Иван да Марья

Глава 1

Нас было трое. В своей деревне на Рязанщине мы родились в семьях бедных, многодетных и наши родители ничем не могли нам помочь с тем, чтобы завести семью да построить свою хату. Поэтому мы были готовы ехать хоть на край свету, чтоб заколотить денег, а потом ужо искать себе невест.

Проезжавший мимо нашей деревни мужичок рассказал нам, где поднять крупные деньжищи можно, но токмо если добраться до Баргузина, а это не близко: сначала поездом до Верхнеудинска, а опосля как повезет, пешком или на подводах. Что ж, видно судьба была нам про это услышать. Побатрачив летом в поле, а зимой на конюшне у местного помещика, мы накопили на билет на паровоз в один конец. Собрав нехитрый скарб и харчи в мешок с благословения наших родителей отправились мы на добычу золота по весне.

В вагоне ехали дружно, делились харчами с соседями, пели песни. Приехав в Верхнеудинск, мы разведали, кака дорога ведет в Баргузин, снарядились на подводах за посильный труд доехать до того Баргузина. На месте мы уже разузнали, что можно было за жалование работать у Новомейского либо пойти в артель к вольным добытчикам и тут уж как повезет. Тут наши пути с земляками разошлись — я устроился за жалование на драгу, а они, взяв в долг лоток, фартук да сапоги, отправились мыть золото сами.

Тут надобно сказать, отчего я принял такое решение. Притоки реки Баргузин — где моют золото — жуть какие холодные и весной, а зимой особенно, потому они словно с гор текут. Старатели часто болеют и уже не могут работать, страдают от ревматизма и прочих хворей, а я еще и мерзлявый. Поработав один день помощником у бывалого старателя, я потом дрожал весь вечер, и даже печка не помогала. Посмотрел он на меня и сказал, что не мое это, на драгу нужно идти, там полегче будет.

Проработал я у Новомейского год, заработал деньжищ каких ранее не видывал, да и домой собрался. А земляки мои намыли еще больше, разбогатели, но решили еще на пару годков остаться, чтобы уж вернуться богачами, да в купеческую гильдию вступить. Перед отъездом я прибарахлился в местном магазине: купил новый костюм с картузом, да сапоги.

От Баргузина на подводах добрался до Верхнеудинска: было уж темно, вокзальная касса была закрыта, так что решил переночевать в трактире. Поемши, я отправился почивать. А ночью случилась беда — постучал в дверь мне кто-то. Я проснулся, зажег свечу, пошел дверь открыл — и тут мне в темноте кто-то с размаху въехал в челюсть, сбил с ног да начал пинать, а второй бросился обыскивать мои вещи. Нашли все мое припрятанное жалование за год и дернули из комнатки. Свеча потухла сразу как меня свалили, я зажег ее дрожащими руками, подошел к рукомойнику над которым зеркальце висело, и ужаснулся от своего виду: лицо все распухло, под левым глазом синячище, ребра целы, но под рубашкой по всему телу огромные коричневые круги от сапога. Здоровый детина меня бил, выше меня в поларшина да и весил похоже пуда на два больше. Кулачище его одним первым ударом пол-лица мне помял.

Поутру спросил я у трактирщика, где ближайший околоток, двинулся к нему. Околоточный надзиратель мою жалобу лениво выслушал, отправил со мной городового для опроса постояльцев трактиру. Но дело это оказалось обычное — народ с приисков шибко выделялся богатыми обновками, на них нападали и в трактирах, и на улицах. Стало быть, никто не будет искать моих обидчиков. Да и трактирщик на меня осерчал, что я полицию в трактир привел и репутацию его месту попортил. Хотя городовой шепнул мне, что мабуть он с разбойниками заодно, но доказательств этой теории у него нету. К обеду пришлось мне выселиться из трактира, взял я свою котомку и побрел на берег реки Уды, где сел и глубоко задумался: канеш можна вернуться обрат на прииск и снова устроиться на драгу. Но не хотел, чтобы мои злоключения стали известны, так что порешил, что это судьба: побреду домой, авось как-нибудь докандыбаю.

Глава 2

До родной Рязанщины было пять тыщ верст пути, а у меня ни гроша, так шо приходилось изловчаться. Временами я ехал на крышах товарных вагонов, временами с обозами за разные повинности, временами шел на своих двоих. Спать приходилось в лесу вдоль дорог да в стогах, если встречались по пути. У болотистых мест ужо начинали одолевать всякие кровопивцы, спасу не было. И вот уж Уральские горы были позади и привела меня моя дорога в конце июня в маленький городишко. В центре городу на единственной мощеной главной улице стояли каменные белые двухэтажные дома местных купцов, та небольша церква, да и все тут. Путей тут не было, так что я пошел к почтовой станции в ожидании следующего обоза.

