Иуда

Глава 1

1

Бойтесь своих мечтаний. Они внезапно могут сбыться, и тогда я вам не завидую.

Я сам виноват в том, что произошло. Сам сгоряча согласился на внезапно поступившее предложение – и теперь сам должен расхлебать эту кашу…

– …Вот вы говорите, что послезнание – это ключ к успеху. Но ведь обстоятельства могут быть самыми разными. Что вы сделаете со своим послезнанием, став, например, рабом в древнеримской латифундии? Или разбойником, сидящим в подземелье и ожидающим казни?

– Как говорится в известном анекдоте, даже если тебя съели, всегда есть как минимум два варианта выйти из положения. Если есть голова на плечах, и она не пустая, то решение проблемы найдется в любой ситуации. Готов даже поспорить, вот только не знаю, с кем и как можно было бы проверить на практике…

– Что ж, раз вы готовы поспорить, то я готов принять ваш вызов.

Собеседник был совершенно случайный. Просто разговорились в кафе на вокзале, пока я ждал начала посадки на свой поезд. Зацепились, когда увидели в руках одного из соседей по кафе книгу из жанра «альтернативной истории», и начали обсуждать не сюжеты книг, а саму ситуацию, когда наш современник оказывается в прошлом.

Обычный мужчина средних лет, никаких разноцветных глаз и хромоты – словом, ни разу не Воланд. Но его ответ, надо признаться, меня обескуражил.

– Спор имеет смысл только если есть возможность проверки, – сказал я. – Вы хотите сказать, что обладаете такой возможностью?

– Я этого не утверждаю, – улыбнулся собеседник. – Но готов поспорить, что бывают и безвыходные ситуации. Помните, как в «Стар треке» – тест «Кобаяши мару», который невозможно пройти?

– Кирк его прошёл – читерством. Но ведь «попаданец» – это тоже читерство.

– В каком-то смысле да, – задумчиво ответил незнакомец. – Но и компьютерный тест не способен смоделировать все входящие условия, которые может подкинуть сама жизнь. А она – та ещё сволочь.

– Значит, вы убеждены, что существуют абсолютно безвыходные ситуации?

– Увы.

– А я убеждён в обратном: если человек не сдаётся до последнего, то и ситуация не может быть абсолютно безвыходной.

– Приятно видеть такой горячий оптимизм, – незнакомец снова улыбнулся. – О, мой поезд прибывает. Что ж, было бы интересно продолжить нашу с вами дискуссию. Вот моя визитка, – он достал из портмоне и подал мне цветастый картонный прямоугольничек с данными. – Телефон, электронная почта, телеграм, сайт – вы сможете связаться со мной любым удобным для вас способом и в любое удобное для вас время. Я «сова», люблю засиживаться допоздна, так что вечером звоните или пишите смело, буду на связи.

– Спасибо, – я не остался в долгу и дал ему свою скромную визиточку. – Был рад знакомству с человеком, который тоже любит фантастику. Обязательно свяжусь с вами, когда вернусь домой. Извините, но будет это только недели через две. Работа такая…

– Думаю, что вы не забудете о своём обещании, – загадочно ответил собеседник и, подхватив свой рюкзак, добавил: – Желаю вам счастливого возвращения.

…Я почти забыл об этом разговоре, но цветастая визитка оказалась первым, что попалось мне на глаза, едва я по приезде домой стал разбирать вещи. Вечер, поздно уже раскладывать чемоданы, да и жена вряд ли обрадуется, если я на ночь глядя затею сортировку одежды после длительной рабочей командировки. Завтра суббота, с утра и займёмся. А сейчас – в душ, на кухню и спать.

Впрочем, пока супруга в ванной, можно и «маякнуть» своему собеседнику. Чем-то он меня зацепил всё-таки. Хотелось доказать свою правоту.

Итак, Владислав Викторович Вознесенский, генеральный директор туристического агентства «Исполнение мечты», город Москва. Телефон, мессенджеры, электронный адрес, сайт, даже QR-код – всё как положено. На сайте по ссылке агентство как агентство – туры к тёплым морям, ничего примечательного… Из ванной слышался плеск воды пополам с негромкой задорной мелодией: жена всегда поёт, когда принимает душ, маленькая слабость… Что ж, пока она там намурлыкивает популярную мелодию, можно не слишком долго переговорить со своим случайным собеседником.

Вот он удивится моему звонку!

Однако первое разочарование пополам с неприятным удивлением постигло меня при первом же обмене приветствиями.

– Владислав Викторович?

– Да, Георгий, я вас помню. Я ждал, что вы позвоните.

– Довольно странно для мимолётного знакомства на вокзале, – моё неприятное удивление отлилось в несколько раздражённую и не слишком вежливую фразу.

– Ничего страшного, Георгий, я привык. Специфика работы, знаете ли… Желаете продолжить наш спор, или можно сразу переходить к главному?

– К чему именно? – я, признаться, немного подзабыл детали того нашего разговора. А вот собеседник, похоже, помнил его наизусть.

– Вы тогда сказали, что не бывает безвыходных ситуаций, и что готовы были бы проверить на практике справедливость своих утверждений на практике, если бы это было возможно, – собеседник, судя по его тону, совершенно развеселился. – Давайте смоделируем ситуацию. Предположим, ваше сознание каким-то образом попало в тело некоего человека из прошлого, чьё положение, мягко говоря, незавидно. Да хоть тот же раб в римском эргастерии. На вас ошейник, бежать некуда, а восстание Спартака случилось лет двести тому назад. Или вы стали русским пленным под Фрауштадтом, и Рёншельт только что отдал приказ убить вас и ваших товарищей… Хотя, в этой ситуации как раз могли быть и позитивные варианты. Хорошо: если брать пример из того же времени, вы – швед под Полтавой и точно знаете, чем всё закончится. Вопрос: ваши действия?

– Швед может и сбежать из-под Полтавы, пользуясь темнотой или неразберихой боя, или сдаться в плен, – начал я. – Русский военнопленный – подбить товарищей к нападению на караульных, отнятию оружия и сражению. Не прорвутся, так хоть погибнут с честью. А раб… У него тоже три выхода из ситуации: побег к разбойникам, самоубийство или убийство хозяина – что, впрочем, в Риме тоже было равно самоубийству.

– В Риме убийство хозяина влекло за собой казнь всех без исключения рабов в его доме, включая женщин и детей, – напомнил собеседник. – Но как вариант принимается, ведь не всегда этот закон исполняли в точности. Но виновника убьют точно. Так вы, стало быть, принимаете такой финал как выход?

– Я перечислил варианты, доступные в описанных ситуациях. Очень не хотелось бы доводить до такого финала, если честно: всем хочется жить.

– Тогда предлагаю вам ещё одну ситуацию, – сказал директор турфирмы. – Готовы?

– Да.

– Тогда начинаем…

Смена обстановки случилась мгновенно. В самом прямом смысле этого слова: я лишь на долю секунды опустил веки, смигивая пылинку, попавшую в глаз – и вот вокруг меня совершенно другой антураж.

Не залитая ярким диодным светом современная кухня, а полутёмная комнатка, уставленная антикварной мебелью – тоже тёмных тонов. На деревянном столе – шандал на три свечки. И в нём, что характерно, конкретно свечи, с огоньками и потрескиванием… Стоп: почему изображение нечёткое? В чём дело?

Пошевелив рукой, я понял, что попал. Причём, во всех смыслах этого слова.

На мне была одежда из тех, что я привык видеть на старинных портретах семнадцатого века. Откуда-то всплыло слово «кунтуш», притом, сшитый из весьма недешёвой ткани. Но не это потрясло меня до глубины души.

