Иван-не-дурак. 1. Пропажа молодильных яблок или Кризис среднего возраста

ПРОЛОГ

ПРОЛОГ 1 (сказочный)

Начиналось сие дело во времена оны, да не совсем, а в заповедных землях Сказочного Резерва, куда вся нечисть да герои подевались, чтоб от суеты мирской отдохнуть. А вышло наоборот – скука тут такая настала, что хоть волком вой.

Сидел Иван-не-дурак на кривом пне, что служил ему и столом, и стулом, и собеседником неспорым. Вывел он на кожаном переплете затейливыми буквами: «Сказание о дружбе нетоксичной, да Волке прожорливом». Задумал летопись сложить, пока память не выцвела, как кафтан от частого ношения.

А тут голос из-за пня, унылый, словно осенняя слякоть: – Лучше б описал, как верный товарищ твой с голоду помирает! Эпичнее выйдет. Не ел я, страдалец, уж… – пауза длящегося страдания, – часа два с половиной!

Вздохнул Иван так, что листва на деревьях шелохнулась – не от ветра, а от сочувствия. Магия в Резерве была, да вся уходила на поддержание штанов: чтоб кикиморы в болотах не скучали, лешие в навигации не путались, а Кощей Бессмертный счеты свои волшебные вовремя в аудите сдавал.

– Волк, – молвил Иван, перо гусиное в чернильнице из яйца Кощеева помешивая, – ежели напишу я «верный», совру я впервые в сей летописи. Верен ты лишь котлете. Да и то, пока она в миске лежит.

– Клевета! – раздался голос, но самого зверя видно не было. – Я и салу верен, и окороку копченому! Я – эталон, понимаешь ли, пищевой преданности!

Хотел Иван ответить, да вдруг осознал: тишина вокруг стояла не простая, а законсервированная, словно огурцы в банке Кощея. Ветер не свистел – зевал, скучая. Русалки в пруду не пели – переписывались в магической сети, жалуясь на качество воды. Даже солнце на небе висело не светилом, а бледным пятном, словно пролил его кто-то на скатерть-самобранку да вывести не может.

А меж тем в буфете резервном, где каша сама в рот просилась, да борщ с котом бегал, готовилась случиться аномалия первая, от коей и пойдет вся эта путаница с яблоками молодильными да кризисами среднего возраста. Но то уже совсем иная история.

ПРОЛОГ 2 (ПОЧТИ НАСТОЯЩИЙ)

Иван как раз подумывал, не добавить ли в мемуары главу о вреде токсичного позитивного мышления, когда в воздухе перед его носом запахло жжёной пергаментной пылью и старыми знаниями – фирменный аромат магической корреспонденции от Василисы Премудрой.

Прямо перед его лицом из ничего сложился листок бумаги, испещрённый чёткими, слегка раздражёнными буквами. Текст был лаконичен, как удар мечом-кладенцом:

«Иван. Прекратить фиксировать взгляд на пустоте. В буфет. Забрать горшочек с каширом. *Доставить в архив, полка 7-B, под "З".* Не встряхивать. Не пробовать на вкус, даже если Волк будет умолять. Василиса. P.S. "З" – это "Запасы стратегические", а не "Закуски". Разницу уяснишь?»

– Ну вот, – снова вздохнул Иван, сминая записку. Бумага исчезла с тихим недовольным шелестом. – Пошли, голодающий эталон. Нам выпала честь транспортировать магически ферментированную крупу.

Из-за пня наконец показалась морда Серого Волка. В его глазах вспыхнул неподдельный, почти религиозный интерес.

– Кашир? – прошептал он с благоговением. – Тот самый, что из одного зёрнышка тысячу горшков наваривает? Ты представляешь, Иван, какие перспективы?!

– Единственная перспектива, которую я представляю, – это ты с раздутым животом, прикованный к одному горшку на всю вечность. Идиотский способ обрести бессмертие, если честно. Вставай, исполнительный материал.

Волк нехотя выполз из-за своего укрытия, сметая с себя прошлогодние листья. Проходя мимо пня, он машинально цапнул забытую кем-то ложку, сунул её в пасть, но под тяжёлым взглядом Ивана тут же выплюнул обратно с невинным видом.

– Это я просто проверить, не золотая ли. А она деревянная. Фу, даже брать не хочется.

– Ты бы ещё пень с собой прихватил, на память о месте дислокации, – буркнул Иван, направляясь к невзрачному зданию из сруба и бетона, где помещались буфет и архив. – И поверь, следующая записка от Василисы будет ещё саркастичнее. А её сарказм, в отличие от твоего желудка, имеет свойство материализоваться в весьма неприятные последствия.

Буфетная стойка предстала перед ними во всей красе своего привычного хаоса: на одной половине побулькивали котлы с царской ухой, на другой высился автомат с газировкой, который Водяной охранял с суровостью цербера, зорко следя, чтобы сироп не разбавляли сверх нормы. Возле кассы, выстроившись в идеальную шеренгу, застыли три тарелки с киселём – видимо, экспериментальный образец Марьи-Искусницы, застывший в ожидании дегустационной комиссии.

Повариха Светлана, румяная, будто жар-птицей рожденная, молча сунула Ивану заветный глиняный горшочек. Сосуд был туго перевязан волшебным шпагатом, который слабо светился и, кажется, тихо мурлыкал, если к нему прислушаться.

– Вот, – бухнула она. – И чтоб без встряски. А то в прошлый раз ваш Волк тряхнул – он у нас на пол-избы пророс, кашей завалило. Кощей потом смету на уборку полгода составлял. Три листа мелкими буквами!

– Это был несчастный случай! – возразил Волк, не отрывая голодного взгляда от горшка. При этом его лапа сама собой потянулась к забытому кем-то пирожку на краю стойки. – Я чихнул от счастья! Это физиологическая реакция, я не контролирую!

Света шлёпнула его по лапе половником. Волк отдёрнул конечность с видом оскорблённой невинности.

Иван уже собирался излить очередную порцию сарказма насчёт «физиологических реакций», как вдруг воздух над их столом зашёлся мелкой дрожью. Запахло озоном, застоявшейся магией и чем-то приторно-сладким, явно не из местной столовой – запах был чужой, нездешний, будто принесённый из другого мира, где всё было ярче, сочнее и... дороже.

Волк, мгновенно забыв о пирожке, настороженно принюхался.

– Это что, Кощей энергосберегающий режим ввёл? – спросил Волк, с надеждой глядя на потрескивающее пространство. – Может, обеденный перерыв объявили?

Над его тарелкой, где грустно темнел одинокий, подозрительно задумчивый комок перловки, начало формироваться сияние. Воздух сгустился, пошёл рябью, и из ниоткуда, из самой сердцевины этого марева, медленно, словно во сне, проявилось яблоко. Оно было совершенно круглым, неестественно румяным, будто нарисованным на плакате с пропагандой здорового питания. Яблоко испускало мягкий золотистый свет и пахло так, словно все пироги мира, все шарлотки и все яблочные штрудели испеклись одновременно в одной идеальной печи.

Яблоко плавно, с какой-то издевательской грацией опустилось прямо в центр тарелки, заняв собой всё свободное пространство и оттеснив перловку на обочину бытия. Оно выглядело настолько чужеродным элементом в унылом буфетном пейзаже, что даже Иван, видавший виды, замер с полуоткрытым ртом.

Волк, загипнотизированный сиянием, медленно потянулся к фрукту, но на полпути лапа дрогнула и замерла.

– Слушай, – прошептал он, косясь на Ивана. – А это не проверка на честность? Ну, знаешь, как у Кощея: оставит монету, а потом штрафует за кражу? Вдруг Василиса подбросила, чтоб искушение испытать? Может, лучше акт о самопроизвольном появлении фруктовой продукции составить?

Иван молча наблюдал, как яблоко пульсирует ровным, умиротворяющим светом. Где-то в глубине души он понимал: сейчас случится что-то, что перечеркнёт все его планы на спокойное заполнение протоколов до пенсии. Где-то в архиве, полка 7-Б (или 8-Д…) ждала свой горшочек с каширом. А здесь, в столовой, на засаленном столе, лежала сама суть грядущего беспорядка – идеальное, невозможное, категорически непротокольное яблоко. Оно не требовало расписок и печатей. Оно просто лежало и ждало.

Тишину разрезал треск. Негромкий, но настойчивый, будто где-то в механизмах мироздания лопнула пружина. От яблока в тарелке Волка потянулась тонкая, изумрудно-зелёная ниточка ростка. Она извивалась, слепо нащупывая воздух, и на глазах, с неестественной скоростью, превратилась в упругий, сочный побег.

Побег качнулся, словно принюхиваясь, и ткнулся в деревянную стойку буфета. И стойка вдруг странно вздохнула. С неё, как старая кожа, посыпались слои краски, обнажая свежую, светлую, пахнущую смолой древесину. Резные узоры, которые сто лет назад вырезал неизвестный умелец и которые давно стёрлись временем и грязными рукавами, проступили снова, будто их только что вырезали.

– Омоложение... – выдохнул Волк, загипнотизированный зрелищем. – Спонтанное и, главное, бесплатное...

Побег тем временем добрался до прилавка и пополз к Свете. Та машинально отбивалась от него половником, приговаривая:

– А ну пошёл вон, окаянный! Я тебе не теплица! Я тебе... ой!

Она вдруг ахнула. Она поднесла руку к лицу и замерла. Морщины на её пальцах, на запястьях, на лице – те самые, что она заработала двадцатью годами у плиты, – стали разглаживаться. Седые пряди, которые она тщательно закрашивала отварами трав, потемнели на глазах, наливаясь цветом молодости.

Через мгновение перед Иваном и Волком стояла не суровая женщина предпенсионного возраста, знающая о котлетах всё и немного больше, а растерянная, круглоглазая девушка с гладкой, чистой кожей и выражением абсолютного ужаса на лице.

– Что вы сделали с моим стажем?! – крикнула она тонким, почти детским голосом. – Я двадцать лет картошку чистила, котлеты крутила, борщи варила, чтобы получить лицо практикантки?! Я теперь кто? Я теперь молодой специалист без опыта?! Кощей мне зарплату урежет! Он мне оклад начинающего повара насчитает! Я двадцать лет, двадцать лет, понимаете?!

С этими словами она схватила тот самый половник, которым только что шлёпала Волка, и со всей силы огрела им несчастный побег. Побег обиженно качнулся и, словно в отместку, выпустил ещё один росток, который мгновенно оплёл ножку её собственного стула, превращая старую, шаткую фанеру в упругую, свежую, даже слишком свежую древесину.

Иван инстинктивно отодвинулся от стола, прижимая к себе горшочек с каширом, как последний оплот нормальности. Побег уже оплел ножку стула, превращая старую фанеру в упругую свежую древесину, а Света всё ещё смотрела на свои гладкие руки так, будто это были лапы чужого человека.

И тут, словно по мановению палочки (или по зову канцелярской феи), в дверях буфета возникла знакомая носатая фигура. Печкин, не обращая ни малейшего внимания на творящийся магический хаос, достал из сумки блокнот и огрызок карандаша.

– Акт о несанкционированной флористике и самочинной реконструкции столового инвентаря, – произнёс он своим ровным, дотошным голосом, сверкая очками. – Прошу предоставить документы на семенной материал. А также объяснить, кто уполномочен был проводить обновление деревянных покрытий без согласования с отделом капитального строительства. Пункт седьмой, параграф три. Также зафиксировано самовольное омоложение сотрудника без прохождения соответствующей комиссии.

Волк, всё ещё находясь под впечатлением, ткнул лапой в яблоко, которое уже начало сморщиваться, отдавая всю свою жизненную силу наглому ростку.

– Оно само! – выпалил он. – Я даже не прикасался!

Иван молча смотрел, как молодой побег тянется к потолку, сметая на своём пути вековую паутину и многолетние наслоения пыли. Где-то в этот момент, как он позже поймёт, в хранилище Резерва обнаружилась пропажа целой партии стратегических запасов. Но пока был только этот дурацкий, неуклонно растущий побег, тонкий голос Светланы, требующей вернуть её морщины обратно, и бубнёж Печкина, составляющего акт.

Иван сгрёб горшочек с каширом под мышку, не сводя глаз с яблоневого побега, который уже уверенно пускал по потолку молодую, пахнущую свежестью листву.

– Архив подождёт, – бросил он Волку, хватая его за шкирку. – Бежим к Яге. Её избушка – ближайший портал к нормальности. Надеюсь.

Они выскочили из буфета, оставив Печкина скрупулёзно описывать «самовольное озеленение помещений». Побег, словно почуяв свободу, неумолимо полз за ними, превращая потрескавшийся паркет в свежие, скользкие доски.

Избушка №13 стояла на привычном месте, но сегодня она нервно переминалась с ноги на ногу, постукивая курьими пальцами по земле, словно тоже предчувствовала неладное. Иван, не церемонясь, распахнул дверь.

– Яга! Срочно...

Он замер на пороге. Внутри было полно народу, и это был не весёлый ведьминский шабаш. Василиса смотрела на плазменный экран, где пульсировали магические схемы, и пальцем вычерчивала на нём линии, которые тут же менялись. Кощей, не поднимая головы, судорожно перебирал свитки и бормотал: «Тридцать тысяч убытка, тридцать тысяч... Они что, думают, у меня печатный станок? Я бессмертный, а не миллиардер!». Лишь Баба-Яга, как ни в чём не бывало, сидела в кресле, попивая что-то ароматное из любимой кружки с надписью «Старшая ведьма». При появлении Ивана она приподняла бровь.

– Опоздал, милок, – хрипло бросила она. – Уже знаем.

Василиса, не поворачиваясь, протянула руку. В воздухе появилась новая записка:

«Аномалия зафиксирована. Пропала вся партия Молодильных яблок – двести штук. Всех сотрудников вернуть из отпусков. Иван, Волк – завтра в мой кабинет. К девяти утра. И принесите, наконец, тот горшочек. Он теперь нужен больше, чем когда-либо».

Иван молча посмотрел на Волка. Волк, забыв о голоде, нервно покусывал собственный хвост и смотрел куда-то в одну точку. В голове у Ивана медленно, но верно формировалась мысль: надвигалась какая-то новая «история». И пахла она не только яблоками, но и очень серьёзными, абсолютно несъедобными проблемами.

Дверь избушки Бабы-Яги захлопнулась перед носом Ивана, отсекая его от этого внезапного совещания в верхах. Он остался стоять на пороге, прижимая к груди горшочек, который так и не попал в архив. Рядом, поскуливая, переминался с лапы на лапу Волк.

– Ну что, – нарушил тишину Серый Волк, с подозрением ковыряя лапой собственную тень, – я правильно понял? Нам теперь не только за яблоками бегать, но и за этим... – он кивнул на горшок, – караулить? А если он ночью вздумает прорасти? Мне тогда на нём сидеть, что ли?

– Сиди, – буркнул Иван, не отрывая глаз от глиняных боков. – Будешь первым в истории Волком-наседкой.

За стенами избушки всё ещё доносились голоса. Печкин, судя по всему, продолжал составлять акты, его ровный, дотошный голос пробивался сквозь брёвна:

– ...и пункт седьмой: о самовольной регенерации деревянных покрытий без утверждённой проектной документации. Пункт восьмой: оставление стратегического груза без присмотра в непосредственной близости от магического источника. Горшочек подлежит изъятию для составления описи...

Иван и Волк в ужасе обернулись к пеньку.

Пенёк был пуст.

Только маленькая лужица каши поблескивала в лунном свете, а вокруг неё вились довольные мышиные следы, уходящие в темноту. Из кустов донёсся приглушённый писк и чавканье.

Волк открыл рот, но не нашёлся, что сказать. Иван закрыл глаза и медленно выдохнул.

– Вот и всё, – сказал он устало. – Стратегический запас перешёл в разряд тактического ужина.

Из кустов донёсся голос Печкина, уже где-то вдалеке:

– ...и пункт девятый: утрата материальных ценностей вследствие ненадлежащего исполнения должностных обязанностей...

Иван поднялся, хватаясь за затекшую спину.

– Ладно, – сказал он. – Хватит отдыхать. Пора выяснять, кто тут устроил кризис среднего возраста без спросу.

– А может, завтра? – с надеждой спросил Волк, косясь на мышиные следы. – Утро вечера мудренее. Особенно если вечер начался с проваливающегося в тарелку яблока, а закончился кражей стратегической каши.

– Именно поэтому и завтра, – Иван потянул его за шкирку. – А сегодня – спать. Пока этот побег не добрался до наших кроватей и не превратил матрасы обратно в сено.

Они сделали шаг в сторону дома, и тут из кустов пулей вылетела Сорока-белобока. В одной лапе у неё был зажат огромный блокнот, в другой – карандаш, который она уже держала наготове. Глаза её горели неподдельным, почти патологическим любопытством.

– Иван! Иван! – застрекотала она, приземляясь прямо перед ним и чуть не сбив с ног. – Эксклюзив! Только для газеты «Тридевятые вести»! Кто украл яблоки? Это происки Кощея, чтобы списать убытки? Света действительно под подозрением? Говорят, она помолодела и теперь требует пересчёта зарплаты! Это правда, что вы с Волком уже взяли след? А можно фото? А можно комментарий? А можно я просто постою рядом и послушаю, что вы скажете друг другу?

Волк, застигнутый врасплох, открыл было рот, чтобы, вероятно, выдать какую-нибудь версию с участием колбасы, но Иван вздохнул. Это был не просто вздох. Это был вздох такой глубины и силы, что листва на ближайших кустах пожухла, а Сорока на секунду сбилась с ритма своего стрекотания.

– Всё, – обречённо произнёс Иван, глядя на Волка. – Начинается. Бежать не можем – устали. Прятаться бесполезно – она всё равно найдёт. Придётся интервью давать.

– А что говорить? – растерянно спросил Волк.

– Говори, что следствие идёт, – устало ответил Иван, наблюдая, как Сорока уже строчит что-то в блокноте, периодически вырывая из него листы и пряча по карманам. – Что работаем. Что версии отрабатываются. И что единственное, что мы сейчас точно нашли – это подтверждение тому, что мы ничего не нашли.

– И про мышей? – с надеждой спросил Волк. – Можно про мышей сказать? Что они воруют кашир? Это же сенсация!

– Не вздумай, – Иван положил тяжёлую руку ему на холку. – Будешь ты у меня сенсацией. В прямом эфире. С полным отчётом о всех съеденных за последний год уликах.

Сорока, тем временем, уже перелетела поближе и нацелила на них карандаш, как копьё.

– Итак, господа, первый вопрос: вы официально подтверждаете, что в Резерве объявился кризис среднего возраста в магической форме?

Иван посмотрел на небо, где медленно затягивались тучи, на лес, откуда доносились подозрительные шорохи, на Волка, который уже забыл про интервью и снова обнюхивал мышиные следы в поисках упущенного ужина, и на горшочек, которого больше не было.

– Подтверждаем, – сказал он в карандаш Сороки. – И просим всех сохранять спокойствие. Утром всё узнаете. Если мы доживём до утра.

С этими словами он развернулся и, не обращая внимания на возмущённое стрекотание Сороки, направился в сторону своей каморки. Волк, поняв, что интервью закончилось, а еды не предвидится, поплёлся следом.

За их спинами Сорока уже надиктовывала заголовки в свой блокнот: «Кризис среднего возраста атакует! Иван и Волк в панике! Света помолодела и требует справедливости! Подробности в следующем номере!»

Где-то в глубине леса угукнула сова, и этот звук показался им обоим зловещим предзнаменованием того, что завтрашний день не принесёт ничего, кроме новых протоколов, новых подозреваемых и, возможно, полного отсутствия обеда.

А где-то в темноте, на краю леса, маленькие фигурки, которых никто не заметил, тащили украденный горшочек в неизвестном направлении, и тяжёлое дыхание невидимого существа смешивалось с ночным ветром, обещая новые, куда более серьёзные проблемы, чем пропажа яблок и каши.

Глава 1: А где, собственно, протокол?

Глава 1: А где, собственно, протокол?

Ивану снилось, что он наконец-то дописывает мемуары, издательство уже печатает тираж, а Серый Волк в смокинге раздаёт автографы лапой, но сон оборвался на самом интересном месте – от мощного, раскатистого храпа, доносившегося из прихожей.

Иван приподнялся на локте и прислушался. Храп был ритмичным, глубоким и абсолютно наглым – так мог спать только тот, кто пришёл затемно, выполнил свою миссию и рухнул там, где стоял, даже не потрудившись доложить о выполненном задании.

В прихожей на полу, свернувшись калачиком и обхватив лапами собственную сумку, спал Ленивец. В одной лапе он сжимал официальный свиток с магическим штрих-кодом и гербовыми печатями, в другой – веточку, которую продолжал машинально жевать во сне.

Над ухом Ивана ожила прялка-коммуникатор. Голос Василисы, усиленный магией, прозвучал с утра особенно саркастично:

– Иван, ты ещё спишь? А яблоки уже не спят. Их нет. Жду через полчаса с объяснительной. И принеси горшочек, он теперь нужнее, чем когда-либо.

Прялка погасла, оставив после себя лёгкий запах озона и начальственного недовольства.

Иван опустил ноги с кровати и тут же наступил на что-то мягкое и тёплое.

– Ой! – Волк вынырнул из-под одеяла, где прятался от утреннего холода. – Ты чего? Я там стратегический запас тепла копил!

– Ты что здесь делаешь? У тебя своя лежанка есть.

– Ну, она... того, – Волк виновато указал хвостом в угол комнаты.

Любимое место Волка для сна – протёртый до дыр ковёр у печки – преобразилось до неузнаваемости. Ткань стала плотной и яркой, узор проступил чётко и ясно. От него пахло не пылью и шерстью, а свежей овечьей стрижкой. Мало того, по краям ковра проклюнулись молодые шерстяные нити, тянущиеся к солнцу.

– Омолодился, – констатировал Волк с глубокой обидой в голосе. – Теперь придётся заново приминать, годы труда насмарку, и колется, зараза!

Иван вздохнул и направился на кухню, поскольку надо было позавтракать, пока еда окончательно не сошла с ума.

Они опоздали. Кухня встретила их запахом паники и сырого мяса. В холодильнике гордо восседала варёная курица – теперь уже не варёная, а вполне себе живая и наглая, высиживающая яйца прямо на полке. Котлеты отделились от фарша и трепетали сырыми кусками, норовя спрыгнуть со сковороды и ускакать обратно в мясной отдел. Даже хлеб превратился в тесто, которое медленно расползалось по хлебнице, пытаясь принять первоначальную форму колоса.

Света стояла посреди этого гастрономического апокалипсиса, сжимая в руке половник, и смотрела на свои руки с таким выражением, будто это были лапы чужого человека. Её лицо, ещё вчера украшенное благородными морщинами многолетнего труда, сегодня сияло юной гладкостью.

– Я двадцать лет горшки драила! – закричала она, заметив Ивана. – Двадцать лет, чтобы получить лицо практикантки! Кощей теперь зарплату урежет! А продукты! Курица высиживает цыплят в холодильнике, я работать не могу, у меня всё омолодилось, даже стаж!

– Света, может, оно и к лучшему? – осторожно начал Иван, пятясь к выходу с кружкой в руке. – Выглядишь...

– Молодо?! – взвизгнула Света. – Я не хочу молодо, я хочу уважаемо! А ну иди отсюда со своим кофе, пока я тебя этим половником не омолодила до состояния младенца!

Иван ретировался. Кофе в кружке, едва успев остыть, превратился обратно в зелёные зёрна, утонувшие в кипятке, так что завтрак окончательно отменялся.

Он вернулся в комнату и уставился на чистый лист бумаги, и чернильное перо замерло в нерешительности, потому что совершенно непонятно было, с чего начинать объяснительную о самопроизвольном прорастании молодильных яблок в буфете и последовавшем за этим всеобщем омоложении.

– Просто напиши «естественные природные процессы», – советовал Волк, наблюдая за попытками ковра окончательно превратиться в овцу. – Всегда работает. Помнишь, когда я случайно превратил царский амбар в филиал леса? Написали «естественные процессы» – и всё, Кощей даже премию выдал за экологизацию. Правда, потом три года опята собирали, но это же полезно!

– В тот раз твоё «превращение» началось с попытки спрятать там украденный окорок, – мрачно напомнил Иван.

– Окорок тоже естественный процесс! – возразил Волк. – Свиньи, они такие – сами родятся, сами растут, сами в окорока превращаются, и всё это без вмешательства магии!

Перо наконец коснулось бумаги. «О вышеозначенном инциденте с яблоками, повлёкшем массовое омоложение объектов инфраструктуры и пищевых запасов, а также досрочное омоложение сотрудника столовой Светланы, повлёкшее утрату ею профессионального стажа и душевного равновесия, докладываю следующее...»

– Слишком официально, – поморщился Волк. – Пахнет личной ответственностью. Лучше напиши «вверенными мне силами проведена внеплановая вегетация с сопутствующим эффектом омоложения».

Иван зачеркнул написанное, потому что бюрократические последствия магических происшествий пугали его больше, чем любой Змей Горыныч: протоколы, акты, объяснительные отнимали больше времени, чем само расследование.

– Может, сослаться на аномальную солнечную активность? – продолжал подсказывать Волк. – Или на магнитные бури в магическом поле? Василиса обожает научные термины, особенно если их никто не может проверить.

– Она же сразу проверит свои прялки-компьютеры, – вздохнул Иван. – И выяснит, что вчера никаких бурь не было, только ты голодный пялился на яблоко.

Волк обиженно фыркнул:

– Я создаю в магическом поле собственные возмущения, голод – это мощная энергия, учёные доказали. Ну, не учёные, но Леший говорил, что его дубы от моего голода быстрее растут.

Иван отложил перо, решив, что объяснительная подождёт, а сейчас важнее было добраться до администрации и понять, в каком масштабе катастрофы им предстоит разбираться.

Дорога в администрацию напоминала путешествие по только что созданному миру: фасады избушек сияли свежей древесиной, резные наличники пахли не вековой пылью, а сосновой смолой, и даже табличка «Не сорить!» на центральной площади выглядела новехонькой, будто её вырезали пять минут назад, а заодно и прибили свежими гвоздями, которые тоже успели омолодиться до состояния железной руды.

У центрального фонтана собралась небольшая толпа. Водяной, обычно степенный, бородатый и внушающий ужас одним своим видом, сидел на краю и растерянно трогал своё гладкое, без единой морщинки лицо, и от него пахло не привычной тиной и болотной свежестью, а каким-то цветочным шампунем, явно позаимствованным у русалок.

– И куда мне теперь девать этот образ? – жаловался он окружающим, прикрываясь кувшинкой, как фиговым листком. – Репутация годами складывалась, меня все боялись, дети из болот бегали, рыба разбегалась при моём приближении, а теперь я похож на практиканта-гидролога, который диплом защищать пришёл!

– Молодость – это не приговор, – попытался утешить его проходивший мимо Леший, но сам выглядел не лучше.

Леший стоял поодаль и мрачно взирал на молодой дубок, выросший за ночь прямо посреди тропинки, которую он только вчера проредил по смете.

– Самовольная вегетация, – ворчал он, пиная корень, который тут же обиженно задрожал. – Ни согласования, ни проекта озеленения, ни заявки в магический надзор! Я тут столетиями экосистему выстраивал, каждый кустик на балансе, каждый гриб под учётом, а тут – раз, и дуб, молодой, наглый, без документов!

– Может, оставишь? – осторожно поинтересовался Волк, принюхиваясь к молодой поросли. – Смотри, какой крепкий вырос, может, и желуди будут вкусные.

– Не по смете! – огрызнулся Леший, потрясая папкой с отчётами. – У меня каждый дуб в плане посадок расписан на двести лет вперёд, а этот – несанкционированный! Кощей потом допрос с пристрастием устроит – откуда незапланированная дубрава, и кто будет писать объяснительную, что лес сам собой размножается?

Иван молчал, потому что каждый шаг по обновлённой улице подтверждал: вчерашний инцидент с яблоком был лишь началом чего-то большего, и это «что-то» уже меняло привычный уклад Сказочного Резерва, причём меняло самым неудобным образом – без бюрократических проволочек, согласований и утверждённых смет.

Кабинет Василисы Премудрой напоминал центр управления мирозданием, в который ворвался маленький, но очень настырный апокалипсис. В углу мерцала голубым светом знаменитая прялка-компьютер, заплетая магические алгоритмы в тончайшие нити кода, по воздуху плавали свитки с отчётами, то и дело сталкиваясь с пролетающими чайками-почтальонами, которые возмущённо стрекотали и роняли перья прямо на стол.

За большим резным столом, покрытым слоем бумаг, свитков и магических планшетов, сидели главные действующие лица сегодняшнего собрания.

Кощей щёлкал костяшками на древнем абакусе с механической точностью, его пальцы двигались с пугающей скоростью, глаза, красные от бессонницы, лихорадочно бегали по колонкам цифр, а рядом лежала стопка смет, исчерканных красными пометками «не утверждаю» и «где брали?».

Баба-Яга, откинувшись на спинку стула, попивала что-то ароматное из любимой кружки с надписью «Лучшей ведьме», и её избушка за окном нервно переминалась с ноги на ногу, явно разделяя беспокойство хозяйки.

В углу кабинета, пристроившись на табурете, сидел Почтальон Печкин с неизменной папкой наготове, и его лицо выражало глубокое удовлетворение человека, у которого на любой случай жизни припасён нужный бланк.

Рядом с ним замер Инспектор Чародейкин в идеально выглаженном костюме и с папкой «Магические нарушения» под мышкой, и он уже точил перо, готовясь выписывать штрафы.

Василиса стояла у стены, где вместо обоев переливался огромный магический экран, и на нём в режиме замедленной съёмки прокручивался тот самый момент, когда яблоко падало из портала прямо в тарелку Волка.

– Присаживайтесь, – сказала она, не оборачиваясь. – Полагаю, вы уже оценили масштаб последствий.

Иван молча кивнул и сел на свободный стул, а Волк попытался незаметно стащить со стола печенье в форме магических рун, но оно пискнуло и уползло под бумаги, где затаилось в ожидании менее голодного посетителя.

– Опять незаконный магический импорт, – проскрипел Кощей, не отрываясь от своих расчётов. – Ущерб бюджету предварительно оцениваю... – он сделал паузу, щёлкнул костяшками и побледнел ещё сильнее обычного, – ...в семь сотен золотых. Плюс компенсация морального вреда Водяному, который теперь, видите ли, не может исполнять свои пугательные функции из-за утраты грозного облика.

