История потерянного во мраке , том I

Глава 1

ДОСПЕХ БЕЗДНЫ

Глава 1. Тьма, которая думала, что она — ад

I

Кровь была тёплой. Это было единственное, что Макс ещё чувствовал ясно — тепло, вытекающее из него быстрее, чем билось сердце.

Он лежал на спине, среди щебня и обгоревшей арматуры, и небо над ним было неправильного цвета — не серым, не голубым, а каким-то ржавым, будто кто-то долго тёр его наждачной бумагой. Где-то далеко ещё стреляли. Звук доходил приглушённо, через вату, которая, казалось, набилась не только в уши, но и во всё тело.

«Двадцать лет», — подумал он, и мысль показалась ему смешной. Не трагичной, не страшной — просто смешной, потому что двадцать лет назад никто не спрашивал у него, хочет ли он их прожить именно так.

Позывной у него был дурацкий — Клякса, потому что в первую же неделю он умудрился разлить чернила от маркера прямо на карту в штабной палатке. Его беззлобно гнобили за это ещё месяц. Сейчас, когда он лежал и слушал, как собственная кровь чавкает под лопатками, воспоминание об этой глупой карте почему-то было самым ярким из всех, что всплывали.

Он попытался поднять руку — прижать её к боку, где что-то рвануло полминуты назад, где-то между рёбрами, — но рука не слушалась. Слушалось только дыхание, и то через раз.

— Держись, — сказал кто-то рядом, и голос был знакомым, но Макс не мог вспомнить чей. — Держись, сейчас будет вертушка, слышишь? Клякса, слышишь меня?

Он хотел ответить, что слышит, но вместо этого во рту оказалась кровь — солёная, металлическая, будто он лизнул батарейку. Небо ржавого цвета начало темнеть по краям, как будто кто-то медленно закрывал диафрагму старого фотоаппарата. Голос рядом продолжал что-то говорить, но слова уже не складывались в смысл, оставался только ритм — тревожный, рваный, как и всё вокруг.

Последней связной мыслью было: «Странно, совсем не больно». А потом не осталось даже света — только сужающаяся точка, а за ней темнота, в которую он влетел, как в стену, не успев даже испугаться.

Тьма поглотила его целиком, без остатка.

И тьма эта не была смертью.

Тьма эта была началом.

II

Первое, что вернулось к нему, — не зрение, не слух, не боль. Первым вернулось осознание, что он существует. Голое, лишённое всякой опоры «я есть», подвешенное в абсолютной черноте, без верха и низа, без времени.

Он попытался открыть глаза — и понял, что не знает, есть ли у него глаза, чтобы их открывать.

«Это ад», — была первая связная мысль, и она показалась ему настолько логичной, что он долго — как ему казалось, очень долго — не пытался её оспорить. Ад ведь и должен быть таким: чернота без края, без звука, без тела, в которой ты просто есть, и всё. Никаких чертей с вилами, никакого огня — просто вечное ничто, в котором сознание существует само по себе, как лампочка без патрона.

Он попытался закричать. Не получилось — не было рта, не было воздуха, не было лёгких, которые можно наполнить и вытолкнуть из них звук. Была только мысль о крике, беззвучная, разбивающаяся о черноту, как капля о стекло.

Сколько прошло времени, он не понимал. Час? День? Год? Без ощущения тела, без смены света и тьмы (потому что тьма была всем, что было), время потеряло привычную структуру. Оно то тянулось нитью, то вовсе исчезало, то вдруг сжималось в один долгий бесконечный миг паники.

Сначала он пытался считать. «Один, два, три…» — но не за что было зацепиться, не было ни секунд, ни ударов сердца, которое отсчитывало бы ритм. Цифры расползались, терялись, и в какой-то момент он понял, что не помнит, досчитал ли до тысячи один раз или сто.

Потом пришли воспоминания — сначала как спасение, потом как пытка. Он проживал заново тот день на карте с чернилами, вечера с друзьями, лицо матери в дверях, когда он в последний раз уходил из дома. Прокручивал их снова и снова, как заезженную плёнку, находя всё новые детали, которые, казалось, раньше не замечал: цвет обоев на кухне, скрип половицы у порога, интонацию, с которой мать сказала «звони».

А потом кончились и воспоминания — то есть не кончились, а стали пресными, будто их пересматривали слишком много раз, и цвет стёрся, как с фотографии на солнце.

И тогда пришло безумие. Не сразу, не единым ударом — оно подтачивало исподволь, как вода подтачивает камень. Сначала — мелкое раздражение оттого, что нельзя моргнуть. Потом — паника оттого, что нельзя вдохнуть. Потом — тупое, вязкое отчаяние, которое было хуже всего остального, потому что не имело ни начала, ни конца, только длилось и длилось.

«Это ад, — думал он снова и снова. — Меня наказывают. За что-то там, на войне, за что-то, чего я не помню, а может, и не за что-то конкретное — просто такова цена, просто так оно работает».

Он не знал, сколько раз повторил эту мысль, прежде чем она начала трескаться.

Потому что где-то на дне этого безумия, там, где сознание уже почти растворилось в собственном отчаянии, он начал замечать: тьма — не совсем однородна.

III

Сначала это было похоже на то, как в комнате с закрытыми глазами всё равно чувствуешь, где стена, а где открытое пространство — не видишь, но знаешь. Так и здесь: в какой-то момент (снова невозможно сказать, когда именно — после вечности или после мгновения) Макс начал ощущать некую форму вокруг того, что осталось от его «я».

Форму, у которой были грани.

Он словно был вписан во что-то — не в тело, нет, в теле давно уже не было нужды, — а в структуру, в оболочку, у которой были плечи, пусть и не такие, как у человека, была грудь, были некие подобия рук, вытянутых вдоль боков, было нечто вроде шлема там, где полагалось быть голове.

«Я не в аду, — подумал он с ужасом, который был почти облегчением, потому что хоть какая-то мысль наконец не крошилась в труху. — Я во что-то… одет. Я — во что-то заключён».

С этим осознанием пришло и другое, куда более странное: он чувствовал энергию. Не свет, не тепло — энергию, густую, тёмную, вязкую, как смола, текущую по контурам того, во что он был заключён. Она не жгла и не холодила — она просто была, пульсируя медленно, будто нехотя, как кровь в теле, впавшем в спячку.

Он попытался пошевелить тем, что могло бы быть рукой.

Ничего не произошло — по крайней мере, ничего, что он мог бы почувствовать снаружи. Но внутри, в той тёмной вязкой массе, что оплетала его, что-то дрогнуло, будто рябь пробежала по поверхности застоявшейся воды.

«Значит, я могу двигать этим. Просто… ещё не знаю как».

Эта мысль стала первым якорем за долгое-долгое время. Первым, за что можно было зацепиться и не соскользнуть обратно в вязкое ничто безумия.

Он начал учиться — медленно, как учится ходить ребёнок, только у него не было ни ног, ни инструктора, ни примера для подражания. Он пробовал напрячь то, что ощущалось как плечи, — и чувствовал, как густая тёмная сила отзывается, стекается туда, куда он её звал, будто послушная, но очень медлительная жидкость.

Сколько прошло времени на эти уроки самому себе — он снова не знал. Знал только, что за это время он перестал думать об аде. Ад не учит ничему. Ад просто есть. А то, что происходило с ним, — училось, менялось, откликалось.

«Значит, это не наказание, — решил он однажды (в какой из вечностей — не важно). — Это что-то другое».

Он не знал, что именно. Но впервые за долгое время в этой мысли не было отчаяния — было любопытство. Слабое, придавленное грудой пережитого ужаса, но живое.

И тьма — тьма вокруг него, тьма, что была им, — казалось, тоже что-то почувствовала. Будто где-то на самой границе восприятия скользнула искра узнавания: он не первый, кто пробуждается здесь. Он не первый, кто учится. Просто — первый за долгое, долгое время.

IV

Он не знал, что стал одним из Тварей Бездны.

Не знал, потому что никто не объяснил ему правил этого мира, никто не выдал справочник с картинками, никто не сказал: «Слушай, парень, ты умер от потери крови на своей войне, а здесь, в другой реальности, есть существа, которые приходят из некоего места под названием Бездна, и их единственная цель — разрушение, потому что так уж они устроены на самом глубоком, сущностном уровне. Ты теперь один из них. Просто тебе повезло — или не повезло, это как посмотреть, — стать не диким чудищем, воющим в ночи, а кое-чем другим: артефактом. Живым доспехом. Тюрьмой и оружием одновременно».

Никто ему этого не сказал.

Но по крупицам, по обрывкам, по тому, как густая тёмная сила отзывалась на его мысли, будто на команды, он начал складывать картину сам.

Он не был мёртвым человеком, застрявшим в чистилище. Он был чем-то новым — сознанием, которое когда-то было Максом, вплетённым в оболочку из мрака и силы, оболочку, которая, судя по всему, представляла собой немалую ценность, раз кто-то (или что-то) сочло нужным спрятать её здесь, глубоко под землёй, в месте, которое его смутное, только формирующееся чутьё называло данжем — подземельем, лабиринтом, ловушкой для тех, кто рискнёт спуститься слишком глубоко.

Он не видел стен этого подземелья. Он их чувствовал — как давление, как границу, за которую густая тёмная сила не могла просочиться, как бы он ни пытался расширить её. Камень, толща земли, века неподвижности.

Сколько он пролежал здесь один, окружённый только собственным пробуждающимся сознанием и медленно откликающейся тьмой?

Годы. Он был почти уверен — годы. Не потому что мог их сосчитать, а потому что учился слишком многому, слишком постепенно, чтобы это уложилось в меньший срок. Он научился чувствовать плечи, руки, что-то вроде хребта. Научился ощущать, где заканчивается доспех и начинается пустота вокруг. Научился — хотя это далось труднее всего — не сходить с ума от одиночества, превратив его в подобие медитации, в бесконечную внутреннюю работу.

Он даже придумал себе имя для того, во что превратился, хотя и знал, что это по-детски: Клетка. Не в смысле тюремной решётки — в смысле живой клетки, единицы чего-то большего, спящей до времени, ждущей своего часа.

Он не знал, что часу этому суждено настать благодаря существу, которое меньше всего было похоже на спасителя.

V

Асур ненавидел разведочные рейды в Нижние Ярусы.

Не потому что боялся — страх, как ему казалось, давно выгорел в нём, как выгорает лишний жир на огне, оставляя только мышцы и хитин. Он ненавидел их, потому что они были унизительны. Низкоранговых всегда посылали туда, куда не хотели идти те, кто рангом выше, — в сырые, обвалившиеся коридоры, где пахло плесенью и старым камнем, где из темноты то и дело выскакивали слизни размером с голову, а порой — кое-что похуже.

Асур был воином. Богомол-воин, как называли таких, как он, в Нивфравлере — континенте Четвёртого Чертога, подземном царстве, где обитали низшие. Тело его было живым свидетельством того, насколько причудливо здесь могла обходиться природа — или что бы там ни лепило существ этого мира из плоти и хитина: две ноги, крепкие и пружинистые, как у богомола, обтянутые тёмно-зелёным панцирем; две руки, заканчивающиеся не человеческими пальцами, а острыми серповидными отростками, способными полосовать камень; голова, вытянутая, треугольная, с фасеточными глазами, отражавшими даже самый слабый свет тысячами крохотных бликов; и что-то неуловимо человеческое в осанке, в том, как он держал спину прямо, как замирал перед прыжком, оценивая, взвешивая, — то, чего не было у обычных богомолов и муравьёв, чьи гены, по слухам, послужили основой для его вида.

Химера. Так их называли те, кто был рангом выше, — с презрением, но и с осторожностью, потому что химеры Нивфравлера были опасны именно этим смешением: муравьиной выносливостью, богомольей скоростью удара и человеческим — или почти человеческим — умом, способным на хитрость, на расчёт, на то, что просто зверю было бы недоступно.

Асур был низкоранговым. Это слово царапало его сильнее, чем любой из шрамов на панцире. Низкоранговый — значит, посылают в такие вот рейды, в грязные тоннели под тоннелями, искать что угодно, что можно принести наверх и обменять на крохи признания. Низкоранговый — значит, старшие смотрят сквозь тебя, будто ты не более чем инструмент, деталь механизма, которую не жалко сломать.

«Но это не будет длиться вечно», — думал он, пробираясь по узкому лазу, освещая себе путь тускло горящим кристаллом, зажатым в серповидном отростке. Пламя кристалла давало ровно столько света, чтобы не расшибить голову о низкий свод, и не больше — экономия была законом жизни в Нижних Ярусах.

Он спускался уже третий день. Обычный рейд занимал день, максимум два, но Асур упрямо шёл дальше, туда, куда другие низкоранговые предпочитали не соваться — не потому, что там было опасней, а потому, что там было темнее, глуше, безнадёжнее. Именно там, рассуждал он, есть шанс найти что-то, что действительно изменит его положение. Что-то редкое. Что-то, что заставит старших взглянуть на него не как на расходный материал.

Тоннель вильнул, спустился ещё ниже, и воздух стал плотнее, застойнее — запах вековой пыли смешался с чем-то ещё, чем-то, что Асур не мог сразу опознать. Не гниль, не сырость — что-то другое, металлическое и одновременно едва уловимо живое, будто в воздухе растворилась капля крови, простоявшая тысячу лет.

Фасеточные глаза Асура дрогнули, вбирая слабый отблеск кристалла, отражённый от чего-то впереди — гладкой, тёмной поверхности, слишком правильной формы, чтобы быть обычным камнем.

Он замер, как замирает богомол перед прыжком, — весь превратившись в напряжённое внимание.

VI

То, что лежало в конце тоннеля, в небольшой круглой полости, будто специально вырезанной в толще камня, действительно напоминало доспех.

Асур приблизился медленно, держа кристалл перед собой, и чем ближе он подходил, тем яснее становились очертания: нагрудник, выточенный будто из густого застывшего дыма, но твёрдый на вид, с проступающими на нём линиями, похожими на вены, в которых что-то — Асур готов был поклясться — слабо, едва заметно пульсировало. Наручи, поножи, шлем без забрала, но с прорезями, напоминающими сомкнутые глаза. Всё это было чёрным, но не мёртвым чёрным — чёрным, в котором, если приглядеться, плавали тени ещё более глубокого мрака, будто доспех был выкован не из металла, а из сгущённой тьмы, которую заставили держать форму.

Асур слышал байки о подобных находках. Легенды, что ходили среди низкоранговых шёпотом, у костров из тлеющих грибных спор: о доспехах Бездны, оставленных существами, что приходили из-за грани миров, существами, чья единственная природа — разрушение. Одни говорили, что такие доспехи проклятые и убивают всякого, кто их наденет. Другие — что они дают силу, которая недоступна даже старшим рангом.

Асур не был уверен, во что верить. Но он был уверен в одном: даже если это ловушка, даже если это будет стоить ему жизни, — упускать такую находку было хуже, чем умереть низкоранговым.

Он протянул серповидный отросток и коснулся нагрудника.

Тьма под его прикосновением дрогнула — так дёргается кожа животного, когда её касается муха. Асур отдёрнул руку, замер, ожидая нападения, ловушки, вспышки боли. Ничего не произошло. Только слабая, едва слышная пульсация в венах доспеха, казалось, ускорилась на мгновение — и снова успокоилась.

«Оно живое, — подумал Асур с холодком, пробежавшим по хитину. — Или было живым. Или…»

Он не находил подходящего слова. Но жадность — или, если называть вещи иначе, отчаянная, выстраданная годами унижений решимость изменить свою судьбу — оказалась сильнее осторожности.

Асур опустился на колени рядом с доспехом и начал его надевать.

VII

Внутри своей тьмы Макс почувствовал прикосновение раньше, чем понял, что это значит.

Сначала — лёгкая дрожь снаружи, там, где заканчивалась его новая, всё ещё не до конца понятая оболочка. Потом — нечто вроде давления, будто кто-то настойчиво пытался втиснуться внутрь пространства, которое Макс уже начал считать своим, единственным, что у него осталось.

Паника, знакомая, из первых дней — или лет? — пробуждения, вспыхнула снова, но теперь Макс был не тем, кем был тогда. Он умел удерживать себя. Умел не тонуть в первой же волне ужаса.

«Кто-то есть, — подумал он, вслушиваясь в это давление всем, что было у него вместо чувств. — Кто-то нашёл меня».

Давление усилилось. Что-то — руки? лапы? — обхватило нагрудник, потянуло, повернуло. Макс ощутил, как густая тёмная сила внутри него отозвалась сама, без его команды, будто узнавая нечто знакомое, будто выполняя древний, вписанный в саму суть доспеха ритуал: раскрыться, принять, впустить.

Он попытался воспротивиться — рефлекторно, как человек отдёргивает руку от огня, — но тьма не слушалась его в этом. Она хотела впустить. Она была создана, чтобы впускать.

А потом — рывок, будто перевернули мир, и на мгновение Макс ощутил абсолютную, оглушающую пустоту, хуже той, из первых часов после пробуждения, — будто его вытолкнули на самый край собственного существования.

И тут же — вспышка.

Не света. Чего-то иного.

VIII

Первое, что он ощутил, когда пустота отступила, — не было зрением в привычном смысле. Это было нечто иное, странное и в то же время до боли узнаваемое: будто он вдруг обрёл способность видеть саму суть вещей, минуя их поверхность.

Контур тоннеля перед ним не был камнем — он был потоком, тусклым, медленно струящимся сиянием, будто сама порода дышала слабой, застоявшейся маной. Стены светились тускло-серым, где-то с прожилками синеватого отблеска — вероятно, там, где залегали какие-то руды или кристаллы. А в центре всего этого, ближе всего к нему, — точнее, к тому, чем он теперь был, — пылало нечто яркое, сложное, многослойное: переплетение линий, узлов, потоков энергии, складывающееся в форму, в которой Макс не сразу, но узнал существо.

То самое, что коснулось его снаружи.

Он видел его не глазами — глаз у него, кажется, по-прежнему не было, — а через ману, через ту самую густую тёмную силу, что была вплетена в его оболочку и теперь, кажется, дотягивалась дальше, ощупывая пространство вокруг подобно тому, как слепец ощупывает комнату тростью, только куда изящнее, куда обширнее.

Существо — то, что теперь носило его, — было странным нагромождением форм. Две ноги, согнутые не по-человечески, скорее как у кузнечика перед прыжком. Две руки, заканчивающиеся серпами. Голова — вытянутая, узкая, с проблесками фасеточных глаз, светившихся в мана-зрении Макса десятками крохотных огоньков.

«Не человек, — подумал он с той смесью ужаса и зачарованности, что бывает, когда сталкиваешься с чем-то, для чего у тебя просто нет слов из прежней жизни. — Даже не животное. Что-то… собранное».

Существо задвигалось — неуверенно, будто пробуя новые ощущения, точно так же, как когда-то, целую вечность назад, пробовал двигаться сам Макс. Он почувствовал, как оно поднимает то, что теперь было его — их общими — руками, разглядывает их, сгибает пальцы, серповидные отростки, торчащие из наручей.

А потом Макс услышал голос — не через уши, которых не было, а будто через саму густую тьму, вибрацию, что доспех улавливал напрямую.

— Работает, — произнёс голос, низкий, скрежещущий, с потрескивающими, похожими на щёлканье жвал звуками между слов. — Оно… работает.

Голос принадлежал существу. Голос принадлежал тому, кого — как Макс узнает совсем скоро — звали Асур.

IX

Первые часы — или дни, Макс уже давно перестал доверять собственному чувству времени — были для него настоящим откровением после стольких лет немого одиночества.

Он наблюдал за Асуром так, как ребёнок наблюдает за миром из окна машины: жадно, впитывая каждую деталь, потому что каждая деталь была первой за целую вечность.

Асур двигался по тоннелям уверенно, но настороженно — Макс это чувствовал не столько по картинке, сколько по тому, как густая тёмная сила его — их? — доспеха реагировала на резкие всплески чего-то похожего на страх, тут же гасимые холодным, тренированным самоконтролем. Богомол-химера останавливался у развилок, поводя вытянутой головой, будто прислушиваясь не ушами, а всем телом; иногда касался серповидным отростком стены, будто снимая с камня какую-то невидимую Максу информацию.

Он говорил сам с собой — негромко, отрывисто, скорее по привычке, чем в надежде на ответ.

— Нужно выбраться наверх, — бормотал Асур, поднимаясь по крутому, осыпающемуся склону. — Показать. Пусть Гнилозубый подавится своим презрением. Пусть все они подавятся.

Макс не знал, кто такой Гнилозубый, но по тому, с какой злостью — почти физически ощутимой в потоках тёмной силы — было произнесено это имя, догадался: кто-то из старших, кто-то, кто унижал Асура достаточно долго, чтобы это въелось глубже панциря.

Он начал понимать структуру мира по крупицам — так же, как когда-то по крупицам понимал структуру собственного нового тела. Асур то и дело упоминал слова, которые ничего не значили для Макса, но постепенно складывались в подобие карты: «Нижние Ярусы», «Верхние Гнёзда», «Совет Панцирных», «ранги» — от Личинки, самого низкого, до Королевского Жала, самого высокого, о котором Асур говорил с почти священным трепетом.

Нивфравлер. Так называлось место, откуда был родом Асур, — подземное царство, целый континент, погребённый под каменными сводами, населённый существами, которых на общем языке (если он вообще был здесь общим) называли просто низшими: не потому что они были слабы — среди них попадались твари, способные обрушить гору, — а потому что их царство лежало в самом низу иерархии миров, в Четвёртом Чертоге.

Слово «Чертог» Макс тоже не сразу понял, но постепенно, из обрывков бормотания Асура, сложил картину: миры этой реальности не были едины — они были разделены на некие великие подобия ярусов или залов, каждый из которых представлял собой отдельный континент со своими законами, своими народами, своей близостью или удалённостью от той самой Бездны, что породила самого Макса в его нынешнем облике.

Четвёртый Чертог — Нивфравлер, подземное царство низших.

А выше — Макс это тоже скоро узнает — лежал Третий Чертог.

X

На пятый — или, возможно, седьмой, Макс сбился со счёта — день пути Асур наконец выбрался туда, где тоннели расступались, открывая взгляду (точнее, мана-чувству Макса) огромную пещеру, испещрённую переходами, факелами из тлеющих грибов и голосами. Множеством голосов.

