История Потерянного во мраке , Том III, Вздох последнего Бога

Глава 1

ВЗДОХ ПОСЛЕДНЕГО БОГА

Том III. Глава 1. Мир, который остался

---

I

Миры не умирают в один день. Это придумали поэты — те, кому нужен красивый, ёмкий образ, чтобы уместить в одну строку то, что на самом деле растягивается на месяцы и годы. Настоящая гибель мира выглядит иначе. Она выглядит как череда обыденных, почти незаметных по отдельности событий: закрытый порт, опустевший рынок, письмо без ответа, колокол, который в этот раз звонит на час дольше обычного.

Так это и происходило. Пока на горе Тянши гулким эхом отзывались удары по каменным столбам, а над вершинами цвели исполинские сакуры, равнодушные ко всему на свете, внизу, за пределами запертой самим мирозданием Земли Падших, культ Кормиллоса делал то, ради чего существовал вот уже тысячу триста пятьдесят четыре года.

Он очищал.

К тому времени, о котором пойдёт речь, из шести континентов этого мира живыми оставались четыре. Третий, Четвёртый, Пятый и Шестой. Первый и Второй — молчали. Одни говорили, что навсегда. Другие — что до тех пор, пока не придёт кто-то, достаточно безрассудный, чтобы нарушить эту тишину.

Начнём с них. С тех, кого больше нет.

---

II

Второй континент, земля демонов, считался в народе местом, которое лучше обходить по широкой дуге. Злые твари, чьи имена шептали в тавернах Сагираники вполголоса, чтобы не накликать беды; существа, привыкшие решать любые споры когтями и огнём; государства из камня, магмы и костей, в которых слабый не имел права на существование, а сильный — на покой. Там не знали жалости, потому что не знали, зачем она нужна.

И всё же именно там культ нанёс самый страшный из своих ударов — страшный не размахом даже, а тем, как быстро всё закончилось.

Те немногие, кто успел бежать и добрался до берегов Третьего континента, рассказывали по-разному. Одни говорили о багровом небе, которое не гасло неделю подряд. Другие — о том, что демоны, привыкшие считать себя хозяевами любой войны, впервые в жизни не успели даже построиться в боевые порядки. Третьи, самые молчаливые, не рассказывали вообще ничего — просто сидели в портовых харчевнях, глядя в одну точку, и вздрагивали от любого резкого звука.

Культ пришёл без предупреждений и без переговоров. Серые колонны фанатиков в красных балахонах шли по пеплу, оставленному их собственными ритуалами, — и там, где проходили они, магия, питавшая демонические крепости, гасла, словно её выжигали изнутри. Освящённые кинжалы работали без устали. Жертвенные алтари возводились прямо на руинах, и над каждым из них поднимался один и тот же знак: круг, из которого вырастает крест.

Когда всё закончилось, вулканы Второго континента ещё дымились — но дымились уже над землёй, на которой некому было жить.

---

III

Первый континент не пал — он был дожат.

Говорят, что гуманоидные насекомые, некогда населявшие эти земли, не смогли дать культу достойного отпора ещё во времена Мортума, когда тот впервые прошёл по их гнёздам огнём и железом. С тех пор Вельмур, как теперь официально именовалась эта земля, превратился в нечто вроде гигантского склепа: пустые ульи, оплавленные туннели, мёртвые города из хитина и смолы, в которых давно уже не было слышно ни стрёкота, ни шороха.

Но кое-кто всё же уцелел. Жалкие остатки, рассеянные по пещерам и подземным лабиринтам, — горстки существ, не пожелавших ни сдаваться, ни умирать. Культ добил их тихо, без пышных ритуалов и торжественных речей, — как хозяйка выметает из дома последние крошки после праздничного стола.

Теперь над Первым континентом стояла тишина. Та самая, о которой писали старые хроники: тишина места, где ничего не осталось, кроме ветра.

---

IV

На Сагиранике о падении двух континентов узнали не сразу. Сначала — слухи. Потом — первые беженцы, измождённые, обгоревшие, с глазами, в которых навсегда застыло то, что они видели. Потом — пустые корабли, возвращавшиеся с юга без груза и без команды, с одним лишь изорванным парусом, на котором кто-то вывел углём знакомый символ.

Мирштальд, ещё не оправившийся от ночного штурма, о котором теперь в городе говорили с затаённым ужасом, готовился к худшему. На городских стенах стало больше стражи; в кузницах день и ночь не гасли горны; Совет Девяти заседал так часто, что Сифор, по слухам, перестал уходить из ратуши даже на ночь, довольствуясь узкой кушеткой в углу своего кабинета.

Старый мастер гильдии разбирал бесконечные донесения — от разведчиков, от торговцев, от случайных путников, чьи рассказы приходилось собирать буквально по крупицам. Он раскладывал на столе карту, вычерчивал на ней красной тушью пути культистов, отмечал сожжённые деревни, разрушенные святилища, города, замолчавшие в одну ночь. И чем длиннее становились красные линии, тем отчётливее вырисовывался замысел, который невозможно было назвать иначе, чем методичным.

Культ не метался. Не рвался вперёд безрассудно, как рвутся в бой одержимые фанатики. Он двигался так, как двигается ледник: медленно, неотвратимо, стирая под собой всё, что попадётся на пути.

---

V

Особенно страшными были ритуалы.

В небольшом городке на западе Сагираники — тихом, ничем не примечательном, известном разве что своими ремесленниками да школой магов-самоучек, — они начались ранней осенью. Сначала пропало несколько человек: старый алхимик, двое молодых заклинателей, повитуха, чьё мастерство ценилось даже в соседних землях. Потом исчезла вся городская гильдия целителей. А потом пришли они.

Ни стража, ни ополчение не успели ничего сделать. Культисты вошли в город среди бела дня, спокойно, без криков и грохота, — и выстроили на главной площади тех, кто был отмечен, по их мнению, скверной Бездны. Любого, в ком хоть искрой теплилась магия.

Рассказывали потом, что мало кто из жителей решился смотреть. Ритуальный кинжал, освящённый по древним канонам, поднимался и опускался с той же методичной неспешностью, с какой жнец срезает колосья на закате. Никто не кричал: не то чтобы они не хотели, — просто у людей, оказавшихся перед лицом подобного, не остаётся сил на крик.

Когда всё закончилось, на площади остался лишь выжженный круг да воткнутый в брусчатку шест со знаменем — чёрным полотнищем, на котором белел круг с выходящим из него крестом.

