История ворона

Глава 1: Совет Старейшин

В густых и тёмных лесах, которыми правил клан Воронообразных, на опушке возле раскидистой ели созывался древнейший Совет. В этот раз был произведён экстренный, внеочередной сбор старейшин. На кону стояла стабильность всего вида и безопасность тех, кто входил в состав клана. Долгое время они решали, как поступить правильно и что сделать, чтобы внешняя угроза не смогла разрушить их суверенитет. А угроза была страшной: старейшины получили вести о том, что некогда дружелюбный вид Драконообразных восстал. Теперь они требовали полного подчинения от других кланов и видов, обещая в противном случае безжалостно уничтожить всех непокорных.

За всем этим шумом, затаив дыхание, Воронториус наблюдал из своего укрытия. Он пробирался сюда втайне от всех, рискуя навлечь на себя суровый гнев соплеменников, ведь по строгим законам Воронообразных сорокадевятилетний юноша считался ребёнком. До священного рубежа — пятидесятилетия — оставался всего год. На этом пороге каждому молодому ворону предстояло суровое испытание, и только после него можно было официально заслужить статус воина. Но даже это почтенное звание не давало права присутствовать на Советах: к принятию решений допускались лишь те, чей возраст перешагнул за триста лет. Именно поэтому Воронториус был вынужден прятаться в густой тени раскидистой ели. Он тайно выслеживал эти собрания не в первый раз, жадно ловя каждое слово своего отца — Воронтора, который чинно восседал среди патриархов и пока хранил молчание. Сердце молодого ворона бешено колотилось в груди.

— Я считаю, что жизнь нашего вида и тех, кто входит в наш клан, дороже гордости, и вообще, какая нам разница, кто будет во главе? Я понимаю, что мы испокон веков были независимы, но сейчас времена меняются, и ради спасения рода и видов нужно уметь уступать! — резко оборвал тишину седоволосый старейшина по имени Габедиорист, на что старейшина северного вида Вортиксин, возмущённый сказанным, подорвался со своего места, взъерошив перья на груди:

— Ты признаёшь нависшую угрозу, и тут я согласен, но с какой стати мы должны прогибаться под чужаков?!

— Брат, ты не хуже меня понимаешь, что угроза реальна, а наши воины слишком долго не брали в руки копья. Чтобы противостоять армии Драконообразных, у нас давно уже нет оружия, да и воинов, умеющих сражаться, тоже, — продолжал излагать свои мысли вслух Габедиорист.

— Габедиорист! Ты бред несёшь. Бред!! Бред, не имеющий никакого смысла, — продолжил возмущение Вортиксин.

— Я просто предлагаю выход, здраво мысля, несмотря на то, что остальные обросли паутиной, веря в древние обычаи независимости, — не утихая ни на миг, склонял к покорности Габедиорист своей речью.

— Выход?! — Вортиксин презрительно щёлкнул клювом. — Чушь! Это то же самое, что заявить всем, будто куры не летают, потому что их этому не учили! Не бывать тому, чтобы мы склонили голову перед этой чешуйчатой выскочкой, едва вылупившейся из яичной скорлупы! Я понимаю, что Драконообразные и их прихвостни — это не столь малая угроза, а также даю себе отчёт о том, что мы давно уже не грозное войско, как было во время нашей молодости. Но я уверен, что каждый из нас помнит, как под знамёнами наших предков мы сражались за свободу нашего вида. Сколько проливали кровь, теряли братьев, родных, друзей. И сейчас ты предлагаешь всем нам это забыть?! Якобы это самый лучший выход из ситуации. Не бывать тому, чтобы мы снова были под чьей-либо пятой, ни я, ни мои подданные не пойдут на это, никогда, слышишь?! Никогда!! — Закончив речь, сел на своё место Вортиксин.

Отец Воронториуса, сидя на своём месте неподвижно, как будто совсем не понимал речи своих соплеменников, внимательно смотрел на сидящего напротив него старейшину, который был в совете самым старшим из всех присутствующих. Воронтор всегда равнялся на этого давно уже седого ворона, который, по мнению многих в совете, должен был уйти на покой.

Верховный старейшина медленно поднял тяжелый взгляд. Годы не убавили мудрости в его глазах, а в наступившей тишине его голос прозвучал с особой весомостью:

— Мы выслушали каждого. Но решение, которое нам предстоит принять, определит судьбу Воронообразных не на годы — на века. Война с Драконообразными уничтожит всё, что мы создавали, но рабство убьёт нашу душу. Мы не примем ультиматум, но и бросаться в слепой бой без подготовки не будем.

Вортиксин утвердительно кивнул, а Габедиорист лишь тяжело вздохнул, понимая, что большинство не пойдёт за его предложением о покорности.

— С этого дня, — продолжил верховный старейшина, — мы начинаем скрытую подготовку. Воины должны вспомнить сталь, а разведка — узнать слабые места врага. Совет окончен.

Старейшины начали медленно подниматься и расходиться, тихо обсуждая услышанное. Воронториус, сжимая кулаки от переполнявших его эмоций и осознания надвигающейся бури, осторожно отступил вглубь чащи, чтобы остаться незамеченным. Он знал, что его мир уже никогда не будет прежним.

Глава 2: Плохая весть

Воронтор тяжело вздохнул с опушки и направился к своему посёлку, где старейшин уже давно ждала капитула всех видов и кланов.

В этот раз он шёл пешком, а не парил в облаках, как обычно: груз на душе казался настолько тяжёлым, что не давал крыльям оторваться от земли, буквально прижимая к ней. К тому же ему предстояло собрать малый совет среди собственных подданных, которые наверняка ждали от него решительных и верных действий. Но тяжелее всего Воронтору было от неизвестности — он и сам не знал, какое решение окажется правильным. Не знал, как объяснить своему народу, что войны всё равно не избежать. Как сообщить, что в этой битве придётся сражаться не только бывалым воинам, но и всем, кто перешагнул пятидесятилетний рубеж, включая женщин.

