История Одной Смерти

Пролог

В детстве у всех была эта странная, почти ритуальная тяга к исповеди перед самим собой. Мы покупали тетрадки с замками, которые открывались любой скрепкой, прятали их под матрасы или засовывали в дальние ящики письменных столов, среди старых альбомов и высохших фломастеров. Мы писали о первой любви, о ненавистных учителях, о страхах, которые казались тогда огромными, как горы.

У меня тоже были такие тетради. Много раз я пытался начать. Много раз покупал красивые блокноты в твердом переплете, выводил на первой странице дату и торжественное «Личный дневник». И много раз это всё было напрасно. Три дня. Максимум на три дня меня хватало. На третий день энтузиазм выветривался, ручка терялась, а жизнь снова становилась слишком серой и однообразной, чтобы фиксировать её на бумаге. Зачем писать о том, что не имеет значения?

Но сейчас всё иначе.

За окном глубокая ночь. Город спит, окутанный липким туманом, и только редкие фары машин рассекают темноту, как лучи прожекторов в тюремном дворе. Я сижу за столом, передо мной чистые листы, за стеной спит без пяти минут бывшая жена. Никаких замков, никаких тайников под матрасом. Только я, тишина и ощущение, что время утекает сквозь пальцы, как песок.

Мне тридцать пять лет. Возраст, когда общество ожидает от тебя устойчивости, карьеры, семьи, каких-то ответов. У меня есть только вопросы, которые я боюсь произнести вслух. И это письмо. Скорее для себя. Или, может быть, для того, чтобы когда-нибудь, если я всё-таки решусь выложить это во всеобщий доступ, кто-то другой понял, как это — быть пустым местом.

Меня зовут Андрей.

Странное чувство — представляться собственному дневнику. Будто я пишу не себе, а следователю, который однажды найдёт эти страницы. Или жене. Или тебе. Да, тебе, случайный читатель, если эти строки вообще когда-нибудь увидят свет.

Если это случится, то вы становитесь свидетелями. Не моей жизни в привычном понимании — с праздниками, достижениями и светлыми полосами. Нет. Вы становитесь свидетелями тридцати пяти лет одиночества. Безнадежности, которая въелась в кожу, как табачный дым. Отчаяния, которое не кричит, а шепчет по ночам, когда нельзя уснуть. И крика угасающей души, который никто не услышал.

Я оглядываюсь назад и вижу не лестницу, по которой поднимался, а лабиринт, в котором блуждал. Были ли моменты счастья? Наверное. Но память — предательница. Она стирает хорошее, как ластик стирает карандаш на тонкой бумаге, оставляя лишь вмятины. А плохое... Плохое остается четким, контрастным, болезненно ярким.

Почему я пишу это сейчас? Почему не год назад, не пять лет? Потому что сегодня что-то щелкнуло. Маленький механизм внутри меня, который держал всё это напряжение, дал трещину. Я чувствую, что дальше так жить нельзя. Но и менять что-то уже поздно. Остается только одно — зафиксировать. Превратить хаос в текст. Сделать боль осязаемой, чтобы можно было взглянуть на неё со стороны.

Я делаю глоток остывшего кофе. Горький, как всё вокруг, хотя в нем три ложки сахара. Рука немного дрожит. Не от страха. От предчувствия.

Это не просто дневник. Это протокол моего исчезновения. Я не знаю, чем это закончится. Возможно, я закрою тетрадь завтра и сожгу её. Возможно, я исчезну раньше, чем напишу последнюю точку. Но пока я здесь. Пока я дышу. И пока эти строки существуют.

Начнем. Если у вас хватит сил дочитать до конца — вы поймете, почему я называю свою жизнь никчемной. И почему я больше не могу молчать.

13 Лет. Начало Пути.

Я родился на окраине цивилизации. Если можно назвать цивилизацией одну из республик нашей необъятной родины. Мой мир начинался и заканчивался внутри пяти двухэтажных коробок. Пять домов, по четырнадцать квартир в каждом. Семьдесят семей. Семьдесят ячеек, переплетенных настолько плотно, что вдохнуть воздух, не насыщенный чужими сплетнями, было невозможно.

Это место нельзя было назвать поселком. Это было гетто, хотя мы тогда не знали этого слова. Мы знали другое: здесь все знают обо всём. Что ты ел сегодня на ужин. Во сколько вернулся домой. Кто к тебе приходил. Если ты плакал — знали почему. Если ты смеялся — знали над чем. Стены там имели уши, а окна — глаза. Я вырос под прицелом сотен невидимых камер, установленных соседями вместо штор.

Инфраструктуры не существовало. Слово «магазин» было абстракцией, а слово «школа» — синонимом опасности. Чтобы учиться, нам нужно было пересечь невидимую, но кровавую границу. Два километра до соседней деревни. Официально наш поселок считался частью этой деревни. На бумаге мы были единым организмом. В реальности — двумя враждующими государствами.

Есть мы. Поселок русских.

И есть они. Деревня другой нации.

Я не хочу вдаваться в политику или историю. Я описываю только то, что видел своими глазами и чувствовал своей кожей. Там процветал национализм. Не тот, о котором пишут в газетах, а бытовой, грязный, замешанный на крови и страхе. Мы не любили их. Они не любили нас. Это было аксиомой, как то, что солнце встает на востоке.

В моем классе, когда я перешел в среднюю школу, нас, русских, было четверо. Включая меня. А их — восемь. Цифры сухие, но за ними стояла реальность каждый день. Нас давили числом. Это не было преувеличением. Это была математика выживания.

Каждый день похода в школу заканчивался бойней. И начинался ею тоже. Автобус нас возил только в лютые морозы, когда температура опускалась ниже сорока. В остальное время — только своим ходом. Два километра туда, два обратно. Четыре километра войны ежедневно.

Драки случались не только у школьного крыльца. Они случались на тракте, в переулках, у магазина. У них было преимущество территории. Мы шли через их землю. Мы были диверсантами в чужом тылу.

У нас была война. Настоящая. Между нациями. Ненависть хлестала через край, как вода из прорвавшейся дамбы. Она была в глазах учителей, которые часто закрывали на это глаза. Она была в словах родителей, которые шептались на кухнях. Она была в наших кулаках.

Все русские в школе держались вместе. Спина к спине. Это был не выбор, это был инстинкт. Учитывая, что мы все были из одного поселка, из этих пяти проклятых домов, мы тусовались вместе. Все кто учился с шестого по одиннадцатый класс, мы были друзьями. Не потому что были похожи характерами, а потому что мы были обречены быть вместе. В одиночку ты не выживешь. В одиночку ты не дойдешь до дома. Пять домов в этом Богом забытом месте, это твой дом.

У них всё было иначе. Их было больше, поэтому им не нужна была такая сплоченность. Они могли позволить себе роскошь иметь индивидуальные вкусы. Мы — нет.

Если грубо посчитать, из пацанов русских нас было от силы человек тридцать на всю школу. Их — сто, а то и больше. Тридцать против ста. В любом другом контексте это статистика. В нашем это приговор.

Нас закалила школа. Но не та, что внутри здания. Не уроки алгебры или литературы, которые мы прогуливали, потому что учиться там было невозможно. Русских учителей были единицы, остальные либо не хотели нас учить, либо не могли говорить на нашем языке нормально. Мы получили другое образование. Мы учились читать удары, предвидеть нападение, чувствовать запах страха и злобы.

Я помню один конкретный вечер. Осень. Грязь по щиколотку. Мы шли домой втроем. Я, Колян и Ромка. Впереди, у поворота к их деревне, стояла группа. Человек пять. Они не двигались. Просто ждали. Это было хуже, чем если бы они бежали на нас с камнями. Это ожидание... Оно висело в воздухе гуще тумана.

Мы знали, что сейчас будет больно. Мы знали, что можем не дойти. Но мы не свернули. Свернуть — значит показать слабость. А слабость в нашей войне равна смерти.

Когда мы поравнялись, первый удар пришелся мне в челюсть. Звук был сухим, как треск сухой ветки. Я упал на колени, вкус железа заполнил рот. Но я не остался лежать. Встать нужно было сразу. Иначе добьют ногами.

В тот день мы дошли. Все. Хромая, плюясь кровью, но дошли. До наших пяти домов. До нашей территории. Там, за порогом границы, можно было выдохнуть. Там были свои.

Сейчас, спустя столтко лет, я понимаю, что именно там, на той пыльной дороге, во мне что-то надломилось. И что-то другое, жесткое и холодное, встало на его место. Школа не дала мне знаний. Она дала мне броню. Но броня эта весила слишком много. И со временем она начала давить на грудь, не давая дышать.

Мы выжили. Но какой ценой? Иногда мне кажется, что те тридцать пацанов погибли там, на той дороге. А до тридцати пяти лет дошел только я. Призрак, который носит их имя.

Но это было только начало. Война в школе научила меня драться. Жизнь научила меня тому, что иногда лучше быть мертвым, чем продолжать этот бой.

Начну свой рассказ о том, как я и мои одноклассники прошли обряд посвящения в нашу компашку.

Война снаружи сплатила нас. Но чтобы выжить внутри этой войны, нужна была иерархия. Нельзя просто идти плечом к плечу. Нужно знать, кто прикроет спину, а кто подставит подножку в самый темный момент.

Нас было пятеро. Я. Колька. Ромка, которого все звали «Тюха» — за упрямство и рыжие волосы. Даня, он же «Винокур» — фамилия такая была, да и смеялся он так, будто уже выпил сто грамм. И мой двоюродный брат Игорь. Он был младше меня на год, но ходил за мной тенью.

Нам было по тринадцать лет. Возраст, когда детство уже выветрилось из глаз, а взрослая жизнь ещё не наступила, но уже дышала в затылок горячим перегаром. У нас только начались серьезные драки. Не те детские потасовки, а взрослые схватки, где на кону стояло лицо, уважение, а иногда и жизнь.

Мы впятером держались вместе. Это был наш отряд, наш взвод, наша семья. Кровь не всегда была важнее стали. Но мы знали, что одни мы — мясо. А пятеро — уже сила.

Однако пяти человек было мало для того, чтобы чувствовать себя хозяевами положения. Нам нужно было крыло. Старшие.

Мы знали их. Мы знали их тусовки, их маршруты, их имена. Они ходили по поселку как короли, несмотря на то, что были такими же, как и все мы. Главным среди них был Малой.

Ему было примерно семнадцать. Для тринадцатилетнего пацана семнадцать лет — это вечность. Это взрослый мужчина. Малой был отчислен из школы, не поступил никуда, да и не пытался. С вечным прищуром и рукой, которая всегда дрожала, если не было сигареты. Но для нас он был богом.

У него была дача на окраине поселка. Старый, покосившийся дом с заколоченными окнами, вокруг которого рос лопух выше человеческого роста. Мы называли это место «Хата».

Попасть на Хату было мечтой. Это значило признание. Значило, что ты вышел из категории «шкет» и перешел в категорию «человек». Там курили, там пили дешевую водку, разбавленную неизвестно чем, там обсуждали дела, о которых мы только догадывались.

Все стремились попасть в эту тусовку. Потому что вместе с Малым мы были не просто группой друзей. Мы были силой.

Вечер опускался на поселок медленно, словно грязное одеяло. Фонарей у нас не было, только свет из окон пяти домов да бледный месяц, который едва пробивался сквозь пыль и тучи. Я, Колька, Артюха, Винокур и мой брат Артём. Пятеро. Нам казалось, что мы контролируем улицу. В тринадцать лет любая темная аллея кажется своим коридором, пока в ней не появится кто-то старше.

Они вышли из тени у третьего дома. Трое. Малой, Женя «Луга» и Боря «Немец».

Малой шел в центре, раскачиваясь, как капитан на палубе во время шторма. Луга и Немец — его свита. Обоим по пятнадцать, но для нас они были недосягаемы. Луга был двоюродным братом Малого, связь крови, которую нельзя разорвать. Немец — правая рука, близкий человек.

Мы замерли. Инстинкт самосохранения велел свернуть, раствориться в темноте, сделать вид, что нас нет. Но кровь ударила в голову. Эффект переходного возраста — опасная штука. Тебе кажется, что ты уже взрослый, что ты равен любому, что страх — это для малышей.

— Эй, щеглы! — Голос Малого резанул тишину. Он не кричал, он бросал слова, как камни. — Куда прете? Дорогу не видите?

Мы остановились. Сердце колотилось где-то в горле. По правилам улицы, мы должны были опустить глаза, пробормотать извинение и пройти мимо. Но что-то щелкнуло внутри. Может, усталость от постоянных побоев в школе. Может, желание доказать самим себе, что мы не мусор.

— Ты там охренел, Малой? — Шаг вперед сделал Колька. Голос дрогнул, но он не отступил. — Сейчас получишь пизды, будешь знать, как базарить.

Я видел, как дернулась рука у Малого. Луга усмехнулся, поправляя куртку. Немец молчал, оценивающе глядя на нас.

Малой засмеялся. Это был не веселый смех. Это был звук человека, который видит, как муха пытается укусить ботинок.

— Ох, смелые какие, — он подошел ближе, запах дешевого табака и алкоголя ударил мне в нос. — Ладно. Хотите быть пацанами? Будьте.

Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе.

— Принесете мне на Хату пару бутылок водки. Может, вступите в компанию. Может, нет.

Он развернулся и пошел дальше, даже не оглянувшись. Луга и Немец растворились в темноте следом за ним.

Мы стояли еще минуту, пока их шаги не стихли. Потом выдохнули.

— Слышали? — Тюха первым нарушил молчание. В его глазах горел азарт. — Они нас заметили. Они дали шанс.

Мы обрадовались. Как идиоты. Как дети, которым предложили конфету, не понимая, что внутри нее яд. Мы начали лихорадочно шарить по карманам. Карманные деньги в тринадцать лет — это мелочь, собранная по крохам. Сдача от хлеба, монеты, найденные в грязи, редкие пятерки от родителей.

Высыпали на ладонь. Пересчитали.

Хватало только на одну бутылку.

— Их же две надо, — сказал я, чувствуя, как надежда начинает трескаться.

— Пофиг, — отмахнулся Тюха. — Они и с одной примут. Главное прийти. Главное показать, что мы не ссыкуны.

Мы пошли в местный магазин. Единственное место, где теплился свет в этом поселке вечером.

Нам было по тринадцать. Покупать водку в таком возрасте — это не просто нарушение закона. Это риск. Если продавец вызовет милицию, родители узнают. Если узнают родители — будет хуже, чем любая драка у школы.

У входа мы замялись. Время было позднее, около десяти вечера. Тени сгущались, становясь почти осязаемыми.

— Я зайду, — сказал Колька. — Вы ждите здесь. Если что, свистните.

Он забрал все деньги. Мы остались на улице, переминаясь с ноги на ногу. Каждая минута тянулась как час. Мне казалось, что вот-вот из темноты выйдет кто-то из наших родителей. Ветер шумел в сухих ветках акации, и каждый шорох казался шагом приближающейся беды.

Минут через десять Колька вышел.

В руке он сжимал бутылку. Этикетка светилась в полумраке: «Огонёк». Дешевая, мутная, горькая. Но для нас в тот момент это был эликсир силы.

— Повезло, — Колька ухмыльнулся, пряча бутылку под куртку. — Там Снежана работала.

Снежана. Ей было лет двадцать. Она тоже зависала на Хате, была частью их орбиты. Если бы там сидела любая другая бабка или строгая тетка, нас бы выгнали или того хуже. Но Снежана знала правила игры. Она поняла без слов. Взяла деньги, отдала товар. Свои не сдают.

Мы пошли обратно. Мы чувствовали себя взрослыми. Мы чувствовали себя частью чего-то большого. Нам казалось, что сейчас мы поднимемся на следующую ступень, станем сильнее, вступим в общество.

Я смотрел на своих друзей. Тюха что-то возбужденно рассказывал про то, как они будут пить на Хате. Винокур смеялся. Игорь молчал, глядя на меня, ожидая решения.

Тогда я не понимал. Я думал, что это начало нашей свободы.

Теперь, спустя столько лет, я знаю правду.

В тот момент, когда Колька вышел из магазина с бутылкой «Огонька», мы подписали контракт. Кровью, которая еще не была пролита, но уже была обречена. Мы купили не уважение. Мы купили билет в ад, откуда нет обратного пути.

Хата ждала. И Малой ждал.

Малой вышел на крыльцо. Он был в растянутой майке, в спортивных штанах с лампасами, которые давно выцвели. В руке дымилась сигарета. Он посмотрел на нас сверху вниз, и в этом взгляде было столько презрения, что мне захотелось провалиться сквозь землю. Но он кивнул.

— Заходите, — сказал он. Голос хриплый, будто горло просыпано битым стеклом.

Мы вошли. Внутри пахло сыростью, табаком и чем-то сладковатым, тошнотворным. Пацаны бухали, девчонки танцевали.

Малой взял нашу бутылку, налил в граненые стаканы.

— Пейте, — сказал он.

Это и было посвящение. Не клятва верности, не рукопожатие. Просто яд. Кто откажется, тот слабак. Кто откажется, тот не с нами. Кто не с нами, тот против нас.

Я взял стакан. Жидкость была мутной. Я посмотрел на ребят. Колька бледный, у Винокура дергается глаз. Игорь смотрит на меня. Я кивнул ему. Мы выпили залпом.

Горло обожгло, как кислотой. Меня скрутило кашлем, глаза заслезились. Но Малой усмехнулся.

— Нормально, — сказал он. — Теперь вы свои.

В тот момент я почувствовал прилив силы. Мы стали частью системы.

В те времена сотовых телефонов в нашей дыре не существовало. Начало двухтысячных. Эпоха тишины и неизвестности. Если ты не пришел домой вовремя, никто не мог позвонить и предупредить. Ты просто исчезал. Для родителей это было хуже смерти.

Наказ был строгим: в двадцать два ноль-ноль быть дома.

Мы вылезли с Хаты часа в три ночи.

«Вылезли» — это не фигуральное выражение. Мы буквально ползли. Алкоголь ударил в головы быстро, но к выходу сменился тяжелой, ватной усталостью. Мир плыл. Дома казались выше, тени длиннее.

Когда мы подходили к нашему подъезду, я увидел их. Мои родители. И родители Артёма. Они стояли на улице. Не спали. Ждали. В трехчасовой морозной тишине их фигуры выглядели как памятники собственному бессилию.

Разговора не было. Какие тут могут быть разговоры, когда ты тринадцатилетний пьяный зверь, а они — взрослые люди, которые не спали из-за тебя всю ночь?

Мы получили пиздюлей таких, что говорить стыдно даже сейчас. Это не было просто наказанием. Это была экзекуция. Боль была физической, острой, унижающей. Но странное дело: пока ремни свистели в воздухе, внутри у меня теплилось чувство удовлетворения.

Да, мне было больно. Да, было стыдно перед соседями, Но мы были довольны. Потому что нас наконец-то приняли в свой круг. Боль от родителей была платой за вход в клуб взрослых. Мы заплатили и получили билет.

Неделю мы были под домашним арестом. Родители гулять не выпускали. Школа — дом. Дом — школа. Никаких дворов. Никаких разговоров. Но тишина давила сильнее криков.

Спустя неделю мы снова были там. С алкоголем. Снова на Хате.

Цикл замкнулся.

Это был такой период взросления. Когда открывается дверь в новый мир, за которой нет правил, только выживание. И вместе с запахом дешевого табака и водки пришло другое ощущение.

Девчонки. Те, что старше нас на год-два, начали с нами заигрывать. Общаться. Раньше мы были для них мелкими, прозрачными. А теперь... Теперь в наших глазах они видели что-то новое. Опасное.

Лично я тогда впервые, наверное, познал влечение к женскому полу. В физическом плане. По-настоящему. Без групповых просмотров родительских видеокассет, которые мы тырили и рассматривали с трепетом и ужасом. Это было не кино. Это было здесь. Запах духов, смешанный с запахом сигарет. Прикосновения рук, которые уже не были детскими. Мир окрашивался в другие тона.

Но чтобы понять, как мы жили, нужно знать, кто был рядом. Наша компашка — это не просто список имен. Это галерея лиц, которые прошли через мою жизнь, оставив шрамы или светлые пятна. Стоит рассказать подробнее об основных участниках. О тех, кто принимал активное участие в моей судьбе.

Тюха. Лучший друг Винокура. Одноклассник. Из бедной семьи, настолько бедной, что одежда на нем всегда была чуть велика и потерта. Тоже двоечник. Худой, жилистый, с вечно разбитым носом.

Наташа "Присяга". Родная сестра Игоря, моя двоюродная. На год старше меня. Крепкая, спортивная, с длинными русыми волосами. Славилась еще и тем, что в свои четырнадцать лет, имела грудь третьего размера, а может и четвертого.

Сашка. Моя якобы первая любовь. Но на самом деле не она. Она мне просто нравилась. Обычная девчонка, ничего примечательного. Среднего роста, темные волосы. Я придумал любовь сам, потому что так положено в этом возрасте.

Саня "Васёк" — молчаливый, широкий в плечах уже тогда, в шестнадцать лет.

Колька. Одноклассник. Мы с ним делили не только улицу, но и ковер. Вместе занимались вольной борьбой, участвовали в соревнованиях, катались по областям. Пот, кровь и медали — нас связывало общее дело.

Инна и Женя "Луга". Брат и сестра. Родственники Малого. Инна на год старше, Луга на два. Они были частью той самой элиты, к которой мы стремились.

Боря "Немец". Лучший друг Малого. Несмотря на разницу в возрасте, они были неразлучны. Немец был тихим, но опасным. Если Малой был голосом, то Немец был кулаком.

Леха "Каток" и Гоша "Яго". Повернутые гики на технике. Были увлечены мотоциклами и машинами. На два года старше нас. Для них железо было важнее людей. Одно время мы с Серегой даже были лучшими друзьями. Я так считал.

Димка "Хотабыч". На три года старше. Тень в нашей компании. Появлялся редко, исчезал быстро. Но надежная боевая единица

Альбина. На год младше меня. С ней была очень странная история. Но об этом потом. Сейчас я не готов об этом писать. Рука дрожит, когда я вспоминаю её имя.

Маруся, или Марийка. На год младше. Еще одна девочка из нашего круга.

Саня «Штык». Лучший друг Артёма. Они были похожи. Молчаливые, упрямые. Если Артём был моей тенью, то Штык был его щитом.

Саня «Здоровяк» и его сестра Света. Двойняшки. Двоюродные брат и сестра Яги. Саня был огромным даже для своего возраста, Света наоборот — очень модельная внешность, даже для тех годов.

Таня «Гроза» и Катя «Бузя». Сестры. Таня на два года старше, Катя на три. Шумные, яркие, они врывались в любую компанию как ураган.

И сестры Таня «Балада» и Юля. Вроде всё. Никого не забыл. Имена конечно изменил. Да и многие из перечисленных в истории вряд ли появятся. Поэтому перечислил их для себя, дань воспоминаниям.

Я перечисляю их имена, как будто вызываю призраков. Кто-то из них исчез бесследно. Кто-то сгнил. Кто-то уехал. А кто-то... кто-то остался там, в том поселке, продолжая жить той же жизнью, будто время остановилось в начале двухтысячных.

Смотря на этот список сейчас, я вижу не друзей. Я вижу мишени. Мы все были мишенями. Жизнь целилась в каждого, и почти в каждого попала.

Но тогда, стоя на пороге своей юности, окруженный этими лицами, я чувствовал себя бессмертным. У меня была банда. У меня была любовь. У меня была цель.

14 Лет. Первая Любовь

Я сижу в машине. Двигатель работает, глухо урча на холостых. За окном — ночь и крупный, тяжелый снег. Хлопья бьются о стекло, как назойливые мотыльки, и сразу тают, оставляя грязные потеки. В руках у меня термос. Кофе давно остыл, но все еще бодрит лучше любого энергетика.

На пассажирском сиденье лежит та самая тетрадь. Я смотрю на неё и думаю: нахрена я её взял? Переписывать потом все это с бумаги в цифру? Лень побеждает разум. Я убираю тетрадь в бардачок и достаю телефон. Экран светится в темноте, единственный источник тепла в этом холодном металле кузова. Пальцы бегают по клавиатуре быстрее, чем ручка по бумаге. Мысли успевают за пальцами.

Ладно. Хватит лирики. Давайте приступим к следующей части моего взросления.

Тогда, в девятом классе, мы стали своими. Настоящими. Хата уже не была просто чужим домом на окраине — она стала нашим домом. Нас воспитала улица. Нас воспитали драки в школе, синяки под глазами и вкус крови на губах.

Мы были друг за друга горой. Это не красивая метафора из фильмов. Это была необходимость. Когда другая нация заходила ночью в наш поселок, мы не прятались. Мы собирались толпой. Кто-то свистел, кто-то выбегал из подъезда с арматурой, кто-то просто с кулаками. Мы бежали драться с ними.

У нас было негласное правило: на их территорию мы не заходили. Нам это было не интересно. Мы не завоеватели. Мы защитники. Мы только защищали нашу территорию. Наши пять домов. Наш воздух. Наша земля.

В школе мы начали чувствовать себя увереннее. Так как нас стало больше. Мы больше не были теми четырьмя загнанными зверями в углу класса. Мы занимали ряды. Мы шумели на переменах. Мы смотрели в глаза тем, кто раньше бил нас. Страх не исчез полностью, но он отступил.

И именно в этом возрасте, когда я чувствовал себя непобедимым внутри своего круга, случилась моя первая любовь.

Мне четырнадцать. Ей пятнадцать.

Оглядываясь в прошлое, я не могу точно сказать, была ли она моей первой любовью или нет. Любовь в четырнадцать лет — это суррогат. Это гормоны, помноженные на одиночество. Но тогда мне казалось, что земля уходит из-под ног.

Закрутилось у нас с ней все на Хате. Все началось с взглядов. В полумраке комнаты, пропахшей табаком и дешевой водкой и пивом, наши глаза встречались чаще, чем требовала случайность. Флирт, который был возможен в нашем возрасте. Неловкие улыбки. Случайные касания руками при передаче сигареты или бутылки.

Потом были медляки. Мы стояли близко. Слишком близко для друзей. Я чувствовал её дыхание, запах её волос — что-то сладкое, дешевое, но для меня тогда лучше любых духов. Я провожал её до дома.

А потом нас начали считать парой.

«Андрей и Сашка». «Вы видели?» «Они вместе».

Мы очень много времени проводили вместе. Настолько много, что начали выпадать из ритма компании. Когда Хата была закрыта, мы обжимались с ней по подъездам. Темные лестничные клетки, выбитые лампочки, шум ветра в вентиляционных шахтах. Там, в тени, мы создавали свой мир.

Когда родителей не было, мы были дома. Квартира пустая, звонкая тишина. Мы сидели на кухне или в комнате, боясь включить свет, чтобы соседи не заметили.

До секса дело не доходило. Она боялась. Была невинной. Но мы изучали тела друг друга. Достаточно откровенно, чтобы считать это сексом в наших детских головах. Руки под одеждой, прерывистое дыхание, страх быть застуканными, смешанный с острым желанием. Мы открывали друг друга, как карту неизведанной территории.

