлявые руки мертвецов тянутся к его шее, к его одежде, в мертвых их глазах – презрение. На дорогие одежды сыпется пропитанная кровью черная земля Изборска.

– Ты и впрямь решил, что сможешь спрятаться в Литве от нашего гнева? – вновь спрашивает воевода.

– Царь Грозный умер… Господь его покарал… И ты мертв, воевода, давно мертв… как и они все. А я жив! Я жив! – прорывается сипом голос шляхтича.

– Мертвы… да, мы мертвы… – неожиданно соглашаются мертвецы. – Но сейчас мы здесь, Тетерин. И жаждем твоего жестокого и справедливого наказания. Мести. Ибо каждая пядь твоих угодий оплачена кровью нашей и наших близких. Спешить нам больше некуда.

– Отныне, Тетерин, мы останемся с тобой, в твоей жизни, – мертвые глаза головы в руке Плещеева вдруг вспыхивают ярким золотым свечением. – Мы будем приходить каждую ночь, в твои сны и сны твоих наследников. Ночью ты будешь видеть нас, а днем с ужасом ожидать новой встречи… И месть наша будет страшной.

Кольцо призраков сжалось вокруг изменника, закружившись вихрем, словно заживо засыпая его могильной тяжелой землей. Он вскрикнул, просыпаясь, страшным хриплым воплем. Кулаки судорожно сжались, а сердце бешено билось в груди…

– Это кошмар, просто кошмар, – бормотал он, пытаясь убедить себя, ведь дом мирно спал, в окно светила невозмутимая луна.

Рядом зашевелилась жена, испуганно всхлипнув. Села, положила руку на его вздрагивающее плечо и попыталась заглянуть в его обезумевшие глаза. Заговорила на польском:

– Тимофей, муж мой, что с тобой?

Шляхтич вытянул подрагивающую правую руку перед собой, разжимая кулак, и вновь взорвался диким криком – на ладони лежал тонкий серый слой пепла.

– Мatko Boska! – жена не сводила глаз с серой пыли на ладони мужа и судорожно нащупывая медальон с изображением Девы Марии на груди. – Что это?

Бывший стрелец не отвечал… А из соседней комнатки, где спали маленькие сыновья, эхом донесся их истошный, пронзительный крик. Жена подхватилась и рванулась к двери детской, успокаивать и утешать детей. Поднявшийся от ее резкого движения ветерок сдул пыль с ладони Тетерина и исчез в лунном свете.

В голове шляхтича прозвучал мертвый торжествующий шепот: «До завтра, пан…»

Первый удар был нанесен. Да, сразу четверых взял под контроль. Детей, конечно, жаль, они не виновны. В следующий раз достанется только взрослым.

Второй фигурант, собственно, сам Андрей Курбский. Писатель-диссидент и по совместительству – личный отцовский кошмар. Он вполне неплохо устроился на чужбине, свив уютное гнездышко в своем имении на Волыни. Слышал я, правда, спокойно ему на заднице не сидится. Он и в Литве от своего властолюбия не отступает, увяз в бытовых разборках с женой, на которой женился несколько лет назад, и ее сыновьями от первых браков. Да постоянно цапается с соседом Вишневецким в вооруженных местечковых стычках.

Скучно, видно, ему без общения с батей. Конечно, Грозный отнюдь не был подарком, но это нисколько не оправдывает предательство самого Курбского. Сбежал со страху, так еще и без колебаний семью бросил, что особенно гадко. Кто там его в моем прежнем мире считал первым диссидентом, стоящим на стороне правды и добра? Защитником православной веры? Праведником и смирившимся скитальцем, как он себя именовал? В чем это добро заключается – в его предательстве и войне против своего же народа? В убийствах русских людей, якобы о благе которых он так пекся в письмах?

Оба хороши – эгоисты, лицемеры, прикрывающиеся именем бога, циники и властолюбцы. Оба деспоты, сибариты, интеллектуалы. Схожие хищники, полные тщеславия – но их развело по разные стороны баррикады. Двое идейных фанатиков, только идеи у них противоположные.

Грозный, по крайней мере, мыслил в парадигме будущей сильной империи, выжигая малейший, даже кажущийся ему в безумных видениях, сепаратизм ради создания сильного государства. А Курбский – сторонник анархии и олигархического строя, по сути – недогосударства, где властитель – пешка. Потому шляхетская Польша, погрязшая в сварах, ему ближе и роднее. Тоже мне, истинный рыцарь пера и шпаги, жаждущий обрести в Литве покой и утешение от всех скорбей. Видно, не судьба.

Для этого любителя изящной словесности я подготовлю раритетный мозговой штурм. Все его письма – это способ преподнести свою версию истории мировому сообществу, первым нарисовав облик Грозного, как безумца и тирана, создавая иллюзии своей праведности. И одновременно – отчаянная попытка оправдаться перед самим собой, своей совестью. Стало быть, он получит полноценное задушевное общение в ночных кошмарах со своей совестью в облике Грозного, без цензуры.

А я перепишу эту часть истории.