– Моральный вред? – фыркнула Яга, отхлебнув из кружки. – Ему бы радоваться, что сорок лет как с плеч свалилось, а он ноет. Я в его возрасте...

– В твоём возрасте, Яга, – перебил Кощей, – избушки ещё пешком под стол ходили. Не надо мне тут про возраст.

Василиса провела рукой по экрану, и изображение сменилось: теперь на нём был виден тёмный коридор хранилища и скользящая вдоль стен тень, лица которой не просматривалось – только смутный силуэт, мелкий, вертлявый, старательно прячущийся от магических камер.

– Аномалия классифицирована как спонтанный межсказочный канал, – голос Василисы звучал ровно, но в уголках губ пряталась знакомая усталая усмешка. – Источник установлен – сады Белоснежки. Последствия вы видите сами. Вопрос один: кто или что его открыл и, главное, зачем?

Баба-Яга принюхалась к экрану, хотя это было бессмысленно, и прищурилась:

– Мелкий кто-то, и пахнет валерьянкой, что ли? А ещё странно – то ли мышами, то ли котом. Но точно нечистью средней руки, крупный злодей такими методами не пользуется.

– Мыши не открывают порталы, – заметил Чародейкин, делая пометку в блокноте. – У них лицензии нет.

– А у кого есть? – резонно спросила Яга.

Василиса коснулась прялки, и в воздухе появился новый свиток, испещрённый казёнными формулировками и гербовыми печатями, который торжественно проплыл над столом и опустился прямо перед Иваном.

– Вчера из хранилища исчезла партия молодильных яблок, – голос Василисы приобрёл официальный оттенок. – Двести штук. Стратегический запас для омоложения сотрудников, дипломатических подарков и поддержания тонуса особо ценных кадров.

Кощей дёрнулся так, будто его ударили током.

– Двести! – взвизгнул он, забыв о своём обычном хладнокровии. – Двести штук по сто пятьдесят золотых каждое! Это тридцать тысяч золотых убытка, тридцать тысяч! Я полгода буду сметы переписывать, а налоги, а отчётность в высший магический совет?

– Успокойся, Кощей, – осадила его Василиса. – Твои сметы подождут, сначала надо найти яблоки.

Свиток плавно опустился перед Иваном, и в графе «Ответственный за расследование» уже стояла его фамилия, выведенная магическими чернилами, а рядом красовалась пустая строка для подписи Волка – с пометкой «Вольнонаёмный консультант по запахам, следам и прочим нюхательным делам».

– Мне тоже документ? – оживился Волк, пододвигаясь ближе. – А там суточные прописаны, командировочные, питание за казённый счёт, отдельная графа на непредвиденные расходы, связанные с поддержанием жизненной энергии консультанта?

– Там ответственность за порчу казённого имущества, – поправил его Кощей, протягивая тощую руку к свитку. – И материальная ответственность, полная, безграничная, пожизненная.

Волк отдёрнул лапу и сделал вид, что его вообще здесь нет.

Инспектор Чародейкин поднялся с места и строго посмотрел на Ивана поверх очков:

– Предупреждаю официально, Иван: любое использование магии в ходе расследования должно быть задокументировано, каждое заклинание, каждый артефакт, каждый чих с магическим компонентом – под протокол. За самодеятельность – штраф, за превышение полномочий – двойной штраф, за нанесение ущерба казённому имуществу с использованием магии – тройной и лишение премии на полгода. Вопросы?

– А можно без магии, просто лапами? – робко поинтересовался Волк.

– Лапы – не магия, – милостиво разрешил Чародейкин. – Лапы – это личное дело. Но за порчу имущества лапами – тоже штраф, всё по закону.

Иван взял перо и расписался, стараясь выводить буквы ровнее обычного, и предписание мягко вспыхнуло и прилипло к его ладони, как присушка – чтобы не потерял, не забыл и не сделал вид, что ничего не было.

Кощей достал из складок плаща ещё один свиток, на этот раз с графиками, диаграммами и мелкими цифрами, от которых у нормального человека начинала болеть голова.

– Смета расследования утверждена в размере тридцати семи золотых и четырёх серебряных, – объявил он тоном, не терпящим возражений. – Превышение – за ваш счёт. Магические ресурсы использовать экономно, портал – только в случае крайней необходимости и с письменного разрешения, предпочтение – пешему ходу и общественному транспорту.

– На своих двоих по всему Резерву? – возмутился Волк, забыв о своём намерении не отсвечивать. – У меня ладони стираются, и вообще, я на четырёх лапах, это вдвое быстрее износ!

– Вас это не касается, – холодно парировал Кощей. – Вы – вольнонаёмный, со своим ходом и со своим износом.

Баба-Яга допила содержимое кружки, довольно крякнула и смахнула крошки с одежды.

– Следы ищи в трёх измерениях, милок, – прохрипела она, обращаясь к Ивану. – Особое внимание – верхним этажам и чердакам, всякая нечисть любит селиться повыше. И смотри не только глазами – поворачивайся к ветру задом. Чуешь запах магии – значит, близко логово, чуешь валерьянку – ищи кота или мышей, они без этого не могут, чуешь что-то съестное – может, и вовсе не нечисть, а так, проголодавшийся прохожий.

Василиса тем временем вывела на магическом экране новый список, и буквы светились ровным серебристым светом, выстраиваясь в аккуратные строки.

– Список подозреваемых, – объявила она. – Змей Горыныч – видел что-то у хранилища, плюс три головы, три пары глаз, могли заметить больше, чем одна. Кот Баюн – знает всё, что происходит в Резерве, вопрос лишь в цене информации. Леший – контролирует лес, через который могли пронести яблоки, если их вообще несли по земле. Водяной – водные пути, но вряд ли, он сейчас слишком занят своим кризисом среднего возраста. И... – она сделала паузу, – Света. Формально. Её яблоко упало первым. Вдруг это не случайность?

Иван перечитал список, мысленно хмыкнув при виде фамилии Светы, потому что она же на кухне с утра до ночи, когда бы она успела яблоки красть, но расследование тем не менее принимало конкретные очертания – неудобные, скучные и пахнущие формальностями.

Печкин, до сих пор молчавший, поднялся с табурета и протянул Ивану ещё один документ.

– Акт о несанкционированной флористике в буфете, – пояснил он. – И акт о самовольном омоложении сотрудника столовой. Подпишите, пожалуйста, что ознакомлены. Спор о том, кто будет оплачивать восстановление стажа Светлане, отложен до выяснения обстоятельств.

Иван машинально поставил подпись, даже не вчитываясь, потому что он знал, что в этих актах наверняка есть пункты, обязывающие его лично оплатить все убытки, но спорить с Печкиным было бесполезно – этот человек умел ждать дольше, чем Кощей умел считать проценты.

Когда Иван и Волк уже собрались уходить, Чародейкин догнал их в дверях и, понизив голос, добавил:

– Иван, помните: каждый шаг, каждое слово, каждый чих – под протокол. Я за вами наблюдаю.

Иван только кивнул, потому что спорить с Чародейкиным было так же бесполезно, как и с Печкиным.

Возвращались домой молча. Иван перебирал в уме имена из списка, прикидывал возможные мотивы и размышлял, с кого лучше начать. Кот Баюн – хитрый, но ленивый, вряд ли стал бы связываться с кражей. Змей Горыныч – громкий, недалёкий, но с ним хотя бы можно поговорить, пока жарит шашлык. Леший – вечно занят своими деревьями, вряд ли ему нужны яблоки. Водяной – вообще не в форме. Света... ну, Света просто повар. Хотя тот её взгляд, когда она смотрела на свои молодые руки, пожалуй, стоило запомнить.

Волк первым переступил порог их жилища и сразу направился к своему ковру, но на полпути замер.

– Иван, – тревожно произнёс он. – У нас тут тоже поработали. Но не омоложением.

Иван вошёл и увидел: на столе, рядом с недописанной объяснительной, лежал Ленивец. Он всё ещё спал, только теперь перевернулся на другой бок и прижимал к груди опустевший горшочек из-под каши, а на морде застыло блаженное выражение человека, который только что совершил идеальное преступление и никем не был пойман.

– Это... – начал Волк.

– Это горшочек с каширом, который мы должны были доставить в архив, – мрачно закончил Иван. – Который вчера украли мыши.

– А сегодня его доел Ленивец, – Волк с уважением посмотрел на спящего. – Вот это я понимаю – пищевая цепочка. Мыши украли, Ленивец отобрал. Интересно, он их поймал или они просто не уследили? И с его-то скоростью он должен был выйти ещё позавчера, чтобы успеть сюда к утру.

– Может, у него есть секретный метод быстрой доставки, – предположил Иван. – Например, скатиться с горы.

Иван сел за стол и уставился на чистый лист бумаги, где красовалась только одна строчка: «О вышеозначенном инциденте с яблоками...». Теперь к этому добавлялась ещё и пропажа стратегического горшочка, переквалифицировавшаяся в кражу со взломом, если считать взломом то, что Ленивец просто вошёл и забрал.

– Ладно, – Иван потянулся за новым пером. – Завтра начнём с Горыныча. Он самый заметный. Если яблоки у него, узнаем сразу. Если нет – может, он видел что-то у хранилища. Три пары глаз – не шутка.

– А может, с Чёрта? – предложил Волк, осторожно пристраиваясь на новый старый ковёр, который всё ещё пытался отрастить шерсть. – Он хоть компактный. С Горынычем возни много – три головы, шесть ответов на каждый вопрос, и все разные, замучаешься протокол составлять.

– С Чёрта Кощей не утвердит смету на переговоры, – отрезал Иван. – Слишком дорого. С него всегда начинают в крайнем случае.

Волк тяжко вздохнул и закрыл глаза, понимая, что завтра предстоит долгий день с тремя головами, шестью крыльями, одним хитрым котом и, возможно, кучей мышей, которые теперь, после потери горшочка, наверняка объявят войну Ленивцу. А пока можно было помечтать, что ковёр сам собой примет привычную форму – уютную, потёртую и идеально подходящую для сна.

Иван снова развернул предписание, и его взгляд упал на мелкий шрифт в разделе «Приложения», где среди стандартных формулировок значилась ссылка: «Записи наблюдения доступны по запросу в архиве».

Он коснулся свитка и мысленно произнёс шифр, бумага затрепетала, и на её обратной стороне проступили движущиеся изображения – те самые записи, что Василиса показывала в кабинете.

– Смотри, – Иван ткнул пальцем в один из кадров, где тень скользила вдоль стен хранилища.

Волк нехотя приоткрыл один глаз, потом второй, потом и вовсе подполз ближе.

– Мелкий, – констатировал он. – И вертлявый. На кота похож или на крупную мышь. Но мыши так не пахнут.

– А чем пахнет?

Волк принюхался к экрану, хотя это было так же бессмысленно, как и в случае с Ягой.

– Валерьянкой. И... – он замер, усиленно работая носом. – Странно. Едой пахнет. Не просто едой, а выпечкой. Пирожками, что ли? С капустой?

Иван перемотал запись дальше, к моменту открытия портала в буфете, и здесь тень была почти не видна, но на границе кадра мелькнуло что-то тонкое, серебристое, похожее на нить.

– А это что? – спросил он, вглядываясь в изображение, где тонкая серебристая нить тянулась от того места, где потом возник портал, в сторону выхода из буфета, пульсируя слабым светом и явно имея магическую природу.

Волк снова принюхался:

– И пахнет эта нить тем же самым – валерьянкой и пирожками.

Иван задумался, но потом махнул рукой:

– Да ну, ерунда какая-то. Раз Василиса не заметила, значит, скорее всего брак записи или отсвет от магических камер. Она бы обязательно обратила внимание, если б там было что-то важное.

Он свернул свиток и отложил его в сторону.

– Завтра – Горыныч, – твёрдо повторил он. – Если кто и мог случайно заметить постороннюю магию возле буфета, так это он. Три пары глаз – не шутка. И носы у него тоже три.

– А сегодня? – с надеждой спросил Волк. – Сегодня мы будем есть? У меня лапы от голода скоро отвалятся, и нюх пропадёт. А без нюха какой из меня консультант по запахам?

Иван вздохнул и посмотрел на Ленивца, который во сне облизывал опустевший горшочек.

– Ладно, – сказал он. – Пошли искать, что не омолодилось до состояния сырья. И заодно проверим, не осталось ли у Светы хоть чего-нибудь съестного в личных запасах. В конце концов, даже у практиканток бывают тайники.

Волк радостно вскочил, на мгновение забыв о коварстве омоложенного ковра, но тут же помрачнел:

– А если у Светы ничего не осталось? Если всё омолодилось до состояния сырья? Мы что, будем есть сырые котлеты?

– Будем есть сырые котлеты, – спокойно ответил Иван. – И называть это «палео-диетой».

– Я согласен на диету, – заявил Волк. – Лишь бы есть.

И они отправились на кухню…

Глава 2: Первые подозреваемые и первые взятки

Глава 2: Первые подозреваемые и первые взятки

Иван с утра составлял план допроса, выписывая вопросы на клочке царской бумаги и стараясь учесть все возможные варианты развития событий, хотя заранее понимал, что реальность внесёт свои коррективы.

– Слушай внимательно, – сказал он Волку, который уже успел вытащить из сумки все припасы и теперь раскладывал их по степени важности. – Задаём вопросы по очереди. Сначала левой голове – она самая прагматичная и любит факты. Потом средней – она всё подозревает, но иногда это помогает заметить детали, которые другие упускают. Правую оставим на десерт – она обычно несёт околесицу, но иногда в этой околесице проскальзывают ценные мысли.

Волк в это время перебирал съестные припасы с видом опытного дипломата, готовящегося к сложным переговорам.

– А стимулирующий фонд предусмотрен? – поинтересовался он, выкладывая на стол три куска сала разного размера. – Горыныч любит, когда к нему с уважением, а уважение пахнет жареным, это я тебе как специалист по запахам говорю.

– Смета Кощея не предусматривает взяток, – сухо ответил Иван, даже не взглянув на сало. – Особенно пищевых. Там вообще ничего не предусмотрено, кроме пешего хода и экономии магических ресурсов.

– Это не взятка! – возмутился Волк, раскладывая куски сала в определённом порядке. – Это – оперативно-развлекательный бюджет, создание доверительной атмосферы, установление психологического контакта. Смотри: левой голове – самый большой кусок, она любит цифры и факты, значит, оценит весомость подношения. Средней – средний, с чесночком, потому что её нужно успокоить, а чеснок, как известно, успокаивает нервы. Правой – маленький, с перчиком, её просто отвлечь, чтобы не мешала вести допрос.

Иван вздохнул так глубоко, что даже Волк на мгновение отвлёкся от раскладывания сала. Бюрократическая часть расследования, со всеми её протоколами и актами, казалась ему гораздо проще и понятнее, чем эти кулинарные дипломатические миссии, в которых Волк чувствовал себя как рыба в воде.

– Ладно, – сдался он после долгой паузы, понимая, что спорить бесполезно. – Но только сало, никаких царских окороков и чтобы без лишних разговоров с Кощеем потом. Если спросит, скажем, что это были оперативные расходы на внедрение в доверие.

Волк торжествующе упаковал сало в сумку, добавив туда ещё пару кусочков про запас.

– А себе я тоже пару кусочков взял для поддержания боевого духа, и один – на всякий случай, вдруг Горыныч окажется с четвёртой головой, хотя по документам у него их три, но мало ли какие у него там личные аномалии.

Они вышли из дома, и улицы Резерва встретили их тем же сиянием свежей краски, но к этому странному блеску все уже начинали понемногу привыкать, и даже Водяной в фонтане, судя по всему, смирился со своим новым обликом и теперь пытался пугать прохожих молодым баритоном, что получалось у него пока не очень убедительно.

Змея Горыныча они нашли в зоне отдыха «У Трёх Пней», и картина, открывшаяся перед ними, требовала отдельного протоколирования. Левая голова сосредоточенно раздувала угли, выпуская аккуратные струйки дыма с точностью хорошо отлаженного механизма. Средняя голова нанизывала мясо на вертел, громко ворча, что куски все разного размера и это, без сомнения, часть какого-то заговора против неё лично. Правая голова, не обращая внимания на ворчание средней, самозабвенно следила за шашлыком, поворачивая вертел и приговаривая: «Ещё минуточку, сейчас уже самая румяная корочка появится, вы такого шашлыка никогда не ели».

– Подожди, – Иван остановил Волка, который уже потянулся к сумке с салом, предвкушая начало дипломатической миссии. – Ты действительно считаешь, что это тот, кто мог украсть стратегический запас молодильных яблок? Посмотри на него – он с одним шашлыком управляется так, будто строит мост через огненную реку.

Волк скептически осмотрел Горыныча, оценивая его потенциал как возможного преступника.

– Вряд ли, – заключил он после недолгого размышления. – Вор должен быть проворным, скрытным и уметь заметать следы, а этот даже три головы не может организовать так, чтобы они не спорили. Хотя, с другой стороны, если он такой же несобранный в преступлении, как в готовке, его должны были поймать ещё до того, как он до хранилища добрался.

Горыныч тем временем заметил гостей, и реакция трёх голов была столь же разнообразной, как и их отношение к жизни в целом. Левая голова прекратила дуть на угли и приняла официальный вид.

– Иван! Волк! Как раз к столу, первая партия шашлыка почти готова, так что можете присоединиться, если вы с дружеским визитом.

Средняя голова настороженно покосилась на них, прищурившись так, будто пыталась разглядеть за их спинами целый отряд невидимых врагов.

– А вы с каким визитом? С дружеским или с официальным? Потому что если с официальным, то я сразу требую адвоката и понятых, и вообще, у меня алиби есть!

Правая голова, не слушая ни левую, ни среднюю, радостно закивала, едва не скинув вертел с шашлыком.

– Присаживайтесь, присаживайтесь, места хватит всем, у нас мясо отличное, я сам вчера у кота Матроскина приобрёл, он сказал, что это барашек, но, по-моему, это был кто-то другой, но неважно, главное – вкусно!

Иван снял предписание со своей ладони, и бумага развернулась с таким официальным шелестом, что даже угли на мгновение перестали шипеть.

– По делу, Горыныч, – сказал он как можно более официальным тоном. – Вчерашний инцидент с молодильными яблоками, у нас есть несколько вопросов как к возможному свидетелю.

Все три головы разочарованно вздохнули с такой синхронностью, какой от них никто не ожидал, и даже шашлык на вертеле, казалось, перестал шипеть от огорчения.

Левая голова Горыныча вытянулась насколько это было возможно, вглядываясь в предписание с профессиональным интересом бюрократа, оценивающего качество документа.

– Печать гербовая имеется, – констатировала она деловито, – это хорошо. Но где виза Кощея? И резолюция «Исполнено»? Без этого я давать показания не могу, это же нарушение процедуры, потом скажут, что мы не по правилам работали.

– Это ловушка! – зашипела Средняя голова, бросая подозрительные взгляды на ближайшие кусты, где, по её мнению, могли прятаться затаившиеся враги. – Сначала явятся с вопросами, а потом – раз! – и объявят во всех грехах виновными, я же знаю эти методы! Я требую адвоката и, желательно, международного наблюдателя!

– Ой, какое расследование! – обрадовалась Правая голова, мгновенно забыв про шашлык, который теперь угрожающе подгорал с одной стороны. – Мы будем искать улики, раскрывать заговоры, ловить преступников? Я всегда мечтал поучаствовать в настоящем детективе!

– Никаких заговоров! – отрезала Левая голова тоном, не терпящим возражений. – Только факты и протокол, всё должно быть по закону.

– А вдруг заговор есть? – настаивала Средняя, не желая отказываться от своей любимой темы. – Может, это Василиса сама яблоки стащила, чтобы проверить нашу лояльность, а теперь подставляет нас?

– Или они сами себя обокрали! – подхватила Правая, входя в раж. – Чтобы было что расследовать, как в настоящем детективе, где преступник всегда тот, кого меньше всего подозревают!

Иван с тоской наблюдал, как три длинные шеи переплелись в тугой узел, а головы спорят, перекрикивая друг друга с таким энтузиазмом, что шашлык окончательно начал подгорать, распространяя вокруг запах горелого мяса.

Волк, видя, что дипломатические переговоры зашли в тупик и словесные аргументы больше не работают, решил перейти к активным действиям. Он торжественно извлёк из сумки заветное сало, и в воздухе тут же разлился аромат, способный растопить даже самое бюрократическое сердце.

– Левая голова, для ясности мысли, – он протянул самый большой кусок, сопровождая этот жест самой дружелюбной улыбкой, на которую был способен.

– Подкуп! – завопила Средняя голова, но взгляд её при этом был прикован к оставшимся кускам сала. – Я так и знала, это провокация, они хотят подкупить нас и скомпрометировать!

– А мне? – обиженно спросила Правая, забыв про подгоревший шашлык. – Я тоже хочу сала, почему левой всё, а мне ничего?

Волк поспешно вручил им оставшиеся куски, стараясь соблюсти баланс между скоростью раздачи и качеством обслуживания, и на мгновение воцарилась такая блаженная тишина, нарушаемая только довольным хрустом и чавканьем, что Иван даже засомневался, не сон ли это.

– Вкусно, – признала Левая голова, тщательно прожевав свой кусок и облизав губы. – Но визу я всё равно требую, это принципиально.

– А моё не отравлено? – тревожно спросила Средняя голова, продолжая жевать с не меньшим энтузиазмом, чем остальные. – Вдруг это яд замедленного действия, или приворотное зелье, или вообще магическая отрава, от которой у меня вырастет четвёртая голова?

– Не переживай, – успокоил её Волк, – если бы оно было отравлено, я бы себе не отложил пару кусочков, а я отложил, значит, всё в порядке.

– А давайте все вместе расследовать! – предложила Правая голова, сметая последние крошки. – Я буду искать улики, левая – составлять протоколы, а средняя – подозревать всех подряд, это же идеальная следственная группа!

Умиротворённый салом и внезапно возникшей гармонией между головами, Змей Горыныч стал заметно сговорчивее. Левая голова, тщательно прожевав последний кусочек и убедившись, что никаких посторонних добавок в сале не было, приняла задумчивый вид, явно погружаясь в воспоминания.

– Припоминаю, – сказала она после недолгой паузы, во время которой даже Средняя голова перестала подозревать всех вокруг. – За два дня до пропажи, когда я совершала свой вечерний обход территории, я заметила какое-то подозрительное движение возле западной стены хранилища. Кто-то там копошился, мелкий и юркий, но разглядеть толком не удалось – темно было, да и я не придала значения, мало ли кто по ночам бродит.

– Диверсант! – тут же заключила Средняя голова, возвращаясь к своей любимой теории. – Сразу ясно – диверсант с подложными документами и, скорее всего, в маскировке. Я всегда говорила, что за нами следят!

– Может, ёжик? – робко предположила Правая голова, которой очень хотелось внести свой вклад в расследование. – Они тоже мелкие и юркие, и по ночам любят бродить.

– Молчи, когда старшие говорят! – отрезали ей две другие головы с такой синхронностью, будто репетировали эту реплику много лет.

– И был запах, – добавила Средняя голова, прикрыв глаза и пытаясь вспомнить детали. – Сладковатый такой, приторный, я его сразу почуяла, потому что у меня аллергия на всякие резкие ароматы. Валерьянкой пахло, точно вам говорю, я этот запах ни с чем не спутаю.

Волк насторожил уши, и его нос задвигался быстрее, будто он пытался унюхать тот самый запах прямо сейчас, через время и пространство.

– Валерьянка, – задумчиво протянул он, запоминая эту деталь. – Это серьёзная зацепка, значит, дело пахнет не только яблоками, но и аптечными препаратами для успокоения нервов.

– Ищите блестящие штучки! – внезапно выпалила Правая голова, перебивая всех. – Воры всегда теряют блестящие штучки, это же классика детективного жанра! Пуговицы, серёжки, золотые монетки, а может, даже волшебные амулеты!

– Какие монетки? – возмутилась Левая голова, возмущённая такой финансовой безграмотностью. – У нас в Резерве учёт строгий, каждая копейка на счету, если бы кто-то потерял монетку, мы бы уже знали об этом из отчётов Кощея.

В этот момент из-за ближайшего куста, где, по версии Средней головы, уже полчаса прятался целый отряд диверсантов, раздался размеренный, спокойный и до невозможности самодовольный голос:

– Беседа на предмет хищения фруктовой продукции? Интересно, очень интересно. Надо же, какие у людей могут быть разнообразные темы для обсуждения в столь ранний час.

Из-за куста медленно, с чувством собственного достоинства и полным осознанием производимого эффекта, вышел Кот Баюн. Его шерсть переливалась на солнце всеми оттенками серого, а в глазах стояло такое выражение спокойного превосходства, будто он знал ответы на все вопросы, которые только могли возникнуть у присутствующих.

– Беседа на предмет хищения фруктовой продукции? – повторил он, обводя всех присутствующих томным, чуть насмешливым взглядом. – Интересно, очень интересно. И кто же у нас, позвольте спросить, является главным подозреваемым? Только не говорите, что это снова мыши, их и так постоянно во всём обвиняют.

Иван нахмурился, потому что в списке подозреваемых, составленном Василисой, Баюн значился сразу после Горыныча, и тот факт, что он появился здесь, словно по волшебству, едва речь зашла о расследовании, не мог не вызывать подозрений.

– Мы как раз составляли график визитов к подозреваемым и свидетелям, – сухо заметил Иван, стараясь сохранять официальный тон. – Вы, если мне не изменяет память, следующий в очереди.

– Экономия времени, дорогой мой, всего лишь экономия времени, – лениво ответил кот, усаживаясь на пенёк с таким видом, будто собирался остаться здесь навсегда. – Зачем тратить драгоценные силы и магические ресурсы на ходьбу туда-сюда, если можно просто прийти к источнику информации и заодно насладиться ароматом шашлыка, который, кстати говоря, кажется, слегка подгорел.

Правая голова Горыныча в ужасе уставилась на вертел, где мясо окончательно превратилось в угли.

– Шпион! – зашипела Средняя голова, окончательно утвердившись в своей теории. – Я всегда знала, что он за нами следит, теперь это доказано! Он даже про шашлык знает!

– Я – наблюдатель, – поправил Баюн, нисколько не смущаясь такими громкими обвинениями. – И иногда, в особых случаях, информационный посредник. А сегодня как раз тот самый особый случай, потому что у меня есть кое-что, что может оказаться полезным для вашего расследования.

Волк, услышав про информацию, насторожился, но профессиональный инстинкт подсказывал ему, что бесплатно такие вещи не предлагают.

– Бесплатно? – спросил он с подозрением, которое делало честь его консультантским навыкам.

Кот мягко усмехнулся, и эта усмешка была красноречивее любых слов.

– Всё в этом мире имеет свою цену, дорогой Волк, – промурлыкал он, глядя на собеседника с высоты своего интеллектуального превосходства. – Особенно информация, которая может привести к раскрытию преступления века. Я предлагаю вам сделку, честную и взаимовыгодную. Вы – мне небольшую услугу, сущие пустяки, можно сказать, а я – вам ценную мысль, которая, возможно, сэкономит вам недели бесполезных поисков. Готовы к обмену?

Иван понимал, что сейчас они переходят ту самую тонкую грань, за которой оперативное расследование начинает напоминать уголовное преступление, но выбора у него не было. Кощей со своей сметой в тридцать семь золотых и четыре серебряных не оставил другого выхода, кроме как добывать информацию любыми доступными средствами, даже если эти средства попахивали взяткой.

– Слушаю вас, – сказал он как можно более официально, стараясь не смотреть на Волка, который уже мысленно подсчитывал, сколько ещё сала придётся потратить на этом расследовании.

Баюн, получив негласное согласие на сделку, обвёл присутствующих довольным взглядом, явно наслаждаясь моментом и своей ролью таинственного информатора.

– Вчера вечером, – начал он неспешно, смакуя каждое слово, – я совершал свой ежевечерний обход владений, как это и полагается любому уважающему себя коту. И с чердака архивного здания, где я иногда люблю посидеть в тишине и подумать о вечном, я заметил странную тень. Не человеческую, нет, это я вам сразу могу сказать, и не кошачью, потому что кошачьи тени я отличаю безошибочно. Маленькая такая, юркая, словно специально пряталась от посторонних глаз.

– Диверсант! – немедленно заключила Средняя голова Горыныча, которой эта версия казалась единственно верной. – Я же говорила, у нас тут целая сеть шпионов!

– Возможно, возможно, – согласился Баюн, не обращая на неё никакого внимания. – Но это ещё не всё, что я хотел вам сообщить. В последние дни я наблюдаю повышенный интерес мышиного сообщества к теме молодильных яблок. Обычно их волнуют только сыр, крупа и прочие запасы из кладовых, а тут – целые дискуссии у мышиных нор, собрания, обсуждения, словно они готовятся к чему-то серьёзному.

Волк, услышав про мышей, насторожил уши ещё сильнее, пытаясь уловить в словах кота скрытый смысл.

– Мыши? – переспросил он с недоумением. – Серьёзно? А валерьянка тут при чём? Я думал, это кошачья тема.

При упоминании валерьянки Баюн слегка смутился, что выразилось в лёгком подёргивании ушей и невольном облизывании, но он быстро взял себя в руки и продолжил с прежней невозмутимостью.

– Валерьянка, дорогой Волк, это классика, можно сказать, общее достояние кошачьих и мышиных. Но яблоки... Это новый тренд, весьма подозрительный, и я бы на вашем месте отнёсся к нему со всей серьёзностью.

Иван записывал в блокнот, стараясь не упустить ни одной детали. «Чердак архива», «мышиный интерес», «странная тень» – всё это складывалось в причудливую, но уже гораздо более чёткую картину, чем та, что была у них утром.

– Вы считаете, что мыши как-то причастны к пропаже яблок? – уточнил он, стараясь придать голосу максимальную официальность, чтобы кот не подумал, будто ему верят на слово.

Баюн загадочно улыбнулся, и эта улыбка могла означать что угодно – от полного незнания до обладания всей полнотой информации.

