История Брунгильды и Фредегонды, рассказанная смиренным монахом Григорием ч.1

Глава 1. Пролог

Год 6068 от Сотворения Мира (560 год от Р.Х.)

Восемьдесят четыре года назад тихо скончалась Западная Римская Империя. Это событие завершило собой целую эпоху – Античность, но осталось почти незамеченным современниками. Западом давно уже правили полководцы из германских племен, носившие громкие звания консулов и патрициев. Удаление в ссылку последнего императора Ромула Августа(1) никого не взволновало, ведь он не обладал и тенью реальной власти. Просто в одно прекрасное утро к нему в спальню зашел командующий войском Одоакр и велел собирать вещи. Вот так буднично и незаметно все это случилось, а в Империи вместо двух Августов остался только один. Мальчик-император был таким ничтожеством, что его даже убивать не стали, а это говорит о многом. Подданные величайшего государства в истории привыкли к тому, что император есть всегда, а сидит ли он в Равенне, Константинополе, Медиолане или германском Трире, не имело ни малейшего значения. Он был скорее богом, чем человеком. Даже варварские короли считали свои земли частью Империи, признавая формальное старшинство далекого Августа. Они с удовольствием надевали на себя отделанные пурпуром тоги, присланные в подарок из Константинополя, что не мешало им быть независимыми правителями.

Империя в это время находилась на пике своего могущества за последние сто лет. Она простиралась от юга Испании до берегов Евфрата, и от гор Фракии(2) до четвертого порога Нила. В этот год в Константинополе правил Юстиниан I, выдающийся завоеватель и реформатор прогнившего имперского наследия. Он кодифицировал римское право, собрав все законы, начиная от установлений Нумы Помпилия(3). При нем в Империи началось производство шелка, что принесло в будущем неслыханные доходы. Он запретил покупку должностей чиновниками. Он разгромил королевство вандалов в Северной Африке и истребил этот народ, превратив в рабов его жалкие остатки. Он разбил остготов в Италии и за двадцать лет войны превратил цветущий край в пепелище, сделав его снова имперской провинцией. Он потеснил вестготов в Испании и вернул в лоно Империи Сицилию, Корсику и Сардинию. По Средиземному морю опять пошли торговые суда, которые теперь не боялись пиратских кораблей вандалов, а в западных портовых городах вновь начали пробиваться робкие ростки жизни. Империя – это, прежде всего, безопасность торговых путей, и император понимал это, как никто другой. В правление Юстиниана разразилась чудовищная эпидемия чумы, получившая его имя. Болезнь выкосила десятки миллионов человек, опустошив целые области. Она годами ползла по обитаемому миру, то замирая, то вспыхивая вновь, и останавливалась только, уткнувшись в леса, степи или пустыни. Многие города вымерли почти полностью, а торговля и ремесла пали. Резкое похолодание, что случилось тогда же, только усугубило ситуацию, и вслед за чумой пришел голод. Истерзанное налогами население разбегалось кто куда, но тяжелая рука имперских чиновников доставала их даже на краю света. Империю раздирали религиозные распри. Ариане(4) ненавидели православных, православные – ариан и монофизитов(5), а все вместе они ненавидели сторонников ереси Оригена и иудеев. Римский папа был подчинен императору и еще не обладал светской властью, будучи равным другим иерархам церкви, с которыми находился в постоянной конфронтации. Разногласия епископов по поводу толкования священных текстов принесут Империи больше горя, чем все ее враги, вместе взятые. Указом Юстиниана была закрыта последняя философская школа, находившаяся в Афинах, и этот город окончательно превратился в сонное захолустье. При нем же был разрушен последний языческий храм в Италии, который каким-то чудом сохранился на горе Монте-Кассино. На месте храма Аполлона святым Бенедиктом, лично сокрушившим молотком статую божества, будет построен знаменитый на весь христианский мир монастырь. Сам Вечный Город, хоть и оставался резиденцией епископа, потерял девяносто процентов населения, а на его окраинах стали видеть волков. Величественные развалины все еще приводили в изумление, но, чем дальше, тем больше начинали использоваться как бесплатный источник строительных материалов. Римский Форум, самый красивый архитектурный ансамбль античности, стал позже называться Campo Vaccino – «Коровье Пастбище», что вполне точно отражало текущую ситуацию. То же самое происходило и в других городах Италии. Жители умудрялись пасти скот даже внутри городских стен, о чем раньше и подумать было нельзя. Потомки уцелевших патрицианских родов засели в собственных виллах, превратившихся в крепости, и пытались пережить лихие времена, а вот простому люду приходилось туго. Ведь по всей Италии рыскали шайки германцев, ища добычи и места для поселения, а императорские сборщики налогов веди себя еще хуже, чем эти разбойники.

Деградация затронула и искусство, которое по большей части стало обслуживать церковь. Империя еще пыталась делать что-то великое в культуре, и постройка собора Святой Софии стала ее лебединой песней. Но все уже шло под откос. Умирали старые мастера, снижался общий культурный уровень, и всего через сорок лет в Империи изваяют последнюю статую. Даже деньги, которые в Риме всегда были произведением искусства, начали походить на поделки варваров. Красота стала не нужна, она теперь считалась греховной, напоминанием о языческих временах.

(Слева – ауреус II века н.э. В центре– солид Юстиниана.Справа – тремисс Меровингов. Все монеты – в идеальном состоянии. Почувствуйте разницу.)

На востоке Империя граничила со старым врагом – персами. Царь царей, Хосров Ануширван, сам с трудом отбивался от наступавших с севера гуннов-эфталитов, захвативших благодатные земли Средней Азии. На Аравийском полуострове жили многочисленные племена, которые в это время поклонялись духам предков, ветру и камням. Они еще не знали, что в их земле всего через десять лет родится человек невероятных дарований, проповедь которого перевернет мир. Они имели развитую письменность, поэзию и литературу, что было почти невероятно для народа, не имеющего собственного государства. Всего через сто лет арабы завоюют все земли Востока, когда величайшие империи ромеев и персов истощат свои силы в бесконечной бессмысленной войне. В отличие от твердолобых патриархов Империи и жрецов-огнепоклонников, арабы были абсолютно веротерпимы, и это бросило в их объятия захваченные имперские земли. Бывшие христиане толпами станут принимать ислам, потому что это уберегало их от произвола властей и снижало бремя налогов. Да и, положа руку на сердце, некоторые радикальные христианские секты отличались от православной Никейской церкви куда больше, чем ранний ислам. А пока что арабы поставляют наемную конницу своим могущественным соседям, не вызывая у тех ни малейших опасений.

В этот же год к границам обитаемых земель приблизятся вплотную племена аваров, которые вскоре осядут на среднем Дунае, в бывшей провинции Паннония(6). Конные лучники прошли путь от северных границ Китая, где они были известны, как жужани, до южной Германии. Они вбирали в себя по дороге остатки гуннов и сарматов, небольшие племена венгров, аланов и болгар, образовав новый, смертоносный кочевой народ. Их тяжелые всадники, закованные в пластинчатый доспех, станут прообразом европейского рыцарства. Собственно, Европе и придется создать рыцарскую конницу, чтобы сокрушить аваров. Это получится только у короля франков Карла Великого. Ближайшие двести пятьдесят лет аварские каганы будут терроризировать окружающие страны своими набегами, собирая сокровища в деревянных крепостях-хрингах. Мечтающее о плодородных землях германское племя лангобардов, соседи аваров, жадно смотрело на юг. Всего через восемь лет оно хлынет на разоренные войной земли Италии, сделав бессмысленными все усилия выдающихся римских полководцев Велизария и Нарсеса. Население провинции вновь ощутит весь ужас вторжения варваров, которые навсегда отторгнут эту землю от Империи. С тех пор Италия пошла своим собственным путем. Многолетняя война и пришедшая вслед за ней чума опустошила этот край. Впрочем, Империя на Апеннинском полуострове смогла удержать за собой отдельные области, включая города Рим и Равенна, и крайний юг итальянского сапога. Королевство лангобардов расколется на множество герцогств и просуществует более двухсот лет, после чего тоже будет уничтожено франками. Варвары устроили геноцид римлян, в первую очередь – землевладельцев. На их наделы они сели сами. Оставшихся римлян обложили тяжкими податями, превратив в крепостных. Германцы постепенно растворились в массе местного населения, но северная Италия и по сей день называется Ломбардией, в честь ее бородатых завоевателей.

Из глухих карпатских лесов широкой волной выплеснуло во все стороны многочисленный и свирепый народ славян, ставший головной болью всех константинопольских императоров. Его восточная ветвь получила название Анты, а западная – Склавины. Они, теснимые аварами, обрушились на земли Империи, опустошая Иллирию(7), Фракию и Грецию. Впрочем, зачастую, славяне служили пехотой у аварских каганов, выполняя роль пушечного мяса. Светловолосые пешие воины, вооруженные копьями и дротиками, по выносливости превосходили коней. Их отряды, способные пройти за день полсотни верст, рассыпались по империи, грабя и убивая на своем пути. К этому времени от набегов они стали переходить к захвату имперских земель, и могущественный Август, сидя в неприступном Константинополе, ничего не мог с этим поделать. Ведь даже предместья столицы были разграблены этими дикарями.

Запад Испании захватило германское племя свевов в союзе с далекими предками осетин – аланами. Их королевству оставалось существовать еще двадцать пять лет. На севере полуострова жили баски, которые не желали покоряться никому и цепко держались за свои скалы и ущелья. Восток же Иберии занимало королевство вестготов, которое погрязло в бесконечных мятежах и склоках знати. Тем не менее, сотня тысяч готов была каплей в море романского населения, и дикие завоеватели понемногу пропитывалась величайшей культурой своего времени. Готами правил король Атанагильд, который вскоре немало удивит современников, умерев своей смертью. Это было крайне необычно, ведь вестготских королей, как правило, резали на каком-нибудь пиру.

В Британии, которая после ухода римлян представляла собой мешанину из разноязычных племен и народов, в этот год вступило на трон аж четыре новых короля. Правители сменились в Берниции, Дейре, Уэссексе и Думнонии. Местные бритты имели глупость позвать на свои разборки саксов, и те пришли сюда навсегда, согнав бывших хозяев со своих наделов. На благодатные земли, защищенные со всех сторон морем, потянулись племена англов, ютов и фризов, образовавшие кучу микроскопических королевств, что тут же начали упоительную резню, в которую вскоре вмешаются конунги норвежцев и данов. Завершит все это нескончаемое безобразие только Вильгельм Завоеватель через пятьсот лет.

В Скандинавии началась Вендельская Эпоха(8), которая предшествовала Эпохе Викингов. Конунги свеев(9), начав разработку богатейших месторождений железа, получают необыкновенные по красоте образцы оружия. Эта земля еще не почувствовала демографического давления, и Европа пока спит спокойно. Грабители-норманны - лишь редкие гости на южном побережье Балтики и Северного моря.

Главной силой на западе Империи стало королевство франков, которое раскинется на территории римской провинции Галлия. Неприхотливые суровые парни под командованием короля(10) Хлодвига(11), из рода Меровингов, вооруженные мечами и топорами, сокрушат войска римского патриция Сиагрия, правившего севером этой страны. Потом они победят готов, живших южнее и загонят их на юг, за Пиренейские горы. Королевства тюрингов и бургундов тоже будут захвачены франками, правители которых не имели себе равных в подлости и вероломстве. Предательство, клятвопреступление и убийства ближайших родственников считались обыденностью среди них. Христианские короли еще не забыли славные традиции предков и были открытыми многоженцами, что почему-то крайне слабо порицалось галльской церковью. Принца могла родить даже рабыня, и опять же, по стародавним германским обычаям, сын от служанки имел те же права, что и сын, рожденный дочерью соседнего короля. Мальчишки росли как стая волчат, чтобы войти в положенный возраст и получить свою долю наследства и дружину. Это могло закончиться только войной, и потому франкские короли воевали почти постоянно - то с соседями, то с братьями, то с племянниками, а то и с собственными детьми.

Римская Галлия, завоеванная северными дикарями, продолжила жить своей жизнью, по старинным законам, установленным императорами. Городами управляли местные советы, курии, и все большую власть набирали христианские епископы, которые становились кем-то вроде князей, назначаемых королями. Образованная галло-римская знать заняла все церковные должности, создав мощный противовес франкским королям, которые пока еще воспринимались только как военные вожди. На севере, в окрестностях Суассона, Парижа и Реймса расселились салические франки, которые жили по своим обычаям, не смешиваясь с покоренным населением. Их язык, в отличие от народной латыни галлов, был близок к языку бельгийских фламандцев. На востоке, на берегах Рейна, жили франки рипуарские, которые отличались от своих собратьев настолько, что с трудом понимали их без переводчика. Они управлялись собственными вождями, сидевшими в Кёльне. Франков разделял огромный, практически непроходимый бор, который позже назовут Угольным лесом. Его почти весь изведут на древесный уголь. Впрочем, все правители обоих племен были убиты Хлодвигом и его детьми, а их земли присоединены к королевству. Сыновей и жен племенных вождей тоже вырезали под корень, Меровинги не любили конкуренцию. Свободные крестьяне-франки поставляли воинов, земледельцы же галлы стали, по большей части, колонами(12), прикрепленными к земле. Помимо колонов и свободных крестьян землю обрабатывали рабы-сервы, которые трудились в крупных имениях, называемых виллами. Загородные римские поместья постепенно превратились в укрепленные самодостаточные единицы, производившие на месте все то, что было необходимо для жизни. Торговля и ремесла постепенно умирали, а вслед за ними умирало денежное обращение. Еще ходили римские денарии и медные нуммии, а золотые императорские солиды(13) оседали в кубышках знати. Местная чеканка ограничивалась тремиссами(14), потому что солид стал чрезмерно крупной монетой. На нее просто нечего стало купить. Но пока еще Галлия пользовалась преимуществами мирного времени под крылом одного короля. Торговцы и мастера свободно передвигались между городами, а в южные порты еще приходили корабли из Империи с изысканными товарами, маслом и тканями. Впрочем, через сотню лет арабские пираты парализуют морскую торговлю, и Западная Европа окончательно погрузится в Темные Века.

В этот год королевство франков впервые за полстолетия управлялось одним королем, Хлотарем I, сыном Хлодвига. Он пережил своих братьев и племянников и, казалось, междоусобицам придет конец. Но нет. У короля было пятеро сыновей, один из которых прямо сейчас разорял мятежом запад страны, а оставшимся четверым предстояло править после смерти отца. Их самих и их потомков назовут Длинноволосыми королями, потому что франкские вожди никогда не стриглись. Именно в длинных волосах, по повериям, была заключена их божественная сила. Если Меровинга лишали власти, то ему обрезали волосы, и это считалось неслыханным позором, ведь короткую прическу носили рабы и покоренные римляне.

На востоке от королевства жили племена баваров и алеманов. Они пока пребывают в дикости и язычестве, и вскоре будут покорены франками. Саксы, что жили севернее, окажут отчаянное сопротивление. Они продержатся еще двести пятьдесят лет, периодически выплачивая дань длинноволосым королям.

В это самое время жило еще трое выдающихся людей своей эпохи, о которых и пойдет рассказ. Георгий Флоренций, юноша из знатной галло-римской семьи, только что принял постриг. Ему предстоит стать святым епископом Григорием Турским и первым историографом этого времени. В Испании, у Атанагильда, короля вестготов, подрастала дочь, умница и красавица. Девушка умела читать и писать, и получила римское воспитание, что резко выделяло ее на фоне остальных королевских дочек на выданье. Её звали Брунгильдой. А в Суассоне, в покоях франкской королевы Аудоверы, прибиралась неграмотная пятнадцатилетняя служанка Фредегонда, которая должна была стать женой какого-нибудь дружинника и нарожать ему детей.

Но нет. На горе миллионам людей, обе женщины оказались не только красивыми и умными, но и крайне честолюбивыми, жестокими и коварными, что привело к войне, которая продлится сорок лет, и будет стоить жизни нескольким франкским королям.

1- Август- Священный (лат.) Официальный титул римского императора.

2- Фракия – историческая область на Балканском полуострове, примерно соответствует современной Болгарии.

3- Нума Помпилий – легендарный 2-й царь Рима, реформатор и законодатель. Ввел календарь и первый свод законов.

4- Арианство – учение, говорящее о том, что Иисус не является Богом, но подобен ему.

5- Монофизитство – учение, отвергающее человеческую природу Христа. М. признают только его божественную сущность.

6- Паннония – римская провинция, по территории примерно соответствующая современной Венгрии.

7- Иллирия – современная территория западных Балкан. Сербия, Хорватия, Черногория, Албания.

8- Вендельская Эпоха – 550–750 гг.

9 - Свеи- шведы.

10- Kuning (лат Rex.) – вождь у германцев, король. Последнее значение не слишком корректно, так как славянское слово «краль» происходит от личного имени франкского правителя Карла Великого, который еще не родился. Kuning (или король) – так называли не только правящего вождя, но и всех его детей мужского пола. Здесь используется адаптированная форма титула.

11- Хлодвиг - король франков в 481-511 г.

12- Колон – зависимый, лично свободный крестьянин-арендатор. Несет повинности в пользу владельца земли и может покинуть надел после завершения договора аренды. В более позднее время лишился и этого права. Не может быть продан, в отличие от раба, серва. Может владеть имуществом и распоряжаться им.

13- Солид – золотая монета весом 4,55 грамма. Эталон валюты тех времен.

14- Тремисс – 1/3 солида.

Глава 2

Год 6068 от Сотворения Мира (560 год от Р.Х.), Бретань

— Пощади, отец! — Храмн стоял на коленях, опустив голову вниз. Ему не дали сесть на корабль и уплыть в Британию. Он проиграл все.

На поле битвы королевская дружина еще рубила бретонцев и остатки войска принца-мятежника, но исход был уже ясен. До короля и его свиты доносились крики и мольбы. Тяжело раненых добивали топорами и раздевали догола, а остальных вязали для продажи в рабство. Голова бретонского герцога торчала на копье, услаждая взор короля, а сам покойный укоризненно смотрел на принца. Как же ты, мол, меня в такое безобразие втянул. Король Хлотарь I, сидевший на сказочно дорогом иноходце из Тюрингии, презрительно смотрел на униженного сына. Густые русые волосы короля, не стриженные с рождения, были расчесаны на пробор и заплетены в две толстые косы, достающие до пояса. Не у каждой женщины такие. Сзади почтительно держались остальные сыновья. От старшей жены Ингунды — Гунтрамн, Сигиберт и Хариберт, и от второй жены Арнегунды — Хильперик. Братья не особенно ладили, но в отношении Храмна оказались абсолютно единодушны: они его люто ненавидели и презирали. Их матери были родными сестрами, дочерьми короля из рейнских земель, а мамаша братца — всего лишь пятая жена их отца, простолюдинка Хунзина. Отец любил ее, поэтому отдал Храмну богатые города в Аквитании. А за что? Чем они хуже?

— Пощадить? — удивленно спросил Хлотарь. — Так я уже как-то раз пощадил тебя. Забыл? И чем ты отплатил мне? Снова устроил мятеж, да еще и втянул в него бретонцев. Зачем мне снова тебя жалеть, неблагодарный щенок?

— Я дам клятву на мече, по старому(1) обычаю, — жадно искал его взгляда Храмн. — А потом на гробнице святого Мартина(2). Я стану тебе верным сыном.

Гунтрамн, который был довольно религиозен, перекрестился. Хильперик же, который на своем коне стоял чуть в отдалении, не мог сдержать усмешки. У них в семье клятвы стоили не слишком много. Более того, приносить их очень любили, ведь это был лучший способ усыпить бдительность врага. Потом можно будет покаяться и принести дары церкви. Жадные епископы все равно отпустят грех.

— Не получится, — ответил ему отец. — Ты, дурак, поссорился с тестем, и он сжег базилику святого Мартина. Казначей воет как раненый волк: там же была оловянная крыша! Ты хоть представляешь, глупец, сколько это стоит? Попы меня теперь просто разденут! Мне незачем тебя прощать, Храмн, ведь у меня есть еще четверо сыновей, и они пока не предавали меня. Так что тебя ждет смерть. Хотя, может, братья решат пощадить тебя. Что скажете, парни?

— Смерть!

— Смерть!

— Смерть!

— Смерть! — Хильперик выступил последним. — И все его поганое семя под нож. Не хватало потом нарваться на кровную месть. Вдруг у них такая же хорошая память, как у бабули.

Хлотарь криво усмехнулся. Его мать, святая Клотильда (3), терпеливо ждала тридцать лет, но выбрала удачный момент и натравила сыновей на своих родственников. Ее отца, короля Бургундии, зарубил родной брат. Но тот успел умереть своей смертью, а потому отвечать пришлось сыновьям убийцы, их женам и детям. Матушка была счастлива, ведь всю ее родню вырезали до последнего человека. Так Королевство Франков заполучило Бургундию, а сердце старой Клотильды, наконец, успокоилось. Кровная месть — священный обычай, что бы там ни говорили христианские попы. Они говорят, что надо подставлять левую щеку, если тебя ударили по правой. Даже слушать противно! Если тебя ударили по щеке, надо ударившему разбить голову секирой. Тогда и по щекам бить никто больше не будет. Так что Хильперик прав, в этом деле рисковать нельзя.

— Взять его! — резко скомандовал король. Дружинники заломили принцу руки.

— Зарубить? — деловито поинтересовался здоровяк с вислыми усами.

— Много чести, — сплюнул король. — Задушить и сжечь. Вместе с выводком.

Жена принца Хлада стояла тут же, прижимая к себе испуганных дочерей. Все это время она бросала на братьев мужа умоляющие взгляды, не смея просить. Все отводили глаза, кроме Хильперика, который даже не скрывал усмешки. Поняв, что это конец, женщина завыла, но ее мужа уже повалили на какую-то скамью, которую вытащили из хижины, стоявшей рядом. Два дюжих дружинника перетянули ему горло собственным платком и держали, пока он не прекратил сучить ногами. Мокрое пятно на штанах умирающего вызвало брезгливую усмешку отца, который не отводил взгляда от жуткого зрелища.

Тело Храмна бросили в хижину, и туда же затолкали орущую от ужаса женщину с детьми. Дверь подперли той же скамьей, а стены забросали валежником.

— Огня! — заорал король.

В хижину полетели факелы, и она вспыхнула с веселым треском, который заглушили истошные вопли сгорающих заживо. Вскоре все было кончено. Король плюнул на пепелище и поехал в свой шатер. Им еще предстояло ограбить эти земли. Воинам нужна добыча, их мало волнуют семейные разборки в королевской семье.

— Ты понял, брат, зачем отец все это устроил? — кони Сигиберта и Гунтрамна шли рядом, стремя в стремя. Эти двое были самыми разумными в семье и, если так можно было сказать про кого-то из Меровингов, самыми человечными. По крайней мере, они никого не убивали из-за пьяной прихоти, не грабили церкви и не насиловали с дружками дочерей сенаторов. Этим как раз отличался покойный братец Храмн.

— Понял, конечно, — ответил Сигиберт. — Чтобы нам была наука. А то вдруг и мы что-то такое задумываем. Спаси Христос душу нашего непутевого брата!

Оба перекрестились.

— Кстати, ты слышал, какого вепря недавно добыл Хариберт? — спросил Гунтрамн.

— Нет, — заинтересованно заказал брат.

— Говорит, тот был размером с теленка.

— Врет! — убежденно сказал Сигиберт.

— Да он поклялся секирой бога Донара(4)! Сказал, тот вепрь двух кобелей порвал, но он достал его копьем.

— Если Донаром поклялся, не должен соврать, — с сомнением сказал Сигиберт. — Его же тогда молния убьет.

— Спаси нас, святой Мартин, демонов поминаем! Тьфу! Ввел в грех с этим вепрем, — сплюнул Гунтрамн.

— Что ты заёрзал, как монашка под епископом? — удивился Сигиберт. — У тебя половина дружины старым богам жертвы приносят. Один бог — хорошо, а десяток — лучше. Кто-нибудь, да поможет.

— Не говори мне такого, брат, — перекрестился Гунтрамн. — Бог накажет. Кстати, у меня кувшин хорошего вина есть. Помянем нашего бестолкового братца? Мы же теперь его долю поделим, грех за такое не выпить.

— Само собой, — оживился Сигиберт. — Это дело надо отпраздновать.

Выпить он был не дурак, впрочем, как и все германцы.

***

Год 6068 от Сотворения Мира (560 год от Р.Х.), Клермон.

— Credo in Deum, Patrem omnipotentem, Creatorem caeli et terrae. Et in Iesum Christum, Filium eius unicum, Dominum nostrum: qui conceptus de Spiritu Sancto, natus ex Maria Virgine, passus sub Pontio Pilato, crucifixus, mortuus et sepultus: descendit ad inferos; tertia die resurrexit a mortuis: ascendit ad caelos; sedet ad dexteram Dei Patris omnipotentis: inde venturus est iudicare vivos et mortuos. Credo in Spiritum Sanctum, sanctam Ecclesiam catholicam, Sanctorum communionem, remissionem peccatorum, carnis resurrectionem, vitam aeternam. Amen! — Епископ клермонский Каутин взял ножницы в руки и срезал пряди волос с головы юноши Георгия, который с чувством повторял слова пастыря.

— Веруешь ли ты, Георгий, в господа нашего Иисуса Христа и святую троицу?

— Верую! — Георгий перекрестился.

— Отвергаешь ли ересь арианскую и иные с ними?

— Отвергаю!

— Отрекаешься ли ты, сын мой, от этого бренного мира?

— Отрекаюсь, — ответил юноша.

— Готов ли вручить тело и душу свою Господу нашему, Иисусу Христу?

— Готов, отче, — склонил голову Георгий.

— Готов ли ты отринуть самое имя свое, сын мой? — спросил его епископ.

— Готов.

— Нарекаю тебя братом Григорием, и да пребудет с тобой благодать господня, — торжественно сказал Каутин.

Новоиспеченный монах Григорий встал с колен и перекрестился. На голове его сияла свежевыстриженная тонзура, а глаза налились слезами радости. Тщедушный паренек со слабым здоровьем, он чудом выжил несколько лет назад, когда слег в жестокой лихорадке. Только молитва святому Мартину уберегла его тогда от гибели, в этом он был абсолютно убежден. Георгий Флоренций, так звали его в миру, принадлежал к одному из знатнейших сенаторских родов Галлии. В его предках числился почитаемый церковью мученик Веттий Эпагит, а епископ Галл, причисленный позже к лику святых, приходился ему родным дядей. Старая римская аристократия прочно заняла высшие церковные должности, и множество его родственников становились дьяконами и епископами. Иного пути сохранить богатство и влияние семьи просто не было. Дикие, не знающие законов, короли и герцоги не ведали другой узды, кроме страха. Они боялись либо силы, либо божьего наказания. Галлы считали православных(5) франков куда меньшим злом, чем готов-ариан, а потому страна покорилась им без боя. Но каждый король знал, что епископы в любой момент могли поднять людей на бунт, и потому признавали их власть. Франки были неграмотны почти поголовно, они были воинами, а потому епископские кафедры столетиями находились в руках одних и тех же семей. Впрочем, все меняется, и ходили слухи, что сын короля Хильперик сочиняет стихи на латыни, в корне отличаясь этим от своего звероподобного отца и деда. Хотя, по отзывам, рифма в этих стихах весьма хромала, и сам принц был не менее звероподобен, чем вся его родня, но и это уже внушало надежды

Сегодняшний день монах Григорий проведет в своей келье и посвятит его молитвам. Господь услышал его и приблизил к себе. Он будет служить ему изо всех своих слабых сил. Деньги его не интересуют, у него их предостаточно. Да и суетно все это, деньги, власть… Он не станет уподобляться епископу Каутину. Тот не знал меры в стяжательстве. Он всеми правдами и неправдами захватывал земли, прилегающие к его владениям, не слушая ни стонов, ни жалоб разоряемых им людей.

Григорий сегодняшний день проведет на хлебе и воде, да и ближайшую неделю тоже. Господь узрит его рвение. Ему предстоит служить чтецом в церкви, но он уверен, что чин дьякона не за горами. А если господь будет благосклонен к его усердию, то он станет епископом, как его дед, дядя и множество уважаемых предков. Ведь его семья — одна из самых могущественных в Оверни(6), и одна из самых богатых.

Молитвы шли одна за другой, а Григорий вошел в то состояние, когда, казалось, он оторвался от грешной земли и вознесся в небеса. Он не видел каменных стен, не видел кусочка неба, что ярким пятном затянуло крошечное окошко под потолком. Он был не здесь. К Священному Писанию, что лежало перед ним, он даже не притронулся. Книга сейчас была не нужна ему. Григорий, обладавший удивительной памятью, знал ее почти наизусть, так же, как знал труды блаженного Августина, Лактанция, Афанасия Александрийского и иных отцов церкви. Четки в тонких худых пальцах отщелкивали одну бусину за другой, один деревянный шарик за другим, молитва шла за молитвой. Еще на один шаг он становится ближе к Господу, и еще на один, и еще…

***

— Фредегонда! Да где эта ленивая потаскуха? — орала старая служанка Хенрике. Ее имя полностью соответствовало роду ее занятий (7).

Большой дом, в котором жил принц Хильперик со своей семьей, был сделан из бревен, обмазанных глиной. Четыре длинных строения стояли квадратом, образуя двор, по которому бегали куры и свиньи. В одном доме жил сам Хильперик с женой Аудоверой и детьми. В другом поселились два десятка вольных служанок и рабынь, служивших по совместительстиву наложницами. В остальных домах располагались кладовые, хранилища зерна, конюшни и загоны для скота. Сзади располагались дома королевских слуг, представлявшие собой избы со стенами из бревен, обмазанных глиной. Крыши тут крыли соломой, а печей не знали. Тепло в домах давали каменные очаги, дым из которых улетал в дыру под крышей, украшая стены и стропила густой бахромой сажи. Хозяйство было огромным, и всю эту прорву народа требовалось регулярно кормить.

Тут, на севере, практически не осталось старых римских вилл, и не нашлось бы почти никого, кто умел обрабатывать камень. Такие мастера еще жили южнее Луары, и они строили только церкви. Повсеместная дикость, охватившая запад Империи, не обошла стороной и быт. Знатные сенаторские семьи жили в старинных зданиях, построенных далекими предками. Типичная римская вилла в центре имела большой кирпичный дом, крытый черепицей. Посередине его находился перистиль, открытый двор с колоннадой и галереей. По периметру галереи располагались комнаты хозяев, залы и кухня. Слуги жили в деревянных флигелях сзади. Зачастую строения соедининяли стенами или частоколом, а внешние окна делали крошечными. Впрочем, если в них не имелось особой надобности, то их закладывали совсем. Все-таки сейчас не благословенные времена императора Феодосия, когда можно было незамужнюю девушку из хорошей семьи отправить в соседний город с одной служанкой и крепким рабом.

Франки, которые заселили земли, по большей части, севернее реки Сена, жили в это время так же, как и их предки. Незамысловатые длинные дома с двухскатной крышей вмещали в себя всю большую семью, человек двадцать, а то и тридцать. Толстые колонны из бревен держали на себе коньковый брус, к которому крепили стропила. Крышу крыли соломой, а пол был земляным. Так жили и простые франки, и их вожди, отличаясь от своих подданных лишь размером домов и их внутренним убранством. В домах побогаче стены закрывали восточными коврами и гобеленами, мебель была резной и довольно изящной, а вместо одеял использовали драгоценные меха. Впрочем, и там тепло давали очаги из булыжников, а потому и короли, и простые труженики выглядели одинаково чумазыми. Проклятая сажа не разбирала титулов.

— Фреда, где ты? — надрывалась Хенрике. — Тебя госпожа зовет!

— Да тут я! — из кладовой выскочила прелестная девчонка с распущенными волосами, в холщовом платье ниже колен.

— Быстро к госпоже, ее нужно причесать! — фыркнула старуха, заметив румянец на щеках служанки. — Опять обжималась с конюхом? Вот я тебе задам!

— И ничего я не обжималась, — Фредегонда побежала к хозяйке, шлепая босыми пятками по утоптанному до каменного состояния полу.

— Где тебя носит? — недовольно спросила ее госпожа.

Аудовере было чуть больше двадцати. Ее выдали замуж еще ребенком, когда ей и десяти лет от роду не было. Она уже родила мужу двоих сыновей и сейчас снова была беременна. Любвеобильный Хильперик не обделял ее вниманием несмотря на то, что десяток наложниц жил прямо тут, и в каждой подвластной деревне он знавал какую-нибудь разбитную бабенку. Кто же откажет самому королю?

— Простите, госпожа, я помогала на кухне, — соврала Фредегонда не моргнув глазом.

— Причеши меня, а потом нагрей воды, помыться хочу. И найди, наконец, Тео. Он куда-то убежал.

— Маленький король, наверное, играет с мальчишками сзади, — бойко ответила Фредегонда. — Они всегда там бегают и гоняют палками поросят. Это его любимая игра. Я сейчас брошу камни в огонь и приду вас причесать.

Она резво побежала к очагу, куда засунула крупные булыжники. Когда они раскалятся, Фреда окунет их в воду, нагревая ее. Уже через пару минут она водила по волосам госпожи костяным гребнем и без умолку молола языком.

— А вы слышали, госпожа, что нашего стражника Горста видели выходящим утром от кухарки Батильды?

— Да ты что? — изумилась Аудовера. — Вот ей муж задаст, когда придет из похода с нашим господином. Он же ее просто прибьет.

— А еще, я слышала, в Лугдунуме (8) родился теленок с двумя головами.

— Страсть какая! — всплеснула руками Аудовера, округлив в удивлении рот. — А что святой отец говорит об этом?

