История и легенды Древнего Рима

Часть 1. Правление царей. Глава 1.

Ромул сказал: «Здесь будет город».

«Город, как солнце», – ответил Рем.

Н. Гумилев

Рем, Ромул, Волчица и Марс

753-716гг. до н.э.

Первые страницы римской истории, впрочем, как и многие последующие, похожи на миф.

Предание гласит, что после падения Трои лишь одному Энею с горсткой соратников удалось спастись. На кораблях они достигли западных берегов Италии. Беглецы поселились в Лации. Как любой народ, доведенный войной до нищеты и отчаяния, троянцы занялись грабежом.Они угоняли у аборигенов скот, чем вызвали законное возмущение пострадавших. Царь Латин (согласно поэту Вергилию – сын бога Фавна и нимфы Марики, то есть происхождения божественного), вышел с оружием против пришельцев. Но сражение не состоялось, враги примирились, и царь Латин выдал за Энея свою дочь Лавинию. Эней основал городок, назвав его именем жены. Вскоре у них родился сын Асканий.

Одни историки верят, что похожие события имели место, другие считают их чистым вымыслом. Однако археология вновь и вновь подтверждает один и тот же факт: людская фантазия бедна на выдумки.А римляне, какими мы их знаем в более позднее время, никогда не увлекались абстракциями. Можно предположить, что некоторые реальные факты эта история хранит, тем более, что при раскопках в Италии найдены доказательства древности культа Энея.

Главное затруднение для тех, кто хочет доказать историчность этой легенды: Троянскую войну историки относят к 1194-1184 гг. до н.э., в то время как датой основания Рима принято считать 753 год до н.э. То есть между этими событиями более 400 лет, о которых нет ни письменных источников, ни мифов.Лакуну между Энеем и Ромулом римские историки пытались заполнить фантастической родословной: «От Аскания родился Сильвий, от Сильвия Эней Сильвий», и так далее до появления на свет царских сыновей Нумитора и Амулия. С распри этих братьев и начинается история основателей Ромула и Рема.

Итак, два брата царствовали в Альбе Лонге, городе, основанном сыном Энея Асканием. Старший, Нумитор, был человеком благородным, ну а младший, Амулий, – стопроцентный злодей. Царский трон наследовал положительный Нумитор, Амулию достались в наследство деньги.Власть без денег всегда ненадежна, и богатый Амулий сверг своего старшего брата. Чтобы никто не мог оспаривать его права, он убил сына Нумитора, а дочь его, Рею Сильвию, сделал весталкой (в этом сообщении нет анахронизма, ибо культ весталок был заимствован Римом из Альбы Лонги). Однако, как всегда, все планы расстроила женщина. Несмотря на данный обет безбрачия Рея Сильвия родила двух здоровых и бойких мальчуганов. При этом заявила, что родила детей от самого бога Марса.Ходили, правда, слухи, что Амулий надел доспехи, выдал себя за самого Марса, пробрался к племяннице и обесчестил ее. Даже если дело было именно так, рождение детей не входило в планы Амулия. Царь велел бросить младенцев в реку – мотив, встречающийся и в других мифах, уже не римских. Слуга, которому поручили совершить злодеяние, придя на берег Тибра, увидел, что река разлилась. Лодки у него не было, на глубину он лезть побоялся, потому бросил малышей у берега – решил, что дети все равно погибнут. Но малыши выжили.Вода вскоре схлынула, пробегавшая мимо волчица накормила орущих человеческих детенышей своим молоком. Потом младенцев нашел свинопас, принес подкидышей к себе в хижину и воспитал как своих сыновей. Мальчиков назвали Ромулом и Ремом. Братья выросли сильными и смелыми, но не питающими склонности к ремеслу свинопаса. Они собрали в окрестностях буйную ватагу, свергли с престола Амулия и возвратили Альбу Лонгу своему деду. Сами же решили основать новый город. Поскольку братья были близнецами, равными по возрасту и силе, то между ними тут же начались разногласия. Первым делом стали спорить, где основать город. Ромул предлагал поселиться на Палатинском холме, а Рему больше нравился Авентин. Спор разрешили с помощью птиц. Братья сели подальше друг от друга и стали ждать знака свыше. Рем первым увидел в небе шесть коршунов, а Ромул – немного погодя – двенадцать. Все решило количество пернатых – Ромул победил. Поговаривали, что Ромул обманул брата, но правдивая или придуманная позже цифра «двенадцать» магическим числом вошла в историю Рима. Со временем ее стали трактовать вполне однозначно: двенадцать птиц, увиденные Ромулом, означали двенадцать веков могущества Рима. Предсказание сбылось: Рим действительно просуществовал двенадцать веков.

Ромул, выиграв спор (или удачно обманув брата), приступил к закладке города.

Город был основан по древнему этрусскому обряду: в плуг запрягли корову и быка, Ромул пропахал борозду – померий – вокруг Палатинского холма. Поднятый плугом пласт отворачивали вовнутрь, ни одному комочку земли не дозволяли упасть наружу. Это была черта будущей стены. Там, где надлежало построить ворота, плуг поднимался и борозда прерывалась. Стены города считались священными, переступать через борозду нельзя никому. Рем, несомненно, знал о благоговейном отношении окружающих к проводимому обряду, и все же перепрыгнул через сакральную черту, желая хоть как-то уязвить брата-победителя. Возможно, он полагал, что ссора кончится парой зуботычин и разбитыми носами. Но в восемнадцать лет трудно рассчитать все последствия неосмотрительных поступков. Дело кончилось смертоубийством. Ромул убил Рема.

Заметим в скобках, что археологи на Палатинском холме в самом деле обнаружили остатки поселения, датируемые VIII веком до н.э. Более того, в 1985-1987гг. были раскопаны остатки стены – той самой, о которой говорит предание. Нижняя, самая древняя часть стены опять же относится к VIII веку до н.э. Найдены были так же следы рва, окружавшего стену.

Но вернемся к легенде.

Избавившись от брата, Ромул стал полновластным правителем нового городка. Земли у него было много (по масштабам того времени), людей мало, юный правитель стал принимать под свое покровительство всех желающих, в том числе беглых рабов и преступников. В итоге в Риме собралась буйная ватага молодых и одиноких мужчин. Сорвиголовы пытались посвататься к девушкам из соседних городков и деревень, но всюду получали отказы: римляне в те годы считались неперспективными женихами. Среди тогдашних обитателей Рима нашлась лишь сотня парней, которые знали своих отцов. Их назвали «патрициями», из них основали совет старейшин – сенат[1].

Тогда Ромул и его друзья решили прибегнуть к хитрости. Они пригласили на праздник соседей-сабинян[2]. Соседи прибыли в Рим с женами и с детьми – посмотреть на новое поселение и попировать. Но праздник завершился совсем не так, как рассчитывали гости. По условному знаку римляне набросились на молодых девушек и, схватив добычу, потащили по домам. Поскольку римляне были при оружии, а сабиняне – нет, то разъяренным отцам и братьям осталось только одно – бежать. Если верить легенде, похитители вели себя более чем галантно и первым делом заявили, что захватили девушек исключительно с честными намерениями, то есть для заключения законных браков и обретения потомства – обещания, которые во все века звучат наисладчайшей музыкой для женского уха. Сабинянкам были даны и другие обещания: женщины не должны делать тяжелой работы по хозяйству, задача будущей хозяйки – следить за домом, лелеять мужа, воспитывать детей, а из обязанностей не столь приятных – прясть шерсть. Ко всему тому римляне обещали женщинам всегда оказывать знаки уважения: мужчины должны при встрече пропускать женщин вперед, в их присутствии не говорить скабрезности. Девушки не могли устоять, и дело закончилось многочисленными свадьбами.

Через год сабиняне вернулись уже с оружием в руках. Не для того, чтобы отбить дочерей – через год это было делом бессмысленным, – а с тем, чтобы отомстить за прежнее поражение. В окрестностях сабиняне набрали в свое войско всех, кто надеялся на легкую добычу, и подступили к Городу. Поначалу им даже удалось захватить крепость на Капитолии[3].

Затем противники сошлись в низине между холмами. Битва происходила на месте будущего форума: сабиняне наступали с Капитолия, римляне отступали к Палатину. Поначалу сабинянам удалось опрокинуть римлян, Ромул был ранен в голову, но сумел остановить бегущих. Впоследствии он приписал этот подвиг Юпитеру: бог откликнулся на призыв молодого царя и вселил в сердца бегущих мужество. В этом месте потом был построен храм Юпитера Статора (Юпитера Останавливающего). Командовавший сабинянами Меттий Курций пустился бежать, конь понес его, и лошадь Курция увязла в трясине – на месте будущего центра мира находилось самое обычное болото, которое жители маленького городка использовали под свои нужды – в качестве кладбища. Неизвестно, чем бы кончилась битва, если бы не вмешались женщины. Сражение показалось им совершенно бессмысленным: отцы и братья не пришли освободить их сразу после похищения, а теперь зачем-то явились, чтобы обратить любимых дочерей и сестер во вдовиц. Мужчины вняли доводам женщин, и бывшие враги примирились.

Решено было, что сабиняне переселятся в Рим, городом будут править два царя – Ромул и царь сабинян Тит Таций. К сотне римских патрициев добавилось еще сто, избранных их числа сабинян. Совместное правление длилось недолго. Спустя несколько лет Тит Таций был убит, но Ромул, по всей видимости, не особенно опечалился из-за этого и не спешил отомстить за царя-соправителя.

Постепенно характер властителя стал меняться, он все больше и больше отдалялся от остальных, стал носить плащ с пурпурной каймой[4], завел для себя специальное курульное кресло[5], в котором мог сидеть только он; теперь перед ним всегда шествовали ликторы со связками прутьев (фасциями) на плечах. И плащ с каймой, и кресло, и ликторы – все это символы власти, заимствованные у этрусков. Ромул уже не советовался с сенатом, принимая решение, патриции обладали единственным преимуществом перед остальными: первыми узнавали, что решил царь.

Смерть Ромула окутана тайной. Якобы в 717 году до н.э. он производил смотр войску. Внезапно поднялась буря, ударила молния, и густая туча опустилась на землю – все атрибуты перехода бога из одного мира в другой были налицо. Ромул исчез. Его подданные стояли растерянные и испуганные. Однако ходили слухи, и слухи, надо полагать упорные, что отцы-сенаторы, не довольные правлением Ромула, убили царя в храме, тело расчленили и вынесли по частям под одеждой.

«Кто видел настоящее, тот уже видел все, бывшее в течение вечности, и все, что еще будет в течение беспредельного времени. Ибо все однородно и единообразно», – напишет император Марк Аврелий много лет спустя.

Одушевленный мир

Римляне верили, что каждый дом, каждая деревушка, каждый город и, наконец, народ – все имеют своего гения-покровителя. Гению Рима на Капитолии был посвящен щит с надписью «Или мужу, или женщине». Имя и пол хранителя Рима скрывалось от врагов. Воинские части и коллегии ремесленников находились под присмотром своих покровителей.

Нет места без гения.Мир одушевлен. Животворный дух пронизывает все и вся. Божественна не только созревающая нива, но и сам процесс созревания.

Первоначально гений был божеством прародителя рода, позднее трансформировался в бога мужской силы. Считалось, что гений рождался вместе с человеком, а после его смерти по одной версии исчезал, по другой – оставался возле могилы умершего. Гении знаменитых римлян обретали бессмертие.

Гений руководил всеми действиями человека, отвечал за деторождение и увеличение семьи, в свой день рождения римлянин приносил своему гению в жертву цветы, плоды, совершал воскурения и возлияния. В честь гения устраивался пир, на который приглашались ближайшие друзья. Все значительные события в жизни римлянина также отмечались жертвоприношением его гению

Символом этого «смертного бога» считалась змея. Изображался гений в виде юноши с рогом изобилия и чашей в руках.

Клятва гением хозяина считалась для раба священной, а клятва гением императора стала священной для всех римлян во времен империи. Нарушение такой клятвы приравнивалось к оскорблению величия. Культ гения императора ввел Август. При жизни императора божественные почести воздавались только его гению, после смерти – обожествленному императору. Гений императора почитался вместе с Ромой, богиней Города.

Юноны считались духами-покровителями римских женщин. Как и гении, эти духи появлялись на свет в момент рождения и исчезали после смерти.

В день своего рождения римлянка приносила в жертву своей покровительнице цветы, плоды, воскурения и возлияния. Главной среди этих божеств считалась богиня Юнона.

Во время родов рядом с кроватью роженицы зажигали свечу, ибо считалось, что в момент прихода нового человека в наш мир присутствует особенное божество Светоносица. Едва малыш вступал в этот мир, как его встречал целый рой божеств: Диспитер даровал ему свет, Витумн – жизнь, Сентин – чувства.

В древнейшем периоде истории Лация богов не изображали в виде людей. В храме или святилище устанавливали делубрум –символ бога. Юпитер, как правило, изображался в виде каменной стрелы (молнии), Марс – в виде копья, Церера – в виде хлебного колоса. Бога могли символизировать простая палка, кусок кремня или очищенное от коры дерево.

Нума Помпилий подтвердил запрет чтить бога в образе человека или животного законом. Во всех храмах устанавливали только делубрумы. В те времена храм считался домом бога и не был приспособлен для массовых религиозных мероприятий. Для жертвоприношений рядом с храмом устанавливали жертвенник. Закон Нумы продержался около 170 лет. Только при последних царях в храмах Рима стали появляться скульптурные изображения богов.

Вся жизнь римлянина от рождения до смерти была накрыта причудливым кружевом обрядов. Огонь нельзя гасить: он живой и должен умереть сам, когда иссякнет масло в светильнике. Многие из этих обрядов становились покровом для уважительного или снисходительного отношения друг к другу. Полагалось, к примеру, вставая из-за стола, что-нибудь непременно оставить в дар ларам. Хотя хозяева прекрасно знали, что эти остатки съедят слуги.

В Кельнском музее хранится плита с посвятительной надписью: «В честь божественной императорской семьи и гения объединения кухонного персонала», – гласит посвятительная надпись. Право же, готовить становится проще, когда тебе помогает гений.

Храм Юпитера Статора

Святилище Юпитеру Статору посвятил по обету Ромул. Но настоящий храм был построен только в 294 г. до н.э.консулом Марком Атилием Регулом по обету во время Третьей Самнитской войны. Храм был целиком реставрирован при Августе или Домициане. В I веке н.э. около храма Юпитера Статора была воздвигнута арка Тита. До нашего времени храм не сохранился. В этом храме собирался римский сенат 8 ноября 63 г. до н.э., когда Цицерон обличил Катилину в заговоре и произнес свою первую речь против Катилины. «Доколе же ты, Катилина, будешь злоупотреблять нашим терпением?» – эта фраза Цицерона стала крылатой. Вернее даже, крылатой стало первое слово.

Доколе?..

[1]Так звучит одна из версий возникновения сената и разделения граждан на патрициев и плебеев.

[2] Сабиняне – соседи древних латинов.

[3] Крепость находилась на одной из двух вершин Капитолийского холма.

[4] Трабея – короткий плащ, служивший у этрусков знаком царской власти.

[5] Курульное кресло – официальное кресло римских высших магистратов. Оно имело форму складного стула без спинки, отделывалось мрамором, бронзой, слоновой костью.

Часть 1. Глава 2

Нума Помпилий – царь, говоривший с богами

715-762 гг. до н.э.

После гибели Ромула (или его перехода в божественное состояние) начались среди сенаторов ссоры. Сабиняне хотели выбрать царя из своих. Римляне – сами бывшие разбойники и беглецы темного происхождения – не желали терпеть повелителя из другого племени. После долгих споров нашли не слишком удачный выход: править должны были десять сенаторов пять дней, потом их сменяли следующие десять. Злоупотреблять властью при такой системе правления невозможно, но и править – невозможно тоже. Хаос продолжался целый год.

Разумеется, народ был не доволен. А народ в Риме был не безмолвный, а буйный. «Подонки Ромула», – назовет их потом Цицерон. Сенаторы наконец поняли, что коллективное правление может кончиться катастрофой. Решено было обзавестись правителем. Царя доверили избрать римлянам, но с одним условием – он должен быть из числа сабинян. Римляне захотели пригласить на царство Нуму Помпилия из города Кур. Нума известен был не громкими победами в сражениях, а своей мудростью. Почему воинственные римляне выбрали правителем мудреца – неизвестно. Нума, как и Ромул, считается царем легендарным – ни надписей с его именем, ни каких-нибудь упоминаний современников не сохранилось. Нуме шел уже сороковой год, когда прибыли из Рима послы звать его на царство. Он поначалу отнекивался, мотивируя свой отказ тем, что молодому Городу нужен молодой царь-воин, а не умудренный годами философ, который ненавидит насилие и войну. Но кандидатура Нумы устраивала обе враждующие партии,послы вновь и вновь уговаривали сабинянина стать царем. Тот, наконец, согласился. Приняв власть, Нума первым делом распустил отряд телохранителей, которые прежде служили Ромулу. Он заявил, что охрана ему ни к чему, поскольку не может царствовать над теми, кому не доверяет.

Ромул почти все время своего правления был занят войной с соседями, Нума же занялся устройством общественной жизни и, прежде всего, установлением религиозных обрядов. Он построил храм двуликого Януса в виде двойной арки с воротами с каждой стороны. Ворота открывались во время войны и запирались в мирное время. Нума первым делом запер ворота. Кстати, по одной из трактовок этого обряда, открытые ворота означали, что всех ушедших на войну Рим ждет назад, домой. Затем Нума назначил каждому богу определенных жрецов и учредил культ Весты.

Он также избрал жрецов-салиев для служения Марсу Градиву. Салиям были доверены священные щиты. На самом деле священным был лишь один из щитов – его по преданию сбросил с неба сам Юпитер в дар благочестивому царю во время чумы, – и тут же эпидемия прекратилась. Щит имел форму цифры «8». Мудрый царь опасался, что щит могут украсть, и велел изготовить еще одиннадцать точно таких же щитов. Избран был также понтифик[1], который следил за жертвоприношениями богам. Царь ввел еще один культ – культ Верности. Жертвоприношения Верности полагалось делать рукой, спеленатой до самых пальцев – ибо Верность свята. Впоследствии в храме Верности хранились договоры Рима с другими народами. Храм был построен и посвящен в 254 (или в 250) г. до н.э. на месте древнего святилища времен Нумы. Тут отметим одну удивительную черту римской религии – они обожествляли и чтили Верность, Доблесть, Благочестие, Честь, Согласие, Свободу, Славу. Все это были подлинные боги их мира. Но в конечном итоге все зависит от людей, и богиню Свободу можно чтить по-разному, как мы увидимвпоследствии.

***

Жреческого сословия как такового в Риме не было. Жрецами становились люди из знатных семей, совмещая жреческие обязанности с политической или военной деятельностью. Лишь определенные жрецы были лишены возможности проявить себя на поприще политики и войны. Так, фламин[2] Юпитера был связан множеством запретов, в том числе не имел права покидать Город, политическая карьера была для него практически закрыта.

К тому же у каждой семьи был свой особый домашний культ, свои особенные обряды. К поддержанию домашнего культа римляне относились с особым пиететом.

Нума часто приходил в тенистую рощу и здесь, под сенью деревьев возле прохладного ключа беседовал с нимфой Эгерией. Ходили слухи, что он даже делил ложе с богиней, и в эти минуты ему открывалась божественная мудрость. Беседовал он якобы и с Музами, именно Музам приписывал благочестивый царь часть своих прорицаний.

Впрочем, не совсем верно говорить: «Нума сделал, Нума основал». К обсуждению всех дел он всегда привлекал народ. Второй царь провел границы римских владений (говорят, Ромул не делал этого, чтобы не демонстрировать, как мало у Рима было собственной земли, и сколько приобрели ее римляне в результате завоеваний). Нума реформировал введенный Ромулом календарь, ему принадлежит заслуга деления года на двенадцать месяцев. Второй царь ввел буйную жизнь Ромулова Рима в рамки законов. Из всех легендарных царей Рима Нума Помпилий – самый необычный. Из персонажей более поздних и уже реальных напрашивается аналогия с Марком Аврелием, хотя император Марк никогда не утверждал, что может беседовать с богами. Но Марк почти все годы своего правления провел на войне, Нума же правил в мире.

Благочестивый царь скончался в престарелом возрасте, похоронили его у подножия холма Яникул. В могилу опустили два гроба. В первом – тело (Нума завещал, чтобы его именно похоронили, а не сожгли), во втором – его рукописи.

В 181 г. до н.э. проливные дожди размыли землю и обнажили гробницу. Крышка свалилась, и оказалось, что в гробнице нет тела. Зато в соседнем гробу рукописи сохранились. Претор[3] Петилий прочел эти книги, а, прочтя, доложил сенату, что считает необходимым книги сжечь. И их сожгли.

По версии современных историков, эта находка – виртуозная мистификация. Воспользовавшись открытием гробниц, сторонники реформ общественной жизни Рима попытались выдать рукописи, созданные Фульвием Нобилиором во II в. до н.э. за произведения Нумы Помпилия. Фульвий и его товарищ Энний разработали традиционную историю Рима в форме греческого эпоса, посвященного «ненареченному богу». В эпосе действовал Геркулес Мусагет (Геркулес – покровитель Муз). Возможно, это была первая попытка создать римский монотеизм. Сенат не мог позволить явиться на свет «ненареченному богу», похожему на гностического Всевышнего, и книги сожгли.

А что было в подлинных книгах Нумы, и существовали ли таковые – неизвестно.

Культ Весты

Культ Весты был заимствован Нумой Помпилием из Альбы Лонги. Веста – богиня священного очага, ее культ (подобно культу водных источников) знаменовал единство общины. Принятый в общину приобщался к огню и воде, изгнанника же «отлучали от воды и огня». Жених в день свадьбы предлагал невесте огонь и воду. Шесть девушек-весталок поддерживали в храме священный огонь, который гасили один раз в год 1 марта, чтобы потом тут же зажечь вновь с помощью трения. Если огонь угасал в другой день, это считалось дурным знаком.

В весталки отбирали девочек 6-10 лет из хороших семей, родители которых были живы и не разведены. Девочки не должны были иметь физических изъянов. Весталки служили Весте тридцать лет и давали на этот срок обет безбрачия, но, покинув храм, могли выйти замуж. В круглом храме Весты не было ни статуи, ни алтаря, горел только священный огонь. Во внутреннем доме весталок в специальном святилище хранился Палладий – изображение Афины, по преданию вывезенное Энеем из Трои, а также две фигурки пенатов – богов-хранителей Римского народа.

Весталки пользовались большими преимуществами: в отличие от других женщин они были самостоятельными и не находились под опекой отца или мужа; могли владеть имуществом и оставлять его кому угодно по завещанию. В Город они выходили в сопровождении ликторов. Если весталке случайно попадался навстречу преступник, осужденный на казнь, его освобождали. К мнению весталок прислушивались. Зачастую они ходатайствовали за осужденных. Жизнь их была не такой уж скучной: они посещали пиры, театральные действия, игры. В театре и в цирке у них были специальные места. Правда, им не полагалось смотреть атлетические соревнования: вид обнаженных мужских телмог вызвать у дев ненужные мысли.

За жрицами Весты строго следили. Подозрительными могли оказаться слишком изысканные наряды. Так в 420 г. до н.э. обвинили в нарушении целомудрия весталку Постумию. Толки вызвали ее одежды и страсть к развлечениям. Однако обвинения были сняты, а от великого понтифика девушка получила внушение: весталка должна выглядеть не миловидной, а благочестивой. Если весталка оказывалась вчем-то провинившейся, великий понтифик сек ее розгами. Но это было отнюдь не самое страшное наказание.

Если весталка нарушала обет безбрачия, ее казнили. В Риме за каждое прегрешение полагалась специальная казнь. Казнь, которая могла ожидать провинившуюся служительницу Весты, подробно описана у Плутарха.

Потерявшую девственность весталку живьем зарывали возле Коллинских ворот. В склоне холма устраивали подземную комнатку, вход делали сверху. В комнатке ставили ложе, оставляли светильник и немного продуктов – масло, молоко и хлеб. Осужденную сажали в наглухо закрытые носилки, сверху носилки оплетали ремнями, и так несли к месту казни. «Нет зрелища ужаснее, нет дня, который был бы для Рима мрачнее этого»,– сообщает Плутарх.

Когда носилки доставляли к месту погребения, ремни развязывали, великий понтифик произносил молитвы, после чего выводил закутанную с головой женщину из носилок и ставил ее на верхнюю ступеньку лесенки, которая вела в могилу. Все отворачивались, чтобы не видеть, как преступница спускалась вниз. Потом лестницу убирали и комнатку замуровывали. Землю сравнивали так, чтобы нельзя было найти место погребения.

Храм двуликого Януса

Храм Януса построен по одним сведениям Нумой Помпилием, по другим – Ромулом и Тацием после заключения между ними мира. Храм находился между курией и Эмилиевой базиликой (оба эти здания появились намного позже).

По легенде на этом месте во время войны между римлянами и сабинянами были ворота. Римляне трижды пытались их закрыть, но они трижды открывались. Отряд, охранявший ворота вынужден был отступить со всеми другими римскими воинами, не закрыв ворота. Но когда сабиняне попытались пройти через них в Рим, из ворот хлынули потоки кипятка, и противник вынужден был отступить. На месте ворот было принято решение построить храм Янусу и во время войны держать ворота храма открытыми – тогда бог Янус защитит Рим.

Храм Януса – небольшое, кубического вида здание без крыши. Обшито медью. Две боковые стенки соединяли двое ворот. Внутри храма была лишь статуя Двуликого Януса, в руках Янус держал ключ и палку. Ключом он отпирал и запирал небесные врата, а палкой защищал порог дома от врагов. На руках Януса было 365пальцев: на правой – 300, на левой – 65. Янус покровительствовал каждому утру, началу года, временам года, месяцам, был богом всякого входа и выхода, любого начала дела и его конца, в том числе и войны. Учитывая, что число дней в году у римлян постоянно менялось, и вводились дополнительные месяцы, чтобы соотнести астрономический год с календарным, окончательное число пальцев бог Янус мог приобрести с введением Юлианского календаря, созданного по заказу Юлия Цезаря, то есть в I веке до н.э.

Когда принималось решение об объявлении войны, главное лицо государства (царь, консул, диктатор) открывали ключом двойные ворота храма и перед ликами Януса под арками ворот проходили римские войска, отправлявшиеся в поход. В продолжение всей войны ворота стояли открытыми. После заключения мира, войска опять проходили сквозь двойные ворота, и храм закрывался на ключ.

В истории Рима войны не было при царе Нуме Помпилии – сорок три года, во время правления консулов Тита Манлия Торквата и Гая Атилия Бульба (235 г. до н.э.) – один год, при императоре Августе ворота закрывались в 29 г. до н.э. после битвы при Акции, на время правления императора Нерона также пришел один год без войны. Так что вряд ли в самом деле римляне не воевали сорок лет. Даже если Нума Помпилий был человеком миролюбивым, постоянные стычки из-за границ владений, угон скота, просто набеги соседей вынуждали его открывать вратахрама двуликого Януса.

После 537 г. н.э. храм был разрушен христианами.

[1]Понтифики – члены одной из важнейших коллегий; ведали общегосударственными религиозными обрядами, составлением календаря, что было в те времена делом сложным; вели списки консулов и т.д.

Жреческая коллегия фециалов ведала вопросами войны и мира, без их согласия нельзя было начать войну. Командующий должен был получить от них подтверждение, что предстоящая война – справедливая. Много позже римляне заявляли, что никогда не вели несправедливых войн.

[2]Фламины – жрецы отдельных божеств (Юпитера, Марса, Квирина и др.).

[3]Претор – первоначально высшее должностное лицо (в первые годы республики консулов еще не было), затем с 367 (или 366) г. до н.э. младший коллега консула. С 242 г. до н.э. избирались два претора: один – для ведения судебных дел между римскими гражданами, второй – для судов между гражданами и чужеземцами. Затем, по мере разрастания римских владений, преторов становилось все больше.

Часть 1. Глава 3

Тулл Гостилий. Клятва Горациев

672-640гг. до н.э.

После смерти Нумы народ избрал царем Тулла Гостилия, чей дед прославился в битве с сабинянами у подножия крепости. Гостилий мало походил на Нуму. Решив, что ворота храма Януса слишком долго оставались закрытыми, новый царь тут же затеял войну с соседями из Альбы Лонги. Вроде бы, согласно легенде, и римляне, и жители Альбы Лонги происходили от одного общего корня (вспомните Амулия), и вели свой род от мифических троянцев, но этот факт не остановил желающих воевать. Повод к войне нашли банальный: в очередной раз был угнан скот, теперь – у римлян.

До большой крови дело не дошло. Договорились устроить поединок: пусть исход войны решит бой трех воинов из Рима против трех из Альбы Лонги. Защищать Рим вышли три брата-близнеца Горация, от их противников также близнецы Куриации. Был заключен договор: чьи бойцы победят в схватке, тот народ и будет властвовать над другим. Эрих Мария Ремарк, насидевшись в окопах Первой мировой войны, мечтал именно о таком методе решения военных конфликтов.

Но вернемся к Горациям и Куриациям. Два войска встали друг против друга, поле между ратями отвели для поединка. Схватка началась. Вышло так, что почти сразу трое альбанцев были ранены, а двое римлян пали. Единственный уцелевший римлянин Гораций справедливо рассудил, что одному против троих ему не устоять, но каждый по отдельности раненый противник слабее него. Гораций кинулся бежать. Трое альбанцев помчались за ним. Но, раненые, они бежали медленно, сильно отстав друг от друга. Удачная уловка! Гораций повернулся и напал на первого из преследователей, без труда взяв над ним верх. Напрасно отставшие спешили на помощь брату – Гораций успел расправиться с противником прежде, чем подбежал второй, а со вторым прежде, чем подоспел третий. Впрочем, третий так обессилел, что это был не бой, а убийство, или, как назвал его сам Гораций, жертвоприношение. На месте поединка павшие бойцы были погребены.

Единственный из всех братьев Горациев, Публий, вернулся в Рим, нагруженный доспехами, снятыми с побежденных. На плечи он накинул плащ одного из Куриациев. Плащ этот выткала сестра Публия, невеста погибшего. Увидев знакомый плащ, девушка распустила волосы и, как велел погребальный обряд, и выкрикнула имя убитого. Победителя эта скорбь разозлила. «Победа по своей сущности надменна и горда».[1] Разъярившись, Гораций выхватил меч и убил сестру.

Мгновенно герой превратился в преступника. Юношу судили и приговорили к смерти. Но царю не хотелось казнить своего героя, и он подсказал осужденному выход: пусть Гораций обратится к народу. Народ уговорить легко, ведь он руководствуется не законами, а чувствами. Чувства римлян были на стороне победителя, убийцу тут же простили. Над Публием совершили очистительные обряды, которые затем уже навсегда вошли в семейный культ рода Горациев.

Но мир, купленный столь малой кровью, оказался недолговечным. Побежденным жителям Альбы-Лонги казалось, что они зря сдались так легко, и в случае битвы могли бы одолеть врага. Римляне, победив, получили лишь прозвище победителей, но не смогли ограбить побежденных, главный плюс победы в римском мире, а маленькая добыча – повод для недовольства. Больше всех был разочарован диктатор Альбы-Лонги Меттий Фуфетий. Согласно легенде именно он спровоцировал войну с соседями-фиденянами, обещая изменить римлянам в удобный момент[2]. Фиденяне заключили союз с этрусками из города Вейи, чего Тулл Гостилий стерпеть не мог, и царь отправился в поход вместе с войском Меттия. Однако диктатор Альбы-Лонги не осмелился открыто перейти на сторону противника, и лишь отошел со своими войсками в сторону. Нейтралитет Меттия не помог: римляне все равно победили, а Тулл Гостилий обвинил Меттия в измене и казнил его. Тело диктатора привязали к двум колесницам, кони рванули в разные стороны и разорвали Меттия пополам. Душа предателя раздвоилась при жизни – пусть и тело его будет раздвоено. Даже по тем жестоким временам казнь показалась чудовищной, и подражателей у Тулла Гостилия (как убеждает нас Тит Ливий) в римской истории не нашлось. Альбу-Лонгу разрушили, а все жители переселились в Рим как равноправные граждане. Численность римлян возросла, войско увеличилось, можно было начинать новую войну. На этот раз отправились воевать с сабинянами. Тулл Гостилий считал, что для здоровья молодых людей военная служба полезнее, чем сидение дома – мнение, до сих пор популярное среди генералов. Сабинян Тулл Гостилий разбил у Злодейского леса благодаря альбанской коннице.

Однако царствование Тулла Гостилия закончилось печально. После войны началась эпидемия, а среди народа – недовольство. Все стали вспоминать мудреца Нуму Помпилия. Вспомнил о нем и Тулл Гостилий, стал устраивать священнодействия, надеясь вымолить милость богов. Не получилось. По преданию, он неверно совершил положенные обряды, Юпитер разгневался и поразил царя молнией. Тулл Гостилий сгорел вместе со своим домом. Или недовольные римляне попросту его сожгли?

Род Юлиев из Альбы Лонги

Патрицианский род Юлиев, к которому принадлежал Гай Юлий Цезарь, переселился в Рим из Альбы Лонги, когда Тулл Гостилий завоевал Альбу Лонгу и сделал ее жителей римскими гражданами. Юлии утверждали, что ведут свой род от Энея, а тот, как говорит легенда, был сыном самой Венеры. Юлии, будучи родом небогатым и не слишком знаменитым, редко добивались высоких должностей, но свой культ, восходящий к богине Венере, берегли из года в год, из века в век. И не зря. Самый знаменитый римлянин, разрушивший в итоге здание республики, –Гай Юлий Цезарь – явился из этого совсем не знаменитого рода.

[1] Марк Туллий Цицерон. Здесь и далее см. Источники

[2]Фидены – латинский город на левом берегу Тибра, в 7,5 км от Рима.

Часть 1. Глава 4

Анк Марций

640-616гг. до н.э.

Анк Марций был внуком Нумы Помпилия, сыном его дочери. Новый царь решил подражать знаменитому деду. Первым делом из записей Нумы он извлек самые необходимые наставления, велел вырезать их на доске и вывесить для всеобщего чтения. На этом его мирные начинания и закончились. Дальше опять пошли войны. Однако, будучи потомком Нумы, Анк Марций начало войны обставил определенными обрядами и правилами. Чтобы война была «чистой и честной», – удивительные определения для войны. На этот раз войну объявили латинам. Был взят город Политорий, его население по установившейся традиции переселили в Рим. Анку Марцию принадлежит сомнительная честь основания тюрьмы (Carcer Mamertinus) у подножия Капитолия. Впрочем, Анк основал не только тюрьму, но и новый город: римские историки приписывают ему основание Остии – будущего порта в устье Тибра. В те времена в окрестностях Остии добывали соль.

Анк Марций царствовал двадцать четыре года. Умер он, когда сыновья его стали почти взрослыми. Опекуном по завещанию был назначен Тарквиний.

Обряд объявления войны

Фециалы были древнейшей жреческой коллегией, учрежденной Нумой Помпилием. В обязанность фециалов входило заключение мирных договоров с другими народами и их религиозное освящение, контроль за выполнением договоров, в случае нарушения другим народом договора предъявление претензий нарушителям и попытки решить дело миром.

(Согласно Титу Ливию, процедура объявления войны была введена Анком Марцием, согласно Плутарху – Нумой Помпилием).

«В обрядах, связанных с фециалами, мы наблюдаем массу элементов, восходящих к очень древним временам: это и кремень, и чистая трава, и обожженное деревянное копье. Да и само принесение клятв, по мнению Платона, свидетельствует о неразвитом обществе, о том его уровне, когда законы еще не стали всеобщим средством регулирования отношений»[1].

Процедура состояла из трех этапов:

1. Требование восстановление права. 2. Спустя тридцать дней римляне призывали богов в свидетели.

3. Еще через три дня после утверждения народом решения сената о начале военных действий происходило окончательное объявление войны. В конце церемонии фециал подходил к границе и бросал кизиловое копье на территорию противника в присутствии трех свидетелей. «Объявляю и приношу войну». В начале III века до н. э., когда границы отодвинулись от Города, перед храмом Беллоны отвели участок земли «противника», и теперь фециал бросал копье на эту условную вражескую территорию. Город, нарушивший священный договор о мире, уничтожался, как неугодный богам. Войны для Рима с введением института фециалов становились всегда справедливыми, одобренными богами.

В состав коллегии входило около 20 жрецов. Их избирали пожизненно из знатных семей. Как правило, этими жрецами становились мужчины, у которых уже имелись дети и еще был жив отец. Таким образом, фециалы связывали три поколения римской общины.

В состав коллегии входили:

Вербинарии – эти жрецы при заключении мирного договора для совершения ритуалов несли с собой «чистую траву», взятую из крепости на Капитолии. Трава с корнями олицетворяла Рим во время принесения клятвы верности.

Отцы-отряженные – их назначали по жребию вербинарии. От имени римского народа при заключении договора вербинарии давали клятву верности Юпитеру и приносили богу жертву, убивая кабанчика кремнёвым ножом.

Ораторы – жрецы, отвечающие за предъявление претензий к нарушителям международного права.

Фециалы были неприкосновенны, они выступали в качестве послов.

[1] «Жреческие коллегии в раннем Риме». Коллектив авторов.

Часть 1. Глава 5

Тарквиний Древний

616-578 гг. до н.э.

Прозвище «Древний», судя по всему, присвоено Луцию Тарквинию позже, чтобы не путать его с другим Тарквинием – Гордым. Есть версия, что наличие двух легендарных царей-этрусков в истории Рима – это память о завоевании Города этрусками. Но это только версия, подтверждений которой уже не найти. Да и свидетельств, что Рим был завоеван этрусками, тоже нет.

Согласно легенде Луций Тарквиний переселился в Рим, ища почестей, которые не мог получить в своем городе. Он был человеком богатым, легко свел знакомство с царем, и Анк Марций, как уже было сказано, назначил его по завещанию опекуном своих детей. Но опекун сам легко сделался царем. Народ он убедил речами, а более преданных сторонников приобрел, записав в сенат еще сто человек, которые с тех пор стали называться отцами младших родов.

Новый царь воевал с латинами и сабинянами. Сабинская война была не особенно успешной, но закончилась, в конце концов, расширением римской территории. После этого четвертый царь Рима занялся возведением стен, осушением болота и закладкой храма Юпитера Капитолийского. Тарквинию приписывают основание Большого Цирка (в долине между Авентином и Палатином). Поначалу в цирке естественными местами для зрителей служили склоны холмов, овальная арена была построена позднее. Ко времени правления Тарквиния относят начало проведения Великих или Римских игр. Первоначально их проводили по обету, а потом – приблизительно с 326 г. до н.э., но не позднее – ежегодно. Римские игры состояли из скачек и кулачных боев.

Тарквиний пал от рук убийц – якобы был зарублен пастухами по наущению сыновей Анка Марция, которые зачем-то ждали тридцать восемь лет, чтобы рассчитаться с узурпатором. Поскольку в момент воцарения Тарквиния им было лет 14-15, то в момент убийства – перевалило за пятьдесят. Версия, мягко говоря, не выдерживает критики.

Храм Юпитера Капитолийского

Сражаясь с сабинянами, Тарквиний Древний дал обет построить храм Юпитера на Капитолийском холме, но во время своего царствования успел лишь расчистить место и заложить фундамент на южной вершине Капитолийского холма. На северной вершине находилась крепость. Храм из туфа и дерева начал возводить Тарквиний Гордый, но опять же не успел завершить строительство и посвятить храм. Храм достроили и посвятили при первых консулах. Первая глиняная статуя Юпитера была создана этрусским скульптором из города Вейи. Она украшала храм вплоть до пожара в 83 г. до н.э. Новая статуя хрисоэлефантинная (то есть украшенная золотом и слоновой костью)была сделана в подражание Зевсу Олимпийскому Фидия. Храм множество раз горел, но каждый раз восстанавливался богаче прежнего. В V веке н.э. храм дважды ограбили вандалы, и наконец его разрушили христиане так, что было забыто само название. На его месте построили дворец, часть которого в XX веке снесли, чтобы найти лишь остатки фундамента главной святыни Древнего Рима.

Часть 1. Глава 6

Сервий Туллий – любовник Фортуны

578-534 гг. до н.э.

Ходили слухи, что Сервий Туллий был сыном рабыни, но каким-то образом получил свободу, что в принципе было нетрудно в те годы, и стал любимчиком Тарквиния Древнего и мужем его дочери. Такое счастливое вознесение из положения самого низкого к самому высокому породило легенду, что Сервий был любовником самой богини Фортуны, и вышеуказанная богиня забиралась через окно на свидание к бывшему рабу.

Как только Сервий узнал, что царь умирает от раны, сообразительный выскочка тут же объявил, что царь легко ранен, и правитель непременно выживет, но пока его обязанности будет исполнять он, Сервий Туллий. Новый царь оделся в трабею – царский плащ, окружил себя ликторами и принялся вершить дела. Когда же было объявлено, наконец, о смерти Тарквиния, Сервий уже утвердился у власти.

Имя «Сервий» свидетельствует о его рабском происхождении. (Servus означает раб).

Сервию Туллию приписывается введение ценза. Раз в пять лет все граждане Рима переписывались, в списках указывалось их имущество. В зависимости от степени богатства римлянину сообщали, в каких частях ему воевать и какое оружие приобретать. Но и права римлянина тоже зависели от размеров имущества: состоятельные теперь голосовали первыми. Богатый был отныне «равнее других» – по закону. Проходить ценз было обязательно: всем уклонившимся грозили оковы и смерть. Есть в списках – есть гражданин. Нет в списках – нет гражданина.

Римские стены и храм Фортуны

Считается, что Сервий Туллий заложил стену вокруг Города, расширив границы, обозначенные когда-то Ромулом. Остатки той стены, которую теперь называют стеной Сервия Туллия, относятся к IV веку до н. э. Скорее всего, т.н. стена Сервия Туллия была возведена после разграбления Рима галлами – ведь римляне не стали обороняться в городской черте, значит, стены либо были ненадежны, либо не достроены. Но есть свидетельства, что эта стена была построена на месте более древней. Удалось обнаружить остатки вала, относящиеся к временам царского периода. Позже Рим, разрастаясь, вышел за древние границы, но римляне уже считали себя в те времена непобедимыми и новых укреплений не строили. Та мощная стена, остатки которой сохранились до наших дней и двадцать метров которой рухнули весной 2001 г. из-за сильных дождей, была построена императором Аврелианом в 272 г до н.э., когда Рим уже не мог положиться на мощь своих легионов, а варвары терзали престарелую империю, проникая все глубже в ее пределы.

Сервий Туллий ввел в Риме культ Фортуны Примигении (Первородной), царь посвятил богине храм и святилище за Тибром на Портовой дороге, а затем построил храм на Бычьем рынке. Вместо статуи богини он поставил в этом храме свою позолоченную скульптуру.

У Фортуны было много спутников. Одной из них была Неизбежность. Она несла с собой железные гвозди, свинец и скрепляющие скобы, неумолимо соединяя все происходящее в единый поток событий и дел. Изменить что-либо было не под силу никому. Если Неизбежность вобьёт гвоздь в крышу какого-либо дома, то там поселится смерть и ужас. Были у Фортуны и более светлые спутники: Верность, Счастье и Добрый исход. Главный храм Фортуны находился на Марсовом поле. Богиня изображалась в виде молодой женщины, стоявшей на шаре или колесе с рогом изобилия в руках и с повязкой на глазах.

Центурии, трибы и курии

Все граждане Рима (но только мужчины) были приписаны к центуриям.

Шесть старых центурий [1] всадников избирались исключительно из патрицианских родов (Sex suffragia – шесть голосов), – они имели скорее политическое, нежели военное значение.

Далее следовали двенадцать новых всаднических центурий:

Центурии первого разряда – ценз более 100 000 ассов (80 центурий);

Центурии второго разряда – ценз 75 000 – 100 000 ассов (20 центурий);

Центурии третьего разряда – ценз 50 000 – 75 000 ассов (20 центурий);

Центурии четвертого разряда – ценз 25 000 – 50 000 ассов (20 центурий);

Центурии пятого разряда – ценз 11 000 – 25 000 ассов (30 центурий);

Шестой разряд – ценз менее 11 000 ассов, освобождался от воинской службы. Все вместе они составляли одну центурию.

Асс в древнее время представлял собой брусок меди весом один римский фунт (327,45 грамма) и ценился очень высоко. Потом он постепенно обесценивался, и, к примеру, во времена Цицерона четверть асса (квадрант) стал самой мелкой римской монетой.

Деление на трибы имело другой характер. Поначалу трибами называли родоплеменные подразделения, затем трибы превратились в территориальные округа. Наряду с четырьмя городскими трибами были учреждены и сельские. В коне концов триб стало тридцать пять, и количество их больше не увеличивалось. Новые члены приписывались к прежним трибам.

Курий было тридцать. В древние времена в одну трибу входило десять курий. Курии, имевшие общую землю и общие святыни и празднества, включали в себя лишь мужчин-воинов. По куриям проходил набор войск. В каждой курии был свой жрец-курион. Он заведовал культами курий. На эту должность избирался пожизненно человек старше пятидесяти лет. Во главе коллегии курионов стоял верховный курион. Вероятно, в курии входили только патриции. Постепенно курии утратили свое значение.

[1] Центурия – военно-политическая единица деления граждан, в более позднюю эпоху сохраняла значение войскового подразделения как часть легиона, когорты, манипула.

Часть 1. Глава 7

Глава 7. Тарквиний Гордый, седьмой, несчастливый царь Рима

534-510гг. до н.э.

Впрочем, в античности символическим числом считалось «8», а не «7».

Прозвище царя Superbus означает не только «гордый», но и «высокомерный».

Луций Тарквиний Гордый – скорее всего, внук Тарквиния Древнего (по другой версии – сын). Луций устроил переворот, сверг Сервия Туллия и убил. Римские историки изображают Тарквиния кровожадным тираном. Он даже не дал похоронить убитого царя – мол, и Ромул не удостоился погребения. Знатнейших сенаторов Тарквиний перебил, заранее видя в них заговорщиков, и спешно обзавелся телохранителями. В поредевший сенат никого не добавил: меньше сенаторов – меньше опасность для царя, так казалось Тарквинию. Судебные дела он вел сам, ни с кем не советуясь, вынося приговоры по своему усмотрению. Словом, типичный тиран, даже без каких-то своих, личных, кровавых странностей и причуд.

Во время войны с вольсками[1] Тарквиний захватил сорок талантов[2] серебра и на эти деньги начал строить храм Юпитера Капитолийского, пригласив мастеров из Этрурии. Простолюдины, вдобавок к военной службе, теперь должны были еще и трудиться на строительстве. С обязанностью строить храм народ как-то мирился. А вот рытье канала для стока нечистот и осушения форума было сочтено обязанностью рабской, повинность эта вызвала большое недовольство. Но вписывать в анналы историю, что народ восстал из-за тяжелых работ на строительство клоаки, было как-то неловко, так что поводом свержения Тарквиния послужила история с женой Луция Тарквиния Коллатина – Лукрецией, так говорят легенды, ставшие историей.

Деньги, захваченные в предыдущих войнах, кончились, нужны были новые на продолжение строительства, а, значит, новая война. Да и подданным надоело рытье канала и тяжелый труд – захотелось помахать мечами в поисках новой добычи. Ардея[3] среди соседей была городом самым богатым. Вот и решено было захватить Ардею. Но взять приступом город рутулов не удалось – пришлось перейти к долгой осаде.

Во время осады сыновьям Тарквиния заняться было нечем, разве что пировать с друзьями. Во время одной из таких пирушек у юного Секста Тарквиния, царского сына, родственник его Тарквиний Коллатин неосторожно начал хвастаться, какая прекрасная у него жена Лукреция: мол, и красива, и целомудренна, и трудолюбива. В общем – идеальная женщина по римским стандартам. Ему не верили, Коллатин горячился. Решено было отправиться по домам да проверить – в самом ли деле так хороша Лукреция, как утверждает под действием винным паров Коллатин, да заодно сравнить ее с другими женами.Молодые люди вскочили на коней и помчались сначала в Рим. Прибыли уже в сумерках. Царских невесток застали за пирушкой в кругу своих сверстниц. Ну что ж, молодые люди поехали дальше, в Коллацию[4], где жил Коллатин со своей супругой, проверить, чем занята добродетельная матрона. Лукреция пряла шерсть в кругу прислужниц, – занятие, означающее высшую добродетель у римских женщин. Коллатин, в восторге от такого поворота дела, пригласил сыновей Тарквиния к себе в дом. И тут Секст замыслил грязное дело – то ли желая посчитаться за проигранный спор, то ли красота Лукреции произвела на него, сильно подвыпившего, неизгладимое впечатление.

В эту ночь молодым людям пришлось вернуть в лагерь под Ардеей. Но уже через несколько дней Секст Тарквиний возвратился в Коллацию. Его приняли здесь как дорогого гостя, а ночью молодой наглец надругался над Лукрецией, после чего потихоньку вернулся лагерь. Он решил, что Лукреция, боясь позора, не решится рассказать о случившемся, и дело останется в тайне.

Но Секст просчитался. Обесчещенная женщина тут же послала за отцом в Рим (Спурий Лукреций был префектом Рима, то есть управлял Городом в отсутствие царя), а так же за мужем в лагерь, умоляя их приехать поскорее, и лучше всего – с друзьями. Спурий Лукреций прибыл вместе с Публием Валерием, Коллатин – с Луцием Юнием Брутом.

Лукреция в присутствии уважаемых людей рассказала о преступлении прошедшей ночи, а затем вонзила себе нож в сердце и упала мертвой на руки отца и мужа. Юний вырвал из раны нож и поклялся кровью Лукреции изгнать Тарквиния Гордого со всем семейством из Рима. Почему Брут? Почему не отец и не муж? Но то ли этот человек, прозванный тупицей, был не так уж туп, и тут же сообразил, как можно воспользоваться смертью несчастной женщины для решения политической задачи, то ли историки постарались как-то объяснить, почему во главе восставшего народа встал Брут, и вложили ему в десницу дымящийся от крови кинжал.

Так или иначе, но Брут стал вождем восстания.

Тело Лукреции вынесли на площадь, сбежался народ, Брут обратился к собравшимся с речью. Небольшой отряд оставили для охраны городка. Остальные под предводительством Брута поспешили в Рим. На форуме Брут произнес речь. Тут граждане вспомнили о царских преступлениях, о гордыне и высокомерии правителя, а главное – о трудовой повинности на стройках и на прокладке клоаки. Видимо, копание канала вызвало самый большой гнев. Народ быстро вооружился и направился в лагерь. Охранять Город остался Спурий Лукреций.

Тарквиний Гордый, узнав о мятеже, направился к Риму, а Брут окружным путем – к лагерю под Ардеей. Но Лукреций не отворил перед Тарквинием ворот: царю было объявлено, что отныне он – изгнанник. Тарквиний ушел в Цере[5], к этрускам, с двумя сыновьями. Царский сын Секст Тарквиний, чье преступление послужило поводом для изгнания, обосновался в Габии, где и был вскоре убит из мести старыми врагами (возмездие должно свершиться, как же иначе).

С 510 г. до н.э. власть в Риме перешла к народу.

Последний царь Тарквиний умер в 495 году до н.э. в изгнании.

***

Так закончилась эпоха царей. Как видно из приведенных дат, каждый правил довольно долго, так что не исключено, что где-то в сумерках истории затерялось два-три имени монархов. Но если не будет найдено какой-нибудь мраморной плиты с надписью на архаической латыни, где будет указано имя неизвестного царя, их так и останется семеро – легендарных правителей пока еще ничем не примечательного города-государства.

Сколько жителей проживало в Риме

Мэри Бирд указывает численность жителей Рима к началу V века 20-30 тысяч жителей и называет Рим очень маленьким городком. По меркам современного Лондона он, конечно, в то время был маленьким городком. Но в Лондоне в 1100 году проживало как раз 30 тысяч жителей. А в современных Риму Афинах – 75 тысяч. А значение Афин того времени трудно переоценить. Так что Рим был небольшим городом, но никак не маленьким городком по тем временам. В период расцвета империи Рим считался городом с миллионом жителей. Во времена Августа на территории империи проживало 70-90 миллионов человек (из них 30-40 в Европе, примерно 30 миллионов в Азии и около 20 – в Африке»[6].

Сивиллины книги

Согласно легенде, к Тарквинию Гордому явилась старуха-чужестранка и попросила у него триста золотых монет за девять книг пророчеств кумской Сивиллы. (У поздних авторов по ошибке упоминается Тарквиний Древний). Царь отнесся к старухе с презрением и даже не заглянул в свитки. Тогда Сивилла сожгла три книги, и потребовала у царя за оставшиеся шесть книг все те же триста золотых.Царь не стал с ней разговаривать. Ну что ж, Сивилла сожгла еще три книги, и последние три опять же предложила царю. И все за те же триста золотых. (В легенде фигурируют монеты более позднего времени). Но если Тарквиний не возьмет уцелевшие книги, то Сивилла их тоже уничтожит. Царь наконец-то соизволил заглянуть в свитки, был поражен, дал за них сто золотых и потребовал остальные.

«Больше нет, – отвечала Сивилла. – Сгорели».

Без вдохновения она свои сочинения не пишет. Но можно собрать в разных городах и селениях изречения Сивиллы и составить из них недостающие книги.

Так и поступили. Составили новые записи пророчеств и хранили их под охраной специальных жрецов. Сначала жрецов было только двое, с 367 г. до н.э. года – десять, а в 82-81 гг. до н.э. – их стало пятнадцать. Квиндецемвиры (коллегия пятнадцати) хранила книги на Капитолии, они же и толковали предсказания книг. В 83 г. до н.э. храм Юпитера, где хранились книги, сгорел, и свитки Сивиллы погибли. Однако собрание было восстановлено: опять разослали посольства по городам – одни в италийские города, другие в Эритры – город в Малой Азии. Сивиллины книги отныне хранились в храме Аполлона на Палатине. Книги просуществовали до конца IV века, когда были уничтожены христианами.

Книги не содержали прямых предсказаний. Их открывали по приказанию сената во время бедствий, войн, эпидемий или дурных предзнаменований, чтобы узнать, какими обрядами и жертвоприношениями можно отвратить гнев богов. По указанию Сивиллиных книг вводились культы новых божеств в Риме. Доступ к книгам имели только жрецы священнодействий – они сами переписывали пришедшие в ветхость записи. Одного из жрецов Тарквиний Гордый казнил как отцеубийцу за то, что тот позволил переписать некоторые оракулы для личного пользования. Квиндецемвиры сообщали не содержание свитков, а лишь свое толкование.

К примеру, именно благодаря Сивиллиным книгам в Риме появились такие иноземные культы как культ Эскулапа и Великой Матери Богов Кибелы.

[1] Вольски – древнее племя в Центральной Италии.

[2] Талант – самая крупная весовая и денежная единица античного мира, серебряный талант содержал 26,2 кг.

[3] Ардея – главный город рутулов, в 26 км от Рима. Рутулы – италийское племя, родственное латинам.

[4] Коллация – город в 7-8 км к востоку от Рима.

[5]Цере – этрусский город, примерно в 40 км от Рима.

[6] Майкл Грант. «Цивилизация Древнего Рима».

Часть 2. Республика. Глава 1.

Рождение республики – самый удивительный миф Рима

510 г. до н.э.

…различают три формы государственного устройства, из которых одна именуется царством, другая – аристократией, третья – демократией… несомненно, совершеннейшей формой надлежит признать таковую, в которой соединяются особенность всех трех форм, поименованных выше.

Полибий.

Некоторых читателей удивит название этой главы. Что такого удивительного в создании республики? Что такого мифического случилось две с половиной тысячи лет назад в маленьком городке на берегу Тибра? Ни грандиозных побед, ни великолепных строений. Нет, всего лишь была предложена политическая схема МОНАРХИЯ – АРИСТОКРАТИЯ – ДЕМОКРАТИЯ.

Утверждение, что монархия ведет к тирании, аристократия вырождается в олигархию, а демократия заканчивается анархией, стало трюизмом отнюдь не в наше время. Мысли о том, что соединение этих трех частей в единое целое – лучшая форма правления, можно найти у Полибия и Цицерона.

Вопрос упирается в то, как эту довольно сложную схему осуществить.

Римляне, создавая свою республику, справились с задачей.

Полибий, рассуждая о политической триаде, имеет в виду именно римскую форму правления. К этой схеме, изведав все прелести абсолютизма, так и не дождавшись справедливых и мудрых монархов, по прошествии многих веков вернулся наш мир. И ничего лучшего пока не придумали.

МОНАРХИЯ (президент, премьер-министр) – АРИСТОКРАТИЯ (верхняя палата парламента, сенат) – ДЕМОКРАТИЯ (нижняя палата парламента, палата представителей). Именно по этой схеме построены властные структуры современных демократических государств. Встречаются, разумеется, такие приятные дополнения как король, исполняющий церемониальные обязанности – если не штришок, то золотой орнамент на сложном здании государственной власти. Отцы-основатели Соединенных Штатов, создавая свою конституцию, предварительно проштудировали Полибия.

К сожалению, в наши дни мысль, что эта схема универсальна, еще не стала трюизмом.

Римская конструкция выглядела так: высшая (царская власть) перешла в Республике к двум консулам[1]. Оба консула имели равную власть, среди них не было ни первого, ни второго. Пребывая в Городе, они вершили суд. Обычно один занимался мирными делами, другой – воевал.Если консулы вместе отправлялись в поход, то командовали по очереди. Каждый мог опротестовать решение другого. Должность консула – выборная. Избирались консулы народным собранием.

Римская аристократия – это сенат, первоначально состоявший только из патрициев, куда впоследствии после долгой борьбы за свои права были допущены плебеи. Римский сенат не был выборным органом. Поначалу сенаторов назначал консул, затем – с 443 г. до н.э. – списки сенаторов составляли цензоры, в более позднее время в сенат попадали после занятия должности квестора[2]. Из списков сената цензоры могли исключить любого за недостойное поведение.

И, наконец, демократия – власть народа в прямом смысле этого слова, потому что решения принимались всеми гражданами в комициях (народном собрании). Большое значение имело, как проголосует первая призванная к голосованию центурия или триба, поскольку итоги объявлялись сразу после того как проголосовала первая центурия. Если большинство в центурии проголосовало за одну из кандидатур, то считалось, что вся центурия проголосовала «за». Аналогично считались голоса при голосовании по трибам.

В чрезвычайных обстоятельствах для выполнения определенной задачи консул мог назначить диктатора (но не более чем на полгода). Диктатор выбирал себе помощника – так называемого начальника конницы. Тогда высшая власть переходила к диктору. Диктатор избирался для выполнения конкретной задачи (например, провести выборы на будущий год или принять командование в случае гибели консулов). После выполнения задачи диктатор должен был сложить с себя полномочия, даже если положенные шесть месяцев не истекли.

Все граждане имели право апеллировать к народу. Однако в политической устройстве Рима не все было проработано и продумано. Эти недоработки сыграли в более поздние годы республики роковую роль: судебная власть не была отделена от законодательной и исполнительной – и сенат судил, и народ, и консулы звали в суд, и диктатор мог любого осудить и казнить[3], и народные трибуны имели право даже консула отправить в тюрьму. Не было в Риме и прокуроров. Любой гражданин мог выступить обвинителем. Во времена империи обвинители превратились в алчных и кровожадных доносчиков, и перед этим подлым племенем дрожали все. Но до тех лет еще далеко.

Четвертой власти в Риме не существовало. Зато было общественное мнение, нередко формировавшееся под воздействием пламенных речей народных трибунов, «абсолютное право которых соответствовало в римской демократии свободе печати в современных государствах».[4]

Коллегиальность – основной принцип римского управления. Никто ничего не решал в одиночку, за исключением тех случаев, когда власть на шесть месяцев получал диктатор.

После сложения с себя полномочий любой магистрат мог быть привлечен к суду. Бывшие консулы и бывшие диктаторы обязаны были отвечать за свои деяния. Звание сенатора не гарантировало судебной неприкосновенности.

Высшая государственная власть в Риме принадлежала только народу, народ как бы передавал на время высшую власть (империй) старшим магистратам посредством выборов или особым законом в куриатных комициях на определенный срок (чаще всего на год).

***

Итак, Брут добился изгнания Тарквиния Гордого. Кого же избрали консулами в тот знаменательный год, когда был изгнан Тарквиний? (510 г. до н.э.) Разумеется, Брута и избрали. Кого же еще. На пару с пострадавшим Луцием Тарквинием Коллатином.

Первым делом Брут, получив высшую верховную власть, заставил граждан присягнуть, что они никогда не потерпят в Риме царей. Потом пополнил сенат до трехсот человек, ибо сенат сильно поредел за годы тирании.

После чего Брут решил избавиться от Коллатина. Ведь он был родственником Тарквиниев. Вдруг Коллатин тоже возжаждет царской власти! На этом основании Брут предложил изгнать своего товарища по консульству из Города. Правда, тому было разрешено сохранить имущество. Коллатин был ошарашен, унижен, но сделать ничего не мог. Рассудив, что выбирать ему практически не из чего (второй вариант – это опять же изгнание, но уже без имущества) собрат Брута по должности собрал свое добро и отправился в городок Лавиний.

А Брут не унимался: в Риме еще оставалось немало родственников изгнанного царя. Консул добился, чтобы по решению сената народ изгнал всех, кто принадлежал к роду Тарквиниев. Демократия – это власть народа. И значит, она такова, каков народ, эту власть осуществляющий, не лучше и не хуже. Как любая власть она бывает очень несправедливой.

Вместо Коллатина консулом стал Публий Валерий.

Но от попыток реставрации монархии такое решение Рим не спасло. В Городе было достаточно людей, которым власть царя казалась если не более справедливой, то куда более удобной, чем республиканская. Изгнанному царю не так уж трудно было найти сторонников среди знати. Тем временем от Тарквиния Гордого в Рим прибыли послы – якобы требовать принадлежащие царю вещи. Сенат долго не мог решить этот вопрос. Собственность с одной стороны, надлежало отдать, но, с другой стороны, изгнанный монарх мог использовать возвращенные средства для организации похода на Рим. Однако и присвоить царское добро сенат не решался – слишком походило на грабеж. Пока сенаторы спорили, царские послы вербовали сторонников. Будучи людьми обстоятельными, и желая действовать наверняка, дабы обеспечить Тарквинию надежный успех, послы стали требовать от сторонников монархии письменных свидетельств преданности. И те – как неосмотрительно! – согласились такие письма к изгнаннику написать[5].

Участников заговора выдал раб. Среди заговорщиков были и взрослые сыновья консула Брута. Брут, не дрогнув, казнил сыновей. Да, именно так – «не дрогнув».

Вот как описывает Плутарх эту сцену: ликторы «схватили молодых людей, сорвали с них одежду, завели за спину руки и принялись сечь прутьями, и меж тем как остальные не в силах были на это смотреть, сам консул, говорят, не отвел взора в сторону, сострадание ни мало не смягчило гневного и сурового выражения его лица – тяжелым взглядом следил он за тем, как наказывают его детей, до тех пока ликторы, распластав их на земле, не отрубили им топорами головы».

Затем царское добро было отдано на разграбление римлянам, чтобы преступление сплотило республиканцев, и отныне все жители Города считались в глазах бывшего царя мятежниками, каждый стал врагом изгнанника.

Тарквиний, набрав среди этрусков войско, двинулся на Рим. Консулы выступили ему навстречу. Была жестокая битва, победа оказалась спорной, бесспорно одно – Брут погиб во время битвы, а Валерий объявил себя победителем.

Сенат в республиканском Риме

Сенат, созданный Ромулом как совещательный орган, в республиканское время приобрел важное значение.

Пополнение сената проводилось ежегодно консулами, а с 312 г. до н.э. – раз в пять лет особыми магистратами – цензорами. Цензоры получили право и на исключение сенаторов из списка.

В состав сената включались после окончания своей магистратуры консулы, преторы, эдилы, квесторы, а затем и народные трибуны. В начале республиканского периода сенаторами могли уже стать и представители плебейских родов. Но они не имели права проводить ауспиции, не могли быть интеррексами, не принимали участие в обсуждении вопросов повестки дня. Совещательная роль таких сенаторов сводилась лишь к праву подачи голосов за то или иное предложение. После принятия закона Огульния в 300 г. до н.э. плебеи получили доступ к жреческим коллегиям авгуров и понтификов, а значит, все сенаторы получили равные права.

В среде сенаторов были установлены ранги: первыми в списках сенаторов (в альбоме) стояли бывшие диктаторы, цензоры и консулы, затем преторы, эдилы, трибуны и квесторы. Последними значились сенаторы, не занимавшие прежде должностей. После реформы Суллы в сенат могли попасть только после получения должности квестора. Списки возглавлял принцепс сената – старейший и самый заслуженный человек. Старшинство имело значение при опросе мнений сенаторов по вопросам повестки дня заседания.

Сенат не обладал правом инициативы. Он собирался магистратами (консулами, преторами и, позднее, народными трибунами) и обсуждал только те вопросы, что ставил на обсуждение председательствующий. Однако сенатор имел право в своей речи говорить о чем угодно и затрагивать проблемы, далекие от озвученной повестки.

Заседания сената проводились либо в курии, либо в храмах, специально освященных для этой цели. Заседания начинались с восходом солнца, после проведения ауспиций. После захода солнца сенат заседать не мог.

При голосовании сенаторы имели право поддержать или нет обсуждаемое предложение. Воздерживаться никто не мог. Голосование проводилось открыто: приверженцы предложения собирались возле автора проекта, противники – на другой стороне. Принятое решение вступало в силу, если на него не налагали запрет народные трибуны. Решение редактировалось и записывалось назначенной для каждого случая сенатской комиссией, доводилось до сведения исполнителей и сдавалось квесторам в архив на хранение. Если на решение народными трибунами налагалось вето,такое постановление не имело силы закона и считалось лишь суждением сената.

Функции сената в период расцвета Римской республики сводились к утверждению законов, принятых центуриатными и трибутными комициями и утверждению магистратов. Сенат ведал вопросами безопасности государства, составлял государственный бюджет и вводил налоги, занимался управлением провинциями и переговорами с иностранными послами. Решение о строительстве храмов и введении новых культов также утверждали сенаторы. Сенат раздавал награды, назначал триумфы, давал гражданство, утверждал контракты на эксплуатацию лесов и рудников.

При возникновении внешней или внутренней опасности, сенат мог принять специальное решение. Произносилась формула: « Да примут консулы меры, чтобы государство не понесло никакого ущерба», после чего один из консулов назначал диктатора, а, когда должность диктатора была фактически упразднена, консулы сами получали чрезвычайные полномочия – высшую военную и судебную власть в Риме, вплоть до права казнить граждан без суда.

[1] Здесь и далее используется термин «консул», хотя в первые годы республики высшие должностные лица назывались преторами.

[2] Квестор – помощник консула в финансовых и судебных делах. Название должности происходит от слова «расследовать», «расспрашивать». Поначалу квесторов было двое, потом их число увеличивалось, в 82 г. до н.э. достигло 20.

[3] В силу своих экстраординарных полномочий.

[4] Г. Ферреро.

[5] Сильно напоминает эпизод из заговора Катилины, когда заговорщики дали письма вождям аллоброгов. Скорее всего, раб просто подслушал и донес на «заговорщиков». Письма в истории появились позднее, «для надежности».

Часть 2. Глава 2

Публикола, Гораций Коклес и Муций Сцевола

Не во власти царей, но во власти свободы находится римский народ.

Тит Ливий.

Итак, после гибели Брута Публий Валерий остался консулом в единственном числе и не торопился с избранием сотоварища. Естественно, что Валерия немедленно стали подозревать в стремлении к царской власти. К тому же он построил на холме богатый дом и свысока взирал на жителей Города. Однако, услышав эти обвинения, Валерий снес прежний дом и построил новый у подножия холма, гораздо скромнее предыдущего. Пока у Валерия не было товарища по должности, консул решил заняться законотворчеством, чтобы никто ему не мешал.

Валерий приказал вынуть топоры из ликторских связок, а связки опускать перед народом, когда консул входит в собрание. Валерий отменил налоги, основал казначейство и предложил народу выбрать двух квесторов (казначеев). Всеми этими действиями он снискал себе любовь народа и прозвище Публикола или Попликола (друг народа).

После проведения вышеперечисленных реформ Публикола занялся выборами. В товарищи ему избрали престарелого Лукреция, отца несчастной женщины, покончившей собой, но тот после стольких переживаний умер, и консулом был избран Марк Гораций.

Тем временем Тарквиний в Этрурии готовил новую войну.

Царь этрусского города Клузия Порсена внял уговорам изгнанного царя и двинулся с войском на Рим. В Риме началась паника, срочно послали за хлебом на случай осады к вольскам и в Кумы (город на территории Италии, основанный греками). Государство спешно ввело монополию на торговлю солью. Соль в те времена играла огромную роль – ведьв жарком климате мясо и рыба быстро портились.

А Порсена был уже близко. Этруски выбили караульных с Яникула (холм на правом берегу Тибра). Теперь этруски легко могли прорваться на Палатин и Капитолий через свайный мост. Римляне пытались обороняться, но, когда оба консула были ранены в сражении, римляне пали духом и пустились бежать. Только Гораций Коклес сначала с двумя друзьями, а потом один защищал мост, пока за его спиной ломали сваи, отрезая путь неприятелю. Когда мост разрушили, Коклес, как был в доспехах, бросился в Тибр и поплыл на римский берег. По одной версии он погиб в схватке, по другой – был ранен копьем в ягодицу и, наконец, по третьей – спасся целым и невредимым.

После отражения первого натиска Порсена перешел к осаде, разбив лагерь на берегу Тибра.

Положение было отчаянное. И тогда герой-одиночка решил спасти Рим. Юноша из знатной семьи Гай Муций решил убить Порсену. Однако он действовал отнюдь не безрассудно. Первым делом он явился в сенат и сообщил о своем плане, чтобы сограждане не убили его как перебежчика. Потом, спрятав под одеждой меч, он перебрался через Тибр и явился в лагерь этрусков. В тот день как раз происходила раздача денег войску, была толчея, большая неразбериха, рядом сидели царь и писец, оба почти в одинаковой одежде. Муций, хотя и понимал язык этрусков, никак не мог решить, кто есть кто, а спросить боялся. Он решил действовать наугад и убил писца. После чего попытался вырваться из лагеря, но был схвачен и приведен к царю. Порсена стал грозить пленнику пыткой – что еще может придумать царь? Но Муций, желая показать, что пыток не боится, подошел к жертвеннику, на котором пылал огонь, и держал правую руку над огнем до тех пор, пока царь самолично не оттащил юношу от жертвенника.

Пораженный храбростью римлянина (так гласит легенда) Порсена отпустил пленника, и с тех пор Гай Муций и его потомки носили прозвище Сцевола, что значит Левша. И если царь этрусков даровал ему жизнь, то римляне внаграду за подвиг пожаловали юному герою поле за Тибром.

Однако подвиг Сцеволы мало помог Риму. Город был взят (хотя почти все римские историографы пытаются замолчать этот факт). По договору с этрусками Рим выдал Порсене заложников, уступил часть земель и обязался употреблять железо только для плугов (!). Однако этруски решили продолжить войну, отправились дальше в Лаций, и осадили Арицию. Но осажденным пришла помощь из Кум, и этрускам пришлось убраться восвояси. Интересный факт: разбитые под Арицией войска этрусков вернулись не к себе, а в Рим, что лишний раз подтверждает, что римляне были стороной проигравшей.

Скорее всего, условия мирного договора никогда полностью не соблюдались Римом (особенно, насчет железа), ибо уже в 505 г. до н.э. римляне сообщает о победе над сабинянами – консулы отпраздновали триумф.

А консул Валерий Публикола умер в 503 г. до н.э., и на похороны ему собирали всем миром.

Триумф

По легенде, первое шествие, послужившее прообразом триумфа, устроил Ромул. Сначала триумф был частью искупительных обрядов – пролитая человеческая кровь оскверняла воина. Постепенно триумф из культовой церемонии превратился в светское шествие, хотя и заканчивался по-прежнему жертвоприношением.

В Риме, в черте городских стен, власть принадлежала гражданским лицам. Находиться вооруженной армии в пределах священного померия было запрещено. Полководец, прежде чем вступить в Город, должен был сложить с себя властные полномочия командующего. Победитель, ожидая триумфа вместе с войском, оставался за городской чертой и ждал решения сената. Если полководец все же возвращался в Город, то лишался права на триумф.

Считается, что первым из консулов триумф получил Публий Валерий Публикола, во время церемонии он въехал в Рим на квадриге. Триумф был честью не только для полководца, но и для его воинов, для всего народа.

Во времена республики триумф полководцу давал сенат по просьбе победителя. В случае, если сенат противодействовал, триумф полководцу-победителю имело право предоставить народное собрание. Триумф мог получить полководец, обладавший империем и связанным с ним правом ауспиций (предсказание будущего на основании наблюдений за поведением птиц), то есть диктатор, консул или претор, одержавший победу в войне. Во II веке до н.э. было принято решение, что для получения триумфа надо перебить не менее 5 000 врагов. Точное количество убитых полководец подтверждал клятвой, никакого независимого подсчета, разумеется, не велось. Триумфатор получал из храма Юпитера Капитолийского специальное облачение – тунику, расшитую золотыми пальмовыми ветвями и поверх – тогу, украшенную золотыми звездами. На ноги он надевал позолоченную обувь, а на голову лавровый венок. Лицом триумфатор был красен в прямом смысле слова – лицо покрывали киноварью,как у статуи Юпитера. В момент триумфа триумфатор отождествлялся с самим Юпитером: римляне считали, что боги даровали полководцу победу не за его личные заслуги, а как знак покровительства всему римскому народу.

Полководец ехал в запряженной четырьмя конями колеснице. С собой на колесницу триумфатор мог взять малолетних детей: пусть с детства мечтают о подобной чести для себя. Сзади на колеснице стоял государственный раб, он держал над триумфатором золотой венок Юпитера, взятый из храмовой сокровищницы Юпитера Капитолийского, и время от времени шептал на ухо: «Оглянись и помни, что ты – человек». Открывали шествие сенаторы и магистраты, потом шли воины, несущие добычу, изображения взятых городов и покоренных стран, иногда несли произведения искусства, чаще – драгоценную утварь. Далее следовала вереница быков с вызолоченными рогами – животные предназначались в жертву Юпитеру на Капитолии. За быками вели знатных пленников в оковах, (они, в отличие от быков, до Капитолия не доходили; их путь кончался у подножия Капитолийского холма – в тюрьме). После триумфа пленного царя или полководца, как правило, ждала казнь: вражеский полководец считался в глазах римлян преступником. Непосредственно перед колесницей шли одетые в пурпур ликторы в окружении музыкантов и певцов, вокруг колесницы теснились родственники в белых тогах, а за колесницей шествовали легаты (назначенные сенатом уполномоченные) и военные трибуны, и, наконец, войско триумфатора. Зрители вокруг кричали “О, триумф!”, а солдаты распевали язвительные песни – пусть гордость победителя не будет чрезмерной и не раздражит богов.

Маршрут триумфа был строго определен: торжественная процессия двигалась от Марсова поля через весь Город к храму Юпитера на Капитолии. В начале пути процессия проходила через триумфальные ворота, совершая обряд очищения.

На Капитолии триумфатор совершал жертвоприношение. Юпитеру посвящали часть добычи, золотую корону победителя и венок триумфатор возлагал к статуе Юпитера. Здесь же полководец слагал с себя триумфальные знаки отличия и возвращал одежду в храм. Первый день триумфа заканчивался пиром на Капитолии. Этот пир давался в честь и людей, и богов. Ведь триумфу боги радовались не меньше людей.

Потом еще несколько дней подряд устраивались пиры для воинов и граждан, солдатам раздавали подарки из военной добычи. Во времена правления Августа полководцы лишились возможности справлять триумф за свои победы – отныне триумфатором мог быть только сам император. Последним полководцем, не властелином Рима, которому удалось справить триумф, был Луций Корнелий Бальб в 19-м году до н.э. В 18-м году до н.э. Август распорядился выгравировать имена всех триумфаторов на мраморных досках – так называемые Триумфальные фасты, и тем самым «закрыл» список триумфаторов. Эти доски сохранились до наших дней.

Во времена императоров триумфальные зрелища растягивались уже не на дни, а на месяцы. Торжества в честь Дакийских побед Траяна продолжались сто двадцать три дня. Воинам были розданы из добычи богатые подарки. На этих праздниках истребили 11000 диких зверей. На аренах дрались 10 000 пар гладиаторов.

Последний триумф в Древнем Риме устраивался в 403 г. н.э. в честь победы Гонория и Стилихона над готским войском.

Часть 2. Глава 3

«Удаление» плебеев из Города.

Появление народных трибунов

494 – 493 гг. до н.э.

Так вот каков истории урок:

Меняется не сущность, только дата.

За Вольностью и Славой – дайте срок! –

Черед богатства, роскоши, разврата

И варварства. Но Римом все объято,

Он все познал, молился всем богам, Изведал все, что проклято иль свято…

Дж. Г. Байрон

Римская республика была государством людей отнюдь не равных.

Патриции заседали в сенате, патриции становились консулами, а во время голосования в комициях голоса патрициев были решающими. Плебеи, правда, тоже обладали правом голоса, да только голоса их мало что значили. Зато у них было право воевать и умирать за Рим.

Жизнь была довольно однообразной – провели зиму, посвятили мертвым малые дары, посеяли, пошли воевать. Вернулись с войны, собрали урожай, отпраздновали и победы, и уборку хлеба. Так и год прошел. Воевали поблизости от городских стен, что не отнимало много времени. Обычно кто-нибудь нападал на Рим: то эквы, то сабиняне, то вольски. Если никто не являлся из-за рубежей, римляне отправлялись воевать сами:мстить за «неразумные набеги», так что редкий год обходился без войны. Огорчительно, но не всегда побеждали: порой противник вытаптывал римский урожай, горели дома в окрестностях Города. Так что для многих и победы оказывались не особенно прибыльными. Однако ясно, что античные историки явно преувеличивали жестокость этих мелких сражений. Длились такие походы обычно недолго, порой всего несколько дней. Поскольку римляне чаще побеждали, чем их соседи, их потери в сражениях были не велики, население Города росло, несмотря на войны и периодические эпидемии (в войнах принимали участие все граждане, а не профессиональная армия).

Отметим еще одну особенность: сколько бы ни повторялся римлянами тезис «республика выше гражданина», жизнь солдат-граждан ценили. Консул мог угодить под суд за то, что во время сражения бросил без помощи один из отрядов. В случае больших потерь победа не радовала. Приведу цитату из Тита Ливия: «Он (консул) добыл победу, но отнюдь не бескровную. Гибель сограждан принесла больше горя, чем поражение врагов – радости». Однако чем больше рос Город, чем шире раскидывались его владения, чем более кровавыми становились сражения. А уж когда пришлось столкнуться с армией, хорошо обученной и профессиональной, когда действительно пошла схватка не на жизнь, а на смерть, то есть с Ганнибалом, тогда началась совсем другая война. И были другие потери.

Однако вернемся к нашему рассказу. За службу в армии денег в те годы римлянам не платили. Надеяться можно было лишь на добычу и на краткость кампании. Ну а если враг вытоптал твои посевы, угнал скот и сжег дом? Тогда выход был один: брать деньги взаймы у ростовщиков. Но с ростовщиками не всем удавалось расплатиться. Выходило так, что многие попадали в кабалу, оставаясь при этом римскими гражданами и – что самое важное – должны были идти на войну и сражаться за Рим, а, возвращаясь, попадали снова в подчинение к заимодавцам, под плети и в колодки. Власть имущих такое положение не смущало, зато терпение полусолдат-полурабов иссякло, и все они, как и большая часть плебеев, собрались на форуме, требуя у сената и консулов ответа. Консулами были Аппий Клавдий и Публий Сервилий (495 год до н.э.). Аппий Клавдий предлагал употребить власть, схватить одного-другого, в этом случае остальные сами успокоятся. Сервилий хотел действовать мягче, предлагал искать компромисс, но какой именно, и сам не знал. Но тут, как на зло, случилась очередная война. Сервилий предложил должникам, находившимся в кабале, вступить в армию и идти воевать, обещая полную свободу и прощение долгов. Народ кинулся записываться в армию, война прошла успешно. Но по возвращении данное слово Сервилий не сдержал, Аппий же демонстративно велел всех должников опять отдать в кабалу. Народ, быстро сообразив, что властям на них плевать, стал действовать иначе – должников отбивали у заимодавцев, а во время суда устраивали крики и дебош – дабы никто решения судей не слышал. Так прошел в раздорах целый год. «Неслыханная наглость черни», – возмущались сенаторы. Отговорки всегда находились: «протесты плебеев нарушают целостность государства»; для общего блага надо всем объединиться – и тот, кто закован в кандалы и получает свободу лишь на время, чтобы повоевать и получить новые раны, или даже сложит голову, и тем, кто заседает в сенате. А потом опять началась война – но никто не стал записываться в войска. Сенат собрался и принялся гадать, что делать. Поступило три предложения:

1) Публий Вергиний предлагал обсудить дела только тех, кому Сервий за службу в армии предлагал прощение (дать кое-что кое-кому).

2) Тит Ларций предлагал отменить долговое рабство вовсе (радикалы существуют во все времена).

3) Аппий Клавдий хотел навести порядок. Якобы вся смута не от бед, а от распущенности. «Распустились», – кричал Аппий Клавдий, – и эхо этого вопля гуляет по миру до сих пор.

В результате был избран диктатор Маний Валерий – брат Публиколы. Валерия уважали, плебеи записались в его войско, повоевали с эквами и вольсками, вернулись. Но опять никто не собирался прощать должников. Как видно, сенаторы надеялись, что такая шарманка будет вечной. Ну, тут даже диктатор Валерий разозлился, выступил в сенате с обличительной речью и досрочно сложил с себя полномочия, потому как данных обещаний выполнить не сумел. Плебеи возмутились. Сенаторы хотели вновь отправить их на войну. Но плебеи поступили по-своему и ушли из города на Авентин. (По другой версии – на Священную гору, находившуюся в 4-5 км к северо-востоку от Рима). Разбили там лагерь и отказывались возвращаться. Тактика получила название secessio (удаление). Так что тактику пассивного сопротивления изобрел отнюдь не Ганди.

Патрициям ничего не оставалось, как начать переговоры. Результатом этих переговоров стало введение должности двух народных трибунов.

Одним из тех, кто способствовал примирению плебеев и патрициев был новый консул 493 г. до н.э. Спурий Кассий.

Трибуны – защитники народа

Парадокс трибунов: их изображения в истории Рима зачастую похожи на карикатуры. Они все и трусы, и наглецы, и пекутся лишь о собственных интересах. Складывается впечатление, что демократический вождь может быть либо шутом, либо вором, иного ему не дано. Ибо он должен думать о благе народа, а о благе народа никто никогда не думает. Поэтому с одной стороны трибуны кричат о правах плебса, с другой – прикидывают, какую выгоду можно извлечь для себя.

Иное дело сенаторы: они пекутся о благе государства, прикрытие куда более солидное, с яркой позолотой.

Но потом происходит неожиданно метаморфоза: историк меняет свое мнение и начинает писать о плебеях с сочувствием, о патрициях – с гневом. Ну, все, дело дошло до триариев, как говорили римляне. Значит, царящая повсеместно несправедливость сделалась вопиющей. Именно в такой момента появлялся народный трибун-герой: легендарный Ицилий или исторический Гракх.

Народные трибуны представляли интересы плебеев и выбирались только из их числа. Дверь дома народного трибуна никогда не запиралась – чтобы любой мог обратиться к нему за помощью. Сначала трибунов было двое, потом – пятеро (с 471 г. до н.э.), потом – десять (с 457 г. до н.э.). Поначалу они оказывали только помощь плебсу, запрещая отдельные законы консулов и сената, накладывая на такие законы вето. Но вскоре они начали вмешиваться во все действия должностных лиц и накладывать вето на решения друг друга. Во время исполнения своих обязанностей (в течение года, на который они были избраны) народные трибуны обладали сакральной неприкосновенностью. Позднее они стали защищать интересы всей гражданской общины, но народным трибуном по-прежнему мог стать только плебей.

История Спурия Кассия, патриция и консула, благоволившего к плебеям

Консул 502, 493 и 486 гг. до н.э., Спурий Кассий в 493 г. до н.э. способствовал примирению плебеев и патрициев. Во время своего третьего консульства в 486 г. до н.э. он заключил мирный договор с герниками, у которых отобрали две трети земли. Кассий предложил разделить завоеванную землю между плебеями и латинскими союзниками. Просто так, решили патриции, такое предложение Кассий внести не мог, значит, сделал это с какой-то целью. Зачем же отдавать землю обратно герникам, если ее только что отобрали? Все ясно: Кассий заискивает перед плебеями и союзниками, мечтая о царской власти. Смерть ему! В 485 г. до н.э. Кассий был привлечен к суду и казнен. Но идея раздела земель между плебеями упала на благодатную почву. Началась 20-летняя «война» между патрициями и плебеями за претворение идей казненного Кассия.

Часть 2. Глава 4

Кориолан. Шекспировский сюжет

491 г. до н.э.

Но черни смрадной и непостоянной

Я льстить не в силах.

В. Шекспир

Отметим сразу: римский историк Тит Ливий, писавший во времена Августа, никогда не относился к плебсу с таким презрением, как гуманист конца XVI века Вильям Шекспир. За полных пятнадцать веков европейская история не сумела вернуть в сознание людей прежнего – римского – уважения к гражданину.

Смуты не ведут к процветанию – трюизм этот все же стоит повторять время от времени. Однако плебейскиесмуты были направлены против чудовищной несправедливости. Бунтовать – плохо, не бунтовать – нет сил. Пока плебеи с патрициями ссорились, урожай пропал, наступил голод. Пришлось закупать хлеб на стороне, а привозной хлеб был дорог. Все же власти окончательно не потеряли совесть и решили продавать зерно по низкой цене во избежание голода. И тут возмутился Кориолан. Был такой герой – историчность его сомнительна, но сама история драматична (недаром Шекспир выбрал этот сюжет для одной из своих пьес). Так вот: встал Гней Марций Кориолан, герой, взявший со своим небольшим отрядом город Кориолы, и возвестил: мы продадим плебеям хлеб по низкой цене, но пусть они откажутся от народных трибунов. Плебеев он всегда презирал, однако любил власть и даже пытался стать консулом, но не был избран. Его предложение можно рассматривать как месть за нелюбовь народа, за то, что «прокатили» на выборах. Однако, неясно, за что плебеям было любить Кориолана – ведь он сам их не любил и не уважал. Любила его, быть может, только орава сорвиголов, ходившая с ним во все походы. Предложение Кориолана не добавило ему народной любви. Плебеи возмутились, а Кориолана отправили в изгнание за подобное предложение.

Герой-патриций обиделся, отправился к вольскам и повел их войска против Рима. (Заметим в скобках – это практически единственный случай, когда римский аристократ воевал против своего родного Города на стороне иноземного врага). Кориолан действовал хитро: грабил земли плебеев и не трогал усадьбы патрициев, и вольскам не давал грабить. Эта тактика в Риме не осталась незамеченной. Патриции обвиняли народ в изгнании героя, плебеи – в сговоре патрициев с изгнанником.

Согласно Плутарху, народ был готов отменить приговор против Кориолана. Но патриции воспротивились: он пошел против Рима – не будет ему прощения! Тем временем Кориолан с большим отрядом разбил свой лагерь недалеко от Рима. Сенат сменил гнев на милость и отправил к Кориолану послов, которые предложили изгнаннику явиться на родину. Однако Кориолан стал требовать возвращения вольскам земли и признания за ними равных прав с другими латинами. Срок для обдумывания дал 30 дней. 30 дней Кориолан разорял союзников Рима, а потом вернулся. Сенат, однако, не торопился выполнить требования Кориолана и отправил к нему жрецов. Те не смогли убедить изгнанника оставить Город в покое.

Тогда женщины стали просить жену и мать Кориолана явиться к полководцу и уговорить гордеца пощадить Рим. Что не удалось сенату и жрецам, сделала мать Кориолана, вдова, в одиночку воспитавшая сына. Он ушел и увел войска. Однако возвращение к вольскам без договора с Римом не сулило ему ничего хорошего, и изгнанник вскоре был убит.

В благодарность за столь «удачно» проведенные переговоры на том месте, где лагерем стоял Кориолан и где произошло примирение, был возведен храм Женской Фортуны.

У Шекспира в трагедии Кориолана виновата прежде всего мать Гнея Марция – она воспитала в нем непомерное славолюбие, эта жажда славы его и сгубила. И, разумеется, народные трибуны в пьесе – совершенные мерзавцы.

Союз латинских городов и этрусское Двенадцатиградье

В союз двенадцати городов Этрурии входили Арреций, Волатерры, Кортона, Клузий, Ветулония, Рузеллы, Вольсинии, Вульчи, Тарквинии, Фалерии, Цере, Вейи. Последние данные о союзе этрусских государств относятся к IV в. до н.э.

Латинский союз 30 городов – религиозно-политическое объединение народов Лация. Главную роль в начале там играли Тускул и Ариция. Рим вошел в этот союз при Тарквинии Гордом, но вышел из него на время после изгнания царя. Число входящих в союз городов менялось. В конце существования союза – в 338 г. до н.э. – городов в союзе осталось всего 13.

