История, где все ее герои в конце умрут

Глава первая

Натянутая тетива, хладнокровно-спокойный взгляд, и только весёлое лицо напротив. В этом лице выделялось всё: пустые, белоснежные вампирские, но наполненные всем глаза, белую радужку которых окружало лишь сероватое кольцо, выделявшееся под лунным светом, и соответствующие глазам ресницы, частично отражающие свет луны. Искривленные в усмешке бледно-вишневые губы подчёркивали контур лица, а острый, но в то же время аккуратный нос, чуть задранный кверху, говорил о дерзком характере своего обладателя.

— Не будь наивна, глупый человек, — слетело с губ вампира. — если бы я хотел, ты уже давно была бы высушена до последней капли. Да и пахнет от тебя четвертой отрицательной. Не думай, что от лакомства в виде тебя я бы отказался, не будь я в том же положении, что и ты.

Вишневая ухмылка все стояла на устах, не суля ничего хорошего.

Я лишь хмыкнула, но не отвечала. Да и смысл? Вампиры – те еще подхалимы, заговорят, а после сожрут с потрохами.

Спустя несколько секунд обоюдного молчания между нами, выгнув бровь, вампир хохотнул замечая:

— Могла б что-ли, с церковным серебром взять наконечники на стрелы. Мне и другим эти железки – то же самое, что тупым ножом дерево резать. Но, отдам должное, ты даже ритм сердца держишь в норме! Не каждый охотник способен таким чудом похвастаться, да и молчаливость, ты наверняка из элиты, — потом сморгнув единожды, он вспомнил именно о наконечниках моих стрел, — или нет...

— Я не охотник, — ответила я, все так же следя за каждым движением визави.

— О как, — удивился вампир, — тогда, женщина, ты удивляешь меня еще хлеще. Кто же ты? Свет мой, ты даешь мне надежду на людей.— Уже искренне растягивая рот в ленивой улыбке, тараторил вампир.

Не получив ответа на этот вопрос, он как придурок начинал лыбиться еще шире, будто беря с меня предмет своего самого настоящего изумления, а в довесок и восхищения.

— Еще и не разговорить... Ты уверена, что не являешься подготовленным охотником, которому подменили стрелы? — Вскидывая брови выше продолжал лепетать тот. Потом чуть угомонившись, он протянул свою ладонь мне навстречу, а после заговорщически протянул, — можешь звать меня Энтони, — секундная пауза, — Энтони Мартсон. Буду бесконечно рад, если смогу узнать имя такой уверенной и сильной духом воительницы!

Руку, я отнюдь не желала протягивать в ответ, чего кстати говоря, и не сделала.

К тому же, рассуждая логически, это мой настоящий враг, и если бы я протянула руку навстречу, выглядело бы это как минимум странно. Но тем не менее, имя я назвала.

— Анна Клейторн. Не очень рада познакомиться, Энтони, — вытягивая из себя слова, процеживала я, практически, сквозь сжатые губы.

—Анна...— певуче повторил он, — Великолепное! Просто прекрасное имя!

Восхитительно подходящее тебе, твоим прекрасно синим, словно море на рассвете глазам, и твоей русой, как колосок пшеницы на ветру, шевелюре! О Боги! Неужели, вы даровали мне такое прекрасное существо, да и при том женщину?! Я буду поклоняться вам всю свою оставшуюся жизнь, только оставьте ее рядом!

Стоявший напротив меня Энтони, уже походил на сошедшего с ума вампира, а не на обыкновенного. Но, тем не менее, чувствовалось, что он не такой уж и простой, раз уж носит вид вампира-альбиноса.

Я продолжала стоять в стойке, держа натянутый лук, и направленную в кровососа стрелу. Да, наконечник из железа ничего бы страшного не сделал кровопийцу, но, как минимум, обескуражил бы его на долю секунды, и было бы время сбежать. Конечно, допускаю мысль, что мне эта доля секунды, мало чем помогла бы, но любой миг надо использовать с умом, не так ли?

— Почему ты сказал, что находишься в том же положении, что и я? — решила остановить молитву бессмертного, уже щуря глаза.

— Ох, — растянул вампир, — ну, подумаешь, тыкнул пальцем в небо, обычно прокатывает, а тут что, не правда? — несмотря на возможный промах в своем тыке, лыба так и оставалась на слегка голубом от света луны, лице.

Его безгранично беззаботный тон в голосе вынуждал хмурится и съёживаться, ведь несмотря на легкость в голосе, белые очи напротив источали тяжесть и серьезность, а может даже... рассерженность?

— Если ты тоже в бегах, то молодец, догадливый, — почему-то тут уже ухмыльнулась я, крепче сжимая меж пальцев стрелу.

— Тогда, я молодец! Может, по данному прекрасному поводу уже опустишь свои палки? Не очень приятно когда разговариваешь по душам, а на тебя направлена стрела. Не по-человечески как-то...— драматично обидевшись, проплакал Мартсон, смахивая имитированную каплю слезы.

— По-человечески... — усмехнулась я, быстро возвращая на лицо холод. — Какова гарантия, что, после того как я опущу оружие, ты не нападешь на меня?

— И не зря я тебя встретил все-таки, какая осторожная, мне нравится, — покрутив в воздухе пальцем, вырисовывая круги, подмечая во мне те качества, и даже опираясь спиной о близстоящее дерево, — Но мне не за чем трогать представительницу прекрасного пола. Не в моем стиле трогать девушек. По своим причинам. Но знай! То, что у тебя четвёртая отрицательная, совсем не значит, что если тебя кто-нибудь убьет, или ты сама помрешь, я буду против полакомиться таким деликатесом, как твои соки...

— Ну и странный ты, — случайно буркнула я, оставаясь в первоначальном напряжении. — и с чего я должна поверить?

— С чего хочешь, дорогая, можешь не верить, мне все равно. Только знай, стойка у тебя, если приглядеться, не особо выгодная — одна нога выше другой, локоть расположен не достаточно высоко, а пальцы... Если стрела резко соскочит — перышки тебе пальчики порежут, будет больно. Но если бы это было полбеды... Кровотечение привлечёт много таких как я, но не настроенных на мирную беседу, а желающих испить, так скажем, чего-то редкого как алмазы.

Я опешила, ведь кровопийца уже накручивал прядь своих волос, и глядя на меня сказал чистейшую правду, если посудить, я не обращала внимания на неудобство. А вероятность встретить таких же тварей, меня совершенно не привлекала.

Фыркнув, я опустила лук, а в ответ мне послышалось сдержанное хихиканье.

— Аннушка, что насчет того, чтобы мы прошли в деревню? Там есть прекрасный трактир, могу угостить хмельным, вижу, что расслабиться тебе не помешает. — Я тебя туда не пущу.

— О как, ну-ка, а что ты сделаешь для того, чтобы меня остановить? — недобрый блеск на секунду сверкнул в глазах визави.

Через секунду или две моего промедления, чужое дыхание было уже около моей шеи, а рука, заправила выбившуюся прядь моих волос за ухо. Я моргнула, и тут же занесла рядом с лицом Мартсона клинок, но уже серебренный.

— Все равно медленно, знаешь ли, — Вампир отодвинулся от меня в сторону.

— но умница, знаешь что делать в экстренных ситуациях. Позволь поинтересоваться, откуда ты эту байду достала?

— В церкви, — утвердила я, моргнув и сделав глубокий вдох.

— Я про то, — обвел он руками мой силуэт, — на своем теле где ты это носишь. — вздохнул Энтони, — И кстати, будь я настоящим подлецом, пока ты делала вдох, у меня была прекрасная возможность ударить тебя в солнечное сплетение, и ты могла бы забыть как дышать, зато у меня появилась бы прекрасная возможность испить крови.

— Скажи еще, что таким образом ты демонстрируешь мне, какой ты благородный вампир... — отмахивалась уже я, проговаривая слова, словно шипя, — а я могла всадить этот клинок тебе в морду, но не сделала этого, выводы?

— Ты тоже сейчас пытаешься строишь из себя благородную, но сказано верно, ты могла это сделать. Хотя, думаю кто-нибудь расстроился бы, ведь я самый добрый в мире вампир-альбинос, не едящий девушек, неужто я такой хороший? Сам с себя в шок прихожу — честно.

Мартсону не хватало тут только зеркала, дабы это чадо могло налюбоваться собой сполна.

— Я пошла. — Развернулась, и тут же на мой плечевой сустав легла на удивление теплая ладонь.

— И куда же?

— А когда вампира начало волновать куда уходит его потенциальная жертва? — саркастически кинула я, глядя на недоумка из-за плеча.

— Да, в общем-то, не начинало волновать, Аннушка, — промурлыкали мне в ответ, оставляя лапку на моем теле, — но судя по всему, у тебя проблемки нарисовались. И раз уж мне наконец-то удалось разговорить прелестную даму, я бы хотел услышать ее историю. — Мне ухмыльнулись, но не присуще рассказам про вампиренышей, а даже по-доброму.

— С чего ты взял что у меня проблемы?

— Ха-ха, все очень легко, до безобразия легко, дева великая. Начнем с самого основного, что обычная девушка могла забыть ночью в лесу, кишащем подобными мне? Да, и то что ты обычная, я о-о-очень преуменьшил.

Простолюдинки с четвёртой не каждый раз родиться могут, если их матери, конечно, не заводили роман с кем-то из королевских особей, а уж с четвертой отрицательной — это редкость даже для королевской семьи. Ну и к тому же, ты бы видела резкость движений. Я могу даже угадать возможную причину твоего, дорогая Аннушка, прибытия сюда.

—Ну?

— Тебя либо изгнали из двора их Величества, либо ты сбежала, влекомая узнать внешний мир.

— Ха, — поправив одежду выдохнула я, после развернувшись к Энтони, выпрямилась, — не угадал, подвела тебя твоя интуиция.

На то, что он услышал опровержение своим словам, вампир нахмурил брови, и сверкнул яркий огонёк в его глазах, могу даже заметить: при лунном свете, во мраке, белые глазки визави, все более казались пустыми, но очень глубокими, будто бескрайнее море, застланное пеной. Но после нескольких секунд, лицо напротив расслабилось. И тогда раздался голос альбиноса.

— Знаешь, а мне даже интересно...

Он прошелся вокруг меня, и от хруста веток под ногами, мне приходилось постоянно вздрагивать. Несмотря на уже менее напряженную обстановку, я сохраняла бдительность, и готовность отразить возможную атаку.

— У меня есть предложение: Ты мне расскажешь какой у тебя дальнейший путь, а я... — Вампиреныш задумался буквально на мгновение, — а я буду твоим сопровождающим. Спросишь зачем мне это? Я отвечу — я хочу узнать историю.

Ты первая, чью предысторию я не смог угадать.

— Не будь наивным глупый альбинос, — решила передразнить Энтони, — нагребешь проблем по горло, да и смысл тебе таскаться с искушением века? М?

— Именно для того, чтобы оплатой твоей, в конце жизни, я смог выпить твоей крови. А проблемы у меня начались с того, что я уродился тем, кем сейчас являюсь. А любая дама, желает иметь в рукаве козырь в виде защиты, разве нет? О таком даже ее Величество не мечтало. А я кумир для всех жителей деревни, на удивление, я редкость для рода... Как вы там люди нас называете?

... кровососов, не ем животинку. Я больше мертвым тельцем восхищаюсь. Но ты будешь второй, кого я собираюсь сопровождать, цени это, золотце нашего города.

Я молчала, не заметила даже как прикусила губу, и потупила в пол взгляд. Во мне кишели сомнения. Я только что встретила вампира-альбиноса едящего только мертвую кровь, его любят в деревнях, а вот я сама, ушедшая из дома дочь королевы, желающая убить своего жениха, способного натравить на нашу страну свои войска. Кисло, ой как кисло, аж челюсть сводит.

Я не побоялась посмотреть Мартсону в глаза, эта гадюка лишь ухмыльнувшись наблюдала за моей реакцией, ожидая, что я скажу.

Ну и ходячее же я несчастье, все резко свалилось на мою голову, если соглашусь, какова вероятность того, что меня не предадут и не убьют, желая высосать из меня всю кровь? А если откажусь, то какова вероятность, что в этом же чертовом лесу меня не встретит другой вампир, менее настроенный на светскую беседу, как Энтони?

Выбор, как можно догадаться, есть, но настолько сомнительный, что можно считать, что его нет вовсе. Я закрыла глаза, сделала глубокий вдох и выдох, собираясь с мыслями, и уже смеясь над собой что выбираю что-то такое. Никогда не думала, что со мной произойдёт такая «шутка».

— Говоришь, сопровождающим? — мне тут же активно закивали, подтверждая правдивость сказанного, — Хорошо, Энтони Мартсон, я приму твою помощь с уважением, но я не хочу в какой-то момент понять, что ошиблась, согласившись на эту авантюру. — Немного подумав, я выставила в сторону Энтони ладонь.

— Не бойся, Аннушка, я свои обещания сдерживаю, — вместо в ответ протянутой ладони, вампир почтительно наклонился, целуя мою ладонь, я хоть и сохранила спокойствие, так как в прошлом мою руку не раз целовали, почему то появлялся странный осадок, даже не знаю, приятный или нет.

Тем временем, меня бесцеремонно потащили ,чуть ли не силком, через гущу деревьев. Я, естественно, очень перепугалась, удивилась и испытала еще море различных чувств. Таким образом, волокли меня около полу часа, хотя, возможно, я неверно считала время. Когда все деревья оказались позади, я заметила деревню, не бедную кстати. Через неё меня тащили ещё некоторое время, и тогда я уже оказалась в трактире, о котором так яростно говорил мой новоиспечённый сопровождающий.

Я долго наблюдала, как этот клыкастый, рюмку за рюмкой вливал в себя в один дух, веселея с каждой минутой. И пока я лениво поглядывала на, как я полагаю, хорошего любителя выпить, к нему со спины подлетела девушка.

— Опять ты! — гневно прогнусавила та, — Я тебе сколько раз повторяла, чтобы ты, кровососина, среди людей не появлялся!?

— Ох! Какие люди, Амелия! Чего ж ты так на меня гневаешься, посмотри, я такой ведь хороший! — В довесок альбинос посмотрел на нашего бармена, тот лишь сделал непричастный вид. Заметив это, Мартсон теперь просверливал взглядом меня. Я медленно повернулась, оглядывая ту самую Амелию.

Это была бестия с огненно-рыжими волосами. Такой оттенок волос я не видала даже за свою жизнь. Сама её стрижка была для местных дам короткой, волосы её еле достигали плеч. На ней также колыхалось черное, изящное платье, рукава были вьющимися у кистей, и, как я сумела разглядеть, на шнуровке.

Тонкую талию Амелии сдавливал аналогичный платью корсет. По-моему, вещица великолепно смотрелась с шевелюрой Амелии, а платье в длине было чуть ниже колен, на ногах были сапоги, они, кстати, были на высоченном каблуке, вестимо из-за невысокого роста их хозяйки.

Её глазки имели совершенно сказочный цвет, они переливались сапфиром, и из-за полуопущенных век пушистые черные ресницы закрывали вид на зеркала души. Тем не менее, гнев дамы был заметен в них, даже сквозь ресницы. У нее, как я тоже заметила, были черные и густые брови, ярко выделяющиеся веснушки, и пухлые, сильно налитые кровью губы. От ярости, в которой, как я полагаю, находилась Амелия, резко вздымалась её грудь, а все лицо, которое я описала ранее, было сморщено в гримасе гнева.

Я решила вступить в их начинающуюся дискуссию, так как возможно побитый девушкой вампир в компаньоны мне не сдался.

— Здравствуйте Амелия, — протянула я, — Извиняюсь, что прерываю вашу дискуссию, но я тут не последний человек. Энтони вызвался меня сопровождать, и судя по всему, решил этот повод отметить... — я в какой-то мере даже стыдливо потупила взгляд. — Буду рада, если Вы мне расскажете, почему Вы недовольны присутствию Мартсона здесь. И, забыла представится, Анна Клейторн.

Честно, такого взгляда на мне прежде не было. Долго ответ мне, конечно, ожидать не пришлось, но перед ним, ладонь Амелии отпечаталась на моей щеке.

— Очередную потаскуху себе отыскал, бестолочь! Может, скажешь дуре, что ты вампир? А то неприятно будет ей, я думаю, что после волшебной ночки, окажется, что ты ее случайно в порыве страсти укусил, и заразил вампиризмом против воли!— После, бестия переключилась на меня, и тут же поразилась моему спокойствию после ее слов. — А? Что такое? Он сказал уже что-ли? Ну ты конечно и извращенка! Где ты такую то отыска...

Я прервала ее слова, схватив за воротник платья, она кстати неожиданно оказалась проворливой, но не сильнее меня.

— Успокойтесь, Амелия. — сказала я, переведя недоуменный взор на сопровождающего, он же, как ни в чем не бывало, выпил рюмку спиртного, вздохнул, и спрыгнув со стула, подошел к моей новой знакомой.

— Слушай, ну ты ее хоть не обижай, она так-то отважилась даже обычные стрелы на меня поднять. — хохоча вспомнил Мартсон.

— Чего? Ты защищаешь девчушку?! Снег поди сейчас с небес будет падать. А ну-ка, докладывай кто она такая, или я тебе твой нос оторву, — уже явно расслабившись протараторила Амелия.

— Ха-ха подруга, не отрывай ты мне нос, бо-бо будет...

— Ты даже не представляешь как мне все равно что у тебя там бо-бо будет!

Кто она такая?

— Вообще-то, Анна и сама может про себя рассказать, мне вот, она еле что-то сказала, но то что она недоверчивая — я понял моментально! — начало недовольствовать уже вероятно пьяное горюшко, расстроила несчастного, недоверием.

— А что, мне надо было кидаться в объятья к вампиру?

— Вообще-то да!

Я скептично зыркнула из-под полуопущенных век прямо в коварные глазки напротив. Ну и везёт мне! Спасибо, боженька, я всегда мечтала быть в таком положении как сейчас. Собрав в себе дух, я перевела взор на Амелию, кстати, только сейчас я разглядела что под ее левым глазом красовалась родинка, она была таким миленьким дополнением, что я даже чуть улыбнулась, после, тяжко вздохнув, я решила завести диалог со вспыльчивой знакомой.

— Как я уже представилась, меня зовут Анна. Почему мне довелось встретить Мартсона именно в лесу, сказать не могу, но причины были вескими, он же вызвался быть моим компаньоном, после чего поволок меня сюда. Что ж, сам себе на уме... — рассказ даже на мое удивление вышел кратким, а такое мне нравится.

— М-м... ясно, нудятина очередная. Ловить нечего, — явно расстроившись лаконично сказала Амелия. — А как же любовные интриги? Кровавые? Боже, чего ж вы такие скучные...

— Если бы знала мои обстоятельства — не говорила бы так, — совершенно случайно буркнула я вслух, после этого я молитвенно надеялась, что меня не услышали, и судя по дальнейшим словам, мои молитвы были услышаны.

— Эй, бестолочь белобрысая, куда свою подругу отведешь? Сам ведь ни гроша за спиной не имеешь, тем более дома, не думаю что дама будет вне себя от счастья если узнает что вдруг ей придется отказаться от ванны, кровати, и какого-либо личного пространства.

— Я... — по важному начал Мартсон свою речь, — отведу даму, к Лизе.

— А она хоть будет рада гостям?

— Она уже знает о гостье, и рада ее принять — вальяжно разложившись на стуле, и, из-за этого чуть не упав, закончил Энтони, пытаясь сесть так, чтобы было удобно.

— Мгм, ну-ну. Слушай, Анна, я этого придурка уже год знаю, хоть и охотник на вампиров. Этот, — она оценивающе посмотрела на пьяную «лужицу» на стуле, — нормальный, не гоняется за кровью, тем более женской, да и в принципе не видела, чтобы он кого-то трогал, так что, не переживай за свою шейку. А Елизавета, о которой он упомянул, будет только на твоей стороне, поэтому, тебе повезло с компаньоном, хоть и не в этот вечер.

— Ой, девчульки, а что насчёт танцев? — Энтони встрял в слова Амелии, вставая между нами. За что это горюшко и поплатилось. Отточенным движением, Амелия отправила моего новоиспечённого знакомого в нокаут через плечо, судя по реакции посетителей, точнее по ее отсутствию, таким противовампирским фокусам тут не удивлены.

Пока я мигала глазами, перед ними пощёлкали пальцами, привлекая мое внимание.

— Я Амелия Эннес, охотник на вампиров, если вдруг эта бестолочь что-то учудит, я частый гость тут, так что знай где меня искать, уж ему кости размять буду только рада, — засим Эннес женственно поправив шевелюру, поспешила ретироваться, а там уже и Мартсон оживился — Ну а танцы-то будут?..

— Нет, — я села на корточки рядом с ним, пока из горизонтального положения, Энтони перешёл в сидячее, — Где Елизавета живет?

— В лесу, где еще ей жить? — недоуменно спросил этот пьяный писец. — Ладно, почапали уже, спать хочу, а благодаря тебе, ангел мой, у меня есть крыша над головой!

Несмотря на мерзотно-пьяное состояние, Энтони очень убедительно казался трезвым как стекло, и шел даже прямо, не покачиваясь. Идти, как оказалось, пришлось недолго. Мы пришли к какому-то поместью, откуда вышла леди в черном смокинге и черными, как смоль волосами. Могу заметить, что даже в смокинге ее фигура казалась точёной: длинные и худые ноги, маленькие и аристократичные руки с длинными и ухоженными пальцами. Лицо её имело мертвую бледность, а так же азиатская внешность давала девушке прищур, создававший умиротворяющее выражение лица. Про себя я отметила, что у девушки была очень тонкая талия.

— Ну здравствуй, пьянь бездомная. — это было первое, что я услышала из уст леди, — опять думаешь, если ты привел сюда, — девушка меня бегло оглядела, — очень даже симпатичную мисс, то и тебе выпадет кровля над твоей белой головой?

— Всегда прокатывало, — сказал Энтони, похлопав по плечу девушку, заходя на территорию поместья, — И сейчас прокатит.

— Ц, я ему еще всё выскажу, а Вы, как я поняла Энн?

— Анна. Извините что перебиваю.

— Ничего, Анна, вы в моем доме желанная гостья, так что можете расположиться в одной из комнат. И еще, можем ли мы перейти на «ты»?

— Конечно, и, благодарю, — мне в ответ улыбнулись. Это была красивая и белоснежная улыбка, которую украсили длинные клыки. После, пропустив меня, мы с девушкой, как я поняла, это была та самая Елизавета, прошли внутрь дома.

Признаюсь честно, внутри я ожидала невиданную роскошь, но на деле это было уютное и тихое место, мягкая мебель и спокойные тона интерьера. В общем, такое я обожала. В зале уже рассиживал Мартсон, и уже что-то активно ел.

— Вот же говнюк! — кинулась ранее спокойная Елизавета к белобрысому знакомому, — Даже на секунду, тебя, хомячину, оставить в одной комнате с едой нельзя! А ну-ка! — приказным тоном сказала леди, взяв, как за шкирку моего компаньона, поволокла вероятно к кухне, откуда я услышала, как Елизавета заставила Энтони готовить заново беспощадно съеденный им ужин.

Пока дуэт разбирался со всеми проблемами на кухне, по интуиции, я обнаружила одну из гостевых комнат, так что, в целом, мягкая кровать мне на сегодня обеспечена, чему я уже вполне себе рада. Так же поспешу отметить, что комната была выполнена в готическом стиле, вся атмосфера комнаты была давящей, но для меня как-то смутно приятной. Я прошла вглубь, осмотрелась, убедилась, что следов пребывания кого-то еще тут нет, и вышла обратно, вернувшись в зал, куда возвращались вампиры.

— Слушай, я же извинился, раза три — начал было стыдливо свою печальную серенаду Мартсон. Причем даже замечу: лицо его выражало полное беспокойство, кажется даже правдивую вину в выразительном светлом лице. И тут же на его слова начала отвечать Елизавета.

— Закрой рот и слушай, — отрезала она — Ты приходишь сюда и сжираешь мою же еду, ну вот и готовь заново на всех трех! — и в правду, девушка аккуратно несла к массивному столу поднос на котором было три блюда, чайник, и три чашки, в чайнике вероятно был чай. — Ох, Анна, слушай, а не расскажешь как тебе довелось это чудо-юдо встретить? Ибо я считаю, что это признак чистейшего невезения, он заставил небось, верно?

Я слегка опешила от такого рода предположения, но судя по всему, девушка шутливо подметила один из нюансов в моем спутнике, так что чуть ухмыльнувшись, я начала рассказывать. Конечно же, пересказывать встречу тут я не стану, ибо рассказала о ней я не столь давно, посему мы пожалуй, пропустим этот момент рассказа. А вот под конец, вестимо нехило так озадачив вампиршу, я ожидала ее вердикта.

— Слушай, я ведь верно сказала, встретить эту сороку дурная примета! Как в воду глядела, ох, вероятно вы у меня задержитесь надолго, что ж... Мартсон будет нам готовить каждый вечер ужин, в знак наказания за сегодняшний вечер. А ты, Анна, если тебе не будет чересчур трудно, — чувствую, что из-за такого великодушного гостеприимства, «трудно» выполнять что угодно мне вообще не должно быть, но хоть бы это не было постройкой нового дома, умоляю, — станешь украшением моего великолепного поместья, ну, и иногда помогать мне при надобности в уборке зала, в остальном я постараюсь тебя не слишком сильно отвлекать. Буду надеяться, что нам удастся найти общий язык.

— Елизавета тут же улыбнулась, осветив меня клыкастой улыбкой. В этот момент, к слову, про себя я сравнила её со змеей, уж слишком она походила на это великолепное животное.

Глава вторая

Несмотря на явно появившуюся бодрость, Мартсон заметно поутих, вероятнее всего, он думает над тем, с кем ему довелось связаться. Что ж, пожалуй, он, небось, чудо эдакое, горюет, можно сказать "один-один"?

Ну, пожалуй, я думаю, что стоит указать кем я являюсь, ибо это должно быть важно, но кому? Возможно только мне.

Не могу сказать, что трапезы в нашей семье проходили негативно, скорее пресно, и, самое главное, неинтересно.

Как мне доводилось слышать, семьи простолюдинов каждую трапезу проводят как праздник: каждый рассказывает свои истории, кому что снится, кому в голову какая гениальная мысль приходит, где лучше всего получать прибыль, прилагая меньше усилий. А кто просто узнаёт у членов семьи, как их самочувствие. В общем, в таких семьях цветет гармония.

А у меня... молчание? Серьезно, каждый прием пищи – это гробовая тишина, разбавляемая только звуком вилок и ложек с блюдами, да пережевыванием пищи. В обед, конечно, становилось чуть более оживлённо, кто-то мог что-то сказать,впрочем, как и случилось в день, когда я ушла из дома.

— Анна, — обратилась ко мне матушка, привлекая всеобщее внимание, помимо меня самой, — у нас с отцом для тебя новость. Ты готова слушать?

Я кратко кивнула, складывая приборы на салфетку, при этом начиная внимательно вникать в слова, ведь не каждый раз можно устроить диалог за столом, пока все едят.

— Хорошо, с завтрашнего дня будет идти подготовка к твоему венчанию, с сыном короля соседнего государства. — после слов моей матери в зале повисла тишина.

— С..., — я осеклась, — Марком?..

— Да, милая. С Марком. Надеюсь, ты не решишь устроить скандал?

Хоть матушка и попыталась как-то развеселить последними словами о скандале, мне хотелось упасть в обморок, провалиться сквозь землю, или раствориться на тысячу маленьких частичек. Я помню свои встречи с Марком.

Эти встречи были каждый раз сущим адом для моего ума. Он только и делал, что позволял себе унижать меня из-за своего высокого статуса. Это дьяволёнок в костюме человека, не иначе, в прочем, как и вся его семейка. Семья узурпаторов.

Возможно, так казалось, лишь моей испорченной душе. На данный момент это вовсе не имеет никакого значения. Несмотря на его хамоватость, этот чертёнок был не по годам умен, учитывая, что он на год младше меня, то есть на данный момент ему всего-то восемнадцать лет отроду.

Была однажды, между нами максимально по нашим способностям интеллектуальная беседа – о смысле бытия, если уточнять.

Это кажется один из тех единичных случаев, когда черт превращался в человека, и вел действительно разумный диалог, не пытаясь даже как-то испортить вечер, за что я, естественно, благодарна, ибо такое надо чтить.

Возвращаясь к моей персоне, не упущу возможности сказать подробнее о моей семье в целом. Я – единственная дочь действующих на данный момент короля и королевы.

Мой отец – полный благородия и строгости человек. Он-то и воспитал во мне тот самый «стержень» характера, научил вести дискуссии, и по итогам оценок моей учебы, даровал мне уроки стрельбы из лука, а после и сам лук со стрелами, после чего частенько брал меня на охоту на мелкую животину: кроликов и птицу.

Мать – огорченная жизнью дама, не имеющая понятия, как нужно проявлять заботу к собственному дитятку, выливала это в излишнюю загруженность в изучении языков и точных наук, а также попытках запретить мне ездить на охоту, бывали лишь редкие случаи, когда мои взгляды с ее совпадали, например, в выборе одежды. Но это мелочь.

Несмотря на явно разные взгляды на жизнь, они оба умели вести за собой людей и не только.

Кхм... немного узнав обо мне, и естественно о семье, можно ведь вернуться к основному повествованию? Интересно конечно, у кого я это спрашиваю? У самой себя? Вероятно.

— Аннушка! — услышала я от белобрысого вампира, — у меня совершенно прекрасная, по своей гениальности, идея. Давай я тебя кое-куда свожу, думаю это прояснит, как твои мамочка с папочкой справлялись со своими обязанностями.

Подобное предложение меня заинтриговало, и, естественно, напугало. Там может оказаться все что угодно, и пока я думала, опустив глаза в пол, Елизавета добавила:

— Видимо хочет показать долгожданное выступление фокусника. Что ж, я думаю это будет правильно. — совершенная меланхолия в голосе дамы, лишь продолжала меня вводить в полный ступор.

Я предполагаю, что там раскроют тайны трущоб, или чего-то эдакого. Все же я знаю, что человеческая жизнь ужасна, и не подобна жизни в искусстве, где каждый может сохранить собственное достоинство, в отличии от настоящих «я».

С волнением, я начинала так же думать, что, вдруг на самом деле, окажется, что наш мир похож на антиутопию? Могу даже с беспокойством заметить, я чувствовала растерянность, гнев и... отвращение? К кому или чему, я не имела понятия. Тяжко выдохнув, взглянула на вампиров, среди которых, я оказалась, пожалуй, чересчур неожиданно, особенно учитывая однообразие моей жизни до. И наконец сказала:

— Хорошо, когда надо будет идти? — я отлично понимала, что мне следует сразу же браться за дело, которое я создала, а не шастать на развлекушки.

Тут же, радостно прихлопнув в ладоши, сощурив глаза, и растягивая рот в лыбе, Мартсон, будто вообще не видя в своих словах ни капли чего-то странного, тут же мне ответил, завершая потом свои слова наклоном головы к левому плечу.

— Прямо сейчас!

— Как это, «прямо сейчас» ? Разве можно проводить что-то посреди ночи? Особенно когда основная публика – город, погруженный в сон?

— Какая же сейчас ночь, милочка? — тут же усмехнувшись, упрекнул альбинос, тыкая длинным пальцем на окно, — сейчас утро, а пока мы доберёмся до нужного места, уже будет день! Так что, нужно выдвигаться сейчас же!

Меня перекосило, ведь, каким-то образом я потеряла счет времени, и было ощущение, что попросту за один миг уже пережила все, что можно было . Я закрыла глаза, откидываясь на спинку стула на котором сидела все это время.

Потерла большим и указательным пальцами на переносице, и выпалила:

— Хорошо, будь по твоему.

Тут подключилась к беседе и Елизавета, подпирая подбородок кистью руки, другую складывая на столе.

— Анна, думаю тебе стоит переодеться, не знаю, подойдут ли тебе мои вещи, но посмотри что-то из гардероба, рекомендую что-нибудь удобное подобрать, на стиль в том месте не обращают внимание, там, может быть, придется пуститься в бег.

Могу осмелиться сказать, что не совсем помню как ноги донесли меня до новой спальни, но могу с уверенностью заявить, что у Елизаветы прекрасный вкус в одежде. Мне смог подойти фрак с очень длинным подолом, он мог даже слегка развиваться на ветру, под ним была белоснежная киперная рубашка, и обтягивающие темные брюки на высокой талии, в которые была заправлена рубашка. И, пожалуй, мой любимый аксессуар — шляпа, прикрывающая мое бледное лицо от солнечного света или лишних глаз. Люди в первую очередь запоминают одежду, а не лицо, а сменить шляпу — дело на пару минут и не более.

Как и сказал Мартсон, добираться до нужного места пришлось долговато, ближе к полудню мы втроем уже были на одной из площадей города, хотя на мое личное удивление, там не было стражи, которая уже могла бы меня давно разыскивать. Но стоило мне об этом задуматься, как альбинос поволок меня в глубь собирающейся толпы.

Когда прозвенели звонки, оповещающие о начале представления, я заметила явное смятение и волнение в слегка сероватых глазах. Стало мгновенно ясно – что-то идет не по заданному плану.

На сцене появилось двое: девушка и парень, судя по похожей внешности они были кровными родственниками, возможно брат и сестра. Не думаю, что именно сейчас это очень важно. Они, как смею заметить, слишком слащаво улыбались, особенно учитывая, что они явно высматривали в толпе кого-то определенного, и, увидя, что взгляд парня лукаво остановился конкретно на моем спутнике, мне самой стало не по себе, было противное ощущение страха. Но тут мои размышления были прерваны, как раз речью этой пары.

—Уважаемые дамы и господа! Прошу нас простить, но долгожданный фокусник не выступит, — девушка вытащила из холщовой на вид сумки, что-то круглое, после чего стало ясно, что это голова того самого фокусника. — Он, как вы можете заметить, больше не в состоянии радовать таких как вы. — Девушка явно получила удовольствие от страха, сковавшего большую часть драгоценных зрителей. Это было хорошо заметно по маниакальной улыбке.

Повисла небольшая пауза, и, немного замахнувшись, девушка швырнула голову погибшего в толпу. Никто, конечно, не стал ловить презент со сцены, но, когда головушка легла недалеко от моих ног, прояснилось то, что тот, кто убил несчастного – явный садист, ибо лицо было изуродовано по максимуму: выколотые глаза, сорванные губы, и вырезанная улыбка в виде кровавого шрама. М-да, у убийцы был тяжелый денек, вот и выпустил пар на ком сумел.

— Этот фокусник оказался очень плохим. — театрально расстроилась дама, — Он убивал мирных жительниц, и пил их кровь, а все из-за стремления стать верховным вампиром... Какое же жалкое существо - вампир. Мы с братом ежедневно молимся вместе, во имя того, чтобы эти поганые кровососы вымерли, как и их история!

Тут речь девушки подхватил и второй участник совсем иного представления, которое, как я думаю, мало кто ожидал.

— Вы пришли сюда ради зрелища, ведь так? Вы его получите, не переживайте, причем прямо сейчас! — он провел свою спутницу на середину сцены, и продолжил там свою грубоголосую речь, — Мы — кровные брат и сестра, родившиеся под одной луной и одним богом, что сопровождает нас с самого рождения. Имя наше — это дьявол против вампирского рода. Чтобы наш Бог нам сильнее помог и оберегал, мы обязаны провести публичный ритуал.

Он достал нож, и вонзил его себе в правый глаз. Кровь активно окрашивала тонкие черты лица парня в буро-красный цвет. Его целый глаз, был смело направлен в сторону слишком спокойной, относительно ситуации сестры.

Вытерев часть крови ладонью девушка слизала кровь брата с неё. И любящим взором всматривалась в кровавое месиво, аккуратно вынула нож из глазницы родственника, и так же вновь заговорила, повернувшись в сторону ошарашенной публики.

— Я клянусь в верности своему брату и нашему общему богу. Во имя этого я лишу себя полностью зрения, ради завершения семейного ритуала! — так же не медля, она вонзила нож сначала в правый глаз, а затем и в левый, и ее лицо уже полностью покрывалось бурой пленкой.

Спешу заметить, несмотря на дикие увечья, они оба даже не пискнули от боли. Страшно представить, через что они прошли, чтобы добиться полного игнорирования боли.

— Народ, — начали они в унисон, — мы скрасили ваши серые будни, ощущением счастья. Ах... жжется в груди, от наполнения божьей силой, мы защитим весь людской род от вампиров, и в этом наша цель. Будьте благодарны за наши жертвы! Ибо вы будете помнить нас как своих богов! Мы знаем, что каждый хочет создать свой личный Рай, но что вы делаете ради этого? Правильно! Ничего! Вы полные жалости к себе, отбросы, готовые в любой момент предать друг друга из-за денег или своей испорченности... мы же – полная противоположность всем вам! Мы научим каждого из вас правильному определению, что такое помощь!

После своей яркой речи, оба нарушителя спокойствия сошли со сцены и прошли мимо всей толпы, окрашивая пройденные места кровью.

— М-да, ну и ужас, — сказала близстоящая Елизавета, — надо бы убираться от сюда по добру, не на такие фокусы мы рассчитывали, пошли Анна.— брюнетка повела меня вместе с Энтони из города обратно в поместье.

Стараясь на себя не обрушивать слишком много размышлений, я пыталась разглядывать природу вокруг, к тому же, мы шли молча. В особенности меня озадачивало молчание Энтони, хотя, думаю, этому была причина. Он так же мог заметить на себе взгляд, теперь одноглазого, парня на сцене, к чему был взор этого вампироненавистника? Ничего не понятно. Мне хотелось бы, еще разобраться, в чем конкретно была причина убийства фокусника. Он разъезжал по всему королевству, и если бы он действительно убивал, и высасывал кровь с мирных жителей, его наверняка должны были найти охотники на вампиров, которые подобными случаями и занимаются. Допускаю мысль, что эти двое убили фокусника, только по причине того, что он вампир, и своей неприязни к кровососам.

Когда мы вернулись, было практически темно, и уже попросту желая спать, я собиралась пройти в комнату, но меня остановил альбинос, и ,конечно, поняв мой вопросительный взгляд, парень пояснил…

— Думаю, будет неплохо, если я тебе кое-что покажу, и конечно же было бы славно, если мы поговорим о том, что будет важно в дальнейшем.

Громко вздохнув, и идя против огромного желания лечь, я дала свое согласие на беседу, ибо возможно это будет редкий случай.

Вампир вел меня через лес, по дороге, известной только ему, и вывел на обрыв, на котором было прекрасно видно закат, как и сейчас. Не могу описать в тех же самых красках увиденную картину, но постараюсь. Было ярко-оранжевое небо, разбавляемое розовым цветом курчавых, легких и частых облаков. Белеющее солнце было практически на линии горизонта, видимые леса, обретали контрастно-черный цвет, будто с них и начиналась ночь, и именно они сначала обнимали землю своими черными лапами.

— Красиво, да? — вдруг вывел из моих художественных мышлений, Энтони. — я тут часто бываю, хорошее местечко, спокойное.

Я не отвечала, ибо попросту разглядывала пейзаж. Но мне пришлось отвлечься, ибо альбинос прошел и сел на самый край обрыва, свесив ноги.

— Ну, и к чему это место? — Решила уточнить, чисто из вежливой любопытности. — Мы могли бы и завтра, после отдыха втроем обсудить.

— Ты думаешь, что нужно вместе все обсудить, хах. Ну-ну. Аннушка, сядь рядом, — похлопав рядом с собой позвал вампир, я выполнила просьбу и продолжила слушать, и думать, к чему приведёт этот разговор. — вообще, я удивлен нашей встрече, и тому, что произошло за этот, практически целый день. Но меня волнует, пока только то, почему ты совсем не боишься меня. Я же злой и коварный комар в виде человека, тоже самое и к Елизавете относится. Ты ведь из королевской семьи, и я не думаю, что тебя обучали встречам и разговорам с вампирами.

— Ах, вот оно что... — вздохнула я, — Не знаю, у меня попросту нет сил даже бояться, устала, вот и все. Хотя, кто знает, вдруг, в глубине своей души, я боюсь вас.

— Нет, не боишься, — перебил меня Энтони, — если бы и боялась нас хоть на йоту, ты бы ни за что не пошла за мной сейчас на этот обрыв, и даже не села бы на потенциально опасное место. Ну, или же у тебя просто нет инстинкта самосохранения.

— Все возможно, но разве сейчас это важно? Не думаю, да и вообще, меня волнуют сегодняшние выходцы на сцене. Как думаешь, правда ли, что они грохнули того фокусника из-за его нарушений святого закона?

— Начнем с того, что фокусник был обычным человеком. Думаешь, стал бы человек пить кровь другого, не являясь даже гибридом?

— О чем ты ?

— Я знал этого человека долгое время, лет двадцать, если не ошибаюсь. И при мне он не был вампиром, и обряд превращения, достаточно трудный, не каждый человек способен вынести попадание яда в свое тело, сохранив при этом жизнь и рассудок. У фокусника были проблемы со здоровьем, и стать вампиром, даже если бы и желал, он не сумел бы. Вот о чем я.

— Значит, эти двое убили невинного гражданина? Какой ужас. Но зачем?

— Произвести впечатление на публику. Они скорее всего охотники на вампиров, и могли знать некоторые нюансы нашего рода.

— Какие?

— Если вампиру отрубить голову, это будет как с ведьмами из жутких детских сказок — голова деформируется, и показывается, как умер человек в нем, если это был обращенный. И на сцене нам показали весьма правдоподобную шутку, изувечив лицо несчастному, создали ощущение, что все что произошло - правда. Они великолепные лжецы, и знают что самая правдоподобная ложь, это когда из правды исключили ключевые моменты. А ключевой момент состоит, Аннушка, в том, что голова вампира в последствии через малый срок растворяется на воздухе, в отличии от человеческой, конечно. И об том простые люди, естественно не знают, благодаря чему все поверили что убитый фокусник был ужасным и жалким существом.

— Но если среди публики оказались бы охотники на вампиров, которые знают об этом?

— Не оказались бы. В одной точке города не должно быть больше двух охотников, если допустить мысль, что этот горе-дуэт — охотники, то они отлично устроились, и знали все свои возможности. Благодаря шоку публики, они смогут изменить воспоминания о выступлении, и сделают вероятно историю, где фокусник был убит на сцене, перед этим выколов глаза соперникам. Но у них есть небольшая проблема, угадай, какая.

— Мы?

— Почти, конкретно я. Тот парнишка, как ты заметила, в упор на меня посмотрел. Понял, что я вампир. Соответственно они будут меня искать, а значит и тебя, и Елизавету. Мы их еще встретим, и очень скоро. Он возможно, мог ожидать, что я возражу во время выступления, но я не сделал этого по причине того, что эти неуравновешенные, запросто могли устроить мини-версию геноцида. Я предпочитаю более дипломатичный способ решения проблем.

— И что теперь надо будет делать?

— М-м-м... ждать, наверно. Не думаю, что они заставят себя долго ждать, они возможно, те еще твари, но вероятно пунктуальные.

— Звучит не очень обнадеживающе, а если надо будет драться или типо такого?

— Это будет в любом случае, если ты не хочешь сдаться, и быть убитой. Я и Елизавета справимся с ними, наверно.

— А я?

— Мгм... понятно. Скажи сразу, мне есть смысл говорить тебе, что ты должна будешь сидеть тихонько где-нибудь?

— Нет.

— Ожидаемо. Купим завтра освящённые стрелы и обычные. Тебе пригодится твой навык стрельбы, я не знаю, с какой тактикой они могут вступить в бой, но если кто-то из них лучник, твоя задача будет либо обезоружить, либо прикончить.

Могу с опаской заметить, это чудо-юдо, было слишком спокойным, чтобы заявлять мне, что возможно придется прибегнуть к кровавому пути. Ладно, а я что думала? Что все будет очень мило и дружелюбно, с минимумом проблем? Ага, конечно. Я скорее поверю маминым словам, что в блюде нет лука, чем в это.

— Э-эй! Анна, вернись из астрала, ты еще нужна Земле!

— Задумалась просто. В общем, мне нужно будет просто обезоружить одного из близнецов, и дело с концом?

— Ну типо того, хотя как я сказал, возможно и убить.

— Как же не хочется убивать... — еще не успев договорить, вампир развернул меня к себе, и достаточно сурово заглянув, буквально мне в душу белыми глазами, Энтони заговорил таким тоном, что мне вдруг стало в какой-то мере жутко.

— Послушай, за тобой уже есть кровавый след, и пути обратно нет. Сейчас, думать о чужих жизнях, которые могут тебя сгубить, очень тупо. Лучше подумай над тем, способна ли ты вынести ношу, которую ты на себя взвалила, остальное не так важно. Твои проблемы сможешь решить только ты, и никто другой. — Он еще долго не выпускал меня из своих тисков, глядя мне в глаза. Я не могла даже пошевелиться, даже не от страха, а от того, что я действительно задумалась над тем, что мне сказал вампир, которого я знаю от силы день.

Опустив медленно голову, и крепко зажмурив глаза, я почувствовала на щеке как раскаленная капля, словно кристалл, провела дорожку на коже, и стремительно упала о земь, разбившись, впиталась. А может и со мной так будет? Так же разобьюсь о свои мечты и желания, не оставив после себя ровным счетом ничего? Мозгу в этот момент как будто стало тесно в моей черепушке, а ощущение было сравнимо с раскаленным железом, на которое я вдруг, ни с того ни с сего решила прилечь.

— Скажи, чем мне нужно будет дорожить, кроме своей жизни?

— На этот вопрос, ты тоже должна будешь ответить самостоятельно.

— Хорошо, поняла. — я желала встать, и пойти к поместью Елизаветы. В душе было абсолютно пусто.

Только вот, меня не выпускали из тисков, и я попросту не могла совершить желаемое.

— Отпусти уже наконец, нам нужно идти к Елизавете. И к тому же уже совсем стемнело, смотреть не на что.

— А я?

— Что?

— Неужто ты думаешь, что я ничего не понимаю. — через чужие ладони можно было понять — тело вампира нагревалось, отчего только, мне было совершенно непонятно. — Посмотри на меня. — делать было, в любом исходе, нечего, и я подняла взгляд на вампира.

То, что случилось дальше, было не тем, чего я ждала. Горячие руки Энтони резко сжали мою талию — слишком настойчиво, слишком близко. Он склонился надо мной с таким напряжением, будто борется с невидимой болью, которую скрывает за холодным взглядом.

Его белые глаза встретились с моими — в них была тоска и нечто невыразимое, что я не могла понять, но чувствовала всем телом. Этот взгляд пронзал меня, словно тонкий нож, и вместе с ним пришло отчуждение.

Вдруг его вишнёвые губы резко накрыли мои. Дыхание сбилось, глаза раскрылись от шока и отвращения. Это был не поцелуй — это было вторжение, навязывание близости, которой я не желала. В груди разгорелась ярость — я не могла принять этого, не могла понять, почему он так настаивает, и почему мне кажется, что я — всего лишь тень чужой боли.

Тут, кое-как оттолкнув от себя альбиноса, я вскочила, но сразу же рухнула — внезапно накрыло головокружение, и в глазах потемнело. Внутри меня что-то хрустнуло, словно невидимая грань моей королевской натуры была сломана без моего разрешения. Достоинство — то, что я так бережно хранила — где-то упало далеко внизу, и я больше не могла его достать.

Несмотря на это, я с трудом отползла от края обрыва, завертела головой, пытаясь прогнать дурноту, и поднялась снова, уже не так резко. Теперь я смотрела сверху вниз на Энтони, который тихо посмеялся с моей реакции. Что он вообще себе позволяет? Но в тот же миг, заметив всю гамму моих чувств — злость, обиду и глубочайшую боль — в его глазах мелькнул страх. Чёрт побери, опять слёзы.

Резко втянув воздух и громко шмыгнув носом, я молча отвернулась и ушла обратно к поместью Елизаветы. Я больше не могла оставаться здесь, не могла позволить себе выглядеть слабой.

И что, мать его, это было? К чему вообще всё это? На такие уроки меня мама точно не готовила. Я ушла с обрыва, почти забыв, что вокруг ещё полно агрессивных вампиров. Да и чёрт с ними — плевать! Лучше пусть живьём загрызут, чем ещё раз увидеть этого белобрысого мерзавца.

И что я сделала? Пустила волю эмоциям и разрыдалась. Вот это да, шикарно! Лучше и не бывает…

Это был какой-то резкий ужас, нет, не скажу, что Энтони поцеловал меня как-то плохо, но с его стороны это было как минимум не к месту, и не с тем человеком. Как сказал один умный человек: "Мы сочиняем ужасы, чтобы помочь себе справиться с реальностью.".Фраза автора Стивена Кинга

Значит ли это, что сам Мартсон искал во мне кого-то, но кого? Придется, возможно, и в этом разобраться. Ох, не люблю же я любовные интриги, особенно если в них замешана уже непосредственно я.

Долго шествовать в полном одиночестве мне, конечно, не пришлось. Кровососина гадкая, догнал достаточно быстро, все же быстрый бег у него есть. М-да... я прям «очень хочу» с ним сейчас рядом идти. Не дай боженька он что-то сейчас скажет.

И, видимо, чувствуя мой уровень гнева, познавать его на себе Мартсон не осмелился, и шел чуть позади, молча.

У поместья, нас встретила Елизавета, видя мое обозленное лицо, причем гадать отчего оно таким стало, не требовалось. Я смиренно прошла к дому, а Энтони брюнетка остановила, и судя по очень громкому вскрику, она дала ему сильную затрещину. Хотя как я потом заметила, конкретно пощечину, настолько сильную, что аккуратная ладонь вампирши алой краской отпечаталась на левой щеке моего спутника. На его практически белой коже эта отметина очень резко бросалась в глаза. А после, схватив альбиноса, как строгая мать ребенка за ухо, повела его к дому, сказав:

— Вот же паскудник. Совсем совесть потерял.

Пройдя в зал, хило улыбнувшись Елизавете, я отправилась в спальню, хоть и была готова прямо стоя уснуть.

Последняя мысль перед отходом ко сну была достаточно глупой, будто я просто констатировала факт самой себе. Мой танец смерти начался.

Глава третья

Интересно, почему я заснула в постели, а сейчас стою посреди леса. И это не тот лес, в котором я встретила Энтони. Эти деревья как будто сгущают вокруг меня темноту, не дают осмотреть местность дальше вытянутой руки. Еще тут неимоверно холодно, несмотря на то, что на мне далеко не самая легкая одежда, холод уже покалывает косточки по всему телу. Хочу пройти в темноту, но понимаю, что этот холод заставил все мои части тела онеметь, я не могу двинуть даже пальцами.

Несмотря на мое явное одиночество в этом месте, было четкое ощущение, что на меня пристально смотрят, нет, не разглядывают как музейный экспонат, а просто смотрят. И я вероятно не ошиблась, там, где-то в дали сверкнуло два огонька, а после темнота стала развеиваться, и холод начал отступать.

— Вот ведь ирония, — услышала я голос, знакомый настолько, что неволей начала задумываться, после поняла, кому все же принадлежит он, — Не думала, что мы так скоро свидимся, Анна. — продолжал голос, — твои приключения только начались, а ты уже начинаешь сходить с ума, совсем скоро ты станешь как я, ха-ха.

— Что? — уверенно перебила я неизвестного.

— Я не чувствую вообще ни-че-го. Вскоре и ты будешь, — мне показалось, что голос стал как будто механической, как ненастоящей. — Вы, люди, обычно называете свои страдания худшим испытанием, но является ли это правдой? Нет! Запомни, Анна, — наконец обладатель голоса вышел. Это была я, но посмотрев в свои же синие глаза, поняла, что очи напротив, совсем как кукольные, пустые и неживые. Казалось, что моя копия и есть самая настоящая кукла. — Все что кажется настоящим - ложь. Очень наглая и жестокая. В скором времени ты поймёшь к чему это сказано, но вот полностью или только лишь наполовину — решать тебе. — Моя копия стояла и как-то легко улыбалась, но в ее улыбке не чувствовалось полнокровия и ощущения бытия. Что не могло не пугать.

Я желала сорваться с места и побежать. Куда? Неважно, главное подальше отсюда. И, наоборот, я желала попытаться подойти к своему двойнику, пощупать, узнать, какова на ощупь моя фальшивая оболочка. Но самое странное началось с того, что вдали начал слышаться церковный хор, а мой образ обмяк и в действительности повис на одних нитях, хотя синие глаза были направлены строго в мою сторону. Я посмотрела наверх — ничего. Такая же темнота. Вдруг свет луны стал слишком искусственным, и теперь ночной фонарь оказался прожектором, деревья становились зрителями, а мое тело начало дергаться в своем ритме, из-за ниток, завязанных на нем. И вскоре, я и моя копия танцевали вальс, все зрители в нашем импровизированном зале подавали бурные аплодисменты, которые позже перетекли в овации.

Вдруг, я закрываю и открываю глаза, и теперь вновь нахожусь в той комнате, которую мне выделила Елизавета. Солнце усердно пыталось пробиться через тяжелые плотные шторы.

Закрыв ладонями лицо, решительно усевшись на край кровати и бегло, как-то нервно, с ноткой животного страха, я оглядела комнату в которой находилась.

Мда-а, вот не хватало мне подобных снов, с этим я нервов никаких не наберусь.

— Аннушка! Пора вставать! — буквально снося дверь, влетел с громким криком белобрысый. — Ого... а ты уже встала я смотрю. Отлично, быстрее собирайся и спускайся, Лиза уже приготовила поесть, отвечаю крошкой хлеба, что готовит она изумительно!

Несмотря на его явное ожидание ответа от меня, Мартсон получил в свою сторону лишь напряжённое молчание, и он, видимо, почувствовав своим долгом выяснить что произошло, тут же начал расспрашивать, хотя не могу не отметить, что начал он спрашивать с неподдельным и искренним волнением, на которое тот был только способен.

