Иван Великий 4

Глава 1

Мы ехали по уже основательно установившемуся зимнему пути и поэтому делали это намного быстрее чем летом. И путь до Твери занял всего три дня. С составе нашего поезда на всякий случай две большие колымаги. Но я прочти всю дорогу ехал верхом.

Брат князь Юрий Дмитровский большую часть дороги провел в седле и вместе с воинами своего полка. Эта сотня была укомплектована только теми, кто был с ним в Рязанском походе. Брат Андрей Большой, князь Звенигородский, старался не отставать от брака. Ему нужно доказать мне, что он уже действительно взрослый и я должен буду взять его в следующий военный поход.

Но он еще ребенок по сравнению со своими старшими братьями, мной и Юрием. И разница между нами в том, что в нашей с Юрием жизни были испытания страшной феодальной войны: шемякинский плен, побег с верными боярами, повторный плен, угроза смерти, страшное ослепление отца, ссылка в Вологду и все последующие события, результатом которых была победа отца и возвращение на великокняжеский престол, и моё обручение в шесть лет с совершенно незнакомой мне четырехлетней девочкой, тверской княжной Марией, которая в итоге стала моей женой и сейчас осталась первым номером в Москве, когда я ехал принимать присягу на верность в её родной город, который признал моё первенство на Руси и покорился без войны и крови.

И тем не менее я возьму брата Андрея в следующий военный поход и даже более того, дам ему княжеское знамя под которым пойдет в поход какой-нибудь из полков, скорее всего один из конных стрелецких. И последнее и решающее слово будет не за ни, а за стрелецким полковником. Но именно так учили военному делу и полководческому мастерству его сменя и брата Юрия.

До Твери мы ехали трое суток, сделав две ночные остановки на в двух ямах, почтовых станциях, устроенных между Москвой и Тверью: одна была на берегу озера Сенеж, а вторая на переправе через Волгу. Еще на трех между ними были просто смены лошадей.

За неделю перед нашей поездкой на эти ямы отогнали сменных лошадей, мы до волжской, а тверичи на волжскую и последующую. Количество почтовых станций конечно маловато, перегоны между ними надо уменьшить, до пятнадцати верст, самое большое двадцать.

Погода как по заказу стояла замечательная: тихая, безветренная, снег не идет и по ощущениям чуть больше нуля. Для нынешнего века это очень удивительно: на дворе малый ледниковый период и скоро Рождество. В колымагах тепло, в каждой оборудован источник тепла: на больших камнях посредине стоит большая медная глубокая жаровня в которую обычно кладут раскаленные угли. Они дают достаточно тепла и в колымагах можно сидеть даже сняв шубу. Но это не безопасно с пожарной точки зрения и угарный газ накапливается очень быстро и необходимо постоянное проветривание.

Но сейчас в этом нет необходимости: в жаровнях лежат куски нагретого стеатита, мыльного камня. На Руси он большая редкость, его месторождения есть в Карелии, но до его открытия и добычи еще далеко. Поэтому приходится довольствоваться привезенным из Европу новгородскими купцами, и он естественно страшно дорогой. И для отопительных целей используется только мною, митрополитом и возможно игуменами очень богатых монастырей. А как с этим делом обстоит в Новгороде не знаю.

В для этих целей можно конечно использовать и предварительно раскаленные докрасна специально набранные обычные камни.

Кони у нас очень хорошие, и дорога загляденье ровная и укутанная, по этому пятьдесят верст между почтовыми станциями проехали без каких-либо проблем. На почтовых станциях заранее установлены теплые зимние шатры, которые еще и основательно протопили. Мы с братьями ночевали в отдельном великокняжеском.

Утром семнадцатого мы переправились через Волгу на ледовой переправе. Она почти идеально расчищена. На тверском берегу нас встречал почетный эскорт в составе двух тверских сотен конных воинов. Это почти вся наличная воинская сила находящаяся постоянно в распоряжении тверского великокняжеского двора. На большее у них сейчас банально нет денег. Постоянное содержание даже одной сотни воинов удовольствие не из дешевых. Я наверное единственный на всей Земле до Содержание мельчайших подробностей знаю как это сложно и дорого, понять меня наверное могут только османы у которых есть что-то подобное моей постоянной армии: корпус янычаров.

Дорога от Волги хорошо расчищена и укатана, видно что над этим недавно хорошо потрудилась не одна сотня рабочих рук. Тверские сотни выстроились в две шеренги справа от дороги.

Я вижу во главе их двоих, заметно богаче одетых остальных. Я во главе Избранной сотни медленно еду к ним, Басёнок немного сзади и справа, он отлично знает тверских князей и бояр и должен меня оперативно информировать кто есть кто.

— Государь, — Басёнок начал говорить когда до тверских осталось саженей двадцать-двадцать пять. — Это не князья, а бояре. Впереди воевода и кашинский наместник Иван Яковлевич Кандырь, среди тверских воевод первый, второй Семен Захарьевич Бороздин, младший брат первого тверского боярина Бориса Бороздина.

О ситуации в Твери и княжестве у меня достаточно информации: Ховрин, Челяднин и Ощера постарались, их шпионы разложили практически всё по полочкам. Вчера вечером в наш лагерь пришли засланцы Ховрина и Челяднина и выложили последнюю информацию.

Из трех самых видных и влиятельных тверских княжеских: Холмских, Зубцовских и Микулинских, двое первых выбор сделали и отъехали в Литву. Но надо сказать,что сторонников последовавших за ними оказалось немного. Особенно у князя Ивана Юрьевича Зубцовского. Он еще достаточно молод, но детей у него нет и он очень болен и скорее всего не жилец, и если мне не изменяет память, умрет в ближайшие пару лет.

Князь Борис Александрович Микулинский тоже очень болен и ему похоже все по барабану, А его единственный сын Андрей пока из-за спины отца не высовывается. Но скорее всего эти князья решат быть за.

А вот князь Михаил Холмский, которому полностью достался Холмский удел, свой выбор сделал быстро и решительно и как только чаша весов стала склоняться в пользу принятия моего предложения. отъехал в Литву. Сделал это он с третьим братом Василием, достаточно большим количеством людей и самое главное с немаленькой казной. Таких в Литве любят и скорее всего Казимир облагодетельствует его каким-нибудь уделом. Тем более что после возвращения в Москву моего двоюродного брата и тезки Ивана Васильевича освободились два удела Клецк и Рогачев.

Князь Даниил, уже пришедший служить мне и его младший совсем еще юный брат Иван, оставшийся в Твери Холмский удел не получат. Исключений из уже решенного я делать не буду. Все уделы и вотчины таких князей и вотчинников подлежат конфискации в мою пользу. Титул за братьями остается, а вот место под солнцем надо будет завоевывать.

Князю Андрею Микулинскому я дам шанс себя проявить и только после этого буду решать судьбу этого удела.

Из более значимых тверских князей только Дорогобужские что-то представляют из себя по влиянию и они кстати однозначно за уход под крыло Москвы, как и практически все остальные тверские князья, от былого величия, богатства и влияния которых ничего не осталось. Но под крылом Москвы у них возможно появятся какие-нибудь перспективы, все они умеют служить и делали и делают это неплохо.

