История молодой немки. Белая ворона (Часть 2)

Глава 1

Оказавшись в России молодая немка Хельга Функ постепенно поняла как немцы добывают себе «необходимое жизненное пространство». Случай со школьной подругой был лишь первым из цепочки событий и поступков совершённых Хельгой в России. Вместе со старшей сестрой они обе едва не погибли в одном из боёв с партизанами. После этого Натали устроила ей перевод в Освенцим надзирательницей. Как она там служила кратко описано в «Непокорившихся». Когда начальство концлагеря приказало убить всю команду узниц, которую Хельга несколько месяцев спасала от смерти, с ней случился шок. Она понимала какой ужас каждый день и каждый час твориться вокруг. В чём ей приходиться участвовать. И ей было жизненно необходимо знать, что хоть кого-то она спасает. Хоть кто-то благодаря ей остался жить. Две узницы поняли по её виду что готовиться что-то страшное и в последнюю минуту Хельга вывела их из расположения команды, превратившейся в западню. После она ушла домой - видеть, как её людей гонят в камеру смертников, она была не в силах. Там она впервые напилась до пьяна.

Проснувшись на следующий день, толком не протрезвев, она бросилась на помощь — Это же мои люди! Они на меня надеются, они умоляют о помощи. Я найду их, выручу, спасу! Как? Как-нибудь, ещё не знаю, но спасу обязательно!» И вот так, переполняемая самыми светлыми чувствами, она как на крыльях понеслась в тот самый склад. Там было пусто — ни одного человека. Хельга вспомнила свой первый день в складе, тогда тоже она не увидела ни души и ещё удивилась — куда все подевались? Теперь она это поняла. Людей, работавших тут до неё, так же угнали на смерть. Скорее, скорее на помощь, иначе будет поздно.

Между бараками она наткнулась на Йозефа Крамера, Марию Мандель и ещё несколько эсесовцев и эсэсовок. Те её словно поджидали, рапортфюрер строго спросил.

Где вы были вчера? Почему не были на утреннем аппеле? Что за вид, вы что — пьяны? И это героиня-фронтовичка? Какой пример вы показываете остальным? Привести себя в порядок и доложить по форме!

Где мои люди?!

Доложить, как положено!

Где мои люди?!

Все смотрели на неё явно издеваясь. Тут Мария Мандель участливо сказала.

Ну это легко устроить. Прошу.

Скоро они все оказались перед бараком смертников. Весь Освенцим знал, что всем попавшим сюда, дорога отсюда только одна — в газовые камеры. Хельгу подвели к одной из обитых железом дверей, загремели засовы, дверь распахнулась, и Хельга увидела женщин своей команды. Лица всех уже были ужасно тонки, с каким-то серым оттенком, почти как тогда, когда она их забирала в свою команду.

От яркого света они зажмурились, а когда увидели Хельгу вспыхнули радостью. Одна из узниц обернулась к остальным и радостно крикнула: «Вот видите! Я же говорила, что она за нами придёт! Что она нас не бросит!», и с радостью двинулась к Хельге. Но ту раздался властный крик одного их эсэсовцев «ХАЛЬТ!», «ЦУРЮК!» Женщины отпрянули назад и с удивлением глянули на Хельгу. А она мучительно думала — что же сказать, что же сказать, чтобы их спасти? Ты же так сюда стремилась, вот ты здесь, теперь давай - делай, спасай. Но как, как?! Давай говори, нельзя молчать, надо делать именно сейчас, в эти секунды, иначе будет поздно. Но что, что сказать, чтобы эти скоты выпустили несчастных отсюда? Что женщины её команды хорошие работницы? Что они вообще хорошие люди, их ждут дома, у них дети и старые родители? Что нельзя убивать невинных? Ей только рассмеются в лицо и спросят: «А ты вообще в этой войне за кого?» такой вопрос будет стоить жизни ей самой.

Она беспомощно вертела головой глядя то на узниц в камере смертников, то на палачей. Те со злорадством смотрели на неё, наслаждаясь её беспомощностью. У них у всех на рожах было буквально написано: «Ну, давай — что придумаешь?» У узниц же радость на лицах сменилась сначала удивлением, потом всё более и более проступавшим ужасом. Они видели беспомощность Хельги и уже умоляли взглядами «СПАСИ!» А Хельге ничего не приходило в голову. На неё напал какой-то ступор. Она вспомнила, что приказ о «замене» команды ей объявил сам Рудольф Гёсс. Не от кого ждать помощи, никто не поможет. Эсесовцы с наслаждением смотрели как на её лице сменяются: пьяная решимость, затруднение, напряжённая работа мысли, растерянность, снова умственная напряжённость, опять растерянность, понимание собственного бессилия, ужас, мольба (совсем такая же как у узниц в камере смертников). Узницы уже рыдали, Хельга в ужасе смотрела то на них, то на эсэсовцев. А те наслаждались видя как эта всегда подтянутая, уверенная в себе, имеющая боевые награды, презирающая их девушка, за то, что они храбры только с безоружными и всю войну проводят в безопасности, измываясь и мучая беззащитных, теперь чуть не плачет и готова валяться у них в ногах. Это был их триумф — они опустили эту героиню, заставили почувствовать себя дерьмом. Хельга всё понимала, но ничего не могла сделать.

Так прошло несколько минут, наконец Йозеф Крамер махнул рукой, дверь закрылась и из-за неё послышались многоголосые рыдания. Словно этого была мало он сказал.

По спискам не хватает двух узниц. Нам доложили, что вывели их вы. Где они?

В ревире.

Почему вы их вывели.

Они обратились за медицинской помощью, а согласно инструкции внутреннего распорядка № … , если нет другого распоряжения, следует поддерживать работоспособность тех, кто может принести пользу рейху. Запрета на отведение их за получением медицинской помощи я не получила и стремясь чтобы они принесли большую пользу рейху отвела их туда.

Что ж, тогда вам придётся самой забрать их оттуда, ибо ваша команда, согласно инструкции № … всегда должна быть вместе, и её начальник в первую очередь отвечает за это. Вы их забрали из команды, вы их обратно и вернёте. Для большей безопасности вам придаётся конвой, а то мало ли что.

Все понимали, что это был последний гвоздь в крышку гроба. Все знали множество инструкций и приказов, который эсэсовцы трактовали как им выгодно. До этого Хельга изо всех сил изображала из себя педантку, буква в букву, исполнявшую написанное на бумаге. Но теперь все понимали, что ей было узниц жалко, что она старалась помочь им, спасти. И вот теперь её заставили почувствовать своё бессилие и самой вернуть на смерть тех, кого уже было спасла.

Хельга поняла, что отказаться не может — это будет её приговором. Как могла медленно она шла к ревиру. За ней было увязались другие эсесовцы и эсэсовки, но она обернулась и глянула на них с таким лицом, что они поняли - она уже на пределе, ещё немного и она их пристрелит, лучше палку не перегибать. И они отстали. Идя к ревиру Хельга думала.

Ну что «ангел-хранитель», поняла кто ты есть на самом деле? Думала, что ты такая хитрая, такая мудрая, всех перехитришь, всех вокруг пальца обведёшь. А вот на тебе! Эти твари догадались насколько для тебя важно, спасти хоть кого-то, знать, что пусть вокруг совершается страшное злодейство, но ты в этом не участвуешь. Ты хорошая, ты не такая как все. Ты спасла больше сотни людей (хотя на твоих глазах убили сотни тысяч и вот их ты не спасла). Поняли, насколько для тебя важно считать: «Я чистенькая, хоть и среди дерьма». Поняли и ударили по самому больному месту. Заставили почувствовать себя таким же дерьмом. Так что не ври сама себе — ничего ты не можешь, никого не спасла, ничем ты не лучше других. Ты такая же тварь как они! И ничего с этим не сделать, НИЧЕГОШЕНЬКИ!

Так она пришла в ревир. Во дворе толпились выписываемые узники. Хельга знала, что всех их ждут страдания и смерть. Какого будет тем двоим узницам понять, что их жизнь кончилась? Она вызвала начальника ревира и передала ему бумажку с номерами тех девушек. Какое яркое солнце, какое голубой небо, а хочется провалиться под землю, к чёрту, к дьяволу, провалиться и никогда оттуда не вылезать! Появился начальник ревира и объявил, что узницы с таким номерами уже умерли. То есть как? С чего это? Они же были совершенно здоровы и крепки — она сама это знала. С удивлением Хельга повертела головой и вдруг её взгляд упёрся в толпу выписываемых. Сомнения не было — вот они обе! Уже коротко остриженные, в полосатых платьях, совсем как узницы из обычных блоков, а не в «канаде», но это без сомнения были они. Вот русская, а вот француженка. На платьях у них были чужие номера. Хельга поняла — они обо всём знают и заранее пришили себе номера каких-то умерших, а свои «подарили» им. В концлагере мало кого помнят по именам или лицам, только по номерам, а раз номера совпадают, значит всё в порядке. Обе поняли, что она их узнала, и лицо француженки исказилось от страха, а лицо русской выражало огромные презрение и решимость. Не было в ней мольбы о пощаде, на лице было словно написано: «Ну давай, делай зачем пришла — тварь фашисткая!» На Хельгу нашёл какой-то ступор, совсем как у камеры смертниц. Раздалась команда : «Выписываемые шагом марш!» Строй полосатых тел качнулся, повернулся и стал удаляться. А Хельга почувствовала невероятное облегчение, она физически ощутила, как уменьшился груз, давивший ей на плечи. Слава богу! Хоть кто-то уцелел! Хоть кто-то ускользнул от смерти. Убивайте, мучайте — но только без меня! Передав солдатам официальную бумагу из ревира с подписью его начальника и печатью, она пошла домой. Девушка понимала, что в покое её не оставят, что у этих скотов обязательно в запасе припасено ещё что-то, чтобы окончательно извалять её в дерьме и крови. Придя домой, она полезла в тумбочку, забитую едой и бутылками со спиртным из «канады». Надо напиться. Какая же гадость это спиртное! Как можно от этого испытывать удовольствие? Однако надо! Через отвращение, через силу, через не могу — надо!

Когда за ней пришёл посыльный солдат она лежала на кровати и могла только смотреть на него мутными глазами и что-то безсвязанно мычать. Солдат посмотрел на заваленный едой и пустыми бутылками стол, попытался её растолкать, но поняв, что это бесполезно, ушёл ни с чем.

После этого она просто забила на службу. Без всяких объяснений целыми днями валялась на кровати, закинув руки за голову и смотря в потолок. Лишь однажды в её дверь постучали, но она заорала отборным матом и несколько раз выстрелила в дверь. Больше к ней никто не приходил. А она всё вспоминала и вспоминала. Перед её мысленным взором пролетали картины детства, она заново испытывала ту радость, интерес, все ощущения и эмоции, когда открывала для себя что-то новое в лагерях БДМ и училище СС. Неужели всё это было дьявольским искушением?! Неужели она не заметила, как продала душу дьяволу?!

Безжалостная память выставляла напоказ картины прошлого: Сару за решёткой гетто, дома и улицы заполненные убитыми людьми, поднимающийся вверх парок от неостывшей крови в яме с убитыми, корчившуюся на полу в камере пыток в гестапо Настю, избитых до последней возможности подпольщиков на краю рва, горящий сарай с сгорающими заживо людьми и их крик при этом, дымящие трубы Освецима — вот во имя чего были лагеря БДМ и училище СС! Вот к чему ты пришла! Вот чему ты служишь, что насаждаешь на всей земле — молодая немка Хельга Функ! И ты будешь это делать дальше — никуда ты от этого не денешься, заставят! Что же делать? Что же делать?! ЧТО ЖЕ ДЕЛАТЬ?!!!

Ночью ей приснились её женщины в камере смертников. Они молчали, ничего не говорили, но их взгляды были красноречивее всяких слов. «Что же ты нас не спасла?! Мы же так тебе верили, так на тебя надеялись — а ты ….» Во сне она им отвечала: «Видит бог, я очень старалась вас выручить, я очень хотела, чтобы жили! Я не виновата, что это не вышло!» Но они продолжали смотреть и требовать ответа. Во сне к ней снова возвращались страшные картины прошлого: очереди перед газовыми камерами, пылающие русские деревни, рвы заваленные убитыми. Всё было настолько чётким и ярким, что она словно была там и переживала всё заново. Эти сны снились каждую ночь. Каждое утро она просыпалась измученная и разбитая, постоянно ей было так погано на душе, что не хотелось жить. В голове часто крутилась песенка.

И многое помню я всё и хорошее,

Но все заслонила лихая беда

И каждую ночь убегаю от прошлого

И всё убежать не могу никуда.

Душа скорбит и молится у бездны на краю

И жжёт меня бессонница и ждёт душу мою.

Тоска за мною гонится, за прошлое плачу

Уйди прошу бессонница, забыть я всё хочу!

Но ничего никуда не уходило, ничего не забывалось. Каждую ночь Хельга переживала всё снова и снова, будто это произошло только что. В одно утро она поняла, что жить так дальше невозможно, что эти сны сведут её с ума. И тогда она ясно поняла — ТАКОЙ жизнью жить невозможно, ЭТА жизнь ей не нужна! Ей нужно, обязательно нужно, прекратить эти взгляды. Прекратить этот кошмар, в который превратилась её жизнь. А сделать это можно только одним способом. И она решительно достала парабеллум. Мысли путались в голове.

Ну что, Хельга Функ — приплыли? Финиш! Дай хоть напоследок погляжу на тебя, прежде чем расстанемся навсегда. Ой чёрт, как больно, стоит только пошевелиться, словно изнутри головы бьют кузнечным молотом. Чуть на кровать обратно не упала. Как же голова болит, надо хоть опохмелиться напоследок. Нету! Ничего нету, все бутылки пустые. Ещё бы столько пить! Кстати, а сколько я пила? Какой сейчас день? А ладно, не важно! Итак, вторая попытка — ноги спускаем вниз с кровати, руками держимся за неё. Сидим? Вроде сидим и даже не падаем. Какой же мерзкий привкус во рту. Попробуем встать. Раз-два взя-я-ялллиии! Теперь мы упали на стол, ноги на полу, а туловище лежит на столе. Дышим ровно и глубоко, боже как же мне хреново!

Цепляясь за стену, выпрямляемся и медленно-медленно, по стеночке, медленно передвигая ногами.... Вот и умывальная раковина с зеркалом на стене.

Здравствуй лицо — когда ты стало рожей? Это я что ли?

Ну и кикимора, впрочем, неважно. Посмотрели, подышали, теперь прощай Хельга Функ — больше не увидимся никогда! Туда тебе и дорога, подносим пистолет к виску, сейчас бабахнем и всё — не будет больше этих кошмаров, не будет этой сводящей с ума душевной боли. Скоро встретимся с нашей командой и всё наконец-то объясним, они всё поймут и простят, вот тогда нам будет хорошо. Встретимся с мамой, дождёмся Сару, Настю … Стоп! А дождёмся ли?! В гимназии на уроках богословия нам ясно сказали: самоубийство — грех! Самоубийца не захотел стойко выносить испытания, что послал ему бог. Такого бог не прощает и поэтому самоубийца после смерти никогда не встретится с теми, кто ему по настоящему дорог и кого любил. Что же делать? Ещё одной такой ночки я не выдержу! Легче терпеть допросы третьей степени в гестапо, чем пережить такие ощущения. Как же быть? Дать свой парабеллум первому попавшемуся на глаза русскому узнику и сказать: «Убей меня»? Убить-то он конечно убьёт ибо для любого русского ты такая же тварь как и все остальные эсэсовки, только разве это не самоубийство? Нет, это не подходит. Что же делать, что же делать? О, идея! Надо погибнуть в бою! Точно, это не самоубийство, русские воевать умеют и таких как ты не щадят. Значит надо обратно в Россию, к партизанам.

И решительно спрятав пистолет, Хельга сунула голову под струю холодной воды. После, приведя себя в порядок, она решительно написала рапорт о переводе и отнесла его в канцелярию. Видимо этого от неё ждали, несколько дней не беспокоили, а потом, через посыльного вызвали в штаб и вручили нужные бумаги. Войдя в один из кабинетов канцелярии за проездными документами Хельга застала только узников, сидевших за столами. Увидев её, все они вскочили и вытянулись по стойке смирно. Не говоря ни слова, она взяла со стола одну из служебных бумаг

Главному административно-хозяйственному управлению СС

Берлин. Лихтенвельде-Вест.

Докладываю. Строительство крематория №3 закончено. Таким образом все крематории относительно которых был издан приказ, построены. Производительность имеющихся теперь крематориев за сутки работы:

Старый крематорий №1. 3 по 2 муфельных печей — 340 трупов.

Новый крематорий №2 в лагере военнопленных (Биркенау). 5 по 3 муфельных печей — 1440.

Новый крематорий №3. 5 по 3 муфельных печей — 1440 трупов.

Новый крематорий №4 — 768 трупов.

Новый крематорий №5 — 768 трупов.

Итого 4756 трупов в сутки. Производительность может быть увеличена, но это потребует более частого регламентного обслуживания.

Смета расходов.

Цена одной печи — 25148 рейхсмарок, вес — 4637 кг. Цена указана из-за количества

франковагонов отгружаемых со станции.

По доверенности

фирма «И.А. Топф и сыновья (Эрфурт) Зендер, Эрдман, 50001/0211.

Закончив чтение и, уже уходя Хельга обернулась и сказала.

Придёт время и нам придётся платить по этим счетам.

После получения проездных документов, ей больше было нечего делать в Освенциме. Позади остались пронумерованные бараки, тысячи полосатых живых скелетов, дымящая труба крематория, колючая проволока, пулемётные вышки, ворота с надписью «Труд делает свободным». Позади вся эта страшная фабрика смерти, где происходит «окончательное решение еврейского вопроса» и «очищение жизненного пространства от низших рас». Что ж, осталось немного — избавиться от ночных кошмаров, сводящих с ума. Ничего, скоро русские партизаны поставят свинцовую точку в этих жутких сновидения. И тогда она наконец отдохнёт. Скорее бы!

Однако, когда она уже стояла за воротами, ожидая автобуса в Краков, неожиданно к ней подошла целая компания человек 20 эсесовцев и эсэсовок во главе с рапортфюрером Паличем. Странно — они пришли её проводить? Действительно, один из них заиграл на аккордеоне весёлую мелодию.

Текли минуты, Хельга молча смотрела на них, они так же смотрели на неё. Наконец Палич заговорил.

Ну, что ж — скатертью дорога! Ты хоть понимаешь, что в том, что стоишь сейчас здесь, виновата сама? Ты же сама настроила всех против себя! Проще надо быть! Понимаешь — проще, и люди к тебе потянутся! Нечего было ходить с каменной рожей, с видом снежной королевы, трясти тут своим иконостасом! Подумаешь — она видите ли была под пулями, а мы не были. Ну и не были, ну и что? У тебя была возможность обеспечить себя на всю жизнь, а ты её упустила. Опять на подвиги потянуло? Ну иди геройствуй, зарабатывай крест на могилу! Скоро ты сдохнешь и тебя закопают в какой-нибудь яме, мы же ..

Во время этих слов все смеялись. Никто из них так и не понял, что значит застывшее, словно маска, лицо Хельги. Неожиданно для всех она выхватила парабеллум и выстрелила рапортфюреру под ноги. От неожиданности он отдёрнул ногу. Смех и музыку как обрезало. Следующая пуля сбила фуражку с головы аккордеониста. Жёстким голосом Хельга сказала.

Чего замолк? Играй! А то я ведь могу взять прицел пониже.

Вид у неё был настолько страшный, что все сначала не поверили своим глазам, но после ещё одного выстрела опять полилась мелодия. А Хельга стала стрелять под ноги Паличу. Тот каждый раз отдёргивал ноги и будто танцевал. Наконец обойма кончилась, не говоря ни слова молодая девушка так врезала всесильному рапортфюреру по роже, что тот растянулся в пыли. Всё происходящее было таким сверхъестественным событием, что все остальные стояли не веря своим глазам. А Хельга вставила в пистолет новую обойму и сказала.

Кто-то хочет что-то сказать?! НЕ СЛЫШУ?!

Она подошла вплотную и ткнула пахнущий порохом ствол пистолета под нос музыканту.

Ты хочешь что-то сказать?! Нет?

Тот в страхе отпрянул назад. А Хельга уже ткнула пистолетом в лицо эсэсовке, которая громче всех над ней смеялась.

Или ты? Что, голос пропал?! Я тебе могу его вернуть, правда ненадолго! Хочешь?! Нет?! Жаль!

Так она и стала переходить от одного к другому, всех заставляла нюхать ствол только что стрелявшего пистолета и каждому лицо в лицо, глаза в глаза говорила страшным голосом.

А ты? Нет? Может ты? Тоже нет? А над чем смеялась? Скажи, вместе посмеёмся! Я тоже поржать хочу! Чего все онемели?! Грустно стало от нашего расставания? Ну ничего, я вам веселья добавлю! Может спляшем напоследок все вместе? А? Что, желающих нет? А, понимаю — ваши сердца просто разрываются при мысли о нашей разлуке! Но не плачьте, мы расстаёмся не навсегда! Ещё встретимся и вот тогда вспомним, кто как родине служил! О, вот и мой автобус, жаль не договорили по душам, но ничего, всё ещё впереди! Так что ДО СКОРОЙ ВСТРЕЧИ!

Она скрылась в автобусе, двери закрылись и оглянувшись назад молодая девушка увидела, как остальные стали шевелиться, словно отмерли парализованные. Кто-то переговаривался с соседями, кто-то крутил пальцем у виска, а кто-то махнул рукой — больная какая-то, ну эту сумасшедшую к дьяволу. Они удалялись назад, всё дальше оставались ворота с надписью «Труд делает свободным», дымящая кирпичная труба, бараки за колючей проволокой, толпы полосатых людей похожих на оживших мертвецов. Прощай Освенцим — век бы тебя не видеть. Слава богу всё это позади! А впереди Россия, партизаны и избавление навсегда от страшных ночных кошмаров. Надо только отметиться в канцелярии наместника Ганса Франка в Кракове и в управлении СС в Варшаве.

15 мая 1943 года Хельга очнулась на койке немецкого госпиталя в Варшаве. Забинтованная голова раскалывалась от нестерпимой внутренней боли. Каждый толчок крови внутри собственного тела казался ударами кузнечного молота, стремившихся разломить голову изнутри. Боль была адская. Молодая девушка с трудом вспоминала что с ней произошло. К счастью, всё вспомнить она так и не смогла. Иногда человеческое сознание ставит блоки в памяти, блокируя самые жуткие воспоминания, ибо тогда человек сойдёт с ума. В голове всплывали то большие куски прошедшего, то отдельные, не связанные друг с другом картины.

Поезд Хельги прибыл в Варшаву 19 апреля 1943 года. Ещё на вокзале она увидела много странного. Все были чем-то взбудоражены, поляки всё время о чём-то говорили между собой, почти не обращая внимания на немцев. И те это сносили. Такого раньше не было нигде и никогда. Да что же здесь такое творится?

Хельга должна была встать на учет в варшавском управлении СС, подать нужные документы и, дождавшись их рассмотрения, получить направление на новое место службы. Добравшись до управления СС, она удивилась — по лестницам, с этажа на этаж, из кабинета в кабинет переходили и перебегали мужчины и женщины в эсэсовской форме, непрерывно трезвонили телефоны, звучали команды, слышались обрывки разговоров и похоже никто никого не слушал. Где же знаменитый немецкий порядок? Обстановка была близка к панике. Никто не хотел заниматься делами Хельги. Наконец в одном кабинете на неё наорали.

Да ты что, с луны свалилась?! Какое еще направление? В городе мятеж евреев!

А к кому же мне обратиться?

К господу богу! Или бригаденфюреру Штропу! Он в Варшаве самый главный в СС!

А где он сейчас?

В гетто!

Тут снова зазвонил телефон, и офицер стал отвечать абоненту, совершенно забыв о ней.

Ещё в 1939 году, когда Хельга училась в школе, и ходила по улицам родного Ротенбурга в форме БДМ, здесь, в только что захваченной Варшаве, происходили очень интересные события. В польской столице, как и во многих других европейских городах, столетиями были районы, где в основном жили евреи. Когда с Польшей было покончено, в её главном городе победители приказали всем евреям жить только в этом районе, за выход из него жестоко наказывали, хотя об убийствах речь ещё не шла. Всем полякам было приказано покинуть этот район а на их места загнали евреев со всей округи. Сначала евреи не очень волновались. И до нацистов их травили, оскорбляли, били и унижали только за то, что они евреи. Жизнь постепенно делалась всё хуже. Нацисты обнесли гетто высокой стеной, за выход за неё теперь убивали на месте.

Скоро на территории, где до войны жили 30000 человек, теперь обитало более 100 000. Только десятая часть населения работала официально на немецких предприятиях. Расплачивались немцы за работу едой, так чтобы только работающие на них не умерли с голоду. И это ещё считалось большой удачей. Все остальные были поставлены в такие условия, что уже месяца через два умерли бы голодной смертью. Остальные выживали как умели: занимались ремеслом, тайной торговлей за пределами гетто, оказывали разные услуги, тем у кого были средства, нищенствовали, просили милостыню, и т. д. и т. п. Хорошо жили только богатые евреи и очень предприимчивые люди, те кто мог добыть за стенами гетто что-то нужное многим, пронести внутрь и при этом не попасться и выгодно продать внутри гетто. Но таких было очень мало. В гетто произошло огромное социальное расслоение. Работали рестораны-кабаре, заполненные мужчинами и женщинами в шикарных костюмах и если бы не повязки со звездой давида на руках, то казалось, всё это происходит где-нибудь в Париже или Нью-Йорке, а буквально в нескольких метрах на улицах умирали от голода сотни истощённых, одетых в немыслимые лохмотья людей.

Смертность от голода и болезней была огромной, но в Берлине решили, что евреи подыхают слишком медленно. После конференции в Ванзее, из Варшавского гетто стали вывозить в лагеря массового уничтожения по 6000 людей ЕЖЕДНЕВНО. К апрелю 1943 года число евреев в Варшаве сократилась втрое. Любой немец в гетто был царь и бог. Для немецкого населения в гетто организовывались туристические поездки. Для них это было что-то вроде экскурсии в зоопарк.

В январе 1943 года эсэсовцы решили провести ещё одну, как они выражались «акцию» по отправке несчастных людей на тот свет. Но тут их впервые встретили пулями. Уже три года они чувствовали себя в гетто господами и повелителями, а тут им пришлось убраться. Это было сверхестественным событием. Пытаясь замять факт ТАКОГО сопротивления, чтобы не получить нагоняй от начальства и не дай бог не оказаться на восточном фронте, ничего не доложили в Берлин. Сколько им было нужно, столько они всё равно нахватали из евреев, что были покорны и не сопротивлялись. Те, кто сражался, кто за 3 года непрерывных издевательств и убийств не потерял чувство собственного достоинства, кто нашёл в себе силы и мужество встать и пойти почти на верную смерть — те спаслись. А те, кто уже смирился с рабским положением, кто думал спрятаться и отсидеться — те поехали в газовые камеры. Так впервые заявила о себе организация Мордехая Анелевича.

МОРДЕХАЙ АНЕЛЕВИЧ — герой еврейского народа! Еврейский Спартак.

Он сумел поднять рабов на восстание против палачей. Сегодня невозможно себе представить, чего ему стоило собрать людей в тайную организацию: убедить, организовать, вооружить и обучить. Сегодня многие негодяи стремятся очернить его светлую память, представить его еврейским Аль Капоне, а его товарищей — бандой гангстеров! Оказывается, эсэсовцы Юргена Штропа шли в гетто не убивать всех людей поголовно, от древних стариков до грудных младенцев, а шли бороться с бандитским беспределом устроенным людьми Анелевича. Туда бы их — в гетто! Да действительно, среди евреев были бандиты, грабившие своих же несчастных собратьев, отбирая часто последнее якобы на борьбу с нацистами. На самом деле они всё пропивали и прожирали сами. ТАКИХ евреев, бойцы Мордехая Анелевича пристреливали сами без всякой жалости. Я не знаю какая же должна быть совесть у человека считающего, что раз среди евреев попадались негодяи, значит негодяями были все. Люди Мордехая Анелевича брали ценности у богатых евреев. Но на эти ценности они покупали оружие. У них было много возможностей выбраться из гетто и спастись. Они остались там на верную смерть. Какие-то странные гангстеры!

К 20 апреля 1943 года, дню рождения Гитлера, варшавские эсэсовцы решили преподнести обожаемому фюреру интересный подарок — истребить в Варшаве всех евреев поголовно! Рано утром 19 апреля, чётким, парадным шагом в гетто вошли колонны эсэсовцев. Они шли уверенные, что их боятся, что сейчас они весело развлекутся, как в друг из окон, подвалов, крыш и чердаков, в них полетели пули. Сначала они опешили, такого отпора ещё не было. Каждая секунда стоила жизни многим из них. Эти тыловые герои, всю войну сражавшиеся с безоружными людьми, позорно бежали от тех, кого три года безнаказанно избивали, грабили, насиловали и убивали.

Ответственного в тот день за «депортацию» в концлагеря фон Заммерн не был потом расстрелян только потому, что в Берлине у него были высокие покровители. Палач варшавского гетто в отчёте в Берлин писал, что воюя с «коварным врагом» потерял убитыми меньше десятка своих головорезов. При этом он «скромно» умолчал сколько эсэсовцев было убито в первый день, когда командовал ещё другой. Хельгу угораздило приехать в Варшаву именно в такой весёленький денёк.

Узнав от других эсэсовцев, где находится вход в гетто, девушка направилась туда. Светило солнце, дул ласковый ветерок, по улицам двигались по своим делам люди, а Хельга думала - «Ну вот и всё! И никуда ехать не надо! Скоро мои кошмары кончатся навсегда!» Она шла на звуки стрельбы и поднимающийся из-за домов густой, чёрный дым. Чем дальше она шла, тем дым становился гуще, а звуки громче. Наконец она вышла и-за угла очередного дома и оказалась на городской площади.

До восстания на площади перед гетто готовились к ежегодной ярмарке. Уже были привезены декорации и аттракционы, но их так и не успели собрать. Теперь за ними немцы укрывались от огня повстанцев.За стеной гетто высились торцовые стены домов с заложенными кирпичами окнами и именно оттуда раздавались редкие выстрелы. Где-то в глубине гетто поднимался вверх густой, черный дым. В конце площади орудийный расчет уже разворачивал пушку. Среди зрителей возникло оживление, один мальчишка крикнул с радостным возбуждением

Глядите, пушку установили! Сейчас будут стрелять!

Раздался грохот, потом другой, третий, со стен посыпалась штукатурка. Одна из женщин схватилась за голову.

О боже, моя мигрень! За какие грехи, я должна так страдать?!

Те, кто за стенами страдают больше!

Какое мне дело до других!

Пушка продолжала всё стрелять и стрелять. В толпе продолжали оживленно переговариваться

Гляди, вон какие дырищи понаделали.

Вон еврей убитый висит.

Ага, здорово висит!

Это известие собрало целую толпу. Забыв о своей мигрени, женщина протиснулась вперед и теперь все время повторяла.

Где, где? Не вижу!

Да вон же, правее.

Не вижу!

Глаза протри, слепая тетеря!

Из еврейских домов валил дым, больше в эту сторону никто не стрелял. Немецкие солдаты вылезли из-за укрытий, и Хельга пошла к ним. От них она и узнала, где можно найти генерала СС Юргена Штропа.

Перед главными воротами в гетто находилась большая группа офицеров СС.

Чуть в стороне находилась группа штатских с аппаратурой для киносъёмки. Ворота лежали на земле, метрах в двухстах находились дома, над одним из которых развивалось два флага. Один был польский, из белой и красной горизонтальных полос, а другой Хельга видела впервые. На белом полотнище была голубая шестиконечная звезда. Именно такие звёзды молодая женщина видела на евреях в разных гетто. Тогда это был знак обречённости и смерти. Все старались избавиться от этого знака, а здесь этим знаком явно гордились. Этот флаг словно говорил — да, мы евреи и мы вас не боимся. Попробуйте нас взять, зубы обломаете. Вдруг девушка увидела, что два солдата несут красивый, блестящий от лака, стол. Они поставили его на землю и стали накрывать его, как для роскошного обеда. Когда они закончили, за него уселся офицер с петлицами бригаденфюрера и принялся завтракать. На виду у евреев, возможно под их прицелом. Стало ясно — этим он показывает евреям, что их не боится. Наконец он откинулся на спинку кресла, словно сидел в театральной ложе и махнул рукой. Осторожно перебегая от укрытия к укрытию, немецкие солдаты стали приближаться к домам гетто. Стояла тишина, казалось можно услышать шелест крыльев пролетающих в небе птиц. Шло время, солдаты приближались всё ближе к домам, а ни одного выстрела так и не раздалось из окон. Стало ясно, евреи отступили в глубину гетто. Уже совершенно не прячась, немецкие солдаты шли всё дальше. Стрекотала кинокамера. Всё больше и больше фигур в серо-зелёной форме заполняло площадь между воротами и домами. И вдруг из земли вверх взметнулись и опали огромные чёрно-оранжевые кусты. Фугасы! От взрывов все солдаты вошедшие в гетто подлетели в воздух и рухнули мёртвыми на землю. И сразу из окон домов, по уцелевшим немцам ударили пули. Снова они бросились вон из гетто, многие из них так и не успели оказаться за стеной. Хельге бросилась в глаза появившаяся на крыше одного из домов молодая еврейка. Она подбежала к самому краю и бросила вниз бутылку с зажигательной смесью. Оказалось, она была обвязана верёвкой, один конец которой был обмотан вокруг дымовой трубы. Хватаясь за эту верёвку, она поднялась по крутой крыше наверх, и тут же опять устремилась к краю с другой бутылкой в руке. Генерал стоял в воротах раскинув руки в стороны и кричал

Не сметь отступать! Трусы! Не сметь отступать!

Но его никто не слушал. Вдруг позади него раздался взрыв и его роскошный, антикварный, заставленный прекрасной посудой стол, разлетелся на куски. Один из евреев, с крыши, как из пращи запустил в него самодельную гранату. К счастью для бригаденфюрера силы взрыва хватило на то, чтобы разнести стол, но не хватило чтобы достать до его владельца. Он оглянулся, подошел к обугленным доскам, от злости пнул их и с выражением злобного бессилия, молча посмотрел на своих офицеров. Каждый из них постарался спрятаться за соседа. Хельга поняла — вот он, тот момент, которого она ждала. Не надо ехать далеко в Россию, ждать оформления, её проблему можно решить здесь и сейчас. Наконец-то можно избавиться от этих снов, от этих сводящих с ума ночных кошмаров, от этой невыносимой душевной боли. Она молча взяла у раненого солдата его автомат и гранаты, автомат повесила за спину, а гранаты засунула за ремень сзади. Подошла к бриганфюререу, молча вскинула руку в гитлеровском приветствии и молча пошла вперёд. Одна, на верную смерть. Все немцы в изумлении смотрели ей вслед. Её же сейчас убьют! Ей что, жить надоело? А молодая девушка не спеша шла по площади. Она знала, что из домов, через прицелы, на неё глядят множество ненавидящих глаз. Что в любую секунду раздастся грохот, её пронзит страшная боль и для неё наступит вечная тьма. Вдруг ей пришла в голову мысль — а ведь она так и не начала курить! Сейчас её жизнь кончится, а она так и не узнала, что это такое. Остановившись, Хельга достала из кармана золотой портсигар, вытащила из него сигарету и закурила. Она спокойно стояла, зажмурившись под прицелом многих винтовок и пистолетов и даже не думала прятаться. Текли минуты, а на площади была тишина. Сейчас, сейчас её избавят от её ночных кошмаров. Девушка удивилась — почему евреи медлят? Они что, не видят во что она одета? Не знают, что творят в концлагерях женщины в такой форме? Чего ждут? Сигарета кончилась. Хельга открыла глаза и увидела недалеко стены с пустыми оконными проёмами. Оглянувшись, заметила множество немцев, попрятавшихся за укрытиями, наведённую на неё работающую кинокамеру, сотни глаз, в невероятном потрясении следивших за ней. Все ждали — вот сейчас из окон раздадутся выстрелы, и эта женская фигура в серой форме переломится и как сломанная кукла рухнет на землю, как и множество других фигур, лежащих на площади. Но евреи всё не стреляли. Немцы увидели, как девушка в эсэсовской форме резким движением отбросила окурок и решительно пошла вперёд. Идя вперёд, Хельга подошла к воронкам от взорванных фугасов. Странно, как евреи смогли протянуть провода к ним из дома под булыжной мостовой? Столько времени прошло, а евреи так ни разу и не выстрелили. Упустить такую цель? Ну хоть у кого-нибудь должна была дёрнуться рука. Неужели в домах никого нет? Нет не может быть — это ловушка! Ну а вдруг? Да или нет? Да или нет?

Откуда эсэсовцам было знать, что у евреев уже заканчивались патроны. Защитники гетто ждали, когда враги образуют плотные группы, чтобы открыть огонь, когда каждая их пуля наверняка найдёт себе цель. Хельга была уже у стены, в «мёртвом» пространстве, когда наконец услышала грохот выстрелов. На мгновение она замерла закрыв глаза. Неужели всё?! Конец мучениям? Но уже через мгновение, поняв, что боли нет, а стрельба продолжается, девушка оглянулась. Увидев, как на землю валятся прошитые пулями солдаты, а несколько раненых пытаются уползти прочь, её переполнила ненависть к евреям. Да что же вы меня не убили?! Вы могли меня избавить от этих кошмаров, а не избавили! Значит опять всё сначала?! Значит опять меня будут прожигать насквозь взгляды этих несчастных «канадок», которых я так и не спасла?! Ну теперь пеняйте на себя!

С немецкой стороны снова грохотали пулемёты и винтовки. На голову Хельге сыпалась отбитая пулями штукатурка со стен. Где-то наверху раздался страшный крик и вниз упало женское тело. Но он не долетело до земли, а повисло в воздухе на верёвке. Хельга узнала еврейку с крыши. Тут она заметила над своей головой торчащий из стены большой горизонтальный штырь. Ещё во времена средневековья над многим мастерскими и магазинами, вместо вывесок, на таких штырях висели большие изображения, того, чем здесь торгуют или какие услуги оказывают: сапог, ножницы, хлеб, рыба и т. д. и т. п. Именно такой стержень и увидела Хельга.

Она подпрыгнула, ухватилась за него руками и подтянувшись как на турнике, села на него уцепившись рукой за тело убитой еврейки. Штырь держался в стене не твёрдо, но вес девушки выдержал. Потом Хельга встала на штырь ногами, теперь прямо над её головой был оконный проём, из которого стреляли евреи. Эсэсовцы затаив дыхание следили, что будет дальше. Держась всё время одной рукой за верёвку, девушка вытащила из-за пояса гранаты и отвинтила предохранительную крышки. Из рукояток выпали наверёвочках шарики. Зубами Хельга выдернула эти шнурки и, даже не забросила, а засунула гранаты в окно. После взрывов она уцепилась руками за подоконник, подтянулась и перевалилась внутрь. Её тело действовало словно само по себе. Оказавшись на полу в комнате Хельга сразу, перекатилась в сторону перемещая автомат вперёд из-за спины. Сквозь гранатный дымок и поднятую взрывом в воздух штукатурку, она увидела 5 евреев. 2 мужчин и 1 женщина были убиты, парень и девушка ранены. Только мельком глянув на парня, Хельга поняла — не жилец, но девушка несмотря на текущую ручьём кровь с лютой ненавистью во взгляде пыталась поднять пистолет. Палец Хельги дёрнулся сам собой, и короткая очередь добила еврейку. Только тут Хельга поразилась — зачем? Она же страстно хотела, чтобы её убили. Почему же она это сделала? Как-то само собой получилось. Надеясь, что сейчас получит пулю, она обошла другие комнаты. Никого! Расстреляв последние патроны, евреи отступили, а эти остались прикрывать отход. Рядом с входной дверью, заваленной разным хламом, Хельга обнаружила ещё один фугас. Находившиеся в укрытиях немцы увидели, как в доме открылась дверь и на улицу вышла эта невероятная девушка. Спокойно она подошла к офицерам и свалила к ногам генерала СС Штропа две винтовки, три пистолета и пакет со взрывчаткой. Потом она снова вскинула руку в нацистком приветствии и спокойно сказала

Господин бригаденфюрер, ваше приказание выполнено — дом взят.

Офицеры были потрясены, никто не знал, что сказать — одна, единственная женщина взяла дом, который не могли взять множество солдат. Солдаты с радостными криками бросились вперёд. И всё это время кинокамера продолжала снимать.

Так Хельга и осталась рядом с командующим СС в Варшаве бригаденфюрером Штропом. Никто не назначал её ни на какую должность, но скоро все считали само собой разумеющимся, что она находиться тут. Сам Штроп быстро привык к ней, как к хорошему инструменту. Стоило ему сказать хоть что-то, как Хельга тут же преподносила ему это в виде готового, письменного приказа. Если все курьеры были посланы с поручениями, она сама садилась на мотоцикл и доставляла приказ по назначению. Ей предоставили комнату в доме, где жили только немцы. Находясь рядом с главным карателем она видела очень много. Все постоянно видели её подтянутой, в идеально выглаженной форме и начищенных сапогах. Она была совершенно невозмутимой. На её лице никто ни разу так и не увидел абсолютно никаких чувств. Выстрелы, взрывы, крики, пламя и жар пожарищ — ничего не могло вывести её из состояния полного равнодушия. С одинаковым выражением лица она могла и выпить чашку кофе и пристрелить человека. Если вдруг недалеко неожиданно взрывалась граната, пули впивались в сену или поднимали фонтанчики пыли на дороге, то все сразу бросались в укрытие или залегали на землю, она же сначала удивленно оглядывалась, будто удивлялась что это тут творится, и ложилась не спеша, словно ей было жал пачкать форму в дорожной пыли. Все видевшие её в те дни, считали её идеалом эсэсовки. Заданий было много. Однажды, зайдя вместе с солдатами, в один из домов Хельга увидела несколько польских мужчин и женщин. Один из мужчин, по внешнему виду спекулянт с чёрного рынка сидел на столе и важным голосом произносил речь, словно профессор перед студентами. Все были так увлечены, что не заметили, что в комнате появились немцы. Щелчком пальцев Хельга подозвала к себе переводчика и тот стал переводить.

А я утверждаю, что в одном этом случае мы можем быть благодарны Гитлеру. Он выполнил за нас тяжелую и, прямо скажем, даже неприятную, черную работу. Теперь с еврейским вопросом покончено! Не сделай этого немцы, мы бы сами были вынуждены после войны заняться ликвидацией евреев. Одной заботой меньше! А все так называемые «гуманные взгляды» (эти слова он произнёс с нескрываемой издёвкой, глядя на словно застывшую девушку), тут абсолютно неуместны! Польша должна жить без евреев, этого требуют наши государственные интересы. Это одно! А второе — евреев жалеть нечего! Они же нас не жалеют! Любой из них, если бы мог, сразу всадил бы нож в спину первому встречному поляку. Достигни евреи власти, они бы показали нам почем фунт лиха!

«Таким, как вы — непременно - сказала та девушка — перед войной такие взгляды были очень популярны у наших фашистов!

Вы хотите сказать — националистов?

А это не одно и то же?

Нет! Мы хорошо знаем в каких кругах нас пытаются дискредитировать этикеткой «фашисты» Но после войны мы разъясним этим господам в чем тут разница!

Где разъясните?! В концлагерях?!

Если понадобиться, то и концлагерях! Именно там, а не где-нибудь еще мы разъясним коммунистам и евреям, кто мы такие!

Тут девушка, до этого вроде бы спокойно сидящая на месте, вскочила и со страстной ненавистью крикнула.

Ну а я вам скажу сейчас, не дожидаясь конца войны, кто вы такие. Вы бандиты! Можно было бы только презирать вас, если бы не приходилось стыдиться того, что вы тоже поляки! Вы позорите нас скоты!

И она изо всех сил влепила этому «оратору» пощечину. Он тут же ударил её кулаком в живот. Мужчина, бьющий женщину? Это сказало о многом. Девушка со стоном корчилась на полу и только тут все заметили немцев. Наступила напряженная тишина. Рожа этого хлюста сразу стала холуйски угодливой. Он тут же снял шляпу, поклонился и угодливо заговорил. Хельга жестом остановила начавшего было переводить переводчика и несколько минут внимательно молча смотрела на говоруна, как, на редкое насекомое. Потом достала парабеллум. Тот обрадовался и на ломанном немецком зачастил: «Да-да, вы правы — она коммунистка! Убейте её, мы тоже таких терпеть не можем ...» Он всё говорил и говорил, а Хельга задумчиво рассматривала пистолет в своей руке, будто пыталась что-то на нём разглядеть. Потом, по прежнему глядя на свой пистолет, выстрелила этому подонку в грудь и так и не произнеся ни слова вышла с солдатами из комнаты. Когда она вернулась к Штроппу к нему подбежал посыльный солдат, щелкнул каблуками и вытянув руку в гитлеровском приветствии, отрапортовал.

Бригаденфюрер, в щёточной мастерской продвижение застопорилось. Оберштурмфюрер Кригер просит подкреплений!

Генерал, поморщился, как от зубной боли и молча посмотрел на свою свиту. Прошла минута, другая. Все молчали, ведь приказа не было. Молчал и командир. Тогда вперёд снова вышла Хельга вскинула вперёд руку и, кивнув посыльному, двинулась к его мотоциклу.

Щёточная мастерская находилась на другой стороне гетто. Сразу за ней начиналось дорога, по которой можно было легко проникнуть в любую часть гетто. Поэтому так сильно стремились её немцы захватить и так упорно защищали её еврейские бойцы. Вылезя из коляски мотоцикла Хельга увидела распахнутые ворота, несколько запущенных зданий и дым, поднимающийся из-за них. И везде залёгших солдат в черной форме или похожей на немецкую, но чем-то неуловимо отличающуюся от неё. Это явно были не немцы. Что это за солдаты такие?

Когда Хельга только-только прибыла в Россию, в Белоруссию, с инспекторской поездкой, прибыл сам Генрих Гиммлер. Рейхсфюрер СС желал поглядеть, как его подчинённые выполняют «историческую миссию германского народа», как претворяют в жизнь «новый порядок в Европе».

Пообщавшись с командирами айнзатцгрупп и зондеркоманд о делах насущных, он получил от хозяев гостеприимное предложение немного поразвлечься по «тевтонски». Он ведь никогда не видел массовых казней — вот для высокого гостя и устроили весёлое и увлекательное шоу. Отобрали целую группу специально красивых евреек, вымыли, причесали, одели в хорошую одежду, снятую с убитых раньше, напоследок вкусно накормили и предупредили - будут кричать или сопротивляться, умирать будут мучительно и долго.

Утром высокие гости под руководством главного тут эсэсовца Бах-Залевски выехали за город, где на поляне, среди прекрасных, мачтовых сосен, им выдали новенькие «вальтеры» и предложили вволю пострелять! Задорно играли патефоны, звучала весёлая музыка, трещали выстрелы, приятно пахло утренним кофе, свежими булочками, порохом и кровью. Всё шло прекрасно, молодые, прекрасные еврейки, не без грации, раздевались, мило и даже кокетливо улыбались своим убийцам. Так всё и продолжалось, весело и даже игриво как вдруг Гиммлер стал корчиться в конвульсиях и его вырвало. Конечно, это не в кабинете, сидя за столом считать - миллион туда, миллион сюда. Общее настроение было испорчено.

Бах-Залевски, проникновенно глядя в трусливо прятавшиеся за стёклами очков глаза, своего шефа сказал, что простые и славные немецкие парни, так же потрясены сегодняшним зрелищем, вот какая у нас проклятая работа. У них уже не осталось нервов. Мы в этой бывшей Руссландии превращаем нормальных людей в невротиков и диких варваров. Как они будут жить после войны?

Проблевавшись, Гимлер произнёс торжественную, патриотическую речь о своём восхищении мужественными немецкими солдатами, настоящими немцами «стойко … не смотря ни на что ... презирая трудности … и т.д и т.п», доблестно выполняющие историческую миссию немецкого народа и родина их не забудет. А с этим ...с этим он что-нибудь придумает. И ведь действительно придумал — куровод недоделанный.

Нет, о том, чтобы прекратить убийства невинных людей, речь не шла. Историческая миссия немецкого народа должна быть выполнена. Но надо же пожалеть нежные нервы истинных арийцев. Именно тогда рейхсфюрер СС приказал своим заместителям так расчленить процесс убийства, чтобы палачи по возможности не видели саму смерть. Тогда-то и появились милые штучки в виде газовых камер, машин-душегубок и других результатов технического прогресса двадцатого века, работу и результат которых Хельга видела своими глазами.

Поэтому пусть одних недочеловеков убивают другие недочеловеки. Благо и обнадёживающие прецеденты уже были. Первыми отличились украинские «западенцы» устроившие в захваченном немцами Львове такую резню евреев, что немецким эсэсовцам было почти нечего делать. Почти одновременно тоже самое, произошло и в Прибалтике. Дело дошло до того, что даже евреи радовались, когда в их городах наконец появлялись немецкие эсэсовцы, ибо до них «еврейский вопрос» решали местные «патриоты» с дубинами и ломами.

Так, что надежда у Гимлера была, но ….

Тут были нужны помощнички не только верные, но и умелые в конвоировании (чтобы никто не сбежал), стрельбе по живым мишеням, вербовке информаторов и надзирателей без оружия среди самих заключенных и во многих других нужных профессиях. Нужны были такие, чтобы вдруг не застрелил своего офицера! Чтобы сам не застрелился от такой жизни. Чтобы был экономным и бережливым, ведь надо было не просто убить, а убить с максимальной пользой. Хельга сама видела документы о том, что только из Освенцима, всего за шесть недель осени 1941 года, в Германию было вывезено 222269 мужских костюмов и комплектов белья, 192652 комплектов женской одежды и 99922 детской. А еще были обувь, багаж, золотые зубы, волосы, пепел, … всего не перечислишь. В общем полицаи были очень нужной частью того самого «нового порядка», который Гитлер собирался устроить на всей земле. А где их взять сколько нужно? Надо их воспитывать!

И вот, недалеко от небольшой деревни Травники, вблизи Люблина, что в бывшей Польше, а теперь, казалось на века, генерал-губернаторстве, появилась очень интересная школа. Официально она называлась «Учебный лагерь СС Травники». Воспитанников называли: травники, вахманы, аскари. Ибо гордое звание «эсэсовец» могли получить только истинные арийцы, а эти, как ни крути, были низшей расой. Больше всего среди них было украинцев-националистов. Поступая в эту школу они давали клятву - « Мы, подданные восточных земель, вступаем добровольно в германские отряды СС для защиты интересов великой Германии». А интересы эти заключались в убийстве невинных людей.

Возраст их был 18-20 лет, в некоторых странах их до сих пор считают несовершеннолетними. Каждый из них, перед зачислением в школу должен был сдать вступительный экзамен — убить несколько еврейских женщин, детей или стариков, просто так, на выбор. Так их повязывали кровью и обязательно это фотографировали. Зачем, надеюсь понятно! Что это за травник, не убивший ни одного еврея — так не бывает. Вот так и жили эти защитники «неньки Украины» в своих каменных сараюшках, постигая тонкую науку палачества. Были там не только украинцы, например прибалты. Так целый шуцманшафт батальон №2 из литовцев после того как «освобождал» Белоруссию от белорусских крестьян, почти в полном составе был переведён в Травники повышать квалификацию. Всякой твари там было по паре. Был среди них даже один еврей — Гутгарь Шмуль Иванович. Правда остальные не знали его национальности, а то бы он в миг из курсанта стал учебным пособием.

Да, вот так жили они и не тужили. Курс обучения был примерно полгода и включал в себя обучение конвоированию, физическую подготовку, стрельбу, производственную практику (в ближайших гетто и концлагерях). Взводами командовали наиболее отличившиеся скоты

а вот ротами, для надёжности, уже немцы. Трудна и тяжела была работа у травников. Именно они несли службу в разных гетто и концлагерях, сначала на территории Польши, а потом везде в таких милых местечках как Освенцим, Биркенау, Холм, Собибор, Треблинка, Белжец, Яновка. Немцы там были только разными начальниками: «лаг», «блок», «командо», «кюхе» и прочими «фюрерами» или не достигшие призывного возраста с покалеченными на фронте и негодными по состоянию здоровья к строевой службе. А в основном всё они — травники. Именно они дежурили на пулемётных вышках, патрулировали периметр лагеря, конвоировали людей до места уничтожения, следили чтобы никто не дай бог не спасся, заталкивали несчастных в газовые камеры, и делали ещё много нужной и важной работы для установления «нового порядка в Европе».

Как это происходило? Чудом спасшийся узник Треблинки потом вспоминал.

«Каждодневная работа была грязной — большинство привезённых евреев должны были сразу сгинуть в газовых камерах. ЕЖЕДНЕВНО в Треблинку поступало от десяти и более тысяч людей на уничтожение. В один день число прибывших в Треблинку достигло 24000. В лагерь никого из посторонних не пускали, даже конвой «транспортов» оставляли за пределами лагеря. Вагоны с жертвами загонял к лагерной платформе специальный локомотив (по 20 вагонов одновременно). Там обреченных встречала лагерная команда эсэсовцев, которая насчитывала более 300 постоянно полупьяных украинских головорезов. Под крики, выстрелы, побои, брань евреи бежали к «душевым» и полностью заполняли их. А потом …. Трупы, мокрые от пота и мочи, с ногами запачканными экскрементами и кровью выбрасываются наружу. Высоко в воздух подлетают детские тельца. Времени совсем нет. На подходе следующая партия! Плётки украинских надсмотрщиков подгоняют заключенных из похоронной команды. Две дюжины дантистов в поисках золотых коронок специальными крюками открывают челюсти. Другие дантисты выламывают золотые зубы и коронки при помощи щипцов и молотков ….»

Травники были жестоки по любому поводу и без них. В случае побега узников они сами могли занять их места, а за отличие в убийствах им давали награду. Но убийство для немецких эсэсовцев уже давно стало обычной работой. Поэтому чтобы получить пачку сигарет, бутылку водки или разрешение на посещение публичного дома травникам надо было очень постараться. И они старались. Вот таких милых парней и увидела Хельга лежащими на земле, попрятавшихся кто куда, перед щеточной мастерской варшавского гетто. Конечно — это не безоружных убивать! Не детей и женщин в газовые камеры заталкивать! Тут воевать надо!

Чуть в стороне, в укрытии, находилась небольшая группа немцев. Хельга подошла к ним и передала приказ Штроппа — немедленно взять мастерские. Молоденький унтерштурмфюрер сказал

Если бы мне кто-нибудь сказал, как это сделать с таким сбродом. Были бы у меня немцы, а так ...

И он обреченно махнул рукой. Хельга поглядела на пустые проёмы окон мастерских, на посеченные пулями стены и твёрдо сказала

Смотрите, как это делается!

Под изумлёнными взглядами немцев и травников, она совершенно спокойно вышла на открытое место. Все поразились — её же сейчас убьют! Но со стороны евреев не стреляли. Хельга подошла к одному из травников и, совершенно спокойным голосом, сказала: «Форвертс». Но тот продолжал лежать лишь мелко трясясь. Хельга вытащила из кобуры парабеллум, направила его на лежащего и пнув его сапогом повторила: «Форвертс». Тот не послушался, ведь убьют же. Тогда Хельга сама пристрелила его и перешла к следующему, где всё повторилось. Так она и переходила, совершенно не прячась, от одного к другому и всё раз за разом повторялась. С ужасом смотрели на неё полицаи. Да что же её евреи никак не убьют?! Как идти в атаку, ведь это верная смерть, вон уже сколько их убитых товарищей перед мастерской лежит! Но она все ближе и ближе, и её никак не остановить. А пристрелить её — расстреляют немцы. Что делать?! Как выжить?! И так, и так смерть! Каждый, умолял судьбу, бога, высшие силы, чтобы эта страшная женщина подошла не к нему, а к его соседу. И постепенно то до одного, то до другого доходило, что смерть не там впереди, а вот она, рядом. В образе этой эсэсовки.

Расстреляв обойму, Хельга перезарядила пистолет, и подняв одного из них за шиворот пинком бросила его вперёд. Тот все эти страшные минуты отчаянно надеявшийся, что она пройдет мимо него, не заметит, выберет кого-то другого, но всё равно увидев рядом с собой её сапоги, с ужасом ожидая выстрела, и вместо этого почувствовав, как какая-то сила отрывает его от земли, поняв, что если снова заляжет, то теперь-то его убьют наверняка, дико вопя от ужаса бросился вперёд. В него никто не выстрелил. А Хельга, уже пинками и кулаками подняла с земли второго, третьего …, пятого …, двенадцатого и придав им ускорения сапогом в задницу погнала вперёд. Ни одного выстрела не раздалось со стороны евреев. Поняв, что задержав врагов сколько им было нужно, еврейские бойцы отступили, все остальные «травники» вскочили с земли и бросились вперёд. Внутри раздалось несколько взрывов (сработали оставленные мины-сюрпризы) и щёточные мастерские были взяты. Вернувшись обратно Хельга доложила Штроппу

Господин бригаденфюрер! Ваше приказание выполнено — мастерские взяты!

К тому времени в штабе карателей, от общих неудач царило нервозное настроение, и генерал только раздраженно махнул рукой — сейчас не до этого. Потом Хельга узнала, что с наступлением темноты все войска были выведены из гетто.

Уже в темноте, возвращаясь в свою комнату, смертельно уставшая за день, Хельга вдруг увидела на одной из скамеек в городском парке, одиноко сидевшую девушку. Одета она была прилично, но вся её фигура была воплощением полного отчаяния. Это просто бросалось в глаза. Подойдя, Хельга осветила её фонариком. В луче мелькнула желтая звезда, пришитая к жакету. Всё ясно — еврейка из районов гетто, жители которых не поддержали восстание. Многие из них даже не прятались надеясь, что если они будут покорны, то немцы их пощадят. Три года гитлеровского «нового порядка» так ничему их и не научили. Но именно такие покорные первыми попадали в газовые камеры. На лице девушки застыло выражение полной покорности судьбе. Ясно, её вместе с другими евреями гнали к поезду, но ей каким-то образом удалось ускользнуть. Вот только идти ей теперь было некуда. Кварталы гетто уже горели. Никто из жителей Варшавы не пустил её на порог. Стемнело, в домах засветились окна, там ужинали и готовились спать поляки, а ей идти было некуда, она БЕЗДОМНАЯ! Всем своим видом еврейская девушка представляла картину полной покорности. Именно в таком состоянии люди кончают жизнь самоубийством. Увидев рядом с собой эсэсовку, она даже не подумала скрыться, попытаться хоть как-то спастись. В её глазах было одно выражение — убивай скорее. Хельга подумала

А давно ли я сама хотела скорее умереть? Убить эту еврейку сразу, что б не мучилась? Сдать другим эсэсовцам? Просто уйти? В любом случае это смерть. Боже как же я устала! Как хочется спать! Скорее бы прижаться щекой к подушке и, хотя бы на время ничего не видеть и слышать! Ладно возьму эту еврейку с собой! Утром разберёмся!

И она срезала ножом с груди еврейки желтую звезду. Взяла ту за руку и привела в свою комнату. Еврейка не обрадовалась, а только удивилась. От женщин в форме Хельги она давно не ожидала ничего хорошего. Наверно решила сдать её утром. Но молодая немка, приготовив несложный ужин, стала есть сама и указала ей рукой — ешь! Несмело еврейка взяла бутерброд. Из её глаз хлынули слёзы. Теперь, когда нервное напряжение немного отпустило, она плакала, как обиженный ребёнок. Вся боль, обиды, страх, унижения, навалились на неё с новой силой. За что с ней так?! Кому она сделала плохо?! В чём она виновата?! А сидевшая напротив немка и не думала её утешать. Она с совершенно равнодушным видом ела свой бутерброд запивая кофе из фляжки. Было видно, что она думает о чём-то своём, совершенно не интересуясь нежданной гостьей. Две женщины сидели за столом напротив друг друга. Одна, в гражданской одежде горько плакала, другая, в эсэсовской форме, спокойно ела обдумывая свои мысли. Когда слёзы еврейки иссякли, она спокойно сказала.

Давай спать! Я сегодня устала как собака!

Утром, уходя Хельга сказала.

Я вернусь вечером. Дверь запру снаружи. Сиди тихо, к окну не подходи. Если кто-нибудь станет стучать в дверь, не бойся - это может быть только случайно. Здесь живу только я, а во всём доме только немцы. Никому не придёт в голову искать тебя тут. В этом шкафчике две банки консервов и буханка хлеба. До вечера тебе хватит, а после я принесу еще. И не бойся, хотела бы тебя убить — сюда бы не привела.

Еврейка была потрясена — что за непонятная эсэсовка. Дверь захлопнулась, в замочной скважине проскрежетал ключ и всё стихло. Подойдя к окну, девушка осторожно выглянула из-за занавески на улицу. Эта странная немка, не оглядываясь шла по улице и скоро скрылась из виду.

За ночь к гетто подтянули артиллерию и дополнительные воинские части со всей округи. Утро началось с грандиозного артобстрела. Внутри домов раздавались взрывы, вспыхивали пожары, вверх взлетали кучи обломков, иногда вместе с кусками человеческих тел. Целые стены домов, вдруг опадали, сползали вниз, словно были сделаны из песка. Когда из всех окон вырывались огромные языки пламени каратели начали наступление. Хельга хорошо помнила эсэсовский закон войны против партизан — впереди тебя идёт твоя граната! Часто из одного дома вдруг гремели выстрелы, а из дома рядом выбегали люди с поднятыми руками. Когда Хельга доставляла приказ Штропа в воинскую часть наступавшую с другой стороны гетто, у неё вдруг заглох мотоцикл. Пришлось остановиться. Поневоле молодая немка обратила внимание на происходящее вокруг. С одной стороны тянулась длиннющая стена гетто, с другой находились дома в которых жили поляки. До этого момента занятая своими мыслями Хельга пропускала мимо сознания всё не затрагивающее её сейчас лично. А тут она огляделась вокруг и поразилась. Из-за стены гетто отчётливо пахло гарью, ясно было видно огромные дым и пламя, слышалась стрельба и крики убиваемых. А здесь люди спокойно шли по своим делам, будто не понимая, что совсем рядом, практически у них на глазах, убивают тысячи невинных людей! Чуть-чуть дальше по ходу движения была знакомая Хельге площадь. Теперь на ней проходила городская ярмарка. Работали аттракционы, балаганы, торговали ларьки, раскинулся шатёр бродячего цирка, слышались крики ярмарочных зазывал.

Глубокоуважаемые граждане! Почтеннейшая публика! Дамы и господа! Паны и пани! Майне дамен унд херрен! Подходите! Подходите ближе! У нас вы увидите чудо искусства! Я назову вам лишь одно имя! Глория с Монмантра — мировая знаменитость! Звезда Парижа! Она покажет вам новый танец, танец красоты! Лишь тончайшая фата скрывает её прекрасное тело, а оно, видит бог досталось ей от породистых родителей, что может подтвердить и начальник полиции Варшавы, который милостиво разрешил представление. Нравственность соблюдена! На представление приглашаются только взрослые мужчины. Дамы только в сопровождении кавалеров ….

Господа! Господа! К нам! К нам! К нам! Я представляю вам Джека Бурелома — сильнейшего человека в мире. Сильнее его нет по обе стороны Атлантического океана! Это суперчемпион греко-римской борьбы. Три самых сильных мужчины из зала могут сообща помериться с ним силой! Приходите к нам! Поборитесь с ним! Разрешен любой приём! Самый хитроумный и коварный! Никаких запретов! Если вы станете победителем, то получите в баре бутылку «Зубровки», 50 марок и бесплатный билет на наше следующее представление ….

Заходите ….. Не проходите мимо …. У нас вы получите …. К нам … У нас ….

И всё это происходило в 50 метрах от стены гетто, из-за которой поднимался удушливый дым, слышалась стрельба и душераздирающие крики. Смерть тысяч людей происходила на глазах у сотен веселящихся ротозеев. Хельга поразилась — да что же это за люди такие. У них на глазах происходит массовое убийство, а они не только не пытаются этому помешать, но даже не думают прекратить развлекаться. Об убийствах евреев если и говорили, то только, как о весёлом, оригинальном представлении.

И тут её внимание привлекла молодая девушка с цветочной корзинкой в руках. Она была хорошо одета, внешне ничем не напоминала еврейку, но была в её движениях, в том, как она шла, как реагировала на внезапные близкие взрывы и выстрелы за стеной какая-та нервозность. Какое-то отличие от остальных поляков. Вдруг перед ней, как из под земли, появились двое мужчин, загородив ей дорогу. Хельга не знала польского языка, но каким-то невероятным образом поняла весь их разговор.

Что, вышла на прогулку, жидовская тварь? Мы не собираемся бегать за тобой весь день! Три тысячи злотых и гуляй. А не то выдадим тебя гестапо!

Хельга ясно видела, что девушке очень страшно. Несколько мгновений она растерянно глядела в их ухмыляющиеся, торжествующие рожи и вдруг натужно рассмеялась. Те очень удивились. Они привыкли чтобы их боялись, а тут вдруг смех.

Ну хорошо, пойдёмте! Я хочу посмотреть ту милую комнатку!

Какую комнатку?

Ту, где в гестапо отучают зря стучать на своих же единоверцев-поляков.

Ну ты тварь сейчас получишь!

И они стали её бить. А польские прохожие спокойно проходили мимо, словно ничего не видели. Хельга вынула пистолет и спокойно подошла к ним.

Васт ис даст!

А тебе чего надо …. ой простите пани-фрау. Тут пришлось объяснить кое что одной непонятливой. Не извольте беспокоится. Мы держим этот район и …

Они так не успели разглядеть, как Хельга, даже не поднимая руку, прямо от живота выстрелила каждому в брюхо. Как они орали подыхая! Всадив в каждого ещё по пуле, Хельга ушла. Избитая еврейка поднялась с земли и удивлённо смотрела вслед этой изумительной немке. Но долго глядеть ей было некогда, ведь под цветами у неё была взрывчатка для Мордехая Анелевича, а звали эту еврейку Тося Альтман.

Возвращаясь обратно, Хельга стала свидетелем страшной и вместе с тем совершенно обычной для Варшавы сцены. По улице стайка польских мальчишек от 7 до 12 лет весело крича, гнала еврейского мальчика. Они гнали его, свистя и улюлюкая избивая и пиная словно бездомную собачонку. Им было очень весело. Еврейскому мальчику было лет 8. Это был невероятно худой беспризорник в грязных, вонючих лохмотьях, сквозь которые во многих местах было видно голое тело.

У него был взгляд полный мольбы и страданий, но дети, счастливо смеясь, продолжали гнать его, кидая в него камни. Они так увлеклись, что ничего не замечали вокруг. Тут еврей споткнулся, упал и только теперь посмотрел вперёд. Увидев близко впереди себя женщину в эсэсовской форме, он остолбенел. Даже сквозь многомесячные грязь и загар было видно, как его лицо залила смертельная бледность. Увидев Хельгу, польские мальчишки отбежали в сторону и уселись на куче обломков оставшейся от разрушенного дома. Они сидели, весело переговариваясь и на их лицах были счастливые улыбки. Хельга поразилась — они знали, что сейчас, на их глазах, произойдёт убийство! Они понимали, что сами загнали этого еврейского мальчика в ловушку. И теперь они сидели с радостными (именно с радостными) улыбками, будто в цирке! А ведь это были дети! Самому младшему из них было 7, самому старшему 13 лет! И это были не немцы — поляки! Ведь немцы их враги! Что им сделал этот мальчик?! И ведь теперь она просто так уйти не сможет. Если она оставит этого мальчика в живых, уже завтра о такой странной эсэсовке будет знать пол Варшавы и рано или поздно это дойдёт до её начальства. Тогда и её конец! А эти весёлые ребятишки, увидев как она вынула пистолет даже затаили дыхание, Хельга поразилась — точно такие лица она видела когда-то в цирке, перед смертельным прыжком гимнаста под самым куполом. На их лицах застыло выражения великого СЧАСТЬЯ! А еврейский мальчик во все глаза смотрел в небо на его лице было выражение полной покорности и какой-то детской обиды. Девушка поразилось — как похоже его лицо на лицо ангела в одной из скульптурных композиций виденных ей когда-то. Как его лицо было прекрасно! И в такое лицо стрелять?! А позади него, почти на одной линии сидели те, кто радостно ожидал его смерти.