— Он говорит, что это знамение. Пошлет господь саранчу или еще наказание какое-нибудь. Он молиться будет за нас, грешных.

— Дары надо в церковь отнести, — перекрестилась Аудовера. — Святые отцы не дадут нам пропасть. Вот ведь страх какой!

— Крестьяне окрестные к друиду в лес бегают. Говорят, так надежнее.

— Грех это! — Аудовера была истовой католичкой.

— Может, и грех, — пожала плечами Фредегонда. — Да только помогает. Вон, статую богини Кибелы каждую весну по полям возят, чтобы урожай был.

— От лукавого это! — несмело сказала госпожа. — Не рассказывай мне такого больше.

— Госпожа, госпожа! — в комнату забежала другая служанка. — Король с дружиной приехал. Говорят, побили бретонцев, а господина Храмна вместе с семьей сожгли. Так сам король приказал.

— Святая заступница, помоги нам! — Аудовера побледнела. Она еще недавно качала на коленях своих племянниц.

— Ух, ты! — глаза Фредегонды загорелись нездоровым возбуждением. — Вот это да! Суров старый король, не забалуешь!

— Жена! — в комнату вошел Хильперик. –Я тебя хочу прямо сейчас, и твое пузо мне не помешает. А ну, пошли все отсюда!

Фредегонда вышла из комнаты, не забыв зацепить молодого короля тугой грудью. А вдруг?

1 — По языческому обычаю.

2 — Святой Мартин — креститель языческой Галлии. Самый почитаемый святой в то время.

3 — Празднуется 16 июня.

4 — Донар — бог грома у древних германцев.

5 — Православными в это время назвали и католиков тоже. Церковь была единой и формально подчинялась константинопольскому патриарху.

5 — Овернь — регион в центральной Франции. Главный город — Клермон-Ферран.

7 — Хенрике — (древнегерм.) — Правящая домом.

8 — Лион

Глава 3

Год 6069 от Сотворения Мира (561 год от Р.Х.), вилла Компьен, Северная Галлия.

Король Хлотарь сильно занемог, что вовсе неудивительно в его возрасте. Он правил уже пятьдесят лет. Люди успели родиться и умереть от старости, а он все еще был их королем. Хлотарь уже думал, что умрет только тогда, когда достигнет годов Мафусаиловых(1). Но нет, не судьба, видимо. С момента гибели Храмна прошел один год и один день.

Епископ Турский Евфроний(2) стоял перед ним, потому что король попросил его о помощи. Он еще верил в чудо. Монах Григорий почтительно стоял позади, прислуживая преосвященному. Тот был его родственником, а потому держал парня при себе. Король пребывал в неистовом гневе, но кашель душил его не на шутку, и он откидывался на подушки, обессиленный. Лихорадка изрядно утомила его, и он периодически впадал в забытье.

— Я же отстроил вашу сраную церковь и заново покрыл ее оловянной крышей? — выплюнул Хлотарь, передохнув. — Почему твой бог наказывает меня? Ему этого мало? Скажи, я дам еще золота.

— Не богохульствуй, сын мой, — нравоучительно сказал епископ. — Мы не знаем замысла господня, и мы все в руке его. То, что ты восстановил базилику святого Мартина в городе Тур, зачтется тебе, когда встретишься с ним. Царь небесный не оставит тебя в своей милости.

— Что это за царь небесный, когда он губит великих правителей? — выдохнул Хлотарь. — Я всегда чтил его, и приносил богатые жертвы. А тебя, жадный хряк, я поставил епископом. Так-то ты молился за меня?

— Я молился за своего короля денно и нощно, — с достоинством заявил епископ. — Но я не господь, я всего лишь смиренный слуга его. Тебе нужно покаяться, сын мой. Облегчи свою душу.

— Не в чем мне каяться, — упрямо заявил Хлотарь. — Я все делал для того, чтобы страна жила в покое. Да, я творил зло, но я воевал с врагами и смирял бунтовщиков. А это не грех.

— А племянники? — спросил епископ.

— Ах, да, племянники, — поморщился король. — Да, тут покаяться надо бы. Да и покойная старуха-мать тоже в этом виновна, хотя вы из нее святую делаете. Смех один. В каком это месте она святая? Когда мы с братом ее родню резали, а она радовалась? Или тогда, с мальчишками этими? Да одно ее слово, и они живы остались бы. Она знала наши обычаи. Если король теряет власть, значит, он неугоден старым богам. Правит всегда сильнейший, так исстари заведено. Ладно уж, покаюсь…

— Григорий, выйди. При этом таинстве тебе находиться нельзя.

— Слушаюсь, господин, — молодой монах склонился и вышел за дверь.

Он сел за дощатой стеной и стал ждать. Щелястое дерево плохо скрадывает звуки, и он слышал каждое слово. Грех, конечно, но разве он мог удержать свое любопытство? Господь милостив, он простит его за это. Ведь это малый грех, совсем не такой, о каком сейчас рассказывает король. А дело было так…

***

Год 6040 от Сотворения Мира (532 от Р.Х.). Париж.

Королева Клотильда молилась в храме святого Стефана(3) в Париже. Она стояла на коленях, склонив голову, украшенную прихотливой прической с сотней заколок. Служанки трудились все утро, и получилось неплохо: королева внушала трепет всем своим видом. Нарядное платье и плащ-сагум(4) раскинулись по не слишком чистому каменному полу, но она не обращала на это внимания. Ее великий муж Хлодвиг умер двадцать лет назад, оставив королевство четырем сыновьям. Старшего сына, Теодориха, родила безымянная наложница, а Клотильда была матерью других трех королей, Хлодомира, Хильдеберта и Хлотаря. Она была виновна, и молила о прощении. Ведь господь забрал сына Хлодомира за ее грехи. Это она устроила ту бойню в Бургундии. Как она кричала:

«Да не раскаюсь я в том, что я вас, дорогие мои дети, воспитала с любовью. Разделите со мной мою обиду и постарайтесь умело отомстить за смерть моего отца и моей матери»

Сыновья послушали ее и выступили в поход. И даже Теодорих, безмерно жадный до добычи, пошел с ними, хотя король Бургундии приходился ему тестем. Вначале все шло неплохо, но Хлодомир в горячке боя был окружен врагами, которые отрубили его буйную головушку. Остальные короли франков довели дело до конца и истребили правящий дом Бургундии до последнего человека. Жену Хлодомира забрал себе Хлотарь, а троих его сыновей воспитывала теперь Клотильда, и она любила их так, как любит бабушка внуков сирот. Беззаветно и от всей души.

Внуки тоже были в церкви и крутили головами, откровенно скучая. Им бы побегать, старшему двенадцать лет всего, да только дядьки-воспитатели не пускают. У них не забалуешь. Мать стала третьей женой дяди Хлотаря, и они видели ее очень редко. Длинные волосы мальчишек были аккуратно расчесаны и спускались ниже лопаток. Они еще заплетут их в косы, когда станут воинами. Ну, ничего, скоро бабуля помолится, и они уедут домой. Доменом их отца управляла сама Клотильда, лелея надежду на то, что внуки получат свою часть наследства, как и подобает королям. Наконец, Клотильда закончила молитву, и ее свита потянулась к причастию. Вскоре гомонящая толпа вывалилась из базилики, и королева села в носилки. Они пошли во дворец, который находился напротив. Это был бывший дворец римского наместника, который еще сам Хлодвиг забрал в свою собственность. Тогда в Париже просто не оказалось здания лучше, а великий король не слишком церемонился, когда ему что-то было нужно. Королева всегда жила здесь, практически не выезжая, и неустанно строила церкви и монастыри в городе, который так любил ее муж.

Античное поселение располагалось на острове Ситэ и на левом берегу Сены, правый же тогда был болотом. Потом, когда на Галлию ринулись орды гуннов и германцев, Париж съежился, целиком уместившись на небольшом острове. Римские театры, языческие храмы и термы левобережья постепенно разбирались, и из этого материала перепуганные парижане построили крепостные стены. Города в это время уменьшились в разы от прежних размеров, ведь уже не было ни прежней торговли, ни многих ремесел. Доходило до смешного, и город Арелат(5) что на дальнем юге, уместился весь целиком в стенах старого римского цирка, который превратился в крепость. А ведь раньше, когда Империя была еще сильна, никому и в голову не пришло бы строить укрепления так далеко от границы.

Париж, будучи островом, жил при франках спокойно. Его берега опоясывали стены, а двое ворот упирались в деревянные мосты, которые могли быть разобраны в мгновение ока. Город жил рекой и торговлей по ней, а потому лодочники, владельцы барж, считались самыми уважаемыми и состоятельными людьми Парижа. Берега реки вновь начинали застраиваться, но пока там, по большей части, располагались угодья монастырей, их поля, виноградники и мастерские. Простой люд тоже понемногу начинал селиться поближе к святым местам, получая работу и надеясь на защиту в случае войны.

Клотильда вошла в свои покои, когда к ней подошел слуга, который почтительно склонился.

— Госпожа, к вам патриций Аркадий, он от вашего сына Хильдеберта.

— Это тот самый негодяй, что предал своего короля Теодориха? Из-за которого он потом разорил всю Овернь? — поморщилась Клотильда.

Та история оказалась на редкость гнусной. Аркадий сдал родной город Клермон Хильдеберту, а потом воины Теодориха в отместку разорили всю провинцию. Свою собственную мать предатель бросил. Она была лишена имущества и изгнана из родного дома.

— Он самый, госпожа, — подтвердил ее опасения слуга. — Патриций Аркадий из Оверни.

— Ну, зови, чего тянуть, — вздохнула королева. — Неприятные вести нужно выслушивать сразу. Господи боже, скажи мне, грешной: где, в какой адской дыре мои дети набирают себе слуг? Ну, негодяй на негодяе просто, один другого хуже! Одни проходимцы, воры и предатели!

— Моя королева, — патриций Аркадий склонился в поклоне, состроив умильную улыбку на обрюзгшем лице.

В отличие от франков, он носил свободную тунику, спадающую широкими складками почти до земли, и римские сандалии, перевязанные на щиколотках. Толстое брюхо патриция передавливал богатый пояс с серебряными бляхами. Вырезы туники из тонкой шерсти, рукава и края одежды были обшиты крученой тесьмой с золотой нитью, а пальцы его унизывали перстни. Патриций явно не бедствовал.

— Что тебе нужно? — Клотильда даже не пыталась скрыть своего глубокого отвращения.

— Я послан королями Хильдебертом и Хлотарем. Они просят прислать к ним своих горячо любимых племянников, чтобы сделать их королями во владениях отца. Они же, как дяди, будут их опекунами до самого совершеннолетия.

— Ну надо же, — удивилась королева. — До меня доходили слухи, что они хотят это сделать, да я все не верила.

— Вы согласны, госпожа? — преданно посмотрел ей в глаза Аркадий.

— Ну конечно же, я согласна, — пожала плечами Клотильда. — Я и сама этого хочу.

— Когда нам ждать юных королей? — раболепно спросил у нее римлянин.

— Через неделю. Нам надо собрать их как подобает, — ответила Клотильда отвернувшись.

Аркадий был ей до крайности неприятен, и она ничего не могла с этим поделать. Тот понял все верно и, снова поклонившись, удалился. На королевское отвращение ему было плевать. Он римлянин из знатной семьи, и он ненавидел франков до дрожи, хоть и служил им.

— Позови мне сенешаля, — сказала она слуге.

Сенешали в это время были всего лишь старшими из слуг. Позже они станут заведовать всем дворцовым хозяйством и казной, и получат звание майордомов. Им и в голову не могло прийти, какую власть заберут через сто лет люди, занявшую эту должность. Они станут настоящими хозяевами франкских королевств, пока, наконец, майордому Пипину Короткому не надоест притворяться, и он не наденет на себя корону.

Клотильда выбросила из головы мерзкого слугу своего сына и глубоко задумалась. Она должна дать сегодня множество распоряжений, чтобы ее внуки поехали в свои владения так, как и подобает настоящим королям франков.

***

Семь дней спустя.

Неделя пролетела в хлопотах, и к назначенному дню к дворцу подъехали лейды (6) обоих королей. У ворот уже стояли собранные телеги, плотно набитые всяческим скарбом. Мальчишки сияли и смотрели на всех, гордо подбоченившись. Волосы их расчесали на пробор и заплели в тугие косы, которые были еще не так длинны, как у взрослых королей. Но это же просто вопрос времени. Они поедут на конях, как настоящие воины, и пацаны раздувались от гордости.

Каждый будущий король имел свою свиту, состоявшую из слуг и воспитателей, а также свой собственный обоз из пяти телег, набитых добром. Бабуля не поскупилась, они поедут не как нищие приживалы. Клотильда расцеловала мальчиков и смотрела им вслед, утирая слезы. Она была уверена, что если ее внуки получат отцовскую долю, то это искупит ей потерю сына.

Поезд пересек реку и потянулся полями на юг. Старший из братьев, Хлодоальд, ехал сзади, беззаботно болтая с дядькой.

— Ой, мне бы в кусты отбежать! — сказал он и двинул коня в сторону.

— Куда? Не велено! — всадник, который ехал сбоку, потянул меч из ножен.

— Да мне бы… — растерялся мальчишка.

— Скоро привал, там сходишь, — зыркнул из-под бровей воин.

Дядька Хеймерих сжал руку воспитанника и примирительно сказал:

— Потерпи, мой король, недолго осталось.

Он немного отстал и прошептал едущему сзади:

— Нас на верную смерть везут. Скажи остальным, как я вон того справа убью, бросаем все и скачем в Тур. Молодого господина к епископу Инъюриозу нужно доставить, тот не даст его в обиду.

Весть прошла от первого всадника до последнего. Они понимали свои шансы. У каждого короля было по десятку слуг, а сопровождала их полусотня в доспехе, да еще и с дротиками многие. Хеймерих оглянулся, и все его люди кивнули в знак того, что поняли и готовы.

— Молодой господин, послушай меня, — прошептал дядька Хлодоальду, который с любопытством смотрел по сторонам. — Уходить надо, смерть впереди. Как я ближнего воина зарежу, мчи что есть ходу в Тур, дорогу спросишь. Конь хороший, ты должен от них оторваться. Ни с кем не говори, никому на глаза не попадайся. Коня береги, иначе пропадешь. Как в Тур прискачешь, иди сразу в базилику святого Мартина и не выходи оттуда, пусть хоть что тебе обещают. Епископ тебя в обиду не даст, он святой человек.

— А ты, дядька? — спросил испуганный мальчик.

— Если бог даст, за тобой приеду. А если нет, то умру в бою с честью, — ответил тот. — Ты все понял, король?

Побледневший Хлодоальд проглотил слюну и качнул головой. Парень знал про старые традиции. Ведь власть короля только тогда чего-то стоит, когда он может защитить ее. Если короля убивали, то его соплеменники просто переходили к более сильному. А жену покойного победитель брал за себя. Таков обычай.

Хеймерих вытащил из ножен кинжал и опустил руку вниз, чтобы не привлекать внимания.

— Эй, воин, мы вон туда едем? Там лагерь вроде показался, — он ткнул рукой в сторону, и стражник повернул голову вслед за ней.

Хеймерих всадил нож ему в шею и пришпорил коня.

Десяток воинов сорвался, уходя по полям на юг. Конные, что скакали сзади, припустили за ними, но догнать не могли. Беглецы были на лучших конях и без доспехов. Юный король отрывался от погони на глазах. Большая часть охраны осталась на месте и окружила обоз, обнажив оружие. Их копья были нацелены на свиту маленьких королей, которые ничего не понимали.

— Мечи в ножны! Пояса расстегнуть и бросить на землю, — скомандовал полусотник. — Кто дернется, умрет на месте.

— Ты что же это творишь, воин? — возмутился старый воспитатель с посеченным шрамами лицом. — Ты как с королями обращаешься? На плаху захотел?

— У меня приказ, — отрезал тот. — Я не знаю, куда эти олухи поскакали, но вдруг и вам глупость какая в головы взбредет. Мечи и ножи на землю!

Свита обоих принцев сплюнула, но мечи отдала. Они во всем этом видели лишь какое-то недоразумение.

Десяток воинов скакал по полям галопом уже четверть часа. Старый воин проорал на ходу Хеймериху:

— Коня моего забери, господину отдашь! Одного коня он запалит быстро.

— А ты?

— Свой топор мне отдай, я их встречу. Я свое пожил. Водан(7) примет меня сегодня.

— Я поставлю за тебя свечу, брат, если сам уцелею! Прощай!

Старый воин спешился, а кавалькада ушла дальше на юг. Погоня приближалась. Они потянули мечи, намереваясь зарубить старика на ходу и не терять времени. Но не тут-то было. Воин метнул секиру, и она попала в лицо первому из погони. Воин захохотал как безумный и бросил второй топор, который ранил коня воина, скакавшего рядом. Жалобный крик животного резанул по ушам, и оставшиеся бойцы взяли старика в круг. Тот стоял с мечом в руке, скалясь в довольной улыбке. Воин верил в Христа, но и старых богов почитал тоже. Больше он ничего сделать не смог. Его враги тоже умели бросать топоры, как и все франки. И уже через минуту старый воин лежал на земле, изрубленный до неузнаваемости. Вислые седые усы скрывали его улыбку. Он ушел на небо как подобает мужчине, а значит, бог войны Циу будет сегодня доволен. И Иисус будет доволен тоже.

— Разделяемся, уводите погоню за собой! — скомандовал Хеймерих. — Я довезу короля в Тур!

***

На следующий день.

— Господин, мы привезли двух молодых королей, — полусотник понурил голову. — Но Хлодоальд сбежал.

— Как сбежал? — вскинулся Хлотарь. — А ты куда смотрел, олух?

— За ним погоню послали, мой король, — сглотнул тот. — Их догонят и привезут.

— Лучше бы это было так, — многообещающе сказал Хлотарь. — Иначе я тебе не завидую.

В хижину втолкнули мальчишек, которые робко жались друг к другу. Одному из них исполнилось семь, второму — десять. Они уже все поняли, и были не на шутку перепуганы.

— Один мой, другой твой, — бросил Хлотарь брату и ударил старшего принца мечом.

Младший, Гунтар, заплакал и обнял колени Хильдеберта.

— Дядя, пощади, не убивай! Дядя! Не надо!

— Я не могу! — сказал побледневший Хильдеберт. — Давай оставим ему жизнь. Родная кровь нам. Ты же на его матери женат!

— Да ты совсем дурак? — заорал Хлотарь. — Это же ты меня подбил на это. Это твой Аркадий приехал ко мне и сказал, что мать хочет отдать им отцовское королевство. Это же ты предложил убить их или отправить в монастырь! Не я! А теперь хочешь чистеньким остаться? Мать сказала свою волю! Убей его!

— Не смогу! Я тебе что хочешь дам, брат, только не трогай его! — сказал внезапно побледневший Хильдеберт.

— Или ты оторвешь его от себя и отдашь мне, или я зарежу и тебя тоже. Выбирай!

Хильберт оторвал руки Гунтара от своих коленей и бросил мальчика прямо на меч Хлотаря. Все было кончено.

— Иди, слабак, прикажи, чтобы их людей перебили, — Хлотарь сплюнул на пол. — Сделай хоть что-нибудь, все равно ведь потом свою долю потребуешь.

***

Днем ранее. Париж.

— Госпожа, к вам патриций Аркадий с посланием от обоих королей, — сказал слуга, который был сильно бледен.

— Да что ему опять надо? Только ведь уехали! — удивилась Клотильда. — Зови!

В покои вошел Аркадий, который низко поклонился королеве. Подмышкой у него был сверток.

— Говори! — раздраженно бросила Клотильда.

Аркадий развернул сверток и вытащил оттуда меч и ножницы. Королева побледнела как полотно и упала в кресло. Ноги не держали ее. Она все поняла.

— О, славнейшая королева, твои сыновья, а наши господа-повелители ожидают твоего решения по поводу участи детей. Прикажешь ли ты обрезать им волосы и оставить их в живых, или же обоих убить? — сказал Аркадий, по-прежнему умильно улыбаясь.

Она уже знала, что скажет. Она королева, она не допустит позора для своих внуков.

— Если они не будут коронованы, то для меня лучше видеть их мертвыми, чем остриженными, — ответила она, едва сдерживая слезы. — А теперь убирайся!

— Слушаюсь, — сказал Аркадий и удалился быстрым шагом, пока королева не переменила решения.

***

Десять дней спустя. Тур. Базилика Святого Мартина.

— Сколько мы еще будем сидеть в этой церкви? — спросил принц Хлодоальд.

— Твои братья убиты, а на улице воины твоих любимых дядюшек. Если выйдем за ограду, то зарубят прямо на пороге. Нас отсюда никто не выпустит. Да и бежать нам некуда.

— Что же теперь делать? — спросил принц.

— Либо волосы остричь, и в монастырь пойти, либо смерть принять от меча, — пожал плечами Хеймерих. — Выбирать тебе, король. Я умру без раздумий, я воин.

— Я жить хочу! Не хочу судьбы своих братьев, — посмотрел ему в глаза очень быстро повзрослевший мальчик. — Пусть будет монастырь.

— Ты выбрал, — серьезно посмотрел на него Хеймерих. — Я скажу им, а потом позову епископа.

Он подошел к ограде базилики и крикнул.

— Эй, недоумки, старшего кликните!

Через пару минут подошел немолодой воин с выбритым по старому обычаю затылком и с волосами, собранными в пучок на макушке.

— Чего тебе, покойник? — презрительно спросил он. — Нам тут уже надоело до одури. Может, выйдешь за ограду, и я тебя зарублю, а? Я же сватов к дочери жду со дня на день, а король велел вас сторожить! Сделай доброе дело, скотина, выйди! Ты даже мучиться не будешь, обещаю!

— Передай королям, — ответил Хеймерих, — что мой господин остнется здесь. Он монахом станет.

— Да ладно! — удивился тот. — Не бывало такого пока. Вот король Хлотарь удивится-то.

— Шли гонца, — Хеймерих сплюнул на пыльную землю, — и позови сюда епископа.

Так христианская церковь обрела еще одного подвижника, прославленного добрыми делами. Он известен нам как святой Клод, основавший аббатство Сен-Клу в Париже.

1 — Мафусаил- библейский персонаж, который, согласно легенде, жил более 900 лет.

2 — Святой Евфроний, день памяти 4 августа

3 — Базилика святого Стефана — первая христианская церковь Парижа, построенная на месте храма Юпитера. Позже на ее месте будет построен собор Нотр-Дам-де Пари.

4 — Сагум- старинный римский плащ, закругленный снизу.

5- Арелат — современный Арль.

6 – Лейды – личные дружинники королей, дворовые люди. Находились на полном содержании, получая за службу жалование и нерегулярные подарки. Позже стали собственниками земли и основой зарождающегося феодального класса. Полный аналог дружинников у Рюриковичей.

7 — Водан — верховный бог пантеона древних германцев. Соответствует скандинавскому Одину.

Глава 4

Год 6069 от Сотворения Мира (561 год от Р.Х.), вилла Хильперика, Северная Галлия.

— Давай! Давай! Еще! Ты просто зверь! — Фредегонда визжала, плакала и кусалась, когда король Хильперик усердно пыхтел на ней. Он просто прикипел к этой девчонке, он увлекся ей настолько, что остальных наложниц почти забросил. Фредегонда выжимала его досуха.

— Я все! — он упал на спину в изнеможении. Сердце, казалось, хотело выскочить из груди.

— Ты мой лев! — Фредегонда куснула его за плечо. — Ты меня просто с ума сводишь!

— Правда? — довольно улыбнулся Хильперик, натянув одеяло из беличьего меха.

— Правда, — ответила девчонка, забившись ему под бок. — Обними меня, мой король!

В покои ворвался гонец, оставляя на полу лужи от тающего на одежде снега. Зима на улице все-таки. И тут окрестности Суассона, а не Марсель.

— Господин, король Хлотарь отдал богу душу! Меня послали сообщить вам об этом.

— Что-то еще просили передать? — деловито поинтересовался Хильперик.

— Нет, это все, — ответил гонец. — К вашим братьям тоже послали, но они далеко отсюда.

— Иди на кухню, тебя накормят, — сказал ему Хильперик.

— Чего ты ждешь, мой король? — промурлыкала Фредегонда.

— Ты это о чем? — удивился он.

— Твои братья далеко, гонец же ясно сказал. Ты можешь многое успеть.

— Точно! — воскликнул Хильперик. — Молодец, девка!

Он шлепнул Фредегонду по округлой заднице, от чего та довольно взвизгнула.

— Надо торопиться, я знаю, где лежит половина отцовской казны. Я должен успеть.

Он спустил на покрытый медвежьей шкурой пол босые ноги, натянул штанины, подвязал их к поясу, а потом надел кожаные чулки до колен. Потом Хильперик сунул ноги в туфли из козлиной шкуры и примотал их широкими лентами к икрам. Ленты он завязал под коленом. Тунику и толстый плащ Хильперик надевал уже на бегу.

***

Неделей позже. Вилла Берни. Окрестности Суассона. Северная Галлия.

Хильперик с отрядом прискакал к отцовской вилле, где, как он знал, были сложены немалые ценности в виде монеты, драгоценной посуды, тканей и мехов. Тридцать отборных воинов из знатных семей ехали с ним, привлеченные неслыханной наградой.

— Управляющего сюда, — он бросил поводья слуге и вошел в дом.

Невысокий старичок из грамотных римлян прибежал через пару минут, поспешно семеня больными ногами. Он испуганно уставился на молодого короля, понимая, что от этого визита не приходится ждать ничего хорошего.

— Ключи! — требовательно протянул руку Хильперик.

— Но, господин… Я не могу… — растерялся управляющий.

— Король приказал! Ты совсем оглох, старая сволочь? — рыжий воин гигантского роста посмотрел на бледного старика в упор. — Или мне снять ключи с твоего трупа?

— Да, господин! Конечно, господин! — засуетился управляющий. — Вот же они! — он вытащил из-за пазухи связку массивных ключей, которую всегда носил на шее.

— Стол накрывай, — скомандовал Хильперик. — Если кто-то из моих воинов останется голодным или трезвым, то я тебя повешу на воротах. Ты понял меня, старик?

— Да, мой господин, я сейчас же распоряжусь.

По двору забегали слуги, ловя кур и свиней, а бабы на кухне загремели котлами, которые потащили на очаг. Прокормить такую ораву голодных и злых мужиков — непростое дело. А когда за это повесить могут, то еще и опасное.

Стол накрыли через час, на скорую руку. Суп из бобов, вареные яйца, сыр, каша из разваренного овса, сало и хлеб. Воины оживленно загомонили, угощение им выставили богатое. Франки расселись на длинные лавки, в мгновение ока заняв длинный стол. Напротив каждого в столешнице находилось выдолбленное углубление, куда клали пищу.(1) В кувшинах несли вино, пиво и медовуху. Воины радостно зашумели, ведь выпить тут любили все. Деревянные и оловянные кубки наполнили до краев, а старший из воинов, помнивший еще чуть ли не самого Хлодвига, встал и проорал во всю глотку:

— За короля! Долгих лет щедрому и храброму королю Хильперику!

— Да! — заорали остальные. — За короля!

Воины выпили и жадно набросились на еду. Ячменные лепешки ломали руками и размачивали в вине и пиве. Кашу ели кусками хлеба и руками, сало нарезали поясными кинжалами и жадно совали в рот. Суп пили прямо из горшка. В то суровое время роскошный пир означал не то, что еда была вкусной, а то, что ее было много.

С каждым выпитым кубком становилось веселее, кое-кто затянул песни, а в зал на деревянных блюдах понесли жареных кур и свинину. Воины заорали в восторге. Наличие мяса в придачу к выпивке делало пир событием месяца для подавляющего большинства присутствующих. Кур рвали руками и жадно грызли, заливая жиром одежду, а грязные руки вытирали потом о волосы и чулки на ногах.

На дальнем конце стола зашумели сильнее, там явно разгоралась ссора.

— Драка! — заорали пьяные воины. — Наваляй ему, Хрольф!

В центр зала вышли двое изрядно пьяных франка, раздетых до пояса. Битая морда заживет, а одежда, она больших денег стоит. Ножи и мечи они сняли тоже. Хильперик улыбался, он был доволен. Ведь он сам подговорил Хрольфа устроить драку.

— Кто победит, получит серебряный кубок! — заорал король. Вокруг одобрительно зашумели. Вождь должен быть щедрым, иначе какой он вождь. Так, до первого боя…

— Твоя мать была шлюхой, — заорал Хрольф. — Ее вся деревня имела! Ты ублюдок, не знающий своего отца!

— Я тебя прикончу, сын шелудивой собаки! — заревел его противник и начал молотить кулаками. Хрольф от него не отставал. Каждое удачное попадание вызывало восторженные вопли у воинов, которые подбадривали своих бойцов. На победу стали биться об заклад. Впрочем, драка закончилась довольно быстро, ведь Хрольф был на редкость здоровым малым. Уже через пару минут его противник лежал на полу и пытался встать.

— Бой окончен! — заорал Хильперик. — Хрольф получает серебряный кубок. Он победил!

Воины восторженно заорали, вечер определенно удался.

После пары кубков с вином и медовухой, Хильперик прокричал:

— А теперь каждый получит награду за верную службу!

— Да-а-а! — заорали воины. Они уже были готовы идти за таким королем и в огонь, и в воду.

***

Три месяца спустя. Париж.

Хильперик стоял на мосту и ждал, когда придет на переговоры Хариберт. Самый сильный и буйный из братьев, любитель хорошей драки, женщин и выпивки. Хильперик сидел в осаде, потому что братья обложили его, как волка. Он успел объехать ряд городов, подчинив их себе(2). Он надеялся, что захваченные города останутся за ним, но нет. Братья собрали войска и загнали его в Париж, где он сидел с преданными воинами. Горожане роптали: продовольствия в городе было не так чтобы много, а подвоз его становился все сложнее.

Вот он! С левого берега Сены на мост взошел Хариберт. Холодный ветер развевал зеленый воинский плащ, скрепленный золотой фибулой(3) на левом плече. Жесткое волевое лицо брата выражало гнев и презрение.

— Здоров, Хариберт! — произнес Хильперик.- Что остальные не пришли?

— Сигиберт сказал, что зарубит тебя, как только увидит, — сказал тот в ответ. — Гунтрамн с ним пьет, чтобы он глупостей не наделал. Не буду тянуть. Мы предлагаем тебе выметаться из Парижа и вернуть то добро, что ты захапал после смерти отца. Потом мы сядем за стол и разделим отцово наследство по справедливости.

— А иначе? — поинтересовался Хильперик.

— А иначе мы осаду не снимем и поделим все сами, на троих, — хищно улыбнулся Хариберт. — Но ты этого уже не увидишь. Ты меня хорошо понял?

— Я тебя понял, брат. Как делить будем?

— А как дед Хлодвиг делил (4), так и мы поделим, — легкомысленно махнул рукой Хариберт, — что лишнее выдумывать.

— Так сейчас земель куда больше, чем тогда было, — удивился Хильперик.

— Те тоже по-честному поделим, — убедил его Хариберт.

— Тогда я согласен, — кивнул Хильперик. — Жребий бросать будем?

— Само собой, — подтвердил брат. — Боги определят каждому его долю.

— Тогда скажи братьям, пусть заканчивают пить. Наследство поделим, а потом выпьем.

— Ждем в лагере на закате, тебя никто не тронет, богом клянусь, — Хариберт развернулся и пошел по мосту.

Хильперик довольно улыбался. Он успел немало награбить. Придется, конечно, отдать что-то для видимости, но все равно ведь никто ничего не докажет.

На закате четыре короля сидели в шатре Хариберта, который, как ни крути, был старшим из них. Каждый из них держал в руках кубок, к которому периодически прикладывался. Такой ответственный вопрос тяжело решить на трезвую голову.

Хариберт бросил на стол четыре одинаковых деревянных палочки, на которых были нацарапаны буквы, соответствующие названиям столиц.

— Ну что, все готовы? — спросил Хариберт.

— Помолимся, — сказал Гунтрамн. Он склонил голову и зашевелил губами. Сигиберт последовал его примеру.

Старший брат бросил жребии в кожаный мешок и встряхнул его.

— Ну, помоги нам Святой Георгий, — сказал он. — Кто первый?

— По старшинству, — сказал Гунтрамн.

— Тогда я, — Хариберт сунул руку и достал жребий. — Мой Париж.

— Орлеан, — показал свою палочку Гунтрамн.

— Реймс, — сказал Сигиберт.

— Тогда мой Суассон, — Хильперик улыбался до ушей. Суассон был королевством отца. Самое маленькое и бедное королевство, но там жило множество франков, из которых и набирали ополчение. Сейчас они поделят остальные земли, с которых он потом будет собирать подати. Франки свои налоги отдавали кровью и не платили королю ничего.

— Ну, тогда все! Можно выпить, — сказал Хариберт.

— Как все? — у Хильперика вытянулось лицо. — А Аквитания? А Бургундия? А земли алеманов? А Овернь, Прованс? Мы их что, делить не будем?

— Это мы уже без тебя поделили, по-честному, — заявил ему Хариберт.

— Это называется по-честному? — завопил Хильперик. — Да у меня леса и болота одни! А у вас богатые города и лучшие земли на юге! Виноградники, поля, вы все себе забрали! Что тут честного? Вы же меня просто грабите!

— А когда ты отцовскую казну крал и города тайком под себя забирал, как последний вор, это тоже по-честному было? — посмотрел ему в глаза Сигиберт, едва сдерживая ярость.

Он был самым воинственным из братьев и не вылезал из походов с отцом. Он бился с саксами, алеманами и готами, и полководцем стал отменным. Хильперик отвел глаза. Сигиберта он ненавидел искренне и от всей души. Ну и завидовал ему сильно.