Это был перевалочный пункт — что-то вроде рынка или узла путей, где сходились Нижние Ярусы Нивфравлера с чем-то, лежащим выше, ближе к поверхности. Здесь толпились существа самых разных форм: кто-то мелкий, суетливый, похожий на крысу, вставшую на задние лапы, кто-то громоздкий, покрытый костяными пластинами, кто-то — Макс с содроганием отметил это — почти неотличимый от человека, если бы не лишняя пара рук или неестественно вывернутые суставы.

Но внимание Асура было приковано не к своим соплеменникам.

У одной из дальних стен, там, где тоннель расширялся в подобие естественных ворот, укреплённых грубо отёсанным камнем, стояла группа существ, разительно отличавшихся от прочих обитателей пещеры.

Их было четверо. Первый — высокий, широкоплечий мужчина в потёртой, но добротной броне, с мечом за спиной и лицом, изборождённым шрамом через бровь. Второй — женщина, невысокая, гибкая, с заострёнными, чуть покрытыми мехом ушами, торчащими из-под капюшона, и хвостом, обёрнутым вокруг пояса, точно живой пояс сам по себе. Третий — сгорбленный, немолодой, в длинной хламиде, с посохом, увенчанным потускневшим кристаллом. Четвёртый держался чуть позади, крупный, широкий в кости, с чем-то вроде рогов, выступающих из-под капюшона.

Люди. И — как понял Макс, вглядываясь мана-зрением в потоки энергии вокруг существа с хвостом и ушами — не совсем люди. Полузвери.

Асур замедлил шаг, но не остановился. Макс почувствовал, как в нём поднимается волна расчётливого напряжения — не страха, нет, скорее оценки, взвешивания рисков и выгод, свойственного тому, кто слишком долго был вынужден выживать хитростью там, где не хватало грубой силы.

— Авантюристы, — пробормотал Асур почти беззвучно, обращаясь скорее к себе, чем к кому-либо. — Из Сагираники. Далеко же их занесло.

Сагираника. Ещё одно новое слово, но на этот раз оно прозвучало иначе — не с тем инстинктивным презрением, с каким Асур поминал старших своего вида, а со сложной смесью любопытства и настороженности, как говорят о чужой, далёкой, но по-своему грозной земле.

Широкоплечий мужчина со шрамом первым заметил приближение химеры. Его рука тут же легла на рукоять меча — не выхватывая его, но явно готовая к этому в любой момент.

— Стой на месте, богомол, — произнёс он на языке, который Макс, к своему изумлению, понимал так же ясно, как русский. — Мы не за твоей шкурой пришли. Но и в спину получать не собираемся.

Асур остановился, выпрямившись во весь свой немалый рост, серповидные отростки чуть разошлись в стороны — жест, который Макс, наблюдая изнутри, уже научился читать как демонстрацию отсутствия немедленной агрессии, но и не покорности.

— Я тоже не искал встречи с людьми Сагираники, — ответил он, и в скрежещущем голосе прозвучали нотки, которые Макс определил бы как настороженную гордость. — Здесь общая земля. Нейтральный узел. Даже низкоранговый вроде меня знает правила.

Женщина с ушами и хвостом чуть склонила голову набок, разглядывая Асура — а вместе с ним и доспех, надетый на нём, — с неприкрытым, острым интересом.

— Гарольд, — произнесла она, обращаясь к мужчине со шрамом, но не сводя взгляда с Асура, — посмотри на его броню.

XI

Внутри своей тёмной оболочки Макс ощутил, как резко изменилась плотность внимания вокруг него — все четверо, все эти незнакомые существа с континента, называемого Сагираникой, теперь смотрели на него.

Точнее, на доспех, который был им.

— Хм, — пробормотал старик с посохом, прищурившись так, что глаза почти утонули в сети морщин. Его собственная мана — Макс уже начинал различать эти потоки, эти отпечатки силы у разных существ — колыхнулась, потянулась вперёд, ощупывая нагрудник доспеха на расстоянии, будто невидимой рукой. — Интересно. Весьма интересно.

— Что там, дед? — спросил рогатый, до этого молчавший. Голос у него был низким, гулким, будто шёл из глубокой пещеры внутри груди.

— Тьма, — коротко ответил старик. — Не простая тьма. Плотная. Живая. — Он бросил взгляд на Гарольда, и в этом взгляде читалось предупреждение. — Я бы посоветовал быть осторожнее.

Гарольд не убрал руки с меча, но и не вытащил его — только чуть сместился, разворачиваясь так, чтобы держать Асура и себя, и своих спутников в одном поле зрения.

— Богомол, — сказал он, обращаясь напрямую к Асуру, — откуда у тебя эта броня?

Асур помедлил — Макс почувствовал эту паузу как всплеск быстрых, лихорадочных расчётов внутри доспеха, будто химера прикидывала, солгать или сказать правду, и что из этого выгоднее.

— Нашёл, — ответил он наконец, коротко и без затей. — В Нижних Ярусах. В старом гроте, куда никто из моих не спускался поколениями.

— Просто нашёл, — с сомнением повторила женщина с хвостом, и в её голосе прозвучала лёгкая насмешка. — Доспехи Бездны просто так на дороге не валяются, дружок.

Асур напрягся — Макс почувствовал это яснее, чем что-либо до сих пор, потому что напряжение это отдалось прямо в его собственное, слитое с существом сознание: волна отрицания, инстинктивная, почти детская. Слова «доспех Бездны» явно означали для Асура нечто большее, чем просто редкий трофей.

— Бездны? — переспросил он, и в вопросе была неуверенность пополам со страхом.

Старик со посохом покачал головой, и в этом жесте была не насмешка, а нечто похожее на сочувствие — сочувствие существу, которое случайно нашло себе судьбу куда более тяжёлую, чем ожидало.

— Ты не знаешь, что надел на себя, дитя, — произнёс он тихо. — Броню Бездны находят раз в несколько поколений, и обычно те, кто её находит, либо становятся чем-то куда большим, чем были, либо перестают быть вообще хоть чем-то. Радуйся, что ты ещё разговариваешь и мыслишь связно. Это уже добрый знак.

Слова старика упали в наступившую тишину пещеры-развилки, как камень в неподвижную воду, и Макс, слушая их изнутри собственной — теперь, кажется, и вправду навсегда общей с Асуром — тьмы, впервые за долгое время почувствовал нечто похожее на холодное, отрезвляющее понимание собственного положения.

Он не был проклятием, брошенным на дно мира по ошибке.

Он был кем-то — или чем-то, — за кем охотились. Кем-то, чья цена измерялась не деньгами, а тем, что старик со шрамом на слишком многое повидавшем лице назвал коротким, тяжёлым словом: судьба.

И судьба эта — судьба доспеха, судьба Асура, а теперь, хочет он того или нет, и судьба самого Макса, — только начиналась.

Конец первой главы.

Глава 2

ДОСПЕХ БЕЗДНЫ

Глава 2. Понимание мира

I

Граница между Четвёртым и Третьим Чертогами не была стеной. Она была раной.

Так, во всяком случае, воспринимал её Макс сквозь мана-зрение, когда Асур наконец вывел их обоих к тому месту, которое старик со шрамом — Гарольд, вспомнил Макс — называл Перевалом. Здесь порода, разделявшая миры, была неровной, рваной, будто кто-то много веков назад пытался сшить два разных полотна в одно и бросил работу на середине. Потоки маны здесь текли не плавно, как в глубине Нижних Ярусов, а рывками, водоворотами, натыкаясь друг на друга, — тёмная, тяжёлая энергия Нивфравлера сталкивалась здесь с чем-то более светлым, более текучим, приходившим сверху, из Сагираники.

Асур шёл вдоль этой границы уже третий час, держась в тени, избегая освещённых грибными фонарями участков. Макс давно заметил: с тех пор как встреча с авантюристами закончилась без кровопролития, химера сделалась ещё осторожнее, ещё скрытнее. Слова старика — «ты не знаешь, что надел на себя» — засели в нём занозой, Макс это чувствовал по тому, как то и дело вспыхивали в потоках его существа короткие, острые импульсы тревоги, стоило подумать о доспехе.

Но была тревога и похуже.

— Ещё немного, — бормотал Асур себе под жвалы, почти не разжимая их, будто боялся, что даже шёпот выдаст его. — Ещё немного, и я на той стороне. А на той стороне долги Нижних Ярусов ничего не стоят.

Макс, у которого за прошедшие — по его подсчётам, около недели — часы наблюдения за существом накопилось достаточно обрывков понимания, уже сложил примерную картину: Асур убегал. Не от старших своего вида, не от Совета Панцирных, о котором упоминал раньше, а от кого-то куда более конкретного и, судя по всему, куда более опасного.

От кого-то, кому Асур был должен денег. Огромную сумму.

Он не знал деталей — Асур не любил проговаривать их даже наедине с собой, будто произнесённые вслух цифры делали долг ещё реальнее, — но однажды, в момент особенно острого отчаяния, богомол всё же процедил сквозь жвала цифру, от которой у Макса, будь у него ещё способность присвистнуть, невольно вырвался бы присвист.

Четыреста пятьдесят тысяч мац.

Мац — межнациональную валюту, единую для всех Чертогов, чеканившуюся, по слухам, из сплава, добываемого только в одном-единственном месте на стыке миров, — Макс уже понял по разговорам вокруг как нечто ценное, редкое, куда более серьёзное, чем местные, локальные деньги отдельных царств. Четыреста пятьдесят тысяч мац для низкорангового химеры было не просто долгом. Это было приговором.

И приговор этот, судя по всему, уже спешил за ними по пятам.

II

Асур занял деньги два года назад — эту деталь Макс собрал по крупицам из редких, вырывавшихся в минуты слабости мыслей-бормотаний. Занял не от жадности, не от глупости — от отчаяния, той же природы, что толкала его сейчас вглубь Нижних Ярусов в поисках артефактов.

Он хотел купить себе повышение ранга — точнее, не само повышение (такое не продавалось напрямую), а всё необходимое для того, чтобы пройти Испытание Панциря: редкие укрепляющие эликсиры, услуги наставника, доступ к тренировочным ямам, куда низкоранговым вход был заказан без веской платы. Асур поставил на кон всё, что у него было, и даже то, чего у него не было, — заняв у первого, кто предложил такую сумму без долгих расспросов.

Кредитором оказался Каццтель.

Имя это Асур произносил редко и всегда с той особой, вязкой ненавистью, что рождается не из презрения, а из страха, смешанного с унижением. Каццтель был высокоранговым — жук-голиаф, один из тех немногих в Нивфравлере, чья природа позволяла достигать поистине пугающих размеров и силы. Ростовщик. Вербовщик долгов. Существо, для которого одолженные деньги были не помощью ближнему, а инвестицией, требующей возврата с процентами настолько драконовскими, что изначальная сумма превращалась в снежный ком, погребающий должника заживо.

Испытание Панциря Асур тогда провалил. Не хватило самой малости — какого-то шага, какой-то толики силы, — но провал есть провал, а долг никуда не делся. Наоборот, он рос, обрастая процентами, как раковина обрастает илом на дне застоявшегося пруда.

Асур платил, как мог, — мелкими партиями, урывками, продавая всё, что находил в рейдах, лишь бы отсрочить неизбежное. Но сумма росла быстрее, чем он успевал её сокращать, и в какой-то момент — Макс подозревал, что как раз незадолго до находки доспеха, — терпение Каццтеля, судя по всему, начало иссякать.

«Он думал, что доспех — его спасение, — понял вдруг Макс, глядя на происходящее уже не глазами стороннего наблюдателя, а с растущим, почти против воли, сочувствием. — Думал продать меня. Или использовать, чтобы наконец пройти это чёртово испытание».

А вместо этого он просто бежал. Бежал через границу миров, надеясь, что власть кредитора не простирается за пределы Четвёртого Чертога.

Он ошибался.

III

Тень упала на тропу раньше, чем Асур успел среагировать, — огромная, угловатая тень с очертаниями, которые даже человеческий глаз, не то что мана-зрение Макса, распознал бы как нечто чудовищное.

Каццтель вышел из бокового прохода неспешно, вальяжно, будто не гнался за должником через половину подземного царства, а просто вышел на вечернюю прогулку. Он был огромен — вдвое выше Асура, тело его покрывал панцирь цвета запёкшейся крови, испещрённый глубокими бороздами старых боёв; над головой возвышались два массивных изогнутых рога, способных, казалось, пробить каменную стену насквозь; шесть конечностей — не две, не четыре, а именно шесть, — двигались с обманчивой, тяжеловесной грацией, будто вся эта туша весом с небольшую повозку могла в любой момент сорваться в молниеносный рывок.

— Асур, — произнёс Каццтель, и голос его прокатился по тоннелю низким, вибрирующим гулом, от которого мелкая каменная крошка посыпалась с потолка. — Ты меня расстроил.

Асур замер. Макс почувствовал, как внутри их общей оболочки — оболочки, которая теперь была не просто доспехом, а чем-то вроде общего нервного узла для них обоих, — прокатилась волна чистого, животного ужаса, погребённая тут же под слоем отчаянной, вымученной решимости.

— Я… я почти собрал остаток, Каццтель, — проговорил Асур, и в голосе его прозвучала фальшь, которую даже Макс, чужак в этом мире, различил без труда. — Ещё немного времени…

— Времени, — повторил Каццтель, и в этом единственном слове было столько презрения, что Макса — точнее, ту часть его сознания, что всё ещё оставалась человеческой, — пробрало холодом. — Два года ты просишь у меня времени, личинка. Знаешь, что случается с теми, кто просит времени слишком долго?

Он сделал шаг вперёд — тяжёлый, неспешный, от которого содрогнулся весь тоннель, — и Асур отступил, вжимаясь спиной в стену.

— Их долги, — продолжил Каццтель, — переходят по наследству следующему, кто окажется рядом. Обычно это личинки должника. У тебя, к счастью — или к несчастью, — их нет. Значит, придётся взыскать иначе.

Взгляд его фасеточных глаз, тускло блестевших в свете грибного фонаря, скользнул по нагруднику доспеха Асура — и в этом взгляде мелькнуло что-то новое, что-то похожее на алчный, расчётливый интерес.

— Хотя постой-ка, — протянул он медленно. — Что это на тебе, личинка?

Асур ничего не ответил. Ответом стал резкий, отчаянный прыжок в сторону — попытка проскочить мимо туши Каццтеля, вырваться в боковой проход.

Он не успел.

Одна из шести конечностей ростовщика метнулась вперёд быстрее, чем Макс мог уследить, и врезалась в бок Асура с силой, от которой у того, будь он один, наверняка треснули бы кости. Доспех — тёмная, густая плоть самого Макса — приняла на себя большую часть удара, разлившись волной боли, отозвавшейся в обоих одновременно.

Асур отлетел, ударился о противоположную стену и упал.

— Раз уж ты нашёл себе такую занятную обновку, — прогудел Каццтель, приближаясь неспешным, полным садистского удовольствия шагом, — я, пожалуй, заберу её вместе с твоей никчёмной шкурой. Считай это частичной выплатой долга.

IV

Бой — если это можно было назвать боем — превратился в избиение с первых же секунд.

Асур поднялся, шатаясь, выставил вперёд серповидные отростки в защитной стойке, но Макс, наблюдавший за происходящим уже не со стороны, а изнутри самого тела, впервые за всё время их слияния почувствовал нечто похожее на настоящую панику, свою собственную, а не заимствованную у носителя.

Потому что разница в силе была неприкрытой, очевидной, беспощадной.

Каццтель бил размеренно, почти лениво, будто разминаясь перед серьёзным делом, — и каждый удар, даже вскользь принятый доспехом, отдавался хрустом где-то в глубине хитина Асура. Богомол пытался уворачиваться, пытался огрызаться редкими выпадами серпов, но каждая его атака натыкалась либо на панцирь ростовщика, о который серпы скользили бесполезно, будто по граниту, либо и вовсе не достигала цели — Каццтель был не только силён, но и на удивление быстр для своей туши.

— Слабак, — прогудел ростовщик после особенно жестокого удара, отправившего Асура кубарем через весь тоннель. — Ты даже испытание пройти не смог. Как ты вообще рассчитывал вернуть мне долг?

Асур попытался подняться — и не смог. Что-то внутри него было сломано, Макс чувствовал это как рваную, режущую боль, расходящуюся волнами от рёбер вниз, к паху, туда, где панцирь треснул под ударом. Дыхание — если то, чем дышал богомол, вообще можно было назвать дыханием, — стало прерывистым, хриплым.

«Он умрёт, — подумал Макс с ледяной ясностью, впервые за долгое время ощутив прилив чего-то похожего на его прежнюю, человеческую решимость. — Ещё пара ударов, и он умрёт, а вместе с ним, возможно, умру и я — снова, теперь уже навсегда».

Мысль эта не была абстрактной. Он не знал, что случится с ним, если Асур погибнет, — развоплотится ли доспех, останется ли лежать пустой оболочкой на полу тоннеля, ожидая следующего носителя ещё десятилетия, или исчезнет вовсе, — но ни один из вариантов не казался привлекательным.

И тогда, в момент этой отчаянной, почти животной паники, что-то внутри доспеха — внутри него самого — сдвинулось.

V

Это было похоже на то, как во сне вдруг понимаешь, что спишь, и получаешь возможность управлять сновидением.

Асур лежал на полу, оглушённый, на самой грани сознания — не спящий, но и не бодрствующий, зависший в той узкой щели между явью и забытьём, куда его загнали побои. И в этой щели Макс вдруг ощутил нечто прежде немыслимое: границы, отделявшие его волю от воли носителя, стали тоньше. Почти прозрачными.

«Я могу… — подумал он, и мысль эта показалась настолько абсурдной, что он на мгновение засомневался в собственном рассудке, — я могу двигать им?»

Он попробовал — робко, неуверенно, так же, как когда-то, в первые часы после пробуждения от многолетнего сна, пробовал шевельнуть тем, что казалось плечами доспеха. И на этот раз ответ пришёл иначе: не густая тёмная сила отозвалась сама по себе, а само тело Асура, избитое, полуживое тело химеры, дёрнулось в ответ на импульс, посланный Максом.

Рука — серповидный отросток — приподнялась. Не по воле Асура. По воле Макса.

«Он спит. Или почти спит. Он на грани, — понял Макс, и понимание это принесло с собой не только шок, но и странное, головокружительное ощущение возможности. — И пока он на грани — я здесь главный».

Каццтель, тем временем, навис над распростёртым телом, готовясь либо добить его, либо содрать доспех прямо с полумёртвого тела — Макс не мог сказать наверняка, что именно замышлял ростовщик, но откладывать было нельзя.

Он рванулся вперёд — вернее, рванул вперёд тело Асура, вложив в этот рывок всю решимость, весь ужас, всю накопленную за годы одиночества волю к жизни. Тело откликнулось — избитое, сломанное, но всё ещё способное двигаться, — и Каццтель, не ожидавший от почти нокаутированного должника внезапного контратакующего выпада, чуть промедлил.

Этого промедления хватило, чтобы серп полоснул его по одному из фасеточных глаз.

Рёв, вырвавшийся из ростовщика, был таким мощным, что затряслись своды тоннеля.

И в этот самый момент — момент боли, ярости, отчаянной борьбы за жизнь двоих существ, слитых в одно, — что-то ещё пробудилось внутри них. Что-то новое.

VI

Это ощущалось как вспышка, распахнувшая невидимое прежде окно.

Мир вокруг — тот самый мир, что Макс до сих пор воспринимал через потоки маны, через смутные контуры и цветовые пятна энергии, — вдруг обрёл дополнительный слой. Он начал видеть не только формы существ, но и то, что двигалось внутри них: намерения, вспышки эмоций, предвестники движений, за долю мгновения до того, как эти движения совершались.

Каццтель, взревевший от боли, дёрнулся назад, готовясь нанести сокрушительный ответный удар одной из массивных передних конечностей, — и Макс увидел это раньше, чем удар начался. Увидел не глазами, не в привычном смысле, а в потоках энергии самого ростовщика: вспышку ярости, стремительно сгущавшуюся в правой передней лапе, предвестник замаха.

«Вот оно, — понял он мгновенно, будто получил ответ на вопрос, который даже не успел задать. — Понимание мира».

Название пришло само, вписалось в сознание, как всплывающая строка системного сообщения — то самое, чего Макс подсознательно ждал ещё с первых дней в этом мире, наслушавшись когда-то историй об исекаях, где героям выпадали статусы, уровни, способности. Здесь, впервые, что-то подобное действительно произошло:

[Получен навык: Понимание мира, уровень 1] [Позволяет ощущать потоки эмоций и предугадывать движения противников и агрессоров]

Он не успел толком осмыслить это сообщение — тело требовало действия, — но интуитивно, всем новым восприятием он уже направлял тело Асура в сторону от готовящегося удара, туда, где вспышка энергии в конечности Каццтеля была слабее, туда, где промедление ростовщика после ранения в глаз оставляло крохотную, едва уловимую брешь.

Тело откликнулось — рывок в сторону, уклонение на волосок от массивной лапы, просвистевшей там, где мгновение назад была голова Асура, — и Макс, впервые управляя телом настолько уверенно, впервые ощущая себя не пассажиром, а водителем, направил серповидные отростки в ответный выпад.

Удар пришёлся точно в раненый глаз ростовщика.

VII

То, что последовало дальше, больше напоминало не бой, а танец — жестокий, отчаянный, балансирующий на грани полного истощения обеих сторон.

Каццтель, ослеплённый на один глаз, потерял значительную часть своего преимущества в точности ударов, но не в силе — каждая его атака по-прежнему грозила размозжить то, что осталось от полуживого тела Асура. Макс же, ведомый новым, только что раскрывшимся чувством, уклонялся, отступал, изредка контратаковал — не выигрывая бой, но и не проигрывая его окончательно, вытягивая драгоценные секунды.

Он видел вспышки намерений ростовщика — прилив ярости перед каждым замахом, короткие, злые импульсы разочарования после каждого промаха, — и с каждой секундой эта способность обострялась, будто мышца, которую впервые размяли после долгого бездействия.

Но силы были не равны, и оба это понимали. Понимание мира давало Максу возможность видеть будущее на долю мгновения вперёд — но не давало ему силы Асура, которой попросту не хватало, чтобы выдержать столкновение с высокоранговым.