— Это я как-то виноват? Из-за вчерашнего? Почему ты молчишь? — вампир уселся передо мной на корточки, заглядывая мне в глаза.

— Нет, ты тут вовсе не при чем. — ответила весьма вяло я. Посмотрев на Мартсона как будто бы сквозь, и не видя его совершенно. — Все в полном порядке, я сейчас спущусь.

— Я не хочу из тебя выбивать ответ силой, но что случилось?

— Да говорю же, все в порядке.

— Ага-ага, да, вижу-вижу, все в порядке у нее — и тут же Энтони набросился на меня, я, естественно, не ожидала этого, поэтому упала обратно в постель. И конечно, я совсем не ожидала, что меня начнут щекотать. Как, черт возьми, он нашел мои слабые места?..

На, видимо, слишком громкий смех, к нам зашла Елизавета. Честно говоря, такого скептичного лица я не видела ни у кого до этого. Неловко кашлянув, она нас уже двоих поторопила к завтраку. Но я даже не заметила, что Энтони только что пытался, хотя нет, он поднял мое настроение, несмотря на то, что ему это вовсе ни к чему.

Спустившись в обеденный зал, стол и впрямь был накрыт, причем, было четкое ощущение, что это одни из самых редких блюд мира. Я как-то ошарашено села за стол, слегка нервно поглядывая на наличие блюд. Это были и блины, политые нехилым количеством меда, мягкие, еще горячие вафли, оладьи, великолепно пахнущий чай, молоко, и множество других всяких ароматных и аппетитно выглядящих блюд. Даже несмотря на то, что я прямиком из королевской семьи, сейчас я сижу на гораздо более насыщенном завтраке нежели у себя дома.

— Анна, вы сегодня пойдете в город, заранее говорю, будь осторожна. Тебя уже должны искать, поэтому постарайся стать неузнаваемой для стражи, моя косметика тебе в помощь, — Начала Елизавета, — а ты, — она тыкнула вилкой в сторону мирно пережевывающего что-то Мартсона, — если допустишь какую-то ситуацию, которая будет угрожать жизни Анны, я тебя собственноручно задушу, — на лицо хозяйки дома будто опустилась тень, и тон был явно не шуточный, — В тот раз, ты допустил это. — Девушка выделила последнее слово —Если что-то подобное вновь произойдет с кем-то — я не только тебе, но и себе это не прощу. Усёк?

— Да понял я, могла бы и не упоминать тот раз, знаешь же, что это больная тема, не сыпь соль на рану, я сладкое люблю. — Возмутился Энтони, резко воткнувший в вафлю вилку. Потом, еще немного погодя, посмотрел исподлобья на вполне себе спокойную Елизавету. Далее, он достаточно невозмутимо обратился ко мне, — Аннушка, мы идем сегодня к Амелии! Нам надо будет узнать насчет той парочки, вдруг они и никакие не охотники вовсе, информация будет явно полезной, Амелия знает всех охотников, находящихся в королевстве, в том числе и новобранцев. А если они охотники, то несколько интересных фактов она знать будет, как пить дать.

— Как славно, достаточно умно, информация любого формата поможет нам в случае чего, ведь так? Если они охотники, то у них будет сто процентов специальное орудие, а если нет, то и опасности вампирам они не представляют, освященное оружие не так просто получить обычным людям. — я сделала небольшую паузу, а после вспомнила небольшую деталь, — а ведь вампиры боятся помимо освященного оружия еще и взрывоопасные вещества, и взрывы соответственно?

— А ты неплохо осведомлена. Нас огонь просто не убьет, а вот резкое повышение температуры с химическими веществами - запросто, поэтому я и не покупаю всяких подозрительных безделушек, которые могут оказаться опасными. — Мартсон как будто что-то вспомнив, слегка прикрикнул, и добавил, — Ведь не столь давно, те, кто покупает кукол в одном месте — через некоторое время погибали от взрывов в их жилищах. И это были исключительно вампиры, неважно - порядочные или нет, подыхали они все одинаково. Можем туда наведаться кстати, и устроить небольшой эксперимент, ведь если вспомнить, те близняшки ненавидят род вампиров по какой-то причине.

— Зачем нам так скоро узнавать о них? Ведь совершенно не факт, что эти двое будут охотиться на нас, — возразила тут же я.

— Ну Анна! Все э-л-е-м-е-н-т-а-р-н-о! — с ноткой злобы начал Мартсон, — причем до безобразия элементарно. Они могут так же и напасть на нас в абсолютно неожиданный момент, и чем больше мы будем знать перед этим, тем нам же лучше.

После слов белобрысого, я предпочла лаконично промолчать. Мда-а, теперь я конечно молодец. И вправду, все может начаться в любой момент, а я их спрашиваю зачем это все, да ты чертов гений, Анна! Мать с отцом гордились бы мной, несомненно. Не предполагала, что я человек живший в королевской семье, способна так резко затупить. Ладно, это все от усталости, и потери бдительности, надо просто успокоиться, вот и все, хех.

— Анна, ты слишком явно пытаешься успокоиться, все нормально. — прервала мои размышления Елизавета. — Ты устала, поэтому небольшой промах будет простителен, я была бы против, чтобы тебе пришлось после вчерашнего куда-то идти, но время действительно жмёт.

— Все нормально, не стоит переживать. И все же, думаю, мне следует как-то преобразиться. — решила перевести тему.

— Мгм, одежда так же в твоем распоряжении, чем сильнее сумеешь изменить себя, тем лучше. Сможешь за пару часов все сделать?

— Да, конечно.

— Хорошо, тогда поешь, и отправляйся изменяться. Будем тебя ожидать. — спокойно приподняв уголки губ, закончила Елизавета.

Пропускаю такие мелочи как безмолвный завтрак после того как я все рассказала. Прямо сейчас, стоя перед зеркалом во весь рост, я оглядываю все то, что я надела. Я буквально стала неузнаваема, что ж, я справилась со своей задачей, теперь надо бы показаться на глаза моих любезных знакомых.

— Уо-о... Анна, а ты умеешь изменяться, не подумал бы что ты такое на себя надеть сможешь! — изумленно говорил Мартсон, руками обводя весь мой силуэт.

— Я ожидала, что волосы ты сделаешь ещё короче, но так мне кажется еще лучше, у тебя хороший вкус Анна, — одобрила Елизавета, осматривая меня.

— Мне кажется, что чем быстрее мы выйдем, тем будет лучше, так ведь, Энтони? — слегка шипя перевела я тему, напряженно вздохнув.

— Конечно, пошли, сам уже хочу побыстрее все закончить.

Мы и впрямь вышли. Путь, по которому меня вели, был достаточно запутанным, хотя потом можно было узнать некоторые мирные улочки города. Я не успела еще нормально все осмотреть, как Мартсон остановился напротив одного из жилых домов, и почти сразу постучал в массивную деревянную дверь. Слишком долго ждать не пришлось. Дверь с громким скрипом стремительно отворилась, и я увидела незнакомую мне девушку. Эта девочка-подросток надменно посмотрела на моего спутника, а после мимолетно глянула на меня, будто я типичный прохожий, которого все равно забудешь, несмотря на все. Цыкнув, и закатив глаза, девочка скрестила руки на груди, а после все же подала свой голос.

— И чего тебе тут опять нужно? — возвышенно произнесла та, — Амелии тут нет, в дом не пущу, твою подружку тоже.

Почему меня все воспринимают как подружку вампира? У всех какое-то стереотипное мнение.

— А нам, быть может, и ты нужна, Дорина, — обратился Энтони, я может и не видела лица, но явно чувствовала, как он ухмыльнулся. — Нам о-о-очень хочется найти информацию об одной парочке, уж больно они интересные, познакомиться хотим, хе-хе.

— Я похожа на газету знакомств? — возмущенно выгнула бровь Дорина, — вам надо, вы и ищите сами информацию о людях.

— Они охотниками могут оказаться, — прервал ход мыслей девочки Мартсон. — У вас много связей, и что ты, что твой брат и сестра могут знать о них, но раз все так сложилось, в первую очередь спросим о них у тебя.

— Ц-ц — качнув головой произнесла девочка, после взмахнув рукой поправляя рыжие волосы, посмотрела исподлобья на вампира. — Ну? Валяй, только быстрее, мое время тратишь.

— Ты наверняка уже слышала, что вчера произошло на одной из главных площадей города?

— Вы хотите спросить знаю ли я ту парочку? — уверенно перебила Дорина, явно взбодрившись из-за своего же вопроса.

— Именно! — воскликнул Энтони, причем очень даже по-доброму.

— Ну, допустим, я их знаю, и вся наша семья знает, а что конкретно вас интересует-то в них, близняшки-психопаты, что с них еще взять?

— То, что они психопаты и психи, это и ежу понятно будет после вчерашнего, — вошла в диалог уже я, отводя взгляд, а потом дополнила, — кто они такие вообще? Охотники они или нет?

— А... они бывшие охотники, — брезгливо вспомнила Дорина, — они же отшибленные на всю голову, причем даже не ясно кто сильнее, помешанные на боге к тому же. Их сняли с должности за многочисленные нарушения, потому что от их рук могли умереть и обычные люди, в основном те, кто не против вампиров, или что-то такое. Мда-а, так они еще убивали просто тех вампиров, которые незаконного ничего не делали. Хорошо, что они съехали из этого района, аж дышать легче стало. — завершила свою речь девочка, почесывая затылок.

— То есть они и людей могли убить, — задумалась я, а после вспомнила как в свое время по дворцу шли слухи про пропажи и убийства людей, и подозреваемыми была пара охотников. И тут же меня осенило, — слушай, Дорина, а эту пару случайно не звали Жозеф и Жозефина?

— Именно так, крошка, — подтвердила девочка, — а ты откуда прознала? Они свои имена не особо распространяли.

— Да так, были когда-то слухи про них. — слегка опасливо ответила я, и, как обычно, вновь потупила взгляд в пол, пытаясь вспомнить все, что я могла знать из тех самых слухов. Хотя нормально это сделать мне не удалось, что-то прилетело в Мартсона, и послышался мужской спокойный тон.

— Опять ты, — заметил парень, причем сильно похожий и на Дорину и на Амелию, — стоит Гарсу только уйти куда-то, так кто-то да зайдет. — по сравнению с Амелией и Дориной, Гарс более радостно встретил Энтони, даже улыбаясь пожал ему руку, — здорово дружище.

Я тут же заметила, как Дорина что-то промычала, но это было страдальческое мычание. Потом девочка гневно посмотрела на своего, как я поняла, брата и заговорила.

— Встретились два придурка, — голос был на грани сарказма и гнева, а руки были все еще расположены на грудной клетке.

— Ну не стоит так критично относится к Энтони, — заметил Гарс, — все же надо помнить то добро, которое он нам делал. Он не так часто к нам обращается, чтобы он от тебя огребал, — после своих слов, парень обратил внимание на меня, и учтиво поклонившись головой, заговорил, — прошу прощения, могу узнать твое имя?

— Конечно,— успокоилась я, все-таки кто-то не решил у меня спрашивать, не являюсь ли подружкой Энтони, — Анна, — представилась я.

— Прекрасное имя, особенно для леди с редчайшей кровью, — неожиданно заговорил Гарс, — А у тебя есть вкус в друзьях, Энтони, — подметил парень, аристократичным движением поправляя рыжую шевелюру.

— Ой, ты только на нее не посматривай, — возмутился Мартсон, — она не мясной кролик, есть ее никто не будет.

— Я и не собирался, мне такое не дозволено есть, незаконно это, знаешь ли. — через эти слова я поняла окончательно, что Гарс - тоже вампир, только явно ниже по рангу чем Энтони. Утверждение, что парень вампир подкрепилось его улыбкой, в которой видны были острые, словно иглы клыки. — Смотри, как бы ты сам не сорвался, ты в разы опаснее меня, — с явной издёвкой подметил парень, украдкой глянув на меня.

— Пф-ф... у меня уговор с Аннушкой, надо мне еще его нарушать, — скептично ответил Мартсон. И после, простояв пару секунд в безмолвии, они оба засмеялись в унисон.

— Кхм, так что вы узнать-то хотели? — неожиданно перевел тему Гарс, — неужто о вчерашней парочке?

— А вы Эннесы, я смотрю больно догадливые, у вас в роду не было ведьм каких-нибудь? — Брякнул Энтони.

— Ха-ха, нет, вроде как не было. Во всяком случае, на данный момент эти двое собирают тоже на кого-то информацию, слышал, что у них на кого-то глаз запал, — хихикнул тот, выделяя слово глаз.

— Черт подери, у нас мало времени осталось, я ведь в знакомых у половины города, меня все видели и знают, великолепно!

— Твои проблемы, нечего было становится блудником, и никто о тебе не знал бы. — встряла в размышления Дорина, победно смотря на злобное лицо альбиноса. — И личико попроще, а то гляди, пукнешь от злости сейчас, — Завершила девочка, разворачиваясь на пятках уходя в глубь дома.

— Ах ты ж... — явно намереваясь высказаться нецензурно пробурчал Энтони.

— Ну-ну, Энтони, не будь так зол, Дорина хоть и грубо, но сказала правду, не на что злиться. Наверное, проще узнать у какой дамы ты не был в постели. — Успокаивал рыжий, состроив самое невозмутимое лицо, на которое, скорее всего, был только способен. — И сейчас тебе это отнюдь не на руку. Что у вас произошло с теми фанатиками? И каким образом тут причастна Анна?

— А, ну, наши дорогие верующие решили вероятно покончить жизнь Энтони, и я, скорее всего буду прибита за компанию, потому что свидетель, и все такое. А вот что он им сделал не ясно, но скорее всего, вампиром перед ними предстал.

— Ну, не удивительно, эти ребятки у нас такие, — То ли вновь пытался нас успокоить, то ли наоборот напугать, но тем не менее, Гарс и сам озадачился. — Что ж, могу еще сказать, что оружие у них почему-то не изъяли, так что рекомендую оглядываться иногда, полезно для здоровья будет. К сожалению, у нас с Дориной нет больше ничего, насчет Амелии, она появится ночью, так что не думаю, что вы сможете ее дождаться.

— Ха... ну во всяком случае мы раздобыли информации гораздо больше, чем предполагали, спасибо, Гарс, мы у вас в долгу, — поблагодарила я, учтиво сделав поклон головой.

— Ну что вы, это малая часть того, что могла сделать наша семья. — уже заходя в дом говорил Гарс, а потом как будто что-то вспомнив, добавил, заканчивая диалог окончательно, — И да, Анна, было бы очень славно, если бы вам удалось как-нибудь зайти к нам, уверен, сестра будет рада гостям, хоть сейчас и не хотела вас впускать.

Я конечно не ожидала подобного предложения, но сказала, что обязательно зайду, и наконец, на этом разойдясь, мы с Энтони пошли в «то самое» место, где, как он сказал, может оказаться подсказка. Вскоре, пройдя множество извилистых улиц, мы оказались на самом обычном рынке. Везде сновали люди, с набитыми едой сумками, у детей в руках были новенькие игрушки, в общем, ничего необычного. Пройдя несколько прилавков, с мясом, рыбой, овощами и фруктами, а также несколько ювелирных лавок, перед нами предстала скромная лавка, за которой сидела девушка, весьма симпатичного телосложения. Она приветливо улыбалась всем, и красная помада на губах ярко выделяла чистоту ее зубов, у нее были длинные и пушистые ресницы, сравнимые с крыльями бабочки. Она продавала кукол, причем, связанных в небольшие группки. Среди некоторых групп можно было даже распознать семьи, где обязательно были мать и отец с дочерями и сыновьями. Где-то были просто группки красивых кукол, у всех была практически белая кожа, и яркие глаза, среди одной из коллекций были и с красными, вампирскими очами.

— Здравствуйте, уважаемая, — обратился Мартсон, наклонившись, как бы рассматривая ассортимент, — по чём куколки? Такие красивые, — с практически неподдельным изумлением добавил он. — трудно, наверное из-за слухов продавать такую красоту, — почему-то после этих слов, улыбка девушки тут же исчезла, а взгляд стал проницательным, словно она хотела прочитать в словах моего спутника, к чему он упомянул слухи.

— Здравствуйте, — тихо, словно на грани слуха, отвечала девушка, — Вы правы, последнее время почти никто не покупает их, к моему великому разочарованию, мои куклы вовсе никак не опасны, — кажется она еле сдерживала слезы, — а куклы, они очень недорого стоят, всего пару серебряных, — лаконично закончила кукольница, вновь натянув улыбку, только более скромную нежели до этого.

— Как славно, — хлопнув в ладоши сказал Энтони, на него тут же начали странно поглядывать посетители рынка. — хм, куплю-ка я у вас эту коллекцию, — длинный палец ткнул в сторону тех кукол у которых были красные глаза, это была небольшая семья где была молодая пара и совсем маленький ребеночек.

— Прекрасный выбор! — радостно сказала девушка, — ваша спутница явно одобрит ваш выбор, мои лучшие куклы, — уже кропотливо упаковывая в красивую обертку, как конфету, продолжала продавщица.

После всех махинаций с оберткой, аккуратно передала через прилавок кукол, тут же взамен получая вместо две монеты три, удивленно посмотрев на Энтони, она как бы задала немой вопрос, на который вампир поспешил ответить.

— Простите, что сказал про слухи, все сказанное мной было лишь спонтанным вздором.

— Ну что Вы, — нахмурив брови, отвечала девушка, — не стоит же вам переплачивать за безделушки.

— Безделушка безделушкой, но в ее создание, уверен, была вложена душа, за это не грех дать лишнюю монету, рекомендую повысить цены, когда все уляжется.

Буквально на мгновение, лицо продавщицы скорчилось от злости, но тем не менее она успела выражение сменить на приветливое, украдкой кивнула, и уселась в кресло, доставая зеркальце и поправляя волосы.

Повернувшись ко мне, Мартсон подмигнул, а после пошел в обратную сторону, ведя и меня за собой. Практически безмолвно мы шли обратно, но сначала Энтони решил мне объяснить, что же это сейчас было.

— Мы сейчас возможно приобрели не самых обычных кукол, — начал белобрысый, — Когда мы придем, проведем небольшой эксперимент, в котором тебе надо будет одолжить капельку кровушки, — устало вздохнув, Энтони продолжал, — не переживай если что, пить эту каплю никто не будет.

— Ну уж спасибо, а для чего?

— Видишь ли, — начал вампир, хмыкнув, — будет тест на кое-какую реакцию, если все пройдет так как я предполагал, то одна из моих догадок будет доказана, а вторая наполовину.

— Опять загадки, — устало утвердила я, — а если нет?

— То... мы просто так профукали три серебряных и время, — слишком беззаботно ответил вампир. Будто это было в его плане изначально, и все при любом раскладе будет идти по его плану. Хотя не могу отрицать что так оно и есть.

— Ясно, просто доверюсь тому, что ты наверняка знаешь, что делать.

— Не-а, не знаю, — тут ж парировал альбинос, — все что я делаю - импровизация, и всё.

— Хорошо, значит я не буду доверять тому, что ты не знаешь, — исправилась тут же.

И я вновь оказалась на территории Елизаветы, она нас подробно расспросила про результаты нашей с Энтони «прогулки», и потом, выслушав обо всем, решила подытожить.

— Хорошо, сейчас совершим эксперимент, и сделаем окончательный вывод. Я так чувствую, предстоит нелегкий путь.

Елизавета решила, что будет лучше, если мою кровь возьмет она сама, мало ли, вдруг Энтони решит сорваться, опасное это дело.

— Вот так... — шепнула она, после капнула на фарфоровую кожу куклы, пристально смотря на то что будет происходить дальше.

Спустя некоторое время, кукла задымилась, и кожа стала плавиться, оголяя внутренности. И если бы не дым, который, как на зло решил образоваться и окружить нас, можно было бы точно сказать, что было внутри.

Отойдя на всякий случай подальше, Елизавета продолжила наблюдение. И меньше чем через пол минуты, послышался странный треск, а после последовал взрыв с громким хлопком, и остатки несчастной безделушки загораясь на воздухе отлетали в разные стороны, будто бы пули.

Но вот стоило победно мне оглянуться на Мартсона, я увидела, что с ним явно что-то не так. Было ощущение, что ему совершенно не хватало кислорода. Вероятно, почувствовав то, что я смотрю, альбинос, с сильной хрипотой, начал говорить.

— Анна... — он сделал сильную паузу — Лучше зайди в дом, иначе я не смогу сдержаться. — пока он пытался все это выговорить, можно было так же заметить, как у него темнели вены. А белоснежные глаза будто обретали окраску, наливаясь кровью. — Иди, мать твою!

Глава четвертая

Встану на одно колено, перед каменным тобой,

Не видя вины, опять улыбнусь.

Теперь не пустишься в лицемерный бой,

Страшным сном для тебя обернусь.

Я не помню как, но я влетела в дом Елизаветы со скоростью, на которую только была только способна. Руки предательски начали дрожать, из-за чего мне с трудом удалось распахнуть и закрыть дверь, ища в помещении своей комнаты убежище, только вот от кого или чего — вопрос для размышлений. На соображение у меня было мало времени, и для того чтобы спрятаться, я выбрала крайне шаткую конструкцию. Моя кровать имела что-то вроде потолка, он был достаточно твердым и крепким для того чтобы что-то выдержать, вот сейчас и проверим: выдержит ли поверхность меня?

Стоило мне кое-как вскарабкаться туда и принять положение, которое, по-моему мнению, было самым незаметным, как сильный удар, явно не человеческий, или учтивый стук Елизаветы (кто-то уж явно имел агрессивный настрой), скорее злостный, даже животный и дикий рык раздался за дверью, мне показалось, что я даже дыхание остановила от накатившего на меня ужаса и сильнейшего страха.

— Анна, — сказал это, как выяснилось, Энтони, именно ему и принадлежали те, несомненно, ужасные звуки. Раздражающе скребя по двери, он вежливо, переходя в звериную ярость продолжал свою почему-то чересчур ломаную речь. — Открой дверь, дорогая, обещаю, я сделаю абсолютно все, чтобы ты тоже получила от высасывания крови удовольствие. Открой мне сейчас же дверь! Иначе поймешь, каково перечить вампиру.

Получив на свои предупреждения напряженное молчание, альбинос как-то слишком истерически хихикнул, что ранее было ему вовсе не свойственно. Он подозрительно затих, но всего на пару секунд, на третью раздался мощный удар, снесший после себя дверь с петель. Из-за мрака в комнате и освещения в коридоре, по силуэту казался черным незнакомцем, маньяком, безжалостным убийцей.

— Теперь мы поговорим, надеюсь, не как вчера. — сказал тот, медленно шагнув в комнату, — согласен, поступил я не очень по отношению к тебе, Аннушка! — с театральной драматичностью произнес Мартсон, и по голосу было точно понятно — он улыбался во все тридцать два, — Я даже поведаю тебе причину моего столь бестактного поведения. Анна, ты мне напомнила совершенно прекрасную деву — ту, которая стала моим бесконечным кошмаром в мире грёз, но в тоже время мечтой моего бесчувственного вампирского сердца. — пытаясь понять к чему он клонит, я сумела выяснить, что тема действительно больная, даже голос стал тише, менее величественный. — По своей глупости и никчёмности я потерял эту деву. Она издала свой последний вздох прямо на моих руках, представляешь, душа моя? Но она закляла меня, что я должен для спокойствия ее души перестать убивать, перестать гнаться за властью как все, стать человеком в рамках понятия морали. И я держу свое обещание ей и по сей день! Но, казалось бы, причем тут вообще это, не так ли? Я и сам не знаю, просто... просто ты вынуждаешь меня делать ужасные вещи, да, мы знакомы меньше половины недели, но ты даже не представляешь, что я пережил за последнюю ночь. Это были бесконечные кошмары, и попробуй догадаться с кем? Правильно! Именно с тобой. Мой вчерашний поступок был чем-то вроде жеста того, что я хочу тебя уберечь, но так же была, естественно, и романтическая инициатива, но ты меня ведь боишься, и к слову, правильно делаешь. Мы практически незнакомцы, и более того, разных родов, да даже разные цели! Какая досада, правда? — будто бы и впрямь выжидая моего ответа, Мартсон допустил паузу в своей исповеди, но опять же была лишь оглушительная тишина, даже в каком-то смысле гнетущая, было странное ощущение что нужно было выйти к альбиносу и просто обнять его, но, как он правильно подметил: я его боялась, подсознательно или нет, точно сказать никак не могу.

Я предполагала, что его речь закончится досрочно, но не настолько быстро. Мой новый знакомый в лице Гарса стоял в дверном проёме, и по ощущениям, ситуация его ой как не устраивала, собственно говоря, в данной догадке я сумела убедиться лишь по тону, с которым начал разговаривать рыжий джентельмен.

— Энтони, я просто пошутил днем, не стоит воспринимать все в штыки, где она? — несмотря на доминирующую злобу, в тоне мелькало и беспокойство, и в какой-то мере умиротворение.

— Ох, друг мой, и ты теперь тут, — поприветствовал Эннеса Мартсон, уже почти привычным для вампира голосом. — Мне бы самому понять, Аннушка решила поиграть со мной в прятки, ставлю свои клыки, что в детстве она была лучшим игроком! Но знаешь еще что? — Энтони хотел продолжить, но вероятно не успел, ох, ну и звук был! Вероятно из-за накатившего гнева, Эннес решил вправить мозги альбиносу через силу. Что ж, Энтони не отвечал, и вовсе затих, а в последующие слова Гарса, его рука стала для вампира не только успокоительным, но и снотворным.

— Анна, прошу простить, что вламываюсь, но меня решила пригласить леди, которая владеет данным домом, ее ведь Елизавета Штицхен зовут? Точно, что ж, вероятно эксперимент сработал удачно, но не для тебя , и кто предложил его делать?

Я выдохнув, уже спрыгнула с «крыши», с виной посмотрела на гостя, поправила юбку, и с неловкостью в голосе ответила.

— Предложил Энтони, — я затихла на долю секунды, — но и я так же виновата в произошедшем.

— И чем же? — с искренним удивлением спросил рыжий, наклонив голову к плечу.

— Тем, что согласилась, я ведь знала, что могут быть отнюдь не самые приятные последствия, но пошла на это, надеясь на то самое «лучшее». Вот так всегда: принимаешь решения, не задумываясь, что будет потом, раз за разом, а когда понимаешь, что то, что вышло совсем тебя не радует — ты больше не имеешь право выбора. И к слову, теперь я твоя должница, ты же меня спас...

— Не стоит, я же не от верной гибели спас такую леди, а если и от гибели, разве будет достойно с моей стороны требовать потом какую-либо отдачу? Ну... единственное что, могу только попросить нормально познакомиться, а то днём это не очень хорошо вышло.

От подобной просьбы я малость опешила, что же это такое? Ладно, я предпочитаю разбираться по ходу дела, а не на месте прямиком, выводы делать рано, и думаю, беседа с более управляемым представителем кровососущих, может меня успокоить, дрожь все еще гуляла по телу, не давая уверенно даже стоять.

— А что будет с Энтони? — тут же решила поинтересоваться я, вдруг его побуждения уже будут наказуемы не только силой Эннеса.

— М... Ничего пожалуй, если, конечно, кое-кто не решит на него пожаловаться, — Гарс отвечал уже стоя ко мне спиной, но готова поклясться, он хитро улыбнулся. Но стоило мне задуматься об этом, как он подозвал меня жестом, приглашая пройти в зал.

Там, нервно перебирая пальцами, сидела Елизавета, если можно было, наверняка она не упустила бы возможность прожечь две дыры в полу. Услышав шаги, она резко, даже для вампира повернула голову в нашу сторону, и, судя по виду, начала выходить из напряженного состояния.

— Где? — единственное о чем она спросила, явно обращаясь к главному спасителю сегодняшнего вечера.

Лениво почесав затылок, и медленно обводя взглядом зал, с ноткой скуки Эннес пояснил.

— У Анны.

Дважды повторять не надо было, и девушка исказив лицо в гневе, пошла совсем не торопясь к моей комнате. Страшно представить, что же будет ожидать белобрысого. Уже начиная представлять красочные картинки пыток, с кровью, криками от боли и подобным, меня вывело из транса то, что меня за руку провели к креслам, и усадили.

А внимательные, в каком-то даже смысле требовательные фиолетовые глаза явно пытались понять степень того, как меня морально потрепала эта история.

— Мд-а, — словно кислоту выплюнул Гарс, усаживаясь напротив, закидывая ногу на ногу, и скрещивая руки. Он вздохнул, явно пытаясь собраться с мыслями.

Не видя в своем жесте ничего из ряда вон, я распустила волосы, давая им уже наконец ниспадать на спину, слегка растрепавшись. Но, похоже, что-то свое тут заметил Эннес. Он ехидно улыбнулся, и даже сумел расслабиться, после чего, естественно, уже достаточно привычным тоном, решил поинтересоваться.

— И всё же, я бы очень хотел знать, откуда ты взялась? Энтони решил быть твоим сопровождающим, а так же у тебя очень редкая кровь — вон как крышу сносит. Так откуда же ты?

— Если расскажу свою историю, поверишь ли?

— Я слышал множество разных историй, так что думаю, меня ничем не удивить.

— Раз так — я дочь семьи Клейторн, проще говоря — их наследница. — Не могу сказать точно: сумела ли я его все-таки удивить, но брови он вскинул выше.

— Да? А чего тогда принцесска среди кучки вампиров позабыла?

С этого момента я начала ему рассказывать всё в мельчайших подробностях, словно передо мной был самый близкий человек, которому не страшно выговориться. Было ощущение, что передо мной тот, кто действительно без тени сомнения поверит. Эннесу невозможно было солгать, именно так мне казалось. В свою очередь Гарс внимательно меня слушал, не перебивал, изредка задавал вопросы, краткие и точные, где-то одобрительно кивал, и когда мой рассказ дошел до момента его появления в доме Елизаветы, Гарс подытожил:

— Плохи у тебя дела, ой-ой-ой как плохи. Но, знаешь, мне даже интересно чем это всё окончится, даже не из-за азарта, который точно появился у Мартсона, который дай бог завтра встанет, а из-за необычности всей ситуации в целом. У меня только последний вопрос, готова ли ты станцевать вальс с мертвецом?

— Готова, и, возможно, я уже кружусь в этом танце.

— Хорошо, что ты это осознала моментально. И мое предчувствие всегда говорит правду — ты сумеешь свергнуть Марка, но цена будет высока, смекаешь?

— К сожалению, да, понимаю. Хотя не знаю, хотела бы я это понимать, или слепо надеяться, что все будет гладко. Но думаю раз предупредила сама себя - стану устойчивее к потерям.

— Верно, — согласился Гарс, чуть пододвинув кресло ко мне. — Мне кажется, что от помощи ты наверняка не откажешься, посему, наша семья будет рада помочь тебе.

— Но ведь, — стоило мне заикнутся с намёком на тот самый вальс с мертвецом, как меня тут же решительно перебили.

— Чш-ш, это уже другой вопрос, сейчас важно совсем иное. — я мигом пододвинулась, что же это такое «важное»? — Дело в том, что за весь день в городе не было военнослужащих, или тех кто мог тебя искать, все живут своей жизнью, без какого-либо подозрения.

Я оторопела, по привычке потупила глаза в пол, нервно начиная заламывать руки и закусывать нижнюю губу. Никто не заметил? Бред. По логике, сейчас весь замок должен быть перевернут с ног на голову, как и город. Но выяснилось что мир и покой у горожан как и в любые другие дни. Неужто что-то случилось с родителями? Не может быть такого, чтобы собственные родные решили забить на неожиданную пропажу единственной дочери, а может, они думают, что я совсем юна? Ну что-то вроде того, что я погуляю по лесу немного, да вернусь? Однако, это тоже бред, в лесах по ночам полно вампиров, учитывая редкость моей крови, мало кто стал бы придерживаться закона, соответственно, и тут промах. Даже если отец на охоте — чуть ли не первым узнал бы о моей пропаже. Хотя, быть может, слуги решили промолчать, и начали играть театр нескольких актеров, но и тут несостыковки, за ложь король головы на раз-два сносит. Слуги ныне боязливые, и не решились бы на такие отчаянные меры, их уже постигло бы наказание, что не сумели уследить за мной.

И что теперь остается? Опять гребанная неизвестность! Словно смотришь в темноту, зная, что там что-то или кто-то есть, но нельзя удостовериться без освещения в правдивости своих догадок. Я зарылась тонкими пальцами в волосы, стягивая их у корней, и сдвинула брови к переносице. Кажется, я совсем позабыла о присутствии здесь и Эннеса, что наверняка взволнованно на меня поглядывал от моей видимой внутренней дискуссии.

Невольно, может от усталости, или непонимания, что делать дальше, у меня пошли слёзы, болезненным рывком оказавшиеся пеленой на глазах, норовя вот-вот вырваться наружу, словно из металлической клетки.

Было ли мне стыдно? Несомненно, я всегда всей душой ненавидела показывать слабость при ком-то, а тут мало того что и слабость, так еще и полнейшая беспомощность. Раз. Первая капля стекла быстрым ручьём огибая половину лица и проделывая дорожку для следующей. Два. Вторая капля на соседней щеке притормозила на половине пути, практически моментально впитываясь в кожу и слегка стягивая ее. Три. И вот я всхлипнула, сгибаясь пополам на мягком кресле, закрывая лицо руками и всё-равно не сумев остановить вдруг обрушившийся водопад из раскаленных, как расплавленное железо, слез. Хотелось от навеянного отчаяния взвыть, как волк при луне из примитивных детских сказок, хотелось вырвать волосы от накатывающего постепенно на мой разум полнейшего животного страха, которого у меня не было даже при бешенстве моего белобрысого спутника. И только сейчас я на долю мгновения задумалась: «как он?»

И опять, бесцеремонно все мои мысли оборвал рыжий вампир. Собрав в своем жесте всю возможную заботу, несмотря на нашу, так скажем, невидимую пропасть, он накрыл меня первым попавшимся под руку пледом, посадил так, чтобы моя поза не начинала делать меня похожей на креветку, встал, сгибаясь наполовину, пытаясь заглянуть в глаза, а затем даже не успев услышать от меня возглас несогласия, поднял, как будто котенка, только не за шкирку, а поласковее что-ли? Сел на точно такой же как и кресла диван, усаживая меня за пару мгновений к себе на колени, и будто ребёнка начал убаюкивать, приговаривая что-то из слов поддержки. Опять же стыдно признавать, но я уснула в такой импровизированной колыбели, даже больше скажу: мне ничего страшного или странного не снилось – просто ничего.

Проснуться мне довелось в самом неловком для себя положении, конечно, я уже не была на коленях Гарса, а рядом, свесив ему голову на плечо. И неужто тот, кого я знаю от силы день, провел рядом со мной всю ночь, лишь бы мне было спокойно? Тут-то мне и стало по-настоящему стыдно, хотелось пойти и застрелиться, или хотя бы просто провалиться под пол. Но к моему великому сожалению, одного желания мало, а что-то делать мне чересчур не хотелось.

Я надрывисто вздохнула, прямо как дитё, которое только-только успокоилось после истерики, попыталась осознать какой сейчас час, и неожиданно поняла, что я проснулась примерно в пять часов утра.

Попытаюсь опять уснуть – уже не получится, да и какой толк? Ныне меня еще волновало куда делся мой непутёвый сопровождающий в лице Энтони, его-то не видно, не слышно, да и аура была, будто его в этом доме больше не было. Хотя я совсем не удивлюсь, если вдруг мне придется убедиться в этом, всё же дел он наворотил нехило так, и судя по предупреждениям Елизаветы, с большей вероятностью во имя моего блага она предпочтёт альбиноса держать от меня куда подальше. Однако, мне было бы жаль, если его вдруг не будет тут, нет, я не говорю, что я так прониклась к Мартсону, но возможно, он действительно тот, кто способен разрушить излишне деловую атмосферу в доме, вот и был плюс в его дурашливости.

Пересиливая слабость во всём теле, я аккуратно поднялась, дабы не разбудить Эннеса. В зале я так же заметила и чужие вещи, причем почему-то я подумала, что это Амелия и Дорина, хотя кто знает, какие гости вдруг причалили к Штицхен.

Словно воришка я прокралась к своей комнате, на удивление дверь уже была возвращена на свое законное место, но была открыта, там, словно подарок был перевязан Мартсон. Он сидел оперевшись о шкаф, опустив на грудь голову, еле слышно посапывая. И что ж, я была рада, что это чудо-юдо осталось тут, хоть и связанное. Как будто почувствовав моё присутствие, альбинос шмыгнул носом, тряхнул головой, а затем поднял ее, устремляя на меня взгляд, сначала рассеянный, потом уже виноватый и стыдливый, так же он заметно покрылся красцой, вероятнее всего из-за осознания, что подверг меня опасности перед этим обещая защищать от нее.

Он хотел уже что-то сказать, но так и промолчал. Я осторожно подошла к нему, села рядом, и решительно начала.

— Ты меня нехило так напугал, я думала уже помру как минимум от страха. — Энтони не отвечал, — но, знаешь, можешь мне верить или нет, я не виню тебя, все-таки тут была и я виновата, — непонимающе альбинос вскинул брови, а всё еще слегка сонный взор был направлен на меня с немым вопросом, — Я могла бы и догадаться, что тебе может снести крышу от моей крови, но пошла на тот эксперимент. В общем, прости меня, тебе еще досталось от Гарса, сильно он тебя пришиб?

— Сильно, но за дело, — отозвался Мартсон, — Я не помню что тебе вчера наговорил, я был будто вусмерть пьяный, можешь пересказать?

— Ты говорил про какую-то «прекрасную деву» умершую у тебя на руках, и что я тебе ее напомнила, — Энтони как-то странно дернулся, белоснежные пушистые ресницы захлопнулись. Было слышно, как вампир с силой сжал челюсть. Судя по всему, то, что он мне вчера наговорил, было предназначено только для его размышлений, и не более, добавлять что-то еще я не видела смысла, сейчас спутнику уже и так поплохело. Не выдерживая всего этого, я попросила — Только не кусай, ладно?

Не дождавшись какого-то ответа, прижала к себе альбиноса, укутывая в объятия, едва касаясь начала гладить по голове, и продолжила говорить, пытаясь не обращать внимания на излишнюю молчаливость.

— То, что было в прошлом — остается в прошлом, не нужно себя корить за что-то. Думаю, та девушка была бы недовольна, будь ты несчастлив, поэтому не стоить тебе загонять в голову всякие дурные мысли. Сейчас всем тяжело, и мне дурно становится, понимая что мне не под силу дать то, чего тебе так не хватает. Прости и ты меня, за то что я такая растяпа.

— Пафосная речь, да не к месту, — апатично отрезал Мартсон, — ты всяко пытаешься найти свою вину там, где ее нет. И этот случай – не исключение. Я видел как у тебя аж истерика была после всего случившегося, и масла в огонь не зная того подлил Гарс. И кстати, для тебя сейчас было бы неплохо пойти и еще немного поспать, выглядишь паршиво.

— Ты не лучше, — Колко подметила я, отвечая на непривычно спокойный, даже уставший взгляд вампира, — Кто тебя связал?

— Вероятно главная любительница бдсм, — попытался пошутить Энтони, но заметив, что я не могу понять его, пояснил, — Амелия, возможно ей Дорина помогла, я в отключке был, но их я видел.

— Тебе принести поесть чего-нибудь?

— А слюнявчик повесишь на грудь и покормишь с ложечки? — я смерила Мартсона раздраженным взглядом, а он все лыбился.

Удрученно вздохнула. Поправив локон волос, ответила.

— На детский стульчик посажу если надо, только детское питание, я сомневаюсь что сумею тут найти.

— Эх-х, вот же печаль, — выдохнул альбинос, бегло глянув в сторону окна. — Кажется сегодня будет прохладно, как славно, что никуда не надо будет, не люблю холод.

— Но сам как из куска льда высечен.

— Ты тоже.

— Хмпф...

Опираясь ладонями на колени, я поднялась, прошла к выходу из комнаты и бросила мимолётный взгляд на белую макушку о чём-то думающего Энтони. В этот раз вампир открылся с какой-то новой стороны, и это тоже озадачивало, однако, вопросы которые могли накапливаться, начинали спадать. Долго моему спутнику ждать не пришлось, я вернулась с подносом наспех приготовленного завтрака. Хоть альбинос и шутил, но кормить его взаправду пришлось самостоятельно. Пока не проснутся остальные, не думаю, что стоит развязывать вампира.

Глава пятая. Арка первая: дело об отрубленной голове

Когда-то очень давно, лет так, наверное, под сотню назад, я задавался вопросом, почему со мной часто случаются всякие неурядицы? В прочем, не только это могло меня взволновать или озадачить. Когда меня связали, мне стало невыносимо тяжко, и, более того, Анна вкратце пересказала, что я вытворял. Я невольно замечал, закрывая глаза, как мне мерещится Изабелла. О, Всевышний, избавь меня от мучений наконец, если ты все-таки существуешь.

Я знаком с Анной всего-то неделю, но, все равно, мы умудрились, по-моему, даже сблизиться. Рядом с ней я могу ощущать себя так, будто мы знакомы со дня моего восемнадцатилетия. А было оно, кстати, очень давно.

Сейчас я сижу на крыльце и ковыряю прутиком землю под ногами. Мои мысли уходят в глубину сознания, чтобы разобраться со всем происходящим. Я был обеспокоен тем, что от одной капли крови теряю рассудок, и в этот момент становлюсь способен подвергать окружающих серьёзной опасности. Сейчас я был ещё примером хорошего поведения, но что станет в следующий раз?

Я давно еще ощутил присутствие Дорины.

Она топталась с ноги на ногу, и все не могла ко мне подойти. Собственно, если не решится, будет только лучше, мне не шибко по нраву, если кто-то прерывает мой поток мыслей.

— Ну и странные у тебя занятия вдали ото всех, — Произнесла Эннес. Я слышал, как сильно бьется ее сердце. Она крайне надеялась на удачно сложившееся начало диалога. — Знаешь, у меня к тебе разговор. Достаточно серьезный.

Повернув голову в сторону, я уже предполагал, что за разговор меня ждет. Несмотря на нежелание, я коротко кивнул. Рыжая, выставив перед собой ноги, и подставив сзади себя руки, как опору, сидела и долго молчала. Я не торопил ее, да и не хотел особо. Мне только в радость лишняя минута тишины.

— Я помню, как ты рассказывал, что любишь исключительно правду, — Начала Дорина, — Но, правда, которой живешь ты – обманчива. Ты давал обещание Изабелле шестьсот лет назад, но не думаешь, что это обещание однажды погубит то, чем ты так дорожишь?

— Ты считаешь, мне есть чем еще дорожить? — Поинтересовался я, поняв, что поставил подругу в неловкое положение. Ей всегда не нравилось, что я становлюсь серьезным. Как она говорила, это выдает то, что я обязательно что-то задумал. Но в сей раз это не было правдой.

— Есть, — Решительно ответила Дорина, — Анна, к примеру. Ведь ты сам вызвался ей в помощники, если помнишь.

— Я вызвался, но не скажу, что дорожу ею. Она простой человек, если смотреть без статусов нашего времени. Любая другая могла бы тоже получить мое предложение, или я не так говорю?

— Нет, не так. — Эннес нервно перебирала в руках кусок рубашки которую носила, как я понял, она не успела должным образом отрепетировать свои фразы, и сейчас просто подбирала слова, — Тебе ведь она симпатична, не так ли? Тебе мало кто по-настоящему нравится. Я видела, как ты на нее смотришь, словно на запретный плод. Что, я думаю, этим и является. И то, что ты предложил ей тогда, явно неспроста было. Скажи, она тебе напоминает Изабеллу?

Между нами опять воцарилось молчание, прямо сейчас у меня появилось желание просто напиться в каком-нибудь провонявшем кабаке, и забыть весь этот день к чертям.

— Да, напоминает. — Согласился я, — Но, разве это как-то меняет суть моего отношения к ней? — Разговор начинал уже раздражать, Дорина была в курсе, что я ненавижу, когда мне лезут в душу. Вокруг далеко не все осчастливлены мной, чтобы кто-то смел лезть в мои переживания.

Я выдохнул и поднялся. Продолжать этот диалог было бы приравнено мазохизму. Хотел уже уйти, но меня усадили обратно на ступеньку.

— Меняет. Слушай, я понимаю, что ты тот еще мудак по жизни, хоть и чересчур заботливый, прошу заметить. И сейчас ты намереваешься творить несусветную ересь, но Клейторн может тебя сдержать, я точно знаю.

— Анна - простая девушка. Она меня привлекает только внешне. Продолжать разговор ни к чему, я лучше пойду.

Меня ненадолго задержали, Эннес смотрела на меня и прошептала «Просто поговори с ней». Я фыркнул. Вырвав из цепких пальцев Дорины рубаху, я стремительно скрылся в доме, оставив рыжую наедине саму с собой.

И по стечению невероятных обстоятельств, я наткнулся на Клейторн, она охнула при виде меня, затем смягчая ярко-голубой взгляд, заговорила.

— Добрый день, Энтони, руки не болят больше?

Руки у меня не болели даже сразу после развязывания веревок, регенерация подсобила. Тем не менее, решил немного соврать, под глумливый взгляд фиолетовых глаз Гарса.

— Да, не болят, спасибо, что беспокоишься обо мне Аннушка. Куда-то собираешься?

— Да нет, просто примеряю одежду, которую мне всучила Елизавета. Иногда она слишком сильно хочет меня превратить в готическую принцессу...

— У нас с ней так тоже было первое время. Не переживай, однажды она сама перестанет тебя как куклу переодевать по сто раз на дню.

— Ага... надеюсь... — опустив взгляд в пол, а затем стремительно его подняв, и заглянув в мои глаза, Анна долго стояла, нахмурив брови, а после поинтересовалась. — Что-то случилось? Ты какой-то нервный.

— Ну что могло со мной случиться? — растянув улыбку, решительно ответил я, — Прекрасно себя чувствую. А что, так сильно ко мне прониклась? — Я немедленно сократил между нами дистанцию, так, что мое лицо находилось в нескольких сантиметрах от лица Анны. Легко догадаться, что я хотел её смутить.

— Хм, сейчас обычное беспокойство воспринимается как симпатия? — Скептично заметила она. Я вздрогнул, и сам встревожился, даже как-то нервно отпрянул.

— Эм... Не знаю, все возможно. Я, пожалуй, пойду. Платье тебе кстати очень идет! — закусив губу до крови, я быстро оказался вне поле зрения Анны, и осознав это, с легкостью выдохнул. Хотел подколоть, а подкололи меня, что за наркомания выходит, совсем неясно.

Решив не испытывать лишний раз судьбу, я прошел за главные ворота, и оказался за территорией дома Лизы. Пошел вглубь леса. Идеально помня маршрут, я уверенно шагал, переступая через покрытые мхом выпирающие корни деревьев. Оказывался всё глубже, и даже кроны надо мной начинали сгущаться и напоминать новое, зеленое небо, без единой голубой вкрапинки. В лесу приятно пахло гниющими с прошлого года листьями, сыростью, мхом и свежестью. Рядом слышался ручей, появившийся на моей памяти лет тридцать назад. В нем всегда протекала идеально прозрачная и чистая вода, по-моему, я слышал байки о том, что это святой ручей, ниспосланный Богом, для очищения человеческих душ. Мне казалось, что стоит чему-то появиться в мире, так люди сразу припишут это Богу. И за это я терпеть не мог верующих.

Я остановился у самого массивного дерева в лесу, навсегда уснув в его корнях, лежала моя милая Изабелла. Дай мне волю, я отдал бы ей жизнь в обмен на свою. Сколько лет я провел в бессонных ночах, иногда стоя на коленях, но затем быстро поднимаясь, понимая, что мольбы исходят к Дьяволу. Сколько кошмаров мне снилось, где прокручивалась ее смерть. Сколько страхов и ненависти породило во мне время. Время меня не вылечило, оно меня искалечило, исказило, словно гримасу на маске шута.

Заставило нацепить овечью шкуру, измазанную в крови несчастного животного.

Неясно зачем, я начал копать, прямо руками. Мне было совершенно плевать на поступающую боль в пальцах, на то, что из-под ногтей начала литься кровь, смешиваясь с землей, на невероятный холод, несмотря на теплоту вне леса. Мною обуяла ярость, злость на самого себя. Как я посмел показать свою злость другим? Как я посмел оказаться для других монстром, жаждущим крови? Как я посмел снять с себя маску шутника?

Мои ладони коснулись чего-то твердого, я нашел гроб. Благодаря силе, я быстро его раскопал полностью. Я застыл. Меня отпустила злоба, но я все равно потянулся к деревянной, прогнившей крышке. Открыл, почувствовал зловоние, но не слишком сильное, время его убирало. На меня уставились пустые глазницы, вокруг которых, тончайшей пленкой оставалась гнилая кожа.

Улыбнувшись, чуть потеснив скелет, я улегся рядом. Мне стало сразу так спокойно, словно я наконец оказался в подходящем себе месте.

— Ох, Изабелла, я так скучаю... —

Прошептал я на грани слуха, — Я так хочу с тобой увидеться по-настоящему, — Я закрыл глаза, вдохнул прохладный воздух. — А знаешь, мне удалось найти девушку, напоминающую тебя. Она так же смотрит на меня, прямо как ты когда-то. Мне так хочется тебя с ней познакомить, вы бы подружились.

— Дорина была права, — прозвучал голос свыше, — странные у тебя занятия отдельно от других. Долго собираешься тут валяться? — надо мной появилась рыжая голова, и черт подери, слишком внимательные глаза Гарса.

Я не отвечал, все продолжал лежать рядом с Изабелой. Эннес нахмурил брови, и продолжил.

— Выглядите просто умопомрачительно, прямо-таки мертвая невеста и живой женишок. И все же, рекомендую выбраться от сюда своими силами.

Я выдохнул, Гарс, по невиданной причине сам меня нашел в таком месте уже второй раз.

— Как ты меня находишь?

— Фокусники своих секретов не раскрывают, Энтони. — ответил Гарс, нацепив на лицо слащавую улыбку. Мне она была показана в самом жутком виде. По нему видно, что он злится, если не в бешенстве находится, конечно. — Представляю, что тебе скажет Анна, узнай она о твоих похождениях сюда.

— Планируешь меня шантажировать? Выглядит очень похоже.

—Мне это не за чем делать, мой дорогой друг.

Изволив выползти из гроба, я встал у дерева, потрёпанный и грязный.

Оглядевшись, Гарс сел на близстоящий пень, пошарив у себя в карманах он протянул мне бумажку сложенную в квадратик.

— Тебе передать просили.

Усмехнувшись, я выцепил бумажку, развернул, и вздохнув, прочитал написанное:

«Шел один — по лесу скитался,

Нашел второго — с одиночеством расстался.

Двое в беду попали,

Третий им помог, и трое не пропали.

Трое театр посетили —

Один следом, чтоб не уходили.

У четверки кукла подорвалась,

У пятого терпения не осталось.

Впятером в бой ринулись,

И теперь шестеркой очутились.

Шестеро друзей страшно поругались

Незнакомцы помогли — восьмером остались.

Восьмерка как-то вдруг распалась —

У одного голова внезапно оторвалась.

У другого как назло,

Тоже голову снесло...

Шестой теперь на веки

Начал носить звание калеки.

Стоило чем-то себя занять,

Как успели пятого распять.

Четвертого не упустили —

Навсегда воздуха лишили.

Тройка после мирно зажила,

Но дом, как спичку, судьба сожгла.

Наблюдают трое дремлющий туман,

Видят вокруг себя один обман.

Проснулся теперь один дуэт,

Играют им птицы печальный менуэт.

Двое от бесконечных дум,

Начинают терять свой ум.

Кто-то расстался с жизнью — ноша тяжела,

И последняя жизнь на второго вечно зла.

И вот один теперь глядит на все устало,

Со скалы скинулся, и никого не стало.»

ДМ

Содержание письма меня перестало волновать после того, как я увидел аббревиатуру. Черт бы его побрал, эта тварина снова меня нашла. Сколько мне нужно скитаться по миру, чтобы наконец найти спокойное место?

Зажмурив глаза, я сполз к земле, мысленно уже проклинал все на свете. Последнее, что я хотел бы, это видеться со своим родным братом, и еще, что он хотел сказать этой глупой считалочкой?

— Кто тебя просил мне это передавать?

— Девушка, которая бомбические куколки продает. — Иронично бросил Эннес, почесав затылок. — Что там?

Я тактично промолчал. Как правило, Гарс понимал, что расспрашивать меня будет как мертвому припарка, поэтому просто задумчиво вздохнул. Он старался говорить со мной как можно спокойнее, но гнев поднимался, и, казалось, начинал меня душить. Гарс сидел неподвижно, положив руки на колени, на лице едва игралась участливость. Когда Эннес встал, даже я невольно вздрогнул. Рыжий простоял надо мной около минуты, а затем, иногда даже растягивая слова, заговорил.

— Чувство вины — это производное веры в личного Бога, которая, к счастью, уже умерла. Постарайся быть вне этого. Прежде всего, избавься от чувства вины и беспокойства по поводу того, правильно ли ты поступаешь. Как бы рыба ни хотела — ноги ей никогда не отрастить. В погоне за прошлым ты потеряешь настоящее, а затем и будущее. — Говорил он мне это буквально на одном дыхании. Все его слова я вдыхал, как свежий воздух. Я с ним давно дружил, но никогда не разговаривал по душам, все его слова, как и он сам, казались чересчур мудрыми, как будто мне пересадили его мозг вместо моего. Мне открылись простые истины, доступ к которым мне был ограничен. — Ты не позволяешь сам себе сосредоточиться на решающем моменте. Ты отдаешься мутному потоку своего существования, слепо ища удовольствие в постели девушек, уклоняешься от обид, а ведь когда придёт время, ты поймёшь, что исправить ничего невозможно.

Оглянувшись, я вдруг понял, как выглядел все это время со стороны.