Рука принадлежала человеку, явно некогда имевшему отношение к воинской службе. Но было это много лет назад: состояние кожи и пятнышки на ней сразу многое говорили о возрасте персонажа. Итак, я старик? Как же в этом убедиться? Поглядеться в воду? Хотя, нет: вон зеркальце на стене висит… Зеркала здесь ещё те, да и не положено, как будто, солидному немолодому вельможе в зеркало глядеться. Чай, не девица. А «солидный немолодой вельможа» – это, на минуточку, я сам.

А рожа-то знакомая… Прямо до боли.

Ну, здравствуй, Иван Степанович. Век бы тебя не видеть, старый подонок.

Я – старик. Более того: я – Мазепа.

Охренеть.

2

От шока я отошёл на удивление быстро. Злость помогла.

В моей семье из поколения в поколение переходило предание, как нашего предка в числе тех 15 несчастных казаков этот урод самолично вёл крымчакам «в подарок», а запорожцы его перехватили. Хотели казнить, да гетман Самойлович заступился… Угадайте, чем отплатил Мазепа своему благодетелю? Правильно: отнял у него булаву гетманскую, добился высылки в Сибирь, а сына пристроил на эшафот. Так вот, насчёт предка – тот сыну своему всё передал, уже после Полтавы. Сын – внуку, и так далее. Мне мой отец это рассказывал, а я своему мелкому тоже успел передать.

И вот я – Мазепа. Тот самый ублюдок, из-за которого мой род едва не закончился ещё в 1674 году.

Просто охренеть.

Интересно, какая сейчас дата на календаре?

3 июля 1708 года от Рождества Христова – всплыло в сознании. Ой, а кто это здесь? Неужто сам Иван Степаныч? Сознание как будто подавлено, а вот кое-какие сведения могу брать свободно. Но не буду обольщаться: этот подонок был известен тем, что умел выкручиваться из крайне неудобных ситуаций. Если «проснётся», то наверняка попробует меня подмять. Убеждать в своей правоте и безгрешности он умел… сукин сын.

Но если на дворе начало июля 1708 года, даже по старому стилю, то это означает, Искра и Кочубей либо уже здесь, либо на пути. И я нахожусь в ставке Мазепы в Борщаговке. И, между прочим, это означает, что Мазепа – то бишь я – уже принёс вассальную клятву Карлу Двенадцатому. То есть положеньице, мягко говоря, ещё то.

За окном восточный горизонт наливается призрачным жемчужным сиянием: скоро рассветёт. У меня есть пара часов на обдумывание ситуации, а дальше придётся играть роль этого ублюдка, который всю свою сознательную жизнь только тем и занимался, что предавал всех, кому был хоть чем-то обязан. И что теперь? Идти по проторенной дорожке, чтобы старшина, поставившая всё на союз со шведами, на копья не подняла? Или… сыграть в одну интересную игру?.. А ну заткнись, урод! Я те поскулю сейчас! Нашёл время, чтобы проснуться, обнаружить здесь меня и понять, что не способен управлять телом. Заткнись, или удавлю нахрен!

«Я могу быть полезен… Я многое знаю…»

«Я знаю, что ты многое знаешь, ***дор старый. Но если хочешь пожить ещё немного, заткнись».

«Мы с тобою могли бы всё изменить!»

«Изменим, не сомневайся. Уж теперь-то точно изменим…»

Злость заставила меня напрячь душевные силы и стряхнуть тот тонкий морок, который исходил от слов Мазепы, запертого в этом теле как в тюрьме. Да, он действительно мог убедить кого угодно.

Но только не меня.

«Слышишь, урод?»

«Слышу, разумею… Однако же с моею властью и твоим знанием мы сможем добиться куда большего, нежели сейчас…»

«И в этом тоже не сомневайся, подонок. Добьёмся. Обещаю».

Рассвет обещал не только новый день, но и новую реальность. И только сейчас, наведя кое-какой порядок в мыслях, я задался вопросом: интересно, с кем это меня судьба на вокзале свела-то? И где, в таком случае, его трость с набалдашником в виде головы пуделя?

Я постараюсь докопаться до истины. Но для начала надо выжить. И не просто так, а ещё и исправить многое, что натворил этот старый негодяй.

Глава 2

1

Я совершенно не склонен к истерикам, иначе на работе давно бы уже застрелился. Наверное, только это и спасло меня сейчас от полноценного «сдвига по фазе».

Нужно было осознать положение и вспомнить всё-всё-всё, что было известно и об этой, прошу прощения, личности, и о фактах, связанных с его действиями в 1708 году. В том самом году, когда ему удалось полностью зачистить оппозицию в своем ближнем кругу и уже со спокойной душой открыто перекидываться на сторону Карла.

Да, вот именно, что со спокойной душой. Покопавшись в памяти персонажа – он активно возражал, но поделать ничего не мог – я обнаружил, что Мазепа действительно свято верил в непобедимость шведов. Аргумент был примерно следующий: раз уж если он победил польское и саксонское воинства, то уж Петра-то точно размотает, сколько бы там солдат в его армии не было. Ну, то есть, Иван Степаныч мыслями всё ещё пребывал в 1700 году. Он не верил, что Пётр сумел за восемь лет сделать из своей армии хоть что-то путное. А значит – что? Правильно: как говорил персонаж известного кинофильма – «Вовремя предать – это не предать, а предвидеть».

«А не предал бы – так и помер бы в славе, полновластным гетманом Левобережья. И продолжал бы предавать», – мысленно поиздевался я над персонажем, поделившись с ним послезнанием.

«Реципиент» благоразумно промолчал. Приходилось как-то уживаться с этим «голосом в голове». Он не мог управлять собственным телом и перекрыть мне доступ к своей памяти, а я не мог заставить его заткнуться. Иван Степаныч то и дело заводил со мной мысленные беседы, пытаясь склонить на свою сторону. Я сходу огорошил его плохой новостью: мол, зря ты на Карла поставил, он проиграет, это известно совершенно точно. С этого момента разговоры насчёт «а давай со мной к шведам» прекратились. Ставить на проигрывающую сторону гетман не хотел. Собственно, в этом и крылся главный мотив его тайной, а затем и явной присяги Карлу Двенадцатому. Теперь же, в новых обстоятельствах, Иван Степаныч то и дело заводил беседы на тему: «А может, Августу Второму присягнём?» Не стоит приводить слова, которыми я охарактеризовал своё отношение к такому феерическому идиотизму. Судя по всему, старый интриган и профессиональный иуда уже не мог жить без предательства. Судорожные поиски господина подальше от своей резиденции, чтобы не мешал традиционно воровать, могли привести к краху Северного союза – который после Полтавы будет восстановлен в полном объёме. В политике он соображал, а значит, предложение переметнуться к саксонцу было осознанной диверсией, а не старческим маразмом.

Всё время до утра я осваивался в оболочке этого старика. Лет десять назад он, конечно, ещё мог всем кузькину мать показать, но не сейчас. Извините, в шестьдесят девять даже мои современники выглядят, прямо скажем, «не айс». И даже вельможные паны типа Мазепы, при лучшем питании и медицине, какое существовало здесь, далеко не блистали крепким здоровьем. Впрочем, на увлечении Ивана Степановича противоположным полом возраст мало отразился. Достаточно было Мотрю Кочубей вспомнить. Его крестницу, между прочим: в эти времена подобное сродство считалось на одном уровне с кровным, так что можно себе представить чувства Василия Кочубея, когда он узнал, что его старый боевой товарищ соблазнил дочку… Сказаться больным? Никто не удивится, и возможно, немного разгрузят старика от насущных вопросов. Вот Кочубея и Искру точно приведут ко мне – к Ивану Степанычу то бишь – на суд. Ими придётся заниматься лично. А до того немного понудеть о головной боли.