А вот с боярами всё намного интереснее. Кашинский наместник и воевода Иван Яковлевич Кындырь скорее всего заинтересован в переходе под мою руку. Он самый известный и успешный тверской воевода и резонно может рассчитывать на хорошее место под солнцем у нас. И паровозом за ним как сейчас за самым видным и влиятельным представителем клана идут Кындыревы и родственные им Коробовы, которые в случае возвышения самого Кындыря резонно могут рассчитывать на успех.

Самый знатный и влиятельный боярский род Бороздиных колеблется. Они сейчас первые в Твери, а место в Москве им не гарантировано, но и Борис и более младший Семен тоже отметились как успешные воеводы и могут рассчитывать на успех и в Москве.

Бояре Житовы скорее тоже да, чем нет, но имеют шансы хорошо служа мне расширить своё влияние и богатство.

А вот род Шетневых почти гарантировано нет. они наследственно занимают должность тысяцкого и чтобы в Москве занять привычное положение им надо приложить много усилий.

Два гарантированных места тверских в Боярской Думе получат Бороздины и Житовы. Это согласовано и почти решено. И не удивительно что навстречу мне едут самый знаменитый тверской воевода Иван Кындырь и Семен Бороздин, младший брат Бориса, единственного из тверских кому уже практически гарантировано высокое место в московской иерархии.

С тверскими воеводами мы я поравнялся точно напротив левофлангового воина их сотен.

— Здрав буде, великий государь, — поприветствовал меня подъехавший немного впереди воевода Иван Кындырь, он вероятно здесь старший. Они оба поклонились сидя в седлах и воины тверских сотен тоже дружно склонили головы.

— Здравы будьте и вы, бояре, — довольные, но хорошо сдерживаемые улыбки промелькнули на лицах тверских. Мои слова можно понимать по-разному и возможен вариант признания с моей стороны за ними боярского статуса уже в Московском княжестве, что однозначно успех.

Я тронул поводья и поехал вдоль строя внимательно разглядывая тверских воинов. В принципе ничего, но конечно сразу же видно, что у некоторых уже достаточно старое и потрепанное снаряжение и оружие. Моя Избранная сотня на их фоне смотрится просто великолепно.

Среди тверских я заметил откровенно возрастных воинов, которым явно уже пора на покой. Одному откровенно было уже трудно сидеть в седле и я повернувшись, к Босёнку распорядился:

— Ты, Федор Васильевич, скажи Кындырю нечего над человеком измываться и заставлять его служить до последнего. Не хочу чтобы меня твкрские поприветствовали своим воином умершим в седле. Пусть отправляет его к нам в обоз.

— Хорошо, государь, выполню, — ответил Басёнок и немного отстал чтобы поравняться с едущими сзади тверскими.

Поравнявшись с последним тверским воинам я остановился и развернулся. В этот момент младший Бороздин передавал своего вероятнее всего просто заболевшего воина кому-то из моей Избранной сотни.

— Ты, Иван Яковлевич, со своими езжай впереди, а мы следом саженях с тридцати, и поспешай, с вашим князем мне всё решить надо сегодня же.

Дни сейчас самые короткие в году, но сменные лошади оказались вполне достойными и мы еще засветло были в Твери. Я был единственный кто ехал не на тверском скакуне, для меня специально вели трех сменных лошадей из наших конюшен.

Поездка митрополита Ионы даже на рассматривалась и в Твери на два дня раньше приехали из Москвы трое представителей московского духовенства, которые вместе с Моисеем, епископом Тверским,будут принимать присягу у тверских и давать им целовать крест.

Двое: Трифон, архимандрит Спасского монастыря Кремля и Кирьяк, протопоп Успенского собора, венчали нас с Марьей. А третий относительно молодой, ему не больше тридцати пяти, иеромонах Афанасий, пока простой иеромонах Чудова монастыря.

Представитель этого монастыря должен быть обязательно по двум причинам: он как бы домовой для Великих Князей, и среди его братии уже больше двух месяцев монах Варлаам, который еще недавно в миру был Великим Князем Московским Василием Васильевичем.

В Чудовом монастыре временно нет настоятеля. Архимандрит Дмитрий, бывший им до недавнего времени скончался, и митрополит пока никого на его место не назначает. И происходит это по одной очень существенной причине, я четко сказал ему кого хочу видеть настоятелем этого монастыря и пока он несет послушание за пределами обители, владыка не может его назначить. И это как раз иеромонах Афанасий.

Он был в числе монахов, которых по моему требованию московские и подмосковные монастыри прислали в Воробьево для срочной ликвидации в моей вотчине массовой неграмотности. Времени у меня было и есть немного, но я все равно пообщался с ними. И Афанасий меня сразу же поразил гибкостью своего ума. Даже короткого мимолетного общения, на большее пока не было времени и возможности, мне хватило чтобы понять: этот мой союзник в рядах духовенства почти во всех вопросах, особенно в ограничении духовенства в материальных богатствах.

Моя симпатия к нему увеличилась когда я узнал о его происхождении. Чтобы и кто бы что не говори, но холопу или сыну холопа, путь наверх в церковной иерархии почти закрыт. Он, насколько я знаю, единственный неповторимый. Сын боярского холопа с юных лет стремился в монастырь, но холопство отца и естественно и его, было почти непреодолимым препятствием для осуществления детской, а затем уже и юношеской мечты.

Но азами грамоты, счёта и письма любознательный ребенок как-то сумел овладеть. Когда ему было примерно лет семь-восемь боярский сын, хозяин его отца погиб вместе совсей семьей и несколькоими своими холопами. Вотчина оказалась разорена, уцелевший народ просто разбежался. Раненый мальчик, оставшийся сиротой, сумел прийти в Троицкую обитель и попросил спасти его.

Монахи мальчика выходили и он остался в монастыре. Кроме своего имени Петр и имени отца Федот, и что отец был холопом сына боярского Алексея, он о себе ничего сообщить не мог. Братия не стала забивать себе голову и когда юноша изьявил желание подстричься в монахи архимандрит препятствий для этого не увидел.

Но вот продатнуться дальше в монашеской иерархии у инока Афанасия не получалось и препятствием всегда оказывалось его возможное холопство, так как точно было неизвестен его официпльный юридический статус в момент прихода в монастырь. И никакие выдающиеся способности и уже немалая книжность не могли это поколебать.

В какой-то момент священноначалию обители эта ситуация начала сильно досождать и иеромонаха Афанасия, он все таки был посвящен в этот священнический сан, перевели в Чудов монастырь, а там его решили отправить к Великомк Князю, пусть свою книжность употребит на требуемое государем.

Афанасий быстро сблизился с протопопом Селиваном, который уже стал моим товарищем по духу и замыслам и тот порекомендовал мне присмотреться к своему более молодому только что обретенному товарищу. Я присмотрелся, пару раз побеседовал и решил, что когда у меня окажется немного больше свободного времени, еще раз это сделать и если первое впечатление сохраниться, то ненавязчиво порекомендовать митрополиту назначить Афанасия настоятелем Чудовой обители.

И вот это иеромонах Чудова монастыря был третьим представителем московского духовенства на предстоящем в Твери.