Мы будто отключились от кампашки. Увлеченные собой, мы перестали замечать, что вокруг происходит. Колька перестал звать на тренировку. Тюха реже подходил покурить. Мы жили в коконе.

Мы были вместе с ней примерно полгода. Возможно, были бы вместе и дальше, если бы не случилось то, что случилось. Если бы тот день не стал точкой невозврата.

Близился мой день рождения. Двадцать первое ноября. Середина осени, слякоть, переходящая в первый лед.

Сашка, утром в школе сказала мне, что у неё есть для меня подарок. Я весь день выпытывал у неё, что за подарок. Шептался на переменах, толкал локтем, строил догадки.

На последней перемене она подошла близко, так, что её дыхание коснулось моей щеки, и прошептала:

— Я готова. На первый секс.

Я весь день был окрылен. Волновался так, что руки дрожали. Предвкушал этот момент как главное событие жизни. Мне казалось, что после этого я стану мужчиной окончательно. Что между нами возникнет связь, которую нельзя разорвать.

Малой, как обычно, наказал накрывать стол на Хате. Традиция каждого именинника: кто родился, тот кормит стаю. Мы собрались все. Кто-то принес хлеб, кто-то колбасу, кто-то украл у родителей деньги на бухло.

Это был мой первый день рождения на Хате. Все поздравляли. Шум, гам, смех.

В этот день в поселок приехала Ленка. Её родители из города приехали погостить к родственникам. Наши девчонки быстро с ней сдружились и привели на Хату.

Ленка была городской. Другая. И она все крутилась вокруг меня, демонстративно игнорируя Сашку. Из-за этого они ругались постоянно. Шептались в углах, бросали злые взгляды друг на друга. Но Ленке было все равно. Она играла на публику. То сядет мне на колени, то спиной прижмется, то попой трется об меня при всех.

Сашка подошла ко мне в какой-то момент, когда Ленка в очередной раз повисла на моем плече. Глаза у неё были мокрые, злые.

— Какого черта ты делаешь? — Спросила она тихо, но так, что я услышал сквозь шум.

Я тогда не понимал этого. Ревность. Что это? Почему Сашка себя так ведет? Я же ничего не делал. Это Ленка лезла. Но я молчал. Мне было приятно внимание, пусть и неправильное. Я был глупым самцом, греющимся у любого огня.

Вдруг дверь Хаты распахнулась с такой силой, что чуть не слетела с петель. На пороге появились Луга и Каток. Лица бледные, глаза безумные.

— Шлёмы! — Заорал Луга.

Так мы называли другую нацию. Коротко. Зло.

Мы были уже все довольно пьяные. Алкоголь ударил в голову, отключив страх. Мы выбежали на улицу.

Они окружили Хату.

Тьма. Крики. Фонари светили только у наших домов, здесь, на окраине, была только лунная дорожка и силуэты. Их было человек пятьдесят. Тень на фоне снега. Нас — пятнадцать от силы, если я правильно помню.

Они не ломились на Хату. Просто окружили. Блокада.

Мы вылетели следом. Разгоряченные, пьяные, одурманенные запахом крови и адреналина. Хватали все, что попадалось под руку. Кто-то схватил полено, кто-то доску, кто-то кочергу из печки.

Я схватил какую-то ржавую трубу. Тяжелую, холодную.

Без разговоров. Без предупреждений. Мы влетели в толпу.

Нас давили количеством. Это была не драка, это было мясорубка. Крики слились в один гул. Снег сразу стал черным. Я махал трубой наугад, чувствуя, как она во что-то мягкое входит, как отдает вибрацией в локоть. Наше оружие по-любому проломило пару голов «Шлёмам». Я слышал хруст. Я слышал вопли.

Но их было слишком много.

В пылу битвы, мир сузился до туннеля. И в этом туннеле я увидел его.

Игорь. Мой брат.

Он лежал на земле, свернувшись калачиком. Несколько «Шлём» топтали его. Били ногами по голове, по спине. Без жалости.

Во мне что-то щелкнуло.

Я сжал крепче свою трубу. Рванул на эту толпу. Плечом снес кого-то. Подбежал к ним.

Раз. Удар по спине того, что стоял ближе.

Два. По голове.

Три. Четыре.

Они отшатнулись. Я закрыл собой Игоря.

— Вставай! — Орал я, но он не двигался.

И тут я почувствовал удар.

Не спереди. Сзади. По голове. Чем-то тяжелым. Тупым.

Мир мгновенно погас. Не было боли. Не было звука. Только резкий переход из света в абсолютную, плотную темноту.

Я отключился.

Очнулся я уже на Хате.

Холодный пол под спиной. Запах дыма, крови и дешевого алкоголя. Вокруг меня сидели Игорь, Малой, Немец и Ленка. Больше никого. Хата была пустая, только окурки на столе и разбитая бутылка у порога.

Малой первым заметил, что я пришёл в себя. Его лицо, обычно каменное, дрогнуло.

— Очухался, сука! — Выдохнул он, и в этом выдохе была не радость, а облегчение. Облегчение того, кто боялся, что его солдат не встанет.

Все обрадовались. Но встать я не смог. Попытался опереться на локоть — и мир взорвался болью в виске. Острая, пульсирующая. Я застонал и рухнул обратно.

— Что случилось? — Прохрипел я, переводя взгляд с Малого на Игоря.

Их лица были разбиты до неузнаваемости. У Игоря глаз заплыл, губа размазана в кровавую маску. У Малого над бровью зияла рваная рана, из которой сочилась тёмная кровь. Немец выглядел почти нетронутым — только ссадины на костяшках и тяжёлое дыхание выдавали участие в бойне.

— Выжили, — коротко ответил Малой. — Это главное. Пятьдесят против пятнадцати. А мы выжили.

Он протянул мне стакан с водкой. Я выпил залпом. Огонь в горле смешался с болью в голове — стало легче. Или показалось.

Я огляделся ещё раз. Пустота.

— Где Саша? Где все?

Артём пожал плечами:

— Разошлись. Кто с синяками, кто с переломами. Сашка ушла с подругами. Сказала... да не сказала ничего.

Мы сидели впятером. Пили. Смеялись нервно, с надрывом. Смех тех, кто только что смотрел в лицо смерти и отвернулся. Каждый глоток водки был глотком жизни. Каждая шутка — попыткой забыть хруст костей под ногами.

Уже все изрядно пьяные. Туман в голове сгущался.

И тут Малой повернулся к Ленке. Его голос изменился — стал тягучим, командным.

— Проверь нашего именинника.

Ленка усмехнулась. Городская. Знающая правила игры лучше нас, деревенских.

— С удовольствием.

Она наклонилась ко мне. Я лежал, прижатый к полу собственной слабостью. Хотел сказать «нет». Хотел оттолкнуть. Но язык не слушался, а руки были ватные. После удара по голове, после водки, после всего — я был не хозяином своего тела.

Она расстегнула мне джинсы. Я закрыл глаза. Это не было удовольствием. Это было испытание. Испытание на принадлежность к стае.

Разговоров не было. Только движения. Ритуал. Я чувствовал, как земля уходит из-под ног — не физически, а внутри. То, что должно было быть моим днём, моим праздником, превратилось в церемонию подчинения.

А Ленка всё ещё была надо мной. А пацаны бухали и смотрели на нас. Так меня лишили девственности, не так как я хотел, с Сашей. А вот так грязно.

Эта вакханалия продолжалась до утра. Не из страсти. Из необходимости. Необходимости доказать, что ты свой. Что ты можешь выдержать всё. Даже это.

Когда первые лучи солнца пробились сквозь заколоченные окна, я лежал один на грязном полу. Остальные спали вповалку на матрасах. Ленка ушла ещё до рассвета.

Я смотрел в потолок и думал: вот оно. Стал мужчиной.

Но тепло не приходило. Только холод. Холод в животе и в душе.

Отличный выдался день рождения. Не как я хотел — не с Сашкой, не с первым настоящим сексом, не с любовью. А вот так. В грязи. Под давлением. С доказательством своей «мужественности» через унижение.

Я тогда ещё не понимал: этот день не сделал меня мужчиной. Он научил меня прятать боль за смехом. Прятать страх за бутылкой. Прятать себя за маской «своего парня».

И эта маска прилипла ко мне на двадцать лет. Пока я не сел в эту машину, в эту снежную ночь, с тетрадью и телефоном, чтобы наконец спросить себя:

Кто я без этой маски?

Слухи в нашем поселке распространялись быстрее вируса. Достаточно было одного взгляда, одного шепота у подъезда — и к утру всё знал каждый.

Конечно, Сашка узнала.

Не от меня. Я не позвонил — не было телефона. Не пришёл с извинениями — не знал, с чего начать. Она узнала от тех, кто видел. От тех, кто говорил. От тех, кому было неважно, правда это или вымысел. В нашем мире правда всегда проигрывала сплетне.

Мы стояли у неё в подъезде. Второй этаж, лампочка под потолком мигала, как умирающее сердце. Она сидела на корточках, обняв колени руками, и плакала. Тихо. Без всхлипов. Просто слёзы текли по щекам, капали на бетонный пол.

А я стоял рядом. Как идиот. Который не знал, что сказать.

«Прости»? Слишком мало.

«Это не то, что ты думаешь»? А что я думал сам?

«Я не хотел»? Хотел ли? Не хотел ли? Где та грань, где заканчивается давление и начинается согласие?

Может, и правильно, что я ничего не сказал. Возможно, это сделало бы хуже. И мне, и ей. Слова в таких ситуациях — как соль на рану. Кажется, что лечишь, а на самом деле только калечишь.

Мы стояли в подъезде всю ночь. Не проронив ни слова. Выкурили пачки две сигарет на двоих. Дым висел в воздухе густой пеленой, скрывая наши лица друг от друга. Может, это и спасло нас — дым. Он давал иллюзию дистанции.

Она то плакала, то просто смотрела в одну точку. В стену. В выключатель. В трещину на полу. Её глаза были пустыми. Как будто кто-то вынул из неё свет и оставил оболочку.

А я стоял и смотрел.

Она такая красивая. Даже сейчас, с опухшими глазами, с растрёпанными волосами, в простой куртке на молнии. Красивая той хрупкой, настоящей красотой, которую не нарисовать, не купить, не подделать.

А я — такой урод. Моральный.

Я разбил ей сердце. Своими действиями. Своим молчанием. Своим участием в той ночи. Своим неумением быть лучше.

И я готов был вернуть всё назад. Прямо сейчас. Отменить тот вечер. Не идти на Хату. Не брать трубу. Не терять сознание. Не просыпаться в том аду.

Но с другой стороны — я был зол на неё.

Зол за то, что она бросила меня в ту ночь. Оставила лежать без сознания на полу Хаты, среди чужих тел и чужих решений. Не осталась. Не дождалась. Ушла.

Но, возможно, она сама была зла на меня. За то, что я принимал внимание Ленки. За то, что не оттолкнул. За то, что позволил.

Мы оба были правы. И оба — виноваты.

И в этом тупике не было выхода.

На этом всё закончилось. Наша страсть. Детская любовь. Та, что начиналась с медляков и дрожи в пальцах. Та, что казалась вечной, пока не столкнулась с реальностью.

Я быстро отпустил её. Не боролся. Не умолял. Не пытался вернуть.

Возможно, потому что мужское начало превосходило понятие «любовь». Гордость. Страх показаться слабым. Желание не выглядеть «подкаблучником» перед пацанами.

Да и какая любовь в этом возрасте? Настоящая? Или просто потребность быть нужным? Быть первым? Быть тем, кто «получил»?

Я не знаю ответа. И, честно говоря, боюсь его знать.

На этом моя первая любовь закончилась.

Не громко. Не с хлопком двери. Не с криками и слезами на весь подъезд.

А тихо. Как догорает спичка. Один последний огонёк — и тьма.

Я вышел из подъезда на рассвете. Воздух был ледяным, чистым. Посёлок спал. Пять домов молчали. Где-то вдалеке лаяла собака.

Я закурил последнюю сигарету. Руки больше не дрожали.

Казалось бы — всё. Страница перевернута.

Но я тогда не понимал: некоторые страницы не переворачиваются. Они прилипают к пальцам. И когда ты листаешь дальше — чувствуешь их тяжесть.

Сашка исчезла из моей жизни быстро. Избегала взглядов в школе.

Гордость? Страх? Или просто понимание, что между нами теперь пропасть, которую не перейти?

Не знаю.

Знаю только одно: та ночь в подъезде стала для меня первым настоящим уроком.

Урока о том, что самые страшные монстры — не те, что ломятся в дверь с топором.

А те, что живут внутри.

Молчание. Вина. Гнев. Непонимание.

Они не кричат. Они шепчут. По ночам. Когда не спится.

И этот шёпот я слышу до сих пор.

Даже сейчас, в этой машине, под звук дворников, сгоняющих снег с лобового стекла.

«А что, если бы я тогда сказал хоть слово?»

Но поезд ушёл. И я остался на перроне.

С сигаретой. С памятью. С вопросом, на который нет ответа.

Первая любовь закончилась. Она была честной, первой. Мы просто поняли что это такое. Привязанность к человеку. Первая, детская, чистая. Но которая кончилась не совсем радушно. Но это нас закалило. Мы быстро поняли, что нельзя быть такими наивными и доверять всем. Особенно это поняла она.

Но история — только начиналась.

15 Лет. Безумие

Жизнь продолжалась.

Как вода в реке — течёт, даже если ты стоишь на месте. Мы с Сашкой забыли все обиды. Ну, «забыли» — громко сказано. Скорее, научились жить с ними рядом. Деваться было некуда: один крохотный поселок, пять домов, одна школа, одна улица, ведущая в никуда. Мы пересекались у магазина, у школы. Кивали. Иногда перекидывались парой фраз. Ни о чём. О погоде. О контрольной.

Десятый класс. Мне пятнадцать.

Девушки у меня не было. В том смысле, в каком это понимают в кино — с цветами, свиданиями, обещаниями. У меня было другое. То «мутил» с Бузей, то с её сестрой. Они уже закончили школу к тому моменту, но не поступили. Работали в придорожном кафе — разносили кофе и еду дальнобойщикам, мыли полы, улыбались, когда не хотелось.

Денег на учёбу у них не было. Да и какая учёба, если в поселке нет даже репетитора по математике? Такая доля всех, кто живёт в захолустье. Не поступил на бюджет, иди работай в своей дыре. Кем угодно. Мечты разбиваются о реальность быстрее, чем стеклянная бутылка об асфальт.

То интрижка с Инной. То с сёстрами — Баландой и Юлей. В нашем возрасте слово «мутил» не значило, что мы встречались. Лёгкие заигрывания. Медляки в темноте. Поцелуйчики, от которых кружилась голова не от страсти, а от новизны. Мы не любили. Мы пробовали. Как дети пробуют взрослую еду — с опаской, с любопытством, с ожиданием, что вот-вот станет вкусно.

Но для многих из своих я довольно быстро прослыл странным человеком.

Родители купили компьютер. Не новый, не мощный — б/у, с шумным системным блоком и монитором, который гудел, как трансформаторная будка. Но для меня это был портал в другой мир.

Я увлёкся играми.

Для моих соратников это было чуждо. Компьютер — это печатная машинка. Или, в лучшем случае, место, где можно скачать реферат. А я сидел часами. Проходил квесты. Строил замки в «Героях». Убивал драконов, которых в реальной жизни боялся даже представить.

Я часто зависал дома за компом. Дверь закрывал. Наушники надевал. Мир сужался до размеров монитора.

Многие друзья уже забили на меня. Перестали за мной заходить. Перестали назначать встречи. Писать. Звонить. Да, многие в то время увлеклись играми. Но я — прям жестко подсел.

2005 год на дворе.

Появились у нас первые телефоны. Кнопочные, кирпичи, которые ещё не поддерживали МР3. Только звонки и СМС. Но уже цветные! Экран в 256 цветов казался чудом. Мы, как умалишенные, за огромные деньги скачивали всякие идиотские ролики в интернете. Песню на десять секунд. И всё передавали друг другу по инфракрасному порту.

Помните этот танец? Прижать телефон к телефону. Держать неподвижно. Молиться, чтобы сигнал не прервался. И ждать. Минуту. Две. Пять. Пока полоска загрузки не доползёт до конца.

А если срывалось — начинай сначала.

Мы верили, что это прогресс.

Я ходил на Хату в 22:00. Не потому что хотел. А потому что мозг сам уже понимал: я заебал со своими играми. Нужно сходить проветриться. Подышать дымом. Послушать байки. Почувствовать себя частью чего-то.

Но ходил уже один.

Так как я отдалился от друзей. Не специально. Не из гордости. Просто мне было интереснее. Парадокс, да? В пятнадцать лет, когда вся твоя жизнь должна кипеть во дворе, мне было интереснее побыстрее сбежать домой и поиграть в «Героев 3».

Наверное, именно в то время я впервые осознал, что одинок.

Не в смысле «нет девушки». А в смысле — нет тех, кто понимает. Кто разделяет. Кто может сказать: «Слушай, а этот уровень тоже не можешь пройти? Давай вместе подумаем».

Таких не было.

Однажды, весной, я так же пришёл на Хату.

Тепло уже пробивалось сквозь асфальт. Пахло талым снегом и первой пылью. Дверь открылась, я шагнул внутрь — и почувствовал холод. Не физический. Внутренний.

Все встретили меня кисло.

Не было обычного: «Оооо, Байкер пришёл!»

Байкер. Погоняло мне это досталось не от того, что я лютая гроза дорог. А от брата. По наследству.

Егор. Мой старший брат. Старше на восемь лет. У нас никогда не было братской любви. Только ненависть. Он ревновал. Ревновал, что якобы родители больше любят меня. Меньше бьют. Чаще хвалят. Ну, это другая история. Для другой главы.

Я пришёл на Хату. Со мной все вяло поздоровались. Кто кивнул. Кто пробурчал. Кто даже не поднял глаз.

И, возможно, в этот момент у меня что-то внутри щелкнуло.

Обида. Боль. Вопросы, которые не дают покоя: почему они так со мной? Почему я больше не получаю того отношения, какое было всегда?

Меня перестали звать на какие-то вылазки. Перестали поддерживать какой-то диалог. Я будто стал изгоем. Не официально. Не с объявлением. Просто — постепенно. Как вода, которая капает на камень. Не сразу пробивает. Но со временем — оставляет след.

Я не понимал почему.

Неужели моё увлечение так сильно испортило мне жизнь? Хотя я и не кричал об этом на каждом шагу. Не хвастался играми. Не навязывал. Просто — жил. Как хотел.

Но они шептались. За спиной. Что я всё играю в эти свои игрушки. Что «оторвался от реальности». Что «забил на пацанов».

Как раньше это называлось — я не знаю или не помню.

Но сейчас это называется — задрот.

Слово, которое режет. Больно.

В любом случае, я все ещё оставался в нашей стае. Хоть и не так тесно теперь общался с парнями. Перестали со мной говорить на какие-то темы. Будто думали, что у меня в голове были мысли лишь об играх.

Что я не могу понять, что такое «стрелка». Что такое «разборка». Что такое «понятия».

Они ошибались.

Я понимал. Просто — мир игр был более мил.

И в этом была вся трагедия.

Я сидел в углу Хаты, курил, слушал. Но не участвовал. Словно между нами выросла стеклянная стена. Я видел их. Слышал. Но не мог дотянуться.

А они видели меня. Но уже не узнавали.

Так заканчивается детство.

Не с фейерверком. Не с выпускным.

А с тишиной.

С вопросом, на который никто не отвечает.

И с пониманием, что ты больше не свой.

Даже если всё ещё стоишь в том же кругу.

Я всё так же участвовал в драках с «Шлёмами». Всё так же пил алкоголь. Курил сигарету за сигаретой, пока пальцы не желтели. Никто ничего не говорил против — формально я был в строю.

Но обращались ко мне уже как к ребёнку.

Выпиваю пиво или водку — сразу слышу подколку в свою сторону.

— О, Байкер наш тянет! Смотри, не подавись, малыш.

Начинаю что-то говорить — перебивают.

— Да ладно тебе, не грузи, всё равно не в теме.

Я закрылся в себе. Прослыл молчуном. Репутация уже была на нуле, поэтому многие начинали угорать с того, что я вообще что-то говорю. Мой голос стал чужим в этой компании. Нежелательным.

Я стал тенью этой стаи.

Просто ходил следом. Чтобы просто быть. Чтобы не оставаться одному в пустой квартире, где гудит системный блок и мигает курсор на экране. Тень не говорит. Тень не спорит. Тень не требует внимания. Тень — удобна.

Но с девчонками всё было иначе.

С ними я находил общий язык лучше, чем с пацанами. Не скажу, что я был у них на расхват — далеко не герой-любовник. Но общался я с ними больше. Обо всём. О музыке. О фильмах. О том, что болит. О том, что смешно. Я стал их плечом для слез.

Отсюда все наши «мутки» и шли. Ничего серьёзного. Только забава. Только способ почувствовать себя нужным. Быть услышанным. Быть не тенью, а человеком.

И тут появилась Альбина.

Её мать переехала к нам в поселок по работе. Обычная история: командировка затянулась, решили остаться. Альбина была на два года младше. Тринадцать лет.

С короткой стрижкой. Уже с мелированием — светлые пряди на тёмных волосах, как следы от чужого города. Одним словом — городская. Не наша. Не из пяти домов. Не из этой грязи и этой войны.

Она стала моей соседкой. Я жил на втором этаже. Она — на первом.

Судьба? Случайность? Или просто ещё один виток той спирали, которая вела меня вниз?

Не скажу, что я влюбился. Но понравилась. Я вообще был падок на женский пол — на внимание, на улыбку, на возможность быть не «Байкером-задротом», а просто парнем, с которым можно поговорить.

Мы с ней быстро сдружились.

Часто по ночам сидели в подъезде. На ступеньках между первым и вторым этажом — нейтральная территория. Курили. Разговаривали ни о чём. О школе. О музыке. О том, как хочется уехать отсюда. О том, что город — это не место, это состояние.

Она слушала. Я говорил. Или наоборот.

В те моменты я забывал, что я тень. Что у меня репутация на нуле. Что пацаны смотрят на меня снисходительно. С Альбиной я был просто собой. Неидеальным. Молчаливым. Странным. Но — собой.

Я тогда плотно общался с Лехой Катком и Ягой.

Мы часто втроем тусовались в гараже у Катка. Ну, как «тусовались». Они перебирали свои мотоциклы — руки в мазуте, лица сосредоточенные, разговоры про карбюраторы и поршни. А я крутился рядом. Подавал ключи. Держал фонарь. Слушал.

Каток и Яга уже выпустились, но поступить не смогли. Ждали следующего года. Готовились. Мечтали. Верили, что техника — это билет в другую жизнь.

Часто к нам заходили другие пацаны. Часто бухали в гараже, пока Хата была закрыта. Гараж был запасной базой. Тихой гаванью.

И тут Каток влюбился в Альбину.

Урод.

Мне она нравилась. Но не было никакой любви — не тот возраст, не та глубина. Просто симпатия. Просто тепло от чужого присутствия. Я боялся что он заберет ее у меня. Заберет это общение. Заберет наши посиделки в подъезде.

Он знал, что мы хорошо общаемся. Видел нас в подъезде. Слышал смех. Замечал, как она смотрит на меня, не как на тень, а как на человека.

И он попросил меня помочь их свести.

— Ты же с ней корешишься, — сказал он, не поднимая глаз от двигателя. — Скажи ей что-нибудь. Организуй. Я сам не могу, она городская, я не знаю, как к ней подступиться.

А я — идиот — решил выполнить его просьбу.

Почему?

Не из доброты. Не из дружбы. Скорее — из привычки быть удобным. Из страха сказать «нет». Из желания хоть как-то вернуть себе место в стае. Если я помогу Катку — может, они снова начнут меня слушать? Может, перестанут смотреть на меня как на ребёнка?

Я согласился.

И тут начался лютый пиздец.

Не сразу. Не с криков и драк. Сначала — с мелочей.

Альбина почувствовала фальшь. Девчонки чувствуют. Я начал неуклюже подводить её к разговорам про Катка. Хвалить его. Говорить, какой он крутой с мотоциклами. Какой надёжный.

Она слушала. Кивала. Но глаза становились холоднее.

— Ты это серьёзно? — Спросила она однажды вечером в подъезде. — Или он тебя попросил?

Я замялся. Соврал. Сказал, что просто думаю, что они подошли бы друг другу.

Она смотрела на меня долго. Так, будто видела впервые.

— Андрей, — сказала она тихо. — Не надо меня сводить с кем-то. Я сама разберусь.

Но было поздно.

Каток уже ждал результата. Яга подкалывал: «Ну что, Байкер, устроил личную жизнь?» Пацаны в гараже интересовались: «Как там, городская не клюёт?»

А Альбина начала отдаляться.

Реже выходила в подъезд. Коротко отвечала на вопросы. Избегала взглядов.

Однажды мы с моей сестрой Наташей «Присягой» курили у меня в подъезде. Разговаривали ни о чём. О том, что жизнь — это ожидание чего-то, что никогда не наступит.

И вдруг из своей квартиры, с первого этажа, вышла Альбина.

Она поднялась на пару ступенек, увидела Наташу. Улыбнулась. Поздоровалась. Тепло.

А меня — проигнорировала.

Будто меня не существовало. Будто я был частью бетонной стены, частью перил, частью пыли в воздухе. Она просто перевела взгляд сквозь меня и ушла, хлопнув входной дверью.

Наташа затянулась, выпустила дым в сторону лестничного пролета и спросила:

— Чего это она тебя проигнорировала?

Я пожал плечами. Сердце ёкнуло — неприятно, холодно. Но я не стал ей говорить о нашей перепалке. О том, как я пытался свести её с Катком.

— Не знаю, — соврал я.

Наташа посмотрела на меня странно. Прищурилась.

— Почему вы не встречаетесь? — спросила она прямо. — Вы ведь всегда вместе. Сидите тут ночами.

Я молчал.

— Плюс, — продолжила Наташа, стряхивая пепел на бетон, — Альбина все уши девчонкам прожужжала. О том, какой ты хороший. Классный. Умный. Не такой, как остальные.

Она сделала паузу, давая словам повиснуть в табачном дыму.

— Короче, влюбилась она в тебя, Антон.

Я обомлел.

Сигарета чуть не выпала из пальцев. Я не думал. Вообще не думал, что по итогу она влюбится в меня. Для меня она была просто соседкой. Просто собеседницей. Просто способом убежать от реальности в подъезде.

А оказалось... Оказалось, я был для неё кем-то важным.

Наташа затушила окурок о перила и встала.

— Не тупи, — сказала она строго. — Не теряй момент. Такие вещи не повторяются.

Она ушла. А я остался.

Один. На лестничной клетке.

Я разделился на двое. Внутри началась война.

С одной стороны — желание встречаться с Альбиной. Вдруг осознавшаяся тяга. Тепло, которое я чувствовал, когда она смеялась. Запах её волос. Ощущение, что меня видят.

С другой стороны — желание помочь Лехе. Обязательство. Слово пацана. Если я сейчас всё сломаю, я предам друга. Я стану тем, кто «кидает». А в нашей стае это хуже, чем быть трусом.