В Латинский союз входили: Тускул, Ариция, Ланувий, Лаврент, Кора, Тибур, Пренеста, Бовиллы, Габии, Лабики, Корбион, Пед, Канузий, Скапция, Номент, Теллена, Кориолы, а также Норба, Велитры, Сигния, Ардея, Церцеи, Сатрик, Сетия. Возможно, в составе Латинского союза были и другие города.

Часть 2. Глава 5

Триста Фабиев – 300 римских спартанцев

477 г. до н.э.

Но тех людей железных

Давно уж нет.

Дж. Г. Байрон

С 485 по 479 гг. до н.э.кто-нибудь из рода Фабиев непременно был консулом. Возможно, кому-то из патрициев это не нравилось, возможно, кто-то считал, что этот вообразил о себя лучше других. Знатные римские семьи не терпели, когда-то кто-то один возвышался над другими, выбивался из ряда.

В 479 г. до н.э. консул Цезон Фабий предложил разделить захваченную землю между патрициями и плебеями поровну. Предложение, более подходящее для народного трибуна, нежели для консула. Сенат отказал – он всегда отвечал отказом на подобные предложения. Отцы-сенаторы заявили, что Цезон Фабий ищет у народа дешевой популярности. Подобные обвинения – первый шаг в цепочке, ведущей к обвинению в посягательстве на царскую власть. К тому же после одного из кровопролитных сражений патриции взяли к себе в дома раненых плебеев на лечение. И больше всего раненых оказалось в домах Фабиев. Плебеи восхваляли их, но вряд ли их восторг разделяли остальные патриции.

Тит Ливий пишет, что род Фабиев в количестве 306 человек вызвался охранять границы с Вейями и защищать римские земли от набегов соседей – этрусков из города Вейи. Куда правдоподобнее кажется версия, что Фабии вынуждены были покинуть Город в результате распрей между ними и другими патрициями. Представленный как добровольный после их гибели уход, скорее всего был вынужденным. Вышли они из Города по улице, получившей название после их гибели Несчастливой, через арку Карментальских ворот, добрались до реки Кремеры – притока Тибра, у впадения Кремеры в Тибр стоял город Фидены. Из Фиден вейяне вели боевые действия против римлян. Здесь построили свои укрепления Фабии для несения пограничной службы. Поскольку государства жалованья им не платило, пограничники жили тем, что добудут, – разоряли близлежащие поля соседей и угоняли скот, стараясь по мере сил охранять римские посевы. Постепенно уверившись в своей безнаказанности, они удалились слишком далеко от своих укреплений в погоне за большим и упитанным стадом и не заметили, что это умело подстроенная ловушка. Тут этруски и напали на бравых «пограничников». Фабии заняли круговую оборону, но их было слишком мало, чтобы отражать нападения врагов. Потому Фабии построились клином и попытались прорваться к своим укреплениям. Им почти удалось добраться до ближайшего холма, где можно было занять выгодную позицию для обороны, но этруски их опередили. И Фабии все погибли вместе со своими клиентами.

Уцелел лишь один, видимо, не принимавший участия в битве. Только в 467 г. до н.э., десять лет спустя после злополучного сражения, мы находим имя Квинта Фабия в консульских фастах[1].

Решение начать войну

Сенат лишь предлагал свои рекомендации о начале войны, а последнее слово было за народным собранием. То есть сам народ (разумеется, только граждане, и только взрослые мужчины) решали: быть войне! Обычно ответ был положительным. Сами решали – воевать. Сами шли на войну.

[1] Фасты – первоначально название дней, считавшимися благоприятными для ведения государственных дел; позднее – название римского календаря; в данном случае – название списков высших должностных лиц, жрецов, триумфаторов, составлявшихся жрецами-понтификами по годам .

Часть 2. Глава 6

Закон XII таблиц, или беззаконие законодателей

462 – 449 гг. до н.э.

Итак, ей смерть – единственный исход!

В. Шекспир.

В 462 г. до н.э. народный трибун Гай Терентилий Гарса предложил принять закон об избрании пяти уполномоченных для составления законов.

Какое здравое предложение! Думаете, оно было встречено с восторгом? Как бы не так! Консулы пришли в ярость, сенаторы закричали: угроза государству, гибельный путь! Сколько лет старались плебеи добиться кодификации законов, и какие препоны встречали со стороны власть имущих! Из года в год в Риме вспыхивают беспорядки и смуты, из года в год сенаторы упрямо твердили «нет». Отказ от частицы собственной власти казался им крушением всего государства. Народные трибуны всегда «непатриоты», они не думают о величии Рима. Зато какие «патриоты» сенаторы и патриции, всеми силами наводящие порядок. Их «патриотизм» заключался обычно в том, чтобы как можно дольше продержать легионы на войне, дабы плебеи не успели принять свой закон. Наконец в спорах изнемогли и те и другие. В 456 г. до н.э. дело сдвинулось с мертвой точки. Решено было отправить в Грецию послов – переписать знаменитые законы Солона, чтобы взять их за основу.

Спустя четыре года послы возвратились со списками аттических законов. Были выбраны децемвиры (коллегия из десяти человек) для написания законов римских. И среди них Аппий Клавдий, самый молодой из законодателей. После избрания децемвиров к ним перешла практически абсолютная сласть: не стало ни консулов, ни трибунов, запрещено было обжаловать приговоры децемвиров перед народом – роковая ошибка, за которую пришлось заплатить. Перед соблазном неограниченной власти никто устоять не может. Так в 451 г. до н.э. фактически переменилась власть в Риме.

Первый год, однако, все шло как будто гладко. Децемвиры вели себя сдержанно, дела решали справедливо, уважали решения друг друга. Написано было 10 таблиц законов и предложены народу для обсуждения и внесения поправок, дабы потом утвердить их в народном собрании. Но тут выяснилось, что законов мало, надо бы добавить еще пару таблиц, а для этого хорошо бы избрать десять децемвиров еще на один год. Аппий Клавдий сделал все, чтобы самому оказаться выбранным на второй срок, да еще протащить с собой своих друзей и родственников, людей не самых достойных.

Второй год «законотворчества» в корне отличался от первого. Децемвиры вошли во вкус и занялись самоуправством. «Разбирательству подвергались люди, а не дела», – пишет Тит Ливий.

Многих казнили, а имущество раздали прежде всего союзникам децемвиров из числа молодых патрициев. Патриции втайне радовались: ну как, плебеи, вы жаждали свободы и справедливых законов? Ну и получили тиранию вместо свободы – в другой раз не станете бунтовать. Тактика знакомая до боли: любой самоуправец, любой начальничек прибегает к ней, едва кто-то возмутится его действиями.

Две дополнительные таблицы были тем временем составлены, пора бы принимать законы в центуриях, а децемвирам – слагать с себя полномочия и объявлять выборы консулов, возвращать власть трибунов. Но прошел год, наступили майские иды[1] – в те годы консулы вступали в должность именно в этот день, – а новых консулов так и не выбрали. При этом полномочия децемвиров кончились, они стали частными людьми. Однако «законодатели» не собирались отказываться от власти. Но тут подоспела война с сабинянами и эквами – это обязательное меню в политическом рационе Рима. Прежде римляне отправили бы обоих консулов на войну: один пошел бы воевать с сабинянами, другой – с эквами. А тут было неясно, кому командовать войсками. И главное: кто будет проводить набор войска? Скрепя сердце децемвиры собрали сенат, которым пренебрегали целый год. В первый день в курию никто не явился, но на второй сенаторы все же пришли. Хотя по закону у децемвиров не было полномочий назначать заседание,большинство сенаторов подчинилось им. Но не все сенаторы были безгласны: Марк Гораций Барбат и Луций Валерий Потит возмутились: мол, царя не хотели терпеть, так с какой стати терпеть децемвиров? Валерий даже пригрозил обратиться к народу (а кто еще мог защитить?). Децемвиров выбрали сочинять законы, а они присвоили себе власть! – возмущались противники Клавдия и его сторонников.

Однако Валерий и Гораций оказались в меньшинстве. Сенаторы надеялись, что децемвиры упразднят народных трибунов – постоянную головную боль патрициев, ну а консульскую власть нобили как-нибудь себе вернут. Пока что пусть децемвиры командуют. И сенаторы дали разрешение набирать войско.

«Законодатели» отправились воевать, но не все – Аппий Клавдий остался в Городе. Надо сказать, что из децемвиров получились неважные полководцы, прежде всего потому, что подчиненные их ненавидели. Сражения и с эквами, и с сабинянами они проиграли. И все, что сумели сделать, это убить одного из вожаков плебеев Луция Сикция Дендата. Он был послан в разведку, а вслед ему отправился отряд убийц. Но Сикций был человек богатырской силы и, прежде чем погибнуть, уложил несколько человек. Тело его вскоре нашли, причем в доспехах, а вокруг лежали тела римлян. И ни одного трупа противника. Если бы Сикция убили сабиняне, они бы непременно сняли доспехи. Так что стало сразу ясно, чьих рук это дело.

А тем временем Аппий Клавдий вершил дела в Риме. Децемвиру приглянулась девушка-плебейка, дочь прославленного центуриона Вергиния. И, к тому же невеста бывшего народного трибуна Ицилия[2]. Увести к себе силой Аппий ее не мог – такого беззакония никто бы не потерпел. Тогда он придумал занятную историю, будто дочь центуриона Вергинию вовсе не дочь, а была украдена у рабыни, и, следовательно, по своему положению рабыня, и должна быть возвращена хозяину своей настоящей матери, а именно клиенту самого Аппия – Марку Клавдию. Удивительное это вранье придумал сам Аппий и озвучил соответственно Марк. Отец девушки был в войсках, но вмешались ее жених и дядя, и дело чуть не дошло до драки. Наконец, Аппий, видя, что Ицилий готов на все, но девушку ему не отдаст, объявил, что откладывает рассмотрение дела на завтра. И потребовал, чтобы Вергиний явился в суд. А если не прибудет, тем хуже для него. Ицилий тут же послал своего младшего брата за отцом девушки, но и Клавдий тоже послал гонца к друзьям своим децемвирам с просьбой не отпускать Вергиния из войска. Но гонец Аппия опоздал: Вергиний, получив известие, тут же помчался в Город. Однако присутствие отца не помогло справедливому решению дела. Клиент Марк Клавдий стоял на своем, Аппий же готов был утвердить приговор в его пользу. К тому же Вергиния обвиняли в тяжком преступлении: краже ребенка. Тогда центурион подбежал к мясной лавке, схватил с прилавка нож (лавки были тут же рядом, на форуме) и вонзил нож в сердце дочери. Другого выбора у него не было: уступить Аппию – значит обречь свою дочь на жизнь рабыни и позор. Пусть его девочка лучше умрет, чем будет служить похоти Клавдия. Позор для римлянина был страшнее смерти.

Больше всех происходящим был поражен Ицилий. В прошлом народный трибун, он возмутился громче всех. Аппий велел арестовать его – не тут-то было! Ицилия окружила толпа, а к толпе присоединились сенаторы Луций Валерий и Марк Гораций. Наконец все вспомнили, что Аппий Клавдий, вообще говоря, теперь – частное лицо. А уж защититься от частного лица они сумеют! Ликторы, посланные Аппием, пытались пробиться сквозь толпу, но толпа разломала их фасции. Аппий пал духом и, как всегда, обратился к сенату. Сенат попытался дело замять и послал сенаторов в лагерь с приказом децемвирам не допустить восстания в войске. Но Вергиний их опередил. В армии уже знали о «правосудии» Аппия, плебеи возмутились, снялись с лагеря и явились на Авентин, основав лагерь на холме. Это была вторая сецессия (удаление) плебеев.

Дело кончилось тем, что взбунтовалось и второе войско, практически все плебеи покинули Город. Сенаторам ничего не оставалось, как послать послов к плебеям. Послами, само собой, стали Гораций и Валерий – ни с кем другим плебеи не хотели говорить.

В результате этих переговоров, власть народных трибунов была возвращена, законы XII таблиц приняты, а децемвиры отправлены в отставку. Аппий Клавдий покончил с собой.

Народными трибунами стали Вергиний и Ицилий.

Консулами же были избраны Луций Валерий и Марк Гораций. Они не только восстановили прежние права народных трибунов, но и упрочили их положение, введя ряд новых законов, в том числе, приравняв плебисцит к закону[3].

Единственное, что смогли придумать сенаторы – это отказать консулам в триумфе за победу в очередной войне – мелкая месть за принуждение к уступкам плебеям. Но из этого ничего не вышло. Народный трибун Ицилий предложил внести этот вопрос в народное собрание. Сенаторы пытались возражать: мол, только сенат дарует победителю триумф. Но Ицилий настоял на своем, и впервые триумф был дарован народным собранием.

Две истории – изгнание царей и свержение власти децемвиров, несомненно, схожи. Некоторые историки считают «женские» эпизоды позднейшим вымыслом. Якобы эти сцены переписаны в римские анналы из греческих трагедий. Не будем так уж унижать римлян – что же, не испытывали они никаких страстей? А если были они такими черствыми людьми, то зачем тогда переписывать в исторические труды отрывки греческих трагедий? Подобные вставки не будут пользоваться успехом у тех, кто любит только деньги и власть. Возможно, история с девицей была одна – либо Лукреция подлинна, либо Вергиния. В процессе творчества произошло, так сказать удвоение. Бывает. Но какая из них подлинная? Теперь уже не установить истину. Спору нет, в истории Лукреции много театрального – чего стоит угроза Секста Тарквиния убить раба и бросить его в постель Лукреции, обвинив ту в грязном прелюбодеянии – именно эта угроза и сломила добродетель Лукреции. Публичное самоубийство, клятва Брута – все эти подробности в самом деле отдают театром. В то же время в истории Вергинии есть подробности, которые кажутся очень жизненными: попытка объявить ее рабыней, воспользовавшись лживыми показаниями клиента, колебания Аппия Клавдия, не решившегося захватить девушку, после того как жених и отец дали отпор. С другой стороны имя Лукреции стало нарицательным, ее история более известна. Впрочем, любые наши рассуждения – только гипотезы. Давайте поверим римлянам, что у них были свои Ромео и Джульетта, но только сюжет трагедии был истинно римский – на фоне политической борьбы на форуме.

Законы XII таблиц: Маленький шаг Рима – огромный шаг человечества

Законы были собраны и опубликованы: выбиты на медных досках и выставлены для всех на обозрение.

«Это на первый взгляд незначительное событие стало эпохальным с точки зрения истории Рима и всего остального человечества; было осуществлено первое оформление в письменной форме той правовой структуры, которая явилась самым выдающимся римским достижением и величайшим вкладом в развитие цивилизации».[4]

Так было положено начало одному из главных достижения Рима – созданию римского права.

До нашего времени законы XII таблиц не дошли. Текст приблизительно и не полностью восстановлен по цитатам в различных литературных источниках.

[1] 15 мая. Иды – название 15-го (в марте, мае, июле, октябре) или 13-го дня (в остальных месяцах) римского календаря.

[2]Из рода Ицилиев вышло немало народных трибунов.

[3]Плебисцит – постановление, принимаемое плебеями на своих собраниях. Закон – то, что постановил народ, то есть все римские граждане, квириты.

[4] В. Дюрант

Часть 2. Глава 7

Цинциннат

Трудно, защищая свою свободу, соблюсти меру, пока под видом сохранения равенства кто-то хочет возвыситься, чтоб угнетать другого, пока люди пугают других, чтоб не бояться самим, пока, отражая обиду, мы причиняем ее другим, как будто этот выбор между насилием и страданием неизбежен.

Тит Ливий.

История Цинцинната, отрывочная и довольно смутная, но все же стоит остановиться на ней. Ибо первая ее часть нашла отражение во всех учебных пособиях под названием «Римская доблесть», а вторую часть почему-то историки обходят стороной. То ли им неловко, то ли...

У патриция Луция Квинкция, прозванного Цинциннатом, имелся сын Цезон – изрядный наглец и повеса. Во время ссоры патрициев с плебеями он кричал громче всех, чтоплебеи зарвались и их надо поставить на место. У предложения народного трибуна Гарсы (см. начало предыдущей главы) не было более яростного противника, чем этот юный Цезон. Однако, когда бывший народный трибун Марк Вольсций заявил, что Цезон во время драки убил старшего брата Вольсция, Цезон удалился в изгнание в Этрурию, а отец его Цинциннат, лишившись большей части имущества, довольно долго жил, точно в ссылке, в заброшенной лачуге за Тибром, обрабатывая свои четыре югера земли[1]. Цезон сгинул где-то в изгнании – в Рим он больше не вернулся, хотя мнение на счет него вскоре переменилось. Три другие сына Цинцинната жили в Городе.

Тем временем настал 458 год до н.э. Оба консула отправились на войну. Один – с сабинянами. Другой – с эквами. Один из консулов – Луций Минуций – должен был сражаться с эквами, но не осмелился выйти в поле и решил отсидеться в укрепленном лагере. Эквы тут же его осадили. Другой консул прийти ему на помощь не мог, поэтому было решено выбрать диктатором Цинцинната.

Цинциннат работал в поле, когда явились послы сената. Отерев пот и пыль с лица, он нарядился в тогу (только в таком виде можно было выслушать послание сената!) и с удивлением узнал, что выбран диктатором. Он спешно собрался и отправился в Рим. Плебеи не ждали для себя от нового диктатора ничего хорошего. На другой день Цинциннат назначил начальника конницы и велел всем мужчинам призывного возраста собраться на Марсовом поле до захода солнца, имея при себе запас продуктов на пять дней и двенадцать кольев. Тут же они выступили в поход и к полуночи достигли того места, где в своем лагере был осажден эквами консул. Первым делом он окружил эквов насыпью с частоколом, а на рассвете пошел в атаку. Оказавшись между двух огней, эквы сдались.

Эквов отпустили, но перед тем провели всех под ярмом – позорный обряд над потерпевшими поражение воинами. Ярмо делалось из трех копий следующим образом: два копья втыкались в землю, а третье служило перекладиной.

Вернувшись после победы в Рим, Цинциннат сложил с себя полномочия через 16 дней после назначения, хотя полномочия даны были ему на шесть месяцев.

Однако за эти 16 дней он успел сделать еще одно дело: осудить за лжесвидетельство Марка Вольсция – того самого, который обвинил когда-то его сына Цезона. Марк Вольсций удалился в изгнание, как когда-то это сделал Цезон.

Прошло почти 20 лет.

Бывший децемвир второго созыва Луций Минуций Эсквилин Авгурин, тот самый консул, которого выручал когда-то Цинциннат из окружения, во время голода 440–439 гг. до н.э. ведал продовольственным снабжением Рима. Но за целый год улучшения в снабжении Города не произошло. Видимо, бывший децемвир не столько заботился о решении вопроса, сколько о том, чтобы его нерешение шло на пользу лично ему, Минуцию. Хлеба он практически не закупил (привез немного из Этрурии – и только), зато принялся распределять остатки продовольствия, заставляя всех объявлять о своих запасах и продавать излишки сверх положенного на месяц, прежде всего, урезая паек рабов. Такие меры обычно приводили к еще большему голоду, что и произошло. Во всех неудачах Минуций обвинял хлеботорговцев. Тем временем богатый плебей Спурий Мелий закупил за границей много зерна и принялся продавать его на рынке так дешево, что цены на хлеб упали. Этот Спурий Мелий никаких должностей не занимал. Будучи плебеем, он мог претендовать только на должность народного трибуна – о чем, видимо, он и мечтал.(Тит Ливий, чтобы принизить Спурия Мелия заявляет, что он на эту должность никак не мог надеяться, никак не обосновывая такой вывод). Минуций был задет за живое. Да и карман его пострадал изрядно – ведь цены на хлеб падали с каждым днем. Минуций заявил в сенате, что у него есть доказательства того, что Спурий Мелий стремится к царской власти. Когда дело обсуждалось в сенате, консул заявил, что не может, даже если бы и захотел, «свершить возмездие», опасаясь, что Мелий обратится с апелляцией к народу.

Сенаторы думали недолго. Вспомнили вдруг о Цинциннате. Призвали старика и сделали диктатором. Как и полагалось по закону, тот назначил начальника конницы – Сервилия Агалу.

А «заговорщик» Спурий Мелий и его друзья недоумевали, зачем это, из-за какой напасти назначен диктатор: нет ни войны, ни какой другой опасности для Рима, и с голодом, к тому же, совладали.У настоящих заговорщиков наверняка бы появились подозрения. На следующий день начальник конницы явился к Спурию Мелию и объявил тому, что хлеботорговца желает видеть диктатор. Тут только Мелия осенило, и он догадался, в чем дело. Попытался ускользнуть – не тут-то было. Служитель Сервилия Агалы схватил его и потащил из дома. На улице Мелий стал вопить, что ни в чем не виноват, что патриции замыслили рассчитаться с ним за помощь, оказанную народу. Мелию удалось вырваться, и он побежал. Но Сервилий Агала нагнал беглеца и зарубил.

«Честь и хватал тебе, Гай Сервилий, за спасение государства!» – воскликнул диктатор.

Толпе же объявили, что Мелий был казнен справедливо. Пусть он и не составлял никакого заговора, зато пытался бежать от начальника конницы. А это, в момент объявления диктатуры, само по себе уже преступление. Мертвый Мелий оправдаться не мог, посмертно его обвинили в заговоре, дом его было приказано разрушить.

А что же Минуций? Все его проблемы были решены. Он купил конфискованный хлебный склад Мелия и стал продавать хлеб еще дешевле – по одному ассу за модий[2], видимо невеликую цену дал он за конфискованные припасы. После этого он приобрел любовь сената, а народ успокоил, и ему была поставлена колонна со статуей. На монетах 129 и 114 года до н.э., выпущенных потомками этого Минуция, изображена колонна со статуей Минуция с пшеничными колосьями у подножия.

Тит Ливий, излагая историю Минуция и Мелия, делает вид, что верит, будто бедняга Мелий пытался стать царем (как он мог это сделать, правда, не объясняет) и превозносит Минуция за удачно проведенную акцию.

Такова была вторая диктатура Цинцинната.

Надо лишь добавить, что Сервилий Агала позже был осужден народным собранием и отправился в изгнание. Он – предок Марка Юния Брута, убийцы Цезаря, по матери.

Закон Канулея 445 г. до н.э.

Закон Канулея разрешил споры между патрициями и плебеями. Сенат отчаянно сопротивлялся: римский мир рухнет, если позволят такое! Плебей не может быть допущен к ауспициям, потому и консулом ему нельзя быть, потому нельзя жениться плебеям на патрицианках и наоборот: ведь у каждой семьи был свой собственный культ. Такое заявление привело плебеев в ярость: что же получается? Неужели боги гнушаются плебеями?! В результате долгих споров сенат уступил, и браки были разрешены.

Кроме того, сенат пошел еще на одну на уступку: доступ к консульской должности плебеям по-прежнему был закрыт, но разрешено было вместо консулов выбирать военных трибунов с консульской властью, и на эту должность плебеи могли претендовать.

Такие выборы проводились с 445 по 367 г.г. до н.э. Выбирались в зависимости от обстоятельств то консулы, то военные трибуны с консульской властью.

[1]Югер – единица измерения площади, участок, равный примерно 0,25 га.

[2] Модий – мера сыпучих тел, равная 8,754 л.

Часть 2. Глава 8

Дело о земле Ардеи

Ардея – главный город рутулов, находилась в 26 километрах от Рима недалеко от моря. Рутулы – италийское племя, родственное латинам, испытывали сильное влияние этрусков. Тарквиний Гордый осаждал Ардею незадолго до несчастливого своего изгнания. Во времена Тарквиния Ардея была одним из самых богатых городов. И, разумеется, богатства рутулов привлекали римского правителя.

В 446 г. до н.э. ардеяне и арицийцы, после долгих и изнурительных войн друг с другом из-за спорных земель попросили римский народ их рассудить. Консулы созвали народ для решения дела. Выслушали свидетелей обеих сторон, и уже собрались начать голосование, но тут старый плебей Публий Скаптий попросил слова. Консулы не хотели давать ему говорить, однако народные трибуны настояли на обратном. В результате Скаптию разрешили выступить. И поведал старик следующее: земля эта принадлежит не ардеянам и не арицийцам, а римлянам. Вот так. (Ариция – город, где войска Ларса Порсены потерпели поражение в 508 г. до н.э.).

Консулы возмутились: где ж это видано, чтобы судья по спорному делу в свою пользу решал дело, себе присуждал спорную вещь. И какова польза от такого решения? После такого приговора союзники не захотят иметь дела с Римом. Да и доброе имя Рима само по себе дорого стоит! Но предложение Скаптия так понравилось народу, что созванные трибы объявили спорную землю собственностью Рима.

На следующий год Ардея отказалась от союза с Римом. Потом, уже в 444 г. до н.э. в Рим приезжали послы Ардеи, просили пересмотреть приговор, обещая взамен преданность, но ничего не добились: сенат не мог отменить решение народа.

Вскоре начался раздор между патрициями и плебеями Ардеи. Дело дошло до настоящей войны (как мы помним, римляне решали эти споры более цивилизованно). Патриции Ардеи призвали на помощь римлян, плебеи – вольсков.Вольски подоспели первыми и окружили стены города валом. Следом подошли римляне и построили уже вокруг вольского лагеря свой вал. Вольски не смогли устоять против римлян и были разбиты. Их предводитель остался в плену, а простые воины, отдав оружие победителям, прошли под ярмом и отправились восвояси. Зачинщикам мятежа отрубили головы (надо понимать, что это были плебеи), а их имущество забрали в казну ардеян.На следующий год решено было вербовать в Ардею поселенцев – ибо она обезлюдила в результате смуты и войн. И тут сенат, вспомнив о сомнительной справедливости приговора Римского народа, постановил, чтобы поселенцев вербовали большей частью из рутулов, а не римлян, а землею их наделяли из того надела, который римляне присвоили себе. И никому из римлян не давать ни клочка из той земли до того, как свои участки получат рутулы.

Осуществлять раздел земли и вывод поселенцев были назначены триумвиры (коллегия из трех человек).Да, союзникам эти трое угодили, но римские плебеи были в ярости. Так что триумвирам, дабы избежать суда, пришлось записаться в переселенцы и отправиться на жительство в Ардею.

Взятие города Анксур

Этот эпизод служит яркой иллюстрацией нравов того времени.

С Вейями хотели воевать еще в 406 г. до н.э. Но тут среди молодежи поднялся ропот: римляне устали от войны, пора бы немного отдохнуть. А то воевали с вольсками, теперь надо с Вейями. Сил больше нет. Вейи входят в союз Двенадцатиградья. Как бы не втянуть в войну всю Этрурию. Потому решили продолжить пока войну с вольсками, а в Вейи не соваться. Пока одни римские отряды разоряли поля, другие осадили Анксур – город в Южном Лации на побережье. Римлянам удалось ворваться в город. Но защитники продолжали сражаться. Тогда военный трибун Фабий велел объявить приказ щадить безоружных. Защитники бросили оружие. В плен взято было около двух с половиной тысяч. А Фабий запретил грабить город до тех пора, пока не подошли остальные римские солдаты, разорявшие поля. Уже тогда, соединившись, римляне все вместе дружно разграбили Анксур.

Такая щедрость примирила на время патрициев и плебеев.

В те времена справедливость зачастую означала право на равный грабеж.

Часть 2. Глава 9

Камилл, или «Как гуси Рим спасли»

Боги посылают предзнаменования будущего. Если ошиблись в (понимании) их, то виною тому не боги, а люди, толковавшие эти предзнаменования.

Цицерон

Римляне считали мир объяснимым и познаваемым. Всем руководят боги, они даруют победы, их можно умилостивить, упросить, они шлют людям знамения. И надо только суметь расшифровать божественные знаки. Если люди все делают правильно и вовремя ублажают богов, то всеблагие не посмеют обидеть людей. Звери ведут себя тоже как люди. Гуси спасают, собаки предают. И потому гусей благодарят, а собак наказывают.

Но обо всем по порядку.

Десять лет (405-396 гг. до н.э.) римляне воевали с Вейями с переменным успехом. Вейи входили в Двенадцатиградье этрусских городов, но союзники на помощь не спешили. Помогали осажденным лишь фалиски и капенцы, поскольку находились к воюющим сторонам ближе всех, да еще однажды Тарквинии набрали добровольцев грабить римские земли, но из этого ничего хорошего не вышло: римляне добычу отбили.

В годы этой долгой и малоуспешной войны выбирали не консулов, а трибунов с консульской властью. Но многоначалие не способствовало успеху. Трибуны ссорились меж собой; бывали случаи, когда они не желали оказывать друг другу помощь в трудную минуту. Правда, после того как двоих самых непримиримых оштрафовали на значительную сумму, полководцы уже опасались враждовать открыто. Но война оставалась затяжной, а победа – не приближалась.

Наконец в 396 г. до н.э. после очередного поражения двух военных трибунов от фалисков с капенцами диктатором был назначен Марк Фурий Камилл. Первым делом он казнил беглецов, что в панике бежали из лагеря под Вейями, затем произвел новый набор в войска. Военное счастье сопутствовало Камиллу. Сначала он разгромил фалисков с капенцами, дабы те не могли оказать помощь осажденным Вейям, а уж затем занялся осадой этрусского города. Перед штурмом Камилл пообещал Юноне, покровительнице этрусского города, переселить богиню в Рим и устроить ей храм на Авентине. Штурм начали со всех сторон сразу. Одному из отрядов удалось проникнуть в город (возможно, по прорытому подземному ходу, либо по дренажной канаве) и открыть ворота. Бой закипел на улицах. После страшной резни глашатай объявил, чтобы щадили безоружных.

Бой прекратился, и народ, явившийся под стены несчастного города специально из Рима, бросился грабить. Богатств оказалось куда больше, чем предполагали римляне. И тут Камилла охватил суеверный страх. Уж слишком большая выпала удача! Вдруг боги и люди позавидуют победителям? Камилл обратился с мольбой к богам: пусть за эту удачу боги не требуют с Рима слишком большую цену. Говорят, произнося эту молитву, Камилл, как и положено поворачивался по кругу направо, но вдруг споткнулся и упал. То был знак. Боги через несколько лет взыскали с Рима соразмерную плату.

После грабежа наступило время исполнения обязательств перед Юноной. Юноши тщательно вымылись, оделись в белое и отправились в храм богини. Но все стояли в нерешительности: боялись тронуть святыню. И тут один из юношей крикнул: «Хочешь ли, о Юнона, идти в Рим?» И, якобы, богиня кивнула в ответ.

Статую перевезли в Город, где ей на Авентине построили храм. А пленных продали в рабство, и вырученные деньги поступили в казну. Марк Фурий Камилл справил триумф и первым въехал в Рим на четверке белых лошадей.

Однако народ был Камиллом не доволен: его обвиняли в неправильном разделе добычи, в том, что он отобрал у народа десятую часть, якобы обещанную Аполлону. Особенно возросло недовольство, когда Камилл после очередной победы добычу отдал в казну, а не солдатам. Обиды все множились, триумфатора обвинили в растрате. В конце концов, Камилла потащили в суд. Он собрал у себя представителей своей трибы и клиентов, и они стали совещаться, что делать. Друзья обещали заплатить штраф, каким бы большим он ни был, но от суда Камилла они спасти не могли. Тогда Камилл удалился в изгнание. Заочно его приговорили к штрафу в 15 000 тяжелых ассов.

А страшная опасность была уже близко: галлы перевалили через Альпы и стали спускаться на равнины. Этруски оказались между двух огней – с одной стороны их теснили галлы, с другой – все больше набирал силу Рим. Галлы осадили этрусский город Клузий. Мало надеясь на помощь, этруски все же послали в Рим послов, умоляя спасти их. И Рим помог. Но не из благородства или чувства справедливости, но лишь по глупости. Отправленные в Клузий послы – три сына Марка Фабия Амбуста сначала стали вести переговоры, пытаясь примирить галлов и этрусков. Но галлы потребовали от этрусков землю, те отказались, переговоры прекратились, дело дошло до битвы. Римские послы имели глупость ввязаться в бой на стороне клузийцев. К тому же один из воинственных юношей убил галльского вождя и был узнан. Галлы отправили послов к римлянам с требованием выдать послов, нарушивших право народов. Но нарушители были слишком знатны, и народное собрание, на чью волю сенат передал решение этого вопроса, отказалось выдать Фабиев. Зато их избрали на следующий год военными трибунами с консульской властью. После таких обид галлы забыли про Клузий и двинулись на Рим.

Римлянам удалось собрать четыре легиона. Со вспомогательными войсками республика смогла выставить 40 000 солдат. Но беда в том, что эта армия была плохо обучена, большинство в первый раз взяли в руки оружие. Войско вышло навстречу неприятелю, и встретило галлов в 11 милях от Города.

Битва с галлами произошла 18 июля 390 г. до н.э. (Битва при реке Аллии).

Военные трибуны, даже не соорудив лагеря, где можно было бы укрыться на случай поражения, выстроили воинов в боевой порядок. Римский строй был слишком растянут – так военачальники попытались предотвратить обход противником с тыла. Но все равно строй был короче, чем у галлов. К тому же резерв римляне поставили на холме за правым флангом, и, увидев эти войска, вождь галлов Бренн решил направить удар именно на правое крыло, чтобы первым делом лишить римлян резерва. Едва начался бой, как римляне дрогнули. Левый фланг, даже не вступив в бой, пустился в бегство. При этом бежать им было практически некуда: за спиной у них был Тибр. Страшная резня произошла на берегу Тибра. Многие утонули в реке. Но самые быстроногие (их было немало) добрались до города Вейи. Беглецы же с правого фланга кинулись в Рим.

Победители-галлы даже не спешили в Город. Они собирали доспехи убитых и складывали в кучи. А Город был в ужасе. Оставшимися силами оборонить Город не было никакой возможности (да и стены в то время оставляли желать лучшего). Но после столь унизительного поражения римляне проявили удивительную стойкость духа – еще не раз в их истории будут минуты небывалого подъема после страшной катастрофы. Юноши и самые крепкие из сенаторов укрылись в крепости на Капитолии, которую решено было оборонять до последнего. Часть женщин ушли со своими мужьями и сыновьями в крепость – бросить их в Городе мужчины просто не могли. Чтобы народ не обвинил патрициев и сенат в предательстве старики-триумфаторы и бывшие консулы, которые уже не могли сражаться, заявили, что не оставят Город. Большинству населения негде было укрыться. Толпа кинулась по мосту через Тибр, неся то, что можно унести в надежде спрятаться в деревнях или соседних городах. Девы-весталки часть святынь положили в пифос[1] и закопали. Взяв с собой самые ценные святыни, весталки пошли вместе с остальными через Свайный мост пешком. Один из беглецов, плебей Луций Альбин вез на телеге свою жену и детей. Увидев бредущих пешком весталок, он велел жене и детям слезть с повозки, усадил жриц и доставил их в этрусский город Цере. В этой истории нашла отражение главная мысль первых веков существования республики: общественное важнее личного, уцелеть можно лишь всем сообща.

После того как в Риме закончились приготовления к обороне крепости, старцы разошлись по домам. Готовясь к смерти, они оделись в праздничные и священные одежды и уселись на курульные кресла, ожидая прихода врага. При этом они совершали определенный ритуал принесения себя в жертву. Когда вместе с собой человек обрекал подземным богам и своих убийц.

И вот галлы вступили в незапертые Коллинские ворота в Рим. Оставив напротив крепости небольшой отряд, дабы римляне не совершили вылазку, галлы кинулись грабить Город. Один из галлов погладил по бороде сидящего в своем кресле старика Марка Папирия, и старик, разгневавшись, ударил наглеца жезлом из слоновой кости. Папирий тут жебыл убит. После этого началась беспощадная резня, дома подожгли, Рим запылал. Осажденные в крепости видели, как галлы уничтожают Город, но ничего не могли поделать.

Закончив грабежи, галлы решили штурмовать Капитолийскую крепость. Однако склоны холма были слишком крутыми. Защитники встречали нападавших на середине склона и сбрасывали вниз. Взять Крепость приступом было практически невозможно. Часть войск осталась осаждать крепость, а часть отправилась грабить окрестности.

Тем временем Камилл жил в изгнании в Ардее. И вдруг пришло известие, что галльское войско направилось к этому городку. Камилл уговорил ардеян поставить его во главе войска и оказать сопротивление галлам. Ардеяне согласились. Ночью очень тихо вышли они из Ардеи и напали на лагерь незваных гостей.

Тем временем в Вейях с каждым днем собиралось все больше беглецов, приходили и добровольцы из Лация. Решено было призвать из Ардеи Камилла. Он прибыл в Вейи и был провозглашен диктатором.

Крепость в Риме продолжала защищаться. Но всё едва не решила случайность. Галлы обнаружили более или менее пологий подъем на скалу. Они полезли вверх, становясь на плечи друг другу и передавая оружие из рук в руки. Собаки проспали эту опасность. Но гуси, посвященные Юноне, которых осажденные до сих пор не съели, не смотря на голод, загоготали и захлопали крыльями. Проснулся бывший консул Марк Манлий (дом его был здесь, на Капитолии), схватился за оружие. Ударом щита он сбил первого галла, успевшего залезть наверх, второго зарубил мечом. Манлий дрался до тех пор, пока не подоспели остальные. Галлов сбросили со скалы, а Марку в знак благодарности каждый принес по полуфунту полбы[2] и по кварте вина. Сначала решено было казнить всех часовых, проспавших нападение. Но потом смилостивились, и сбросили со скалы лишь одного – чья вина была очевидна.

Осада продолжалась семь месяцев. Но обороняться дольше не было никакой возможности: осажденные терпели страшный голод, и было решено заплатить галлам выкуп.

Галлы потребовали тысячу фунтов золота. С наглостью, достойной победителя, галлы принесли неправильные весы. Римляне пытались возражать. Напрасное занятие. Вождь галлов Бренн снял с себя пояс с перевязью и положил на весы, произнеся сакраментальную фразу: «Горе побежденным»!

Галлы ушли из Рима, нагрузившись добычей и прихватив выкуп в 1000 фунтов. Скорее всего, цифра эта преувеличена. Не богат был Рим в те годы. Так что, позабыв о полученном золоте, и галлы решили поживиться еще имуществом маленького города в Южном Лации под названием Весции. Тут Камилл со своим войском догнал их, напал и разбил. И добычу якобы отнял, и золото. Современные историки считают этот рассказ чистым вымыслом (надо же было хоть как-то замазать унизительное поражение). Но сами римляне верили в эту мифическую победу Камилла.

Дальнейшая история с золотом также выглядит странно. Поскольку золото было собрано из храмов, и теперь уже никто не мог разобраться, чье оно и откуда, да еще всякой прочей добычи было у галлов не мало, то все сокровища решено было посвятить Юпитеру Капитолийскому и спрятать под троном верховного бога. Три века оно там хранилось. Но настали смутные времена. Нет, не галлы напали вновь – теперь римляне сами покоряли галлов. Но смута внутренняя потрясла республику. И золото исчезло в 52 году до н.э. в третье консульство Гнея Помпея Великого. Храмовый служитель, отвечавший за хранение злата, был схвачен, но успел разломить гемму на кольце, под которой был спрятан быстродействующий яд, и отравился. Так что узнать, куда «уплыло» золото Рима, не представляется возможным. Заметим в скобках, что быстродействующих ядов в античности не знали. Во-вторых, храм сгорел в 83 году до н.э. Странно, что после пожара золото не извлекли из тайника. Или все-таки извлекли, а обратно положить забыли?

Но вернемся назад, к истории с галлами и ограблением Город. Рим был так разрушен, что стал вопрос: не бросить ли пепелище и не переселиться ли всем в Вейи? Особенно пострадали бедняки: у сенаторов сохранились поместья и имущество вне Города. А у простого люда в большинстве пропало буквально все. Однако Камилл был против переселения и обратился к народу с речью. Что он говорил – неведомо, возможно достаточно убедительно. Тит Ливий написал для Камилла речь на трех страницах.

«Здесь огонь Весты, здесь щит, упавший с неба. Здесь все боги, которые благосклонны к вам, доколе вы сами здесь», – от имени Камилла написал Тит Ливий.

Скорее всего, аргументы Камилла были именно такими: боги, традиции, честь, удача. Однако, по своему обычаю, римляне искали какого-то высшего знака. И нашли. В то время как сенат заседал в курии (она, видимо, уцелела в пожаре), через форум строем шел отряд во главе с центурионом. И вот центурион остановился рядом с курией и приказал: «Знаменосец, ставь знамя! Мы остаемся здесь». Эта фраза и была расценена как счастливое предзнаменование.

Решено было как можно быстрее отстроить Город. Черепицу предоставило государство. Дерево и камень можно было добывать, где кто захочет (но деревья надо спилить и привезти в Город, а камень опять же выломать и доставить). Законом постановили, что дома необходимо возвести в течение года.

Спешка привела к хаотической застройке и возникновению кривых римских улочек. Чтобы построиться, многим приходилось залезать в долги.

Но об этом речь пойдет дальше.

А галлы еще не раз возвращались в Италию. В 367 г. до н.э. их разбил Камилл, они вновь появились в 361-м, спустя год диктатор Квинт Сервилий Агала сражался с варварами у Коллинских ворот, еще через два года другой диктатор нанес им серьезное поражение. В 350 г. до н.э. галлов загнали на Альбанскую гору, и они простояли там всю зиму лагерем, грабя окрестные селения, и однажды даже столкнулись с греками, которые явились на кораблях грабить побережье. Лишь на следующий год их разбил Луций Фурий Камилл, сын знаменитого диктатора.

Как считал Теодор Моммзен, после этих нашествий, страшного поражения и многочисленных побед Рим стал оплотом «цивилизованных народов Италии против страшных варварских нашествий, что способствовало позднейшему всемирному значению Рима гораздо более, чем думают».

Чаша, обещанная Аполлону

По обету из вейской добычи изготовили золотую чашу и послали ее в дар Аполлону в Дельфы. Посольство плыло на корабле и угодило в плен к пиратам. В то время на острове Липара правил некто Тимасифей. Он велел освободить послов и дал им в сопровождение корабли и охрану. Узнав о таком справедливом поступке, сенат заключил с ним договор гостеприимства и дал награду от казны. В 252 г. до н.э. остров был захвачен римлянами. Потомкам Тимасифея даровали освобождение от налогов в память о поступке их предка.

[1]Пифос – большой глиняный сосуд для хранения вина, масла или других продуктов.

[2] Полба – злак, особый вид пшеницы с ломким колосом и не вымолачиваемым из пленок зерном.

Часть 2. Глава 10

Еще один «претендент на царскую власть»

З85–384 гг. до н.э.

В равной мере выделялся он внешностью, делами, красноречием, достоинством, строгостью и доверием к людям,… а происхождением… и мужеством не уступал никому.

Авл Геллий

Легендарный защитник Капитолия Марк Манлий, увидев, как кредитор ведет в рабство центуриона, участника многих походов, возмутился и выкупил старика. Центурион был вне себя от счастья. Обступившей его толпе он рассказал о внезапном своем счастье и клялся, что за Марка Манлия он теперь готов умереть. У Манлия была душа героя. А душам героев открыт путь в гении, а наиболее чистые становятся богами – так считали древние. В ту минуту, услышав радостные вопли старика, которому он дал новую жизнь, Марк выбрал для себя новое поле сражения, куда опаснее всех прежних. Первым делом он всем своим должникам простил их долги. Слава его мгновенно разнеслась по Риму. А он уже не мог остановиться и стал он платить и за других. Манлий – удивительный человек. Герой – за 17 лет 23 раза был ранен, получил 6 гражданских венков, то есть шесть раз спасал в бою римских граждан, один стенной, то есть первым взобрался на стену. К тому же немало было у него доспехов, снятых с убитых врагов и даров о полководцев за храбрость. Не мальчик – ему уже было около тридцати пяти – но юношескую дерзость он в душе сохранил. Манлия упрекали в том, что он завидовал славе Камилла. Завидовал? Чему? Он – герой, сумевший в одиночку отстоять Капитолий, имевший столько наград! А в те времена, если кого-то награждали, то весь Город знал, и восхищался, и уважение сограждан было искренними. Или, быть может, Марк Манлий ощущал несправедливость славы Камилла, хорошего воина, но сурового человека? Камилл мог пренебречь нуждами народа, но никогда – обетом, данным богам; мог казнить всех бежавших с поля боя и обложить налогом сирот. Манлий пошел по иному пути и уже не мог остановиться. Деньги у него кончились, и тогда он продал часть своего наследственного имущества – поместье под Вейями – чтобы спасать от кредиторов плебеев: многие из них, возводя заново жилища, оказались в кабале. Но состояние его было не так уж велико. Тогда Манлий заговорил о так называемом галльском золоте. У него были сильные подозрения, что часть золота сенаторы не посвятили Юпитеру, а поделили меж собой. Марк Манлий знал, о чем говорил, ибо среди знати был человеком не посторонним. Да и 1000 фунтов золота можно было употребить на погашение долгов, а не прятать его в храме.

Роковая ошибка. Как только Манлий заговорил о золоте, он подписал себе смертный приговор. У власти в тот момент очередной раз был диктатор. Поскольку никто из сенаторов не пожелал сознаться, что присвоил часть галльского золота (или что это золото – миф), то Манлия заковали и посадили в тюрьму. Но вскоре его освободили: никаких оснований осудить этого человека не было.

Манлий вышел на свободу еще до выборов трибунов с консульской властью, но среди избранных трибунов его имени не было, зато было имя Марка Фурия Камилла, любителя посвящать богам золото – то Аполлону десятую часть, то все золото галлов – Юпитеру.

А Манлия уже называли патроном римского народа. Стерпеть такое сенаторы не могли. Манлий предлагал либо простить всех должников, либо, если это невозможно, продать общественную землю, и заплатить кредиторам долги. Но общественное поле давным-давно заняла знать, и как только разговор заходил об этой общей, а на самом деле давно поделенной земле, патриции приходили в ярость[1]. Сенаторы и народные трибуны объединились и вместе стали разрабатывать план, как избавиться от неудобного героя. Сенаторы предлагали подослать к нему убийцу, хотя это решение и было чревато последствиями, но отцы-сенаторы готовы были на все. И тогда народные трибуны – ведь патриций Манлий отнимал у этих защитников народа их хлеб – предложили очень ловкий ход: обвинить Марка Манлия в посягательстве на царскую власть и приговорить к смерти. Заставить народ осудить своего защитника: такое мог придумать только народный трибун. Марка Манлия вызвали в суд. Никто из патрицианской родни не явился его поддержать. Обвиняемый, как и полагалось, надел траурную одежду – но рядом с Марком народ не увидел его братьев. Все смутно догадывались, что задумана расправа, а не суд.

Впрочем, нельзя не заметить, что у римских сенаторов было тонкое политическое чутье. Аристократ по главе плебса – самый опасный предводитель.

Впрочем, расправа над капитолийским героем оказалось несложной.

«Что же, когда наступил день суда, было поставлено в вину подсудимому (кроме многолюдных сходок, мятежных речей, щедрот и ложного обличения), что относилось бы собственно к делу о стремлении к царской власти? Этого я не нахожу ни у одного писателя», – сообщает Тит Ливий. Народ собрался на Марсовом поле, но стоило Марку Манлию поднять руку, указывая на Капитолий, как организаторам расправы стало ясно, что их затея вот-вот с треском провалится.

И тогда Марк Фурий Камилл перенес день суда и назначил новое заседание в новом месте за Флументанскими воротами, оттуда не был виден Капитолий. И народ осудил своего защитника на смерть. Не так трудно убедить людей, что никто не может быть бескорыстным.Обвинителям ничего не стоило доказать, что Манлий прежде всего имел в виду лишь собственные интересы. Капитолийского героя засекли до смерти, а потом отрубили голову.

Потом сложилась легенда, что его сбросили с Тарпейской скалы, то есть место его величайший славы стало и местом его позора. Но если устроители расправы боялись судить Марка подле Капитолия, то как они осмелились бы повести его туда на казнь?

Роду Манлиев запрещено было называть своих сыновей именем Марк, а так же, поскольку дом Марка Манлия был на Капитолии, запретили отныне кому бы то ни было селиться на Капитолии.

Так народ отблагодарил своего защитника.

На месте разрушенного дома Марка Манлия возвели храм Юноны Монеты. На территории храма потом чеканили деньги, от названия храма и пошло слово «монета».

Плебеи. Путь к власти

366 г. до н.э. – первый консул из плебеев Луций Секстий.

В 362 году до н.э. впервые выпало вести войска Луцию Генуцию, плебею. Генуций попал в засаду, легионы его бежали, а сам он погиб. Смерть эта вызвала у патрициев злорадство. Гибель войска и вождя дала плебеям урок!

Впрочем, злорадствовали недолго – и среди плебеев нашлись небесталанные полководцы. Гай Марций Рутул не только стал диктатором и одержал победу, но и справил триумф.

Однако плебеи устали от предвыборной борьбы, решили, не все ли равно, кто у власти, жизнь простого народа лучше не становится. Этой «усталостью» тут же воспользовались патриции. Как только власть имущие почувствовали слабину, то постарались одержать реванш. Три года подряд оба консула выбирались из патрициев. Потом вновь появился плебей – упомянутый выше Рутул.

В 356 г. до н.э.Гай Марций Рутул стал диктатором.

В 351 г. до н.э.Гай Марций Рутул стал цензором.

В 350 г. до н.э. опять отличился консул-плебей Марк Попилий Ленат. Консул из плебеев разгромил превосходящие силы галлов, сам сражался в первых рядах, был ранен в левое плечо тяжелым галльским дротиком, но покинул войско лишь на короткое время, чтобы перевязать рану, и после этого вновь возглавил войска. Однако, когда минула горячка боя, рана дала о себе знать. Патриции, которые пользовались любой возможностью, чтобы вернуть себе власть, ссылаясь на ранение консула (консул-патриций благополучно проболел всю войну) тут же назначили диктатора для проведения выборов, и опять консулами стали два патриция, причем диктатор, ответственный за выборы, стал консулом, что считалось недопустимым.

339 г. до н.э. – по закону Публилия постановления плебейского собрания (плебисцит)становились обязательными для всех квиритов.

В 335 г. до н.э. плебей Квинт Публий Филон занял должностьпретора.

В 229 году плебеи взяли последний бастион патрициев – Огульниев закон разрешил допускать к должностямавгуров[2] и понтификов плебеев. Для них добавили несколько должностей – понтификов стало восемь, авгуров – девять.

[1] Собственником общинной земли считался римский народ, отдельные патрицианские семьи были лишь временные арендаторами участков на этой земле, но арендовали они ее год за годом и давно считали своей.

[2]Авгуры – древнейшая коллегия жрецов, толковавшая волю богов главным образом на основании ауспиций, то есть по наблюдениям за полетом и криком птиц.

Часть 2. Глава 11

Тит Манлий Торкват и начальник конницы Квинт Фабий

Природа – тот же Рим и отразилась в нем.

Мы видим образы его гражданской мощи

В прозрачном воздухе, как в цирке голубом,

На форуме полей и в колоннаде рощи.

О. Мандельштам.

Отца Тита – Луция Манлия Империоза не любили в Риме. Империоз в 363 г. до н.э. был выбран диктатором для проведения священного обряда – ему поручалось вбить в стену храма Юпитера Капитолийского серебряный гвоздь, дабы прекратить эпидемию. Но Империоз решил, что дело этим ограничиться не может. И надо бы, пользуясь полученной властью диктатора, совершить еще что-нибудь значительное. К примеру – начать очередную войну с соседями. Луций Манлий объявил набор в армию. Война в тот момент, вообще говоря, не планировалась, молодые люди не горели желанием отправляться в легионы, но тех, кто пытался увильнуть от призыва, секли розгами или тащили в темницу. Народные трибуны возмутились и напомнили диктатору, что должность дается ему для исполнения вполне определенного дела. Империоз должен был вбить гвоздь. И только! А после этого диктатор должен был не набирать войска, а сложить с себя полномочия. Подчиняясь общественному мнению, Империоз, скрепя сердце, отказался от власти. Но те, по чьей спине прогуливались розги, не забыли об оказанной милости. На следующий год народный трибун Марк Помпоний вызвал Империоза в суд.

В вину бывшему диктатору вменяли не только то, что он, не стесняясь, орудовал розгами, но и жестокое обращение даже с членами своей семьи. Своего сына Тита он сослал в деревню и держал подальше от Города, заставляя выполнять тяжелую работу, – будто отец стеснялся своего отпрыска. Сам Тит в этом споре встал на сторону отца. Причем решил действовать, и действовать дерзко.

Рано утром, захватив с собой нож, из своей деревеньки Тит отправился в Город и сразу поспешил в дом народного трибуна, обвинителя его отца. Час был ранний, трибун еще был в постели, но дом народного трибуна всегда был открыт для посетителей. Через привратника юноша велел передать, что пришел Тит Манлий, сын Луция, и хочет переговорить с народным трибуном. Оставшись с Марком Помпонием наедине, юноша приставил к горлу народного трибуна нож и потребовал дать клятву, что отныне тот больше не будет ни в чем обвинять его отца. Трибун быстро смекнул, что Тит куда сильнее его, да и нож был приставлен к горлу – так что клятву пришлось дать. Империоз избежал суда – в те времена поступок его сына не сочли актом террора, наоборот, Тит Манлий снискал себе славу своей дерзостью. И когда в том же году стали избирать военных трибунов, молодой Тит Манлий был избран – вторым из шести.

А в 361 году до н.э.вновь появились в окрестностях Рима галлы. Их войско остановилось за Аниенским мостом у Соляной дороги. Римское войско подошло с другой стороны реки. За мост то и дело вспыхивали стычки, но никто не мог надолго им овладеть. Тогда на середину пустого моста вышел галл богатырского сложения и стал звать кого-нибудь из римлян на поединок. Против него (испросив разрешения диктатора) вышел Тит Манлий. Галл был так уверен в победе, что показывал противнику язык. Галл был выше ростом, но римлянин оказался ловчее и вышел их схватки победителем. Тит Ливий заимствовал выражения у Гомера, чтобы описать этот поединок. С убитого Манлий снял золотое ожерелье – торквес. За эту победу Манлий получил прозвище «Торкват», которое стало почетным прозванием рода.

В консульство Тита Манлия Торквата (340 г. до н.э.) в Рим явились послы латинов и стали требовать равенства во всем: раз они союзники, и уже два века войска латинов принимают участие в войнах на стороне римлян, то почему бы ни основать общее государство? Один народ, один сенат, и два консула – один от Рима, другой – от латинов.

О боги! В какой гнев пришел Тит Манлий Торкват. Как он кричал! Он взывал к самому Юпитеру. Посол Анний, видимо, не ожидавший подобной реакции, так спешил покинуть храм, где заседал сенат, что споткнулся на лестнице, упал и расшиб голову. Тит Манлий выскочил следом.

«А! – закричал он торжествующе. – Юпитер гневается на тебя!»

Народ постановил: быть войне, и консулы Тит Манлий и Публий Деций Мус повели легионы против бывших союзников. Войска противников встретились близ Капуи.

Поскольку солдаты обоих войск были схожи вооружением и говорили на одном языке, к тому же многие знали друг друга, ибо раньше служили вместе, консулы запретили сражаться с врагом вне строя, дабы отличить своих от врагов.

Хотя приказ был отдан, нашелся дерзкий, который осмелился его нарушить. Сын консула Манлия, так же звавшийся Тит Манлий, командир турмы – кавалерийского подразделения в составе легиона (около 30 человек), вызванный на поединок противником, не посмел отказаться. Юный Манлий вышел на бой и сразил врага. Но напрасно юноша хвастался перед отцом своей победой. Консул, пользуясь и консульской, и отеческой властью, приказал казнить сына.

Пример римской доблести? Или повторение «подвига» Брута – пример бездушности и жестокости? Брут считался тупицей. Торкват с юности был известен грубым нравом – ножом грозил народному трибуну, хотя, вспомним – особа народного трибуна был неприкосновенна. Отец Торквата Империоз славился жестокостью и презрительным отношением к окружающим, и хвастался этими своим «достоинствами».

Римское войско было поражено случившимся. Однако желающих нарушить приказ больше не нашлось. Началось сражение с латинами. Манлий командовал правым крылом, Деций – левым. Левое крыло стало отступать. И тогда Деций принес себя в жертву для спасения легионов. Облачившись в тогу с пурпурной полосой, Деций произнес слова клятвы, вскочил на коня, взял меч и ринулся в гущу сражения. Без доспехов во главе сражавшихся он был обречен на гибель. Когда на другой день отыскали тело погибшего консула, оно было утыкано стрелами. Но победа, скорее всего, добыта была не безумной смелостью Деция, а благодаря полководческому искусству Тита Манлия.

Когда Манлий вернулся в Рим, встречать его вышли лишь солидные люди и старики, а молодежь отказалась приветствовать победителя.

Похожая история произошла в 325 году до н.э., когда диктатором был Луций Папирий Курсор, а начальником конницы, то есть его заместителем, назначен был Квинт Фабий, молодой и честолюбивый аристократ. Диктатор решил вернуться из лагеря в Рим, дабы провести повторные гадания. А то вдруг окажется, что обряды совершены были неверно! Тогда боги ни за что не даруют победу. Желая сохранить за собой возможность одержать победу, Папирий запретил Квинту Фабию вступать в бой – приказ в военном аспекте не совсем понятный. Однако Квинт Фабий, узнав через лазутчиков, что победа над противником может оказаться легкой, нарушил приказ, повел легионы в бой и одержал блестящую победу. Противник потерял более двадцати тысяч человек (цифра, скорее всего, преувеличена). Захваченные доспехи начальник конницы собрал и сжег. Папирий, получивший известие о победе, возвратился из Рима в ярости. Что! Его, диктатора, лишили триумфа. «Ну тогда, ликтор, ступай, хватай этого ослушника и казни его!» – последовал приказ. Легионеры были на стороне Квинта Фабия. И немудрено: поступок диктатора обесценил только что одержанную победу. Однако, пользуясь поддержкой воинов, Квинт Фабий бежал в Рим и обратился к сенату, ища защиту. Сенаторы были на его стороне: зачем казнить талантливого молодого человека? Однако власть диктатора – высшая власть. Папирий примчался вслед за Фабием в Рим и потребовал у сената головы ослушника. Тогда Квинт Фабий и его отец Марк Фабий, бывший трижды консулом, и диктором, обратились к народным трибунам и к народу. Да, Квинт Фабий нарушил закон. Но они просят его простить. Народ был на стороне Фабиев. Папирий, стиснув зубы, уступил и сохранил Квинту Фабию жизнь. Народ милостив: когда к нему обращаются с просьбой о милосердии, он прощает – почти всегда. Лишь своего защитника Марка Манлия осудил.

Самый веселый праздник Рима

Сатурналии – праздник в честь бога Сатурна, по окончанию сельскохозяйственного сезона. Проводился 17 декабря, в день посвящения храма Сатурна. Считался не просто праздником, а днем всеобщего отдыха – закрывались суды, не велись войны. В 217 г. до н.э. праздник стал длиться 2 дня, было добавлено пиршество для народа. В эти дни в Риме наступал Золотой век, мечта людей Античности о всеобщем счастье. В те дни, считалось, царило изобилие, и не было рабов и хозяев, все были свободны.

В конце республиканского периода продолжительность праздника достигла 7 дней. В эти дни рабы и слуги усаживались за один стол с хозяевами. Господа прислуживали за столом, возрождая мифические времена, когда миром правил Сатурн и все были равны и свободны. Даже сенаторы снимали тоги и надевали свободное и яркое греческое платье. Народ носился по улицам с радостными кликами io Saturnalia в честь праздника. Во время Сатурналий все пользовались «свободой речи», рабы могли критиковать хозяев без страха наказания (об этом упоминает поэт времен Августа Гораций). Все жители – и свободные, и рабы – носили фетровые шапочки (символы вольноотпущенников). Также во время праздника надевали маски, а многие переодевались в чужие одежды (прообразы карнавала). В дни Сатурналий разрешены были азартные игры – даже рабам. Дети получали в подарок игрушки. Марциал в своих эпиграммах приводит довольно большой список того, что можно было дарить в Сатурналии – здесь и дорогие, и самые простенькие подарки: таблички для письма, ящик для книг, бальзам, погремушка для ребенка, кровяная колбаса и пряничный Приап, фонарь с роговыми пластинками вместо стекла и многое другое. Но можно подарить и полукруглое ложе для триклиния (столовой), на котором уместятся восемь человек, дорогое ложе, отделанное черепахой.

«В платье застольном когда красуется всадник, сенатор,

Да и Юпитер-то наш вольности шапку надел,

А домочадец гремит на глаза у Эдила костями,

Хоть, ледяной водоем видит он рядом с тобой, –

Попеременно бери бедняка и богатого жребьи: Каждый подарком своим пусть оделяет гостей»[1].

Клиенты дарили своим патронам свечи, олицетворение их душ. По преданию, Геркулес заменил человеческие жертвы Сатурну подношением свечей. Богатые римляне одаривали родных, друзей, клиентов, платили долги за своих друзей-бедняков, обменивались терракотовыми фигурками (опять же замена древних человеческих жертв).

Наша поговорка «не все коту масленица» звучала в Риме так: «Не все тебе Сатурналии».

Сатурналии – предшественники современных карнавалов.

Марк Валерий Корв или еще один поединок один на один

В год 349 до н.э. в очередной раз римляне сражались с галлами, теперь уже под началом Луция Фурия Камилла, сына знаменитого диктатора. Молодой военный трибун Марк Валерий принял вызов галла и вышел на поединок. Но едва противники сошлись, как на шлем римлянина опустился ворон, который во время сражения нападал на галла, вцепляясь когтями и клювом тому в лицо. Валерий решил, что это добрый знак. Галл, напротив, пал духом, Валерий победил без особого труда, и с того времени носил прозвище Корв – Ворон. Заметим в скобках: черный ворон – птица, которая легко поддается дрессировке и привязывается к хозяину. Так что не исключено, что ворон опустился на шлем владельца не случайно. А клюв у ворона мощный…

Избранный в третий раз консулом, Корв одержал блестящую победу над самнитами.

Тит Ливий дает ему необыкновенно лестную характеристику. «Не было полководца ближе воинству, чем Корв, охотно деливший все тяготы с простыми воинами. В поведении был благожелателен, в разговоре не только помнил о своем достоинстве, но и уважал в другом свободного человека; и что всего любезней народу – в должности он оставался таков, каков был, добиваясь должности».

Возможно, Тит Ливий зашифровал здесь идеальный портрет властелина Рима. Увы, новые императоры были не таковы.

[1] Марциал. Книга XIV. Эпиграмма 1.

Часть 2. Глава 12

Кавдинское ущелье

321 г. до н.э.

Рим рос и набирал силу. Лаций оказался под его властью, этруски были сломлены. Не оставалось сомнения, что Рим распространит свое влияние на всю Италию. Капуя сама перешла под власть Рима, решив, что если выбирать между римлянами и самнитами, то лучше выбрать первых.Мэри Бирд в своей книге «SPQR» объясняет успех Рима в покорении соседних племен удачно выбранной политикой: союзники давали обязательство направлять в римскую армию свои военные отряды, рассчитывая в качестве платы на часть добычи. Также они сохраняли самостоятельность внутреннего управления, ну и заодно участвовали в «общем деле».

Самниты в тот год не хотели сражаться, они выдали римлянам зачинщиков войны, все награбленное и предложили заключить мир. Однако римляне отказались, рассчитывая на большее.

Самниты возмутились. Чего еще хотят от них римляне! Войны? Ну что ж, посмотрим, так ли сильны римляне, как они утверждают. Не может того быть, чтобы и в этот раз боги были на их стороне. Во главе самнитов стоял Гай Понтий, удачливый и искусный полководец.

Оба консула выступили во главе римских легионов.

Гай Понтий распространил ложные слухи о своих намерениях, отправив воинов, переодетых пастухами, навстречу римскому войску, чтобы убедить противника, будто бы самнитские войска далеко в Апулии, осаждают один из городов. Римляне двинулись в Апулию, на помощь союзникам. Туда вели две дороги. Одна длинная и безопасная, другая – куда более короткая, но проходящая через неудобное Кавдинское ущелье. Римляне выбрали короткий путь – ведь самниты, как они полагали, были еще далеко. Ущелье состояло как бы из двух частей: сначала – узкий проход в горах, выводящий в болотистую долину, потом – второе ущелье. Когда римляне миновали первую теснину и оказались в долине, то выяснилось, что вход во второе ущелье завален бревнами и камнями. А на склонах гор повсюду внезапно появились самниты. Дорога, по которой можно было вернуться назад, оказалась мгновенно занятой врагом. Легионеры возроптали: ну и полководцы! Дали заманить себя в ловушку, как безмозглых тварей. Назад дороги нет, вперед – тоже. Римляне устроили в долине лагерь, обнесли валом, все, как положено, прекрасно понимая, что эти действия бессмысленны – вырваться из ущелья невозможно.

В это время самниты решали, что делать с римским войском, которое они заманили в ловушку и победили без боя. Гай Понтий послал за советом к своему отцу, известному своей мудростью Гереннию Понтию. «Отпусти без всяких условий и не причиняй вреда», – посоветовал старик. Совет не понравился. «Дай другой совет», – попросил сын. «Истреби всех до единого», – был второй ответ. Самниты решили, что мудрец тронулся рассудком, и вызвали старика на совет. Геренний так объяснил свое решение: первый совет он дал потому, что отпущенные на свободу римляне оценят благородство противника и заключат выгодный мир. Второй совет – если уничтожить войско поголовно, то это ожесточит римлян, но и ослабит их на долгие годы.

«А третий путь? – стали пытать старика. – Разве нельзя оставить римлян в живых, но унизить и связать обязательствами?» «Это самое глупое решение, – услышали в ответ. – Нрав у римлян таков, что, потерпев поражение, они уже не ведают покоя. Нынешнее безвыходное положение вечно будет огнем жечь их души, и не будет им успокоения, покуда не отомстят вам стократ». Такие слова Тит Ливий вложил в уста мудреца Геренния. Неведомо, говорил ли старец нечто подобное, или нет, но характеристика римского характера дана в них очень точно.

Однако самниты решили, что мудрец советует что-то больно заумное, и как всегда выбрали третий путь, то есть самый неудачный.

Те временем, оказавшись в безвыходной ситуации, римляне отправили послов к самнитам обсудить условия сдачи. Впрочем, обсуждать было нечего. Победитель диктовал условия. Римлянам было приказано безоружными и без верхней одежды выйти за вал. Самниты взяли заложников, дабы римляне потом не могли нарушить договор. С консулов сорвали палудаментумы – плащи полководцев, отделанные золотой бахромой, – и консулы, униженные и полураздетые, первыми прошли под ярмом. Позорный обряд. Унизительнее для свободных граждан нет ничего. Под ярмом надо проходить, низко сгибаясь. Легионеры отворачивались, дабы не видеть позора своих полководцев. Потом настал черед легатов и трибунов, за ними – центурионов. И, наконец, простых солдат. Под градом насмешек без оружия и верхней одежды один за другим проходили римляне под аркой из трех копий. Тех, кто не демонстрировал должной униженности, избивали или даже убивали.

Так вырвались они из ущелья – опозоренные, без оружия, без одежды, без обоза. Какой позор! Прежде триумфы – теперь ярмо. В ближнюю дружественную Капую стыдились войти. Ночевали в окрестностях города. Прятались. Пищу и одежду приняли, домой шли молча, стиснув зубы, опустив головы. Известие о позоре их опередило, и весь Рим надел траур. В Город войско вернулось под покровом ночи. Все разбрелись по домам, и на улицу – ни ногой.

Да, самниты совершили роковую ошибку. На то римляне и придумали коллегию фециалов, чтобы иметь возможность всегда вести войны – и как они утверждали – только справедливые. Стали сенаторы думать, что же делать, как расторгнуть унизительный договор. Да проще простого, решили тут же: самниты заключили мир с консулами, а не с римским народом, священными клятвами мирный договор не подтвержден. Выдадим консулов и трибунов, с которых взяли клятвы, самнитам. И мирный договор будет расторгнут. Так и сделали.

Фециал привел связанных консулов и трибунов в Кавдий Гаю Понтию. Вот, забирай, они твои пленники. Поскольку после этого пленники перешли под юрисдикцию самнитов, то бывший консул пнул фециала, то есть оскорбил посланца римлян, и тем самым объявил Риму в войну.

Понтий возмутился: «Обманщики! Ваша законность только видимость!» И пленников не принял. Однако римляне упрямо твердили: договор расторгнут, значит, быть войне. И воевали после этого весьма успешно, больше в Кавдинское ущелье не забирались.

Нападая на самнитов, римляне кричали: «Это вам не Кавдинское ущелье».

Подобные уловки для начала войны сенат будет применять еще не раз, в том числе, объявляя войну Нуманции в Испании. Но эти войны еще впереди.

Портрет рода в римском интерьере

Читая страницы истории Тита Ливия, нельзя не отметить следующую деталь: необычайное сходство представителей одного и того же рода. Каждый обладает собственной индивидуальностью, но при этом, общие черты в каждом роду, несомненно,прослеживаются.

Клавдии – непременно консерваторы и гордецы, трудно представить людей надменнее. Они могут быть героями или подлецами, но практически никогда не считаются с общественным мнением. Клодий, о котором будет рассказано далее – такой же.

Манлии, – так же, несомненно, храбрецы, но не чуждые жестокости, грубости. Сын грозит за отца народному трибуну ножом. Отец казнит сына за нарушение воинской дисциплины. И опять же представитель этого рода убеждает сенат после поражения при Каннах не выкупать у Ганнибала пленных. Как бы себя ни вели попавшие в плен воины (может, в самом деле, страх на время взял в их сердцах верх) но это решение жестокое. Большинство склонялось к тому, чтобы выкупить пленных. Но Тит Манлий Торкват убедил милосердных, что быть жестокими – необходимо.

Фабии – неплохие полководцы, склонные, впрочем, к импульсным действиям, непредсказуемости – вспомним поступок Фабиев-послов, решивших вдруг воевать, вместо того, чтобы вести переговоры. Или начальник конницы, который ослушался диктатора – ведь это тоже Фабий. Не столь надменные, как их собратья-патриции, Фабии не заносились перед плебеями. Марк Фабий Амбуст выдал дочь замуж за плебея, долгие годы поддерживал борьбу народных трибунов за право плебеев избираться в консулы, не без его поддержки получил консульскую должность первый плебей.

Как видим, в знатных семьях по наследству передавались не только имена и имущество, но и политические взгляды.

Валерии – по своему складу близки к Фабиям, не чужды либерализму. Когда Валерий получил прозвище Публикола, что значит – «Почитатель народа». В конфликте плебеев и патрициев патриций Валерий встал на сторону плебеев.

О родовом портрете плебеев Семпрониев Гракхов речь впереди.

Это потом, в эпоху империи, когда умрут традиции, все смешается. И продавать, и предавать, и являть примеры мужества будут уже независимо от того, кто какое имя носит.

Храм Венеры Милостивой

Курульный эдил Квинт Фабий Гургит взыскал с матрон, уличенных в прелюбодеяниях, штрафы, и на эти деньги построил храм Венеры Милостивой (295 г. до н.э.). История как бы не нуждается в комментариях.

Часть 2. Глава 13

Аппий Клавдий Слепой. Его дорога и Пиррова победа

343 – 279 гг. до н.э.

Каждый человек – кузнец своей судьбы

Римская пословица

Конец IV-го – начало III-го века д н.э. – это время долгих и кровавых Самнитских войн, которые шли с переменным успехом. И не всегда римляне побеждали. Но, потерпев поражение, они возвращались, пока не добивались своего.

Три Самнитских войны (343–341 гг., 326–304 гг., 298–290 гг. до н.э.) следовали одна за другой.

312 г до н.э. – год цензорства Аппия Клавдия, знаменитый тем, что Аппий провел первую мощеную дорогу из Рима в Капую (та самая Аппиева дорога), и построил водопровод, о котором написал Фронтин в своей работе «О водопроводах». Длина водопровода около 18 километров, большую часть пути вода текла под землей, и на небольшом участке по акведуку возле Капенских ворот.

Тит Ливий сообщает, что Аппий и его коллега, будучи цензорами, составили новый список сената, исключили столь многих могущественных и включили столь много «недостойных». Так что консулы плоды творчества цензоров отказались признать.

Коллега Аппия по цензорству, как и полагалось по закону, сложил свои полномочия через 18 месяцев, Аппий же отказался подчиняться и оставался в должности далее, несмотря на протесты народных трибунов. Но поскольку десять защитников народных прав не были единодушны, то цензору никто не мог помешать, и Аппий с упрямством, свойственным их роду, продолжал исполнять свои обязанности.

А тем временем у Рима явился еще один грозный соперник – Пирр, царь Эпира[1].

По давнему соглашению с греческой колонией в Южной Италии городом Тарентом римляне не могли заходить в его бухту. Но одновременно у римлян был в это время мирный договор с Тарентом, и капитанынескольких кораблей вошли в бухту, считая тарентинцев дружественными. Вместо того чтобы потребовать римлян уйти, тарентинцы внезапно напали на стоящие в гавани суда, захватили пять кораблей, экипажи казнили или продали в рабство.

Римляне, измотанные сражениями с самнитами, не желая новой войны, заявили, что сохранят мир, если Тарент выполнит вполне приемлемые условия: выдать зачинщиков избиения, отпустить пленников и уступить Риму Турины. Однако Тарент решил выбрать другой путь и обратился к царю Эпира Пирру, решив, что лучше подчиняться царю-греку, чем римлянам. При этом тарентинцы почему-то вообразили, что Пирр будет за них воевать, а они – пользоваться плодами его побед. Однако Пирр, прибыв на место, решил, что тарентинцам нечего сидеть по домам и тут же призвал их в свои войска. Часть жителей Тарента, рассудив, что искали они чего-то совсем другого, скорее всего, – невозможного, бежала из города.

Города Великой Греции (греческие колонии в Италии) поначалу надеялись, что Пирр будет защищать их от Рима, но Пирр видел себя не защитником чьих-то прав, а повелителем Великой Греции. Городам требовался «профессиональный полководец, ответственно выполняющий свою миссию, а они получили такого же амбициозного конкистадора, каким был Александр Эпирский, но еще более опасного, поскольку в военной силе ему не было равных»[2].

А Пирр отправился на войну с римлянами. Первое сражение он дал римлянам близ Гераклеи, римляне сражались мужественно, но исход боя решили слоны: римляне встретились с боевыми слонами впервые. Лошади пугались запаха слонов и становились совершенно неуправляемыми, так что конницу использовать было невозможно, а пехота ничего не могла поделать против этих чудовищ. Римляне потеряли в этой битве немало, но и потери Пирра были соизмеримы с потерями римлян.

Однако, потерпев поражение, римляне не пали духом, а набрали новое войско. Пирр решил начать с Римом переговоры о мире и отправил в Город своего посла Кинея, –философа, ученика Демосфена. Киней попытался одарить сенаторов подарками, но те отказались от даров, посланных Пирром. Однако многие готовы были проголосовать за переговоры. И тут в сенат явился Аппий Клавдий.

Из-за своей слепоты и старости он удалился от дел, но, узнав о посольстве Пирра, велел рабам отнести себя в курию. Здесь, опираясь на плечи своих сыновей, он обратился к сенаторам с речью. «До сих пор, римляне, я никак не мог примириться с потерею зрения, но теперь, слыша ваши совещания и решения, которые обращают в ничто славу римлян, я жалею, что только слеп, а не глух. Где же те слова, которые вы всем и повсюду твердите и повторяете, слова о том, что если бы пришел в Италию великий Александр и встретился бы с нами, когда мы были юны, или с нашими отцами, которые были тогда в расцвете сил, то не прославляли бы теперь его непобедимость, но своим бегством или гибелью он возвысил бы славу римлян? Вы доказали, что все это было болтовней, пустым бахвальством!»[3] Слова Аппия пристыдили сенаторов, и они послали Пирру такой ответ: «Рим не ведет переговоры, пока солдаты противника топчут итальянскую землю».

Сенат показался Кинею сборищем царей – с таким достоинством держались сенаторы, а сам римский народ представлялся чем-то вроде Лернейской гидры, многоголового существа, у которого отрастали новые головы, стоило отрубить одну из них. Хотя грек наверняка попросту льстил римлянам, которых в душе считал варварами.

Занятно, как Пирр и римляне обменивались взаимными услугами. Подобные сцены могли бы послужить украшением любого рыцарского романа. Так, царь позволил пленным под честное слово вернуться в Рим навестить семьи и провести в Городе Сатурналии. Однако и римский сенат велел всем вернуться в плен к царю и сдержать слово.

Потом римскому консулу врач Пирра прислал письмо. Служитель Эскулапа предлагал отравить своего царственного пациента ядом, если, разумеется, римляне ему заплатят. Однако консулы ничего не заплатили за столь сомнительную услугу, а, напротив, отправили царю письмо с предупреждением. Пирр оценил благородный жест и отпустил всех пленных без выкупа.

В 279 году до н.э. вновь произошло сражение – на этот раз близ города Аскула на юге Италии. Пирр выиграл и эту битву, но опять не нанес решительного поражения. Римляне придумали способ борьбы со слонами, но не слишком успешный, и были вынуждены отступить. Однако Пирр опять, как и в битве при Гераклее, понес большие потери, сам он был ранен дротиком в руку, самые лучшие из его полководцев и солдат погибли. Кто-то стал поздравлять царя с победой. «Если мы одержим еще одну победу над римлянами, то окончательно погибнем», – ответил царь.

Так вошло в историю выражение «Пиррова победа».

Впрочем, практически все победы над Римом – Пирровы. Потерпев поражение, Рим собирал силы вновь, и рано или поздно, разбивал врага. И так было до тех пор, пока властитель мира не одряхлел и не склонил седую, покрытую позолотой роскоши голову, под топор варваров.

Но до тех времен еще далеко, а пока с Римом не может сладить Пирр, великий полководец эллинистического мира.

Слава Пирра как полководца росла день ото дня, но с каждой новой битвой, он не приобретал, а лишь терял.

В 279 г. до н.э. римляне заключили договор с Карфагеном, по которому обязались помогать друг другу.

Перед Пирром в Италии стояли почти неразрешимые задачи. Этот царь был воином, искателем приключений, но отнюдь не организатором. Рим не желал заключать мир, с Тарентом тоже все складывалось не просто. Что же делать Пирру? Ну, конечно же, отправиться в Сицилию и воевать там с карфагенянами, тем более что об этом просят сицилийцы, как раньше просили тарентинцы. Неважно, что жители Тарента умоляли царя не бросать их на произвол судьбы. Он займется их делами, когда вернется. Пусть подождут своей очереди. И Пирр отправился на Сицилию. Здесь его встретили с восторгом, города один за другим переходили на его сторону, а карфагеняне стали предлагать мир. Мир? Зачем Пирру мир? Он мечтает о новых подвигах. Пусть пунийцы полностью освободят Сицилию, вот тогда и поговорим. Впрочем, говорить не о чем – Пирра ждет новая война в Африке. Ведь теперь у него в распоряжении ресурсы всей Сицилии. И он стал набирать гребцов на свои галеры, становясь все более требовательным. Искатели приключений легко превращаются в тиранов. Дело дошло до того, что царь казнил одного из тех, кто позвал его в Сицилию. Другой его ярый сторонник бежал. Становиться гребцами и отправляться воевать в Африку сицилийцы не хотели. Тут очень кстати пришло послание из Тарента – царя вновь просили о помощи. Отлично! Раз дело в Сицилии не ладится – отправимся назад в Италию. Но счастье изменило искателю приключений. Карфагеняне потрепали его флот при возвращении, а мамертинцы[4] напали на него во время высадки. Пирр был ранен мечом в голову. Один из варваров огромного роста стал вызывать царя, если тот еще жив, на бой. Пирр вышел – залитый кровью и разъяренный, и, не дав противнику нанести удар, рассек наглеца сверху донизу.

Однако Пирр сохранил еще часть войска и добрался до Тарента. Здесь он осчастливил жителей новым военным набором и отправился воевать с римлянами. Самниты, к тому времени, уже изрядно потрепанные римлянами, не оказали царю поддержки. Против царя Эпира выступили оба консула. В этот раз счастье явно было на стороне римлян. Пирр решил разбить консулов поодиночке, но, не зная местности, его войска заблудились в лесу. Время было потеряно. Увидев выходившие из леса войска, консул Маний Курий напал и обратил эпиротов в бегство. В последовавшей за этой стычкой битве римляне разбили войска Пирра. Не помогли и слоны: римляне закидали их копьями, те обратились вспять и помчались, давя своих и сея панику.

Что оставалось Пирру? Лишь вернуться в свой Эпир с остатками войска. Но царская казна была пуста, а маленький Эпир тесен для своего правителя. Оставалось одно: искать новой войны, чтобы прокормить армию. Что Пирр и делал. Пока не погиб во время уличной схватки. Согласно легенде, какая-то старуха, чтобы защитить своего сына, швырнула в голову царю черепицу.

Чем не история Ричарда Львиное Сердце? Только не того, настоящего, а созданного пером Вальтера Скотта.

После того как в 272 году до н.э. царь Эпира покинул Италию, карфагеняне попытались захватить Тарент и ввели корабли в главную гавань. Но командир эпирского гарнизона предпочел иметь дело с римлянами и сдал им город, оговорив свой уход и уход своих солдат. Карфагенянам оставалось только состроить хорошую мину при плохой игре и заявить, что они ввели свои корабли в гавань, чтобы помочь римлянам – ведь у них с Римом мирный договор. Римляне в тот момент не желали ссориться с Карфагеном и сделали вид, что поверили.

После поражения Пирра Рим овладел всей Италией.

Воинская слава и дипломатические хитрости

«Предки вели войны, не прибегая ни к засадам, ни к ночным вылазкам, ни к ложному бегству и внезапным возвратным атакам на беспечного врага; они предпочитали величаться истинным мужеством, а не лукавством. У них был обычай сначала объявлять войну, а уж потом вести ее; иногда даже заранее назначали сражение и определяли место, где намеривались биться. С такой же честностью известили они царя Пирра о враче, замышлявшем покушение на его жизнь: так велела поступать римская добродетель, столь отличная от коварства пунийцев и хитрости греков, у которых более почетным считалось обмануть врага, чем одолеть силой. Иногда обманом можно добиться большего, чем доблестью, – но лишь на недолгое время; навсегда же покорится лишь тот, кто вынужден будет признать, что его одолели не ловкостью и не случайно, но в честной и справедливой войне, где бьются лицом к лицу”.[5]

Красивый миф, все же отражающий общий взгляд римлян на войну в эти времена. Военные хитрости, удары исподтишка и прочие уловки не прославлялись, а считались позорными. Римские полководцы не осуществляли сложных маневров и не прибегали к необычной тактике. Армия строилась на поле боя всегда по одному плану: легионы в центре, союзники и конница на флангах (так называемые крылья). Римляне полагались на силу и доблесть, и до поры до времени одерживали победы. Пока не столкнулись с Ганнибалом. Тогда пришлось и римским полководцам научиться хитрости, обманным маневрам, притворным отступлениям.

Но, говоря о римской дипломатии, тот же Тит Ливий в IX книге своей «Истории», заставляет самнита говорить такие слова:

«Но обман вы всегда прикрываете видимостью какой-то законности».

Так что сражения – отдельно, переговоры – отдельно.

«Варварский» Рим и «культурная» Греция.

После того, как жители греческой колонии Тарент напали на римские корабли, часть экипажей перебили, а часть захватили в плен, римляне послали в Тарент послов. Их допустили на общее собрание, что происходило в театре. Послы выступили перед народом, изложили требования Рима. Слушателей чрезвычайно позабавило, что римляне плохо говорили по-гречески.

Дальше – больше. Тарентинцы стали смеяться не только над греческим произношением, но и над одеждами «варваров», над их тогами с пурпурными полосами. А самый большой шутник подошел к Постумию, главе посольства, повернулся задом, задрал свою одежду и, как бы это повежливее сказать, обгадил тогу посла. Весь театр покатывался со смеху. Римлянин приподнял полу испачканной тоги и пригрозил, что весельчакам понадобится много крови смыть это пятно…

После такой «радостной» встречи послы вернулись в Рим.

Услышав о происшедшем, народ повелел консулу Луцию Эмилию Барбуле вторгнуться в земли Тарента.

Управление Карфагена

О жизни Карфагена сохранились сведения отрывочные и неполные. Основанный финикийцами как колония, Карфаген стал мощным торговым центром, который мог конкурировать с греческими городами-государствами в западном регионе. Государственное устройство Карфагена точно неизвестно. Считается, что городом управляли совет старейшин – корпорация ста (или ста четырех, аналог римского сената, Тит Ливий так и называет этот орган сенатом) и два суффета (аналог римских консулов), в руках которых находилась исполнительная власть. Суффеты собирали Народное собрание, которое высказывалось по представленным им вопросам.

Для ведения войны в армии назначался (во время Второй Пунической войны избирался) главнокомандующий на всё время войны. После окончания своих полномочий он давал отчет. В случае поражения он мог быть распят на кресте – эта карфагенская казнь будет заимствована после пунических войн римлянами для казни рабов и людей низкого происхождения (неграждан).

Карфаген подчинил себе Серверную Африку, Западную Сицилию, Южную Испанию, Сардинию, Корсику и Балеарские острова. Граждане Карфагена не служили в армии, за редким исключением, когда положение становилось отчаянным. Тогда Карфаген вынужден был призывать в армию и своих граждан. Карфагенская армия состояла из наемников и из рекрутов, набранных в подвластных землях.

Аристократия Карфагена состояла из богатых торговцев и судовладельцев. Также со временем в окрестностях Карфагена появились большие поместья, и их владельцы вошли в высшие слои карфагенского общества. Аристократы, принадлежащие к могущественным кланам, совмещали одновременно несколько должностей в управлении городом, а также жреческие должности.

Средний класс составляли свободные граждане. Сюда входили чиновники, мелкие торговцы, владельцы ферм или арендаторы. Скорее всего, эти граждане не платили налогов. Также они не обязаны были служить в армии. Граждане голосовали в Народном собрании, Полибий считает, что в последний период существования Карфагена у пунийцев в Народном собрании было больше прав и возможностей, нежели у римских граждан в их Народном собрании.

Хотя Карфаген богател в основном за счет торговли и торговых пошлин, здесь было развито сельское хозяйство. Карфаген не только производил для себя, но экспортировал пшеницу, оливки, фиги (инжир), гранаты, финики, миндаль, мед. Сохранились рецепты пунийского вина из подсушенного винограда.

Что касается рабов, то их в Карфагене накануне Пунических войн было очень много – гораздо больше, чем в то время в Риме. Правда, рабы в Карфагене могли жениться. Были общественные рабы, которые выполняли необходимые работы в городе, были домашние рабы, очень много рабов трудилось в богатых поместьях. Особенно тяжелое положение невольников было на рудниках. Освобождение рабов не было редкостью, как можно судить по сохранившимся надписям.

Считается, что в подчиненных землях жители должны были платить налог от 10 до 25 процентов от произведенного (не от прибыли).

А когда деньги были необходимы позарез, налоги на чужеземцев (не граждан Карфагена) могли достигать и 50 процентов.

Вот как Полибий описывает ситуацию в Ливии во время Первой Пунической войны.

«В предшествующую войну[6] они проявили большую суровость в управлении ливийскими народами, воображая, что имеют для этого достаточные основания в самой войне. Так, со всех деревенских жителей они брали половину земных плодов, а на горожан наложили вдвое большую дань против прежней, при этом не было никакой пощады неимущим и никакого снисхождения…»[7]

[1]Эпир – западная область Северной Греции.

[2] Питер Грин.

[3] Плутарх.

[4]Мамертинцы – «сыны Марса», наемники из Кампании, захватившие сицилийский город Мессана.

[5] Тит Ливий.

[6] То есть в Первую Пуническую войну.

[7] Полибий. «Всеобщая история». Кн. 1

Часть 2. Глава 14

Первая Пуническая война. Регул

264 – 241 гг. до н.э.

Вообще римляне во всех случаях действуют силою, и раз какая-либо цель поставлена, они считают для себя обязательным достигнуть ее, и раз принято какое-либо решение, для них не существует ничего невозможного. Часто благодаря такой стремительности они осуществляют свои замыслы, но подчас терпят и тяжелые неудачи, особенно на море. Действительно, на суше, где они имеют дело с людьми и с человеческими средствами борьбы, римляне большею частью успевают, потому что равные силы они одолевают натиском; здесь лишь изредка терпят они неудачи. Напротив, большие бедствия постигают их всякий раз, когда они вступают в борьбу с морем и небом и действуют с тем же упорством.