Живым не место рядом с мертвыми. – подумалось мне. Осознание простого, уже начинало пульсировать в висках, закрывало яркой плёнкой видимость. Мои глаза встретились с глазами Гарса, он все еще возвышался надо мной, безучастливо посматривая на мои внутренние сокрушения. Тот, кто казался мне до безумия дотошным, вдруг оказался самым трезво мыслящим существом.

Он мне всегда помогал, был направляющей рукой, но вместо благодарности, я его подсознательно недолюбливал.

И тут я ощутил себя пленником собственного раздражения и глупости. Моим мучителем, стала несомненно надежда на лучшее. Я всегда предавался тому, что надеюсь как все исправится как-нибудь само, и мои усилия тут не понадобятся. Я был так глуп.

Я понял, каким безумием занимался все это время. Безумием, я называю то, что все мои помыслы были сосредоточены исключительно на Изабелле, и весь остальной мир переставал для меня существовать, и то, как выглядит моя любимая, меня вовсе не волновало. Мертва она или жива, даже через тысячу лет, она будет незаменима.

Да, позволив ей тогда умереть, как на шахматной доске, я, пожалуй, сделал неверный и роковой ход. Но... Какое дело это сейчас играет? Никакого.

Когда я уже все обдумал и поднял растерянный взгляд на Гарса, он, как я и полагал, смотрел на все это с холодной отстранённостью.

Несмотря на нашу давнюю дружбу, чуть ли не по часам, он отдалялся, и растворялся во мгле своего существования. Я всегда знал, что однажды, самый старший брат семьи Эннесов меня оставит. Когда — это лишь вопрос времени.

— Что пишут? — Поинтересовался Гарс. Мой взгляд скользнул по обуви рыжего. Склонив белую голову и сощурив глаза, ответил.

— Лучше сам погляди, я черт знает, как это объяснить. — Я всунул в протянутую ладонь записку, и принялся стряхивать с одежды грязь и пыль.

Оглянувшись, понял, что надо вернуть могилу в исходное положение. Мне захотелось прыгнуть туда обратно, что я и сделал, но лишь затем, чтобы рассмотреть остатки лица Изабеллы, и, поцеловав ту в щеку, вылез, и закрыл крышку, обещая, что больше ее раскапывать не стану.

— Мд-а, кисло, — Констатировал Эннес, пытаясь рассмотреть бумажку на свету.

— Что думаешь? — Поинтересовался я.

—Либо мы имеем дело не только с твоим братом, Энтони. Но и скорее всего, вампиром который способен в будущее заглянуть. Ну и допускаю мысль, что Джон просто над тобой шутит. Это в его стиле.

— Не думаю, что это шутка. — Мой взгляд метнулся к сороке, неприятно гаркнув, севшей на ветку дерева. Было ощущение, что она решила собрать сплетен для остальных сорок из человеческого мира. — Джон никогда просто так не показывался через записки, чисто для шутки ради.

— В таком случае, первое предположение, все ещё актуально. И оно непредвещает ничегошеньки хорошего, Энтони. — Эннес хотел договорить, но заметив рядом с нами постороннего, моментально того настиг. И мне довелось только под стрекотание сорок слушать еще будоражищие кровь, крики.

Обернувшись, я заметил рядом практически не запачканного Гарса.

— Лишние вампирские уши нам не нужны, думаю?

— Ага, — моя персона лишь скучающе согласилась.

— Что ты собираешься делать дальше? Пропустить мимо или забыть — мы не имеем права, просто логически посудив. Считалочка явно имеет смысл, и какой именно можно думать долго. Но первый и самый вероятный вариант - это относится к нам всем, и скорее всего, нашим будущим знакомым.

— И к Анне?

— И к Анне в том числе.

— Бежать?

— А ты сможешь? А Анна? А Лиза?

— Нет... Черт...

— Как бы это ни странно не звучало именно от меня, скорее всего, придется смириться, попытаться изменить сюжет считалочки и потянуть на себя одеяло. Наша сторона должна быть в выигрыше, я думаю, ты и сам это прекрасно понимаешь. Наше первое испытание – это близнецы Харрисы.

—Харрисы?

— Ну те, кто на площади спектакль устроили. Странное у них однако понятие о пьесах, если честно. — Саркастично заметил Гарс, пытающийся уже с минуту стереть пятно крови с края строгой рубашки. — И, знаешь, у меня лично странное предчувствие, насчет произошедшего.

— Ты о чем?

— Ну не сходятся у меня некоторые моменты. Есть такое ма-а-аленькое предположение, что это не близнецы были вовсе. Они отбитые, но не стали бы себя лишать зрения ради зрелища.

— А кто тогда, — Мне показалось, что мой тон был слишком скептичным.

— Куклы, — под мой еще более скептичный взгляд, Эннес пояснил, — Ну... Кукольница та, явно не просто взрывающимися куклами торгует, вероятно способна создавать что-то по типу марионеток. Только как те работают, я объяснить, увы, не могу. Опять-таки, это чисто моя интуиция.

— Тебе бы в гадалки податься, Гарс, — Тут же пошутил я, — Они тоже всякую ересь несут часто.

— Ужас, иди-ка ты в задницу. Я тут распинаюсь, а меня в бреде обвиняют.

— Нет, ты конечно прости меня, грешного, но серьёзно. Какие к черту марионетки? Я бы почувствовал, если бы кровь была поддельная.

— Ха-ха-ха, придурок, ты не понял? То упоминание, что те тебя глазами выискивали, ни о чем не говорит?

— Говорит только о том, что куклы на такое не способны.

— Откуда тебе знать? — Гарс даже как-то пододвинулся ко мне, пронизывающе заглядывая мне в глаза. — Мне кажется, что Харрисы только и рассчитывали, что там будут вампиры, подобные тебе. Чего они успешно добились, — Эннес прихлопнул в ладоши, и расплылся в полной злым сарказмом улыбке.

— И что дальше?

— Хах, пошли-ка, я тебе поведаю все по пути к дому Лизы. Темнеет.

Молча, мы выдвинулись. Шагая, я отсчитывал каждую секунду, когда он изволит мне рассказать то, что нужно.

— Они выбирали на кого охотиться. — произнес вдруг Гарс. — И успешно нашли, прошу заметить, но по сюжету считалочки, они проиграют эту охоту!

— С чего ты взял?

— Боя не было. Он настанет скоро, вот-вот будет, но не настал. «Впятером в бой ринулись, шестеркой очутились», ни слова о потерях, между прочим.

— Я не стал бы полагаться полностью на считалочку.

— Я тоже, но это вынужденная мера.

— Ну наконец-то вернулись, — послышался голос Елизаветы.

Моя подруга стояла со спокойным лицом, и молча после этого пригласила меня и Эннеса в дом. Внутри нас кинули задумчивыми взглядами Анна и Амелия. Вторая все еще на меня поглядывала со спесью злости, которая только могла в ней очутиться. Клейторн мазнула взглядом только по Гарсу, на меня, кажется, даже не обратили внимания, что не могло не радовать.

Вечер начинал потихоньку накрывать округу темными когтистыми лапами, я бросил мимолетный взгляд в окно, и после поспешил ретироваться, уж не думаю, что мне хватит сил для бесед со всеми. Поднимаясь по лестнице, я наткнулся на Дорину, нёсшую в одной руке книгу, как я успел разглядеть, там было название, присущее типичным легким романам. Когда Эннес прошла мимо, остановилась, глянула на меня мутным, ничего не говорящим взглядом, и пошла далее своей дорогой.

Я открыл дверь в свою комнату. В отличие от комнаты Анны, у меня было все в светлых тонах.

Не переодеваясь, совсем грязным, провонявшем всем, чем только возможно, я сел за стол, достал из ящика книжицу, взял перо. Раскрыв на новенькой страницу блокнот, на ней я начал выводить слова.

« Опять меня преследуют одни проблемы, быть может я самый обычный параноик? Неспроста вся эта неделя выдалась мне крайне болезненно, я не хотел бы повторять ее еще раз.

Во всяком случае, я понимаю, что разрушаюсь изнутри, рассыпаюсь как песок на берегу моря в ладошке симпатичной девы. Но никому нет до этого и малейшего дела, как и мне самому.

Мне нравится эта эйфория испытываемая мною во время потерь, и она же меня ломает словно спичку. »

Я захлопнул дневник, откинулся на спинку стула, вздохнул, кажется, с облегчением, и уже находясь в полудрёме, вдруг решил поразмышлять надо всем, но и это мое, совершенно скромное удовольствие отрезали, как торчащую ниточку на одежде.

— Как ты? — Как бы невзначай спросила Лиза, — Выяснила от Гарса, что ты на могилу к Белле ходил. Опять галлюцинации?

Я хохотнул. Хохот вышел грудной, низкий. Обернувшись, я посмотрел на Штицхен: все та же строгая одежда, как и обычно. После того как я отвернулся, все-таки ответил.

— Есть такое. Ты ведь знаешь, меня это не отпустит до самой смерти.

— Понятно, — Лиза тут же скрылась, ненадолго только, всучила мне пузырёк с какой-то дрянью, и строго посмотрев, сказала в приказном тоне, — Пей. Тебе это даст передышку, и уснёшь нормально.

Мой вымученный, усталый взгляд упал на переливающуюся зеленую жидкость, вязкую, густую. Откупорив деревянную крышечку — вздохнул, и опрокинул в себя все содержимое под одобрительный взор Лизы.

Она мне часто помогала избавиться от галлюцинаций хотя бы на время, и это помогало. Вкус жижи отвратный, похожий на что-то протухшее, но действенный, сон после этой штуки спокойный и крепкий, и самочувствие улучшается хоть по ощущениям.

Я дружелюбно поблагодарил Штицхен за оказанную помощь, и отправил ее к себе, и сам тоже свалился на кровать. Стоило мне это сделать, как сон накрыл меня моментально.

Я брел по лесу, незнакомому, окутанному странным прерывистым туманом, несмотря на ночь, жара стояла невыносимая, казалось, что дышать даже нечем было. Оглянувшись, я понял, что идти кроме как наобум ничего не оставалось, и шагать мне довелось недолго. Я вышел на поляну, устланную сплошь ликорисами ярко-красного, скорее даже кровавого цвета. Посреди этой поляны сидели две девушки.

Одну со спины я узнать не сумел, а вторая, будто бы уже глядела мне прямо в душу, ожидая реакцию. Изабелла.

Я, по понятным причинам ринулся тут же к ней, свалившись рядом на колени, оглядел ее. Целая. Живая. Прямо передо мной.

Маккефи мне улыбалась той улыбкой, которую я запомнил. Хотелось разрыдаться. Я потянулся рукой к лицу Изабеллы, желая коснуться. Ее золотистые глаза с зеленым отливом, тепло наблюдали за моими действиями, черные кудри развивались на ветру, создавая на голове пушистость.

Когда я коснулся, понял, что ее кожа мертвенно бледная с синим оттенком, а она сама будто бы ледяная.

Стоило мне чуть смелей сделать движение, как ее кожа, словно тухлая кожура сползла, обнажая плоть, в которой извиваясь ползали жирные опарыши. Я отпрянул как ошпаренный, а Маккефи разозлившись схватила меня за запястье, и притянула руку обратно к своему лицу.

Вдруг послышался голос той девушки, которую я не узнал, но после того как она заговорила, мне стало по-настоящему страшно.

— Ну что ты, Энтони, — протянула сладко Анна, — Ты ведь должен знать, чего достоин. Зачем такое ничтожество как ты посмело прийти к ней? Выкопать?

Принцесса подошла ближе и заправила в мои волосы цветок нарцисса. Наклонилась ко мне, хотела наверное что-то сказать, но вместо этого, изо рта трупные черви вывалились ко мне на плечо, противно подергиваясь. Я, неясно зачем, оглянулся на Клейторн, но на меня смотрел не иначе как труп. Глаза выпученные, словно они вот-вот выпадут. От густой шевелюры осталось несколько небрежных пучков в разных местах на голове.

Вокруг был только приторный запах разложения. Сложно признавать, но я оцепенел. Мне было очень страшно.

Вернув взор на Изабеллу, я застал ее за занятием, весьма странным, если в нынешней ситуации слово «странным» еще уместно. Она взялась за голову руками, и после того как я на нее посмотрел, взяла ее, и оторвала.

— Гори в аду, трус. — последнее что мне сказала Анна, воткнув в меня стрелу, которой когда-то убили Изабеллу.

И после этого я наконец проснулся. Солнечный свет с силой пробивался сквозь шторы, узкой золотой полоской впивался в стену у двери, временами играясь с тенями деревьев. Я глубоко дышал, словно меня душили, а потом резко отпустили.

Посмотрев на подушки сзади себя, увидел лежащий тот самый нарцисс.

— Не верю, что избавиться от всего этого теперь нельзя. Кажется, я уже совсем сошел с ума.

В дверь кратко постучали.

Глава шестая

Дело было шестьсот лет назад. Я был тогда юнцом, не знающим преград в жизни. Меня тогда только обратили, и, по понятным причинам, я начал возвышаться, пока не встретил Изабеллу.

Хоть она и была отнюдь не необычная, но зацепить смогла. В ней сочеталось многое — от элегантности, до невыносимого упрямства. Она стала единственной девушкой, которой я не смог добиться, даже искренне желая этого. Я предлагал обратиться и жить вечно под моей защитой, на что Маккефи отвечала ухмылкой.

Когда-то я спросил:

— Почему ты не желаешь этого? Большинство отдали бы душу за вечную жизнь.

На тот момент мы сидели на берегу реки. Ветер обдувал лицо холодными потоками, скользя по одежде и растрепывая волосы. Запах сырости был повсюду, и приятно щекотал нос. Хоть и начало осени, было по-летнему тепло, и сидеть рядом с водой не вызывало дискомфорта. Да и щебетание птиц неподалёку придавало уют этому месту.

Изабелла посмотрела вдаль в тот момент слишком печально. Я проследил за взглядом Маккефи, но понять, на что так угрюмо смотрела возлюбленная, я так и не смог.

Мы сидели еще долго в тишине. Она не давила, и не казалась неловкой. Мне давно пришлось смириться с тем фактом, что Изабелла всегда не торопится давать ответы на колющие душу вопросы, оставалось только терпеливо ждать. И когда она нарушила тишину, я пожалел о поставленном вопросе.

— Я не желаю стать той, кто способен убить человека ради повышения статуса, Тони. Понимаешь, это противоречит морали.

Выражение меня поразило, в какой-то степени даже поставило в тупик. Но, как опровергнуть эти слова, я нашел способ, с ленцой отвечая.

— Ну так никто не станет заставлять это делать. — Пожал плечами я.

— Впрочем, не только это меня волнует. В чем смысл бесконечности, если в конечном итоге ты всегда будешь одинок? Твой путь может разойтись с путями близких людей, только потому, что станешь для них монстром. Как бы они и не старались — всё равно будут тебя считать волком в стаде овец. А если примут, в любом случае поймут кто ты на самом деле, ведь умрут, а до этого момента будут видеть вечно молодое лицо. А ты останешься один на один со своими мыслями и страхами, пока не найдешь способ исчезнуть из мира.

— Изабелла, ты слишком душная, относись ко всему проще.

— А ты начни относиться ко всему серьёзно. Вечная жизнь — не выбор сорта клубники на рынке, Тони. От этого выбора зависит жизнь, и просто так отказаться от всего я не имею права.

На тот момент всем словам, я не придавал ни малейшего значения. « Вот дурочка, потом начнет жалеть о сказанном» — думалось мне тогда. Каким всё-таки я был идиотом. Ведь эти же слова звенели в ушах, когда ровно на следующий день Изабелла умерла. Я отчетливо помню, как это произошло. Всё-таки сотни ночей проведенные после этого, заставили запомнить её смерть надолго.

Тогда за вампирами особо строго следили, но были те, кто шёл против Её Величества, убивая вампиров веселья ради. Судя по всему, выбор психов пал на меня, честно говоря, до сих пор понятия не имею, почему те решили охотиться за моей персоной. Не суть. Как вампир я был слаб, и поэтому пришлось спасаться бегством. Люди умели брать свою цель количеством либо силой ещё с тех времён. По «счастливой» случайности, во время побега я встретил Маккефи. Добрейшая душа подсказала этой мадам, что неудачника надо уберечь. Что она и сделала, ведя в быстром темпе по полю, приговаривая, что я слишком падок на проблемы.

После поля, она завела меня в лес, ночью он выглядел в стократ опаснее чем днем, но по ощущениям, в эту ночь, лес боялся конкретно Изабеллы. После, долго идя в молчании, завела на обрыв. На нас приветливо смотрела луна, кое-как освещая лица. В ночном полумраке Маккефи выглядела еще более кукольно: пухлые красные губы обретали синеватый оттенок, яркие глаза переливались холодным золотом, волосы словно покрылись маленькими звездами, переливаясь и искрясь, словно вот-вот загорятся. Она кинула взгляд на меня, долгий и пронзительный, казалось, что Изабелла решила перекопать всего меня, в поиске нужной ей информации. Маккефи озлобленно рявкнула, когда услышала людской гомон, и в лесной глуши показались огоньки, не предвещающие ничего хорошего. Время в тот момент замерло, а после, резко вернувшись в строй, начало вести обратный отсчёт.

Колонной, люди окружили нас, и с непониманием смотрели на гордо приподнявшую голову Изабеллу, пронзительно взирающую на каждого из тех, кто там стоял. «Как всегда, в своем репертуаре», вспомнил про себя я. Резкий, неприятный до скрежета зубов голос, приказал людям навести на нас луки, и, буквально через пару секунд, был отдан приказ стрелять. Вот тогда-то и произошло то, чего я боялся на подсознательном уровне. Часы дошли до конца обратного отсчёта. Громким гулом раздаваясь у меня в голове. Выстрелил только один, и попал в Изабеллу. Испуганно кинувшись к ней, я увидел что стрела торчит из груди, сама Маккефи чему-то улыбалась. Тогда она и произнесла:

— Что бы ни произошло, не смей убивать людей. Прошу, стань тем, кто возглавит вампирский род… — она, испачкав пальцы в крови, мазнула по моему лбу, выводя символ, как я потом увидел, бесконечности с перевернутой короной. После она повисла на моих руках, испустив последний вздох. Дрожащими руками, я уложил её на землю.

Посмотрев на «Охотников», те засмеялись во весь голос… и начали уходить? Я не понимал в чем дело, пока не посмотрел на землю – там не было моей тени, а значит свои последние силы, Маккефи бросила на то, чтобы скрыть меня от людей. Тогда я и не выдержал, бросился к телу Изабеллы, искусывая каждый открытый участок тела, в надежде сделать ее бессмертной. Ничего, к сожалению, не выходило, я слезно умолял ее встать, принять в объятия, но в ответ была тишина. И даже через сотни лет, я не нашел ответ, зачем она привела меня на тот обрыв, и оставила навсегда одного. «А ты отстанешься один на один со своими мыслями и страхами, пока не найдёшь способ исчезнуть из мира». Это последнее, что я помнил в тот вечер, а после еще и увидел себя в зеркале с нарисованной бесконечностью, под которой была перевернутая корона.

Тяжёлые размышления с утра. Но иные не лезут в голову последние шестьсот лет. В дверном проеме показалась Клейторн, сообщив, что пора спускаться в зал. Я шутливо поблагодарил принцессу, а когда та покинула мою комнату, стремительно подошел к столу, где лежал дневник. Открыл на новой странице, и вывел корявым почерком новые слова.

« Оказаться так скоро на новой странице мне в новинку. Но больше никому не могу высказаться. Ночные кошмары меня изнуряют даже после дряни, которую мне дает Лиза. Мне страшно продолжать «жить». Каждый день хуже прошедшего, и, как мне кажется, выбраться из этого кошмара я не смогу даже после смерти. Станет хуже, и буду попросту придаваться вечному скитанию в мире мертвых, пока не искуплю каждый свой грех.

И в какой момент я стал верующим? Похоже «жизнь» среди верующих людей заставит и мёртвого взвывать к Богу. Хотя склоняюсь к версии, что я просто схожу с ума. »

Закинув дневник обратно в ящик, я повернулся к двери, намереваясь уже выходить. Что-то меня держало в комнате, и, осознав что, развернулся, окинул взглядом лежащий на подушке нарцисс. Подошел к нему, покрутил задумчиво между пальцев, затем вышвырнул прямо из окна. Для достоверности проверил, куда цветок приземлился, и со спокойной душой вышел из комнаты.

***

Наблюдать за Энтони мне довелось, пожалуй, лет, двести назад. Я следил за ним, как за птенцом, выпавшим из родительского гнезда раньше времени. Был помятый весь, с нестриженными волосами, пустыми, порой даже безумными глазами. Во сне постоянно звал Изабеллу, однажды он рассказал мне о ней, когда напился. Тяжелая история, хотя быть может, это я слишком впечатлительный. Жалко ли мне было Мартсона? Нет. Я всегда считал, будь у этого придурка побольше мозгов, Маккефи осталась бы жива. Но судить явно не мне, а только Энтони. Вот уж кто подвержен самокопанию в абсолютно неопределённый момент — так это он. Попроси его назвать в себе какие-либо хорошие качества, так Энтони отшутится, и переводит тему в любое другое русло. В этом плане Мартсон ненавидит лгать, а сам в себе он не разобрался, хоть и отведено на этот столь увлекательный процесс было немало времени.

Хорошие качества могли выделить в Энтони лишь другие люди, но ни одному из них Мартсон отчаянно не верил. Говорил, мол, те ему врут, лишь бы подлезть.

И, уж, если сравнивать нынешнего Энтони, и прошлого, который был двести лет назад, разницы практически нет. Напускное веселье, которое этот олух применяет, создано только для того, чтобы у других не возникало назойливого желания «помочь».

Каждый раз эта помощь оканчивалась печально: сильная ссора, в ходе которой эти помощники вспоминали каждый минус и недостаток в Мартсоне. И по правде говоря, я и по сей день поражаюсь тому, насколько верно Энтони следует наказанию Изабеллы. На его месте любой ударил бы «помощника» или, в худшем случае, убил бы. Но Мартсон смиренно выслушивает каждую истерику, терпит каждую пощечину, а затем, с нечитаемым лицом приказывает уходить, и не показываться на глаза. Удивительно, но этот вампир имел поразительную способность к убеждению, и порой, люди уезжали из города, чтобы не видеть Энтони.

Его брат, Джон, всегда насмехался над тем, что Мартсон следует наказанию мертвеца. Нетрудно догадаться, что на этой почве у братьев были ссоры. Джон всегда был раздражительным, а его взгляд тяжелым. Вывести его из себя не составляло особого труда. Всегда говорил по делу. Шутил колко и метко, иногда нельзя было увидеть грань между его серьезными словами и юмором. Называл брата слабаком, размазней и тряпкой, чем поведение Энтони и казалось. И будь я менее хорошо знаком с Энтони, согласно закивал бы в сторону слов Джона. Но сознаюсь в том, что Мартсон – на удивление сильная личность, за все наше знакомство он ни разу не рыдал, не истерил, и, более того, не бросал ни одного дела незаконченным. И слов на ветер не бросал. Увидеть его эмоции без розыгрыша роли шута – высший акт благодарности.

Вечером я смотрел в окно, не зная, что именно сейчас могу сделать. Все давно спят, на улице громко стрекочут сверчки. Завывал ветер, неприятно попадающий под рубашку. На письменном столе лежал лист бумаги, на котором я нарисовал небольшого кота, пытаясь придумать тому маленькую историю, а затем, собираясь рассказать ее придирчивой Дорине. Меня расположили в соседней комнате от Мартсона, по его личной просьбе, чему, к слову, я был достаточно сильно удивлен. Хотя его просьбы соответствуют его поступкам.

Этой ночью он бушевал во сне, кричал, то ли от злости, то ли от страха. Хотя не могу не допустить мысль, что тут могло быть и то и другое одновременно. Зайдя к нему, я не забыл свой фирменный подарок, это цветок нарцисса. Энтони никогда не понимал, почему именно этот цветок. Но по мне, он прекрасно описывает его «внешнюю» личность. Эгоистичную, наполненную до краёв лживыми желаниями и необоснованной надеждой на что-то хорошее. Но его внутренний обиженный ребёнок был отнюдь не таким. Жаждущий внимания, пытающийся всем и вся угодить, ранимый и чрезмерно заботливый. Пожалуй, это лишь его самые яркие выражения, уверен, узнай я Энтони лучше, сумел бы проанализировать его тщательнее, но что имеем, то имеем.

До сих пор ума не приложу, как Энтони нашел в моей, прошу заметить, скромной персоне, кого-то, кто может помочь. Он всегда околачивался недалеко, становясь чуть ли не моей тенью. Являясь полнейшими противоположностями, мы все равно сблизились, но… меня терзают сомнения, что считаю так только я. Смею предположить, что эти заморочки, по поводу взаимоотношений пустяк, и значения никакого не имеют. И это окажется правдой. Я не склонен заниматься подобным. И остается отложить это на второй, а то и на третий план.

Я встретил Мартсона утром в коридоре, с выражением лица, совсем непонятным для тех, кто способен определять только одну эмоцию. У него был целый спектр: печальная задумчивость, с примесью недопонимания и злости. В ходе своих глубоких и тяжелых размышлений, он, то ли меня не заметил, то ли попросту проигнорировал. Оба варианта меня не устраивали.

— Доброго утра, — поприветсвовал я.

Рассеянный взгляд изучающе был направлен на меня. Ответа я не получил, только кивок головой и пожимание плечами. Руки у Энтони мелко дрожали, судя по всему, сон, беспокоящий его половину ночи, не на шутку перепугал, или, как мне показалось, озадачил его. Было видно, что Мартсон хотел ко мне обратиться по поводу какого-то вопроса, но считал это абсурдом.

— Чем же ты сегодня займешься? — с легкой издевкой решил я поинтересоваться, складывая на груди руки.

— Избеганием твоих глаз, — повторил свою любимую фразу, по отношению ко мне, Энтони. Взгляд альбиноса был хуже чем сотню лет назад. Вампиру становится плохо, эликсир Веты теперь не работает. Рано или поздно это должно было произойти.

— И что теперь ты будешь делать?

В коридоре показалась Анна. Та приветливо помахала мне,а я в ответ.

Насчёт Клейторн у меня двоякие чувства. За время, проведенное рядом с ней, я выяснил многое. Девушка она благородного нрава, не под стать деревенщины, и вера в то, что она принцесса, укреплялась. Слишком манерная для простушки, и само собой, кровь тоже об этом говорила. Но ее потуги влиться в общество, в котором никогда не бывала до этого, тщетны. Она и сама это понимает. Только отрицает малость.

Однако меня привлекает её трезвый взгляд на всю ситуацию в целом. И, как ни странно, глаза. Обычно синим цветом описывают темно-голубые очи, но это не этот случай, у Анны темно-синий взгляд, иногда имеющий такой стержень, что даже мне становится не по себе. Она маленькая, словно ребенок, я имею в виду морально. Множество проблем навалились на ее чистый ум слишком резко. И тогда на диване, она дала волю эмоциям, и я чувствую, как после этого она испытывает чувство вины передо мной. Я делаю вид, что ничего не было, так будет проще.

Меня крайне еще заинтересовала позиция Елизаветы, я часто замечал, как она разглядывает свое лицо в зеркале. Злится, но потом приторно улыбается. Чувствуется, что зеркало, в котором Лиза себя разглядывает, дает ей ответы на какие-то вопросы. Она всегда отличалась добродушием, и каждый раз это выходило ей боком, и, видно, она устала, от многого, как минимум от вампирской жизни. Ее обратил, как я понял из россказней, Энтони, взамен на ее настойки для спокойного сна. Лиза желала вечную молодость, а Мартсон спокойный сон, ну вот и встретились два горя. Но ее помощь Аннушке – главная нерушимая задача. Что она от нее хочет взамен? Думаю, что удастся узнать чуть позже.

Логично еще спросить, а мне, Гарсу Эннесу, зачем встревать во всю эту ситуацию? О-ох, я падок на какой-нибудь экстрим, и здесь, я уверен практически на все сто, получу этого сполна. Итак, пока я все прокручиваю в голове, зашел в зал, где становилось с каждым разом все больше людей. В зале я заметил еще одну, совсем незнакомую леди, была она, мягко скажем, необычной внешности.

— Чрезвычайно благодарна, Елизавета, что Вы, пригласили меня сюда. Мне отрадно понимать, что Вы обо мне всё ещё помните. Я поняла Вашу просьбу, и помогу. — Девушка обернулась, и теперь я мог разглядеть ее лицо.

Припудренная смуглая кожа, легкий макияж, расслабленно-вальяжный взгляд. Под белесыми глазами, похожие на очи Мартсона, было по родинке. Аккуратные и приятные черты лица, и из всей целой картины, выделялся крупный рваный шрам на левой щеке. Благо шрам прикрывали черные как смоль волосы, переливающиеся под светом свечей.

— Добрый день, дамы. — поприветствовал я.

Смешно похлопав ресницами, и, повернувшись к Лизе, девушка заговорила.

— Елизавета, не могли ли Вы, нас с мистером представить?

— Да, конечно, — Штицхен встала между нами, и начала представлять. — Мисс Луиза Брендон, моя давняя подруга. Мистер Гарс Эннес, мой хороший приятель и помощник в деле. — Я приподнял небольшую шляпу, а Луиза в свою очередь поклонилась в реверансе.

— Рад нашему знакомству, Луиза.

Глава седьмая

Не понимая в чем дело, и что потребовалось высшей вампирше в доме Лизы, я посмотрел на брюнетку вопросительно. Поняв немой вопрос, Штицхен небрежно махнула рукой, кратко пояснив:

— Она будет в силах помочь Анне, но будь на чеку. Сейчас даже не имею понятия, какие цели она преследует, – Лиза долго смотрела на дверь, в которой скрылась гостья, а затем дополнила. – Ее шрам… Он появился не просто так. Надеюсь на ее благоразумие.

— Оу, мисс Елизавета влезает в непонятные дела, во благо малознакомого человека. Звучит не очень, ты так не думаешь?

— Высказал тот, кто сам предложил свою помощь Клейторн, — заметила за мной Лиза. — еще и не просто так. Ты хоть бы не торопил события с ней. Не думаю, что она будет готова к связи с вампиром, особенно после случая с Тони.

Я ничего не ответил, только задумался, как низкоранговый вампир сумел почувствовать, что меня влечет к принцессе. Хотя, если вспомнить, Лиза не первое столетие живет и понимает все по моему виду.

Позже в зал спустился Энтони. Выглядел он не очень, ощущение, что половину ночи даже не спал. Он хмурил брови, скрестил руки на груди, а взгляд будто потемнел. Спрашивать что случилось, однако, я не стал. Надо будет – расскажет сам.

— Что за гости тут были? – задал вопрос Энтони. — чего хотели?

— Еще одна помощница для Анны, ты ее знаешь, Энтони. — по взгляду Лизы было ясно – знакомство Энтони с Луизой произошло в свое время не очень доброжелательно.

— Да ну? Ты серьезно? Луиза? — Мартсон схватился за голову, протяжно простонал, скорчил раздраженную гримасу, а затем продолжил. — Ты понимаешь, надеюсь, что Луиза – чертова обезьяна с гранатой в руках. У нее есть власть и возможность помочь, но у нее нет чести! Вообще! Чем ты думала когда ее приглашала?! Теперь от нее не отвязаться. Она может в любой момент передумать, и сдать всю нашу компанию, и тогда, я не думаю, что ты сможешь на Аннушке примерить новые платьица.

— Она этого не сделает, — ответила Штицхен, скрестив руки на груди.

— И почему же? Позволь поинтересоваться.

— Я это чувствую. — невозмутимо продолжала Лиза, а я же оставался в этой ситуации третьим лишним, но понаблюдать за ситуацией хотелось.

— Замечательно! Великолепная работа Лиза! Ты бы еще к моему брату пошла за помощью, ну так, чтобы наверняка. Ты же у нас чувствуешь, что та, кто нас уже предавал трижды, в четвертый раз этого не сделает! Я считал тебя умной, но видимо это не так.

— Не вижу смысла сейчас переживать. — Заявила Лиза, разворачиваясь к нам спиной. — Я понимаю все твои доводы на счет Луизы. Но прошу, доверься мне, хотя бы сейчас. — Штицхен наблюдала за огнем в камине, затем тяжело вздохнула и опустилась в кресло.

— Делай что хочешь, — раздраженно ответил Мартсон, удаляясь обратно наверх.

Понимая, что оба приятеля сейчас явно не в духе для разговоров, я пошел искать Анну, думаю, при личном разговоре мне удастся лучше понять происходящее в ее жизни.

Искать долго не пришлось, она была в своих покоях. На предложение пройтись, ответила согласием.

— Я буду только рада, если мы сможем прогуляться, к тому же, погода всецело располагает, так почему бы и нет?

— Тогда жду у ворот, Анна.

Погода, однако, действительно была отличной: зелень на деревьях начинала обретать желтый цвет, готовясь к подступающей осени. Солнце грело не слишком сильно, дул охлаждающий ветер. Невольно я засмотрелся на одуванчик, запоздало распустивший подобно солнцу желтый цветок. В следующую секунду я его сорвал, задумчиво крутя между пальцев нежный стебель.

— Можно идти, я готова к прогулке.

Я обернулся. Анна стояла передо мной в легком платье небесно-голубого цвета, волосы она скрыла за пышным чепчиком, украшенным вышивкой цветов нежных оттенков, так удачно подходящих под ее выразительно синие глаза.

— Отлично выглядите, Анна, у Вас явно есть вкус в одежде.

— Благодарю, но не думаю, что в моем образе есть что-то, что будет меня отделять от толпы.

— Как знаете. Думаю, Вы похожи на этот одуванчик, — Анна обратила внимание на цветок в моих руках, задумалась, но ничего не ответила, вестимо решила, что я продолжу свои слова. — Появились тут немного запоздало, но все равно украшаете этот дом. Но! Невероятно хрупкая при всем этом. Анна, скажите, а какие цели Вы преследуете? Связавшись с немалым количеством вампиров, этот путь может для Вас стать слишком опасным.

— Я хочу защитить свою страну, этот город и близких мне людей. И это все из-за существования одного лишь человека.

— Человека? Я думал, у Вас достаточно прав, чтобы избавиться от него, раз уж это проблематичный человек.

— Не настолько, чтобы избавляться от наследника другой страны, с которой нужно налаживать отношения, а не наоборот.

— То есть, Вы должны были пожениться для укрепления союза двух стран? — Не стану скрывать, что подобной новости я испугался, — Весьма распространенная практика, но какую угрозу представляет принц соседней страны, что пришлось покидать свой дом?

— Он ненавидит мой дом, меня саму, и наш народ. Он сделает все, чтобы уничтожить нас изнутри, я знаю это. Он страшный человек, не знающий жалости. — По Анне было видно, что она действительно сделает все, что в ее силах, чтобы предотвратить брак с тем принцем, и, видимо была готова даже на крайние меры.

Возможно, что ее план, это что-то невозможное, но разве я вправе, чтобы ее за что-либо осуждать? Напротив, я ей восхищен, словно сама Маат (египетская богиня справедливости и миропорядка) снизошла на нашу землю, растеряв свои божественные силы.

— Хотела бы я, чтобы этот путь прошел гладко. Может и получится. Поживем — увидим, ведь так, Гарс? — она стояла ко мне спиной, и видеть ее лица я не мог, но в голосе Клейторн было столько сожаления и горести, словно она рассуждает не о своих планах на будущее, каким бы оно не было, а о том, что ее с минуту на минуту отправят на казнь.

По правде скажу, что даже казненные при мне, меньше жалели о чем-то, нежели Анна. Неужели она начала осознавать какие последствия ее ждут в конце пути? Однозначно будет смерть, и далеко не одна. Только, кто умрет — целая загадка. Наверное, каждый, кто связывается с принцессой, несущей своим именем не только честь семьи Клейторн, но и храбрость, и благосклонность, и силу, с наибольшей вероятностью станет жертвой обстоятельств.

Она боится, и в этом однозначно есть смысл. Ее могут изгнать из семьи, отправить всю жизнь служить богу в забытой всеми церкви. И даже не это самое страшное, однако, сейчас рано об этом думать.

— Танец смерти, вот что нас ждет впереди? Ты так ведь сказал? Ведь так? Как бы я хотела этого избежать. Я… я не смогу это пережить.

— Ты тоже можешь не пережить это путешествие, Анна. Ты – слуга народа, а народ твои инструменты, марионетки. У тебя очень большое влияние повсюду, и ты вправе обратиться к инструментам за помощью. И, поверь, тебе не смогут отказать, — Клейторн обернулась на меня, когда я стоял впритык к ней, склонившись ближе. — Головы полетят, но люди умрут с достоинством, что защищали саму наследницу королевской семьи.

— Нет, я не могу жертвовать тем, ради чего здесь и нахожусь, Гарс, — Анна шагнула назад. — Я сделаю всё, клянусь своей кровью, что я сделаю все, чтобы спасти свой народ.

— А-ах, слишком ты правильная, Аннушка. Это тебя и погубит, — Она задирала голову, чтобы смотреть мне в глаза, но после последних моих слов, она как ошпаренная пошатнулась, и чуть было не упала, потеряв равновесие. — Мне становится тревожно не меньше тебя, и поверь, Лиза и Энтони тоже об этом думают, однако, прошу заметить, ты с самого начала была по счастливой случайности не одна. Рядом был Энтони. Я понимаю, что ты до сих пор не можешь его простить за тот случай. Я сам не знаю, что с ним тогда произошло, но поверь, он никогда не причинит тебе вреда, даже если такие приступы случатся вновь.

— Откуда ты знаешь? — искренне поинтересовалась Клейторн. — Ведь тогда… если бы не ты, он мог убить меня!

— Он не тронул бы тебя. У вас с ним договор о том, что он твой проводник. Для Тони это очень много значит, несмотря на его безответственность в других сферах, а также у него клятва перед одной мисс, что он никогда не тронет девушку. Я уверен, откройся его вампирская ипостась, он убьет всех, кроме представительниц женского пола.

— Вампирская ипостась? Что это значит? Об этом в книгах ни слова.

— Оно и понятно, вампирская ипостась проявляется в крайне редких случаях. Она напрямую зависит от целей вампира. Проще говоря, крылья означают рвение к свободе, однако крылья, по моим наблюдениям самое маловероятное проявление. Дополнительные пары глаз – двуличие, в плане того, что вампир видит одно, а думает о противоположном в ситуации. Рога, в зависимости от формы и размера, говорят об остроте ума и расчетливости. Деформация тела схожа с крыльями, но здесь рвение к освобождению от прошлого. Могли произойти не самые приятные для воспоминания вещи, и вампир это пытается забыть уходя в вечность. Бывали случаи, что вампир чистейшей воды пацифист. Все вместе — это единичные случаи в истории существования вампиров в принципе, однако обладатели подобного разнообразия — крайне неопределенные вампиры, их преследует неизвестность и неудача, они настолько редкие, потому что они несут за собой смерть и обрекают очень многих на страдания своим присутствием.

— Ого… а что дает эта ипостась? И когда она может проявиться? — Она слушала меня, словно мелодию, вслушиваясь и впитывая в себя информацию.

— Как я проанализировал, ипостась лишает разума, хоть и на очень короткий срок, в среднем до десяти минут, для вампиров ранга Энтони это подобно перерождению. Они забывают свое самое яркое воспоминание, становятся практически пустым сосудом. Но это проявление крайне опасно для других. Перерожденные во время процесса могут убить очень многих и очень быстро, хотя тут дело принципов и типа ипостаси.

Удивление на лице Анны было очень трудно передать словами. Она была в смятении, непонимании и множестве других эмоций, откровенно говоря, подобного я не видел. А живу я достаточно долго. Погода начинала портиться, начал дуть неприятный, покрывающий кожу целым роем мурашек, пробираясь до каждой частички тела, напоминая о начале осени. Я вновь обратил внимание на Анну, она ведь была совсем легко одета. Куда делись мои манеры?

— Анна, пойдем в дом? Скоро начнется дождь, к тому же сильно похолодало, не хватает еще тебе заболеть.

***

Моя маленькая беседа с Гарсом помогла сделать множество выводов. Честно, я почувствовала себя котенком, которому помогли открыть глаза. Это касается и Энтони. Прекрасно помню свои ощущения. Я не только испугалась, но еще и начала презирать моего нерадивого спутника. Я думала, что это нормальная реакция, но мне кажется, Энтони сам себя наказывает, в последние дни он выглядит совсем неважно, и большую часть времени проводит у себя в покоях, говоря, что увлекся литературой.

Робко, аки воришка, я прошла невесомыми шагами к его дверям, боюсь признать, но я боюсь. И чего именно — понять невозможно, все перепуталось, завязавшись в огромный клубок.

Постучав, я открыла дверь, и почувствовала тошнотворный смрад и духоту. Сам альбинос сидел за столом, что-то активно писал на бумаге в окружении не менее десяти бутыльков с неизвестным для меня содержимым.

Только сейчас я увидела, как сильно он изменился за такой короткий срок. Глубокие тени легли под глазами плотным цветом ночи. Когда белесые глаза посмотрели на меня, я резко ощутила себя нагой перед ними, На фоне темноты вокруг глаз, их серебристый свет стал более выразительным, но вместе с этим, вампирский взгляд был мертвым и смотрел куда-то сквозь меня.

Свеча, стоящая на столе, мягко покрывала его поверхность теплым светом, он же ожесточил аккуратные черты лица спутника. Выглядел он ныне не молодым, полным сил простым парнишкой, а избитым жизнью, мужчиной седьмого десятка лет.

Я молчала. Не потому, что стеснялась, а из-за того, что я просто потеряла дар речи.

С трудом я нашла в себе силы произнести.

— Энтони… — мои ладони сжались в кулаки, мелко дрожа.

Некоторое время Мартсон молчал, сохраняя выражение лица таким, каким оно было. Я видела в этом молчании тихую перепалку, которая как правило выливалась в целую внутреннюю ссору. И все же его второе “я” было переполнено сомнениями и страстью, чтобы альбинос мог уйти в свое познание и просветление. Он обвел взглядом стол, остановился на рукописи, взял в руки, затем подошел ко мне. Мне пришлось задрать голову, чтобы смотреть вампиру в лицо.

— Видишь ли, — начал Энтони, — Век человеческий смехотворно короткий, и вместе с этим наполнен прекрасным — чувством течения времени. Я устал, правда, от вечной жизни, Белла была права в этом плане.

Меня взволновало то, что раньше у него была некая “ Белла”, которая оставила в его жизни немалый след. Спрашивать было страшно стыдно, ибо были подозрения, что Белла была обычным человеком, и, вероятно, уже мертва.

— Я так этому завидую. — Голос Мартсона дрогнул, — Ведь, будь у меня возможность умереть прямо сейчас, я бы этой возможностью воспо… — не успев договорить, Энтони резко разошелся в приступе сильного кашля.

Испугавшись еще сильнее, я отшагнула, с волнением наблюдая за альбиносом. Он держал руку у рта, но даже так, я заметила, как из под ладони начала сочиться кровь. Я издала что-то вроде “Ах!” и выбежала, ища везде Елизавету, на которую я наткнулась как раз недалеко от ее кабинета.

Глава восьмая

Никогда не знаешь, столкнешься ли ты с событием, которое тебя поразит сильнее, чем смерть близкого.

Я чувствовала, как сильно бьётся сердце, словно вот-вот оно выпрыгнет из груди. В голове неприятно пульсировало, и, по ощущениям, вместо одежды меня укутывал в себя только жгучий страх. Он заставлял меня ускориться, делал так, что в голову лезли только самые паршивые мысли, после которых, как правило, возникает желание пойти помыться.

Я буквально накинулась на брюнетку, которая уставилась на меня с непониманием.

— У Энтони пошла кровь изо рта! — Я пыталась выровнять дыхание, но испуг не давал возможности.

— Пошли, — коротко ответила Лиза, идя к его покоям, ускоряясь с каждым шагом.

Энтони мы обнаружили в его комнате, оттуда он благо решил не выходить, он все так же расходился в громком кашле, а одежда была окрашена в красный. Елизавета подошла к Мартсону, оглянулась и, заметив на его столе различные микстуры, рванула к ним, нервно читая названия каждой. Выражение ее лица менялось с каждым прочитанным названием, я же неугомонно топталась на месте, не зная, куда себя деть. Руки теребили рукава, сжимая и разжимая, словно это поможет от стресса.

— Энтони, черт бы тебя побрал! Анна, проверь его руки, если они на кончиках пальцев стали необычного цвета, будет беда.

Я оглядела его руку, которая не держалась за кровоточащий рот. Кончики пальцев были ярко красные. Мои ладони резко вспотели, что будет дальше? Меня гораздо сильнее волновало то, что я как обычно в неведении.

— Они ярко-красные, Лиза. — На услышанное Штицхен почему-то облегченно выдохнула. — Что это значит? Что с ним в конце-концов?

— Следи, чтобы он ничего больше не решил выпить, я скоро. — Штицхен вышла из комнаты, смерив Энтони крайне огорченным взглядом.

Вернулась она с стеклянным шприцем, в котором уже была неизвестная жидкость. она ввела Мартсону иглу в предплечье. Все действия были совершены с точностью, словно это было не в первый раз. После этой процедуры Лиза забрала микстуры со стола Энтони, открыла окно нараспашку, и, перед тем как уйти из комнаты, посмотрела на меня, сказала:

— Посади его на кровать и проследи, чтобы не решил снова ко мне в кабинет пробраться. Он скоро уснет, а как очнется — позови меня снова, разговор с ним будет, еще и проверить его состояние необходимо. Позже я тебе расскажу, что это было. Только его вопросами не донимай, все-равно не ответит, либо соврет. — Дождавшись моего одобрительного кивка, Лиза благодарно улыбнулась, и вышла из покоев, оставив меня наедине с приходящим в себя Мартсоном.

Как бы то ни было, для меня вся ситуация была наполнена абсурдом. Как в самом глупом дружеском розыгрыше, однако все было действительностью.

Я сидела на краю постели, где уже двадцать минут спал Мартсон, и ломала голову над тем, что вообще с ним. Что его пошатнуло настолько, что теперь он так поплохел.

Как бы я не хотела, ответ самостоятельно я не получу, даже если стану гением. Оставалось только ждать пробуждения самого Энтони. Мне было безусловно его жаль, только я не понимала суть его действий. Энтони для меня чересчур непредсказуемый, и я даже не удивлюсь, если он первым делом о чем-то пошутит, прежде чем дать ответ на что-либо.

Я вижу, что его что-то беспокоит, но прихожу к такой мысли, что он заговорит о себе только под угрозой жизни, и то, думаю, что сейчас его это только порадует.

Есть у меня догадка, что ответы способен дать Гарс. Как я поняла, они были знакомы уже давно, чуть ли не дольше чем с Лизой, но на её счет я почему-то не думаю, предполагаю, что она сама понятия не имеет, какие цели преследует Тони.

— Агх! — неожиданно услышала я за своей спиной. Обернувшись, я обнаружила, что Энтони уже очнулся, и схватился руками за лицо.

Продолжая молчать, я предпочла понаблюдать за его действиями. Кажется, что сейчас он не держит особую бдительность, и, возможно, я что-то для себя открою в нем.

Энтони глубоко вздохнул. Взъерошил волосы, и с зажмуренными глазами приподнялся.

— Какой же я конченый, — Тони мелко задрожал, — Идиота кусок. Анна, я вновь перед тобой виноват.

Он поднял на меня взгляд, который выглядел уже свежее, чем полчаса назад. Меня это даже порадовало. Я была больше обеспокоена его состоянием, нежели тем, что он доставил мне какие-то неудобства.

— Наверное ты теперь меня ещё больше ненавидишь, да? Что ж, это вполне справедливо.

— А что ты сделал? Почему ты начал кашлять кровью? — не получив ответ на свой вопрос, Энтони видимо расстроился, но опустив голову и подперев её руками, начал отвечать.

— Сложно объяснить, но можешь не беспокоиться. Умирать я не собирался. Лизины микстурки меня не убьют, даже если я смешаю из них убийственную комбинацию для человека.

— Тогда... что это?

— Можешь считать, что это зелье от навязчивых мыслей. — Альбинос лениво махнул чистой рукой. Он был всё ещё весь в своей же крови. Я отвернулась.

Оглядывая покои Энтони, я поняла, что ничего нужного в данный момент нет, поэтому поднялась, поправив одежду и волосы, и, вновь посмотрев на вопросительно выгнувшего бровь Энтони, сказала.

— Сейчас буду, постарайся не наглотаться ещё чем-то. — Альбинос демонстративно закатил глаза, но спорить не стал. Вероятно, то, что он успел ощутить, не дало ему какого-то облегчения.

Я прошла в уборную комнату, где обнаружила полотенца, пару ковшей и мыло. Это как раз то, что нужно. Там же я обнаружила чистую одежду, которая по размерам, на взгляд, принадлежала Энтони. Набрав воды, я пошла, стараясь не потерять ничего по дороге, обратно. Увидев меня в проходе с этим набором, у Мартсона появилось ещё больше вопросов, если оценивать это по его взгляду.

Снова сев рядом, я смочила одно из полотенец, робко, и с осторожностью взяла его руку и начала протирать от уже успевшей засохнуть крови. Очевидно было то, что мне было до безумия неловко, но стараясь побороть это чувство, спросила:

— А к чему это всё? Существуют те, кто может в случае чего выслушать, разве нет? — теперь посмотрев Энтони в лицо, я поняла насколько же пристально он за мной наблюдал.

Обычно глумливый взгляд стал более серьёзным? Хотя это точно не серьёзность, это было сравнимо с озабоченностью. Словно его ввели в ступор.

Я замерла. Осознав всю абсурдность происходящего, так же уставилась в ответ, выжидая последующей реакции.

Белесые глаза заблестели, сощурились. Сам Мартсон придвинулся ближе, положил голову ко мне на плечо, и кажется, заплакал? Тихо, тем не менее очень горько, мне самой стало невообразимо плохо, будто тяжесть ноши вампира передалась мне. Честно говоря, ощущение было очень давящее, хотелось провалиться. Но оставалось только ободряюще погладить по спине страдающего Энтони.

С чего бы он мне начал доверять? Да только самому Мартсону это и известно.

Не успев привыкнуть к ситуации, комнату озарил очень громкий звук бьющегося стекла. Над ухом что-то со свистом устремилось в стену, достигнув цели, благополучно застряв в ней. Устремив туда взгляд, я увидела болт арбалета и с испугу съежилась. Мартсон быстро оценив ситуацию, шепнул, так чтобы слышала только я и он, пусть в комнате никого больше не было.

— А вот и наши верующие гости.

Затем действия Мартсона были аккуратными, но резкими.

Буквально в следующее мгновение мы уже оба сидели за кроватью, вне опасности. Мартсон был хмурый, с красными глазами, опухшими, после совсем недавних слез. Взгляд был сосредоточен, брови сдвинуты к переносице. Когда в комнату влетел еще один болт, Мартсон вскочил, дернув за собой и меня, потащив из комнаты как можно быстрее, при этом шипя:

— Черти… я их на клочья порву!

Оставив меня в коридоре, Энтони стремительно зашел в комнату, в которой я еще не бывала, вышел оттуда с новыми стрелами, имеющими наконечник из освященного серебра, и мой лук, который я отдала на содержание Лизе.

— Я подготовился, как видишь. Живыми они нас не пустят, но и мы их тоже, — губы вампира тронула едва заметная ухмылка. Он развернулся, и мы увидели, как к нам идет наша компания.

— Вероятно, наши давние знакомые, пришли по душу Энтони? — высказал Гарс, взглядом обводя меня и Мартсона, в поиске каких-либо увечий. — Что ж, видимо не избежать бойни, а ведь я за переговоры…

Дорина нервно топталась на месте, после слов брата насупилась, и выразилась:

— И что с того, что они пришли, вас не смущает, что они до сих пор сюда не ворвались?

— С стрелковым оружием, в помещении невыгодное положение, и с любым другим оружием тоже. Они ждут когда мы выйдем, — Вошла в разговор Елизавета, подходя к нам, элегантно улыбаясь.

Энтони прошел к залу, подзывая за собой и нас. На мне его взгляд явно задержался, словно, он мысленно прощался.

Выходя, мы услышали крик девушки:

— Наконец-то кучка нелюдей вышла на свет! — девичий голос был бархатный, дурманящий, но такой отталкивающий. — Для вас настал час расплаты, вы поймете, что вампиры должны быть истреблены! И вы станете прекрасным примером для всего народа! Будьте благодарны, за то, что я перед вами распинаюсь, иначе, вас уже не было бы в живых! — Из тени деревьев, вышла одетая в сутану девушка, на голове клобу́к, развивающийся от дуновения ветра. На ее лице была черная повязка, закрывающая полностью глаза и брови, эмоции выражали только губы, искаженные в жуткой улыбке.

Её рука тащила за собой на вид тяжелый меч, украшенный крыльями, вероятно ангельскими. Меч отражал лунный свет, который и освещал землю. Локоны коротких волос выглядывали из-под церковных одежд, закрывая уголки лица девушки. — К великому сожалению, мои куклы на вас не подействовали, посему, настал момент, когда я сама явилась пред вами, чтобы закончить начатое…

— А я-то гадал, почему такой знакомый видок был у продавщицы, а глаза у тебя всё же красивые, — пустил саркастическую шутку Энтони, оскалившись.

Девушка ничего не ответила, только убрала театральную улыбку с лица, и выглядела теперь более мрачно, чем с ней. С неожиданной легкостью, она занесла в воздухе свое оружие, и воткнула его в землю, словно меч сам по себе ничего не весил. Пусть она и стояла достаточно далеко от нас, некоторую дрожь в теле девушка вызывала, то ли отвращение, то ли смесь страха перед неизвестным и лишенного разума. Стихийное бедствие, которое одолеть никому не под силу.

— Хм-м, странно, — Сказал над ухом Гарс, всматриваясь в остальную округу, — Вроде бы она одна, но кто тогда пустил болты? — этим вопросом задавался явно не только он, однако его и озвучивать не надо было, все осматривали темноту, в которых явно скрывался брат фанатичной верующей.