Я сидел и курил одну сигарету за другой. Вмиг почувствовал тягу к Альбине. Настоящую. Не детскую симпатию. А желание быть рядом. Защитить. Обнять.

Но было поздно. Или рано?

Я решил ждать. Ждал долго. Час. Два. Ноги затекли. Холод пробирался сквозь куртку. Но я не уходил. Я ждал знака. Ждал её.

И вдруг смотрю — в подъезд заходит она.

А следом — Каток.

То, что я охренел — ничего не сказать.

Мир покачнулся. Будто кто-то выбил почву из-под ног. Леха увидел меня, обрадовался. Улыбнулся во всю рожу.

— О, Байкер! Ждёшь кого?

Альбина всё так же не обратила на меня внимания. Она прошла мимо, даже не повернув головы. Зашла к себе домой. Дверь захлопнулась.

А мы с Катком остались вдвоем.

Закурили. Я виду не подал, что охуел. Что внутри у меня всё выжгло кислотой. Порадовался, что они вместе. Голос не дрогнул.

— Ну что, поздравляю.

Он начал рассказывать, как они замутили. Как всё легко получилось.

— Твоя помощь была кстати, — сказал он искренне. — Спасибо, брат. Без тебя бы не вышло.

Поблагодарил меня.

Каждое слово было как удар ножом под ребро. Но я кивал. Курил. Соглашался.

Поболтав ещё немного, он ушел.

И я остался один.

Мной овладела ревность. Не та, красивая, из кино. А грязная, липкая, удушающая. Я ненавидел себя. Ненавидел Альбину. Ненавидел Леху. Ненавидел этот подъезд. Этот поселок. Весь мир.

Я постучал к Альбине.

Громко. Настойчиво.

Дверь открыла её мать. Женщина строгая, уставшая, с глазами, которые видели слишком много.

— Альбина не хочет тебя видеть, — сказала она спокойно. Без злости. Просто факт.

— Пусть выйдет! — закричал я. Сам не понял, как голос сорвался. — Аля! Выйди!

Мать начала меня выталкивать.

— Уходи, Андрей. Не позорься.

Дверь захлопнулась перед моим носом. Щелчок замка прозвучал как выстрел.

Я сел на лестницу. Закурил. Руки дрожали.

Лютая ненависть охватила меня. К себе — за то, что был идиотом. К Альбине — за то, что выбрала не меня. К Лехе — за то, что он был проще. Легче. Настоящим пацаном, а не тенью.

Я просидел долго.

Подъезд затих. Последний соседский телевизор выключился. Где-то на улице залаяла собака.

В час ночи щелкнул замок её двери.

Она тихо вышла в коридор. Не включила свет в подъезде.

Она увидела меня. Точнее, она знала, что я сижу здесь. Не могла не знать.

— Доволен? — Спросила она тихо.

Голос уставший. Без эмоций.

— Нет, — ответил я.

— Почему?

Я молчал секунду. Искал слова. Правду.

— Я дебил, — сказал я наконец. — Я не хочу терять тебя.

Она смотрела на меня грустно. В её глазах не было злости. Только сожаление. Как смотрят на больного.

— Потерял уже, — сказала она.

— Я не знал даже о твоих чувствах ко мне, — попытался я оправдаться. — Наташа только сказала...

— Хорошо ли мы проводили время? — Перебила она.

— Да.

— Тогда почему ты решил свести меня с Лехой?

Я открыл рот. Закрыл.

— Я не знаю, — соврал я снова.

Но я знал.

Я хотел вернуть свой статус. Хотел быть полезным стае. Хотел, чтобы Малой смотрел на меня как на равного. Хотел быть «своим».

Хоть Леха и относился ко мне очень хорошо, я не хотел его подвести. Но в итоге я подставил себя. И её.

Альбина смотрела на меня ещё немного. Докурила сигарету до фильтра. Подошла ближе.

Я замер. Подумал, что сейчас она меня простит. Что сейчас всё исправится.

Она наклонилась. Поцеловала меня в щеку.

Тепло. Мягко. Как прощание.

И ушла. Просто развернулась и зашла обратно в квартиру.

А я остался сидеть на лестничной клетке.

В темноте. В одиночестве. С её поцелуем на щеке и вкусом пепла во рту.

В тот момент я не понял главного.

Я променял чувства на одобрение людей, которым был безразличен.

И это была не последняя такая сделка в моей жизни. Просто самая первая. Самая болезненная. Самая честная.

Я сидел там до утра. Пока не взошло солнце. Пока не начали открываться двери соседей.

Потом встал. Пошел домой.

Лег на кровать. Закрыл глаза.

15 Лет. Хрупкая Дружба

Знаете.

Сейчас я всё перечитываю, что написал. Сижу в этой машине, за окном — всё тот же снег, всё та же ночь. Пальцы замерзли, но я продолжаю печатать. И меня разрывают эмоции.

С одной стороны — это ведь всё детский лепет. Детство. Подростковый период. Гормоны, драки, первая влюбленность, разбитые коленки. А я это рассказываю на серьезной основе. Будто это имеет вес.

Но если так посмотреть...

Детство — это самая настоящая жизнь.

Оно формирует тебя. Не школа. Не книги. Не советы взрослых. А те моменты, когда ты впервые чувствуешь что-то настоящее. Любовь — когда сердце колотится так, что больно дышать. Ревность — когда внутри всё сжимается в ледяной комок. Ненависть — когда хочется кричать, но нет слов. Драки — когда адреналин заглушает страх. Предательство — когда тот, кому доверял, отворачивается. Первый поцелуй — когда мир на секунду останавливается.

Всё это происходит в первый раз в жизни.

Ты не знаешь, как реагировать. Как действовать. Куда бежать. Кому рассказать. Ты просто чувствуешь. Всё. Сразу. Без фильтров. Без масок.

Это самые ценные эмоции.

Потому что они — настоящие.

А уже потом, при взрослении, при получении жизненного опыта, мы учимся надевать разные маски. Подстраиваться под ситуации. Говорить то, что хотят услышать. Улыбаться, когда хочется плакать. Молчать, когда хочется кричать.

Мы перестаем быть собой.

Но я так и не научился этого делать.

Вот и сейчас. Как трус, снова уехал подальше от цивилизации. Сижу в машине, на окраине города, где снег глушит звуки, а темнота скрывает лицо. И пишу это. Уже в телефон. В заметки. Чтобы не потерять. Чтобы не забыть. Чтобы когда-нибудь — если решусь — кто-то другой прочитал и понял:

Ты не один.

История с Альбиной не закончилась.

Она только началась.

Прошло два месяца.

Весна окончательно сдалась лету. Асфальт плавился, воздух дрожал от жары, комары вились тучами над речкой. Альбина уже в открытую встречалась с Лехой.

Рука об руку. Улыбки. Шепот в углах. Он катал её на мотоцикле — она сидела сзади, обнимала его за талию, смеялась. Городская девочка и местный механик. Красивая картинка.

Со мной она перестала общаться так, как раньше. Исчезли ночные посиделки в подъезде. Исчезли разговоры ни о чём. Исчезло то тепло, которое я даже не успел оценить по достоинству.

Но иногда — редко, как случайный дождь в засуху — она всё же выходила со мной покурить в подъезд. Курили рядом. Не говоря ни слова. Дым смешивался в воздухе, как наши несказанные фразы.

И в этот момент у меня появился другой любовный интерес.

Танька Балада.

И случилось это летом.

Я чуть не утонул.

Лето в нашем поселке — это не отдых. Это выживание. Жара, пыль, комары. Но у нас была речка. Небольшая, мутная, с илистым дном. Но — вода.

Рядом с поселком она текла спокойно, лениво. А чуть дальше — расширялась, ускорялась, вела к маленьким островкам, песочным. Туда мы и катались.

Всей гурьбой. На моторных лодках. Старых, ржавых, с вечно глохнущими двигателями.

На островах мы купались. Загорали. Бухали. Кричали песни под гитару. Целовались в темноте, пока взрослые не видели.

И однажды, в один из таких дней, меня переклинило.

Тани в тот день с нами не было. Она осталась в поселке — то ли дела, то ли просто не захотела. Я не спрашивал. Мне было всё равно.

Я был пьян. Не в стельку. Но достаточно, чтобы чувствовать себя бессмертным. Достаточно, чтобы думать, что река — это просто вода. Что течение — это выдумка. Что расстояние — это не проблема.

И я решил вплавь пересечь эту речку. Пойти домой. Один.

Не дооценил свои силы. Не дооценил течение. Не дооценил холодную воду, которая сжала ноги, как тиски.

Начал тонуть.

Не сразу. Сначала — просто стало тяжело грести. Потом — вода попала в рот. Потом — паника. Руки заболели, ноги свело, дыхание сбилось. Я закричал. Но звук утонул в шуме реки.

На другом берегу шли Таня и Альбина.

Просто шли. Разговаривали. Смеялись.

И Таня — как она потом сказала — услышала мой крик. Не громкий. Не отчаянный. Просто — чужой звук в привычном шуме.

Она бросилась в воду.

Не раздумывая. Не снимая одежды.

Она доплыла. Схватила меня. Не дала уйти на дно. Вытащила.

Я кашлял, харкал водой, дрожал всем телом. А она сидела рядом, мокрая, запыхавшаяся, и смотрела на меня так, будто только что поняла что-то важное.

И после этого — мы начали встречаться.

Не знаю, что она чувствовала ко мне.

Может, жалость. Может, героический порыв, который захотелось продолжить. Может, просто желание быть той, кто спас.

Но лично я — ничего.

Нет, симпатия была. Она мне нравилась. Фигуристая, с пышными формами, с громким смехом и уверенными движениями. Но никакой любви.

Я вообще был падок на любую девушку. В плане того, что мне нравилось их внимание. И своё внимание я дарил вдвойне. Не потому что любил. А потому что нуждался в подтверждении: я существую. Я важен. Я могу быть тем, кого выбирают.

Поэтому я без всяких сомнений начал встречаться с Таней.

Она была фигуристой — что давало мне двойное удовольствие. Не только физическое. Но и психологическое. Рядом с ней я чувствовал себя... заметным. Взрослым. Мужчиной.

Мы гуляли. Целовались. Сидели в подъездах. Ходили на Хату вместе. Всё как у всех.

Но это отразилось на Альбине.

Она начала грубить мне без повода. Резкие слова. Холодные взгляды. Сарказм, от которого становилось больно.

— Поздравляю, герой, — бросила она однажды, когда мы случайно пересеклись у магазина. — Нашёл себе спасительницу. Удобно, да?

Я не ответил. Не знал, что сказать.

Её отношения с Таней тоже испортились.

Раньше они болтали, смеялись, делились секретами. Теперь — молчали. Избегали. Бросали друг на друга взгляды, полные невысказанных обвинений.

Я стоял посередине.

И не понимал, как из этого выбраться.

Мы с Таней спали.

В любой удобный момент. У кого-то из нас, дома. В гараже у Катка. На даче родителей.

У нас была страсть. Почти каждый день.

Скрывать это смысла не было — в поселке из семидесяти квартир тайны не живут дольше одного вечера. Всё равно об этом узнали бы все. Так и случилось.

А вот Альбина с Лехой не спали.

Об этом мне сказала Наташа, сестра. Так, между прочим, за сигаретой.

— Они не спят, — бросила она, выпуская дым в сторону. — Альбина не даёт. Говорит, рано ещё.

Я кивнул. Не спросил, откуда она знает. Не стал уточнять. В нашем мире информация — это валюта. И она ходит по рукам, как сигарета на троих.

Таня сказала о нашей близости кому-то из девчонок. По секрету.

А секрет, как известно, разлетается по всему свету.

К утру весь поселок знал. К обеду — вся школа.

Я не стыдился. Не гордился. Просто — принял как факт. Как погоду. Как то, что завтра снова будет драка у школы.

Однажды на Хате ко мне подошла Сашка.

Моя первая любовь. Та, с которой всё начиналось. Та, которую я, как мне тогда казалось, отпустил.

Тани в тот вечер не было на Хате. Она осталась дома — то ли голова болела, то ли просто не захотела идти. Я не настаивал. Не потому что не хотел её видеть. А понимал её.

Заиграл медляк.

Старая кассета в магнитофоне, зажеванная до хрипоты. Голос, который пел о любви, которую нельзя вернуть.

Сашка подошла молча. Просто протянула руку.

— Потанцуем?

Я кивнул.

Мы обнялись. Как раньше.

И в этот момент меня накрыло.

Я вспомнил её нежность. Какая она была шелковая — и кожа, и волосы, и само присутствие. Её очертания тела, которые я изучал в темноте подъездов. Её дыхание, которое пахло мятой и чем-то неуловимо родным.

Мы просто танцевали. Медленно, почти не двигаясь. И разговаривали. Тихо, чтобы другие не слышали.

— Ты мне снился, — сказала она вдруг. — На прошлой неделе. Мы шли по реке, держались за руки. И вода была тёплая. Как летом.

Я молчал. Не знал, что ответить.

— Я вспомнила, — продолжила она, — как мы были вместе. Как ты провожал меня. Как мы сидели в подъезде и молчали. Это было... настоящее.

Она сделала паузу. Прижалась чуть ближе.

— Скажи, — спросила она тихо, — неужели твои чувства к Баладе... серьёзные?

Я задумался.

— Мне хорошо с Таней, — ответил я честно. — Она не напрягает. Мне легко с ней. Не надо ничего доказывать. Не надо бояться, что я скажу не то.

Сашка кивнула. Не осуждающе. Просто — приняла.

— А если бы не та ночь, — сказала она почти шёпотом, — смогли бы мы продержаться так долго? Были бы мы сейчас вместе?

Я замер.

Её вопрос осенил меня. Как удар тока.

Если бы не та ночь. Не тот день рождения. Не Ленка. Не Хата.

Всё было бы иначе.

Я был бы вместе с Сашей. Не потерял бы авторитет у пацанов — или, по крайней мере, не так быстро. Не погрузился бы в виртуальный мир компьютерных игр, пытаясь сбежать от реальности. Не стал бы тенью.

Но выбор был сделан.

Два года назад. В ту ночь. На том полу.

Я не мог переиграть. Не мог отменить. Не мог вернуться.

— Саш, — спросил я, глядя ей в глаза, — а ты как думаешь? Смогли бы мы быть сейчас вместе?

Она посмотрела на меня. Так, будто видела впервые. И в то же время — будто видела насквозь.

— Я все эти два года наблюдала за тобой, — сказала она тихо. — За твоими отношениями. С Бузей, с Грозой, с Инной, с Альбиной, теперь с Таней.

Она сделала паузу. Её пальцы слегка сжали мою руку.

— И мне это не нравилось, Андрюш. Не нравилось, что ты ухлестывал за всеми. Не нравилось, что девчонки бегали за тобой. Не нравилось, что ты стал... другим.

Она говорила без злости. Без упрёка. Просто — констатировала.

— Ты изменился. Стал хуже.

Я не стал оправдываться. Не стал говорить, что не менялся — что это мир вокруг стал другим. Потому что она была права.

— Но, — продолжила она, и в её голосе появилась дрожь, — я не верю, что ты стал таким. Я верю, что ты всё ещё тот Андрюшка, которого я любила. Тот, кто провожал меня до дома. Кто смотрел на меня так, будто я — единственная во вселенной.

Она встала на цыпочки и нагнула мою голову. Её губы почти коснулись моего уха.

— И я... — она замялась, — я всё ещё люблю тебя.

Шёпот. Еле уловимый. Как дуновение ветра в темноте.

Но я услышал.

Если выбирать между Таней и Сашей в тот момент — я не смог бы выбрать.

Не потому что не знал, кого хочу больше.

А потому что я любил внимание девчонок. Сам процесс. Саму возможность быть тем, кого хотят. Выбрав одну, я лишался другой. А я не хотел терять. Не хотел выбирать. Не хотел отказываться.

Я не знаю, что двигало мной в ту ночь.

Гормоны? Одиночество? Страх потерять то, что ещё не успел по-настоящему обрести?

Я спросил у Саши, не хочет ли она попробовать всё с самого начала. Начать заново. С чистого листа.

Она посмотрела на меня. В её глазах мелькнуло что-то — надежда? Сомнение? Страх?

— А как же Таня? — спросила она тихо.

— Мне важна лишь ты, — ответил я.

Слова вырвались сами. Но в тот момент я почти верил в них.

Сашка покачала головой. Медленно. Грустно.

— Нет, Андрей, — сказала она. — Я не хочу больше плакать. Переживать за тебя. Бояться за твою жизнь. Бояться, что ты снова предашь меня. Что снова уйдёшь.

Она отстранилась.

Не резко. Не с хлопком. Просто — сделала шаг назад. Разжала пальцы. Опустила руки.

И в этот момент мне показалось, что она отстранилась вместе с моим сердцем. Забрала половину моей плоти с собой. Оставила меня пустым. Оболочкой.

Я был опустошен.

Стоял посреди Хаты, под хриплую музыку, в окружении своих «друзей», и чувствовал, как внутри что-то обрывается. Тихо. Беззвучно. Как нить, которая рвётся от одного неверного движения.

Сейчас я не помню, что именно я чувствовал тогда. И чего добивался.

Но я помню одно.

В моей голове, пока я смотрел на уходящую Сашу, зрел план.

Не о том, как вернуть её. Не о том, как выбрать.

А о том, как быть вместе и с Таней, и с Сашей.

Как не выбирать. Как не терять. Как иметь всё.

Через месяц, в августе, всё случилось.

Не постепенно. Не с предупреждением. А вдруг — как гроза в ясный день.

У Тани был день рождения. И, как обычно, тусовка на Хате — в её честь.

Я приготовил ей подарок. Долго копил. Клянчил деньги у родителей под разными предлогами. Врал. Собирал по рублю, по десятке, по сдаче от хлеба. И наконец — купил. Золотую цепочку. Тонкую, с маленьким крестиком. Не дорого. Но для нас — роскошь.

Я ждал момента, чтобы подарить. Не просто вручить. А сделать это красиво. На людях. Чтобы все видели. Чтобы она поняла: я не просто так. Я настроен серьёзно.

Мы веселились. Гуляли. Пили.

Хата гудела, как улей. Кто-то курил в углу, кто-то танцевал, кто-то просто сидел за столом. Обычный вечер. Обычная жизнь.

И вдруг — Таня выключила музыку.

Резко. Щелчок — и тишина.

Все обернулись.

Она встала в центре комнаты, в своём новом платье — простом, но для неё праздничном. Волосы собрала, глаза блестели — от алкоголя, от волнения, от счастья.

— Внимание! — Крикнула она на всю Хату. — Пожалуйста, послушайте меня!

Шум стих. Даже те, кто вышел покурить, заглянули обратно.

Таня обвела всех взглядом. Улыбнулась.

— Спасибо вам всем, — начала она, и голос её дрогнул, — за поздравления. За подарки. За то, что вы есть.

Она сделала паузу. Перевела взгляд на меня.

— И особенно спасибо тебе, Андрей.

Я замер. Цепочка в кармане вдруг стала тяжёлой, как камень.

— Я благодарна судьбе, — продолжила она, глядя мне прямо в глаза, — что в моей жизни появился ты. Ты... изменил всё.

Она шагнула ко мне. Взяла за руку.

— Я люблю тебя, Антон. И мне хорошо с тобой. Как ни с кем.

В Хате повисла тишина. А потом — взрыв.

Все, кто находился внутри, одобрительно захлопали. Закричали. Засвистели.

— Тили-тили-тесто! — заорал кто-то обрывисто, и подхватили остальные. — Жених и невеста!

Смех. Шутки. Подталкивания локтями.

Я стоял, не в силах пошевелиться. Смотрел на Таню — и чувствовал, как внутри что-то тёплое разливается по телу. Гордость? Счастье? Страх?

Когда образовалась тишина, Таня снова заговорила:

— Я хочу посвятить эту песню тебе.

Она подошла к магнитофону. Нажала кнопку.

Заиграла песня.

«Многоточие — В жизни так бывает».

Мы вообще фанатели от «Многоточия». От «Фактора-2». От всего, что пело о боли, о потере, о том, что любовь — это не навсегда.

Но если сейчас смотреть на этот момент — почему она посвятила мне именно эту песню?

«Да так так бывает — любовь умирает...»

Она ведь о том, что чувство гаснет. Что люди расходятся. Что обещания ломаются, как стекло.

Но в тот момент это было — вау.

Пофиг было на смысл песни, когда она была красивая. Когда Таня смотрела на меня так, будто я — все для нее. Когда все вокруг аплодировали. Когда я чувствовал себя героем.

Заиграла песня — и я бросился её обнимать.

Мы начали целоваться. Танцевать. Медленно, в такт хриплому голосу из динамиков. Руки на талии. Лоб к лбу. Дыхание в унисон.

Все бросились танцевать медляк. Пары образовались сами собой. Кто с кем — не важно. Важно было быть в движении. В ритме. В моменте.

Пока мы кружили в танце, я видел.

Альбина танцует с Катком. И злобно смотрит на меня. Не просто взгляд — удар. Холодный, острый, как лезвие.

Сашка танцует с Васьком. И смотрит на меня грустно. Не с осуждением. Не с злостью. С сожалением. Будто видит меня насквозь. И знает, чем всё закончится.

Я отвернулся. Прижал Таню сильнее. Закрыл глаза.

Закончив танец, Таня с Присягой вышли на улицу — подышать, покурить, посмеяться.

А я сел за стол к Кольке и Игорю. Мы начали выпивать. За Танин день. За нас. За то, что всё хорошо.

Колька хлопнул меня по плечу:

— Прикольно Танька речь сказанула. Серьёзно.

Я улыбнулся.

— Да, мне понравилось. Было неожиданно.

И вдруг — в Хату забежал Тюха.

Взъерошенный. Запыхавшийся. С глазами, полными паники.

Он нашёл меня взглядом через всю комнату и закричал:

— Байкер! Танька дерётся с Альбиной!

Я в шоке выбежал на улицу.

Девчонки катались по земле.

Не драка — схватка. Волосы, ногти, крики. Таня — сверху, Альбина — снизу, но вырывается, царапается, кусается.

Наташка и Бузя пытались их разнять. Тянули за руки, за одежду, кричали: «Хватит! Остановитесь!»

Но они не слышали.

Я подскочил. Схватил Альбину за руки — крепко, чтобы не вырвалась. Оттащил её от Тани. Подпёр к забору.

— Что случилось?! — Закричал я, глядя ей в лицо.

Её глаза были красные. В слезах. В ярости.

— Она... она... — Альбина задыхалась, пытаясь выговорить. — Она сказала... что я... что я...

Я не понимал, что она пытается сказать. Слова путались, срывались на крик.

Но отчётливо слышал одно:

— Я ненавижу вас обоих! Тебя — и её!

И тут — я чувствую удар сбоку.

Резкий. Тупой. В челюсть.

Я отшатнулся от Альбины. Оглянулся.

Это был Каток.

Лицо искажено яростью. Глаза безумные. Кулаки сжаты.

Он снова попер на меня — без предупреждения, без слов.

Но я был готов.

Инстинкт, выработанный годами драк в школе, сработал автоматически. Уклон. Блок. Ответный удар.

Мы начали драться.

Без разговора. Без выяснения. Только кулаки. Только дыхание. Только адреналин.

Но он был мне не ровня.

Я же занимался борьбой. Да и драться умел — не скрою. Не хвастаюсь. Констатирую.

Леха получил мощных пиздюлей.

Точный удар в корпус — он согнулся. Ещё один — в лицо — он отступил. Я не добивал. Не хотел. Но и не останавливался.

Тут подлетел Яго.

— Хватит, уроды! — Заорал он, вклиниваясь между нами. — Разойдись!

Мы отпрянули. Дышали тяжело. Смотрели друг на друга — не как друзья. Не как враги. Как чужие.

У Катка была разбита бровь. Нос. Губа. Кровь текла по лицу, капала на землю.

— Ты ударил Алю! — Закричал он, тыча в меня пальцем. — Ты, сука, ударил её!

— А твоя идиотка напала на Таню! — крикнул я в ответ. — Ты долбоёб, Леха! Не видишь, что творится?!

Немец и Яга подхватили Катка под руки. Повели его на Хату — отмывать, успокаивать, перевязывать.

Альбина стояла у забора. Одна. Смотрела на меня.

В её глазах не было злости. Не было слёз.

Только пустота.

Она развернулась и ушла следом за парнями.

Остальные остались на улице, с нами.

Молчали. Курили. Переминались с ноги на ногу.

Никто не спрашивал, что случилось. Все и так понимали.

Таня плакала, сидя на коленях. Платье порвано. Волосы растрёпаны. Лицо в слезах.

Я подошёл. Присел рядом. Обнял её.

Она прижалась ко мне. Тихо всхлипывала.

— Прости, — прошептала она. — Я не хотела... Она начала первая...

— Всё хорошо, — сказал я, хотя ничего не было хорошо. — Всё закончилось.

Но я знал — не закончилось.

Только началось.

Я смотрел на тёмное небо, на звёзды, которые не видели ничего из того, что творилось на земле. И думал:

Почему всё, что я пытаюсь сохранить, рушится?

Почему каждый мой выбор приносит боль?

И почему я не могу просто... быть счастливым?

Но ответа не было.

Только ветер. Только холод. Только Таня в моих руках — тёплая, живая, настоящая.

И цепочка в кармане, которую я так и не подарил.

Я достал цепочку из кармана.

Золотая, тонкая — она блеснула в тусклом свете фонаря, как обещание. Как попытка купить прощение. Как жест, который, как мне тогда казалось, мог всё исправить.

Я обвил ею шею Тани. Медленно, осторожно, чтобы не задеть царапины. Застегнул. Пальцы дрожали.

Она улыбнулась. Сквозь слёзы. Сквозь боль. Но — улыбнулась.

Я поднял её на ноги. Она оперлась на меня — лёгкая, хрупкая, доверчивая. Платье было порвано на боку, ткань висела лохмотьями, под ней — красная полоса на бедре.

— Пойдём, переоденешься, — сказал я тихо.

Она кивнула.

Наташка и Луга сразу вызвались пойти с нами.

— Чтобы чего не случилось, — коротко бросила Присяга.

Я согласился. Не из страха. Из понимания: после того, что произошло, одна ошибка — и всё вспыхнет снова.

Мы шли медленно.

Таня опиралась на меня, её шаги были неуверенными. Луна светила холодно, равнодушно, как прожектор на сцене, где разыгрывалась чужая трагедия.

Луга, шедший рядом, нарушил молчание:

— Тань, что вообще случилось?

Таня вздохнула. Голос дрожал, но она говорила чётко:

— Мы стояли с Наташкой. Курили. Разговаривали. И вдруг... Альбина. С какими-то ржавыми ножницами. Бросилась на меня. Без слов. Просто — как зверь.

Я охренел.

— В смысле — с ножницами?

Таня молча приподняла подол платья. На бедре — глубокий порез. Кровь уже запеклась, но рана выглядела мерзко. Рваная. Грязная.

Луга присвистнул.

— Ахуеть ... Альбина совсем ебнутая, что ли?

Наташа подтвердила, кивая:

— Так и было. Я еле выхватила у неё ножницы. Если бы не я — она бы ей лицо изрезала.