Полибий

Первая Пуническая война, которая длилась 24 года – это практически очень долгое сражение за Сицилию, если не считать Африканскую авантюру Регула. Римляне, став властителями Италии, решили, что Сицилия является как бы продолжением Апеннинского полуострова. Но Карфаген с такой трактовкой географии не соглашался. Рим и Карфаген неизбежно должны были столкнуться: оба государства были равны по возрасту, у обоих купеческий класс был весьма силен. Карфагеняне, потомки финикийцев, успешно торговали и богатели. Римляне – тоже торговали, но воевали куда больше. Карфаген был несоизмеримо богаче – но этим преимуществом он воспользоваться не сумел. Пунийцы не имели собственной армии и прибегали к услугам наемников, зачастую иноземцев. Эта армия была профессиональной и хорошо обученной, но ее людские ресурсы были ограничены. Также Карфаген рекрутировал мужчин с подчиненных территорий, но этот механизм мобилизации не достаточно ясен. Историки прибегают к терминам «скорее всего» и «можно предположить». Рим же мог рекрутировать практически все мужское население от 16 до 60 лет. Было у Рима еще одно преимущество: в завоеванных областях Рим вел себя скорее как патрон: обирал, наказывал, защищал, поощрял – в зависимости от обстоятельств. Как уже говорилось, союзники, участвуя в войнах, получали часть добычи. А добыча в то время была самым соблазнительным итогом победы. То есть Рим пользовался политикой кнута и пряника. Карфаген же больше налегал на кнут.

Итак…

Опорным пунктом Рима стала Мессана. Этот город сам обратилась к Риму с просьбой о покровительстве. Карфаген, разумеется, был не согласен. Но римляне одержали над соединенными силами сиракузян и карфагенян блестящую победу, после чего вопрос о Мессане «был решен». Тиран[1] Сиракуз Гиерон II после недолгих раздумий решил отказаться от покровительства Карфагена и перейти на сторону Рима. Так из противника он превратился в «друга римского народа». А после падения Акраганта в руки римлян перешел почти весь остров за исключением нескольких прибрежных крепостей. Но Карфаген продолжал господствовать на море. Стало ясно: без сильного флота Карфаген ни за что не одолеть. Флот построили за одну зиму. И хотя первое столкновение нового римского флота с карфагенянами закончилось неудачно, и даже консул умудрился попасть в плен, вскоре другой консул – Гай Дуилий – одержал первую морскую победу в битве у Мильского мыса (260 г. до н.э.). Флотоводцы из римлян в те времена были неважные, зато они догадались, как использовать преимущество своей пехоты. Римляне снабдили корабли «воронами» – переходными мостками с тяжелыми металлическими клювами. До этого карфагеняне использовали в сражениях тараны, установленные на носах кораблей, и все зависело от искусства управления кораблями. С изобретением «ворона» римлянам нужно было лишь сблизиться с вражеским кораблем, после чего морская битва превращалась в сухопутную.

В честь победы на форуме была установлена ростральная колонна, в Дуилий получил первый в истории Рима триумф за морскую победу.Тут и до падения Карфагена недалеко – мнилось окрыленным победой римлянам. Консул 256 г. до н.э. Марк Атилий Регул вместе с коллегой Луцием Манлием Вульсоном отплыли в поход на 330 кораблях. У южного берега Сицилии римский флот столкнулся с карфагенским и победил. Затем консулы достигли Африки. Римляне осадили город Клупею и взяли богатую добычу, после чего коллега Регула вернулся в Рим с добычей и пленниками, а Регул остался воевать в Африке. Используя особенности местности, где преимущества конницы и слонов сводились на нет, он нанес поражение карфагенянам в битве при Тунете. После чего Регул обратился к Карфагену с мирными предложениями, и к нему были отправлены послы для переговоров. Но условия Регула показались просто неприемлемыми. Как раз в это время (не всегда Фортуна благоволила к римлянам) в Карфаген прибыл отряд наемников. Среди них оказался спартанец Ксантипп. Пунийцы поставили его во главе армии. Используя конницу и слонов, Ксантипп разгромил римлян, около 500 римлян вместе с консулом Регулом были взяты в плен, только 2 000 римлян пробились в Клупею. Регул был послан в Рим, чтобы склонить римлян к заключению мира. Поскольку он находился в плену, то утратил права гражданина и право выступать в сенате, и даже в курию не вошел. Но у входа в курию, отстав от сопровождавших его пунийцев, пленный сумел переговорить с сенаторами и донести до римлян свою мысль: не заключать унизительный договор, поскольку Рим способен победить.

Мир не был заключен, а Регул вернулся в Карфаген, где его посадили в ящик, утыканный гвоздями. В этом ящике он и скончался. Моммзен считает этот рассказ дурацкой выдумкой. Возможно, он не выдуман, а снабжен жестокими подробностями в последующие годы: вместо клетки была крошечная хижина, о которой пишет Диодор Сицилийский, где пленнику было не повернуться.

Вдова и дети Регула, оставшись без средств к существованию, жили на то немногое, что могли доставить друзья.

Диодор Сицилийский так описывает гибель Регула:

Пунийцы «отрезали веки ножом и оставили открытыми глаза. Затем заперли его в очень маленькой и узкой хибарке, раздразнили до безумия дикого слона и подстрекали вытянуть его, бросить под ноги и топтать. Таким образом великий полководец, как будто преследуемый слепой яростью, испустил последний вздох и умер самой гнусной смертью»[2]. Также Диодор приводит рассказ о том, как в доме Регула содержались карфагенские пленники. «Мать юношей, оплакивая смерть своего мужа, и полагая, что он умер от отсутствия ухода [здесь ни слова про разъяренного слона. М.А.], заставила сыновей жестоко обращаться с пленными. Их, соответственно, держали взаперти в чрезвычайно узкой комнате, где из-за отсутствия места они были вынуждены скрючивать свои тела, как свернутая клубком змея. Позже, когда они были лишены пищи в течение пяти дней, Бодостор умер от отчаяния и лишений. Однако Гамилькар, будучи человеком исключительного духа, держался до конца и все еще цеплялся за надежду, даже в полном отчаянии. Но, хотя он неоднократно умолял женщину и в слезах рассказывал об уходе, оказанном ее мужу, она была так далека от какого-либо милосердия или человеколюбия, что в течение пяти дней держала труп с ним, и хотя она позволила ему немного пищи, ее единственной целью было тем самым продлить его мучения. <…> Когда он был на грани смерти в результате зловония от трупа и от общего плохого обращения, кто-то из домашних рабов рассказал определенным лицам о происходящем. Они были потрясены и сообщили об этом трибунам. Так как в любом случае выявленная жестокость была шокирующей, магистраты вызвали Атилию и чуть не отдали ее под суд по смертельно наказуемому обвинению на том основании, что она навлекает позор на Рим; и они пригрозили исполнить полагающееся наказание над ней, если они не отдаст полагающиеся почести узникам. Атилии строго порицали свою мать, кремировали тело Бодостора и послали прах его родственникам, а Гамилькару принесли облегчение в его тяжелой участи»[3].

***

Консулы 255 г. до н.э. опять одержали победу на море над карфагенским флотом, забрали римлян из Клупеи, но потеряли почти все корабли, попав в страшную бурю, ибо пренебрегли советами кормчих. На следующий год римляне построили новый флот – сразу 220 кораблей, осадили Панорм, взяли город, потом сделали рейд вдоль ливийского берега, (253 г. до н.э.), но и этот флот попал в шторм опять же из-за невежества и самоуверенности новоявленных «адмиралов» по дороге в Рим. Было потеряно 150 кораблей.

В 250 г. до н.э. было принято решение вновь построить флот. Соорудили 200 кораблей и отправились осаждать Лилибей. В 249 г. до н.э. консул Публий Клавдий проиграл морскую биту при Дрепане, памятную одним событием. Когда перед битвой выпущенные из клеток священные куры отказались клевать корм, что было дурным предзнаменованием, Клавдий велел побросать их в воду, заявив: «Пусть пьют, если не хотят есть». «Его смех, – как замечает Цицерон, – стоил ему многих слез». Потери составили 90 кораблей[4]. Это единственная крупная морская победа карфагенян в Первой Пунической войне.

Остатки флота римляне потеряли у берегов Сицилии: карфагеняне успели укрыться в бухтах от непогоды, а от римских кораблей остались только щепки. Карфагеняне ликовали, а римляне продолжали осаждать Лилибей. Пять лет римляне больше не строили корабли, надеясь на силу сухопутных войск. Война шла вяло. Казна опустела. Потери были огромны – число римских граждан сократилось на 40 000 человек. Однако Карфаген не сумел воспользоваться помощью морской стихии, и также не строил корабли, решив, что все уладится как-то само собой. Но, видя, что без флота сделать ничего нельзя, Рим решил в 243 г. до н.э. вернуться к строительству кораблей. Поскольку у республики денег не осталось, флот был создан на средства богатых граждан. И этот последний флот одержал решительную победу. В 241 г. до н.э. римляне разбили карфагенян в битве при Эгатских островах у западного берега Сицилии. И эта морская битва решила исход Первой Пунической войны.

Гамилькар Барка вел успешные военные действия против римлян на Сицилии с 247 г. до н.э., но исход войны решился не на суше, а на море, и Гамилькар был вынужден начать переговоры о мире. Оставляя, согласно заключенному мирному договору, крепость Эрикс, карфагенский полководец заплатил римлянам выкуп за каждого своего солдата.

После поражения недовольная наемная армия карфагенян подняла мятеж – нумидийцы, ливийцы и другая разношерстная публика потребовала немедленной оплаты своих ратных трудов, пусть и оказавшихся безрезультатными. Однако карфагенский Совет ста не торопился оплатить их услуги. Отряд наемников в 20 000 человек расположился вблизи столицы. Совет ста готов был договориться о выплатах и пойти на компромисс. Наемникам даже стали выплачивать задержанное жалованье. Но среди них были беглые рабы из Италии (а им в случае выдачи грозила смерть), а также жители Северной Африки опасались, что Карфаген будет мстить им за участие в мятеже. В их планы не входило договориться полюбовно с Карфагеном. Во главе восставших встали беглый раб из Кампании Спендий и ливиец Матос.

К недовольным наемникам присоединились жители подвластных Карфагену земель, прежде всего из Ливии, увеличив их численность на 70 000. Полибий свидетельствует, что на нужды войны в подвластных землях Карфаген в Ливии забирал у крестьян половину урожая, а для городских жителей подати повысились вдвое (об этом уже говорилось в предыдущей главе). Карфаген набрал новую армию – из ополчения граждан и наемников, для которых нашлось немного денег. Во главе армии поставили Ганнона, но этот военачальник то одерживал победы, то следом терпел поражения. Тогда карфагеняне назначили второго полководца – Гамилькара Барку.

Лишенный возможности воевать с римлянами, Гамилькар Барка вынужден был подавлять Ливийское восстание, война с мятежниками заняла более трех лет. Поначалу

он хотел победить восставших наемников с помощью милосердия, обещая отпустить пленных по домам. Однако Спендий и Матос понимали, что их никто не помилует и на свободу не отпустит, они собрали сходку повстанцев, на которой было принято решение: всех пленных карфагенян казнить. Причем 700 человек не просто убили, а жестоко пытали перед смертью, еще живых покидали в яму и сожгли.

Подробности этой войны могут смаковать любители ужасов: тут и отрубленные руки, отрезанные носы, зарытые живьем изувеченные пленные; приказы распять или затоптать слонами – словом жестокость и ненависть с обеих сторон. В итоге Гамилькар Барка одолел повстанцев, полностью истребив их армию.

Жители Утики, города на африканском побережье Средиземного моря, участники восстания, обратились за помощью к Риму, но римляне не польстились на африканские владения своего бывшего противника.Хотя не отказали себе в удовольствии захватить Сардинию и Корсику, прикрыв захват сомнительными дополнениями к мирному договору.

После перехода Сицилии и Сардинии под контроль Рима все земли остались в собственности прежних владельцев. Сохранено было и местное самоуправление. На островах расположились римские гарнизоны. Сицилия и Сардиния платили десятипроцентный налог плюс пятипроцентный таможенный сбор.

Римляне тем временем опять увязли в войнах с галлами, и тягаться с Карфагеном у них пока не было желания, тем более что они получили все, что хотели: Сицилию и Сардинию.

Расправившись с восставшими, Гамилькар отбыл в Испанию, чтобы расширить там владения Карфагена и сложить голову на этой войне. Главнокомандующий карфагенян избирался войском и утверждался советом старейшин Карфагена. После смерти Гамилькара Барки избран был Гасдрубал, зять Гамилькара, и еще восемь лет он продолжал политику покойного тестя, то есть завоевывал и покорял испанские племена и основывал города, в том числе – Новый Карфаген. Гасдрубал так же погиб в Испании – его убил человек, мстивший за смерть своего вождя. Теперь войска провозгласили своим командующим Ганнибала.

Ненависть Гамилькара Барки к Риму была личным, почти интимным чувством, полководец заставил своего малолетнего сына Ганнибала дать клятву вечной ненависти к Риму. И данному слову Ганнибал следовал в течение всей жизни.

«Избирательная комиссия» Древнего Рима

Как не допустить неугодного человека к власти, даже если его выбрал народ? Проблема, которая волновала римлян не менее сильно, чем наших современников. Для этого в Риме существовал простой и безотказно действующий способ.

Должностные лица, при избрании которых были допущены какие-либо погрешности, или не были приняты во внимание дурные знамения (допустим, во время церемонии грянул гром), считались «избранными огрешно» и должны были сложить с себя полномочия. Авгуры могли «снять с должности» любого неугодного кандидата уже после избрания. Так были объявлены «огрешными» выборы Марцелла вместо погибшего консула на 215 г. до н.э., поскольку второй консул Тиберий Семпроний Гракх был плебеем, и у власти могли оказаться два плебея.

Разумеется, римляне в III веке до н.э. чтили своих богов и относились к обрядам всерьез, но благочестие никому не мешает использовать веру в своих интересах.

[1] Здесь слово «тиран» означает просто монарх без дополнительного негативного оттенка.

[2] Диодор Сицилийский. Книга 23.16

[3] Диодор Сицилийский.Книга 24.12. От книг 23 и 24 сохранились лишь небольшие фрагменты. Кто такие Бодостор и Гамилькар – неизвестно, скорее всего, какие-то знатные пленники.

[4] Проверить данные о числе кораблей теперь, разумеется, не представляется возможным. Не исключено, их число сильно завышено. Но ссылки современных историков на то, что на месте битв под водой не найдено сто или двести таранов, кажутся надуманными. Корабли были деревянными, и не тонули мгновенно, даже получив пробоины. Скорее всего, гребцы старались довести их до берега. А уж там тараны забирали как трофеи или для того чтобы использовать повторно на новых кораблях. Тем более, что битвы происходили вблизи суши, а не в открытом море.

Часть 2. Глава 15

Вторая Пуническая война. Начало. Ганнибал, Корнелий Сципион и Семпроний Лонг

218 – 201 гг. до н.э.

Борьба между личным талантом и национальной силой…

Теодор Моммзен

У Ганнибала была одна цель в жизни – уничтожить ненавистный Рим. Что будет дальше, он не загадывал. Что случится, если Ганнибал не выиграет войну, он, видимо, тоже не задумывался.

Рим должен быть уничтожен. Для этого надо было спровоцировать войну. Что в принципе было не так уж сложно. В Совете старейшин (Совете ста) у Баркидов была в это время сильная партия сторонников – «партия войны». Против выступал лишь один Ганнон, считавший, что Карфагену надо заниматься африканскими делами и не пытаться пока тягаться с Римом. Однако успехи в Испании вскружили кое-кому голову, и Ганнибал решил, что можно действовать безбоязненно.

Согласно мирному договору сфера влияния Карфагена и Рима проходила по реке Ибер (Эбро). Договор заключался между Римом и его союзниками с одной стороны и Карфагеном и его союзниками – с другой. Союзником Рима стал город Сагунт – союзный договор был заключен одновременно с договором о разделе владений Рима и Карфагена по реке Ибер. Карфагеняне осадили Сагунт в марте 219 г. до н.э., понимая, что эти действия могут привести к войне. Жители Сагунта обратились за помощью к Риму. Помощь они не получили – прибыли лишь послы для переговоров, и как раз в тот день, когда солдаты Ганнибала разбили таранами часть городской стены. Ганнибал отказался принять послов: вокруг города кипела битва – было не время для переговоров. Однако письма своим сторонникам в Карфаген Ганнибал успел отправить.

Римские послы прибыли в Карфаген и потребовали прекратить осаду Сагунта и выдать Риму полководца за нарушение договора. Однако Совет старейшин отверг требования послов. Пока шли переговоры, Сагунт пал. После взятиягорода и резни Пуниец (так обычно называли Ганнибала римляне) увел солдат на зимние квартиры в Новый Карфаген[1].

Послы вернулись в Город, не солоно хлебавши, почти одновременно с ними пришло известие о взятии Сагунта. Римский народ постановил: быть войне. Консулы Корнелий Сципион и Семпроний Лонгнабрали войска и разыграли по жребию, куда каждому отправляться на войну. Семпроний отбыл на Сицилию, Корнелий – в Испанию. Однако в 218 г. до н.э. в Карфаген вновь было направлено посольство – последняя попытка договориться. И снова Совет старейшин вступился за своего полководца и стал доказывать, что Ганнибал имел право разграбить Сагунт.

Тогда римский посол свернул полу тоги и сказал: «Вот здесь я приношу вам войну и мир: выбирайте любое». «Выбирай сам», – был ответ Карфагена. И римлянин ответил: «Я даю вам войну». А как же иначе? Риму трусить перед пунийцами? Римляне не перед кем не отступают. Сил у них больше, чем у Карфагена. Армия мощная, пусть и набранная по призыву, а не профессиональная, и талантливых полководцев достаточно. Одна беда: консулы меняются каждый год. Повезет – и командовать армией будет толковый и осмотрительный полководец. Если очень повезет – талантливый. Но Фортуна – богиня переменчивая. И один заносчивый и недалекий консул может вмиг погубить все дело. А ведь дело может не ограничиться одним непрофессионально непригодным командующим.

Возвращаясь в Рим, послы пытались найти дополнительных союзников против Ганнибала в Испании и Галлии, но не преуспели. Повсюду им напоминали о судьбе Сагунта, ну а галлы и вовсе над ними посмеялись, вообразив почему-то, что могут получить выгоду от предстоящей войны. Лишь добравшись до греческой колонии Массилии (совр. Марсель) послы встретили хороший прием.

Пунийский полководец утверждал, что на войну с Римом его подвигли сами боги. А сам Ганнибал никто иной как новое воплощение Геракла.

«А вот что можно прочитать в греческой истории Силена, подробнейшим образом описавшим жизнь Ганнибала <…>. Ганнибал после взятия Сагунта увидел во сне, что Юпитер вызвал его на совет богов. Когда он явился туда, Юпитер приказал ему идти войной на Италию и дал ему в сопровождение одного бога из числа тех, которые были на совете. После того как войско выступило в поход, сопровождавший бог приказал Ганнибалу не оглядываться назад. Но тот не мог долго удержаться, возбуждаемый любопытством, он оглянулся и вот увидел: чудовище, огромное и страшное, окруженное змеями, движется за войском, уничтожая все на своем пути, выворачивая деревья и кусты, опрокидывая дома. Изумленный Ганнибал спросил у бога: что это за чудовище такое? И бог ответил: это идет опустошение Италии. И велел Ганнибалу двигаться дальше, не останавливаясь, и не беспокоиться, что делается позади». [2]

Ни мало, ни много, сами боги велели пунийцам двигаться в Италию и напустили следом чудище. А перечить воле богов никто не может, это все в то время понимали.

Узнав об исходе переговоров Карфагена и Рима, Ганнибал стал неспешно собираться в поход, тасуя воинские соединения, как колоду: испанцев он отправил служить в Африку подальше от дома, уроженцев Африки оставил служить в Испании. Армия у него была одновременнои школой мастерства, и институтом заложников. Высшие командные должности занимали два его брата Магон и Гасдубал и племянник Ганнон. В Испании Ганнибал оставил своего брата Гасдрубала. А сам двинулся через Пиренеи. Консул Корнелий Сципион добрался на кораблях до Массилии и встал лагерем и одного из рукавов Родана (Совр. Рона). Ганнибал переправился через Родан, но сражаться с консулом не входило в его планы. Столкнулись лишь два разведывательных отряда и разошлись. Пуниец рассчитывал дать римлянам сражение в самой Италии, а для этого он решил перейти через Альпы.

До сих пор идут споры, каким перевалом воспользовался Ганнибал, чтобы внезапно очутиться в Италии. Переход через Альпы зимой в те годы был чрезвычайно труден. Согласно описаниям «журналистского пула» Ганнибала войска передвигались по скользкому льду и пробивали тропинки в отвесных скалах. Не совсем понятно, как по этим тропинкам удалось переправить конницу, а главное, – слонов.

Питер Коннолли в своей энциклопедии перечисляет шесть перевалов, через которые мог пройти Ганнибал и которые подходят под сохранившиеся описания самого перехода. Самый удобный – это перевал Монженевр, через который после войны была проложена Домициева дорога. Ричард Майлз в книге «Карфаген должен быть разрушен» утверждает, что консулу Корнелию Сципиону удалось заблокировать дорогу на этот перевал, и карфагенский полководец перешел Альпы севернее. Однако и Майлз считает, что рассказ о спуске в Италию по отвесной скале – сплошная выдумка и образец откровенной пропаганды.

Когда Ганнибал отправлялся в Италию, его армия насчитывала 50 000 пехоты и 9000 конницы. Спустились с гор и добрались до реки Роны только 38 000 пехоты и 8000 всадников. Скорее всего, многие просто дезертировали или погибли в схватках с местными племенами, а не свалились в пропасти и замерзли. Начал Ганнибал с того, что полностью уничтожил племя тавринов – и женщин, и детей, – чтобы продемонстрировать местным племенам, как опасно сопротивляться незваному гостю из Африки.

Консул Корнелий Сципион уже не мог догнать Пунийца. Отправив в Испанию воевать своего брата Гнея, – поддержать союзников и потрепать Гасдрубала – сам консул решил вернуться в Италию, рассчитывая сформировать новую армию уже на месте.

Итак, Ганнибал спустился с Альп, и Сципион поспешил ему навстречу. Первая стычка показала силу Пунийца: его конница была куда лучше, а в бой вступили лишь передовые отряды. Консул был тяжело ранен в схватке, и честь его спасения большинство историков приписывают 17-летнему сыну Публию (будущий победитель Ганнибала Публий Корнелий Сципион Африканский). После этой неудачной стычки Корнелий Сципион понял, что тягаться с Ганнибалом в открытом поле опасно и решил отойти. Переправившись через реку Пад (совр. По), он разрушил за собой мост и уклонился от второй битвы. Ушел и встал лагерем, ожидая подхода второго консула, который спешил на помощь, оставив свои дела на Сицилии. И вот Семпроний Лонг явился. Оба консульских войска соединились. Сципион, наученный своим собственным не слишком удачным опытом, предлагал ждать, Семпроний, напротив, горел желанием сразиться. Новая стычка римской конницы с солдатами Ганнибала, что опустошали окрестные поля, принесла Семпронию успех. Так что Семпроний буквально жаждал битвы.

У Ганнибала прекрасно работала разведка. Он всегда знал, с кем предстоит сражаться. Так что Ганнибал не сомневался, что Семпроний ринется в битву. (Еще не оправившийся от раны Сципион не мог командовать войсками – это Ганнибал тоже знал). И теперь дело было за небольшим – подготовиться к битве и выбрать удобное место. Это была главная фишка Ганнибала – он выигрывал битвы за счет того, что сам выбирал места сражений и мастерски использовал рельеф местности. Битва произошла в конце декабря. Римляне проиграли, но их поражение нельзя назвать катастрофическим. 10 000 легионеров, образовав каре, прорубились сквозь центр карфагенской пехотыи ушли в город Плацентию. Однако фланги римского войска, где стояли конница и союзники, были практически полностью уничтожены. После битвы разразилась снежная буря и почти все слоны Ганнибала (кроме одного) погибли.

Далее на время военные действия прекратились. Легионеры Семпрония Лонга зимовали в Плацентии, Корнелий Сципион со своими солдатами – в Кремоне.

Семпроний вернулся в Город и провел выборы консулов на следующий год.

Ганнибал попытался перейти через Апеннины еще ранней весной, чтобы разграбить богатый край. Но снежная буря заставила его повернуть назад.

Построение римского легиона (очень коротко)

В этой книге мало описания битв, нет схем расположения противников, иллюстраций с изображением оружия и так далее. Однако несколько слов о построении римского войска надо сказать.

Римляне перед битвой обычно строились всегда одинаково: тяжелая пехота (легионеры) в центре. Пехота делилась на манипулы, между которыми оставались свободные участки для маневра. К тому же пехота легионов по времени службы делилась на гастатов, принципов и триариев[3]. Впереди стояли самые слабые и плохо обученные (это потом Цезарь) будет ставить в первые шеренги опытных пехотинцев, а новобранцев – позади). Последний ряд – самые опытные бойцы, триарии. Защитное вооружение было дорогим – кольчуга (пластинчатая лорика, известная по многочисленным картинкам, появится во времена империи), шлем, большой щит, изготовлявшийся из деревянных пластин и покрытый кожей, по краю шла бронзовая окантовка. Наступательное вооружение – мечи и тяжелые дротики – пилумы. Всадники также надевали кольчуги и шлемы, прикрывались в бою большими овальными щитами. Из наступательного оружия – копье (гаста) и кавалерийский меч (спата).

На флангах располагались союзная пехота и конница. Конница всегда была слабым местом римской армии. Поэтому в коннице всегда было много союзников, пока, наконец, вся конница не превратилась в соединения союзников под командованием местных вождей. Тяжелая пехота – это состоятельные граждане, которые могли купить себе дорогое вооружение. Легкая пехота (велиты) не играли обычно существенной роли в битвах. Перед сражением они выбегали вперед, закидывали ряды противника дротиками и прятались за спинами легионеров.

[1] На самом деле не все жители Сагунта погибли, многие из них были взяты в плен и проданы в рабство. После того как Рим вернул себе власть над Испанией, они были освобождены и вернулись в Сагунт. Город был восстановлен.

[2] Цицерон «О дивинации».

[3]Гастаты – младшие воины, не имевшие опыта, они стояли в первых рядах. Принципы – более опытные легионеры второй линии. Триарии – самые старшие и опытные легионеры, резерв и элита.

Часть 2. Глава 16

Вторая Пуническая война. Продолжение. Ганнибал, Гай Фламиний и диктатор Фабий

Фабий добился того, что разрешается только в случае зловещих предзнаменований: децемвирам было велено раскрыть Сивиллины книги.

Тит Ливий

218 – 201 гг. до н.э.

Новый консул Гай Фламиний, бывший народный трибун, консул 223 г. до н.э. и цензор 220 г. до н.э., опасаясь противодействия патрициев, с которыми был на ножах, уехал к войскам тайком, дабы ему не чинили препятствий, толкуя о дурных предзнаменованиях. Его пытались вернуть, но он отказался, принял войска от Семпрония и преторов и пошел в Этрурию через Апеннины. Ганнибал двинулся за ним, выбрав дорогу через болота. Три или четыре дня шли его войска по воде, люди не могли спать, удавалось забыться ненадолго на тюках с вещами или на трупах животных. Сам Ганнибал ехал на единственном уцелевшем слоне, он подцепил какую-то инфекцию и ослеп на один глаз. В этот раз против Рима выступил не искатель приключений Пирр, а фанатик, который не знал устали и планировал питаться человеческим мясом ради достижения цели (но не сумел все же преодолеть отвращения – чисто физиологически).

Когда Ганнибал явился и стал грабить селения, консул Фламиний решил дать битву, не дожидаясь помощи коллеги.Ганнибал по своему обыкновению устроил ловушку. И Фламиний в нее попался. Ганнибал разбил лагерь у Тразименского озера, но взял с собой лишь африканцев и испанцев. Легковооруженных пехотинцев он расставил на возвышенностях, а конницу спрятал у входа в ущелье, намеренно оставив узкую дорогу открытой.

«Фламиний подошел к озеру еще накануне, на закате солнца; на следующий день, едва рассвело, без предварительной разведки он прошел через теснину, и лишь когда войско стало разворачиваться на равнине, увидел перед собой врага, стоявшего напротив; засаду с тылу и сверху он не заметил.Пуниец добился своего, римляне, стесненные горами и озером, были окружены вражеским войском. Ганнибал подал сигнал: напасть всему войску. Солдаты сбежали вниз, как кому ближе; для римлян это оказалось неожиданностью, тем более что туман, поднявшийся с озера, был на равнине густ, а на горах редок, и неприятельские воины, хорошо различая друг друга, сбежали со всех сторон разом. Римляне, еще не видя, что они окружены, поняли это по крикам. Бой начался с разных сторон раньше, чем солдаты успели, как следует, построиться, вооружиться и выхватить мечи», – пишет Тит Ливий.

Туман смешал ряды. Римляне выигрывали сражения благодаря четкой организации своей пехоты. Так что Фламиний проиграл сражение, его не начав. Пока консул был жив, римляне защищались, но после его гибели началось повальное бегство. Некоторые кидались в воду, надеясь переплыть озеро. Но сил не доставало, и они возвращались, чтобы погибнуть. 15 000 римлян пали, 10 000 прорвались и добрались до Рима, 6000 попали в плен.

Желая посеять раздор между римлянами и их союзниками, Ганнибал отпустил на свободу союзников-латинов, а пленных римлян оставил в оковах.

Город погрузился в траур. Отныне день поражения у Тразименского озера – 22 июня – станет для римлян траурным днем.

В 217 г. до н.э. после гибели Гая Фламиния было принято специальное постановление, что пока идет война, Народное собрание может избирать консулов вновь и вновь, несколько лет подряд. Прежде такое не допускалось, но ради победы в войне сенат решил отказаться на время от прежних правил.

Что делать? Ганнибал мог в любой момент двинуться на Рим. Надо было срочно назначить диктатора. Но диктатора по закону назначал консул. Один консул погиб, второй был далеко от Рима. Тогда решено было, чтобы диктатора выбрало Народное собрание. Эту должность получил Квинт Фабий Максим (потомок того Фабия, которого чуть-чуть не казнил Папирий). Начальника конницы также избрало народное собрание. Им стал Марк Минуций Руф. Хотя обычно начальника конницы назначал сам диктатор.

Ганнибал не решился идти на Рим. Он двинулся в Среднюю Италию и там дал войскам отдохнуть. То есть вдоволь пограбить.

Да, как видно, боги прогневались на Рим, раз консул потерпел столь сокрушительное поражение. Диктатор добился того, чтобы открыли Сивиллины книги. И, как гласило предсказание, были даны обеты воздвигнуть два храма – один Венере Эрицинской, другой – Уму. Ума, то есть благоразумия и сообразительности, прежним полководцам явно не доставало.

Было приказано всем жителям незащищенных мест укрыться за стенами, но прежде на пути Ганнибала сжечь все усадьбы и уничтожить урожай. На военную службу призвали всех, даже вольноотпущенников.

Фабий повел затяжную войну, желая измотать противника и решив избегать решительной битвы, понимая, что в открытой битве ему против Пунийца не выстоять.

Карфагеняне нещадно грабили Италию. Ну, должен же Фабий, чтобы их защитить, вступить когда-то в бой – ведь римляне хвалились, что не дают в обиду своих союзников. Но Фабий не поддавался. Зато его начальник конницы возмутился. Мол, римляне превратились в трусов, если позволяют безнаказанно грабить селения. Ганнибал жег богатую Фалернскую область, ту самую, где производили знаменитое вино. Неужели можно спокойно смотреть на это?

Да, фалернское вино славится на всю Италию, но виноградом да вином сыт не будешь – рано или поздно Пуниец отправится в более хлебные места. И Фабий дожидался, когда Ганнибал покинет Фалернскую область в поисках подходящего места для зимовки.

Так что Фабий подготовил Ганнибалу ловушку – не только же карфагенянам их устраивать. Закрыв проход через ущелье большим отрядом, Фабий сам пропустил вперед Ганнибала и запер карфагенское войско. Идти было некуда – разве лезть на горные кручи в попытке прорваться. Но Ганнибал сам в атаку на горы не полез и его воины – тоже. Гениальный полководец велел собрать быков и волов – а их награбили в окрестных деревнях множество, привязать к рогам животных факелы и поджечь. Погонщики стали гнать быков на кручи, и в ночи казалось, что войска Ганнибала штурмуют горы. Засевший в ущелье отряд увидев это огненное представление, решил, что Ганнибал подготовил очередную ловушку, и кинулся бежать, открыв дорогу. Так что Пуниец перехитрил римлян и в этот раз.

Фабий последовал за ним, держась между Ганнибалом и Римом, не отступая и не приближаясь.

Стратегией диктатора были в Риме недовольны все – и сенаторы, и народ. Куда подевалась хваленая римская доблесть? Сколько побед одержано римлянами в прежних воинах! Пуниец грабит Италию, а диктатор и римское войско спокойно на это взирают. Позор! А Ганнибал лишь играл на руку противникам диктатора: перебежчики показали Пунийцу усадьбу диктатора, и Ганнибал приказал все вокруг сжечь дотла, а имение Фабия и пальцем не тронул: пусть в Риме думают, что между ними существует тайный сговор. Не понравился римлянам и другой поступок Фабия: диктатор договорился об обмене пленных. Но римлян оказалось на 247 человек больше, и за них надо было заплатить выкуп. Фабий обратился к сенатус просьбой выделить деньги, но сенат медлил с ответом. Тогда Фабий послал в Рим своего сына Квинта, велел продать то самое пощаженное имение и этими деньгами заплатил выкуп. Подобные поступки считались не благотворительностью, а проявлением гордыни, и сенатом не приветствовались.

Недовольство Фабием все росло, и народный трибун предложил уравнять Фабия в правах с его начальником конницы. Было созвано Народное собрание, и претор Гай Теренций Варрон выступил за уравнение в правах диктатора Фабия и его начальника конницы Минуция.

Гай Варрон был происхождения, мягко говоря, низкого. Сын разбогатевшего торговца мясом, он мечтал о государственной карьере и упорно продвигался от должности к должности. У плебса он пользовался популярностью, доказывая, что он думает о благе народа, только он, человек из низов, энергичный и дерзкий, способен сделать то, что не по силам аристократам. Фабий, «прекрасно зная, что обладание властью и искусство властвовать очень между собой разнятся, вернулся к войску»[1].

Войска поделили между начальником конницы и диктатором. Ганнибал (разведка у него по-прежнему была на высоте), узнав о разделе войск, решил сделать все, чтобы сразиться с Минуцием. Он тут же заманил начальника конницы и его войска в ловушку, но Фабий успел прийти на помощь. Минуций публично покаялся в глупости и отказался от дарованных народом полномочий (недаром именно он должен был посвятить храм Уму).

Ганнибал надеялся, что союзники Рима разбегутся кто куда, едва пунийцы вступят в Италию. Однако этого не произошло. Да, галлы в большинстве своем перешли на сторону Карфагена. Но остальные твердо стояли за Рим. Еще никаких успехов – только поражения, а из Неаполя прибыли послы и привезли золотые чаши, дабы поддержать опустевшую римскую казну. Сенат, однако, принял лишь одну чашу: не так еще Рим обеднел, чтобы жить подаянием. Из Пестума, что в Лукании, тоже прибыли послы, и тоже прислали золотые чаши. А тиран Сиракуз, что куда важнее, прислал хлеб, 1000 лучников и пращников и золотую статую Победы. Так что Ганнибал очутился на чужой враждебной земле без пополнения войск и денег. До Каннской битвы ни один город не принял его в свои стены.

[1] Тит Ливий.

Часть 2. Глава 17

Вторая Пуническая война. Продолжение. Канны.

218 – 201 гг. до н.э.

Канны – это классический пример окружения превосходящих сил противника меньшими силами.

Януш Сикорский

Шесть месяцев истекли, и диктатор сложил с себя полномочия. Консулы приняли под свое командование войска. Новые консулы продолжали тактику Фабия, нападая на фуражиров и одиночек, но уклоняясь от решительного сражения.

«Когда же победа?» – шумел народ на форуме.

«Мы сумеем разбить Ганнибала!» – утверждали аристократы.

Все ждали решительного сражения и окончательной победы. Не просто ждали – жаждали.

Нешуточные сражения кипели и на форуме: за право стать консулом и разбить Ганнибала боролись патриции и плебеи. Теренций Варрон обвинял патрициев (и Фабия прежде всего) в том, что они намеренно затягивают войну. А вот если народ изберет консулом именно его, Теренция, то он после одной успешной битвы закончит войну. Ясно, что Теренций воображал себя по талантам равным Ганнибалу.

Варрон добился своего и получил должность консула от плебеев, хотя конкурировали с ним плебеи куда более известные и родовитые. От патрициев консулом стал Луций Эмилий Павел.

Римляне произвели новый набор. Набрали много, даже слишком много народу. Пока войско еще не отправилось воевать, консул Варрон частенько выступал перед народом, заявляя, что, как только он встретится с врагом, так войну и закончит. В пользу Рима, разумеется.

«Пусть лучше тебя боится умный враг, чем хвалят глупцы-сограждане», – напутствовал консула Эмилия Павла Квинт Фабий Максим[1].

Итак, к войску прибыло большое пополнение и новые консулы. Один из прежних консулов вернулся в Рим, ссылаясь на преклонные годы, а второй остался. Консулы командовали по очереди. Один день – один, другой день – другой. Кстати, начальник конницы Минуций предлагал подобное Фабию, но диктатор предпочел поделить войска: пусть лучше погибнет половина войск, чем под командованием безрассудного полководца полягут все легионы, и отказался стать заложником Минуция. Войска римлян состояли на две трети из новобранцев – это стало одним из решающих факторов в будущем поражении. Многие легионеры, скорее всего, имели прежде боевой опыт, но сами соединения – центурии, манипулы и легионы были образованы заново.

Римляне горели желанием вступить в бой, не подозревая, что продовольствия у Ганнибала осталось всего на десять дней (весь хлеб хозяева свезли в укрепленные города). Теренцию удалось в очередной раз побить фуражиров, и он ринулся преследовать отступающих пунийцев, но Эмилий Павел его остановил. Варрон возмутился: «Я мог бы выиграть войну!» По заявлению Аппиана два римских консула, вместо того, чтобы сообща решать тактические задачи, лишь ссорились друг с другом. Возможно, эти ссоры были следствием неуверенности каждого из них, а не гордыни или соперничества. Разведка у римлян была отвратительная, и полководцы действовали как будто вслепую. До тех дней, когда Публий Корнелий Сципион Африканский[2] сумеет под видом слуг привести в лагерь противника центурионов, а потом за одну ночь фактически уничтожить два войска, еще далеко.

Видя, что римляне избежали очередной ловушки, Ганнибал ушел в Апулию, где раньше созревали хлеба, и где он надеялся запастись продовольствием. Римляне пошли за ним. И так они подошли к Каннам. Здесь Ганнибалу удалось захватить римскую продовольственную базу.

Канны, 2 августа 216г до н.э.

Место – удобное для конницы, равнина, на которой можно развернуться. Эмилий Павел был против сражения, – так утверждает Тит Ливий. Скажем так, рассказ о вине Варрона достаточно пристрастный. Наверняка для такой огромной армии в 86 тысяч человек невозможно разработать план сражения за пару часов накануне вечером, все было оговорено заранее, кто где стоит и кто каким флангом командует. К тому же затягивать сражение никто не планировал – римлянам зерно было так же необходимо, как и Ганнибалу.

Римские войска, разбитые на манипулы, обычно имели возможность для маневра. Легионеры строились таким образом, что бившиеся впереди шеренги могли отступить и пропустить вперед свежие силы. В битве при Каннах римляне построились в три линии по двенадцать шеренг в каждой, то есть в глубину – 36 шеренг. Образовался фронт длиной 2 км, при этом легионы и манипулы строились практически вплотную. Таким образом вся эта огромная масса не могла маневрировать и перестраиваться, уставшие в сражении легионеры не могли отступить за спины свежих легионеров и дать им возможность вступить в битву. Римская армия превратилась в допотопную фалангу.

На левом фланге римлян стояли 4 000 конницы под командованием Варрона, на правом – 2000 конницы под командованием Эмилия. Центром командовал консул бывшего года Гней Сервилий. Ганнибал построил свою пехоту полумесяцем, расположив в центре самые слабые отряды, заранее рассчитывая на то, что римляне ударят именно туда. Зато против консула Эмилия и 2000 его конницы он бросил 8000 тяжело вооруженной кавалерии под командованием Гасдрубала.

Эта тяжеловооруженная кавалерия ударила на правый фланг римлян и практически уничтожила его. За конницей стояла в резерве пехота, и она должны была сдержать атаку, но вместо этого устремилась в бегство. Консул Эмилий был ранен в самом начале сражения, но не покинул поле боя. Когда конница была разбита, он покинул правый фланг и перешел в центр. Пока левый фланг атаковала в лоб нумидийские всадники[3], союзническая конница под командованием Теренция Варрона неплохо держалась, но когда кавалерия Гасдрубала, пройдя в тылу римской пехоты, напала на кавалерию Теренция, его конница ударилась в бегство. Бежал и сам Варрон. Нумидийцы бросились преследовать римских всадников. Считается, что спаслось не более 300 всадников. Как и предполагал Ганнибал, римская пехота пошла в атаку в центре, но при этомслишком углубилась в расположение противника. С флангов римлян окружили хорошо обученные ливийские пехотинцы. При этом римские когорты сбивались все плотнее, и буквально давили друг друга.

Пока нумидийские всадники преследовали бегущих союзников Рима, конница Гасдрубала вышла римским легионам в тыл и поддержала ливийскую пехоту, замыкая кольцо окружения. Задние ряды римской пехоты вынуждены были повернуться в сторону карфагенских всадников.Легионеры теперь стояли плотной массой, сражаться могли только наружные шеренги. В начала битве у римлян был не самый лучший командующий, а в конце сражения – вообще никакого.

«В это самое время пал в схватке тяжело раненный Луций Эмилий... До тех пор, пока римляне составляли круги сражались лицом к лицу с неприятелем, оцепившим их кольцом, они держались еще; но стоявшие на окружности воины падали один за другим; мало-помалу римляне теснимы были со всех сторон все больше и больше, наконец все легли на месте, не исключая Марка и Гнея, консулов предшествующего года, людей доблестных и в битве показавших себя достойными сынами Рима»[4].

Тот же Полибий приводит потери Ганнибала: 4000 галлов – то есть во время атаки римской пехоты. Конных воинов – 200. Иберов и ливийской пехоты – 1 500. Тит Ливий говорит, что у Ганнибала было убито 8 000.

Подтвердить или опровергнуть эти данные теперь нет никакой возможности. Можно лишь переписывать цифры, взятые из сочинений древних авторов.

Потери же римлян были огромными. Даже если мы примем минимальную цифру потерь – 48,2 тысячи (Тит Ливий), в этом случае это ни с чем не сравнимая катастрофа. А ведь по данным Полибия у римлян погибло до 70 000 (скорее всего, цифра Полибия преувеличена).

80 сенаторов и тех, кто должен был вступить в сенат, остались на поле боя. Погибли 29 военных трибунов, консул Эмилий Павел, несколько бывших консулов, бывших преторов и эдилов (среди них Гней Сервилий Гемин и Марк Минуций, бывший начальник конницы у Квинта Фабия)

Варрон же спасся. Бежал и с ним еще 50 человек. Консула Эмилия видели раненого, пешего, не желавшего покидать поле боя, подвиги Варрона никто описать не пожелал. Кое-кому все же удалось спастись – около 10 000 человек добрались до двух ближайших небольших городов, где их снабдили одеждой, провизией и деньгами. Римский лагерь пал почти без боя, и солдаты сдались в плен. Правда, ночью военный трибун Семпроний пробился к своим и вывел их лагеря с собой 600 человек, остальные побоялись покинуть стены, но и оборонять укрепления практически не пытались. Этих пленных римский сенат потом отказался выкупить, мотивируя отказ тем, что воины проявили трусость: они не последовали за Семпронием, а, оставшись, не стали защищать лагерь. Другое дело, если бы они попали в плен после отчаянного сопротивления, а так пусть остаются в руках Пунийца. Ганнибал, не получив выкупа, продал римлян в рабство. Только римлян. Союзников, он, как всегда, отпустил. Лишь 22 года спустя по настоянию Тита Фламинина Ахейский союз выделил средства на выкуп этих пленных римлян у хозяев. Домой вернулись лишь 2 000. Остальные видимо, умерли. Римляне всегда относились подозрительно к тем, кто попадал в плен. Однако, если в мужестве пленных не сомневались, таких людей обычно выкупали.

Что творилось в Городе, когда пришло известие о поражении! Весь Город рыдал в прямом смысле слова: в Риме не было ни одной женщины, не потерявшей близкого человека. Преторы собрали сенат. Никто не знал, что делать. И можно ли что-то еще сделать вообще? Бывший диктатор Квинт Фабий предложил первым делом успокоиться, уговорить женщин разойтись по домам и рыдать там, а не на улицах; поставить у ворот караульных и выслать юношей на разведку – узнать, где стоит войско, если, конечно, кто-то уцелел.

Избрали диктатора – им стал Марк Юний Пера, а начальником конницы он назначил Тиберия Семпрония Гракха (дед будущих знаменитых народных трибунов). Объявили призыв. В армию брали юношей 17 лет и моложе. Вооружили трофейным оружием, что хранилось в храмах. 8 000 рабов выкупили и вооружили. А пленных, как уже говорилось, выкупить отказались.

Ганнибал отправил знатного карфагенянина Карфалона вести переговоры о мире. Но ему из Рима навстречу выслали ликтора, и тот передал послу приказ удалиться с римской земли. Этот пункт отмечают как бы мимоходом. В то время после серьезного поражения на поле боя проигравший обычно торопился заключить не выгодный для себя мир, чтобы сохранить хоть что-то и не проиграть окончательно. Не так повели себя римляне.

Сам Ганнибал не спешил развить успех и не двинулся на Рим. Видимо, он считал, что дело сделано, и римляне вот-вот сдадутся. Не говоря о союзниках, которые оценят милости Пунийца и теперь непременно перейдут на сторону Карфагена.

Если до Каннской битвы почти все союзники стояли за Рим, то после Каннской катастрофы заколебались. Вероятно, мало кто верил, что после столь сокрушительного поражения Рим сумеет устоять. Где взять людей? Где взять денег? Откуда получить хлеб? Пора переходить на сторону сильнейшего, – видимо, эта мысль пришла в голову многим прежним союзникам Рима и они решили, что сильнейший теперь – Карфаген. Многие из союзников отпали. Хотя многие и остались верны – тот же Неаполь был на стороне Рима, пусть в неудачной стычке и потерял часть своей конницы, однако ворот Пунийцу не открыл. Ни один город Лация не изменил. И главное – собрав мужество в кулак, Рим стоял неколебимо. Консул вернулся. Его вышли встречать.

«Будь он вождем карфагенян, не избежать бы ему страшной казни», – замечает Тит Ливий. А может быть, сожалеет, что Варрона не распяли на кресте по карфагенскому обычаю? Нет, конечно, его не могли распять. Ведь он консул. Распятие на кресте (казнь, которую римляне позаимствовали у пунийцев) – для рабов и неграждан.Гражданина можно засечь розгами и отрубить ему голову. Но Варрона не засекли и голову ему не отрубили. Кажется, Рим был рад, что остался жив хотя бы один консул. Не лично Теренций Варрон, а символ власти Рима. Или поняли, что не один Варрон виноват в постигшей их катастрофе? В те трагические дни Рим отказался от склок. Все стали едины. Сторонники тоталитарной системы с пеной у рта доказывают, что только тирания может заставить нацию собраться в кулак. Да, тирания заставить может. Но в республике такой кулак собирается добровольно.

Кампанцы отрядили послов к римлянам и встретились с консулом Теренцием после поражения при Каннах. Робко предложили помочь. Ведь римлянам что-то нужно. Что-то? Все нужно. Все! И Теренций потребовал у послов 30 000 пехоты, 4000 конницы, хлеба и денег – как можно больше. Тут как-то не очень веришь Титу Ливию. В самом деле Варрон мог потребовать такое? Может быть, сказал, что Капуя может выставить такую армию, чтобы подчеркнуть их силу?

«А зачем? – спросили послы друг друга на обратном пути. – Зачем нам поддерживать Рим? Риму пришел конец. Заключим союз с Ганнибалом и станем господствовать в Италии, когда Пуниец вернется в свою Африку».

И Капуя, главный город Кампании, когда-то добровольно перешедший под власть римлян, чтобы спастись от самнитов, открыла ворота перед Ганнибалом. Дорого заплатит Капуя за эту измену. К тому же многим городам Кампании не понравилось возвышение Капуи, и они остались в союзе с Римом.

А тем временем Ганнибал отправил своего брата Магона в Карфаген рассказать о грандиозных победах в Италии. Магон высыпал перед старейшинами груду золотых колец, снятых с убитых. А ведь золотые кольца имели право носить только сенаторы и всадники. Добыча скорее символическая, чем значительная, по сравнению с затратами на войну (сравните с размером контрибуции в 10 000 талантов, которую наложит Рим после своей победы на Карфаген). После столь грандиозных побед Ганнибал просил денег, просил хлеба, просил солдат. А где добыча? Горы трупов, это конечно, хорошо, но что с этого будет иметь Карфаген? Противник войны Ганнон по-прежнему называл поход Ганнибала авантюрой. Однако карфагенский совет старейшин был на стороне своего победителя и постановил выделить ему 40 слонов, 4 000 нумидийской конницы, а также значительную сумму денег и нанять 20 000 пехоты и 4 000 конницы.

Однако большую часть этой помощи Магон вынужден был отправить в Испанию – там братья Сципионы (отец и дядя будущего победителя при Заме) одержали победу над братом Ганнибала Гасдрубалом, который собрался идти на помощь Пунийцу в Италию. Да еще Карфаген возмечтал вернуть Сардинию – туда перекинули подкрепления. Но Тит Манлий Торкват уничтожил высадившееся на Сардинии войско. Вышло так, что Ганнибал, победы которого воодушевили Карфаген прислать подкрепления, получил крохи. Пунийцы слишком распылили силы, не оказав существенной помощи своему гениальному полководцу.

Кто командовал римскими легионами в битве при Каннах

Канны навсегда остались одной из неразрешимых загадок. Каждый историк выдвигает свою версию поражения. Питер Коннолли утверждает, что на самом деле командовал армией не Варрон, а Эмилий Павел. Якобы всю историю поражения Полибий (которому Коннолли продолжает безоговорочно верить, когда дело касается других фактов и цифр) переписал в угоду Сципиону Эмилиану, приемному внуку погибшего консула. В подтверждение своей гипотезы Питер Коннолли указывает на то, что Эмилий Павел встал на правом фланге, где обычно находился главнокомандующий. Спору нет, версия оригинальная, однако совершенно не понятно, как удалось Полибию переписать историю на глазах у других аристократических семей Рима. У Сципионов всегда было достаточно врагов, и среди них выделялся Катон Цензор. Римские аристократы старались принизить тех, кто отличился на поле брани, чтобы не дать кому-то одному слишком возвыситься. Когда Полибий писал свой труд, еще были живы ветераны Второй Пунической войны, и существовали уже творения римских авторов, в том числе труд Фабия Пиктора, участника войны с Ганнибалом. Фабий Пиктор являлся противником Сципионов, а трудом Фабия Пиктора пользовался Тит Ливий во время написания своей «Истории». Но нигде в античных источниках не осталось ни единого намека на иную версию. Все утверждают, что в битве при Каннах командовал Теренций Варрон. В то время как такой мелкий факт, что, возможно, консула Корнелия Сципиона спас не его сын Публий, а лигурийский раб, упомянута Титом Ливием. Обычно античные историки сообщали, что существовали иные версии событий (так поступали и Плутарх, и Тит Ливий). К тому же знаменитый энциклопедист I века до н.э. Теренций Варрон – потомок злосчастного уцелевшего консула. Каждая римская семья тщательно хранила память о деяниях своих членов, и человек, написавший 74 произведения в 620 книгах не забыл бы реабилитировать имя своего предка, если бы на том в самом деле не было вины за поражение при Каннах. Надо к тому же помнить, что битва могла произойти накануне, и именно тогда правым флангом (командующий в тот день) мог быть назначен Эмилий. А на другой день в построении ничего менять не стали. На самом деле это не очень и важно. Как уже говорилось, у римлян не было опыта командования такими огромными армиями и, главное, не было опыта маневрирования на поле боя (как потом это делал Публий Корнелий Сципион Африканский). Ни Эмилий Павел, ни Варрон не могли победить в этой битве. Римляне торопились принять сражение – держать в бездействии огромную армию было невозможно, только для воинов (римлян и их союзников) в день требовалось примерно 100 т зерна (нетрудно рассчитать, исходя из рациона солдата и численности армии), не говоря о фураже для животных. Беда в том, что удобное место для битвы выбрал Ганнибал.

[1] Скорее всего, Тит Ливий сгущает краски. Наверняка Теренций Варрон был совсем не так глуп и самонадеян. Просто он не был талантливым полководцем, способным противостоять Ганнибалу.

[2] Сын консула Корнелия Сципиона, что встретился с Ганнибалом в начале войны.

[3] Нумидийские всадники хороши для преследования пехоты и отдельных всадников, а не для сражения с хорошо обученной кавалерией.

[4] Полибий.

Часть 2. Глава 18

Вторая Пуническая война. Продолжение. Ганнибал, Марцелл и Клавдий Нерон

218 – 201 гг. до н.э.

А римляне тем временем пошли на крайние меры: освободили совершивших уголовные преступления, с должников списали долги – разумеется, с тех, кто согласился вступить в армию. Трофейное оружие, которое провозили в триумфах,теперь пошло на вооружение римлян.

Однако не иссякли все беды, предназначенные Риму.

Консулами на 215 г. до н.э. были избраны Постумий Альбин и Тиберий Семпроний Гракх – начальник конницы при диктаторе Марке Юнии. Но Постумий не успел даже вступить в должность – он попал в засаду, устроенную галлами, вместе с двумя легионами и погиб. И вместе с ним пали 25 000 его солдат. Из черепа консула галлы сделали ритуальную чашу. Сенат пришел в отчаяние. Что делать? Затеять войну с галлами и мстить? Нет у Рима на это сил. Придется сладкую месть отложить до более удачных времен. А пока у Рима один-единственный враг, и зовут его Ганнибал. На место погибшего Постумия был выбран опытный полководец Марцелл, но авгуры заявили, что избран он огрешно, и Марцелл был вынужден сложить полномочия. Его место занял Квинт Фабий Максим Веррукоз, бывший диктатор, прозванный Кунктатором (Медлителем). Даже в самые сложные времена жажда власти неодолима.

Время идет, Ганнибал воюет в Италии, опять хочет взять Неаполь – не получается, берет и грабит мелкие города, но под стенами городка Нолы получает чувствительный удар от претора Марцелла. Пока еще не победа – просто удачная стычка.

Тиберий Гракх также удачно действовал в Кампании. Ворвавшись ночью в лагерь кампанцев, он перебил более 2 000 человек, и быстро отошел в Кумы. Этот город, стоявший за Рим, консул заранее укрепил и сделал там склад продовольствия. Ганнибал кинулся за победителем, надеясь, что застанет римлян врасплох и перебьет рабов-добровольцев из войска Гракха, пока те грабят лагерь. Но никого не нашел. Тогда Пуниец осадил Кумы, но римляне подожгли осадную башню, Гракх сделал вылазку, рассеял карфагенян, но тут же вернулся под защиту стен. Ганнибал вывел свои войска из лагеря, надеясь, что после успеха консул кинется в битву. Но Тиберий Гракх понимал, что его новобранцы не выстоят против войск Ганнибала, и в расставленную ловушку не полез.

Итак, Кумы взять не удалось. Не получилось и захватить Нолы. Римляне уклонялись от грандиозных сражений (еще не приспело время) и предпочитали изматывающую противника тактику и мелкие стычки. Поля и деревни своих бывших союзников, перешедших на сторону Пунийца, римляне грабили немилосердно, зато старались по мере сил щадить припасы тех, кто оставался им верен. Римляне повсюду успешно вели оборонительные действия, переходя в контратаки.

В это же время испанской армии Сципионов потребовалась помощь. Они обратились к сенату, но римская казна была пуста. Денег на эту армию просто не было. Увеличить налог с населения? На такой шаг сенат пойти не мог. Тогда откупщики под честное слово сената снабдили армию Сципионов всем необходимым.

Средств не хватало буквально на все: флот был снаряжен на частные средства, выделяемые в зависимости от доходов. Надо сказать, что в момент опасности, римляне держались за свои кошельки не так крепко, как карфагеняне. Однако не у всех любовь к республике перевешивала любовь к собственному денежному сундуку. Поскольку государство страховало все риски по морским убыткам, гарантируя возместить потери от кораблекрушений, то откупщики, а некий Постумий первый в их числе, специально устраивали кораблекрушения: грузили старые гнилые суда бросовым товаром и топили их в удобном месте, пересаживая команды на лодки. А то и вовсе, зарвавшись, сообщали о вымышленных кораблекрушениях. Народное собрание попыталось осудить Постумия. Откупщики, «надеясь произвести беспорядки, пошли клином, раздвигая толпу и перебраниваясь с народом и трибунами». Знаменательная картина: алчность движется клином, врубаясь в собравшийся судить мошенников народ. На эту тему стоит заказать картину и поместить ее в храм Алчности (но в Риме такого храма не было).

Попытка устроить беспорядки не помогла. Постумий был изгнан, его имущество конфисковано. Зачинщики беспорядков во время Народного собрания арестованы.

Нравы царили строгие. Так в 214 г. до н.э. бывшего квестора Марка Цецилия Метелла и еще несколько всадников обвинили в том, что они хотели покинуть Италию и предать государство. Они были отданы под суд, оправдаться не сумели. У них были отобраны казенные кони, а их самих исключили из всаднического сословия и вычеркнули из списка триб. Слабодушные были переведены в эрарии – то есть низший разряд свободных граждан. Те, кто не имел законных оснований для отпуска, но не служил при этом более четырех лет – а таких набралось около 2 000, также были переведены в эрарии. Все они были отправлены в составе пехоты воевать на Сицилию. Казна опустела, но подрядчики продолжали выполнять работы, заявив, что готовы получить деньги после окончания войны. Центурионы и всадники не брали жалованья, а тех, кто брал, презирали и обзывали наемниками. Солдат не хватало, брали уже 16-летних подростков, буквально рыскали по деревням в поисках свободных, способных держать в руках меч или дротик. А полководцы все требовали подкреплений. В 212 г. до н.э. воевали уже 23 легиона.

Историки наперебой укоряют карфагенских правителей за то, что они бросили Ганнибала в Италии на произвол судьбы, что не помогли своему великому полководцу растоптать Рим. Карфагенян ругают за близорукость и жадность. Но пунийцы прежде всего были торговцами, их устраивали приобретения в Испании, поскольку испанские серебряные рудники давали большую прибыль, позволяли содержать армию и еще и самому Карфагену перепадало немало. Но разве входила в планы Карфагена тотальная война на истощение, которая требовала новых и новых средств? Это был план партии Баркидов («партии войны»), в то время как партия Ганнона («партия мира») всегда была против.

Тем временем умер тиран Сиракуз Гиерон, верный союзник Рима. Власть перешла к его внуку, подростку Гиерониму, которым по своему усмотрению вертели опекуны. Мальчишка объявил, что расторгает союзный договор с Римом и становится союзником Карфагена. Видимо, воображение Гиеронима и его окружения поразили подробности битвы при Каннах. Карфаген согласился заключить союз любых условиях, даже готов был уступить всю Сицилию новому правителю Сиракуз. Почему бы и нет? Кто заставит Карфаген соблюдать договор после того, как Рим будет повергнут?

Вскоре юный Гиероним был убит собственными телохранителями. Сиракузы объявили самоуправление, избрали архонтов, а те решили вернуться к союзу с Римом. Воевать на Сицилию был послан Марк Марцелл. Но сторонники Ганнибала Гиппократ и Эпикид сумели убедить Сиракузы перейти на сторону Карфагена. Архонты были убиты (кроме тех, кто сумел сбежать), Гиппократ и Эпикид встали во главе Сиракуз. В городе было множество дезертиров, в основном бывших моряков, которых набирали из союзников Рима, они были категорически против союза с Римом, ведь для них это означает верную смерть. Они срывали любые договоренности. Взять Сиракузы с моря не удалось благодаря многочисленным техническим выдумкам Архимеда.

Армия в 25 000 человек под командой карфагенского полководца Гамилькона высадилась в Сицилии. Карфагенские войска объединились с отрядами из Сиракуз под командованием Гиппократа.

Опасаясь, что жители небольшого, но стратегически важного города Энны выдадут местный гарнизон карфагенянам, римляне перебили горожан. Марцелл одобрил действия своих солдат и отдал город на разграбления, надеясь, что проявленная жестокость укрепит верность других сицилийских городов. Марцелл был талантливым полководцем, но также был известен своей жестокостью. Римляне прибегали к суровым мерам, когда считали, что это им выгодно, и проявляли милосердие, если думали, что от этого будет больше толку. В данном случае бессмысленная жестокость не пошла Риму на пользу. Один за другим города Сицилии стали переходить на сторону Карфагена.

Карфагеняне и сиракузцы нападали на войска Марцелла с разных сторон, но безуспешно.

Пунийцы послали к берегам Сицилии 130 военных кораблей и 700 грузовых, но не отважились вступить в бой с римским флотом и, не оказав сицилийцам и карфагенской армии существенной помощи, ушли назад в Африку.

Решили судьбу Сиракуз не битвы, а неудачно выбранное место для лагеря, где расположились карфагеняне и войска Гиппократа. Большая часть солдат погибла от эпидемии (вероятно, малярии), умерли от болезней и командиры Гимилькон и Гиппократ, в то время как римляне захватили предместье (внешний город), устроили там лагерь и, разграбив все вокруг, осаждали Ахрадину – центральный район Сиракуз. Чтобы пресечь эпидемию, Марцелл поселил своих солдат в домах горожан. В конце концов, Ахрадина пала. Жители стали просить о пощаде. Марцелл же отвечал, что солдаты перенесли столько лишений, столько пролили крови, что армия должна быть вознаграждена.Талант полководца еще не гарантирует великодушия. Марцелл вновь продемонстрировал жестокость и отдал город на разграбление, хотя, ведя переговоры, обещал своим сторонникам, что не тронет имущества и оставит граждан свободными. Во время разграбления города был убит Архимед. Кажется более правдоподобной та версия, что ученый, сложив в большой ларец все самые ценные свои приборы, направился к Марцеллу. Солдаты, увидев богато украшенный ларец, решили, что в нем сокровища, и убили Архимеда. История про чертежи, которые великий геометр чертил на песке, делает из великого ученого юродивого.

«Было явлено множество примеров отвратительной жадности и гнусного неистовства», – пишет Тит Ливий.

Из побежденного города были вывезены не только золото и серебро, но и произведения искусства: статуи и картины. Впервые римляне увидели в таких количествах произведения греческого искусства. Рим пришел в изумление. Собственные глиняные кумиры показались римлянам жалкими рядом с совершенными творениями греков. Так Марцелл положил начало ограблению Греции.

Тем временем Ганнибал рыскал по Италии, кормился войной, не получая больше поддержки из Карфагена. Римские войска так же передвигались по Италии взад и вперед и то терпели поражения, то побеждали, то были милостивы, то проявляли жестокость. Однако на территории Италии чаще проявляли милосердие, боясь ненужной жестокостью лишить союзников шанса вернуться назад. Так, взяв Арпы, никого не тронули – мол, не по своей воле город перешел на сторону Пунийца.

Другое дело Капуя, ее жителей по доброй воле открыли ворота Ганнибалу. В 212 г. до н.э. римские войска осадили этот богатый город. Однако прежде чем начать решительную осаду, сенат прислал жителям Капуи послание, обещая тем, кто покинет город до мартовских ид (до 15 марта) сохранить свободу и собственность. Но Капуя надеялась на помощь Ганнибала. Однако снять осаду с Капуи у Ганнибала не хватило сил. Тогда он двинул войска на Рим в надежде, что римские войска оставят Капую в покое и спешным маршем пойдут вслед за Пунийцем защищать свой Город. Но Аппий Клавдий, возглавлявший войска под Капуей, не двинулся с места. На помощь Риму поспешила лишь армия под командованием консула Фульвия Флакка. В Риме в тот момент стояли два легиона, сенат организовал оборону. И хотя слова «Ганнибал у ворот!» стали поговоркой и в тот момент звучали устрашающе, все закончилось лишь паникой среди горожан: Ганнибал даже не попытался взять Город, а на открытую битву с ним Флакк выходить не собирался.

Пуниец двинулся на юг, Капую он бросил на произвол судьбы. Капуя сдалась, последовала жестокая расправа.

В 209 г. до н.э. пал Тарент – его Квинт Фабий отдал на разграбление, лишь статуи в храмах не велел трогать, оставил тарентинцам их разгневанных богов.

Ганнибал заперся в Бруттии и здесь ждал, когда из Испании подойдет его брат Гасдрубал. Дело в том, что в Испании, брошенные своими союзниками из местных племен, погибли один за другим два брата Сципиона. Сначала Публий, потом Гней. Остатки войск возглавил всадник Луций Марций. Он отбил атаку карфагенян на римский лагерь. Потом, окруженный тремя армиями, ночью сделал вылазку и захватил один из лагерей противника, а войска второй армии изрядно потрепал. В Испании надолго наступило затишье, обе стороны зализывали раны. Но в 209 г. до н.э.Испанию был направлен 24-летний Публий Корнелий Сципион, сын погибшего Публия Сципиона. Он взял штурмом Новый Карфаген, совершив обходной маневр через обмелевшую лагуну во время отлива. Город разграбили, но граждан Нового Карфагена Сципион освободил. Освободил он и300 испанских заложников, детей местной знати, которых карфагеняне держали в плену, и даже обещал ремесленникам полную свободу, если те хорошо послужат Риму. Но главной своей цели Сципион не достиг: Гасдрубал сумел уйти в Италию.

Узнав, что брат идет ему на помощь, Ганнибал покинул свое убежище в Бруттии и двинулся навстречу. Казалось, опять Римская республика на краю гибели. Вспоминали поражение на берегах Тразименского озера, Канны, гибель Сципионов. Да и прошлый, 208 год до н.э. был отмечен мрачными событиями: консулы Криспин и Марцелл решили разгромить Ганнибала, выехали на разведку с небольшим отрядом конницы и опять угодили в ловушку, были окружены на равнине недалеко от Венузия, Марцелл погиб в битве, а Криспин, раненный двумя дротиками, сумел бежать, но умер от ран. И вот теперь две армии угрожали Италии.

Против двух братьев-пунийцев выступили две консульские армии. Марк Ливий Салинатор – против Гасдрубала, а Гай Клавдий Нерон – против Ганнибала. Консулов, отбывших в разные стороны к своим войскам, проводили из Рима с беспокойством. Нерон пытался не выпустить Ганнибала, и даже потрепал его солдат, но Ганнибал ушел, прибегнув к хитрости: сделал вид, что все еще остается в лагере, и потихоньку ускользнул ночью. Нерон кинулся следом, Ганнибал вновь ушел. Так, пока Нерон гонялся за Пунийцем, к Нерону попало письмо, отправленное Гасдрубалом брату, где говорилось о маршруте армии Гасдрубала. Небывалый шанс! Нерон, о котором говорили, что он человек превосходный, но больно пылок и скор, решился на неординарные действия и попробовал обмануть Ганнибала. В лагере против Пунийца осталась часть армии – около 30 000 человек. Нерон отобрал 6 000 лучшей пехоты и 1000 всадников и двинулся против Гасдрубала, распустив слух, что якобы идет в Луканию. При этом легионеры и всадники двигались не в составе единого войска, а каждый сам по себе, чтобы собраться в назначенном месте. Нерон пришел к лагерю второго консула ночью, тайком, лагерь не стали расширять: римлянам пришлось немного потесниться. Гасдрубал, подозревая ловушку, хотел избежать битвы, но проводники от него бежали, войска ночью заблудились, и римляне нагнали пунийцев. Сначала – Клавдий Нерон с конницей, а затем подошел и консул Ливий. Пунийцам пришлось вступить в битву. Пока консул Ливий сражался с Гасдрубалом на левом фланге, Нерон снял с правого фланга стоявшие в бездействии войска и перебросил их на помощь Ливию, этим маневром он решил исход битвы. Гасдрубал, видя, как погибают его ветераны, кинулся в гущу сражения и был убит. Тит Ливий пишет в восторге, что погибло 56 000 врагов. Римский историк явно завышает цифру – ему хочется перекрыть потери римлян под Каннами. Полибий приводит скромную цифру в 10 000. Тут, наоборот, количество погибших кажется заниженным. Неужели Гасдрубал вел на помощь брату столь незначительное войско, учитывая, что его переход через Альпы стал мероприятием почти рутинным, да к тому же большое количество галлов пополнили его войска, а сам он двигался через перевал Монженевр? Историк всегда не беспристрастен. Историк – тоже человек, и ничто человеческое ему не чуждо – как писал драматург Теренций (не путать с консулом).

За шесть дней консул Нерон совершил марш в обратную сторону и вернулся в лагерь. Римляне бросили перед вражескими войсками голову Гасдрубала, расковали двух пленных карфагенян и отправили к Ганнибалу – пусть тот услышит рассказ о поражении. Ганнибал снялся с лагеря и ушел обратно в Бруттий.

Часть 2. Глава 19

Вторая Пуническая война. Окончание. Ганнибал и Публий Корнелий Сципион Африканский

218-201 гг.

Принижение Сципиона шло постепенно и неуклонно под давлением историков, стремившихся увеличить славу Ганнибала.

Б.Л. Харт

Тем временем Публий Корнелий Сципион вернулся из Испании в Рим, очистив Иберию от карфагенских войск и основав римскую базу в Новом Карфагене, но в триумфе ему было отказано. Ведь молодой полководец не занимал никакой курульной должности. Ну что ж! И не надо триумфа. Сципион получит его тогда, когда покорит Карфаген. Да, именно Карфаген его цель. Пусть Квинт Фабий Максим Кунктатор требует разбить Ганнибала в Италии. Это совершенно ни к чему. Сципион нападет на Карфаген, разобьет тамошние войска, а уж потом явится Ганнибал спасать свою родину и тогда…

Все вышло так, как задумал Сципион. В 204 году до н.э. он переправился в Африку. Здесь его уже ждали – против римлян выступили два войска: карфагенян и нумидийцев под командованием царя Сифака. Ночью Сципион напал на лагерь нумидийцев. Конница в лагере была бесполезна, а пешие нумидийцы плохие вояки, так что исход ночной битвы был предрешен. Римляне подожгли хижины, в которых жили нумидийцы, началась паника. Карфагеняне кинулись на помощь своим союзникам, угодили в засаду, устроенную Сципионом, и были уничтожены практически без урона для римлян. Лишь счастливчикам удалось бежать. Но богатый город сумел выставить новое войско в 30 000 человек – однако, в большинстве своем новобранцев. Сципион без труда разбил и эту армию. Карфагеняне запросили мира. Условия, предложенные Сципионом, были тяжелыми, но приемлемыми – главное, там не было пункта о запрете вести боевые действия, а сумма контрибуции – вдвое меньше, чем запросят римляне после битвы при Заме. В планы Сципиона Африканского не входило разрушать город: он и тогда, и потом выступал за сохранение Карфагена. Было заключено перемирие. Но «партия войны» позвала на помощь Ганнибала. Знаменитый полководец без боя покинул Италию, избежал встречи с римским флотом и возвратился в Африку со своими ветеранами. Перемирие было нарушено, Ганнибал набрал гражданское ополчение в Карфагене, получил 80 боевых слонов.

А тем временем нумидийская конница благодаря ловким дипломатическим ходам Сципиона и его верного друга и помощника Гая Лелия перешла на сторону Рима. Ганнибалу не помогли ни его хитрость, ни мужество его ветеранов, а от слонов вышло больше вреда, чем пользы. Знаменитый полководец потерпел сокрушительное поражение в битве при Заме в 202 г. до н.э.

Рим и Карфаген заключили унизительный для последнего мир. Карфаген должен был отдать всех боевых слонов, весь военный флот, выдать 100 заложников и уплатить контрибуцию в 10 000 талантов (!) в течение 50 лет. Кроме того, в Африке пунийцы теперь не имели права воевать без согласия Рима (очень спорный и опасный пункт, который всегда можно использовать как повод для начала войны). В тот момент Рим не стал добивать Карфаген: слишком много усилий, а выгоды никакой. Новую колонию не удержать в повиновении, а отдавать ее кому-нибудь опасно. К тому же быть столь мстительными опасно: а вдруг боги позавидую людской удаче?Стоит помнить о «коварных умыслах» судьбы, «зная, что никогда не раздает она людям свои великие дары безвозмездно»[1].

Сципион вернулся в Рим и справил триумф. Сципион и Ганнибал умерли в 183 году до н.э. Ганнибал, приняв яд, так как царь Вифинии Прусий, у которого он укрывался, согласился выдать его римлянам. А Сципион умер своей смертью вдали от Города, в деревне, на своей вилле, фактически в добровольном изгнании. Его буквально "выдавили" из политической жизни Рима, опасаясь его популярности и его таланта полководца.

Итог войны прост: Ганнибал не сумел уничтожить Рим, зато помог создать Риму грозную военную машину и превратил сильную страну в мировую державу, которая в течение веков станет господствовать в Средиземноморье, распространяя свою власть не только в Европе, но и в Азии, и в Африке. И главное, за последующие 50 лет Рим превратится в алчного хищника.

После победы во Второй Пунической войне год от года действия Рима становились все более агрессивными, поступки правящей элиты – все более более беспринципными. А утверждения, что Рим ведет только «справедливые войны», выглядели зачастую как издевки.

Уход Ганнибала из Италии

В 203 г. до н.э., когда положение в Африке стало критическим, Карфаген решил отозвать Ганнибала из Италии.

«Редко изгнанник покидал родину в такой печали, в какой, как рассказывают, Ганнибал оставлял землю врагов; он часто оглядывался на берега Италии, обвиняя богов и людей, проклиная себя и собственную свою голову за то, что после победы при Каннах он не повел на Рим своих воинов, залитых кровью врага»,[2] – так описывает переживания карфагенского полководцы римский историк. Что на самом деле думал Ганнибал, – неизвестно, но, покидая Италию, он оставил бронзовую доску с перечнем своих побед. Как будто победы в битве сами по себе имели особое значение, поскольку в итоге война оказалась проигранной, а положение Карфагена сильно ухудшилось. Свой цели сокрушить Рим Ганнибал не достиг.

Перед тем как покинуть Италию, он послал самые дрянные отряды из своего войска гарнизонами в подвластные ему города Италии. Пока Ганнибал готовился к отъезду, эти гарнизоны, ни на что уже не надеясь, грабили мирных жителей. Где-то горожанам удавалось перебить немногочисленных солдат, где-то солдаты брали верх, и уж тогда вели себя в городе по всем «правилам» военного времени.

Сам же Ганнибал предложил наиболее боеспособным солдатам-италикам следовать за ним в Африку. Один из отрядов отказался следовать в Африку, тогда Ганнибал велел их перебить, несмотря на то, что солдаты спрятались в святилище Юноны Лацинии (дело было в городке Кротон). Об этом событии без подробностей сообщает Тит Ливий.Не упоминается также количество убитых, говорится только, что «много».

Лошадей, которых Ганнибал не мог взять с собой, также перебили.

Такой вот пейзаж после битвы…

Современные историки любят Ганнибала, и многие заявляют, чтоистория с убитыми ветеранами-италиками вымысел. Про лошадей, правда, нет согласия, лошадей, может быть, и перебили.

Как бы то ни было. Ганнибал бросил своих италийских союзников на произвол судьбы (или на милость победителей-римлян).

«Множество тайников с монетами, захороненными владельцами до лучших времен и найденными в Бруттии археологами, свидетельствуют о трагическом положении, в котором оказались италийские соратники Ганнибала». [3]

[1] Плутарх.

[2] Тит Ливий.

[3] Ричард Майлз. «Карфаген должен быть разрушен».

Часть 2. Глава 20

Третья Пуническая война. Сципион Эмилиан и падение Карфагена

149–146 гг. до н.э.

За самнитской войной, ведшейся с переменным успехом, последовала война с Пирром, за Пирром – с пунийцами. Сколько вынесли! Сколько раз стояли на краю гибели, чтобы воздвигнуть наконец эту, грозящую рухнуть, державную громаду!

Тит Ливий.

Марк Порций Катон, в юности провинциал из незнатного плебейского рода, потом – бесстрашный солдат и способный военачальник, лучший оратор своего времени, первый великий римский прозаик, писавший по-латыни, многим известен лишь одной своей фразой: «А еще я полагаю, что Карфаген должен быть разрушен».

И Карфаген разрушили. Сципион Эмилиан (сын Эмилия Павла, по усыновлению перешедший в род Сципионов), был поклонником греческого искусства. В доме Эмилиана собирались самые образованные люди того времени: комедиограф Теренций, сатирик Луцилий, философ Панэций. Но именно Сципион Эмилиан разрушил Карфаген, командующий долго смотрел, как пылает город, и … прослезился.

Эмилиан умер загадочной смертью: то ли нелюбимая жена Семпрония, сестра Гракхов, приказала рабам удушить мужа, то ли сторонники Тиберия Гракха убили Эмилиана за то, что тот приветствовал расправу над народным трибуном.

А что касается Катона, то древние источники рисуют нам не слишком привлекательный портрет этого поборника добродетели. Катон боролся с веяниями греческого искусства, видел источник всех бед в Сократе, а всех греческих врачей подозревал во вредительстве. Сделавшись цензором, Катон преследовал членов сената за разврат. Так одного из сенаторов, бывшего претора Манилия, он вычеркнул из списка сената лишь за то, что тот днем в присутствии дочери поцеловал собственную жену (!). Всадник осмелился на вопрос цензора ответить шуткой – вон его из списка всадников!

Такая «идейность» почему-то уважаема людьми. Римляне любили ставить друг другу в пример своего Катона. Но от идейного борца всегда лучше находиться подальше во времени и пространстве. Катон обложил налогами предметы роскоши и вообще большие состояния, дорогие повозки. Женские украшения, домашняя утварь – за все надо было платить налоги. Он велел перекрыть воду в частные дома и сады, которая была подведена туда незаконно; разрушить здания, что выступали за пределы частных владений на общественную землю, поднял цену откупов налогов[1] и плату за подряды снизил. Он судился много и по каждому поводу. Но одно его выступление в суде стоит отметить особо со знаком плюс: Катон был обвинителем Сервия Гальбы, который предстал перед судом за то, что перебил испанцев, сдавшихся в плен, и нарушил обещание отпустить их на свободу. Гальбу простили. К сожалению.

А еще Катон написал историю Рима на латыни (Фабий Пиктор, создавший до этого историю Рима, писал на греческом). К сожалению, текст этих книг не сохранился.

В своей книге «Земледелие» он советует владельцам устраивать распродажу: «Продать масло, если оно в цене; вино, лишний хлеб продать, состарившихся волов, порченую скотину, порченых овец, шерсть, шкуры, старую телегу, железный лом, дряхлого раба, болезненного раба, продать вообще все лишнее». Интересно, кто все это купит – ломаную телегу и дряхлых рабов? Кому они нужны? Ну, разве что, цензор всучит все это барахло соседям, которые не откажутся купить, помня, что Катон может вычеркнуть их из списка или потянет в суд.

Совет продать «дряхлого раба» привел в ярость Плутарха, когда он писал биографию Катона. Плутарх долго объяснял, что он лично не продал бы и старого вола, который состарился на его полях, не то что раба, который много лет служил хозяину.

Между рабами Катон поддерживал распри и вражду: единодушие рабов казалось ему опасным. Если раб совершал преступление, и Катон собирался его казнить, то он устраивал собрание и заставлял остальных невольников осудить товарища, «повязывая кровью» подвластных ему людей. Один из рабов повесился из-за того, что заключил сделку без ведома хозяина, а Катон узнал об этом.

Да, он был умерен в еде, не приобретал роскошных вещей, но зачем тогда он копил деньги? Занимался не только своим имением (что вполне естественно для римлянина – приверженца старинного образа жизни), но скупал водоемы, горячие источники, плодородные земли и пастбища, а затем и вовсе занялся ростовщичеством, ссужал деньги под заморскую торговлю через доверенных лиц. Катон не позволял жене щеголять в украшениях, зато сам при каждом удобном случае похвалялся воинскими подвигами. Под видом защиты добродетели он преследовал своих соперников – знатных и знаменитых полководцев, завидуя их славе, и ненавидя их образ жизни. Так он отравлял жизнь Сципиону Африканскому и Титу Фламинину.

Побывав в Карфагене и увидев, что этот город опять процветает и богатеет, он стал требовать новой войны. Устроил целый спектакль, завернув в полу тоги спелые фиги, привезенные им якобы из Карфагена, и высыпал их в сенате, заявив, что он сорвал их в Карфагене всего три дня назад. Карфаген близко! Карфаген богат! Карфаген опасен! Такое впечатление, что он испугался не силы Карфагена (в военном отношении город был совершенно растоптан), а позавидовал их богатству. Карфаген в самом деле процветал, он выплачивал Риму огромную контрибуцию в течение 50 лет, но при этом не тратил больше средства на наемников и армию, развивая сельское хозяйство близлежащих земель, превратив их в цветущий край,поставлял зерно в Рим. И богател, богател, богател… В каждом своем выступлении в сенате Катон требовал уничтожения Карфагена. Ему возражали: давний соперник теперь не опасен, у него нет ни флота, ни армии, а своим существованием он не дает Риму расслабиться. Противником уничтожения Карфагена выступал Сципион Назика. Совсем нетрудно держать лишенный армии Карфаген на коротком поводке и спускать на него время от времени цепного пса Масиниссу. Или кого-то другого.

«А еще я полагаю, что Карфаген должен быть разрушен», – твердил Катон, поклонник старо-римских добродетелей.

Идеологическая пропаганда Катона сделала свое дело. Пусть прошло уже 50 лет, но слова «Ганнибал у ворот» по-прежнему вызывали ненависть и страх римлян.

Союзник Рима Масинисса, поощряемый Римом, захватил земли Карфагена. Пунийцы пытались искать справедливости в Риме, но ничего не добились. Тогда Масинисса откусил еще кусок от владений побежденных. Волей или неволей Карфаген начал войну с Масиниссой и нарушил одно из условий мирного договора. Рим возмутился. Карфагенские послы кинулись в Рим, умоляя о снисхождении. Но мира послы не вымолили – Рим постановил: быть войне. Против Карфагена были высланы флот и армия под командованием двух консулов. Карфагеняне вновь отправили послов в сенат, заявляя, что согласны на все условия. Римляне первым делом потребовали 300 детей – заложников знати. Детей отправили на Сицилию, а послам объявили, что остальные условия Карфаген узнает позже.

Римляне уже стояли в Утике, и карфагенские послы явились туда – выслушивать дальнейшие условия. И тут узнали, что Карфаген должен отдать все оружие. 2000 катапульт, дротики, стрелы. Погрузив на повозки, карфагеняне сами привезли свое оружие римлянам. Тогда настал черед следующих условия. «А теперь пусть карфагеняне покинут свой город и поселятся вдали от моря на своих землях. Сам город будет срыт до основания», – заявили несчастным римляне.

Что тут началось! Послы, узнав о таком решении, сначала принялись поносить вероломных, потом рухнули на землю, бились головой о камни. Потом вновь стали умолять, доказывать, что это решение совершенно бесчеловечное.

Но консулы были неумолимы: они получили от сената приказ разрушить Карфаген, и должны были подавить свою жалость и выполнить приказ.

Когда послы вернулись в Карфаген и объявили о решении Рима, в городе поднялся крик. Тех старейшин, кто советовал выдать заложников и разоружиться, толпа растерзала, потом перебили италиков, в этот час оказавшихся в Карфагене. Горожане рыдали перед пустыми арсеналами, звали отданных Риму слонов, бегали по верфям и оплакивали уничтоженные корабли и, наконец, решили защищаться и умереть вместе со своим городом.

Карфаген превратился в одну мастерскую. И пока римляне, уверенные в победе, медлили (послы выпросили месяц на подготовку к выселению), мужчины и женщины днем и ночью сооружали катапульты, копья, мечи и щиты. Канатов для катапульт не было – женщины остригли волосы, чтобы сплести канаты.

Так что когда римляне подошли к городу, они увидели на стенах катапульты, а рядом – вооруженных защитников.

Военные действия консулов Мания Манилия и Луция Марция Цензорина в 149 г. до н.э. были весьма неудачны, они попадали впросак на суше и на море, и только Сципион Эмилиан, в тот год военный трибун, спасал римлян от значительных поражений. Слава Сципиона и его авторитет быстро росли.

На следующий год прибыли новые консулы осаждать Карфаген, но они не могли ничего поделать с осажденным городом. Пунийцы повсюду рассылали послов, которые говорили, что вслед за Карфагеном наступит черед других народов. Боги, которых проклинали пунийцы в свой тяжкий час за то, что покинули их город и отдали на растерзание Риму, казалось, вновь пришли им на помощь.

Но тут начались раздоры среди карфагенян: Гасдрубал, возглавлявший армию в окрестностях Карфагена, обвинил командующего обороной города – тоже Гасдрубала – в измене, и того убили.

К несчастью для Карфагена, в Риме произошли перемены, Народное собрание выбрало консулом Сципиона Эмилиана, добивавшегося только должности эдила. Народ поручил Сципиону вести войну против Карфагена, хотя на эту честь претендовал другой консул.

Первым делом Сципион навел дисциплину в римских легионах, потом разбил полевую армию Карфагена и наконец вплотную занялся осадой. Он приказал копать рвы, насыпать валы и строить стены вокруг осажденного города. И, наконец, начал штурм со стороны гавани, откуда карфагеняне не ожидали нападения. Пунийцы защищали каждую улицу и каждый дом. Наконец, видя, что сопротивление бесполезно, защитники стали просить римлян сохранить жизнь женщинам и детям и тем, кто бросит оружие. Остатки бойцов заперлись в храме Эскулапа (Эшмуна) и хотели сжечь себя живьем, но не смогли совершить это коллективное самоубийство и сдались. Римляне сохранили пленным жизнь, но всех продали в рабство. Сципион Эмилиан послал в Рим гонцов к сенату, прося подтверждения: действительно ли Карфаген был должен быть стерт с лица земли? Возможно, он надеялся, что сенат теперь, после победы, проявит милость. И хотя Катона не было больше в живых, но сенат был неумолим: разрушить Карфаген! И Карфаген разрушили, землю, где он стоял, посыпали солью, а по его территории провели борозду, предавая это место проклятию.

Много лет спустя Гай Гракх хотел основать на этих землях римскую колонию, но не сумел. Вновь Карфаген как колония появился только во времена Юлия Цезаря. Но ненависть к Риму, казалось, впиталась в саму землю. Жители этого возрожденного Карфагена относились к Риму как к врагу.

Так в 455 г. уже нашей эры африканцы присоединившись к вандалам, отправились грабить Рим, «удовлетворяя свои страсти, отмщали за старые унижения, вынесенные Карфагеном»[2].

Сципион Эмилиан – образцовый римлянин

Полибий называет Эмилиана «великим и совершенным» человеком.

Ясно, что для римлян он был великим человеком – как же еще называть полководца, уничтожившего Карфаген. Грек Полибий не сочувствовал пунийцам: они были соперниками греческих торговцев. Но и к римлянам определить его отношение сложно. Ведь он был греческим заложником, нашедшим себе патрона в лице Сципиона Эмилиана.

Но что восхищает наших современников в Сципионе Эмилиане? Почему именно его пытаются выдать за «настоящего римлянина до мозга костей»[3]. Превозносят за то, что он видел необходимость перемен, но не стал ничего делать? Или Эмилиан – хороший гражданин, потому что не пытался стать революционером и гневно осудил действия Тиберия Гракха?

Тут же вспоминается теория Платона, что все изменения – зло, и главное – как можно дольше удержать все, как было. Так сказать, заморозить на вечные времена. Но зима рано или поздно заканчивается, начинает пригревать солнышко, и тогда встает вопрос, что происходит со льдом?

Обычно такие попытки удержания приводят к грандиозным потокам крови. И Рим не был исключением.

Очень просто сделать образцового римлянина из разрушителя Карфагена, если представить противника как скопище отвратительных порочных не совсем людей. «Карфагеняне готовы были стерпеть все, даже рабство – сдались же они на милость римлян. Одного они только не могли стерпеть – потерю денег. А приказ римлян означал для них конец морской торговли, а значит, и богатств. Думать, что эти старые пираты и торгаши займутся земледелием, было просто смешно. Ради денег они завоевывали Сицилию, ради денег они сражались с римлянами, ради денег они выдали им Ганнибала и теперь готовы были все умереть, чем уступить свои деньги». [4] И далее: «По злой иронии судьбы, который плакал о судьбе Карфагена, был его великий победитель».[5]

А что касается прежних идеалов, то римляне, перечисляя образцовых сограждан, вместе с именами Сципионов – Старшего и Младшего – вспоминали Регула и Сцеволу, Дециев – отца и сына. А в более поздние времена найдутся у Рима и другие герои. Все же римский героизм носит всегда элемент самопожертвования, а не только умение рубить противника в капусту.

«Немалый подвиг – победить Карфаген, но еще больший – победить смерть», – писал Сенека.

От ученика историка Полибия и друга драматурга Теренция, каким был Сципион Эмилиан, можно было бы ожидать большей широты кругозора, понимания происходящего, большего душевного благородства, в конце концов.