Говорили, что среди фигур в красных балахонах той ночью видели одну иную — стройную, в зелёном плаще, с маской без черт лица и чёрным котом, невозмутимо сидевшим у неё на плече. Кто-то клялся, что она не принимала участия в самой расправе, а лишь стояла в стороне, наблюдая, — и что когда всё закончилось, она вдруг подняла голову, словно прислушиваясь к чему-то очень далёкому, и произнесла одно-единственное слово, которого никто не разобрал.

---

VI

Порты Сагираники стали первым местом, где обычные люди увидели то, о чём прежде знали только понаслышке.

В небольшой гавани на южном побережье, где обычно разгружали рыбацкие баркасы да изредка торговые шхуны с дальних берегов, в один из дней причалил корабль, которого никто не ждал. Старый портовый смотритель, помнивший ещё времена, когда на этих волнах качались боевые галеры давно умерших королевств, долго стоял на пирсе, щурясь от бьющего в глаза солнца. Корабль шёл без огней, без флага, без единого человека на палубе, — только ветер хлопал разодранным в клочья парусом, да волны лениво поскрипывали обшивкой.

Когда судно ткнулось в причал, на борт поднялись трое портовых стражников. Они вышли оттуда через минуту — молча, серые, словно присыпанные пеплом, и один из них, самый молодой, тут же склонился над краем пирса, давясь рвотой.

На палубе не нашли тел. Тел там не было вовсе. Было лишь то, что осталось после них: следы, потёки, выжженные на досках символы — круги с крестами, повторённые сотни раз, друг за другом, друг поверх друга, словно кто-то с ожесточённым упорством пытался забить саму деревянную плоть корабля этим единственным знаком.

А ниже, в трюме, нашли выжившего.

Он оказался демоном — высоким, поджарым, с обломанными у самого основания рогами и обожжённой до черноты кожей на левой стороне лица. Он сидел, привалившись к стене, и держал в руках деревянную миску, из которой не ел и не пил. Просто держал, как держат единственную вещь, оставшуюся от прежней жизни.

Портовый смотритель, спустившийся к нему, долго молчал. Потом спросил — тихо, без всякого вызова:

— Откуда?

Демон поднял голову. Глаза его, красные, как у всех его сородичей, были пусты настолько, что смотритель невольно отвёл взгляд.

— Нет больше «откуда», — прохрипел он. — Это было последнее. Я его нёс.

Он показал миску. Внутри лежала горсть серого, мелкого, почти невесомого пепла.

Смотритель не стал расспрашивать дальше. Он просто помог демону подняться и вывел на воздух, на солнечный свет, который тот встретил, не жмурясь, словно давно перестал ощущать разницу между светом и тьмой. В тот же вечер, вопреки возмущённому шёпоту портовых торговцев, не желавших пускать на берег «исчадие», старик устроил его в собственной лачуге у самого причала.

Через неделю в порту таких было уже двадцать. Через месяц — две сотни. И люди, привыкшие бояться демонов, постепенно привыкали бояться чего-то другого — того, от чего эти демоны бежали.

---

VII

Крепость-город на восточном побережье Сагираники держалась одиннадцать дней — дольше, чем кто-либо мог ожидать.

Её называли Несокрушимой, и название это не было пустым хвастовством: стены в пять человеческих ростов, сложенные из тёмного камня, добытого в окрестных карьерах; три ряда рвов, наполненных морской водой; две сотни баллист на башнях, способных пробить борт боевого корабля; гарнизон, в котором служили лучшие бойцы нескольких королевств. Город этот видел осады, о которых до сих пор пели менестрели, и ни разу не открывал ворот врагу.

Культ пришёл с моря и с суши одновременно. Серые колонны вышли из-за холмов на рассвете, развернувшись по равнине так аккуратно, словно ими командовал не человек, а сама неумолимая арифметика. Они не бежали, не выкрикивали боевых кличей, не били в барабаны — шли, как идёт прилив, и каждый шаг их ложился в один и тот же ритм.

Первый приступ защитники отбили без труда. Второй — с большим трудом, но всё же отбили. Третий оказался иным.

Говорили потом, что в ту ночь над лагерем культистов не было видно звёзд. Небо будто затянуло невидимой плёнкой, сквозь которую едва пробивался свет. Баллисты на башнях замолчали разом — не потому что кончились болты, а потому что у каждой натянутая тетива вдруг лопнула с сухим, чёткими щелчком, одновременно, как по команде. Маги-защитники, стоявшие на стенах, один за другим хватались за виски: их заклинания гасли, не успев сформироваться, а кровь, сочившаяся из носов, была тёмной, почти чёрной.

Культ не штурмовал стены. Он вынимал из них магию — ту самую, на которой держались и баллисты, и защитные барьеры, и огненные желоба, и даже подъёмные механизмы ворот. Обычные стены остались обычными стенами. А против обычных стен у людей, привыкших полагаться на чудеса, почти не осталось средств.

На одиннадцатый день ворота открылись изнутри. Рассказывали, что открыл их кто-то из своих — то ли измученный страхом часовой, то ли тот, кто просто не хотел умирать зря. Но так ли это было на самом деле, не знал уже никто: из защитников не выжил ни один, а свидетелей, способных вспомнить подробности, кроме самих врагов, не осталось.

Над крепостью-городом, который называли Несокрушимым, поднялся чёрный стяг с белым кругом и крестом. Он развевался там ещё долго — до тех самых пор, пока ветер не разорвал его в клочья.

---

VIII

Далеко на востоке, там, где Пятый континент вонзался вершинами гор в самые облака, жизнь текла иначе. Земля Падших, запертая самим миром, не слышала ни колоколов Мирштальда, ни плача беженцев. Её обитатели — те, кого отвергли и небо, и земля, — доживали свой бесконечный век в тишине сакуровых рощ, где белые драконовидные тигры бесшумно скользили между стволами, а водопады срывались с парящих в воздухе утёсов в бездонные ущелья, затянутые туманом.

Но и сюда доходили отголоски. Горные ветры приносили запах далёкого пожара. Птицы, летевшие с запада, сбивались с курса и тревожно кружили над долинами. А те немногие существа, что могли ещё чувствовать дальше обычного, — как чувствовал, например, живущий на горе Тянши мастер боевых искусств, — просыпались по ночам с ощущением, будто кто-то огромный и безразличный медленно наступает на сам фундамент мироздания.

Над Шестым континентом, юным и опасным, парящие острова беспокойно дрейфовали в небе, словно чуяли приближение чего-то, чего не чувствовали никогда прежде. Мореходы, пролетавшие на драконьих упряжках вдоль границ этой земли, клялись, что в тени самых больших островов собираются тучи неестественного, багрово-чёрного цвета, а ночью оттуда слышится гул, подобный дыханию чего-то живого и бесконечно древнего.