Глядя на этих гадёнышей, Хельга вдруг ясно поняла ответ на вопрос возникший у неё ещё в Освенциме — а почему самые страшные концлагеря, настоящие фабрики смерти, где узников даже не переодевали в полосатую одежду, а прямо из поездов гнали в газовые камеры, разместили именно в Польше? Не в Германии, не в Австрии, не в Бельгии, не в Голландии, не где-нибудь на пустынном острове в Балтийском море, а именно в Польше? Сюда привозили чтобы убить, евреев со всей Европы! Раз уж захотели убить, что, нельзя было это сделать поближе? Ведь нацисты были большие экономы, у них ничего не пропадало, а тут тратили уголь, занимали железные дороги, отвлекали от военных перевозок паровозы и вагоны, что, они у них были лишние?!

А потому, что при всей своей низости германские нацисты всё же опасались убивать невинных людей рядом с теми, кто их хорошо знали, с ними росли и дружили. Даже после такой длительной обработки и промывки мозгов, нацисты были не уверены в немцах, опасались, что у них взыграет возмущение. А вот в Польше они этого не боялись! И это понятно!После нападения Германии на СССР во многих городах восточной Польши произошли массовые убийства евреев. Особенно стало знаменитым небольшое местечко Едвабне в Белостокской области. Вдохновлённый общей идеей коллектив граждан одной очень европейской национальности никому не позволил тронуть своих евреев. Скинулся на керосин и инициативно загнал местных евреев в сарай. Женщин стариков, маленьких детей. Немцы всё равно их всех убьют, так чего же добру пропадать? Милые, добрые соседи! И таких случаев десятки! Национализм, впавший в крайность — всё что живёт рядом, но при этом выглядит или говорит иначе надо искоренить на корню. Желательно без пролития крови. Крики, плач, мольбы не в счёт. Убивать «иных», «не наших» приятно и выгодно — остаются вещи, квартиры и дома освобождаются. Как говориться — ничего личного. 2 августа 1943 года в Треблинке, а 14 октября 1943 в Собиборе, евреи, которых гнали на убой в газовые камеры, вдруг набросились на своих мучителей, вырвали у них оружие и сполна с ними рассчитались. Голыми руками против собачьих клыков, хлыстов, пистолетов, винтовок, колючей проволоки с убивающим электрическим током, пулемётов на вышках. ГОЛЫМИ РУКАМИ!

Они решились на верную смерть и всё же вырвались из ада! Они думали, что самое страшное уже позади! Что они уже спасены! Наивные люди! Те, кто ушли большими группами на восток, к русским партизанам — те уцелели. А те, кто пробирался в одиночку или мелкими группами, кто думал спрятаться, тех убили … нет, не немецкая погоня — местные поляки! Еврейская пара, которую прятала на чердаке польская семья, прятала не даром, а за золото, всё же дождались русскую армию. Когда эти евреи наконец открыто вышли на улицу, остальные поляки чуть не избили прятавших их. Ведь узнай об этом немцы, не поздоровилось бы всей деревне! Чего ради они, честные поляки, должны были рисковать из-за каких-то евреев?! Можно привести тысячи примеров, когда поляки выдавали скрывающихся евреев немцам или убивали их сами! Оружие, которым евреи встретили эсэсовцев фон Заммера, поляки ПРОДАЛИ евреям! Продали за золото, причём многое оказалось ржавым хламом! Да, были случаи, в том числе и в Варшаве, когда поляки помогали, прятали евреев, спасли от казалось бынеминуемой смерти, сражались и погибали вместе с ними! Но это были ОТДЕЛЬНЫЕ случаи, произошедшие ВОПРЕКИ царящему в Польше общему настроению.

Когда друг Мордехая Анелевича Ицхак Цукерман

сумел добиться встречи с руководителем польских партизан «Армии Крайовы» в ответ он получил только добрые пожелания и ответ, что поляки не могут помочь как-либо существенно ибо тогда немцы перебьют их вместе с евреями. А они должны сохранить силы для будущей борьбы. Евреи обречены, помогать им бессмысленно и вообще большую помощь евреям не поймут многие поляки, это оттолкнёт их от «Армии Крайовы» и к тому же господин Цукерман не может отрицать, что между поляками и евреями существуют давние противоречия, которые не преодолеть просто так. Выслушав их Ицхак был потрясён. Вот что он ответил. Сначала спокойно, а под конец уже кричал.

Что же, я услышал ваши убедительные слова. Вы ждёте от меня ответных слов и вот оно. Оно очень простое. ТАМ СЕЙЙЧАС УБИВАЮТ ТЫСЯЧИ ЖЕНЩИН И ДЕТЕЙ! ТЫСЯЧИ ПРЯМО НА МЕСТЕ, А ТЫСЯЧИ ВЫВОЗЯ НА СМЕРТЬ В КОНЦЛАГЕРЯ! МЫ ГОТОВЫ СРАЖАТЬСЯ, МЫ ГОТОВЫ УМЕРЕТЬ, НО НАМ НАДО ХОТЬ ЧТО- ТО КРОМЕ НАШИХ КУЛАКОВ! ЕСЛИ ВЫ НЕ ПОМОЖЕТЕ СЕЙЧАС, ТО СКОРО ВАМ ПОМОГАТЬ БУДЕТ ПРОСТО НЕКОМУ!

Но он так ничего и не добился. За всё время восстания евреи получили от поляков: 1 пулемёт (времён первой мировой войны с патронами на две минуты боя), 50 гранат, 70 пистолетов (многие неисправные), 1 автомат. Своим глазами Хельга видела, как сотни людей убивали прямо на глазах веселящихся ротозеев сбежавшихся полюбоваться на горящие улицы, свисающие с балконов обугленные тела, живые факелы мечущиеся по горевшим крышам. Когда группе евреев на улице Лешно удалось, подкупив немецких часовых, выбраться на «польскую сторону», поляки, не немцы, а поляки, загнали их обратно, на уже горевшие улицы. Тысячи евреев всё-таки спаслись, но только потому, что в Польше были и другие партизаны - «Гвардия Людова» подчиняющаяся польским коммунистам и Москве. Тем уже было неважно кто какой национальности, лишь бы он не был трусом и сражался против общего врага.

Уже после войны в Кракове и Кельце произошли страшные погромы. Снова евреев насиловали, грабили и убивали.

Не немцы — поляки. За что?! За то, что посмели не сдохнуть в газовых камерах, за то, что чудом уцелели на краю расстрельных рвов, за то, что посмели вернуться в свои дома и квартиры, где уже давно жили новые хозяева привыкшие считать чужое имущество своим, а теперь вынужденные возвращать всё прежним владельцем. За то, что многим пришлось жалеть — ну почему же вас немцы не убили? Долго после войны в Польше говорили такие слова — "Гитлер конечно сволочь и мерзавец, но с евреями он поступал совершенно правильно! Жалко не всех добил!" Достаточно было крикнуть в толпу поляков — «Евреи убивают наших детей в своих синагогах!» и озверевшая толпа (даже не знаю как их назвать - существ наверное!) бросалась убивать невинных людей. Когда в Кельце, после слов подговорённого, малолетнего гадёныша, будто его похитили и хотели убить евреи, спасающиеся евреи, те кого не успели убить в других местах, собрались в одном из домов и приготовились защищаться, туда заявился поляк - милиционер, представитель власти. Он отобрал у евреев оружие и со своими дружками выгнал несчастных на расправу толпе озверевших скотов. При этом орал — «Гитлер вас не добил, так мы это закончим!» Понадобилось вмешательство русской армии чтобы обуздать озверевших тварей.

Всего этого Хельга не знала, но ясно поняла, глядя поверх пистолетного ствола на еврейского мальчика закрывшего глаза и шептавшего молитвы и этих гадёнышей, со счастливыми улыбками ожидающими как она его убьёт. Примерно минуту молодая немка переводила взгляд с жертвы на его мучителей и обратно. На него и на них. На него и на них! На него и на них!

Внезапно она резко перевела ствол парабеллума с еврейского мальчика на его мучителей. Трое из них так и умерли со счастливой улыбкой на лицах. Трое успели только удивиться. На лицах последних двоих успело появиться выражение обиды — а нас-то за что? Что мы такого сделали? Еврейский мальчик при звуках выстрелов только вздрагивал не открывая глаза. Наступила тишина. Мальчик так и стоял сжавшись и зажмурившись. Наконец он с удивлением открыл глаза. Он не понимал почему до сих пор жив. Пока Хельга заряжала в пистолет новую обойму он оглянулся и увидел, что его мучители лежат мёртвыми. С изумлением он смотрел на эту невероятную эсэсовку. Видимо он страстно молил бога о спасении и это спасение пришло. Теперь он не мог поверить, что бог услышал его молитвы и исполнил их. А Хельга молча указала ему на одного из убитых приблизительно одинакового с ним по росту — переодевайся!

Приведя мальчика в свою комнату, она указала на него еврейке: «Вымой его и подстриги. А это тебе краска для волос. Завтра и ты и он должны стать блондинами».

На следующий день она встретила двух солдат и спросила их: «Парни, хотите заработать?!» Получив согласие, велела им следовать за ней и зашла в отдел польской полиции. В комнате, весело хохоча сидело несколько польских полицаев.

Увидев немцев, они вскочили и вытянулись по стойке смирно. Несколько минут Хельга, не обращая на других внимания, молча гипнотизировала начальника этого отдела своим взглядом которому её научили в училище СС. Полицейский принялся докладывать, но она всё молчала, буквально прожигая его насквозь своим взглядом. Постепенно он, решив, что немцам стало известно о его тайных делишках, стал запинаться, говорить всё более неуверенно и наконец замолчал совсем. Почти загипнотизировав его, Хельга подошла к нему, и не говоря ни слова ударила его кулаком по лицу. Раз, другой, третий. Не понимая за что, он всё же не смел защищаться. Когда его лицо превратилось в кровавую маску, она коротко приказала — открыть сейф. Трясущимися руками он выполнил приказание. Среди разных бумаг нашелся мешочек с чем-то тяжёлым. Из него на стол выпали золотые кольца, перстни, серьги и другие красивые ювелирные украшения. Хельга немного посмотрела на них и спокойно сказала.

Ты — польская свинья не знаешь, что всё золото, найденное у евреев, является собственностью рейха? Знаешь, что ждёт тех, кто присваивает собственность рейха.?

Даже сквозь кровавые подтёки, было видно, как он побледнел. Солдаты без команды взяли винтовки наизготовку. Неожиданно Хельга настоящим боксёрским ударом так врезала ему, что он, ударившись затылком о стену рухнул на пол потеряв сознание. Хельга полезла в сейф и со словами - «Да он ещё торгует документами» - забрала пачку паспортных книжек и печать. Другие полицейские стояли ни живы, ни мертвы, боясь, что она обратит внимание на них. На улице Хельга разделила золото между солдатами, и они разошлись в разные стороны.

Потом она привела еврейку в фотоателье и приказала сфотографировать её на паспорт. Благодаря её особенному взгляду, хозяин быстро отпечатал фотографии и даже не заикнулся о плате. А вечером следующего дня, она, дав им рюкзак продуктов с вещами и прикатив два велосипеда, вывела их к мосту через Вислу. Даже здесь ощущались запахи горевшего гетто. Выдав женщине паспорт, Хельга сказала

Что могла я сделала. К документам ни одна тварь не придерётся. Дальше пойдёте сами. Пробирайтесь на восток, там живут люди, для которых не важно какой вы национальности, лишь бы вы сражались против общего врага. В рюкзаке есть всё необходимое. Сохрани ему жизнь. Теперь ты его мать! А теперь прощай!

Еврейка торопливо пролистала паспорт. Поняв, что смерть окончательно отступила, что теперь она спасена, она схватила руку немки и поднесла её к своим губам. Хельга отдернула и указала на велосипед — некогда прощаться! Не мешкай! Пока женщина надевала на спину тяжёлый рюкзак, мальчик всё смотрел и смотрел вслед уходящей обратно этой непонятной, невероятной немке. За всю свою недолгую жизнь он впервые видел такую женщину в такой форме. Мальчик всё глядел и глядел, стараясь запомнить образ этой женщины. А звали этого мальчика Роман Полански.

Глава 2

(Автор предупреждает - В этой части среди фотографий будут очень жуткие и особо впечатлительным лучше не смотреть.)

Тяжело возвращалась Хельга Функ из абсолютного мрака. Первое, что она ощутила осознав себя на госпитальной койке — боль. Не просто боль, а именно БОЛЬ! Адская, нечеловеческая, непереносимая! Эта боль разрывала голову, не отпускала ни на секунду.

Хельга решила, что попала в ад и теперь расплачивается за то, что сделала при жизни. Перед глазами всё время мелькали какие-то разноцветные круги, то слышались, то пропадали чьи-то голоса. Иногда она ощущала вкус мясного бульона, но тут же становилось так плохо, что её тошнило. Время теперь разделилось для неё только на две части: ОЧЕНЬ БОЛЬНО и МОЖНО ТЕРПЕТЬ. Чаще всего ей виделось какое-то чудовище похожее на слона и медузу одновременно. Оно имело отвратительную морду и тонкий, острый хобот. Всё время оно каким-то непонятным образом оказывалось то вдали, то вблизи и было ясно, что оно очень хочет впиться этим хоботом ей в мозг. В памяти то появлялись, то исчезали лица каких-то знакомых или незнакомых людей. Все они что-то говорили и от их слов становилось ещё больнее. Всё мелькало, возникало и пропадало совершенно без связи друг с другом. Хельга, как ни старалась, не могла вспомнить всё, что произошло с ней случилось с момента отправки еврейки и мальчика до этой кровати. По видимому чтобы человек не сошел с ума, человеческое сознание блокирует в памяти самые страшные воспоминания. В памяти всплывали только отдельные, не связанные между собой эпизоды. Все они заканчивались одинаково — опять начиналось мелькание разноцветных шаров и всё тонуло во мраке, а вместе с этим боль снова становилась невыносимой.

Пламя, треск балок, удушливый дым, рушащиеся вниз балконы и карнизы.

Над гетто в разных местах клубится разноцветный дым: чёрный, коричневый, серый, голубоватый. С крыш и из окон вырываются длинные языки пламени. Ветер разносит далеко вокруг пыль, гарь и искры. Грохот, отголоски эсэсовских команд, плач, проклятия, стоны, взрывы гранат и почти нежное шипение-завывание огнемётов.

Евреи прыгают из окон, с балконов, с чердаков, с крыш. Одни в отчаянии рыдают, другие до последней минуты проклинают эсэсовских убийц. Некоторые поют польский гимн, некоторые молятся. После всё закрывают мелькающие круги.

Стена дома с пустыми оконными проёмами, из некоторых уже валит дым. То тут то там вспыхивают огоньки выстрелов. Потом из стены вырывается фонтан пламени — попадание тяжёлого снаряда.

К стене бегут фигуры в серо-зелёной форме, а потом и тут всё скрывается в мелькании кругов.

По дороге, солдаты ведут колонну довольно прилично одетых женщин, стариков, детей. Взрослых мужчин почти нет. Вдруг рядом резко тормозит открытая легковая машина. Разъярённый штандартенфюрер СС орёт конвоирам: «Куда вы их ведёте?! Кончайте всех здесь»! Тут же солдаты бросаются на людей и гонят их к стенке. Когда все гражданские стоят у обгорелой стены, солдаты отходят от них, беря оружие наизготовку. И всё опять пропадает в разноцветном хаосе.

Стена большого дома высотой в четыре этажа. Из всех окон валит дым, кое где внутри квартир видно пламя. Перед домом стоят примерно 50 эсэсовских солдат и офицеров. Операторы в штатском снимают горящий дом. Постепенно огонь внутри здания разгорается всё сильнее, теперь пылают все квартиры.

И вдруг распахивается дверь и на одном из балконов появляется еврейская женщина. Она оборудовала внутри дома тайник и её два с половиной года не могли схватить ни на одной облаве. Но теперь огонь заставил её покинуть надёжное убежище чтобы не сгореть заживо. Увидев внизу толпу врагов, она попятилась было назад, но в квартире, из которой она только что вышла уже бушует стена огня. Скоро из-за нестерпимого жара стало невозможно находиться и на балконе. Либо прыгнуть вниз, с высоты третьего этажа прямо к своим убийцам, либо сгореть заживо! Эсэсовцы внизу весело хохочут, одни делают приглашающие жесты, другие уже навели на неё свои винтовки. Жужжит кинокамера, щёлкают фотоаппараты. Женщина всё же решила прыгать. Она перешагнула через край балкона и повисла на руках.

Вниз прыгать страшно. Но скоро языки пламени стали лизать её руки. Пальцы разжались и с протяжным криком женщина полетела вниз, прямо на каменную мостовую. Но тут же раздались выстрелы и падающее тело прошили пули. Генерал Штроп сказал приехавшему с проверкой из Берлина довольному групенфюреру СС: «Мы называем их «парашютистами». Ведём спортивное состязание, кто первый прострелит тело в полёте, тому бутылка шнапса». Снова начинают вертеться круги.

Из большой дыры в земле у разрушенного дома, с поднятыми вверх руками, один за другим поднимаются наверх грязные, очень худые люди. Рядом уже стоят, постепенно раздеваясь вылезшие раньше.

Вдруг одна молодая девушка, до этого, как и все медленно расстёгивающая пуговицы, резко обернулась и бросила в группу эсэсовцев большое, зеленоватое яйцо. Граната М-39! Раздался взрыв, послышались вопли палачей. Девушка бросилась к месту, где уцелевшая стена была высотой всего полтора метра, но, когда она уже ухватилась за её кромку, ещё секунда и она скроется из виду, раздался звук автоматной очереди, девушка на секунду застыла и рухнула навзничь. Раздался голос бригаденфюрера Штропа: «Раздеть всех догола! Во избежание сюрпризов!»

И всё опять накрывает разноцветные вращения и перемещения.

Целый квартал пылающих домов. Кажется, горят даже камни, из которых они построены.

Та же самая группа эсэсовцев смотрит на один из домов.

По горящей крыше из стороны в сторону мечутся евреи. Истошно, нечеловеческим голосом кричит еврейский мальчик, от сжигающего жара он всё время подпрыгивает на месте. Отдернет вверх одну ногу, придётся опустить вниз другую. Тут же от боли отдёргивает и эту, приходится встать на первую. И так без конца. Эсэсовцы внизу хохочут и кричат, аплодируя: «Браво! Отличная чечётка! Иди к нам, мы тебе дадим направление в берлинское кабаре!» Но вот откуда-то из глубины дома вверх взмывает огромное пламя. Живой факел с жутким, недетским, нечеловеческим криком стремительно несётся к земле. И всё опять исчезает яркими кругами.

Горит дом. Это тот же самый? Или другой? Все смотрят на его стену.

Вдруг из другого, давно сгоревшего дома, где пожар уже всё давно уничтожил и из которого лениво тянется серый дымок, с протяжным криком выбежал еврейский мужчина. Он бежит вдоль стены и страшно кричит. Но в его руке пистолет. Выстрел за выстрелом, пока эсэсовцы обернулись, пока вскинули винтовки, несколько из них рухнули на землю. Но тут же пули буквально зашвырнули тело этого еврея в дверной проём. Сразу подошел огнемётчик и внутрь ударила струя огня.

Раздался жуткий вой сгорающего заживо человека. И вдруг прямо из стены огня выскочил живой факел. Он бросился к огнемётчику и крепко обнял его словно лучший друг после долгой разлуки. Жуткий запах горящего человеческого мяса заставил Хельгу отвернуться. И ту она увидела, как из дома откуда выбежал этот еврей, одна за другой, выбегают и скрываются за углом человеческие фигуры: мужские, женские, детские. Немка посмотрела туда куда глядели все эсэсовцы и увидела, что горящее тело огнемётчика уже рухнуло на землю, а еврей так и стоит. Загрохотали выстрелы и всё опять закрыли разноцветные круги.

Стена горящего дома. Пламя вырывается из всех окон и дверей. По балкону на втором этаже мечется еврейка, прижимая к груди маленького ребёнка. Она бросает вниз ковры, подушки, матрацы. Снизу за ней наблюдают смеющиеся солдаты. Офицеры сохраняют полное спокойствие. Один из солдат стреляет нарочно мимо. Женщина шарахается в сторону от попавшей в стену рядом с ней пули. Тут же опять в стену рядом с ней впивается другая пуля. А огонь всё ближе. Снова вниз летит женское тело. И её и её ребёнка ещё в полёте прошивает одна пуля. Теперь высокий, каменный дом пылает как огромный костёр. В нём то тут то там появляются человеческие фигуры и падают на каменную мостовую. Из дверей, окон, с балконов, крыши, карнизов, чердаков. У стены словно кто-то накидал кучи обгорелого тряпья. Глядя на то, как то одно, то другое дымящееся тело падает на землю, Хельге невольно вспомнились слова молитвы - «Господь наш вседержитель …. Сие есть тело моё …. И когда пойду я долиной смерти, то не убоюсь зла, ибо ты со мной ...»

Где же ты бог?! Разве тебя сейчас недостаточно искренне и сильно молят о спасении сотни несчастных, невинных людей. Где же твоё милосердие?! Если ты позволяешь твориться ТАКОМУ злодейству, то есть ли ты вообще?! И снова всё закрыло разноцветное мелькание.

Лёжа на кровати в госпитале, Хельга не знала, что же с ней случилось. Как она здесь оказалась?

Банку консервов нашла Цивия Любеткин.

Боевая группа перебегала улицу, как вдруг Цивия споткнулась и упала. Убили? Но нет, через несколько секунд она уже вместе со всеми заскочила в пролом в стене дома. Уже давно бойцы Мордехая Анелевича питались только тем, что удавалось найти в развалинах. Найти можно было при условии не большого отвращения к гниющим, кишащим червями трупам. Эту тушенку съели, вылавливая из банки грязными пальцами. Потом один из бойцов залёг с винтовкой, а Цивия выставила банку на подоконник. Не прошло и минуты, как банка блеснула в лучах солнца и сразу слетела на пол, пробитая пулей. Тут же снайпер выстрелил и перекатился в сторону. Сразу через оконный проём влетело множество пуль. Внезапно стрельба утихла. Вдруг в стену впилась пулемётная очередь из трассирующих пуль. Пристрелка! Тут же все бросились прочь. Они успели, взрыв снаряда в комнате только сбил их с ног, когда они были уже на лестнице. Понимая, что этот снаряд будет не единственным, все выбежали на улицу, где посреди улицы лежала, задрав вверх все четыре ноги, вся облепленная мухами, мёртвая лошадь. Бойцы снова успели, мина из миномёта с противным воем разметала лошадиный труп и целые потоки мерзкой, отвратительной жижи повисли на стенах. Вторая и третья мины разорвались у стен. Невдалеке, за домами, загрохотали шмайсеры и машингеверы.

Кого-то давят. Пошли?

Пошли!

Бой остался слева, шныряя из дома в дом, боевики обходили его по дуге, заходя в тыл атакующим. Заскочив в один из дворов, они увидели обычную картину — большую дыру в земле, а рядом уже раздувшиеся трупы мужчин, женщин, детей.

Дом, в который они заскочили, был двухэтажной коробкой с рухнувшими перекрытиями. Всё, что провалилось внутрь, теперь лежало в центре, как большой могильный курган. Заскочив внутрь, бойцы Мордехая Анелевича быстро рассредоточились у окон. Они увидели в конце улицы дом, такой же, как и все в гетто. Закопченные стены, обгорелые окна с выбитыми стёклами, в которых вспыхивали огоньки редких выстрелов. А перед домом спрятавшись за разными укрытиями лежало множество фигур, близко - немцы, дальше - «травники». Странно, среди немцев была явно женская фигура в серой форме и чёрной пилотке. В немцев полетели оставшиеся гранаты, а в их лакеев — пули. Через две минуты, опустошив магазины и обоймы, еврейские бойцы бросились прочь. И сразу в оконные проёмы, где они только что были полетели ручные гранаты.

Стояла дикая, сводящая с ума жара, казалось, от неё должны плавиться даже камни. Пока бойцы бегали и стреляли, жажда казалась отступала, становилась не такой нестерпимой, но вместе с относительной безопасностью она наваливалась снова. На одной из улиц была свёрнутая взрывом водяную колонка. Из неё текла струя воды. А вокруг лежало не менее сорока еврейских трупов. Видно решили, что им повезёт больше, чем другим. Их застрелили снайперы. И опять из мужчин только двое стариков, остальные женщины и дети. Пить хотелось нестерпимо. Но снайпер наверняка и сейчас где-то тут. И возможно не один. Бойцы еврейского сопротивления были вынуждены пройти мимо, так и не выпив ни капли. Их спасли ноги, приходилось постоянно передвигаться. Если кто-то задерживался на одном месте дольше часа, то их накрывали огнём артиллерии, а выживших добивала пехота. Ещё одним врагом стал жуткий недосып. Сутками бойцы не могли спать больше двух часов подряд. Многие падали там, где стояли и засыпали даже среди смердящих трупов. Человек, только что говоривший вдруг закрывал глаза и падал как подкошенный. Когда начиналась стрельба, многих приходилось бить кулаком, чтобы они проснулись и начали стрелять по врагу.

Все эти дни Хельга была как заведённый манекен. Она передвигалась вместе со всеми, бегала, стреляла, писала и доставляла по назначению приказы, закладывала в себя пищу, если её о чём-то спрашивали отвечала на вопросы, но внутренне её словно ничего не касалось. Она знала, что обязательно погибнет, но совершенно не боялась этого, будто речь шла о ком-то другом. Когда внезапно, рядом вдруг стали взлетать вверх фонтанчики пыли, Хельга оглянулась и успела увидеть, как в окнах недавно «зачищенного» дома сверкают огоньки выстрелов. Тут же она увидела, как в её сторону оттуда летят продолговатые предметы. Понимая, что уже ничего не успеет, она бросилась в сторону, но рядом раздался страшный грохот и в голове вспыхнула жуткая боль. «Ну вот и всё» — успела она радостно подумать, прежде чем полетела в чёрную бездонную яму.

Вечером того же дня бригаденфюрер Штроп, после того как его адьютант закончил доклад, спросил.

Слушайте оберштурмфюрер, что вы мне принесли? Какой идиот написал, что при зачистке одного из кварталов была обнаружена еврейская пожилая женщина. Решив, что она разведчица евреев наши доблестные воины решили её допросить. Допрашивали шесть часов пока не угробили старушку окончательно. Потратить целый день на одну-единственную еврейскую старуху? И об этом сообщают как об успехе? Может писавший это был пьян в тот момент?

Так это были не наши солдаты, а вшивые «травники».

Конечно же им не хотелось идти вглубь квартала, там иногда пули летают. Куда приятнее жрать, пьянствовать и развлекаться с бабами. Хорошо, что в этот момент на другой участок следовала с вашим приказом СС-хильферин Хельга Функ. Узнав, что там твориться она сразу пристрелила несколько этих скотов и железной рукой навела порядок в пьяной банде.

Кстати, где она? Что за идиоты сидят в моей приёмной вместо неё? Я уже битых два часа не могу решить вопросы, которые с ней решал за десять минут!

К сожалению, её контузило на том участке, куда она доставила ваш приказ.

Всё-таки это произошло! Я же приказывал ей не рисковать! Опять она полезла в самое пекло!

Вы правы, видимо она исчерпала свой запас везения. Я удивлён, что это не случилось раньше. Так рисковать собой?! Так нельзя.

Действительно, странная женщина! Абсолютное бесстрашие! Не каждый мужчина способен проявлять такое мужество, такое презрение к врагу и смерти. Я читал её личное дело. Была в России, участвовала в боях, хотя это было вовсе необязательно. Попала служить в Аушвиц, казалось бы служи в безопасности, но она сама отказалась от этого и напросилась обратно в Россию, под пули. А ведь воевать с русскими — это не с евреями. Мы и тут с трудом справляемся, какого быть в России? А она — красивая, молодая девушка, сама отказалось от безопасности и полезла на верную смерть. Почему? Не пойму?

А вы катались когда-нибудь на «американских горках»?

Один раз, и этого хватило на всю жизнь. Вы это к чему?

А кому-то это нравиться! Есть люди, которые сами лезут в горы, катаются на горных лыжах, прыгают в море со скалы и получают от этого удовольствие. Спокойная жизнь для них слишком пресная и скучная. И чтобы испытать это удовольствие они готовы рисковать жизнью. По видимому наша Хельга Функ как раз из таких. Я же её предупреждал — нельзя так долго испытывать судьбу. Когда-нибудь её ангел-хранитель не справиться! Она меня не послушалась и вот результат.

Что говорят врачи?

Сильная контузия! Вряд ли выживет. Но даже мёртвой она может быть полезной.

Это как?

В Берлине нас могут спросить — как мы допустили еврейское восстание? За это нам могут так дать по голове, что мало не покажется! Поэтому надо всё время докладывать о героизме славных воинов СС, мужественно сражающихся с коварным врагом, который даже подыхая продолжает вредить честным немцам. К счастью, это совпадает и с желанием реёхсфюрера Гиммлера. Он будет доволен прославлением его подчинённых, это даст ему дополнительные очки в борьбе за власть с его противниками в Берлине. Хельга Функ подходит для этого идеально! Прекрасный послужной список, отличная арийская внешность — хоть сейчас можно писать героический роман, ничего и приукрашивать не придётся. Съёмки операторов этому помогут. К тому же не стоит, по возможности оправлять «похоронку» без креста или медали. Благодаря этому в тылу поднимется очередная патриотическая компания, так что этим награждением мы не сорвём ничью игру и не навредим ничьим интересам. Все получат сплошные плюсы и не будут задавать неудобные вопросы - а почему мы всё никак не справимся с евреями.

Что ж, в ваших словах есть разумное зерно. Подготовьте приказ о награждении.

Уже готово, прошу ознакомится.

Так, что вы там написали? Итак ….

…. во время подавления еврейского мятежа проявила мужество и героизм значительно превышающие её служебные обязанности. Не взирая на опасность для жизни, неоднократно под вражеским огнём доставляла приказы, личным примером воодушевляла служащих вспомогательных сил быть решительными и твёрдыми в выполнении поставленной боевой задачи. (Воодушевляла?! Ну в принципе можно и так сказать!) Благодаря её распорядительности и хладнокровию удалось быстро сломить упорное вражеское сопротивление в районе Мурановской площади, щёточных мастерских и других местах упорных боёв. Неоднократно из-за убыли в боях офицеров, решительно брала командование в свои руки и неизменно добивалась успеха. В боях с врагами фюрера и рейха получила тяжёлое ранение. Достойна награждения «железным крестом 2го класса».

В принципе всё хорошо, вот только ... «Железный крест» женщине? А не вызовет ли в Берлине, скажем так …. недоумение, что женщина командовала мужчинами? Что же это за мужчины такие, позволившие командовать собой женщине? Не пойдёт ли это вразрез с высказываниями фюрера о предназначении немецкой женщины?

Если женщина командует НЕМЕЦКИМИ мужчинами — тут да, я с вами согласен. А НЕМЕЦКАЯ женщина СЛАВЯНСКИМ быдлом — почему бы и нет? Это лишний раз докажет утверждение фюрера о превосходстве арийской расы! А такая награда — так крест «За военные заслуги» с мечами у неё уже есть. Первую степень этого ордена дают офицерам не ниже майора. Не награждать же второй степенью дважды. Да и крест этот она получит скорее всего посмертно. Жалко, что ли? Нас только поблагодарят за такой героический образ. Вот увидите — про неё ещё будут писать книги и снимать фильмы, вроде «Юный гитлеровец Квекс».

Ну что же, вы меня убедили! Подписываю!

15 мая 1943 года Хельга очнулась. Мучила жажда, во всём теле была непонятная слабость, простыня была мокрой от пота, но голова почти не болела. Это было невероятно – ощущать, что голова не раскалывается от боли. С трудом Хельга подняла тяжелые, будто налитые свинцом веки.

Белый потолок, откуда-то издалека, словно через вату доносятся слова. Разговаривают по немецки. Значит она не в аду, она на земле. Непонятно, радоваться этому или нет. Девушка попыталась повернуть голову на подушке. Снова внутри вспыхнула боль, замелькали разноцветные круги и наступила тьма. Сколько это продолжалось, Хельга не знала. То появлялись, то исчезали стены домов раскачивающиеся словно деревья от ветра. Из тьмы показывались и исчезали чьи-то рожи. Некоторые девушка узнавала, некоторые были ей незнакомы. Снова она увидела своих несчастных «канадок» в камере смертников, но на этот раз дверь закрылась, их лица скрылись за ней, а потом всё накрыл какой-то странный, белый туман. Из него слышался гулкий голос. Это был голос старшей сестры. Он звучал гулко и не переставая: «Сестрёнка, сестрёнка не сдавайся! Ты нужна мне! Сестрёнка, сестрёнка, борись, не сдавайся … не сдавайся … не сдавайся … не сдавайся … не сдавайся». Этот голос звучал как зов, как маяк. Хельга пошла на этот звук. Голос становился всё ближе и всё менее гулким. Скоро сквозь туман появилось лицо Натали. Черты лица делались всё чётче и яснее, туман становился всё реже и прозрачнее и скоро рассеялся совсем. Туман пропал, но лицо старшей сестры никуда не делось. Оно помолчало и вдруг сказало совершенно ясным и чётким голосом: «Ну хватит притворяться, давай, открывай глаза».

Сон кончился, но лицо Натали никуда не исчезло. Открыв глаза, Хельга даже не удивилась, увидев вездесущую сестру. Та примерно минуту смотрела на забинтованную голову Хельги и не поздоровавшись сказала без всякого участия в голосе.

Дать бы по твоей тупой башке еще раз, чтобы дурь окончательно выветрилась. Ну, получила острые ощущения?! Довольна? Рассказали мне как ты тут геройствовала. Тебе что, жить надоело? Я тебя забрала из России, устроила на тёпленькое место в «канаду» … Да, именно я! А ты думала тебя туда взяли за твои награды? А ты опять полезла башкой в петлю? Чего тебе ещё надо?! Что тебе не сиделось в Аушвице?! Спокойная и безопасная жизнь тебе не в радость, опять на подвиги потянуло? Да ещё обратно в Россию. Ты что дура, не понимаешь, что всех орденов не заработаешь?! Что жизнь даётся один раз?! Что важными орденами, если ты только не генеральский отпрыск, награждают посмертно?! Ты же одна у меня осталась! Ради кого я всё делаю?! Если тебя не станет, для чего мне всё?! А ты так поступаешь! Ты же не только себя, ты и меня чуть не угробила!

Тут в палату вошла медсестра. Увидев, что Хельга находится в сознании, она сразу вызвала врача и Натали пришлось выйти в коридор. И тут раненая увидела на прикроватной тумбочке черную коробочку с вытесненным мальтийским крестом на крышке. Слабой, рукой она открыла коробку и увидела внутри неё на красно-чёрно-белой ленте чёрный, такой же, как и на крышке, крест с серебренным ободком и свастикой в центре.

Потянулись долгие дни лечения. Хельга принимала лекарства, ходила на процедуры, гуляла, занималась лечебной гимнастикой, ела, спала. Удивительно, но больше во сне «канадки» к ней не являлись. Теперь она спала спокойно и это для неё было важнее всего. Обслуживали как в ресторане. В один из дней вдруг засуетилось всё госпитальное начальство. Хельге принесли новенькую форму. Скоро в палату пожаловали военные корреспонденты. Щёлкали фотоаппараты, ей стали задавать вопросы, но тут Натали пнула по ноге главного врача и тот заявил, что больную нельзя утомлять, это может вредно отразиться на здоровье нашей героини и вообще господам пора. Через несколько дней принесли «Фелькишер беобахтер», «Дойче цайтунг», «Ангрифф», "Дер фрауэн варте", "Дас дойче медель", "Сигнал" со статьями о ней. Это было обычная ура-патриотичная писанина о настоящей немецкой женщине в минуту опасности для родины откликнувшейся на призыв обожаемого фюрера и отложив на время участь немецкой женщины, с небывалым мужеством показывая пример …, желая только одного … и ла-ла-ла и бла-бла-бла. Обычная писанина. Однако были там и фотографии. В газетах они были неважного качества, там было как Хельга, в группе эсэсовских офицеров стоит на фоне горящего дома, как вместе со всеми слушает отдающего приказы Штропа, как со шмайсером в руках гонит в атаку «травников» и как она засовывает гранаты в окно дома. Но в «Сигнале» была отличная глянцевая, цветная фотография, где она спокойно и немного устало смотрит прямо в объектив, на голове в бинтах чёрная эсэсовская пилотка, на плечи накинут серый китель с нацепленными в ряд железным крестом, крестом военных заслуг с мечами и медалью за зимний поход на восток. Ниже крестов рядом видны знаки за ближний штурмовой бой и за ранение в «серебре». На снимке было видно, что она спокойно сидит в совершенно свободной позе, без всякого напряжения, что она знает себе цену, обладает чувством собственного достоинства и не считает происходящее с ней чем-то особенным. Что подвиг для неё дело обычное, и, если обожаемый фюрер прикажет, она снова пойдёт в бой. Что в Германии есть не только верные подруги германских воинов, верно и стойко перенося трудности ожидающие дома, крепящие тыл и кующие победу в тылу, но и могущие в случае надобности, подобно валькириям древности, встать плечом к плечу с мужественными германскими воинами. Пока в Германии есть такие женщины, германскому народу боятся нечего. И не смотря на временные трудности мы все должны равняться на таких героинь, следовать их примеру и т.д и т. п. Примерно в таком духе была написана статья. Там довольно подробно и в общем правильно описали её боевой путь. Никто ведь не знал её мыслей, мотивов и тайных дел. Прочитав газеты Хельга сразу их выбросила. Но фотография в «Сигнале» запала в душу. Фотограф сумел уловить в её облике что-то неизвестное ей самой. Что-то поднималось и бурлило в глубине её души. Длительная, мучительная боль от контузии выбила из неё ночные кошмары. Больше она сводящих её с ума снов не видела. Но внутри засела огромная тяжесть, словно там делался всё больше и больше какой-то нарыв.Хельга понимала - с этим надо обязательно что-то делать. Нужно обязательно избавиться от этой душевной боли или она раздавит её. И тогда молодая девушка поняла — надо всё рассказать отцу. Всё с самого начала: что было с ней в Ротенбурге, в России, в Польше. Не утаивая ничего — что видела, что чувствовала и пережила. Отец любил мать, это совершенно ясно из его писем. Такой человек не может быть негодяем. Он всё поймёт, он поможет снять с души этот страшный груз. А снять его надо или он раздавит её.

В один из дней ей объявили, что к ней пришла посетительница. Странно — ажиотаж вокруг неё уже спал и навещать её было некому. Она очень удивилась увидев, что в палату вошла … Эльза Крамер. Та весело ей подмигнула, и усевшись на прикроватную табуретку, заговорила.

Привет подруга! Вот ехала в отпуск, узнала о твоих приключениях и не могла проехать мимо, не навестив тебя. Ну ты даёшь! В Аушвице все обалдели, прочитав о твоих подвигах. Теперь карьера тебе обеспечена. Будешь служить в Берлине! Все восхищены тобой.

Скорее жалеют, что евреи меня не пристрелили. Вдруг мне захочется поведать журналистами, как служат родине в милом местечке под названием Аушвиц. Я помню — отпуск у тебя должен быть через 4 месяца. Говори зачем приехала на самом деле.

Радостная улыбка исчезла с лица Эльзы уступив выражению интереса, будто она разглядывала редкую вещь в «Канаде». Она немного помолчала и заговорила своим обычным голосом.

Ничего от тебя не скроешь. Ты права, там сейчас все стоят на ушах: зачищают хвосты, рвут все нити, убирают «организаторов». Все боятся, ты теперь вхожа НАВЕРХ и если со своей честностью и принципиальностью расскажешь об увиденном, то многие лишатся своих кормушек. А кое кому и о спасении своей шкуры подумать придётся. Вот меня и прислали передать тебе кое-что.

Ага, я это кое-что возьму, а потом у меня это найдут и не будет ни моей карьеры в Берлине, ни ревизии в Аушвице.

Скажи, что ты за человек? Признаюсь — было приятно вводить тебя в курс дела, чувствовать себя умной, опытной наставницей. Сначала ты меня забавляла, я думала ты с непривычки жалеешь узниц. Потом я решила, что ты только притворяешься, а сама лезешь к большой должности и сытной кормушке. Но когда ты раз за разом не воспользовалась своей выгодой, когда ты постоянно упускала то, что само шло тебе в руки?! Золото, бриллианты, драгоценности — ты же могла обеспечить себя на всю жизнь! И ты этого не сделала?! Отказаться от спокойной жизни и самой, САМОЙ полезть в пекло?! Тебе что, так хочется, чтобы тебе памятники ставили, песни о тебе слагали?! Или ты веришь в загробную жизнь? Да, всё это будет! Тебя будут ставить в пример! Знаешь для чего? Чтобы было побольше дураков готовых рисковать собственной жизнью, которая даётся только один раз, для того чтобы другие набивали карманы! Ты думаешь наверху как-то по другому? Те, кто будут больше всего тебя прославлять, те и будут больше всего хапать! Зачем ты всем мозолила глаза своими наградами? Ты же всем свои видом показывала, что всех презираешь — ты героиня фронтовичка, а остальные тыловые крысы. Кому это понравится? Ты сама настроила всех против себя. Ну что тебе стоило сходить на вечеринки, посмеяться над анекдотами, принять участие в развлечениях ….

В каких? Беззащитных мучить? Безоружных убивать? Ну ничего, я им устроила развлечение, век не забудут!

Ты хоть понимаешь, что сама погубила свою команду? Да-да, не делай таких удивлённых глаз! Тебя просчитали и знали, что если их убьют, то ты сама уволишься! Им приказали подложить тебе драгоценности и предупредили, что иначе убьют! А они в последний момент забрали их у тебя. Наивные — думали ты сможешь их защитить. Если бы послушались, тебя бы уволили, но они бы остались жить ….

Не ври! Ты прекрасно знаешь - всю «Канаду», как и команду крематория, регулярно, через каждые 3-4 месяца убивают!

Конечно, но они бы прожили подольше. Ты своей дурацкой честностью и принципиальностью слишком многим перекрыла или затруднила возможность обогащаться. Ценности всё равно утекали из «Канады» но это было намного меньше, чем раньше. Ни себе, ни людям. Не скрою, благодаря тебе я тогда стала очень нужной многим влиятельным людям в Аушвице. А уж теперь моя ценность взлетела до небес. Мне поручено передать тебе вот это.

С этими словами Эльза выложила перед Хельгой очень красивую шкатулку.

Даже не отрыв её та сказала.

Можешь оставить её себе.

Хотя-бы посмотри, что там.

Дарю.

Э нет — так дело не пойдёт. Если хочешь, утопи в реке, но назад не возьму.

Вдруг дверь распахнулась и в палату стремительно вошла Натали.

Так-так-так! Оказывается, какие интересные дела творятся в тылу, пока мы с тобой сестрёнка подставляем башку под пули. Вот удивятся в Берлине узнав сколько крадут назначенные стеречь собственность рейха! И тогда я кому-то не завидую. Тут восточным фронтом не отделаться! Дай-ка посмотреть, что тут? Ого! Да тут драгоценностей на сотни тысяч марок.

Дорого тебя ценят бывшие сослуживцы! Только это ещё не всё. Передашь тем, кто тебя послал вот это.

Что это?

Номер счёта в банке в Стокгольме. Будут каждый месяц перечислять туда.

Сколько?

Сколько не жалко! А мы с сестрой посмотрим и решим, как быть дальше. Зарваться изволили господа. Не по чину хапаете.

Так всё же сходило с рук.

Ну это пока! Сходит с рук, только тем, кто берёт в меру, да с нужными людьми делится. А ещё передашь, что всё увиденное героиней рейха Хельгой Функ уже подробно описано и лежит в очень пухлом конверте в Берлине. И если она геройски погибнет или ей случайно на голову упадёт кирпич, этот конверт вскроют, и он тут же попадёт куда надо.

Ну тогда мне конец! Поручения я не выполнила, а многим создала проблемы.

А при чем тут ты? Не успела передать подарок, бывает.

Я не решила проблему и при этом слишком много знаю, а сестры в управлении Шеленберга у меня нет. Заступиться за меня некому.

Почему же некому — а Хельга? Твоё счастье, что она о тебе хорошо говорила. Цени это! Не разочаруй её. А для этого ты сейчас подробно, ОЧЕНЬ подробно напишешь, что знаешь. С именами, датами и прочим: кто, как, когда и сколько. Запомни вот этот значок. Редкая штучка. У кого его увидишь, знай — этот человек от меня. Будешь послушной девочкой, твои компаньоны в лагере ничего не узнают. Ну а если нет …. сама понимаешь. В этот раз в Аушвиц съезжу сама, объясню, что к чему. Ты не при делах. Но потом …. всё ясно?

Как божий день.

Приятно иметь дело с умными людьми. Хельге надо отдохнуть. Пошли, займёмся написанием.

Через месяц лечения Хельга выписалась из госпиталя и получив отпуск после ранения, а так же письмо от Натали поехала в Берлин.

Глава 3

Снова стучали колёса поезда. Скоро стало ясно, что они уже на земле рейха. Жалкие деревеньки генерал-губернаторства с покосившимися, сплетёнными из ивовых веток заборами, грунтовыми просёлочными дорогами, захламлёнными лесами-буреломами — всё это осталось позади. Теперь из окна вагона Хельга видела аккуратные домики с островерхими крышами из яркой черепицы, заманчиво проглядывающие сквозь кружево садов. На полях виднелись водоотводные канавы. Леса были прорежены и прибраны, как приусадебные участки. Девушке казалось, что колёса поезда выстукивали одни и те же слова — Ты до-ма, ты до-ма, ты до-ма.

Неожиданно дверь купе распахнулась и у Хельги полезли глаза на лоб от удивления. Внутрь протиснулась …. Эльза. Как ни в чём не бывало она весело подмигнула и, бросив на сидение шинель и два чемодана, уселась рядом.

Привет подруга! Не ожидала?

Если честно нет. Как тебе удалось выпутаться?

Всё благодаря твоей сестре. Она так всё обставила, что я оказалась ни при чём. Теперь я снова в «Канаде», и всё идёт как раньше. Хочешь верь, хочешь нет, но я действительно к тебе очень расположена. Жаль мне тебя, жаль. Мало ли как всё повернётся. Будут у тебя деньги — ты будешь на коне, чем бы ни кончилась война. Не будут — всем твоим наградам и заслугам грош цена.

И кто тебя подослал на этот раз? Дорогие сослуживцы, чтобы я не вздумала облегчить свою память или Натали, приглядывать чтобы я опять куда-нибудь не влезла?

Слушай, даже обидно! Все дела теперь ведутся с твоей сестрой и тебя больше не касаются. Так лучше для всех. Она настоящая волчица — загрызёт если что и своего не упустит … не то что ты! Второй чемодан для тебя. Это доля вас двоих. Внутри письмо для тебя. Почерк сестры помнишь?

Из письма Хельга узнала, что у Натали возникли неожиданные дела и она сможет приехать в Берлин только через две недели. Что же делать это время? Тогда Эльза предложила погостить у неё. И скоро они обе сошли с поезда во Франфурте на Одере.

Подойдя к небольшому дому на окраине города они ещё на улице услышали громкие голоса. Спорщики даже не заметили, что они уже вошли в прихожую, так были увлечены спором. Хельга увидела невысокого, но крепкого мужчину средних лет, типичную немецкую домохозяйку и какого-то молодого типа в штатском костюме, в очках с прилизанными волосами и партийным значком на лацкане пиджака.

Я уже много раз говорил вам, молодой человек, уж если вы хотите войти в приличную семью, то сами должны обеспечить хотя бы свадьбу, а не клянчить у будущего тестя как нищий.

Господин Крамер, вы же знаете — у меня возникли непредвиденные обстоятельства ….

У вас всю жизнь эти обстоятельства. Никто из вашей семьи так ничего в жизни и не добились.

Зато я знаю, как всего добились вы.

И как же?

Еврей Кон! В 1934 году вы натравили на него штурмовиков СА и ему пришлось бежать, бросив всё. Вы же его вроде бы спрятали вместе с его семьёй и он отдал вам на сохранение всё имущество, включая счёт в банке. Вы же, вместо того чтобы сдать это в казну всё присвоили, да и теперь …

Что теперь?

Теперь вы, благодаря своей старшей дочери, занимаетесь незаконными сделками с неарийским имуществом и я, как верный член национал-социалистической партии буду вынужден …

Это о каком имуществе идёт речь!?

Только теперь, услышав голос Эльзы, все повернулись к дверям. Несколько мгновений все будто застыли, а потом родители бросились обнимать дочь.

Эльза, моя девочка! Почему ты не предупредила о своём приезде.

На зов матери прибежали девушка лет 17 и мальчик лет 14 в форме гитлеровской молодёжи. Все закружились вокруг приезжей, а та обнимаясь с ними радостно отвечала.

Хотела сделать сюрприз! Как же хорошо вернуться домой. Знакомьтесь — моя подруга Хельга Функ. Героиня рейха, награждена боевыми наградами, о её подвигах писали в газетах. А это кто?

Все взгляды переместились с Хельги на очкарика. Сестра Эльзы подбежала к нему и сказала.

Это мой жених Адольф Хунке. Знакомься, он очень хороший человек.

А почему он не в армии?

От вопроса Хельги возникло неловкое молчание. Лицо девушки снова застыло как маска, а голос не предвещал ничего хорошего. Все опять посмотрели на спрашиваемого. Тот угодливо забормотал.

Видите ли, к сожалению, у меня в детстве случилась травма и с тех пор я хромаю. Вот смотрите.

И он зашагал по комнате действительно сильно хромая.

Жених моей сестры хромой очкарик?

Снова возникла неловкая пауза, но тут мать сказала.

Что же мы стоим в прихожей? Пойдёмте в дом. Дочка. Вам надо помыться с дороги и отдохнуть.

Вечером все сидели за празднично накрытым столом. На всех домочадцах Хельга увидела шикарные платья и костюмы знакомые ей по «канаде». Отец встал и произнёс тост.

Дорогие! Я предлагаю выпить за мою храбрую дочь и её подругу, мужественно сражающихся с врагами нашей родины. Пока они на боевом посту, нам нечего боятся. И желаю выпить, чтобы они скорее вернулись с окончательной победой и нам не пришлось больше расставаться. Хох!

Хельге было странно было слышать кайзеровское «Хох», вместо гитлеровского «Хайль». Все встали и выпили. Потом все сели, но Хельга задержалась и со всего размаху разбила бокал об пол.

В наступившей тишине Эльза сказала.

Хельга, мы всё-таки не в Польше. У моей мамы только 12 таких бокалов.

Усевшись за стол и ни на кого не глядя, Хельга ответила своим мрачным голосом.

Насколько я помню арифметику, их теперь 11.

Хунке подобострастно захихикал. Хельга мрачно посмотрела на него и угрожающе спросила.

Я что, сказала что-нибудь смешное!?

Простите, я думал …

А ты не думай, за нас всех думает фюрер! Или ты считаешь себя умнее фюрера?!

И тут заговорила Эльза. С милой улыбкой, задушевным голосом она сказала.

И так, господин жених, я слышала, что вы посмели угрожать моему отцу?

Что вы, вам показалось.

Тут эсэсовка заорала.

Я пока что не глухая! Отрицая, ты сомневаешься в моём уме и очень этим меня злишь!

А Хельга добавила.

Встать, когда разговариваешь с СС!

Думая, что всё это не всерьёз, тот продолжал сидеть и тогда Хельга выбила из под него стул. После она рывком подняла его на ноги и заорала.

К стенке! Марш! Ну!

Он вертел головой ожидая, что кто-нибудь остановит всё это. Но все с ожиданием смотрели, подчиниться он или нет. Только мать негромко сказала отцу.

Герман, мне это не нравится.

Но отец, торжествуя глядел на этого гостя и только отмахнулся. А Хельга уже трясла Хунке за лацканы пиджака, страшно ревела ему в лицо и отшвырнула к стенке.

Вперёд! Марш в угол!

Перетрусивший очкарик заковылял куда сказано. Хельга закричала.

Не хромать! НЕ ХРОМАТЬ ТЕБЕ ГОВОРЯТ! А то будешь хромать на обе лапы! Вот так и стой!

После она вытащила эсэсовский кинжал и через всю комнату метнула его, так, что тот впился в стену прямо над головой у Хунке. Эльза спокойно сказала.

Советую не дёргаться господин «жених». У моей подруги твёрдая рука, но и она может случайно дрогнуть. Так, а на чём мы остановились?

И она стала рассказывать разные истории о Польше, о нелепых ситуациях в которые попадали некоторые эсэсовцы и эсэсовки, все домочадцы смеялись. Текло время и вдруг, после очередной шутки, из угла послышалось подобострастное хихиканье. Все за столом удивлённо посмотрели туда словно хотели сказать — а это ещё кто. Увидев устремлённые на него взгляды, тот затих. Хельга молча взяла у брата Эльзы кинжал со словами «Кровь и честь» на лезвии и метнула в стенку и его. От воткнувшегося рядом с его головой лезвия Хунке присел, побелев как стена. Эльза сказала.

У вас по видимому есть срочные дела? Вас тут никто больше не задерживает. Но в управлении СС могут возникнуть вопросы, так ли вы больны, как говорите. Идя к стене, вы не очень-то хромали. Так, что лучше вам будет если о вас никто не вспомнит.

Когда за тем закрылась дверь старшая дочь спросила младшую.

Грета, где ты откопала это чучело?

Так никого почти не осталось, а он казался таким умным и милым. Только теперь я поняла какой он слизняк!

Фрейлен Хельга, спасибо вам за то, что отвадили его от нас. Вы такая смелая и сильная. Нам так приятно принимать в гостях такую героиню! Расскажите, как вы заслужили свои ордена.

К сожалению, я дала подписку о неразглашении. О моих делах в общем правильно написали в газетах. Запомните — кто всем болтает о своих подвигах, тот и свиста пули не слыхал! Настоящий герой не болтает, он делает!

Но вы же выполняли цивилизаторскую миссию и ничего не боясь ….

Запомните — в бою боятся все! Не верьте тому, кто скажет, что свист пуль для него приятная музыка. Это или лгун или дурак. Только одни могут в момент опасности загнать страх вглубь себя и всё равно делать своё дело, а другие от страха превращаются в тряпку. Вот и вся разница. Могу вас успокоить фрау Крамер, ваша дочь служит в спокойном месте. Что же касается тебя парень …. я знаю чего ты опасаешься — как же так, без меня всех врагов разобьют. Не беспокойся, врагов хватит на всех. Никогда и никуда не просись добровольцем. Понадобиться — призовут и тебя не спросят. А насчёт цивилизаторской миссии … убеждение тут не работает, приходится действовать пулемётами. Я на это насмотрелась вблизи. Надо тебе парень поступить на службу в какой-нибудь госпиталь. Вот там ты поймёшь, что такое война. И господа, хватит об этом! Мне так приятно побыть в обычной немецкой семье, словно нет никаких ужасов и всё как раньше. Поверьте, для меня это очень важно.

Вечером, лёжа в кровати, Хельга услышала за стеной разговор Эльзы с отцом.

Скоро придёт ещё посылка с мылом. Я отправила её перед самым отпуском. Надеюсь, прежними ты распорядился как надо?

Конечно! Ты же вложила в первую письмо, чтобы я продал мыло как в 22 году.

Да, ты говорил, что тогда разрезал каждое мыло на 4 части и каждую продал как целый кусок.

Мать, чуть с ума не сошла от радости, увидев, что там за начинка. Для тебя это не опасно?

Там этим занимаются многие. Только одни посылают барахло и продукты, а я же служу на складе еврейских вещей. Это настоящий Клондайк. Но время от времени и мне для маскировки придётся посылать такие же посылки чтобы не выделятся на общем фоне. Ну ты и этому найдёшь применение. Это были приятные вести. Теперь будет разговор о неприятном.

Тебя могут убрать со склада?

Пока нет, но не это самое плохое. Большие партии драгоценностей посылать рискованно. Я буду присылать первоклассные вещи с начинкой. Вещи продавай, а драгоценности прибереги.

Почему? За них дают большие деньги.

Ты сам говорил, что деньги могут стать раскрашенной бумагой, а золото всегда останется золотом. Надейся на лучшее, но всегда будь готов к худшему — твои слова.

Неужели ты допускаешь …

После Сталинграда я допускаю ВСЁ!

Мой бог!

Поэтому и прибереги золото. И ещё — мы живём слишком близко к восточным границам. Цель русских — Берлин, а наш Франфуркт лежит как раз на их пути. Так что лучше поменяйся жильём с дядюшкой. С тем что живёт недалеко от другого Франфуркта.

Но он же предлагает слишком мало за дом и магазин.

Если сюда придут русские, этот дядя приползёт к тебе на брюхе. Зато его деревня расположена на пересечении 4 важных дорог. Для начала построим там небольшую гостиницу с кафе, автомастерской, магазином, рестораном и бензоколонкой, и мы не пропадём, кто бы не выиграл в этой войне. Возьми вот эти документы.

Что это?

Патент и технология производства строительных блоков из угольного шлака.

Их владелец уже на небесах, так что с этой стороны проблем не будет. Многие наши города лежат в развалинах и это ещё не конец. Так что спрос на эту продукцию будет, и ещё какой. В любом случае Крамеры свою войну не проиграют.

Сначала я жалел, что у меня первым родился не сын, теперь я этому рад. Моя дочь!

Так есть в кого!

И они оба счастливо засмеялись. Хельга в очередной раз поняла смысл фразы — «Кому война, а кому мать родна!» Сотни тысяч людей сгорели и ещё сгорят в крематориях, чтобы вот такие немцы получили богатство, открыли гостиницу и завод шлакоблоков. Для этого погибают солдаты на фронте, для этого она лезет под пули! Ну что за жизнь? Хоть вешайся! Больше оставаться в этом по настоящему гостеприимном доме она оставаться не могла. Уже на следующий день она снова сидела в поезде увозящего её в германскую столицу.

Глава 4

Хельга вернулась совсем в другой Берлин — Берлин 1943 года. Когда она уезжала отсюда он был другим. Словно несколько лет не видишь человека, а встретив снова, поражаешься — как он постарел! Тогда Берлин тоже был столицей воюющего государства, но воюющего успешно и изготовившегося железной рукой схватить давно уготованную победу.

На хмельном пиру войны он лежал как блюдо на которую вот-вот положат голову убитого врага. Даже когда стало ясно, что наступление в России остановлено, что непобедимость бронетанковой техники вовсе не то «чудо», какое имелось в виду, что этот многократно превозносимый «боевой дух» вовсе не данность раз и навсегда, а зависит от многих, очень многих причин, и вовсе не от воли божьей и, даже страшно сказать, не от воли обожаемого фюрера. Даже тогда, когда все это стало ясным, столица держалась.

Она держалась, как человек потерявший проценты со своего капитала, но не сам капитал. На который обязательно набегут — такое уж у него свойство — новые проценты. В поездах, трамваях, пивных, у вывешенных бюллетеней уже не слышались, как раньше разговоры доморощенных стратегов - «политикеров»! Кончилась пора бесконечных прогнозов близкой победы, горделивого перебирания доводов в её пользу, высчитывания сколько километров осталось немецким войскам пройти до Москвы, Сталинграда, Баку и сравнения этого с расстоянием от центра Берлина до его окрестностей. Исчезла потребность общаться друг с другом по любому поводу, а по существу — для обсуждения все новых вариантов того же счастливого конца. После Сталинграда, неудачу в России (слово «Разгром» еще избегали), уже нельзя было ни скрыть, ни замолчать, ни преуменьшить.

Если раньше вместе со словом «Россия» обязательно звучало: «немедленное падение», «подавление остатков сопротивления», «последнее решающее усилие», то теперь: «эластичная оборона», «выравнивание линии фронта», «непредвиденные аспекты войны». Раньше писалось «Апогей нашего наступления», сейчас «Собирание сил для нового удара» (куда-то исчезло слово «решающего»). Теперь Геббельс вещал: «Мы видим вдали свет нового утра, но за это утро еще надо бороться. Конечно мы без сомнения победим, но победу нам никто не подарит — её надо выслужить и нести потери с достоинством!» Теперь немцев уныло думали: «Война становится бесконечной».

Да, Берлин стал другим. Стал Берлином после поражения. На всем городском транспорте, словно слой пыли, были видны заторможенность, усталость, равнодушие. В метро(унтергрунде), никогда не бывшем особенно уютным, но всегда чистом, теперь повсюду валялись окурки и обёртки. Стекла трамваев похоже не мыли с осени. Работали в транспорте в основном женщины и старики.

Выйдя из вокзала, Хельге пришлось остановиться пропуская строй солдат. На ходу они пели «Лили Марлен». Странно, эта песня могла звучать и как любовная лирика и как военный марш. Очень не простая эта песенка: тоска солдата по дому, по любимой девушке, которая еще недавно была так близко и уже так далеко. И она помахала им вслед платком. Солдаты оглядывались, песня все удалялась и вдруг Хельга поняла, что на улице замерло все движение и все уставились именно на неё. Тут она поняла, что стоит-то она под уличным фонарем, вдаль уходят солдаты, а она машет им вслед. Просто живая картинка к этой песне.

Перед тем как отметится в комендатуре, она решила сходить в кино, на недавно вышедший фильм «Великая любовь». Перед фильмом показывали документальный киножурнал. Меньше всего Хельге хотелось видеть на экране войну, но деваться было некуда. Странно, среди всего прочего показали и Гитлера на строительстве какого-то автобана. Странно, ведь это было еще до войны. Не было никаких механизмов, только землекопы с тачками и лопатами. Произнеся речь, как всегда начав неуверенно, а закончив воплями, Гитлер принялся копать своей фюрерской рукой. Он отшвыривал землю словно это были его политические противники. Крупным планом показали его лицо: мешки под глазами, бегающие глаза. Он и несколько секунд не смотрел в одном направлении. Но иногда его глаза вдруг застывали. Это всегда совпадало с изменениями во всем лице. На какой-то миг оно словно застывало, а после опять приходило в движение. Весь он был какой-то аритмичный. Даже в движениях лопатой было что-то нервное. Невозможно было понять чего от него ждать в следующую секунду — то ли засмеётся, то ли заорет, то ли упадет на землю и забьется в нервном припадке. Но не этим ли он заводил толпу? Хельга отметила про себя — раньше, когда на экране появлялся Гитлер, в кинозалах начиналось оживление. Но в этом зале стояла тишина, хотя фюрер старался изо всех сил.

Зарегистрировавшись, где надо, Хельга задумалась — впереди целых три недели отпуска после ранения. Натали с подругой еще не приехали, надо же где-то жить. Идти в управление СС не хотелось и она купила «Дойче альгемайне цайтунг», сразу открыв газету на странице объявлений. Выбрав графу «Сдаются комнаты» девушка углубилась в чтение. Наконец ей понравился один адрес и она направилась туда.

Дверь открыла тихая, благообразная старушка лет 60-и. Глаза в сетке маленьких морщинок — сама доброта.

Увидев перед собой девушку в эсэсовской форме, она очень удивилась, но сразу пригласила войти. О цене договорились быстро. Засыпая Хельга чувствовала, как побаливает голова, но по сравнению с тем, что она испытывал раньше, это была благодать. Спала она без снов и больше концлагерь ей не снился никогда.

Постепенно хозяйка и квартирантка познакомились поближе. Звали старушку фрау Эмилия Хофманн и была она ярой общественницей. К ней постоянно приходили из разных национал-социалистических организаций, с разными запросами и докладными. Она часто уходила по делам и возвращалась очень поздно. Чаще всего к ней заходил блоклейтер этого квартала, мужчина средних лет, инвалид еще первой мировой войны.

Неизвестно как, но ему попалась газета с описанием подвигов Хельги в Варшаве. Вместе с фрау Эмилией они донимали Хельгу призывами выступить на разных собраниях: патриотический долг истинной немки, …. воодушевить..., вселить в сердца …., и т. д. и т. п. Чтобы они отстали, пришлось показать справку из госпиталя о контузии и подписку о не разглашении из СС. Им удалось добиться только того, чтобы она посетила несколько партийных собраний во всей своей красе. Чувствовалось, что на неё все глазеют как на редкого зверя в зоопарке. Но фрау Эмилия просто сияла от восторга, показывая всем какая героиня у неё живет. Это возвышало её в глазах всех присутствующих. Хельге очень нравилась тихая, домашняя обстановка. Как похоже это было на её жизнь в Ротенбурге с мамой. Как же хорошо!

В один из дней фрау Хофманн, гордясь показала ей именное приглашение в берлинский Спортплац на «Торжественное собрание старых женщин Германии», где будет выступать сам Геббельс! Так она хотела показать своей квартирантке, что тоже кое что стоит. В приглашении говорилось, что каждая приглашенная может привести одного родственника. Хельга согласилась, жалко что ли. Пусть все думают, что она её дочь или внучка. Пусть завидует той раз внучка такая героиня. И Хельга одела свою форму эсэсовки, нацепив все награды. Фрау Эмилия тоже оделась в лучшую одежду. На её черном пальто был целый иконостас разных значков за разные сборы: металлолома, старой обуви, утиля, бутылок и черт его знает чего еще. Но над всем этим красовался партийный значок со свастикой, и тут Хельга присвистнула - значок-то был не простой, а с ободком из чистого золота. Такой значок был у вступивших в партию Гитлера до того, как он захватил власть. Сейчас такой значок давал большие привилегии и стоил иного ордена.

В Спортплатце, где проводились все важные партийные митинги, Хельга увидела огромное количество старых женщин. Все они были так наэликтризованны самим фактом своего пребывания здесь, и того, что им предстояло, что казалось с них сыпятся искры. Среди них иногда мелькали юнцы, стриженные под бокс и лорееподобные девицы с косичками. Прослойка молодежи только подчеркивала характер собрания. Хельга никогда не думала, что тысячи старух могут быть такими единообразными, такими единодушными и боевитыми, как солдаты в строю легиона Древнего Рима! Они были как гигантский подсолнух с тысячами зернышек, одинаковых и максимально сближенных, и этот подсолнух обращался к солнцу, которое вот-вот должно было взойти на украшенную коврами, цветами и портретами сцену. Хельга не понимала — зачем все это нужно для правительства? Ясно когда промывают мозги солдатам на фронте, рабочим на заводе, юнцам из «Гитлерюгенда», даже простым матерям — от них так или иначе зависит быть или не быть гитлеровскому рейху! Но зачем разводить весь этот сыр-бор перед старухами? Они-то что могут? Какая Гитлеру польза от них?

Море пожилых женщин сдержанно бушевало, в стенах Спортплатца стоял сдержанный гул. На всех, на всех без исключения лицах было довольство собой и всем, что здесь происходит. И все это было искренним, не показным. А ведь тут не было старушек из семей промышленников или генералов — все из среднего класса, самый что ни на есть народ. Хельга даже не знала с чем это можно сравнить. Если с проповедью в церкви — так там страсти умерялись ритуалом церковной службы. Если со свадьбой или крестинами — так не старухи же определяли там ход и настроение праздника! Это подогревало их, делало значительнее в собственных глазах. Все знали — будет выступать Геббельс.

Когда на сцене появилась его маленькая, невзрачная фигура, все женщины вскочили так, что не у каждого солдата-новобранца получилось бы так вытянуться перед фельдфебелем. Куда только девались их радикулиты и ревматизмы? Все забыли свои трости и костыли! А ведь тут были тысячи старух и ни одна не замешкалась, не опоздала! И Хельга еще раз убедилась, что национал-социализм может творить чудеса.

Геббельс прошел сцену наискосок, волоча ногу и остановился у микрофона. Его лицо было желтоватым, глаза блестели как антрацитовые. Хельга видела много людей у которых характер лица определяли глаза. Иногда нос или усы. А у Геббельса самым главным в лице был рот. Это был какой-то уникальный механизм, словно оркестр, где все: губы, зубы, морщины у рта, язык, даже то показывающиеся, то скрывающиеся дёсны — все играло свою партию и все вместе создавало картину соответствующую и усиливающую содержание речи.

Геббельс восхищается — губы растянуты почти до ушей, видны зубы и десны, морщины разбегаются веером и благодушно уходят к ушам.

Иногда, произнеся особо цветистую фразу, он вообще не закрывает рот, так и стоит с раззявленной пастью несколько мгновений. Бурных мгновений, потому, что в эти мгновения всегда звучат бурные аплодисменты, крики и взвизги.

Геббельс негодует — теперь, живущий по своим собственным законом рот, закрывается как кошелек на «молнии» . Слова вылетают как из боевой трубы. Фразы как пулеметные очереди и каждая разит врага.

Сама речь как водопад. Она не течет, она падает с такой силой, что затопит любую аудиторию, и никто не выплывет, пока обожаемый рейхсминистр сам не заткнется. А по накалу чувств это извержение вулкана сжигающее все на своем пути. Все-таки Геббельс необыкновенный человек, не даром его кое где называют «Карлик Бездонная Глотка!»