— Слушайте сюда, смрад! — Снова вдруг выкрикнула девушка, — Мы вас отсюда не выпустим, вы опасны для народа, и наш долг — очистить гниль от рода людского. Отныне, вы считаетесь мертвыми! — Стоило мне пошатнуться, как вновь совсем рядом просвистел очередной болт от арбалета.

Дорина, заметив это первее всех, толкнула меня в дом, давая возможность устроиться где-нибудь в более безопасном месте. Лук мне не пригодился. Войдя в зал, по мою душу пришел брат той таинственной леди в черном балахоне.

Выглядел ее брат весьма отвратно, по одежде создавалось ощущение, что он выходец из нищей семьи, она была вся в заплатках и потертостях. Взгляд юноши был стеклянный, ничего не видящий перед собой, из рук выпал тот самый арбалет, так удачно не попавший в меня уже который раз. Похоже, он меня взаправду заставит в бога поверить после этого.

Без прелюдий, которые устраивала его сестра, он выронил арбалет, выхватил из ножен кинжал, вероятно, считая, что кроме лука у меня ничего нет.

Ох, папуль, спасибо тебе, что подарил этот чертов нож, он мне сейчас как нельзя кстати пригождается.

Не успев одуматься, на меня налетело тело, так, что я слетела с ног, над моим лицом был занесен кинжал, который тот достал, и почти было впечатал его в меня, благо, я успела отпихнуть юношу от себя руками, окончательно отдаляя его ногой.

Я отползла, и пыталась найти в зале предмет какой-нибудь самообороны. И тут-то моё везение кончилось, ничего из полезного тут не было.

Парень времени не терял, и вновь бросился ко мне. В этот раз, я предпочла отказаться от обоюдных катаний по полу, отчего отпрыгнула, и теперь нас разделял столик, за которым мы трапезничали по утрам.

Взгляд нападающего становился всё тяжелее, жёстче настолько, что моё сердце начинало биться очень-очень сильно. Мне было страшно и я паниковала, никогда мне не приходилось сталкиваться с человеком, который хотел меня убить один на один. Вот, что за танец смерти имел ввиду Эннес, когда предвещал меня.

— Прими… свою участь, смерд. — хрипло отчеканил блондин. — Твои друзья тебе ничем уже не помогут, давай, я сделаю всё быстро, обещаю… — его голос у меня почему-то ассоциировался с противной жабой, желающая заманить муху ближе к себе.

— Мне не нужны мои друзья, чтобы справиться с тобой. Я сделаю это сама. — ответила я, и, сорвавшись с места помчалась вверх по лестнице к своим покоям.

Теперь преимущество было у меня, я знала дом, а этот парень нет. Приходя в чужой монастырь со своими устоями готовься к изгнанию.

Оказавшись в комнате, я моментально её заперла, заранее понимая, что времени у меня катастрофически мало, тем не менее, я прибегла к ожиданию, взяла увесистый стул, который вполне мог вывести на время из строя кого-то вроде этого типа. Дверь должна была вот-вот слететь с петель, и когда она яростно распахнулась, хлопнув подобно пушечному выстрелу, он снова кинулся в мою сторону, но в этот момент я швырнула в него тот самый стул. Всё произошло ровно так, как я и планировала. Нападающий не удержался и упал, не совладав с равновесием. Я наступила со всей решимостью, на руку, которая сжимала нож, села на корточки, прижав другую ногу к руке, чтобы обездвижить противника, занесла над собой руку с освященным клинком, собираясь нанести удар. Но меня снова опрокинули, резко ударив головой о твёрдый пол. Из моего носа потекла тёплая струйка крови, лоб нещадно начало саднить.

Меня крепко держали за волосы, не давая даже осмотреть комнату вновь.

Ошибкой мерзавца было, то что он не выбил мой клинок из рук, который я вонзила по ощущениям ему в ногу, после чего успешно вырвалась, вытирая кровь, которая шла не переставая.

***

Мисс, стоящая на расстоянии от нас, представилась как Жозефина.

Откровенно говоря, у меня она не вызывала отвращение. Отторжение — да, но не отвращение.

Я также понял, что милейшая девушка с рынка и есть Жозефина, разве что вставал вопрос о её глазах — что с ними?

Она их вырезала на глазах публики, затем быстро оказалась на том рынке, а теперь тут.

Не успел я продолжить думать об этом дальше, в доме прозвучал вскрик, я тут же дёрнулся, чтобы оказаться быстрее там. Но меня остановила сама Жозефина, которая сорвалась с места, и с криком побежала на нашу компанию, заставив забыть о происходящем в доме. Но я понимал, Аннушка осталась один на один с близнецом. Несмотря на переживания, я был за неё уверен, что Колосок выберется живой, а вампирская интуиция — сильная штука.

Гарс кивнул Дорине, а потом бросил свой взгляд на меня, в аметистовых глазах был силён мой бледный облик. Я выглядел самым напряженным. Правда не очень долго, я первее остальных пошел на встречу Жозефине, которая стремительно приближалась ко мне. Взмахнув мечом, она намеривалась, вероятно, снести мне голову одним ударом. Я почти встретил серебряное лезвие лицом, но аккуратным движением уберег себя от этой встречи. Так и получилось, что мы закружились практически в вальсе, через некоторое время присоединились и Лиза с Гарсом, и Дорина, которые пытались нанести самой кукольнице удар. Могу выделить в леди, что та имела очень хорошие рефлексы и силу.

Шаг вправо, затем назад, чуть вперёд, разворот и наконец она в отступающей позиции, после этого свои силы демонстрируют Эннесы. Кажется, сейчас я слишком спокоен для своей натуры.

***

Он закричал, хоть и сдерживал себя. Стул был развален, и, схватив одну из отлетевших ножек, я устремилась в его сторону. Только этой ножкой я не собиралась его бить, совсем нет. Мои мысли были направлены на клинок. Легко считав мои мотивы нанести удар, близнец хотел увернуться, но мой план прошёл успешно, и клинок снова оказался у меня в руке. Вязкая кровь капала на пол, размазываясь при любой возможности.

— Я в тебя, сука, сейчас болт выпущу! — Остервенело, словно дикий зверь, высказал тот, тяжело вздыхая, — Как ты не поймешь, вы должны умереть! Только так мы сможем узнать, возможно ли стать человеком после обращения в вампира! Почему вы сопротивляетесь?!

После выкрика этих слов, словно замедлилось время, и мы остановились. Так они ищут способ исцеления, но зачем?

Тем не менее, я находилась сейчас в более выгодном положении, а близнец не пытался достать другое оружие.

— Убийством невинных жизней лекарство не найти. Ты прикрываешься благородным поиском испытывая удовольствие от убийств обычных людей и порядочных вампиров. Думаешь, я поверю в этот бред? — Во мне было столько злости, словно передо мной предстал сам Марк. — Приказываю тебе, Жозеф Харрис, встать передо мной на колени, иначе этот нож окажется у тебя во лбу сиюсекундно.

— Откуда ты меня знаешь, червь? — недоуменно и со злостью спросил Харрис, — С чего бы мне опускаться на колени?

— Я — принцесса этой государства, коренная жительница Мевелиса, и я приказываю тебе, глупец, немедленно опуститься передо мной на колени. Третий раз повторять не стану. Ты будешь иметь дело с королевской семьей, запомни это.

Не знаю как, почему, но Жозеф мне поверил, покорно опустился, с полным изумлением глядя на меня снизу вверх, почему-то он сдался. Весьма жалкое зрелище, учитывая мотив.

Пока он на меня смотрел, из его целого глаза потекли слезы. А затем он сказал:

— Я имел честь сразиться с принцессой Асвиума, той, кто меня опекал всё моё детство. Не туда мы с Жози зашли. — Договорить он не успел, в проёме выбитой двери показалась его сестра, которая не раздумывая выстрелила в Жозефа, попав ему прямо в голову.

Жозефина держала в руках арбалет, который её брат любезно оставил ей в зале. Но почему она прошла сюда? Почему выстрелила в него?

— Это ты не туда зашел братец. Прости меня... Мне придется убить тебя. Мы зашли слишком далеко, чтобы тягаться с принцессой, и я не позволю её убить даже ценой свой жизни.

— Я понимаю тебя, Жозефина, но прошу, не умирай, хотя бы не… — договорить он не смог чисто физически, падая на пол уже без сознания.

За Жозефиной послышались аплодисменты, вышел Энтони, но увидев моё состояние, его бледная кожа обрела ещё более бледный оттенок.

— Ваше Королевское Высочество, — обратилась ко мне Жозефина, — я хочу, чтобы вы меня казнили. Я устала от этой борьбы за возвращение человечности, брат перегнул палку.

Я потеряла дар речи, когда это всё происходило, но оставалось сделать вывод, что Жозефина обращенная в вампира.

Глава девятая

Тяжело являться изгнанниками собственной семьи. Так было и у нас. Моя сестра младше меня ровно на час, несмотря на внешнюю схожесть - характеры у нас разные. Тем не менее, я ее всегда любил. Она обо мне всегда заботилась и оберегала от хулиганов, так как я был очень слабым в детстве.

Жозефина один раз не вернулась вечером, но пришла к порогу дома ранним утром, вся перепачканная, в крови и ссадинах. Она долго не хотела рассказывать что с ней произошло той ночью, да и не нужно было, все было ясно и без слов, так я думал, по крайней мере. Каждый день для меня был мукой, я никак не мог помочь сестре.

Однажды, она зашла ко мне в комнату и начала рассказывать.

— Жозеф, я не могу больше это в себе держать. Я устала. Я хочу уйти из этого места. Я вижу как ты мучаешься от неспособности мне помочь. Я правда тебе сильно благодарна, поэтому хочу показать то, что со мной случилось той ночью. – Я сначала не мог понять о чем речь, но затем, она указала на свою руку, которую ранее старательно прикрывала одеждой с длинным рукавом. Там был чёткий след укуса с двумя проколами. — Мне очень страшно от того, что может быть дальше. Вдруг я сойду с ума и буду опасна для тебя или для мамы? Я стала тем, кого боялась. Я не хочу всего этого и пойму, если ты меня возненавидишь.

— Жози, присядь, — совсем неловко, но она это сделала, боясь, видимо, любой моей реакции. Часто бывало так, что, если человека в семье обратили в вампира, его начинали ненавидеть, изгоняли из дома, отказывались, несмотря на всё выкидывали на улицу как бродячего пса. — Я твой родной брат и никогда не оставлю, и мама тоже. Мы тебя всегда поддержим, обещаю тебе. А твоей жажде, если она будет, мы наверняка найдем решение. Никто не узнает, что ты обращенная.

— А если мама не поймет? Она всегда меня недолюбливала, а теперь будет шанс меня вышвырнуть на улицу как мусор . — Несмотря на тяжесть слов, сестра рассуждала абсолютно спокойно, словно знала все свои слова заранее и просто читала их с бумажки, играя в каком-нибудь театре.

— Тогда я уйду с тобой. Эти дела здесь не решают. И если это произойдет, мы найдем тебе лекарство, и ты вернешь свою человечность. — Она опустила голову, и я увидел как она улыбнулась. Это было так редко, поэтому я был рад тому, что вызвал на её лице улыбку.

Через три дня Жозефина призналась матери о своем обращении, и произошло всё как по сценарию, который она предсказала. Мама её выгнала, пусть и не ожидала, что вслед за сестрой уйду и я.

После этого дня, сестра проплакала два дня, и, сидя в укромном переулке, мы оставались только друг для друга. Мы были похожи на двух нищих, решивших поселиться в богатом районе под носом сторожевых псов. Сестру очень сильно хандрило и трясло, у нее был то жар, то наоборот она становилась холоднее трупа, всё время тяжело дышала и много раз на дню теряла сознание от лихорадки. Приходилось укрываться в самых дальних уголках города, чтобы нас не нашли. Приходилось копаться в мусоре, воровать, чтобы обеспечить себя на один день, пока сестре не станет легче. Знакомых врачей не было, поэтому я понятия не имел, что делать с состоянием Жозефины, поэтому вспоминал все учения в школе о лечебных травах, и со скудными знаниями спаивал Жозефину отварами липы и крапивы. На их сборы уходило меньше всего времени и сил, поэтому я пользовался ими, в надежде, что сестре будет легче.

Нас конечно же искали, Жозефину для истребления, а меня для возвращения домой, но мы ушли из нашего города в Мевелис, в надежде стать хоть кем-то и обеспечить себе жизнь, а затем и затраты на поиски исцеления.

Бывало, что Жозефина кричала по ночам из-за жажды. Как я позже узнал, у всех новообращенных есть жажда, которую надо утолять, иначе вампир сойдет с сойдет с ума. Я не мог понять, почему мир резко отвернулся от моей сестры и стал для неё врагом. Я старался оставаться всегда рядом, истощался сам, чтобы утолить её голод. К счастью, она пила мою кровь, хоть и пыталась отказываться.

Ей понадобилось больше года, чтобы восстановиться и вернуть рассудок, конечно же, мы стали гораздо ближе чем раньше, проводили время постоянно вместе не расставаясь дольше чем на час.

Мы устроились охотниками, как ни странно, проверять на вампиризм ни меня, ни Жозефину не стали, это и сыграло нам на руку.

Дела пошли в гору, у нас появилось своё жилье, оружие и уверенность в завтрашнем дне.

Кроме наших условий жизни менялись и мы. Казалось, что между мной и Жозефиной есть невидимая стена, которую невозможно обойти или перепрыгнуть, но она всё равно была рядом. Я видел, что заниматься охотой не приносит ей никакого удовольствия, наоборот, только паранойю, что она лишила кого-то близкого друга, возлюбленного, ребёнка или родителя.

Я видел в ней артистичность и влечение к театру, выступлениям на публике, но дать ей возможность там быть я не мог.

Я думал, что уйдя туда, она оставит меня окончательно, и мне придется скитаться в одиночку, не имея даже собственную сестру рядом.

Был момент, когда я застал Жозефину за тем, что она нашла младенца, брошенного на окраине города. Смотрела она на него голодными, наполненными слезами глазами. Она пыталась видеть в нём не кусок легкодоступной плоти, а несчастного сироту, которого судьба обделила удачей.

Жози продержала этого ребенка у нас около недели. Она заботилась о нем, как о своём собственном ребёнке, однако, сколько бы она не проводила времени рядом с ним, всё равно это пришло к тому, что однажды вернувшись с рынка, я обнаружил как она с животной жадностью раздирает маленькое тельце. Вокруг лежали неподвижные кишки, где-то в углу, маленькая, почти кукольная ручка. По стенам стекали маленькие капли крови, брызнувшей от прокуса тонкой шейки.

Как же горько тогда плакала сестра. До сих пор сердце сжимается, когда я вспоминаю это.

Я не осуждал Жозефину, для меня она всё такая же несчастная девочка, которую надо оберегать, что я и делаю, день за днём.

Чтобы создать в сестре стержень, я выдвинул идею вступить в ряды Охотников на вампиров. Это могло бы показать Жозефине, как выглядит она сама со стороны. И это помогло. Она ежедневно приходила на тренировки, училась бою. Она овладела мечом, и позже, за примерную службу, ей выковали меч из чистого серебра, по её эскизу.

Я был поражён тем, что за всё время, никто даже не потрудился заподозрить Жозефину в том, что она на службе сражается против себе подобных. Впрочем, воинов со стажем это вообще не заботило. Им нужна была исполнительная пешка, которую они при удобном раскладе выкинут на поле боя, как пушечное мясо. И совсем не важно, кто это или что это, слушается – замечательно, нет – вон из рядов стражей порядка.

Но несмотря на большинство таких личностей, был среди них один закаленный временем и опытом охотник. Он долго следил за нами, я даже подумывал, что скорее всего от него придётся избавиться, ведь лишнее внимание мне и Жозефине не к месту. Однако, в один вечер, когда был общий поход в лес, откуда исходили жалобы на “сумасшедших”, этот парень мне сказал:

— Я не стремлюсь вас осуждать, но из вас двоих в итоге останется только один. И далеко не факт, Жозеф, что это будешь ты. — Была глубокая ночь, и паузы в словах товарища заполняли только потрескивания хвороста в костре, рядом с которым мы тогда сидели. — Жозефина сильная, но тот, кто отличается умом и физической силой, в чувствах бывает крайне глуп. Я это к тому, что своей заботой о ней, ты приложил все усилия, чтобы она тебя ненавидела. Пусть она и говорит, что безмерно тебя любит и благодарна, на деле давно хочет лишить тебя головы. Нынешний мир слишком грязный для деликатных и благородных людей, запомни это, и, скорее всего, ты вспомнишь мои слова.

Я промолчал. Ответить было нечего. Пожалуй, я это и сам прекрасно понимал. Не думаю, что Жозефина хотела жить жизнью того, кого презирала. Особенно, когда это заставляет делать родной брат из-за собственного эгоизма.

Когда она устаёт от бесконечной петли жизни, то и её ненависть начинает проявляться даже в мелочах. Не важно где, но она будет процветать и расти не по дням.

И как бы иронично не вышло, но моя забота и любовь вышли боком. Причём именно мне. Окончательно я это осознал, когда сама принцесса Асвиума предстала передо мной во время схватки.

Она успела сказать мне самое главное, пока между нами была борьба за жизнь. Именно тогда я понял свою беспомощность.

— Ошибочно думать, что люди мыслят одинаково с тобой, Жозеф. — В принцессе горела жизнь – во мне нет. Она хотела выжить, продолжить свой путь, а я так и остался в той комнате, когда Жозефина мне всё рассказала.

Я и впрямь как будто бы оказался прямо там: с кухни тогда доносился запах свиных отбивных, и на трясущихся ногах ко мне подошла Жозефина. Я должен был на самом деле её оттолкнуть, и сделать этим куда живее. А сейчас, она сама по себе мертва, и от прежней Жозефины осталась только оболочка. И теперь, от этой оболочки я получаю болт в голову.

Вот ты и сделала свой ход конём, сестрёнка. Искренне желаю тебе быть счастливой хоть на капельку. С любовью, навеки твой, нелюбимый брат.

***

Когда мы вошли вслед за Жозефиной в комнату, где она выпустила в голову своего брата болт, Анна выглядела ошарашенно, она, как и все мы, не ожидали такого исхода, а затем слова Жозефины о казни выбили из колеи каждого присутствующего. Я, галантно поправив одежду, кашлянула, пытаясь привлечь к себе внимание, решительно смотрев прямо на живую сестру убитого. Несмотря на желание выразить взглядом сочувствие, в ней была скорее брезгливость. Не церемонясь, я подошла к ней. Стук моих каблуков в эти секунды стал оглушительным. Однако, слишком грубо даже для меня, я сорвала маску с её лица, и, как ожидалось, оба глаза были целы.

Это давало всем, за исключением Анны, понять, что Жозефина не жилец. Ложь среди вампиров непозволительна, несмотря ни на какой статус.

— Значит, ты действительно вампир. — Констатировала я, пока Жозефина покорно стояла на месте, и уже смотрела прямо мне в глаза. Взгляд у неё был совершенно пустым, остекленевшим. Это был взгляд безобразно пустых зелёных стекляшек. У неё не было каких-либо эмоций. Ни удивления, ни злости, ни печали. Лицо было кукольным, застывшим в одной нейтральной, ничего не выражающей гримасе. Ощущение, что это была ещё одна маска, подделка, нагоняющая в бесконечную тоску. — Дорого тебе обойдется такая дерзкая ложь.

— Знаю. — тут же отчеканила Жозефина. — Поэтому я и пришла сюда. — Даже голос её был безразличным. Словно не о ней шла речь вовсе. Это начинало меня раздражать. Меня начинало окутывать очень редкое ощущение ярости. Как же я не люблю этот нейтралитет. Должна же быть хоть какая-то эмоция. Хуже злости может быть только безразличие. Почему она так равнодушно относится к самой себе?

Хотя, если так подумать, опустив взгляд, я увижу, как она чуть ли не рвёт подол одежды. Как же тяжело сдерживать улыбку, когда тут такая обстановка. И всё-таки я садистка, мне чертовски приятно видеть чужие страдания. Моей аристократичной натуре это может подпортить репутацию. Скорее всего даже Джон порадуется тому, что передо мной предстал такой экземпляр.

Я кинула беглый взгляд на Анну, на ней читалось непонимание произошедшей ситуации, впрочем, это вполне логично, однако, она может вынести прямой приговор Жозефине, и этого я начинаю ожидать с возбуждением от происходящего в своей фантазии.

— Анна, — начала я, чтобы поторопить процесс. Она растерянно уставилась мне прямо в глаза, с немым вопросом «И что, мать твою, тут делать?» — Среди всех живых присутствующих, ты выше всех по статусу. Тебе нужно вынести приговор этой… — Я решила подобрать наиболее подходящее слово, чтобы назвать Жозефину более красиво. — ...леди. Ты же знаешь какой приговор от тебя сейчас все ждут?

— Но Лиза, — неожиданно, с возмущением встрял Мартсон. — Анна на данный момент по закону не является принцессой, и сейчас выше по статусу здесь именно я.

Я долго держала взгляд, надеясь, что мой белобрысый друг поймёт почему я выбрала Анну как судью. Но вестимо это были пустые надежды, он смотрел на меня в ответ очень тяжело, давил взглядом, сохраняя тишину между нами.

— Пойми, Энтони, это для общего блага. В случае вопроса о Жозефине и её великодушном брате, наказания никакого не будет. Я знаю это наверняка, и здесь ты мне не сможешь перечить. Это неоспоримый факт. — Я чувствовала всеми жилками, как вскипает Мартсон. Его приводила в ярость моя правота.

Меж тем, пока наша тихая перепалка с Энтони шла, Анна, похоже, многое поняла. И просто ждала, что я скажу дальше.

— Ты в полном праве, выдвинуть один из двух приговоров - казнить или помиловать. Нужно учитывать не твою добросердечность, а факты. Поступки судимого, его поведение, защиту, и только затем ты имеешь право сказать, казнить или помиловать. Я, пожалуй, выступлю в этом неожиданном суде как наблюдатель, а вот Гарса и Энтони попрошу выбрать стороны адвоката и частного обвинителя. Чувствую, что суд выйдет весьма интересным.

Люблю же я создавать спектакли и становиться немым зрителем, это буквально миллион возможностей узнать всех участников со всех сторон. Гарс, как я и ожидала встал на сторону частного обвинителя, а Энтони адвоката. Захотелось даже добавить адвокатом дьявола.

Мартсон продолжал меня прожигать взглядом, но когда я осознала, что он хотел сказать, останавливать его было уже поздно.

— Ева, — он сказал это тихо, буквально на грани нашего с ним слуха. Ощутимый едва ли, как шелест деревьев вдали от родного дома. Как хруст снега под ногами в морозную ночь. Внутри меня всё сжалось, словно напомнили о неприятном периоде жизни. Впрочем, по сути так и было. Меня чуть было не кинуло в омут воспоминаний о моём старом “Я”

Я практически возомнила себя героиней драматического спектакля. Где персонажи подобные Энтони и меня, в конце умирают рука об руку. В сей момент за окном грянула гроза, осветив яркой ослепительной вспышкой лужу крови, образовавшуюся за время дискуссии. Вспышка обвела очертания каждой поверхности в комнате, черные жирные линии на краях на долю секунды стали очень грубыми, имеющими зловещую ауру. Так и хотелось отстраниться, подсесть к тёплому камину и прямо там уснуть, кутаясь в тёплое шерстяное вязанное одеяло.

Вернувшись из размышлений к Энтони, и его обращению ко мне моим старым именем, я серьёзно решила попробовать понять, что он имел в виду под этим.

Меж тем, Анна оставалась в состоянии сильнейшего изумления, будто она не совсем осознавала ситуацию, и, смею предположить, внутренне она была уверена, что находится во сне, ну, или надеялась на это чудо. Я подошла, мягко взглянув на неё. Клейторн молитвенно смотрела в ответ. Чуть погладив костяшки её рук, я произнесла:

– Ныне находящиеся тут обманщики должны понести наказание, согласно кодексу. Анна Клейторн выступит в роли судьи и вынесет приговор исходя из всех известных фактов, которые, как я надеюсь, Жозефина Харрис расскажет нам добровольно. Так ведь? – Анна вопросительно кинула взгляд в сторону Жозефины, продолжающую теребить подол монашеской мантии.

— Хорошо, я поняла. — ледяным тоном сказала Клейторн. Она обняла себя за плечи, и взглядом найдя место, скромно присела. Спустя несколько секунд её руки покоились на коленях, а взгляд стал беспристрастным. Будто бы не при ней пару минут назад убили человека. Что ж, именно эта черта в Анне мне и нравится. — Елизавета, будь добра, присаживайся на своё законное место.

“Всем встать, суд идет!” почему-то у меня резко зависло в голове. Показалось на секунду, что Анна так и сказала, хотя на самом деле она смиренно ждала, когда все присутствующие дадут сигнал о готовности приступить к процессу.

Энтони вызвался вынести из комнаты бездыханное тело брата Харрис. Много времени у него это не заняло, он вернулся, и кивнул Анне, чтобы та могла начать. Готова поклясться, что она проходит подобную церемонию впервые, но собирается провести её по всем правилам, именно это была одна из немногих причин, почему из всех здесь она - идеальный судья.

– Жозефина Харрис, — обратилась Анна, чтобы обратить внимание вампира к себе. — Предоставляешь ли ты разрешение на суд, проходимый вне стен зала суда? И готова ли ты к вынесению приговора вне зависимости степени тяжести наказания, которое тебе могут вынести? — эти слова Анна отчеканила на одном дыхании, без единой запинки. Казалось, обычная формальность, которую можно пропустить, но нет, похоже, в таких вопросах принцесса слишком дотошна.

— Да, предоставляю. — ответила Жозефина. Она сама уже сидела напротив Анны, смотря прямиком в синие глаза.

— Тогда даю право слова частному обвинителю. Какие обвинения вы готовы предоставить?

Все разом перевели взгляд на Гарса, стоящего за спиной Клейторн. Он поправил складки на одежде, затем посмотрел на Жозефину, было заметно, что, отчасти, он мог ей сочувствовать. Выйдя чуть вперёд, Эннес подал голос.

— На данный момент Жозефина Харрис обвиняется в обмане вампирской культуры, её предательстве и укрывании своего статуса от обычных людей. Так же, идёт суждение по поводу насилия в сторону человека, а также родного брата и его жестокого убийства. — Гарс произносил эти слова громко, отчётливо, будто бы готовился к такому событию. Звучало это столь же резко, как удар кувалды о наковальню, они же эхом прозвучали, как мне кажется, у каждого в голове.

Затем он замолк, закончив основную речь, ожидая дальнейших слов уже со стороны слов Энтони, однако он продолжал сохранять пафосное молчание вперемешку с давлением на разум. А Жозефина неплохо держится, особенно для того, кого судят. Я была всё-таки права на её счет. Быть младшей сестрой для любящего брата очень выгодное положение, меня даже заинтересовало, где сейчас находится их родня. Очень уж много загадок хранит в себе эта маленькая лгунья.

— Протестов нет, — ответила за Энтони Жозефина, тяжело, со слегка заметной ноткой скуки. На лице Харрис была лёгкая меланхолия, она вновь сделала этот ужасный вид незаинтересованности. На всех она смотрела с оценкой, высматривала каждое движение и вслушивалась в каждое слово. Не совсем похоже это на настоящую скуку.

Кратко кивнув, и бегло окинув взглядом комнату, Анна вздохнула и вновь подала голос. Он начал звучать более отрешённее и увереннее. Она подбирала каждое слово, обдумывала что сказать и как. Кажется, она что-то почувствовала в поведении Жозефины, что заставило её немного понервничать, пусть этого она и не выдаёт.

— Жозефина, есть ли что-то, что ты могла добавить? Попрошу ответственно отнестись к этому. — В конце я как-будто ощутила напряжение от Анны, пусть она его транслировала исключительно Жозефине.

— Нет, мне нечего добавить. — ответила Жозефина, с лёгкой недоуменностью.

— Повторю, будь честна, по-настоящему. На меня твоё спокойствие не действует. – Теперь голос принцессы звучал очень резко, режущим слух, пронизывающим до самых косточек. Жозефина с негодованием охнула, широко распахнула глаза, полностью обескураженная словами оппонентки. Я невольно заметила, как между ними нарисовалась шахматная доска и в этой партии Анна поставила дурацкий мат, и теперь с надменностью рассматривала всю гамму эмоций на лице Жозефины.

— Ладно. — Быстро придя в себя, ответила Жозефина. Затем она улыбнулась, глядя в окно, пропускающее ветер в комнату. — На моём счету более двухсот смертей обычных людей. Среди них и старики, и дети, и их родители. И около пятидесяти жизней вампиров. — Она выдохнула, будто бы с облегчением.

— У тебя были мотивы? — тут же спросила Клейторн.

— Мотивы? — Жозефина легко улыбнулась, — Мне просто нравилось видеть как стекает кровь по рукам. Словно брусничный сок. Так завораживает. Особенно младенцы, я осмеливалась пробовать их мясо. Как сейчас вспомню, принесла я первого ребенка домой, мой брат совсем дурак, думал, я из жалости его притащила. Но тот малец изначально был на убой. Я плакала из-за того что не дала вырасти, и убила раньше времени. Помню, как вытащила его крохотное сердце и засунула себе в рот, оно так сильно лопнуло у меня во рту, что кровь из него у меня немного потекла и залила одежду. Но знайте, это было невероятно! Это как икра, только большая… я была готова тогда выкупать детей до четырех лет и есть их сердца и мозги, только до них трудно добраться, приходилось бы марать руки сильнее, чем планировала.

Мне было трудно даже просто слушать этот ужас, а Жозефина, мало того что спокойно это рассказала, так ещё и жестикулировала, демонстрируя моменты своего прошлого. Анна меня тоже поразила, ни одна эмоция на её лице не отразилась, она беспристрастно слушала каждое слово.

— Может ещё вопросы? — Жозефина вальяжно закинула одну ногу на другую, подставив руку к подбородку и сохраняя на лице самоуверенную ухмылку.

— Да, вопросы всё ещё есть. — Со спокойствием продолжила Анна. Она, в отличие от оппонентки была жадная на эмоции. — Зачем ты это рассказала? Я спросила мотивы, а не подробный рассказ об убийстве. В твоих словах несостыковки, ты убивала не только ради вида крови, так ради чего ещё?

— Ах, вот оно что, — не меняясь в лице ответила Жозефина. — Если более подробно — я жаждала мести. Я каждый день умирала от ненависти к миру. Может быть, с каждой прошедшей минутой, я ненавидела всё сильнее даже Жозефа. Он вырастил во мне монстра, способного с лёгкостью убить.

— Хорошо, благодарю за честность. — Кивнула Клейторн. — Теперь попрошу рассказать мотив убийства твоего брата. Для чего ты это сделала?

— По-моему я ясно выразилась, что не хочу ему позволить Вас убить. Или этого недостаточно? – В голосе вампирши я слышала отчётливую неприязнь. Скорее даже не неприязнь, раздражённую надменность.

— Было бы достаточно, будь оно правдой. — Моментально отрезала Анна, сощурив глаза, проницательнее глядя на Харрис.

— Ха, — ухмылка с лица пропала, но озорной огонек в глазах лгуньи плясал словно в агонии. — ну хорошо, правдолюбка. Это должна была сделать я, а Жозеф, как обычно лезет туда, куда не надо. Скажи, убийство сбежавшей принцессы, которую даже никто не ищет - жалко, правда? Так, твоё убийство дало бы мне неподъемную силу, зависть и славу. Продавать взрывчатые куклы не сильно прибыльное ремесло.

— Ты наверняка сейчас расстроена. – Непринужденно сказала Анна.

— Чем же? — в полном недоумении возразила Жозефина, — Если ты про то, что я не убила тебя, то не задумываешься ли ты, что у меня сейчас всё ещё развязаны руки, и я могу это сделать хоть сейчас? Мне просто интересно, какой ты выдашь мне приговор. – фальшиво улыбаясь и сев в расслабленной позе, — в зависимости от того, понравится он мне или нет, ты выживешь, а может и нет.

— Думаешь, тебе так легко удастся меня убить?

— Вполне. — Жозефина пожала плечами, как будто речь шла о возможности выпить чай, а не об убийстве принцессы.

— Прекрасно, — Анна также сохраняла полное спокойствие. Почему-то она не переживала. — Интересные у тебя мотивы, Жозефина. Не много ли ты на себя берёшь? Всё-таки не каждый день можно высказать принцессе в лицо что ты хочешь её убить в окружении охраны.

— Ой, за это можно не переживать. Я не настолько глупа, чтобы необдуманно действовать. Я та ещё гадина, намучаешься ты со мной. — с лёгким смешком ответила Харрис.

— Неужели? Мне кажется наоборот, ты постоянно пытаешься сделать так, чтобы я отстала, не так ли? Много пытаешься врать, почти незаметно, только такое ощущение, что мозги ты так и не обрела. Хочу тебе напомнить, ты разговариваешь не с простой деревенщиной, а с наследницей трона. Думаешь твои уловки на меня действуют? Я вижу насквозь тебя и твои поступки. И поверь мне на слово, ты будешь делать то, что я захочу.

Жозефина промолчала, и показала всем видом, что теперь диалог с ней будет выстроить крайне трудно. Я получала искреннее удовольствие от того что происходило, чего не сказать об Энтони и Гарсе. Они молча стояли и сверлили взглядом то Анну, то её непростую оппонентку. У меня появлялось желание вступить в их увлекательную дискуссию, однако меня опередил Гарс.

— Прошу прощения, но если Жозефина отказывается сейчас говорить, то все показания которые она предоставила, а так же угрозы убийством самой судье можно воспринимать законченными. И теперь Анна может удалиться для вынесения приговора. — Гарс выжидающе смотрел на Анну, а она продолжала смотреть на Жозефину. Игры кончились.

Анна продолжала сидеть. В её взгляде была злость. Она поджала губы и нахмурила брови. Синий цвет глаз будто бы потемнел. Пока все ждали Клейторн в напряжённом молчании, Жозефина рассматривала свою ладонь, и терпеливо ожидала решения Анны.

— Удаляться никто не будет. Мой приговор – казнь через обезглавливание. — Жозефина аж подскочила на ноги. Она то открывала, то закрывала рот, то и дело пытаясь что-то сказать.

Я совру, если скажу, что по Анне было не видно удовольствие от реакции Харрис.

— Ты! — Со звериной яростью закричала Жозефина, — Казнь?! Обезглавливание?! Да как ты смеешь! — Харрис уже замахнулась на Анну, как её руку сжал Энтони.

— Всё кончено, успокойся, челядь. — Холодно сказал Мартсон, дёрнув Жозефину на себя. — На выход.

Глава десятая. Арка вторая: паутина смертельных иллюзий: край темных грез

Дальнейший путь к улице Жозефина провела в напряженном молчании. Я, идя чуть позади нее, словно слыша как все мысли в её голове, словно тысячи головастиков, рвутся наружу, кишат, извиваются, вверх дном переворачивая всё внутри нее. Анна, идя последней, шла рассматривая пейзажи из окон. На её лице читалась лёгкая меланхолия, которая замечалась на Анне довольно часто. К общей обстановке добавился стук дождя о стекло, вспышки молний, после которых громкими раскатами расходился гром. Гарс старался держаться недалеко от Клейторн, то и дело поглядывая с любопытством на нее. Было похоже, что он был не сильно рад всей ситуации. Суд, приговор, я так и видела вопрос в его мыслях: К чему это всё?

Говорить было нечего, да и неуместно. Лично мне хотелось бы Анне отметить ее решимость, с ходу выдать приговор через обезглавливание не каждый, как я полагаю, сможет. Хотя меня больше волнует каким образом Анна сможет действительно убить Жозефину? Я ни разу не видела при ней должного оружия, чтобы лишить какого-либо вампира жизни, это не так просто, как может показаться. Меня охватывало постепенно любопытство: какой свой следующий ход сделает Анна, а главное, какую фигуру она задействует при этом. После всего, что произойдет, я хочу спровоцировать Клейторн на диалог. Что-то мне подсказывает, что она не такая уж и безобидная, и мне следует отнестись к ней более серьёзно, ибо если окажется, что она вполне сможет противостоять в одиночку силе вампиров, то даже мой контракт меня не убережет в случае её гнева на меня, а ведь я прекрасно понимаю, что рано или поздно это произойдет.

Выйдя наконец на улицу, Анна заметила тот самый меч, который Жозефина любезно оставила, когда объявила что не собирается на нас напасть и лишь планирует убить родного брата. Когда сама же пригласила всю нашу команду быстрее в дом, пока Анна еще жива. Дорина, все это время сохраняющая молчание, вдруг сказала:

— Не нравится мне это все. Что-то случится. — Она опасливо оглядывалась по сторонам, словно рядом и впрямь был кто-то. Сколько я знала Дорину, своему чутью она верит больше, чем кому-либо. И зная, что ее чуйка никогда не подводила, я сама не заметила как напряглась. Я ощущала словно под кожей копошились черви, пожирая меня, забирая в омут беспокойства и томительной, мучительной тревоги. Что-то заставляло меня дрожать, пусть холода я и не испытывала. Тряслось все тело, предвещая за собой что-то поистине страшное.

И как оказалось, не зря. Посмотрев в даль леса, я заметила отчетливый и слишком уж знакомый силуэт. Оперевшись о дерево, немым зрителем наблюдал за всем Джон. Он выглядел блаженно расслабленным. Я не могла точно все разглядеть, но была уверена, что на его лице зависла его фирменная и противная ухмылка, похожая скорее на оскал. Он будто почувствовал мой взгляд и лениво помахал рукой. В темноте, изредка разбавляемой вспышками молнии, это действие со стороны Мартсона Старшего выглядело слишком уж зловеще. Хотя скорее предупреждающе, он словно говорил этим ”Я слежу за вами всегда. Вы всегда под моим надзором”

По коже толпой пробежались мурашки, заставляя поежиться. Мне самой уже не нравится, что за нами ведется наблюдение. Почему он здесь? Вынюхивает что-то? Что делать мне? Я не могу сознаться, что время от времени общаюсь с ним, у меня от этого будут только проблемы, но и бездействовать я не могу, Джон всегда преследует какие-то цели, так что же им руководит в этот раз?..

Пока я проваливалась в глубины своих раздумий, Энтони меня тряхнул за плечо, возвращая к реальности. Анна стояла рядом с мечом, который я также успела разглядеть. Гарда была выполнена очень изящно - одно крыло спиралью закрывало рукоять до самого навершия, второе таким же образом было вдоль сильной части лезвия меча. Посередине из основания крыльев был воткнут крест, обрамленный розами. Он был оформлен так, чтобы казалось, что он прошел сквозь крылья, и острие торчало с противоположной стороны. Ствол меча был какого-то необычного темного цвета, хотя, возможно, из-за общей темноты на улице, мне казался заурядный цвет.

Жозефина была внешне уже спокойна, только злой блеск ее глаз выдавал то что ее внутреннее существо желает уже выбраться, начать сражаться за возможность жить. Обволакивало, затягивало в бесконечную темноту, вынуждая вернуть себе желание жить. Однако Харрис сохраняла самообладание, причем на это, вроде как, у нее причин нет.

Сверкнула молния, громовой рев посеял между нами всеми окончательную тишину. Ее нарушила Анна, взявшая в руку меч Жозефины. Судя по всему, кроме постыдного наказания, Клейторн сгущает краски еще и тем, что собирается осквернить орудие кровью его же хозяйки. А Анна знает толк в унижениях, хотелось бы мне подметить. Она взмахнула мечом, вознося его над головой в момент, когда молния вновь осветила собой землю буквально на долю секунды. Мне даже показалось на момент, что цвет глаз Анны стал невероятно ярким, выразительным и какой-то мере безжизненным и стеклянным.

Сквозь грохот, Анна повелевала, чтобы Харрис встала перед ней на колени, Жозефина крайне нехотя повиновалась, вставая на мокрую от дождя траву коленями, смиренно сложив руки на ногах.

Я прикладывала колоссальные усилия, дабы не начать вертеть головой в поиске фигуры Джона. Я продолжала чувствовать, как он наблюдает за всем, словно на спектакле, где нельзя в конце аплодировать. Спектакль, где аплодисменты услышит лишь тот, кто выжил.

Перед тем как Анна собралась в действительном счете казнить Жозефину, я воспринимала это как хорошую актерскую игру. Однако, как я позже поняла, из всех присутствующих игру веду я, причем умудряясь еще и нарушать все ее правила.

В голове стоял туман, и, как бы я не хотела, меня начинала накрывать давящая паника, вытесняющая все остальное в голове. Единственное, что помогало мне сейчас - это вскрик Анны над Жозефиной. Она все также стояла с мечом над головой и начинала читать свою речь.

— Невежественные поступки, совершенным грешным дитя…

Слова постепенно превращаются в один оглушающий звон. Каждый звук с грохотом отдается в голове, словно удары молота. Надо концентрироваться.

— От сего небесного суда, совершенным над твоей душой, принявшего решение избавить тебя от возможности ступать по мирной земле. — Начинало появляться ощущение, что речь была посвящена мне. Удалось даже представить образ казавшийся мне слишком правдоподобным, чтобы быть правдой.

Вот я стою на эшафоте на коленях вместо Жозефины, и мне читают мой приговор. Затем мгновение, и тяжелое лезвие обрушивается одним точным движением на мою шею, и мне удается последние секунды видеть как на меня смотрят десятки зевак, пришедших на представление. Кто-то раздавался улюлюканьем и присвистом. Кто-то кричал что-то неразборчивое про ведьму и предательницу королевского двора.

— Покайся же дитя, пошедшее по неправильной дороге. Сознайся во всех грехах и познай на себе гнев божий. — Жозефина стояла молча, как я заметила, вновь с завязанными глазами. Кто ей их завязал? Энтони или же Гарс? Однако даже повязка не мешала тяжелой и злой ауре девушки постепенно душить окружающих своими тонкими и безобразными пальцами. Они обхватывали шею, заставляя задержать дыхание не давая вдохнуть снова.

Взмах руки, меч уже направлен в левую сторону. Глаза Анны не выражали ровным счетом ничего. Было видно даже по погоде, которая становилась все хуже, как мне кажется, с каждым сказанным словом Анны, все сильнее, что чтение речи и впрямь связывает уже чуть ли не саму душу Харрис.

Еще взмах руки, и взгляд принцессы стал будто мягче.

— Да примут небеса душу твою грешную, да простят твои грехи и очистят тебя.

Маска слетела с Жозефины, и во время вспышек молний было заметно ее заплаканное лицо, свирепо распахнутые глаза. Я услышала, как она прошептала свои последние слова: “Прости меня”. в следующий миг ее шею стремительно пронзил священный меч. Брызнула кровь, окропляя землю вокруг, мгновенно исчезая под проливным дождем. Еще один удар, бульканье, которое исходило от Харрис становилось все сильнее. На третьем ударе все закончилось. Голова отлетела от тела, выразительные глаза застыли в немом ужасе.

Дело об отрубленной голове закрыто.

Гром прогремел еще раз, теперь гораздо тише. И, казалось бы, все закончилось, но стоило мне снова повернуть голову в сторону леса, я увидела как Мартсон Старший стоит и тихо аплодирует. Внутри все сжалось, под кожей снова начали копошиться черви, желая вырваться, проделать новые пути, уничтожить своего хозяина. Такого дискомфорта я никогда не ощущала. Было четкое ощущение, что Джон хочет залезть ко мне в голову, покопаться в моих мыслях, узнать обо мне абсолютно все. Я тут же обратила внимание на Анну, в попытке сбежать от следящих за нами глаз. Она с силой воткнула меч в землю, пока с него смывал всю кровь дождь.

За мной все еще наблюдали бездушные глаза. Прочь из моей головы. Исчезни. Забудь о моем существовании.

За Анной так же наблюдал и Гарс, и когда она собиралась идти к себе, Эннес потянулся к ней, однако Анна никак не отреагировала и не оборачиваясь сказала:

— Не трогайте меня, я хочу отдохнуть. — Кажется, произошедшее сказалось на Клейторн сильнее, чем я предположила. Но все равно для меня ее поступок и решение было невероятным проявлением силы воли, она однозначно заслужила мое уважение. Чего не скажешь обо мне. Предательница. Меня бы неплохо и саму казнить вслед за Жозефиной.

Энтони ничего не сказал, только взял на руки тело Жозефины и понес его за дом, вскоре вернулся и за головой. Он кинул сердитый взгляд на меня, показывая всем видом, что вскоре между нами произойдет нелицеприятный диалог. Впрочем, я уже давным-давно перестала уделять подобным выпадам внимание. Прочитает мне нотацию, о том, что я подвергла опасности не только Анну, но и всю группу в целом. Что ж, не стану отрицать, что так оно и есть, но попрошу заметить: цель оправдала средства. Анна раскрыла себя с новой стороны, наши враги устранены, а так же, нас ждут явные перемены, только хорошие или плохие – это уже как повезет, конечно. Везение не вечно же, что тут можно сказать?

Энтони еще долго на меня пялился своими белесыми глазищами, которые словно бы сливались на фоне общей бледности его лица. Я доходчиво дала понять взглядом в ответ, что сейчас идти на контакт не собираюсь, и, конечно же, отправилась восвояси к себе домой, дабы не доводить моего недалекого друга еще сильнее.

Ноги уже толком не держали, в голове была каша из калейдоскопа мыслей, большинство которых были посвящено Джону. Каждый шаг имеет смысл, несделанный, тоже. Меня разрывало изнури от того. Что я не чувствую свою власть даже над собой. Больше всего вопросов возникло насчет того, что он высматривал сегодня? Что скажет мне при встрече? И что потом мне делать? Эти мысли заставляли себя чувствовать государственным изменником, и такое меня отнюдь не радовало.

Молча я перенесла внимание на местность за оконной рамой. Хотелось бы вылезти из своей берлоги к другим, узнать самочувствие каждого, уточнить пару моментов у Дорины. До Анны наверняка уже добрались и разговаривают с ней по душам. Быть может, ее уберег предусмотрительный Гарс.

От окна перевела взгляд на кровавое пятно на рукаве моей рубашки, оно стало темнее, чем ранее. Стало почему-то тоскливо. С ощущением неожиданности близнецов было видно готовность ко всему от Анны и остальных, а теперь я не могу предсказать что будет дальше, я не властна даже над завтрашним днем, и такой расклад мне вообще не нравится. Беда, как я запомнила, никогда не приходит одна.

Одной долго мне просидеть так и не удалось, ко мне постучалась Анна, засовывая свою светлую головушку в дверной проем, таинственно сверкая своими синими зенками. Я запрокинула голову, закрыла глаза, и, в ожидающем молчании, ждала чего же захочет сама принцесса от меня.

Вестимо правильно меня поняв, Анна прошла внутрь. Как же я люблю проницательных людей, ей-Богу!

— Елизавета, — обратилась ко мне она. Я утвердительно кивнула, продолжая сидеть с закрытыми глазами. — Я бы хотела у тебя кое-что выяснить. Я крайне надеюсь на то, что ты мне в этом не откажешь. — На этом моменте я уже уставилась на Клейторн в ответ.

Совру, если скажу что эти слова меня совсем не заинтересовали. Однако, я не рассчитывала на что-то невероятно серьезное, хотя учитывая, что это Анна – ожидать можно чего угодно. Посему, приготовившись морально ко всему, я сосредоточилась на голосе принцессы.

— Я бы хотела узнать, почему на улице ты постоянно всматривалась в лес? Там кто-то был? — В горле мгновенно застыл огромный ком. Любит же судьба мне подкидывать проблемы. Хотелось бы мне в полной мере выразить пафос, поправив оправу очков, если бы они у меня вообще были. Но мне оставалось только качнувшись на кресле, обратить свой взор с Анны на окно.

— Так вот зачем ты заглянула, я уж подумала, что ты по мне соскучилась, — театрально расстроилась я, продолжа взирать на темный пейзаж за стеклом — А почему тебя это заинтересовало? Мало ли, вдруг я на невероятной красоты дерево засмотрелась? — я помахала рукой, словно отмахивалась от надоедливой мухи над ухом.

— Ну я думаю, мы обе понимаем, — удрученно начала Анна, — что это не так. К чему эти игры? — в голосе принцессы я чувствовала сильную решительность. Она умудрилась даже повлиять на меня, я начинала ощущать незримое, но не слабое от этого давление.

— Ах, Аннушка, умеешь же ты допытывать. — я попыталась быстро сообразить что-то крайне убедительно, во что бы она могла по-настоящему поверить, и я уповаю на то, что она не решит проявить свою замечательную бдительность ну или решит сохранить тактичность и не допрашивать окончательно. — Ну хорошо, действительно ощутила чужое присутствие, однако, как можешь заметить, найти никого не удалось, к сожалению. — Анна долго всматривалась в меня, словно бы читая как открытую книгу, предугадывая, обманула ли я ее.

Вестимо взяв мои слова за чистую монету, Анна кивнула. А я со скверно скрываемым торжеством, запрокинула голову снова кверху и прикрыла глаза, погружаясь обратно в глубину шума громыхающего грома и бьющего по окнам дождя. Эти два звука в тандеме очаровывали своей красотой и в каком-то роде величии. Хотя, по правде говоря, в тишине мне не удалось долго просидеть, и как оказалось Анна оказалась просто слишком тактичной, чтобы выпытывать у союзника какую-либо информацию.

— Хорошо, я думаю потом ты сама расскажешь все то, что ты скрываешь. Пусть мне и немного обидно от того, что ты мне не доверяешь, чтобы сказать все честно. — Она поправила выбившуюся прядь светлых локонов, затем продолжила, — Знаешь, я бы хотела переселиться из комнаты и перейти в другую, это можно сделать?

— Тебе что-то не нравится в своей нынешней? — поинтересовалась я, не ожидая какого-то внятного ответа, пытаясь не обращать внимание на чувство вины перед принцессой. Уж не люблю я лгать, особенно если мне с человеком потом выстраивать какие-то отношения.

— Нет, что ты, — тут же замахав руками протараторила Анна, — Просто я бы хотела, чтобы в случае чего, я могла быть рядом с Энтони, случай вечером мне совершенно не понравился, если говорить откровенно. — я понимающе кивнула. Представительница слабого пола, хотя Анну слабой можно назвать разве что с сильной натяжкой, решила позаботиться о своем напарнике, который, вроде как, пообещал ее защищать, только вот звону больше, а толку мало.

— Ну хорошо, выбирай любую комнату. Я не против, дело твое. Ты лучше скажи, с тобой все хорошо? А то, быть может ты и кажешься такой холодной, но наверняка переживаешь за случившееся. — Я постаралась перевести тему на что-то более спокойное, что-то, что не будет касаться ее безумных, и как на мой взгляд, совершенно бессмысленных путешествий.

— Оставь это, сейчас не время уделять внимание моему душевному состоянию, Лиза. Ты сама прекрасно осознаешь, что на близнецах все не закончится. — Анна начала расхаживать размеренными шагами вдоль комнаты, — Я прекрасно понимаю, в отличие от тебя, что нынешние реалии не позволяют мне устроить передышку. Дальше – хуже. И близнецы это только начало. В будущем, как мне кажется, будут такие твари на пути попадаться, что Жозефина и ее милейший братец, устроившие переполох в городе, лишь малая часть того кошмара, который ожидает мой город. Мне пора бы навести тут порядки, понимаешь? Даже если цена этого порядка моя жизнь.

— Воу-воу, Анна, сбавь обороты. Проблемы были и будут всегда. Однако, не стоит лезть на рожон, просто потому, что тебя переполняет чувство героизма. Успокойся, за раз от бед не избавиться, точнее от них не избавиться никогда. Таков закон человеческой морали – когда все хорошо, обязательно найдется недолюбленный ребенок, решивший наказать всех за их счастье.

Анна насупилась, было видно как ей тяжело перенести эти слова, однако и возразить она мне не могла. Пожалуй, я и правда была резка в своих высказываниях, но безвольно играть в героя, я не могу позволить. Помню, как сама рвалась спасти всех и вся, по итогу это пришло лишь к смене моей личности и места жительства, это крайне неприятные обстоятельства, и вспоминать то время одновременно волнительно и очень горько. Я потеряла на тот момент слишком много близких, заменивших мне семью.

Ах, Анна, придет время и ты сама отстанешь от своих обещаний, устанешь, и будешь молиться всем богам, чтобы наконец все от тебя отстали. Я ведь желаю тебе только искреннего счастья, но в погоне за благополучием всего города, ты не заметишь, как станешь их рабом.

— Знаешь, Аннушка, ты тоже похожа на маленького ребенка, который гонится за всеобщим признанием. — Я видела как от каждого произнесенного слова она становилась все яростнее. — Но поверь, тебе бы не пришлось решать те проблемы, которые у тебя сейчас возникли, будь ты куда более... м-м-м... злее? Я не говорю, что тебе стоит ходить по чужим головам, но твое решение уйти из дома только все усугубило, ты так не думаешь? Сомневаюсь, что твоя матушка и отец были бы против тебя.

— Сомневаешься? Ясно. — Анна будто бы отступила от меня, пусть и стояла уже на одном месте. — Ладно, спасибо Лиза, думаю, я поняла все правильно, — засим, она медленно, мертвенно бледная, словно призрак удалилась из комнаты.

Мне стало в какой-то мере страшно за то, что зная Анну, понять она может все наоборот, либо не в том контексте. Погрузившись в легкую задумчивость, я попыталась все воспроизвести как некий спектакль, но черт бы его побрал, все концовки были весьма печальные.

Вспомнила и мое знакомство с Энтони, тогда на месте Анны была уже я.

Тогда был мрачный вечер, который как и сейчас разбавлялся шумом дождя и протяжным воем ветра. Это была старая таверна, наверное самая дешевая, в которой я когда-либо бывала. Не стану забывать, что и люди там были, как бы помягче выразиться... дешевыми. Каждый приходил либо обворовать другого бедняка, либо попробовать привлечь к себе какую-нибудь несчастную девчушку, случайно зашедшую сюда. Хозяину было все равно, более того, сам не стеснялся быть замеченным в банальной драке местных пьяниц.