К слову, этим недугом гетман действительно страдал. Судя по симптомам, голова у него болела от гипертонии, а поскольку лечить данную болезнь было принято либо кровопусканием, либо настойками, Мазепа предпочитал последнее. «Метание руды» он вполне прогрессивно считал варварством. Стоит ли накатить стаканчик, по его обыкновению? А если меня развезёт, а в это время гетман перехватит «управление»? Не стоило так рисковать, мало ли, что учудит этот тип.

А кстати, почему он был полностью одет среди ночи? Память «реципиента» тут же подкинула информацию: разговаривал с Пилипом Орликом, который поехал встречать обоз с Искрой и Кочубеем. Обещал к утру доставить. Затем была тайная встреча с иезуитом. И незадолго до моего «подселения» поляк отъехал из Борщаговки в сторону Польши – повёз Лещинскому письма. Снова покопался в памяти Мазепы и, невзирая на его беззвучные вопли, ознакомился с содержимым оных. Ничего необычного: верноподданические заверения в адрес Карла Шведского, обещания военной и продовольственной поддержки. О зимних квартирах пока речи не было. Судя по всему, Иван Степаныч верил, что Русский поход шведов завершится в Москве ещё до зимы.

«Мы работаем с Мазепой уже пять лет», – между прочим, я не удержался и процитировал «реципиенту» отрывок из письма Станислава Лещинского, датированное 1708 годом. – И ты думал, что это никогда не откроется?»

«Победителей не судят, – хмуро ответил Мазепа. – Я веровал, что Каролус победит».

«Веровать надлежит едино лишь в Господа Бога, – насмешливо-назидательным тоном подумал я, адресовав эти слова гетману. – Всё остальное нуждается в тщательном анализе… Вот тебя та вера и сгубила. А подумал бы головой, всё могло обернуться иначе».

«Так ведь и обернётся, ежели мы с тобою свою выгоду блюсти станем… Ведь ты не москаль, ты из казацкого рода, сам говорил…»

«Не смей рода моего касаться, старый ублюдок, – рассердился я. – Ты моего предка на аркане в Крым вёл, и, если бы не Самойлович, который тебя перехватил… Что ты с Самойловичем сделал – помнишь, урод? Помнишь. Потому заткнись».

Старик благоразумно затих: он уже знал, что в такие минуты со мной спорить бесполезно. Копаться м моей памяти он не мог, знал только то, что я считал нужным ему сообщить. А за окном уже наливался розовым золотом восход. И вместе с первыми лучами солнца в хату пожаловал гость.

2

– Доброго утра, пане гетман.

– И тебе доброго утра, Пилип. Привёз?

– Привёз, пане гетман. Оба здесь, твоего решения в страхе Божием дожидаются.

– Веди сюда, говорить с ними желаю. С глазу на глаз.

– Разумно ли, пане гетман? – я заметил в глазах этого красавца – Орлика – тревогу. – А если задумали худое?

– Они же в цепях, – хмыкнул я, стараясь как можно точнее воспроизвести надменное высокомерие, какое часто проявлял Мазепа к поверженным врагам. – Ведь так, Пилип?

– Именно так, пане гетман, однако же…

– Вот и веди их сюда – в цепях. Поговорим…

Несмотря на разгар лета, Мазепа по утрам мёрз. Оттого и носил подбитый шёлком и мехом кунтуш, снимая его лишь ближе к полудню и являя миру роскошный польский кафтан. Запахнув плотнее полы кунтуша, я с удобством расположился в резном кресле с бархатной подушкой на сидении. Старик я, или где? А Иван Степаныч был не прочь обставить свой быт с некоторой роскошью. Что ж, для его возраста простительно. А вот как поставить себя, когда Орлик приведёт «подарочек» от Петра Алексеевича? Как поступить? Ведь царь отправил Мазепе этих двоих с предписанием «казнить смертью» – настолько велико было доверие.

Кочубея с Искрой доставили довольно скоро. Как я и думал – именно в цепях, притом оба имели весьма непрезентабельный вид: церемониться с ними никто не собирался.

– Оставь нас, – с нажимом сказал я, заметив, что Пилип явно вознамерился поучаствовать в допросе.

Тот нехотя удалился, имея при этом неприятно удивлённый вид: до сих пор гетман ничего не скрывал от своего генерального писаря, и более того, Мазепа никогда раньше не разговаривал с оным в таком тоне… Дверь закрылась. Небось, стоит сейчас, приникнув ухом к щели и теряясь в догадках, почему Иван Степаныч внезапно переменился в своём отношении к дальнему сроднику. Ну, ну, пусть погадает на кофейной гуще. С ним я после поговорю.

А пленников, брошенных передо мной на колени, я разглядывал добрую минуту. Грязные, вонючие, заросшие, в цепях – оба имели крайне хмурый и подавленный вид. Ничего хорошего для себя они не ждали.

– Нехорошо ты поступил со мною, Василь, – негромко произнёс я, покашляв по-стариковски. – Поторопился. Погодил бы с полгода, так и убедился бы, что поступаю я не супротив государя.

– Как у тебя язык сейчас узлом не завязался, Иван, – презрительно бросил Кочубей, подняв голову.

– Знаю, что скажешь: мол, язык у меня змеиный, – хмыкнул я, мысленно цыкнув на невовремя высунувшегося из своего закутка Мазепу. – Тут ты прав, Василь. И с Мотрей нехорошо вышло… Я её силой не уводил, сама пришла. Прости, не отослал её к тебе, хотя должен был… Ныне о делах насущных поговорим… Не поверил тебе государь?

– Не поверил, – мрачно кивнул Василий. – А напрасно. Или я неправду сказал?

– Так смотря что ты ему наговорил, – я поудобнее устроился в кресле. – Что переговоры со шведами да ляхами веду – то верно. Веду. А зачем? Ты бы спросил себя о том, может, и пришёл бы к верному ответу.

– На что писал Петру Алексеевичу, чтобы он меня смертью казнил?

– А, тебе те письма мои зачитывали… Ну, так скажи спасибо Головкину с Шафировым. Они тебе токмо те письма читали, что дух твой могли сломить. Иные бы показали, где я просил вас ко мне отослать, пусть и в цепях… Бог им судья. Вы здесь, живые. Стало быть, мы сию игру продолжим… Токмо с вас я особую клятву возьму – что сказанное ныне останется меж нами троими.

Обычно в таких случаях принято говорить: «Челюсть отвисла до самого пола». Надо было видеть лица Искры и Кочубея, едва до них дошёл смысл услышанного. Впрочем, Кочубей, вечный скептик, снова помрачнел.

– Не думай, что сможешь использовать меня в своих подлых играх, – не без некоторого пафоса проговорил он.

– Смогу, Василь, смогу, – усмехнулся я. – Ты ещё послужишь государю, токмо не так, как намеревался ранее. И Иван послужит, – кивок на Искру, а затем я понизил голос до шёпота. – И я – послужу. Ныне вас под замок посадят. Дня два либо три посидите, покуда в цепях, чтоб кое-кто рядом со мною от подозрений отрешился. Покормят вас, ко мне на беседы поводят. Стану я старшину убеждать, что словами ласковыми вас на свою сторону привлёк. Вы мне не перечьте, а коли прямо спросят, то и подтвердите. Тогда и цепи с вас снимут. После объявлю, что простил обоих, ибо не держу зла, а тайно вам письмо передам. Запечатывать не стану, дабы прочесть могли и убедиться, что нет там для вас никакого зла. Как письмо получите, готовьтесь: в ту ночь вам побег устроят. Письмо сие той персоне, что будет в нём упомянута, доставите как можно скорее… Что вылупились? Не ждали? Думали, я государя предал? Предал, да не того. Шведа сам Бог велел обмануть, коли он такой дурак, что моим байкам поверил… А вы, два сильно умных, мне едва всё не испортили. Надо было б, чтобы Пётр Алексеевич вам головы поснимал, да я отходчив. Пожалел вас, дурней, упросил мне выдать… Орлика стерегитесь, он иезуитам предался. То же Гордиенко. Эти двое меня заживо сожрут, ежели узнают, что я по уговору с государем шведам уж который год головы дурю. Они на предательство всё своё достояние поставили. Коли не устрою вам побег, они вас со свету сживут… Ну, Василь, теперь понимаешь, что ты едва не совершил? И что совершаю нынче я, доверяясь вам обоим?

