История 658 зенитно-ракетного полка особого назначения. Том 2

Глава 20. 658 зенитный ракетный полк особого назначения (в/ч 92598)

Стартовые позиции в/ч 92598 были построены между деревней Василёво и посёлком Луговой. На этом месте раньше были колхозные сенокосы и проходила дорога Рогачёво – Николо-Пешнорский монастырь – Куликово. По плану получалось, что стартовые позиции должны находиться на месте дороги, поэтому при строительстве дорогу пустили в обход, и на карте она образует характерную скобку. Стартовые позиции находятся на территории поймы реки Яхрома, которая заливается весенним паводком. Поэтому при строительстве пришлось выкопать дренажные канавы, по которым вода отводилась в русло реки. Строительство объектов полка совпало с работами по осушению и мелиорации поймы Яхромы. Заезд на дивизион был сделан с шоссе Дмитров-Рогачёво.

Радиотехнический центр в/ч 92598 построили на окраине деревни Подвязново. Эта местность возвышается над поймой, это впоследствии позволило сократить высоту нижней границы зоны поражения до 300 метров, а фактически – до 50 метров, что было проверено во время учений на реальных самолётах. Заезд на территорию РТЦ также сделан с шоссе Дмитров-Рогачёво, до которого от КПП РТЦ всего метров 300. По периметру территории РТЦ из соображений маскировки были посажены деревья, которые при взгляде с воздуха или из космоса образуют правильный квадрат с небольшим выступом в сторону стартовых позиций. От РТЦ до стартовых позиций примерно 2 километра. Но между ними протекает набольшая речушка, которую во время строительства называли Дурач, а в разговорах – Дурочка. Сейчас она называется Лбовка.

Городок в/ч 92598 находится метрах в 50 от шоссе Дмитров-Рогачёво, примерно в 2 километрах от центра Рогачёво в сторону Дмитрова. Пока не выросли деревья вдоль шоссе, городок был прекрасно виден из проезжающих машин. А когда в начале 60-х годов стали строить многоэтажные дома на улице Мира, то границы села Рогачёво почти приблизились к военному городку.

Все три объекта полка - стартовый дивизион, радиотехнический центр и городок – были огорожены и охранялись. Но дороги между ними, а также подземные кабельные линии связи и электроснабжения проходили по неохраняемой территории.

Электроснабжение боевых объектов и городка полка осуществлялось от электроподстанции Мосэнерго 35кВ/6кВ, которая находится южнее деревни Подвязново, на окраине деревни Микляево, примерно в 2 километрах к юго-востоку от РТЦ. От подстанции силовой кабель 6кВ шёл на РТЦ в распределительное устройство в помещении станции, а уже оттуда два кабеля 6кВ шли на стартовый дивизион, и один кабель 6кВ – на подстанцию в городок. При боевой работе электроснабжение станции наведения и стартового дивизиона осуществлялось от дизель-генераторов, которые находились в помещении станции. В случае необходимости эти генераторы могли питать и подстанцию городка, что делало полк полностью автономным. Подстанция в Микляево подчинялась Мосэнерго, но основным потребителем был полк, и поэтому у оперативного дежурного полка была прямая телефонная связь с диспетчером подстанции.

На объектах полка были собственные источники воды. В городке сооружена артезианская скважина и насосная станция. А на территории РТЦ и на дежурных взводах дивизиона были колодцы с питьевой водой. Для проверки качества воды регулярно приглашались специалисты из Дмитровской санитарно-эпидемиологической станции.

В 1961 году рядом с позициями полка поставили дивизион низковысотного ЗРК С-125. Он находился на поле рядом с деревней Поздняково, примерно в 2 километрах севернее Рогачёво. С ним была проводная и радиосвязь, но специальной дороги не было – ездили по обычной дороге через Рогачёво. Организационно дивизион С-125 входил в состав 47 ЗРП (в/ч 01520), штаб которого находился в Дмитрове, но был в оперативном подчинении командира полка С-25. Неофициально дивизион С-125 называли «малый дивизион», в отличие от дивизиона С-25. Для офицеров малого дивизиона в 1963 году в городке построили двухэтажный кирпичный дом, он находится ближе всех к КПП и имеет номер 96. В 1968 году 47 ЗРП перевели под Калинин, а малый дивизион вошёл в состав полка.

В плане общественного транспорта по сравнению с другими полками 10 корпуса положение городка в/ч 92598 было самым выгодным. Автобусное сообщение по маршруту Дмитров-Рогачёво началось 1 мая 1948 года. [1] Кроме того, из Рогачёво как центра Коммунистического района ходил прямой автобус в Москву – до Белорусского вокзала. Он отправлялся с площади рядом с церковью. В 1957 году Коммунистический район упразднили, и село Рогачёво вошло в состав Дмитровского района, но автобус до Белорусского вокзала продолжал ходить и в 60-е годы. Личный автотранспорт тогда был очень редок, мотоциклы, а тем более автомобили у офицеров стали появляться только в конце 60-х – начале 70-х годов.

Организационно каждый зенитный ракетный полк 25-й Системы состоял из управления, огневого дивизиона, радиотехнического центра и подразделений обслуживания. Управление полка:

- Командир полка;

- начальник штаба полка;

- Замполит;

- Зам.по вооружению;

- Зам.по тылу;

- Партком;

- комитет ВЛКСМ;

- Зав.клубом;

- Оперуполномоченный КГБ;

- Начальник связи;

- Начальник продвещевой службы;

- Начальник автослужбы;

- Главный инженер части;

- Главный энергетик части;

- Начальник хим.службы;

- Начальник мед.службы;

- Начальник финчасти;

- Начальник квартирно-эксплуатационной службы;

- Начальник физической подготовки и спорта.

Дивизион состоял из управления, первой батареи, второй батареи и группы технического обеспечения (ГТО):

- управление – командир дивизиона, начальник штаба дивизиона, замполит дивизиона, зампотех, электрик дивизиона;

- батарея – командир батареи, зампотех батареи, пять огневых взводов;

Численность каждого взвода составляла 17 человек: 4 расчёта по 3 человека, 3 сержанта, электрик и командир взвода.

В состав группы технического обеспечения входили пункт проверки ракет (320-е здание), автовзвод, заправочная станция (9-я площадка – заправка окислителем, 4-я площадка – заправка горючим).

Радиотехнический центр организационно состоял из управления и пяти групп:

- управление - командир РТЦ, нач.штаба РТЦ, замполит РТЦ;

- 1-я группа – координатная система и блоки выработки команд;

- 2-я группа – передатчики и приёмники;

- 3-я группа – группа боевого управления;

- 4-я группа – система передачи команд;

- 5-я группа – энергообеспечения (дизельная электростанция).

Одно время существовала 6-я группа – вентиляторная, но затем её объединили с 5-й группой.

К подразделениям обслуживания относились клуб, санчасть, хозяйственный взвод и другие подразделения.

Изначально штатная численность личного состава полка была определена в 119 офицеров и 631 солдата и сержанта. После модернизации в начале 60-х годов штатная численность была сокращена до 106 офицеров и 593 солдат и сержантов. [2]

Руководящий состав

войсковой части 92598 за 1953-1998 года (на основании архивной справки, выданной архивом штаба Командования специального назначения)

КОМАНДИРЫ ПОЛКА:

- подполковник ТАРАСЕНОК Александр Вавилович – 1952-1956 г.г.;

- полковник ЕГОРОВ Михаил Иванович – 1956-1961 г.г.;

- подполковник ЛАПТЕВ Иван Тимофеевич – 1961-1968 г.г.;

- подполковник ГАНЕЕВ Мясрур Исхакович – 1968-1974 г.г.;

- подполковник ДУБАС Фёдор Кузьмич – 1974-1980 г.г.;

- подполковник АЛЕШЕЧКИН Владимир Иванович – 1980-1982 г.г.;

- подполковник ТРОФИМОВ Владимир Михайлович – 1982-1985 г.г.;

- подполковник ЗАБОЛОТСКИЙ Владимир Васильевич – 1985-1989 г.г.;

- подполковник ЖОВНЕРЧУК Юрий Иванович – 1989-1993 г.г.;

- подполковник БЕЛОУСОВ Сергей Александрович – 1993-1995 г.г.;

- полковник ХАТЫЛЕВ Сергей Петрович – 1995-1998 г.г.

ЗАМЕСТИТЕЛИ КОМАНДИРА ПО ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЧАСТИ (ЗАМЕСТИТЕЛИ КОМАНДИРА ПО ВОСПИТАТЕЛЬНОЙ РАБОТЕ):

- подполковник ПЛОХУТА Иван Лаврентьевич – 1953-1956 года;

- подполковник ШЕВЧЕНКО Дмитрий Пантелеевич – 1956-1959 года;

- майор ФЁДОРОВ Константин Васильевич – 1959-1961 года;

- майор ВЕРЦАЛОВ Григорий Арсеньевич – 1961 год;

- подполковник КРАВЧЕНКО Павел Георгиевич – 1962-1963 года;

- подполковник ДЕМЕНЬТЬЕВ Аркадий Николаевич – 1963-1970 года;

- майор КОРНЕВ Сергей Петрович – 1970-1973 года;

- подполковник БЕЛЯКОВ Владимир Иосифович – 1973-1979 года;

- подполковник ГОРБОВОЙ Анатолий Викторович – 1979-1988 года;

- подполковник ФИГУРОВ Геннадий Павлович – 1988-1994 года;

- подполковник ЕСИН Сергей Иванович – 1994-1995 года;

- подполковник ИВАНОВ Александр Васильевич – с 16.02.1995 по 18.03.1995 года;

- подполковник МОЛЧАНОВ Андрей Юрьевич – 1995-1997;

- майор АНДРИЯНОВ Сергей Иванович – 1997-1998 года.