– Я всего лишь скромный наблюдатель, дорогой Иван, – промурлыкал он, – констатирую факты, которые вижу своими глазами. А выводы – это уже ваша работа, вы же у нас следственная группа. Но если бы я был на вашем месте, я бы начал с проверки чердачных помещений архива. И прихватил бы что-нибудь... успокоительное для грызунов, потому что мыши, когда их застают врасплох, бывают очень нервными и несговорчивыми.

Получив негласные гарантии того, что о его собственных экспериментах с валерьянкой никто вспоминать не будет, Баюн с чувством исполненного долга и в предвкушении будущих фаршболов удалился так же бесшумно, как и появился, оставив после себя лишь лёгкий запах кошачьей мяты и недосказанности.

Змей Горыныч, накормленный, обласканный вниманием и теперь полностью удовлетворённый, с новым энтузиазмом вернулся к своему подгоревшему шашлыку, который правая голова пыталась реанимировать, срезая обугленные края и приговаривая, что так даже полезнее.

Иван и Волк двинулись прочь от зоны отдыха, и каждый думал о своём. Волк озабоченно пересчитывал оставшиеся в сумке припасы, мысленно прикидывая, сколько ещё взяток придется раздать в ходе этого расследования. Иван же прокручивал в голове полученную информацию, пытаясь выстроить логическую цепочку из разрозненных фактов.

– Чердак архива, – задумчиво проговорил он, когда они отошли на достаточное расстояние, чтобы их никто не мог подслушать. – Нужно обязательно проверить, только вот как это обосновать в отчёте для Кощея? «По наводке анонимного источника, кота Баюна, который согласился сотрудничать в обмен на фаршболы»?

– Не беспокойся об отчёте, – отмахнулся Волк, который был озабочен совершенно другой проблемой. – Беспокойся о моих взяточных обязательствах! Я теперь должен Баюну целых три фаршбола, а это, между прочим, почти дневной рацион среднего волка. И Горынычу, если мы ещё раз встретимся, придётся нести новую порцию сала, потому что старую они уже съели, а памяти у них, кажется, нет, но аппетит остался. Бюджет расследования трещит по всем швам, Иван!

Иван глянул на небо, где солнце уже начинало клониться к закату, окрашивая свежевыкрашенные фасады в золотистые тона. Сегодня идти на чердак было уже поздно – архивный домовой на ночь глядя точно не пустит, а если и пустит, то только после многочасовых бюрократических согласований, которые займут всю ночь и половину следующего дня.

– Завтра с утра и двинем, – решил он. – А сегодня нужно подготовиться и, главное, придумать, чем мы будем задабривать домового, потому что без этого, судя по всему, у нас ничего не получится.

Волк тяжело вздохнул, представив, сколько ещё припасов уйдёт на это расследование, которое только начиналось, а уже съело половину сметы.

– Тридцать семь золотых и четыре серебряных, – мрачно процитировал он Кощея. – На всё про всё. А мы уже потратили на взятки почти четверть, и это только второй день расследования.

– Это были не взятки, а инвестиции в доверие и оперативное внедрение в информационную среду, – поправил его Иван, старательно копируя волчий тон. – Кощею это объяснишь, когда он спросит, почему сало числится по статье «транспортные расходы».

Волк представил этот разговор и понял, что объяснять придётся долго и, скорее всего, безрезультатно.

Иван смотрел на свежевыкрашенные фасады, на молодого Водяного в фонтане, который уже почти освоился со своим новым голосом, и на тот самый несанкционированный дуб, стоявший посреди тропинки как живой памятник вчерашнему хаосу. Расследование только начиналось, а он уже чувствовал себя не следователем, а бухгалтером, балансирующим на минном поле, где каждая взятка, каждый кусок сала могли стать последними в его карьере и в тощем кошельке, утверждённом сметой Кощея.

Становилось совершенно очевидно, что это будет очень и очень долгое расследование.

Глава 3: Нюх на проблему и на колбасу

Глава 3: Нюх на проблему и на колбасу

Иван изучал схему архивного здания, раздобытую у Бабы-Яги, которая в своё время работала там внештатным консультантом по нестандартному хранению магических артефактов. Чердак обозначался как «сектор 7-Г» и был помечен грифом «Малоиспользуемые фонды», что на практике означало свалку всего, что жалко выбросить, но лень систематизировать.

– Значит, так, – начал он, водя пальцем по пожелтевшей бумаге. – Идём к главному домовому, представляем предписание, просим официальный доступ. Всё по протоколу, без импровизаций.

– Слишком официально, – возразил Волк, засовывая в сумку батон колбасы с таким видом, будто готовился к длительной экспедиции в неизведанные земли. – Нам же нужна внезапность, элемент неожиданности, фактор врасплох! А так мы ему все карты раскроем, он спрячет концы в воду, а вернее – в архивную пыль. Лучше ночью, через слуховое окно. Тихо, элегантно, профессионально.

– Ночью мы споткнёмся о какой-нибудь «Свод сказочных правил» в триста страниц, сломаем шею, и утром нас найдут с формуляром в зубах, – парировал Иван, прекрасно понимая, что ночные вылазки никогда не заканчиваются ничем хорошим, особенно если в них участвует Волк. – Или тебя примут за вора и вызовут Соловья-Разбойника, а у него, между прочим, свист без предупреждения. У нас есть документы, печати и подписи, так что будем действовать по правилам, как бы скучно это ни звучало.

– Правила – это скучно, – вздохнул Волк, добавляя в сумку горбушку хлеба и пару яблок, которые он предусмотрительно прихватил из дома. – И голодно. Кстати, о голоде. Чердак – операция долгая, непредсказуемая и, возможно, связанная с длительным ожиданием в засаде. Нужен стратегический запас провизии, рассчитанный на все возможные сценарии развития событий.

Он с гордостью продемонстрировал свою ношу, выкладывая содержимое сумки на лавку. Помимо колбасы там лежали сухари, ломтик сыра, завёрнутый в пергамент, и загадочный свёрток, от которого исходил такой аппетитный запах свежей выпечки, что даже у Ивана на мгновение заурчало в животе.

– Это на сколько дней рассчитано? – поинтересовался Иван, оценивая масштабы провиантских запасов. – На недельную осаду или на полноценную экспедицию в другой мир?

– На непредвиденные обстоятельства, – важно пояснил Волк, пересчитывая припасы с видом заправского интенданта. – Вдруг придётся подкупить ещё кого-то из персонала? Или мышей приманивать для получения информации? Или просто – силы поддерживать во время длительного и изнурительного обыска. Расследование, Иван, дело энергозатратное, мозг без питания не работает, а уж нюх – тем более.

Иван сдался, понимая, что сопротивляться этой логике бесполезно, тем более что Волк был абсолютно прав в том, что голодный консультант по запахам – это бесполезный консультант по запахам. Он взял предписание, Волк взвалил на плечо сумку с «оперативным пайком», и они двинулись к архивному зданию. Путь к истине, судя по всему, предстояло прокладывать не только логикой и дедукцией, но и колбасой, салом и прочими мясными продуктами.

Дверь в архивное здание открыл сам Домовой Архивных Дел собственной персоной. Он был невысок ростом, обладал роскошными усами, которые явно составляли предмет его гордости, и смотрел на мир с выражением такой глубокой и всеобъемлющей подозрительности, что даже Волк на мгновение оробел. Даже его лапти, аккуратно расшитые рунами, были пронумерованы – на левом стояла цифра 1, на правом, соответственно, 2, что говорило о педантичности владельца, граничащей с манией порядка.

– Осмотр чердака? – переспросил он, просматривая предписание Ивана с таким тщанием, будто искал в нём признаки подделки. – Формальности соблюдены, печать имеется, подписи вроде бы настоящие. А где формуляр №7-Б? «Заявка на посещение нежилых помещений с правом осмотра и изъятия»? Без него я не могу допустить вас к фондам, это нарушение процедуры номер один.

Иван молча протянул второй свиток, который предусмотрительно захватил на всякий случай. Домовой принялся изучать его, ворча себе под нос и водя пальцем по строчкам:

– Подпись Кощея имеется, резолюция Василисы присутствует, печать Чародейкина на месте... А где виза Печкина? Без почтового уведомления о принятии заявки к рассмотрению и подтверждения получения копии доступ категорически невозможен. Таковы правила, и я их не устанавливал, но обязан соблюдать.

Волк, видя, что дело зашло в тупик и словесные аргументы здесь бессильны, решил применить тяжёлую артиллерию, а именно – дипломатию с использованием съестных припасов. Он извлёк из сумки тот самый загадочный свёрток, и запах свежей выпечки мгновенно окутал прихожую, проникая даже в самые отдалённые закоулки архива.

– Может, обсудим наши разногласия за чашечкой чая? – предложил он самым дружелюбным тоном, на который был способен, разворачивая пирожок и демонстрируя его аппетитную румяную корочку. – С капустой, между прочим. Только с пылу, с жару, ещё тёплый. С пылу, с жару – это, конечно, метафора, потому что пёкся он вчера, но для архива и это событие.

Домовой дёрнул усами с такой силой, что они на мгновение взметнулись вверх, как флаги на ветру. Его взгляд на секунду смягчился, в глазах мелькнуло что-то человеческое, почти тёплое, но тут же стало снова официальным и непроницаемым.

– Попытка подкупа должностного лица при исполнении? – произнёс он с укоризной, хотя голос его прозвучал не так уверенно, как хотелось бы. – Это влечёт за собой заполнение протокола №14-В «О неправомерном воздействии на архивариуса с использованием продуктов питания». Три экземпляра, между прочим, с копией в высший магический совет.

Волк поспешно спрятал пирожок обратно в сумку, понимая, что перегнул палку.

– Я просто... предложил перекусить, – пробормотал он виновато. – Коллегам, по-дружески, в неформальной обстановке. Для укрепления межличностных связей и создания доверительной атмосферы.

– В архиве нет дружбы, – отчеканил Домовой тоном, не терпящим возражений. – Есть регламент, процедура и должностные инструкции. Ваша заявка будет рассмотрена в течение пяти рабочих дней, после чего вы получите письменное уведомление с резолюцией и сможете записаться на приём через канцелярию, предварительно заполнив формуляр 7-В, 7-Г и, если потребуется, 7-Д.

Иван понимал, что пять рабочих дней – это непозволительная роскошь, за которые след на чердаке мог окончательно остыть, исчезнуть или быть затоптанным случайными посетителями, если таковые в архиве вообще водились. Он решил сменить тактику, перейдя от официальных требований к человеческим отношениям.

– Может, мы можем чем-то помочь вам лично? – предложил он, стараясь придать голосу максимальную искренность. – Выполнить небольшое поручение, оказать услугу, так сказать, в обход официальных процедур, но исключительно по дружбе и без каких-либо обязательств с вашей стороны.

Домовой замер на месте, превратившись в статую, изображающую глубокую задумчивость. Его усы дрогнули, он огляделся по сторонам, проверяя, нет ли поблизости случайных свидетелей, и понизил голос до конфиденциального шёпота, в котором явственно слышались нотки давно копившегося отчаяния:

– Есть одно дело... Личного характера, так сказать, сугубо интимного свойства. При том самом омоложении здания, которое вы устроили своим яблоком, пропала моя любимая подушка. С сонными травами, лебяжьим пухом и вышитой цитатой из «Правил архивного хранения». Без неё я уже третью ночь сплю на валике из старых протоколов, и спина моя, знаете ли, не железная, да и не деревянная, а вполне себе домовая, подверженная всем возрастным изменениям.

Волк встрепенулся, услышав знакомое слово «подушка», и его нюх тут же активизировался в поисках пуховых изделий.

– Подушка! – воскликнул он с энтузиазмом. – Это мы найдём, у меня нюх на... на пуховые и перьевые изделия просто феноменальный! Я за версту чую, где что лежит, особенно если это связано с комфортом и сном.

– Она не простая, – предупредил Домовой, с надеждой глядя на Волка. – От долгого использования стала серой, потеряла форму и вид. А теперь, после омоложения, должна была превратиться в белоснежную, пушистую, как новорождённое облако. Найдите её – и я лично проведу вас на чердак, без всяких формуляров, заявок и пятидневных ожиданий. Честное домовое слово.

Иван с тоской посмотрел на Волка, который уже обнюхивал воздух с видом профессионального ищейки-пухоискателя, и понял, что расследование о краже стратегических яблок неожиданно дополнилось поисками пропавшей подушки, что, впрочем, вписывалось в общую картину абсурда, царящего в Резерве.

– Ладно, – сдался он, понимая, что другого выхода всё равно нет. – Ищем вашу подушку, но чердак мы осматриваем сразу после этого, без промедления и дополнительных условий.

– Естественно, всё честно, – кивнул Домовой, доставая из-за пазухи крошечный свиточек, перевязанный ниточкой. – Вот её подробное описание, составленное по всем правилам. Материал – лебяжий пух высшего качества, наполнитель – сон-трава и сушёные сны, собранные в период летнего солнцестояния. Отличительный признак – вышитая золотыми нитками цитата: «п. 7.3. Хранение в темноте продлевает срок...» Дальше, к сожалению, нитки кончились, но для опознания достаточно.

Побочный квест был официально получен, задокументирован и принят к исполнению. Теперь им предстояло найти одну маленькую подушку в огромном здании, полном старых бумаг, пыли и, возможно, хитрого мышиного населения, которое, судя по всему, уже освоило чердачные пространства.

Чердак архивного здания встретил их густой паутиной, висевшей повсюду, словно декорации к фильму ужасов, и грудами древних свитков, громоздившихся до самого потолка. Пахло пылью веков, старой магией, выветрившейся за сотни лет, и чем-то ещё – сладковатым, приторным и до боли знакомым. Валерьянкой, причём свежей, явно вчерашней, не меньше трёх капель на мышиный нос.

– Нюх на проблему не подвёл, – с удовлетворением констатировал Волк, профессионально потянув носом и определяя все оттенки запахов. – Пыль вековая средней тяжести, плесень благородная с оттенком древности, мышиный дух средней парфюмерности, и ага – валерьянка! Свежая, настойчивая, явно корпоративный аромат местного населения.

Они принялись за поиски, пробираясь через завалы бумаг и стараясь не потревожить особо ветхие экземпляры. Иван отодвинул сундук с ярлыком «Несрочное. Вещие сны. 15-17 вв.», из которого посыпались какие-то пророчества, тут же забытые, потому что они касались далёкого будущего. Волк заглянул за стойку с портретами бывших архивариусов, которые, казалось, провожали их неодобрительными взглядами.

Следы мышиной деятельности бросались в глаза на каждом шагу. В углу лежала грудка аккуратно обгрызенных перьев – видимо, чья-то диссертация по летательным заклинаниям пошла на строительство гнезда. Рядом валялся древний свёрток с дырой ровно по размеру мышиного бока, и вокруг него были разбросаны крошки, явно свидетельствующие о недавнем пиршестве.

– Тут мышиный пир был, и ещё какой, – заключил Волк, оценивая масштабы гастрономического события. – С перьями на закуску и, судя по запаху, с валерьянкой на аперитив.

Вдруг он замер, уткнувшись носом в большую кучу пуха у дальней стены, и его ноздри затрепетали с удвоенной энергией.

– Кажется, нашёл! – воскликнул он, но тут же добавил с сомнением: – Но что-то она... не совсем такая, как описывали.

Иван подошёл ближе и увидел картину, достойную отдельного протоколирования. Среди кучки старого, слежавшегося пуха лежал идеально белый, упругий шар, который больше напоминал гигантский одуванчик, готовый разлететься от малейшего дуновения ветра. Он пульсировал слабым светом и выглядел настолько свежим и новым, что казалось, будто его только что создали из облаков.

– Это... подушка? – усомнился Иван, не решаясь прикоснуться к этому чуду пуховой природы.

– После омоложения, – вспомнил Волк, щёлкнув себя лапой по лбу. – Она же должна была посвежеть, помолодеть, так сказать, вернуться к первоначальному состоянию. Видимо, перестаралась немного. Теперь это не просто подушка, а пуховое облако, стратегический запас нежности и комфорта.

Осторожно, стараясь не распушить находку и не разбудить тех, кто мог в ней поселиться, Иван поднял пуховый шар. На его боку угадывалась вышивка, выполненная золотыми нитками: «...п. 7.3. Хранение в темноте продлевает срок...» – точно такое же, как в описании Домового.

В этот момент из пуха высунулась сонная мышиная мордочка, недовольно пискнула, оценивая обстановку, и снова спряталась обратно в уютное нутро подушки.

– Кажется, – заметил Волк, – подушка теперь не только Домового, но и целого мышиного семейства. И они явно не собираются её покидать без боя.

Иван вздохнул, понимая, что теперь им предстоит не только вернуть подушку, но и решить вопрос с новыми жильцами, которые, судя по всему, уже обжились и не намерены съезжать.

Из-за стопки свитков с грифом «Устарело, но жалко выбросить» появился мышиный патруль в полном составе. Три мыши в аккуратных мундирчиках, сшитых из обёрточной бумаги и украшенных нашивками, обозначающими звания и заслуги. Впереди шествовал страж, от которого заметно пахло валерьянкой и чувством собственной важности. На его груди красовалась нашивка «Главный по безопасности Мышиного Профсоюза, четвёртый ранг».

– Нарушение границ и вторжение на охраняемую территорию! – пискнул он, размахивая заострённой соломинкой, которая явно выполняла функцию служебного оружия. – Чужаки в запретной зоне Мышиного Профсоюза! Немедленно покиньте помещение, иначе буду вынужден применить силу, а она у нас, между прочим, сертифицированная!

Волк, недолго думая и оценив обстановку, достал из сумки колбасу и помахал ею перед мышиным патрулём, как флагом парламентёра.

– Может, попробуем договориться мирным путём? – предложил он самым дипломатичным тоном. – Предлагаю культурный обмен, взаимовыгодное сотрудничество, основанное на принципах доверия и уважения. Информация – против деликатеса. Честная сделка, без обмана и подвоха.

Запах колбасы произвёл эффект разорвавшейся бомбы. Страж опустил соломинку, его подчинённые замерли в ожидании, а их носы задвигались с невероятной скоростью, втягивая аромат, от которого у любой мыши подгибались лапки.

– Какую информацию вы хотите получить? – настороженно спросил страж, стараясь сохранять достоинство, хотя взгляд его был прикован к колбасе.

– Про яблоки, – вступил в переговоры Иван, понимая, что момент истины настал. – Мы знаем, что вы проявляли к ним интерес. Это не может быть простым совпадением, особенно учитывая ваш корпоративный аромат и повышенное внимание к стратегическим запасам.

Страж гордо выпрямился, насколько позволял его мышиный рост, и его усы встали торчком от возмущения.

– Да, мы изучали эту тему! – заявил он с пафосом. – Молодильные яблоки – стратегический ресурс, имеющий важное значение для поддержания здоровья и трудоспособности населения. Мы планировали подать официальную петицию о включении их в наш продовольственный паёк, с соответствующим обоснованием и расчётами. Но воровать? – Он с негодованием взмахнул лапкой, едва не выронив соломинку. – Мы – законопослушные грызуны, состоящие в профсоюзе, имеющие моральный кодекс и соблюдающие все правила общежития! У нас есть устав, между прочим, в трёх томах!

– А валерьянка? – принюхался Волк, не переставая профессионально анализировать запахи. – Это у вас что, корпоративный дресс-код или обязательный элемент униформы?

Страж слегка смутился, но быстро взял себя в руки.

– Это... средство для концентрации внимания и повышения бдительности, – пояснил он с достоинством. – Нюхаем её по праздникам и в особо ответственные моменты. А для особо важных мероприятий позволяем себе капельку в молоко, но это строго по регламенту и под личную ответственность.

Иван слушал этот разговор и понимал, что мыши если и виноваты в чём-то, то лишь в излишнем любопытстве и желании улучшить свой рацион. Настоящий вор, судя по всему, кто-то другой, более крупный и хитрый, кто умело заметает следы и переводит стрелки на мелких грызунов.

Волк отломил внушительный кусок колбасы и протянул его мышиному стражу с видом заправского дипломата, заключающего важное соглашение. Тот принял угощение с церемонной вежливостью, достойной посла иностранной державы.

– Взаимовыгодное сотрудничество, основанное на доверии и уважении, – это основа процветания любого общества, – заметил он философски, деля колбасу с подчинёнными, которые смотрели на него с благоговением. – Вы спрашивали о яблоках. Действительно, был тут на днях один... крупный и пушистый. Задавал много вопросов, очень настойчивых и целенаправленных. Интересовался хранилищем, режимом охраны, графиком обходов.

Иван насторожился, чувствуя, что выходят на верный след.

– Крупный и пушистый? – переспросил он. – Можете описать его более подробно? Это очень важно для следствия.

– Ростом примерно с вас, – страж кивнул на Волка, оценивая габариты. – Но двигается абсолютно бесшумно, как тень. Глаза такие полусонные, ленивые, а взгляд – острый, цепкий, всё замечает. И пахнет от него... – мышь задумалась, припоминая детали, – пахнет самодовольством, кошачьей мятой и ещё чем-то... неуловимым, но очень характерным.

Волк фыркнул так, что пыль поднялась столбом.

– Баюн! – воскликнул он. – Это же он собственной персоной! Он нас же самого и направил сюда, чтобы мы с мышей стрелки переводили, а сам в это время, наверное, яблоки перепрятывал!

– Он угрожал вам? – уточнил Иван, стараясь сохранять спокойствие.

– Нет, не угрожал, – покачала головой мышь, жуя колбасу. – Он предлагал сделку, очень выгодную, между прочим. Говорил, что если мы поможем ему... достать одно яблоко, для научных целей, как он выразился, то он обеспечит нам беспрепятственный доступ к царским сырам на год вперёд. Но мы отказались! – страж гордо оттопырил усы, и его глаза сверкнули праведным гневом. – Мы не предаём интересы Резерва, мы законопослушные мыши, у нас профсоюз, моральный кодекс и, между прочим, патриотизм в крови!

Волк, впечатлённый такой принципиальностью и верностью идеалам, отломил мышам ещё колбасы, не скупясь на награду за ценные сведения.

– Держите, герои, – сказал он с чувством. – За патриотизм и верность долгу. И за то, что не поддались на провокации этого пушистого манипулятора.

Иван молчал, переваривая полученную информацию. Картина происходящего прояснялась с каждым часом, складываясь в чёткую и не самую приятную последовательность событий. Кот Баюн не просто знал о краже яблок – он был её непосредственным организатором и вдохновителем, а их, Ивана и Волка, просто водил за нос, подкидывая ложные следы и направляя по ложному пути, чтобы выиграть время и замести следы. Теперь им предстоял самый неприятный разговор в этом расследовании – разговор с тем, кто считал себя умнее всех и, возможно, был в чём-то прав.

Иван посмотрел на белоснежный пуховый шар в своих руках, из которого всё ещё торчала сонная мышиная мордочка, недовольная тем, что её побеспокоили. Подушка Домового была найдена, мышиный след оказался ложным, но невероятно ценным для понимания общей картины. Главный виновник теперь был известен, и оставалось только собрать все улики воедино, чтобы предъявить ему неопровержимые доказательства.

Они спустились с чердака, осторожно неся пуховое облако и стараясь не распугать мышиное семейство, которое, судя по всему, уже считало подушку своей законной собственностью. Домовой Архивных Дел встретил их у лестницы, и при виде омолодившейся подушки его лицо просияло таким счастьем, что даже суровые портреты бывших архивариусов на стенах, казалось, одобрительно кивнули.

– Моя сновиденица! – прошептал он благоговейно, бережно принимая пуховый шар из рук Ивана и прижимая его к груди. – Моя родная, любимая, единственная! Теперь я снова буду спать как младенец, без болей в спине и ночных кошмаров о просроченных отчётах.

Он провёл лапкой по вышитой цитате, проверяя подлинность, и, убедившись, что это действительно его сокровище, тут же достал из складок одежды чистый бланк и смахнул с него невидимую пылинку.

– Ваш пропуск на чердак, – объявил он торжественно. – Бессрочный, со всеми правами осмотра, обыска, изъятия улик и привлечения посторонних лиц в качестве понятых. – Он поставил печать с таким усердием, что чернила брызнули на пол, но Домовой даже не обратил на это внимания. – Пользуйтесь на здоровье и помните: в архиве, как и в жизни, главное – правильно заполненные формуляры и хорошая, удобная подушка.

Иван взял документ, теперь дававший им неограниченный доступ к чердачным пространствам. Ирония ситуации заключалась в том, что необходимость в этом доступе практически отпала – главная улика сидела сейчас в своём уютном логове и, вероятно, мурлыкала от удовольствия, думая о том, как ловко ему удалось всех обвести вокруг пальца.

– Что будем делать? – спросил Волк, когда они вышли на улицу и свежий воздух ударил в голову после архивной духоты. – Пойдём к Баюну прямо сейчас, нагрянем с неожиданным визитом и прижучим его на месте преступления, пока он не успел замести следы?

– Нет, – покачал головой Иван, взвешивая все за и против. – Сейчас он будет настороже, ведь он наверняка знает, что мы были в архиве и разговаривали с мышами. Подождём до утра, соберём все улики воедино, оформим их по протоколу. Завтра с утра возьмём у Горыныча письменные показания, приложим свидетельство мышей, заверенное их профсоюзом, и нагрянем к Баюну с обыском. С такими неопровержимыми доказательствами он уже не отвертится, как бы ни был хитр и изворотлив.

Волк пересчитал остатки провизии в сумке и тяжело вздохнул.

– Полбатона колбасы на мышей, один пирожок на домового, хотя и неудачно, сало на Горыныча... Иван, мы разоряемся быстрее, чем Кощей успевает штрафы выписывать. Если так пойдёт дальше, к концу расследования у нас не останется ни припасов, ни бюджета, ни даже надежды на премию.

– Это были не взятки, – поправил его Иван, копируя волчий тон, – а оперативные расходы на внедрение в доверие, сбор информации и установление межвидового сотрудничества. Кощею это объясним в отчёте, если, конечно, он не потребует чеки на каждый кусок колбасы.

Они шли обратно через обновлённые улицы Резерва, мимо помолодевшего Водяного, который уже почти освоился со своим новым голосом, мимо несанкционированного дуба, стоявшего посреди тропинки как символ всеобщего хаоса. Иван понемногу выстраивал в голове план завтрашнего визита к Баюну. Нужно было застать кота врасплох, предъявить все доказательства разом, не дать ему возможности для новых хитрых манёвров и увернуться от его изворотливой логики. Он понимал, что завтрашний разговор станет ключевым моментом во всём расследовании и что от его исхода зависит, вернут ли они стратегический запас молодильных яблок или так и останутся с носом, обведённые пушистым манипулятором.

Глава 4: Допрос с тремя головами и одним мозгом

Глава 4: Допрос с тремя головами и одним мозгом

Утро началось с бюрократической подготовки, которая отняла у Ивана больше времени, чем само планирование визита, потому что нужно было не только составить официальный обвинительный акт, но и собрать воедино все свидетельские показания, полученные за предыдущие дни расследования. На столе, заваленном бумагами, лежали показания мышиного стража, заверенные Мышиным Профсоюзом и скреплённые отпечатками лапок, записи о визите Баюна к Горынычу, собственноручно нацарапанные левой головой, и подробный отчёт о находке на чердаке, составленный Домовым Архивных Дел на бланке с гербовой печатью.

– Пиши: «Гражданин Кот Баюн, являясь должностным лицом, злоупотребил доверием следственных органов и ввёл их в заблуждение относительно своей причастности к хищению стратегического запаса молодильных яблок», – диктовал Иван, стараясь, чтобы формулировки были максимально юридически выверенными и не оставляли лазеек для изворотливого кота.

Волк в это время собирал «оперативный чемоданчик», подходя к этому процессу с ответственностью заправского интенданта, готовящегося к длительной и изнурительной операции. Туда вошли остатки колбасы, бережно завёрнутые в пергамент, блокнот для протокола, гусиное перо и чернильница, а также увесистая палка, которую Волк предусмотрительно прихватил «на всякий случай, для поддержания авторитета при переговорах».

– Может, позовём кого-то на подмогу? – предложил Волк, разглядывая палку с сомнением, будто прикидывая, насколько эффективно она сможет противостоять баюновской хитрости. – Горыныча, например, он в прошлый раз неплохо показал себя в качестве охраны. Или Водяного, пусть молодой, зато шумный. Пусть Баюн почувствует нашу серьёзность и всю мощь следственного аппарата.

– Горыныч будет только мешать, – отрезал Иван, выводя заковыристую закорючку в конце очередного абзаца. – У него три головы, и каждая тянет в свою сторону, а нам нужна чёткая, скоординированная работа. А Водяной сейчас сам не свой – молодой, неопытный, да и занят своим кризисом среднего возраста, ему не до нас.

– Тогда хоть Соловья-Разбойника возьмём? – не унимался Волк, перебирая варианты силовой поддержки. – Он своим свистом может кота оглушить на пару часов, для профилактики и чтобы не выкручивался. А мы за это время всё обыщем и протокол составим.

– Нет, – Иван поставил последнюю печать с таким решительным стуком, что чернила брызнули на стол. – Будем действовать по закону, цивилизованно и в рамках процессуальных норм. У нас есть доказательства, есть свидетельские показания, есть официальный акт, подписанный надлежащими лицами. Этого должно быть достаточно даже для такого хитрого оппонента, как Баюн.

Он перечитал готовый документ, и результат его порадовал – получилось солидно, внушительно и убедительно, три страницы магического текста с множеством ссылок на параграфы, пункты и подпункты Сказочного Кодекса. Оставалось только предъявить этот внушительный труд главному виновнику торжества, хотя Иван в глубине души сомневался, что Баюн вообще умеет читать такие длинные тексты, предпочитая устные байки и словесные кружева.

У входа в логово Баюна их ждал неожиданный кордон, который мог бы показаться комичным, если бы не выглядел при этом почти официально. Змей Горыныч восседал на земле, обвив массивным хвостом входную арку и создавая впечатление неприступной крепости, охраняемой трёхголовым стражем. На шее у него болталась самодельная табличка, на которой кривыми буквами, явно выведенными разными почерками, было нацарапано: «Афецеальный зощитнег. Лиц. №001».

– Стоп! – гаркнула Левая голова тоном, не терпящим возражений. – Дальше – запретная зона, вход только по специальным пропускам, заверенным в трёх экземплярах!

– Шаг в сторону – нарушение процессуальных норм и правил пересечения охраняемых границ! – подхватила Средняя голова, подозрительно оглядывая окрестности в поисках возможных нарушителей. – Мы имеем право задержать вас для выяснения личности!