— Ты получил то, что заслуживаешь, — это сказал Гунтрамн, который считался любимцем всех священников королевства (5), несмотря на свою жестокость, коварство и наличие гарема. Он очень щедро жертвовал на церковь. На фоне своих необузданных братьев трусоватый и острожный Гунтрамн казался образцом смирения, что, впрочем, не помешало ему лично зарубить двух братьев своей жены. Широкой души был человек.

— Если ты чем-то недоволен, можешь начать войну, — сказал ему Хариберт. — Мы не возражаем. Да, братья?

Ответом ему стали угрюмые кивки и хмурые взгляды исподлобья. Хильперик выругался и выбежал из шатра. Ему больше не о чем было разговаривать со своими родственниками. Войну на три фронта он не выдержит. Ну ничего, он будет ждать, он еще возьмет свое.

***

Фредегонда рассматривала вышитые туфельки, которые подарил ей король. Их явно изготовил хороший мастер с юга, уж больно аккуратные стежки на верхнем шве. Да еще и узоры красивые сделал. Жесткой подошвы у туфель не было. Кусок козлиной кожи мехом внутрь свернули в виде стручка и сшили сверху. Вот и вся работа, казалось бы. Но туфли стоили очень дорого и подносились женщине как «утренний дар»(6). Она раньше о таких и мечтать не могла, простая служанка ведь. Она до самых холодов босой бегала, а когда становилось совсем невмоготу, обматывала ноги тряпками и надевала простые кожаные поршни.

За последний год она отодвинула в сторону и всех наложниц, и эту глупую корову Аудоверу. Муж охладел к жене окончательно, чего та старательно не замечала, занимаясь троими сыновьями. Королева и до этого к мужу была довольно равнодушна, да и о какой любви может идти речь, если он спал с ней с двенадцати лет, и никакой радости ей этот факт не приносил совершенно. Сейчас король стал куда реже ее донимать, так, заглядывал раз-другой в месяц, да и все. Аудовера даже радовалась про себя, ведь последние роды уж очень тяжело прошли, она чуть богу душу не отдала. Так что, как ни странно, отношения со служанкой у нее складывались вполне дружелюбные, и та по-прежнему пересказывала ей все сплетни, приводя доверчивую как ребенок госпожу в немалое изумление своей осведомленностью.

Фредегонда, которая отличалась волчьей хваткой и наблюдательностью, аккуратно управляла своим господином, делая ему тонкие намеки так, чтобы он искренне считал, будто это его собственные мысли. Она была любезна и улыбчива, что в сочетании с броской красотой и остроумием, делало ее в глазах короля самой желанной из всех его женщин. Фредегонда всегда оказалась весела и доступна, ничего не просила прямо, никогда не ныла и не жаловалась на других наложниц. Ему было легко с ней. И именно это неумолимо тянуло к ней Хильперика.

Они вполне обжились в Суассоне, заняв старый дворец Хлотаря. Королевство было небольшим, бедным и дико скучным. Из развлечений — только свадьбы в семьях знатных франков, которые заключались в еде от пуза, пьяном пении, деревенских танцах и мордобое. Еще король объезжал города и села, где можно было собрать невеликую дань и накормить вечно голодную свиту за чужой счет. Север страны не шел ни в какое сравнение с богатейшими южными городами, которые достались братьям короля. Здесь не было риторических школ, как в Орлеане, Бордо, Лугдунуме или Марселе. Тут не водилось ученых людей, которые могли вести умные разговоры, а весь досуг знати заключался в ведении хозяйства, охоте и пьянстве. Но Фредегонде этого оказалось вполне достаточно. Она обживалась в новой роли и аккуратно расчищала себе место под солнцем. Оболганных соперниц, которых она посчитала опасными, с позором изгоняли или выдали замуж за воинов. А остальные были нужны ей скорее для того, чтобы оттенять ее красоту и легкий характер. Избавляться от других наложниц Фредегонда не посчитала нужным. Хильперик был тот еще кобель, а потому пусть все происходит под ее контролем.

Она сидела у очага и смотрела на огонь так, как это делали сотни и тысячи поколений ее предков. Огонь ее успокаивал, ей хорошо думалось в этот момент. Наивную, доверчивую Аудоверу она устранит, и уж тогда король окажется в ее руках. Надо только поскорее сына родить, чтобы можно было на долю в наследстве рассчитывать. Но тут уж как бог даст, она-то как раз изо всех сил старается. Но у королевы три сына, и с этим тоже надо будет что-то делать. Она решит эту проблему, тут нет сомнений, просто нужно время. Фредегонда продолжала смотреть, как пляшут языки пламени. Суассонское королевство и так маленькое, а если его на четверых поделить, то это же просто смех один. Уделы получатся крошечные, как у старых королей франков, которых еще великий Хлодвиг перерезал. Слишком он силен тогда стал, а они слабыми оказались в сравнении с ним. Вот и погибли или пошли под его руку. Ежели ее сын слаб окажется, то и его, как тех маленьких принцев, зарежут. Старший из них, который монахом стал, в прошлом году умер. Говорят, святой человек был. Даже странно, в этой семейке только волки рождались, один другого злее. Она эту историю про убитых принцев хорошо усвоила и не допустит такого со своими детьми.

Удивительно, но простая служанка, которой она до сих пор оставалась, собирала информацию, беседуя с купцами и бродячими монахами, и укладывала в хорошенькой головке факт за фактом, имя за именем. Она сопоставляла сказанное одним с тем, что слышала от других, создав свое мнение о каждом из франкских королей и об их приближенных. Она понимала, что ей придется вступить с ними в схватку, потому что ее король оказался не слишком умен. Нет, даже не так. Ее Хильперик жесток и хитер, и он вовсе не трус. Но, к сожалению, он крайне недальновиден и горяч, а его замыслы не идут дальше следующей недели. Сигиберт был отважным воином, Гунтрамна поддерживали все епископы королевства, а Хариберт — самый богатый из королей, владелец земель от Руана до самых Пиренеев. Мыслимо ли, целый месяц нужно ехать с севера на юг, через богатейшие земли, и все это принадлежит ему одному. А ведь у него и сыновей нет, только дочь. А если нет сыновей, значит, после его смерти вновь будут делить земли, и тут ей уже никак нельзя растеряться. Фредегонда недавно с одним купцом познакомилась, из самой Империи(7). Тот обещал в следующем году хороший яд привезти. Она, Фредегонда, найдет ему применение.

1 — индивидуальными тарелками стали пользоваться намного позже. Ложки в это время использовали гало-римляне, а вилок не было вовсе.

2 — франки, как и другие германцы, не знали регулярного налогообложения и собирали дань, объезжая территории. Точно так же действовали потом варяжские князья на Руси, где это называлось полюдьем.

3 — Фибула — массивная заколка.

4 — имеется в виду первый раздел Королевства Франков в 511г.

5 — канонизирован христианской церковью. День памяти Святого Гунтрамна — 28 марта.

6 — Утренний дар — подарок после свадьбы, плата за девственность. В случае смерти мужа оставался в собственности жени как «вдовья доля».

7 — в то время северная Италия была территорией Восточной Римской Империи и граничила непосредственно с королевством Гунтрамна.

Глава 5

Год 6069 от Сотворения Мира (561 год от Р.Х.), бывшая провинция Дакия, в настоящее время г. Тимишоара, Румыния.

Баян стал каганом племени аваров всего полгода назад. Десять лет его народ уходил на запад от своих бывших данников-тюрок, пока не перешел Дунай, где и обрел новую родину. Множество племен присоединилось к ним в том походе, множество женщин из разных народов родили сыновей, не всегда по своей воле. И наряду с типичным восточным разрезом глаз, среди авар встречались лица, слабо отличимые от славянских или аланских. За Дунаем, на бывших землях гуннов, они встретили склавинов, германцев и потомков римлян, бежавших к варварам от гнета имперских налогов. Ну, значит, тем хуже для них. И прямо сейчас многие тысячи подневольных жителей этих земель строили первый хринг, который станет резиденцией самого кагана.

Крепость стала невиданной по размерам. Гигантское кольцо диаметром во многие мили раскинется от Дуная до Тисы. Девять рядов рвов, земляных валов и частокола будут ограждать его. Между рядами укреплений останутся на своих местах деревни, поля и пастбища. Ближе к центру построят мастерские, где станут работать кузнецы, построят кладовые с припасами и оружием. Сюда же повезут дань от окрестных народов. Тут каган будет зимовать. Почему именно здесь он решил построить крепость? Да потому что рядом Империя, которая платит его племени ежегодно немалые суммы. А зачем возить ценности далеко? Вот и ответ. А еще эта крепость станет центром его земель, выбросив щупальца ханской воли от Альп до Крыма.

Паннонская равнина подходила для жизни кочевого народа как нельзя лучше. Не зря величайший воин Аттила пас тут своих коней. Раздольная степь с хорошей травой, много рек и леса. Конные лучники не видели вокруг противников, только будущих рабов или мертвецов. На востоке аварам принадлежало Причерноморье, на севере — земли до карпатских лесов, населенных нищими племенами, на юге — Империя, с которой заключен мир, гепиды и славяне. Какие-то племена их попали в самое тяжкое рабство к аварам, а другие, как племя склавена Лавриты, не побоялось убить его послов, потребовавших покорности. Он тогда сказал: «Мы более привыкли завоёвывать чужие земли, нежели позволять завоевывать наши. Пока мы способны сражаться и носить мечи, мы спокойны за наши владения»(1). Такие племена давали пехоту в его войско. А вот на запад еще предстоит сходить. Там живут лангобарды, с которыми уже заключен союз, и воинственные германцы, бавары и франки. Каган обязательно проверит, так ли они отважны в бою, как говорят.

***

Месяцем позже. Королевство покойного Теодориха, владения короля Сигиберта. г. Мец.

Земли, что позже назовут Австразией, еще не имели какого-то общепринятого имени. Ее называли то Бельгией, то Аустрией, а то и королевством Теодориха, по имени его первого властителя. На западе его жили соплеменники короля, салические франки, а на востоке — их родственники, франки рипуарские. В него же входили покоренные алеманы и тюринги, а на севере жили данники Меровингов — пока еще независимые саксы, платившие пятьсот коров ежегодно. Далекие земли на плодородном юге поставляли королю законников и грамотных графов, которые вели его дела. Сигиберт мыслил на долгие годы вперед, и дикие обычаи предков уже казались ему устаревшими и смешными. Своей резиденцией он избрал город Мец. Реймс, который формально считался столицей, служил резиденцией епископа. Он был не слишком удобен, ведь находился на крайнем западе королевства, всего в паре дней пути от Суассона, где правил вероломный братец Хильперик. А главная опасность находилась именно на востоке, где расселились племена тюрингов и баваров. Земли тюрингов упирались в непроходимые леса, где жил народ сербов, а баваров короли франков смиряли походами. Восточная граница всегда была беспокойной, а тут еще купцы, пришедшие из земель лангобардов, рассказывают, что в Дакии(2) поселились гунны(3), о которых тут, казалось бы, уже успели забыть. И что эти гунны готовили поход на его земли. Отдельные отряды разведчиков уже видели в землях тюрингов, они искали броды и удобные просеки в лесах. Что же, значит пора готовиться в поход.

— Референдария и казначея ко мне, — приказал король слуге.

Война — дело затратное, без грамотного казначея никак нельзя.

***

Двумя месяцами позже.

— Держать строй! Щиты на руку! — король проскакал вдоль строя франков и тюрингов, выстроенных на поле боя.

Дружина франков, элита его войска, довольно скалилась, видя противника, стоявшего напротив. Полуголые венды(4), вооруженные по большей части дротиками, не вызывали у них большого беспокойства. Да и бездоспешным тюрингам этот враг хорошо знаком, они бились с ним не раз на восточных границах своих земель. Венды были одеты лишь в короткие холщовые штаны, и обуты в кожаные поршни (5). Свои дротики славяне бросали отменно, а их наконечники они смазывали какой-то дрянью, от которой раны гноились неделями. Худо было, когда от пустячной царапины крепкий воин начинал выгибаться дугой и умирал в корчах с искаженным от дикой боли лицом(6). За шеренгой вендов с дротиками стояли немногочисленные пешие лучники, а уже за ними колыхалась конная лава из пары тысяч всадников.

Знатные франки были вооружены по древнему обычаю, когда каждый воин имел ангон — метательное копье с длинным зазубренным наконечником, копье для ближнего боя и меч. Почти все несли за поясом метательный топор-франциску, который имел короткую рукоять и узкое лезвие, напоминающее клюв. Самые богатые из франков носили кольчуги и шлемы. Воины победнее шли только с копьями или секирами, которыми и бились. Луки же франки использовали крайне редко.

Воины перебросили щиты со спины на руку, и строй германцев медленно двинулся вперед. Передние ряды достали из-за пояса франциски, которыми обычно забрасывали вражескую пехоту, разбивая щиты. Но тут перед ними стояли две тысячи полуголых мускулистых мужиков, которые не собирались подпускать франков к себе так близко. Передний ряд вендов метнул дротики и ушел за спины товарищей. За ним отстрелялся второй ряд, за ним третий.

Германцы закрылись разноцветными круглыми щитами от летящей с неба смерти, но тонкие жала находили лазейки, и то тут, то там падал раненый или убитый. Вперед вышли воины, которые метнули ангоны. Они были тяжелее, чем дротики вендов, а потому нужно было подойти гораздо ближе. Зазубренные длинные наконечники пробивали врага почти насквозь, а извлечь их из ран оказалось совершенно невозможно. Немногие копья франков нашли себе жертву, потому что славяне резво отбегали назад и продолжали забрасывать их тучей дротиков. Германцы перешли на бег, и в вендов полетели топоры. Воины переднего ряда вытащили мечи, подняли двуручные секиры и бросились вперед, на выставленные копья славян. Закипела жаркая схватка, которая мало напоминала правильное сражение римских легионов. Дружина франков еще держала парвильный строй, прочие же воины пошли родами, пытаясь задавить славян массой. На флангах сражение развалилось на отдельные схватки, где верх одерживали то одни, то другие. Легконогие венды продолжали изматывать франков, несущих доспех и щиты, своими дротиками, которые выбивали одного воина за другим.

Всадники авар, стоявшие сзади, начали бить из луков по пехоте франков, но сами в прямой бой не вступали, предпочитая стрелять из-за спин вендов(7). Славяне падали, усеивая полуголыми телами поля боя, и понемногу откатывались назад.

Сигиберт, окруженный десятком рослых воинов, сражался в первом ряду. Копья врага скользили по щиту и доспеху, и король длинным мечом бил налево и направо, прорубая просеку в строе врага. Еще немного, еще… Строй вендов откатывался назад, и тут из чащи леса им во фланг ударили отборные воины, сидевшие в засаде. Славяне дрогнули и побежали к всадникам, которые продолжали расстреливать наступающую пехоту франков, что была куда более многочисленна, чем их отряд.

Германцы восторженно заорали и бросились добивать врага, который пустился наутек. Легко раненых славян вязали, раненых тяжело добивали на месте. Конники, которые вообще не понесли потерь, развернулись и ушли, лениво постреливая по смельчакам, которые посмели их преследовать. Сигиберт поморщился. Этот поход принесет ему славу, но не принесет добычи. И что-то во всем этом казалось неправильным настолько, что никакого счастья от выигранного сражения он не чувствовал. Напротив, король чувствовал себя обманутым.

***

В то же самое время. Земли короля Хильперика. Суассон.

— Мой лев, не делай этого, — Фредегонда ласково посмотрела в глаза Хильперику.- Это очень опрометчивый поступок. Нужно немного подождать, чтобы понять, кто победит в этой войне.

— Почему это? — удивился он. — По-моему, самое время напасть. Сигиберт ушел в далекий поход, а я захвачу его города. А если бог даст, то его в этом походе убьют, ведь гунны грозные противники. Нашим предкам от них изрядно доставалось в свое время.

— А если он победит? Тогда он придет сюда с армией, которая только что разбила врага. Да нам тут всем настанет конец. Ты подумал, что будет со мной, с твоей женой и детьми?

— Глупая баба! — раздраженный Хильперик встал с ложа и начал одеваться. — Я сделаю то, что задумал. Не может же ему вечно везти в войнах. Он же не дед Хлодвиг. Мы выходим на следующей неделе, воины уже собираются.

Король вышел, оставив Фредегонду в глубокой задумчивости. Да что же он за дурак такой? Ну, ничему жизнь не учит. Ведь только что братья его обобрали до нитки за подобную выходку. Как же ей перебороть его упрямство?

Пешему войску всего два дня пути от одной столицы франков до другой. В Реймсе жило не больше трех тысяч человек, а стражников не было и полсотни, и потому вид армии, обложившей город, привел горожан в ужас. Епископ Мапиний, потомок древнего сенаторского рода, вышел из ворот, где его ждал король Хильперик.

— Сын мой, — возмущенно сказал епископ, — ты творишь беззаконие. Это земля короля Сигиберта, а Реймс — священный город, в котором твой дед принял завет господа нашего Иисуса Христа.

— Это теперь мой город, — заявил Хильперик, спокойно глядя на епископа, мечущего молнии из глаз. — А если это мой город, то я хочу получить положенную дань.

— Это не твой город! — возмутился епископ. — Ты не можешь ничего от нас требовать.

— Ну, если это не мой город, то это город вражеский, да, святой отец? — ласково спросил король у епископа. — Тогда сюда зайдут мои воины и возьмут все по праву войны. Ты этого хочешь?

— Король не потерпит этого, — понуро сказал Мапиний, а после паузы продолжил. — Сколько ты хочешь?

— Ну, вот видишь, это же совсем другой разговор, — обрадовался Хильперик. — Иди ко мне в шатер, и там мы все с тобой обсудим. А пока распорядись, чтобы воинов сытно накормили. Если будете вести себя как подобает подданным, мы уйдем завтра. У нас впереди Шалон, Верден и Мец.

Сотни костров покрыли поле вокруг города, у каждого из которых сидело по пять-шесть человек. Наступил вечер, пьяные франки затянули песни, а испуганные жители смотрели со стен вниз. Дикие вопли, которые воины почему-то считали пением, поселили ужас в сердцах горожан. Эти земли уже очень давно не знали войны и разорения. Трехметровые стены с деревянными башнями можно было обойти неспешным шагом за полчаса, и они не станут препятствием для двух тысяч воинов, что привел с собой король. Страшно подумать, что будет, если франки ворвутся в город. Ведь они до сих пор считают потомков римлян покоренным населением, а их женщин и имущество — законной добычей. Церковь Реймса была набита испуганными людьми, которые рассчитывали на защиту господа. Но в этот раз им повезло. Король Хильперик удовлетворился данью и увел воинов от города. У него еще много дел в землях, принадлежащих брату.

***

Месяцем позже.

— Ты погостишь у меня, племянник, пока я не разберусь с твоим подлым папашей, — сказал Сигиберт стоявшему перед ним Теодеберту, сыну ненавистного брата Хильперика. Мальчишка лет двенадцати был в Суассоне, когда туда нагрянул король восточных земель вместе с армией, с которой только что разбил гуннов. Теперь он стоял перед грозным дядей, бледный от страха. Он прекрасно знал, что ему сейчас грозило.

— Ты же знаешь, Тео, что твой отец захватил и ограбил мои города, пока я был в походе? — спокойно спросил король.

— Да, дядя, — опустил голову принц.

— И что ты думаешь об этом?

— Я думаю, что это поступок, недостойный брата и воина, — ответил тот, гладя на землю. — И я готов принести тебе извинения за своего отца, если ты, конечно, их примешь.

— Ты прав, мне твои извинения ни к чему, — кивнул Сигиберт. — Извиняться придется не тебе. Но ты мне нравишься, и я не стану тебя убивать. Но, только если…

Теодеберт незаметно выдохнул. Кажется, у него появилась возможность остаться в живых.

— Я готов поклясться на Евангелии, что никогда не подниму на тебя оружие первым, — заявил он, глядя дяде в глаза.

— Я приму твою клятву, племянник, — серьезно посмотрел ему в глаза Сигиберт. — Но у меня будет одно условие. Если ты нарушишь свое слово и нападешь на мои земли, то я казню тебя, как изменника. Ты готов пойти на это?

— Да, дядя, — кивнул мальчишка, которой чувствовал, как по спине течет предательская струйка пота. — Ты будешь в своем праве.

— Тогда будь моим гостем, Теодеберт. Ты поживешь на одной из моих вилл, пока мы с твоим отцом не разберемся до конца. Не пытайся бежать. Если ты это сделаешь, я буду считать себя свободным от обещания не убивать тебя. Так и знай.

— Да, дядя, — кивнул мальчик. — Я буду делать все, что ты скажешь.

— Тогда расскажи мне, что происходит в доме отца? Как поживает твоя почтенная мать?

— Все здоровы, слава богу, дядя. Но мой отец сейчас не уделяет матери должного внимания. Он живет со своей наложницей, служанкой королевы.

— Да? — поморщился Сигиберт. — Ну, это его дело.

Король восточных земель никогда не мог понять, как его братья и дяди выбирали себе женщин. Хариберт, помимо законной супруги, жил с двумя сестрами, одна из которых, вдобавок ко всему, оказалась монашкой. У Гунтрамна, которого называли «добрым королем», было два сына от двух жен, и эти бабы ненавидели друг друга. Сигиберт решил, что он не будет продолжать эту семейную традицию, и его супругой станет дочь короля, получившая римское воспитание. Собственно, его требованиям соответствовали только принцессы из Испании, и правитель Аустрии уже начал острожные переговоры с королем Атанагильдом. Его дочери как раз скоро войдут в брачный возраст, тем более что их земли граничили на дальнем юге.

Сигиберт вышел из дворца Хильперика, в котором и проходил разговор с племянником. Воины гнали скот и тащили награбленное добро. Где-то неподалеку истошно орал горожанин, которому жгли пятки, чтобы узнать, где он зарыл свои деньги. Тюринги и алеманы увлеченно насиловали галльских матрон и их дочерей, насмехаясь над их воплями. Король равнодушно отвернулся. Ему было плевать на этих орущих баб, с них не убудет. Главное, чтобы город не сожгли, а для этого наемников из-за Рейна нужно срочно вывести за стены. К ночи они все перепьются, тогда жди беды.

— Бертахар, — позвал он герцога рейнских франков. — Надо выводить воинов из города.

— Да, король, эти дикари из леса совсем дурные. Если их отсюда не убрать, они до утра всех тут перережут. Я полусотню из старых воинов тут оставлю, они не подведут.

— Делай, — кивнул Сигиберт. — Это столица отца, не хватало еще, чтобы мне епископы потом за это пеняли. Разведчики вернулись?

— Да, мой король, — кивнул Бертахар. — Войско Хильперика стоит в дне пути на север. Он собирает бойцов со всего королевства.

— Ну, что же, — хищно улыбнулся Сигиберт. — Пусть собирает. Выходим завтра же. В городе оставь раненых и три десятка для охраны. Никого тут больше не трогать, все, что надо, мы уже взяли.

— Воины рассчитывают на свою долю, король, — испытующе посмотрел на него герцог. — Прошлый поход был почти пустой, считай, зазря кровь пролили. Пленных вендов мы продали, но это не слишком много. Воины пришли со своим оружием и припасами, и им пришлось изрядно потратиться.

— Передай воинам, что мой братец заплатит за свое вероломство, и они получат все, что полагается.

— Передам, мой король, — кивнул Бертахар. — А с этой голозадой швалью что будем делать? — Зажиточные франки не сильно жаловали алеманов и тюрингов.

— Как бой будет, в первых рядах пойдут, — сказал, подумав Сигиберт.- Кто выживет, тоже долю получит. А своих бойцов побережем, пригодятся еще.

1 — данная фраза известна по византийским источникам, поэтому полностью легендарна. Массовое появление мечей у славян описано в конце столетия, они были трофеями после набега 581 года, когда славяне начали заселять Балканы и территорию Греции. До этого основным их оружием были дротики и копья, хотя описывается и применение луков.

2 — Дакия — территория современной Румынии

3 — гуннами называли всех конных лучников, вторгавшихся в Европу. И авар, и венгров, и монголов хана Батыя.

4 — вендами германцы называли славян.

5 — поршень — примитивная обувь из куска кожи, стянутого сверху по кругу кожаной же тесьмой.

6 — симптоматика столбняка, бактерий которого особенно много в конском навозе.

7 — обычная тактика авар, которые подключались к сражению, когда видели явный перелом. В остальных случаях они просто уходили, бросая союзников.

Глава 6

Год 6069 от Сотворения Мира (561 год от Р.Х.), степи Паннонии.

Отряд авар, потерпевших поражение от франков, спокойно шел в свои земли. Воины гнали скот и рабов-германцев, по большей части женщин и подростков. Взрослые мужи — обуза в походе, за ними глаза да глаз нужен. А в кочевье такие и вовсе опасны. Того и гляди перережут хозяйскую семью, украдут коня, и ищи его. Вот поэтому взрослых мужчин степняки убивали на месте. В седельных сумках они везли добро, взятое в этих землях. Кочевники ничуть не тяготились тем, что были разбиты, ведь ни один всадник в том бою не погиб. У них не было глупых предрассудков на тему воинской чести. Они шли в поход, чтобы привезти назад добычу, а не для того, чтобы об их героической смерти сложили хвалебную песнь. Авары были крайне прагматичными ребятами и именно поэтому смогли выжить, подгоняемые в своем пути на запад застарелой ненавистью тюрок. Отряд легкой конницы служил разведкой, а его задача — узнать о противнике как можно больше и вернуться назад. Караван растянулся почти на милю, ведь каждый воин шел на двух, а то и на трех конях. Боевого коня берегли, он вез лишь припасы в притороченных сумках и колчаны со стрелами.

Глухие леса давили на всадников, привыкших к огромным просторам, им хотелось покинуть поскорее эти негостеприимные земли, населенные суровым народом. Совсем скоро всадники вышли в родную степь, покрытую сочной травой. Там они видели убогие деревушки, жители которых испуганно смотрели на проходящий мимо отряд. Но всадники селян не трогали, ведь они уже платили дань великому кагану. Каких-то три недели, и воины будут в родном кочевье.

***

Главный хринг показался на горизонте, удивляя длиной валов всякого, кто видел его впервые. Земляная насыпь уходила за горизонт в обе стороны, оставляя несколько выходов, перекрытых башнями и воротами. Отряд вошел за первый вал и послал гонца, который сообщит об их прибытии. Оказывается, их здесь уже ждали, потому что вождь того кочевья, где они ночевали, отрядил шустрого парнишку на резвом коне. И вот теперь в котлах у ханской ставки кипел наваристый бульон, а на углях жарили баранину и конину.

Каган давал пир в честь воинов, вернувшихся из похода, и после положенных славословий начал беседу с вождем всадников, который приходился ему племянником. Плоское лицо и раскосые глаза говорили о знатности его рода, который прошел весь тернистый путь от Китая до Дакии. Его племянник был похож на него, и он почтительно ожидал вопросов от брата своей матери.

— Расскажи, Артак, что за народ, с которым ты воевал, и что ты видел в тех землях?

— Мой хан, — почтительно сказал племянник. — Те земли не подходят для наших коней, слишком много лесов. Народ там небогат, не сравнить с Империей. Говорят, если идти дальше на запад, то там будет много больших городов, защищенных стенами. Но те люди, что живут на окраине их королевств, не сильно отличаются от гепидов и лангобардов, что живут рядом с нами.

— Как они воюют, Артак? Крепки ли они в бою?

— Они воюют пешими, лишь их вождь и знать ездят на конях. Они носят доспехи и шлемы. Пешие воины идут в бой с круглыми щитами. Они бросают в эти щиты дротики с длинным зазубренным наконечником, а когда у противника опускается рука вниз от тяжести, то прыгают на древко и рубят беззащитного воина. Франки очень ловко бросают топоры, наши воины так не умеют, да нам это и не нужно, ведь стрела летит дальше. Они быстры, упорны и отважны. Их волосы собраны в густой пучок на макушке, а затылок чисто выбрит.

— А это еще зачем? — удивился каган.

— Для них считается позором показать голый затылок врагу, — ответил Артак.

— Мне нравятся эти франки! — восхитился Баян. — Они настоящие воины. Пожалуй, мы сначала займемся гепидами, они занимают те земли, что должны быть нашими. Меня донимает король лангобардов, он хочет идти на них вместе с нами.

— А потом, мой хан? — преданно посмотрел Артак в глаза повелителя. — Что будет, когда мы победим?

— А потом мы прогоним отсюда лангобардов, — непонимающе посмотрел на него каган. Ему казалось, что это очевидная вещь.

— Куда же мы их прогоним? — удивился воин.

— Мы заставим их уйти в Италию, а на их землях станем пасти своих коней. Там отличные пастбища, я уже был там.

— Когда в поход? — возбужденно спросил Артак. — Пойдем весной, по свежей траве?

— Нам нужно много коней и много новых воинов. Те бабы, что ты привел, родят нам крепких сыновей. И бабы славян тоже, мы разбавим их дурную кровь своей. Нас пока слишком мало, Артак. Нужно время, чтобы подросла молодежь. Не гони коня слишком быстро, ты запалишь его. Спешит глупый. Мудрый правитель умеет ждать, и нападает лишь тогда, когда уверен в своей победе.

— Но тогда…., — Артак даже задохнулся от перспектив, что маячили впереди.

— А тогда, племянник, когда мы займем новые пастбища, и посадим на коней тысячи новых воинов, тут не будет никого сильнее нас. Лангобарды уйдут за горы и никогда сюда не вернутся, ведь там благодатные земли. Гепидов мы уничтожим, а франки за своими лесами нам мешать не станут. Мы покажем им нашу силу. И вот тогда мы повернем своих коней на Империю.

— И мы возьмем Константинополь! — воскликнул Артак.

— Возьмем! — кивнул Баян. — И мы будем прославлены в веках, и сам бог Тенгри примет нас после смерти как великих воинов. На наших могилах насыплют курганы высотой до неба, и о нас будут петь песни еще долгие века.

— Ты самый великий из всех каганов, дядя, — склонился в поклоне Артак.

— Садись по правую руку от меня, Артак, сейчас принесут почетное блюдо в твою честь. И я велю позвать танцовщиц.

— Танцовщиц? — изумился Артак. — Откуда у нас взялись танцовщицы?

— Мне недавно прислали в подарок купцы из Империи. Они хотят с нами торговать.

— Что же им нужно? — заинтересовался воин.

— Им нужны рабы, много сильных рабов, — с довольным видом сказал каган. Их большие лодки, на которых они плавают по морю, двигаются большими веслами. Гребцы дохнут, как мухи, от непосильной работы. Окрестные племена многолюдны, а это значит, что у нас всегда будет золото.

В шатер забежала стайка персидских танцовщиц, которые начали крутить бедрами под ритмичные удары маленьких барабанов. Ритм все ускорялся, как ускорялось вращение бедрами, приводящее неизбалованных зрелищами воинов–авар в дикий восторг. Гибкие тела извивались, освещаемые пляшущими языками пламени, что горел в центре ханского шатра. Гости, сидевшие за расстеленной кошмой, уставленной мясом, лепешками и зеленью, заворожённо смотрели на полуголые женские тела, и даже бросили есть. Они пожирали глазами девушек, укрытых тонкими тканями, которые не скрывали почти ничего. Каган задумчиво разглядывал свое имущество. Он никак не мог выбрать, кто же из них согреет его ночью.

***

— Вот дерьмо! — Хильперик хмуро смотрел на армию брата, которая выстроилась перед ним. Фредегонда оказалась права. Сигиберт победил и притащил с собой все войско, включая германцев из-за Рейна. Воинов у Хильперика вдвое меньше, а это плохой расклад для пешей битвы. Король не был трусом, поэтому он еще раз подтянул пояс, проверил завязки на голенях и надел шлем. Чему быть, того не миновать. Он не баба, плакать и жалеть себя не станет, чем бы все не закончилось. В центр он поставил королевскую дружину, лучших воинов своей земли. Здоровяки с длинными вислыми усами и выбритыми полукругом затылками, собрали волосы в косы или в хвост на макушке. Из первых рядов уже вышел Хрольф, который начал привычный ритуал. Нужно было как следует разозлить воинов.

— Эй, вы! — заорал громила. — Коровы беременные, вы своих телят сюда притащили?

Немудреная шутка вызвала смех в рядах бойцов. С другой стороны стали показывать известные жесты от локтя, а кое-кто водил ребром ладони по горлу.

— Да, вот таким концом, как ты сейчас показал, я твою жену имел! — надрывался Хрольф, тыча пальцем в самого здорового. — Она была очень довольна! Ты же сам не можешь!

— Я тебе кишки выпущу! — заорал франк из войска Сигиберта. Он принял слова Хрольфа на свой счет.

— Чем ты выпустишь? — заорал воин. — У тебя меч меньше, чем нож у моей жены, которым она репу строгает. У тебя, наверное, не только меч, конец тоже маленький!

Теперь надрывались от смеха воины с обеих сторон. Багровый от гнева громила снял пояс с мечом и вышел с двуручной секирой великанских размеров. Такой в плотном строю тяжело махать, а тут раздолье полное. Он встал напротив, сплюнул и перехватил топор поудобнее.

— Ну, иди сюда, птенчик, я сейчас посмотрю, какого цвета у тебя кишки!

— Наваляй ему, Хрольф! — орали воины Хильперика.

— Руди! Прикончи его! — орали с другой стороны.