НАЧАЛЬНИКИ ШТАБА:

- майор КАЙДАН Пётр Потапович – 1953-1966 года;

- майор ГАНЕЕВ Мясрур Исхакович – 1966-1968 года;

- майор ЗАБЕЛИН Иван Александрович – 1968-1977 года;

- майор ЯКУБОВСКИЙ Станислав Степанович – 1977-1979 года;

- майор МАРТЫСЬ Александр Григорьевич – 1979-1983 года;

- подполковник ЗАБОЛОТСКИЙ Владимир Васильевич – 1983-1985 года;

- подполковник ЕФИМОВ Сергей Львович – 1985-1993;

- подполковник ШАРОВ Евгений Валентинович - 1993-1995 года;

- подполковник АНДРЕЕВ Евгений Владимирович – 1995-1998 года.

Основные даты полка.

Войсковая часть 92598 просуществовала с 1952 по 1998 год. Первые офицеры стали прибывать в часть ещё в конце 1952 года. Хотя официально считалось, что часть создана в 1953 году. День части отмечался ежегодно 1 января, вероятно, дата была выбрана произвольно и умышленно назначена на заведомый выходной. В 1950-е годы в/ч 92598 именовалась «1947 полк особого назначения литер «С». Новое наименование – «658 полк особого назначения» - полк получил в конце 50-х. Тогда же части было вручено Боевое Знамя. По воспоминаниям ветеранов, это произошло в феврале 1958 года. К этому моменту полк уже почти два года нёс боевое дежурство со снаряжёнными ракетами, и поэтому вручение Знамени прошло незамеченным.

Вспоминает подполковник Буров Анатолий Григорьевич:

«Вы меня спрашиваете, как вручали знамя? Я не видел. А если видел, то я не помню. А потому что в те времена психика была в таком напряжении. Как бы вам сказать? Ну если председатель женсовета под руку взяла, наливает гранёный стакан: «Выпей!» Выпиваю и не хочу закусывать, и всё равно я трезвый (смеётся). Хотя мой взвод был знаменосец, лучший взвод был. Я помню, с этим знаменем мы не раз маршировали между этими казармами. Под знаменем этим ходил! Первый, за мной мой отличный взвод. Знаменосцы и взвод. И потом сколько раз заходил в штаб, где мой солдат у знамени стоит, надо посмотреть – как он, чего. Это самый тяжёлый пост, ведь знамя поставили – только входишь. А они только ходют, ну и он всё время стоит навытяжку, этот солдатик. Вот все мои эмоции про знамя 658-го полка»

Первый раз, имея на вооружении С-25, полк выезжал на полигон Капустин Яр в самом конце 1955 года.

Вспоминает майор Иванов Василий Константинович:

«В 55-м году начались стрельбы на полигоне, обкатка всех наших полков. То есть все полки, перед тем, как получить боевые ракеты и встать на дежурство, должны быть обстреляны на полигоне. Я тогда служил в Ковригино, в/ч 86611. Я не помню, какой полк был перед нами, но мы попали под новый год, приехали с полигон домой числа 28 или 29 декабря 55-го года. А нас менял полк из Рогачёва».

Вспоминает подполковник Тягай Николай Павлович:

«Ну что сказать? На боевые стрельбы в Кап.Яр уехали как раз на новый год, повезли туда ёлки. Стрельнули на двойку, это первая стрельба была. Я как запасной был, потому что я ещё молодой был, там были более опытные. На двойку стрельнули. Ну нам дали перестрелять, мы ещё раз, ну и нам поставили тройку. Это было в январе, абсолютно верно».

Вспоминает подполковник Буров Анатолий Григорьевич:

«Я пришёл в Рогачёво в ноябре 1952 года. И пока здесь служил, раз пять ездил в Кап.Яр. В каком году первый раз - не помню. И все оценки – четвёрки и пятёрки. Троек я не слыхал, нам не объявляли тройки».

На боевое дежурство со снаряжёнными ракетами полк заступил 8 июля 1956 года.

В 1961 году в состав 10 корпуса ПВО ОН вошёл 47 ЗРП, имевший на вооружении ЗРК С-125. Управление 47 ЗРП находилось в Дмитрове, а дивизионы, входившие в его состав, дислоцировались рядом с полками С-25 внешнего кольца. Один из дивизионов С-125 находился рядом с деревней Поздняково, примерно в километре северо-западнее стартового дивизиона С-25 в/ч 92598. До 1968 года дивизионы С-125 находились в оперативном подчинении полков С-25, а после 1968 года вошли в их состав.

В феврале 1965 года в расположении в/ч 92598 побывал министр Революционных вооружённых сил Республики Куба Рауль Кастро.

Последний раз, имея на вооружении С-25, полк ездил на полигон в Кап.Яр весной 1980-го года. Следующая поездка на полигон должна была быть в 1982 году, но уже началось перевооружение на С-300ПТ. После перевооружения 658 полк стал иметь трёхдивизионный состав: 1-й дивизион находился в Княжево, на месте стартовых позиций в/ч 71548; 2-й дивизион – в Василёво, на месте стартовых позиций в/ч 92598; 3-й дивизион – в Доршево, на месте стартовых позиций в/ч 92924. Командный пункт 658 полка остался на месте РТЦ на окраине Подвязново. Новую боевую технику полк получал на полигоне Капустин Яр осенью 1983 года. В ноябре 1983 года 658 полк в составе управления полка и 3-го дивизиона убыл на полигон Телемба под Читой для проведения боевых стрельб и дальнейших испытаний комплекса С-300ПТ.

В июне 1987 года в 658 ЗРП с инспекцией прибыл начальник Генерального штаба Вооружённых Сил СССР маршал С.Ф.Ахромеев.

Последний раз, имея на вооружении С-300ПТ, полк выезжал на полигон Ашулук в 1996 году.

В 1998 году полк был расформирован. До 2009 года в здании бывшего командного пункта полка находилось связное оборудование, где примерно до 2005 года дежурил гражданский персонал. Жилой городок полка после расформирования был принят на баланс администрации Дмитровского района и вошёл в состав села Рогачёво как улица Ракетчиков.

Вспоминает подполковник Буров Анатолий Григорьевич:

«Когда я начинал службу в Рогачёво – ни дорог, ни этих ответвлений для пусковых установок не было. Строители делали отсыпку дорог, а мы контролировали – как бетонировали, как подушку песчаную делали. Да нас хоть там и заставляли контролировать, два или три раза мы только туда дошли. Там Лёша, забыл его фамилию, взял и лопатой или чем-то там ещё, пока не застыл бетон, ковырнул и отколол кусок бетона от дорожного покрытия. Ну там где-то 25 сантиметров. Доложил командиру, командир, значит, шум поднял. Нас тогда и вообще не стали заставлять контролировать. Ну вообще-то когда мы приехали, там собаки с заключёнными были. И поэтому чтобы мы не встречались с ними, не контачили, нас не пускали даже контролировать. Мы знаем, что они делают для нас эти дороги, бетонируют эти пусковые установки. А потом приехали монтажники, они же не за один год всё смонтировали - 53-й и, наверное, 54-й год монтаж шёл.

К тому времени в часть личный состав уже стал поступать. А если люди пришли – ты с утра до вечера в казарме. Боевая и политическая подготовка, физическая, строевая, уставы - это всё в городке. А на огневой позиции уже шёл монтаж электрооборудования. Стартовое оборудование было установлено, забетонировано, отлажено всё. Потом, когда пульты ЧП в каждом бункере были подсоединены и на распредустройства 6 киловольт в каждый бункер было подано - всё, монтажники уехали.

С самого начала командиром дивизиона был подполковник Никольчук, Герой Советского Союза. Командиром первой батареи стал Березенко, уже покойный, командиром второй батареи - Никишин, тоже покойный уже. А потом уже стали другие, помоложе уже.

На дивизионе сначала были только взводные бункера и одно здание рядом с первым взводом, в котором была секретная документация. И было ещё здание в конце дивизиона, рядом с пятым взводом. Там развилка центральной дороги идёт, и получается такой треугольник. И вот на этой развилке налево поворачиваешь, и на уровне пятого взвода было это здание, не на территории взвода, а на этом треугольнике. Там был склад ЗиП для пусковых установок – всякие там гайки, прокладки и прочее. Потом уже, когда завезли боевые ракеты, в этом здании сделали караульное помещение, а склад ЗиП перенесли уже на станцию, на территорию РТЦ. И мы все запчасти – гайки, шплинты, краски в основном, растворители брали на станции. А этот склад ЗИП на дивизионе оставили как караульное помещение. Но сначала, в 54-55 годах, боевых ракет у нас не было, только учебные.