Т. Моммзен возмущенно пишет, что «первые люди Рима становились палачами цивилизаций соседей и легкомысленно думали, что праздной слезой можно смыть с себя вечный позор их нации», явно имея в виду Сципиона Эмилиана.

Великодушие Сципиона Африканского (стоит напомнить, что предлагаемый им договор до битвы при Заме был куда мягче, чем тот, который пунийцы подписали после поражения) заслонила жестокая непреклонность его приемного внука. И вслед за Карфагеном исчезла с карты античного мира Нуманция, провинившаяся только тем, что требовала от Рима справедливого договора.

С годами сложилось мнение, что образцовый римлянин – это прежде всего Юлий Цезарь.

Но, если подумать, таким образцом может служить и Тразея Пет.

И о нем речь впереди.

[1] Откуп налогов – богатые граждане, обычно из всаднического сословия, объединялись в общество для ведения дел, получали право на сбор налогов или аренду. Они выплачивали государству всю сумму контракта (откуп), а затем занимались сбором налогов в провинциях. Собирали они, разумеется, куда больше, чем вносили в казну. Но могли и просчитаться: драть шкуру оказывалось не с кого.

[2] Эдуард Гиббон.

[3] Т. Бобровникова «Повседневная жизнь римского патриция в эпоху разрушения Карфагена». Как уже было сказано, земледелием они занимались очень успешно. Через год после окончания войны Карфаген отправил 200 тысяч модиев пшеницы в Рим и столько же – римской армии в Македонию (Тит Ливий, кн. 31.19). В 191 году до н.э. послы Карфагена прибыли в Рим и пообещали поставить 500 тысяч модиев пшеницы и 500 тысяч модиев ячменя, и все это предлагали как дар (Тит Ливий, кн 36-4), А во время войны Рима с Персеем брали для Рима миллион модиев пшеницы и 500 тысяч модиев ячменя (Тит Ливий, кн. 36-4). Модий равен 8,754 л.

[4] Там же. Ганнибал бежал из Карфагена, а не был выдан римлянам.

[5] Там же.

Часть 2. Глава 21

Освобождение Греции или Невыносимая тяжесть свободы

Выражение «Освобождение Греции» историки непременно заключали в кавычки, давая понять, что никакой свободы на самом деле не было. Но эти кавычки пририсованы, так сказать, задним числом, а в тот момент, когда Тит Фламинин от имени римского сената провозгласил свободу Эллады, никаких кавычек в его действиях не было. Рим принял на себя роль патрона Греции, и римским аристократам эта роль поначалу пришлась по душе.

После поражения при Каннах царь Македонии Филипп решил перейти на сторону карфагенян. Ганнибал и Филипп договорились о разделе мира (популярный сюжет мировой истории). Но, как водится, дело выплыло наружу: римляне перехватили корабль с послами-македонцами и послами-пунийцами и нашли при них письма.

Однако, пока шла Вторая Пуническая война, римлянам было не до Македонии.

После Херонейской битвы (338 г. до н.э.) Греция стала сферой интересов Македонии. Эллада была ареной борьбы диадохов – преемников Александра Македонского, каждый из которых сулил свободу, а насаждал лишь тиранию. В конце концов Эллада осталась за македонскими царями из династии Антигонидов. Утратив свободу, Греция не получила взамен единства и мира – правители предпочитали поддерживать раздробленность Эллады, стравливая полисы между собой. Главную роль в постоянных сварах эллинских полисов играли два союза: Ахейский и Этолийский. И этолийцы, и ахейцы по многу раз меняли союзников и врагов. Афины старались держаться этолийцев, а сами по себе были уже совершенно бессильны. В этот раз Этолийский союз решил, что ему лучше встать на сторону Рима.Ахейский союз в основном был занят раздорами со Спартой, а Спарта мечтала о расширении своих владений – и не только мечтала, но и осуществляла мечты, привлекая на свою сторону наемников и бродяг, в которых не было недостатка в те времена.

В 200 году до н.э. Тит Квинкций Фламинин отправился в поход против Македонии – мстить за то, что Филипп заключил союз с Ганнибалом. Поводом послужило сообщение афинского посольства о нападении македонских войск на их полис. Народное собрание не хотело голосовать за войну, народ пришлось уговаривать, чтобы римляне наконец высказались «за».Фламинину было тридцать лет, он был молод, честолюбив, эмоционален, преклонялся перед искусством Греции, искренне уважал родину демократии. Он даже сумел обуздать своих солдат и не давал им грабить мирных жителей. Все, на что могла рассчитывать его армия – это добыча, захваченная на поле боя или в военном лагере противника. Поэтому можно представить ярость солдат, когда они обнаружили, что пока римляне дрались с войсками Филиппа в битве при Киноскефалах, их союзники этолийцы успели разграбить лагерь. Да еще сочинили стишки о том, что именно они, этолийцы, разбили македонскую армию, а римляне им немного помогли. Царя Филиппа эти стихи не разозлили. А вот Тит Фламинин обиделся до слез, ибо был необыкновенно честолюбив, и дорожил своей славой освободителя Греции. Разделавшись с Филиппом в 197 г. до н.э., Фламинин потребовал от Филиппа вывести гарнизоны из всех греческих городов и провозгласил спустя год во время Истмийских игр[1] независимость Греции.

Произошло это в весьма торжественной обстановке.

Зрители расселись в ожидании зрелища. И тут на середину арены выступил глашатай. Звук трубы призвал собравшихся к тишине. «Римский сенат и народ и командующий Тит Квинкций, по одолении царя Филиппа и македонян, объявляют свободными, освобожденными от податей и живущими по своим законам всех коринфян, фокидцев…»[2] и так далее, и так далее – в общем, всех, кто прежде находился под властью Филиппа.Слушатели не верили своим ушам. Правда ли? Неужели? Нет, невозможно! Глашатая вызвали еще раз и потребовали повторить сказанное. Он повторил – слово в слово. Какой поднялся крик! Зрителям уже было не до игр – все кинулись к Титу Квинкцию Фламинину: благодарить, дотронуться до руки, кинуть венок или ленту. Молодого командующего чуть не затоптали в порыве восторга.

Сенат хотел оставить в Греции несколько гарнизонов для надежности, но Фламинин заявил, что все войска должны быть выведены из Греции, ибо римляне пересекли моря и отправились в такую даль ради греческой свободы.

Плутарх нашел для Тита Фламинина немало восторженных слов.

Филиппа Македонского удалили из Греции, к тому же потребовали вывести гарнизоны из всех греческих колоний в Малой Азии. Однако уладить греческие проблемы было не так-то просто. Пришлось даже объявлять Спарте войну, чтобы она выпустила из своих когтей город Аргос. В этот период обретения свободы каждый полис в Греции стремился усилиться за счет соседа. Наконец, внутренние дела были кое-как улажены, и Фламинин в 194 г. до н.э. вывел все римские войска из Греции. Непосредственно от греческих городов (ибо в Македонии Тит Фламинин захватил изрядную добычу) были преподнесены 114 золотых венков и выкуплены римские пленные, проданные Ганнибалом после поражения при Каннах. И все? И все! Греция освобождалась от уплаты налогов, от содержания иностранныхгарнизонов. Новое поколение в Риме считало Грецию чем-то вроде святилища. Родина демократии и удивительной культуры достойна того единственного дара, который мог преподнести ей Рим – свободы. Теодор Моммзен назвал поступок Фламинина «неблагоразумным великодушием», и считал, что римляне должны были положить конец «жалкой» и «вредной» греческой свободе. Но если бы в истории не существовало «неблагоразумного великодушия», чего бы стоила вся история?

Но не прошло и двух лет, как между греческими полисами началась свара. Спартанский правитель Набис напал на поселение вольных лаконцев, на Набиса напали ахейцы, потом этолийцы попытались захватить Спарту, но потерпели поражение. Греческие патриоты, которые, видимо, искали особый путь, были оскорблены подаренной Римом свободой и попросили Антиоха III Великого, сирийского царя из династии Селевкидов, освободить их еще раз. Антиоху было плевать на свободу Греции, но он решил вернуть себе свои якобы исконные владения во Фракии. Римляне были против притязаний Селевкидов. Началась война. Почти одновременно Антиох и римляне осенью 192 года до н.э. высадились в Греции. Этолийский союз, решив, что прошлых его заслуг Рим не оценил, тоже решил повоевать с Римом. Ахейский союз, Афины и Македония остались на стороне Рима.

На следующий год к римлянам подошли подкрепления, Антиох же всю зиму веселился, а когда очнулся, заперся в Фермопилах и решил сыграть роль спартанского царя Леонида, поджидая подкрепления из Азии. Этолийцам он приказал охранять тропинку, по которой когда-то прошли солдаты Ксеркса. Охраняли тропинку плохо, главной целью этолийцев на этот раз был римский лагерь. Чем Марк Катон не замедлил воспользоваться. При первом же ударе римлян на фалангу воины Антиоха бежали, Антиох спасся и с ним еще 500 человек. Все греческие союзники сирийского монарха запросили мира, сопротивлялись лишь этолийцы, но и они вскоре сдались.

В 190 г. до н.э. Антиох был разбит на суше и на море.

Этолийцы еще устроили одну войну, после чего их лишили права объявлять войны и заключать мирные договоры. Римляне старались минимально вмешиваться в дела Греции, но греки засыпали римский сенат жалобами. Все обвиняли всех и все считали себя обиженными. Греки просили Рим быть третейским судьей, но каждое новое решение не нравилось никому из них.

Наконец римский сенат предложил греческим полисам как-нибудь решать свои дела самостоятельно. И еще одна подробность: несмотря на то, что Греция больше никому не платила налогов, полисы не богатели, а беднели, причем беднели катастрофически, хотя карманы некоторых граждан подозрительно оттопыривались. И это при том, что соседняя Македония за те же годы мира сумела накопить запасы хлеба на 10 лет, набить до отказа казну, создать солидную армию и могла бы без затруднений выплачивать солдатам жалованье в течение десяти лет, да еще пригласить наемников. А ведь Македония материально пострадала после Второй Македонской войны: римляне забрали золото и серебро из казны Македонии, а греческие города подарили лишь золотые венки да выкупили 2 000 римских пленных, правда, по весьма солидной цене. Но деньги за пленных достались владельцам-грекам. Может быть, в те дни в Греции были популярны знакомые нам настроения: надо побыстрее набить побольше за щеку, ибо эта лафа скоро закончится. Рим-освободитель недолго будет играть благородную роль и вскоре жизнь переменится. Да, свобода была, а планов, что делать, не было. Единственным выходом из бедственного положения греческим полисам казался самый простой: ограбить соседа. Что греки и делали. Один городок, погрязнув в долгах, отправлялся грабить соседний. В результате все грабили всех, но богатство при этом почему-то не возрастало.

Персей, сын Филиппа Македонского, пытался призвать Грецию к оружию, но получил взамен лишь письма с пожеланиями удачи. Лишь немногие встали на сторону Персея открыто. Эмилий Павел, сын погибшего при Каннах консула, разбил македонского царя в битве при Пидне. Но захваченной в Македонии добычи Риму показалось мало, и сенат прислал Эмилию Павлу приказ разграбить Эпир. Несчастная страна, повинная лишь в том, что когда-то ее царь угрожал Риму, была мгновенно уничтожена, 700 населенных пунктов разграблены, 150 000 человек проданы в рабство[3].

После окончания Третьей Македонской войны римляне вместе с казной Персея вывезли тысячу греческих заложников, которые провели в Риме 16 лет. Среди заложников был и Полибий, ставший поклонником Рима (но это не точно) и воспитателем Сципиона Эмилиана. Лишь 300 заложников вернулись на родину. Умерли остальные 700 или предпочли остаться в Риме – неизвестно.

В 146 году до н.э. города Ахейского союза, вообразив, что смогут справиться с Римом, который увяз в новой войне с Карфагеном, объявили освободительную войну. Во главе восстания встали вожаки бедноты, они освободили рабов, обещали перераспределить землю и простить все долги – то есть почти что рай на земле. Но римляне не заставили себя долго ждать – они явились в Грецию, разбили наспех собранные греческие войска, сожгли и разграбили Коринф. Все мужское население Коринфа было перебито, женщины и дети проданы в рабство. Греция и Македония были обращены в римские провинции, только Спарте и Афинам позволили сохранить их законы.

«Психологи могли бы охарактеризовать отношение римлян к грекам– их соседям и подданным – как проявление чувства «любви-ненависти». С одной стороны образованные римляне испытывали чувство пылкого восхищения греческой культурой и страдали от собственного комплекса неполноценности, сравнивая себя с ее носителями. С другой стороны, многие из римлян с подозрением относились к божественной гениальности, свойственной греческой культуре, и питали стойкую неприязнь к современным грекам, которые казались им легкомысленными, порочными и беспринципными. Уже во II веке до н.э. римляне испытывали подобные чувства во всех их проявлениях. Римское общество прошло весь путь – от сентиментального «освобождения» Греции в 194 году до н.э. грекофилом Фламинином до все растущей нетерпимости, проявившейся в роспуске Ахейской лиги и разграбления Коринфа (146 г. до н.э.)».[4]

Традиции, золото и честное слово

Такое впечатление, что за двадцать с небольшим лет римляне сильно изменили свои взгляды и принципы. На смену Сципиону Африканскому и Фламинину пришли провокаторы и обманщики, армия во время Третьей Македонской войны занималась в основном воровством, и сенат прислал в Грецию специальное постановление о том, что местные жители ничего не давали римлянам без приказа сената. Разложение армии продолжалось до тех пор, пока не прибыл Эмилий Павел. За 15 дней он привел армию в чувство и разбил в 168 г. до н.э. в битве при Пидне царя Македонии Персея.

Но такая перемена в сознании, если вдуматься, закономерна. Сципион Африканский, победитель Ганнибала, принадлежал еще к тому поколению, что выросло до катастрофы при Каннах. Римский мир строился на традициях, которые передавались от отца к сыну, где особое значение имел авторитет главы фамилии. При тех огромных потерях, которые понесла республика ввойне с Ганнибалом, произошло не только разорение италийского сельского хозяйства, но и разрушение традиций. Не постепенное отмирание старого, а мгновение отрубание еще живой части. Забвение. Спасти положение не могли меры, предложенные Катоном: это была попытка подпереть деревянными балками рухнувшие в результате землетрясения каменные опоры свода. Недаром в своей лихорадочной суете Катон порой становится не примером добродетели, а карикатурой на эту добродетель. Соблазны Востока и Греции – золото, драгоценности, произведения искусства – казались поклонникам старины угрозой самой сути римской жизни. Но главная опасность была не в блеске золота и совершенстве творений греков, а в том, что эти сокровища стали платой за те жизни, что Рим потерял в битве при Требии, на Тразименском озере, на равнине возле городка Канны. Вспомним о списках потерь сенаторов и военных трибунов, о мешке золотых колец. Быть может, поэтому таким уныло серым окажется римский сенат в последующие годы, такими беззастенчивыми хищниками – римские торговцы. И все наглее станут вести себя полководцы. И алчность придет на смену великодушию.

В связи с этим показательна история Луция Фламинина, брата Тита Фламинина. Во время пирушки любовница (по другой версии – любовник), стала сетовать, что не видела гладиаторских игр, а ей бы так хотелось поглядеть, как убивают человека. Тогда Луций велел привести приговоренного к смерти преступника и приказал убить его тут же на пиру. За этот, мягко говоря, некрасивый поступок Катон вычеркнул имя Луция Фламинина из списка сенаторов. Когда Тит Фламинин возмутился, то Катон поведал эту историю на форуме. Возмущение было всеобщим, Луций не смел оспаривать решение Катона. Пройдет не так уж много времени, и ни распутством, ни жестокостью никого уже нельзя будет удивить.

Не менее отвратительны «подвиги» Лукулла и Гальбы в Испании.

Консул Лукулл, прибыв в Испанию, «жаждая славы и по своей бедности нуждаясь в добыче»[5], напал на племя вакеев, не имея на то мандата сената(!). Племя это жило тихо, и у римлян к ним не было никаких претензий. Но Лукулл воображал, что Иберия полна золотом и серебром. Он осадил город Кавку, вакейцы пытались сопротивляться, но проиграли. Тогда они выслали послов к Лукуллу и договорились об условиях сдачи. Когда вакейцы, поверив данному слову, впустили в город двухтысячный римский гарнизон, Лукулл ввел все остальное войско и велел истребить жителей поголовно. Из 20 000 лишь немногие сумели бежать через ворота на другой стороне города. “Город Лукулл разграбил и тем покрыл имя римлян позором и поношением”[6].

А ведь совсем недавно Публий и Гней Сципионы, а за ними молодой Публий Сципион Африканский не только своими победами, но и своей продуманной политикой сумели вытеснить пунийцев из Испании.

Лукулл же добился лишь того, что вынужден был с позором отступить, изрядно потрепанный под Палланцией. Но за все свои «подвиги» даже не был привлечен к ответственности.

Сервий Гальба отличился не меньше: лузитаны заключили с ним договор. И он предложил переселиться им в более удобное место, где земли плодороднее, и где жить им будет лучше. Несчастные согласились и пошли за Гальбой. Римлянам обычно верили на слово. И они – обычно – слово держали. Гальба разделил лузитанов на три колонны, каждую велел отвести в определенное место. И когда лузитаны, поверив его слову, сложили оружие, он велел их перебить. Несчастные кричали, взывали к богам, напоминали о клятвах. Напрасно. Немногим, правда, удалось бежать. И среди них былВириат, который после этой бойни стал злейшим врагом Рима. А мог бы стать союзником. Из добычи Гальба немногое роздал солдатам, остальное взял себе, хотя и был необыкновенно богат. «Ненавидимый всеми и привлеченный к суду, он спасся от осуждения благодаря своему богатству»[7]. Именно его обвинял в суде Катон, к сожалению, безуспешно. Думается, не надо никому разъяснять, как спасаются «благодаря богатству».

В качестве заключения «испанских подвигов» римлян стоит напомнить, что «образцовый римлянин» Сципион Эмилиан сравнял с землей Нуманцию, а все ее жители практически погибли во время осады от голода. Вся вина их была в том, что они просили подтвердить старые договоры с Римом, заключенные когда-то отцом Тиберия и Гая Гракхов – Тиберием Семпронием Гракхом.

А ведь не так давно римский сенат отказался принять дары от Пирра и гордо велел удалиться посланнику Ганнибала. Пройдет не так много лет после «подвигов» Лукулла с Гальбой, и Югурта будет, не стесняясь, раздавать взятки сенаторам, а потом презрительно воскликнет: «Рим – продажный город, и ему придет конец, как только найдется покупатель!»

Римские историки говорят от имени врагов Рима

Первая цитата из Тита Ливия – о войне с самнитами. Такие слова римский историк вкладывает в уста самнита Гая Понтия

«Что еще я задолжал тебе, римлянин?! Чем еще искупить разрыв договора? ... но если на этом свете правда и закон еще не защищают слабого от сильнейшего, мне остается взывать к богам, карающим спесь, преступившую всякую меру. Я стану молить их обратить свой гнев на тех, кому мало и их собственного имущества, и гор чужого добра в придачу; на тех, чью жестокость не насытить ни смертью обидчиков, ни выдачей мертвых их тел, ни имуществом их, отданным следом, – не насытить, если не дать упиться нашей кровью и пожрать нашу плоть».

А вот уже Тацит говорит от имени германцев:

«Вспомним о римской алчности, жестокости и надменности; есть ли у нас другой выход, как только отстоять свою независимость или погибнуть, не давшись в рабство?»

Разумеется, это не подлинные слова противников Рима. Это осмысление сделанного самими римлянами. Но многие ли современные историки готовы приводить аргументы обеих сторон?

[1] Истмийские игры – общегреческие празднества и состязания в честь бога Посейдона, проходили на реке Истм раз в два года.

[2] Тит Ливий.

[3] Число проданных в рабство (то есть число жителей) вызывает сомнение, но теперь эти цифры уже не проверить.

[4] Майкл Грант. «Цивилизация Древнего Рима».

[5] Аппиан.

[6] Аппиан.

[7] Аппиан.

Часть 3. Революция. Глава 1

Братья Гракхи. 100 лет на берегу Стикса

Тиберий Семпроний Гракх (163–133гг.) – народный трибун 133 г. до н.э.

Гай Семпроний Гракх (153–121гг.), народный трибун 123, 122 гг. до н.э.

Гай Гракх многим говорил, что видел во сне своего брата Тиберия, который сказал ему: «Рано или поздно ты должен будешь умереть той же смертью, что и я».

Цицерон

Тиберий Гракх

Оба они были убиты, и тела их брошены в Тибр, как поступали в те времена с преступниками. По верованиям людей античности души непогребенных не могли попасть в ладью Харона и пересечь Стикс – 100 лет должны были призраки мятежных братьев бродить по этой стороне реки подземного царства. И это значит, что души братьев Гракхов, не нашедшие успокоения, должны были видеть крушение республики.

Тиберий и Гай происходили из знаменитого плебейского рода Семпрониев Гракхов. Тут надо сказать несколько слов о предках народных трибунов. Их прадед построил храм Свободы на Авентине. Их дед Тиберий Семпроний Гракх (в их роду старший сын получал имя Тиберий, поэтому нетрудно запутаться, определяя, кто есть кто среди многочисленных Тибериев Семпрониев Гракхов), участвовал в войне с Ганнибалом. Под его началом были легионы, состоящие в основном из рабов-добровольцев. В главе, посвященной Второй Пунической войне описаны действия Гракха под Кумами. В свободное время Гракх заставлял солдат упражняться, чтобы бывшие рабы-новобранцы научились ходить под значками и знали свое место в строю. Главная же забота полководца (и он следил за эти неукоснительно) заключалась в том, чтобы ветераны и граждане не пытались возвыситься над рабами-новобранцами. Гракх не допускал никакой вражды в солдатской среде и спаял свое войско в единое целое.

«Все, кому римский народ вверил оружие свое и знамена, пусть считают себя достаточно почтенными и благородными»[1], – утверждал командующий.

В награду за воинскую службу рабам была обещана свобода. Но они сражались уже второй годы, а свободы так никто и не получил. Естественно, что рабы-солдаты начали роптать: мол, всех нас перебьют раньше, чем мы сможем надеть долгожданные шапочки вольноотпущенников. Узнав о крамольных разговорах в манипулах, Тиберий Гракх написал письмо сенату. Однако военачальник не стал доносить на подчиненных, не сообщил о растущем недовольстве, а лишь напомнил об обещании сената и заявил, что его солдаты так же доблестны, как и свободные легионеры, и пора бы выполнить данное слово. Сенат велел Гракху поступать по собственному усмотрению. И вот накануне сражения с полководцем Ганнибала Ганноном Тиберий Гракх пообещал каждому рабу свободу, если тот принесет отрубленную голову врага. На следующий день закипела битва. Почти четыре часа бились римляне с пунийцами. Никто не мог одолеть. Обещание Тиберия Гракха, поначалу вселившее в сердца рабов и храбрость, и надежду, сослужило в середине сражения дурную службу: едва одолев врага, раб-доброволец тут же начинал кромсать тело, уже не думая об исходе битвы. А добыв голову, тащил ее за собой, и ясно, что отрубленная голова отнюдь не помогала в рукопашной. В конце концов рабы почти совсем прекратили сражаться, а лишь бегали по полю в поисках голов и занимались разделкой трупов. Что было делать Гракху? Он отдал приказ солдатам: головы бросить и идти в бой, свободу он им даст и так. Но только в том случае, если римляне победят. Если же они проиграют, то свободы не видать никому, сколько бы голов ни предъявили Гракху после бегства. Угроза подействовала: римляне не только разбили пунийцев, но и ворвались в их укрепленный лагерь. На помощь пришли пленные римляне, что были в лагере пунийцев. Захватив в суматохе оружие, они напали на карфагенян с тыла и не дали им убежать. Из всего карфагенского войска уцелело менее 2 000 (а было 17 000 пехоты и 1200 конницы). Однако среди рабов не все проявляли героизм, около 4 000 держались сзади и в штурме лагеря не участвовали. После победы они не пошли вместе со всеми в римский лагерь, а собрались на соседнем холме, опасаясь, что полководец исполнит угрозу и прикажет их распять, как обещал поступить с трусами перед битвой. Однако угроза осталась лишь угрозой – не более. На следующий день Гракх собрал своих солдат и даровал свободу всем, независимо от того, как кто сражался – храбро или не очень. Однако как истинный римлянин он должен был как-то отличить смельчака от труса. И вот, после дарования всем свободы, он стал вызывать к себе трусов по одному и заставил каждого дать клятву, что до конца своей службы они будут есть и пить только стоя. Такое вроде бы легкое, но одновременно чувствительное наказание.«Гай, видишь вон того парня, что жует полбяную кашу стоя? – скажет во время обеда один легионер другому. – Сразу видно, как он сражался у Беневента».

После победы солдаты вошли в Беневент, и жители устроили им угощение. Пировали на улицах и во внутренних двориках. Все вчерашние рабы в шапочках вольноотпущенников – символах только что обретенной свободы. Сцена эта так потрясла Семпрония Гракха, что, вернувшись в Рим, он заказал картину с изображением этого пира обретших свободу воинов и поместил ее в храме Свободы, построенном его отцом.

Погиб Тиберий Семпроний Гракх тоже почти как в легенде. Предатель заманил его в ловушку, якобы на переговоры с союзниками. Но союзников в условленном месте не оказалось – там поджидали пунийцы. Окруженный врагами, с одним мечом, без доспехов, без щита (пришлось обмотать левую руку плащом) Гракх отказался сдаться. Его пытались взять живым, но это не удалось, римлянин защищался отчаянно. И только меч, вонзившийся ему в грудь, остановил полководца.

После гибели Тиберия Семпрония его вольноотпущенники-добровольцы покинули войско. Семпрония они считали своим патроном, себя – его клиентами, обязанными до смерти патрона быть ему преданными. Но раз патрон погиб, вольноотпущенники не связаны уже обязательствами и вольны делать, что захотят. Добровольцев потом долго разыскивали по окрестностям и возвращали под римские знамена.

Его сыну, тоже Тиберию Семпронию Гракху, было в тот момент только два года. Впоследствии он занимал должность народного трибуна, дважды был консулом, а также цензором, в качестве наместника в Испании прославился справедливым управлением. Женат он был на Корнелии, дочери Сципиона Африканского, энергичной и образованной женщине, которая была много моложе своего мужа. Она родила ему 12 детей. Выжили и достигли взрослого возраста только трое. Когда Тиберий Семпроний Гракх умер, старшему его сыну Тиберию было девять лет, а младшему, Гаю, не исполнилось и года. О них и пойдет рассказ в этой главе. Особую роль в их воспитании играл Сципион Эмилиан. Будучи родственником несовершеннолетних братьев, он к тому же женился на их старшей сестре.

Миновали те времена, когда плебеи были лишены почти всех прав. Теперь знатные плебейские и патрицианские роды принадлежали к одному классу – нобилитету. В руках узкого круга оказалась почти вся власть, все богатства, вся пахотная земля, хотя по закону запрещалось владеть больше, чем 500 югерами земли на хозяина. Но закон нарушали открыто. В борьбе мелкого крестьянства и крупных землевладельцев побеждали хозяева латифундий. Это мало занимало власть имущих. Но при этом было одно неудобство: число призывников не росло, а падало с каждым годом. Нести военную службу мог лишь человек с достатком, способный приобрести вооружение. Разоряясь, крестьянин переставал быть воином. Лишившись имущества, он шел либо в Рим – работать на стройке, либо оставался в своем домике, но уже не в качестве хозяина, а только арендатора. К тому же огромные потери во Второй Пунической войне привели к тому, что рабочих рук на земле не хватало, и хозяева больших поместий все больше полагались на труд рабов. Дальновидные политики понимали необходимость перемен, но таких во все времена меньшинство. Большинство отстаивало свои интересы. Любой намек на необходимость передела земли приводил хозяев латифундий в ярость. Поэтому рассудительные и мудрые реформаторы, такие как Гай Лелий, быстро отступали. Однако их правильные речи слышал Тиберий Гракх, и он решил действовать. Тиберий меньше всего походил на революционера, он был человеком мягким, скорее даже наивным и сентиментальным. Но, быть может, именно эти черты и заставили его взяться за проведение земельной реформы. Один из основных вопросов любой революции – это вопрос о земле, и как ее поделить. Однако как ее, землю, ни дели, она почему-то все время стремится «утечь» из рук тех, кто ее обрабатывает. Для предотвращения этой «сверхтекучести» нужны строгий контроль и продуманное законодательство.

Впервые Тиберий отличился во время Третьей Пунической войны, его храбрость была отмечена строгим Сципионом Эмилианом. Затем он побывал в Испании в армии, которая потерпела поражение от нумантийцев. С ним вели переговоры испанцы о заключении мира, поскольку доверяли ему как сыну человека, который дал им если не справедливый, то приемлемый договор. Испанцы просили подтвердить прежние установления, что Тиберий и сделал. Но сенат не утвердил этот договор, что нанесло серьезный удар по его репутации.

Избранный народным трибуном на 133 г. до н.э., Тиберий предложил закон о перераспределении государственной земли: кто владеет землей вопреки закону, должен возвратить излишки в казну, получив компенсацию от государства за проведенные улучшения. Речь шла об арендованной общественной земле, а не о той, что была в частной собственности. Это возвращенную в казну землю необходимо было поделить среди тех, кто лишился своих хозяйств.

«Никогда против такой страшной несправедливости и такой алчности не предлагали закона снисходительнее и мягче», – замечает Плутарх.

Но «снисходительный» закон вызвал яростное сопротивление. Не смея выступить открыто, владельцы латифундий переманили на свою сторону одного из десяти народных трибунов – Марка Октавия, – и тот наложил вето на закон Тиберия. Напрасно Тиберий уговаривал Октавия отменить вето – тот стоял насмерть. Ставленник правящей партии не желал уступать оппозиции, как бы ни убедительны были выдвигаемые доводы. Напрасно Тиберий обращался к сенату, уговаривая отцов-сенаторов повлиять на Октавия. Безрезультатно! Но и Тиберий не желал уступать. Ведь народ поддержал его! Если нельзя отменить вето, то надо отменить народного трибуна. Нет, не убить, конечно, а просто лишить трибунских полномочий. И Тиберий решился на беспрецедентный шаг – он сместил своего коллегу Октавия, на что не имел права. Демагогическое заявление: не утрачивает ли свою должность тот народный трибун, который действует в ущерб народу, – вряд ли могло оправдать попрание закона. Народное собрание с восторгом поддержало произвол, Октавия сместили, земельный закон приняли, и Гракх приступил к воплощению своего замысла в жизнь.Аристократия открыто грозила реформатору местью. Спасение Тиберия было лишь в продолжении реформ, и он предлагал один законопроект за другим. Популярность его росла. Как и росла ненависть аристократов. Однако год его полномочий подходил к концу, а сделано было так мало! Выбираться на второй срок подряд было в то время еще нельзя. Тогда в нарушение закона Гракх выдвинул свою кандидатуру в народные трибуны на второй срок, понимая, что, как только кончится срок его полномочий, не сносить ему головы. Сначала ради благой цели надо нарушить закон, потом ради спасения жизни – число причин будет множиться бесконечно. С другой стороны – как одолеть сопротивление власть имущих, если они ни за что не желают уступать ни на палец? Как говорят в шахматах – цугцванг. Когда каждый следующий ход лишь ухудшает положение. Сенаторы сорвали выборы. Народное собрание было разогнано. Во время беспорядков Тиберий, находясь в толпе, поднес руки к голове, давая понять, что жизни его угрожает опасность. Его враги тут же истолковали его жест как желание захватить власть и надеть царскую диадему. Сколько раз уже против популярных и, заметим, ярких личностей использовали эту дубину! Кассий, Спурий Мелий, Манлий Капитолийский. Теперь Тиберий Гракх.

Однако, несмотря на требования сенаторов расправиться с Тиберием немедленно, консул медлил: ведь жизнь народного трибуна неприкосновенна. Тогда бывший консул Назика (родственник братьев Гракхов по матери) взялся руководить расправой. Разломав скамьи и вооружившись обломками, сенаторы со своими слугами и клиентами кинулась в атаку. Тиберий вместе с немногочисленными сторонниками пытался спастись бегством. Его убили на Капитолии ударом палки в висок, вместе с ним погибли еще 300 человек – так утверждают историки, хотя в такие моменты обычно никто не считает трупы. Тела убитых были брошены в Тибр как тела государственных преступников.

Гая Гракха в тот момент не было в Риме, он находился вместе со Сципионом Эмилианом на осаде Нуманции – той самой, что пыталась заключить договор с Тиберием Гракхом. Вернувшись уже после беспорядков в Город, Гай просил отдать ему тело брата для погребения. Ему отказали. Такого еще не бывало в Риме! За открытое убийство народного трибуна никто не был наказан. Все позабыли о сакральной неприкосновенности защитника народа. Убийцы стояли на своем: Тиберий Гракх готовил переворот и жаждал царской власти. Просто утверждали без доказательств, и всё. Сенаторы в своей слепоте не замечали, что государство зашло в тупик, с другой стороны бунтари весьма смутно представляли, как им исправить положение.

[1] Тит Ливий.

Часть 3. Глава 1 (продолжение)

Гай Гракх

После смерти брата Гай Гракх уехал из Рима. Он служил в армии, в коннице, и мечом владел не хуже, чем тонкостями права. Три года он провел на должности квестора в Сардинии, снискал себе славу своей рассудительностью и справедливостью не только среди римлян, но и среди местных жителей. Однако любое известие о Гае Гракхе вызывало у сенаторов подозрение, в каждом его поступке видели нарушение закона. Несколько раз его пытались привлечь к суду, но каждый раз он бывал оправдан. Едва очистившись от обвинений, он выставил свою кандидатуру на должность народного трибуна.

Узнав, что среди кандидатов есть имя Гая Гракха, народ прибыл в Рим на выборы даже из отдаленных мест. Молодой Гракх был избран, несмотря на сопротивление сената.

После смерти Тиберия прошло девять лет. Своими талантами, твердостью характера и целеустремленностью Гай стоял куда выше старшего брата. Тиберий – несколько сентиментален, наивен, близорук. Гай – решителен, энергичен, деятелен и смел. Девять лет скрытности и сдержанности закалили его волю. До сих пор историки спорят, что двигало Гаем: желание принести пользу Риму, продолжить дело брата или жажда мести? Несомненно, Тиберий хотел помочь беднякам, которые гордо именовались римскими гражданами, но не могли прокормить семью. А чего хотел Гай? У него был план действий, и он последовательно, шаг за шагом, воплощал его в жизнь. Где мог, он стал разрушать старые римские традиции, опираясь в своих действиях не на сенат, а непосредственно на Народное собрание, которое поначалу всегда его поддерживало. Эту тактику потом будет успешно применять Юлий Цезарь. Это Гай Гракх придумал продажу хлеба по низким ценам малоимущим. Можно рассматривать эти хлебные продажи как некое подобие современного пособия по безработице. Не спрашивая согласия сената, Гай Гракх основывал колонии, распоряжался казной, захватывая как можно больше дел в свои руки. Кроме неимущего плебса, был у него еще один союзник: сословие всадников, которое отчаянно стремилось к власти. Обладая огромными денежными средствами, всадники не имели такого влияния в политике, как верхушка, нобилитет, чье богатство составляли не торговля, а большие поместья, земля. Гай Гракх предложил ввести 300 новых членов в сенат из сословия всадников, тем самым, увеличив число сенаторов до 600. Он отнял у сенаторов исключительное право быть судьями, и передал всадникам часть властных полномочий, тем самым, стравливая нобилитет и торговое сословие. При всем при том Гай не только занимался законодательством, но и строил дороги, заслужившие самые высокие оценки: прямые, размеченные по милям от начала и до конца. Он же построил хлебные амбары для хранения хлеба, предназначенного для продажи неимущим. Другими словами, Гай Гракх был прекрасным инженером, пусть эта профессия и не была прописана отдельной строкой в послужном списке народного трибуна. Заметим также, что строительство – это возможность заработать для бедноты. Рабочий в день получал примерно столько же, сколько легионер. Так что Гракх обеспечивал бедняков Рима не только хлебом, но и работой. Он становился во главе всех начинаний сам, и все получалось у него необыкновенно споро и удачно.Аристократы были вынуждены лишь скрипеть зубами, не в силах противостоять народному трибуну – так грамотно и последовательно тот вел наступление.

«Гай Гракх вовсе не собирался утвердить Римскую республику на новых демократических основаниях, как это воображали многие добродушные люди в старые и новые времена. Наоборот, он хотел совершенно отменить республиканские учреждения. Взамен республики он хотел ввести монархию, но не феодальную и не теократическую, а наполеоновскую абсолютную монархию», – утверждал Теодор Моммзен.

Историкам легко упрекать Гая Гракха, приписывая ему желание установить диктатуру. Но беда не в том, что он ограничил власть сената, а в том, что не разглядел, как из триады римской власти монархия – аристократия – демократия исчезла демократическая составляющая. Не надо обвинять демократию в анархии во времена Цезаря. К этому времени демократия практически умерла. Недостаточно создать верную схему, надо еще придумать механизм, осуществляющий его работу. Прежний механизм был рассчитан на небольшой город-государство, где все граждане могли принять участие в голосовании и решении немногочисленных вопросов, потратив несколько часов или от силы день-два на то, чтобы прибыть в столицу на голосование. Но Рим давным-давно превратился в большое государство, избиратели не могли прибывать в Город для решения даже самых важных проблем. Власть народа постепенно превращалась в фикцию: в Народном собрании исход голосования решала кучка продажных бездельников. Прежний механизм разладился, новый не был создан. Если бы мятежный трибун придумал заменить Народное собрание собранием выборных представителей, то есть создал нижнюю палату парламента, (ибо верхняя палата – сенат – уже существовала), то неизвестно, как бы развивалась история Рима. Да, история не знает сослагательных наклонений. Но ведь мы, ставя этот вопрос: «Что если?» – не для умерших решаем вопросы – для себя.

Но Гай Гракх не создал палату представителей. Он избрался на второй срок народным трибуном, но не смог избраться на третий.

В конце концов он совершил смертельную ошибку в своей атаке на сенат. Гай Гракх заговорил о том, чтобы предоставить право римского гражданства всем латинам, заранее решив снять нарастающее противоречие между римскими гражданами и их союзниками. Это был очень верный и необходимый шаг, но такое начинание вызвало протест у всех: и у сената, и у плебса. Если латины станут гражданами, то дешевого хлеба на всех не хватит, они будут голосовать за законы в свою пользу – что же тогда будет с прежними гражданами?! Как народ мог поддержать такой закон? Законопроект провалился. Сенат переманил на свою сторону часть плебса, пообещав благ куда больше, чем сулил прежний благодетель. Другой народный трибун Марк Ливий Друз стал предлагать устроить 12 колоний в самой Италии. Зачем тащиться куда-то далеко, когда можно устроиться рядом? Все забыли, что свободной земли в Италии давно уже не осталось. Но никто не собирался выполнять эти фантастические проекты. Вместо того чтобы вдуматься в суть щедрых посулов, народ с радостью заглотил приманку. На новых выборах в народные трибуны Гай Гракх не был переизбран (за минувшие 10 лет запрет на повторное избрание народным трибуном был отменен). Ходили слухи, что результаты выборов сфальсифицированы. Фортуна отвернулась от Гракха: консулом был выбран Луций Опимий, его непримиримый враг. Тут же победители повели наступление на все начинания Гая Гракха. И первым делом прекратили освоение колонии на месте разрушенного Карфагена, которая могла бы решить хотя бы частично проблему занятости плебса. Удачное расположение Карфагена делало его удобным местом для торговли, а в окрестностях было много плодородной земли – вспомним о сотнях тысячах модиев пшеницы, что отправлял побежденный Карфаген в Рим. Но упрямство восторжествовало, и колония не была основана. Опимий нарочно провоцировал Гракха, чтобы тот не выдержал и устроил беспорядки, благо окружали бывшего народного трибуна люди отнюдь не робкие. Нужен был повод для расправы, и повод нашелся. В тот день, когда консул Опимий намеривался отменить законы Гракха, две толпы собрались на Капитолии: одна поддерживала законы Гракха, другая была на стороне Опимия. Бесполезная демонстрацию! Судьба Гракха была предрешена. Если рассматривать историю Гракхов оторвано, то она кажется чудовищной, если же мы вспомним их предшественников, виновных лишь в том, что они сочувствовали народу, и убитых по нелепым обвинениям, то гибель Гракхов покажется закономерной. Для того чтобы выстоять в борьбе с латифундистами, Гракху была нужна поддержка в сенате, как когда-то патриций Фабий поддержал народных трибунов в проведении законов о консульстве и долгах. Тиберий Гракх мог бы опереться на Сципиона Эмилиана, знаменитого полководца и своего родственника, но Эмилиан не протянул руку помощи Тиберию и приветствовал убийство первого Гракха, и затем фактически приостановил работу комиссии по разделу земель. Сам он был убит в 129 году до н.э., и убийца не был найден. Скорее всего, это была месть за Тиберия.

Но вернемся на Капитолий. Во время жертвоприношения ликтор обозвал сторонников Гракхов негодяями, в ответ кто-то ударил ликтора стилом (бронзовой палочкой для письма) и убил. Начался дождь, толпа разбежалась. На следующий день тело убитого ликтора притащили на форум, сенаторы во главе с Опимием разыграли целый спектакль над телом, видя в этом убийстве целый заговор. Меж тем как убийство народного трибуна Тиберия, лица, обладавшего сакральной неприкосновенностью, сошло сенаторам с рук. Сенат тут же ввел чрезвычайное положение. Была произнесена заветная фраза: «Пусть консулы следят, чтобы республика не понесла ущерба».Теперь можно было казнить граждан без суда и следствия. Консул Опимий велел сенаторам взяться за оружие, а каждому из всадников приказал явиться с двумя вооруженными рабами. Тем, кто оставит Гракха, было обещано прощение. Горожане стали покидать ряды Гракха. Лишь немногие его сторонники собрались на Авентине и отправили послов в сенат, пытаясь договориться. Но сенат не соглашался на компромисс. Желая избежать кровопролития, Гракх явился на Авентин безоружным, хотя и храбрости и военного умения ему было не занимать. Повторно был отправлен к сенаторам глашатай для переговоров. Но его арестовали: властям не нужен был мир, им была нужна голова Гая Гракха, как будто это жертвоприношение могло устранить все накопившиеся проблемы.

Видя, что дело безнадежное, Гай Гракх решил покончить с собой. Но друзья уговорили его бежать. Перед бегством Гракх проклял римский народ за измену и черную неблагодарность, и предрек ему вечное рабство. Сбегая с Авентина, Гай подвернул ногу, так что надежды скрыться у него не было. Двое друзей пытались задержать преследователей на мосту, но были убиты. Куда бежал Гракх, зачем? Пролетарии, свободные бездельники, занятые только тем, что рожали детей, недавно с восторгом выкрикивали его имя, а теперь прятались по углам. Вряд ли кто-то за пределами Рима мог оказать Гракху поддержку. И раньше, и потом римлянину некуда было бежать. Рим вмещал в себя весь мир. Изгнание всегда было самым тяжким наказанием, хуже смерти. Гай Гракх бежал без надежды спастись. В никуда.

В маленькой роще за Тибром враги нагнали его. С ним был только его раб. Раб крепко обнял своего господина так, что убийцы не могли нанести по Гракху ни одного удара, пока не убили раба. Из отрубленной головы народного трибуна друг консула Опимия удалил мозг, а череп залил свинцом, ибо в награду было обещано столько золота, сколько весит голова трибуна. После гибели Гая началась расправа над остальными. Более 3 000 человек было казнено, а их имущество конфисковано. Отняли даже приданое у вдовы Гая Гракха. На эти деньги консул Опимий воздвиг новый храм Согласия. На храме вскоре появилась надпись, сделанная кем-то из сторонников Гракхов:

«Злой глас Раздора храм воздвиг Согласию».

Память Гракхов официально была предана проклятию, их матери Корнелии запретили надеть траур по младшему сыну.

Однако и много лет спустя народ питал к мятежным трибунам неизменную любовь. Цицерон, этот чувствительный флюгер, прилюдно всегда хвалил братьев Гракхов, хотя в своих трудах, предназначенных для чтения в иных кругах, отзывался о знаменитых народных трибунах крайне негативно.

Братья вернули часть земли крестьянам, но розданное вскоре вернулось в руки богачей. Зато Гай Гракх создал армию паразитов, которая все росла и не года – века – кормилась за счет казны. Гай пытался заложить римские колонии за пределами Италии, объявил все завоеванные земли собственностью римского государства.

Его начинания продолжили не демократы, а императоры.

И под конец еще одна цитата из Моммзена:

«100-летняя революция, ведущая от него свое начало, была его созданием, поскольку она вообще дело рук одного человека».

Оказывается, один человек сумел сломать все Римское государство, и разрушить республику. Такое не под силу даже титану. Другое дело, что Гай Гракх не сумел починить то, что сломалось. Но и сенаторы не собирались этим заниматься. Их волновало лишь одно: как бы не потерять ни на палец власти и ни асса из своего кошелька.

Римские имена

Каждый римский гражданин во времена республики имел обычно три имени. Первое – личное имя. Оно давалось мальчику на девятый день после рождения. Выбор таких имен был не велик. Авл, Аппий, Гай, Гней, Децим, Луций, Квинт, Марк, Мамерк, Нумерий, Публий, Секст, Сервий, Спурий, Тиберий, Тит, Цезон. Затем шло родовое имя – эквивалент нашей фамилии. И, наконец, прозвище, как бы дополнение к фамилии. В одном роду могло быть несколько прозвищ. Так у Тиберия Семпрония Гракха Тиберий – личное имя (в этом роду – обычно имя старшего сына), Семпроний – родовое, Гракх – прозвище. Иногда добавлялось второе прозвище в память о каком-нибудь славном деянии или заслугах того или иного гражданина. Например – Публий Корнелий Сципион Африканский.

Зачастую в надписях личные имена обозначались одной или несколькими буквами. Скажем, «М»обозначало «Марк». Если человека усыновляли, то он получал имя усыновителя, а собственное родовое имя в измененном виде ставилось в конце. Так Октавий, будучи усыновлен Юлием Цезарем по завещанию, стал называться Гай Юлий Цезарь Октавиан. Имя Август появилось позднее. Вольноотпущенник получал родовое имя патрона и в конце ставил свое рабское прозвище. Во времена поздней империи в именах началась путаница, стали встречаться двучленные или многочленные имена, вольноотпущенники старались избавиться от своих рабских прозвищ и меняли их на созвучные римские.

Что касается женских имен, то дочь получала родовое имя своего отца. Например Корнелий – Корнелия, Клавдий – Клавдия. Если девочек было две, то их именовали Клавдия Старшая и Клавдия Младшая, остальных же просто нумеровали: Терция, Кварта, Квинта.

Торжество аристократов

Победившие аристократы срочно вернули все – или почти все на круги своя. О гражданстве для латинов больше не шло речи, создание новых колоний прекратили, комиссию по раздаче земель закрыли, и вновь разрешено было скупать мелкие наделы богатым землевладельцам. Лишь раздача хлеба осталась в качестве подачки бедноте, да всадникам было по-прежнему разрешено заседать в судах.

Ну а после этого можно было жить как прежде и ничего не делать, ничего не менять. Наступил покой. Аристократы радовались победе. Но недолго. Проблемы никуда не делись.

Часть 3. Глава 2

Гай Марий

156 – 86 гг. до н.э.

Гай Марий родился в незнатной семье (сын батрака – наверняка преувеличение) недалеко от города Арпина. Детство он провел, возделывая поля, научился переносить голод и жажду. Едва достигнув призывного возраста, он пошел в армию. Неизвестно, обладала ли его семья достаточным имуществом, чтобы он мог купить себе снаряжение легионера. Но, возможно, попасть в армию юноше помог его патрон Метелл. Во время Испанской войны молодой плебей быстро продвинулся. Марий был не богат, но чрезвычайно честолюбив, и с энергией простолюдина карабкался наверх, не обращая внимания на презрение аристократов.Возвратившись на родину, он добился должности народного трибуна. Он сумел не только разбогатеть, но и жениться на патрицианке из рода Юлиев и получить должность претора.

Консул Цецилий Метелл, отправляясь в Африку на войну с нумидийским царем Югуртой, взял с собой Мария в качестве легата[1]. Марий, поднявшийся наверх, так сказать, из народа, пользовался любовью солдат, зато вызывал неприязнь и брезгливое отвращение аристократов. А между тем этот выскочка замахнулся на консульскую власть. Метелл всячески препятствовал Марию. Неужели этот «новый человек» станет консулом? Нет уж! Но дерзкий легат не собирался сдаваться и устроил в армии буквально бунт, агитировал всех своих знакомых, чтобы те писали домой письма и убеждали родных, что только он, Марий, может успешно закончить войну с Югуртой. Друзья Мария ратовали за него на форуме. У народа не осталось никаких сомнений: только Марий! Вот тот, кто нам нужен! Если этого энергичного легата не изберут консулом, римляне никогда не закончат войну. Марий отправился в Рим, и его избрали консулом на 107 год до н.э. Метелл тем временем взял крепость Фала, где укрылся Югурта, но тот успел бежать к мавританскому царю Бокху, своему тестю. Метелл начал переговоры с Бокхом, но тут пришло известие, что командование армией передано Марию. Новый консул набрал новые легионы, впервые не считаясь с имущественным цензом. Обозвав всех нобилей трусами, он заявил, что военные знания свои получил не из книг, а его нынешние подвиги затмевают деяния знатных предков трусов-аристократов. Да, Марий не знаком с греческой литературой и не желает ее изучать, но зато он знает, как бить противника, и может спать на голой земле.

Однако, несмотря на столь хвастливые речи, Марий действовал примерно так же, как и его предшественник Метелл. К тому же своей победой в войне с Югуртой он был во многом обязан действиям молодого Корнелия Суллы, который служил у него квестором. Бокх желал как-то закончить войну и помириться с римлянами, но для этого надо было избавиться от Югурты. Несомненно, Сулла был превосходным дипломатом, ибо сумел уговорить мавританского правителя передать Югурту в руки римлян. При этом Бокх буквально до самого последнего момента колебался, на чью сторону стать – римлян или собственного зятя, выдать римских послов Югурте или, наоборот, Югурту – римлянам. И в конце концов выдал зятя Сулле.

Югурту разгромил Метелл, в плен взял Сулла, а триумф справил Марий. Во время триумфа он провел в числе пленников по улицам царя Нумидии, и после окончания триумфа царственного пленника умертвили.

Пять раз подряд Марий становился консулом (104-100 гг. до н.э.). Однако в глазах аристократии он по-прежнему оставался «новым человеком», выскочкой.

В 105 году до н.э. проконсул Квинт Сервилий Цепион, а за ним и консул Гней Маллий Максим потерпели один за другим страшные поражения в битве при Аравсионе от армии германского племени кимвров. Потери Рима в этих двух битвах оказались даже больше, чем при Каннах. Но римляне уже как будто привыкли начинать войну с поражения, хотя в этот раз виновников катастрофы и отдали под суд и отправили в изгнание. А дату проигранной битвы – 6 октября – объявили черным днем. Но это не помогло исправить дело: дорога на Италию была открыта. Однако удача не до конца отвернулась от республики: варвары не пошли на Рим, вместо того чтобы действовать сообща, они разделились. Одна часть двинулась в Западную Галлию, другая – в Испанию, и лишь через три года варвары вернулись в Италию. Но их уже ждали.

Консул Марий разбил амбронов и тевтонов в двух сражениях, в которых приняли участие даже женщины варваров. (102 год до н.э.). Погибших варваров было столько, что земли, на которых происходило сражение, сделались более плодородными от гниющих останков, а местные жители найденными берцовыми костями огораживали свои виноградники. Второй армией командовал Катул. Он действовал против кимвров куда менее удачно. В новом сражении на следующий год, когда Катул и Марий соединились, кимвры тоже были разбиты. Но Марий опять присвоил все плоды победы себе. Катул, правда, пытался переменить общественное мнение способом, которым действенен и поныне: обиженной полководец написал книгу, где попытался представить себя истинным победителем в битве с кимврами. Однако общественное мнение уже объявило Мария спасителем Рима. Книга проконсула не смогла вернуть авторуутраченную славу. Зато ненависть Мария Катул заслужил в полной мере и был казнен во время Марианского террора. Но об этом будет рассказано дальше.

А пока Марий отпраздновал очередной триумф. Однако сенаторы его по-прежнему презирали. Тогда победитель кимвров и тевтонов выбрал себе союзников с весьма сомнительной репутацией. Это были вожди популяров Гай Сервилий Главция и Луций Апулей Сатурнин. Главция – человек низкого происхождения, оратор-демагог. Сатурнин – из знатного рода, этакая пародия на Гракхов, защитник интересов плебса, готовый в любой момент устроит заварушку. Никаких серьезных планов преобразований у этой парочки не было. Зато имелась цель – получить власть любой ценой Они объединились с Марием и предложили список популистский законов: 1) наделить солдат Мария землей – по 100 югеров каждому; 2) снизить цены на хлеб для пролетариев в восемь раз; 3)заставить сенаторов поклясться, что они эту программу исполнят. А тех, кто откажется дать клятву, отправить в изгнание.

Законы Сатурнина после побоища на форуме были приняты, сенаторы дали клятву, один Метелл отказался и гордо удалился в изгнание. Марий вновь стал консулом в 100 году до н.э. Победа! Но что делать дальше? Марий не знал. Его союзники-демагоги тоже. В принципе они уже добились всего, чего хотели – получили власть. Правда, не все. Сатурнин вновь был избран народным трибуном. А вот Главция, замахнувшийся на должность консула, не рассчитал своих сил и проиграл. Тогда он просто-напросто убил своего удачливого соперника. Сенат возмутился, ввел чрезвычайное положение, то есть была произнесена зловещая формула: «Пусть консулы следят, чтобы республика ни в чем не понесла ущерба», и консул Марий вынужден был выступить против своих прежних союзников Сатурнина и Главции. Он арестовал обоих, и они тут же были убиты во время уличных беспорядков. Опять народного трибуна убили безнаказанно. Очередной подъем Мария обернулся крахом: Марий покинул Рим и уехал в частную поездку на Восток. На следующий год в Город возвратился Метелл, но он не успел ничего предпринять – его вскоре отравили. Все чаще случаются политические убийства, драки на форуме, беспорядки. Куда же подевалось хваленое римское умение управлять?

Рим катился к анархии.

Сенат как будто взял реванш, – во всяком случае, так казалось нобилям. Законы Сатурнина были отменены. В 97г. до н.э. Марий вновь объявился в Риме. Но его все забыли, никто не обращал на него внимания: как полководец он был слишком стар, как политик – «прославился» тем, что предал своих сторонников.

Но в 91 году до н.э. началась Союзническая война. Италикитребовали равных прав с римскими гражданами – ведь они сражались в войсках наряду с римлянами. Грозная увертюра перед грядущими гражданскими войнами. Союзническая война велась не за право выйти из состава государства, а за право в него войти.

В этой войне отличился Корнелий Сулла, а старик Марий не блистал.

Тем временем Город накрыл новый вал беспорядков. Народный трибун 88 г. до н.э. Сульпиций, окружив себя головорезами, решил отстаивать в народном собрании права италиков, которые успели сделаться римскими гражданами. Консулы Квинт Помпей Руф и Корнелий Сулла пытались противодействовать, но безрезультатно. Квинт Помпей бежал, его сын (зять Суллы), пытался дать отпор боевикам Сульпиция, но был убит. А самому Сулле приставили нож к горлу (в прямом смысле) и заставили отменить прежние распоряжения, блокирующие деятельность Сульпиция. После этого законы народного трибуна были приняты.

Потерпев столь ощутимое поражение на гражданском поприще, Сулла отбыл к своим войскам, которые ждали его в Кампании, чтобы отправиться на войну с царем Понта Митридатом VI Евпатором. По дороге в Кампанию Сулла узнал, что Сульпиций провел закон об отставке Квинта Помпея Руфа – коллеги Суллы по консулату. Действия Сульпиция были абсолютно незаконными: народный трибун не имел права отправить в отставку консула.Самого Суллу отстранили от командования восточной армией и назначили на его место Мария. К войскам, которые должны были отправиться на Восток, Марий послал двух новых полководцев, своих сторонников, чтобы принять командование. Но Сулла не собирался уступать власть старику. Он сумел убедить солдат сохранить ему верность, и двух новоявленных командиров воины закидали камнями.Отныне все политические дела в Риме решала армия, и ветераны видели в командующем своего патрона. Пока сохранялась воинская повинность, граждане, голосующие в комициях, одновременно являлись воинами. Армия не противостояла гражданскому обществу. Но теперь профессиональные солдаты обычно не отпрашивались из армии в Город голосовать, если их не посылал туда командир. А те, кто голосовал на форуме, в большинстве своем не служили в армии. Обычно эти были пролетарии, которые с легкостью продавали свои голоса тем, кто больше заплатит. Былое равновесие было нарушено, легионы превратились в отдельную политическую силу, которой никто не противостоял, и которую никто не мог уравновесить и, тем более, контролировать. Гражданская власть не могла противостоять армии.

Сулла вместе со смещенным консулом Помпеем Руфом повел свою армию на Рим. Большинство офицеров его покинули, не желая принимать участие в этом сомнительном предприятии. Сульпиций пытался искать примирения, выслал к Сулле двух преторов, но те добились лишь унижений. Впервые римские войска штурмовали собственный Город. Власть внутри померия – гражданская, вход солдат с оружием внутрь этого священного круга не допустим. Собрания с оружием проводились всегда за чертой померия – на Марсовом поле. Марий и Сульпиций защищались. Люди Сульпиция, привыкшие к сражениям на улицах, оказали сопротивление солдатам Суллы. Тогда консул приказал поджечь дома в собственном Городе. Марий пустился в бега. Кое-кто из победителей занялся грабежом. Но таких Сулла приказал казнить на месте. Рим оказался в руках Суллы. Победитель созвал сенат и, несмотря на некоторое сопротивление, добился, чтобы Мария, Сульпиция и еще десять их сторонников приговорили к смерти. Тем самым сенат фактически признал законность действий Суллы. Большинство приговоренных, в том числе и Марий, бежали. А вот Сульпицию не удалось ускользнуть – его казнили. Убийства народных трибунов сделались делом почти заурядным (см. историю Марка Ливия Друза).

Сульпиция выдал собственный раб. В награду рабу дали свободу, а в наказание за предательство хозяина – тут же казнили.

Марий тем временем прятался в окрестностях городка Минтурны в Лации к юго-востоку от Рима. Местные власти не осмелились убить старика и подослали к нему галла, чтобы тотприкончил приговоренного к смерти. Но едва галл вошел в хижину, где лежал Марий, как тот заорал: «Я – Гай Марий!» – и добавил еще пару слов. Убийцу как ветром сдуло. Вскоре Марию удалось бежать. Старик, казалось бы, должен был радоваться, что спасся и его не пытаются преследовать. Но не таков был Марий. Сократовская заповедь – не отвечать злом на зло и не творить несправедливость в ответ на несправедливость – явно не находила отклика в сердце старого солдата. Как многие выскочки, он был мстителен и завистлив, день за днем ненависть в нем лишь росла, и в удобный момент ярость его должна была вырваться наружу.

И случай Марию представился. В Риме новые консулы Цинна и Гней Октавий враждовали друг с другом. Октавий – сторонник Суллы, а Цинна, хотя и клялся Корнелию в верности, но как только Сулла отправился на войну, тут же сделался его противником. Дело дошло до кровавых схваток на форуме. Гней Октавий поначалу взял верх, Цинна бежал из Города и стал обещать новым гражданам-италикам, что они получат подавляющую власть в комициях. Пока Цинна агитировал, в Городе его сместили и избрали замещающего консула Луция Корнелия Мерулу, фламина Юпитера, фигуру явно номинальную. А Цинна тем временем предпринял турне по городам, выступал перед гражданами, получившими недавно гражданство, делать с которым было практически нечего, потому что не был еще определен механизм участия новых граждан в выборах. Цинна устраивал на форумах городов целые спектакли: ломал фасции, раздирал на себе одежду, валялся в пыли. У лицедея-политика всегда найдутся сторонники, и Цинне удалось собрать войска для борьбы со своим прежним соратником по консульству. Цинну поддерживал Квинт Серторий, прославившийся в сражениях с кимврами и в Испании, во время Союзнической войны он потерявший один глаз, чем этот воин чрезвычайно гордился. Когда он входил в театр, толпа приветствовала его кликами. Однако, когда Серторий стал добиваться должности народного трибуна, Сулла сделал все, чтобы прославленный воин эту должность не получил. За что Серторий навсегда Суллу возненавидел и стал его врагом.

А тем временем Гней Октавий и сенат призвали на помощь Помпея Страбона (его сын вскоре получит прозвище Великий и в конце концов станет врагом Цезаря). Помпей Страбон подошел со своей армией и даже успел опередить Цинну. Последовало столкновение, правда, не слишком кровопролитное по тем временам(погибших было около 6000).Но Марий и другие изгнанники уже вернулись в Италию. Марий набрал целый легион, в том числе 500 рабов, которым обещал свободу. Внезапно разразилась эпидемия, люди умирали тысячами, умер и Помпей Страбон, мечтавший за свои услуги сенату получить второе консульство. Октавий оказался никудышным воякой. Марий вступил в Город практически беспрепятственно. А дальше началась резня. Ворота закрыли на пять дней и пять ночей, дабы никто не мог ускользнуть. Исполнителями приговоров стали в основном рабы, их, как цепных псов, натравливали на выбранные жертвы. Женщин и детей насиловали, мужчинам отрубали головы, имущество разграблялось. Отрубленные головы волокли на форум и выставляли перед ораторской трибуной. Старик Марий будто взбесился. Он требовал все новых и новых жертв. В суд на расправу пригласили Мерулу, фламина Юпитера, который к тому времени добровольно отказался от полномочий консула. Понимая, чем грозит ему суд, Мерула сложил с себя и жреческий сан (запрещавший ему самоубийство) и покончил с собой. Квинт Серторий возмущался Марием и уговаривал Цинну действовать мягче. Наконец, устав от кровавой вакханалии, Цинна и Серторий однажды ночью с помощью галлов перебили рабов-убийц.

Но тут вмешался случай. 13 января 86 г. до н.э. Марий, только первого числа вступивший на должность консула вместе с Цинной (сами себя назначили, разумеется), умер. Цинна избрал себе в коллеги Луция Валерия Флакка и отправил его вести войну с Митридатом.

Так бесславно завершилась карьера Мария. А первая гражданская война только начиналась.

Реформа армии

Прежде армия набиралась по имущественному принципу из зажиточных граждан, и в зависимости от толщины кошелька призывник попадал в определенный род войск. Еще до Мария были проведены некоторые реформы: минимальный имущественный ценз понизился с 11 000 ассов до 4000 ассов. Однако всадники (самый зажиточный класс) не желал служить. То же можно сказать и о среднем классе. Но притом, что многие военнообязанные увиливали от военной службы, в Риме была масса пролетариата. Ничего не имея, они не прочь были пойти в армию, если бы им за это хорошо платили. К тому же в римских армиях все больше появляется неиталийских войск: тяжелая фракийская конница и легкая африканская. Так что переход от старой системы военного ополчения к новому набору путем вербовки был предопределен. И Марий, прирожденный солдат, это понял.

По новым правилам вспомогательные войска (легко вооруженную пехоту) и конницу набирали в основном из неримских граждан. Тяжело вооруженная пехота набиралась по-прежнему только изграждан. Но отныне все цензы были отменены (107 г. до н.э.). Прежде три линии тяжелой пехоты отличались друг от друга вооружением (то есть имущественным цензом) и сроком службы. Все эти различия были теперь в прошлом. На ценз больше не обращали внимания. Всех новобранцев стали обучать одинаково. Другой стала и внутренняя организация легиона. Прежде он делился на тридцать манипул по две центурии. В каждой центурии в двух первых линиях было по 60 человек и по 30 в третьей. Теперь легион делился на 10 когорт, каждая со своим особым значком, когорты имели обычно 6 центурий по 80 человек в каждой. Во времена империи первая когорта была увеличена до 10 центурий, легиону была придана кавалерия (120 всадников) и легионная «артиллерия», катапульты, баллисты, скорпионы, тараны и т.д.

Все эти преобразования диктовались необходимостью военной реформы, исходя из новых реалий.

Марк Ливий Друз. Идеалисты начинают и проигрывают

Как и Гай Гракх, избранный на 91 г. до н.э., Ливий Друз не собирался пользоваться незаконными средствами и не желал кровопролития. Опять на повестке дня были земельная реформа, раздача хлеба и гражданство для всех италиков. Проблемы не решались из года в год, кризис лишь углублялся, и это сделалось очевидным для самых дальновидных политиков. Но остальные не хотели ничего видеть. Им казалось: чем дольше цепляться за старое, тем лучше. Не надо перемен. Ну, разве что вернуть что-то из старых обычаев. Ведь прежде все было так хорошо! Друз предложил отобрать суды у всадников и вернуть их сенату. Отлично! Этот проект можно поддержать. А остальное – ни за что!

Сын народного трибуна Ливия Друза, противника Гая Гракха, сделался продолжателем дела Гракхов. Если Гай Гракх опирался на пролетариат и всадников, то Ливий Друз нашел поддержку в аристократии и опять же пролетариате. Друзу удалось провести законы о раздаче хлеба и земель и о сенатских полномочиях, как говорят теперь, в пакете. Правда, удалось это сделать с большим трудом и после того, как Друз арестовал консула, который всячески противился подобным начинаниям. Закон о гражданстве для всех италиков Друз не решился даже поставить на голосование. Но он поклялся, что добьется своего, и начал тайные переговоры с италиками, продолжая отстаивать их дело. Сенат, решив, что возвращенное право судить не уравновешивается прочими потерями, отменил уже принятые законы Друза.

Однако клятву свою Друз не успел исполнить. Однажды вечером он стоял у входа в собственный дом и прощался с провожавшими его сторонниками.Внезапно из темноты выскочил неизвестный, нанес смертельный удар ножом и скрылся в темноте, не узнанный и никем не задержанный. Через несколько часов народный трибун умер. Его смерть послужила сигналом к началу Союзнической войны. После этого убийства италики поняли, что решить проблему мирным путем не удастся, и взялись за оружие.

Последователи Друза и Гракхов сделают надлежащие выводы из поражений предшественников. Нельзя провести реформы, используя только законные методы, отказываясь от кровопролития и силовых методов. Напротив, кровь нужна, нужен хаос, недовольную толпу нужно разогреть, довести до точки кипения и тогда последует взрыв. После этого можно исполнить все, что задумано. А противников можно прогнать с форума силой и не дать проголосовать. Пройдет не так много времени, и Клодий поведет своих сторонников на форум, как в битву.

Луций Юлий Цезарь и гражданство для всех италиков

В 90 г. до н.э. консул Луций Юлий Цезарь издал закон, дарующий римское гражданство всем италикам, которые остались верны Риму. . Те, кто меньше всех бунтовал, выиграли больше всех. В 89 г. до н.э. народные трибуны Плавтий и Папирий провели закон, по которому римское гражданство получали те италики, кто складывал оружие в течение 60 дней. Самые непримиримые добились лишь одного – смерти. Таким образом, Рим вновь сумел привлечь на свою сторону союзников и изолировать яростных противников, в особенности самнитов.

[1] Легат – у древних римлян назначавшийся сенатом посол или уполномоченный, выполнявший политические поручения; в период республики – помощник полководца и наместника провинции; в период принципата императорский легат исполнят функции наместника провинции, а легат легиона командовал легионом.

Часть 3. Глава 3

Сулла Счастливый

Луций Корнелий Сулла (138 – 78 гг. до н.э.)

Сулла – первый корифей войны…

Дж. Г. Байрон

Сулла был уверен на протяжении всей своей жизни, что боги проявляют к нему особое внимание, недаром он просил сенат присвоить ему второе прозвище Феликс (благословленный богами, счастливый).

Сулла происходил из патрицианского рода, лишившегося былого влияния. Цензор вычеркнул его предка Публия Корнелия Руфина, консула 290 и 277 гг. до н. э. из писка сенаторов за то, что у вышеозначенного Корнелия Руфина было слишком много серебра, и тем самым сенатор нарушил закон против роскоши. Сын Руфина смог занять высокий, но не слишком популярный пост фламина Юпитера. Поскольку это жрец был строго ограничен многочисленными табу (не смотреть на римское войско, не касаться трупа и т.д.), то путь к политической карьере ему был закрыт. Этот самый предок-фламин поменял прозвище Руфин на прозвище Сулла.

Об отце будущего диктатора не известно практически ничего. Внешность Суллы по римским канонам была непривлекательной: ярко-рыжие волосы, белая кожа, почти сплошь усыпанная веснушками. Есть даже версия, что на лице его были какие-то отвратительные пятна (родимые, быть может).

В 30 лет Луций Корнелий стал квестором (109 г. до н.э.). Первым его крупным успехом было пленение царя Югурты. Однако всю славу, как уже говорилось, присвоил себе Марий.

Во время Союзнической войныСулла проявил себя незаурядным полководцем. В частности, солдаты наградили его обсидиановым венком. Венокэтот на самом деле сплетался из травы, собранной на поле сражения, и считался одной из самых лестных наград, ибо воины приносили ее в благодарность полководцу за свое спасение, и награда эта была от чистого сердца. Наконец Союзническая война закончилась, и слава, добытая в этой непопулярной войне, принесла Сулле возможность быть избранным в консулы на 88 г. до н.э. на пару Квинтом Помпеем Руфом. Сын Руфа женился на дочери Суллы. Это был год экономического и политического кризиса. Италия была разорена войной. Италики, получившие права гражданства, требовали включить их в избирательные списки. Старые же граждане гадали, как сделать так, чтобы голоса новых граждан ничего не значили, и не влияли на решения, принимаемые Народным собранием в Городе. А на Востоке тем временем разгоралась война с Митридатом, захватившем практически всю Азию. Митридат VI Евпатор взял в плен проконсула провинции Азия и казнил его легата, влив тому в горло расплавленное золото. Афины перешли на сторону царя Понта. Кульминацией его антиримской компании стало убийство в один день более 80 000 римских граждан[1], проживавших на территории Азии. Римлян убивали вместе с детьми и женами, которые зачастую были местного происхождения, домочадцами и рабами, а их имущество делили меж собой убийцы. Расправа сопровождались зверствами, даже в храмах не всегда можно было спастись: тем, кто хватался за алтари, моля о пощаде, отрубали руки.

Сулла принял командование азиатской армией. Но старик Марий, ревностно относившийся к чужой славе, сам хотел встать во главе легионов, которые отправлялись на войну с Митридатом. Однако в этом противодействии Марий – Сулла, как уже было сказано выше, победителем вышел последний, он вернулся в Город и навел там порядок, пока еще малой кровью.

Расправившись с Марием и Сульпицием, Сулла начал переустраивать дела в Риме.

Сулла ловко решил проблему с новыми гражданами. Отныне основные вопросы должны были решаться не трибутными, а центуриатными комициями. Но в центуриатных комициях не было равенства, и все решали восемнадцать центурий всадников и восемьдесят центурий первого класса, то есть знать и состоятельные граждане. Остальным можно было не торопиться подавать голоса – они практически ничего уже не меняли.

Однако и народу дали подачку: годовой процент по долгам отныне не должен был превышать 10 %.

На следующий год консулы – «победители Рима» – должны были взять на себя командование армиями. Квинт Помпей Руфин – итальянскую армию для завершения Союзнической войны, а Сулла – восточную. Однако командующий итальянской армией Помпей Страбон не собирался отдавать командование. Он спровоцировал бунт в войсках, и солдаты убили Руфина. После чего Помпей Страбон вновь оказался во главе «своей» армии. Еще совсем недавно ничего подобного не могло случить в римской армии. Во время проконсульства Публия Корнелия Сципиона в Испании часть его легионеров взбунтовалась из-за невыплаты жалованья, но он быстро подавил мятеж, казнив 35 зачинщиков, а остальным выдали жалованье. Но это был мятеж «снизу», мятеж недовольных условиями солдат. Чтобы один полководец подбивал своих легионеров на бунт против другого – такого еще не случалось. Армия была частью республики. Теперь армия и ее полководцы сделались отдельной силой.

Тем временем Митридат VI Понтийский овладел уже всей Азией. Ему довольно успешно сопротивлялся Родос и некоторые римские соединения в Македонии. Но тут наконец явился Сулла со своими легионами и двинулся навстречу полководцу Митридата Архелаю. Сторонники Митридата отступили, и вскоре Сулла осадил Афины и Пирей. Стены Пирея были высотой 18 метров, и римляне стали строить осадные машины, соизмеримые с высотой этих стен. Металл привезли из Фив, ну а деревья срубили в садах Академии, где когда-то Платон беседовал с учениками. Камень брали, разбирая полуразрушенные Длинные стены – былую гордость и свидетельство военной славы Афин. К Архелаю прибыло подкрепление, он вышел за стены Пирея, надеясь на численное преимущество, но потерпел поражение.

А тем временем в Риме консул 87 г. до н.э. Цинна, который поклялся на Капитолии держать сторону Суллы, предал его и призвал Мария в Рим. Сулла был смещен с поста командующего, его армия лишена финансирования, Марий развязал террор в Риме, многие сторонники Суллы были убиты.

Чтобы расплатиться с армией, Сулла конфисковал сокровища из храмов, чего римляне до этого никогда не делали. 1 марта 86 г. до н.э., не встретив серьезного сопротивления, римляне взяли сломленные голодом Афины – горожане ели кожу, не брезгуя при этом вареным мясом собственных рабов. Город был отдан войску на разграбление, однако разрушен не был. Римляне удовольствовались грабежом и резней. После Афин настал черед Пирея.

В двух грандиозные сражениях при Херонее и при Орхомене римляне разгромили одну за другой две армии Архелая. Тем временем правительство в Риме объявило удачливого полководца врагом народа. Луций Валерий Флакк, который стал консулом вместо Мария, прибыл в Эпир с двумя легионами – воевать одновременно и против Суллы, и против Митридата. Однако он благоразумно решил не связываться с Суллой. Консул хорошо знал Восток, но не имел военного опыта, к тому же Флакк поссорился со своим легатом Гаем Флавием Фимбрией. Фимбрия поднял мятеж, консул был убит, и во главе двух легионов встал мятежный легат. Осенью 85 г. до н.э. Сулла заключил мир с Митридатом (Дарданский мир). Легионы были не довольны: как можно вести переговоры да еще позволить уйти с добычей убийце стольких римских граждан!Сулле пришлось употребить все свое красноречие, чтобы убедить солдат в правильности своего решения.

Теперь главная задачей Суллы стало нейтрализовать Фимбрию. Убийца консула Флакка постепенно превратилвторую римскую армию в сборище бандитов, разгуливающих по азиатским землям. Сулла пытался уговорить Фимбрию сдаться, но тот с очаровательной наглостью напомнил, что сам Сулла смещен с поста командующего и объявлен врагом народа – то есть такой же самозванец, как и сам Фимбрия. Исход противостояния решили солдаты. Они стали потихоньку удирать от Фимбрии и переходить на сторону Суллы. Фимбрия оказался в безвыходном положении. Он оставил свои войска и отправился в Пергам, где в храме Эскулапа покончил с собой, дабы призвать на голову Суллы местьбога.

Сулла действовал примерно так же, как когда-то Ганнибал в Италии: города, оставшиеся верными Риму, не подвергались поборам, некоторые даже получили помощь, зато поддержавшие Митридата были вынуждены выплачивать контрибуцию. Азия была ограблена дважды: сначала царем Понта, затем – Суллой. К тому же на море стали все больше набирать силу пираты. Вскоре с этим злом придется бороться Помпею Великому. А пока Сулла пребывает в Афинах и ждет удобного момента, чтобы вернуться в Рим.

Постепенно кровавое буйство в Риме закончилось, сенат не хотел новой войны, начал переговоры с Суллой идаже запретил Цинне набирать войска. Но Карбон и Цинна сами назначили себя консулами на 84 г. до н.э. и продолжали делать то, что считали нужным. Цинна был убит во время беспорядков, но это мало разрядило ситуацию. Сулла желал вернуться и насладиться местью. Помешать ему в этом никто уже не мог. Ну, разве что римская традиция: Город неприкосновенен, и граница померия священна. Но Сулла уже один раз нарушил этот запрет. Так что он разрешил себе сделать это повторно.

Сенат и победитель Митридата обмениваются письмами с требованиями, но к соглашению прийти не могли. Сулла с пятью легионами, 6000 конницы и вспомогательными войсками высадился в Брундизии весной 83 г. до н.э. Молодой Помпей (будущий Помпей Великий) в Пиценах, где у него были большие владения, набрал войска и направился к Сулле. Подход к Риму закрывали две армии: одна – консула Гая Норбана, вторая –консула Луция Сципиона. Первым Сулла разгромил Норбана, тот бежал и укрылся в Капуе. Армия Луция Сципиона практически без боя перешла на сторону Суллы. Надо отметить, что Сулла в любой войне использовал перебежчиков и своих сторонников в тылу врага, пользуясь современной терминологией, – разведчиков и диверсантов. Не пренебрегал он и агитацией среди солдат противника. Тем временем гражданская война затянулась на годы, и консулами в 82 г. до н.э. успели стать Карбон и Гай Марий, сын знаменитого полководца, хотя молодому человеку было только 26 лет. Квинт Серторий отбыл в Испанию. Он надеялся превратить эту страну в убежище для марианцев, в чьем поражении Серторий уже не сомневался. «Один из талантливейших римских офицеров и во всех отношениях прекрасный человек»[2], судьбу которого определили не убеждения, а личный конфликт с Суллой. Квинт Серторий еще долго будет сражаться со сторонниками Суллы и падет от руки убийцы.

Войска консулов превосходили по численности легионы Суллы, но это были в основном необученные новобранцы, и их без труда разбили.После разгрома молодой Гай Марий укрылся в Пренесте. Всё, что сумели сделать сторонники марианцев в Риме – это казнить наиболее видных противников. Представители знатных и богатых семейств один за другим переходили на сторону Суллы. Оставив часть армии осаждать Пренесту, Сулла двинулся на Рим. Город не оказал сопротивления. Армия Суллы не стала пересекать черту померия, а расположилась на Марсовом поле. Но война была не закончена: молодой Гай Марий сидел с остатками своей армии в Пренесте, Карбон бежал в Этрурию. К тому же большую опасность представляли самниты, которым старый Марий пообещал независимость. «Перебили, осадили, взяли, убили», – эти глаголы бесконечное количество раз повторяет Аппиан, описываясражения гражданской войны. Во многих таких схватках гибли по 10 – 20 тысяч человек. Потерпев поражение в одном сражении, остатки армии соединялись с другими частями, чтобы снова дать бой сулланцам. Наконец Карбон бежал, а объединенные силы марианцев двинулись на Рим, так что Сулла, чтобы защитить Город от грабежа, был вынужден дать сражение буквально под стенами Рима. С обеих сторон погибли 50 000 человек, в плен попали 8000, большинство из которых – самниты. Их Сулла, не колеблясь, приказал перебить как самых непримиримых врагов Рима.

Итак, пока его солдаты резали самнитов, Сулла потребовал от сената разрешения отомстить всем своим противникам. Сенат отказался санкционировать расправу. Но, имея под рукой армию, можно уже было не обращать внимания не протесты людей, одетых в тоги с пурпурной каймой.

И Сулла создал проскрипционные списки. Все лица, занесенные в эти списки, подлежали казни без суда, а их имущество подлежало конфискации. Запрещалось оказывать им помощь, прятать или защищать, иначе такой доброжелатель сам становился преступником. Зато за голову каждого внесенного в список была обещана награда, а рабов к тому же отпускали на свободу за убийство приговоренного. Если бы в Риме верили в дьявола, то можно сказать, что дьявол нашептал Сулле это изуверское решение. Но римляне никогда не обвиняли в человеческих мерзостях сверхъестественные силы – среди их многочисленных богов не было искусителя. Так что можно было обвинить только самого человека, да еще его гения. Возможно, гений Суллы вдохновил своего подопечного на принятие этого воистину гениального решения. Ведь гений мог быть злым, как бывает злым человек. Создав проскрипционные списки, Сулла вытащил на поверхность самые отвратительные черты в людях: трусость, алчность, предательство, жестокость.

После убийства проскрибированного стиралась сама память о человеке: статуи разрушались, памятники превращались в пыль. Даже в частной коллекции нельзя было иметь изображение проскрибированного друга. Дети и внуки казненных отправлялись в изгнание. Так что получалось, что противников Суллы никогда и не существовала на земле. Что может для римлянина быть страшнее такой расправы? Ведь они так ценили посмертную славу: доброе имя, память потомков, список свершений – вот формула римского бессмертия. Сулла обрекал неугодных на смерть вдвойне. Число проскрибированных точно определить не удается. Аппиан утверждает, что в первый момент были казнены 40 сенаторов и 1600 всадников. Плутарх пишет, что в первый список было внесено 80 имен, потом 220 и еще 220.

Попытки в современной историографии оправдать это решение римским менталитетом, когда сын был предан отцу и обязан за него мстить, мягко говоря, неубедительны. Тут все объясняется менталитетом тирана: сын врага народа потенциально опасен. Если ты убивал, прорываясь к власти, значит, всегда будешь думать, что и тебе может кто-то всадить под ребра кинжал.

Особенно жуткой была расправа над Гаем Марием Гратидианом, учиненная Катилиной. Главная вина Гратидиана состояла в том, что он был родственником ненавистного Мария. Эта сцена описана у Марка Аннея Лукана в поэме «Фарсалия».

Видел я, были его суставы разорваны, тело

Раной казалось сплошной, – но хоть страшно и был он истерзан,

Смерть не касалась души; безмерность жестокости лютой

Хочет продлить ему жизнь для новых неслыханных пыток.

Отняты руки от плеч, и язык, изъятый из глотки,

Дико трепещет и бьет немым содроганием воздух.

Уши срезает один, другой – орлиного носа

Ноздри, а третий глаз выдирает из впадин глубоких, –

Гасит последний их взор, ужасавшийся членам разъятым.

Подлинное описание или художественное преувеличение? Этого мы не знаем. Сам Лукан был вынужден покончить с собой. А словосочетание «враг народа» или «враг отечества» еще не раз встретится на страницах этой книги. Этот термин придумали не в XX веке.

Зачистка проводилась не только в Риме, преследованиям подвергались целые города, которые поддерживали марианцев. Был репрессирован, например, город Пренеста (12 000 жителей). Всем горожанам велено было выйти за стены, здесь Сулла выбрал тех, кто был ему нужен. Потом население разделили на три части: римлян, пренестинцев и самнитов. Римлян Сулла помиловал, остальных мужчин перебил. Жители Норбы, которые сопротивлялись долго и не надеялись на милосердие победителя, когда сопротивление стало невозможным, покончили с собой. Другие города лишились части своих земель, наделы достались ветеранам Суллы. Поселения ветеранов появились в Этрурии, Умбрии, Лации, Кампании. Полководцы Суллы – особенно отличился молодой Помпей – преследовали остатки марианцев в Сицилии, Африке, Испании. Однако все плохое, как и хорошее, когда-нибудь кончается, закончились и проскрипции. После 1 июня 81 г. до н.э. список лиц, подлежащих безнаказанному убийству, был закрыт. Кто успел прикарманить имущество проскрибированных – обогатился. Кто не успел – тому не повезло.

Когда Сулла покинул Рим, чтобы заняться расправой над Пренестой, он отправил первому сенатору Луцию Валерию Флакку (возможно, отцу консула, убитого Фимбрией на Востоке) письмо, в котором недвусмысленно объяснил, что желает быть диктатором, и что Валерий Флакк должен для этого сделать. Ибо после проскрипций Сулла решил заняться улучшением законодательства. По закону диктатор мог осуществлять свои неограниченные полномочия в течение шести месяцев, а после этого срока должен сложить полномочия. Сулле шести месяцев было, несомненно, мало. Валерий Флакк оказался понятливым человеком. Он все устроил: и увеличение срока диктатуры, и назначение на должность диктатора Суллы. В награду Флакк получил должность начальника конницы, то есть стал заместителем диктатора.

Сулла старался обеспечить как можно большее число сторонников. 10 000 рабов, прежде принадлежавших проскрибированным, получили свободу и родовое имя «Корнелий», отныне они стали самыми преданными псами диктатора. Один из таких «Корнелиев» Хрисогон появится в главе о Цицероне.

В январе 81 г. до н.э. Сулла отпраздновал триумф. Празднество длилось два дня – 29 и 30 января. С появлением диктатора появились и льстецы, Суллу называли вторым Ромулом, и уверяли, что диктатор создаст эру изобилия и мира.

Диктатор навел порядок в Риме, в умах и в законах тоже. Особенно в законах о занятии должностей. Отныне запрещалось раньше чем через 10 лет вновь занимать высшие магистратуры, и к тому же все должности надо было занимать поочередно. Диктатор тут же дал пример применения закона. Некий Офелла, успешно занимавшийся осадой Пренесты, решил выставить свою кандидатуру на должность консула. Поскольку раньше должностей он не занимал, то Сулла велел Офелле кандидатуру с выборов снять. Тот ослушался. Тогда Сулла приказал убить неугодного кандидата. Диктатору лучше повиноваться – этот закон римляне вскоре усвоят. А пока еще встречаются непонятливые.

Сенат Сулла расширил,новых членов ввел из сословия всадников. Сенаторы отблагодарили диктатора, распорядившись установить ему на форуме золотую статую. Лучше бы поставили бронзовую – простояла бы дольше. Были изданы и другие законы – о народных трибунах, закон против оскорбления величия (подразумевалось величие римского народа, хотя порой этот закон неверно называют законом оскорбления величества),закон против роскоши. Однако сам Сулла тут же нарушил это последнее ограничение и устроил роскошные празднества в честь Геркулеса. Вино пили только 40-летней выдержки, а угощений наготовили так много, что всего не успевали съедать, и остатки вечером вываливали в Тибр. Во время этого пира случилась досадная неприятность: смертельно занемогла Метелла, супруга диктатора. Чтобы не прерывать торжество и не оскорблять чествуемого бога человеческой смертью, Сулла послал Метелле разводное письмо, и ее, смертельно больную, унесли из его дома, чтобы она умерла в другом месте. Зато Сулла устроил ей пышные похороны, опять же нарушив закон против роскоши, запрещавший подобные церемонии.

Наконец Сулла решил, что созданный им новый порядок может существовать и без его мощной поддержки, и захотел посмотреть со стороны, что же получилось. В июле 80 года до н.э. были избраны новые консулы на следующий год, и Сулла в последний день этого года стал вновь частным лицом и удалился на покой диктовать мемуары, поселившись на своей вилле в Кампании. Однако как только возникали какие-то неурядицы, он тут же появлялся в Риме.

Но любовался он своим творением недолго: оказавшись не у дел, бывший диктатор вскоре умер. Решено было тело привезти в Рим, сжечь его на Марсовом поле и там же захоронить. Что в принципе было нарушением закона. Ибо никто, кроме потомков Публия Валерия Публиколы, не имел права на похороны внутри Города, но и Валерии всегда отказывались от этой чести.

Закон еще раз был нарушен, и похороны Суллы превратились в еще один, уже последний его триумф.

Немного о римском праве

Квинт Муций Сцевола Понтифик, консул 95 г. до н.э., происходил из знаменитой династии римских юристов. Знатоками права были его прадед, дед и отец. Их предок боролся с Ларсом Порсеной и сжег руку на жаровне. Потомки легендарного героя занялись законами. Работа Муция Сцеволы «О гражданском праве» – первое систематическое изложение римского частного права.

Некоторые фрагменты этой работы вошли в Дигесты Юстиниана[3].

«Из всех когда-либо составленных сводов законов древнеримское законодательство ближе всего подходило к тому, чтобы быть принятым повсеместно. Сами римляне осознавали, что именно это делает их выдающимися среди других народов. Они стали первым народом, который подходил к закону с научной точки зрения…»[4]

[1] Скорее всего, 80 000 – всего убитых вместе с их фамилиями, то есть женами, детьми и слугами.

[2] Т. Моммзен.

[3] Дигесты – часть Кодификации Юстиниана (систематического изложения византийского права VI века). Включает отрывки из сочинений римских классических юристов, в основном по вопросам частного права.

[4] Майкл Грант. «Цивилизация Древнего Рима».

Часть 3. Глава 4

Фракиец Спартак и Марк Красс Богатый

Спартак (? – 71гг. до н.э.)

Марк Лициний Красс

(115 – 53 гг. до н.э.)