Тело — их общее, слитое тело — уже дрожало от истощения. Раны, полученные до пробуждения новой способности, никуда не делись; каждое движение отзывалось в них новой волной боли, приглушённой лишь тем отчаянным сосредоточением, что позволяло Максу удерживать контроль.

«Ещё немного, — думал он, уклоняясь от очередного удара, чувствуя, как силы утекают, как тонкая нить контроля вот-вот оборвётся, вернув Асура — уже безнадёжно, уже слишком поздно — в собственное, обречённое на смерть тело. — Ещё немного, и я не выдержу…»

Каццтель, будто почувствовав это колебание, взревел с удвоенной яростью и бросился в решающую атаку — всей своей массой, всеми шестью конечностями, — атаку, от которой не было спасения, атаку, которую даже Понимание мира не могло превратить в уклонение, потому что уклоняться было уже некуда, а сил на прыжок в сторону не осталось.

Макс приготовился к концу — приготовился так, как когда-то, много лет назад, приготовился к концу на выжженном ржавом небе своей прежней жизни.

И тогда мир разорвало.

VIII

Это случилось без предупреждения, без единого намёка в потоках маны, без единой вспышки, которую Понимание мира могло бы уловить заранее, — будто само мироздание решило, что этому бою пора закончиться, и закончило его собственным, безжалостным способом.

Стена тоннеля слева от них, толща древнего камня, простоявшая, казалось, века, разлетелась вдребезги — не взорвалась, а именно разлетелась, будто была не камнем, а сухим печеньем, — и сквозь неё, слишком быстро, чтобы Макс мог различить хоть какую-то форму, промчалось нечто.

Волна. Полоса чистой, беспримесной энергии, оставившая после себя в потоках маны такой глубокий, режущий след, что на мгновение собственное восприятие Макса будто ослепло, залитое избытком чужой, невообразимо мощной силы.

Она прошла сквозь Каццтеля так, будто высокоранговый жук-голиаф, гроза должников Нижних Ярусов, существо, способное голыми лапами крошить камень, был не более чем туманом.

Ростовщик даже не успел закричать.

Массивное тело, миг назад казавшееся несокрушимой горой хитина и злобы, вдруг обмякло, а затем — медленно, страшно, в полной, оглушительной тишине — начало осыпаться. Туловище распалось на куски, будто державшая его форму сила исчезла в один миг; панцирь, ещё секунду назад отражавший удары серпов без единой царапины, теперь крошился в мелкую труху, осыпаясь на пол тоннеля густым, тёмным пеплом.

Когда осела пыль, от Каццтеля — от всей его туши, от всей его силы, от всего его многолетнего ростовщического владычества над должниками Нижних Ярусов — осталось до жути мало. Пара оторванных жвал, всё ещё подрагивавших в предсмертной судороге. Несколько обломков конечностей, разбросанных по полу неровным полукругом.

И всё.

Волна энергии, оставившая после себя это зрелище, не остановилась. Она прошла дальше, сквозь противоположную стену тоннеля, разорвав и её с той же безразличной, нечеловеческой лёгкостью, и скрылась в толще камня, оставив после себя лишь эхо да гудящую, вибрирующую пустоту в потоках маны — пустоту, которую даже Понимание мира не могло заполнить хоть каким-то объяснением.

IX

Тишина, повисшая после этого, была абсолютной — той тишиной, что наступает не от отсутствия звука, а от избытка потрясения.

Асур — вернее, тело, которым Макс всё ещё управлял, балансируя на самой грани удержания контроля, — медленно, неверяще опустилось на колени среди обломков стены и остатков Каццтеля. Серповидный отросток дрогнул, потянулся к ближайшему обломку панциря ростовщика — не столько чтобы коснуться, сколько чтобы убедиться, что глаза (точнее, фасеточные линзы Асура) не лгут.

«Что это было», — подумал Макс, и мысль эта эхом отдалась во всём его существе, во всей густой тёмной силе, что была его телом.

Ответа не было. Ни в потоках маны, уже начавших медленно, неохотно восстанавливать привычное течение вокруг них, ни в проснувшемся, но всё ещё оглушённом сознании Асура, к которому Макс, почувствовав, что грань между сном и явью для носителя сдвигается обратно, начал осторожно, бережно возвращать контроль.

Асур застонал — вслух, впервые за последние минуты, — и это был хороший знак: значит, сознание возвращалось, значит, худшее осталось позади. Макс отступил — так же осторожно, как когда-то учился двигать плечами доспеха, отступил в глубину их общего тела, оставляя Асуру привычную, естественную власть над собственными конечностями.

Химера медленно поднялась, пошатываясь, оглядывая разгромленный тоннель — пробитые стены, останки Каццтеля, — и в потоках его энергии Макс различил целую бурю чувств, сменявших друг друга слишком быстро, чтобы разобрать по отдельности: ужас, облегчение, недоумение, и где-то на самом дне, едва уловимое, — суеверный, почти священный трепет.

— Не понимаю, — прошептал Асур, глядя на жвала Каццтеля, всё ещё подрагивающие среди пыли. — Ничего не понимаю. Что это было?

Он не знал. И Макс — тот, кто в этот момент понимал происходящее, пожалуй, лучше самого Асура, — тоже не знал.

Но было в этой неизвестности что-то, отчего оба они — не сговариваясь, не обмениваясь ни единым словом, потому что Асур по-прежнему не подозревал, что доспех, который он носит, обладает собственным разумом, — сошлись в одном молчаливом, инстинктивном решении.

Не оставаться здесь. Не выяснять, что за сила прошла сквозь эти тоннели, оставив от высокорангового ростовщика лишь горстку хитиновых обломков.

Бежать вперёд. К границе. К Третьему Чертогу.

X

Путь через Перевал занял ещё два дня — тяжёлых, изматывающих дня, в течение которых Асур то и дело останавливался, чтобы дать телу передышку, зализать раны так, как это умеют делать существа его вида: замирая на месте, погружаясь в подобие оцепенения, пока хитин медленно, мучительно медленно срастался.

Макс в эти часы вынужденного бездействия думал — много и напряжённо, впервые за долгое время имея достаточно свободного пространства в собственных мыслях, не занятого паникой или элементарным выживанием.

Он думал о новой способности — Понимании мира, — что открылась в момент отчаяния, в момент, когда смерть казалась неотвратимой. Он думал о том, что впервые сумел взять под контроль тело носителя, пусть и на грани его бессознательного состояния, и что это открытие пугало его едва ли не сильнее, чем сама схватка с Каццтелем: если он способен управлять Асуром, пока тот спит или умирает, — что мешает ему сделать это снова, когда угроза жизни минует, а желание получить контроль останется?

Он гнал эту мысль прочь. Не потому что не имел на неё права — а потому что она была слишком похожа на то, чем, по словам старика со шрамом, могли становиться доспехи Бездны: не спасением, а тюрьмой для того, кто их надевает.

«Я не хочу быть тюрьмой, — думал Макс, наблюдая, как Асур медленно, превозмогая боль, поднимается на ноги в очередной раз. — Я хочу… не знаю. Просто не хочу снова оказаться один во тьме».

И ещё он думал о той таинственной волне, что прошла сквозь Каццтеля, будто сквозь пустоту. Ни разу за время их дальнейшего пути она не повторилась, ни разу потоки маны вокруг не выдали и намёка на присутствие подобной силы поблизости. Она появилась ниоткуда, разрешила невозможный, безнадёжный бой одним росчерком — и исчезла, будто её никогда и не было.

Асур тоже не мог найти этому объяснения, и — Макс чувствовал это по тому, как быстро воспоминание о волне отступало на второй план перед куда более насущной проблемой выживания и пути вперёд, — предпочёл просто принять чудесное спасение как есть, не углубляясь в опасные вопросы. Мир Нивфравлера, судя по всему, приучил его не задавать лишних вопросов везению, если оно вдруг выпадало на долю низкорангового изгоя.

На третий день после боя они миновали последний рубеж Перевала — грубую арку, отмечавшую условную границу между мраком Четвёртого Чертога и первыми, робкими отсветами чего-то иного, льющегося сверху, — и оказались на землях Третьего Чертога, мира людей и полузверей.

XI

Сагираника встретила их светом.

Настоящим, естественным светом — Асур, привыкший за всю свою жизнь к тусклому мерцанию грибных фонарей и редким кристаллам, замер на границе тоннеля, ослеплённый, вскинув серповидные отростки к глазам защитным жестом. Макс, воспринимавший мир иначе, через потоки энергии, ощутил это иначе — как внезапный, ошеломляющий прилив тепла, разлившегося по всей их общей оболочке, тепла, исходившего от далёкого, но яркого источника, висевшего где-то высоко над головой.

Солнце. Настоящее солнце.

Они выбрались на поверхность через полуразрушенный, поросший мхом грот, скрытый среди холмистой, покрытой густым лесом местности, и Асур, привыкая к свету постепенно, щурясь и то и дело отворачиваясь, впервые за много дней позволил себе на короткое мгновение расслабиться.

— Получилось, — прошептал он, и в голосе его прозвучало что-то похожее на облегчение, смешанное с недоверием к собственной удаче. — Мы выбрались.

Следующие несколько дней превратились для обоих — для существа, что вело тело, и для сознания, что наблюдало за миром сквозь него, — в череду новых, непривычных впечатлений. Асур двигался по землям Сагираники с осторожностью беглеца, избегая крупных дорог, держась опушек леса, питаясь тем, что удавалось поймать или найти, — но даже сквозь эту вынужденную скрытность оба они не могли не замечать, насколько иным был этот мир по сравнению с подземным царством низших.

Здесь были деревни — Макс видел их издалека, крохотные скопления домов с соломенными крышами, дымом очагов, поднимающимся в вечернее небо. Здесь были дороги, мощённые камнем, по которым изредка проезжали повозки, запряжённые существами, отдалённо похожими на лошадей, но с крупными, изогнутыми рогами. Здесь были поля, засеянные чем-то похожим на пшеницу, колыхавшиеся под ветром золотистыми волнами.

И здесь, среди этого света, среди этой непривычной, почти забытой Максом красоты обычного, живого мира, он начал по-настоящему осознавать масштаб произошедшей с ним перемены. Он больше не был человеком, наблюдающим родной пейзаж. Он был чем-то иным, чужим этому миру, наблюдающим его глазами существа, само появление которого здесь наверняка сочли бы дурным знамением.

На пятый день пути, если верить внутреннему, всё ещё несовершенному счёту времени, который Макс вёл с упорством, оставшимся у него едва ли не единственной связью с прежней, человеческой жизнью, лес расступился, открывая взгляду — и мана-зрению, и уставшим фасеточным глазам Асура — нечто, заставившее обоих замереть на месте.

XII

Город лежал в широкой долине, обрамлённой невысокими холмами, и был так велик, что Асур, привыкший к теснине подземных пещер Нивфравлера, где даже самые обширные залы казались клетками, на мгновение забыл о необходимости прятаться.

Стены — высокие, сложенные из светлого камня, — опоясывали город неровным кольцом, местами прерываясь массивными воротными башнями, у которых даже на таком расстоянии можно было различить движение стражи. Внутри стен, насколько хватало взгляда, теснились крыши — черепичные, соломенные, кое-где отливавшие металлическим блеском, — переплетённые сетью улиц, среди которых возвышались более крупные постройки: башни, шпили, купол чего-то похожего на храм в самом сердце города, и, венчая всё это, на самом высоком холме — замок, сложенный из белого камня, с флагами, трепетавшими на ветру так далеко, что цвета их было не различить.

Мана-зрение Макса, привыкшее за последние недели различать потоки энергии отдельных существ, здесь захлебнулось от избытка впечатлений: тысячи, десятки тысяч жизней, сплетённых воедино в один огромный, гудящий, живой узел, — люди, полузвери, существа, чью природу Макс пока не мог определить, все они двигались, работали, торговали, жили внутри этих стен, создавая совокупный поток энергии такой плотности, что на его фоне даже недавняя схватка с Каццтелем казалась мелким, локальным всплеском.

Асур издал звук, среднее между щёлканьем жвал и человеческим выдохом изумления.

— Это… — начал он, и осёкся, будто не находя подходящего слова. — Это должна быть столица. Главный город людей и полузверей.

Он замер на опушке леса, глядя на раскинувшийся перед ним город, — беглец, должник, низкоранговая химера, унесшая на своих плечах — и в своём теле — существо, само появление которого здесь могло бы взбудоражить весь этот огромный, кипящий жизнью муравейник до самого основания.

А внутри него, в глубине тёмной, густой оболочки, служившей одновременно тюрьмой и спасением, Макс смотрел на тот же город и думал о том, что путь, начавшийся много лет назад на выжженном поле под ржавым небом, привёл его, кажется, лишь к порогу куда более длинной и куда более непредсказуемой истории.

Конец второй главы.

Глава 3

ДОСПЕХ БЕЗДНЫ

Глава 3. Кукла из семи материалов

I

Сектор Ремесла в столице Сагираники — Асур узнал её название только здесь, у первого же встречного торговца: город именовался Ллеварит, — встретил их запахом раскалённого металла, гарью горнов и звоном молотов, доносившимся из доброго десятка мастерских одновременно.

Асур держался в тени навесов, стараясь не привлекать внимания. За три дня пути по окраинам Ллеварита он успел выяснить главное: этот город был не просто велик — он был баснословно богат по меркам того, что Асур знал о Нижних Ярусах. Здесь торговали не жалкими крохами добычи, а настоящими состояниями; здесь ремесленники брались за заказы, стоившие больше, чем весь оборот рынка в узле путей на границе Чертогов.

И именно поэтому он шёл сюда, а не куда-либо ещё.

Макс, наблюдавший за происходящим из глубины их общей оболочки, чувствовал, как в потоках энергии Асура нарастает напряжение — не страх, не привычная осторожность беглеца, а нечто иное, более острое и в то же время более постыдное. Решимость, замешанная на стыде.

За последние два дня, пока они пробирались через окраины города, Асур несколько раз останавливался у витрин мастерских, разглядывая цены на выставленные товары — обычные мечи, простые амулеты, — и Макс, не понимая ещё до конца, к чему клонит носитель, начал складывать пугающую догадку.

«Он не просто ищет, где переночевать, — думал Макс, наблюдая, как Асур замедляет шаг у очередной вывески. — Он оценивает. Прикидывает. Что я стою на этом рынке».

Догадка подтвердилась, когда Асур наконец остановился перед мастерской, отличавшейся от прочих не размером и не вывеской, а особой, едва уловимой аурой силы, исходившей от самого здания, — потоки маны здесь были плотнее, упорядоченнее, будто сама постройка была пропитана многолетним трудом настоящего мастера.

— Мастерская Фионтита, — прочитал Асур вслух табличку над входом, и в голосе его прозвучало нечто среднее между надеждой и отчаянием. — Говорят, лучший кузнец во всём Третьем Чертоге. Благословлён самим Шримламирой.

Он помолчал мгновение, будто собираясь с духом.

— Прости, — прошептал он едва слышно, обращаясь то ли к самому себе, то ли к доспеху, что был на нём, — но мне нужны эти деньги больше, чем нужен ты.

И вошёл внутрь.

II

Макс не сразу понял смысл этих слов. Понимание пришло чуть позже — тяжёлое, ледяное, — но в первые мгновения внутри мастерской он был слишком поглощён новыми, ошеломляющими впечатлениями, чтобы связать сказанное с надвигающейся угрозой.

Мастерская изнутри оказалась куда просторнее, чем можно было предположить по фасаду, — высокие своды, ряды верстаков, полки, уставленные заготовками из металлов, которых Макс никогда прежде не видел даже в потоках маны: одни светились тускло-багровым, другие — холодным синим, третьи и вовсе казались чёрными провалами, поглощавшими ману, а не излучавшими её.

В центре этого хаоса организованного мастерства стоял кузнец.

Фионтит оказался существом, каких Макс тоже прежде не встречал: невысокий, коренастый, с широкими плечами и бородой, заплетённой в несколько тугих кос, перехваченных металлическими кольцами, — но при этом с чертами лица, слишком тонкими, слишком изящными для чистокровного гнома, будто в его крови смешались две различные линии наследия. Полугном, полу-человек, как позже объяснит Асуру сам мастер, — редкое, но не уникальное сочетание в этих землях.

Глаза его — тёмные, глубоко посаженные — при виде вошедшего химеры вспыхнули не тревогой, а профессиональным, цепким интересом, скользнувшим по чужеземному облику Асура и тут же переместившимся на доспех.

— Химера, — произнёс Фионтит с лёгким, но безошибочным удивлением, откладывая молоток на верстак. — Из Нивфравлера, судя по панцирю. Далеко же тебя занесло, дружище. Чем обязан?

Асур замялся — Макс почувствовал это колебание особенно остро, будто оно передавалось напрямую через доспех, — но затем расправил плечи, изображая уверенность, которой явно не испытывал.

— Мне сказали, вы лучший кузнец в Ллеварите, — начал он. — И что вы понимаете в вещах, которые… необычны.

Фионтит склонил голову набок, разглядывая доспех химеры куда пристальнее, чем разглядывал самого химеру.

— Необычны, значит, — протянул он задумчиво, и в голосе его прозвучали нотки, от которых Максу — всё ещё ничего не подозревавшему о намерениях Асура — вдруг стало не по себе. — Что ж. Покажи, что у тебя есть.

III

— Я хочу продать доспех, — произнёс Асур, и слова эти обрушились на Макса, как обрушивается потолок обвалившегося тоннеля: внезапно, без предупреждения, погребая под собой всё, что он успел выстроить за прошедшие недели.

«Продать. Меня».

Мысль эта была настолько дикой, настолько немыслимой, что первые несколько секунд Макс попросту отказывался в неё верить. Он наблюдал за Асуром недели — видел его страх, его отчаяние, его борьбу за выживание, — и где-то на дне этого наблюдения, помимо воли, помимо всякой логики, у Макса выросло нечто похожее на привязанность. Не дружбу — для дружбы нужны были общие слова, общее понимание, а Асур по-прежнему не подозревал, что доспех, который он носит, обладает собственным разумом, — но нечто вроде родства узников одной камеры, вынужденных делить одно тело, одну судьбу.

И вот теперь это родство обрывалось одним словом.

Фионтит, между тем, обошёл Асура кругом, разглядывая доспех со всех сторон профессиональным взглядом мастера, оценивающего заготовку.

— Продать доспех Бездны, — повторил он медленно, и в этом повторении прозвучало не удивление — недоверие. — Ты хоть понимаешь, что это такое, парень?

— Мне сказали, что это редкость, — ответил Асур, стараясь звучать спокойно, хотя Макс чувствовал, как внутри него сплетаются в тугой узел стыд и облегчение одновременно. — Что такие находки случаются раз в несколько поколений.

— Раз в несколько поколений, — согласился Фионтит, и в глазах его блеснуло что-то расчётливое. — И ты хочешь избавиться от подобного сокровища вот так, за первую же названную сумму?

Асур молчал секунду дольше, чем следовало.

— Мне нужны деньги, — произнёс он наконец, и в голосе его прорвалось нечто похожее на отчаяние, тщательно скрываемое всё это время. — Много денег. Срочно.

Фионтит долго смотрел на него — не с презрением, как ожидал, вероятно, сам Асур, а с чем-то похожим на понимание существа, повидавшего на своём веку немало отчаявшихся должников и беглецов.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Полтора миллиона мац. Больше половины уйдёт из моей собственной казны, остальное — в кредит под будущие заказы, но деньги ты получишь сразу, все, сегодня же.

Асур замер, будто оглушённый названной суммой, — Макс почувствовал, как волна ошеломлённого, почти неверящего облегчения прокатилась по всему его существу, стирая на мгновение и стыд, и колебания.

— По рукам, — прошептал он.

И начал снимать доспех.

IV

Первым, что почувствовал Макс, когда наручи соскользнули с рук Асура, а нагрудник отделился от его торса, — была не боль. Была пустота.

Он привык за прошедшие недели к постоянному, ровному фону чужого сознания рядом со своим — к дыханию Асура, к ритму его сердца (или того, что заменяло сердце химере), к потокам его эмоций, к самому ощущению, что он не один. И теперь, в одно мгновение, этот фон исчез, будто выдернутый из-под него, оставив после себя оглушительную, звенящую тишину.

«Нет, — подумал Макс, и мысль эта была первой чистой, незамутнённой паникой за долгое время. — Нет-нет-нет».

Он попытался дотянуться — так же, как когда-то давно тянулся к рукам и плечам, учась ими двигать, — попытался нащупать привычные потоки, связывавшие его с телом Асура, но нащупывать было уже нечего. Связь оборвалась чисто, окончательно, будто её никогда и не существовало.

Доспех — теперь просто груда тёмного, безжизненного на первый взгляд металла — лежал на верстаке Фионтита отдельными частями: нагрудник, наручи, поножи, шлем, — и Макс, заключённый в этой груде, впервые за долгое время ощутил себя ровно так же, как в первые годы после пробуждения в подземелье. Один. Отрезанный от всего.

«Он даже не попрощался, — подумал он с горечью, которую сам от себя не ожидал. — Он даже не знал, что со мной можно попрощаться».

Асур, тем временем, получал от Фионтита обещанную плату — Макс слышал это глухо, будто через толщу воды, слышал звон монет, короткие, деловые фразы кузнеца о том, как оформить перевод такой суммы через городской банк, — и в этих звуках не было ни капли сожаления, ни тени сомнения. Для Асура сделка была завершена. Долг Каццтеля — уже неважно, что самого Каццтеля больше не существовало, — был выплачен раз и навсегда, а вместе с ним закрывалась и целая глава его отчаянной, загнанной в угол жизни.

Он ушёл, не оглянувшись.

Макс остался лежать на верстаке чужого мастера — снова, как когда-то, всего лишь предметом, а не существом.

Но на этот раз ему не пришлось долго оставаться в одиночестве.

V

Фионтит подошёл к верстаку почти сразу же, как за химерой закрылась дверь мастерской, — и в этот раз в его движениях не было небрежности покупателя, разглядывающего товар. Было нечто иное — настороженная, почти благоговейная сосредоточенность.

Он положил обе ладони на нагрудник — Макс ощутил это прикосновение так же, как когда-то давно ощутил прикосновение Асура в глубине подземелья, — и замер, закрыв глаза.

— Хм, — пробормотал кузнец после долгой паузы. — Странно. Очень странно.