Гитлер заводил толпу истерическими выкриками и трансом, А Геббельс действовал напором вполне связанных, но гипнотически повелительных словесных конструкций. Голос, вырывающийся откуда-то из глубины хилого тела, поражал своей густотой, а само тело — выносливостью. Геббельс мог ( тут Хельге пришло на ум русское грязное слово) четыре часа подряд без передышки. Бывало, что от его речей, люди падали в обморок. Девушка глянула на сидевших в креслах — как же, размечталась! Все до единой пожирали Геббельса глазами и впитывали в себя каждый звук, исторгаемый его пастью.

Начал он, умильно растянув рот: «Дорогие мамочки!» По залу пошла волна восторга и умиления. Смысл речи сводился к объяснению задач «дорогих мамочек» и «старых женщин Германии стоящих у истоков нации» в свете текущего момента. Тут Геббельс простер руки к небу и завопил так, что, казалось сейчас рухнет потолок: « Есть три кита, на которых стоит и будет стоять старая немецкая женщина: любовь, ненависть и гордость! Любовь — к фюреру, ненависть — к врагам нации, гордость — принадлежностью к высшей расе!»

Вот итак, просто и понятно было сказано главное. А дальше пошло наполнение этого главного конкретными делами.. При этом рейхсминистр влезал в любые мелочи быта. И это мамочкам нравилось!

Любовь к фюреру имеется! А как её проявлять? Какая любовь нужна фюреру? О, тут возможностей непочатый край. Чистить картошку в собственной кухне — думаете тут нет души прекрасных порывов? Э нет! Чем тоньше картофельная кожура, тем экономнее вся операция, тем больше пользы для тебя любимой, для твоей семьи, тем больше сил прибавляется нам всем. А для чего нужны эти силы? На благо фюреру и рейху! А сколько любви можно выразить простыми вязальными спицами, не говоря уже о вязальном крючке. Ведь именно ими вяжутся теплые вещи так необходимые нашим героическим солдатам.

Тут Геббельс закатил глаза к небу и вознес вверх руки, казалось он сейчас рухнет на колени, словно дикарь племени мумбо-юмбо перед идолом-тотемом, и заорет «Алилуйя!». На колени он не упал, но действительно заорал: «А СБОРЫ СТАРОЙ ОБУВИ, ОДЕЖДЫ И ОТБРОСОВ!!! НЕТ СЛОВ, ЧТОБЫ ВЫРАЗИТЬ ВАМ БЛАГОДАРНОСТЬ ЗА ВАШЕ УЧАСТИЕ В КАМПАНИЯХ ТАК ВАЖНЫХ ДЛЯ ВОЮЮЩЕЙ СТРАНЫ!!!»

Он еще долго говорил подводя все к одному — любовь к фюреру доказывать можно и нужно, ежечасно и ежеминутно. И когда мужчины доказывают её в сражениях и на заводах, вы — старые немецкие женщины можете доказать её в пределах собственной кухни.

Перейдя к ненависти, Геббельс, приведя в соответствие со сказанным свой удивительный рот, заявил, что здесь еще большее поле деятельности. В тысячелетнем рейхе весь народ стеною стоит за обожаемого фюрера, НО … Еще есть шептуны, маловеры и критиканы. Вот здесь и место для святой ненависти. Она должна выражаться в том, чтобы везде, где только можно, выявлять эту заразу, более страшную чем чума, и немедленно докладывать об этом блоклейтерам, в полицию и гестапо. Затем была преподана целая система доносов на ненавистных врагов обожаемого фюрера.

И наконец третье — гордость! В чем она проявляется? Конечно в любви к фюреру и ненависти к его врагам, но это еще не все. Тут Геббельс сделал паузу. Несколько раз он открывал рот и все думали, что он продолжит, но рот захлопывался. Ожидая, когда же он наконец скажет это самое главное внимание аудитории накалились до предела. Все слушательницы так подались вперед, что стало страшно за сидящих на балконах в первых рядах - как бы они не вывалились.

Оказалось расовая гордость заключается в том, чтобы всеми силами и способами помогать избавлению и очистке земли от низших рас. Повсеместному их уничтожению во имя высшей справедливости. Перед всеми немцами сегодня стоит эта святая задача, в том числе и перед вами — старыми женщинами Германии. Вы воспитываете и вдохновляете своих внуков и детей. То как они будут выполнять эту великую миссию зависит от вас! От вас зависит будущее всего нашего народа!

Хельга поняла - рейхсминистр сволочь, скотина, мерзавец, кто угодно, но только не дурак. Некоторые его высказывания стоили того, чтобы их увековечить.

«Нет честно. Я бы поставил памятник этому своему персонажу, поставил только для того

чтобы каждое новое поколение знало как просто, а главное быстро — умные, образованные, и

более чем религиозные люди сгибаются в самую унизительную позицию из возможных, превращаясь

в абсолютных дегенератов, готовых слепо идти и убивать себе подобных».

Напор речи Геббельса был так силён, что к концу Хельга устала просто физически. И тут она поняла в чем смысл этого представления. Гитлер держал немецкий народ в повиновении не только страхом перед гестапо и концлагерями, не только награбленными в чужих странах жратвой и барахлом. Дело было гораздо сложнее. Гитлер дал немцам два очень важных качества жизни — уверенность в завтрашнем дне и причастность к великим историческим событиям. Хельга помнила высказывания Натали в училище СС — Любой человек регулярно хочет жрать, не дурак выпить, не любит когда его постель заливает дождь сквозь дырявый потолок и желает время от времени развлекаться! Молодая девушка не забыла 1929-1933 годы. Как одно за другим закрывались предприятия, банкротились банки, как росло число безработных и нищих. Огромное количество людей жило в постоянном страхе, что и с ними произойдет тоже самое. Что их уволят с работы, им нечего будет есть, их выгонят из дома за неуплату и им останется только умереть с голоду под забором. Господствовал закон джунглей - «Каждый сам за себя, один бог за всех». «Выживай как знаешь, твои проблемы». Все видели в людях не друзей, а конкурентов в грызне за жизненные блага. Если оступишься, упадешь никто не поможет, не поддержит, все пройдут мимо. Это была не жизнь, это было ВЫЖИВАНИЕ!

При Гитлере, все это кончилось. Открывались новые заводы, исчезла безработица. У ВСЕХ людей наконец-то появилась уверенность, что чтобы не случилось, с голоду им помереть не дадут и под забором ночевать не придется. Тогда это значило очень много. И большинство людей не думало о том, что эта работа — производство оружия и обязательно приведет к войне. Живи сейчас, будем решать проблемы по мере их возникновения.

И второе — когда самые насущные потребности удовлетворены возникают другие. Главное из них — человек живет полной жизнью, только если делает великое, нужное многим, могущее изменить жизнь тысяч, миллионов людей. Если этого нет - это не жизнь, это СУЩЕСТВОВАНИЕ! Когда бегут день за днем, год за годом, а вспомнить нечего. Интересные события, сильные переживания, острые ощущения, где все это? Тоска, пустота, серенькое существование.

Вот так и все эти старые женщины, собранные здесь. Из чего состояла вся их жизнь? Из сплошных приспособлений: к обстоятельствам, к мужу, подрастающим детям, лавочникам, соседям, обычаям, неписанным правилам поведения. Большинство из них и не стремились никуда из своих чистых комнат и кухонь. О мире за их пределами они узнавали от других людей. Они были «никто» и звать «никак». И вдруг оказалось, что в том внешнем мире есть место и для них и почетное место. Они — хранительницы очага, они много значат, их уважают министры и генералы. Каждой казалось, что Геббельс обращается к ней лично. Сам рейхсминистр говорил ей как она важна для всего НАРОДА! Каждая невольно ощущала — ты можешь изменить мир, ты всесильна и всемогуща, ты почти бог! Этот митинг был самым ярким событием в их жизни. Это был их звездный час.

Хельга вспомнила себя 14-и летней девчонкой в лагере БДМ в Баварии, тот поход в горы. Свои ощущения и переживания, свой сводящий с ума восторг, свои многократные, почти оргазмы, у ночного костра. Как у неё тогда пела душа! Как она была благодарно тому, кто сделал возможным такие ощущения. Как она была готова выполнить ЛЮБОЕ его приказание и выполнить его с радостью, свято уверенная, что это её собственное желание. Вот так и эти женщины здесь. Сейчас Геббельс был как дудочник-крысолов из детской сказки. Что от них был нужно? Жертвы! И они сами шли на эти жертвы задурённые своей любовью, своей ненавистью и своей гордостью. ВСЯ Германия, ВЕСЬ немецкий народ должны быть уверенны, что брошенные им нацистами лозунги и есть их собственные желания и стремления. Чтобы их не пришлось гнать силой к цели указанной гитлеровской сворой, а они сами бежали к ней. Чтобы никому не пришло в голову сомневаться в том, что им вещают с высоких трибун. Делай «ВОТ ЭТО» и делай «ВОТ ТАК». Ну а если ты все еще недоволен тем, что есть. Если ты все еще задаешь идиотские вопросы: « А зачем ...», «А почему ...», «А что будет потом ….», то тебе надо прогуляться в ближайший концлагерь. Там тебе на все твои вопросы ответят и мало тебе не покажется.

Вечером, вернувшись домой Хельга за ужином сказала: «Фрау Эмилия, это было потрясающе! А как вы получили приглашение в Спортплац? Как вы стали общественной деятельницей? За что вас наградили золотым партийным значком? Не у каждого генерала есть такая награда, а у вас есть!» Хозяйка буквально засияла от удовольствия и рассказала свою историю. Так Хельга узнала еще одну историю, как из простой обывательницы сделалась нацистка.

История Эмилии Хофманн.

Всю жизнь я страдала. В детстве от голода и страхом перед хозяином. В нашей деревне никто не хотел на него работать, а мне пришлось. Отца насмерть ударила лошадь. Мать умерла еще раньше. Маленьких братьев разобрали родственники, а мне было уже 14. «Ты уже большая, можешь сама себя прокормить» - сказали мне. Работала я от зари до темна и не видела в жизни ничего кроме сарая, который надо было вычистить и коров, которых надо было доить.

Даже в церковь я не могла пойти из-за своих лохмотьев. В 18 лет, меня ударил рогами бык и меня отвезли в монастырь в горах. Монахини кормили и лечили меня. Первый раз в жизни обо мне кто-то заботился. И я после выздоровления, осталась в монастыре. Он находился среди лесов на склоне горы. Ни за что на свете я не хотела назад в деревню. Я хотела стать монахиней, готова была работать день и ночь, только бы мне разрешили остаться тут, в тиши и чистоте. Так я представляла себе рай.

Но разве что-нибудь хорошее может продолжаться долго?

Раз в год, во время сбора винограда, в монастырь приходил бондарь — чинить винные бочки. Он был старше меня на 10 лет и все говорил, что у него умерла жена и осталось четверо детей. Я не понимала, зачем он мне все это говорит. Но монашки загорелись идеей устроить мою судьбу и четверых маленьких детей. Как я плакала, как умоляла разрешить мне остаться! Но абатисса сказала мне: «Пригреть сирот, вот настоящее богоугодное дело! А биться лбом об пол может любая дура!»

Я вышла замуж и из рая попала в ад! Нет, мой муж был человек хороший, честный, трудолюбивый, но слабый. В доме всем заправляла его мать. С её характером она и мужа уложила в могилу и двух невесток загнала в гроб. Муж меня жалел, но матери боялся как огня и ни разу за меня не заступился. Опять я только и знала, что ухаживать за скотиной, чистить сарай и выполнять всю работу по дому.

А свекровь занималась детьми - это да, это она умела. И дети относились ко мне, как к батрачке. Как только наступала весна, муж собирал свои инструменты и уходил до поздней осени. Уходя он пел песни, потому, что долго не увидит ненаглядную мамочку. А я оставалась. Конечно люди угощали мастера за работу, да и работа у него была при вине. И он постепенно пристрастился к этому делу. Свекровь орала, что все это из-за меня, ведь раньше он не пил.

Я бы ушла из этого дома, но у меня родился сын. Боже, как я была счастлива!

Я думала, что теперь-то мать мужа подобреет, ведь это её внук. Ага, как же! Она орала, что сына я нагуляла пока муж ходил на заработки, а мой пентюх при матери боялся даже приласкать сына. А ведь он был весь в него. Поняла я, что в этом доме мне достанутся одни беды и ожесточилась. Стала я, молясь богу, просить его: «Сколько можно жить такой женщине, как моя свекровь?! Не пора ли тебе прибрать её к себе?!» Видно бог моим молитвам внял. Прихожу я как-то утром с выстиранным бельем, а старуха лежит поперек порога, хотя еще час назад ругалась так, что хоть уши затыкай.

Похоронили мы её и зажили наконец спокойно. Прошел год — опять беда. Нанял муж двух подмастерьев. Один оказался вором. Налетели конные жандармы, его уже и след простыл, а у нас нашли часть ворованных вещей, которые он не успел прихватить с собой. А законы при железном канцлере были строгие — мужа посадили. Пришлось продать все за бесценок и поехать вместе с сыном вслед за мужем, в торфяные места.

Нанялась там в прислуги, работала от темна до темна. Хозяева меня не обижали. Сына подняла, кое-что поднакопила. Когда у мужа кончился срок, поехали мы в Берлин, где строили большой завод и требовались всякие рабочие. Муж работал, я не бездельничала. Кое чем обзавелись. Эти годы были самыми лучшими в моей жизни. Сын вырос, тоже стал работать. Пуще всего берегла я его от болезней, да от разных смутьянов. А вот от войны не уберегла! Много воды утекло пока мы с отцом распрямили спину. Наступил 1914 год! Согнуло нас горе! Когда в 1916 году мы получили похоронку, как я сама не умерла? До сих пор не пойму! Муж каждый вечер — в пивную. И поняла я — ВСЁ! Не выбраться! Осталось нам как-нибудь дожить свои годы и всё — ФИНИШ!

В 1923 году случилась ИНФЛЯЦИЯ. Все наши сбережения, что мы с мужем копили всю жизнь, превратились в ничто.

Сколько ударов судьбы выпало на нашу долю, а тут еще и это! Не выдержал муж такого и умер. Так осталась я совсем одна-одинёшенька на всем белом свете! В ту пору работала я в большой прачечной. Много женщин надрывались там на тяжелой работе. Замужних мало, все больше вдовы да непутёвые разные.

Ни с кем я не дружила — все какие-то языкастые, хваткие, бесстыжие. И заметила меня управляющая, фрау Ингрид. Она тоже таких не любила. Вся такая улыбчивая, спокойная, строгая но справедливая. И, как я, одинокая. Жила она при прачечной. Комната и кухня у неё как шкатулка, всё блестит. Сына у неё тоже убили французы. Рассказали мы друг-другу все про себя и подружились. Как-то раз она мне говорит: « Если мы, немцы сами не возьмем свою судьбу в свои руки — наша нация погибнет!» Я не поняла, что она имеет в виду. Кто там у власти: канцлер Бисмарк, кайзер Вильгельм, президент Эберт — мне без разницы! Но мне нравилось сидеть в чистенькой кухне фрау Ингрид, и слушать что в конце концов наша общая жизнь, а значит и моя, обязательно наладится. Многое из того, что она мне говорила было мне понятно. Даже если бы не было инфляции 1923 я все равно бы не смогла завести собственное дело — из-за универсальных магазинов. А кто владельцы этих магазинов? Кто все ростовщики? Евреи! Они все равно, как пиявки, высосут все соки из труженика-немца. А как нас ограбил версальский договор! Это же всем ясно.

Я удивлялась, что такая же простая женщина как я, знает все эти тонкости. Она ответила, что еще совсем недавно была такой же как я. Но недавно ей выпало счастье — через своего племянника, владельца небольшой пивной в Мюнхене, она познакомилась с теми, кто борется за новый порядок, в котором будет хорошо жить всем немцам. Есть тот, кто печется обо всех нас, как о собственных детях. Я спросила: «Вы имеете в виду господа нашего?» Она рассмеялась и ответила: «Не совсем, хотя новым мессией его уже называют многие. Как господа нашего его преследуют и хотят распять!» «какой ужас! Неужели в наше время такое возможно?!» «Нет, если мы встанем вокруг него стеной и будем беспощадны к врагам его!»

Потом я узнала, что тот, кто стоит во главе ДВИЖЕНИЯ арестован и за его сподвижниками идет охота. Но они, как первые христиане, готовы принять муки смерть за свое учение — на счет универсальных магазинов и евреев. И она спросила — готова ли я помогать им? Конечно я была готова на все ради таких мучеников.

И она познакомила с одним из них. Он скрывался потому, что был рядом с тем, кто их вёл, когда они вышли на улицы под своими святыми знамёнами. Услышав, что его хотят распять, я сказала, что не пожалею ничего, чтобы спасти такого святого. Евреи и универсальные магазины мне ни к чему, а ростовщики тем более.

И я целый месяц прятала его и двух его друзей в своем угольном сарае. Носила им еду и газеты, сообщала, что вокруг творится. Жрали они в три горла, а газет прочитывали целую кипу каждый день и страшно ругали красных. Мой сарай ходил ходуном, хотя по моему их не очень-то и искали. Потом все успокоилось и они вернулись в Мюнхен. Однажды фрау Ингрид сказала, что нас обеих пригласили в Мюнхен на съезд НСДАП. Я удивилась, а мне-то что там делать? Но она сказала: «Ты имеешь заслуги!» И вот там я впервые увидела нашего великого фюрера! Вот с тех пор я и стала национал-социалисткой и выполняла все, что мне поручали: давала ночлег, принимала и передавала посылки, развозила партийную литературу и много чего еще. А один из тех, кого я тогда прятала, в сарае теперь очень большой человек. Понимаешь? ОЧЕНЬ большой человек! И не забывает меня! Отсюда и все мои привилегии!

Проходили дни за днями. Хельга поражалась активности своей квартирной хозяйки. К ней постоянно приходили деятельницы из разных общественных комитетов. Фрау Эмилия вечно с ними что-то обсуждала, уходила с ними, потом возвращалась. Чаще других приходил блоклейтер этого района, инвалид еще первой мировой войны Шонинг.

Хельге хотелось проводить вечера просто в домашней обстановке. Не тут-то было. Бурная общественная жизнь её квартирной хозяйки, как тайфун поднимала в воздух даже камни. Вечер каждой пятницы посвящался писанию писем на фронт. Молодая девушка только диву давалась, какой цирк тут устраивали из-за самой малости. Однажды блоклейтер притащил свою племянницу, привезенную им из какой-то деревни, чтобы приобщить к «патриотической работе в рамках этого квартала». Племянница явно не желала приобщаться, а дядя наверно просто хотел чтобы она меньше шлялась вечерами по улицам.

Потом племянница рассказала Хельге свою историю. Её отца убили на фронте, кроме неё в семье было еще трое детей и дядя честно сказал, что помочь всем не может, а вот устроить судьбу одной ему по силам. В деревне жили по простому и там никому не приходило в голову, когда приходила похоронка видеть в этом повод для восхваления фюрера и родной партии. Дядя и тут постарался. В Берлин полетели телеграммы, что почетная смерть главы семьи на поле боя удесятерила энергию оставшихся, что они только и мечтают как бы совершить еще подвиги, готовы к новым жертвам и свершениям во имя …..

Дорвавшись до столичной жизни племянница пустилась во все тяжкие и при этом ни разу не попалась. У неё, как у древнего бога Януса было две стороны, два лица. К дяде, тёте, общественным деятельницам, в отряде БДМ она была обращена одной стороной. Ну просто идеал настоящей арийской девушки. Никаких «Бубикопф» (мальчиковых стрижек), а светлая коса, уложенная в круг на затылке. Скромно опущенные глазки. Синяя юбка ниже колен. Брошка с изображением Гитлера. Правда у неё эта брошка почем-то всегда была приколота вниз головой. Что было с другой стороны племянницы было никому не известно, так же как никому было неизвестно, что происходит на обратной стороне луны.

Расстилание на столе чистой скатерти, раскладывание письменных принадлежностей, рассаживание по местам — все это было как церковный ритуал, как подготовка к торжественной молитве. Казалось, что блоклейтер и фрау Эмилия сейчас завопят: «Алилуйя!». С такой торжественностью церемонимейстер букингемского дворца объявлял придворным о выходе королевы. Пачку бланков приносил дядя. Деньги на их покупку собирали жители квартала, это тоже входило в «патриотические свершения». За беготню с кружками для пожертвований младшие гитлерюгендовцы получали билеты в кино.Оставшиеся, после написания писем, бланки продавались. Деньги от их продажи шли в госпитали. Надо сказать, что в свой карман дядя-блоклейтер не положил ни пфенинга. Письма были стандартные. В них сообщалось, что такая-то национал-социалистическая организация (Союз немецких женщин, Гитлерюгенд, и т. д.) сообщает солдату такому-то, о своих достижениях в патриотической работе в тылу: сборы всякого утиля, стеклотары, металлолома и т.п и т. д. Дальше шли цифры чего и сколько конкретно и торжественные заявления, что солдат может воевать спокойно — товарищи по движению в тылу не дремлют. Дядя помнил всех, кто из этого квартала был в армии и всех регулярно одаривал такими посланиями, никого не забыл.

Хельга знала какая радость для солдата получить письмо из дома. Она помнила как радостно билось сердце когда она слышала: «Функ Хельга! Вам письмо!» С какой радостью она вчитывалась в написанное отцом, как она любила перечитывать эти строчки, хотя уже давно знала их наизусть. Эти письма были для неё словно зарядка аккумулятора, были огромной ценностью. И она ясно представила, что чувствовал любой солдат услышав, что ему пришло письмо, и что он испытывал найдя в конверте вместо послания матери, жены или сестры, отчет о каких-то тряпках и бутылках. Какими словами он реагировал на такое письмо. Хельга спросила: « И вам отвечают с фронта?» «Да, конечно!» - ответил блоклейтер. Фрау Эмилия достала из шкафа целую пачку писем и передала ему. Тот зачем-то встал и начал читать.

« ...уважаемый господин блоклейтер Шонинг. Вам пишет ефрейтор Вилли Шмидт живший в угловом доме на пятом этаже. Я и мои боевые товарищи шлем вам нашу горячую благодарность за то, что вы не щадите себя на ниве патриотизма и умоляем вас не снижать усердия. Нас просто осчастливили результаты, которых вы добились, особенно в сборе старого тряпья и драных галош. Ведь все это пойдет на нужды вермархта, может и нам пришлют наконец теплые вещи. А зима здесь не жаркая и только мысли об обожаемом фюрере согревают нас долгими, зимними вечерами.

Заклинаем вас не жалеть сил в компании по экономии электричества, и настоятельно вам рекомендуем отказаться от освещения мест общего пользования. Хватит с вас и свечек, конечно если в каждом сортире будет висеть огнетушитель самой лучшей немецкой фирмы «Минимакс ...».

Хельга поняла, что этот ответ сочиняли целым взводом, а может быть и ротой. Представила она, как ржали солдаты при этом и какие раздавались похабные комментарии и предложения, и сама чуть не расхохоталась. Глянула она и увидела что племянница тоже беззвучно давится от хохота. А фрау Эмилия и дядя блоклейтер были преисполнены значимости и важности. Постепенно, глядя на них охота смеяться пропала. И поняла тогда Хельга, что они всерьез верят в значимость, полезность того, что делают. Им жизненна была важна ВЕРА в то, что они делают, пусть маленькую, но часть ВЕЛИКОГО ДЕЛА, что принесет счастье многим-многим людям! Они и живут этой ВЕРОЙ! Отними её у них и что с ними будет? Это будет КРАХ ВСЕЙ ИХ ЖИЗНИ! Для них это будет хуже смерти. Ведь блоклейтер — это самая низшая должность в НСДАП, за неё даже не платят зарплату. Фрау Эмилия вообще уже может почивать на лаврах., пользоваться своими привилегиями. Вспомнила тут Хельга схваченного в Славянске подпольщика Сердюка. Как он тогда сказал им всем

….. Никогда вам не понять нас! Мы испытываем почти оргазм, когда видим как колосятся до самого горизонта поля пшеницы, когда видим, как выливается из мартенов целые реки жидкой стали, когда видим, как съезжают с конвейера одна за другой сотни машин, когда видим много-много чего еще. И когда понимаем, что все это чудо стало возможно благодаря НАМ! Мы ощущаем себя всемогущими, сильнее богов,нам все по плечу. Мы делаем ВЕЛИКОЕ ДЕЛО! Это приносит нам неописуемую радость, почти оргазм. И ради этого чувства мы готовы всем пожертвовать, даже своей жизнью. А от чего испытываете почти оргазм вы?! От того, что можете набить свой карман, до рвоты напиться и нажраться, напялить чужое барахло! И чем больше и больше у вас этого, тем больше ваша радость! Жаль мне вас, никогда вам не испытать такого наслаждения, какое испытываем мы! То, что для вас ценно, для нас пустяки! И жизнью своей вы никогда не сможете пожертвовать, а мы можем! Никогда вам нас не понять! Никогда вам нас не победить!

И вот теперь, глядя на свою квартирную хозяйку и блоклейтера, Хельга вдруг поняла в чем их радость. Они ощущали свою ПРИЧАСТНОСТЬ К ВЕЛИКОМУ ДЕЛУ. И это ощущение было для них важнее всяких материальных благ. Может они блаженные дурачки? Но почему-то смеяться над ними расхотелось. Стало и жалко их и в то же время завидно. Если у народа не будет ГЛАВНОЙ ИДЕИ, то он быстро превратится в тупое стадо. Разве лучше когда национальная идея народа звучит так — ЗАШИБАЙ БАБЛО! Тут Хельга почувствовала, как опять стала раскалываться голова. Нет, нет скорее прочь отсюда!

Хельга любила бродить по улицам одна. Одиночество в большом городе это совсем не то, что на природе. В нём нет ничего от той умиротворенности, которая охватывает тебя под деревьями, на лесной опушке, на берегу реки, на песчаной косе, когда на неё падают лучи заката. Метро она не любила и чаще всего ездила на двухэтажных трамваях. Внизу сидели в основном пожилые люди всегда сосредоточенные и самоуглубленные. Поэтому Хельга всегда поднималась на второй этаж трамвая с высоты которого открывалось гораздо большее, чем в окне внизу. Там главенствовали солдаты-отпускники со своими подружками, совсем зелёные юнцы с более старшими девицами, снизошедшими до этих сопляков только потому, что взрослых парней выгребла война, и стайки девочек-подростков, лишенных мужского общества, но всем своим видом тщательно показывающие, что оно им и ни к чему. Хельга тепло улыбалась глядя на их форменные юбки и курточки с разными значками, слушая их неестественно громкий смех, обсуждение их девичьих тайн и открытий. И не было для них ничего важнее. Давно ли ты сама была такой же как они, в форме БДМ, со светлыми косами и широко раскрытыми глазами?

Где же ты, та девочка Хельга, уверенная, что впереди тебя ждёт только хорошее? Что уже близко, уже на подходе что-то огромное, великое и радостное? Что вот-вот наступит огромное-преогромное СЧАСТЬЕ и уже не кончится никогда? Словно вчера всё это было! Хельга ясно представила себе жизнь этих девочек под управлением какого-то блоклейтера. Школу, отряды БДМ, суету вокруг вечных сборов, все-таки отвлекающих от вечных причитаний матери или сестер, ожидание вестей с фронта, страх перед будущим, которое хоть и раскладывали по полочкам разные всезнайки-фюреры и лейтеры, но время от времени в нём обнаруживались какие-то тёмные и неутешительные провалы.

Хельга сходила с трамвая наугад, смешивалась с толпой и не спеша шла без всякой цели, как лодка плывущая по течению. Она любила посидеть в парке на скамье, в недорогом уличном кафе, если погода была не очень пасмурной и дождливой. Сначала Берлин предстал перед ней, как что-то цельное, одноликое и враждебное. Заставляли напрягаться военные колонны, марширующие с песнями по улицам. Просто удивительно, даже лирические и народные песни они пели как военные марши. Слова не выливались, а словно вырывались из сотен глоток. Они выговаривались словно в перебранке. Гласные буквы не смягчались, а наоборот выговаривались точно и с нажимом. Песенная протяженность, когда звук словно замирает вдали, исчезла начисто.

Но постепенно столица открылась молодой девушке, как несколько отдельных городов, каждый со своей архитектурой, населением, обычаями. Хельга познала добротность бюргерского Шарлотенбурга и безмятежность фешенебельного Груневальда, патетичность Люстгартена и гармоничную суровость Гедехтнискирхе. Улицы несли Хельгу, как несет река. Хельга отмечала её перепады, излучины, течение, то ленивое, то быстрое.

У неё появились любимые места — круглая площадь недалеко от Софи-Шарлоттенплац. Почему-то Хельга была уверенна, что где-то недалеко обязательно должно быть озеро. Маленькое, темное от окружающих её ив. Над темной водой поднимаются белые венчики водяных лилий. Их огоньки долго и нежно светятся в сумерках, а потом словно потухают, как свечки на подсвечниках из листьев. Много раз Хельга собиралась проверить, есть ли там такое озеро, так явно привидевшееся ей, но всякий раз что-нибудь её отвлекало.

Наконец пришло известие, что старшая сестра с подругой тоже приехали в Берлин. С облегчением Хельга распрощалась с фрау Эмилией и переехала к Натали в роскошную квартиру на Курфюрстендамм.

Глава 5

Долго сестры обнимались и все никак не могли наговориться и наглядеться друг на друга. За обедом Хельга подробно рассказала о своей жизни в Берлине. Натали и её подругу особенно заинтересовали мысли и ощущения Хельги на митинге в Спортплаце. После Натали сказала.

Хватит тебе сестренка копошится с мелкими людишками в самом низу жизни, рискуя головой. С этого дня ты начинаешь восхождение на вершину жизненного Олимпа. Да-да ты не ослышалась — сегодня вечером ты это сделаешь и устрою это я!

Сегодня вечером на вилле Брайтенбах, в окрестностях Берлина состоится совещание промышленных и финансовых тузов Германии. Это настоящие хозяева нашей страны. Кто бы ни сидел в кресле канцлера! Мы с Хеллен оказываем им кое-какие услуги, поэтому нас и хотят видеть там. Нам предстоит отчитаться о проделанной работе и получить новые задания. А пока отцы будут решать судьбы министров и генералов, их жены, дети, внуки и прочие родственники будут развлекаться.

Сегодня в их число попадешь и ты! Этот вечер определит всю твою дальнейшую жизнь. И я обеспечу, чтобы этот вечер прошел для тебя как надо! Сейчас займемся тобой!

5 часов подруги вертели Хельгу из стороны в стороны, подбирали ей платье, перчатки, сумочку, туфли, прическу, украшения. Учили танцевать, улыбаться, красиво передвигаться, элегантно брать с подноса бокал с вином и отпивать из него, как вести себя за столом, как смотреть и улыбаться, как реагировать и что отвечать в разных ситуациях и много-много чему еще. Когда все готовы были к выходу, Хельга не узнала себя в зеркале. На неё смотрела роскошная красавица с загадочной полуулыбкой в синем вечернем, бархатном платье в пол, струившемся при каждом шаге и переливающееся разными оттенками, с голыми плечами без рукавов,

зато в синих перчатках до локтей

синим ридикюлем на руке и меховой накидкой на плечах. С роскошным макияжем и прической «бабетта». Серьги, перстень, кулон, диадема — все было из золота с сапфирами и бриллиантами.

Хельга глядела на себя в зеркало и не могла поверить своим глазам. Хеллен и Натали тоже выглядели что надо. Вечернее платье Натали было из черного шелка с открытыми плечами без бретелей и в перчатках до локтей, с бриллиантовыми украшениями

а Хеллен была в зеленом платье с одним рукавом.

У них тоже были красивые макияж и прически, но они явно уступали Хельге в стиле и элегантности. Хельга сказала

Я как золушка перед балом!

А это так и есть сестренка, и на этом балу ты обязательно встретишь своего принца! Мужики будут падать штабелями у твоих ног. На все вопросы, ты должна загадочно улыбаться и наводить тень на плетень. Обо всём остальном позабочусь я.

Машина за машиной подъезжали к большой трёхэтажной вилле в стиле позднего барокко, соединённой галереей с домом поменьше.

Стоило любой машине остановиться, как в неё тут же садился лакей и отгонял её на стоянку. Три молодые роскошные женщины поднялись вверх по мраморной лестнице.

Сестры поднялись по лестнице на площадку второго этажа.

Там они обернулись и стали смотреть, как один за другим в парадные двери входят гости. Натали стала объяснять Хельге кто чем знаменит и кто чего стоит в современной Германии. Беседа получилась очень интересной. Когда появился человек лет сорока с большой лысиной и живым, умным лицом, Натали сказала.

Гюнтер Квандт — миллионер.

Уже потерял счет миллионам. Всего добился сам, своим умом. Отец оставил ему в наследство всего лишь текстильную фабричонку в Прицвальке. Его тогдашнее положение точно соответствовало размеру его капитала и как знать, не остался бы он всего лишь поставщиком простыней и пододеяльников в тихом, заштатном городке, не будь у него среди близких родственников миллионера Дретера. Именно он во время первой мировой войны устроил Квандта в управление распределяющего дефицитное сырье. В управление ринулись предприниматели, взяток они не жалели, ведь выполнив военный заказ они получали многократную прибыль. А сырьем для выполнения этих заказов ведало это управление. Квандт оказался на золотой жиле. За отсутствием тогда драг и экскаваторов, он стал грести деньги просто лопатой.

В 1915 году Гюнтер перебрался на другой, более богатый «прииск» - «Райхсволл АГ». Оно не только снабжало фабрикантов дефицитной шерстью, но и ведала заказами на пошив военной формы для кайзеровской армии. Разумеется Квандт не проносил ложку мимо рта, не забывая и доброго Дретера. Остальные заказы шли по степени выгодности, тому, кто оказывался щедрее на взятки. При этом Квандт не забывал делится с начальством, это обеспечило не только твердое положение в управлении, но и карьеру. Он и сам скупал огромные партии солдатского сукна и втридорога продавал швейным фабрикам. И так изо дня в день, год за годом. Потом он перебрался в министерство экономики. К 1922 году он накопил более шести миллионов марок. В проигравшей войну Германии главным распорядителем стал черный рынок. Сама понимаешь, нужда в простынях и пододеяльниках далеко не первостепенная и в те годы его фабрика перебивалась переработкой тряпья. Однако во время службы в управлении Квандт познакомился с владельцем химической фирмы «Винтерсхалл АГ» миллионером Августом Ростергом и вот теперь их пути сошлись вновь. Ростерг для Германии примерно тоже самое, что и первый Морган для США. В начале двадцатого века было много шума из-за многих поджогов заводов, краж производственных секретов, подкупов специалистов, даже убийств. Все это так или иначе было выгодно Ростергу. За глаза его называют «Мекки Нож». Расширяющаяся фирма выходила из под контроля, упускались многие выгодные заказы, и Ростергу позарез понадобился ловкий, умный и без предрассудков помощник. Так он вспомнил о Квандте.

В чем-то они были одинаковы, в чем-то друг друга взаимно дополняли. Уверяю тебя - «Винтерсхалл АГ прошла и пройдет через любые войны и кризисы и всегда останется на плаву. Основная её работа — добыча и переработка калийной соли, но в 1930 годы в одной из её шахт случайно нашли нефть. Сейчас они производят взрывчатку и горючее. Теперь им ничего не страшно. Первый человек в этой компании - Ростерг, второй - Кванд.

В те же самые инфляционные годы, Кванд, уже тяготившийся ролью «второго» пусть и при самом Ростерге, подыскивал себе дело, где он мог править один, ни с кем не деля заработанных миллионов. Трудно сказать почему он выбрал «Аккомуляторен фабрик АГ». Её владелец Адольф Мюллер выпускал аккумуляторы, изготовленные по бельгийским патентам, не то где-то купленные по дешевке не то вообще приобретенные бесплатно. К 1905 году он сделался европейским монополистом таких аккумуляторов использовавшихся в основном на электростанциях. Но после 1918 года владельцы электростанций стали переоборудовать свои владения более совершенными аккумуляторами, а автомобильная промышленность в Европе все никак не налаживала массового выпуска, а значит и не могла обеспечить массового сбыта аккумуляторов. Мюллер немного подождал и объявил о распродаже акций своей фирмы. Почему он продал их именно Квандту и как тот это устроил, я не знаю.

Нельзя сказать, что новый бизнес сразу пошел в гору. До 1929 года фирма влачила жалкое существование, не обеспечивая даже средних прибылей. И вдруг, летом того же года на бирже поползли слухи, что дышавшее на ладан предприятие вливается в процветающую монополию «АЭГ — Альгемайне Электрейшен Гезельшафт». Курс акций квандтовской фирмы резко пошел вверх. В биржевой лихорадке промелькнула неделя. Слухи продолжали шириться, а стоимость акций подниматься. Среди охотников за акциями ни простаков, ни дураков нет. Никто не станет платить не понятно за что. Через прикормленных биржевых маклеров и подкупленных служащих «АЭГ» они искали или подтверждения, или опровержения слухов. Хозяева «АЭГ» хранили молчания и лишь иногда, в косвенных разговорах уважительно отзывались о Гюнтере Квандте и его деловом даровании. Человеческая психика — тайна за семью печатями! Никто до сих пор не может сказать когда, и от чего именно, в какой момент, рухнула плотина недоверия. Что стало той песчинкой вызвавшей камнепад и соломинкой переломившей хребет верблюду? Одни и те же действия в одном случае приводят к успеху, а в другом нет, и невозможно понять почему. Чаще всего случайно получается, а если делать тоже самое специально — нет. Сначала поверил и купил акции один, после другой, третий, остальные решили, что эти трое узнали что-то такое, что неизвестно им и началось ...

Скоро акции «Аккумуляторен фабрик АГ» уже не покупались, а доставались за взятки и перепродавались за полуторные цены. Клочки бумаги с водяными знаками обещали золотые горы. Как только ажиотаж пошел на убыль, Квандт выступил перед нахватавшими его акциями людьми и заявил, что никаких планов присоединения к «АЭГ» не существует, дивиденды такие же скромные и вообще дела фирмы идут из рук вон плохо. Что оставалось делать тем, кто за полновесные марки приобрел раскрашенные бумажки? Скорее продавать их, пока они еще стоят хоть что-то! Любому, кто сколько даст! Тех кто давал, находилось немного, а сколько они давали — об этом лучше было лишний раз не вспоминать. Скупив акции за бесценок, подставные люди Квандта вручили их шефу. За несколько дней он не только заработал сотни тысяч марок, но и вновь собрал в своих руках все ценные бумаги. Цена их действительно поднялась. Как только последняя акция снова оказалась в сейфе Квандта, он объявил что все акционеры, то есть понимай, он один, получат десятипроцентную надбавку. Именно тогда его фирма стала выпускать новейший, революционный тип аккумуляторов, принесший огромные прибыли. Тут большая заслуга нашей Хелен, отсюда началась её карьера у Квандта. Из «аккумуляторен фабрик АГ» вырос концерн «Варта АГ» с резиденцией во Франфуркте на Майне. Его связи тянутся к фирме трансформаторов и конденсаторов в Брилоне, к сильному электротехническому акционерному обществу ЦЕАГ в Дормунте, к химическим заводам в Румынии.

«Винтерсхалл АГ» и «Варта АГ» - два «кита» на которых держится финансовое благополучие Гюнтера Квандта. Третий - «Дойче ваффен унд муницонсфабрик» - «Заводы оружия и боеприпасов». Сама понимаешь — во время войны это самый ходовой товар. Сколько он на этом уже заработал и еще заработает знает только господь бог. С началом войны рассовал своих людей по разным министерствам, комитетам и управлениям и все эти люди неустанно обеспечивают ему все новые и непрерывные доходы. В том числе и мы с Хелен. Сейчас Квандт член совета директоров «Дойче банк» и «Вестфален банк», председатель двух и заместитель председателя еще двух страховых компаний, а также: владелец, член совета директоров, председатель или член наблюдательного совета, совладелец или управляющий ДВАДЦАТИ ЧЕТЫРЕХ огромных компаний и каждая приносит ему миллионы. Он уже даже не миллионер — он МИЛИАРДЕР! И от такого человека его жена ушла к Геббельсу!

Да-да, ты не ослышалась! До 1929 года Магда Геббельс была Магдой Квандт!

Как она могла променять ТАКОГО человека на этого хромоногого недомерка, умеющего только п....роизносить пламенные речи на партийных митингах, да еще и изменяющего ей направо и налево?! Не пойму! Ведь о том, что тот станет государственным министром, тогда не мог знать никто! Да я бы на её месте ….. Э-э-э-х! А она ушла и забрала с собой их сына Гаральда, родившегося в 1921 году. Кстати Геббельс принял пасынка и вполне хорошо к нему относится. А Квандт и тут своего не упустил. Ну почему, почему я не оказалась на месте Магды?!

Пока Натали говорила, через двери проходили и скрывались в глубине дома, важные господа и шикарные дамы. Увидев еще одного, внешне ничем не примечательного мужчину старшая сестра продолжила свой рассказ.

А это Вильгельм Опель,

тоже особенный человек — номинальный владелец знаменитого концерна. Почему номинальный? Слушай!

Сотни лет его предки занимались крестьянским трудом, но как ты сама понимаешь, это не принесло им богатства. Пока в 1835 году предку этого господина, тоже Вильгельму Опелю не пришла в голову идея покинуть деревню и взяться за слесарное дело в небольшом городке Рюсельхайме. От этого богачами не становятся и Вильгельм смирился с не менее тяжкой участь городского ремесленника, находя радость и утешение в трех сыновьях: Адаме, Георге и Филлипе. Поскольку им редко удавалось насытиться за семейным столом, мальчишки перешли на самообслуживание, сами изготовив рыболовные крючки и наконечники для стрел, которые изредка настигали в реке и в лесу терявшую бдительность добычу. Польза оказалось двойной — в дом пришла сытость, а сыновья мало-помалу приобщились к отцовскому ремеслу. В 1855 году до провинциального городка дошли слухи о промышленной выставке в Париже, где восторг зрителей вызывали пронзительно свистящие локомотивы, пыхтящие паровые машины и множество других технических диковин.

На семейном совете решили, что старшему сыну Адаму надо добраться до Парижа и стать учеником в какой-нибудь механической мастерской, поскольку в Рюсельхайме дальше изготовления навесных замков, самодельных тележек и металлических печных труб дело не шло. Парижская жизнь не стала для парня райской. Пять лет, порой за гроши, он горбатился в местных мастерских и кузницах. Но надрываясь и недоедая Адам Опель все-таки стал приличным механиком. Наконец он плюнул на эту «столицу мира» и вернулся домой.

Труд своими руками и даже гениальная идея еще ни одного человека не сделал богачом. К умелым рукам нужны мозги, причем мозги работающие в нужном направлении. Мозги Адама работали как надо и он решил обеспечить всех портных в округе, а если получится то и дальше, собственными швейными машинками. Постаревший и ставший брюзгливым консерватором папаша Вильгельм с порога отмел это предложение, не разрешив сыну поставить станок в его мастерской. Спас Адама дальний родственник Диль, сдав во временное пользование коровник. Здесь и родилась в 1862 году первая швейная машинка Опелей с педальным и ручным приводом.

Однако без первого толчка, без первоначального капитала, богатство лишь дразнило, но в руки не давалось. А отец наотрез отказывался вкладывать семейные сбережения в рискованное дело. Но Адам нашел выход.

В трудах и заботах, он выкроил время, прикинул приданое всех невест в округе и взял штурмом сердце Софи Мари Шеллер, чей отец выиграл сто тысяч таллеров в лотерею. Приданное жены в десять тысяч оказалось очень кстати, Адам вложил деньги в оборот, перестроил мастерскую и нанял десяток рабочих из окрестных деревень. Его машинки стрекотали уже у многих портных земли Гессен, умножая брачные таллеры.

Очень кстати началась франко-прусская война, Опель приспособил фабрику под шитье солдатского обмундирования, нахватал много государственных заказов и довел число рабочих до сотни. В 1884 году их стало уже 250. Волна заказов все время поднималась вверх. Адам теперь редко появлялся на фабрике, если раньше был Опель - механик, то теперь стал Опель — удачливый торговец! Каким-то странным образом все в семье Опелей точно улавливали и безошибочно угадывали то новое, никогда не существовавшее раньше, но обязательно приносившее удачу и богатство в будущем.

У Софи и Адама родилось пять сыновей: Карл, Вильгельм, Генрих, Фриц и Людвиг. Именно они загорелись и стали фанатами нового дела — велосипедами. Адам, как и его отец когда-то, долго сопротивлялся, считая что в делах самое лучшее, это хорошо опробованное старое. И только после того, как механик Закс сконструировал заднюю втулку, дожившую до наших дней, а ветеринар Динлоп изобрел надувные шины, Адам Опель понял, что и на велосипедах можно угнаться за прибылями. В 1890 году его фирма произвела 2000 велосипедов, а в 1900-ом уже 15000. Во время первой мировой войны его сыновья сорвут изрядный куш на поставках велосипедов армии кайзера.

Сохранилась фотография где все пять, уже взрослых, братьев сидят на одном длиннющем велосипеде-танденеме.

Еще в юные годы они оказались в числе ведущих велогонщиков Германии, а когда появились первые автомобили, братья, конечно загорелись новой страстью — автогонками. Они быстро поняли, что 20-й век будет принадлежать автомобилям и что уже это одно гарантирует им надежный сбыт.

Первый блин вышел комом — автомобиль модели луцмана постоянно барахлил. Он пошел на слом и вместо него, в 1902-м году, появился «Опель — Патент».

Кто не успел, тот опоздал. Пока конкуренты кусали локти, братья оседлали новый автомобиль, организовали на собственные деньги несколько гонок и естественно одержали в них победы. Бесподобная реклама. Когда же Опели выиграли в 1907-м году «Большой приз Кайзера» к их миллионам потекли льготные кредиты. Не они просили банкиров, а те считали за честь финансировать фирму, пользующуюся покровительством самого кайзера. Предприятие быстро росло, принося огромные прибыли. Война еще больше улучшило состояние фирмы, правда на ней погиб младший брат — Людвиг. После инфляции 1923 года было решено выпускать автомобиль «среднего класса» - высокое качество и низкая цена. И тут разразился скандал с французским «Ситроеном». Немецкий и французский автомобили оказались настолько похожи, что французы обвинили Опелей в плагиате. Суд немцы проиграли, но это им оказалось только на руку. Вильгельм Опель, уже тот которого ты видела, вместе с группой инженеров, поехал в США перенимать передовой опыт. К счастью для них уже накопленное богатство позволило им без потерь остановить завод на реконструкцию. Все станки с верхними приводными шкивами были заменены современными с электрическими приводами но самое главное — на заводе установили конвейер. Это позволило удешевить продажи машин. Из ворот завода, один за другим, стали выкатываться яркие «Опель-Лаубфрош (Лягушонок). Как я — четырнадцатилетняя девчонка, завидовала тогда, тем, кто мог позволить себе ездить в таком «опеле»! Каждая в детстве мечтает о принце! Так вот в моих мечтах, мой принц приезжал ко мне не на белом коне, а на таком сверкающем лаком, зеленом «лягушонке»! Мечты, мечты, девичьи грезы! Где они теперь? Где та наивная девчонка четырнадцати лет?

В 1924 году Опели делали 15 автомобилей в день, а в 1927 году уже 200 машин ежедневно. Конвейер и накопленные до этого миллионы позволили снизить цены а после того, как обанкротились многие конкуренты, снова их поднять. Из почти сотни автомобильных фирмы более 70 разорились, не выдержав опелевского демпинга и нашествия более дешевых, американских машин. Перед мировым экономическим кризисом половину всех немецких автомобилей украшала эмблема Опель! В 1927 году на них работали 7500 человек. В 1928 году Опели превратили свою фирму в акционерное общество. Владельцы акций, получают через определенные промежутки времени какой-никакой доход, ничего при этом не делая. Но это если фирма процветает! Если нет, то её акции — пустые бумажки. Акции «Опель» стоили ой как недешево! Так Опели получили дополнительные миллионы. Долбанул Экономический Кризис — ДЕПРЕССИЯ! И тут оказалось, что «Опелем» активно интересуется американская «Дженерал Моторс». Через полгода после того, как «Опель» стал акционерным обществом 80 % его акций оказалось в сейфах американской компании, за 125 миллионов марок! Золотом! Не бумажками! А поняв, что кризис — это всерьез и надолго Опели продали и оставшиеся акции. С тех пор за Вильгельмом Опелем сохраняется только место председателя в Наблюдательном совете! Так что «Опель», это не немецкая, а американская фирма!Сейчас она производит знаменитые грузовики «Блитц», легковые: «олимпия»,«капитан», «адмирал», «кадет», артиллерийские тягачи, детали для танков и много чего еще!

Повторяю — не немецкая, а американская! Все это, так или иначе несет смерть и американским солдатам! Деньги заработанные так в Германии, через международные банки, имеющие филиалы и в Германии, и в Швейцарии, и в США преспокойно уплывают в Бостон, Нью-Йорк, Филадельфию! Все, кто надо об этом знают и все делают вид, что ничего такого нет.

Да сестренка, не делай таких удивленных глаз! Правильно ты думаешь — это помощь врагу, измена! Для русских и для наивных патриотов здесь! А для промышленников, по обе стороны океана, это обычное дело! Бизнес есть бизнес, деньги есть деньги! И этот случай не единственный: еще в начале 20-го века в Германии появились филиалы «Дженерал Электрик», «Зингер», «ИБМ», «Вулворт». В 25 году под Берлином и позднее в Кельне открыл свои заводы Форд. В 35 году, уже при Гитлере, недалеко от Гамбурга построил мощный нефтеперерабатывающий завод «Стандарт Ойл» и этот завод ни на минуту не прекратил свою работу до сих пор. Нефть для него поставляется из США через подставную фирму на Канарских островах. И это еще не все! Уверяю тебя — за всю войну, даже случайно, на все эти заводы не упадет ни одна бомба. Но эти связи, как ты понимаешь, работают в обе стороны. И немецкие промышленники имеют немалые доходы от долевого участия в некоторых иностранных кампаниях, даже расположенных во вражеских странах (кроме России конечно). Деньги через Швейцарию идут в Германию, или на них, там покупаются товары с выгодой сбывающиеся тут или в захваченных нами странах. Только поэтому Швейцария не оккупирована нами до сих пор! Вот так-то, девочка моя!

Тут они увидели как внизу, среди прочих прибывающих гостей, появился человек средних лет, в скромном костюме, с милой, доброй улыбкой. Натали продолжила.

Герман Йозеф Абс! Банкир!

Занимает более 40 постов в разных банках и фирмах, но самое главное — руководит заграничным отделением «Дойче банка». Именно через него текут денежные потоки, о которых я тебе говорила. Он ОЧЕНЬ СЕРЬЕЗНЫЙ банкир.

Вот как работает любой банк, если вкратце. Один человек объявляет, что любой, кто положит в его банк 50 марок, через год получит 70. Везде и всегда найдутся люди, желающие заработать хоть сколько-нибудь ничего для этого не сделав. Тут есть свои нюансы, но это слишком сложно, в общем представь, что банкиру поверили многие. В банке скопилась большая сумма денег. К нему обращается предприниматель и просит 100000 марок обещая через год вернуть 200000. Конечно банкир просто так денег никому не даст — откуда ты такой взялся? Кто может поручиться, что не сбежишь с моими деньгами? Кто в случае невыполнения тобой твоих обязательств заплатит мне за тебя? Поручители должны быть ОЧЕНЬ уважаемыми людьми, ОЧЕНЬ дорожащие своей репутацией и в случае невыполнения поручительства получившие ОЧЕНЬ большие неприятности. Если у тебя таких поручителей нет, то, что есть у тебя взамен моих денег? Что ты мне оставишь в залог, чем я стану владеть если ты не выполнишь обещанное? Дом, квартира, машина, земельный участок — что-то имеющее ценность!

Допустим или нашлись поручители или есть залог и банкир им удовлетворился. После оформления нужных бумаг, предприниматель получил кредит, открыл предприятие, закупил сырье, оборудование, нанял рабочих, заплатил налоги и дело пошло. Допустим у него все получилось и через год он заработал 500000. 200000 он, как и договаривались, возвращает в банк, ему возвращают залог. Из банка ушло 100000, а вернулось 200000. И вот из этих 200000 банкир платит по 70 марок мелким вкладчикам, положившим сначала в банк по 50. Довольны все. Это называется «денежным колесом». Узнав об этом в банк идут новые вкладчики, обращаются новые предприниматели и с каждым оборотом этого колеса, растет число денег в банке. Даже если кто-то не может вернуть вовремя кредит, все равно: выплаты поручителей, продажа залогового имущества, другие сделки приносят доход превышающий убыток.

Банкротство банка наступает если все мелкие вкладчики вдруг бросаются забирать свои деньги, когда банк выдал кредиты, а время их возвращать еще не пришло. Конечно в банке есть денежный резерв на всякий случай, но он всегда меньше выданных кредитов. Чем больше денег вложено в оборот, тем больше прибыль. И наступает момент, когда денег в банке уже не осталось, а сам он остался должен. Тогда банкир требует деньги назад у предпринимателей. Те отвечают — не можем, деньги вложены в дело, прибыль еще не получили. Поручители платить отказываются, залог продавать не имеешь права. Конечно, смотря как составлен договор, банкир может потребовать досрочного погашения кредита, но полученная назад сумма будет меньше выданной. Приходится повторять это снова и снова и наступает момент, когда брать деньги уже неоткуда, а сам все еще должен. Вот так и наступает банкротство. Те, кто забрали свои вклады первыми, свои деньги назад получили, а те кто медлил, не получат ничего. Узнав, что лопнул один банк, вкладчики другого на всякий случай начинают забирать свои деньги и все повторяется. Растет число обанкротившихся банков, растет число предприятий, владельцы которых из-за досрочного взыскивания кредитов, вынуждены закрывать заводы и увольнять рабочих, растет число людей вышвырнутых на улицу. Все это обрушилось во всех странах на людей в мировой экономический кризис. Во всех кроме России! У нас это привело к росту безработицы, взлету популярности НСДАП, решению настоящих хозяев Германии поставить на Гитлера. В результате, мы сегодня имеем то, что имеем.

А Абс виртуоз и гроссмейстер всех банковских игр. Из семьи адвоката. В 23 году уехал в Голландию, на инфляции нажил миллионы. Когда она кончилась, где только не побывал. Везде с выгодой спекулировал валютой. У него уже тогда был какой-то нюх где, когда и какую валюту можно купить дешевле, а продать дороже. Завязал связи с крупными банкирами многих стран. В Германию вернулся в 1928 году, и, из-за своих связей, оказался ОЧЕНЬ полезен многим, по настоящему, БОЛЬШИМ людям. Как здесь, так и там! Отсюда и все его служебные посты. ДЕПРЕССИЯ, ариезация собственности, присвоение активов банков в захваченных странах, много чего еще — везде он приложил руку. Благодаря ему многие получили не то что миллионы - миллиарды. Именно он придумал расплачиваться в оккупированных странах оккупационными марками. Деньги лишь тогда деньги, когда их охотно меняют на золото. Если нет — это просто резанная бумага. Никто, нигде в мире, не даст за оккупационные марки ни крупинки золота. Так что расплачиваться такими марками, все равно, что расплачиваться конфетными обертками. К это тоже приложил руку Абс. Такие люди живут лет сто.

«Дойче банк» - такая империя, с такой властью, что куда там самым могущественным королевствам прошлого!

Он уже владеет многими и будет владеть еще большим числом предприятий по всему миру. И Абс в нем очень важная фигура! Он слишком важен и слишком нужен для многих важных фигур. Как здесь, так и там. Если с ним ничего не случиться, то именно он станет председателем «Дойче банка». Уверяю тебя — лет через двадцать, ни один завод или концерн в Германии, каким бы процветающим он не был, не сможет существовать если этого не захочет Абс. Он будет решать судьбу генеральных директоров и многомиллионных кредитов. У него будет такая власть, которая никогда и не снилась никакому королю!

Тут в холл вошел высокий человек с очень пронзительным взглядом. Странно, взор Хельги скользил мимо многих не задерживаясь, а этот чем-то сразу привлек её внимание. Она даже не могла понять чем именно. Натали заметила это и продолжила.

Фридрих Флик — миллионер, причем сделал им себя сам, без чьей либо помощи.

А ведь начинал с торговли металлоломом. В 1907 году стал коммерческим директором небольшого металлургического завода в Гайсвайде. В 1915 году он уже в правлении крупного металлургического комбината «Шарлотси» быстро став его генеральным директором и владельцем контрольного пакета акций. Сама понимаешь, любая война — рай для владельцев военных заводов. Он быстро богател, заводил полезные знакомства и нужные связи, но самое главное — именно тогда он начал спекулировать акциями и пришел к выводу, что именно это и есть его призвание. Представь себе карточную игру, где вместо королей и валетов обозначения разных предприятий. Эта игра настолько интересная, что куда там покерам и преферансам. А Флик высочайший виртуоз этой игры.

Во время инфляции, играя на понижении курса марки к доллару, он захапал стальной комбинат «Бисмарк», Катовицкое и Верхнесилезкое АГ горнодобывающей и металлургической индустрии. «Играя» акциями разных предприятий сколотил «Миттельдойче Штальверк» из сталелитейных и горнодобывающих объединений Гельзенкирхена, Бохума и Люксембурга. Когда Тиссен и Кирхдорф в 1926 году сколачивали «Стальной Трест», 43-х летний Флик вошел в него полноправным членом.

После того , как этот старый идиот Тиссен сбежал во Францию, Флик стал то ли 3-им, то ли 4-ым в этом тресте. Сегодня он входит в «Кружок друзей Гиммлера»! Члены этого клуба регулярно отчисляют рейхсфюреру немалые деньги, а взамен он дает им сырье, предприятия и бесплатных рабочих из завоеванных стран. Так, что члены этого «кружка» уже почти забыли о такой статье расходов, как зарплата рабочему персоналу. Благодаря этому членству Флик наложил лапу и имеет гешефт во всех металлургических предприятиях в захваченных нами странах. Используя труд сотен тысяч самых настоящих рабов, он ежемесячно зарабатывает сотни миллионов. Он уже миллионер, а будет миллиардером! А ведь начинал сборщиком металлолома!

Пока Натали говорила, Флик уже давно скрылся в глубине виллы. Слушая сестру Хельга удивлялась — такие слова как: обман, грабеж, спекуляция, обобрать, обмануть и прочие похожие, в устах Натали потеряли свое обычное значение и приобрели другое. Обо всем этом старшая сестра говорила с восхищением и завистью. Тут Хельга увидела среди гостей еще одного человека. Ей сразу бросились в глаза грубо отесанная голова, будто буравящие насквозь глаза, глубокие складки у рта. Он словно выглядывал, кого и как ему убить. Увидев как Хельга впилась взглядом в этого человека, старшая сестра, проследив её взгляд, продолжила.

А ты умеешь выделять особенных людей, сестренка! Гуго Стиннес — Младший! Вот посмотри эту фотографию - здесь он держит на коленях младшего брата.

Ну просто семейная идиллия! Если бы ты только знала что это за семейка!

Выдающийся феномен! Точная копия своего отца и не только внешне. Его отец был гением. Если Квандт заработал состояние используя служебное положение и связи, Абс поразительную интуицию, Флик умением жонглировать и спекулировать акциями, то Гуго Стиннес (отец) — рейдерскими захватами! Нет, конечно без деловых качеств у него ничего бы не получилось, но он выделялся из всех. Его повадки оказались столь вероломными, что я до сих пор диву даюсь.

Его дед начал с речной транспортировки угля, а закончил владельцем нескольких угольных шахт. Свою деятельность Гуго начал с семейной свары, между ним и двоюродным братом Герхардом Кюхеном, обвинив его в некомпетентности и алкоголизме. Кто был прав, кто виноват тогда? История покрытая мраком! А Гуго в 23 года, на деньги выделенные матерью — Аделины Стиннес, начал собственное дело. Состояло оно тогда из одной угольной шахты, небольшого углеобогатительного завода в Страссбурге и судоходной компании из четырех пароходов. В 1903 году его компания была преобразована в «Гуго Стиннес ГмбХ». Запомни с чего эта компания началась. Как он убедил семью вложить в свою «ГмбХ» семейные капиталы, теперь не знает никто. Но благодаря этому компания повела активную угольную торговлю с южногерманскими землями и Швейцарией, открыла представительства в некоторых странах Европы, США и царской России. Гуго вывозил из Германии уголь, а ввозил металлоизделия из западной Европы и США, железную руду из Швеции и древесину из России.

Казалось бы, работай как все предприниматели , богатей, но это было не по его натуре. Первой его жертвой стали владельцы горно-металлургического общества «Данненбаум». Используя их нужду в срочных кредитах Стиннес сначала заблокировал им подходы к влиятельным банкам, а когда они докатились до грани банкротства, купил его за бесценок. Затем он преобразовал «Данненбаум» в акционерное Германо-Люксембургское общество, поставив под свой контроль капиталы фирм за рубежом. А после щедрой рекламы распродал часть акций по высокому курсу. Затем, через подкупленных газетчиков и биржевых маклеров, распустил слухи о кризисном положении и неизбежном банкротстве этого общества. Что оставалось делать тем, кто за полновесные марки приобрел разноцветные бумажки? Скорее их продать, пока они еще хоть что-то стоят! Купили подставные люди Гуго. Таким образом он одно и тоже продал дорого, а купил дешево. Так он за пару недель получил больше миллиона марок и добрую сотню врагов в придачу.

Из всех своих походов он всегда возвращался с новыми шахтами, электростанциями, рудниками, металлургическими и машиностроительными заводами и много чем еще. Провернул две скандальные спекуляции в Эссене и Берлине, обобрав на изрядные суммы местных банкиров. Он никогда не знал страха и упрека, и никогда не упускал возможности залезть в чужой карман. Его компания уже в 1905 году принесла ему 20 миллионов золотых марок прибыли и, что еще важнее, открывшим дорогу, еще задолго до первой мировой войны, к государственным заказам для армии кайзера. Операциями типа «Данненбаум» он влез в компании: «RWE» (электроэнергия), «MBV” (горная добыча), «ГАПАГ» (трансатлантическое судоходство), «Саар унд Мозель Бергверк Гезельшафт» (добыча угля). Наладил финансирование своих проектов через «Дрезднер банк» и «Дармштад банк».

Его доходы во время войны лишь немногим уступали Круппу. Стиннес-старший презирал карточные игры на деньги, рулетку или ипподромы. Он включал в свои игры банки, заводы и даже целые страны. Все-таки он был гениальным человеком! Острота кризисных ситуаций, требовавшая мгновенно предугадать тот самый единственный ход, который выберет его противник, риск на грани «все или ничего», блеф в обрамлении спокойствия аристократа, коварство и беспощадность до садизма, попрание всех правил и норм морали. Он был гениальным игроком и ни разу не ошибся.

После поражения в войне, победители наложили на Германию огромные репарации. Союзники согласились принимать их самыми разными способами, в том числе и углем. Стиннес потребовал от канцлера Штреземана предоставить специальному комитету горнопромышленников неограниченные полномочия по ведению переговоров с французами.

Комитетом конечно же руководил сам Гуго. Штрезерман согласился и Стиннес тут же, ссылаясь что налоговые сборы взимают французы, добился для себя отмены налогов в Германии, а так же получил от собственного правительства «компенсации» за поставки угля во Францию. Чем больше отправлялось угля, тем внушительнее становилась эта «компенсация», а так же и экономия, потому, что французские сборы были во много раз меньше немецких налогов. Эти поставки угля измерялись сотнями тысяч тонн. Гуго быстро договорился с французами о создании общества через которое должны были идти все поставки и платежи по репарациям. Французы согласились, ведь такое общество избавляло их от возни с множеством мелких фирм и организаций. За эту услугу Стиннес получал 6% комиссионных.

На кой черт это «общество» было нужно?! Репарации были строго обязательны и ни одна немецкая фирма, под страхом огромных штрафов, не могла уклониться от их исполнения. Гуго не занимаясь, в данном случае, абсолютно ничем, кроме подписания накладных, клал себе в карман по 60 000 золотых марок с каждого репарационного миллиона.

В Германии началась ИНФЛЯЦИЯ 1923 года! Тебе тогда было 4 года, а мне 12. Свою первую в жизни зарплату я привезла домой на строительной тачке, иначе было не увезти всё сразу. Это был БИЛЛИОН марок, только вдумайся в эту цифру! На эти деньги я смогла купить только большую конфету-леденец на палочке. Я помню как мать разжигала плиту банкнотами в сто марок

а сосед ими прикуривал. Каждый день цены взлетали вверх, как скоростной истребитель. Суммы еще недавно бывшие вполне приличными быстро превращались в ничто. Какого жилось людям на пенсию, на ветеранские пособия, на зарплату?! Сколько честных и уважаемых людей были доведены до нищеты! Сколько тогда было слез, жизненных драм, голодных смертей, самоубийств! А ведь ко всему этому приложил руку и этот гений! Сразу после войны он и ему подобные стали брать в рейхсбанке крупные ссуды, для закупки валюты, а потом успешно спекулировать на бирже, на понижение курса марки. Вот им инфляция была выгодна. Когда из-за этого курс марки стал все более, падать, Гуго стал выплачивать взятые ссуды, бумажными марками, которые сам же и обесценил. Но этим тогда занимались многие промышленники. Он же, кроме этого выигрывал, от того, что сделки заключал так, что ему должны были платить сразу, а он мог с отсрочкой. Нет все, что было указано в договорах он выплачивал до последнего пфенинга. Вот только когда подходили сроки платежей, суммы, еще недавно бывшими очень большими, теперь были почти ничем.

В самый разгар инфляции рейхсбанк «разморозил» и пустил в обращение часть запасов твердой валюты. Это был жест отчаяния! Возможность приобретать внутри страны, валюту по определенному курсу в обмен на марки, удержала бы марку от дальнейшего падения и улучшило бы положение населения. Но Стиннес выплачивал свои обязательства бумажными марками. Он без колебания скупил всю размороженную валюту и этим обрушил марку в пропасть. Буханка хлеба, стоившая до войны 29 пфенингов к концу инфляции стоила 430 миллиардов марок! Килограмм масла был 2 марки 70 пфенингов, а стал 6 триллионов! Пара ботинок стала стоить 30 триллионов! Я помню как сапожник в доме напротив, вывесил объявление, что работает только за продукты!

В Германию хлынул поток туристов. Иностранцы, ранее и мечтать об этом не смевшие, теперь селились в самых шикарных отелях, ездили только первым классом, жрали в три горла в самых дорогих ресторанах, покупали ценные сувениры, втридорога продавали их у себя на родине и опять приезжали к нам за новыми. Для многих это были настоящие секс-туры, они в Германии вели себя словно в каком-нибудь Конго! Я помню, как в Бремене, один пьяный хмырь тряс передо мной своими погаными гульденами, уверенный, что перед ними никто не устоит! Двенадцатилетнюю девочку ему захотелось! Я ему тогда сделала яйца всмятку! А его бумажник и часы нам очень пригодились! Вот тогда я и стала ненавидеть говорящих не по немецки!

А Гуго Стиннес сделал все, что бы все это продолжалось и усугублялось. Для него и всех у кого была валюта это было райское время. Благодаря инфляции он захапал только за границей: 20 каменноугольных шахт, 29 металлургических фирм, 80 металлургических и электротехнических заводов, 10 железных дорог, 9 судоходных компаний, 15 книжных и газетных издательств. Раньше они принадлежали другим хозяевам, теперь Стиннесу-старшему. Он приобрел даже нефтяные концессии в Южной Америке и нефтеперерабатывающий завод «АГ фюр Петролиум Индустри».

Многие в предпринимательской среде думали — Да когда же он уже наконец нажрется! Но остановиться он уже не мог. К концу жизни он владел концерном из 4554 предприятия!

На него работало более 600 тысяч человек! Только вдумайся в эти цифры! Он бы так и продолжал все хапать и хапать но в апреле 1924 его долбанула кондрашка и он наконец отдал богу душу! А ведь своих захватами он приобрел не только колоссальное богатство, но и многочисленных врагов.

Все это, как говорят в России, была присказка, а сказка будет впереди. Дальше речь пойдет о том Гуго Стиннесе, которого ты видела.

В браке с Клер Вагенкнехт у Гуго родилось 7 детей: Эдмунд, Гуго-младший, Клара-Элеонора, Отто, Хильда, Эрнст и Эльза. Из всего своего выводка отец больше всего выделял Гуго-младшего. Он с молодых лет был отцовским секретарём и тот, видя его явную волчью, деловую хватку, возил его с собой в деловые поездки, вводя в мир своих друзей и своих врагов.