В Капуе в 73 г. до н.э. ланиста[1] Лентул Бадиат содержал школу гладиаторов.Обычно в Древнем Риме в гладиаторские школы рабы попадали за преступления. Недаром само слово «гладиатор» было ругательным и означало также «головорез» и «бандит». Людям благородного происхождения было запрещено выступать на арене. Многие аристократы в те годы содержали отряды гладиаторов. Времена были смутные. Зачастую вооруженных людей использовали во время уличных схваток, – чем постоянно занимались несколько лет спустя народные трибуны Клодий и Милон. Хозяева могли за хорошую плату «предоставлять» своих бойцов для схваток на арене. Гладиатор-победитель получал приз и после нескольких побед мог быть освобожден – в этом случае как знак свободы ему вручался деревянный меч. Бывали случаи, когда освобожденный заключал договор и вновь выходил на арену – слава гладиатора была сродни славе средневекового актера – пусть положение сомнительно, зато обеспечены популярность и любовь толпы. Существовал даже термин «любимые бойцы» – их вызывали на арену только по требованию зрителей. Желающих стать такими «любимыми бойцами» было не так уж и мало. Например, в III веке н.э. практически все гладиаторы набирались из свободных людей. И еще несколько слов о самом восстании. Самые сильные восстания на самом деле происходили на Сицилии. Связано это было с тем, что там положение рабов было практически невыносимым. Они работали на полях латифундий в основном закованными, на ночь их запирали в эргастул – карцер для рабов – и сковывали одной цепью, чтобы рабы не разбежались. После завоевания Сицилии римлянами положение невольников не изменилось. Кроме того, многие хозяева латифундий в Италии стали применять подобную «организацию труда».

Но вернемся в Капую. В школе Лентула содержались не преступники – ланиста покупал сильных и ловких рабов для будущих кровавых поединков. Сознание глубокой несправедливости объединило отнюдь не робких «учеников», и две сотни гладиаторов сговорились бежать. Удача улыбнулась лишь 78-ми. Орудуя вертелами и ножами, добытыми на кухне, они вырвались на свободу. По дороге им как нельзя кстати попались повозки с гладиаторским снаряжением. Вооружившись, они почувствовали себя непобедимыми.Высланный им вдогонку отряд был обращен в бегство. Во главе гладиаторов встали два кельта – Крикс и Эномай, а также фракиец Спартак. Теодор Моммзен полагал, что Спартак был отпрыском благородного рода Спартокидов, служил во вспомогательных римских войсках, дезертировал, был пойман и продан в гладиаторы. Римляне часто использовали отряды конницы союзников и ставили во главе таких соединений местных вождей. Не исключено, что одним из таких командиров и был Спартак. Как покажут дальнейшие события, он был одаренным полководцем и прекрасным организатором. Беглецы укрылись на вершине Везувия, который в те годы еще мирно дремал. Сюда стали стекаться беглые рабы из окрестных поместий и кое-кто из свободных работников. Из Рима против гладиаторов выслали претора Клавдия с войском.

Развеем главный миф, связанный со Спартаком. В самой Италии римляне не держали войск. Закаленные, имеющие опыт сражений легионы, находились в провинциях. В тот момент основные силы были сосредоточены в Испании у Помпея Великого, у Луция Лукулла на войне с Митридатом в Малой Азии и у его брата Марка Лукулла, воевавшего во Фракии. То есть лучшие солдаты и офицеры уже были призваны в армию. Все отряды, посланные поначалу против Спартака, наскоро набирались из добровольцев, командиры практически не имели никакого опыта. Кроме того, война с рабами считалась унизительной, ветераны и граждане высокого положения не желали вступать в войска. Аппиан Александрийский пишет, что в первое время против Спартака посылалось войско не из граждан[2], а всякий сброд, набранный случайно. Против восставших рабов вышло необученное ополчение под командованием не умевших воевать офицеров.

Итак, из Рима прислали претора Клавдия. Претор, узнав, что на Везувий ведет единственная дорога, приказал ее одну и стеречь, уверенный, что восставшие никуда не денутся. А гладиаторы сплели из виноградных лоз лестницы, спустились с Везувия, тихонько вышли Клавдию в тыл, разбили его и захватили лагерь. Следующие римские отряды так же потерпели поражение. Часть ополчения разбежалась по домам. Другая часть даже не выполнила приказ идти в атаку. Претор Публий Вариний с остатками войска все же вступил в бой, но лучше бы он этого не делал: даже его конь и знаки отличия достались восставшим.

Дело принимало дурной оборот. У Спартака собралось уже около 70 000 человек. К рабам присоединились свободные пастухи – люди отчаянные и смелые, из которых Спартак сформировал тяжеловооруженную пехоту. Прибывали в его армию и разоренные войной свободные жители Италии: пострадавшие во время Союзнической войны италики, жители разоренных Суллой городов, те, кто утратил имущество и семьи. Добычу среди своих сторонников вождь делил поровну.Слухи об огромной добыче привлекли в армию бывшего гладиатора новых добровольцев, в том числе и перебежчиков, не блиставших смелостью в прежних сражениях. Восставшие захватывали имения, насиловали, грабили, убивали. Не в силах справиться с прежними рабами и положить конец зверствам Спартак велел убивать свидетелей, дабы те не разносили вести о «подвигах» бывших рабов.

На следующий год против Спартака и его разросшейся армии выслали уже двух консулов – Геллия и Лентула[3]. У этих дела на первых порах пошли успешнее.30-тысячный отряд германцев под командованием Крикса, отколовшийся от армии Спартака, был целиком уничтожен Геллием. Консул Лентул окружил самого Спартака, но смелый фракиец перешел в наступление и разгромил сначала Лентула, а потом и Геллия. После этой победы Спартак принес в жертву памяти Крикса 300 пленных римлян, заставив их биться как гладиаторов на поминках своего товарища, чем доставил бывшим рабам несказанное удовольствие. Напрасно Спартака пытался остановить наместник Цизальпинской Галлии Гай Кассий с 10-тысячным войском – от этих тысяч мало что осталось. Путь через Альпы был свободен. Если Спартак хотел только свободы, то она была перед ним: достаточно было уйти в Галлию со всем войском или с частью – в этом ему никто помешать не мог.

Но Спартак не пошел через Альпы. Он казнил всех пленных, сжег обоз и налегке двинулся назад. Возможно, после громких побед он мечтал захватить Рим, и тем самым превзойти самого Ганнибала. 20 лет назад в Италии полыхала Союзническая война, 10 лет назад сторонники Мария и Суллы убивали друг друга тысячами. Возможно, Спартаку уже мерещилась власть над Италией, а его сторонников манила добыча. Возможно... Но, так или иначе, он двинулся назад. Италийские города не оказывали Спартаку поддержки, опасаясь грабежей, зато в армию гладиатора продолжали стекаться и рабы и обнищавший свободный люд. Армия восставших достигла 120 тысяч человек. И все же Спартак не осмелился идти на Рим – он прошел мимо и отправился грабить Южную Италию.

После этого Риму стало уже не до презрения к «гладиаторским шайкам». В сенате встал вопрос о том, чтобы вызвать Помпея из Испании и Лукулла из Фракии. Но с вызовом Помпея решили повременить, командующим восками в Италии с чрезвычайными полномочиями был назначен претор Марк Лициний Красс.

Военная слава Красса никак не могла равняться со славой Помпея Великого. Зато Красс был необыкновенно богат, причем миллионы ему достались не по наследству. Он разбогател, скупая по дешевке имущество казненных по время проскрипций Суллы, не брезговал спекулировать землей и доходными домами. Ему принадлежали рудники и поместья, а рабов у него было несметное количество. Кому же еще отправляться на борьбу с восставшими, как не ему. Лоуренс Оливье, исполнитель роли Марка Красса в знаменитом фильме, несколько облагородил своего героя. Вряд ли настоящий Красс мог произнести возвышенную фразу: «Рим – это вечная мысль богов». Зато известно, что про Красса говорили: «У него сено на рогах», имея в виду склочный характер богача (бодливому быку привязывали на рога сено).

Крассу передали в подчинение два консульских легиона и дали право набирать войска. Красс сформировал еще шесть легионов и направил за Спартаком легата Мумия с двумя легионами, приказав не вступать с отрядами рабов в сражение. Но Мумий завязал бой и проиграл сражение. После чего Красс приказал применить к бежавшим легионерам старинный и жуткий вид наказания, давно не применявшийся римлянами, – децимацию, то есть казнь каждого десятого по жребию. Наведя таким образом порядок в своей армии, Красс продолжил преследование восставших. Спартак тем временем был уже на Регийском полуострове и договаривался с пиратами о переправе на Сицилию, где он мог поднять восстание сицилийских рабов. Но пираты обманули гладиатора, взяли деньги и ушли на своих кораблях. А Красс, чтобы запереть Спартака на полуострове, приказал своим легионерам заняться земляными работами и вырыть поперек «носка» италийского «сапога» ров глубиной пять метров и длиной 50,5 км, а так же возвести стены. Восставшие оказались в ловушке. Но однажды бурной зимней ночью повстанцы закидали часть рва хворостом и землей, и прорвался сквозь укрепления Красса.

Однако после этого положение гладиаторской армии мало улучшилось. В Брундизии высадился Марк Лукулл, из Испании шел со своими легионами Помпей. Тем временем в войске Спартака начались раздоры. Часть беглых рабов отделилась от основных сил и тут же была уничтожена Крассом. За Спартаком погнался один из римских отрядов. Но гладиатор развернул свои войска и напал на преследователей. Римляне бежали, едва успев унести с собой раненного в битве командира. Но эта победа стала причиной окончательного поражения восставших. Опьяненные победой, соратники Спартака стали требовать решительного сражения. Но и Красс стремился к битве. Уверенный в победе, он не желал делиться славой с Помпеем, который был уже в Италии. К тому же победителю должно было достаться награбленное рабами добро.

Перед началом боя Спартаку привели коня, но гладиатор выхватил меч и убил его, сказав, что в случае победы у него будет сколько угодно коней, а в случае поражения не понадобится и этот.С этими словами вождь кинулся в битву, надеясь добраться до самого Красса. Гладиатор убил одного за другим двух центурионов и, даже раненый дротиком в бедро, продолжал сражаться. В пылу битвы тело его изрубили так, что не смогли потом отыскать. Оставшись без предводителя, остатки армии восставших бежали, но они столкнулись с легионами Помпея и были уничтожены. 6000 рабов распяли вдоль Аппиевой дороги, ведущей из Рима в Капую. И все же победа Красса в глазах римлян выглядела сомнительной: Помпей получил за свои победы в Испании триумф, а Крассу пришлось довольствоваться овацией, то есть пешим триумфом.

Смерть самого Марка Лициния Красса была куда ужаснее гибели Спартака. В 53 г. до н.э. уже далеко не молодой Красс отправился на войну с парфянами добывать более ценную в глазах Рима славу, чем победа над «шайками гладиаторов». Война с Парфией в тот момент была совершенно ненужной, а поражение Красса в битве при Каррах еще очень долго римляне вспоминали с содроганием. В сражении погиб и сын Красса. Молодой Публий Красс со своим отрядом мужественно дрался с тяжеловооруженной конницей парфян, но под его командованием была легкая галльская кавалерия, которая оказалась почти безоружной против закованных в броню катафрактов. Галлы соскакивали с коней, подлезали под брюхо вражеским лошадям и вспарывали тем животы. Публий Красс вынужден был отступить. Парфянские лучники осыпали римлян дождем стрел, разя в не защищенные руки и ноги, да и сами доспехи тоже пробивались стрелами. Римляне не могли сражаться и встали в каре, прикрываясь щитами. Раненый Публий Красс велел своим солдатам убить его, не желая сдаваться парфянам. Его отрубленную голову, насадив на копье, парфяне продемонстрировали престарелому полководцу. Красс, уже не думая о победе и славе, отступил с остатками легионов. Понимая, что доверять противнику нельзя, он все же отправился на переговоры о мире, чтобы хоть как-то выпутаться из отчаянной ситуации, и был во время этих переговоров убит. Практически все его войско, кроме отряда в 500 всадников, который увел в Сирию Кассий, погибло или попало в плен.

А впереди Рим ждала Гражданская война.

Гладиаторы

Этрусский обычай – устраивать на похоронах ритуальные сражения – был разновидностью человеческих жертвоприношений. Римляне позаимствовали его именно как ритуальный обряд. Первые гладиаторские бои в Риме относят к 264 г. до н.э.

В 216 г. до н.э. на погребальных играх в честь Марка Эмилия Лепида его сыновья вывели 22 пары гладиаторов.До 105 г. до н.э. гладиаторские игры были частью погребального обряда. Только во время войны с кимврами и тевтонами были устроены первые игры за государственный счет – для укрепления воинского духа населения. Постепенно бои гладиаторов превратились в развлечение. Во времена империи на аренах амфитеатров разыгрывались целые сражения.

[1] Ланиста – владелец и тренер гладиаторов.

[2] В легионах служили только римские граждане. Люди, не имевшие римского гражданства, могли служить лишь во вспомогательных войсках. Получается. что для войны с рабами создали вспомогательные когорты, а не полноценный легион.

[3] Луций Геллий и Гней Корнелий Лентул Клодиан, консулы 72 г. до н.э. (консул Лентул, разумеется, не родственник хозяина гладиаторской школы).

Часть 3. Глава 5

Гней Помпей Великий

(106–48 гг. до н.э.)

В те дни, когда римляне все еще топтались между старым и новым Римом, среди них явился могущественный воин, великий Помпей. Но путь воина есть путь смерти, а путь богов – путь жизни; и поэтому бог к концу пути своего являет мудрость свою, а воин в конце пути своего оказывается глупцом.

Б. Шоу

Помпей – баловень Фортуны

Сулла вернул власть аристократам, решив, что таким образом уладил все противоречия. Но сенат и консулы уже почти не пользовались поддержкой. Армии в провинциях не считали гражданскую власть в Риме подлинно своей. Их полководец отныне и есть настоящий повелитель легионеров. Столица была наполнена нищим сбродом, готовым продать любому за несколько мелких монет свой голос на выборах, но при этом в самом Риме не было ни военных, ни полицейских частей для наведения порядка. Народное собрание республики превратилось в сборище бездельников, чьи голоса беззастенчиво покупались. Богатые люди нанимали гладиаторов для охраны, редкое выступление на форуме заканчивалось без драки. Бывали случаи, когда выступавших обливали помоями (буквально), случалось – и убивали. Наиболее осторожные граждане боялись выходить из дома. Республика доживала последние дни. Рим безумствовал в ожидании сильной личности и боялся появления такого человека: само слово «царь» было по-прежнему ненавистно.

Итак, два претендента явились. Юлий Цезарь и Помпей Великий. Известно, что Цезарь выиграл, Помпей – проиграл. Оба они были любимцами Фортуны, этой истинной богини Рима. Но Цезарь без страха ломал сложившиеся догмы, Помпей же был консерватором до мозга костей. Исход битвы решили характеры этих двух людей. Теодор Моммзен, стараясь возвысить своего любимца Цезаря, представил Помпея примитивным солдафоном с недалеким кругозором. Но вряд ли этим он польстил божественному Юлию, принизив его могущественного соперника.

Гней Помпей родился в 106 г. до н.э. О его отце, Помпее Страбоне, рассказано в третьей главе третьей части. Репутация Помпея-отца даже в этот век предательств и убийств была весьма сомнительной. Во время похорон Страбона разъяренные горожане крючьями вытащили тело умершего из носилок и потащили по улицам, пока посланные сенатом военные не отбили у толпы изувеченное тело.

23-летний Гней начал карьеру с того, что набрал три легиона и направился в лагерь к Сулле. Ему, правда, пытались помешать присоединиться к будущему диктатору, но из этого ничего не вышло. Одни отряды Помпей разгромил, другие сами перешли на его сторону. Юный император – этим титулом Помпея наградил сам Сулла – понравился знаменитому полководцу. Причем до такой степени, что Сулла решил женить молодого человека на своей падчерице. Неважно, что Помпей уже был женат, неважно, что тестя Помпея недавно убили из-за того, что Помпей примкнул к Сулле, неважно, что падчерица Эмилия замужем и беременна. Диктатор так захотел, и остальные должны исполнять его желания. Молодой человек поступил так, как велел ему Сулла: развелся с прежней женой и вступил в брак с Эмилией. Но союз этот оказался недолгим: Эмилия умерла в доме Помпея при родах. Видимо, Сулла любил устраивать матримониальные дела, надеясь таким образом обеспечить преданность себе молодых аристократов, поскольку аналогичный эпизод мы встречаем в биографии Юлия Цезаря. Если сравнить поведение молодых людей в сходных обстоятельствах, то с самого начала станет ясно, каков будет исход их противостояния.

Природа наделила Помпея физической силой, ловкостью и выносливостью. Прекрасный наездник и фехтовальщик, он зачастую принимал участие в рукопашных схватках. Был случай, когда исход сражения решил не полководческий талант Помпея, а удачный бросок дротика, которым он поразил издалека начальника вражеской конницы. В другой раз во время рукопашной схватки Помпей, сам раненый в предплечье, отрубил противнику руку.

После того как Сулла утвердился в Риме, Помпей отправился на Сицилию, потом – в Африку добивать противников диктатора. Помпей говорил, что даже звери, обитающие в Африке, должны узнать мощь и отвагу римлян. Но если в Африке он действовал успешно, то в Испании, столкнувшись с талантливым Квинтом Серторием, потерпел поражение. Серторий возглавлял мятежные войска марианцев в Лузитании и успешно противостоял римским полководцам, в том числе и Помпею, в течение нескольких лет. Сертория Помпею одолеть не удалось: непокорного полководца убили собственные подчиненные. Однако столкновения с мятежным марианцем пошли Гнею Помпею на пользу: он многому научился во время испанской кампании.

Тем временем появилась новая проблема – пираты. Рим разгромил всех своих соперников на Средиземном море. Но вместе с падением могущественных царств исчезли и их флоты, которые боролись с морскими разбойниками. Пираты сделались настоящим бедствием. Народное собрание вручило Помпею власть над флотом на три года и направило на борьбу с пиратами, которые не пропускали в Рим корабли с хлебом. Цены росли, что, впрочем, происходит во время любой революции. К тому же пираты разоряли прибрежные города и поместья. В плен к пиратам частенько попадали богатые римляне. Публий Клодий (о нем речь впереди) побывал в плену у пиратов, юный Цезарь – тоже. Помпей снарядил 500 кораблей, набрал 125 000 пехоты и 5000 всадников, разделил море на 13 частей и на каждом участке сосредоточил свои корабли. Почти сразу же большая часть пиратов попала в плен. Но предстояла еще осада укреплений пиратов в Киликии, где морские разбойники хранили свои сокровища. Помпей покончил с пиратами за три месяца, захватив плен более 20 000. Римский полководец не мог отпустить пленных – пираты тут же взялись бы за старое, – но и казнить не стал, хотя история знает немало примеров, когда победитель, набрав слишком много пленных, приказывал их перебить. Помпей принял вполне гуманное решение: поселил пиратов подальше от моря.

В это время Митридат VI Евпатор, тот самый, который казнил 80 000 римских граждан в один день, и с которым воевал Сулла, вновь вторгся в Каппадокию и стал угрожать провинции Азия. Народный трибун Гай Манилий предложил закон о предоставлении Гнею Помпею верховного командования в провинциях Азия, Вифиния и Киликия с правом заключения договоров и союзов, наборов войск и неограниченного получения денег из казны. Подобные полномочия были исключительными: обычно полководец республики не имел права сам объявлять войну или начинать военные действия вне пределов своей провинции. Сенат попытался противодействовать принятию закона, но Народное собрание поддержало кандидатуру Помпея. Молодой полководец настиг понтийского царя на берегах Евфрата. Опасаясь, что Митридат может переправиться через реку, римские войска построились в боевой порядок. Сражение произошло ночью. Луна была на ущербе, светила римлянам в спину, свет обманывал. Солдаты Митридата думали, что римляне уже близко, и стали метать в наступавших дротики, но метали впустую, никого не поразив. После этого римлянам не строило труда опрокинуть противника. Самому Митридату удалось бежать, Помпей пустился следом, передвигаясь по восточным провинциям и разбивая всех, кто встречался ему на пути. Митридат, в конце концов, покончил с собой, перед тем заставив принять яд своих дочерей и наложниц. Смерть Митридата для римлян была равносильна окончательной победе, ибо Рим никому и никогда не прощал убийства своих граждан, и много лет спустя наносил удар по своим врагам. Уничтожение Митридата было куда важнее покорения многочисленных восточных племен и царя Армении.

Помпей получил триумф в 26 лет, еще не будучи сенатором – первый подобный случай в Риме. Вообще Помпей трижды справлял триумф: первый за победу над Африкой, второй – над Европой и третий – над Азией. «Так что создавалось впечатление, будто он некоторым образом покорил весь обитаемый мир».[1]

Победитель Митридата и Тиграна, усмиритель пиратов, очистивший воды Средиземного моря и разгромивший морских разбойников в их логове в Киликии, не сумел справиться с главным врагом – с анархией, охватившей Рим. С одной стороны, Помпей домогался должностей и власти, но когда речь заходила о реформах, Помпей пытался лишь слегка реставрировать старое здание вместо того, чтобы заняться его кардинальной перестройкой. Быть хорошим солдатом – еще не значит – быть хорошим политиком, как мы видели на примере Мария. То ли Помпей не знал, что надо делать, то ли боялся нарушить устаревшие законы. Стремился к вершине и всякий раз останавливался в шаге от нее, сокрушаясь, что не может спокойно жить с женой в деревне. Его жизнь была одним сплошным противоречием.

Помпей не мог заставить повиноваться себе толпу на форуме. Бесстрашный в бою воин, смущался, выступая перед гражданами, по любому поводу лицо его заливалось краской. Сам он не был замечен в жульничестве или присвоении чужих средств, но люди нечестные легко втягивали его в свои интриги. Будучи единственной надеждой сената, он в то же время не получал от аристократии поддержки, сенат не давал ему ни денег, ни требуемых полномочий. Строго следуя законам Рима, Помпей, возвращаясь после победы над Митридатом, распустил войска и отправился к Городу в сопровождении небольшой свиты. Толпы людей приветствовали его на дорогах Италии. И если бы Помпей захотел совершить переворот и захватить власть, он бы без труда сделал это и без своих ветеранов. Знать, опасаясь переворота, покидала Город. Красс спешно собрал свои денежки и уехал из Рима. Но Помпей не отважился на столь рискованный шаг. Он дожидался в окрестностях Города, пока сенат удостоит его триумфа, а его ветеранов – обещанных наград. Сенат отказался выполнить обещание прославленного полководца, данное ветеранам, и наградить солдат землей – аристократы видели в Помпее не союзника, а угрозу. Популяры[2] со своей стороны помнили, что Великий был сторонником Суллы, то есть врагом, и всячески его травили. Сенат предоставил триумф только через девять месяцев после возвращения полководца. Все это время Помпей ждал за чертой померия, так как по закону не мог войти в Город.

[1] Плутарх.

[2] Условное разделение политических игроков на популяров (сторонников плебса, опиравшихся в борьбе за власть на Народное собрание) и на оптиматов (сторонников сената и олигархии) нельзя отождествлять с современными левыми и правыми партиями и их политической борьбой.

Часть 3. Глава 5 (продолжение)

Первый триумвират

Тем временем летом 60-го года до н.э. из Испании вернулся Цезарь, он предложил Помпею и Крассу поддержать его кандидатуру в консулы на следующий год, обещая взамен провести через сенат решения в пользу Помпея и Красса, которые в одиночку ничего не могут добиться. Цезарь придумал новую тактику: не надо добиваться расположения сената, обращаться стоит лишь к Народному собранию. Умело манипулируя комициями через народных трибунов, можно провести любой закон. Так был заключен первый триумвират – соглашение между Цезарем, Помпеем и Крассом. Эти трое стали фактически правителями Рима. Цезарь был избран консулом на 59 год до н.э. и, вступив должность, добился наделения ветеранов Помпея землей, чего сам Помпей сделать не мог. Поражает близорукость сенаторов: своему главному и практически единственному защитнику и преданному стороннику они постоянно вставляли палки в колеса, невольно способствуя возвышению Цезаря. Они считали, что Помпей так же жаждет единоличной власти, как и Цезарь, и постоянно одергивали обоих. После окончания консульства Цезарь получил в управление на пять лет Галлию и Иллирик, и четыре легиона. Чтобы упрочнить договор, который держался лишь на честном слове – буквально – Помпей женился на дочери Юлия Цезаря.

На фоне кровавых событий и анархии развертывалась почти идиллическая история поздней любви прославленного полководца. Помпей всегда пользовался успехом у женщин, хотя его нельзя было назвать повесой. Гетера Флора много лет спустя вспоминала, что всегда покидала ложе молодого Помпея с сожалением. Теперь, уже будучи в летах, Помпей был горячо любим молодой женой Юлией. Благодаря этому браку союз Цезаря и Помпея упрочился. Казалось, что этим двоим по силам подчинить погруженный в полную анархию Рим. Если бы только они действовали сообща! И если бы их целью была реформа республиканского строя!

Но как раз это не входило в планы Цезаря, он не собирался отдавать первую роль Помпею. Цезарь отправлялся в Галлию, Помпей остался в Риме. Уезжая к войскам, Цезарь наверняка пожелал своему зятю успехов. Но успехи Помпея не входили в планы Цезаря. Мешать Помпею во всем должен был народный трибун Клодий. Этому наглому авантюристу и демагогу из знатного рода Цезарь, будучи верховным понтификом, помог перейти в плебейский род через усыновление. Официально став плебеем, Клодий тут же был избран народным трибуном. Его главной задачей стало – парализовать сенат и не дать Помпею навести порядок в Городе. И с этим поручением Цезаря Клодий прекрасно справился[1]. Первым делом Клодий накинулся на Цицерона, и тому ничего не оставалось делать, как удалиться в изгнание. Перед дерзким народным трибуном Помпей оказался совершенно беспомощным. Клодий, набрав боевиков из неимущего плебса и гладиаторов, терроризировал весь Рим. Народный трибун фактически держал триумфатора и любимца народа Помпея в осаде в его собственном доме, грозил поджогом и убийством. Отчаявшись как-то справиться с Клодием, Помпей уговорил консула Габиния собрать такую же шайку и дать бой народному трибуну. Весь Рим превратился в арену сражения. Клодий закупал на деньги, привезенные Помпеем из походов, хлеб и раздавал бесплатно пролетариям. Помпей, отважившись выйти на форум, вернулся назад в тоге, залитой кровью, как будто побывал не в центре Рима, а в очередном походе. У молодой жены при виде этой окровавленной тоги случился выкидыш, и она едва не умерла. Письма этого времени, описывающие события в Риме, напоминают письма с фронта. Сенат более не занимался делами – все были заняты войной с Клодием. Народный трибун свел Город с ума.

В 57 году до н.э. сенат наделил Помпея чрезвычайными полномочиями по снабжению Рима хлебом сроком на пять лет с правом назначать 15 легатов. Публий Клодий попытался возложить ответственность за голод в Городе на Помпея, хотя именно Клодий своими бесплатными раздачами парализовал торговлю. Клодий к тому времени сложил с себя трибунские полномочия, но все еще пользовался большим влиянием: его боевики гарантировали победу на выборах тому, кто больше заплатит.

В апреле 56 года до н.э. триумвиры вновь собрались в Луке, чтобы выработать новый план действий. Сюда же съехались 200 сенаторов. План действий был лишь у Цезаря, остальные выдвигали требования. Цезарь предложил Крассу и Помпею помочь их избранию на следующий год в консулы, а после окончания полномочий, они должны были получить в свое управление заранее оговоренные провинции: Помпей – Испанию, а Красс – Сирию. Помпей и Красс, в свою очередь, обязались помочь Цезарю продлить на пять лет полномочия в Галлии, и право содержать за счет казны 10 легионов. И еще одна задача будущих консулов – обеспечить Цезарю заочное участие в консульских выборах на 48 год до н.э. Это был самый сложный и неоднозначный пункт соглашения: никогда прежде кандидат в консулы не выдвигал свою кандидатуру заочно. Кандидатуры Помпея и Красса должны были поддержать ветераны, которых Цезарь обещал отправить в отпуск в Рим. Но солдаты не могли прибыть в Город ранее зимы, поэтому выборы оттягивались, кандидаты не гнушались действовать по методу Клодия. Люди Помпея напали на кандидата-конкурента, Луция Домиция Агенобарба, убили факелоносца, остальных разогнали. Катон, который возглавлял «избирательную кампанию» Агенобарба, был в этой стычке ранен. Поначалу планы триумвиров успешно осуществились. Но опять же это были планы Цезаря. Помпей, вместо того, чтобы заниматься государственными делами, переезжал с любимой супругой из одного имения в другое[2], надеясь, что дела сами каким-то чудесным образом устроятся. Помпей после окончания своего консулата, получил в управление Испанию, но не поехал в провинцию, ею управляли его уполномоченные. Но Юлия скончалась во время родов, почти сразу же умер и рожденный ребенок, и некому стало мирить Цезаря и Помпея. А в следующем году погиб Красс. Триумвират перестал существовать.

Когда Публия Клодия убили в январе 52 г. до н.э. во время стычки на Аппиевой дороге, Помпей добился для себя избрания консулом без товарища – фактически диктатором. Вот она, власть! Не у Цезаря – у Помпея. Чтобы прекратить беспорядки, Помпей провел законы, строго карающие за насильственные действия и подкуп граждан на выборах. Беспорядки, охватившие Рим, как будто прекратились. Популярность Помпея подросла, и он уже вообразил, что его любит весь римский народ без исключения, даже те легионеры, что воевали с Цезарем в Галлии. Уверившись в собственных силах, Помпей осмелился выступить против Цезаря. Роковое решение. Помпей стал требовать от бывшего союзника и бывшего тестя сложить с себя управление провинцией Галлия и распустить легионы. Но при этом Помпей всеми силами препятствовал избранию Цезаря консулом (как было оговорено прежде – заочно). Поскольку у римлян было в обычае отдавать под суд человека после окончания срока полномочий, то Юлий Цезарь прекрасно понимал, чем может кончиться эта история, если он не защитит себя щитом новой должности. Тем более что в сенате голоса, что требовали расправы над Цезарем, звучали очень громко. Так громко, что их слышно было в Галлии.

Помпей почему-то решил, что сможет легко расправиться с Цезарем. «…Тех, кто говорил ему, что не видит войска, которое будет сражаться против Цезаря, если тот пойдет на Рим, Помпей с веселой улыбкой просил не беспокоиться. Стоит мне только, – говорил он, – топнуть ногой в любом месте Италии, как тотчас же из-под земли появится и пешее и конное войско», – пишет Плутарх. Какое распространенное заблуждение сильных мира сего. Так воскликнет Шекспировский Ричард II: «Бог Ричарду пошлет по ангелу с мечом!» Но Бог не посылает ни ангелов, ни преданных сторонников, если о них, то есть о сторонниках, заранее не позаботиться.

Стоило Цезарю перейти Рубикон с небольшим отрядом и одержать одну-единственную победу, как сенаторы во главе с Помпеем бежали из Города. Насмешники предлагали Помпею поскорее топнуть ногой и вывести из-под земли обещанные легионы.

Постепенно знаменитый полководец собрал вокруг себя сторонников республики. Это была весьма разношерстная компания. «Во-первых, – ни многочисленных, ни боеспособных сил; во-вторых, помимо полководца и немногих помимо него… остальные, во-первых, во время самих военных действий проявили хищность, во-вторых, в высказываниях были так жестоки, что я приходил в ужас от самой победы… Ничего честного, кроме дела», – анализировал Цицерон спустя два года события трагического сорок восьмого. Сторонники сената, заранее уверенные в победе, составляли будущие проскрипционные списки не по персоналиям, а по родам. «Данный род весь подлежит уничтожению», – так планировали действовать олигархи. В своем войске Помпей как главнокомандующий лишь носил паллудаментум, обшитый бахромой, являясь на самом деле лидером коалиции. Как иначе можно объяснить то, что опытный полководец, понимая, что его наспех собранному войску не устоять против ветеранов Цезаря, поддался на уговоры сторонников и отважился встретить Цезаря в открытом бою при Фарсале, хотя ранее избрал совершенно оправданную тактику изматывания противника.

У Помпея было превосходство в силах более чем в два раза[3], но Цезарь разбил его наголову.

«Здесь погибал отечества цвет: смешавшись с народом,

Валом высоким лежат на полях патрициев трупы»[4].

Когда солдаты Цезаря ворвались в лагерь республиканцев, то увидели накрытые столы, палатки украшали миртовые ветви и ковры: сторонники сената заранее приготовились к пиру победителей. Помпей, увидев, что его конница разбита, отправился в лагерь, ушел к себе в палатку и сидел там безучастный. Потом, когда цезарианцам удалось ворваться в лагерь, лишь спросил «Неужели дело дошло до лагеря?»

После разгрома Помпей пытался найти убежище в Египте. Его судьбу решили евнух Потин, учитель риторики Феодот и египтянин Ахилла. Помпея убили ударом кинжала в спину. Голову отрубили и прислали в подарок Цезарю вместе с перстнем, снятым с пальца убитого. Взяв это кольцо, Цезарь заплакал. С Ахиллой и Потином Цезарь разделался вскоре.

Феодота несколько лет спустя поймал и казнил Брут.

Демагогия - дубина пролетариата.

«Не было больше ни одного закона, который бы почитался, ни одного гражданина или магистрата, который был бы огражден от насилия...

Трибуны нашли новый способ добиваться единодушия в голосовании предлагаемых ими законов, а именно бить и прогонять всех, осмеливавшихся идти против их мнения. Но самые жаркие схватки происходили в день выборов на Марсовом поле. Приходилось поневоле жалеть о том времени, когда открыто торговали избирательными голосами. В это время уже не заботились более о приобретении общественных должностей за деньги, так как находили более удобным захватывать их силой. Каждая партия направлялась спозаранку на Марсово поле. По дорогам, ведшим к нему, происходило немало столкновений. Все спешили прийти раньше своих противников, а если эти уже успели опередить, то на них нападали, чтобы прогнать: естественно, что должности доставались тем, кто оставался хозяином положения».

Гастон Буасье. «Цицерон и его друзья».

[1] По другой версии, у Клодия были свои собственные планы, просто на этом этапе цели Цезаря и Клодия совпадали.

[2] Как проконсул Помпей не мог жить в Риме и должен был находить за чертой померия.

[3] Так оценивают соотношение сил сам Цезарь, явно преувеличив численность войска Помпея. Скорее всего, у каждого было примерное равное число пехоты, но у Помпея – больше конницы.

[4] Лукан «Фарсалия».

Часть 3. Глава 6

Цезарь – потомок Венеры и служитель Марса

Гай Юлий Цезарь

(100-44 гг. до н.э.)

«Дело победителей угодно богам».

Лукан. «Фарсалия”.

Итак, Цезарь победил Помпея. Цезарь сокрушил республику. Цезарь остался в истории как самый знаменитый римлянин.

Однако его юность не предвещала такой необычной судьбы. Да, он происходил из древнего патрицианского рода Юлиев, который возводил свою родословную к Юлу Асканию, сыну Энея, внуку Венеры. Этот рассказ римлянами воспринимался не более как миф. Но, по словам Цицерона, «никто никогда не стал великим человеком без некоего божественного вдохновения»[1], и, несомненно, без помощи Фортуны ничего толкового в жизни сделать не удастся.Но Фортуна не слишком благоволила к Цезарю в юности. Да, характер его тверд, и храбрости не занимать.Да, образован. Да, прекрасный оратор. Но разве мало подобных людей в Риме? Может быть, в самом деле –«божественное вдохновение»? Ведь карьера Помпея была куда более блестящей. А Цезарь – он с таким трудом поднимался наверх. И Фортуна поначалу не обращала на него внимания.

Первый раз он женился по настоянию отца, но когда отец умер (Гаю Юлию было тогда всего шестнадцать), юноша тут же развелся с женой, чтобы жениться на Корнелии, дочери Цинны[2]. Корнелию Юлий Цезарь, несомненно, любил. Сулла, придя к власти, потребовал, чтобы Цезарь развелся с дочерью своего злейшего врага, но молодой человек отказался. Там, где Помпей уступил, Цезарь проявил удивительную твердость. Тогда Сулла конфисковал имущество Цезаря и его жены и внес имя непокорного в проскрипционные списки. Цезарь бежал из Рима и стал скрываться. Укрывательство врага Суллы могло стоить смельчаку головы. Однажды, когда Гай Юлий заболел, и его переносили из дома в дом на носилках (оставаться в одном доме подолгу было опасно, вольно или невольно беглеца могли выдать рабы), непокорный юноша столкнулся с сулланским патрулем. На счастье, Цезарь сумел откупиться. Родственники-аристократы ходатайствовали за Цезаря, просили за него и весталки – а к их просьбам обычно прислушивались. Непокорный был прощен. Однако упорство из-за такой «мелочи» раздражило Суллу, и диктатор якобы воскликнул: «Ваша победа, получайте его! Но знайте: тот, о чьем спасении вы так стараетесь, когда-нибудь станет погибелью для дела оптиматов, которое мы с вами отстаивали: в одном Цезаре таится много Мариев!»[3]

Получив «помилование», Цезарь спешно отбыл на Восток. Здесь он участвовал в штурме Митилен и получил от претора Марка Терма дубовый венок в награду. После этого его военная служба продолжалась, но недолго. Как только Сулла умер в 78 году до н.э., Цезарь вернулся в Рим. Многие представляют карьеру Цезаря исключительно как карьеру блистательного полководца, однако это скорее карьера гениального политика, который так же был гениальным полководцем и отличным писателем. В юности его военная служба длилась недолго и не была особенно блестящей – никто не провозглашал его императором, как Помпея, никто не предоставлял под его команду легионы. Оказавшись в Риме, Цезарь попробовал себя на поприще ораторского искусства, выступал обвинителем, но не слишком успешно. Он посетил Родос, учился у знаменитого Молона ораторскому искусству. Где-то в это время он попал в плен к пиратам. Цезарь пробыл в плену сорок дней, но вел себя с разбойниками надменно, читал пиратам вслух свои сочинения, требовал, чтобы те хвалили его стихи, и заявлял, что у варваров нет вкуса. Он грозил всех распять, как только вырвется на свободу. Пираты воспринимали его слова как дерзкую шутку. Но как только пиратам доставили выкуп и Цезаря освободили, он тут же нанял корабли, захватил пиратов в их логове на берегу и приказал распять разбойников, как обещал.

Итак, Рим, веселье, пирушки, выступления перед народом. Произнесение речей, по мелочам нарушение старых порядков. Не слишком значительная должность смотрителя Аппиевой дороги, для поддержания которой в хорошем состоянии Цезарю приходилось расходовать личные средства, которых у него попросту не было. И в результате 1300 талантов долга (огромная сумма) и первая должность– квестура. Как и полагается – по достижении тридцатилетия. Всё, как у всех. Если не считать фантастической суммы долгов и репутации неординарного человека, которую он успел уже заслужить, но пока не слишком громкую.

Цезарь получил должность квестора в 68 году до н.э. Для него это год приобретений и потерь. Умерла тетка Цезаря Юлия, вдова Мария. На ее похоронах молодой человек не только произнес речь, но осмелился выставить среди изображений предков маску Мария. Аристократы были в ужасе. И после смерти консула-батрака знать продолжала его ненавидеть, как при жизни презирала. Но народу такой жест понравился.

Вскоре умерла любимая Корнелия. Ради нее когда-то Цезарь рисковал жизнью (в прямом смысле слова), она родила ему единственную дочь Юлию и умерла после восьми лет брака. Умерших молодыми принято было хоронить скромно – их жизнь не состоялась, и саму смерть молодого человека римляне как бы скрывали. Цезарь же, вопреки обычаю, произнес на похоронах любимой жены речь. Но и это новшество понравилось народу, как обычно нравилось всё, что делал Цезарь. Одни люди, как бы правильно они ни поступали, как бы верно ни говорили, не находят поддержки у народа. Поступки других всегда вызывают восторг. Цезарь, несомненно, относился к этим последним. Причем он никогда не терял свою популярность. Было в нем нечто, что нравилось людям всех сословий, что буквально очаровывало.

Вскоре после смерти Корнелии Цезарь женился вновь. Но этот новый брак – политический ход, и как только конъюнктура изменится, Цезарь разведется со своей третьей (или все же второй?) женой Помпеей[4].

У потомка Венеры далеко идущие планы. При своем восхождении он будет делать ставку на армию и пролетариат. Всадники (то есть банкиры) снабдят его деньгами. Вот формула успеха для любого революционера-реалиста. Дорога, ведущая к власти. Хочется добавить: «в ад». Но римский ад – царство Дита, где чудовище Орк пожирает тела умерших, а души пьют воду Леты, чтобы забыть свою жизнь, мало, кто верит в такой ад всерьез. Многие подозревают, что за чертой смерти их ждет небытие. А бессмертие – это память потомков. И тогда Гай Юлий Цезарь воистину бессмертен.

Каждое событие в жизни римлянина имеет смысл, каждое событие – знак, ниспосланный богами. Надо только уметь его расшифровать. Зарокотал гром, пошел град, пролетел ворон – все это символы грядущего, знак богов. Ведь есть же у богов какой-то замысел относительно нашей жизни. Иначе, зачем создан этот совершенный мир и в нем – совершенный человек? И, может быть, смерть любимой Корнелии – тоже знак. Знак грядущих испытаний и потерь. Но разве страх испытаний может остановить того, кто начал свое восхождение к вершине под названием «власть над Римом»?

В качестве квестора Цезарь отправился в Дальнюю Испанию. Пока – это скромная служба. Знаменитости в его возрасте уже заявили о себе – Александр покорил мир, Сципион стал консулом, чтобы вскоре одержать победу над Ганнибалом и получить когномен Африканский. Да и Помпей куда удачливее: в 26 он справил первый триумф. Однако маленький шаг уже сделан: после окончания квестуры Цезарь становится сенатором. Вряд ли среди шестисот сенаторов много людей, интересных для Цезаря. Но с двумя он ищет союза: этой Помпей и Красс. Один – знаменитый полководец, второй – денежный мешок, оба послужат ступеньками для подъема Цезаря наверх. Разумеется, эти двое не подозревают о выбранных для них ролях.

Став эдилом в 65 году до н.э., Гай Юлий потратил огромные суммы на угощения для плебса и устройство празднеств. Он вывел на арену 320 пар гладиаторов, всех в серебряных доспехах – невиданное новшество по тем временам. Пышностью театральных представлений и церемоний Цезарь затмил предшественников. Голоса любителей зрелищ ему еще понадобятся на выборах. Карьера в принципе обычная для римлянина – путешествие от одной должности к другой. Главное, не застопориться, шагать наверх по этой чудо-лестнице и очутиться на макушке горы. А дальше что? Что – после консульства? Хвастаться своими «подвигами», как Цицерон? Угасать в полу-изгнании, как победитель Ганнибала? Дальше, получается, путь только вниз…

Однако Цезарь не просто поднимается. Он рискует. Испытывает противника на прочность. Будто фехтует: делает обманный выпад и ждет ответной реакции. Наносит укол… а теперь?

Так он ночью тайком выставляет на Капитолии изображения Марияи богинь победы. Марианцы в восторге, сенат в ярости. Цезарю «ставят на вид», но тронуть его не решаются. Вряд ли аристократу Цезарю импонировал неотесанный солдафон Марий, устроивший в Риме кровавую баню. Но Марий-символ, Марий-знамя, которое можно швырнуть за ограду вражеского лагеря (прием во время штурма отчаянный, но очень действенный)[5], может быть использован для завоевания любви плебса.

В 62 году до н.э. Цезарь становится претором, а после претуры получает провинцию Испания в управление. Провинция – это прекрасная возможность вернуть долги и приобрести клиентов. Однако в конце года происходит скандал. В доме матери Цезаря римские матроны проводят Таинства Доброй Богини. Никто из мужчин не может присутствовать. Тот самый Клодий, о котором шла речь в предыдущей главе, молодой и дерзкий повеса, известный своей наглостью, прокрался в женском наряде на праздник, чтобы встретиться с женой Цезаря Помпеей. Он был опознан и с позором изгнан. Цезарь, воспользовавшись скандалом, тут же развелся с женой. Он не стал обвинять жену в измене, на суде заявил, что к Клодию никаких претензий нет, а для развода достаточно и слухов. «Жена Цезаря должна быть вне подозрений». Этот брак был ему больше не нужен – родство с Помпеей не давало никаких выгод, и даже наносило ущерб. Цезарь связывает свою карьеру с партией популяров, его жена – из другого лагеря. Зато Клодий ему понадобится, и в суде Цезарь не свидетельствует против «обидчика».

Итак, судебное дело завершено, можно отправляться в Испанию. Кредиторы, правда, пытались помешать отъезду Цезаря, но пришел на помощь Красс, поручился за Цезаря.

Из Испании Гай Юлий вернулся богатым человеком, расплатился с неотложными долгами и стал добиваться консульства на 59 год до н.э. Тут неоценима помощь Помпея и Красса. Он даже сумел примирить этих враждовавших друг с другом лидеров.

Цезарь был избран. Его напарником по консульству стал Кальпурний Бибул, но Гай Юлий не особенно с ним считался. Главное – за Цезарем стояли Помпей и Красс. То есть армия и деньги. Пока чужая армия и чужие деньги. Но будет время – и появятся свои легионы и возможность распоряжаться своим золотом, ни у кого не занимая, подкупать сенаторов и народных трибунов, награждать ветеранов, устраивать угощения плебсу – для этого нужны миллионы и миллионы.

Консула Бибула быстро изгнали с форума, на его жалобы никто не обращал внимания. Так что Бибул до конца срока сидел дома. А Цезарь развернул кипучую деятельность, он не собирал сенат (это должен делать консул), и все законы проводил через Народное собрание. От всего этого попахивало дерзкой авантюрой. Однако Цезарь стремился угодить всем, кроме аристократов: всадникам он снизил на треть откупные суммы, бедноту и ветеранов наделил землей.

Цезарь бесстрашно использовал новинки. Он – создатель средств массовой информации. В свое консульство он придумал выпускать вестник римского народа. Это фактически первая газета, сообщения о заседаниях сената вырезались на отбеленной гипсом доске и вывешивались для прочтения.

Цезарь – создатель нового календаря. Разумеется, не он его придумал, а как великий понтифик дал заказ египетским жрецам. Однако сам факт этот свидетельствует об его умении мыслить неординарно.

После окончания консульства Цезарь отправляется на пять лет в Галлию. Но прежде, чем уехать, он сплетает вокруг себя целую сеть поддержки. Помпей женится на дочери Цезаря Юлии, сам Гай Юлий – на Кальпурнии, дочери Кальпурния Пизона, избранного консулом на 58 год до н.э. Старший сын Красса отправляется на войну в качестве легата в армии Цезаря. Второй сын Красса Публий тоже с Цезарем. Ну, теперь можно развернуться в Галлии. Планы у Цезаря далеко идущие. Пяти лет для Галльской войны ему окажется мало, и он получит продление своих полномочий еще на пять лет.

В принципе эта война никому, кроме Цезаря, не нужна. В Галлии более или менее спокойно. И если компания 58-57 гг. до н.э. имеет какие-то оправдания и предлоги, и галльские народы в принципе согласны мириться с присутствием римлян, которые претендуют пока лишь на протекторат, а также помогают избавиться от непрошенных «гостей»-германцев, то вскоре война переходит в прямую агрессию, ответом на которую станет Великое галльское восстание.

В 56 г. до н.э. Цезарь захватывает Аквитанию, затем – экспедиция на Британские острова, не принесшая особых результатов.

Потом – подавление пожара галльского восстания, которое закончилось лишь после взятия Алезии и пленения вождя восстания Верцингеторига. После этого в Галлии останутся лишь отдельные тлеющие угли неповиновения. Великая авантюра увенчалась успехом. Тактика Цезаря: использование уникальной организации и выучки римских легионеров. Марш-броски, когда римляне появлялись как будто из-под земли там, где их никто не ждал, наведение временных мостов, расчистка снежных заносов – для римской армии нет преград. Но главное – дисциплина его солдат, выучка и личная преданность. Когда все средства использованы, в ход идет последний аргумент: личная смелость Цезаря. Он становится в строй и рубится в рукопашной.

«Воинов он ценил не за нрав и не за род и богатство, а только за мужество; а в обращении с ними одинаково бывал и взыскателен и снисходителен. Не всегда и не везде он держал их в строгости, а только при близости неприятеля; но тогда уже требовал от них самого беспрекословного повиновения и порядка, не предупреждая ни о походе, ни о сражении и держал в постоянной напряженной готовности внезапно выступить куда угодно»[6].

«А любил он их так, что при вести о поражении Титурия отпустил волосы и бороду и остриг их не раньше, чем отомстил врагам»[7].

Майкл Грант называет связь Цезаря с его легионерами почти экзестенциальной.

Свои успехи Цезарь описал в «Записках о галльской войне».Несомненно, если бы в Риме вручали премию вроде современной «Нобелевской», то Цезарь за свои «Записки» получил бы таковую, как Уинстон Черчилль получил Нобелевскую премию по литературе за «Вторую Мировую войну». Но приз Цезаря – власть над Римом. Для этого он ведет войну, похожую на громадную авантюру. Для этого он пишет «Записки…», сам рекламирует свои победы.

И опять его действия на гране допустимого. Или даже за гранью.

«… он не упускал ни одного случая для войны, даже для несправедливой или опасной, и первым нападал как на союзные племена, так и на враждебные и дикие, так что сенат однажды даже постановил направить комиссию для расследования положения в Галлии, а некоторые прямо предлагали выдать его неприятелю. Но когда дела пошли успешно, в его честь назначались благодарственные молебствования чаще и дольше, чем для кого-либо ранее».[8]

Его любимым легионом был Десятый – с ним одним он готов был отправиться в поход, если прочих охватывал страх.

А вот что сообщает Плутарх о Цезаре:

«…он сам добровольно бросался навстречу любой опасности и не отказывался переносить какие угодно трудности…Всех поражало, как он переносил лишения, которые, казалось, превосходили его физические силы, ибо он был слабого телосложения, с белой и нежной кожей, страдал головными болями и падучей… Однако он не использовал свою болезненность как предлог для изнеженной жизни, но сделав средством исцеления военную службу, старался беспрестанными переходами, скудным питанием, постоянным пребыванием под открытым небом и лишениями победить свою слабость и укрепить свое тело».

За неполных десять лет войны в Галлии Цезарь взял штурмом более восьмисот городов, сражался с тремя миллионами людей, из которых миллион уничтожил и еще миллион взял в плен. К покоренным народам он применял давно испытанную римлянами методику: первый раз покорился – ты союзник Рима, платишь налоги, служишь во вспомогательных войсках, снабжаешь армию римлян продовольствием – в зависимости от договора. Восстал – нет тебе снисхождения. Тебя ждут либо смерть, либо рабство, в лучшем случае – контрибуция. Бывали и более изощренные наказания. Всем жителям города Укселлодун, которые долго сопротивлялись, он велел отрубить руки и оставить в живых, дабы те служили напоминанием для остальных, что значит власть Рима. Так что милосердие, которое Цезарь проявлял по отношению к римлянам во время гражданской войны, на варваров не распространялось.

Итак, Юлий Цезарь – победитель, командующий огромной армией. Но пока он воевал в Галлии, обстановка в Риме изменилась. Юлия умерла. Красс погиб. Помпей вообразил, что может соперничать с Цезарем, сенат грозил отдать победителя под суд и упрямо требовал от Цезаря сложить полномочия до 1 марта 49 года. Ну, и что теперь? Покориться воле сената и распустить легионы? Как бы не так! Не для того Цезарь воевал столько лет, чтобы слушаться кучки аристократов, из которых, быть может, лишь двое-трое достойны уважения. Нет сомнения, что враги отдадут его под суд, как только он сложит полномочия и откажется от своих легионов. Поначалу Гай Юлий был согласен на уступки. Он распустит войска – но не все, оставит у себя два легиона и будет находиться в Цизальпинской Галлии, пока в Риме проходят выборы. Сам он будет баллотироваться заочно.

Сенат и на такие условия не согласен. Поступает предложение объявить Цезаря врагом отечества. Народные трибуны Марк Антоний, Гай Курион и Квинт Кассий Лонгин на стороне Цезаря. Сенат вводит чрезвычайное положение. Народные трибуны удирают из Рима. У Цезаря появляется повод для конфликта с сенатом – защита власти народных трибунов. Не очень убедительно? Какое это имеет значение? Цезарь сам отныне будет вершить судьбы Рима. И чтобы начать действовать, нужен какой никакой повод.

Однако сенат не желал уступать Цезарю. Войсками сената, которых нет в Италии, поручено командовать Помпею.

Теперь для Цезаря одна дорога – на Рим. Проиграть он не может. Но все равно, прежде чем решиться на этот шаг, он долго размышляет. Нет, сенат он не уважает и никогда не уважал. Традиции, республика, магистратуры – для него лишь слова, они не имеют сакрального смысла, как для Цицерона или Брута. Но он понимает – не может понимать – что он стоит на пороге гражданской войны. На самом деле, Цезарь не первый, кто выступает с оружием против консулов и сената – не так давно, только с южной стороны, двигались на Рим войска Суллы.

Но Цезарь не собирается составлять проскрипционные списки. Его цель – бескровный захват власти, бескровная гражданская война. Он надеется – и поначалу надежды его сбываются, – что одно его имя, одна его слава заставит солдат противника сложить оружие. А без рядовых легионеров сенаторы и молодые аристократы ничего не смогут сделать. Он возьмет власть без пролития крови.

Итак, он переходит Рубикон и вступает в Италию. Маленькая такая речушка, а какая слава! И все благодаря Цезарю. Войска наместника пересекают границу Италию, чего не имели права делать без разрешения римского народа и сената. Цезарь обращается к солдатам с речью. Повод – защита народных трибунов. На самом деле легионеры защищают жизнь и честь своего полководца. А еще – его претензии на власть. Цезарь говорит, что это Гракхи и Сатурнин бунтовали, а он, Цезарь, невинная жертва. Победа оказывается до смешного легкой. Практически никто не пытается его остановить. Противники кидаются в бегство. Волна паники докатывается до Рима. Помпей оставляет столицу, за ним – оба консула.Следом – большинство сенаторов. Цезарь никого не казнит, даже не отнимает имущества. «Пусть это будет новый способ побеждать – укрепляться состраданием и великодушием», – восклицает он.

«Его умеренность и милосердие, как в ходе гражданской войны, так и после победы, были удивительны. Между тем как Помпей объявил своими врагами всех, кто не встанет на защиту республики, Цезарь провозгласил, что тех, кто воздержится и ни к кому не примкнет, он будет считать друзьями»[9], – пишет Светоний.

Да, он милостив, да, великодушен. Но само его великодушие – есть смертельное оскорбление, ибо это великодушие царя, а царей в Риме по-прежнему ненавидят. Это во времена феодализма радостно принимать из рук правителя милости и саму жизнь. Для республиканца подобная милость – смертельное унижение.

«Зачем мне жизнь, – сказал он (Помпей. М.А.) , – зачем мне гражданские права, если дело будет иметь такой вид, что я ими обязан милости Цезаря?»[10]

Цезарь первого апреля выступает перед оставшимися в Италии сенаторами, затем отправляется в Испанию, где стоят преданные Помпею легионы – ведь Помпей был наместником этой провинции, хотя там и не появился. После некоторых колебаний испанские легионы переходят на сторону Цезаря. Но это только видимость победы. Цезаря провозглашают диктатором. Теперь он может провести выборы консулов и себя самого провести в консулы – как он того желал.Но защитники республики и сената не уступят так легко. Помпей еще соберет сторонников, и все кончится кровавой бойней при Фарсале. (9 августа 48 года до н.э.). Помиловать пленных – это все, что сможет Цезарь, чтобы уменьшить кровопролитие. Разве поле, покрытое трупами римских граждан и залитое кровью – предел мечтаний Цезаря?

А борьба еще не прекращена…

Денег в казне нет, не все помпеянцы разбиты, Цезарь отправляется в Египет требовать с наследников Птолемея XII Авлета долг Риму. Долги выколачивать не так просто – Цезарь осажден в царском дворце в Александрии. Правда, его будни скрашивает царица Клеопатра, чье обращение, как замечает Плутарх, «отличалось неотразимой прелестью».

А в Риме распоряжается Марк Антоний, то есть устраивает пьянки и кутежи в обществе продажных девиц, в городе царит анархия, сенат самоустраняется и со злорадством наблюдает за постыдным поведением «реформаторов».

На Востоке дела тоже пока не блестящи.

Фарнак, сын Митридата, решил, что Риму пришел конец, захватил Малую Армению и двинулся на римские провинции Вифинию и Понт. Наместник Азии пытался остановить Фарнака, но был разбит. С Цезарем был только Шестой легион да три легиона, набранные из местных жителей. Но Фарнака он разбил. Знаменитое «Veni, vidi, vici»[11] – это о победе над Фарнаком.

А тем временем его любимый Десятый… Вот беда, взбунтовался, лишь Цезарь вернулся в Рим. Легионеры требовали денег и наград, да еще, чтоб их отпустили по домам. Уволить? И Цезарь ответил им: «Я вас увольняю». Бунтовщики не нужны Цезарю, он наберет новых солдат.А деньги? Воины получат их, когда Цезарь с другими воинами будет справлять триумф. Солдаты заволновались. Цезарь в довершение всего обратился к ним: «Квириты»! Какое смертельное оскорбление, будто он уже всех их выгнал взашей. Обращаясь к солдатам, полководец всегда говорит: «Воины»! Цезарь именовал их «соратники». Бунтовщики поняли, что могут сильно проиграть – не будет им ни почестей, ни наград, да и жалованье могут не заплатить спустя несколько лет (когда там наступит эта победа!). И они стали просить прощения, больше никто не помышлял об увольнении. Цезарь уступил: он оставит всех в армии, один только Десятый легион, его любимый, будет уволен – он им всегда так доверял, а они его предали! Ну да ладно, пусть не волнуются, землю они все равно получат. И так он все сумел повернуть, что ни на какие уступки не пришлось идти. Солдаты Десятого легиона умоляли наказать их за дерзость! Да, да, сами просили о наказании. Пусть казнят каждого десятого – лишь бы Цезарь их простил. Разумеется, Гай Юлий никого казнить не стал. Цель была достигнута, Гай Юлий не стал больше испытывать терпение своих солдат и примирился с любимым легионом.

Цезаря и его солдат ждала Африканская война – теперь в Африке собрались бежавшие сторонники Помпея и республики. Опять главное оружие Цезаря – внезапность и стремительность. Он одержал еще одну победу – в битве при Тапсе. Однако финал битвы был совсем не таков, каким его видел Цезарь: остатки помпеянцев, потерпев поражение, засели на холме и оттуда, опустив оружие, по-военному салютовали победителям. То есть сдавались. Цезарь готов был их помиловать и в этот раз. Цезарь да, но не солдаты. Они бросились на готовых сдаться республиканцев и всех перебили, а заодно прикончили часть своих офицеров из числа знати, кого подозревали в сочувствии к помпеянцам. И Цезарь, не смотря на все усилия, не смог их остановить. Лишь немногим удалось бежать после этого разгрома, в том числе сыновьям Помпея Гнею и Сексту, которые переправились в Испанию.

Катон (правнук знаменитого цензора) пытался организовать оборону Утики, однако фанатиков республики становилось все меньше. Но зачем жить Катону, если республика умерла? Жену свою он мог на время уступить другу, республику – Цезарю, ни за что! Видя, что последние соратники бегут, он не препятствовал их бегству, привел дела в порядок, поужинал, почитал на ночь Платона, потом ударил себя кинжалом в живот. Но умер не сразу: прибежали домашние, рану перевязали, Катон притворился, что хочет спать. И когда все ушли, сдернул повязки и разорвал швы…

Наконец, республиканцы разбиты. Ну, почти разбиты.

И можно справить триумф. Вернее четыре триумфа – Галльский, Александрийский, Понтийский и Африканский. Победитель сделал вид, что праздновал победы над иностранными армиями, как будто в битве при Тапсе не он истребил десятки тысяч римлян. Поражение своих врагов он приказал изобразить на картинах, одного Помпея пощадил.

Победитель поразил Рим небывалой роскошью. По словам Аппиана, денег на этих триумфах везли на повозках на 65 000 талантов. А еще – 2822 золотых венка. Убранство Галльского триумфа было из лимонного дерева, Понтийского – из аканфа, александрийского – из черепахового рога, африканского – из слоновой кости. Одно, быть может, омрачило это великолепное действо. Солдаты как всегда, распевали насмешливые стишки о своем полководце. И если куплеты про «лысого развратника», от которого надо прятать жен, Цезарь воспринял благожелательно, то намеки о его юношеской связи с царем Никомедом, при котором якобы Цезарь играл роль царицы, задевали триумфатора. Напрасно он клятвенно заверял, что всё это выдумки завистников: его клятвы вызывали лишь недоверие и еще большие насмешки.

Однако триумф триумфом, но республиканцы упорны: всё еще находятся в Испании сыновья Помпея, и они опять собирают сторонников.

Как и прежде – войну решила одна битва. В битве при Мунде Цезарь уже не в первый раз принял участие в рукопашной схватке. Когда войска Цезаря дрогнули, и солдаты были готовы обратиться в бегство, когда казалось, что уже все потеряно, Гай Юлий выбежал из боевого строя навстречу врагам. На него обрушился град дротиков. Его полководцы, видя граничащую с безумием храбрость императора, подбежали и встали рядом. «Как передают, Цезарь сказал, что ему приходилось вести много битв за победу, но в этот день он вел битву за жизнь»[12]. Все войско бросилось в бой. Так был разбит молодой Гней Помпей, сын Помпея Великого, и одержана еще одна, последняя победа.

Цезарь у власти, и никто не может ему помешать. Но для чего ему власть? Не для того чтобы устроить кровавый террор, как Сулла, но для того, чтобы реорганизовать римское государство. Республика умерла, ее надо заменить другой структурой. Но знает ли Цезарь, что надо делать? Стать царем? Это проще простого. Но в Риме ненавидят царей. Как придумать действительно работающую систему управления огромным государством? Как пресечь казнокрадство, восстания? Заставить себя любить, как любят солдаты Десятого легиона? Но это лишь пока Цезарь жив. А потом? У него даже нет сына… Да, если он хочет стать царем, то нужен сын… Незаконный мальчик Клеопатры не может править Римом.

В своих реформаторских действиях он не предложил ничего сверхнового: Цезарь вывел новые колонии за пределы Италии, чтобы удовлетворить ветеранов и увести плебс из Рима, в том числе в Карфаген и Коринф – это программа Гая Гракха, которую тот начал осуществлять, но ему помешали. Цезарь увеличил сенат до 900 человек – разумеется, все новые сенаторы – его сторонники. И это тоже – Гракхова идея. Лишить сенат власти – решение простое, но самое ли удачное? Цезарь отнял самый сладкий пирог у сената – право назначать наместников. Был запрещен откуп прямых налогов, публиканы изгнаны из провинций. Кормушка закрылась. Для пролетариев также сокращены раздачи хлеба – ровно в два раза уменьшен список нахлебников. Подразумевается, что такое сокращение – следствие переезда бедняков в новые колонии, где они займутся сельским хозяйством, ремеслами и торговлей. Нагрузку на казну это уменьшило, зато убавило Цезарю популярности.

Но все это полумеры. Анархия и хаос последних лет доказали: систему управления надо менять. Был ли у Цезаря такой план? Об этом можно было гадать. Цезарь сломал старую государственную конструкцию, но новую не создал. Порой, кажется, что он не знал даже, что создавать.Несомненно, он мечтал о монархии и ценил лишь четкую организацию армии. К демократическим институтам Цезарь относился с нескрываемым пренебрежением, мог устроить выборы консула на один день (!), мог предложить сместить народных трибунов и выгнать тех из сената за вполне оправданную попытку преследовать цезарианцев, которые предложили Цезарю царскую власть. Демократия кажется нелепой, ненужной, громоздкой. Хороший единовластный правитель все может решить куда лучше и быстрее. И он, Цезарь, все делает быстро. Решение всех важных вопросов в руках диктатора и его приближенных. Он многое успел и многое устроил за время мирной деятельности – промежуток между войнами, да недолгое правление в Риме накануне смерти. 17 марта 45 года до н.э. – битва при Мунде, а 15 марта (в Мартовские Иды) 44 г. до н.э. Цезарь был убит. Однако смерть его пресекла не мирное строительство, а грядущую Парфянскую войну, на которую диктатор вот-вот был должен отбыть. Он как будто бежал от недовольства республиканцев и сената к обожанию солдат.

Цезарь не сделал главного – не создал новую политическую систему. При переходе через Рубикон знал, чувствовал: надо… Но что? Его мирная деятельность – это деятельность хорошего администратора. Невольное разочарование: рядом с Цезарем-полководцем, Цезарь в роли мирного устроителя явно проигрывает. Создание новых законов и приведение в порядок внутренних дел – это были неотложные задачи, которые так и не были решены.

Рим не пожелал провозгласить его царем. Хотя Марк Антоний во время праздника Луперкалий искушал Цезаря царской диадемой. Но при этом лишь горстка рукоплескала, остальные роптали, когда Антоний пытался увенчать голову диктатора диадемой. Тогда Цезарь сбросил диадему, Антоний опять ее возложил, а Цезарь – опять сбросил. И видя, что Цезарь отказался, толпа закричала от радости.

Да, царем быть нельзя, а что можно?

Сенат дарует ему титулы и почести, его нарекли Отцом отечества и выбрали пожизненным диктатором, его особу объявили священной и неприкосновенной. Почести Цезаря превосходили всякий предел.

Когда Цезарь пировал и своего близкого друга Децима Брута Альбина (и по совместительству заговорщика), зашел разговор о смерти. И на вопрос, какая смерть лучшая, Цезарь ответил: «Неожиданная».

Его супруге Кальпурнии накануне убийства Цезаря приснился пророческий сон: ей привиделось, что она лежит в объятиях убитого мужа. В самом деле привиделось, или рассказ появился уже после гибели диктатора?

Заговор был составлен, заговорщики убили Цезаря в курии Помпея. Неприкосновенного диктатора пронзили кинжалами и мечами в освященном месте. Обливаясь кровью, Цезарь упал к ногам статуи Помпея. Левой рукой он еще пытался хоть как-то привести в порядок складки тоги, чтобы вид его был приличным. После убийства сенаторы разбежались. Заговорщики планировали убить и Марка Антония как самого преданного защитника Цезаря, но Брут воспротивился. Ошибка заговорщика, который отважился на кровавое дело но испугался лишней крови. В будущем она стоила жизни многим, в том числе и самому Бруту.

Ужас охватил Город. Марк Антоний заперся у себя в доме, опасаясь, что заговорщики теперь прикончат и его. Лепид собрал своих солдат на Марсовом поле. Город обезлюдел. Люди, всегда сопровождавшие Цезаря, кинулись, кто куда. Лишь три человека положили его тело на носилки и отнесли домой. «Только трое понесли домой того, кто еще недавно был владыкой мира».

Рим видел Цезаря – ловкого политика, видел Цезаря – великого полководца, не увидел – талантливого создателя нового мира.

[1] Цицерон. «О природе богов».

[2] Возможно, он был только обручен, а не женат.

[3] Светоний.

[4] Помпея принадлежала к роду Помпеев Руфов, и была в дальнем родстве с Помпеем Великим.

[5] Знамя (сигнум) ни в коем случае нельзя было оставлять в руках врага, это был несмываемый позор. Стараясь вернуть знамя, солдаты бесстрашно кидались в атаку.

[6] Светоний. «Божественный Юлий»

[7] Там же.

[8] Там же.

[9] Там же.

[10] Гай Юлий Цезарь. «Гражданская война».

[11] Пришел, увидел, победил.

[12] Аппиан. «Гражданские войны».

Часть 3. Глава 7

Новый человек Цицерон

Марк Туллий Цицерон

106 - 43 гг. до н.э.

«Я человек: считаю, что ничто человеческое мне не чуждо».

Теренций

«Новыми людьми» в Риме называли выходцев из низшего сословия, попавших в высший круг после получения должности претора или консула. Римское общество всегда было обществом сословным. Одежда, обувь, место за столом во время пира, место в театре – все это зависело от положения в обществе. Любого человека, не принадлежащего к нобилитету, аристократы встречали в штыки. Петроний описал такого выскочку в «Сатириконе»: бритоголовый, обряженный в красные тряпки, руки унизаны массивными перстнями. При этом он старательно растопыривает пальцы, чтобы все видели его кольца. Вкусы мало изменились за две тысячи лет.

Марк Туллий Цицерон принадлежал к «новым людям», хотя, разумеется, был не так вульгарен, как герой «Сатирикона». Он происходил из всаднического сословия, а всадникам так хотелось занять места в курии. Само его прозвище «Цицерон» по-латыни звучит не особенно благородно и означает «горох». Впрочем, прозвища самых благородных фамилий в Риме первоначально звучали так же не особенно возвышенно.

Марк Туллий Цицерон был ровесников Гнея Помпея. Отец его владел небольшим поместьем возле Арпина (городок между Римом и Неаполем). Еще мальчиком отец привез Марка и его младшего брата Квинта в Рим. Здесь Марк получил хорошее образование, изучил риторику и гражданское право. Армейская служба его не привлекала, в армии он прослужил не более года. Вообще от природы он был, мягко говоря, трусоват. Но необыкновенное тщеславие заставляло его совершать порой смелые, даже героические поступки. Так Марк Цицерон взялся защищать Секста Росция, когда другие отказались от этого дела.

Отец Секста Росция был убит на улице, и убийца не был найден. Родственники убитого решили завладеть наследством, исключив из дележа сына убитого, и для этого сговорились с любимцем Суллы вольноотпущенником Хрисогоном. Убитый был задним числом внесен в проскрипционные списки, хотя они были закрыты 1 июня 81 года. Занесение в проскрипционные списки означало не только смерть, но и конфискацию имущества. Имения убитого были проданы с аукциона за мизерные суммы, причем Хрисогон умудрился получить десять имений, а родственникам, затеявшим эту подлость, досталось три. Обделенного наследника попытались убить, но неудачно. Секст Росций укрылся в доме Цецилии, родственницы диктатора Суллы. Чтобы устранить юношу, его решили обвинить в отцеубийстве и потащили в суд. В случае осуждения несчастному грозила казнь в мешке: перспектива, которая даже смелого человека могла сделать трусом. Казнь проводилась следующим образом: после вынесения приговора отцеубийце заматывали голову волчьей шкурой, на ноги надевали деревянные башмаки, и в таком виде отводили в тюрьму, где он ждал, пока изготовят кожаный мешок. Убийцу секли розгами и после этого, окровавленного, зашивали в мешок вместе с петухом, собакой, обезьяной и змеей, и топили в реке или море. Всем было ясно, что обвинение Секста Росция лживое, но никто не хотел его защищать. Надо полагать, что мешок для несчастного молодого человека уже начали шить. Но Цицерон отважился стать его защитником.

Это было первое выступление Цицерона в суде. И выступление успешное – суд оправдал Секста Росция. Но со страху Цицерон бежал в Грецию, опасаясь преследования Суллы. Впрочем, в Греции он не терял время даром – совершенствовал свое ораторское искусство,слушал философов, посетил на Родосе своего учителя ритора Молона. В Рим Цицерон вернулся только после смерти Суллы. Цицерон женился, занял должность квестора, год провел на Сицилии. Здесь он оставил о себе добрую славу, чего нельзя сказать о его преемнике Верресе. Веррес ограбил как жителей, так и храмы острова, незаконно казнил командиров кораблей и римских граждан. Сицилийцы обратились к Цицерону за помощью, и тот выступил на процессе против Верреса. Блестящие речи Цицерона не оставили никаких шансов обвиняемому на оправдание, Веррес поначалу сказался больным, а его защитник отказался от своего подзащитного. Еще до окончания процесса Веррес удалился в изгнание, так что Цицерону не удалось произнести все заготовленные речи в суде. Но он отредактировал их и подготовил к изданию, решив, что столь замечательный труд не должен пропасть зря. Суд подтвердил изгнание Верреса и приговорил взыскать с него в пользу сицилийцев 40 млн. сестерциев. Дело Верреса принесло Цицерону славу и избрание консулом на 63 год до н.э. Его младший брат Квинт написал кандидату целое наставление, как надо добиваться должности, беззастенчиво используя лесть, слухи, угождение, щедрость, внушать всем самые фантастические надежды, намекать на покровительство популярных и известных людей. И хотя большинство избирателей подкуплено, все же можно найти несколько сотен, которые будут голосовать сердцем. Этим руководством Квинта Цицерона можно без корректив пользоваться современным кандидатам (многие историки считают, что от имени Квинта Марк Туллий сам сочинил это послание).

На год консульства Марка Туллия Цицерона приходится заговор Катилины. Этот заговор – одна из самых мифических страниц римской истории. Сам Луций Сергий Катилина представлен римскими историками как чудовище, порочный и бесчестный человек, который дружил с актерами и рабами; его цели не ясны, его сторонники – разношерстная компания, начиная с нобилей и кончая беглыми рабами. Однако этот «сброд» предпочел умереть со своим вождем, чем сдаться войскам сената. Ходили слухи, что молодой Юлий Цезарь был участником заговора. Однако единственный свидетель, который мог это подтвердить, был убит. Тайным заговорщиком был и консул Гай Антоний Гибрида, дядя Марка Антония.

Катилина трижды был под судом и трижды оправдан: он обвинялся в связи с весталкой (!), потом – в вымогательстве и, наконец, в убийстве внесенного в проскрипционные списки римского гражданина (см. главу «Марий»).Историки трактуют его личность, как кому захочется. Вил Дюрант склонен сделать из него героя, Теодор Моммзен представляет его настоящим «отморозком».

Цицерон разоблачил заговор благодаря слежке своих агентов и «разгромил» несколькими прекрасными речами. Когда консул Цицерон произносил свою речь в сенате, обвиняя заговорщиков, вокруг Катилины становилось все больше и больше пустых мест. Сам заговорщик слушал Цицерона молча, потом встал и вышел. Почти театральный эффект, сцена, достойная пера Шекспира. Без сомнения, поведение соседей обвиняемого знакомо и понятно: так в веке двадцатом нашей эры бывшие друзья родственников «врагов народа» (наших, не римских) спешно переходили на другую сторону улицы, чтобы не встречаться с подозрительными бывшими друзьями. Но что означало молчание Катилины? Отчаяние? Стыд? Или, быть может, презрение к заливавшемуся соловьем консулу? Это молчание кажется более значительным, чем блестящие речи Цицерона. Ведь любая недомолвка оставляет простор для фантазии. А заговор Катилина – сплошная недомолвка.

Катилина бежал из Рима, а пятеро его сторонников были схвачены и казнены: консулы получили чрезвычайные полномочия, и могли казнить граждан без суда и следствия. А сам Катилина погиб в битве с войсками сената. После разоблачения заговора Цицерону были назначены невиданные почести, присвоено звание «Отца отечества». Успех вскружил честолюбцу голову, теперь на каждом углу он без конца восхвалял самого себя. «…ни сенату, ни народу, ни судьям не удавалось собраться и разойтись, не выслушав старой песни про Катилину…» – насмешничает Плутарх. А вот что пишет сам Цицерон в своем письме к Аттику:

«Когда настал мой черед говорить, боже мой, как я разошелся. С каким наслаждением принялся я осыпать похвалами самого себя в присутствии Помпея, еще не слыхавшего ни разу, как я прославляю свое консульство. Как никогда я сыпал периодами, энтимемами, метафорами и всеми прочими риторическими фигурами. Я уже не говорил более, я кричал, так как дело касалось моих обычных общих мест… Ты знаешь, что за музыка у меня выходит, когда я говорю на эти темы. На этот раз я пел так хорошо, что мне нет надобности говорить тебе об этом, – ты должен был слышать меня из Афин».

Многие произведения античности известны нам лишь по названиям. От «Сатирикона» Петрония Арбитра сохранился небольшой фрагмент. Сочинениям Цицерона повезло куда больше: уцелели не только его философские трактаты, его речи, но и его переписка, состоящая из 864 писем (из них 90 писем адресовано Цицерону). Никто лучше не мог рассказать о Цицероне, нежели он сам.

Вот цитата из письма к историку Луцию Лукцею: «Я горю невероятным и, думается мне, не заслуживающим порицания желанием, чтобы мое имя было возвеличено и прославлено твоими сочинениями». И далее: «… сделай нашей дружбе уступки чуть-чуть более щедрые, чем позволит истина». То есть, присочини немного, рассказывая о моих подвигах, будь добр. И под конец: «…хочу, чтобы прочие люди узнали обо мне из твоих книг еще при моей жизни, и чтобы я сам при жизни насладился своей скромной славой».

Его честолюбие так непосредственно, что кажется обаятельным, как обаятельно обжорство и вранье Фальстафа.

Хорошо, если твои подвиги опишут другие. А если нет, можно и самому постараться. И Цицерон постарался, сочинил поэму о своем консульстве. Вот две цитаты из нее:

«О счастливый Рим, моим консулатом хранимый!»

«Меч перед тогой склонись, языку уступите, о лавры!»

Цицерон так непосредственен в своих слабостях, что язык не поворачивается осуждать его.

Языку оратора и философа в самом деле уступали многие. И упомянутый выше Катилина, и приспешники Суллы, и даже сам Юлий Цезарь не в силах был противостоять красноречию Цицерона. Его речи страстны, эмоциональны, наполнены шутками, фальсификациями и бранью. «Свиньи», «чума», «грязь» – поносил он своих противников, походя обвиняя всех подряд в гомосексуализме и инцесте. Противники платили Цицерону тем же, даже его нежную любовь к дочери пытались представить как противоестественную страсть. Но и в частных беседах, ради красивого словца, Цицерон мог смертельно оскорбить любого, друга и недруга. В итоге он нажил себе несметное количество врагов. Его возненавидел народный трибун Клодий, прежде считавшийся другом. Именно Клодий добился изгнания Цицерона из Рима – поводом послужила казнь пятерых заговорщиков. Большую часть времени своего изгнания Цицерон провел в Македонии, в Фессалонике у своего друга. Философ Цицерон советовал стойко сносить удары судьбы. Но человек Цицерон, оказавшись в изгнании, видел мир лишь в черном цвете, все казалось ему потерянным, жалобам и причитаниям не было конца. Сенат был на стороне Цицерона, но никак не мог сладить с народным трибуном Публием Клодием. Вернее – мог. Сенат заявил, что не будет рассматривать никаких дел, пока ему (сенату) не будет позволено заняться делом Цицерона. И не собирался. И не рассматривал.

Клодий снес дом Цицерона и поставил на его месте храм и статую Свободы. Впрочем, «Свобода» у него была соответствующая: статуя продажной девки, похищенная с кладбища в Греции.

Но на всякого демагога и наглеца всегда найдется еще больший демагог и наглец. Таким соперником Клодия оказался народный трибун следующего, 57-го года до н.э. Тит Анний Милон. Защищенный законом о трибунской неприкосновенности, Милон набрал банду гладиаторов, которая вела беспрестанные драки с бандой Клодия. Посреди этих кровавых схваток Помпей смог провести закон, возвращающий Цицерона из ссылки и к тому же обязывающий компенсировать изгнаннику убытки. Цицерон возвратился в Рим. И вот он уже на верху блаженства.

«Мне представляется, что я не только возвращаюсь из ссылки; мне кажется, что я восхожу на небо», – заявил Цицерон в речи «О своем доме».

В 51 году до н.э. Цицерон был назначен проконсулом в Киликию. Управлял он провинцией честно и справедливо, лично допросил должностных лиц, в основном греков (а уж рядом с вороватыми греками римляне казались людьми идеальной честности). Допрашивать Цицерон умел, буквально обволакивая людей потоком своего красноречия – вспомним Катилину. Лихоимцы сознались в своих злоупотреблениях. Цицерон велел им вернуть награбленное. Их этих возращенных денег были погашены долги киликийцев за минувшие пять лет. Киликийцы, ожидавшие, что их будут вновь обдирать, как липку, были счастливы. Доступ к проконсулу был открыт: кто хочет, приходи, жалуйся, проси рассудить – никаких посредников. Вот какие результаты может дать такая простая мера как пресечение воровства. Главное, никому из так называемых «дельцов», которые жаждали пограбить провинцию, он не дал возле себя должностей – отказал даже своим друзьям и друзьям своих друзей. И как ни уламывали его два «дельца», которые выгодно и противозаконно вложили деньгиБрута, чтобы Цицерон помог им получить долг из расчета 48 % годовых, Цицерон оставался тверд – 12 % годовых, как положено по закону. И нечего ссылаться на дружбу с Брутом!

Цицерону так хотелось, чтобы его оценили по достоинству! И какова самая высокая награда для римлянина? Ну конечно, триумф. А для этого надо немного повоевать и перебить минимум пять тысяч человек. Тут очень кстати подвернулись непокорные горцы, занимавшиеся разбоем. Два легиона, находившиеся в распоряжении проконсула, провозгласили Цицерона императором. Цицерон – император! Это он-то, прослуживший в армии около года. Он устроил даже какие-то маневры, отпугивая парфян, якобы угрожавших Киликии. После этого войска Цицерона окружили гору, на которой еще со времен Александра Македонского собирались враждебно настроенные горцы, сжег несколько деревенек, которые он сам гордо именовал городами, после чего римляне произвели зачистку территории. Пленных продали в рабство, выручив 12 млн. сестерциев – ведь еще с давних времен римляне вели войну ради славы полководца и добычи солдат. Впрочем, 12 млн. сумма не столь уж грандиозная, учитывая, что сам император Цицерон мог позволить себе приобрести обеденный столик из туи, стоимостью 500 000 сестерциев. После этого военные действия на горе закончились. Но для получения триумфа надо взять еще какой-нибудь город. Император Цицерон осадил Пинденисс, осаждал его 57 дней с использованием самой лучшей военной техники того времени, и город наконец сдался. Никто в Риме под страхом смерти не мог сказать, где находится этот самый Пинденисс!

Прославившись таким образом, Цицерон возвратился в Италию, но оставил при себе двух положенных проконсулу ликторов и в Город не поехал. Стал бомбардировать сенаторов письмами, умоляя назначить ему триумф. Над Римом сгущались черные тучи гражданской войны, а Цицерон все ждал триумфа за взятие горы в Киликии.

Будучи сторонником сената, Цицерон после долгих мучений (страшно ведь – вдруг Цезарь победит?) встал на сторону Помпея. Но, сделав выбор, он расхаживал среди помпеянцев с мрачным видом и отпускал едкие шуточки по любому поводу. Кстати, ликторов он тоже привез с собой. Эти ликторы и жажда триумфа едва не сыграли с ним дурную шутку. Поскольку Цицерон так и не вошел в Город, где только и мог сложить с себя полномочия проконсула, а войска в Киликии, помнится, провозгласили его императором, то после поражения Помпея сторонники сената хотели вручить Цицерону командование над уцелевшими войсками. Но Цицерон быстро сообразил, что Цезарь – это не горцы из Пинденисса, и предложил своим соратникам заключить мир. После таких слов сын Помпея хотел его прирезать, но Катон спас незадачливого императора и посоветовал поскорее убираться подальше от помпеянцев. Цицерон отбыл в Брундизий, не забыв прихватить с собой своих двух ликторов, а ведь после его возвращения из Киликии прошло три года!

«Быть в пренебрежении в Брундизии – тягостно во всех отношениях; что касается переезда ближе, как ты советуешь, то как могу я без ликторов, которых мне дал народ, которые не могут быть отняты у меня, пока я невредим?» – пишет Цицерон 27 ноября 48 г. до н.э. Аттику.

Задним числом Цицерон проявляет прозорливость. В том же письме:

«Конец Помпея никогда не внушал мне сомнений; ведь все цари и народы пришли к убеждению о полной безнадежности его дела…»

При этом Цицерон надеялся на то, что Юлий Цезарь даст ему триумф. Интересно, зачем это Цезарю было назначать триумф стороннику Помпея? На этот вопрос даже умница Марк Туллий не смог бы ответить. В Брундизии Цезарь встретился с Цицероном. Диктатор вел себя милостиво и довольно долго беседовал со «Спасителем отечества». Произошло вроде бы примирение, но в душе Цицерон по-прежнему сочувствовал не диктатору, а сенату. Ведь закон не на стороне Цезаря! И потом, ведь известно: лучшая форма управления… Да, лучшая форма канула в Лету. Демократия сильна, коли народ доблестен… А Цезарь – умен, велик и… И все же диктатура – это тупик. Цицерон сознавал это. Может быть это сознавал и Гай Юлий Цезарь?

Но не Цезарь победил Цицерона.Искушенного политика, «Спасителя отечества” провел болезненный хилый мальчишка Октавиан. После убийства Цезаря в Риме всем заправлял Марк Антоний. Октавиан поссорился с Антонием и сблизился с Цицероном. Старый политик принял хитрого юношу под свое покровительство, объявил «защитником республики», сумел восстановить против Антония всех и вся. Осенью 44 года до н.э. Антоний оправился в Брундизий, куда должны прибыть четыре легиона, с которыми Антоний должен был отправиться в Галлию. Но солдаты, узнав, что Антоний не собирается мстить за убийство Цезаря, были разочарованы. Тем более, что среди них ловко действовали агенты Октавиана, обещая кровавую месть за их кумира и впридачу солидные суммы. В римской армии всегда записывали нрав каждого отдельного солдата. Антоний узнал у военных трибунов имена недовольных и устроил децимацию не за позорное бегство, а за умонастроения. Но эта жестокость не прибавила Антонию популярности. Кое-как примирившись с солдатами, Антоний повел легионы к границам Цизальпинской Галлии. Октавиан тем временем активно вербовал войска, на его сторону перешли два легиона – Марсов и Четвертый. Сенаторы метались от одного претендента на власть к другому, один Цицерон оставался непримиримым противником Антония и писал гневные филиппики, от души поливая помоями Марка Антония. 1 января 43 г. до н.э. на должность консулов вступили Авл Гирций и Гай Вибий Панса. Октавиан получил должность пропретора, был включен в сенат в ранге квестора, ему предоставили право на десять лет раньше положенного возраста добиваться избрания на должности. Отныне Октавиан – полководец республики, а не частное лицо, набранные им люди – армия республики. Консульское войско во главе с двумя консулами было отправлено против Антония. К ним присоединился Октавиан. Цицерон поддержал войско, как всегда, словом. В двух битвах войска сената разбили Марка Антония, но в первой битве консул Панса был тяжело ранен и вскоре умер. А во второй битве погиб второй консул. Правда, ходили упорные слухи, что отправились они в царство Дита не без участия Октавиана – уж больно выгодны были ему эти смерти. На преступную роль Октавиана намекают и Светоний, и Тацит. Как бы то ни было, но обе консульские вакансии оказались свободными, Октавиан встал во главе войска. Сенат объявил Антония «врагом отечества», постановил передать власть над морем Сексту Помпею, Марку Бруту – Македонию, а Кассию – Сирию, и велел Дециму Бруту Альбину, одному из убийц Цезаря, принять командование над войсками Октавиана. Но юный пропретор не подумал подчиниться. Он стал уговаривать Цицерона помочь ему, молодому и неопытному, стать консулом. Их изберут на пару – Октавиана и Цицерона, но править, конечно же, станет один Цицерон, а юный коллега во всем станет его слушаться. Юноша называл знаменитого оратора отцом, и старый честолюбец купился на дешевую лесть. Впрочем, главную роль сыграл не Цицерон, а верные новому Цезарю солдаты. Октавиан стал консулом, вторую вакансию занял отнюдь не Цицерон, а Квинт Педий, двоюродный брат Октавиана. Цель достигнута: отныне Октавиан не мальчишка, а консул, и может говорить с Антонием на равных. Вся эта свара с Антонием – лишь демонстрация силы, желание заставить Антония считаться с наследником Цезаря. Защищать сенат – такой цели у Октавиана никогда не было. Юный консул быстренько примирился с Марком Антонием, они взяли в свою компанию Лепида и создали Второй триумвират. Три дня триумвиры совещались на маленьком островке посреди озера, составляя проскрипционные списки, по которым люди без суда и следствия подлежали казни и конфискации имущества. Так одним махом триумвиры расправлялись с противниками и решали свои финансовые проблемы. Имя Цицерона Марк Антоний поместил в самом начале списка. Октавиан протестовал, но не слишком усердно. Начался торг. В конце концов, заключено было соглашение. Октавиан жертвовал Цицероном, Лепид включал в списки приговоренных к смерти своего брата Павла, Антоний – Луция Цезаря, дядю со стороны матери.

«Так, обуянные гневом и лютой злобой, они забыли обо всем человеческом или, говоря вернее, доказали, что нет зверя свирепее человека, если к страстям его присоединяется власть», – замечает Плутарх.

Рим охватила паника, каждый подозревал, что его имя в проскрипционных списках. Квинт Педий пытался успокоить римлян, уверяя, что к смерти приговорены только семнадцать человек. И, правда, в первом списке стояли только семнадцать имен. Но к утру Квинт Педий умер от усталости и волнений. Или, может быть, когда он увидел остальные списки, его хватил удар. Отныне триумвирам никто больше не мог помешать.

Кстати, и Павлу, и Луцию Цезарю удалось спастись. А вот Цицерону не повезло.

Престарелый оратор и его брат Квинт, узнав, что они объявлены вне закона, пытались бежать. Цицерон сел на корабль, но не вынес качки, высадился на берег и отправился на одну из своих загородных вилл. Он то порывался вернуться в Рим и покончить жизнь самоубийством в доме Октавиана, дабы навлечь на того духа мести, то хотел бежать дальше и, в конце концов, впал в отчаяние, лег на кровать и лежал, не двигаясь. Рабы буквально силой усадили его на носилки и понесли из усадьбы. Но погоня была уже близка. Посланный из Рима центурион поспешил наперерез беглецам. Рабы хотели защитить своего господина, Цицерон остановил их. Грязный, давно не стриженный, с осунувшимся от тревог лицом, смотрел «Спаситель отечества» на приближавшихся убийц. Цицерон сам выставил голову из носилок. Центурион отрубил, а вернее, отпилил голову, а затем и руку, которой были написаны «филиппики». Убийца привез голову и руку Цицерона Марку Антонию, и тот щедро наградил центуриона, выдав ему 25 000 аттических драхм (одна драхма примерно равно одному сестерцию).