Он провёл пальцами вдоль тёмных, похожих на вены линий, испещрявших поверхность нагрудника, и Макс — всё ещё оглушённый потерей связи с Асуром, всё ещё пытающийся осмыслить внезапное одиночество, — вдруг ощутил нечто новое: прикосновение Фионтита не было простым осязанием. Оно прощупывало его — так же, как когда-то потоки маны прощупывали окружающий мир самого Макса, только куда точнее, куда искуснее.

«Он что-то чувствует, — понял Макс с растущей тревогой. — Он чувствует меня».

Благословение Шримламиры — дракона кузнечного дела, чтимого в Втором Чертоге как один из великих покровителей ремесла, — давало Фионтиту способность, которой не обладал ни один обычный мастер: видеть истинную природу материала, из которого сделана вещь, слышать, если можно так выразиться, его внутреннюю песню. Обычно эта способность позволяла определять чистоту металлов, скрытые изъяны в заготовках, потенциал редких сплавов.

Здесь же она натолкнулась на нечто, чего прежде Фионтит не встречал ни разу за долгую карьеру.

— Ты не просто зачарованный доспех, верно? — произнёс он вслух, тихо, будто разговаривая сам с собой, но с той интонацией, что явно предполагала: он ждёт ответа. — Ты… живой. У тебя есть собственная воля. Собственное сознание.

Макс замер — если можно было замереть ещё сильнее, чем он уже был неподвижен по самой своей природе. Впервые за всё время своего существования в этом мире кто-то обратился напрямую к нему — не к оболочке, не к артефакту, а к тому, что было внутри.

Он попытался ответить — так же, как когда-то пытался кричать в первые часы после смерти, — и на этот раз, к собственному изумлению, что-то произошло: слабая, едва уловимая пульсация прошла по венам доспеха, будто отклик, будто попытка сказать «да» единственным доступным ему языком.

Фионтит отдёрнул руки, глаза его широко распахнулись.

— Клянусь молотом Шримламиры, — прошептал он благоговейно. — Так и есть. Ты меня понимаешь.

VI

Следующий час Фионтит провёл, расхаживая по мастерской взад и вперёд, бормоча себе под нос, то и дело возвращаясь к верстаку, чтобы снова коснуться доспеха, снова прощупать его странную, пульсирующую природу.

— Живой доспех, — повторял он снова и снова, будто пробуя эти слова на вкус. — Не просто артефакт, не просто зачарованный металл — сознание, заключённое во тьме. Существо Бездны, ставшее не монстром, а… чем-то иным. Уникальным.

Макс, наблюдая за этим бормотанием, чувствовал, как в потоках энергии кузнеца — а Фионтит, как выяснилось, тоже обладал собственной, пусть и человеческо-гномьей, а не демонической природой энергии, различимой мана-зрением, — нарастает возбуждение, куда более сильное и чистое, чем простая деловая радость от выгодной покупки.

Это было возбуждение мастера, столкнувшегося с задачей всей жизни.

— Проблема ведь не в том, что ты доспех, — рассуждал вслух Фионтит, снова принимаясь расхаживать по мастерской, теперь уже быстрее, увереннее, будто мысль его набирала скорость с каждым шагом. — Проблема в том, что доспех без носителя — это просто мёртвый груз. Тебе нужно тело. Не чужое, занятое, как было с этим беглым химерой, — своё собственное. Тело, созданное именно под тебя, специально для тебя.

Он остановился перед верстаком с материалами, глаза его пробежались по полкам мастерской с той стремительной, деловой сосредоточенностью, с какой опытный повар пробегает взглядом по кладовой перед приготовлением сложнейшего блюда.

— Вольфрам у меня есть, — бормотал он, беря в руки тускло блестящий слиток. — Прочный, надёжный, хорошо держит форму зачарования. Основа для скелета — то, что надо.

Он отложил слиток и подошёл к сейфу, встроенному в дальнюю стену мастерской, — массивному, укреплённому рунами, светившимися в мана-зрении Макса плотным, защитным узором. Открыв его, Фионтит извлёк небольшую, тщательно обёрнутую в ткань шкатулку.

— А вот это, — произнёс он, разворачивая ткань с почти священной осторожностью, — обошлось мне в шестьдесят восемь миллионов мац. Семь граммов чистейшего адамантия. Я берёг их для заказа одного лорда с Островов, но лорд подождёт. Такое, как ты, встречается раз в жизни мастера, а адамантий я всегда смогу добыть снова — за деньги.

VII

К вечеру того же дня верстак Фионтита превратился в подобие алтаря, заваленного самыми разными материалами, каждый из которых, Макс это чувствовал даже без объяснений кузнеца, представлял собой немалую ценность.

— Смотри внимательно, доспех, — приговаривал Фионтит, раскладывая компоненты в определённом, только ему понятном порядке. — Такое творится не каждый день, и даже я не уверен до конца, что получится, но Шримламира любит смелых кузнецов, а не осторожных.

Вольфрам — тяжёлый, прочный металл — должен был составить основной каркас, скелет будущего тела: рёбра, суставы, хребет, способный выдержать нагрузки, которых не выдержало бы обычное живое тело.

Семь граммов адамантия — крохотная на вид горстка тёмно-серого, почти чёрного металла, но при этом плотностью энергии превосходившая, кажется, весь остальной верстак вместе взятый, — должны были стать сердцевиной, ядром, вокруг которого будет держаться вся структура зачарования, местом, где сила Макса сможет закрепиться прочнее всего.

Кусок дерева — тёмный, свилеватый, с прожилками, отливавшими странным, потусторонним блеском, — Фионтит извлёк из отдельного, запертого на два замка шкафа с почти суеверной бережностью.

— Дерево со Второго Чертога, — пояснил он, заметив, вероятно, изменения в потоках маны доспеха, выдававшие любопытство Макса. — Не спрашивай, во сколько оно мне обошлось — я сам не знаю, если честно. Досталось по случаю, за долг одного странствующего торговца, который, поговаривают, сам не знал толком, откуда у него эта древесина. Но сила в ней такая, что я берёг её десять лет, ожидая подходящего случая. Кажется, дождался.

Кусок рога — массивный, изогнутый, с поверхностью, будто впитавшей в себя жар тысячи лет, — Фионтит назвал попросту «рогом дракона», не уточняя, какого именно и откуда взялся этот фрагмент в его коллекции, а синяя глина, последний из компонентов, оказалась мягкой, податливой массой с лёгким, едва уловимым сиянием, пульсировавшим внутри неё, точно застывшая молния.

— Глина будет плотью, — пояснил Фионтит, разминая ком в широких, мозолистых ладонях. — Мягкой снаружи, но твёрдой там, где нужно твёрдой. Остальное — вольфрам, адамантий, дерево, рог — станет скелетом и сердцем. А ты, — он бросил взгляд на разложенный на верстаке доспех, — станешь тем, что заставит всё это двигаться. Кожей поверх костей. Разумом внутри тела.

Он подошёл к горну, раздул угли, и мастерская наполнилась гулом усиливающегося пламени.

— Работа начинается, — произнёс он торжественно. — И заканчивать я её буду без перерывов, пока не закончу. Такое дело нельзя откладывать на завтра.

VIII

То, что последовало дальше, растянулось на три дня непрерывного, изнурительного труда, — и Макс, наблюдавший за этим процессом со своей всё ещё неподвижной, разложенной по частям на дальнем краю верстака оболочки, не мог оторваться от зрелища, даже если бы захотел.

Фионтит работал с одержимостью человека, нашедшего наконец задачу, достойную всей его жизни. Он плавил вольфрам в раскалённом горне, вытягивая из расплава тонкие, но прочные балки будущего скелета, — и над каждой из них бормотал слова, которые Макс, не разбираясь толком в местной магии, определил как заговоры или благословения, произносимые на языке, отличном от общего.

Семь граммов адамантия он обрабатывал отдельно, с ещё большей осторожностью, — расплавляя крохотными порциями при температуре, для которой обычный горн, судя по всему, не годился: Фионтит использовал какое-то отдельное устройство, усеянное рунами, вспыхивавшее в мана-зрении Макса ослепительно-белым огнём, не похожим ни на что виденное прежде.

— Адамантий не терпит спешки, — бормотал кузнец, покрытый испариной, но не сбавляя темпа работы даже на мгновение. — Одна ошибка — и все шестьдесят восемь миллионов превратятся в бесполезную пыль. Но зато, если получится… если получится, ты получишь сердце, которое не сломать ничем, что есть в этом мире.

Дерево Второго Чертога он не плавил и не ковал — обрабатывал резцами, вырезая из свилеватого куска тонкие, длинные вставки, которые затем встраивал прямо в вольфрамовый скелет, туда, где, по замыслу мастера, должны были находиться суставы, сгибы, места наибольшей подвижности будущего тела.

— Дерево гибче металла, — пояснял он, не прекращая работы. — Оно позволит тебе двигаться плавно, а не скрипеть, как ржавая машина. А ещё оно… чувствительнее. Улавливает потоки маны лучше самого прочного металла.

Рог дракона он раскрошил на мельчайшие осколки и вплавил в саму сердцевину, туда, где будущий адамантиевый центр должен был соединиться со скелетом, — а синюю глину лепил вручную, слой за слоем, поверх готового каркаса, придавая ему форму, отдалённо напоминающую человеческую, но с некоторыми отклонениями: чуть более широкие плечи, чуть более удлинённые конечности, будто мастер закладывал в саму форму тела запас прочности, запас силы, которого не было бы в обычной, человеческой пропорции.

К исходу третьего дня на верстаке лежала кукла.

IX

Она была высотой чуть выше среднего человеческого роста — гуманоидная фигура из синей, слегка отливающей глубоким, спокойным блеском глины, с проступающими под поверхностью, точно вены под кожей, тёмными прожилками вплавленного дерева и рога, а в самом центре груди, там, где полагалось быть сердцу, пульсировала — Макс видел это даже без прикосновения, одним лишь мана-зрением — крохотная, но невероятно плотная точка света: адамантиевое ядро.

Кукла не двигалась. Не дышала. Была, по всем признакам, просто идеально исполненной статуей — прекрасной работой мастера, но не более того.

— Теперь остывает, — произнёс Фионтит, устало опускаясь на табурет рядом с верстаком, вытирая пот со лба тыльной стороной перепачканной глиной ладони. — Материалы должны схватиться, слиться воедино, прежде чем в них можно будет что-либо поместить. Ещё день, может, два.

Он посмотрел на разложенные части доспеха, затем снова на куклу, и в глазах его читалась смесь гордости и тревожного ожидания — будто он и сам не был до конца уверен, сработает ли задуманное.

— А потом, доспех, — обратился он напрямую к нагруднику, — потом настанет твоя очередь показать, чего ты стоишь.

Два дня, пока глина застывала, обретая окончательную твёрдость, Макс провёл в состоянии, которое сам для себя определил как нетерпеливое ожидание, — эмоция, давно забытая, эмоция из прежней, человеческой жизни, когда ждёшь чего-то важного и не можешь ускорить время силой одного лишь желания.

Он наблюдал за Фионтитом, который в эти дни занимался другими, менее значительными заказами, то и дело бросая взгляды на остывающую куклу, будто проверяя, не поторопился ли он с расчётами.

А на исходе второго дня, когда синяя глина обрела наконец твёрдость полированного камня, а прожилки дерева и рога под её поверхностью засветились ровным, устоявшимся сиянием, Фионтит поднялся, разминая пальцы, и подошёл к верстаку с частями доспеха.

— Пора, — произнёс он тихо. — Посмотрим, дружище, получится ли у нас чудо.

X

Процесс надевания доспеха на куклу был не похож ни на что, что Макс испытывал прежде, — ни на первое прикосновение Асура в темноте подземелья, ни на прежние попытки освоиться с чужим, живым телом химеры.

Кукла не была живой. У неё не было собственной воли, собственных желаний, собственного сопротивления или согласия. Она была пустой формой, ожидающей содержания, — и когда Фионтит аккуратно, с той же благоговейной осторожностью, с какой работал последние три дня, начал закреплять на ней части доспеха — нагрудник на грудь, наручи на предплечья, поножи на голени, шлем на плоскую, ещё безликую голову, — Макс ощутил себя не гостем в чужом теле, а хозяином, впервые полностью, безраздельно вступающим во владение собственным домом.

Но дом этот был пуст. Незнаком. Не отзывался.

Когда последняя часть — шлем — легла на место, мастерская погрузилась в тишину, нарушаемую лишь потрескиванием углей в остывающем горне. Фионтит отступил на шаг, вытирая руки о фартук, и замер в ожидании.

Ничего не происходило.

Секунды тянулись, складываясь в минуты, минуты — в добрый час, и по мере того, как ожидаемое чудо не наступало, Макс чувствовал, как в потоках энергии кузнеца нарастает разочарование, смешанное с недоумением.

— Может, я ошибся с пропорциями, — пробормотал Фионтит, скорее себе, чем доспеху. — Может, материалы не подошли друг другу так, как я рассчитывал.

Но Макс, в отличие от кузнеца, знал — или, во всяком случае, интуитивно чувствовал, — что дело не в ошибке расчётов. Дело было в нём самом. В том, что тело Асура он получил уже готовым, уже способным двигаться, уже наделённым мышцами и суставами, знавшими, как отзываться на импульсы воли. Эта же кукла была чистым листом — материей без единого опыта движения, без единой памяти о том, как сгибается локоть или разворачивается стопа.

Ему предстояло научить её всему заново. Так же, как когда-то, много лет назад, он учился двигать плечами собственного доспеха в кромешной тьме подземелья.

Он начал пробовать.

XI

Первое движение — едва заметное подрагивание пальца правой руки куклы — далось Максу тяжелее, чем весь бой с Каццтелем.

Он направлял волю в эту точку — крохотный, глиняный сустав, укреплённый деревянной вставкой, — снова и снова, будто пытаясь докричаться сквозь толстую стену. Материал отзывался неохотно, тяжело, куда медленнее, чем откликалась живая плоть Асура: не было ни нервов, готовых мгновенно передать импульс, ни мышц, привыкших сокращаться по первому требованию.

Но был адамантиевый центр в груди куклы — и Макс, сосредотачиваясь на этой крохотной, плотной точке силы, начал постепенно понимать: именно она служила проводником, именно через неё его воля просачивалась в остальную структуру тела, медленно, по капле, наполняя вольфрамовый скелет и глиняную плоть подобием жизни.

Первый день закончился едва заметной дрожью в пальцах правой руки.

Фионтит, наблюдавший за этим почти незаметным прогрессом с терпением истинного мастера, лишь молча кивал, отмечая каждое, даже мельчайшее изменение.

— Есть, — прошептал он, заметив первое подрагивание. — Есть отклик. Не спеши, дружище. Такое тело — не подарок судьбы, который принимается сразу. Его нужно заслужить собственным трудом, даже если ты уже прошёл через огонь и смерть однажды.

На второй день Максу удалось согнуть палец полностью — медленно, со скрипом ещё не до конца притёршихся деревянных вставок в суставе, но полностью, от основания до кончика.

На третий день — сжать всю ладонь в кулак.

К концу третьего дня кукла — а Макс уже начинал мысленно называть её не куклой, а телом, своим телом, — смогла приподнять руку целиком, на несколько сантиметров над верстаком, удержать её в воздухе несколько долгих, дрожащих от напряжения секунд, а затем опустить обратно, уже куда увереннее, чем поднимала.

Фионтит, наблюдавший за этим, не сдержал восторженного, почти детского возгласа.

— Получилось! — воскликнул он, вскакивая с табурета. — Клянусь молотом Шримламиры, получилось! Это… — он замолчал, будто подбирая слова, достойные момента, — это лучшее, что я создал за всю свою жизнь. Живая кукла. Разум внутри рукотворного тела. Такого не делал ни один кузнец на моей памяти, ни один мастер во всём Третьем Чертоге!

XII

Следующая неделя прошла для Макса в непрерывной, изматывающей, но всё более увлекательной работе над собственным телом.

С каждым днём движения давались легче — не потому что материал вдруг стал податливее, а потому что сам Макс учился лучше распределять свою волю, лучше чувствовать, как густая тёмная сила его прежней оболочки, растворённая теперь по всей структуре куклы, взаимодействует с вольфрамом, деревом, роговыми вставками и адамантиевым ядром.

Он научился сгибать руки в локтях, затем поднимать их полностью над головой. Научился шевелить пальцами ног, затем сгибать колени, затем — на исходе первой недели, к почти суеверному восторгу Фионтита, — сделал первый шаг.

Это было неуверенное, шаткое движение, больше похожее на падение вперёд, чем на осмысленную ходьбу, но Фионтит, наблюдавший за этим первым шагом, замер, будто присутствовал при рождении чуда.

— Ты понимаешь, что ты такое? — произнёс он тихо, когда Макс — а вернее, кукла, движимая волей Макса, — устояла на ногах после первого неловкого шага. — Ты не просто доспех. Ты не просто оживлённая статуя. Ты — новый вид жизни, дружище. Первый в своём роде.

Через две недели после начала процесса Макс мог не только ходить, но и двигаться достаточно уверенно, чтобы Фионтит начал давать ему простые задания по мастерской: поднести инструмент, придержать заготовку, разжечь угли в горне. Каждое из этих действий Макс выполнял чуть увереннее предыдущего, и с каждым разом связь между его волей и телом куклы становилась крепче, естественнее — уже не требовала того мучительного, сосредоточенного усилия, что требовалось в первые дни.

А затем, в один из вечеров, когда Макс в очередной раз практиковался в мастерской, поднимая и опуская тяжёлые заготовки металла, он ощутил нечто новое, всплывшее в сознании, будто долгожданное системное сообщение:

[Получен навык: Контроль, уровень 1]

[Позволяет заставлять неживые объекты двигаться, если эти объекты длительное время находились под контролем]

Он замер, осмысливая новое знание. Способность, судя по всему, была прямым следствием того, что он проделал с куклой, — только теперь, вероятно, применимая шире: не только к собственному телу, но и к другим, неодушевлённым предметам, если только достаточно долго удерживать их под своей волей.

Фионтит, заметив это внезапное замирание, склонил голову набок.

— Что случилось, дружище?

Макс, впервые с момента обретения нового тела, попробовал ответить не пульсацией, а движением — кивком, лёгким, но уверенным наклоном головы куклы вперёд и назад.

Фионтит расплылся в широкой, довольной улыбке.

— Ну наконец-то, — произнёс он с искренним теплом в голосе. — Здравствуй, дружище. Добро пожаловать в мир живых.

XIII

Прошёл месяц с того дня, как кукла сделала первый неуверенный шаг, и за этот месяц Макс успел не только полностью освоиться в новом теле, но и понять простую, отрезвляющую истину: свобода эта не была бесплатной.

Фионтит, при всей своей радости от удавшегося творения, не забывал и о деловой стороне вопроса — шестьдесят восемь миллионов мац за адамантий, десятилетиями хранимое дерево Второго Чертога, редкий рог дракона — всё это составляло сумму, которую даже щедрый, вложившийся в собственное творчество мастер не мог просто списать на артистический порыв.

— Ты мне не должен ничего, — сказал он однажды Максу, когда тот, обретя уже достаточную ловкость движений, помогал ему в кузне с более сложными задачами: держать раскалённые заготовки специальными клещами, вращать точильный круг, подавать инструменты в нужный момент. — Но если ты сам захочешь отработать хотя бы часть затраченного — я не откажусь от такого помощника. Руки у тебя теперь крепче, чем у любого подмастерья, которого я нанимал прежде, а поломки тебе не грозят так, как грозят живой плоти.

Макс, обдумав это предложение — а думать теперь, обладая собственным, пусть и рукотворным телом, было куда легче, чем в те годы немой, беспомощной темноты подземелья, — согласился кивком.

Он не знал, сколько времени займёт отработка долга перед мастером, вложившим в его новое существование целое состояние. Не знал, что ждёт его дальше, за пределами этой мастерской, полной запахов раскалённого металла и гула кузнечных горнов.

Но впервые за долгое, долгое время у него было тело. Было имя, произносимое вслух другим существом — пусть Фионтит по-прежнему звал его просто «дружище», не зная настоящего имени, — и была, что важнее всего, возможность двигаться собственной волей, не завися больше ни от чьего сна, ни от чьей грани между жизнью и смертью.

Он смотрел, как за окном мастерской садится солнце, окрашивая крыши Ллеварита в тёплые, оранжевые тона, и думал о том, что где-то там, за пределами Сектора Ремесла, город живёт своей жизнью, полной тайн, историй и, возможно, ответов на вопрос, который так и остался незакрытым: что за сила прошла тогда сквозь тоннели Нивфравлера, оставив от высокорангового Каццтеля лишь горстку хитиновых обломков.

Но это уже была история для другого дня.

Конец третьей главы.

Глава 4

ДОСПЕХ БЕЗДНЫ

Глава 4. Записка

I

— А ну-ка, дружище, подай мне вон те щипцы, — Фионтит махнул рукой в сторону дальнего верстака, не отрывая взгляда от раскалённой заготовки в горне, — да не те, что покороче, а длинные, с загнутым концом.

Макс — тело куклы уже давно перестало быть для него чужим, неуклюжим сосудом, превратившись за прошедшие недели в такое же естественное продолжение воли, каким когда-то было тело из плоти и крови, — без единой заминки подошёл к верстаку, взял нужные щипцы и протянул их кузнецу.

— Вот это я понимаю, — довольно хмыкнул Фионтит, принимая инструмент. — Ни разу не ошибся с тех пор, как я тебе объяснил, что где лежит. Знаешь, дружище, будь ты женщиной — цены б тебе не было. Железная горничная, а не помощник. Дом прибран, инструмент всегда под рукой, ужин не подгорает, потому что тебе и есть-то не надо.

Он рассмеялся собственной шутке — низким, хриплым смехом, переходящим временами в кашель от многолетнего вдыхания кузнечной гари, — и Макс, за прошедшее время научившийся выражать эмоции скупыми, но выразительными жестами тела, склонил голову набок с интонацией, которую сам определил бы как «сдержанное неодобрение шутки, но не обиду».

— Ну-ну, не хмурься, — Фионтит подмигнул, хотя лицо куклы, разумеется, не могло хмуриться в привычном смысле — Макс просто чуть опустил голову, будто досадуя. — Шучу я, шучу. Ты мне лучший подмастерье за все двадцать лет работы, а не горничная. Хотя готовку я бы тебе тоже доверил, была бы у тебя вкусовые рецепторы.

