История одной лавки

Глава 1

— Кирилка не спи! Краска на кисточке высохнет раньше, чем ты докрасишь доску. Тоже мне, маляр. – Услышал я сиплый бас Николыча и понял, что ещё минута и моя задремавшая голова упёрлась бы в только что покрашенную лавку.

От неожиданного осознания своего положения, а именно уснувшего за работой мальчишки, мне стало неловко, и мои щёки незамедлительно сдали меня с потрохами, растекаясь красным румянцем. Николыч простодушно усмехнулся в перчатку, чтобы ещё больше не вгонять меня в краску. К стати о краске. Пора бы уже приняться за работу, а то такими темпами я и за всё лето на новый скейт не накоплю. Хорошо, что старый знакомый отца со своим предложением подработать подвернулся, хотя вставать в 6 утра в разгар школьных каникул казалось адской пыткой. Я обмакнул разлохмаченную кисточку в уже погрубевшую краску и принялся упрямо размазывать её по типичной лавочной росписи «Женя + Маша», «Здесь был Шурик» и т. д. По сдвигающимся клином бровям и нервно вздрагивающим уголкам губ вполне можно было сделать вывод о недолговечности моего терпения, что снова позабавило седого маляра, а слой краски и не думал становиться ровным.

— Пишут тут всякие! Потом замазывай это за ними! – Не выдержал я и решил поделиться с Николычем своим порывом негодования. В округе на 300 метров больше не было никого в такой час и мне становилось порядком скучновато.

— Эх, да это же целая история! – Прихлопнул он меня по плечу свободной от перчатки рукой и с неопределённой нежностью в выцветших от времени глазах посмотрел на нацарапанные эпиграммы.

— В чём же тут история? – Не понял я. – Обычные невнятные каракули тех, кто от нечего делать портит общественные вещи. — Попытался я сумничать, опираясь на правопорядок.

— Да во всём. Даже эта лавка — уже чья-то история. Представь, сколько было назначено около неё встреч, сколько людей проводили свои часы, сидя на ней, сколько идей мыслей родилось именно здесь. — Мне показалось, что он прав, но так просто признавать своё поражение я не собирался.

— Пожалуй. А что в этом то особенного? – Ткнул я, вымазанным краской, пальцем в островок с надписью «Л + Т = сердечко», одиноко красующийся в окружении плотно закрашенной поверхности.

— Для тебя ничего, а вот для того, кто это писал…

— А вы писали? – Сам не знаю к чему, спросил я. Николыч нахмурился то ли в смятении, то ли от глупости вопроса.

— Писал. Было дело. Тут даже, пожалуй, целая… история.

— Правда? Расскажите! – Просиял я неподдельным любопытством.

— Ох. Это было так давно. Я наверно был примерно твоего возраста. Хотя нет, постарше.

— И в школу также ходили? – Мне действительно было сложно представить этого старого, насквозь пропахшего краской и табаком человека, решающим задачки, сидя за школьной партой.

— Конечно, ходил. Каждый день одной и той же дорогой, через длинную аллею, тянущуюся рядами тополей и косматых ив. И так мне не хотелось идти после домой, что я подолгу бродил среди них, изучая каждый метр. Вскоре у меня появилось излюбленное место, дерево и такая же лавка под ним. Там я проводил остаток дня, целиком предаваясь своим мыслям и безделью. Пока, я как обычно не пришёл после окончания занятий, и не обнаружил что моё укромное пристанище занято. На лавочке сидела девушка, увлечённо читая книжку в помятом переплёте. Её золотые локоны обрамляли милое бледное личико, от чего в лучах пробивающегося сквозь листья солнца оно казалось ещё милее. Я просто стоял и не мог подойти, так боялся я спугнуть это прекрасное видение, неожиданно явившееся предо мной.

— Но вы всё-таки подошли тогда?

— Я не смог. Я приходил туда на второй день, и на следующий, но каждый раз, видя её, стоял неподвижнее монумента. Один раз я пришёл туда на час раньше её и написал на спинке нашей лавки четыре нелепых строчки в её честь с изломанной рифмой, слава богу, сейчас ни одну не припомню. О, как я был счастлив, когда читал снова и снова её ответ не в силах в него поверить. Ей понравилось. На столько, что она написала об ожидании встречи. На следующий день, я подошёл к ней так близко, как не подходил никогда, и сел рядом. Она узнала меня. Мы заговорили. И весь день пролетел жалким мгновением. Так просто, так легко лился наш разговор, и мне хотелось никогда не уходить отсюда, лишь бы продлить его ещё. Тогда я в первый и в последний раз увидел её улыбку. Она редко улыбалась, но когда это случалось, весь мир наполнялся необъяснимой теплотой для меня. Как будто я открыл в нём что-то новое, и это ранее неведомое открытие было именно там, в её улыбке. Я ещё точно не знал, в чём оно состоялось, но появилось чувство, что в моей жизни случилось нечто действительно особенное. И снова я приходил туда каждый день, уже не придаваться собственной скуке и фривольному безделью, я приходил к ней. А стоило мне уйти, как я с нетерпением начинал ждать следующей встречи. В конце концов, я решил ей признаться и позвать её на свидание. Но настолько это было тяжело сказать разбегающимися во все стороны словами, что я как всегда написал своё послание на спинке лавки.

— И она пришла? — В предвкушении хеппи-энда не выдержал я.

— Нет, не пришла. Я ждал весь вечер до глубокой ночи в указанном месте. И сквозь стену осеннего ливня я побрёл на утро домой, по той самой аллее, где стояли свежевыкрашенные прошлым вечером лавки.

— Получается она, так и не прочла ваше послание? Его закрасили.

— Видимо нет. Проснулся я с температурой и ангиной. Неделю пытался вырваться из дома к нашей лавочке, сказать ей то, что грузом повисло в мыслях и должно было давно быть сказанным, но меня напрочь отказывались выпускать из кровати. Весь декабрь я приходил в заветное место, в надежде увидеть её. Но её там не было. Больше я так ни разу её и не встретил. Иногда я спрашивал о ней у завсегдатаев парка и местных рабочих, только никто о ней ничего особенного не помнил. Так я случайно узнал от одного врача через пару лет, что эта девочка была из больницы, рядом с которой проходила аллея. У неё был рак сердца. И в ноябре её не стало. Нус, чего уши то развесил? — С напускной строгостью и сквозящей теплотой улыбкой посмотрел он на меня.

Действительно, за всё время рассказа покрашенных мною досок не прибавилось ни на одну. Николыч, успев в отличие от меня закончить покраску забора, пошёл за новой банкой, а я принялся за работу. Обмакнув в сотый раз кисточку, я уже было занёс её над сиротливо маячащим островком «Л + Т = сердечко» и, так и оставив его нетронутым, пошагал за Николычем.