Мир, чувствуя неладное, замирал в тревожном ожидании. Но жизнь, как это всегда бывает, продолжалась — потому что у жизни не бывает другого выбора.

---

IX

Тем временем жизнь на четырёх живых континентах продолжала течь своим чередом — тревожным, надломленным, но не остановившимся.

На рынках Мирштальда торговцы по-прежнему зазывали покупателей, но вместо привычных шуток теперь звучали вполголоса обсуждаемые слухи. Хозяйки скупали соль и муку впрок. Кузнецы не успевали отковывать гвозди и наконечники для стрел. Мальчишки, раньше игравшие в разбойников и стражников, теперь играли в культистов и героев — и никто не удивлялся, что на «культистов» никто не соглашался.

В тавернах менестрели, которые раньше пели о подвигах и красавицах, теперь складывали новые баллады — мрачные, тягучие, в которых за каждым куплетом слышался отзвук недавних бед. Особенно часто пели одну: про Безымянного воина, возникшего из тьмы и защитившего город в ночь штурма. Никто точно не знал, откуда пришла эта песня, но через неделю её знали все — от грузчиков в порту до придворных дам. Слова в ней менялись от города к городу, от певца к певцу, но припев оставался неизменным, будто кто-то один раз вырезал его на камне, и все последующие переписчики лишь копировали.

Старики на завалинках качали головами и говорили, что видали и не такое. Молодые смотрели на небо и торопливо отводили глаза. Дети задавали вопросы, на которые взрослые не умели отвечать: почему так происходит, кто такой этот Кормиллос, и можно ли его остановить.

Но главное — люди продолжали жить. Женились, рожали детей, хоронили стариков, пекли хлеб и сеяли зерно. Потому что жизнь — это то, что остаётся, когда исчезает всё остальное. И пока кто-то продолжает её вести, мир ещё не окончательно потерян.

---

X

Тем временем в ледяных недрах Красного Рога, под сводами, на которых иней складывался в узоры кровавых письмён, царила тишина иного рода — не тишина упадка, а тишина выверенного, дисциплинированного ожидания.

Мортум стоял у подножия трона. Высокий, облачённый в чёрную броню с алыми прожилками, он держал в руках длинный меч, упёртый остриём в каменный пол, и не шевелился уже много часов — так, словно сам был частью этого зала, его колонной, его стражем. Лицо его скрывал глухой шлем, и только узкие щели для глаз время от времени вспыхивали багровым.

Бальтур, напротив, не умел стоять спокойно. Он вышагивал вдоль стены, постукивая пальцами по эфесу, то и дело оборачиваясь к своему безмолвному командиру, и в его голосе не было и следа привычной насмешливой беспечности — осталась лишь странная, нервная лёгкость человека, давно знающего, что ничем хорошим всё это не кончится.

— Он не пришёл на штурм, — произнёс Бальтур. — Альтер. Я звал. Знал, что откажется, а всё равно звал. Глупо, да?

Мортум не ответил.

— Он слишком мягкий для нас, — продолжил вампир. — Слишком… человечный, что ли. Хотя какой он человек. Я на таких насмотрелся. Они держатся за остатки себя до последнего, а потом всё равно ломаются. Или не ломаются. И вот тогда начинается самое интересное.

В дальнем углу зала, у одного из узких окон, затянутых морозным узором, беззвучно возникла фигура в зелёном плаще. Элис — как всегда, без звука и без предупреждения — опустилась на подоконник, и чёрный кот Сэм тут же перебрался с её плеча на холодный камень, свернувшись клубком.

— Он набирает силу, — произнесла она ровным, лишённым интонаций голосом. — Далеко. Я не вижу его, но чувствую.

— Далеко — это где? — спросил Бальтур.

— Там, где мы не можем его достать.

Мортум шевельнулся — впервые за много часов. Тяжёлый шлем чуть повернулся в сторону говоривших, и голос, донёсшийся из-под него, был сух и глух, как скрежет камня о камень:

— Предводитель дал срок.

Больше он не сказал ничего. Но Бальтур, знавший его достаточно долго, понял всё без слов: пока где-то там, за океанами и горами, Альтер копил силу, культ тоже не спал. Через три месяца всё должно было решиться — и никакие тренировки на свете не гарантировали, что ученик успеет стать достаточно сильным.

---

XI

Далеко от горы Тянши, на пепелище одной из сожжённых деревень Сагираники, стояла Элис.

Дым давно рассеялся, пожары прогорели, и теперь над чёрными остовами домов висела тишина — не мёртвая, нет, а какая-то выжидающая, словно сама земля прислушивалась к чему-то, что должно было случиться. Ветер гонял по пепелищу серые хлопья, и они, кружась, оседали на её зелёном плаще, не оставляя следов.

Сэм сидел рядом, поджав лапы, и смотрел на хозяйку круглыми, немигающими глазами. Он не мурлыкал и не шевелился — просто смотрел, как смотрят существа, привыкшие понимать без слов.

— Не смотри так, — произнесла Элис, не оборачиваясь. — Я не думаю о нём.

Кот медленно моргнул.

— Он слаб, — продолжила она, будто отвечая на невысказанный вопрос. — Я победила его с первого удара. Он даже не умеет держать меч. Нечего думать.

Сэм не отвёл взгляда.

Она смотрела на обугленный столб, торчавший посреди бывшей деревенской площади, на котором когда-то, вероятно, висел колокол. Теперь там лишь покачивался на ветру обрывок верёвки.

— Что-то изменилось, — произнесла она наконец, тише, чем прежде. — Я чувствую это. Как будто кто-то поставил на доску фигуру, которой там не должно быть. Мортум говорит, у нас есть три месяца. Но Мортум говорит то, что говорит Предводитель.

Она помолчала.

— А Предводитель ничего не говорит, — добавила она. — Он просто знает.

Элис развернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Кот, потянувшись, одним прыжком взлетел ей на плечо. Позади, на выжженной земле, где не осталось ни одной живой травинки, одиноко торчал столб с обрывком верёвки.

---

XII

На горе Тянши утро начиналось с хруста костей.

Альтер стоял перед очередным каменным столбом — белым, гладким, чуть шершавым на ощупь, — и бил по нему голыми руками. Ни клинка, ни перчаток, ни защитных обмоток: Кунаих запретил всё, что могло бы смягчить удар. Меча, который пропал после той ночи, когда его сознание унесло в чужую реальность, давно не было, — а потому тренировка шла только на кулаках, на предплечьях, на самом теле, превращённом в оружие.