Как-то вечером, когда Фионтит уже закончил с делами и ушёл спать, Макс, привыкая к новому телу, забрёл на кухню — просто по привычке обходить дом перед тем, как погасить последние угли в очаге. Внимание его привлёк большой, отполированный до блеска кусок серебра, прислонённый к стене рядом с рукомойником, — Фионтит использовал его вместо зеркала, слишком дорогого удовольствия для скромного вдовца, но достаточно исправно служившего своей цели.

Макс остановился перед ним.

За все месяцы, прошедшие с той поры, как кузнец надел на куклу его прежнюю оболочку, он ни разу толком не видел себя — только чувствовал форму собственного тела изнутри, через отклик воли, через движение суставов. Теперь же, глядя в потускневшую, но всё ещё достаточно ясную поверхность серебра, он впервые увидел то, во что превратился.

Фигура была человекоподобной — в этом Фионтит не солгал, придавая глине форму, — но лишь отдалённо, лишь в самых общих пропорциях. Тело было высоким, стройным, но с широкими плечами, от которых вверх поднимались два острых, изогнутых шипа, будто выросшие прямо из-под нагрудника, — не корона, не украшение, а нечто среднее между рогами и клинками, торчащими под углом назад. Голову скрывал сплошной, монолитный шлем без единой прорези для настоящих глаз — только гладкая, отливающая глубоким чёрным блеском поверхность, спереди сужавшаяся к подобию клюва или морды, будто голова какого-то хищного зверя, а не человека.

Панцирь, покрывавший грудь и живот, был выточен неровными, угловатыми пластинами, налегавшими друг на друга, как чешуя, — тёмный, почти смоляной, но с частыми серебристыми бликами там, где на металл падал свет очага, будто под верхним слоем черноты пряталась ещё какая-то, куда более твёрдая и светлая сущность. Наручи и поножи повторяли тот же рисунок — рваные, острые грани, сходившиеся у запястий и щиколоток в утончённые, почти клинковидные окончания, придававшие всей фигуре вид не столько доспеха, сколько живого оружия.

Он поднял руку — ту самую, которой совсем недавно неуверенно держал молот у горна, — и всмотрелся в собственное отражение уже пристальнее. Пальцы, длинные и заострённые, напоминали не человеческую кисть, а нечто среднее между когтями и клинками, изящно и одновременно угрожающе изогнутыми на концах.

«Вот, значит, кто я теперь, — подумал он, разглядывая эту фигуру, черноту которой не могли смягчить даже тёплые отсветы кухонного очага. — Не человек. Даже не совсем то, что было доспехом Асура. Что-то новое. Что-то, рождённое из тьмы, металла и глины».

Он стоял так долго — не от испуга, а от того особого, тяжёлого любопытства, с каким смотрят в лицо собственной, необратимо изменившейся судьбе, — прежде чем наконец отвернулся от серебряной глади и вернулся догашивать огонь в очаге, унося с собой этот образ, который отныне будет всегда сопровождать любую мысль о том, кем он стал.

Дни складывались в простую, размеренную рутину: подъём (хотя Максу, строго говоря, спать было незачем, он всё же научился имитировать некое подобие отдыха, синхронизируясь с распорядком дня хозяина мастерской), уборка, помощь в кузне — держать заготовки, раздувать угли, подавать инструменты, — а по вечерам, когда работа стихала, Фионтит нередко усаживался рядом с верстаком и просто разговаривал с Максом, будто с давним другом, невзирая на то, что ответить словами тот по-прежнему не мог, но по словам Фионтита, лучший в разговоре тот, кто может выслушать собеседника.

II

Обучение началось как-то само собой, без специального замысла — Фионтит однажды просто протянул Максу молот и указал на раскалённую заготовку.

— Попробуй, — сказал он тогда. — Не бойся ошибиться, я рядом.

Первые попытки Макса выглядели неуклюже: удары либо приходились мимо, либо оказывались слишком слабыми, чтобы придать металлу нужную форму, либо, наоборот, слишком резкими, разбивавшими заготовку в бесполезный ком. Но Фионтит, наблюдавший за этими попытками с терпением человека, привыкшего обучать молодых подмастерьев, ни разу не выказал раздражения.

— Не силой берёшь металл, — поправлял он, беря молот из рук Макса и показывая правильный замах, — а ритмом. Слушай металл, дружище. У него есть свой голос, если умеешь его слышать. Он подскажет, когда бить сильнее, а когда — легче.

Макс, обладавший теперь не только физическим телом, но и обострённым за время своих приключений мана-зрением, действительно начал со временем различать нечто похожее на голос металла — тончайшие изменения в потоках энергии заготовки, менявшиеся в зависимости от температуры, от плотности удара, от угла, под которым молот соприкасался с раскалённой поверхностью.

Через несколько недель практики он уже мог самостоятельно выковать простую подкову или несложный крюк, и Фионтит, принимая эти первые изделия в свои мозолистые руки, разглядывал их с той же гордостью, с какой разглядывал бы работу настоящего, живого ученика.

— Ты знаешь, дружище, — сказал он однажды вечером, когда день выдался особенно тяжёлым и оба они — кузнец и его необычный помощник — устало сидели у остывающего горна, — напоминаешь ты мне моего сынишку. Он тоже мне так помогал. Хорошим был парнем. Светлым.

Макс, уловив в потоках энергии кузнеца непривычную нотку — тяжёлую, придавленную грусть, прежде тщательно скрываемую за постоянными шутками и рабочей суетой, — замер, ожидая продолжения.

Но Фионтит замолчал, глядя в остывающие угли горна, и Макс, не понимая пока, что именно вызвало эту внезапную тишину, лишь чуть наклонил голову набок — жест, ставший для него привычным способом выразить непонимание или вопрос там, где слова были ему недоступны.

III

Фионтит заметил этот жест и невесело усмехнулся.

— Не понимаешь, — произнёс он тихо, скорее утверждая, чем спрашивая. — Да и откуда тебе понимать. Ты ведь, поди, и не знаешь, что такое потерять кого-то.

Он помолчал ещё немного, затем, будто решившись на что-то, заговорил снова — медленно, с трудом подбирая слова, которые, судя по всему, давно не произносил вслух.

— Сынишку моего звали Кориэль. Хороший был мальчишка, любознательный, руки золотые — весь в меня, только характером мягче. Ему было двенадцать, когда пришла холера.

Он снова замолчал, и в этот раз Макс уже начал понимать: за этим коротким словом скрывалась целая история боли, которую кузнец нёс в себе годами.

— Чумное зверьё, — продолжил Фионтит после паузы, и голос его стал глуше. — Знаешь, что это такое? Твари, приходящие с болотистых низин к востоку от города, разносят заразу быстрее, чем гильдия успевает их выбить оттуда. Обычно жертвами становятся старики да слабые здоровьем. Но той весной зараза добралась и до детей. Кориэль слёг за три дня. За три дня, дружище. Я не успел даже позвать целителя из столичной гильдии — местный лекарь только руками разводил.

Он замолчал снова, дольше прежнего, и Макс, наблюдая за потоками его энергии, различал в них тяжёлую, застарелую боль, будто рана, так и не затянувшаяся до конца, несмотря на прошедшие годы.

— Вамира — его мать, жена моя, — не выдержала утраты, — произнёс Фионтит совсем тихо, почти шёпотом. — Через месяц после похорон сына она поднялась на скалу за городом. Ту самую, с которой открывается вид на всю долину, — они с Кориэлем любили туда ходить, смотреть закат. И ....

.....спрыгнула......

Тишина, повисшая после этих слов, была абсолютной — той тишиной, что наступает не от отсутствия звука, а от невозможности произнести что-либо, способное облегчить сказанное.

— В один год я потерял и жену, и сына, — закончил Фионтит, поднимая наконец взгляд от остывших углей и глядя прямо на Макса, с уже слезящимися глазами. — Так что ты, друг мой, живи полной жизнью. Не растрачивай её на страх или сожаления, как я растратил столько лет после той весны. Радуйся, что тебе досталось тело, второй шанс, каким бы странным путём он к тебе ни пришёл. Немногим выпадает такая удача.

IV

Макс не мог ответить словами, но в этот момент — впервые, пожалуй, с тех пор как обрёл новое тело, — он остро, до боли пожалел об этом, он лишь наклонил голову вперед, показывая сожаление...

Он хотел сказать, что понимает — не в полной мере, конечно, ведь у него никогда не было ни жены, ни сына, ни даже времени на то, чтобы завести семью в своей прежней, короткой человеческой жизни, — но понимает потерю, понимает, каково это, лишиться всего в один миг, без предупреждения, без шанса попрощаться.

Он хотел сказать, что и сам когда-то умер внезапно, среди ржавого неба и грохота, что помнит, каково это — терять всё сразу.

Вместо слов он сделал единственное, что было ему доступно: подошёл ближе и осторожно, неуверенно, будто боясь причинить вред собственной, ещё не до конца привычной силой, положил ладонь куклы на плечо кузнеца.

Фионтит замер от неожиданности, затем — Макс почувствовал это по изменившимся, потеплевшим потокам его энергии — на его обветренном, покрытом сажей лице появилось нечто похожее на слабую, тронутую благодарностью улыбку.

— Спасибо, дружище, — произнёс он тихо. — Давно меня никто так не утешал, сказал Фионтит, протерая слезы .

—Даже без слов у тебя это неплохо получается.

С этого вечера что-то в их отношениях изменилось — стало глубже, теплее, будто откровенность, наконец прорвавшая многолетнюю сдержанность кузнеца, скрепила между ними связь, куда более прочную, чем простые отношения хозяина и помощника.

Фионтит начал разговаривать с Максом ещё чаще — не только о кузнечном ремесле, но и обо всём на свете: о политике Третьего Чертога, о капризах знатных заказчиков, о своей молодости, когда он, ещё не потерявший семью, странствовал в поисках редких материалов по самым отдалённым уголкам Сагираники.

А Макс, слушая эти рассказы, впитывал их с той же жадностью, с какой когда-то, в темноте подземелья, впитывал первые крупицы понимания об устройстве нового мира. Он узнавал о городах и странах, о торговых путях и политических интригах, о богах и о том, как Второй Чертог, где обитал сам Шримламир и другие великие покровители, соотносился с Третьим и Четвёртым.

Дни летели незаметно, складываясь в недели, а недели — в месяцы спокойной, почти безмятежной жизни, какой Макс не мог представить себе ещё год назад, лёжа в кромешной тьме подземного данжа и считая себя проклятым навеки.

V

Началась тревога, с шума — далёкого, но нарастающего гула голосов, доносившегося со стороны восточных ворот Ллеварита, куда Макс с Фионтитом как раз выбрались за партией редкой руды для очередного заказа.

— Что-то стряслось, — пробормотал кузнец, прищурившись в сторону скопления людей у ворот. — Пойдём глянем, дружище. Давно я такого переполоха не видел.

Слухи, долетавшие до них по мере приближения к воротам, складывались в тревожную, но не вовсе неожиданную картину: из леса, что начинался в паре часов пути к востоку от города, вышло чудовище.

— Санклид, — произнёс кто-то из толпы с суеверным страхом в голосе. — Настоящий санклид, клянусь молотом Шримламиры! Метров десять в длину, если не больше!

Макс, чьё мана-зрение позволяло различать даже отдалённые всплески энергии, ощутил спустя несколько мгновений и сам — далёкий, но мощный поток силы, разительно отличавшийся от привычных потоков людей и полузверей, тяжёлый, первобытный, будто сама земля дрожала от каждого шага источника этой энергии.

Санклидов, как позже, уже в мастерской, объяснил ему Фионтит, местные жители боялись и уважали одновременно: чудовища эти появлялись из глубоких лесов раз в несколько лет, огромные, покрытые чешуёй твари, отдалённо напоминавшие быков — по массивному, рогатому телу, — но с драконьей, вытянутой мордой, полной острых, как кинжалы, зубов.

— Гильдия за голову такого чудища семь миллионов мац отваливает, — добавил кузнец, пока Макс помогал ему разгружать привезённую руду. — Немудрено, что все, кто хоть немного смыслит в бою, ринулись к восточным воротам. Такая добыча раз в жизни выпадает.

Макс, слушая это, ощутил нечто похожее на любопытство — эмоцию, давно ставшую редкой в его размеренной, спокойной жизни последних месяцев. Ему хотелось увидеть эту схватку своими глазами — точнее, своим мана-зрением, — понаблюдать, как местные авантюристы справляются с угрозой такого масштаба.

— Иди, коли охота, — сказал Фионтит, заметив, вероятно, в потоках энергии куклы это разгоревшееся любопытство. — Я тут сам управлюсь с рудой, а тебе полезно будет мир повидать, не только мою мастерскую. Возвращайся к ужину, дружище.

Макс кивнул и направился к восточным воротам, где, судя по нарастающему гулу голосов, уже собиралась внушительная толпа зевак и вооружённых авантюристов.

Он не успел дойти и до середины пути.

VI

Первым знаком беды стал не звук, а ощущение — резкий, режущий укол в потоках маны, донёсшийся вовсе не с востока, где ревел санклид, а с противоположной стороны города, из тех кварталов, что примыкали к западным окраинам Ллеварита.

Макс замер посреди улицы, пытаясь осмыслить происходящее. Поток энергии, только что пронзивший его восприятие, был знаком ему — узнаваем до дрожи, потому что был родственен его собственной природе. Тьма, густая, вязкая, разрушительная, лишённая всякой иной цели, кроме уничтожения.

Существа Бездны.

Он развернулся в сторону западных кварталов, и следом за первым уколом пришли новые — десятки, а затем и сотни всплесков той же тёмной энергии, множившихся с пугающей быстротой, будто прорыв в плотине, через которую хлынул неудержимый поток.

А затем донёсся звук — крики. Много криков, сливающихся в единый, нарастающий вой ужаса, разносившийся над крышами Ллеварита, перекрывая даже отдалённый гул толпы у восточных ворот.

Люди вокруг Макса на улице начали останавливаться, прислушиваясь, оборачиваясь в сторону западных кварталов с растущей тревогой на лицах.

— Что это? — пробормотал кто-то рядом. — Пожар?

Но это был не пожар. Макс, чьё восприятие теперь захлёбывалось от избытка тёмных, разрушительных потоков энергии, катившихся по городу подобно приливной волне, знал это с ужасающей ясностью, которой не было ни у кого из окружавших его людей.

Существа Бездны прорвались в город. Много существ. Больше, чем он мог сосчитать.

Он замер на долю секунды — та самая доля секунды, что отделяла паническое бегство от осмысленного решения, — и метнулся назад, к мастерской Фионтита, туда, где оставил единственного человека, что за последние месяцы стал ему по-настоящему близок.

VII

Улицы, ещё недавно полные обычной, размеренной городской суеты, превращались на глазах в хаос.

Люди бежали — кто куда, без чёткого направления, гонимые лишь животным инстинктом спасения; лавки закрывались наспех, ставни захлопывались, кто-то кричал имена потерявшихся в толчее близких, кто-то падал, сбитый обезумевшей толпой, и тут же исчезал под ногами бегущих следом.

Макс расталкивал толпу, пробиваясь навстречу общему потоку бегущих, к Сектору Ремесла, откуда доносился всё нарастающий гул разрушения — треск ломающихся стен, грохот рушащихся крыш, и сквозь всё это — крики, крики, крики.

Он видел первых существ Бездны, когда добрался до перекрёстка неподалёку от мастерской, — и вид этот заставил бы содрогнуться даже самого стойкого человека: чёрные, лишённые определённой формы твари, будто вылепленные из той же вязкой тьмы, что составляла когда-то и его собственную суть, крушили всё на своём пути с холодной, безразличной методичностью, не выбирая жертв, не различая ни возраста, ни пола, ни вины.

Одно из существ — крупное, напоминавшее сгусток теней с проступающими из его массы шипастыми конечностями — прошло совсем рядом с Максом, задев его плечо. И остановилось.

Макс замер, ожидая нападения, — но тварь, будто на мгновение прислушавшись к чему-то в потоках его энергии, отвернулась и двинулась дальше, к бегущей неподалёку группе людей, оставив его нетронутым.

«Оно чувствует, что я такой же, — понял Макс с ледяным, тошнотворным осознанием. — Оно не трогает меня, потому что я — одно из них».

Эта мысль была хуже любого физического удара. Он бросился дальше, к мастерской, стараясь не смотреть по сторонам, стараясь не видеть того, что оставляли за собой твари Бездны на улицах некогда прекрасного, богатого города, — но некоторые образы всё же врезались в его восприятие против воли: рухнувшая стена дома, погребавшая под собой тех, кто не успел выбежать; авантюрист в потрёпанной броне, безуспешно пытавшийся сдержать натиск сразу трёх существ и падавший под их ударами.

Город умирал вокруг него, а он бежал сквозь эту смерть, не тронутый ею, потому что сам был её частью.

VIII

Мастерская Фионтита оказалась одной из немногих построек на улице, ещё стоявшей, когда Макс наконец добрался до неё, — но покосившейся, с обвалившейся крышей, с зияющим провалом там, где прежде была входная дверь.

Он ворвался внутрь, не разбирая пути через обломки, — и то, что открылось его мана-зрению в разрушенной мастерской, заставило его замереть в неподвижности, куда более полной, чем даже долгие годы во тьме подземелья.

Фионтит лежал у дальнего верстака, того самого, за которым Макс провёл столько часов, обучаясь ковать первые простые изделия. Тело кузнеца было неподвижно, а поток его энергии, ещё недавно тёплый, живой, полный шуток и терпеливых наставлений, теперь угасал — медленно, необратимо, как угасают последние угли остывающего горна.

Макс бросился к нему, опустился рядом, попытался найти хоть какой-то отклик, хоть какую-то искру жизни в потухающих потоках — но было уже слишком поздно. Он опоздал куда сильнее, чем можно было представить, — существа Бездны, судя по всему, добрались сюда одними из первых, ещё до того, как Макс осознал в полной мере масштаб происходящего.

Он опустил взгляд — и увидел зажатый в мозолистой, покрытой сажей и кровью ладони кузнеца клочок бумаги.

Записка.

Пальцы куклы дрожали — впервые за долгое время движения давались Максу с трудом, будто сама структура тела отказывалась подчиняться воле, парализованной горем, — но он всё же сумел осторожно, бережно вынуть листок из уже неподвижной руки Фионтита.

Почерк был неровным, торопливым, местами почти неразборчивым — очевидно, кузнец писал эти строки в последние минуты своей жизни, зная, что времени почти не остаётся.

IX

«Дружище, — гласила записка, и уже первое слово заставило что-то надломиться внутри Макса сильнее, чем любой физический удар, — времени мало.

Твари уже в мастерской. Слышу, как трещат стены. Не знаю, доберёшься ли ты до этой записки, но пишу, потому что должен — если есть на свете справедливость, пусть хоть эти слова до тебя дойдут.

Ты был лучшим, что случилось со мной за долгие годы после того, как я потерял Кориэля и Вамиру. Не подмастерьем — сыном, каким бы странным ни казался этот путь, каким бы необычным ни было твоё происхождение. Ты вернул мне то, что я, казалось, потерял навсегда: смысл вставать по утрам, смысл учить кого-то ремеслу, смысл просто разговаривать вслух, зная, что тебя слушают.

Прости, что не успел научить тебя большему. Прости, что не смог защитить мастерскую, которую ты называл — пусть и без слов — своим домом.

Но помни главное, дружище: ты не монстр. Что бы ни говорила твоя природа, что бы ни лежало в основе твоей тьмы, — я видел, как ты утешал меня в тот вечер у горна, видел, с какой заботой ты держал инструменты, чтобы не поцарапать заготовку, видел, как терпеливо ты учился каждому новому движению. Это не природа монстра. Это природа существа, способного....

Живи счастливо, как человек, а не монстр, и п....

На этом строки обрывались — последнее слово было смазано, будто рука, писавшая его, дрогнула в момент, когда время окончательно истекло.

X

Макс сидел на коленях среди обломков мастерской, сжимая в руке последнее послание единственного человека, что за долгие месяцы его новой, странной жизни сумел стать для него настоящей семьёй, — и не мог пошевелиться.

Снаружи всё ещё доносился гул разрушения — крики, треск ломающихся построек, отдалённый рёв каких-то существ, — но здесь, в разгромленной мастерской, царила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием тлеющих где-то поблизости углей.

Он не плакал — не мог, тело его не было устроено для слёз, — но горе, охватившее его, было ничуть не менее острым от этого отсутствия физического выражения. Оно расходилось волнами по всей его энергетической структуре, отзываясь тупой, безысходной болью, куда более мучительной, чем любые раны, полученные в бою с Каццтелем.

«Он умер, думая обо мне, — думал Макс, глядя на неподвижное тело кузнеца. — Умер, пытаясь передать мне последние слова заботы, вместо того чтобы попытаться спастись самому».

Он не знал, сколько времени провёл так, неподвижно, среди руин, прежде чем осознание окружающей опасности наконец пробилось сквозь толщу горя. Существа Бездны всё ещё бесчинствовали в городе — он чувствовал их присутствие в потоках маны, множество тёмных, разрушительных сгустков энергии, продолжавших крушить то немногое, что осталось от некогда богатого, шумного Ллеварита.

Он поднялся — медленно, будто через силу, — и оглядел разгромленную мастерскую в последний раз: верстак, за которым учился ковать первую подкову, полки, где хранились редкие материалы для его собственного создания, горн, у которого прозвучала история о Кориэле и Вамире.

Затем он бережно сложил записку и убрал её — не в карман, которого не было у его нового тела, а в углубление под нагрудником, туда, где, как он давно уже понял, хранилась самая суть его прежнего, человеческого доспеха, — туда, где эта записка останется с ним навсегда, что бы ни случилось дальше.

И вышел из мастерской, навстречу городу, который умирал вокруг него, — городу, в котором, судя по стремительно затихающим потокам энергии повсюду, очень скоро не останется ни одной живой души, кроме него самого.

Единственного, кого твари Бездны сочли своим.

Конец четвёртой главы.

Глава 5

ДОСПЕХ БЕЗДНЫ

Глава 5. Лес, который нельзя увидеть

I

Он пытался остановить их. Много раз.