Занятый тяжёлыми раздумьями, Воронтор даже не заметил, как его сын Воронториус уже несколько миль кружил в небе прямо над ним. Лишь поднявшись на скалу — то самое место, где они любили сидеть тихими и спокойными вечерами, слушая истории отца о его детстве, — лидер народа поднял голову и наконец увидел сына.

Воронториус тихо спустился вниз. Отец сидел на своём привычном месте — там, где когда-то, в спокойные и светлые времена, он рассказывал сыновьям старые предания и учил их мудрости клана.

Но сейчас Воронтор выглядел иначе. В его позе не было прежней вальяжности. Он сидел неподвижно, погружённый в тяжёлое задумчивое молчание, словно на его плечи давил весь груз надвигающейся катастрофы. Ещё до того, как сын сделал первый шаг навстречу, отец уже знал, о чём пойдёт этот разговор и какую цену им обоим придётся заплатить за принятое решение. Его взгляд, устремлённый в пустоту, был настолько угрюм и печален, что Воронториус невольно замер.

Отец не сразу поднял взгляд. Лишь когда Воронториус подошёл ближе, Воронтор тяжело вздохнул, и его голос прозвучал глухо, с затаённой болью:

— Ну что, сынок... Скоро тебе исполнится пятьдесят. Время, когда каждый юноша нашего клана проходит своё испытание. Но, к сожалению, для тебя оно начнётся намного раньше.

Воронтор сделал паузу, словно собираясь с силами, и впервые за весь вечер посмотрел сыну прямо в глаза. В этом взгляде не было злости — только бесконечная усталость и тяжесть принятого решения.

— С тяжёлым грузом на сердце я вынужден сказать тебе правду, — продолжал отец. — Все эти дни, когда ты нарушал мои запреты и тайком подслушивал разговоры Совета... Ты думал, что хитёр, но я всё видел. И я не просто закрывал на это глаза. Я позволял тебе это делать. Таким образом я пытался научить тебя тому, чему, к сожалению, не сможет научить ни один отец. Умению действовать вопреки правилам, когда этого требует судьба.

Воронториус замер, ошеломлённый услышанным. Он не верил собственным ушам. В его голове не укладывалось, что отец — старейшина, чьему слову и закону подчинялись остальные, — всё это время не просто знал о его проступках, но и сознательно позволял ему нарушать правила.

Шок и растерянность смешались с нарастающим чувством тревоги. Сделав шаг вперёд, Воронториус тихо, едва справляясь с дрожью в голосе, спросил:

— И... что же теперь? Что будет дальше, отец?

Воронтор тоскливо вздохнул. Его плечи ещё сильнее опустились, будто эти слова физически давили на него.

— Твоё испытание начнется именно сегодня, — произнёс он, и в его голосе прозвучало сокрушительное сожаление. — Но, к сожалению, я вынужден тебя предупредить... Если ты согласишься выполнить моё поручение, ты больше не сможешь возвращаться. Ты больше не сможешь числиться в нашем клане. Ты станешь изгоем. В любом случае. Выполнишь ты моё поручение или нет — для старейшин и закона это уже не имеет значения.

Слова отца звучали как приговор, отсекающий всё прошлое: дом, клан, имя и привычный мир. Воронториус стоял неподвижно, ощущая, как внутри него рушится старая жизнь. На мгновение разум затуманил шок — дикий, животный страх перед неизвестностью и статусом изгоя. Но морок рассеялся так же быстро, как и появился. Вместо страха пришла звенящая, ледяная ясность.

Воронториус посмотрел на отца. В поникших плечах Воронтора, в его глубоких морщинах у глаз читалась неимоверная, разрывающая душу боль. Отец не отправлял его на казнь из жестокости — он отдавал самое дорогое, что у него было, ради спасения народа. И сквозь эту непроглядную тьму отцовской тоски юноша разглядел кое-что ещё. В самой глубине тёмных глаз Воронтора горела искорка... искажённая слезами, но неоспоримая гордость. Гордость за сына, который оказался способен вынести такую правду.

Воронториус расправил плечи. Вопреки молодому возрасту, в его позе проступила стальная уверенность будущего воина.

— Я сделаю это, отец, — произнёс Воронториус. Голос его больше не дрожал; он звучал твёрдо, как удары молота по наковальне. — Я вижу, как тяжело тебе даётся каждое слово. И я знаю, что ты делаешь это не из жестокости. Если моя судьба — стать изгоем, чтобы дать нашему клану шанс на выживание, я принимаю её без колебаний.

Глава 3: Неудачное знакомство

Родные земли остались позади. Граница между привычным миром и территорией войны чувствовалась почти физически: зелёные, спокойные леса постепенно сменялись выжженными пустырями, почерневшими остовами деревьев и покалеченными холмами. Внизу больше не было слышно пения птиц — только тревожный, тяжелый гул ветра, пропитанный гарью и запахом пепла.

Воронториус заставлял себя размеренно махать крыльями, сохраняя высоту. В груди всё сжималось от смеси страха и решимости. Он помнил тяжелый взгляд отца и его напутственные слова: на него возложена огромная надежда, и от успеха его миссии зависит судьба всего народа.

Чем дальше он углублялся в зону боевых действий, тем напряжённее всматривался в горизонт. Небо здесь было чужим, опасным. И в любой момент из-за облаков могли появиться они — драконообразные...

Его мысли перебил именно удар в правое крыло.

Удар был внезапным и точным. Воронториус вскрикнул от вспышки жгучей боли, теряя равновесие в воздухе и стремительно заваливаясь набок. Высота моментально начала таять. Сквозь шум ветра и свист в ушах он услышал торжествующий, глухой клёкот — из тучевого шлейфа за ним пикировали трое драконообразных, готовых добить легкую добычу.

Теряя управление, Воронториус камнем пошел вниз, прямо к усеянным острыми валунами скалам. Драконообразные сидели у него на хвосте, уже раскрыв пасти для смертельного броска.

Но стоит только им приблизиться к гребню скал, как снизу, из тёмных расщелин и каменных укрытий, раздался громовой гул.

Залп!