Потрясение обоих пленников было таково, что я буквально слышал скрип, с которым работали их мозги. Шпионские игры для этих времён не новость, но никто не ждал их от Мазепы, для которого слово «предатель» могло быть вторым именем. Искра, не проронивший за всё время ни слова, имел такой вид, словно его из-за угла мешком по голове приголубили. А у Кочубея явно происходила борьба двух чувств – недоверия и надежды. Верить Мазепе, конечно, я бы никому не советовал, но сейчас с ними говорил совсем не Мазепа. Кстати, он весь мой монолог то бранился, то пытался образумить. Был послан, но не заткнулся и продолжал свой концерт. Наконец, когда замолчал я, умолк и он.

«Рулить буду я, – сказал я ему. – Попытаюсь спасти твою старую задницу от очень больших неприятностей. Нам с тобой её ещё Бог знает, сколько времени на двоих делить придётся».

Этот аргумент его убедил: во всяком случае, возражений больше не было.

«Не перехитри сам себя …Георгий», – напомнил он.

«Как ты сам себя перехитрил?»

В ответ – тишина. Ну, да Бог с тобой. Куда важнее, примут ли мою игру Искра и Кочубей. Судя по всему, они близки к принятию.

– Верится тебе с трудом, – процедил Кочубей, хотя в глазах его я видел проблеск безумной надежды. – Чем докажешь, что прав?

– А тем, что не отдам тебя Пилипу на допрос и пытки, – я немного подался вперёд. – Как сказал, так и будет. Велю вас ежеутренне приводить ко мне на беседы. А после сделайте, как я вас сейчас научил. Тогда смогу вам жизни спасти… Пилип!

Тот нарисовался в дверях со скоростью, которая окончательно убедила меня: пытался подслушивать. Собою хорош, гадёныш, однако на этом красивом лице то и дело мелькала тень тревоги. Видимо, ничего ему расслышать не удалось, оттого и волновался… Что ж, с ним тоже поговорить придётся. Эх, какие наши годы, Иван Степаныч! У тебя в руках было потрясающее оружие – умение убеждать. И как ты его использовал?

«Я не великий политик и не большой краснобай. Но теперь твои умения – это мои умения, – подумал я, пока Орлик выслушивал мой наказ: сопроводить арестованных под стражу и накормить из общего котла. – Буду исправлять ситуацию, насколько это возможно. Нам обоим это выгодно».

Глава 3

1

Прежде, чем Орлик вернулся ко мне, я не торопясь порылся в памяти Ивана Степаныча. Порылся – и принялся, поднявшись с кресла, измерять комнатушку шагами. Было над чем подумать.

С точки зрения здешней логики, он поступил строго в традициях Речи Посполитой: не предательство, а предвидение. Он всю жизнь так делал, чтобы удержаться на плаву. И нельзя сказать, чтобы у него не было оснований для подобной, прошу прощения, гибкости: на его глазах не единожды погибали или теряли власть люди «с принципами». Вот он и решил, что лучше не иметь оных. Точнее, если и иметь, то только один: собственное благополучие. Как он отплатил Василию Голицыну за покровительство? Написал молодому Петру кляузу, что его, несчастного старика, дескать, вынудили заплатить князю взятку. Нет, сам факт взятки имел место, вот только давал её Иван Степаныч на совершенно добровольной основе. Однако, чтобы не потонуть вместе с опальным фаворитом отправленной в монастырь царевны Софьи, обгадил его… Петра тоже не стоит сходу осуждать, что поверил навету. Может, и не поверил, кто его знает, но использовал как ещё один предлог удалить Голицына в ссылку. Он тоже действовал в строгом соответствии с обычаями времени.

А в текущем 1708 году, по крайней мере по состоянию на июль, ситуация для Петра складывалась не слишком-то радужно. Ведь именно сегодня, 3 июля, Репнин замечательно слил сражение при Головчине. Новость о том сюда, разумеется, ещё не дошла, а когда дойдёт, прошведски настроенная старшина сразу начнёт клевать Мазепе – то есть, мне – печень. Мол, давай, гетман, объявляй о договоре с Карлом открыто, пока не поздно. А до того на польском ТВД русские войска под командованием светлейшего князя Меншикова тоже показали себя не в лучшем свете. Единственную победу – при Калише – умудрился пролюбить тот, ради кого, собственно, Пётр и держал там войска: Август Саксонский. Этот …нехороший человек вернул Карлу всех шведских пленных и знамёна, и заявил, что с него хватит войны, он устал и уходит… Но ведь никто, кроме меня, не знал, что Головчино – это последняя победа шведов в Северной войне. Ох, и непросто мне придётся в этой шкуре.

А знаете, что самое смешное? Иван Степаныч прекрасно знал, что Карл собирается превратить Малороссию в бесправного холопа Польши. Той самой Польши Станислава Лещинского, которая сама стала бесправной холопкой Швеции. Знал – и выторговал себе солидный кусочек землицы под Гродно, чтобы тихо и мирно встретить старость, строго по заветам папаши Мюллера.

Нет, Иван Степаныч, не судьба тебе маетком рулить. Ни при каком раскладе. Рассказать, где и как закончилась твоя жизнь?.. А почему не хочешь?

Наказной атаман Гордиенко – не проблема. Он слишком прямолинеен и недалёк, чтобы создать мне серьёзные проблемы на политическом горизонте. Прочие полковники… М-да, там печально. Лучшие скоро уйдут к Скоропадскому, а с «лучшими из худших» каши не сваришь. Самая большая заноза в седалище – это мой генеральный писарь, Пилип Орлик. О его шашнях с Орденом Иисуса ведает меньше людей, чем пальцев на одной руке. И я в их числе. Задал себе вопрос: что сделает этот человек, чтобы просто выжить среди казаков, которые «вызувитов» любят так трепетно и нежно, что готовы вешать их на оглоблях? Правильно: всё. И если заподозрит, что я веду свою игру, да ещё против Карла, меня просто и незатейливо зарежут. А кому это злодеяние припишут, это уже вопрос номер два. Посему во время разговора с ним я должен на всю катушку включить «режим Мазепы». Взвешивать каждое слово на аптекарских весах. Приводить железные аргументы. Словом, извернуться змеёй, но убедить Орлика в том, что моя игра – исключительно в пользу Карла.

Иначе кранты.

2

Пока что действие не выходило за пределы комнатушки в борщаговской хате – лучшей из всех, что здесь имелись. Впрочем, пока жаловаться не на что: условия вполне пристойные. Удобства в стиле двадцать первого столетия, понятное дело, остались в двадцать первом столетии, но и того, что здесь есть, вполне хватает для комфортной жизни пожилому гетману.

Когда Пилип явился, я снова восседал в кресле и слегка картинно – впрочем, Иван Степаныч всегда так делал – потирал виски кончиками пальцев.

– Голова болит, пане гетман? – сочувственно спросил Орлик. – Ежели воля твоя, так я за лекарством сбегаю.

– Не бей ноги, Пилип, потерплю, – со вздохом ответствовал я. – В мои годы ежели ничего не болит, значит помер… Устроил этих дураков?

– Всё, как ты велел, пане гетман: под замок посадил и велел кулешом накормить… Знать бы, кто ещё заодно с ними, – он по привычке устроился на лавочке против меня – поговорить. – Коли велишь, пане гетман, я из них все жилы выну.