Курбского я выцепил в его Ковельском замке, стоящем на острове в русле Турии. Мощные стены, полные первобытной силы. Получив это имение, храбрец-князь приволок сюда дополнительные пушки, торчащие сейчас из всех амбразур. Плотно вставшие казармы и цейхгауз, конюшни и амбары, двухэтажный княжеский дворец. В просторных покоях Курбского пахло привозным воском, травами, кожей дорогих книг. Мощная изразцовая печь с рельефным княжеским гербом, восточные ковры, постель под балдахином. Красный угол с демонстративно православными иконами.

Курбский спал … но как спал? Я даже поразился – так тяжко, с глухими стонами метался в плену кошмарного сна, к которому я был непричастен. Совесть заела? Сомневаюсь, он слишком циничен и рассудочен. Скорее всего, страхи. Я влез в его сознание, просматривая сон, который сейчас видел беглый князь. Видения были обрывочными, и с пугающей быстротой сменяли друг друга. Грозный мертв уже несколько лет, но страх остался и трансформировался. Теперь беглец боялся не земной кары, а того, что ожидало его за гробом.

Вот черные бесы с жутким хохотом волокут его душу в геенну огненную. На свитке, который они трясут перед ним, огненными буквами прописано обвинение в нарушении крестного целования. Это измену не могли изменить никакие оправдания.

Видение рывком меняется… пиршественная зала его замка, из полумрака выступает его супруга, надменная полячка Мария Гольшанская. Низко склонившись, подносит ему серебряный кубок с вином. И князь знает, что там яд. Видно, семейная жизнь дала крутой сбой, раз князь опасался покушения со стороны жены.

Новое видение… Глашатай зачитывает королевский указ. Польский король отнял все дарованные им ранее имения. Он, великий князь Курбский и Ярославский, вышвырнут за ворота замка. И он, некогда блистательный воевода, потомок славного Рюрика, сидит на паперти католического костела, нищий и больной, презираемый всеми – и спесивыми шляхтичами и бывшими соотечественниками. Застрявший меж двух миров, в которых ему больше не было места.

Можно доработать кошмар, чтобы князя как следует накрыло чувство страха и безысходности. Что лучше всего продемонстрирует его собственную ничтожность? Осознание себя просто песчинкой в звездном водовороте Вселенной?

Судорожный вздох в стремлении глотнуть свежего воздуха, и бывший московит распахивает глаза – но с удивлением обнаруживает себя не в своей замковой опочивальне, а в странном, ни на что не похожем месте. Он стоит на коленях на холодном каменном полу. Вокруг клубится странный туман, от которого князя сразу пробирает мертвенный холод. Бескрайняя серая мгла, глухое Ничто.

Внезапно туман разрывается, открывая перед князем вид на бескрайний космос. Он видит ослепительный, торжественно вращающийся в бесконечном водовороте вихрь из множества мириад огненных точек. Знакомый лишь с геоцентрической системой Птолемея и Аристотеля, Курбский впадает в сокрушительный шок. Здесь не было неподвижной Земли и прозрачных небесных сфер. Ему показалось, что Око Всевышнего взирает на него из этой бездны.

Туман вновь затянулся, отсекая галактический пожар, а перед князем выросло высокое, в 3 ступени, монументальное возвышение из черного гранита. На нем разместился престол, подлокотниками которому служили изваяния крылатых львов с тускло поблескивающими гривами. И князю кажется, что вот еще чуть – и они оживут, остановив на Курбском свои ужасающие, карающие взгляды. По бокам от престола, чуть под углом, два массивных кресла из темного мореного дуба, с высокими спинками. Подлокотники вырезаны в виде двух рук с развернутыми вверх ладонями, словно чаши старинных весов. Князь понимает – на них ныне будут возложены его грехи и добрые дела. Да и помогут ли ему крупицы запоздалого раскаяния?

Тут сердце князя вновь пропустило удар. На уходящей ввысь резной спинке престола сидел живой белоснежный голубь. Неожиданно птица повернула голову набок, уставившись на князя одним круглым глазом. Поворот шеи – и на него смотрит другой глаз. Прямо в душу, с неведомо пронзительной укоризной. Что перед этим чистым вселенским духом та грязь земных распрей и гордыни, терзавшая его душу?

В креслах сидели трое, тяжелыми цепями страха приковавшие к себе и без того помертвевший взгляд Курбского помимо его воли.

Это был космический трибунал. Это была сама Вечность.

– Поднимись! – прозвучал короткий приказ, и князь поспешно повиновался.

Внимательно вглядываясь в членов триумвирата, он даже сделал несколько шагов ближе, на неверных, подгибающихся ногах. Но тут же замер… покрываясь холодным потом. У судей, сидящих в крайних креслах, были лики Иисуса, какие он каждый день видел на иконах. Овальной формы, с удлиненным тонким носом и сжатыми губами, волосами до плеч и раздвоенной бородкой. Только глаза были карими.

Главный судья был гораздо старше, с длинной белой бородой, взгляд его поразил князя абсолютной ясностью и холодным разумом. Он не был палачом. Это был Закон. Но одеты все судьи были одинаково: в длинных черных мантиях и шапочках-беретах, украшенных странной живой вышивкой, в виде то и дело ярко вспыхивающих звезд. У князя зародилось страшное подозрение о личностях судей.