***

К вечеру Великий Князь Московский Иван Васильевич приехал в Тверь и сразу же направился в великокняжеские палаты в Кремле. Дорога от Москвы заняла три дня, но он не стал ни останавливаться, ни переодеваться. С ним вошло в город всё его сопровождение, и возле Кремля и внутри сразу же стало многолюдно и тесно.

Тверские сотни, сопровождавшие московских весь день от волжской переправы, по приказу своего воеводы Ивана Кындыря разошлись по дворам. А все сопровождавшие своего государя московские воины расположились вокруг Твеоского Кремля и внутри.

На улицах Твери было непривычно мало людно и тихо. И дело было не во времени суток. Весть о приезде московского князя разошлась по городу ещё до его появления и все знали о цели его приезда.

Никаких приготовлений к приезду Великого Князя Московского, который вот-вот станет новым тверским государем на улицах и дворах посада не было. Кое-где люди стояли у домов и смотрели, как московская свита проезжает к княжескому двору.

Чего не сказешь о боярских и княжеских дворах и тем более о тверском великокняжеском, где было всё: и суета, и какие-то бестолковые сборы и приготовления непонятно к чему, и конечно слезы на женских половинах дворов и теремов.

Великой Князь Московский и Владимирский Иван Васильевич в сопровождении братья Юрий и Андрей Большой, своих приближенных дворецкого Челяднина, великокняжеского казначея Ховрина, первого боярина Боярской Думы Московского княжества князя Патрикеева, своего дворцового протопопа Селивана, своего первого дворцового дьяка Степана Бородатого со молодым помощником Алексеем Горбатовым и конечно Андреем, неизменным и уже трудно заменимым, а самое главное почти незаметным секретарем Андреем, которым к работе каждую секунду и успевавшему фиксировать на бумаге всё происходящее с его господином Великим Князем Московским Иваном Васильевичем.

Обрушившиеся на Тверское княжество в конце лета совершенно неожиданно и непредсказуемо бедствия, к началу зимы поставили Великого Князя Тверского Бориса Александровича лично и всю Тверскую землю перед фактом возможности начала локального тверского Смутного времени. Тяготы и лишения начали сыпаться как из рога изобилия, каждый день приносил новые известия преимущественно неприятные.

Накануне Борис Александрович узнал что два первых тверских удельных князя Михаил Дмитриевич Холмский и Иван Юрьевич Зубцовский со своими дворами, множеством людей и казной отъехали в Литву. Второй брат князя Михаила Василий последовал за ним, а самый младший малолетний Иван, которому наверное всего десять остался на почти пустом княжеском дворе в Твери.

Третий но влиянию и богатству удельный тверской князь Борис Александрович Микулинский тяжело болен и лежит в тереме на своем дворе, его единственный сын Андрей постоянно подле отца. Скорее всего если бы князь был на ногах он последовал за Холмским и Зубцовским, но сейчас он в Твери.

Князь Борис Александрович уже знает, что его зять Великий Князь Иван Васильевич сразу же конфискует всё пренадлежащее Холмским и Зубцовским, земли и дворы, а всех холопов и зависимых людей отрустит на свободу и прикажет прекратить розыск всех беглых.

И это всё и постоянные думы о будущем, в котором князь Борис для себя лично и своего княжества не видел ничего хорошего быстро уложили его в постель и это только еще больше усугубило ситуацию.

Великий Князь Тверской Борис Александрович, ожидая своего зятя, перед которым ему сегодня придется склонить свою седую голову, сидел в своём великокняжеском кресле, тяжело опираясь рукой на подлокотник. Болезнь заметно изменила его за последние недели. Лицо осунулось, движения стали медленными, дыхание давалось с трудом. Рядом стоял его пятилетний сын Михаил и жена Анастасия Александровна. Княгиня еще молода, ей не больше двадцати пяти. Выйдя замуж в начале 1453 году, она в том же году родила первенца Михаила, а затем через год второго сына Александр который через год умер во младенчестве.

Анастасия Александровна тоже Рюриковна, но с Великим Князем Иваном Васильевичем находится в очень и очень далеком родстве, чем отличается от его жены Марии Борисовны с которой является троюродными братом и сестрой.

У княгини Анастасии красные и немного отекшие глаза, видно что она еще недавно плакала и она стояла иогда так крепко и судорожно сжимая руку сына, что тот даже морщился от боли.

Рядом с еще тверской великокняжеской княжеской четой стоял в торжественном облачении Моисей, тверской епископ Тверской и Кашинский. Рядом с ним трое от московского духовенства Трифон, архимандрит Спасского монастыря Кремля, Кирьяк, протопоп Успенского собора и иеромонах Чудова сонастыря Афанасий. К нему, несмотря на совершенное отсутствие какого-либо даже самого незначительного монастырского чина, все обращаются очень почтительно и некоторые уже даже с подобострастием. Всем понятно, что Великий Князь Московский благоволит к этому скромному монаху, который даже толком еще не научился поднимать взор от пола.

Поодаль стояли тверские князья и бояре. Если говорить точнее, князь был один Андрей Дмитриевич Дорогобужский лично и первый боярин князей Микулинских.

А вот бояре были почти все: превый среди тверских Борис Захарьевия Бороздин, к которому уже успел присоединиться его родной брат Семен, Иван Васильевич Короб, Коробовыми немного позднее станет сначала его сын Андрей и уже его дети, Иван Никитич Жито, Иван Константинович Шетнев, успевший зайти как и младший Бороздин Иван Яковлевич Кындырь. Он с Иваном Васильевичем Коробом двоюродные во многом короб выдвинулся благодаря ему. Среди тверских бояр чтоит о новый великокняжеский казначей Григорий Михайлович Левашов.

Казначеем он стал совершенно неожиданно длях всех и в первую очередь для себя лично. Князь Борис Александрович поменял казначея когда стало понятна глубина финансовой пропасти в которую полетела его казна. Скорость и крутизна падения от этого только увеличились. Левашов откровенно теряется находясь среди тверской элиты и Ивану Васильевичу приходит мысль, что своему казначею надо срочно поручить составить мнение о его профессионализме, потому что на тверских финансах должен булет отныне сидеть крепкий профессионал и желательно из местных. Степень тверской финансовой пропасти его ужаснула, когда Ховрин о ней ему рассказал. Тверь на самом деле должна приносить доход почти с первого, а не быть несколько лет чемоданом без ручки.

Когда Иван Васильевич зашел в кжяжескую палату, Борис Александрович попытался выпрямитьсят и встать. Ничего из этого у меня не получилось, он обмяк и со стоном опустился в в своё кресло в котором сидел последние минуты.

Иван Васильевич после этого быстро подошел к нему с склонил перед ним голову:

— Будь здрав, князь Борис Александрович, — князь Иван Васильевич слова приветствия проиносит первым, подчеркивая что в данную минуту он младший ао врзрасту и зять.

Через несколько миеут ситуация резко поменяется: младший по возрасту и зять старшего станет сюзереном, а младший признает себя вассалом и передаст иму всё своё.