Услышь я от кого-то такое начало, ясное дело, спросила бы "что ты там забыла?".

На тот момент я только сделала переход, и стала носить ныне известное имя Елизавета. Пришлось от всего отказаться, чтобы начать жить по новому, пришлось забыть своих близких, забыть прошлую себя, сменить одну маску на другую.

Отказаться пришлось и от практически всех сбережений, оставляя только прожиточный минимум на первое время.

Чего я искала у той таверны не могу сказать, ибо банально не помню, но, предположим, я переживала там свои переживания касаемо жизни моего нового "я". В тот день, после непродолжительной драки непосредственно с хозяином таверны, рядом со мной на стул, увы, не с первого раза, приземлился Энтони, изрядно перед этим выпив. Он был похож тогда на какого-то бродягу с улицы: грязный, пахнущий помоями и еще чем-то гнилым. Волосы были грязными и более длинными нежели сейчас, при этом все в колтунах и не ухоженные. Глаза были по-рыбьи глупыми и пустыми.

Он время от время от времени из-за чего-то смеялся, затем выл словно ему только что разбили сердце. Во всяком случае, соседство с Энтони, на тот момент мне казалось отчасти жутким. Мало ли чего ожидать от такого как он?

Заводить диалог я не спешила, да и он, сидел и на меня внимания никакого, ровным счётом, не обращал. Потом сказав пару язвительных хозяину, с которым не столь давно дрался, кинул взгляд на меня.

До кульминации, которая тут разворачивается, моя жизнь была довольно безмятежной. Приходилось только время от времени менять свою личность, однако к такому стилю жизни я привыкла. Иной бы выразился, что моя жизнь все время была чрезвычайно скучной. Вероятно, так и было, только я добавила бы в столь неэмоциональном контексте, что мое пребывание было возвышенно скучным. Так ведь звучит куда интереснее, верно?

— Опа-а, — характерно икнув, растянул это слово, засим продолжил, с нескрываемым тоном блаженства. – А ты тут новенькая, похоже. — изобразив из пальцев "ноги", он "зашагал" к моей ладони. Однако, прикоснуться к себе я не дала, лишь грозно посмотрела на него. — М-м-м, какие мы грозные, — слишком театрально изобразив драму сказал Мартсон.

Морально готовившись к тому, что излишнее внимание придется пресекать на корню, я с неожиданностью обнаружила, что он сам изволил уйти восвояси. На выходе из трактира он оглянулся на меня, задорно подмигнул, и что-то насвистывая удалился. А я после этого обнаружила на стойке записку, оформленную под визитку с подписью "Оказание интимных услуг, крайне дёшево. Устрой себе незабываемую ночь, ягодка. Агент Энтони Мартсон к вашим услугам"

М-да, как вспомню, что мне пришлось его из этой шарашкиной конторы вытаскивать, саму передёргивает. Как его только угораздило туда попасть? Ума не приложу.

Я его много раз после этого встречала, только раз за разом выглядел он куда плачевнее. Можно было бы выразиться крайне уместно, что жизнь размазывала его, словно упавшую каплю воды.

Тем не менее, несмотря на свой возраст, Энтони был крайне глупым существом. Он не знал элементарного, пока он не встретил Гарса. О, боги! Гарс влил в нынешнего Энтони часть себя, можно сказать, родил его заново. Правда, как оказалось, на деле Энтони был в своем ясном уме, только изрядно выпивал в честь своей мертвой возлюбленной. Эннес воспитал Мартсона взамен на вечную жизнь. Только обратила Гарса я, а не Мартсон. По его крайне эффективным убеждениям, таким образом превращение состоится, насколько это возможно, максимально культурно.

И он не соврал. Даже во время жажды Эннес вел себя весьма сдержанно, на кого попало не бросался, и лишь просил меня найти пропитание, пока он не может выйти на улицу. Не мог, потому что представлял опасность, по его словам. Звучало достаточно абсурдно, но я его слушала. Казалось, Гарс взрослее своего возраста, а на тот момент ему было всего-то лет двадцать пять, и он просто хочет закрепиться в своем уме довольно надёжным методом. Несмотря на то, через какие испытания проходит человеческое тело при обращении.

— Лиза! — прервав мои воспоминания ворвался Энтони. На его лбу проявилась испарина, взгляд потерянный, в руке он яростно сжимал какую-то бумажку. — Мать твою! Нам это прислала Луиза!

Стремительно, он оказался рядом со мной, с хлопком положил бумагу на рабочий стол, и, в нервном ожидании, стал намекать видом, что пора бы и прочесть послание.

Развернув письмо, я столкнулась с красивыми размашистыми буквами, присущими Луизе, а написано было следующее:

« Доброго времени суток, моя дорогая Елизавета.

Спешу Вам сообщить, что я требую, чтобы Вы и Ваши дорогие гости направлялись ко мне. Заверяю, что опасности в моих владениях для вас нет, и бояться нечего, однако, я бы желала, чтобы принцесса пришла первее вас. Меня крайне беспокоит ее персона и состояние.

Прошу вспомнить, что я не хуже Вашего, Елизавета, разбираюсь в медицине, и мне показалось, что ее Высочество выглядит крайне тревожно. Я бы желала провести с ней беседу, надеясь, что Вы не против. Мне было бы крайне досадно, если бы сама Анна Клейторн пребывала в плохом самочувствии. Не думаю, что и Вы этого хотели бы.

У меня к Вам будет еще одна просьба, не приводите ко мне в дом этого мерзавца Энтони! Полагаю, Вы уже знаете о нашей с ним неприязни, но даже такие обстоятельства не заставят терпеть его присутствие в моем доме!

С уважением, Ваша покорная слуга Луиза Брендон...»

— Ну что ж, похоже нам все таки придется идти, — констатировала я, с непониманием взирая на негодовавшего Мартсона.

— Да что ты говоришь! — Гаркнул Энтони, громко усаживаясь чуть позади меня, — Неужели ты не поняла?! Она! Эта прохвостка! Не хочет видеть меня! Тебе не кажется, что предлог "неприязнь" выглядит как-то больно сомнительно? М?! — Тон Энтони намекал на то, что я чего-то явно не вижу, или не хочу видеть.

— Ну давай, объясни, раз уж начал. — вместе со скромной заинтересованностью, ответила я, качнувшись в кресле. Я готовилась к тому, что Энтони выдвинет теории о том, что Луиза злодейка.

— Ох, Лиза, неужели ты правда не понимаешь? Она – зло, способное завести нас вместе в свой долбанный лес, и там же захреначить и сожрать. И при этом даже не подавится. Эта тварь уже много наворотила дел, и если ты ей веришь, то я свои мозги еще не потерял. Я не пущу Анну в этот ее лес. Тебе придется меня убить, прежде чем она туда пойдет. А если и Гарс прознает, то и он будет против. Эта коварная женщина слишком хитрая, чтобы ей так просто доверять. И без меня вы тоже никуда не пойдёте, я один из немногих, кого эта сука клыкастая боится.

Не дожидаясь моего ответа, Энтони резко вскочил, и, хлопнув дверью, выскочил из комнаты. И все же, его слова меня и вправду заставили задуматься. Тем не менее, начинать двигаться надо как можно скорее. И это будет уже завтра. Ах, Анна, тебе ещё многое предстоит пройти на своем пути...

Глава одиннадцатая

Идеально помня весь путь до лесов, где проживала Луиза, я составила план нашего пути. Во многом со мной был не согласен именно Энтони: один путь казался ему слишком уж тернистым, другой слишком подозрительным, третий ему просто не нравился как эстету, мол, путь выглядит недостаточно аристократично. Что он имел в виду под “аристократичностью” - я точно не скажу, ибо в голову Энтони я сама залезть не могу. Однако, надо быть, наверное, дураком, чтобы не увидеть, что этот негодник все никак не решался заговорить с Анной. Его явно что-то беспокоило, был и так весь как на иголках.

Путь предстоял несмотря на все возможные варианты долгим – надо будет пройти двенадцать с лишним миль. Звучит легко конечно, но на деле как будто сами небеса против того, чтобы туда ступала нога человека. Немыслимое количество запутанных дорог, одна деревня каннибалов огородившихся от всего мира, оно и к лучшему, я полагаю. Множество последствий природных бедствий. В общем, дабы до Луизы добраться - придется изрядно постараться, иначе ее помощи нам не дождаться.

Гарс настоял на том, чтобы Дорина осталась дома, а вот Амелия неплохо бы пригодилась, посему Эннес позвал и ее. Рыжая бестия узнав о предстоящем пути осмотрела нашу непутёвую команду с явным снисхождением, я бы даже сказала, будь это допустимо в контексте, возвышенно скучно. Она полагала, что “сложный” путь представляет из себя как минимум сотню миль, со сражением вражеских войск того самого Марка, про которого нам любезно поведала Анна. А то, что мы ей рассказали, она посчитала сущим пустяком, якобы, вызвали мы ее не по делу, а так, собраться на пикник. Учитывая мимо каких людей мы будем проходить – пикник будет. С нашим участием. В качестве закуски.

Несмотря на препинания, которые были скорее всего напущенными, Амелия согласилась, добавив, что идёт только в качестве сопровождения Анны, а не как давняя подруга, а после оказанной услуги Аннушка будет обязана ей отплатить по её цене сопровождение.

Тут было бы, наверное, уместно услышать бурчание Мартсона, что все женщины меркантильны до мозга костей, и что только одна ценность – материальная для них и существует. Только вот это затронуло бы в таком контексте и Анну, потому эта несчастная головушка промолчала.

На улице стояла благоухающая погода: птицы продолжали петь серенады, ветер что-то шептал между листьями деревьев. Но тем не менее, давящая атмосфера, преследующая меня после ночи, не утихала. Могу даже заверить, теперь меня неплохо так преследовала паранойя – казалось, что даже у стен и впрямь появилась пара глаз и ушей, как будто они внимательно слушают мое дыхание, отсчитывают каждый удар слабого сердца, внимательно следят за мимикой. Запоминают. Насмехаются.

От того в доме мне становилось невыносимо душно, и я часто выходила на улицу, чтобы привести себя в чувства и перестать быть бледной словно покойник.

Это было даже смешно, что хозяйка начала бояться собственного дома. Но причины были, нас не раз тревожили различные третьи лица. Может быть поэтому Анна быстро собрала вещи в дорогу, ровно так же как и вся остальная компания.

Мы дружно приняли решение: идем тайными ходами, дабы не нарваться на уличную охрану, которой вовсе не обязательно знать, почему сама принцесса решила путешествовать с какой-то сомнительной компанией вампиров. Анне перечить было незачем, Энтони пусть и был недоволен, но согласился, закатывая глаза на каждой кочке и недовольно цокая, если вдруг кто-то спотыкался о выпирающие корни деревьев. Гарс умудрялся по пути читать книгу, найденную у меня в библиотеке, она была связана с моей старой религией. Амелия шла позади всех, держась рядом с Анной, что-то еле слышно напевая. Как ни странно, она воздерживалась от колких комментариев в сторону Мартсона, и даже, не без моего восхищения, не вступала с ним в перепалки.

Мартсон постоянно напоминал мне о том, что Луиза никакого доверия не вызывает, и говорил, что в случае чего, он лично ее четвертует. Мне же оставалось уныло кивать и поддакивать. Отчасти он был прав: Луиза нас предавала в прошлом, но она и получила по заслугам. Мне кажется ей уже можно немного довериться. Как говорится, держи врагов близко…

Из-за резко развившейся паранойи я твердила себе постоянно "выживи. Нельзя покидать этот мир. Еще рано". Часто мне становилось нечем дышать даже на улице и, чтобы не пугать моих дорогих друзей, приходилось придумывать отмазки, мол, похоже мне так не повезло, что умудрилась простудиться. В отражениях луж, или водоемов, мимо которых мы ходили я, умываясь, видела только сильно уставшую от жизни женщину. Видела уже сюжеты в которых эта женщина на себе тащит всю семью: голов эдак шесть детишек, и все кричат. Кричат, что хотят кушать, а кушать нечего. Папаша же бросил их, уйдя к другой женщине, которой не надо обеспечивать большое количество потомства, которое нельзя назвать наследниками – такими слабыми были эти детишки.

На деле этой женщиной была я, вроде бы молодая аристократичная особа, которую при первом виде можно было бы назвать вельможей или какой-нибудь родственницей королевского двора. Но несмотря на всё это, чувство наблюдения меня преследовало, пожирало, прикасалось ко мне липкими лапами, захватывая все крепче и крепче. Словно паук поймал долгожданную жирную муху и заматывает в свой кокон из паутины.

— Ты, должно быть, с ума сошел, — В голосе Гарса были нотки неожиданной для него пронзительности. Слова он обращал непосредственно к Энтони, от чего я решила вслушаться в его слова, — Понимаешь ли, Энтони, мы должны почтительно относиться к тем, кто нас приглашает с целью помочь. Я понимаю твоё буйство, однако, прошу, веди себя достойно, сейчас ты выглядишь как старый дед, причитающий по любому поводу, видя неподалёку шумную молодежь. — Сидя у костра, огненные пряди Эннеса будто бы сами становились частью этого костра, и подсвечивались от любой неожиданно вспыхнувшей веточки в очаге. — Нападать на Луизу у нас нет планов, будь добр, умерь свой пыл, и побудь покладистым. Она ничего дурного не сделала по отношению к нам, тем более к Анне. Право дело, я могу понять твои подозрения, они и у меня бы были, если бы меня не пригласили из-за якобы личной неприязни.

— Да-да, Гарс, продолжай дальше. Только вот я буду стоять на своем, и я не успокоюсь, пока не увижу действительно обратных моим словам доказательств, что эта паучиха не намерена причинять вред Аннушке! Ты же должен понять, я этого не переживу как конец света! Аннушка и сама-то еле переживет хоть что-то плохое!

— Аннушка, между прочим, — Вдруг подала голос и сама Клейторн, — Тебя слышит. Я понимаю твое беспокойство, но я же не дите маленькое, чтобы носиться со мной и оберегать от злого мира, надо бы и мне самой научиться решать проблемы. Не стану же я тебя постоянно с собой таскать, чтобы решить все?

— А я и не против, может быть? — вдруг отрезал Мартсон, выразительно зыркнув на Анну. Она, в свою очередь тяжело вздохнула, так вздыхают, когда устают объяснять наивному и глупому ребенку что-то элементарное, а тот не понимает и понимать не желает, хоть об стенку бейся.

Споры продолжались бесчисленно долго, только вот к ним я потеряла всякий интерес спустя пару минут, я решила оставить приятелей одних, отправившись ближе к водоему, который я приметила себе накануне еще днем. Это было небольшое озеро, довольно таинственно спрятанное посреди леса. Уже тогда я могла себе вообразить, что при свете луны на бескрайнем небе, выстланном огромным количеством звезд я оголяюсь и вхожу в воду кристальной чистоты. Я жила этим весь день, без устали думая о такой роскоши. И теперь, когда наконец я оказалась тут, вдруг осознала: спокойствия мне не достичь даже тут.

Я почувствовала все разочарование этого мира, сопровожденное ничем как страхом, который приходит вместе с ним.

Только когда я зашла по пояс в воду, я оглянулась – оказалось, те самые проницательные глаза старшего Мартсона наблюдали за мной, сжигая дьявольским огоньком. Признаюсь честно, перед Джоном я совершенно беспомощна, даже не из-за того, что в свое время мы делили свою кровать и были любовниками, а скорее из-за его жуткой ауры, чувствовалось, что одним его взглядом говорилось многое: от ненависти до невероятного великодушия. Я была изумлена, но виду не подала, проявление слабости перед ним было бы моей фатальной ошибкой. Он являлся мне ангелом: одновременно грозным и милосердным.

Он продолжал смотреть, быть может Джон и был моей паранойей все это время? Не могу представить себе что именно он мог следить за нами и дальше?

Тем временем, Джон вышел из тени обнажив свой образ, и опять он ухмыляется не скрывая глазами свое безразличие.

***

Нынешняя дорога меня крайне утомляла. Не то чтобы у меня были какие-то королевские замашки, но даже базового комфорта можно было бы и не ждать. Я потупила взгляд в землю, на которой играли тени огня, невольно наблюдала за путём какого-то муравья. Лиза, по всей видимости предпочла лесную темноту нашей компании, посему я не сильно удивилась тому, что она ушла.

Энтони то и дело подкидывал в огонь веточки, либо отлавливал червяков и прочую живность и поджаривал на костре, шуточно предлагая данный шедевр Амелии.

Время перед отходом я долго прокручивала события в голове. И опять всякая ересь начинает приходить ближе к закату. Прошу отметить, что зрелище, которое я застала, к слову, я все ещё про закат, напоминало мне что-то прекрасное, но навевающее страшную беду. Смело могу даже саму себя заверить, что такое ощущение было дело рук близнецов.

Я до сих пор не могу прийти в себя от того, что вообще случилось, и от того, насколько все быстро происходит, если так подумать.

Лиза у меня вызывает все больше вопросов, которые задавать будет проявлением невежества и эгоизма. И тем не менее, я понимала, что вскоре в её доме мне не будет места. Я слишком уж люблю засовывать нос не в те дела, вероятно, когда-нибудь, это обернётся для меня плохим концом.

Если вернуться к закату, который я так красочно запомнила, то я начала прокручивать заново события. Энтони любезно решил со мной о многом поговорить, понимаю, звучит даже как-то двусмысленно, что он меня вновь повёл к тому обрыву, но он решил закрыть вопрос о том, что вообще тут произошло не столь давно.

Он долго говорил, что тот нелепый поцелуй был лишь животным порывом, и, что он не претендует на моё сердце, если я, конечно, буду против такого. Долго-долго извинялся и приносил клятвы, что случай, как в день взорванной куклы никогда не повторится, рассказал, что от того что произошло его сильно пожирает совесть, и он даже боится оставаться наедине с самим собой. Рассказом он объяснил причину своей неудавшейся смерти перед приходом близнецов. Мол, он многое для себя осмыслил, и решил не медлить с разговором, как бы ему не было стыдно.

Уходили от обрыва несомненно с хорошим настроением, я наконец смогла его простить, а Энтони теперь не ощущал на себе тяжесть груза за свои поступки, правда готова дать голову на отсечение, что все-таки он что-то от меня скрыл. Дело его, вмешиваться не буду, мне это, по всей видимости, не выгодно будет.

В общем, вечер протекал безмятежно, быть может даже слишком буднично. Под влиянием атмосферы я снова вспомнила Марка, ведь я все-таки следую пути, чтобы свергнуть его. Вспомнила, как вечерами, когда его гадкая, словно клубок змей, семья у нас оставалась, с целью укрепить отношения между нашими государствами, и когда они ездили с отцом на охоту, слышали, что я тоже обладаю навыками стрельбы, снисходительно поглядывали на меня, и говорили, что стрельба не для юных леди, особенно, если леди является единственной наследницей.

Между нашими странами долго шли войны, и наша армия к сожалению за долгие годы ослабла. Однако, по каким-то неведомым причинам отец Марка предпочёл перемирие. Предполагаю, что долгая война была попросту невыгодна ему, и просил взамен на мир шестую часть морских судов, часть земель и, понятное дело, потребовали в жены их сына единственную дочь – меня, как только мне исполнится девятнадцатый год отроду.

Марк, несмотря на свой слишком высокомерный характер, временами сам того не замечая, иногда заступался. Хотя отдаю слишком много чести, в его оскорблениях я пыталась найти что-то хорошее, тем не менее, именно Марк породил во мне нечто. Что-то явно нечеловеческое, будто бы его ненависть передалась и мне, но в лице чего-то иного.

После той ночи с близнецами я заметила как многое во мне переменилось. Я явно стала совсем другой, и той Анны как раньше скорее всего не будет. Странно конечно все это, только то, что я описываю - чистейшая правда. И если честно, то, что я вспомнила Марка - не просто так. Та его злоба во мне стала будто бы теперь оживать, оголяя всю себя, очень странные ощущения, не страха, а эйфории, как то самое волнение перед днем рождения в детстве.

Вместе с этим стала чувствовать некое презрение к окружающим меня личностям, меня многое стало раздражать по мелочам. Огонь, на который я смотрела все это время начинал убывать, мелькая только между древесных углей ярко-красным цветом.

Энтони тоже заскучал и решил что-то свое рисовать веточкой на земле. Как я углядела - это была кудрявая милая девушка, он часто ее рисовал, но я почему-то так и не осмелилась спросить кто это, чувствуется мне, что не моего это ума дело.

Гарс периодически поглядывал на меня, однако быстро возвращался к наблюдению за звездами. Здесь, в лесу, звездное небо открывалось с совершенно иной стороны, это было прекрасное зрелище, от которого захватывало дух.

Постепенно меня начинало клонить в сон, и без особых сопротивлений я улеглась на подготовленную “постель” и медленно погружаясь в дрему заметила, как возвращается Елизавета, по всей видимости она переоделась, и уходя в привычном строгом костюме вернулась к нам уже в лёгкой накидке с капюшоном, но за ней тянется кровавый след. Однако я не задумалась над этим, и, покорно нырнула в объятия крепкого сна.

Просыпаться не хотелось, казалось, что еловые ветки стали слишком удобными, какими не могли казаться самые мягкие матрацы набитые пухом. Только открыв глаза, я с ужасом осознала неожиданность. Я осталась одна.

Рядом не было ни Лизы, ни мельтешащего Энтони, ни читающего тихонько книгу Гарса, даже сварливая Амелия пропала. Вещей тоже не было, даже моих.

Решив не делать поспешных выводов я села на постели и трижды вздохнула, внимательно огляделась по округу, и самое интересное, следов пребывания не было, кроме оставшегося костра и моих веток.

— Это даже не смешно. — не сдержавшись прокомментировала я, отряхивая спальную одежду. Вокруг не было ни намёка на то, куда же делись мои спутники. Даже записки нет, в лесу тишина. Я не понимала, мне следует куда-то выдвинуться или стоит проявить терпение и попробовать дождаться кого-то.

Но вдруг меня и впрямь оставили? Возникает вопрос: почему? Было бы выгоднее меня выставить просто из дома, но Энтони? Он же клялся мне в вечной верности до гроба. Он бы не оставил меня бесследно. Что-то явно случилось.

Но стоит ли мне пытаться их найти?

Нет. Я пойду теперь своим путем, ныне меня не интересует судьба тех, кто сумел забрать свои вещи и бесследно меня оставить одну, не оставив ни малейшей подсказки. Предательство. Если выйду на них… отомщу. Пройдусь по каждому и заставлю пожалеть о содеянном.

Спустя час ожидания я все-таки выдвинулась в путь, найдя свои запасные походные вещи. Добираться до Луизы мне составляло несколько часов пешей дороги. И я находилась крайне близко к деревне Людоедов, мне было даже любопытно увидеть как живут люди там. Ощущала себя в зверинце, куда меня водил отец в детстве, дикие люди не вызывали ничего кроме легкого интереса, хотя, сомневаюсь, что я не привлекла бы их внимания. Идти до них было бы временем около получаса. Чем ближе я подбиралась к имениям Луизы, тем чаще я стала замечать паутину и пауков на ней, словно бы все намекало на нечистоту намерений, в чем я была уверена и без этих маленьких намёков природы. Деревья принимали причудливые изогнутые формы, а окрас листвы уходил из привычного зелёного в розовые и красные тона, словно бы листва напиталась кровью умерших здесь людей.

Издалека я заметила забор выложенный частоколом, с которого даже свисали, как мне показалось чьи-то внутренности. Тут же я задалась вопросом, что я испытываю? И поняла, что совершенно ничего, ни капли жалости, ни отвращения, ни страха. За этим забором кто-то верещал как резанный. Чей-то ребёнок умоляя свою маму “этого” не делать. С соседнего конца доносится аналогичный крик уже мужчины, он молил, чтобы его оставили и ничего не изменит его смерть, а остальные звуки предвещали какой-то знаменательный праздник, раздавались выкрики музыкальных инструментов и песнопения.

— Хей! — вдруг меня окликнули гнусным и масляным голосом, я даже скривилась, стоило мне услышать нечто настолько противное по звучанию. Обернувшись, на меня смотрел совершенно глупыми и пустыми зенками какой-то мужчина лет пятидесяти. Он потирал руки словно увидел гору сокровищ. — Чьего рода будешь, девчушка?

Идеально понимая, что если не буду притворяться слабоумной или больной, точно не отпустит просто так. Поэтому прокусив изнутри щеку до крови и изображая странные судороги, стала откашливаться кровью, словно бы заболела чем-то невероятно страшным, чем бы не хотел заразиться даже извращенец.

— Помогите! — взмолилась я, резко разойдясь в громком кашле, — я заболела страшной болезнью и меня выгнали из родного поселения! — я странно трясла руками как в припадке, и когда двинулась с места резко упала, что помогло мне измазать лицо в пыли, чтобы казаться нищенкой.

Мужичок от меня шарахнулся, и сказав что-то вроде “ну и мрак” ушел восвояси. Всё-таки человеческая жестокость иногда играет людям на руку, легче не лезть к больной, чем пытаться что-то с неё снять.

Чуть поодаль от нас, я заметила какое-то движение, мы не одни, плохи дела.

И все же, оставшись все так же на земле я задумалась о своей неготовности столкнуться с предательством. Я сейчас растерянный слепой котенок, не знающий нужного пути без поддержки, и, будь я чуть глупее, скорее всего один подзаборный мужик меня бы отымел куда только можно, а быть может и просто убил, забрав все, что можно продать.

Я резко столкнулась с жестокостью мира, слишком понадеялась на новых знакомых, слишком быстро расслабилась, биться в обиде уже поздно, страдать тоже. Надо идти, сражаться за себя и свою страну. За свой долг.

Если надо будет, перегрызу глотки даже семейке Марка, если понадобится, любому кто помешает достичь моей цели. Уничтожу. Сотру в порошок. Сделаю так, чтобы все стремилось к порядку, я вершу будущее своей страны и своего народа. Я уяснила главный урок жизни, с доверием теряется самостоятельность, лучше решить проблемы одной, нежели полагаться на кого-то с добрым сердцем, я не в сказке.

Мне стоило огромных усилий, чтобы подняться, я будто бы ждала, когда вернётся тот мужчина, чтобы проверить меня. Но откровенно говоря, я не горела желанием стать той, кто ждёт решений других, как мне жить. В общем, теперь я настроена достаточно решительно, чтобы оставить все за спиной, и начать жить заново.

До конца дня я шла по памяти, карты-то у меня тоже не было, ориентировалась только по обилию пауков, Энтони говорил, что чем мы ближе к ней, то есть, к Луизе, тем больше подобной живности будет рядом с нами.

Пару раз я останавливались, чтобы перевести дух, плакала, очень много. Искренне обещала себе, что не буду убиваться по этим тварям, однако человеческая привязанность берет свое.

– Ну видишь. Я же говорила, — Услышала я где-то рядом, будто бы кто-то прошептал это на ухо. Голос лукавый, по-змеиному коварный. Но такой знакомый… Родной. Я его уже слышала где-то, но вот где? Я пыталась бороться с догадкой, что медленно начинаю сходить с ума, мне лишь этого счастья не хватало, но от правды не убежишь ведь, правильно?

Я мотнула головой, словно отгоняя от себя мысли, ставшие слишком громкими, хотя, быть может, это не мысли вовсе? Черт с ним, это не моя основная проблема, не мне в ней копаться. Не сейчас.

– Конечно, ты не убежишь от правды, тут ты полностью права. Ну разве что, ты кое-что очень важное забыла, ха-ха, — я сама над собой усмехаюсь? Голос буквально в точности как мой, но я ведь молчала. Какого, мать вашу, черта? Что я забыла? Почему это меня преследует? — Вспомни… — Голос стал и вовсе тихим, буквально на грани слуха, — Проснись… Уже рядом…

Затем меня укутала звенящая тишина, стало настолько тихо, будто бы вся жизнь резко пропала из места, где я остановилась. Единственное, что я слышала – то, как сильно бьется мое сердце, мне стало очень страшно. Не люблю признавать страхи, однако сейчас я стала испытывать поистине дикий ужас, тело кричало о том, чтобы я уходила как можно быстрее. Голову сдавило словно в тиски, ноги стали ватными и картинка перед глазами стала расплываться.

Меня стало тошнить при взгляде на что-то яркое. В голову что-то отдавало, пульсировало, кончики пальцев онемели. Жарко стало настолько, что со лба капельки пота скатывались ручьем. Я не могла пошевелиться. Я зависла в изъедающем меня саспенсе.

Тут же меня осенило.

То что я забыла. Что это?.. Нечто стучалось ко мне, пыталось пробиться. Я поняла что это, глупо однако забывать нечто такое. Я уже прожила этот день триста шестьдесят четыре раза, и каждый раз забывала предыдущий. Господи, за что мне это наказание? почему я должна через все проходить каждый раз вновь и вновь? Как мне выбраться отсюда?

– Аннушка, — услышала вдруг я, — Ты все-таки вспомнила, я рада.

Передо мной опять явилась моя копия из того самого сна. Глаза ее были все так же безжизненными и совсем пустыми. Я только заметила, что “я” была полупрозрачной, а на солнечном свету уж целиком пропадала. На лице двойника ни единой эмоции, словно каменное изваяние она взирала на меня.

Это существо, уж не постесняюсь ее так обозвать, заискивающе смотрела как будто выискивала во мне ответ на что-то. Голова начала болеть, мне казалось боль нарастала с каждой секундой нашего обоюдного молчания. В скором времени я уже не могла ровно стоять, перед глазами все плыло, а в ушах был звон. Уже стоя на коленях я пыталась разглядеть свой туманный образ. Только у меня выходило это слишком плохо, я могла бы выразиться совсем никудышно. Мне казалось, что это состояние на грани эйфории и тревоги, нечто необъяснимое и прекрасное, только, как я помню, понимание прекрасного у каждого свое. Я готовилась к худшему, ведь лучше быть готовой к плохим последствиям, а хорошее должно быть приятной неожиданностью.

Я чувствовала невиданное величие себя, словно я была способна подобно своему отцу вести за собой людей вселяя в каждого страх передо мной.

Все переживания, которые копились и повисли камнем на моей шее вдруг резко пропали, точно так же как и все, что я могла перед собой разобрать, тоже испарилось. Была теперь только темнота и тишина… это так блаженно, не хочется отсюда уходить. На душе резко стало так легко и тело наполнилось легкостью. Казалось, что я стала высшим существом, наравне с богами, иначе объяснить это я не могу.

Но последняя эмоция, которая осталась от того, что у меня когда-то было - это тоска. Ах… Энтони, больше всего я хочу подойти к тебе и лечь рядом. И знать, что у нас есть завтра.

Я прикрыла глаза и вдруг почувствовала как ветер трепещет мне волосы, вернулось гнетущее чувство тревоги и усталости. Открыв глаза, я оказалась лежащей на еловых ветках, которые я подготовила себе вчера, засыпая рядом с моими товарищами. Я столько увидела у себя во сне, и теперь должна рассказать об этом ребятам, они точно послушают меня, и так же поделятся своими снами.

Оглянувшись, я поняла, что проснулась совсем одна. Мои сопроводители исчезли, их дорожные сумки тоже, как и спальники, а самое страшное ни одного знака куда они делись.

Я пробыла в молчании долго и пыталась разобрать, что к чему. Почему меня оставили? Вернутся ли за мной или меня оставили теперь окончательно? Внутри меня было что-то, что подсказывало, что сценарий дня слишком знакомый, чувство дежавю давило и влекло одновременно. С обидой я решила, что мой дальнейший путь будет в одиночестве. Во мне засела такая обида, что от злобы на моих бывших спутников хотелось кричать.

Чем ближе была деревня каннибалов, тем больше я стала замечать обглоданные кости, однако страха за свою жизнь я не испытала, я чувствовала, что со мной, как минимум, будет все хорошо.

Рядом с забором выложенным частоколом я заметила лежащие стрелы, подозрительно похожие на мои, и прочее оружие, возможно принадлежащее когда-то живым людям. Чуть пройдя вперед, я заметила как на девушку блондинку решил напасть какой-то мужичок, решив на всякий случай не лезть, я стала наблюдать, и та, вроде как, справилась, но я совсем не ожидала, что она посмотрит на меня. Почему-то мне казалось, что данная сцена была для меня знакома, будто бы я ее проживала, и будто бы даже оказывалась на месте той самой девушки. Я резко скрылась в лесу, чтобы на всякий случай, не привлекать ненужное внимание. Почему-то вдруг мне почувствовалось чужое присутствие. Кто-то явно преследовал меня. С каждым шагом лес сгущался и становился все более мрачно, а чувство паники нарастало с каждым сделанным шагом. В лесу, как и предсказывала Лиза, было немереное количество пауков, которые отличались друг от друга многим, от размера до окраса. Волосы уже давно были запутаны в паутине и мелких веточках, глаза слезились от количества пыли, которая попадала в них. Я искренне начинала считать, что все что происходит только игра разума, то, что в лесу я совершенно одна, однако интуиция била тревогу и поторапливала накатывающим страхом в спину. Шаг переходил постепенно в более быстрый темп. В скором времени я начала думать, что хожу совершенно бездельно и более того, кругами. Нынче ощущая все это, трудно было представить, что когда-то меня заполняла злость и страх, и была я совершенно одна. Что ж, вот она - реальность: ощутив себя в безопасности рядом с хищниками - будь готова к тому, что в один день они тебя загрызут по воле случая. Тонкие ветки били по лицу царапая кожу. В один момент я сорвалась на бег. Я бежала долго, а за мной следом еще кто-то. Словно моя тень, кто-то преследовал меня, не давал остаться один на один с собой. Одежда рвалась от такого передвижения по густой чаще леса. Пару раз я поскальзывалась и падала в самую грязь, либо на что-то острое, таким образом я уже пару раз натыкалась пяткой и спиной. Кровь заставляла одежду неприятно липнуть и присыхать к ранам.

Все-таки не выдержав этой пытки, я резко развернулась и увидела кромешную темноту позади себя, которая разбавлялась уже огненно-рыжими тлеющими лучами солнца. Никого рядом на самом деле не было, банальная паранойя сыграла против меня злую шутку. Но не теряя бдительности я все равно разрушила темноту.

– Зачем ты преследуешь меня?! – мой голос отразился несколько раз глухим эхом. Ответа я одновременно боялась и ждала. Но меня обнимала только сумеречная темнота и тишина.

Я стояла на месте стараясь увидеть чей-то силуэт. Может, Энтони или Гарса. Я по ним соскучилась… Хотелось услышать хохот Мартсона или заумные объяснения и размышления Гарса, попробовать стряпню Лизы. Но вместо всего этого я была одна, совсем одна.

Я опустилась на корточки от бессилия, мне было страшно, настолько, что не выдержав, я заплакала, очень горько. Я была бессильна и беспомощна. Холодная и голодная, измазанная в грязи и собственной крови.

Накатывало отчаяние, а с ним все более обильный поток слез.

– Это твое испытание, – услышала я вдруг голос. — Ты должна понять, что все это вокруг тебя, и, может быть, тебя выпустят. – голос источал злорадство и ехидство. Это вызывало тошноту и сильную головную боль, воздуха в легких становилось катастрофически мало, а попытки вдохнуть сопровождались сильной режущей болью по всему горлу.

— Нет-нет-нет… Хватит! Прошу прекратите! – закричала я на неизвестную, с подозрительно похожим голосом как у меня.

Я вскочила, и, словно не в себе, побежала дальше. Ветер резал слух, дыхание было рваным и очень болезненным.

Вдруг запнувшись о корень дерева, я кувырком полетела по оврагу вниз. Ободрав руки и ноги в кровь, скатилась до самого низа. На этом моменте время будто бы остановилось, и перед моими глазами была уже почти ночная темнота, слезы продолжали бежать из моих глаз обжигая кожу. На пару секунд я забыла как дышать, однако стоило мне осмотреться, оказалось, что я снова на еловых ветках в нашем пустом лагере. Опять всплывали вопросы почему я проснулась в одиночестве, но ломота в теле давала возможность вспомнить все. Абсолютно все.

Глава двенадцатая

Я прожила хорошую жизнь. Несомненно было много запоминающихся моментов. Однако… Я не забуду тот день, когда в один день отец вернулся с охоты. В тот день была гроза. Просто невероятный ураган, я даже удивилась, когда увидела карету отца. Кто в такую непогоду будет запрягать лошадей?

— Папа! — крикнула десятилетняя я, встречая отца. Только вот, в тот день вернулся будто бы не он, а лишь его оболочка. Тогда отец резко вошел, не делая как обычно для меня сюрприза, и не принес мне какую-нибудь безделушку. — Папа, а что ты принёс в этот раз?

Отец перевёл взгляд кое как на меня. Этот взгляд синих глаз я не забуду во веки. Он был настолько холодным и пустым, что по костям прошёлся ужасающий холод, от которого сковало все тело. Мне хватило тогда сил лишь отойти на шаг, приложив руки к груди.

Мать сама в неведении подошла к нему, и попыталась узнать в чем причина его поведения.

— Войска Мандевели проникли за наши границы. Охота была там, перебили всех, кого смогли. Прости, Гретта, я не смог защитить наш дом. Я не смог повести за собой людей в нужный момент и спасти их от лишних жертв…

— Фридрих… Неужели нейтралитет нарушен? — Неверяще произнесла матушка, я видела как дрожали ее руки. В глазах появился страх. — Как же нам теперь быть?

— Гретта, мне кажется тебе нужно будет занять главенствующую роль в правлении, я вряд ли смогу это делать. Я отдам приказ армии собраться как можно быстрее, иначе доберутся и до нас. Дорогая, сейчас каждая минута может быть для нас последней…

С того дня королевство стало жить под матриархальным правлением. Много было недовольств со стороны жителей, казалось, вот-вот и нагрянет время восстаний. Но Гретта Клейторн не из слабых, поэтому взять на себя роль монарха не стало для нее проблемой. Но стало для меня. Я будущая наследница трона, и у меня нет права на ошибку. Люди будут видеть во мне мою мать, это несомненно. Но… мне страшно… сама мысль, что я буду сидеть на троне с королевской короной, не даёт мне спокойно спать. На мне уже много ответственности, и, я даже не могу представить, как я буду вести за собой людей.

В общем, отвлекаясь на рассуждения о правлении, я совсем забыла о реальности, от которой я в очередной раз пыталась сбежать. Я бегу от всего. Как мне это надоело.

Мне бы не помешал явно хороший компаньон, который точно меня никогда не оставит, как это делает Энтони. Видеть его не хочу, не то что знать. Про остальных я думаю далеко не лучше. Больше всего вопросов вызывает Елизавета. Она, пожалуй, самый сомнительный персонаж истории. Многое скрывает, ничего не рассказывает, и часто думает о своём, неужели она причастна к исчезновению всей команды моих «помощников»? Хотя я крайне сомневаюсь, что у столь аккуратной личности, хватит дерзость идти против королевской династии.

Однако, вернёмся к тому, на чем закончили. Мне довелось вспомнить абсолютно всё, не так ли? Впрочем, это далеко не самое важное. Важно то, почему я оказалась во временной петле? Сколько я уже здесь провела? День? Неделю? Месяц? Год? Или быть может, даже целые столетия?

Но стоит мне задуматься, я отчетливо помню каждый день, который повторял сюжет прошлого. Их ровно триста шестьдесят. Долго я тут просидела. Только вот, мне явно нужно что-то сделать. Петля сделала многое со мной, и, кажется, такой как прежде я не смогу быть. Я стала сильнее, я смогу сделать все, что я хочу. Однако, мне нужно отсюда выбраться. Любой ценой, иначе я наверняка сойду с ума.

Но стоило мне только попытаться подняться с еловых ветвей, как к моему затылку что-то поднесли. Что-то тяжелое и холодное. Понять, что лучше сейчас не делать лишних движений, времени долго не заняло. Мне оставалось ждать.

— Так-так. — произнес голос сзади. — А кто это тут у нас? Ну-ка, поднимайся и представь свой род, живо!

Судя по обращению, кто-то из служебных псов, скорее всего охотник на вампиров.

Я медленно встала, и, обернулась, держа руки на виду.

— Имя моё Анна, — я кивнула головой в знак поклона. — Представляю род Клейторн. Буду рада узнать твоё имя в ответ.

Как ни странно, ответа я не получила. Охотник стояла и смотрела на меня, будто пытаясь «прочитать» меня. Передо мной стояла высокая женщина лет сорока, с иссиня-черными короткими волосами. Глаза ее были словно кошачьи, внимательные, выразительные и очень умные. Они имели цвет голубого кварца, отливали то в тёмный лазурит, то возвращали яркую бирюзу. В глаза бросился ещё острый нос с горбинкой, дающий возможность иметь женщине буквально орлиный вид. Кажется, она этим пользуется.

Одежда была строгой, пусть и выглядящей своеобразно. Выделялся желтый галстук, означавший, что передо мной человек, званием не ниже капитан-майора. Белоснежный жилет на бело-синей рубашке, скрытый под ещё одним темно-синим не застёгнутом жилетом. Красные перчатки выше локтя и коричневые брюки, снабженные железными креплениями для ног, с возможностью закрепить на них что-угодно. На ней так же были ботинки на которых тоже присутствовала железная деталь, предназначенная исключительно для усиления удара (если он, конечно же, будет) и способствованию улучшенной сцепки подошвы со скользкими поверхностями.

В вытянутой ко мне руке, лежал красивый узорчатый терцероль, явно предназначенный для выстрелов в вампиров. Поверх красных перчаток я заметила железные когти на каждом из пальцев.

— Странно, — сказала она, заставив меня даже вздрогнуть от того, как резко она это произнесла. Голос девушки был довольно низким, с хрипотцой. Он был лишен всякой эмоции, словно она сама не имела чувств и не выражала их вовсе. — С чего бы представительнице королевской семьи находиться рядом с деревней людоедов? Не считаешь ли ты, что звучит это крайне неубедительно? Попробуй все-таки доказать сказанное, либо скажи правду, я попробую забыть, что ты мне соврала. Иначе, поверь мне на слово, ты очень сильно пожалеешь об этом.

Испытывать терпение такой сильной женщины я не стала, все-таки у нее есть все полномочия мне не верить, однако, мне надо быстро думать, что ей все-таки сказать, чтобы та мне поверила насчет моего рода. Она пока что не выглядит враждебно, разве что, меня все-таки напрягает направленный прямо мне в голову пистолет, уверенно лежащий у нее в руке.

— Ну что? Будем продолжать играть в молчанку, или ты мне пытаешься передать свои мысли? По-моему ты не ведьма, чтобы такое уметь… — Озадаченно предположила она. — Ах, точно, ты же попросила меня представиться. Прошу прощение за такое невежество, Меллиса Эриан, я Капитан-Майор воинской службы по борьбе с преступным миром вампиров и мирных жителей, призвана сюда по приказу Ее Величества в поиске сбежавшей наследницы.

Вот это точно не то, что мне нужно… Я уж совсем забыла что все-таки я сбежавшая принцесса. Родители наверняка шокированы. Что ж папенька, пора бы и мне творить историю.

— Значит ты меня ищешь, почему ты тогда не схватила меня как только я представилась?

— Вопрос нисколько не удивил военную, наоборот, она ему что-ли обрадовалась — Хороший вопрос, однако я же не безмозглая военная псина забирать всех, кто представляется именем принцессы. Таким образом у ног королевы таких принцесс была бы целая дюжина. Моя задача найти наследницу, настоящую, в моем случае было бы крайне глупо забирать тебя, просто потому, что у тебя симпатичная мордашка, похожая на лицо принцессы. Более того, помимо принцессы у меня идёт поиск братьев Мартсонов, популярные вампиреныши, знакома ли ты с ними?

— Ты рассуждаешь довольно разумно, хочу я тебе сказать, это достойно службы при дворце. Я говорю тебе правду, я настоящая принцесса Анна, в доказательство прошу посмотреть на мое запястье. — чуть приподняв рукав одежды, я продемонстрировала клеймо Клейторн, светлое родимое пятно в форме нашей страны на географической карте.

Меллиса внимательно осмотрела клеймо, а подняв на меня взгляд, явно смягчила лицо. Затем она опустившись на одно колено и приложив правую руку к сердцу, опустила голову.

— Категорически рада встрече, а вместе с ней и знакомству с вами, Анна. Прошу простить меня за дерзость в вашу сторону. Отныне я к вашим услугам, а так же прошу Вас мне сообщить, собираетесь ли Вы следовать домой?

— Нет.

— Но почему? Их Величество были крайне обеспокоены Вашим отсутствием, а также Ваш жених крайне недоволен задержкой венчания. Я крайне убедительно рекомендую Вам отправиться прямиком домой, разъяснить ситуацию и не повторять ее вновь.

— Почему же ты тогда не схватишь меня? У тебя есть все на это полномочия, все же ты действуешь под приказом моих родителей. — Я была озадачена тем, что Меллиса отдает мне честь и рекомендует только что-то делать, но насильственно не собирается со мной что-либо делать, все-таки тут что-то не так.

— Я дала клятву себе, что буду служить только наследнице трона, а не вашим родителям, тем более узурпатору со стороны бывшей вражеской стороны, против которой в свое время воевала и я. Я целиком понимаю Ваш поступок, Анна, и я только на Вашей стороне. Я не в праве Вас возвращать туда, откуда Вы ушли. Я лишь как верный пес готова следовать за Вами и действовать по Вашему приказу. — девушка смотрела на меня крайне решительно, невозможно было даже усомниться в действительности ее слов, что-то все равно заставляло меня сжиматься от одного ее взгляда, что-то было в ней такого, чего не было даже в Энтони или Лизе, нечто пугающее, величественное, возвышающееся над всем остальным. — Наш народ дружный и страна хороша. Была. Я искренне надеюсь, что именно Вы измените наш мир, мне не хватает сильного правителя в стране, как и многим другим.

Все было здесь странно и подозрительно, что-то не сходилось, ох, господи, да за что мне такое мучение-то? Меня начинала раздражать моя глупость перед Меллисой, но она видит во мне только правителя, а не просто объект для своих целей, но бог ее знает, что в голове у служебной псины.

Меня сильнее всего заботило мое состояние и где сейчас находятся мои, скорее всего, уже бывшие друзья, которые пропали бесследно.

— Невозможно, чтобы у тебя не было личных мотивов на мой счет. Какова цена твоей службы мне? — Я была крайне решительна в своих словах, Меллиса даже допустила пару мгновений побыть в удивлении, однако ответ она дала быстрее, чем я успела сообразить.

— Вы умна, Анна, для своих лет Вы не избалованы и не ведете себя под стать маленькому дитю. Вы стали слишком рано взрослой, Вам так не кажется? Чрезмерные размышления убивают покой, Вы не терпите когда все идет на самотек. Во всяком случае, моя цена довольна мала, как минимум для меня, Вы, может быть, не сможете мне сразу оплатить ее, но я не тороплю вас. Моя цена — ваше доверие мне.

Ее ответ меня озадачил. Скорее всего даже ввел в ступор, я ожидала круглой суммы или определенную должность при дворце, однако, все так просто? Не то, чтобы я доверяю всем подряд, пусть это и выглядит именно так сейчас, просто я ожидала чего-то иного, такой ответ не укладывается в голове, буквально все кричит о том, что это невозможно.

— Невозможно… — прошептала под нос себе я, кинув взгляд на Меллису, что-то в ней меня действительно пугало, что-то, что я еще нигде и никогда не видела.

— Невозможное не могло произойти, следовательно, невозможное стало возможным несмотря на все Ваши ожидания и догадки. Остается только выбрать — верить в это или оставаться слепым котенком в огромном мире, где царят разруха и непонимание. Анна, я Вас не заставляю на себя переписать престол или свергнуть Ваших родителей. Вы мне интересны не более чем как человек, любые другие действия или бонусы, которые я могла бы от Вас получить мне меньше всего интересны. Хотя, буду честна, я как и любой другой военный была бы на седьмом небе от счастья, попади я в придворный охранный экипаж самой принцессы Клейторн, но думаю Вы это и так понимаете. Я не требую тотального доверия с Вашей стороны, все это сразу невозможно получить как ни крути. Просто по ходу Ваших путешествий я буду Вас узнавать и буду для себя открывать королевские нравы с разных сторон. — Меллиса была уверена в действительности своих слов, настолько, что я даже как-то усомниться не смогла.

Надо быть настороже, я не могу доверять ей. Я подсознательно боюсь Меллису, пусть она и не делала ничего, что могло бы вызвать подозрения, все равно меня она очень отталкивала. Я слышала, что такое чувство можно испытывать рядом с ведьмами, но ведь… всех ведьм истребили вампиры уже как пару сотен лет назад? Или не всех? Помню в истории нашего королевства проходили суды прямо у нас в приемном зале! Кажется мое путешествие будет принимать новые грани, главное не разбиться из-за их остроты.

***

Я проснулся подвешенным вниз головой. И, как бы я не любил ролевые игры, подобное выходило за рамки допустимого! Я возмущен, при возможности я не постесняюсь высказать пару ласковых тому, кто это со мной сделал, хотя, как я заметил, не только со мной. Лиза, Амелия и Гарс тоже были здесь, точно так же подвешенные и связанные по рукам и ногам, и с перевязанным ртом.

Как ни крути, тут даже мне не совсем есть дело до шуток, где Аннушка? Ах, свет мой, надеюсь ты не решила вслед за близнецами и с нами разобраться. Было бы весьма прискорбно, будь оно так.

Я глянул на Лизу. Она тоже проснулась, ее красно-белый макияж стерся, и выглядело так, будто ее мутузили дня два подряд, м-да, правильно говорят, красота требует жертв.

Для общего анализа, я с трудом попытался осмотреть то, где мы находились. Итак, я, достопочтенный Энтони Мартсон, с уверенностью смог сделать очень важный вывод - я не на улице! Остальные детали мне не доступны в силу того, что я, черт подери, вижу все вверх ногами… М-да, похититель мог бы выбрать для меня более комфортные условия что-ли? Я живой вообще-то. Я искренне возмущен с каким неуважением ко мне и моим спутникам отнеслись. Ну вообще, я еще осознал, что держат нас в тепле, в слишком теплой комнате, в которой нет окон, дверь либо сзади нас, либо мы в чертовом деревянном кубике без окон и дверей.

Ни один из вариантов мне, кстати, не нравится. Ну так, надо бы такое принять к сведению.

Я посмотрел на Амелию, которую подвесили ну уж крайне непристойно, я вообще-то не вписывал в свое расписание смотреть на бабкины панталоны моей подруги. Ну… имеем, что имеем. А если бы Анну вместе с нами подвесили, получается, что я бы так же увидел и ее панталоны, о господи! Какой кошмар, боюсь после такого Аннушка самолично меня втихую где-нибудь как котенка утопила бы… Не дай боже мне такое.

А если отставить шутки в сторону, я осознал, что наверное, я нахожусь в самом последнем месте, где я бы хотел оказаться, деревня людоедов, помешанных на вампиризме. Они находятся на охраняемой территории, чтобы бедные люди не попадали без толку к ним и не были записаны как пропавшие души.

Сзади скрипнула дверь. Я моментально притворился, что еще не очнулся, как почувствовал, что Лиза сделала ровно то же самое. Мы, затаив дыхание, которое было слышно буквально на грани слуха, вслушались в напряженную тишину, обуявшую нас. По спине прошелся противный холодок.

— Н-ну-с, посмотрим-с, что за продукт здесь у нас. — прозвучал скрипучий и противный старый голос. Обычно таким голосом обладают очень неприятные сварливые бабульки, которые с самого утра уже устраивают как будто засаду на рынке. Как на зло, первым рассмотренным «продуктом» выпала честь быть мне. Старая морщинистая рука небрежно схватила мой подбородок. Скольких усилий я выделил на то, чтобы не поморщиться от брезгливости! — Хороший-с малый… ну-ка… посмотрим-с дареному коню в зубы-с — голос старухи был очень уж шепелявым, прямо-таки очень уж неприятным. Палец старухи подлез ко мне за губы, приподнимая их, ох уж столько агрессии у меня в этот момент было. Везет бабульке, что я связан и не имею полномочий ее в клочья растерзать…– Ах ты у нас вампир значит-с! С-значит-с сохраним-с тебя. Хе-хе, мордашка с-симпатичная… поколение-с выйдет хорошим-с.

После этой всей процедуры, она прошлась по остальным, я чувствовал, как Лиза напряглась сразу после меня. Что-то она задумала, зуб даю, я слишком хорошо эту узкоглазую лису знаю!

— Сколько-с тут мно-ого хороших потомников… и одна-с негодница-с пойдет потомникам на ко-орм! — голос стал довольным у нее, но от того еще и более противным. Амелию сожрать предлагают значит, интересное однако у них тут меню, так и запомню, что на всякий случай есть из их рук мясного нельзя, не дай боже я человечину тут съем.

Интересно же, где Анна? Слишком странно, что нас осматривают, а ее нет, тем более единственная наследница престола. Нельзя допустить, чтобы она умерла, порву… порву всех здесь своими голыми руками, если с ней что-то случилось! Помню, место, где расположена деревня людоедов славится тем, что редко кровные видят галлюцинации и с ними может происходить паранормальщина, обычные люди при этом ничего не чувствуют, максимум чувство тревоги или недомогание, если Анна попала под галлюцинацию, то наверняка осязаемую и крайне травмирующую, но тем самым отделалась меньшей кровью чем могла. Хотя, если это будет какая-нибудь петля времени, то она не скоро придет спасать нас, и, возможно, не придет вовсе, посчитав, что мы ее бросили на произвол судьбы. Я ее пойму прекрасно.

Ну вот не люблю я такие заварушки, как правило, от них легко не отделаться. Кстати, говоря о ней, она, осмотрев то, что ее интересовало, мирно нас покинула, а я напряг слух, чтобы услышать две вещи: есть ли кто-то за дверьми, ну, охрана там какая-нибудь, и закрывают нас или нет на замок.

И… на мое удивление, нас не закрыли и не охраняют, вот же самонадеянная бабулька нам попалась, я даже не знаю, мне восхититься ее уверенностью или посмеяться.