Существует легенда, что Марк Антоний поставил голову Цицерона себе на стол, а его жена Фульвия (в прошлом – супруга Клодия) истыкала язык знаменитого оратора шпилькой для волос.

После того, как Марк Антоний насытился своей местью, голову и руку оратора выставили на форуме.

«Голова Цицерона и рука очень долго висели на форуме перед трибуной, с которой он прежде обращался к народу с речами. И посмотреть на это стекалось больше народу, чем прежде послушать его», – пишет Аппиан Александрийский.

«Не знать, что случилось до твоего рождения, – значит всегда оставаться ребенком. В самом деле, что такое жизнь человека, если память о древних событиях не связывает ее с жизнью наших предков?»[1]

Цицерон о несправедливости

«Но несправедливость бывает двух видов: один – со стороны тех, кто совершает ее; другой – со стороны тех, кто, хотя и может, не отводит противозакония от тех, по отношению к кому его совершают. (…) Однако сильнее всего большинство людей доходит до забвения справедливости всякий раз, как ими овладевает желание империя, магистратур, славы».

[1] Цицерон

Часть 3. Глава 8

Народный трибун – враг Цицерона

Публий Клодий Пульхр

93-52 гг. до н.э.

Был некий Публий Клодий …

Плутарх

Публий Клодий Пульхр, патриций, состоявший в родстве с самыми знатными и могущественными политиками Рима, выбрал для себя роль народного защитника.

У Плутарха это имя встречается неоднократно. В биографиях Цицерона, Лукулла, Помпея, Катона-младшего и Цезаря нашлось местечко для этого авантюриста. Он обвинял противников в несуществующих грехах, интриговал, обсмеивал, издевался, оскорблял… Он довел до абсурда все начинания Гая Гракха, раздавал хлеб бесплатно и восстановил коллегии – часть этих коллегий давно превратилась в вооруженные банды. С помощью этих коллегий Клодий и его бандиты организовывали выборы.

Времена идеалистов прошли. Теперь «интересы народа» защищали исключительно ради собственной выгоды. Но чернь обожала наглого демагога и носила Клодия на руках. Возможно, многие любили его искренне. Сам он никого не любил и не уважал и, помня лишь о своих интересах, раскачивал и без того дырявую римскую лодку. Так принято считать. Но стоит учитывать один факт: о Клодии нам рассказ его смертельный враг Цицерон. Уж он-то не пожалел для своего врага красок. Но есть отринуть эмоции и вчитаться в некоторые пассажи «спасителя отечества», то образ Клодия становится не таким уж однозначным. Во-первых, он то и дело пытался принять законы, которые призваны были защитить самые низшие слои общества, в том числе и вольноотпущенников. Во-вторых у того же Цицерона мы находим намеки на то, что Клодий хотел освободить (!!!) рабов. Видимо, предлагал принять какие-то законы, ограничивающие права владельца или дающие право на освобождение… Ни у кого из свободных подобные предложения не могли встретить поддержки. Истинный карьерист не стал бы и заикаться. Возможно, мятежный народный трибун в самом деле мечтал, как Катилина, о безмерном. А что может быть безмернее Свободы? Недаром он пытался на месте снесенного дома Цицерона воздвигнуть храм своенравной богине. Второй сомнительный тезис: Клодий – цепной пес Цезаря. Так принято считать. Но это положение тоже не бесспорно. Очень даже возможно, что никакого подчиненного положения Клодия не было.Род Клавдиев был куда могущественнее рода Юлиев, у Клодия уже была репутация народного любимца, когда у Цезаря еще не было практически ничего: ни побед в Галлии, ни легионов. Скорее всего, это был договор равных. О Клодии Цезарь в своих записках упомянул лишь однажды – в связи с убийством бывшего народного трибуна. И еще известно: Милона Цезарь, захватив в плен, не помиловал, как многих, а казнил.

Смерть Клодия – отдельная новелла в грандиозном романе под названием «Гибель Республики»…

Итак, Клодий враждовал с Цицероном, одно время враждовал с Помпеем и враждовал с Милоном, который был другом Цицерона. Тит Анний Милон, сменивший Клодия на посту народного трибуна, защищал «интересы сената» и претендовал на должность консула, истратил три состояния на устройство театральных действ и гладиаторские бои, чтобы получить большинство в народном собрании. Клодий срывал выборы, тогда как выставил свою кандидатуру в преторы. Так что 1 января 52 г. до н.э. консулы все еще не были выбраны. Итак, в одиниз январских дней Милон ехал в Рим. Милон спешил – на следующий день у него должны были быть выборы. И вот на Аппиевой дороге вблизи того места, где находилось святилище Доброй Богини, которую Клодий когда-то так бесстыдно оскорбил, Милон и Клодий повстречались.

Клодий ехал верхом, за ним – свита из 30 рабов, вооруженных мечами. С ним было еще трое спутников. Милон же путешествовал в повозке с женой (а женат он был на дочери Суллы) и со своим близким другом. За Милоном следовала большая толпа рабов – около трехсот, – и среди них – два гладиатора, Евдам и Биррия. Именно гладиаторы и затеяли ссору с рабами Клодия. Когда Клодий оглянулся на этот шум и принялся угрожать гладиаторам, Биррия ударил его копьем в плечо. Тут же началась драка между рабами Клодия и Милона. У Милона людей было больше, и рабы Клодия отступили в ближайшую таверну, сюда же унесли и раненого Клодия. Когда Милон узнал, что его враг ранен и спрятался в таверне, то кандидат в консулы решил прикончить кандидата в преторы. Все равно теперь уже никто не поверит, что ранили Клодия случайно. Люди Милона взяли здание приступом, выволокли Клодия наружу и убили, нанеся тому множество ран. Рабыкандидата в преторы были либоубиты, либо разбежались. Тело Клодия бросили прямо на дороге, здесь его нашел возвращавшийся в Рим сенатор, велел положить тело в свои носилки и отнести в Город. Убитого принесли в его дом на Палатине вечером, тело выставили в атрии, народ и рабы сбежались, чтобы оплакать своего кумира. Вдова Клодия Фульвия с воплями и рыданиями показывала многочисленные раны на теле супруга. Утром на Палатине собралась огромная толпа. Возмущенные преступлением, сторонники Клодия отнесли обнаженное и перепачканное тело на форум. Труп Клодия положили на рострах[1]. Убитого почтили пламенными речами, затем отнесли тело в курию, сложили из скамей костер и тело сожгли вместе с курией и Порциевой базиликой – частично.

В языках огня, что устремлялись к небу, пожирая Гостилиеву курию, сгорало не только тело авантюриста и наглеца Клодия. Это был погребальный костер самой республики. В здании Гостилиевой курии сотни лет заседал республиканский сенат. Невольно напрашивалась мысль, что происходит не погребение народного трибуна, а самосожжение республики. Правда, сожженную курию спешно восстановил сын диктатора Суллы Фавст (еще одно символичное событие), и ее стали называть Корнелиевой. Но имя Суллы и дело Суллы – в прошлом. В 44 г. до н.э. Гай Юлий Цезарь начал заново строить курию на новом месте. Закончил и посвятил ее Август. И с тех пор она стала называться Юлиевой курией. Новая курия– место собраний «декоративного», ручного сената, сама станет элементом украшений пышного здания принципата, возведенного Августом.

Сам же Милон отправился в усадьбу Клодия в Альбе, где находился маленький сын Клодия. Рабы успели спрятать ребенка. Люди Милона убили управителя и двух рабов, и раба, который присматривал за мальчиком, пытали, отрубая член за членом…

После всех этих подвигов Милон вернулся в Рим, отпустил на волю двенадцать своих рабов в награду за оказанные услуги, а своим сторонникам по трибам роздал по 1000 ассов на человека.

При всем при том убийца Милон все еще мечтал о консульстве. Но консулом его не выбрали. В 52 году власть получил Помпей как консул без коллеги. А Милону пришлось отправиться в изгнание. В Рим он уже не вернулся.

Если бы о Клодии книгу написал его сторонник…

Мэри Бирд в своей книге SPQR пишет: «Своей репутацией законченного злодея Клодий почти целиком обязан враждебности Цицерона. Он остался в истории как полоумный патриций... Рим избавился от этого чудовища только в 52 г. до н.э., когда его убили в драке с рабами одного из друзей Цицерона... другая сторона этой истории глазами Клодия, не сохранилась. Не стоит сомневаться, что на обратной стороне «медали» был бы портрет радикального реформатора в духе Гракхов (один из законов Клодия предполагал раздачу зерна совершенно бесплатно), погибшего от самосуда реакционера-головореза и его приспешников».И вот таки да – мой роман «Соперник Цезаря» – именно изложение событий с точки зрения соратника Клодия (или самого Клодия? Трактовки возможны). И стоит еще добавить – Клодий предлагал уравнять вольноотпущенников в правах с римскими гражданами. Куда уж реформы радикальнее!

[1] Ростры – ораторская трибуна, украшенная рострами (таранами) трофейных кораблей.

Часть 3. Глава 9

Тот самый Брут

Омоем руки Цезаревой кровью

По локоть и, мечи обрызгав ею,

Идемте все немедленно на форум

И, потрясая красное оружье,

Воскликнем все:

“Мир, вольность и свобода!”

Вильям Шекспир. «Юлий Цезарь»[1].

Марк Юний Брут

85 – 42 гг. до н.э.

Скорее всего, к патрицию Луцию Юнию Бруту, изгнавшему царей, убийца Цезаря не имеет отношения. Как мы помним, Брут казнил двух своих сыновей, и патрицианский род Юниев Брутов прервался. До 366 г. до н.э., когда было разрешено выбирать в консулы плебеев, Юниев Брутов в фастах нет. Этот род Юниев, скорее всего, – плебейский, попытавшийся примазаться к знаменитым однофамильцам.

Марк Юний Брут был хорошо знаком с философией, обожал литературу, восхищался последователями Платона, по характеру скорее ученый, чем политик, и уж никак не полководец. В жизни он старательно подражал Катону Младшему, который доводился ему дядей, а потом сделался еще и тестем. В свою очередь Марк Катон Младший, покончивший с собой в Утике, всю жизнь подражал своему знаменитому прадеду – цензору. Так что над самыми убежденными противниками Цезаря витала тень вдохновителя разрушения Карфагена.

У Марка Брута с Помпеем Великим была личная вражда. Брут считал Помпея виновным в смерти своего отца, и никогда с Помпеем не то что не дружил – не говорил даже. Но когда пришел час выбирать: с кем он – с Цезарем или с Помпеем, Брут встал на сторону Помпея. Однако все свободное время в военном лагере Помпея Брут посвящал книгам. Даже накануне великой битвы, когда другие спали или размышляли о будущем, Брут, несмотря на усталость и жару, до темноты писал, составляя извлечения из Полибия. В этом изучении Полибия накануне битвы при Фарсале есть какая-то демонстрация, попытка отстраниться от происходящего, попытка доказать себе и другим, что главное для него книги. А в лагере Помпея Брут как бы не по своей воле, но воле своих убеждений. А убеждения для него – самое ценное.

При этом поборник справедливости и нравственности Брут через жуликов-дельцов ссужал деньги под 48 % годовых, что само по себе было нарушением закона, да еще дал деньги в долг вне Италии – второе незаконное действие – и пытался через Цицерона выколотить эти деньги из должника. Цицеронотказывался, вежливо, но твердо: есть закон – пусть Брут его выполняет. Но не стоит делать далеко идущих выводов из этой сомнительной финансовой истории. Она свидетельствует прежде всего о том, что Брут не был таким уж твердым человеком, каким его пытались изображать поклонники после смерти. Он был подвержен соблазнам, подвержен влиянию, поддавался общему настроению, шел на поводу у толпы. Все хапают деньги, нарушают закон, и Брут кидается в финансовую авантюру. А ведь Катон Младший ему доверял и считал человеком абсолютной честности. «Срезался» честнейший Брут, как говорится. Минует приступ алчного безумия, и Брут вновь будет вести себя безупречно. Потом все завопят «Смерть Цезарю!», и руки сами потянутся к мечу. Сторонникам республики срочно понадобятся деньги, и Брут отправится грабить Малоазийские города. Мягко грабить… Если такое возможно.

И уж никак не жажда денег привела его к заговорщикам. От смерти Цезаря лично Брут только проигрывал. В 46 году до н.э. Брут – легат с пропреторскими полномочиями в Цизальпинской Галлии, справедливый правитель, которым доволен Цезарь, потом городской претор – самая почетная должность из всех преторских. В перспективе он должен быть избран консулом на 41 год до н.э. по слову Цезаря. Причем сам Гай Юлий отправлялся в Парфию на войну и неизвестно, когда диктатору удалось бы вернуться. И вернулся бы он вообще… Диктатора окружали такие люди как Марк Антоний. Наверняка Цезарю хотелось, чтобы его поддерживал Брут. Как хотелось, чтобы Цицерон стал его искренним сторонником, чтобы Катулл прекратил писать на него эпиграммы. Без этого его власть над Римом – не полная власть.

Ходили слухи, что Брут был сыном диктатора, но не более чем слухи – Цезарь был всего на 15 лет старше Брута. Хотя не исключено, что Гай Юлий относитлся к молодому человеку как к сыну, и это не столько льстило, сколько раздражало, опять же учитывая лживые слухи о незаконном отцовстве. Участие Брута в заговоре для Цезаря было шоком. Он не ожидал, не мог даже подумать, что Брут посмеет взять в руки кинжал – ведь Брут был обязан Цезарю жизнью. Неужели он предал его? Но ради чего? Ради республики?.. Ради призрака? Ради пустого слова?

После поражения Помпея под Фарсалом Цезарь так обрадовался, узнав, что молодой Брут жив, и тут же простил его. Позже уже Брут добился прощения для Кассия, главного заговорщика в будущем. Да, Брут пытался спасти республику. Но лично по отношению к Цезарю он совершил гнусность. Сам прощенный и просивший за другого, Цезаря он предал. Если он решил еще раз сразиться за республику, бежал бы из РимаиРИ и встал на сторону Секста Помпея – его бы можно было понять. Но убив своего благодетеля, Брут совершил предательство, для римлянина непростительное. Ведь в Риме было принято обмениваться благодеяниями между друзьями, между патроном и клиентами. Брут выбирал между преданностью республике и преданностью человеку, в любом случае он совершал предательство, его выбор – проигрыш.

Вдохновитель заговора был, несомненно, Кассий, надменный и язвительный гордец, жаждущий могущества и господства. Не тиранию он ненавидел, а лично Цезаря, не мог терпеть, что кто-то выше него – с сыном диктатора Суллы Фавством в детстве он дрался отчаянно – пусть тот не смеет тот хвастаться единовластием отца. Брут же не был не грубым, ни упрямым, ни энергичным. Не будь Кассия, скорее всего, Брут остался бы в тени Цезаря. Но Рим бурлил, Брут постоянно находил таблички: «Ты спишь, Брут?» «Ты не настоящий Брут!» Кассию Брут нужен был как имя, как символ тироноборца с одной стороны, с другой – нужна была репутация человека честного и принципиального. Если верить Плутарху, то Брут примкнул к заговору чуть больше чем за две недели до мартовских ид. Вступить в заговор против Цезаря его скорее принудили постоянные призывы, оскорбительная демонстрация с диадемой и прямой вызов Кассия. В их «дуумвирате» Кассий, несомненно, был лидером. Брут – человек слишком мягкий, чтобы навязывать свое мнение. Ситуация не столь уж редкая. Проходимец, преследуя свои личные, корыстные цели, начинает «давить» на человека с убеждениями. Как! И ты не осудил? Как, и ты не выступил! Ты же должен это сделать!

«Должен…» – мямлит идеалист и лихорадочно ищет оправдания, и не может найти – на словах все получается правильно: должен выступить, должен осудить, должен убить…

«Как же верностьубеждениям? Катон – наш идеал. Неужели ты предашь Катона?»

Верно говорит. Мои слова! И даже не бросить в лицо проходимцу: ты это делаешь ради себя!

Убеждения мешают. Проклятые убеждения…

После убийства Цезаря Брут и его товарищи, окровавленные, размахивая кинжалами и мечами, двинулись на Капитолий. Все кричали, что вновь вернулась Свобода. Потом Брут сошел на форум и выступил перед толпой, его выслушали молча. Но когда заговорил другой заговорщик – Цинна, его встретили криком и бранью. Убийцы Цезаря вернулись на Капитолий и заперлись в крепости. Но на другой день состоялось заседание сената, и было решено считать заговорщиков свободными от вины.Убийцы сумели договориться с Марком Антонием. Примирение завершилось совместной трапезой: Антоний пригласил к обеду Кассия, Лепид – Брута. Остальные заговорщики так же получили приглашение от своих друзей-цезарианцев. Что они обсуждали за столом? Быть может, предстоящиепубличные похороны Цезаря?

Но во время этих похорон Марк Антоний устроил целое представление с окровавленной тогой Цезаря, воодушевляясь собственными речами и приходя все в большую ярость. Народ тоже взьярился – из лавок, притащили столы и скамьи, сложили огромный костер, и на него положили тело Цезаря, потом из этого костра выхватили горящие головни и побежали по Городу – грабить дома заговорщиков и жечь. Поэта Цинну, друга Цезаря, спутали с другим Цинной, заговорщиком, и убили. Хрупкий мир раскололся, как дорогой стеклянный бокал, оброненный во время пирушки. Брут и Кассий спешно покинули Рим. Ветераны Цезаря стекались в Город, чтобы отмстить убийцам, надеясь, что Брут вернется. Но он не вернулся, хотя и сохранил должность городского претора. Вместо этого он направился в Афины. Там его приняли благожелательно, очень кстати удалось перехватить суда с деньгами, что шли в Рим из Азии. Удалось захватить и склад оружия, которое Цезарь приготовил для парфянского похода. Остатки помпеевых сторонников стекались со всех сторонк Бруту. Между тем сенат еще пытался найти какой-то компромисс и избежать новой гражданской войны. За Брутом были утверждены провинции Македония, Иллирия и Эпир.

Узнав о гибели Брута, Альбина и Цицерона, Брут велел казнить захваченного в плен брата Марка Антония Гая.

Брут проявил себя прозорливцем и предсказал, что Марк Антоний, сейчас прихвостень Октавиана, в будущем поссорится со своим союзником, и триумвиры будут воевать друг с другом.

Развратник, бабник, гуляка и мот – это Марк Антоний в жизни. Талантливый полководец, смелый и удачливый, – на войне. После убийства Цезаря бежал и заперся и себя в доме. Никогда он не был упорным мстителем – скорее, он думал о себе и возможности сохранить власть. Ведь в 44 году до н.э. Марк Антоний был консулом на пару с Цезарем, но остался один. После убийства вместе с Лепидом вел переговоры с убийцами Цезаря. И даже удалось достигнуть компромисса: все решения Цезаря остаются в силе, убийц порицают, но не казнят, не изгоняют. Напротив, они получают в управление провинции. Брут – Македонию, Кассий – Сирию. Дело в том, что сенат с удовольствием объявил бы Цезаря тираном. Да вот незадача: большинство сенаторов получили назначения из рук тирана. А раз так, то все его решения незаконны. На такую жертву ради республики сенаторы пойти не могли. Брут был на весь Рим всего один.

Однако после похорон Цезаря и погромов Кассий и Брут поспешили убраться из Рима. Но далее этих беспорядков дело не пошло: Марк Антоний стал единовластным правителем в Риме. Остальное его пока не волновало. Но тут как назло явился Октавиан, по завещанию ставший сыном Юлия Цезаря, и стал требовать деньги покойного, чтобы раздать, как обещал Цезарь, народу. Марк Антоний вел себя с «мальчишкой» Октавианом нагло. Деньги он попросту присвоил, заявив, что всё золото якобы у него, консула, забрали сенаторы. Октавиан продал земли и дома и из своих средствроздал обещанные по завещанию Цезаря деньги. Тем самым он завоевал симпатии плебса. Его желание отомстить за Цезаря привлекло на его сторону ветеранов.

После поражения близ Мутины Антоний бежал к Лепиду в Нарбоннскую Галлию.

У Цицерона появилась безумная мысль: помирить Октавиана и Брута. Но этого союза не хотели ни Брут, ни Октавиан.

«Но лучше не быть, нежели быть с его согласия», – заявил Марк Юний Брут.

Мысль, как видим, популярная среди республиканцев.

Но поддержка Цицерона Октавиану не особенно была нужна: наследник Цезаря повел на Рим восемь легионов, прекрасную конницу и вспомогательные войска. Мысль оказать Октавиану сопротивление быстро умирла. Октавиана избрали консулом. После этого новый Цезарь помирился с Лепидом и Марком Антонием и они образовывали Второй триумвират. Триумвиры вошли в Город, каждый с преторской когортой и одним легионом. В Риме началась кровавая баня.

«Республика мертва, труп ее смердит так же, как отрубленные головы, выставленные на форуме», – пишет Лев Остерман. Да, республика умерла. Но источник смрада – не ее останки. Этот смрад исходит от тирании, из ее жадной глотки, как из волчьей пасти, всегда воняет гниющим мясом.

Итак, Рим усмирен, остались Брут и Кассий.

Против них отправились в дружный поход Антоний и Октавиан. Брут покинул Македонию и соединился с Кассием в Азии (у города Смирна). У них набралось 17 легионов и 15000 конницы. Брут приказал построить флот и блокировать войска Октавиана. Для пополнения своей казны Кассий ограбил Родос: заставил всех жителей отдать золото и серебро – всего набралось 8 000 талантов. Плюс еще со всей общины он потребовал 500 талантов. Брут же скромно собрал с ликийцев 150 талантов.

Однако и Бруту не удалось избежать крови. Жители ликийского города Ксанф ни за что не хотели сдаваться римлянам и предпочти покончить жизнь самоубийством и сжечь город. Напрасно Брут пытался помешать им – почти все жители Ксанфа погибли. Так что в следующий раз Бруту пришлось проявлять больше такта, собирая с ликийских городов контрибуцию.

После этого сытые и при деньгах защитники республики отправились в Македонию. Противники сошлись при Филиппах. Войсками триумвиров командовал Марк Антоний, Октавиан по своему обыкновению болел.

В Первой битве при Филиппах войска Брута разбили фланг Октавиана, был взят и его лагерь. Сам Октавиан бежал и его нигде не могли найти, Антоний прятался в болоте. Кассий, видя, что Брут пошел в атаку, сам слишком медлил. Зато войска Антония оттеснили войска Кассия и захватили его лагерь. Из-за отсутствия связи и слаженности отдельных частей войск, Кассий решил, что битва проиграна, и покончил с собой. Тогда как исход сражения был неопределенным, потери триумвиров были в два раза больше, чем у Брута и Кассия. После сражения и самоубийства Кассия Брут со своими войсками заперся в лагеря, взять который Антоний не смог. Продовольствие у триумвиров было на исходе, солдаты голодали. В то время как Брут ни в чем не терпел нужды. Время работало на него. Но его солдатам надоело сидеть взаперти, и они требовали сражения. К сожалению, Брут не знал, что его флот одержал победу над кораблями триумвиров, иначе бы он ни за что не вышел из лагеря. Но войско Брута было слишком ненадежно, чтобы испытывать его долгой осадой.Брут пообещал отдать в случае победы своим солдатам два города на разграбление. Жест скорее отчаяния, чем жестокости – он уже и не знал, чем привлечь и укрепить дух своих сторонников. Вряд ли его солдаты были убежденными республиканцами. Вторая битва по сценарию напоминала первую. Опять Брут пошел в атаку, и опять опрокинул фланг противника, но при этом второй фланг растягивался все больше, вскоре центр был прорван, войска триумвиров ударили Бруту в тыл. Сын Катона Марк, выкрикивая свое имя и имя своего отца, дрался до последнего, пока не погиб. Брут, проиграв сражение, бежал. Решив, что все уже потеряно точно, Брут покончил с собой, бросившись на меч. Уцелевшие солдаты Брута сдались и влились в войска триумвиров. Те, кого Октавиан и Антоний посчитали опасными, заплатили жизнями.

Жена Брута Порция, дочь Катона Младшего, покончила с собой после смерти мужа.

Накануне проскрипций

«… в Риме происходили многочисленные чудеса и знамения. Собаки выли все зараз, словно волки, – зловещее предзнаменование, волки – необычайное в городе животное – бегали по форуму. Вол стал издавать человеческие звуки; новорожденный ребенок начал говорить. Из статуй богов одни покрылись потом, другие – кровавым потом».[2]

[1] Перевод М. Зенкевича.

[2] Аппиан. «Гражданские войны». Кн. 4

Часть 3. Глава 10

Марк Антоний. Триумвират или кровавый пот богов

«Проскрипции формулированы были так: “Марк Лепид, Марк Антоний и Октавий Цезарь, избранные для устройства и приведения в порядок государства, постановляют следующее:…

Итак, в добрый час. Никто не должен давать приют у себя, скрывать, отправлять в другое место или давать себя подкупать деньгами; всякого, кто будет изобличен в том, что он спас или оказал помощь или только знал об этом, мы, не принимая во внимание никаких отговорок и просьб о прощении, включаем в проскрипционные списки. Головы убитых пусть приносят к нам за вознаграждение в 25 аттических драхм за каждую, если приносящий свободнорожденный, если же раб, то получит свободу, 10 тысяч аттических драхм и гражданские права своего господина. Те же награды назначаются и доносчикам. Никто из получающих награды не будет вноситься в наши записи, и его имя останется неизвестным».

Аппиан. Гражданские войны. 4. 8, 11.

Антоний, в юности красавец, любитель женщин и мот, хвастун и балагур, был любим солдатами и в армии Цезаря считался вторым человеком в государстве. В битве при Фарсале он командовал левым флангом. Будучи незаменимым помощником Цезаря на войне, в гражданских делах от него были одни неприятности. Цезарь оставил его в Риме в столь сложное время, а Марк проматывал деньги на пьянках, по ночам веселился, днем либо спал, либо ходил сам не свой после очередной попойки. Пока Цезарь воевал, Рим наблюдал, как Антоний развлекается и сорит деньгами. Именно Антоний устроил во время празднования Луперкалий провокацию с диадемой, которую при собравшемся народе преподнес Цезарю. Цезарь от диадемы отказался. Но поступок Антония вызвал всеобщее недовольство. Возможно, именно этот эпизод послужил толчком к убийству диктатора. Рим уже готов был смириться с властью одного, тем более такого, как Цезарь. Но лицезреть символы царской власти? Нет, увольте! Ведь символы раздражают порой куда больше, чем суть. После гибели Юлия Цезаря Антоний бежал из курии и отсиживался дома. Но быстро сообразил, что он отныне – единовластный правитель Рима: раз консул Цезарь убит, консул Антоний может делать все, что ему угодно. А угодно ему было присвоить наследство Цезаря и распоряжаться от его имени, так как вдова Цезаря Кальпурния отдала консулу Антонию все бумаги покойного и все его деньги. Октавиана Антоний не желал принимать в расчет. Зато Октавиан не желал уступать власть Антонию. Первую схватку выиграл Октавиан. Но враждовали они недолго, уже в ноябре 43 года до н.э. был создан Второй триумвират, а далее настал час проскрипций.

По всей стране прокатилась эпидемия убийств.

«Отсекали головы, чтобы их можно было представить для получения награды, происходили позорные попытки к бегству, переодевания из прежних пышных одежд в непристойные. Одни спускались в колодцы, другие – в клоаки для стока нечистот, третьи – в полные копоти дымовые трубы под кровлею; некоторые сидели в глубочайшем молчании под сваленными в кучу черепицами крыши. Боялись не меньше, чем убийц, одни – жен и детей, враждебно к ним настроенных, другие – вольноотпущенников и рабов, третьи – своих должников или соседей, жаждущих получить поместья”[1].

Первым из проскрибированных погиб народный трибун Сальвий. Его убили прямо во время пира, стащили с ложа за волосы, отрубили голову, а тело бросили. Гости, которым велено было не двигаться, так и возлежали за столом вместе с обезглавленным телом хозяина.

Потом настал черед преторов, пропреторов и проконсулов…

Был убит не только Цицерон, но и его брат Квинт вместе с сыном.

Самнит Стаций, принятый в сенат на 80-м году жизни, угодил в проскрипционные списки из-за своего богатства. Узнав об этом, он отдал свой дом на разграбление рабам и народу, и сам выкидывал из окон вещи. Потом он заперся в пустом доме и поджег его. Дом сгорел вместе с хозяином и соседними постройками. Были такие, кто оказывал сопротивление и, собрав вокруг себя других приговоренных к смерти, с боем вырывались из Рима. Бывало, человека прятал от убийц его раб, а выдавала преследователям родная жена. Был случай, когда раб отправился нанимать корабль, а вернувшись, увидел, что центурион убил его господина. Тогда раб прикончил убийцу. Многие скрывались за городом у преданных людей, но, не выдержав напряжения, либо сдавались, либо кончали жизнь самоубийством.

Вот юноша только что надел мужскую тогу и шел с друзьями и в сопровождении рабов в храм совершить жертвоприношения. И тут он узнал, что его имя внесено в проскрипционные списки. Друзья и рабы мгновенно разбежались. Мальчик кинулся домой, ища защиты у матери. Но мать испугалась и заперла перед ним дверь. Тогда он ушел из дома, попал к какому-то проходимцу, который заставил его работать в поле, снова бежал и все же был убит…

Некто Руф имел шикарный дом по соседству с Фульвией, женой Марка Антония, а в прошлом женой Клодия. Она мечтала завладеть этим домом, но Руф ни за что не желал его продавать. Теперь же, перепугавшись, он преподнес дом Фульвии в подарок. Но все равно был внесен в проскрипционные списки. Его голову принесли Антонию, а триумвир отослал ее жене в подарок. Отрубленную голову прежнего владельца выставили перед новоприобретенным домом.

Однако не всегда подлость торжествовала. Прежде всего Секст Помпей, в это время укрепившийся в Сицилии, отправил к берегам Италии корабли и велел им курсировать вдоль берегов, чтобы подбирать беглецов, бегущих из Рима. Секст Помпей обещал двойную награду тем, кто спасет проскрибированных. И многие, кому удавалось бежать, нашли спасение именно на Сицилии. Были удивительные случаи преданности. Жены спасали мужей, сыновья – отцов, был случай, когда жители города защищали с оружием в руках жизнь своего согражданина, помня, сколько добра он сделал для своих соседей. И никто из сограждан не позарился на его богатство. Вольноотпущенник прятал в железном ящике-сейфе своего бывшего хозяина, а ночью приносил ему еду и питье.

После разгрома Кассия и Брута триумвиры должны были наградить своих солдат за преданность. В Италии ветеранам была обещана земля в 18 богатых италийских городах. Октавиан отбыл в Италию, Антоний – сначала в Афины, потом – в Азию. Восток привлекал его своими богатствами. Здесь он вдоволь повеселился. Когда он въезжал в Эфес, впереди шли женщины, одетые вакханками, мужчины и мальчики, наряженные панами и сатирами, весь город был украшен плющом, звучали свирели и флейты, Антония величали Дионисом. Но сам он хотел, чтобы в нем видели Геракла.

Города, которые поддержали Брута и Кассия, обкладывались грабительской данью. Антоний сумел выколотить из Азии 1200 миллионов денариев. Удовлетворив первый приступ денежного голода, триумвир вызвал для отчета к себе царицу Клеопатру в Киликию. Она явилась. С этой минуты Марк Антоний уже не принадлежал себе. Уже в античности эта встреча обросла легендами, ее в подробностях (не лишенных преувеличений) описал Плутарх. О щедрости египетской царицы рассказал Сократ Родосский.

«Антоний явился в Азию как Новый Дионис, бог, покоряющий и дарующий бессмертие. Клеопатра, в свою очередь, явилась в Тарс как Афродита-Венера, окруженная свитой, – богиня любви, покровительница природы, Мать Вселенной. Встреча с Антонием, которую царица подготовила и провела с большим искусством, конечно, не была браком в земном смысле, но должна была стать отражением священного брака двух великих божеств…»[2].

А тем временем Октавиан отбирал землю у граждан Италии инаграждал своих ветеранов. Но того, что им давали, казалось солдатам мало, они захватывали лучшие земли самовольно. Они получали не только землю, но и дома, инвентарь, рабов. Бывшие хозяева уходили, куда глаза глядят. Тех, кто пытался оказать сопротивление – убивали. Все революции происходят по одному сценарию. Среди пострадавших был и молодой Вергилий, будущий автор знаменитой «Энеиды».

Ветераны, которых не успели наделить землей, ожидали своей очереди в Риме и занимались грабежом. Мастерские закрылись. Никто не работал. Казна опустела, Октавиану пришлось вводить новые налоги. Ограбленные по милости нового Цезаря люди бежали в Рим, ища справедливости. Горожане им сочувствовали. В конце концов, в Риме вспыхнул бунт, но ветераны без труда разогнали толпу, было много убитых, а солдаты кинулись грабить Город. Казалось, спокойствие не наступит никогда.

В довершение всего в самой Италии вспыхнула новая распря, так называемая Перузинская война. Главными возмутителями были брат Марка Антония Луций Антоний и жена Марка Фульвия. Фульвия – женщина в своем роде замечательная. Она перебиралась из постели одного буйного римского политика в постель другого. Клодий, Курион и, наконец, Марк Антоний…Эту женщину не интересовали прядение или домашние дела. Она интересовалась политическими интригами и желала, по словам Плутарха «править управляющими и командовать командующими».

Восставших разгромил Марк Випсаний Агриппа, этот верный служака Августа. На нем, как на послушном муле, въедет Октавиан на вершину власти. Фульвия бежала, но вскоре умерла, так что конфликт разрешился сам собой. Антоний встретился с Октавианом в конце 40-го года до н.э. в Брундизии, они примирились и поделили между собой мир.Восток – Антонию. Италия, Галлия, Испания – Октавиану. Африку, так и быть, отдали Лепиду. Союз должен быть укреплен браком: Марк Антоний женился на сестре Октавиана – Октавии. Казалось, этот брак получился удачным, и Марк Антоний забыл царицу Клеопатру. Но только до новой встречи.

Поскольку Секст Помпей с помощью своего флота препятствовал подвозу продовольствия, Октавиан и Антоний заключили договор с молодым Помпеем (39 год до н.э.) Договор этот никогда не соблюдался, и вскоре Октавиан решил расправиться с Секстом Помпеем, даже сам попытал военное счастье, но потерпел поражение. Антоний помог Октавиану кораблями. Марк Антоний никогда не обладал хитростью: так по соглашению с Октавианом Антоний должен был передать новоявленному Цезарю 120 кораблей, чтобы компенсировать потери в войне с Секстом Помпеем. Взамен Октавиан обещал Антонию 20 тысяч воинов (четыре легиона). Антоний корабли передал, а наследник Цезаря легионы – нет. Потом, после победы над Помпеем, он вернул оставшиеся корабли Антонию и вместе с ними 2000 (!) воинов.

Но поначалу корабли Антония не помогли. Опять – новое поражение. Наконец, когда флот перешел под командование Агриппы, Секст Помпей был разгромлен, бежал в Азию, где и погиб. Чтобы навести в разоренной Италии порядок, Октавиан начал заигрывать с сенатом, восстановил часть магистратур и старательно изображал из себя роль защитника республики. В ответ сенат даровал ему трибунскую неприкосновенность. Тем временем Марк Антоний оставил жену свою Октавию и вновь сошелся с царицей Клеопатрой в Александрии, здесь с размахом истинно восточного владыки раздаривал царства направо и налево.

Не будем рассуждать – как и почему – но Марк Антоний умудрился потерять все. Октавиан нашел повод к войне с Антонием. Не беда, что не было денег в казне: он платил солдатам векселями – звонкое золото появится, когда удастся захватить несметные сокровища Египта.

Судьбы Египта и Рима, Октавиана, Антония и Клеопатры решились в битве при Акции. Морское сражение выиграл Агриппа, а лавры, как всегда, достались Октавиану. Дальнейшее сопротивление оказалось невозможным не из-за потерь в битве у мыса Акций, а из-за перманентных измен командиров и перехода сторонников Антония в лагерь Октавиана.

Марк Антоний и Клеопатра пировали и слали послов к Октавиану, пытаясь договориться. Но о чем говорить? После поражения в битве при Акции за Марка Антония никто не хотел воевать. Октавиан стал заранее победителем. Не желая сдаваться в плен, Антоний покончил с собой. Клеопатра еще пыталась выторговать кое-что для себя. Но, проведав, что Октавиан планирует провести ее в цепях по улицам Рима во время своего триумфа, царица покончила с собой. Октавиан казнил сына Клеопатры и Юлия Цезаря – Цезариона, а также старшего сына Марка Антония от Фульфии и справил три триумфа.

Детей Клеопатры взяла к себе в дом Октавия.

Египет стал отныне личным владением Октавиана, а затем – всех императоров Рима.

А если бы победил Марк Антоний…

«Битва при Акции заложила основы трехсотлетнего господства Запада. В случае иного исхода сложилось бы партнерство между римским населением империи, вождем которого был бы Антоний, ставший верховным правителем, и ее эллинизированным населением, которое представляла бы царица Клеопатра»[3].

[1] Аппиан. «Гражданские войны». Кн. 4

[2] Майкл Грант. «Клеопатра».

[3] Майкл Грант. «Клеопатра».

Часть 4. Принципат. Глава 1

Август. Сотворение кентавра

Гай Октавий

Гай Юлий Цезарь Октавиан – после усыновления.

Император Цезарь Август (с 27 года до н.э.)

31 г. до н.э. – 14 г. н.э.

Первый римский принцепс

Он оставлял после себя гибридное правительство, дать определение которому было бы трудно самому тонкому политику: это была испорченная республика, недоношенная монархия, выродившаяся аристократия, бессильная демократия.

Г. Ферреро

Юноша отнюдь не знатного происхождения из семьи всадников из города Велитры сделал головокружительную карьеру. Его мать Атия была племянницей Юлия Цезаря, и это родство сыграло решающую роль в карьере Гая Октавия. Когда Юлий Цезарь был убит, Октавий узнал, что Цезарь сделал его своим наследником и посмертно усыновил. Октавия никто не принимал всерьез – болтается тут какой-то мальчишка под ногами. Марк Антоний, бывший в тот момент консулом, не пожелал отдать наследнику деньги и документы Цезаря. Однако Октавий сумел отыскать средства, чтобы раздать народу суммы, завещанные Цезарем. А затем он добился места в сенате (хотя юноше не было еще и двадцати) и звания пропретора. Тут как нельзя кстати Марк Антоний потерпел поражение в битве при Мутине, оба консула погибли (возможно не без помощи Октавия, как намекают древние авторы), и юный Гай Октавий (или отныне новый Гай Юлий Цезарь) сделался консулом. Его родовое имя Октавий изменилось и стало звучать как «Октавиан». При жизни его никто так не именовал. Все называли его Гай Юлий Цезарь, но, чтобы не путать его с тем, подлинным Гаем Юлием, мы будем называть его Октавианом, а затем Августом.

Далее следовал триумвират, борьба с Брутом и Кассием, а так же с Секстом Помпеем, на сестре Скрибонии которого Октавиан был женат, но развелся, как только изменилась политическая обстановка. Семейная жизнь Октавиана характеризует его как человека лучше всего. Первым браком он был женат на Скрибонии, которая родила ему дочь. А вторая его жена Ливия была сначала замужем за Тиберием Клавдием Нероном. Поначалу Тиберий Клавдий был противником Октавиана, но потом понял, что Октавиан все равно победит, и, воспользовавшись всеобщей амнистией 39 г. до н.э. решил вернуться в Италию. Ливия к тому времени родила ему сына Тиберия (будущего императора) и была беременна во второй раз. Октавиан, встретив Ливию, тут же решил на ней жениться. Он потребовал от Нерона дать ей развод, а сам развелся со своей женой в тот же день, как родилась его дочь Юлия. Октавиан и Ливия поженились через три дня после рождения ее второго сына Друза. Что касается бывшего мужа Ливии, то он вскоре скончался при «невыясненных обстоятельствах».

Разделавшись с врагами, Октавиан занялся бывшими союзниками. Лепид отправился в изгнание, ну а о судьбе Марка Антония рассказано в предыдущей главе. Чтобы никто не мог покуситься на его единоличную власть, он приказал убить сына Цезаря и Клеопатры Цезариона.

Расправился он и с бывшими воинами Секста Помпея. Среди них было много беглых рабов. Сначала их разместили в различных областях. Затем по приказу, который военачальники вскрыли в один и тот же день, все беглые рабы были отправлены в Италию и Рим, и там возвращены хозяевам. Шесть тысяч, хозяев которых не смогли отыскать, убили.

В 33 г. до н.э. Агриппа занял должность эдила. От Октавиана за преданную службу он получил огромные поместья на Сицилии. Теперь настал его черед уже на мирном поприще услужить своему благодетелю: доходы от дарованных поместий Агриппа истратил на общественные здания, ремонт улиц, очистку клоак и устройство игр, выстроил общественные бани. Бесплатно раздавали соль и масло, в театрах разбрасывали тессеры – на них можно было получить продукты и одежду.

Скорее, граждане, забудьте ужасы гражданской войны, теперь вы будете счастливы как никогда! И хотя впереди была еще война с Марком Антонием, но все уже жили ожиданием мира.

Вслед за кровавыми гражданскими войнами наступил период продолжительного спокойствия. Октавиан установил авторитарную власть под вывеской «Новая республика». В Риме по-прежнему существовал сенат, для вида поддерживая республиканские традиции. На самом деле сенат мало что мог решить, а Народное собрание вообще превратилось в фикцию.

Пробыв с 31 по 23 гг. до н.э. консулом, Октавиан оставил эту должность, сохранив звание народного трибуна, которую получил в 36 году до н.э., а так же прибавил к трибунской проконсульскую власть. В 29-28 гг. до н.э. он составил новый список сенаторов, и в этом списке его имя стояло первым. Отсюда и титул Октавиана и всех последующих правителей Рима: принцепс – первый в сенате. Всего лишь – первый… Остальные – никакие. Но неважно, какие титулы носил Октавиан: отныне он сделался единоличным правителем Рима. И помешать ему уже никто не мог. Юридически огромную власть принцепсу давала скромная должность трибуна. Августу принадлежит честь создания политического кентавра. От республики остались одни копыта. Что еще нужно? Все видят знакомые следы в формулировках и титулатуре и кричат: «Республика жива!»

Да и крикунов заметно поубавилось.

«Наиболее непримиримые пали в сражениях и от проскрипций», – пишет Тацит.

Зато мгновенно расплодились подхалимы.

16 января 27 года до н.э. Октавиан принял имя Августа. Теперь он именуется Император Цезарь Август. Титул «император» (командующий) становится личным именем правителя. Прозвище рода Юлиев «Цезарь» превратилось в родовое имя. А прозвище «Август» «обозначало, по-видимому, “умножителя” (благ), т.е. податель всеобщего благополучия»[1].

Но при этом продолжает изображать человека, который имеет не более власти, нежели его «коллеги по должности».

При этом он заявляет: «В шестое и седьмое консульство, после того как Гражданские войны я погасил, с общего согласия став верховным властелином, государство из своей власти я на усмотрение сената и римского народа передал»[2].

Когда-то плебеи дрались за свои права с патрициями. Теперь народу сделалось все равно, кто решает их судьбу. Исчезла элита, бунтарей перебили. Главное, что бесплатно раздают масло и соль.

Что все республиканские институты стали фикцией, доказывает история, приключившаяся в 19 году до н.э. Когда на вакантную должность консула стали претендовать два кандидата, борьба развернулась нешуточная, дошло, как в недавние времена, до уличных стычек. Августа в то время не было в Риме. Он вернулся, въехал в Город ночью, угодного кандидата утвердил в должности, а неугодного – заключил в тюрьму, где тот и умер. Так очень просто и «красиво» навел он порядок. Отныне на должности могли претендовать лишь преданные Августу люди.

В своих «Деяниях», текст которых был вырезан на медных досках, установленных на форуме, престарелый Август сообщал, что его внуков Гая и Луция «сенат и римский народ по достижении ими пятнадцати лет объявил в мою честь консулами, чтобы они вступили в эту должность через пять лет». Сами эти бронзовые таблицы не сохранились – бронзу после падения Западной империи обычно отправляли в переплавку. Но сохранились копии, сделанные в провинциях и помещенные в храмах, посвященных божественному Августу. В итоге текст удалось восстановить большую часть текста.

Вот так теперь получают высшую магистратуру в «республике».

С 13 г. до н.э. решения Августа, принятые совместно его пасынком Тиберием

(или с кем-нибудь другим), приравнивались к постановлению сената. В 12 г. до н.э. после смерти Лепида Август сделался великим понтификом. В 5 и 2 гг. до н.э. он снова был консулом. Всего он занимал эту должность 13 раз. Отныне народ мог выражать свое мнение только в театре, когда при появлении принцепса люди начинали свистеть, если цены на хлеб были слишком высоки. Вообще в театрах римляне всегда выражали свое мнение открыто, и буйство нередко заканчивалось драками, как на наших стадионах дерутся болельщики. Если учесть, что римские театры размерами были похожи на современные стадионы, то такое сравнение покажется еще более закономерным.

Мир Августа – благостный, тихий. Закрылись наконец ворота храма Двуликого Януса. И можно славить правителя и благодарить за то, что он живет так долго. Ибо неизвестно, что станется после его смерти.

Август провел реформы армии, службы безопасности и финансовой системы.

Он поделил провинции: часть провинций стали императорскими – обычно в них стояли войска, часть – сенаторскими. Сенат по-прежнему мог назначать туда наместников (проконсулов или пропреторов). Императорскими провинциями управляли наместники-легаты в ранге пропреторов, Август сам их назначал, и подчинялись они только ему. Громадные доходы от этих провинций поступали в личную казну императора, таким образом казна государства и личные финансы правителя стали единым целым. К тому же в его непосредственном управлении находился Египет, которым, кстати, управлял наместник из всаднического сословия – скромный правитель не подпускал к Египту никого из сенаторов. Так что деньги у Августа, хлеб – тоже у него, армия – опять же у него. Октавиан контролировал все назначения на высшие должности и издавал законы. Не было конституции, которая определяла бы круг его обязанностей и прав. Каждое из его полномочий вручалось лично Августу. Кое-что осталось сенату – эта сильно опустевшая кормушка заставит многих почти искренне утверждать, что Цезарь Август восстановил республику, как будто республика – всего лишь возможность получить свою долю пирога.

Появилась еще одна «цацка» для любителей вывесок. Город отныне разделен на районы и кварталы, и кварталами ведают выборные от населения каждого квартала. Так что поклонники демократии могут немножко поиграть в свои любимые игры на уровне

местного самоуправления.

Для водворения порядка в Городе тоже сделано немало: появилась ночная стража – так называемые «неспящие», или вигилы, в их функции входила охрана Города по ночам и борьба с пожарами. За порядком в Риме следили три городские когорты – аналог современной полиции. Август сформировал девять преторианских когорт. Три когорты, которые являлись императорской гвардией, постоянно пребывали в Риме. Так что с анархией в Городе теперь стало, кому бороться.

Появляются новые должности: префект аноны (снабжения), префект Египта… и т.д. Постепенно должностей будет все больше и больше. Бюрократическая система будет потихоньку расти.

Август создал совет, в состав которого вошли консулы, по одному представителю от других магистратов и 15 сенаторов, сменяющих друг друга. Фактически этот совет обсуждал все проблемы и решал все дела. Но последнее слово оставалось за Августом.

В течение правления Октавиана все части нового механизма функционируют как будто неплохо. Век Августа – время расцвета литературы и искусства. В годы его правления живут и творят Гораций, Вергилий и Овидий. Тит Ливий пишет свою знаменитую «Историю Рима»… Правда, Овидия сослали на берега Дуная. За что – неизвестно.

Но первые тревожные звоночки уже звенят: удаляется от дел Азиний Поллион, справивший триумф в 39 году. Отныне он хочет заниматься лишь литературой и историей.Политическая карьера его не интересует. Римский всадник отрубает пальцы сыновьям, чтобы тех не забрали в армию. Вергилий хочет перед смертью сжечь свою «Энеиду». Да и Тит Ливий написал не совсем то, что хотел Август: принцепс назвал историка «помпеянцем».

Пройдут годы, и всеобщая апатия охватит Рим. А пока многим кажется, что взошло яркое солнце. Рим в восхищении.

Август заявлял:

«Итак, да будет мне дано установить государство на его основе целым и незыблемым, дабы я, пожиная желанные плоды этого свершения, почитался творцом лучшего государственного устройства и при кончине унес бы с собой надежду, что заложенные мною основания останутся не поколебленными»[3].

«…Реальное положение Октавиана Августа в Римском государстве носило сугубо личностный характер, и механизм передачи власти не был разработан. Когда сразу после сражения при Акции он получил особые полномочия, Августу стоило большого труда довести до общественного сознания, что эти полномочия он получил из рук сената и, по сути дела, на ограниченное время. После его смерти сенат, опять же теоретически, мог действовать по своему усмотрению и передать надлежащие полномочия самому достойному преемнику. В действительности все, разумеется, происходило совсем иначе. Август обосновывал свои притязания на власть тем, что он является сыном Цезаря, и его естественным стремлением было бы передать власть своим наследникам, сохранив ее тем самым в роду Юлиев»[4].

Лучшим устройством принципат не стал. Сама его двойственность несла зерна будущего раздора. Сенат, даже в таком уродливом виде казался императорам все еще опасным, вызывая у принцепсов постоянный страх, а власть новых правителей не была строго определена и регламентирована. Почему Август правит Римом? Якобы, он лучший. Его как бы выбирали и он как бы основал династию… Главное: нет системы безопасной передачи власти от одного принцепса к другому. В законодательстве по этому поводу ничего не сказано. Да и некому уже следить за соблюдением закона. «Законы пишутся для бодрствующих», а в Риме теперь все уснули. Отныне в государстве только одна власть – армия. Армия же знает единственный закон – закон силы. Опасаясь заикнуться о тождественности власти принцепса царской власти, Август не мог точно оговорить, что власть будет передаваться по наследству. Хотя было ясно, что доступ к высшему империю теперь получат только те, кто находится ближе всего к правителю.

Всем, кто заводит разговоры о замене выборной системы на назначенческую, предполагая, что высшая власть будет передаваться «как-то так», сама собой, по решению тех, кто находится наверху, стоит перечитать историю римских принцепсов, чье правление стало перманентной кровавой драмой, а многих из них постоянный страх потерять власть превратил в кровавых тиранов.

Как политик и правитель – Август типичный прагматик. Ради достижения власти он мог быть чудовищно жесток. Но это жестокость расчетливого бездушного дельца, а не садиста. Отпадет надобность в жестокости, и он будет всего лишь жестким, а порой и снисходительным. Кому-то он покажется милостивым, даже справедливым. Но все равно останется бездушным.

Что касается армии, то войска он держал в жесткой узде, полководцы, не дрогнув, проводили децимацию. Любимый легион Цезаря – Десятый – Август приказал распустись. Но Август не стремился к новым завоеваниям, а после катастрофы в Тевтобургском лесу, когда германцы истребили три легиона, и вовсе отказался от расширения границ империи.

В гражданской жизни он заботился о возрождении религии, об утверждении нравственности в семейной жизни, издал законы о прелюбодеянии, всячески поощрял браки среди римских граждан и рождение детей. Но трудно заботиться о нравственности человеку, который отнял у другого беременную жену.

У Августа была только одна дочь Юлия (от Ливии он не имел детей и, возможно, она, имея собственные планы на счет Тиберия, предприняла для этого меры). Юлия была замужем за Марцеллом, а потом за Агриппой, талантливым флотоводцем Августа, которому принцепс во многом был обязан своими победами. От Агриппы у Юлии было пятеро детей – две дочери и три сына. После смерти Агриппы Август заставил сына Ливии Тиберия развестись с любимой женой Випсанией Агриппиной (дочерью Агриппы от брака с Помпонией) и жениться на Юлии. Випсанию Тиберий искренне любил, и тосковал по ней после развода. Однако твердо сказать «нет» Августу и матери он не смог. «Один только раз случилось ему ее встретить, он проводил ее таким взглядом, долгим и полным слез, что были приняты меры, чтобы она больше никогда не попадалась ему на глаза», – пишет Светоний. Тиберий новую жену вскоре возненавидел, особенно после того как их маленький сын умер в младенчестве. Она платила мужу тем же. Все были к Тиберию несправедливы – его лишили любимой жены, Август приблизил к себе внуков, явно желая передать власть юношам. И Тиберий решил удалиться на остров Родос, несмотря на нежелание Августа его отпускать, предоставив Юлии развлекаться в Риме, пока ее похождения не сделались достоянием гласности, и отец не отправил ее в ссылку. В ссылке она провела 16 лет, в ссылке и скончалась в 14 году. Тиберий, видя, что после его добровольного изгнания никто не спешит его звать назад и восхищаться его заслугами, решил вернуться сам. Но ему было отказано, и теперь он должен был оставаться на Родосе уже против воли. Ему пришлось вымаливать разрешение вернуться – еще одно унижение! Август усыновил своих внуков Гая и Луция, но Луций умер в 2 году н.э., а Гай в 4-м скончался от раны, причем Тацит явно намекает на мачеху Ливию. И уже открыто говорит, что именно по ее наущению был сослан на остров Планацию последний внук Августа Агриппа Постум, буйный и дерзкий юноша, не замеченный,однако в каких-либо преступлениях. Открывался путь к власти Тиберию, старшему сыну Ливии. «Изгнанник» вернулся с Родоса, Август усыновил Тиберия и приказал тому усыновить племянника Германика – сына Друза.

Вся семейная жизнь Августа насквозь пронизана фальшью. Он воспитывал дочь в строгости, заставлял прясть шерсть, а выросла вместо целомудренной матроны беспутная стерва. Все близкие ему люди глубоко несчастны: дочь, пасынок, единственный оставшийся в живых внук. Одна Ливия торжествует, уже видя в мечтах своего любимца Тиберия принцепсом…

Незадолго до смерти Август в сопровождении только Фабия Максима отплыл на Планацию, чтобы повидаться с Агриппой. Произошло примирение между стариком и юношей. Но Фабий Максим имел неосторожность разболтать эту тайну своей жене Марции, а та – ох уж эти женщины – поведала обо всем Ливии. Тут же Фабий скончался, и смерть его была отнюдь не естественной, а вдова Марция рыдала на похоронах и кричала, что стала причиной мужниной смерти.

Когда Август заболел, Ливия срочно вызвала Тиберия, который находился в Иллирии. Вокруг дома Августа (престарелый правитель находился тогда в городе Ноле) Ливия приказала выставить караул, и сообщить, что Август вот-вот поправится. Как только Тиберий прибыл, тут же объявили, что Август скончался. Помогла ему Ливия отправиться за Ахерон, или он умер сам, а она лишь скрывала до прибытия Тиберия факт смерти супруга, остается неизвестным.

Роберт Грейвз изобразил в своем романе «Я, Клавдий» Ливию монстром, рядом с которым леди Макбет – святая, и уверенно говорит, что «да», Ливия помогла Августу умереть. Но историки не могут дать однозначного ответа…

Храм Юпитера Громовержца

Небольшой мраморный храм Юпитера Громовержца был построен на Капитолии в 22 году до н.э. Ночью в дороге молния ударила прямо перед носилками Августа и убила раба, освещавшего путь. Август дал обет построить храм за избавление от опасности.

Загадка Августа

Главный вопрос правления Августа – как ему удавалось столько лет сохранять власть, не прибегая при этом к кровавым репрессиям после победы над Марком Антонием и установления своей единоличной власти в Риме. Еще совсем недавно республика была божеством римского общества, за нее умирали и убивали. Еще недавно бушевали гражданские войны, еще не забыты имена тех, кого казнили лишь за одно желание царской власти. Или просто за обвинение в таком желании… И вот один человек правит Римом год за годом, постепенно сосредотачивая в своих руках все больше власти, и никто не пытается его убить, никто не устраивает заговоров. Только единицы скромно удаляются из Города. В чем причина такой перемены? Мэри Бирд посвятила немало слов Августу, но не нашла ответа на этот вопрос.

«Август, как подчеркивал еще античный историк Тацит, был человеком холодным и беспощадным, и без этих качеств он не смог бы ни добиться своих неслыханных успехов, ни провести радикальные преобразования за свое сорокапятилетнее царствование», –пишет Майкл Грант[5].

Но есть еще одно оружие, которым Август владел мастерски, – это лицемерие и ложь. Он обманывал Цицерона и Марка Антония, сенаторов и римский плебс. Август лгал, что восстановил республику, лгал, что исполняет обязанности народного трибуна, лгал, что сенат сохранил власть, лгал, что не пытался установить монархию. И так далее, так далее, так далее. Ядовитой паутиной лжи он буквально спеленал подчиненное ему общество, породив покорность и безразличие. С таким же безразличием отнесутся немцы в мае 1940 года к захвату нейтральных стран Германией[6]. Ложь – великая сила в сочетании с умелой пропагандой.

[1] И.Ш. Шифман. «Цезарь Август»

[2] «Деяния божественного Августа».

[3] Светоний. «Божественный Август».

[4] Энтони А. Баррет. «Калигула».

[5] Майкл Грант. «Клеопатра».

[6] См. Уильям Ширер. «Берлинский дневник». «Странным выглядит безразличие людей перед лицом этого решительного поворота в войне. (…) …я не мог найти ни одного немца, который действительно верит объяснениям Гитлера, будто тот вошел в нейтральные страны, территориальную целостность которых он гарантировал, чтобы воспрепятствовать аналогичному шагу, якобы планируемому союзниками». Ширер утверждает, что многие этот шаг поддерживали. А раз поддержали, значит, вскоре и поверили словам своего фюрера.

Часть 4. Глава 2

Тиберий. Страдания тирана

Тиберий Клавдий Нерон – до прихода к власти

Тиберий Цезарь Август – как принцепс

Года правления: 14-37 гг.

Годы жизни: 42 – 37 гг.

«Недолговечны и несчастливы любимцы римского народа».

Корнелий Тацит.

После смерти Августа Тиберий автоматически унаследовал власть. Наконец-то после стольких лет ожидания сбылась мечта его матери Ливии.

Первым делом Тиберия как правителя стало убийство Агриппы Постума. При этом Тиберий, которому никогда не хватало дерзости делать подлости открыто, попытался свалить это убийство на покойного Августа: мол, старик приказал прикончить родного внука после его смерти, чтобы не мешать дорогому пасынку. А когда центурион доложил, что все сделано согласно приказу, и Постум мертв, Тиберий изобразил изумление: какой такой приказ, он ничего не приказывал.

«Если в самодержавном правлении убийство может быть извинено государственной необходимостью, – то Тиберий прав».

А.С. Пушкин. [ Замечания на Анналы Тацита]

Вот так: теперь определяет все не справедливость-правосудие, а государственная необходимость.

Тиберий получил власть, но пока ее вроде как не принял. Он уже отдавал приказания, но в то же время заявлял, что не может взять всю полноту власти – это было под силу лишь Августу. Цель этого спектакля более чем ясна: сенат должен был уговорить Тиберия принять власть и наделить его необходимыми полномочиями. Новый повелитель Рима вообще не умел выражаться ясно. Он всегда говорил одно, а подразумевал совершенно другое. При этом всех он подозревал в подлости и вероломстве. Он долго рассказывал сенату, как тяжела и непосильна единоличная власть, и какая это огромная ответственность. Ему очень хотелось, чтобы сенаторы уговорили его занять место Августа. И сенаторы долго уговаривали. Но поскольку вся душа Тиберия была изъязвлена бесчисленными болячками, то почти каждый из «уговорщиков», не смотря на желание подольститься к новому правителю, сумел наступить Тиберию на больную мозоль, за что впоследствии и поплатился.

Однако дело Агриппы Постума не было улажено полностью. Уже в 16 году явился самозванец – раб Постума Клемент, который выдавал себя за убитого внука Августа. Обманом самозванца удалось захватить. Его доставили во дворец и на вопрос, как он стал Агриппою, пленник ответил: «Так же, как ты – Цезарем». Клемента казнили тайно, и тайно вынесли труп из дворца.

Тем временем в Паннонии и в Германии взбунтовались легионы: солдаты требовали сокращения срока службы и улучшения выплаты пособий после выхода в отставку. Смена власти в Риме была удобным поводом, к тому же Тиберий, вступив в должность, не нашел нужным наградить армию. Усмирять легионы в Паннонии Тиберий послал своего сына Друза вместе с Элием Сеяном. В Германии справиться с бунтующими легионами пытался Германик, стараясь использовать собственный авторитет, и лишь в последний момент прибег к репрессивным мерам. Он пообещал легионерам выполнить часть их требований, в том числе о сокращении срока службы. Но Тиберий сослался на то, что в казне нет денег на улучшение положения солдат, и так в Риме собирают однопроцентный налог на военные расходы. Так что принцепс обещание Германика отменил – пусть остается все, как есть: и долгая служба, и скромное жалованье легионерам.

Личная жизнь Тиберия и его семьи, их постоянная борьба друг с другом, скрытая и явная ненависть, интриги, подлость, зависть, борьба за власть составляют невыдуманный роман той эпохи. Что-то приукрасили еще античные авторы: нет сомнения, что Тацит старательно лепил положительного героя из Германика, преувеличивая его заслуги и добродетели, порой утрируя людоедские наклонности Тиберия. Но яркость каждой личности, участника происходившей трагедии, несомненна.

Прежде всего – сам Тиберий. О нем Тацит говорит, что он не поощрял добродетель и ненавидел порочность. То есть во всем только «нет», кнут без пряника, отвращение к человеку как к таковому, ибо во всех он видит только недостатки, на хорошее не обращая внимания, и только ждет, когда же человек совершит что-то неподобающее. И уж тогда виновный за все заплатит, и прежние заслуги не в счет.

«Что вам писать, почтеннейшие отцы сенаторы, или как писать, или о чем в настоящее время совсем не писать? Если я это знаю, пусть боги и богини нашлют на меня еще более тягостные страдания, нежели те, которые я всякий день ощущаю и которые влекут меня к гибели»[1], – пишет Тиберий сенату с острова Капри. Эти страдания одинокого старика вызваны страшной болезнью – ненавистью. Он чувствует себя глубоко несчастным. Он всегда был нечастным – даже на вершине власти,при любых обстоятельствах.

Когда он был моложе, доводы разума притупляли ненависть и презрение к людям. Разум подсказывал, что нельзя давать волю злобе. Он старался быть мудрым и справедливым правителем, даже если душа требовала чьей-то крови. Он одергивал льстецов – да он и не любил лесть – и делал вид, что его не задевают насмешливые стишки. Сам он был почтителен и с сенаторами, и с консулами. Но с каждым годом обиды накапливались, ненависть росла, сдерживать себя становилось все труднее. Все чаще он позволял себе убивать. Как правителю Тиберию не хватало виртуозной расчетливости Августа и холодного трезвого взгляда приемного деда на события. Страх лишиться власти, этот бич если не всех, то многих принцепсов, с каждым годом становился все сильнее.

Любимец народа Германик, – этакий идеальный герой, чьи заслуги явно преувеличены, чей образ похож на легенду. Он старается честно все исполнить, человек скорее прошлого, чем будущего, прекрасный семьянин, преданный полководец принцепса, поэт. Молва приписывает ему республиканские убеждения. Но вряд ли этот человек был способен изменить судьбу народа. Странные мечты о республике, как фантомы, еще долго будут бродить по Риму, становясь все более несбыточными. Германика нельзя заподозрить в попытке захватить власть: нигде нет и намека на то, что он пытался использовать любовь к себе легионов во вред Тиберию. Да Тиберий никогда его в этом и не подозревал. Принцепс примитивно завидовал Германику. Не военной славе Германика – Тиберий и сам во времена Августа одержал немало побед, – а обаянию молодого полководца, его умению держаться, и главное, той любви, которую народ питал к Германику – наверняка (считал Тиберий) незаслуженной.Ведь он, Тиберий, куда умнее, и как полководец – талантливее, и как политик – прозорливее. Но почему-то не любим. Хоть тресни, не любим, и все.

Мать Тиберия и вдова Августа Ливия. Женщина божественной красоты и необыкновенного ума, интриганка, способная буквально на все ради достижения своих целей, чье властолюбие не сможет насытиться никогда. Она вышла замуж в девятнадцать лет, мать двух сыновей от первого мужа, не родившая Августу ребенка, сделавшая все, чтобы привести к власти своего сына Тиберия. В чем она и преуспела, несмотря на препятствия. Калигула называл ее «Улиссом в юбке».

Супруга Германика Агриппина – она тоже честолюбива, дерзка, надменна, но вряд ли достаточно умна, и уж никак не хитра, и не способна плести интриги, скрывать свои чувства и льстить. Все, что она может – это устроить скандал, вызвать раздражение и ничего не добиться. Вот она приходит к Тиберию просить за подругу, но просит дерзко, неумело, не желая унижаться. Тиберий в ответ ехидно цитирует греческий стих: «Ты, дочка, считаешь оскорблением, что не царствуешь». Женщину с характером Агриппины такие обвинения должны привести в бешенство, вызвать фонтан гневных воплей, которые легко квалифицировать как измену и заговор.

Сеян – префект претория. Человек происхождения более чем скромного, задумавший если не стать принцепсом, то хотя бы достичь положения второго человека в государстве. Дамский угодник и человек без стыда и совести, сумевший протоптать дорожку к сердцу Тиберия. После того, как Сеян своим телом заслонил принцепса от падающих камней во время обеда в гроте, доверие к нему Тиберия стало практически безграничным. Но не навсегда.

Германик и Сеян – как два гения Тиберия у него за плечами, один добрый, другой злой.

Вот главные действующие лица разыгранной во времена Тиберия драмы.

Все герои так и просятся на страницы грандиозного романа. Но Тацит писал все же историю, а не роман. Роберт Грейвз влил в страницы «Анналов» Тацита потоки черной краски и вообразил, что добавил занимательности своему сюжету.

После подавления бунта в легионах Германик вел в Германии войну, его действия успешны, но не так уж блестящи для полководца, которого сравнивали с Александром Македонским. И, главное, война эта бесперспективна: слишком много усилий и человеческих жертв требовалось для покорения германских племен. Тиберий был достаточно умным и опытным политиком, чтобы понять бессмысленность этой войны, он отозвал Германика, на его место поставил Друза. Отныне политикой Рима в этом регионе станут не прямые военные действия, а интриги, направленные на то, чтобы поссорить германские племена друг с другом, а римляне должны были умело пользоваться плодами этих распрей.

Чтобы отстранение от командования молодого полководца стало горкой пилюлей, Тиберий устроил для Германика триумф 26 мая 17 г. н.э. На колеснице вместе с триумфатором ехали его пятеро детей. Как он прекрасен! Толпа приветствовала своего кумира. Еще одна капля яда на и без того отравленную завистью душу Тиберия.

Тогда принцепс назначил Германика на Восток – улаживать многочисленные проблемы Рима в этом регионе. А чтобы жизнь на Востоке не казалась любимцу народа слишком сладкой, Тиберий заменил наместника Сирии, человека, преданного Германику, на явного врага Пизона. Пизон понял свою миссию вполне определенно: его задача – устранить Германика, который явно мешает принцепсу.

Первым делом Германик совершил путешествие по Востоку, посетив самые достопамятные места, в том числе – Илион (Трою) и Афины. В Афины к уважению к этому городу Германик вошел лишь в сопровождении одного ликтора, в греческой одежде, и был встречен восторженно. Но едва Германик уехал, как тут же явился Пизон, объявил жителей древнего города выродками, в речах поносил и Германика, и афинян. Этот простой человек говорил, что думал, а делал то, что хотел… он или его патрон.

Спорные дела в Армении, Каппадокии и Коммагене Германик уладил со славой для Рима, но свара с Пизоном не утихала. Пизон устраивал скандалы и отменял решения Германика. Наместник был как будто уверен в своей безнаказанности и поддержке в Риме. Наконец вражда достигла кульминации, Пизон уехал из Антиохии, но его отъезд совпал с болезнью Германика. Пизон остановился в Селевкии и стал ждать известий из Антиохии, где Германик боролся с неведомой болезнью. Почему-то Пизон ожидал, что молодой, полный сил мужчина (Германику 33 года) непременно должен умереть? Сам умирающий тоже был уверен – и в своей близкой смерти, и в том, что его отравил Пизон. Подозрения лишь усиливало поведение жены Пизона Планцины. Планцина ненавидела Агриппину,всячески старалась поставить себя выше жены Германика. Дружба Планцины с некоей Мартиной, о которой ходили слухи, что эта женщина знает толк в ядах, многим казалась более чем подозрительной. Предполагаемая благодарность принцепса казалась Пизону и Планцине столь очевидной, что они прибегли в борьбе с Германиком даже к колдовству, ход чрезвычайно опасный, если учесть, что за подобные выходки можно было поплатиться жизнью. В доме Германика находили свинцовые таблички с заговорами (вера в силу таких заговоров была очень сильна), куски полуобгорелых трупов.

Едва Германик умер, как Пизон тут же вернулся в Сирию и заявил, что отныне он вновь полновластный правитель провинции. Дело дошло до прямого бунта с применением военной силы, Пизон проиграл и вынужден был вернуться в Рим.

Смерть Германика погрузила Рим в траур, люди в отчаянии осыпали храмы камнями за то, что боги позволили Германику умереть. Шествие Агриппины из Брундизия в Рим превратилось в настоящую демонстрацию. Две преторианские когорты, присланные Тиберием, сопровождали процессию. Урну с прахом Германика несли трибуны и центурионы, впереди – опущенные вниз фасции, не чищенные, лишенные украшений сигнумы. Чем ближе к Риму, тем больше народу, уже и консулы, и сенаторы вышли встречать погребальную процессию. Лишь Тиберий с Ливией не появились. Не было почему-то на похоронах Антонии, матери Германика. То ли она заболела с горя, то ли Тиберий с Ливий воспрепятствовали ее появлению.

Останки Германика поместили в мавзолей Августа.

Теперь, несомненно, главным наследником Тиберия стал Друз. Но сын Тиберия неосторожно поссорился с Сеяном, справедливо считая, что отец зря возвеличивает этого интригана. Префект претория Элий Сеян в самом деле набирал власть – он свел преторианские когорты в один, специально выстроенный лагерь. Девять когорт отборной гвардии в Риме под его командованием – это кое-что да значит. Друз, открыто выказывая к этому человеку неприязнь, считал себя защищенным. Префект претория не посмеет тронуть сына принцепса. Не посмеет? Почему же…Сеян, слывший обольстителем женских сердец, без труда обольстил жену Друза Ливиллу и с ее помощью отравил Друза в сентярбре 23-го года. А уж в 25-м году Сеян просил руки Ливиллы, заявив, что хочет защитить детей Друза от враждебных действий Агриппины (!). Тиберий не согласился на этот брак, считая происхождение Сеяна слишком низким.

После смерти сына Тиберий заявил, что сыновья Германика Нерон и Друз (не путать с императором Нероном и Друзом – сыном самого Тиберия) – «утешение его старости». Читая эти строки, хорошо держать в уме, что Друза уморили голодом в подвалах Палатина, а Нерона сослали на остров Понтия, где потом и убили.

Придя к власти, Тиберий почти сразу же восстановил закон об оскорблении величия. Принцепс ведет себя как человек, который клянется, что убивать не обирается, но на всякий случай покупает ружье. Но ружье рано или поздно выстрелит. Первым двум обвиняемым удалось оправдаться (Тиберий как бы вспомнил, что убивать за слова и мысли нехорошо), но следующее дело Либона Друза из рода Скрибониев в 16-м году закончилось самоубийством обвиняемого, его имущество было конфисковано и поделено между обвинителями. А день его смерти стали считаться праздничным.

И это только начало…

«От недостойных слов понемногу перешли к гнусным делам».[2]

Количество дел по делу об оскорбления величия все росло. Не знавшие ни стыда, ни совести обвинители становились неприкосновенными личностями, а доля доносчика в наследстве осужденного заставляла эту породу плодиться быстрее кроликов.

Не разрешив Сеяну брак со своей невесткой, Тиберий тем не менее доверил префекту претория расправу над Агриппиной и ее сыновьями. Сам же он от непосредственного участия в этом действе устранился: в 26 году он покинул Рим и больше не возвращался в столицу, а с 27-го года большую часть времени принцепс проводил на Капреи (Капри) как бы в добровольном изгнании (вспомним, что он уже однажды удалялся на Родос, и тоже вроде как добровольно). Больше в Рим он не вернется. Быть может, ему нравилось играть роль изгнанника, несправедливо обиженного на весь римский народ, и лелеять в душе обиды. Гонители его – все и никто. Прежде в изгнание его отправило распутство супруги, теперь – неисправимая порочность всего Рима. А тем временем повсюду ползли слухи о том, что на острове вдали от людских глаз Тиберий предается любострастию. Будто его рабы за деньги или угрозами заставляли юношей отправляться на остров, чтобы служить забавой старику. Или вовсе похищали мальчиков из добропорядочных семей.

С отъездом Тиберия роль Сеяна еще больше возросла. Сеян прежде всего напал на друзей Агриппины. Первый удар он по Гаю Силию и Титию Сабину.

Суд над Силием напоминал фарс, все делали вид, по словам Тацита, что судят согласно законам, что консул – настоящий, а республика – подлинная. Подсудимому не давали говорить. Не сомневаясь, чем все закончится, Гай Силий наложил на себя руки.

Титий Сабин, клиент Германика, не побоялся поддерживать вдову своего патрона. Провокатор заманил Сабина к себе в дом и вызвал на откровенный разговор. Сабин считал, что в доме никого нет и они разговаривают наедине. А тем временем на чердаке, где были разобраны перекрытия, чтобы снизу долетало каждое слово, прятались три сенатора и записывали весь разговор. Все слова Сабина вместе с подробностями своего «подвига» эти «достойные» люди тут же описали в письме и отослали письмо Тиберию. Принцепс ответил письмом, в котором обвинял Сабина в покушении на него, Тиберия. Итогом развития эпистолярного жанра стала немедленная казнь обвиняемого. Его прикончили в календы января (1 января 28 года). В этот праздничный день нового года принято было дарить друг другу сладости и деньги, и избегать даже резких слов. Считалось, как этот день проведешь – так будешь жить весь год. Но принцепс Тиберий любил другие подарки. Он поблагодарил сенат за нужный приговор и пожаловался отцам-сенаторам на постоянную угрозу враждебных заговоров.

Агриппина и Нерон оказались под домашним арестом. Тиберий слал письма сенату, в своих посланиях не давая четких указаний на осуждение Нерона и Агриппины, но обвиняя их в какой-то ерунде (Агриппину – в гордости, как будто за это можно судить, Нерона – в половых извращения. И это Тиберий, чья репутация, скажем так, была не безупречна). Сенаторов же принцепс упрекал в пассивности. Ибо сенат медлил, даже трусоватые проявились неожиданную твердость. Народ сбежался к курии с портретами Агриппины и Нерона. Тиберий в особом указе выразил порицание простому народу, повторил упреки в адрес Агриппины и Нерона и пожаловался сенату, что императорское величие подверглось публичному оскорблению.

Только республика готова принять формулу, что правда за обеими соперничающими сторонами. Республике необходима оппозиция, это один из элементов ее механизма, без которого машина не может работать. При монархии, пусть она стыдливо и называется принципатом, правитель всегда прав, а любое воззвание к справедливости – мятеж. Оппозицию тирания ненавидит.

В конце концов, Тиберий добился своего: и Нерон, и вдова Германика были сосланы на острова, и содержались там под стражей. Затем пал Друз: он был заточен в подвалах Палатинского дворца. Причем прежде Друз, надеясь заслужить милость Тиберия и спастись, выступил против брата Нерона. Вот так «утешался в горе» Тиберий.

А Сеян тем временем забирался все выше и выше. Наконец состоялась его помолвка с Ливиллой, в 31 году он стал консулом вместе с Тиберием. В мае 31 года – проконсул. Между делом Сеян прикончил Нерона. Но он взлетел слишком высоко. Уже день рождения Сеяна праздновался всенародно и золотые изображения почитались повсюду. Он явно позволял себе больше, чем может позволить преданный слуга. Хотя бы только поэтому он стал опасен. Сам его подъем – уже заговор. Такова логика всех диктаторов: когда главный палач становится слишком силен, его убирают, обвиняя в заговоре. Палачи не бывают незаменимыми, на эту должность всегда найдется желающий. Был отдан приказ устранить Сеяна. Операцию по устранению принцепс поручил Невию Семпронию Макрону, одному из немногих, кому Тиберий, видимо, доверял. Назначенный новым главой преторианцев, Макрон запер гвардию в преторианском лагере, а охрану сената поручил вигилам (ночной страже). Сеяна отправили в тюрьму и там задушили. При этом Макрон придумал запасной план: выпустить из подвала Палатина Друза и поставить его, сына народного любимца Германика, во главе народа, дабы он сражался, защищая Тиберия, если Сеян сумеет поднять на свою защиту преторианскую гвардию. Но Сеяна удалось легко нейтрализовать, Друз не понадобился, и его оставили в тюрьме. Он умер от голода, его хлестал плетью центурион, пинали рабы, в агонии он жевал солому своего матраца и призывал на голову Тиберия проклятия. Обо всех его мучениях не без гордости рассказывал Тиберий в письме сенату. Впрочем, ужасная смерть постигала не только сына Германика: Ливиллу, вдову Друза (сына Тиберия) уморила голодом ее мать Антония, когда открылось, что Ливилла вместе с Сеяном отравила своего первого мужа Друза. Смерть детей Сеяна поражает даже на фоне всех злодейств. На сынишку Сеяна, еще мальчика, надели тогу взрослого, чтобы иметь право его казнить, и после этого умертвили. А дочь, маленькую девочку, которая плакала, умоляя наказать ее, если она сделала что-то не так, но не вели в тюрьму, отдали в руки палачу, который, прежде чем задушить ее, изнасиловал, так как казнить девственниц в Риме было запрещено. Так что все в порядке, закон соблюли. Любого, кто прежде был дружен с павшим префектом, кто искал милостей Сеяна, теперь могли обвинить в участии в заговоре. Учитывая, что Сеян шестнадцать лет был вторым человеком в Риме, что после отбытия Тиберия из Рима Сеян почти всегда стоял между подданными и принцепсом, что пробиться к власти и должностям можно было только через Сеяна, «виновных» оказалось более чем достаточно. Устав казнить их по одному, Тиберий приказал казнить разом всех, кого держали в тюрьмах по обвинению в заговоре. После страшного избиения тела выбросили на Гемонии. Родным запрещено было их не только хоронить, но и даже оплакивать. Потом разложившиеся тела волокли к Тибру и бросали в воду. Мать одного из казненных посмела оплакивать сына и поплатилась за это жизнью.

Умерла от голода и Агриппина – было ли это убийство или самоубийство – неизвестно. Тиберий сообщил сенаторам, что был с нею милостив: он не велел ее задушить и бросить труп в Тибр. Смерть Агриппины пришлась на день казни Сеяна, через два года после его смерти. Сенат воздал Тиберию благодарность и решил отмечать день этих двух смертей как праздник, и посвящать в этот день дар Юпитеру.

И вот теперь, когда Агриппины не стало, вдруг привлекли вновь к суду Планцину, вдову Пизона, по обвинению в отравлении Германика, и Планцина наложила на себя руки. То есть Тиберий не хотел радовать Агриппину сладким блюдом под названием «месть», но когда не стало ненавистной вдовы Германика, Тиберий велел разделаться с Планциной. Ведь он, как мы помним, он «ненавидел порочность».

Отметим, что все эти ужасы происходят в замкнутом круге высшей знати, далекой от посторонних башне ужасов, в том время как в империи люди живут довольно прилично, законы соблюдаются, пострадавшим во время страшного пожара в Риме выплачиваются компенсации. Как будто то, что творится наверху, не имеет отношения к жизни остальных. Как будто ужас и кровь из башни высшей власти никогда не просочится под запертую дверь. Расправа над знатными и богатыми может нравиться черни, но вряд ли это служит оправданием тирану. Отметим однако, что безумца Калигулу и актера Нерона народ любил, а вот хорошего управленца Тиберия – почему-то нет.

Да, находятся у Тиберия и адвокаты среди историков. Но пусть защитники этого принцепса станут адвокатами в том первоначальном, римском значении этого слово – сядут на скамью рядом со своим подзащитным. Они будут говорить, что Тиберий уничтожил не так уж много народу, что был умелым правителем, что большинство жителей огромного государства жили не так уж и плохо. При любой тирании найдутся те, кому хорошо. А то, что соотношение пострадавших и процветающих в пользу процветающих, вряд ли может служить утешением. И не будем забывать, что привыкшая пресмыкаться запуганная элита поставляет кадры для управления империей – наместников в провинции, военных трибунов и легатов в армию. Так что неудивительно, что вскоре для высших должностей не найдется людей в Италии.

«О люди, созданные для рабства!» – любил повторять Тиберий, покидая заседание сената. Но эта рабская подлость доставляла ему тайное почти физиологическое наслаждение. «Пусть ненавидят, лишь бы боялись», – также любимая цитата Тиберия, повторявшего эту фразу из трагедии. Ему доставляло удовольствие унижать, а, унизив, удовлетворенно замечать, что люди были достойны унижения. Он как-то позабыл, что сам приложил руку к превращению свободных в рабов.

Тиберий умер, но люди боялись в это поверить: вдруг их опять испытывают, на другой день объявят, что старик жив, и всех, кто радовался, обвинят в оскорблении величия. Наконец, когда весть подтвердилась, только тогда народ возликовал. Умер второй принцепс, который правил Римом 23 года.

При Тиберии

«Повсюду, кроме судебных разбирательств об оскорблении величия, неуклонно соблюдались законы. Снабжением хлеба и сбором налогов и прочих поступлений в государственную казну занимались объединения римских всадников. Ведать личными своими доходами Цезарь обычно поручал честнейшим людям... Хотя простой народ и страдал от высоких цен на зерно, но в этом не было вины принцепса, не жалевшего ни средств, ни усилий, чтобы преодолеть бесплодие почвы и бури на море. Заботился он и о том, чтобы во избежание волнений в провинциях их не обременяли новыми тяготами, и они безропотно несли старые, не будучи возмущаемы алчностью и жестокостью магистратов; телесных наказаний и конфискаций имущества не было».

Корнелий Тацит.

И вновь о Гракхах

Юлия, дочь Августа, сосланная отцом, пробыла в ссылке 16 лет и умерла там же. Ее бывший муж Тиберий, придя к власти, не пожелал ее возвратить. Ее любовник, Тиберий Гракх, сосланный на Керкину, остров Африканского моря, прожил в изгнании 14 лет и был убит по приказу Тиберия. Когда прибыли солдаты с приказом, он попросил немного времени, чтобы написать прощальное письмо своей жене, а потом подставил шею убийцам. В ссылке с отцом жил его сын Гай. На диком острове он не мог получить образования. И после смерти отца кормился жалкой меновой торговлей в Африке и Сицилии. Но имя! Само по себе имя Семпрониев Гракхов кажется опасным. И вот этого Гракха обвинили в том, что он снабжал хлебом врага Рима нумидийца Такварината, который вел успешные действия в Африке против римлян. Однако Гракха спасли от нелепых обвинений управлявшие тогда Африкой Элий Ламия и Луций Апроний.

Молодой человек оказался проворным. В 33 году он уже стал претором, а в 35 году обвинил сенатора Грания Марциана в оскорблении величия, и Марциан покончил жизнь самоубийством.

Кремуций Корд или рукописи не горят

Кремуций Корд выпустил в свет «Анналы», где похвалил Брута и назвал Кассия последним римлянином. За подобные высказывания ему тут же потащили в суд, обвинителями выступили клиенты Сеяна. Корд произнес в сенате речь в свое оправдание, а затем покончил с собой. Сенаторы обязали эдилов сжечь его сочинения, но они уцелели.

«Тем больше оснований посмеяться над недомыслием тех, которые, располагая властью в настоящем, рассчитывают, что можно отнять память даже у будущих поколений. Напротив, обаяние подвергшихся гонениям дарований лишь возрастает…» – ехидно заметил Корнелий Тацит.

Падение амфитеатра

В 27 году произошло обрушение амфитеатра в Фиденах.

В результате катастрофы насчитали 55 тысяч пострадавших и раненых. Знать открыла дома, всем пострадавшим оказывали врачебную помощь и снабжали лекарствами. А недобросовестного заказчика, который нажился на строительстве, отправили в изгнание.

[1] Тацит. «Анналы».

[2] Корнелий Тацит. «Анналы».

Часть 4. Глава 3

Калигула. Тирания как диагноз

«Что толку нам было

Свято законы хранить, по консулам годы считая?

Персы счастливее нас, и арабы, и земли Востока,

Так как влачили свой рок под вечной державой тираннов.

Жребий наш – худший из всех подвластных народов,

Ибо нам рабство – позор!»

Лукан. «Фарсалия»[1].

Гай Юлий Цезарь – до прихода власти.

Гай Цезарь Август Германик – после провозглашения принцепсом.

Годы жизни 12 – 41 гг. н.э.

Годы правления 37-41гг.

Третий сын Германика, рано потерявший отца, и в юности лишившийся братьев и матери стараниями императора Тиберия, был тем же Тиберием приближен и обласкан. Он жил одно время у Ливии, потом у своей бабки Антонии, уроки обеих женщин не прошли для него даром. С девятнадцати лет до самой смерти Тиберия Калигула провел на Капри. Он казался совершенно равнодушным к тому, что происходит с его матерью и братом. Поскольку Тиберий уважительно относился к образованию, то Гай старался изо всех сил, чтобы заслужить похвалы дедушки, в результате он оказался одним из самых образованных людей своего времени: Тиберий сам следил за его обучением. Юношу окружали провокаторы, от него добивались проклятий в адрес принцепса, ведь он должен возмутиться, зная, что творит Тиберий с его родными. А он делал вид, что ничего не происходит. Для него было самым главным выжить, и он выживал. Шесть лет полнейшего уничижения наложат печать на любую, самую стойкую душу. Но вряд Гай обладал душевной уравновешенностью. Однако отметим сразу, что, придя к власти, он не пытался хотя бы после смерти посчитаться с Тиберием. Он даже (!) хотел его обожествить. И лишь не найдя поддержки у народа и в сенате, отказался от этой затеи. Он как будто признавал за Тиберием право творить то, что тот творил, потому, что Тиберий – принцепс. А уж что Калигула утверждал последовательно, так это идею абсолютной власти императора.

Итак, Калигула благополучно дождался смерти старика, и в сопровождении войск, и с телом Тиберия отправился в Рим. Народ встретил его ликованием как воскресшего Германика. Радостные крики: «Самый желанный!», «Детка!», «Голубчик!». Пиры, гуляния ночь напролет – небывалое проявление любви к своему правителю. Сколько надежда связывали с этим молодым человеком! В Рим Калигула вступил 28 марта. На следующий день состоялось заседание сената, на котором Калигуле была передана высшая и неограниченная власть и титул Августа. При этом Калигула заявил, что отдает себя на попечение сенаторов, отныне он их сын и страж, вместе они пойдут к намеченной цели.

Новый Август выплатил преторианцев по 2 000 сестерциев, хотя в завещании Тиберия было указана всего лишь 1 000, да и само завещание сенат в угоду Калигуле признал недействительным. Дело в том, что в завещании был указан не только Калигула, но и Гемелл, родной внук Тиберия. Калигула на волне народной любви Гемелла от власти устранил, но расправляться с ним как будто не собирался: новый принцепс усыновил Гемелла.

Калигула был умен и отер на язык. Правда, шутки его однообразны, из разряда «черного юмора», когда он сетует, что у римского народа не одна шея, а то бы он взял ее и разом перерубил. И все в том же духе – на счет шеи и топора в адрес консулов и даже любимой супруги. В юности Гай старательно притворялся двадцать четыре часа в сутки, не снимая маску ни на миг. И вот он у власти – обожаем и любим. Первые полгода правления прошли как будто в непрерывной эйфории. Любовь народа и знати, в которую Гай Цезарь, помня процессы времен Тиберия, и верит, и не верит. Он сбрасывает маску, а под ней нет лица, оно уничтожено многолетним притворством. Нужна новая маска. И Гай надевает личину Германика, вернее, маску идеального образа своего отца. Калигула не просто отменяет закон об оскорблении величия, он сжигает документы прежних процессов, не желая знать, кто был замаран преследованием его матери и братьев. Он не желает мстить. В ответ взрыв всеобщего восторга!

Более того, принцепс велит восстановить и распространить книги трех опальных авторов времен Тиберия – Тита Лабиена, Кремуция Корда и Кассия Севера.

Тиберий скаредничал, не выплатил наследство Ливии, и в честь совершеннолетия Гая не раздал народу ни асса. Теперь же юный император наверстывал упущенное, раздаривая миллион за миллионом. Отменен однопроцентный налог на продажи. О благословленные времена! В Риме поднялся спрос на вино. Все праздновали. Казалось, пришел конец всем бедам и нищете. Огромное наследство Тиберия в 2 700 000 000 сестерциев растаяло, как дым.