Но сейчас это младший и старший по возрасту, тесть и зять. Иван Васильевич поворачивается к княгине Анастасии Александровне и приветствует и её:

— Будь здрава и ты, княгиня Анастасия Александровна.

Приличия соблюдены, есть маленькая капля дегтя, Иван Васильевич тестя и его жену назвал просто князьями, опустив слово великие.

Князь Борис Александрович этого не замечает или делает вид, что не замечает, и отвечает еле слышно.

— Будь здрав и ты, Великий Князь и Государь Московский Иван Васильевич, — первый раз звучит вот так официально Великий Князь и Государь Московский.

Сознательно или как-то случайно князь Борис Александрович так ответил приветствие сладшего и своего зятя совершенно не понятно. Тем более что он продолжил:

— Здравы ли твоя жена и моя дочь Мария и ваш сын и мой внук Иван?

— Здравы, князь Борис Александрович, — тут же очень быстро ответил князь Иван Васильевич.

В этот момент в княжескую палуту быстро вошли двое очень оных юношей. Они наверное очень спешили так как дышали быстро, громко и прерывисто. Оба остановились на пороге и замерли, явно не зная как им поступить.

Увидев их, к ним сразу же пошел боярин представляющий здесь князя Микулинского и Иван Васильевич сразу же понял что один из них молодой княжич Анлрей Микулинский. На второго он подумал, что это младший из Холмских Иван.

Вошедшие юношам явно было не по пятнадцать, и в тоже время также явно они были старше Андрея Большого князя Звенигородского второго младшего брата Великого Князя Ивана Васильевича, на котором они сразу же остановили свой взор.

Беглого князя Михаила Холмского еще не обьявили изменником и вором, а тем более ничего и речи пока не было о каком либо наказании больного князя Бориса Микулинского. И по тверскому чину младший брат князя Холмского и сын князя Микулинского имели право стоять впереди князя Андрея Дмитриевича Дорогобужского.

Подошедший к оношам боярин что-то сказал им, развернулся и они пошли следом за ним. Подойдя к князю Дорогобужскому, боярин посмтрел на него и тот, помедлив какую-то секунду, сделал два шага в сторону уступая место юношам.

Боярин Микулинских сразу же подошел к дьяку Степану Бородатому и что-то тихо сказал ему, тот же, немешкая, взял перо и что-то написал в целовальной записи.

Микулинский боярин быстро пошел к конец боярского строя, а дьяк Бородатый вопросительно восмотрел на Великого Князя Ивана Васильевича. Тот махнул кивнул, дьяк взял в руки грамоту, развернул её, откашлялся и громко начал читать, ясно и четко выговаривая каждое слово.

Глава 2

Первый московский государев дьяк Степан Бородатый взял в руки грамоту, развернул её, откашлялся и громко начал читать, ясно и четко выговаривая каждое слово.

— Се яз, князь великий Борис Александрович, князь великий тверской, докончал с зятем своим, с князем великим Иваном Васильевичем, князем великим московским и владимирским.

И по своей воле, без принуждения, отступаю тебе, князю великому Ивану Васильевичу, великое княжение Тверское со всеми городами, волостьми, землями, водами, лесами, доходами, пошлинами и со всеми людьми.

И от сего часу тебе, князю великому Ивану Васильевичу, быть князем великим тверским, а мне и детям моим Тверского княжения не требовати.

А Тверской земле отныне быть под твоей властью и по твоему закону. И какие законы и уставы в Московском княжении есть и впредь будут, тем законам и уставам быть и в Тверской земле без изъятия.

А кто из князей, бояр, детей боярских или иных людей Тверской земли похочет от тебя, князя великого, отъехать и иному государю служить, того тебе вольному быть карати как изменника и вора, по твоему великому княжескому суду.

А из тверских бояр трем боярам быть в твоей, князя великого, Боярской Думе.

А сию грамоту тебе, князю великому Ивану Васильевичу, и мне, князю великому Борису Александровичу, держати крепко и не нарушати».

Когда чтение закончилось, Борис Александрович жестом попросил подать ему грамоту для подписи. Руки у него дрожали. Он поставил свою подпись и дьяк тут же с ней подошёл к Великому Князю Ивану Васильевичу. Он быстро подписал её и дьяк с грамотой пошел к тверскому епископу, который поставил свою подпись и скрепил грамоту архиерейской печатью.

В это время из Спасо-Преображенского собора Твери принесли напрестольный крест. Он был небольшим, примерно в локоть длиной, с широкими концами и коротким основанием. Тверской епископ свободно держал его одной рукой, поднося крест каждому, кто подходил к нему.

Крест был старым. Деревянная основа скрывалась под тонким металлическим окладом, потемневшим от времени. На лицевой стороне было небольшое Распятие, над ним дощечка с надписью. Края креста украшал простой узор, местами стёртый от долгого употребления.

Епископ бережно взял крест и поднёс его сначала князю Борису Александровичу. Тот долго смотрел на него, затем наклонился и поцеловал крест. После него крест поцеловал князь Иван Васильевич.

К кресту подошла княгиня Анастасия Александровна, жена Бориса Александровича со своим пятилетним сыном. Происходящее очень пугало мальчика, он крепко и судорожно сжимал руку матери, готовый в любую минуту разрыдаться. Княгиня быстро принесла присягу Великому Князю Ивану Васильевичу. После принятия присяги княгиня подписала её и поцеловала крест поднесенный к её дрожащим губам тверским епископом.

После этого епископ неожиданно начал подносить крест маленькому княжичу Михаилу, княгиня сделала жест, чтобы остановить его, но Великий Князь опередил.

— Владыка, княжич ещё мал, — сказал он спокойно и веско. — До двенадцати лет присягать не положено.

Епископ опустил крест, а княгиня с благодарностью посмотрела на своего зятя Великого князя Ивана Васильевича, в её глазах блеснули слёзы, она сильно сжала руку сына и быстро вышла из княжеской палаты.

Князь Борис Александрович всё это время сидел неподвижно. Вдруг он качнулся в кресле и закрыл глаза.

— Борис Александрович! — позвал епископ. Князь не ответил, только покачал головой, не открывая глаз.

Великий Князь Иван Васильевич повернулся к своему дворецкрму Челяднину, но в этот момент к князю Борису Александровичу подошло четверо человек, они осторожно взяли князя на руки и вынесли из палаты.

Тверские князья и бояре молча и напряженно смотрели на эти сцены.

Московский дьяк развернул целовальную запись, и прочитал её также как текст княжеского докончания. Он принципиально практически ни чем не отличался от того что был у московских бояр. Закончив читать дьяк сказал:

— По одному подходить к записи и имя своё ставить. После того крест целовать.

Первым подошёл Иван Холмский, он мелко дрожал, было видно, что ему страшно. Ивану Васильевичу показалось что он сейчас упадет и потеряет сознания, он повернулся и что-то тихо сказал Басёнку. Тот сразу же, как только юный Иван Холмский поцеловал крест, подошел к нему, обнял за плечи, отвел в сторону и начал что-то ему говорить на ухо. Юноша сразу же успокоился и на его губах появилась несмелая улыбка.

Княжич Андрей Микулинский напротив всё сделал уверенно и твердо и отойдя от креста, высоко поднял голову и оглядел всех.