Я себя начал чувствовать как в популярных детективах, где мне теперь надо узнать основную тайну злодея, у которого я оказался прямо в лапах.

Интересно стало теперь, будет ли Амелия продолжать верить в Бога, если он допускает, чтобы с его подданными так обходились? Или она извернется, мол, Господь дает нам препятствия, чтобы мы стремились стать наилучшей версией себя. Сколько себя помню, все те, кто отчаянно верит в Бога готовы склонить к нему свою тупую голову, являются в большинстве своем невероятно противными людьми, даже его верные слуги — священники, и те, верят лишь в свое величие и позволяют себе обижать слабых, когда в самих писаниях Бога это страшнейший грех. А те, кто нездорово фанатеют по тому, кто даже не попытался им помочь, сколько бы те не стояли на коленях перед его иконами, будут страдать от собственного лицемерия. Обычно всем им я желаю котла погорячее в месте, которого они боятся как огня — Ада. Все же человеческая тупость безгранична.

Так вот, я уверен в своих мыслях целиком, и, когда я взгляну старухе в глаза, спрошу ее о жизни напрямую, такие как она невероятно жаждут общения, так как остались в этом мире совсем уж одни, как раз из-за своего эгоизма в молодости. А когда она подумает, что я искренне слушаю, пошлю ее в самые недра Ада, расскажу в самых страшных подробностях, что ее будет ждать. Полагаю, ее это впечатлит. Я очень посмеюсь со всей этой деревни, иронично то, что мясо фанатично жует мясо лишь бы стать не гниющим мясом…

— Гарс, я понимаю, что мы отличные друзья, но хватит испытывать меня взглядом, — обратился я к Эннесу, фиолетовые глаза которого испепеляли меня своим яростным огнем. — С добрым утром тебя, солнышко мое ненаглядное, хорошо ли тебе спалось?

— Где мы, Энтони? — подал он голос, стараясь быть тише. Я заметил как на него глянула Лиза. Сверкнув глазами и нахмурив брови она думала, что я выскажу свои мысли, но прождав пару секунд общего молчания, вздохнув, она повернулась в исходное положение.

— В доме людоедов. И твоя сестра, Гарс, на данный момент может стать жертвой подношения нам же, ведь из нас всех человеком является лишь она. — Гарс молчал, не давая вырваться всем своим мыслям. У него явно появилось очень много вопросов, честно у меня их сейчас явно не меньше.

Мне не дает покоя мысль, что с нами в комнате нет Анны. Это меня крайне сильно пугает, ведь на самом деле, вариантов событий, что с ней, очень много, и крайне мало тех, что являются более-менее хорошими, а подавляющее большинство вариантов сводятся к ее гибели. Смерть принцессы очень сильно подорвет политику внутри народа, тем более их отношение к более сильным существам, то есть вампирам, из-за которых она могла погибнуть, может сильно ухудшиться. Наше существование встанет под большой вопрос, подобный случай заставил сплотиться людей и вампиров уничтожать ведьм.

Ах, Анна, умоляю тебя, будь жива и здорова, и чтобы мы хоть увидели тебя. Пока я находился в своих мыслях, Елизавета как настоящий мастер изворачиваться сумела перерезать веревки на себе, каким образом - для меня секрет, так как попросту не следил за ее движениями. К тому времени даже Амелия подала признак жизни.

Меня мало беспокоило состояние моих прекрасных подруг, за их здравие я был уверен больше чем в себе. Лиза меня любезно спустила на землю, давая ладонь, чтобы подняться. Было уже непривычно видеть мир правильно, а не вверх ногами, такое чувство… как будто вдохнул свежего воздуха. Я быстро сконцентрировался на звуках, ведь было необходимо знать, что, хотя бы примерно, происходит за единственной дверью в этом чертом забытом месте. На моё искреннее удивление, была абсолютная тишина, не было ни шелеста листьев, ни приглушенного дыхания охранников. По-настоящему леденящая душу тишина из которой можно было осмелиться сделать только один вывод: мы скорее всего глубоко под землей, и это, черт подери, невероятно плохо! Мы в самом настоящем дерьме, ведь если посудить, далеко не факт, что нас никто не поджидает снаружи, невозможно определить даже температуру сверху, не то что какое сейчас время суток. Мой мир, в котором были только мы с Анной, сжался до этой комнатки, до меня самого, до моего сердца, холодного, будто бы кусок льда. Всё, за что я когда-либо боролся, словно утекло сквозь пальцы, оставив только горькое разочарование. Я посмотрел на близстоящую Лизу. В её глазах я видел беспомощность, отражавшую мои собственные страхи.

Обстановку разрядили чьи-то шаги извне, однако кому они могут принадлежать помимо той противной бабульки - я не имел понятия. Разом мы все напряглись, благо к тому моменту уже были в нормальном положении и развязаны. Все были уже готовы приступить к бою, даже не имея при себе никакого оружия.

Глаза настороженно скользили по углам, и каждый треск старых досок под ногами заставлял меня вздрагивать. Я мог ощущать, как волосы на затылке поднимаются от предчувствия беды.

Внезапно тишину разорвал тихий, едва слышный звук — легкий скрип. Дверь медленно, как будто во время ночного кошмара, открывалась. Это казалось вечностью. Полотно двери скрипело, будто протестуя против того, что должно было произойти.

На мгновение мир замер. Темнота за дверью как будто пронзила пространство холодом, и в тусклом свете комнаты смутно обозначились очертания фигуры.

Я почувствовал то, чего я избегал половину своей жизни, этого дьявола, иначе назвать это чудовище я не мог. Он явился как будто последний луч надежды. Джон, расслабленно положив руки в карманы, оперся о косяк двери, от чего конструкция противно скрипнула. Его взгляд был злорадным, отчасти напряженным, этот выродок наслаждался нашей беспомощностью, наслаждался что есть силы. Будь ты трижды проклят, Джон, ты последний, кого я хотел бы видеть сейчас.

— Ну что? — разрушил тишину брат, — Дамы и господа, рад вас приветствовать на своих землях. Прошу прощения, что встретили неподобающим образом. Всех ответственных я уже убил, даже ту бабулю, которая к вам приходила последней, ее я скормил псинам, дряблое мясо совсем не годится к употреблению гостями и моими подопечными. — Джон обвел взглядом всех, он задержался на мне, — я рад видеть даже тебя, братец ненаглядный, нашел работу достойнее проститутки? Или все так же торгуешь своим телом за грош, чтобы съесть крошку чёрствого хлеба? — Этот ублюдок явно насмехался надо мной, давил меня умом, думая, что сломает меня окончательно. — Ты ведь помнишь, что ты мог бы и обратиться ко мне, мы ведь все-таки семья. — в конце Джон выдержал натянутую улыбку.

— Я лучше сдохну от сифилиса, чем пойду к тебе за помощью, — Я удачно плюнул ему в лицо и теперь улыбался тут я.

— Что ж, дело твое. Но знай, я всегда слежу за тобой, а теперь и за твоей подружкой. Кажется она из королевской семьи? Будет интересно, если она вдруг по чистой случайности окажется сдана в руки своих маменьки и папеньки, что думаешь?

— Прошло больше сотни лет с нашего разговора нормального, а блефовать ты так и не научился. Джон, ты не знаешь где Анна, даже близко, хотя будь она сдана в руки своих мамы и папы, не думаешь, что искали бы и тех, с кем она шарахалась по городу? Но мы почему-то здесь, были связаны и подготовлены на корм. Чувствую как будто неумелое вранье, бра-а-а-тик. — я рассчитывал, что после раскрытия его вранья, Джон хоть как-то разозлится, однако, невозмутимость его лица заменялась лишь уверенной улыбкой.

Не продолжая диалог, Джон развернулся, уже намереваясь выходить, но задержался. Тут резко на него будто бы накатила такая ярость, что тяжесть ощутил даже я. Резко ни с того ни с сего, он резко схватил один из немногочисленных стульев в комнате, швырнул в нашу сторону, да так, что еле успев отскочить, я заметил как стул рассыпался на множество щепок, от стула осталось лишь воспоминание.

Он простоял так еще немного на месте, смотря в одну точку, после чего метнул взгляд на Лизу.

— Я надеюсь ты упиваешься счастьем с этой проституткой, — эти слова были адресованы четко моей подруге, отчего я с непониманием оглянулся на Лизу, которая смотрела на Джона, словно на самое настоящее чудовище, а заметив мой взгляд, на ее лице будто бы проявилось отчаяние. Затем меня осенило.

Я вижу, как та, чью тайну только что обнажили, замирает, словно ударенная струна, внезапно замолкшая. Ее лицо стало бледным, как холст, на котором размыты краски эмоций — стыд, боль, гнев. Ее глаза, наполненные болью, будто кричали в безмолвии. Лиза пыталась скрыть внутренний хаос за неподвижной маской, но в уголках губ дрожь выдавала борьбу. А Джон, нарушивший тайну, выглядел одновременно торжествующим и гневным. Его слова, уже сказанные, повисают в воздухе, как грозовые тучи. Я видел, как другие, кто стал свидетелем, напрягаются, будто не знают, куда деть руки и взгляд. Амелия отводит глаза, будто боится прикоснуться к чужой боли. Гарс с любопытством наблюдает, будто это сцена из пьесы, где никто не предсказывает финала.

В воздухе висит напряжение, почти осязаемое. Оно тяжёлое, как свинцовый дождь, проникающий в каждую щель. В этот момент тишина становится громче любых слов, а осознание произошедшего наполняет всех вокруг глухим, тягучим чувством: свидетельствовать разрушение чего-то важного. Я хотел даже сам сбежать как можно дальше, ведь, как мне смотреть потом Лизе в глаза? Отвращение начинало пронизывать меня насквозь, как она могла быть хоть в какой-то связи с моим братом?

Молчание разрушил снова мой брат, он хмыкнул, затем отправился наверх, сказав, что если мы не удалимся как можно быстрее, на корм нас отправят по-настоящему. Я не мог находиться рядом с Лизой, поэтому поспешно покинул комнату, но удаляясь я услышал, как Гарс интересуется деталями. И здесь этот змей сует свой нос, как будто ему заварушки с Анной мало, ему больше приключений подавай! Надоело абсолютно всё, как бы это ни звучало - терпения у меня больше нет.

Мимо проходящий парень стал случайной жертвой моей злости, не знаю почему, однако он меня довел одним своим видом, от чего отправился в полет к ближайшему сараю, проломив своим телом хлипкую стену, обязательно сломав пару ребер, а может и вовсе шею. Моя цель — найти Анну. Остальное меня не беспокоит, теперь уж точно, я должен ее провести как и обещал, а дальше, уйду куда-нибудь, в другую страну, лишь бы меня никто не трогал. Поселюсь в маленьком домике в лесу и стану отшельником, так будет, как я считаю, лучше.

Глава тренадцатая

Тишина вокруг давила, я не могла просто стоять и молчать. То, как громко покинул комнату Энтони, заставило сжаться изнутри, но почему остальные молчат? Почему я должна становиться единственной, кто видит эту проблему? Я понимаю, что просто стоять и ничего не делать я не могу, но уверена еще сильнее в том, что каждое мое слово может разрушить и без того хрупкий мир Лизы. Я понимаю, что прямо сейчас у нее в голове целый рой мыслей, который так и норовит вырваться, однако я не могу ничего сделать и от этого только сильнее злюсь. Тело начинало гореть, а мое дыхание замедлилось. Я осознала буквально всю ситуацию, которая как нельзя кстати выглядела как чья-то пьеса, где конец выглядел совсем не так, как хотел зритель. Я была далеко не единственной, кто видел ее насквозь, и знала, что она – ничтожество, однако жалость по отношению к ней проникала в самые жилки, в каждую клеточку моего тела, будто бы ее груз вины лег и на меня тоже. Ладони сами по себе сжались в кулаки, внутри все кипело, хотелось быть как обычно грубой, громкой, но нынешняя ситуация будто бы съедала все мои слова в своей глубине отчаяния.

Наконец, сквозь пучину моей злобы я услышала заветный голос, который разорвал окончательно все те оковы, которые сдерживали меня. Гарс вмешался, подал голос, не смог тоже оставаться в стороне. Может показаться, что я прячусь за чужие спины, и это будет правдой. Я слишком труслива, чтобы пытаться хоть как-то менять ход истории, ведь это, совсем не та роль, которая была мне дана, я простая сопровождающая, хотя отныне - я никто, буквально пыль, если не меньше, за что мне конечно, ни капли не стыдно.

– Лиза, позволь спросить… — С каким-то напряженным хрипом, грудным даже, тихо уточнил Гарс. Он, конечно, не стал бы дожидаться дозволения Лизы, этот вопрос простая формальность, – То, что сказал Джон - это правда?

Тишина продолжала висеть в воздухе, я слышала только напряженные, прерывистые вздохи Штицхен, она готовилась к тому, чтобы что-то сказать, однако, как я заметила, все ее слова утопали в тишине так и не вырвавшись из нее.

– Лиза, – решилась наконец подать голос я, – ты думаешь, но выводов не делаешь. Мы не враги тебе и даже осуждение связано только с непониманием, тебе бы следовало иногда хоть немного доверять и другим, пойми эту маленькую истину, пожалуйста. – Я уверена, что эти слова хоть немного, но дали ясность Штицхен, она подруга Энтони, а значит точно не глупа, и как вампир, который не стареет, найдет время, чтобы задуматься. В любом случае, что бы не значила вся чертовщина, способная ввести, как мне кажется, в самое настоящее безумие, должно быть объяснено и с Анной. Она знает гораздо больше всех нас вместе взятых – все же особа королевских кровей. Больше меня интересует почему она не с нами, и где вообще она?

Я поднялась вслед за Энтони, запинаясь о подол платья, вокруг были полуразрушенные дома. Оглядевшись, на самом высоком здании я заметила брата Марстона, он как тень следовал за нами все это время, будто бы подталкивая каждого сюда. Он словно сам Ноктевор, мой самый ненавистный бог, в нем было то самое равновесие, даже внешне. Как я поняла, белизна волос Энтони не врожденная, а приобретенная, ведь у самого брата была только часть волос белой, словно седина забирала человеческий вид из Джона с каждой прядью. Сам по себе бледный как смерть и в черной, но чистой одежде, он выглядел настолько величественно, что я невольно просто засмотрелась на его фигуру. Чудь дальше по дороге я заприметила Энтони. Я чувствовала чуть ли не материально, как в нем борется зверь, яростный, дикий, раненый… И его человечность, ведь и этот вампир был когда-то человеком потерявшим всё.

Я постаралась как можно скорее скрыться из этого места, и вышла за границы ворот, состоящих из жутких частоколов.

Ветер неприятно пробирался сквозь одежду, пронизывая всё надвигающимся холодом осени. Я села на траву, стараясь попытаться осознать, что только что с нами всеми происходило, и кем мы вышли теперь, пусть все было быстрым, но на самом деле изменилось в нас явно многое, надеюсь только, что наша великая принцесса осталась не задетой всем этим. Не могу сказать, что отсутствие жертв после встречи с Джоном и деревней людоедов было победой. Ужасная потеря обрушилась на нас, и не только физически. Мои глаза не видели все как раньше, я не могу продолжать быть той, кем была раньше. Стоит меняться, чем и занимается этот мир каждый день, каждую минуту. Все мы потеряли самое важное - доверие. Эмоции, которые я сейчас прятала за холодным фасадом, разрывали изнутри, хотелось уже выть от безнадеги, навалившуюся резко на нас. Туман горечи окутывал сердце, но я не могла позволить себе слезы, они никому не нужны, даже мне самой.

Оглянувшись вокруг, я вдруг заприметила знакомую местность. Мы были очень близко к лагерю, в котором остановились последний раз, судя по всему, это я поняла далеко не первой, отчего к лагерю пронесся Энтони. Почему-то мое сердце сжалось, ведь именно там должна была быть Анна.

Услышав женский крик, я быстро побежала на звук и увидела незнакомую взрослую даму, которая мирно сидела с Анной, но уверенно направляла дуло узорчатого терцероля, не напрягая ни одной мышцы на своем лице, было видно, что она так же охотник, и выстрел в Энтони будет первым. И, пожалуй, последним. Спустя пару секунд я услышала уже сильно злой голос.

– Ты? – Сказала леди. Было видно, что Энтони она узнала, оставались только сомнения в ее глазах, – Мартсон младший… Теперь стало еще любопытнее, Аннушка, а ты интересных друзей находишь. Где младшенький там же и старший, стоит мне сразу с младшим разобраться или решить дело былых лет?

– О чем ты? – недоумевала Анна, взгляд которой не упал ни разу ни на меня ни на Энтони. Было видно, в Анне будто что-то успело сломаться после нашего небольшого отсутствия.

Вопрос Анны не получил ответа. Сделав резкий выпад, женщина резко схватила белобрысого за глотку с силой сжав и подставив дуло к самому лбу Энтони.

– Воу-воу, дамочка, на каких основаниях задержка? – проязвил Энтони, несмотря на этот беззаботный тон я видела, как он напрягся, несмотря на все, он явно быстрее чем она, но не сильно. – Для начала здравствуйте. Манерам не учили?

– Кому еще учиться манерам? Да, Амелия Эннес? – мое имя прозвучало как гром среди ясного неба, она знала меня, но откуда? Я не распространяю информацию о себе, только если брат и сестра не постарались.

Ситуация была сложной и напряженной, я не могла составить точность намерений женщины, Анна ничего предпринимать кажется не собирается, это в принципе ожидаемо, у Энтони слишком мало ходов отступления, он понимает, что нынешнее орудие в руках женщины будет весомым аргументом для его покладистости.

Остаюсь я, но у меня ничего нет для хоть какого-то вмешательства, а значит, я вновь персонаж второго плана, плохо дело, на меня даже не обратят внимания при желании.

Я могу тут хоть до вечности стоять и думать что делать, рассчитать каждый ход женщины, иметь свой козырь в рукаве.

Но проблема всего лишь в том, что я лишь незначительный персонаж, не имеющий перспектив вызвать хоть толику интереса и опасности в глазах вышестоящей по должности охотницы.

И снова опускаются руки, возможно, я должна быть благодарна тому, что я незаметна, но это черт подери обидно. Однако я даже не успела и моргнуть глазом, как мой брат, о котором забыть успела даже я, появился позади всех. Его не видела ни Анна, ни женщина. Зато его видели мы с Энтони. Я лишь на мгновение заметила его движение, как его сильные руки направили дуло терцероля в небо, не давая выстрелом попасть ни по кому из присутствующих, только Гарс поплатился за это, он скорчился от неожиданной боли. Женщина свободной рукой воткнула в ногу брата оружие, и из раны потекла ярко-красная кровь. Той же рукой, моментально подтянулась словно перышко на руках брата пнув того в грудину, отпрыгнув от него и всех остальных, снова направляя терцероль на Мартсона, принявшего стойку, готовую к схватке. Я же, словно немой зритель, не могла повлиять ни на ход ситуации, ни на ее концовку. Никак.

Зато выделилась Лиза, рискуя получить выстрел в лоб моментально. Она воткнула женщине прямо в спину заостренную ветвь, которая вероятно была чем-то напитана, от чего женщина уже не смогла спастись, и как подстреленная птица опустилась на землю с глухим звуком, потеряв сознание.

Гарс просто осел рядом с Анной, сбито дыша. Трясущимися руками он пытался вытащить кинжал из раны, но только порывисто выдохнул гранича со стоном от боли. А я… просто стояла. Я не сделала ничего… И как же мне стало от себя противно, невозможно даже вообразить. Мню из себя героиню драмы, а сама не больше массовки третьего плана.

– Анна! – Крикнул Энтони, мгновенно приблизившись к ней, осмотрел её на наличие травм, но больше всего был шокирован тем, как она на него смотрела. Холодные синие глаза были словно наполнены пустотой. Они не выражали ничего кроме безразличия. Это значило только одно, наше исчезновение не прошло бесследно.

Мы продолжили путь в абсолютном молчании, иногда даже казалось, что я слышу как моргаю. Было множество размышлений, которые по итогу размазывались словно грязь под ногами после дождя. Больше я ощущала свое состояние и эмоции, которые то били через край будто бы я только получила возможность выразить их, то пропадали вовсе, словно меня окатили ледяной водой, от которой аж сердце замерло на пару ударов. Поскольку Гарс временно не мог особо функционировать, ему же регенерировать нужно, на себе тащил охотницу Энтони. С собой ее мы потащили исключительно по приказу Анны. Она давно уже идет впереди нас всех, никак не разговаривая с нами как это было раньше, не было ни привычной на ее лице задумчивости, ни беспокойства, просто совершенно каменное лицо, словно у статуи.

Я сказала, что она приказала, и ни капли не приуменьшила, она сказала, что если мы оставим ее там, то она останется и дальше с ней. Стало даже интересно, что же за беседа у них состоялась, что Анна теперь всецело привязана к неизвестно откуда появившейся девушке.

Энтони выглядел ужасно, он чувствовал больше нас всех отдаление Анны от нашего отряда. Он выглядел как ангел, которого изгнали с небес. Он пытался несколько раз узнать, что случилось, однако Анна кидала такие убийственно-холодные взгляды, что Энтони заканчивал свои попытки заговорить еще не успев их начать. Он шел с низко опущенной головой, но можно было заметить как у него порозовело от обиды лицо, а брови решительно сдвинуты к переносице. Гарс шел молча, наблюдая как змей фиолетовыми глазами за каждым движением Клейторн.

Я не проронила ни слова после той сцены, мне казалось, что я вовсе не достойна хоть что-то говорить, да и неуместно.

Деревья нависающими темными стенами окружали нас, они нависали, некоторые ветки будто так и норовили своими тонкими костлявыми лапами схватить кого-нибудь из нас. С некоторых в воздушном вальсе опадали чуть желтые листья, вновь и вновь напоминая о приближении осени. Уже начинало вечереть, а это означало, что пора снова разбить лагерь, что мы и сделали, все так же молча, напряженно и неловко.

Только под самую ночь, когда сверчки в кустах начали свою симфонию, не выдержав давления Анны на всех, подал голос Энтони, решительно глядя блондинке в ее синие глаза.

– Аннушка, будь добра, не знаю что случилось после нашей пропажи, но поясни пожалуйста, кто это такая – ткнув пальцем в спящую охотницу. Энтони дал четко понять, что ответ он получит любой ценой, ему важно видеть ясность в ситуации, которая была явно против него.

– Придворный охотник на вампиров Меллиса Эриан, она служит моим родителям. Служила. – она больше ничего не сказала, а Мартсон ошарашено смотрел на нее, будто бы так смог бы получить ответы на свои немые вопросы.

– Эриан… – Повторил Энтони, – Брат в свое время говорил о ней. Рассказал, что не каждый вампир сможет с ней потягаться в силах, все таки, она первый человек, кому доверили огнестрел против вампиров. Придворная птица. Из-за нее, – Энтони задумчиво осматривал тело спящей, – у моего брата огромный шрам на половину тела, не то чтобы я его жалел, но столкнуться с Меллисой проблема будет для каждого ее врага. Она правда сильна не по-человечески. Быстрая как ветер, умная словно у нее в голове целая библиотека с ответами на все вопросы, сила как у высокорангового вампира. Она владеет большим количеством оружия, но и в рукопашную против нее идти не лучшая идея. В общем подобает приближенной придворной охотнице.

После сказанного Энтони повисла тишина, каждый обдумывал свое. Но я держала взгляд на Анне, что-то явно не так, что-то в ней изменилось и сломалось. Казалось, что рядом сидит не наша приятельница, а совершенно неизвестный человек, лишь оболочка той, кого мы знаем. Лиза лишний раз даже не приближалась к нам, она сидела поодаль, смотрела в небо, словно в горячих звездах искала ответы на все свои вопросы, казалось, что я знаю ее вопрос, почему с ней так поступил брат Энтони?

Лиза интересная личность, иногда ее поведение может казаться слишком примерным, но ее эмоции… она была самой эмоциональной из нас всех, пусть на ее лице чаще всего красовалась вежливая безмятежность, и иногда литературная печаль. На ее губах играла легкая улыбка, но она не доходила до глаз – лишь призрачные эмоции, за которыми скрывалась целая буря. Иногда застывший взгляд выдавал какой-то момент уязвимости, когда мимолетная тень грусти перескакивала через лицо Лизы, оставляя легкий след.

Я и не заметила как сама села рядом с ней, глядя на звезды, которые словно городские фонари загорались одна за другой. Все такие далекие, возвышенные, совсем божественные. Хотелось потянуться рукой за одной, ухватиться за точку из света и держать у себя как самое дорогое, что есть в жизни. Воздух стоял слегка морозный, свежий, приводящий все мысли в порядок, этого иногда не хватает, вся каша из мыслей начинала обретать что-то осязаемое, что-то что можно потрогать, услышать и увидеть.

Вместе с порядком в голове, приходило и осознавание, что мы и есть те самые звезды, и каждая из нас светит своим светом, кто-то ярким, словно наше солнце, а кто-то совсем тусклым, как свечка, но все важны, все обязательно осветят собой кому-то путь, пожертвовав своими силами. Я подумала об Анне, ее свет потух после нашего исчезновения, она считала нас своим солнцем, без которого она сама потухла и совсем замерзла, ей уже вовсе не интересно наше тепло, которое распалось на маленькие, жгучие осколки, способные только ранить.

Мы ее оставили, пусть и не по собственной воле, но не сделали ничего, из того, что могли бы, и это дает ей полное право перестать светить и нам тоже, только это значит лишь то, что наши пути вскоре разойдутся, и это только вопрос времени.

– Наш путь зашел настолько далеко, что все кажется таким нереальным, мы словно персонажи пьесы... – сказала тихо я, так, чтобы услышала это только Лиза, – я даже не понимаю, радуюсь таким усилиям или печалюсь потере возможных других событий.

– Я уже давно уверена, что являюсь персонажем какой-то забытой всеми книжки. Ведь только тут мне может все время везти во всем и тут же резко катиться все к чертям. Быть может я несу полный бред, но коли я права, хотелось бы, чтобы я имела хоть кого-то, кому я нравлюсь самым обычным персонажем, видя мои недостатки напрямую через монотонные страницы текста, не видя меня визуально, а просто мое существование. Мне уже взаправду надоело быть идеальной картинкой вампира, элегантной и вечно молодой, а так же красивой. Это звучит как проблема тех самых богачей у которых есть все, но вечная жизнь так изматывает, было бы лучше, умри я где-то у себя на родине в ходе войны. Жизнь без ограничения по времени отнимает все и дает не так уж много, ведь ты только привязался к кому-то, и тут вдруг, пробил уже час смерти верного друга, и ты снова совсем один. Ты не представляешь, Амелия, насколько это становится тяжким грузом, ты постоянно с кем-то, но одинок. Я поражена тому, что несмотря на полное побеление, Энтони остался таким эмоциональным и снаружи, и внутри, хотя по логике, он должен был непременно стать каменным изваянием, без эмоций, но зато с отличным состоянием и огромной силой. Обидно, что побеление еще не затронуло меня, а мимика пропала практически целиком. Однако, Энтони достался страшный недуг, видеть из ночи в ночь кошмар о смерти своей возлюбленной… это наверняка очень больно, боюсь даже задумываться о том, через что он проходит.

– Я сочувствую тебе, Лиза. Я верю тебе, что бы ни сказал Джон, он будет являться только нашим врагом, в то время как ты одна из основных точек опоры для нашей истории. – Лиза перевела взгляд на меня, и я была испугана, полуприкрытые глаза вампирши были наполнены слезами, выбившись через край, слезы покатились по внешне спокойному лицу. Подсев к Лизе ближе, я позволила ей уткнуться мне в плечо и наконец-то выплакать все свои переживания и обиды, которые так долго в ней накапливались.

Я приобняла девушку, и понимала что мой “свет” помог хотя бы Лизе найти свой путь, и теперь она сама сможет подарить кому-то свой. Но теперь осталось мне самой понять для чего я здесь и почему, а сейчас, пожалуй мне стоит побыть с нашей самой сдержанной вампиршей, остальное решим позже.

***

Я тихо наблюдал за тем, как сестрица успокаивала тихонько в тени Лизу. Необычно было видеть такое милосердие к чужим эмоциям у Амелии.

Мое же внимание и мысли были прикованы к Анне, мы сидели ближе друг к другу. Золотистые волосы колыхались временами от порывов ветра, ресницы трепетали каждый раз, когда ими размахивали все так же причудливо.

Анна не видела с нами дома, но оставалась с нами и дальше, она временами писала что-то веточкой по земле, после чего злобно зачеркивала и начинала заново. Иногда это были маленькие стишки, иногда начало какой-то сказки, которую она придумывала, несмотря на внешний холод я видел как в ней продолжила кипеть жизнь, которую она просто стала по-другому выражать.

Не хочет к нам привязываться еще сильнее, заметив это за собой она решила отгородиться от нас. Я видел как в Энтони гудела зависть ко мне, граничащая с ревностью, он видел, что Анна относилась ко мне куда более расположенно, чем к остальным, давала иногда даже прочесть то, что она пишет, и иногда изучающе смотрела на мою реакцию, и видела всегда одобрение, не хотелось бы, чтобы она и ко мне потеряла интерес окончательно. Я знаю, что на данный момент она ко мне ничего не чувствует, ни горячо, ни холодно, но я очень даже плотно рассматривал свои взгляды насчет принцессы, все же она вызывает у меня если не любовь, то симпатию точно. Я не хочу, чтобы это было сильно заметно, посему просто продолжу быть не более чем добреньким вампирчиком, однако… позволив себе дерзость познать в своих фантазиях, что вот однажды будет такое:

Неподалеку от леса, на берегу тихого ручейка, в свете лунных лучей, появилась Анна. Ее длинные волосы как вьюнки, светились серебром, платье, простенькое, изысканно трепыхалось, Анна подошла ко мне, ее глаза как глубокое озеро, отражали ее эмоции, которые не могла уже скрывать.

“ Гарс…— произнесла она, голос был очень нежным, словно ветерок играющий в листьях деревьев, – Я считаю, что между мной и тобой есть кое-что, нечто большее и трепетное, чем мечты и фантазии.”

Я замер, отчужденное обычно от чужих взглядов и рук, сердце вдруг воскресло в ее присутствии. Я подошел ближе, руки затряслись от волнения, хотелось засиять словно только что мне сделали что-то невероятно хорошее, хотя это оно и было.

“Анна, – прошептал я – мой голос прозвучал словно эхо ночи, я нервно разглядывал образ принцессы. – Ты - свет в моей вечности. Я лишь тень в твоем роскошном мире, недостойная любви прекрасной принцессы.”

Анна нежно улыбнулась. Ветер обдувал ее волосы, заставляя золото искриться под лунным сиянием. Она протянула руку ко мне, коснувшись моей щеки, тепло ее ладони приятно согревало.

“Ты ошибаешься, Гарс. Даже во тьме я нашла свет. Твои тайны - это не преграда, а загадка, которую я стремлюсь разгадать...”

В этот момент мы ощутили, что мы два существа из сказок, соединяясь в этот момент, чувствовали как наши сердца тут же забились в унисон.

Я, сбросив над собой контроль и страхи, коснулся губами к тыльной стороне ее ладони, аккуратно, будто бы она от любого неаккуратного движения рассыплется в пыль, и я не увижу её никогда в жизни.

Анна, обняв меня, шёпотом, совсем на грани слуха, произнесла.

“ Мы создадим нашу судьбу, независимо от того, кто у нас есть.”

Она была не просто человеком. Она была светом, сверкающим среди мрака, созданным из-за того, что противоречие вообще не существует в моем естестве. Наши взгляды встретились, и в них читалось нечто большее, чем просто увлечение – это была симфония из ненаписанных слов, которую мы оба боялись выражать. Была только она и наша общая мечта — мечта о том, чтобы понять друг друга. Какой мир мог бы нас разделить, когда внутри нас горела такая жажда? Я шагнул вперед, преодолевая все преграды — такие простые, такие волшебные. Ветер шептал ее имя, когда я схватил ее за руки, ощущающая тепло ее нежной кожи. Она дрожала — не от страха, а от волнения, и это было явно. В Анне было заметно понимание того, что я не умею причинять ей вред. Я наконец открыл свое сердце, и это произошло при запуске древней магии, пробуждающей все силы, какие я когда-либо знал. Я медленно наклонился, прислушиваясь к каждому мгновению. Луна наблюдала за нами, как бабочка, взмахнувшая крыльями в ожидании весны. Наша любовь, столь магическая и запретная, тянулась между нами, как невидимая нить. Когда наши губы встретились, мир вокруг нас исчез. Я полагал, что моя душа встала в полное созидание, преодолевая тьму, окружающую меня веками. Поцелуй был сладким, как кровь, пробуждающая все чувства. Мы были вместе — две противоположности, нашли общее измерение счастья. В этот момент я наконец понял: в нашей любви не было места страху, лишь вечности, и я знал, что это только начало нашего совместного пути.

Вспомнив свои фантазии, я отчасти смутился, заметив за собой, что как-то странно улыбаясь чему-то своему, от чего получил озадаченный взгляд Анны. Она заметив, что я вернулся к реальности снова угрюмо отвернулась, от чего стало вдруг забавно наблюдать за ее чуть детским поведением. Как же жаль, что я все-таки не могу залезть к ней в голову и прочитать мысли, чтобы удостовериться, что я ей хотя бы не неприятен.

Любовь моя возникла к Анне, исходя из ее поступков и мыслей. Я вижу в ней много ума, что логично для принцессы, но в ней нет богатейских замашек, она может с кем-то разделить комнату без должного почета к ее статусу, она сама скромна и учтива, не наглая, невероятной красоты и множество других качеств подобающих настоящей наследнице нашей страны. Я вижу в ней стремление к ответственности, умение взвешивать решения, но местами ведет себя совсем как ребенок, по всей видимости Аннушку оставляли на нянечек, до поры, пока ее не захотели во имя перемирия стран поженить на сынке короля и королеве другого государства.

М-да, жизнь принцессы не из простых, но ее сила воли, это что-то из ряда вон поражающее, она восхитительна в своей уверенности. Как бы она только не потеряла саму себя в этой какофонии событий, ей уж точно будет не до любовных вопросов, так что, я пока просто буду наслаждаться теплом собственных фантазий, и дождусь нужного момента ее расположения ко мне и благоприятной атмосферы между нами всеми.

Всем не по себе в последнее время, возможно на нас действует что-то свыше, а может мы просто очень устали. Не скажу, что я как-то обошел это, освященный нож в ноге - не самые положительные ощущения, если говорить честно, до сих пор при лишнем движении место, где была рана дает о себе знать неприятной пульсацией, тем не менее, она зажила, а значит ничего важного не было задето, а это уже как минимум хорошо.

Я продолжал наблюдать за Анной, и пока она совсем не начала клевать носом, она пыталась что-то продолжать исписывать на рыхлой земле, иногда начиная даже что-то рисовать.

Встав, она посмотрела не так уж и холодно, кивнула на прощание, как пожелание доброй ночи, и покинула мою компанию, чтобы пойти и наконец поспать. Она слишком много пережила, так что отдых она заслужила точно. Надеюсь твой сон будет хорошим, милая Анна, а я постараюсь его сторожить, если позволишь.

Глава четырнадцатая

– У меня просто великолепные новости! – воскликнула Луиза. Мы уже практически час дожидались когда она нас изволит принять, она нас ждала, но не срочно, поэтому предпочла уделить время своим более важным делам. Вышла она к нам с огромной кипой бумаг, уверенно держа стопку в одной руке, а во второй - отдельный листок. – Анна, ты ведь знаешь историю своей семьи?

Взглянув на Анну, вампирша лукаво, словно хитрая лиса улыбнулась. Она была готова светиться от предвкушения любого ответа от принцессы. Анна привыкшая в последнее время не разбрасываться словами - коротко кивнула, что, собственно, было вполне ожидаемо, было бы стыдно не знать историю собственной семьи.

– Ну так вот, когда-то была Война трех существ, то есть – людей, вампиров и ведьм. В то время были года правления одной загадочной семьи, которая в то время очень хорошо дружила с твоей династией. Они были очень близки, но глава семьи с каждым днем лишался разума, после встречи с одной очень сильной ведьмой, которая ранила его одним своим секретным орудием. И тогда, заметив помутнения разума, тот принял решение, что ни одного достойного наследника у него в запасе нет, а времени на его поиски тоже, тогда твоя семья вступила на королевский трон. Как было неудивительно, последним приказом войскам людей и вампиров - истребить всех до последней ведьм. Те, кто осмеливался идти против общего разума изгонялся, а затем истреблялся. Это был коронный почерк той семьи - те, кто неугоден политике правления, лишался какого-либо статуса в обществе и лишался голов. Тогда пошли под мясорубки все ведьмы. Говорят, нет ни одной улицы в нашей стране, где бы не лежал труп ведьмы. Была бойня. Умерло очень много людей и вампиров, ведьмы были тогда на ступень выше нас, а значит и на две людей, они могли нас убивать, в большом количестве, будь их хоть на десяток единиц больше - война могла бы окончиться в пользу ведьм. Они очень сильные существа, с этим не поспоришь. Так вот, возвращаясь к двум династиям, ушедшая с трона семья - никто иная как династия Мандевели, они похоже возмужали и, вспомнив свои корни, позарились на эти земли, совсем забыв в каком запустении была вся внутренняя политика и экономика. Богатыми считались те, кто мог позволить купить себе провиант на два дня вперед, а долгожителями считались те кто жил дольше 20 лет, не считая вампиров, мы доживали в тех условиях от сорока до сотни лет, не больше. — Мы слушали внимательно, как я потом понял - Энтони хорошо помнит эти времена, истребление ведьм… это большая потеря в плане технологий и науки. Энтони лишился своей ведьмы, и с тех пор прозябает в своих снах с ней. Хорошо, что он решил остаться вне дома, а то саркастических шуток было бы не избежать с двух сторон. – Анна, ты сделала правильный выбор уйти от замужества с Марком, поступи ты иначе – твои маменька да папенька уже гнили бы где-нибудь за городом, а ты была бы разменным материалом для влияния на вампиров, учитывая твою группу крови, в общем говоря, узурпаторская семейка возымела желания забрать все себе, но, как я полагаю, народ процветающий под крылом Клейторн вряд ли вернется в персонально подобранный Ад от Мандевели. Более того, их правление здесь чревато войной похлеще, чем десятки лет назад, и здесь будут истребляться носители воспоминаний – вампиры.

Закончив говорить, Луиза без заинтересованности бросила на деревянный столик стопку бумаг, развернулась и уже собиралась уйти. Она остановилась и обвела взглядом всех кто был здесь, ее что-то напрягало, но что именно было сложно понять, она сощурила глаза и шрам на щеке дрогнул, ресницы вампирши прикрывали собой глаза, так, что было непонятно куда она направляла взгляд дальше.

– Анна, – вдруг решила она добавить, принцесса подняла на нее взгляд, – Друг становится врагом когда ты этого не ждешь вовсе, а враг другом. Однажды ты даже не заметишь как изменишься, а мир останется таким же. Не спеши ненавидеть этот мир, ты его еще даже не увидела. – последнее Луиза сказала с очень злой улыбкой, – Он тебе преподнесет еще кучу сюрпризов, и ни один не будет подобран под твой нрав, тебе они не понравятся. Ты не главный герой, и мир не крутится вокруг тебя. Что делать, что сказать, как поступить, к кому примкнуть – выбор за тобой. Но пока мы с тобой не враги, позволь дать совет, в лесу за тобой я успела понаблюдать чужими глазами, не верь голосам, они приведут вас всех к гибели.

Анна внимала каждому слову, но реакции никакой не давала, ответов тоже не дала. Это как мне показалось слегка рассмешило Луизу, взор ее глаз был очень чутким, будто бы сидели перед ней не вампиры и люди, а обычные тома книг, которые она могла прочесть в свободный от рабочей рутины день. Но меня зацепило больше то, что когда Луиза говорила про истребление ведьм - она очень открыто сверлила взглядом нашу новую попутчицу Меллису, которая внимательно следила за каждым из нас с момента как очнулась.

Пользуясь случаем, я вспомнил как мы добрались до дома Луизы. Подобных приключений больше не возникало, однако заметный холод Аннушки к нам был резкий и неприятный, холодные синие глаза были теперь не приветливые, а враждебные. Может быть теперь она нас ненавидит, это ранит меня теперь еще сильнее с некоторых пор. Разговоры тут будут ни к чему, и кто мог бы на нее повлиять тоже с нами не находится, обстановка у нас напряженная, словно мы стали все друг другу чужими, впервые за несколько лет я заметил молчаливость Мартсона, который то и дело постоянно кидал злые взгляды в небо, словно проклинал богов, в которых он никогда не верил, в том, что теперь с нами происходит, иногда эти взгляды он обращал на меня, понимая, что теперь я имею хоть какие-то намерения на сердце принцессы. Те несколько последующих ночей я все грезил о чистой любви, но после они разбивались как волны морские о скалы: она состарится - я нет, она умрет - я нет. И эти мысли каждый раз разбивали мне сердце.

Слова Луизы цепляли и меня, она будто бы знала больше нас, что-то понимала и видела больше чем мы, она вдруг, чуть не уйдя, резко решила добавить что-то перед своим исчезновением.

— И еще, – начала она, – Скажите, а вы не задумывались ни на минуту? Не пытались понять, а зачем мне вам помогать? Не все может строиться на одной лишь силе дружбы, вы ведь это все понимаете. Это не жест доброты, не почтение к наследнице нашего королевства. Эти документы это напоминание о границах, о том, что все имеет свою цену. Даже помощь. Даже молчание. – После сказанного повисла тишина еще гуще той, что была ранее, но на этом Луиза не остановилась. – Елизавета, мне кажется, что Вы сможете донести Энтони эти слова как никто другой, ведь именно Вы были рядом с ним большую часть времени и помогли стать ему тем, кем он является сейчас. Он считает, что у меня сучий характер, но все же, передай ему мои слова как можно точнее: “Ты винишь меня, потому что я не выбрала твою сторону. Но я никогда не обещала быть с вами. Я просто дала вам верить в это. И знаешь, что самое ироничное? Даже сейчас ты ищешь во мне что-то хорошее. Как будто хочешь оправдать меня. А я — не нуждаюсь в прощении. Я не хотела боли. Ни твоей, ни ее. Но когда ты видишь всё наперёд — как по цепочке рушатся выборы, слабость маскируется под доброту… ты перестаёшь верить в случайность. Всё было неизбежно. Включая и ее смерть. Ты думаешь, я могла это остановить? Я могла. Разумеется, могла. Но что бы это изменило? Один спасённый человек — против целой последовательности, против целого узора, который я видела до мельчайших линий. Один шаг в сторону — и всё рухнуло бы куда раньше. Громче. Без шансов хоть что-то удержать. Понимание — это проклятие. Видеть дальше — значит выбирать не между хорошим и плохим, а между худшим и необходимым. Ты этого не поймёшь, потому что всё ещё хочешь видеть мир простым. Где добро спасает, а зло карается. Где выборы честные, и каждый получает по заслугам. Мне жаль тебя, правда. Жаль — не с высока, а… как взрослый жалеет ребёнка, который верит, что всё можно исправить, если просто быть “хорошим человеком”. Ты хочешь верить, что я стала кем-то другим. Что когда-то я была “лучше”. Нет. Я всегда была такой. Просто тогда это было удобно тебе. Ты знал, что я сильнее, разумнее, хладнокровнее — и ты прятался за этим. А теперь, когда ты видишь, во что это выросло… ты называешь это предательством. Я не предала. Я осталась собой. Просто перестала играть в вашу игру.”

— Ну же, — вдруг подала голос Анна, что стало сюрпризом для всех. С того дня по пальцам одной руки можно счесть, сколько раз она заговорила. — Заниматься кощунством — занятие, безусловно, пикантное. Особенно, когда делать это с видом знатока берётся существо, которому бы и над меню в трактире размышлять непозволительно. – Она чуть склонила голову. В голосе принцессы звенела сталь, под стать той, кто имеет реальную власть над всеми присутствующими, голос будто бы стал ниже, пусть и оставался спокойным с ноткой скуки. — Вас, конечно, это не остановит. Вульгарность, обёрнутая в шелк, нынче почему-то зовётся смелостью. Только знайте: чужая боль — не повод для вашей сценической реплики, даже если вы считаете себя актрисой. Скорее — куклой, да и то с порванной ниткой приличий.

Лиза аж осела, она впервые увидела, чтобы за Энтони кто-то вступался, да еще и та, кто ему был дорог несмотря на холод, Анна стала осторожнее, но не бесчувственней. Сохранить чувство достоинства она умела красиво, тут я даже почувствовал еще более сильный трепет. Анна не та, кто станет терпеть непрошенную болтовню, которая более того оскверняет достоинство ее товарищей.

— Да, Анна, вы правы: кощунство — это искусство. И вам действительно удалось превратить его в блестящую демонстрацию пустой самоуверенности, как истинной иконой этого века. Ваша способность разжигать споры с таким непревзойденным искусством указывает на уровень, которому трудно не восхищаться. Но вот в чём парадокс: все ваши слова — пустое крушение, от которого остаётся лишь пустота. И вот что меня всегда удивляло: вы так умело обращаете на себя внимание, но при этом остаетесь за пределами истинной власти. – Брендон чуть приостановилась, глаза её оставались холодными. — Знаете, Анна, вы заблуждаетесь, если полагаете, что ваше высокомерие — это защита или даже оружие. Высокомерие — это лишь тонкая грань между вами и тем, кто, будучи действительно сильным, не считает нужным поднимать голос. Ваши слова, как крик в пустоте, вряд ли смогут повлиять на тех, кто понимает истинный баланс. Будьте осторожны, Анна. Ваши слова, словно ножи, могут ранить, но помните, что нож, который оставляют в спине, может быть вытащен и обернут против того, кто его вложил. Иногда молчание — это единственное, что остаётся, когда разум окончательно уходит. И молчание, как вы понимаете, бывает гораздо более опасным, чем пустые угрозы.

Анна на мое искреннее удивление не проявила почти никакой эмоции на практически открытую угрозу, разве что наша новая спутница Меллиса, прищурила глаза и держала ладонь рядом с орудием, чувствуя прямую опасность от леди рядом с нами. На лице Анны играла легкая улыбка, она открыто смотрела Луизе в глаза, и напоследок решила добавить:

— Знаете, Луиза, если бы я сейчас находилась во дворце, и если бы все эти ваши мелкие игры с языком продолжались так, как сейчас, я бы без колебаний отдала приказ о вашей казни. Вы не понимаете, где проходят границы дозволенного, и без всякой меры и стыда лезете туда, куда вам не следовало бы и подойти. Ваша манера говорить — это не просто дурной тон, это открытое оскорбление тех, кто когда-то вам доверял, кто считал вас хоть немного достойной уважения. Вы не только позорите этих людей, но и уничтожаете остатки их репутации, словно злонамеренный паразит. И вот теперь, Луиза, я задаюсь вопросом: может быть причина вашего одиночества совсем не в вашем странном и откровенно нелепом увлечении членистоногими тварями, как вы постоянно повторяете, но в чём-то куда более темном и подлом? Может быть, именно это одиночество — следствие того, что вы не можете быть честны ни с собой, ни с окружающими? И если бы вы хоть немного задумывались, вам стоило бы давно понять: ваши попытки казаться кем-то другим - только усугубляют ваше положение. А как вы думаете, Луиза, не стоит ли вам наконец взглянуть в зеркало и понять, почему даже самые искренние люди избегают вашего общества?

Луиза молча стояла, глядя сверху вниз на Анну, с каждой секундой взгляд вампирши свирепел, и в конечном итоге, она было напала на принцессу, но пуля из терцероля прошедшая гораздо быстрее Луизы, удачно поцарапала щеку девушки, остановившись в одной из картин, разломав резную раму. Она припомнила о некоторых правилах гостеприимства. Брендон в конечном итоге, решила не рисковать и не лезть против самой принцессы, громко зацокав каблуками по полу, она молча удалилась к себе в кабинет, демонстративно хлопнув дверью. Мы остались одни с документами, которые она нам предоставила, а на душе так же висел тяжелый камень… и восхищение, я был готов слушать слова принцессы снова и снова, хвататься за каждый звук, мне очень не хватало ее разговоров, а здесь она разразилась и, словно весенняя гроза освятила разум наглой вампирши. Я поражен наповал.

Отставив все нежности в сторону, становилось очевидно — Анна больше не та. Споры, которые когда-то казались ей тяжким испытанием, теперь не вызывали ни малейшего волнения. Она входила в них, как в бой, не теряя ни капли достоинства, без лишних слов, без колебаний. То, что раньше было ей чуждо, теперь стало частью её сущности, она раньше отводила глаза, сжимала пальцы, будто искала, за что ухватиться в этом мире. Сейчас же — холодный взгляд, прямой и спокойный, как сталь. Она не повышает голос — ей это попросту не нужно. Каждое её слово звучит чётко, уверенно, и ты понимаешь: спор с ней не выиграть, если ты не подготовлен. Она слушает молча, но не из страха — из расчёта. Словно оценивает, стоит ли собеседник её времени. В этом молчании — сила. В этой сдержанности — опасность. Принцесса, возможно, и должна была вступать в спор открыто и громко. Но Анна превзошла это представление. Она не просто принцесса — она стала фигурой, с которой считаются. Не из-за титула, а из-за характера. Стала женщиной, которая знает себе цену — и знает, как её требуют.

Тяжко вздохнув, она молча встала, направляясь к выходу из дома. Меллиса хотела было пойти за ней, однако когда она встала, Анна строго посмотрев на нее, прикрыв глаза, сдержанно, но злобно сказала:

– Сиди здесь, скоро буду. – Ни объяснения, ни каких-либо еще слов, она просто удалялась не оборачиваясь.

Не выдержав, я вскочил и пошёл за ней. Взгляд Мелиссы скользнул по мне — внимательный, но без слов, без осуждения и без поддержки. Она ничего не сказала, будто всё уже было ей ясно. И, возможно, она была права. Но меня это не остановило. Я шёл за Анной, стараясь не шуметь, но и не скрываясь — не крадучись, не прячась в тени. Я не был охотником и не шёл по следу жертвы. Я просто хотел... понять. Хотел поговорить. Хотел, чёрт возьми, услышать хоть что-то настоящее в её голосе, не этот лёд, не эту пустоту, которой она теперь окружала себя. Когда она ушла, в ней было что-то окончательное — не гнев, не усталость, даже не боль. Холод. Глухой, равнодушный, как будто она вычеркнула всё, что было раньше. Как будто нас и не было. А ведь мы… Мы делили больше, чем просто взгляды и слова. Я не знал, чего ждал от этого разговора. Искал ли я примирения? Или просто ответов? Быть может, я всё ещё цеплялся за образ той Анны, которую знал раньше — тёплой, живой, умеющей прощать. Но теперь передо мной была другая женщина: сдержанная, расчётливая, будто каждый её шаг заранее просчитан на два хода вперёд.

И всё же — я должен был попытаться. Потому что оставалось одно невыносимое "если". Если в ней ещё осталась хоть крупица той самой Анны. Если её молчание — это не конец, а защита. Если доброта, которой она когда-то щедро делилась, просто спряталась под этим панцирем, а не исчезла.

Я догнал её у глухого перехода между этажами. Свет тусклый, стены старые, как будто весь этот уголок мира хранил в себе чужие тайны. Атмосфера спокойная, не давящая, ощущение, что здесь время остановилось, стало густым. Она стояла, опершись плечом о стену, смотрела вперёд, в темноту коридора. Вид Анны бы уставшим, ее утомлял тот образ который она сама же построила.

— Я не за ответами, — сказал я, спокойно. Я стоял чуть поодаль, чтобы не давить собственным присутствием. — Просто хотел, чтобы ты знала: я здесь. И вижу, что ты носишь в себе нечто тяжёлое.

— Я в порядке, — прозвучало сразу, почти автоматически. Чётко, ровно, безразлично.

Я кивнул, прислонившись рядом, не нарушая дистанции. Некоторое время мы молчали, она не уходила, это радовало.

— Это не тот “в порядке”, что мы говорим, когда всё действительно хорошо. Это тот, которым мы отмахиваемся. Я знаю разницу.

Она тихо вздохнула, будто решая — говорить или снова уйти. Потом, наконец, сказала:

— Просто… стало труднее. С фокусом. С присутствием. Иногда кажется, что я где-то между. Как будто я тут — и в другом месте одновременно. И это… выматывает.

Я внимательно слушал, не перебивая. Ее слова меня насторожили, я пытался просочиться в сказанные слова, уловить смысл сказанного.

— Ты ведь знаешь, как это — быть уверенным в том, что ты видишь, чувствуешь, слышишь, — продолжила она. — А потом — в какой-то момент — ты больше не можешь на это полагаться. Всё, что было устойчивым, вдруг начинает дрожать, расплываться.

— Да, — сказал я. — Это страшно.

Она чуть повернула голову, оценивая мою реакцию.

— Именно поэтому я изменилась. Мне нужно… держать себя в руках. Строже, чётче. Я больше не могу позволить себе быть той, кем была раньше.

— Почему?

Она помолчала. Пальцы едва заметно сжались.

— Потому что раньше я действовала от сердца. А теперь… теперь мне нужно полагаться только на то, что могу удержать. Всё остальное — слишком зыбко.

Я кивнул. Не спрашивал больше. Она и так сказала достаточно. В каждом её слове — намёк, тревога, страх быть непонятым. Или, что хуже, жалости.

— Ты не обязана объяснять всё, — сказал я. — Но знай: если в какой-то момент тебе потребуется не бороться в одиночку — я рядом. Без давления. Без лишних слов.

Она кивнула, почти незаметно. И этого, на сегодня, было достаточно.

Я решил ее оставить, то, что она со мной поделилась чем-то - меня тронуло. Она все еще та самая Анна, но даже под коркой льда, ее сердце пылает самым ярким пламенем. Разрушительным. Опасным. Мне остается только приглядывать, чтобы огонь не сжег ее саму изнутри. И как я понял, это медленно, но верно начинает происходить.