Сначала территория охранялась по периметру. И у нас там так построено было, что огневая позиция перерезала дорогу от Рогачёво на Луговой, где дом инвалидов, и дальше, на Куликово. Ну и жители местных деревень плевать на это хотели! Они так и ходили напрямую, как привыкли. Но тогда никаких ракет ещё не было, а просто огороженная территория была, да хреново огороженная. Ну они через это ограждение и лазили. Вот вначале я нёс службу и задерживал этих жителей, которые ходили из Рогачёво в Луговой. Помню, были разговоры, захватили там двух человек, привели в часть, ну их отпустили. Ну а потом я не слышал, чтобы задерживали. Потом был случай, что один часовой справа, со второй батареи, применил оружие. Тут рядом с огневыми позициями со стороны Лугового росли какие-то деревья, как лес. И вот лось! Но так как огорожено было колючей проволокой, он не мог проникнуть внутрь огневой позиции. Но он там шарахался, и часовой кричит, как положено: «Стой! Кто идёт?» А он что, ответит, что ли? Не человек ведь. Застынет, потом опять ворочается. Часовой снова: «Стой! Кто идёт?» А он напролом полез, видно. Часовой бабахнул. И потом ко мне Вовка Кавун подходит, тоже командир взвода был: «Тебе мясо надо?» Кусок мяса дал мне. Это шито-крыто было. Не знаю, командир части знал или нет. Но там же ЧП, а патрона-то нету. Куда делись патроны – надо объяснять. Может, и командиру части мяса дали, чтобы всё это замяли.

А потом построили пункт проверки ракет и гараж для заправщиков. Это вот здесь, перед первым взводом, как КПП на дивизион пройдёшь – сразу налево. У нас были смонтированы на автомобильных шасси заправщик окислителя и заправщик горючего. Был компрессор, который накачивал в автопилот 150 атмосфер и в двигательную установку 350 атмосфер, это для 207-й ракеты. Вот это три основных у нас боевых единицы – заправка горючим, окислителем и воздухом. И четыре тягача. Здесь вот бокс тягачей, заправщик горючего, окислителя, поливо-моечная машина. А компрессор был в пристройке пункта проверки ракет. Ещё был бульдозер, его Никольчук модернизировал, нож-то маленький, а он его в три раза больше сделал, так что он пройдёт один раз – и дорога вся чистая, за один проход. Так приходилось три, а то и четыре раза ему кататься, а тут один раз пройдёт – весь снег сдвинет. И ещё был кран.

С краном, помню, история была. Командир дивизиона подполковник Никольчук, Герой Советского Союза, проводил с нами занятия - болванку-имитатор перегрузить с одного прицепа на другой. Ну болванка в центре маленького диаметра, а чтобы создать имитацию 650 мм – диаметр ракеты, были кольца. И вот за эти кольца зацепили траверзу, траверзу к крану, привязали, конечно, расчалки, подняли, а она пошла играть, крен. Это было на 6 взводе, на 2 дорожке. Господи! Никольчук кричит: «На помощь!» - и мы все, человек 5, наверное, повисли на расчалках. А она тихонечко всё равно нас поднимает. Подняла! Всё, Никольчук командует: «Бросай верёвку!» И мы все поняли – сейчас она бабахнется, и отскочили. И она в это место – шарах! Это после крена с траверзы она соскользнула, с этих ложементов, и юзом пошла сразу, и бабахнула.

Единственное, что хорошо – он принимает зачёты от нас. А мы ж прошли школу, нас учили – как, чего. Никольчук берёт эти инструкции, на синьке были тогда, читает вопрос: «Из чего состоит головной отсек ракеты 207А?» Ну и там описано, он читает, а я должен рассказать. Ну вот мы прикалывались. Конечно, им, фронтовикам, освоить устройство ракеты, а тем более наведение её на станции … На станции фронтовиков даже не было, ни одного. Вот в дивизионе там они занимались с нами.

А в конце дивизиона, за десятым взводом, соорудили стрельбище. Бульдозером рыли, а Никольчук командовал. Я тогда как раз был вместе с ним. А там вот так кабель силовой шёл с пятого на десятый взвод, и когда рыли – бульдозером подцепили. Я когда увидел, я заорал как резаный. Ну Никольчук командует: «Стой!» Я говорю: «Убрать бульдозериста!» И тот как будто почувствовал – смотался. И когда я, заикающийся, ему рассказал, этому фронтовику, подполковнику, командиру дивизиона, что там шесть тысяч вольт, тогда он прекратил все работы, нас отвёл и дальше я не знаю, что там было. Меня убрали, и бульдозериста… Конечно, сняли напряжение, электрики по новой этот кабель уложили. А уже потом там так и сделали стрельбище, там стреляли.

У солдат тогда автоматы были, ППШ. И мы тоже стреляли, у нас даже зачёты какие-то принимали. Нет, он хреново стреляет, из него так тяжело попасть. Бах, бах – мимо, двойка. Никольчук, командир дивизиона, он же с этим автоматом-то войну прошёл, командует: «А! Дай автомат!» Стоя – мимо. Ложится – хреново, но попал. Конечно, сколько он из этого автомата стрелял, а мы-то чего! В год три патрона, и то на инспекторской проверке.

А тренировка расчётов только на огневой позиции. Взвода из городка строем на огневую позицию по тропинке. Прибываем каждый на огневую позицию и в каждой батарее имелись отведённые учебные точки с учебными ракетами. И один взвод отзанимается, второй, третий – так все взвода проводили боевую службу. Да, инструкции у нас были, такие подшитые. Видно, их отпечатали на чём-то, на синьке какой-то. «Инструкция 40». Мы «сорок сороков» называли её. И вот в этой инструкции описывается техническая часть, техника безопасности, электрооборудование, радиоуправление – в таком объёме, который нам положено знать. Это для офицеров. Кроме того, как въезжаешь на дивизион, тут слева здание было, там секретная часть. И там были уже более толстые пособия. Я, помню, занимался-занимался, кончил занятие, одно пособие оставил на столе, и ушёл в городок с солдатами. И рванул назад, нашёл. Вот такая штука, ё-ё-ё! Секретчик говорит: «Ты будешь сдавать-то?» Я ж действительно не сдал. Вот такая литература выдавалась по подъёмному устройству, по силовому шкафу, по ракете, по радиоуправлению, по двигательной установке, по стартовому оборудованию – это подъёмник, стол, силовой шкаф, и отрывной штекер. Схемы электрические, всё это. И там же, в этой секретной части, была литература для подразделений пункта проверки ракет. Там было два расчёта, они тоже приходят в эту секретную часть, набирают свою литературу и у себя на ППР тоже занимаются.

У нас во взводных бункерах два выхода было - потому что расчёт бежит либо на эту дорожку, либо на эту. Ну а на дежурных взводах расчёты бежали из домика. В бункере дежурил либо оператор, либо электрик – один человек. Командир взвода тоже с личным составом в домике. А в боевой обстановке предполагалось, что личный состав в бункере будет находиться. В коридоре (смеётся). В помещении посередине пульт ЧП, вокруг пульта ЧП можно пройти. Дверь в распредустройство, там очень мало места. Это предполагалось, что на время пуска ракет, на время бомбёжки укрытие, как бомбоубежище. Во время пуска аварийный старт – где находиться личному составу? Бункер для этого предназначался. Вот почему бункер был такой сделан.

Теперь пульт ЧП. С пульта ЧП, с этих шести блоков кабели шли на клеммник, гитару, всё это в контрольный кабель, и этот контрольный кабель уходил на станцию – по нему идёт команда «Пуск», «Подготовка», «Готовность к пуску», «Ракета ушла со стола». И так с десяти бункеров десять кабелей, с каждого бункера. И силовой кабель 6 киловольт со станции шёл. Как они шли в траншеях – я не знаю, но звоню на станцию: «Коля Баскаков! Нет у меня от тебя сигнала!» У меня с ним и связь, и управление, и сигнализация. У меня ракета подготовлена, а у него сигнала о готовности нету. Ну и как искать? Он говорит: «Сейчас я посмотрю. У тебя какие клеммы?» Ну чтобы быстрее найти неисправность, я списываю номер клеммы по маркировке и сообщаю: «Коль, вот у меня выход к тебе на таких-то клеммах». А ведь маркировка как – вход и выход цифрами одинаковыми. Только буквы – у меня выход, а у него вход, буквы разные, а номера клеммы одинаковые. И уже, если не проходит сигнал подготовки, то я ему сообщаю, какой у меня выход, а он там приходит к себе и проверяет – ага. А схемы, литературу, в секретной части беру. Там монтаж этот есть, я смотрю – ага, по подготовке у меня такие-то выходы. Вот так мы выходили из положения. Мы с каждого бункера восстанавливали неисправности по каждому кабелю. Вот какая была силовая и контрольно-управляющая схема по кабелю огневой позиции со станцией. Это я тебе как зампотех дивизиона и батареи докладываю. Но такое случалось редко, очень редко. Вот за всю мою службу, считай за 8 лет, как я с командира 6 взвода стал зампотеха батареи, то у меня такое случалось не больше трёх раз».