Стою весь обросший, сапоги в грязи, пинжак да штаны в пыли, несет от меня потом за версту. Проходит мимо девушка с ушатом стиранной на реке одежи: тяжело идет, еле ноги перебирает. Ну, думаю, раз одна таку поклажу тащит, мобуть одинокая — вековуха, как их тут кличут.

— Хозяюшка — говорю ей я, — давай подсоблю. Да и по хозяйству чем смогу помогу, токмо накорми, а? Со вчерашнего утреца не емши.

Посмотрела она на меня, но не поморщилась. Пойдем, говорит, покормлю. Я обрадованный подхватил ухват и побрели мы молчаливо до ее хаты. Хата у нее была на тупиковой улице, небольшая, бревенчатая, с сенями да двумя комнатами. Пол был устлан свежей соломою. Но по виду изгороди, входной косой двери да кривых наличников сразу мне ясно стало, что живет она без мужика.

— Как звать-то тебя, девица?

— Марья.

— А я, стало быть, Иван. Чем еще подсобить? Могу изгородь тебе поправить, могу наличники на место вставить, дверь выровнять.

— Погодь, Иван, все успеешь.

Поставила она чугунки с водицей в печку греться, потом налила мне горячу воду в ушат, почистила печку, а я свежу воду из колодца натаскал. Оставила она ушат посередь горницы, сама ушла в опочивальню да занавеску задернула.

Встал я в ушат и давай водой поливаться: натерся щелоком, смыл его да потом на печь полез погреться. Благодать-то какая, аж зажмурился: два месяцу без малого немытый ходил, токмо полоскался в реках да озерах, когда встречал на пути. Вылезаю из печки, а она за занавеской в одной рубахе, на меня смотрит не мигая.

— Иди ко мне, Иван, — шепчет.

Подошел я к ней в чем мать родила, потянулся поцеловать. Она меня пальцем остановила: в губы нельзя, мол, хворая я, боюсь заразить тебя.

Поутру проснулся я, а она на моей груди лежит. Так и повелось у нас. Подняла она голову и улыбнулась. Волосы ее были светлые и спадали ниже плеч, а с распущенными косами она была особливо люба. Глаза у нее были иссиня-голубые, ротик точеный маленький, носик пряменький. Гляжу я на нее и понимаю, что не могу глаз отвесть, влюбляюсь. Лицо ее досель мне было приятное, а сейчас прям страсть какое красивое. А она голову снова на грудь положила и спрашивает тихим голосом:

— Иван, может еще останешься, иль ждет тебя кто?

Подумал малеха я и отвечаю, мол, никуда не тороплюсь и хочу быть тута с тобой, покуда не выгонишь.

Она обвела мне шею руками, и так мы пролежали незнамо как долго. Я боялся шелохнуться, ибо така нежность меня переполняла к Марье: только и мог я что гладить ее по волосам.

Глава 3

Зажили мы с ней душа в душу. Огород у Марьи был небольшой, росла в нем яблоня да вишня; были грядки с капустою, морквой, брюквой да картошкой. Росла вдоль забора малина да смородинка. Припасов у хозяюшки было мало, так что я выменял свой пинжак на 2 верша и стал рыбу ловить. С удачного улова менял на муку, крупу и другие припасы. Марья за мной гуськом ходила, за плечо держалась, ни на миг не отпускала. Вместе мы и в лес за ягодами да грибами ходили. Ставил я силки на зайцев да попозжа самоловы на борову птицу.

Поначалу соседи про Марью всякое сочиняли да пересуды травили, дескать, водит к себе мужиков, гуляща, да еще заразу свою им раздает. Но потом, когда я с Марьей прошел по соседним дворам с угощеньями, мнение свое поменяли. Рыбы у меня было всегда вдоволь, так что я с ними то менялся на яйца, молоко да курей, а то и так угощал.

Звал Марью в жены, да та все откладывала. По осени, накопив денег, повез Марью в губернскую лекарню. Доктор осмотрел внимательно Марью, послушал грудь через трубочку, а потом со вздохом произнес: опухоль у Марьи в груди, в легких.

— А она заразная? — спросила Марья.

— Нет — ответил доктор, но и лечения не назначил. Нет лекарств. Лечитесь, мол, народными средствами, авось помогёт.