Хрольф вышел с мечом и щитом и встал напротив воина Сигиберта, оценивая его взглядом. Оба короля сидели на конях, окруженные знатнейшими воинами и напряженно смотрели на начинающийся бой. Ведь боги выскажут свою волю еще до начала битвы. То, что короли франков давным-давно были христианами, никакого значения не имело. Они верили в старинные ритуалы точно так же, как их подданные-язычники.

Руди начал вращать секирой, выписывая затейливые петли так, что подойти к нему Хрольф никак не мог. Он ждал. Опытный воин берег силы для решающего удара. Хрольф высок и плечист, но враг выше него на полголовы и существенно тяжелее. Выход был только один, измотать и ранить. После этого боец начнет истекать кровью, и тогда он его прикончит. Но Руди оказался непрост, он машет своей секирой, не зная устали. И вот уже край шита Хрольфа падает на землю, отсеченный секирой. Воин Хильперика уходил от ударов, каждый из которых стал бы для него последним. После второго попадания Хрольф отбросил ставший ненужным щит. Его счастье, что умбон(1) принял все на себя, иначе воин остался бы без руки.

Теперь только ждать, и Хрольф вился как уж, уходя от размашистых ударов. Ага! Руди стал замедляться и тяжело дышать. Осталось недолго! Руди провалился в ударе, и его повело в сторону. Сейчас! Хрольф бросился вперед, подняв меч, но Руди, который на самом деле схитрил, махнул секирой в обратную сторону. Только человек с бычьей силой мог провернуть такое, и воины одобрительно зашумели. Он ударил Хрольфа обухом секиры, попав куда-то в район печени. Громко хрустнули ребра, а Хрольф потерял дыхание и упал на колени. У могучего воина потемнело в глазах, и он уже не почувствовал, как широкое лезвие разрубает его ключицу и грудную клетку. Руди поднял окровавленный топор и заревел.

— Неудачник проклятый, — сплюнул Хильперик. — Не видать теперь победы.

Обе армии потрясенно замолкли, а потом войско Сигиберта разразилось радостными криками. Боги высказали свою волю. Франки Хильперика, насупившись, сомкнули ряды, и вперед вышли метатели ангонов. Сотни копий с длинными наконечниками полетели вперед, впиваясь во вражеские щиты. Вслед за ними полетели топоры, которые начали крошить щиты первого ряда. Войска с ревом кинулись друг на друга, выискивая в первую очередь тех, у кого ангон впился в щит. Франки прыгали на волочащиеся по земле копья, раскрывая своего противника, и в эту брешь тут же летел топор, который метал стоявший рядом воином. Силы дружин были примерно равны, но Сигиберт привел с собой почти три тысячи зарейнских германцев, которые очень скоро смяли массой фланги Хильперика. Оба короля рубились в гуще битвы, окруженные телохранителями. Они хотели добраться друг до друга, но увязли в людской массе, ощетинившейся железом. К Хильперику пробился воин с перевязанной рукой и прокричал.

— Король! Графы на флангах отступают. Еще немного, и ты попадешь в ловушку. Уходи!

Хильперик плюнул и начал выходить из боя. Гонец был прав, скоро сомнут фланги, дружину окружат и перебьют. Хильперик дал сигнал, и воины, собравшись в монолитный строй, начали отступать, вбирая в себя остатки бойцов. В передний ряд стали те, у которых уцелели щиты. Воины Сигиберта наскакивали на них, но и они уже устали, а потому дали уйти врагу, который потерял убитыми шестую часть воинов. Хильперик увел своих людей в лес, где они начал делать засеки. Разгром был полный. На ногах стояла едва половина из тех, что вышла сегодня на поле.

К опушке подскакал покрытый кровью граф Сигиберта, по имени Адельмар. Он прокричал:

— Король Сигиберт требует на разговор своего брата. Иначе мы подожжем лес.

Хильперик, ловя на себе хмурые взгляды воинов, вышел к гонцу.

— Я его жду, пусть приходит, — сказал он графу.

— Встреча будет в двух сотнях шагов от леса, король, — ухмыльнулся Адельмар. — Вдруг кто-то из твоих воинов захочет поупражняться в стрельбе.

— Я дам клятву, — сказал Хильперик.

— Двести шагов, — бросил граф и поскакал к своему войску.

Униженный Хильперик тронул пятками бока коня и двинулся вперед. Вернуться к своим он не мог, это было бы истолковано как трусость. Ждать Сигиберта ему пришлось полчаса, отчего унижение стало еще большим. Наконец, старший брат подъехал к нему и сказал сквозь зубы:

— Все не успокоишься, братец? Долей своей недоволен?

— Недоволен! — заявил Хильперик, злобно глядя ему в глаза. — Вы меня обманули с отцовским наследством.

— Да если бы ты не начал первый, ничего бы этого не было, — пожал плечами Сигиберт. — Ты сам виноват.

— Говори, чего хотел, — процедил Хильперик, ненавидяще глядя на брата.

— Вернешь все, что украл, и выплатишь виру в пять тысяч солидов.

— У меня нет таких денег, — хмуро сказал Хильперик. — Дам две тысячи.

— Дашь, — согласился Сигиберт. — И три тысячи до конца года. Можешь коровами отдать, как саксы. А пока твой старший сын поживет у меня в гостях. Как заплатишь, верну. Деньги жду в течение трех дней, иначе я пущу воинов по твоей земле, и они возьмут все сами. Хотя… я их и так пущу, не буду же я их за свой счет кормить.

Сигиберт повернул коня и поскакал в свой лагерь. Угрюмый Хильперик повернул коня и поехал к своим людям. Ему есть, что им сказать. Сегодня больше никого не убьют, а это уже немало. А брат ему заплатит. Он богом клянется, поперек горла ему эти деньги станут. Он его с данниками-саксами сравнил. Можно ли было еще больше короля франков унизить?

***

Годом позже.

Потянулись тоскливые длинные дни. Хильперик выгреб до дна всю свою невеликую казну, чтобы заплатить брату, которого люто ненавидел. Он взял дань с городов больше обычной, и тоже отослал ее Сигиберту, чтобы расплатиться. А тот, как будто в насмешку, отпустил принца-заложника, осыпав его дорогими подарками. Сигиберт даже достроил в захваченном Суассоне базилику святого Медарда, где был похоронен его отец. Он как бы показывал всем, что не жадность двигала им, а виру он взял только для того, чтобы вразумить своего непутевого брата. Фрегонда стала королю еще ближе, чем раньше, ведь ее суждения о важных, совсем неженских делах оказывались удивительно меткими и точными. Впрочем, зачастую серьезный разговор она сводила к шутке и даже начинала глупо хлопать ресницами. Но Хильперик все давно понял, и ту игру, что предложила ему наложница, решил принять. Она вроде бы глупая баба, а он вроде бы в это верит. Фредегонда по-прежнему прислуживала Аудовере и поставляла ей свежие сплетни. К удивлению всех женщин дворца, служанка вела себя почтительно и ничуть не кичилась расположением короля. Наивная и добрая Аудовера относилась к ней снисходительно, покорно принимая свою долю. Ведь и у ее отца были наложницы. Она трех сыновей родила, крепких и здоровых. Что может поколебать ее положение? Тем более, что иногда муж заглядывал и в ее покои тоже.

Королевство понемногу восстанавливалось после губительных авантюр своего короля. Погибших оплакали, а место отцов заняли старшие сыновья, которые родили своих сыновей. Жизнь началась заново. В опустевших дворах появились новые хозяева, ведь земля принадлежала крестьянской общине, а вдовы наследовать ее не могли.

Король сходил в набег на фризов, живущих на побережье Северного моря, но сделал он это, скорее, из-за того, что со всех остальных сторон его владения были окружены землями братьев. Воевать ему было больше не с кем. Все, что забрали у полунищих язычников, оказалось съестными припасами и скотиной, и королю было очень сложно удовлетворить воинов такой скудной добычей. Но, за неимением лучшего… За неимением лучшего чуть позже он сходил в поход на саксов в союзе с братом Сигибертом, что удивило всех невероятно.

Возвращение принца Теодеберта вызвало переполох во дворце. Аудовера ревела от радости целыми днями, выплескивая весь накопленный за год страх за сына. А Фредегонда лучилась от счастья, хотя никто и не догадывался о его истинной причине. Принц имел глупость дать клятву дяде о том, что не станет нападать на него. Она обязательно воспользуется этим. У королевы Аудоверы осталось всего два сына, но об этом еще никто не догадывается. Все узнают, но только позже, когда придет время. Ведь у неграмотной служанки Фредегонды очень длинная память.

1 Умбон — металлическая накладка в центре щита, защищающая руку.

Глава 7

Год 6074 от Сотворения Мира (566 год от Р.Х.). Толедо, Королевство Вестготов.

— Дочь моя, твоей руки просит король франков Сигиберт, и я намерен дать свое согласие, — немолодой уже король Атанагильд пристально посмотрел на младшую дочь-любимицу, которую звали Брунгильдой.

— Но, отец, я же младшая дочь, — удивилась та. — Почему ты хочешь выдать сначала меня?

— Жених на этом настаивает, — пожал плечами король. — Видно, люди слишком много болтают о твоей красоте. Да, может, оно и к лучшему. Наши земли граничат, а он очень достойный молодой человек. Отважен в бою, богат и не такой развратник, как его братья. Лучше, чем Сигиберт, мы тебе мужа не найдем, дочь моя. Да и тебе уже минуло двадцать. Так скоро в монастырь придется пойти, если старой девой останешься.

— Я не хочу в монастырь, отец, — сморщила Брунгильда аккуратный носик. — Но я слышала, что франки лесные дикари, они не почитают святую церковь и имеют множество жен.

Она была белокурой и голубоглазой, как и многие германцы. Хорошенькое лицо часто озаряла очаровательная белозубая улыбка, которая лишала воли старого короля. Он обожал свою младшую дочь.

— С его посланником мы это обсудили отдельно, — ответил король. — У Сигиберта нет наложниц. Он всех удалил от себя. И он ни с одной женщиной пока не сочетался браком. Епископы отзываются о нем очень хорошо. Поверь, доченька, это лучшая партия из всех. Ты станешь королевой.

— Когда я должна буду уехать? — задумчиво спросила принцесса.

— Как только мы договоримся о твоем приданном, — усмехнулся король. — Моему будущему зятю палец в рот не клади. С тобой поедет Сигила, мой верный человек. Положись на него.

Брунгильда удалилась в свои покои, сопровождаемая немолодой служанкой, которая неотступно следовала за ней. Королевство вестготов с самого начала раздирали междоусобицы, и именно ее отец первым сумел захватить трон, не принадлежа к королевскому роду. Любой герцог смотрел на него, как на равного, а земли на крайнем юге были захвачены алчной Империей. Причем сам Атанагильд в свое время и пригласил императора в Испанию, заключив крайне унизительный договор. Впрочем, он не собирался его выполнять, и это привело к новым войнам, что еще больше усугубило ситуацию. Страна была разорвана в клочья, и герцоги стали самостоятельными правителями. Большой кусок провинции Бетика до сих пор не покорился германцам, эта область управлялась римским патрицием, род которого успешно отбивал атаки готов почти столетие. Король Атанагильд каждый день ходил по лезвию меча, и только недюжинная хитрость и способность играть на противоречиях знати привели к тому, что он до сих пор оставался в живых. Неслыханное достижение для того времени. Испанию раздирали религиозные распри. Православные потомки римлян ненавидели ариан-готов, а ариане ненавидели православных. И все это превращало страну в такой бурлящий котел, что жизнь короля и его семьи висела буквально на волоске. Брак с Сигибертом даст королю спокойствие на северной границе, а то и военную помощь от зятя в трудную минуту. Принцесса не догадывалась, что отец искал для своей любимицы тихую гавань подальше от родной земли, которая взорвется после его смерти. Король даже не подозревал, насколько сильно он ошибался. Лучше бы он выдал ее за одного из мятежных герцогов.

Брунгильда сидела в своих покоях и любовалась распускающейся листвой за окном. Еще не наступила летняя жара, и на улице было чудесно. Как же она уедет из милого сердцу Толедо, где еще сильны славные традиции Рима? Испания почти не знала разорения, что захватило Запад после падения столицы мира. Тут жили как прежде. В целости и сохранности римские дворцы, дороги, мосты и акведуки. И даже риторические школы работают, выпуская их своих стен грамотеев. Как она будет жить без ученых людей, с которыми привыкла вести беседы? А еще ей придется променять солнечную Испанию на дремучие германские леса и студеные зимы. Говорят, там бывает так холодно, что вода превращается в лед, и через реку можно просто перейти, как по суше. Поэтому им приходится носить меха, чтобы не замерзнуть. Бр-р-р. Ужас какой!

Что же, она, принцесса Брунгильда, выполнит свой долг. Это ее судьба. Да и партия не самая плохая. Но вот как об этом сказать старшей сестре?

***

Королевство Бургундия. Земли короля Гунтрамна. Шалон-на-Соне.

— На, тварь, получи! Вот тебе! — добрый король Гунтрамн методично избивал свою жену, Маркатруду, дочь герцога Алемании. Ее лицо уже стало похоже на кровавую маску и наливалось синевой, а глаза заплыли, превратившись в узкие щели.

— Пощади! — хрипела избитая женщина. — Пощади!

— Убить тебя мало, сука, — плюнул на нее король. — Ты лишила меня наследников, проклятая ведьма. Цельса сюда! — заорал король испуганному слуге, который несмело заглянул в покои.

Нерешительный и безвольный обычно король, что ошибочно принималось за доброту, был подвержен припадкам ярости, и в эти моменты весьма ярко проявлялись все лучшие наследственные черты Меровингов: коварство, властолюбие и звериная жестокость. В покои деловито зашел патриций(1) Цельс, здоровенный римлянин, который, тем не менее, был ловок в делах, хорошо образован и весьма сведущ в старинных законах, по которым продолжала жить Галлия.

— Государь, — склонился он в поклоне, поглядывая с нездоровым любопытством на свою королеву, которая лежала на полу, избитая до полусмерти.

— Я вот подумываю, сжечь ее прилюдно на костре или удавить по-тихому. Все никак не могу решить. Что посоветуешь?

— Думаю, это плохая идея, государь, — поморщился тот. — За то, что она натворила, по ней, конечно же, костер плачет, но ее отец… Мы можем получить бунт в Алемании.

— А за это? — король пнул жену в живот. — За это мы бунт не получим?

— Вы ее муж, вы можете учить свою жену так, как считаете нужным, — пожал плечами патриций. — Но убивать ее, или, тем более, казнить, не стоит. Ее отец будет опозорен.

— Рассказывай всё с самого начала, тварь! — Гунтрамн рывком поднял жену за ворот. Королева, которая понемногу стала приходить в себя, начала свой сбивчивый рассказ.

Маркатруда люто ненавидела наложницу короля, которая родила ему сына, Гундобада. Отец мальчика, видя те чувства, что испытывают друг к другу его женщины, удалил наложницу вместе с сыном в Орлеан. Королева же, когда родила наследника, отравила сына соперницы, но вскоре умер и ее собственный ребенок. Все открылось тогда, когда патриций Цельс провел следствие, взяв на пытку всех, кто мог знать хоть что-то. Как только стали допрашивать служанок королевы, неприглядная правда всплыла во всей своей красе. Один вид раскаленных щипцов и дыбы развязывал языки даже самым преданным слугам. Впрочем, их все равно пытали, вдруг они что-нибудь, да забыли. Кнут и огонь имеют свойство возвращать память даже тем, кто ее давным-давно потерял.

Король Гунтрамн в одночасье остался без наследников, и он, как человек глубоко верующий, считал, что это божье наказание. А за что? Разве мало он жертвовал на церковь? А сколько монастырей он построил? Король сидел, обхватив голову руками, и приходил в себя от припадка бешенства. Цельс, который хорошо знал повадки своего государя, ждал, когда можно будет начать разговор.

— Мой король, я предлагаю отправить ее в монастырь с самым строгим уставом, — посоветовал он, когда увидел, что в глазах короля утихли всполохи ярости.

— Да! Так и надо сделать! — лицо короля просветлело. — Пусть замаливает свои грехи. Из кельи не выпускать, кормить один раз в день, охранять день и ночь. Если я узнаю, что ей дали послабления, ответишь головой. Ты хорошо меня понял, Цельс?

— Да, государь, — поклонился тот. — Я все устрою. Она не выйдет из своей кельи, ей не дадут жаровню для обогрева, а из еды у нее будет только хлеб и вода.

— Я думаю, господь быстро призовет ее к себе. Да, Цельс? — испытующе посмотрел король на своего слугу.

— Мне неизвестны замыслы господа нашего, государь, — перекрестился патриций. — Но, думается мне, столь тяжкий грех он не оставит без самого сурового наказания(2).

— Вот и хорошо, что тебе так думается, — многозначительно сказал Гунтрамн и вышел из покоев, пнув на прощание жену. — Под замок эту суку. Не кормить и не поить. В монастыре поест.

***

Парижское королевство. Земли короля Хариберта. Париж.

Королю Хариберту минуло сорок пять, а Всевышний продолжал посылать ему знамение за знамением. Он был сильно недоволен королем-грешником, и от его неудовольствия кровавыми слезами плакали сотни тысяч подданных самого большого и многолюдного домена Меровингов. Аквитанию, сердце страны, терзала чума. Прямо сейчас она опустошала богатейшие области. Торговля встала, потому что люди боялись выйти из дома. Брат сторонился брата, а отец — своих сыновей. Болезнь не щадила ни мирян, ни священников. Она, приходя в один день, забирала свою страшную дань. Среди полного здоровья в паху или подмышкой вскакивала болезненная опухоль, которая начинала истекать гноем. Несчастного бросало в жар, и он начинал бредить. Редко, кто мог протянуть неделю. Бывало и такое, что человек, который в обед просто чувствовал ломоту в теле, не доживал и до ужина.

Господь карал короля за то, что он изгнал законную жену и взял за себя по очереди двух сестер, которые умерли одна за другой. Наверное, все дело в том, что младшая из них была монашкой. Собор епископов отлучил от церкви и ее, и Хариберта, на что тот бесстрашно наплевал, как и положено настоящему королю франков. Хотя, может быть, дело было в том, что он вмешивался в дела церкви и налагал тяжкие штрафы на священнослужителей? Так они волю его отца презрели и изгнали епископа, которого тот назначил. Как посмели-то? Что это будет, если какие-то попы начнут волю самого короля рушить? Он тогда виновного епископа в повозку, полную колючего терновника посадить велел, и так от Парижа до самого Бордо везти. Ох, и хохотали они тогда. Герцогам и графам эта идея весьма остроумной показалась.

Как бы то ни было, но он лишился единственного сына, которого родила ему четвертая жена Теодогильда. Простая наложница, дочь нищего пастуха, которая всегда была в тени, стала королевой и его законной супругой. Она была мила и глупа, а он любил ее за яркую чувственную красоту и незамутненную деревенскую наивность. И вот теперь у Хариберта нет наследников-сыновей, как нет их теперь у брата Гунтрамна и у брата Сигиберта. Господь смеется над ними, ведь сыновья есть только у презираемого всеми Хильперика. Неужели все земли достанутся его потомству? Да что же это за несправедливость, господи!

***

Суассонское королевство. Земли короля Хильперика. Вилла Берни.

— Ой, больно! — королева Аудовера была измучена схватками. Вокруг нее суетились повитухи, и Фредегонда тоже была рядом, со злобным нетерпением ожидая, кто же родится у королевы. Неужели снова будет сын? Ее план был готов, остались лишь детали. Она лелеяла его и шлифовала до блеска все то время, что законная жена Хильперика носила ребенка. Только бы не сын, господи помоги! Только бы не сын! — шептала она.

— Дыши! Дыши ровнее! — повитуха сидела у ног Аудоверы и легонько нажимала на ее живот. — Тужься, будто по большому хочешь! Да что я тебя учу, сколько детей уже родила!

— Да, сейчас, отдышусь только, — королеве утерли испарину на лбу влажным полотенцем.

— Давай на три выдоха, девочка, — командовала старая, самая опытная повитуха. — Как в прошлый раз. Ну, пошла! Раз! Головка показалась! Два! Три! Вот умница.

Красноватое тельце малыша подняли на руки и хлопнули по попке. Раздался заливистый плач.

— Девочка!

Фредегонда выдохнула с облегчением, и с искренней радостью в глазах поднесла королеве кубок с разбавленным вином.

— Госпожа, я так рада! Вы родили принцессу. Она красавица, вся в вас! Король будет просто счастлив! Он всегда хотел иметь дочь.

— Правда? — устало улыбнулась Аудовера искусанными от боли губами. — Принесите ее мне, я покормлю.

— Госпожа, вашу дочь крестить нужно поскорее, — преданно глядя в глаза госпоже, сказала Фредегонда.

— Так, может, короля дождемся? — несмело сказала Аудовера. — Зачем такая спешка? Как он придет из похода, так и окрестим.

— Да что вы! — в деланном испуге округлила глаза служанка. — Болезнь ведь страшная ходит. Обязательно крестить нужно, чтобы ребеночек не помер. Я все устрою!

— Ну, хорошо, делай, как знаешь! — Аудовера откинулась на подушках. Она страшно устала и хотела спать.

Неделя пролетела незаметно. Фредегонда подготовила все к крещению юной принцессы, которая отличалась завидным аппетитом и исправно спала, дав передышку матери и кормилице.

В назначенный день в их домовой часовне отец Гонорий, позвякивающий тугим кошелем, полученным от Фредегонды, начал обряд крещения. Песнопения раздавались под церковными сводами, а в церкви, несмотря на торжественность события, не было больше ни души. Только священник, королева и ее служанка.

— А кто будет крестной матерью? — удивилась Аудовера. — Тут же больше нет никого.

— Так ведь вы королева! — воскликнула Фредегонда. — А тут вокруг простолюдинки одни. Для вас бесчестием будет их в крестные матери взять. Представляете, служанка какая-нибудь — кума его величества. Король разгневается. Над ним же все смеяться станут.

— А кто же тогда крестной матерью станет? — Аудовера совершенно растерялась.

— Да вы сами и станете! — уверила ее Фредегонда. — Тут же знатнее вас и нет никого.

— А разве так можно? — Аудовера в изумлении раскрыла рот. — Я про такое и не слыхала никогда.

Фредегонда выразительно посмотрела на святого отца. Все висело на очень тонком волоске. Священник набрал в грудь воздуха. Придется соврать под священными сводами, но ведь именно за это ему, в конце концов, так хорошо заплатили.

— Для королевских особ допускается, в виде исключения, — важно сказал он, сложив руки на толстом животе и, словно невзначай, ощупал увесистый кошель, что дала ему Фредегонда. Плата, полученная им, была такой, что он Сатану призвал бы из ада и сделал крестной матерью.

— Ну, тогда ладно, — успокоилась Аудовера. — Если святой отец так говорит, значит можно. Начинайте обряд!

***

— Ты мой лев! — ласково прижалась горячим телом к королю Фредегонда. — Я так скучала по тебе. Когда тебя вспоминала, думала, задницей скамью прожгу.

— Так сильно скучала? — просил Хильперик, сердце которого хотело выскочить из груди. Наложница его просто измотала.

— А разве ты еще не понял? — промурлыкала Фредегонда. — Или нужно повторить?

— Мне на сегодня хватит! — запротестовал Хильперик. — Надо жену навестить, узнаю, как она там, после родов.

— А она не жена тебе больше, — сказала Фредегонда, лениво потягиваясь, и демонстрируя королю стройное молодое тело.

— Как это? — Хилиперик от удивления сел на кровать. Такими вещами не шутили. — А кто же она мне?

— Она тебе теперь кума. Она сама крестной матерью была для вашей дочери, а значит, женой быть не может. Грех это великий. Кстати, мой лев, у меня для тебя новость. Я беременна. Ты рад?

— Вот как? — Хильперик глубоко задумался.

Он сразу же понял, кто организовал эту дикую историю, и даже немного обрадовался. Эта глупая корова Аудовера давно его раздражала, и он не чаял, как от нее избавиться. А тут такой счастливый случай подвернулся. Король прекрасно понимал, что это совсем не случайность, а строго наоборот, хорошо спланированная интрига. И блестяще исполненная, кстати. Любимая наложница снова смогла его приятно удивить. Ее цели были понятны. Фредегонда сама в королевы метит, да только не светит ей ничего. Хильперик за себя испанскую принцессу возьмет, чем он брата Сигиберта хуже? За эту Брунгильду такое приданое дают, что он просто покой и сон потерял. Там, говорят, еще одна дочка на выданье есть. Правда, не такая красивая, да только ему плевать. У него для этого дела Фредегонда есть. Если она любит его так, как говорит, то потерпит. Кого бы в Испанию послать? Надо из римлян кого-нибудь, франки для таких тонких материй не сильно годятся. Еще зарежут кого-нибудь в пьяном угаре. Опозоришься только. А бывшей жене он богатые виллы отдаст, с множеством рабов-сервов и толковым управляющим. Пусть живет в своем монастыре в полном довольстве, заслужила. Ради такого серьезного дела не жалко.

1 Короли франков продолжили античную традицию и жаловали звание патриция, но в VI веке патриции стали кем-то вроде министров, и обладали исполнительной и судебной властью.

2 Молодая и здоровая Маркатруда умерла почти сразу после этой истории, но Григорий Турский, обожавший Гунтрамна, будущего святого, тактично опускает подробности ее смерти.

Глава 8

Год 6074 от Сотворения Мира (566 год от Р.Х.). Королевство Австразия. Мец.

Сигиберт жадно разглядывал будущую жену, которая склонилась перед ним в поклоне. Она была красива, его не обманули. Поезд из трех десятков повозок и сотни всадников добирался из Толедо до Меца почти два месяца. Неудивительно, что его нареченная имела усталый вид. Тем не менее, Брунгильда смотрела ему прямо в глаза взглядом умного и решительного человека. И это понравилось королю еще больше. Никакого глупого кривляния и приторных улыбок. Суровый воин ненавидел бабские ужимки. Сигиберт много времени потратил на раздумья, и его выбор жены был тщательно выверен.

— Принцесса, располагайтесь. Вам нужно отдохнуть с дороги, — сказал Сигиберт на мужицкой(1) латыни. Диалекты ее отличались, но были понятны всем живущим в разных землях бывшей Империи.

— Благодарю, мой король. Мне нужно привести себя в порядок. И я попрошу вас позаботиться о моей свите, — сказала на том же языке Брунгильда. Она владела и высокой латынью тоже и надеялась, что ей это здесь пригодится.

— Да, сенешалк уже все приготовил, — небрежно махнул рукой король. — Могу только добавить, что сегодня я увидел даже больше того, на что рассчитывал. Жду вас к ужину, принцесса.

— Бруна, мой король. Для вас теперь я Бруна.

Брунгильда коротко поклонилась и ушла в отведенные ей до свадьбы покои, сопровождаемая суетливым слугой. Толпа служанок, привезенная ей с собой из Испании, гомонящей толпой потянулась вслед за ней. Гот Сигила, что был приставлен к ней отцом, встал у дверей. Он никого не пропустит к госпоже, пока не поймет, что для нее тут безопасно.

Что ж, будущий супруг понравился Брунгильде. Статный мужчина тридцати с небольшим лет, высокий и сильный. У него было открытое лицо и прямой взгляд человека, который говорит то, что думает. В сердце Брунгильды поселилась приятная истома. Неужели у них с мужем будет любовь? Она о таком и мечтать не смела. Принцессам не положено личное счастье, они лишь разменные монеты в руках государей, и матери наследников. А что они там чувствуют, вообще никогда и никого не интересовало.

Отведенные ей покои принцессу не впечатлили, как не впечатлил ее и сам дворец, и город Мец, в который она прибыла. Все-таки, эти земли столетия принадлежали Империи, и год за годом атаковались то алеманами, то гуннами, которые разрушили этот город до основания. Роскошный некогда амфитеатр стоял в руинах, а гигантский акведук уже очень давно не видел ни капли воды. Испании в этом плане повезло куда больше.

Она выдержала два месяца пути, она перевалила через Пиренеи, ехала через Септиманию, Прованс и Бургундию. Ее охрана не один раз отгоняла разбойничьи шайки, что надеялись поживиться добром богатого каравана. Да и графы франкских королей порой были не лучше. Она не раз ловила алчные взгляды, что они бросали на укрытые кожами повозки. Неужели все эти мучения закончились?

Огромную деревянную лохань наполнили горячей водой, и Брунгильда с блаженным стоном погрузилась в нее с головой. Она будет нежиться, пока вода не остынет, а потом прикажет нагреть воду еще раз. В пути ей нечасто удавалось искупаться в горячей воде, лишь тогда, когда караван ночевал в крупном городе или поместье, где сохранились римские бани. Но, чем дальше на север, тем меньше становилось городов, и это было просто невыносимо. Она казалась себе такой грязной. На удивление, встречающие ее франки, да и сам король, пахли вполне пристойно. Видимо, тут тоже бани были в почете.

Через пару часов принцесса все-таки вылезла из лохани, ей нужно было приготовиться к ужину. Служанки уже приготовили масла, заколки для волос, наряды и украшения. Она должна поразить будущего мужа в самое сердце.

Ужин подали, с ее точки зрения, без особых изысков. Суп, сыр, зелень, хлеб и холодная оленина. Брунгильде принесли суп в горшочке, и она растерянно замерла, не понимая, что ей делать. Король подал пример и начал с аппетитом прихлебывать аппетитное варево, макая в него хлеб, и заедая все это укропом. Принцесса кивнула старой служанке, и та опрометью бросилась в ее комнату, откуда принесла две серебряных ложки.

— Мой король, позвольте преподнести вам подарок, — произнесла Брунгильда, подав ему одну из них.

— Я уже видел такие, в своих южных владениях, — кивнул король. — Галльская знать ест ими. Я в походах много времени провожу, там не до роскоши. Воины надо мной смеяться будут.

— Но вы сейчас не в походе, мой государь, — спокойно сказала Брунгильда и начала чинно есть суп ложкой, заедая хлебом, который отламывала маленькими кусочками.

Сигиберт, который с любопытством смотрел на нее, взял ложку и мужественно доел суп.

— На какой день вы назначили свадьбу, мой король? — спросила Брунгильда, когда служанка убрала горшок, из которого принцесса съела половину.

— Через месяц, — ответил Сигиберт. — Королевство большое, все должны успеть добраться.

— Я взяла на себя смелость и пригласила на нашу свадьбу Венанция Фортуната, лучшего поэта Италии.

— Поэт? — удивился Сигиберт. — Зачем это? Мой братец Хильперик пишет какие-то стишки на латыни, и он самый мерзкий человек из всех, кого я знаю. Этот Венанций такой же негодяй?

— Это очень достойный человек, — спокойно ответила Брунгильда. — Венанций напишет стихи в нашу честь, и эта свадьба останется в веках. Мы должны поразить всех. Вот как у вас обычно свадьбы проходят?

— Да как? — Сигиберт в задумчивости вертел в руках пустой кубок. — Зовут близкую родню. Сначала обойдут священное дерево, хотя многие и без этого обходятся. Потом нажрутся все, напьются как свиньи и песни орать будут. Потом какой-нибудь воин начинает рассказывать, как он в одном бою сотню врагов зарубил, а его вруном назовут. Ну, потом из-за этого драка начинается. Если повезет, то кто-нибудь до смерти упьется. Это хорошо. Это значит, что хозяева были щедры и от души всех угостили. В общем, на свадьбах у нас бывает очень весело.

— Я еще пригласила музыкантов. Они приехали со мной из Испании, — сказала принцесса, делая маленький глоток из кубка.

— У тебя серьезные планы, как я посмотрю, — Сигиберт был озадачен.

— Да, мой король, — согласилась невеста. — Мы круто поменяем жизнь в этом захолустье. Я хотела бы выслушать того, кто готовит наше торжество. Возможно, я попрошу его что-нибудь поменять. Хотя, скорее всего, я попрошу его поменять абсолютно все. И да, повара я тоже привезла с собой.

***

Месяцем позже.

Фредегонда увязалась на свадьбу короля Австразии вместе с Хильпериком. Она еще никогда не уезжала так далеко от дома. Откровенно говоря, ее жизнь крутилась на крошечном пятачке земли, как и у многих людей того времени. Она тряслась в повозке со слугами, которых король вез с собой два десятка человек. Вместе с ними ехало несколько герцогов и графов, и у каждого из них тоже была своя небольшая свита.

Фредегонда с любопытством крутила головой по сторонам, оглядывая поля, пастбища и деревни, через которые они проезжали. Караван был в пути уже две недели, когда впереди показался гигантский римский акведук, который шел к городу. Слуги короля, многие из которых никогда не покидали места, где родились, с раскрытым ртом смотрели на чудовищное сооружение, конец которого уходил куда-то за горизонт. Но все же славный город Мец можно было назвать провинциальной дырой по сравнению с южными городами, где от римского наследия уцелело куда больше. После набега гуннов сотню лет назад город построили практически заново, и он даже близко не был похож на старый добрый Диводурум, тем более что занимал едва ли четверть от него. Городские стены с деревянными башнями, что его окружали, и были тем самым римским наследием, которое постепенно превращалось в каменоломню. Величественные руины разбирали на кирпич, а то, что разобрать не смогли, постепенно зарастало кустарником и травой, превращаясь в пастбища.

Их разместили на вилле в пригороде, и Хильперик тут же поскакал в столицу, чтобы пообщаться с братьями и епископами, которых тоже прибыл не один десяток. По слухам, вестготская принцесса приняла православие, что было событием из ряда вон. Арианство признавалось тягчайшей ересью, и местное духовенство ощутило такой религиозный экстаз, словно каждый из них лично поразил змия, подобно святому Георгию. До свадебного пира оставалось три дня, и Фредегонда не теряла времени даром. Ее глаза и уши впитывали все, что происходило вокруг, давая пищу для ее острого ума.