В первые часы после гибели Фионтита Макс бросался наперерез существам Бездны снова и снова — туда, где ещё оставались очаги сопротивления, где горстки уцелевших авантюристов и стражников пытались прикрыть отход бегущих мирных жителей. Он вставал между тварями и людьми, бил кулаками, использовал всё, чему успел научиться в бою с Каццтелем, — уклонение, чтение вспышек намерений через Понимание мира, силу рук, окрепших за месяцы кузнечной работы.

Иногда получалось. Он отогнал одно из существ от группы детей, спрятавшихся в перевёрнутой телеге торговца; разорвал надвое тварь, тянувшую щупальца к раненому стражнику, не способному подняться. Но на каждую спасённую жизнь приходилось десять, двадцать, сотня жизней, оборвавшихся прежде, чем он успевал добежать.

К закату того дня — если то, что осталось от Ллеварита, вообще можно было назвать местом, где по-прежнему восходило и заходило солнце, а не просто грудой обугленных, залитых кровью развалин, — существа Бездны так же внезапно, как появились, начали покидать город. Не побеждённые, не отброшенные — просто насытившиеся, растворившиеся обратно в разрывах реальности, через которые пришли, оставив после себя лишь тишину, куда более страшную, чем любой из криков, звучавших здесь ещё несколько часов назад.

Макс стоял посреди опустевшей главной площади Ллеварита — там, где прежде бурлил рынок, где авантюристы обменивались слухами о находках, где Фионтит когда-то, много месяцев назад, впервые повёл его показать город, — и понимал: он не спас его. Не спас никого, кроме горстки случайных, разрозненных жизней, затерявшихся в общей бездне потерь.

Он обошёл весь город — из конца в конец, — ища хоть одну живую душу, хоть один отклик тепла среди остывающих потоков энергии, но находил лишь тела. Десятки. Сотни. Он сбился со счёта задолго до того, как обошёл хотя бы половину улиц.

Мастерская Фионтита осталась позади — он не смог заставить себя вернуться туда ещё раз, не смог снова взглянуть на неподвижное тело того, кто называл его сыном.

Когда над руинами Ллеварита взошла луна, Макс наконец остановился на окраине мёртвого города, глядя в сторону далёкого, тёмного силуэта леса, вырисовывавшегося на горизонте, — и принял решение, которое давно уже вызревало где-то в глубине его существа, среди боли, вины и опустошающей безысходности.

Он не мог оставаться здесь. Не мог и не хотел возвращаться к людям — не сейчас, не после того, как убедился, насколько бессилен был его гнев перед волной разрушения, насколько чужим, насколько опасным для окружающих было само его существование.

Он развернулся спиной к городу и пошёл прочь, к лесу, название которого — Теора — он однажды слышал от Фионтита в одном из вечерних разговоров, произнесённое с интонацией уважительной осторожности, какую местные жители обычно приберегали для мест, куда лучше не соваться без крайней нужды.

II

Лес встретил его стеной зелени такой плотной, что даже мана-зрение Макса, привыкшее различать самые тонкие, самые запутанные потоки энергии, забуксовало на самой границе, будто наткнувшись на непроницаемую пелену.

Он не сразу понял причину. Только приблизившись вплотную к первым деревьям, вглядевшись в них не только физическим взглядом куклы, но и всем своим особым, посмертным чутьём, Макс начал осознавать: лес Теора не был обычным скоплением флоры, произрастающей из земли и питаемой солнцем. Он был живым сгустком самой маны, застывшей в форме, отдалённо напоминавшей деревья, но подчинявшейся законам, ничуть не похожим на законы обычной природы.

Стволы, что должны были быть деревянными, местами перетекали прямо в камень — без единого шва, без единой границы между материалами, будто гранитная скала однажды решила прорасти ветвями и листвой, а лес не увидел в этом ничего необычного. Другие деревья, напротив, вырастали, казалось, прямо на поверхности , впитывая ману напрямую из окружающего пространства, как обычное дерево впитывает воду.

Высота некоторых стволов превышала сорок метров — Макс прикинул это, задирая голову куклы всё выше и выше, теряя из виду верхушки в переплетении крон, сросшихся между собой настолько плотно, что дневной свет, просачивавшийся вниз, к земле, дробился на тысячи бликов, окрашенных в самые разные, порой откровенно неестественные оттенки: то зеленоватый, то лиловый, то тускло-багровый, будто сама листва фильтровала не только солнце, но и что-то ещё, невидимое обычному глазу.

Хуже всего было другое. Мана-зрение, служившее Максу верой и правдой с самого пробуждения, здесь работало наперекор своей природе. Обычно потоки энергии позволяли ему различать формы, силуэты, скрытые в темноте или на расстоянии, — но в лесу Теора сама ткань пространства была настолько перенасыщена свободно текущей маной, что все контуры расплывались, сливались в один сплошной, пульсирующий хаос, будто он пытался разглядеть отдельную снежинку посреди бушующей метели.

Он видел — вернее, смутно угадывал — очертания каких-то существ среди деревьев, но не мог с уверенностью сказать, монстр это, растение или причудливое переплетение обоих сразу. Однажды он наткнулся на дерево, вросшее ветвями прямо в останки какого-то давно погибшего чудовища, — кости, вплетённые в кору, будто лес не гнушался использовать даже смерть как строительный материал для собственного, бесконечного роста.

«Я ничего здесь не понимаю, — думал Макс, пробираясь сквозь эти заросли всё глубже, туда, где даже редкие тропы, протоптанные, вероятно, каким-то зверьём, окончательно терялись среди корней и валунов. — И, кажется, впервые за долгое время меня это не пугает».

III

Пещеру он нашёл на исходе третьего дня блуждания по лесу — небольшую, скрытую за завесой плюща, пробивавшегося прямо из трещины в скале, чей вход был настолько узок, что даже Максу, при всей его нечувствительности к тесноте, пришлось протискиваться боком.

Внутри было тихо. Тише, чем где-либо ещё в этом гудящем от маны лесу, — будто сама пещера каким-то образом отгораживала его от беспрестанного, оглушающего потока энергии снаружи, давая передышку восприятию, измученному днями попыток разобрать хоть что-то в окружающем хаосе.

Он опустился на каменный пол — сел, поджав под себя ноги куклы, впервые за долгое время не по необходимости, а по собственному желанию замереть и просто быть, — и здесь, в этой тишине, впервые после гибели Фионтита позволил себе по-настоящему остановиться.

Он не плакал — не мог, — но горе, что он нёс в себе всё это время, наконец нашло выход не в действии, не в бесплодных попытках спасти кого-то ещё, а в тихом, медленном осмыслении. Он думал о Фионтите, о его записке, спрятанной под нагрудником, о словах «живи как человек, а не монстр» — и постепенно, день за днём, находил в этих мыслях не только боль, но и что-то похожее на умиротворение.

Он начал медитировать — не зная толком, что означает это слово в местных традициях, но интуитивно повторяя нечто похожее на то, чем занимался в первые, самые тяжёлые годы своего пробуждения во тьме подземелья: сосредотачиваться на собственных потоках энергии, изучать их, укреплять, находить в них новые, прежде незамеченные грани.

Он обнаружил, что густая тёмная сила, составлявшая основу его существа, поддавалась не только направленному контролю движений, но и куда более тонкой настройке — он мог сгущать её в определённых точках тела, укрепляя удар или защиту, мог, хоть и с трудом, распределять её равномернее, снижая усталость (хотя усталость, строго говоря, была ему почти чужда — тело куклы не знало изнеможения плоти, лишь некое смутное подобие исчерпанности воли после долгих часов интенсивного контроля).

Дни в тишине пещеры сменялись днями вылазок в лес — он выходил всё дальше, изучая ближайшие окрестности, привыкая понемногу различать хоть что-то в мешанине потоков маны, — и однажды, возвращаясь с одной из таких вылазок, столкнулся с первой настоящей угрозой этого места.

IV

Лютоволк вышел из-за деревьев беззвучно — Макс не уловил его приближения ни мана-зрением, захлёбывающимся в местном хаосе энергии, ни каким-либо иным чувством, пока зверь не оказался в считаных метрах, готовый к прыжку.

Существо походило на волка лишь общими очертаниями — массивное, поджарое тело, вытянутая морда, четыре мощные лапы, — но шерсть его не была шерстью в привычном смысле: серовато-бурая, испещрённая прожилками, она при ближайшем рассмотрении оказывалась тончайшими, гибкими нитями камня, каждая из которых при движении зверя издавала едва слышный, скрежещущий звук, будто где-то рядом непрестанно тёрлись друг о друга каменные плиты.

Зверь зарычал — низко, утробно, — и бросился в атаку без промедления, целясь мощными челюстями прямо в горло Макса.

Бой оказался тяжелее, чем Макс ожидал, застигнутый врасплох после недель относительно спокойной, созерцательной жизни в пещере. Каменная шерсть лютоволка оказалась достаточно твёрдой, чтобы выдерживать удары его когтеобразных пальцев без особого ущерба, а сама тварь двигалась с проворством, разительно контрастировавшим с её массивным, тяжёлым на вид телом.

Макс уклонялся, парировал, пытался нащупать слабое место в защите зверя, — и несколько раз оказывался на самой грани поражения, отброшенный мощным ударом лап или едва успевая увернуться от щёлкающих в опасной близости челюстей. Понимание мира — навык, обретённый им ещё в схватке с Каццтелем, — здесь работало не в полную силу, искажённое общим переизбытком маны в лесу, и Максу приходилось полагаться не столько на предвидение движений противника, сколько на голую, наработанную месяцами тренировок реакцию.

Победу он добыл не изяществом, а упрямством — импровизируя на ходу, ловя моменты, накапливая тёмную силу в кулаках для более тяжёлых ударов, пока наконец не улучил момент, когда лютоволк, разъярённый серией промахов, слишком широко раскрыл пасть для очередного броска, и не вогнал заострённые пальцы прямо в незащищённое каменной шерстью нёбо зверя.

Тварь забилась в агонии несколько долгих секунд, прежде чем испустить дух, а Макс, оставшийся хоть и без единой раны — тело куклы, к счастью, выдержало все удары без серьёзных повреждений, — тяжело осел на землю рядом с поверженным противником, впервые за долгое время ощутив нечто похожее на удовлетворение от собственной, чётко доказанной силы.

С этого дня подобные встречи стали частью его нового существования в лесу.

V

Годы, проведённые Максом в лесу Теора, слились со временем в единое, неразрывное полотно — полотно, сотканное из медитаций в тишине пещеры, из вылазок всё дальше в непроходимую чащу, из бесчисленных столкновений с существами, для которых этот лес был родным домом, а Макс — незваным, но постепенно всё более уважаемым гостем.

Он сражался с гигантскими арахнидами, чьи паутины, сплетённые из чистой застывшей маны, могли удержать даже его, обладавшего немалой силой куклу, если он терял бдительность хоть на мгновение, — и учился разрывать эти нити не грубой силой, а точным, направленным всплеском собственной тёмной энергии, разрушающим их изнутри.

Он сталкивался с элементалями — существами настолько чуждыми привычному восприятию, что даже спустя годы тренировок Макс так толком и не научился видеть их напрямую: они были соткани из самой маны леса, неотличимые от фонового шума энергии, пока не атаковали внезапно, из ниоткуда, оставляя после себя лишь ожоги или обморожения там, где, казалось бы, не было никакой видимой угрозы. Он научился ощущать их иначе — не зрением, а интуицией, тонким чувством перемены в самой ткани окружающего пространства, за мгновение до удара.

Он находил рощи быстрорастущих деревьев, способных за считаные минуты оплести неосторожного путника корнями толщиной с руку, — и, наблюдая за ними издалека, постепенно постигал закономерности их роста, учился обходить опасные участки леса стороной, а порой, когда того требовала необходимость пройти напрямик, вступал в схватку и с ними, оттачивая всё новые грани контроля над собственной силой.

С каждым годом он становился сильнее — не только телом, чья прочность и ловкость совершенствовались с каждым новым боем, но и разумом, который в тишине бесчисленных медитаций обретал спокойствие, недоступное ему прежде, даже в самые благополучные месяцы жизни у Фионтита. Боль потери — и Фионтита, и всей той короткой, оборвавшейся человеческой жизни, что осталась где-то там, на выжженном поле под ржавым небом, — не исчезла вовсе, но переплавилась во что-то более тихое, более принятое, более похожее на часть его самого, а не открытую, кровоточащую рану.

Он изучал лес Теора так, как когда-то, в самые первые годы своего существования, изучал собственное тело в кромешной тьме подземелья: терпеливо, методично, не позволяя себе сдаваться перед лицом очередной неудачи или поражения. И постепенно, шаг за шагом, бой за боем, лес — этот необъятный, непостижимый мир мана-деревьев и чужеродных существ — открывал ему всё новые, прежде скрытые грани своего устройства.

VI

Настал день, когда Макс, возвращаясь в свою пещеру после очередной долгой вылазки, вдруг осознал: он больше не находит здесь ничего нового.

Он изучил повадки лютоволков — теперь их каменная шерсть не представляла для него серьёзной угрозы, — и научился обходить территории гигантских арахнидов стороной или, при необходимости, разбираться с ними за считаные минуты. Он познал повадки элементалей настолько глубоко, что мог теперь, полагаясь на выработанную годами интуицию, предугадывать их появление задолго до атаки. Он знал, где растут быстрорастущие рощи, а где — обычные, безопасные деревья, пусть даже сросшиеся с камнем самым причудливым образом.

Лес Теора, некогда казавшийся ему бескрайним, непостижимым хаосом, стал знакомой, почти домашней территорией — насколько это слово вообще было применимо к месту, где сама природа подчинялась законам, недоступным разуму, воспитанному в ином, куда более простом мире.

Он сидел у входа в свою пещеру, глядя на переплетение крон над головой, дробящих закатный свет на тысячи разноцветных бликов, и впервые за долгие годы задумался о том, что находится за пределами этого леса — там, где остался разрушенный Ллеварит, где, вероятно, всё ещё существовали города, полные живых, дышащих существ, не тронутых бедствием, постигшим город кузнеца.

Он вспомнил слова из записки Фионтита — «живи полной жизнью», «живи как человек, а не монстр», — и понял: сидя в тишине этой пещеры, пусть даже занятый непрестанным самосовершенствованием, он не выполняет этот завет в полной мере. Он прячется. Прячется от боли, от вины, от собственной, чуждой людям природы — точно так же, как прятался когда-то во тьме подземелья, пусть теперь эта тьма и приняла форму зелёного, наполненного маной леса.

«Пора идти дальше», — решил он наконец, поднимаясь с земли и в последний раз оглядывая пещеру, ставшую ему домом на долгие, ничем более не измеряемые годы.

Он вышел из леса Теора тем же путём, каким когда-то вошёл в него, — но существом, разительно отличавшимся от того потерянного, раздавленного горем создания, что искало здесь убежища.

VII

Ближайший город, если верить обрывочным сведениям, которые Макс успел собрать за годы жизни в лесу — в основном из случайных обрывков разговоров редких, отчаянных искателей приключений, забредавших порой на самую окраину чащи, — находился на расстоянии около четырёхсот пятидесяти километров к северу.

Для обычного путника такое расстояние означало недели изнурительного пути. Для Макса же, чьё тело из вольфрама, адамантия, дерева и синей глины не знало усталости плоти, дорога превратилась в нечто иное — долгий, почти медитативный марш, во время которого мысли, прежде терзавшие его беспрестанно, постепенно улеглись, освобождая разум для простого, ничем не омрачённого ощущения движения вперёд.

Он шёл днём и ночью, останавливаясь лишь изредка, чтобы сориентироваться по звёздам или проверить направление по редким приметам местности, и с каждым пройденным километром чувствовал, как груз минувших лет — гибель Фионтита, разрушение Ллеварита, годы одиночества в лесу — становится не легче, но привычнее, будто обретал наконец своё законное место где-то в глубине его существа, не мешая при этом смотреть вперёд.

Он миновал холмистые равнины, пересёк вброд несколько рек, обошёл стороной пару небольших деревень, не решаясь пока показаться на глаза их жителям, — и на исходе десятого дня пути наконец увидел на горизонте очертания настоящего города, куда более крупного, чем встречавшиеся ему по дороге деревни.

Дриммгар — так, если верить всё тем же обрывочным сведениям, называлось это место, — раскинулся у подножия невысокого горного кряжа, и уже издали Макс различил в потоках его энергии поразительное многообразие: город явно населяли существа самых разных, непохожих друг на друга природ, сплетённые в единый, шумный, кипящий жизнью узел.

Он остановился на подступах к городским воротам, глядя на стены, сложенные из грубо отёсанного, но прочного камня, на дым, поднимающийся из десятков труб, на снующих туда-сюда торговцев, стражников, путников самых разных обличий, — и, впервые за долгое время испытывая нечто похожее на волнение, направился к воротам.

VIII

Дриммгар оказался городом невероятного, почти хаотичного многообразия — куда более пёстрым, чем даже Ллеварит в лучшие свои дни.

Гномы — коренастые, бородатые, деловито снующие между лавками и мастерскими, — соседствовали здесь с полудраконами, чья чешуйчатая кожа отливала на солнце самыми разными оттенками, от глубокого багрового до холодного, стального синего. Полузвери — от кошкоподобных до тех, кто нёс на себе явные черты крупных копытных, — торговались с эльфами, чьи острые уши и утончённые, почти неземные черты лица неизменно привлекали взгляды. Гоблины и орки, вопреки распространённым в иных землях предрассудкам, здесь занимались вполне мирным трудом — кто ремеслом, кто мелкой торговлей, — а порой встречались и существа, чью природу Макс так и не сумел определить с первого взгляда, настолько причудливым было их происхождение.

Первые взгляды прохожих, обращённые к его тёмной, угловатой фигуре, были настороженными, но не откровенно враждебными — судя по всему, город привык к появлению самых разных, порой пугающих на вид странников, и Макс, стараясь держаться спокойно и не выказывать никакой агрессии, довольно быстро отыскал то место, ради которого, собственно, и направился в город: гильдию авантюристов.

Здание гильдии оказалось приземистым, но внушительным строением в самом центре города, с широкими воротами и вывеской, изображавшей меч, скрещённый с посохом. Внутри царила деловитая суета: искатели приключений всех мастей толпились у доски объявлений, обменивались слухами о свежих контрактах, спорили о ценах на снаряжение.

Макс подошёл к стойке регистрации, за которой сидела немолодая гномка с проницательным, оценивающим взглядом, и её брови взлетели вверх при виде его необычной, лишённой явных человеческих черт фигуры.

— Хочешь вступить в гильдию, дружище? — спросила она после недолгой паузы, явно решив не задавать лишних вопросов о его природе прямо с порога. — Тогда для начала — проверка силы. Правила одинаковы для всех, кем бы ты ни был.

Макс кивнул, и его повели во внутренний двор гильдии, где проходили подобные испытания.

IX

Проверка оказалась несложной для того, кто провёл годы, сражаясь с лютоволками, гигантскими арахнидами и невидимыми элементалями леса Теора: разбить каменный блок определённой прочности, продемонстрировать скорость реакции против движущейся мишени, показать хотя бы минимальное владение каким-либо навыком, будь то боевым или магическим.

Экзаменатор — крепкий, покрытый шрамами полуорк с добродушным, несмотря на устрашающую внешность, лицом — наблюдал за выступлением Макса с растущим интересом, особенно когда тот, демонстрируя навык Понимания мира, с лёгкостью уклонился от серии внезапных, стремительных атак специально подготовленной для испытания магической куклы, почти не похожей, к слову, ни размерами, ни устройством на самого Макса.

— Неплохо, — протянул экзаменатор, делая пометки в толстом гроссбухе. — Не мастер, конечно, силёнок на С-ранг маловато, да и подтверждённой репутации никакой, но для начала — вполне достойно. Присвоим тебе D-ранг, дружище, а там уж как себя покажешь.

Так Макс получил своё первое официальное место в мире Сагираники — не выдающееся, не сулившее немедленной славы или богатства, но дававшее хоть какую-то структуру, хоть какую-то опору для новой, ещё только начинавшей выстраиваться жизни среди живых существ.

Первые недели в статусе авантюриста прошли скромно — простые поручения, вроде истребления мелких вредителей на окрестных фермах или сопровождения торговых караванов на короткие расстояния, — но именно на этих скромных заданиях Макс впервые за долгое время начал сталкиваться с чем-то, чего избегал долгие годы, проведённые сначала в подземелье, потом в мастерской Фионтита, а после — в уединении леса Теора.

С другими людьми.

Точнее, с другими существами — но существами, готовыми, при должном терпении с обеих сторон, принять его как равного, как одного из своих, невзирая на его пугающий, нечеловеческий облик.

X

Первым, кто заговорил с ним не по делу, а просто так, из чистого любопытства, оказался невысокий, коренастый гном по имени Ханникс — кузнец по призванию, авантюрист по случаю, с широкой, открытой улыбкой и руками, испещрёнными следами многолетней работы у горна.

— Слышь, дружище, — окликнул он Макса однажды в общем зале гильдии, разглядывая его с нескрываемым профессиональным интересом. — Твой доспех — он не куплен ведь, а? Такую работу я ни у одного мастера в Дриммгаре не видал. Кто ковал?

Макс, впервые за долгое время получивший вопрос, на который действительно хотел ответить, но по-прежнему не мог этого сделать словами, лишь склонил голову — жест, который Ханникс, к его удивлению, истолковал верно.

— А, немой, значит, — кивнул гном без тени пренебрежения. — Ну да ладно, дело твоё. Меня Ханникс звать. Если что по кузнечной части понадобится — обращайся, свои люди разберёмся.

Разговор этот, каким бы коротким он ни был, стал первым звеном в цепочке знакомств, постепенно связавших Макса с небольшой, но крепкой компанией авантюристов D и С рангов, промышлявших примерно в тех же водах, что и он сам.

Эшер — полудракон с алой, отливающей металлом чешуёй, вспыльчивый, но неизменно верный в бою, — присоединился к их компании вторым, привлечённый, по его собственному признанию, редкостным зрелищем немого доспеха, невозмутимо и методично разбирающегося с любой поставленной перед ним задачей.

Луна — эльфийка, немногословная, наблюдательная, с острым, будто препарирующим взглядом мага-исследователя, — оказалась единственной из компании, кто, кажется, действительно догадывался, что перед ней не просто зачарованный доспех, а нечто куда более сложное и разумное, хотя вслух об этом никогда не заговаривала, предпочитая молчаливое, уважительное наблюдение прямым расспросам.