– А можно с вами поиграть в шашки, пока вы будете выяснять личность? – добавила Правая голова с энтузиазмом, который совершенно не соответствовал серьёзности момента. – У меня с собой доска есть, складная, я её специально для таких случаев ношу!

Иван с изумлением смотрел на это театральное представление, пытаясь понять, как Горыныч умудрился за такое короткое время превратиться в официальное охранное предприятие.

– Горыныч, ты чего тут делаешь? И что это за лицензия номер один, которая выглядит так, будто её рисовали вчера вечером за ужином?

Правая голова радостно встрепенулась, услышав знакомую тему.

– Это мой любимый номер! – воскликнула она с гордостью. – Он похож на два пельменя с одним хвостиком, мы его сами придумали, когда вчера ели пельмени и одновременно составляли текст лицензии! Хотите, я нарисую, как он выглядит в увеличенном виде? У меня даже мелок есть!

– Замолчи, ради всего святого! – прикрикнула на неё Левая голова, пытаясь сохранить остатки официальности. – Речь идёт о серьёзных правовых процедурах, а ты со своими пельменями!

– Да, – поддержала её Средняя голова, важно кивая. – И вообще, этот номер официально зарегистрирован в моей записной книжке, которая лежит под кроватью в специальной коробке из-под обуви. Так что все формальности соблюдены!

Правая голова обиженно надулась, но тут же нашла новый источник вдохновения.

– А я всё равно считаю, что пельмени – это веский аргумент в любом споре! Они круглые, вкусные и объединяют людей за столом! А что объединяет, то и мирит!

Волк, видя, что дипломатические переговоры заходят в тупик, с надеждой потрогал свою сумку, где ещё оставались кое-какие запасы, и решил применить испытанную тактику гастрономического воздействия.

– Может, договоримся по-хорошему? – предложил он самым дружелюбным тоном. – Пропустишь нас к Баюну, а я тебе... новую приправу для шашлыка подарю, эксклюзивную, между прочим, из личных запасов.

– Взятка должностному лицу при исполнении служебных обязанностей? – ужаснулась Левая голова, но в её глазах мелькнул неподдельный интерес. – Это статья 15.7 Кодекса сказочного судопроизводства, между прочим, до трёх лет общественных работ на кухне у Кощея!

– Хотя какая именно приправа? – заинтересованно спросила Средняя голова, на мгновение забыв о своих подозрениях. – Если это что-то редкое, мы могли бы рассмотреть вопрос о временном пропуске в порядке исключения.

– Ой, а она пахнет как бабушкин сундук с пряностями? – включилась Правая голова, которой запахи были гораздо интереснее юридических тонкостей. – Или как новый ковёр, который только что принесли из магазина? Я обожаю запах нового ковра, он такой свежий и загадочный! Можно я её понюхаю, даже если нельзя брать? Просто один разочек, чисто для вдохновения!

Иван почувствовал, как у него начинает ритмично пульсировать висок, что всегда случалось в моменты особого бюрократического абсурда. Допрос ещё не начался, а они уже увязли в юридических дебрях, приправленных пельменями, запахами ковров и обсуждением лицензии, зарегистрированной под кроватью.

Юридический балаган разгорался с новой силой, и каждая голова Горыныча вносила свою лепту в этот процесс, руководствуясь собственным пониманием справедливости и законности.

Левая голова, считавшая себя главным экспертом по процессуальным нормам, требовала соблюдения всех мыслимых и немыслимых формальностей.

– Без официального запроса, составленного по форме 7-Г и заверенного у нотариуса-гнома, который работает только по средам и только в первой половине дня, я вас не пропущу! И протокол допроса должен быть составлен на трёх языках: русском, старославянском и драконьем, с обязательным переводом на мышиный диалект для полноты картины!

Средняя голова, не желая уступать в дотошности, выдвигала встречные требования, которые, по её мнению, должны были исключить любую возможность фальсификации.

– Сначала предъявите материальные доказательства, которые можно пощупать, понюхать и зафиксировать в протоколе! Где сами яблоки, где отпечатки лап, где запись с магического кристалла-наблюдателя, подтверждающая, что всё произошло именно так, как вы говорите, а не наоборот?

Правая голова, которой все эти юридические тонкости были глубоко безразличны, с энтузиазмом пыталась примирить спорящие стороны, предлагая собственные, исключительно творческие методы разрешения конфликта.

– А давайте устроим чаепитие с печеньем, как в старые добрые времена, когда все споры решались за круглым столом с самоваром! Или споём хором какую-нибудь весёлую песню, я знаю замечательную про трёхголового друга, который искал клад и нашёл вместо клада котелок с кашей! Или можно всем вместе нарисовать большую общую картину – это точно помирит, потому что творчество объединяет даже самых заклятых врагов!

Волк, видя, что обычные переговоры окончательно зашли в тупик, а словесные аргументы разбиваются о тройную броню голов Горыныча, решил действовать по-своему, применив испытанную тактику дифференцированного подкупа с учётом индивидуальных особенностей каждой головы.

Он с торжественным видом выложил из сумки целый арсенал съестных припасов, которые сохранились после предыдущих операций: колбасу копчёную, издававшую насыщенный аромат дымка, колбасу варёную с вкраплениями жира, сало с аппетитной мясной прослойкой и сало, щедро нашпигованное чесноком, запах которого моментально распространился по всей округе.

– Левая голова – для концентрации внимания на документах и усиления юридической бдительности, – он с поклоном протянул копчёную колбасу, самую солидную и внушительную.

– Средняя голова – для обострения проницательности и усиления подозрительности в нужном направлении, – последовала варёная колбаса, более мягкая и уступчивая.

– А Правая голова... – Волк замялся на мгновение, подбирая правильную формулировку, – для вдохновения, творческого подхода и поиска нестандартных решений в нашем непростом деле.

Правая голова, получив свою порцию сала с чесноком, пришла в совершеннейший восторг и немедленно начала изучать подарок со всех сторон, находя в нём всё новые достоинства.

– Ой, а из этого сала можно вырезать кораблик с парусами из бумаги? Или сделать красивые бусы, нанизав кусочки на ниточку? Смотрите, как оно красиво на солнце переливается, прямо как драгоценные камни, только вкусные! Можно я его немного понюхаю, прежде чем съесть, чтобы запомнить этот момент навсегда?

Иван наблюдал за этим спектаклем с чувством глубокого философского смирения, понимая, что серьёзный допрос, который он так тщательно планировал, превратился в гастрономический фестиваль с элементами абсурда и юридического цирка. Чтобы пройти к Баюну, нужно было сначала победить трёхголового стража правопорядка, вооружённого статьями кодекса, маниакальными подозрениями и детской непосредственностью, помноженной на любовь к вкусной еде.

Дверь в логово Баюна, которая до этого момента оставалась наглухо закрытой, бесшумно отворилась, и на пороге возник сам хозяин с таким невинным выражением морды лица, что даже Волк, видавший виды циник, на секунду усомнился в его виновности.

– Шикарный вид, ничего не скажешь! – протянул Баюн лениво, окидывая гостей томным взглядом, в котором читалось одновременно и превосходство, и насмешка, и лёгкое любопытство. – Ну и шо вы тут собрались всей компанией, как на похороны, прости господи? Или, может, в театр собрались, а меня не пригласили? Так костюмчики-то не те, дорогие мои, не те... Для театра надо что-то более нарядное, более, так сказать, презентабельное.

Иван шагнул вперёд, решительно разворачивая обвинительный акт, который от этого движения издал внушительный официальный шелест.

– Гражданин Баюн, вы обвиняетесь в краже стратегического запаса молодильных яблок, а также в введении следствия в заблуждение и создании ложных улик, направленных на отвлечение внимания от вашей преступной деятельности!

– Та шо ты такое говоришь? – Баюн широко раскрыл глаза, изображая искреннее изумление, достойное лучших театральных подмостков. – А я думал, вы по делу пришли, с каким-нибудь важным поручением от Василисы или Кощея с его вечными сметами. Может, брешут эти ваши приказчики, которые бумажки марают? Или съели шо-то не то на ночь, вот им и привиделось всякое?

Иван развернул свиток во всю длину, демонстрируя обвиняемому всю мощь собранных доказательств.

– Гражданин Баюн, ещё раз, более официально: вы обвиняетесь в краже молодильных яблок, а также в том, что намеренно направляли следствие по ложному следу, подставляя невинных мышей и используя Горыныча в качестве прикрытия.

– Ой-ой-ой, какие страшные слова, прямо мороз по коже, аж шерсть дыбом встаёт! – Баюн брезгливо отодвинул свиток кончиком лапы, будто тот был испачкан чем-то неприличным. – Кража? Я? Дорогой мой, да я человек интеллигентный, можно сказать, творческая личность, научный работник! Это яблоко само упало, понимаете ли, в нарушение всех законов физики, магии и территориальной целостности нашего скромного Резерва. А я что? Я просто вёл научное наблюдение, фиксировал факты, можно сказать, для истории!

– Вы подговорили мышей! – выпалил Волк, не в силах больше сдерживать негодование. – Они всё рассказали под протокол, с отпечатками лапок и печатью профсоюза!

– Каких мышей, дорогой мой? – Баюн возвёл глаза к потолку с выражением многострадальной невинности. – Только не надо делать мне голову, она у меня одна, и она мне ещё пригодится. Все же знают, что мыши сами по себе бегают, где хотят и когда хотят, у них своя жизнь, свои интересы, свои, так сказать, мышиные дела. Может, они за сыром бежали, а ты про яблоки... Какая нахальства, как говорится, просто нет слов!

– Вы крутились у хранилища! – настаивал Иван, чувствуя, как обвинения начинают таять в воздухе под напором баюновского красноречия.

– Крутился? – Баюн снисходительно улыбнулся, демонстрируя превосходство человека, который знает жизнь лучше других. – Милый человек, когда у людей нету ничего святого, они начинают подозревать всех подряд. Тем более, когда сами не могут найти концы с концами в своём расследовании. А я так, погулял немного, воздухом подышал, заодно проверил, как там природа себя чувствует после вчерашнего омоложения... Для шикарного вида, так сказать, и общего развития.

Волк не выдержал этого словесного пиршества и выпалил самый, как ему казалось, убийственный аргумент:

– А зачем ты тогда Горыныча салом подкупал, чтобы он тебя охранял и в дом не пускал никого без специальной лицензии, которую вы вместе придумали?

– За какое такое сало? – Баюн сделал удивлённые глаза, в которых, однако, мелькнула быстрая, как молния, тень беспокойства. – Только не надо кучерявить мне голову этими подозрениями. Где я, и где то сало, про которое вы говорите? Все же знают, что у Горыныча своя особая диета, прописанная врачом, между прочим. А если он там что-то взял у прохожих – так это между ним и его желудком личное дело, меня это не касается. Может, он для сердечного припадка сальце припас, потому что у него с сердцем, знаете ли, не всё в порядке после стольких лет активной жизни? Идите уже с Богом, занимайтесь своими делами, а меня оставьте в покое. А то у меня супруга молодая, между прочим, нервная очень, сердце у неё слабое... она страшно переживает, когда в дом вваливаются такие симпатичные, но подозрительные люди. Я же опасываюсь за её здоровье, можно сказать, трясусь над ней.

Иван молчал, понимая, что все тщательно собранные аргументы растворяются в воздухе, как утренний туман, под напором баюновского красноречия, которое не оставляло камня на камне от любых обвинений. Он сделал шаг вперёд и развернул последний, самый весомый, как ему казалось, документ – показания мышиного профсоюза, заверенные всеми возможными печатями.

– А вот свидетельские показания Мышиного Профсоюза, заверенные и подписанные лично Главным по безопасности четвёртого ранга. Они утверждают, что вы предлагали им сделку, причём неоднократно и в присутствии свидетелей: яблоки в обмен на доступ к царским сырам на целый год вперёд!

Баюн замер на мгновение, и его роскошные усы дёрнулись, выдав внутреннее напряжение, но лишь на секунду. Затем он рассмеялся тихим, бархатным смехом, который должен был убедить всех в полной нелепости выдвинутых обвинений.

– Та шо ты такое говоришь, дорогой мой? И кто такие глупости может болтать про уважаемого кота, который всю жизнь положил на алтарь науки и служения обществу? Эти мыши... они же от сыра с ума посходили, у них крыша поехала окончательно и бесповоротно! Может, им привиделось это всё в валерьяночном угаре? Или они сами хотели меня в тёмное дело втянуть, подставить, так сказать, под монастырь подвести: «возьми, мол, Япо... в смысле, уважаемый Баюн, яблочко, а мы тебе за это сырные склады на весь год откроем». Я человек принципиальный, между прочим, я на такие сомнительные предложения не ведусь, у меня совесть есть и моральные принципы!

Волк в это время, не обращая внимания на словесные кружева, профессионально обнюхивал каждый уголок баюновского жилища, методично продвигаясь от двери к окну и заглядывая во все укромные местечки. Он заглянул за резной буфет, обнюхал подоконник, проверил содержимое шкафчика и вдруг замер у большой напольной вазы, расписанной затейливыми узорами, от которой исходил слабый, но unmistakable аромат молодильных яблок.

– Иван, – позвал он приглушённо, стараясь не спугнуть удачу. – А не хочешь подойти поближе и полюбоваться одним очень шикарным видом, как любит выражаться наш уважаемый хозяин?

Он ловко опрокинул вазу, и на пол с глухим стуком выкатились три аккуратных огрызка, которые источали слабый золотистый свет и пахли одновременно молодильными яблоками и кошачьей мятой, создавая причудливую смесь ароматов, от которой у Волка даже слюнки потекли.

Баюн увидел огрызки, и на его морде на мгновение отразилась растерянность, но лишь на мгновение – профессиональный артист не мог позволить себе расслабляться даже в такой критической ситуации.

– А, это... сувениры на память о прекрасном мгновении! – воскликнул он, пытаясь придать голосу беззаботность. – Лежали красиво, можно сказать, просились в кадр, ну я и прибрал их подальше от посторонних глаз, чтоб не валялись где попало и не портили общий интерьер. Я вообще по натуре человек чистоплотный и аккуратный, не терплю беспорядка и разбросанных вещей. И потом, какая, в сущности, разница, целые это яблоки или уже слегка надкусанные огрызки? Главное – намерения, с которыми человек к этому подходит! А у меня намерения были самые что ни на есть благородные и возвышенные – людям помочь, по Сказочному Резерву пройтись с доброй вестью, голодранцам и нуждающимся поддержку оказать, научные исследования провести...

– Гражданин Баюн, – в голосе Ивана зазвучала сталь, которую он специально тренировал годами бюрократической работы, – перчаточку, будьте любезны, сымайте. И хватит уже кружева плести, как говорится.

– Она не сымается, она пришита намертво, для красоты и элегантности... – попытался увильнуть Баюн, но его голос уже дрогнул, выдавая истинное состояние духа.

– Волк, тут у гражданина, видите ли, перчаточка не сымается по техническим причинам, – Иван кивнул напарнику, который уже предвкушал развязку. – Помоги ему, пожалуйста, с этой сложной гардеробной проблемой.

Волк оскалился самым дружелюбным образом, на который был способен, и шагнул вперёд, демонстрируя готовность оказать любую помощь, даже самую насильственную.

– Не надо, не надо помогать, я сам, сам справлюсь, не маленький! – Баюн отшатнулся к стене, понимая, что игра проиграна и пора сдаваться, но сдаваться красиво, с достоинством и выгодой для себя. – Ладно, признаю... частично, так сказать, в порядке исключения и из уважения к вашим следственным талантам. Да, взял я это злополучное яблочко. Ну, может, два взял... Ну, хорошо, три штуки, но не больше, честное кошачье! Но не для себя, не думайте плохого! Хотел людям раздать, нуждающимся, обездоленным, у которых нет возможности самим яблоки добывать!

Иван молча сверлил его взглядом, не произнося ни слова, и это молчание было красноречивее любых обвинений. Баюн вздохнул тяжело, сник окончательно, потеряв весь свой театральный лоск, и печально потянулся к бланку чистосердечного признания, который Иван предусмотрительно положил на стол.

– Ладно, ладно, уговорили, подпишу я вашу бумажку, только чтоб без лишних свидетелей и шума, – пробормотал он, беря в лапы перо. – Только вы уж там, в своих отчётах, не трубите на каждом углу про мою скромную персону. И супруге моей, умоляю, ни слова, ни полслова, ни намёка даже! Я же говорю – у неё сердце слабое, нервная система расшатанная, она этого не переживёт!

Иван взял расписку, чувствуя странную опустошённость вместо ожидаемой победы. Дело было закрыто, все улики собраны, признание получено, но в воздухе висело невысказанное понимание, что эта история с яблоками была лишь первым звеном в длинной цепочке странных событий, которым только предстояло развернуться. А пока они могли возвращаться с победой и с тремя яблочными огрызками в качестве вещественного доказательства, которые теперь официально считались «экспериментальным материалом для селекции сна».

Баюн тем временем взял перо и с тяжелейшим вздохом, достойным великого трагика, стал выводить на бланке заковыристые буквы своего признания, причмокивая от обиды и периодически поднимая глаза к потолку в поисках небесной справедливости.

– Во, таки да, приходится признавать, хоть и не за что, по большому счёту! – бормотал он, выводя очередную букву. – По-хорошему, мне бы за такое научное открытие не протокол позорный составлять, а премию казённую выписывать из фондов поощрения особо отличившихся деятелей науки! А вы тут со своими бумажками и подозрениями... Та шо вы такое говорите, люди? Ладно, ладно, вижу, что настаиваете и не отстанете... Может, оформим наше соглашение как сотрудничество с обеих сторон? Я вам информацию, вы мне – смягчение режима и там, может, пару котлет сверх нормы?

Кот подписал бумагу с таким величественным видом, будто оказывал следствию неслыханную милость и одолжение, которое они не скоро смогут отблагодарить. В его глазах читалась тихая уверенность, что даже вынужденное признание можно при желании превратить в выгодную сделку, если подойти к делу с умом и коммерческой жилкой.

Выходя из логова, Волк пересчитал остатки провизии и тяжело вздохнул, подводя гастрономические итоги операции.

– Ещё одно сало Горынычу, и бюджет нашего расследования окончательно лопнет по всем швам, – пробормотал он с тоской в голосе. – Хорошо, хоть Баюна удалось расколоть без дополнительных затрат, а то бы мы вообще без запасов остались до конца месяца.

Иван просидел над протоколом допроса до глубокой ночи, пытаясь свести воедино показания трёх голов Горыныча, которые, как и следовало ожидать, дали три совершенно разных версии происшедшего, каждая из которых была по-своему убедительна и по-своему абсурдна. В итоге у него получилось три разных документа, и он решил приложить к делу все, чтобы Василиса сама разбиралась, где в этом тройном потоке сознания скрывается истина.

Первая версия была официальной, с печатями и юридически выверенными формулировками «злоупотребил доверием следствия» и «похитил стратегический запас путём обмана и введения в заблуждение». Вторая версия была баюновской, в которой яблоки фигурировали как «экспериментальный материал для селекции снотворных культур», а сам кот представлялся невинной жертвой обстоятельств и научного любопытства. Третья версия была волчьей, с характерными пометками «пахло кошачьей мятой» и «сало с чесноком не предлагал, хотя мог бы и предложить для ускорения процесса».

Волк тем временем спал у печки, свернувшись калачиком на своём омоложенном ковре, и время от времени подрагивал лапами и посапывал во сне. Ему снилось, будто он гоняется за огромным румяным яблоком, у которого выросли тонкие ножки, а Баюн сидит на ветке и подсказывает с хитрой усмешкой: «Левее бери, левее, там оно вкуснее и сочнее будет, если догонишь!».

Иван перечитал готовый протокол в сотый раз, пытаясь найти в нём хоть какую-то логическую стройность, и с удивлением обнаружил, что даже с неопровержимыми уликами в виде огрызков и подписанным признанием кота в деле чувствовалась какая-то неуловимая пустота, будто главное так и осталось за кадром. Баюн умудрился всё вывернуть и перекрутить таким хитрым образом, что складывалось впечатление, будто его не судить надо, а премию выписывать за научный подход к жизни и умение находить нестандартные решения в сложных ситуациях.

Утром, едва дождавшись начала рабочего дня, Иван отнёс увесистую папку с материалами Василисе. Та молча приняла документы, пробежала глазами первую страницу, на секунду задержалась на разделе «научная селекция сна» и лишь слегка приподняла бровь, что у неё считалось высшим проявлением эмоций.

– Передам на рассмотрение специальной комиссии по особо запутанным делам, – сказала она ровным, ничего не выражающим голосом. – О результатах и принятых мерах будете уведомлены в установленном порядке.

Иван вышел из кабинета, чувствуя странную смесь усталости, опустошённости и смутного беспокойства. Они поймали кота, нашли неопровержимые улики, оформили все документы по протоколу, получили признание. А ощущение настоящей, чистой победы куда-то ускользнуло, растворилось в бархатном баюновском голосе, в его бесконечных «шикарных видах», в его тревоге за здоровье супруги и в его способности превращать любое обвинение в комплимент собственному интеллекту.

Василиса осталась сидеть за столом, неторопливо перелистывая страницы одна за другой, и на её лице не отражалось никаких эмоций, кроме лёгкой задумчивости. Когда Иван закрыл за собой дверь, уголки её губ чуть заметно дрогнули, и она тихо произнесла, обращаясь к пустоте кабинета:

– Молодец, Иван, справился отлично. Но это только начало, самые цветочки нашего сказочного букета. Готовься к новым аномалиям, они не заставят себя долго ждать.

Она смотрела на три версии одного протокола, разложенные перед ней, и думала о том, что в Сказочном Резерве даже самая простая правда умеет надевать разные маски, а самая хитроумная и неуловимая маска всегда оказывается у того, кто первым придумал правила этой бесконечной игры.

Глава 5: Леший, навигатор и психотерапевт

Глава 5: Леший, навигатор и психотерапевт

Ранним утром, когда Иван пытался заварить чай, а Волк с энтузиазмом разыскивал вчерашний пирог, который по его расчётам должен был ещё где-то сохраниться, дверной молоток снова завопил с такой интенсивностью, что даже чайник на печи испуганно засвистел. На этот раз молоток выкрикивал не просто имена, а целые параграфы из «Инструкции по срочным вызовам», чем окончательно добил остатки утреннего спокойствия.

В кабинете Василисы пахло свежей магией и строгостью, причём второй запах явно преобладал над первым. Сама хозяйка кабинета сидела за своей знаменитой прялкой-компьютером, на экране которой мелькали тревожные диаграммы, напоминающие кардиограмму пациента в критическом состоянии.

– Новое задание, – произнесла она, даже не оборачиваясь на вошедших. – Леший. Подозревается в нарушении магического баланса лесной зоны. Проверить на месте, установить степень отклонения от нормы и доложить с подробным описанием всех выявленных аномалий.

Иван машинально вытянулся по струнке, как учили на курсах молодого бойца сказочного фронта, хотя эти курсы он проходил ещё при царе Горохе и с тех пор успел забыть половину инструкций.

– Так точно, задание принято к исполнению, – отрапортовал он с максимальной официальностью. – Приступаем к проверке лесного хозяйства согласно утверждённому регламенту. Имеются ли дополнительные указания по взаимодействию с объектом?

Волк в это время профессионально обнюхивал воздух, пытаясь идентифицировать источник утренних ароматов, которые могли бы скрасить начало рабочего дня.

– А тут пахнет... черничным пирогом, – заявил он с абсолютной уверенностью. – Это новая система маскировки служебных помещений или просто кто-то из сотрудников тайно завтракает, не делясь с коллегами?

Василиса проигнорировала этот риторический вопрос с таким мастерством, будто тренировалась игнорировать Волка всю свою сознательную жизнь, и протянула Ивану объёмистый свиток, перевязанный официальной лентой с печатями.

– Документы на проведение проверки, разрешение на вход в лесную зону с правом осмотра всех объектов, формуляр учёта магических потоков для заполнения по результатам инспекции и временные рамки – ровно сорок восемь часов на всё про всё, ни минутой больше.

Иван принял бумаги с таким торжественным видом, будто ему вручали орден за заслуги перед отечеством, хотя на самом деле это было всего лишь очередное задание, которое сулило новые головные боли и бюрократические сложности.

– Будет исполнено в срок и с надлежащим качеством, – пообещал он. – Леший будет проверен по всем пунктам, баланс будет установлен, отклонения задокументированы.

– А если он нас специально запутает, как это умеют делать все лесные духи? – поинтересовался Волк, продолжая безуспешно искать источник заветного запаха. – Мне брать с собой компас для ориентирования или лучше положиться на природный нюх и просто бежать прямо, пока не врежусь в какое-нибудь дерево, которое потом окажется вовсе не деревом, а замаскированным Лешим?

– Действуем строго по инструкции, никаких импровизаций, – отчеканил Иван тоном, не терпящим возражений. – Статья семь, параграф три: «При контакте с Лешим соблюдать противопутательные меры, включающие маркировку маршрута, фиксацию всех ориентиров и регулярную сверку с компасом каждые пятнадцать минут».

Волк тяжело вздохнул, осознавая всю сложность предстоящей миссии, и извлёк из кармана заранее припасённую котлету, чтобы поддержать силы перед дорогой.

– Ладно, будем действовать по науке, – согласился он с набитым ртом. – Тогда разреши хотя бы подкрепиться как следует перед походом, потому что в лесу, по слухам, из съестного одни шишки, грибы поганки и прочая магическая флора, которая на полноценную котлету ну никак не тянет ни по питательности, ни по вкусовым качествам.

Вернувшись домой, Иван с методичностью заправского бюрократа принялся изучать «Инструкцию по посещению лесных массивов с повышенной магической активностью», делая пометки на полях и загибая уголки наиболее важных страниц. Волк тем временем устроил на полу нечто среднее между походным лагерем и продуктовым складом, раскладывая съестные припасы по категориям и степеням важности.

– Согласно регламенту и утверждённому перечню снаряжения, – бубнил Иван, сверяясь с документом, – нам положено иметь при себе: компас магический, ориентированный на энергетические потоки, – одна штука, верёвка для маркировки маршрута длиной не менее трёх метров, свисток для подачи сигналов в случае потери ориентации...

– Это всё второстепенные детали, – перебил его Волк с видом опытного экспедиционера, водружая на вершину своей продуктовой пирамиды аппетитное колечко копчёной колбасы. – Главное ты упускаешь, а именно – базовый походный паёк, рассчитанный на все возможные сценарии развития событий. Смотри сюда: колбаса копчёная – для ориентации по запаху, потому что магические компасы имеют свойство ломаться в самый неподходящий момент. Сыр твёрдых сортов – для закладки контрольных точек на маршруте и маркировки особо важных ориентиров. Пряники медовые – на случай, если мы встретим Бабу-Ягу, она их просто обожает и за один пряник может выдать ценную информацию, а за три – даже проводить до нужного места.

– В официальной инструкции о пряниках для Бабы-Яги нет ни слова, – возразил Иван, тщательно сверяясь с документом, где действительно ничего подобного не значилось.

– Потому что эту инструкцию писали люди с сухим воображением и полным отсутствием практического опыта общения с лесными обитателями! – парировал Волк с жаром истинного полемиста. – А ещё в нашем арсенале должно присутствовать сало развесное, нарезанное аккуратными кусочками, для подкупа мелких лесных сущностей, которые без сала отказываются разговаривать с чужаками. Пачка хорошего чёрного чая – для заваривания на привале и восстановления сил после длительных переходов. И три свежих яйца, желательно от волшебной курицы, на тот случай, если мы решим приготовить магический омлет для поднятия боевого духа в критической ситуации.

Иван с возрастающим скептицизмом осмотрел гору припасов, которая больше напоминала снаряжение для гастрономического фестиваля с элементами выживания в дикой природе, нежели оперативный набор для выполнения служебного задания.

– И как мы, по-твоему, понесём всё это богатство? – поинтересовался он, прикидывая вес продуктовой пирамиды. – Нам потребуются сани, да не простые, а грузовые, с увеличенной грузоподъёмностью.

– Гениальная мысль, достойная настоящего стратега! – воскликнул Волк, явно ожидавший именно этого вопроса. – Только не сани, а оперативная тележка маскировочная, которую я в прошлом году у почтальона Печкина спи... то есть позаимствовал на временное пользование с правом последующего возврата. Она почти как новая, если не считать лёгкой вмятины на левом боку, которая образовалась, когда я на ней с горки катался для проверки аэродинамических качеств.

Иван закрыл глаза на несколько секунд, пытаясь мысленно примирить два противоположных видения предстоящей экспедиции. Он видел чёткий, выверенный по инструкции маршрут: взять документы, пройти в лес по утверждённому коридору, проверить Лешего по всем пунктам, составить протокол и вернуться с отчётом. Волк видел гастрономическую экспедицию с элементами экстрима, неожиданных находок и обязательным пикником на природе. Общего между этими двумя картинами было только направление движения – и то лишь потому, что лес находился в одной стороне от их дома.

Лешего они обнаружили на лесной поляне, где он сидел на старом замшелом пне, окружённый многочисленными свитками с картами, и с выражением глубокой обречённости на лице сверял их с компасом, который, судя по его поведению, тоже сошёл с ума.

– Опять всё не сходится, хоть ты тресни! – бормотал он себе под нос, отбрасывая очередной свиток в сторону. – Берёза тут должна быть старая, кривая, с дуплом и характером, а она – стройная, белая, как дебютантка на балу! И мухомор вон тот, что у коряги рос, – он уже лет сто там стоял, опытный гриб, можно сказать, ветеран, а теперь – будто вчера из земли вылез, молодой, наглый, без уважения к старшим!

Иван подошёл по всей форме, как того требовал устав: прямо, чётким шагом, с официальным выражением лица, которое он надевал только для особо ответственных мероприятий.

– Гражданин Леший! – объявил он зычным голосом. – Предъявите, пожалуйста, документы на право пользования вверенными вам лесными ресурсами, а также отчёт о проделанной работе за последнюю неделю с приложением всех необходимых форм и ведомостей!

Леший поднял на него взгляд, в котором читалась такая глубокая усталость, будто он нёс на своих плечах не только лес, но и всю бюрократическую систему Сказочного Резерва.