Следующим был князь Дорогобужский и бояре по списку. Они, услышав своё имя подходили, ставили свою подпись, целовали крест, который держал тверской епископ, и быстро отходили. Последними были казначей князя Бориса боярин Левашов и первый боярин князей Микулинских. Его статус изменился, он присягал за себя, а не по поручению и от имени.

Кроме дьяка Бородатого, который вызывал к присяге, все остальные молчали. Когда последний из бояр отошёл от креста, московский дьяк свернул запись и в палате стало еще тише.

— Слушайте первую волю Великого Князя Московского и Владимирского, а отныне и Тверского Ивана Васильевича, — громко и уверенно, даже с какими-то нотками веселья в голосе опять заговорил дьяк Бородатый.

— Отныне к присяге и крестному целованию привести в Тверской земле всех людей старше пятнадцати лет, мужчин и женщин. Никого не миновать. Присягу принимать именем великого князя, а целовальные записи отправить на хранение в Москву на государев Казённый Двор.

Дьяк сделал паузу и продолжил, но уже жестко:

— Князей Михаила и Василия Дмитриевичей Холмских и князя Ивана Юрьевича Зубцовского, а также всех бояр, детей боярских и служилых людей, отъехавших с ними в Литву, считать изменниками и ворами. Их вотчины, дворы и всякое имущество отныне отходят великому князю Ивану Васильевичу. Двум другим братьям Холмским, Дмитрию и Ивану Дмитриевичам принесшим присягу Великому Князю Московского, дозволяется носить титул князей Холмских, служити в войске или еще как, ежели пожелают и иметь дворы в Москве, Твери и других городах.

Он опять сделал паузу и прочитал следующую волю:

— Холопам и всем зависимым людям, находящимся во владениях изменников, дать волю. Быть им свободными, и тем, кто ныне живёт при дворе, и тем, кто бежал, и тем, кого велено было разыскивать.

Дьяк поднял глаза от записи и закончил.

— Тверским боярам, Борису Захаровичу Бороздину и Ивану Васильевичу Коробу, шестым и седьмым боярином, быть в его Боярской Думе, — кто будет третьим тверским в Думе Великий Князь еще не решил.

Последнее распоряжение дьяк произнёс уже без чтения, когда свернул запись:

— Тверское княжество отныне именовать Тверской областью и князю Дмитровскому Юрию Васильевичу быть отныне наместником Великого Князя в Тверской области.

***

В тот момент когда Великий Князь Московский Иван Васильевич заходил в великокняжеские палаты Тверского Кремля его оружейник Дмитрий Николаевич Кречетников подъезжал к родному двору. Больше года назад он покинул родной двор, с детства знакомую кузницу и уехал в Москву.

Сделал это он не по своей воле, но и не сказать, что по принуждению. К его отцу, знаменитому тверскому кузнецу и оружейнику Микуле Кречетникову, совершенно неожиданно на кузницу пришел очень необычный гость, молодой Великий Князь Московский Иван Васильевич, соправитель своего отца Великого князя Василия Второго.

Молодой князь интересовался и задавал вопросы о невиданном, Микуле и в голову такое даже не могло прийти и несколько раз он даже терялся, не зная что сказать и как ответить этому князю, на самом деле по годам еще почти мальчишке, но который уже имел за плечами разгром татарского набега со своей немногочисленной великокняжеской ратью. Поговаривали, что он даже был тяжело ранен и чуть не отдал Создателю свою молодую душу, но Господь милостив и по молитвам его воинов вернул молодого князя к жизни.

Великий Князь попросил и Микула предложил своему младшему сыну Митрею, наверное его ровеснику, поехать на Москву, попробовать себя оружейником. Митрей подумал и согласился, с ним уехал тоже еще почти мальчишка один из подмастерьев Антип.

И вот прошло немногим больше года и Митрей приехал в гости на родной двор. Но это не только сыновий приезд, но еще и выполнение поручения Великого Князя Ивана Васильевича.

Уже почти наступил вечер и Митрею пришлось несколько минут стоять перед основательными дубовыми воротами родного двора уже закрытыми изнутри и ждать когда кто-нибудь соизволит подойти на его стук и бешеный лай собак.

Наконец он услышал шаркающие шаги деда Ефима, какого-то дальнего родственника и старика лет пять назад нашедшего приют у своих дальних родственников когда он остался один на всем белом свете.

— Кого там леший принес в такой поздний час, добрые люди уже все по избам сидят и по чужим дворам не ходят, — услышал Митрей знакомый голос и сердце в груди забилось часто и сильно, причем так как еще ни разу.

— Не ворчи, дед Ефим, да открывай поживее, это я приехал, Митрей.

— Это какой такой Митрей? — удивился дед. — Не младший ли, что на Москву прошлом годе уехал?

— Он, дед Ефим. Кому же еще быть, открывай, — в нетерпением потребовал Митрей.

— Подожди, Митрей, я кого-нибудь позову, мне старику с запорами уже не совладать.

Дед Ефим уходит. Проходит несколько минут, показавшихся Митрею очень долгими. И вот он уже слышит голоса, которые узнает сразу же: отца Микулы Федоровича, Старших братьев Петра и Семена, которого все почему-то называют Кречетом и Андрея, старшего из двух более младших, которых называли последышами.

— Что вы как бабы безрукие так долго с воротами возитесь, — нетерпеливо ворчит Микула на своих старших сыновей. — Кречету простить можно, он по своей бабе так соскучился что второй день от радости руки трясуться, а ты, Петр, что вдруг ослаб?

Наконец ворота заскрипели и начали открываться. Знаменитый тверской оружейник и пушкарь Микула Федорович Кречетников от неожиданности даже ахнул, а трое его сыновей просто открыли рты.

На улице был уже поздний вечер, но яркая полная луна светила так что казалось стоит день. Перед ними стоял молодой человек, по боярски богато одетый. Сзади него стояли четыре спешивших воинов, по оружию и доспехам явно не тверские. Один из них держал двух лошадей, свою и вероятнее всего этого молодого человека. Таких лошадей Микула не видел даже на тверской великокняжеской конюшне, как и такого богатого седла и сбруи.

Молодой человек шагнул вперед и дрогнувшим сдавленным голосом произнес:

— Отец, это я твой сын Митрей.

Через час Микула со своими старшими сыновьями Петром и Семеном-Кречетом сидели за накрытым столом в горнице просторного дома оружейника и пушкаря и слушали рассказ Митрея, третьего сына Микулы, ставшего за год с небольшим знаменитым оружейником Великого Князя Московского Ивана Васильевича.

На столе лежали два ружья сделанных в воробьевских мастерских, одна из самых массово произведенных ручных пищалей, которыми были вооружены стрельцы в Рязанском походе и последний образец, который Великий Князь повелел называть мушкетом. У него был первый опытный образец ударно-кремневого замка. В миске на столе стоял насыпанный в неё зерненый порох.

Микула и его старшие сыновья рассказ сына и брата слушали как сказку. Они видели богато по-боярски одетого Митрея, перед ними лежали просто невиданные какие-то чуть не сказочные ручницы. До Твери конечно дошли известия о разгроме татар и мятежных рязанских бояр войском Великого Князя Московского Ивана Васильевича, но то, что к этому так причастен их сын и брат они отказывались верить.