Удар. Хруст. Тьма, составлявшая его оболочку, послушно сворачивалась вокруг сломанных фаланг, заживляла трещины, стягивала обрывки ткани, — и в то же мгновение он наносил новый удар, чувствуя, как вновь ломается то, что только что срослось.

Столбы здесь были непростые. Каждый следующий оказывался прочнее предыдущего — не потому что был сделан иначе, а потому что, по словам Кунаиха, самому камню доводилось учиться. Белый камень вёл себя как живой организм: чем яростнее били по нему, тем плотнее становилась его структура. Он привыкал к ударам, запоминал их, учился отвечать на них встречным сопротивлением.

Альтер бил по этому камню до тех пор, пока солнце не поднималось над сакурами, а потом — ещё, пока не наступал полдень, а за ним и вечер. Он не чувствовал усталости. Но то, что приходило на её место, было куда хуже: глухое, тягучее, въедающееся в самую суть оцепенение, когда понимаешь, что тело способно терпеть бесконечно, а вот разум — нет.

---

XIII

— Ты думаешь, что бьёшь по камню, — сказал Кунаих однажды, не повышая голоса, стоя в десятке шагов от него со своей вечной кружкой чая. — На самом деле ты бьёшь по собственным мыслям. По каждой, что говорит тебе: «хватит», «зачем», «этого достаточно». Камень — лишь предлог.

Альтер не ответил. Он давно уже понял, что ответов Кунаих от него не ждёт.

Следующий этап обучения оказался ещё хуже. Кунаих отвёл его к ущелью, где с высоты в тысячу шагов обрушивался ледяной горный водопад, и велел встать под струю неостановимой воды — неподвижным, с раскинутыми в стороны руками. Вода, чистая, с тоннами чистейшей Маны . обрушивалась на плечи и голову с такой силой, что казалось, будто на тебя пытаются уронить целую гору. Холод проникал даже сквозь тьму его существа, впивался в самую суть, вымораживая мысли, оставляя после себя только пустоту.

— Не думай, — велел Кунаих.

Это оказалось самым трудным из всего, что Альтеру приходилось делать. Мысли лезли в голову сами, как лезут сквозь трещину в плотине первые тонкие струйки воды: вопросы без ответов, обрывки воспоминаний, которые он не мог ни удержать, ни забыть окончательно. Стоило ему на миг потерять концентрацию — Кунаих, сносил с ног , своими отростками из маски , возникающие из ниоткуда, с хлёстким свистом ударял по плечу, по рёбрам, по затылку,

Так он стоял часами. Днями. Неделями.

---

XIV

На горе Тянши иногда случались мгновения, которых Альтер не ждал.

Он стоял под ледяным водопадом уже шестой час подряд, когда почувствовал рядом чьё-то присутствие. Не Кунаиха — тот всегда оставлял после себя ощущение тяжести, как от близкого грозового фронта. Это присутствие было иным: мягким, беззвучным, почти ласковым.

Он не открыл глаз — не потому что не хотел, а потому что вода хлестала по лицу так, что открыть их было попросту невозможно. Но сквозь грохот струи и сквозь шум собственной крови в ушах он вдруг уловил совсем иной звук — тихое, ровное дыхание огромного зверя.

Когда водопад наконец ослабил хватку, Альтер повернул голову — и увидел его.

Белый тигр сидел на плоском камне в нескольких шагах от него, вытянув вперёд массивные лапы, и смотрел на него огромными, розоватыми, как лепестки сакуры, глазами. Тело зверя было покрыто чешуйчатыми пластинами, переливавшимися на свету, как шкура дракона, а вдоль хребта тянулась жёсткая, ощетинившаяся грива, похожая на оперение исполинской птицы. Взгляд его, как гласило народное поверье, видел дальше, чем просто мир.

Альтер замер. Тигр не двигался.

Они просидели так долго — человек, не человек, и зверь, не зверь, — глядя друг на друга сквозь клубы водяной пыли, пока солнце не скатилось к горизонту, окрасив лужи и мокрые камни в розовое и золотое. Затем тигр медленно поднялся, потянулся, зевнув во всю клыкастую пасть, и бесшумно скрылся в зарослях.

Кунаих, наблюдавший за этой сценой с вершины ближайшего утёса, не сказал ни слова. Но на следующий день, когда Альтер вновь встал под водопад, он вдруг понял, что холод больше не причиняет ему боли. Не потому что тело привыкло. А потому что что-то в нём самом, глубоко внутри, наконец перестало сопротивляться.

---

XV

Но настоящим адом были вечера.

Едва солнце опускалось за горные пики, Альтер садился на плоский камень у корней самой большой сакуры, закрывал глаза и открывал вместилище — ту самую чашу, переполненную им за край в день, когда его швырнуло сквозь миры. Теперь она была шире, глубже, просторнее, и именно поэтому её нужно было наполнять постоянно, не давая ни секунды передышки.

Он погружался внутрь — туда, где за пределами обычного восприятия текла она: река Бездны, бескрайняя, бесконечная, чёрно-фиолетовая, пропитанная мириадами чужих отзвуков. Мана, чистая и грязная вперемешку, мерцающая то холодным светом, то липкой, вязкой тьмой. Он должен был впитать её в себя — до последней капли, до самого дна, до последнего всплеска.

Но река эта не была безмолвной. Она шептала.

Тысячи голосов, сливавшихся в монотонный, давящий гул: обрывки молитв, проклятий, колыбельных, последних слов умирающих. Лица без имён, проплывавшие в густой тьме, словно утопленники на поверхности омута. Чужие страхи, чужая боль, чужие несбывшиеся надежды — всё то, что накапливалось здесь тысячелетиями, всё то, что Бездна приняла в себя и не отпустила.

Альтер впитывал это. По капле. По струйке. И каждая капля несла с собой кусочек чужого ужаса, который он вынужден был принять, не отвергая и не отталкивая, потому что иначе чаша не наполнится.

---

XVI

Через три недели Кунаих впервые вышел против него сам.

Не с мечом и не с чем-либо ещё: просто встал посреди тренировочной площадки, склонив голову набок, и произнёс:

— Нападай.

Альтер бросился на него без раздумий, вкладывая в бросок всё, что успел накопить за прошедшие недели, — и мгновение спустя уже лежал на спине в десяти шагах от того места, где стоял, не успев понять, как именно там оказался. Не было ни удара, ни толчка, ни движения, которое он мог бы различить. Просто в какой-то момент пространство вокруг него сменилось.