Слитный, сокрушительный залп из тяжёлого метательного оружия со скал мгновенно распорол воздух. Тяжёлые снаряды и стрелы насквозь пробили преследователей, не оставив им шанса.

Воронториус же, не имея сил затормозить, врезался в грудь земли с оглушающим треском. Воздух со свистом выбило из лёгких, а в глазах на мгновение вспыхнула сплошная белая пелена. Он судорожно глотнул пыльный воздух, заходясь в тяжелом, рваном кашле.

Каждое движение отзывалось адской болью в покалеченном крыле — оно лежало под нелепым, изломанным углом, беспомощно уткнувшись в жесткую траву.

Над головой раздался свист рассекаемого воздуха, тяжелые хлопки. Воронториус перевернулся на бок, превозмогая тошноту, и приподнялся на локтях. Из оседающего тумана перед ним начали вырисовываться спасители. Сверху, заслоняя собой блеклое небо, спускались крылатые фигуры. Широкие, когтистые крылья, хищный размах, а из-под густых губ отчётливо выступали длинные, ослепительно белые клыки.

— Ого, гляньте-ка! — раздался громкий, раскатистый хохот. Первый из воинов грубо приземлился в пару шагах, пуская по земле волну пыли. — А мы-то думали, тут настоящий боец сошелся с драконами!

— Да уж, подмога подоспела, а спасать-то, оказывается, пришлось цыплёнка! — подхватил второй, с шорохом складывая за спиной мощные крылья. Он подошел ближе и носком тяжелого сапога слегка подтолкнул подбитое крыло Воронториуса. — Ты как вообще в воздух поднялся с такими навыками, птичка? Или тебя ветром из гнезда выдуло?

Группа клыкообразных зашлась глухим, обидным смехом. Для них — опытных воинов, только что одним залпом снявших трёх врагов — сбитый юноша выглядел позорно беспомощным.

Воронториус сжал зубы так, что эмаль затрещала. Гордость жгла сильнее, чем переломанные кости.

— Мне... — Воронториус прокашлялся, выплюнув кровь с пылью, и поднял на насмешников тяжелый, пылающий взгляд. — Мне нужен ваш лидер. Немедленно.

Клыкообразные переглянулись, и их ухмылки стали ещё шире.

— Слыхали? Наш «герой» желает аудиенции! — расхохотался первый. — Ну что же, пойдём. Посмотрим, что скажет вождь, когда увидит, какую подбитую тушку мы подобрали.

— Насмеялись?

Громкий, отчётливый голос раздался откуда-то сверху, со скального уступа, и моментально перекрыл ржач воинов. В нём не было ора, но звучала такая тяжелая, ледяная сила, что смех отряда срезало как ножом.

Воины мгновенно вытянулись, а их ухмылки сменились поджатыми губами.

— Что у вас здесь? — повторил голос.

С высокого валуна легко и бесшумно, несмотря на внушительные габариты, спрыгнул высокий клыкообразный. Его темные, огромные крылья с тихим шорохом сложились за спиной. В отличие от остальных, в его взгляде не было глупой издевки — только холодная расчетливость и огромный опыт за плечами.

Он не торопясь подошёл к группе, и воины поспешно расступились, освобождая ему дорогу к лежащему на пыльной земле Воронториусу.

Воронториус, превозмогая тупую боль, поднял голову — и замер. Он не мог оторвать взгляды от стоящего перед ним существа. В его душе смешались дикое удивление, настороженность и невольное восхищение. Пред ним был оборотень, до боли похожий на классического волкообразного — с густой рыжей шерстью, мощным телосложением и выпирающими из-под губы клыками, но... с огромными крыльями за спиной! А его лицо рассекал широкий, застарелый шрам, прошедший через всю правую сторону — от самого лба, через слепой помутневший глаз, и спускавшийся прямо до бороды.

Но больше всего Воронториуса ошеломило вовсе не это.

У рыжего гиганта не было привычного оружия в руках. Прямо из запястья его правой руки выдвигался длинный, смертоносный костяной меч. Он не держал его в ладони — этот клинок был продолжением его собственного тела, органическим оружием, сросшимся с плотью. А на левой руке точно так же из кости и затвердевших наростов формировался круглый щит, который тоже являлся частью его тела и составлял единое целое с рукой.

Анатомия этих созданий казалась совершенным, биологическим оружием, созданным исключительно для войны.

Рыжий вожак смерил застывшего от изумления Воронториуса долгим, тяжелым взглядом своего единственного зрячего глаза.

— И кто это у нас тут летать не научился? — низким, рокочущим голосом произнес лидер, пока костяной меч на его правом запястье с тихим, сухим хрустом слегка втянулся назад.

Воронториус попытался опереться на локти и сделать хотя бы шаг назад, но повреждённое крыло отозвалось такой резкой, пронизывающей вспышкой боли, что в глазах снова на мгновение потемнело. Руки подогнулись, и он бессильно рухнул обратно на сухую, пропитанную пылью землю. Дыхание сбилось, превратившись в рваный, хриплый свист. Попытка подняться провалилась — тело отказывалось подчиняться, а переломанные кости жгло огнём.

Воины вокруг замолчали, ожидая приказов своего командира. В их позах не было насмешки — только строгая дисциплина и готовность к действию. Рыжий гигант не шелохнулся. Он лишь чуть прищурил свой единственный зрячий глаз, наблюдая за чужаком.

— Отнесите его в лазарет, — рокочущим, не терпящим возражений голосом распорядился вожак. — И будьте осторожны, не дорвите ему крыло. Мне очень интересно, для чего он здесь. Запомните: он нужен мне живым и здоровым. Пусть наши лекари над ним поработают так, будто он один из нас.

Двое клыкообразных молча и чётко шагнули вперёд. Действуя предельно собрано и бережно, чтобы не причинить лишней боли и не повредить изломанное крыло ещё сильнее, они аккуратно подхватили Воронториуса и понесли его в глубь скального лагеря.