Вспоминает житель деревни Василёво Старовойтов Владимир Егорович:

«Я призывался в августе 55-го, а демобилизовался в октябре 58-го. Нас из Сибири сюда 50 человек привезли. Но в эту часть, в Рогачёвскую, номер 92598, попало только 12 человек, а остальных по другим частям раскидали. Нас эшелоном везлидо Москвы, везли 16 суток. Вот считай, 27 августа, в 7 часов 10 минут вечера, как я помню, до Тайги доехали пассажирским, и пересадку до Новосибирска. В Новосибирск приехали - сутки на пересыльном, потом в пятьсот весёлый посадили, и вот где-то числа 15 или 16 в часть нас привезли. Нас привезли в Москву на сортировочную, а там уже были покупатели.

Как в часть привезли - карантин три месяца, потом присяга, а потом распределяли – кого в Подвязново на станцию, кто сюда по батареям. А нас три месяца держали, в карантине были. Стрельбище всё строили, дерном выкладывали, выкапывали, делали. Это где пятый и десятый взвод, прямо по центральной дороге и в угол. Там на левой стороне стоял склад, караульная была. Сначала ЗИП был, потом караульную сделали. А правее стрельбище было. В самый конец части, к проволоке ближе.

В городок сразу как в КПП входишь - налево тут была санчасть, гауптвахта, второй был штаб, третья казарма была – половина РТЦ занимали, вторая половина – там клуб был, потом офицерская столовая. Туда дальше, в сторону Рогачёва, были солдатская столовая и две деревянные щитовые казармы дивизиона. А дальше стадион. А, ну ещё хранилища были.

Я служил в десятом взводе, во второй батарее. Номером расчёта, рядовым. Десятый взвод – это самый последний. Когда пришёл, всё уже было - и подъёмники, и всё боевое оборудование.

Как служба проходила? Служба нормально. Она тогда засекречена была, в то время. Тогда подписку давали на 50 лет. У нас особняки менялись через 3-4 месяца, в то время. Смотришь – то в такой форме, то в такой форме особняк. Я при Тарасёнке пришёл служить, а при Егорове демобилизовывался».

Вспоминает подполковник Николай Павлович Тягай:

«С 1956 года командиром полка у нас был полковник Егоров. При нём полк не славился. Короче говоря – «троечники», ползали позади, корпус нас долбал. А всё из-за командира, понимаете? Командир, полковник Егоров, любил «это дело».У него был шофёр – Медведь. Вот привезёт его, поставит у двери и сам бегом. Жена открывает – он падает. Поэтому нас так и называли – «пьяный полк». А потом, в 61-м году, пришёл Лаптев. Без высшего образования, без академии, но хороший мужик такой. И начал наш полк греметь. В 61-м году сразу поехали на полигон – отличную оценку заработали. Потом в 66-м – опять отличную оценку».

Вспоминает Головина Галина Валентиновна:

«Вот золотой век полка был, когда у власти встали командир полка Дубас и замполит Беляков. Вот как-то эти люди сумели создать такую атмосферу в городке - дружелюбную. Наверное, это было ещё то поколение, с послевоенным воспитанием. Каждый год по осени, когда приходили молодые офицеры, здесь устраивался вечер молодого офицера. Вот я вышла замуж, и меня, наверное, на второй день уже вызвали туда и сказали:

- Здравствуйте! Вот вы теперь жена офицера, вы прибыли в наш полк. Вы теперь в городке должны со всеми здороваться, знаете вы людей, не знаете – в городке мы одна семья. Значит, кто вы по образованию – педагог? Значит, вы будете отвечать, присоединяйтесь к детскому сектору».

Источники:

1.«Автоколонне №1784 – 60 лет». «Дмитровский вестник» №127 (14143) от 23 октября 2007 года.

2. Альбом «Зенитный стационарный ракетный комплекс С-25». КБ-1

Объекты 658 ЗРП, в/ч 92598, «Каплун». Цифрами обозначены:

1 – радиотехнический центр;

2 – стартовые позиции;

3 – городок;

4 – электроподстанция 35/6 КВ.

5 – дивизион С-125

Объекты 658 ЗРП, в/ч 92598, «Каплун». Снимок с американского спутника-шпиона сделан 26 июля 1970 года

Пункт проверки ракет группы технического обеспечения стартового дивизиона 658 ЗРП, в/ч 92598. Фото 2005 года.

Проверочная вышка СМ-93 в/ч 92598.

Будка для оборудования проверочной вышки СМ-93 в/ч 92598. На переднем плане – лебёдка для подъёма проверочной вышки.

Мост через речку Лбовка на дороге, ведущей к стартовым позициям в/ч 92598. Раньше речка называлась Дурач.

Боевое Знамя 658 зенитного ракетного полка особого назначения:

Министр Революционных вооружённых сил Республики Куба Рауль Кастро, сопровождающие его лица, военнослужащие в/ч 92598 и члены их семей перед клубом части, февраль 1965 года

Глава 21. Радиотехнический центр наведения (РТЦН)

В 25-й Системе радиотехнический центр наведения ракет был предназначен для обнаружения воздушных целей в секторе ответственности полка и наведения на них зенитных ракет. Эти задачи выполняла станция Б-200. Кроме неё, на территории РТЦ были и другие вспомогательные строения. В помещении станции также находился командный пункт полка, узел связи и дизельная электростанция. На командном пункте полка постоянно находились оперативный дежурный и планшетист. На узле связи также постоянно дежурили связисты. В казарме на территории РТЦ постоянно находилась дежурная смена, которая, в случае объявления тревоги, в течение короткого времени обеспечивала включение станции и выполнение боевой задачи силами сокращённого боевого расчёта. За это время на РТЦ должен был прибыть весь персонал.

Радиотехнический центр (РТЦ) 658 полка находился на северо-западной окраине деревни Подвязново. От шоссе Дмитров-Рогачево под углом примерно 45 градусов к нему вела прямая дорога. Контрольно-пропускной пункт РТЦ был примерно в 300 метрах от шоссе. РТЦ занимал территорию размером примерно 500 на 500 метров. По периметру РТЦ был огорожен двойным забором из колючей проволоки, попасть на территорию можно только через КПП. И по периметру же растут высокие деревья, которые, вероятно, должны служить для маскировки, но фактически при взгляде с высоты (с самолёта или спутника) образуют хорошо различимый правильный квадрат.

РТЦ в/ч 92598. Слева – шоссе Дмитров-Рогачёво. Аэрофотосъёмка 2000-го года.

Прямая дорога от шоссе проходила через ворота КПП и приводила на площадку перед главным входом в помещение станции наведения ракет. Во время строительства её называли «объект №1», в дальнейшем в обиходе обычно использовался термин «станция». Сама станция представляла из себя полузаглублённое бетонное помещение размером в плане 40 на 25 метров. Потолок опирался на бетонные несущие колонны, которые стоят с шагом 4,5 метра. Высота потолка станции примерно 4 метра. Со стороны, противоположной главному входу, находился антенный павильон – бетонированная площадка, на которой на фундаментах стояли две вращающиеся антенны визирования: наклонная - азимутальная, и вертикальная – угломестная, а в углублениях бетонной площадки находились четыре антенны системы передачи команд (СПК) для управления ракетами в полёте.

Станция Б-200, вид со стороны антенн визирования. Фото из альбома ЦКБ «Алмаз».

Станция имела три входа: главный, выход на антенный павильон, и боковой Г-образный. Главный вход в станцию вёл в коридор, который проходил вдоль всего здания. В помещении станции было четыре зала:

1-й зал – координатный. Здесь находились шкафы координатной системы, аппаратура которых определяла координаты целей и ракет, а также вырабатывала управляющие команды на ракеты. Координатных шкафов было 20 – по числу каналов наведения станции. Также здесь находились шкафы опорных напряжений, от которых зависела работа всей координатной системы. Этих шкафов было два – для повышения надёжности. Со временем в зале была установлена аппаратура селекции движущихся целей и имитационная аппаратура, которая использовалась для тренировки расчётов.

1-й зал. Фото из социальной сети Одноклассники.

2-й зал – высокочастотный. Здесь находились передатчики и приёмники антенн визирования. Передатчики могли работать либо на антенну, либо на эквивалент антенны. Работа на эквивалент позволяла проверять работу станции, не выходя в эфир. Из соображений секретности выход в эфир был разрешён только при боевой работе, либо в строго определённое время. Соблюдение правил выхода в эфир постоянно контролировалось специальными передвижными пеленгаторами. Эквивалент антенны находился в зале рядом с передатчиками. Значительную часть зала занимала аппаратура системы передачи команд (СПК) на ракеты. Также здесь находился пульт управления станции.

3-й зал – индикаторный. В этом зале также находился командный пункт полка. Здесь находились четыре шкафа целеуказания и наведения, каждый из которых обслуживал группу из пяти каналов наведения. Они предназначены для наблюдения целей, находящихся в зоне обзора станции, выбора целей для поражения зенитными ракетами, пуска ракет и наблюдения за их полётом. Пульт старшего оператора был предназначен для управления боевой работой станции и стартовой позиции. Индикаторный шкаф «И-400» отображал информацию о воздушной обстановке, поступающую со станции А-100Б (разведывательный узел ближний). Шкафы ручного сопровождения предназначены для работы операторов РС, которые наводили ракету вручную, задавая координаты вращением рукояток, в случае, если наведение в автоматическом режиме было невозможно.