— Ещё, — сказал Кунаих.

Он поднялся и атаковал снова. Снова оказался на земле — теперь уже лицом вниз, с вывернутой за спину рукой, которую почему-то не мог освободить, сколько ни пытался. Затем — в третий раз. В десятый. В сотый.

Движения Кунаиха не поддавались никакому анализу. Это не было техникой в привычном смысле слова — не было ни стойки, ни выпада, ни рычага. Скорее, это походило на течение воды: плавное, бесшумное, лишённое видимого усилия и в то же время абсолютно неотвратимое. Он не отбивал удары — он растворял их. Не уклонялся — просто оказывался там, где удар уже не мог достать.

К исходу первого дня Альтер перестал считать, сколько раз упал. К исходу второго — перестал надеяться, что хотя бы раз коснётся противника. К исходу третьего — впервые за долгое время вдруг заметил, что движется чуть иначе, чем в начале: не быстрее и не сильнее, а как-то… правильнее. Словно тело, постоянно получая один и тот же урок, наконец начало его усваивать — независимо от воли разума.

— Заметил, — сказал Кунаих, глядя на него сверху вниз. — Хорошо. Продолжаем.

И они продолжали. Дни сменялись неделями, а Альтер всё так же падал, поднимался, падал снова. Руки его, не знавшие покоя, превратились в сплошную, непрерывно ломающуюся и заживающую массу, — и там, где раньше была тёмная, гладкая поверхность тенеподобной оболочки, теперь проступали рубцы, шрамы, узловатые утолщения, свидетельствовавшие о том, что тело его начинало меняться.

Кунаих ничего не говорил по этому поводу. Но однажды вечером Альтер заметил, что древнее божество, сидя на своём обычном месте у края обрыва, смотрит не на закат, а на его руки — долго, внимательно, словно прикидывая что-то известное лишь ему одному.

---

XVII

— Это нечеловеческая пытка, — произнёс он однажды ночью, когда сеанс закончился, и он сидел на корнях сакуры, обхватив руками собственные плечи, словно пытаясь удержать себя от рассыпания на части.

— Верно, — спокойно согласился Кунаих. — Для человека это было бы смертью. Первый же вечер размазал бы его разум в кашу. Второй — выжег дотла.

Он помолчал, сделав глоток чая.

— Но ты не человек. Ты крепче. А значит, с тобой можно делать то, чего никогда не сделаешь с человеком.

Это прозвучало жестоко. Но Альтер, к собственному удивлению, не почувствовал обиды — лишь глухую, тяжёлую усталость от осознания простой, неумолимой логики, стоявшей за этими словами. Кунаих не издевался над ним. Он действовал так, как действовал бы любой учитель, обучающий ученика, способного выдержать больше обычного: загружал до предела. А потом чуть сверх.

— Культ не станет бить мягче, — добавил он тише. — Мортум не станет. Кормиллос тем более. Если ты сломаешься здесь, на горе, — значит, не стоило тебе и пытаться.

— Я не сломаюсь, — произнёс Альтер.

— Знаю, — ответил Кунаих. — Иначе не стал бы тратить на тебя время.

---

XVIII

Был и другой вечер, о котором Альтер предпочёл бы не вспоминать.

Это случилось на сороковой день тренировок — или около того: счёт времени на горе Тянши ничего не значил. В тот вечер река Бездны оказалась особенно бурной. Что-то в ней изменилось — то ли сила тока, то ли состав голосов, то ли сам Альтер, вместивший за последние недели слишком много.

Он сидел на плоском камне у корней сакуры, закрыв глаза, и впитывал. Сначала всё шло как обычно: монотонный гул, чужие голоса, мерцающие тени, плывущие во тьме. Но потом гул начал нарастать. Голоса слились в единый рёв, в котором уже невозможно было различить отдельных слов. Тьма вокруг сгустилась, обретая плотность, вес, вкус — густой, горький, металлический.

А потом он почувствовал, что она течёт из него.

Чёрная, густая, как смола, концентрация Бездны хлынула из прорезей шлема, из стыков брони, из каждой щели его оболочки — так же, как в тот день, когда сработал триггер. Только теперь не было ни разряда, ни молнии: лишь медленный, неумолимый поток, от которого земля под камнем начала темнеть и трескаться, а лепестки сакуры, упавшие неподалёку, мгновенно превращались в серый пепел.

Альтер не мог пошевелиться. Не мог даже вздохнуть. Что-то огромное и бесконечно чуждое давило на него изнутри, требуя места, требуя выхода, требуя того, чего он не был в силах дать.

— Дыши, — раздался рядом спокойный, скрежещущий голос.

Кунаих сидел напротив. Не пытался прикоснуться, не пытался остановить — просто сидел, глядя на него без тени тревоги.

— Не борись, — произнёс он. — Пропусти. Она не твоя. Ты лишь сосуд. Позволь ей течь.

Это был самый долгий вечер за всё время тренировок. Альтер не помнил, сколько времени прошло, прежде чем поток начал слабеть, а тьма — втягиваться обратно, оставляя после себя выжженный круг на земле и ощущение, будто его выпотрошили изнутри.

Он повалился набок, не имея сил даже подняться.

— Хорошо, — сказал Кунаих, и в голосе его впервые за много дней прозвучало нечто, похожее на удовлетворение. — Теперь ты знаешь, что она может. И что можешь ты.

— Это было… — прохрипел Альтер.

— Это был первый раз, когда ты её не боялся, — перебил Кунаих. — Не отрицай. Я видел.

Альтер хотел возразить. Но так и не нашёл, чем.

---

XIX

— Мой меч, — произнёс Альтер однажды, глядя на собственные изломанные руки, лежавшие на коленях. — Он вернётся?

Кунаих долго молчал. Они сидели на краю обрыва, глядя, как внизу, в долине, туман медленно поднимается из ущелий, обволакивая стволы сакур.

— Меч — это не железо, — сказал он наконец. — Железо можно перековать. Можно потерять. Можно сломать. А меч, который ты носил, был чем-то большим.

— Чем?

— Не знаю, — признался Кунаих. — Но я видел, как ты держал его в первый день. Это не было похоже на то, как держат оружие. Скорее — как держат что-то, что когда-то было частью тебя.

Он замолчал, и Альтер не стал расспрашивать дальше.

— Не торопись его оплакивать, — добавил Кунаих тише. — Вещи, которые принадлежат нам по-настоящему, возвращаются. Иногда — совсем не такими, какими мы их помним.