– Опять проверка, – констатировал он без всякого энтузиазма. – А ты хоть сам-то в лесу когда-нибудь бывал, не по бумажкам, а по-настоящему? Или только инструкции читаешь да протоколы составляешь, ни разу не нюхав настоящей лесной жизни?

Волк тем временем, не дожидаясь официального разрешения, уже разложил на соседнем пне образцы своей провизии, создав импровизированный стол для переговоров.

– Для установления доверительного контакта и создания атмосферы взаимопонимания, – пояснил он, выкладывая колбасу, сыр и сало в порядке возрастания жирности, – предлагаю обсудить текущую ситуацию за совместным перекусом, совмещая приятное с полезным и гастрономическое с информационным.

Леший покосился на угощение с плохо скрываемым интересом, хотя его профессиональная гордость требовала соблюдения хотя бы видимости сопротивления.

– Это что, взятка должностному лицу при исполнении? – спросил он с ноткой сомнения в голосе. – У меня, между прочим, всё учтено, каждая ягодка, каждый грибок, каждый листик на балансе состоит! – однако его рука уже сама собой потянулась к ближайшему кусочку сала, который выглядел особенно аппетитно.

– Сообщите, пожалуйста, о наблюдаемых в последнее время аномалиях, – потребовал Иван, доставая из папки чистый формуляр и настраивая перо для письма. – Зафиксируем всё в протоколе, как того требует инструкция.

– Какие там ещё аномалии? – Леший развёл руками, едва не выронив уже зажатое в кулаке сало. – Сплошной беспорядок и неразбериха, вот что я вам скажу! Все ориентиры, которые я веками выстраивал, вдруг взяли и помолодели. Тропы путаются, сворачивают не туда, ведут неизвестно куда. Даже мой медведь, Топтыгин, на которого я всегда мог положиться, стал резвым не по годам – вместо того чтобы в берлоге спать, на дискотеки бегает, молодёжь пугает своим видом! Всё вокруг омолодилось, а мне теперь отчёты переделывать, чернил не напасёшься на эту писанину!

Волк сочувственно кивал, методично заедая колбасу сыром и поддерживая беседу профессиональными комментариями.

– Понимаю вашу ситуацию, как никто другой, – сказал он с чувством. – У меня тоже ковёр любимый омолодился, представляете? Теперь он как новенький, яркий, пушистый, а спать на нём невозможно – колется, как ёж, и все мои годами вылежанные ямки пропали бесследно. Это же настоящая травма, психологическая, можно сказать!

Иван старательно выводил в протоколе: «Лесные ориентиры подверглись несанкционированному омоложению без соответствующего разрешения. Медведь по кличке Топтыгин замечен в несвойственной для его возраста активности, а именно в посещении увеселительных мероприятий». Следствие, как он с горечью отметил, снова уходило в сторону от первоначального плана.

– А вы знаете, что дуб-старожил, который триста лет на опушке стоял, теперь комплексует? – внезапно спросил Леший, откладывая карту и переходя на доверительный тон. – Говорит, молодые дубки за ним смеются, что он старый, морщинистый и вообще не современный. Пришлось мне ему целую лекцию читать про ценность возраста, комплименты делать, убеждать, что морщины – это не недостаток, а признак мудрости и накопленного опыта.

Иван поднял на него укоризненный взгляд, достойный строгого прокурора.

– Вы должны следить за соблюдением лесного кодекса и учётом природных ресурсов, а не решать эмоциональные проблемы растительности, которые к вашим прямым обязанностям не относятся, – заявил он с максимальной официальностью.

– А как же я могу не решать, если они все ко мне приходят и жалуются? – возмутился Леший, и его возмущение было совершенно искренним. – Берёза вон плачет, что кора стала слишком белой и блестящей, будто её лаком покрыли. Заяц переживает, что у него седина пропала, и теперь он выглядит неопытным юнцом, которого никто уважать не будет. А целое семейство ёжиков вообще в глубокой депрессии – иголки у них помолодели, стали мягкими, как пух, и теперь они не могут по-настоящему фыркать и защищаться! Кто, кроме меня, им объяснит, что мягкое – это новый тренд и что психотерапевты сейчас ценятся больше, чем воины?

Волк с внезапно проснувшимся интересом прислушался к этим словам и даже перестал жевать на мгновение, что было признаком высшей степени заинтересованности.

– А вы, значит, консультируете? – спросил он с надеждой в голосе. – Можете и мне помочь с моей проблемой? У меня после омоложения ковра настоящая психологическая травма образовалась! Я на нём двадцать лет яму для сна вылеживал, можно сказать, вкладывал душу и время, а теперь эта яма пропала бесследно, будто её никогда и не было! Как мне теперь спать, на ровном месте?

Леший с профессиональным видом опытного психотерапевта осмотрел пациента, оценивая степень его душевных страданий.

– Классический случай болезненной привязанности к материальному дефекту, – заключил он после недолгого размышления. – Вам нужно искать новые точки комфорта, переключаться на другие ощущения. Могу предложить курс ароматерапии с использованием лесных компонентов: хвоя для бодрости, запах грибного дождя для успокоения, аромат мокрой земли после грозы для глубокой релаксации...

– А можно с запахом жареной курицы для усиления эффекта? – уточнил Волк, который даже в вопросах психотерапии оставался верен своим гастрономическим пристрастиям.

Иван стоял с каменным лицом, которое старательно сохранял на протяжении всего этого абсурдного диалога, и методично записывал в протокол новые пункты: «Леший осуществляет несанкционированную психологическую практику среди представителей флоры и фауны без соответствующей лицензии. Отмечаются случаи лечения ароматами и комплиментами, что не предусмотрено должностной инструкцией».

– Согласно утверждённому плану проверки, мы приступаем к осмотру лесной территории, – объявил он, доставая мерную ленту и компас. – Волк, твоя задача – фиксировать все аномалии, которые попались нам на пути. Леший, как лицо, ответственное за состояние леса, обеспечиваешь навигацию и поясняешь все отклонения от нормы.

– Обеспечиваю навигацию, – проворчал Леший с плохо скрываемым раздражением. – А я кто, по-вашему, бесплатный путеводитель с пожизненным стажем? У меня тут медведь с истерикой после дискотеки, дятел мигренью страдает от того, что деревья слишком молодые и звонкие, а ты мне – навигацию!

Волк тем временем уже профессионально обнюхивал молодой дубок, который выглядел слишком здоровым и упитанным для своего предполагаемого возраста.

– Так, фиксирую аномалию номер один, – отрапортовал он. – Тут пахнет... черничным пирогом, причём свежим, только из печи. И ещё отчётливо чувствуется запах валерьянки, очень настойчивый и навязчивый. Очень странное сочетание для лесной зоны.

Они двинулись вглубь леса, и Иван шагал строго по компасу, стараясь не обращать внимания на то, что тропинка постоянно извивалась самым причудливым образом, явно пытаясь сбить их с толку. Волк бегал кругами, выискивая съедобные аномалии и периодически делая стойку на особо интересные запахи.

– Смотрите, смотрите! – вдруг закричал он, указывая лапой на небольшую полянку. – Грибы! И все как на подбор – молодые, крепкие, красивые, ни одного червивого, ни одного кривого!

– Нарушение естественного отбора и природной вариативности, – тут же заключил Иван, делая очередную пометку в блокноте. – Задокументировано для протокола.

Леший с неподдельной тоской смотрел на идеальную грибную полянку, которая раньше радовала глаз своим разнообразием и непредсказуемостью.

– Раньше у каждого гриба характер был, индивидуальность, так сказать, – вздохнул он. – Этот – кривой на один бок, тот – в забавных пятнышках, третий – с приподнятой шляпкой, будто удивляется чему-то. А теперь – как солдаты в строю, один к одному. Скучно стало в лесу, неинтересно.

Вдруг Волк замер на месте, уткнувшись носом в старый, но почему-то странно помолодевший пень, который выглядел так, будто его только что срубили, хотя по всем признакам должен был гнить здесь не одно десятилетие.

– Тут что-то блестит и пахнет не по-нашему! – возбуждённо сообщил он.

Осторожно, стараясь не повредить находку, Волк извлёк из-под коры маленький серебристый колокольчик, который при ближайшем рассмотрении оказался сделанным из застывшего магического света, мерцающего слабыми переливами.

– Артефакт неизвестного происхождения, – констатировал Иван, аккуратно принимая находку в руки. – Подлежит изъятию для передачи в лабораторию на экспертизу и подробное изучение.

– Может, сначала всё-таки позвоним в него, чисто из любопытства? – предложил Волк, с сожалением расставаясь с блестящей игрушкой. – Интересно же, кому он звонит и какие звуки издаёт. Вдруг это сигнальный колокольчик для вызова подкрепления?

Леший мрачно наблюдал за этой сценой, не проявляя ни малейшего энтересованности к находке.

– Тоже мне, артефакт нашли, – проворчал он. – У меня тут пол-леса помолодело без спросу, экосистема рушится на глазах, а они какой-то колокольчик отыскали и радуются, как дети. Нашли сокровище, называется.

Иван, не обращая внимания на ворчание, развернул на ближайшем пне официальный бланк «Акта о несанкционированном изменении состояния лесного фонда» и приготовился заполнять протокол.

– Пункт первый, – продиктовал он себе под нос, тщательно выводя буквы. – Нарушение естественного возрастного ценза растительности, выражающееся в массовом омоложении деревьев, кустарников и грибницы без соответствующего разрешения.

– Какой ещё ценз, скажите на милость? – возмутился Леший, заглядывая через плечо. – Деревья что, по паспортам живут, с пропиской и регистрацией? У них у всех свидетельства о рождении требовать будешь, справки из ЗАГСа лесного?

– Пункт второй, – продолжил Иван, игнорируя реплику с профессиональным спокойствием. – Наличие на обследуемой территории посторонних магических артефактов неустановленного происхождения в количестве одного экземпляра, подлежащего изъятию и экспертизе.

Волк, который тем временем уже успел прикрепить колокольчик к своему ошейнику, почувствовав в этом некий стильный аксессуар, с надеждой посмотрел на Ивана.

– А можно я его оставлю у себя как вещественное доказательство на ответственное хранение? – спросил он самым невинным тоном. – Я за него несу полную материальную ответственность, готов подписать соответствующий документ!

– Изъятое подлежит сдаче в лабораторию в установленном порядке, – отрезал Иван, протягивая руку за колокольчиком. – Никакого самовольного ношения вещественных доказательств инструкция не предусматривает.

Леший тем временем добрался до акта и, прочитав пару строк, всплеснул руками с таким искренним возмущением, что даже птицы в ближайших кустах на мгновение замолкли.

– Что это за формулировка: «Несанкционированное омоложение грибного сообщества»? – загремел он. – Грибы теперь у меня в прямом подчинении числятся, что ли? А комары, мошки, муравьи и прочая лесная братия? Ты на всех бумажки составлять будешь, протоколы заводить, акты прилагать?

– Согласно лесному кодексу, параграф пять, пункт три, – отчеканил Иван, не моргнув глазом, – грибы относятся к природным ресурсам, подлежащим государственному учёту и контролю. Следовательно, все изменения в их состоянии должны фиксироваться в установленном порядке.

– А я сам кто, по-твоему? – продолжал бушевать Леший, размахивая руками. – Природный ресурс или должностное лицо с соответствующими правами и обязанностями? Если я ресурс, тогда я прямо сейчас в спячку впадаю до весны, и пусть лес сам себя проверяет! Если я должностное лицо – тогда мне премию за переработку и компенсацию за моральный ущерб, потому что я тут не только учёт веду, но и психотерапией занимаюсь без дополнительной оплаты!

Волк, видя, что конфликт набирает обороты, попытался выступить в роли миротворца, используя испытанный гастрономический подход.

– Может, включим в акт отдельный пункт о моральном ущербе, нанесённом всем пострадавшим сторонам? – предложил он примирительно. – У меня, например, ковёр любимый пострадал, аппетит из-за стресса повысился до небывалых размеров, а теперь ещё и колокольчик отбирают, который мог бы стать семейной реликвией!

Иван посмотрел на разгневанного Лешего, на Волка с его гастрономическими претензиями и на акт, который с каждой минутой обрастал всё новыми пунктами и подпунктами. Он уже понимал, что этот документ придётся переписывать как минимум трижды, и ни одна из версий не удовлетворит все заинтересованные стороны полностью.

Солнце тем временем начало клониться к закату, окрашивая лесные тропы в золотистые тона и напоминая о том, что день подходит к концу. Иван взглянул на часы и понял, что экспедиция заняла гораздо больше времени, чем планировалось изначально.

Иван аккуратно упаковал в свою объёмистую папку все собранные за день документы: акт о выявленных нарушениях, протокол допроса Лешего с его эмоциональными высказываниями, подробную опись изъятых артефактов, куда вошёл один серебристый колокольчик, принудительно снятый с шеи Волка после недолгой, но эмоциональной борьбы.

– Задание можно считать выполненным, – отрапортовал он сам себе, подводя итоги. – Леший проверен в соответствии с утверждённым регламентом, все нарушения зафиксированы на бумаге и готовы к передаче вышестоящему начальству.

Волк в это время, не теряя времени даром, пытался засунуть в ту же папку увесистый кусок сыра, который чудом сохранился после дневных перекусов.

– Это для сохранности особо важных документов! – пояснил он, заметив укоризненный взгляд Ивана. – Чтобы бумаги не отсырели во время транспортировки, понимаешь? А ещё для повышения калорийности нашего отчёта – вдруг Василиса захочет не только читать, но и перекусить в процессе ознакомления?

Леший провожал их до самой опушки, не переставая ворчать и возмущаться, хотя в его голосе уже слышались не столько гневные, сколько усталые нотки.

– Только меня и не хватало во всей этой истории! – бубнил он, шагая следом. – Теперь из-за вашего дурацкого акта мне придётся все отчёты переписывать заново, с учётом новых формулировок! И медведя моего успокаивать, который после дискотеки вообще в себя прийти не может! И дубу психологическую помощь оказывать, чтобы он не впал в депрессию из-за своего возраста! И это всё, заметьте, бесплатная работа, сверх основной нагрузки и без всякой благодарности!

Волк осторожно понюхал упаковку, которую продолжал вертеть в лапах, и его нос сморщился самым комичным образом.

– Странно пахнет, – заявил он с полной уверенностью. – Не нашими специями, не местными приправами. Какими-то чужими, незнакомыми ароматами, от которых у нормального волка разве что чихательный рефлекс срабатывает. И вообще, от этой штуки веет чем-то искусственным, ненастоящим, будто её не в печке пекли, а в пробирке вырастили.

Иван шёл и анализировал ситуацию, пытаясь выстроить разрозненные факты в единую логическую цепочку. Омоложение затронуло не только буфет со Светой и её продуктами, но и лес с его обитателями. Появились магические артефакты непонятного происхождения. Всё это указывало на системный сбой, на нечто большее, чем просто единичная кража стратегического запаса яблок.

– Прослеживается определённая закономерность, – изрёк он наконец, когда они уже выбрались из леса и зашагали по знакомым улицам. – Несанкционированные изменения носят массовый характер и затрагивают разные сферы жизни Резерва. Сначала буфет, потом ковёр Волка, теперь лес. Кто-то явно хочет, чтобы всё вокруг стало молодым и свежим, не спрашивая ничьего разрешения и не считаясь с последствиями.

– Ага, – поддакнул Волк, с аппетитом разворачивая последний пирожок, чудом уцелевший после всех перипетий. – И везде, заметь, пахнет чем-то вкусным и необычным. В буфете яблоками пахло, в лесу – черничным пирогом и валерьянкой. Может, это какой-то кулинарный заговор, международный, так сказать, с привлечением магии и специй?

Иван проигнорировал эту очередную гастрономическую теорию, хотя в глубине души отметил, что Волк в чём-то прав – запахи действительно играли в этом деле какую-то важную роль, которую ещё предстояло расшифровать.

Они зашли к Василисе, чтобы сдать первые результаты. Та бегло просмотрела акт, задержалась взглядом на описании упаковки, и на мгновение в её глазах мелькнуло что-то похожее на узнавание, но она тут же отвела взгляд и вернулась к своим экранам.

– Странная находка, – сказала она ровным голосом. – Может, из другого мира занесло через тот самый портал. Отложи в архив, пусть полежит до лучших времён, потом разберёмся, если появится свободное время и соответствующие специалисты.

Упаковку отправили в архив к Домовому, который принял её с обычным ворчанием, но без особого энтузиазма, пообещав положить на полку «Неопознанное, непонятное и потенциально опасное».

В голове у Ивана тем временем складывался новый план действий: сверить все полученные данные по случаям омоложения, провести более тщательный магический анализ найденного колокольчика, опросить других возможных свидетелей, которые могли заметить что-то необычное в последние дни.

– Завтра с утра идём в лабораторию к Василисе, – объявил он Волку, когда они наконец добрались до дома. – Сдаём колокольчик на экспертизу и запрашиваем полную сводку по всем зафиксированным аномалиям за последнюю неделю. Может быть, в этой статистике скрывается ключ к разгадке.

Волк вздохнул с плохо скрываемой тоской, предвидя скучный день в компании пробирок и магических анализаторов.

– Ладно, пойдём в лабораторию, – согласился он без особого энтузиазма. – Только я там, помнится, кормят крайне скудно и однообразно: одни одноразовые пробирки для духов и сухие пайки, которые даже мыши не едят. Может, мне свой обед с собой захватить, для подстраховки?

Иван закрыл папку с отчётом и на мгновение задержал взгляд на серебристом колокольчике, который тускло мерцал в свете догорающей свечи. Где-то в глубине сознания шевельнулось смутное беспокойство – слишком много странностей накопилось за последние дни, слишком много совпадений, которые не желали складываться в стройную картину. Омоложение буфета, кража яблок, подозрительная активность Баюна, лесные аномалии, непонятный артефакт с чужой упаковкой – всё это напоминало отдельные кусочки мозаики, которые никак не желали соединяться в единое целое.

Волк давно уже спал на своём омоложенном ковре, временами подёргивая лапами и посапывая во сне, и только Иван сидел за столом, перебирая бумаги и пытаясь уловить ту самую невидимую нить, что связывала все эти события воедино. Где-то за окном ухал филин, да ветер шелестел листвой несанкционированного дуба, выросшего посреди тропинки, и в этих привычных звуках чудилось что-то тревожное, будто сама природа предупреждала о грядущих потрясениях.

Глава 6: Кощей и его бухгалтерская магия

Глава 6: Кощей и его бухгалтерская магия

Утро началось с того, что Иван долго собирал разрозненные бумаги, пытаясь привести в порядок все отчёты, накопившиеся за последние дни расследования, потому что без утверждённых документов Кощей не только не выделил бы новые средства, но и потребовал бы вернуть уже потраченные, что в сложившихся обстоятельствах было совершенно невозможно. Ворох протоколов, актов и объяснительных записок громоздился на столе, и каждый новый лист, казалось, только добавлял путаницы в и без того запутанную историю.

Волк, наблюдая за этими бюрократическими мучениями, время от времени подкладывал в стопку очередной клочок бумаги с собственноручно написанными тратами, среди которых фигурировали такие экзотические статьи расхода, как «усиление нюхательной способности путём употребления колбасы» и «моральная компенсация за потерю любимой лежанки», а также совершенно новый пункт «амортизация хвоста при выполнении особо сложных заданий».

– Ты уверен, что Кощей проглотит эти цифры? – с сомнением спросил Волк, наблюдая, как Иван пытается вписать три куска сала в графу «транспортные расходы». – Может, лучше написать правду? Что мы проводили оперативное внедрение в доверительные отношения с использованием гастрономических методов, а также осуществляли полевые испытания продовольственных запасов на предмет их пригодности к употреблению в экстремальных следственных условиях?

– Правда, – мрачно ответил Иван, не отрываясь от бумаг, – заключается в том, что мы потратили половину утверждённой сметы за три дня, и единственное, что мы нашли – это огрызки, которые принадлежат коту, утверждающему, что он проводил научные эксперименты, да странный колокольчик неизвестно откуда, который мы даже не можем использовать, потому что он, судя по всему, никуда не звонит. Кощею такая правда не понравится.

Он сложил все документы в объёмистую папку, перетянул её шнурком и направился к выходу, но на пороге задержался, потому что Волк вдруг вспомнил ещё одну важную деталь.

– А про печенье для мышиного патруля ты не забыл? – крикнул он вслед. – Они без него показания давать отказывались, а это, между прочим, стратегические свидетельские расходы!

Иван только махнул рукой и вышел, оставив Волка досматривать сны о несъеденных пирожках и прочих гастрономических радостях, которые в последнее время становились всё более недосягаемыми.

По дороге в административное здание Иван столкнулся с Почтальоном Печкиным, который, как всегда, возник буквально из ниоткуда, словно материализовался из воздуха в тот самый момент, когда его меньше всего ждали.

– Иван! – обрадовался Печкин, доставая из сумки пухлую папку. – А я как раз тебя ищу! Тут накопились кое-какие бумажки на подпись. Акт о несанкционированном озеленении территории, протокол о самовольном омоложении фасадов, жалоба от Водяного на утрату грозного облика, заявление от Лешего с требованием компенсации за моральный ущерб, нанесённый его психотерапевтической практике...

Иван вздохнул и машинально поставил подпись на нескольких документах, даже не вчитываясь, потому что спорить с Печкиным было бесполезно – этот человек умел ждать дольше, чем Кощей умел считать проценты, а вместе они представляли собой силу, способную заставить подписать что угодно кого угодно.

Распрощавшись с Печкиным, который на прощание вручил ему ещё пару бланков «на всякий случай, вдруг пригодятся», Иван продолжил свой путь по длинному коридору административного здания, стараясь не думать о том, сколько ещё неожиданных встреч может преподнести это утро. Коридор, освещённый тусклым магическим светом, тянулся бесконечной чередой одинаковых дверей с табличками, на которых значились самые разные отделы: от «Управления по учёту магических осадков» до «Комиссии по приёму жалоб на русалок, недостаточно громко поющих по утрам».

Проходя мимо одной из таких дверей, Иван вдруг услышал за ней нарастающий гул, похожий на звук приближающейся бури, и едва успел отшатнуться, когда дверь резко распахнулась и из кабинета вылетел кусок мела, просвистевший в опасной близости от его уха и разбившийся вдребезги о противоположную стену. В дверях показался взбешенный клерк, глаза которого горели таким праведным гневом, что даже воздух вокруг накалился от напряжения.

— Да как они могут не сходиться?! — кричал клерк в пустоту коридора, сжимая в руках длинные полосы бумаги, испещрённые колонками цифр, которые, судя по его состоянию, никак не желали складываться в правдивую картину. — Я уже четвёртый час сижу, перепроверяю каждую строчку, каждую копейку, а они всё равно не сходятся! Кощей меня съест, если я не сдам отчёт к вечеру! Вы понимаете, что значит отчитываться перед бессмертным, у которого вечность на то, чтобы придираться к мелочам?

Иван, придя в себя после неожиданного обстрела, только покачал головой и пробормотал что-то сочувственное, потому что сам прекрасно знал, каково это — пытаться угодить Кощею с его въедливостью и любовью к идеальным цифрам. Клерк, не дожидаясь ответа, снова скрылся в кабинете, откуда тут же донёсся звук разрываемой бумаги и приглушённые проклятия в адрес тех, кто придумал налоги, отчёты и саму идею бухгалтерского учёта в сказочном мире.

Навстречу Ивану попался Инспектор Чародейкин, который, увидев его, тут же достал блокнот и осведомился, не было ли по пути в администрацию нарушений магического законодательства, на что Иван, покосившись на остатки мела у стены, ответил отрицательно и ускорил шаг, потому что задерживаться для подробной беседы с Чародейкиным не входило в его планы, особенно после такого нервного начала. В конце коридора пришлось перешагнуть через дремлющего на полу Ленивца, который, судя по всему, доставлял очередную партию документов и, как обычно, не рассчитал силы на обратную дорогу, решив, что вздремнуть прямо здесь, прислонившись к стене, — вполне разумное решение, несмотря на царящий вокруг хаос.

Наконец, добравшись до нужной дверцы, которая отличалась от всех остальных только тем, что на ней не было никакой таблички — видимо, посетители и так знали, куда идти, когда у них возникали проблемы с финансированием, — Иван глубоко вздохнул, поправил папку с отчётами и толкнул тяжёлую дубовую дверь, за которой его уже ждал Кощей со своими счетами и неизменным выражением лица, предвещавшим долгий и мучительный разговор о каждой потраченной копейке.

Кабинет главного бухгалтера находился в самом тёмном углу административного здания, куда солнечный свет проникал редко и неохотно, словно тоже побаивался оказаться лишней статьёй расхода в чьём-то годовом отчёте. Стены помещения были сплошь увешаны свитками с многолетними сметами, балансовыми ведомостями и актами инвентаризации, которые свисали с потолка до самого пола, создавая впечатление, что находишься внутри гигантского бухгалтерского архива, проглотившего своего создателя и теперь медленно переваривающего его в компании цифр и отчётов.

Сам Кощей сидел за огромным столом, целиком заваленном стопками бумаг, среди которых возвышались счёты с костяшками, поблёскивающими в тусклом свете магических светильников. Его длинные костлявые пальцы двигались с такой механической скоростью, будто принадлежали не живому существу, а сложному вычислительному устройству, созданному специально для подсчёта чужих убытков и просчётов, и за всё время существования этого устройства ни одна цифра не была упущена, ни одна копейка не потерялась.

– Иван! – воскликнул он, даже не поднимая головы от бумаг, но каким-то образом узнавая посетителя по звуку шагов, по скрипу половиц и по тяжёлому вздоху, который Иван издавал всякий раз, приближаясь к этому кабинету. – Наконец-то! Я уже три раза пересчитал предварительные убытки от твоего бездействия, и с каждым разом сумма получалась всё больше. Садись и отчитывайся, давай посмотрим, насколько ты успел усугубить и без того катастрофическую ситуацию.

Иван опустился на табурет, который жалобно скрипнул под его весом, и раскрыл папку с отчётами, чувствуя себя школьником, пришедшим на экзамен к самому строгому учителю во всей вселенной, причём учителю, который к тому же имел привычку вычитать из оценки каждую лишнюю запятую.

– Начнём с оперативных расходов, – начал он, стараясь придать голосу максимальную уверенность. – Колбаса для подкупа голов Змея Горыныча – три экземпляра, общая стоимость...

– Стоп! – Кощей наконец поднял голову, и его глаза, похожие на два раскалённых угля, вперились в Ивана с такой интенсивностью, что бумаги на столе слегка задымились. – Колбаса для подкупа? Ты хочешь сказать, что вписываешь в отчёт по расследованию кражи стратегического запаса продукты питания неизвестного происхождения?

– Известного, – поправил Иван, стараясь сохранять спокойствие и не смотреть на дымящиеся бумаги. – Колбаса была приобретена в столовой Светланы по отпускным ценам для сотрудников, что подтверждается устной договорённостью и отсутствием письменных претензий со стороны продавца. Более того, мы можем предоставить свидетельские показания Горыныча о том, что колбаса была употреблена по назначению и способствовала получению важной оперативной информации.

Кощей схватился за сердце с такой выразительностью, будто репетировал эту сцену много лет, ожидая подходящего момента, и теперь наконец дождался своего звёздного часа.

– Ты понимаешь, что это превышение утверждённой сметы как минимум на двести процентов? – прошипел он, тыча костлявым пальцем в колонку цифр так, что на бумаге оставались маленькие дырочки. – Я это никогда не утвержу, даже под угрозой бессмертного проклятия, даже если вы все тут ляжете костьми, даже если Горыныч лично приползёт просить за вас!

– Это оперативные расходы, необходимые для получения информации от источника, который иначе отказывался сотрудничать, – возразил Иван, чувствуя, как уверенность начинает покидать его с той же скоростью, с какой таяли запасы колбасы в Волчьей сумке. – Без этих затрат мы бы до сих пор не знали, что Горыныч видел у хранилища, и не получили бы показания мышиного патруля, который, между прочим, без печенья вообще разговаривать отказывается, у них там профсоюз строгий.

– Оперативные расходы, – передразнил Кощей, и его голос зазвучал с такой интонацией, будто он объяснял прописные истины несмышлёному первокласснику, – это перо, бумага и чернила, а не колбаса неизвестного происхождения, закупленная по ценам, превышающим среднестатистические по Резерву! И что это за пункт «компенсация Волку за потерю личного времени»? С каких пор вольнонаёмные консультанты получают компенсации за то, что они просто выполняют свои прямые обязанности? И что это за «амортизация хвоста»? У него что, хвост на гарантии?

Иван открыл рот, чтобы объяснить, что Волк вписал эти пункты самостоятельно, без всякого согласования, и что хвост у него действительно иногда болит после особо длительных пробежек, но в этот момент дверь кабинета распахнулась с такой силой, что несколько свитков на стенах жалобно зашелестели и опали на пол, подняв тучи вековой пыли.

На пороге стояла Кикимора. Вид у неё был такой, будто она только что обнаружила, что всё болото, которое она убирала последние триста лет, кто-то загадил за одну ночь. В руках она сжимала объёмистый таз с мутной водой, а её глаза горели таким праведным гневом, что даже Кощей на мгновение отвлёкся от своих счётов.

– Кощей! – объявила она голосом, от которого, казалось, заледенели даже стены. – Я требую пересмотра сметы на уборочные работы! После этого дурацкого омоложения вся грязь в лесу стала какой-то неправильной! Она не хочет убираться, она размножается! Я вчера собрала три ведра листвы, а сегодня её стало шесть! Это магия какая-то, а не естественный процесс!

Кощей перевёл взгляд с Ивана на Кикимору и обратно, явно оценивая, какая из двух проблем требует более срочного решения, и, судя по выражению его лица, обе проблемы он предпочёл бы не решать вообще никогда.

– Какой ещё сметы? – спросил он с подозрением, хотя прекрасно знал, о чём пойдёт речь, потому что Кикимора приходила с этим вопросом каждую неделю вот уже триста лет подряд.

– Обычной, годовой! – Кикимора швырнула таз на пол, и оттуда выплеснулась вода, которая немедленно принялась растекаться по полу с подозрительной целеустремлённостью, явно намереваясь добраться до самых ценных бумаг. – Я триста лет это болото драила, а теперь, значит, из-за вашего омоложения у меня объём работ вырос в два раза, а зарплата осталась прежней? Это, по-вашему, справедливо?