***

Ничего подобного королевства франков еще не видели. Брунгильда и впрямь поменяла все, что готовил сенешалк. Старый управляющий дворцовым хозяйством пережил несколько сердечных приступов, и он непрерывно бегал жаловаться королю. Но тот, внимательно выслушав его стенания, оставлял распоряжения королевы без изменений. Они уже считались мужем и женой с момента оглашения договора в церкви, ведь чина венчания в то время еще не знали. Римский брак — это не церковное таинство, а простая сделка между семьями. Обычаи германцев были схожи. Таким образом, свадебный пир станет лишь демонстрацией власти, богатства и тех изменений, что произойдут в королевстве. Прежде всего, Брунгильда утроила расходы, а на возражения казначея Харегизела отвечала, скромно потупив взор, что если у короля есть стеснение в средствах, то она оплатит свадьбу из собственного кармана. Надо ли говорить, что деньги немедленно нашлись, несмотря на сердечный приступ теперь уже у казначея.

Сигиберт, у которого вскипал мозг от количества блюд, порядка их подачи, рассадки гостей, сервировки стола и прочих мелочей, отдавал должное своей жене, которая вела подготовку к торжеству железной рукой. Казначей, выбившийся из низов на высшую должность благодаря недюжинным способностям, тоже признавал хватку молодой королевы, которая проверяла и пересчитывала все, что было предназначено для торжества.

Месяц пролетел в бесконечных хлопотах и, как это всегда бывает перед свадьбой, не хватало одного дня. Но, это уж как водится. И вот тот самый день наступил.

***

Брунгильда в белом платье из шелка и в массивном золотом ожерелье сидела рядом с Сигибертом, который чувствовал себя очень неуютно. Если Брунгильда выбрала свободное одеяние по имперскому образцу, то он надел расшитую франкскую тунику, украшенную золоченой тесьмой по краям и в вырезах. На обоих новобрачных были плащи с пурпурной отделкой, что обошлись немыслимые деньги. Впрочем, недешево обошлось и шелковое платье, которое стоило чуть дороже, чем его вес в золоте. Лицо невесты по германскому обычаю закрывала фата(2). Пальцы королевской четы унизывали перстни, что приводило сурового и неприхотливого Сигиберта в тихое бешенство. Но он, будучи человеком трезвым, полностью отдавал себе отчет, за что страдает. На свадебный пир съехалась вся родовая знать земель франков, и почти все высшее духовенство. Ничего подобного по масштабам еще не случалось, и гости, разинув рот, смотрели на длинные столы со скатертями, расставленные под полотняными шатрами. Широкие лавки были покрыты расшитыми тканями, а для особо почетных гостей вынесли резные кресла. Столы ломились от еды, а запахи, доносившиеся от туш баранов, что жарились на вертелах неподалеку, были умопомрачительны. Для них не пожалели специй.

Неподалеку от королевы сидели музыканты, которые что-то негромко наигрывали. Гости с одобрительным гулом ринулись за столы, но сенешалк, который за этот месяц чуть не лишился рассудка, рассадил всех так, как запланировала королевская чета.

К столам принесли амфоры с дорогими винами из Лаодикеи и Газы, что везли сюда через далекую Массилию(3). Вина попроще подадут, когда большая часть гостей уже будет пьяна и не заметит этого. В окрестных землях просто не нашлось больше привозных вин, а гостей прибыло более двух сотен.

— Итак! — в центр вышел изящного сложения молодой человек, говоривший на латыни с тем акцентом, что выдавал в нем жителя северной Италии. — В сей знаменательный день бракосочетания нашего короля Сигиберта и королевы Брунгильды я, скромный поэт Венанций Фортунат, открою этот свадебный пир своими виршами.

— Слышь, Бертефред, — толкнул в бок один из герцогов рейнских франков, по имени Урсион, своего соседа по столу. — Чего он делать будет?

— Да не пойму я, — с досадой ответил его сосед. — Выпить охота, мочи нет.

Крест благодатный горит, на коем простершися плотью,

Язвы наши омыл кровью Своею Господь, –

Кроткий, жертвой за нас в благочестной ставши любови,

Пасть Он, агнец святый, волчью отвел от овец;

Где Он пробитыми мир искупил от пагубы пястьми

И своей заградил гибелью смерти стезю.

Оная длань здесь была гвоздем прободенна кровавым,

Коею Павел греха, смерти избавился Петр.

— Ты чего-нибудь понял? — спросил Бертефред у соседа.

— Не, — мотнул тот расчесанной на пробор головой, намазанной до блеска конопляным маслом. Герцог сегодня был при параде и позаботился о своей внешности. — Я вообще старую латынь не шибко понимаю. Но никто не ест, а значит, и нам не стоит. За деревенщину сойдем.

— А зачем он это все говорит? — снова спросил Бертефред.

— Да чтобы пыль в глаза пустить, — со знанием дела ответил его сосед. — Вот ни у кого такого не было, а у нашего короля есть. Ты вон на рожу Хильперика посмотри.

Король Суассона сидел недалеко от новобрачных, и на лице его была написана плохо скрываемая зависть. Его убогие вирши не годились и в подметки торжественному стиху, подражающему творениям знаменитых поэтов древности. А улетевший с бренной Земли Венанций продолжал:

О, плодородьем могущее, сладкое, славное древо,

Ибо на ветвях твоих плод небывалый несешь!

Трупы усопших встают небывалым его благовоньем,

И возвращаются в жизнь с светом простившись дня.

Зной не палит никого под листвием оного древа;

Нет луны здесь в нощи, солнца в полуденный час.

Блещешься, насаждено близ водного ты истеченья,

Сеешь ты кудри свои, новым цветеньем красны.

Между твоими лоза воздета дланьми, от коей

Сладостное багрецом льется кровавым вино(4).

Поэт закончил и раскланялся под аплодисменты, которые раздавались по большей части со стороны галло-римской знати. Особенно усердствовал щуплый священник из свиты турского епископа. Он был в полном восторге. Франки сидели с кислыми лицами, на которых было написано непреодолимое желание влить себя кувшин вина с пряностями. Говорят, вина из Газы до того крепки, что валят с ног после пяти кубков. Не то что местная кислятина. Всем хотелось немедленно это проверить.

Слово взял епископ Меца преподобный Виллик(5).

— Милостью Божьей мы осенены в этот день. Господь даровал нам королеву, прекрасную и богобоязненную. Она отринула арианскую ересь и вступила в лоно нашей святой церкви. Так поднимем первый кубок за благодать господню, что осенит этот брак.

Вино полилось в глотки сотнями ручьев. Не выпить за такое было грех, и опрокинули кубки даже самые кроткие из пастырей. После первого кубка пошел второй, а снедь на столах стала исчезать с пугающей скоростью. По мановению руки управляющего слуги понесли подносы, на которых лежали сотни цыплят, зажаренных с шафраном и чесноком. Среди гостей раздался восторженный гул. Цыплята, да еще хорошо приготовленные, считались в это время редкостным деликатесом. Крепкие челюсти сосредоточенно крошили нежные косточки, и свадьба погрузилась в тишину, что прерывалась только чавканьем и бульканьем вина, наливаемого в кубок. Не все хотели ждать следующий тост.

После третьей чаши веселье стало нарастать, а на столы понесли жареных угрей, баранину, снятую с вертела, и свинину в пряностях.

Перед королевской четой снова встал поэт.

— Сейчас я прочту эпиталаму(6), написанную специально в честь этого знаменательного события.

В этот раз внимания к его стихам было меньше, потому что многие продолжили есть и пить, иногда взрываясь пьяным хохотом. Вино из Газы и впрямь оказалось весьма крепким. Венанций, подняв одухотворенное лицо к небесам, читал куплет за куплетом.

— Слышь, Урсион, а я, кажись, понимать начинаю, — сказал его собутыльник Бертефред.

— И чего ты там понимаешь? — с блаженным видом спросил его слегка нетрезвый герцог.

— А парень-то совсем не прост. Он про королеву вон чего говорит. Она у нас, оказывается, с цветущей девственностью, исполненной жизненной силы.

— А он как-нибудь попроще не мог об этом сказать? — удивился Урсион. — Мол, не давала наша Брунгильда до Сигиберта никому, и точка. Досталась целой. Ну и мать молодец, хорошо за дочерью смотрела.

— Да ты не понял ничего, — с досадой сказал Бертефред. — Это он так намекнул, что остальные короли всяких шлюх подзаборных за себя берут.

— Рисковый парень, — согласился Урсион, вгрызаясь в баранью ногу. — Они же его на куски порежут, если до них дойдет. Хотя, истинная правда, дружище, какие только потаскухи нашим королям наследников не рожают. Вон, глянь, Хариберта Орлеанского жена сидит. Ведь простого пастуха дочь. Кто ее близко знает, говорят, дура набитая. А Хильперик свою даже брать постыдился, наложница ведь простая, из служанок. И тут наш король всех умыл. Готская принцесса, да еще и мужика не знавшая. Тут даже сомнений не будет, что дети от него. Умен Сигиберт. Сразу на голову выше всех себя поставил, а наследников своих будущих и вовсе до небес поднял. Дети остальных королей никогда им теперь ровней не будут.

1 -Мужицкая (вульгарная) латынь — диалекты разговорной латыни, которые очень сильно отличались от литературного и церковного языка.

2 — Невесты у древних германцев надевали фату как защиту от сглаза и злых духов.

3 — Марсель

4 — Перевод Р. Шмараков

5 — Святой Виллик, день памяти 7 апреля

6 — Эпиталама — свадебная песня у римлян

Глава 9

Свадьба шла к завершению. Гости пировали уже три дня, а некоторые и спали тут же, у столов. Проснувшись, герцоги и графы снова вливали в себя кубок-другой и погружались в блаженное забытье. На скамье сидели в обнимку поэт Венанций и монах Григорий, которые тоже были изрядно навеселе. За эти три дня они успели крепко сдружиться.

— А что, друг Венанций, когда ты придешь к нам в Тур? — спросил Григорий. — Ты же вроде в Галлию прибыл, чтобы гробнице святого Мартина поклониться.

— Да, ты понимаешь… — замялся нетрезвый, а потому излишне откровенный поэт. — Мне тут пообещали стол и хорошее содержание. Так что я, пожалуй, задержусь немного.

Небогатый поэт отчаянно стеснялся того, что в небывало суровую зиму 566 года перевалил через Альпы, потому что его просто наняли за деньги. Он искренне считал, что продавать свои стихи низменно, но голодное брюхо брало свое. Он еще не знал, что всего через пару лет домой и вернуться будет нельзя. С севера вторгнутся лангобарды и опустошат Италию, а Венанций навсегда останется в Галлии, которая будет ему вторым домом.

— Жаль, — потянул Григорий. — Тут ты не найдешь себе достойных собеседников. Кроме королевы, может, и епископа. Австразия — редкостное захолустье. С твоим образованием и талантом нужно быть совсем в другом месте.

— Да, я закончил лучшую риторическую школу в Равенне, — раздулся от гордости Венанций. — Я тебе наизусть прочту стихи Овидия, Марциала и Клавдиана. Хочешь?

— Давай не сейчас, — мягко отстранился Григорий. — Я нетрезв и не смогу воспринять их как должно. Кстати, у нас в Туре есть отличная школа, и в Орлеане, и в Париже, и в Пуатье. Конечно, они не сравнятся со школами в Равенне или Риме. Но все же…

— Мой друг, я обязательно доберусь до Тура, обещаю, — ответил Венанций. — Но меня уже пригласили почти все, кто был на этой свадьбе. Я не могу отказать этим людям. Меня даже король Орлеана к себе позвал погостить, представляешь?

— А он что-нибудь понял из того, что ты читал? — насмешливо спросил его Григорий.

— Думаю, понял, он обсуждал со мной отдельные места, — смущенно ответил Венанций. — Но причина не в этом. Я полагаю, ему просто хочется, чтобы в его честь тоже были сложены стихи. Думаю, он немного завидует брату.

— Конечно, завидует. И совсем не немного, — кивнул Григорий. — Он свою крестьянку неграмотную вокруг священного дерева обвел, а потом с графами напился. Тьфу ты, опять согрешил. Дерево это бесовское вспомнилось. Что же мы их не вырубим никак? Вот и вся свадьба, в общем. А король Сигиберт на принцессе женился, и свадьбу эту еще лет сто вспоминать будут.

— Да, свадьба богатая, императору впору. Я так сытно в жизни своей не ел, как в эти три дня, — согласился поэт, который потягивал вино из кубка. — Хотя, хорошего вина маловато. Кислятину вот принесли.

— Бога побойся! — возмутился Григорий. — Это же франки! Каждый герцог по бочке вылакал, не меньше. Да чтобы их напоить, никаких запасов не хватит.

Впрочем, это он уже говорил в пустоту. Поэт храпел, уткнувшись лицом в объедки на столе. На его лице застыла легкая мечтательная улыбка.

***

Фредегонда отпаивала своего короля, который мучился жутким похмельем. За эти три дня она познала совершенно новую смесь чувств, незнакомых ей доселе. К одному и тому же человеку она одновременно испытывала и зависть, и восхищение, и ненависть. До этих пор она знала лишь одну королеву, Аудоверу, на которую всегда смотрела с презрительной жалостью. Недалекая простушка, жена Хариберта, тоже не вызвала в ней никаких эмоций, она была насквозь понятна. Но вот Брунгильда породила целый каскад чувств, что захлестнули Фредегонду с головой. Прежде всего, Фредегонда поняла, что ей, обычной служанке, до этой дочери короля далеко как до Луны. Она никогда не сможет даже приблизиться к ней. Рассеянный взгляд, которым королева мазнула по толпе, из которой на нее жадно смотрела Фредегонда, лучше всего показывал, как далека испанка от всех этих ничтожных людишек. Второе, что поразило Фредегонду, это ногти. Она смотрела на свои собственные руки так, словно видела их в первый раз. Вроде бы все как всегда, пальцы с короткими обкусанными ногтями, украшенными траурной каймой. На ладонях еще не сошли мозоли, натертые тысячами ведер с водой, что она перетаскала в своей жизни. Ей раньше и в голову не приходило, что может быть как-то по-другому. У королевы Австразии пальчики были тонкие и нежные, с чистыми, розовыми и слегка удлиненными ногтями. И именно это повергло Фредегонду в полное отчаяние. Не шелковое платье немыслимой цены, не золото, которым та была увешана, и не драгоценные перстни. Ее до глубины души поразили руки человека, который с рождения не поднимал ничего тяжелее кубка с вином. Даже у Аудоверы не было таких рук. Никогда еще Фредегонда не чувствовала себя такой убогой и никчемной уродиной. Никогда и никому она еще так люто не завидовала. Теперь Фредегонда знала, ради чего стоит жить. Жить стоит только ради того, чтобы ненавидеть эту надменную холёную суку. А ради того, чтобы выцарапать ей глаза, и умереть не жалко.

Она, простая служанка, непременно сделает это. Вот только ее королю, ее собственному женскому счастью, нужно отойти от неумеренного употребления вина…

— Вот ведро, мой лев, — захлопотал она, когда Хильперик начал подавать признаки жизни. — Да не на пол…

***

Тремя месяцами позже. Тюрингия.

Сигиберт скакал вдоль рядов воинов, выстроившихся для битвы. Снова, как и в прошлый раз, в Тюрингию вторглись авары, запылали деревни и небольшие города. Пошли в рабство женщины и мужчины, умирали от голода брошенные дети, а старики гибли под ударами булав и мечей, как существа бесполезные. Королю, который так и не успел насладиться семейным счастьем, снова пришлось идти в поход. Со всех концов страны тянулось ополчение франков, пришли алеманы, бавары, тюринги, и даже несколько отрядов данников-саксов, до безумия смелых в бою. Они пришли сюда, чтобы почтить битвой бога войны Циу.

Огромное войско смог собрать Сигиберт, ведь его слава полководца бежала впереди него. Тысячи воинов пришли со всего королевства. В центре, как и всегда, стояли лейды, его личная дружина, пять сотен здоровяков, одетых в кольчуги и шлемы, с длинными мечами и круглыми щитами. Краса и гордость его земли, они держали строй как скалы, создавая непроницаемую стену из щитов. Сотня самых знатных воинов на конях окружала короля. Остальные были ополчением германцев, вооруженным кто как. Крестьянские сотни(1) выставили положенное число бойцов, которых привели графы. Они расположились по бокам от воинов дружины. На флангах же стояли отряды пришлых германских племен, вооруженные чем попало, копьями и топорами, по большей части. Редко кто из них имел даже кожаный нагрудник, а уж кольчуга или шлем и вовсе были редкостью невероятной.

Сигиберт видел переправу врага, разведчики показали ему мост через реку, связанный из отдельных плотов. По нему и прошла конница, которая сейчас собиралась в строй напротив его войска. Что-то не давало покоя королю, и он искал ответ на свой вопрос. Ведь это могло быть очень важным в предстоящей битве. Точно! Кони! Кони были непривычно мохнатые и крепкие. Рабочие лошадки были мелкие, и всадника долго нести не могли. Тут же перед Сигибертом гарцевало просто несметное богатство. Всадники были в плотных кафтанах и валяных шапках. Впрочем, изредка мелькали воины в пластинчатой броне и в металлических шлемах, но таких было очень мало. Вооружены кочевники короткими изогнутыми луками, на которые уже натянули тетиву. Полуголых вендов, как в прошлый раз, видно не было. Сегодня Сигиберт не полезет в бой в первых рядах, он выждет, и нанесет удар своей конницей тогда, когда это будет нужно. Всадники авар нападать не спешили, и это тоже было удивительно.

Но война есть война, надо действовать, а не гадать. Король подал сигнал, и пехота пошла вперед, плотно сомкнув щиты. Передние ряды привычно приготовили ангоны, примериваясь к расстоянию, на которое долетит дротик. Эту тактику франки беззастенчиво украли у римлян, но те давно упокоились в бозе, а потому против воровства не возражали. Несколько тысяч ангонов, брошенных умелой рукой, могли разрушить любой строй, но тут не задалось с самого начала. Конница вместо того, чтобы покорно умирать, пронзенная длинным железным наконечником, издевательски обстреливала пехоту с безопасного расстояния навесом. Строй германцев останавливался и закрывался щитами, напоминая огромные разноцветные грибы. Урон был не слишком большим, и то, по большей части среди диких лесных племен. Даже простой щит, плетёный из лозы, был тут почти у всех. А для одоспешенной пехоты этот смертоносный ливень и вовсе был не особенно страшен. И все же острые жала находили свои цели, и то один, то другой воин выходил из боя, хромая на пронзенную ногу. Несчастные же, что пришли сюда с одним копьем, падали десятками, как скошенная трава. Шансов у них не было никаких. Кочевники нечасто тратили железо на наконечники стрел. Жала все больше были костяными, а то и вовсе оставались заточенными деревяшками. Против голой пехоты сойдет и такое.

Чтобы кинуть тяжелый ангон, франкам нужно подойти к врагу на двадцать шагов, а всадники аваров устроили круговорот перед пехотой, поливая ее стрелами на всем скаку. Стрелы летели густо, и даже королевские дружинники то и дело ловили стрелу в лицо или шею. Что-то нужно было делать. Сигиберт дал сигнал, и франки с ревом побежали вперед, прямо на ненавистных кочевников. Тучей полетели дротики, и всадники посыпались с коней, пронзенные железным наконечником. Даже доспех не всегда помогал против тяжелого копья. Дротик мог ударить под пластину, и воин валился на землю, чтобы быть затоптанным копытами. Бедные животные тоже понесли потери, и раненые кони лежали на земле, жалобно всхлипывая. Всадники развернули коней и поскакали назад, почти не вступая в схватку. Германцы с криками неслись за ними, полностью сломав стро, и превратившись в толпу бегущих с оружием мужиков. Шагов через триста на флангах словно из ниоткуда появились сотни вендов, которые начали обстреливать войско короля. Они лежали там все это время, укрытые хворостом и травой, и ждали своего часа. Дождем полетели дротики, и десятки германцев были скошены этим убийственным ливнем. Часть воинов развернулась и, попытавшись создать подобие строя, начала наступление на нового противника. Сигиберт со своего коня бессильно смотрел, как битва превращается в хаос, но ничего поделать с этим не мог. Венды забрасывали его пехоту дротиками, но в ближний бой не вступали, уходя в стороны. Воины, который бросились за ними, растянули фронт, и он опасно истончился. На поле боя творилось что-то невероятное. Фланги погнались за вендами, которые огрызались тысячами костяных жал. Центр в каком-то безумии пытался достать конных лучников, которые, словно играя, то подпускали их поближе, то снова уходили от боя. Строй рассыпался, и Сигиберт понял, что это конец. Его догадка подтвердилась, когда легкая конница схлынула в стороны, а на его дружину понеслась полутысяча закованных в пластинчатый доспех всадников, которые уже опускали длинные копья с флажком на конце. Даже кони несли броню, имея железный налобник и нагрудник. Стальная лава кавалерии разметала его пехоту, которой просто нечего было ей противопоставить. Пеший воин вне строя — не противник для тяжелой конницы. На поле началось форменное избиение. Всадники авар потянули из ножен мечи, заточенные с одной стороны и, упираясь в железные стремена, с оттяжкой рубили воинов короля. Сигиберт поднял руку, и его личный отряд ударил в гущу вражеских воинов. Франки бились отчаянно, и не один десяток всадников упал в траву под копыта коней, изрубленный лучшими бойцами Австразии. Но силы были не равны, и молодецкий удар палицы по доброму ромейскому шлему погрузил Сигиберта в спасительную темноту. Он не увидел, как гибли вокруг его товарищи.

***

Король очнулся от того, что на него самым беспардонным образом лили воду из ведра. Воин с раскосыми глазами радостно лопотал что-то, показывая всем своим видом, что уцелевший Сигиберт делает его самым счастливым человеком на свете. Видно, поняли, кто я, с досадой подумал король. Его подхватили под руки два дюжих воина и поставили на ослабевшие ноги. Воин-германец, лангобард, судя по длинной расчесанной бороде, обратился к нему на латыни.

— Король Сигиберт, великий каган ждет тебя.

Сигиберт смолчал. Он еще никогда не попадал в плен, и это унижение нельзя было описать словами. Его, опытного полководца, разбили, как несмышленого мальчишку. Венды еще эти полуголые. Какое-то дурацкое слово крутилось у него в голове. Ему же Венанций что-то такое рассказывал … Вспомнил! Пельтасты! Быстроногие метатели дротиков у древних греков, которые смогли разбить непобедимую до тех пор спартанскую фалангу. Пельтастов так ценили, что им даже платили больше, чем тяжелым гоплитам. Теперь Сигиберт понял, почему. Урон от дротиков славян был страшным. Вендов легко разбить в правильном строю, да только они обычно от такого боя уклоняются. Сколько раз тюринги сталкивались с ними в лесах на востоке, одни беды от этих дикарей. Только из засад и воюют. То дротик прилетит, то стрела-срезень, дерьмом обмазанная. Застрянет широкий наконечник между ребер, и отважный боец на глазах кровью истекает. Да еще и гноится потом все месяцами. Тьфу! Как с ними воевать, если они у тебя воинов на марше бьют из-за кустов, как куропаток? Но венды — это не беда. Неприятно, но вовсе не страшно. А вот всадники, подобные имперским катафрактариям, стали неприятным сюрпризом. Король и подумать не мог, что у кочевого полудикого племени столько денег есть, чтобы такое количество воинов на добрых коней посадить и в железо их одеть. Он себе такое точно позволить не может. Он же не император. Франки от веку в пешем строю воюют, и в том им равных нет. Но сегодня его воинов тяжелая конница растоптала играючи, как малых детей. Что-то придумывать нужно, иначе разорят всю его страну набегами.

Большой шатер кагана не поражал роскошью. Повелитель народа авар был настоящим воином и излишеств в походе себе не позволял. Сигиберта поставили перед ним, и король приготовился к худшему. Переводчик-лангобард стоял чуть в стороне.

— Мой друг! — плоское лицо с раскосыми глазами расплылось в улыбке. — Я рад, что ты остался жив в этой битве.

— Я не друг тебе, я твой пленник, — выговорил Сигиберт сквозь головную боль.

— Сегодня пленник, а завтра друг, — поправил его каган. — Присаживайся.

Они сели на войлочные подушки, а молчаливые слуги поставили перед ними подносы с мясом и зеленью.

— Что с моими людьми? — спросил Сигиберт кагана, глядя в его раскосые глаза. Он видел, что лишь губы врага были растянуты в улыбке, в глазах же не было и тени дружелюбия. В них был лед. К мясу король не притронулся.

— Все, кто остался жив, в этом лагере. С ними обращаются как подобает. Их даже накормили.

— Я их выкуплю, — заявил Сигиберт.

— Отличная мысль, — восхитился каган. — А ведь я как раз хотел это обсудить. Только хотел начать с тебя. Себя самого, король, ты выкупать собираешься?

— Только после того, как отсюда уйдет мой последний воин, — упрямо заявил Сигиберт.

— Вот видишь, я не ошибся, когда назвал тебя другом, — каган согласно качал головой, а в его глазах мелькнуло что-то вроде уважения. — Ты настоящий вождь. Мы обсудим выкуп. И за твоих воинов, и за тебя самого, и за твои города.

— Ты еще не взял мои города, — сказал Сигиберт.

— Но я их возьму!

— Не возьмешь, — упрямо сказал король. — Мои братья скоро все узнают и соберут свои армии. Ты увидишь больше ста тысяч воинов перед собой. И из-за каждого дерева в твоих воинов будут лететь стрелы. Твоих коней будут калечить, а всю еду вывезут за стены крепостей. А скоро зима. Что ты будешь делать?

Каган задумался. Его народ бы еще слаб, всего двадцать тысяч всадников он мог посадить на коня. И только малая часть из них несла полный доспех. Остальные были конными лучниками.

— Я разобью вас в поле, — уверенно сказал каган.

— Больше мы на твои уловки не поддадимся, — уверил его Сигиберт. — Ты считаешь, что сможешь заманивать нас ложным отступлением раз за разом? Мы воины, каган. Мы поняли, как ты воюешь. Ты увидишь засады в лесу, твои кони будут попадать в ловчие ямы, а бой будет там, где твоя кавалерия не сможет взять разгон. Ты знаешь, что такое римская трибола(2), каган? После нее все твои кони станут хромыми и пойдут на мясо. Приходи в нашу землю, и твой народ перестанет существовать.

— Попробуй баранину, король, — взмахнул рукой каган. — Это нежнейший жеребенок, специально для тебя приготовили. Не дело за богатым столом опускаться до угроз. Я уже сказал, что вижу в тебе друга.

Разговор прекратился сам по себе, и Сигиберт попросил отпустить его. Аппетита не было, а голова после удара болела нещадно. Каган задумчиво вертел в руках кубок, наполовину наполненный вином. Рядом сидел его старший сын, Баян-младший, и почтительно ждал, когда можно будет задать вопрос. Отец выразительно осмотрел на него, и наследник, наконец, спросил.

— Скажи, отец, почему ты так дружелюбен с ним? Мы же разбили его. Если содрать с него кожу и послать братьям, то это устрашит их.

— Ты не понимаешь, сын, — с досадой сказал каган. — Тут много причин. Первая, и главная: этот король хотел идти в поход на Италию, и император заплатил нам, чтобы мы сорвали этот поход. Император мечтает, чтобы мы убили его. Но тогда рядом с нами будет жить смертельный враг, который не даст нам покоя. Поэтому этот король нужен нам живым. Второе, если мы сдерем с него кожу, то выкупа уже не получим, а это большие деньги. Третье, на Италию мы пошлем этих длиннобородых германцев, лангобардов, а сами займем их земли. Франки не станут нам в этом мешать, они еще долго будут зализывать раны. И последнее, он сказал правду. Двадцать тысяч всадников не смогут покорить многолюдную землю. Мы потеряем тысячи воинов и коней. У нас есть более важная цель, сын, и куда более богатая.

— Империя! — сказал сын.

— Да, Империя! — ответил каган и поднес к губам кубок.

1 — сотней называлась территориальная единица у франков, выставлявшая сто воинов. Сотни объединялись в округа, паги, а потом в графства.

2 — Трибола — военное заграждение. Состоит из нескольких соединённых звездообразно острых стальных штырей, направленных в разные стороны. Ранит копыта коней. На Руси называлось «чеснок».

Глава 10

Год 6075 от Сотворения Мира (567 год от Р.Х.). Королевство Австразия. Мец.

— Сигиберт! — рыдающая королева повисла на шее мужа, вернувшегося из плена. — Ты вернулся! Я за эти месяцы чуть с ума не сошла.

— Бруна! — он целовал ее закрытые глаза, из которых слезы текли ручьем. — Но как ты смогла так быстро собрать столько денег? Южные города не успели бы привезти их.

— Я отдала все, что у меня было, — призналась королева. — И заняла остальное у иудеев под проценты.

— Это скверно, — поморщился Сигиберт. — Ростовщики разденут нас до нитки.

— Сейчас это неважно, — уверенно посмотрела ему в глаза Брунгильда. — Ты должен быть здесь, а золото мы вернем. Мы государи в своей земле.

— Хильперик не пытался воспользоваться моим пленом? — задал он самый волнующий вопрос. — Этот негодяй мог начать наступление, пользуясь нашей слабостью.

— Я послала гонцов к твоим братьям, и они пригрозили ему войной, если он что-то такое задумает, — ответила ему жена.

— Ты умница, — серьезно сказал он ей. — Я рад, что не ошибся в тебе. Рассказывай, что тут происходило.

Брунгильда начала свой длинный рассказ, начиная от того злосчастного дня, когда разрозненные отряды разбитого войска потянулись домой. Как выяснилось, хрупкая королева оказалась даже лучшим правителем, чем ее суровый муж. Хильперик сидел в своих лесах и не высовывался, на границах был мир, а графы безобразничали не более, чем обычно. Брунгильда, которую с недавних пор епископы готовы были носить на руках, действовала через служителей церкви и крепко держала королевство в своем кулачке. Казначей смотрел на нее взглядом преданной дворняги, и в этом взгляде читался затаенный ужас. Королева оказалась не только красивой, но и крайне неглупой, а потому небольшие шалости с королевскими деньгами, которые казначей себе иногда позволял, пришлось прекратить. Брунгильда вызвала его как-то во время обеда и заявила, что до нее доходят слухи о его богатстве. Она не хотела бы выяснять размеры этого самого богатства и его источники, но если узнает, что почтенный Харегизел из королевского добра взял себе хотя бы курицу, то велит повесить его прямо перед своими окнами. Для услаждения взора.

Все это было сказано абсолютно серьезным тоном, а сама королева при этом даже не соизволила прервать трапезу. Уважаемый казначей потом невзначай проверил штаны. Он не был уверен в их сухости.

Рассказ подходил к концу, и Сигиберт не выдержал.

— Моя дорогая жена! После того, что я сейчас услышал, мне начинает казаться, что я лучше всего правлю королевством, когда нахожусь в плену.

— Это не так, мой король, — скромно потупила глаза Брунгильда. — Я всего лишь слабая женщина, которая очень соскучилась по своему мужу. Кстати, я уже говорила, что я соскучилась? Нет? Так вот, я соскучилась.

Сигиберт впился поцелуем в ее губы и на руках понес жену в спальню.

***

Полгода спустя, декабрь 567 года. Париж.

Король Хариберт умер. Сорок семь лет, как никак, не мальчик совсем. Многие и до его годов не доживают. Королева Теодогильда, которую горе не лишило остатков разума, не растерялась. Кто она после его смерти? Да никто, ее же теперь любой обидеть может. Наследника у Хариберта нет, а значит, его города и земли родные братья поделят. А у нее, королевы, из своего собственного только поместье небольшое. Что ей то поместье? Она уже привыкла на широкую ногу жить, и в деревню нипочем не поедет. Сидеть в глуши и смерти от старости ждать? Или за графа какого замуж пойти? Да ни за что! Она королева, и этим все сказано. Первым делом Теодогильда казну прибрала, точнее, самое ценное из нее. Так оно надежнее будет. Потом попросила мужниного секретаря письмо составить королю Гунтрамну. Бери, мол, меня замуж, а я тебе за это богатство великое отдам, что после смерти мужа сокрыла. План казался ей безупречным, и Теодогильда была собой очень довольна. Король Бургундии, как и водилось в их роду, с очередной служанкой сошелся. Но ведь она же королева, ничем этой ненавистной готской зазнайки не хуже. Всего-то через месяц ответ пришел от короля. Приезжай, мол, ко мне, разлюбезная Теодогильда, станешь мне законной супругой. Возьму я тебя за себя тем же обычаем, как мой отец Хлотарь после покойного брата Хлодомира жену взял. А служанку ту я в деревню отошлю, гусей пасти. И казну не забудь, с харибертовой казной наша семейная жизнь самыми яркими красками заиграет. В общем, так он ей будущую жизнь расписал, что королева собираться бросилась, едва ей то самое письмо зачитали.

Десяток повозок шел из Парижа в сторону Шалона-на-Соне, где была столица Гунтрамна. Двадцать всадников король прислал, чтобы его нареченную никто не обидел в пути. А Теодогильда деньки считала, когда же, наконец, она в Бургундию попадет. Женщина она молодая, собой красивая, а значит, еще одного короля охмурить сможет. А ежели наследника родит, то до конца своих дней будет как сыр в масле кататься. Вот такой вот незатейливый план, который с разной степенью успеха пытаются реализовать женщины во все времена.