Больше они к этому не возвращались. Но в ту ночь Альтер долго лежал без сна, глядя на звёзды сквозь пышные кроны сакур, и думал о клинке, на котором было выгравировано слово, которое он не мог прочесть, — слово, которое, возможно, когда-то означало что-то очень важное.

---

XX

Но ночью, оставаясь в одиночестве, Альтер всё же ломался — тихо, без свидетелей, там, где даже древнее божество, привыкшее чувствовать каждое колебание живых существ на сотни километров вокруг, предпочитало делать вид, будто ничего не замечает.

Он сидел под огромной сакурой, глядя на звёзды, и вспоминал. Не то, что было до перерождения, — этого у него не осталось, как ни пытайся. Вспоминал другое: недавнее, свежее, до сих пор саднившее в сознании, словно незаживающая рана.

Чужой мир. Данж. Кровь, заливающая каменный пол. Хруст костей под собственными руками. Лица тех, кто пришёл зачищать это подземелье, и кого он принял за врагов, не успев даже понять, что они — люди, такие же, как и тот, чьё тело он на время занял. Он помнил их крики. Помнил, как один из них, совсем молодой, пытался что-то объяснить, выставив вперёд ладони, — и как клинок прошёл сквозь эти ладони, не замедлившись.

«Я не хотел», — думал Альтер. И тут же возражал сам себе: «Хотел. В тот момент — хотел. Это было не чужое желание. Моё».

Это было страшнее любого водопада. Страшнее реки Бездны с её шепчущими голосами. Потому что от голосов можно отгородиться. А от самого себя — нет.

Белые блики на месте его глаз тускло мерцали в темноте, отражаясь в росе на траве. Где-то неподалёку бесшумно прошёл белый тигр, остановился на мгновение, посмотрел на него огромными розоватыми глазами — и двинулся дальше, не проявив ни тревоги, ни интереса.

Даже звери, подумал Альтер, привыкли к тому, что он здесь. К тому, что он — часть этого места. Может быть, когда-нибудь он и сам в это поверит.

---

XXI

Была на Пятом континенте одна тропа, которой Альтер поначалу не придавал значения.

Она начиналась у подножия горы Тянши, за последней рощей сакур, и вела вниз по каменистому склону, туда, где в расщелине между двумя утёсами стояло нечто, похожее на разрушенный храм. Колонны, некогда белые, теперь поросли мхом и лишайником; арка у входа осела, обвалившись набок; на плитах пола лежал слой лепестков, нанесённых ветром за столетия.

Кунаих водил его туда лишь один раз — в тот вечер, когда Альтер, измотанный очередным сеансом у реки Бездны, не смог даже подняться на ноги, и наставник, не говоря ни слова, поднял его и унёс прочь от корней сакуры.

— Это место, — произнёс он, остановившись посреди развалин. — Здесь жили мои собратья.

Альтер медленно огляделся. Среди колонн, среди рухнувших стен, среди глубоких борозд, оставленных в камне чьими-то когтями, он увидел то, чего поначалу не замечал: ряды невысоких, поросших травой холмиков. Много. Слишком много, чтобы сосчитать с первого взгляда.

— Боги, — сказал Кунаих без выражения. — Те, кто остался после того, как культ ушёл отсюда в первый раз. Я хоронил их сам. Долго.

— Сколько? — спросил Альтер.

— Не считал. Это было давно.

Он помолчал, глядя на колонны, которые видел, должно быть, сотни тысяч раз.

— Они были лучше меня, — произнёс он тихо. — Сильнее, мудрее, милосерднее. Но культ нашёл способ. Всегда находит. Потому что они — не боятся смерти. А тот, кто не боится, не думает о том, как защититься.

Он повернулся к Альтеру, и в его взгляде — насколько можно было судить по прорезям древней маски — не было ни грусти, ни ярости. Только усталая, бесконечная, тысячелетняя решимость.

— Ты боишься, — сказал он. — Хорошо. Страх — это то, что не даёт умереть дураком.

Они вернулись той же тропой. Альтер шёл следом за Кунаихом, не произнося ни слова, и думал о том, что у любого, самого могущественного существа на свете, есть своя собственная, никогда не заживающая рана.

---

XXII

Ещё одна деталь добавляла тревоги: лёд.

Северные границы Нивфравлера, где материк упирался в бескрайние ледяные поля, всегда считались краем мира — местом, куда не заходили даже самые отчаянные охотники и искатели приключений. Пограничные крепости, выстроенные там за многие столетия, служили скорее для порядка, чем для реальной обороны: никто не верил, что угроза может явиться оттуда.

Но в последние недели дозорные начали замечать странности. Сначала — тонкие, едва заметные трещины, расползавшиеся по ледяным полям там, где прежде была сплошная, нерушимая гладь. Потом — глухой гул, доносившийся из-под ног в тихие безветренные ночи, будто где-то глубоко подо льдом ворочалось нечто огромное, не желавшее больше лежать неподвижно.

Один из дозорных, молодой парень, служивший на севере всего второй год, как-то раз вышел ночью на стену проверить посты и увидел на горизонте полосу багрового света. Не северное сияние: слишком ровное, слишком упорное. Она держалась до рассвета, не колеблясь, не меняя оттенка, — а когда рассвет наступил, исчезла так же внезапно, как появилась.

Парень доложил об этом командиру. Командир, пожилой, видавший виды офицер, молча выслушал его и записал в журнал: «Странный свет на севере. Причина неизвестна». А вечером того же дня отправил в столицу гонца с запиской, в которой не было ни слова об этом свете, зато содержалась просьба прислать как можно больше людей и припасов.

Он ничего не знал о письме Кормиллоса. Но чувствовал, как чувствуют звери перед грозой, что скоро произойдёт нечто, чего он не сумеет предотвратить.

---

XXIII

Тем временем на Четвёртом континенте, в просторных залах дворца Минса, король Торвальд Левинсон слушал доклад начальника пограничной стражи — и впервые за очень долгое время не улыбался.

— Письмо было приколото к воротам северной крепости, ваше высочество, — докладывал офицер, стараясь удержать дрожь в голосе. — Освящённым кинжалом. Утром стражники нашли его и сразу доставили сюда. Мы… мы не осмелились его вскрывать.

Морис, невозмутимый, как и всегда, принял из рук офицера плотный, запечатанный красным воском конверт. На печати — круг с выходящим из него крестом. Он вскрыл его аккуратно, без лишних движений, и подал королю.

Торвальд развернул письмо. Прочитал. Затем медленно, словно давая себе время осмыслить каждое слово, отложил его на стол и откинулся на спинку трона, глядя куда-то поверх голов собравшихся придворных.