Сквозь пелену боли и клубы пыли Воронториус едва воспринимал дорогу. Его несли по узким, извилистым ущельям, где стены скал смыкались высоко над головой. Всюду ощущался порядок военного лагеря: из темноты пещер на него провожали суровыми взглядами десятки глаз, повсюду слышался сухой треск костяного оружия и готовящегося снаряжения.

Вскоре его занесли в просторный скальный грот, отведенный под лазарет, где пахло сухими травами, притирками и смолой. Конвоиры с осторожностью уложили Воронториуса на мягкую подстилку из шкур. В тот же миг к нему уже спешили местные лекари с готовыми перевязками и снадобьями, выполняя четкий приказ вождя.

Воронториус прикрыл глаза, погружаясь в тяжелое забытьё, понимая лишь одно: он выжил, и теперь его ждёт главный разговор.

Глава 4: Пленник или гость

Сознание возвращалось медленно, пробиваясь сквозь липкую, тяжёлую темноту.

Первым, что ощутил Воронториус, была не боль, а странная, пугающая пустота внутри. Сколько он себя помнил, его тело всегда реагировало на ранения мгновенно: глубокие царапины, полученные на тренировках, затягивались за считанные минуты, а синяки и ушибы исчезали быстрее, чем успевали налиться темнотой. Регенерация была такой же естественной частью его жизни, как дыхание или биение сердца. Это было незыблемым правилом, законом природы его рода.

Но сейчас эта привычная магия плоти молчала. Воронториус попытался мысленно направить импульс к повреждённому правому крылу — заставить кровь прилить к ране, запустить привычный процесс сращивания костей и восстановления мышц. В ответ тело отозвалось лишь глухой, парализующей слабостью. Крыло не просто болело — оно казалось чужеродным, мёртвым грузом, намертво прикованным к спине.

Он судорожно вздохнул и приоткрыл глаза. Свод скального грота перед взором плыл и дрожал в отсветах пламени. Воронториус сделал ещё одну тщетную попытку приподняться на локтях, натужно сжав зубы, но в правое плечо будто вонзили раскалённый штырь.

Попытка заставить ткани затягиваться вызвала лишь новую вспышку адской, разъедающей боли. Регенерация не просто застыла — она словно наткнулась на невидимую, ядовитую преграду, которая шаг за шагом уничтожала его жизненные силы изнутри.

Впервые в жизни Воронториуса охватил настоящий, ледяной страх. Он был беспомощен, заперт в собственной лишённой защиты оболочке, а его тело отказывалось выполнять свою главную функцию — выживать.

— Не дёргайся, юноша. Сделаешь только хуже, — раздался рядом сухой, скрипучий голос.

Из полутьмы пещеры к подстилке подошёл старый клыкообразный. Его лицо было изрезано глубокими морщинами, а на руках виднелись застарелые ожоги и шрамы. В руках он держал каменную чашу, от которой поднимался резкий, едкий пар, пахнущий горелой смолой и болотной тиной.

— Что... что со мной? — вытолкнул из себя Воронториус, превозмогая тошноту. Голос звучал глухо и слабо. — Мои раны... они не затягиваются. Почему регенерация не работает?

Старый лекарь с осторожностью поставил чашу на плоский валун и присел рядом на корточки. Без лишних слов он аккуратно приподнял край окровавленной ткани, прикрывавшей основание правого крыла. Воронториус шикнул от резкого жжения.

— А ты рассчитывал, что после попадания наконечника, смазанного сервианской кислотой, твоя плоть просто посмеётся и затянет рану за пару часов? — лекарь качнул головой, взяв костяную лопатку. — Тебе повезло, что копьё прошло по касательной и не раздробило сустав в труху.

— Сервианская кислота? — переспросил Воронториус, нахмурившись. — Я слышал о ней... но думал, это просто яд, выжигающий кровь.

Старый лекарь на мгновение замер. Он медленно опустил костяную лопатку обратно в чашу и повернул голову к юноше. В его щурящихся, помутневших от времени глазах отразилось искреннее, глубокое удивление.

— Как так получилось, что ты не знаешь, как эта кислота действует на твой вид? — проскрипел старик, качая головой. — Сколько же тебе лет, мальчик, если ты не знаешь таких весомых подробностей относительно вреда для вашего собственного рода? Вас что, в замках вообще ничему о войне не учат перед тем, как выпускать в небо?

Воронториус вспыхнул от стыда, опустив взгляд.

— Нам преподавали тактику и алхимию... — буркнул он. — Но о сервианской кислоте говорили лишь как об опасном реагенте. Я не думал, что она...

— Это не просто опасный реагент, юноша, — строго перебил его лекарь, снова берясь за снадобье. — Сервианская кислота — одно из самых изощрённых видов оружия в этой войне. Попадая в ткань, она не просто выжигает плоть — она вступает в реакцию с самой вашей жизненной эссенцией, которая отвечает за естественное восстановление. Она как бы «усыпляет» и парализует регенерацию, связывая клетки и не давая им делиться.

Старик без предупреждения приложил целебный компресс к ране. Воронториус выгнулся, судорожно сжав пальцами края подстилки — боль была такой, словно в рану налили расплавленное олово.

— Терпи, — спокойно продолжил старик. — Мой отвар — единственное, что может выжечь саму кислоту из твоих жил. Если мы не нейтрализуем яд полностью, твоя регенерация так и не проснётся, а ткани вокруг раны просто начнут отмирать. Драконообразные знают уязвимости всех родов. Они специально используют сервианскую кислоту против тех, чья сила заключается в быстром исцелении. Они лишают вас вашего главного преимущества.

— Значит... если бы вы не пришли на помощь, я бы просто сгнил на этих скалах? — тихо спросил Воронториус, когда адское жжение немного утихло, сменившись тяжёлой пульсацией.

— Именно так, — честно ответил лекарь, вытирая руки сухой ветошью. — Без специальной нейтрализующей притирки сервианская кислота убивает даже самого сильного воина за пару дней. У каждого рода в этой войне есть своя уязвимость, и наши враги бьют именно по ним.

— Неужели эта сервианская кислота так же действует на вас? — с неподдельным удивлением спросил Воронториус, проследив за тем, как старик спокойными, уверенными движениями убирает остатки ядовитой притирки. — Я заметил, что вы совершенно не боитесь касаться её. Разве для вас она не так смертельна, как для нас?