– С этим погоди, – недобро усмехнулся я. – Я сам за них возьмусь. Словами ласковыми да обещанием прощения попробую всего добиться, а там… видно будет. Ежели примут мою сторону, то и допросов не потребуется. Сами сделают всё, чего я захочу.

– Кто предал единожды…

– Знаю. Однако ж и предатели бывают иной раз полезны. Коли сделают то, чего я желаю, то пусть их затем хоть сам чёрт заберёт.

– А коли не согласятся?

– Коли не согласны будут делать по-моему, тогда тебе их отдам, Пилип. Тебе-то я верю как сыну родному бы не верил… Охохо… Пётр Алексеевич отписал, чтоб я Василя с Иваном смертью казнил. Так тому и быть, однако и смертью своей они нам службу сослужить должны.

– Хитрость какую задумал, пане гетман? – понимающе усмехнулся генеральный писарь. – Прошу, расскажи мне, недостойному. На кресте поклянусь – никому ни словечка.

– Клянись.

Глядя, как Орлик произносит клятву и целует крест, который достал из-за ворота, я был уверен, что при случае именно этот тип всё кому надо доложит. У него есть начальство, и это – не я. Точнее, не Мазепа.

Вот и отлично.

«Думай, что говорить станешь, – прорезался мысленный голос Ивана Степаныча. – Видит Бог, боюсь я Пилипа… И ты бойся».

«Вылитый ты в молодости, – съязвил я. – Не дурак, всё понимаю. А теперь заткнись и говори только по делу».

– Верю, Пилип, верю тебе… А теперь слушай: казнь – дело полезное, – начал я. – Врагов устрашим, изветчикам рты заткнём. Однако не хочу я ныне страхом править. Для того ещё придёт время. Думаю я, надобно милость явить: дескать, они меня оклеветали, и царь их осудил, а я простил и обласкал. И тем показал, что не боюсь наветов, ибо нет за мной вины… Охохо, зря я казаков на Дон посылал, Кондратия давить, зря… Сейчас бы донцы не помешали. Придётся извернуться, дабы запорожцев к себе привлечь. Как уверятся они, что я безвинен – а Искра с Кочубеем сами их в том убеждать станут – то и придут сюда с полсотни тысяч сабель, что королю обещаны. Вот тогда и настанет время страха. Скажу атаманам, что теперь они все в глазах царя предатели, и не останется у них иного выхода, кроме как верой и правдой королю служить. А силою моею вы станете – полковники, писари и обозные – чтоб казаки чего не учинили… Ясно, Пилип?

– Хитёр ты, пане гетман, – с сомнением покачал головой Орлик. – Однако же и по твоему слову может сделаться. Ежели Кочубей с Искрой не упрутся.

– Упрутся – тогда и казнь учиним. Дурням урок. А я мыслю, надобно тоньше политику вести. Тогда и вся Малороссия за нас встанет, не за царя. Грозен Пётр и скуп, а я стану милостив и щедр. К кому пойдут?.. То-то же.

– Казна у нас не сказать, чтоб богата была, пане гетман. Из чего награды раздавать станем?

– Не со всеми Пётр скуп, – хмыкнул я. – Коли придержим себе все сборы без изъятия, да провиантские магазины доверху набьём, то и будет чем щедрость проявить. А царю отпишу, будто для него стараюсь. Мне – поверит.

Я видел, как восхищение подобной хитростью боролось у Орлика с недоверием. Но с каждым словом последнее постепенно таяло. Последняя моя короткая фраза – «Мне – поверит» – окончательно развеяло все сомнения.

– Добре, пане гетман, дуже добре, – сказал генеральный писарь – по европейским понятиям канцлер, между прочим. – А с донскими ты верно поступил. Булавин – дурень. Нет, чтобы универсалы издавать, законы новые вводить – он письма рассылает, зовёт всех на разгул… Таких давят. Скоро либо нет, но давят. Иное дело ты, пане гетман: у тебя мысли державные.

«Мягко стелет, да что-то жёстко спится тебе, старый гриб, – хмыкнул я, адресуя эту мысль Ивану Степанычу. – Смекаешь, к чему я клоню?»

Мазепа промолчал. Лесть Орлика была ему приятна, и он, прожжённый интриган, даже не подумал, что за нею может крыться что-то ещё… Вы будете смеяться, но я сразу разглядел то, чего не замечал – вернее, не желал замечать – гетман: в лице Пилипа он пригрел ту ещё кобру. Проще говоря, подвернись случай, Орлик «сделал» бы своего благодетеля точно так же, как тот «сделал» всех своих покровителей и заступников. Что ни говори, достойный преемник, и другие такие же, пусть и не столь изворотливые. Молодец, гетман, собрал великолепную команду.

– К этим бы мыслям да державу, – хмыкнул я. – А что, Пилип, может и правда о нашей державе подумать? Уйти и от царя, и от короля, и от султана? У Хмеля ведь едва не вышло, малого не хватило… Что скажешь?

– Не удержим, пане гетман, – что ни говори, а Орлик был реалистом. Либо попросту никогда не ставил на независимость, что, скорее всего, гораздо ближе к истине.

– Твоя правда, не удержим… Эх, в мою бы молодость да нынешнюю власть… Бог с ними, Пилип. Сделаем то, чего король хочет – ныне сие единое, что нам поможет головы на плечах сохранить. Тебе самое важное доверю: составить письмо королю шведскому. Без его силы здесь мы недолго царя морочить сможем. Завлекай его провиантскими магазинами, да зимними квартирами, да подмогой от запорожцев. Напиши ещё, что по весне купно на царя сможем выступить. Но гляди, чтоб никто того письма, кроме нас с тобою, не видел. Довольно уже доносов.

– Стерегусь и без того, пане гетман.

– Плохо стережёшься, Пилип, раз Кочубея проворонил, – я откинулся на спинку кресла, переводя дух. – Теперь я сам сие дело поведу. Нам бы продержаться, пока король на юг повернёт, а далее легче станет.

С тем Орлик и покинул помещение.

Надеюсь, он мне поверил. Ведь я говорил, используя весь арсенал Мазепы – вкрадчивый голос и правильную расстановку акцентов. Почти нейролингвистическое программирование. Ничего удивительного: Иван Степаныч у иезуитов этому учился, а там ребята ушлые.

Так. Надо выползать из хаты. Ссылки на недомогание в этих местах не особенно «заходят», немощный гетман никому не нужен. Велю коня седлать, проедусь по окрестностям, своими глазами погляжу, как здесь люди живут.

Нужно найти сообщника. Желательно – одного. И Кочубей, как бы это странно ни звучало, для этого идеальный кандидат. В одиночку в шпионские игры не играют, я не Штирлиц. Сложнее всего будет его окончательно убедить. Открыть ему правду? А чем докажу? Но союзник мне нужен как воздух.

«А я чем плох?»

«Ты? – вот ни разу не удивился этому предложению. Даже ждал, когда оно прозвучит. – Ты мне можешь только навредить».

«Зря ты так думаешь, Георгий. Я ведь жить хочу. А раз уж звезда короля Карла закатывается, то и смысла ставить на него более не вижу… Ты правильно поступил, что затеял игру на возвращение к царю. Знай я то, что знаешь ты, сделал бы так же. Однако, что ты предпримешь, когда шведы здесь всей своей силой окажутся?»

«То, что должен был сделать ты, – подумал я, раскрывая двери и радуясь тёплому утреннему солнышку. – Но ты на это никогда не пойдёшь, даже зная, чем всё закончится. Потому что трус. Я сам за тебя расстараюсь».

Мазепа сразу смекнул, к чему я клоню, и от его сущности повеяло самым настоящим животным ужасом.

«Не делай этого. Христом Богом прошу – не делай! Убьют же!»

«Ой, в твои ли годы за жизнь цепляться, старый ублюдок? – я позволил себе самый издевательский тон, на какой был способен. – Все там будем. А пока заткнись».