Командный пункт полка. Фото из альбома ЦКБ «Алмаз».

4-й зал – дизельная. В нём находились дизель-генераторы, от которых осуществлялось электропитание оборудования станции и стартового дивизиона во время боевой работы. Также здесь находилась аппаратура управления электропитанием станции и входной трансформатор на 650КВА, через который осуществлялось электропитание от сети Мосэнерго.

В начале 70-х годов в помещении станции соорудили убежище для личного состава. Оно представляло из себя несколько помещений слева от ветрового коридора, напротив 2-го зала. Там стояли нары и хранился запас продуктов и воды, были оборудованы помещения для дезактивации и туалет. Но туалет был предназначен только для использования в военное время, так как канализации на станции не было. А в мирное время пользовались туалетом на улице, который находился метрах в 30 от Г-образного выхода.

Если встать лицом к главному входу станции, то справа находились подземные ёмкости с дизельным топливом и водой для охлаждения дизелей, и стояли три выхлопные трубы, отводящие выхлопные газы от дизелей, установленных в помещении станции.

Главный вход станции в/ч 92598. Справа видны выхлопные трубы дизелей. Фото 2006 года.

Вокруг станции проходила дорога, по которой ходил вооружённый караул. Но когда станция работала на излучение, выходить на площадку перед антеннами было опасно для жизни. Об этом сигнализировала специальная красная лампа, установления рядом с антенной площадкой. Она загоралась, когда станция работала на излучение («подавали высокое»).

Сержант Виктор Михайлов у таблички «Осторожно, СВЧ излучение». РТЦ в/ч 92598, 1976 год.

Въезд на территорию РТЦ преграждали металлические ворота с красными звёздами, рядом с которыми было деревянное помещение контрольно-пропускного пункта (КПП) и оборудована площадка для автотранспорта. Сразу за воротами справа от дороги находится склад ЗИП – шлакоблочное одноэтажное здание с железобетонными перекрытиями. Начальник склада ЗИП была майорская должность. В помещении склада была оборудована система отопления и хранились запасные изделия и приборы. Оборудование станции содержало 12 тысяч электронных ламп, поэтому необходимо было иметь их запас. На радиолампах не ставился год выпуска, на них велся формуляр наработки. Формуляр велся на каждый шкаф отдельно, как и на каждый прибор, установленный на станции. В каждом шкафу в блоке питания стоял счетчик. После 1000 часов непрерывной работы меняли сразу все лампы в шкафу одновременно. Старые лампы отправляли обратно на завод, где они проходили проверку ОТК, на них ставили год выпуска и отправляли в народное хозяйство. Неисправное лампы уничтожались на территории РТЦ.

Чуть дальше склада ЗИП справа от дороги находился кирпичный домик. В разные годы в нём находился учебный класс и столовая. Щитовой домик дежурной смены находился чуть в глубине слева от дороги не доходя до главного входа в станцию. Рядом с домиком была оборудована спортивная площадка.

РТЦ в/ч 92598, старый домик дежурной смены. Фото 2006 года.

К 70-м годам щитовой домик уже обветшал, и была построена новая казарма – напротив главного входа в станцию. За ней тропинка ведёт к братской могиле. В декабре 1941 года здесь были похоронены красноармейцы 348-й стрелковой дивизии 30-й армии, погибшие в ходе наступления на Рогачёво. В 1960 году в рамках укрупнения захоронений сюда были перезахоронены останки из д.Бунятино, Голяди и Лучинское, Нестерово, Синьково, Телешово. Всего захоронено 370 воинов Красной Армии. Номер захоронения по ВМЦ: 50-113. Рядом с памятником оборудована ритуальная площадка.

Торжественное мероприятие у братской могилы на территории РТЦ в/ч 92598.

На краю территории РТЦ в направлении станция-дивизион была сооружена кирпичная будка, рядом с которой стояла проверочная вышка СМ-93. Излучатель на вершине вышки и аппаратура в будке использовались для проверки функционирования станции наведения ракет.

РТЦ в/ч 92598, проверочная вышка СМ-93. Фото 2008 года

Вспоминает подполковник Забелин Валерий Константинович:

«Вся станция состояла из групп. Когда я пришёл в 1963 году, в первой группе начальником был Брыксин Николай Васильевич, во второй группе – Курдесов Егор Васильевич, в третьей группе – Кривякин, в четвёртой – Руденко. Пятая группа, дизельная – начальником был Кузнецов Иван Филиппович. И была ещё группа вентиляции, начальником Моргунов был. Потом эту группу совместили с пятой группой, с дизельной. Замполитом станции был майор Китаев.

А третья группа – это командный пункт полка, короче говоря. Там у нас работало восемь офицеров, непосредственно в зале управления. Было четыре группы, на каждой группе сидело по два офицера – офицер наведения и офицер пуска. Перед офицером наведения было два экрана. Офицер пуска сидел рядом, у него был свой пульт, и он тоже пользовался этими индикаторами. Задача офицера наведения была – на максимальной дальности обнаружить цель и захватить её на автоматическое или ручное сопровождение, и дать данные офицеру пуска – высоту и азимут цели. А офицер пуска уже определял скорость, выставлял зону пуска для этой цели. Для этого был прибор пуска, назывался ППИ. Два барабана было, там мы выставляли скорость и высоту цели. И вот как только цель заходила в зону, надо было на дальней границе произвести пуск. Решение на пуск принимал офицер пуска. А цели между четырьмя группами распределял командир полка – кому какую, по номеру цели. Офицер наведения захватывал, офицер пуска в зависимости от обстоятельств принимал решение на пуск ракеты. Мы пускали от одной до четырёх ракет на каждую цель. Кроме того, у нас на каждой группе сидело по три оператора ручного сопровождения. То есть ещё было 12 человек солдат, которые сопровождали вручную, когда автоматическая система срывала наведение, не работала. И вот на каждый из четырёх индикаторов по три оператора ручного сопровождения.

Это при боевой работе сидело восемь офицеров, плюс ещё заместитель командира группы был, он как старший офицер пуска. Его задача в основном была руководить операторами РС, если полный штат был. Если не было – он сам садился за индикатор. Ну, кроме того, во время боевой работы на командном пункте находились командир, начальник штаба, заместитель начальника штаба, замполит полка, главный инженер полка и начальник станции – все были на командном пункте. А командир дивизиона был на дивизионе. У нас было два планшета больших, за ними работали планшетисты - два солдата. С корпуса по каналам связи им давали данные о местоположении цели, и они наносили на планшет с той стороны. Они на планшете дежурили постоянно, наносили цели, и вели их – курс прокладывали. Один планшет был дальней разведки, данные поступали с РУД - радиолокационный узел дальней разведки. А другой планшет ближний, получал данные с РУБ. Вот этот ближний РУБ был в Долгопрудном.

И на планшете было нанесено три рубежа – рубеж 1, рубеж 2, рубеж 3. Рубеж №1 – это рубеж объявления боевой тревоги, когда полку объявлялась тревога. Как только цель приблизилась, так оперативный дежурный, который там постоянно находился, объявлял тревогу. Оперативным дежурным ходили первое время все офицеры пуска, офицеры третьей группы, и плюс ещё командиры и заместители командиров групп, и начальник станции, и там главный инженер, начальник штаба, зам.начальника штаба. И вот как только цель к первому рубежу приблизилась, оперативный дежурный имел право объявить тревогу. Дальность сейчас я не помню, но с таким расчётом, чтобы подлётное время было 20 минут. А второй рубеж – это установка ракет в боевое положение, то есть оперативный дежурный на дивизион давал команду «установить в боевое положение». А на станции в это время проводился контроль функционирования. И рубеж №3 – это уже было 15 минут подлётное время. Рубеж №3 – это включение ракет на подготовку. Вот три рубежа. За планшетом работал зам.начальника штаба, а начальник штаба полка руководил всей этой обстановкой и давал командиру все координаты и рекомендации. А командир уже принимал решение, распределял номер цели и номер группы: «цель такая – первой группе». Цель имела четырёхзначный номер. Офицер пуска записывал номер цели, её параметры, и производил пуск ракет.

Весь исход боя решался в третьей группе - от того, как она сработает. Конечно, большую роль вся станция играла, все системы. Но сам выбор момента пуска происходил как раз в нашей группе.

Остальные офицеры станции контролировали работу аппаратуры, чтобы все параметры были в норме. Первая группа – это координатная система. Начальником был Николай Васильевич Брыксин, потом вместо него стал Амусов Эдуард Михайлович. У них задача была – определение координат цели и ракеты, сравнивать эти координаты, и вырабатывать команду, и эта команда через четвёртую группу, СПК, передавалась на борт ракеты. А вторая группа – это высокочастотная, там были передатчики, приёмники, потом там добавили аппаратуру ГШ – это защита от помех. Их задача была – осветить цель, принять отражённый сигнал и выдать на экраны обстановку. Ну а пятая группа – это дизельная. Во время боевой работы всё время включали дизеля. Как только тревога, так дизеля включали, и они работали в параллель с Мосэнерго, чтобы в случае отключения Мосэнерго происходил автоматический переход на дизеля и никаких срывов не было. И даже мы не замечали, когда переходят на дизеля. Вот такая система работы на станции была.