Когда я вернулся в зал, первое, что ощутил — не взгляд, не звуки, а перемену в воздухе. Он был вязкий, будто насыщен пылью чужих мыслей, тревог, недосказанностей. Шагнув через порог, я будто попал в другой мир — тускло освещенный, настороженный, затаившийся.

Потолок, высоко сводящийся арками, теперь казался нависшим, как низкое небо перед грозой. Сквозь витражные окна сочился холодный свет — не день и не ночь, нечто между, будто само время замерло в ожидании. Мои шаги глухо отдавались от каменного пола, но звука было как будто недостаточно. Всё здесь замерло, затаилось, прислушивалось.

Я увидел Елизавету у колонны — она стояла вблизи нашей новой спутницы, та, что прибыла лишь недавно, всё ещё чужая, но уже слишком вовлеченная. Их лица были близко, почти касались. Шепот между ними был сухим, торопливым, прерывистым. Елизавета жестикулировала — коротко, резко, будто отталкивая что-то. Тонкая линия напряжения бежала по её плечам.

Но с моим появлением всё разом переменилось.

Охотница бросила взгляд — быстрый, острый, как выпущенная стрела. На мгновение я увидел в её глазах что-то — не страх, нет, скорее, мгновенную оценку, взвешивание, готовность. Она замолчала, отступила вбок, как актриса, завершившая сценку, но не желающая покидать сцену окончательно. Елизавета тоже замерла, взгляд её скользнул по мне, но, в отличие от охотницы, она не отступила — лишь прижала губы плотнее, выпрямилась.

Остальные присутствующие словно почуяли мой вход одновременно. Кто-то обернулся с резким движением, кто-то медленно повернул голову. И всё замерло. Ни слова, ни жеста. Только взгляды — тёмные, тяжёлые, полные ожидания. Они смотрели, как смотрят на нечто, что может либо разрушить, либо спасти. Но никто не знал, что именно я принёс с собой из той беседы с Анной.

Я ощущал, как напрягся воздух. Даже пламя в камине, казалось, стало гореть тише. Никто не шелохнулся. Взгляды впивались, обжигали, как ледяной ветер в горах. И в этой мертвой тишине, где каждый вдох звучал, как удар сердца, я осознал — здесь чего-то ждут. Что-то готово прорваться наружу. Но что именно — не знал никто.

Это было не просто ожидание. Это было предчувствие. Грозовое. И я стоял в самом его эпицентре.

— Я не скажу.

Голос мой прозвучал тише, чем хотелось. Даже мне самому он показался чужим. Осыпавшийся, с надломом. Слова застряли где-то между горлом и сердцем, с трудом вырываясь наружу. Я чувствовал, как все в зале замерли — кто-то ожидал ответа, кто-то ждал предательства. Но я смотрел в пол, потому что, если бы встретил чьи-то глаза — мог бы сломаться.

— Она доверилась мне. Я не могу. Я не имею права говорить. – Я замолчал. В груди всё стучало. Каждое биение сердца отдавалось в висках, как удары молота. Тяжело. Слишком тяжело. Я не знал, выдержу ли. Не знаю, почему сказал это вслух. Может, чтобы убедить самого себя.

Развернулся. Ушёл к столу, словно в холодную воду шагнул. Всё вокруг казалось зыбким, будто мир наклонился, и я по склону падаю — медленно, но неумолимо. Папка лежала на краю стола. Красивая. Гладкая. С гербом дома Мандевели. Чёрный ворон с раскинутыми крыльями — хищный, гордый. И жутко пустой. Как символ утраты, а не силы. Я провёл пальцами по гербу, будто мог нащупать в нем хоть каплю смысла.

Я открыл её. Бумаги легли передо мной, как кладбищенские плиты — аккуратные, хранящие мертвую правду. Поначалу — ничего. Всё по протоколу: договора, отчеты, родословные, сухие перечисления земель и долгов. Я читал, перечитывал, всматриваясь, чувствуя, как откуда-то изнутри поднимается беспокойство. Нехорошее. Сырое, как плесень в подвалах. В этих строчках не было человечности. Ни капли. Только расчёт. Только хищный блеск сделок.

А потом — письма. Одно из них — пожелтевшее, будто давно забытое, с оторванным уголком. Почерк напряженный, ломкий, женский. Мне стало не по себе еще до того, как я прочел первую строку. Я уже знал.

"Прошу... прошу, пусть она никогда не узнает. Она слишком мала, чтобы понять. Но вы обещали. Вы — обязаны. Вы должны защитить ее, даже если цена..."

Я застыл. Меня бросило в жар. Я перечитывал снова и снова. Буквы плясали перед глазами, как в бреду. Это письмо — от её матери. К отцу нынешнего жениха. Всё оборвалось. Время, дыхание, мысли. Всё. Осталась только одна мысль, навязчивая, как звон в ушах:

Они продали её!

Не отдали в союз. Не выбрали для семьи. Нет.

Её продали. Как щит. Как разменную монету в игре сильных домов. Чтобы сохранить своё. Чтобы купить молчание. Чтобы выторговать безопасность. Ради выгоды.

И она — Анна… она не знала.

Мать умоляла не говорить ей. Чтобы та верила, будто всё — судьба. Выбор. Волей звёзд. А не грязный контракт, подписанный за её спиной, еще до того, как она научилась ходить. У меня задрожали руки. Лист выпал, упал на стол с сухим шорохом. Мне стало страшно. По-настоящему. Не за нее — за себя. За то, кем я был всё это время. Кем я стал, не зная правды.

Я полюбил её. Так просто, так искренне. Чисто, как только может полюбить человек, ещё верящий, что мир не совсем пропитан ложью. А теперь — это чувство стало частью сделки. Марионетка в игре. Пункт в контракте.

Я закрыл глаза. Сердце било в груди как загнанный зверь. В висках стучало. Хотелось закричать, швырнуть документы, разрушить стол, стены, дворец. Хотелось вернуться назад — до этих бумаг. До этой правды.

Но было поздно.

Я смотрел в одну точку. Не видел ничего. Всё потонуло.

А внутри меня… что-то оборвалось.

Я сидел один. Зал за моей спиной был полон — дыханий, взглядов, чужого ожидания. А я… я был пуст. Тишина не была благословением. Она разрывала изнутри. Даже шорох бумаг больше не звучал — всё стихло, словно мир тоже затаил дыхание. Словно сам замок — камень, дерево, половицы — отпрянули от той правды, что лежала передо мной на столе. Пожелтевшее письмо. Несколько строк. Несколько капель чернил. И всё.

Но это всё.

Я сжал кулаки. Костяшки побелели. Ногти врезались в ладони.

Она не знала.

А я теперь знал. Эти люди… Эти ублюдки с фамилиями, которые весят больше, чем судьбы. Они сыграли её жизнью, как картой в руке. Смеясь, соглашаясь, подписывая, запечатывая. Словно речь шла не о человеке, не о дочери, не о ком-то живом, а о какой-то ферме, территории, политическом ходе.

Анна стала ставкой.

Шагом в сложной шахматной партии, которую она не просила играть.

А мать…

Боль прошла по позвоночнику, как молния.

Мать. Та, которая должна была защищать. Любить. Преградить дорогу всем, кто осмелится протянуть к дочери руки.

А она — умоляла молчать.

Согласилась на условия.

Пусть думает, что это её судьба…

Боги… я больше не мог дышать. Всё сжималось в груди, пульс бился в горле, в висках. Я встал резко, почти с грохотом. Стул отлетел назад, ударившись о пол. Кто-то обернулся. Кто-то, может, уже шёл. Но мне было всё равно.

Я стоял, опершись руками о край стола, как будто держал на себе вес мира.

Как они могли…

Как я мог не видеть?

Она была рядом. Каждый день. Смотрела на меня. Говорила. Смеялась. Молчала. Я слышал её голос, чувствовал тепло ее плеча, когда мы стояли бок о бок. И всё это время я надеялся. Я, глупый, влюбленный мальчишка, думал, что в этом есть искренность. Что, может быть, когда-нибудь… она выберет меня.

А выбора не было.

Её путь уже давно нарисовали на чужих пергаментах, за чужими столами, чужими руками.

Я чувствовал, как на глаза наворачиваются слёзы. Но не от слабости. От злости. От ярости, которая царапала изнутри, как дикий зверь. Я хотел кричать. Разбить всё вокруг. Этот стол. Этот зал. Эти имена. Эти договора. Всю эту гниющую систему, где любовь — не более чем ошибка в расчётах.

А я? Кто я теперь? Влюблённый идиот, который держал в себе чувства, боясь навязаться… чтобы не ранить. Чтобы не торопить. Я думал, что дам ей время. Пространство. Свободу. Потому что её свобода для меня была священной. Я боялся оказаться рядом с ней в момент, когда ей нужно побыть одной.

А теперь я понял: её никогда не оставляли одну. Её жизнь с самого начала была в руках других.

И моя любовь — это всё, что у неё было, о чём она даже не догадывалась. Единственное, что не было частью сделки. Единственное настоящее. И я боюсь, что теперь — даже это потеряло смысл. Потому что любовь, сказанная сейчас, будет звучать как жалость. Как пощада. Как позднее раскаяние. Я провёл рукой по лицу, едва не срывая кожу. Жар пульсировал под кожей. Я сжимал зубы, чтобы не закричать. Потому что если закричу — сломаюсь. Навсегда.

А если сказать ей?

Сказать всё. О письме. О сделке. О её матери. О том, как всё было изначально ложью.

О том, что я… что я люблю её, не как символ, не как героиню чужого союза, а как женщину.

Как Анну.

Но разве я могу?

Разве могу вбить этот клин в её душу?

Я… не знаю.

Я влюбился в неё тогда, когда она смеялась над моим неуклюжим признанием в симпатии к книгам. Когда она впервые доверила мне свою тишину. Когда позволила остаться рядом, не прогнав.

А теперь я стою среди руин. И сжимаю в руках её прошлое, завернутое в ложь, скрепленное кровью предательства.

И всё, что я могу — стоять. Молчать.

Пока внутри все кричит.

Глава пятнадцатая

Легонько приоткрыв дверь библиотеки в доме Луизы, я, как тень, пробралась внутрь. Осмотрев корешки, я решилась прочитать те книги, которые мне не разрешали читать маменька и папенька, мол, подобная литература не для юных леди, слишком много жестокости. Но я являюсь будущей королевой своих земель. Я обязана знать о вампирах как можно больше, иначе моя жизнь скоро будет находиться под большим вопросом, а моя смерть будет лишь вопросом времени. Ткань покрывала книги, как саван.(Саван — это одежда для усопшего или покрывало, которым накрывают тело в гробу. Это одеяние обычно белого цвета.) Я едва осмелилась коснуться её. Воздух в библиотеке Луизы был густой, как застоявшаяся кровь — всё напоминало часовню без богов. Лишь знания здесь молились. Старинные, пугающие знания. Я успела понять, что Луиза узница разума и строгости. Она — чистейший математик. Только холодный расчет без чувств. Это мне сыграет на руку. Луиза владеет огромным количеством информации, что мне и нужно. Я откинула покрытие. Пальцы дрожали. Пергамент, кожа, чернила — всё было подлинным. Это была та книга.

«Книга Угасшего Договора». Название очень громкое, прочитав его про себя, я как будто слышала эхо в этих стенах. Я понимала, этот гримуар стоит гораздо больше чем чья-то жизнь. На корешке — символ переплетённых глаз, утыканных иглами. Было ясно, это подлинное, единственное издание, которое писали не одно столетие.

Раздел VII: об ипостасях крови.

Я сильнее сжала книгу в руках, и глаза побежали по старым буквам, написанным так тщательно, что здесь не было места ошибке. Светлые волосы в моем пучке сбились, и начали падать на страницы, приходилось поправлять рукой, заправляя пряди за ухо.

"Когда древний род отверг свет, тело его было проклято — но дух вознесся. Так появились те, кто разделяют свою суть с первородной Тьмой. Лишь немногие знают, что форма их может меняться в зависимости от пути, что они выбирают. Эти формы называются Ипостасями — отражениями воли, памяти и боли бессмертного. И не в крови дело, но в памяти. Не в бессмертии, но в боли. Лишь те, кто отрёкся от одного — обретают иное."

О Трансфигурации Вампиров: «Ипостаси Крови»

Когда Тьма была молодой, а кровь — договором, первые Дети Ночи не носили искажений. Они были совершенны в своей чистоте — хищники без внешнего уродства. Но со временем разум пробудился. Появились сомнения, вина, желания — всё то, что искажает душу смертного. И тогда тело стало отражать душу.

Ипостаси — это не благословение. Это внешнее проявление внутренней трещины. Пророчество гласит:

«Чем больше в тебе человека — тем страшнее облик монстра, что просыпается в твоем “Я”.»

Я вчиталась в названия, все эти записи были менее умными, чем в учебниках, где-то даже использовались сленговые слова тех времен. Я искала истину и с каждой строкой ее получала.

I. Крылья Неназванного

«Летят только те, кто падал. Остальные ползут в вечности.»

Форма: кожистые крылья — одна или две пары, черные или багровые, как правило — истонченные, как пергамент.

Проявление: появляются в миг агонии — чаще всего в момент выбора между побегом и жертвой.

Смысл:

— Символ разрыва. Утрата Родины, Любви или Именного Права.

— Носитель больше не принадлежит ни себе, ни другим.

Путь к получению:

— Пройти через полное изгнание.

— Потерять всё, во что верил.

— Пережить собственную смерть, но не умереть.

Далее я увидела дрожащее примечание на полях:

"Крылья — клеймо беглеца. Я видел, как один из таких парил над городом. Он не спас никого, хотя мог. Он просто улетел."

II. Глаза Лжеца

«Вижу истину — и отрицаю её. Вижу ложь — и повторяю.»

Форма: одна–три дополнительных пары глаз. Иногда впитываются в кожу, иногда вырастают наружу. Цвет — всегда серый, будто мертвый.

Проявление: в момент кульминации — глаза появляются в первый раз в отражении.

Смысл:

— Двуличие. Страх открыться.

— Знание, что разрушает рассудок.

— Ложь, произнесенная в момент истины.

Путь к получению:

— Скрыть убийство близкого.

— Нарушить клятву крови.

— Стать предателем, но сохранить веру в свою правоту.

Я задумалась после этих строк о Гарсе, но затем заметила, еще одна сноска, добавленная чернилами другого цвета:

«Глаза видят слишком много. Некоторые в конце их вырывают сами, но они всегда вырастают вновь. От правды в своих глазах сбежать они не способны.»

III. Рога Познающего

«Всё возможно, если отказался чувствовать.»

Форма: от коротких острых отростков до изогнутых рогов, как у барана или козла. Цвет варьируется от белого (холодная логика) до чёрного (тотальный контроль).

Проявление: появляются при первой жертве, принесенной ради стратегии. Далее они появляются при острой необходимости, как знак, что пора действовать их носителю.

Смысл:

— Холодный ум. Полный контроль.

— Интеллект над инстинктом.

— Подавленные эмоции, вытесненные расчётом.

Путь к получению:

— Принять участие в массовом истреблении.

— Спланировать жертву ради выживания.

— Отказаться от любимого ради «высшей цели».

Я была в шоке от того как точно был описан образ Луизы, затем я прочла наблюдение охотника. Мне было не до размышлений, я хотела побыстрее прочитать о том, о чем мне однажды сказал Гарс.

«Рогатые не кричат, когда горят. Они считают, сколько секунд осталось до их смерти. Холодные твари.»

IV. Деформация Молчаливого

«Если бы я мог говорить, я бы закричал. Но я молчу уже сто лет.»

Форма: жуткая. Удлинённые или ломаные конечности, раздвоенные позвонки, сросшиеся пальцы, костяные пластины.

Проявление: незаметно. Появляется во сне, усиливается в моменты слабости.

Смысл:

— Душевная травма, ставшая плотью.

— Желание забыть.

— Молчание об ужасе, что не назван.

Путь к получению:

— Быть свидетелем смерти, которую не смог предотвратить.

— Хранить тайну, из-за которой погибли другие.

— Пережить пытку, но не возмездие.

Замечание клирика:

«Они не отвечают на вопросы. Они просто смотрят. И если ты услышал их голос — ты уже не человек.»

V. Ипостась Полного Поглощения (Слияние Четырёх)

«Они не живы. Они не мертвы. Они — Вопрос без Ответа.»

Форма: непостоянна.

Проявление: Облик меняется. Крылья, глаза, рога и деформация могут меняться, исчезать, накладываться друг на друга.

Иногда они даже не заметны. Иногда — поглощают всё.

Смысл:

— Конец личности.

— Потеря "я".

— Существо становится ходячим ликом Судьбы, несущим разрушение не по воле, а по природе.

Путь к получению:

— Потерять имя, цель и надежду.

— Стать причиной гибели невиновных.

— Пережить четыре «раны крови» — предательство любимого.

— Принятие смерти, но отказ уйти.

— Преступление против рода.

— Отказ от искупления.

Меня очень напрягло это слияние четырех, это звучит как какая-то очень смертоносная катастрофа. Подчеркнутая фраза:

"Нет оружия против них. Только слёзы тех, кого они спасли, могут остановить их на миг. Тот, кто нёс Четыре Лика, падёт в безмолвии, если рядом не будет того, кого он не смог забыть. И если это существо всё ещё живо — он будет защищать его до последней капли, даже не осознавая любви, что в нём осталась. Ведь проклятые не помнят имён, но узнают боль тех, кто плачет их кровью"

Я замерла. Повторила про себя. Несколько раз.

"…если это существо всё ещё живо — он будет защищать его до последней капли, даже не осознавая любви, что в нём осталась."

Энтони… Я вспомнила, как он стоял на краю обрыва. Крылья, спрятанные за спиной в каждом слове. Глаза, что никогда не совпадали с тем, что он говорил. Руки, будто созданные обнимать — но покрытые метафизической виной.

Он — слияние. Или станет им.

А я?.. "…если рядом не будет того, кого он не смог забыть…"

Я уронила книгу. Закрыла лицо руками. И поняла. Если я останусь — я стану его якорем. Его трагедией. Его концом. Если уйду — он исчезнет. Но, может быть, останется жив.

И это был самый жестокий выбор, что мне только доводилось делать.

Я сидела и много думала об остальных. Гарс, который говорил, что видит суть людей. Который умел говорить одно — и значить другое. Который держал в себе столько молчания, что оно звенело в ушах. Его поступки складывались в схему. Уклончивость. Нежелание говорить обо мне, об Энтони, о Елизавете.

Он всё знал. И ничего не говорил. И верит, что делает это ради нашего блага.

— …Ты уже лжёшь, — прошептала я, не в силах оторваться от слов. — Ты просто ещё не заметил.

В груди стало тяжело. Как перед бурей. Как перед чьим-то падением. Я не знаю, стал ли он уже носителем. Но это шло к нему. Неумолимо. И, если верить древним строкам, глаза скоро откроются. Даже если он будет спать.

Гарс — не враг. Но он не сможет избежать судьбы.

И вопрос теперь стоял не в том, когда — а что он увидит, когда эти глаза раскроются?

Я не могла понять до конца, что будет после того как ипостась проявится? Что изменится? мне остается искать ответов на эти вопросы уже в будущем. Дальше я задумалась о Елизавете. Она как шкатулка без замка. Красота, выверенная до идеала, но холодная, как музейный экспонат.

Она ухмылялась, но никогда не смеялась. Помогала, но не объясняла зачем.

Была рядом, но не делилась собой. Теперь я понимаю — она молчит слишком хорошо. Не от сдержанности, а от привычки.

Деформация Молчаливого. Она не показывала формы — но я видела, как в её взгляде иногда дергается что-то неровное. Словно под кожей шевелится другая — истинная Елизавета.

Сколько боли она скрывает? Сколько раз не позволяла себе плакать, даже когда всё рвалось внутри? Она — как статуя над могилой: красивая, вечная, и страшно одинокая.

А может… она боится, что если откроется — мы не выдержим. Ах, как же она несчастна.

Луиза. Как бы мне не хотелось о ней думать, но как союзник на данный момент, я должна понять к кому относится она сама.

С ней всё иначе. Она — как новая комната в старом доме.

Слишком чистая. Слишком ровная. Слишком осознанная.

Она появилась внезапно. Предложила помощь. Знала слишком много.

Я пыталась найти в ней признаки... ипостаси. Но нет. В Луизе всё — под контролем.

Скорее всего, она носитель Рогов Познающего.

Она никогда не говорит лишнего, но каждое её слово — как ход в шахматной партии.

Она не влюбляется. Она анализирует. Не приближается — просчитывает. И всё же… она держит нас в доме. Не из доброты — из необходимости.

Луиза знает, что грядёт.

И она уже выбрала, кого принесёт в жертву, если придётся. Я?

Может, я — просто та, за кем все наблюдают.

Скоро — каждый из них проявит свою суть.

И мне придётся решить, кого я приму, а от кого придётся бежать.

Но пока, я сижу в полутьме с закрытой книгой и чувствую, что она жива и шепчет сквозь кожу:

«Будь готова. Тот, кто смотрит глазами, увидит тебя всю. И будет готов рвать и метать, если не понравится то, что найдёт.»

Я продолжала сидеть за столом. В моей голове было слишком много вопросов, и ответы на них сеяли целую кучу новых. Библиотека дышала. Я слышала это слишком ясно.

Всё казалось слишком громким: хруст страниц, скрип кожаного корешка. Даже моё собственное дыхание звучало, как предательство.

«Они видят даже во сне.» — строчка из книги пульсировала в голове.

Я больше не могла её держать — книга упала на пол, громко, как будто это разбилось не знание, а я сама. Голова склонилась на колени, а пальцы сжались в кулаки. Сначала это было только дыхание. Сбивчивое. Тихое.

А потом — слёзы. Глупые, горячие, неожиданные.

Я не хотела — не могла плакать. Мне ведь нельзя. Принцессы не плачут. Убийцы не плачут. Женщины, которые носят чужие смерти, не плачут.

А я плакала. Как ребёнок. Как та девочка, которой рассказали, что весь её мир — ложь, и те, кому она доверяла, уже наполовину исчезли.

— Ты слишком долго молчала.

Голос. Ровный. Пронзающий, как тонкая стальная игла. Не утешающий — холодный, как пол в склепе. Я вздрогнула и резко подняла голову. Перед столом, чуть наклонившись стояла Меллиса, я даже не услышала как она вошла, или она была там и до меня? Она в чёрном. Волосы собраны. Лицо — как мрамор, но живое. Она не подходила, не делала шагов — просто была.

Я не ответила. Только молча смотрела на неё сквозь слёзы.

— В этом доме все лгут, Анна. Кто-то — чтобы спасти. Кто-то — чтобы скрыться. Но ты? Ты лжёшь себе. И вот почему плачешь.

Я резко вытерла лицо. Злость затеплилась в груди.

— Я не… лгу. Я… просто не знаю, что с этим всем делать. Я не понимаю, кто из них… кто мне друг, а кто — чудовище. Я не понимаю Гарса. Почему он рядом? Почему он молчит, когда всё горит?

Мелисса медленно прошла мимо книги, коснувшись пальцами её переплёта. Но не подняла.

— Он рядом, потому что ещё не выбрал. Потому что ты — его проверка. Его зеркало. И, может быть, его последняя попытка остаться собой. – голос Меллисы оставался до жути ровным, она говорила это не механически, но слишком спокойно для нынешней ситуации. Это в ней меня всегда и пугало. Слишком уж она холодная, но не как Луиза. В Меллисе было куда больше человечности, чем в большинстве вампиров.

— Он лжёт…

— Да. И будет продолжать. До тех пор, пока не сломается. Или не станет тем, кем боится быть.

Я сжала зубы.

— И я должна, что… принять это? Ждать, когда глаза вырастут и он перестанет быть собой?

Мелисса посмотрела на меня впервые. Не прямо — сквозь.

— Нет. Ты должна перестать быть той, через кого он потеряет себя.

Не будь ему болью. Или будет слишком поздно — для вас обоих. – в голосе женщины я услышала нотку беспокойства или скорее озадаченности, она многое понимала, но не могла или не хотела объяснять.

Мне хотелось закричать. Хотелось, чтобы она ушла. Чтобы кто-то обнял. Но вместо этого — я просто опустила голову и прошептала:

— Я… не знаю, умею ли я быть для кого-то светом.

Мелисса повернулась к выходу, но остановилась.

— И не нужно. Свет — это слабая штука. Ты должна быть якорем.

Удержи его на дне. Или смотри, как он всплывет… и затопит всё.

Тишина. Дверь. Я осталась одна.

Но её слова гудели в ушах, как после грома:

«Ты — его проверка. Его зеркало. Его якорь.»

И, может быть… моя задача — не спасти Гарса. А не дать ему потерять себя окончательно. Я понимала мысленно, что это всё может значить, но все равно в голове была целая каша из всех событий за последнее время. Правда… точно ли я хочу знать всё? Ведь в зале остались записи, которые нам столь любезно предоставила Луиза. Кажется, мне стоит все-таки их прочесть, там может быть некая важная информация, которую я упустила.

Я осталась одна ещё на минуту. Достаточно, чтобы стереть с лица слабость и снова стать собой. Когда я вышла в коридор, в доме было тихо, как перед грозой. Лишь приглушённые голоса вдалеке. Заметив в зале Гарса, стоящего рядом со столом, возле лежал опрокинутый стул, мне отчего-то стало вдруг тревожно. Заметив меня, Эннес не задержался надолго, я не сделала шаг навстречу. Я не сказала «останься». Но, когда он ушел, я почувствовала, как его взгляд задержался на мне дольше, чем следовало.

И в этом взгляде было всё, чего он не скажет.

Когда он ушёл — комната опустела слишком сильно.

Осталась я.

И бумаги.

Они не горели. Я бы хотела, чтобы горели. Чтобы исчезли, как сон. Но истина не сгорает. Она — как костная пыль: проникает в лёгкие и остаётся там.

Я стояла над столом долго. Пальцы дрожали, будто знали, что прикоснутся не к пергаменту, а к чему-то… живому.

Записи матери. Почерк прямой. Сухой. Без права на эмоции. Так пишут отчёты о смертях или цены на предательство.

Я начала читать.

«…договор заключён на рассвете шестого дня…»

«…ребенок передан по обоюдному согласию...»

«…принцесса не должна знать…»

Глаза жгло. Строки плыли, как будто страницы сопротивлялись.

“Принцесса.”

Как удобно. Не Анна. Не дочь. Просто пешка с короной.

Обмен.

Во имя мира.

Меня... Меня продали.

И в этот момент меня захлестнуло — не ярость.

Пустота. Леденящая. Немая. Бесцветная.

Я вспомнила мать. Как она меня целовала, когда мне было семь. Легко, в лоб, как по обыденности. Не как любят. А как закрывают последнюю страницу ненужной главы.

Вспомнила, как она никогда не смотрела мне в глаза, когда я плакала.

Как держалась подальше от разговоров обо мне.

Как всё детство мне казалось, что она просто не умеет быть матерью.

Но она умела. Просто — не хотела.

Потому что я была не дочерью.

Я была ценой. Ставкой. Залогом мира.

И теперь я поняла: отец не знал.

Он искал в моих глазах себя — а находил чью-то тень. Потому что никогда не понимал, почему я всегда казалась чужой, даже когда сидела у него на коленях. Очень обидно осознавать, что подобное могло со мной произойти. Тем более с моим отцом, что души во мне не чаял.

Он любил чужую дочь. Всю жизнь.

Я сжала страницы в кулак. Хотела порвать. Но не смогла. Потому что каждая буква врезалась в мозг, в тело. В мою суть. Голова болела, казалось, что кто-то вынул мой мозг и залил раскаленное железо. В голове с громким эхом зазвучало:

— Ну что, принцесса? Каково это — быть товаром? Они не лгали. Просто не считали нужным объяснять. Куклы не спрашивают, кто их шил. — за словами следовали смешки, голос, что так раздражающе похож на мой, продолжал издеваться — Ты ведь так хотела знать. Вот, знай. Думаешь, Гарс не догадался? Конечно, он знал. Все знают, кроме тебя. — Мое второе “я” беспощадно усмехалось над моим положением, пока в моих глазах рябило, а сердце стучало словно мне грозит огромная опасность. — Он молчал, потому что тебе не доверяют. Потому что тебе ничего нельзя доверить. Ха… Аннушка, солнышко... Ты никогда не была настоящей, ты навсегда останешься простой разменной монетой, смысла в которой столько же, сколько смысла в шутках Мартсона младшего ха-ха…

Я определенно сходила с ума, медленно, мучительно, болезненно. Что-то явно не давало мне спокойной жизни, кто-то как будто бы специально подмешивает мне что-то для подобных галлюцинаций. Я очень надеюсь, что мое второе "я" не доставит никому дискомфорта. Будет, я так полагаю, очень неловко. Я снова посмотрела на записи. Уже не глазами, а каким-то другим зрением.

Внутри уже не было огня.

Только… ломота.

"Ценой одного тела." "Соглашение на двадцать лет мира."

Я — не девочка. Я — трещина между двумя мирами. Дыра. Уступка. Цена.

И вся моя жизнь… вся — построена на этом.

Я опустилась на пол, держась за край стола, чтобы не завалиться вместе с собственной тенью. Я хотела исчезнуть. Прямо сейчас. Раствориться в бумаге, в чернилах.

Стать невидимкой.

Стать никем.

Я не знаю, сколько прошло времени. Но я встала, голова быть может и прошла, но какое-то подвешенное состояние оставалось рядом. Было даже тяжело дышать.

Сложила бумаги. Как священные. Как прах. Я шла по дому, как через мёртвое поле.

Слишком много воздуха. Слишком мало себя. И он был там. Ах, Эннес, многовато тебя в моей жизни становится. С моим недугом негоже быть приятелями, однако… сейчас мне идти попросту некуда, я осталась одна. Один на один со своими проблемами.

Слова складывались в голове правильно: уравновешенно, точно, как будто я заранее разложила их по полочкам, как оружие перед битвой.

Я подошла к нему — к Гарсу, как к вратам, которые открываются только шёпотом.

Он стоял у окна, снова весь — из молчания и предчувствия.

Я чувствовала, что он знает.

Не всё. Но главное.

И это — разрывалось между нами. Мне было так обидно, что Гарс ничего не сказал, не предупредил, пусть даже не должен был, я хотела, чтобы меня просто поняли по-человечески.

Я остановилась на расстоянии. Взяла вдох. Неуверенно. Осторожно.

— Ты… ты ведь читал, да? — в моем голосе было слишком много надежды, однако та была вскоре разрушена.

Он медленно обернулся. В его лице было… сочувствие. Живое, искреннее.

Но ни слова. Он знал.

И это молчание — оно должно было быть утешением.

Но во мне оно вызвало совсем другое.

— Я просто хочу понять, — сказала я, голосом, почти треснувшим. — Почему никто не говорил мне. Почему ты… молчал. — в голосе закипала злоба с чем-то разрушенным.

Я считала что Эннес тот тип, что будет принимать решения во благо правды, захочет наконец раскрыть мои глаза на то, что мне может не понравиться. Но только вот, Гарс не зависит от моих хотелок, он — самостоятельный парень, и он сам выбрал молчать.

Я хотела просто поговорить. Тихо. По-человечески. Чтобы всё встало на места.

Но не встало.

Внутри будто оборвалась нить.

Что-то лопнуло.

Медленно. Не со звоном. Скорее с глухим, низким щелчком.

И я сорвалась.

— Скажи хоть что-то, Гарс! – его извечное молчание уже порядком стало мне капать на нервы, я заметила как он едва заметно дернулся. Но остался стоять молча.

Голос вырвался — сорванный, острый, как нож в темноте.

Я шагнула вперёд — не угрожающе, а потому что больше не могла сдерживать собственное тело.

Он открыл рот, будто хотел говорить — а я уже не слушала.

— Я была игрушкой. Сделкой. Бумагой с печатью. А ты просто смотрел.

Ты смотрел, и не сказал ничего! – с каждым словом, мой голос становился всё громче и громче, вскоре я стала походить на дикого зверя забившегося в железной клетке, в попытках вырваться из нее.

Горло пекло. Сердце гремело где-то в шее.

— Я пыталась! — начала тихо, но слова сами сорвались, — я пыталась поговорить, по-человечески, по-тихому! Но ты смотришь на меня, как будто я хрупкая! Хватит на меня смотреть сквозь пелену сожаления, хватит смотреть на меня будто я ничто, пожалуйста, хватит!

Я ударила по своему лбу ладонью.

—Я не хрупкая…

Я сломана.

И ты видел, как я ломалась. Я замолчала. В груди всё ещё горело.

В голове — эхо. Не слов. Крика.

Он не был наружу — он был внутри.

Он распирал, вырывался через горло, но звучал только в голове.

И снова насмешка, снова это противное хихиканье, что всегда врезается в голову, как пуля терцероля.

— Вот, Анна. Вот ты и сорвалась. Теперь он уйдёт. Как и все. Ты сломалась при нём. Тебя больше не склеить. Ты жалкая. Ты глупая. Ты пустая. Ха-ха, теперь ты снова останешься совсем одна!

Но Гарс не уходил. Он стоял. Дышал.

И смотрел.

И в его взгляде не было страха.

Было понимание.

И то же самое… больное, мягкое сочувствие, которое разрывает куда глубже, чем жалость. Я больше не могла этого выносить, мне слишком больно от всего того, что со мной происходит. Просто пожалуйста… не надо смотреть на меня с жалостью…

Он подошёл. Медленно. Как к зверю, который может укусить, но не хочет. Просто болит. И он просто обнял меня. Без слов.

Без необходимости объяснять.

И я стояла в этих руках —

не как принцесса,

не как девочка,

не как кто-то потерянный.

А как та, кто выдержала крик.

И осталась стоять. Когда он обнял меня — я не сразу поняла, что произошло. Это не был жест привычки. Не защита. Не симпатия.

Он просто сделал то, чего никто до него не осмелился. Он коснулся меня — в тот самый момент, когда я себя больше всего ненавидела. Моё тело дрожало.

Словно мышцы впервые за все эти годы поняли, что им разрешено сломаться.

Я не могла обхватить его в ответ.

Руки повисли. Плечи сдались.

Я чувствовала, как в груди пусто.

Не просто пусто — вытянуто.

Будто кто-то вычерпал всю боль вместе с воздухом. Я хотела кричать ещё. Хотела бить.

Сказать, что ненавижу это молчание. Этот приём. Эту… теплоту. Но не смогла.

Он держал меня — как будто никогда не требовал, чтобы я была цельной. И впервые за долгое время я почувствовала, что можно не держаться. Что можно быть — несобранной. Не уверенной. Не готовой.

И он сказал.

Тихо. Ровно. Почти шёпотом.

— Тебе не нужно быть сильной, чтобы быть собой. Ты не обязанa быть чьей-то гордостью, Анна. Ты имеешь право быть просто тем, кто ты есть. Даже если это сейчас — тень, шум, злость, бездна. И ты всё равно будешь цельной. Потому что живёшь. А не потому, что соответствуешь.

Я замерла. Это были не добрые слова. Не те, что говорят, чтобы утешить. Не те, что говорят из любви.

Это были истинные слова. Как будто кто-то впервые назвал меня человеком. Не функцией. Не ролью. Не частью великой задачи. Меня.

И слёзы — не потекли. Они не могли. Моё тело было выжжено. Но внутри — треснуло что-то не от боли. А от… позволения. Я прижалась лбом к его груди. Не крепко. Не показательно. Просто там, где можно было остаться хотя бы на миг.

Я закрыла глаза.

И в этой темноте, наконец, не было голосов.

Только одно:

Ты имеешь право быть собой. Даже если никто не знает, что это значит.

Глава шестнадцатая

Они думают, что тишина — это отсутствие звука. Дети. Даже взрослые дети.

На самом же деле тишина — это присутствие наблюдения.

Осмысленного. Пронзающего. Я обожаю тишину.

Только в ней можно услышать самое важное — чужую глупость, своеволие — и ещё более гнусное — наивность.

Анна Клейторн. Моя подопечная. Я не слишком много о ней знаю, но достаточно, чтобы иметь общее представление о том, что она собой представляет. По сей день я не имею понятия: к чему был её побег? Точно ли, как сказала её королевское высочество, знаком протеста юности принцессы? Анна не выглядит как потенциально импульсивный объект, за которым нужен глаз да глаз. Она умна и по-своему расчётлива, язык подвешен, но принцесса не говорит за просто так. Знает цену себе и своим новым связям, это можно понять только по одному спору с Луизой: он мне продемонстрировал куда больше, чем следовало бы.

Но вопросов к Клейторн остаётся не меньше. Что происходит с их семьёй? Я, конечно, не вправе рассуждать на подобные темы, и, услышь меня хоть кто, вероятно, за такое отдали бы приказ о казни. И тем не менее меня гложут мотивы её величества. По ней и не скажешь, что она потеряла ребёнка — будто не мать, а шахматист, с хладнокровием утративший важную пешку. В чем истинная причина побега Анны? Что ж, полагаю, выбора у меня как такового нет, остаётся стоять в тени и наблюдать.

После того как её величество узнала о том, что Анну в тот же вечер её побега заметили в трактире с охотницей, которая ничего не предприняла, так ещё и с чистейшим, мне отдали приказ: «Анна обязана взойти на престол в кратчайшие сроки». Это не просто позор королевского двора, это прямой подрыв репутации всего рода. По городу было расположено очень много глаз и ушей, но почему-то никто ничего не слышал и не видел — как я могу предположить, в этом заслуга Елизаветы, она женщина очень уж внимательная и умная, так ещё и при деньгах, заплатила кому надо — и больше никакого хвоста. Превосходная работа, даже неясно, когда до двора дойдёт, что надо было действовать решительнее, впрочем, это дело не моё. Те, кого подкупили, вероятно, будут секретно казнены, у этих смертей нет причин и смысла для огласки.

Она сбежала, да. Но даже волки иногда возвращаются к логову, если в нём — власть.

Именно этим я и собираюсь воспользоваться. Я не питаю иллюзий.

Она не вернётся добровольно.

Но если рядом с ней появятся угрозы — я предложу защиту.

Если её окружат тени — я стану факелом.

Если она падёт — я подниму. Чтобы посадить на трон. Разумеется, не бескорыстно.

Принцесса, связанная с моей рукой, — это не просто обязательство.

Это рычаг. А рычаг, приложенный в нужной точке, сдвигает мир.

Проблема в том, что мир сопротивляется.

Принцесса спуталась с существами, которых я не одобряю.

Существа, которых я привыкла уничтожать, а не терпеть рядом с державной кровью.

Но если цену нужно заплатить — я плачу. Ровно столько, сколько потребуется, чтобы Анна Клейторн села на трон, живая, с короной на голове, даже если ей придётся встать на него по костям.

На самом деле я сама не против путешествовать с принцессой: мне она милее, чем её матушка, обещавшая «хорошую» плату. Я не дура, чтобы не понять, что её плата мне — это моё же убийство: я буду знать слишком много, чтобы продолжать жить после выполненной миссии, однако в этом есть свой шарм, азарт. Я буду тенью для всех и извлеку из своих сжатых сроков максимум.

Но я помню, как старый наставник — Эон из Висрии, однажды сказал мне наедине: «И свет и тьма одинаково неумолимы, дитя. Лишь человек способен выбирать, к какой чаше весов склониться. Именно поэтому они — единственные, кто может нарушить равновесие».

Мы и правда нарушили. Сначала уничтожили старые ковены. Истребили ведьм и заключаем тайные союзы с тварями, которые были закляты ещё до основания королевств.

Вампиры.

Они — ипостась чистой тьмы. Не потому, что злы, а потому, что бесконечны в своей природе. Им неведом конец, а значит, им неведом страх. А значит — им неведома осторожность.

Сущее, чьё время меряется дыханием, бессильно перед вечностью.

Поэтому были ведьмы. Они — якоря света.

Они — последнее напоминание Богу, что мы ещё что-то значим.

Если мы сожгли свет — что удержит тьму?

Я снова думаю об Анне. Она уходит с вампирами. Она стоит на границе между тем, чего мы боимся, и тем, чего мы больше не понимаем. И если она не упадёт — она будет судить нас всех.

Один человек способен изменить слишком многое, чтобы это осознать. Его шаг, словно трещина в стекле, тянется дальше, чем он видит; слово — как искра, разжигающая чужие войны и зажигающая надежды. Он идёт вперёд, не ведая, что за ним рушатся стены, переписываются жизни, гаснут и вспыхивают звёзды. И лишь время знает цену его присутствия там, где всё должно было остаться неизменным.

В её нынешнем виде Анна — бродячая метка для вампиров, шатающийся символ без силы, без армии, без доверия. Но именно потому, что все силы наблюдают, её присутствие там, где быть не должно, может изменить равновесие.

И если не посадить её на трон, тьма сядет туда сама.

Или сядет человек, но ведомый ею.

Я открыла чёрный кожаный блокнот.

Перо я предварительно заточила сама. Чернила — чёрные, но с добавлением соли. Такие используют, когда текст должен быть написан, но никем не прочитан, кроме адресата.

Я писала осторожно. Как хирург режет плоть: точно, без эмоций.

Личный отчёт. Категория 1. Ведомость наблюдений по Объекту К. и её окружению.

Составлено: М. Э. / код 7-13 / доступ ограничен

Передача: по протоколу «Глаз Глубины»

Для: А. Б.

I. Объект К. (Анна Клейторн)

Факт пребывания в северной зоне (периметр третьей метки) подтверждён косвенно. Физически здорова. Описание — белокурая, глаза синие, походка военная, но с элементами аристократического напряжения в осанке. Лук при себе. Носит стрелы несимметрично — правое плечо слегка перегружено. Вывод: боевой опыт умеренный, но не формальный.

Местные говорят: «Смотрит, как будто всё знает, но не хочет говорить». Это характерно для объекта с внутренним конфликтом между долгом и личной свободой.

Признаки аномального влияния:

— не зарегистрировано следов болезни, голода или воздействия — несмотря на условия;

— есть упоминания, что «на неё не лают собаки». Возможно, остаточное поле подавления. Требует проверки.

Нестабильна. В данный момент действует автономно. Королевское происхождение накладывает обязательство обрести трон, но объект не демонстрирует явной воли к власти. Имеет возможные проблемы с разумом, требуется дополнительное наблюдение.

Вывод: объект способен к подчинению — но только при наличии рационального смысла и правового оправдания. Эмоциональное давление неэффективно.

II. Энтони Мартсон (код: Белый мотылек)

Возраст: более 500 лет.

Один из бессмертных раннего обращения. Бессмертный. Внешность альбиноса, характер — комедийно-хаотичный. По мнению местных: «Сумасшедший, но не опасный». Очевидная ошибка.

Он не несёт знаков внутреннего разложения, как большинство кровососов его возраста. Уровень самоконтроля — аномально высок. Не пьёт кровь из живых. Возможно, по идеологическим причинам или в результате ритуального зарока.

Поддерживает контакт с Анной. Не подчиняет, не охотится, но следует. Это нетипичное поведение для представителей его рода.

Примечания:

— не носит клана;

— использует одежду городской моды тридцатилетней давности;

— известно, что он имеет доступа к архаическим текстам (письмо Библиотеки Шварцвальд, 202 год);

— клыки не подпилены — значит, не живёт среди людей постоянно.

Психотип: Хищник-дилетант, разочарованный в природе рода. Вероятно, играет в «проводника» — или искупает старый долг.

Моя оценка: крайне опасен. Его хаотичность — тактический приём. Настоящая цель неизвестна.

III. Амелия Эннес

Зарегистрирована ранее как кандидат в Орден Вольных Охотников. На данный момент не ведёт постоянную службу королевству. С тех пор — вне структуры, но активна.

Описание: короткие рыжие волосы, сапфировые глаза. Рост ниже среднего, физически крепка. Местные называют «бестией в платье» — с уважением, но настороженно.

Обнаружена в трактире. При встрече с вампиром Мартсоном не применяет силу без причины — поведение указывает на прежний личный опыт взаимодействия с бессмертными, возможно не полностью враждебный. При этом обладает вспыльчивостью и способностью к внезапному, точному насилию.

Ценна как свидетель. Потенциально — кандидат на негласную службу под моим наблюдением. Требует контроля и ограничения импульсивности.

IV. Елизавета Штицхен

Владелица приграничного поместья. Вампир. Уровень интеллекта — высокий, образование подтверждено (старые записи из Института Памяти).

Поведение подчёркнуто светское. Клыки демонстрируются по выбору. Умеет готовить — что для бессмертных редкость, обычно говорит о глубокой привязке к человеческой культуре.

Содержит библиотеку. Возможно, артефакты.

Владение магией тени не подтверждено, но косвенные признаки есть (затенённые зеркала, отсутствие отражения при определённых углах, быстрые перемещения внутри здания). Предположительно, принимает участие в защите Анны.

Вывод: потенциальный стратег, действующий скрытно. Опасность — высокая. Однако подход к власти у неё иного рода: интеллектуальная манипуляция.

V. Прогноз и рекомендации

Вампиры не проявляют враждебности, но действуют согласно собственным планам. В случае, если Объект К. носит внутри себя световое ядро (магический остаток линии ведьм), они могут попытаться использовать её в своих интересах.

Рекомендую перевести агентуру уровня I в район Лантара. Поставить под наблюдение местных (приоритет — трактир, церковь, библиотека).

Сценарий 303-12 («Венец через Пламя») следует рассмотреть как основной. У Анны нет времени на созревание. Если она не будет готова — её заставят стать готовой.

В случае отказа Объекта К. от подчинения — рассмотреть подготовку альтернативного кандидата. Но официально — она остаётся последней законной наследницей.

VI. Гарс Эннес (код: Молчащий фонарь)

Возраст: более 300 лет.

Физически моложав, внешне — около 27, но интеллектуальный уровень и способ цитирования древних трактатов не оставляют сомнений в его древности.

Если Гарс действительно обращён более трёх столетий назад, он принадлежит к тому поколению бессмертных, которое пережило войну ковенов и стабилизацию отношений между троном и Тенью.

Это означает не только наличие знаний, но и возможный опыт службы при других наследниках — или их устранения.

Тем более тревожен его эмоциональный интерес к Объекту К.

По результатам личного наблюдения и скрытой фиксации за взаимодействиями внутри текущей группы, а также после нескольких эпизодов с изменением поведенческой модели объекта Эннес, делаю следующие выводы:

I. Признаки эмоционального влечения:

Наблюдательная фиксация.

Гарс многократно задерживает взгляд на Объекте К., преимущественно в моменты, когда она не обращает на него внимания. Особенность: он не просто смотрит — он как будто запоминает. Это характерно для бессмертных, чья эмоциональная привязанность носит форму накопления, а не импульса.

Микрожесты защиты.

Встаёт ближе, чем необходимо с точки зрения тактики.

Необоснованно отказывается от боевых преимуществ, если они могут подвергнуть Анну риску.

Поведенческая мягкость.

Он значительно мягче в речи, чем с остальными. Снижает темп, адаптируется под её фразеологию, использует лексику, знакомую ей.

Вспоминает детали её прошлого, упоминает эпизоды, которые она сама забыла

II. Характер и природа привязанности:

Эта привязанность не инстинктивна — для вампира такого возраста инстинкт давно подавлен или рационализирован. Это — эмоционально-когнитивная симпатия, которую Гарс находит в Анне:

— центр притяжения, не властный, но необходимый;

— смысл в существовании вне режима наблюдения или войны;

— собеседник, способный бросить вызов его знанию.

Наиболее тревожный аспект:

Он не просто её охраняет. Он её уже выбрал.

И если Анна не отвергнет его — он встанет под её знамя, даже если это знамя окажется развёрнуто против нас.

III. Опасность:

Привязанность бессмертного старше 300 лет — не романтика. Это обет. А обет, данный бессмертным, не имеет срока давности.

Если Гарс увидит в принцессе не просто цель, а смысл, он может:

— отвергнуть прежние союзы,

— пойти против других бессмертных,

— отказаться от нейтралитета,

— встать между троном и тронной.

Комментарий (неформальный):

Я не верю в чувства. Они недолговечны. Но когда бессмертный, проживший три столетия, смотрит на кого-то не как на трофей, а как на равного — это стоит зафиксировать.

Он не выказывает вожделения. Он не играет. Он не ищет выгоды. Он выбрал. Без пафоса, без слов, без расчёта. Просто решил остаться рядом.

И если Объект К. выберет его — я не стану возражать. Это был бы союз сильных и, возможно, даже честных.

Он говорит на понятном ей языке — без слов, ясно, будто играет в одной команде. Это куда надёжнее, чем речи, трон и обещания Двора.

Вывод:

Гарс опасен не потому, что силён. Он опасен, потому что решил, что она — важнее, чем всё остальное.

VII. Луиза Брендон (код: Покойная Мечта)

Возраст: более 500 лет.

Этот факт ранее был скрыт, вероятно намеренно. Сохраняет образ женщины средних лет, однако её реакции, глубина знаний и непоколебимая уверенность в разговоре с представителями всех каст указывают на прямое участие в ключевых событиях первого упорядочивания магической власти.

Если подтвердится её причастность к архивным структурам времён до закона о Стихийном Единстве, то она может знать имена и местоположения тех, кто официально считается мифом.

Угроза: исключительная.

Оценка:

— Обладает мощной скрытой боевой подготовкой;

— Возможно, имела доступ к запрещённым техникам контроля эмоций (поведение во время конфликта резко отклонилось от привычного паттерна);

— Имеет доступ к закрытым источникам информации: как историческим, так и политическим, включая текущие раскладки в Совете Крови, Метной Полиции, и даже внутренним протоколам Дома;

— Знает больше, чем говорит, — и не боится действовать напрямую, даже в собственном доме, даже против законной наследницы.

Она не союзник. Она не враг. Она — в своём центре. И если траектория других совпадает с её — она молчит. Если нет — она кусает.

Рекомендации:

— До выхода из поместья объект Брендон должен оставаться под визуальным наблюдением;

— Выход за пределы периметра разрешать только при наличии двух охранных единиц (минимум один бессмертный);

— По завершении текущей миссии: создать полную хронологию контактов Луизы за последние 15 лет.

Подозреваю связь с исчезнувшим Ковеном Осени, закрытым ещё до начала войны.

Воздух за пределами дома Луизы — плотный, медовый.

Он будто липнет к коже, словно здесь само время разжижено, как вино, забытое на солнце. Я закрыла за собой дверь. Тихо. Маленький внутренний двор был заросшим. Но не хаотично — а словно сад сам знает, куда тянуться. Растения не лезли друг на друга. Они будто договаривались.

И между ними — пауки. Десятки. Может, сотни. На каждом углу — нити. Они были тонкими, почти невидимыми, но я их видела. Я всегда вижу.

Один полз по перилам, не спеша, словно считал шаги.

Другой — затаился под листьями, как разведчик.

Ещё один — свесился с дерева, будто колокол, готовый к бою.

Пауки всегда рядом с теми, кто много скрывает. И с теми, кто много знает.

Я присела на скамью. Пергамент уже был готов, сложен, скручен, запечатан.

Канал — 21-303. Уровень кодировки — «Кровь+1».

Стук крыльев заставил меня поднять глаза. Ворон. Как всегда — точно.

Он не каркнул. Просто опустился на край фонаря.

— Хорошо, — тихо сказала я, — ты всё ещё приходишь. Это значит, что А. Б. жив. Или, по крайней мере, читает. Вероятно, я увижу его снова, спустя столько лет.

Я аккуратно привязала письмо к когтю. Он не сопротивлялся. Только посмотрел — остро, с безмолвной насмешкой. И взлетел.

Туда, где решения принимают за столами, покрытыми тенью.

Я осталась. Сидела. Дышала. Впервые за день — не говорила, не писала, не командовала. И вспомнила.

Близнецы. Жозефина и Жозеф. Эти имена больше не звучат в штабах.

Но в старых списках они выжжены.

Решила снова открыть блокнот, на страницах которого снова появились записи.

Субъекты: Харрис, Жозеф и Жозефина.

Статус: пропавшие без вести.

Форма: близнецы, официально признаны исчезнувшими при невыясненных обстоятельствах, дело передано в третичную архивную ячейку без права на внутренний пересмотр.

Что я знаю:

— Близнецы. Возраст — около двадцати;

— Оба — оперативники зачистки. Статус допуска — особый;

— Работали вдвоём, неразлучны. Один выход — всегда двое;

— Идеологический профиль — нестабильный, склонны к радикализации.

Но главное — вера. Ноктевор. Не просто символ, не философия. Одержимость.

Они не молились. Они действовали.

Их видели с амулетами: чёрный камень и прозрачный кристалл.

На щиколотке Жозефины была татуировка: две маски — одна улыбается, вторая плачет. Как признак их возвышенной театральности.

На плаще Жозефа — вышивка, разделяющая птицу на светлое и тёмное крыло.

Это не просто декор. Это код. Они несли в себе учение, которое оправдывает хаос, если он возвращает «баланс». Учение Ноктевора:

Каждый страх — мост.

Каждое преступление — путь.

Ошибка — ключ.

А смерть — продолжение.

Если они действительно исповедовали это…

…тогда, возможно, их исчезновение было не бегством. А переходом.

Слухи:

— Жозефина подозревалась в контактах с Охотниками;

— Предполагалось, что она могла вступить в Орден уже после изменения природы (вампиризм);

— Никто не подтвердил. Но никто и не опроверг.

Если это правда — это ересь.

Но у Харрисов были основания считать, что ересь — тоже часть равновесия.

Что нарушение клятвы — не грех, а попытка соединить несовместимое.

Жизнь и смерть.

Свет и тьма.

Вампир и охотник.

Жозефа никто не обвинял. Он шёл рядом. Он никогда не говорил громко. Но и не уходил. Вероятно, он просто держал чашу, пока сестра бросала в неё всё, что находила в себе — и в других.

Последние следы:

Их видели за пределами пятого круга. Затем — тишина. Ни тела, ни крика, ни письма. Только пустота.