— Прочитай вслух, Морис, — произнёс он негромко.

---

XXIV

Дворецкий кивнул и начал читать ровным, лишённым выражения голосом:

— «Торвальд Левинсон, король Нивфравлера. Вы приняли в свой дом тех, кого не следовало принимать, и связали свою судьбу с существом, которому не место среди живых. Это ваш выбор. Но выбор этот имеет цену.

Через три месяца я приду на ваши земли. Не как завоеватель — ибо завоевание подразумевает сохранение завоёванного. Я приду как тот, кто стирает. Ваши города, ваши крепости, ваша магия, ваши реки и ваши горы перестанут существовать так же, как перестали существовать континенты до вас.

Магия — это болезнь. Люди — это ошибка. Новый мир будет чистым.

Мы достаточно сильны, чтобы изменить мир. Мы делали это прежде. Мы сделаем это снова.

Кормиллос».

Последние слова эхом растворились под сводами тронного зала. Никто не произнёс ни звука. Где-то вдалеке, за окнами, лениво хлопал крыльями один из любимых королевских грифонов, не подозревавший ни о письме, ни о том, что мир только что перестал быть прежним.

---

XXV

— Три месяца, — произнёс наконец Торвальд, и голос его, обычно звучавший легко и беспечно, теперь был сухим, как осенняя листва. — Он даёт мне три месяца. Любопытно. Мог бы прийти без предупреждения — но не пришёл.

— Возможно, ваше высочество, — осторожно заметил Морис, — он хочет, чтобы вы испытали страх.

— Возможно, — король хмыкнул, поднимаясь с трона и подходя к огромному окну, за которым простирались его владения: зелёные долины, золотые шпили городов, далёкие снежные вершины. — Или он просто хочет, чтобы я успел собрать всё, что у меня есть. Чтобы разгром был полным.

Он помолчал, глядя на привычный пейзаж так, как смотрят на дорогую, но уже обречённую на утрату вещь.

— Я один могу стереть целый континент с лица земли, Морис, — произнёс он тихо. — Но сила Кормиллоса… — он покачал головой. — Она что-то с чем-то. Я не уверен, что этого достаточно.

На его одеянии, у самого сердца, поверх родового герба тускло светился символ клана Akim — круг, увенчанный короной. Король коснулся его пальцами, словно проверяя, на месте ли.

— Созывай совет, — приказал он. — Всех. Полководцев, магов, кузнецов. Подними гарнизоны. Отправь гонцов к союзникам. И пошли самого быстрого дракона на Пятый континент.

— На Пятый? — Морис едва заметно приподнял бровь. — Ваше высочество, путь туда занимает…

— Знаю, сколько он занимает, — отрезал Торвальд. — Но есть тот, кого необходимо предупредить. И кто, возможно, к тому времени успеет стать достаточно сильным, чтобы нам помочь.

---

XXVI

К вечеру того же дня в тронном зале дворца Минса собрался совет.

За длинным столом из чёрного дерева сидели те, кому Торвальд доверял больше всего: седые полководцы, ветераны сотни границ; маги королевского двора, чьи лица, обычно невозмутимые, теперь были бледны; главные кузнецы, мастера крепостных дел, начальники разведок, интенданты. Король не сидел — он стоял у окна, заложив руки за спину, и слушал.

Говорили много. Кто-то предлагал сосредоточить все силы у северных границ — там, откуда, по всем расчётам, должен был явиться культ. Кто-то настаивал на эвакуации мирного населения вглубь континента. Кто-то — на отправке гонцов во все концы мира с просьбой о помощи. Споры вспыхивали и гасли, как костры на ветру.

— А если он придёт не с севера? — спросил один из генералов, коренастый, с лицом, изрезанным шрамами. — Если он вообще не станет утруждать себя дорогой?

Никто не ответил. Потому что ответа не было ни у кого.

— Власть, — произнёс вдруг Торвальд, не оборачиваясь, — это не трон. Это люди, которые идут за тобой. Я не знаю, сколько таких людей останется через три месяца. Но пока они здесь — я не имею права сомневаться.

Он повернулся к собравшимся, и лицо его, на удивление молодое для столь древнего существа, было серьёзным и спокойным.

— Мне не нужны герои, — сказал он. — Мне нужны те, кто готов стоять до конца, даже зная, что конец может оказаться таким, каким мы его не хотим. Если вы готовы — работайте. Если нет — уходите прямо сейчас, и я никого не осужу.

Никто не ушёл.

На закате с высокой башни дворца в небо поднялся дракон — серебристо-серый, с широкими, мощными крыльями, самый быстрый из всех, что содержались в королевском зверинце. На его шее, в плотной кожаной сумке, лежало письмо, написанное Торвальдом собственноручно, — короткое, без обычных церемоний, состоявшее всего из нескольких строк.

Морис провожал его взглядом с башни, пока тёмная точка не растворилась в вечернем небе.

— Надеюсь, он успеет, — тихо произнёс дворецкий.

— Успеет, — ответил король, стоя рядом. — Он не тот, кто опаздывает.

---

XXVII

Поздним вечером того же дня Торвальд Левинсон вышел во внутренний двор дворца — туда, где, спрятанный от посторонних глаз высокими стенами, располагался его любимый уголок: просторный вольер, в котором содержались те самые «странные питомцы», о которых так охотно судачили горожане.

Здесь жили не только драконы и грифоны, но и волки с серебристой шерстью, кошки всех мастей и размеров, несколько гигантских хищных птиц, чьё оперение переливалось на солнце всеми оттенками бронзы. Король обходил вольеры неспешно, останавливаясь у каждого, перебрасываясь парой слов, почёсывая за ухом одного, поглаживая гриву другого.

— Ты знаешь, Морис, — произнёс он, не оборачиваясь к дворецкому, следовавшему за ним на почтительном расстоянии, — я прожил сто семьдесят семь лет и ни разу не боялся.

— Ваше высочество, — осторожно начал Морис.

— Не перебивай, — мягко оборвал его король. — Я говорю не о том, что боюсь сейчас. Я говорю о том, что раньше никогда не знал, каково это — иметь что-то, что жалко потерять.

Он остановился у вольера, где сидел крупный серебристо-серый волк, положил ладонь на прутья, и зверь тут же подошёл ближе, ткнувшись носом в его пальцы.

— Это всё, — тихо сказал король, обводя рукой двор, дворец, видневшиеся над стенами крыши города. — Сто семьдесят семь лет я строил это. И теперь какой-то чудак в письме обещает превратить это в пыль.