На первом индикаторе был Гуринов и не помню уже сейчас кто. На втором был Моисеев, на третьем – Кожевников и Нагорный, на четвёртом – Веселов и вот меня посадили. Было восемь человек нас - это при боевой работе. А так, постоянно, на станции дежурил сокращённый боевой расчёт. У нас в группе было четыре оператора наведения, и солдаты - шесть операторов РС. Ну и во всех группах было по одному, по два оператора. Сокращённый боевой расчёт жил на объекте постоянно. А из состава сокращённого расчёта уже назначалась дежурная смена. Вот в эту дежурную смену входил оператор второй группы, он находился на пульте включения станции, дежурил постоянно. Дежурный электрик и дизелист – два человека в дизельной дежурили. И дежурный планшетист. Это из состава сокращённого боевого расчёта постоянно на рабочем месте. И плюс оперативный дежурный. Ну связь я пока не трогаю, там ещё и связь дежурила. Вот это была дежурная смена, они постоянно находились на станции. Их задача была – начать подготовку к включению станции. А потом, через три минуты, сокращённый боевой расчёт прибегал, и всё уж было готово, сразу начиналось включение станции. И через 15 минут станция уже была полностью готова. Там контроль функционирования 12 минут шёл, и 3 минуты на сборы – через 15 минут мы уже были готовы к стрельбе.

На станции была оборудовано убежище. Там был один слой бетона, потом слой песка. Потом ещё слой бетона, потом земли слой, в общем, мощная была система. Само убежище было рядом со второй группой. У станции было два входа. Вход из продольного коридора – главный вход, и выход на антенный павильон, там рядом с антеннами. А ещё был выход через вентиляционную. Там был такой зал, в вентиляционной, кондиционеры там были. Через вторую группу надо было пройти, и там справа в углу был ещё один зал, где был пульт управления вентиляторами. Вот там тоже был выход, можно было выйти. Но, как правило, им не пользовались, он был закрыт всё время. Но убежище – это уже потом строили…

Я 20 лет в Рогачёво прослужил - в 63-м пришёл, в 83-м ушёл, и всё время я был на 20-минутной готовности. То есть, чтобы уехать из городка, допустим, в Рогачёво, я должен спроситься. У остальных было там 50 минут готовность. А так на 20-минутной готовности. Учения были - обычно ядерные удары начинают давать. Загерметизируем всю станцию, без приточной вентиляции внутри станции – чтобы радиация не попала. Жили в убежище, приём пищи – в убежище, то есть полностью станция загерметизирована. По трое суток мы так сидели. Но если реально, то там, конечно, не просидишь. Конечно, на это система была не рассчитана абсолютно. Это рассчитано так – налетели, отбомбились, улетели и всё, без всяких последствий. Но по тем временам и по тем целям, что были, 25-я система, конечно, обеспечивала, это во-первых. А во-вторых, вот такого массированного огня, как 25-я система, ни одна система не могла дать. Вот представь себе, если мы все стреляем, четыре офицера пуска – четыре ракеты пустили, через 5 секунд – ещё четыре, и вот 20 ракет по 4 ракеты с интервалом в 5 секунд. Такого заградительного огня ни одна система не могла дать. И так, считай, 60 ракет могли выпустить.

А потом уже на станции приказали поставить пулемёт ДШК, по низковысотным целям. И каждую тревогу расчёт ДШК тащил этот пулемёт наверх, на крышу станции. Он тяжёлый, его уронят там, песок в него попадёт…Там будка была такая. Но эта будка сначала была для химнаблюдателя – засекать ядерные удары. Там флюгер был, радиометр, рентгенометр. Она закрывалась герметически, и он сидел там. Телефон у него там был, и вот он по телефону сообщал. Потом, после Руста, первое время туда даже человека ставили – как самолёт летит, так он оперативному дежурному докладывает: курс такой-то, самолёт. А тут же тогда летала сельхозавиация по пойме. И вот он как начнёт там опылять, и летает – туда-сюда, туда-сюда. А наблюдатель всё докладывает оперативному, оперативный наверх докладывает. Уже доходило до того, что сверху стали посылать нас подальше.

А так плановые облёты станции были, по-моему, каждый год, после годовых регламентных работ. Прилетал Ту-16 и десять заходов делал. Им командовал начальник связи, он сидел на связи с экипажем. Вот когда я был начальником связи, я сидел на связи с экипажем, и просто ему давал команды – подвернуть влево, вправо, чтобы он шёл по биссектрисе. Самое главное – его провести первый раз, чтобы он точно шёл. А он потом уже сам. Смотрели по индикаторам наведения. И смысл облёта в том, чтобы точно совместить, как он шёл, с биссектрисой. Он делал десять заходов и за каждый заход я ему выставлял оценку - что курс там «пять», аппаратура «пять». Если он отклонялся куда-то, я уже забыл – какой там допуск, то ему уже снижалась оценка. А вот малый дивизион когда облётывали, там истребитель летал. Там уже штурман сидел на КП и командовал ему».

Вспоминает подполковник Вадим Павлович Воскресенский:

«Я пришёл в радиотехнический центр Рогачёвского полка в августе 1968 года. До этого я служил под Поварово. Меня назначили командиром 3-й группы – это командный пункт полка, это офицеры наведения и пуска, это вся индикаторная группа и ручное сопровождение. Начальником РТЦ в это время был Прокофьев. В 1970 году, когда Прокофьев ушёл в корпус, встал вопрос о назначении меня начальником радиотехнического центра. А тогда уже был Ганеев командиром полка, Лаптев уволился. У меня с Ганеевым были непростые отношения. Ну, наверное, Прокофьев тоже свою лепту внёс, потому что он тоже ко мне прохладно относился. Это, опять же, мои впечатления, поэтому на их достоверности я не настаиваю. Короче говоря, тогда меня не назначили начальником центра, в 1970-м году прислали из Покровского подполковника Чечеля. И уже после того, как в 1972-м Чечеля перевели, меня назначили начальником радиотехнического центра. Потому что уже были результаты, и в 3-й группе у меня грамоты есть, тоже котировались в корпусе.

Начальник РТЦ майор В.П.Воскресенский с подчинёнными, зима 1973 года. Фото из социальной сети Одноклассники.

Первое, с чего я начал – это организация боевой учёбы и дисциплины. Я побеседовал со старослужащими, с молодыми солдатами, со всеми сержантами – однозначно, и выяснил обстановку. Я узнал, и мне солдаты, сержанты говорили, что в казарме после отбоя происходят не очень приятные вещи. Там старослужащие могут, понимаете… Там не доходило до рукоприкладства, но, в общем-то, заставляли молодых на себя пахать. Там и отбирали у них, и заставляли делать на себя, и тому подобное. Тогда это стариковство начало развиваться.

Я скажу так – я ночевал в казарме периодически, внезапно. Это продолжалось с месяц. Я не афишировал это – вот сегодня или завтра. Нет, я приходил периодически, раза два в неделю, неожиданно приходил после отбоя, и прямо там спал, в казарме, вместе с ними. Это было хаотично, но это всех насторожило. И второе – я с сержантами сумел найти общий язык. Ну разными методами. Я с каждым из них периодически беседовал, выяснял. В каждой группе был свой сержант – командир отделения. Таких сержантов было пять. Или больше – сейчас уже не помню, потому что в 5-й группе было два или три сержанта. Короче говоря, я нашёл с ними общий язык, и они мне стали докладывать обо всём – что творится, какие неприятности. Ну и что хочу сказать – всё, после этого никаких у нас проблем с этим не возникало. И солдаты поверили, что их там никто не обидит, и у меня душа была в этом плане спокойна. Я потом периодически приходил ночью в казарму. Но с этим мы порядок навели.

Второе – по поводу боевой учёбы. У нас боевая работа и боевая подготовка была поставлена чётко. Вот учебные часы мы начинали – это был закон. Даже были случаи, когда приходилось офицеров наказывать. Допустим, кто-то не вовремя начал или не вовремя закончил. Это было святое! Мы начинали учёбу – там разные были темы, но в основном это была боевая работа. Начинали на станции в 9 часов, и до обеда у нас всё чётко шло, по расписанию, по звонкам. Это было святое. Чтобы у нас болтался кто-нибудь, чтобы у нас во время учебного процесса кто-то чем-то занимался, копал там землю какую-то – это было исключено! Поэтому и результаты были.

И офицеры тоже к этому привыкли. Потом, после обеда, когда у них свободное время, тогда мы, конечно, их использовали, чтобы какие-то работы проводить. Вот, например, был у нас командир 5-й группы, мой хороший друг – Баскаков, умер он у нас очень рано. Мы дружили – Мельников, я, Баскаков, Брыксин, Никишин – командир батареи. И вот что мы ещё первое сделали, когда я пришёл на станцию, кроме организации боевой учёбы и наведения порядка – это освещение. Мучились в дежурной смене солдаты и офицеры – темно было на всей территории. Слава богу – ноги не ломали, но носы разбивали. Ночью поднимают по тревоге – они бегут в кромешной тьме. Буквально через месяц, как меня назначили, мы с Баскаковым поговорили, я говорю: «Слушай, Володь, надо сделать освещение на территории, чтобы люди у нас не жили как в глуши какой-то». И вот он сумел достать столбы, тогда с этим трудно было, достать проводку. Прямо по дороге от станции до КПП поставили столбы освещения, и от казармы до станции – там дорожка была, где ходили, там тоже поставили освещение. Столбы поставили деревянные, ну потом их заменили. Особист приехал, он мне начал: «Чего ты делаешь? Это демаскировка, спутники летают, всё фотографируют». Я говорю: «Рядом деревня Подвязново, вот дома стоят рядом с нами. Это, наоборот, будет их дезориентировать, потому что деревня освещена, и кто обратит внимание тут на несколько столбов». Ну вот поставили, и солдатам уже начало нравиться. Всё!