После смерти отца владельцем концерна стал Эдмунд и Гуго, скрипя зубами, пришлось согласиться на дуумвират. Пока он вел тайную войну против брата, не дремали недруги Стиннесов, принявшиеся раскалывать концерн теми же жульническими способами, какими их создавал Гуго-отец. Братья Стиннесы потеряли часть своих зарубежных владений, даже не успев там побывать. А в 1925 году разразился семейный скандал. Эдмунд оказался явно неспособным управлять таким огромным концерном и отказался от поста генерального директора «Гуго Стиннес ГмбХ». Чтобы старший брат не передумал, Гуго выделил ему акций на несколько миллионов и юридически оформил обязательство выплатить через год 6 миллионов наличными. Знающие его отца были поражены благородством Гуго и говорили, что его отец, так бы никогда не поступил. Наивные люди! Сынок оказался точной копией папаши не только внешне! Через восемь дней после выдачи брату откупных он, переведя активы в другие предприятия, объявил о неплатежеспособности общества «Гуго Стиннес ГмбХ». Поскольку еще неделю назад общество возглавлял Эдмунд на него и пали все устроенные братом долговые обязательства, а подаренные акции и откупное обязательство тут же превратились в клочки бумаги. Что бы расплатится с долгами, Эдмунду пришлось обратиться с самыми унизительными просьбами к банкам. А их владельцы, мстя за отнятые еще отцом миллионы отказали наотрез. Старшему брату пришлось продать за бесценок все свое личное наследство. Такого мать и все остальные дети, Гуго не простили. Клер Стиннес сама разбирается в бизнесе и из того, что муж завещал лично ей и остальным детям, а так же сумев выдрать кое-что из главного концерна, организовала собственную компанию «Гуго Стиннес оХГ». Теперь эта фирма и фирма Гуго - сына совершенно разные предприятия. Дальше речь пойдет о делах сынка.

Обобранные Гуго-старшим конкуренты, давно затаившие на него злобу, принялись сводить счеты. Банковский удар оказался заразительной удачей. На Гуго набросились не только давние недруги но и те, кто просто хотел урвать кусок у слабого. В ход пошли подлоги и спекуляции, подкупы и организованные акции, объявления неплатежеспособными стиннесовских контор и фирм споследующей продажей с аукциона. Основные предприятия Стиннеса были тесно связаны между собой и удар в одном месте тут же осложнял положение в другом. Процесс развивался как горная лавина. Еще недавно колоссальное богатство, таяло как снежный ком. Безвыходных положений не бывает, ибо даже самая плотная сеть состоит из дыр. Гуго могли спасти новые кредиты и распродажа предприятий ставшими убыточными. В обоих случаях решающее слово принадлежало банкам.

И банки его произнесли. Помня Гуго-отца, они не только отказали в новых кредитах, но и потребовали немедленно расплатиться за старые, сделанные еще отцом, с процентами. А их оказалось более 180 миллионов марок ЗОЛОТОМ! Даже если бы он распродал все, что у него было, он бы так и не расплатился. Лихорадочно ища возможность спасения он его все-таки нашел! Буквально осажденный со всех сторон он затеял такую финансовую аферу, которой наверняка позавидовал бы даже Гуго-старший.

К тому времени на руках у населения скопилось множество облигаций государственных, всех бывших ранее правительств, займов. Что такое облигация? Это обязательство правительства вернуть долг через определенное время. Когда у правительства страны не хватает денег, чаще всего во время войны, оно берет их в долг у своих жителей. Через определенное время, когда трудности уже позади, проводит розыгрыш выигрышей. В торжественной обстановке крутится барабан с бумажками, с написанными номерами купленных облигаций, потом ведущий не глядя вытаскивает одну из них и объявляет номер. У кого облигация с этим номером, тот и получает действительно крупную сумму денег или машину, дом в общем что-нибудь действительно существенное. Иногда разыгрывают только один выигрыш, иногда несколько и НИКТО, не может знать заранее, кому повезет. Все остальные не получают ничего. Покупают облигации многие, выигрывают единицы. Но покупая, каждый надеется, что удача улыбнется именно ему.

Положение в Германии стало понемногу улучшаться, но все помнили как в 1923 году в октябре коммунисты Тельмана пытались захватить Гамбург, а в ноябре нацисты Гитлера Мюнхен. Никто уже не надеялся не только на выигрыши, но даже на возвращение денег, заплаченных когда-то. Чтобы снизить накал социальной напряженности рейхстаг принял закон, что правительство выкупает облигации за сумму на 2.5 % больше, чем они были проданы. Под влиянием банков, успевших скупить огромное количество облигаций по еще более низкой цене, к закону скоро была принята поправка — тот, кто приобрел облигации до 1 июля 1920 года и мог это доказать, получит в пять раз больше, не 2.5, а 12.5%. Вскоре после опубликования закона, Гуго под большим секретом узнал, что Германия подписала с Францией и Румынией секретное соглашение о том, что от их держателей облигаций германских займов не будут требоваться сложные доказательства. Достаточно будет только предъявить сами облигации и справку местных банков, о том, что они куплены до 1 июля 1920 года.

26 октября 1926 года Гуго провел со своими сообщниками секретное совещание, на котором был разработан до мельчайших деталей весь план операции. В Германии подставные люди Стиннеса скупают как можно больше облигаций на 3% больше, чем они стоили. Затем их переправят во Францию и Румынию нескольким местным бизнесменам — соучастникам, а те, оформив нужные документы, предъявят их немецкому правительству, заявив, что те приобретены до 1.06. 1920 года.

Эта операция, даже с вычетом необходимых расходов на немалые взятки, должна была принести даже не миллионы — миллиарды. Прогорело все это с оглушительным треском и громом. Именно Хелен узнала об этом и сообщила Квандту. Квандт рассказал Ростергу, а тот, припомнив свои счеты еще со Стиннесом-старшим, донес в бюро конверсий. Почти год Гуго пришлось провести в следственной тюрьме, его концерн все это время, буквально рвали на части. Суд оправдал Гуго, на это у него еще хватило миллионов, но звезда его закатилась окончательно. В Германии ему никто на помощь не пришел, тогда он обратился за океан и превратил остатки своего концерна в транс-национальную корпорацию.

После недолгих переговоров с американскими банками была создана компания «Гуго Стиннес индастриз», в которую вошли все еще уцелевшие предприятия Гуго-младшего. Над ней встала другая - «Стиннес корпорейшен». Она владела всеми акциями первой вместе с другими источниками доходов. Половиной общего капитала владел Гуго, второй половиной американские банкиры. Теперь за его спиной стояла мощная группа поддержки. Недруги опасались в открытую совершать набеги на владения Гуго, понимая, что вредя ему, они вредят американцам, а те такого не прощают. Зато он давил, где только мог конкурентов, включая в свои владения в основном металлургические заводы. До начала войны Стиннес провел несколько рискованных валютных операций, снова поднявшись до уровня элиты.

Сегодня, он, как и все германские промышленники, производит оружие, боеприпасы и снаряжение. Хапает в захваченных странах, использует бесплатный рабский труд, ну в общем — нормальный немецкий капиталист! И в самый разгар войны, половина доходов с предприятий Стиннеса, через международные, швейцарские банки, преспокойно утекают в США. И этот поток не прервется ни на минуту! Правда он действует в обе стороны и из-за океана Гуго тоже кое-что перепадает! Установилось взаимовыгодное равновесие и обе стороны, благоразумно забыв о патриотизме, наживаются на войне! И эти заводы все надежно застрахованы от бомбежек.

Это жизнь сестренка! НАСТОЯЩАЯ жизнь, а не такая, как тебя учили в школе и вливают в уши теперь! Эти люди всегда будут хозяевами жизни. Они хозяева того, что делает богатство.

Они производят товар, который всегда нужен, всегда найдет применение — оружие! Только оружием решаются проблемы и осуществляются планы. И не обязательно это будет грохот орудий или стук пулеметов. Чем меньше оружие, тем оно опаснее ибо так его легче спрятать, сделать тайным. В идеале оружие невидимое. Тот кто первый им овладеет, неосязаемым, как штык, неслышимым, как артиллерия, не обоняемым, как газы — тот и хозяин положения. Вековечная мечта о шапке-невидимке и есть мечта о военном преимуществе. Пока на арену истории не выходит его величество ОРУЖИЕ, нет никакой жизни! Есть болтовня! Просто удивительно, сколько на свете идиотов верящих в силу мысли, слова, идеи! Ведь даже христианство пробило себе дорогу не столько словом, сколько мечом. Почитай «книгу Иисуса Навина», там это ясно написано! В чем сила коммунистов в России? В том, что они, надо отдать им должное сразу поняли непререкаемую силу оружия! И разве с пальмовой ветвью пришли в мир великие просветители? Запомни — никто и никогда не просвещается по доброй воле! Просвещение всегда приходится внедрять силой! А то, что великие умы пели песенки для наивных дураков, о великой силе ИДЕИ, так это не более чем дымовая завеса, под прикрытием которой точились мечи и отливались пули! А заодно и ковались оковы!

Сейчас я тебя оставлю. Как ты понимаешь, все эти господа приехали сюда не затем, чтобы пить и плясать. Именно они, и такие как они, подлинные властители Германии. И ничего не случится если этого не захотят они! К их словам, даже сказанных шепотом, прислушиваются министры и генералы, боясь пропустить хоть слово.

Они поставили во главе Германии Гитлера, они же его и уберут, когда захотят. Выполняя задания Шелленберга я оказываю услуги и им. Я тоже вхожа в их компанию. Это всё равно что ездить на лимузине, когда остальные давятся в метро и автобусах. Вот только на каком сиденье?! (Тут Натали невесело усмехнулась). Это как закрытый карточный клуб, где вместо тузов и валетов предприятия и концерны. Такие как мы с Хелен, следим чтобы туда не зашли те кому в клубе не место, разжигаем камины, подаём шампанское, накрываем столы зелёным сукном, распечатываем карточные колоды, иногда нам позволяют сдавать карты. А играют этими картами другие. Теперь нам с Хеллен пора на совещание, а ты иди в большой зал. Хельга, этот бал, реальный шанс обеспечить себе жизнь. Сюда кто попало с улицы не попадет. Здесь все друзья, родственники или знакомые тех, о ком я тебе говорила. Не стой там столбом, не подпирай стену! Когда тебя пригласят танцевать, не отказывайся! И улыбнись – у тебя сейчас такое лицо словно ты хочешь кого-то пристрелить.

Я буду за тобой и приглядывать и помогу если надо. Ну а сейчас я пошла.

Глава 6

Вечером, удобно устроившись в квартире Хеллен и Натали, три молодые женщины продолжили разговор. Старшая сестра сказала.

Ты молодец сестренка! Знаешь с кем ты танцевала? Военный — Рудольф Эткер

а штатский — Йоганес фон Турн унд Таксис!

Эти имена стоят очень много! Ну с Эткером все просто. Его дед Август Эткер

получил от отца в наследство деревенскую пекарню, а от тёщи в качестве свадебного подарка – аптеку в Билефельде.

Тогда аптекари были еще и фармацевтами и им приходилось самим готовить лекарства смешивая разные ингредиенты. Вот так опытным путем он и придумал пищевую добавку — разрыхлитель теста. Порошок не то, чтобы чудодейственный, но в кулинарии далеко не бесполезный. Когда хозяйки подсыпают его в тесто, то и пироги пышнее и пирожные так и тают во рту.

Пакетики этого порошка хватает на приготовление одного блюда каждый и стоят недорого – всего лишь десять пфенингов штука, и эта цена не меняется уже десятилетиями. На обратной стороне каждого из них еще печатаются рецепты приготовления разных блюд с использованием этого порошка. А на лицевой светлый силуэт женской головы и рекламный слоган «Светлая голова всегда использует Эткер».

Понимать надо «светлая» в смысле «умная». Кто же не хочет считать себя умным? Он владел сетью продуктовых лавок, но так и умер в 1918 году, не имея никакого отношения к современному концерну «Эткер». Еще раньше, в 1916 году на войне погиб единственный сын Августа. Оставшись одна с маленьким ребенком на руках, вдова сына Ида, вышла замуж за торговца Рихарда Козеловски.

Вот благодаря ему, Эткеры сегодня и имеют то, что имеют.

Торговцем он был мелким, а вот проходимцем уже крупным. В голодной стране большие деньги обещала спекуляция продовольствием. Рихард, не терзаемый такими химерами как совесть и мораль и не скупясь на взятки, скупил у армейских интендантов и заграничных спекулянтов, еду с давно кончившимся сроком годности. По всем санитарным нормам, ему была одна дорога — на свалку. Но Козеловски стал продавать это как первосортные продукты. Для надежного сбыта была нужна реклама. Так пути-дороги Козеловски пересеклись с Хенкелем, производящего тогда не бомбардировщики, а стиральные порошки

Сотрудничество оказалось взаимовыгодным. В каждую коробку стирального порошка вкладывалось объявление, что протухшая тушенка Козеловски — вкуснейший деликатес, а в каждом пакете эткеровского разрыхлителя, немецкие хозяйки находили призыв, что все, кому дорога немецкая чистоплотность, просто обязаны использовать хенкелевский порошок. Поскольку и еда, и моющие средства каждый день требуются тысячам людей прибыли обоих пошли в гору. Как видишь Рихард Козеловски никогда не был дураком, но это никогда не подняло бы его выше крупного жулика, однако тут начался третий рейх.

Он неустанно выискивал кто из владельцев предприятий нечист с расовой точки зрения. К тому же обладал поразительной интуицией кому и сколько дать на лапу, чтобы заполучить понравившиеся заводы. При этом щедро вносил деньги в кассу НСДАП и не забывал тайно давать взятки партийным чиновникам. Вот так, путем «ариезации собственности» он и сколотил мощный концерн! Нет, конечно нельзя назвать его банальным вором! Он обладает деловой сметкой. К разрыхлителю теста на эткеровском предприятии стали производить еще и разные кулинарные смеси, действительно облегчающих труд немецких домохозяек на кухне.

В «золотые 20-ые» он сделал упор с эткеровскими порошками на частных домохозяек. Пока конкуренты пытались всучить свою продукцию большим пекарням и хлебозаводам, он доказывал, что печь хлеб и булки дома гораздо экономнее, чем покупать готовый хлеб в магазинах. И ведь он был прав, тогда, экономия действительно была. Собственная фамилия показалось ему не слишком арийской, и он дал названию своего детища фамилию жены.

Что-то из «ариезированного» он оставил в своей фирме, чем-то поменялся с другими «ариезаторами». И когда промышленники создавали «круг друзей рейхсфюрера», он вошел в него уже владея множеством предприятий. Как я тебе уже говорила, членство в этом клубе дает огромные преимущества. Новые заводы в захваченных странах, выгодные госзаказы, бесплатную рабочую силу и много чего еще. С каждым днем Рихард Козеловски становится все богаче и останавливаться не собирается. Даже в случае нашего поражения, его дети и внуки уже обеспеченны до самой смерти. У него есть две дочери: Эльза и Ингеборга, а Рудольф Август Эткер, который явно на тебя запал — его пасынок. Перспективный паренек!

Штатский юноша, к которому я тебя подвела - Йоганес фон Турн унд Таксис.

Это самый богатый род Германии! Одни считают, что у них миллиард марок, другие, что и два! Сейчас они владеют боле 140 тысячами гектаров земли. Даже в Канаде и Бразилии. Леса, пашни, каучуковые плантации, огромные стада коров — все приносит Таксисам прибыль. Их собственный банк с отделениями в Мюнхене, Нюрнберге, Регенсбурге давно обслуживает многих солидных клиентов, включая крупные зарубежные фирмы и банки. Их пивоваренные заводы в Ширлинге и Регенсбурге ежегодно производят более 400 тысяч гектолитров пива. Им принадлежит половина акций фирмы «Людвигсбург АГ» и «Ерголдсбах АГ». В Ерлангене они владеют трикотажными фабриками, где на них работают 5 тысяч человек. Их «Кеммерер ГмбХ» поставляет благородные металлы, а «Унидор ГмбХ» снабжают богатую публику золотыми часами и ювелирными украшениями, каждое из которых настоящее произведение искусства! Владельцы предприятий, построенных на земле Турн унд Таксисов платят им немалую арендную плату. Таксисы промышляют всем приносящим прибыль от добычи щебня до биржевых спекуляций. Из пфенингов получаются марки, из марок — сотни марок, из сотен -тысячи, из тысяч — миллионы, из миллионов — миллиарды. Колоссально их богатство. Их личному замку в Регенсбурге позавидовал бы любой король прошлого.

Они уже могут растапливать деньгами камины и ничуть при этом не обеднеют.

А как они всего этого достигли?

В хрониках XV века затерялось объяснение того, каким образом семейство Такко из северной Италии пробралось на не только почетную, но, что еще важнее, денежную должность курьеров Ватикана. А уж потом дело пошло значительно проще, так как трудно было найти тогда более весомую и надежную протекцию чем от Папы Римского. Так в руках Такко оказалось почтовое сообщение многих государств. Этот путь и привел Франца Такко, переделавшего фамилию в Таксис, к одному из влиятельных германских князей, поручившему ему организацию почтовой службы.

В средние века почтовое дело приносило доходы едва ли меньше, чем литье золотых монет. Кроме писем, почтовые кареты перевозили пассажиров, государственные и частные драгоценности. Те, в чьем распоряжении была почтовая служба, по своему усмотрению назначали дорожные пошлины, тарифы и сборы, складывая огромную часть из этого в собственный карман. Даже разбойники приносили владельцам почтовых карет не столько убытки, сколько прибыли. Не сосчитать сколько врученных им чужих ценностей Турн унд Таксисы списали на ограбления. Попробуй проверь!

Тогда многие современные страны были раздроблены на множество мелких государств. Владельцы самого мобильного средства передвижения часто оказывались доверенными людьми высших сановников и политиков, готовых щедро платить за сведения из писем своих противников. Таксисы вовсю торговали почтовыми тайнами, ухитряясь быть полезными всем, щедро платившим. Дукаты, талеры и гульдены стекались в их сундуки, а затем превращались в виноградники, поместья, замки и дворцы. Таксисам все было не в убыток: кровопролитная вражда аристократов, махинации церковников, торговля, ибо в руках, владеющих самым быстрым и мобильным, на тот момент, транспортом, сосредоточились главные средства сообщения и информации, даже тайны монархов.

Обслуживая высшие политические сферы, Таксисы стали пробираться на правительственные посты, ухитряясь извлекать значительно больше доходов, чем полагалось по закону. В середине XVIII века предков принца Иоганнеса назначили постоянными княжескими представителями в Регенсбурге с жалованием в 25 тысяч гульденов! На этой должности княжеских наместников Таксисы превзошли самих себя, собрав с подданных более 250 тысяч гульденов, передав в княжескую казну только десятую часть от этого.

Но дело было даже не в деньгах. От хорошо оплачиваемой, но все же лакейской службы князьям и графам, Таксисы, накапливая миллионы, стремились сами стать дворянами. Тогда это был самый стабильный и надежный путь к еще большей наживе. Дворянские титулы и гербы были бы для Таксисов пустым звуком или настенным украшением, не помогай они в погоне за златом, начатой ими в почтовых каретах. Первый дворянский титул они получили в 1695 году, а в 1754 они уже заседали в «совете князей». С тех пор на них так и сыпались дворянские регалии, а вместе с ними и новые возможности к обогащению.

Когда Бисмарк объединил Германию, почтовая империя Таксисов закончилась. Теперь этим занималась государственная потовая служба. Таксисы получили 3 миллиона талеров компенсации. К тому времени они владели уже многим из своего сегодняшнего состояния. К тому же у них остались многие привилегии. До самого конца первой мировой войны дядя твоего кавалера собирал пошлину на многие товары, хотя время почтовых карет давно миновало.

Пять веков почтовики - аристократы спекуляциями, жульничеством и элегантным грабежом сколачивали и приумножали свое богатство, сегодня превратившееся в бескрайних поместьях, великолепных дворцах, банках и промышленных фирмах. Они спокойно выдержали и выдержат в будущем все удары судьбы. Турн-унд-Таксисы всегда будут в первой пятерке самых богатых семей Германии и так будет всегда пока не наступит конец света!

. За обедом Хельга подробно рассказала о своей жизни в Берлине. Натали и её подругу особенно заинтересовали мысли и ощущения Хельги на митинге в Спортплаце. Перейдя в гостиную и удобно расположившись в креслах с бокалами в руках, молодые женщины продолжили разговор. Речь пошла о сравнении руководителей третьего рейха между собой. Речь завила Хеллен. Хельга удивилась — обычно подруга сестры больше слушала чем говорила, а теперь её было не унять.

Вы заметили, как Гитлер всегда развивает свою мысль? Или нет, он её не развивает, он её бросает в толпу, как собаке кость, твердо зная, что она на эту кость кинется. Он это всегда знает точно! У него всегда есть в запасе идея, на которую просто нельзя не кинуться. Например, жизненное пространство. Кому оно не нужно? Или версальские оковы! Кому они нравятся? Значит идея сгодится каждому! Вот крючок и зацепился. А дальше ….

Вы заметили, что фюрер никогда ничего не доказывает, никогда не объясняет зачем и почему? Его идеи не доказываются, его идеи внушаются. На первом этапе выступления, его голос спокоен и категоричен. На втором идет внушение. Вот здесь манера исполнения меняется. В этом месте он обязательно подпрыгивает на носках, его знаменитая прядь волос подпрыгивает вместе с ним. Лицо слегка перекашивается. Сжатые кулаки держит прямо перед собой, иногда делает выпад вперёд одной рукой. Голос постепенно накаляется, становится предельно резким. Слова выбрасываются изнутри словно под страшным давлением, они вылетают словно из пулемёта. И всё это с такой страстью, что начинаешь верить — это крик его души, это куски его сердца, которые он, не жалея себя (как же он не жалеет себя), бросает в толпу! Ведь это гениально! Понимаете?! Сначала мысль подается спокойно, без нажима. Потом та же мысль подается уже внушением. И здесь уже не важен смысл и разумность внушаемой идеи — важна интонация и накал страстей, с которыми она внушается! Смотрите!

Хелен встала, приняла спокойную и расслабленную позу. Подняла глаза вверх, немного помолчала. И начала говорить. Спокойно так, немножко с ленцой, словно ей было жаль тратить свои силы и время на этих двух дур, которым приходиться объяснять то, что должен знать любой ребёнок.

Национал-социализм гениальная идея, которая переживёт века и тысячелетия. Со времён христианства не было более высокой идеи чем национал-социализм …. .

Ну а просто социализм?

Насмешливо перебила её Натали.

От этих слов Хеллен дёрнулась так, словно её электрическим током. Глаза вспыхнули, она буквально выдернула Натали за руку из кресла. Схватила её за лацканы платья и затрясла, как трясут дерево, чтобы с него упали плоды. Голова Натали тряслась как в лихорадке. Она изо всех сил старалась оторвать от себя эту припадочную, но не могла. А Хеллен уже орала ей прямо в лицо.

… человечество блуждало в потёмках много веков! Более того, когда в Мюнхене впервые блеснула ИСКРА, её едва не затоптали сапоги безумцев! Но руки старых бойцов понесли факел ….

Не прекращая орать, она оттолкнула Натали в кресло и продолжала кричать уже куда-то в мироздание удивительно точно повторяя позы и жесты Гитлера.

…. Когда фюрер начал свое великое движение с ним было всего 280 старых бойцов, в 1932 году нас было 850 000, сегодня в десять раз больше, а завтра под наши знамена встанет вся Германия и дружно скажет ХАЙЛЬ!!!

Последние слова она уже проорала. Её голос будто сломался, звучал резко и пронзительно. Речь стала бессвязной, она выбрасывалась толчками, словно пена из испорченного огнетушителя. Хеллен все более бессвязно, но все с большим накалом неслась к финишу. Наконец она, словно у неё внутри ослабла заведенная пружина, упала в кресло. Подруга Натали была в полном изнеможении, с неё градом тёк пот, будто она занималась тяжелой работой. Натали молча протянула ей стакан с минеральной водой, но у той так тряслись руки, что её пришлось поить, как маленькую. Хельга сидела потрясенная. Придя в себя Хеллен сказала: «Ну, теперь вы всё поняли? Не дай вам бог это перед кем-нибудь повторить! Что позволено Юпитеру, то не позволено быку. А если бык возомнит о себе невесть что, то сразу появится тореро, и быку конец!»

Подруги стали дальше отдыхать, обсуждая самые разные темы и постепенно разговор опять перешел на руководителей третьего рейха. На столе Хельга увидела две стоящие в рамках фотографии Гиммлера

и его первого заместителя в СС Гейдриха.

Они были с дарственными надписями и значили ЛИЧНУЮ симпатию главарей СС. Гейдрих был убит год назад и разговор невольно коснулся сравнения изображенных на этих снимках. Подруги пришли к выводу, что Гиммлер часто витает в облаках, интересуется какими-то раскопками, всерьез думает основать новый рыцарский орден и вообще немного не от мира сего. А Гейдрих был практиком, а не теоретиком и ему было наплевать на всю эту чепуху. Не убей его в Праге чешские подпольщики, он обязательно занял бы пост Гиммлера. И тут Хельга задала вопрос, внезапно пришедший ей в голову

Послушайте! Почему САМЫЙ ГЛАВНЫЙ немец ездил по столице оккупированной страны БЕЗ ВСЯКОЙ ОХРАНЫ в ОТКРЫТОМ лимузине только с одним шофёром?

До назначения в Прагу, он руководил ГЛАВНЫМ УПРАВЛЕНИЕМ ИМПЕРСКОЙ БЕЗОПАСНОСТИ! Это не бургомистрат какого-нибудь паршивого городишки вроде Пассау. И никто его от руководства управлением не отстранял. Как можно управлять управлением, находящимся в Берлине из Праги?

Натали побелела как снег и подскочив к сестре с ужасом, именно с мольбой и ужасом закричала

Ты же никому не говорила это кроме меня?! Сестрёнка! Ведь ты же никому ЭТО не говорила кроме меня?! ВЕДЬ ЭТО ЖЕ ТАК?

Никогда Хельга не видела свою умную и смелую старшую сестру в ТАКОМ ужасе!

Да, да, конечно, я это сказала в первый раз.

ТОЧНО?!

Точно.

Старшая сестра отпустила младшую и сказала

Забудь об этом! Никогда, никому больше этого не говори! Слышишь — НИКОМУ! Даже мне, потому что бывает, что разговаривают двое, а слышат пятеро!

Успокоившись Натали пояснила.

Вот тебе сестренка интересная история, чтобы ты поняла в какое время и в какой стране ты живешь. Во время первой мировой войны Гитлер служил солдатом, посыльным по штабу. Однажды во время большого наступления, рота Гитлера должна была занять один лесок. Оказалось, что французы неизвестно почему отступили и наши взяли этот лес без единого выстрела. И тут командир роты вспомнил, что наши артиллеристы не были предупреждены, что лес уже занят и артподготовка не нужна. Время истекало, и рота солдат вот-вот должна была погибнуть от огня своих же пушек.

Отступить обратно тоже было невозможно. Уже рассвело и отступающих обязательно бы заметили французы и тогда наших расстреляли бы уже французские пушки. Куда ни кинь — везде клин. И командир роты приказал Гитлеру бежать со всех ног до ближайшего немецкого поста с телефоном и предупредить наших, что в лесу уже свои. Если успеет — получит железный крест! Гитлер успел! Буквально в последние минуты артподготовка была отменена. Получилось, что Гитлер спас целую роту от дурацкой гибели.

Его надо было наградить. Но в штабе воспротивились. Там заявили, что железный крест дается за подвиг в бою, а бег по собственной территории, пусть даже рекордно скоростной, таким не является. Однако командир роты заявил, что слово офицера должно быть выполнено и добился своего.

Война продолжалась. Многие солдаты из этой роты потом были убиты, умерли от ран или уехали из Германии. Прошли годы, и ефрейтор стал рейхсканцлером. К тому времени тех, кто своими глазами видел за что обожаемый фюрер получил свой крест осталось человек 15. И вдруг с ними стали происходить странные события. Один поехал в гости к брату в деревню и пропал. Ни к брату не доехал, ни назад не вернулся. Другой попал под грузовик, хотя шел по тротуару. Третий работал на стройке и почему-то свалился со строительных лесов. Четвертого нашли вместе с женой в собственной квартире. Они включили газовую плиту, но почему-то забыли поднести спичку к конфорке. Пятый (хотя у него была язва желудка), свалился пьяный в открытый канализационный люк. Ну и так далее. А ведь у Гитлера уже были в подчинении Гестапо, СС, СА и много чего еще. Ему ничего не стоило прикончить всех официально, но он предпочел поступить именно так. Понимаешь к чему это я?! Там, где наше начальство потеряет пуговицу от мундира, мы потеряем головы. Никогда, слышишь НИКОГДА не лезь в дела и не упоминай всуе сильных мира сего. Пока сама не войдешь в их число.

Когда кофейник опустел, Хельга спросила

Смотрю на вас, вы все время вместе, а как вы познакомились?

Ответила Натали. За все время её рассказа, Хеллен молчала, только кивком головы или пожиманием плечами реагируя на сказанное подругой.

Познакомились мы в 1935 году, в Берлине, на танцах.

Где?!

На танцах! Если тебе интересно, то слушай как это было

К тому времени один из драматических театров вылетел в трубу, и его новый владелец переделал его в ресторан-дансинг. Из зрительного зала вынесли все кресла, на сцене выступали приглашенные артисты, оркестр находился в оркестровой яме, почти на всем пространстве была танцплощадка и только у стен были ресторанные столики. А балконные лоджии превратили в отдельные кабинеты. Те, кто со своими спутниками, хотел остаться незамеченным, обедали там. Еще с прежних, театральных времен, в лоджиях вместо дверей остались тяжелые занавески-портьеры. Я часто ходила туда ужинать. Удобная мебель, вкусная еда и напитки, приятная музыка и мне было почему-то приятно глядеть сверху на множество танцующих внизу. Всех видеть и знать, что они делают, а самой оставаться для них невидимой. Официанты там были вышколены и поэтому без надобности посторонние в мою ложу не заходили.

В тот вечер все было как всегда и вдруг портьера откинулась и в ложу кто-то вошел. А надо сказать, что в ложах не было освещения. Обычно достаточно было света из общего зала. Но в тот момент там на сцене шло выступление восточных танцовщиц и в зале был полумрак. А в моей ложе почти полная темнота. Я спросила.

Кто здесь?

Простите, я не заметила, что здесь кто-то есть и потому вошла без разрешения.

Кто вы?

Ах извините, я со службы, нигде не могла найти место и ….

Ну что ж, я тоже со службы и если у вас нет места, оставайтесь здесь.

Но ваш спутник фрейлен ….

Его нет, я пришла одна.

Молодая, красивая девушка и пришла в увеселительное заведение одна?

Что поделать, все работа и работа, такова жизнь. Я простая, некультурная и некрасивая девушка. Нравящиеся мне молодые мужчины говорят со мной только по обязанности.

Не следует делать из этого драмы. А где вы работаете?

Тут в зале закончился номер, вспыхнул свет и в нашей ложе стало отлично видно. Вот тогда мы с Хелен и увидели впервые друг - друга.

Я оценила её скромный, но дорогой женский деловой костюм, а она, я это заметила, очень удивилась увидев женщину в черной форме. Хелен рассмеялась

О прекрасная незнакомка, благодарю за прекрасную шутку. Никогда и никому не позволяйте считать вас простой, скучной и уж тем более некрасивой.

Она говорила мне комплименты словно мужчина. Мне самой стало смешно. Тут я вспомнила, что время поджимает и мне пора.

К сожалению, мне пора. Ложа оплачена до 22.00. желаю вам приятно провести время.

Без вас, милая незнакомка, пребывание здесь для меня не имеет смысла.

Все так же подражая галантному кавалеру, она помогла мне встать, в гардеробе подала шинель, на улице подозвала такси и помогла мне в неё сесть. Было так смешно, когда женщина ухаживает за женщиной, словно мужчина, что мы обе расхохотались.

Снова мы встретились случайно, через несколько дней. В моем любимом кафе на Унтер ден Линден, во время обеденного перерыва. Я только приготовилась к еде, как в друг в кафе вошла она. Все столики были заняты и получив еду, она стала беспомощно озираться по сторонам, пока не увидела меня. За едой мы разговорились, и я узнала её историю.

Она родилась в 1908 году в нашей колонии в Китае в Циндао.

Её отец был боцманом на береговом складе, а мать гувернанткой в доме одного из офицеров. Отец погиб в 1914 году при обороне города от японцев. Мать с маленькой Хелен потом жили в Шанхае в особом европейском районе. В 1923 году мать умерла и пришлось пятнадцатилетней Хелен отправиться в Германию, к никогда не знавшим её дальним родственникам. Не очень они её обрадовались. У Хелен были небольшие сбережения в твердой валюте, а тогда, как ты помнишь вовсю бушевала ИНФЛЯЦИЯ. Девушка наотрез отказалась просто поменять свои фунты на марки, и тогда дорогие родственнички её выгнали. К счастью, еще в Шанхае она узнала кое-что об игре на бирже и стала играть на понижение курса марки.

Вот тогда она и столкнулась с жизненной несправедливостью. Мужчине, чтобы преуспеть в этой жизни, надо знать свое дело на пятерку, женщине — на десятку! Ей пришлось научиться выдавать себя за совершеннолетнюю и уметь давать отпор всяким козлам! Пока наша мать торговала селедкой, а я мыла посуду в портовом кабаке, она зарабатывала миллиарды. Когда инфляция кончилась её миллиарды превратились в 17384 марки 51 пфенинг. С таким приданным она вполне могла найти себе нормального мужа и жить, не зная забот. Но жизнь в «три К» (Кюхе, Кирха, Киндер), была не для неё. И она стала работать на Гюнтера Квантда!

Тот только, что приобрел свою «Аккомуляторен фабрик АГ» и не знал, что ему с ней делать. Как повысить прибыли? Он очень удивился, увидев пришедшую наниматься к нему на работу не секретаршей молодую, красивую женщину. Но потом махнул рукой, попытка не пытка, что он теряет, и назначил её своим представителем в северной Италии. Там она должна была по возможности сбывать его аккумуляторы. Ведь Германии тогда, по условиям Версальского мира, запрещалось иметь подводные лодки. Помимо его поручений, Хелен и до этого выполняла много других заказов от разных людей в самых разных сферах, но все это были разовые поручения с небольшой выгодой для неё. Ей удалось устроить крупный заказ для Квандта от итальянского ВМФ.

В это время в городе Триесте, итальянскому инженеру Паоло Дзамбини удалось в два раза увеличить мощность аккумуляторов при этом существенно снизив их вес и габариты. На военных самолетах, танках, тягачах, грузовиках и особенно на подводных лодках не терпят тяжелого и громоздкого оборудования. Каждые лишние грамм веса и каждый сантиметр объема снижают количество оружия, брони или горючего на борту. Узнав об изобретении Хелен предложила создать акционерное общество и сразу, почти даром, приобрела большой пакет акций. После она поспешила в Берлин, к Квандту.

Стало ясно, что итальянские аккумуляторы быстрее найдут дорогу к покупателям вытеснив с рынка продукцию Квандта. Надо было срочно перекупить патент. Вторая беда была в том, что итальянское изобретение нельзя было пустить в производство без серьезной переделки предприятия. Вот тогда-то Хелен и распустила на берлинской бирже слух о присоединении к «АЭГ». Никто не мог заранее ничего гарантировать, но чем все это кончилось, я тебе уже говорила.

А в Италии у нового акционерного общества вдруг стали возникать проблемы и конца им было не видать. У держателей акций подошли сроки платежей, а заказы от итальянских ВМФ все задерживались. В газетах и среди местных бизнесменов поползли слухи, что изобретение «сырое», требует серьезной доработки и быстрых доходов ждать нечего. Когда изобретатель обратился к банкирам, в кредитах ему было отказано. Владельцы акций стали терять терпение и избавляться от них. Через подставных людей Хелен их приобретала. Работая над своим изобретением и учреждая свое акционерное общество, сеньор изобретатель наделал долгов и вот подошло время платить по счетам. Когда он остался совсем на мели, Хелен, с самым сочувственным видом, предложила передать (недаром конечно и за определенный процент с продаж), патент мощной немецкой фирме «Аккумуляторен фабрик АГ». Ведь если этого не сделать талантливый сеньор Паоло станет нищим.

Как только последняя акция триестовского акционерного общества оказалась скупленной Хелен, оно скоропостижно скончалось. Вот так удачное изобретение, принесшее Гюнтеру Квандту огромные заказы и деньги, оказалось в сейфе его фирмы. Завод в Тристе потом был построен, но уже как филиал «Аккумуляторен фабрик АГ». Нищим изобретатель не остался, но это были жалкие копейки, по сравнению с квандтовскими прибылями. Именно на этих аккумуляторах поднялась и укрепилась фирма Квандта. Потом были другие модели, но первым толчком, рывком, трамплином, стало именно итальянское приобретение. Получив от Хелен два таких роскошных подарка Гюнтер Квандт сразу выделил её из всех сотрудников. На совещании он сказал сотрудникам — Вот как надо работать! Учитесь не только сбывать собственную продукцию, но и устранять конкурентов и получать нужное для фирмы. Так Хелен получила расположение Квандта и ненависть остальных сотрудников. Для них понимать, что их, мужчин обошла ЖЕНЩИНА было личным оскорблением. Сколько интриг ей пришлось пережить, каких капканов избежать, хватит на детективный роман.

Но хорошее отношение владельца фирмы того стоило! Да и итальянские акции (в том числе и свои собственные) Хелен продала недешево. И с тех пор Хелен, остается полезной Квандту. До сих пор она получает от него немалые деньги. Служа в разведке у неё для этого много возможностей. Она сама работает на него и меня в это втянула! И я благодарна ей за это. Так я вошла в мир миллионеров! А как все у нас начиналось!

Ты помнишь 1933-34 года? Пока Гитлер рвался к власти ему были нужны сильные и смелые парни и в штурмовые отряды — СА брали кого угодно. Так среди штурмовиков оказалось немало обычных уголовников. Когда нацисты захватили власть, этот сброд совсем распоясался. Они убивали не только коммунистов и социал-демократов! Некоторые важные штурмовики, докатились до того, что стали облагать крупных бизнесменов самой настоящей данью, как средневековые феодалы. Всех не желавших им платить, они арестовывали, били и пытали, даже тех бизнесменов, что раньше поддерживали НСДАП.

Все во время ДЕПРЕССИИ ждали прихода сильной руки, а до власти дорвались самые настоящие бандиты! Средь бела дня, на глазах у множества прохожих, эти скоты затаскивали в свои машины понравившихся девушек, увозили к себе и делали с ними что хотели! Пытались затащить и меня, но я вырвалась, расцарапав одному из них морду. Они уехали, но крикнули, что мне не жить, они меня еще встретят. И я поняла — действительно встретят!

Один сотрудник гестапо говорил, что теперь в нашем районе властвуют те, кого он в 20-ые годы сам посадил в тюрьму. И так было по всей Германии! Понятно, долго такое терпеть было невозможно и 30 июня 1934 году произошла «Ночь длинных ножей».

Я тогда скрывалась в отряде СС и у меня возник роман с его начальником. Когда получили приказ ликвидировать штурмовиков именно я заговорила зубы их часовым. Эсесовцы их перебили и ворвались внутрь.

Долго оттуда слышалась стрельба, дело уже шло к концу и вдруг начальство штурмовиков, оставив лишь нескольких своих людей для прикрытия, кинулись на прорыв. Именно через то место, где была я, командир отряда СС и всего несколько эсесовцев. Рядовые бойцы были убиты, командир ранен и я, видя несущихся на меня группу, поняла, что сейчас буду убита, бросила в них гранату, схватила два парабеллума и открыла огонь. Подоспела помощь и всех «коричневых» прикончили. Командир эсесовцев был ранен, но в сознании и все видел. Такое не забывается. Он взял меня в свою команду. Тогда еще в уставе СС не было написано, что женщин туда не брать. Вот так я, простая гитлермедхен, стала эсэсовкой. Скоро карьера этого командира СС пошла вверх, он потащил вверх за собой всю свою команду. В ней была и я.

Мой начальник попал на службу в «Цвайгештелле 5». Эта контора подчинялась Герингу. Сюда стекались вся разведывательная, контрразведывательная, экономическая и всякая другая важная информация, как из Германии, так и из-за границы. Именно из этой конторы потом родилась «Главное Управление Имперской Безопасности»! В этой конторе стала служить и я. Позади кабинета моего шефа, ставшего штурмбанфюрером, находился охраняемый большой зал, где эксперты и офицеры в штатском, обрабатывали полученные от агентов сведения. Из этого зала массивная, стальная дверь вела в другой зал с полками и шкафами. В них и хранились все добытые документы. Посередине зала стоял стол с телефоном и настольной лампой. За этим столом и было мое место службы. Я должна была в начале рабочего дня выдавать офицерам под расписку, папки с документами, а в конце, тоже под расписку, принимать их обратно. Вот там я работала, когда встретилась с Хелен.

Она часто уезжала по делам Квандта и мы не виделись неделями. Но вернувшись, каждый раз, тащила меня в тот самый дансинг, в ту самую ложу, где мы познакомились. Дарила мне подарки, рассказывала интересные истории, и каждая наша встреча была веселой и интересной.

Я и не заметила, как стала скучать без неё. По роду службы я обязана была докладывать о новых, частых встречах. Из рассказов Хелен о жизни за границей, мое начальство узнавало много интересного и мне приказали продолжить и укрепить дружбу с Хелен.

17 мая 1935 года она пришла очень расстроенная, оказалось, проиграла на бирже. Вот тогда Хелен и сказала, что если бы могла знать заранее, какая фирма получит государственный заказ, то скупала её акции по дешевой цене, а после того, как их цена поднимется, продала их по высокой. Это уже закон экономики, цена на акции любой фирмы, выполняющей важный государственный заказ, неизбежно повышается. Я сказала — чего проще, и назвала несколько фирм, получивших крупные авиационные заказы. Хелен переспросила — ты точно это знаешь, и сразу ушла.

На следующий день, она выложила передо мной полторы тысячи марок! Я обалдела — это мне?!

Всего за несколько слов? Признаюсь, я крепко задумалась, но потом решилась. Это же не секретные сведения, кто какой заказ получит! Через несколько дней об этом узнают все, Хелен просто раньше! Подруги мы или не подруги? По сравнению с другими ящиками бывшими в моем распоряжении, это детские игрушки. Так мы и стали жить. Я сообщала, какая фирма, когда и какой заказ получит, а Хелен играла на бирже с этими акциями на повышение. Выручку мы делили пополам.

Это было райское время. Я уже не знала, что делать с такой кучей денег. О нашем договоре я никому не сказала. Как-никак это использование служебного положения в личных целях. Узнает начальство, вмиг вылечу с этого места, и тогда прощай хорошая жизнь. Поэтому я не выставляла благополучие на показ. Но все равно наступил момент, когда те, кому надо, заинтересовались, а на какие шиши, вы, милая фрейлен стали так красиво жить? Обедать в «Адлоне»

одеваться у дорогих модельеров

ездить на машине?!

Со своей зарплаты? От этих вопросов моя служба в СС могла и закончится, вместе с жизнью! Но оказалось, что Хелен точно так же содействовала и с моим тогдашним любовником, мир его праху. Она дала такие показания, что служебным положением пользовался он, а не я. Я же скопила денег, на подарки от любовника и от Хелен. Она спасла меня. Обедали мы в «Адлоне» всегда вместе, украшения, наряды, духи она мне дарила по женской дружбе.

Она же и подкинула денег на машину. Вот так я выкрутилась, но с «хлебной» должности меня сняли.

А Хелен всерьез заинтересовалась гестапо. Куда бы она не пошла, за ней следили. Мне приказали еще больше с ней подружиться, стать её тенью. Даже позволили выезжать с ней за границу, поручая несложные шпионские задания. Я все ей рассказала, она все поняла и мои отчеты мы составляли вместе. Она ввела меня в круг промышленников и банкиров, а я таскала её на партийные митинги и «факельцуги».

Мы обе поняли, что жить как раньше уже не получится ни у меня, ни у неё. Мое начальство должно было увериться, что она стала стопроцентной «коричневой».

Настал момент, когда руководство решило привлечь её в разведку. Ей пришлось пройти через «крещение». Мою подругу арестовали, привезли в гестапо и стали допрашивать, требуя признаться в шпионаже. Били, не давали ни есть, ни спать! Это была проверка, тверда ли она характером или тряпка! Как поведет себя если попадется? Я была бессильна, все, что я могла сделать — это устроить так, чтобы «крещение» прошло по самому легкому варианту.

Вот так и Хелен попала в «СД-заграница». Особых чинов у нас нет, мы, как и ты, числимся простыми СС-хильферин, но значимость нашей службы огромна! Сначала мы попали в отдел по борьбе с теми, кто успел уехать из Германии, но и из-за границы продолжал вредить Гитлеру! Но скоро задачи настолько переплелись, что мы оказались в политической разведке. После выполнения несколько важных разведывательных операций, нас взял на заметку сам Гейдрих! Я помню, как он напутствовал нас, в большой группе разведчиков.

Именно поэтому на нас возложена великим фюрером германской нации работа в Испании! Сфера деятельности безгранична! От наблюдения за всеми без исключения политическими деятелями, до охраны наших военных тайн! В этом вопросе, ТОЛЬКО в этом, контактируйте с абвером! Генерал Франко обратился к нам с просьбой помочь ему в священной борьбе против красной чумы! Я рад сообщить вам, что уже через час над всей Испанией будет безоблачное небо! Уже через час!

«Над всей Испанией безоблачное небо!» - эти слова были сигналом к фашисткому мятежу!

Да-да именно мятежу, давай между собой называть вещи своими именами, это упрощает дело! И в том, что в Испании победили франкисты

а не республиканцы есть и наша с Хелен заслуга. Мы имели швейцарские паспорта и создали экспортно-импортную фирму с филиалами во всех крупных испанских городах. Это были наши резидентуры. Во франкисткой зоне это были обычные разведшколы. А в республиканской Испании дел было больше.

Из Берлина часто присылали людей бывшими хорошими разведчиками, но неважными бизнесменами. Хелен и мне пришлось стать учительницами и обеспечивать легальную часть их работы. Наша фирма экспортировала из Испании апельсины и лимоны, а импортировала в неё: невзрывающиеся снаряды, винтовки с ломающимися ударниками, взрывающиеся в руках ручные гранаты, пулеметы с разрывающимися от собственной стрельбы стволами

и много других подарков с сюрпризами.

Так что мы неплохо помогли нашим парням из легиона «Кондор».

А апельсины и лимоны мы вывозили во Францию, Бельгию, Голландию, Англию и другие европейские страны. Там тоже пришлось создать филиалы нашей фирмы, и мы с Хелен мотались по разным странам налаживая торговую деятельность этих филиалов. Такими учителями были не только мы, но мы были в числе важных фигур.

Кроме обучения наших людей коммерции, мы проводили вербовки, выясняли сильные и слабые стороны заинтересовавших Берлин людей. Давали рекомендации кого можно завербовать за материальные блага, а кого подловить на каком-нибудь пороке. Подстраивали ловушки. В общем дел было много.

За Испанию мы получили серебренные «испанские» кресты без мечей

А за Францию и прочие страны кресты «Военных заслуг 1-ой степени без мечей»

Даже после падения Парижа мы, вместе с особой разведгруппой, смешались с драпающими французишками и оказались в Бордо, куда сбежало их правительство. Вплоть до его капитуляции мы слали нашим радиограммы. После Франции нас послали в Россию. Мы наезжали туда время от времени, как служащие торговых фирм. Завербовать нам никого не удалось. Нас все время плотно пасли. Постоянно вертелись вокруг всякие летчики-испытатели, инженеры военных заводов и просто смазливые красавчики. Думали мы клюнем на такой примитив. Когда стало ясно, что от слежки нам не избавится, нас решили использовать, как говорят русские, на живца. Мы постоянно прогуливались у «засвеченных» явок и мест тайников. Русским подбросили утечку будто мы должны вывезти в Германию что-то супер важное. Ты бы видела какой хоровод завертелся вокруг нас! Смех, да и только! Решили взять нас на границе с международным скандалом. Даже нейтральных корреспондентов пригласили. Видела бы ты их рожи, когда в наших чемоданах они нашли только бабское барахло да их же матрешки с балалайками! Представляю, что им их начальство высказало! А настоящие курьеры с действительно важными сведениями тихо и спокойно вывезли все в Германию. Теперь-то я пониманию, что всё это сошло нам с рук только потому, что русские перебрасывали к границе войска из глубины России и из Москвы пришёл строгий приказ не злить Германию, чтобы мы не дай бог не напали раньше, чем они успеют сосредоточить войска на границе. Как ты знаешь этим желаниям осуществиться не удалось — мы всё равно напали и одна из причин того, что мы так быстро оказались у Москвы и Ленинграда в том, что сосредоточиться русские так и не успели и войскам, выдвигаемым из глубины России пришлось вступать в бой по частям. Это всё равно, что тушить костёр, не вылив на него ведро воды, а лить воду по каплям. Наград мы за это последнее предвоенное задание не получили, но увеличение симпатии Шеленберга стоит многих орденов. После меня назначили инструктором в твоё училище.

И все это время мы не забывали оказывать услуги Квандту. В разведке, как ты понимаешь, у нас для этого было много возможностей. И он до сих пор не остается в долгу. Так мы оказались введены в ВЫСШИЙ КРУГ ИЗБРАННЫХ! Это уникальный шанс обеспечить себе ЖИЗНЬ! Понимаешь — ЖИЗНЬ, а не СУЩЕСТВОВАНИЕ! Мы с Хелен найдем себе нужных мужей. И для тебя нужный жених найдется. Сестренка, я тебя прошу, я тебя умоляю — хватит подвигов! Ты у меня одна осталась! Все, что я делаю, все это ради тебя! Я устроила тебе службу во Франции. Не служба, а курорт! Ты будешь «смотрящей» крупного района. Все местные бизнесмены будут тебе (а через тебя и нам с Хелен конечно) платить. Не геройствуй, не ищи приключений! Я устрою так, что интерес к тебе у твоих сегодняшних кавалеров будет расти и расти. Письма им будем составлять вместе. Я буду не я, если после войны ты не станешь фрау Эткер или Турн унд Таксис!

Хельга внимательно все выслушала и поклялась делать все, как ей укажет старшая сестра. У неё еще оставалась неделя отпуска и она пожелала увидеться с отцом. Натали удивилась.

Зачем? Тебе что, его жалко? А он нас пожалел? Где он был, когда был нам так нужен? Ты забыла, как мать нас одна тянула? А теперь нарисовался — здрассте дети, я ваш папочка!

Но может он действительно тогда потерял память?

Ты сама-то в это веришь?

Вот я хочу решить этот вопрос раз и навсегда. Он писал такие письма, я столько узнала о маме. Мне нужно поговорить с ним напрямую. Мне это необходимо!

Ну поезжай если хочешь, хотя я этого не понимаю.

Ты ему сказать ничего не хочешь?

Я ему уже все раньше сказала!

Глава 7

Скоро Хельга отъезжала от берлинского вокзала.

В её чемодане лежали продукты и штатская одежда. Всем этим её одарила Натали. Поезд все ехал и ехал, среди названий станций стали мелькать упоминаемые отцом в письмах. Внутри Хельги нарастало ощущение чего-то необъяснимого, но очень приятного. Заходящее за горизонт солнце словно окрасило все в золотой цвет, и, хотя за окном был все тот же ландшафт, но он уже обступал со всех сторон, сладостный, ошеломляющий. Это было еще не возвращение, а только предчувствие возвращения и поэтому это ощущение было особенно сильным и сладостным. По путеводителю, данному Натали, Хельга уже знала сколько осталось ехать, скоро, очень скоро она увидит наконец наяву своего отца. Скоро она сможет все ему рассказать, снять с души эту страшную тяжесть и наконец-то понять, как ей жить дальше.

Внезапно поезд остановился, девушка выглянула в окно, странно ничего похожего на вокзал. По вагону прошел проводник говоря

Эссен! Кому в Эссен, выходить. За платформой рейсовый автобус.

Автобус проезжал городские окраины. Мимо проплывали здания заводских и фабричных цехов. Наступила ночь, но странно, ни один уличный фонарь не горел. Выйдя из автобуса, Хельга остановилась. Еще в Берлине она купила карту Эссена и открытки с его достопримечательностями. По ним она заранее составила свой маршрут. Хельга зашагала по улице. Она проходила мимо домов с затемненными окнами, кивая редким прохожим и козыряя военным. Дважды у неё проверяли документы патрули. У них девушка уточняла свой путь. Её подкованные сапоги гремели по мостовой. Улица под её ногами будто прогибалась, словно была насыщена какой-то энергией. Луна то появлялась, то скрывалась за облаками. Потом вдруг Хельга остановилась — она ясно почувствовала запах гари.

Это был не дым от лесного костра или домашнего камина, этот запах Хельга не спутала бы ни с одним другим. Именно так пахли разрушенные дома в России. Девушка огляделась, но все дома были целы. Чем дальше она шла, тем сильнее становился это запах. Невозможно было понять откуда же он тянется, теперь он был повсюду, словно упал с неба, как зола. Скоро показался первый разрушенный дом. Вернее у нео был разрушен только один угол.

Даже здесь была видна немецкая аккуратность, все обломки были аккуратно рассортированы, камни были сложены в ровный штабель, а к небу был прислонен большой транспарант «Наши дома разрушены, но наши сердца нет. Хельга принюхалась, гарью несло не отсюда, видимо дом был разрушен уже давно, но она ощутила первый холодок страха. Развалины её уже давно не удивляли, но увидеть их здесь, в центре Германии! Она конечно знала о бомбежках союзников, но раньше все это проскальзывало мимо её сознания, ничего не задевая в её душе. Германия казалась ей надежной и безопасной, где невозможно увиденное в России. А сейчас ….

Ладно, один дом, еще куда ни шло — подумала она.

Может англичанин сбросил наугад забытую бомбу. Прочитав название улицы стало ясно, что идти ей еще где-то полчаса. Потом стал виден целый разбомбленный угол улицы. Здесь пострадало несколько домов. Кое-где уцелели только капитальные стены, они поднимались в небо черным, зубчатым узором. Между ними висели невидимые до этого прутья арматуры, похожие на застывших змей. Но и это были старые развалины.

Хельга поднялась на небольшую возвышенность и остановилась перевести дух, дальше должен был начинаться старый город. В это момент луна окончательно появилась из-за туч, все залил какой-то неживой, мертвящий свет и у Хельги похолодело внутри — дальше города не было. Она сжимала в руках открытку с довоенным видом, который должен был ей сейчас открыться. На ней были изображены старинные дома, оставшиеся еще со времен средневековья, с выступающими фронтонами и островерхими крышами. А наяву, куда ни посмотри, на многие километры виднелись только части покореженных стен, груды щебня, обугленные балки, остатки улиц и над всем этим ветер крутил словно белесую поземку, это была мельчайшая зола.

И тут Хельга почувствовала ужас — отец работал на военном заводе.

И она бросилась бежать изо всех сил. Скоро она поняла, что заблудилась. Тут невдалеке она увидела пламя, оттуда слышались далекие голоса. Там люди, там ей помогут, и Хельга бросилась туда.

Внезапно она увидела за одним из окон свет. Наконец-то целый дом, девушка распахнула дверь и остолбенела, дальше дома не было, оказывается от этого дома уцелела только фасадная стена. За входной дверью была каменная лестница ведущая на второй этаж, но теперь второго этажа не было, и лестница обрывалась в пустоте. Угол комнаты на втором этаже еще держался и с него в низ свисала кровать. Послышались шаги и откуда-то возник, словно приведение, седой, растрепанный человек. Хельга бросилась к нему

Скажите, это дом №37?

Надо спрашивать БЫЛ №37? Сейчас надо про все спрашивать БЫЛ, милая фрейлен.

Послушайте! Я ищу отца и мне не до ваших острот! Он живет на этой улице в доме №37!

На этой улице больше никого не осталось, только я один. Я ведь тоже здесь жил. ЖИЛ, понимаешь ты это, мышь штабная! У нас тут за одиннадцать дней было семь налетов. Слышишь — СЕМЬ! Вон – смотри, читай!

В свете выглянувшей из-за туч луны Хельга увидела надпись на стене разрушенного дома

….. 20 лет приобретений, счастливый брак. Всё, АБСОЛЮТНО ВСЁ – В ЖОПУ! 4 брата, отец мертвы. Х Пённер.

Ты молода, красива и здорова, а моя жена … ! В спасательной команде отказались её откапывать! «Слишком поздно, ваша жена уже наверняка умерла, а у нас много сверхурочной работы». Слишком много работы, слишком много дерьмовых бумаг, слишком много дерьмовых начальников, которых надо спасать в первую очередь. Знаешь красавица - ты никогда ничего не поймешь, пока тебя саму по башке не шандарахнет! А когда поймёшь будет уже поздно! №37, это там, где скребут лопаты.

Хельга в ужасе бросилась туда. Нет! Только не это! Сейчас она проснется и увидит себя на вилле Брайтенбах, или на госпитальной койке.Сначала она услышала человеческую речь и скрежет лопат, потом увидела людей на грудах развалин. Из лопнувшего водопровода текла вода.

Скажите, это дом номер тридцать семь?

Откуда я знаю! Тут сам черт ничего не разберет!

Тут живет мой отец! Внизу есть засыпанные?

Конечно. Или ты думаешь мы в песочке ковыряемся?

До утра девушка провозилась с ними, помогая разбирать обломки. Только когда на востоке зарозовело небо появились первые спасенные.

А когда совсем расцвело все увидели, что пилотка у неё черная, а на нагрудном кармане сдвоенные молнии. Все сразу подобрались и стали спрашивать спасенных. Оказалось, что это дом №8. Дома расположенные дальше разбомбили давно. Уцелевших надо искать в других местах, а дальше по улице идти бесполезно. Хельга устало присела на кучу кирпичей и вдруг увидела на доме, от которого осталась только одна стена, надписи.

Мы живы. Хаманн, Шееле, Хоренбург и Пройсе – в Хавиргхорсте, кирпичная фабрика.

Хальде, где ты?

Мы живы. Лупи, Труди

Тут к стене подошел какой-то солдат и стал писать на стене

Где фрау Брилла? Сообщите …..

Досматривать девушка не стала.

Хельга опять поднялась на возвышенность и оглянулась. Уже взошло солнце и стало ясно видно, что случилось с городом. Между рядов домов, зияли провалы разбомбленных зданий, словно выбитые зубы во рту. Где-то провалы были редкие, где-то часто, где-то уцелевшие дома высились как горы в степи, а где-то на километры тянулись сплошные развалины. От городского собора осталась только обгоревшая башня Вестверка. Даже уцелевшие крыши были словно изъедены коростой и изгрызены жуками-короедами. Город ничем не напоминал немецкий город.

Во дворе городского справочного бюро зияла огромная воронка, бомба не долетела до здания всего метров 50. Внутри стучали молотки, от воздушной волны, в одном месте все же обвалился потолок. Перед окошками толпилась очередь, казалось, сам воздух был наэлектризован. Кто-то все никак не мог осознать, что ему говорили, кто-то лез без очереди, указывая на свою особенность, кто-то уже отойдя от окошка, вдруг возвращался. То и дело вспыхивали скандалы, стучали молотки, осатаневшие чиновницы уже почти орали на посетителей. Наконец Хельга оказалась перед окошком.

Фамилия?

Функ. Виктор Функ.

Адрес?

Лютцовштрассе 37

Так, Функ? Функ? Виктор Функ? Не значится! Следующий!

Послушайте, а где я могу узнать?

Да вы что? Все доконать меня хотите?! Откуда я знаю?! Да вы радоваться должны, что вашего отца нет в наших списках! Здесь списки погибших и тяжело раненых!

А где я еще могу узнать?

Обратитесь в бургомистрат. Следующий.

В приемной бургомистра тоже пахло кислотами и гарью. И это здание было сильно повреждено. Огромная английская бомба угодила в мостовую рядом, но этого хватило чтобы повредить стену и выбить все стёкла. Всё вокруг было словно усыпано снегом — это были разлетевшиеся бумаги. Так же в траве валялись разные предметы. Хельге даже не пришлось никого спрашивать. Прямо при ней чиновница наорала на офицера-подводника.

Ничего я не знаю! Ничего нельзя выяснить! Часть сгорела, а остальное эти болваны пожарные залили водой!

Если это так важно почему же вы не держите все в безопасном месте?

А где оно, это безопасное место?! Может вы мне скажете?! Все погибло! Вся картотека! Теперь каждый может назваться любым именем!

Вот ужас-то. Как же мы теперь будем жить без ваших бумажек? Да вы тут все с ума посходили!

Выйдя на улицу, он спросил.

Кого ищешь подруга?

Отца.

А я жену? Пойду ка я к военному коменданту. Ты со мной?

Только там их выслушали спокойно, назвали адреса, где собирают оставшихся без крова, а Хельге посоветовали еще обратиться в гестапо. Там все узнают быстро. На улице моряк сказал.

Слушай, а ты не могла бы пройтись со мной? Глядя на твою пилотку и щиток на груди все станут сговорчивее. Говорить буду я, а ты только брови хмурь.

Бездомных поселили в большом зале городской филармонии. Зрительные кресла вынесли, весь зал заставили солдатскими кроватями или матрасами брошенные прямо на пол. Между кроватями стояли чемоданы, узлы, примусы, ночные горшки, кресла, этажерки и прочая мелочь, которую удалось спасти из горящих домов. Везде сидели и бродили самые разные люди, в проходах играли маленькие дети, все напоминали потерпевших кораблекрушение.

Поговорив с дежурной в форме БДМ, моряк подошел к грузной, седой, немолодой женщине, сидевшей на кровати в полной апатии.

Фрау Бремер, вы меня слышите? Это я, ваш сосед — Гюнтер! Вы помните меня?

Женщина повернула к нему голову, но казалось, она видит не моряка, а что-то другое.

А-а-а! Вот и ты вернулся, Ты ранен?

Нет, я приехал в отпуск. Вы не знаете, что с моей женой, Мартой?

Твоя жена? Твоя жена? Погибла.

Что!?

Подводник схватил её за плечи и затряс.

Вы это видели?! Вы видели её погибшей?!

Все погибли. Там ничего нельзя было видеть, так все горело.И крики. Мои девочки. Роза, Клара. Как они кричали. Как они кричали. А потом ...

Фрау Бремер, прошу вас, вы точно видели мою жену мертвой? Это очень важно!

Клара. Её я даже не видела. Не все её тельце собрали, ведь она была такая маленькая.

Тут она схватила моряка за плечи, затрясла его и закричала.

Скажи, ну зачем они это делают?! Ты же военный! Ты же должен знать!

Тут к ним подошел худой, неопрятно одетый мужчина средних лет. Он бережно погладил голову жены, опять замолчавшей и погрузившейся в свое безутешное горе и сказал.

Она еще ничего не понимает. Считает, что раз погибли наши дети, значит погибли все.

В этот момент его жена вдруг подняла голову и совершенно четким голосом сказала.

А ты понимаешь?

Герда!

А ты понимаешь? Если понимаешь, значит виноват тыне лучше тех, кто в этом виноват.

И она опять превратилась в живой сгусток кой-то нечеловеческой, звериной тоски. Её муж сказал.

Она не совсем того … Говорит такие вещи и на нас уже был донос.

Он посмотрел по сторонам и только теперь увидел Хельгу. Его лицо побелело как простыня, весь он стал словно меньше ростом и запинаясь заговорил.

Видите ли, моя жена не совсем здорова и ….. Мы столько пережили …... Но мы по прежнему твердо верим в нашу победу и бесконечно преданны нашему фюреру …..

Хельга молча отвернулась и стала смотреть на стену. Там висели флаги со свастикой, партийные лозунги и большой портрет Гитлера в широкой, золоченной раме. Остатки от былых партийных митингов проходивших здесь. Казалось Гитлер тяжелым взглядом смотрит на весь этот бедлам происходивший здесь. Потом, чтобы не смущать всех, она вышла на улицу. Скоро к ней присоединился подводник.

Теперь куда?

На кладбище.

?????

Только, чтобы убедиться, что её там нет.

Войдя в ворота, Хельга на несколько мгновений застыла пораженная. Прямо перед ней была целая пирамида из человеческих черепов. Чуть дальше лежали горки человеческих костей. Как в Освенциме!

Потом, оглядевшись, она увидела огромную воронку от бомбы, опрокинутые кресты и могильные памятники. Несколько деревьев вырвало из земли. Придя в себя она, вместе с моряком направилась к кладбищенской часовне. Смотритель, услышав просьбу сразу сказал.

Ни минуты времени! До обеда надо сделать двадцать погребений. Боже мой, откуда мы можем знать есть ли здесь ваша жена. Да тут десятки могил без всяких памятников и надписей! Теперь у нас массовое производство. Как мы можем что-то знать?

Разве у вас нет списков?

Какие еще списки? Знаете сколько у нас до сих пор лежит неубранных трупов? 200! Знаете, сколько сюда доставили после последнего налета?! 500! А после предпоследнего? 473! А между ними прошло всего 4 дня! Разве мы можем успеть? Да тут надо рыть не лопатами, а экскаваторами! А вы можете сказать, когда будет следующий налет? Через месяц? Через неделю? Или сегодня ночью? А ему какие-то списки подавай!

Моряк беспомощно оглянулся. Хельга вплотную подошла к смотрителю и стала пристально смотреть ему глаза в глаза. Тот сглотнул ком в горле и торопливо произнес.

Конечно мы сделаем, что сможем. Напишите имя, фамилию, адрес. Мы сейчас узнаем в управлении. Вы пока можете посмотреть еще не зарегистрированных убитых. Они лежат вон там, вдоль стен.

У стены лежал длиннющий ряд мертвецов. Одни были в гробах, с цветами и венками, других просто с головой накрыли простынями. У одних были закрыты глаза, у других сложены руки на груди, но многие лежали так, как их нашли, им только постарались вытянуть руки и ноги, что бы они занимали меньше места. Мимо них молча проходила вереница людей читающих надписи, торопливо приподнимающих покрывала и проходивших дальше. Вдруг один подросток бросился к распростертому на земле телу, опустился перед ним на колени, упал ей на грудь и зарыдал.

Остальные молча обходили его. Свое лицо Хельга видеть не могла, но чем ближе становился конец шеренги, тем светлее становилось лицо моряка. К ним подошел смотритель.

В управление ваша жена не значится. В старой пристройке вы были?

Нет.

Там лежат разнесенные в клочья.

Туда Хельга не пошла. Моряк вышел оттуда минут через 15. Лицо его было бледным. Он несколько минут постоял, жадно вдыхая воздух, а потом полез в чемодан, который так и протаскал с собой все это время. Достал темную бутылку и стал пить прямо из горлышка.

Будешь? Настоящий «Наполеон».

Нет!

Допив бутылку он сказал.

Осталась последняя надежда — гестапо.

В управление Хельге повезло. Там произошел такой разговор.

Хайль Гитлер!

Хайль. Не надо так громко.

СС-хильферин Функ прибыла для дальнейшего прохождения ….

Прохождения чего?

Отпуска.

Ха-Ха-Ха! Впервые слышу, чтобы отпуск проходили.

Вот мои документы.

Так: Варшава, Аушвиц, Минск, Каспля, Славянск …. Так, Каспля? Какое смешное название. Что-то знакомое. Каспля, Каспля, Каспля ….. Ганс! Позови Курта.

Скоро в кабинет вошел высокий эсэсовец в мундире гауптшарфюрера.

Вот Курт, она тоже из Каспли, как и ты.

Ничего не ответив, тот, только взглянув на Хельгу, сразу сгреб её в объятия. Хельга тоже его узнала. Она вспомнила тот страшный день, поле, бросок к лесу, бег между деревьев и ту телегу, благодаря которой смогла спастись. Вспомнила и этого гауптшарфюрера рядом с собой на телеге.

Ну здравствуй! Вот уж не думал, что увижу тебя снова.

Я тоже!

Сколько же нас тогда уцелело.

Четырнадцать.

С тобой помню были еще две девчонки.

Да, моя сестра с подругой. Сейчас они в Берлине.

А ты как?

Пока в отпуске, а там куда судьба выедет.

Отпуск, здесь? Да тут того и гляди на башку бомба свалится. Почему ты не в Берлине?

У меня здесь отец. Только я его никак не могу найти.

Вон оно что? Давай поподробнее.

Он работал на военном заводе. Каком именно я не знаю. Жил на Лютцовштрассе 37. Но там теперь сплошное пепелище, совсем как в России, и никто ни черта не знает.