«Оба пропадём!»

«Может, это и к лучшему…»

Мелькнула мысль о том …знакомом с вокзала. Надеюсь, если он был способен устроить мне такой аттракцион, то скорее всего наблюдает за развитием событий. Пусть убедится, что я был прав: безвыходных ситуаций не бывает.

Глава 4

1

Прогулочка удалась на славу. Притом, на внешний антураж я обращал так мало внимания, что сопровождавшие меня казаки-«сердюки» в какие-то моменты думали, будто старый гетман засыпает в седле.

Они ошибались. Пока они соображали, как меня расшевелить, я усиленно работал с памятью «реципиента». Иван Степаныч, не в силах мне помешать, постоянно ныл: мол, то всё дела прошлые, зачем их ворошить? А я узнавал о его личности такие подробности, которые в историю не вошли – по причине поголовной смерти свидетелей. Хорошо же старик жизнь прожил: вся дорога вымощена костями тех, кто помогал ему делать карьеру.

О таких моя бабуля говорила: «И как его земля носит?»

Впрочем, Мазепу карма настигла хоть в изначальном варианте истории, хоть в этом. Там он в итоге дохитрился до позорной смерти в эмиграции и нищете. Ходили слухи, будто его вши заели, но я в это слабо верю. Скорее всего, помер от переживаний, что не удалась его самая большая хитрость. В его возрасте это легко: раз, два – и инфаркт. А здесь он заперт в собственном теле, как в тюрьме. И со мной не повезло: зуб у меня на него фамильный и многолетний. Только и может, что скулить, а я распоряжаюсь его физической оболочкой, знаниями и умениями как хочу. Ещё и отпускаю издевательские комментарии. В одном я не сомневаюсь на все двести процентов: не дай Бог нам с ним поменяться местами…

На этот случай я и решил отрезать Ивану Степанычу пути к отступлению, чтобы у него выхода другого не осталось, кроме как слить прошведскую и пропольскую часть старшины, а самому «крепко держать руку царя», как здесь говорят. Я ему эту мысль и передал: мол, если вдруг что, я всё поверну так, чтобы тебе, засранец, не осталось другого выхода. А будешь Петру верен, он тебе, так уж и быть, гарантирует обеспеченную старость. Так что давай, генерируй идеи, пень старый. Глядишь, кроме использования Кочубея в своих интересах, мы что-нибудь путное вместе и надумаем.

А местность здесь… Словом, кондовый такой украинский лубок: вишнёвые садочки у хат, домашняя скотинка и птица на дворе, огороды за тынами и поля вокруг села. Селяне и селянки за работой, чумазые дети гусей пасут. Тепло, светло и зелено. Аграрный средневековый рай, одним словом, эта здешняя Борщаговка. Но вокруг села расположились лагерем казаки, а в лучших хатах квартировали паны старшина. Все поголовно – дворяне с гербами, так что все рассказы про казацкую демократию можно забыть. Чтобы казак из простых, тем более из «голоштанных», пробился наверх – он должен быть как минимум вторым Иваном Сирком. К слову, этот персонаж был единственным, кого Мазепа в своё время боялся до дрожи и не рискнул очернить. Ведь именно Сирко – кстати, тоже персонаж «голубых кровей» – некогда едва не казнил Ивана Степаныча за то самое дело, в котором едва не пострадал мой предок… Так что здесь тоже строго сословное общество. Если ты из черносошных, то в старшину тебе без выдающихся дарований или высокой протекции не пролезть.

Ну, хватит о грустном. Здесь куда более важные вещи вырисовываются. В частности – что конкретно делать с той частью старшины, которая поставила на шведов и будет гнуть эту линию до последнего? Самый лучший вариант в моём случае – дать им важные поручения. Желательно, вдали от себя любимого, чтобы в час «икс» они не мельтешили на горизонте. А тех полковников, которые в нашей истории ушли к Скоропадскому после камингаута гетмана, наоборот, приблизить и держать при себе. Такое мимо Орлика точно не пройдёт, сколько бы работы я ему ни дал, потому для Пилипа заготовил английскую поговорочку: «Держи друзей близко, а врагов ещё ближе».

Он обязан верить, что я абсолютно лоялен Карлу. Иначе мне в самой ближайшей перспективе светит нож под ребро. Уж кто, кто, а Пилип прекрасно знает изменчивую натуру Ивана Степаныча. Потому письма, которые мне сейчас придётся – по возвращении в хату – написать, не должна увидеть ни единая живая душа.

«Перехватят Кочубея с твоим письмом – и мы оба пропали, – тут же напомнил о себе Мазепа. – Подумай, Георгий. Семь раз подумай, прежде чем за перо и бумагу возьмёшься».

«Кто не рискует, тот не выигрывает, – я подпустил в свой мысленный голос издевательские нотки. – Ты хоть понимаешь, что Кочубею на слово никто не поверит?»

«Да пусть бы его казнили!»

«Знаешь, между ним и тобой я выбираю его. По крайней мере, он пошёл до конца, даже зная, чем это ему грозит. А ты… Как-нибудь по свободному времени я тебе выскажу всё-всё, что думаю на твой счёт».

Иван Степаныч счёл за лучшее промолчать.

2

Не знаю, что бы я делал со здешними письменными принадлежностями, если бы не навыки «реципиента». Пером – в прямом и переносном смыслах – Мазепа владел мастерски. Не зря учился у иезуитов. Его большим слабым местом были только две вещи.

Во-первых – это полное пренебрежение мнением простых малороссов, что казаков, что землепашцев и мещан. В той истории, которую я хорошо помнил, он вчистую проиграл информационную баталию с Петром. А всё почему? Потому что апеллировал только к ценностям, важным лишь для казацкой старшины – той самой «голубой крови», с гербами и, зачастую, дипломами иезуитских коллегиумов. А Пётр Алексеевич в своих письмах обращался к народу и говорил о насущном – о снижении налогов и прочих привилегиях. Итог известен: Мазепа привёл к Карлу то ли шесть, то ли восемь тысяч голодранцев, которым швед даже не рискнул выдать оружие. Заставил шанцы копать.

А во-вторых – он всех без исключения считал такими же приспособленцами и ничтожествами, как сам. Только более или менее удачливыми в своём приспособленчестве. К слову, Иван Степаныч и Петра таковым считал, и Карла, и всех прочих. И это его в итоге погубило.

«Божиею милостию Пресветлейшему и Державнейшему Великому Государю, Царю и Великому Князю Петру Алексеевичу, всея Великия и Малыя и Белыя России Самодержцу, и проч. и проч. и проч.

Иван Мазепа, Гетман и Кавалер с войском Вашего Царского Величества Запорожским, доверг себе пред Пресветлым Вашего Царского Пресветлого Величества Маестатом, пад до лица земли пред Пресветлым Вашего Царского Величества Престолом, у стопы ног Монарших смиренно челом бью…»

Боже ж ты мой, сколько слов, сколько букв! И это только вступление. Далее «реципиент» буквально надиктовал мне ещё на четверть листа славословий в адрес Петра, но я, прочитав всё это, мысленно выругался, порвал бумажку на мелкие клочья. Иди ты лесом, Иван Степаныч. Обязательное вступление я, так и быть, повторю, отдам дань эпохе. А дальше – сам.

Когда я завершил свою эпистолу не менее обязательными словами «…Писан в селе Борщаговом, 1708 року, 3 Июля. Вашего Царского Величества верноподданный и слуга нижайший Иван Мазепа, Гетман и Кавалер Вашего Царского Пресветлого Величества войска Запорожского…» – и ещё раз перечёл содержимое, «реципиент» пришёл в такой ужас, что на миг я усомнился в своей способности сохранить над ним контроль.