Я смотрел на рану Тани — и внутри у меня всё сжималось. Не от жалости. От ужаса.

— Она хоть что-то сказала? — Спросил я тихо. — Прежде чем наброситься?

Таня покачала головой.

— Нет. Ни слова. Просто... глаза. Дикие, бешеные.

Мы пришли к дому Тани.

Она пошла переодеваться, пока мы ждали снаружи. Расположились на лавочке. Под холодным небом. Под равнодушный свет луны.

Наташа повернулась ко мне. Голос тихий, но твёрдый:

— Андрей, ты должен понимать, почему Альбина так поступила.

Я кивнул. Медленно.

— Понимаю.

Не потому что оправдывал. Не потому что соглашался. А потому что — видел. Чувствовал. Знал.

Луга закурил, выпустил дым в темноту:

— Я понимаю, почему Леха на тебя бросился. Каток давно заметил, что Альбина не ровно к тебе дышит. Видел, как она смотрит. Как молчит, когда ты проходишь. Вот и решил под суету врезать тебе. Типа — защитил.

Я горько ухмыльнулся.

— Он ведь мой лучший друг, Луг.

Голос сорвался. Я не смог сдержать слезу. Она покатилась по щеке — горячая, стыдная, настоящая.

Наша с ним дружба много значила для меня. Больше, чем я мог признаться даже себе. Мы ведь даже клялись как-то — на Хате, под водку, под звёзды — что не предадим друг друга. Никогда. Ни из-за чего. Ни из-за кого.

— Знаю, — тихо сказал Луга. — Я сам в шоке. Не ожидал, что Каток из-за телки кинется на лучшего друга. Это был зашкварный поступок. Все это понимают.

Он не утешал. Не гладил по плечу.

Вышла Таня.

Переодетая. Причёсанная. С цепочкой на шее — той самой, которую я ей подарил. Она улыбнулась мне. Неуверенно. Но — улыбнулась.

Мы отправились обратно.

Вернувшись на Хату, я почувствовал взгляды.

Не осуждающие. Не злые. Просто — тяжёлые. Как будто все ждали, что я скажу. Что сделаю. Как поступлю.

Ко мне подошёл Малой.

Не сказал ни слова. Просто поманил пальцем.

Я пошёл за ним.

Мы зашли в другую комнату — маленькую, заставленную старыми матрасами, пропахшую табаком и сыростью. Там сидели Каток, Яга и Игорь.

Каток сидел на корточках, опустив голову. Лицо — в ссадинах, бровь заклеена пластырем, губа разбита. Он выглядел жалко. Не как враг. Как человек, который совершил ошибку и не знает, как её исправить.

Я сел напротив.

Мы смотрели друг на друга. Виновато. Растерянно. По-братски.

Я сожалел, что нанёс ему эти раны. Не потому что боялся последствий. А потому что каждый удар, который я ему дал, ощущался как удар по самому себе.

— Прости, — сказал я первым.

Он поднял глаза.

— И ты меня, брат. Прости.

В комнате повисла тишина. Тяжёлая. Честная.

Малой присел рядом, скрестив руки на груди:

— Что случилось?

Я ответил коротко:

— Альбина с ножницами кинулась на Таню. Я лишь оттащил её. Ничего больше.

Малой кивнул. Перевёл взгляд на Катка:

— А ты почему кинулся на него?

Каток замялся. Голос тихий, с хрипотцой:

— Мне... мне показалось, что он бьёт её. Я увидел — она у забора, он держит её за руки... Я не подумал. Просто... рванул.

Я хмыкнул. Без злости. Без сарказма. Просто — устало.

Малой вздохнул. Глубоко. Как человек, который устал разнимать чужие войны.

— Лех, — сказал он тихо, но твёрдо, — понимаешь ли ты, что из-за телки, не разобравшись в деле, кидаться в драку на брата — это гнилое дело?

Каток опустил голову.

— Понимаю.

— Понимаешь, — повторил Малой, — а сделал. Запомни: девки приходят и уходят. Брат — навсегда. Не путай.

Он достал из кармана бутылку водки. Два стакана. Налил до краев. Поставил перед нами.

— Пейте.

Мы с Лехой взяли стаканы.

Чокнулись. Не глядя друг на друга.

Выпили.

Водка обожгла горло, но тепло разлилось внутри — не физическое. Душевное.

Мы встали.

Обнялись.

Крепко. По-братски. По-настоящему.

И зарыдали.

Не сдерживаясь. Не стыдясь. Просто — выдыхая всё, что накопилось: боль, обиду, страх, раскаяние.

Извинялись друг перед другом. Шёпотом. Срываясь на крик. Снова шепча.

— Прости...

— Я не хотел...

— Я тоже...

— Больше не повторится...

— Никогда...

Яга и Игорь молча наблюдали. Не вмешивались. Понимали: это не их момент. Мой и Лехи.

Малой вышел, оставив нас вдвоём.

Когда мы отстранились, вытерли лица рукавами, посмотрели друг на друга — в глазах не осталось злости. Только усталость. И понимание.

Дружба не умерла.

Но она изменилась.

Стала тоньше. Хрупкой. Требовательнее.

Как лед на реке в начале весны.

Ещё держит. Но уже трещит.

Я вышел из комнаты.

Хата гудела. Музыка играла. Кто-то смеялся. Кто-то танцевал. Жизнь продолжалась.

Таня подошла ко мне. Взяла за руку.

— Всё хорошо?

Я посмотрел на неё. На цепочку на её шее. На порез на бедре, который она прятала под платьем. На глаза — полные надежды.

— Всё хорошо, — сказал я.

15 Лет. Телефонная Любовь

Знаете, чем я сейчас занимаюсь?

Сижу в МФЦ. Многофункциональный центр. Серое помещение, пластиковые стулья, талоны с номерами, очередь, которая движется со скоростью улитки под снотворным.

Рядом — жена.

Она добилась от меня согласия на развод. Три месяца я просил. Умолял. Дать шанс. Начать сначала. Унижался — не перед ней, перед самим собой, перед той версией себя, которая ещё верила, что любовь можно починить, как старый мотоцикл.

Но по последним событиям... Я её возненавидел.

Не за то, что она ушла. Не за то, что подала документы. А за то, что она сидит сейчас — спокойная, собранная, общается с работником центра, заполняет какие-то бумаги, отвечает на вопросы чётко, по делу.

А я сижу. Пишу эти строки в телефон. Делаю вид, что мне безразлично. Что я просто убиваю время. Что мне всё равно.

Хотя меня трясёт всего.

Мелкая дрожь в пальцах. Сжатая челюсть. Холод внутри, который не уходит, сколько бы кофе я ни выпил.

Сижу и думаю: какой же я никчемный человек.

Как я до всего этого докатился? Выбрал не тот путь. Выбрал её, а не карьеру. Выбрал чувства, а не расчёт. Поплатился.

Ведь детство давно ушло. А в наших реалиях, особенно в нашем возрасте, любовь — это говно. Пустое чувство. Красивая обёртка, внутри которой — ничего.

Нет такого понятия, как «идти к цели вместе».

Есть такое: «Придёшь к цели — зови».

Но злиться я должен не на неё. А на себя.

Что до сих пор жил своими детскими, никому не нужными мечтами. Что верил, будто искренность — это сила. Что думал, что если ты хороший человек — мир ответит тебе тем же.

Наивный. Глупый. Слабый.

Ну ладно.

Пусть они там оформляются. А я немножко продолжу свою историю.

Ту, где всё ещё было возможно. Где выбор не был окончательным. Где боль ещё не стала привычной.

Итак.

Близился сентябрь.

Выпускной класс. Одиннадцатый. Последний рубеж перед взрослой жизнью — или тем, что мы тогда за неё принимали.

С Таней нам пришлось попрощаться.

Она уезжала в Читу. Учиться. К родственникам — тётка предложила помощь, жильё, поддержку. Шанс вырваться из поселка, который душил нас, как удавка.

Мы стояли у её подъезда в последний вечер. Не плакали. Не кричали. Не клялись в вечной любви.

Просто обнялись. Долго. Крепко. Будто пытались запомнить друг друга на ощупь.

— Будем переписываться, — сказала она. — Круглосуточно. Каждый день.

— Конечно, — ответил я. — Обязательно.

Мы обещали. Искренне. Верили.

Забегая вперёд, скажу: нас хватило на пару месяцев.

Сначала — сообщения каждый вечер. Потом — через день. Потом — раз в неделю.

«Как дела?»

«Норм. У тебя?»

«Тоже норм».

Потом — паузы между ответами становились длиннее. Потом — их не стало вовсе.

Не было скандалов. Не было выяснений отношений. Не было драматичных прощаний в стиле кино.

Просто — угасло.

Ведь наша так называемая любовь — это была просто страсть. Химия. Тепло тел. Близость, которая заменяла слова.

А так — нет тела, нет и дела.

Отношения на расстоянии были не нашими. Не для тех, кто вырос в поселке, где всё решается здесь и сейчас. Где любовь измеряется не словами в смс, а тем, кто проводит тебя домой в холодную ночь.

Мы расстались тихо. Как догорает свеча.

У нас же с Артёмом и Колькой появилась новая забава.

В то время, 2006 год, сайтов знакомств в принципе не было. А может, и были — но в нашей дыре о них не знали. Интернет был роскошью, а не необходимостью.

Мы брали телефонные справочники ближайших городов — толстые книги в жёстких переплётах, пахнущие краской и пылью. Листали страницы. Названивали на каждые номера подряд.

Если трубку брала девушка — предлагали знакомиться.

— Алло, привет. Это Андрей. А ты кто?

— А ты откуда?

— А давай пообщаемся?

Глупо? Да.

Наивно? Безусловно.

Работало ли? Да.

Примерно месяц ушёл на то, чтобы в ближайшем поселке городского типа — назовём его просто «Икс» — мы нашли группу девчонок, с которыми начали общаться часто.

Не одна. Не две. Целая компания. Шесть человек.

Город Икс находился через реку. Чтобы туда попасть, нужно было плыть с "Шлёмской" деревни на пароме. Моста не было. Только вода. Только паром.

Колька начал мутить с Валей.

Игорь — с Алёной.

А я — с Алиёй.

Мы сутками зависали на телефонах.

Не в интернете — в прямом смысле. Домашние аппараты с дисками, длинные провода, которые тянулись из комнаты на кухню, чтобы не слышали родители.

Болтали обо всём на свете. О школе. О музыке. О том, что снится. О том, чего боимся. О том, куда хотим уехать.

Иногда — просто молчали в трубку.

Дышали. Слушали дыхание друг друга. Засыпали с телефоном у уха — потому что так было спокойнее. Будто человек на другом конце провода мог защитить от темноты.

Это было странно. Интимно. По-детски искренне.

Мы отправляли письма почтой, с нашими фотографиями.

Девчонки зазывали нас в гости.

— Приезжайте! У нас весело! Покажем город! Познакомим с друзьями!

Но ехать в соседний город одним — было ссыкотно.

Не из трусости. Из понимания: чужая территория, чужие правила, чужие пацаны, которые могут не оценить, что трое парней из соседнего поселка приехали к их девчонкам.

Мы обсуждали это долго. Курили на Хате. Спорили. Взвешивали.

В итоге — сошлись на том, что едем. Но не просто так. А на день рождения Алии. 15 сентября.

И можем взять с собой парочку друзей.

Мы взяли.

Васька — потому что он был надёжным. Молчаливым. Тем, кто не втянет в лишние проблемы.

Тюху И Хотабыча — как надёжную боевую единицу.

Девчонок тоже должно было быть шесть.

Шесть против шести.

Ровно.

Честно.

Как в старой доброй сказке, где всё должно закончиться хорошо.

Не помню, какой день недели это был.

Понедельник? Среда? Не важно. Важно, что мы с самого утра пошли пешком на паром. Возможно, даже прогуливая школу. Одиннадцатый класс — уже не тот возраст, когда прогул кажется преступлением. Скорее — необходимостью. Побегом. Глотком свободы перед тем, как жизнь захлопнет дверь.

На пароме переправились.

Река плескалась о борта равнодушно, как будто ей было всё равно, кто плывёт и зачем. Мы стояли на палубе, смотрели на воду. Молчали. Каждый думал о своём.

Колька курил, пряча сигарету в ладонь. Игорь теребил край куртки. Я смотрел на берег, который приближался медленно, как неизбежность.

Зашагали в город Икс.

Примерно к обеду были на месте.

Городок был небольшим — десяток улиц, пятиэтажки, магазин «Продукты», остановка, школа. Но для нас он казался огромным. Чужим. Недоступным.

Учитывая, что это был поселок городского типа, мы могли смешаться с толпой. Но не полностью. Просто шесть пацанов, идущих вместе, явно привлекали внимание. И было понятно: мы не местные.

Походка не та. Взгляды — слишком прямые, слишком настороженные.

Но нам было не важно.

Мы пришли по нужному адресу.

Дом Алии.

Пятиэтажка, серый фасад, балкон на третьем этаже, занавески в цветочек. Обычный дом. Обычный подъезд. Обычная жизнь.

Но у меня затрепетало в сердце.

Увижу её. Не на фото, не в воображении, не в трубке телефона. А в реальности. Живую. Дышащую. Настоящую.

Животрепещущий момент.

Мы стояли перед её подъездом. Переминались с ноги на ногу. Курили последнюю перед встречей. И уже слышали хихиканья девчонок с балкона.

Кто-то из них крикнул:

— Поднимайтесь!

Я поднял голову.

Увидел их.

Валю и Алёну.

Узнал сразу. Прям как на фото. Только живые. Только настоящие.

Это сейчас — все эти фильтры, фотошопы, ракурсы, свет. При встрече тебя ждёт другой человек. Не тот, в которого ты влюбился по экрану.

А тогда — это было по-настоящему.

Фотография была просто напоминанием. Ориентиром. А человек — оставался человеком.

Мы зашли в подъезд.

Пахло сыростью, кошачьей мочой и чем-то домашним — борщом, наверное. Поднялись на их этаж. Третий. Ступеньки скрипели под ногами.

Постучали.

Дверь открыла Валя.

И распахнула рот.

Смотрела на меня и Игоря — широко, беззвучно, как будто увидела привидение.

Чтоб вы понимали: в наши пятнадцать лет мы были ростом 195 см.

Высокие. Непомерно. Неудобно. Мы вечно бились головами о косяки, вечно смотрели на всех сверху вниз, вечно слышали: «Ого, какой здоровый!»

Валя не ожидала, что мы такие высокие.

На фото рост не передаётся.

В подъезд выбежала Алёна — с которой Игорь висел сутками на телефоне. Бросилась ему на шею. Чмокнула в щёку. Он уже был счастлив. Просто стоял, растерянно улыбаясь, с руками, которые не знали, куда их деть.

Валя опомнилась, пригласила нас внутрь квартиры.

— Заходите, не стойте в дверях.

Я зашёл.

И сразу начал искать глазами Алию.

Не мог найти.

Валя ткнула меня локтём и кивнула головой в сторону комнаты.

— Там.

Я собрался с духом.

Сделал шаг.

Зашёл.

А там — она.

Алия.

Я смотрел на неё как на богиню.

Красавица. В жизни — красивее, чем на фото. Тонкие черты лица, большие глаза, волосы, которые хотелось потрогать. Улыбка — робкая, но тёплая.

Я робко сказал:

— Привет.

И улыбнулся.

Она ответила:

— Привет.

И тоже улыбнулась.

— Мы закончили.

Голос жены вернул меня в реальность.

Я поднял голову. МФЦ. Серые стены. Пластиковые стулья. Очередь, которая всё ещё двигалась со скоростью геологических процессов.

Она стояла передо мной. С двумя паспортами в руках. С выражением лица, которое я не мог расшифровать. Усталость? Облегчение? Равнодушие?

— Явка через месяц, — сказала она ровно. — Дали месяц на подумать.

Я взял паспорт.

Бумага шершавая. Фотография старая — я на ней моложе. Глупее. Счастливее.

— Ну, подумай, — очень тихо сказал я.

Отдал ей свою явку.

— У меня уже есть, — ответила она.

— Эта — на всякий случай, — сказал я. — Если ту потеряешь.

Она вырвала ее у меня из руки.

Резко. Не грубо. Но — решительно.

Мы вышли на улицу.

Воздух был холодным, чистым. Небо — серым, безнадёжным. Как декорация к нашей пьесе.

Я спросил:

— Довольна?

Она посмотрела на меня.

— Чем?

— Ну, — сказал я, — подачей заявления.

— Довольна, — ответила она. Злобно. Грубо. Как будто хотела уколоть.

Я кивнул.

— Я рад, что ты довольна.

Она передразнила:

— Рад, что я довольна?

— Ну да, — сказал я честно. — Я правда рад, что ты довольна. Хоть таким образом осчастливил тебя.

Она промолчала.

Не нашла, что ответить. Или не захотела.

— Давай отвезу домой, — предложил я.

— Не собираюсь домой, — ответила она.

— Дома пёс не кормлен, — сказал я. — А мне на работу надо ехать.

Она молча пошла к машине.

Я — за ней.

Молча отвёз её домой.

Ни одного слова за всю дорогу.

Только радио. Только шум двигателя. Только молчание, которое тяжелее любого крика.

Она вышла.

Бросила:

— Спасибо.

Злобно. Механически. Как обязанность.

И захлопнула дверь.

Громко. Окончательно. Как точку в предложении, которое не стоило писать.

Я сидел в машине ещё минуту.

Смотрел на закрытую дверь подъезда.

Думал о том, как странно устроена жизнь.

Девятнадцать лет назад я стоял в чужой квартире, с трепетом в сердце, глядя на девушку, которая казалась мне богиней.

А сейчас я сижу в машине, с паспортом в руке, глядя на женщину, которая стала мне чужой.

Между этими двумя моментами — двадцать лет жизни.

Любви. Ошибок. Выбора. Потерь.

И я не знаю, где я свернул не туда.

Но знаю одно:

Та Алия, в которую я влюбился в пятнадцать, не виновата в том, что сейчас происходит в моей жизни.

Это я виноват.

Я, который верил, что любовь — это навсегда.

Я, который выбирал чувства, а не расчёт.

Я, который до сих пор пишет историю в телефон, сидя в машине, под снегом, надеясь, что если выговорить всё — станет легче.

Но не становится.

Становится только тяжелее. Честнее.

А честность — это не облегчение.

Это приговор.

Я завёл двигатель.

Поехал дальше.

В неизвестность.

У меня есть месяц.

Чтобы рассказать свою историю.

Седьмого апреля нас разведут окончательно. Штамп в паспорте. Точка. Конец.

Может, я хочу, чтобы она прочитала потом всё это. Когда наша жизнь закончится. Чтобы она лучше поняла меня. Что за человек я был. Не тот, кем она меня видела последний год — уставшим, молчаливым, раздражительным. А того, кто когда-то верил. Кто любил. Кто боролся.

Она никогда не слушала.

А прочитав это — может быть, поймёт.

Поймёт, что сделала правильный выбор, разорвав отношения со слабым человеком.

Самооценка у меня, конечно, огонь.

Но пусть будет так.

Честность — это всё, что у меня осталось.

Ладно.

Продолжу свою историю.

Этот отрезок жизни был самым переломным.

Ну, по порядку.

Я стоял перед Алей в комнате.

Мы смотрели друг на друга. И ничего не могли сказать. Просто улыбались. Неловко. Счастливо. По-детски.

Алия вдруг засмущалась. Закрыла лицо руками, как маленькая девочка, и прошептала:

— Я стесняюсь.

А я подошёл.

Смело. Хотя внутри всё тряслось. Хотя руки были влажными, а сердце колотилось так, что, казалось, его слышно во всём доме.

Обнял её.

Нежно. Осторожно. Будто она была сделана из хрусталя.

— С днём рождения, — прошептал я.

И подарил ей подарок.

Золотой браслет. Тонкий, изящный, с маленьким замочком. Я копил на него так же, как на цепочку для Тани. Но тогда — это был ответ на спасение. А сейчас — это было обещание.

Аккуратно надел его ей на руку.

Пальцы дрожали. Защёлка щёлкнула тихо, но в тишине комнаты этот звук прозвучал как клятва.

Я посмотрел ей в глаза.

Голубые. Глубокие. Завораживающие. Как небо перед грозой. Как море, в котором можно утонуть — и не хотеть спасаться.

Она тоже посмотрела в мои.

И словно магнитом — наши губы слились.

Да, знаете.

В детстве есть первая любовь.

А есть первая настоящая любовь.

Это была она.

Возможно, такой эффект давало расстояние. Месяц общения по телефону. Голос в трубке. Фотография на столе. Воображение, которое рисовало образ прекраснее реальности.

Но в момент этого поцелуя — реальность превзошла всё.

Я не хотел отпускать её больше никогда.

Низачто.

Быть всегда рядом. Дышать одним воздухом. Слышать её смех не в динамике, а рядом. Видеть, как она морщит нос, когда смеётся. Как поправляет волосы, когда смущается.

Два месяца общения по телефону, смотря лишь на фотографию.

А сейчас она была передо мной.

Живая. Мягкая. Бархатная.

Моё сердце бешено колотилось. Не от страсти. Не от желания. От ощущения: это оно. То самое. То, о котором пишут книги. Снимают кино. Поют песни.

Моменты таких эмоций — очень ценные.

Они до сих пор в моём сердце.

И память о Алие — в моём сердце навсегда.

Не как боль. Не как потеря.

А как доказательство: я мог чувствовать. По-настоящему. Глубоко. До дна.

Не буду забегать вперёд.

Мы вышли с ней из комнаты.

Пацаны и девчонки уже перезнакомились друг с другом. Смех, шуточки, обмен телефонами, косые взгляды, оценивающие кивки. Обычная история.

Остальных девчонок звали Катя, Аня и Лиза.

Из них я по итогу подружился только с Катюхой.

У нас было много общих тем. Музыка. Книги. Мечты. И она работала на радио — местном, маленьком, но для нас это было как Голливуд. Она рассказывала, как ведёт эфиры, как выбирает музыку, как ей звонят слушатели.

А ещё — она замутила с Тюхой.

Тихо. Незаметно. Но к концу вечера уже было видно: они держатся ближе, смотрят чаще, улыбаются иначе.

Мы часик посидели за столом.

Скромное застолье: пицца, чипсы, сок, немного шампанского для вида. Тосты за именинницу. Смех. Фотографии на память.

А потом — мы с Алей пошли на балкон.

Она не курила.

Для меня это прям было удивительно. В нашем поселке все девчонки курили — с тринадцати лет, тайком.

А она — нет.

Чистая. Другая. Не наша.

Я закурил.

Она прижалась ко мне. Нежно. Доверчиво. Головой к плечу.

Мы разговаривали.

Ни о чём. Обо всём.

Мы даже не заметили, как весь оставшийся вечер провели только вдвоём.

Нам никто не был нужен.

Ни пацаны. Ни девчонки. Ни музыка. Ни тосты.

Только мы.

Мы сидели в её комнате. На полу. Под пледом. Болтали. Целовались. Сближались.

Время летело — как сверхзвуковой истребитель.

Его было мало.

Нам его не хватало.

Каждая минута была на вес золота. Каждая секунда — как подарок.

Что самое уникальное — я впервые на каком-то застолье даже и не пил.

Ни капли.

Не потому что не предлагали. Не потому что боялся.

А потому что мне не нужно было ничего, кроме неё.

Я был трезв.

И счастлив.

Как никогда.

К утру — когда уже пора было уезжать — она плакала.

Не тихо. Не сдержанно. А по-настоящему. Слезы текли по щекам, нос покраснел, голос дрожал.

И не отпускала меня.

Руки сжимали мою кофту, как будто если отпустит — я исчезну.

Она, Катя, Валя и Алёна пошли провожать нас на паром.

Четверо девчонок и шестеро пацанов.

Толпа. Смех сквозь слёзы. Объятия. Обещания.

Аля не отпускала меня.

Как и я — её.

Мы шли, держась за руки. Молча. Иногда сжимая пальцы крепче. Будто так можно было передать всё, что не успели сказать.

Как не странно — поездка прошла отлично.

Местные нас не трогали.

Может, у них тут жизнь проще была, чем у нас. Всё-таки есть хоть какая-то инфраструктура. Клубы. Бары. Спортзалы. Куда можно пойти. Где можно быть.

А у нас — только Хата.

Чисто своя инфраструктура.

Дом, драки, дым, драма.

Мы сели на паром.

Аля плакала.

Я стоял на палубе, смотрел на берег.

Она стояла у воды, смотрела на меня.

Ветер трепал её волосы. Солнце пробивалось сквозь тучи, освещая её лицо, как в кино.

Я смотрел.

Она смотрела.

И я не отводил взгляд.

Смотрел, пока её силуэт не превратился в точку.

А точка — в ничто.

Мы приехали в поселок.

Я как молния кинулся домой.

Едва переступив порог, набрал её номер.

Голос в трубке — родной. Тёплый. Но — уже не рядом.

И мир стал серым.

Ощущение, что снова эти телефонные разговоры. Снова расстояние. Снова ожидание.

Убивало.

Тоска сжимала сердце — как тиски.

Но мы справлялись.

Мы чередовали наши приезды.

Первую неделю — с пятницы по воскресенье — приезжал к ней я.

Вторую неделю — она ко мне.

Родители — и мои, и её — знали о наших отношениях.

Не одобряли. Не запрещали. Просто — знали.

Все вокруг думали: всё, это дело к свадьбе.

Шептались у подъездов. Кивали многозначительно. Строили прогнозы.

Мы с ней даже хотели поступать в один университет.

Жить вместе.

Снимать комнату.

Готовить завтрак по утрам.

Строить планы на будущее.

Детей. Собаку. Квартиру. Путешествия.

Всё.

До мелочей.

До старости.

До конца.

Я сидел в машине.

Снег всё ещё шёл.

Дворники монотонно скребли по стеклу.

Я смотрел на эти строки в телефоне.

И думал:

А что, если бы мы тогда не поверили?

Что, если бы не строили планов?

Что, если бы просто наслаждались моментом — без обязательств, без будущего, без «навсегда»?

Может, всё было бы иначе.

А может — нет.

Потому что жизнь — не уравнение.

В ней нет правильного ответа.

Есть только выбор.

И последствия.

Я сделал свой.

Она — свой.

И теперь мы оба живём с этим.

Я — пишу.

Она — уходит.

А любовь, которая когда-то казалась вечной, стала просто воспоминанием.

Красивым.

Больным.

Настоящим.

Как и всё, что стоит того, чтобы о нём помнить.

16 Лет. Трагедия.

Кстати.

Первого марта у нас была годовщина свадьбы. Два года.

Не срок, конечно. Но всё же. Учитывая почти двадцать лет знакомства. Мы знали друг друга дольше, чем были вместе официально. Шестнадцать лет. Это целая жизнь.

Шестого марта мы подали на развод.

Годовщину мы провели замечательно.

Я в своей комнате. Она в своей.

Как два соседа по коммуналке, которые делят кухню, но не делят жизнь.

Захожу домой сейчас. Она спит.

Суббота. День, когда нормальные люди завтракают вместе, планируют выходные, смеются.

Рядом с ней на столе — бутылка «Боржоми». Минералка. С похмелья.