Микула был не простым оружейником и пушкарем, по своему происхождению он был сыном боярским, чисто случайно ставшим кузнецом, унаследовав этот талант от деда по материнской линии. Он был вхож в великокняжеский тверской терем, но Митрей, с его слов не просто вхож в терем Великого Князя Московского, а один из его главных соратников и помощников.

По его словам Великий Князь щедро награждает Митрея за его работу, жаловал двором на Варварке, московской улице где живут сплошь князья и бояре и где Митрею Великий Князь повелел поставить дом и отстроить усадьбу за счёт казны. Великий Князь повелел Митрея называть Дмитрием Николаевичем и воины сопровождавшие его, которые уже расположились на ночлег на усадьбе микулы, потому что им велено неотлучно быть с Митреем, так к нему почтительно и обращались.

Митрей поставил на стол кошель полный серебра, сказав что ему его девать некуда.

— Так ты, дурень, женись, сразу же твоему серебру найдется применение, — со смехом посоветовал второй брат Семен-Кречет, который женился по любви три года назад и до сих пор дышит через раз при виде своей жены.

— Государь тоже мне так говорит, — серьезно ответил Митрей. — А ему говорю, что не знаю на ком.

— А он тебе что на это? — спросил Микула, которого вид сына столь серьёзно ответившего на шутейный совет брата, очень рассмешил.

— Государь говорит, что я дурень, на Москве, говорит тебе никто не откажет.

— А ты ему на это что сказал? — продолжил допрос Микула. Старшие сыновья даже затаили дыхание предчувствуя какую-то невероятную развязку разговора.

— А я возьми и брякни, что мне одна из Великих Княжон приглянулась, она хоть еще и маленькая, но сердцу мол люба, — такого ответа никто не ожидал. В горнице повисла какая-то гнетущая тишина.

Наконец старший брат Петр выдавил из себя.

— Митрей, ты что того? Неужели Великий Князь не приказал тебя за такое запороть?

Митрей тяжело вздохнул, взял со стола самую большую головку чеснока и начал есть её без соли и хлеба.

— Нет, не приказал, только долго смеялся. А потом говорит: Митрей, ты не тяни с этим делом, засылай сватов, Анне десятый год, со дня на день женихи пойдут. Можешь опоздать.

— И что? — только и смог выдохнуть Микула.

— Что, что, — уже с раздражением начал отвечать Митрей. — Я от таких слов государя, дар речи потерял, а потом спрашиваю серьезно. Государь, а если я правда сватов пришлю, что ты со мной сделаешь?

— Митрей, не томи, — возмущенно взмолился Семен-Кречет, — рассказывай быстрее.

— А он мне говорит, ничего не сделаю. Я тут ни при чем, у Анны мать еще есть, ей решать, а я сделаю, как она попросит. Но если мати решит тебя плетьми наградить, я за тебя заступлюсь.

— А ты, Митрей, что правда на княжну глаз положил? — серьёзно спросил Микула.

— Да не то что положил, но видел пару раз, правда очень красивая, — Митрей шмыгнул носом. — Но то всё шутейно было, а тут недавно одну княгиню видел, вот неё и правда запал. И я ей похоже глянулся, так на меня посмотрела, у меня аж сердце чуть не остановилось.

— И кто же такая? — поинтересовался Микула. — Да и потом княгине муж полагается.

— Вдова она. Муж прошлым годом на Оке от татарской стрелы помер. Вотчинка у неё рядом с Воробьево небольшая, дворов на двадцать, она там часто бывает и несколько раз просила помочь, то да сё, кузнеца у неё своего нет.

— А что, в вотчинке на двадцать дворов ключника или старосты нет, что княгиня сама ходит кланяется? — спросил тут же Микула.

— Не знаю, — растерянно ответил Митрей.

— Ты, брат, — решил подвести черту под этим вопросом старший Петр, — вот что лучше сделай. Не робей, да засылай сватов, пока казна есть, да у государя в милости.

Микула нетерпеливо махнул рукой.

— Разберется сам, уже не маленький, — он придвинул к себе миску с насыпанным порохом. — Это как так на Москве делают, что не зелье не мякоть, а зёрна?

— Не знаю, — пожал плечами МИтрей. — Это наверное в зелейной мастерской на Яузе делают. Мне на Яузу хода нет. Потому не знаю. Туда не всякого пускают. Стоят вооруженные приставы и заворачивают любопытных. А кто все равно лезет, сразу берут и в Приказ тайных дел, а там сразу же в железа и розыск ведут: кто таков и зачем любопытствовал. К нам в мастерские тоже чужой не придет, только у нас кроме приставов еще и стрельцы стоят с вот такими пищалями, — Митрей показал на пищаль с Рязанского похода.

— Ишь ты как у вас, — Микула запнулся, подбирая слово, — сторожа накрепко поставлена.

— Да уж есть такое, — согласился Митрей. — Государь так велел, чтобы чужие глаза не могли прийти и углядеть что лишнее.

— А что же ты, Митрей, — прищурился Пётр, — пришел к нам, принес свои ручницы, сидишь и болтаешь. Мы конечно твои кровные, но ты московскому князю служишь, а мы нашему, тверскому.

— Уже не служити, — покачал головой Митрей.

Глава 3

— А что же ты, Митрей, — прищурился Пётр, — пришел к нам, принес свои ручницы, сидишь и болтаешь. Мы конечно твои кровные родственники, но ты московскому князю служишь, а мы нашему, тверскому.

— Уже не служити, — покачал головой Митрей.

Он посмотрел на наступившую за окном ночь и медленно продолжил говорить.

— Великий государь Иван Васильевич приехал в Тверь не на блины к своему тестю и меня взял с собой не просто так, да еще и чуть ли не лучшего коня из своей конюшни мне дал и четырех воинов своей Избранной сотни, — усмехнулся Митрей.

В это время кто-то несмело постучал в дверь и тут же в щель просунулась вихрастая голова одного из подростков-подмастерьев.

— Из княжеского терема человек приходил, — мальчишка не обращаясь к кому-либо лично, начал говорить для всех. — Велено завтра с раннего утра всем быти на дворах. Придет какой-то важный дьяк с воинами и попом, грамоту принесут слушать, а потом крест целовати всем кому двенадцать есть, и мужам и женам.

Микула махнул рукой чтобы ушел и хрипло, внезапно осипшим голосом сказал:

— Говори, Митрей, — потребовал он, — чует моё сердце ты всё знаешь.

— Знаю, — спокойно подтвердил средний сын знаменитого тверского оружейника. — Великий государь Иван Васильевич уже подписал со своим тестем тверским князем Борисом Александровичем докончание и Тверского княжества больше нет, а есть Тверская область Великого Княжества Московского, наместником в которой будет сидеть брат Ивана Васильевича Юрий, князь Дмитровский.

Митрей сделал паузу, давая отцу и брату осознать и понять сказанное им.