Земли, где они ехали, не знали войны много лет. Многочисленные деревеньки и виллы шли одна за другой, а селяне бесстрашно смотрели на воинов, не ожидая от них никакой беды. Тяжкая длань франков защитила эту землю от набегов и разорения, и она процветала. Сейчас, в начале зимы, подмерзшая земля хорошо держала тяжесть возов. Еще пару месяцев назад колеса увязли бы в густой тягучей грязи, в которую превращались дороги после осенних дождей. Было холодно, и пронизывающий ветер выдувал остатки тепла из людских тел. И даже королева, которая куталась в драгоценные меха, держала разогретую жаровню в своей повозке. Она молила Бога, чтобы он позволил ей доехать до столицы Гунтрамна без приключений, и он вроде бы услышал ее мольбы. Эта зима не шла ни в какое сравнение с тем, что было в прошлом году, когда реки промерзали до дна, а ослабевшие от холода и голода лоси выходили к человеческому жилью и равнодушно принимали смерть. Птицы умирали на лету и падали на землю куском льда. Скота в тот год погибло просто неисчислимое множество. Но сейчас господь на ее стороне, и вот уже через неделю она была в бургундских землях, недалеко от Невирнума, бывшей столицы Цезаря в Галлии, где он держал свою казну.

На королевской вилле ее ждали. Патриций Цельс церемонно раскланялся с ней, и с галльским красноречием наделал множество комплиментов ее красоте. Теодогильда даже смутилась. Ее муж, хоть и был грамотен, и даже что-то читал иногда, вводя ее в оторопь, но такого себе никогда не позволял. Он был настоящим франком, а значит, пустые речи редко покидали его уста. Ей приготовили баню, и она провела там целый вечер, смывая с себя всю усталость недельного пути. Все-таки горячая вода — это такое блаженство. Выйдя оттуда, она с изумлением увидела бледные лица слуг, сидевших с затравленным видом.

— Что случилось? — спросила королева, пребывающая в прекрасном настроении.

— Госпожа, наши повозки погнали куда-то, — запинаясь сказал старый слуга. — Только вашу оставили.

— Как это? — раскрыла рот королева. — Кто разрешил?

— Патриций Цельс распорядился. Половина воинов с теми повозками ушла, — продолжил слуга.

В голове Теодогильды забил набат.

— Патриция позовите, — взвизгнула она. — Живо!

Цельс пришел через пару минут, не сменив на лице благодушной улыбки, которая, казалось, прилипла к нему.

— Ты что это творишь? — заорала на него королева, забывшая о своем достоинстве. Сейчас это была просто баба, которую нагло обворовали средь бела дня.

— А что я творю? — непритворно удивился патриций. — Казну вывожу в столицу.

— Да как ты посмел? Без моего разрешения! Я все королю расскажу! Не дай бог там хоть денарий пропадет! — королева срывалась на неприличный визг.

— Ничего не пропадет, — уверил ее Цельс. — Все до последнего нуммия в целости доедет. А вот ты королю ничего не скажешь.

— Почему это? — с тупым удивлением на лице спросила Теодогильда. — Обязательно скажу, и не надейся!

— Ты его не увидишь, — Цельс откровенно потешался над простушкой.

— Так он меня в жены берет, — королева рухнула на скамью, потому что ноги не держали ее больше. — Он же мне письмо написал.

— Ну, написал, — не стал упираться Цельс. — Если быть точным, то написал я, но он его читал. Ты, дура деревенская, отсюда в монастырь поедешь. Грехи замаливать.

— В-ка. какой еще монастырь? — прохрипела королева, выпучив глаза.

— В Арелате есть хороший монастырь, — любезно пояснил ей Цельс. — Там тепло, солнышко светит, летом с моря приятный ветерок дует. Тебе там понравится.

— Что за Арелат? Я даже не знаю, где это! — Теодогильда была раздавлена.

— Город это на самом юге, — продолжил пояснения Цельс. — Прямо на берегу моря. Там хорошие места, и в том монастыре тебя уже ждут.

— Но я не хочу в монастырь, — зарыдала королева.

— Да тебя, глупая баба, и не спрашивает никто, — уверил ее патриций, которого вся эта ситуация неимоверно веселила. — Король сказал свою волю, и ты туда поедешь. А будешь кобениться, свяжем.

— Но он же обещал, что в жены возьмет, — потрясенно сказала Теодогильда, на собственной шкуре познав всю глубину народной мудрости, которая звучала как «Обещать, не значит жениться».

— Вот до чего же ты все-таки глупа, удивительно даже, — сплюнул Цельс. — Неужели ты думаешь, что можешь короля купить как девку гулящую? Да как тебе такое в голову могло прийти? И чем купить? Золотом его же брата, которое по праву наследства и так его? Да ты совсем разум потеряла? Хотя нет, ты его никогда и не имела вовсе. Отдыхай сегодня, завтра с рассветом в Арелат поедешь.

— Сколько же ехать туда? — обреченно спросила Теодогильда.

— Если господь будет милостив к тебе, и ты в снегах не сгинешь, то за месяц доберешься, — пожал плечами Цельс. — И я тебя сразу предупреждаю. Начнешь дурить, сгниешь в келье, что размером меньше, чем твоя толстая задница. Ты меня хорошо поняла, корова дурная?

— Помоги мне святой Мартин, пропала я, — с тоской прошептала Теодогильда. Она еще не знала, что ее несчастья только начинаются.

***

Счастливая Фредегонда смотрела на огонь в очаге, который с веселым треском пожирал сухие дубовые дрова. Дым уходил в дыру под крышей, а нагретые камни распространяли вокруг себя приятное тепло. Бывшая служанка давно уже не работала и имела свою собственную прислугу, к которой относилась вполне снисходительно, помня, кем была еще недавно сама. Она сидела на ложе, поджав ноги и закутавшись в меховое одеяло. Фредегонда внимательно рассматривала свои ногти и была довольна увиденным. Они были чистые и ровные. Правда, пальчики у нее не такие нежные, как у восточной королевы, но это дело наживное. Таскать воду и чистить репу она больше не собирается. Она родила королю сына и теперь любовалась, как ее отрада, ее малыш Хлодоберт, топал пяточками по полу, пытаясь схватить кота. Несчастное животное лениво уклонялось от чести быть пойманным юным принцем. Кот хотел поспать неподалеку от очага, а не быть оттасканным за хвост, но мальчишка рос на редкость неугомонным, и спокойствие коту в ближайшее время не грозило. Сын стал счастьем для Фредегонды, и это единственное, что ее сейчас радовало. Хильперик весь прошлый год вел бесконечные переговоры с готами, чтобы заполучить в жены старшую сестру той высокомерной зазнайки, и в этом своем желании он уже потерял всякую меру и здравый смысл. Король Атанагильд об его посла Приска только что ноги не вытирал, в лицо заявляя, что за распутника и неудачника он свою дочь не отдаст. Но посол имел самые жесткие вводные, а потому из Толедо не уезжал почти год. Все изменилось, когда умер король Хариберт, а Хильперик выторговал себе Гасконь и Беарн, став ближайшим соседом вестготского короля. Это все изменило. Престарелого Атанагильда уже не так сильно смущало распутство Хильперика, он готов был удовлетвориться удалением наложниц. Он уже не требовал, чтобы король принял арианство (тогда он просто не знал, как отделаться от настырного франка), и дал согласие на переход принцессы в православие. Камнем преткновения стали, как всегда, деньги. Точнее, земли, как несравнимо более ценный актив. Король потребовал передать своей дочери в качестве «утреннего дара» почти треть страны, весь юг, полученный Хильпериком после смерти старшего брата. А это значит, что если принцесса умрет, не оставив дитя, то они переходят к королю вестготов, как к ее наследнику. Ну, а если Хильперик решит прогнать жену, то она станет неплохо обеспеченной дамой. Условие было совершенно безумным, но Хильперик принял и его, чем поразил всех здравомыслящих людей в самое сердце. «Утренний дар» — это расшитые бисером туфли из козлиной кожи, серьги или золотое ожерелье для тех, кто не знает, куда девать деньги. Но город… Да еще и не один… Это посчитали форменным безумием. Хильперик был просто одержим в своей зависти к брату.

Надменная испанка Галесвинта прибыла в Суассон на прошлой неделе, и первым ее распоряжением стало изгнание из города всех наложниц короля. Фредегонда понимала, что это неизбежно, а потому уехала заблаговременно, выторговав себе и сыну виллу недалеко от столицы. Она прекрасно знала, что никуда от нее король не денется, а потому выбрала местечко поближе, всего в часе ходьбы от города. Тут ей было спокойно, да и сведения о том, что происходит в доме короля, она получала исправно.

А там было очень весело. Готская принцесса, попав в промозглую и слякотную глушь, немедленно простудилась, что не улучшило ее настроения, и без того скверного. Она не хотела ехать сюда, но отец не внял ее мольбам. Ему нужно было спокойствие на северной границе, и оно того стоило. А дочь? Дочь потерпит. Господь терпел, и нам велел.

Галесвинта освоилась в Суассоне довольно быстро. Скандал шел за скандалом, каприз за капризом. Прислуга металась с выпученными глазами, не зная, как угодить требовательной госпоже. Король же покорно терпел все ее выходки, обрадованный размером приданного, что она привезла с собой. Он просто влюбился в свою новую жену, пересчитав все, что получил от нее.

Хлопнула дверь, и кто-то начал отряхивать ноги от налипшей грязи. Хильперик приехал, с удовлетворением подумала Фредегонда. Накушался семейного счастья. То ли еще будет! Уж она-то об этом позаботится. Фредегонда, предоставленная сама себе целыми днями, напрягала весь свой недюжинный ум, придумывая одну пакость за другой, и не видела для себя большой опасности от того, что сейчас происходит. Любую ситуацию, которая может произойти, она развернет себе на пользу.

— Мой лев! — кинулась она на шею Хильперику. — Я уже подумала, что ты забыл меня. Говорят, испанки очень страстные. Это правда?

— Врут! — сказал, словно сплюнул король, снимая толстый плащ, подбитый мехом. Золотая фибула на плече была сделана в виде цветов и стоила как небольшая деревня.

— Испанки, — продолжил, бросив плащ на руки наложнице, — истеричные твари, которые при этом еще и в постели ведут себя, как бревно. Бревно может умереть? Не может? Жаль, потому что мертвое бревно в постели было бы лучше. В жизни своей не встречал бабы отвратнее.

— Ну что ж, любимый, — сказала, опустив глаза в пол наложница. — Вы теперь муж и жена, видно, это испытание сниспослано тебе от господа. За грехи твои.

— Я столько не нагрешил, — Хильперика передернуло. — Нет, ну до чего противная стерва! Представляешь, она при всех отхлестала по щекам служанку, когда та ее случайно облила водой.

— Да неужели! — всплеснула руками Фредегонда, которая прекрасно знала об этой истории. Ведь она сама той служанке и заплатила. — Ну, она же настоящая королева! Ей можно.

— Ну, не знаю, — хмуро сказал Хильперик. — У меня в доме раньше куда спокойнее было. Теперь же там только крики, истерики и плач. Я и так с ума схожу, а еще эта дура служанок колотит.

— Любимый, — -смиренно сказала Фредегонда, — но ты же сам в прошлом месяце велел тому старосте глаза выколоть, забыл? А она же всего-то по щекам какой-то дворовой девке надавала.

— Я ему за дело глаза выколол, — сварливо сказал Хильперик, разматывая ленты на ногах и снимая плотные чулки. — Он мой приказ вовремя не выполнил. А я такое не терплю, ты же знаешь. Зато в той сотне у меня теперь полный порядок. А в доме беспорядок! Понимаешь разницу?

— Понимаю, мой лев! Иди, я тебя обниму! Ты не представляешь, как я по тебе скучала, — с милой улыбкой сказала Фредегонда. — Берта! Забери маленького короля!

Служанка забежала в комнату, ойкнула, увидев Хильперика, и подхватила принца Хлодоберта. Малыш отчаянно тянул руки к коту, который обреченно забился под ложе. Он уже потерял надежду поспать в тепле и уюте, потому что на ложе кто-то шумно завозился и заохал. Однако, принца не было, и кот снова перебрался поближе к очагу. Мягкое тепло от камней привело его в состояние полнейшего блаженства. Кот был опытный, он знал точно, что если хозяйка начинает так стонать и кричать, то это надолго.

Глава 11

Год 6076 от Сотворения Мира (568 год от Р.Х.). Королевство Бургундия. Шалон-на-Соне.

Король Гунтрамн был чернее тучи. Братец Сигиберт, которому совсем недавно авары надрали задницу, совсем потерял чувство меры. По слухам, он иудеям задолжал очень много. Сигберт попал под влияние своей ненаглядной женушки, в которой души не чает, и теперь творит глупости одну за другой. Мыслимо ли, он потребовал у родного брата город Арелат, угрожая войной. Вроде бы этот город входил когда-то в королевство дяди Теодориха, которое теперь принадлежит ему. Совсем с ума сошел братец. Да мало ли что и кому принадлежало! Сколько лет с тех пор прошло. На самом деле, ему еще один порт нужен(1). Проклятая испанка напела ему, видимо, что они могут сами все пошлины с имперских купцов собирать. А получается так, что у Гунтрамна есть отличный порт — Арелат, а у Сигиберта — Массилия. Вот он теперь и хочет, чтобы все товары только через его собственные таможни шли. Совсем разум потерял!

— Государь, — в покои короля вошел патриций Цельс. — У меня скверные новости. Ваш брат повелел графу Клермона набрать ополчение и захватить Арелат. По слухам, герцог Адоварий из северных земель придет к нему на помощь.

— Арелат, Арелат… — задумчиво повторял Гунтрамн. — Собирай армию, пойдешь на юг. Надо моего неумного братца проучить как следует. Авары учили, да, видно, ему мало показалось. Кстати, а как там женушка брата Хариберта? Грехи свои отмаливает, дурёха?

— Там, государь, дурацкая история приключилась, — сказал Цельс. — Я давно собирался вам рассказать, да все забывал.

***

Три месяца назад. Королевство Бургундия. Арелат.

Измученная бесконечной дорогой Теодогильда прибыла в Арелат дней через сорок. Силы уже покидали ее, и она требовала, чтобы на виллах бургундской знати конвой давал ей отдохнуть несколько дней. К морскому побережью они приехали, когда в воздухе уже отчетливо пахло весной. Благословенная земля, на которую она угрюмо смотрела из окна повозки, вызывала у нее лишь непреодолимое отвращение. Слава Богу, она не такая глупая, как считал этот подлый Цельс, и смогла утаить немало ценного в своих личных вещах. Он не стал их обыскивать. Да она еще и себе на жизнь выпросила приличную сумму, уверяя его, что от нее не будет никаких хлопот. Ну, конечно! Она и монастырь, смешно просто. Да она после смерти Хариберта без мужика живет, а молодое женское тело ласки требует. Она же в том монастыре спятит через неделю.

Городишко ее изумил. Огромный и величественный некогда, Арелат, пережил нашествие всех племен, какие только нападали на Империю. Тут прошлись готы, гунны, аланы, вандалы, бургунды, свевы, франки… А через полторы сотни лет после этих событий его разграбят арабы. Красивейший город, что одно время был западной резиденцией самого императора Константина Великого, лежал в руинах. Все его нынешние жители помещались в старом цирке, который в лучшие времена вмещал двадцать тысяч зрителей. Теперь же внутри нашли приют две сотни семей и три церкви, а красивейшие аркады были заложены обломками камней и кирпичом, превратив ненужную теперь никому арену в настоящую крепость.

Монастырь Святой Цезарии располагался неподалеку от укреплений Арелата, и своих стен не имел. Сестры в случае опасности могли укрыться в городе. Теодогильду представили настоятельнице, которая, сурово поджав губы, показала королеве ее новые покои. Это покои?!!! Теодогильда задохнулась от возмущения. Да когда она в родительском доме жила и пасла коров, там и то приличнее было. Она с тоской осмотрела небольшую комнату, в которой из обстановки был только жесткий топчан и распятие. Распорядок в монастыре жесткий, а мать-настоятельница, что происходила из знатнейшего сенаторского рода, даже не скрывала своей брезгливости, общаясь с деревенщиной, которая только благодаря какому-то невероятному стечению обстоятельств стала женой короля. Настоятельницу звали матушка Лилиола, и когда она озвучила Теодогильде распорядок дня, та чуть не потеряла сознание.

— Дочь моя, — сурово сказала ей настоятельница. — Наш устав очень строг, мы следуем заветам нашей первой настоятельницы, святой Цезарии. День начинается до рассвета, когда сестры стоят службу, потом чтение священных текстов, рукоделие и другие работы. Также сестры два-три часа посвящают переписыванию трудов апостолов и других отцов церкви. По великим праздникам мы служим всенощную. Ну, и конечно, мы соблюдаем все посты куда строже, чем миряне.

Королева пришла в ужас. Она была любительницей поспать, поесть и побездельничать. А ее постельная служба королю была, в целом, весьма необременительной и даже немного приятной.

— Но я же не умею читать и писать, — только и выдавила она из себя.

— Будем учиться, — настоятельница даже не скрывала своего презрения. — А если ты думаешь, что твое звание дает тебе какие-то преимущества, то ты глубоко ошибаешься. У нас сейчас гостит сама сестра Радегунда(2), супруга покойного короля Хлотаря, твоего тестя. По знатности рода ты с ней и близко не стоишь. Королева Радегунда — пример для остальных сестер. Она держит строгий пост всегда. Она не ест ничего, кроме трав и чечевицы. Даже рыбу и яйца не употребляет.

Тедогильду передернуло. Она ненавидела бобы с детства, ведь зачастую в доме из съестного ничего другого и не было.

— А еще сестра Радегунда раздает милостыню нищим и сама кормит их, моет им голову. Не брезгует она и прокаженными, только отводит их подальше от других.

— Прокаженные? — завопила Теодогильда. — Да вы тут с ума все сошли? Я к ним и близко не подойду! Еще не хватало эту заразу подцепить!

— Молись господу нашему, — сказала мать-настоятельница, — и он убережет тебя. Если твоя вера крепка, то господь не оставит тебя.

— Господь точно меня не оставит, — убежденно сказала Теодогильда. — Потому что ни к каким нищим и прокаженным я и близко не подойду. Нашли дуру. Потом вшей не выведешь после них.

— Вши — это испытание господне, которое нужно нести с достоинством, — заявила ей настоятельница.

— Вот и неси его сама, — ответила Теодогильда. — А я королева. Меня ваш Гунтрамн сначала обманул, потом ограбил, а потом сюда сослал, как в тюрьму. Да только не монашка я, и никогда ей не стану. Поняла меня, старуха?

И она круто развернулась и пошла в свою келью, чтобы порыдать в одиночестве. Она не слышала, как настоятельница сказала:

— Господь вразумит тебя, сестра. А если это не получится у него, то я изо всех своих слабых сил помогу ему. Я не позволю пропасть этой заблудшей душе.

Неделя шла за неделей, угнетая своим однообразием. Молитвы, занятия по чтению и письму, рукоделие. И так день за днем. Теодогильда медленно сходила с ума. Поговорить ей было не с кем. Почти все монахини были из знатных родов, и от вульгарной простушки воротили носы. Они вроде бы не грубили и вели себя смиренно. Но получалось так, что подходить к ним королеве больше не хотелось. Общаться же с простолюдинками Теодогильде не позволяла гордость. Та самая хваленая Радегунда посмотрела на нее, как на пустое место, и пошла дальше, мыть вшивые головы своим любимым нищим. Теодогильда начала всерьез подозревать, что это занятие ей и вправду нравится. Иначе зачем она собирает вокруг себя всех этих оборванцев.

Проблеск надежды появился, когда ее стали выпускать на прогулки в сопровождении одной из сестер. Теодогильда притворялась изо всех сил и смогла усыпить бдительность матушки Лилиолы. Она учила буквы, повторяла бесконечные молитвы и ткала. Никто не слышал от нее ни одной жалобы, никто не видел ее глаз, которые теперь всегда смотрели в пол. Она механически пережевывала скудную пищу, с тоской вспоминая свою беззаботную жизнь во дворце. Она строила планы побега, и для этого самого плана ей не хватало самой малости: того, кто ее отсюда вытащит. Она не надеялась сбежать сама, ведь ей нужно попасть в земли вестготов, до которых отсюда дней пять пути. А там ее уже никто не достанет. Она выйдет замуж, и на спрятанные денежки будет жить припеваючи до конца жизни. И ни в какой монастырь она больше не попадет. Нет такого закона, чтобы мужних жен насильно в монастырь отправлять. План казался ей безупречным, и Теодогильда вновь была довольна собой. Теперь главное! Нужен подходящий мужик из готов. И она его обязательно найдет.

Случай повернулся через неделю, когда они с молоденькой сестрой Клеменцией гуляли по местной ярмарке. Теодогильда состроила глазки светловолосому крепышу с роскошным воинском поясом и в нарядном плаще, и тот увязался за ней, пожирая ее глазами. Все-таки, она была очень хороша собой. Проходя мимо лавки со всякими вкусностями, монахиня так громко проглотила слюну, что Теодогильда поняла — пора! Она сунула сестре пару денариев, уверив ее, что подождет около лавки. Гот, который все прекрасно понял, мигом подскочил к ней.

— Привет, красавица! Скучаешь? — начал он незатейливый ритуал знакомства, одинаковый во все времена.

— Некогда скучать, я в молитвах вся. Давай ближе к делу. Хочешь взять в жены красивую и богатую женщину?

— Это тебя, что ли? — изумился тот.

— Меня, — подтвердила Теодогильда.

— А много у тебя денег? — заинтересовался избранник, в котором немедленно стало просыпаться настоящее глубокое чувство.

— До конца жизни хватит, — уверила она его.

— Да кто же такого не хочет? — воскликнул влюбленный по уши гот. — Что сделать надо? Мужа старого убить?

— Нет, из монастыря вытащить, и в Готские земли увезти.

— Да это мне раз плюнуть, — уверил тот. — Я через три дня отсюда ухожу в Нарбонну. В полночь ждать буду у монастыря.

— Все, беги, — сказала Теодогильда. — Нас не должны видеть. И помни, до конца жизни будешь богатым человеком.

Сестра Клеменция вскоре вышла из лавки, пережевывая что-то с виноватым видом.

— Вот я грешница, все-таки, — сказала она. — Не могу это искушение дьявольское перебороть. Как вижу сладости на меду, просто разум теряю.

— Это разве грех? — легкомысленно махнула рукой Теодогильда. — Вот на севере монахи живут, иному графу впору. Таких яств и вин, как у епископов, я и на королевском столе не видела. А монашки мужиков прямо в кельи водят.

— Тут у нас матушка строгая, — смиренно сказала сестра. — Она вольностей не допускает. Так сама святая Цезария заповедала.

— Тьфу! — не выдержала Теодогильда. — Да я с вами тут совсем ума лишусь. Пошли в монастырь, что ли. Устала я, да и на вечернюю молитву опаздывать нельзя, настоятельница нас ругать будет.

— Она не станет ругать, она добрая, — посмотрела на нее ясными глазами монашка. — Она только епитимию суровую наложит, чтобы мы грех свой отмолили.

— Так чего ты стоишь, корова? — чуть не взвизгнула Теодогильда. — Побежали скорее.

Получить в наказание несколько бессонных ночей и сотни молитв ей категорически не хотелось. Следующие три дня она провела тихо, стараясь не попадаться на глаза настоятельнице. Она даже пошла с сестрами кормить нищих, от чего раньше категорически отказывалась. Она была почтительна, скромна и не повышала голос. Даже ту дрянь, что здесь называли едой, Теодогильда пережевывала со стоическим видом, исподволь наблюдая за сестрой Радегундой. Та сидела за столом с духовной дочерью Агнессой и равнодушно двигала челюстями. Ей и правда было все равно, что есть. Теодогильда не могла понять эту женщину. Добровольно отказаться от власти и богатства? И почему? Потому что муж ей нелюб был? Это же просто смешно! Да так почти все бабы живут, да еще и в бедности зачастую. Ее мать тоже никакой любви от отца не видела, тот ее еще и поколачивал изрядно. Тедогильда вдруг поймала себя на мысли, что ей хочется подложить этой бывшей королеве пучок травы и проверить, не съест ли она и его. Уж больно отрешенный вид у нее был.

Все добро Теодогильды было сложены в сундуки, которые стояли у нее в келье. Пока никому и в голову не пришло покушаться на них. Она же королева, а не простая послушница. Жаль, что придется бросить столько красивых вещей. Меха, платья, расшитые золотом плащи, все это останется здесь. Она возьмет только самое ценное, то, что сможет унести в руках. После сотни попыток она собрала узел. То, что получалось сначала, она унести бы не смогла, нужна была пара крепких слуг. Теодогильда брала в руки каждую вещь и мучительно размышляла, возьмет она ее или не возьмет. Она пропустила через свои руки содержимое сундуков не менее десятка раз. Что ж, ее новая жизнь уместится в небольшом узле, сделанном из нарядного плаща. Золото, украшения и камни, все это она увязала в ткани. Туда же бросила несколько меховых вещиц и шкурки соболей, что лежали у нее в вещах. Они сами по себе представляли немалую ценность, а не весили почти ничего. Тюринги меняли этот мех у диких вендов. Говорят, в их землях этого зверька полно.

Ночь упала на город, и потянулось мучительное ожидание. На улице не было слышно ни звука, и не было видно ни огонька. Теодогильда жадно вслушивалась в темноту, ведь ее спасение — это тот гот, который придет за ней на повозке или на лошадях. Она обязательно его услышит и выбежит к нему. Одинокий стражник, который обычно к этому времени уже спал, не представлял опасности. Она много раз выходила ночью на улицу, чтобы проверить, как тут несут службу. Стража исполняла свои обязанности из рук вон плохо.

Скрип колес раздался в ночной тишине. Судя по звуку, повозка остановилась где-то неподалеку. Пора! Прощай, проклятый монастырь! Прощайте, постные рожи монахинь! Прощай, мать-настоятельница! Чтоб вы тут провалились все в адское пламя! Ненавижу вас всех, а сестру Радегунду в особенности! И Теодогильда, закинув на плечи узел, решительно открыла дверь. Она не прошла и десяти шагов. Вспыхнули факелы, и бывшая королева увидела, что окружена стражниками во главе с матерью-настоятельницей. Та с нескрываемым презрением смотрела на нее.

— А ведь я тебе почти поверила. Спасибо сестре Клеменции, что меня предупредила.

— Так она подслушивала! — ахнула Теодогильда. — Вот тварь! А еще монашка!

— Я уже отпустила ей этот грех, — махнула рукой настоятельница. — Она выполнила свой долг, как подобает невесте Христовой. Она не даст пропасть твоей душе.

— Да на что тебе далась моя душа, старая ведьма! — завизжала Теодогильда. — Ты не можешь меня тут держать насильно. Я епископу пожалуюсь!

— Взять ее! — коротко приказала аббатиса.

У Теодогильды забрали узел и, несмотря на ее отчаянное сопротивление, втолкнули в келью.

— Один к двери, один к окну! Кто уснет на посту, шкуру спущу! — настоятельница была само милосердие. — Ты! Пойди и прогони этого проходимца. Скажи, что богатая невеста ему не светит. Она теперь невеста того, кто стоит неизмеримо выше всех нас.

На рассвете зарёванную Теодогильду вытащили на монастырский двор в одной нижней рубашке. Монашки стояли кольцом, многие шептали молитвы. Бывшую королеву опрокинули на лавку и привязали широкими ремнями подмышки и чуть выше колен. Она поняла, что будет дальше и истошно завизжала. Это невозможно! Она же королева! Они не посмеют!

Крепкая монашка с глазами, напоминающими оловянные пуговицы, вытащила из ведра с водой длинную лозу и взмахнула ей, рассекая воздух. Видимо, она осталась удовлетворена увиденным, и вопросительно посмотрела на аббатису. Та кивнула. Раздался свист лозы, и бывшая королева пронзительно завопила. Удар сыпался за ударом. Кроткие невесты господни не щадили заблудшую сестру свою, и Теодогильду избивали безо всякой пощады. Крепкая хворостина рассекла рубашку, и спина окрасилась кровью. Нежная кожа была исполосована длинными ранами, и в какой-то момент королева не вынесла боли и потеряла сознание. Она очнулась в своей келье, из которой были вынесены все ее вещи. Вместо сундуков в углу стояло одинокое ведро и, за исключением топчана, это был единственный предмет обстановки.

Снаружи открылось маленькое окошко, в которое заглянула аббатиса.

— Я рада, что ты очнулась.

— За что? — прошептала искусанными губами Теодогильда. — Разве бог жесток?

— Это не жестокость, дитя, — сказала монахиня. — Это испытание, которое тебя вразумит. Иисус претерпел муки, твои — лишь малая часть от того, что вынес он. Я не позволю пропасть твоей душе.

— Ты наказала меня, — сказала Теодогильда. — И я все поняла.

— Нет, дочь моя, — покачала головой настоятельница. — Я не могу рисковать, ведь дьявол слишком силен в тебе. Я спасу тебя, даже если для этого тебе придется провести в этой келье всю свою оставшуюся жизнь.

В тот момент королева Теодогильда еще не знала, что сестра Лилиола сказала ей чистую правду. Матушка-настоятельница скоро покинет этот мир, но новая аббатиса оставит в силе ее распоряжение. Теодогильда никогда больше не увидит белого света и умрет в этой келье, забытая всеми.

­­­­­­­­­­­­­­­­­­­

1 — в то время город Арль (римское название — Арелат) был довольно оживленным портом, хотя и уступал Марселю (римское название — Массилия). Позже море отступило.

2 — Святая Радегунда. День памяти 26 августа. Она была дочерью последнего короля Тюрингии, убитого франками. По старинному обычаю одну из маленьких дочерей оставили в живых, чтобы взять в жены. Так германцы закрепляли свое право на завоеванные земли. Радегунда люто ненавидела своего мужа, который показательно истребил всех ее родственников, поэтому и сбежала в монастырь.

Глава 12

Год 6076 от Сотворения Мира (568 год от Р.Х.). Королевство Нейстрия(1). Суассон.

Наконец-то справедливость восторжествовала. После смерти брата Хариберта Хильперик получил все земли запада до самой Бретани и богатые южные города. Только Париж, окруженный со всех сторон его землями, братья сделали общим владением. Ни один из них не имел права приехать туда без разрешения двух других. И доходы от него они тоже делили поровну. Наверное, если захотеть постараться и попробовать поделить огромное королевство еще более идиотским образом, то это было бы просто невозможно. Братья нарезали земли так, что их владения перемешались, и королям принадлежали земли и города в разных частях страны. Эта чересполосица не могла не вызвать конфликты, и они вспыхнули тут же. Брат Сигиберт внезапно захотел иметь еще один порт на Средиземном море, и пошел войной на Бургундию. Хильперик, которому Фредегонда настоятельно посоветовала не вмешиваться в этот конфликт, теперь довольно потирал руки. Любимая наложница опять оказалась права. Братья, которые всегда были заодно против него, теперь крепко поссорились, а в выигрыше останется только он, Хильперик. Он сумеет сыграть на их противоречиях.

Его сейчас беспокоила лишь собственная семейная жизнь. Она так и не заладилась. Новая жена Галесвинта, которой он передал города Бордо, Лимож, Каор, Беарн и Бигор, никак не беременела. Она и желания к этому не имела. Супружеский долг Галесвинта исполняла с нескрываемым отвращением, отчего Хильперик, не без оснований гордившийся своими мужскими способностями, просто приходил в бешенство. Как результат, он еще больше времени проводил с Фредегондой, о чем королева каким-то непостижимым образом узнавала сразу же и устраивала ему дикий скандал. После такого скандала Хильперик снова уезжал к наложнице, и все становилось еще хуже. Вилла в окрестностях Суассона была единственным местом, где он был по-настоящему счастлив. Он никогда не видел Фредегонду в плохом настроении, она никогда не жаловалась и ничего у него не просила. Как-то так само собой получалось, что он угадывал ее желания, отчего та приходила в полный восторг и называла его своим львом. Говоря простым языком, он был самым обычным влюбленным мужиком, которым умная женщина вертит как хочет. Он уже не мог обойтись без Фредегонды, потому что она делала его счастливым. Ведь в его собственном доме творился настоящий ад, жалобы жены лились непрерывным потоком. Ее то обольют, то испачкают платье, то уколют заколкой, то нальют в ванну слишком горячую воду. Ее никто не любил, и к ней не высказывали никакого почтения. Слуги ненавидели ее от всей души, и королева отвечала им полной взаимностью. Хильперик уже давно забыл, когда он просто разговаривал со своей женой, не слыша воплей, криков и жалоб. Вот и сегодня все пошло как обычно.

— Хильперик, отпусти меня к отцу, — заявила Галесвинта в который раз.

— Ты моя жена, и твое место здесь, — привычно ответил он ей.

— Но ты же не любишь меня, — использовала она новый аргумент. — Ты любишь свою девку, наложницу.

— А это тут при чем? — дело было за обедом, и изумленный Хильперик даже перестал есть. — Святые отцы говорят, что удовольствие в постели у мужа с женой — это прелюбодеяние, а значит, большой грех. Твое дело — мне наследника родить. Вот еще придумала чего! Любовь! Надо же!

Королева и сама поняла, что сморозила глупость.

— Хорошо, я ненавижу эту страну, ненавижу этих людей. И тебя я тоже ненавижу, потому что ты жестокий подлец, распутник и лгун. Так понятнее?

— Да плевать я хотел, что ты там ненавидишь, глупая баба, — совершенно искренне ответил ей Хильперик. — Ты моя жена, и никуда ты не поедешь. Если понадобится, под замок посажу. Ишь, удумала.

— Я оставлю тебе свое приданное, только отпусти к отцу, — взмолилась она.