Отмечала развод.

Умница.

Больно наблюдать, как близкий человек становится чужим.

Нет, не так. Больно наблюдать, как маска спадает. Может, я просто узнаю её настоящую. Ту, которая пряталась за годами совместного быта.

Ей не нужны были эти сопли. Слюни. Нежность. Ласка. Слова «люблю» шёпотом в темноте.

Ей нужна была грязь.

В принципе, так я и переименовал её в контактах.

«Чужая».

Отвращение одно от неё.

Не злоба. Не обида. Именно отвращение. Как к чему-то липкому, что прилипло к подошве ботинка.

Заглянул в холодильник.

Так, что тут осталось из моего?

Хлеб. Майонез.

Отличный завтрак.

Ну что поделать. Хорошо.

Достал хлеб. Намазал майонезом. Толстым слоем, чтобы не было так сухо.

Заебись еда.

На безрыбье и рак — рыба. Как говорится.

Хотя раки сейчас дороже любой рыбы. Бессмысленная пословица.

Аж интересно стало.

Залез в Гугл. Вбил эту пословицу. Вот что пишет:

«На безрыбье и рак — рыба» — популярная русская пословица, означающая, что при отсутствии лучшего варианта приходится довольствоваться малым или менее подходящим. Она используется, когда выбор ограничен, и нужно ценить то, что доступно. Аналоги: «в поле и щука мясо».

Вот второй вариант более правдив.

В поле и щука мясо.

Я смотрел на экран телефона, жевал хлеб с майонезом и думал:

А кто я в этой пословице?

Мясо? Щука? Или просто голодный человек, который ест последние остатки.

На самом деле — не хочу продолжать историю про Алию.

Оттягиваю момент.

Страшно.

Не потому что забыл. А потому что помню слишком хорошо.

Помню запах её духов. Помню тепло её руки. Помню момент, когда всё пошло не так.

Но ладно.

Нужно пройти через это. Как через операцию без наркоза.

16 Февраля 2007 года.

Вроде были каникулы, не помню. Мороз на улице под минус сорок. Воздух звенел от холода, снег скрипел под ногами, как стекло.

У Луги было день рождения.

Алия, Алёна и Катюха уже считались своими. Часто приезжали вместе. Тусовались на Хате. Уже были своими.

Мы с Алей были у меня дома. Готовились идти на день рождения.

Прихорашивались. Одевались. Болтали. Смеялись.

Я смотрел на неё в зеркало — как она поправляет шапку, как завязывает шарф. И думал: как же мне повезло.

Мы шли вместе. Под ручку.

Уже как семейная счастливая пара.

Мы не могли друг без друга. Это не были слова из песен. Это было физическое ощущение. Когда ты отходишь на шаг — тебе холодно. Когда она рядом — тебе тепло. Даже в минус сорок.

Вечер проходил довольно спокойно.

Лугу все поздравляли.

Приехали все, кто учился в универах в ближайших городах. Чита, Благовещенск, Хабаровск. Они привозили запах другой жизни. Другой одежды. Других разговоров.

И Наташа Присяга. И Сашка. И Хотабыч. И Каток.

Все. Все.

Наша компания наполнялась младшими. Штык, лучший друг Игоря. И остальные. Не буду всех перечислять.

Но нас было в тот день много.

Человек шестьдесят, наверное.

От тринадцати лет до двадцати пяти.

Это, наверное, была самая большая тусовка в истории нашего поселка.

Хата гудела. Столы ломались от еды. Музыка орала.

Мы везде с Алей были вместе.

Сидели за столом. Танцевали. Курили на крыльце.

В общем — не отлипали друг от друга.

Вдруг встал Малой.

Тишина наступила мгновенно. Когда он вставал — слушали все.

Он начал поздравлять своего брата Лугу. Говорил правильно. Чётко. О братстве. О верности. О том, что кровь важнее золота.

И подарил ему пистолет.

Травматический. Не боевой. Но — настоящий. Ствол. Магазин. Патроны.

Это было шокировано.

Все прям с уважением смотрели на это.

В нашем мире оружие — это не игрушка. Это аргумент. Это статус. Это граница между жертвой и хищником.

Все сразу бросились на улицу. Стрелять из него по мишеням. По бутылкам. По снегу.

Хлопки гремели как салют.

Вечер продолжался.

Я подбивал Алию выпить.

Она сначала отказывалась.

— Не хочу, Андрюш. Я же не пью. Голова будет болеть.

Я скорее всего чувствовал бы себя спокойнее, если бы она выпила. Тогда бы я мог пить вместе со всеми без проблем, без ее осуждающего взгляда.

Но потом она все-таки решила попробовать.

Наташа налила ей шампанского. В пластиковый стакан.

— Всего чуть-чуть, — сказал я.

Она выпила. Поморщилась. Улыбнулась.

Спустя час уже все изрядно выпившие.

Алия тоже перебрала.

Щёки покраснели. Глаза заблестели. Речь стала чуть медленнее.

И только сейчас я понимаю, какую ошибку совершил.

Не потому что алкоголь — это зло.

А потому что я поставил своё желание выше её комфорта. Выше её безопасности.

Я хотел, чтобы она была как все. Чтобы вписалась. Чтобы пацаны видели: моя девчонка.

Глупость. Тщеславие.

Но тогда я этого не понимал.

Вдруг на Хату забежал Тюха.

Взъерошенный. Запыхавшийся.

— Пацаны! По поселку толпа Шлём ходит!

Тишина.

Музыка выключилась.

Мы резко начали собираться. И вооружаться.

Кто-то хватал биты. Кто-то — арматуру. Кто-то — просто камни в карманы.

Малой крикнул, перекрывая шум:

— Наконец-то Луга испробует пистолет!

В его голосе была не злость.

Азарт.

Шлёмы зачастили. За месяц уже пятый раз приходят.

Проверка территории. Прощупывание грунта.

Мы знали: если они пришли толпой — значит, хотят боя.

Я повернулся к Алие.

Она сидела на диване, немного растерянная. Алкоголь сделал своё дело — страх притупился, но глаза всё ещё были человеческими. Не воинственными.

Я поцеловал её.

Крепко. Долго.

— Будь аккуратным, — прошептала она.

— Я быстро, — ответил я.

И вышел на мороз.

Вслед за стаей.

Я сижу в машине. Жду клиента.

Рука дрожит над экраном телефона.

Следующую страницу писать не хочется.

Там начинается то, что изменило всё.

Там заканчивается сказка.

И начинается триллер.

Настоящий.

Где нет монтажёрской склейки. Где нет дублей.

Где одна ошибка стоит жизни.

И души.

Я делаю глоток остывшего кофе.

Смотрю на темное окно.

И понимаю:

Я не боюсь написать это.

Я боюсь все это вспоминать.

Когда она — та, которую я назвал «Чужой» — возможно, найдёт эти записи.

Узнает что любовь для меня это всё.

Что я когда-то был жив.

Ладно.

Поехали дальше.

В ад.

В эту ночь всё и случилось.

Случился весь пиздец.

Не постепенно. Не с предупреждения. Не как в кино, где герой чувствует неладное за минуту до взрыва.

А вдруг.

Как выстрел в тишине.

Мы патрулировали наш поселок.

Искали их.

Пять домов. Пять улиц. Пятьдесят метров между каждым подъездом — и везде тень, везде шорох, везде опасность.

И быстро нашли.

Пятьдесят человек сложно не заметить.

Они стояли у границы между нашими поселениями. Тёмная масса на фоне снега. Дым сигарет. Тихий гул голосов.

Нас было человек тридцать.

Меньше. Но злее.

Мы подошли.

Остановились.

Толпа на толпу.

Ни шагу вперёд. Ни слова.

Просто смотрели друг на друга.

Ждали.

Какого-то сигнала. С любой стороны.

Кто первый дёрнется. Кто первый крикнет. Кто первый ударит.

Мороз щипал лица. Ветер гнал снег в глаза. Дыхание вырывалось облачками пара — как призраки наших страхов.

И вдруг — раздался выстрел.

И все ринулось в бой.

Я подумал: неужели это Луга выстрелил?

Но думать уже было поздно.

Началось месиво.

Бойня.

Не драка. Не потасовка. Не «кто кого перекричит».

А настоящее сражение.

Будто эта драка была решающей в нашей жизни.

Мы бились не на жизнь, а на смерть.

Кулаки. Ноги. Палки. Камни. Крики. Стоны. Хруст. Кровь на снегу.

Раздался выстрел.

Ещё один.

И ещё — уже другой. Голос пистолета узнаётся сразу.

И снова.

Началась стрельба.

Не прицельная. Не организованная. А хаотичная. Паническая.

Все начали разбегаться.

И наши. И Шлёмы.

Кто куда.

Кто с криком. Кто молча. Кто хромая. Кто волоча ногу.

Идя до Хаты, мы все бурно обсуждали драку.

Голоса срывались. Руки дрожали. Глаза горели адреналином.

Луга, бледный, сжимая в кармане пистолет, сказал:

— В самом начале выстрелил не я. Кто-то стрелял с их стороны.

Малой присвистнул.

Не испуганно. Не осуждающе.

А с уважением.

— Не зря я сегодня подарил тебе пистолет, брат, — сказал он тихо. — Шлёмы тоже вооружились. Это уже серьёзно.

Мы кивнули.

Понимали.

Мы уже подошли к Хате.

Крыльцо. Фонарь. Свет, который выхватывал из темноты наши лица — уставшие, злые, испачканные.

И вдруг Каток сказал:

— Мне плохо. Голова кружится.

Голос тихий. Слабый. Не его.

Малой похлопал его по плечу:

— Держись, брат. Щас водки накатим — и всё пройдёт.

Зашли на крыльцо.

Под фонарь.

И я увидел.

На куртке Катка — пятно.

Красное.

Тёмное.

Расползающееся.

Я показал пальцем. Голос сорвался:

— Лех... как ты себя чувствуешь?

Он посмотрел на пятно.

Как будто впервые увидел.

И упал.

Медленно. Плавно.

Я в панике подхватил Леху на руки.

Тяжёлый. Обмякший. Дышит — редко, поверхностно.

Потащил его внутрь. Вместе с Малым.

Девчонки увидели нас — и запаниковали.

— Что случилось?!

— Что произошло?!

— Боже, он в крови!

Голоса слились в один визг.

Мы с Малым положили Леху на диван.

Расстегнули куртку. Сняли кофту.

Кровь.

Рана.

От выстрела.

Где-то слева снизу. Ближе к лобку.

Не сквозная. Но глубокая. Кровь шла не фонтаном — но постоянно. Тихо. Упорно. Как время, которое нельзя остановить.

Я кричал:

— Леша, держись! Слышишь?! Держись!

Кричал, чтобы вызывали скорую.

Точнее — врача.

Скорой у нас тут не было.

А врач на наш поселок был единственным.

Баба Зина.

Ко мне подошла Алия.

Схватила за плечо.

— Андрюш... мне страшно... пойдем домой... пожалуйста...

Голос дрожал. Глаза молили.

Я оттолкнул её.

Не грубо. Не со зла.

А потому что руки были заняты.

Потому что я держал Леху за руку.

Потому что шептал:

— Не отключайся, брат... пожалуйста... не отключайся...

Леха закатил глаза.

Судорожно дёрнулся.

Вокруг происходила суета.

Кто-то бегал за полотенцами. Кто-то — за водкой (чтобы «продезинфицировать»). Кто-то просто стоял и смотрел — с широко открытыми глазами, не в силах пошевелиться.

Тюха и Колька, не сговариваясь, рванули за врачом.

Алия снова подошла ко мне.

Снова начала причитать.

Звала меня домой.

Говорила, что ей страшно.

Что она не может это видеть.

Что мы должны уйти.

Я снова оттолкнул её.

И крикнул:

— Не лезь!

Громко.

Резко.

Так, что она отшатнулась.

Мы держали его рану.

Прижимали ладонями.

Пытались остановить кровь.

У нас не было даже базовых знаний, что делать в таких ситуациях.

Только то, что видели в фильмах.

Держать рану.

Будто думая: если не дадим крови вытечь — она вернётся обратно в тело.

И всё будет хорошо.

Но кровь не возвращалась.

Она уходила.

Тихо.

Неумолимо.

Как жизнь.

Леха угасал.

Мой друг.

Лежал передо мной.

Смотрел в пустоту.

Почти не дышал.

Губы шевелились — но звука не было.

Я наклонился ближе.

— Что? Что ты говоришь?

Он прошептал:

— Холодно...

И замолчал.

Аля в третий раз подошла ко мне.

Рыдая.

Звала меня домой.

Тихо.

Настойчиво.

Как приговор.

В этот раз я уже не выдержал.

Зарыдал.

Не сдерживаясь.

Не стыдясь.

Просто — разрыдался.

И послал Алию нахуй.

Громко.

Грубо.

С болью, которая рвалась наружу.

— Отъебись! Уходи! Не мешай!

Она испуганно отошла.

Не обиделась.

Не заплакала громче.

Просто — отошла.

Как от человека, который уже не тот.

Через пятнадцать минут пришли Тюха, Колька и врач.

Баба Зина.

Лет шестьдесят. Запыхавшаяся. В старом пальто, с сумкой через плечо.

Бежала сюда.

Не шла.

Бежала.

Она начала промывать его рану.

Спрашивая:

— Кто в него стрелял?

Все молчали.

Война — это личное.

Никого не должно касаться.

Особенно врачей.

Особенно ментов.

Дело возбудят — но оно не сдвинется с места.

Бумажная волокита. «Не установлены лица». «Недостаточно улик». «Свидетели отказываются давать показания».

Мы ждали скорую.

Которая хрен пойми откуда ехала.

Баба Зина обрабатывала рану.

Перебинтовывала.

Руки у неё не дрожали.

Глаза — смотрели спокойно.

Она видела это не впервые.

Наконец — через полчаса — скорая приехала.

Громко.

С сиреной.

С красными огнями.

Как спасение.

Или как приговор.

Я проводил Серегу в карету.

Смотрел, как его укладывают на носилки.

Как закрывают двери.

Как машина уезжает.

В темноту.

В неизвестность.

Ко мне подошли Наташа и Луга.

Спросили:

— Как ты?

Я был опустошён.

Но ничего им не ответил.

Закурил сигарету.

Руки дрожали.

Меня трясло.

Не от холода.

От осознания.

Неужели это всё случилось?

Наша война перешла эту грань.

Грань обычных драк.

Грань «побили — разошлись».

Теперь это было серьёзно.

Теперь это было по-настоящему.

Я хотел убить.

В тот момент — честно.

Хотел найти того, кто выстрелил.

Хотел отомстить.

Но вдруг — что-то щелкнуло внутри.

Не страх.

Не жалость.

А понимание:

Если я переступлю эту черту — я уже не вернусь.

Я спросил у Наташи:

— А где Аля?

Наташа ответила:

— Ушла домой. Бузя проводила.

Я облегчённо вздохнул.

Ну ничего. Завтра извинюсь.

Мы дождались на улице Бузю.

Я спросил:

— Как там Аля?

Катя ответила:

— Ревёт без остановки. Проводила её до подъезда. Не успокаивается.

Я кивнул.

Не знал, что сказать.

Луга позвал меня.

— Пойдём, выпьем.

Мы пошли.

Мы сидели толпой, в тишине. Без музыки.

Рассуждали — как накажем этих Шлём.

Но слова звучали пусто.

Как эхо.

Потому что мы понимали:

Ничто уже не будет как прежде.

Я сижу в машине.

Снег всё ещё идёт.

Рука лежит на телефоне.

Экран погас.

Я смотрю на своё отражение в чёрном стекле.

И вижу не себя.

А того парня.

Шестнадцатилетнего.

С окровавленными руками.

С разбитым сердцем.

С выбором, который я сделал, но еще не знал об этом.

Я делаю глубокий вдох.

И пишу дальше.

Потому что если остановлюсь сейчас — не закончу никогда.

К четырем утра я вернулся домой.

Тишина в квартире была густой, как вода. Родители ещё спали. Я надеялся — наивно, глупо, — что и Алия спит. Что она просто прошла в другую комнату, укуталась в одеяло и ждёт меня.

Я зашёл в комнату.

Пусто.

Кровать не смята. Вещей нет. Куртки нет.

Где она?

Я начал метаться по квартире. Кухня — пусто. Ванна — пусто. Туалет — пусто. Только тишина и тиканье часов на стене, которые отсчитывали секунды моей жизни, которой уже не существовало.

Её нет.

Я побежал по всем подъездам.

Благо, это заняло минут пятнадцать. Наши пять домов оббежать быстро. Каждый этаж.

Исследовав последний подъезд, я забежал к Наташе.

Стучал в дверь кулаком, пока костяшки не побелели. Хорошо, что она ещё не спала. Как и Игорь. Они только пришли домой.

Я быстро им рассказал, что Али нет.

Голоса не было. Только хрип.

Мы выбежали на улицу.

У Наташи был рабочий сотовый. С балансом. Студентка же. Она начала звонить Але.

Гудки.

Длинные. Тягучие.

Трубку никто не взял.

Я паниковал. Я весь дрожал. Не от холода — хотя мороз стоял лютый, — а от волнения. От предчувствия. От того ледяного комка, который вырос в животе и не давал дышать.

Я готов был провалиться сквозь землю.

Мы не нашли её в ту ночь.

Я звонил её родителям. Домой.

— Дома ли она?

Ответ был коротким. Как выстрел.

— Нет.

В общем, мы развернули целые поиски.

Мои родители. Её родители. Родители Наташи. Многие, у кого были машины, ездили по окрестностям. Леса. Трассы. Обочины. Сугробы.

Три дня её искали.

Три дня я не спал. Не ел. Не моргал.

Я жил только надеждой. Что вот-вот найдётся. Что она просто заблудилась. Что она где-то греется. Что она жива.

Мы её нашли.

Помните, как летом мы добирались до города Икс? На пароме.

Зимой река замерзала. И грейдеры прокладывали трассу между нашей деревней и городом Икс. Прямо по льду. Прямо по воде, которая стала трассой.

Мы пешком ходили в город Икс. Или на попутке.

Я ехал с Ягой, Игорем и Колькой по этой трассе. По речке. По льду.

Яга был за рулём машины своего отца. «Волга». Чёрная. Тяжёлая.

Вдруг Кольке приспичило в туалет.

Мы остановились.

Я вышел на улицу. Артём тоже. Я подкурился. Дым сразу же замёрз в воздухе, превратившись в иней.

И вдруг — в сугробе — я увидел блестящую ткань.

Синюю. Пуховую.

Точно такая же, как пуховик Али.

Я помню этот момент в замедленной съёмке.

Время остановилось. Ветер стих. Звук мотора пропал. Только громкий стук в голове.

Только эта ткань. В снегу.

Я по сугробам побежал к этой ткани.

Глубокий снег. Ноги проваливались. Я спотыкался. Падал. Вставал.

Я молил Господа.

«Только бы это была не она. Только бы кто-то другой. Только бы тряпка. Только бы ошибка.»

Я зарыдал.

Я закричал.

Звук вырвался из горла сам — животный, страшный, без слов.

Игорь кинулся за мной.

Он кричал мне в след, чтобы я остановился.

— Андрей! Стой! Не надо!

Но я не остановился.

Я упал. Ноги были ватные. Как будто их отняли.

Колька бросился к нам. Яга, увидев нашу суету, тоже побежал к нам.

До этой ткани было метров двадцать.

Но для меня — километры.

Игорь поднял меня на ноги. Он испуганно спрашивал, что случилось.

Я показал пальцем на ткань.

Он тоже увидел.

Лицо его изменилось. Побелело. Постарело на десять лет.

Он крикнул Яге, чтобы они держали меня крепко. И не отпускали.

Пацаны вцепились в меня.

Мёртвой хваткой.

И не отпускали.

А я рвался.

Как зверь. Как безумный.

Я смотрел за Игорем.

Как он подходит к этой ткани.

Как падает перед ней на колени.

Как начинает копать снег руками.

И у меня помутнелось в голове.

Я орал.

Я визжал.

Я выл.

Я всё понял.

Я убил её.

Я убил себя.

Я УБИЛ ЕЁ!!!!!!!

Пацаны потащили меня к машине.

Я кричал, что хочу увидеть её.

Что мне это важно.

Что я должен быть там.

Я больше не кричал — я умолял.

Судорожным голосом.

С пеной у рта.

Отпустить меня.

Но они не слушали.

Они пытались запихнуть меня в машину.

А я сопротивлялся.

Я начал их бить.

Локтями. Ногами. Головой.

Мне было всё равно.

Но они не отвечали.

Только пытались запихать в машину.

Я рвался.

Вдруг появились Малой, Луга, Наташка и Немец.

Подъехали. Пока мы боролись у машины.

Малой и Немец начали помогать успокаивать меня.

Держали. Прижимали.

А Луга и Наташка бросились к Игорю.

Я смотрел на них.

Звал Наташу.

Чтобы она мне помогла.

Чтобы она сказала, что это не так.

Но она только крикнула пацанам, чтобы они держали меня.

Крепче.

Я орал так, что аж почувствовал кровь во рту.

Губы разбились. Зубы скрипели.

Они вчетвером не могли затащить меня в машину.

В один момент я смог вырваться.

Я побежал.

Со всей силы.

Они — за мной.

Я подбежал к Игорю. К Наташе. К Луге.

И... к Алие.

Моей Алие.

Моей жизни.

Она лежала.

С открытыми глазами.

Растёгнутая. Без шапки. Без шарфа. Светлые волосы развивались на ветру.

Снег на ресницах.

Лицо спокойное. Будто смотрит прямо на меня. Без осуждения.

Моя бедная, любимая девочка.

Замерзла.

В минус сорок.

Одна.

Испуганная.

После того, как я послал её.

Яга потянул меня за плечо.

Наташа сказала ему не трогать меня.

А я запричитал.

— Любимая... Родная... Проснись... Вставай... Замерзнешь... Ну встань, пожалуйста... Пойдём домой...

С каждой фразой приходило осознание.

Её больше нет.

Никогда.

Я начал застёгивать ей куртку.

Дрожащими пальцами.

Чтобы согрелась.

Бесполезно.

А она смотрела.

И не моргала.

Я рыдал.

Что-то лепетал.

Звал её.

А вокруг меня пацаны и Наташа молчали.

И тихо плакали.

16 Лет. Побег

Что было дальше. Я не помню.

Как мне рассказали — приехали все.

И пацаны. И девчонки. И взрослые. И родители.

Все.

Меня всё-таки смогли увести.

Насильно.

В машину.

Домой.

Я даже не помню её похорон.

Я не помню, что происходило месяц или два.

Меня ходили навещать все.

Пацаны. Девчонки.

Просто сидели со мной молча.

Дома. Или в подъезде.

Просто приходили.

Мы выкуривали по сигарете.

Молча.

И уходили.

Просили, чтобы я держался.

Я не ходил в школу.

Я два месяца просто сидел дома.

В комнате.

На полу.

Или на кровати.

Смотрел в одну точку.

Когда звонил домашний телефон — я надеялся.

Всегда.

Что это звонит Алия.

Как всегда.

Я подскакивал к телефону.

Сердце замирало.

Но трубку уже брала мама.

Грустно качая головой.

— Нет, Андрюш. Не она.

И я проваливался обратно.

Я умер за эти два месяца.

Морально. Духовно.

Физически я дышал. Ел. Пил воду.

Но внутри — была пустота.

Выжженная земля.

Где раньше цвела любовь.

Теперь — только пепел.

И вина.

Которая грызла меня изнутри.

Каждую секунду.

Каждую минуту.

Каждый вдох.

Я убил её.

Я послал её.

Я не уберёг.

Она выбрала меня.

И умерла.

Я сижу в машине.

Снег всё ещё идёт.

Руки лежат на руле.

Но я не чувствую их.

Я чувствую тот холод.

Тот ветер.

Тот снег.

Который был тогда.

Он не ушёл.

Он внутри.

Я смотрю на телефон.

На экране — дата.

До развода — месяц. 7 марта.

Смерть Али. 16 февраля.

Две даты.

Две точки.

Между ними — моя жизнь.

Которую я проживаю неправильно.

Я делаю вдох.

Выдох. Вытираю слезы.

И пишу дальше.

Я должен дописать все это.

Хотя бы затем, чтобы быть свидетелем.

Её жизни.

Её смерти.

Нашей любви.

Которая закончилась там.

На ледяной дороге.

В сугробе.

Навсегда.

Сейчас я сижу дома.

Седьмое марта. Вечер.

За окном темнота. В квартире тишина, нарушаемая только тихим звуком телевизора и сопением Ричарда.

Моя ненаглядная куда-то собралась.

Принарядилась. Надушилась. Каблуки стукнули по паркету — громко, уверенно.

Щелчок замка.

И снова тишина.

Внутри — злость и обида. Больше на себя, чем на неё.

Седьмое марта. Ровно месяц до конца этого всего. Седьмое апреля. Развод. Для нее свобода. Для меня пустота.

Ну пока она там где-то гуляет — с кем, не знаю и знать не хочу, хотя догадываюсь — я продолжу писать.

Обнял Ричарда.

Нашего «сыночка». Йоркширского терьера. Маленький, дорогой комок шерсти с большими глазами. Он посмотрел на меня — внимательно, с собачьей мудростью, которой нет у людей.

Самое дорогое, что у меня осталось.

Единственное существо, которое не требует от меня ничего. Которое не судит. Которое просто любит — потому что я есть.

Я погладил его по голове. Он лизнул мне палец.

Тёплый. Живой.

В отличие от всего остального.

Итак.

Я не помню, как я пришёл в себя после того дня на льду.

Помню только темноту.

Меня это сломило.

Я перестал быть собой. Я замкнулся в себе. Молчун стал молчуном дважды.

Я перестал ходить на Хату.

До мая месяца.

Три месяца я сидел в комнате. Шторы закрыты. Свет не включал. Ел, когда мама приносила тарелку. Пил, когда заставляли.

Пацаны приходили. Стояли у двери. Курили в подъезде. Молчали. Понимали.

Но потом — всё таки привели меня в чувство.

Хоть я уже был не тот.

Вечно поникший. Медленно угасающий. Как свеча, у которой фитиль слишком короткий.

Если сказать честно — в чувство меня привел Каток.

Он выжил. Да.

Врачи спасли его. Чудо. Или судьба.

И по всей видимости, ему рассказали, из-за чего всё это произошло. Как я послал Алию. Как она ушла. Как я орал на неё, пока он лежал при смерти.

Возможно, он чувствовал свою вину.

Вину за то, что из-за него началась вся эта заваруха. Вину за то, что я потерял её.

Он приходил ко мне. Садился рядом. Молчал.

Потом начал говорить.

Короткими фразами.

— Надо жить, Андрей.

— Она бы не хотела так.

— Вставай.

По тихоньку я приходил в себя.

Уже мог перебрасываться короткими фразами с друзьями. С девчонками.

Но внутри — была дыра.

Время неслось вперёд.

Как поезд без тормозов.

При любой удобной возможности я ездил на могилу Алии.

Сидел. Смотрел на фотографию. На чёрный гранит. На цветы, которые вянули. Ухаживал за ее могилой.