И тут принцепса поразила тяжкая болезнь – какое-то инфекционное заболевание, с осложнениями, приведшими к расстройству нервной системы, возможно, эпидемический энцефалит, теперь точно диагноз установить не удастся. После выздоровления Калигула забыл и роль, которую играл, и маску, и слова. Антракт между действиями затянулся. Пока исполнитель главной роли лежал в горячке, зрители метались в растерянности. Одни пребывали в ужасе, другие давали обеты богам, третьи подумывали о замене главного исполнителя. Но прежний актер поправился и вернулся на сцену. Вышел, огляделся, изумился… Он пропустил что-то важное. Какую-то часть действия сыграли без него. Он заговорил. Но то был совершенно новый текст, в котором явно проскальзывали отголоски бреда. Да и сам исполнитель переменился. Маска Германика сгорела в горячке, Калигула стал искать другую, и она быстро нашлась. Оказалась – это маска Тиберия. «Новый Тиберий» тут же вспомнил о свой подозрительности. Отыскал документы процессов – ведь на костер он бросил то, что попалось под руку, в большинстве своем копии, а большая часть уцелела. И вот «новый Тиберий» старательно изучает материалы. Сколько подлости, низости, трусости! «О люди, созданные для рабства!» – наверняка повторяет Калигула фразу Тиберия в тот момент. Рабов надо запугивать.

Первым делом было велено покончить с собой Гемеллу, причем юноша не знал, как это сделать, и солдаты милостиво ему помогли; тесть императора Марк Силан (отец его первой жены) так же по приказу принцепса перерезал себе горло бритвой. И, наконец, был уничтожен префект претория Макрон, устранитель Сеяна, Макрон, обеспечивший наигладчайший приход Калигулы к власти, быть может спасший Гаю жизнь, ибо Сеян уже был не прочь расправиться с последним оставшимся в живых сыном Германика. Возможно, пока Гай тяжело болел, Макрон, со свойственным ему практицизмом, присматривался к Гемеллу – ведь кто-то же должен был стать новым принцепсом. Вряд ли такие действия можно назвать заговором – ведь Гемелл, хотя поначалу и был лишен наследства Тиберия, потом был усыновлен Калигулой, и за неимением других наследников, считался претендентом на роль нового принцепса в случае кончины Гая. Устранение Макрона было фатальной ошибкой – после него у молодого правителя не осталось трезвых советников. Вольноотпущенников, что его окружили, интересовали прежде всего деньги и собственное возвышение.

Но первых жертв оказалось мало. Калигула явился в сенат, объявил всех врагами, обрушился на сенаторов с гневной речью. Сенаторы клеветали, не уставая, во времена Тиберия, они виноваты в смерти матери и братьев, так пусть отныне боятся его, Калигулу.

В 38 году умерла Друзилла, любимая сестра императора (возможно, Калигула сожительствовал с нею, как и с двумя другими сестрами, но эти факты могут быть так же вымыслом, учитывая, как античные писатели любили очернять «плохих императоров»). Гай так переживал ее смерть, что велел обожествить любимую сестру – первый такой случай в Риме, и устраивал празднества в ее честь.

Вскоре Калигула восстановил суды об оскорблении величия. И как прежде отмену закона он проводит через сенат, так и теперь сенат утвердил восстановление закона. Каждый надеялся, что преследовать будут соседа – но не его.

А далее – вспышка репрессий, казни по первому подозрению или без всякого подозрения. Конфискация имущества – что доставляло Калигуле дополнительную радость. Гетулика казнили за то, что он командовал четырьмя легионами (может изменить), Юния Приска за то, что богат (можно поживиться имуществом). Впрочем, Приск оказался не столь состоятельным, «пострадал ни за что», – пошутил острый на язык Калигула. Лепид – бывший муж Друзиллы, заплатил головой за то, что вступил в связь с другой сестрой прицепса Агриппиной Младшей, женой Домиция Агенобарба. Изобретательный Калигула после раскрытия мифических заговоров заставил сестру пройти с урной Лепида до ворот Рима, как шла некогда их мать с прахом Германика. Потом Агриппина, как и вторая сестра Ливилла, отправилась в ссылку. Ему явно нравилось издеваться над людьми просто ради развлечения. Ребенок, который не наигрался в детстве, нашел себе новые живые игрушки. Такие забавные, такие хрупкие…

Своим лучшим качеством Калигула считал бесстыдство. Особое удовольствие ему доставляло унижать людей, доводить до самого скотского состояния.Его это забавляло. Издевки могли быть разного рода. К примеру, на играх он выставил пятерых безоружных людей против пяти вооруженных ретариев и наблюдал, как беспомощных «бойцов» превращали в кровавое месиво. А затем стал бранить зрителей за их страсть к кровавым зрелищам.

Семейная жизнь императора тоже отличалась своеобразием.

Первая жена императора умерла во время родов, вторую Калигула отнял у Гнея Пизона прямо на свадьбе последнего, но спустя несколько дней прогнал ее, а через два года отправил в ссылку: вина ее была в том, что она вернулась к Пизону. Третью опять же отобрал у мужа и опять вскоре прогнал. В 39 году Калигула женился в четвертый раз на Цезонии, матери троих детей, которая была старше его на семь лет, и не отличалась красотой. Но в этой последней жене Калигула нашел родственную душу, хотя и ее счет отпускал шутки на счет топора и шеи и грозил под пыткой узнать, почему он ее так любит. Она родила ему дочь – через месяц после свадьбы.

Вообще принцепс был склонен к розыгрышам и садистским шуточкам. Вот один характерный случай: однажды ночью он вызывал к себе во дворец трех сенаторов консульского звания, усадил их на сцене и скрылся. Они сидели, не ожидая ничего хорошего, и мысленно уже прощались с жизнью. И вдруг на сцену выбежал Калигула в тунике до пят, в женском покрывале. Под звуки флейт и трещоток принцепс станцевал танец и удалился. И все. Спектакль окончен.

Но управление империи все же требовало иногда внимания принцепса. Калигула стал готовиться к походу в Германию и Британию, назначил командующим войсками в Верхней Германии опытного полководца Гальбу, собрал 250 000 войск, однако результат оказался весьма скромен: демонстрация силы перед германцами и выход на берег моря. Калигула не отважился отправиться в Британию (время года неподходящее, необходимого флота нет, да и дело долгое, а молодой император не любил долгих дел), поэтому Гай решил все закончить шуткой: велел солдатам собирать в шлемы и складки одежды раковины – вот и трофеи, свидетельство победы над Океаном. Надо сказать, что римляне такого юмора не оценили. Мэри Бирд в своей книге SPQR, задавшись целью уравнять четырнадцать императоров, то есть в «хороших» подчеркнуть злые деяния, а в преступлениях «плохих принцепсов» заставить читателя усомниться. Так историю с ракушками она пытается представить как выдуманную. Может быть, речь шла не о сборе раковин, а о том, чтобы разбить временный лагерь? Якобы переписчики перепутали слово «раковина» и «кожаная палатка», которые на латыни пишутся схоже.

Однако придумывая разночтение латинских фраз, вряд ли удастся уравнять Калигулу с Марком Аврелием.

«Как заметил Монтескье, если общество по тем или иным причинам (которые могу быть самыми разными) попало в руки тирана, личность последнего становится решающим историческим фактором, и сознавать это абсолютно необходимо для понимания происходящих событий»[2].

Калигула возвратился в Рим, и даже просил у сената триумфа за свою «победу», а получил овацию – малый триумф. Калигула открыл для себя удивительную вещь: страх забавляет как ничто другое. Что может быть смешнее дрожащего от страха сенатора, который угодничает и юлит, лишь бы спасти свою жизнь. У Калигулы была неистощимая фантазия в этой области. Но одного он не учел: страх возвращается бумерангом. Чем больше он запугивал, тем чаще страх возвращался к нему, и он уже видел повсюду заговоры и предательство. Но даже страх не мог заставить его остановиться и прекратить забавы и унижения других – а он ни с кем не мог говорить, не оскорбляя человеческое достоинство. Калигула открыл публичный дом в Палатинском дворце, согнал в него замужних женщин и свободнорожденных юношей, а в Город отправил глашатаев сзывать всех желающих повеселиться. В желающих недостатка не было, хотя имена их записывал специально приставленный писец. И – как забавно, вообразите, никто не посмел возмутиться!

Кто не знает анекдот про его коня Быстроногого, которому построили конюшни из мрамора, а ясли сделали из слоновой кости. Калигула шутил, что сделает коня консулом – верно, он полагал это особо удачной шуткой. «Гладиатор и возница, певец и плясун» на представлениях он подпевал актерам, или начинал пританцовывать – недопустимая вольность для римлянина, обязанного вести себя строго на людях.

Палатинский дворец он довел до самого форума, а храм Кастора и Поллукса превратил в прихожую, богов называл своими привратниками.

Абсолютный властитель может устроить триумфальное шествие по морю: Калигула велел построить мост из двойного ряда грузовых судов, перегородив часть Неаполитанского залива между Байями и Путеаоланским молом длиной около 3.6 км. Сам Калигула проехал по мосту верхом, а обратно – на колеснице.

В новый год он вставал у входа во дворец, и подданные кидали ему в подарок монеты. Потом принцепс в восторге бегал по тем монетам босиком или катался по усыпанному монетами полу. Он лично распродавал имущество ссыльных и казненных с талантом зазывалы, шутействовал, притворялся, острил. Были и другого рода шутки. Однажды Апоний Сатурнин задремал во время торгов. Император шепнул глашатаю: обрати внимание на человека, который все время кивает головой. Когда Сатурнин проснулся, он уже приобрел 13 гладиаторов за девять миллионов сестерциев. И попробуй отказаться и не заплатить!

В Лугдуне Гай устроил состязание в красноречии. Проигравшие стирали тексты своих речей языками. Тех, кто пытался уклониться от такой забавы, били розгами или кидали в реку.

Хочу привести здесь две цитаты из Луция Аннея Сенеки. Прежде всего, потому, что Сенека – современник Калигулы, хотя лицо далеко не беспристрастное: его обвиняли в связи с сестрой Гая Цезаря, за что он чуть не поплатился головой. И уже после смерти Калигулы Сенека постарался отплатить принцепсу: вряд ли можно создать более мерзкий словесный портрет, чем нарисованный Сенекой. Тем более что скульптурные портреты императора представляют отнюдь не безобразный облик, хотя выражение глаз настораживает, да и тонкие губы вряд ли могут сложиться в обаятельную улыбку. Однако, несомненно, Сенека привел очень точную характеристику:

«Гай Цезарь отличался помимо прочих немалочисленных своих пороков каким-то удивительным сладострастием в оскорблениях; ему непременно нужно было на всякого повесить какой-нибудь обидный ярлык… (…)При этом тот же Гай принимал за оскорбление любой пустяк, как это чаще всего и бывает: чем больше человек склонен обижать других, тем хуже он сам переносит обиды»[3].

«Гай Цезарь посадил в тюрьму сына блестящего римского всадника Пастора, обиженный тем, что юноша слишком изысканно причесывался; когда отец пришел просить даровать жизнь сыну, Цезарь, словно ему вдруг напомнили о казни, приказал вести его на казнь тотчас; но чтобы не быть совсем бесчеловечным в отношении отца, пригласил его на этот же день к обеду. Пастор пришел без тени упрека на лице. Цезарь велел ему пить гемину[4] за свое здоровье, а рядом поставил стража: бедняга выдержал, хотя пил так, словно это была кровь сына. Цезарь послал ему благовония и венки и велел наблюдать, примет ли; принял. В тот самый день, как схоронил сына, более того – когда еще и не схоронил сына, подагрический старик возлежал среди сотни других пирующих, накачиваясь вином в таком количестве, какое едва ли уместно было бы даже на празднике в честь сыновнего рождения, и за все это не проронил ни слезинки, ни единым знаком не выдал своей боли; он пировал так, словно добился помилования сына. Ты спросишь, почему? У него был другой сын»[5].

После этой последней цитаты стоит ли спорить, как правильно пишется слово «морская раковина»?

Истощенную казну пополняли конфискации имущества казненных, да и новые налоги Калигула ввел – на продажу съестного, на доходы носильщиков и проституток, сутяжники тоже обязаны были раскошелиться – выложить одну сороковую часть стоимости спорного имущества. Возможно, многочисленные налоги были не столь обременительными, но каждый бил по определенному слою общества. В сумме они дали неплохой доход, в итоге казна была более или менее наполнилась – о чем свидетельствует чеканка серебряных и золотых монет во времена Гая.

Настоящие заговоры возникли в 40-м году. Часть заговорщиков была схвачена и казнена. Гай, чувствуя опасность, постарался стравить часть настроенных верноподданнически сенаторов со своими противниками. Так несколько сенаторов буквально растерзали сенатора Прокула, заподозренного в неприязни к Калигуле. Для безопасности императору соорудили в курии специальный помост, теперь на заседаниях сената присутствовала личная охрана императора – германцы. Преторианским гвардейцам он больше не доверял. Прежде такого никогда не бывало: чтобы кто-нибудь входил в курию с оружием, разве что для того, чтобы прикончить диктатора.

Современные историки пытаются доказать, что действия Калигулы не были столь безумны, что многие «темные истории» выдуманы и основаны на злых шутках императора, что большинство его безумств – домыслы писавших много позже Светония и Диона Кассия. Но сама манера поведения Гая создавала атмосферу хаоса – никто не чувствовал себя в безопасности, никто не мог предсказать, что будет завтра. Занятие высоких должностей, удачная карьера – всё могло послужить причиной для расправы. Даже в период авторитарной власти должны быть ясные «правила игры».

Роковым для Калигулы было то, что он успел поссориться с ближним окружением и восстановить против себя преторианскую гвардию. Вольноотпущенник Каллист и префект претория Марк Аррецин Клемент вошли в состав заговорщиков. Одним из главных участников, возможно, и вдохновителем заговора был военный трибун Кассий Херея. Его упоминает Тацит, описывая бунт легионов в Германии: тогда Херея проложил себе путь среди бунтовщиков мечом. Уже далеко не молодой человек, этот ветеран при всем своем мужестве и физической силе обладал высоким голосом, и Калигула, не делавший разницы между сенатором и разносчиком, ветераном и юнцом, постоянно издевался над старым воином, чем приводил трибуна в ярость. В заговоре, кроме военных, принимали участие и сенаторы.

Наступил очередной праздничный день. Народ стекался в театр, чтобы занять удобные места. Театр этот сооружался ежегодно заново и имел два выхода – один на улицу, второй – в портик, здесь же был выход для актеров и музыкантов. Был последний день праздника, и Гай решил отправиться в бани и искупаться, а потом вернуться и досмотреть представление. Когда он вошел во дворец, то миновал главный вход, где были выстроены прислуживающие ему рабы, и свернул в узкий и темноватый проход, ведший в ванную комнату.

Кассий Херея вместе с двумя преторианскими трибунами и гвардейцами ждали его здесь. Херея первым нанес удар. Другие преторианцы завершили дело. Германцы-охранники, отсеченные преторианцами от императора, пришли в ярость, перекрыли выходы из театра и убили часть заговорщиков. Но поскольку император был уже мертв, германцы отказались от мысли перебить всех зрителей в театре. Заговорщики также убили жену Калигулы Цезонию и маленькую дочь императоры. Отметим, что Калигула до конца своих дней пользовался поддержкой простого народа. Плебсу, в отличие от сенаторов и всадников, он прощал дерзости. А им нравились его шутки и забавы.

При Гае...

«В это время начались игры. Зрелище это особенно любимо римлянами, которые охотно стекаются в цирк и толпой приступают с просьбами о своих нуждах к императору. Последний не считает себя вправе отказывать им и всегда исполняет эти просьбы. И в этот раз народ приступил к Гаю с настоятельной просьбой об ослаблении поборов и облегчении бремени налогов. Гай не согласился, а так как народ слишком бурно выражал свои желания, он распорядился схватить крикунов и безотлагательно казнить их. Так велел Гай, и приказание его было исполнено; тут погибла масса народа. Чернь перестала кричать и в ужасе смотрела на это, убедясь воочию, насколько легко их просьбы могут повести к смерти».

Иосиф Флавий. «Иудейские древности»

Полновластный император и призрачный сенат

Принцепс, чье положение не регламентировано законом, как во времена республики были определены полномочия консулов или диктатора, получил практически не ограниченную во времени власть в Риме. При этом по сути принцепс – абсолютный монарх, чье поведение определялось двумя факторами: личными склонностями, желаниями и капризами, и страхом потерять свое место. Захочет – будет строить фантастические мосты, как Калигула, или, следуя чувству долга, будет обустраивать Римское государство как Адриан или Марк Аврелий. Но всегда он будет помнить о неопределенности своего положения. Это не средневековый монарх, помазанник божий. Но и не консул, которому вручает империй Народное собрание. Перед римским принцепсом маячит призрак сената, бессильный, как любой призрак, и опять же, как призрак, внушающий ужас. Унижения не спасают, лесть и раболепие лишь усиливают подозрения. В страхе сенаторы доносят друг на друга, обвиняя в реальных или мнимых заговорах. Опасаясь за свою власть, принцепс раз за разом пытается уничтожить призрак, и меч его разит живых людей, вырубая один за другим римские роды. Сражение с призраком будет идти в течение трех столетий, и наконец, когда сенат станет уже не призраком, а всего лишь словом, выяснится, что и императоров выбирать не из кого. Во власть ринутся солдаты, крестьяне из Далмации, тележных дел мастера…

И это будет уже не закат, но агония.

Образование в Риме

Образование в Риме носило, можно так сказать, фрагментарный характер. Если родители не позаботились об образовании детей, то они не посещали школу – даже начальную. Обязательного образования в Риме не было. Обычно обучали мальчиков из богатых или состоятельных семей – сначала в начальной школе письму, потом следовала школа грамматика, и наконец – следовали занятия риторикой, уже после того как мальчик надевал взрослую тогу. Среди женщин встречались образованные девушки из высшего общества, но для бедняков и для среднего класса – в лучшем случае допускалось обучение грамоте и счету – чтобы вести дела в лавке, следить за расходами в доме и делать записи о расходах.

Домициан возмущался тем, что к образованию допускали домашних рабов.

Главный недостаток образования в Риме – отсутствие в программе естественных наук. Хотя энциклопедист Варрон (потомок того несчастливого консула, что командовал армией в битве при Каннах) призывал включить в программу обучения геометрию и астрономию, никто его призывам не внял.

«…Я удивляюсь тому, – писал Плиний Старший, – что сегодня, в счастливое мирное время, под властью императора, который восторгается развитием литературы и естественных наук, абсолютно никто не пополняет знания с помощью самостоятельных исследований. И на самом деле даже открытия наших предшественников тщательно не изучены».

Рим нуждался лишь в инженерах-строителях и военных инженерах вроде Мамурры, а не в ученых, занятых абстрактными исследованиями. О важности науки задумались в Новое время. Хотя, казалось бы, такое государственное устройство, как Римская империя, должно было востребовать образованных людей во всех отраслях знаний.

[1] Перевод Л. Остроумовой

[2] Андреа Грациози «Война и революция в Европе 1905-1956»

[3] Сенека. «О стойкости мудреца».

[4] Гемина – мера жидкости, равная 0,274л

[5] Сенека «О гневе».

Часть 4. Глава 4

Клавдий. Ученый принцепс, прослывший глупцом

Тиберий Клавдий Нерон Друз Германик

Тиберий Клавдий Цезарь Август Германик – после провозглашения императором

Годы жизни 10 г. до н.э. – 54 г. н.э.

Годы правления 41 – 54гг. н.э.

«– …Посмотри, кто тут у нас! – крикнул Грат. – Нам, кажется, повезло. Это старый Клавдий. Чем не император? Лучшего человека на это место во всем Риме не сыщешь, хоть он и прихрамывает чуток, и малость заикается.

Громкое «ура!», смех и крики:

– Да здравствует император Клавдий!»

Роберт Грейвз. «Я, Клавдий»

Сын Друза Старшего и Антонии, младший брат Германика, страдавший с детства каким-то видом паралича (возможно, судя по описанию, детским церебральным параличом), с уродливыми слабыми ногами, неуклюжий и болезненный. Из носа у него постоянно текло, глаза – странной формы, в уголках рта при разговоре собиралась пена. Да к тому же заика – каким несчастным должен он был себя чувствовать рядом со своим блестящим братом Германиком, особенно в тот день, когда Клавдий, еще подросток, на гладиаторских играх в память отца, которые он давал вместе с Германиком, из-за болезни должен был надеть смешную шапку с наушниками – и это при том, что римляне обычно не носили шляп, а ходили с непокрытой головой. А в день совершеннолетия его, дабы не давать черни повода для насмешек, доставили на Капитолий в носилках без всякой торжественности. Вообще тень Германика как бы витает над всем императорским домом – его сын, и дочь, и брат становятся фигурами первой величины, тогда как самого Германика стерла длань Рока.

Карьера политика и военного для Клавдия была закрыта. Клавдия отстранили от всех должностей, кроме авгурской. Август не хотел, чтобы на его родственника обращали внимание, и, потешаясь над нелепым видом Клавдия, принижали величие Августа. Что было делать болезненному неудачнику? Оставались только науки: занятие в Риме не слишком почетное. Клавдий написал книгу о правлении Августа, а так же труд по истории этрусков в двадцати томах (об утрате этой работы более всего сожалеют историки, ибо Клавдий был одним из последних римлян, кто знал этрусский язык) на греческом языке. А еще он написал книгу по истории Карфагена – в восьми томах, также на греческом. Учитывая, по каким крохам собирают историки факты из жизни Карфагена, эта утрата невосполнима. А еще Клавдий написал автобиографию в восьми томах. Сочинил он книгу об игре в кости – своем любимом развлечении. Надо сказать, что он не оставил литературные труды, даже придя к власти. Зато воспользовался новым положением, чтобы внедрить в латинских алфавит три дополнительные буквы. Но эти новые буквы не прижились и просуществовали не дольше своего изобретателя: после смерти Клавдия ими перестали пользоваться.

Никто из правящего дома Юлиев-Клавдиев не рассматривал Клавдия всерьез. Калигула, правда, назначил своего дядю сразу после прихода к власти сотоварищем по консульству (37 год).Но вышло так, что после убийства Калигулы другого кандидата в принцепсы не нашлось.

Клавдия сделала повелителем Рима преторианская гвардия, не обращая внимания на сенат. Сенаторы размышляли – не вернуть ли республику, – но это были чисто умозрительные рассуждения. Отныне все в Риме решала армия. А солдаты – прежде всего в силу специфики своей службы – не помышляли о демократии. Так что пока сенаторы мечтали о невозможном, Клавдий был найден во дворце за занавеской, доставлен в преторианский лагерь и провозглашен новым правителем Рима.

Иосиф Флавий в своей книге «Иудейские древности» описывает занятный эпизод с провозглашением республики.

Гней Сентий Сатурнин выступил в сенате и предложил воспользоваться случаем и вернуть республиканское правление. Пока он произносил пламенную речь и восхвалял свободу, другой сенатор сорвал с его пальца перстень с камнем, на котором было выгравировано изображение Гая Калигулы[1]. Вот так: восхваляешь свободу и носишь перстень с изображением тирана.

Сенаторов, которые ратовали за возвращение республики, Клавдий не тронул. А вот Кассию Херее велено было покончить с собой. Казнь эта была вызвана трусостью Клавдия: а что если трибун преторианцев устроит заговор и против нового принцепса? Во всяком случае, страх как причину этой расправы называет историк Дион.

Ссыльных Клавдий возвратил с согласия сената. Была прощена и Агриппина, ей вернули конфискованное имущество.

Он оказался не самым худшим правителем, хотя и не самым лучшим. Его болезнь сказалась в основном на его облике и манере говорить. Такие историки как Аврелий Виктор, писавший в IV век н.э., изображали Клавдия полным идиотом, но из других источников ясно, что это совсем не так: он заботился о снабжении и благоустройстве столицы, и в отличие от Калигулы, ему нравилось заниматься делами империи.

Однако он был рассеянным человекам, мог забыть, что казнил кого-то из приближенных, звал казненного на обед, а когда тот не приходил, сердился. Впрочем, был он не только рассеянным и разбросанным, мысли как бы разбегались, и он пытался их ловить. Говорил невпопад и делал многое невпопад. В намерениях и поступках его проскальзывает «непостоянство и неустойчивость» . Разбирая судебные дела «иногда он поступал осмотрительно и умно, иногда безрассудно и опрометчиво, а порой нелепо до безумия»[2].

Впрочем, такая неровность была во всем. Однажды в один день он издал двадцать эдиктов, и среди них два особенно замечательных: в одном предлагалось получше смолить бочки для обильного сбора винограда, а в другом сообщалось, что против змеиного укуса лучше всего пользоваться тисовым соком.

В этом нелепом эпизоде, как в кривом зеркале, отразился главный порок единоличной власти: эта власть считает нужным вмешиваться во все, даже в такие дела, до которых ей, власти, не должно быть никакого дела.

В деяниях Клавдия мы можем найти вполне гуманный эдикт о рабах на острове Эскулапа. Дело в том, что хозяева, не желая тратиться на лечение больных и истощенных рабов, отвозили их на остров Эскулапа, где находился храм этого божества. Клавдий велел считать этих оставленных на острове рабов свободными. Если хозяин убивал больного раба, согласно новому эдикту это считалось убийством.

И в то же время через год после прихода Клавдия к власти бывший консул Аппий Юний Силан был казнен на основании снов, которые поведали Клавдию Мессалина и вольноотпущенник Нарцисс – им обоим якобы снился один и тот же кошмар, в котором Аппий нападал на Клавдия. На следующий день после казни принцепс без смущения рассказал сенату об этой казни и похвалил Нарцисса за то, что тот заботиться о своем повелителе даже во сне.

А еще Клавдий обожал кровавые травли и гладиаторские игры.

Во времена Клавдия набирали власть вольноотпущенники и писцы, то есть постепенно входила во вкус бюрократия. Эту многоголовую гидру надо держать в узде, иначе она заполонит все и вся, прорастет сквозь общество раковой опухолью. Но Клавдий был не тем человеком, который мог контролировать ситуацию.

Имена могущественных вольноотпущенников Клавдия вошли в историю, как прежде входили имена представителей знатных римских родов.

Нарцисс – помощник Клавдия по переписке, скопивший приличное состояние. Он помогал принцепсу вести деловую корреспонденцию с наместниками и другими должностными лицами. Учитывая размеры империи, этот человек был незаменим.

Паллант – фактически министр финансов, этот составил уже огромное состояние. Он был так надменен, что считал ниже своего достоинства с кем-либо разговаривать и писал приказы на табличках. Сенаторы заискивали перед ним… Перед бывшим рабом!

Каллист, занимавший должность писца при Калигуле, при Клавдии занял должность секретаря.

Посид – евнух, которого при Британском триумфе пожаловали почетным копьем, будто воина.

Феликс – ставший начальником когорт и конных отрядов в Иудее.

Полибий (не путать с историком) – его советник по научным занятиям.

Возвышением именно вольноотпущенников вполне закономерно: эти люди всем обязаны своему патрону и служат только ему.

Чем больше входили в силу вольноотпущенники и рабы, тем сильнее росло недоверие Клавдия к знати. Тридцать пять сенаторов и более трехсот римских всадников были казнены за годы его правления. Клавдий не отягчал совесть сенаторов кровью собратьев и не заставлял сенат выносить смертные приговоры – дела слушались келейно, во дворце. Тацит рассказывает, что Мессалине очень захотелось иметь сады Лукулла, которые теперь принадлежали Азиатику. Хозяина великолепных садов обвинили в измене, и он покончил с собой.

Клавдий не хотел вести войну с германскими племенами и велел отвести войска на римскую сторону Рейна. Чтобы чем-то занять солдат, полководцы заставляли их рыть каналы или строить рудники. За это принцепс раздавал военачальникам-строителям триумфальные отличия. Солдаты тайком отправили принцепсу письмо с просьбой, чтобы Клавдий, назначая полководца, тут же давал бы тому награды. Тогда легионеров перестанут мучить на земляных работах.

Во времена Клавдия к Риму была присоединена Британия. И хотя Клавдий непосредственно принял участие в походе, сам он, разумеется, военными действиями не руководил. Расширение границ римской державы дало принцепсу право расширить и границы Города.

Главная слабость этого принцепса– женщины. Уж неведомо, по какому принципу он выбирал своих жен. Но вышло так, что супругами его оказались Мессалина и Агриппина Младшая, мать Нерона – пожалуй, две самых знаменитых римских женщины, обе – воплощение порока.

Впрочем, до этих «звезд» он был женат на Плавтии Ургуланилле, а затем на Элии Петине. С обеими он развелся. На Мессалине он женился еще до того, как сделался принцепсом. Неожиданный и головокружительный взлет неперспективного и больного мужа вскружил молодой женщине голову. Она решила, что может получить все – самые лучшие сады, самые дорогие богатства, самые блестящие почести, любовь самых красивых мужчин Рима… Если верить сатире Ювенала, по ночам она спешила в «теплый лупанар» (то есть публичный дом) и там отдавалась всем без разбору.

Потом она, видимо, решила, что больной и уродливый муж ей ни к чему. Она влюбилась в красавца Гая Силия, богатого и молодого аристократа.Гай Силий прекрасно понимал, на что идет. Отвергнуть Мессалину было смертельно опасно. Но если вступить с нею в связь, то можно выжить. А Мессалина, не скрываясь, отправлялась домой к любовнику, одаривала красавца подарками, потихоньку рабы и утварь из дома принцепса перекочевали в дом Силия. В 48 году, когда Клавдий уехал в Остию,Мессалина заключила тайный брачный договор с Гаем Силием, который был избран консулом на следующий год. Всемогущие вольноотпущенники медлили, не зная, как сообщить принцепсу о «браке» его супруги. Наконец Нарцисс решил действовать. Он созвал приближенных, в том числе префекта преторианцев Луция Гету, и предложил принцепсу для безопасности отправиться в лагерь преторианцев. Клавдий был поражен и растерян.

«Я все еще принцепс?» – спрашивал он у присутствующих.

А Мессалина тем временем веселилась во дворце, новобрачные нарядились в звериные шкуры, украсили себя плющом и устроили настоящую вакханалию. Но веселье длилось недолго. По приказу принцепса Силия и приближенных Мессалины арестовали. Сама она кинулась навстречу Клавдию вымаливать прощение, пыталась оправдаться, но ей не дали говорить. Принцепс прибыл в преторианский лагерь и здесь учинил расправу над Гаем Силием и другими любовниками Мессалины, которых набралось немало. Мессалина тем временем в садах Лукулла сочиняла слезное послание к супругу. А Клавдий, плотно пообедав, уже был готов простить «несчастную». Нарцисс понимал, что ему не сносить головы, если Мессалина оправдается. Встревоженный таким оборотом дела Нарцисс направил к ней центуриона и трибуна с приказом прикончить супругу принцепса, а также приставил к ним вольноотпущенника для наблюдения. Известие о смерти жены Клавдий встретил равнодушно.

Клавдию нужна была новая жена. Самые богатые и знатные женщины Рима предлагали себя в супруги принцепса. У каждой имелись свои сторонники и противники. Среди прочих кандидатур была и Агриппина, племянница Клавдия и сестра Калигулы.

Когда она вернулась из ссылки в Рим, то понимала, что вдова в римском обществе практически не имеет влияния: пример ее матери более чем показателен, а сыновья – юноши, не имеющие покровителя, также мало чего могут добиться. А ведь у нее был сын Домиций. Агриппина спешно принялась искать мужа. Поначалу она пыталась завлечь Гальбу, но тому она не понравилась, и полководец счастливо избег ее сетей. Тогда она положила глаз на Гая Саллюстия Пассиена Криспа, развела того с женой, и вышла замуж за Криспа. Дата его смерти неизвестна. Если он скончался в 47 году, то, скорее всего, это была естественная смерть. Если же Криспу не повезло, и он дожил до того момента, когда Клавдий овдовел, то не исключено, что Агриппина отравила супруга, чтобы заключить более выгодный брак. Вряд ли этот факт мог погубить репутацию Агриппины.

Агриппину поддерживает «министр финансов» вольноотпущенник Паллант, и она победила. Уже любовница, но еще не жена, Агриппина начала действовать.Своими интригами она затмила Ливию, которая так удачно вывела в принцепсы Тиберия. Первым делом Агриппина устроила помолвку дочери Клавдия Октавии со своим единственным сыном. Правда, Октавия была уже помолвлена с молодым человеком Луцием Юнием Силаном. Луций – потомок Августа через его дочь Юлию. Но ставшего помехой жениха легко устранили. Сговорившись с Агриппиной, цензор Луций Вителлий обвинил Луция в любовной связи с родной сестрой и исключил Силана из состава сената, а потом лишил должности претора.

Но на брак Клавдия с племянницей (такое близкое родство в браках не допускалось) требовалось разрешение сената. Это устроил безотказный Вителлий, добившись от сената нужного постановления.

В день свадьбы Клавдия и Агриппины Луций Силан покончил жизнь самоубийством, понимая, что больше никаких шансов уцелеть у него не осталось. Его опозоренная сестра была изгнана из Италии.

Тут же последовала помолвка дочери Клавдия Октавии и сына Агриппины Домиция (будущего императора Нерона). Агриппина всячески стремится упрочить свое положение. Она добилась изгнания Лоллии, чью кандидатуру в невесты поддерживал могущественный вольноотпущенник Каллист, и конфискации ее огромного состояния. Затем осудили Кальпурнию лишь за то, что Клавдий имел неосторожность похвалить ее красоту. По настоянию Агриппины из ссылки возвратили известного оратора и философа Аннея Сенеку – о его ссылке на остров Корсику порадела предыдущая жена принцепса Мессалина в 41 году. Вернувшись, Сенека получил должность претора и сделался воспитателем сына Агриппины.

Клавдий совершенно терял голову из-за женщин. Поддавшись на уговоры молодой супруги и вольноотпущенника Палланта, Клавдий зачем-то усыновил сына Агриппины от первого брака с Агенобарбом, хотя его собственный сын Британник был лишь на три года младше пасынка. 25 февраля 50 года Луций Домиций Агенобарб получил имя Тиберий Клавдий Нерон Цезарь. НЕРОН… Тем самым Клавдий подписал себе смертный приговор.

В 51 году Нерона облачили в мужскую тогу, то есть признали совершеннолетним. Также он был избран консулом, правда, в должность он мог вступить только через 6 лет, когда ему исполнится 19, а пока он был награжден проконсульской властью за пределами Города и получил титул Главы молодежи. Британника в его детской тоге отодвинули на задний план. Тем временем мачеха не уставала жаловаться отцу на Британника и постепенно удалила из дворца прежних приближенных юноши, окружая пасынка своими людьми. И, наконец, еще один сильный ход: Агриппина добилась смещения обоих префектов претория и назначения одного единственного, ее ставленника, Афрания Бурра. В 53 году Нерон женился на Октавии.

В следующем году Клавдий был отравлен. Яд подмешали в грибное блюдо. Когда принцепсу стало плохо, для надежности подкупленный Агриппиной врач ввел дополнительную дозу отравы Клавдию прямо в горло в тот момент, когда, якобы, хотел вызвать рвоту.

При Клавдии...

Уничтоженной пожаром Бононской колонии оказана помощь в 10 млн. сестерциев, а с Илиона (Трои) были сняты государственные повинности.

Апамея, разрушенная землетрясением, на 5 лет освобождена от податей.

Византий также освободили от податей, поскольку Византий был истощен войнами с фракийцами и Боспорским царством.

[1] Этот эпизод рассказан во второй главе XIX книги Иосифа Флавия «Иудейские древности».

[2] Светоний. «Божественный Клавдий».

Часть 4. Глава 5

Нерон. Чудовище, воспитанное философом.

Луций Домиций Агенобарб – в детстве.

Тиберий Клавдий Друз Германик Цезарь – после усыновления.

Нерон Клавдий Цезарь Август Германик – как император.

Годы жизни: 37 – 68 гг.

Годы правления: 54 – 68 гг.

«Помните: ничто, кроме души, недостойно восхищения, а для великой души все меньше ее».

Сенека.

Род Домициев – старинный род, многие Домиции были консулами, почти все мужчины этого рода славились как военными подвигами, так и высокомерием и жестокостью. Отец будущего императора имел репутацию мелочного сварливого скупца. За 10 лет брака его жена Агриппина Младшая родила ему единственного сына – как считают, беременность была запланированной: многие богатые семьи, дабы не дробить состояние, старались иметь лишь одного сына, прерывая нежелательные беременности.Луций Домиций (будущий император Нерон) родился 15 декабря 37 года.

После смерти отца и ссылки Агриппины маленького Луция Домиция отправили жить к его тетке. Но эта детская полу-ссылка длилась недолго: после убийства Калигулы Агриппина вернулась в Рим, а Клавдий вернул маленькому Домицию его наследство.

Несомненно, к тому времени, как известный оратор и философ Луций Анней Сенекасделался воспитателем Нерона, характер будущего тирана уже сложился. Но наверняка философ лелеял тщеславную мечту своим влиянием обуздать страсти и вырастить из зверя примерного (или хотя бы приемлемого) правителя. Оратор в Риме, это физик в сороковые-шестидесятые годы XX века, это программист в наши дни. Кажется, что он может все или почти все. Известному философу нетрудно покорить воображение юноши, ученику захочется следовать наставлениям учителя. Увы, философ покоряет воображение, но не может изменить душу воспитанника. Очень скоро желание подражать учителю исчезнет.

Но в первые годы правления Нерона его воспитатель Сенека и префект претория Бурр оказывали на прицепса несомненное влияние. Под влиянием Сенеки Нерон даже обещал разделить власть с сенатом. Впрочем, Клавдий тоже обещал поначалу никого не преследовать…

Несомненно, Агриппина расчищала дорогу к власти не только для своего сына, но и для себя. Ей казалось, что юный Нерон будет более легок в управлении, чем Клавдий. Странная иллюзия. Однако Агриппина совершила огромную ошибку, пытаясь заниматься не только политическими вопросами, но и вмешиваясь в личную жизнь сына. Она была против его увлечений сценой, против новой любовницы Акте. Семнадцатилетний юноша редко находит общий язык с родителями. Особенно, если и сын упрям, а у матери такой властолюбивый непреклонный характер, как у Агриппины. Обычно в Риме родительская власть заставляла подчиниться любого. Но в данном случае Нерон стоит выше матери. Он – принцепс. Нерон не собирался играть вторую роль. Ссоры следовали одна за другой. Агриппина решила припугнуть сына и стала поддерживать Британника в его притязаниях на престол, решив, что после такого демарша Нерон окажется более уступчивым и покорным. Результаты превзошли все ожидания. Накануне своего совершеннолетия Британник был отравлен. Официально было объявлено, что сын Клавдия умер от эпилептического припадка. Бурр и Сенека не знали о готовящемся убийстве. Какое разочарование! Сенека так старательно лепил благородного правителя. И вдруг этот правитель (прошло лишь несколько месяцев со дня его прихода к власти) показывает звериные клыки. Неужели ничего не получилось? Но ведь столько сил было положено! Что же теперь делать: повернуться и уйти? А ведь можно еще столько сделать хорошего… И… И в принципе смерть Британника можно оправдать. Одна держава, один правитель, двусмысленности быть не должно. Надо только забыть о таком понятии как добродетель. Всего лишь добродетель, выше которой нет ничего, как считали стоики.

Агриппина не смирилась, продолжала упрекать сына, продолжала интриговать. Нерон лишил ее охраны и выселил из дворца. Уже тогда он подумывал об убийстве матери. Но Бурр и Сенека воспротивились, и даже постарались примирить Нерона с матерью.

Как бы ни был ничтожен и порочен Нерон, несомненно, влияние учителя все же не прошло бесследно. Он желал следовать советам, которые давал ему философ, он хотел быть добродетельным, ибо «истинное счастье заключается в добродетели», «высшее благо … в совершенстве духа»[1]. И пусть порыв этот чисто внешний, похожий на наведенный магнетизм, но Нерон поступал так, как наставлял учитель. Услышав в театре жалобы народа, тут же захотел отменить все непрямые налоги. Сенека возражал: а как же финансы и доходы государства? А как же добродетель! – воскликнул, наверняка, прилежный ученик. Но ведь учитель, произнося свои сентенции, всегда держал в уме поправку на обстоятельства. Значит все – вранье? И нет ни добродетели, не совершенства духа, и отныне все позволено! Все выученные уроки про добродетель – в мусорную корзину, и можно делать, что душа пожелает… А душа жаждет отнюдь не добродетели. А впрочем, пусть учитель говорит все, что хочет, он уже изрядно надоел властительному ученику.

Пока учитель еще занимался делами государства, еще продолжал рассуждать о пределах добра и зла.

В 58 году Нерон завел роман с Поппеей Сабиной, женщиной необыкновенной красоты, женой его приятеля Отона. Поппея – это не вольноотпущенница Акте, она желала быть супругой императора. Но Агриппина воспротивились разводу с Октавией. Тогда Нерон решил избавиться от матери самым простым способом, то есть ее убить. Сенека и Бурр ему в этом деле не помощники. И Нерон обратился к Аникету, который занимал должность префекта флота в Мизении. Аникет предложил построить саморазрушающийся корабль и утопить Агриппину. План оригинальный, но подвела техника. Нерон отмечал Большие Квинкватрии в Байях. Агриппина, попрощавшись с сыном, села на корабль. Он разрушился, но не до конца. Агриппина выплыла и укрылась на своей вилле.

Нероном двигали два желания – жажда славы и чувство страха – об этом пишут и Тацит, и Светоний.

Нерон был в ужасе. Он призвал Сенеку и Бурра и стал просить у них совета: что делать. Положение в самом деле было критическое. За матереубийство в Риме полагалась смерть. Однако вряд ли при новом правителе воспитателя убийцы и начальника его гвардии ждет блестящее будущее. Бурр, однако, отказался пустить в ход преторианскую гвардию. Пусть Аникет сам доделывает грязное дело, которое так нелепо провалил. И вот уже почти не скрываясь, на глазах у толпы зевак, прослышавших о ночном кораблекрушении, убийцы отправляются на виллу Агриппины. Якобы, мать Нерона, встретив убийц, она предложила пронзить чрево, породившее чудовищем, – одна из тех красивых фраз, которыми так любили украшать свои анналы римляне.

Наскоро придумали оправдания: якобы Агриппина пыталась убить сына, а когда ничего не получилось, покончила с собой. Сенека составил оправдательное письмо, которое Нерон отправил из Неаполя в сенат. После погребения Бурр велел центурионам и трибунам преторианской гвардии поздравить императора с тем, что он так счастливо избежал покушения.

Смерть Бурра нарушила альянс Бурр-Сенека. Тигеллин стал одним из двух префектом претория. Вторую должность занял Фений Руф. Два процесса об оскорблении величия пришлись на начало 62 года. Правда, Нерон собирался проявить милосердие, заменив осужденному сенатору Антистию Сосиану казнь на изгнание с конфискацией имущество. Но сенат по настоянию Тразеи Пета и сам принял решении об изгнании. Нерон рассердился: его лишили возможности проявить милосердие. Однако не наказывать вовсе человека за то, что он всего лишь в кругу друзей прочел дерзкие стишки про императора – на это милосердия Нерона не хватило. Сенека просил об отставке, но ему было отказано. Он хотел возвратить подарки императора – Нерон их не принял. Еще два года Сенека будет якобы рядом с Нероном, но потом удалится от двора (ибо теперь это двор истинного монарха) и будет жить как затворник, пока ученик не прикажет учителю умереть…

Отныне места Бурра и Сенеки в сердце императора заняли Тигеллин и Поппея.

Особенно это касается Тигеллина. Этот человек самого низкого происхождения, благодаря приятной наружности втерся в доверие и стал вхож в дома Агриппины и Ливиллы (сестер Калигулы), жил с ними, не забывая ублажать и их мужей… Тут можно сделать поправку на любовь античных авторов, которые писали свои труды уже после смерти Нерона на любовь к смакованию таких подробностей. За свои «подвиги» Тигеллин был выслан, вернулся, занялся разведением скаковых лошадей, что помогло ему снискать дружбу юного Нерона. Карьера, весьма странная для префекта претория.

Поппея, женщина удивительной красоты с янтарными волосами, была как минимум на шесть лет старше Нерона, имела от первого мужа Криспа сына (его потом Нерон велел утопить). С Криспом Поппея развелась и вышла замуж за Отона. Чтобы Отон не мешал любовникам, принцепс отправил супруга Поппеи управлять Лузитанией.

Наконец в 62 году Нерон решил развестись с Октавией, чтобы жениться на Поппее. Решение это произвело неожиданный эффект: толпа взбешенных людей ворвалась во дворец, потребовала устранения Поппеи и протестовала против развода Нерона с Октавией. Однако Поппея не собиралась покидать дворец: она убедила Нерона, что этот бунт затеян клиентами и рабами Октавии. Нелюбимую супругу, женщину скромную и тихую, обвинили в любовной связи с Аникетом и отправили на остров Пандатерию, где ей насильно вскрыли вены, пытаясь представить ее смерть как самоубийство.

Удивительная вещь: Нерон как человек не был кровожаден. Светоний рассказывает такой случай: когда императору принесли на подпись указ о казни преступника, Нерон воскликнул: «О, если бы я не умел писать!»

На Марсовом поле он выстроил амфитеатр с каменным цоколем, отделанным мрамором. На деревянном каркасе сверху был натянут тент голубого цвета, усыпанный звездами. В этом амфитеатре он устроил игры, однако не позволил убить ни одного гладиатора, даже из преступников. Но как только речь заходила о собственной шкуре, Нерон терял голову от страха и превращался в кровожадное чудовище.

Одним из самых загадочных событий правления Нерона является большой пожар Рима в 64 году. Уже неоднократно современные историки пытались опровергнуть слухи, что Город был подожжен по приказу Нерона, а сам он, стоя на возвышении, пел сочиненную песнь «Крушение Трои», глядя на пожар (акведук, на котором он стоял, в итоге пришлось изъять из легенды, потому что с него пожар не был виден). Вообще забава с поджогом Города больше подошла бы Калигуле с его страстью к неожиданным выходкам и садистским шуточкам. Однако всем были известны мечты Нерона перестроить грязный и хаотично застроенный Рим. К тому же Нерону не хватало места для возведения нового дворца. И хотя пожар начался и возобновился совсем не в том месте, где потом построили Золотой Дом, хотя от огня пострадали в первую очередь собственные постройки принцепса, все равно слухи о поджоге возникли сразу после пожара, ибо кого-то надо было обвинить в таком несчастье. После начала строительства грандиозного Золотого дома слухи лишь усилились. Вспомним Тиберия: он раздал огромные суммы пострадавшим, когда выгорел один Авентинский холм. Известным политическим деятелям, а затем императорам положено было строить в Риме общественные здания, возведение собственных покоев не добавляло им популярности. Нерон же, затеяв грандиозное строительство личной резиденции, а не общественного здания, вызвал, несомненно, ненависть. Так что ему пришлось срочно искать кого-нибудь, на кого можно было свалить вину, чтобы заглушить слухи. Нашлась подходящая секта, которая жила обособлено и не признавала римских богов и римских обычаев. Тацит утверждает, что это были христиане. Немногочисленных членов секты казнили самым изощренным способом. По свидетельству Тацита, людей привязывали к столбам, обмазывали смолой и поджигали. Но эти зверства не прибавили принцепсу любви, а вызвали лишь сочувствие к казнимым[2].

У Нерона была одна страсть – страсть к искусству. Ему хотелось петь и выступать на сцене. Если бы он родился в бедной незнатной семье, то прожил бы жизнь счастливого человека, став актером, срывал бы аплодисменты, получал бы от покровителей подарки и тайком прибирался в спальни знатных матрон. Но мать сделала его принцепсом. Для римского гражданина выступление на сцене считалось позором. Для знатного – вдвойне. То, что их император поет перед зрителями, приводило римлян в ужас. Нерон старался изменить отношение римлян к искусству.

«Как бы прочно музыка не закрепилась в Риме в качестве стандартной составляющей образования, терпимое отношение к аристократу, не довольствующемуся тем, чтобы оставаться только любителем, было невозможно». [3]

Чтобы укрепить голос и диафрагму Нерон лежал часами со свинцовыми грузами на груди. Плиний Старший пишет, что в определенные дни Нерон ел только чеснок в оливковом масле. К тому же он мечтал стать профессиональным колесничим (эта страсть как раз не порицалась в римском обществе), а для этого пил сухой кабаний помет, разведенный в воде. Однако Нерон не собирался выступать на сцене в одиночку. Уже в 59 году он велел сенаторам и всадникам выступать в цирке и на сцене, а также на арене. Но надо отметить, что Нерон не имел пристрастия к гладиаторским боям (в отличие от скачек) и устраивал их редко. На играх в 57 году он потребовал, чтобы никто из гладиаторов не был убит, кроме как в бою. К тому же он запретил наместникам провинций устраивать за свой счет гладиаторские игры.

«Мягкость вашего духа понемногу будет распространятся по всему телу империи, и все в ней образуется по вашему подобию», – писал Сенека своему воспитаннику, пользуясь моральным правом наставника.

Поначалу Нерон, уступая римским обычаям и традициям, не отваживался появляться перед публикой и выступал только в своем частном цирке и на сцене частного театра. Но этого было ему мало. Выйдя из-под опеки Сенеки и Бура в 64 году, Нерон решил также выйти и на большую сцену. Для первых выступлений был выбран Неаполь – греческий город на италийской земле, где даже римляне обычно ходили в греческом платье, и где допускалось многое, чего нельзя было сделать в Риме. Здесь, в Неаполе проводились священные греческие игры.

Зрителями первого выступления Нерона были жители Неаполя и окрестных городков, приехавшие в город александрийцы и … преторианцы императора. И хотя театр рухнул после того, как его покинули актеры и зрители, Нерон был в восторге от своего дебюта.

В 65 году возник первый серьезный заговор против Нерона. Императора должны были убить во время состязаний колесниц в Большом цирке 19 апреля 65 года. Принцепсом должен был стать Гай Кальпурний Пизон, происходивший из знатной семьи и пользовавшийся популярностью. В заговоре принимали участие сенаторы, всадники, трибуны и центурионы преторианской гвардии и один их префектов претория Фений Руф. Однако никакой поддержки в легионах, стоящих в провинциях, у заговорщиков не было. Считается, что одной из причин заговора было желание императора выступить на римской сцене во время Нероний – игр, учрежденных принцепсом в честь самого себя.

Однако в заговоре принимало слишком много народа. Вольноотпущенник сенатора Флавия Сцевина донес на своего хозяина. Заговорщики не отважились на активные действия, когда стало ясно, что заговор раскрыт, и принялись «закладывать» друг друга. Вместе с заговорщиками казнены были непричастные к заговору, виновные лишь в том, что Нерон их ненавидел. Неизвестно, принимал ли Сенека участие в заговоре, или всего лишь знал о готовящемся убийстве. Однако он был вынужден покончить с собой.

Итак, заговор Пизона провалился, а Нерон готовился выступать на сцене. Сенат был в ужасе. Император на сцене! Желая избежать позора, сенаторы предложили Нерону предоставить заранее все награды. Но император отказался. Ему хотелось выступить лично, услышать гром аплодисментов и насладиться восторгом зрителей. И он выступил. Префекты преторианцев несли его лиру, а солдаты приказывали зрителям аплодировать. После этого Нерон стал появляться перед зрителями куда чаще, выступал он и как возница на арене Большого цирка.

Но тут умерла красавица Поппея. Она была беременна, и на ее нерожденного ребенка Нерон возлагал большие надежды. Нерон устроил любимой супруге пышные похороны, ее тело не сожгли, а забальзамировали по восточному обычаю. После этого Нерон возобновил преследования «участников заговора». Ну а чтобы заглушать тоску по любимой жене он сделал евнухом юного вольноотпущенника и жил с ним.

Но разве римляне могли оценить по достоинству таланты императора? Только греки умеют слушать, и только греки достойны Нероновых стараний.

И Нерон отправился на гастроли в Грецию. Ради императора перенесли дату Олимпийских игр. Да и вообще сделали так, что все игры Греции провели в один год, чтобы Нерон мог выступить на всех и на всех получить венки. В Олимпии, управляя упряжкой из десяти лошадей, Нерон не справился с управлением и вывалился из колесницы. Его тут же посадили назад. Но он так сильно расшибся, что не смог приниматься участие в скачках. Но победу все равно присудили ему. Нерон всерьез относился к своим выступлениям и очень волновался: наградят его или нет. Но переживал он напрасно:победу во всех соревнованиях присуждали только императору.

Греки угодничали не зря. Покидая провинцию, он подарил Греции свободу (дарение свободы во второй раз сильно смахивало на фарс). Свобода была подарена, разумеется, не в прямом смысле: Ахайя по-прежнему оставалась в составе Римского государства, Нерон освободил Грецию от налогов – что в принципе не так уж и мало. Заметим в скобках: при Веспасиане этой милости греки лишились.

Возвращение Нерона в Рим походило на триумф, только триумф не военный, а театральный. В пурпурных одеждах и в олимпийском венке, держа в руках пифийский венок, Нерон въехал в Рим на триумфальной колеснице Августа. Но въехал не через триумфальную арку, а через пролом в стене, как подобает греческому победителю на священных играх.Перед ним несли венки со списком его побед и песен. Позади, вместо легионеров, шли его хлопальщики. Процессия пришла к храму Аполлона на Палатине. На всем пути люди кропили дорогу шафраном,подносили императору ленты, певчих птиц и сладости. Полученные венки император повесил в своей спальне возле ложа и там же поставил свои статуи в облачении кифареда.

Император давно уже жил в вымышленном мире, его интересовали лишь театральные выступления. Услышав об опасности, о мнимом или подлинном заговоре, он наносил жестокие удары, казня недругов и бывших друзей по малейшему подозрению, и вновь погружался в свою жизнь, в свой условный, так и хочется сказать, театральный мир.

Ни один военачальник времен Нерона не чувствовал себя в безопасности. Самый талантливый из полководцев Корбулон был вызвал к Нерону и получил приказ заколоться. Два других – братья Скрибонии – также, прибыв к императору, получили приказ покончить с собой.

Так что рано или поздно кто-то из военачальников, опасаясь за свою жизнь и располагая войсками, должен был поднять мятеж. Первым взбунтовался Гай Юлий Виндекс, правитель Лугдунской Галлии, не имевший, правда, ни одного легиона. Однако он понадеялся на помощь своего коллеги Гальбы, правителя Ближней Испанией, у которого в распоряжении был один легион. Гальба поначалу колебался, но потом, решив, что ему правление Нерона ничего хорошего не сулит, решил выступить против императора.

Нерон придумал неожиданный способ борьбы с восставшими: он хотел отправиться в Галлию, выйти одному без оружия к воинам Виндекса и долго плакать перед ними. Такая патетическая сцена должна образумить восставших и вновь встать на сторону Нерона. А на следующий день император исполнит победную песнь. И все уладится таким вот необычным путем. И Нерон отправился сочинять песнь.

Когда Нерон узнал о действиях Гальбы, он упал в обморок. Правда, вскоре Видекс был разбит и погиб в сражении с наместником Верхней Германии. Однако последовала новая цепь измен. Тигеллин был болен и не мог прийти на помощь своему императору. А второй префект претория Нимфидий перешел на сторону Гальбы, суля преторианцам большую награду. Сенат, понимая, что может рассчитаться с Нероном за все хорошее,объявил Нерона врагом отечества и приговорил к смертной казни.

Нерон укрылся в расположенной в предместьях вилле своего вольноотпущенника Фаона. Лишь четверо вольноотпущенников были с ним. Когда он узнал, что погоня рядом, Нерон велел одному из слуг заколоть его. Перед смертью он произнес свои знаменитые слова: «Какой великий артист погибает!»

При Нероне...

“...в первое пятилетие был таким правителем, особенно в отношении расширения границ Империи, что Траян с полным основанием часто повторял, что управление всех принцепсов намного уступает этому пятилетию Нерона”.

Аврелий Виктор.

Еще одна жертва Нерона. Тразея Пет или неучастие во лжи

«И вместе с голосом мы бы утратили также самую память, если бы забывать было столько же в нашей власти, как безмолвствовать”.

Корнелий Тацит. “Жизнеописание Юлия Агриколы”

Начнем рассказ с Цецины Пета. Участник заговора Скрибониана, он был вынужден покончить с собой – самоубийство в те времена становится событием почти заурядным. Но куда более замечательной личностью, несомненно, являлась жена Цецины Аррия Старшая. Почему-то историки, описывая примеры подлости и злобы, лишь иногда сомневаются в достоверности рассказов, в то время как все мужественные поступки, все примеры бескорыстия тут же ставятся под сомнения. Быть может, людей оскорбляет сам пример чужого мужества, раздражает чужая смелость? Куда проще предположить, что все поступки совершались ради собственной выгоды и денег, а если денежный мотив никак не пристегнуть к рассказу, тогда можно объявить событие выдумкой.

Историю Аррии Старшей и Цецины Пета рассказала Плинию Младшему ее внучка Фанния. Плиний Младший поведал об этом в своем письме…

Случилось так, что одновременно тяжко заболел муж Аррии и сын. Она преданно ухаживала за обоими. Сын умер. Но тяжело больному мужу Аррия не сказала об этом. Напротив, она все времяговорила, что сыну лучше, он хорошо поспал и с аппетитом поел. Тайно, чтобы муж ничего не узнал, устроила похороны своего мальчика. Когда же горе становилось невыносимым, он выбегала из комнаты, чтобы наплакаться вволю и возвращалась к больному мужу с сухими глазами и спокойным лицом.

Когда же Цецина Пет, приговоренный Клавдием к смерти, должен был покончить с собой, то он, по словам Диона Кассия, выказал малодушие, и тогда Аррияпервая ударила себя кинжалом и, вынувкинжал из раны, протянула его мужу со словами: «Пет, не больно».

Эта фраза стала легендарной. Причем самой Аррии ничто не угрожало. Она была в хороших отношениях с Мессалиной. Аррия могла сохранить и жизнь, и положение в обществе. Но она предпочла смерть. Если это не любовь и не мужество, то что же?

На дочери Цецины Пета и Аррии был женат Тразея Пет. Его супругу тоже звали Аррией – ее именуют, чтобы не путать с матерью, Аррией Младшей.

Публий Клодий Тразея Пет, сенатор и консул-суффект 56 года, не был участником заговора, он даже не выступал с гневными обвинениями Нерона. Все его преступление против принцепса состояло в том, что он отказывался участвовать в компании славословия и лести, и пытался по мере сил спасать тех, кого Нерон требовал осудить.

На заседаниях сената он обычно молчал, либо высказывался по нейтральным вопросам. К примеру, по вопросам о количестве гладиаторов на играх. Нероновы подхалимы тут же сворой набрасывались на него: почему же прежде Тразея демонстративно молчал, не славил Нерона, не подхалимничал, тогда как другие глотку надорвали и чуть не свихнулись, думая, как угодить принцепсу, а этот хранил достойное молчание. Как он смел!

Нет, не правы были обвинители. Случалось Тразее высказываться и по важным вопросам: так, он поддержал обвинения киликийцев против Коссуциана Капитона, наглого и бесчестного человека, и не без помощи Тразеи Капитон был осужден. Но не уничтожен. Капитон затаил злобу на Тразею и только ждал момента, чтобы расквитаться. Сам он вскоре сумел получить прощение. А вот Тразея...

Постепенно тучи сгущались. Все труднее становилось хранить достойное молчание. Все заметнее одна-единственная не склоненная голова в сенате. Приходится даже произносить время от времени несколько сдержанных похвал, когда это не идет вразрез ссовестью. Но вот Нерон убивает собственную мать и требует от сената поддержки. О чем речь, принцепс? Сенаторы согласны на всё. Если надо, они готовы подтвердить, что это Агриппина хотела убить Нерона, а не наоборот, и золотую статую Минервы вместе с изваянием принцепса установить в курии, и даже день рождения Агриппины объявить несчастливым днем. Наблюдать за телодвижениями трусов и льстецов для Тразеи было уже свыше сил. Он встал и покинул заседание сената. Как оценить, сколько мужества было в его поступке? Отважиться продемонстрировать свое молчаливое осуждение правителю, который только что прикончил родную мать! Быть может оттого, что осуждение молчаливое, Нерону оно показалось особенно оскорбительным. Поступок Тразеи был продиктован лишь его убеждениями, сенатор-стоик прекрасно понимал, что за ним никто не отважится последовать. Его демонстрация никому не прибавит мужества, а Нерона – не усовестит.И все же он вышел из курии.

Этот поступок Нерон ему припомнит. Но не сразу.

А пока Тразея спас от смерти Антистия, обвиненного в сочинении оскорбительных стишков о Нероне. Тразея говорил так убедительно, что сенаторы при всей своей трусости, не могли не поддержать Тразею и заменили смертный приговор на изгнание.

«Свободомыслие Тразеи сломило раболепие остальных», – пишет Тацит.

Лишь немногие льстецы не поддержали приговор.

На следующий год Нерон запретил Тразее явиться с поздравлениями по случаю рождения дочери. Этот запрет похож на угрозу. Тразея ее прекрасно понял, но продолжал вести себя по-прежнему достойно и независимо. На заседание сената, где умершей жене Нерона Поппее устанавливались божественные почести, он не явился, и на похороны Поппеи не пошел. Потом вообще перестал приходить на заседания сената.

Нерону наконец надоел строптивец. Уничтожить его. «Вперед»! – дал приказ он доносчикам в 66 году. И Коссуциан Капитон, тот самый, который затаил злобу на Тразею, кинулся в атаку. Ведь у Тразеи – о, ужас! – есть последователи, они осмеливаются подражать своему кумиру, ходят суровые и угрюмые, и одним своим видом служат упреком Нерону. Так и хочется вспомнить Оруэлла с его лицепреступлением. Ежедневные ведомости римского народа жадно читали в провинциях и в войсках. И все потому, что римляне хотели знать, что еще натворил Тразея. Нет, решительно, этому надо положить конец! На помощь Коссуциану пришел другой обвинитель – Эприй Марцелл. Судьба диссидента была решена.

Тразея не явился на суд. Зачем? Он не хотел участвовать в этой злобной комедии. Зачем давать могущественным противникам лишний шанс для новых оскорблений!

Тразея не ошибся – его приговорили к смерти. А уж как умереть – он должен был выбрать сам. Его зять Гельвидий Приск был отправлен в изгнание. Жена Тразеи Аррия хотела покончить с собой вместе с мужем, но Тразея отговорил ее и попросил жить дальше ради дочери.

Тразея ушел в спальню, протянул руки, чтобы ему надрезали вены, и когда кровь хлынула на пол, сказал:

«Мы совершаем возлияние Юпитеру Освободителю…»[4]

Обвинители Эприй и Капитон получили по 5 млн. сестерциев. Какие там тридцать серебряников.Мерзавцы ценят себя куда выше.

Арулен Рустик, претор 69-го года, написал панегирик Тразее и Гельведию, за что был приговорен к смертной казни, а книга его публично сожжена.

Борея Соран не был столь смел и независим, как Тразея Пет. Он всего лишь был честным человеком. Он был проконсулом Азии и честно управлял провинцией, позаботился о расчистке эфесской гавани и – главное – встал на сторону пергамцев в их конфликте с вольноотпущенником Нерона Акратом. Тот явился по поручению Нерона вывести из Пергама статуи и картины, но пергамцы не отдали свои произведения искусства и прогнали Акрата. Борея Соран никого из них за это не покарал. Ах, мерзавец, ведь Нерон – такой замечательный ценитель искусства! Соран лишил принцепса возможности любоваться творениями пергамских мастеров.

Вместе с Сораном обвинили и его дочь Сервилию. Молодая женщина и так оказалась соломенной вдовой, ибо Нерон отправил в изгнание ее мужа. А теперь Сервилию обвинили в том, что она обращалась к магам, якобы, чтобы извести колдовством Нерона. Да, подтвердила Сервилия, она продала свое ожерелье, чтобы добыть денег для магических таинств, но лишь затем, чтобы попросить у высших сил сохранить жизнь ее отцу. «Мой отец ни в чем не виноват!» – воскликнула дочь. «Она ни в чем не виновата!» – утверждал отец.

Но этот пример взаимной любви и взаимного благородства не мог спасти их от мести Нерона. Им обоим, как и Тразее Пету, разрешено было избрать смерть по своему усмотрению. А их обвинитель Осторий получил 1 200 000 сестерциев и квесторские знаки отличия.

Дурные времена плодят мерзавцев, молодежь кидается подражать Эприю Марцеллу, а не Тразее Пету.

[1] Сенека.

[2] Спор о том, является ли этот фрагмент позднейшей вставкой, или нет, оставим историкам. В других источниках (нехристианских) подтверждению этому нет. Поскольку источник только один, то его можно принимать или не принимать на веру.

[3] Мириам Т. Гриффин. «Нерон».

[4] Тацит. «Анналы»

Часть 4. Глава 6

Год четырех императоров

«На высоко поднятый пиках, рядом с орлом легиона, проносили окруженные боевыми значками головы убитых; кто действительно убивал, кто лишь при этом присутствовал, кто говорил правду, а кто лгал, но все наперебой показывали окровавленные руки и похвалялись преступлениями, словно достопамятными подвигами».

Корнелий Тацит[1]

Император Гальба

Сервий Сульпиций Гальба

Император Сервий Гальба Цезарь Август – как император

Годы жизни: 3-69гг.

Годы правления: 68-69гг.

Император Авл Вителлий

Авл Вителлий Германик Император Август[2] – как император

Годы жизни: 15-69 гг. н.э.

Год правления: 69 г.

Император Отон

Мак Сальвий Отон

Император Марк Отон Цезарь Август – как император

Годы жизни: 32-69 гг.

Год правления: 69 г.

Император Веспасиан

Тит Флавий Веспасиан.

Император Веспасиан Цезарь Август – как император.

Годы жизни: 9 - 79гг.

Годы правления: 69 - 79 гг.

Новый император Гальба приспосабливаться к обстоятельствам явно не умел. Став императором, Гальба назначил своим наследником Пизона Лициниана, руководствуясь происхождением и личными качествами кандидата. Поступок похвальный, но Гальба при этом совершенно не обратил внимания на политическую обстановку. Отон, до этого момента поддерживавший Гальбу и сам рассчитывавший на титул наследника, тут же изменил новому принцепсу. Подбить преторианскую гвардию на мятеж ничего не стоило: император отказался выплатить преторианцам обещанные наградные. Гальба и Лициниан тут же были убиты преторианцами, и их головы доставлены Отону.

Отон велел восстановить статуи Нерона, а приближенным и вольноотпущенникам «великого артиста»вернул прежние богатства. Отон создал два прецедента: во-первых, он убил предшественника исключительно ради того, чтобы занять его место, во-вторых – стал марионеткой в руках преторианцев, которые привели его к власти. В дальнейшем в римской истории примеру Отона будут следовать с устрашающей регулярностью.

Но поддержка одной преторианской гвардии еще не могла гарантировать полной победы – основные силы империи располагались в провинциях, и в тот момент слишком сильны были германские легионы[3]. Германские легионы провозгласили императором Вителлия. При этом сенат встал на сторону Отона. Все, что мог придумать новый правитель, это выпустить монеты с девизами «безопасность римского народа» и «мир во всем мире». Новые монеты хороши, чтобы расплачиваться по старым долгам и отблагодарить преторианскую гвардию. Но, чтобы подавить бунт, этого оказалось мало. Мятежники в Германии стали чеканить свои монеты. Ибо монеты с девизами и с изображениями императоров играли огромную пропагандистскую роль, за неимением надлежащих средств массовой информации. Зато этот метод был удобен – он одновременно служил и материальным поощрением.

Авл Вителлий лишь в ноябре 68 года вступил в должность наместника Нижней Германии, а уже 2 января 69 года солдаты провозгласили его императором. Как передают античные историки, падкие на мерзкие подробности, карьера Вителлия началась давно: Тиберию он угождал в постели, с Калигулой его сблизили скачки, с Клавдием Вителлий играл в азартные игры, а для Нерона устраивал представления. Военачальники Вителлия Валент и Цецина двинулись в Италию. И Валент, и Цецина поначалу были на стороне Гальбы. Валент во времена Нерона выступал на сцене в качестве мима. Поскольку благодарность Гальбы оказалась меньше, чем рассчитывал бывший мим, он решил поставить на Вителлия. Цецину же Гальба собирался отдать под суд за казнокрадство, и Цецина тут же примкнул к Вителлию. Отон двинулся им навстречу. Нетерпеливый Отон не выносил неопределенности и ожидания, и вступил в бой, хотя его военачальники советовали подождать. Решающая битва произошла восточнее Кремоны. Войска Вителлия нанесли удар с фланга, где находились бывшие гладиаторы, и разгромили Отона. Битва эта известна как первая битва при Бедриаке.И хотя армия с Дуная, вызванная Отоном, была уже возле Аквилеи, Отон покончил с собой. После этого солдаты в столице перешли на сторону Вителлия, а сенат объявил его императором. Вителлий распустил преторианскую гвардию, которая поддержала Отона, и набрал себе новую охрану, куда более многочисленную, из своих германских легионов. Разумеется, преторианцы, лишившись повышенного жалованья, не стали сильнее любить нового императора и автоматически превратились в его противников, тем более что на Востоке появился новый претендент на должность принцепса.

У Виттелия были несомненные достоинства – он не собирался мстить противникам и даже выпустил монеты с надписью clementia[4]. К несчастью для него, он совершенно не разбирался в военном деле.

Ибо восточные армии не признали Вителлия, а провозгласили императором Веспасиана. Предварительно Веспасиан договорился с наместником Сирии Муцианом и префектом Египта Александром о совместных действиях. Никто из его союзников не претендовал на роль принцепса: у Муциана не было детей, чтобы основать династию, а Александр был по национальности евреем, отказавшимся от своей религии. Александр вошел в сословие всадников и получил высокий пост префекта Египта, но претендовать на роль императора никак не мог. В августе 69 года дунайские легионы, прежде поддержавшие Отона и не желавшие признавать Вителлия, перешли на сторону Веспасиана, один из командиров легионов Антоний Прим совершил стремительный бросок, перешел через Юлиевы Альпы и вторгся в Италию. Валент был болен, войска возглавил Цецина, но он прикинул шансы и решил, что поражение неминуемо и хотел перейти на сторону Прима. Подчиненные, заподозрив неладное, арестовали полководца. В результате в сражение со сторонниками Веспасиана вителлианцы вступили практически без командующего.Вновь возле Кремоны состоялась битва (Вторая битва при Бедриаке), войска Вителлия были разгромлены, и Прим двинулся на столицу. Валент, поправившись после болезни, мало чем смог помочь своему императору. Дни свои Валент закончил, как заканчивали многие во время гражданских войн – его казнили. Все эти бесчисленные императоры, сражения, предательства и казни могут служить некоей прелюдией к безумствам III века. Ибо принципат уже был рожден, пораженный страшной болезнью, которую можно назвать политической шизофренией. После острого приступа и решительного лечения наблюдались более или менее длительные периоды ремиссии, излечение же в принципе было невозможно.

Брат Веспасиана Сабин еще Гальбой был назначен префектом Рима. Он попытался уговорить Вителлия сложить полномочия, переговоры поначалу были успешны, но солдатам и горожанам пришлась не по душе мирная инициатива, Сабин был убит, а храм Юпитера Капитолийского, главная святыня Рима, где укрывался Сабин, сожжен и разрушен до основания. Младший сын Веспасиана Домициан, который находился в это время вместе с дядей в Риме, сумел спастись.

Антоний Прим штурмом взял Рим, и 20 декабря 69 года Вителлий был зверски убит.

Итак, императором стал Веспасиан. Ему уже шестьдесят. Отец его был сборщиком налогов, а сам он в трудные времена торговал мулами, и однажды нужда заставила его заложить все имущество. Карьеру помог ему сделать вольноотпущенник Клавдия Нарцисс. Веспасиан отличился во время вторжения в Британию, был консулом, управлял провинцией. Сопровождая Нерона во время поездки по Греции, он едва не лишился жизни, ибо постоянно засыпал во время выступлений «великого артиста». После прихода к власти Веспасиан старался не афишировать свои успехи во время правления Нерона.

В феврале 67 года его направили наместником в Иудею, где он должен был подавить Первое иудейское восстание. В течение года с небольшим Веспасиану удалось почти полностью подчинить провинцию. Однако Иерусалим и несколько отдаленных крепостей продолжали сопротивляться. Иудейскую войну закончил уже сын Веспасиана Тит. У самого Веспасиана нашлись более неотложные дела.

Вскоре после убийства Вителлия Антоний Прим хвастался – и небезосновательно – что война выиграна им. С ним не стали спорить, Муциан вошел в Рим и стал распоряжаться от имени нового императора. Антония Прима тихонько оттеснили в сторону, так что Прим в конце концов отбыл в родную Толосу (Тулузу), где и дожил до старости.

Муциан, правивший в Риме от имени Веспасиана, поспешил окровавить пурпурную тогу своего господина. Он казнил Кальпурния Галериана лишь за то, что этот молодой и красивый человек был слишком знатен, и его как бы автоматически считали претендентом на императорский титул. Кальпурний был сыном Пизона – того, что возглавлял в 65-м заговор против Нерона. Убит был и семилетний сынишка Вителлия – как будто он мог на что-то претендовать!

Наконец в октябре 70 года новый император прибыл в столицу. Веспасиан возродил должность цензора и устроил чистку сената, введя туда много новых членов из всаднического сословия, как из Италии, так и из провинций. Вторым цензором стал Тит. Вместе они создали нужный сенат, что было не так уж и трудно: великие патрицианские дома Рима практически вымерли, и лишь 30 сенаторских родов (уже плебейских) возводили свою историю к временам республики.

[1] Корнелий Тацит. История. Книга 1.

[2] Титул Августа он принял не сразу

[3] Легионы, что стояли на границах с германскими племенами.

[4] Мягкосердечие, снисхождение, милосердие.

Часть 4. Глава 7

Династия Флавиев. Их амфитеатр и их историк

«Лучший день после смерти дурного государя – первый день».

Корнелий Тацит[1].

Веспасиан

Тит Флавий Веспасиан.

Император Веспасиан Цезарь Август – как император.

Годы жизни: 9 - 79гг.

Годы правления: 69 - 79 гг.

Тит

Тит Флавий Веспасиан.

Император Тит Веспасиан Цезарь Август – как император.

Годы жизни: 39-81гг.

Годы правления: 79-81 гг.

Домициан

Тит Флавий Домициан.

Император Домициан Цезарь Август – как император.

Годы жизни: 51-96гг.

Годы правления: 81-96 гг.

Веспасиан никогда не скрывал своего низкого происхождения. Его шутки, его скупость, его простоватое обращение стало поводом для многочисленных анекдотов. Хотя на самом деле он не был так уж беден, его отец вошел во всадническое сословие, занимался сбором налогов и банкирским делом. Даже на его похоронах рассказывали анекдоты (впрочем, в Риме принято было шутить во время похоронной процессии). Веспасиан подчеркивал, что пришел к власти с помощью легионов. Преторианская гвардия была набрана заново, прежних гвардейцев, служивших Вителлию, почти всех выгнали. Император посадил сенат на короткий поводок, искренне полагая, что этот орган должен быть консультативным советом и ничем иным. Он откровенно строил здание монархии, стремясь основать династию: у него было два взрослых сына. Он удивлялся и негодовал, почему находятся непонятливые упрямцы, не желающие приходить в восторг от его планов. Ясно же, что демократия погубила Рим. Монархия должна его спасти.

Все действия Веспасиана, в том числе и его грандиозные строительные проекты (и амфитеатр Флавиев прежде всего, в средние века его стали называть Колизеем), не оставляли у республиканцев сомнений: прежний Рим похоронен окончательно. Для Веспасиана республиканцы – всего лишь собаки, которые лают. Милость императора к оппонентам – это милость к лающим псам. Все должны объединиться и помочь новому императору строить грандиозную Империю. Сам он трудился не покладая рук, ибо доля императора – служение обществу. И Веспасиан служил, несмотря на почтенный возраст. Во время его правления возросло значение провинций. Провинциалам все чаще стали даровать римское гражданство. Тенденция одновременно и необходимая, и опасная: ослабление Италии как центра станет вскоре одной из причин упадка.

Веспасиан решил твердо установить династию, считая передачу власти по наследству единственным спасением от всех бед. «Наследовать мне будет либо мой сын, либо никто», – заявил император. Тит возглавил преторианскую гвардию и сделался практически соправителем отца.

В конце его правления был подавлен заговор Марцелла и Цецины. Цецина, вовремя изменивший Вителлию, сумел подружиться с Титом, но он чем-то не угодил новым хозяевам Рима и был убит. Марцелла обвинили в заговоре, и сенат осудил его, после чего Марцелл покончил с собой.

Веспасиан умер своей смертью в 79 году, не дожив до семидесятилетия, простудившись во время купания в холодной воде на своей вилле.

Императором стал его сын Тит. Тит, любимец легионов. Никто не оспаривал его право быть новым правителем Рима.

В молодости он снискал себе славу во время службы войсковым трибуном в Британии и Германии. В 67 году он командовал легионом в составе войск, посланных на подавление Иудейского восстания. После того, как Веспасиана провозгласили императором, подавлением восстания занялся Тит. В мае 70 года Тит подступил к Иерусалиму и после четырехмесячной осады взял город. Во время штурма Храм сгорел дотла – в память об этой трагедии день 9 аба объявлен у евреев постом.

Иосиф Флавий, руководитель восстания, сдавшийся римлянам перешедший на их сторону, чтобы потом верно служить Флавиям, утверждал, что Тит не хотел уничтожать Храм. Так это или нет, старается ли Иосиф обелить Тита и тем самым – оправдать свою службу римлянам, – неизвестно. Как бы то ни было, но Храм был разрушен. Уцелела лишь одна стена, известная теперь как Стена плача. Что вполне было в обычае римлян – разрушать до основания восставшие против них города.

С пленными повстанцами Тит обошелся не более милосердно. В Кесарии, справляя день рождения своего брата Домициана, Тит устроил гладиаторские игры и сражения со зверями. На играх было убито 2500 пленных. Таким же образом Тит отметил и день рождения своего отца.

В Риме Тит справил триумф. Арка Тита, с барельефами, на которых изображены солдаты, несущие святыни Храма, стоит до сих пор.

По иронии судьбы подавитель Иудейского восстания был влюблен в иудейскую царицу Беренику, сестру и соправительницу Агриппы II, который владел Южной Сирией и Северной Палестиной. И Агриппа, и его сестра пытались предотвратить восстание, прекрасно понимая, какой трагедией оно может закончиться. Береника трижды была замужем, одним из ее мужей был Александр, префект Египта, поддержавший Веспасиана в его притязаниях на императорский титул. Но после того как восставшие перебили римский гарнизон, который обещали выпустить из Иерусалима, речи о примирении быть уже не могло.

В 75 году Береника вместе с братом приехала в Рим и открыто жила с Титом, однако эта связь шокировала Рим: после недавнего восстания были очень сильны антииудейские настроения. Так что Тит был вынужден выслать Беренику. В 79 году, когда Тит стал императором, Береника вновь появилась в Риме, но Тит почти тотчас снова выслал ее. Он любил Беренику и то, что он не мог соединиться со своей любимой, было трагедией его жизни и стало источников творчества для поэтов.

Тит закончил строительство амфитеатра (Колизея) и терм, которые были названы его именем и устроил в честь этого грандиозные гладиаторские игры, которые длились сто дней. Сто дней на арене нового амфитеатра убивали друг друга гладиаторы. В последний день празднеств Тит неожиданно расплакался на виду у людей. Причину этих слез никто разгадать не мог – не о гладиаторах же рыдал римский император...

С доносчиками Тит поступил вот так: велел бить плетьми и частью продать в рабство, частью сослать на далекие острова. Заговоры против императора? Ну и что из того. Пусть он сам лучше погибнет, чем погубит. На недолгое правление Тита пришлось немало бедствий – землетрясений и эпидемий: извержение Везувия, уничтожившее Помпеи, Стабии и Геркуланум, трехдневный пожар Рима, моровая язва, какой до этого никогда не бывало...

На восстановление Рима Тит отдал все убранство своих усадеб.

Тит умер своей смертью. Он правил всего два года и два месяца, слишком малый срок, чтобы власть начала действовать на него разлагающе.

Ему наследовал его брат Домициан. Он был неплохим администратором и сторонником абсолютизма. Сенат он не считал даже за консультативный орган. Принимая решения, он советовался лишь со своими приближенными и попросту заставлял сенат голосовать так, как ему нужно. Зато он всячески подчеркивал достоинство сенаторского сословия, усиливая иерархию и без того сословного римского общества. Домициан решил, что пора сбросить ненужные республиканские декорации принципата и превратить власть принцепса во власть абсолютного монарха.

Домициан принял титул пожизненного цензора и, не скрываясь, объявил себя автократом. Отныне его именовали «господин и бог». Император понимал, что власть его обеспечивает поддержка армии. Первым после Августа он поднял жалованье легионерам, сам возглавил военные походы, однако римские войска потерпели два сокрушительных поражения в Дакии.

После мятежа Сатурнина, быстро подавленного, Домициан возобновил процессы о государственной измене. В 89 году начались гонения на философов.

Последние три года своего правления Домициан сидел, запершись в своем дворце, а в столице одного за другим казнили представителей знати. В конце концов он оттолкнул от себя префектов претория, и это стоило императору жизни.

18 сентября в результате заговора, в котором приняли участие префекты преторианской гвардии, Домициан был убит. Ему было 45 лет, и император не оставил наследника. Современные историки стараются обелить «плохих императоров», стараясь быть объективными, а самые гнусные их поступки объявляют вымыслом. Однако стоит помнить, что власть развращает даже самых достойных, а недостойных превращает в чудовищ. Вседозволенность убивает.

Императором был провозглашен престарелый Нерва.

«Установление неприкрытого единовластия порождает ответную реакцию и борьбу за престол».[2]

При Веспасиане...

«Латинским и греческим риторам он первый стал выплачивать жалованье из казны по сто тысяч в год; выдающихся поэтов и художников, как, например, восстановителя Колосса и Венеры Косской, он наградил большими подарками...»

Светоний. «Божественный Веспасиан»

Помпеи. Город, восставший из пепла

Помпеи был богатым городом. Здесь селились торговцы и ремесленники, специалисты по обработке и окраске тканей. В окрестностях на склонах, покрытых плодородным вулканическим пеплом, располагались богатые виллы. На одной из них в районе Боскореале во время раскопок был найден клад из 109 серебряных предметов. Роскошный столовый прибор был спрятан в чане виноградной давильни. И сейчас эти предметы поражают своей красотой, тонкостью работы и… чувством юмора. На кубках изображены танцующие скелеты, а надпись гласит: «Наслаждайся жизнью, пока живешь, ибо за завтрашний день нет надежды».

Проснувшийся в 79 году н.э. Везувий лишил надежды 2 000 жителей Помпей. Погибли также обитатели Стабий и Геркуланума. Вулкан спал тысячу лет. Правда, о том, что он просыпается, можно было судить по тому, что в 62 году н.э. произошло мощное землетрясение, и часть города была разрушена. Зашел даже разговор о переселении города. Но Помпеи стали восстанавливать (в Италии землетрясения не редкость), и про опасность забыли. В начале августа 79 года н.э. произошло новое землетрясение, правда, не слишком сильное. Но самые осторожные граждане собрали свои пожитки и покинули город. Ночью 23 августа из вулкана стал сыпаться пепел, оседавший на домах и улицах города. И опять кое-кто из самых прозорливых стал собираться в дорогу. Остальные решили пересидеть опасность. Но 24 августа около часа пополудни кратер взорвался, огромный столб расплавленный породы поднялся в небо, а затем стал расползаться, образуя огромное облако. Плиний Младший, бывший свидетелем извержения, писал: «Облако по форме своей походило на пинию: вверх поднимался как бы ствол, и во все стороны от него отходили как бы ветви».

Облако поднялось в стратосферу, и ветер в этих слоях погнал его на несчастный город. Улицы среди дня погрузились во тьму, и с неба обрушился град камней. Люди кинулись бежать – кто-то спасался верхом, кто-то в повозках, кто-то пешком. Падающие с неба камни убивали беглецов, и многие предпочли спрятаться в домах. Увы, неудачный выбор. Те, кто продолжал бежать и кто не погиб от падения камней и пемзы, спаслись; все, кто остался, –погибли. Весь день и весь вечер вулкан продолжал выбрасывать в небо камни и пемзу. Над жерлом плясали огненные вспышки. Ночью 25 августа, вулкан продолжал извергаться. В этот раз он принялся убивать людей не только потоками раскаленных камней, но и смертельно опасным газом. Плиний Младший спасся вместе с матерью, поскольку находился в Мизенах, и они сумели уйти дальше от извержения – облако ядовитого газа добралось до этого места изрядно разряженным и охлажденным. Дядя Плиния, Плиний Старший, командовавший Мизенским флотом, погиб.

Помпеи, Геркуланум и Стабии оказались погребенными на века под слоями камней и затвердевшего пепла. Но поначалу жители возвращались в город. Они находили по известным только им приметам свои дома (и не только свои) раскапывали слой пепла, вскрывали крыши и проникали внутрь. Счастливчики умудрялись вынести ценные вещи и даже извлечь статуи, а наиболее дерзкие обносили чужие дома подчистую, снимая даже мозаичные панно. Однако вылазки эти таили в себе опасность – из слоев пепла внезапно вырывался смертельный газ, или обрушивалась прорытая в камнях и пепле галерея, погребая под собой мародеров. Прошло несколько лет, и экспедиции в Помпеи прекратились.

А тем временем поверх уничтоженного Геркуланума выросла деревушка. Жители отстроенных Стабий занялись торговлей, и о гибели людей стали забывать. Но Везувий просыпался вновь и вновь. Особенно яростным было землетрясение уже в 1631 году.

Только в XVIII веке начались хаотические раскопки, сначала был обнаружен Геркуланум,потом – Помпеи. Земля эта принадлежала Австрии, потом перешла под власть Испании, и искатели сокровищ попросту грабили умерший город, не заботясь об историческом значении найденного и зачастую уничтожая то, что им казалось неинтересным. Затем эти земли побывали в руках Наполеона. Но серьезные археологические раскопки начались только после объединения Италии. Так из-под слоя пепла стал появляться город с его домами, храмами и улицами. Были найдены не только предметы обихода, фрески, посуда, но и сами жители Помпей – пустоты, образовавшиеся на месте умерших в застывшем пепле, залили гипсом, и эти слепки поведали истории последних минут горожан.

Иудейская война

Посвящать особую главу Иудейской войне не входило в мои планы. Но все же надо непременно подчеркнуть одну особенность взаимоотношений Рима и Иудеи. Рим выработал достаточно универсальную схему своих взаимоотношений с подчиненными народами. В провинциях почитали своих божеств, и это не возбранялось. Напротив, чужеземные культы проникали в Рим и более или менее дружественно уживались с римскими богами. «Античное язычество в Римском государстве стремилось быть всем для всех. Политеистическое по своей сути, оно было многоликим и многосторонним, очень далеким от замкнутости. Во всяком случае, оно отличалось терпимостью»[3]. Римляне не пытались доказать, что их боги лучше. Напротив, чужих богов римляне звали к себе в Рим, обещая большие почести. С другой стороны – в провинциях возводились храмы Капитолийской триаде, а с установлением принципата стал почитаться культ гения императора. Но в эту схему никак не укладывалась Иудея. Монотеизм не признавал других богов, и никаких компромиссов здесь быть не могло. Самым верным решением было оставить Иудею самостоятельным, но зависимым царством и не держать там войска. Но чтобы принять такое решение, надо оценить все риски и понять особенности религии, на что римляне были не способны. Раз за разом римляне с ловкостью слона в посудной лавке оскорбляли религиозные чувства иудеев, что приводило к новым восстаниям и новом террору со стороны правителей империи. С другой стороны, фанатизм никогда не приветствовался в Риме. Так что в Иудее не было основы для компромисса, зато была почва для постоянного конфликта.

Гельвидий Приск, наследник Тразеи

«Но затем нашими собственными руками мы отвели в темницу Гельвидия…»

Корнелий Тацит.[4]

Самым непримиримым противником Флавиев был не претендент на престол, а зять Тразеи Пета, присутствовавший при самоубийстве тестя – Гай Гельвидий Приск. По делу Тразеи он был сослан, возвращен из ссылки императором Гальбой. Вернувшись, Гельвидий тут же выступил против доносчика Эприя Марцелла, погубившего Тразею Пета. Но его действия не нашли горячей поддержки в сенате: слишком многие запачкались во времена Нерона. Эприй Марцелл защищался. Его речь стоит заучить всем доносчикам и карьеристам, поскольку она универсальна, одни и те же доводы используют во все времена:

«Я хорошо знаю, в какое время родился и какое государство создали наши отцы и деды. Древностью должно восхищаться, но сообразовываться приходится с нынешними условиями. Я молюсь, чтобы боги ниспослали нам хороших императоров, но смиряюсь с теми, какие есть. Тразея погиб не столько от моей речи, сколько по общему решению сената – Нерон любил тешить свою жестокость такого рода зрелищами, и дружба его была для меня не менее ужасна, чем изгнание для других. Пусть Гельвидий равняется мужеством и доблестью с Катонами и Брутами; я – всего лишь один из членов этого сената и пресмыкался и унижался вместе со всеми. Я даже дал бы Приску совет: пусть не ставит себя выше принцепса, не пытается навязывать Веспасиану свои мнения – он старик, триумфатор, отец взрослых детей. Плохим императорам нравится неограниченная власть, хорошим – умеренная свобода». [5]

Гельвидий Приск стал претором 70 года. Он участвовал в церемонии закладки нового храма Юпитера Капитолийского и совершал очистительные и искупительные жертвоприношения. Произнеся молитву, он первым взялся за священные повязки, которым был обвит закладной камень.