Лекарь усмехнулся, и на его изрезанном морщинами лице появились глубокие складки.

— Сервианская кислота — смертельное оружие только для твоего вида, юноша, — ответил старик, показав свои загрубевшие ладони с потемневшими следами старых ожогов. — Для нас и нам подобных это не более чем лёгкий ожог. Она, конечно, вредит и нам, но далеко не так разрушительно.

Медик вернулся к валуну, взял сухую тряпку и продолжил:

— Сервианская кислота не блокирует регенерацию нашего вида. Наша плоть устроена иначе, её состав не реагирует на этот яд так губительно. Для нас она не так опасна и уж тем более не смертельна. Именно поэтому драконообразные заряжают ею оружие только тогда, когда знают, что в небе их ждут воронообразные.

Воронториус молча переваривал услышанное, поражаясь тому, насколько тонко и жестоко просчитаны методы этой войны.

В этот момент вход в грот заслонила гигантская крылатая тень. В лазарет неторопливо вошёл рыжий гигант. В полумраке пещеры его шерсть казалась почти багровой, а широкий застарелый шрам, рассекавший правую сторону лица и слепой глаз, придавал ему ещё более суровый вид. Сложив за спиной огромные крылья, он остановился у подстилки.

— Ну что скажешь, отец? Как наш пострадавший? Жить-то будет? — гордо и властно спросил вошедший клыкообразный вожак, уже знакомый Воронториусу, обращаясь к старику-медику. — Мне доложили, что он окреп и вполне способен ответить на интересующие меня вопросы.

Старый лекарь спокойно поднял голову, вытирая руки ветошью, и ответил без тени страха перед командиром:

— Жить будет. Я выжег остатки сервианской кислоты, так что регенерация скоро начнет пробиваться. Но летать он сейчас не сможет. Если хочешь с ним говорить — говори. Голова у него прояснилась, да и выдержки, как я вижу, ему не занимать.

Рыжий гигант хмыкнул, поведя мощным плечом. Костяной меч на его правом запястье с тихим, сухим хрустом окончательно втянулся под кожу. Он смерил Воронториуса долгим, тяжёлым взглядом своего единственного зрячего глаза.

— Ну что же, «герой», — низким, рокочущим голосом произнёс вожак, сделав шаг ближе. — Раз ты у нас в форме для разговоров, пора прояснить пару вещей. Кто ты такой, откуда летел и с какой стати драконообразные так упорно пытались вколотить тебя в эти скалы?

Воронториус преодолел тупую боль в плече, приподнялся на локтях и, выпрямив спину, постарался ответить как можно твёрже:

— Меня зовут Воронториус, я из вида воронообразных...

Но вожак не дал ему договорить. Он сделал шаг вперёд, и его рокочущий, грубый голос перебил юношу на полуслове:

— Да я и так понял, с какого ты вида и с какого клана! — отрезал клыкообразный, сузив единственный зрячий глаз. — Ты не понял сути моего вопроса, парень.

Вожак наклонился ниже, заслоняя собой свет жаровень, так что его огромная крылатая тень полностью накрыла Воронториуса.

— Меня не волнуют твои родовые титулы и имя, — продолжил он, проговаривая каждое слово с ледяной отчётливостью. — Меня интересует, какого чёрта одинокий молодняк воронообразных забыл в самой гуще зоны боевых действий? Зачем тебя отправили через территорию драконообразных? И самое главное — какая такая миссия заставила твоих старейшин рискнуть твоей шкурой? Говори прямо и без виляний, если хочешь, чтобы мы и дальше тратили на тебя свои снадобья.

Воронториус сжал кулаки, чувствуя, как под строгим, испытающим взглядом вождя гордость и опасение сталкиваются внутри него...

Воронториус не отвёл взгляда. Несмотря на давящую ауру рыжего гиганта, юноша чуть прищурился и произнёс с лёгкой, вызовом пропитанной интонацией:

— А с чего ты, дружище, вообще взял, что конкретно меня пытались уничтожить драконообразные? С чего вдруг ты решил, что конкретно за мной охотились эти трое?

Рыжий вожак на мгновение замер. В полумраке грота наступила тишина, нарушаемая лишь треском жаровень и тихим дыханием старика-лекаря в углу. Воины-клыкообразные привыкли беспрекословно подчиняться своему командиру, и подобный дерзкий встречный вопрос от полуживого пленника заставил вожака чуть повести мощным плечом.

Его единственный зрячий глаз зажёгся опасным, издевательским огоньком, а на губах, обнажая белые клыки, проступила суровая ухмылка.

— Ого, а парень-то с зубами, — рокочущим голосом протянул вожак, сделав полшага назад и сложив руки на груди. — Ну давай включим мозги, коль они у тебя не окончательно выбиты при ударе о скалы.

Он наклонил голову, внимательно разглядывая Воронториуса:

— Во-первых, драконообразные не патрулируют эти границы тройками просто так — это охотничье звено, заточенное на перехват. Во-вторых, они использовали не обычные когти и пламя, а заготовленные снаряды с сервианской кислотой — реагентом, сделанным специально против твоей расы. И в-третьих... драконы — твари гордые. Они не стали бы тратить ценную кислоту и рисковать выходить на зону нашего огня ради случайного «зеваки», которому просто захотелось полетать над выжженными пустырями. Они шли за тобой целенаправленно и били так, чтобы ты гарантированно не поднялся.

Вожак снова шагнул ближе, и его голос стал ниже, приобретя свирепую, давящую глубину:

— Так что не держи меня за дурака, воронообразный. Я на этой войне седею не первый год. Тебя слили или отследили от самых родных земель. А теперь я повторю вопрос: что у тебя за миссия?

Воронториус выдержал тяжёлый взгляд вожака и, несмотря на жгучую боль, произнёс спокойно и с достоинством:

— А может, ты всё-таки представишься? Я назвался тебе. Хоть ты и не хотел этого слышать, но меня зовут Воронториус. Я являюсь сыном одного из старейшин совета клана воронообразных.