Марья даже повеселела, ибо теперь могла бы меня целовать в губы. Когда она вышла из кабинета, я шепотом спросил доктора:

— Доктор, сколько ей осталось?

— Неведомо, болезнь запущена. Мож полгода, а мож и менее того.

Не стал рассказывать Марье про свой разговор с доктором, а вскоре повертавшись домой поехали в дальнюю деревню к знахарке. Та свечку зажгла, стала вокруг сидячей Марьи кругами ту водить, да на свечной нагар глядеть. Потом вздохнула и сказала:

— Худо дело, Марьюшка. В груди у тебя словно дыра зияет. Какую-то обиду ты носишь, вот и поедает она тебя.

Бабка дала травок разных да чагу в порошок молотую, велела пить каждый день, а еще в церкву сходить да простить обидчика. Как повертались — на другой день пошли в церкву, встала Марья на колени перед образами, крестилась, кланялась, плакала. Час я наблюдал за ней с угла, потом гляжу, утомилась, клонится вбок — подбежал, взял ее на руки да так до дому и понес. Не сказала мне Марья, кто ее так обидел, да и я не спрашивал. Что было — прошло.

Несколько дней Марья лежала без сил на кровати, а потом ее приотпустило: встала, прошлась, умылася, стала обед готовить. И согласилася тогда она стать моей супружницей. Я от счастья схватил ее на руки и давай вокруг стола кружить. Она прижалась ко мне, и глядючи в глаза только улыбалась.

Наскреб я денег на наряды, и поехали мы на ярмарку в воскресный день, купили ей фату, а платье на свадьбу она решила надеть мамино, которое берегла пуще всех. Я ей из колосьев сделал веночек, рушник для каравая тоже из ее припасов взяли. Свадебку сыграли через месяц, под Новый год. Венчались как положено в местной церкви. Родичей у Марьи не было, а мои далече, так что пригласили мы токмо соседей да знакомцев. Поил я соседей выменянным самогоном, а сам не пил — не нравилось мне это никогда. Плясали под тальяночку до самой ночи, а потом по домам разбрелись, ибо тяжело стало Марье, устала.

Зимой мало дел — печку протопил, щи похлебал да лежи себе. И Марья любила лежать у меня на груди. Я ей говорю, мол, пойду работу поищу, денег уже нет, а она отвечает: никуда тебя не пущу, ты здеся со мной и вот все мое счастье, не хочу ни мига его упустить.

Марьюшка иногда краснела, начинала тяжело дышать — это болезнь клятая давала о себе знать.

Глава 4

Через месяц после свадебки Марья начала слабеть.

Я еще летом, когда рыбачил, заприметил на берегу бочку с пробитым брюхом. Так я ее обрезал, обтесал и сделал для любимой своей корытце для помывки. Стал я каждый день Марью в том корытце мыть — она уже слабая стала, редко поднималась сама. Да и готовил я для нас еду каждый день, не давал ей напрягаться, кормил ее с ложечки. Хотел было скатать на бричке к той старухе еще за травками, но не отпустила меня Марья, боялась. Чтобы хорошо супружницу кормить да сил ей дать, занимал я у соседей еду разную — мяско кроличье доставал, курями ее баловал.

А спали мы как у нас было заведено: она у меня на груди. И вот в один день ее не стало... Просыпаюсь, гляжу, а она не дышит. Заплакал я тогда горько. Проплакал весь день. На третий день отпели в нашей церкве как положено и похоронил, на похоронах были все соседи с нашей улицы.

Был у нас как-то разговор незадолго до ее кончины. Лежала она привычно у меня на груди и сказала тихо:

— Если помру я, продай хату да к своим вертайся, заждались уж поди. Да женись там, коль найдешь кого.

Я на нее голос повысить не смел, а тут впервые даже прикрикнул:

— Цыц, ты мне энто не смей! Ишь чо удумала — без меня на небеса собралась. Рано ишчо: вместе живем, вместе и помрем.

Пожил я немного в хате без любимой — все мне тоска, все обрыдло, место не нахожу, без нее спать не можу. Продал я тогда хату как Марьюшка завещала, рассчитался с соседями за доброту и помощь, да на останные деньги поехал до станицы, потом на бричке до вокзала. Купил билет на паровоз да приехал домой.

Родители были рады, что вернулся. Ужо думали, что пропал. А робята, с которыми я уезжал, так и не вертались, и новостей об них не было.

На останные деньги купил я собе домишко малехонькой. Баб много было на деревне, да не одна мне не была мила. Сойдуся, а баба чует, что не об ней думаю, да сама и уходит. Так и прожил жизнь бобылем. Вот и весь сказ.