Так что же ты сразу сюда не пришла. Тебе, как эсэсовке сразу бы помогли. Виктор Функ. Работал на военном заводе. Жил на Лютцовштрассе 37. Этого достаточно. И ты так не волнуйся. Многие военные предприятия эвакуировали вместе с персоналом вглубь страны еще в начале бомбежек. Так, что твой отец наверняка сейчас в безопасности. Зайди через два дня. Все будет ясно. Ты где остановилась?

Пока нигде.

Нда-а-а … Не в казарму же тебя селить. Ганс, выпиши ордер на подселение в какой-нибудь дом поприличнее. Еще есть просьбы?

Тут у меня знакомый подводник не может жену найти.

Жену? Ладно зови его сюда. В канцелярии получишь ордер на жилье и талоны на наш склад-распределитель. И вот тебе местное удостоверение. С ним все официальные учреждения обязаны тебе помогать и не задавать лишних вопросов. Будут проблемы, обращайся. Ну пока.

Пока.

Выйдя из управления гестапо Хельга и моряк распрощались. Он направился в офицерскую казарму, а она пошла по адресу, указанном в ордере. Дом оказался в квартале не очень пострадавшем от бомбежек. Всего несколько развалин. Дверь открыла женщина с каким-то невзрачным, будто стертым лицом. Увидев перед собой эсесовку она очень обрадовалась.

Это квартира инженера Хольца?

Да, вы пришли за этой особой?

Вопросы тут задаю я!

Да-да, конечно. Вон та дверь направо.

Пройдя коридор, Хельга постучала в запертую дверь. Открыла девушка, примерно одних с ней лет. У неё были круто изогнутые брови, темные глаза и волосы цвета бронзы, падавшие на плечи живой волной.

Увидев женщину в форме СС она вся напряглась, но быстро взяла себя в руки. Войдя в комнату, Хельга протянула ей предписание и спросила.

Вы хозяйка этой квартиры?

Да, я Эрика Хольц.

Прочтите.

Прочитав, девушка сказала.

Что ж, проходите, располагайтесь

У вас есть вторая комната?

Во второй комнате давно живет фрау Клумп с сыном.

Странно, тогда почему, мне дали ваш адрес?

Моя мама давно умерла, а отец уже полгода в концлагере.

И?

И, по видимому там, где вам выдали это направление, считают, что со мной церемониться нечего. Они уверенны, что вы выгоните меня в коридор.

Бред!

Судя по вашей форме вас это не должно удивлять.

Я не такая скотина. На два-три дня, как-нибудь устроимся.

Обстановка в комнате была небогатой. Стол, два стула, шкаф, кровать, трюмо с зеркалом, полки, прибитые к стене и два ковра на стене и полу. Оглядевшись, Хельга спросила

Где бы раздобыть вторую кровать?

Может у соседки? Хотя вряд ли она что-нибудь даст.

Мне все даст!

Зайдя в соседнюю комнату, Хельга увидела, что там обстановка гораздо богаче. Женщина сразу вытянула вперед руку, вместе с ней это сделал и её сын, мальчик лет десяти. Комната была обставлена самой обыкновенной мебелью. На стене, в широченной раме висел портрет Гитлера в красках, обрамленный венком из еловых веток и дубовых листьев. На столе под ним на развернутом государственном флаге, лежало роскошное, переплетенное в черную кожу, с вытесненной золотом свастикой, издание «Майн Кампф». По обе стороны стояли подсвечники со свечами и две фотографии Гитлера, где он с собакой в Берхерсгадене и где он принимает цветы от маленькой девочки. На книге лежали партийные кинжал и значок. Это был словно церковный алтарь. Хельга представила себе, как это все выглядит при свете только этих свечей. Интересно, эта женщина не молиться перед всем этим как в церкви?

Внимательно оглядев хозяйку комнаты, она поняла как себя надо с ней вести. Хельга молча пристально глядела той в глаза. Через некоторое время та почувствовала что-то неладное, нервно сглотнула и начала первой.

Хайль Гитлер!

Хайль. Мне поручено проверить ваши заявления.

Да-да, конечно, её давно пора посадить.

Конкретнее!

Её отец, арестован за государственную измену.

Это мы знаем! В чем антиправительственная деятельность лично её?

Она пишет письма своему отцу.

Ну и что?

Когда на собрании нашей женской группы НСДАП мы предложили ей отречься от отца, она отказалась и до сих пор так и не вступила в нашу организацию.

Чем объяснила?

Лжет, что очень устает на шинельной фабрике.

Почему же лжет?

В час тяжелых испытаний нашей родины, настоящая немецкая женщина не может слишком сильно уставать, трудясь на всеобщее благо и пренебрегать долгом истинной немки, сильнее проникнуться идеями нашего великого фюрера.

Так, ясно, она работает на оборонном предприятии, а где работаете вы?

Я? Понимаете, у меня много обязанностей в нашей женской национал-социалистической организации. Я участвую в компании зимней помощи. Поддерживаю состояние духа бойцов трудового фронта нашего квартала. А то с началом бомбежек у многих переживания стали преобладать над уверенностью в нашей неминуемой победе и я...

Понятно. Скажите, что важнее для фюрера? Что бы бойцы трудового фронта набрались больше сил, чтобы произвести больше шинелей, для наших солдат, или чтобы они, устав после работы, выслушивали очередные призывы? Не отдохнув, они сделают меньше или хуже качеством. Вы этого хотите?

Что вы! Я и не думала ….

А пора бы начать! Вам, если вы истинная патриотка, необходимо понимать, что сейчас полезно для Великой Германии, а что нет.

Поверьте, я истинная национал-социалистка, мой муж служит в министерстве пропаганды и я …..

Ясно! Меня прислали проверить ваши сигналы. Я поживу здесь несколько дней. Если выяснится, что вы напрасно отвлекаете нас от борьбы с врагами рейха, придется очень заинтересоваться, такая ли вы истинная национал-социалистка, какой хотите казаться? И с какой целью вы это делаете.

Конечно, конечно! Я всегда готова …..

Достаточно! Я тоже очень устала и мне нужна еще одна кровать.

О, к сожалению, второй кровати у меня нет, но есть еще один матрас.

Несите.

Но почему вы её …

А как я буду держать её под наблюдением? Вы что, обсуждаете решение СС?

О, у меня этого и в мыслях не было. Вот возьмите еще и бельё!

Вернувшись к девушке, Хельга спросила.

Как у вас появилась такая соседка?

Принудительное вселение. Её дом разбомбило и ей дали одну комнату.

А потом?

Через два месяца отца арестовали.

Вот тварь! Это она так жилищную проблему решила! Она ведь не успокоится пока не погубит и вас.

Ничего не поделаешь. Она жена чиновника министерства пропаганды, а я дочь врага рейха.

Ошибаетесь! Очень даже многое поделаешь! Я ей еще устрою нескучную жизнь. Где у вас можно помыться?

Ванна в конце коридора.

Потом, распаковав чемодан, Хельга выставила на стол продукты, которыми её снабдила Натали и пригласила хозяйку.

А вас, в СС неплохо снабжают. Давно я такого богатства не видела.

Как говорят в России — нельзя, чтобы одни едят, другие глядят! Прошу!

Ордена у вас оттуда?

Да! И из Польши. Но давайте не будем об этом. Я наконец-то на родине и не хочу говорить о войне! Хочу забыть её!

Вот это будет трудно. Спокойную ночь я вам не обещаю. Тут вам поможет только господь бог.

Ночью они проснулись от воя воздушной сирены. Торопливо одевшись вышли из дома. Люди торопливо выбегали из домов, дежурные ПВО выкрикивали команды. Кто-то бежал, кто-то еле брел. У входа в бомбоубежище шевелилась толпа, постепенно исчезая под землей.

А сирена все продолжала выть и выть. Наконец дверь захлопнулась за последними.

Подвал невысокий, но просторный и прочный. С галереями, боковыми переходами и светом. Правда лампочки были окрашены в синий цвет и поэтому все люди напоминали покойников. Стояли скамьи, были дежурные. Многие люди притащили с собой матрацы, одеяла, складные стулья, чемоданы и свертки с едой. Видно, в этом подвале им приходилось бывать часто. Хельга с интересом смотрела вокруг. Раньше ей приходилось бывать в бомбоубежищах, но дома, в Германии — еще нет.

Напротив неё сидела женщина средних лет с двумя детьми. В синеватом свете ламп, их лица были словно замороженные, жили только глаза. Они то смотрели в дверь, когда лай зениток становился особенно громким, то скользили по потолку и стенам, то опять вглядывались в дверь. При этом их взгляды двигались не плавно, а какими-то рывками. Потом Хельга заметила, что и все взрослые точно так же прислушиваются к звукам и ей стало понятно, что все в этом подвале испытывают дикий страх.

Она поняла этих людей. Впервые она попала в смертельную опасность, а от неё не зависело абсолютно ничего. Ничем она не могла изменить свое положение, сделать его хоть чуть-чуть безопаснее. Ей пришлось полностью надеяться на других. Так что же гадать в какую секунду раздастся грохот, треск и наступит абсолютная, вечная тьма. Ожидание смерти хуже самой смерти. Что бы найти себе какое-нибудь занятие и отвлечься от этих мыслей, Хельга стала рыться по карманам и нащупала свою губную гармошку. Если ничего нельзя изменить, пусть будет хоть это.

И в подвале полились звуки мелодии «Лили Марлен». Все удивились - музыка, сейчас? Но теперь взгляды сосредоточились на Хельге. А она все играла и играла и вдруг все услышали голос. Хельга, вовсе не рассчитывая на такой эффект, удивленно глянула в сторону. Пела, сидящая рядом Эрика. Она, как и все, из-за освещения, была похожа на живую покойницу, но голос имела звонкий и приятный.

Перед казармой у больших ворот,

Столб стоит фонарный уже не первый год ….

Взрывы раздавались то дальше, то ближе, все ясно ощущали дрожь земли, но что-то неуловимо изменилось в гнетущей атмосфере, словно повеяло свежим ветром. Эта песня была всем хорошо знакома, но никто не представлял себе, что она может звучать не как военный марш, а как лирическая песня. Люди зашевелились, это были уже не согбенные фигуры застывшие в ожидании смерти, а люди сбросившими с себя покорность и обреченность. Выпрямлялись, двигались, смотрели друг на друга. Из под скамьи вылезла собака и стала все обнюхивать. Некоторые принялись за еду. Хельга услышала негромкие голоса.

Невероятно! Играть и петь, когда нас могут в любой момент ….

А что, лучше сидеть трясясь от страха?

Эрика допела последний куплет.

Кончатся снаряды, кончится война

Возле у ограды в сумерках одна

Будешь ты стоять у этих стен

Стоять и ждать, стоять и ждать

Меня, Лили Марлен.

Наступила тишина, Хельга опять почувствовала, как в подвале нарастает напряжение. Она подумала и заиграла любимую рождественскую мелодию. В тишине, нарушаемой лишь далекими звуками бомбардировки раздался прекрасный, голос.

Тихая ночь, дивная ночь

Дремлет все, лишь не спит

В благоговеньем святая чета

Чудным младенцем полны их сердца

Вскоре к мелодии губной гармошки присоединился мелодичный звон, у одной девочки 10-ти лет оказался металлофон. Так и звучали мелодия за мелодией, песня за песней. Девочка сразу подхватывала мелодию, а Эрика пела слова. Все так заслушались, что очень удивились, когда распахнулась дверь и объявили отбой воздушной тревоги. Все стали выходить, снаружи на ступеньки лестницы, лился лунный свет. Хельга поразилась, с каждым шагом Эрики по лестнице, её кожа теряла цвет мертвеца и словно светилась изнутри. Словно внутри девушки горел какой-то светильник, свет от которого пробивался прямо сквозь кожу девушки. Оказавшись на улице, Хельга увидела, огромное, багровое зарево. Огня не было видно из-за домов, но небо было наполовину красным. Девочка, игравшая на металлофоне, снова почувствовала огромный страх. Пока они были в подвале, пока рядом была эта молодая женщина с губной гармошкой, казалось находишься в прекрасной стране, где с тобой не может случиться ничего плохого. А теперь смерть опять бродит где-то рядом. И девочка вцепилась в Хельгу.

А ты не уйдешь? Ты такая смелая! С тобой ничего не страшно!

Мне надо помочь и другим. Но обещаю, мы еще с тобой сыграем.

Утром Эрика ушла на работу, а Хельга пошла в гарнизонную казарму навестить знакомого подводника. Нашла она его играющим в карты с солдатом с каким-то странным, застывшим лицом. Перед ним на столе лежала целая куча денег, но его это совершенно не радовало. Как раз в момент, когда в комнату заглянула Хельга моряк бросил карты на стол.

Проклятье! Опять проиграл!

Хочешь отыграться?

К сожалению, мне пора на вокзал.

Ты же говорил, что отпуск только начался?

Гестапо нашло мою жену! Так, что извини, в другой раз.

Жену? Ладно передавай ей привет.

Извини. Ладно, удачи тебе.

Выйдя на улицу, и направляясь к вокзалу, Хельга спросила

Что это с ним?

Приехал в отпуск к жене. И её и дочь, на его глазах вытащили из под развалин с расплющенными головами. Жену он опознал по родинке на бедре, дочь по волосам.

Не дай бог нам пережить такое.

К счастью, моя жена, как только начались бомбежки обменяла квартиру на дом в деревне. Нашлись дураки, как же исторический город, престижный район, шикарная мебель. Скоро они станут бездомными!

Почему ты так думаешь?

Англичане не успокоятся пока не превратят тут все в пустыню. Как они воюют! Русские бомбят на фронте или в ближнем тылу военные объекты. Американцы громят днем военные заводы, а чтобы хорошо прицелиться, им приходится снижаться и попадать под огонь немецких зениток и истребителей. Но они идут на это! А англичане летают по ночам, когда на земле ничего не видно. Летают на предельной высоте, где без кислородных масок не обойдешься. Даже днем, чтобы прицельно попасть куда надо, нужно быть сверх снайпером. Зато там зенитки почти не достают и истребителям летать трудно. Выстраиваются крылом к крылу и сыпят бомбовым ковром. И бьют всегда туда, где самые плотно застроенные районы. Ведь знают, что ни один крупный завод в центре города не построят, они всегда на окраинах. Но они рассредоточены, попробуй попади. Лучше крушить школы и больницы, лучше женщин и детей убивать. И ведь не остановятся, пока весь путеводитель Бедекера не осилят. Я уже написал родителям в Штутгарт, чтобы срочно застраховали свое жилье и переезжали за город, на дачу. Когда от их дома ничего не останется, хоть страховые деньги будут.

Проводив его, Хельга задумалась. Делать ей было совершенно нечего. Куда идти? Чем заняться. Но тут она услышала звон церковных колоколов и решила сходить в церковь. Уже это было хоть что-то.

Подходя к церкви, Хельга услышала звуки органа. Внутри на скамейках сидело всего несколько человек. Церковная кафедра была пуста, только органист играл реквием Моцарта. Хельга тоже стала слушать. Звуки музыки многократно отражались от стен, казалось, они хотят вырваться из этих стен и улететь к небу и солнцу. Хельга села на скамью, закрыла глаза и постаралась не думать ни о чем. Мелодия рождала внутри неё непонятные ей самой ощущения. Перед внутренним взором казалось шевелился огромный, разноцветный занавес. Девушка чувствовала то душевный подъем, то спад. Ей казалось, что внутри неё бурлит какой-то источник, словно родник. Странно, эти ощущения были приятны. Музыка кончилась и люди стали расходиться. Хельга сама не могла понять, почему пошла вслед за органистом. Оказавшись перед закрытой дверью, она постучала.

Войдите!

Увидев женщину в эсэсовской форме, мужчина напрягся и спросил

Вы пришли меня арестовать?

Будь это так, я бы не стучалась, и пришла бы не одна.

У вас ко мне дело?

Хельга огляделась. На столе с горела керосиновая лампа, под синим абажуром. На стенах висели старинные гравюры, и везде и всюду были книжные шкафы, как в библиотеке. В свете лампы блестели золотые и серебренные названия книг на корешках. Кожа на лице органиста была какого-то странного оттенка, такой цвет Хельга видела у арестантов, месяцами не видевших солнечного света.

Вас заинтересовали мои книги? К счастью, мне удалось сохранить свою библиотеку.

Вы счастливец! А вот я в последние годы читала немного.

Вероятно, у вас не было возможности. Очевидно, книги тяжело таскать в походном ранце.

Их тяжело таскать и в голове. Они не подходят к тому, что мне пришлось видеть. А те, что подходят читать не хочется.

Зачем вы пришли ко мне?

Хельга задумалась. Эта маленькая, полутемная комната, и это невысокий человек вдруг стали для неё воплощением той, прежней Германии, той счастливой жизни, которая была когда-то и которая ушла далеко-далеко, а развалины за окном стали настоящим, во что прошлое превратилось.

Я хочу знать, в какой степени на мне лежит вина за преступления последних десяти лет?

Мужчина молчал.

Я хочу знать насколько я отвечаю, за войну, за то, как мы её ведем — с лагерями рабов, с массовыми убийствами беззащитных, а так же за то, что привело ко всему этому?

Мужчина молчал.

Я хочу знать, что мне теперь делать?

Мужчина смотрел на орла на её пилотке, на щиток с эмблемой СС на нагрудном кармане, на орденские планки на её груди и молчал. Молчание было долгим. Наконец он сказал.

Чего вы от меня ждете? Я вас вижу в первый раз в жизни. Думаете я сразу открою свою душу первому встречному? Да еще и в такой форме?

Опять наступило молчание, потом Хельга повернулась и вышла. Идя по улице, она мысленно ругала себя — Дура! На что надеялась?Он совершенно прав. Услышав такие слова от эсэсовки, сегодня любой человек в здравом рассудке посчитает это провокацией.

Хельга села на скамейку в парке. Думать ни о чем не хотелось. Девушка откинулась назад и вдруг почувствовала, как солнечные лучи ласкают её лицо. Как хорошо было просто отдаваться безличному теплу, для которого нет ни правых, ни виноватых. Открыв глаза, Хельга увидела рядом с разрушенным домом, высокое, дерево. Близким взрывом его расчленило и почти вырвало из земли. Одна половина была мертвая и обугленная, а другая вся зеленела. Все живое хочет жить. Странно, глядя на это дерево, Хельга почувствовала какое-то умиротворение, ей словно стало легче дышать.

Вступив в разбомбленные кварталы, она увидела большую группу людей толпившуюся у стены. Подойдя туда девушка все поняла. От четырехэтажного дома осталась только одна стена, без внутренних лестниц. На уровне самого верхнего этажа уцелел еще кусок пола.

И на этом куске прижались к стене двое мальчиков: пяти и трех лет. Под ними была пропасть, все ясно видели, что стена качалась даже от ветра. Все понимали — мальчики обречены. И тут послышались звуки команд. На улице появился отряд женщин в полосатых платьях, окруженный эсэсовцами. Как по команде строй замер. Хельга уже знала, что из ближайшего концлагеря узниц пригоняют разбирать развалины.

Вдруг от строя отделилась женская фигура, один из конвоиров вскинул винтовку, но второй направил ствол вниз. Узница подошла к стене, немного подумала, а затем надев на шею моток веревки и завязав на одном конце петлю, полезла вверх. Как она это делала, без лестницы, без крюков и веревок, только цепляясь руками, было непонятно. Но узница лезла все выше и выше. Вот её голова показалась над уровнем куска пола. Держась одной рукой за стену, женщина кинула конец с петлей детям. Старший мальчик просунул брата в петлю и затянул её под мышками у малыша. Люди внизу, затаив дыхание, следили, как крохотная фигурка стала медленно опускаться вниз. От ветра она раскачивалась словно маятник, но все равно все скользила и скользила вниз. Наконец люди бросились вперед и мальчик оказался на руках у взрослого. Веревка быстро уползла вверх. Скоро и второй мальчик оказался в безопасности. Настал черед женщины. И тут всем стало ясно, что если подняться наверх по стене, еще было возможно, то слезть обратно уже нет. Очень медленно, с большим трудом, женщина спускалась вниз. Она то шевелилась, то словно прилипала к стене. Один пролет, другой, третий … и вдруг из многих глоток вырвался крик. Когда до земли оставалось метров пять, стена стала складываться, словно была сложена из костяшек домино. Все бросились в стороны. Когда улеглась кирпичная пыль, люди увидели только холм из обломков. Хельга мысленно стала молиться и вдруг все увидели, как эта куча зашевелилась, рассыпалась и из неё появилась воскресшая женщина. Как она осталась живой? Это было настоящим чудом. К ней тут же подскочили конвойные и толкая прикладами погнали в строй к остальным узницам. Тут маленькие дети закричали и заплакали, они не плакали на страшной высоте, ожидая смерти, а теперь тянули руки к своей спасительнице и их все никак не могли успокоить. Постепенно все разошлись и тут Хельга увидела, что среди обломков этого дома что-то блестит. Это оказалась большая, жестяная коробка с рождественским рисунком на крышке. Открыв её, девушка увидела документы погибшей семьи: несколько писем и семейных фотографий, квитанции об оплате жилья, свидетельство о браке, похоронка на отца, 2 паспорта погибшей матери, свидетельство о вступлении в право наследства сельской гостиницы где-то в Баварии. На фото она узнала спасенных мальчиков рядом с неизвестной женщиной. Совершено машинально, не зная зачем она это делает, Хельга рассовала эти бумаги по карманам. Идя дальше и видя бесконечные руины, она вспомнила слова подводника о его родителях. Они получат хотя бы страховые деньги, а эти мальчики потеряли все. Что за жизнь?! Если бы знать все заранее! И вдруг она резко остановилась от внезапно осенившей её мысли. Страховка! Вот чем она может помочь Эрике! Эта девушка так ей понравилась. И Хельга решительно направилась в страховую компанию.

Здание этой конторы тоже оказалось разбомбленным и пришлось потратить много времени, чтобы узнать, где она находится теперь. В конторе ей сразу отказали и тут Хельга снова с благодарностью вспомнила преподавателей из рейхсшколы-СС — научили что, каким голосом и с каким лицом говорить. Чиновники сразу сделались услужливыми. Квартиру с обстановкой они, по одному только пристальному взгляду Хельги, оценили по высшему разряду и тут же оформили все документы. Страховой взнос Хельга внесла сама, целых 300 рейхсмарок. Выходя вместе со страховым агентом, она столкнулась на улице с соседкой и хорошее настроение сразу испортилось. Ведь эта ведьма, узнав о страховке, возненавидит Эрику ещё больше. Хельга скоро уедет, и кто защитит бедную девушку? Сделать так, чтобы эту мегеру убрали отсюда подальше? До отъезда не успеть! Ведь в любом случае в покое она хозяйку не оставит и рано или поздно добьется своего. Как же помочь Эрике? Как же ей помочь?!

Всю дорогу, провожая страхового агента, Хельга мучительно думала, но так ничего и не придумала. Она потом сама не могла понять, почему пришла в казарму. Никаких голосов внутри головы она не слышала, но получилось так, будто кто-то вел её, и устраивал различные ситуации.

Знакомого подводника уже не было. За столом по прежнему играли в карты и солдат с застывшим лицом продолжал выигрывать. Минут пять Хельга смотрела на него и думала - «Несчастный человек! Пережить такое! Он уже сам мертвец, совершенно ясно, что вернувшись на фронт он нарочно погибнет. Ему жизнь самому не мила и не нужна. Как же его вывести из такого состояния? Что может помочь? Жратва? Выпивка? Женщина? Все не то! Если бы остался хоть кто-то кто ему дорог! Кому он нужен! Все убиты! Дочь! Жена! Жена, жена, жена …. ВОТ ОНО! ЖЕНА! И она буквально выдернула его из-за стола.

Имя? Фамилия? Звание? Цель приезда? Откуда столько средств? В карты выиграл? Столько? За мной!

Солдат послушно пошел за ней. Было видно, что ему уже давно на всё наплевать. Когда они пришли в квартиру, хозяйка уже была дома. И она и солдат были сильно удивлены. Хельга уже приготовилась говорить и вдруг приложила палец к губам, тихонько подкралась к двери и внезапно ударила её сапогом. Дверь распахнулась и все увидели упавшую на пол соседку. Хельга схватила её за плечи, несколько раз сильно ударила спиной о стену и заорала.

Шпионишь?! На какую разведку работаешь?! Говори!

Что вы! Я и не думала …

Говори! Говори! ГОВОРИ ТВАРЬ!!!

Тут Хельга стала её душить.

Слушай ты! Её отец был выдающимся ученым. Ты сорвала важнейшие научные разработки по укреплению обороноспособности рейха! Англичане за это должны наградить тебя своим высшим орденом. Только наградят они тебя посмертно! Что, язык проглотила?!

Я НЕ ВИНОВАТА-А-А-А ….

В другом месте решат виновата ты, или нет! Тобой уже заинтересовались в гестапо! По первому вызову чтобы была как штык. Не дай бог попытаешься скрыться — из под земли достанем! А сейчас пошла вон и молись, чтобы я о тебе не вспомнила! ПОНЯЛА???!!!

Д-д-д-да, конечно!

Вернувшись в комнату, Хельга увидела, что девушка и солдат все слышали и теперь с удивлением смотрят на неё.

Так, а теперь разберемся с вами — голубки. Сегодня ваша свадьба.

ЧТО?! С чего это? Да я его первый раз вижу!

А я ….

И тут Хельга заорала.

Заткнитесь вы оба — идиоты! …..! …..! …..!

В ней словно прорвало плотину. Она орала и всё никак не могла остановиться. Из неё, вместе с руганью изливалась вся горечь, от увиденного и испытанного в России, Польше, Германии. Вопя на них, молодая женщина ощущала, как уменьшается душевная боль, словно лопнул какой-то болезненный нарыв и приходит внутренний покой.

.. ты понимаешь дура, что эта тварь тебя в покое не оставит, пока не заполучит твое жилье?! Я скоро уеду и кто о тебе позаботиться?! Или ты уже лапки сложила, делайте со мной что хотите?! Ладно, если на себе поставила крест, так хоть спаси человека. Да ты можешь его спасти. Он уже жить не хочет, решил в первом же бою погибнуть! И не сметь думать, что я тебя подкладываю под него, как шлюху под клиента! Ты понимаешь, что можешь его спасти, да спасти! А ты чего вылупился. Встряхнись! Приди в себя! Решил сдохнуть — подыхай, но сначала спаси эту дуру! Если она станет не Хольц, а … Тебя как зовут?

Фриц Шрёдер.

…. Шрёдер! Если она уедет отсюда, где скоро все разбомбят к чертям собачьим в …., у тебя еще родственники где-нибудь есть?

Мать в Моссенберге.

Это где?

Восточнее Билефельда.

Тут Хельга сделала паузу, глубоко вздохнула и заговорила уже спокойнее

Если она приедет туда, где никто не знает, что случилось с её отцом! Приедет твоей женой! Родит твоей матери внука! Знаешь как будет счастлива твоя мать?! Поймите же вы наконец. Ведь так важно знать, что где-то есть человек, которому ты дорог, который о тебе волнуется, который будет счастлив, когда ты вернешься и будешь рядом. Что есть кто-то, ради которого стоит жить на этом свете. А любовь? С этим разберетесь после войны. Если вас это успокоит, то можете и развестись. Только потом, после войны. А теперь оба встали и марш за мной!

Оба были просто ошарашены. Не давая им опомниться, Хельга взяла их за руки и буквально потащила за собой. Всю дорогу до ратуши она рассказывала им, как надо все устроить. Они были просто смяты её напором и слушались, как послушные ученики строгую учительницу. Когда все закончилось, и они вышли из ратуши, Хельга сказала.

Так, у вас сегодня первая брачная ночь! Опять я бездомная. Ладно переживу как-нибудь. Ну умора, видели бы вы сейчас свои лица! Теперь надо сделать свадебные фотографии и устроить праздничный ужин. Идем в распределитель СС. Зря я что ли ношу эту форму. Молодой муж, давай раскошеливайся!

Когда за окном комнаты Эрики стало темнеть, Хельга, до этого рассказывавшая разные истории, игравшая на губной гармошке и изо всех сил старавшаяся всех рассмешить, засобиралась.

Ну все, что-то я засиделась. У вас есть более интересные дела, чем слушать глупые байки.

Не слушая их возражений она, одев шинель и пилотку, нацепив на спину вещмешок и взяв свой чемодан, уже стоя в дверях обернулась и сказала.

Поймите наконец, что ты не бросаешь отца, а ты ничью память не предаешь! Прошлое надо помнить

но оно должно помогать, а не тянуть ко дну. Вы и мне очень помогли как даже не представляете. А приятно чувствовать себя доброй феей. Это вам мой свадебный подарок - документы о страховке. Девочка, когда у твоего благоверного окончится отпуск, быстро уезжай! Что-то мне подсказывает, что скоро от этой хибары ничего не останется. А теперь прощайте! И будьте счастливы!

Выйдя на улицу, Хельга обернулась и помахала им рукой. И тут Эрика закричала.

Постой! А где тебя искать! Как тебя зовут?

Это не важно!

Обнявшиеся молодые мужчина и женщина стояли у окна и все никак не могли оторваться от вида, как женская фигура в серой шинели удаляется по залитой лунным светом дорожке, между развалин. Вскоре она поднялась на пригорок и скрылась из виду. Навсегда.

Хельга так никогда и не узнала, что этот солдат погибнет через год в Румынии, но седьмого апреля 1944 года у них родится сын, которого Эрика назовет Герхардом.

Глава 8

Идя по ночной улице, Хельга задумалась — куда ей теперь идти? Она долго думала и наконец решилась. Надо идти к органисту. Тот очень удивился, но возражать не посмел. Спорить с СС, теперь чревато. Только Хельга успела положить вещи, как раздался вой сирены воздушной тревоги. Выйдя на улицу, девушка остановилась. Органист что-то крикнул и пропал из виду, мимо бежали много людей, тащившие свой жалкий скарб, постепенно скрываясь в бомбоубежищах.

По черному небу метались лучи прожекторов.

Они то выхватывали из темноты края низких облаков, то устремлялись к звездам. Вой сирены звучал все громче и пронзительнее, он сводил с ума, напоминал чей-то страшный, предсмертный крик. Никогда до этого Хельге не приходилось слышать такой страшный звук. Он выматывал душу, хотелось унестись отсюда, провалиться под землю, к черту, к дьяволу, куда угодно, только бы не слышать его. Вой оборвался на самой высокой ноте. Хельга поняла смысл фразы, услышанной в России — «И стоим мы в дни войны, тишиной оглушены».

Первое, что она услышала, был какой-то странный гул в небе, словно гудело множество пчел. Это гул, с каждой секундой, все приближался, делался громче и отчетливее. Девушка услышала какие-то негромкие хлопки и в небе словно начался фейерверк. В моменты разрывов зенитных снарядов, казалось в вышине, на короткие мгновения вспыхивало северное сияние, потом небо опять становилось черным.

Вдруг, впереди вспыхнуло небо. Этот свет все не гас, и Хельга поняла — это первые самолеты сбросили осветительные бомбы. Теперь англичанам сверху все отлично видно! Гул сделался громким, он уже слышался над самой головой, а потом, где-то далеко впереди, на земле, вдруг стали вспыхивать и сразу гаснуть странные огоньки. Это напоминало магниевые вспышки большого старинного фотоаппарата на треноге. Во время этих вспышек, на светлом фоне становились отчетливо видны развалины на земле и облака в небе. Над головой все не прекращался гул самолетных моторов, по прежнему в небе появлялись и исчезали вспышки разрывов зенитных снарядов, метались из стороны в сторону лучи прожекторов, но Хельга уже не следила за этим. Там, где то и дело, вспыхивали и гасли блиц-огни, она увидела, что небо краснеет. Сначала на черном фоне появился слабый розовый оттенок, затем он стал бледно красным. Делался все ярче и занимал на небе все больше места, наконец большой участок неба стал ярко красным. Время от времени по нему пробегали желтые всполохи. И тут до Хельги донесся какой-то страшный рёв. Так ревет умирающее животное. Девушка ужаснулась — ТАМ ЖЕ ДОМ ЭРИКИ! И она бросилась туда.

Хельга не знала, чем может помочь, но упорно бежала изо всех сил. Ветер свистел в лицо, мимо проносились и исчезали за спиной дома, сердце бешено колотилось, но девушку ничего не могло остановить. Остановившись перевести дух она ясно почувствовала дрожь земли, а потом словно впереди кто-то охнул, как человек получивший неожиданный удар в живот. В окнах зазвенели стёкла, ей стали слышны свист бомб и грохот взрывов.

Зарево от пожара теперь стало занимать пол неба, в небо тянулись ярко-желтые языки пламени. Отдельные уцелевшие стены развалин теперь были четко видны на желто-красном фоне.

Со стороны пожара, навстречу Хельге, бежали какие-то люди. Их рты были раскрыты, в глазах стоял ужас. Они что-то кричали, но она ничего не слышала, такой грохот стоял вокруг. Последней пробежала растрепанная женщина средних лет в домашнем халате. Она несла настенные часы и их гири волочились по земле. Потом проковыляла собака с обожженным боком. Хельга остановилась перевести дух. Теперь она была одна. Дома сомкнулись в каменную шеренгу, ей осталось пройти метров пятьсот, и она поднимется на пригорок, откуда начнется спуск к кварталу Эрики. Именно там бушевало пламя и именно оттуда слышались рев и грохот.

Вдруг, прямо на её глазах, четырехэтажный, каменный дом словно подпрыгнул вверх, на мгновение застыл, а потом прямо в воздухе развалился на куски.

Хельга увидела, как к ней с огромной скоростью приближаются большие клубы пыли, словно их гонит сильный ветер. Она поняла — воздушная волна от разорвавшейся бомбы, и она бросилась в водосток головой от взрыва. Ей показалось, что её подхватила чья-то огромная, могучая рука и отшвырнула прочь. Глаза и горло забили клубы пыли, в ушах звенело, земля продолжала дрожать, но все равно Хельга, придя в себя, бросилась дальше. Она выбежала на пригорок и перед ней открылась жуткая картина.

С левой стороны, было темно, там уже все было уничтожено раньше. Справа, где был дом Эрики, по стенам домов метались багровые отсветы, но все было цело. Хельга с облегчением увидела, что дом подруги невредим, да и все кругом него цело. Но прямо впереди ….

Прямо впереди Хельга словно увидела макет города, который ей показывали в СС-училище. Только здесь немногие модели домов были целые. То тут, то там на земле вспыхивали новые вспышки и дома исчезали из виду словно их никогда и не было. В трех местах отдельно, горели целые кварталы, там были сплошные очаги огня. В небо летели целые фонтаны искр, множество мелких горящих обломков, словно их выбрасывал вверх огромный воздушный насос. И было видно, как среди еще темных домов словно появляются светлячки. Потом они превращаются в огоньки, а после дома, ещё минуту назад бывшие темными, теперь напоминали горящие дрова в камине. Ноги Хельги сами понесли её вперед.

Внезапно перед ней возник дежурный противовоздушной обороны в каске с противогазом через плечо. Он схватил её за руку и что-то закричал, указывая рукой на дверь в убежище. Но Хельга его не услышала, такой вокруг слышался рёв и грохот. Она закричала в ответ, но не услышала себя. Ей вдруг показалось, что она стала совершенно невесома и может совершать немыслимо длинные прыжки. И тут раздался нарастающий свист. Хельга знала, так свистят в полете, приближающиеся снаряды. Но этот свист делался все громче и пронзительнее, и Хельга бросилась в ближайшую воронку. Мощная взрывная волна оторвала её от земли и закрутила как в водовороте. Ослепительная желтая пелена, затянула все вокруг и обрушилась на землю. Хельга почти задохнулась от жара, её легкие казалось были сожжены. Сквозь слезы и жжение она, сначала расплывчато, а потом все яснее разглядела тело дежурного, с которым только что разговаривала. У того ноги были закинуты за плечи, как у циркового акробата, все тело выкручено будто штопор и было без головы. Молодая женщина оглянулась и увидела, что дом, мимо которого она недавно пробежала, цел, но прямо на её глазах из всех окон, на всех четырех этажах, вырвались наружу фонтаны пламени. И вот тут сознание Хельги пронзила мысль — ДУРА, ЧЕГО СЮДА ПРИПЕРЛАСЬ? СПАСАЙСЯ ИДИОТКА! И она бросилась влево. Там уже все давно разбомбили и вряд ли летчики, зная об этом станут бомбить развалины.

Вдруг она увидела одинокую девочку, сидевшую на куче каменных обломков рядом с убитой матерью. Та прижимала к груди куклу, и Хельга узнала её.

Это она подыгрывала ей в бомбоубежище. Почему она здесь?! Хельга подхватила её на руки и побежала дальше. Вокруг пылало море огня. Услышав очередной свист, молодая женщина, не увидев нигде воронок, залегла за кучей обломков. Она упала на спину, прямо над ней, даже не пролетел, а неторопливо проплыл в воздухе шкаф с открытыми дверцами. Девушка оглянулась, сзади пылал огненный шторм. Вверх летело множество огненных клубов. Хельга ясно чувствовала, как мимо неё, постепенно усиливаясь, проносятся воздушные вихри. Она знала, что горячий воздух легче холодного, он стремится в высоту, на его место, по земле тянется холодный и все повторяется. Скорее прочь отсюда! Скоро здесь людей будет затягивать в огонь, словно огромным пылесосом!

Путь вперед преградили свежие развалины. Их уже объяло пламя, но оно еще не успело сильно разгореться, огненные языки всего лишь лизали обломки. Между горящими камнями и уцелевшей фасадной стеной, на другой стороне улицы, еще оставался проход среди городских деревьев. Хельга бросилась в него. Она бежала все дальше и дальше и видела ТАКОЕ что лучше бы не видеть никогда!

Её обдало нестерпимым жаром, на голове затрещали волосы, со стороны это выглядело безумием, но девушке удалось проскочить. Теперь стало легче, пылающих домов стало меньше. Вдруг снова раздался жуткий, пронзительный вой. Оглянувшись, Хельга увидела, как стена, мимо которой она только что пробежала, накренилась и медленно, словно раздумывая — упасть или нет, обрушилась на мостовую, взметнув новый вихрь огня.

Если бы девушка хоть немного замешкалась, стена бы её похоронила под собой или отрезала путь к спасению. По прежнему прижимая девочку к груди, ощущая биение её сердца, стараясь, чтобы та ничего не видела, Хельга бросилась прочь, пытаясь держаться середины улицы, подальше от стен. Слева, справа, спереди были пожары, но это были отдельные очаги, а позади было сплошное море огня. Всюду был запах жара и смерти. Пламя, красное, алое, желтое, зеленоватое и белое, то бурно вырывалось из окон, то змейками прорывалось сквозь рухнувшие стены, то вдруг, если это было далеко, бесшумно вздымалось над крышами, то, словно нежно лизало уцелевшие фасады домов. Справа от себя Хельга увидела городской парк, все деревья горели, казалось, что это чьи-то руки тянутся в беспомощной мольбе к небу. Аттракционы превратились в горящие кучи хлама и только городское колесо обозрения, с горевшими кабинками, быстро крутилось само по себе. На фоне горевших зданий метались какие-то люди

вдруг прямо среди них словно вырос огромный яркий куст и люди исчезли в огненном вихре. Огромное, горящее дерево взмыло вверх и упало на чугунную ограду. Взрывом Хельгу бросило на землю. Убило? Нет, я чувствую боль в спине, а ведь мертвым не больно, я вижу в небе багровые облака и мерцающие звезды. Я ощущаю на лице скользящие руки девочки и слышу её плач. Я ЖИВА! С трудом Хельга поднялась на ноги, впереди уже была видна темнота, значит спасение близко. Снова взяв на руки девочку, она пошла дальше. Видя впереди страшные картины, молодая девушка прижимала лицо малышки к груди. Не смотри милая, не надо! Вот все четыре стены наклонились в разные стороны, но не упали, а на всех уцелевших перилах висят будто куски мяса в обрывках одежды, слишком большая бомба попала в бомбоубежище. Вот еще задолго до этого места стал ощущаться запах горелого мяса и это место никак не обойти. От дома остались только обгоревшие стены, а перед ним словно кто-то разбросал множество больших, черных, сломанных кукол.

Вот целая груда мертвых тел, все словно выпотрошены на бойне. Хотя нет, на бойне в потрошении есть какой-никакой порядок, а здесь все растерзаны, раздроблены на куски, обуглены и сожжены. Странно, многие в полосатой одежде, наверно это отряд узниц из концлагеря пригнали расчищать развалины, и он попал под бомбежку. Вон каска валяется, значит и конвоирам досталось.

Так Хельга шла все дальше и дальше. Мимо неё проводили редких уцелевших.

В лицо повеяло свежим ветром, впереди, совсем рядом была спасительная темнота. Снова поднявшись на бугор, девушка оглянулась. Перед ней открылась страшная панорама. Звуков отсюда слышно не было, но видно было отлично. Снова перед ней был словно макет города в СС-училище. Только теперь в центре бушевало сплошное море огня. На красном фоне ясно были видны горевшие здания и кучи обломков. Пламя, казалось достигало облаков, и они от этого были багрового цвета. Вот так выглядит конец света! Апокалипсис!

Рядом стояла девочка. Наконец Хельга повернулась и повела её в церковь, к органисту.

Тот сильно удивился, но возражать не посмел. Только теперь Хельгу стал колотить озноб. Она все тряслась и тряслась, и никак не могла остановиться. Видя её состояние, органист налил ей стакан шнапса. Зубы стучали о край стакана. Девочка заснула прямо на руках у Хельги. Вместе с мужчиной они уложили девочку на кровать. Хельга так устала, что только присев на кровать сразу провалилась в глубокий сон. На следующий день между ней и органистом состоялся интересный разговор.

Я уже не думал увидеть вас живой! Вас спас бог, больше некому! Почему вы побежали туда? Что вас заставило: бравада, презрение к смерти или наоборот, стремление погибнуть? Желание искупить свои грехи или спасти эту девочку? Откуда вы знали где она будет? Кто она вам?

Я даже не знаю как её зовут. А бог? Что-то я ни разу не видела, чтобы он хоть раз помог тем, кому его помощь была действительно нужна!

А кто же направил вас именно в этот момент, именно в это место? Как вы думаете?

Не знаю, ноги сами понесли.

Ноги думать и решать не могут. Если решили не вы, значит это сделал кто-то за вас. Кто? Вспомните, были моменты, когда вы кому-нибудь очень помогли? При этом вы встретились с этими людьми случайно?

Хельга задумалась. Ей вспомнились: еврейские женщина и мальчик в Варшаве, француженка и русская в Освенциме, Настя, комсомольцы, женщина, допрошенная ей в Славянске, дети из сожженной деревни, не выданные головорезам из зондеркоманды, Сара, евреи, запертые ею во время погрома в рабочем подвале, никогда так и не увиденные ею жители неизвестной деревни, до которых так и не доехал шуцманшафтбатальон. Теперь эта девочка. И она ответила.

Были конечно. Так что, по вашему я ангел-хранитель? Если это так, значит плохи дела у бога, если он не нашел хранителей лучше меня.

А это еще и ваше испытание. Человеческая судьба, не написанный кем-то раз и навсегда текст. Это словно дорога, состоящая сплошь из развилок. С каждым нашим поступком мы оказываемся на распутье нескольких дорог, и только сами выбираем как поступить и по какой дороге пойти. Сделав выбор, мы оказываемся перед необходимостью нового выбора и так до самого нашего конца. Конечно, мы живем среди других людей и постоянно ощущаем разные влияния. Поддаться им, или сделать по своему, зависит от нас.

Плохой из меня ангел! Да, десятки, а может быть и сотни людей я спасла, но тысячам помочь не сумела! В России один русский священник сказал мне

Есть разные грехи — перед богом и перед людьми. За одни грехи прощение получить

легко - искренне покайся, и тебя простят. Прощение за другие грехи надо заслужить

добрыми делами, иногда только ценою собственной жизни можно получить прощение.

Но есть такие грехи, которые не прощаются никогда, как потом ни старайся! Бог тебя

может и простит, а люди никогда! А самый страшный грех — убийство невинных!

Интересные слова, хотелось бы побеседовать с этим человеком.

Этот человек пострадал от советской власти. Мы освободили его из русской тюрьмы и дали ему полную свободу, все, чего его лишили русские, а он отказался благословить особый батальон из разных подонков, созданный нами для борьбы с партизанами. Мог что-нибудь пробормотать, помахать в воздухе крестом и жил бы себе дальше. От его слов никому не было ни холодно, ни жарко. А так, эти скоты распяли на кресте его самого.

И вы это позволили!

Я узнала об этом только через пять часов. Что же вы молчите? На каких весах взвешивать мои дела? Сколько людей я спасла и сколько не спасла, разница будет очень большая! Скольких я еще смогу спасти, а скольких нет?!

Раз вас терзает раскаяние, значит ОН вас не зря выбрал ангелом. Только не вздумайте застрелиться! Тогда погибнут те, кого вы предназначались спасти! Даже если это всего один человек! Наверное, даже я не понимаю как вам тяжело. Трудно быть ангелом в аду! Но вы обязаны нести этот крест! Никто за вас это не сделает! Всегда помните это!

После этого разговора Хельга пошла в гестапо, уже должны быть известия о отце. Однако по дороге ей внезапно захотелось проверить все ли в порядке у Эрики. Оказавшись на пригорке, она остановилась. Увиденная картина её не удивила, теперь не только слева, ни и прямо впереди на целые километры были сплошные развалины. От домов остались кучи обломков, отдельные куски стен и пустые коробки зданий без стекол, крыш и междуэтажных перекрытий. Во многих местах развалины еще дымились, по земле кое-где словно крутилась снежная поземка.

Справа все было ещё цело, только ….. Там всего в пяти местах, из-за целых домов, вверх поднимался густой, черный дым. Видимо кто-то из английских летчиков поздно начал бомбометание и вывалил бомбы дальше других. Нет, только не это, один из дымов тянулся ввысь именно там, где находится дом Эрики. Хельга бросилась туда.

Выбежав из-за угла, она остановилась и с облегчением перевела дух. Дом Эрики горел, но остался цел.

В него и еще два дома по соседству попали только «зажигалки». Пока горели только чердаки и верхние этажи. Странно было видеть, как в квартире на первом этаже семья спокойно завтракала, когда на улицу, из других квартир торопливо выносили вещи. На улице словно расположился цыганский табор.

Среди людей, стерегущих вещи была и невредимая Эрика, а Фриц то появлялся, то исчезал в доме. Слава богу, они живы! Теперь подруга уедет в безопасное место, я сделала все, что могла. Наверняка дома можно было спасти, но пожарные, конечно, тушат сейчас государственные учреждения. Последней попавшейся на глаза Хельге была соседка Эрики. Она все смотрела на пламя и дым и никак не могла осознать крах всех своих надежд. По делам ей и награда!

На обратном пути, проходя мимо очередных, безлюдных развалин

молодая девушка услышала какой-то звук. Неужели там кто-то остался? Вдруг еще один ребенок, или не один? Перебираясь через груды щебня она наткнулась на женский труп в красном платье. Головы не было, её раздавило огромной балкой. Хельга прислушалась - никого. Неужели показалось? Но нет, звук послышался снова. Углубившись дальше, девушка увидела, как среди развалин мелькнула чья-то тень. Хельга стала звать, но никто не появился. Может с ума сошел? И это возможно. Надо помочь, погибнет здесь. Скоро молодая немка углубилась далеко в развалины. Ни одного звука сюда не доносилось кроме собственных шагов. И вдруг на земле девушка увидела, как рядом с её тенью появилось еще одна. Понимая, что оборачиваться уже поздно, она бросилась в сторону и упала поскользнувшись. Мимо неё проскочила женщина в полосатом платье. Замешкайся Хельга хоть на секунду и тогда точно бы получила булыжником по затылку. Ясно, она встретилась с узницей концлагеря из отряда вчера пригнанных на разборку развалин и попавшего под бомбежку. Многие погибли, а этой в суматохе удалось бежать. Не теряя времени, узница снова бросилась на эсесовку. Лежа на земле, Хельге удалось ударить ту ногами в грудь и отшвырнуть от себя. Пока беглянка поднималась с земли немке удалось первой вскочить с земли и выхватить парабеллум. Заключённая, увидев направленный на себя пистолет, на мгновение замерла, а потом, зачем-то рванув платье у себя на груди, заплакала, истерически закричала и пошла на Хельгу. Та узнала многие ругательства, услышанные в России. Русская? На груди, рядом с номером, был красный треугольник с буквой «R». Тут Хельга узнала её, это была та самая, что спасла двух мальчиков у неё на глазах. И что теперь делать. Вывести и сдать куда следует? Это верная смерть. Просто уйти, оставив её здесь? Тоже смерть, только медленная. Гуманнее застрелить её сразу! Что же делать? Что же делать? Дать ей поесть что ли? Ведь она наверняка давно уже ничего не ела.

Сунув руку в карман, за бутербродом, девушка наткнулась на толстый слой бумаг. Это оказались документы погибшей немки, найденные в разбомбленном доме в первый день. Их Хельга хотела сдать куда следует, но так до сих пор и не сдала. Так и таскала в кармане совершенно забыв об этом. Пока русская ела, Хельга мучительно раздумывала. Почему она не пошла другой дорогой, не пришлось бы теперь делать выбор! Дорога? Выбор? Ей вспомнился разговор с органистом. Ведь она оказалась здесь случайно. Случайно ли? А почему она тогда полезла именно в те развалины? Зачем открыла ту коробку? Для чего забрала те бумаги? Почему они снова попались ей на глаза именно сейчас? Ведь все это она делала не специально, сама не зная зачем! Все это случайно? Или нет? Может быть действительно бог, судьба, высшие силы или неизвестно что еще, назначили её ангелом-спасителем. Может ей дают возможность искупить вину, за тех, кого она не спасла? Опасно? Риск? Да! Но эта русская стоит того, чтобы ради неё рискнуть. Соседку Эрики спасать бы не стала!

Русская напряженно глядела, как немка раздумывает, смотря на бумаги у себя в руке и почесывая себе переносицу стволом пистолета. Наконец спросила говорит ли та по немецки? Да?! Хорошо! Вперед! Скоро они оказались рядом с мертвой в красном платье. Хельга жестами показала беглянке — раздевайся. С жгучей ненавистью, та сняла платье и швырнула его в лицо — подавись! Но немка указала на труп и жестами показала — меняй одежду. У русской на лице появились удивление и, пока еще слабая, надежда. Для чего все это? Хотела бы убить или выдать, то все это делать незачем. Когда русская оказалась в платье, а мертвая в лагерной униформе, Хельга жестами показала, ты не можешь слышать и не можешь говорить, как могла, обтерла платком с лица русской сажу и грязь и, крепко взяв за руку, повела за собой.

Никому в голову не могло прийти, что сбежавшая заключенная будет средь бела дня, у всех на глазах, спокойно идти по улице, а не красться тайком, среди ночи. Да и вид Хельги, державшей её за руку, отбивал всякую охоту что-то спрашивать. Так они и пришли к органисту. Сначала тот решил, что это просто контуженная немка, все потерявшая и немного не в себе. Но Хельга сразу разъяснила в чем дело. Он не поверил, а когда понял, что с ним не шутят и не провоцируют, крепко задумался. Легко осуждать и советовать, если тебе это ничем не грозит. А если от этого самому грозит смерть? Как быть? Измученная русская, поев заснула, а органист сказал.

Ну вот вы снова стали ангелом-спасителем.! Что будете делать дальше?

Сейчас я рада тому, что с нами творят англичане. Я по помню, как в мой первый день здесь, одна из чиновниц в бургомистрате орала, что картотека или сгорела или залита водой. Теперь каждый может назваться любым именем и ничего поделать с этим нельзя. Благодаря своей форме, я смогла без помех покопаться в развалинах и нашла много полезного. Сделаю ей документы и отправлю, как немку, в безопасное место. На моих глазах она, спасая немецких детей, пошла на верную смерть и уцелела чудом! Хотя должна была радоваться гибели любых немцев.

Благородно! А сумеете?

Сумею! Через мои руки прошли тысячи документов. Я различу подделку. И сделать ей качественные документы я смогу. «Вдумчивой» проверки они, конечно, не выдержат, но это случиться только если она вызовет серьезные подозрения.

Я убедился, наш язык она знает, но произношение …., её быстро разоблачат.

Нет, уж я об этом позабочусь. Сейчас мне надо идти по делам. Позаботьтесь о том, чтобы её никто не увидел и ….. у вас есть старые карты, планы, открытки с видами города?

Найдутся, только зачем?

Вот документы несчастной, которой она должна стать. Ей надо назубок знать, историю родного города, где и что в нем находится, в какой церкви она молилась, вплоть до того, через сколько поворотов находился магазин, где она покупала продукты и сколько этажей было в доме, который она видела из окна. И уметь расписываться, как настоящая немка.

Я, конечно, сделаю все, что могу, но чудес от меня не ждите.

Вечером Хельга вернулась, принеся все необходимое. Русская играла с девочкой, и та называла её тетей Эльзой. Молодая немка сфотографировала её и через полчаса фотография была готова. Уединившись с органистом, Хельга приступила к работе.

Внимательно смотрите и запоминайте, святой отец! Что-то мне подсказывает, что вам все это пригодится! Только молчите, одно неверное движение и все насмарку.

Минут пять Хельга сидела, приводя себя в нужное душевное состояние. Недаром она училась в училище СС и работала секретаршей в гестапо. Когда-то Натали шутки ради показала ей несколько шпионских приемов подделки документов. Теперь это могло спасти несчастную. На столе, под ярким светом настольной лампы, лежала серая книжечка с нацистким гербом и надписью - «Дойчес Рейх. Рейхспасс».

К счастью, все страницы были серые, а не желтые с буквой «J». Впрочем, немцев с такими паспортами наверное уже не осталось. Первая страница.

Фотография клеится к следующей странице, но еще и протыкается в верхнем правом углу, насквозь круглой скобкой с отверстием. Зажимы этой скобки на первой странице. Хельга осторожно поддела один из зажимов скобки тоненьким сапожным шилом, с расплющенным кончиком, а потом поддела его тонким ножичком и стала аккуратно отгибать края скобки. Так она отогнула все зажимы и скоро на её руке лежал крохотный пустотелый цилиндрик с загнутыми краями со стороны второй страницы. Потом она положила паспорт, страницей с фотографией

на книжную обложку, а эту обложку на включенную электроплитку. Через определенное время, подцепила пинцетом уголок фотографии, там, где не было печати. Когда это удалось, она обмакнула тонкую кисточку для рисования в уксус и стала водить ею по открывшемуся участку бумаги. И так несколько раз. Постепенно фотография отделялась от страницы и наконец отклеилась совсем. Отложив её в сторону, Хельга взяла большую, неочищенную, недоваренную и еще горячую картошку, разрезала её и прижала к фотографии убитой немки старинным, найденным у органиста, прессом переплетчика. Она аккуратно удалила уксусом остатки клея со страницы. Потом приклеила фотографию русской, проколола в нужном месте круглой скрепкой и плоскогубцами расплющила её края с обратной стороны. Фото русской крепко заняло место прежнего изображения. Во всех паспортах ставили печать, так, чтобы часть её была на фотографии, а часть на странице.

Теперь начиналось самое сложное, надо было аккуратно перенести часть печати с прежнего фото на фото русской. Положив на электроплитку обложку старой книги, а на неё раскрытый паспорт, Хельга минут двадцать отдыхала, приводя себя в нужное психологическое состояние. Тут ошибиться было нельзя. Одно неверное движение, и всё пропало. От каждого её движения зависело жить этой русской или умереть. Потом с осторожностью подняла вверх картошку. На её разрезе четко отпечаталась часть печати с фотографии. Девушка сделала картошку тоньше, воткнула в нужные места булавки и стала держать её чистой стороной над пламенем свечи. Скоро отпечаток стал влажным, Хельга наколола картошку на вилку и аккуратно приложила к фотографии русской. Булавки точно указали ей края печати на картошке. Потом её положила под пресс. Прошло двадцать минут, и она убрала картошку. Все это время, внимательно, за всем этим наблюдавший, органист восхитился — части печати на странице и на фото идеально совпали. Приложи Хельга картошку хоть чуть-чуть иначе и сразу бы была видна подделка. А теперь на странице был идеальный круг с гитлеровским гербом в центре и надписью «Дер полицайдиректор ин Эссен». Точно такая же печать была в нижнем, левом углу страницы.

Слава богу, это был паспорт нового образца, со старым возни было бы больше. Раньше на фото были две скрепки и две печати, а рядом отпечатки указательных пальцев. Потом Хельга стала раствором уксуса и марганцовки удалять надписи: подпись владельца, цвет глаз и волос. К сожалению, эти надписи были вписаны от руки и молодой немке пришлось целый час тренироваться в написании всего двух слов. Наконец и они были вписаны нужным почерком. Остальные надписи: профессия, дата и место рождения, место проживания, пол, лицо, данные сыновей, подпись полицейского секретаря, выдавшего паспорт было можно оставить без изменений.

В графе особые приметы раньше был прочерк. К счастью на остальных страницах ничего менять не понадобилось.

После такой трудной работы, справиться с внутренней германской удостоверением личности - «Кеенкартой», справиться было гораздо легче. Ведь это была просто картонка, согнутая пополам.

Конечно, на ней были все данные её владельца, печати, фотография, даже отпечатки пальцев. Но фотография крепилась простыми канцелярскими скрепками, а на печатях, вместо имперского орла, часто были гербы городов. Поэтому выглядела она, по сравнению с загранпаспортом, очень непрезентабельно. Вот почему заграничный паспорт одним своим видом вызывал большее доверие к своему владельцу. Не зря Хельга потратила пол дня на поиски вокруг повреждённой части бургомистрата. Там она и нашла пустые бланки «кеенкарт» и старую городскую печать. Закончив, Хельга посмотрела на часы, оказалось прошло пять часов. Боже, как она устала! Поев, она стала объяснять другие способы переноса печатей. С еще горячего, вареного яйца удаляют скорлупу и пленку, а потом аккуратно надавливая, перекатывают яйцо по печати и СРАЗУ, в обратную сторону перекатывают на нужном документе. Тут нужна была сноровка, стоит сделать неверное движение, дать яйцу хоть немного остыть и все пропало. Вот другой, более долгий, но и более ювелирный способ. Фотография клеится на лист тончайшей, почти прозрачной, папиросной бумаги и ею оборачивается. Фото просвечивается сквозь бумагу. Агатовым карандашом точно обводится штемпель. Бумагу отделяют, на ней останется изображение штемпеля. Потом на новое фото кладут копировальную бумагу, обязательно цвета штемпеля, а сверху папиросную, так, чтобы штемпель лег на нужное место фотографии. Снова по штемпелю надавливают агатовым карандашом нужное количество раз. Бумагу и копирку удаляют и все готово. Надписи удаляются или переделываются раствором уксуса и марганцовки с перекисью водорода. Иногда лучше переделать А в О, R в P, 3 в 2 (5,8,9,0), 1 в 4(7). На места удаления перед нанесением новых надписей лучше наложить яичный белок и небликующий фиксатор для художников. Закончила Хельга так.

Лучше вам, святой отец, все это записать, выучить как «Отче наш», а потом сжечь. Что-то мне подсказывает, что наша встреча тоже была не случайной и бог хочет и вас сделать ангелом-хранителем. Начните с неважных, пустяковых документов и простеньких подписей. Вам придется тысячу, миллион раз писать одно и тоже пока у вас не получится с легкостью писать чужими почерками. К счастью, в наших школах хорошо преподают каллиграфию и многие пишут почти одинаково. Запомните самые важные признаки подделки.

1.Части печати на фотографии и на странице, совпадают не идеально.

2. Цветовой оттенок печати на фотографии отличается от оттенка на странице.

3. В тексте отдельные слова или буквы написаны другим почерком, чем всё остальное.

4. Паспорт, судя по дате выдачи выдан давно, а фотография явно новая и наклеена недавно.

Есть и другие признаки, но их исправлять бесполезно. Опытный взгляд их всё равно заметит, как ни старайся. Оставляю вам все нужные ингредиенты. Их должно хватить надолго. Теперь зовите нашу новорожденную, будем принимать у неё экзамен.

Два часа, они спрашивали беглянку, напоминали и поправляли, пока Хельга решила — сойдет. Затем русской пришлось учиться расписываться как немка, изображать контуженную и много чему еще. Даже как управлять унаследованной гостиницей. На это ушел весь остаток суток. Утром Хельга выложила на стол справки о контузии и о том, что «Подательница сего тотально разбомблена» вместе с пачкой таких же пустых бланков.

Ну что ж, пора прощаться! Я благодарна судьбе встрече с вами! Вы даже не представляете, как для меня это важно! Теперь нас ждет самый важный экзамен. Женщина с детьми и спасенной девочкой-сиротой вызывает меньше подозрений, а они обязательно будут. Я подготовлю мальчиков, ведь она спасла их. Такое не забывается. Младший уже называл её мамой и рыдал, когда его забирали от неё. Старшим и девочкой займусь я. Я отправлю их отсюда, а дальше все будет зависеть от неё самой и господа бога.

Вы сделали для меня больше! Пастор Шлаг, с которым я до войны служил, говорил, что жизненные принципы — пустые слова, если они не подкреплены делом! Сочувствие на руку палачам, если заменяет конкретную помощь! На моих глазах он совершил ПОСТУПОК. Я мечтал быть хоть немного похожим на него. Теперь я смогу это сделать!

В пункте приема беженцев мальчики сразу бросились к русской и с криком «Мама», и повисли у неё на шее. Эсесовская форма Хельги помогла уладить все формальности. Оказалось, спасенная девочка уже сирота. Идя к автобусу, Хельга глядела на русскую, с младшим мальчиком на руках, на то, как к ней прижимается старший и действительно ощущала себя ангелом-хранителем. Ей казалось, что она может осчастливить еще очень многих. Вспоминая, все, что с ней произошло, в этом городе, она вдруг вспомнила женщину и мужчину, у которых подводник спрашивал о своей жене. Несчастные люди, нечего им делать здесь, где все напоминает им погибших детей. Пусть уезжают в сельскую местность, там нет бомбежек. Постепенно они успокоятся, придут в себя, и, хотя душевная боль никуда не уйдет, но хотя бы станет меньше, и кто знает, может быть у них будут еще дети. Я им это устрою, ангел я или не ангел?! Оставив русскую с детьми на автобусной остановке, Хельга остановила двух патрульных солдат, показала им свои документы и решительно пошла с ними в пункт приема беженцев.

В здании городской филармонии по прежнему бурлил человеческий водоворот. По прежнему всюду на полу были кровати и матрасы, только теперь их стало больше и проходы между ними стали уже. Увидев эсесовку и солдат, дежурный сразу заговорил.

Конечно, конечно. Я уже докладывал. Эта Бремер вела пораженческие разговоры. В час суровых испытаний весь немецкий народ должен ….

Короче! Где они?

О да-да, конечно.

Найдя взглядом нужное место, дежурный еще издали крикнул

Господин Бремер, за вами пришли!

Увидев эсэсовку, а за ней двух вооруженных солдат за её спиной, Бремер на мгновение замер

потом сильно побледнел, вскрикнул и, схватившись за сердце, рухнул на пол. Его соседи тут же стали хлопотать над ним, но он так и остался недвижим. Появился врач. Он попытался помочь, а потом встал с колен и отрицательно покачал головой. Инфаркт, все! Жена Бремера все это время так и продолжала сидеть, безучастно глядя прямо перед собой, что-то бормоча себе под нос. Вокруг слышались такие разговоры.

Вот беда! Муж умер, а жена похоже сошла с ума!

Что же с ней теперь будет?

Отправят в какую-нибудь богадельню. Там о ней позаботится государство.

Хельга знала, как гитлеровское государство, теперь заботится о людях, ставших балластом. Снова на душе у неё стало хуже некуда. Она подумала - Ну что, ангелочек, помогла несчастным? Не приди ты сюда эти люди были бы живы. Уходя, в дверях Хельга обернулась. Из радио звучал голос ликующего Геббельса. Вокруг койки Бремеров, образовался небольшой человеческий водоворот, но уже в пяти шагах от этого места никто не обращал на это никакого внимания. Словно ничего не произошло. Только Гитлер по прежнему пристально смотрел с портрета на стене, на этот бедлам.

Мальчики с новой мамой и девочкой стояли на остановке автобуса, который должен был увести к поезду. Хельга отдала русской свой чемодан с гражданской одеждой и продуктами. Теперь она ничем не отличалась от немецких женщин.

Девочка плакала и все никак не хотела расставаться с ней. Хельга сняла с себя и одела ей на шею свои бусы.

Возьми. Они мне очень дороги, но там куда я еду, они могут пропасть. Ты же сохранишь их для меня?

Значит ты приедешь за мной?

Конечно! Я же дала тебе самое дорогое для меня (после тебя конечно)!

И мы больше никогда не расстанемся?!

Никогда! Клянусь тебе!

Автобус тронулся. Спасенная женщина вместе с детьми прилипли к окну, стараясь подольше видеть девушку в серой форме, стараясь навсегда запомнить её облик. Автобус обогнул площадь и скрылся за поворотом. Хельга пошла в гестапо. Сворачивая за угол, она увидела, как с другой стороны площади к автобусной остановке направляется большая группа людей с множеством вещей.

Среди них она увидела Эрику и Фрица. Значит и у них все в порядке насколько это сейчас возможно. В гестапо Курт обрадовал её.

Твой отец был эвакуирован вместе с заводом в безопасное место. Вот этот адрес, а вот тебе направление на проезд туда, вместо городского удостоверения, что я тебе дал. Не зря же мы служим в СС. Продукты на дорогу получишь на нашем складе. Ну прощай, и удачи тебе!

Больше Хельге нечего было делать в Эссене. В последний раз она проходила мимо городских развалин. На лицах людей теперь не было довольства, спокойствия, умиротворения. До этого война велась где-то далеко-далеко, теперь же она пришла к ним в дом. Теперь они поняли, что война — это не только парады, победные фанфары, торжественные речи и огромные трофеи. Теперь в их дома пришла СМЕРТЬ, и будет приходить, когда ей захочется, а они ничем не смогут ей помешать. Теперь начиналось похмелье после пьяной эйфории.

Поезд тронулся, когда начало темнеть. Сразу после свистка паровоза раздался вой сирен. Стоя у окна вагона, Хельга видела, как в городе погас свет и только лучи прожекторов мечутся по небу.

Отпуск на родине был незабываем! Отдохнула на славу! Ладно, теперь хотя бы знаю ради чего жить дальше! Впереди Франция, вот только надо встретиться с отцом. Он писал такие письма о матери, не верю, что он нас тогда бросил. Только ему могу все рассказать, что у меня на душе! Он все поймет! Он все объяснит! Скоро я окончательно избавлюсь от этой душевной боли.

Сойдя с поезда на захолустном полустанке, Хельга увидела, что далеко, прямо посреди леса, над деревьями поднимается густой дым. У девушки все похолодело внутри, она узнала этот дым. Она прекрасно знала отчего он появляется. Это не несколько бомб, сброшенных наугад, чтобы не возвращаться с ними на свой аэродром. Но здесь же одни леса, поля и деревни. Англичанам нечего здесь бомбить кроме …. О НЕТ! ТОЛЬКО НЕ ЭТО!! ПАПА!!!

Постепенно Хельга узнала, как жил её отец. Что-то ей рассказали, о чем-то она догадалась сама. На душе опять сгустилась беспросветная ночь. Хельга снова блуждала в сплошном мраке и только, словно какие-то тени, что-то все шептали и шептали ей. И она, как ни старалась, не могла заставить этот шепот замолчать.

Глава 9

Еще со времен средневековья в одном из районов Германии находилась деревня, окруженная полями бауэров и густыми лесами.

Менялись поколения, проходили годы и столетия, а в этой деревне была тишина. О событиях в мире жители деревни узнавали из газет. И вдруг все изменилось. В лесах появилось множество незнакомых людей. Деревья выкорчевывались, задвигались бульдозеры и экскаваторы. За три месяца целая армия рабочих, выпотрошила лес и заполнила его двум десятками заводских корпусов, сотней с лишним бараков, железной дорогой и все равно сохранила лесу прежний вид. Самолеты-разведчики люфтвафе много раз сфотографировали лес до начала работ и после их окончания. Никаких изменений заметно не было. Из ворот завода стали выползать танки.