Рыжий гигант на мгновение замер, а затем издал короткий, низкий смешок, в котором больше не было насмешки — только скупое уважение к выдержке раненого юноши.

— Что ж... справедливо, — пророкотал он, выпрямляясь во весь свой внушительный рост. — Меня зовут Люберал. И раз уж передо мной не просто заплутавший птенец, а сын старейшины, разговор принимает совсем другой оборот.

Люберал сделал шаг к выходу из грота, на секунду задержавшись у светлого проёма, и добавил через плечо:

— Совет воронообразных никогда не отправит сына старейшины в одиночку через вражескую территорию без чертовски важной причины. И уж тем более драконы не стали бы готовить засаду с кислотой на рядового гонца. Отдыхай, Воронториус. Лекари закончат перевязку. А когда кислота полностью выйдет из твоей крови — мы вернёмся к этому разговору. Времени у нас немного: если драконы знали твой маршрут, значит, они скоро придут и за нами.

◆ ◆ ◆

Воронториус остался в полумраке грота один на один с глухим треском жаровень и тяжёлыми думами. Слова Люберала, точно вспышки молний, раздёрнули завесу слепой уверенности, в которой юноша жил до сих пор.

«Если о моём вылете знал только отец, то как драконообразные смогли устроить идеальную засаду прямо на границе секторов?» — билось в голове у Воронториуса.

Вариантов оставалось немного, и каждый из них был горше предыдущего:

• Утечка в самом совете: Отец мог делиться планами с кем-то из старейшин, кому верил как самому себе, совершенно не подозревая, что среди высшего руководства клана воронообразных затаился вражеский осведомитель.

• Слежка внутри Цитадели: За самим Воронториусом или за его отцом вели непрерывное наблюдение, и кто-то заметил его тайные приготовления к дальнему полёту.

• Предательство на самом верху: Самая страшная, почти немыслимая мысль, которую Воронториус тут же попытался отгнать, но она всё равно ядовитым червём точила разум — неужели отца вынудили или подставили?

Ему хотелось немедленно встать, взлететь и рвануть назад, чтобы во всём разобраться. Но изломанное крыло, туго затянутое бинтами с целебной смолой, отозвалось тупой, сковывающей болью при малейшей попытке шевельнуться. Он был прикован к этой подстилке из шкур, беспомощный и отрезанный от дома.

Люберал оказался прав. Это не было случайным патрулём. Драконообразные знали точное время, маршрут и высоту полёта. Они ждали именно его — сына старейшины, несущего тайну, от которой зависит судьба всего народа.

Воронториус сжал кулаки так, что ногти вонзились в ладони. Теперь его задача усложнялась вдвое: нужно не просто выжить и вылечить крыло в лагере клыкообразных, но и понять, кому из своих больше нельзя верить.

Шаги Люберала затихли в глубине каньона, а в проёме грота снова возникла сгорбленная фигура старого лекаря. В руках он держал дымящуюся глиняную плошку, от которой исходил резкий, густой запах жжёной коры и дикой мяты.

— Вижу, разговор с Любералом дал тебе немало пищи для размышлений, — прохрипел старик, опустившись на корточки подле Воронториуса. Он поставил плошку на плоский камень и аккуратно, но уверенно принялся ощупывать края бинтов на покалеченном крыле. — У тебя пульс зашкаливает, да и глаза пылают. Это не от боли в костях, парень. Это от мыслей.

Воронториус молча наблюдал за сухими, ловкими пальцами лекаря. Тот с невероятной осторожностью снимал верхний слой повязки, освобождая место для свежего целебного состава.

— Люберал суров, но в одном ему не откажешь — глупцов он вокруг себя не держит, — продолжал старый клыкообразный, не поднимая головы. — Если он сказал, что тебя ждали, значит, так оно и было. Наш вожак чтение чужих следов и чужого замысла печёнкой чует. Так что ты лучше не жги себя изнутри гневом. Гнев разгоняет кровь, а с твоей кровью яд ещё полностью не вышел.

— Ты многого не знаешь, отец, — тихо, но твёрдо произнёс Воронториус, глядя прямо в глаза старику. — У нас по нашим законам я уже не имею права вернуться домой, ведь я нарушил заповеди старейшин, а также нарушил законы всего вида воронообразных. Но несмотря на это, я должен вернуться.

Лекарь на мгновение замер. Его пальцы, исмазанные целебной мазью, застыли над изломанным крылом юноши. Он с прищуром оглядел Воронториуса, а затем тяжело вздохнул, качая головой.

— Нарушил заповеди? Законы своего вида? — прохрипел старик, возвращаясь к обработке раны. — Тяжёлая же на тебе висит ноша, парень. Но знавал я тех, кто шёл против правил ради чего-то большего. Если ты готов шагнуть вопреки воле старейшин, значит, у тебя действительно нет выбора.

Воронториус сжал кулаки, превозмогая жжение под повязкой.

— Выбора нет, — подтвердил он. — И поэтому скажи мне честно, отец... Через сколько дней я смогу хотя бы встать на ноги? И смогу ли я в дальнейшем летать?

— И, кстати, как долго я уже нахожусь здесь? — спросил Воронториус, с напряжением всматриваясь в лицо старика. — Отец, скажи только честно, сколько дней я ещё буду валяться?

Лекарь аккуратно наложил свежий слой травяной притирки, от чего по повреждённым тканям снова прошла волна острого жжения, и медленно вытер пальцы сухой ветошью.

— Находишься ты здесь второй день, парень, — спокойным, шероховатым голосом ответил старик. — Вчера тебя принесли без сознания, и почти всё это время твоё тело боролось с ядом.

Он сделал небольшую паузу, оценивающе глядя на изломанное крыло и воспалённые ткани вокруг раны:

— А вот сколько тебе ещё валяться — зависит от твоего упрямства и от того, как быстро мы выжжем остатки сервианской кислоты. Если повезёт и воспаление спадёт, встать на ноги и сделать первые шаги ты сможешь дня через три-четыре. Но ни о каком полёте в ближайшие недели даже не мечтай. Если поторопишься и дашь нагрузку раньше времени — крыло просто отомрёт, и тогда ты уже никогда не поднимешься в воздух.