Кощей с профессиональным интересом просмотрел документы, которые Кикимора швырнула ему на стол, хотя было заметно, что его больше занимает вода, медленно подбирающаяся к стопке годовых отчётов.

– Дорогая моя, – начал он с интонацией, которая должна была означать отеческую заботу, но на самом деле звучала как приговор, который уже обжалованию не подлежит, – по смете, утверждённой высшим магическим советом, уборочные работы финансируются из расчёта нормальной, не омоложенной грязи. Всё, что сверх нормы, считается форс-мажором, а на форс-мажор у нас отдельной статьи нет. Так что убирай пока за так, а там посмотрим.

– Как это за так? – возмутилась Кикимора, и её голос повысился до такой степени, что стоявшая в углу ваза с магическими кристаллами жалобно зазвенела. – Я триста лет, между прочим, без выходных!

– Триста лет – это не документ, – отрезал Кощей, и в его голосе на мгновение мелькнуло что-то похожее на сочувствие, но он тут же подавил это недостойное бухгалтера чувство, потому что сочувствие ведёт к незапланированным тратам, а незапланированные траты ведут к краху бюджета. – У меня всё должно быть по бумагам. Вот принесёшь справку от Лешего, что грязи действительно стало в два раза больше, да ещё акт экспертизы, подтверждающий, что эта грязь именно омоложенная, а не просто так размножилась от хорошей жизни, тогда и поговорим.

Кикимора сжала свой таз с такой силой, что металл жалобно скрипнул, и в её глазах мелькнуло что-то такое, от чего Ивану стало не по себе, хотя он и не мог объяснить, почему именно.

– Хорошо, – сказала она ледяным тоном, подбирая с пола остатки воды, которая уже успела добраться до ножки Кощеева стула. – Я поняла. Справедливости здесь ждать не приходится.

Она собрала свои вещи и вышла, громко хлопнув дверью, отчего со стен посыпалось ещё несколько свитков.

– На чём мы остановились? – Кощей вернулся к отчёту с таким видом, будто ничего особенного не произошло, хотя вода на полу явно намеревалась продолжить своё победоносное шествие к бумагам. – Ах да, колбаса для подкупа голов. Это не пройдёт, Иван. Совсем не пройдёт.

Иван попытался собраться с мыслями, но образ Кикиморы с её тазом и ледяным взглядом никак не желал уходить из головы, напоминая о том, что проблемы с бюджетом бывают не только у него одного.

В этот момент дверь снова открылась, и в кабинет заглянул Леший. Вид у него был такой, будто он только что провёл десять сеансов групповой терапии подряд и теперь нуждался в терапии для самого себя.

– Кощей, – сказал он устало, – у меня к тебе дело. Насчёт компенсации за моральный ущерб. Дуб мой, старожил, после омоложения в депрессию впал, ёжики с мягкими иголками рыдают, грибы стихи пишут – ни одного съедобного не осталось, одни поэты. Мне теперь с ними со всеми работать, а это, между прочим, не входит в мои должностные обязанности.

Кощей посмотрел на Лешего с выражением человека, который уже начал подозревать, что сегодняшний день превратится в бесконечный приём жалоб от всех недовольных жителей Резерва.

– Леший, – ответил он терпеливо, насколько вообще мог быть терпеливым человек, считающий каждую секунду своей бесконечной жизни, – у тебя в должностной инструкции чётко прописано: «Обеспечение психологического комфорта лесных обитателей». Так что работай, не жалуйся. А за дубом следи, чтобы он своими стихами бюджетные деревья не смущал.

Леший вздохнул и вышел, бормоча под нос что-то о том, что его должностную инструкцию писали люди, явно никогда не видевшие плачущего дуба.

Иван, воспользовавшись паузой, попытался вернуться к своему отчёту, но Кощей уже снова уткнулся в бумаги, что-то подсчитывая и время от времени неодобрительно качая головой.

– Иван, – сказал он наконец, не поднимая головы, – колбасу эту из отчёта вычеркни. Печенье для мышей тоже. Сало для Горыныча – тем более. Напиши, что это были «расходы на обеспечение взаимодействия с местным населением в рамках оперативно-следственных мероприятий». Звучит почти официально, и, возможно, даже пройдёт проверку.

– А компенсация Волку за амортизацию хвоста? – уточнил Иван, уже зная ответ.

– Вычеркни, – отрезал Кощей. – Скажи ему, что хвост – это личное дело каждого, и бюджет Резерва не обязан компенсировать его износ. И вообще, пусть меньше им виляет, дольше прослужит.

Иван вышел из кабинета с тяжёлым сердцем и папкой, в которой предстояло переделать половину записей. В коридоре он увидел Кикимору, которая всё ещё стояла у окна и смотрела куда-то вдаль, сжимая в руках свой злополучный таз.

– Кикимора, – подошёл он, не зная, чем может помочь, но чувствуя необходимость хоть что-то сказать, – не переживай так. Может, придумают какой-нибудь способ решить эту проблему с грязью.

Она повернулась к нему, и на её лице появилась кривая, совершенно невесёлая улыбка.

– Конечно, Иван, – ответила она тихо. – Обязательно придумают. Как же иначе.

Иван пошёл дальше и в конце коридора столкнулся с Лешим, который сидел на подоконнике и что-то писал в блокноте.

– Дубовую лирику записываю, – пояснил он устало. – Для отчётности. «Шелест весенний в ветвях моих старых...» Как тебе? Ничего? Кощей сказал, что если дуб будет писать стихи, их нужно включать в ежемесячный отчёт о флористической активности. Представляешь, теперь я ещё и поэзией заниматься должен.

Иван только вздохнул и направился к выходу, чувствуя, что день выдался на редкость богатым на чужие проблемы, которые к его расследованию не имели никакого отношения, но почему-то всё равно оседали тяжёлым грузом на душе.

Домой он вернулся уже затемно. Волк, разумеется, не спал, а сидел за столом и что-то усердно писал на клочке бумаги.

– Иван! – обрадовался он. – Смотри, я тут придумал новые статьи расходов для следующего отчёта. «Энергетическая поддержка следственных действий путём употребления калорийной пищи», «Техническое обслуживание нюхательного аппарата», «Профилактика профессионального выгорания консультанта»... Как тебе?

– Кощей сказал, что хвост – это личное дело, – мрачно ответил Иван, вытряхивая из папки бумаги, которые предстояло переписывать. – И что никакой амортизации не будет.

Волк обиженно надулся и убрал свой список.

– Ничего они не понимают в современной бухгалтерии, – проворчал он, забираясь на свой омоложенный ковёр. – У них тут всё по старинке, по сметам да по актам. А мы, между прочим, инновационные методы расследования применяем. Международные, можно сказать.

Иван только покачал головой и принялся за работу, переписывая колбасу в «расходы на взаимодействие с местным населением», а печенье для мышей – в «оперативные затраты на получение свидетельских показаний». Получалось почти правдоподобно, особенно если не вдумываться.

За окном ветер раскачивал ветви несанкционированного дуба, и в его скрипе чудилось что-то такое, отчего Иван на мгновение отвлёкся от бумаг и задумался. Где-то в этом лесу лежал странный колокольчик, который никуда не звонил, и валялась упаковка с незнакомыми буквами, и ходили обиженные ёжики, и дуб писал стихи, и Кикимора боролась с размножающейся грязью. А он сидел здесь и переписывал колбасу в официальные расходы, пытаясь уложиться в смету, которую всё равно никто никогда не утвердит.

Волк уже посапывал на ковре, изредка подёргивая хвостом и бормоча во сне: «Амортизация... это вам не шутки... профессиональное выгорание...»

Иван вздохнул и снова уткнулся в бумаги. Завтра будет новый день, новые проблемы и новые отчёты. А пока нужно было просто пережить этот.

Глава 7: Философ и его медоведение

Глава 7: Философ и его медоведение

День выдался на удивление тихим, если не считать того, что тишина эта была обманчивой, как спокойная вода перед водопадом, и Иван чувствовал это каждой клеточкой своего существа, хотя и не мог объяснить, откуда берётся это тревожное ощущение, поселившееся где-то в глубине души после всех тех странных событий, что обрушились на Резерв за последнюю неделю.

Они с Волком шли через лес, возвращаясь с очередного мелкого поручения, которое не требовало ни особой спешки, ни тщательной бюрократической подготовки, и Волк, как обычно, носился по сторонам, выискивая съестные припасы и периодически делая стойку на особо интересные запахи, которые, судя по его поведению, попадались ему на каждом шагу. Иван же шёл молча, погружённый в свои невесёлые мысли, которые никак не желали складываться в стройную картину, а только путались и переплетались, создавая в голове ещё больший хаос.

Сверху на Ивана упала маленькая шишка, затем ещё одна, и, подняв голову, он увидел белку, которая металась по ветвям старой сосны с таким отчаянным видом, будто от её действий зависела судьба всего леса. В лапках она держала орех, из которого уже проклюнулся нахальный зелёный росток, и белка явно не знала, что с этим делать – то ли выдернуть росток и съесть орех, пока не поздно, то ли попытаться посадить его обратно в дупло в надежде, что всё как-нибудь само образуется. Судя по её растерянному стрекоту, ни один из вариантов не казался ей правильным.

На лесной поляне, куда они вышли совершенно случайно, повинуясь скорее волчьему чутью, чем какому-то осознанному маршруту, царило необычайное оживление, которое в этом тихом, уединённом месте выглядело почти неуместно. Леший, восседавший на своём любимом замшелом пне, проводил очередной сеанс групповой терапии, и на этот раз пациентами было целое семейство ёжиков с мягкими иголками, которые сидели вокруг него на своих маленьких попках и жалобно переглядывались, изредка всхлипывая и утирая слёзы крошечными лапками.

– Мы не можем защищаться! – хором жаловались они, и в их тонких голосках звучало такое отчаяние, что даже деревья вокруг, казалось, сочувственно склоняли ветви, пытаясь хоть как-то утешить бедных зверьков. – Мы теперь мягкие, как плюшевые игрушки, которые дети роняют в грязь и даже не замечают этого! Нас любой лис съест, даже не поморщится, не подавится! А мы ещё и фыркать разучились – вместо грозного фырканья, которое раньше заставляло врагов разбегаться в ужасе, теперь получается какое-то жалкое попискивание, над которым все смеются и которое никого не пугает!

Где-то в глубине леса раздавался настойчивый, даже какой-то раздражённый стук, который никак не желал стихать, и вскоре они увидели дятла, перелетавшего с одного молодого деревца на другое. Он деловито стучал по каждому стволу, прикладывал ухо, словно врач с фонендоскопом, и недовольно качал головой, бормоча что-то о том, что «раньше деревья были настоящие, с душой и характером, а теперь – одна фанера, не деревья, а молодёжь бестолковая, стучи не стучи – никакого отклика».

Леший, сидевший на пне в позе многоопытного психотерапевта, скрестив руки на груди и слегка покачивая головой в такт своим мыслям, слушал их с терпеливым выражением лица, которое, видимо, вырабатывалось годами работы с лесными невротиками всех мастей и размеров – от капризных белок до депрессивных медведей и экзистенциально озабоченных лосей.

– Дорогие мои колючие друзья, – начал он своим ворчливым, но почему-то успокаивающим голосом, который действовал на пациентов лучше любых успокоительных трав и магических настоек, – вы не понимаете самого главного, и это непонимание как раз и есть корень всех ваших проблем. Мягкость – это не слабость, как вы ошибочно полагаете, а совершенно новая сила, о которой ваши предки, покрытые твёрдыми и неприступными иглами, и мечтать не могли, потому что они даже представить себе не могли, что мягкость может быть преимуществом.

Ёжики переглянулись, явно заинтригованные такой неожиданной перспективой, и их жалобные всхлипывания понемногу стихли, сменившись сосредоточенным молчанием и лёгким шевелением ушей.

– К вам будут приходить, чтобы погреться в холодные ночи, – продолжал Леший, входя в раж и размахивая руками, как заправский оратор на городской площади, – потому что мягкие иголки – это лучшее, что можно представить для холодной ночи! Чтобы поговорить о наболевшем, поделиться проблемами, которые никому другому не расскажешь, поплакаться в мягкие иголки, которые, заметьте, не колются, а наоборот, успокаивают и дарят ощущение покоя и безопасности! Вы станете психотерапевтами леса, понимаете? Первыми в истории лесного сообщества! К вашим норам будут выстраиваться очереди из страждущих, жаждущих поделиться своими горестями и получить порцию мягкого утешения!

Один из ёжиков, самый смелый, судя по тому, что его иголки слегка топорщились даже в мягком состоянии, поднял лапку и робко спросил, косясь на остальных в поисках поддержки:

– А нас за это... не съедят? В смысле, пока мы будем психотерапию проводить, утешать страждущих и принимать у себя всех желающих? Вдруг какой-нибудь голодный лис приползёт не за психотерапией, а за ужином?

Леший посмотрел на него с выражением глубокой мудрости, доступной лишь тем, кто веками наблюдал за круговоротом жизни в лесу и знал все его тайны, все хитрости и все законы, которые не писаны ни в каких кодексах, но соблюдаются неукоснительно.

– Кто же съест психотерапевта? – ответил он вопросом на вопрос, и в его голосе звучала такая убеждённость, что даже самый закоренелый скептик не нашёлся бы что возразить. – Это же самое настоящее преступление против лесной этики, против тех неписаных законов, которые держат этот мир в равновесии! Нет, дорогие мои, теперь вы неприкосновенны, как священные коровы в далёких южных странах. Лисы будут приносить вам угощение, чтобы вы их выслушали и дали мудрый совет. Волки станут охранять ваш покой от случайных хищников, которые не знакомы с правилами лесного этикета. А птицы... птицы будут слагать о вас песни и распространять вашу славу по всему лесу, от опушки до опушки, от болота до самого дальнего оврага!

Ёжики задумались. Похоже, перспектива стать психотерапевтами и неприкосновенными особами начинала им нравиться, хотя в их глазах всё ещё читалось некоторое сомнение, которое, впрочем, быстро таяло под воздействием уверенного тона Лешего и тех радужных картин, которые он рисовал перед ними.

В этот момент Леший заметил Ивана, застывшего на опушке с отсутствующим видом, и его лицо расплылось в довольной улыбке человека, который всегда рад новому слушателю, особенно такому, который явно нуждается в хорошей порции философских размышлений.

– А, Иван! – окликнул он, жестом приглашая подойти и освобождая место на соседнем пне, который давно уже был приспособлен для таких вот импровизированных консультаций. – Иди сюда, присаживайся на пенёк, не стой как неродной, будто в лесу первый раз. У меня как раз сеанс заканчивается, могу и тебя проконсультировать, если нужда есть. Вижу, что-то тяжёлое на душе носишь, прямо-таки чувствуется за версту, даже ёжики заметили, хоть и своими проблемами заняты.

Иван подошёл и опустился на соседний пенёк, чувствуя, что слова Лешего попадают в самую точку – тяжести на душе и вправду хватало, и последние события никак не желали укладываться в стройную картину, несмотря на все его попытки найти в них хоть какую-то логику.

Ёжики, получив свою порцию психотерапии и новых жизненных ориентиров, вежливо попрощались, помахав лапками, и удалились в подлесок, на ходу обсуждая открывающиеся перед ними перспективы и делясь впечатлениями от услышанного. В их голосах уже не слышалось прежнего отчаяния – кажется, Леший действительно сумел их убедить, что мягкие иголки – это не приговор, а новая ступень эволюции, и что жизнь в лесу только начинается, причём в самом интересном её повороте.

На обочине тропинки, там, где в прошлый раз они видели гриб-поэта, теперь разворачивалось целое представление. Гриб, вытянувшись во весь свой невеликий рост, с выражением глубокого вдохновения на шляпке читал стихи старому трухлявому пню, который, судя по всему, был единственным слушателем, способным выдержать всю программу без перерыва. «И шелест листвы, и журчанье ручья, – вещал гриб, – всё это, поверьте, не ведает я...» Пень молчал, но, кажется, даже он начал подумывать о том, чтобы незаметно отодвинуться подальше.

– Ты думаешь, кто в этом мире самый опасный? – спросил Леший, провожая взглядом удаляющихся ёжиков и обращаясь к Ивану с видом человека, готового изложить важнейшую истину, которую тот почему-то до сих пор не осознал. – Тот, кто громче всех рычит, кто страшнее выглядит, кто больше всех угрожает и пугает окружающих своими клыками и когтями? Нет, Иван, совсем не тот, и ты удивишься, когда узнаешь, кто на самом деле представляет собой настоящую опасность.

Он помолчал, собираясь с мыслями и глядя куда-то вдаль, поверх деревьев, туда, где небо встречалось с лесом в неясной дымке, и продолжил:

– Самый опасный – тот, кого не замечают. Кто всегда рядом, но настолько привычен, что стал частью обстановки, вроде старого шкафа, который стоит в углу уже сто лет, или дверного косяка, о который ты спотыкаешься каждый день, но никогда не обращаешь на него внимания. Кто никогда не жалуется громко, не требует справедливости, не скандалит, не бьёт себя лапой в грудь, доказывая свою значимость и требуя к себе уважения. А просто копит в себе обиду день за днём, месяц за месяцем, год за годом, век за веком. А потом однажды эта обида находит выход, и тогда... ты даже представить себе не можешь, что может произойти, потому что никто никогда не замерял силу долго копившейся обиды и не ставил экспериментов по её высвобождению.

Волк, который всё это время рылся в кустах в поисках съестного и, судя по доносившемуся чавканью, нашёл там что-то весьма интересное, услышав слово «сметана», которое ему, очевидно, послышалось в пространных рассуждениях Лешего, высунулся наружу с полным ртом каких-то ягод, которые обильно текли по его подбородку.

– О чём это он? – спросил он с трудом прожёвывая и проглатывая сразу половину собранного урожая. – Про сметану? Где сметана? Я ничего похожего на сметану не чувствую, только эти кислые ягоды, которые уже набили оскомину!

– Не знаю, – тихо ответил Иван, хотя на самом деле знал уже слишком хорошо, и слова Лешего ложились на его мысли с пугающей точностью, попадая прямо в те смутные ощущения, которые не давали ему покоя последние дни. – Но что-то мне не по себе, и это «что-то» никак не желает проходить, что бы я ни делал.

Леший внимательно посмотрел на него, и в его взгляде читалось что-то такое, от чего Ивану стало ещё тревожнее, потому что он понял – Леший видит гораздо больше, чем говорит, и знает гораздо больше, чем показывает.

– Кому-то недодали ласки в детстве, когда она была нужнее всего, – продолжал Леший задумчиво, словно размышляя вслух и не обращаясь ни к кому конкретно. – Кому-то – сметаны или просто тёплого слова в трудную минуту. Кому-то – простого человеческого участия, когда вокруг были только равнодушные лица и пустые глаза. А кому-то – двадцати лет честно заработанного стажа, который взяла и отняла какая-то дурацкая магия, даже не спросив разрешения и не поинтересовавшись, что человек об этом думает. Обида, Иван, это страшная сила. Она может тихо сидеть в углу и не проявлять себя годами, делая вид, что всё в порядке, а может однажды горы свернуть и реки повернуть вспять, и тогда уже никто не сможет её остановить.

Иван почувствовал, как холодок пробегает по спине, потому что слова Лешего слишком точно попадали в цель, слишком явно указывали на то, о чём он старался не думать последние часы, отгоняя от себя тревожные мысли и надеясь, что всё как-нибудь само собой образуется.

– Ладно, – Леший махнул рукой, возвращаясь к своему обычному ворчливому тону. – Иди уже, тебе сейчас нужно подумать, я вижу, что разговор этот тебя не на шутку встревожил. А я тут ещё посижу, может, белка зайдёт пожаловаться на стресс из-за несанкционированного омоложения орехов, которое полностью нарушило её планы на зимовку. У неё, бедняжки, все запасы проросли прямо в кладовке, теперь не знает, что с ними делать и как пережить зиму без привычных припасов.

Иван поднялся и медленно побрёл в сторону дома, не разбирая дороги и не замечая, куда ступает, потому что мысли его были заняты совсем другим. Волк, доев ягоды и вытерев морду лапой, потрусил следом, время от времени косясь на напарника с недоумением и явно пытаясь понять, что же такое сказал Леший, чтобы вызвать такую реакцию.

– Иван, а чего ты такой задумчивый? – спросил он, когда они уже вышли из леса и зашагали по знакомой улице, ведущей к дому. – Случилось что-то, о чём я не знаю и что мне, как верному напарнику, следовало бы знать? Ты какой-то сам не свой последнее время, даже на запахи перестал реагировать, а я, между прочим, сегодня три раза делал стойку на очень интересные места, а ты даже не спросил, что я там нашёл.

– Случилось, – коротко ответил Иван, не вдаваясь в подробности. – Потом расскажу, когда сам до конца пойму, что именно происходит и как к этому относиться.

Он шёл и думал о том, как же слеп был все эти дни, как не замечал очевидного, как пропускал мимо ушей слова Лешего об обиде, сказанные как бы между прочим, как не придавал значения взглядам, жестам, случайно оброненным фразам, которые сейчас складывались в тревожную картину. А теперь, когда правда понемногу начинала открываться, было уже почти поздно что-то менять, и это осознание давило на плечи тяжелее любых несданных отчётов.

Ёжики, уже скрывшиеся в подлеске, о чём-то радостно переговаривались, и в их голосах слышалась новая, незнакомая прежде уверенность, которой не было и в помине ещё час назад. Кажется, они действительно поверили, что мягкие иголки – это их новый дар, а не проклятие, и что жизнь в лесу только начинается, причём в самом интересном её повороте.

Леший смотрел вслед удаляющимся фигурам Ивана и Волка и тихо вздыхал, покачивая головой и постукивая посохом по замшелой земле.

– Не слышит, – прошептал он, обращаясь к задумчивому дубу, который всё ещё переживал свой кризис среднего возраста и никак не мог решить, старый он или молодой, мудрый или уже отживший своё. – А зря. Обида, она такая... если вовремя не заметить, не остановить, не дать ей выхода, может весь лес спалить дотла, не то что отдельно взятую кухню с её несчастными котлетами и многолетними приправами.

Дуб печально прошелестел листвой в ответ, соглашаясь с лесным философом и выражая свою солидарность лёгким покачиванием ветвей, а ветер, гулявший меж ветвей и игравший с листвой, подхватил эти слова и понёс их дальше, туда, где Иван уже подходил к дому, чувствуя, что завтрашний день принесёт новые испытания, к которым он, возможно, совсем не готов, как бы ни старался подготовиться заранее.

Иван чувствовал, что время, отпущенное на раздумья, стремительно истекает, и что очень скоро ему придётся принимать решения, от которых зависит не только судьба расследования, но и жизни тех, кто оказался втянут в эту странную и страшную историю, даже не подозревая об этом.

Глава 8: Не тот след, но очень вкусный

Глава 8: Не тот след, но очень вкусный

От разговора с Лешим на душе остался какой-то странный осадок, который не проходил даже спустя час после того, как они покинули поляну, и Иван всё никак не мог отделаться от ощущения, что слова лесного философа были обращены не просто к ёжикам и не просто так, а содержали в себе какой-то важный смысл, который ему следовало бы понять, но который ускользал от понимания, как вода сквозь пальцы.

Они шли через лес, возвращаясь к Резерву по едва заметной тропинке, которая вилась между деревьями, то исчезая в густой траве, то появляясь вновь, и Волк, как всегда, бежал впереди, ведя носом по земле с таким сосредоточенным выражением морды, будто от результатов его поисков зависела судьба всего мироздания, хотя на самом деле он просто искал что-нибудь съедобное, потому что после разговоров о сметане и обидах аппетит разыгрался с новой силой.

По дороге к столовой ветер неожиданно стих, и лес замер в напряжённом ожидании, будто тоже чувствовал, что происходит что-то необычное. Даже птицы, которые ещё недавно заливались на все голоса, притихли, и только где-то вдалеке слышался приглушённый шум – то ли Кикимора продолжала свою бесконечную войну с размножающейся грязью, то ли просто ветер играл с верхушками деревьев.

Из-за кустов выскочил знакомый ёжик с мягкими иголками – тот самый, что недавно проходил терапию у Лешего. Увидев Ивана, он гордо выпрямился и важно прошествовал мимо, всем своим видом показывая, что теперь он не просто ёжик, а начинающий психотерапевт и к нему можно записываться на приём. Впрочем, судя по тому, как он то и дело оглядывался на Ивана в поисках одобрения, уверенности в новой профессии ему пока не хватало.

Где-то вдалеке мелькнула знакомая фигура Кикиморы, которая с ожесточением сражалась с особенно буйным кустом размножающейся грязи, приговаривая что-то нелестное о магии и тех, кто её придумал, и о том, что триста лет уборки – это ещё не повод считать себя пожизненным уборщиком, особенно когда объёмы работ растут в геометрической прогрессии.

Один особенно наглый гриб, выросший прямо посреди тропинки, при приближении Ивана и Волка начал читать стихи собственного сочинения, но, не встретив понимания, обиженно замолк и спрятался под шляпку, решив, видимо, что поэзия в лесу нынче не в почёте и лучше уж быть просто грибом, чем непризнанным гением.

Иван плёлся сзади, погружённый в свои мысли, перебирая в памяти последние события и пытаясь найти в них хоть какую-то логику, хоть какую-то ниточку, которая привела бы к разгадке, но все эти попытки раз за разом проваливались, потому что факты никак не желали складываться в стройную картину.

Вдруг Волк, который только что деловито обнюхивал очередной куст, замер на месте так резко, будто наткнулся на невидимую стену, и его хвост, до этого бодро торчащий вверх, медленно опустился, выражая крайнюю степень сосредоточенности и даже некоторого благоговения.

– Иван! – воскликнул он таким голосом, каким обычно сообщают о величайших открытиях или о внезапном появлении долгожданной еды. – След! Съедобный след! И очень, очень свежий!

Иван подошёл ближе, не особо рассчитывая увидеть что-то интересное, потому что Волк имел привычку называть следами любые мало-мальски подозрительные запахи, но на этот раз его ожидал сюрприз. На тропинке, прямо в пыли, лежали остатки пирожков – несколько надкусанных половинок, рассыпавшаяся местами начинка и одна почти целая половинка, которая выглядела настолько аппетитно, что даже у Ивана, человека, в общем-то, к пирожкам равнодушного, потекли слюнки.

Пирожки были явно свежими, явно домашними и пахли так, что Волк, забыв о всякой осторожности, уже протянул лапу к самой большой половинке, но Иван вовремя перехватил его за шкирку.

– Стоять, – сказал он строго. – Сначала посмотрим, что это и откуда.

Иван присел на корточки, рассматривая находку с тем вниманием, с которым обычно рассматривал особо важные вещественные доказательства, хотя, по правде говоря, пирожки выглядели именно как пирожки – румяные, аппетитные, с аккуратно защипнутыми краешками и слегка подгоревшим бочком у одного из них, что придавало им особенно домашний, уютный вид, совершенно не вязавшийся с их появлением посреди лесной тропинки.

Волк тем временем, вырвавшись из Ивановой хватки, немедленно сунул нос в самую большую половинку и замер, прикрыв глаза от наслаждения, будто улавливал не просто запах, а целую симфонию ароматов, доступную только его изощрённому обонянию. Через мгновение его глаза распахнулись, и в них вспыхнуло такое узнавание, что даже Иван, занятый своими размышлениями, не мог этого не заметить.

– Это Светины пирожки! – воскликнул Волк с той степенью уверенности, с какой обычно говорят о самых неопровержимых фактах. – Я их за версту узнаю, даже с закрытыми глазами, даже с заложенным носом, даже если меня разбудить среди ночи и сунуть под нос неизвестно что! С капустой! Мои любимые! Те самые, которые она печёт только по большим праздникам и только для особо отличившихся сотрудников! Я их ни с чем не спутаю!

Он ещё раз жадно втянул воздух и, кажется, даже слегка зажмурился от удовольствия, представив себе, как эти пирожки могли бы выглядеть в более целом и сохранном состоянии, лежащими не на пыльной тропинке, а на тарелке, желательно полной тарелке, без свидетелей и без ограничений.

Иван нахмурился, разглядывая пирожки уже не как потенциальную еду, а как улику, которая никак не вписывалась в общую картину происходящего и только добавляла путаницы в и без того запутанную историю.

– Что они здесь делают? – спросил он, обращаясь скорее к самому себе, чем к Волку, потому что Волк в данный момент был занят не столько размышлениями, сколько облизыванием и подсчётом того, сколько пирожков могло бы поместиться в его желудке, если бы обстоятельства сложились иначе. – До столовой отсюда как минимум час быстрого хода, а если с пирогами идти, то и все два, потому что нести их нужно аккуратно, чтобы не помять и не растрясти начинку. Кто и зачем потащил их в такую даль?

Волк, оторвавшись от созерцания пирожков, посмотрел на Ивана с выражением глубокой задумчивости, которая, впрочем, быстро сменилась обидой, когда до него дошёл весь трагизм сложившейся ситуации.

– Может, Света пикник устраивала где-то здесь, в лесу? – предположил он с надеждой в голосе, которая, впрочем, тут же сменилась горьким разочарованием. – Нашла полянку красивую, расстелила скатерть, разложила пирожки... А меня не позвала! Представляешь, Иван? Я, её самый преданный ценитель и дегустатор, человек, который всегда хвалит её стряпню и никогда не оставляет ни крошки на тарелке, остался за бортом этого праздника жизни! Это же просто обидно, до слёз, до потери аппетита, хотя, глядя на пирожки, аппетит почему-то не теряется, а наоборот, только усиливается!

Иван, не обращая внимания на эти причитания, поднял одну из половинок и внимательно осмотрел её со всех сторон, отмечая про себя, что пирожки действительно свежие – их испекли не сегодня утром, а скорее всего, вчера вечером, и значит, тот, кто их нёс, вышел в лес либо затемно, либо на рассвете, что само по себе выглядело подозрительно.

Иван ещё с минуту постоял над пирожками, размышляя, стоит ли забирать их с собой в качестве вещественных доказательств или оставить здесь, на месте, чтобы не создавать лишних проблем с транспортировкой улик, которые могли и не быть уликами, а просто чьим-то забытым завтраком, но в конце концов решил, что несколько надкусанных пирожков вряд ли сильно отяготят его и без того набитую бумагами папку, и жестом велел Волку собирать находку, предварительно строго предупредив, чтобы тот не вздумал ничего есть по дороге.