Это не смерть. Это — исчезновение. С режиссурой.

Вопрос:

Кто мог пожелать, чтобы Харрисов не стало — и чтобы об этом никто не спросил дважды?

— Они могли знать что-то.

— Они могли сказать что-то.

— Или они могли начать действовать в ту сторону, где уже нельзя было позволить им дойти до конца.

Подозрения:

— Их могли убрать свои же, чтобы не допустить раскола;

— Или высшие, чтобы не допустить конфликта с бессмертными;

— Или они сами ушли — добровольно. В знак жертвы, ритуала, исполнения своего учения.

Принесение себя в жертву — как высшее отрицание страха.

Я не знаю, мертвы ли они.

Но я знаю:

если они живы — они уже другие.

И если мертвы — это тоже не конец.

Я дописываю:

Дело Харрис — не о двух телах.

Это — об идее.

Идее, которая могла стать заразной.

Идее, которую кто-то очень хотел оставить в темноте.

Я поднимаю взгляд. Довольно крупный паук садится на ярко-красную розу. Он просто наблюдает. И я понимаю — нужно писать ещё одно письмо.

На этот раз — в канцелярию. Надо поднимать бумаги об этих двоих, коли мне дали это дело на расследование.

***

Величественный полуденный свет пролился в мой зимний зал, как тёплый золотой ликёр, — густо, неспешно, позволяя узорным бликам скользить по полированным панелям стен.

Он вымерял углы, точно как я — свои фразы.

Зеркало над камином мягко отразило геометрию моего плеча, перешитого тонкой нитью серебра, — и я позволил себе остаться в тишине ещё на мгновение.

Я стоял у окна восточной галереи, где тонкие стеклянные витражи были не столько окном, сколько рамой для самой идеи эстетики. Мрамор под ногами — ослепительно чист, словно никогда не знал шагов. В воздухе — запах можжевелового масла и старых чернил.

Даже воздух у меня воспитанный.

В руке — письмо.

Плотная бумага, выглаженная, как перчатка.

Чернила — сухие, но слова всё ещё горячие.

От Мелиссы Эриан.

Письма от неё — это как холодный рассол после винного обморока. Приводит к точке. Без прикрас. Без украшений. Но с нужной последовательностью событий.

Я дочитал последнюю строчку. «Подозреваю связь с исчезнувшим Ковеном Осени, закрытым ещё до начала войны».

Я провёл пальцем по гербовому знаку внизу — сдержанная печать в воске.

Не королевская. Но очень близко. Позади, на расстоянии строго выдержанном, стоял человек. Без имени. Без голоса.

Молчащий элемент, из тех, что не портят архитектуру своим присутствием.

Я не обернулся. Мне не нужно смотреть, чтобы быть увиденным. Я привык, что даже мои затылки уважают.

— Мне потребуется выезд, — произнёс я негромко, но с той глубиной, в которой каждый слог будто ложился на блюдо из серебра. — К принцессе. В сопровождении тишины, не славы.

Пауза. Лёгкий вдох.

— Пусть экипаж будет глубокого серого, а не чёрного — серый вызывает доверие.

И отобрать вина для Луизы. Только бархатные. Без нот дуба — она не выносит намёка на власть.

Принцесса Анна.

Маленькое имя. Большое напряжение.

Она стоит в центре идеального разлома.

Не готова. Не обучена. Не окружена теми, кто ценит молчание больше, чем крик.

Но именно такой фигурой легче управлять.

Гарс Эннес слишком стар.

В его возрасте чувства — это либо ошибка, либо расчёт.

И оба варианта опасны.

Луиза — раскалённый клинок с затуманенным отражением. Я уже потерял интерес к тем, кто взрывается раньше, чем достигает сути.

Энтони — шёлковая ловушка.

Великолепен. Но создан не для верности. Он будет рядом, пока зеркало отражает его любимую версию.

После — исчезнет. Или отразит тебя вместо себя.

И всё это знает Мелисса.

И всё это — теперь моё. Я подошёл к бюро. Его отделка — дерево лазурной породы с инкрустацией из алебастра.

На бюро — только одно перо, погружённое в тушь, и свёрток из тёмно-зелёного шёлка, внутри которого — список подарков.

— Подготовьте дипломатический маршрут. Пусть сопровождение будет столь тонким, что его назовут «естественным совпадением». Я хочу произвести впечатление, что случайно стал необходим. — Я снова повернулся к окну. На этот раз — чтобы увидеть не небо, а отражение моего лица в стекле.

Черты острые, но не жестокие.

Глаза — как чеканка.

Линия скул — из династии.

Улыбка — как приговор с ароматом персика.

Я выгляжу именно так, как должен выглядеть человек, которому можно доверить больше, чем следует. Я ожидаю Анну. Не как спаситель.

А как тот, чья улыбка всегда была первой страницей новых законов.

Глава семнадцатая

Воздух был густым, словно замешан из золы и крови. Дышать было невозможно.

Шаг — и будто остриё пробивает ногу насквозь.

Туман ложился пятнами, будто кто-то выдыхал его прямо из-под земли.

Я не знал, зачем иду. И куда. Я был ведом неизвестно чем, все мысли снова были посвящены Изабелле, моя трагедия, как несчастного героя романа. Я всё ещё не мог забыть о ней, кошмары продолжали мучить, и даже эликсиры и порошки от Елизаветы практически не действовали. Меня это злило не потому, что я не успевал отдохнуть, а потому, что кровавый след и вина продолжали тянуться. Тягуче, невыносимо тяжело, будто бы это были мои персональные кандалы.

Сначала — небо.

Розовое, как разбавленная кровь.

И ветер. Он не дул — он завывал какую-то печальную песнь.

Как будто пространство знало раньше меня, что будет дальше.

Я обратил внимание на то, что у самого края была девушка, чей образ навеки засел в моей голове. Изабелла Маккефи. Не ведьма. Якорь. Разум, собранный в чёткую линию, как шов на боевом мундире.

Глаза — золотистые. Не мягкие, не тёплые.

Солнечные. Опасно ослепительные.

Когда она смотрела — люди молчали. Когда говорила — слушали. И если ты не слушал, она не повторяла. Я любил в ней это. Любил то, что её нельзя было растопить. Даже не пытался.

Я приходил, как бледная тень, а она… сидела на рыхлой земле, у края, с книгой в руках.

Вся в чёрном. Вся в себе.

— Ты не должен быть здесь, — сказала она, даже не взглянув.

Её голос будто бы разрезал пространство, я так боялся и так жаждал его услышать. Что-то в нем было такое, что и притягивало, и отталкивало одновременно. Что ж, ведьма.

— Ты не обязана умирать за идею.

Она смотрела с недоумением, словно пыталась прочитать письмо, в котором выжжена середина

— Если я уйду, её не станет вовсе. Ты бессмертен, Энтони. Это не значит, что ты всё поймёшь. Как минимум не сейчас.

Сейчас я иногда вижу её. Не наяву. В походке Анны. В её молчании. В том, как она отвечает — не вслух, а взглядом. И мне хочется крикнуть: «Ты тоже исчезнешь, да? Как она? Как всё, что я когда-либо считал важным?» Но я молчу. Потому что Изабелла была бы разочарована, если бы я начал чувствовать снова. Я уже не могу даже пытаться себя сдерживать, я много пишу в собственном дневнике, счёт которым я давно потерял, но я уже путаю грани между сном и явью. Существую ли я всё ещё вообще, в душе не чаю. Единственное, что во мне осталось, — пустое хвастовство, ирония и постоянное сожаление. Это невыносимо.

— Тебе идёт белое, — сказала Изабелла, слегка повернув голову, из-за волос я видел лишь кончик носа. Её голос был чем-то почти реальным. Как дуновение ветра в тёплый майский вечер.

— У меня теперь всё белое, — ответил я.

— Снаружи, — мягко уточнила она.

По голосу я почти представил, как она по-своему мягко улыбнулась, совсем немного, кончиками губ, которые я так много раз рассматривал. Ветер шевелил её тёмные кудри — они ловили свет, но не отдавали. На ней был чёрный плащ. Старый, военный. Не по росту. Я знал, чей он был, но никогда не спрашивал.

— Ты всё ещё говоришь так, будто веришь в раскаяние, — добавила она и перевернула страницу.

— Потому что всё ещё верю.

Она повернулась. Золотые глаза — такие ясные, будто в них можно было заглянуть и утонуть, не осознав этого. Я не могу даже осознать, вдруг… вдруг я по счастливой случайности утонул не в собственных воспоминаниях и снах, а на самом деле оказался рядом с ней, так хотел её коснуться, обнять, так, как никогда не обнимал, и теперь об этом тяжко жалел. Сердце с каждым её словом будто бы разбивалось. Не из-за боли, из-за хлыста чувств к ней.

— Энтони, ты стал бессмертным. Это как получить приговор — только тебе не дали ни слова, ни шанса понять, за что.

Я пожал плечами, присев рядом на плоский камень. Он был холодный, как всё в этом мире. В лицо ударил прохладный ветер, который, на удивление, заставил меня поёжиться.

— Я бы и без этого говорил те же глупости, — заметил я. — Только с бóльшим страхом.

Изабелла не улыбнулась. Она смотрела на меня так, словно я всё ещё был частью чего-то человеческого, но уже с той болью в глазах, которая говорит: вернуть былую жизнь невозможно.

— Люди боятся тьмы. Вампиры — света. Ты боишься того, что чувствуешь, и потому будешь всегда между. — Она закрыла книгу, сложила пальцы, точно как складывают печать перед ритуалом. Но ритуала не было. — Просто ты всё ещё надеешься. А это хуже. Это делает тебя видимым. — Она подошла ближе, коснулась моих волос — осторожно, как будто там пыль веков. — Когда придут за нами, ты сможешь сбежать. Я — нет.

— Тогда я останусь.

— Нет. — Жёстко. — Тогда ты потеряешь всё. Даже то, о чём не знаешь.

Я молчал. Впервые. Потому что понял, что в груди что-то треснуло, не по звуку — по тишине. Я смог только опустить голову, я почти смеялся, как обычно это делал. Я смотрел на неё. Как в последний раз. Уже тогда чувствовал — она уходит, хотя стояла передо мной. В её взгляде — не ярость, не страсть, не любовь. Осознанность. Как у лекаря, который знает, что рана не заживёт, но всё равно перевязывает. Я не знал, как к ней прикасаться, чтобы не разрушить.

Я любил её. Не как мальчик. Не как романтик. Я любил её как формулу, которую никогда не разгадаю. Как женщину, чья сдержанность была громче криков. Как тайну, что носишь в себе веками — и знаешь: если скажешь вслух, она всё равно останется неуслышанной.

— Моя сестра… — подняла вдруг тему Изабелла. — Она заключила по итогу контракт. Химера. Бойся её. Она доживает последнее, вампиры не смогут никогда даровать ведьмам бессмертие, но могут продлить срок жизни. Она скоро умрёт, и она придёт в первую очередь за тобой, чтобы отомстить за то, в чём ты на деле не виновен.

Я замешкался, в голове вдруг всплыл образ сестры Изабеллы — они были как две капли воды. Но я не понял, что к чему. После этого мир начал рушиться вокруг меня.

Теперь всё иначе. Ветер тяжёлый, липкий. Он не обдувает — он будто облизывает, оставляя след. Вкус — железо и пепел. Я чувствую его на губах, как послевкусие чужой крови. Небо слишком низко. Туман стелется по земле, словно ищет, кого задушить первым.

Я вижу её спину. Изабелла. Стоит у края, так, будто и не ушла. Так, будто просто ждала. Меня. Я зову, но голос выходит тихо, как мысль. Я иду. Ноги вязнут. В траве что-то шевелится. Но я не смотрю вниз. Я смотрю только на неё.

Она поворачивается. Лицо — да, её. Но… нет. Слишком гладкое. Слишком неподвижное. Как маска, надетая на чью-то черепушку. Как портрет, которому не положено двигаться. Я тянусь рукой. Только коснуться. Только убедиться.

— Энтони, — шепчет она. И в этом голосе есть я. Мой стыд, моя боль, моя память. Всё, что я держал в себе годами.

— Я… — Я хочу сказать «я пришёл», но…

Кожа под моими пальцами — холодная. Нет. Не просто холодная. Она влажная. Склизкая. Я дёргаю руку. И вижу, как с её щеки сходит слой — словно тонкая скорлупа, треснувшая от прикосновения. Под ней — не плоть. А мрак. Из которого выползают белые, дрожащие личинки.

— Ты не спас, Энтони, — говорит она. — Ты смотрел, как я умираю.

Её рот открывается — шире, чем возможно. Из её рта вырывается густое, кислое дыхание, словно густая мгла, давящая на грудь. И ещё… запах. Слишком реальный. Сладкий, разлагающийся. Я отшатываюсь. Она идёт за мной. Но не ногами. Двигается, как платье на ветру, волоча за собой черноту.

— Теперь ты хочешь снова полюбить? — слышу я откуда-то сзади. Я обернулся.

Анна. Но не та, которую я знал. Её глаза были не синие, а чёрные. Без блика. Без дна. Она шла по воздуху, словно осторожно ступая по хрупкому зеркалу, отражающему всё вокруг в искажённом блеске. Казалось, что под каждым её шагом поверхность могла треснуть, но она продолжала идти, лёгкая и невесомая. И всё же каждый её шаг звучал в моей голове словно удар тяжёлого молота, раскалывающего тишину и пробуждающего что-то давно забытое.

— Ты думал, что её смерть — твоя боль? — сказала она.

Я не успел ответить.

— Нет, Энтони. Это твоя привычка. Ты держишь боль, как дети держат игрушки. Тебе удобнее страдать, чем действовать. Удобнее помнить, чем быть. И вот ты снова выбрал новую — меня.

— Анна… — попытался сказать я, но язык не шевелился.

— Думаешь, я не вижу? Ты хотел, чтобы я стала ею. Ты смотришь на меня — и ищешь золотые глаза. Ты слушаешь — и ждёшь тишины. Ты держишь мою руку — а думаешь о чужой смерти.

Она подошла ближе. Рука её скользнула по моей груди, и я не смог пошевелиться.

— Ты паразит. Ты пьёшь из мёртвого, потому что живого боишься.

Она подняла левую руку. В ней — стрела. Та самая. Я узнал её сразу. И прежде чем я успел закричать — она вонзила её мне в голову.

Точно в центр лба.

И… я не умер. Я чувствовал, как наконечник медленно входит, ломая кость, прокладывая путь вглубь черепа. И именно в этот миг — в этом нечеловеческом давлении — я вспомнил. Она не говорила. Губы едва шевелились. Её взгляд дрожал — золотистый, темнеющий.

И вдруг она медленно подняла руку. Пальцы дрожали, как листья на ветру перед бурей. Она коснулась моего лба. Промедлила.

— Изабелла… — выдохнул я. Я хотел её удержать. Хотел отдать всё — время, кровь, бессмертие. Но она смотрела на меня будто уже издалека. И тихо, почти ласково начала чертить что-то на моей коже.

Я не сразу понял. Была ли это кровь? Или её магия? Или просто последнее движение тела, не отпущенного душой?

Перевёрнутая корона. А над ней — символ бесконечности.

Я не спросил, что это. Я не успел.

Она успела. Нарисовать. Улыбнуться. Исчезнуть. И вот теперь, во сне, стрела снова в моём лбу. В том самом месте. Я чувствую, как она входит.

Медленно, мучительно, будто раскрывает в черепе ящик, запертый годы назад.

И я понимаю. Корона вниз. Знак власти, отвергнутой. Потому что я всегда хотел подчиняться — любви, вине, прошлому.

Бесконечность над ней. Потому что я поклялся — не ртом, а сердцем, — что не забуду.

Никогда. Даже если память сожрёт меня изнутри.

Это не символ. Это приговор.

Изабелла оставила мне не прощение — а напоминание, что боль может стать смыслом.

Только сейчас я понял: она не хотела, чтобы я страдал. Она хотела, чтобы я понял, когда хватит.

Я вздохнул резко, как утопающий. Мир вернулся. Густой ночной лес. Темнота. Липкий пот стекал по спине. Лоб… болел. Я коснулся его. Пусто. Но я знал — отпечаток остался.

Я несу знак. Не магический. А внутренний.

И может, завтра я впервые за много лет скажу вслух:

— Я… боюсь снова жить. Но если не начну — я уже умер.

Я не спал. Не то чтобы не мог — просто это не имело смысла. После такого сна нет желания возвращаться к покою. Покой — это иллюзия, которая гниёт быстрее, чем тело.

Я остался в лесу. Сначала сидел на корнях старого вяза. Потом просто шёл — не думая, не ища. Деревья становились тоньше, светлее. Воздух тянулся за мной, как шёлковый след.

Что-то внутри уже сдвинулось. Тихо. Без фанфар. Во мне всегда что-то менялось после снов с Изабеллой. Сейчас во мне что-то не так, словно сдвинулась какая-то потайная комната, чьё расположение не знал даже я.

Сейчас во мне не боль, не прозрение — а усталость от вины, с которой я жил дольше, чем с любой клятвой. И вот она — поляна. Пустая, залитая утренним светом, в котором трава казалась выцветшей. Он уже там. Джон.

Как всегда — чуть раньше. Как будто знает маршруты не ног, а мыслей. Он не смотрит. И я не подхожу ближе. Я не произношу ни слова. Потому что мне нечего ему доказывать. Не сейчас. Не после всего.

Я просто стою. Смотрю. И дышу — впервые не как беглец, не как несущий груз, а как тот, кто всё понял, но не будет говорить первым. Если он что-то скажет — пусть.

Если нет — тоже хорошо. Мне было все равно даже на то, что он скажет, как будто бы все слова сливались в единую какофонию, превращаясь в бездумный шепот без какого-то смысла.

— Ты…

Джон выдохнул — почти вяло, словно собирался бросить очередную колкость. Но не закончил. Я не обернулся. Но почувствовал, как он подался вперёд. Его внимание — как луч прожектора. Именно в этот миг он увидел.

— …Это невозможно, — сказал он медленно.

— Что? — Мой голос был ровным. Ни угрозы. Ни усталости.

— Волосы. У тебя… Прядь слева. Чёрная. Я вижу это.

Тишина снова захлопнулась между нами. Он знает, что это значит. Чистейший не меняется. Став таким, ты остаёшься белым — навеки. Кровь может бурлить, разум — трескаться, но тело холодно и неподвижно, как вырезанное изо льда творение.

И если в этом теле появляется тьма — значит, она была сильнее самого проклятия.

— Не может быть, — повторил он уже себе. — Даже ты… ты не можешь…

Я слышал в его голосе что-то похожее на мольбу. Будто бы мой братец надеялся на неудачное падение света.

— Ты же понимаешь, — вдруг заговорил Джон, — что теперь от тебя откажутся? Любой совет. Любой ковен. Любой культ, в котором слово «чистейший» ещё хоть что-то значит.

Я промолчал, ожидая, когда Джон выдаст очередную порцию яда.

— Белоснежный Энтони, символ порядка, отрешённый, возвышенный, — продолжал он, медленно обходя поляну по кругу, — а теперь… смотри на себя. Трещина. Тень. Чёрная прядь на святом лике. Как плесень на статуе.

Он усмехнулся, но голос звучал чуть жёстче, чем хотелось бы ему самому.

— Ты ведь и раньше не был настоящим. Ты всегда был… слишком мягким. Слишком… человечным. Ты жалел. Помнил. Даже страдал, как животное. А теперь? Теперь у тебя на голове приговор. Чернота. Открытая. На виду. Прямо там, где тебя когда-то благословили. Не зря отец тебя презирал. Ты оскотинился.

Я всё ещё молчал.

— Ты ведь понимаешь, Энтони? — Его голос стал ниже. — Ты больше не чистейший. Ты испорченная икона. Слишком живой, чтобы быть одним из нас. Слишком мёртвый, чтобы снова стать человеком.

Он остановился передо мной.

— Так что ты теперь, брат? Смешная попытка примирить вечность и чувства? Гнилой компромисс? Или просто… ошибка?

Я поднял на него взгляд. Спокойно. Ровно. И в этот раз — с улыбкой. Не для показухи. Не ироничной. Просто спокойной.

— Знаешь, Джон… Иногда я думаю, что ты таким и родился — с гнилью под ногтями и завистью под кожей. Не потому, что ты слабый, а потому, что не смог стать тем, кем хотел.

Он хотел перебить. Я не дал.

— Ты всё ещё думаешь, что твоя жестокость — это сила. Что, раз ты не чувствуешь боли, значит, ты выше. А на деле ты просто… никто.

Я сделал шаг ближе. Он замер.

— Отец… — я выделил слово, — всегда говорил, что ты будешь великим. Ты хищник. Ты наследник. Ты гордость Мартсонов.

— Энтони…

— Но чистейшим стал не ты.

Он вздрогнул. Словно я вонзил в него что-то невидимое.

— Знаешь почему? Потому что даже в своей жестокости ты не был цельным. Ты всегда хотел власти, но не имел веса. Ты получал похвалу — и пустоту. А я… я, выбравшийся из самых низов ранговой сетки, стал тем, кем ты мечтал быть. Я не убивал ради титула. Я не подлизывался. Я просто прошёл всё. А ты остался там, где и был: на два ранга ниже — и на десять этажей слабее.

Он напрягся.

— Ты думаешь, что можешь оскорбить меня? — прошипел он.

— Нет, Джон. Я просто напоминаю, кто из нас ошибка. А кто — выбор.

Тишина вокруг уплотнилась. Даже птицы, казалось, замолчали.

— Ты не чистейший, Джон. Ты даже не человек. Ты — пустота с клыками.

Я отвернулся. И, уходя, бросил через плечо:

— Если когда-нибудь снова поднимешь на меня голос — вспомни, кто в этом роду по-настоящему бесстрашен. И ещё, Джон, — добавил я, не оборачиваясь, — ты любишь говорить о чистоте, о рангах, о слабости. А ты помнишь, как сдох наш отец?

Он замер. Я почувствовал это кожей.

— Помнишь, кто был с ним в ту ночь? Когда он, парализованный, уже хрипел от боли и страха? — Я сделал паузу, медленно обернувшись. Мой голос остался холодным. — Ты. Ты смеялся. Ты стоял в дверях, прислонившись, и улыбался, когда он звал. Ты же не любишь слабых, да? Даже когда это твой «выбор». Я, изрезанный, с кровью на рубашке от очередных розог, с новыми шрамами от его милосердной руки… я всё равно встал на колени. У его постели. Сжал его ладонь. И слушал, как он умирает.

Я поднял взгляд. В моих глазах не было ни злости, ни боли — только правда.

Мне показалось, что именно сейчас я стал соответствовать канону чистейшего, я был возвышен, словно маленькое божество, способное нести как мир, так и разрушение.

— Вот ты кто, Джон. Выбранный. Любимый. И брошенный. А я — отброс. Позор. Но я остался. — Я сделал паузу и застыл, глядя на него. Проговорил почти шёпотом: — Так что в следующий раз, когда ты вздумаешь судить, вспомни, кто был с отцом и кто ушёл, насвистывая. Дело не только в том, что ты не стал чистейшим. А в том, что ты стал никем. Пустым, как те обещания, которые ты давал отцу, а он тобой гордился. — Я обернулся. — Он хотел, чтобы ты был великим. Сильным. Жестоким. И ты стал. Но только в том, чего не хватало ему самому. Ты его отражение. Смешное. Карикатурное. И как он, ты в конце остался один.

Я слышал в каждом слове раскат грома, который проникал в сознание моего никчёмного старшего брата. Я получал самый настоящий экстаз, видя в глазах брата отчаяние и злость, которую он не мог выплеснуть.

— Знаешь, кого он не звал? Тебя. Ни разу. Ни одним словом. Может, потому что он знал, что ты уже не человек. Просто идея, чьё исполнение оказалось ошибочным.

Я добавил, тише:

— А теперь вспомни мать.

Он вздрогнул. Слово «мама» в нашем доме было практически под запретом. Дамой она была с исключительно чистым и добрым сердцем, настолько прекрасных девушек я не видел никогда. Но отец с Джоном находили способ её изводить, заставляли её ненавидеть мир, ненавидеть меня, говоря, что всю боль ей причиняют из-за её младшего выродка.

Джон сжал кулаки, оскалился, словно волк перед битвой. Он выглядел практически напуганным.

— Она… единственная, кто хоть раз пытался мне помочь. Тайком. Ночами. Пока ты и отец спали в своих покоях, она лечила мои плечи. Промывала раны. Шептала, что это ненадолго. А вы?.. Вы её уничтожили. Ты и он. Своими приказами. Своим презрением. Своими «сильные не плачут». Ты помнишь, как она перестала говорить? Как не поднимала взгляд? Это не я сделал с ней. Это вы.

Я замолчал. Он стоял. Бледный. Как вырезанная кукла.

Впервые — без слов.

— Гордись, Джон. Ты лицо Мартсонов. Лицо боли, одиночества и пустой гордости.

Я развернулся. И добавил последнее — уже уходя, глухо:

— Позор не на мне. Он на тебе. И на нём. Смерть мамы лежит на ваших плечах. И, Джон…

Он поднял взгляд. Всё ещё молча. Но я видел — он понял: сейчас будет то, чего он не хочет слышать.

— Я тебя не простил.

Пауза. Без драматизма. Без грома. Просто правда.

— Ни тебя. Ни его. За то, что довели её до смерти.

Он чуть пошатнулся. Совсем чуть-чуть — но для Джона это было как крик.

— Мама не умерла. Она ушла. После вас. После всего.

Я смотрел прямо в его глаза.

Холодно.

Без жалости.

— Ты можешь притворяться, что не виноват. Что она была слабой. Что ты «не знал». Но ты знал. Ты видел, как она молчит сутками. Как у неё дрожат пальцы, когда ты входишь в комнату. Как она вытирает кровь с моего лица, пока ты читаешь отцовские свитки. И ты ничего не сделал.

Он побледнел. Губы сжались в тонкую линию.

— Я знаю, — продолжил я тихо, — что ты помнишь её последнюю ночь. Как она долго шла к озеру. Как ты услышал, но не встал. — Я шагнул в тень деревьев, но мой голос продолжил звучать на поляне. — Я тебе это припомню. Не как мстящий сын, а как тот, кто её держал, когда она уже не дышала. Ты можешь забыть, а я не забуду.

И я ушёл. Без рывка. Без спешки. А Джон остался там. Один. Словно всё, что он когда-то выстроил внутри себя, начало рушиться — изнутри.

Глава восемнадцатая

Утро. Мир лежал, как выдохшееся животное, — тяжёлый, вялый, слишком тихий. Я проснулась от ощущения, будто кто-то положил руку мне на грудь. Но никто не клал.

Это было напоминание: день ждёт меня, как всегда. А значит, я должна встать. Я коснулась земли пальцами — как клятва. Земля была тёплой, как чрево. Она помнила, кого вчера взяли. Я приложила лоб и прошептала:

«Пусть плоть их станет плотью нашей.

Пусть голос их будет в нас.

Благословен будь, Бог, не требующий прощения.

Благословен будь Джон, кто не отвёл глаз, когда меня вели к столбу.

Благословен будь страх, ставший выбором».

Я вышла из дома босиком. Пыль прилипла к пяткам, как свидетельство. Солнце не вставало — оно разворачивалось с неохотой, как старик с кровати. Здесь никто не бежал к свету — мы стояли навстречу. Молча. Мы всегда молчим, пока не прольётся первая капля.

Дети уже чистили кости. Женщины натирали косяки домов пеплом и ясенем.

Мужчины точили ножи. Холодный блеск лезвий играл искрами под лучами раннего утреннего солнца. Здесь всё утро — это уже прощение. Всё утро — это уже молитва.

С самого утра шла подготовка к ритуалу, где мы снова вознесёмся к Ноктевору. Станем одним целым с Джоном, ах, как прекрасна мысль о таком. Пусть мне только исполнилось пятнадцать, для общины я уже будущая мамочка, должна начать плодоносить. Как же мне хотелось бы иметь ребёнка от кого-то столь могущественного, как наш глава общины. Сама мысль о совокуплении с Джоном меня будоражит, заставляет вздрагивать, как от редких прикосновений.

Я выбрала сегодня самое нарядное платье, чтобы оно точно выделилось среди волны остальных красот. Платье струилось практически к самым ногам, оголяя щиколотки, чёрные линии верха удлиняли мне талию, а передник такого же смолистого оттенка прекрасно её подчёркивал, рюши на груди делали мой вид более миловидным, более аппетитным. Моё тело кричало о готовности отдаться этому миру, восполнить запасы энергии, показать преданность Богу. Я в течение дня нарвала прекрасных цветков, к ним — шипастый плющ, прекрасно дополняющий их хрупкость и красоту своим ядом.

Ближе к вечеру, как положено, мы все собрались у огромного костра, освещавшего всю территорию нашей общины. Я встала на голую землю, остальные вставали рядом, в один большой круг. Я подняла руки и крикнула, стараясь вложить в сказанное всю свою душу. Мне казалось, что от выразительности зависит, заметит ли меня Джон:

— Съеденное — не умирает.

Короткая пауза в общем круге, затем все хором продолжили, вливая во всё целиком себя, посвящая слова только одному Ноктевору:

— Запомненное — становится Богом! Мы будем есть, чтобы помнить. Мы будем помнить, чтобы жить. Кто лёг первым — слава ему! Слава Ноктевору! Слава порядку!

К нам начали подходить другие жрицы, подавая чаши с мутной жидкостью, она приятно пахла цветами, чем-то, что способно даровать вечный покой. В отражении жидкости я взирала на себя. Видела веснушки, плотно облепившие моё лицо, видела, как пряди волос выбились из кос и развеваются на лёгком ветру, щекоча припухлые щёки. Голубые глаза горели почти по-настоящему из-за огня сбоку от меня. Тени мягко скользили по моему лицу, оттеняя каждую черту и раскрывая женственность.

Плавно из толпы вышел Джон. Мой взгляд внимательно проследил за его силуэтом, он торжественно приподнял священный Грааль, наполненный кровью моей сестры Сью. Она была наполнена благодатью достаточно, чтобы быть настолько близко к Джону, я искренне завидую ей.

Он подал голос:

— Бог наш — не светлый мечтатель, а холодный судья, чьи глаза пронизывают души насквозь. Его благодать — не сладость, а огонь, что очищает от страха и слабости. Тот, кто отвернётся, погибнет в тенях забвения. Наше равенство — подтверждение святости.

Джон сделал паузу, а я впитывала каждое слово, стараясь отложить в памяти каждый звук, тембр, эмоцию в голосе, выражение, чтобы запомнить на подольше.

— Поднимите чаши со святой жидкостью счастья. Пейте без страха, ибо в этом пламени рождается сила и лишь через единение в пляске мы можем приблизиться к Его воле. Пусть каждый вздох и каждый шаг будут как удар сердца вселенной — яростным, как никогда прежде.

Я заворожённо вздохнула, проследила, как Джон поднёс к губам Грааль и стал вкушать кровь моей сестры. Немедля я поднесла свою чашу к себе, в последний раз взглянула на своё отражение в жидкости и начала пить. Я чувствовала, как лёгкость начала распространяться по каждой жилке моего тела. Вдруг рядом с нами запели хором смирно стоящие жрицы:

— Ты, что смотришь сквозь кости и кровь, Ты, что меряешь души без слов.

Ткань наших рубах касалась икр, коленей, щёк друг друга. Мы не были телами. Мы были волнами, но каждая со своей глубиной.

— Вознесись, о великий, сквозь тени и пыль. Дай нам пламя, дай нам волю!

Мы синхронно дышали, в нужный момент завывали, повышая на октаву нашу молитву. Мы были на пике своего счастья.

Отвар, выпитый мной, принёс мне облегчение, ноги ощущались как что-то мягкое и податливое. Руки, словно крылья, несут меня дальше, позволяют лететь по ветру, забывая обо всём — о себе, о нас и о том, что здесь происходит. Дыхание рвалось толчками, с каждым вздохом растворяясь в общем ритме. Музыки не было — только дыхание, хор, шаги, шевеление ног. Я не смотрела ни на кого. Не потому, что не могла, а потому, что мне нельзя было иметь зрителей. Мой единственный зритель — это Бог.

В этот миг я не жрица. Я не женщина. Я вопрос, который смерть нашёптывает моими устами.

Мои стопы коснулись мягкой травы, и я дала им раствориться — не шла, врастала. Колени сгибались в моём воображении, и я ощущала странный бунт мышц, будто тело жилo своей собственной жизнью, будто я вспоминала боль, когда меня поставили на наказание розгами. Спина — дугой назад. Голова откинута, и я словно посылаю через тело зов, который слышу только я сама. Я не слышала Джона. Но чувствовала, как он слышит меня. Я кричала вместе со всеми, руки переплетались, наклоны к костру и выгибы назад — всё это происходило как будто само, без участия разума. Вскидывала руки кверху, словно готовилась поймать своего Бога на руки.

Первое движение — бедро словно скользит вперёд, левое тянется само собой, правое откликается странным, чужим напряжением, и всё тело живёт собственной, зыбкой логикой, растворяясь в ритме, который я едва могу уловить. Как в том сне, где он стоял в белом, смотрел — и ничего не говорил, но всё позволял. Я протянула руку — вперёд, но не прямо. Я искала, как ищет слепая. Кончики пальцев вибрировали. Он всегда молчал, когда я делала что-то священное. Молчание — тоже участие. Иногда его сила превосходит все движения.

Я пошла по кругу. Каждый шаг — то плавный, как течение реки, то быстрый, как мимолётный миг. Пальцы ног цепляли землю. Я вращалась не для красоты — чтобы напомнить себе, каково это — быть желанной. Быть тронутой, не будучи съеденной.

Я присела — резко. Волосы колыхнулись, платье расползлось по ногам. Я коснулась лбом земли.

«Это для него», — подумала я.

Это я целую место, где он когда-то ступал.

— Мы — прах, мы — плоть, мы — сосуд огня! — продолжали мы в такт нашей внутренней музыке, наши тела соединялись в одно целое. — В нас дыхание — лишь Твоя тень одна. Ты дал нам жажду, Ты дал нам страсть! — Тяжёлая, резкая пауза. — Мы пьём Твою волю — до дна, до дна!

Мы продолжали кружиться как в агонии, словно мы не могли остановиться. Второе движение — рывок тела вверх. Плечи раскрылись, и я открыла грудь навстречу пустоте, показывая, что внутри — лишь имя.

Имя — не моё. Его.

— В круг иди! В пляс ступай! Без ума, без меры! — Мы кричали изо всех сил, вкладывали в каждый крик нашу боль, наши желания, нашу страсть. — Кто замрёт — того заберут химеры! Под ногами дрожит земля — это Бог проходит сквозь нас — и себя!

Девушки в круге снова начали двигаться — у каждой был свой ритм. Они шептали. Извивались. Стискивали друг другу руки. Но я танцевала, будто нас двое. Только я и Джон. Я развернулась — будто хищница, но с дрожью, как у той, кто всё ещё помнит, каково это — быть добычей. Бедро — вперёд, грудь — назад. Шея — вытянулась. Убей, если хочешь, Джон. Но если не убьёшь — тогда позволь внутреннему ритму разгореться и завладеть мной.

Я чувствовала, как за мной наблюдают. Их глаза — жадные, одобрительные, похотливые.

А его — нет.

Он смотрел, как молятся.

Он смотрел, как предаются.

Мои пальцы легли на живот — скользнули вверх.

К груди. К шее. К губам. И назад — вниз, по бедру, за спину.

Это не ласка. Это сладостная пытка.

Я провела пальцами по себе, будто рисуя, где он мог бы положить руку — но не положил.

Потому что танец — это уже прикосновение.

Я снова осела — на колени. Я легла, подчиняясь пространству, как молитва, написанная в одной строчке.

Жрицы кричали, стонали, пели.

Я молчала.

Танцевала за всех.

И для одного.

Мои волосы прилипали к лицу. Пот тёк вдоль позвоночника.

Я дрожала — не от усталости, от близости.

Он не был здесь телом.

Но в груди — тяжело.

Внизу живота — тепло.

На затылке — щекотно.

На губах — вкус, которого не было, но я чувствовала.

Когда молитва начала затихать, я сделала последний поворот.

Резкий. Я откинулась назад, почти упала. Но осталась на ногах, как будто он держал меня руками, которых не было.

Я подошла к чаше, из которой пила до этого — может быть, час, а может, и три назад. Мы все танцевали и забыли ход времени, отдаваясь удовольствию благословения великого Бога.

Склонилась к ней и прошептала: «Пусть этого будет достаточно. Для тебя. Для меня. Для плоти. Для вечности».

Когда танец закончился, я стояла в центре, мокрая от пота, с рваным дыханием, и грудь дрожала от недосказанного.

Я посмотрела в ту сторону, где он должен был быть.

Он стоял. Как всегда — спокойно. Руки за спиной. Лицо не выражало ничего. Даже взгляда на меня не было.

Не на меня.

Никогда не на меня.

Тепло во мне — как внезапно догоревшая свеча — погасло. Я осталась с телом, которое только что было храмом, а теперь оскорбительно пусто. Я так жажду внимания того, кто смотрит на другую. Ту, кто, по легенде, мертва, а на деле жива. Её кудри всегда причудливо извивались на ветру, они были похожи на что-то совсем сказочное, казались мягким кучерявым облаком чёрного цвета. Она единственная, кто не принял участия, у неё свои мотивы и условия.

Мы шли к столам молча. Вечер провожал нас холодным светом луны. Пыль под ногами ещё хранила тепло дня, а пепел, рассыпанный с утра, хрустел, будто шептал: «Вы всё сделали правильно. Вы прожили. Вы заслужили».

Длинные деревянные доски уже были накрыты — в ряд, как жертвенники.

Никаких скатертей. Только доски, миски, ножи. Много ножей. На каждом выгравировано имя, я смотрю, вижу свой. Баселард. Гравировка — имя «Лелетта», написанное с красивыми завитками. Мы не садились. Мы вставали полукругом, пока старшая жрица не окропила стол отваром чёрной мяты и крови последней принесённой в жертву души.

Она не называла имя. Мы не спрашивали.

Лица людей были спокойны. Кто-то был голоден. Кто-то — сосредоточен. Никто не боялся. Джон снова подал голос, в нём чувствовалась уверенность, властность:

— Каждая — подойдёт. Без лишнего звука. Без колебаний. Возьмите свой клинок. Не украшение. Не символ. А то, что рвёт плоть и оставляет истину. Разрежьте ладонь — так, чтобы Ноктевор видел. Не ради боли. Ради присяги. Подойдите к столу. Одна за другой. Пусть кровь течёт в графин — не как жертва, а как часть единого тела. Бог не требует крика. Он требует порядка. Вы — сосуды Его воли. Сегодня вы станете ближе к Нему на толщину пореза.

Я стояла перед столом. Я смотрела на свой баселард, руки не шевелились, а дыхание замерло. Все до меня сделали это. Даже те, кто еле держался на ногах. Даже самая боязливая девица порезала руку.

Я протянула руку к клинку, очертила пальцами его рукоятку и взяла его. Тот самый. Лезвие ровное, блестит. Оно чужое. Оно не знает жалости.

Все смотрят. Отдалённо поются песни под сопровождение хлопков, кто-то стоит в объятиях, кто-то стоит вместе и кричит, выгоняя злобу из своих грешных душ. Но я слышу только, как стучит кровь в висках.

Это я — её сосуд. Не графин.

Я поворачиваюсь к столу… и не делаю порез.

Просто стою. Клинок — в руке. Крови — нет. Тишина натягивается, как струна. Кто-то хрипло втягивает воздух. И вдруг — голос. Холодный. Сухой.

— Почему ты не выполнила? — спрашивает он.

Я знаю, кто это. Джон. Не старший. Не жрец. Но тот, кого боятся без объяснений. Я поворачиваюсь к нему. Пристально смотрю, без страха, без неуверенности. Прямо в глаза. Слова выходят как будто из глубины души, не из рта, будто сам Бог решил высказаться.

— Оружие не должно ранить своего хозяина, — говорю. — Оно должно его охранять.

Сначала — молчание. Гнетущее, будто бы убивающее всё живое вокруг. А потом — что-то меняется в его лице. Это не усмешка. Не гнев. Скорее интерес.

Как будто я сказала не дерзость, а истину, которую он хотел в этот вечер услышать. Он не отвечает. Он просто смотрит. Долго. И только когда я отвожу взгляд, я понимаю: теперь он не отпустит меня. Не накажет. Не забудет. Просто отметит. Как вещь, которая не сломалась — и которую можно согнуть по-своему.

Внутри меня кипели чувства, я была крохотной рядом с таким величественным и бессмертным существом, меня манило к нему, хотелось нагло взять и протянуть к его лицу руку, ощутить кожу, понять, холодная она, как по рассказам, или же в ней осталась крупица тепла.

— Повтори свои слова, — сказал Джон.

Я сначала опешила, подумав, что мои слова не понравились господину.

— Меня за это накажут?

Может, это было нагло, но я хотела знать, чем чреваты мои слова. Я не надеялась услышать честный ответ или вообще хотя бы какой-то.

— Я сказал, повтори, что ты сказала, громко и чётко.

Кровь в моих жилах застыла, мне стало страшно. Для меня будто бы всё остановилось, но я повторила:

— Оружие не должно ранить своего хозяина, оно должно его охранять.

Голос под конец фразы дрогнул, но я молилась Ноктевору, чтобы это было простительно. Я ждала своего небесного приговора.

— Это единственный правильный ответ, — говорит он. — Ты не стадо. Ты видишь гораздо больше, чем остальные. А те, кто видит, — избранные. Даже если им больно от ясности.

Я выдохнула, резко, будто кто-то ударил меня в грудь. Он смотрит на меня. Не как мужчина. Не как жрец. Как искатель, который находит долгожданный ответ.

— Они мечтают быть частью. А ты — уже целое, — продолжает он. — Не бойся. Не стыдись. Твоя природа — не смирение. Твоя природа — быть лезвием, которое не признаёт чужих рук. Теперь ты под моим взглядом, Лелетта. Я хочу видеть, что ты станешь делать… когда перестанешь бояться себя.

И он ушёл. Тихо. Как пришёл. А я стояла — посреди весёлых криков, запаха крови и пыли. С венком, съехавшим на ухо. С целой ладонью. С глазами, в которых не было и нет слёз. И теперь — с чем-то новым внутри. Не гордостью. Не страхом. Ответственностью. Но что-то внутри не давало мне покоя, я как будто чувствовала, что скоро произойдёт страшное, то, что перевернёт мою жизнь. Я посмотрела назад, туда, где стояли мои подруги, заворожённо следящие за тем, что сейчас происходило. Они загадочно улыбались, поглядывая на меня, не подходили, словно это было под запретом. В стороне от меня кто-то шептался, говоря, что я наконец достигла благородства и благодати, что я настоящая жрица и буду гордостью всего рода. Слова звучали как пророчество, как признание моей силы и предназначения, будто сама судьба направила меня на этот путь, и я ощущала важность каждого своего шага.

— Дева не из плоти, что дрожит, а из духа, что не сгибается.

Я вздрогнула, чуть не выронив клинок. Обернулась: передо мной стояла та ведьма, она смотрела прямо в глаза.

Я не знала её имени. Но знала: если бы богиня могла спуститься на землю и говорить чьими-то устами, она бы выбрала её. Не ту, что живёт. Ту, что наблюдает. Как ворон на плечах у старцев. Леди с ноткой вальяжности повела плечом. Меня пронзило. Это было как пророчество, брошенное мне — не остальным. Как метка. Я почувствовала, как гул в груди становится огнём. Я, дрожащая, плывущая, ничего не стоящая в глазах отца, была увидена. Не только Джоном, но и… ею. И мне хотелось, чтобы она смотрела на меня ещё. Хотя бы миг. Хоть краем глаза. Чтобы я хоть краем глаза увидела подтверждение, что она меня заметила, и это было важно.

Но тут крикнули, чтобы все собрались у стола вновь. Там, где недавно лежали наши клинки, стояли блюда, все мясные. Я смотрела на тарелки, как на что-то странное. Сложно не думать об иронии этой ситуации — человек ест человека. Тут был чей-то родственник — может, сестра, может, брат или отец с матерью. В конце концов, все мы — родственники, существа, созданные одним Богом, — пожираем друг друга.

Мы все будем благодарны такому счастью — в этот день оказаться за столом или же на нём, нам это приносит искупление, мы очищаемся, и мы становимся тем, что мы едим. В бокалах рядом с тарелками вино с кровью — вкус, который я никогда не забуду. От всего этого веяло аристократичностью, важностью и вознесённостью. Казалось, что каждый сидящий за столом обретает частицу Бога.

Джон внимательно смотрел на меня, а когда я это заметила, взглядом указал на один из домов, на что у меня бешено забилось сердце: неужели мои слова его так впечатлили, что я стала достойна его расположения? Боже, пусть он и дальше смотрит. Пусть видит. Только бы не отвернулся. Только бы не передумал. В руках мелкая дрожь, в глазах плывёт. Но тут я понимаю, что не только плывёт, но и темнеет. Я опустила взгляд на блюдо. Мясо. Его прожилки. Его запах. Его тяжесть. Я представила, что это… она. Сестра. Не потому, что я желала ей зла, — нет, скорее потому, что именно она всегда стояла между мной и… этим. Между мной и правом быть кем-то большим. Кто-то должен был исчезнуть, чтобы я смогла встать. И если бы выбора не было, я бы…

Я моргнула, попыталась выпрямиться. Сердце забилось громче. Нет, не громче — глубже. Словно изнутри меня билось не моё сердце, а огромное животное, загнанное, хрипящее. Я почувствовала, как взгляды моих соотечественников устремились на меня, я чувствовала себя загнанной овцой перед забоем. Во рту внезапно стало горько. Как будто кто-то сунул туда золу. Воздух стал тягучим. Я медленно повернула голову — всё ещё улыбаясь, всё ещё не веря. Мир словно потерял контуры. Картинка поплыла.

Живот скрутило. Сердце трепыхнулось, как пойманная в ладони птица. Я встала, пошатываясь. Стол, люди — всё дрожало. Кто-то пел, кто-то плакал. Я не помню. Я шептала про себя, чтобы ноги не подвели. Я не хотела умирать. Нет. Не сейчас. Я не должна. Я… я заслужила быть живой. Джон смотрел на меня, и его улыбка была доброй. Доброй, как свет в тёмном лесу. Я сорвалась на бег. Я не помню, в какую сторону. Только чувствовала, как всё сжимается внутри. Воздуха не хватало. Сердце билось о рёбра. Я даже не кричала — страх был слишком звериным. И последнее, что я увидела, когда земля ударила мне в щеку, — это лицо Джона, тихо улыбающегося. Как отец. Как Бог.

Как хищник.

А потом — темнота.

Я проснулась от собственного дыхания — хриплого, прерывистого, как у зверя, которого гонят до смерти. В горле жгло, будто я глотнула угля. Всё тело болело — особенно шея и запястья. Что-то холодное и тяжёлое сжимало их. Я дёрнулась — и услышала звон цепи. Звон врезался в голову как кувалда, тяжело и болезненно.

Цепь.

Настоящая, ржавая, как в скотобойне. Один её конец заканчивался кольцом, вмурованным прямо в пол. Второй замыкался на моём горле. Не на руке, не на ноге. На шее. Как ошейник у собаки. Мне стало всё понятно вмиг. Я лежала на полу, холодном, деревянном. Голова кружилась, во рту стоял привкус железа. Слюна тянулась тягучими нитями, будто я спала слишком долго. Я подняла взгляд — и увидела его. Джон. Он сидел напротив меня, на деревянном стуле. Его поза была небрежной, ленивой — как у охотника после удачной охоты. Он держал в руках чашу, а в воздухе витал аромат чего-то… жирного, мясного, слишком тёплого. Слишком знакомого.

Страха нет, мне не до страха, Джон ощущался теперь по-настоящему божественно, по-своему устрашающе. Мне оставалось только смотреть на него с пола. Он улыбался. Почти нежно. Я попыталась заговорить, но язык не слушался. Только всхлип вырвался наружу, влажный, слабый.

Он встал. Подошёл. Его шаги отдавались гулом в моих рёбрах, как будто я была пустой. В его глазах не было злобы — только восхищение, как у мясника, любующегося особенно удачным куском. В этой святой доброте я не находила спасения, только боль и страдания, но я была настолько заворожена красотой моего господина, что даже не обращала внимания на своё унижение.

— Ты ведь была умницей, Лелетта. Такая старательная. Послушная. Я знал, что ты подойдёшь.

Подойдёшь.

Как… мясо?

Я попыталась отползти назад, но цепь натянулась и впилась в горло. Я захрипела, согнулась, ударилась локтем о пол. Пальцы скользнули по чему-то липкому — и я поняла, что подо мной осталась сгустившаяся кровь. Не моя. Моё так старательно выбранное платье испачкалось и задралось, обнажая мои поцарапанные бёдра.

— Не бойся. Никто не будет тебя есть сегодня, — сказал он, гладя меня по щеке. — Ты заслужила особую участь. Ты не обычное мясо, Лелетта. Ты — особое.

И я почувствовала, как всё внутри меня падает. Как будто в животе открылась яма. Меня стошнило прямо себе на грудь, и я завыла. Не от боли. От ужаса. Животного. Немого. Так воют щенки, которых несут прочь, не ведая, что доброе слово обманчиво. Мне было больно, несмотря на то что меня никто не бил. А Джон встал, вытер руки — и снова улыбнулся. Будто всё это было обрядом. Подношением. А я — лишь гость на собственных поминках.

И я поняла: я не сплю. И мне некуда бежать.

Он взял нож. Не мясницкий. Не широкий. А тонкий, изящный, как у хирурга. Острый, словно даже воздух порезал бы пополам. Я замерла. Нет — окаменела. Страх был настолько плотным, что я не чувствовала собственных конечностей. Всё внутри вибрировало, я хотела плакать, но даже сейчас не могла выдавить ни капли из себя.

— Шевелись, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты жила до последнего.

Он подошёл. Сел рядом на корточки. Осторожно, будто боялся меня испортить, провёл ножом по моей ключице. Не порезал. Просто дал почувствовать металл на коже. Мурашки пошли от ушей до пяток. Мне становилось невыносимо, я начинала задыхаться.

— Вот и хорошо, — прошептал. — У нас с тобой будет… незабываемое утро.

Он начал с плеча. Лезвие вошло в кожу с мягким, влажным звуком — как будто прокалываешь варёное яйцо. Я закричала, но звук был сдавлен цепью на шее. Разрезанная плоть запульсировала, кровь брызнула, а Джон будто вдыхал запах, прикрывая глаза. Горло пекло от недостатка влаги, я дёрнулась в попытке прекратить свои незаслуженные муки, но Джона это только позабавило. Отдалившись от него на пару сантиметров, я не улучшила своё положение. Он работал медленно. Как ремесленник. Каждый надрез был точным, неглубоким. Лезвие шло от плеча к локтю, словно рассекало ткань. Я видела, как под кожей дрожит мясо, как алые полосы заполняются кровью, как обнажается тонкий слой жира. Всё это было моим. Это была я. И он это разрезал, как будто читал по внутренностям судьбу. Я много молилась Богу, но на самом деле я уже давно поняла: Бог покинул меня.

Я выла, судорожно хватала воздух. Дёргалась, пока цепь не оставила синяк на шее. Я чувствовала, как волны боли накатывают, как сердце бьётся всё быстрее — как зверёк, пойманный в капкан.

— Не теряй сознание, — велел он. — Я столько сил вложил в тебя, не порть мне финал.

Он схватил меня за челюсть. Пальцами сдавил скулы. Я почувствовала, как трещат суставы, как он медленно выворачивает мне голову, глядя в глаза. А нож снова коснулся кожи — теперь под подбородком. Он начал пилить кожу на шее, слой за слоем, очень медленно, будто снимал кожуру с перезрелого фрукта. Я чувствовала, как кровь течёт по груди. Тепло. Влажно. Мерзко. Где-то там уже открылась ткань — я слышала, как он царапает по мышцам. Он не вонзал нож резко — он именно царапал, словно вырезал что-то внутри. И всё, что оставалось мне, — это дёргаться, захлёбываясь слюной и криком. Я видела, как он облизывает после каждого надреза нож, наслаждаясь мной.

— Ты думала, ты особенная, — сказал он вдруг, — но ты просто вкуснее. Просто у тебя появился слишком осознанный для такой скотины взгляд.

Я начала терять зрение. Перед глазами всё пульсировало. Всё в точках, в красных полосках. Но сознание держалось — как будто он нарочно делал всё так, чтобы я не ушла. Чтоб я чувствовала до последнего. А потом он добрался до живота. Разрез был поперечным, медленным, с хрустом кожи и мышц. Я зашлась в хрипе, почувствовав, как он залез внутрь рукой — рукой — тёплой, скользкой. Он что-то выдёргивал, что-то отрывал, и всё это — внутри меня. Я чувствовала, как кишки скользят, как брюшина трещит. И всё, что я могла, — это смотреть ему в глаза, пока он ковыряется в моём теле, будто ищет сюрприз. Я уже не могла кричать. Я пыталась умереть.

Но он не давал. Он бил по щекам, щипал мне веко, прижигал рану каким-то раскалённым железом, чтобы я не ушла. Чтобы я была здесь. Пока он завершал работу.

А потом я увидела потолок. Был ли он белым? Или я смотрела в пустоту?

Боль уже не чувствовалась. Только дрожь. Слышался только шорох ткани, волочащейся по полу. Тишина. А потом — темнота. Я услышала свои последние мысли. Они были как будто чужими, но пленительными.

Придёт та, что несёт свет, — и этим светом ослепит. Блондинка с глазами без тени поведёт за собой и правых, и падших. В её ладонях — скипетр, что прежде принадлежал палачам, и держава, что катится в бездну. Трон встретит её как королеву, но корни его — из костей забытых ведьм. Они не умерли. Они ждут. Потому что даже самое сияющее лицо может скрывать сердце, выкованное из мести. А корона на её челе — это круглая рана, из которой начнётся конец.