А Раби — миниатюрная, стремительная в движениях девушка-крольчатница, чьи длинные уши почти никогда не оставались в покое, дёргаясь то от любопытства, то от возбуждения, — стала, пожалуй, самым шумным и неунывающим элементом их компании, вечно тащившим всех в очередную авантюру или, что случалось куда чаще, в ближайшую таверну.

XI

— Мрачный! — привычно окликнула Раби, врываясь в общий зал гильдии и без спроса плюхаясь на скамью рядом с Максом. — Хватит сидеть букой в углу, пошли с нами в «Гремящую Бочку», там сегодня Ханникс обещал всех угостить!

Прозвище это — Мрачный — прижилось к Максу довольно быстро, ещё в первые недели знакомства с компанией: молчаливый, лишённый мимики, всегда сдержанный в движениях, он и впрямь производил впечатление угрюмого, замкнутого существа, пусть за этой внешней сдержанностью скрывалось нечто совсем иное — тихое, постепенно оттаивающее тепло по отношению к тем немногим, кто принял его без лишних вопросов.

Он ходил с ними в таверну регулярно — не потому что нуждался в компании в привычном смысле, а потому что, как обнаружил довольно быстро, само это времяпрепровождение приносило ему нечто похожее на удовольствие, давно забытое с тех пор, как оборвалась его человеческая жизнь.

Пить он, разумеется, не мог — тело куклы не было устроено для переваривания эля или крепких настоек, — но исправно занимал своё место за общим столом, слушая шумные, часто бессвязные разговоры друзей, наблюдая за их лицами, за их жестами, за той лёгкой, беззаботной радостью, что охватывала компанию к середине вечера.

— Ты представляешь, Мрачный, — заплетающимся от выпитого языком делилась однажды Раби, откинувшись на спинку скамьи с широкой, довольной ухмылкой, — я ей говорю: «А слабо тебе подойти и поцеловать вон того гоблина?» А она — представляешь? — реально подошла и поцеловала! Прямо взяла и чмокнула его в щёку! Ахахаха, а гоблин чуть со стула не свалился от неожиданности, физиономия — во такая была!

Эшер хохотал так, что едва не расплескал остатки эля из кружки, а Ханникс качал головой, добродушно посмеиваясь в густую бороду. Луна лишь усмехнулась краешком губ, отпивая из собственного бокала с куда более сдержанным изяществом.

Макс, слушая эту историю, ощутил нечто похожее на смех — не способный воплотиться ни в звуке, ни в изменившемся выражении несуществующего лица, но всё же вполне реальное внутри него самого. Он слегка тряхнул головой, а затем, повинуясь внезапному порыву, легонько хлопнул ладонью по столу — жест, который его новые друзья, привыкшие уже к своеобразному, безмолвному языку Мрачного, безошибочно распознали как искренний, от души смех.

— Во, гляньте, даже Мрачному смешно стало! — радостно взвизгнула Раби, тыча пальцем в его сторону. — Значит, история удалась!

Вечер продолжался — шумный, тёплый, наполненный смехом и незамысловатыми историями, — а Макс сидел среди всего этого гомона и впервые за долгие годы, минувшие с гибели Фионтита, чувствовал себя не наблюдателем чужой жизни, а её полноправной, пусть и молчаливой частью.

Конец пятой главы.

Глава 6

# ДОСПЕХ БЕЗДНЫ

## Глава 6. Змей, которого не было

### I

Месяцы, последовавшие за вступлением в гильдию Дриммгара, стали, пожалуй, самым спокойным временем в новой жизни Макса с тех пор, как оборвалась его прежняя, человеческая судьба.

Он выполнял поручения вместе с Ханниксом, Эшером, Луной и Раби — сначала простые, вроде зачистки крысиных нор на окрестных фермах или сопровождения торговых караванов, затем всё более серьёзные, требовавшие настоящей слаженности и доверия между членами команды. Он учился работать в связке с товарищами: прикрывать спину Эшеру, когда тот с разгона врубался в гущу противников; держать оборону рядом с Луной, пока та готовила заклинания; ловить моменты, когда стремительная, но хрупкая Раби нуждалась в прикрытии после дерзкой вылазки в тыл врага.

Вечера в «Гремящей Бочке» стали для него почти священным ритуалом — не потому что он нуждался в отдыхе в привычном смысле, а потому что именно там, среди смеха, шуток и незамысловатых историй друзей, он чувствовал себя не наблюдателем, а полноправной, пусть и молчаливой частью чего-то живого, тёплого, настоящего.

И всё же по ночам — в те редкие часы, когда компания расходилась по домам, а сам Макс усаживался где-нибудь на крыше гильдии или у стен собственного, снятого на скромный заработок жилища, вглядываясь мана-зрением в спящий город, — он то и дело возвращался мыслями к Ллевариту, к записке Фионтита, к тем секундам растерянности и бессилия, когда существа Бездны крушили город, а он не мог сделать ничего, кроме как метаться от одной обречённой жизни к другой.

Он думал, что боль эта со временем притупится окончательно, растворится, как растворилась когда-то в тишине леса Теора. Но она лишь затаилась — тихо, незаметно, дожидаясь своего часа где-то в глубине его существа.

Час этот настал накануне похода, к которому вся их компания готовилась не одну неделю: экспедиции в данж, известный среди авантюристов Дриммгара под мрачным, но заслуженным именем — Логово Красного Дракона.

---

### II

— Данж серьёзный, — предупреждал их наставник в гильдии, пожилой полуэльф с седой, коротко стриженой бородой, разворачивая перед компанией потрёпанную карту известных маршрутов подземелья. — Не для новичков, но для крепкой команды С-ранга — вполне по силам. Награда солидная: гильдия платит за подтверждённую зачистку внутренних залов до самого логова вплоть до трёхсот тысяч мац на команду, не считая трофеев.

Эшер потирал руки в предвкушении, Ханникс сосредоточенно проверял снаряжение, Луна изучала карту с обычной для неё аналитической невозмутимостью, а Раби, как всегда, была настроена бойчее всех.

— Ну наконец-то настоящее дело, — заявила она, широко улыбаясь. — А то всё крысы да сопровождение караванов. Даже уши затекли от скуки!

Макс, слушая эти приготовления, ощущал странную, необъяснимую тревогу — тревогу, не имевшую под собой никакой конкретной причины, кроме смутного, глубинного предчувствия, которому он не привык доверять, но и не мог полностью проигнорировать.

Ночь перед выходом в данж он, как обычно, провёл без сна в привычном смысле — тело куклы не требовало отдыха, — но, погружаясь в подобие медитативного оцепенения, которым он заменял человеческий сон, вдруг ощутил нечто, чего не испытывал уже без малого год.

Сновидение.

---

### III

Озеро было полно крови.

Оно раскинулось перед ним — багровое, густое, колышущееся, как вода, но пахнущее — если бы у Макса, погружённого в это видение, оставалось обоняние, — металлом и разложением одновременно. По его поверхности плавали тела, десятки, сотни тел, некоторые — целиком, некоторые — растерзанные на части, и Макс с ужасом узнавал среди них лица жителей Ллеварита, лица, которые видел лишь однажды, мельком, в тот страшный день гибели города.

Существа Бездны — те самые тёмные, лишённые определённой формы твари, что крушили город месяцы (или, быть может, годы — во сне время не подчинялось привычной логике) назад, — скользили среди этой кровавой глади, склоняясь над телами, пожирая их с той же холодной, безразличной методичностью, с какой крушили некогда живой, дышащий город.

Макс попытался закричать — во сне у него, кажется, был голос, — но ни звука не сорвалось с несуществующих губ. Он попытался выбраться, ухватиться за что-то твёрдое на берегу этого чудовищного озера, но чем сильнее он барахтался, тем настойчивее кровавая жижа затягивала его вниз, обволакивая, засасывая в свою густую, тёплую, тошнотворную глубину.

Он видел, как одна из теней Бездны повернулась в его сторону — медленно, будто узнавая его, — и потянулась щупальцем прямо к его горлу.

Он проснулся резко, рывком, будто вынырнув из-под толщи воды, — и первым, о чём подумал, было не содержание кошмара, а сам факт его существования.

«Странно, — размышлял он, глядя на светлеющее за окном небо Дриммгара. — Сны мне не снились почти год. Ни разу, с тех пор как я поселился в лесу Теора. А тут вдруг — такое».

Он не придал этому значения ровно настолько, насколько мог придать значения существо, лишённое привычки доверять предчувствиям, — но тревога, засевшая где-то в глубине его существа, лишь усилилась, сопровождая его весь путь к воротам данжа, где уже собирались остальные члены команды.

---

### IV

Логово Красного Дракона встретило их привычным для подобных мест сочетанием сырости, полумрака и едва уловимого, застарелого запаха тлена, просачивавшегося даже сквозь каменные стены самых первых, поверхностных залов.

Первые часы экспедиции прошли на удивление гладко. Ханникс, обладавший острым чутьём на скрытые механизмы, безошибочно распознавал ловушки — то нажимную плиту, готовую обрушить свод коридора, то едва заметную нить, натянутую поперёк прохода и связанную с чем-то смертоносным в дальнем конце зала, — и уверенно вёл команду в обход опасностей.

Дикие обитатели подземелья — скелеты, вооружённые ржавыми, но всё ещё смертоносными клинками, гули с гнилой, отслаивающейся плотью и голодным, почти животным блеском в пустых глазницах — встречались нередко, но команда, слаженная месяцами совместных вылазок, разбиралась с ними без особых затруднений. Эшер прорубался сквозь ряды скелетов огненным дыханием, доставшимся ему от драконьей крови; Луна прикрывала товарищей заклинаниями, выжигавшими наиболее опасных противников на расстоянии; Раби, стремительная и неуловимая, находила бреши в обороне врагов там, где остальные видели лишь сплошную стену клинков и когтей; а Макс, чьё Понимание мира теперь работало с уверенной, отточенной годами практики точностью, прикрывал самые уязвимые фланги команды, принимая удары, которые могли оказаться фатальными для более хрупких союзников.

— Красавчик, Мрачный! — весело выкрикнула Раби после особенно удачно отбитой атаки очередного гуля, хлопая его по массивному наплечнику с той фамильярностью, что уже давно стала привычной между ними. — С тобой в команде даже страшно как-то несерьёзно становится!

Макс, слушая эти слова, чувствовал, как отступает — пусть и не полностью — тревога, преследовавшая его после ночного кошмара. Всё шло гладко. Слишком гладко, как он позже поймёт, оглядываясь назад на события того дня.

К вечеру, преодолев уже добрую половину известных гильдии залов подземелья, команда наконец добралась до массивных, украшенных драконьей резьбой врат, за которыми, судя по всем предварительным сведениям, находилось само логово — комната босса, где им предстояло встретиться с истинным хозяином данжа.

---

### V

Комната оказалась пустой.

Не в том смысле, что она была лишена убранства, — напротив, стены были испещрены древними барельефами, изображавшими сцены давних битв с огромным, крылатым существом, а в центре зала возвышался массивный постамент, некогда, вероятно, служивший ложем для настоящего красного дракона, чьё имя носил этот данж. Но самого дракона — или иного, ожидаемого хозяина логова — нигде не было видно.

— Странно, — пробормотал Ханникс, оглядываясь по сторонам с настороженностью бывалого искателя приключений. — Обычно в комнате босса встречает сам босс, а не пустой трон.

Луна, шедшая чуть впереди остальных, прищурилась, вглядываясь в глубину зала с тем особым, сосредоточенным выражением, что появлялось у неё всякий раз, когда она пыталась прощупать окружающее пространство магическим чутьём.

— Не нравится мне это, — произнесла она тихо. — Слишком тихо. Слишком пусто. Может, стоит вернуться и…

Она не успела закончить фразу.

Тень метнулась с потолка так стремительно, что даже Луна, обладавшая одной из самых быстрых реакций в команде, не успела толком среагировать, — а Макс, чьё Понимание мира годами служило безотказным щитом, предупреждавшим о любой опасности за долю секунды до удара, впервые за всё время его практики не увидел ровным счётом ничего.

Существо, обрушившееся на середину зала, оказалось огромным, змееподобным телом, покрытым чешуёй настолько источенной, будто гниющей, что сквозь неё проглядывали белёсые, полуразложившиеся кости. От тела твари поднимались едва заметные, зловонные испарения, стекавшие с каждой чешуйки, с каждого стыка полусгнившей плоти, — испарения, которые, как окажется в следующие же секунды, обладали смертоносной, обращающей в гулей силой.

Змей Гнили. Существо, о котором не упоминалось ни в одном известном гильдии описании данжа, — куда более мощная, куда более древняя и опасная тварь, чем те, к встрече с которыми готовилась команда Макса.

---

### VI

Первым погиб Ханникс.

Хвост твари, изогнувшийся с невероятной для такого массивного тела скоростью, прошёлся по гному горизонтальным ударом, отбросив его к стене зала с силой, от которой хруст ломающихся костей был слышен даже сквозь общий хаос сражения. Он не поднялся.

Макс бросился в бой почти инстинктивно — бросился на защиту команды, как поступал десятки раз прежде, — но впервые за долгое время его собственная, отточенная годами тренировок реакция подводила его на каждом шагу. Он не видел твари. Не видел мана-зрением, привычно позволявшим ему различать потоки чужой энергии, предугадывать движения, находить уязвимые места в защите противников.

Змей Гнили не обладал маной вовсе.

«Как… — мысль эта пронеслась сквозь его сознание в разгар боя, ледяная, парализующая ужасом узнавания. — Как я могу сражаться с тем, чего не вижу?»

Он видел лишь последствия — вспышки эмоций, отчаянные, полные животного ужаса потоки энергии его товарищей, метавшихся по залу в попытках уклониться от атак невидимого для него противника; слышал крики, рвущие воздух с той пронзительной, режущей интонацией, что сопровождает смерть, настигающую внезапно, без единого шанса на спасение.

Эшер бросился в атаку, окутывая себя пламенем драконьей крови, — и в следующее мгновение испустил вопль, оборвавшийся так же резко, как начался. Макс, ориентируясь лишь на затихающий поток его энергии, метнулся в ту сторону, но опоздал — там, где мгновение назад стоял его товарищ, осталось лишь то, во что превратился Эшер под ударом невидимых челюстей твари: развороченные останки, уже начинавшие покрываться той же зловещей, гнилостной испариной, что источало и само чудовище.

Луна успела выкрикнуть заклинание — вспышка света прорезала полумрак зала, — но даже эта вспышка не помогла Максу разглядеть саму тварь, лишь на мгновение осветила разлетающиеся в стороны брызги крови, там, где, судя по всему, атака Луны на миг задела Змея, не причинив, однако, серьёзного вреда. Мгновение спустя эльфийка тоже замолчала.

---

### VII

Такую мощную тварь их скромная, ещё не окрепшая по-настоящему команда прежде не встречала ни разу, — Макс понимал это со всей ясностью отчаяния, метаясь по залу среди хаоса криков, вспышек умирающей магии и собственной, растущей с каждой секундой паники.

Он не видел твари. Он мог лишь угадывать её присутствие по обрушивающимся на его товарищей ударам, по волнам ужаса и боли, разрывавшим потоки их энергии, по эху криков, отражавшихся от древних, покрытых драконьей резьбой стен зала.

«Почему мы не побежали раньше? — эта мысль будет преследовать его ещё долгое время после случившегося. — Почему никто из нас не крикнул “отступаем” в первую же секунду?»

Ответ был прост и одновременно невыносим: всё произошло слишком быстро. Между появлением твари и гибелью первых двух товарищей прошли считаные секунды — недостаточно, чтобы осмыслить масштаб угрозы, недостаточно, чтобы отдать команду или хотя бы просто развернуться и побежать.

Раби он нашёл — вернее, услышал, различил в общем хаосе её пронзительный, полный агонии крик — уже в тот момент, когда хвост Змея Гнили, метнувшийся из полумрака зала с той же непредсказуемой быстротой, что прежде сгубила Ханникса, снёс ей ногу чуть выше колена одним-единственным, страшным ударом.

Она упала, обливаясь кровью, но, к отчаянному облегчению Макса, ещё дышала — ещё цеплялась за жизнь, несмотря на страшную рану и накатывающий болевой шок.

Он не думал. Не рассчитывал, не строил стратегию, не пытался больше разглядеть невидимого врага. Он просто рванулся к ней — единственному оставшемуся в живых члену их некогда полной, весёлой команды, — подхватил её на руки, прижимая к груди с той осторожностью, что противоречила его собственному, охваченному паникой состоянию, и бросился прочь, к выходу из зала, туда, откуда они вошли всего каких-то полчаса назад, полные уверенности в собственных силах.

---

### VIII

Бег через коридоры данжа слился для Макса в один сплошной, лишённый деталей рывок — он не разбирал дороги, полагаясь лишь на память о пройденном пути и на отчаянное, всепоглощающее желание вынести полуживую Раби к свету, к воздуху, к любому подобию спасения.

Позади, где-то в глубине подземелья, всё ещё доносился едва слышный, затихающий вдалеке шорох движения — то ли Змей Гнили не счёл нужным преследовать бегущую добычу, то ли просто не успевал угнаться за стремительным, лишённым усталости бегом существа, некогда бывшего обычным человеком.

Раби всхлипывала у него на руках, то теряя сознание от болевого шока и потери крови, то на мгновение приходя в себя, чтобы прошептать имена — Ханникс, Эшер, Луна, — будто пытаясь убедить саму себя, что они всё ещё где-то там, позади, живые, просто отставшие в общей суматохе бегства.

Макс не отвечал. Не мог ответить, как не мог и утешить её ложной надеждой, зная наверняка: никто из их команды, кроме них двоих, не вышел из зала живым.

Когда впереди наконец забрезжил тусклый, но настоящий дневной свет — выход из данжа, к которому он бежал, кажется, целую вечность, — Макс не сбавил темпа, вырываясь на поверхность с той же отчаянной скоростью, с какой преодолевал последние коридоры подземелья.

Он остановился лишь у самой границы леса, окружавшего вход в Логово Красного Дракона, — остановился, бережно опуская Раби на траву, срывая с себя часть облачения, чтобы наскоро, неумело перетянуть кровоточащий обрубок её ноги, останавливая кровь так, как умел, полагаясь на скудные знания, почерпнутые за годы наблюдения за целительскими практиками друзей.

Раби застонала, но осталась жива — жива, хотя и лишилась части себя, лишилась друзей, лишилась той беззаботной, шумной уверенности, с которой ещё утром смеялась над предстоящим приключением.

И только теперь, глядя на её бледное, искажённое болью лицо, на пустоту в глазах, где прежде плескалось столько жизни, Макс наконец позволил себе задуматься над мыслью, которая уже давно, с самого первого мгновения появления невидимого Змея, скреблась где-то на самом краю его сознания, требуя признания.

---

### IX

«Существа Бездны не тронули меня в Ллеварите, потому что узнали своего, — думал он, глядя на неровно вздымающуюся от боли грудь Раби. — А эта тварь… эта тварь, которую я даже не мог увидеть, появилась именно тогда, когда рядом был я. Именно в тот момент, когда я оказался в этом данже».

Мысль эта была абсурдной, лишённой прямых доказательств, — данж существовал задолго до того, как Макс вообще узнал о его существовании, а Змей Гнили, возможно, обитал здесь годами, ожидая любую неосторожную команду, забредшую слишком глубоко в его владения. Логика подсказывала, что совпадение это — не более чем совпадение, жестокая, но случайная игра судьбы.

Но что-то внутри Макса — то самое чутьё, что подсказывало ему держаться подальше от Каццтеля ещё до первого удара, то самое предчувствие, что предупредило его страшным сном за ночь до похода, — упорно твердило иное.

«Я приношу смерть тем, кто рядом со мной, — думал он, и мысль эта, однажды родившись, уже не желала отступать. — Фионтит умер, приютив меня. Ллеварит пал, пока я жил в нём. А теперь Ханникс, Эшер, Луна — мертвы, потому что пошли в этот данж вместе со мной».

Он не знал наверняка, была ли эта мысль истиной или всего лишь горьким, самоуничижительным заблуждением, порождённым шоком и виной. Но она засела в нём глубоко, прочно, будто корни того самого леса Теора, что однажды дал ему приют среди хаоса собственного горя.

Он поднял взгляд от бледного, измученного лица Раби к далёким стенам Дриммгара, вырисовывавшимся на горизонте, — города, куда ему предстояло теперь вернуться не с победой и трофеями, а с единственной уцелевшей из некогда полной, дружной команды, с вестью о гибели троих товарищей и с тяжестью подозрения, которое, он это чувствовал всем своим существом, не отпустит его уже никогда.

Существо Бездны, ставшее живым доспехом, затем — ману-куклой, затем — авантюристом с прозвищем Мрачный, теперь стояло на пороге нового, куда более страшного открытия о собственной природе.

И открытие это только начинало разворачиваться перед ним во всей своей неотвратимой полноте.

---

*Продолжение следует.*

*Конец шестой главы.*

Глава 7

# ДОСПЕХ БЕЗДНЫ

## Глава 7. Безымянный

### I

*— Знаешь, может ты и не говорливый, но собеседник из тебя хороший, — она говорила это, свесив ноги с края крыши гильдии, глядя на звёзды, а он сидел рядом, молча слушая, как всегда. — Ведь лучший в разговоре не тот, кто хорош на язык, а тот, кто слушает. Тебе же нравятся мои рассказы?*

*Макс кивнул.*

*— Вот и славно, — она улыбнулась, и в её улыбке было что-то усталое, что-то куда более взрослое, чем обычно проскальзывало в её голосе. — Тогда слушай дальше…*

Голос затих, растворился, как растворяется дым, стоит только протянуть к нему руку, — и Макс, если бы у него в тот момент осталось хоть что-то, за что можно было ухватиться, потянулся бы к этому голосу изо всех сил.

Но он не мог. Потому что не помнил, чей это был голос вовсе.

---

### II

Он очнулся не как от бреда — как от сна. Совсем тихо, почти незаметно, будто сама тишина осторожно, бережно вернула его к существованию.

Странно было ощущать эту тишину здесь, в подземелье, кишевшем некогда самыми разными тварями, — тишину настолько полную, настолько умиротворяющую, что на мгновение, ещё до того, как открылось хоть какое-то восприятие происходящего, ему почудилось, будто он снова человек, будто он вновь встал ранним утром, когда природа ещё не проснулась до конца, а птицы молчат, выжидая первых лучей солнца.