Волк, услышав это распоряжение, вздохнул с таким трагическим выражением морды, будто его приговорили к самому суровому наказанию из всех возможных, но послушно собрал пирожки в припасённый для таких случаев свёрток, время от времени облизываясь и с надеждой поглядывая на Ивана в поисках хотя бы намёка на то, что правило «не есть улики» может быть отменено в порядке исключения, но Иван был непреклонен.

По дороге к столовой Волк время от времени оборачивался и с тоской смотрел на сумку с пирожками, но каждый раз напоминал себе, что он профессионал и не имеет права употреблять вещественные доказательства, даже если они пахнут просто божественно. Это напоминание давалось ему с огромным трудом, особенно когда ветер доносил до него особо интенсивные волны пирожкового аромата.

Несколько раз Иван замечал, как лапа Волка медленно, почти незаметно тянулась к заветному свёртку, и каждый раз приходилось одёргивать напарника строгим окриком, после чего Волк принимал максимально невинный вид и начинал насвистывать какой-то мотивчик, делая вид, что ничего не произошло и он вообще думал совсем о другом, например о погоде или о том, как хорошо было бы сейчас оказаться где-нибудь в другом месте, где нет этих дурацких правил про вещественные доказательства.

Чем дальше они углублялись в свои мысли и чем ближе подходили к Резерву, тем более задумчивым становился Волк, и в какой-то момент Иван понял, что его напарник не просто идёт, а предаётся ностальгическим воспоминаниям о тех временах, когда Света ещё была в своём прежнем облике и пекла пирожки не только по праздникам, а почти каждый день. «А помнишь, Иван, – начал Волк с явной тоской в голосе, – те расстегаи с рыбой, которые она делала на прошлое новолетие? А кулебяку с капустой и яйцом? А ватрушки с творогом, от которых даже Горыныч забывал спорить своими головами и просто ел, довольно урча? Я тогда, помнится, три штуки съел и ещё добавки просил, а она только смеялась и говорила, что у меня бездонный желудок». Иван только вздыхал, потому что помнил всё это прекрасно и даже сам иногда скучал по тем временам, когда еда была просто едой, а не уликами и вещественными доказательствами, и когда Света не смотрела на всех с таким ледяным спокойствием.

Где-то на полпути к столовой, когда они уже миновали центральную площадь и свернули к знакомому зданию, Волк не выдержал и предпринял последнюю отчаянную попытку. «Иван, – начал он вкрадчиво, стараясь придать голосу максимальную убедительность, – а ты уверен, что все пирожки обязательно должны доехать до места назначения в целости и сохранности? Ну, может, один... случайно... сам понимаешь, дорога дальняя, тряска, вдруг какой-нибудь выпадет, пока мы идём? Я бы мог его... подобрать... для утилизации, так сказать, чтобы не загрязнять природу и не привлекать лишних насекомых к месту возможного преступления». Иван посмотрел на него таким тяжёлым взглядом, что Волк сразу понял – утилизация придётся подождать до лучших времён, когда эти пирожки перестанут быть вещественными доказательствами и станут просто пирожками, доступными для законного употребления.

Проходя мимо центрального фонтана, который после омоложения сверкал новой плиткой и свежей водой, они заметили Водяного. Он, как обычно, сидел на бортике и с бесконечной тоской разглядывал своё отражение в воде, время от времени проводя рукой по гладкому лицу, на котором не было и намёка на прежнюю суровую бороду. Увидев Ивана с Волком, он оживился и даже привстал, надеясь хоть на какое-то сочувствие или хотя бы понимание своей трагедии. «Представляете, – заговорил он жалобным голосом, который никак не вязался с его прежним грозным басом, – ко мне вчера русалки подплыли и спросили, не хочу ли я с ними на дискотеку сходить! На дискотеку! Я, Водяной, который триста лет одним своим видом рыбу разгонял и заставлял купальщиков выскакивать из воды быстрее, чем крокодил из Нила! А теперь они меня с собой на танцы зовут!» Иван только вздохнул, не зная, что сказать в утешение, а Волк, поглощённый мыслями о пирожках и борьбой с собственными инстинктами, рассеянно посоветовал сходить, вдруг понравится и там даже кормят чем-нибудь вкусным, чем окончательно добил бедного водного духа, который снова уставился в своё отражение с выражением глубочайшей скорби.

Не успели они отойти от фонтана и сделать несколько шагов в сторону столовой, как из кустов, растущих вдоль дороги, неожиданно выпорхнула Сорока-белобока. Она была, как всегда, при полном параде – с блокнотом наперевес, с фотоаппаратом на шее и с таким выражением на лице, будто только что учуяла сенсацию мирового масштаба. «Иван! Иван! – застрекотала она, пристраиваясь рядом и семеня мелкими шажками, чтобы не отставать. – Эксклюзив! Правда ли, что вы нашли улики, связанные с пропажей яблок? Это пирожки? Чьи они? Есть подозреваемые? Один комментарий! Только для нашей газеты! Читатели хотят знать правду!» Иван отмахнулся, сказав, что комментариев не будет, а пирожки – это не улики, а просто забытый кем-то обед, и вообще, она мешает следствию. Сорока разочарованно поцокала клювом, но на всякий случай сделала пару снимков сумки, которую нёс Волк, и, пообещав, что напишет свою версию событий независимо от отсутствия фактов, улетела в сторону редакции, явно намереваясь состряпать сенсацию из ничего.

Они вернулись в Резерв уже ближе к вечеру, когда солнце начинало клониться к закату, отбрасывая длинные тени на свежевыкрашенные фасады домов и придавая всему окружающему какой-то особенно уютный и умиротворяющий вид, который совершенно не вязался с теми тревожными мыслями, что роились в голове у Ивана после разговора с Лешим и этой странной находки в лесу.

Иван направился прямо в столовую, надеясь застать Свету до того, как она закончит свою смену и уйдёт домой, и Волк увязался за ним, ведомый не столько служебным долгом, сколько смутной надеждой на то, что в ходе разговора удастся всё-таки выпросить хотя бы один пирожок, желательно целый и с максимальным количеством начинки.

В столовой было тихо и почти пусто, только в углу дремал над остывшим чаем какой-то заезжий гном, да за прилавком, перебирая какие-то бумаги, стояла Света, чей молодой вид всё ещё вызывал у Ивана лёгкое чувство неловкости, потому что он никак не мог привыкнуть к тому, что вместо солидной поварихи с многолетним стажем перед ним теперь стояла девушка, которая выглядела так, будто только вчера закончила кулинарные курсы.

На прилавке, рядом с кассой, стояла фотография в рамке – коллектив столовой десять лет назад, где Света была ещё в своём прежнем, дородном облике, с уверенной улыбкой и половником в руке, готовая накормить всех желающих и даже нежелающих, если те вовремя не спрятались. Рядом с фотографией лежала пара свежих пирожков, явно приготовленных для кого-то особенного, и Волк, заметив это, сглотнул с таким звуком, что гном во сне вздрогнул и перевернулся на другой бок.

– Свет, – начал Иван, подходя к прилавку и доставая из сумки свёрток с пирожками, который он тут же развернул, демонстрируя содержимое, – а ты пирожки в лесу случайно не теряла? Мы сегодня на тропинке, недалеко от владений Лешего, нашли вот это, и Волк утверждает, что пирожки твои, потому что он, видите ли, знает твою выпечку за версту и даже с закрытыми глазами может отличить её от любой другой.

Света взглянула на пирожки, и на её лице промелькнуло что-то такое, что Иван не успел уловить – то ли удивление, то ли растерянность, то ли что-то ещё, чему он не мог подобрать названия, но это выражение исчезло так быстро, что он решил, будто ему просто показалось от усталости и перенапряжения последних дней.

– А что, пропажа? – спросила она, и голос её прозвучал чуть выше и чуть быстрее, чем обычно, будто она спешила ответить, не успев как следует обдумать слова. – Да у меня на прошлой неделе из кладовой целая партия пирожков пропала, я тогда ещё думала, куда они могли деться, искала везде, даже в морозильной камере смотрела, хотя прекрасно знала, что туда их никто класть не мог. Я тогда ещё подумала на Волка, потому что кто же ещё может покушаться на свежую выпечку в таких масштабах?

Волк, услышав свою фамилию, встрепенулся и выступил вперёд с видом оскорблённой невинности, который, впрочем, выглядел не слишком убедительно на фоне его вечно голодных глаз и подозрительно блестящей морды.

– Я?! – воскликнул он с таким искренним возмущением, что даже Иван на мгновение поверил в его невиновность. – Я бы не украл! Ни за что и никогда! Я бы попросил! Честно! Подошёл бы вежливо, поинтересовался, нет ли лишнего пирожка для голодного, но честного консультанта по запахам, который целыми днями помогает следствию раскрывать сложнейшие преступления и не щадит своего нюха ради торжества справедливости! Ну, или, если честно не получилось бы, я бы, может быть, не совсем честно поступил, но я бы обязательно оставил записку! С объяснением причин и с обещанием вернуть долг при первой возможности! А тут – целая пропажа, и никакой записки! Это не мой метод!

Иван посмотрел на Волка, потом на Свету, потом снова на пирожки и решил, что вся эта история скорее всего не имеет никакого отношения к расследованию, а является просто досадным недоразумением, каких в жизни каждого повара случается предостаточно, особенно когда рядом крутится такой проголодавшийся персонаж, как Волк, который, несмотря на все свои клятвы и обещания, при первом же удобном случае непременно попытается стащить что-нибудь вкусненькое.

– Ладно, – сказал он, пряча пирожки обратно в сумку и жестом останавливая Волка, который уже приготовился к продолжению своей защитительной речи. – Наверное, просто совпадение. В лесу много кто ходит, мало ли кто мог потерять свои припасы. А Волк, если бы и украл, то уж точно не оставил бы половинки на тропинке, он бы доел всё до последней крошки на месте, не отходя от кассы, так что эта версия точно отпадает.

Света кивнула, и на её лице снова появилось то спокойное, чуть отстранённое выражение, которое Иван видел у неё в последнее время всё чаще и которое, как он думал, было следствием пережитого стресса от потери стажа и привычного положения в обществе.

– Конечно, Иван, – ответила она тихо. – Совпадений в жизни много. Особенно в последнее время.

Иван попрощался и вышел из столовой, так и не заметив, что Волк, задержавшись на пороге, бросил на Свету долгий, задумчивый взгляд, в котором читалось что-то такое, что никак не вязалось с его обычным выражением вечно голодного простачка. Впрочем, через мгновение этот взгляд исчез, уступив место привычному блеску охотника за съестным, и Волк поспешил догонять Ивана, на ходу прикидывая, удастся ли сегодня вечером раздобыть что-нибудь на ужин, потому что пирожки, судя по всему, так и останутся несъеденными, по крайней мере, в ближайшее время.

Когда они вышли из столовой, на небе уже зажглись первые звёзды, и где-то далеко, на границе леса, мелькнул странный огонёк, не похожий ни на светлячка, ни на отблеск костра, ни на магический светляк, которых иногда использовали запоздалые путники. Иван замер на мгновение, вглядываясь в темноту, но огонёк исчез так же внезапно, как и появился, и он решил, что это просто игра усталого зрения, тем более что впереди их ждал дом и необходимость переписывать очередные отчёты.

Глава 9: Слишком тихий чердак

Глава 9: Слишком тихий чердак

Утро после разговора со Светой выдалось на удивление обычным, если не считать того, что Иван проснулся с ощущением, будто упустил что-то важное, что-то, что крутилось на самом краю сознания, но никак не желало превращаться в чёткую мысль, которую можно было бы записать в протокол и приобщить к делу. Волк, как ни странно, уже не спал, а сидел у окна и с таким задумчивым видом смотрел на пустую миску, стоявшую на подоконнике, что Иван даже засомневался, не привиделась ли ему вчерашняя находка и весь этот разговор со Светой.

– Ты чего такой задумчивый? – спросил Иван, натягивая кафтан и пытаясь одновременно пригладить непослушные волосы, которые после бессонной ночи торчали в разные стороны, словно тоже пытались сбежать от всех этих загадок и недоразумений.

– О пирожках думаю, – честно признался Волк, и в его голосе звучала такая глубокая тоска, будто он потерял самого близкого друга, а не просто несколько кусков выпечки, которые так и не достались ему по причине их статуса вещественных доказательств. – Они мне всю ночь снились, Иван. Представляешь? Целая гора пирожков, и все мои, все с капустой, и никто не кричит, что это улики и их нельзя трогать. А потом я проснулся, а миска пустая. Жестоко это.

Иван только вздохнул и покачал головой, потому что за годы совместной работы привык к тому, что мысли Волка вращаются исключительно вокруг еды, и любые события, даже самые драматичные, в конечном счёте оцениваются им с точки зрения гастрономических последствий.

Однако судьба распорядилась иначе, потому что едва они свернули за угол и вышли на тропинку, ведущую к административному зданию, как прямо перед ними, словно из-под земли выросла избушка Бабы-Яги. Это было примечательное сооружение, которое никак нельзя было спутать ни с одним другим строением в Резерве, потому что стояло оно не на фундаменте, как положено уважающим себя домам, а на двух мощных куриных ногах, покрытых крупной чешуёй и заканчивающихся внушительными когтями, которыми избушка время от времени перебирала, словно пританцовывала на месте от нетерпения или просто разминалась после долгого стояния.

Сама избушка была сложена из тёмных, потрескавшихся от времени брёвен, которые, однако, выглядели на удивление прочными и надёжными, несмотря на свой почтенный возраст. Крыша, крытая почерневшей дранкой, местами поросла мхом, а из небольшой трубы вился тонкий дымок, пахнущий травами и ещё чем-то неуловимо колдовским, отчего у Волка сразу зачесался нос и он чихнул несколько раз подряд, чем вызвал недовольное постукивание ставен. Окна избушки были похожи на два внимательных глаза: они то захлопывались, то широко распахивались, словно изучая прохожих и оценивая, стоит ли с ними разговаривать или лучше сразу захлопнуться и сделать вид, что никого нет дома.

Крыльцо, ведущее ко входу, было украшено затейливой резьбой, изображающей каких-то фантастических зверей и птиц, а дверь, обитая коваными железными полосами, выглядела так, будто могла выдержать осаду целого войска, не то что визит двух усталых сотрудников, которые просто шли по своим делам.

Сама Яга сидела на завалинке, пристроившись на подушке, расшитой рунами и магическими символами, и попивала что-то ароматное из кружки с надписью «Старшая ведьма», выполненной крупными яркими буквами, которые, судя по всему, были нанесены совсем недавно, возможно, в подарок на какой-нибудь ведьминский праздник. Её избушка нервно переминалась с ноги на ногу, отчего кружка в руках Яги слегка подрагивала, но сама хозяйка, казалось, не замечала этого неудобства или привыкла к нему за долгие годы совместной жизни с таким необычным жилищем.

– Иван, – окликнула она, даже не потрудившись поздороваться, потому что в её возрасте и с её статусом этикет был скорее рекомендацией, чем правилом, которому нужно следовать неукоснительно, – а ты чердак архивный ещё раз проверь. Место силы, я тебе говорю. Там много чего прячут, чего и не снилось нашим протоколистам с их бумажками и отчётами. Может, и твои яблоки там затерялись, пока вы с Волком по лесам да по столовым бегали, прохлаждались да пирожки искали.

Иван переглянулся с Волком, и в этом коротком обмене взглядами читалось всё то же недоумение, которое возникало у них всякий раз, когда Баба-Яга выдавала очередной совет, потому что её рекомендации, при всей их внешней абсурдности, почему-то всегда оказывались полезными, хотя никто не мог объяснить, откуда она вообще берёт информацию и каким образом её догадки так часто совпадают с реальным положением дел.

– А что именно мы там ищем? – уточнил Иван, на всякий случай доставая блокнот, потому что без записи все эти устные рекомендации имели обыкновение выветриваться из головы в самый неподходящий момент, особенно когда Волк начинал отвлекать своими бесконечными вопросами о еде. – Яблоки, улики или просто подтверждение того, что там действительно что-то прячут?

– Всё сразу, милок, – усмехнулась Яга, отхлебывая из кружки и довольно прищурившись, будто содержимое доставляло ей не меньшее удовольствие, чем возможность давать ценные указания растерянным сотрудникам. – Место силы оно потому и место силы, что там много чего скапливается. И хорошего, и плохого, и просто непонятного. Вы там уже были, следы оставили, теперь самое время заглянуть поглубже, в те закоулки, куда в прошлый раз поленились залезть. А яблоки, если они там есть, сами себя обнаружат. У них, знаешь ли, магический фон специфический, от обычных запасов отличный.

Волк, услышав про магический фон, навострил уши и даже привстал на задние лапы, пытаясь выглядеть более внушительно и профессионально, хотя на самом деле просто хотел напомнить о своей незаменимости в вопросах, связанных с любыми запахами, особенно если эти запахи могли иметь отношение к еде.

– Я чую, – заявил он с максимальной уверенностью, на которую только был способен в столь ранний час, когда желудок ещё не получил положенной порции завтрака и потому работал не на полную мощность. – Если там что-то есть, я это унюхаю, даже если это что-то будет прятаться в самом дальнем углу под слоем пыли толщиной в несколько столетий.

Баба-Яга смерила его оценивающим взглядом, в котором читалось одновременно и одобрение, и сомнение в том, что волчий нюх сможет конкурировать с её собственными магическими способностями, но спорить не стала, только махнула рукой, отпуская их с миром, и избушка, поняв этот жест по-своему, тут же развернулась на своих курьих ногах и бодро зашагала в сторону леса, оставляя за собой лёгкий след из примятой травы и запаха травяного настоя.

Иван и Волк двинулись в сторону архивного здания, причём Волк всю дорогу нервно принюхивался к собственной сумке, в которой, по счастью, не осталось ничего съедобного, так что соблазнов на пути к истине возникать не должно было, хотя сам факт отсутствия провизии настраивал на философский лад и заставлял задуматься о бренности всего сущего, особенно о бренности вчерашних пирожков, которые так и остались недоеденными.

Архивное здание встретило их привычной серостью и запахом вековой пыли, смешанным с чем-то ещё, что можно было идентифицировать как магическую консервацию времени, когда каждый свиток, каждая бумажка и каждый забытый артефакт существовали в своём собственном временном потоке, не подчиняясь общим законам старения и порчи. Дверь, как и в прошлый раз, открыл сам Домовой Архивных Дел, и на этот раз его вид был куда более благодушным, чем при первой встрече, потому что под мышкой он держал свою любимую подушку, которая после омоложения превратилась в идеально белый, пушистый кокон, источающий едва уловимый запах сон-травы и спокойствия.

– А, старые знакомые, – прокряхтел Домовой, с видимым удовольствием поглаживая подушку свободной рукой и даже не пытаясь изображать ту суровую бюрократическую непреклонность, которой он славился при первом визите. – Что на этот раз? Опять на чердак? Или уже накопились вопросы по прошлому посещению?

Иван, несколько удивлённый такой лёгкостью доступа, всё же решил не искушать судьбу и для порядка предъявил официальное предписание, которое с некоторых пор носил с собой, потому что опыт подсказывал, что в любой момент может понадобиться документ, подтверждающий его полномочия, а без бумажки, как известно, ты даже в сказочном мире всего лишь человек, а не официальное лицо при исполнении.

– Да ладно, убери, – отмахнулся Домовой, и в его жесте читалась такая усталая снисходительность, будто он за последние дни пересмотрел столько официальных бумаг, что ещё одна могла вызвать у него аллергию или нервный тик. – Подушка работает лучше любых предписаний, я теперь и сплю как младенец, и душа моя, знаете ли, наполняется благодарностью к тем, кто вернул мне этот источник безмятежности. Проходите, конечно, только на чердаке не шумите, там мыши после вашего прошлого визита какие-то нервные стали, всё профсоюз собирают и обсуждают условия труда в условиях повышенной магической активности.

Поднимаясь по скрипучей лестнице на чердак, Иван в очередной раз подивился тому, как много странных вещей может храниться в одном месте, которое никто не удосуживался разбирать на протяжении нескольких столетий, и какую причудливую картину представляет собой это нагромождение сундуков, коробок, свёртков и просто бесформенных груд древнего хлама, в котором, если верить слухам, можно было отыскать всё что угодно – от потерянных артефактов до забытых пророчеств, которые так и не сбылись только потому, что их никто вовремя не прочитал.

Волк, поднимавшийся следом, то и дело принюхивался к особенно интересным запахам, но профессиональный долг и память о пирожках, которые он так и не попробовал, заставляли его держать себя в лапах и не отвлекаться на посторонние ароматы, какими бы заманчивыми они ни казались.

– И куда мы теперь? – спросил он, оглядывая бесконечные ряды сундуков, штабеля свитков и горы каких-то предметов, назначение которых давно забылось даже теми, кто их сюда притащил. – Тут же искать можно до следующего омоложения, и то не факт, что найдёшь.

Иван, не отвечая, направился к дальнему углу чердака, туда, где в прошлый раз они уже находили мышиный патруль и откуда, как ему казалось, исходила какая-то странная энергия, которую он тогда списал на обычную для таких мест магическую активность, но которая сейчас, после разговора с Ягой, приобретала совсем иное значение.

Путь к этому углу преграждали самые разные препятствия: груды рассыпавшихся свитков, из которых торчали обрывки древних заклинаний, кучи пересохших пергаментов, рассыпающихся в пыль от малейшего прикосновения, и несколько сундуков, крышки которых были настолько массивными, что для их открытия потребовалась бы как минимум пара дюжих молодцев или одно хорошо настроенное заклинание, которого у Ивана, по понятным причинам, не было.

Волк, воспользовавшись своим чутьём, пробирался вперёд, то и дело останавливаясь и давая Ивану знаки, что запах впереди становится всё более насыщенным и что, судя по всему, они движутся в правильном направлении.

Наконец, добравшись до цели, они обнаружили старый дубовый сундук, окованный почерневшими от времени железными полосами, на крышке которого виднелась едва заметная резьба, изображающая сцены из каких-то древних сказаний, настолько стёршиеся, что разобрать их содержание не представлялось возможным даже при самом тщательном рассмотрении.

Сундук был закрыт на массивный замок, который, однако, к удивлению Ивана, оказался не заперт, а только прикрыт, словно тот, кто пользовался им в последний раз, либо очень торопился, либо настолько не опасался посторонних, что даже не потрудился запереть своё хранилище как следует.

Иван осторожно приподнял тяжёлую крышку, и в нос им ударил запах старых бумаг, смешанный с чем-то ещё, чему Волк немедленно дал определение как «очень старые и очень важные документы, которые никто не читал уже лет сто, а то и больше».

Внутри сундука, помимо множества свитков и папок, перевязанных выцветшими лентами, лежала аккуратно сложенная карта, которая сразу привлекла внимание Ивана своим видом, разительно отличавшимся от всего остального содержимого.

Иван осторожно извлёк её и разложил прямо на крышке сундука, стараясь не повредить ветхую, но всё ещё прочную бумагу, на которой чётко проступали очертания знакомых мест.

Это была карта всего Сказочного Резерва, выполненная с такой тщательностью и детализацией, что можно было разглядеть даже отдельные тропинки и небольшие постройки, которые на официальных картах обычно обозначались лишь схематично или не обозначались вовсе.

Но главное, что заставило Ивана замереть и вглядеться в изображение с удвоенным вниманием – это многочисленные пометки, сделанные аккуратным, почти каллиграфическим почерком, явно принадлежащим человеку, который привык работать с документами и знал цену каждой написанной строчке.

Красным кружком было обведено хранилище, от которого расходились несколько линий, ведущих к разным точкам Резерва. Синими крестиками были отмечены столовые, причём не одна и не две, а как минимум пять, включая ту, где работала Света, и ещё несколько, о существовании которых Иван даже не подозревал, потому что они находились в таких местах, где по логике вещей столовых быть не могло.

Особое внимание привлекал дом Лешего, обведённый зелёным квадратом, от которого тянулись пунктирные линии к границам леса и дальше, за пределы карты, туда, где начинались неисследованные территории, о которых даже в самых подробных отчётах упоминалось лишь вскользь.

Тропы к границам леса были прорисованы с особой тщательностью, каждая из них имела своё обозначение, и некоторые из этих троп, судя по пометкам, вели к местам, где никаких троп в принципе быть не могло – через болота, через овраги, через участки, которые считались непроходимыми и опасными для любых путешественников, даже самых опытных.

Волк, заглядывая через плечо Ивана, пытался разобрать надписи, но почерк, хоть и аккуратный, был настолько мелким, что без специального увеличительного стекла можно было разобрать лишь отдельные буквы, да и те с большим трудом.

– Чей это почерк? – спросил он шёпотом, будто боялся, что их могут услышать те, кто оставил эти пометки, хотя на чердаке, кроме них, не было ни души, если не считать парочки мышей, которые при их появлении поспешили ретироваться подальше от посторонних глаз. – Я такие аккуратные буквы только у вас, у людей, видел. Мыши так не пишут, это точно. У них лапки не приспособлены.

Иван ещё несколько минут молча всматривался в карту, разложенную перед ним на крышке сундука, пытаясь понять, нет ли в этих пометках какой-то системы, какого-то скрытого смысла, который мог бы объяснить, почему хранилище связано именно с этими столовыми, а дом Лешего – с теми самыми тропами, ведущими к границам леса, но чем дольше он смотрел, тем больше вопросов возникало в его голове, и тем меньше становилось ответов, которые могли бы хоть как-то прояснить эту запутанную историю.

– Кто это мог рисовать? – спросил он вслух, обращаясь скорее к самому себе, чем к Волку, потому что Волк в таких вопросах редко мог предложить что-то дельное, ограничиваясь либо гастрономическими комментариями, либо пространными рассуждениями, не имеющими никакого отношения к реальности. – Кто-то, кто хорошо знает Резерв, кто бывал в этих местах и кто умеет так аккуратно и подробно наносить пометки на карту. Это не случайный прохожий и не тот, кто просто пролистывал отчёты в архиве.

Волк, который тем временем успел обнюхать все окрестные сундуки и теперь с интересом рассматривал какой-то древний свиток, надеясь найти в нём хотя бы упоминание о еде, услышав вопрос Ивана, отвлёкся от своего занятия и подошёл ближе, снова вглядываясь в карту.

– Мыши так не смогут, – уверенно заявил он, тыча носом в аккуратные линии и буквы. – У них лапки для письма не приспособлены, они если и пишут, то только царапают, да и то для этого им нужны специальные палочки, которые они точат под размер. А тут почерк ровный, уверенный, с нажимом. Это не мышиная работа, это точно.

Иван кивнул, соглашаясь с этим наблюдением, потому что мышиный патруль, с которым они имели дело в прошлый раз, действительно производил впечатление существ, способных разве что наскоро нацарапать пару слов, но никак не на такую кропотливую и детальную работу, которая требовала не только умения писать, но и понимания того, что именно ты наносишь на карту и для каких целей это может пригодиться.

– Может, Баюн? – предположил Волк, хотя в его голосе слышалось сомнение, потому что кот, при всей его хитрости и любви к интригам, вряд ли стал бы заниматься такой скрупулёзной работой, когда можно было просто получить нужную информацию через свои многочисленные каналы и не пачкать лапы чернилами.

Иван покачал головой, рассматривая одну из букв под увеличительным стеклом, которое он всегда носил с собой на случай, если приходилось работать с особо мелкими документами.

– Баюн пишет когтями, это сразу видно, у него почерк острый, рваный, с характерными царапинами, которые оставляют когти на бумаге. А здесь всё мягко, округло, линии плавные, без нажима. Это не кошачья работа, Волк. Это... – он замялся, подбирая нужное слово, и наконец произнёс то, что вертелось у него на языке с самого момента, как он разглядел эти аккуратные строчки: – Это похоже на женский почерк. Очень аккуратный, очень старательный, будто тот, кто это писал, боялся сделать ошибку и переживал за каждую букву.

Волк удивлённо уставился на карту, пытаясь разглядеть в этих линиях то, что увидел Иван, но его глаз, привыкший различать оттенки запахов, а не каллиграфические особенности почерка, мог только констатировать факт, что буквы действительно выглядят как-то иначе, чем те, что он видел в официальных документах, которые обычно составляли Кощей или Василиса.

– Женский? – переспросил он, и в его голосе прозвучало неподдельное удивление. – У нас в Резерве женщины в основном либо готовят, как Света, либо начальствуют, как Василиса, либо колдуют, как Яга. Кто из них мог так аккуратно карту рисовать и зачем? И почему она её здесь спрятала, а не сожгла или не уничтожила, если это какой-то тайный план?

Иван не ответил, потому что вопросов было слишком много, а ответов не было совсем. Он ещё раз взглянул на карту, стараясь запомнить каждую деталь, каждую линию, каждую пометку, потому что чувствовал: эта находка может оказаться ключом к разгадке, которая упорно ускользала от них все эти дни.

Затем он аккуратно свернул карту, стараясь не повредить ветхую бумагу, и спрятал её во внутренний карман своего кафтана, туда, где обычно носил самые важные документы, которые требовалось сохранить в любых обстоятельствах, даже если придётся бежать или прятаться от кого-то.

– Отложим пока, – сказал он, хотя в глубине души понимал, что «отложим» в данном случае означает лишь то, что они не готовы сейчас разбираться с этой находкой, потому что слишком много других загадок накопилось за последние дни и слишком мало времени оставалось на то, чтобы во всём этом разобраться. – Потом разберёмся, когда будет больше информации. Сейчас у нас и без того дел хватает, а эта карта может оказаться либо ключом ко всему, либо просто чьим-то старым черновиком, который забыли выбросить. Но пока мы не знаем, что именно она означает, лучше держать её при себе и никому не показывать.

Волк кивнул, соглашаясь с этим решением, хотя по его морде было видно, что он не очень понимает, зачем прятать карту, если можно просто спросить у того, кто её рисовал, кто это был, и получить ответы на все вопросы сразу. Впрочем, его природная сообразительность подсказывала, что если бы всё было так просто, они бы уже давно раскрыли это дело и сидели бы сейчас дома, спокойно поедая те самые пирожки, которые так и остались несъеденными.