— Первые князья тверские и бояре, думаю, уже приведены к присяге с целованием креста. А завтра с рассветом к присяге и крестоцелованию великокняжеские дьяки начнут приводить всех и мужей и жен старше двенадцати. К тебе, отец, на двор придут к одному из первых, велено будет это сделать первому московскому государеву дьяку Степану Бородатому и Моисею, епископу тверскому.

Микулу и его старших сыновей такие новости вогнали в какой-то ступор. У первого тверского оружейника сразу же в буквальном смысле слова дыбом встали волосы на голове и разлохматилась аккуратно до этой минуты причесанная борода.

— Это почему же такое нам? — наконец произнес он.

— А ты подумай все таки немного, — Митрей придвинул отцу свои изделия. — Посмотри на эти ружья, которые сейчас делаются на Москве и вспомни как великий государь прошлом годе был у тебя и смотрел твои ручницы. Помнишь?

— Помню, — кивнул головой Микула.

— Ты еще сказал, что недосуг с безделицами сидеть. Мне государь повелел этих безделиц, — Митрей показал на пищаль бывшую в Рязанском походе, — за год сделать тысячу штук. Собрал на Москве и её окрестностях и дал мне почти всех лучших кузнецов. В Рязанском походе стрельцы двумя залпами из этих ручниц положили наверное тысячу татар почти на раз-два. Вот тебе и безделица. Когда рассветет, попробуешь сам пальнешь с неё.

Микула криво усмехнулся и снова взял в руки, но не пищаль Рязанского похода, а мушкет.

— А такие уже тоже делаешь? — спросил он и в голосе старого мастера невольно прозвучала нотка зависти к чужому успеху, даже если это его сын.

— Делаем, — быстро ответил Митрей, голосом подчеркнув, что именно делаем, а не делаю.

Микула понял и покачав головой, положил мушкет на стол. Он его просто потряс. Как опытный старый мастер, знаменитый оружейник с одного взгляда сразу оценил всё: и конструкцию оружия, и качество изготовления, а самое главное совершенно неведомую и не совсем понятную ему еще конструкцию замка. .

О таком Микула даже и не мечтал, и если бы этот мушкет не лежал бы на столе перед ним, который он уже не раз держал в руках, он никогда не поверил бы, что кто-то такое умеет делать. А тем более его средний сын Митрей, которого он из своих старших ценил меньше всех.

В этот момент Петр вдруг вспомнил, что Митрей в Москву уехал не один.

— Митрей, с тобой вроде как Антип уехал. Он там не пропал?

— Не пропал, хорошо грамоте обучился и каждый день что и как различные мастера делают.

— А это зачем такое? — удивился Петр.

— А чтобы быстро новых мастеров обучать. Вот тебе отец приведет трех новичков и велит обучать их. Сколько времени у тебя займет их обучение? Не один месяц, а то и год.

— Ну да, — согласился Петр.

— А я обучу быстрее. Ко мне все приходят грамотные, умеют хорошо читать, считать и писать. Я беру учебную тетрадь, приготовленную Антипом и они по очереди читают вслух и разбирают, всё что там написано. Потом приходят ко мне и я проверяю, как они все поняли и усвоили: что-то еще раз объясняю, показываю и уточню. И нужные мне мастера получаются очень быстро.

— Прямо так им всем тонкостям нашего ремесла так получается быстро обучить? — с сомнением в голосе спросил Микула.

— Нет, конечно, не всем, — согласился Митрей и тут же объяснил. — А только тем, которые ему будут нужны. Они все становятся каждый на отдельное дело при изготовлении ручниц. Мастера не делают их целиком, каждый делает что-то своё и тут же отдает другому.

— Хитро придумано, — покачал головой Микула сразу же оценив пользу такого разделения труда, удивившись тому почему ему лично такое не пришло в голову. И тут же переключился на другое.

— Зачем Великий Князь Иван Васильевич прислал тебя к нам? — спросил Микула сына. — Что он хочет.

— Ружья лучше меня ты делать не будешь, да это и не надо. Великому государю нужны вот такие пушки, — Митрей достал из кармана несколько листов бумаги с рисунками и подробными объяснениями.

***

Почти каждый день после возвращения из Рязанского похода я думал о том, как мне решить главную проблему безопасности Руси образца 1458 года. И это естественно всё ещё татарская опасность того государственного образования которое известно под названием Золотая Орда.

Орда конечно за двести лет очень ослабла, кризисы постоянно сотрясающие её до самого основания, реально практически слились в один непрерывно идущий. Она трещит по швам и постепенно разваливается. Уже свершившиеся факты независимые ханства Крымское и Казанское.

Но это не в какой мере не означало, что мы теперь с ними легко одной левой. Её главный и пока еще самый мощный осколок Большая орда серьезная военная сила способная привести на Русь десятки тысяч воинов, которые по прежнему хороши. И не надо сбрасывать со счетов возможность совместного выступления наследников Золотой Орды. А ведь на горизонте вовсю маячит уход Крыма по османов.

Так что разгром в первую очередь Большой Орды, главной и ключевой наследницы Золотой это задача номер один.

Мне дважды удалось серьёзно потрепать её, особенно серьёзно и по взрослому в Рязанском походе. И очень существенно что под раздачу попал именно хан Ахмат. Он жаждет реванша как никто другой и будет готовиться в следующему походу основательнейшим образом. И состоится он не раньше 1460 года. В этой дате я уверен и вроде бы можно выдохнуть и спокойно готовить армию. Но это принципиально неправильно.

Армия нужна отлично подготовленная, и с этим особых проблем я не вижу. Но не менее важна её достаточная численность. Пятнадцать тысяч это по-моему мнению сейчас потолок для нашего государства, в него должно войти всё: полки в Москве и на рубежах. Причем если ничего не изменится, то создать, обучить и затем содержать её мы сможем не более двух лет, притом тяжелейшим напряжением всех сил.

Поэтому из этого проистекали две глвнейших задачи предстояхих двух лет: ускоренное экономическое развитие и вооружение армии таким оружием, которое позволит нашей даже небольшой армии разгромить объединенные силы татар. И выполнение второй задачи я считаю более простым и эффективным.

Мушкеты скоро мы начнем производить в достаточном количества, но они не решат проблему. Двести метров эффективной и прицельной дальности, это максимум что можно выжать из гладкоствольных ружей. На практике это в реалиях времени до появления массового нарезного ручного оружия означало один, максимум два залпа, а потом штыковая, рукопашная, одном словом какой-то контактный бой.

И вот ситуация. Сошлись в чистом поле с татарами, обе стороны хорошо подготовлены и максимально замотивированы. Мы можем выставить максимум пятьдесят тысяч если неимоверно напряжемся. В поход может пойти максимум тридцать тысяч, половина из них это хорошо обученная, экипированная и обученная новая армия.

Но рассчитывать надо на самый неблагоприятный разворот событий, а он может быть таким: в чистом поле лоб в лоб сходятся две армии: тридцати тысячная русская и стотысячная татарская. И на что при таком раскладе надо будет нам уповать, когда тысяч восемьдесят с разных сторон пойдут на нас в атаку. Рассчитывать что нас спасет какой-то гуляй-город глупо, у татар слишком огромное превосходство в силах и мы победить можем только в одном единственном случае: просто подавляющем превосходстве на поле боя на дистанциях сближения двух армий. То есть нам к ручному огнестрельному оружию надо иметь еще что-то и называется это полевой артиллерией, которая способна будет поражать противника на более значительных расстояниях, хотя бы пятьсот метров.