– Подсудимый, ты готов отвечать? – торжественно вопросил главный судья. – Свидетель явился?

Курбский не ответил, но ответа от него и не требовалось. Из мглы показалась фигура человека в строгом глухом платье черного цвета, и князь узнал Грозного. Но ни царского венца, ни опричной рясы. Лицо мертвого царя было бесстрастным – ни грана прежней ярости и безумия. Следом за безмолвным царем из тумана выплыло огромное ростовое зеркало.

Первым заговорил один из младших судей, правый крайний. Его голос полоснул князя ледяным презрением.

– Подсудимый Андрей, ты называешь себя защитником правды и свободы. Но ты лжец! Ты бежал в чужую страну, спасая свою шкуру, трусливо назвав это изгнанием. Исписал сотни страниц, надеясь скрыть один-единственный факт: ты бросил жену и малолетнего сына ради золота католиков. Ты фарисей, прикрывающий свою трусость латынью Цицерона.

Он властно взмахнул рукой, и зеркало вдруг ожило, явив из серебряной глубины князю картину его поспешного бегства. Приблизило его лицо крупным планом.

В этот момент зашевелился безмолвный свидетель. Его взгляд остановился на лице Курбского, а мертвые губы шевельнулись:

– Куда же делось твое величие, Андрей? Ты бежал, князь, не за правду, а токмо спасая свою шкуру. Ты знал ярость мою, но обрек жену и чадо малое на смерть ради польского золота. Ты купил жизнь и свободу ценой их жизней. Их кровь – на твоих руках, Андрей.

И он вновь замер каменным изваянием.

Тут заговорил судья, сидевший слева, наклонившийся вперед. И это был яростный рык до хрипоты:

– Ты кричал о тирании Москвы, Андрей! Но чем ты лучше? Получив от польского короля Ковель, что ты сделал? Пытал купцов, грабил мелкую шляхту, топил в крови любое неповиновение от тех, кого считал своими холопами. Ты стал худшим из мучителей для поляков! У тебя был личный спор с Грозным. И в гордыне своей ты предал свою землю, ты повел чужаков убивать русских православных людей! Ты, называющий себя защитником веры, Андрей? Ты властолюбец, деспот и лицемер, прикрывающий свои грехи именем Божьим! – и он с силой ударил кулаком по подлокотнику кресла.

Зеркало беспристрастно отражало все перечисленные деяния князя – пытки, убийства, насилие. Когда мощный глас обвинителя стих, оба судьи-Иисуса повернулись к старцу. Собственная гордыня князя и его многочисленные грехи тянули невероятным грузом к земле, и он упал на колени, понимая, что суд готов произнести неотвратимый приговор.

– Верховный судия! Всевышний! Сие есть ложь, – дрожа от ужаса, он еще пытался оправдаться, – я воевал за Святую Русь! Я спасал веру от террора безумного царя! Рассуди же нас!

Но в глубоких глазах Всевышнего Курбский не увидел ни злорадства, ни понимания. Только мертвая пустота Вечности. И голос его был тих и спокоен, но полон неотвратимостью, словно могильная плита.

– Я тот, перед кем тебе предстоит стоять вечно, Андрей. А твои обвинители – это ты сам. Твои помыслы и деяния, твои грехи. Смотри же в свое зеркало, князь. Смотри внимательнее – ведь тебе предстоит испытать весь этот ужас на себе. Смотри до самого утра.

Крылатые львы-подлокотники с глухим рыком оживают, встряхиваются, и передвигая тяжелые лапы, направляются прямо к князю. Зеркало придвигается к нему ближе, вновь и вновь прокручивая ему страшные кадры его жизни. А судейский триумвират исчезает. Курбский истошно кричит…

Узнал я, выйдя на Магнуса, и как обстоят дела на датской территории. Уцелевшие шведы укрылись там и умоляли герцога о спасении. Ну, а он довольно быстро, уже через несколько часов, узнал о происходящем от своих дозорных с береговых сигнальных вышек острова Муху. Король Дании вскоре тоже получил сообщение, что русские уничтожили шведов на побережье, но не тронули ни одного датского хутора.

Магнус принял прагматичное решение, забрав у шведов уцелевшее оружие, доспехи и коней, и поставил их перед выбором – смерть от голода или присяга ему. Большинство согласилось, а на вопрос Магнуса подтвердили, что русские не перешли датской земли. Отказавшихся от присяги шведских дворян он заковал в кандалы, собираясь отдать мне. Рядовых упрямцев попросту вышвырнули на мороз, предварительно обобрав до нитки, большинство замерзло в первую же ночь либо были забиты местным населением. Нескольких крепких рейтар отдали в отработку немецким баронам на мызы в качестве бесплатных работников.

А на следующий день русский гонец привез ему мое письмо, и Магнус приказал готовиться к поездке. Жену с маленьким сыном он оставлял в замке, везти их с собой в такой мороз было самоубийственно.