Но традиционная карьера знатного римлянина его явно не привлекала. Сначала он открыто выступил против Вителлия, а потом стал нападать на Веспасиана. Согласно Диону Кассию, он был противником монархии, мечтал уничтожить единоличную власть и восстановить республику, он даже собирал для этого своих единомышленников. Прежде Гельвидий был дружен с Веспасианом. Но разошелся с новым императором, когда тот простил мерзавцев, служивших при Нероне доносчиками.

Дион Кассий упрекает Гельвидия, что тот, пытаясь подражать Тразее Пету, на самом деле был далек от своего кумира. Тразея Пет никогда ничего не делал, что могло оскорбить Нерона, а лишь отказывался участвовать в делах тирана. Гельвидий же докучал своим недовольством Веспасиану и не давал ему проходу. Он, якобы вообразил, что задача философии – будоражить толпу и оскорблять тех, кто у власти. Так что когда за свое поведение он был убит, то «понес заслуженное наказание».[6]

Никаких меркантильных соображений у Гельвидия не было, его нельзя было обвинить в получении выгоды от своих действий. Гельвидий отмечал каждый год дни рождения Брута и Кассия. И все знали об этом. Веспасиан сначала сослал Гельвидия, а потом приказал убить. Говорят, в этом убийстве он потом раскаивался. В уничтожении, как Тразеи Пета, так и его зятя не последнюю роль сыграл Марцелл, готовый услужить любому правителю – хоть Нерону, хоть Веспасиану. Но сам он был вынужден в конце концов перерезать себе горло бритвой.

Вообще вся семья Гельвидия Приска была замечательная. Его вторая жена Фанния, дочь Тразеи Пета и Аррии Младшей, оба раза сопровождала мужа в ссылку. После его смерти она обратилась к Герению Сенециону с просьбой опубликовать биографию ее мужа. Это было уже время Домициана. За написание биографии Сенецион был обвинен в скоблении Величия. Во время допроса, пытаясь защититься, Сенецион «заложил» Фаннию, заявив, что именно она попросила написать биографию мужа. Фанния была вызвана в суд и на вопрос обвинителя Меттия Кара, так ли это, ответила: «Да, просила». Меттий Кар тут же вцепился в добычу и стал спрашивать, давала ли вдова материалы для этой книги. «Да, давала», – последовал ответ. Меттий Кар тут же решил привлечь к суду и мать Фаннии, вдову Тразеи Пета, Аррию Младшую. Но Фанния заявила, что ее матери ничего не было известно. И более ничего не говорила. Но это молчание не спасло вдову Тразеи. И Фаннию, и ее мать приговорили к изгнанию. У Фаннии конфисковали имущество. Их обоих вернул из ссылки Нерва в 97 году.

Меттий Кар также написал донос на Плиния Младшего. Но, к счастью, делу Плиния не успели дать ход.

Сын казненного диссидента Гельвидий Приск Младший был казнен уже Домицианом за то, что якобы написал на императора сатиру. Молодого Гельвидия погубил доносчик Публиций Церт. Против него уже после смерти Домициана выступал Плиний Младший, Плиний написал и опубликовал длинную речь «Отмщение за Гельвидия».

«Случайно, но как будто и не случайно, Церт, спустя несколько дней после издания моей книги, заболел и скончался. Мне рассказывали, будто в его сознании и перед его взором мелькала такая картина: он видел, как я угрожал ему мечом. Не решусь утверждать, что это правда; примера ради важно, чтобы это казалось правдой», – пишет в своем письме Плиний Младший.

У Гельвидия Приска Младшего остались две дочери и сын. В судьбе этой семьи принимал участие Плиний Младший. В одном из писем Плиний сообщает, что две дочери Гельвидия Приска Младшего умерли почти одновременно во время родов. Обе они недавно вышли замуж и это были, по-видимому, их первые роды. От всей семьи остался лишь молодой Гельвидий. Судьба его не известна…

Регул II

Рядом с портретами Тразеи и Гельвидия Приска для контраста стоит поместить портрет Регула.

Марк Аквилий Регул в 67 году – а ему в то время не было и двадцати пяти – погубил своими доносами несколько выдающихся сенаторов из старой аристократии, за что получил от Нерона жреческую должность и огромное состояние. В 70-м году он был уже членом сената. Заклятый враг семьи Крассов, своим доносом он погубил консуляра Марка Лициния Красса Фруги.При Флавиях он ничуть не пострадал, выступал в качестве судебного оратора. Он был одним из тех, кто был виновен в смертях Арулена Рустика и Геренния Сенециона. При Траяне занимался вымогательством завещанийсвою пользу.

Курций Монтан, обвиненный в 66 году Эприем Марцеллом в написании эпиграмм и спасшийся от наказания благодаря заступничеству отца – Монтан-старший был участником нероновых оргий – произнес речь против Регула. Была ли она в самом деле так образна, или Тацит постарался, приукрашивая обвинительную речь, теперь установить не удастся.

Курций Монтан предъявил Регулу чудовищное обвинение: после убийства Гальбы Регул заплатил убийцам Пизона и, когда ему принесли отрубленную голову молодого наследника Гальбы, впился в нее зубами.

«К такому уж, конечно, Нерон тебя не принуждал, – продолжал Монтан, – и творить зверства не нужно было ни ради спасения жизни, ни ради почетных званий. Да и довольно уж мы наслушались оправданий людей, которые губили других, лишь бы отвести беду от себя… Ты был еще безвестен и ни разу не защищал никого в суде, но жестокая, алчная душа твоя уже жаждала крови благородных людей; лишь когда ты сумел украсть с погребального костра республики достояние консуляриев, засунуть себе в пасть семь миллионов сестерциев и сделаться жрецом, когда стал губить без разбора невинных детей, покрытых славой старцев и благородных женщин, когдаупрекнул Нерона, будто ондействует недостаточно решительно, тратя свои силы и силы доносчиков на уничтожение одной или другой семьи, вместо того чтобы казнить разом весь сенат, – вот тогда ты наконец насытился. Спасите же, отцы-сенаторы, и сохраните в своей среде человека столь тонкого ума: да послужит он образцом всему нашему веку…»[7]

Наглость Регула превосходила все границы. Он явился к Верании, вдове Луция Кальпурния Пизона Фруги Лициниана, того самого, чью мертвую голову он грыз зубами. Вдова нашла тело убитого мужа на форуме и похоронила. Думаю, не надо объяснять, как она ненавидела Регула. Женщина была тяжелобольна и боялась смерти. Регул явился к ней в дом, уселся у кровати и стал расспрашивать, когда она родилась, в какой день и час. Узнав, долго сидел, задумавшись, с таинственным видом что-то высчитывал, и наконец сообщил, что несчастная переживает критические дни, но в итоге выживет. Он и жертву принес, и заявил, что внутренности животного подтверждают указания светил. В том, что он говорит правду, Регул поклялся жизнью сына. Несчастная обрадовалась, тут же отписала часть имущества Регулу… и вскоре умерла.

Другого старика он обхаживал, чтобы получить наследство и упрашивал врачей продлить его жизнь, пока тот не изменил завещания. Но как только Регул добился желаемого, то посоветовал врачам не мучить беднягу: пускай умирает – зачем ему дольше жить?

Когда сын Регула умер (его жизнью он постоянно клялся во время своих авантюр), то Регул и из этой смерти устроил, по словам Плиния Младшего, «выставку горя». У мальчика было много лошадок, собачек, птиц. Их всех Регул велел перебить около погребального костра.

«Людей к нему приходит видимо-невидимо; все его клянут, ненавидят – и устремляются к нему; толпятся у него, как у человека, которого уважают и любят. Выскажу свою мысль коротко: выслуживаясь перед Регулом, Регулу уподобляются».[8]

Анекдоты Веспасиана

Каждый из императоров шутил согласно своему характеру. Калигула все на счет отрубленных голов, да шей, которые так приятно перерубить одним ударом меча. А Веспасиан на счет денег.

Шутки Веспасиана куда человечнее.

Светоний приводит некоторые очень остроумные истории.

Одной женщине, которая клялась, что умирает от любви к императору, и с которой Веспасиан провел ночь, он подарил 400 000 сестерциев. Когда же управитель поинтересовался, по какой статье должны идти эти деньги, император ответил: «За чрезвычайную любовь к Веспасиану».

Когда прислужник императора пытался составить протекцию одному человеку за определенную мзду, выдавая просителя за своего брата, император вызвал к себе просителя, взял с него деньги лично, а ходатаю велел искать себе другого брата, ибо этот уже стал братом императора.

Веспасиану хотели поставить грандиозную статую, но он предпочел получить восхваления деньгами, протянул руку и сказал: «Ставьте, вот постамент». Анекдот про то, что деньги не пахнут, известен всем.

А вот то, что император, умирая от поноса, велел себя поднять и поставить на ноги, ибо император должен умереть стоя – менее известен.

Даже его похороны запомнились именно анекдотом:

“На его похоронах Фавор, главный мим, выступая, по обычаю в маске, и изображая слова и дела покойника, во всеуслышанье спросил чиновников, во сколько обошлось погребальное шествие? И услышав, что в десять миллионов, воскликнул: «Дайте мне десять тысяч и бросайте меня хоть в Тибр!»[9]

Дополнение è. МОНАРХИЯ ИЛИ РЕСПУБЛИКА?

После Юлия Цезаря в Римском государстве вопрос пытались решить именно так. При этом само слово государство (respublica) звучит как республика. Однако вопрос или-или быстро вырождается в совсем другой: либо монархия превратится в тиранию, либо она должна будет обзавестись системой обратной связи, необходимой для эффективного управления. О том, что это необходимо, римляне знали давно. Не знали, как это сделать. Императоры – и деспоты, и умеренные – пытались манипулировать сенатом. Но этот метод не давал нужных результатов.

«Всеми государствами и народами правят или народ, или знатнейшие, или самодержавные властители; наилучший образ правления, который сочетал бы и то, и другое, и третье, легче превозносить на словах, чем осуществить на деле, а если он и встречается, то не может быть долговечным»[10].

На счет долговечности замечание несколько странное. Более четырех веков существования Римской Республики – срок достаточно долгий.

А теперь цитата с некоторыми сокращениями из знаменитого труда Эдуарда Гиббона «Закат и падение Римской империи». Речь идет о событиях 418 года. Итак:

« В публичном эдикте (…) император Гонорий объявил о своем намерении ежегодно собирать представителей семи провинций (…) Центр управления и торговли Арль был назначен местом собрания, заседания которого происходили ежегодно в течение четырех недель (…) Оно составлялось из преторианского префекта Галлии, из семи провинциальных управляющих – одного консуляра и шести президентов, из должностных лиц и, может быть, из епископов почти шестидесяти городов, и из достаточного, хотя и неопределенного, числа самых почтенных и богатых землевладельцев, которые могли основательно считаться за представителей страны. Они были уполномочены объяснять и обнародовать законы своего государя, излагать жалобы и желания своих доверителей, уменьшать чрезмерные или несправедливые налоги и обсуждать все вопросы местного или государственного управления, разрешение которых могло содействовать спокойствию и благосостоянию семи провинций. Если бы такое учреждение, дававшее населению право участия в его собственном управлении, было повсюду введено Траяном ли Антонинами, семена общественной мудрости и добродетели могли бы пустить корни по всей Римской империи (…) Под благотворным и благородным влиянием свободы Римская империя могла бы сделаться непобедимой и бессмертной…”[11]

Бессмертие империи – вещь проблематичная. Но 418 год – время слишком позднее, чтобы спасать практически разрушенное здание. Всем было уже не до демократических нововведений. Народ уже привык к автократии и думал лишь о том, как выжить. Гонорий удивлялся, почему никто не хочет пользоваться дарованной привилегией, и решил штрафовать тех, кто уклонился от его щедрого дара.

Римский парламент так и не был создан. До подписания Великой хартии вольностей оставалось чуть менее 800 лет.

[1] История. Кн. IV

[2] Майкл Грант.

[3] Майкл Грант

[4] «Жизнеописание Агриколы».

[5] Корнелий Тацит.

[6] Дион Кассий.

[7] Корнелий Тацит. История. Кн. 4

[8] Плиний Младший. «Письма». IV.2

[9] Светоний. «Божественный Веспасиан».

[10] Тацит. «Анналы».

[11] Эдуард Гиббон. «Закат и падение Римской империи», Том. 3. Гл. 31

Часть 4. Глава 8

Золотой век Антонинов. Полководец. Архитектор. Философ

«Человек родится сыном принцепса по чистой случайности, и разум тут ни при чем, но, когда государь сам избирает себе преемника, он должен действовать разумно, должен быть независим в суждениях и готовым прислушиваться к мнению других».

Корнелий Тацит. «История».

«Сделал я что-нибудь для общества – сам же и выгадал. Пусть это будет у тебя под рукой и всякий раз является; и не прекращай никогда».

Марк Аврелий Антонин. «Размышления» («Наедине с собой»)

Марк Кокцей Нерва

Император Нерва Цезарь Август – как император.

Годы жизни: 30 – 98гг.

Годы правления: 96 – 98 гг.

Марк Ульпий Траян

Император Цезарь Нерва Траян Август – как император.

Годы жизни: 53 – 117 гг.

Годы правления: 98 –117 гг.

Публий Элий Адриан

Император Цезарь Траян Адриан Август – как император.

Годы жизни: 76 – 138 гг.

Годы правления: 117 – 138 гг.

Антонин Пий

Император Цезарь Тит Элий Адриан Антонин Август Пий – как император.

Годы жизни: 86 – 161 гг.

Годы правления: 138 –161 гг.

Марк Аврелий Антонин

Император Цезарь Марк Аврелий Антонин Август – как император.

Годы жизни: 121– 180 гг.

Годы правления: 161– 180 гг.

Этот период истории Рима вызывает меньше интереса у читателей, здесь мало примеров безумств и нечеловеческой жестокости, здесь правит разум, здесь – почти – все регламентировано и оговорено.

Найдена, наконец, приемлемая форма передачи власти: предыдущий правитель усыновляет своего преемника, выбирая рассудительного государственного деятеля, как предлагал это Гальба. Правители ответственно относятся к своим обязанностям, уважают сенат и …

После того как сенат провозгласил престарелого Нерву императором, тот усыновил Траяна и сделал его своим наследником. Нерва не пользовался популярностью в армии, преторианцы любили Домициана, и потому они сами устроили расправу над убийцами предыдущего императора. Гвардейцы ворвались во дворец, и когда император попытался лично помешать им, его просто отшвырнули в сторону. Но вряд ли так можно было обращаться с наследником Нервы. Траян, наместник Верхней Германии и самый известный полководец того времени, пользовался популярностью в армии.

Усыновление произошло в сентябре 97 года, а в январе 98 года Нерва умер, и Траян автоматически сделался императором.

Марк Ульпий Траян происходил из Южной Испании. Его отец был первым известным сенатором из этой семьи.Скорее всего, он был потомком тех легионеров Сципиона Африканского, что из-за ран или болезней остались жить в Испании. Свой город они назвали Италика. Карьеру молодой Траян делал в армии, и его авторитет полководца понадобился Нерве, чтобы поддержать зыбкую власть.

Доносчиков император собрал всех вместе – на радость родственникам жертв и тем, кого не успели убить. Арестованных доносчиков тащили связанными на берег и сажали на наспех сработанные корабли. Пусть морские божества решат их судьбу – утонут они или выплывут – все во власти волн. С удовлетворением наблюдал народ с берега, как флотилия эта оказалась тут же разбросанной налетевшим ветром, и, видимо, мало было шансов у кого-нибудь из пассажиров спастись.

«Ты выкорчевал это внутренне зло и предусмотрительной строгостью обеспечил, чтобы государство, построенное на законности, не оказалось совращенным с пути законов», – восхищается Плиний Младший в своем «Панегирике...».

Но то, что Плиний пытается выдать за торжество законности, вряд ли можно считать таковым. Поступок Траяна эффектен, но разве это вопрос юстиции? Когда-то Цицерону вменяли в вину, что он казнил без суда и следствия участников заговора Катилины, получив чрезвычайные полномочия как консул, и Цицерону пришлось отправиться изгнание. А теперь – пожалуйста, схватили, связали, посадили на корабль и отправили в море. Вместо суда – представление, похожее на средневековый «божий суд».

Но все равно Траян – лучший. Всем последующим императорам при вступлении в должность желали «быть счастливее Августа и лучше, чем Траян».

Траян прежде всего император в первоначальном смысле этого слова – то есть командующий-победитель.

Траян ввел секретную службу, поручив подразделениям фрументариев (агентам по снабжению хлебом) следить за настроением в войсках. Эта секретная служба обосновалась на Целийском холме в иностранном лагере. Траян так же учредил конную стражу в пятьсот человек. Солдат в это подразделение набирали из союзных племен в Паннонии и Германии, в то время как преторианцы состояли в основном из италийцев.

Его завоевания в Дакии и Парфии были огромны, при нем империя достигла максимальных размеров. В Дакии император захватил огромную добычу, в том числе – секретный золотой клад царя Децебала. Победу отметили празднествами, которые длились 123 дня подряд; на аренах цирков и амфитеатров сражалось 10 000 гладиаторов, и было убито 11 000 диких зверей.

В честь победы над даками воздвигли форум Траяна. Размеры его 166 на 109 метров, на форуме находились базилика Ульпия, латинская и греческая библиотеки, колонна Траяна. Перед базиликой стояла конная статуя Траяна.

Вот как описывает Аммиан Марцеллин посещение форума Констанцием II в IV веке.

«Когда император пришел на форум Траяна, это единственное в мире сооружение, достойное, как я полагаю, удивления богов, он остолбенел от изумления, обводя взором гигантские творения, которые словами описать невозможно и которые никогда не будут еще раз созданы смертными людьми».

Форум этот был разрушен землетрясением.

На востоке император прошел от гор Армении вдоль берегов Тигра до Персидского залива. Однако завоевания Траяна оказались как бы уже свыше сил Империи.

Фронтон писал, что мало кто превзошел Траяна или даже приблизился к нему в искусстве умиротворения, ибо он знал, что «римский народ можно держать в повиновении двумя способами: раздачей зерна и зрелищами, что правление становится удачным благодаря как серьезным делам, так и развлечениям; что небрежение серьезными делами приносило больший вред, но небрежение развлечениями – большие возмущения[1]».

Наследник Траяна Адриан задумался над тем: а можно ли удержать то, что завоевано, и как управлять этой махиной? Сам он принимал участие во Второй дакийской войне в качестве командира Первого легиона Минервы, видел собственными глазами падение столицы Дакии Сармизегетузы. Но, став императором, он отказался от внешних завоеваний, более того, завоеванные Траяном земли на Востоке он оставил фактически в руках местных властителей, находящихся в подчинении у Рима, сократил он владения и в Дакии, а оставшуюся часть провинции постарался укрепить от внешних набегов. Отныне главная забота Адриана – оборона рубежей, возведение огромных оборонительных валов и поддержание легионов в боеспособном состоянии. Он объездил все провинции, решая на местах проблемы. Для него империя – единая огромная страна, организованная римлянами и пронизанная греческой культурой, ибо Адриан был филэллином, поклонником греческой культуры, сам небесталанный архитектор.

«Адриан объезжал одну провинцию за другой, посещая различные области и города и инспектируя все гарнизоны и крепости; при этом одни из них он переместил в более подходящие места, другие упразднил, а третьи основал заново. Он лично осматривал и вникал буквально во всё, включая не только обычные принадлежности военных лагерей (я имею в виду оружие, машины, рвы и палисады), но также и частные дела и нужды каждого отдельного [воина], как тех, кто служил рядовыми, так и их начальников, – их образ жизни, жилые помещения, привычки; и многое он изменил и исправил там, где произошли изменения от обычных порядков и проявилась склонность к излишней роскоши». [2]

Однако характер у Адриана был, мягко говоря, сложный: архитектора, который воздвиг форум Траяна, Аполлодора, Адриан казнил за то, что тот осмеливался критиковать проекты самого императора. Адриан насмехался над специалистами во всех искусствах, считая себя куда более сведущим.

Но не забудем о ряде гуманных эдиктов этого принцепса: Адриан запретил господам убивать своих рабов, отныне за провинности рабам выносили приговор судьи. Смягчен был и жестокий закон, по которому всех рабов казнили, если господин был убит у себя в доме: отныне казни подлежали лишь соучастники преступления. Запрещено было по собственному усмотрению господам продавать рабынь в публичные дома, а рабов – в гладиаторские школы. Император подверг пятилетнему изгнанию одну из матрон за то, что та жестоко наказывала рабынь за ничтожные провинности.

По поручению Адриана африканский судья Юлиан пересмотрел и издал эдикты, созданные в течение столетий. Римский историк упрекает Адриана в дотошности. Сообщается, что в судебных делах он докапывался до сути, а для решения государственных дел привлекал в свой совет сенаторов. Но разве это недостаток для правителя?

В правление его не было наступательных войн (Адриан не любил войну, хотя сам участвовал в войнах под началом Траяна), но приходилось подавлять мятежи и оборонять границы.

Вряд ли он испытывал недостаток в средствах: ведь в императорскую казну поступило все золото Дакии и парфянские сокровища из Ктесифона. И если Траян построил великолепный форум, то Адриан – роскошную виллу в Тибуре (Тиволи).

«Он бывал строгим и веселым, приветливым и грозным, необузданным и осмотрительным, скупым и щедрым, простодушным и притворщиком, жестоким и милостивым; всегда во всех проявлениях он был переменчивым»[3].

Дион Кассий рассказывает следующий анекдот об Адриане-правителе:

«…Когда однажды к нему во время прогулки обратилась с каким-то прошением женщина, он сначала сказал ей, что ему некогда, но потом, когда она воскликнула: «Тогда не будь императором!», он обернулся и выслушал ее».

И все же… да все же… по-прежнему слишком велика печать личности на том, что происходит в империи. Траян – полководец, он воюет. Адриан обожает греков и не любит воевать. Значит – отныне в империи появляется мода на греческие бороды, и больше не устраиваются триумфы. Зато в Греции возводят новые храмы.

Годы его правления, наверное, лучше всего символизирует фактически построенный заново Пантеон. Огромное купольное здание освещается отверстием в потолке. Мир под римским управленческим гением, пронизанный греческой культурой, в котором каждому должно быть место – таким видел империю Адриан. К сожалению, этот мир был болен...

Тяжело заболел и сам Адриан, он страдал от мучительных болей и умолял дать ему меч, чтобы покончить с собой. Но императору отказали в этой милости. Болезнь изменила в худшую сторону и без того непростой характер императора. Он отдавал приказы казнить и убивать. Правда, его наследник Антонин Пий старался не давать ход этим приговорам. Адриан, один из умнейших императоров Рима, умер, «ненавидимый всеми», оставив империю усыновленному Антонину Пию, человеку во всех отношениях достойному, которого сменит Марк Аврелий.

Антонин Пий не только подтвердил запрет Адриана убивать рабов, но и предписал наместникам провинций, если жестокость господ представлялась невыносимой, заставлять жестоких хозяев продавать рабов. Несчастные в случае жестокого обращения могли искать защиты у статуй принцепсов.

Марк Аврелий пошел еще дальше и настаивал, чтобы дела о вине рабов рассматривали в судах.

«Марк Аврелий Философ», – называет его один из историков эпохи Августов. Философия была его подлинным увлечением. По приказу императора в Афинах были основаны четыре кафедры философии: академиков, перипатетиков, стоиков и эпикурейцев.

Всю жизнь он делал записки, уже много лет получившие название «Наедине с собой». Марк Аврелий наставляет самого себя, требует выполнять совсем непростой труд управления империей с максимальной отдачей, быть равнодушным к несчастьям и не бояться смерти.

Возможно, Марк Аврелий не был самым дальновидным политиком, ибо стал последователем скорее Траяна, чем Адриана. Он стремился не к сокращению, а к расширению империи. Но при этом он вел себя всю жизнь чрезвычайно достойно.

«Позднейшие поколения вспоминали его как идеального императора, и сенатор Дион Кассий, писавший в следующем столетии, описывал его правление как «царство золота»», – пишет Адриан Голдсуорти в своей книге «Падение Запада. Медленная смерть Римской империи».

Конная статуя Марка Аврелия уцелела случайно: кто-то вложил в протянутую руку бронзового Марка крест, и долгое время считалось, что это статуя Константина. Потому христиане пощадили ее и не переплавили. Ну а когда много лет спустя сравнили изображения императоров на монетах, то поняли, что перед ними Марк Аврелий, а Константин – это та монструозная стопа и огромная голова с безумно вытаращенными глазами.

Надо сказать, что в 1836 году было написано две поэмы «Медный всадник», одновременно с Пушкиным итальянский поэт Джоаккино Белли сочинил поэму, посвященную бронзовому Марку Аврелию.

Стоя у подножия памятника Петру Первому – петербургского Медного всадника – Адам Мицкевич посвятил такие слова его римскому собрату:

«Народа друг, любимец легионов,

Средь подданных не ведал он врагов,

Доносчиков изгнал он и шпионов.

Им был смирен домашний мародер,

Он варварам на Рейне и Пактоле

Сумел не раз кровавый дать отпор, –

И вот он с миром едет в Капитолий.

Сулят народам счастье и покой

Его глаза. В них мысли вдохновенье.

Величественно поднятой рукой

Всем гражданам он шлет благословенье»[4].

Удивительна судьба Марка Аврелия: фортуна к нему не была благосклонна, он принял империю на пике ее могущества, но с самого начала его царствования начались войны – сначала спор с Парфией из-за Армении, потом вторжение варваров в провинции на Дунае. Добытые с таким трудом на поле боя победы сводили на нет эпидемии чумы – ее принесли легионеры, возвращаясь в Италию после войны на Востоке. Неизвестно, что это были за болезни – оспа или бубонная чума, но эпидемия произвела опустошение в землях империи страшнее, чем нашествие любых варваров. Мир будто восстал на Марка: набеги варваров, землетрясения, моровые язвы – каких только несчастий не выпало на время его правления. Был и мятеж, впрочем, быстро подавленный. Одинаково ровный со всеми и доброжелательный, в личной жизни он был несчастен: жена не любила его и изменяла с людьми низкого звания, гладиаторами и возничими, ходили слухи, что Коммод – незаконнорожденный и прижит от гладиатора, хотя портреты свидетельствуют о внешнем сходстве с Марком. К сожалению, внешним сходством все и ограничилось. На своего отца-философа Коммод совершенно не походил. Однако это был его единственный взрослый сын – остальные умерли. Почему Марк Аврелий Философ не решился усыновить достойного наследника (тем более, что такая практика существовала уже много лет), а оставил империю сыну, наделив Коммода в 166 году титулом Цезаря, а в 177 году (когда тому было 17 лет) – титулом Августа, неизвестно. Он, который всегда и во всем руководствовался лишь чувством долга, почему-то проявил странную слабость. Другого наследника, кроме Коммода, он не желал.

При Антонинах...

«Он (Адриан) установил правильно организованную казенную почту, чтобы не отягощать этими издержками провинциальных должностных лиц. Не упуская из виду ничего, что могло доставить ему расположение, он простил частным должникам императорского казначейства как в Риме, так и в Италии неисчислимые суммы, которые за ними числились, а в провинциях также огромные суммы оставшихся недоимок, и для большей уверенности велел сжечь на форуме божественного Траяна долговые расписки. Имущество осужденных он запретил забирать в свою частную казну, зачисляя все такие суммы в государственное казначейство. Мальчикам и девочкам, которым еще Траян назначил содержание, он сделал щедрые надбавки».

«Он не позволял трибунам брать от солдат какие-либо подарки, устранил повсюду всякие признаки роскоши, наконец, улучшил их оружие и снаряжение. Он вынес также решение относительно возраста воинов, чтобы никто не находился в лагере – в нарушение древнего обычая – будучи моложе того возраста, которого требует мужественная доблесть, или старше того, который допускается человечностью...»

«Властелины Рима». «Жизнеописание Адриана»

Империя – дерево, пораженное молнией.

Начиная с Августа развитие Римской империи можно сравнить с ростом дерева, пораженного молнией. Верхушка его – республика – навсегда сожжена молнией происшедшей революции. Но из мощного ствола, выросшего за долгие годы (ибо большая часть земель новой монархии – это завоевания республики) пошел новый мощный побег. В нем – сила прежнего Рима, развитие сети дорог, строительство общественных зданий, соединение римской организаторской способности с греческими культурными традициями, создание римского права – «одного из высочайших культурных достижений человечества»[5].

Однако на месте пораженного ствола образовалась язва, она растет и ширится, захватывает старый ствол и поражает новый побег. И вскоре все дерево окажется пораженным. Излечить его невозможно.

Рабы и вольноотпущенники

Все, что запоминал обычно средний ученик из школьного курса истории Древнего мира о Риме, это то, что в этом городе жили жадные рабовладельцы, которые убивали и мучили своих рабов. Рабство отвратительно, кто спорит. Сенека в своих нравственных письмах приводит примеры самоубийств военнопленных, не желавших выступать на арене. Наглые или жестокие рабовладельцы – тоже не редкость в римском обществе. Особенно мучительным было положение рабов в каменоломнях и на мукомольнях – на такие работы обычно отправляли провинившихся – «клейменых». Сицилия так же не могла похвастаться гуманным отношением к невольникам.

Но, во-первых, надо уточнить, что в Риме даже в период завоевательных войн рабов никогда не было больше, чем свободного населения (в отличие от времен феодализма, когда крепостные составляли большинство). Мэри Бирд в своей книге SPQR оценивает процент рабов вообще в 20 процентов от общего населения империи, которое, по разным оценкам, могло достигать 60-70 миллионов. Во-вторых, очень большое количество рабов отпускалось на свободу, они пополняли класс вольноотпущенников, чтобы в следующем поколении сделаться полностью свободными людьми. Это позволяло «выпустить пар», ибо обычно свободу получали самые ловкие и энергичные, при этом вольноотпущенники оставались связанными со своими бывшими господами (превращаясь в клиентов патрона), то есть оставались под присмотром, ибо переход от рабского состояния к свободному – слишком разителен... Положение рабов и вольноотпущенников могло быть самым разным. Раб мог управлять от имени господина большой мастерской, в его подчинении находились в том числе и свободные работники. Вольноотпущенник мог управлять имением или вести дела своего бывшего господина и в случае успеха составить себе состояние. Тут как повезет. Но раб бесправен в любом случае.

И в довершении отрывок из письма Плиния Младшего.

Плиний пишет другу о своем вольноотпущеннике Зосиме, хвалит молодого человека как талантливого актера, декламатора и кифареда. К сожалению, Зосим заболел – видимо, горловой чахоткой. Плиний отправил вольноотпущеника в Египет, чей климат считался для больных чахоткой полезным. Но Зосим, вернувшись, вскоре опять занемог.

«Поэтому я решил отправить его в твое поместье около Форума Юлия. Я часто слышал от тебя, что там здоровый воздух и молоко, особенно пригодное для лечения такой болезни. Напиши, пожалуйста, твоим, чтобы они приняли его и доставляли ему на его деньги, что ему потребуется; потребуется, конечно, и врач. Он настолько бережлив и умерен, что отказывает себе не только в приятном, но и в необходимом для здоровья. Я дам ему на дорогу столько, сколько достаточно едущему к тебе. Будь здоров»[6].

[1] Цитируется по книге М.Т. Гриффин. Нерон. Конец династии.

[2] Дион Кассий. Римская история. Книга LXIX.

[3] «История эпохи августов».

[4] Адам Мицкевич. Перевод В. Левика.

[5] Д.В. Дождев

[6] Плиний Младший. Письма. Кн. V.19

Часть 5. Закат и падение Римской империи. Глава 1

Коммод. Гладиатор – наследник философа

Луций Элий Аврелий Коммод

Марк Аврелий Коммод Антонин Август – как император 180-190 гг.

Луций Элий Аврелий Коммод Август – как император 190-192 гг.

Годы жизни: 177 – 192 гг.

Годы правления: 180-192 гг.

Коммод не только считал себя новым Гераклом,

но и называл Геракла своим «другом и советником».

Майкл Грант

Особое уточнение для тех, кто решил изучать историю Рима, следуя совету некоторых средств массовой информации, по фильму «Гладиатор». Так вот: делать это категорически не рекомендуется (хотя Мэри Бирд и утверждает, что «Гладиатор» не так далек от исторических реалий). Это сказка на фоне римских декораций – чего создатели фильма и не скрывают. Почему наивные критики решили увидеть в этом фильме нечто большее (и не только критики, но и историки) – не понятно.

Все предыдущие императоры из династии Антонинов получали власть с помощью усыновления. Все они имели опыт управления государством и понимали, что управление такой махиной как Римская империя, требует много сил и подразумевает много скучной работы. Коммоду было всего 18, когда он получил власть после смерти отца.

Дион Кассий, начавший карьеру сенатора при Коммоде, полагал, что император был «не злым от природы, но недалеким человеком», которого легко было сбить с верного пути. Проблема заключалась скорее не в том, что он не знал, как делать большую политику, а в необходимости откликаться на прошения и разбираться с множеством мелких вопросов, требовавших вмешательства императора. «Ему полагалось быть доступным и открытым для просьб, поступавших от отдельных граждан и общин, готовым дать указания, основанные на прецедентах и законах. (…) Марка Аврелия вспоминали добрым словом за то, что он посвящал свое время любому делу, предложенному его вниманию. (…) Коммода, однако, все это не интересовало»[1].

Как уже было сказано, Марк Аврелий планировал в наследники только Коммода – и никого больше. Сестра Коммода Луцилла была сначала женой соправителя своего отца Луция Вера, а после смерти Вера – поспешно и против воли выдана замуж за Т. Клавдия Помпеяна, человека всаднического сословия. Зять императора возвысился, стал приемным сыном Марка Аврелия и верховным командующим войсками на севере в 170 году. Помпеян был предан Коммоду, но Луцилла не любила брата и устроила против него отнюдь не мнимый заговор, а вполне реальный заговор, который не удался. После провала заговора Луцилла была сослана на Капри и там казнена.

Префектом претория Коммод назначил Тигидия Перенниса (возможно, в 182 год). Согласно Геродиану Переннис «он всегда советовал Коммоду обрывать и обрубать всех, кто выдавался среди других; грабя их имущество, он очень легко стал богатейшим из современных ему людей». Однако Переннис удержался у власти не более трех лет (как и все прочие префекты претория, назначенные Коммодом). Решив, что он приобрел достаточно власти при таком бездарном императоре, Переннис решил захватить власть, но замыслы его стали известны, и он был казнен вместе с взрослым сыном (сыновьями?), женой и сестрой.

Управление империей не интересовало нового властелина Рима. Этим занимались его фавориты в меру своей испорченности. А сам Коммод требовал почитания и денег на зверей и гладиаторов.Легионы, как прежде именовались Августовы, теперь назывались Коммодовы. Коммода стали именовать Римским Геркулесом. Развлечения требовали денег, и казна быстро опустела. Самый простой способ ее пополнить – это обвинить какого-нибудь богатея в измене, его убить, а себе забрать имущество.

Этот Нерончик обожал выступать перед публикой, но не на сцене театра как актер, а на арене амфитеатра, сражаясь с дикими зверями и с гладиаторами. При этом зверей от него отделяла специальная ограда, а сам Коммод демонстрировал удивительную ловкость, поражая каждого зверя одним ударом. Он обладал недюжинной силой и любил сравнивать себя с Гераклом (Геркулесом). Его так и изображали – в плаще из шкуры Немейского льва и с палицей, символом силы.

Зрители в амфитеатре вынуждены были смотреть, как он убивает сотни медведей, домашний скот, гиппопотамов и слонов. При этом, как сообщает Дион Кассий, сам свидетель этих развлечений, сенаторы должны были восклицать: «Ты повелитель, ты первый, ты самый счастливый изо всех! Ты побеждаешь, и ты будешь побеждать! С незапамятных времен победитель ты, о Амазоний!»

Далее Дион Кассий описывает такой эпизод:

«Убив страуса и отрубив ему голову, он подошел туда, где сидели мы [сенаторы], в левой руке держа голову страуса, а в правой – поднятый меч, обагренный кровью. Не говоря ни слова, он кивнул головой и оскалил зубы, показывая, что и с нами сделает тоже самое. И многие тут же бы погибли от его меча, рассмеявшись ему в лицо (ведь нам хотелось смеяться, а не скорбеть), если бы не лавровые листья, которые я, сорвав с моего венка, стал жевать сам и предлагать их пожевать соседям, чтобы непрерывное движение наших челюстей скрыло бы признаки смеха».

Сенаторы, похожие на царей, жуют листья лаврового венка, как предназначенный на заклание скот…

Еще Коммод называл себя перворазрядным секутором, то есть предводитель гладиаторов-секуторов. Их вооружение – меч и большой овальный щит. На арене секутор выступал против ретиария, вооруженного сетью и трезубцем. Из палатинского дворца императоров Коммод переселился в гладиаторские казармы на холме Целий, здесь у него была своя комната, якобы он теперь – один из бойцов арены.

Он разорил казну, казнил противников или просто тех, кого называли «друзьями» Марка Аврелия, но к антиправительственным заговорам они не имели никакого отношения. Люди давно убедились, что тираны не безумны, они вполне логично выбирают свои жертвы: прежде всего тех, кто может представлять опасность, кто популярен, кто имеет убеждения – все они автоматически становятся врагами тиранов, независимо от того, принимали ли они участие в заговорах или нет. Вопрос лишь в том, имеют ли тираны право на подобную логику?

Коммод пробыл у власти почти 13 лет, и был убит. В последний день 192 года ему дали яд в говядине. Но яд не подействовал (или не подействовал быстро), и атлет Нарцисс, дворцовый вольноотпущенник, убил императора.

[1] Адриан Голдсуорти. «Падение Запада. Медленная смерть Римской империи».

Часть 5. Глава 2

Первый приступ безумия.

«В Риме давно молодежь ненавидит могущество Рима».

Петроний Арбитр. «Сатирикон»

Если следовать выбранной форме подачи материала – указывать годы жизни и годы правления императоров, то дальнейший текст будет в основном и состоять из перечня имен и дат. Зачастую новые императоры правили год или два. Лишь немногие задерживались на исторической сцене дольше. К тому же существовали еще десятки узурпаторов, которые провозглашали себя императорами в той или иной провинции, если у них под началом находилось достаточно войск. Так что после правления Коммода приходится останавливаться на отдельных именах и указывать лишь отдельные даты.

***

Итак, Коммод был убит, на его место пришел Пертинакс, сын вольноотпущенника(!). Когда-то патриции возмущались до глубины души, что плебеи претендуют на консульскую должность. Казалось, совсем недавно… две сотни страниц тому назад. Миг в мире Клио. И вот уже сын вольноотпущенника становится правителем Рима. Пертинакс и Дидий Юлиан вместе были консулами в 174 или в 175 году. Потом долго соперничали на воинском поприще, и наконец Пертинакс сделался императором. Однако он не приглянулся преторианцам, и гвардейцы его убили. Так что Пертинакс пробыл императором всего 87 дней в 193 году.

После смерти Пертинакса явились сразу четыре императора: Дидий Юлиан занял место своего товарища-соперника в Риме, Песценний Нигер – в Сирии, Септимий Север – в Иллирике, Клодий Альбан – в Галлии. Дидий Юлиан попросту купил титул императора у преторианцев. Послужной список Дидия Юлиана как военачальника был достаточно внушительным, к тому же Юлиан как император был признан сенатом, но после предательства преторианцев остался без поддержки, ибо в этот момент у него не было в подчинении войск, а преторианцам понравилось продавать императорские титулы. Септимий Север решил, что справится с ролью властелина Рима куда лучше, ибо в этот момент располагал дунайскими легионами. Септимий Север сверг Юлиана, в то время как на Востоке провозгласили императором Песценния Нигера. Еще один могущественный претендент, наместник Британии, Клодий Альбин договорился с Севером и был объявлен Цезарем, то есть наследником. Заручившись поддержкой Альбина, Север сосредоточил все свои силы на войне с Нигером и разбил того в битве при Иссе. А потом решил, что Клодий Альбин ему больше не нужен и расправился со своим прежним союзником. В битве при Лугдуне, по словам Диона Кассия, принимало участие по 150 тысяч с каждой стороны (цифра, скорее всего, сильно завышена).

Битва длилась два дня, и поначалу Север терпел поражение, но его полководец Юлий Лет решил исход битвы атакой своей кавалерии. Альбин закололся, его жена и сыновья были обезглавлены, Лугдун, опорный город Альбина, – разрушен до основания.

В Риме 29 сенаторов и множество всадников расстались с жизнью, потому что поддерживали противников Севера. Кстати, Юлий Лет тоже был уничтожен Септимием Севером (но позже).

Септимий Север делал ставку на армию. Он расквартировал II Парфянский легион вокруг города Альбы Лонги недалеко от Рима – до этого легионов в Италии на постоянной основе не было. Командир легиона формально подчинялся префекту претория. У Септимия было 33 легиона (для сравнения – 30 у Траяна, 20 у Августа). Плата легионерам возросла с 300 до 500 денариев в год. Отныне карьера делалась не на гражданской службе, а в армии: получив должность центуриона, офицер переходил во всадническое сословие. Эта милитаризация страны ляжет тяжким грузом на плечи всего народа. Такую огромную армию не могла прокормить даже Римская империя.

Септимий Север правил с 193 по 211 годы и оставил империю своим сыновьям Каракалле и Гете. Юноши ненавидели друг друга, и все закончилось так, как и должно было закончиться: Каракалла убил Гету.

Дион Кассий приводит такое обращение Каракаллы к преторианцам:

«Радуйтесь, соратники, ибо теперь я в состоянии оказать вам почести! Я – один из вас, потому что лишь ради вас хочу я жить, с тем, чтобы даровать вам множество благ. Все сокровищницы – ваши».

Каждый преторианец получил 2500 денариев после прихода Каракаллы к власти: обычная практика в то время – выдавать наградные военным в честь вступления нового императора на престол. Жалованье легионеров снова выросло – сначала до 675, а затем до 750 денариев, но поскольку инфляция быстро съедала прибавку, то легионеры стали больше получать в виде пайков, чтобы компенсировать обесценивание монеты.

Армия, которая казалась единственным залогом безопасности, становилась главным источником опасности. Каракалла предпринял поход в Парфию, собираясь затмить славу Траяна, но был убит по приказу префекта претория Макрина во время поездки из Эдессы в Карры. Императора прикончили собственные охранники, когда Каракалла слез с лошади, чтобы облегчиться. Макрин в момент захвата власти не был даже сенатором. Вряд ли он был даже хорошим полководцем – вскоре у него явился соперник – четырнадцатилетний мальчишка, внук сестры императора Севера Варий Авит Бассиан, вошедший в историю как Элагабал. Этот Элагабал своими безумствами мог потягаться с Нероном. Пассивный гомосексуалист, чьим «мужем» был раб, а сам он выступал в роли шлюхи. Он разъезжал по Риму на колеснице, запряженной голыми женщинами…

Он привез из Эмесы метеорит фаллической формы (идол солнечного божества) и построил ему грандиозный храм на Палатине. Элагабал женился на весталке, а своему богу «отдал в жены» Минерву. Его царствование не могло продлиться долго и не продлилось. Бабка, сообразив, что ее внук слишком эксцентричен даже для римского императора, решила сделать ставку на своего второго внука и добилась, чтобы Элагабал усыновил его под именем Александра. Вскоре Элагабал решил, что такой наследник ему не нужен, и решил расправиться с Александром. Но не успел осуществить этот план, и был убит преторианцами вместе с матерью.

К власти пришел Александр или, вернее, его мать Маммея. Сам Александр был человек по характеру мягкий, желавший всех примирить и всех успокоить. Вряд ли в то жестокое время такой правитель мог удержаться надолго у власти. Однако, как ни странно, он пробыл императором тринадцать лет, и был убит своими легионерами во время похода против алеманов, которые атаковали римские границы. Подстрекателем был будущий император Максимин.

Годы правления Александра Севера: 222-235 гг.

Шутка как тревожный синдром

Первый эпизод относится ко времени Траяна, то есть времени либеральному, за взгляды не преследовали, но почему-то вместо того, чтобы всерьез относиться к своим обязанностям, сенаторы предпочитали развлекаться.

А ведь было время, когда каждый из них смотрелся как царь – так, во всяком случае, они выглядели во времена Аппия Клавдия Слепого. Траян демонстрировал уважение к сенату. Но все равно сенат – только декорация. И сами сенаторы – уже декорация самих себя – нет ни прежней убежденности, ни прежних амбиций, нет даже прежней надменности. Ну что ж, в этом случае остается только иронизировать. В конце концов, совершенно безразлично, что прочтет император – реальное мнение илишутку. «В недавних комициях на некоторых табличках были написаны всякие шутки и даже непристойности, а на одной вместо имен кандидатов оказались имена их покровителей. Сенат вознегодовал и громко стал призывать гнев принцепса на голову писавшего», – сообщает Плиний Младший в одном из своих писем[1] (IV. 25). И Плиний тоже негодует. Он старателен, исполнителен, честен. И готов довольствоваться формой независимо от содержания.

И вот второй эпизод. Когда был убит Пертинакс, проконсул Африки Дидий Юлиан, «стяжатель денег и великий мот» как говорит о нем Дион Кассий, прознав о смерти императора, тут же поспешил в лагерь преторианцев – ибо давным-давно именно там, а не в сенате выдавали императорский пурпур. Но ворота лагеря были заперты: там, внутри уже находился тесть убитого императора Сульпициан. Дидий Юлиан стал торговаться с преторианцами, обещая им щедрую награду. Сульпициан тоже давал обещания. Преторианцы заявили, что сделают императором того, кто даст больше. Остановились на сумме 25 000 сестерциев каждому преторианцу. Однако, заметил Майкл Грант, сумма эта вполне обыкновенная: «Марк Аврелий и его соправитель, Луций Вер, вступая на престол, роздали по двадцать тысяч сестерциев, а с тех пор деньги значительно упали в цене». Марк Аврелий был законным наследником, и других претендентов не было. То есть главное в этом торге не деньги, а сам факт торгов. Преторианцам прежде всего хотелось позабавиться и показать, кто теперь в Риме хозяин. Быть может, они (преторианцы набирались из италийцев) вспомнили, что Рим выбирал себе правителей, и тоже решили устроить «выборы» на свой лад. (Выборы они, разумеется, презирали, торг им казался куда более достойной, и главное, – более полезной процедурой). То есть преторианцы попросту устроили себе развлечение.

Да, прежде каждый римский гражданин походил своим гордым видом на царя. Теперь есть один человек с правами гражданина – это император, права остальных урезаны, и, значит, есть смысл добиваться только этого титула, ибо все остальные одинаково рабские.

[1] Плиний Младший. «Письма». Кн. IV.25

Часть 5. Глава 3

И римское гражданство для всех

В 212 году был издан эдикт Каракаллы, предоставлявший всем свободным гражданам империи римское гражданство. Причина столь широкого жеста до сих пор не ясна. Римский историк Дион Кассий считал, что это давало возможность повысить базу налогообложения. Прежде всего речь шла о налоге на наследство, который платили римские граждане. Может быть, это и так, но вряд ли казна всерьез пополнилась от этих поступлений. Главное следствие этого эдикта – понижение привлекательности римского гражданства в глазах жителей империи.

Во-первых, римское гражданство было желанным призом для свободных жителей провинций. Добиться римского гражданства не по рождению было не так-то просто. Его получали декурионы в муниципиях, где остальные свободные жители не были гражданами. Такая привилегия заставляла состоятельных людей стремиться к власти в своих общинах, что всегда в римском мире было связано с серьезной ответственностью и большими расходами. Голосовать принято за тех, кто раскошелился на постройки для города – на бани, библиотеку, школу (или хотя бы на ремонт из перечисленного), помог обедневшим жителям в обеспечении детей. К тому же для занятия должности декуриона надо было обладать состоянием в 10 000 сестерциев. То есть иметь достаточно свободных денег, чтобы претендовать на эту должность.

Во-вторых, римское гражданство помогало в судебных делах. Во времена республики в мирное время римского гражданина вообще не имели права казнить – самым суровым наказанием было изгнание. В период смут под топор мог попасть любой человек, но в такой период как правление Антонинов римское гражданство было вполне надежной защитой от произвола.

В-третьих, гражданство открывало доступ к высшим должностям в самом Риме – что для наиболее амбициозных жителей империи было немаловажным фактором. Но чтобы попасть в узкий круг избранных, «новому человеку» надо было приложить немало усилий.

В-четвертых, только римские граждане могли служить в легионах. И хотя в легионы поступали также те, кто «родился в лагере», то есть незаконные дети легионеров и свободных женщин (вольноотпущенниц, дочерей вышедших в отставку легионеров и т.п.), этот принцип соблюдался до 212 года. Септимий Север разрешил жениться центурионам и приравнял их статус к всадническому сословию. Таким образом военная элита все больше доминировала над гражданскими, что приводило к обесцениваю гражданских должностей и возрастанию бесправия населения. Уже при Марке Аврелии наблюдался дефицит желающих заниматься самоуправлением в своих общинах. Далее эта тенденция только усиливалась.

Видимо, рядовые легионеры также теперь могли вступать в брак и их семьи жили в поселениях рядом с лагерем (такие поселения назывались канабы или викусы). Прежде «жены» и дети – а они, разумеется, были – считались незаконными и наследовали статус матери. Как уже говорилось, Север поднял легионерам жалованье с 300 до 450 денариев. Но уменьшение процента золота в монетах свело на нет эту надбавку. Солдаты зачастую стали получать часть выплат в виде продовольствия, чтобы компенсировать обесценивание денег.

Во вспомогательные части (численность которых была примерно равна численности легионов), прежде поступали неграждане, чтобы по окончании срока службы получить гражданство, которое распространялось на жен и на их детей, прижитых во время службы. Таким образом, эдикт 212 года лишал привлекательности службу во вспомогательных частях и дополнительно ничего не давал тем, кто шел служить в армию (легионы или вспомогательные части, теперь уже не имело значения).

Первая статья Всеобщей декларации прав человека

Пока империя двигалась в сторону отказа от демократических принципов и хаоса, юристы разрабатывали законы, в которых уделялось все больше внимания правам человека.

Под влиянием стоической философии в римском обществе укреплялось представление о человеческой природе раба, что находило отражение в законодательстве. Император Клавдий запретил своевольно продавать рабов на растерзание диким зверям. Если раб совершал преступление, то к такому наказанию его должен был приговорить суд. По эдикту императора Клавдия также наказывалось убийство собственного раба. Больной раб, брошенный хозяином, если выживал, то получал свободу и латинское гражданство. Адриан отправил на пять лет в изгнание богатую матрону из Умбрии, которая жестоко наказывала своих рабынь за ничтожные провинности. Наибольший резонанс получил рескрипт Антонина Пия.

«Но в настоящее время ни римским гражданам, ни другим людям, находящимся под политической властью римского народа, не дозволяется чрезмерно и беспричинно жестоко обращаться со своими рабами; ведь по конституции императора Антонина, тот, кто безосновательно убьет своего раба, должен отвечать в не меньшей степени, чем тот, кто убил чужого. И слишком большая жестокость господ также обуздывается этой конституцией принцепса: ибо на запрос некоторых губернаторов провинций о тех рабах, которые ищут защиты в храмах или у статуй принцепсов, он предписал, чтобы, если жестокость господ представляется невыносимой, их принуждали продать своих рабов. И то и другое правильно: ибо мы не должны использовать наше право во вред; на том же основании и безумным запрещается управлять своим имуществом»[1].

То есть Антонин Пий фактически приравнивает беспричинную жестокость к безумию.

Марк Аврелий в своих судебных решениях всегда высказывался в пользу освобождения рабов, если возникал спор – должен получить данный человек свободу или нет. К примеру, в Риме могли продать раба с условием, что через определенный срок его должны освободить. Новый хозяин мог отказать рабу в освобождении (мало ли что было записано когда-то в договоре). Марк Аврелий требовал, чтобы условие об освобождении неукоснительно соблюдалось. Также в его правление в общинах тщательно вели списки всех свободных граждан, чтобы в случае сомнения человек мог доказать свой статус свободного человека.

«По природе все люди равны», – утверждал живший во времена Септимия Севера, Элагабала и Александра Севера Домиций Ульпиан.

При Септимии Севере он был помощником префекта претория, при Элагабале очутился в ссылке, при Александре Севере стал префектом претория и был убит своими гвардейцами, разделив судьбу многих императоров.

В Дигесты Юстиниана из работ Ульпиана вошло 2462 фрагмента, что составило примерно треть от всего кодекса Юстиниана.

Первая статья декларации прав человека, принятой в XX веке, гласит:

«Все люди рождаются свободными и равными в своем достоинстве и правах».

Время Ульпиана – это век анархии и террора. XX век – век самого страшного террора и самых кровавых войн в истории человечества. Быть может, именно в такие времена люди задумываются над тем, что жизнь каждого отдельного человека ценна и неповторима?

[1] Цитируется по книге Д.В. Дождев. «Римское частное право».

Часть 5. Глава 4

Второй приступ безумия.

«Право – искусство добрых и справедливых законов».

Публий Ювентий Цельс

Человек огромного роста и необычайной силы, отличавшийся неукротимым нравом и вспыльчивостью, родом из фракийского поселка, Максимин начал карьеру простым солдатом. Его заметил Септимий Север, когда на военных играх молодой воин победил самых сильных борцов – что и не удивительно, ибо рост его равнялся 2,4 метра (возможно, цифра сильно преувеличена), на большом пальце руки он носил, как кольцо, браслет своей жены. О его силе ходили легенды. На свою беду Александр Север дал Максимину должность префекта новобранцев и командование над всеми рекрутами. Именно с их помощью Фракийский Геркулес сверг сына Маммеи и встал во главе войска.

Поскольку не все желали признавать Максимина, тут же вспыхнули мятежи. Тогда Максимин изгнал из армии знать и дал офицерские чины своим людям. Вряд ли такой человек мог управлять империей – он был толковым полководцем, и его интересовала только война. На войну он брал деньги, где только мог, забирая сокровища из храмов и конфискуя деньги из казны городов, предназначенные на закупку хлеба. В те неспокойные времена город без запасов хлеба был обречен на голод. Человек, едва понимавший латынь, ненавидел и презирал сенат. Представителей знати, до кого он мог дотянуться, Максимин казнил. Кого можно и нельзя, ободрал как липку. Так что те, кого обирали, взбунтовались. Первой не выдержала провинция Африка. Представители местной знати со своими клиентами убили прокуратора и провозгласили императором проконсула Африки Гордиана, престарелого аристократа, который не особенно хотел лезть в это дело, как в петлю, оно и закончилось для него петлей. Сын Гордиана по просьбе отца также был провозглашен императором. Гордианы по мужской линии были потомками легендарных Гракхов, по женской – родней императора Траяна (так утверждает автор «Истории Августов», поскольку имя матери – Ульпия, что указывает на родство с семьей Траяна). Дальнейшая история их прихода к власти замечательна тем, что, быть может, в последний раз, сенат проявил себя как «сборище царей» и оказал сопротивление ненавистному Максимину. Узнав о провозглашении Гордиана императором, сенат безоговорочно поддержал мятеж и провозгласил обоих Гордианов Августами. Первым делом были перебиты доносчики и обвинители – эта перманентная эпидемия подлости Древнего Рима. Убит был и префект Города Сабин. После этого сенат объявил Максимина и его сына врагами отечества.

Узнав о действиях сената, Максимин пришел в ярость. Он едва не заколол собственного сына, потому как посылал того в Рим для надзора за сенатом, но юноша почему-то не поехал. Если бы Максимин Младший был в Риме, сенат бы и пикнуть не посмел! – считал император.

А тем временем в Африке Капелиан, легат провинции Нумидия, двинул войска к Карфагену, где находились в то время престарелый Гордиан и его сын. Под командой Гордианов была только одна когорта Третьего Августова Легиона, откомандированная из Нумидии, и они наспех набрали в свои войска плохо вооруженных горожан. Капелиан же двинул против Гордианов Третий Августов легион и свою нумидийскую конницу.

Молодой Гордиан проиграл сражение и погиб в битве – его тело не было найдено. Отец, узнав о поражении, покончил с собой. Капелиан ворвался вслед за бегущими сторонниками Гордианов в Карфаген и устроил в город настоящее побоище и разграбил провинцию.

Казалось, дело Гордианов было проиграно. Однако сенат в Риме понимал, что если Максимин вернется в Рим, то никому из них не сносить головы. Узнав о гибели Гордианов, сенаторы выбрали новых императоров – Макима Пупиена и Бальбина, Цезарем был назначен тринадцатилетний сын (по другой версии – племянник) Гордиана Второго.

Сенат сделал все, чтобы организовать сопротивление Максимину. В распоряжении сената не было войск. Но была ненависть, которую вызвал император у городского населения. Сенат разослал по всем городам бывших квесторов и преторов с указаниями организовать сопротивление Максимину и не давать его войскам продовольствия. Максимин двинулся на Рим. Первый город, в который вошел объявленный врагом отечества император, оказался совершенно пустым. Максимин нигде не находил пропитания для своих солдат. Когда он подошел к Аквилее, город закрыл перед ним ворота, консуляры Менофил и Криспин организовали оборону. Невероятно, но аквилейцы отбили штурм войск Максимина. Император, вообразив, что его офицеры затягивают штурм намеренно, приказал казнить самых подозрительных. Но дела Максимина шли все хуже и хуже. Места вокруг Аквилеи были болотистые, осаждавшие неосторожно завалили родники трупами, и негде было взять воды. Солдаты страдали от недостатка продовольствия и болезней. В конце концов легионеры Второго Парфянского легиона взбунтовались. Они привыкли находиться в Италии в своем постоянном лагере близ Альбанской горы недалеко от Рима, а не сражаться неведомо где. Легионеры убили императора и его сына.

235-238 – Правление Максимина Фракийца

Оставшиеся без императора войска присягнули Максиму Пупиену и Бальбину. Оба Августа были не молоды и уже имели опыт управления провинциями.

Однако правление Максима и Бальбина не продлилось долго – императоры враждовали друг с другом и не пользовались популярностью у преторианцев. Их убили преторианцы, тела проволокли по улицам, а юного Гордиана Цезаря принесли к себе в лагерь и провозгласили императором.

Казалось, его правление так же должно быть неудачным и недолгим. Однако то ли волею случая, то ли благодаря какой-то интуиции Гордиан назначил префектом претория Тимистея, человека умного и предусмотрительного, и женился на его дочери Транквилине. Тимистей навел порядок в преторианских когортах и взял в свои руки управление империей при юном императоре, не претендуя на большее. На фоне всеобщих раздоров – пример удивительного согласия. Юный Гордиан обожал свою жену – в ее честь он выпустил монету с посвящением «Победоносной богине любви».

Но опять – в который раз – судьба ополчилась на Рим. Одновременно появились варвары на дунайской границе, и персидский царь Шапур I[1] двинулся на римские владения на Востоке. Это был грозный противник, и дело не ограничилось простым набегом. Персы уже захватили Карры и Нисибис, и угрожали столице провинция Сирия Антиохии. Император с войсками и Тимистеем отправился в поход. Восстановив спокойствие на дунайской границе, римляне двинулись против Шапура. Они вернули захваченные города, а в битве при Резайне нанесли персам поражение. Но тут… вмешалась судьба (или не судьба, а человеческое коварство?) Тимистей умер от поноса. Возможно, его отравил второй префект претория Филипп Аравитянин, позавидовав славе командующего. Филипп был сыном арабского шейха, но другой кандидатуры у Гордиана не было, и он назначил Филиппа командовать войсками. Тем самым он подписал себе смертный приговор. Тимистей, памятуя, что голодная армия всегда готова бунтовать – не прежние республиканские времена, когда само звание гражданина обязывало сносить все трудности и лишения, – приказал держать во всех городах запасы хлеба для снабжения армии. Однако Филипп велел отправить хлеб подальше от следования армии и намеренно вызвал в войсках голод. Тем временем его агенты будоражили солдат, доказывая, что императором должен быть не девятнадцатилетний мальчишка, а мудрый полководец. Сторонники Гордиана поддерживали императора как могли. Но дискуссия в армии – симптом очень грозный, а отсутствие хлеба – аргумент очень веский. Гордиан был смещен и вскоре убит по приказу Филиппа. Новый император не мог признаться в своем преступлении сенату и сообщил, что Гордиан умер своей смертью от болезни и даже (!) просил сенат обожествить покойного. Недалеко от Церцезия убитому воздвигли надгробие.

238-244 – Правление Гордиана III

Филипп поскорее заключил перемирие с персами (армия его была явно не в лучшей форме после проведения столь хитроумной операции) и вернулся в Рим. Он провел Столетние игры. Но человека подобного происхождения Рим не желал видеть своим императором и долго править ему не позволили. Филиппаубили взбунтовавшиеся солдаты. Погиб и его малолетний сын. Императором стал Деций, опять же по воле легионов.

244-249 Правление Филиппа Аравитянина

Скульптурный портрет донес нам черты Деция – печальное, почти трагическое выражение лица, как будто он ежедневно и ежечасно сознает всю трагедию громадной империи и всю бесплодность усилий по ее спасению. Он многое задумал, и даже кое-что начал осуществлять, но два года – слишком краткий срок, чтобы понять, могли ли быть успешными его действиями. Он погиб в битве с готами при Абритте – утонул в болоте, как говорится все в той же книге «История Августов».

В самом начале битвы погиб его старший сын – стрела попала юноше в глаз. Смерть императорского сына сочли дурным знаком. Но Деций обратился со словами к воинам и постарался их успокоить – человеческая трагедия императора еще ничего не означает. Гибель его сына – всего лишь гибель одного воина. Но дурное предзнаменование сбылось.

Впервые император погиб в битве с варварами. Его младший сын, бывший в тот момент в Риме, умер от чумы. Императором стал Требоний Галл.

Кто был потом? Двое Валерианов, один из которых продул (другого слова и не подберешь) войну на Востоке Шапуру, угодил в плен, да там и умер. Потом – двое Галлиенов, и за ними – «тридцать тиранов», которых на самом деле было куда меньше, но стремясь провести аналогию, историк, сопоставлявший их жизнеописания, добавлял к реальным вымышленных узурпаторов, как будто того безумия, что творилось, было ему мало.

Потом ненадолго явился Клавдий Готский, чтобы дать бой готам и умереть во время очередной эпидемии. Аврелиан построил массивные стены вокруг Рима. Они могли бы защитить столицу, если бы эти стены охраняли воины, когда-то служившие Сципиону Африканскому. Но таких больше не было в римской армии...

Несмотря на то, что Аврелиан задержался ненадолго у власти, он кое-что успел сделать:

Он одержал победу над Зенобией, царицей Пальмиры, и отвоевал восточные провинции. Но, как и его предшественники, был убит во время мятежа.

270-275 – Правление Аврелиана

[1] Парфия, которой правила династия Аршакидов, истощила силы в постоянных войнах с Римом. К этому добавилась постоянная внутренняя нестабильность, в итоге Аршакидов сменила персидская династия Сасанидов примерно в 224 году н.э.

Часть 5. Глава 5

Константин, названный Великим

Годы жизни:

272-337гг.

Годы правления:

306-337гг.

Будущий император Константин Великий родился в 272 году в провинции Верхняя Мезия в городе Наисс (город Ниш, современная Сербия). Отцом его был Констанций Хлор, а матерью – сожительница Констанция Елена. Но Елена была простолюдинкой, так что женился Констанций Хлор на Феодоре, дочери Максимиана, одного из тетрархов, правителя Запада. Как и планировал Диоклетиан, оба Августа отреклись от власти спустя 20 лет, и их места заняли Констанций Хлор на Западе, и Галерий на Востоке. После смерти Констанция Хлора в Британии в 306 году войска провозгласили Августом Константина, несмотря на то, что он был бастардом, а у Констанция были рожденные в браке сыновья.

Придуманная Диоклетианом тетрархия рухнула вслед за уходом от власти самого Диоклетиана. В итоге власть досталась Константину, сыну Констанция Хлора. Он разгромил в битве на Мульвиевом мосту в Риме Максенция (сына Максимиана) и стал единоличным правителем империи.

Имя Константина знакомо каждому – он разрешил христианское вероисповедание и крестился сам на смертном одре, дабы крещение осенило покровом невиновности все прежние его прегрешения.

Вопрос о сохранении Римской империи после Диоклетиана становится чисто риторическим, ибо речь идет лишь о сохранении территории и названия, все остальное – право быть свободным римским гражданином, соблюдение законов, прекрасные дороги, великолепные города, искусство, культура и сам образ жизни – фактически утрачено. Остался лишь вопрос о размерах территории, на которой будут править римские императоры. Однако здание было построено с таким запасом прочности, что еще весь IV век империя продолжала существовать, и даже, как замечает тот же Адриан Голдсуорти, положение улучшилось по сравнению с предыдущим веком. Однако у нас нет данных, насколько усилилась экономика этого огромного образования, и усилилась ли вообще, ясно лишь, что все реформы управления шли, как говорится теперь, в сторону укрепления властной вертикали.

337 – 340 – Правление Константина II

337 – 350 – Правление Константа

337-361 – Правление Констанция II

После императоров-христиан, ненадолго пришел к власти Юлиан Отступник, поклонник философии, воин-аскет, который пытался вернуть древнюю религию вместе с былым величием Рима, но погиб в битве с персами, и далее уже Империя только и делала, что катилась вниз.

361-363 – Правление Юлиана

Часть 5. Глава 6

Агония или найдите десять отличий

Валентиан был провозглашен императором в 364 году. Он отдал своему брату Валенту Восточную часть империи, а себе оставил Западную. 9 августа 378 года вестготы нанесли сокрушительное поражение Валенту в битве при Адрианополе. Римская кавалерия бежала, пехота была уничтожена, Валент погиб. Новый правитель Востока Феодосий вновь объединил империю, но всего на пять месяцев. Восток достался старшему сыну Феодосия Аркадию, а младший, Гонорий, получил Запад. Подлинным правителем Западной империи стал военачальник Стилихон. Отныне умирающей империей будут править военные уже напрямую – титулы императоров доставались марионеткам. Хотя эти марионетки и пытались время от времени корчить из себя правителей. Стилихон воевал с Аларихом, но каждый раз не мог или не хотел добить предводителя готов. Ускользнув, Аларих каждый раз возвращался снова – за добычей. 31 декабря 406 года новый поток различных племен – вандалы, свевы, аланы, бургунды – перешли по льду замерзший Рейн. Разграблены были многие города, в том числе Могунтиак (Майнц), Тревери (Трир) и другие. Вся Галлия была опустошена, лишь немногие города пытались оказать сопротивление, среди них – Толоза (Тулуза).

Страны за Альпами были фактически утрачены империей. Тем временем Константин III был объявлен императором в Британии и, бросив эту провинцию на произвол судьбы, то есть оставив легкую добычу саксам, переправился через Ла-Манш.

Аларих потребовал от Рима 4000 фунтов золота, и Стилихон уговорил сенат согласиться. Однако после этого он был обвинен в измене и казнен императором Гонорием. На волне антигерманских настроений (Стилихон был наполовину германец) были перебиты германцы, служившие в армии империи, вместе с женами и детьми. Тогда 30 000 германцев, служивших прежде Риму, бежали к Алариху. Аларих двинулся на Рим. Один святой отшельник отправился навстречу Алариху и попытался выступить миротворцем. Аларих и его готы были христианами, но остановиться они не могли. Аларих заявил, что «непонятная сверхъестественная сила заставляет его идти на Рим», после чего все доводы христианского миролюбца были исчерпаны. Бесхитростный ум отшельника не мог предположить, что сверхъестественная сила, ведущая гота, это ни с чем не сравнимый запах золота и богатства. Аларих явился и осадил Город. Поначалу он потребовал все золото и серебро, всю ценную утварь и всех рабов, которых можно назвать «варварами». Потом, в результате переговоров, Аларих немного «смягчился», и готы согласились удовлетвориться выкупом в 5 000 фунтов золота, 30 000 фунтов серебра, 4 000 шелковых одеяний, 3000 кусков тонкого сукна, окрашенного пурпуром, и 3 000 фунтов перца (!). Чтобы заплатить выкуп, римлянам пришлось забрать сокровища из общественных зданий.

Однако это было далеко не все, чего хотел Аларих. Он требовал звания главного начальника западных армий, зерна, золота – ежегодно, и часть провинций, которые собирался включить в пределы своего царства. Гонорий, который отсиживался в хорошо укрепленной Равенне, пытался что-то возражать. Недовольный Аларих предпринял новый поход на Рим и провозгласил императором Приска Аттала. Сенату ничего не оставалось, как признать нового императора. Городские ворота отворились, и Аттал в сопровождении готской охраны вступил в Город и расположился на Палатине. Он много чего пообещал, ничего не выполнил, разочаровал своего покровителя и был им низложен. Аларих явился под стены Рима в третий раз. Взять Город штурмом он не мог, Аврелиан в свое время возвел прочные стены. Ворота ему открыли предатели. Небольшой кучке христиан разрешено было укрыться в христианских храмах на Ватикане. Туда же была перенесена драгоценная посуда, объявленная священной. После этого Город грабили в течение трех дней. Тех, кто пытался оказывать сопротивление, убивали, женщин насиловали. Святой Августин еще долго будет потом разрабатывать вопрос, потеряла ли невинность девушка, если ее трахали солдаты против ее воли, и пришел к выводу, что есть девственность физическая, а есть духовная. Солдаты Алариха тащили добро, которое только могли найти, и складывали на повозки. Людей пытали, подозревая, что они где-то зарыли сокровища. Через три дня Аларих удалился.

«Через тысячу сто шестьдесят три года после основания Рима этот царственный город, подчинивший себе и просветивший значительную часть человеческого рода, сделался жертвой необузданной ярости германских и скифских варваров»[1].

Агония Рима напоминала избиение старого беспомощного богача. Наемники, которых он позвал себя охранять, накинулись на него с железными прутьями. Одни бандиты уходят, являются другие, старик слишком богат и слишком беспомощен, его избивают и грабят в течение многих лет… Возьмите в руки тома Эдуарда Гиббона. Их пурпурная обложка не символ власти великого Рима, а цвет крови, которая капает буквально с каждой страницы.

Все в государстве трещало по швам.

Кроме того, что у власти находились большей частью бездарные и безинициативные люди, были и другие причины падения Рима.

1. Службу в армии рассматривали как некую форму рабства. В V веке уже никто не хотел служить. Молодые люди занимались членовредительством, лишь бы не попасть в армию. Их все равно забирали – даже увечных. Многие дезертировали. Дезертиры и уклонисты прятались у могущественных покровителей. Многие откупались: чтобы не идти в армию, нужно было заплатить 25 золотых. Рим нанимал германцев, чтобы те защищали его границы от своих собратьев-германцев. Победоносные римские легионы исчезли. За Рим сражались готы и гунны против готов и гуннов. Офицеры крали у солдат часть довольствия и жалованья, взамен смотрели сквозь пальцы на нарушение дисциплины и грабеж местного населения. Ни дисциплины не осталось, ни доблести...

2. Сокращение населения из-за войн, из-за невиданных прежде эпидемий, из-за неуверенности в завтрашнем дне. Когда никто не знает, что случится завтра, нет смысла жениться и заводить детей. Большое число земель оказалось запущенными.

3. Огромные налоги собирались на содержание армии, которая не защищала население. Рост налогов привел к тому, что их просто не могли собрать: богатые игнорировали приказы властей и не платили, с бедных нечего было взять.

4. Инфляция. За сто лет (с 300 года до 400 года) медные деньги по отношению к золоту обесценились в 45 раз. Как следствие – рост цен. А налоги надо было платить золотом.

5. Коррупция чиновников. Поздняя империя стала полностью бюрократическим государством, чего никогда не было в том, давнем, подлинном Риме.

6. Богачи строили дома-крепости, жили в окружении преданных работников, слуг, рабов и вооруженной охраны. Многие свои накопления старались перевести в более защищенные земли Восточной империи. Собственность богачей возрастала во время катастроф. Богачи защищали только собственные интересы и собственное богатство.

7. Рост бандитизма. Дезертиры и разоренные беглые крестьяне объединялись в шайки, чтобы грабить всех, кто попадется.

8. Римское государство – прежде всего государство урбанистическое. В период расцвета империи города развивались, появлялись все новые и новые – на месте поселений, колоний, рядом с постоянными лагерями легионов. С III века из-за смут и гражданских войн происходит разорение и упадок городов. Наукой и философией больше никто не занимается. Всех интересует только астрология. Люди не отправятся даже в бани, пока не узнают «в каком созвездии находится ... Меркурий, или какую часть созвездия Рака занимает Луна»[2].

9. Отсутствие инициативных и ярких личностей-организаторов. Нежелание вообще людей заниматься делами своих общин и городов. Равнодушие к общим делам. Апатия.

10. Роскошный двор со сложными церемониями. Огромные расходы на его содержание.

И это далеко не все причины. Христианская религия не принесла Риму ни мира, ни единства, ни гражданского возрождения. В период длительного кризиса были потеряны культурные традиции, секреты ремесел и строительства. Экономика не развивалась, а, напротив, деградировала. В последние годы существования империи города не строили, но лишь ремонтировали свои постройки.Император Диоклетиан для того, чтобы проще было собирать налоги, велел прикрепить свободных сельских тружеников к земле. Носители прежде гордого звания «римского гражданина» превратились фактически в крепостных. Сражаться за право быть крепостным и платить непосильные налоги ни у кого не было охоты. Попытки организовать отряды самообороны против варваров терпели фиаско.

Рим еще пытался заключать союзы то с одним варварским племенем, то с другим. Бесполезно! Если ты сам не можешь защитить себя, то тебя не защитит никто. Вождь вандалов Гейзерих завладел африканскими владениями Рима и занял Карфаген. Весной каждого года его флот выходил из карфагенской гавани и отправлялся грабить берега Испании, Италии, Греции или Сицилии. Собираясь в очередной грабительский рейд, Гейзерих заявлял, что отправится к тому берегу, «жители которого провинились перед божеским правосудием». Вандалы в те годы были уже христианами (арианами). Можно быть христианином и заниматься грабежом и убийствами. Фактический правитель Западной империи Аэций при малолетнем Валентиане III опирался на армию, набранную из гуннов.

Предводитель гуннов Аттила, пограбив Восточную империю, накинулся на Западную, но был разбит Аэцием в 451 г. в грандиозной битве на Каталаунских полях. В этом сражении погиб король вестготов Теодорих I, бывший союзником Аэция. На самом деле это не сражение римлян с гуннами. Это сражение одних варваров с другими.

На следующий год Аттила вновь вторгся в Италию, но Аэций уже не смог дать ему должный отпор. После трехмесячной осады Аквилея, один из самых богатых и многолюдных городов Адриатического побережья, была полностью разрушена. Немногие жители, которым посчастливилось уцелеть, бежали на острова. Так вскоре появится средневековая Венеция.

В 453 году Аттила умер. Его сыновья начали драку между собой за власть, и вскоре племя гуннов утратило прежнюю мощь.

Состоялась помолвка сына Аэция с дочерью Валентиана. Но император вообразил, что его военачальник приобрел слишком большую власть и вот-вот свергнет императора. Что будет с империей – неважно, главное – сохранить власть. Валентиан лично прикончил Аэция. Левой рукой он отрубил себе правую руку. Его самого через полгода убили на Марсовом поле. А вскоре флот вандалов высадился в Остии и вандалы кинулись грабить беззащитный Рим.

Потом еще несколько лет главнокомандующий Рицимер возводил на трон одного своего ставленника за другим, а потом свергал по своему усмотрению. В 472 году – еще одна гражданская война – явление почти заурядное. Африка отпала, Испания – у вестготов, Британию без боя отдали саксам.

Наконец императором стал Ромул Август, (презрительно именуемый Августулом), сын военачальника Ореста. Германец Одоакр захватил Равенну, где теперь проживали правители Западной империи, и сверг мальчика-императора.

В 476 году был низложен последний император Западной Римской империи.

Его императорские знаки отличия были отосланы императору Восточной империи Зенону.

[1] Эдуард Гиббон.

[2] Аммиан Марцеллин.

Часть 5. Глава 7

Мог ли устоять Рим – вот в чем вопрос.

Замена республиканского правления системой принципата – причина падения Рима. Одна из многих или все же главная?

Итак, под ударами многочисленных варварских племен Западная империя пала. Причин ее падения так много, что невольно удивишься – да как же стоял Рим в течение стольких лет, почему не пал в три года, не разрушился в три дня? Почему?

А если предположить, что главная причина падения Рима (ко всем прочим, которые являются лишь неприятными дополнениями) – это смена менталитета, слом станового хребта республики. Сотни лет – не десятки – а именно сотни – Рим был республикой. Не говорите об общине и полисном типе государства. Вспомните лучше о психологии. О том, что народ Рима находится «во власти свободы», о том, что не из рук царя получали римляне милости, а консул получал из рук народа империй. При этом высшей ценностью является само государство – ему служат, его нельзя предать, против него нельзя восстать с оружием в руках – плебеи удаляются на Авентин, но не берутся за оружие. Государство: не я – Цезарь, но мы – граждане. Внутрь священного померия нельзя войти с оружием. Будущие магистраты обращаются к народу, просят голоса на выборах (средневековому человеку это кажется унизительным, выпрашивать что-то у народа, вместо того, чтобы угостить толпу плетьми), казнить римского гражданина без суда – тяжкое преступление. И вот все это – меняется очень быстро на сто восемьдесят градусов. Никто больше не спрашивает мнения Марка, Публия или Гая, кого он хочет видеть во главе государства, все решается без него. Никто его больше ни о чем не спрашивает: ни о вводимых законах, ни о начале войны. Напротив – в любой момент его могут казнить, сослать, отнять имущество.У Марка, Публия и Гая нет уже никакого желания служить этому новому отечеству, думать о стране, ее бедах и проблемах. От Марка, Публия, Гая уже ничто не зависит. И потому отныне надо заботиться лишь о своей маленькой семье – жене, родителях, детях, нехитром имуществе, на который зарится богатый сосед, и не думать, ни в коем случае не думать, что же происходит в Риме. И что будет дальше... Надо постараться не попасть в армию, не заводить слишком много детей – их не прокормить. А на досуге можно посмеяться, читая сатиры Ювенала или веселые диалоги Лукиана. У каждого теперь свои интересы: у крестьянина – одни, у солдата – другие, у торговца – третьи. Если жизнь не слишком тяжела, можно восславить принцепса, если беды сыплются, как из рога изобилия – шепотом поругать. Память о прежнем государстве не позволяет поднять руку на тирана – теперь государство слилось с личиной императора. Законопослушность у римлянина в крови. Так что порой легче перерезать собственное горло. Может быть, Марк, Публий и Гай жили неплохо, пока в казне еще хранилось дакийское золото, отнятое Траяном у царя Децебала. Но казна опустела, и правители стали использовать одно универсальное средство – кнут, неволя, кандалы.

Современные историки любят рассказывать, что у власти в республиканском Риме находились олигархи, и голос плебея на выборах мало что значит. Ну и в современном обществе человек без образования, денег и связей не может достичь высокого положения. Но не забываем, что талантливые «Новые люди» достигали вершин – такие как Цицерон или Гай Марий. Да и тот же Помпей Великий не принадлежат к избранному обществу, а Юлия Цезарь был обедневшим патрицием. Борьба в рамках закона – важный элемент жизни общества. Смена власти внятным путем лучше, чем произвол. С установлением принципата высокое положение нужно было выпрашивать из рук владыки, перед императором заискивать и его одного – бояться. Заслуги и воинская слава зачастую вели не к высокому положению в обществе, а на плаху (или в ванну с теплой водой, где удобно вскрывать вены).

Вся история принципата – это история гражданских войн. Август, выстраивая свою систему управления, не позаботился и главном: как передавать власть от одного принцепса к другому. Не подумал он и том, как уравновесить отношения принцепса и сената, чтобы правитель империи не видел в сенате врага. Сначала эпизоды кровавых вакханалий перемежались длительными периодами мира. Но, начиная с правления Коммода, то есть с конца II века, Рим фактически находился в состоянии перманентной гражданской войны. Ни одно государство не вынесет триста лет анархии.

Борьба за власть существует и будет существовать всегда. Только при республиканской системе эта борьба легализована и правила оговорены. Монархия тоже имеет свои правила: выигрывает всегда одна сторона, ибо ее права признаны священными и неприкосновенными. Разумеется, рано или поздно кто-то в этих правилах усомнится, но вряд ли это будет происходить каждый год. Но в Римской империи после прихода к власти Августа никаких правил не было установлено…

Эпитафия

«Промыслом Провидения, которое возвеличило Рим от самой его колыбели и обещало ему вечность...»

Аммиан Марцеллин. «Римская история»

«Рим был взят и разграблен варварами; его улицы заросли травой, на его форумах паслись коровы; храмы и дворцы превратились в развалины, но в мучительном грохоте средневековой военной возни, среди бестолковой раздробленности феодального мира глаза людей неизменно обращались к этому былому средоточию земного могущества. Даль веков скрыла темные и страшные стороны античного Рима: он казался символом государственной мощи, обеспечившей мир и благоденствие своим подданным; для людей, только накануне узнавших, что такое азбука, он был обителью, откуда лился свет просвещения и разума”.

М. Сергеенко.

Источники и библиография

Источники:

Аммиан Марцеллин. “Римская история”. “Алетейя” Санкт-Петербург. 2000 г.

Аппиан Александрийский. “Римская история” “Наука”. Москва. 1998 г.

Вергилий. “Собрание сочинений”. Биографический институт “Студиа Биографика”1994 г.

Виктор, Секст Аврелий. “Извлечения о жизни и нравах римских императоров”. В книге “Римские историки IV века”. РОССПЭН, Москва. 1997 г.

“Властелины Рима”. Биографии римских императоров от Адриана до Диоклетиана. “Наука”. Москва. 1992 г.

Геродиан. “История императорской власти после Марка”. РОССПЭН. Москва, 1996г.

Гораций, Квинт Флакк. “Оды. Эподы. Сатиры. Послания”. “Художественная литература”. Москва, 1970г.

Катон, Марк Порций. “Земледелие”. “Наука”. Москва. Репринтное воспроизведение текста издания 1950 г.

Кассий Дион Коккейан. «Римская история», СПб, 2011 г.

Ливий Тит. “История Рима от основания Города”. В 3-х томах. “Наука”. Москва. 1989-1991 г.г.

Лукан, Марк Анней. “Фарсалия”. “Наука”. Москва. 1993 г.

Марк Аврелий Антонин. “Размышления”. “Наука”. Санкт-Петербург. 1993 г.

Петроний Арбитр. “Сатирикон”. “Вся Москва”, 1990 г. Репринтное воспроизведение издания 1924 г.

Платон. “Критон”. В книге “Избранные диалоги”. “Художественная литература”. Москва. 1965г.

Плиний Старший. “Естествознание. Об искусстве”. “Ладомир”. Москва. 1994 г.

Плиний Младший. “Письма”. “Панегирик императору Траяну”. “Наука”. Москва, 1983г.

Плутарх. “Застольные беседы”. “Наука”. Ленинград, 1990г.

Плутарх. “Сравнительные жизнеописания”: в 2-х томах. “Наука”. Москва. 1994г.

Полибий. “Всеобщая история в сорока книгах”: в 3-х томах. “Наука”, “Ювента”. Санкт-Петербург. 1994 -1995 г.г.

Саллюстий, Гай Крисп. “ Сочинения”. “Ладомир”, “АСТ”. Москва 1999г.

Гай Светоний Транквилл “Жизнь двенадцати Цезарей”.“Художественная литература”, Москва. 1990 г.

Сенека, Луций Анней. “О гневе”. В книге “Философские трактаты”. “Алетейя” Санкт-Петербург. 2000 г.

Сенека, Луций Анней. “Нравственные письма к Луцилию”. “Наука”. Москва. 1977 г.

Сенека, Луций Анней. “О благодеяниях”, в книге “Римские стоики”. “Республика”, 1995г.

Тацит, Корнелий. “Сочинения в двух томах”. “Наука”, Санкт-Петербург, 1993г.

Теренций. “Комедии”. “Терра”. Москва. 2000г.

Цезарь, Гай Юлий. “Записки Юлия Цезаря и его продолжателей о Галльской войне, “о Гражданской войне, об Александрийской войне, об Африканской войне”. “Ладомир”, “АСТ”. 1999 г.

Цицерон, Марк Туллий. “О старости”, “О дружбе”, “Об обязанностях”. “Эксмо-пресс”. Москва, 1999г.

Цицерон, Марк Туллий. “Речи” в 2-х томах. “Наука” Москва 1993 г. Репринтное воспроизведение 1993 г.

Цицерон, Марк Туллий. “Письма” в 3-х томах. “Ладомир”. Москва. 1994 г.

Цицерон, Марк Туллий. “Философские трактаты” (“О природе богов”, “О дивинации”, “О судьбе”). “Наука”, Москва, 1997г.

Библиография[1]:

“Античные писатели”. Словарь. “Лань”, Санкт-Петербург, 1999г.

Баррет, Энтони. “Калигула”. “Терра”. Москва, 1999г.

Бирд Мэри. «SPQR. История Древнего Рима. «АИФ», Москва, 2022 г.

Буасье, Гастон. Собрание сочинений. Т 1,2. “Иванов и Лещинский”. Санкт-Петербург, 1993г.

Всемирная история. Т 2. “Государственное издательство политической литературы”. Москва, 1956г.

Гиббон, Эдуард. “Закат и падение Римской империи”. “Терра” Москва, 1997 г.

Гиро, Поль. “Быт и нравы древних римлян”. “Русич”. Смоленск, 2000г.

Голдсуорти, Адриан. «Падение Запада. Медленная смерть Римской империи». АСТ, 2014 г.

Грант, Майкл. “Двенадцать Цезарей”. “Терра”. Москва, 1998г.

Грант, Майкл. “Крушение Римской империи”. “Терра”. Москва, 1998г.

Грант, Майкл. “Римские императоры”. “Терра”. Москва, 1998г.

Гриффин, Мириам. “Нерон: конец династии”. “Терра”. Москва, 1999г.

Дождев Д.В. “Римское частное право”. “Норма”. Москва, 1999г.

Дуров В.С. “Художественная историография Древнего Рима”. “Издательство Санкт-Петербургского университета”. Санкт-Петербург, 1993г.

Дюрант, Вил. “Цезарь и Христос”. “Крон-пресс”. Москва, 1995г.

“Жреческие коллегии в Раннем Риме”. Коллектив авторов. “Наука” Москва, 2001г.

Зелинский Ф.Ф. “История античной культуры”. “Марс”. Санкт-Петербург, 1995г.

Зелинский Ф.Ф. “Соперники христианства”. “Школа-Пресс”. Москва, 1996г.

Крист, Карл. “ История времен римских императоров от Августа до Константина”. “Феникс”. Ростов-на-Дону, 1997 г.

Коннолли, Питер «Греция и Рим. Энциклопедия военной истории», ЭКСМО//Москва//2001 г.

Майлз, Ричард. «Карфаген должен быть разрушен». АСТ, Москва//2014 год.

Мессадье, Жеральд. “История дьявола”. “Терра” Москва, 1996г.

Моммзен, Теодор. “История Рима”. Т1-3, Т5. “Наука”, “Ювента”, Москва, 1995-1997г.г.

“Помпеи: сгинувший город”. (Энциклопедия “Исчезнувшие цивилизации”). “Терра”. Москва, 1997г.

Остерман, Лев. “Римская история в лицах”. “О.Г.И” Москва, 1997г.

Поплавский В.С. “Культура триумфа и триумфальные арки Древнего Рима”. “Наука”, “Слава”. Москва, 2000 г.

Разин. Е.А. “История военного искусства”. Т1. “Полигон”. Москва, 1994г.

“Рим: эхо имперской славы”. (Энциклопедия “Исчезнувшие цивилизации”) “Терра”. Москва, 1997г.

Сергеенко М.Е. “Жизнь в Древнем Риме”. “Летний сад”, журнал “Нева”. Санкт-Петербург, 2000г.

Федорова Е.В. “Императорский Рим в лицах”. “Феникс”. Ростов-на-Дону. “Инга”. Смоленск. 1998г.

Ферреро, Г. «Величие и падение Рима», в 2 т. «Наука», «Ювента», СПб, 1997 год.

Хафнер, Герман. “Выдающиеся портреты античности”. “Прогресс”. Москва, 1984г.

Шахермайр Ф. “Александр Македонский”. “Терра”. Москва, 1999г.

Шифман. И.Ш. “Цезарь Август”. “Наука”. Ленинград, 1990 г.

“Этруски: Италийское жизнелюбие”. (Энциклопедия “Исчезнувшие цивилизации”) “Терра”. Москва, 1998г.

[1] Список далеко неполный.