«В уме ли ты?!! – беззвучно орал Мазепа. – Не поверит он тебе! А ежели и поверит, то ничего не сможет поделать! Сожги бумагу сию, пока не поздно!»

«Страшно?» - спросил я, нехорошо усмехнувшись своему отражению в зеркальце, висевшем на стене напротив.

«Страшно! – выпалил он. – Пусть ты прав, и царю судьба победить, однако ежели поступишь так, как пишешь – не сносить тебе головы! А голова-то моя, не твоя!»

«Зато если мне её не сносить, то и сдохнем вместе, – с гневной издёвкой подумал я. – Тебе-то прямая дорога в ад. Интересно, а я куда попаду?»

«Вручишь сие Кочубею – вскоре узнаешь!»

«Кто не рискует, тот не выигрывает, – я напомнил ему фразу, сказанную мною же накануне. – Что ж, раз тебя так порвало, значит, идея не самая дурацкая».

Оставалось присыпать письмо меленьким песочком, который здесь использовали для удаления излишка чернил из написанного текста. Затем стряхнул его в коробочку и принялся сворачивать лист. Но печати не «возложил»: обещал же Василю, что вручу ему письмо открытым. Правда, и держать этот листок придётся постоянно при себе, чтоб не прочёл кто-то заинтересованный. Знаю одного типа, который в бумагах Ивана Степаныча время от времени роется. И если Мазепу это устраивало, то меня – нисколько.

А теперь надо крепко подумать, на кого из полковников делать ставку. Иван Скоропадский? Если мне не изменяет память, Пётр остановил на нём свой выбор как на послушном орудии. Умён, но характером …не гетман, от слова «совсем». Павло Полуботок? Уже «теплее». Хотя очень себе на уме этот персонаж. Тоже любил поинтриговать в свою пользу, и однажды доинтриговался, что раздраконил Петра и был посажен в крепость, где и умер – от болезни, отказавшись от услуг лекаря. Данила Апостол? Не смешно. Сначала он с Кочубеем и Искрой вообще по одному делу проходил, но Иван Степаныч его «отмазал». Позднее Мазепа посылал Данилу к Петру с предложением повязать Карла и прислать в подарочной упаковке. Храбрый вояка, но слишком уж падок на милости вышестоящих, чтобы я мог ему довериться. Ведь он, посланный Мазепой с важной миссией, тут же оценил перемену обстоятельств и признал гетманом Скоропадского… Словом, среди старшины толком опереться не на кого. Даже те, кто на прямую измену не пошёл или от неё в последний момент открестился – не вызывают ни капли доверия.

Продадут, потом купят задёшево и продадут ещё раз. Ну и команду ты себе понабрал, Иван Степаныч. Аж скулы сводит.

Так значит, что же мне остаётся? Только одно: довериться Кочубею – по принципу «так пошлите лучших из худших», ведь Василь о планах Мазепы знал давно, однако в Москву с доносом уехал только после нанесенной гетманом личной обиды. А до того молчал в тряпочку. Либо его всё устраивало – что вряд ли – либо просто не хотел подставить кума. Но по крайней мере доказал, что из всей мазепинской гоп-компании только он имел какие-то принципы. От своих показаний не отрёкся даже после пыток.

Значит, так тому и быть: риск – благородное дело.

«Правильно делаешь, что не доверяешь …этим», – подал голос Мазепа.

«А что не так? Ты же им сам карьеру устраивал, – подковырнул его я, ещё раз перечитывая письмо, прежде чем упрятать бумагу поглубже в карман. – Подбирал штат по своим критериям, а теперь недоволен?»

«Подбирал. Но не доверял никому. И тебе не советую. Потому семь десятков лет прожил, пока иные шеи себе сворачивали».

Тут уже я не нашёлся, что ему сказать. Точнее, нашёлся, но не хотел такие слова даже мысленно употреблять.

Ладно. Слова словами, а дело делом. Завтра утром ко мне Василя снова приведут, на приватную беседу. Представляю его лицо, когда он увидит, что я написал…

Глава 5

1

Если Бонапарту нужны были деньги, деньги и ещё раз деньги, то мне – кроме денег, конечно – требовалась максимальная осторожность. Желательно, в тройном размере.

Самое смешное, что я здесь уже неделю торчу, и никто, ни одна душа, не заподозрил, что «гетман не настоящий». А всё почему? Да потому что реальный Мазепа и сам имел шесть лиц и двенадцать масок. Если даже у осторожного Орлика не возникло сколько-нибудь серьёзных подозрений на мой счёт, то, наверное, я не самый худший притворщик. Во всяком случае, не хуже самого Ивана Степановича.

Как вы думаете, что сейчас у меня на столе? Письмо от нынешнего польского короля Станислава Лещинского. И тон письма таков, что я едва не плюнул с досады.

Вообще-то, «круль Стась» весьма точно понимает сложившуюся ситуацию и своё место в оной. Он – холоп Карла. А я – то бишь, Иван Степаныч – его личный холоп. И его такое положение абсолютно устраивает. Идеальная иллюстрация сентенции: «Свободный человек, попав в рабство, мечтает о свободе. Раб – о собственных рабах». Вот только угрожать разглашением вассальной клятвы не стоило. Я не Мазепа, я и обидеться на такое могу.

Скулящую личность гетмана я снова загнал в уголь сознания и принялся за дело. Приноровиться к почерку реципиента стоило немало труда: мелкая моторика мышц «помнила» движения Ивана Степановича, но моё «я» так и норовило проявить себя. Приходилось и себя самого держать под контролем… Тем не менее, попытки эдак с пятой у меня получилось письмо, которое одновременно было писано рукой гетмана, и в то же время разительно отличалось от прочих образцов его эпистолярии, которые я находил как в его памяти, так и в шкатулке с бумагами.

Хотите насладиться «высоким штилем» в моём понимании? Держитесь покрепче.

«Сим сообщаю Вашей Светлости, что положение имею отчаянное. Называть какие-либо имена рискну лишь при личной встрече, чаю, увидимся вскорости, как только Вашей Светлости станет угодно посетить Батурин.

Пусть не удивляет Вашу Светлость личность того, кто передаст сие послание. Едино лишь имя его скажет Вам то, что я опасаюсь доверить бумаге».

И всё. По сравнению с велеречивыми и многословными посланиями Мазепы я, можно сказать, побил все рекорды лаконизма. Короче было бы только ответное послание спартанцев царю Македонии Филиппу: «Если». Да и слог, и лексикон резко отличались от прежних писем. Но эти несколько строчек, попади они не в те руки, могли бы стоить мне жизни.

«Сдурел? Меншикову довериться! Может, тебе жить и надоело, а мне ещё нет!»

«Тебя снова послать, или сам уймёшься?»

Я-то прекрасно помнил, как этот старый крендель подставил всех, кто ему доверился, под шпагу Алексашки, а потом сам же и запустил миф о «Батуринской резне», в который с трудом верил даже Карл. Изучая в своё время факты и свидетельства современников с разных сторон, не мог отделаться от ощущения омерзения. Знаете, есть такие люди… точнее, людишки, для которых нет большего удовольствия, чем без конца сталкивать меж собой людей вокруг себя. И чем больше у такого упыря власти, тем больше и кровавее будут эти столкновения. Мазепе действительно доставляло удовольствие видеть две вещи: как все вокруг него готовы сожрать друг друга, и как он сам пожирает других.

Фу, мерзость…

«Мы с тобой – две противоположности, – мысленно хмыкнул я, сворачивая письмо с подсохшими уже чернильными строчками. – Хотел бы я узнать, почему для «пересадки личности» выбрали именно тебя, но скорее всего, не судьба… Ну что, старый пень, я снова зову к себе Кочубея. Послушаешь наш разговор, посокрушаешься… а заодно поймёшь, для чего я всё это замутил».