Предложение было столь заманчивым, что Хильперик ненадолго задумался. Ну, уж нет!

— А «утренний дар»? Забыла? Твой папаша мне все руки выкрутил. Треть страны твоя будет, если я тебя отпущу. Даже не думай. Ешь давай, а то вон с лица спала. Сдохнешь еще, не приведи господи, а я богатые земли из-за этого потеряю.

— Я не буду претендовать на эти города, задавись ими, — завизжала Галесвинта.

— Да от тебя, тупая корова, тут и не зависит ничего! — заорал он в ответ. — Ты не будешь претендовать, так твой папаша будет. Поняла? Он у тебя продуманный, как иудейский ростовщик. Потому и дожил до таких лет в полном здравии. Его в яму со змеями посадить можно, а он и оттуда с полными карманами золота вылезет. Так что выбрось из головы эти глупости. Ни в какую Испанию ты не поедешь. Пошла к себе, сука!

Настроение было безнадежно испорчено. Король встал из-за стола, омыл руки в чаше и вытер их полотенцем. Об это же полотенце он вытер нож, которым резал мясо, и сунул его в ножны. Аппетит пропал. Он набросил плащ и вскочил на коня. Он знает, куда ехать. Там никто не кричит, там его любят, там ему хорошо и спокойно. Хильперик направил коня на виллу, где жила Фредегонда.

Он утопил весь свой гнев в неистовой страсти, что могла разжечь в нем только любимая женщина. И уже много позже, после жарких ласк, он лежал в ее объятиях и пересказывал этот дурацкий разговор. К его удивлению, Фредегонда не стала ахать и охать, жалея его. Она сказала, твердо глядя ему в глаза.

— Конечно же, ее нельзя никуда отпускать, ты лишишься земель и городов. Это просто глупо. Но ведь ее отец уже стар, не так ли?

— Ты на что это намекаешь? — приподнялся на ложе Хильперик.

— Отец ее наследник, вот на что я намекаю. А следующий наследник — это ты, мой лев. Потому что, если ее отец умрет, всем будет не до тебя. У старого короля нет сыновей, а значит, за королевский трон немедленно начнется грызня. И кто бы ни победил, у него не будет права требовать с тебя «утренний дар». Только сделать нужно все по-умному. Иди ко мне, я снова хочу тебя.

***

В то же время. Королевство Бургундия. Арелат.

— Это город короля Гунтрамна, нечестивец! — стучал посохом и брызгал слюной епископ Сабауд. — Убирайтесь отсюда! Мой государь этого так не оставит!

— Да успокойтесь вы, святой отец, — примирительно поднял руки Фирмин, граф города Клермон. — Король Сигиберт взял этот город под свою руку, и мои воины никого тут не тронут. Богом клянусь!

Города в то время брали примерно по одному и тому же сценарию. Когда к стенам подходила армия, горожане просто открывали ворота. Они приносили клятву верности новому правителю, чтобы город не грабили. Им, по большому счету, было все равно, кому из королей платить налоги. Они всех франков ненавидели одинаково. В этот раз все было точно так же. Возмущался лишь епископ, преданный Гунтрамну, который его сюда назначил. Жителям же было глубоко наплевать, лишь бы дочерей не трогали и город не жгли. Надо сказать, что короли относились к этому легкомыслию подданных с удивительным пониманием, и измены в их действиях не усматривали. В неудачах они винили только самих себя. Не смог удержать город, сам виноват, горожане то при чем? Их дело — подати вовремя платить.

К Арелату подошли две армии — ополчение Клермона и дружина из Меца под командованием герцога Адовария. Всего около двух тысяч человек. Для небольшого города этого более, чем достаточно. Теперь дело оставалось за малым: Арелат нужно было удержать. Никто даже не надеялся, что король Гунтрамн спокойно воспримет потерю своего единственного морского порта.

Собственно, так оно и получилось. Патриций Цельс, взяв по дороге вражеский Авиньон (который тоже просто открыл ворота), уже через две недели осадил Арелат, в котором засели воины Сигиберта.

Надо сказать, что брать штурмом города варвары никогда толком не умели. Достижения римлян были прочно забыты, и германцы использовали длительную осаду, предательство изнутри и метод, который можно было назвать как «Полезем наверх по лестницам, а то вдруг они еще тупее, чем мы, и у нас что-нибудь получится». Именно поэтому лангобарды в Италии так и не взяли Рим, хотя бродили вокруг него больше двухсот лет. А греки при осаде Трои так и вовсе не предприняли ни одной попытки штурма за все десять лет осады. Видимо, они не знали, что так тоже можно было.

Патриций Цельс, хоть и был человеком начитанным, брать города умел, используя лишь три вышеупомянутых метода. Он разбил лагерь и взял город в осаду. Потом он попробовал организовать штурм, но мобилизованные горожане не горели желанием получить по голове топором, и вялая попытка сошла на нет сама собой. Оставался только один способ взятия вражеского города, и свои плоды принес именно он.

***

Двумя неделями позже.

Величественный цирк был выстроен в благословенные времена императора Антонина. Он знавал лучшие времена, но теперь бывшая арена дала приют немногочисленным жителям, превратившим его в крепость. Церковь, где происходил этот разговор, была прилеплена изнутри к одной из огромных арок, ставшей ее сводами. Седой граф Клермона стоял перед епископом Сабаудом, склонив голову, как мальчишка.

— Сын мой, — заявил графу Фирмину епископ. — В городе заканчивается еда. Через пару недель мы начнем умирать с голоду.

— Они скоро уйдут, — хмуро ответил граф, который и сам не верил в то, что говорил.

— Никуда они не уйдут, — уверил его епископ Сабауд. — Можешь не надеяться. Зато теперь это город короля Сигиберта, раз его жители принесли присягу. А что это значит? Это значит, сын мой, что если Арелат возьмут, то здесь начнется сущий ад.

— Город не возьмут, — хмуро отбивался граф. — Мы сможем его удержать.

— Обязательно возьмут, — уверил его епископ. — Вы ослабеете от голода, и вас перережут, как цыплят. И нас вместе с вами. Так-то вы защищаете город, который вам доверили?

— Что ты предлагаешь, святой отец? — спросил его Фирмин.

— Вылазку сделайте. Пришли воевать, так воюйте. В поле вы их разобьете. Их даже меньше, чем вас. А патриция Цельса я знаю, он трус и пустобрех. Это его первый поход, он и воевать толком не умеет.

— Да? — Фирмин глубоко задумался.

— Да! А если вам в поле туго придется, снова в городе закроетесь, — выложил последний козырь епископ. — Ну, что ты раздумываешь? Или так и будешь за стенами сидеть, как старая баба? Тебя же собственные воины на копья взденут. Что за вождь, скажут, такой трусливый?

Решение было принято, и Фирмин пошел готовить вылазку. Епископ же позвал доверенного слугу, которому дал поручение.

— Выйдешь ночью в лагерь патриция и скажешь ему только одно слово: «Готовься». Ты меня хорошо понял?

— И это все? — недоумевающее сказал слуга.

— Все, он поймет, — кивнул епископ.

Слуга вышел, а епископ обратился к распятию. Ему нужно было отмолить свой грех.

***

Все получилось очень скверно. Фирмин и Адоварий метались вдоль строя, но остановить разгром не могли. У Цельса оказалось чуть ли вдвое больше людей, чем у них, и северян теснили к стенам города. Рубка была ожесточенной, и множество ополченцев из Клермона уже пало от мечей бургундской армии. Воины Адовария, пришедшие из Рейнских земель, бились лучше, но и они несли ощутимые потери.

— Отворяй! — израненный воин молотил в ворота рукояткой меча. — Открывай ворота, сволочь!

На голову ему сбросили камень, и он упал, обливаясь кровью. Камни полетели густо, калеча и убивая воинов Сигиберта. Епископ Сабауд, который погнал горожан на стены под страхом отлучения, тоже был на стене.

— Бросайте, дети мои, камни, бросайте! Если воины нашего доброго короля возьмут город, нам тут всем не поздоровится!

Горожане-римляне и сами отлично понимали, что случится, если город возьмут озверевшие от крови франки и бургунды, а потому метали камни с удвоенным усердием. Наконец, строй воинов Сигиберта был прорван, и они побежали к реке, что протекала рядом. Рона была рекой своенравной, а противоположный берег имела или заросший камышом, или очень болотистый. Клермонцы бросили оружие и поплыли через реку на щитах, увлекаемые течением. До противоположного берега доплыла примерно половина, остальные же утонули в бурных водах. Но на этом их злоключения не закончились, ведь им еще предстояло добраться до дома, потеряв все снаряжение и коней. Им еще предстояло испытать на себе, что значит позор и презрение окружающих.

А у стен города Арелат, который, как ни в чем не бывало, открыл ворота Цельсу, перед патрицием стояли понурые вожди Сигиберта без оружия и поясов.

— Вы зачем сюда пришли? — задал Цельс совершенно бессмысленный вопрос.

— Приказ, — ответил Фирмин, глядя исподлобья. — Сам не понимаешь, что ли?

— Да, как раз понимаю, — кивнул патриций. — Ваши воины, что в плен попали, у меня побудут. Кого выкупят, отпущу домой. Остальные сервами станут.

— А с нами что будешь делать? — задал вопрос Адоварий. Германец был готов к смерти, и теперь стоял, гордо подняв голову.

— А вы мне без надобности, — ответил ему Цельс. — Проваливайте!

— Что, вот так вот и отпустишь? — недоверчиво спросил германец. — Даже выкуп не попросишь?

— Вот так и отпущу, — заверил его Цельс. — Мой король твоему не враг. Это все недоразумение. Думаю, два брата между собой разберутся.

*** Месяцем позже. Королевство Бургундия. Шалон-на Соне.

Каменное здание, которое помнило еще императора Гонория, стало резиденцией бургундского короля. Каменные своды освещались небольшими окнами, а старинные фрески, что еще сохранились кое-где, осыпались и тускнели с каждым годом все больше. Подновить их было уже практически некому, да и не нужны они были никому. Немногочисленные художники теперь только церкви расписывали. А тут греховные сцены были изображены. Епископ крестился, проходя мимо, и все просил замазать эту срамоту.

А вот новой королеве, которую звали Австригильда, фрески очень нравились. Бывшая служанка, которая не могла прочесть ни строчки, часами смотрела на картины, что были на стенах, и замазывать их не давала. Ее душа оказалась не чужда прекрасному. Поскольку она уже родила королю наследника, ей позволялись небольшие вольности.

Гунтрамн после утренней молитвы принял победоносного патриция, который ожидал его в главной зале. Король был одет по обычаю своего народа, в облегающую расшитую тунику с рукавами, узкие штаны и чулки, перевитые лентами. Длинные рыжеватые косы доставали чуть ли не до пояса, украшенного золотыми чеканными бляхами. Патриций же Цельс, как римлянин, был в свободном одеянии до земли, и в плаще — сагуме. Такое не носили в обычной жизни, уж очень неудобно. Но ведь сегодня есть повод покрасоваться…

Гунтрамн кивнул патрицию в качестве приветствия, и сел в резное кресло.

— Мой король, город Арелат я отбил, а войско Сигиберта прогнал, — гордо выпятив грудь, сказал патриций Цельс. — Авиньон я тоже захватил, и его жители присягнули вам.

— Ты молодец, конечно, — сказал Гунтрамн. — Подумай, что в награду хочешь. Могу золота отсыпать, а могу и земельный аллод(2) дать.

— Землю возьму, государь, — глаза патриция хищно блеснули. Еще бы, аллод можно детям передать, и его не отнимет никто.

— Авиньон я брату назад верну, — сказал король.

— Но как же так, государь…- лицо Цельса вытянулось, и на нем появилось выражение неописуемого разочарования. Хорошо хоть, что он успел обчистить местные церкви, несмотря на все вопли попов. — Он же…

— Ты не понимаешь ничего, — раздраженно перебил его Гунтрамн. — Ты знаешь, что старый король в Испании умер? Который Брунгильде отец?

— Не знал, государь, — сказал Цельс, — я же в походе был.

— А должен был бы знать, — сварливо ответил Гутрамн. — Готы опять междоусобицу устроят, они без этого не могут. А про то, что мой зять(3) сейчас творит, слышал?

— Нет! — Цельс был совершенно потерян.

— И за что я их держу? — задал король риторический вопрос, подняв глаза к небу. — Ну никто ничего не знает. Только золото напрасно на вас трачу. Лангобарды через Альпы перевалили и северную Италию грабят. По тем слухам, что до меня доходят, это не простой набег, они ту землю под себя навсегда заберут. Король Альбоин с собой толпы саксов ведет, остатки гепидов, несколько родов баваров и паннонских славян. Император с ним воевать не станет, он опять с персами сцепился. Там у них надолго.

— Да как же так! — Цельс был совершенно убит этой новостью. — У нас же торговля с Империей. Они же там все опустошат. Лангобарды еще хуже, чем алеманы. Они же совсем дикие.

Патриций схватился за голову. Убытки для казны ожидались просто чудовищные. Пошлины от купцов из Милана, Тицинума, Асти и Бергамо давали очень существенные суммы.

— Вот и подумай теперь, патриций, — проворчал Гунтрамн, — нужно ли мне с родным братом из-за какого-то города ссориться, если вокруг нас скоро заполыхает все? Иди, к нападениям готовься. Лангобарды и к нам захотят наведаться. Уж я-то своего зятя хорошо знаю, это редкостная скотина. И как с ним сестра живет, не понимаю. Отравила бы давно, да остальные герцоги еще хуже.

1 — Ядро земель на западе Галлии постепенно получили название Нейстрия, что в дословном переводе означает «не восток». Это было противопоставление Австразии, название которой переводится именно как «восточная земля». Наименование Нейстрия появится в документах только в 7 веке, но в исторической науке оно является общепринятым для королевства Хильперика.

2 — Аллод — вотчина. В это время в королевствах франков шло активное разложение родового строя, и стали появляться земельные наделы в безусловной частной собственности. До этого земли принадлежали общине, которая состояла из родственников.

3 — зятем Гунтрамна и его братьев был Альбоин, король лангобардов. Его женой была Хлодозинда, их родная сестра.

Глава 13

Год 6076 от Сотворения Мира (568 год от Р.Х.). Королевство Нейстрия. Суассон.

— Не бывало до сих пор такого, король, — упрямо заявил центенарий(1) из северных земель.- Мы по старине живем, как отцы и деды жили, и других порядков не хотим.

Несколько человек одобрительно загудели, но большая часть графов и старост сотен молчала. Новые порядки, что пытался узаконить король Хильперик, им очень даже нравились.

— Почтенный Адалрик, жизнь меняется, и законы должны меняться, — терпеливо пояснял свою позицию собранию знати король. Он собирал всех дважды в год, по старому обычаю, и это его жутко тяготило. Он сидел на возвышении, а рядом, по правую руку, расположились юные короли Теодеберт, Меровей и Хлодвиг, его сыновья от Аудоверы. Они, присутствуя на таких собраниях, набирались опыта.

— Земля — собственность рода, ее никто не может продавать! Это тебе не корова! — запальчиво крикнул тот же староста.

— А что в этом плохого? — спросил его центенарий с юга. — У нас новые земли, там народ к такому привычен. Да я вот и сам не прочь землицы прикупить, у меня сыновья подрастают.

— А то, что бабы теперь могут землю наследовать? — запальчиво воскликнул Адалрик. — Это тебе тоже нравится?

— Да, нравится! — заорал на него южанин. — Я помру, а мою старуху такие как ты, с земли сгонят, к сыновьям в приживалки. Да вот тебе! — и он показал северянину шиш.

Референдарий королевства, хранитель печати, призвал всех к порядку. Предлагаемый параграф королевского Капитулярия (2) звучал так:

Если кто, имея соседей, оставит после своей смерти сыновей или дочерей, пусть сыновья, пока живы, владеют землею согласно Салическому закону. Если же сыновья вдруг умрут, дочь подобным же образом пусть получает эти земли, как получили бы их сыновья, если бы оставались живы. А если умрет брат, другой же останется в живых, брат пусть получает земли — не соседи. Если же брат, умирая, не оставит живого брата, тогда сестра пусть вступит во владение этой землей…

Референдарий, галлоримлянин из знатного семейства, монотонно бубнил дальше, но всем уже стало ясно — старые времена закончились. Земля теперь — товар, а пашни и угодья будут собраны не по родам, а в соседские общины, «марки». И у многих от таких перспектив захватывало дух. Эти изменения назревали давно, и король лишь закрепил своим указом то, что и так происходит повсеместно. Самые умные из присутствующих очень хорошо осознали, что сейчас на их глазах случилось. Старый род умирает, молодежь новые земли под себя забирает по праву войны, и владеть ими хочет. И король своим ближним людям, лейдам (3), земли щедрой рукой раздает. Они не хотят больше жить в вязких путах общины, они начали богатеть. А раз богатеют, зачем им захребетников нищих на себе тащить? Они теперь сами себе хозяева, господа в своей земле. Хочешь — сам паши. Не хочешь — посади на землю литов (4), а то и рабов — сервов, купленных, или взятых мечом. И владеть теперь можно плодородными землями на далеком юге, и по наследству их передавать. А слабый и бедный пусть пропадает, или вот, к таким, как они, арендатором идет. Ох, и мудр король, дай Бог ему здоровья!

Хильперик был доволен, его Капитулярий утвердили подавляющим большинством. В зал вошел седой слуга, который склонился к его уху.

— Государь, гонец с юга вести привез. Старый король Атанагильд помер. Королеве сказать?

— Не вздумай! — вскинулся Хильперик. — И гонцу накажи строго-настрого. Я его щедро награжу, только пусть рот на замке держит.

— Слушаюсь, государь! — склонился слуга.

Хильперик расплылся в улыбке. День, положительно, был хорош.

***

В этот день король решил поужинать в узком семейном кругу, с женой. В обеденной зале, у огромного очага, где трещали сухие до звона дубовые дрова, расположился грубоватый длинный стол. Он служил еще старому королю Хлотарю и был нещадно изрезан ножами. Но тяжелой столешнице в четыре пальца толщиной такая малость нипочем. На противоположных краях стола поставили привезенные из имперских земель стулья с высокими спинками. Служанка резво летала от кухни к обеденной зале, подтаскивая большие деревянные блюда. Сегодня государь пребывал в хорошем настроении, но промедления он не терпел и на наказание был скор. На ужин велено накрыть богатый стол. На подносах стояла дичина, свежий хлеб, сыр и пироги. Отдельно лежало нарезанное тонкими пластинками сало с прожилками мяса, от которого новая королева брезгливо воротила нос. Старый слуга, стоявший у стены для всяких надобностей короля, даже головой покрутил от удивления. Вот ведь чудная баба! Ведь сало — наипервейшая пища! Прислуга от манер королевы прыскала в кулак, стараясь, чтобы та не увидела, а то заругает ведь. Вот и сейчас она удивила всех! Вот как люди нормальные едят? Взял кусок мяса рукой и в рот положил, или на кус хлеба, что перед тобой лежит. А она его тремя пальцами берет, да еще и мизинец при этом оттопыривает. И после каждого куска руки в чаше моет, будто от нечистого чего. Да простой человек мясо два раза в год видит, и то, если год сытый. И после этого он пальцы так оближет, что никакая чаша с водой не понадобится. Потому как это же мясо, господская еда. А так крестьяне по большей части репу едят, да каши из зерна разваренного, да бобы проклятущие, от которых брюхо пучит. И вдобавок пресное все, потому как соль дорогая очень. Она не для баловства, а чтобы еду впрок сохранить, до голодного времени.

А еще, старый слуга уже и не помнил, когда такой ужин без ругани заканчивался. Может, сегодня? Но, нет, ужин проходил так же, как и всегда. Галесвинта, которая не видела мужа несколько дней, затянула привычную песню.

— Хильперик, отпусти меня домой, в Испанию, — ныла она.

— Да катись, — ответил ей король, отрезая себе кусок пирога с зайчатиной. Слуга налил ему вина в кубок и наложил мяса на ломоть хлеба, лежащий на столе перед Хильпериком.

— Те же знаешь, как я страдаю тут… Что-о-о??? — Галесвинта не поверила своим ушам.

— Проваливай, говорю, — заявил Хильперик, вливая в себя полкубка одним махом. — Собирайся и уезжай. Вот прямо завтра. Только заткнись, ладно? Сделай так, чтобы хоть один ужин прошел в тишине.

— Да…- Галесвинта заткнула себе рот руками, чтобы не сказать лишнего, и чтобы ее муженек не разозлился и не передумал. Она опрометью выскочила из-за стола и побежала в свои покои собирать вещи.

Старый слуга, служивший Хильперику чуть ли не с рождения, посмотрел на него с немым вопросом. Происходящее сейчас не укладывалось в его голове. Он был умудрен опытом, а уж своего короля знал как облупленного.

— Что, дядька, удивил я тебя? — спросил его король, который осушил еще один кубок.

— Есть немного, — согласился тот.

— Ты про указ мой новый слышал, по которому можно землю наследовать и продавать? — спросил его король.

— Слышал, — пожал тот плечами, — да только оно мне без надобности. У меня своей земли нет, я из твоих рук кормлюсь.

— А хочешь землю свою иметь? — спросил король. — Литов туда посадить и оброк с них получать?

— Хочу, конечно, — неверяще сказал старый слуга. — А что сделать то за такое нужно?

— Да суку вот эту придушить. Надоела, сил нет.

— А много земли дашь? — деловито спросил слуга.

— На безбедную старость хватит. Сделаешь?

— С превеликим удовольствием, мой король. Меня служанки до конца дней поить будут, они же ненавидят ее люто.

***

Девять дней спустя.

Фредегонда была на седьмом небе от счастья. Она стала настоящей королевой! Сколько лет она этого ждала! Хильперик женился на ней сразу же, как только закончил поминать покойную жену. Он так рыдал на ее похоронах, что даже Фредегонду удивить смог. Вот ведь сволочь лицемерная! Их свадебный пир был скромным и прошел по старине. Никакого шума, только близкие люди. Братьев звать не стали, чему Фредегонда была безумно рада. Не хватало тут еще сестру убитой Галесвинты видеть.

Слухи уже поползли по стране, ведь ее лев опять не продумал все до конца. Он был настолько же решителен в своих замыслах, насколько недальновиден и небрежен в их исполнении. Она, безусловно, сделала бы все чисто, но ввязываться в убийство королевы при живой сестре… Увольте! Она еще в своем уме. То, что сойдет с рук Хильперику, ей точно никто не простит. Малейшее подозрение, и ее на пытку затребуют. А если король откажет — всю страну разорят. Да он и не откажет, она своего льва хорошо изучила. Ведь любимый муженек — подлец редкостный. Ее лютой смертью казнят, а он погрустит немного, да новую бабу себе найдет. Так что пока она в такие дела ввязываться не станет, не то прихлопнут как муху. Поживем, а там видно будет, уж очень опасно вторую сестру в живых оставлять. Памятливая стерва, наплачутся они с ней.

И Фредегонда продолжила перебирать вещи покойной королевы, примеряя особенно понравившиеся. Таких много, ведь приданное Галесвинты было весьма богатым. И теперь это все принадлежит ей! Все, до последнего платка. И Фредегонда со злым смехом упала на гору драгоценных мехов и платьев. Ей двадцать три года, она молода и красива, она родила Хильперику сына, она стала королевой франков. Да что бы такого ей еще пожелать?! Может, Луну с неба?

***

Месяцем позже. Австразия. Мец.

— Он убил мою сестру! Да как он посмел! — Брунгильда кричала и билась в истерике. — Она дочь короля, а он ее задушить велел, как девку дворовую! Дождался, когда отец умер, и убил ее! Трус проклятый!

— Бруна, успокойся! — муж сжал ее в объятьях. — Ему это с рук не сойдет, он за это ответит.

— Обещаешь? — Брунгильда подняла на него заплаканные глаза. — Я в своем праве. Я, как последняя в роду, могу с него вергельд(5) потребовать. А если не заплатит, то его жизнь за жизнь Галесвинты заберем.

— Да, любовь моя, — сурово подтвердил Сигиберт. — Он твоей сестре пять городов с землями как «утренний дар» отдал. Вот мы их и потребуем.

— Да! — глаза Брунгильды высохли, а лицо приняло деловитое выражение. — Так и сделаем, муж мой. У нас с тобой лучшие земли до самого моря будут. А этот мерзавец пусть в своих лесах и болотах сидит.

Следующие три месяца у короля Сигиберта прошли в хлопотах. Подготовка к походу — дело нешуточное, и по Галлии вновь покатилась волна ужаса. Если король опять приведет из-за Рейна полудикие орды тюрингов и алеманов, то в пепел превратит половину страны. Не на шутку обеспокоился и король Гунттрамн. Он прекрасно понимал, что удержать в узде лесных дикарей у брата не получится, а тогда пострадают и его земли. Послы бургундского короля поскакали в оба королевства. Стране нужен был мир. Гунтрамн поставил Хильперику ультиматум: либо тот примет решение суда знати, которая согласно какому-то замшелому германскому обычаю, могла судить своих вождей, либо ему придется воевать против обоих королевств. Хильперику пришлось подчиниться, ведь он прекрасно помнил, чем для него заканчивается такая война. Словно издеваясь, суд назначили в Мальберге, далеком городишке за Рейном, в землях алеманов. На том суде Хильперик был признан виновным и лишился богатейших городов Аквитании, что достались ему после смерти Хариберта. Все, что он натворил, оказалось напрасным.

***

Полгода спустя. Год 6076 от Сотворения Мира (568 год от Р.Х). Королевство Нейстрия. Суассон.

— Вот, и зачем я, спрашивается, ее убивал? — задал вопрос взбешенный Хильперик, который лежал на супружеском ложе, пялясь на деревянные балки, что держали закопченый потолок. — Ну, пусть дура! Ну, пусть характер мерзкий! Но ведь те города мои собственные были!

Суд шел долго, но его итог был предопределен. Хильперика признали виновным и потребовали отдать вергельд, «плату за кровь». Снова братцы его раздели, они любой повод используют, чтобы его ограбить.

— А ведь это ты во всем виновата! — раздраженно заявил он своей жене, которая лежала рядом и ждала, когда у мужа схлынет припадок бешенства. — Ты тогда сказала, что я наследник!

— Я тебе тогда сказала все по-умному сделать, — ледяным тоном сказала Фредегонда. — А ты что натворил? Послал этого старого дурака, который потом всем встречным похвалялся, что ты ему за убийство жены землю подарил. Точно это я тебе такую глупость посоветовала сделать? А то я что-то ничего подобного не припоминаю.

— Я ему за длинный язык приказал глаза выколоть, — проворчал Хильперик, который и сам понимал, что жена права, но признаваться в этом не хотел ни в какую.

— Еще хуже сделал, — прежним тоном заявила Фредегонда. — Теперь попросишь убить кого-нибудь, а от тебя все шарахаться будут, как от прокаженного.

— И что, ты теперь у нас в семье убивать будешь? — презрительно спросил Хильперик.

— Да хоть бы и я, — спокойно ответила ему любящая жена. — И поверь, я сделаю все как нужно. Ты же воин, а не убийца. Не пристало воину быть хитрым, мой отважный лев. Хитрости — удел женщин.

— И то, правда. Я воин! — такой поворот удивил короля не на шутку. Получается, не так уж он и виноват. Даже не так жалко потерянных городов стало. И он добавил уверенно:

— Хитрости — это для трусливых баб!

— А города мы вернем, — сказала ему Фредегонда, которая умела подобрать правильные слова для своего мужа. — Не эти, так другие. Нам нужно как-то с твоим братом Гунтрамном подружиться поближе.

— Это еще зачем? — удивился король. — Он всегда был заодно с Сигибертом и против меня.

— Да нет же! — Фредегонда перевернулась и уселась на него сверху, крепко сжав стройными ногами. Тяжелая грудь заколыхалась перед глазами Хильперика, уводя его мысли совсем в другую сторону. — Он заодно только с самим собой. Вас трое, а значит он всегда будет поддерживать того, с кем ему выгодно в этот момент быть. Он всегда будет метаться между вами, чтобы равновесие сохранить, понимаешь? Ему слишком сильный Сигиберт тоже не нужен, он же тогда его сожрет и не поморщится.

— Да? — Хильперик задумался. Он нутром это чуял всегда, но так умно сформулировать свою мысль не смог бы. — Точно, они же недавно из-за Арля сцепились, но Гунтрамн дальше воевать не стал. Даже графов отпустил восвояси, без выкупа.

— Потому что он трус, — припечатала Фредегонда. — Его кто-нибудь на поле боя видел? Да он только церкви строит и попам деньги раздает.

— У него богатые земли, — с сомнением сказал Хильперик. — Видно, господь ему за это благоволит.

— Он богат, потому что хитер, — заявила ему жена. — Все войны на твоей земле идут, и на земле твоего брата. А он в сторонке стоит и пошлины с купцов собирает. Его-то земли никто не разоряет, потому-то все подати без изъятия идут.

— Значит, как только опасность его землям будет угрожать, то он мне другом станет, а не Сигиберту, — задумчиво сказал Хильперик.

— Никогда он тебе другом не станет, — резко ответила ему Фредегонда. — Как только выгодно будет, предаст в ту же минуту. Они все, святоши, такие.

— Что ж, города мы потеряли, а деньги нужны, — вздохнул Хильперик. — Вот где их теперь взять?

— С франков своих возьми, — посоветовала ему жена. — А то очень хорошо жить стали. Ходят такие сытые, что морды скоро лопаться начнут.

— Так франки подати кровью своей платят, — изумился Хильперик. — Отроду не бывало такого!

— Не бывало, так будет, — пожала плечами Фредегонда. — Пусть продолжают кровью платить, но еще и зерном со своим королем немного поделятся. Не убудет от них.

— Возмущение пойдет! — задумчиво сказал Хильперик, но дельную мысль отвергать не стал.

— А у тебя палач разучился глаза выкалывать? — хмыкнула Фредегонда. — Пять-десять старост образумишь, они все как шелковые станут.

— Может быть… Может быть… — говорил про себя король, казна которого пребывала в плачевном состоянии.

— Кстати, а ты не догадываешься, чего это я на тебе голая сижу? — резко сменила тему Фредегонда.

— Что? Опять? — изумился король, в голосе которого появились испуганные нотки.

— Вот ты неугомонный у меня! — приятно удивилась жена. — Но нет, на сегодня хватит! На живот мой посмотри. Ты, король, снова отцом станешь.

1 — Центенарий- староста сотни, нескольких общин, выставляющих в поход сто воинов.

2 — Капитулярий — указ королей из династий Меровингов и Каролингов, который, как правило, дополнял Салическую Правду.

3 — Лейды — новая знать у франков, выросшая из профессиональных воинов, личных слуг королей. Сначала были дворовыми людьми, но потом стали собственниками земли, получая наделы за службу. Полный аналог дружинников у князей-Рюриковичей, превратившихся потом в класс бояр.

4 — Литы — полусвободные зависимые крестьяне, прообраз крепостных.

5 — Вергельд — «плата за кровь». В это время обычай кровной мести стал постепенно заменяться денежными выплатами. Впрочем, если виновный платить отказывался, то ему мстили по старинке.

Глава 14

Пять лет спустя. Год 6081 от Сотворения Мира (573 год от Р.Х.).

Пять лет короли провели в заботах, трудах и войнах. Многое произошло за это время. Брунгильда родила сына, которого назвали Хильдебертом. Вроде бы имя как имя, но короли Гунтрамн и Хильперик углядели в том опасность для себя, потому что так звали их дядю, до сих пор почитаемого народом Парижского короля. Как-то уже забылась та гнусная роль, которую он сыграл в убийстве двух своих малолетних племянников. И никто уже не вспоминал, что именно он поддержал мятеж принца Храмна против родного отца. Его по-прежнему считали справедливым и добрым королем, ведь на фоне остальных своих родственников он казался чуть ли не святым. Такое имя, данное младенцу, обязывало ко многому. Оно было политическим заявлением и означало, что мальчик этот в будущем начнет претендовать на земли Запада. И это стало вызовом для остальных правителей.

У короля Гунтрамна родились два сына, и это успокоило местную знать, которая уже очень резко отделяла себя от Нейстрии и Австразии. Нейстрийцы постепенно становились франками, жители Австразии — германцами, а бургундцы оставались римлянами. Более того, они и говорили то на разных языках. Как и предполагал король Гунтрамн, лангобарды и саксы вторглись в Бургундию, но были разбиты талантливым военачальником, патрицием Эонием Муммолом, который пришел на смену умершему Цельсу.

Хильперик не забыл того, как потерял города в Аквитании, и сцепился с Сигибертом почти сразу же. Тур, Пуатье, Бордо, Каор переходили из рук в руки по нескольку раз. Горожане были верны себе. Они открывали ворота любому, кто хотел забрать их город себе, и от чистого сердца давали присягу новому королю. Им было абсолютно все равно, кто ими будет править, лишь бы не грабили. Нейстрия воевала на два фронта, потому что Гунтрамн, после тщательных размышлений, встал на сторону Сигиберта. Войсками Хильперика командовал его сын Хлодвиг, и в той войне Нейстрия терпела поражение за поражением. Муммол разбил ее войска в пух и прах, отогнав их за Луару. Король Хильперик, нуждаясь в средствах на постоянные войны, обложил население таким количеством налогов, что его подданные убегали оттуда, бросая дома и землю. Фредегонда родила дочь, Ригунту, которая будет достойна своей матери, но пока еще была милой малышкой и играла в куклы. В общем, жизнь в королевстве франков протекала своим чередом. Ложь, предательство, грабежи и насилия не останавливались ни на минуту. Все прелести непрерывных войн усугублялись периодическими вспышками чумы, которые возникали то тут, то там. Вроде бы все шло, как обычно. Но, именно на пятый год войны все начало меняться. Множество, казалось бы, не связанных между собой событий сплелись в нити судьбы, из которых была соткана новая ткань бытия. Три тяжких греха, совершенных королевскими особами, со скрипом повернули колесо истории.