Глава 10: Признание под мурлыканье

Глава 10: Признание под мурлыканье

Утро после визита в столовую выдалось на удивление хмурым, хотя небо над Резервом оставалось таким же ясным, как и в предыдущие дни, и только тяжёлые мысли Ивана, казалось, создавали собственную погоду, сгущая тучи там, где их не должно было быть. Воспоминания о вчерашнем разговоре со Светой никак не желали отпускать, цепляясь за края сознания какими-то мелкими, но настойчивыми зазубринами, и он то и дело возвращался к деталям – к её слишком быстрому ответу, к той странной тени, что мелькнула в её глазах, к фотографии на прилавке, где она была совсем другой, не той, что стояла перед ним сейчас.

Волк, как ни странно, тоже не проявлял обычного утреннего энтузиазма по поводу завтрака, а сидел у окна и с задумчивым видом рассматривал свои лапы, периодически принюхиваясь к пустой сумке, в которой ещё вчера лежали злополучные пирожки, и тяжко вздыхал, вспоминая упущенные возможности и несбывшиеся гастрономические надежды.

– Идём к Баюну, – сказал Иван, решительно поднимаясь с лавки и начиная собирать документы, которые могли понадобиться для повторного допроса. – Хватит уже гадать да вспоминать. Пора выяснить всё до конца, пока эти пирожки и прочие странности не начали сниться нам по ночам в виде кошмаров.

Путь к логову Кота Баюна пролегал через те же самые места, что и в прошлый раз, но теперь они казались Ивану какими-то другими, словно после всех событий последних дней даже привычные тропинки и деревья приобрели новый, зловещий оттенок, хотя на самом деле это просто усталость и недосып делали своё дело, заставляя видеть тайные знаки там, где их не было.

Логово Баюна встретило их непривычной тишиной, которая, впрочем, была обманчивой, потому что стоило им приблизиться к калитке, как из-за забора раздался знакомый, но от этого не менее абсурдный голос левой головы Змея Горыныча, вещавшей с максимальной официальностью:

– Стоять! Дальше – охраняемая зона! Лицо, находящееся под домашним арестом, временно недоступно для посещений без соответствующих документов и предварительной записи!

Иван переглянулся с Волком и, достав из папки официальное предписание, шагнул вперёд, готовый к тому, что сейчас начнётся тот самый бюрократический балаган, которого он опасался больше всего, но без которого, судя по всему, не обходилось ни одно мало-мальски серьёзное дело в этом сказочном учреждении.

За калиткой открылась картина, достойная отдельного протоколирования. Змей Горыныч восседал прямо у входа в дом Баюна, обвив хвостом крыльцо и создавая своим массивным телом некое подобие живой ограды. Левая голова, как и положено самому ответственному члену этого трёхглавого коллектива, держала в зубах толстую тетрадь, судя по всему, выполнявшую функцию журнала дежурств, и время от времени что-то сосредоточенно выводила в ней огрызком карандаша, который чудом удерживала в пасти. Средняя голова, не желая уступать в бдительности, подозрительно оглядывала каждый куст, каждое деревце и каждую тень, периодически делая пометки на полях воображаемого блокнота и бормоча что-то о диверсантах, шпионах и прочих недоброжелателях, которые только и ждут момента, чтобы нарушить покой законопослушного кота, находящегося под следствием. Правая же голова, как самая беззаботная и меньше всего интересующаяся процессуальными тонкостями, мирно посапывала, уткнувшись носом в собственный хвост, и, судя по лёгкому подрагиванию век, видела какие-то очень приятные сны, не имеющие никакого отношения ни к охране, ни к котам, ни к расследованию.

Иван остановился перед этим живым заслоном и тяжело вздохнул – так, как он умел вздыхать только в особо безнадёжных ситуациях, когда понимал, что просто так пройти не удастся и придётся вступать в переговоры, которые затянутся надолго и вымотают все нервы.

– Горыныч, – начал он максимально официальным тоном, поднимая над головой предписание, чтобы его было видно всем трём головам сразу, – допуск к подследственному. Есть бумага от Василисы, с печатями и подписями. Сам видишь – всё по правилам.

Левая голова, не выпуская из пасти карандаша, скосила глаза на документ, подёргала бровью и промычала что-то неразборчивое, что, по всей видимости, должно было означать требование положить бумагу на специально отведённое для этого место, которым служил плоский камень у крыльца.

Иван послушно положил предписание на камень и отступил на шаг, ожидая, пока Левая голова закончит свои записи и соизволит ознакомиться с документом. Процесс ознакомления занял минут пять, в течение которых Левая голова то подносила бумагу поближе к глазам, то отодвигала подальше, то что-то сверяла со своей тетрадью, то многозначительно качала головой, создавая впечатление глубочайшей мыслительной деятельности.

Средняя голова тем временем не теряла бдительности и продолжала оглядывать окрестности, время от времени перешёптываясь с Левой и высказывая предположения, что предписание может быть поддельным, что Иван мог быть переодетым диверсантом, а Волк – его сообщником, загримированным под волка, хотя на самом деле он, конечно же, кто-то совсем другой, гораздо более опасный. Волк на эти предположения только фыркал и делал вид, что ничего не слышит, хотя было заметно, что слова Средней головы его задевают.

Правая голова, разбуженная шумом, приоткрыла один глаз, лениво оглядела происходящее и, не найдя ничего интересного, снова провалилась в сон, пробормотав что-то про шашлык и хорошую компанию.

Наконец Левая голова закончила изучение документа, вынула из пасти карандаш и изрекла с максимальной официальностью:

– Предписание действительное, печати настоящие, подписи не подделаны. Но у нас тут свои правила. Для прохода нужно заполнить журнал посещений, поставить отметку о времени прибытия и цели визита, а также получить подпись дежурного. В данном случае дежурный – я.

Иван снова вздохнул, но спорить не стал, потому что опыт подсказывал: с Горынычем лучше не ссориться, а просто выполнить все его требования, какими бы абсурдными они ни казались. Он взял протянутую тетрадь, аккуратно вписал свои данные, время прибытия и цель визита, после чего Левая голова тщательно проверила запись, поставила закорючку, которую она называла подписью, и кивнула:

– Проходите. Но без глупостей. Мы за вами наблюдаем.

Средняя голова при этих словах многозначительно подмигнула и ткнула себя в глаз, давая понять, что наблюдение будет самым тщательным.

И с этими словами Иван, миновав тройной кордон Горыныча, наконец оказался внутри баюновского жилища, где царил тот особый полумрак, который так любят все уважающие себя коты, и где пахло кошачьей мятой, валерьянкой и ещё чем-то неуловимо сладким, отчего у Волка сразу зачесался нос и он чихнул несколько раз подряд, чем вызвал недовольное ворчание хозяина, выползшего из своего любимого кресла с таким видом, будто его оторвали от важнейшего государственного дела.

Баюн, несмотря на статус подследственного, сохранял полное достоинство и даже некоторую надменность, которая выражалась в том, как он неторопливо потянулся, как демонстративно зевнул, прикрывая пасть лапой, и как уселся на своём любимом месте с таким выражением морды, будто это они с Иваном поменялись ролями и теперь кот имел полное право задавать вопросы, а Иван обязан был на них отвечать.

– Ну, дорогие мои, – начал Баюн своим обычным вкрадчивым голосом, в котором отчётливо слышались одесские интонации, – проходите, располагайтесь, чувствуйте себя как дома, только не забывайте, что дом этот, как бы это сказать помягче, временно принадлежит следственным органам, а я в нём так, на птичьих правах, можно сказать, на кошачьих, прошу прощения за каламбур. Чай будете? Или, может, сразу перейдём к делу, потому что у меня, знаете ли, нервы, сердце, девять жизней, между прочим, и все их нужно беречь от лишних волнений.

Иван выдохнул с тем непередаваемым выражением обречённости, которое появляется у людей, чья профессия заставляет их выслушивать чужие фантазии и записывать их в протокол, прекрасно понимая, что ни к какому результату это не приведёт, но инструкция есть инструкция.

– Баюн, – начал он, доставая из папки чистый бланк протокола и настраивая перо, – ты это... давай по существу. В прошлый раз ты сказал, что яблоки нашёл у Лешего на тропинке. Теперь, когда посидел тут, подумал спокойно, может, вспомнил чего? Как нашёл-то, при каких обстоятельствах? Мне для протокола нужно. Подробно.

Баюн вздохнул так тяжело, будто его принуждали к чему-то совершенно невозможному, и, закатив глаза к потолку, начал свой рассказ, время от времени поглядывая на Ивана с выражением многострадальной невинности:

– Ну что ж, если вам так интересно, слушайте, дорогой мой, слушайте внимательно, потому что больше я этого рассказывать не буду, даже если вы меня пытать начнёте, а пытать меня, между прочим, нельзя, я лицо подследственное, имею право на гуманное обращение и на адвоката, между прочим. Дело было так. Шёл я, значит, по тропинке у Лешего, никого не трогал, никому не мешал, просто гулял, воздухом дышал, обдумывал планы на будущее, как вдруг – бац! – и лежат они. Яблоки. Не одно, не два, а целая россыпь, будто кто-то нёс мешок и порвал его прямо посреди дороги, а сам убежал, испугавшись, видимо, ответственности за порчу казённого имущества. Красивые такие, румяные, пахнут просто божественно, ну прямо как в раю, если, конечно, в раю вообще есть яблоки, а не только облака да арфы. Я, как человек любопытный и, между прочим, научный работник, не мог пройти мимо такого чуда. Подобрал, значит, их, сложил аккуратно в коробочку, чтобы не помялись, и понёс домой для дальнейшего изучения. Думал, подарок судьбы, научная удача, может, даже открытие какое-нибудь сделаю, гибрид выведу, сон-траву с молодильными свойствами скрещу, чтобы люди и спали хорошо, и старели медленно. А вы тут с обвинениями, с подозрениями, с этими вашими протоколами... Эх, жизнь наша кошачья, никто не ценит настоящего таланта и научного подхода.

Иван слушал, не перебивая, только изредка кивал и записывал что-то в протокол, хотя по выражению его лица было понятно, что половину сказанного можно смело вычёркивать как не имеющее отношения к делу, но инструкция требовала фиксировать всё, что говорит подследственный, даже если он несёт полную околесицу про гибриды и научные открытия.

– Ты вот что, – сказал он, когда Баюн наконец сделал паузу, чтобы перевести дух, – ты про науку потом расскажешь, если хочешь, отдельно. А сейчас давай к делу. Когда яблоки подбирал, никого рядом не видел? Ну, там, следы какие, тени, подозрительные личности? Может, кто-то рядом ходил, мелькнул где-то?

Баюн на мгновение задумался, и в его глазах мелькнуло что-то такое, что Иван не успел уловить, – то ли воспоминание, то ли попытка придумать правдоподобную версию на ходу, то ли просто игра света, падавшего из окна на его пушистую морду.

– Никого, дорогой мой, никого, – ответил он наконец с максимальной уверенностью, на которую только был способен. – Пусто было в лесу, тихо, только птички поют да где-то вдалеке Леший с ёжиками разговаривает, успокаивает их, значит, после омоложения. Но я, знаете ли, не приглядывался особо, я яблоками был занят, любовался им, нюхал, думал, как лучше их использовать для науки. А вот запах... запах там был странный, скажу я вам. Не лесной, не цветочный, а какой-то... кухонный, что ли. Маслом пахло, мукой, капустой тушёной – ну прямо как в столовой у нашей многоуважаемой Светланы, когда она пирожки печёт в особо торжественных случаях. И ещё... – он замялся, подбирая нужное слово, и наконец выдал: – Обидой пахло. Странный такой запах, горьковатый, тяжёлый. Я сперва подумал, что это мне показалось, мало ли какие ароматы по лесу гуляют после дождя или после магии всякой. Но потом, когда уже дома сидел и яблоки раскладывал, снова этот запах почувствовал. Прямо на шкурке, понимаете? Будто тот, кто эти яблоки рассыпал, не просто нёс их, а ещё и обиду свою вместе с ними рассыпал, по капле, по крошке, по всей тропинке.

Иван перестал записывать и поднял глаза на Баюна. Про обиду в протокол, конечно, не напишешь – засмеют потом на комиссии, скажут, что вместо доказательств сопли разводит. Но что-то в словах кота цепляло, не давало покоя, заставляло вспоминать вчерашний разговор со Светой, её взгляд, её слишком быстрый ответ, фотографию на прилавке, где она была совсем другой...

– Обида, говоришь? – переспросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно и официально, хотя внутри уже начинало шевелиться то самое тревожное чувство, которое последние дни не давало ему спать спокойно. – Это в протокол, конечно, не вставишь, но ты запомни. Мало ли, пригодится.

Волк, который всё это время сидел в углу и пытался делать вид, что не дышит в сторону коробки с яблочными огрызками, стоявшей на полке, при этих словах насторожил уши и даже привстал, забыв о своём голоде и о тех муках, которые причиняло ему соседство с таким количеством несъеденной еды.

– Обидой, говоришь? – вмешался он в разговор, и в его голосе прозвучало неподдельное удивление, смешанное с чем-то ещё, чему Иван не мог подобрать названия. – Это как так – обидой пахнет? У обиды разве есть запах? Я, как консультант по запахам со стажем, могу сказать, что запахи бывают разные – приятные, неприятные, резкие, сладкие, кислые, но чтобы обида... Это что-то новенькое. Может, тебе показалось, а? Может, это просто капуста так пахла, пережаренная немного?

Баюн посмотрел на Волка с таким выражением, будко тот только что доказал своё полное невежество в вопросах, касающихся тонких материй, и снисходительно пояснил:

– Эх, молодёжь, молодёжь, ничего-то вы не понимаете в настоящих запахах. Обида, дорогой мой, пахнет очень даже отчётливо. Особенно если она долго копилась, если её не выплёскивали наружу, а держали внутри, варили в собственном соку, как борщ, который простоял на плите три дня. Это запах горечи, смешанной с чем-то сладким, потому что обида всегда с надеждой соседствует, с надеждой на справедливость, которая так и не наступила. Я, знаете ли, девять жизней прожил, всякого нанюхался – и счастья, и горя, и любви, и предательства. И обиду за версту чую. Так что не надо мне тут рассказывать про пережаренную капусту.

Иван снова вздохнул – теперь уже не от безнадёжности, а от усталости, потому что разговор начинал уходить куда-то в философские дебри, а в протоколе до сих пор не было ничего, кроме баюновских фантазий про гибриды и научные эксперименты. Он аккуратно сложил бумаги, спрятал перо и поднялся с места, давая понять, что допрос окончен.

Глава 11: Мотивы преступления: сон как искусство

Глава 11: Мотивы преступления: сон как искусство

Иван уже почти дошёл до двери, когда за спиной раздался голос Баюна – не обычный, вкрадчивый и чуть насмешливый, каким кот разговаривал на протяжении всего допроса, а какой-то другой, в котором вдруг проступили совсем иные нотки, похожие на обиду человека, которого никто не хочет слушать, хотя он точно знает, что говорит важные вещи.

– Подожди, Иван, – сказал Баюн, и в его голосе неожиданно исчезли все эти одесские интонации, все эти театральные паузы и преувеличенные вздохи. – Ты думаешь, я тебе про гибриды просто так рассказывал, для красного словца? Думаешь, я действительно эти яблоки украсть хотел или кому-то продать?

Иван остановился, но оборачиваться не спешил, потому что за годы работы привык к тому, что подследственные часто меняют тактику в последний момент, пытаясь вызвать сочувствие или заинтересовать чем-то, что могло бы смягчить их участь. Однако в голосе Баюна звучало что-то такое, что заставило его всё же повернуться и посмотреть на кота, который теперь сидел не в своей обычной ленивой позе, а подобрался весь, будто собрался прыгнуть, хотя прыгать ему было совершенно некуда и незачем.

– Садись, – сказал Баюн, кивая на освободившийся стул. – Расскажу тебе одну историю. Не для протокола, нет. Для понимания. Хочешь ты этого или нет, но ты уже в это дело влез по самые уши, так что слушай.

Иван поколебался мгновение, но потом всё же вернулся и сел, положив папку на колени и приготовившись слушать, хотя внутренний голос нашёптывал ему, что сейчас начнётся очередная порция баюновских фантазий, от которых голова пойдёт кругом, а в протоколе так ничего и не прибавится.

Баюн помолчал, собираясь с мыслями, и начал рассказ, и чем дальше он говорил, тем больше Иван убеждался, что перед ним действительно не просто хитрый кот, пытающийся избежать наказания, а человек – или существо, если угодно, – который действительно верит в то, что делает, и эта вера, какой бы безумной она ни казалась, придавала его словам совершенно иную окраску.

– Представь себе, Иван, – говорил Баюн, и глаза его горели тем особенным огнём, который бывает у людей, одержимых какой-то идеей, – яблоко, которое одновременно и молодит, и спать клонит. Укусил – и ты молодой, и ты спишь. И никаких тебе проблем с бессонницей, никаких морщин по утрам. Идеально для тех, у кого жизнь не складывается, кто ночами не спит, переживает, думает о чём-то, а утром просыпается с лицом, которое уже не радует даже собственное отражение в зеркале.

Иван слушал и не верил своим ушам. Всё, что говорил Баюн, звучало настолько абсурдно, что любой нормальный человек на месте Ивана давно бы рассмеялся и ушёл, но что-то в голосе кота, в его манере говорить, в той искренности, с которой он описывал свои научные изыскания, заставляло оставаться и слушать дальше.

– Ты идиот, – сказал Иван, когда пауза затянулась, и эти слова вырвались сами собой, без всякой задней мысли, просто как констатация факта, которая, впрочем, нисколько не обидела Баюна, а только заставила его улыбнуться ещё шире.

– Я гений! – воскликнул он с таким жаром, будто защищал диссертацию перед строгой комиссией. – Просто гений, которого никто не ценит. Как и многих, между прочим. Ты думаешь, великие открытия делаются только в лабораториях с дорогим оборудованием? Нет, Иван, великие открытия делаются там, где есть идея. А у меня идея есть. И яблоки эти я не крал, а собирал материал для исследования. Да, на тропинке нашёл, да, рассыпанные. А почему они там оказались, кто их рассыпал – это уже не моя забота. Моя забота – наука. А наука, она, знаешь ли, требует жертв. И яблок в том числе.

Иван слушал эту тираду и пытался понять, шутит Баюн или говорит серьёзно, потому что в его словах была какая-то странная логика, абсурдная, но от этого не менее пугающая своей последовательностью и той убеждённостью, с которой кот излагал свои теории. Волк, который всё это время сидел в углу и с надеждой поглядывал на коробку с огрызками, тоже замер, прислушиваясь, и даже, кажется, забыл о голоде, что было верным признаком того, что происходящее действительно выходило за рамки обычного.

– Понимаешь, Иван, – продолжал Баюн, увлекаясь всё больше и начиная расхаживать по комнате, отчего его пушистый хвост ходил из стороны в сторону, как маятник, отмеряющий время, отпущенное на этот разговор, – люди думают, что самые опасные преступники – это те, у кого в руках оружие, или те, кто сидит в тёмных углах и плетёт интриги. А я тебе скажу: нет. Самый опасный преступник – это тот, кто считает, что с ним поступили несправедливо. Ты думаешь, почему в мире столько зла? Потому что людям кажется, что мир им что-то должен, а он не даёт. И они начинают это зло творить, оправдывая себя тем, что восстанавливают справедливость.

Иван хотел было возразить, сказать, что справедливость тут ни при чём и что вообще философские рассуждения лучше оставить для Лешего, который в них понимает гораздо больше, но Баюн не дал ему и рта раскрыть, потому что вошёл в тот особый раж, который бывает у людей, давно копивших мысли и наконец нашедших благодарного слушателя.

– Ради справедливости, Иван, такие горы свернуть могут, что потом никакими бульдозерами не разгребёшь. Ради справедливости люди на костёр идут, семьи бросают, дома сжигают, города разрушают. А тут всего-то яблоки украсть – это же мелочь, семечки по сравнению с тем, что ради высокой идеи можно сотворить. Ты себе не представляешь, на что способен человек, который твёрдо уверен, что с ним обошлись несправедливо. Он может годами ждать, копить обиду, планировать, выжидать, а потом – раз! – и всё, что ты знал и любил, превращается в пепел.

Волк, услышав про пепел, насторожился и даже принюхался, проверяя, не пахнет ли где-то поблизости жжёным, но запах был только обычный, кошачий, с примесью валерьянки и пыли.

Иван молчал, потому что слова Баюна слишком точно попадали в те мысли, которые последние дни не давали ему покоя, и в тех образах, что возникали в голове, когда он вспоминал взгляд Светы, её сжатые кулаки, её ледяную улыбку и ту фразу про справедливость, которую она бросила на прощание, выходя из кабинета Кощея.

– Я тебе больше скажу, – продолжал Баюн, останавливаясь прямо напротив Ивана и глядя ему в глаза с той особой кошачьей прямотой, от которой становилось не по себе, потому что казалось, будто кот видит тебя насквозь и знает все твои мысли, даже те, которые ты сам от себя прячешь. – Тот, кто эти яблоки рассыпал, – он ведь не просто так их рассыпал. Он знал, что я мимо пойду, знал, что я подберу, знал, что вы меня вычислите и всё остальное пойдёт по цепочке. Это был план, Иван. Хитрый, продуманный, многоходовый. И тот, кто его придумал, – он сейчас сидит где-то и ждёт, когда все фигуры встанут на свои места. А когда встанут – он сделает ход. И вот тогда мы все увидим, что такое настоящая несправедливость и что такое настоящая месть за неё.

Иван почувствовал, как по спине пробежал холодок, потому что слова Баюна складывались в ту самую картину, которую он сам начал видеть, разбирая протоколы и показания, и которая до сих пор казалась ему слишком страшной, чтобы быть правдой. Но теперь, когда кот высказал это вслух, сомнений почти не осталось.

– Знаешь, – тихо сказал Иван, поднимаясь и собирая бумаги, – ты, конечно, идиот со своими гибридами и научными экспериментами. Но в одном ты прав. Самый опасный преступник – тот, кто считает себя обиженным. И ради своей правды он действительно может горы свернуть. Или яблоки украсть. Или что похуже.

Баюн кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание, а может быть, на сочувствие, потому что он тоже знал, что такое быть непонятым и недооценённым, хотя его случай, конечно, был совсем другим и не шёл ни в какое сравнение с тем, что происходило сейчас в Сказочном Резерве.

– Иди уже, – сказал он, махнув лапой. – Думай. А если что вспомню – дам знать. Только котлеты не забудь, обещанные. Я, между прочим, научный работник, мне усиленное питание нужно для поддержания мыслительных процессов.

Иван снова вздохнул – теперь уже от усталости, потому что разговор опять начинал уходить куда-то в сторону, а в протоколе так ничего нового и не появилось, кроме баюновских фантазий про гибриды и научные эксперименты. Он аккуратно сложил бумаги, спрятал перо и поднялся с места.

– Ладно, Баюн, – сказал он на прощание. – Посиди пока тут. Если что вспомнишь – скажешь. А про обиду это... ты это, имей в виду. Может, и пригодится. Хотя в протокол я такое писать не буду, всё равно не поверят. Скажут, кот нафантазировал, а я и поверил.

Он направился к выходу, но на пороге задержался и обернулся, бросив на кота долгий, задумчивый взгляд, в котором читалось что-то такое, что Баюн предпочёл бы не замечать, но, будучи котом опытным и прожившим девять жизней, всё же отметил про себя и решил, что если Иван когда-нибудь ещё придёт с вопросами, отвечать нужно будет осторожнее, потому что этот уставший прапорщик, кажется, начинал что-то понимать. А это, как известно, всегда опасно.

Они вышли от Баюна уже в сумерках, когда солнце окончательно скрылось за верхушками деревьев и на небе начали зажигаться первые звёзды, и Иван всю дорогу молчал, перебирая в голове детали разговора и пытаясь найти в них хоть какую-то логику, хоть какую-то зацепку, которая позволила бы ему понять, что же на самом деле произошло с этими яблоками и почему в этой истории так много странностей, которые никак не желали складываться в стройную картину.

Волк, чувствуя настроение напарника, тоже молчал, только изредка поглядывал на него с недоумением и вздыхал, вспоминая о пирожках, которые так и остались несъеденными, и о яблочных огрызках, которые так и не стали доступны для дегустации, и о том, что вообще в последнее время еда стала какой-то недосягаемой, всё время превращаясь то в улики, то в вещественные доказательства, то в предметы научного интереса, но никак не в то, для чего она, собственно, предназначена.

Дома Иван разложил на столе все свои записи, протоколы и акты, накопившиеся за последние дни, и принялся их перечитывать, делая пометки на полях и время от времени тяжело вздыхая, потому что чем больше он читал, тем меньше понимал, как все эти разрозненные факты могут соединиться в одну историю, которую можно будет доложить Василисе без риска быть отправленным на переобучение или, того хуже, на принудительные работы в архив к Домовому.

– Значит, так, – начал он рассуждать вслух, водя пальцем по строчкам протокола допроса Баюна, – кот нашёл яблоки на тропинке у Лешего. Рассыпаны были, будто кто-то нёс и порвал мешок. Сам он никого не видел, только запах почувствовал. Запах кухни и... обиды. – Он поднял глаза на Волка, который тут же встрепенулся, поняв, что от него требуется экспертное заключение.

– Обиды, – повторил Волк с выражением глубочайшей задумчивости, на которое только был способен в столь поздний час, когда желудок требовал ужина, а не философских размышлений. – Это он, конечно, загнул. Я, как консультант по запахам со стажем, могу авторитетно заявить, что обида сама по себе не пахнет. Она, понимаешь, пахнет тем, что её вызывает. Если человек обижен на то, что ему недодали сметаны, от него сметаной и пахнет, потому что он об этом всё время думает. Если на то, что его не позвали на пирог с капустой, значит, пирогом будет пахнуть. А если на то, что у него двадцать лет стажа отняли...

Иван замер, и Волк, заметив эту реакцию, тоже замолчал, понимая, что сказал что-то важное, хотя сам до конца не осознавал, что именно.

– Двадцать лет стажа, – медленно проговорил Иван, глядя куда-то в стену, будто там была написана разгадка всех этих странных событий. – У Светы двадцать лет стажа отняли. И она на это очень обижена. Обижена так, что даже разговаривать нормально не может, только смотрит куда-то вдаль и улыбается как-то... нехорошо.

– Ну, – протянул Волк, пытаясь уловить мысль напарника, но пока не очень успешно, – так она ж на всех обижена, не только на тебя. На Кощея обижена, что стаж не вернул, на Василису, что не заступилась, на весь Резерв, что никто ей помочь не хочет. Это же понятно, тут и нюхать не надо.

– А пирожки? – спросил Иван, перелистывая протокол дальше и находя запись о вчерашнем разговоре со Светой. – Её пирожки, которые мы нашли в лесу. Она сказала, что у неё пропала целая партия на прошлой неделе. И подумала на тебя.

– На меня?! – возмутился Волк, но тут же осекся, потому что вспомнил, сколько раз за последние годы его подозревали в самых разных гастрономических преступлениях, и не всегда безосновательно. – Ну, допустим, могла подумать. Я же не отрицаю, что люблю покушать. Но чтобы я пирожки в лесу рассыпал? Да ни за что! Я бы их съел все до единого, ещё на месте находки, не отходя от куста!

– Вот именно, – кивнул Иван, и в его глазах появилось то самое выражение, которое бывало у него, когда он наконец находил концы ниточки, за которую можно было потянуть, чтобы распутать весь клубок. – Ты бы съел. А кто-то их нёс в лес и рассыпал. Кто-то, кто пёк пирожки, кто знает, где находится тропинка у Лешего, и кто... обижен. Очень обижен.

Волк на мгновение замер, переваривая услышанное, а потом до него начало доходить, и он даже привстал со своего места, забыв о голоде и о том, что уже почти час как пора ужинать.

– Ты хочешь сказать, что это Света? – спросил он шёпотом, будто боялся, что их могут подслушать даже в собственном доме. – Что это она рассыпала яблоки, а потом натравила на них Баюна, чтобы он их нашёл и спрятал, а сама... а сама зачем?

– А сама она, – продолжил Иван, выстраивая цепочку рассуждений, – могла просто наблюдать. Ждать, когда всё пойдёт по её плану. Баюн нашёл яблоки, спрятал их, мы его вычислили, арестовали, а яблоки так и остались лежать в тайнике. И тогда она... – Он замолчал, потому что дальше предположения становились слишком страшными, чтобы произносить их вслух.

– Что тогда? – нетерпеливо спросил Волк, пододвигаясь ближе.

– Тогда она могла их забрать, – тихо сказал Иван. – Забрать и уйти. Туда, где её стаж будут считать. Туда, откуда пришла та странная упаковка, что мы нашли в лесу.

В комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем старых часов да далёким уханьем филина за окном. Волк смотрел на Ивана круглыми глазами и пытался осознать масштаб того, что только что услышал, а Иван снова уткнулся в свои бумаги, перечитывая показания мышей, записи Горыныча, собственные заметки о запахах и теперь уже начинал видеть в них не просто отдельные факты, а звенья одной цепи, которая вела куда-то очень далеко, за пределы Резерва, туда, где начинался совсем другой, незнакомый и опасный мир.

– Но это же... – начал Волк и осекся, не зная, как продолжить.

– Это обида, – ответил Иван, и в его голосе слышалась такая усталость, будто он нёс на своих плечах не только протоколы и отчёты, но и всю тяжесть этого неожиданного открытия. – Леший говорил: обида – страшная сила. Я тогда не понял, о чём он. А теперь, кажется, начинаю понимать.

Иван откинулся на спинку стула и обвёл взглядом разложенные на столе бумаги – протоколы, акты, объяснительные, показания свидетелей, собственные заметки на клочках, которые теперь предстояло привести в порядок и превратить в стройный отчёт. При мысли о том, сколько ещё придётся писать, если его подозрения подтвердятся, он вздохнул так тяжело, что Волк на мгновение даже испугался, не случилось ли чего.

– Ты чего? – спросил он, настороженно косясь на напарника.

– Представляю, сколько протоколов придётся заполнять, если это всё правда, – устало ответил Иван, проводя рукой по лицу. – Допросы, очные ставки, акты изъятия, опись вещественных доказательств, объяснительные от всех причастных... Кощей с ума сойдёт, когда увидит, сколько бумаги мы на это дело изведём. Он же каждую страницу учитывает, у него на каждый лист отдельная смета.