Рассказывал ей обо всём, что творилось у меня в жизни.

Как будто она могла слышать.

Как будто она могла ответить.

Благодаря родителям я смог поступить в академию. На юридический факультет. В столицу нашей республики.

Туда же, где училась моя сестра Наташа.

Они думали — учёба спасёт. Что город изменит меня. Что новая среда обитания смоет кровь с рук.

Это был самый ужасный год моей жизни.

Первое время я пытался учиться.

Месяца три. Или четыре.

Ходил на лекции. Конспектировал. Кивал.

Но больше уделял внимание пьянкам.

С сокурсниками. С нашими пацанами, которые приезжали в столицу погулять или по делам.

Водка глушила память.

На время.

Пока действовала.

За этот год даже успел замутить с однокурсницей. Аней.

Хорошая и уникальная девушка.

Два метра ростом. Высокая, статная, умная.

Но она была не Алия.

Я ничего не испытывал к ней.

Ничего.

Ни искры. Ни тепла. Ни боли.

Мы просто встречались. Спали. Всё как у всех.

Но я не держал её. И не держался за неё.

Возможно, она этого не понимала. Так как виду ей не подавал.

Ухаживал. Оберегал. Старался её уберечь.

От всего.

И от себя.

Я стал для неё стеной.

Она воспринимала это за любовь.

А я — за ответственность.

За долг.

За попытку быть нормальным.

Но долго мы вместе не были.

Угасли чувства. Да и ей не нравилось, что я прогуливаю учёбу. Что я прихожу пьяный. Что я смотрю сквозь неё.

Она ушла.

Тихо. Без скандала.

Просто сказала: «Ты не здесь, Андрей. Ты где-то далеко».

И ушла.

Мы с Наташей жили в одной квартире.

Съёмной. Дешёвой.

Она видела, как я уничтожаю себя.

Сидела рядом, когда я приходил ночью.

Наливала воду. Укрывала пледом.

Но она не могла мне помочь.

Никто не мог.

И даже я.

Весь этот год так и прошёл.

В пьянках. В беспорядочных отношениях с девчонками. В попытках заглушить голос в голове, который шептал: убийца.

И я работал в дорожной службе.

Нужны были деньги.

Родители давали лишь всё рассчитав. На еду. И не более.

Никаких вам сникерсов. Клубов. Кино.

«Ты должен заслужить», — сказал отец.

Я заслуживал.

Лопатой. Асфальтом. Потом.

Год близился к концу.

Я был отчислен.

Не за неуспеваемость.

За прогулы. За неявку на экзамены. За то, что меня не было там, где я должен был быть.

Был скандал с родителями.

Самый громкий скандал.

Об моей учёбе. О том, что они от меня откажутся. Что я неблагодарный. Что я выбросил их деньги на ветер. Что я предал их надежды.

Они кричали.

Я молчал.

Потом — я даже сцепился с отцом.

Я был пьян.

Он — разочарованный во мне.

Мы толкнулись.

Он ударил меня.

Я не ответил.

Просто посмотрел на него.

В его глазах была боль.

В моих — пустота.

Я собрал вещи и ушёл.

У меня были деньги.

С работы.

Не много. Но хватило бы на первое время.

Я приехал на могилу Али.

С большой сумкой вещей.

В последний раз.

Я сидел. Смотрел на её могилу.

И молчал.

У меня ведь даже не осталось её фоток.

Одна.

Самая первая, которую она мне прислала.

По почте.

Размытая. Маленькая. Но живая.

Я налил себе водки.

Которую по дороге купил.

В пластиковый стаканчик.

Извинился перед ней.

Что я такой сейчас.

Сломленный.

Ведь я просто не могу жить без неё.

Рассказал ей, что разругался с родителями.

Что подрался с отцом.

Что меня отчислили.

Что я один.

Рассказал, что хочу начать новую жизнь.

Но не знаю как.

Я сидел. Пил. Курил.

И рассказывал ей всё.

Как исповедь.

Как приговор.

Я попросил её стать моим ангелом-хранителем.

Помочь мне справиться с этим.

Помочь начать всё заново.

Я плакал.

Слезы текли по щекам. Капали в снег.

Или просто забрать меня к себе.

Туда.

Где нет боли.

Где нет вины.

Где нет меня.

Я сидел долго.

Пока водка не кончилась.

Пока сигареты не кончились.

Пока солнце не село.

Я встал.

Поправил куртку.

Посмотрел на фотографию ещё раз.

— Прощай, любимая, — сказал я. - Прости.

И ушёл.

Ричард спит у ног.

Жена не вернулась.

Я смотрю на эти строки.

И понимаю:

Тогда, на кладбище, я попросил её помочь мне начать заново.

Прошло двадцать лет.

Я начал.

Я женился.

Я работал.

Я жил.

Но я не начал по-настоящему.

Я просто существовал.

Как тень.

Как призрак.

Как человек, который остался жить, потому что его не забрали.

Я делаю глоток кофе.

Он холодный.

Как та водка на снегу.

Я пишу это не для неё.

Не для жены.

Не для суда.

Я пишу это чтобы оправдать себя.

Чтобы она знала.

Что я помню.

Что я не забыл.

Что я всё ещё прошу её о помощи.

Каждую ночь.

Каждый раз, когда закрываю глаза.

И вижу её лицо.

В сугробе.

С открытыми глазами.

Я мертв.

Я не живу.

И, возможно, это наказание.

Хуже смерти.

Быть живым.

Когда твоя жизнь осталась там.

Двадцать лет назад.

На ледяной дороге.

Я сохраняю файл.

Называю его: «Исповедь».

И жду утра.

Седьмое марта заканчивается.

Восьмое наступает.

Женский день.

День, когда дарят цветы.

Я куплю цветы. Нет. Цветок.

Положу на стол.

Для неё.

Для жены.

Чтобы она поняла.

Что я ещё пытаюсь.

Но внутри я знаю.

Цветы не спасут.

И я пишу её.

Строка за строкой.

Пока хватает сил.

Пока хватает памяти.

Пока я не стал тем, кого она полюбила бы снова.

Или тем, кого она наконец забудет.

Я на самом деле сейчас опустошен.

Написав про Алию. Выплюнув эту боль на экран телефона. И сейчас лежа дома у телика, который бормочет какую-то ерунду на фоне.

Жены всё нет.

Время — 00:36.

Двойное опустошение.

С одной стороны — память о той, что умерла. С другой — отсутствие той, что жива.

Надо собраться с мыслями. Подумать. Выдохнуть.

Ричард спит у ног. Тяжёлое, ровное дыхание. Единственный звук в квартире, который не раздражает.

Начну с того, как прошло моё путешествие.

То самое. После кладбища. После сумки с вещами. После прощания, которого не было.

Я знал, что ближайший большой город к нам — это Хабаровск. Карта в голове была простая: прочь от дома. Прочь от поселка.

Я никому не сказал, что уезжаю.

Просто исчез.

Как призрак. Как дым.

Автостопами. Автобусами. Попутками. Грязными вокзалами. Вонючими туалетами на трассах. Сон урывками — где придётся.

Я добрался до Благовещенска спустя неделю или две.

Не помню точно. Время тогда потеряло значение. Были только дороги. И деньги, которые таяли быстрее, чем снег весной.

Денег у меня совсем не осталось.

Поэтому я решил остаться тут. На первое время.

Снял комнату. У бабушки в частном секторе. Кровать, стол, окно на улицу.

Работал весь июнь и июль.

Грузчиком. Разнорабочим. Мытьём посуды. Везде где брали подростков на работу и платили день в день.

Я не жил. Я копил.

И я решил двигаться дальше.

Снова автостопами. Дня через три я добрался до Владивостока.

Море. Порт. Корабли. Запах соли и рыбы.

Оставался, так сказать, последний рывок.

Я сидел в гостинице. Дешёвой. На первом этаже. Просто отдыхал. Ноги гудели. Спина ныла.

Рядом подсела девушка.

Примерно моего возраста. С двумя сумками вещей. Одна.

Я глянул на неё.

Девушка с обесцвеченными волосами. Жёлтые пряди. Но виднелись уже корни — тёмные, отросшие. Будто она пыталась стать кем-то другим, но не успела.

Она пыталась то ли написать кому-то, то ли позвонить.

Тыкала в кнопки телефона. Морщила лоб.

Потом тяжело вздохнула. Убрала телефон. Взяла свои сумки — явно тяжёлые — и пошла вглубь гостиницы. К лестнице.

Я окликнул её:

— Помочь?

Она обернулась. Улыбнулась. Устало. Кивнула.

Я подошёл. Взял её сумки.

— Андрей, — представился я.

— Аня, — ответила она.

Голос мягкий, нежный.

— Отдыхать с родителями едешь? — Спросил я. Банально. Но нужно же было что-то сказать.

Она посмотрела на меня. Прищурилась.

— Нет. Я одна.

— Почему?

Она хихикнула. Звук был странный — нервный.

— А почему бы и нет?

Взяла свои сумки обратно. И зашла в свой номер.

Дверь щёлкнула.

Странная какая-то.

Её номер был напротив моего.

Я зашёл к себе. Лег. И вырубился.

Без снов. Без мыслей. Просто тьма.

Утром проснувшись, я вышел с вещами на ресепшен.

Выселение.

Вижу — стоит Аня. Тоже с вещами.

Она увидела меня. Улыбнулась.

Я улыбнулся в ответ.

Сдал ключи. Вышел на улицу.

Владивосток встретил влажным ветром.

Она вышла следом. Окликнула:

— Эй, как там тебя! Подожди!

Я нахмурился. Остановился.

— «Как там тебя»? — Переспросил я. — Уже забыла моё имя?

Она захихикала.

— Да ладно тебе. Мы ведь могли больше и не увидеться. Мир большой.

Я кивнул.

— Логично.

— Куда отправляешься? — Спросила она.

— В Хабаровск, — ответил я.

Она в шоке спросила:

— Пешком?

— Типа да. И нет. Автостопом.

— А зачем тебе туда?

— Хочу начать новую жизнь, — сказал я честно.

Она засмеялась. Во весь голос. На всю улицу.

— Новую жизнь? Ты ведь ещё ребёнок. Сколько тебе?

— Шестнадцать.

Она продолжила насмехаться.

— Поглядите какой взрослый. Новую жизнь начинает. В шестнадцать лет.

Я смотрел на неё. И улыбался.

Мне было всё равно. Пусть смеётся.

— А ты? — Спросил я. — Чего одна? С вещами? Без родителей?

Она засмеялась. Уже тише.

— Мне восемнадцать. И я теперь сама по себе.

Я посмотрел на неё. Внимательно.

— По первому взгляду — тринадцать. И внешностью, и умом.

Развернулся. И пошёл вдоль дороги. Ловить попутку.

Она крикнула мне в спину:

— Ты охренел!

И побежала за мной.

— Почему именно Хабаровск? — спросила она, догнав.

— Не знаю, — ответил я. — Просто пришло в голову именно этот город. Поставил себе цель.

— А поехали в Новосибирск, — предложила она. — Там классно. Город огромный. Там жизнь.

Я нахмурился.

— Тогда не смогу поступить в универ. Мы не успеем приехать до подачи документов.

— В универ что ли собрался поступать? — удивилась она.

Я кивнул.

— Ну ничего страшного, — махнула она рукой. — Поступишь на следующий год.

Я нахмурился ещё сильнее.

— Год — это долго.

— Ну, оно верно, — согласилась она. — Но слушай. Я не знаю какой путь ведёт в Хабаровск сейчас. А в Новосибирск знаю.

— Как?

— Нам не нужен путь прямо сейчас. Мы можем пару месяцев пожить во Владивостоке. Подзаработать. И поехать на поезде. С комфортом.

Я задумался.

Деньги у меня были. Но мало. На билет не хватит.

— А где жить то будем? — спросил я.

— В общаге можно снять комнату. По дешевке. Но придётся ютиться там вдвоем.

Я посмотрел на неё.

Она смотрела на меня. Без вызова. Без подтекста. Просто — предложение выживания.

Я был не против.

— Ладно, — сказал я. — Согласен.

Я спросил у неё:

— Откуда ты? И куда шла вообще?

Она извинилась передо мной. Что смеялась.

— Я с Благовещенска. И скорее всего... тоже пытаюсь начать новую жизнь.

Я не стал вдаваться в подробности.

Было ещё рано для этого.

Да и она не спешила делиться.

Мы сняли комнату в общаге.

Старое здание. Коридоры, пахнущие капустой и сыростью. Соседи — такие же беглецы, как мы. Студенты. Рабочие. Потерянные.

Месяц мы жили упорно работая.

День и ночь.

У нас практически не было времени узнать друг друга получше.

Каждый день мы были убитые.

Днём я работал на складе. Таскал коробки. Пот лился градом. Боль физическая заглушала боль душевную.

Ночью разгружал вагоны. В порту. Холодный ветер с моря. Тяжёлые мешки. Крики бригадира.

Она работала продавцом в магазине. Днём — улыбки покупателям. Ночью — в продуктовом ларьке. Считала сдачу. Грела сосиски. Мерзла.

Мы виделись урывками.

Утром — один уходит, другой приходит.

Вечером — оба падают на кровать. спим.

Иногда — готовили что-то простое на общей кухне. Макароны. Яичница.

Разговаривали мало.

О чём говорить?

О прошлом? Больно.

О будущем? Страшно.

Мы были двумя ранеными животными, которые нашли одну нору, чтобы переждать зиму.

Не любовники. Не друзья.

Попутчики.

Сообщники.

Телевизор выключен. Тишина полная.

Жена не вернулась.

01:56.

17-18 Лет. Новая Жизнь

Она пришла в пять утра.

Я уехал на работу в четыре утра, а ее все не было.

Днем позже, когда она отоспалась, а я приехал с работы, спросил:

— Где была?

Голос прозвучал хрипло. Будто горло засыпали песком.

— Тебе какое дело? — Спросила она. С вызовом. Со злости.

— Мне есть дело. Мы ещё не разведены.

— Мы не семья, — она с безразличием смотрела на меня. — Формально мы муж и жена. Фактически — никто.

— Ты была с ним?

Посмотрела на меня. В её глазах не было вины. Не было страха. Только усталость. И ещё что-то... Облегчение?

— Да, — сказала она. — Я была с ним.

Вроде бы простое слово. А будто кирпич упал на грудную клетку. Воздух вышел из лёгких.

— Как ты можешь так легко говорить об этом? — Я почувствовал, как руки начинают дрожать. Опять. — Три месяца назад... Ты говорила, что не оставишь меня. Что мы решим все проблемы. Что ты не бросишь меня одного.

Она усмехнулась. Горько.

— Три месяца назад я ещё верила, что нас можно спасти. Что ты очнёшься.

Она подошла ближе. Оперлась руками о стол.

— Я во всём виноват? — Я спросил это тихо. Я уже знал ответ. Я всегда знал ответ.

— Да, — она не моргнула. — Ты всё испортил. Ты выбрал свою боль вместо нашей жизни.

Она права. Я знаю, что она права. Но слышать это... Слышать это так, в лоб, на рассвете 8 Марта... Это хуже удара ножом. Нож режет быстро. А эти слова режут медленно.

— Я уйду, — сказал я. — Завтра.

Я стал собираться на работу. И спросил:

— Неужели ты не хочешь меня остановить? Мы ведь больше никогда не увидимся.

— Я не держу тебя.

— У тебя остались чувства ко мне?

Молчит.

Не отвечает.

— Ты понимаешь что это наш последний разговор?

— И чо? Ты меня сейчас только раздражаешь.

Больно.

Я вышел из квартиры.

Цветок? Та самая, одинокая роза, которую я купил вчера... Он лежит в машине. На пассажирском сиденье. Уже завял.

Символ. Идиотский, дешевый символ моей несостоятельности.

Я говорил, у меня есть месяц? До развода?

Больше нет.

Месяц сократился до одного утра.

Я сижу сейчас в рабочей машине. Жду выезда на объект. За окном серое небо, такое же, как внутри у меня.

Я не знаю, куда идти. У меня ничего не осталось. Квартира — её. Вещи — какие-то тряпки в сумке. Денег нет.

И если вдруг моя история прервется здесь... Если вы не прочитаете следующих строк... Значит, я не нашел себе приют. Значит, холод победил.

Но пока я здесь. Пока пальцы помнят клавиатуру.

Мне нужно отвлечься. Нужно уйти туда, где боль чуть старше, чуть привычнее.

Продолжим.

Новосибирск.

Мы с Аней наконец накопили на поезд.

Владивосток остался позади. Как страшный сон, который иногда снится по ночам, но утром растворяется в свете дня.

Деньги лежали в кармане, смятые, потные от того, что я проверял их наличие каждые полчаса. Хватило бы даже на купе. Четыре стены, замок, тишина.

Но когда мы пришли в кассу, я сказал:

— Давай плацкарт. Дешевле.

Аня возмутилась. Впервые за всё время нашей совместной жизни она повысила на меня голос.

— Ты серьёзно? — Её глаза, обычно уставшие, сверкнули злостью. — Мы с тобой горбатились как проклятые! Месяц не спали нормальным человеческим сном. Таскали мешки, мыли полы, жили в этой вонючей общаге. Нужно немного себя побаловать!

Я посмотрел на неё. Она выглядела взрослее, чем в гостинице. Жестче. Но в этом требовании было что-то детское. Желание хоть немного комфорта.

— Экономия, Ань, — сказал я тихо. — Нам ещё жить где-то надо. В Новосибирске цены другие.

Она фыркнула, но согласилась.

— Ладно. Твой выбор. Но если меня будут пихать локтями пьяные дядьки — это на твоей совести.

Мы ехали долго. Не помню точно, сколько. Время в поезде течет иначе. Оно тягучее, как смола.

Я смотрел в окно. Бесконечная тайга, редкие станции, полустанки, где продавали пирожки и горячую воду в стаканах с подстаканниками.

Аня спала большую часть пути. Уткнулась носом в куртку, свернулась калачиком на нижней полке. Я сидел рядом, курил в тамбуре, охранял её вещи. Мы были странными попутчиками. Не пара. Не друзья. Союзники.

Два раненых зверя, которые решили, что вместе выживать проще.

Новосибирск встретил нас холодной осенью.

Не той романтичной осенью из фильмов, где листья кружатся под ногами, а влюбленные держатся за руки. Это была сибирская осень. Грязь, ветер, пронизывающий до костей, серые коробки домов, которые давили своим размером.

Мы ходили по общагам. Ноги гудели. Рюкзаки тянули плечи вниз.

— Здесь дорого, — говорила Аня, читая объявления на столбах.

— Здесь воняет, — говорил я, заглядывая в подъезды.

Наконец нашли. Комната в старом общежитии технического университета. Коридор длинный, как взлетная полоса. На кухне вечный запах жареной капусты и чужой жизни. Соседи — студенты, работяги, такие же потерянные, как мы.

Но это было своё место. Дверь, которая закрывается на ключ. Кровать, которая не шатается.

Я не буду углубляться в нашу жизнь там. Времени осталось мало, а деталей слишком много. Расскажу в общих чертах.

Мы с Аней не были парой. Интереса в любовном плане не было. Ни у меня, ни у неё.

После Али... После того, что случилось в поселке... Я закрыл эту часть себя на замок. Ключ выбросил в реку.

Аня... У неё была своя история. Она никогда не рассказывала подробно, почему уехала из Благовещенска одна в восемнадцать лет. Но иногда она просыпалась ночью с криком, и я сидел рядом, курил в открытую форточку, ждал, пока она успокоится.

Мы жили вместе как брат и сестра. Делили еду. Делили деньги. Делили тишину.

Мы пытались найти свою суть в этой жизни. Работали. Копили на мечту.

Она на свою. Я на свою.

Почти год мы прожили в Новосибирске.

Днём я работал на складе, потом грузчиком в магазине. Ночью — охранником в клубе. Аня шила на заказ, подрабатывала кассиром.

Мы виделись урывками. Иногда просто кивали друг другу в коридоре. Иногда варили суп на одной конфорке и ели молча.

Это было спокойное время. Время затишья перед бурей.

Я думал, что так можно жить вечно. Просто существовать. Не чувствовать. Не любить. Не терять.

Но жизнь не любит застоя.

И начался этап моей жизни, который тоже имел последствия.

Чтобы заглушить мысли, чтобы чувствовать хоть какую-то физическую усталость вместо душевной, я начал ходить в тренажёрный зал.

Дешевая качалка в подвале. Железо, покрашенное черной краской, которая облезала на руках. Запах пота, резины и дешевого энергетика.

Там я познакомился с Антоном Герцем.

Я много кому рассказывал о том, что происходило в этот период жизни. Но никому не рассказывал ВСЮ правду. Слишком тяжело.

Настала пора.

Антону было девятнадцать. На три года старше меня.

Высокий, широкоплечий, с тяжелым взглядом и спокойными руками. Он не суетился. Он делал всё медленно, но точно.

Мы сдружились быстро.

Вместе ходили в зал. Часто встречались. Проводили время.

Иногда сидели у меня в комнате, пили чай, курили на балконе.

Он был странным. Не таким, как пацаны из поселка. Не таким, как Каток или Малой. В нём не было этой уличной злости. Была какая-то внутренняя сила. Тихая.

Однажды, после тренировки, когда мы сидели на лавочке у подъезда и курили, он сказал:

— Я уезжаю.

Я посмотрел на него.

— Куда?

— В Кемерово. Хочу поступить в колледж.

— Почему именно Кемерово? — спросил я. — Новосибирск больше. Здесь возможностей больше.

Антон выпустил дым, посмотрел на серое небо.

— Там спокойно, Андрюха. Красиво. Город маленький. Уютный. Я не люблю большой город. Здесь слишком много шума. Слишком много людей. Они давят.

Я кивнул. Я понимал его. Я тоже чувствовал себя раздавленным этим мегаполисом.

— Я тоже хочу поступить, — сказал я вдруг.

Мысль возникла спонтанно. Но сразу пустила корни. Учеба. Студенчество. Общага. Это был шанс легализоваться. Перестать быть просто грузчиком с прошлым.

Антон повернулся ко мне. Усмехнулся.

— Так поехали со мной. Чего тут киснуть?

— А Аня?

— Она сама решит. Она не привязана к тебе цепями.

Я задумался.

— Ладно. Согласен.

Вечером я рассказал об этом Ане.

Мы сидели на кухне. Она чинила молнию на куртке.

— Мы с Антохой едем в Кемерово, — сказал я. — Поступать.

Она не удивилась. Не расплакалась. Не стала уговаривать остаться.

Приняла это как должное.

— Понятно, — сказала она. — Значит, пути расходятся.

— Поехали с нами, — предложил я. — Там тоже есть работа. Универы.

Она покачала головой.

— Нет, Андрей. Я останусь здесь.

— Почему?

— У меня тут жизнь налаживается. Клиенты появились. Я не хочу начинать всё сначала в другом городе.

Она посмотрела на меня. В её глазах не было обиды.

— Мы ведь не были друг другу ничем обязаны, да?

— Нет, — честно ответил я. — Не были.

— Вот и отлично. Ты ищешь своё. Я ищу своё.

Мы пожали руки. Как партнеры по бизнесу. Как союзники, у которых закончился контракт.

В тот момент я не почувствовал боли. Только облегчение. Ещё одно освобождение. Ещё одна связь разорвана.

Я не знал тогда, что это был последний раз, когда я видел её такой спокойной и разумной.

Кемерово. Лето.

Наступило лето. Жара стояла невыносимая, но мы рвались в дорогу.

Попрощался с Аней коротко. Обнявшись.

— Удачи, — сказала она.

— И тебе, — ответил я.

Мы с Антохой поехали в Кемерово на автобусе.

Дорога была долгой. Лес, дороги, разбитые до щебенки. Мы болтали обо всём. О девушках, о политике, о том, как будем жить в общаге.

Антон казался уверенным. Я — нет. Внутри скреблась тревога.

А вдруг не получится? Вдруг опять провал? Вдруг я опять всё испорчу?

Но я гнал эти мысли прочь.

Мы добрались до первого колледжа.

Как сейчас помню. Здание старое, кирпичное, с высокими потолками.

Антон поступал на педагогический. Странно для такого крепкого парня, но он сказал, что любит преподавать.

Я попытался сначала на дизайнерский.

— Рисовать умеешь? — спросила комиссия.

— Люблю, — ответил я.

— Это не одно и то же, — отрезали мне.

Экзамен я завалил. Рисовал плохо. Руки дрожали. В голове стоял туман.

Но отступать было некуда.

— Есть ещё архитектурный, — подсказал Антон. — Там тоже чертежи, но больше техники.

Я попробовал.

И — о чудо.

Поступил.

Мы оба поступили. На бюджет.

Это было маленькое чудо. После всех провалов. После отчисления из академии. После побегов.

Мы заселились в студенческую общагу.

Комната на четверых. Две двухъярусные кровати. Стол у окна. Шкаф, который не закрывается.

Но это было наше.

Я сидел на кровати, смотрел в окно на незнакомый город. Кемерово.

Казалось, всё начинается сначала.

Чистый лист.

Новая жизнь.

Без прошлого. Без призраков. Без Али.

Я думал, что здесь я смогу стать другим.

Я ошибался.

Прошлое не отпускает. Оно просто ждет подходящего момента, чтобы ударить в спину.

Но тогда, летом, в душной комнате общаги, я ещё верил.

Я верил, что смог убежать.

Сигарета догорела, обжигая пальцы.

Я выбросил окурок в окно.

За окном начали собираться работники. Бригадир машет рукой. Пора выезжать.

День будет долгим.

История тоже.

Я убираю телефон в бардачок. Рядом лежит тот самый завядший цветок.

Я смотрю на него последним взглядом.

— Прости, — шепчу я. — Не вышло.

Жизнь в общаге вернула меня к жизни в поселке.

Казалось бы, город, университет, новая страница. Но стены всегда одинаковы. Бетон, облупленная краска, запах дешевой еды и чужого пота.

Тут тоже были свои войны. Своя иерархия. Свои законы.

Старшаки давили первокурсников. Это было негласное правило. Если ты первый год — ты никто. Ты моешь полы в коридоре. Ты бежишь за сигаретами. Ты молчишь, когда старшие заходят в комнату.

Но я был не из робкого десятка.

Как и Антон.

Я прошёл школу выживания в поселке. Мы знали, что такое боль. Мы знали, что такое страх, и знали, как его прятать за взглядом.

Поэтому нас особо не трогали.

Когда кто-то из старших пытался качать права, достаточно было одного жесткого взгляда. Или одного короткого разговора в темном углу коридора.

Мы не искали драки. Но мы не боялись её.

Это давало уважение. Странное, уличное уважение, которое ценилось здесь выше оценок в зачетке.

В нашей комнате жил Вася.

Качок. Боксер. Широкий в плечах, с перебитым носом и спокойными руками. Он был старше нас на курс, но жил здесь же, потому что не хотел снимать квартиру.

Однажды вечером, когда мы сидели на кухне и варили доширак, он кивнул в мою сторону:

— Ты бьешь неплохо. Видно, что с улицы.

— Было дело, — ответил я.

— Хотите в секцию записаться? — спросил он, жуя лапшу. — Тренер мой, Саныч. Хороший мужик. Из щеглов людей делает.