РТЦ в/ч 92598, командир 5-й группы майор Баскаков с подчинёнными, 1974 год. Фото из социальной сети Одноклассники.

Потом. Когда я ещё ходил в дежурную смену, у нас командиры группы начальниками дежурной смены ходили, и всегда обращал внимание – солдаты мучились, в грязном обмундировании ходили. Потому что в дежурной смене многие сидели безвылазно, особенно хорошие специалисты. Только сходят в баню в субботу, и снова возвращаются. Там они и жили на станции практически многие месяцы. И у Шпорта, это наш старшина, не всегда руки доходили, чтобы всех обстирать. Ну и я думаю – дай-ка я это проблему разрешу. Я просто взял свою стиральную машину, у супруги отобрал, сказал ей: «Найдём – новую купим, а там без этого невозможно». Начали порядок наводить, и начал требовать от солдат, чтобы они были аккуратные и чистые. Привёз им стиральную машину, и они, как только им понадобится, сразу обмундирование кладут в стиральную машину, стиральными порошками их снабжал Шпорт, мылом снабжал. И они стали ходить все чистенькие – это им тоже очень понравилось. Это я знаю по тому, как сержанты мне рассказывали. Короче говоря, постепенно доверие начало налаживаться. И я смотрю – и солдат начал к службе как-то по-другому относиться. О них только немножко побольше позаботиться, и они прекрасно это понимают. Ну, в общем, наладили мы боевую учёбу, поэтому пошли результаты - уже где-то в 74-75 году грамоты пошли.

И вот постоянно у нас шла боевая учёба. Мы заводили в 9 часов утра на станцию, и каждый был распределён на своё место – кто на координатные шкафы в 1 группу, кто во 2-ю, кто на передатчики, кто на 70-е блоки. Там на каждой системе свои техники. У каждого техника было два-три солдата в подчинении. Его задача была – за два месяца он должен был солдата научить выполнять свои обязанности по обеспечению работы. Нет, это не помощник техника, он просто оператор. Он так и назывался - «оператор». Оператор – это не значит, что он мог эксплуатировать технику. Он просто технику помогал – осциллограф подносил там, уже знал – где какие измерительные приборы, аппаратура, где какие лампы, какие радиотехнические детали. Ну командуют ему: «Иванов, мне лампу 6Н9С» - он сразу её подавал. Вот за эти два месяца он становился оператором, а вот чтобы он сам мог выполнять некоторые операции по регламентным работам, по обслуживанию, по замене деталей – для этого нужно было не менее года. В течение года, на второй год солдаты уже становились настоящими помощниками, они уже сами могли выполнять некоторые регламентные работы. Но мы никогда их одних не оставляли, обязательно под присмотром. Вот простейшие операции по проведению регламентных работ, обслуживании техники они умели уже выполнять. У нас был обязательный контроль функционирования, когда проверялась исправность системы. Солдаты уже этот контроль функционирования могли самостоятельно проводить, без присутствия офицеров. На второй год службы они у нас были практически готовы к решению этих вопросов. Потому что работа по обучению шла ежедневно. У нас это обязательно было – примерно 2-3 часа в день обучение боевой работе. Ну, кроме того, изучение уставов, политическая подготовка, строевая подготовка, огневая подготовка. Это тоже всё планировалось и всё выполнялось.

Ещё мы наладили систему обслуживания техники. Вот с 1974-го года, когда нас начали награждать, сколько было проверок внезапных, разных – и корпусные комиссии, и армейские комиссии, и даже с округа. И ночью, и днём приезжали – когда угодно. Но ни разу за это время у нас не было никаких неприятностей – какой-то параметр вышел за пределы, неправильное функционирование аппаратуры. Всегда аппаратура была в боеготовом состоянии, и в любое время мы могли выполнять боевую работу. Вот благодаря тому, что мы с ней кропотливо работали, аппаратура и прожила такое количество лет и была боеспособной. Когда уже начали демонтировать, она была всё равно боеспособной. Потому что у нас это был неукоснительный принцип – в первую очередь обеспечить готовность аппаратуры. Своевременный ремонт, своевременное проведение регламентных работ – это был закон! Чтобы мы пропустили какой-то пункт из перечня регламентных работ – это было невозможно! Обязательно у нас проводились профилактические работы раз в месяц. Раз в год мы обязательно всю станцию снимали с готовности и в течение нескольких дней абсолютно всю аппаратуру очищали, вычищали, проверяли. Специальные были годовые работы. То есть берегли и обеспечивали готовность аппаратуры – это для нас был закон.

А почему это так понравилось корпусу и они стали к нам так относиться – мы ввели свою систему проверки и обеспечения готовности аппаратуры. Это была разработана целая система, куда входили обязательно… Ну я сейчас всех подробностей не помню, это специалистам интересно. А основные вещи были такие. Во время смены дежурства, это раз в неделю было, в субботу приходила новая смена – обязательно тот офицер, кто приходил, проверял абсолютно все боевые параметры, то есть принимал аппаратуру, и в заключение мы обязательно делали контроль функционирования – проверяли готовность станции в целом. Это обязательно было, мы отводили на это полтора часа. Дальше. Я наладил процесс проверки. Я лично раз в неделю обязательно приходил туда – в ночное время, в дневное время, в любое время я приезжал на станцию и объявлял тревогу. Дежурная смена выполняла боевую работу, а я контролировал. Иногда сам ходил по системам и некоторые боевые параметры смотрел. Ну много там не проверишь, но 2-3 системы я сам контролировал. Все тоже к этому уже привыкли и знали, что контроль очень серьёзный, и поэтому у них тоже был стимул, чтобы серьёзнее относились.

Кстати, получилось однажды так. Это было где-то в 1976-м году. Я приехал на станцию ночью, я на велосипеде ездил от городка до станции. Приехал где-то часа в 4 утра, только светать начинало, и объявил тревогу. А по тревоге мы не только контроль функционирования проводили, а с оперативным дежурным и боевую работу провели – запускали цели на имитаторе, и или он стрелял, выполнял боевую работу, или я. И вот я приехал на станцию, только начали контроль функционирования – вваливается комиссия с корпуса, нас проверять. Сорокин такой был в отделе боевой подготовки: «Ну ты чего, знал что ли, что мы приедем? Кто тебе позвонил?» Я говорю: «Мне никто не звонил. У меня свой план. У меня по плану сегодня проверка». Он говорит: «Ну ни хрена себе! Нам тут делать нечего, поехали». Повернулись и уехали, не стали проверять даже, мы сами тут всё проверяли. Вот такие штрихи небольшие. Потом однажды они приехали, начали проверять, увидели это… А у меня весь план контроля был вывешен в коридоре, у входа в 3 группу. Всё было сделано, на графиках всё расписано - это была именно наша разработка. Я специально над ней долго корпел, и мы постоянно её выполняли. Какие там параметры – в зависимости от сложности, в зависимости от важности, с какой периодичностью проверять. У нас регламентные работы были определены – ежемесячные, еженедельные, но параметры требовали большей тщательности, и исходя из этого мы всё это и сделали. Тогда тоже был Сорокин, он был в отделе боевой подготовки корпуса. И он посмотрел это… Ну, короче говоря, они посмотрели, удивились, но себе намотали на ус, им это очень понравилось. Ну вот после этого у нас появился авторитет. Тем более у нас никогда не было никаких неприятностей при проверках.

И по поводу этого Сорокина. Я его очень сильно уважаю, потому что одарённый был мужик. Мы с ним встретились впервые, когда я был ещё техником в в/ч 92924, в Покровском, он там был главный инженер, а командир полка был Соколов. Он побыл главным инженером всего несколько месяцев, и его взяли в корпус. Ему всё давалось легко, он прекрасно владел ситуацией, и знал досконально всё – и функционирование, и аппаратуру, и боевую работу. Вот поэтому его и взяли в корпус. А там в отделе боевой подготовки был генерал Ерохин, и Сорокин был в подчинении у этого генерала. А генерал был, откровенно говоря, свадебный, откуда-то его поставили, чтобы он дослуживал. Он мало в чём разбирался. И всё делал Сорокин, ну и люди, которые в его подчинении были. И готовили полки к стрельбам, а когда готовили к стрельбам, они приезжали в этот полк. Собирался полк через полгода на стрельбы, они примерно месяц раз в неделю в полку бывали, и натаскивали на боевую работу командиров полков, начальников штабов. Всё это делал Со-ро-кин! Он всё это делал, сам! Поэтому и говорили: «Генерал Сорокин и подполковник Ерохин». Вот такой был анекдот – «Генерал Сорокин и подполковник Ерохин», потому что все понимали – кто чего стоит. И на полигоне Сорокин, когда полк стрелял, и когда готовился, он был там главный, хоть он по статусу не главный, но и там знали, что это основная фигура. Когда полки корпуса стреляли – он всегда там был. То есть он работал здорово, работал на износ. Но я вам скажу – у одарённых людей всегда какой-то недостаток. Пил он здорово, и бабник был большой. Ну и такую разгульную жизнь вёл, такую, откровенно говоря, неправильную, поэтому сгорел быстро. Но одарённый был, я уважаю его за это. Ему всё прощалось, потому что он незаменимый был человек, зам.начальника отдела или старший офицер отдела боевой подготовки корпуса.