— Сколько, сколько? — перебил его Воронториус, попытавшись резко приподняться на локтях, отчего по израненному плечу мгновенно проскочила острая вспышка боли. — Отец, у меня нет столько времени! Какие недели?! Ведь через семь дней будет провозглашён вердикт на совете относительно голосований!

Лекарь нахмурился, твёрдой рукой нажимая ему на здоровое плечо и укладывая обратно на шкуры.

— Ты хоть обсекись на этом совете, юноша, но кости срастаются с той скоростью, с какой им предписано природой, — проворчал старик. — А сервианская кислота не спрашивает, когда у вас там голосования!

— Ты не понимаешь, — Воронториус тяжело задышал, судорожно сжав пальцами края подстилки. — Если совет вынесет вердикт без меня, всё кончено. Наш закон необратим. И если я не появлюсь там лично до исхода седьмого дня, всё, ради чего я нарушил заповеди старейшин и пошёл против законов воронообразных, станет бессмысленным.

Старик замер, держа в руках отрезок плотной ткани для перевязки, и долго смотрел на юношу своим единственным зрячим глазом. В его взгляде мелькнуло нечто похожее на суровое уважение.

— Семь дней... — тихо повторил лекарь, качая головой. — На ноги я тебя, может, и поставлю к этому сроку. Но дойти пешком до своих земель за оставшие дни с переломанным крылом — это безумие. Ты же не сможешь лететь.

— Поставь меня на ноги, отец, — с глухим отчаянием и непреклонной решимостью попросил Воронториус. — Назови любое снадобье, выжги эту кислоту хоть до кости, но дай мне возможность идти. А с остальным я разберусь сам.

Старик аккуратно обернул повреждённый сустав свежей тканью, туго пропитывая её смолистым отваром, и взглянул Воронториусу прямо в глаза — без ложной жалости, честно и жёстко:

— Кислота драконообразных разъела не только кожу. Она въелась в сустав и сожгла часть летательных жил. Обычная рана затянулась бы за пару дней, но эта... Это будет долго и мучительно. Прежней лёгкости не жди: крыло будет норовить замирать на резких поворотах, а в плохую погоду — ныть так, будто тебя снова бьют со скал. Однако взлететь и добраться до своего дома — ты сможешь. Если хватит упрямства.

Воронториус молча принял эти слова. Внутри него закипала суровая решимость: пусть с болью, пусть через силу, но он снова поднимется в небо, успев к началу рокового совета.

Глава 5: Тот кто знает слишком много

Боль отступать не желала, но куда сильнее тела саднила мысль, засевшая в голове намертво. Не может быть. Воронториус раз за разом прокручивал в памяти события засады, пытаясь нащупать брешь в здравом смысле. Свои? Те, с кем они плечом к плечу делили и кров, и решения Совета, могли вонзить нож в спину? Разум отчаянно сопротивлялся этой версии, цепляясь за иллюзию братства, но холодные факты и слова Любера жгли сильнее любой отравы. Враги знали о задании всё. Знали точно, куда бить и когда ждать.

Резкий всплеск боли в повреждённом крыле грубо выдернул его из раздумий. Воронториус глухо задохнулся, вцепившись пальцами в край топчана, пока лекарь — молчаливый, сосредоточенный старик — методично счищал остатки сервианской кислоты с изъеденных перьев и кожи. Каждое движение отзывалось диким жжением, напоминая, что его физическая оболочка сейчас трещит по швам так же, как и вера в непогрешимость родного Совета.

— Если ты продолжишь в том же духе, эта кислота сожрёт тебя изнутри раньше, чем ты перешагнёшь порог дома, — проворчал лекарь, с нажимом притирая снадобье. — Тебе нужен покой, а не дорога.

Но Воронториус даже слушать не хотел о покое. Каждая унция боли лишь подстёгивала его, заставляя внутренне ощетиниться. Ему было плевать на предупреждения о собственном здоровье и на то, что это путешествие могло оказаться бессмысленным. Главное жгло сильнее жгучей отравы: он должен как можно быстрее вернуться домой, чтобы во всём разобраться самому. Узнать лицом к лицу, действительно ли Любер прав, и действительно ли среди его собратьев по Совету завёлся тот самый гнилой предатель, отдавший его на расправу.

Понимая, что уговоры на этого упрямца не действуют, а сам Воронториус в порыве лихорадочных мыслей только сильнее срывает наложенные швы и мешает работе, лекарь лишь тяжело вздохнул. Резким, уверенным движением он отвёл рвущуюся вперёд руку ворона, поднёс к его лицу плошку с густым, пахнущим полынью и горькими травами отваром и заставил выпить до дна. Тяжёлая, ватная темнота навалилась мгновенно, гася внутренний пожар и выдергивая Воронториуса из круговорота терзающих мыслей, погружая в спасительный, беспамятный сон.

Вытирая о грубую тряпицу уставшие, испачканные мазями руки, лекарь тяжело поднялся и вышел из полумрака палатки на ночной воздух. Едва полог за его спиной опустился, из тени соседнего навеса бесшумно шагнул Любер. В его взгляде читалось напряжение человека, который поставил на кон слишком многое.

— Ну? — негромко, но требовательно бросил Любер, переступая с ноги на ногу. — Каковы шансы? Что с его крылом, отец? Он вообще сможет летать, или от него останется калека? И главное... как он?

Лекарь мрачно хмыкнул, тяжело прислонившись спиной к деревянному брусу, и с сомнением покачал седой головой:

— Жить будет, если ты об этом, — спокойно, но с уставшей укоризной проговорил он, глядя на собеседника. — А вот насчёт остального... Этот твой ворон — сущий безумец. Он даже под зельем рвался в бой, а о сне и слышать не хотел. Ему плевать на собственную плоть, на боль, на мои предостережения.