Я посмотрел на Антона. Он пожал плечами.

— А почему нет? — сказал я. — Лишним не будет.

Мы согласились.

И зря.

Это стал наш билет в один конец. Но тогда мы этого не знали. Тогда нам казалось, что мы наконец-то нашли твердую почву под ногами.

Тренер Саныч принял нас сразу.

Зал пах железом, резиной и старой пылью. Тяжелые мешки раскачивались от ударов, звук был глухой, ритмичный, как сердцебиение.

— Будете пахать, — сказал Саныч. — Без жалости к себе. Жалость оставьте дома.

Мы пахали.

Он отправлял нас на соревнования. Областные, городские, межвузовские.

Все было шикарно.

Призовые места. Грамоты. Звезды колледжа.

На нас начали обращать внимание. Девчонки смотрели иначе. Преподаватели делали скидки.

Жизнь налаживалась.

Казалось, тот Андрей, который сидел в сугробе над мертвой Алей, остался там. В прошлом.

Здесь был новый Андрей. Спортсмен. Студент. Человек с перспективой.

Но внутри... Внутри была пустота.

Бокс помогал заглушать её на время тренировки. Пока ты в ринге, ты не думаешь. Ты чувствуешь удар, уклон, дыхание. Но когда снимаешь перчатки — тишина возвращается.

Именно в этот период я познакомился с Ирой.

Она училась на параллельном потоке. Милая, простая, с добрыми глазами и тихим голосом.

Она быстро в меня влюбилась.

Это было видно. Она смотрела на меня так, как раньше смотрела Алия. С надеждой. С обожанием.

А я...

Я просто плыл по течению.

Мне было тепло рядом с ней. Мне было удобно. Она не требовала многого. Не задавала лишних вопросов. Не копала в душе, где были только руины.

Мы начали встречаться.

Это было легко. Слишком легко.

Как будто я играл роль парня в спектакле, где все остальные знали свои слова, а я импровизировал.

Учился я прилежно.

Не потому что любил науку. А потому что нужны были деньги.

Я устроился работать в компьютерный зал. Администратором.

Наконец-то нормальная работа. Без таскания тяжестей. Без грязи.

Тепло, свет, гудение системных блоков. Я сидел за стойкой, выдавал время, следил, чтобы не курили.

И играл сам.

Это было похоже на мою жизнь в поселке, когда я уходил в игры. Только теперь за это платили.

Однажды, сидя в пустом зале под утро, я решил все таки связаться с родителями.

Набрал номер. Долгие гудки.

Трубку взяла мама.

— Алло?

— Мам, это я, — сказал я.

Тишина.

Потом всхлип.

— Андрюша...

Она плакала. Тихо, сдавленно.

Отец взял трубку позже.

Он молчал.

Я слышал его дыхание. Тяжелое, уставшее.

— Как ты? — Спросил он наконец.

— Нормально, пап. Учусь. Работаю.

— Ну... слава богу, — ответил он.

Мы вроде даже помирились.

Начали иногда созваниваться. Раз в неделю. Коротко.

— Деньги нужны?

— Нет.

— Ну ладно. Береги себя.

Это было перемирие. Хрупкое. Но лучше, чем война.

Я отметил восемнадцатилетие с Ирой, Антоном, Васей и подругами Иры.

Для меня это было новым.

Без беспорядочной пьянки. Без драк. Без «Хаты».

Кафе. Уютное, тихое место в центре.

Символичное шампанское. Еда.

Мне это понравилось.

Я никогда так не сидел в кафе. Не болтал с друзьями просто так, без подтекста, без ожидания подвоха.

Антон смеялся. Вася рассказывал анекдоты. Ира держала меня за руку под столом.

В тот момент мне показалось, что я исцелился.

Что боль ушла.

Что я смог выжить.

Учеба шла в гору.

Работа приносила стабильность.

Девушка любила.

Казалось, жизнь наконец-то дала мне шанс.

Перед новым годом мы с Ирой были уже вместе четыре месяца.

Она жила в той же общаге, но этажом выше.

Точнее было так: третий этаж — чисто комнаты пацанов, четвертый этаж — комнаты девчонок.

По ночам, пока воспитательница храпела в своей комнате между этажами (точнее, охраняла, чтобы пацаны к девкам не бегали и наоборот), мы тайком пробирались к девчонкам.

Черный ход. Скрипучие ступени. Темнота.

Адреналин смешивался с желанием.

И вот однажды, мы лежали с Ирой на её кровати.

После секса.

Тишина. Только наше дыхание и шум отопления в батареях.

Я смотрел в потолок. Трещина на штукатурке напоминала карту несуществующей страны.

Это была ложь.

Но тогда я хотел в неё верить.

Ира прижалась ко мне. Голова на плече. Теплая, живая, доверчивая.

Её пальцы перебирали пуговицы на моей рубашке.

И вдруг я ляпнул:

— Выходи за меня.

Тишина стала абсолютной.

Она подскочила.

Я тоже сел.

Я в шоке был от своих слов.

Глаза горели. Слезы на ресницах.

— Да! Да, Андрюша! Я согласна!

Она целовала меня. Обнимала.

А я сидел, как идиот.

Тем более без кольца. Без атмосферы романтической.

Да бля, я не любил её.

Она просто была как заглушка моей дыры в сердце.

Пустота требовала заполнения. Любым материалом.

Ира подходила. Она была рядом. Она хотела этого.

А я был слаб.

Я не помню, когда мы с ней поженились. В паспорте уже нет этой информации. Так как менял паспорт.

Но мы поженились.

И так же отметили в кругу друзей. Без толпы. Без шума. Без свадьбы.

Белое платье? Тамада? Гости?

Нет.

Мы попросили комнату в общаге для молодожёнов.

Нам отказали.

— Нет мест, — сказали в паспортном столе общаги. — Ждите очереди.

Поэтому мы сняли студию недалеко от колледжа.

Маленькая комнатка. Кухня в коридоре.

Я продолжал ночами работать, учиться и тренироваться.

Ира была счастлива.

Она гладила мои рубашки. Готовила ужин. Ждала меня по ночам.

А я приходил уставший. Целовал её в лоб. Ложился спать.

Это была моя первая жена.

Проба пера, так сказать.

На долго нас не хватило.

Так как появилась ОНА.

Моя нынешняя жена.

Но все по порядку.

Долго радоваться своей новой жизни мне не дали.

Точнее — нам не дали.

Случилось все весной, на первом курсе.

Мы были на тренировке. Я, Вася, Антон.

Пот лил градом. Мы били по мешкам, отрабатывали серии.

К нам подошел тренер.

Саныч выглядел серьезнее, чем обычно. Лицо каменное. Глаза бегают.

— Парни, — сказал он тихо. — Не хотите ли подзаработать?

Антон перестал бить. Вытер лицо полотенцем.

— А что нужно делать?

Саныч оглянулся. В зале кроме нас никого не было. Только звук таймера на стене.

— Нужно подраться. На закрытом мероприятии.

— Соревнование? — Спросил я.

— Не официальное, — отрезал Саныч. — Без протокола. Без врачей. Чисто пацанский разбор.

Я спросил:

— Сколько платят?

Тренер назвал цифру.

— По двадцать тысяч на руки. Каждому.

Мы присвистнули.

Вася выругался тихо.

Это почти половина моей зарплаты за месяц. Для студента — состояние.

Я согласился сразу.

Деньги нужны были на квартиру. На жизнь. На эту иллюзию взрослости.

Вася тоже кивнул.

А Антон замялся.

Но я всё таки смог его уговорить.

— Не ссы, — сказал я. — Один раз. Заработаем и все.

Антон вздохнул.

— Ладно.

Тренер сказал:

— В 23:00 выходите на улицу к колледжу. За вами приедет черный микроавтобус. Ни слова никому. Поняли?

— Поняли, — хором ответили мы.

Так и случилось.

Ночью мы были у колледжа.

Ветер дул с реки. Холодный, пронизывающий. Фонари мигали, создавая нервные тени на асфальте.

За нами подъехал микроавтобус.

Тонированный в ноль. Черный, как смола.

Двигатель не глушили. Он урчал низко, угрожающе.

Из пассажирской двери вылез огромный амбал.

Короткая стрижка. Шрам на щеке. Кожаная куртка, которая скрипела при движении.

Он не сказал ни слова. Просто открыл нам заднюю дверь.

— Залезайте.

Мы залезли внутрь.

Салон пах дешевым освежителем воздуха и чем-то еще... Металлом? Кровью?

Внутри было темно. Только свет приборной панели бил в глаза водителю.

Нас было трое на заднем сиденье. Тесно. Плечи соприкасались.

Антон сидел посередине. Я чувствовал, как он напрягся.

Дверь захлопнулась.

Звук был глухой. Как выстрел с глушителем.

Мы поехали.

Город мелькал за тонированными стеклами. Огни размывались в полосы.

Я смотрел на свои руки.

Они лежали на коленях. Спокойные.

Но внутри холодело.

Но разум молчал.

Деньги.

Нужны деньги.

Нужно быть мужчиной.

Нужно доказать.

Кому?

Себе?

Ире?

Призраку Али, который сидел напротив меня?

Машина свернула с основной трассы.

Поехали через промзону.

Заводы. Склады. Заброшенные ангары.

Свет фонарей исчез.

Осталась только темнота.

И мы.

Трое пацанов.

В черной коробке.

Которая везла нас не на бой.

А на встречу концу.

Я посмотрел на Антона.

Он смотрел на меня.

В его глазах был страх.

Такой же, какой был у меня в груди.

Но было поздно.

Машина остановилась.

Двигатель заглох.

Тишина.

Амбал обернулся.

Улыбнулся.

Без зубов.

— Приехали, пацаны.

Дверь открылась.

Там была тьма.

Инстинкт кричал: Беги. Выпрыгивай. Сейчас.

И мы шагнули в неё.

18 Лет. Рабство

Машина остановилась.

Двигатель заглох, и тишина навалилась мгновенно. Тяжелая, давящая.

Амбал открыл дверь.

— Выходим.

Мы вышли.

Ночь. Промзона. заброшенные ангары, силуэты кранов на фоне звездного неба. Воздух пах мазутом, гнилью и чем-то металлическим.

Амбал повел нас к одному из складов.

Дверь была металлической, тяжелой. Он открыл её ключом.

Мы зашли внутрь.

Темнота. Только слабый свет аварийных ламп где-то в глубине.

Он привел нас к лестнице, ведущей вниз. В подвал.

Мы спустились.

С каждым шагом звук менялся. Гул становился громче.

Крики. Рев. Азарт.

Звуки, которые я знал. Звуки драки. Но здесь они были другими. Не такими, как у школы. Не такими, как на Хате.

Здесь пахло деньгами. И кровью.

Мы зашли в раздевалку.

Бетонные стены. Лавки. Шкафчики, покрашенные зеленой краской, местами облупившейся.

Нас встретил толстый лысый мужик.

В руках у него был блокнот. Ручка за ухом. Глаза маленькие, бегающие, оценивающие. Как у мясника, который смотрит на кусок мяса и прикидывает, сколько с него выйдет фарша.

Он спросил у амбала:

— Новенькие?

Амбал кивнул.

— Да. От Саныча.

Амбал ушел. Дверь захлопнулась.

Толстяк посмотрел на нас. Медленно. По очереди.

— Меня можете называть Шульц, — сказал он. Голос сиплый, будто прокуренный сорок лет.

Васька напрягся. Антон опустил взгляд. Я молчал.

— Как зовут? — спросил Шульц, открывая блокнот.

— Андрей, — сказал я.

— Василий, — сказал Васька.

— Антон, — тихо сказал Антон.

Шульц чиркнул ручкой по бумаге. Даже не посмотрел.

— В рот я ебал ваши имена, — сказал он спокойно. — Здесь вы никто. Здесь вы — товар.

Он подошел ко мне. Ткнул пальцем в грудь.

— Ты будешь Капюшоном.

Я посмотрел на себя. На мне была толстовка с капюшоном.

— Почему? — спросил я.

— Потому что ты в капюшоне, — усмехнулся Шульц. — Не нравится? Мне похуй что тебе не нравится.

Я молчал.

Он повернулся к Ваське.

— Ты — Бульдозер.

Васька был огромным. Широкие плечи, шея быка.

— А ты, — Шульц ткнул в Антона, — будешь Серьезным Сэмом.

Антон моргнул.

— Почему Сэм?

— Лицо у тебя серьезное. Как у покойника.

Шульц захлопнул блокнот.

— Готовьтесь. Как только я назову имя — выходите в клетку. Ошибетесь — получите по голове. Пропустите бой — денег не увидите.

Он вышел.

Дверь снова захлопнулась.

Мы остались втроем.

Тишина.

Васька начал переодеваться. Снял куртку. Под ней была майка.

— Это хуйня какая-то, — сказал он тихо. — Не нравится мне это.

Антон сидел на лавке. Руки между колен. Голова опущена.

— Мне тоже все это не нравится, — сказал он. — Мы подписались на что?

Я молчал.

Страх одолевал меня.

Холодный, липкий страх. Он полз по спине, сжимал желудок.

На что мы подписались вообще?

Двадцать тысяч.

Ради этого мы здесь.

Ради этого мы продали имена.

Ради этого мы стали Капюшоном, Бульдозером и Сэмом.

Перекидываясь фразами, что это бред, что надо валить, зашел в раздевалку Шульц.

— Серьезный Сэм! — крикнул он. — Выход!

Антон встал.

Посмотрел на нас.

— Удачи, — сказал я.

Голос прозвучал чужим.

Антон кивнул. Вышел.

Дверь закрылась.

Мы остались вдвоем.

Васька начал возмущаться.

— Почему даже взвешивания не было? — ходил он по комнате. — Не выстроили весовые категории. Это же не по правилам.

Я пожал плечами.

— Какие тут правила, Вася?

Чем дольше я ждал, тем больше было напряжение.

Время тянулось.

Минута. Две. Пять.

Мы слышали гул толпы. Всплески аплодисментов. Крики.

Вдруг дверь открылась.

Двое в черной спортивной одежде затащили полумертвого парня в раздевалку.

Он был без сознания.

Лицо — месиво. Кровь залила глаза. Нос свернут набок. Обмякшее тело волочилось по бетонному полу.

Тут же в раздевалку залетел Шульц.

— Какого хрена вы притащили его сюда?! — Заорал он на санитаров. — В медблок его! Быстро!

Двое увели парня.

Дверь захлопнулась.

Васька стоял с открытым ртом.

— Это херня какая-то, — прошептал он. — Надо сваливать. Андрюх, надо валить отсюда.

Я смотрел на пятно крови на полу.

Оно еще не высохло.

— Поздно, — сказал я. — Нас не выпустят.

Не помню, сколько прошло времени.

Минут десять. Может, двадцать.

Забежал Шульц.

— Бульдозер! Выход!

Васька сделал глубокий вдох.

— Ну все, — сказал он. — Я пошел.

Он вышел.

Я остался один.

В тишине.

Я ждал.

Ждал, когда вызовут меня.

Герц не возвращался. Васька тоже.

Тягучее ожидание.

Я ходил по комнате. Считал шаги.

Раз. Два. Три.

Потом обратно.

Сердце колотилось так, что больно было в ребрах.

Наконец Шульц вызвал меня.

— Капюшон! Твой выход!

Я подошел к двери.

Остановился.

Рука на ручке.

Он толкнул меня в спину.

— Иди, хули встал.

И я пошел.

Коридор. Темный. Узкий.

Свет ослепил.

Рев людей оглушил.

Я вышел на арену.

Двигался прямо. К клетке.

Других путей, чтобы сбежать, не было.

Только вперед.

Я шел и слушал анонсера.

Голос гремел под куполом склада.

— В синем углу! Новенький! Боксер! Капюшоооон!

Толпа взревела.

Я зашел в клетку.

Сетка вокруг. Высокая.

Напротив меня стоял бычара.

В белой майке. В джинсах.

Грязных.

А я в шортах. Как боксер.

Босиком.

Анонсер крикнул:

— Бой по уличным правилам! С оружием!

Ассистенты вытащили на середину ринга бочку.

В ней было все.

Палки. Биты. Арматура. Цепи.

Адреналин окутал мой разум.

Я перестал здраво мыслить.

Как я здесь оказался?

Зачем я здесь?

На ринг вышел рефери.

В черной форме. Лицо без эмоций.

Анонсер ушел.

Тишина.

Я понял лишь одно.

Если не буду драться — умру.

Это не игра.

Тот парень, которого унесли... Может он уже мертв.

Гонг.

Звук резкий, как выстрел.

Я с дикой яростью набросился на оппонента.

Игнорируя бочку с оружием.

Мне не нужно было оружие.

Мне нужно было закончить это быстро.

Удар.

Левый. В челюсть.

Бычара покачнулся.

Удар.

Правый. В бровь.

Он упал.

Я сел сверху.

Начал колотить его по лицу.

Раз. Два. Три.

Кровь брызнула мне на руки.

Теплая. Липкая.

Рефери начал говорить, чтобы я отошел.

Я не слышал.

Потом он схватил меня. Оттащил.

Пока он проверял состояние этого быка. Тот лежал. Не двигался. Я подошел к бочке.

Достал биту. Деревянную. Тяжелую.

Толпа взвыла от удовольствия.

Им нужно было мясо. Им нужна была кровь.

Они кричали:

— Добей! Добей его!

Я поднял биту.

Замахнулся.

Вмиг очнулся.

Что я делаю?

Я убийца?

Я спросил у рефери:

— Я победил?

Он кивнул.

— Бой окончен.

Я выронил биту.

Звон металла о металл.

— Куда идти?

Он указал на коридор.

Другой. Не из которого я выходил.

Я направился к выходу.

Зрители начали освистывать меня.

— Трус! Добей!

И только сейчас я обратил внимание на толпу.

Я посмотрел на лица.

И я понял, насколько серьезно это мероприятие.

Это не пацаны с района.

Это развлечение для мажоров.

Они все сидели на дорогих кожаных диванах.

В ложах.

С дорогой едой. С выпивкой.

Девушки в платьях. Парни в костюмах.

Они смотрели на нас как на зверей в цирке.

Кидали деньги.

Смеялись.

Мы были их игрушками.

Я зашел в дверь.

Там сидели Вася и Антон.

Антон прижимал лед у брови. Синяк наливался прямо на глазах.

Васька с разбитой губой. Кровь на подбородке.

Рядом с ними стояли охранники.

Держали наши сумки.

Я переоделся.

Быстро. Руки дрожали.

В комнату забежал Шульц.

Лицо довольное.

— Молодцы, пацаны, — сказал он. — Отработали.

Он отдал деньги.

Пачки. Плотные.

Те самые, которые нам обещали.

По двадцать тысяч.

Каждому.

Я взял деньги.

Бумага шуршала.

Казалось бы — победа.

Мы заработали.

Мы выжили.

Но внутри была пустота.

Шульц ушел.

Мы увидели знакомого нам амбала.

Он позвал за собой.

— Поехали.

Мы вышли из подвала.

Сели в тот же микроавтобус.

Дверь захлопнулась.

Мы уехали.

Мы молчали.

Всю дорогу.

Никто не хотел говорить.

Никто не хотел признавать, что мы только что продали часть своей души.

Нас высадили у колледжа.

Тот же угол. Тот же фонарь.

Машина уехала.

Растворилась в ночи.

Мы не сговариваясь, подкурились.

Курили и молчали.

Дым поднимался вверх. В черное небо.

Антон нарушил тишину.

Выплюнул сигарету.

— Это было не так страшно, как казалось, — сказал он.

Голос дрожал.

Он рассказал о своем бое.

С каким-то борцом.

— Он пытался взять меня в захват, — Антон показал руками. — А я его коленом. В живот. Он согнулся. Я добил.

Он победил.

Но в глазах была тень.

Васька рассказал, что дрался будто против пацана с улицы.

— Он вообще драться не умел, — сказал Васька. — Просто махал руками. Я его прижал к сетке. И все.

Я рассказал о своем бое.

Про биту.

Про толпу.

— Они хотели, чтобы я убил его, — сказал я тихо.

Пацаны посмотрели на меня.

— Но ты не стал, — сказал Антон.

— Нет.

Мы еще немного постояли.

Ночь. Тишина. Колледж спал.

Пацаны ушли в общагу.

— Завтра в зал? — спросил Васька.

— Завтра в зал, — ответил я.

Они ушли.

Я остался один.

Вызвал такси.

Уехал домой.

В машине я смотрел на деньги.

Лежали на коленях.

Двадцать тысяч.

Цена одного боя.

Я приехал домой.

Зашел в комнату.

Положил деньги на стол.

Сел на кровать.

Посмотрел на свои руки.

На костяшках была кровь.

Чужая кровь.

Я пошел в ванную.

Долго мыл руки.

Тер мочалкой.

До красноты.

Но ощущение липкости не уходило.

Оно въелось в кожу.

В тот момент я не понимал.

Я думал, что это просто способ заработать.

Я думал, что это просто бой.

Но это было начало конца.

Это было начало пути, где жизнь человека стоит дешевле пачки денег.

Где боль — это развлечение.

Где смерть — это статистика.

Я выключил свет.

Лег спать.

И мне снилась клетка.

И толпа, которая требует крови.

И я стою посередине.

С битой в руке.

И не знаю, кто я.

Капюшон.

Или Андрей.

Или уже никто.

Утро после той ночи было серым, как бетонная стена общаги. Я проснулся не от будильника, а от ощущения, что по мне проехал каток. Мышцы ныли, костяшки пальцев были содраны в мясо, но боль физическая казалась мелочью по сравнению с тем, что творилось в голове.

Я посмотрел на руки. Они лежали на одеяле, спокойные. Но мне казалось, что я вижу под кожей темные пятна. Чужая кровь. Она не смывалась.

В зале пахло железом, резиной и старым потом. Обычный запах, к которому я привык за полгода. Но сегодня он казался удушливым.

Я зашел в раздевалку и услышал голоса. Повышенные тона.

Васька стоял перед шкафчиком, весь красный от злости. Перед ним — Саныч. Тренер выглядел уставшим, но спокойным. Слишком спокойным для человека, которого только что обвиняли в непонятно чем.

— Ты нас отправил хрен пойми куда! — орал Васька, тыкая пальцем в свою грудь. — Ты видел, что там творится? Ты видел, кого унесли?

Саныч даже не моргнул. Он медленно сматывал бинты с рук, аккуратными движениями.

— Василий, ты взрослый человек, — сказал он тихо, но так, что эхо понеслось по плитке. — Тебе деньги заплатили?

— При чем тут деньги?! — Васька хотел шагнуть вперед, но Антон придержал его за плечо.

— Деньги получили? — повторил вопрос тренер.

— Получили, — процедил Васька.

— Значит, все честно, — Саныч закончил с бинтами, скомкал их и бросил в урну. — Мероприятие закрытое. Контракт устный. Вы согласились — вы получили. Нет претензий — нет проблем.

Антон стоял рядом, мрачный, как туча. Он похлопал Ваську по плечу. Тяжело, по-дружески.

— Васян, успокойся, — сказал он. — Нас не кинули. Деньги на руках. Целые.

Васька выдохнул, шумно, как паровоз. Посмотрел на меня. Я молчал, прислонившись к косяку двери.

— А ты чего молчишь, Капюшон? — спросил Васька ухмыльнувшись.

— А что сказать? — Пожал я плечами. — Правду сказал тренер. Договорились — сделали.

Васька махнул рукой, отвернулся к шкафчику. Но я видел, как дрожат его руки, когда он пытался расстегнуть замок.

Страх был у всех. Просто мы его прятали по-разному. Васька — в злости. Антон — в молчании. Я — в безразличии.

Следующий месяц мы жили, стараясь забыть ту ночь.

Я пытался вернуть себя в нормальное русло. Учеба, тренировки, работа в компьютерном клубе. Вечера с Ирой. Она гладила мои синяки, целовала ссадины, спрашивала:

— Опять спарринг жесткий был?

— Да, — врал я, глядя ей в глаза. — Новый парень в зале, злой очень.

— Береги себя, — шептала она, прижимаясь щекой к моей груди. — Ты мне нужен целым.

Я обнимал ее и чувствовал, как внутри все сжимается. Она не знала. Она не знала, где я был. Не знала, чем пахнет тот подвал. Не знала, что ее муж может быть не боксером, а мясом для развлечения богатых уродов.

Страх той ночи немного улетучился, растворился в бытовухе. Но паранойя осталась.

Я будто видел его, того амбала несколько раз. Среди людей. В толпе на рынке. В переходе. Просто стоит, курит, смотрит.

Я оборачивался — никого нет.

— Тебе кажется, — говорил я себе. — Просто нервы шалят.

Но холодок по спине пробегал каждый раз.

Однажды это случилось снова.

Спустя месяц после первого раза. Тренер подозвал нас после тренировки. Не в зале, а в своем кабинете. Запах дешевого кофе и пыли.

— Есть тема, — сказал Саныч, не глядя на нас. — Через неделю.

— Сколько? — Спросил я.

— Тридцать штук. Каждому.

Васька присвистнул. Антон сразу покачал головой.

— Я пас, — отрезал он. — Мне это не надо.

— Почему? — удивился тренер. — Деньги лишние не бывают.

— Не хочу, — Антон встал. — Я туда больше не поеду.

Тренер пожал плечами. Перевел взгляд на меня.

— А ты, Андрей?

Я задумался.

Тридцать тысяч. За один бой. Это без десяти тысяч, моя месячная зарплата. Это оплата учебы. Это новые шины на машину, которую я планировал купить. Это подарок Ире. Это спокойствие.

— Я подумаю, — сказал я.

Мы вышли из кабинета. Васька курил у входа, нервно затягиваясь.

— Ты серьезно? — Спросил он, увидев меня. — Ты идиот?

— Мне нужны деньги, Вася, — ответил я честно. — Семью кормить надо. Учиться.

— Деньги? — Васька усмехнулся горько. — Ты помнишь того типа, которого занесли в раздевалку? Почти убитого? Ты хочешь снова туда лезть?

Я помнил.

Я видел его лицо. Месиво. Кровь, которая не останавливалась. Я помнил тишину в раздевалке, когда его волокли по бетону.

— Помню, — сказал я. — Но я готов рискнуть.

— Рискнуть жизнью?

— Не думаю, что они позволят убийства, — соврал я. Сам себе соврал.

Васька посмотрел на сигарету, потушил ее об стену.

— Ладно, — сказал он тихо. — Я с тобой. Одному тебе там делать нечего.

Антон, который стоял рядом, слушая наш разговор, вдруг взорвался.

— Вы че, придурки?! — Заорал он. — Вы че делаете? Вы понимаете, куда ввязываетесь?

Я улыбнулся. Усталой улыбкой.

— Тох, нормально все будет, — сказал я. — Походим с фингалами, и хрен с ним. Заработаем и завяжем.

— А если убьют? — Антон смотрел на меня в упор. В его глазах был настоящий страх. Не за себя. За нас.

— Не убьют, — сказал я уверенно. — Им товар нужен.

Но у самого в голове пронесся момент из прошлого раза.

Рефери.

Когда я поднял биту. Когда я хотел добить того быка. Рефери не остановил меня сразу. Он дал мне секунду. Две. Он смотрел. Ждал.