Тихие моменты всегда приносили ему что-то похожее на удовлетворение. Он не помнил почему. Не помнил, откуда взялось это ощущение, — но оно было знакомым, глубоко укоренившимся, будто прожитым уже множество раз прежде.

Существо огляделось.

Человек? Нет. Уже не совсем.

То, что открыло глаза в темноте подземного зала, больше не было ни живой бронёй, застывшей во тьме десятилетия назад, ни куклой из вольфрама, адамантия и синей глины, ни обликом насекомоподобной химеры, чьё тело оно когда-то давно делило с чужим сознанием. Это было нечто иное — тенеподобная фигура, отдалённо повторяющая очертания человека, но сотканная будто бы из самого сумрака, сгустившегося в форму разумного существа.

Длинные, чёрные, будто пропитанные ночью волосы падали на плечи. Вместо глаз — два тусклых, но безошибочно узнаваемых белых блика, светившихся в темноте зала подобно двум крохотным лунам. А на плечах, на груди, на предплечьях — всё та же броня, тёмная, покрытая знакомыми, похожими на вены линиями, что сопровождала его с самого первого мгновения пробуждения в подземелье Нивфравлера, много, очень много лет назад.

Существо открыло рот — и первым звуком, что вырвался из этого нового, обретённого впервые за неисчислимые годы горла, был крик.

---

### III

Крик, подобный грому.

Он не мог сдержать его — да и не пытался. Всё, что копилось в нём годами, десятилетиями, всё, что не находило выхода из-за отсутствия голоса, из-за молчаливой природы куклы, — ярость, горе, гнев, скорбь, уныние, отчаяние, — всё выплеснулось разом, единым, оглушительным потоком, разносящимся эхом по мёртвым, забытым залам подземелья.

Он кричал, как кричит новорождённый младенец, впервые вдыхающий воздух этого мира, — кричал существо, наконец обретшее голос, но потерявшее взамен нечто куда более важное.

Он был демоном. Демоном, испытывающим чувства, — уже не просто телом, движимым чужой волей или собственным упорством, а полноценным, страдающим существом, чей голос теперь эхом отражался от древних, покрытых мхом стен.

Он был Максом.

Но, оглядываясь вокруг — на темноту, кишевшую прежде тварями, на груды старых, поросших мхом костей, на смутные очертания чего-то огромного, змееподобного, лежавшего неподалёку и тоже давно обросшего зелёным, влажным налётом, — он не узнавал ничего.

Ни этого места. Ни этих трупов, что окружали его неровным полукругом, будто он провёл среди них немыслимо долгое время. Ни девушки, лежавшей совсем рядом, — маленькой, хрупкой фигурки, чьё тело давно перестало быть телом в привычном смысле, превратившись в подобие остальных останков, разбросанных вокруг.

Кто она? Почему она здесь? Почему рядом с ней — он?

Он не знал. Он не помнил ничего — ни своей прошлой человеческой жизни на выжженном поле под ржавым небом, ни годов, проведённых в темноте подземелья Нивфравлера, ни Асура, ни Фионтита, ни Дриммгара, ни друзей, чьи имена когда-то произносил с тихой, невысказанной теплотой. Ни прошлой жизни, ни новой — ничего не осталось в нём, кроме голого, лишённого опоры существования здесь и сейчас.

Он просто выбрал такую судьбу — хотя выбор этот, если он вообще был выбором, свершился где-то в глубинах его сознания, недоступных даже ему самому.

---

### IV

Такова природа существ Бездны, хоть сам он этого больше не знал и не помнил.

Все они — каждый, кто когда-либо приходил в этот мир не через сортировку Алитерейма, а через трещину, разрыв в самой ткани мироздания, — были когда-то людьми. Людьми, чьи жизни оборвались слишком резко, слишком трагично, оставив после себя не просто угасшую искру, а надлом настолько глубокий, что сама судьба не могла найти для них места среди упорядоченных чертогов.

И эти надломленные, эти забытые самим мирозданием души шли по собственному, извечному пути бытия — пути, на котором им было суждено раз за разом забывать прожитую жизнь, бесконечно проживая один и тот же кошмар потери и возрождения, пока — рано или поздно, для одних быстрее, для других мучительно медленно — они не превращались в бесформенную, лишённую разума демоноподобную массу, желающую лишь одного: разрушать.

Ужас этой судьбы заключался не в самом разрушении. Он заключался в милосердной, но от того не менее чудовищной жестокости забвения — забвения, отнимавшего у страдающей души саму память о том, что она когда-то страдала, что у неё было имя, лица близких, история, достойная того, чтобы её помнили.

И самое невероятное во всём этом было то, что существо, поднявшееся сейчас среди поросших мхом останков в глубине забытого подземелья, больше нельзя было назвать Максом. Даже если бы кто-то — кто угодно, кто помнил бы его имя, — оказался рядом и выкрикнул это имя во весь голос, оно не отозвалось бы в нём ни малейшим узнаванием, ни малейшим откликом.

Значит, безымянный.

Безымянный должен был попасть на Пятый континент — туда, откуда, как гласили самые смутные, самые редкие легенды пяти известных миров, приходили те немногие искры, что рождались не в сортировке Алитерейма среди четырёх изученных чертогов, а совсем в ином, чуждом и далёком месте. Он обязан был узнать всё, что скрывалось за этим именем, за этим забытым происхождением, — хотя сам он, лишённый памяти, не подозревал даже о существовании подобной необходимости.

Он должен был вернуться на родину. К матери.

Но он не помнил её.

И никто, ни одна живая душа в этом мире, уже не вспомнит его прежней жизни — таков был закон этого мироздания, таково было проклятие, наложенное на существ Бездны самой природой их рождения из трещины забвения.

---

### V

Безымянный — назовём его теперь так, раз уж имя Макс перестало иметь для него хоть какое-то значение — медленно поднялся среди руин старого зала, оглядываясь по сторонам уже осмысленнее, пытаясь хоть как-то связать разрозненные обрывки восприятия в единую картину происходящего.

Темнота. Кровь, давно засохшая, потемневшая от времени. Скелет змея — огромного, некогда, судя по остаткам чешуи, покрытого гниющей плотью, а теперь обросшего мхом настолько, что превратился в подобие причудливой, поросшей зеленью скульптуры. И тела — трупы, разбросанные вокруг с той же печатью долгого, безжалостного времени, что лежала на всём остальном в этом зале.

Он не знал, сколько лет провёл здесь, погружённый в забытьё, которое сам для себя не мог даже назвать сном. Он не знал, что за существо покоилось перед ним останками, некогда наводившими ужас на целую команду искателей приключений. Не знал имени девушки, лежавшей неподалёку, — не помнил, что когда-то нёс её на руках прочь из этого самого места, спасая единственную выжившую из некогда полной, шумной, дорогой ему компании друзей.

Он поднял руку — свою новую, тенеподобную руку — и заметил, что на предплечьях всё ещё держатся адамантиевые наручи, потемневшие, покрытые многолетним слоем пыли и мха, но неповреждённые. Он снял их — медленно, с любопытством, не понимающим до конца собственных движений, — и обнаружил под ними тёмную, почти чёрную кожу, испещрённую тонкими, будто выжженными узорами, напоминавшую — если бы он помнил, с чем сравнивать, — руки огненных импов, существ, о которых он больше ничего не знал.

Он застыл, разглядывая собственные ладони в тусклом, призрачном свете, исходившем, казалось, от него самого, — и в этот момент неподалёку послышался шорох.

— Кто здесь? — произнёс он, и голос его, впервые прозвучавший вслух за неисчислимо долгое время, оказался низким, хриплым, будто до сих пор непривычным к самому акту речи.

---

### VI

— А ты живчик, безымянный! — раздался в ответ насмешливый, слегка хрипловатый голос откуда-то из тени соседнего прохода.

Из полумрака выступила фигура — молодой мужчина, не выше среднего роста, но крепкого, поджарого сложения, облачённый в кожаные доспехи, укреплённые металлическими пластинами, и в шлем, стилизованный под волчью морду, с двумя острыми, выступающими вперёд ушами. Он держался легко, непринуждённо, будто прогуливался по совершенно безопасной местности, а не по забытому, поросшему мхом склепу, полному древних останков.

— Кто ты? — спросил Безымянный, настороженно вглядываясь в незнакомца сквозь тусклый свет собственных белых бликов вместо глаз.

— Я? — незнакомец рассмеялся, коротко и хрипло. — Хахахаха! Я просто проходимец. А вот кто ты, вот это вопрос поинтереснее.

— Я не знаю, — ответил Безымянный, и в этих трёх словах прозвучала вся тяжесть его нынешнего, лишённого опоры существования.

Незнакомец склонил голову набок, разглядывая его с новым, обострившимся интересом, а затем, будто решив, что дальнейшая скрытность ни к чему, стянул с головы волчий шлем.

Под маской обнаружилось лицо юноши лет двадцати пяти — острые,几 угловатые черты, обрамлённые растрёпанными тёмными волосами, и глаза — ярко-красные, светившиеся в полумраке подземелья подобно двум тлеющим углям. Когда он усмехнулся шире, среди зубов блеснули два непропорционально длинных, заострённых клыка.

— Занятно, — протянул он, обходя Безымянного по кругу, разглядывая его тёмную, тенеподобную фигуру с профессиональным, почти азартным любопытством. — Существо Бездны, забывшее себя. Не часто такое встретишь так близко и без риска быть тут же разорванным на куски. Обычно к тому моменту, как забвение доходит до такой стадии, разум уже мало что соображает, кроме как крушить всё вокруг. А ты вон, вежливо спрашиваешь, кто перед тобой.

Безымянный молчал, не находя, что ответить на эти слова, — слишком многое из сказанного оставалось для него пустым звуком, лишённым какого-либо контекста или значения.

— Ладно, — незнакомец махнул рукой, водружая шлем обратно на голову. — Давай проведу тебя до безопасного места. Тут, поверь мне, не так уютно, как могло бы показаться на первый взгляд — особенно для того, кто даже не помнит, с какой стороны у него слабые места.

---

### VII

Безымянный на мгновение замер, разглядывая протянутую в его сторону — фигурально, ведь незнакомец не делал никакого явного жеста, — возможность довериться совершенно чужому, неизвестному существу в мире, о котором он больше ничего не помнил.

Но выбора, по сути, не оставалось. Оставаться здесь, среди мха, костей и собственного непонимания происходящего, означало обрекать себя на дальнейшее, бессмысленное блуждание во тьме, — а что-то в глубине его сознания, какой-то последний, едва теплящийся отголосок прежней осторожности, прежнего умения оценивать людей и намерения, подсказывало: этот странный, красноглазый юноша с волчьим шлемом не выказывает враждебности, по крайней мере, пока.

Он бросил последний взгляд на зал — на скелет огромного змея, поросший мхом; на тело девушки, чьё имя он не помнил, но чьё присутствие здесь отчего-то отзывалось глухой, необъяснимой тяжестью где-то в глубине его существа, будто память тела знала больше, чем помнил разум; на тьму, царившую в этих забытых залах веками, а может, и того дольше.

Затем повернулся и последовал за незнакомцем — прочь, к двери подземелья, туда, где, если верить словам этого странного проводника, ждало нечто более безопасное, чем призрачная тишина склепа, ставшего свидетелем его перерождения.

Он не знал, кто он теперь. Не знал, куда ведёт эта дорога — в буквальном смысле, через подземные коридоры, и в смысле куда более широком, метафорическом, через всю его дальнейшую, начинающуюся заново судьбу.

Он знал лишь одно: что-то в нём — глубоко, почти на клеточном уровне, минуя всякую память и всякий рассудок, — упрямо тянуло его вперёд, будто где-то там, за пределами этого подземелья, за пределами даже известных ему (хотя он уже и не помнил, что когда-то были ему известны) континентов, ждало нечто важное. Нечто, ради чего стоило продолжать существовать, даже потеряв всё, что некогда делало это существование осмысленным.

Он вышел вслед за незнакомцем в темноту коридора, и дверь позади них медленно, со скрипом веков, затворилась, оставляя позади и мох, и кости, и последнюю память о том, кем он был прежде.

---

*Продолжение следует.*

*Конец седьмой главы.*

Глава 8

ДОСПЕХ БЕЗДНЫ

Глава 8. Нориэль

I

Ход, по которому вёл его вампир в волчьем шлеме, тянулся вверх — не вниз, как показалось Безымянному сперва, — сквозь узкие, вырубленные в цельном камне лестницы, сквозь коридоры, где грубый, необработанный камень постепенно уступал место гладким, отполированным плитам, испещрённым тёмно-красными прожилками, похожими на застывшую кровь, впитавшуюся в саму породу.

— Меня, к слову, зовут Бальтур, — произнёс вампир, не оборачиваясь, пока они шли. — Раз уж нам, судя по всему, по пути, стоит представиться должным образом.

Безымянный молча кивнул, хотя Бальтур и не мог видеть этого жеста, идя чуть впереди.

— До штаба ещё топать и топать, — продолжил вампир. — «Красный Рог» — так называется главное место нашего культа, но добираться до него отсюда — то ещё удовольствие, даже для таких, как мы с тобой, кто не устаёт в привычном смысле слова. Так что раз время есть, самое время немного тебя просветить. Заодно и мне будет чем язык почесать — соскучился по нормальному разговору, если честно.

---

II

— Мир вокруг, знаешь ли, изменился порядочно за последние полторы тысячи лет, — начал Бальтур, пока они шли по извилистому, поднимающемуся вверх коридору. — Даже сама земля не стоит на месте: континенты медленно ползут друг относительно друга, горы вырастают там, где прежде были равнины, а равнины проседают там, где веками стояли горные хребты. Движение литосферных плит, как называют это учёные умы из университета Ллеварита… — он осёкся на мгновение, будто вспомнив что-то, но тут же продолжил, не заостряя на этом внимания. — Впрочем, неважно. Важно то, что карта, которую ты, возможно, помнил бы, если бы вообще что-то помнил, давно устарела. Береговые линии сместились, часть старых королевств канула в небытие, часть новых поднялась на их костях.

Безымянный слушал внимательно, впитывая каждое слово с той же жадностью, с какой впитывал любые крохи знаний об этом чужом, огромном мире.

— Ты вообще много чего застал бы, будь у тебя память, — добавил Бальтур с невесёлой усмешкой. — Но раз её нет, будем считать, что у тебя богатый выбор: можешь верить всему, что я скажу, а можешь ничему не верить и составить своё мнение заново. По мне, так это даже честнее, чем тащить на себе груз чужих обид и предрассудков полторы тысячи лет кряду.

---

III

Безымянный молчал ещё несколько шагов, обдумывая что-то, прежде чем наконец решился задать вопрос, тяжестью своей давно уже требовавший выхода.

— Бальтур, — произнёс он тихо, — что делает человека человеком?

Вампир замедлил шаг, обернувшись через плечо с неожиданно серьёзным, задумчивым выражением на бледном лице.

— Не знаю, — признался он после паузы. — Об этом надо спрашивать людей — у них, полагаю, на этот счёт найдётся с десяток красивых, но противоречащих друг другу ответов. А вот у нас, у нечисти, всё куда проще и куда безжалостнее. Сущность является сущностью до тех пор, пока имеет воспоминания. А дальше, без них, — он развёл руками, — она теряет всякий смысл. Становится пустой оболочкой, ищущей, что бы разрушить, лишь бы заполнить пустоту внутри хоть чем-то.

Безымянный застыл на мгновение, осмысливая услышанное.

— А я? — спросил он наконец. — Я не потерял смысл. Я не помню, что было до… как я оказался там, в том зале… но я являюсь личностью.

Бальтур посмотрел на него долгим, изучающим взглядом, и в этом взгляде промелькнуло что-то, отдалённо похожее на уважение.

— Ну да, — произнёс он медленно. — Так тоже имеет смысл.

---

IV

— Раньше я был авантюристом, — сказал Бальтур, возобновляя шаг по коридору, который здесь как раз расширялся, открывая взгляду высокие своды, покрытые морозным, поблёскивающим в тусклом свете инеем. — Высшего класса, если точнее. Ещё и охотником.

— Авантюристы делятся на четыре класса, — продолжил он, поднимая четыре пальца, будто читая давно заученную лекцию. — Низшие — бронза и серебро, для новичков и тех, кто так и не поднялся выше простых поручений. Средние — золото и платина, вот тут уже начинается настоящая работа. Профи — адамантит и мифрил, немногочисленная, но грозная прослойка тех, кому доверяют самые опасные контракты. И, наконец, мастера — фрумейн и азалит, вершина, которую при жизни достигают единицы на весь континент.

Он сделал паузу, явно наслаждаясь произведённым эффектом.

— Я был охотником между мифрилом и фрумейном, — произнёс он с той смесью гордости и горечи, что Безымянный уже начинал распознавать в его интонациях. — И это при условии, что я вампир, а не человек, для которого подобный ранг означал бы карьеру, растянутую на несколько поколений. Мы живём дольше, стареем медленнее, да и сил в нас, чего уж скрывать, побольше, чем в среднестатистическом смертном. Но даже с такой форой добраться до подобного уровня — не шутка.

---

V

— Я расскажу тебе много всего про наш культ, — продолжил Бальтур, когда коридор вывел их наконец на широкую, продуваемую морозным ветром террасу, откуда открывался вид на бескрайние, испещрённые голубоватыми трещинами ледники, простиравшиеся, казалось, до самого горизонта. — Но самое главное — чтобы ты вступил. Мы поклоняемся нашему Величайшему.

— Величайший демон Кармилло, Змей Небесный, — произнёс он с почти благоговейным придыханием, останавливаясь у края террасы и указывая куда-то вдаль, в сторону скованных вечным льдом просторов Четвёртого континента. — Он покоится там, подо льдами, — там, где ни один смертный не пройдёт и мили без риска замёрзнуть насмерть, где сама земля промёрзла на глубину, недоступную никакому буру.

— Что вам даёт поклонение ему? — спросил Безымянный, разглядывая бесконечные, слепящие своей белизной ледяные просторы.

— Надежду, — ответил Бальтур просто. — Надежду, что этот мир изменится. Потому что, знаешь ли, со дня, когда ему стали поклоняться, к нашему миру добавился новый континент. Змей Великий! Бесподобный! — воскликнул он с внезапным, почти детским восторгом, разводя руки, будто пытаясь обнять весь горизонт разом.

Безымянный ничего не ответил — лишь молча склонил голову набок, разглядывая своего провожатого с выражением, которое, будь у него настоящее лицо, читалось бы как вежливое, но абсолютное недоумение.

---

VI

— Кстати, — Бальтур, заметив это молчаливое, ничего не выражающее внимание, вдруг сменил тему с той же лёгкостью, с какой менял её на протяжении всего разговора, — а почему ты вообще без имени ходишь? Неудобно же — ни окликнуть тебя толком, ни представить кому.

— У меня его нет, — ответил Безымянный. — Я его не помню. Если оно вообще было.

— Ну так давай придумаем, — предложил Бальтур с энтузиазмом человека, только что нашедшего решение давно мучившей его проблемы. — Как насчёт… Нориэль?

— Почему Нориэль? — переспросил Безымянный, не уловив в этом имени ничего, что могло бы объяснить подобный выбор.

— Не знаю, — пожал плечами вампир, ухмыляясь. — Мне просто нравится, как звучит.

---

VII

Они продолжили путь вдоль террасы, а затем вновь углубились внутрь горы, туда, где, судя по всё более частым отблескам алого света, пробивавшегося из боковых проходов, и находился штаб культа — Красный Рог, конечная цель их долгого восхождения.

Именно в этот момент — момент, когда Безымянный, пусть и без особой уверенности, но всё же мысленно согласился с предложенным именем, — что-то внутри него вдруг щёлкнуло. Переключилось, будто некий давно заклинивший механизм наконец провернулся, освобождая застрявшую прежде шестерёнку.

Мир вокруг начал окрашиваться.

До этого момента он даже не осознавал, насколько тусклым, насколько лишённым красок было его восприятие с самого пробуждения в поросшем мхом склепе, — серым, безрадостным, таким, каким, должно быть, видят мир существа без души, лишённые не только памяти, но и самой способности по-настоящему чувствовать цвет собственного существования.

Теперь же лёд за спиной вспыхнул тысячами оттенков голубого и белого, а тусклое пламя факелов впереди налилось глубоким, тёплым багрянцем, каким прежде он видел его лишь смутно, будто сквозь плотную пелену тумана.

«Нориэль, — подумал он, пробуя новое имя так, как пробуют на языке незнакомое прежде блюдо. — Действительно, неплохое имя».

---

*Продолжение следует.*

На этом первый том подходит к концу. Спасибо, что дочитали до сюда — путь получился долгим: от кромешной тьмы подземелья до имени, которое, кажется, начинает приживаться.

Второй том порадует вас новым форматом — главы будут выходить реже, потому что работа над книгой продолжается всерьёз, а не на скорую руку. Мысли насчёт этой истории шикарные и масштабные, и я хочу развить сюжет до такого, от чего кровь в жилах застынет.

— Закончил?

— Да-да! Ну всё, на этом история заканчивается!

— В смысле? Ты же обещал, что Макс останется тем, кем он есть...

— Так мало ли что я обещал! Спать!

— Блин, ладно. Ну мне жалко ту девку… как её звали?

— Хрен её знает, малозначимый персонаж. Это вам не манга, книга!

— Так, всё, дети, спать!

— Пап, а расскажи про шестой континент, что там?

— Ну ладно, расскажу — и сразу спать!

— Хорошо!

— Шестой континент — Земля, пропитанная священной водой и эфирной почвой. Там много разных лесов и полей, и все они невероятно красивы. А в воздухе парят исполинские острова с гигантскими сооружениями на них. Деревья в тамошних лесах пробивают небеса — если попробовать забраться на такое дерево, до самой первой ветки будешь карабкаться неделю.

Ещё говорят, что руины, разбросанные по всему континенту, — это своего рода источники божественной силы. Они связаны со всеми остальными мирами, и потому все пять континентов подпитываются молитвами и грёзами оттуда.

А на парящих островах живут каменные гиганты — огромные големы, что присматривают за островами. Немного как в Лапуте — только тут всё чуточку иначе.

— Так, ну всё! Доброй ночи, дети!

— Доброй ночи, папа!

— …а нашего папу ведь тоже зовут Макс!