Сначала соседство с заводом пугало местных жителей. От рабочих узнали, что раньше завод находился в Эссене. Но с недавних пор Эссен перестал быть обычным промышленным городом, а стал несокрушимым фортом на внутренней линии фронта. А раз так, то не поднимут ли их милую деревню на небеса, своими бомбами проклятые «стирлинги» и «галифаксы»? Но проходили день за днем, неделя за неделей, а проклятые англичане все время пролетали мимо. Единственное неудобство, которое приходилось испытывать местным жителям — это соблюдать по ночам строжайшую светомаскировку. Постепенно в деревне стали относиться к заводу не как к злу, а как к благу. На каждую «отсталую» мать, возмущенную тем, что у её дочери, удостоившуюся внимания эсэсовца из охраны завода, растет живот, приходилось 3-4 бауэра или торговца, получившего дополнительные доходы. Один недовольный из пяти — неплохое соотношение для любого общества. Несколько раз в неделю, в зависимости от погоды и загадочных планов Черчиля, жителей будил сигнал воздушной тревоги. Но прежде, чем затихал гул последнего бомбардировщика, жители уже спокойно засыпали. Но в одну из июньских ночей 1943 года тихая и размеренная жизнь этой деревни оказалась на грани катастрофы. Обычно «томми» прилетали в 23 часа. А за несколько секунд до этого немецкий рабочий Виктор Функ

рейхсдойч и истинный ариец, кавалер двух кайзеровских железных крестов и ордена за военные заслуги третьего рейха, поднес эрзац спичку к огромной, выложенной на земле из сена и хвороста, стреле, острие которой указало прямо на завод.

Через два часа из операционной заводской больницы вышел доктор Торстен Шнелль.

К нему сразу обратилась медсестра

Доктор! Вас ждет берейхслейтер Вайнер!

Что случилось с нашим кардиналом Ришелье: воспаление легких, галлюцинации, запор?

Дверь распахнулась и в приемную стремительно ворвался человек лет сорока в мундире НСДАП.

Доктор! Когда я с могу поговорить с Функом.

Куда вы так торопитесь? Что-то вы неважно выглядите. Дать вам успокоительного? Вашему будущему добровольцу сейчас не до задушевных разговоров.

Не валяйте дурака! Я спрашиваю вас совершенно серьезно!

А я вам серьезно и отвечаю! У него прострелена брюшина. В подобных случаях врач только через 2-3 дня может сказать выживет ли раненый или нет.

Да вы что, издеваетесь?! Вы что думаете меня заботит выживет ли он?

А разве нет? Что он сделал? Вы же сами только вчера …...

Да! Я сам вчера вручил ему крест «За военные заслуги»! Из более 3000 человек именно ему! А он за литейным цехом выложил на земле огромную стрелу из сена и хвороста и полил её керосином. Когда над нами пролетали «томми» он её поджог. Догадайтесь, куда указывала стрела? Наше счастье, что англичане летели уже без бомб!

О -ла-ла! Конец нашей курортной жизни. Теперь опять пойдут веселые денечки!

Может все и обойдется. Мы успели погасить огонь почти сразу!

Но почему именно он?

Вот поэтому мне и необходимо вытряхнуть из него все как можно скорее! Кто он? Агент «инжелес сервис»? Или просто красная сволочь? Действовал ли он один или у нас на заводе целая организация? Теперь понимаете как это важно? Дайте ему чего-нибудь возбуждающего!

Пока не пройдет действие эфира все бесполезно!

Ладно, как только он очнется дайте мне знать!

Выйдя из заводской больницы Вайнер, остановился. Похоже Шнелль прав. Нервы ни к черту. А как еще может быть?! Доктору легко советовать. Побыл бы сам в его шкуре. Многие дураки завидуют ему. Как же — целый берейхслейтер. Мундир канареечного цвета. Целых два дубовых листа в петлицах, пусть цена этим листьям совсем не такая как в СС. Но положение, уважение, двойной оклад как берейхслейтер НСДАП и как арбайтфронтфюрер от «трудового фронта», партийные, вещевые и продовольственные пайки, отпуск в закрытых санаториях, один раз даже круиз в Италию на «Вильгельме Густлофе» и главное - причастность к ВЛАСТИ. И при этом ничего не делай — только языком мели на митингах. Даже кличку придумали - «пропагондон». Любого из них бы на его место! Вот попрыгают! А отвечать за завод, за более 3000 человек, верны ли они фюреру и фатерлянду?! А ведь это не какая-то паршивая швейная мастерская или фабричонка сантехники. Это ВОЕННЫЙ завод! Он на ГОСУДАРСТВЕННОМ учете! За срыв подачи военной продукции спросят по полной программе. Руководитель отвечает за все и в полной мере, даже если ЧП вызвано падением метеорита. Но с него ведь не спросишь, а виновные и должным образом наказанные должны быть всегда. Для карающего топора нужна чья-то голова. Если не хочешь подставлять свою, подставь другую. А кого он подставит? Директор, инженеры, начальники цехов отвечают за качество и количество танков. Только бы все обошлось! Только бы эти проклятые англичане не обратили внимания на огонь! Может быть, это туристы готовили ужин на костре! Нет, прочь, прочь отсюда. Куда угодно, хоть на фронт, рядовым солдатом. Пусть не будет всех этих денег и пайков, зато можно будет спать спокойно по ночам. И обязательно надо самому вытряхнуть все из душонки этого Функа. СВОЛОЧЬ! ГАД! МЕРЗАВЕЦ! ТАК ПОДСТАВИТЬ! Если не будет бомбежек, если сам сумеешь раскрыть это предательство и сам доложишь наверх, может все и обойдется. Если же нет, лучше застрелиться самому. Ладно не паниковать, утром должны приехать из гестапо, а пока надо поспать хотя бы несколько часов. Уже почти сутки на ногах. Как только за Вайнером закрылась дверь, доктор Шнелль прошел в палату. Долго он пристально вглядывался в лицо лежащего на кровати. Перед ним лежал самый обычный мужчина сорока с лишним лет. Он работал в кузнечном цехе — это все, что знал о нем Шнелль. Правда три дня назад, он видел его мельком в кабинете Вайнера, проводя медосмотр, но не обратил на него внимания. Теперь он мог ссудить о пациенте только по внешности. Обычный рост, широкий в кости, очень развита мускулатура рук и плеч. Работал на паровом молоте. Это очень тяжелая работа. Обычное, ничем не запоминающиеся лицо. Можно тысячу раз встретить его на улице и через секунду уже его не вспомнить. Что же заставило его так выделиться из общей массы. Глядя на лицо раненого, доктор Шнелль думал — Виктор Функ, кто же ты такой? Кто?

Когда- то давно и доктор Шнелль был самым обычным человеком. Не лучше и не хуже многих других. У него была красивая жена и милая дочь. Дела его шли хорошо. В 28 году у него был собственный дом, на окраине Штутгарта и небольшой дачей в Шварцвальде. С женой он жил душа в душу, хотя и не испытывал к жене острых страстей. О политике он думал не чаще чем о луне. Но в 29 году, когда началась ВЕЛИКАЯ ДЕПРЕССИЯ политическая жизнь властно заставила считаться с собой. Находя в почтовом ящике нацисткие листовки и брошюры Шнелль бросал их в печь. Он не верил, что нормальные люди могут всерьез воспринимать эту чушь. Даже когда стало ясно, что нацисты набирают популярность Шнелль был уверен, что даже если Гитлер и станет рейхсканцлером, Германия никогда не свернет с пути демократии. Нет такой силы, которая могла бы перевернуть общество вверх ногами. Это просто невозможно.

Но жизнь опрокинула все его расчеты. Когда нацисты стали выполнять все, что они обещали, вера Шнелля в разум соотечественников уступила презрению. Он решил — делайте, что хотите, только без меня. Я в ваших делах не участвую. Но чем больше проходило времени, тем все дальше и дальше Шнелль отступал от своих принципов, от всего, что составляло его Я. Когда стали один за другим исчезать люди, которых он знал порядочными людьми в нем поселился страх. Как многие порядочные немцы, он стал покорным, запуганным и циничным существом презирающих всех вокруг. Все длился и длился этот бесконечный кошмар, когда люди позабыли о элементарной порядочности и Шнелль все больше и больше замыкался в своей семье. Только любимые жена и дочь помогали ему сохранить собственную душу и самоуважение. Шнелль часто вспоминал одну детскую сказку, где злой волшебник мог вынуть у человека сердце и вставить ему другое. Внешне человек оставался прежним, но внутренне полностью менялся. Маленьким мальчиком Шнелль был уверен, что такое возможно только в сказках. Мог ли он представить себе, что увидит такое наяву. Из его больницы уволили врачей евреев, но больница продолжала работать по прежнему. Изменилось содержание газет, но сами газеты печатались. Шли беспрерывные аресты, но на улицах все так же ходили люди, играли дети, ездили трамваи, а никто, казалось, не замечал ничего страшного.

Как и все Шнелль тянул вперед руку, кричал «Хайль Гитлер» говорил при встречах с людьми то, что говорили все и все время поддакивал любому бреду из газет. Презирая себя, он повторял как заклинание: «Все это только ради Менди и Марты! Только бы сними все было хорошо. Все остальное неважно! Только бы с ними ничего не случилось!» Свой дом он считал спасительным островом среди моря безумия и сумасшествия.

Но в 37 году море безумия захлестнуло и его спасительный островок. К тому времени его двадцатилетняя дочь Марта уже вышла замуж и только, что родила ребенка. Шнелли не могли нарадоваться на свою дочь. Она уже стала очаровательной, стройной, молодой женщиной с милым лицом и каштановыми волосами, обладающая таким же изяществом, как и её мать. Её мать и отец были рады, когда она вышла замуж за инженера Людвига Брема.

Шнелль с женой боялись, что дочь влюбится в ярого нациста. И дочь, и зять подверглись той обработке, которой гитлеровцы пичкали немецкую молодежь. Хотя они оба прошли гитлерюгенд и союз немецких девушек, но сохранили слава богу здравый смысл. Правда иногда их рассуждения неприятно удивляли Шнелля. Дочь отдавала дань официальному преклонению перед Гитлером — о его душевной частоте всему немецкому народу прожужжали уши. Слушая все это доктор страдал, но пока дети приветствовали всех - «Доброе утро», а не «Хайль Гитлер», пока Шнелль мог еще тайком читать любимого Гейне, жизнь казалась почти нормальной.

Удар оказался нанесен откуда не ждали. Семья Шнелля была лютеранской и внука крестили в церкви. Нацисты добивались абсолютного господства везде в жизни Германии. Во всем: в политике, экономике, искусстве, спорте, духовности. Ни с кем они не желали делить даже малейшее влияние на население. Запретив все политические партии кроме своей, покончив с профсоюзами, создав вместо них «трудовой фронт» починенный своей партии куда все немецкие рабочие поголовно были обязаны вступить, нацисты взялись за последнюю духовную силу, неподвластную им — церковь. Все, кто подобно Марте были верны новой власти и в тоже время набожны, не сразу заметили эту пропасть между церковью и государством. А потом долго верили, что все это результат действий невежественных чиновников НСДАП, неправильно понявших политику партии. Когда прогремело дело пастора Нимелера, дочь была потрясена. Ведь пастор Нимелер проповедовал, что партия Гитлера — благословение божие для возрождения немецкой души. Марта говорила всем, что в партию пролезли хапуги и рвачи желающие прибрать к рукам имущество святой церкви. А пастор противился этому говоря в своих проповедях: «Богу — богово! Кесарю — кесарево!»

Суд еще продолжался, когда дочь вместе с двумя десятками женщин отправилась на вокзал, встречать нового священника — пастора Шлага. Почему-то поезд прибыл не на главный вокзал Штутгарта, а на маленькую пригородную станцию с одной платформой. Женщин охватила недоброе предчувствие, когда они увидели других встречающих — функционеров НСДАП и штурмовиков. Не успел поезд остановиться, как всех облетела новость — судьи приговорили Нимеллера к тюремному сроку, который он уже отсидел, но как только он вышел из зала суда его сразу схватили гестаповцы и подвергли «охранному аресту» и увезли в Заксенхаузен. И сделано это было, как писали газеты, по личному приказу фюрера.

Марта была ошеломлена. Она знала, в партии много отъявленных безбожников, но сам фюрер почти святой. Он свято верит в господа. Он не может быть плохим. Он не знает! Его обманули! Вместе с другими женщинами, дочь обратилась за разъяснениями к новому священнику — пастору Шлагу. Но он был ошеломлен не меньше их. Запинаясь, он сказал, что ему надо все обдумать ждать дальнейших сообщений. Женщины в смятении разошлись. Впервые им стало страшно — их поставили перед выбором: церковь или родина, бог или фюрер. В тот вечер Шнеллю стало по настоящему страшно - по тому как возмущалась дочь, он понял, что разговорами дело не кончится. Её муж сказал, что у него сверхурочная работа. Шнелль удивился — неужели нельзя вырваться на два часа, чтобы проводить жену к обедне. Потом доктор понял, что зять уже предчувствовал то, что произойдет. У доктора было несколько срочных вызовов. Только вечером, вернувшись домой, он узнал, что случилось. Церковь была переполнена. Все понимали, что новый пастор просто не может обойти молчанием случившиеся со своим предшественником. Проповедь пастора Шлага потрясла всех — он полностью поддержал пастора Нимелера, провел параллели между гонениями на первых христиан и тем, что творится сейчас в Германии, а закончил чтением одного из сонетов Шекспира, казалось написанный совсем недавно убежденным коммунистом. Прямо во время проповеди его арестовали гестаповцы.

Придя домой Шнелль увидел бушующую дочь. Она кричала, звонила знакомым по телефону (многие отказались говорить на эту тему). Рядом, что-то говоря, метался её муж, хватая её за руки.

Пусти меня! Я все равно этого так не оставлю!

Милая, успокойся! Давай все спокойно обсудим!

Что тут обсуждать?! Надо действовать!

Но что мы можем сделать?!

Я пойду в гестапо, нет я поеду в Берлин и обращусь к самому фюреру!

Так тебя до него и допустят.

И все равно я своего добьюсь! Он узнает, что творят разные мерзавцы прикрываясь его именем!

Ты думаешь он ничего не знает?

Конечно! Он великий человек! Но он не может знать всего, ведь он не господь бог!

Пойми — и Нимёллер и Шлаг посмели пойти против власти партии фюрера! Такого не прощают!

Ты хочешь сказать, что это не отдельные недостатки, а государственная политика?

Ну наконец-то ты хоть что-то стала понимать.

Нет! Этого не может быть!

Почитай внимательно «Фелькишер беобахтер», там это ясно написано!

Нет, невозможно, чтобы сегодня, в ГЕРМАНИИ дегенераты мучили хороших людей!

Да когда же ты поймешь, что только навредишь своим любимым Нимелеру и Шлагу. Раз у них есть заступники, значит у них есть ОРГАНИЗАЦИЯ противящаяся партии фюрера.

Я немецкая патриотка! Я не еврейка, не коммунистка, не папистка! Каждый знает Шнеллей и Бремов! Неужели мы должны сидеть сложа руки и спокойно смотреть, как безбожники в коричневых рубахах мучают порядочных людей?!

ДА ПОЙМИ ЖЕ, ТЫ — ИДИОТКА!!! ЕСЛИ ТЫ СЕЙЧАС ЖЕ НЕ ЗАТКНЕШЬСЯ, НАМ ВСЕМ НЕ МИНОВАТЬ КОНЦЛАГЕРЯ!!! МЕНЯ ВЫГОНЯТ С РАБОТЫ! МОЯ КАРЬЕРА ПОГИБЛА!

Так вот чего ты боишься, муженек?! Так бы сразу и сказал! А я уже думала ты обо мне и сыне беспокоишься!

Все это время Шнелль с женой сидели в соседней комнате. Доктор понимал, что правы и Марта, и Людвиг. Всем сердцем отцу хотелось поддержать дочь и тут же он буквально холодел от ужаса. Шнелль понимал, что никакие протесты тут не помогут — это не личная инициатива кучки штурмовиков. В обоих случаях приказ был отдан свыше. Что дочь сделает всем только хуже.

Тут к ним забежала соседка и сказала, что пастора Шлага повели на городскую площадь. Марта бросилась на улицу. Доктор устремился было за ней, чтобы удержать, но в этот миг жена вскрикнула и упала без сознания. Минут 5-7 ушло на то, чтобы привести её в чувство. Как же Шнелль потом жалел, что не бросился за дочерью сразу. Когда он, запыхавшись выбежал на площадь, то вынужден был остановиться что бы отдышаться и увидел такую картину. Еще (как рассказывали туристам экскурсоводы) со времен средних веков на этой площади находился позорный столб, к которому привязывали преступников с указанием за какое преступление он карается. Все горожане видели это и от всеобщего презрения невозможно было скрыться. Тогда это очень усиливало наказание. Все это было так давно, что все штутгарцы считали это частью глубокой древности, почти сказкой. А сейчас к столбу были привязаны пастор Шлаг с плакатом на груди «Я еврейский прихвостень. Я предатель своего народа» и церковный органист. Словно вернулось средневековье.

Рядом со столбом стояли штурмовики, примерно 40 штурмовиков и старших гитлерюгендовцев толпились вокруг. Множество людей шли мимо по своим делам. Некоторые задерживались на короткое время и шли дальше. Некоторые останавливались надолго и глазели, словно были в зоопарке. Большинство же просто скорее проходило мимо как будто не видели ничего особенного. Марта бросалась от одного человека к другому и кричала.

Да помогите же! Вы что не видите, что они творят?!

Но прохожие только отворачивались и ускоряли шаг, а нацисты ржали как жеребцы. Непонятно откуда у них появилось несколько ящиков с гнилыми овощами. В пастора Шлага полетели отбросы. Негодяи хохотали на всю площадь, стараясь попасть пастору в лицо и предлагали всем прохожим поучаствовать в веселье. Некоторые прохожие к ним присоединились. Увидев это Марта страшно закричала и стала мешать этим мерзавцам, но гнилье все летело и летело. Пастор Шлаг стоял и спокойно глядел куда-то вверх.

Не смейте скоты! Он же вам в отцы годится!

Отвали, а то и ты получишь.

ЛЮДИ! ПОМОГИТЕ! НУ ЧТО ЖЕ ВЫ!

Но никто ей не помогал. Все торопились пробежать мимо, словно ничего не видели. Марта вцепилась в руку одному из штурмовиков. Он оттолкнул её так, что она упала. Они заржали над ней. Она несколько мгновений вглядывалась в эти хохочущие рожи, а потом, с диким криком, вцепилась одному из них ногтями в лицо. Все опешили, а девушка уже повалила негодяя на землю и продолжая кричать, стала душить его и бить затылком о мостовую. Тут на неё набросились остальные. Они закрыли дочь от взгляда Шнелля, замелькали руки и ноги, раздался страшный крик. Отец бросился на помощь дочери, но это были здоровые и сильные парни. Почти сразу он согнулся от страшной боли в животе, его ударили по затылку и он потерял сознание.

Шнелль пришел в себя в полицейском участке. Только вечером его выпустили, велев убираться и не попадаться больше им на глаза. Позже он узнал, что выпустили только потому, что среди его пациентов было несколько влиятельных людей. Их телефонный звонок и решил дело. Он сразу бросился в гестапо. Но ему все время отвечали, что он узнает все в свое время, а если будет им надоедать, то сильно пожалеет. Он бегал по своим влиятельным пациентам, в бургомстрат, звонил и хлопотал везде куда только мог, но все было напрасно, все говорили, что надо ждать суда. Недели через 2, Шнелля вызвали в гестапо и объявили.

Согласно закону третьей империи №....... , Марта Брем (в девичестве Шнелль), 22-х лет, рейхсдойч, уроженка Штутгарта признана виновной в антиправительственной деятельности выразившейся в поддержке врагов фюрера и рейха, нападении и попытке убийства представителей власти. Приговорена к охранному аресту в 8 лет заключения в концлагере Равенсбрюк без права на досрочное освобождение. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит!

Но когда состоялся суд? Я внимательно следил за перечнем назначенных судебных заседаний.

Какой суд? Все решено особым совещанием гестапо! Врагов рейха мы караем без лишней канители.

ОНА ЖЕ НЕ ВРАГ! Вот посмотрите её характеристики: из школы, с работы, из БДМ!

Убери эти бумажки. Плохо ты воспитал доченьку папаша! Плохо! Теперь перевоспитывать её будут в другом месте. А будешь надоедать, и тебя придется подвергнуть охранному аресту.

Что значит «охранному»?

Если такие как твоя дочь останутся на свободе, их растерзают возмущенные порядочные граждане. Вот нам и приходится вас охранять в концлагерях. А теперь пошел вон, и для тебя самого будет лучше, если мы о тебе не вспомним.

Узнав о случившемся Менди слегла с сердечным приступом. Людвиг быстренько развелся и забрал внука. Потянулись странные дни. Телефон перестал звонить, в клинике резко убавилось число пациентов, многие знакомые перестали здороваться при встрече. Через месяц Шнелль поборол страх и добился разрешения посылать письма и посылки. Но все, что они с Менди посылали возвращалось обратно. В марте 39 года Шнелль нашел в почтовом ящике извещение. Он уже давно не ждал от почты ничего хорошего. Его руки дрожали, разворачивая конверт, но разум упорно надеялся на лучшее.

ИЗВЕЩЕНИЕ.

Уважаемый господин Шнелль. С прискорбием сообщаем вам, что ваша дочь Марта 13.02.39 года заболела острой формой воспаления легких и была помещена в больницу. Несмотря на самоотверженную помощь служащих концлагеря она скончалась 17.02.39 года в 11.43. Согласно внутренним правила концлагеря Равенсбрюк её тело было кремировано. Прах вы можете получить в местном отделении гестапо. За одежду, еду, медицинскую помощь, кремацию, другие услуги персонала концлагеря и почтовые расходы вам выставлен счет в размере 378 марок 62 пфенинга который вы можете оплатить в ближайшем отделении рейхсбанка. Примите наше глубокое сочувствие и сожаление.

Прочитав это Шнелль упал, потеряв сознание. Придя в себя, он поспешил в гестапо надеясь, что это какая-то ошибка. В приемной у него взяли извещение, глянули на цифробуквенный код на нем и сказали, что ему надо к такому — то окну. В окне у него потребовали паспорт, взяли извещение и спросили, где квитанция об оплате. На все вопросы отрезали — сначала квитанция. Он бросился в рейхсбанк, уплатил по реквизитам и поспешил обратно, отчаянно надеясь услышать, что произошла ошибка. Но в окне у него забрали квитанцию и выдали маленькую жестяную урну. Только он открыл рот, как окно захлопнулось. Как он не стучал в него, оно так и не открылось. Потом его выгнали. Долго он сидел на скамейке в парке. Его разум упорно отказывался воспринимать увиденное глазами — неужели вот эта жестянка с серым порошком и есть его милая девочка?! Разум воспринимал, и тут же отвергал это, воспринимал, и тут же отвергал. Что же он скажет Менди?! Шнелль просидел в этом ступоре до вечера, а ночью закопал эту урну в городском парке, там, где они часто гуляли с дочерью. Придя домой, он долго разглядывал фотографии. Вот он встречает жену из родильного дома. Она держит на руках большой белый сверток, а он осторожно заглядывает внутрь него. Вот он, сидя на диване, читает прижавшейся к нему пятилетней Марте сказки. Вот они катаются в парке на велосипедах, Марте 14 лет она быстро крутит педали, её глаза сияют, волосы развиваются от встречного воздуха, она хохочет, а он тщетно пытается её догнать. Вот он в церкви ведет её в свадебном платье к алтарю. Нет, это невозможно! В альбоме лежат мартины фотографии, а Марты НЕТ! В шкафу висят мартины платья, а Марты НЕТ! На комоде лежат мартины расчески, а Марты НЕТ! Нет и не будет НИКОГДА! Жене он так и не смог ничего сказать.

После ареста дочери Менди слегла с сердечным приступом. Шнеллю приходилось, придя с работы заботиться о ней как о маленькой.

Она никуда не выходила из дома. Жена все время словно стеснялась, что доставляет хлопоты мужу. Ничего у него не просила, за все сделанное для неё так благодарила, что Шнеллю становилось неловко, только с каждым месяцем все белела и белела волосами. Она почувствовала, что с дочерью случилась еще большая беда и стала требовать от мужа навести справки. Он понял, что она не отстанет, начнет искать сама и ей сообщат, что Марта мертва. Это её добьет. Неделю он изучал почерк дочери. Потом сам написал этим почерком письмо, будто бы от дочери, что у неё все в порядке. Уехал в другой город и там опустил письмо в почтовый ящик.

Так они и стали жить дальше. После каждого такого письма Менди оживлялась, хорошела и становилась бодрее. Принималась писать ответ. Подробно расписывала как у них дела. Пристрастилась к вязанию. Сама ходила на рынок, долго выбирала шерсть следя что бы та была: и теплая, и мягкая, и красивая. Потом вязала то носки, то варежки, то шарф, рассказывая Шнеллю какая в этом их Марта будет красивая. У него каждый раз горло сдавливал какой-то спазм. Беря письма жены для отправки ему приходилось читать их, чтобы знать, что отвечать. Жена вспоминала такие подробности из детства Марты о которых он давно забыл. Менди даже описывала свои ощущения, когда была беременной и кормила младенца грудью. Читая и вспоминая прошлое Шнелль явственно представлял это словно наяву, так словно это было совсем недавно. И каждый раз, понимая, что все это ушло безвозвратно, каждый все переживал и переживал смерть Марты, словно она погибла только что. Шнелль понял — вот жил он раньше, считал, что вот сейчас ничего особенного не происходит и думал, что ГЛАВНОЕ СЧАСТЬЕ где-то там, впереди. А СЧАСТЬЕ то оказывается рядом было, только руку протяни, да только ты мимо него прошел. А теперь все — поздно! Ничего не вернуть и не исправить!

Шнелль навсегда запомнил 23 июля 39-го года. Вернувшись с работы, он застал жену как обычно сидящей в кресле. Плед, которым он ей укутывал ноги сбился, глаза были закрыты, в руке она держала недописанное письмо Марте. «Спит, моя хорошая» - с нежной жалостью подумал он. Шнелль поправил плед и нежно погладил её по руке. И тут его пронзил ужас — рука жены была ледяной, а голова безжизненно откинулась назад. Он закричал, затряс Менди, но все было напрасно, только из её руки вывалилось письмо, которое она так и не успела дописать. Шнелль упал на колени и завыл как волк на луну.

Жить ему стало незачем. Все эти годы он давил в себе возмущение, затыкал себе рот, презирал сам себя и все время говорил себе — это все ради Марты, это все ради Менди. Все не важно, все переживу, только бы с ними ничего не случилось. Только бы с ними все было хорошо. И вот теперь нет ни Марты ни Менди. Ради чего тогда все это было?! Ради чего теперь жить?! Он твердо знал, что после похорон дома наглотается таблеток, чтобы больше не ощущать этой невыносимой боли в душе. Но у самого дома его остановила целая делегация во главе с местным блоклейтером.

Меньше всего Шнеллю хотелось выслушивать длинные речи сочувствия. Однако слов сочувствия почти не было. Были пожелания крепиться, не поддаваться горю в час, когда родина зовет его на её защиту. И тут же доктору было объявлено, что его мобилизуют в армию. Так он стал военным врачом.

1 сентября 1939 года Германия напала на Польшу.

Уже через месяц Польша была побеждена.

Все газеты, радио, кино захлебывались от восторга проклиная подлых поляков и превознося героических немцев. На военных обрушился дождь наград. Шнелль тоже получил крест «военных заслуг». Он действительно сутками не отходил от операционного стола вытаскивая из солдатских тел пули и осколки, зашивая израненные солдатские тела. Он действительно сам брался за самые трудные и безнадежные случаи, он действительно спас очень многих от смерти.

Его чуть ли не силой заставляли поесть и отдохнуть. Никто не догадывался, что он делал все это, только для того чтобы сильнее устать. Что бы мысли были заняты только работой и не оставалось времени вспоминать прошлое. К декабрю хирургам делать уже было нечего. Раненых либо уже вылечили, либо оправили в тыловые госпитали в Германии. И тут медицинское начальство вспомнило, что Шнелль имел две специализации. По первой он был хирург, по второй гинеколог. Его назначили медицинским инспектором солдатских клубов в Варшаве. Через три дня денщик, пришедший его будить, нашел его в параличе: у него отнялись ноги до самых бедер. Ему поставили диагноз — нервное истощение, аукнулся ему его рабочий режим.

Шнелль никому не сказал главную причину паралича. Его добили эти солдатские клубы. Когда порядочный и все еще надеющийся на людскую порядочность человек своими глазами видит и осознает всю жестокость, порочность, развращенность и скотство людей, душевное потрясение может его уничтожить. Солдатские клубы оказались публичными домами, а Шнеллю пришлось проверять нет ли там венерических болезней. В них не было ни одной проститутки. Были женщины схваченные на улицах, силой увезенные из деревень.

Были с безумными глазами, были в депрессии, были такие, что ни с того ни с сего начинали хохотать как идиотки. Каждую заставляли обслуживать по 40-50 мужиков в день. И каждый день там происходили самоубийства. Шнелль осматривал их два дня, на третий день у него парализовало ноги. Если бы этого не произошло, он бы застрелился.

Полгода он лечился в военном санатории. Ноги вылечились, но его признали негодным к военной службе. Шнелль и раньше ненавидел нацистов, но невыносимое понимание своей виновности в смерти жены и дочери затуманило его рассудок. После Польши это ощущение вины растворилось в ненависти ко всем немцам поголовно. Именно эта ненависть и склеила его истерзанную душу. Он снова смог заниматься хирургией и жить среди людей. Окружающие считали его немного странным. Это была маска, он притворялся этаким чудаком, чтобы дать выход злобе, иначе она бы его разорвала. Иногда он спрашивал сам себя, зачем он все еще живет, зачем хитрит и изворачивается перед ненавистными ему людьми? Ответ был такой — после Польши ему часто снился один и тот же сон. Он идет по улицам немецкого, средневекового города зараженного чумой. Он знает, что чумой заражена вся страна и он - Шнелль, должен обойти все города и деревни, заваленные трупами. Идет, потому что должен пересчитать все трупы до единого и убедится, что все немцы мертвы. Что на всей земле не осталось ни одного немца. А сосчитав, умрет и он сам, ведь и он тоже немец.

Сначала ему это снилось, потом стало грезится наяву. Эта картина часто возникала в его возбужденном мозгу — иногда смутно, иногда отчетливо. Эта картина доставляла ему почти физическое удовольствие. И это было то, ради чего он еще жил.

Но человек, лежавший на больничной койке, перевернул с ног на голову, все чем жил доктор. Виктор Функ обособил себя от прочих немцев. Шнелль понимал, что его нельзя ненавидеть, как он ненавидел всех немцев. Но помогая немцу он уничтожит то главное, что заставляло его жить.

Когда -то давно, в прошлой жизни, жить для Шнелля — это значило работать, избавлять людей от боли и смерти, любить жену, слышать смех своего ребенка. Сейчас он сидел подавленный и ошеломленный внешним миром, которого больше не понимал. В голове словно заело пластинку граммофона, постоянно повторялось — НЕНАВИЖУ! НЕНАВИЖУ! Виктор Функ заставил Шнелля усомниться в том, без чего он не мог жить. Шнелль знал, что как только Функ сможет говорить, придет Вайнер с эсэсовцами и они будут беспощадны. Но чего это ради он — Шнелль должен вмешиваться? Функ немец, а какой немец смеет просить его Торстена Шнелля о жалости? Интересно как бы поступил пастор Шлаг, окажись он в такой ситуации? Неизвестно, где он был эти годы, но недавно его прислали пастором этой деревушки. Для него это огромное понижение в церковной иерархии. Мысли Шнелля метались как маятник старинных часов.

Поговори со Шлагом. Он приходит в 8.00 читать проповеди желающим его слушать.

Но зачем мне его видеть?

Да, к 8-ми утра Функ придет в сознание и им займется Вайнер …... если я это допущу.

В больнице я главный. Никто не сможет оспаривать моих решений.

Неужели я действительно хочу помешать Вайнеру? Какое мне дело до них до всех?

За окном громыхал завод. Слышалось как с конвейера сползал очередной танк, уханье парового молота, треск электросварки, скрип подъемных кранов, команды в динамике диспетчеров железной дороги, свистки паровозов. Эти, и другие звуки кипения этого ведьминного котла, несущего смерть миллионам людей. И все это хотел уничтожить немец. НЕМЕЦ!

Мозг Шнелля сверлила одна и та же мысль — ЧТО Я ДОЛЖЕН СДЕЛАТЬ?! ЧТО Я ДОЛЖЕН СДЕЛАТЬ?! Он все сидел и сидел и не отрываясь вглядывался в лицо Виктора Функа.

Глава 10

На больничной койке лежал человек. Обычный человек. Медленно и неохотно возвращалось к нему сознание. Глухой мрак постепенно уступал жизненным силам. Человек понимал - ему незачем возвращаться к жизни. Он знал, что обречен. Для него уже нет ни выхода, ни надежды, ни спасения, ни будущего. Весь жизненный уклад, государство, суд, полиция, тюремщики — все существует только для того, чтобы обречь его на смерть. Мало-помалу сознание прояснялось. Пульсация в животе все сильнее отдавало болью. Человек вспомнил все, что с ним было, до последней секунды. Гудение самолетных моторов в небе, истошный визг Барбары Ланг, опустившегося на колено эсесовца, лунный блик на стволе его винтовки. Он понял, его ранили в живот, обычно такие раненые не выживают. А если выживет, то его ждут только муки. Нет такой пытки, которую они не придумают для него. Как только они узнают, что он пришел в себя, они за него возьмутся. Что он может сделать? Только избавить себя от мук! Это просто, стоит только сорвать повязку, и они уже ничего не смогут ему сделать. Значит пора? Да, пожалуй! Безнадежный больной до конца надеется на выздоровление, приговоренный жаждет помилования, старик не верит, что настал его последний час, а у него не осталось ни иллюзий, ни надежд. Он может только избавить себя от лишних мучений! Его рука уже потянулась к повязке и вдруг замерла. Его пронзила одна мысль — а заметили его сигнал или нет? Имеет ли хоть какое-то значение то, что он сделал? Неужели напрасными были и его жгучее желание зажечь костер, и страх не успеть, и дикая боль, и близкая смерть. Неужели напрасна вся его жизнь? Предположим, сигнал был замечен — что тогда? Воздушная война — дело сложное. Может англичанам понадобиться разведать, сфотографировать местность. Пройдут дни, а может быть и недели. Вайнер и гестаповцы не будут столько ждать. Но разве нет надежды, что самолеты вернутся этой же ночью? Летчики ведь не дураки. Да завод, невидим с воздуха из-за леса, но стрела ясно указывала на участок между деревней и изгибом реки. Раз там что-то замаскировано, значит слабо охраняется, а зажигательные бомбы вполне заменят фотосъемку. А если все это пришло ему в голову, почему не может прийти в голову англичанам? Внезапно Виктора пронзила дрожь — он ДОЛЖЕН узнать, что будет дальше. Если они так и не прилетят — все было напрасно, и он умрет так же глупо, как и жил. Но если они прилетят …..!

Итак, у него осталась одна цель в жизни. Обычно англичане прилетали в 23 часа. Сейчас утро. Ему надо все это время притворяться, что он без сознания. Если боль или старания Вайнера с его дружками станут нестерпимы, он тут же прекратит их. Ему, а не им решать сколько ему жить. Вот только чем заполнить эти часы? Можно вспоминать о всем хорошем, что было в его жизни: о Ирме, о детях, когда они были маленькие, о странах, которые он повидал за годы плаванья по морям, о многом. Итак, подведем итоги — мне 43 года, я всю свою жизнь никогда никого не обманывал, не надувал, не совершал бесчестных поступков, был лоялен ко всем правительствам по очереди и работал, работал, всю жизнь работал, как лошадь! И вот я умираю на больничной койке с пулей в животе! Что же привело меня на эту койку! ЧТО?!

А английские «стирлинги» уже приземлились на своем аэродроме, и летчики докладывали своему начальству о полете.

Тогда в Бремене, получив удар прикладом по голове, он потерял сознание.

А очнувшись не помнил ни кто он, ни откуда, ни как его зовут. Надо было на что-то жить. Ноги сами привели его в порт.

Его взяли в бригаду грузчиков.

Часто один корабль приходилось грузить несколько дней. Тогда грузчикам разрешали ночевать на корабле. Однажды Виктор лег спать отдельно от других грузчиков, за мешками. Проснувшись, он увидел, что корабль уже далеко в море.

Никто из-за него не стал ни разворачивать корабль обратно, ни заходить в европейские порты. Пришлось Виктору стать матросом.

Куда его только не забрасывала судьба: Бремен, Монтевидео, Сидней, Бомбей, Неаполь, Рио-де-жанейро.

Пролетали дни и годы. Уйти с корабля он не пытался. Постепенно он стал искусным рулевым, а это совсем другие деньги. У него была еда, крыша над головой, товарищи.

Он научился понимать человеческую речь в разных портах. Лет через 5 плаванья по морям он уяснил какие вещи в одних портах стоят дешево, а в других дорого. И неплохо приторговывал. На земле у него, конечно, были связи с женщинами. Постепенно у него накопились деньги в разных банках, исчезла новизна впечатлений и он уже подумывал осесть где -нибудь на земле как вдруг случилось невероятное. В Бостоне, он пошел погулять по центральным улицам. Потом Виктор сам не мог понять, что же заставило его остановиться у той витрины. В ней на вешалках висела самая разная, одежда. Внимание привлекло красивое платье из синего муслина с меховой горжеткой. Что-то в ней было знакомое. Виктор упорно старался понять, что именно. Он понял, что для него это почему-то очень важно. А платье от света витринных ламп переливалось разными оттенками, манило и завораживало. Платье! Синий цвет! Меховая горжетка! Платье! Цвет! Синий! Горжетка! Горжетка! Горжетка! Цвет! Цвет! Меховая! Синий! М-м-м.

Платье, платье, платье?! ПЛАТЬЕ!!! СИНЕГО ЦВЕТА С МЕХОВОЙ ГОРЖЕТКОЙ?! ТАК ЭТО ЖЕ...! ЭТО!!!А-А-А-А!!!!! ИРМА!!! ДЕТИ!!! ГДЕ ОНИ?! ЧТО С НИМИ?! ЧТО ОН ТУТ ДЕЛАЕТ?! Виктор все вспомнил - точно такое платье он видел в витрине магазина в Бремене в то роковое утро. Именно там мимо него пробежали люди, преследуемые фрайкоровцами, именно там, приняв за одного из демонстрантов, его ударили прикладом винтовки, именно там, пока он валялся без сознания у него украли пиджак с деньгами и документами. Виктор увидел, как один прохожий выбросил газету. Подобрав её, прочитал — БОСТОН ТРЕБЬЮН НЬЮС, 27 октября 1938 года.

В Гамбурге он сразу поспешил на вокзал. Сойдя с платформы в Ротенбурге, поспешил на знакомую улицу, как вдруг его окликнули.

Виктор? Функ? Это ты что ли?

Оглянувшись на голос, Виктор с трудом узнал своего бывшего соседа.

Здравствуй Карл!

Ты где пропадал?

Плавал на торговом корабле.

А теперь решил вернуться в Германию? Правильно! Нигде нет такой счастливой жизни, как у нас, под управлением великого фюрера.

Ты не знаешь, как там дела у моих? Как дети? Как Ирма?

Так ведь её арестовали неделю назад.

Как!? За что?!

За измену фюреру и фатерлянду. На вот, прочти. Тут все написано.

Прочитав ту злополучную статью в газете, Виктор бросился в полицию. Сначала его хотели выгнать, ведь паспорт моряка у него был на другое имя и фамилию. Но когда Карл и несколько других соседей подтвердили, что он действительно Виктор Функ, за него взялись всерьез. Из полиции его перевезли в гестапо в Гамбурге. Следователь — здоровенный детина в черном мундире все время орал, казалось, он не умел говорить нормальным тоном.

Кто тебя послал?! Какое у тебя задание?! С кем ты здесь должен выйти на связь?! Говори! Говори!

Объяснять ему, что-либо было бесполезно. Он все время орал, бил кулаком по столу, размахивал хлыстом, выкладывал на стол наручники, угрожал, что живым Виктор отсюда не выйдет. Так продолжалось два дня. На третий день, в кабинете для допросов, Виктор увидел другого следователя. Этот был в штатском костюме, вежлив, предложил сигареты, справился о самочувствии, извинился за несдержанность своего коллеги, спросил нет ли каких желаний и вообще всем своим обликом и манерами казался не гестаповцем, а чиновником средней руки. Переспросив анкетные данные, начал допрос.

Итак, герр Функ, приступим к делу. Мне поручено разобраться в вашем вопросе.

Скажите, что с моей женой.

Ваша жена несет наказание за политическое преступление.

Но это же бред. Ирма не может быть преступницей, тем более политической.

Я бы на вашем месте не был так категоричен. Ведь вы не видели её почти 20 лет. Вы вообще в курсе событий, произошедших в Германии?

Немного.

Оно и видно. Уже 5 лет, как наша родина избавилась от гнета еврейских плутократов и под руководством нашего великого фюрера и национал социалистической немецкой рабочей партии идет к светлому будущему.

А ваша жена посмела оскорбить партию и фюрера. Вот если вас, ни с того ни с сего оскорбит какой-то хмырь на улице, вы, что сделаете? Правильно, вы набьете ему морду. Если вы этого не сделаете, значит вы не мужчина и об вас можно вытирать ноги. Вы получите множество проблем. Почему же партия, ставшая маяком для миллионов людей, должна стерпеть такое. Мы не можем позволить никому усомниться в силе и непогрешимости нашей партии. Так, что ваша жена сама виновата. Давайте лучше поговорим о вас. Согласитесь, если человек почти 20 лет, не вспоминая о оставленной семье, вдруг бросается за ней, причем именно тогда, когда жена совершает политическое преступление (не раньше и не позже) это выглядит странно. Где он был и что делал эти 20 лет, неизвестно. Ну что мы должны подумать? Нет, лично мне вы глубоко симпатичны, и я вам верю, но что я скажу своему начальству? Помогите мне убедить их, что вы верный патриот своей родины. Вы бывали в разных странах, наверняка слышали и видели много интересного. Надеюсь, вас интересовали не только портовые кабаки и бордели? Опишите порты и города, в которых вы были: где и что там расположено, какие грузы и в каком количестве через них ввозят и вывозят? По вашему мнению, в тех странах в каких товарах избыток, а в каких недостаток? Сильные ли там правительства или они игрушки различных политических или экономических групп? Какие отношения внутри этих стран между разными влиятельными группами? Каким население этих стран видит себя, какими они хотят, чтобы их видели другие и какие они есть на самом деле? Что они любят, боятся, ценят, ненавидят? Я вас не ограничиваю вплоть до портовых сплетен и матросских анекдотов. Сейчас, когда наша родина окружена врагами, важна любая мелочь из жизни других стран. Вы видели их своими глазами и можете оказать большую помощь Германии. Возможно, тогда изменится и судьба вашей жены. Я очень надеюсь на ваше благоразумие.

Две недели Виктор вспоминал и записывал, что с ним было раньше. Из камеры его перевели в комнату в административном корпусе. Белье и мебель в его комнате были, как у начальника тюрьмы. Еду ему приносили из городского ресторана, правда не самую шикарную. Каждый день приносили сигареты, немецкие газеты и журналы. В его комнату принесли «народный» радиоприемник, который брал только немецкие радиостанции.

Потом его стали водить даже не на допросы, а на беседы с самыми разными людьми. Его просили рассказать о разных, интересных случаях из его жизни, показывали иностранные газеты, фотографии с видами иностранных городов, спрашивали бывал ли он там, нет ли там каких-нибудь изменений, что он думает о том или другом иностранном деятеле и много, много других и подобных им вопросов. Виктор старался изо всех сил. Месяца через три эти беседы прекратились. Несколько дней о Викторе словно забыли, а потом привели в кабинет начальника тюрьмы. Войдя, он увидел в кабинете только женщину в шикарном платье, стоявшую к нему спиной. Прошло несколько минут, эта женщина повернулась и у Виктора перехватило дыхание — он узнал Натали.

Ну, что папочка, изображать радость при встрече не будем! Ты нас бросил 18 лет назад, а теперь вдруг воспылал родительскими чувствами? Не поздновато ли — папаша? ЗАТКНИСЬ! Твое счастье, что ты оказался полезен внешней разведке. Иначе загремел бы в концлагерь за шпионаж. Все же ты нас родил на свет. Поэтому вот тебе паспорт и направление на военный на завод в Эссене. Каждую неделю будешь отмечаться в полиции. Не дай бог тебе влипнуть в какую-нибудь переделку. О том, что здесь видел и слышал — забудь. Попытаешься сбежать за границу - тебе конец. Скажешь кому-нибудь о своих гулянках за эти 20 лет — тебе конец. Даже если случайно, хоть как-нибудь, подставишь меня или Хельгу —тебе конец. Надеюсь, я выразилась ясно!

Подожди! Не уходи! Скажи, что с Вольдемаром?

Сбежал из дома 5 лет назад. Даже я, со своими связями, ничего о нем так и не знаю. Наверно потянуло на морские приключения, как тебя когда-то. Кстати, если тебе интересно - Хельга в том случае ни при чем. Когда мать прибивала тот плакат, её видели два десятка соседей, а Хельга была дома. Та статья появилась по приказу из гестапо, чтобы сделать матери больнее. Но об этом тоже забудь. Мать так ничего и не поняла за 42 года жизни. Не ищи её — это бесполезно. Она чуть не пустила нашу с Хельгой судьбу под откос. Теперь будущим сестры займусь я. Не лезь в нашу жизнь. Когда Хельга встанет на ноги и если захочет — она тебя найдет. Теперь прощай!

С этой встречи и до начала массированных бомбежек Рура, Виктор вел жизнь обычного немецкого рабочего. Он ничем не выделялся из общей массы жителей Германии. Он ел, спал, ходил на работу, отмечался в полиции, вместе с другими людьми сидел в беерхалле. Если его о чем-то спрашивали — отвечал. Просили помочь — помогал. С разговорами к другим не лез. И никто, даже не догадывался какая страшная душевная боль терзает его постоянно.

ПОЧЕМУ!? ПОЧЕМУ?! Почему я поехал тогда в Бремен? Почему я пошел тогда по той улице? Почему именно меня оглушили прикладом? Почему память не вернулась хотя бы на неделю раньше. Я бы успел! Не дал бы ей прибить тот проклятый плакат. ИРМА! ИРМА была всегда со мной! ПОЧЕМУ! ПОЧЕМУ! ПОЧЕМУ!

С ноября 41 года стали приходить письма от Хельги. Вглядываясь в фотографию этой красивой девушки, которую он никогда не видел наяву

Виктор с нежностью находил в её лице черты Ирмы. И отец, и дочь в письмах в основном вспоминали времена, когда Ирма была рядом с каждым из них. Виктор жадно узнавал, как жена жила без него, как росли его дети, а Хельга довольно подробно описывала свое житье и требовала подробностей, как родители познакомились, как они встречались, какой была свадьба, как они жили молодой семьей. И для него, и для неё это было очень важно. Так установилась душевная близость между отцом и дочерью. В октябре 42 года Хельга написала, что её перевели служить из России в Польшу, в городок Аушвиц, на склад. С этого момента её письма превратились в коротенькие записки — жива, здорова, все нормально. Зато теперь Виктор стал каждые две недели получать посылки. За год службы в России дочь прислала ему только три посылки с сэкономленными продуктами из своего пайка, куском русского сала и русским вышитым полотенцем. А теперь, вскрывая ящики, Виктор находил: датское масло, норвежские рыбные консервы, голландский сыр, бельгийский шоколад, французское вино и мыло, венгерский сахар, чешскую домашнюю колбасу, греческие лимоны и миндаль, душистые турецкие и болгарские сигареты. У Виктора появились отличные костюм, рубашки, плащ, шляпа, ботинки, американский бритвенный набор, швейцарские часы, даже серебренный портсигар. Но никому, даже Хельге, он не мог признаться, что по ночам ему снятся жуткие кошмары. Сначала он видел свое прошлое с Ирмой и это были счастливейшие моменты. Но потом появлялись какие-то чудовища и утаскивали её. Он бросался на помощь, но из земли вырастали ужасные корни и словно щупальца осьминога, хватали, связывали и душили его. Он видел, как чудища в черных мундирах пытали и мучили Ирму, а он никак не мог вырваться. С ним тоже что-то делали, но что, было непонятно. Эти сны все больше и больше сводили его с ума. Он уже чувствовал, что скоро покончит с собой, но тут начались бомбежки.

После начала налетов, когда за одну ночь превращались в труху целые кварталы, пришел приказ о эвакуации. Через несколько недель Виктор стоял в молчаливой шеренге людей на унылой платформе глухого полустанка.

Над бесконечными, бурыми полями вставало холодное солнце, безрадостно приветствуя их новоселье. Грустные и усталые рабочие держали в руках свой скудный багаж — чемодан, рюкзак или картонную коробку. У многих в этом заключалось все оставшееся у них имущество. Люди были из Эссена и Дюссельдорфаа, Дуйсбурга и Кельна. Большинству рабочих было лет 40 с небольшим. В этом возрасте человек уже должен пожинать плоды своей жизни, пользоваться её результатами. Результатом жизни этих людей стали вот эти коробки и чемоданы. Жены и дети этих людей были вывезены подальше от бомбежек неизвестно куда. Люди молчали, трясясь от холода, стоя в строю, как им было приказано и никто не решался нарушить этот приказ. 28 часов их везли в набитых битком вагонах, в которых невозможно было даже подремать. И пока они стояли на этой платформе, ёжась от холода, всех одолевала одна и та же мысль — добром это не кончится. Война перестала быть весёлой прогулкой. Теперь уже радио не трубило о новых победах. Теперь уже газеты не сообщали о новых захваченных городах и землях. Теперь им пришлось убраться из собственных домов. Теперь уже не перечислялись захваченные трофеи. Теперь уже нечего ждать датского масла или голландского сыра. Теперь с фронта приходили не посылки с французским вином или русским салом, а страшные конверты — «С глубочайшим прискорбием сообщаем, что ваш сын Фриц...., ваш отец Ганс ...., ваш брат Курт .... на Восточном фронте ….. Ношение траура будет расцениваться как нарушение патриотического долга!»

Теперь все — блага кончилась, запасы иссякли, подливка вылизана, молочные реки с кисельными берегами выпиты до дна.

Подкатили грузовики. Эсэсовцы, все как на подбор здоровые, упитанные, молодые атлеты, хорошо выспавшиеся и тепло одетые, орали, словно не умели говорить по другому — «Запоминайте номера машин! Из колонны не выходить! За нарушение дисциплины …». Тут они замолкали, видимо понимая, что дальнейшие слова, к которым они привыкли, здесь неуместны. От того, что им приходится торчать в такую рань на стылом ветру, от чувства неловкости они еще больше свирепели и очень жалели, что перед ними не евреи и не русские. Машины уехали, а рабочих повели по дороге вслед за грузовиками. Они очень напоминали пленных под конвоем. Так первая тысяча рабочих прибыла в деревню и началась новая жизнь.

Виктор сам попросился работать у парового молота. Все удивились, обычно там работал здоровяк лет 20-и с фигурой геркулеса. Каждые 3 секунды здоровенная стальная чушка, весом в две тонны падала вниз, все, что было рядом, в том числе и человек чувствовали сильную вибрацию. У рабочего тряслось все внутри. Не успевала утихнуть тряска, как молот падал снова и человек опять получал порцию колебаний. И так час за часом, день за днем.

Паровой молот на неофициальном жаргоне назывался «Убийцей великанов». Все знали, любой силач рано или поздно свалится с ног заработав профессиональные болезни. Если у него крепкое тело — нервное расстройство, если у него крепкие нервы — кровотечение и грыжу. Никто не хотел идти туда добровольно — надорвешься неизвестно чего ради. И никогда не было, чтобы тут работал человек 43-х лет.

Рабочие часы пролетали один за другим. Наступало утро, подходило время обеда, близился вечер и вот еще один день прошел, пролетел, сделался смутным воспоминанием. Дни проходили словно какой-то фантастический сон. Зато по ночам он теперь снов не видел. Он мылся, ужинал, падал на кровать и засыпал мертвым сном до утреннего гудка. Паровой молот превратил его дни в тяжелый дурман, а ночи — в небытие. Но именно этого он и хотел. Его душа жаждала борьбы с этой страшной машиной, он инстинктивно чувствовал, что в поединке с ней найдет спасение от мыслей и воспоминаний. Когда ночные кошмары уже почти довели его до самоубийства, именно молот помог остаться ему в живых.

Он понимал, что слишком стар для молота и все же он ему не сдастся. Он никогда не был толстым, но молот содрал с него все остатки жира, как вода, сливаясь со скалистого склона, смывает всю землю оставляя голый камень. Молот был страшен и человек стал страшен тоже. Через месяц у Виктора остались только железные мускулы под туго натянутой кожей. Щеки запали, глаза ввалились, когда он мылся в душе его тело казалось отлитым из какого-то металла. Как равные по силе гиганты, они молча боролись день за днем. Каждые три секунды порция раскаленного пара попадала в узкую, вертикальную трубу. Не находя выхода пар устремлялся вверх и утыкался в заслонку составляющую одно целое со стальной чушкой молота весом в две тонны. Силы пара хватало на то, чтобы толкнуть вверх эту махину. Снаружи молот скользил вверх по двум вертикальным, смазанным маслом стволам туда-сюда. В верхней части трубы был клапан, через который пар улетучивался и молот всей своей массой падал по штырям вниз. Тут же в трубу попадала новая порция пара и все повторялась. Молот не отпускал от себя ни на секунду, он всегда был наготове, всегда ожидая. Виктор стоял перед молотом упираясь широко расставленными ногами в пол. Когда молот скользил вверх, Виктор, не сходя с места, поворачивался влево. Там лежала груда стальных болванок, которую непрерывно пополнял чернорабочий с тачкой. Из этой груды Виктор выхватывал длинными щипцами болванку и напрягая мускулы бедер, рук и спины бросал её на наковальню, по которой тут же бил молот, расплющивая стальную болванку как кусок пластилина кулаком. Ударив, молот сразу скользил вверх. Виктор бросал клещами расплющенный брусок вправо, на движущуюся ленту конвейера. Быстро поворачивался влево и подкладывал другую болванку под следующий удар молота. Груда болванок лежала наготове, молот не ждал. Он бил по наковальне каждые три секунды, и под каждый удар Виктор успевал подложить болванку. 20 ударов в минуту, 1200 ударов в час, 7200 ударов до обеда и 7200 ударов после. И каждый удар вызывал дрожь во всем теле. Постоянная, непрекращающаяся дрожь по 12 часов в день. Молот обладал замечательной силой — какие бы мысли не терзали Виктора, они сразу исчезали, когда молот падал вниз. Грохот молота воспринимался как шум в голове, когда начинаешь пьянеть и чувствуешь, как в голове нарастает гул, ты лежишь и чувствуешь, что сейчас провалишься в сон и не будешь чувствовать ни тревоги, ни стыда, ни тоски, ни боли. Наступает блаженное забытье, как от наркоза. Это была самая подходящая работа для Виктора и не желавшего, чтобы это оцепенение прошло.

Так проходили шесть дней в неделю. В воскресенье гудок не будил рабочих, и они спали сколько хотели. Питались они, как и всегда — два раза в день. Виктор не вставал до полудня. Примерно час уходил на стирку рабочего комбинезона, трех пар носок и заплатанную пару теплого белья. Он старался растянуть время подольше, а потом валялся на кровати, перечитывая письма Хельги. В эти моменты он словно перемещался во времени и пространстве и ему делалось так приятно, что не хотелось возвращаться в реальность. Если его о чем-нибудь спрашивали, он отвечал, но никогда не лез к другим с разговорами.

Рабочий барак был разделен на секции, в каждой жили 5-10 человек. Соседями Виктора были пять рабочих: Ханзен, Эккерт, Визнер, Фишер и Плётц. В комнате стояло трое двухярусных нар, как в плацкартном вагоне поезда. У каждого была тумбочка и шкафчик с вещами. Эккерту и Визнеру было лет 40 с небольшим.

Что интересно, мужчины помоложе исчезли с завода, словно унесенные ветром. Один был блондином и протестантом, другой шатеном и католиком. Один был из Кельна, другой из Дуйсбурга и в тоже время они были как близнецы. Оба молчаливы, у обоих лица, как застывшие маски и одинаковая нелюбовь к болтовне. Они работали, ели, спали, напивались в деревенской пивной и все это молча. Невозможно было понять, о чем они думают, чего желают, что с ними было в прошлом и чего они ожидают в будущем. Ханзену было тоже лет 45

но он, в отличии от других, был до войны коммивояжером какой-то галантерейной фабрики и то, что ему пришлось встать к станку, считал большим понижением в жизни. Его любимыми занятиями были вспоминать о его поездках с товарами, мечтать о хозяйстве на огромном земельном участке в России, которое фюрер обязательно подарит ему как отцу героя войны и чтение вслух писем сына, часть которого недавно перевели из России в Грецию. Фишеру было уже лет 60

его выдернули с пенсии и заставили опять работать, сейчас война ничего не поделаешь. Он был самый ярый политик и стратег в бараке. От него постоянно слышались военные прогнозы, каждую военную сводку он повторял с ликованием, все время решал судьбу оккупированных стран, постоянно объяснял без каких кусков России, Германии ну просто не прожить, а какие можно захапать позже. А еще он всем надоел воспоминаниями о своих сексуальных победах. Плётц был красивый парень 25-и лет уволенный из армии по ранению.

У него не было одной ноги до колена. В одно воскресенье, когда Виктор вернулся в комнату, Ханзен увлеченно пересказывал очередное письмо сына.

Он получил повышение — теперь он ефрейтор и его часть перебросили в Афины. Их поселили не в казарму, а определили на постой по частным домам. Мой попал в роскошную квартиру какого-то ихнего профессора. Все образованные, по-немецки говорят. А у профессора дочь, девчонке лет 16, вся налитая, грудь, словно ей 25, и она выкормила двоих детей. Поглядел мой Гюнтер на неё и решил — я устрою свой маленький блицкриг. Но решил с этим делом не спешить. В первую же ночь, когда он лег спать — стук в дверь. Он открывает и видит этот персик, и знаете кто её привёл за руку - её собственная мамаша!

Вам чего? - спрашивает мой сын.

Хлеба! - отвечает мать. - дайте нам хлеба и моя дочь отблагодарит вас!

Прямо вот так и говорит, без всяких реверансов. Сын полез в ранец.

Хлеба у меня нет, но есть две банки консервов.

Очень хорошо. Но завтра вы дадите нам хлеба?

Ну это смотря за что.

Конечно! Моя дочь будет благодарить вас каждый раз. Если конечно будет за что благодарить.

Будет!

Ну тогда спокойной ночи. Кристина! Поблагодари хорошенько господина солдата и тогда мы не будем голодать. Слышишь?

Слышу.

И с тех пор Гюнтер каждую ночь усовершенствует их расу старым, проверенным способом.

И клянется, что она была девушкой. Какие гостеприимные эти греки, они называют это время великого голода.

И тут заговорил Фишер.

В этой истории все хорошо, кроме одного — это все вранье.

С чего ты это взял?

А с того, что в бюллетене нашего министерства здравоохранения написано, что в романских странах (включая и нашу союзницу Италию) нет ни одной девственницы старше 14 лет. Там все потаскухи. Их сесть попросишь, они лечь норовят. Значит твой сын наврал насчет девственности. А раз так, значит и вся эта история — вранье.

Мой сын — лгун? Да я тебя сейчас урою!

И тут подал голос, молчавший до этого Плётц.

Да успокойся ты, Ханзен. Ты, что, не понимаешь, чего он так выпендривается? Он завидует твоему сыну. Сам хочет быть на его месте, да где ему! А раз нет у него, значит не должно быть ни у кого. Вот он и вылез.

Неправда! Я читал это в научной книге.

Подотрись своей книгой, вшивый грамотей. И потише о фронтовиках, а не то вылетишь в окно.

Наступила тишина, а потом Ханзен осторожно спросил.

Слушай Отто, а тебя любили туземки?

Я не такой везучий, как твой Гюнтер. Я был механиком-водителем танка. Русские бабы прятались от нас кто куда. Только однажды мы захватили их госпиталь. Наши парни вытащили какую-то санитарку

и уже хотели увести её в сарай, как она выхватила скальпель и полоснула двоих наших по горлу. Пришлось её пристрелить, а то бы она прикончила и третьего. Тут дали ракету, и мы двинулись дальше.

Тут опять влез Фишер.

Дикари! Туземцы! Да она должна была быть счастлива, что на неё обратили внимания немцы.

Жаль, что она этого не знала. А знаешь, на следующий день эти туземцы сожгли весь наш танковый батальон бутылками с молотовским коктейлем.

Так это они от отчаяния.

От отчаяния не на танк бросаются, а от танка. А ты бы кинулся на танк с бутылкой бензина?

Конечно!

Врешь! В штаны бы наложил, стратег ты наш недоделанный! А они бросаются.

Когда я вылез из танка, мой комбинезон уже горел. Рядом разорвался снаряд, и я потерял сознание. А очнулся уже в госпитале, без ноги. Меня наградили железным крестом и отправили в родной фатерлянд. Крест вместо ноги. Равноценный обмен? И это мне еще повезло! Всем остальным парням из моего экипажа повезло значительно меньше!

Так что общение с туземками у меня было несколько другим чем у твоего сына.

Вот так, примерно за такими разговорами проходило время от пробуждения до обеда. После обеда наступало самое приятное и волнующее за всю неделю — поход в деревню. Все одевали свои лучшие костюмы, не намного лучше чем их повседневная одежда, и выходили за ворота завода. Путь до деревни был самым приятным моментом. До деревни было километров 5 — час неспешной ходьбы. И за этот час многие мужчины страстно представляли, что вот сегодня, они обязательно встретят какую-нибудь старшую гитлермедхен или милую крестьянку

муж которой давно на фронте и истосковавшейся по твердому мужскому плечу. Немного полюбезничают с ней, и она обязательно сначала их угостит

а потом затащит в свою постель или куда-нибудь на сеновал.

В конце концов они же нормальные мужчины и уже 7 месяцев вдали от жен. Должны же местные это понимать. И хотя за неделю на заводе они так уставали, что случись действительно такая возможность, многие просто заснули бы, так и не прикоснувшись к женщинам, они все равно с жаром рассказывали друг другу, что, сколько и как именно они будут делать с женщинами. Но через час дорога приводила их в деревню

и все их мечты

рассеивались как дым. Почему-то, созданная мечтами, красотка Анна не переодевала лифчик в незанавешенном окне, а у пухленькой Марии не спадал на улице случайно чулок. Деревня была небольшая, а рабочих было больше 2000. Да и не каждая крестьянка хотела изменять мужу. Лишь немногие, как молодой и ладный Плётц, которому даже протез не помешал обзавестись подружкой, неплохо устроились. У остальных шансов не было никаких. Поняв, что им и сегодня ничего не светит, мужчины шли в пивную (больше идти было некуда) и пили там, пока не кончалось жалование за неделю. Напившись, они говорили, перебивая и не слушая других, пели песни, орали и обязательно кто-нибудь лез в драку.

А когда говорливые стратеги, вроде Фишера окончательно решали как покарать Англию с Америкой и без каких кусков России Германии ну просто никак нельзя, когда молчуны, вроде Эккерта, весь вечер сидевшие над своими кружками, словно каменные, когда у всех кончались деньги, тогда они, галдящей толпой возвращались в заводской барак и проваливались в бездонную тьму, откуда их вырывал рев утренней сирены.

Так проходило воскресенье и начиналась новая рабочая неделя. Так жил и Виктор Функ. В первую же не делю он понял, что остаться одному в бараке или бродить по лесу — значит обречь себя на целый день страданий. Все шесть дней до этого он слишком уставал, чтобы думать. Но в воскресенье, когда он остался один, перед глазами появлялась Ирма. Он не мог жить с этими воспоминаниями и тогда он тоже стал как все напиваться по воскресеньям. Ему надо было прийти в полную отключку, заглушить мысли и воспоминания.

Так он и жил день за днем 7 месяцев. Пока в его жизни не появилась Барбара Ланг.

Глава 11

Утром, выслушав доклады о положении на заводе и узнав от Шнелля, что Функ так и не пришел в себя, Вайнер отправился на доклад к директору завода Кригеру. Директор был мужчина 45-и лет с волевым и жестким лицом

жил в отдельном коттедже в трех километрах от завода. Они с Вайнером терпеть не могли друг друга. Они смотрели на жизнь с разных точек зрения. Кригер считал мерилом всех проблем, как это скажется на прибылях, убытках и годовом финансовом отчете завода. Он считал себя патриотом рейха, но никогда не забывал, что завод принадлежит «Стальному Тресту» и именно от него он, Кригер получает недурное жалование, а если все идет хорошо, ежегодную премию. Вайнер же прежде всего служил ПАРТИИ и ГОСУДАРСТВУ, как берейхссляйтер НСДАП и арбайтфронтфюрер «Трудового фронта» - единственного профсоюза в сегодняшней Германии. От них он получал деньги, привилегии, положение в обществе. Поэтому он считал, что и завод собственность ГОСУДАРСТВА. Когда речь шла о победе над врагом или замене тысячи немцев тысячей пленных русских это не вызывало разногласий. Но когда речь заходила о том надо ли устраивать на заводе митинг в рабочее время, то дело доходило до ругани. Узнав о случившемся этой ночью, Кригер побелел. Именно он предложил дирекции «Стального треста» перенести завод сюда. Именно он организовал и руководил всем процессом перевозки, сборки и запуска завода. Завод был его гордостью и детищем, его прошлым и будущим. От работы завода зависела его карьера в «Стальном Тресте»

Закончив доклад, Вайнер спросил

Вы можете, что-нибудь предложить?

Я, ПРЕДЛОЖИТЬ?! Ну ладно, я вам сейчас предложу! Я предлагаю вам вспомнить, что у вас в подчинении целая орава эсэсовцев, которых тут бесплатно кормят и содержат за счет «Стального Треста» для того, чтобы они не допускали таких подарочков! Я предлагаю вам вспомнить, что вчера, во время той пустопорожней говорильни, которую вы называете митингом, Я предлагал наградить крестом «За военные заслуги», кого-нибудь из членов НСДАП, а ВЫ настояли, что бы орден получил простой рабочий, вроде Функа! ПОЗДРАВЛЯЮ!!! ВЫ блестяще укрепили союз национал-социалистов и беспартийных! А ещё я предлагаю вам подумать, что вы скажете своему начальству и совету директоров «Стального Треста» когда англичане разнесут тут все ко всем чертям! Вот, что я вам предлагаю!

Проорались? Теперь можно перейти к делу? Или еще подождать?

К делу перейти?! Ладно давайте перейдем к делу! МОЕ дело обеспечить, чтобы с конвейера вовремя сходили исправные «фердинанты»! И я буду это обеспечивать, пока английские самолёты, по сговору с вашим другом Функом не превратят завод в груду металлолома! А ВАШЕ дело обеспечить, чтобы этого не случилось!

Да это мое дело. Только мне надо, чтобы вы мне помогали, а не мешали. Прежде всего надо обсудить вопрос о сегодняшнем митинге, назначенном на 11 утра.

ЧТО-О-О-О?! Это главное, что сейчас надо решать?! Вам мало митингов?!

На этом собрании Функ должен был вызваться добровольцем. За ним вызвались бы другие. Уже приглашены газетчики и фотографы …...

ХА-ХА-ХА-ХА!!!! Ну насмешили!

... Поскольку набор в армию остается в силе, я не считаю нужным отменять митинг. Только вместо Функа вызовутся 2-3 члена партии. Разумеется, они будут подготовлены заранее. Все пройдет как по маслу.

Если только эти ваши подготовленные не последуют примеру Функа! Слушайте, вы это все серьезно? Ставлю сто марок против пфенинга, что никто не выйдет и эти ваши добровольцы будут стоять в гробовой тишине, как два полных идиота. Почему просто не вручить повестки? Все понимают, что от мобилизации не отвертеться и незачем устраивать из этого балаган!

А затем, что сейчас 43-й год, а не 39 -й! Вы думаете, наши рабочие горят тем же пылом, что и юнцы из «Гитлерюгента»? Черта с два! Это пожилые, усталые люди. Их дома разрушены, семьи где-то в Судетах. Все уверены, что ничего не найдут из своего имущества. Теперь понимаете?

Кажется да. Это как инъекция возбуждающего препарата.

Да и вообще завод надо останавливать.

Вы с ума сошли! Готовится летнее наступление под Курском. Оно должно наконец переломить хребет русским. Наши «фердинанты» нужны там как воздух! Каждый день, нет час нашего простоя - это помощь русским!

Надо рыть щели. И как можно быстрее. До сих пор нас спасала маскировка. Но, что толку если англичане заметили огонь? Надо делать убежища для рабочих.

Если «томми» прилетят хоть раз, ваши убежища, как мертвому припарка. Нам придется отсюда убираться. Если не прилетят, щели тем более ни к чему. А зенитные орудия? А наши самолеты?

Я уже обратился в штаб ПВО. К 12.00 прибудут 8 зенитных 88-мм орудий. К вечеру еще 16. И вообще, я не думаю, что нас будут бомбить. Все это просто меры предосторожности.