Толпа хотела крови.

Я отогнал мысль.

— Ладно, — вздохнул Антон громко. — Хрен с вами.

Он подошел к груше, стоявшей в коридоре. Вложил всю злость, всю обиду, весь страх в один удар.

Бам!

Звук был глухой, тяжелый.

— Я с вами, — сказал он, растирая костяшки. — Не брошу вас там одних.

Тем же вечером все повторилось.

Черный микроавтобус. Тот же амбал за рулем. Тот же склад. Тот же запах мазута и страха.

В этот раз тоже прошло все хорошо.

Мы вышли живыми. С деньгами. С адреналином, который жег вены лучше любого наркотика.

Так продолжалось до конца весны.

Выезды стали происходить чаще. Раз в неделю. Раз в десять дней.

Деньги были. Мы стали шиковать.

Я купил новую куртку. Васька — дорогие кроссовки. Антон, несмотря на свое нежелание, тоже тратил — гуляли вместе, отмечали «удачные ночи».

Я пошел обучаться в автошколу. Готовился к экзаменам. Мечтал о машине. О том, как увезу Иру из студии, снимем квартиру, заведем ребенка.

После всех этих боев мы втроем сильно сблизились.

Нас связывала не просто дружба. Нас связывала тайна. Кровь, пролитая в темноте. Мы смотрели друг на друга и видели то, что скрыто от других. Мы были соучастниками. Братьями.

Ира ничего не знала про бои.

А про синяки и шрамы я говорил, что это тренировки, спарринги.

— Ты слишком много занимаешься, — волновалась она, прикладывая лед к моей разбитой брови.

— Надо, — отвечал я. — Чтобы быть лучше.

Я врал ей в глаза. И чем больше врал, тем легче это получалось.

Ложь стала привычной. Как черная форма, которую мы надевали перед выездом. С тех пор, ложь шла всю жизнь со мной рука об руку.

На последней тренировке семестра, к нам подошел тренер.

Зал был пуст. Только мы трое сидели на скамейке, перевязывая руки. Саныч вышел из кабинета, сел напротив.

Долго смотрел на нас. Молча.

Потом выложил на стол листок.

График.

— Лето, — сказал он. — Раз в две недели.

Я посмотрел на бумагу. Даты. Четко, по линейке.

— Саныч, — сказал я. — Мы не можем.

— Почему?

— Планы на лето. Отдыхать надо. У меня экзамены в автошколе. У Васьки сессия.

Саныч посмотрел на нас. Холодно. Без эмоций. Как смотрят на сломанный инструмент.

— Ладно, — сказал он.

Просто «ладно».

Никаких уговоров. Никаких угроз. Просто согласие.

Мы переглянулись. Слишком легко получилось.

— Все, мы свободны? — Уточнил Васька.

— На лето — да, — ответил тренер. Встал и пошел к выходу. — Отдыхайте.

Мы ушли.

Одним вечером мы втроем гуляли по улице.

Теплый ветер. Город спал. Мы чувствовали себя хозяевами жизни. Три друга. С деньгами. С перспективами.

Я проводил пацанов до общаги.

— Завтра созвонимся, — сказал Антон. — Обсудим, куда махнем летом.

— Договорились, — кивнул я.

Мы стояли у входа в общагу. Курили. Смеялись над какой-то ерундой.

И вдруг свет фар резанул по глазам.

Тормоза взвизгнули.

Перед нами остановился микроавтобус.

Тот самый. Черный. Тонированный в ноль.

Дверь распахнулась раньше, чем двигатель заглох.

Оттуда выбежали громилы. Четверо. Пятеро.

Мы не успели даже сигареты бросить.

Удары посыпались градом.

Не как в бою. Не по правилам.

Ногами. По голове. По почкам.

Я упал на асфальт. Вкус крови во рту. Грязь в глазах.

Васька хрипел рядом, пытаясь закрыться руками. Антон лежал неподвижно, свернувшись калачиком.

Из микроавтобуса вышел Шульц.

Толстый. Лысый. В дорогом пальто, которое странно смотрелось на фоне этой бойни.

Он присел на корточки перед нами. Спокойно, будто наблюдал за собаками, которых покусала другая собака.

— Хотели ведь с нами по-хорошему, — сказал он. Голос мягкий, вкрадчивый. — Мы же люди. Договорились бы, поработали бы.

Он покачал головой. С сожалением.

— А вы все усугубили.

Шульц полез во внутренний карман пальто. Достал листок. Тот самый график.

Бросил его перед нами. На грязный асфальт. Рядом с моей окровавленной рукой.

— Это ваше расписание, — сказал он. — На лето. И на осень. И на зиму.

Он наклонился ближе. Я видел свое отражение в его холодных, мертвых глазах.

— Если кто решит соскочить... — он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе. — Мы найдем. И убьем. Не вас. Тех, кто вам дорог. Жен. Родителей. Друзей. А потом и вас.

Он встал. Отряхнул колени.

— Подумайте над этим, — бросил он.

Громилы сели в машину. Дверь захлопнулась.

Мотор взревел.

И они уехали. Растворились в ночи, как будто их и не было.

А мы сидели на тротуаре. Побитые. Испуганные.

Кровь капала с носа на асфальт. Тик. Тик. Тик.

Время шло, но мы не двигались.

Антон первым пришел в себя.

Он медленно встал, опираясь на колено. Вытер кровь с губ рукавом.

Посмотрел на меня.

— Я предупреждал, — сказал он тихо. Голос хриплый, поврежденный. — Я говорил, что это до добра не доведет.

Он не стал ждать ответа. Развернулся и пошел в сторону подъезда общаги. Хромая.

Васька тоже встал.

Похлопал меня по плечу. Тяжело.

— Держись, брат, — пробормотал он.

И ушел за Антоном.

Они не бросили меня. Но они ушли. Потому что не знали, что сказать. Потому что помощи не было.

А я сидел.

Поднимать голову не хотелось.

Я смотрел на листок, лежащий в луже грязи.

График боев.

Моя жизнь. Расписанная по датам.

Я понял, что деньги, которые мы получили. Машина, которую я планировал. Учеба. Ира.

Все это было иллюзией.

Мы думали, что мы партнеры.

Но мы были рабами.

И клетка, в которую мы залезли добровольно, захлопнулась.

Ключ выбросили в канализацию.

Я сидел на холодном асфальте. Ночь давила на плечи.

Где-то вдалеке проносились мимо машины.

Где-то горел свет в окнах общаги.

Там была жизнь.

А здесь, на тротуаре, в крови и грязи, была только правда.

Я поднял листок.

Рука дрожала.

Я скомкал его. Бросил обратно в грязь.

Но это ничего не меняло.

Это конец.

Свободы конец.

Выбора конец.

Я остался один. На темной улице. С пониманием, что дальше будет только хуже.

И что сбежать уже не получится.

Петля затянулась.

18 Лет. Аня

Лето в Кемерово выдалось жарким. Асфальт плавился, воздух дрожал над дорогой, но мне было холодно. Внутри. Этот холод не уходил, сколько бы ни потела футболка на тренировке, сколько бы ни грело солнце.

Всё лето мы ездили на бои. По принуждению.

Каждая поездка была как приговор. Вася всё чаще причитал, сжимая кулаки так, что костяшки белели:

— Я доберусь до Саныча. Я его убью. Клянусь, Андрюх, я его зарежу.

Он ходил мрачный, как туча. В его глазах плескалась ярость, смешанная с бессилием. Мы были как собаки на цепи. Кормили неплохо, но поводок держали крепко.

Благо, бои поначалу не были особо трудными. Возможно, нам везло. Возможно, Шульц берег «товар» и подставлял нас под слабаков, чтобы мы не сломались сразу и привыкали к вкусу крови. Мы побеждали. Забирали деньги.

Но мы искали лазейки. Строили планы.

— Можно уехать, — шептал Вася ночью на кухне, когда Антон спал. — В другой город. В Москву. Питер.

— Найдут, — отвечал я тихо. — Ты же слышал, что Шульц говорил. А если не нас? Если родню?

Эта мысль висела над нами дамокловым мечом. Мы понимали, что на этих боях крутятся огромные деньги. Это не просто подпольные разборки для местных. Это бизнес. Трансляции в даркнете. Ставки.

Шульц как-то обмолвился, пьяный от успеха:

— Если боец умирает красиво — лудоман получает икс два к ставке. Смерть тоже товар, Капюшон. Не забывай.

С каждым разом бои становились жестче. Либо противники становились сильнее, либо это мы просто устали. Усталость накапливалась в костях, в мышцах, в голове.

Я боялся. Больше не за себя. За Иру.

Что если они узнают? Что если решат, что я слишком много знаю? Что если решат надавить через неё?

Она ничего не подозревала. Видела синяки, верила в спарринги. Целовала их, жалела. А я врал ей в глаза, и каждая ложь была как гвоздь в крышку моего гроба.

В этот период я забыл рассказать про еще одного своего друга. Максим.

Мы дружили с ним с самого начала курса. Он часто с нами гулял, тусовался, ходил в кафе. Но о том, чем мы занимаемся ночами, он не знал. Макс был простым парнем. Учился, играл, мечтал о нормальной жизни.

Однажды он принес мне диски с играми.

— Зацени, — сказал он, сияя. — Новинки.

Я взял диски. Без особого энтузиазма. Но ночью я вставил диск в привод рабочего компа в компьютерном зале, где я подрабатывал.

Я играл, сидел часами. Уходил от реальности в виртуальность. Там не было крови. Там не было Шульца. Там не было страха. Там можно было умереть и возродиться.

И наткнулся на одну популярную MMORPG игру. Perfect World.

Для меня это было ново. Взаимодействие с реальными игроками, чат, соцсеть прям какая-то. Новые знакомства, общение. Прям новый мир.

Нет, я знал, что есть популярная World of Warcraft. Но первый опыт MMO был именно в PW.

Я прям подсел.

Магия этого мира затягивала. Кланы, войны, прокачка, красивая графика для того времени. Я создавал персонажа, который был сильнее меня. Красивее. Смелее.

Дома я тоже установил эту игру. И я пропадал.

Сутками играл в нее. Макс составлял мне компанию. Мы бегали вместе, качались, убивали боссов. Иногда один, когда Макс уходил спать.

Ире это не нравилось.

— Ты опять за компьютером? — спрашивала она, стоя в дверях.

— Подожди немного, — бурчал я, не отрывая глаз от монитора. — Рейд идет.

— Ты приходишь постоянно побитый, играешь в эти игры сутками, — голос ее дрожал. — Ты меня не замечаешь, Андрей.

Начались ссоры. Она высказывала мне все. Копила обиду, а потом вываливала ее разом.

— Мне нужен муж, а не ребенок в компьютере!

А я не понимал ее претензий. Вернее, понимал, но не мог ничего изменить.

Игра была единственным местом, где я чувствовал контроль. Где я не был жертвой. Где я не был охотником.

Отношения стали ухудшаться. Холод между нами рос, как снежный ком. Мы спали в разных кроватях. Говорили только о быте.

Я тонул. В играх. В боях. Во лжи.

И тут, словно удар молнии в ясное небо, мне позвонила Аня.

Та самая, с Новосибирска.

Номер был незнаком, но голос я узнал сразу.

— Привет, — сказала она. — Как дела? Как жизнь в Кемерово?

Я не ожидал, что она позвонит. Мы не поддерживали связь после того, как пути наши разошлись у вокзала.

— Нормально, — соврал я автоматически. — Учусь. Работаю.

— Я в Кемерово, — сказала она. — По работе переехала.

Я присвистнул.

— По работе прям переехала? С Новосиба?

— Да, — ответила она. — Я стала руководителем мерч-отдела одной продуктовой сети. Предложили повышение с переездом, я согласилась.

Я был рад, что она нашла себя. Искренне рад. На фоне моего падения ее успех казался чем-то светлым.

— Встретиться хочешь? — Спросила она.

— Давай, — согласился я.

Мы встретились в кафе.

Когда она вошла, я едва узнал её.

При встрече она прям набросилась на меня, поцеловала в щеку. Пахла дорогими духами. Не той пылью и дешевым мылом, как в общаге Владивостока и Новосибирска.

Мы сели. Она прям завороженно смотрела на меня.

— А ты возмужал, — сказала она, улыбаясь. — Уже не тот мальчишка, который шел по дороге в Хабаровск.

Она тоже изменилась. Наверное, даже стала более сексуальной. Подчеркнутая грудь одеждой, кожаная юбка по колено. Более женственная, наверно.

Я никогда не видел ее с этой стороны. Когда целый год видишь ее в мешковатой старой одежде, с сальными и грязными волосами, в вечной усталости — одно видишь. А сейчас, передо мной, словно новый человек. Успешная. Уверенная.

Я радовался ее успехам. Слушал её рассказы о работе, о городе, о планах.

Мы провели в кафе часов пять, наверное. Немного выпили крепкого. Коньяк развязал языки.

И не заметили, как охмелели.

И не заметили, как оказались в её съёмной квартире.

И не заметили, как переспали.

Это не было любовью. Это было падением.

В её постели я искал не её. Я искал того себя. Того, кто был свободен. Того, кто ехал в поезде и мечтал о будущем, а не прятался от прошлого.

Она была теплой. Настоящей. И она не знала про Шульца. Не знала про кровь на моих руках. Не знала про Иру, которая ждет дома.

Для неё я был просто Андреем. Парнем из прошлого. Бывший боевой товарищ.

Проснувшись утром, я ошалел.

Свет бил в глаза. Голова гудела.

Рядом спала Аня.

У меня ведь там жена дома.

Я быстро встал, стараясь не скрипнуть половицей. Бросился на кухню, достал телефон из куртки.

Три пропущенных от Иры. Два сообщения.

«Где ты?»

«Ты сказал, что до утра.»

Блядь.

Что мне ей сказать? Когда уходил, говорил, что иду к пацанам.

Я не стал ей звонить. Голос бы меня выдал. Дома проще будет поговорить. Врать в лицо проще, чем в телефон.

Аня проснулась. Потянулась, улыбнулась.

— Доброе утро.

Я пошел, налил кофе. Себе и ей. Подал чашку. Руки дрожали.

Она взяла кофе, посмотрела на меня внимательно.

— Как-то неудобно получилось, — сказала она тихо.

— Да, — ответил я. Голос сорвался. — Мне теперь перед женой искать оправдание.

Аня поставила чашку на стол. Посмотрела мне в глаза.

— Разводись, — сказала она спокойно. — Будем жить вместе. По-новому.

Я замер.

Знаете. Думаю, Аня была бы идеальной женой.

За год нашей жизни в Новосибирске, у нас не было ни одной бытовой ссоры. Мы понимали друг друга без слов. Мы были союзниками.

С Ирой же... С Ирой мы были чужими. Она любила того, кого придумала. А я играл роль.

— Я не могу, — сказал я наконец.

— Почему? — не поняла она.

— У меня есть небольшие проблемы в жизни, — уклончиво ответил я. — И я не хочу, чтобы ты участвовала в этой проблеме.

— То есть ты сбежал от одних проблем к другим? — спросила она, и в её голосе появилась сталь.

— Да, — ответил я честно. — Получается, что так.

Я не мог впутать её. Шульц не прощает ошибок. Если я исчезну, если я начну метаться — они придут за мной. Или за ней.

Я выбрал клетку. Добровольно.

Аня не стала уговаривать. Она была умной. Она поняла, что во мне что-то сломано.

Мы расстались тихо. Она уехала на работу. Я пошел домой.

Готовиться врать жене.

Знаете, какой плюс был от того, что мы работали на Шульца?

Он откосил нас от армии.

У меня была справка. У Антона была справка. У Васи тоже. Мы были непригодны. Или «ценные кадры», как шутил Шульц.

Но сейчас я думаю, что армия была бы спасением.

Там, в казарме, под дедовщиной, под уставом — там была бы защита. Там были бы границы. Там нельзя было бы просто так исчезнуть. Там была бы система, которая, пусть и жестокая, но понятная.

А здесь?

Здесь я был свободен от армии, чтобы стать рабом у бандитов.

Я променял долг Родине на долг перед преступниками.

Ирония судьбы? Или закономерный итог жизни, которая пошла под откос еще там, на ледяной дороге, когда я оттолкнул Алию?

Я шел домой, и мне казалось, что асфальт уходит из-под ног.

В кармане вибрировал телефон. Сообщение от Иры: «Жду дома. Надо поговорить».

Я знал, о чем будет разговор.

Я знал, что всё рушится.

Но самое страшное было не это.

Самое страшное было то, что мне было всё равно.

Я был пуст.

Как тот персонаж в Perfect World, которого можно удалить и создать нового.

Только в реальной жизни кнопки «Удалить» не было.

Бои стали жестче.

Это не было постепенным нарастанием. Это случилось вдруг. Как будто кто-то переключил рубильник. Раньше была жестокость, да. Но она была ограниченной. Кулаки. Ноги. Иногда биты. Но всё же оставалась иллюзия спорта. Иллюзия правил.

Теперь иллюзия исчезла.

В ход пошло холодное оружие.

Антон рассказывал потом, дрожащими руками сжимая стакан с водой.

— У него в джинсах был нож-бабочка, — говорил он. — Я даже не увидел, как он его достал. Блеснул только клинок.

Антон успел среагировать. Инстинкт, выработанный в уличных драках, сработал быстрее сознания. Он выхватил из бочки с оружием кусок арматуры. Ржавый, тяжелый прут.

Удар пришелся точно в руку. Хруст костей был слышен даже сквозь рев толпы. Нож звякнул об сетку.

Парень завыл. Антон добил его. Не потому что хотел. А потому что должен был. Иначе бы нож оказался в его животе.

После боя мы стояли в раздевалке. Антон смотрел на свою руку. Костяшки были сбиты в мясо, но целы.

Шульц зашел, увидев эту картину. Он даже не поморщился.

— Ну, — сказал он, разводя руками. — Это не детское шоу, пацаны. Нужно выживать.

Он бросил нам деньги. Так же равнодушно, как бросают кости собаке.

— В следующий раз будьте внимательнее. Оружие — это часть шоу.

Мы настолько отчаялись, что перестали ходить на тренировки.

Зал, который раньше был убежищем, стал напоминанием. Запах пота и железа вызывал тошноту. Мы восстанавливались больше от ранений и побоев, чем тренировались.

Синяки не успевали сходить. Шрамы накладывались на шрамы.

Мы превратились в ходячие гематомы.

Днем мы спали. Ночью — ездили на бои. Или пили.

Третьего варианта не было.

Однажды Антон позвал нас с Васькой в бар.

Не в ту шумную забегаловку у колледжа, где студенты пили пиво. А в темную дыру на окраине. Где свет горел тускло, а музыка играла тихо, чтобы не мешать разговорам.

Мы пришли.

Антон сидел в стельку пьяный за столом в углу. Перед ним стояла пустая бутылка водки и полная рюмка.

Мы понимали, почему он здесь. Понимали, что накопилось.

Мы сели за его столик. Тоже заказали водку.

Сначала мы пили молча.

Звон рюмок казался слишком громким в этой тишине.

Антон смотрел в стол. Его глаза были красные, мутные. В них плескалась не злость. Обида. Разочарование.

Потом он сделал резкое, пьяное движение рукой.

Хлеснул стаканом об стол. Водка брызнула мне на лицо, на куртку. Холодная, пахнущая спиртом.

— Ты виноват, — прохрипел он.

Голос сорвался.

— Во всём виноват ты, Андрюха!

Он начал кричать. Обвинять меня во всем.

В том, что я согласился на первый бой.

В том, что я потянул их за собой.

В том, что мы теперь мясо для развлечения богатых уродов.

В том, что мы теряем себя.

Я молчал.

Я слушал всю правду обо мне.

Каждое его слово было как удар хлыстом. Но я не защищался. Не оправдывался.

Я лишь понимал, что он во всем прав.

Это я привел их сюда. Это я решил, что тридцать тысяч стоят риска. Это я решил, что мы сможем выбраться.

Я ошибся.

И я втянул друзей.

Антон разгорячился. Встал. Шатаясь.

— Ты слышишь меня?! — Заорал он.

И полез ко мне драться.

Не по-настоящему. Не как на ринге. А как обиженный ребенок. Как друг, который не знает, как ещё докричаться.

Васька мгновенно вскочил.

Он перехватил Антона. Обнял сзади, блокируя руки.

— Тихо, Тох. Тихо, — шептал он.

Антон рвался. Мычал. Пытался дотянуться до меня.

Васька повернулся ко мне. В его глазах была усталость.

— Тебе стоит уйти, — прошептал он. — Я его отведу в общагу. Пусть выспится.

Я кивнул.

Молча.

Встал. Отряхнул куртку от водки.

Бросил деньги на стол. За себя и за Антона.

И вышел.

На улицу.

В ночь.

Я шел домой пешком.

Не вызывал такси. Не хотел ехать быстро.

Хотел растянуть этот путь. Потому что дома ждет Ира.

Нас ждет сложный разговор.

Тридцать пропущенных вызовов. Я видел их, когда доставал телефон, чтобы заплатить в баре.

Тридцать раз она звонила.

Тридцать раз я игнорировал.

Что я за урод такой?

Ведь я согласился на эту жизнь. Я согласился на эти бои. Я согласился на эту ложь.

Я медлил.

Шел по темным улицам. Фонари мигали. Тени плясали на асфальте.

Ветер дул в лицо. Холодный.

Я прохожу мимо бульвара.

Рядом с ним жила Аня.

Та самая. Из Новосибирска. Из Владивостока. Моя старая знакомая. Та, с которой мы выживали в общаге.

И вдруг вижу — на парковке резко остановился Мерседес.

Черный. Блестящий. Дорогой.

Я сначала испугался.

Сердце ёкнуло.

Подумал: это за мной.

Но нет.

Дверь открылась.

Из машины, с заднего сиденья, весело смеясь, вышла Аня.

В коротком черном платье.

Ноги в туфлях на высоком каблуке.

В волосах — блеск. На шее — цепочка.

Она помахала человеку, который сидел сзади.

Тень в салоне. Силуэт мужчины.

Мерседес со скоростью уехал. Растворился в ночи.

Аня повернулась. Пошла в сторону дома.

Походка легкая. Уверенная.

Я позвал её.

— Аня!

Она ойкнула.

Резко повернулась.

Увидела меня.

Лицо её озарилось улыбкой. Искренней. Радостной.

— Андрюха! — Воскликнула она.

Мы дружески обнялись.

Она пахла дорогими духами. Не тем дешевым спиртом, который я пил час назад. А чем-то изысканным. Цветочным. Теплым.

Я все не мог привыкнуть к тому, что она сногшибательна.

Та Аня, которую я знал раньше — в старой куртке, с уставшими глазами, в общаге Владивостока — она исчезла.

Передо мной стояла девушка.

Красивая. Ухоженная. Успешная.

Она прошла через многое, чтобы вот так выглядеть. Чтобы так шикарно жить.

Ей повезло в жизни.

Мне — нет.

Я был искренне рад за нее.

Честно.

Без зависти.

Зависти не было. Было только чувство собственной ничтожности.

Я стоял перед ней в мятой куртке. С синяком под глазом. Пахнущий табаком и дешевой водкой.

А она сияла.

— Как у тебя дела? — Спросил я.

— Чудесно, — ответила она.

Глаза блестели.

Мы немного помолчали.

Ветер трепал её волосы.

— Чего это ты так поздно ходишь по улицам? — Спросила она.

В её голосе была забота.

— Воздухом дышу, — ответил я.

Соврал.

Как всегда.

Я смотрел на нее, не отрывая взгляда.

Любовался ею.

Какая она все-таки шикарная.

А я не видел в ней этой красивой женственности раньше.

Когда мы жили вместе, она была просто напарником. Другом. Выживальщиком.

А сейчас... Сейчас она была Женщиной.

Она видела меня насквозь.

Конечно, видела.

Она не поверила, что я просто воздухом дышу.

В два часа ночи? В таком виде?

Начала допытывать меня.

— Что случилось, Андрей?

Голос мягкий. Настойчивый.

— Ты какой-то... не такой.

В этот момент хотелось все ей рассказать.

Расплакаться.

Излить душу.

Рассказать про бои. Про Шульца. Про все. Про то, что я чувствую себя мертвецом.

Но я сдержался.

Глотнул воздух.

Устало улыбнулся.

— Все хорошо, Ань. Просто устал.

Мы подошли к её подъезду.

Новый дом. Чистый. С домофоном.

Она остановлась.

Положила руку мне на плечо.

Посмотрела в глаза.

— Не хочешь зайти? — спросила она.

— Чай попьем. Поболтаем.

Я подумал.

Посмотрел на телефон.

В экране светилось: 30 пропущенных от Иры.

Что я за урод такой?

Ведь я согласился.

Кивнул.

— Давай.

Мы поднялись.

Квартира была уютной. Теплой.

Не то что наша общага. Не то что съемная хата, где я жил с Ирой.

Здесь пахло домом.

Мы сели на диван.

Налили вина.

Не водки. Вина.

Ночь с Аней была шикарной.

Во всех планах.

Мы много говорили.

Смеялись.

Вспоминали прошлое.

Владивосток. Новосибирск. Общагу.

Как мы таскали мешки. Как мерзли. Как мечтали о лучшей жизни.

Казалось, что мы снова там.

Только теперь у неё эта жизнь есть.

А у меня...

И мы переспали.

Без слов. Без лишней драмы.

Просто два одиноких человека, которые нашли тепло друг в друге.

Она знала, что у меня проблемы.

Видела синяки. Видела пустоту в глазах.

Но не пыталась узнать правду.

Не лезла в душу.

Просто приняла меня.

Таким, какой я есть.

После секса она лежала на моей груди.

Дыхание ровное. Теплое.

Рука на моем плече.

И вдруг спросила:

— Тебе не интересно, кто подвозил меня?

Я задумался.

Честно.

Подумал.

— Нет, — ответил я. — Мне не интересно.

Она приподнялась. Посмотрела на меня.

— Почему?

— Есть мы с тобой, — сказал я. — Бывшие напарники. А теперь любовники. И есть наши личные жизни. Я не собираюсь лезть в твою личную жизнь. И что-то разрушать. Я хочу, чтобы все так и оставалось. Так будет лучше. — Я посмотрел ей в глаза. — Поверь в это.

Она молчала.

Больше ничего не сказав.

Чувствовалось, что она расстроилась.

В её глазах мелькнула тень.

Обида? Разочарование?

Может, она хотела, чтобы я ревновал.

Может, хотела, чтобы я спросил: «Кто он?».

Может, хотела, чтобы я сказал: «Уйди от него. Будь со мной».

Но я не сказал.

Я не мог.

У меня была ответственность за Иру.

У меня были бои.

У меня была вина.

Я не мог ничего ей предложить.

Кроме этой ночи.

Кроме этого тепла.

Она легла обратно.

Отвернулась к стене.

В тишине мы уснули.

А я лежал с открытыми глазами.

Смотрел в потолок.

И думал о том, что я предал всех.

Иру.

Антона.

Ваську.

Аню.

Себя.

И что выхода из этой клетки нет.

Даже если ты спишь в мягкой постели.

Даже если рядом красивая девушка.