— Вы не позволите, — произнёс Морис просто.

— Не знаю, — ответил Торвальд так же просто. — Но попробую. Никто не знает, что скрывается за Тарнхеймом, Морис. Но я знаю одно: я буду там. Когда всё закончится, я буду там — живой или мёртвый. И не собираюсь покидать этот мир, не попробовав его изменить.

Он повернулся к дворецкому, и в его взгляде, в обрамлении тёмных, резко очерченных бровей, не было ни следа привычной беспечности.

— Я не герой, Морис, — сказал он. — Я тот, кто изменит этот мир. Либо так, либо никак.

---

XXVIII

Весть о письме разлетелась по четырём живым континентам быстрее, чем успели остыть чернила на копиях, переписанных в королевской канцелярии. Купцы, торговавшие в портах Нивфравлера, спешно сворачивали дела, распродавая товар за бесценок. Маги, ещё недавно ходившие по улицам с гордо поднятыми головами, теперь прятали посохи под плащами и стремились покинуть города по ночам, надеясь затеряться в провинциальной глуши. Храмы, ещё недавно полупустые, наполнились людьми, шептавшими молитвы богам, которые, быть может, давно уже перестали слушать.

В Мирштальде Сифор, получив копию письма от королевского гонца, долго молчал, сидя за своим столом в кабинете гильдии. Затем взял перо, обмакнул его в чернила и вывел на чистом листе бумаги несколько строк — коротких, почти телеграфных, — адресованных мастерам гильдий всех соседних городов. Призыв к сбору. Не приказ — просьба, но такая, от которой нельзя было отказаться.

На Сагиранике по дорогам потянулись обозы: оружие, провиант, лекарства. Города, ещё недавно соперничавшие друг с другом за торговые привилегии, вдруг обнаружили, что способны договариваться быстрее, чем когда-либо в своей истории. Страх — плохой союзник, но удивительно эффективный объединитель.

А на Шестом континенте парящие острова, дрейфовавшие в багровом небе, тихо, неспешно двигались в одну и ту же сторону — туда, где через три месяца должен был решиться исход всего, что ещё называлось этим миром.

---

XXIX

Глубокой ночью, когда город уже спал, а над ратушей Мирштальда горел единственный огонёк, в подвальную библиотеку гильдии спустился Сифор.

Бетси, как всегда, оказалась на месте — маленькая, в аккуратной синей форме и квадратной шапочке, она сидела за столом среди высоких стопок книг, листая очередной фолиант и делая пометки на полях пожелтевшим от времени пером.

— Мастер, — она подняла голову, не выказав ни малейшего удивления. — Вы поздно.

— Не спится, — ответил Сифор, опускаясь на соседний стул. — Скажи, девочка, ты ведь читала всё, что у нас есть о культе?

— Всё, что нашла, — поправила она. — Хотя найти удалось немного. Большую часть записей уничтожили ещё при Мортуме. То, что осталось, — обрывки. Сводки, которые кто-то переписывал с чьих-то слов. Пересказы пересказов.

— Мне нужна любая зацепка, — произнёс старик. — Любая, неважно какая. Как они действуют. Где слабы. Что боятся потерять.

Бетси помолчала, постукивая пером по краю стола.

— Они ничего не боятся, мастер, — сказала она наконец. — В этом и беда. Любая организация, любая армия, любая власть чего-то боится: потерь, позора, голода, смерти. А культ — нет. У них есть идея, и она весит больше, чем любая жизнь, включая их собственные.

— Значит, надо искать там, где у идеи слабое место, — задумчиво произнёс Сифор.

— Если оно есть, — тихо ответила Бетси. — Хотя… — она потянулась к одной из стопок и достала тонкую, потрёпанную книжицу в потёртом переплёте. — Это я нашла вчера. Не знаю, что это, но, кажется, это личные заметки кого-то, кто был внутри.

Сифор взял книжицу, повертел в руках, раскрыл на первой странице. Почерк был неровным, торопливым, будто писавший спешил успеть записать что-то прежде, чем исчезнет возможность.

— Читай вслух, — попросил он.

— Не могу, — Бетси покачала головой. — Там нет слов. Только символы. Те же самые, что и в той хронике, которую расшифровывал глава клана Akim. Я пыталась свериться с его записями, но их он унёс с собой.

Старик закрыл книжицу и спрятал её в карман.

— Оставь это мне, — сказал он. — Может, найдём, кто сможет прочесть.

Он поднялся и направился к выходу. На пороге остановился, не оборачиваясь:

— Спасибо, Бетси. Не засиживайся допоздна.

— Не буду, — ответила она. Но когда за ним закрылась дверь, снова склонилась над книгой, и свеча на её столе горела до самого рассвета.

---

XXX

На горе Тянши, как и всегда, наступило утро. Белые тигры бесшумно скользили между стволами сакур, солнце медленно поднималось над горными пиками, окрашивая облака в розовый и золотой.

Альтер стоял перед очередным столбом. Тридцать седьмым по счёту. Он не знал, сколько таких ещё предстоит, — Кунаих не говорил, а спрашивать было бессмысленно.

Он ударил — и в этот раз что-то изменилось. Не сразу, не в один миг, но где-то на третьем, а может, на пятом ударе, он почувствовал под кулаком не просто сопротивление камня, а нечто иное — отклик. Тонкую, едва уловимую дрожь, пробежавшую по белой поверхности столба, словно камень на мгновение признал в нём равного.

Он ударил снова.

На поверхности столба, чуть выше уровня его плеча, возникла тончайшая, едва различимая трещина. Волосяная линия, которую, не будь Альтер так сосредоточен, невозможно было бы заметить.

— Мало, — раздался за спиной знакомый скрежещущий голос.

Кунаих стоял в нескольких шагах, внимательно разглядывая трещину на камне. Но Альтеру почудилось — всего на мгновение, — что в этом коротком слове прозвучала нотка чего-то, что в иных обстоятельствах можно было бы принять за одобрение.

— Слишком мало, — добавил Кунаих, отворачиваясь. — Но это начало.

Где-то далеко на западе, за океанами и горными хребтами, за тысячами километров земель, которые ещё жили и уже начинали умирать, отсчитывали последние дни три месяца, данные Кормиллосом. И каждый новый удар, каждая новая трещина в белом камне приближали момент, когда Альтеру предстояло узнать — достаточно ли этого времени, чтобы стать тем, кем ему суждено было стать.

---

*Конец первой главы третьего тома.*

*Продолжение следует.*