24 орудия. В Эссене их был целый арсенал. Много это нам дало? И как вы объясните рабочим зачем роются щели?

Объявим, что был акт саботажа. Только преступление совершил не Функ, а кто-нибудь из русских

девок. Сами понимаете, что немецкий рабочий, только, что награжденный орденом, не может быть предателем. Внезапно заболел, отправлен в городскую больницу и там умер. Можно будет устроить даже торжественные похороны этому мерзавцу.

Проводив Вайнера, Кригер минут 10 задумавшись ходил из угла в угол. Затем он позвонил по телефону и решительно распахнул дверь в спальню.

Клара собирайся! Через два часа придет машина. Ты с детьми уезжаешь к матери в Мюнхен!

В это время, в заводской больнице, Виктор Функ мучительно вспоминал, когда начался этот путь, приведший его на больничную койку. КОГДА?

7 месяцев его жизнь ничем не отличалась от жизни других рабочих завода. Не отличалась, пока он не встретил Барбару Ланг. Произошло это из-за аварии на заводской электростанции. В самый разгар рабочего дня, внезапно остановились все механизмы. В цехе, где никогда не смолкал рев и грохот наступила мертвая тишина. Все уже так вошли в рабочий ритм, что внезапную перемену обстановки восприняли с изумлением. Раньше все было ясно и наконец радио объявило, что работа прерывается на 24 часа. Весь остаток дня рабочие валялись на кроватях и играли в карты. Каждую субботу денег им выдавали немного, и они все пропивали в воскресенье. Но работа у парового молота была действительно очень тяжелой работой и за неё больше платили. Поэтому у Виктора деньги были. Он понял, что сейчас на него навалятся кошмары. Значит надо напиться. Он взял пропуск в конторе трудового фронта и ушел в деревню никому ничего не сказав.

В пивной он был единственным посетитель. Обычно он пил только пиво, но в этот раз понял, что пиво его не берет. И он потребовал шнапс. Когда наступили сумерки, Виктор понял, что он своего добился и пошел обратно на завод. На деревню опустился туман

Виктора шатало из стороны в сторону, в голове шумел звук морского прибоя, он распевал песни. Время от время от времени он натыкался на деревья и заборы, что-то им говорил, затем двигался дальше. Последним домом был дом Барбары Ланг. Виктора занесло на калитку её забора. Он постоял, что-то бормоча, а затем вдруг решил покачать калитку. Калитка очень забавно скрипела. Он раскачивал её все сильнее и сильнее, а потом вдруг подумал — а сумеет ли она устоять перед ним, если он разбежится? В Германии все делали добротно, так что бы это служило долгие годы. Поэтому калитка слетела с петель только с третьего раза. Хозяйка в это время была на заднем дворе. Услышав треск, она поспешила к забору. Увидев выломанную калитку, изумилась и поспешила в дом. Войдя же, она оцепенела от страха. Посреди её дома стоял незнакомый, огромный, пьяный человек. Немного придя в себя и взяв в руку деревянную колотушку, похожую на ручную гранату, которой она толкла варенную картошку в пюре, Барбара приободрилась. Распахнув дверь, чтобы обеспечить отступление, если он вдруг бросится на неё, она крикнула.

Эй! Какого черта ты тут делаешь!? Вон отсюда!

Виктор обернулся. Его продолжало шатать, перед глазами все плыло, он никак не мог сфокусировать взгляд в одной точке. Смутно он видел какую-то мегеру беззвучно раззевающую рот и корчащую смешные гримасы. Было видно — она указывала ему на дверь. Он пьяно улыбнулся и пошел в указанном направлении. Но рядом с входной дверью была дверь в кладовку. Барбара увидела, как он скрылся в ней и тут же послышался звон и грохот словно обрушился камнепад. Этот пьяница, весь обсыпанный мукой, что-то мыча выполз на четвереньках, каким-то образом поднялся на ноги, и вдруг, заваливаясь вперед, устремился в комнату. Раздался грохот, словно уронили здоровенный шкаф. Барбара открыла дверь и увидела, что он спит, упав мимо кровати. Она немного успокоилась.

Эй! Вставай! Чего разлегся?!

Ответом был только храп. С трудом перевернув его на спину она несколько раз ткнула его ногой. Никакой реакции. Вылила ему на голову кастрюлю воды — тоже самое. Но надо же как-то его выпроводить. Барбара повернулась к нему спиной, взяла его за ноги и попыталась тащить по полу. Сколько же он весит!? Вытащив его в коридор, она поняла - через порог перетащить его не сможет. Но не оставлять же его здесь. Отдышавшись, Барбара вспомнила, что когда-то слышала, что пьяных можно немного привести в чувство, если сильно надавливая, растереть подмышки. Но когда она распахнула ему рубашку, то остолбенела. Его грудь бугрилась большими мышцами. Никогда она не видела таких мускулов. Интересно, ему на вид лет 40 с небольшим. Все мужчины, которых она знала в этом возрасте выглядели примерно одинаковыми: плечики узкие, ножки тонкие, ручки дряблые, пузо торчит — и это мужчины? А этот? Откуда он взялся? Тут Барбара заметила, что она не растирает ему подмышки, а гладит ему грудь и живот.

Мгновенно покраснев, она вскочила ноги, испуганно поглядев на окна. Слава богу они занавешены. Да что с ней такое!? Потом, вдруг рассмеявшись, она заперла входную дверь и пошла спать. К двери она придвинула тяжелый комод и заснула с ножом под подушкой.

Утром она проснулась с первыми лучами солнца. Тихонько оделась и вышла в коридор. Виктор спал все там же. Женщина призадумалась, у неё множество дел: надо подоить и вывести в стадо корову, накормить свиней и кур, прибраться в доме, работать в поле и огороде.

А как все это делать, если в доме разлеглось такое сокровище? Еще чего-нибудь разломает или сопрет. Барбара вылила ему на голову кастрюлю воды, он зашевелился. После третьей кастрюли Виктор открыл глаза и со стоном сел.

Ну! Очухался наконец?! Теперь убирайся, не то позову полицию.

Голова Виктора трещала с похмелья. Ему казалось, что он был в пивной минуту назад. Боже, как болит голова.

Где я?

В Букингемском дворце!

Кто вы?

Не узнал?! Королева английская!

А я кто?

….! ....! …..! …...! …....! …....! ........!!!

Теперь, когда Барбару отпустило нервное напряжение ругань полилась из неё сама собой.

ТЫ — СКОТИНА! ПЬЯНЬ! ЖИВОТНОЕ! Ты вломился в мой дом, перевернул все вверх дном, едва не разнес все на куски, чуть меня не убил! Знаешь во сколько мне все это обошлось? — 30 марок! Ты мне все возместишь до последнего пфенинга. Не веришь, такой и растакой? Глянь как все залито водой! Загляни в кладовку! Выгляни в окно! Мне надо выйти по делам, а как я пойду, когда калитка валяется на земле? Что мне теперь делать?!

От её крика в голове Виктора словно вспыхивали искры. Со стоном он встал, прошел на кухню и сунул голову под струю воды из под крана. Когда в голове прояснилось он сказал.

Я принесу деньги. А пока может я могу починить вашу калитку?

А ты умеешь?

Надо попробовать. У вас есть какие-нибудь инструменты?

В сарае есть ящик с ними. Ты точно умеешь?

Виктор провозился с калиткой полчаса. Прикрутив последний шуруп, он огляделся. От работы он вспотел, но проситься в дом, чтобы умыться, не решился. Еще опять наорет. Тут он заметил прибитый к дереву уличный умывальник полный дождевой воды. Снял рубашку и стал смывать пот. Именно в этот момент Барбара вышла на крыльцо. Она невольно залюбовалась, видя, как у Виктора под кожей, блестя от воды под лучами солнца, перекатываются мускулы шеи, плеч, рук и спины.

Когда он закончил, она дала ему полотенце.

Ну, я закончил, теперь я пойду.

Не забудьте про деньги.

Конечно-конечно. Всего хорошего.

Вот так и встретились мужчина и женщина которым было суждено полюбить друг друга. Виктор пришел вечером, когда уже темнело. Пол дня он одалживал деньги, ругая себя за то, что пропил всю зарплату. Потом, заводское радио объявило, что авария на электростанции устранена и через час начнется работа. Подойдя к дому Барбары, Виктор остановился и нерешительно постучал. Барбара в это время мыла ноги в тазу. Услышав стук, она торопливо открыла дверь, пригласила войти и ….. остолбенела. Неужели это тот самый человек. У вчерашнего оборванца с тупой рожей с этим человеком, общим было только одно — мощное телосложение. Собираясь, Виктор оделся во все лучшее. Сделал он это не потому, что ему понравилась эта женщина, а потому, что хотел исправить о себе неприятное впечатление. Он всегда, даже у молота, старался быть аккуратным и ему было неприятно сознавать, что кто-то видел его пьяницей. Виктор даже не подозревал каким успехом увенчались его старания. Вместо вчерашнего бродяги Барбара увидела перед собой представительного, аккуратно одетого и даже красивого мужчину.

Ей стало неловко за свой вид, ведь подбежала к двери как была — босиком, в старом и грязном платье, с растрепанными волосами. Что бы скрыть смущение, она сказала.

Входите же. Вы так поздно. Я уже собиралась ложиться.

Простите, все собрать не удалось. Тут только 11 марок.

Ну ладно. Остальное принесете потом.

Поверьте, мне очень не хотелось бы представать перед вами в том виде, как вчера.

Вам так важно, что я о вас думаю?

Барбара говорила с насмешливой улыбкой. Робость вчерашнего хулигана начала её забавлять. Что он за человек? Вчера напился как свинья, сегодня скромный, как мальчик на конфирмации. Прощается, хочет уйти, четыре раза останавливается как идиот. Тут Виктор уставился в угол комнаты. Барбара проследила за его взглядом — там стоял аккордеон.

Ну что же вы?

Это у вас аккордеон?

Ну не рояль же.

У вас кто-нибудь играет на нем?

Раньше муж играл.

Он на фронте?

Погиб под машиной. Не поверите, поехал по делам в город, а тут воздушная тревога. Затемнение. Остался только сын, но он сейчас в армии. Во Франции. К сожалению, у меня завтра дневная смена, да и вам завтра рано вставать.

Это точно.

Вы позволите мне пока немного поиграть на аккордеоне?

Чего, чего? Ну сыграйте.

Виктор взял инструмент, одел себе ремни на плечи и закрыв глаза, заиграл нежную, грустную мелодию. Звуки музыки унесли его в далекое прошлое. Перед его мысленным взором возникли картины счастливых лет, перед самой первой мировой войной. Вот он, придя с работы играет на таком же аккордеоне. Рядом молодая и красивая Ирма. На коленях матери хмурит бровки четырехлетняя Натали. В детской кроватке гугукает младенец Вольдемар. Он сам, молодой и сильный парень и все хорошо, и все впереди. И никто не знает, что совсем скоро настанут 4 года войны и 20 лет разлуки. Какое было счастье! Куда все ушло?

А Барбара, тихонько вздохнув, присела напротив Виктора. Слушая то задорные и веселые, то нежные и грустные мелодии она внимательно вглядывалась в лицо Виктора. Что он за человек?

Пришел как обещал, принес деньги, хотя если говорить честно, ущерб того не стоил. Может и буянит, когда напьется, но видно, что вообще-то он не грубиян. Вчера её испугало, что он такой большой, но сегодня она смотрит на него по другому. Вот только почему у него такое лицо — не доброе, не злое, вообще никакое. Только в глазах было выражение. А мелодии все лились и лились и Барбару тоже захватили воспоминания. Мужчина, играющий на аккордеоне, вдруг стал для неё тем, что было совсем недавно и что ушло безвозвратно. Олицетворением всего, чего она лишилась, когда умер муж. Часто она с горечью думала, что городским женщинам легче переносить одиночество. Они могут устроиться на какую-нибудь фабрику, сходить в кино или на танцы, а что делать ей? Было не так тоскливо пока сына не забрали в армию. Очень тяжело отработав, возвращаться домой зная, что дома тебя никто не ждет. Этот человек так остро напомнил ей о прошлом, но он уйдет, а она еще острее и тяжелее будет чувствовать свое одиночество. И она выпроводила Виктора.

Но ночью ей приснился странный сон. Она видела то блестящую от воды спину Виктора, то его на палубе какого-то корабля, перетягивающего канат

то …. От таких снов она все время просыпалась и долго не могла уснуть снова. Да что же с ней творится? Чертов мужик! Разбередил в ней всё, сам уже наверно десятый сон видит, а она все никак не выспится! А ведь ей завтра рано вставать!

На следующий день он долго думал, как сохранить повод приходить к ней после того, как все деньги будут отданы. Ему очень хотелось пережить те ощущения. После игры на него нахлынуло много светлых воспоминаний. Он с удивлением осознал, что душевная боль исчезла, хотя он не устал от работы и не напился. Хоть ненадолго на душе стало легче. И он хотел испытать это снова. После страшных событий с Ирмой на него нашел какой-то душевный столбняк. На инстинкте Виктор стремился выключиться из жизни. Так раненый зверь заползает в нору, чтобы зализать раны. Но если он не погибает от этих ран, то рано или поздно ему придется выползти из этой норы. Вот так и душа Виктора обязательно должна была выйти из оцепенения. Все это — музыка, скрип калитки, запахи домашнего, а не казенного жилья, все было воплощением ЖИВОЙ жизни. Не все умерло в его душе.

В этот раз пришлось ему удивиться. Перед ним предстала не злобная мегера, оравшая на него в первый вечер, и не вчерашняя неряшливая крестьянка с настороженным взглядом. Теперь Барбара подготовилась к его приходу вымылась, сделала прическу, одела лучшее платье. Её глаза так и блестели.

Добрый вечер. Я принес остальные деньги.

Не стоит об этом. Хотите кофе?

Если это вас не затруднит.

С этого момента эти мужчина и женщина поняли, что нужны друг другу. Поняли и уже не расставались. Барбара сумела дать выход скорби, истерзавшей его сердце, ей он был обязан тем, что вернулся к жизни. Иногда Виктор пытался сказать ей как она ему дорога, что он к ней чувствует, но сбивался и тогда просто обнимал её. А Барбара понимала все без слов. И по мере того, как перед ней раскрывалось его сердце, распускалось и то хорошее, что было в ней. Раньше воскресенье было самым унылым днем для обоих, теперь оно стало сплошным праздником. По будням Виктор был обязан возвращаться в барак к 23.00. Но субботний вечер и воскресенье они проводили вместе. Барбара сняла с его души каменную тяжесть и ему уже незачем было отрекаться от жизни. Однако из той могилы, куда он шагнул, вышел уже другой Виктор. О Ирме он не забыл. Если раньше мысли о ней сводили его с ума, теперь он мог думать, размышлять и он мучительно старался понять, зачем она совершила тот поступок. Ведь она не могла не понимать, чем все это кончится. Ну сколько провисел тот плакат? Хоть кого-то из обывателей он сделал лучше? Результат поступка и кара за него были несопоставимы. И это не отпускало ни на день.

Через месяц они решили пожениться. Оба написали своим детям. Сын Барбары Рихард ответил, что матери всего 39 лет и второе замужество — её личное дело. Но он хочет лично познакомиться с Виктором. Скоро ему предоставят отпуск. От Хельги пришла последняя посылка с запиской о том, что отец не маленький и она надеется познакомиться с его избранницей. Добавила, что переводится из Аушвица. В посылке кроме продуктов были женские вещи: жакет, юбка, блузка, чулки, туфли-лодочки, перчатки, сумочка, шляпка и набор французской косметики. Был даже золотые женский ювелирный гарнитур и мужской перстень. Когда выла сирена воздушной тревоги Виктор и Барбара лежали крепко обнявшись. Рядом шла жизнь, клокотала война, но их дом казался им прекрасным островом посреди бушующего моря. И они хотели остаться на этом острове навсегда.

Но реальная жизнь не давала себя забывать. В один из будних вечеров, когда Виктор и Плетц собрались в деревню, их остановил блоклейтер секции их барака и объявил.

А ну-ка стойте. Есть важное сообщение.

Скажи другим. Он они нам передадут, а мы спешим.

Подождете! На нашем заводе на заводе скоро прибавится 1000 новых рабочих.

Вот событие.

1000 русских.

Да, это серьезно. Если сюда добавится 1000 русских пленных, значит 1000 немцев уйдут на фронт. Я-то свое отвоевал, а вам помашет платочком Лили Марлен.

Заткнись Плетц! Об этом ничего сказано не было. Слушайте правила общения русскими. Первое — никаких дружеских отношений с ними. Тем, кому придется их обучать, особенно следить за этим. Второе — строжайше следить за попытками саботировать. За ними будут следить СС, но к каждому конвоира не приставишь. Поэтому всем следить в оба глаза. Третье — мы должны следить за скоростью их работы, особенно там, где выплата производится не с выработки. Докладывать о всех попытках затянуть работу. И четвертое — мы должны следить за тем, чтобы во время обучения производительность не падала. Обучая пленных, необходимо наблюдать за каждой операцией.

Рабочие стали обсуждать услышанное. Перспектива попасть на фронт никого не радовала. Каждый надеялся, что он очень квалифицированный рабочий и именно без него тут не обойдутся. Фишер крикнул вслед уходящим Виктору и Плетцу.

Конечно, мы тут что. Мы в карты играем, а они с бабами покувыркаются да спать.

Плетц обернулся и ответил.

Кто покувыркается, а кто и онанизмом займется.

Идя по дороге двое мужчин разговорились. Сначала Плётц говорил спокойно, а потом с нескрываемой горечью.

Говорят, ты скоро женишься?

Надеюсь, скоро.

Я видел вас в деревне, тебе повезло. А мне вот так не повезет.

Почему? Ты молодой, видный парень. Я уверен, и ты женишься.

Слушай Виктор, я давно приглядываюсь к тебе. Ты не станешь, как другие, говорить: «Эй ты, калека». Я понимаю, они это не со зла. Они понимают, что таким я стал на войне. Они просто говорят так и все, раньше я сам был таким. А вот ты никогда так не скажешь, я заметил. Понимаешь мне нужен твой совет, именно твой.

Постараюсь помочь чем смогу.

Видишь ли, мне 23 года и возможно мне придется всю жизнь работать на заводе. Что может делать инвалид? Подкладывать сырье в самую простую машину, или копаться на складе, как я сейчас. Война отняла у меня не только ногу. Ты знаешь у меня здесь есть девушка. Мы друг другу понравились, и я подумал — Чего ждать? Может я больше нигде не найду такой, чтобы понравилась мне еще больше? И я сказал — Давай поженимся!

А она?

А она ответила, что одно дело кувыркаться в стоге сена и совсем другое, связать с человеком свою жизнь. Пойдут дети — тут в шалаше не проживешь. И она ведь права. Инвалид всегда будет на последнем месте и работу ему будут давать самую паршивую, такую, за которую никто не возьмется.

Ну это как сказать. Человек может многого добиться если с ним рядом женщина, которая помогает и поддерживает, когда нужно. Да не читай ты мне церковных проповедей. Ну что такое обычный человек? Он должен работать вол, чтобы свести концы с концами. А я разве какой -нибудь особенный? Я самый обычный средний человек. А без ноги еще пожалуй и меньше среднего человека. Тут такое дело....

Ну говори.

Несколько месяцев назад я узнал, что по приказу фюрера создано бюро устраивающие браки солдат-инвалидов. И я туда написал, просто из любопытства. Да нет, черт побери! На что-то надеясь! Я понимал, что большинство девушек будет вроде этой, из деревни. Но вдруг, все же.... Началась переписка, анкеты, фотографии, ну, ты понимаешь. И вот уже в принципе все готово.

Так в чем дело?

Ей 18 лет, зовут Уши Дигарт

живет в Эмдене, работает воспитательницей в детском саду. Вот, глянь фотографию, это она на пляже.

Ого! Да она просто красотка! Да-а она знала, что тебе прислать. Лицо энергичное и красивое, фигура гимнастки, грудь ….. Извини! Так, что тебя тревожит?

То, что она такая красотка! Подумай, почему такая девушка согласилась выйти за инвалида? Ведь у неё наверняка отбоя от кавалеров нет!

И, что ты думаешь?

Да то, что она наивная дурочка! В письмах она меня уверяет, что я её идеал, герой, она в меня влюбилась с первого взгляда и все такое. Может сейчас она действительно так думает. Но на самом деле она влюблена не в меня, а в идею осчастливить несчастного героя. Она навоображала себе прекрасных картин. Вот идем мы с ней под руку по улице, она в своем лучшем платье, я в форме с орденом на груди и все встречные ахают и охают — смотрите какая она святая. Какая хорошая. Ей почет, слава, уважение. Она чувствует себя как солдат на параде. И думает, что с ней я стану счастливым-счастливым и она вместе со мной. И всю жизнь её будет переполнять восторг как на том параде. Но жизнь — это не сказка про красавицу и чудовище! От её поцелуя нога у меня не вырастет! Когда кончится война и все забудут, что в газетах была её фотография. Когда ей станет 25, 30? А я ведь точно знаю — обязательно придет день, когда ей станет невмоготу. Другие смогут обеспечить своих жен, а я — инвалид?! Да лучше мне жить всю жизнь одному, как последней собаке, чем услышать, что она загубила свою жизнь, связавшись со мной! Или хуже, она будет жить со мной из жалости, а по ночам бегать к другому! ДА Я ЖЕ ЭТОГО НЕ ВЫНЕСУ!!! Ни одна девушка не должна жить со мной! Разве, что какая-нибудь старая дева, на которую никто не посмотрит. И все же, как подумаю, что придется всю жизнь жить одному и раз в неделю пользоваться проститутками — да лучшее бы я сгорел тогда в танке! И эти мысли сводят меня с ума!

Женись на ней! Ты спрятался в свою беду как в рыцарские латы, ты отгородился от мира как броней, как стеклянным колпаком и боишься оттуда вылезать. Под колпаком, хоть плохо, но привычно и вроде терпимо. А если вылезешь, вдруг станет хуже? А вдруг лучше?! Но ты никогда не узнаешь этого, если не попытаешься выбраться оттуда. Ты знаешь — в 1918 году я, как и ты был в России. Там мне рассказали такую историю. Однажды в одной стране случилось сильное наводнение, и один очень набожный человек не желал спасаться вместе со всеми, говоря, что его спасет бог. И он раз за разом отвергал все шансы на спасение, которые предлагали ему люди. Погибнув, он спросил бога — что же тот его не спас. Ведь он так сильно просил бога его спасти. Бог ответил — а кто тебе посылал возможности спастись? Понимаешь, о чем я? Может быть бог, судьба, не знаю, что еще, сейчас дает тебе шанс круто изменить свою жизнь к лучшему. Попытайся! Может быть, случится все чего ты сейчас опасаешься. А может быть и нет! Ты хотя бы твердо будешь знать. Расскажи этой Уши все то, что ты рассказал мне. Может она сразу разлюбит тебя, а может у вас будет счастливая жизнь. Езжай к ней! Езжай!

Ты классный мужик Виктор! Здорово прочистил мне мозги! Почему мы не встретились раньше?

Скоро в самом дальнем углу заводского двора начали строить новый барак. В таком строении помещалось 250 немецких рабочих. Как там поместится вчетверо больше? Вокруг барака вбили изогнутые столбы, на них натянули колючую проволоку и вот однажды вдали показалась колонна странно одетых людей. Сначала над дорогой появилось огромное облако пыли. Потом казалось на дорогу выползла огромная полосатая сороконожка. Слышался только шорох шагов, никто в колонне не разговаривал. Спереди и с боков шагали эсэсовцы с автоматами и хлыстами. Новички приблизились и тут стало понятно, что это женщины в полосатых платьях.

Лица у всех были давно не мытые, желтовато-бледные, изможденные, на шее отчетливо виднелись жилы. Над толпой немцев пронесся какой-то стон. Виктор поглядел на них — на всех лицах отчетливо читалась похоть. Немцы сразу заговорили перебивая друг друга.

Вот это работники. С такими много наработаешь.

Главное, чтобы они умели работать кое чем другим.

Ну это умеет любая баба. А нет, так мы научим.

Какое заботливое рабочее министерство труда.

Удружили по полной программе.

Теперь заживем.

Русских поставили на самые тяжелые и черные работы.

Виктору по прежнему некогда было отвлекаться от парового молота, но он понимал, что такая работа не под силу таким худым людям. После смены он услышал разговор.

Ты представляешь, что посмела сказать эта тварь? Что ей это видите ли не под силу.

И что было дальше?

Эсэсовец избил её хлыстом.

В первую же ночь на свет из окон русского барака словно слетелся рой мотыльков. Но внутрь им хода не было. Ворота в заборе из колючей проволоки охранялись двумя эсэсовцами, а вдоль этого забора, каждые полчаса проходил эсэсовский патруль. На все просьбы и уговоры они отвечали только одно — запрещено. Так прошло трое суток. На четвертые кто-то догадался, что надо дать конвойным взятку. Немецкие мужчины были свято уверены в своей неотразимости, а так же видя как истощены эти женщины считали, что достаточно показать им кусок хлеба и все в порядке. Эсэсовцы к русским не приставали. Убить — это пожалуйста, а за разбазаривание драгоценного арийского семени, можно в два счета вылететь с этого теплого места на восточный фронт. Они получали из-за русских другую пользу.

Чтобы войти в русский барак каждый немецкий рабочий должен быть дать эсэсовцам 5 марок. Причем эсэсовцы не несли никакой ответственности за то, что будет дальше и денег никогда не возвращали. Рабочие уже предвкушали райское наслаждение, но войдя, натыкались на угрюмых русских женщин.

Не зная их языка мужчины жестами изображали зачем пришли. За это они получали кулаком в глаз, дубиной по хребту, сапогом по яйцам и вылетали мордой в грязь с обчищенными карманами. Собираясь в «гости», ухажеры хвастались перед теми, кто не решился или очень устал на работе, какие они половые гиганты, что, как и сколько они будут делать с этими бабами. Признаться перед товарищами, что вместо наслаждения, тебя — мужчину, избили и ограбили женщины, было никак невозможно. И поэтому вернувшись они вовсю врали какое наслаждение получили. Их слушали с завистью и на следующую ночь к русскому бараку шли другие искатели приключений на свою задницу. Эсэсовцы получили постоянный источник дохода, русские, какую-никакую добавку к еде, а немецкие рабочие незабываемые впечатления. Рабочих на заводе было более 2000, так, что поток дураков не иссякал.

Виктор конечно тоже интересовался русскими. Что это за люди такие? Почти все народы Европы давно покорились, а эти все сопротивляются. Удивило его и то, что здесь были только женщины. Многое стало необычным. Виктора тянуло к русским не как к женщинам, а как к незнакомым людям.

В один из обеденных перерывов, он зашел за один из складов погреться на солнце. И неожиданно столкнулся с русскими. Их оказалось двое, почему-то без конвоя. Обе оказались молодыми, коротко остриженными и очень худыми.

Встреча оказалась неожиданной и для них, они сразу вскочили на ноги и сразу напряглись. Было ясно, что от любых немцев они не ждут ничего хорошего. С минуту все трое молча смотрели друг на друга. Видя, как они истощены, Виктор захотел помочь им, но чем? У него сейчас нет ничего съестного. И тут он заметил, что одна из них держит в руках окурок. Тогда он выхватил из кармана пачку сигарет и протянул её им. Пачка была надорвана, одна сигарета выпала, и девушка с окурком жадно смотрела именно на эту, выпавшую в грязь сигарету, словно не замечая протянутой пачки. Так прошла минута, две, а ничего не менялось. Виктор просто вложил пачку в руку девушке и пошел прочь, ощущая спиной их тяжелый, ненавидящий взгляд.

На следующий день он оставил от обеда два бутерброда и пошел за склад, твердо уверенный, что они будут там. Их не было. Виктор огорчился, собрался уходить и вдруг увидел в щели между досками пару настороженных глаз. Зачем они туда залезли. Их взгляды были какими-то странными и тут он увидел недалеко от этого места стоявшего эсэсовца. Ясно, им запрещено здесь находиться. Если их тут увидят, то им не поздоровиться. Скоро конец обеденного перерыва, а им никак не выбраться. ЧТО С НИМИ БУДЕТ?! Думал Виктор недолго, положив сверток с бутербродами рядом с щелью, он подошел к эсэсовцу, угостил того сигаретами и завел разговор, встав так, что эсэсовец оказался спиной к тайному месту. С радостью Виктор увидел, как из закутка за складом выскользнули две фигуры в полосатых платьях. Он понял, что эти две несчастные девушки только что были на волосок от смерти. Больше они сюда не придут.

Весь остаток рабочего дня, работая у молота Виктор мучительно думал, как же им помочь. И придумал. На следующий день, в обеденный перерыв, он увидел этих двух сидевших на земле в большой группе других женщин. С них не спускали глаз эсэсовцы. Виктор несколько раз, словно гуляя, прошелся туда-сюда мимо них. В руках у него был камень необычной формы, и Виктор то подбрасывал его вверх, то перебрасывал из руки в руку, а под конец остановившись сделал вид будто пытается жонглировать, все время роняя его. Все засмеялись на этим неумехой и только эти две девушки, сначала удивленно, а потом очень внимательно следили за Виктором. Выбрав место на дороге к русскому бараку, которое ниоткуда не просматривалось, он сделал небольшую ямку, положил в него свой пакет, засыпал ямку и положил сверху этот камень.

Три дня он так подкармливал этих русских, а потом он понял, что есть более простой способ. Вечером, подойдя к русскому бараку, Виктор увидел сидевшего на скамейке Плетца, наигрывавшего что-то на губной гармошке.

Привет! Что это ты тут делаешь?

Смотрю бесплатное цирковое представление! Присаживайся! Видишь — вход в этот барак с одной стороны, а выход с другой. О несчастные обитательницы этого прекрасного пансиона благородных девиц. К вам движется неотразимый Казанова — Фишер! Вот он договаривается с привратником. Скрывается в доме. О боже, спаси эти невинные души! Начинаем отсчет! Появляется похоронная процессия, впереди идет безутешная вдова. После короткого, но трогательного отпевания, тело покойного было предано земле!

Тут Виктор и Плётц увидели, как в задней стене русского барака распахнулась дверь, и оттуда мордой в грязь, вылетел Фишер. Плетц достал губную гармошку и сыграл похоронный марш. Увидев, как в барак зашел следующий любитель острых ощущений, он заговорил таким тоном, словно комментировал по радио футбольный матч.

Продолжается дружеское спортивное состязание! Вперед вырывается чемпион по разбиванию женских сердец Думпель! Проход в опасную зону! Пас направо! Выход с вратарем один на один! Опасный момент! Г-О-О-О-ЛЛЛЛ!!!!

Словно ожидая этого возгласа Плётца, именно в эту секунду, русские вышвырнули и Думпеля, на это раз, для разнообразия спиной вперед. Плетц сыграл мелодию, которой обычно открывали и закрывали футбольные соревнования. Виктор хохотал от души.

Как ты угадываешь момент?

Опыт! Сам знаешь, здесь не много развлечений, а тут такой цирк! У этих женщин тоже немного радостей. Что бы хоть немного скрасить свое существование они поют по вечерам красивые мелодии. А я оказывается могу подбирать на слух мелодии. Самому удивительно. У нас сложился союз, они поют, а я им аккомпанирую. Неплохо получается, хотя мы друг друга в лицо ни разу не видели.

Это здорово. Теперь я туда пойду.

Тебе что, мало подруги в деревне? Или по морде давно не получал?

Я тут подкармливаю двоих. Жалко мне их. Но понимаешь ведь какой это риск? А это такой простой способ передать им еду.

Ты знаешь русский язык? Да ты не успеешь ничего объяснить, как окажешься за воротами. Я пойду с тобой.

Заплатив по 5 марок эсэсовцам, они вошли в барак. Буквально через три секунды друзья оказались окружены целой толпой женщин в полосатых платьях. Их взгляды не предвещали ничего хорошего, Виктор буквально кожей ощутил повисшее в воздухе напряжение.

Он понял — одно движение и на него набросятся, изобьют и вышвырнут вон. Но тут Плетц громко сказал по-русски.

ПОШЛИ НА …...!

В ответ наступила тишина, а потом раздались злобные крики. Но тут вперед протолкались те самые две девушки. Выслушав их, остальные немного успокоились. Плётц вынул губную гармошку и заиграл русскую мелодию. Среди русских возник удивленный ропот, так вот кто играл им мелодии? Одна из русских начала петь другую русскую песню и замолчала. Плётц продолжил мелодию. Затем он заиграл другую песню, русские продолжили. Вот так между началось взаимопонимание между двумя немецкими мужчинами и русскими женщинами. Виктор отошел в сторону с двумя своими знакомыми и передал им еду. Они переглянулись, подарок взяли, но пошли вглубь барака. Виктор двинулся вслед за ними. Они подошли к нарам на которых лежала группа истощенных женщин.

По их нездоровому румянцу, прерывистому дыханию и запавшим глазам стало ясно, что они больны. Видя, как его знакомые стали кормить их его продуктами, Виктор застыл пораженный. Как они заботились об этих несчастных.

Когда они закончили Виктор попытался заговорить с ними, но они не знали немецкого языка, а он русского. В бараке нашлась женщина, немного говорившая по-немецки. С трудом Виктор понял, какие лекарства нужны и засобирался отсюда. Плетц все это время играл на губной гармошке и вокруг него образовался целый хор. Он улыбался женщинам, они улыбались ему.

Собираясь уходить, Плётц опять громко сказал.

ПОШЛИ НА …. !

Наступила гробовая тишина. Стало ясно, что опять получилось что-то не то. Женщина, говорившая по-немецки сказала.

Все было так хорошо, а ты все напоследок испортил. Что ты все время ругаешься?

Почему ругаюсь? Это же ваше пожелание что б вам было приятно!

С чего ты это взял?

Так в России в каждой деревне, когда мы въезжали и выезжали все жители кричали нам - ПОШЛИ НА …..! В другой деревне - тоже самое! И так в третьей, в четвертой - везде. Наконец мы спросили одного русского старика, что означает это ПОШЛИ НА ….! Он подумал и говорит — это русское пожелание "чтобы вам было приятно". Так дальше и пошло, мы едем, а русские везде и всюду желают чтобы нам было приятно. А что тут такого?

Ответом был оглушительный хохот. Женщины смеялись и все не могли остановиться. Плётц удивленно смотрел на них. Наконец переводчица смогла объяснить, что это значит по-русски на самом деле. Плётц изумился, немного постоял с видом огромного удивления и …. тоже засмеялся.

Виктор, ты представляешь, они нас …., а мы, идиоты, радостно киваем и соглашаемся. Ну русские! Ну молодцы! ХА-ХА-ХА!

В дверях он остановился и снова заиграл на губной гармошке. Ответом был радостный смех и новое пение. Эсэсовцы удивились — впервые гости вышли из этого барака сами, а не были вышвырнуты вон. Так все и продолжалось. Каждый будний вечер друзья шли к русским. Они приносили еду и лекарства. Конечно это были крохи, но для русских и это было важно. Однажды Виктор, прослушал радио и принес список городов. Напротив одних он нарисовал свастику, а напротив других пятиконечную звезду. Это было уже серьезно, женщины сразу утащили эту бумагу вглубь барака.

Следующим вечером к Виктору подошла переводчица и одна из его первых знакомых и попросила принести … флакон из под духов. Виктор удивился, но решил, они же женщины, им хочется быть красивыми, а попросить духи не решились. Так они и стали делать с Плётцем. В мужских бараках начались разговоры.

Ну надо же, как им везет. Ну что в них такого особенного? Одному за сорок, другой вообще инвалид! И в деревне подруги есть, и здесь гарем себе завели. А на нас хоть бы одна глянула!

Так все и продолжалось. Продолжалось до того памятного митинга с награждением.

Глава 12

Утром, после поджога стрелы, заводская территория менялась прямо на глазах. Все увеличивалась сложная система траншей. Люди, подгоняемые страхом, копали быстро, разбившись на 3 группы.

Каждая группа копала ровно 10 минут, по свистку мастера они бросали работу, вылазили наружу и отдыхали, а на их место вставала следующая группа и так же копала в бешеном темпе. Отдыхающие жадно ловили ртом воздух, курили и отпускали тупые остроты, над которыми никто не смеялся. Все помнили бомбежки, когда за одну ночь целые городские кварталы превращались в груды обломков. Все буквально кожей ощущали, что сюда может пожаловать СМЕРТЬ. Вдруг на заводской двор въехала тюремная машина и все увидели необычную процессию. Пять эсэсовцев вели двух русских женщин. Плётц сразу узнал знакомых Виктора. Все удивились — до этого русских водили только большими колоннами, а тут всего двое. Обе были сильно избиты, у трех эсэсовцев были расцарапаны лица, а у одного прокушена рука. Эсэсовцы сказали рабочим.

Это из-за них вам приходится копать траншеи. Это они подали сигнал англичанам.

Раздались злобные крики немцев. Девушек заталкивали в тюремный грузовик, а они кричали.

ГАДЫ! СВОЛОЧИ! За нас отомстят! Русской земли захотели?! Все в неё и ляжете! Вас 70 миллионов, а нас 170! Всех не перевешаете! БУДЬТЕ ВЫ ВСЕ ПРОКЛЯТЫ!

Грузовик уехал, рабочие снова взялись за лопаты и только тут заметили высокого человека средних лет в одежде лютеранского пастора.

К нему сразу подошел один из бригадиров и сказал.

Сегодня проповеди не будет святой отец. Сами видите, что здесь творится.

Но что случилось, сын мой?

По приказу дирекции завода отменены все работы. Дневная смена вместо работы роет укрытия ПВО. Чтобы вместо производства танков копали землю? Такое было только в Эссене, в самый разгар бомбежек! Так, что возвращайтесь в свой приход в деревне.

Пастор уже собрался уходить, но тут его окликнул доктор Шнелль.

Герр Шлаг! Вы же обещали пройти у меня обследование! Нельзя, нельзя так беспечно относиться к своему здоровью. Особенно в наше время! Раз уж вам не удалось заняться исцелением душ, позвольте эскулапу заняться исцелением вашего бренного тела!

Оказавшись в своем кабинете и убедившись, что их никто не подслушивает, Шнелль сказал.

Как вам нравиться веселье на заводском дворе? Знаете, почему всем сейчас не до мыслей о боге? Сегодня ночью, на поле за заводом кое-кто устроил феерверк! Как раз во время пролета английских самолетов и при этом огонь был в виде стрелы. Угадайте куда она была направлена?

Так вот почему арестовали этих двух несчастных девушек. Их увезли как раз, когда я пришел. Да поможет им бог!

Бог!? Что-то я не слышал ни разу, чтобы бог помог хоть кому-нибудь из тех, кому его помощь была действительно нужна, за последние 10 лет! Наверно, увидев за последние годы, на что способны его творения, ему просто надоело пытаться сделать людей лучше. И он как Пилат умыл руки!

Слушайте Шнелль, священник еще и психолог! Ваше ёрничение вам не к лицу! Что с вами произошло?

Со мной?! Это произошло со всеми нами, со всеми немцами. Скажите, пастор, вам никогда не приходилось разочаровываться в чем-то очень важном для вас? В том без чего вся ваша жизнь перевернется вверх тормашками? И я не имею в виду случаи, когда муж разочаровывается в верности жены, а жена в способности мужа её защитить. Я имею в виду кое-что пострашнее!

Что же именно?

В людях вообще! В соседях, в родных, в своей стране, в себе самом! Когда понимаешь, что люди — венец божьего творения, способны на поступки, невозможные даже в волчьей стае! Знаете, археологи будущего столкнуться с неразрешимой проблемой. Они будут думать: «Перед нами братские могилы немцев середины 20-го столетия. Но почему их так много? Наверное, тогда в германии свирепствовала какая-то эпидемия, вроде средневековой чумы. Какое странное разнообразие костных повреждений: переломы ребер, раздробленные суставы пальцев, может у них под влиянием климата развилась особая хрупкость костей? Прекратите! Вы меня позвали, а не я вас! Говорите по делу или я уйду.

Хорошо, слушайте! Этих двух несчастных просто назначили виноватыми. На самом деле сигнал англичанам подали не они, хотя они об этом очень жалеют, а истинный ариец и образцовый рабочий Виктор Функ, только вчера награжденный крестом «За военные заслуги». Вчера его наградили крестом, а сегодня пулей в живот! Теперь он лежит в соседней палате, то ли без сознания, то ли притворяясь. Скоро сюда придет Вайнер, и я должен привести Функа в сознание. Теперь вы меня понимаете?

Продолжайте!

Почему я задержал Вайнера до утра? Помогать ему нелогично, но и помогать Функу тоже нелогично! Я должен быть последовательным до конца. Должен придерживаться твердых принципов. Они — это все, что у меня осталось. Я отдаю должное поступку немца Функа. Но думаете я не видел таких немцев в Польше? Кто ради развлечения разбивал лопатами головы маленьким детям? Они спокойно говорили потом — ПРИКАЗ, и спокойно ели и курили. Да нормальный человек должен застрелить офицера, отдавшего такой приказ, или застрелиться самому, если кишка тонка! А насиловать женщин, а фотографироваться рядом с виселицами или грудами убитых, а хранить такие фотографии рядом со снимками своих жен, детей и матерей им тоже приказывали?!

Я видел таких немцев на войне! А дома, их родители покупают людей, как скот! БУДЬ ПРОКЛЯТЫ ВСЕ НЕМЦЫ! Мы, немцы — зачумленный народ! Нас всех надо истребить, что бы на земле не осталось ни одного немца!

А Функ? Ведь он тоже немец!

Не знаю! Тут нет логики. Мне надо было дать Функу умереть! Функ — враг Вайнера. Я тоже враг Вайнера. Это и сбивает меня с толку. Поэтому я и хотел с вами поговорить.

Вам так дороги ваши принципы? Когда-то и для меня были очень важны мои принципы. Легко быть честным и порядочным, когда тебе ничего не грозит. А если тебя поставят перед выбором: удобства, карьера, привычная обстановка, ЖИЗНЬ — или твои принципы, тогда как? Многие в Германии оказались перед таким выбором и каждому пришлось его сделать. В том числе и мне! Когда меня направили в Штутгарт вместо пастора Нимелера, я уже знал, что он сделал и что предстоит мне. Мне придется сделать выбор — сытая, спокойная жизнь, налаженная карьера или травля, избиения, в лучшем случае приход в какой-нибудь захолустной деревушке вроде этой. Я ничего не забыл! Я все помню!

Пастор Шлаг навсегда запомнил тот день и ту свою церковную проповедь. Еще получая назначение, он уже знал о том, что случилось с его предшественником. Пастор Шлаг знал, что все взбудоражены случившимся и обойти это молчанием не удастся. В молодости, принимая решение стать священником, Шлаг искренне надеялся помогать людям стать чище душой, добрее и лучше. Конечно, он понимал, что всех людей ему не переделать, но он искренне считал, что если благодаря ему хоть один человек станет лучше, значит он живет не напрасно. Теперь Шлаг видел, как в Германии постепенно отбрасывается, как ненужное и мешающее жить все, что делает человека человеком. В церкви, увидев, как много людей пришло на проповедь, он понял — сейчас ему тоже придется сделать выбор. Ему стало страшно, он понял, что если поддержит, хоть как-то одобрит пастора Нимёллера, то погубит собственную жизнь. Вместо обеспеченной церковной карьеры — служба в какой-нибудь дыре, это если сильно повезет, вместо сытости, обеспеченности, удовольствий — избиения, унижения и почти наверняка, смерть. Но как же тогда быть со своими убеждениями о том, что хорошо, а, что плохо? Или ты действительно поводырь ослепленных и указатель заблудшим, или ты фарисей помогающий людям на словах. Когда органист сыграл вступление пастор заговорил. Голос его дрожал.

-Господь — пастырь мой; с ним я не буду знать заботы. Он покоит меня на злачных

пажитях, он ведет меня к водам тихим …. Подкрепляет душу мою …

Тут пастор стал глядеть только на скамью, где сидели чиновники НСДАП и штурмовики.

- … направляет на стези правды ради имени своего. Если пойду я долиной смертной тени,

не убоюсь зла, ибо ты со мною. Твой жезл и твой посох — они вселяют в меня покой ….

Среди прихожан послышался ропот. На их лицах появилось выражение изумления возмущения, восторга и ужаса. Все поняли, что пастор имел в виду.

... Ты приготовил предо мной трапезу в виду врагов моих, умастил елеем голову мою чаша моя

переполнена. Так благость и милость твоя да сопровождают меня во все дни жизни моей, и прибуду

я в доме господнем многие дни.

В чем долг немецкого гражданина по отношению к его государству? В абсолютном повиновении, ибо правитель ниспослан нам богом! ….

Бормотание стихло, и тут пастор увидел на лицах штурмовиков и чиновников НСДАП наглые, презрительные и торжествующие ухмылки. Было ясно видно, что они уверенны в своем всемогуществе, в своей безнаказанности, в своем праве попирать все божьи и человеческие законы. Внутренне Шлаг содрогнулся и ясно понял, что если сейчас уступит, то этим сломает себя, станет не человеком, а тряпкой. Он понял, вот момент его выбора и от этого не отвертеться. Запинаясь, словно не веря тому, что это говорит он сам, он продолжил.

Но как могут христиане согласится вот с такими словами главы «Трудового фронта» Лея

Национал-социалистическая партия требует, чтобы душа каждого немца принадлежала ей безраздельно. Партия не потерпит существования в Германии других партий и других идей. Мы верим, что немецкий народ может стать бессмертным только с помощью национал-социализма, и поэтому мы требуем, чтобы все немцы до единого, будь то католики или протестанты, всей душой принадлежали только партии!

В церкви стояла гробовая тишина. Все застыли пораженные не веря, что услышали такое.Шлаг вздохнул, перевел дух и продолжил, все более крепнувшим голосом.

Что ответить на это? Только одно: это языческое заблуждение, которое приведет Германию к гибели! Вечное бессмертие даруется богом, а не партии созданной людьми. Я повторяю слова пастора Нимёллера: как гражданин я буду служить государству до конца дней моих; как христианин, я буду противиться вмешательству государства в дела моей церкви!

В церкви возник ропот, штурмовики вскочили со своих мест, а пастор почувствовал, как внутри него нарастает торжество. Он все-таки смог, он сделал ЭТО. Значит он человек, а не тварь дрожащая. Его голос становился все громче и громче, отражался от стен и многократно усиливался.

История еще не знала таких гонений, которые ныне терпят праведники от нечестивцев! Вот, что происходит сегодня в Германии! Новые языческие доктрины, которые заставляют немцев делать выбор между фюрером и богом распространяются людьми занимающие высокие посты! …

Люди, пришедшие в церковь, уже в полный голос переговаривались или обратились в слух, боясь пропустить хоть слово. Штурмовики и партийные чиновники орали- ЗАТКНИСЬ!

Только в Иисусе Христе наше спасение! Мы знаем это как христиане, мы верим в это как немцы! Сегодня, на наших глазах, идет попрание всех божьих заповедей! Ибо сказано в библии — не убий, не укради, не возжелай жены ближнего своего, а нам говорят, что этого нельзя делать только с немцами, а со всеми другими - можно! Ибо сказал Христос: «Итак во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними, ибо в этом закон и пророки.» А нам говорят, что честь, совесть, мораль - это химеры. Но сказано в Еванглие

Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные! По плодам их узнаете их! Собирают ли с терновника виноград, а с репейника смоквы?! Так всякое доброе дерево приносит и плоды добрые, а дерево худое и плоды худые! Не может дерево доброе приносить плоды худые, а дерево худое приносит плоды добрые! Всякое дерево, не приносящее плода доброго, срубают и бросают в огонь. Итак, по плодам их узнаете их!

Из церкви выскочил мужчина с усиками, как у Гитлера, и бросился к телефону-автомату. Набрав номер, он крикнул в трубку: «Алло! Гестапо? Докладывает блоклейтер Греннер ….» А внутри её, с неприкрытым торжеством, все гремел и гремел голос Шлага. Под церковными сводами многократно отражалось эхо и казалось, что это не пастор произносит проповедь, а слова доносятся прямо с неба.

Мне видеть невтерпеж,

Достоинство, что просит подаяния.

Над простотой глумящуюся ложь

Ничтожество, в роскошном одеянии

И совершенству ложный приговор

И девственность поруганную грубо

И неуместной почести позор …..

К церкви подъехали две легковые машины. Из них выскочили громилы в одинаковых плащах и шляпах и бросились внутрь.

… И мощь в плену у немощи беззубой

И прямоту, что глупостью слывет

И глупость в маске мудреца, пророка

И правосудия зажатый рот

И праведность на службе у порока

Пастора уже стаскивали с церковной кафедры, выламывали руки, зажимали рот, били и волокли по проходу между скамьями, а он кричал.

Когда они пришли за коммунистами, я молчал - я же не коммунист.

Когда они пришли за социал-демократами, я молчал — я же не социал-демократ.

Когда они пришли за деятелями профсоюза — я молчал, я же не член профсоюза.

Когда они пришли за евреями, я молчал — я же не еврей.

А когда они пришли за мной уже не было никого, кто бы мог мне помочь!

Теперь, стоя у окна в кабинете доктора Шнелля, Шлаг говорил.

Потом, стоя на городской площади у позорного столба, когда надо мной глумились штурмовики, я страдал, но и упивался гордостью, что я все-таки смог, преодолеть страх, не изменил чести, не превратился в двуногое животное. Похожесть на Иисуса Христа уравновешивала для меня страдания обрушившиеся на меня. Я видел, как два десятка подонков измывались надо мной, а сотни людей, добрых христиан, проходили мимо и словно ничего не видели. Если бы на их глазах, вот так же, среди бела дня насиловали и убивали, они бы также проходили мимо. Только одна девушка пыталась заступиться за меня. Одна из сотен! За это её избили и увезли в гестапо. Я бы дорого дал за то, чтобы встретиться с ней.

ЭТА ДЕВУШКА БЫЛА МОЕЙ ДОЧЕРЬЮ!!!

БЫЛА?

Да! Потом её посадили в Равенсбрюк и через два года она умерла от воспаления легких. Моя жена после этого слегла и перед самой войной умерла. Других детей у нас не было.

Я был в Равенсбрюке и знаю, что там называли воспалением легких, а, что сердечной недостаточностью. Не пойди ваша дочь на ту проповедь, случилось бы что-нибудь другое. Сегодня в Германии родители должны знать, что воспитывая детей порядочными людьми, они готовят их на смерть! У вас еще кто-нибудь остался?

Внук! Но семья бывшего зятя не позволяет нам видеться.

Придется вам нести и этот крест. Но не ждите от меня слов утешения! Вы — не ваша дочь! После той проповеди меня отправили в Берлин, в тюрьму Моабит. Там я сполна узнал, какое сегодня правосудие. Меня спасла ваша дочь! Не знаю кому и когда, но она успела написать и отправить письмо о случившемся. Дело попало в иностранные газеты, посыпались запросы даже из Ватикана, а тогда нацисты еще опасались того, что о них подумают и решат, кое-кто на западе. Только поэтому я избежал концлагеря. С тех пор меня постоянно пересылают с места на место, нигде не давая задерживаться больше двух месяцев. Скоро меня отправят и отсюда. Больше я не позволял себе таких проповедей, но внутри себя упивался собой, какой я честный и хороший. В Равенсбрюке я добился разрешения читать проповеди. Боже, как меня там слушали эти несчастные женщины. Просто услышать добрые слова, для них было очень важно. Нигде я не имел такого успеха. Но не дай вам бог такого успеха! Видя, как они истощены я старался их подкормить, но много ли я мог пронести в карманах? Я чувствовал себя кем-то вроде апостола и просто упивался собой. И вот однажды ко мне подошли две русские. До этого я их не видел. Они были сестрами, и старшая довольно хорошо говорила по-немецки. Разговор с ними здорово прочистил мои мозги и заставил взглянуть на все случившееся со мной подругому. Я знал, что все эти несчастные обречены, кто раньше, кто позже! И я понял, что обязан спасти хоть кого-нибудь из них. По церковным связям я узнал, что один немецкий эмигрант, успевший уехать в Швецию разыскивает своих родственников. Одна из его племянниц оказалась в Равенсбрюке, но освободить её легально было невозможно. Я долго думал и наконец догадался устроить ей фальшивые похороны. К тому времени я часто беседовал с комендантом на религиозные темы, хорошо его изучил и знал, что, как и когда ему надо сказать. Разрешение на похороны на кладбище, вместо сожжения в крематории было получено. Как эти две русские попали в тот день в могильщики и как они сделали так, что в гробу, вместо настоящей умершей оказалась та племянница, я не знаю до сих пор. Над разрытой могилой я специально долго читал молитвы. Конвойному эсэсовцу рано или поздно должно было надоесть мокнуть под дождем, и он ушел бы в лагерь уведя могильщиц. Сигналом той девушке, что можно вылезать из гроба было то, что я брошу на гроб ком земли. Но любой план, будь он трижды гениален, может сорваться от любой случайности, которую невозможно предугадать заранее. Кто мог предвидеть, что эсэсовец пнет землю сапогом и комья земли упадут на гроб. Я понял, что нам всем конец, но тут одна из русских зарыдала, прыгнула на гроб и придавила уже поднимающуюся крышку. Эсэсовец решил, что она сильно скорбит по умершей и все обошлось. Дальше все пошло по плану, и я переправил девушку в Швецию. Больше я этих сестер не видел, но они заставили меня измениться. Понимаете? В тот миг я впал в ступор, а они нет! Та секунда могла стоить нам всем жизни! Никто не мог предвидеть такого, внезапно наступил момент, когда надо было реагировать сразу, немедленно. Я бы так не смог, а они смогли! Я долго думал о этих женщинах. Ведь им ничего не стоило вместо этой девушки уложить в гроб одну из них и спастись. Но они спасли другую! Пока в России есть такие женщины — Россия непобедима. И понял я тогда, что все мои проповеди — пустое колебание воздуха. Все, чем я гордился сейчас недостаточно. Я нашел людей, немцев, борющихся с нацизмом. Пусть меня все время переводят из одной церковной епархии в другую, нигде не давая долго задерживаться, я не сижу сложа руки. А вот вы?

Вы понимаете все скотство происходящее вокруг нас. Тем хуже для вас! Если от Вайнера и ему подобных нечего ждать ничего хорошего, то с вас спрос другой! Когда-нибудь ваш внук спросит вас: «Дедушка! Ты жил в такое великое время — время борьбы с нацизмом! Скажи, что тогда делал ты?» И что вы ему ответите? Очень удобная жизненная позиция- позиция стороннего наблюдателя! Я - чистенький, я в этом дерьме не участвую хотя и живу среди дерьма. А ВЫ ПОРАЗГРЕБИТЕ ЭТО ДЕРЬМО! Отбросьте хотя бы лопату. В русском уголовном кодексе прямо написано; СОУЧАСТИЕ в преступлении — умышленное ДЕЙСТВИЕ или БЕЗДЕЙСТВИЕ способствующее совершению преступления. Это значит, что ты видел, что делается, понимал, что делается и не помешал тому, что делается. Так, что не ждите от меня отпущения грехов. Что вы сделали для этого? Ваша дочь — сделала! Виктор Функ — сделал! А что сделали вы?!

Когда за пастором Шлагом закрылась дверь, Шнель несколько минут не мог сдвинуться с места. Тут в комнату вошла медсестра и сообщила, что Вайнер уже ждет! Войдя, тот спросил.

Функ пришел в себя?

Лежит как бревно.

Так делайте же, что-нибудь!

Можно попробовать стрихнин. Но он может как привести его в сознание, так и убить.

Давайте!

Выйдя в другую комнату, Шнелль продолжал разговаривать.

Знаете, в чем ваша беда? Вы слишком серьезны! Слишком принимаете все близко к сердцу. Будьте циником, вроде меня. Правда циники всегда трусливы. Они отстраняются от жизни и умывают руки, как Понтий Пилат. На все смотрят со стороны. Ни во что не вмешиваются и ни в чем не участвуют.

Тут он появился из другой комнаты держа в одной руке наполненный шприц, а в другой пустую ампулу с отпиленным кончиком.

Хотите остатки стрихнина? Будет горько, зато гарантированно обострение всех чувств.

Знаете, чего я хочу? Я хотел бы разучиться думать! Если бы вы только знали, как я завидую солдатам на фронте! Солдат не должен думать, солдат должен только убивать!

В таком случае доктор прописывает вам длительный отдых на французской Ривьере, много моря, солнца и веселых француженок. Правда есть тут одно НО — можете вернуться с венерической болезнью.

Ваш стрихнин точно поможет?

Он действует по-разному, в зависимости от особенностей и состояния пациента. Я надеюсь на возбуждение деятельности сердца и дыхательных центров. Но это поможет если у больного шок! Если же мозговая травма ....., пойдемте. В палате прошу не разговаривать, мне необходимо слушать его сердце.

После укола прошла минута. Две. Три. Часы показывали уже пять минут, а Шнелль все продолжал слушать сердце Функа. Наконец Вайнер не выдержал.

Ну что же вы?!

Увы, сердечная деятельность лишь чуть-чуть усилилась. Нам остается положиться только на природу и ждать.

ЖДАТЬ?! Ну нет, ждать я не намерен! Если все ваши чертовы банки, склянки бесполезны я сам приведу его в чувство!

И выхватив из кармана складной нож берляйтер и арбайтфронтсфюрер двинулся к кровати.

Что вы делаете?!

Сейчас я вам покажу, образец медицины!

Сядьте немедленно! Вы же убьете его! Пока он здесь я за него отвечаю. Возможно, еще 2-3 часа и он придет в себя!

Вы это обещали еще шесть часов назад!

Я не знаю наверняка, когда он придет в себя! Зато я наверняка знаю, что если вы станете его пытать, то убьете его!

Ну и пусть, это мое дело!

Все, что происходит в больнице — МОЕ дело. Я не хочу оказаться в гестапо, где десятки врачей скажут, что возможность допросить государственного преступника и раскрыть заговор, была упущена только потому, что я не выполнил элементарных медицинских предписаний. Хотите его прикончить? Давайте, но только не здесь! Вызывайте эсесовцев, забирайте его! Тогда отвечать за него будете вы, а не я!

Да будьте вы все прокляты!

Вайнер обессилено сел на стул и долго молчал. Наконец он глубоко вздохнул и заговорил прежним, уверенным голосом.

Думаете я садист? Хотите узнать, как я стал таким, каким есть сейчас? В детстве я мечтал стать архитектором. Одно из первых, самых ярких впечатлений, которое я запомнил, это когда мать водила меня, совсем маленького, в городской собор. Чем ближе мы подходили, тем больше мне казалось, что это он надвигается на нас. Я ощутил внутренний трепет и его мрачное величие, он словно подавлял меня, и я подумал, каким великим мастером был тот, кто задумал и создал этот шедевр. Этого мастера давно уже нет на земле, а его творение стоит и будет стоять еще столетия.

И мне захотелось создать что-нибудь такое же — на века. Поэтому я решил стать архитектором. Получив диплом архитектора, я ни одного дня не смог работать по специальности потому, что началась ВЕЛИКАЯ ДЕПРЕССИЯ. Нигде и никому я со своим дипломом оказался не нужен. Работу грузчиком я считал большой удачей. Я стал настоящим бродягой и уже всерьез думал утопиться.

Я навсегда запомнил день 24.08.30-го года. Он стал днем моего спасения, второго рождения и перерождения. Когда я стоял на улице, мимо меня проходила группа парней в коричневой форме со свастикой.

По моему виду они сразу поняли, что я безработный и позвали с собой. Я пошел с ними, терять мне было нечего, и они привели меня в казарму штурмовиков СА. Впервые: за два дня я поел

за три недели заснул на кровати под крышей, а не на голой земле, за четыре месяца помылся. Никто ничего от меня не потребовал, только утром, когда я уходил мне дали брошюру национал-социалистической партии. Через три дня я сам вернулся к ним. Альтернативой было только с голоду подохнуть под забором.

Меня только спросили, что я думаю о прочитанном и видимо мои ответы понравились. Вот так я смог наконец сбросить лохмотья, одеться в хорошее сукно

каждый день нормально питаться и спать по человечески, а не по скотски. Для безработного это было очень важно. Ни одна партия обо мне не заботилась, а эта — ДА! Скитаясь по Германии, я не раз спрашивал почему миллионы немцев живут плохо. Теперь мне полностью разъяснили кто в этом виноват и что надо делать, чтобы это исправить. В самом деле почему кто-то смеет разъезжать в шикарных лимузинах, когда я подыхаю с голоду? А ведь у многих из них еврейские фамилии!

Партия фюрера дала мне не только кормежку и теплый угол. Я помню свой страх, когда нам объявили, что мы идем разгонять митинг коммунистов. До этого я никогда не дрался и очень боялся ответного удара. Если бы я был один или всего с несколькими друзьями, то вряд ли смог что-либо сделать. Но нас было несколько сотен. Понимаете? Осознание, что я не один, что нас много, что меня поддержат многие, дали мне смелость. Митинг мы тогда не разогнали, но драться оказалось вовсе не так страшно. Скоро мне пришлось окончательно доказать, что я чего-то стою.

В нашем районе жил один коммунистический вожак.

Язык у него был хорошо подвешен, и он играючи разбивал все наши доводы. Этот район считался «красным», а не «коричневым». Нам поручили его убрать. Мне и еще одному старому бойцу. Это была моя проверка, мой экзамен. Не думайте будто я не колебался. Но потом я сказал себе, что либо я верю в свои принципы, либо нет. Ведь все так просто, когда твои мозги не забиты разной ерундой. Еще одно убийство? Подумаешь! Каждый день на улицах под колесами машин гибнут люди. А от безработицы? Я видел, как паразиты хладнокровно убивают мою родину. Сейчас есть только два типа людей - немецкий народ и его враги. Этот выходит за врагов и значит его смерть приблизит всеобщее счастье немецкого народа. Да и вообще смерть, убийство — высшая степень СИЛЫ! Я сильный человек или слабак? Тварь я дрожащая или право имею. На ВСЁ?! Когда тот, другой сказал мне, что мы подкараулим этого коммуниста, когда он будет один. Я должен буду попросить у него сигарету, а мой напарник зайдет ему за спину и всадит ему нож. Но я сказал: «Нет! Нож дай мне!»

Потом, глядя на труп у своих ног я подумал: «Не забил бы себе голову всякой ересью, жил бы до сих пор. Ты виноват в твоей смерти! Не я!» Три месяца мне пришлось просидеть в следственной тюрьме, а когда мы пришли к власти меня наградили «Орденом Крови».

Именно среди людей в коричневой форме я всегда ощущал себя сильным, могучим, могущим все и вся. Когда мы маршировали в колоннах на свои митинги, видя, как все освобождают нам дорогу и жмутся к стенкам я ощущал себя причастным к ЭЛИТЕ, а все, кто не в такой же форме вызывали у меня жалость и презрение.

На митингах, сливаясь со всеми в крике ЗИГ ХАЙЛЬ я буквально пьянел от восторга и жаждал ощутить это снова и снова. Как наркоман новой дозы! И таких как я были миллионы. Теперь я понимаю, что если бы в 29-ом году не начался мировой экономический кризис ничего бы этого не случилось, и вся моя жизнь сложилась по-другому. Но я ни о чем не жалею! Кем бы я тогда был? Заурядным обывателем! А теперь я часть ЭЛИТЫ! Я в числе тех, кому принадлежит ВЛАСТЬ. Сначала в одной Германии, потом во всей Европе, а затем и во всем мире.

Знаете, за что я больше всего ненавижу Функа? Он посмел пойти ОДИН ПРОТИВ ВСЕХ! Я бы на это никогда не решился! Я ведь не дурак! Немцы не могут считать, что их обманули! Фюрер никогда не скрывал, что он хочет войны! И что-то я не слышал раньше особых возражений! Все свои обещания (кроме мирового господства), фюрер выполнил. Человек — это такая скотина, которой все время чего-то хочется: мягко спать, сладко жрать и при этом ничего не делать! А еще в природе человека есть желание над чем-то или кем-то властвовать. Ощущать себя НАД кем-то. Пусть даже всего лишь над одним человеком. Не возражайте — все хотят, да не все могут! Но хотят все.

Пока война была легкой прогулкой все тянули вперед руку и орали «Хайль»!

Теперь появились недовольные! Где же они были раньше? Решили, что наш поезд несется в пропасть и решили соскочить? Мне назад дороги уже нет, надо, чтобы ни у кого не было! Поэтому поедем все вместе до конца! В том числе и вы доктор!

Когда за Вайнером закрылась дверь, Шнелль несколько минут не мог прийти в себя.

Так вот ты какой господин берейхслейтер и арбайтсфронтфюрер? Из грязи да в князи? Власть тебе значит нужна? От неё ты испытываешь почти оргазм? По себе о других судишь? НЕТ! Ты понимаешь, что сам дерьмо и тебе страстно хочется, чтобы и все другие были дерьмом. Тогда быть дерьмом — это естественно, это нормально, это хорошо! А Функ посмел тебе показать, что можно оказывается жить и по-другому. Посмел тебе показать какое ты дерьмо!

Подумать только, Шлаг и Вайнер — оба немцы! В одно время родились, одинаково воспитывались, а что из них получилось? А я? Кто Я? Я не нацист — это без вопросов, но я и не такой, как Шлаг и Функ! Неужели я некоторая субстанция, которая может только болтаться в проруби и никогда не тонет?

Шнелль все сидел и задумчиво глядел на пустую ампулу в своей руке. На ней было написано - «Глюкоза».

Лёжа на кровати в соседней комнате, Виктор слышал весь разговор. После слов Вайнера ему отчетливо вспомнился еще одно важное событие, приведшее его на эту койку. Приезд в отпуск Рихарда, сына Барбары.

Глава 13

Виктор был на работе, когда Рихард — молодой, 20-ти летний красавец, появился на пороге. Увидев его, Барбара сначала онемела от неожиданности, когда его полк уходил в поход

её сын был мальчиком в военной форме, а теперь перед ней стоял сильный, уверенный в себе молодой мужчина.

Потом она повисла у него на шее, одновременно смеясь и плача.

Ну вот, мама! Я уходил — ты плакала, я вернулся — ты опять плачешь!

Прости мальчик мой, просто ничего не могу с собой поделать!

Мальчик? Ну я тебе сейчас покажу какой я мальчик!

Что ты делаешь!? Перестань меня кружить! Поставь меня на землю!

Ну ладно, пошли в дом.

Барбара носилась по дому, не зная за что браться в первую очередь. Её переполняла огромное счастье — её сын, её мальчик, о котором она не раз вспоминала со страхом. Где он? Что с ним? Во сне она часто видела Рихарда пробирающегося через дремучий лес, полный страшных хищников. В ужасе она просыпалась. Эти мысли сводили её с ума. Письма сына она хранила как величайшую драгоценность и часто их перечитывала. Её успокаивало, что служит он не в России, а во Франции, которая уже покорена, но эти слухи, что и там появились партизаны. Она все равно не могла спать спокойно.

И вот теперь он ЗДЕСЬ! РЯДОМ! Какая я СЧАСТЛИВАЯ! У меня есть любимый сын и любящий муж! Я рожу еще детей. Рихард вернется с войны, женится на Гретте Гартман, появятся внуки и мы все будем жить большой, любящей семьей! Что еще надо для женщины?

Мама, пойдем в комнату. Садись, начинаем представление! Первым номером нашей программы

выступают вот эти милые малышки.

Что это?

Набор французской косметики: помады, тушь, тени, духи и прочая всячина.

БОЖЕ! Какие расчески, зеркальце, заколки! Неужели они с драгоценными камнями!?

Вообще-то нет — бижутерия. Но как они сверкали на солнце. Да все женщины умрут от зависти,

глядя на мою маму! Номер два в нашей программе — вот это.

Дай заглянуть? Рихард!!! Я же твоя мать! Такое можно дарить только своей жене или ... любовнице, но никак не мне!

Какая же ты провинциалка. Поверь опытному мужчине, любая женщина в красивом нижнем белье

возбуждает мужчину гораздо сильнее чем если на ней нет вообще ничего.

Как ты можешь такое говорить матери?!

Я счастлив! И я хочу, чтобы все вокруг были счастливы. И наконец номер третий. Вуа-ля!

О нет! Я не верю своим глазам! Это мне!?

Ну не коровам же. Платье из настоящего черного шелка. Видишь, как оно блестит и переливается в солнечных лучах.

Теперь туфли из Парижа, сумочка. Ну вот, опять слезы!

Прости сынок! Я такая дура — плачу от счастья.

Так, ну и еще там по мелочи: французские вина, голландские сыры, бельгийский шоколад, ну и так далее. Это еще не все. Сейчас великий маг и волшебник Рихард ибн бен Ланг совершит чудо и превращение. Мама садись вот на этот стул.