***

Грех первый. Гордыня.

Треск дров в очаге настраивал на мирный лад. Едкого чада, что поднимался к потолку, не могли избегнуть даже королевские особы, а потому потолочные балки дворца украшала прихотливая бахрома из сажи, как и любом доме того времени. Лица людей были чумазы, а руки черны. И только бани, доступные знати, могли смыть грязь и копоть очага. Присутствующие здесь могли себе это позволить.

— Государь, если вы помните, то согласно вашему повелению, я посвятил в епископы дьяконов Промота и Григория, — епископ Реймса Эгидий слегка склонил голову перед королем Сигибетом. Именно, что слегка. Он был одним из шести митрополитов Галлии, и первым среди них. — Но я вас предупреждал, что эти наши действия вызовут гнев прочих епископов и короля Гунтрамна.

— Плевать, переживут. Если будут задавать вопросы, скажешь, что такова была моя воля, — беспечно махнул рукой Сигиберт. Его супруга, сидевшая рядом, согласно качнула головой. Это она настояла на этих назначениях.

— Григорий — верный нам человек, преосвященный, — мягко сказала она. — А Тур — наш город, и мы вправе назначить его епископом.

— Не совсем так, государыня, — епископ поморщился. — В избрании епископа много тонкостей, и рукоположение достойнейшего, вне всякого сомнения, Григория не совсем законно. Его пребывание в городе будет затруднительным. По крайней мере, в первые годы. А если мы в очередной раз потеряем Тур, то его низложат.

— Тем вернее он будет служить нам, — Брунгильда наклонилась вперед в своем кресле, пытаясь стать ближе к Эгидию. — Неужели это вам непонятно, святой отец?

— Это дела церкви, моя королева, — поджав губы, заявил епископ. — Не дело светских правителей так грубо вмешиваться в них. Сие есть великая гордыня и грех смертный.

Сигиберт нахмурился. Его раздражал нравоучительный тон митрополита.

— Мы назначили Григория в ту епархию, где он станет главой над другими епископами, а они точно знают, что в его назначении есть некоторые изъяны, — упрямо продолжил Эгидий.

У Сигиберта начали ходить желваки, и он стал сопеть, что предвещало вспышку гнева. Брунгильда положила руку на его плечо, предостерегая от необдуманных слов, и король шумно выдохнул.

— Вам, преосвященный, королева уже объяснила, зачем мы это сделали, — раздраженно сказал он. — Город Тур важен для нас. Хильперик постоянно покушается на него, и нам нужна надежная опора в тех краях.

— Теперь о другом епископе, который был вами назначен, государь, — как ни в чем не бывало, продолжил Эгидий. — Епископ Промот низложен.

— Как низложен? Кто посмел? — воскликнули и король, и королева.

— Его низложил Парижский Собор, который сделал это месяц назад. Я поспешил привезти вам эти известия.

— И что за епископы там присутствовали? — еле сдерживая гнев, спросил Сигиберт.

— По большей части там присутствовали епископы из Бургундии и Нейстрии, — с легкой улыбкой ответил Эгидий. — Меня они туда почему-то не пригласили. Низложение Промота было первым вопросом, который подняли на том соборе. Насколько я понял, король Бургундии разгневан тем, что вы назначили епископа в землях, которые подчиняются его епархии.

— Неужели он договорился с Хильпериком? — негромко задала вопрос королева, в хорошенькой головке которой в единую картину сошлись некоторые сведения, полученные от купцов и знати.

— Это было бы очень скверно, — в тон ответил ей Сигиберт.

***

Грех второй. Предательство.

— Братец Сигиберт совсем зазнался, — раздраженно сказал Гунтамн своему патрицию, который почтительно поедал государя глазами. — Это же ты войска Хильперика разбил, а не он. Какое он имеет право епископов назначать налево и направо?

Эоний Муммол слушал своего короля, не перебивая. Он все прекрасно понимал. Чаша весов склонилась в сторону Сигиберта, а значит, нужно немного помочь судьбе и снова придать равновесие силам королей. Пришло время.

— Ну, что думаешь? — спросил король, раздражение которого никак не утихало.

— Я думаю, государь, что вам стоит принять посла от короля Хильперика. Он прибыл неделю назад. Он привез нам его предложение о дружбе, и было бы нелишним его рассмотреть.

— Но у меня же договор с Сигибертом, — удивленно сказал король.

— Значит, пора пересмотреть условия этого договора, — скромно заявил патриций.

— Как красиво ты назвал то, что своей сути является предательством, — задумчиво сказал король, почесав заросший густой бородой подбородок. Франки, в отличие от римлян, отращивали бороды, которые холили и лелеяли, расчесывая их тщательнее, чем женщины свои волосы. Впрочем, волосы отважные мужи расчесывали тоже. Неаккуратная прическа — первейший признак черни, а то и раба. Свободный муж всегда выглядит безупречно. Он ярко одет, а его волосы лежат на плечах, тщательно смазанные маслом.

— Это не предательство, мой король, — мягко поправил его патриций, — а простая предусмотрительность. Вы ведь уже низложили его епископа. Думаете, король Сигиберт ничего не понял?

— Его жена точно все поняла, — хмуро согласился Гунтрамн. — Умная стерва.

— И вот еще что, государь, — продолжил Муммол. — Король Сигиберт снова приведет сюда орды своих дикарей из леса, и они в Нейстрии камня на камне не оставят. Наши земли тоже разорят, им плевать, что мы воюем на одной стороне.

— А если он разобьет Хильперика, — задумчиво сказал Гунтрамн, — то я следующий. Повод не заставит себя ждать. Слишком силен он тогда станет, я его не удержу.

— Совершенно верно, мой король, — склонил голову Муммол. — Он уже напал на Арль, будучи вашим союзником.

— Хорошо, так и сделаем, — король хлопнул в ладоши. — Пиши письмо, пусть посол отвезет его в Суассон. Мы поддержим своей христианской любовью страдающего брата Хильперика, истерзанного набегами дикарей-язычников.

***

Грех третий. Нарушение клятвы.

— Ну, надо же, а ведь ты была права, — Хильперик в который раз перечитывал письмо, полученное от брата. Он едва продирался через витиеватые словеса тяжеловесной канцелярской латыни, но общий смысл был понятен. — Святоша проклятый, готов дружить со мной против Сигиберта, представляешь?

— Я же тебе говорила, что он трус, — презрительно сказала Фредегонда. — Он понимает, что Сигиберт хочет сначала нас добить, а тогда уже за него примется.

— Да нет, он про братскую любовь пишет, — Хильперик откровенно потешался, с удовольствием цитируя особенно понравившиеся места.

— Очень смешно, — скривила прекрасное лицо королева.

Фредегонда пребывала на пике женской красоты, и даже роды не испортили ее роскошную фигуру. Она была все так же желанна для своего мужа, и речь уже не шла ни о каких наложницах. Фредегонде больше не нужно притворяться, и она стала той, кем всегда хотела быть. С соперницами королева расправлялась безо всякой жалости, и женщины шарахались от короля, как от прокаженного. Хильперик был на редкость свиреп, но по какой-то необъяснимой причине его красавицу жену боялись куда больше. Может быть потому, что тех, кто строил глазки королю, находили потом утонувшими в отхожей яме? Тут есть какая-то связь? Нет! Это всего лишь трагическое совпадение!

— Нельзя таким шансом пренебрегать, — задумчиво сказал король, небрежно бросив письмо на стол. — Хотя бы для того, чтобы братца Сигиберта позлить. Пусть тоже узнает, каково это, одному против всех драться.

— Теодеберта с войском пошли, — посоветовала Фредегонда. — Ему надо опыта набираться.

Совет был хорош. Тео был старшим из сыновей короля, а на войну еще не ходил. Сына же Хлодвига били все, с кем он только ни воевал. Отсутствие удачи — плохой знак для вождя, и воины начинали роптать. Если король несчастлив в войне, значит, он неугоден старым богам. Да и новому богу он неугоден тоже. Это убеждение въелось в кровь и плоть, и даже христианство не могло выбить его из людей. Не случайно богине Фортуне римляне приносили жертвы.

— Да, так и делаем, — сказал Хильперик, который обладал тем же набором суеверий, что и последний из его подданных. — Принца Теодеберта найдите, пусть сразу ко мне идет. И побыстрее.

Последнюю фразу он сказал слуге, который с поклоном бросился исполнять приказание повелителя. Король страшно не любил, когда медлили с его распоряжениями. То, что происходило потом, редко кого оставляло равнодушным. По последней моде, пришедшей из Константинополя, король повадился вырывать виновным глаза. Ему оттуда в подарок для этой цели даже специальный прибор привезли, в виде глубокой ложки. Теперь палачу не нужно было проводить эту процедуру ножом. Цивилизация все-таки проникала в глухие леса Нейстрии, пусть и не совсем привычным способом.

А на губах королевы змеилась коварная улыбка. Она прекрасно помнила про то обещание, что дал юный принц своему дяде. Она, Фредегонда, ничего и никогда не забывала.

— А мы верим нашему брату? — вопросительно посмотрел на свою жену король, уже прекрасно зная ответ.

— Да ни на медный нуммий, — решительно сказала та, тряхнув гривой волос. — Эта церковная крыса предаст нас при первой же опасности.

— Думаю, ты права, — задумчиво сказал Хильперик. — Это на него так похоже. Но тогда, моя дорогая, города в Аквитании у нас удержать не получится. А это все меняет.

Не прошло и трех месяцев, как принц вышел в поход. Армия Теодеберта громила Аквитанию так, как, пожалуй, в последний раз это делал «Бич божий» Аттила. Дымы пожарищ устремлялись к небу, приводя в ужас горожан, которые смотрели со стен, как в пылающие угли превращаются окрестные деревни и виллы. Ненасытное войско даже убирало урожай, чтобы обмолотить и съесть то, что они не сеяли. Вырубались сады и виноградные лозы, что входили в свою лучшую пору долгие годы. Скот гигантскими табунами погнали на север, в Нейстрию, не оставляя на разоренной земле ничего. Даже крестьян, что по праву войны становились рабами, погнали на север, обрабатывать запустевшие после походов Сигиберта земли. Королю нужны были рабочие руки. Королю нужны были подати. Королю не нужен сильный богатый сосед. Пусть лучше там будет пустыня, чем лютый враг получит хоть один лишний мешок ячменя.

Процветающий край в считанные месяцы был превращен в пепелище, и лишь города, откупившиеся от разорения, с ужасом ждали голодную зиму. Даже церкви и монастыри не избегли злой участи. Северяне уничтожили все церковное имущество, что попалось им на пути. Все святые места были разорены, как будто не христианский король пошел войной, а нечистые язычники, как в стародавние времена. И даже священники и дьяконы были убиты без всякой пощады, если пробовали утихомирить буйных воинов, озверевших от крови. Участь невест Христовых была особенно страшна, и она ничем не отличалась от той, что приняли остальные женщины в тех землях.

Теодеберт разгромил войско герцога Гундовальда, присланное из Австразии, и ушел победителем в Нейстрию, оставив в городах небольшие гарнизоны. Больше там взять было нечего. Добрый король Гунтрамн не вмешивался. Он с удовлетворением наблюдал, как его братья рвут друг друга. Чаша весов снова пришла в равновесие, и он был доволен.

***

И вновь грех второй, предательство. Шесть месяцев спустя. Год 6082 от Сотворения Мира (574 год от Р.Х.). Королевство Бургундия. Недалеко от Труа.

Король Сигиберт пребывал в бешенстве, и он ждал своего брата. Перед ним, за рекой Сена, была Нейстрия, но удобной переправы в этих местах нет. Цвет его дружины погиб в прошлом году, и королю пришлось снова призвать из-за Рейна толпы тюрингов и саксов, что тысячами хлынули из своих лесов, как только появилась возможность пограбить нетронутые земли. Дикое стадо, которое Сигиберт с огромным трудом держал в узде, имело один большой плюс. Ему было не жалко этих людей. Бескрайние леса выплескивали охочих до добычи германцев в любых количествах, а новые воины подрастали на смену убитым, словно грибы после дождя.

Огромная армия расположилась лагерем, который занял не одну тысячу шагов в поперечнике. Войско, что говорило на нескольких языках, не смешивалось между собой. Саксы ночевали рядом с саксами, а бавары — с баварами. Франки тоже стояли наособицу, свысока поглядывая на полудиких язычников. Франков очень мало в этом походе, но это лучшая часть армии.

Войско Гунтрамна расположилось невдалеке. Оно не нападало, но и не давало пройти вглубь страны, где имелась удобная переправа. Такова была договоренность короля Гунтрамна с его братом Хильпериком. Они поклялись друг другу в дружбе и стали союзниками.

Сигиберт назначил встречу бургундскому правителю, ему было, что тому сказать. Простой полотняный шатер укрывал короля от весеннего солнца, и он медленно накачивался вином, опрокидывая в себя кубок за кубком. Когда прибыл Гунтрамн, он был уже изрядно навеселе. Только весельем это назвать было сложно. Сигиберт был в ярости.

— Здравствуй, братец, — зыркнул он тяжелым взглядом на бургундского короля.

— И тебе здоровья, Сигиберт, — ответил тот. — Как жена, как дети? Здоровы ли?

— У меня все хорошо, слава Богу, — хмуро ответил Сигиберт. — Да вот только родной брат предал, даже не знаю, как мне теперь поступить.

— Понимаю тебя, и у меня похожее горе, — кивнул Гунтрамн. — Старший брат совсем распоясался, распоряжается там, где его не просят. Смуту в церковных делах устраивает, епископов в смятение приводит. Назначает кого попало.

— Я в своих землях распоряжаюсь, — рыкнул Сигиберт. — И тебя это не касается никак.

— Твой Промот моему епископу подчиняться должен был, братец, — парировал Гунтрамн. — Да ты, видно, это запамятовал. И Григория того ты в сан возвел не по церковным канонам. Впрочем, это достойный человек, пусть сидит, я не возражаю. Но мы-то с тобой одно мнение имеем, а духовенство — другое. Смута может быть, братец.

— Да плевать мне на них, — Сигиберт смотрел на брата налитыми кровью глазами. — Я король. Кого хочу, того и назначаю.

— Епископов народ и духовенство выбирает, а ты только утверждаешь, — покачал головой Гунтрамн. — Да ты, я смотрю, высоко взлетел, брат. Совсем обычаи наши не уважаешь. Уже и в божьи дела стал вмешиваться. Смотри, господь покарает за гордыню твою.

— Смотри, чтобы я сам тебя не покарал, — со злостью заявил ему брат. — У тебя три дня. Либо отводишь войско от брода, либо я на тебя войной пойду. Ты все понял?

Гунтрамн побледнел. Он не хотел биться с воинственным братом, он хотел лишь запугать его своим союзом с Хильпериком. Ведь тогда он потеряет цвет своей армии, а его земли будут разорены. Даже если он победит, германцы из-за Рейна, как ненасытная саранча, опустошат потом его королевство, не оставив там ни зернышка, ни курицы, ни барана. Язычники разрушат церкви и монастыри, что с такой любовью строил Гунтрамн. Стоит ли того клятва, данная брату Хильперику?

— Я отведу войска, — хмуро ответил Гунтрамн. — Но, если твои дикари станут разорять мою землю, я ударю тебе в спину, так и знай.

И он резко встал, вскочил на коня и поскакал в свой лагерь. Там его ждал духовник. Король покается, и ему отпустят очередной грех.

Глава 15

Два месяца спустя. Год 6082 от Сотворения Мира (574 год от Р.Х.). Королевство Нейстрия. Окрестности Шартра.

Оба войска франкских королей выстроились друг напротив друга. Хильперик согнал на битву всех, кто мог ходить, даже литы стояли на флангах, сжимая дрянные копья побелевшими пальцами. Они, не привычные к битвам, молились всем богам сразу, поминая кто Исиду, кто святого Ремигия. Природные франки, как всегда, заняли центр, и у нейстрийцев в этот раз их было куда больше.

Сигиберт хмуро смотрел на войско перед собой и уже видел то, что сейчас произойдет. Возможно, он победит, но эта победа станет для него очень горькой. Настолько, что лучше бы ее не было. И он с облегчением встретил весть, что брат Хильперик жаждет встречи с ним. Сигиберт не стал ломаться, он согласился сразу.

— Здравствуй брат, — раскинул руки с широкой улыбкой Хильперик. — Рад тебя видеть после стольких лет разлуки.

— Не могу сказать того же, — буркнул Сигиберт, уклоняясь от объятий. — Вина мне налейте!

Они уселись на деревянные чурбаки, а им плеснули в кубки белого из Лаодикеи. Оба короля замолчали, смакуя волшебный напиток, рожденный в горах далекой Фригии. Оно проделало слишком длинный путь по морю и суше, чтобы пить его просто так, как какую-нибудь кислятину из Бордо.

— Ты знаешь, зачем я тебя позвал? — спросил Хильперик, когда поставил кубок на стол. Он вытер капли с усов и выжидающе посмотрел на брата.

— Да потому что в штаны наложил, — понимающе усмехнулся Сигиберт. — Я всегда тебя бил, и сейчас тоже побью.

— Я от хорошей драки никогда не бегал, ты же знаешь, — пожал плечами Хильперик, но утверждение брата оспаривать не стал. — Но тут немного другое. Не кажется тебе, что мы совсем разум потеряли? И ты, и я? Ведь скоро от той страны, что мы от отца унаследовали, и не останется ничего. Пепел один на месте городов и сел будет. А вместо людей — голодные волки бегать.

— А не ты ли в этом виноват? — хмыкнул Сигиберт, вливая в себя еще один кубок. — Ты сестру моей жены задушить велел, как свою девку дворовую. Ты чего ожидал? Что я это стерплю?

— Где-то я виноват, а где-то и ты, — не стал сильно спорить Хильперик. — А жена — моя, что хочу с ней, то и делаю. Не тебе мне указывать. Ты, братец, на херувима тоже не сильно похож. Но ты на это с другой стороны посмотри. Вот победишь ты меня. Много у тебя воинов из дружины останется? Да никого, все тут полягут. Кем править будешь? Тюрингами и алеманами? Да не смеши меня. Они тебя сметут завтра же, как только слабость твою почуют.

— Что ты предлагаешь? — мрачно засопел Сигиберт, который жалел, что рядом не было Брунгильды. Уж она бы нашла, что сказать.

— Разойтись миром, — посмотрел ему прямо в глаза Хильперик. — Мы тут тысячи воинов положим, но никто из нас от этого не выиграет. Никто! Кто бы ни победил! Понимаешь?

— Города в Аквитании вернешь? — спросил Сигиберт. — Тур и Пуатье тоже.

— Забирай, — махнул рукой Хильперик. — Чего ради мира не сделаешь. Но у меня два условия будет.

— Каких же? — поднял Сигиберт бровь.

— Ты никого в тех городах не тронешь. Они то мне присягали, то тебе. Не вина людей, что короли передрались.

— Не трону, — хмыкнул Сигиберт. — Вот бы не подумал, что тебя это озаботит(1). А второе условие?

— Ты отсюда уйдешь, и твои воины ни одну бабу не тронут, и ни одну деревню не ограбят.

— Хорошо! — кивнул Сигиберт.

— Поклянись! — пристально посмотрел на него Хильперик.

— Клянусь! — поднял руку Сигиберт.

— Тогда и я клянусь, что города отдам и на твои земли больше не пойду, — сказал ему брат.

Они пожали руки.

***

И вновь грех третий, нарушение клятвы.

Герцог Гунтрамн Бозон хмуро слушал приказ короля. Суровый громила с длинными усами и выбритым затылком был в замешательстве. Они потратили на поход полгода, собирали войска, готовили припасы, оружие, коней. И что? Уйти, и даже не подраться? А добыча как же? Они воинов от хозяйства оторвали, им же теперь платить нужно.

— Государь, — хрипло сказал он. — Воины взбунтуются. Без добычи уходим.

— Я слово дал, Бозон, — ответил ему король. — Хильперик мне без боя города отдает.

— Бунт будет, король, — упрямо заявил герцог.

— Разворачивай войско, — посмотрел ему в глаза Сигиберт. — Мы уходим.

Многоопытный герцог оказался прав. Германцы завопили от возмущения и затрясли оружием. Франки тоже насупились, но пока молчали. У тех дисциплина была на высоте, но это молчание оказалось недобрым. Король у франков все еще был вождем. А вождь — это победы и добыча. Нет добычи — не нужен такой вождь. И облако людского гнева висело над войском, которое готово было развалиться на глазах и превратиться в толпу разъяренных зверей. Отряды саксов орали в голос, что плевать они хотели на всех королей, какие только есть на свете, и что они люди вольные. Раз они пришли грабить, значит, будут грабить. И никакие франки им не указ. Их поддержали прочие племена, и армия уже была готова разбежаться, как вдруг Сигиберт принял решение. Они уходят домой, но уходят по широкой дуге, через земли, не тронутые войной. Войско взвыло от восторга, и уже утром тысячи бойцов потянулись на север, к окрестностям Парижа. Оттуда они развернутся на восток и пойдут домой, опустошая земли Нейстрии.

Хильперик со стен города с ненавистью и тоской смотрел за реку. Везде, куда ни падал взгляд, поднимались столбы дыма. Он обманул Сигиберта, а Сигиберт обманул его. Войско Нейстрии не выдержало бы натиска, король знал это точно. Крестьяне, что он поставил вторым рядом, только создавали видимость войска. Слишком многих он потерял за эти годы. Орда племен из-за Рейна сокрушила бы его армию, даже не заметив.

— Сигиберт! — стонал Хильперик. — Ты же на мече клялся, что мои земли не тронешь! Да чтоб тебя молния убила! Покарай тебя святой Мартин, сволочь проклятая! Гунтрамн, святоша лживый! Ненавижу тебя!

Он отомстит, он обязательно отомстит вероломном братьям. Он бесконечно устал от их подлостей.

***

Год спустя. Год 6083 от Сотворения Мира (575 год от Р.Х.). Королевство Бургундия. Окрестности Орлеана.

— Дорогой брат, — раскинул руки Гутрамн.

— И я рад тебя видеть, — обнял его в ответ Хильперик и облобызал трижды.

Он прибыл на виллу в окрестностях Орлеана, что был владением Бургундии. Хильперик все-таки задумал отомстить лживому братцу Сигиберту за разорение своей земли. Десятки деревень сожжены, тысячи людей погибли или были уведены в рабство. Сердце требовало мести. Только вот жена, глупая курица, была против этого, чуть ли в ногах не валялась.

***

— Не делай этого, прошу! — она хватала его за руки и вглядывалась в его глаза. — Не ходи в этот поход, мой лев. Мы же погибнем все.

— Я договорюсь с Гунтрамном, он меня поддержит, — упрямо повторял Хильперик раз за разом.

— Да что ты такое несешь? — взорвалась однажды Фредегонда. — Проснись же, проклятый дурак! Он ведь тебя уже предал! Забыл? Так предаст еще раз!

— Кого ты назвала дураком? — лицо короля потемнело. — Забылась, ничтожная тварь?

Он начал ее избивать, а она лежала на полу и лишь пыталась закрыть руками большой живот. Вскоре он устал и присел, унимая дрожь в руках.

— Убей! — сказала она, смело глядя ему в лицо заплывшими глазами. — Ну, убей! Тебе же не привыкать! Меня убей, но пожалей наших детей, глупец! И то дитя, что сейчас во мне, тоже пожалей!

— Я сделаю так, как решил, — отчеканил король. — Не нравится, иди в монастырь. Но не думай, баба, что можешь мне указывать. Поняла?

— Поняла! — выплюнула Фредегонда. — Ни в какой монастырь я не пойду, не дождешься. Я уезжаю в Турне и начинаю укреплять город. А ты иди к дьяволу, или к брату своему богомольному. Приползешь еще!

И она гордо ушла в свои покои, если можно было сохранить гордость с лицом, опухшим от побоев. Ей это удалось, и она упала на свое ложе, разрыдавшись в голос. Вскоре она позвала служанку, которая тряслась в соседней комнате как осиновый лист. Бедняжка боялась попасть под горячую руку госпоже.

— Да, королева, — прибежала она, шлепая босыми пятками по каменным плитам пола. По ногам дуло, но девка была привычная. Все же лучше, чем в поле репу из земли тягать. А тут и кормят куда лучше.

— Хуппу позови, — бросила Фредегонда, которая уже пришла в себя.

Хуппа был ее доверенным человеком, поднятым из грязи. Он умен, хитер, немногословен и абсолютно безжалостен. Самое главное: он был ее собственным человеком. Она могла приказать убить его в любой момент, и никто бы даже не подумал ей слово поперек сказать. Никто не знал, из каких он пришел земель, а он и не рассказывал. Поговаривали тайком, что он чуть ли не рабом был, когда госпожа его заприметила. И даже настоящего имени его никто не знал, как не знали его отца и братьев. А это для общества, где живут родами, говорило о многом. Изгой не мог быть достойным человеком.

— Госпожа, — сухой, перевитый жилами мужчина невысокого роста склонился перед ней. Лишних вопросов он не задавал. Королева сама скажет то, что ему нужно знать.

— Лицо мое видишь? — спросила королева. Вопрос не требовал ответа, и Хуппа благоразумно молчал. — Это значит, что у меня ничего не получилось, и отсюда придется рано или поздно уходить. Подготовь старый дворец в Турне, я с детьми уеду туда. Осмотри стены и башни. Графу скажешь, чтобы бросал все дела и крепил их. Пусть расчистит ров и продовольствия побольше завозит. Осада будет.

— Все сделаю, госпожа. А если он про деньги спросит?

— Деньги он получит от меня, — ответила королева. — И еще. Подбери из наемников двух-трех надежных людей.

— Что за люди госпожа, и что сделать должны?

— Что за люди? — задумалась Фредегонда. — Чтобы деньги любили больше жизни и не боялись ни бога, ни черта. Чтобы за кошель с золотом самого епископа Рима зарезать готовы были.

— Большой кошель, госпожа? — деловито осведомился Хуппа.

— Огромный, — веско ответила ему королева.

— Саксов возьму, — ответил Хуппа. — Они язычники, они за деньги хоть всех епископов на свете перережут. Им на них плевать.

***

— Дорогой брат! — слащаво улыбался Гунтрамн, проводя Хильперика к богатому столу.

Старая римская вилла с толстыми стенами и черепичной крышей стояла тут уже три сотни лет. Король охотился в этих местах, а потому бывал здесь довольно часто. Да и должность королевская подразумевала постоянные переезды. Зачастую государь в Шалоне и двух месяцев в году не проводил, находясь все время в дороге. Такова была его участь. То суд, то склоки духовенства, то жалобы горожан. Каждый король проводил в пути чуть ли не полжизни, иного способа управлять государством тогда не знали.

Управляющий виллой не только слал оброк в столицу, но и содержал дом в постоянной готовности к визиту высокого гостя. Вот и сейчас стол был накрыт в мгновение ока, а незаметные слуги подливали вино в кубки.

— Как твоя семья, брат? — спросил Хильперик. — Как сыновья?

— Слава Богу! — Гунтрамн перекрестился. — Я в честь рождения каждого из них по монастырю построил. Пусть господь будет милостив к ним.

— Аминь! — с серьезным лицом ответил Хильперик, который имел ум весьма практического свойства. Религия занимала его очень мало, и увлечения своего брата он не разделял.

— Я слышал, что вы не стали биться с Сигибертом, — сказал Гунтрамн, который крошил зубами жареную перепелку, целое блюдо которых стояло перед ним на столе. — Это отрадно. Может, наконец, закончится эта бесконечная грызня.

— Все так брат, — кивнул Хильперик, который не отставал от него, выплевывая мелкие птичьи кости на стол прямо перед собой. — Но это не все. Мы поклялись друг другу Иисусом Христом и блаженным святителем Мартином Турским. Я должен был отдать ему без боя южные города, а он за это обещал не разорять мои земли.

— Я слышал, что он свою клятву не выполнил вроде бы, — сказал Гунтрамн, шумно прихлебывая из кубка.

— Вроде бы? — злобно сказал Хильперик. — Да он разорил весь восток страны. Чуть Париж не спалил, гад. Привел саксов и баваров, а эти животные все монастыри у города сожгли. А монахов убили, — добавил он.

— Спаси и сохрани, — испуганно перекрестился Гунтрамн. — Грех то, какой! Господь покарает его за это.

— Ты так и будешь в стороне отсиживаться? — задал, наконец, главный вопрос Хильперик. — Или ждешь, когда к тебе тоже брат Сигиберт со своими дикарями заявится?

— Бог не оставит меня, — хмуро сказал Гунтрамн, — он берег меня все эти годы.

— Ага, ну надейся, — насмешливо сказал Хильперик. — Так с кем ты, брат? Если с ним, то скажи, я пойму. Только он сначала меня и моих детей под нож пустит, а потом тебя и твоих детей. Эта стерва испанская не угомонится, ты же знаешь ее.

— Знаю! — тоскливо ответил Гунтрамн. — Та еще гадина. С тобой я, брат!

— Тогда клянись всеми святыми, что знаешь! — уставил на него палец Хильперик. — А то тебе после прошлого раза веры нет.

***

Месяцем позже.

Двумя широкими крыльями обняла несчастную Галлию черная птица войны. Король Хильперик громил окрестности Реймса, а старший принц Теодеберт пошел в уже знакомую ему Аквитанию. Снова в той истерзанной земле запылали едва отстроенные лачуги. Снова погнали на север людей и скотину. Снова с городов собирали подать, хоть они и уплатили ее своему королю Сигиберту.

Франки из Нейстрии не только разоряли земли, где жили галлы, но и своих соплеменников не жалели, оставляя после себя пепелища. Король же Сигиберт снова созывал к себе орды дикарей, которые охотно шли к нему, помня о богатой добыче, что была в прошлом году. Но в этот раз войско он собрал вдвое большее, призвав всех франков, кто вошел в полный возраст, и купив подарками всех окрестных вождей. Неслыханная армия вторгнется в Нейстрию и закончит эту войну раз и навсегда.

А пока герцог Гунтрамн Бозон подошел со своим отрядом к городу Тур, который должен был выставить ополчение, но не сделал этого. Он шел к епископу, верному человеку своего короля. Епископ Григорий принял его утром.

— Благослови, святой отец, — склонил голову герцог.

— Да хранит тебя господь, сын мой, — ответил ему Григорий, которому было уже почти сорок лет. Он оставался по-прежнему подвижным и живым человеком, не склонным к обжорству, пьянству и стяжательству, за что был безмерно уважаем своей паствой.

— Отче, на вас вся надежда, — честно признался герцог, с удивлением оглядывая аскетичную обстановку. Те епископы, что были ему знакомы, жили как князья. — Король повелел горожанам собрать ополчение и биться с войском Теодеберта, да только не пришел никто.

— Боятся, сын мой, — посмотрел на него ясным взглядом епископ. — Не воинские они люди, сам ведь понимаешь. Ткачи, кузнецы да лавочники. Какие из них воины?

— У меня приказ, святой отец, — хмуро посмотрел на него герцог. — Я должен набрать войско в землях Тура и Шатодена и выступить на врага. Я без вас и не сделаю ничего. Тут ни одна крыса не шевельнулась даже. Да, и вот еще. У того короля Теодеберта что за войско? Крестьяне одни, дружина ведь королевская сейчас под Реймсом.

— Я попробую, сын мой, — задумчиво сказал епископ. — Завтра проповедь прочту и клирикам указания разошлю, чтобы прихожанам пояснили все. Наберем мы тебе войско.

— Спасибо, отче! — преданно посмотрел на него герцог. — Все королю и королеве расскажу о вас.

— Я служу им и господу нашему, — смиренно ответил Григорий. — Король Хильперик — это царь Ирод во плоти, и жена его — истинная дьяволица распутная.

— Распутная? — удивился герцог. — Не замечена вроде королева Фредегонда в распутстве, владыка. Не думаю, что король такое терпеть бы стал. Вы бы поосторожнее про таких особ выражались, что ли. Опасные они оба люди и на расправу скорые.

— Господь не оставит меня, — ответил ему Григорий. — На него лишь уповаю и на короля нашего.

— Ну, не знаю, — буркнул герцог. — Я бы так сильно не уповал. Вы, преосвященный, только что королеву распутной девкой назвали. Я, конечно, не скажу никому, но вы поаккуратней слова подбирайте. У нас, франков, для мужней жены это оскорбление тяжелейшее. По Салической Правде, если свободную женщину гулящей назвать, вира в сорок пять солидов положена, а это пятнадцать коров добрых, отче. А сколько за королеву возьмут, я и представить боюсь.

— Я правды не боюсь, сын мой, — уверенно ответил епископ. — Гнусная дьяволица она, как и муж ее. Убийца жены своей, многоженец и разоритель божьих церквей.

— Мое дело предупредить, святой отец, — поднял перед собой ладони герцог Бозон. — Я к вам со всем уважением, но отвага лишь воинам в бою нужна. А вы божий человек. Король за такое оскорбление всю турскую область разорит, и не поморщится. Сами жить не хотите, так хоть людей пожалейте. Им и так изрядно досталось.

— Иди с богом, сын мой, — перекрестил его Григорий. — Господь не оставит тебя. Будет тебе войско.

1- Исторический факт. Король Хильперик, когда отдавал города брату, просил его не трогать горожан, что придает несколько другой оттенок его личности. Григорий Турский не слишком беспристрастен в своем произведении.