Любер нахмурился, скрестив руки на груди:

— Он всё ещё не верит мне? Скажи... его вообще можно как-то переубедить? Если попытаться жёстко остановить, запереть здесь, пока не затянутся раны — есть шанс, что он послушает? Или он настолько упёрт, что его теперь ничем не остановить?

Лекарь горько усмехнулся, бросив выразительный взгляд в сторону полога:

— Остановить? Этого-то птенца? — он тяжело вздохнул. — Ты быстрее реку повернёшь вспять, чем собьёшь его с этого пути. Он спешит назад вовсе не потому, что испугался за свою шкуру. Им движет слепая, отчаянная надежда. Он летит туда лишь для того, чтобы доказать себе обратное. Чтобы лично ткнуть носом всех в свою правоту и убедиться, что ты, Любер, просто солгал, запутался или сошёл с ума. Он до последнего отказывается верить, что в его собственном Совете завёлся крыс.

Любер медленно отвёл взгляд в темноту ночного лагеря, а на его губах мелькнула едва заметная, горькая тень улыбки:

— Что ж... — тихо проговорил он, больше обращаясь к самому себе. — Пусть попробует. Иногда лучший способ узнать правду — это позволить слепцу самому шагнуть в открытую пропасть. Главное только, чтобы на дне этой пропасти его не ждали те самые руки, от которых я пытался его уберечь.

Лекарь не спешил уходить. Он внимательно посмотрел на собеседника тяжёлым, проницательным взглядом человека, который видел слишком много судеб. На его губах мелькнула едва заметная, знающая ухмылка:

— Я знаю тебя с самого твоего рождения, Любер, и знаю лучше, чем кто-либо на этом свете, — негромко произнёс лекарь, делая шаг ближе. — Скажи мне... если отбросить все высокие слова о справедливости и долге — почему этот раненый воронёнок вдруг стал волновать тебя так сильно? Что на самом деле заставляет тебя рисковать всем ради него?

Любер горько и коротко усмехнулся, отводя взгляд в ночную тьму, а затем снова посмотрел на старика:

— Да уж, отец, от тебя действительно ничего не скроешь, — тихо признал он. — Я десятки тысяч раз в этом убеждался. Ты прав... я дорожу им больше, чем следовало бы. Но дело не только в сентиментальности. Посмотри правде в глаза: наше сопротивление медленно подавляют. Мы держимся, мы даём серьёзный отпор и воюем уже не один десяток лет, выдерживая страшные натиски врага, но одними силами старых бойцов победу не вырвать. Нам нужны союзники.

Он сделал паузу, обдумывая каждое слово, и продолжил:

— Пусть этот птенец ещё молод, зелёно и толком не почувствовал настоящего вкуса крови, но он — ключевая фигура. Спасти его, открыть ему глаза на предательство в собственном Совете — это шанс заполучить надёжных союзников, укрепить нашу веру в победу и влить свежие силы в наши ряды. Я прекрасно знаю его род и их клан: среди них есть отменные бойцы, идеальные воины. Если мы сумеем привлечь их на свою сторону, то плечом к плечу сможем гораздо быстрее приблизить тот день, когда этот кошмар наконец закончится.

Лекарь молча выслушал его, тяжело опершись рукой о деревянный косяк. На его морщинистом лице не дрогнул ни один мускул, но в глазах мелькнула тень глубокой, почти отеческой тревоги. Он пристально посмотрел на собеседника, словно взвешивая каждую унцию сказанного:

— Ты же понимаешь, что его стремление не остановить, — тихо, но твёрдо произнёс старик, нарушив тягостную тишину. — Он пойдёт туда напролом, даже с полуживым крылом. И насколько я тебя знаю, Любер, ты ведь не собираешься просто смотреть со стороны, как он шагает в эту ловушку.

Любер не отвёл взгляда. Напротив, в его глазах вспыхнул холодный, решительный огонь человека, который уже принял смертельно опасное решение:

— Ты прав в другом, отец: если отправить туда целый отряд, мы поднимем шум и только всё испортим. Открытое вмешательство спугнёт крыс в Совете и раньше времени раскроет наши карты. Поэтому я поступлю иначе. За главного в лагере я оставлю своего лучшего воина, а в дорогу отправлюсь сам.

Лекарь резко замер, а затем тяжело вздохнул, пристально глядя на собеседника:

— Почему? — задал он прямой вопрос, не скрывая тревоги. — Почему ты решил идти самостоятельно, а не отправить с этим птенцом кого-то из своих бойцов?

Любер чётко и холодно ответил, не отводя взгляда:

— Отправить рядового бойца, конечно, можно было бы... но подумай сам. Этот воронёнок, несмотря на всю свою молодость, прибыл к нам не просто так. Могли послать любого безродного гонца, у которого нет ни веса, ни влияния в клане. Но выбрали именно его. Раз он посланник такого уровня, значит, и доверие должно быть ответным. Я обязан лично сопровождать Воронториуса — хотя бы потому, что сам стою во главе четверти войска нашего вида. Ошибку здесь совершить нельзя.

Старый наставник помолчал несколько секунд, осознавая весь вес сказанного, и мрачно кивнул. Спорить больше не имело смысла.

Любер окинул взглядом плотный полог палатки, за которым в темноте укрылся раненый, и перевёл взгляд обратно на старика:

— Ты напоил его зельем. Как долго он проспит? И сможешь ли ты дать мне снадобья, чтобы в случае чего я смог этими снадобьями ему помочь?

Лекарь тяжело вздохнул, но кивнул:

— Зелье крепкое, но чистое — он придёт в себя ещё до рассвета. А нужные травы и мази я подготовлю, не сомневайся. Без запасов в такое пекло соваться — чистой воды самоубийство.

Любер коротко и решительно кивнул:

— Тогда подготовь всё. Как только он начнёт приходить в себя, мы выдвигаемся.

— Что ж... — лекарь тяжело опустил руку на плечо Любера. — Если уж ты решил шагнуть в это пекло лично, то молись, чтобы твоя выдержка оказалась крепче его сломанных крыльев. Дорога будет долгой, а правда — смертельной.