Что ты собираешься делать?

Конечно, ни у кого нет такой красивой мамы, как у меня, но я желаю, чтобы ты сразила всех наповал. Сиди и не мешай.

И что теперь?

Теперь, для начала, мы займемся твоей прической. Почему ты все время носишь волосы затянутыми в хвост, туго назад?

Но так удобнее, они не мешают при работе, не закрывают глаза.

Мама — отвыкай работать и привыкай только приказывать! Для чего мы воюем? Волосы распускаем по плечам и закалываем их спереди двумя заколками-невидимками. Накладываем кисточкой тени. Пока эти, а потом сама разберешься, какие тебе больше идут. Тушью подчёркиваем брови и ресницы и наводим стрелки у глаз. Губы красим помадой. Чуть-чуть расчесываем и взбиваем волосы. Закрываем глаза. Разворачиваемся к зеркалу. АЛЛЕ-ГОП! ..... А почему тишина?

Нет! Это невозможно! Это не я!

А кто же? Теперь пройдись. Мама! Ну кто так ходит?!

А как я хожу? Обычно хожу.

То-то и оно, что обычно. Ты должна ходить стараясь ставить ступню на носок. Это выработает у тебя изящную, легкую походку. И последнее — не душись слишком много. Поверь, достаточно нескольких капель: на волосы, за мочками ушей, запястья, ключицы и ….. пониже пупка.

РИХАРД!!!!

Если смочишь волосы несколькими каплями и насухо вытрешь полотенцем, то аромат не уловим. Но стоит только попасть под дождь или слегка вспотеть, в танце или …. ну ты понимаешь, как он сразу проявится.

Откуда ты все это знаешь?

Не забывайте фрау Ланг, что ваш сын был в Париже!

Мама — ты восхитительна! Этот твой Виктор если он только не импотент и не гомик, увидев тебя, сразу потащит тебя на кровать. Знаешь, сейчас я даже жалею, что ты моя мать.

Прекрати.

Поверь — делать подарки дорогим людям, куда приятнее, чем получать их. Я желаю, чтобы, когда мы шли по улице, все думали, что со мной идет сестра. Меня просто переполняет счастье. Ладно, пойду прогуляюсь, вспомню детство. Ах мама, до чего же здорово вернуться домой!

Оставшись одна, Барбара долго вертелась у зеркала. Как прекрасно быть красивой. А ведь она уже поставила на себе крест, как на женщине. Как здорово, что у неё такой прекрасный, любящий сын. Он один такой на свете, ни у кого нет такого сына. Какое СЧАСТЬЕ!

Вернувшись Рихард опять увидел мать в обычном виде.

Мама! Опять?!

Ну не могу же я готовить на кухне в таком шикарном виде. Уверяю тебя, когда придут Гартманы, я сражу всех наповал.

Ты их всех пригласила? И Гретту?

Ну конечно. Я думала пригласить только её, но потом решила, что это неудобно.

Ты, как всегда, права. С Греттой я встречусь наедине потом.

Конечно, ведь у тебя впереди еще две недели.

Мама, сядь пожалуйста. Дело в том, что у меня нет двух недель. Я уезжаю сегодня.

Как сегодня? Куда? На ФРОНТ?! В РОССИЮ?!

Да успокойся ты. Конечно нет. Я просто узнал, что скоро всю нашу дивизию, действительно отправят в Россию. Но ты же знаешь, твой сын не дурак. И я подал заявление в войска СС. Недавно пришел приказ о переводе. Я с трудом уговорил писаря выписать документы на дорогу больше на один день. Меня ждет училище СС под Варшавой. Подумай сама, что лучше? Провести с тобой две недели, но потом угодить под огонь «сталинских органов», или побыть здесь только один день, зато потом служить в безопасности, охраняя какой-нибудь концлагерь! А отпуск у меня еще будет и не один. К тому же оттуда я тебе смогу присылать много приятных вещичек. Ну улыбнись, мама! Давай проведем этот вечер приятно и счастливо! Кстати, давай решим самый важный вопрос. Что за человек этот Виктор Функ?

Он очень хороший! Жена его умерла, а две дочери служат в СС. Вот увидишь, он тебе понравиться!

Скорее мне понравятся его дочери. А он не охотник за приданным?

РИХАРД!!!

А что тут такого? Ты ладная, красивая и не бедная женщина! Вдруг он думает все прибрать к рукам? Что ж! Ты молода, отец умер давно, и ты вовсе не обязана уходить в монастырь. Если ты действительно счастлива — так тому и быть. Может еще наделаете мне братиков или сестричек. Но если ты хоть раз, хотя бы грустно вздохнёшь из-за него — ему не жить! И давай договоримся, хозяйство — мое! Мое и моих детей. Моих с Греттой!

Вечером они все трое сидели за накрытым столом. Тот просто ломился от угощений. Были выставлены все запасы Барбары, подарки Рихарда и последняя посылка от Хельги. Виктор одел костюм, присланный дочерью, Барбара шелковое платье, а форма Рихарда была идеально выстирана и наглажена. Сапоги блестели. Все ждали Гартманов. Наконец раздался стук в дверь. Рихард вскочил и в последний раз пригладил волосы.

Сначала вошли родители - Пауль и Дора Гартманы. Человек лет 55, с бычьей шеей, мясистым лицом, шишковатым носом и тощая женщина с кислым выражением лица. Когда-то она была первой красавицей, но четверо детей и 30 лет тяжелого труда высосали из неё все соки. Потом появились две дочери — Ингрид и Бригитта. Обе красивые блондинки, глядя на них было ясно какой раньше была их мать.

Ингрид была уже три года замужем имела двухлетнего ребенка и работала телефонисткой на заводе Виктора. Её муж служил в северной Африке. Её сестра пока ничем не отличилась, кроме красоты. Наконец вошла последняя сестра — Гретта. Казалось, она только что сошла с плаката призывающего вступать в союз немецких девушек.

Она улыбалась. Вот только её улыбка была не радостной, а вызывающей. Заметил это только Виктор. Он удивился, но ничего не заподозрил. А Рихард жадно вглядывался в эти знакомые, точеные, почти классические черты лица.

Гретта! Да стала совсем, как кинозвезда. Фрау Гартман, теперь я понимаю, почему мама считала вас когда-то самой красивой девушкой в нашей деревне. Ваша дочь прямо вы в молодости.

К его удивлению, мать Гретты только сморщилась, словно съела что-то горькое. Разве он сказал что-нибудь не так? Барбара решила взять все в свои руки.

Дорогие Пауль, Дора и ваши дети. Сегодня у меня двойная радость — вернулся Рихард, и я скоро выхожу замуж. Разрешите представить вам моего жениха — Виктор Функ.

Виктор встал и поклонился. Барбара встала рядом с ним. Гартманы удивленно переговаривались. В новом платье, с красивой прической и макияжем, счастливая Барбара казалось помолодела лет на десять.

Пауль сравнил её со своей женой и тяжело вздохнул. Рихард заговорил.

Чего же мы ждем? Садитесь за стол, сейчас мы будем пить настоящее французское шампанское!

Все расселись. Разговор зашел о Викторе: кто он, откуда, чем занимается и прочие вопросы, которые люди задают друг другу при первом знакомстве. Когда все наелись и выпили Гретта спросила.

Какое прекрасное вино! Рихард, неужели французы пьют его сколько хотят?

Теперь уже нет! Теперь его пьем мы!

Оно похоже ..., я даже не знаю с чем сравнить. А можно ещё?

Конечно, сколько угодно.

Гретта, не забывай!

Да ладно тебе, мама. Рихард, расскажи, как там во Франции.

Почти спокойно. Даже не могу похвастать никакими особыми победами.

Вот как? Даже над французским девушками?

Да ни одна из них не стоит и мизинца настоящей немецкой девушки, такой как ты!

Вот как? Уверен?

Рихард все никак не мог понять, что с ней такое? Он с нетерпением ожидал встречи с ней. Считал её своей невестой и она, он знал это точно уходя в армию, была не против. Он ожидал, что их встреча, после долгой разлуки, будет совсем другой.

Может она волнуется, как и он? Тут снова заговорил её отец.

Значит во Франции спокойно?

Иногда бывают бомбежки. Но там, где находится моя часть, нет никаких важных объектов. Правда саботаж доставляет много хлопот.

Саботаж? А в газетах пишут, что французы подчиняются новому порядку.

Ага, подчиняются - когда мы за ними следим и не даем спуску!

Да что они себе позволяют?! Они, что, не понимают, что мы их победили?

Не беспокойся! Поймут! За каждый акт саботажа мы расстреливаем заложников, и они платят в десять раз дороже.

Тут опять подала голос Гретта.

Рихард! А тебе приходилось расстреливать?

Я ведь служу в стрелковом взводе. Всех назначают по очереди.

И что ты при этом чувствовал? Ты многих расстрелял?

Четверых. А чувства? В первый раз было конечно не по себе. А потом ничего, привыкаешь. Приказ есть приказ, работа есть работа.

А как они себя ведут? Плачут или....

Гретта хватит! Что за разговоры?! Расстреливают несчастных людей, а ты смакуешь все подробности!

Несчастных, мама?! Преступники, всаживающие ножи в спины нашим солдатам! И это благодарность за то, что мы принесли им немецкую культуру! За то, что мы их защищаем от восточных варваров! Да их всех мало расстрелять!

А если бы французы пришли сюда, как в 1918-м году? Что бы ты делала?

Как ты можешь сравнивать?! Тогда к нам ворвались эти паршивые лягушатники, со своими черномазыми сенегальцами. А мы принесли им новый порядок!

Я хочу, чтобы кончилась война! Чтобы оба моих сына вернулись домой!

Фрау Гартман, наш майор говорил нам, что границ не будет — либо наша культура, либо культура недочеловеков.

И тут заговорила Ингрид.

Рихард, ты слышал про моего Эрнста? Он получил железный крест!

А где он служит?

В Африке, в армии Роммеля! Гоняет по пескам англичан! Я ему написала, что если он вернётся без второго креста, то я не пущу его на порог!

Дочка, что ты говоришь?! Четыре человека в нашей семье сражаются на войне! Ты думаешь им достанутся только ордена?

Мама, прекрати эти пораженческие разговоры! Новый мир нельзя построить без жертв Дора, в газетах напечатаны статистические данные. Мы потеряли на всех фронтах три с половиной миллиона и большинство из них — раненые. А у русских восемь миллионов только убитых.

Я не хочу, чтобы мои сыновья попали в эти статистические данные и мне наплевать и на Африку, и на Россию. Я не хочу каждый день с ужасом ждать почтальона. Что он принесет — письмо или похоронку?! Я хочу, чтобы мои мальчики были здесь! Неужели я хочу так много!!!

Наступила неловкая тишина. Наконец Рихард сказал.

Ладно, не будем о грустном! В конце концов, мы собрались веселиться! Виктор, сыграй что-нибудь веселое!

Зазвучала музыка. Рихард подошел к Гретте, щелкнул каблуками и протянул руку.

Милая фрейлен, позвольте солдату, уезжающему сегодня вечером, пригласить любимую девушку на танец! После ему придется только писать ей письма.

Но девушка ответила, с какой-то злой улыбкой.

А во Франции ты много танцевал? Много у тебя побед над французскими девушками?

Торопливо подошла её сестра.

Рихард, потанцуй лучше со мной!

Нет! Прости Бригитта, я не хочу тебя обидеть, но я хочу танцевать только с Греттой!

Видишь ли, она не совсем здорова и ….

Но тут Гретта вскочила со стула и заорала.

Вранье! Мне надоела это вранье!

Дочка, придержи язык.

Нет, пусть ТЕБЕ будет стыдно, старая дура! А я горжусь этим! Знаешь Рихард почему я не могу танцевать? Потому что я беременна!

ЧТО!!! Ты вышла замуж?

Разве немецкой девушке обязательно надо выходить замуж, чтобы исполнить свой долг перед фюрером? Нет, я была в «Лебенсборне»!

Рихард знал, что это за «фонтаны жизни». В армии о них ходили похабные слухи. Сначала в правительстве решили позаботиться о немецких женщинах, забеременевших вне брака. Дети не виноваты и надо дать родиться им на свет. Если мать не может позаботиться о ребенке, заботу о нем возьмет на себя государство. Но это хорошее дело нацисты извратили до неузнаваемости. Заботились не обо всех младенцах, а только о тех чьи родители могли доказать свою арийскую родословную. Молодых эсесовцев и девушек, подходящих под образ истинных ариек, направляли в санатории, где все было для лечебного отдыха. Непременное условие — обязательно забеременеть. Причем любят или нет друг друга будущие родители никого не интересовало. Ночь беременности обставлялись как средневековый ведьминский шабаш. Ночью горел огромный костер, из репродукторов звучала торжественная музыка.

Партийные чиновники произносили торжественные речи. Оказывается, это был не разврат, а патриотическое дело. Они давали фюреру будущих солдат. По всей Ротхаарской долине раскинулись такие «фонтаны»: в Шмалленоге Альтенхундене, Берленбурге, Винтерберге и Эрдтенбрюке. Всюду клиники и родильные дома для сверхчеловеков. Далее эти дети должны были расти, не зная ни отца, ни матери и воспитываться, душевно и физически, как настоящие национал-социалисты: сильными, смелыми, выносливыми и безжалостными. И вот в таком «фонтане жизни» побывала его любимая двушка.

Тут закричала мать Гретты.

Чем ты хвастаешься?! Нагуляла ублюдка и гордишься этим?!

Ты просто старая дура! Вся Германия идет вперед, и только моя мать закостенела!

А, ты еще недовольна? Ты хочешь, чтобы и твоя мать стала шлюхой?

Я донесу на тебя в гестапо! Там узнают какие ты ведешь разговоры! Ты враг государства!

Доноси! Доноси на свою мать, мерзавка?!

Нет, это невыносимо! Я подарю фюреру будущего солдата. И все меня уважают кроме собственных родителей!

И еще отца твоего ребенка!

Но тут заорал Пауль Гартман.

ТИХО!!! Заткнитесь все! Дайте мне хоть немного покоя или я повешусь!

Наступила тишина. Рихард подошел к столу и стал молча пить вино. Гретта насмешливо спросила его, с той самой злой улыбкой с которой вошла сюда. Теперь все поняли, что она значила.

Ну что Рихард? Ты будешь писать мне?

Тот не торопясь допил стакан и сказал, глядя куда-то в стену.

Замечательно! Когда я воевал, я знал, что где-то далеко, у меня есть красивая девушка, которой я дорог, которую я защищаю от врагов. А оказывается, что моя любимая девушка, пока я защищаю её от врагов, валяется по чужим постелям. Просто прекрасно!

И он со всей силы запустил стакан в стену. Гретта заговорила, глядя на него с лютой ненавистью. Начала она вроде бы спокойно, а под конец уже орала.

Значит ты у нас святой воин, а я шлюха?! Ишь ты какой правильный тут нашелся. Думаешь я буду вымаливать у тебя прощение?! Да что б ты скорее сдох со своей правильностью! Думаешь я без тебя пропаду?! Да скоро я уеду из этой поганой дыры, чтобы никогда не видеть ни тебя, ни твоей мамаши, вырядившейся как старая шлюха, ни этих старых идиотов! Я буду жить в шикарных городах, спать на пуховых постелях, есть настоящую еду, пить шикарное вино, а не эту кислятину, что ты притащил как вор! И я найду себе человека, который обеспечит мне жизнь, которую я заслуживаю! А ты на войне скоро сдохнешь и тебя закопают в какой-нибудь яме! Я же …..

Тут Барбара изо всех сил залепила ей такую пощечину, что голова Гретты мотнулась в сторону. А мать Рихарда уже схватила её за лацканы блузки и так затрясла, что казалось у той оторвется голова. От негромкого голоса Барбары всем стало не по себе.

ТЫ — ШЛЮХА ПОДЗАБОРНАЯ! Еще хоть раз раскроешь свою поганую пасть на моего сына, и никуда ты из этой деревни не уедешь! Я тебя сама закопаю! А теперь пошла вон отсюда — ПОТАСКУХА, и не смей попадаться мне на глаза.

И она, чуть ли не пинками и кулаками, выгнала Гретту на улицу. Несколько мгновений стояла тишина. Но тут плачущая Дора изо всех сил обняла Барбару и вышла. Бригитта осторожно сказала

Ну, мы тоже пойдем. Простите нас пожалуйста.

Когда за Гартманами закрылась дверь, Барбара осторожно сказала.

Сынок, забудь её! На свете много хороших девушек. Эта дрянь мизинца твоего не стоит.

Я НЕ ЖЕЛАЮ НИЧЕГО СЛЫШАТЬ!!! СЛЫШИШЬ МАМА — НЕ ЖЕЛАЮ!!!!

И Рихард стал пить стакан за стаканом. Барбара едва не плакала. Проклятые Гартманы — испортили им вечер. А все так хорошо начиналось. Виктор встал со своего места, обнял одной рукой любимую женщину, а другой притянул к себе Рихарда. Мать и сын тоже положили руки друг другу на плечи. Сколько времени они так стояли, обнявшись втроем — минуту или час? Они так никогда и не узнали. Наконец Рихард отстранился и сказал.

Ладно, ведь никто не умер. У меня самая красивая мама на свете, которая скоро будет совсем счастлива — чего еще надо? А девчонок на свете еще много и один я не останусь! Давайте проведем остаток вечера как полагается в нормальной немецкой семье. Виктор, сыграй что-нибудь душевное! Мадам — разрешите пригласить вас на танец!

Так, в хорошей обстановке, прошло назначенное время. Наконец стали бить настенные часы.

Все мать — ПОРА!

Как — УЖЕ! Я провожу тебя на станцию!

Мама! Позволь мне запомнить тебя здесь, дома, а не в вокзальной толчее. Поверь, для меня это очень важно! Ну не плачь, ты разве забыла куда я еду и где буду служить? А отпуск у меня еще будет и не один! И поверь мы проведем его как надо!

Виктор! Тогда проводи его ты!

Мама, ну что ты обращаешься со мной как с маленьким.

Рихард, мать права! Ты много выпил, состояние у тебя ещё то и нам будет спокойнее.

Оставшись одна, Барбара долго стояла у окна. Не отрываясь, она все смотрела, как две мужские фигуры удаляются по дороге. Вот и прошли радостные часы, словно их и не было. Снова сын будет далеко-далеко, а ей опять останется только глядеть на его фотографию, стоящую на тумбочке в спальне. Улыбающийся, красивый 12-ти летний мальчик.

Проклятая война! Как же права Дора — не надо ей ничего, лишь бы сын был рядом. Это мужчины вечно затевают войны, а мы, женщины должны страдать. Проклятые Гартманы! У Рихарда был единственный вечер дома, а они его испортили. Вот и Виктор ушел огорченный.

Ну что ж, сын будет хоть и далеко, но в безопасности. А мы с Виктором скоро поженимся. Когда он вернется, вот удивиться. Где там подарки Рихарда?

Когда Виктор вернулся, Барбара сидела в соблазнительном виде.

Он зачем-то растопил печь и только потом вошел в спальню. Лишь мельком взглянув на любимую женщину и стал вытаскивать вещи из шкафа.

Это от Рихарда?! Сними все это!

Может тебе будет приятнее снять с меня это самому?! Виктор — ты куда?

Выйдя вслед за ним на кухню, она застыла пораженная — её любимый совал в пылающую печь все подарки дочери!

Виктор! Что ты делаешь?! Ты что, с ума сошел?!

Только когда в огне исчез последний подарок, он обернулся к ней.

Барбара, я так хотел жить вместе с тобой! Быть счастливым, так, чтобы нас ничего не касалось! Словно мы одни на острове!

И я хочу того же!

Но теперь это невозможно! После того, что мне рассказал твой сын!

Барбара поглядела на странное лицо Виктора, потом на фотографию сына и ей стало страшно. Её мальчик, её сын, нет, только не это!

Не бойся, я ничего ему не сделал. Ведь он твой сын. Хороший немецкий мальчик, который так сильно любит свою маму, что привез ей подарки. Знаешь, как он добыл все это? Думаешь купил? По дороге на станцию он мне много рассказал! Он был пьян, в нем сидела обида на Гретту, и он стал хвастаться как мужчина мужчине. За несколько дней до отъезда, его отделение послали арестовать какую-то женщину. Муж её пропал на войне. Она была богата, владела двухэтажным домом на окраине городка и большим имением. Её амбар был полон зерна. Когда немцы пришли его забирать, она его сожгла. За ней пришли рано утром. Они не стали ждать, когда им откроют двери и сразу вломились в дом. Хозяйка вышла к ним в халате, все поняла и только попросила дать ей время переодеться. Ей разрешили, но, когда она скрылась в спальне, они ворвались вслед за ней. Вот откуда все его подарки, а ведь та женщина была тебе ровесницей!

Барбара с ужасом слушала и понимала, что он говорит правду. С горечью она поглядела на фотографию Рихарда, на ту самую, на которую всегда глядела с теплотой и нежностью. Её сын! Вот кого она родила. Вот кого она воспитала! Как же это произошло? Почему так получилось? А Виктор продолжал.

Но это ещё не все. Он рассказал, что за место лагерь Аушвиц, где служит моя дочь! В южной Польше, на большой территории, из собственных домов выгнали всех польских крестьян. Их дома снесли, а вместо них построили множество бараков огороженных колючей проволокой. Все окружено вышками с пулеметами, сквозь проволоку пропущен электрический ток и если человек её коснется, то сразу умрет. Из всех стран Европы, где есть немецкие войска в это место каждый, понимаешь КАЖДЫЙ день прибывают поезда. В каждом поезде 30-40 вагонов, в каждом вагоне примерно 200 человек и за день в лагерь таких поездов прибывают десятки! Когда поезд останавливается и люди выходят из вагонов, по радио им объявляют, что они прибыли в лагерь, где они будут трудиться на благо новой Европы, с ними будут хорошо обращаться и им совершенно нечего опасаться. На выходе с платформы их разделяют, здоровых мужчин и одиноких, молодых женщин в одну сторону, а всех остальных: больных, слабых, стариков, маленьких детей, всех, кто хоть чем-то не понравился — в другую. Затем объявляют, что всем надо помыться с дороги, действительно, многие ехали неделями и мытье будет не лишним. В первую очередь уводят людей из второй категории. С ними вежливо обращаются, приводят к зданию с квадратной, кирпичной трубой и с вывеской «Баня» на разных языках, выдают мыло и мочалки. Потом голых людей загоняют в огромное помещение без единого окна и водопроводного крана, только под потолком видны душевые воронки. Каждый раз людей загоняют так много, что они стоят как в переполненном трамвае. Двери захлопываются, вырваться невозможно. Слышится звонок, люди ждут, но вместо воды, на них сверху льется ядовитый газ! 3-4 минуты и все мертвы. Двери раскрываются, мертвых сжигают в огромных печах, а в душегубку загоняют новую партию обреченных. И так час за часом, день за днем — КАЖДЫЙ день. Женщины, дети, старики, инвалиды, грудные младенцы - все они виноваты только в том, что родились на свет!

А тех, кого увели в другую сторону, переодевают в полосатую одежду и уже не церемонятся. Каждый день бьют, заставляют работать на непосильной работе, кормят тем, что не станет есть ни одна свинья и постоянно, постоянно кого-нибудь убивают. И недели через 4 здоровые и сильные люди превращаются в живые скелеты. А потом их тоже убивают газом, а на их место пригоняют новых несчастных. Понимаешь — КАЖДЫЙ ДЕНЬ, вот сейчас, в эту минуту, пока мы с тобой разговариваем, там убивают невиновных. А ведь этот лагерь такой не один! И в таком лагере служит моя дочь! И там же, после обучения будет служить твой сын!

Вот откуда все посылки моей дочери! Вся вкусная еда, что мы ели — все отнято у несчастных людей, все красивые вещи, которые я ношу — все снято с убитых! Если бы я мог, я бы вытравил из себя все, что съел из тех посылок.

Да что же ОНИ сделали со всеми нами?! Что ОНИ сделали с нашей Германией?! Её больше нет! Есть ГИТЛЕРЛАНДИЯ! Что они сделали с нашими детьми?! Твой сын — УБИЙЦА! Моя дочь - УБИЙЦА! Как мы теперь сможем жить дальше?!

Тут Барбара бросилась к нему и закрыла ему рот ладонью.

Виктор, я все понимаю! Теперь мне тоже не нужно это барахло! Иди закрой калитку, а когда ты вернешься, ничего этого не будет!

Оставшись одна, женщина сняла с себя бельё и сунула его в печку. Бросившись в комнату, она схватила все, что привез сын и вернулась на кухню. Трусики и лифчики — в огонь! Косметику — в помойное ведро! 39 лет без этого прожила и еще столько же проживу! Платье …. , подожди, а платье в чём виновато? Такое красивое, из черного шелка, как оно переливается оттенками в солнечных лучах, как оно красиво облегает фигуру!

Какая я в нем красивая! И его в огонь? Разве от этого кому-нибудь будет лучше? Если бы я этим помогла хоть кому-то, я бы сделала это не задумываясь! А так …. , зачем же жечь? Пока его спрячу, а там видно будет.

Войдя в дом, Виктор почувствовал запах горелой ткани и увидел в помойном ведре баночки с косметикой. Барбара подошла к нему, обняла его и крепко поцеловала. Он подхватил её на руки. В ту ночь они любили друг друга так, словно это был последний день их жизни.

Глава 14

Утром, когда Барбара спала, Виктор тихо встал, оделся и пошел на завод. Как всегда, он не опоздал. Работая рядом со своим молотом, он все время вспоминал прошлый вечер. Он думал — пропадите вы все пропадом с вашей войной, с вашим жизненным пространством, с вашей высшей расой! Меня это не касается! Это все без меня! У меня есть любимая женщина, будут еще дети и впереди своя, честная и порядочная жизнь.

Так он думал пока не прошло 4 часа. Вдруг молот, как всегда, подскочил вверх, всей массой обрушился вниз, но так и остался в нижнем положении. Тело Виктора уже готовилось сделать обычное движение и не смогло. Войдя в привычный ритм, теперь оно испытывало дискомфорт. Удивленный Виктор огляделся, в цехе остановились все станки. Неужели опять авария на электростанции и скоро удастся уйти к Барбаре? Но тут из репродукторов послышалось

Внимание, внимание! Всем собраться в главном цехе на митинг! Повторяю — всем собраться в главном цехе на митинг!

Сотни людей стояли в главном цехе, курили и переговаривались на самые разные темы. Меньше всего им хотелось выслушивать призывы больше и лучше работать. Лучше бы дали еще один выходной. На площадке, на уровне второго этажа, куда можно было подняться по пологой лестнице и пройти в административные помещения, уже была установлена целая батарея микрофонов, висели два огромных полотнища со свастикой, а между ними висел огромный портрет Гитлера. Но вот из комнаты дежурных инженеров и начальника смены вышли: Вайнер, директор завода, инженеры и старшие мастера. Вайнер был в парадной форме берейхслейтера НСДАП с партийным значком на одной стороне мундира и с «орденом крови»

и синим крестом за службу в НСДАП на другой.

Рабочие очень удивились — с чего это он так вырядился? До этого они его видели таким только один раз, на митинге в честь дня рождения Гитлера! Значит будет что-то особенное.

Глядя вниз, на тысячи глаз, всматривающихся в него, Вайнер вспомнил свой разговор с директором завода, состоявшийся накануне.

Слушайте, Вайнер, вы мне надоели со своими идиотскими затеями. Вы все время людей призываете к победе, а что важнее для победы — сделать больше танков или выслушать очередные слова. Вы что, всерьез думаете, что услышав ваши лозунги, у рабочих загорятся глаза и они высунув язык на плечо, бросятся больше работать?

Вы не понимаете в какой обстановке мы живем.

Так, интересно! И что же я не понимаю?

То, что у рабочих должна быть смена впечатлений! Видеть все время одно и тоже, все равно, что питаться одним и той же пищей. Представьте себе, что вас кормят изо дня в день только одним вашим любимым блюдом! Да вас через месяц будет от него тошнить! Почему люди ходят в кино и цирк? Что бы отвлечься от жизни которой они постоянно живут! Цирк — это праздник, за эти ощущения люди готовы расстаться с деньгами, на которые они могли себе купить еду и одежду. Думаете эти деньги у них лишние?

Вы, нацисты, как ездок на осле, держащий на удочке морковку перед самой его мордой!

Так вы тоже сидите на этом осле! И не притворяйтесь, вы рады что кто-то, вместо вас, держит эту удочку и взял все трудности на себя.

Сколько же расплодилось таких как вы?! Не работающих на заводах, не выращивающих хлеб, не ловящих рыбу, не добывающих уголь и руду, не занимающихся научной или культурной работой, не служащих в армии, а все время, везде и всюду следящих как выполняются идеи вашей партии. Вы и вам подобные умеете только одно — проводить совещания, произносить пламенные речи и исписывать горы никому не нужных бумаг! Удивительно, вас становится с каждым годом все больше, словно вы размножаетесь как амёбы — простым делением.

Вы все изо всех сил стараетесь всем показать, что в тылу вы просто незаменимы, без вас тут совсем никак! Поэтому вы нужны здесь, а не на фронте! А все эти митинги вам нужны, для того чтобы показать своему начальству, что вы не просто бьете баклуши, а с утра до ночи вертитесь как белка в колесе, бедненький вы наш!

Значит вы у нас совсем незаменимы, а я дармоед?! Вспомните 29-32 годы! Где бы вы были сейчас, не сломай мы хребет красным в Германии?! Кто преподносит таким как вы на блюдечке новые заводы, шахты, рудники и страны?! Когда вы последний раз думали, как уладить конфликт с рабочими? Что, сказать нечего? Ну вот и не лезьте в мои дела! Теперь к делу! Митингов проведем несколько! Да именно так! Рабочие не дураки, они понимают, что раз пришла тысяча человек, значит тысяча уйдет. Нельзя, что бы все думали, что их гонят как баранов на бойню. Из таких вот мелочей все и начинаются. Я отвечаю за то, чтобы ваши станки крутились бесперебойно. Чтобы у наших рабочих не появились ненужные мысли и желания. Цирковое представление я им обеспечить конечно не могу, но показать, что они не просто рабочий скот, а нужные и важные люди, что они делают ИСТОРИЮ, мне по силам. На первом митинге, не будет ни слова о новом призыве, будут только восхваления. Мне прислали один крест «За военные заслуги» для награждения одного отличившегося рабочего.

Приедут газетчики, надо подобрать нужный расовый тип. Все будут ждать объявления о призыве, а услышат благодарности, увидят награждение, у них спадет напряжение и когда на следующем митинге, награжденный, в благодарность за крест, вызовется добровольцем ... , нет, я не жду что остальные сами побегут за ним. Но призыв пройдет в нужной психологической обстановке. Оставшиеся на заводе, успокоятся. Напряжение надо сбрасывать! Излишки пара в паровом котле надо сбрасывать в свисток, иначе взорвется весь котел.

В вас погиб великий режиссер! А ваш награжденный пойдет в добровольцы?

Пойдет, никуда не денется!

Ладно, делайте что хотите, только меня в ваши дела не впутывайте!

Теперь, поглядев на море человеческих лиц внизу, ощутив напряженное внимание, Вайнер откашлялся и заговорил.

Граждане немецкого государства! Мои товарищи по великой индустриальной армии! Сегодня мы собрались здесь ради особого случая! Сегодня весь мир содрогается от наших побед! В наших руках вся Европа. Мы почти овладели русским колоссом, проникнув вглубь на полторы тысячи километров. Мы держим в руках меч, который защищает всю мировую цивилизацию от варварства азиатов. Англия трясется от страха ожидая справедливого возмездия, которое неминуемо обрушит наш великий фюрер!

Как все это стало возможным? Наши враги так тупы и развращены, что не могут понять, как такое возможно? Танки, самолеты, военная стратегия? Дурачьё! Войны выигрывают не металл, не нефть и не золото — все это есть и у наших врагов! НЕТ!!! Войны выигрывают ЛЮДИ и ТОЛЬКО ЛЮДИ, у которых есть великая цель и которые на любые жертвы ради этой цели!

Все мы знаем о подвигах наших солдат, но мы часто забываем о подвигах в тылу! Мы думаем о лишениях, о карточках, о длинном рабочем дне и забываем, что все это гарантия победы! Без нас война шла бы не под Курском и Тунисом, а под Дрезденом и Берлином! Но если мы порой забываем о тружениках тыла, то фюрер всегда помнит о всех нас! И сегодня наш великий фюрер хочет наградить одного из тех, кто самозабвенно сражается в тылу, так же как солдаты на фронте! ВИКТОР ФУНК! Подойдите сюда!

Услышав свое имя и фамилию, Виктор сначала не понял, что это обращаются к нему. По цеху пронесся удивленный гул. Те, кто знал Виктора, обернулись к нему. Те, кто не знал, спрашивали, кто это такой. Он все стоял, его имя выкрикнули еще раз, его толкнули вперед и он пошел. Вайнер был очень доволен, все видели, что награждаемый сам не верит, что именно ему выпала такая честь. Он, Вайнер не ошибся в выборе. Подходящая биография, отличная арийская внешность, сильная фигура. Когда Виктор встал рядом, Вайнер снова заговорил, обращаясь ко всем.

Позвольте рассказать вам немного о человеке, скромно стоящим рядом со мной. Еще в прошлую войну он сражался с врагами нашей милой Германии. Потом долгие годы скромно трудился и воспитал прекрасных дочерей. Сейчас они, отложив в час опасности для родины, удел настоящих немецких женщин, доблестно сражаются в рядах СС. И они не посрамили своего отца! Я рассказываю это потому, что даже те, кто близко знает Виктора Функа, вряд ли знают об этом, настолько он скромен.

Друзья! Соратники! Вот, что значит сегодня настоящий немецкий рабочий, немецкий характер. И это не политическая закалка, Виктор Функ еще не вступил в нашу национал-социалистическую партию. Он мужественно переносит все испытания потому, что его сердце — настоящее немецкое сердце. Родина ему дороже всего на свете, и поэтому сегодня мы чествуем этого человека! Мы чествуем 43-х летнего человека, который сам, добровольно взял на себя одну из самых тяжелых работ на заводе — работу у парового молота. Уже 7 месяцев, не пропустив ни одного дня, не опоздав ни на минуту, не произнеся ни одного слова жалобы, Виктор Функ отважно сражается с этой машиной, подорвавшей здоровье многих помоложе чем он. Как и наши героические солдаты, он сражается с врагами нашей великой Германии, приближая нашу победу. То, что наши танки беспощадно сметают с лица земли врагов, то это потому, что Виктор Функ и вы, более 2000 рабочих нашего завода, отлично выполняете свой долг!

Под зазвучавшую из репродукторов «Дойчланд, Дойчланд юбер аллес. Юбер аллес ун дер вельт», Вайнер приколол крест к комбинезону Виктора. Он уже волновался. За все время речи, Функ простоял словно статуя, никакой реакции. Он вообще понимает, что сейчас происходит? У него что, одни мускулы и никаких мозгов. Скверно, если завтра он не сможет обратится к рабочим с призывом вступать в армию.

А Виктор, слушая эту речь, слыша гром аплодисментов, был словно в ступоре. Он не мог поверить, что все это происходит с ним наяву. Вайнер с улыбкой протянул ему микрофон.

Функ, скажите, что-нибудь своим товарищам!

Я бы... , прошу вас … , позвольте мне ….

Ну же! Говорите!

Позвольте мне …. . Позвольте мне вернуться к молоту.

Вы все слышали?! Вот ответ настоящего немца — позвольте мне вернуться к молоту! У этого трудового героя одна просьба, одно желание — пустите меня скорее делать танки, я хочу помогать своим кровным братьям на фронте! Его устами говорит весь немецкий народ! Одни из нас состоят в партии, другие нет, но все мы немцы, все мы национал-социалисты! И если наши враги этого еще не поняли, мы сумеем им это растолковать.

Разве мы порабощаем других? Мы несем народам освобождение от коммунистического и еврейского ига! Скоро наступит новый, справедливый порядок! Мы немцы будем владеть всем, что принадлежит нам по праву! Эта война — война между старым и новым, и либо погибнет все старое, либо погибнет не только национал-социалистическая партия, но и все немецкое государство, весь немецкий народ, ибо враги не пощадят никого! Но мы не погибнем, погибнут наши враги!

Тут Вайнер вытянул вперед руку и заорал.

Да здравствует победа! ЗИГ...

ХАЙЛЬ — взревели внизу сотни глоток.

Да здравствует великая Германия! ЗИГ...

ХАЙЛЬ!!!

Да здравствует фюрер! ЗИГ....

ХАЙЛЬ!!! ХАЙЛЬ!!! ХАЙЛЬ!!!

А теперь за работу и всегда помните подвиг своего товарища Виктора Функа! Функ, пройдите за мной.

Приведя Виктора в медпункт, Вайнер сказал доктору Шнеллю.

Торстен, это человек на завтрашнем митинге вызовется добровольцем в армию. Проведите медосмотр.

Кашель есть?

Нет.

Пот по ночам?

Нет.

Геморрой? Кровь при испражнении?

Нет.

Осмотр закончен. Сейчас не 39-й год и, если у мужчины ничего такого нет, он годится в команду для расстрелов.

Только получив освобождение от работы, Виктор понял до конца, что произошло. Разглядывая в руке бронзовый крест со свастикой на черно-бело-красной ленте он вдруг с ужасом и беспощадной ясностью понял ВСЁ! Что крест то ему дали не даром! Что, работая у парового молота он стал таким же как ОНИ! Он помогал пригнать сюда этих несчастных русских рабынь. Он помогал Рихарду и его дружкам насиловать ту француженку! Он помогал убивать в газовых камерах всех тех несчастных людей! ЧТО ЖЕ Я НАДЕЛАЛ!!!

Все эти годы, когда я был уверен в своей порядочности, я был слеп! У меня с НИМИ разные принципы? Я не сторож брату моему? А кончилось все тем, что мне нацепили крест на грудь и я стал хозяином рабов. И НИЧЕГО УЖЕ НЕ ИСПРАВИТЬ! Я помогал убивать людей попавших в руки немцев! Я помогал бомбить города, разрушенные немецкими самолетами! Вот чем кончилась твоя честная жизнь, Виктор Функ!

Вглядываясь в крест на своей ладони, Виктор вспомнил другой свой крест и что из этого получилась. Он никогда не любил вспоминать прошлую войну. Сейчас она сама вспомнилась.

В апреле 1917 года ему удалось связкой ручных гранат повредить английский танк и взять в плен его экипаж.

Сейчас те танки вызвали бы усмешку, но тогда они казались неуязвимыми монстрами, несущие всем смерть и с которыми бесполезно бороться. Даже у смелых, опытных солдат, не раз глядевших в лицо смерти они вызывали ужас.

Как раз в это время в штабе дивизии находились корреспонденты, у них было свое задание, искать и находить героев и случай Виктора подошел для этого идеально. Так он получил железный крест, но главное — его перевели из обычных солдат в штабные курьеры, чтобы командир дивизии при всяких проверках мог выставлять его как дорогую картину. Вот какого героя я воспитал.

На войне есть разные обязанности и разные шансы уцелеть. Теперь Виктор не находился под пулями и снарядами, постоянно рискуя погибнуть. Он жил не в грязном, с протекающей крышей блиндаже, а в хорошем доме, где находился штаб. Правда в подвале, вместе с солдатами обслуживающими штабных офицеров, но там были кровати с нормальным бельем, пища была гораздо вкуснее, можно было попытать счастья у медсестер госпиталя, находившегося неподалеку

и надо было только стараться поменьше попадаться на глаза офицерам.

Получив по телефону приказ явиться в канцелярию, он получал приказ, ложил бумагу в жестяной контейнер, садился на мотоцикл и ехал на передовую. Он никогда теперь не шел дальше блиндажа командира батальона, а это всегда была самая дальняя от врага линия траншей. Командир расписывался в получении, после чего Виктор был свободен. Все шли в бой, на вражеские пулеметы, а он уезжал обратно в тыл. Конечно, он мог попасть под выстрел вражеского дальнобойного орудия или под пулеметную очередь их аэроплана, но эта возможность была столь мала, что можно было считать, что теперь он все время был в абсолютной безопасности. Только гудит мотор мотоцикла, только шуршат шины, только ветер ласкает лицо и уносятся назад километры дороги.

Так продолжалось месяца два, пока однажды ему не пришлось доставить приказ в свой бывший батальон. Никогда не случилось произошедшее позже, если бы он не решил пройти дальше командирской землянки, навестить своих прежних друзей. Найдя их, он их приветствовал, стал угощать сигаретами, но они ему не обрадовались.

А к нам штабная птичка залетела! Может подпалим ей пёрышки?

Ребята, вы что? Это же я — Виктор!

Видим, что не Гинденбург! Ты чего сюда приперся?

По вам соскучился, решил вас навестить.

Навестил? Теперь проваливай!

Да что с вами сегодня такое?

А чего ты ждал? Ты что привез — рождественские открытки? Из-за того, что ты сюда доехал нам теперь идти на смерть! А ты поедешь обратно! Мы, на пулеметы, а ты в тыл! Понял?!

Ладно парни, что вы на него взъелись, он что ли придумал наступление. Ему приказали, он сделал. Он- то тут причем?

Да пошел он куда подальше, и ты вместе с ним!

Тут мимо их группы пробежал сигнальщик.

Готовимся к атаке! Готовимся к атаке!

Товарищи ушли вперед, в передовой окоп, а мимо Виктора туда же потянулись другие солдаты.

На ходу они совали ему в руки разные предметы и просили его

Передай это письмо моей жене.

Отправь эту игрушку моему сыну. Сообщи что его отец всегда думал только о нем.

Сообщи моей матери...

Передай …. Сообщи …. Не забудь …. Отцу ... Матери …. Сыну …. Брату …..

Скоро Виктор остался один, прижимая к груди целую охапку разных предметов. Тут где-то впереди раздался сигнал и из передового окопа, с протяжным криком, бросилось вперед множество солдат. Не прошло и пяти минут, как между серо-зелеными фигурками стали взрываться снаряды. Потом загрохотали пулеметы. С ужасом Виктор видел, как сгибались пополам от страшных ударов те, кто только, что был рядом с ним. Как словно кегли в кегельбане падали и разлетались в стороны его друзья. Так продолжалось несколько минут. Прозвучал сигнал отступления. Назад в окопы прыгали редкие уцелевшие, между немецкими и английскими позициями словно кто-то набросал множество поломанных кукол в солдатской форме. Мимо Виктора тащили стонущих раненых, прошел командир батальона и крикнул на него

Почему ты еще здесь?!

Виктор бросился к своему мотоциклу.

Прошло несколько дней и однажды в их подвал спустился поболтать с друзьями денщик командира дивизии.

Парни, знаете, что я узнал. В штабе армии недовольны нашей дивизией! Нашему генералу давно пора получить «Голубой Макс», а из-за недостаточной активности все может сорваться. Ему надо постоянно напоминать о себе в штабе, слать сводки, донесения, победные или просто о том, что он не сидит сложа руки.

Так что скоро, наших парней опять погонят вперед.

Зачем? Генерал же прекрасно знает, что только погубит зря людей!

А ему какое дело? Ему надо делать карьеру! Хорошо, что нас это не касается.

Скоро по суете офицеров и штабным совещаниям, все поняли, что готовится наступление. Сколько их уже было, а ни немцы, ни англичане так и не смогли продвинуться вперед ни на метр. Наконец Виктор получил приказ, оседлал свой «Вандерер» и двинулся в путь.

Километр за километром оставались позади. Руки Виктора с силой сжимали руль, глаза зорко следили за дорогой, но мысли его были далеко.

Путь его лежал опять в свой бывший батальон, и он знал, что произойдет по его приезду. Опять ему будут торопливо совать в руки прощальные письма и подарки, и опять он будет видеть, как людей, в буквальном смысле этого, слова будут превращать в пушечное мясо.

А он опять вернется в теплый подвал, сытно поест, выспится на чистой постели и пойдет к знакомой медсестре. Снова и снова в его голове звучали голоса.

В штабе недовольны …. Штабная птичка залетела …. Передай это моей матери …. Генералу надо делать карьеру ….. Ты обратно, а мы на пулеметы …. Напоминать о себе в вышестоящем штабе …. Ты нам что привез …. Пусть мой сын меня не забывает …. Недостаточно активны …. Знает, что зря погубит людей …. Нас это не касается ….. Не касается! Не касается! Не касается! Не касается? НЕ КАСАЕТСЯ????

Наступление, как всегда, было отбито с большими потерями. Только один батальон не потерял ни одного человека, так как не получил приказа наступать и остался в своих окопах. Штабного курьера Виктора Функа нашли без сознания в воронке от огромного английского, дальнобойного снаряда, на обочине дороги. Через два дня он уже лежал в воронке от снаряда между своими и вражескими позициями в разведывательном секрете. Вокруг грохотали снаряды

в любой момент его могли убить, и находившийся рядом солдат, тот самый что когда-то хотел его избить, орал ему в ухо, потому что иначе Виктор ничего бы не услышал.

Нет, ты идиот! Ты же был избавлен от всего этого дерьма, а теперь сам вернулся обратно!

Вас всех, и тебя в том числе, пожалел!

Ну и дурак! Окажись я на твоем месте, я бы держался за него зубами, и плевать мне на всех! А теперь подыхай непонятно для чего!

Но Виктор выжил, и тогда, и потом, и вернулся домой. Никогда он не вспоминал о том случае, а сейчас он вспомнился сам. Теперь, лежа на больничной койке, Виктор страстно молился.

ГОСПОДИ! Сделай так, чтобы прилетели английские самолеты! Пусть они разнесут этот гадючник!

Дай мне дожить до этого момента! Дай мне сделать еще одно стоящее дело за всю мою жизнь! Ты же все знаешь, все видишь — всей душой я хотел, чтобы моя жизнь была другой!

Скрипнула дверь, и Виктор услышал.

Доктор, пришла та женщина, Барбара Ланг.

Её тут только не хватало.

Если ваш стрихнин ник черту не годится, то может присутствие любимой женщины поможет ему прийти в себя.

Валяйте, но все это напрасный труд, Вайнер.

Рядом зашуршала ткань, скрипнул стул, и Виктор услышал голос Барбары

Виктор, дорогой, любимый, что же я наделала! Боже ЧТО Я НАДЕЛАЛА!!!

Глава 15

Вернувшись после награждения домой, Виктор не застал её дома. Она появилась только вечером.

Дорогой, ты представляешь, в соседний городок привезли восточных рабочих! Мне как матери фронтовика разрешили одной из первых в нашей деревне приобрести работниц. Жаль, что первыми выбирали жители городка, приезжим никого не досталось, но нам сказали, что скоро привезут новых русских, на всех хватит. Представляешь такую картину, на помосте стоят русские, а мимо них ходят и выбирают жители городка. Все в лучшей одежде, и все важные как индюки. А на самом деле все простые работяги. Это было так смешно!

Скажи, русские тоже смеялись?

Примерно минуту мужчина и женщина молча смотрели друг на друга. Потом она сказала.

Виктор, я понимаю, что ты имеешь в виду. Поверь, мне тоже не по себе. Но пойми, все не от одной меня зависит. Мое хозяйство уже включено в государственный план поставок продовольствия государству. Я обязана в срок сдать на приемный пункт точное число зерна, молока, овощей и мяса. Где-то наверху уже заранее подсчитаны каждое зерно с моего поля, каждый литр молока от моих коров, каждый килограмм мяса моих свиней и каждый овощ с моих грядок. Если я этого не сделаю, мое хозяйство у меня отберут! Ты хочешь, чтобы я осталась ни с чем? Одной мне не справиться! Какая для меня разница куда пойдут деньги, что я заплачу за работницу?

Ты не понимаешь разницы между свободной работницей, нанятой тобой, и рабыней?

Ну зачем так грубо! Я буду о ней заботиться, приобщу к великой культуре о которой и не подозревала в своей варварской России. Правда говорят все русские тупы и ленивы, но я привью ей трудолюбие.

Твой сын рассказал мне как немцы прививают другим трудолюбие!

Ну не начинай снова! Ты можешь предложить другой способ? Скажи как, я сделаю! Нечего сказать? Так зачем терзаться над тем, чего мы изменить не можем! Ну ладно, хватит. Не будем о грустном.

Барбара видела, что её слова его не убедили и она сделала то, что обязательно уберет грустные и ненужные мысли из его головы — увлекла его в спальню.

Примерно в 10 часов вечера Виктор проснулся. В темноте равномерно тикали настенные часы, рядом тихо посапывала во сне любимая женщина. Он увидел свой крест и сразу вернулись тяжелые мысли. Все случилось так быстро, сразу одно за другим: мерзкий поступок любимой девушки Рихарда, его пьяные откровения по дороге на станцию, страшное открытие о том, чем на самом деле занималась собственная дочь, свое награждение и приобщение к этой банде. У него осталось последнее убежище — любимая женщина. А она открылась с такой неожиданной стороны! Всё, не осталось никакой, даже самой маленькой надежды. Никуда от этих мерзавцев не уйти, нигде не скрыться. В голове Виктора словно звучали два голоса.

Ну вот и все! Теперь ты понял, кто ты есть на самом деле?

Я не желаю быть таким как ОНИ!

А что ты можешь?

Я должен что-то сделать!

ЧТО?

Я должен что-то сделать!

Много таких как ты, считают себя порядочными людьми. В спокойной обстановке бьют себя кулаком в грудь и всем клянутся, что в решительный момент, не бросят в беде, помогут несчастному, защитят слабого. А когда этот момент наступает, отводят глаза в сторону и торопливо проходят мимо, будто ничего не видят. И ТЫ ТАКОЙ ЖЕ! Ты покорно выполнишь, то, что от тебя требует Вайнер. Будешь изображать верноподданнический восторг, клясться, что только о том и мечтаешь, как бы скорее попасть на войну и призывать других делать так же. Солдаты на фронте узнав об этом будут крутить пальцем у виска. Там ты будешь так же покорно исполнять все, что тебе скажут, так же как все выполнял здесь. Ты будешь воевать за то, чтобы сюда пригоняли больше рабынь, за то, чтобы насиловали больше женщин, за то, чтобы в газовых камерах убивали больше невинных людей! И не ври сам себе — все это ты будешь делать!

НЕТ!!! Я не буду ЭТОГО делать! Я ИМ не слуга! Я ЧЕЛОВЕК, а не скотина! ЧЕЛОВЕК!

А, что ты можешь?! Ирма смогла, а что ты можешь?!

Ирма! Ирма! ИРМА!!!

Виктор вскочил, еще не зная, что будет делать в следующую минуту. Взгляд его упал за окно, на поле Барбары со стогами сена.

А за полем уже начиналась территория завода. В это время в деревне завыла сирена воздушной тревоги. Она уже давно никого не пугала, все знали, что английские самолеты пролетят мимо, но Виктор вздрогнул. Завод, самолеты, сено! Несколько секунд он стоял потрясенный, а потом бросился на кухню, схватил бидон с керосином и выбежал наружу.

Он бежал изо всех сил, пот заливал глаза, сердце бешено колотилось, но он и не думал сбавить скорость. В эти секунды он ясно понял, какие чувства и какой силы испытывала Ирма, когда прибивала нацисткий плакат над свинарником. Он понял, что она дошла тогда до предела терпения и взорвалась. Он не знал, что именно произошло перед этим, но какие эмоции захлестывали её тогда, ему стало ясно. Она просто не могла поступить иначе, так же как сейчас не может поступить он. В нем горела жажда покаяния и искупления вины. Сейчас он должен держать ответ за все: за ненависть в глазах русских работниц, когда их пригнали на завод, за ту несчастную француженку, за тех невинных людей в убийстве которых участвовала и его дочь. Он понял — когда-нибудь и Хельгу захлестнет тоже самое, что сейчас захлестнуло его. Только тогда он сможет считать её своей дочерью. С человеком, группой людей или целым народом бывает, когда вялая, забитая душа порождает душевный нарыв и когда проходит нужное время он вызревает и лопнет и ничто и никто не может остановить этого. На 49-м году жизни наступил такой момент и для Виктора Функа.

Выбежав на середину поля, он остановился. Оно было невелико — метров 200 в длину и метров 100 в ширину. На нем было несколько десятков копен и в одну были воткнуты вилы. Сначала он кинулся к краю поля, там лежали кучи хвороста, и он начал с них. Потом разворошил одну копну, второю, третью. На земле появлялся контур огромной стрелы. Виктор работал изо всех сил, он не думал, что ему надо соблюдать осторожность, что самолеты могут изменить курс, хватит ли керосина и достаточно ли силен ветер, чтобы раздуть пламя, когда керосин выгорит. Он боялся только одного — не успеть и не сделать того, что должен быть сделать. А в небе уже слышался звук самолетных моторов. Виктор забегал еще быстрее и вдруг услышал голос Барбары!

Виктор?! Что ты делаешь?!

Не отвечая, он продолжал делать свое дело. Поняв, что самолеты уже через несколько секунд будут здесь, бросил вилы и схватился за бидон.

Виктор!? Ты сошел с ума?!

Тут Барбара увидела, как сложено сено, поглядела в небо и ей все стало ясно.

А-А-А-А!!!! Английские самолеты! Что ты делаешь?! Они же будут нас бомбить! Они будут нас бомбить! ОНИ ЖЕ УБЬЮТ НАС!!!

Не мешай!

Женщина повисла на нем, но он так оттолкнул её, и она отлетела метров на 20. А самолеты были уже совсем рядом. С ужасом поглядев в небо, Барбара вскочила с земли и бросилась к заводу, истошно крича.

На помощь! Спасите! Остановите его! Он всех погубит!

Виктор понял, что надо либо бежать за ней, заткнуть ей рот, либо поджигать стрелу. А самолеты гудели уже прямо над головой. Барбара была уже у самой ограды завода. Где-то на заводской территории раздались ответные крики, послышался топот ног. Виктор бросился вдоль стрелы, зажигая несколько спичек сразу и бросая их в сено. Когда он был уже почти у самого конца стрелы, до него донесся звук, который он запомнил навсегда еще со времен прошлой войны и который не перепутал бы ни с чем — клацанье винтовочного затвора. Но он добежал до конца и бросил вниз последние огоньки. Тут раздался грохот, в животе вспыхнули страшный огонь вместе с болью и все накрыла абсолютная, кромешная тьма.

Теперь видя беспомощного, израненного любимого человека

зная, что его ждет в будущем и понимая, что именно она его до этого довела, Барбара рыдая рухнула на колени и прижалась щекой к его руке. Виктору стало жаль её, какая жизнь будет у неё впереди. Он осторожно прищурился и сквозь ресницы увидел на ней то самое платье, подарок сына, которое она, по её словам сожгла.

И тут же жалость к ней сменилась презрением.

Сейчас ты плачешь! Что ж плачь! Я могу тебе простить то, что из-за твоих криков я получил пулю в живот и схвачен. Ты испугалась, что сейчас на нас сбросят бомбы. Но этого платья я тебе не прощу никогда. Живи на своей ферме, покупай себе рабыню, носи своё платье, принимай вещи, которые твой сын снимет с изнасилованных и убитых им женщин. Живи! Но только без меня!

Сегодня все немцы преступники, одни совершают преступления, другие пользуются их результатами. Разница лишь в размерах: одним целые страны, другим личная рабыня и чужое платье. Я думал, ты другая, но я ошибся. Даже сейчас, моя судьба лучше твоей, скоро я соединюсь со своей настоящей любовью, с женщиной во много раз лучше тебя. А ты оставайся здесь, моли о прощении, которого ты никогда не получишь. Весь остаток жизни ты будешь сама себя казнить за сделанное. И никогда сама себя не простишь. Ну а теперь прощай!

На плечо Барбары опустилась рука доктора Шнелля. Он молча указал ей — пора. Содрогаясь от рыданий женщина пошла к выходу. Выйдя за дверь, она резко обернулась, стараясь навсегда запомнить Виктора. Двери закрылись перед её лицом и она поняла, что именно теперь её счастье ушло безвозвратно.

Большие часы на заводской стене показывали 10.55. На большом заводском дворе уже все было готово для нового грандиозного митинга. Внизу волновалось целое море людей.

По периметру двора и у русского барака были расставлены эсэсовцы. На балконе была установлена целая батарея микрофонов. Справа и слева от балкона свисали красные длиннющие полотна с белым кругом посередине и черной свастикой в нём. К балкону был прикреплен огромный портрет Гитлера. Все ждали появления начальства на балконе.

Виктор Функ лежал на больничной койке борясь с болью и моля всевышнего: - Только бы они прилетели! Только бы все было не зря!

Доктор Шнелль сидел в своем кабинете и задумчиво смотрел в медицинскую карточку Функа.

Пастор Шлаг подходил к заводу, думая прочитать рабочим церковную проповедь.

Берейхслейтер и арбайтфронтфюрер Вайнер последний раз осматривал себя в зеркале, смотря нет ли какого-нибудь беспорядка в его парадной форме и мысленно повторяя свою будущую речь.

Барбара Ланг сидела в своем доме прижимая к рыдающему лицу рубашку Виктора, которую она купила в тайне от него и которую так и не успела ему подарить.

Отто Плётц выходил из канцелярии завода с отпускными документами для поездки в Эмден.

Когда часы показали ровно 11.00. дверь на балкон распахнулась и наружу вышло руководство завода. Почему-то без его директора. Сразу из репродукторов зазвучало «Дойчланд, Дойчланд юбер аллес. Юбер аллес ун дер вельт …..». Когда песня кончилась Вайнер начал

Товарищи! Граждане немецкого государства …...

И тут все динамики буквально взвыли от сирены воздушной тревоги. Все застыли как заколдованные. Из глубин подсознания сразу всплыл дикий ужас. Все знали, что значит ЭТОТ сигнал. Это была не предупредительная тревога к которой привыкли за 7 месяцев жизни здесь и которая никогда не приводила ни к чему серьезному. Этот вой означал, что шутки кончились, что все всерьез. Именно с такого воя начинались все страшные налеты в Эссене, Кёльне, Дуйсбурге и Дюссельдорфе, когда за считанные минуты целые кварталы превращались в груды обломков. Этот вой означал — СПАСАЙСЯ КТО МОЖЕТ!

И сотни людей бросились прочь отсюда. Бросились прочь от балкона с начальником в форме государственной партии, прочь от полотнищ со свастикой, прочь от портрета Гитлера. Скорее прочь отсюда — сюда летит СМЕРТЬ, и она уже рядом, она уже на подходе.

Когда Вайнер вбежал в свой кабинет, там уже вовсю трезвонил телефон. Никто не подумал отключить громкую связь и поэтому, когда Вайнер схватил трубку, все услышали.

Завод на связи!

Говорит штаб противовоздушной обороны. Обнаружена большая группа вражеских самолетов, следующих в вашем направлении, но они еще могут изменить курс. Истребители пытаются отрезать им путь, но англичане не дураки. Пока это все!

Плетцу было трудно бежать на протезе и скоро он остался один, все остальные убежали далеко вперед. Вдруг он увидел впереди себя одинокого Фишера.

А это ты! Что папаша, в 60 лет не очень-то побегаешь?

Проклятые англичане! Проклятый Функ! Все из-за него!

А Виктор тут причем?

Так это он сегодня ночью указал англичанам, где мы. Он поджег стрелу из сена, указывающую на завод.

А ты откуда это знаешь?

Так это я ночью был у русского барака, увидел вспыхнувший огонь на поле, услышал крик той бабы и позвал эсэсовцев.

А что ты у русского барака делал?

Ты думаешь я забыл, что эти твари посмели меня избить. Дикие славянки — меня. Меня, истинного арийца! Да они должны быть счастливы, что их захотел истинный ариец. Такой как я! Ну ничего двоим я уже отомстил и остальные свое ещё получат.

И как же ты отомстил?

Так это я указал именно на тех двоих, когда в станочной смазке нашли толченное стекло. Именно эти две посмели меня тогда избить! Не захотели ублажить меня, теперь их самих ублажают в гестапо. Ха-ха-ха!

Тебе весело?!

А ты как думал? Почему одним всё: и бабы, и кресты, а другим ничего? Функ у нас значит красивый мужик и орденоносец, а я хилый старик? Я еще его бабой займусь! Она сейчас в расстроенных чувствах, все её будут считать женой предателя, а я её пожалею и приласкаю. Функ будет на том свете, а я буду развлекаться с его бабой! И крест мне дадут за помощь в поимке врагов государства: его и тех девок! Я еще других из них отправлю в гестапо!

Крест значит захотел?! Ну ладно — крест тебе сейчас будет! Получай, истинный ариец!

Ты что?! С ума сошел?! Помогите-е-е-е-е …...

Когда Фишер перестал хрипеть и вырываться, Плётц еще подождал минуты две и только потом разжал пальцы на его горле. Тело мерзкого старика упало на землю как большая, сломанная кукла. Отто внимательно на него посмотрел, убедился, что тот не встанет уже никогда и вытер руки о траву.

Крест тебе будет — только каменный, на могилу!

И Отто Плётц поспешил обратно.

В кабинете Вайнера опять зазвонил телефон.

Слушаю!

Англичане не дураки! Две эскадрильи «Москито» идут сюда по касательной

за ними пять эскадрилий «Б-17»!

Готовьтесь к фугасным, зажигательным и бомбам особой мощности! У вас есть еще минут 10. Все!

За спиной Вайнера послышался топот ног, он оглянулся — никого! Он прошел по соседним кабинетам: ни инженеров, ни мастеров, ни телефонисток, ни секретарш, ни эсэсовцев — пусто!

ВСЁ! Он почувствовал огромную усталость, плечи опустились, тело обмякло и из подтянутого руководителя он превратился в обычного смертельного уставшего человека. В своем кабинете он открыл свой служебный сейф. В нем, среди важных служебных бумаг, семейных фотографий и чертежей архитектурного проекта, который он вынашивал еще с института, все хотел построить по нему прекрасные здания, да так и не построил

лежал служебный пистолет и стояла бутылка дорого французского коньяка. Раньше все не пил, все ждал особого, торжественного случая. Ну вот и дождался. Вайнер поискал стаканы, а потом махнул рукой и стал пить прямо из бутылки.

На заводском дворе продолжала реветь сирена. Никого уже не было и только у запертого русского барака, из которого слышалось множество криков, метался из стороны в сторону молоденький эсэсовец. В общей панике о нем просто забыли. Он только прибыл из училища СС, где ему забили голову всякими инструкциями и приучили жить только по приказам начальства. Со временем, он бы стал мыслить здраво, но пока время этого еще не пришло. Доктор Шнель и пастор Шлаг прибежали к русскому бараку.

Куда?! Нельзя?!

Парень ты, что, не слышишь сирен? Сейчас тут все разнесут!

У меня нет приказа!

Какой тебе еще нужен приказ? Спасайся идиот!

Но у меня же нет приказа!

Казалось, в бараке ревёт и рвется наружу огромный зверь. В дверь изнутри били чем-то тяжелым. Эсэсовец наставил на доктора и пастора винтовку. При этом он чуть не плакал. Было ясно, что он отчаянно боится, что он очень хочет бежать отсюда, но страх нарушить инструкции был сильнее страха смерти. Вдруг его лицо сделалось очень удивленным, глаза закатились, и он рухнул на землю как подкошенный. Шнелль и Шлаг увидели, что за ним стоял Плётц с тяжелым гаечным ключом в руке.

Дверь барака распахнулась, и разбегающиеся женщины в полосатых платьях увидели, как три человеческие фигуры: в белом медицинском халате, в черном пасторском сюртуке и в синей рабочей спецовке, бегут к заводской больнице.

Коньяка в бутылке осталось только на дне бутылки. Вайнер так и сидел в своей парадной форме с партийным значком, с «орденом крови» и с синим крестом за службу в НСДАП на мундире. ВСЁ! Функ все-таки добился своего! Скоро от завода ничего не останется!

А кто за это будет отвечать?! Кто должен был следить чтобы все рабочие этого завода были верны Гитлеру? Кто обязан был не допускать здесь вредительства?! Кто проглядел врага?! А он еще наградил его орденом. Из более 3000, именно его! Руководитель отвечает за все происходящее там, где он руководит, даже если чрезвычайное происшествие вызвано падением метеорита. Но с него ведь не спросишь, а виновные и должным образом наказанные должны быть всегда. Так вышестоящему начальству спокойнее. Завод производил не швейные машинки, тут не помогут никакие прошлые заслуги. Восточным фронтом теперь не отделаться. На съезде партии сам рейхсляйтер Борман сказал

Партия подняла вас на такую высоту, что, упав с неё вы можете разбиться только насмерть!

Партия может все дать, но может все и отобрать!

Только сейчас стало понятно, что значило это ВСЁ!

Коньяк кончился. В голове словно звонили церковные колокола. Звонили радостно, словно звали к себе. Вайнер посмотрел на свой служебный полицейский вальтер, мог ли он подумать, получая его вместе с партийной формой, что стрелять из него придется один, единственный раз — себе в голову.

Выстрела он не услышал. Только перестали звонить колокола!

Теперь Виктору Функу незачем было притворяться, бороться с болью и размышлять о прожитой жизни. Где-то недалеко стала стрелять зенитная батарея. Значит он все-таки смог! Значит все было не зря.

Виктор внезапно оказался под потолком и увидел сверху самого себя, лежащего на больничной койке. Потом он увидел ниже себя, но совсем близко, крыши заводских корпусов. Прямо рядом с ним появились пролетающие самолеты с трехцветными кругами на крыльях и внизу словно расцвели оранжево-черные цветы.

Затем и эти и другие подлетающие самолеты, с белыми звездами тоже вдруг оказались гораздо ниже его. На земле уже расцветали не цветы, а так, цветочки. Лес, реку, деревенские дома он словно видел нарисованными на большой географической карте.

Потом все скрылось из виду, и он оказался в густом белом тумане, сквозь который пробивался странный, голубой свет. И тут он увидел, что сквозь туман к нему идет какая-то женщина. Она приблизилась, и Виктор сразу узнал её — ИРМА! Ирма, дорогая, как же долго я тебя искал.

И они пошли, взявшись за руки по голубой дорожке, в прекрасную голубую даль. Они были счастливы. Снова они были молодыми парнем и девушкой, встретившимися когда-то далеко-далеко отсюда. Они радостно улыбались, им надо было рассказать друг другу так много. Над их головами переливалось прекрасное сияние. В их душах наступил безграничный покой!

Узнав обо всем случившемся, Хельга послала Натали, условное послание. Они давно договорились, о экстренной связи. Текст был самый невинный, но он означал — чтобы ты не делала, как бы не была занята, бросай все и срочно приезжай по адресу, указанному в послании, речь идет о жизни и смерти. Пока по пожарищу сновали пожарные, эсэсовцы, разные начальники, рабочие, обычные зеваки, и еще не установили оцепление, Хельга, пользуясь своей формой, прошла на территорию завода. Сама не зная зачем, она сунула в карман несколько чистых, бумажных листов с печатью и подписью Вайнера. Натали приехала на следующий день, и выяснив в чем дело, сказала.

Д-а-а-а! Наградил бог родителями! Что мамашей, что папашей! Так и норовят нас угробить! Ты как всегда была на высоте, сестренка!

Вместе, на найденных листах, якобы от имени Вайнера, они напечатали отчет, о том, что огонь на поле зажгли русские. Что на заводе они создали подпольную организацию, а их отец был ранен пытаясь им помешать. Пользуясь своими удостоверениями они снова проникли на территорию завода и незаметно подложили эти бумаги среди остальных. Потом старшая сестра быстро уехала, а младшая на два дня задержалась. Так она познакомилась с Барбарой и узнала о её беременности. Скоро она сидела в поезде увозящем её во Францию.

Но никому, даже Натали, она не могла сказать о душевной боли, терзавшей её душу. Ей так было важно, именно отцу, родному человеку, все объяснить, рассказать, узнать, как жить и что ей делать, дальше. Человек писавший такие душевные письма о матери и совершивший ТАКОЕ, не мог быть подлецом. Как она мечтала, что после встречи с Виктором исчезнет эта страшная боль на душе. Как бы она гуляла с отцом, какими умиротворенными были бы их прогулки по округе! Какое семейное счастье было бы у них обоих! А теперь все — поздно! Не будет у тебя всего этого никогда! НЕТ ХЕЛЬГА ФУНК - НЕ БУДЕТ ТЕБЕ НИКОГДА НИКАКОГО ПРОЩЕНИЯ! Единственный душевно близкий человек, НАВСЕГДА ушел презирая и проклиная тебя! И ничего ты уже никогда не объяснишь и не исправишь! Все ты упустила, все ты потеряла! Теперь всю жизнь ты будешь нести в душе страшную тяжесть, которая, когда-нибудь раздавит тебя! И никогда ты не отмолишь этого никакими молитвами! Придется тебе нести и этот крест!

КОНЕЦ.