Изобретать здесь велосипед совершенно не требуется, в Европе она уже есть. и нам просто надо наладить производство таких орудий.

Придя к такому выводу, я без проблем нарисовал полевую длинноствольную пушку, которую назвал кулевриной. В Европе они собственно так и называются.

Она должна быть двух калибров: 2-х фунтовая, калибра примерно 60 мм и 6-ти фунтовая, калибра примерно 85 мм. У первой реальная эффективная дальность стрельбы 300-500 метров, предельная до полутора километров, а у второй 400-700 и до двух.

Сначала надо взяться за первую. Это должна быть длинноствольная кованная железная пушка, с длиной ствола примерно два метра, и массой ствола не больше пятидесяти килограммов. масса ядра или до 2-х фунтов, то есть не больше, грубо считая, восьмиста граммов. Пороховой заряд самое большое двести пятьдесят граммов. Дульное заряжание. И простейший деревянный лафет с двумя цапфами и винтовым подъемником для регулирования подъема казенной части от которой зависела дальность стрельбы. Горизонтальную наводку осуществлять поворотом всего лафета вправо-влево, для этого расчет из четырех человек слегка приподнимает хвост пушки и поворачивает её. Общий вес всей системы будет около 80-ти килограмм, так что это не сложно. А в дальнейшем можно поставить деревянный поворотный круг.

Производство стволов таких кулеврин на мой взгляд вещь совершенно не сложная и принципиально ничем не отличается от производства ручных пищалей. Но совмещать их я не хочу. Если Митрей займется кулевринами, то пострадает производство пищалей и мушкетов. поэтому как только решится вопрос с Тверью, этим вопросом я озадачу его отца Микулу Кречетникова, который кстати больше специализируется на литье более крупных калибров. Но в ближайшие годы хорошо укрепленные города нам не брать, за исключением разве что Казани. Поэтому крупные калибры можно и нужно отставить и сосредоточиться на средних: до 110-120 мм или 12-фунтовых.

Это чисто полевая артиллерия, которая мне необходима как воздух. И что немаловажно это будет отличная школа подготовки кадров, которые потом, я уверен, проявят себя при штурме крепостей.

Приняв такое решение, я за пару вечеров перед поездкой в Тверь расписал все практические шаги, окончательно решив начать с 2-х фунтовой кулеврины. А зная, сложный и тяжелый характер Микулы Кречетникова, выбрал обходной путь.

Пока я буду занят подписанием докончания, принятием присяги князей и первых бояр, Митрей поедет к отцу и поговорит с ним и братьями, на пальцах объяснит всё и подготовит их к получению моего предложения: ехать в Москву и заняться производством 2-х фунтовых кулеврин. На бумаге я подробнейшим образом всё расписал что и как надо будет делать. И кроме этого во время дорожных остановок на ночь были подробные и обстоятельные беседы о будущей роли полевой артиллерии, которую еще надо создать в грядущих войнах с татарами и наверное еще более грозными противниками на западном и южном направлениях.

***

Микула был настоящим мастером своего дела и сразу же разобрался в том что сейчас надо Великому Князю и как он предполагает это сделать. Но он сразу же выказал своему среднему сыну ставшему в Москве главным оружейником своё неприятие плана московского государя.

— Нет, Митрей, с этого, то что надо государю Ивану Васильевичу, ничего не получится, — твердо и уверенно заявил он и отодвинул от себя листы с написанным Великим Князем.

— Почему? — искренне удивился Митрей. — Разве тверские мастера стали хуже московских?

— Нет, тверские по-прежнему не хуже, а все равно даже лучше, но не в этом дело, — Микула посмотрел на сына даже как-то осуждающе, типа неужели ты не понимаешь очевидных вещей. — Великому государю что от нас надо самоё первоё?

Митрея почему-то смутился от такого простого вопроса, он не задумывался над таким простым вопросом.

— Государю сейчас нужны пушки которые будут стрелять по татарской коннице саженей за триста-четыреста, — почему-то неуверенно сказал Митрей, хотя знал это отлично.

— Вот в этом-то дело, — торжествующе проговорил Микула, подкрепив свои слова решительным рубящим жестом руки и ткнул в лежащие на столе бумаги с расписанной технологией кулеврин, легких полевых пушек, которые. — Не спорю, тут всё расписано правильно. Да только скажи мне, есть на Москве сейчас дополнительное количество мастеров которые это всё к началу лета сделают?

У Великого Князя Ивана Васильевича последние дни два-три дня вдруг появилась назойливая мысль, что хан Ахмат начнет свой поход в конце весны, как только земля просохнет после зимы. И исходя из этого он на последней остановке перед Тверью внес поправку: к первому мая должно быть сделано и испытано не менее пятидесяти 2-х фунтовых кулеврин, которые в генеральном сражении с татарской армией должны своим огнем смести пошедшую в атаку конницу хана Ахмата. И сделать такое количество кулеврин должны преимущественно тверские мастера под руководством Микулы Кречетникова.

— Ну, так отвечай, есть ли на Москве такое количество новых мастеров? — повторил свой вопрос Микула, и тут же ответил на него сам, — нет и сразу не появится, хотя вот тут написано, что ты их учишь.

— Да, ты прав, отец, — согласился Митрей.

— Значит, — продолжил Микула, — эти ваши кулеврины делать нам. Согласен?

— Согласен, сейчас больше некому, — опять согласился Митрей.

— Так зачем тогда нам предлагать переселяться на Москву? — возмущенно спросил Микула. — Мы что здесь не можем их делать?

— Я не знаю, — честно признался Митрей, — почему государь считает что вам всем лучше работать в Москве. Он утром придет к тебе и ты спросишь у него сам.

— Хорошо, — сразу же согласился МИкула с таким самым разумным и простым предложением и уже спокойно и миролюбиво продолжил. — А сейчас давайте-ка все вместе посмотрим, а вообще возможно ли такое, сделать и испытать такое количество этих самых кулеврин.

В итоге семья оружейных мастеров Кречетников просидела в горнице всю ночь. Они сожгли почти двухнедельный запас свечей, сорвали голоса до хрипоты споря дуру с другом, но к утру разработали реальный план как это сделать.

Его изюминкой было то, что тверские астера никуда не переезжают. Микула объяснил, и Митрей согласился с ним, что это неумная трата времени и сил. Несколько недель уйдет на физический переезд тверских, затем надо будет построить новый пушечный двор, наладить перевозку сырья и изготовленного древесного угля из Твери в Москву, и только после этого начнется работа.

А здесь на месте уже завтра они попробуют изготовить первый кованный ствол. Надо будет конечно чтобы из Москвы приехали мастера контролеры и испытатели и быстро научили этому делу тверских. Но это не шло ни в какое сравнение с переездом тверских.

Идею разложить процесс на отдельные операции Микула понял сразу же, как и всё остальное, что делалось при производстве ручных пищалей, оценил и быстро сделал тоже самое прилагательно с изготовлению кулеврин.