«Хитёр ты, Георгий, а иной раз словно младенец… - из глубин «двойного» сознания донёсся усталый старческий вздох. – Василь и знать не знает, что говорю с ним не я – а ведь злобу затаил. Или я его не знал много лет? Затаил, точно. Письмо ему вручишь, а он прочтёт – и в Варшаву с оным. Думаешь, брешу?»

«Сам бы ты так и поступил, – ответил я. – И о других по себе судишь… Ну, всё, мне недосуг сейчас спорить. Всё равно ты меня не убедишь».

Надо было слышать, как о ныл, когда я в самых ласковых выражениях убедил Мотрю Кочубей не приезжать в эту дыру – Борщаговку. Соскучился, всё такое. Дурак. Я не о том, что ему уже пора местечко на кладбище присматривать, а об элементарной этике. Здесь её отец, Василий Кочубей, под арестом. Цепи я с него велел снять, обходиться хорошо – но всё равно как-то не по-человечески это. Особенно после всего, что Мазепа утворил, соблазнив свою крестницу. По нынешним временам это как если бы переспать с родной дочерью… Одним словом, здесь ей точно не место. А вот и её папу ведут – типа на допрос.

Что ж, письмо написано, теперь настало время настоящего разговора.

2

А Василь за эту неделю и правда стал лучше выглядеть.

Я и в самом деле велел его нормально кормить, цепи снять, обходиться с уважением. А заодно усилить караулы, поставив самых преданных мне лично сердюков. Во-первых, чтобы Кочубей не учудил что-нибудь типа внепланового побега – а он такой, что мог – и во-вторых, чтобы Пилип до него не добрался. С этого бы тоже сталось начать «собственное расследование», а это мне совершенно ни к чему. Тем более, что наши с Василем приватные разговоры не для сторонних ушей, да и понял уже Кочубей, что за игру я затеваю.

Сейчас и момент хороший: Орлика я как раз в Батурин отослал, чтобы подготовил всё к моему возвращению.

– Ну, садись, друже, поговорим, – я снова жестом отослал сердюков за дверь, и казаки привычно плотно притворили створку, встав снаружи на караул. – Ранее не спрашивал, а нынче спрошу: веришь теперь мне?

– Как я тебе верить до конца могу, Иван? – всё ещё сомневался Кочубей. – Скольких ты уже продал?

– Многих, Василь. И за то перед Господом отвечу… Чую, недолго ждать сего дня. Оттого за неправды свои перед людьми покаяться успеть хочу. На слово мне не поверят, значит, дело надобно.

– Кому письмо твоё свезти?

– Читай. Сам сообразишь, – я протянул ему незапечатанное послание.

Надо было видеть, как вытянулось лицо Василя, когда он пробежал глазами по строчкам.

– Сам ли сие писал? – удивился он.

– Собственной рукою, – кивнул я. – Были б дела мои благополучны, разве такими словами отписывал бы? Сие есть вопль о помощи, – голос на всякий случай понизил до едва различимого шёпота. – Удавка на моей шее, друже. Прочти ещё и сию эпистолу, поймёшь, о чём я.

Письмо «круля Стася», вопреки моему ожиданию, у Кочубея такого удивления не вызвало. Что поляк, вымещая на Мазепе свой комплекс «униженного и оскорблённого», писал в приказном тоне, это ладно. Но ЧТО он писал… Один пассаж про обещание нажаловаться шведу в случае непослушания многого стоил.

– Мало католика на моей шее – поверх ещё и лютеранин усядется, – я похрустел суставами пальцев. – Нет, Василь, уж лучше один суровый царь, чем поляк на сворке у шведа.

– А если Пётр Алексеевич тебе топором по шее – за твои прошлые дела?

– Не в мои лета за сей мир цепляться, – вздохнул я. – Коли рубанёт топором, значит, я того заслужил. Устал я бегать… от самого себя, Василь. Кто знает, может, последний год эту землю топчу. Грешил много, думал, самого чёрта обхитрю. Чёрта-то, может, и обхитрю, да вот Бога – не получится… Раньше бы сие уразуметь… Ну, да ладно, друже. Скажи, готов ли ты сие свезти тому, о ком в письме сказано? И мою эпистолу, и послание круля? Сам понимаешь, мне не резон, чтоб бумаги сии в чужие руки попали. А стало быть, интерес у меня прямой, чтоб ты к персоне сей доехал свободно.

– Станет ли персона меня слушать – после всего-то.

– Куда она денется, Василь, ежели ты с умом письма передашь… а не так, как в первый раз тот чёртов донос. Сунулся к Шафирову – и получил. И поделом, чтоб знал, с кем связываться надобно, а кого обходить… Оттого я и отписываю той персоне, что он един тебя нынче сперва хотя бы выслушает, а после думать станет. И то ежели ломиться к нему с треском не станешь. Все прочие сразу тебя в железа и за караул.

– Не надо пугать, Иван, пуганый уже, – хмыкнул Кочубей, всё ещё теребя письма в руках. – Так что теперь?

– Теперь, Василь, мы с тобою выйдем на двор, – сказал я. – Объявлю, что повинился ты предо мною, а я простил. А в знак, что простил, передам тебе прилюдно послание для круля – чтоб ты в Варшаву поехал и от моего имени доставил. Да только ехать тебе в иную сторону надлежит. Сам сообразишь, в какую.

– Так, а с посланием для круля что делать? – Кочубей не осилил всю тонкость моей интриги. Не силён был в этих вопросах.

– Да хоть подотрись им, – едко усмехнулся я. – Только подалее отсюда, как на верную дорогу встанешь. В провожатые тебе дам самую гнилую душонку, какую найду, и тут уж не зевай, Василь… Нечего сопеть. Этот за злотый кишки тебе выпустит и на твою же шею намотает. Зато с таким сопровождением от подозрений оба избавимся… Чтоб поверил ты мне, письма те при тебе сейчас останутся. Жизнь свою тебе вручаю, Василь. Хоть и поганую, но уж какую имею.

Я буквально слышал, как ворочаются мысли в голове у Кочубея. Не то, чтобы он был тугодумом – просто всё происходящее рвало шаблоны в клочья. Он видел, что я не шучу и не играю с ним. Но репутация у Мазепы ещё та, да и петровского приговора с него никто не снимал, а значит, рискуем мы оба.

У нас был только один шанс «проскочить», и этот шанс имел имя и титул: светлейший князь Александр Данилович Меншиков. Ещё один хитрый да изворотливый, ненамного лучше прочих. Но, в отличие от Ивана Степановича Мазепы – предавать не умел. И на том строился мой расчёт.

Если у Василя хватит ума его заинтересовать – половина дела, считай, сделана. И тогда вместо истеричных метаний Мазепы то в Батурин, то из Батурина встреча гетмана и князя всё же состоится. А что сказать ему вне протокола, я уже знаю.

Репутацию продажной шкуры я буду эксплуатировать на всю катушку – за неимением иной. Так что не настолько моё положение безвыходно.

3

…Я успокоился лишь тогда, когда верный сердюк доложил: Кочубей и казак Иван Рубило, его сопровождающий, отъехали через Киев и направляются на запад… Василю тоже под двойное ярмо лезть неохота, потому я был в нём уверен: письма довезёт и найдёт способ передать их князю Алексашке. Да и приватно с тем поговорить, тоже полезно будет. Ничего особенного я на словах передавать не собирался. Лучше уж при личной встрече, меньше мороки.

«А коли не так станется, как ты думаешь?» – влез со своим нытьём Мазепа.

«Значит, пойдём каждый своим маршрутом – ты в ад, а я туда, куда заслужил, – не без иронии подумал я. – Спокойной ночи».

«Боязно мне, Георгий».

«Если не трудно, бойся молча, я спать хочу…»

И впервые за эту неделю я уснул, что называется, без задних ног.