На командном пункте полка обязательно находился оперативный дежурный. Ну вот мы дежурили по 12 часов – с 9 утра до 21 вечера и с 21 до 9. В это время менялись оперативные дежурные. Мне самому приходилось очень много дежурить. И в моём распоряжении был весь дежурный расчёт станции, и дежурный расчёт дивизиона оперативному дежурному подчинялся. И вместе с оперативным на командном пункте всё время находился планшетист. Он там подрёмывал за планшетом – ему это можно было, а вот оперативному дежурному это было невозможно. Потому что постоянно связь по телефонам, связь по громкоговорящей связи, постоянно с корпуса, постоянно соседи. Ну и это было как-то не принято. Я, например, сам никогда себе не позволял вздремнуть. Вот на командном пункте постоянно два человека находились – офицер и солдат.

Раньше мы по очереди ходили, то есть оперативный дежурный назначался из офицеров станции, а потом ввели штатных оперативных дежурных – это где-то 1972 год. В их подчинении была дежурная смена. Оперативные дежурные входили в штаб полка. Кстати, в штабе корпуса то же самое было. А рядом с кабинетом начальника станции находился узел связи. Там трое дежурило. Там был старший техник, просто техник – из солдат или сержантов хорошо подготовленных, в связи офицеров мало было – всего пару человек. Поэтому их специально обучали, присылали уже, как правило, они с гражданки были, техники. С гражданки брали и специфике обучали. Это обязательно был сержант там, и у него два связиста было. Это тоже дежурная смена была.

А сама дежурная смена жила на территории РТЦ. В казарме рядом со станцией – они там спали, они там ели, они там отдыхали, учились, у них занятия были как у всех. Только все после занятий уходили в городок, а они оставались. И жили там. У них там были места отдыха, они там и в футбол играли, в волейбол играли, у нас для этого были площадки специальные оборудованы. То есть они полноценной жизнью жили. Только задача их какая была – они должны были в течении 3-х минут обеспечить включение станции.

Дежурная смена заступала на неделю или на две недели. Был период, когда на две недели. В неё входил один офицер от каждой группы. От первой группы – координатчик. От второй группы офицер обязательно. И обязательно подготовленный оператор. Вот если, например, техник по приёмным системам, то обязательно оператор по передатчикам, обязательно подготовленные антеннщики, обязательно подготовленные по 55-й системе. То же самое в 3-й группе. В 3-й группе один офицер – или офицер наведения, или офицер пуска. Офицер наведения и офицер пуска – они были подготовлены и так, и так, они дублировали друг друга. Но если офицер заступал, то у него было минимум три, а то и четыре оператора наведения. То есть на каждую группу был свой оператор наведения, это были прекрасно подготовленные сержанты. Вот эта боевая работа, которую мы проводили ежедневно, вот в том числе и их мы готовили. Мы не жалели энергоресурсов, как сейчас. Мы могли работать целые дни с небольшими перерывами, включали станцию и тренировались, и тренировались, и тренировались. Никто нас не ограничивал в электроэнергии. Полк энергоресурсами мог сколько угодно пользоваться. Поэтому мы их и тренировали. И заступали в расчёт четыре оператора наведения, всегда четыре, и один офицер наведения или офицер пуска. То есть эти операторы наведения могли самостоятельно вести боевую работу – захватывать цели, а офицер там был для того, чтобы произвести пуск. На дежурстве стояло всего четыре ракеты. В каждой группе по одному координатному шкафу. И дежурная смена с каждой группы могла отправить только одну ракету, всего 4 ракеты. Но этого хватало, потому что первый налёт, допустим одиночных, мы могли уничтожить. А в течение 10-15 минут прибывал весь расчёт из полка. Ракеты стояли на дежурстве, они уже стояли в боевом состоянии, и когда объявляли боевую тревогу или тренировки были, то снимали маскировку, и всё – она готова была. Только захвати цель, нажимай кнопку, и всё – ракета пошла. Слава богу, нам это не пришлось делать. То есть дежурный расчёт обеспечивал запуск четырёх ракет.

Мы всегда питались от электросети, но по боевой тревоге обязательно запускались дизеля, и они работали. Но поймите простую истину, что дизеля долго работать не могут, и станция не может находиться долго при работе дизелей. Были и такие тревоги, когда проводилась полная герметизация станции, применялись технические средства. Но люди могли находиться при работе дизелей нас станции в течение всего только часа. Потому что потом начиналось увеличение углекислоты и снижение кислорода. Но для этого там, конечно, использовались патроны, то да сё, изолирующие противогазы были всегда. Регенеративные патроны, изолирующие противогазы – всё это было, в первую очередь в 5-й группе. Но всё равно – работу дизелей в течение часа самое большее могли обеспечить.

Дизеля включались только для боевой работы на короткое время. Берегли – будем говорить откровенно. Допустим, проверяют боевую работу, проверяет комиссия – включаем всё, работаем от энергосети, если необходимо – переходим на дизеля. И комиссия прекрасно понимала – не заставляла долго их работать. На полигоне то же самое – если мы включали дизеля, когда боевая работа, когда уже пускали ракеты, то, как правило, берегли дизеля, долго не заставляли работать, очень дорогое удовольствие это было – от дизелей работать.

Командный пункт полка был в индикаторной группе. Там центральный пульт был, левая часть – это контроль функционирования станции, а справа – готовность дивизиона. Сначала, во время контроля функционирования, там находился начальник станции. Пока шёл контроль функционирования, тут руководил начальник станции, никто не вмешивался, потому что никто другой этого не мог выполнить. Кстати, была ситуация смешная – делали ремонт в зале 3-й группы, и потолки подвесные повесили. Тогда это было в диковинку, только появлялось, ну и все старались сделать командный пункт как можно более красивым. И повесили потолки. Я провожу контроль функционирования во время боевой работы, и на меня падает вот этот кусок потолка. Правда, он только чуть-чуть задел, упал. Мы тогда здорово смеялись. Ну вот, а после того, как начальник станции проводил контроль функционирования, он докладывал командиру полка, что станция к боевой работе готова, количество каналов, сколько готово. И всё - уже командир полка начинал боевую работу, входил в свои права.

Такого чёткого требования, чтобы не меньше 18 каналов прошло контроль, не было. Чтобы это проходило в документах – этого не было нигде. Это просто требовали – чтобы не менее 18 каналов было. Это действительно так. А если во время контроля функционирования там несколько каналов неисправно… Но я не помню, чтобы у нас было больше трёх каналов неисправно, 17 каналов мы всегда обеспечивали. А остальные мы вводили в строй в течение буквально 10 минут. А целеуказание – там за планшетом находился оператор целеуказания, он получал данные и с той стороны карандашами на планшете наносил обстановку. И в зависимости от этой обстановки командир полка уже принимал решение. Ну и ещё из командного пункта корпуса его постоянно информировали и корректировали его деятельность. Так что он прекрасно видел обстановку на планшете, принимал решение и когда цель была в зоне полка, уже все были готовы, уже всё было проведено.

Как только по планшету видно, что цель входит – она сразу появляется на индикаторе. Сразу подавалась команда – «цель захватить!». Кстати, у нас на полигоне тоже сидели операторы наведения не офицеры, а сержанты, потому что были так великолепно подготовлены, что они даже лучше офицеров это делали. Когда цель появляется на индикаторе, им надо было ручкой захватить её в перекрестье. И это делали в основном сержанты. Вот насколько были великолепно подготовлены! У нас были такие сильные операторы наведения – никакому офицеру было не сравниться с ними. Почему? Потому что офицер наведения обучал, он сам мало сидел за индикаторами. А сержанты там многие часы проводили. У нас имитаторы были специальные, чтобы обучать. Они там захватывали и натренировались так, что делали это безукоризненно. Мы доверяли больше операторам наведения, чем офицерам наведения. А вот потом, когда цель уже входила в зону пуска, там уже задача офицера пуска, это самое главное. «Цель уничтожить!» - давали команду, и он нажимал кнопку «Пуск». Вот там уже мы никогда солдат и сержантов не сажали, там только офицеры. На кнопке «Пуск» были только офицеры».

Начальник РТЦ в/ч 92598 подполковник Вадим Павлович Воскресенский, 1979 год.

Вспоминает подполковник Николай Павлович Тягай:

«Я служил в 4-й группе, СПК – система передачи команд на ракету. У нас второй зал, высокочастотный – это СПК, приёмники и передатчики. Первый зал, самый большой – координатная система, опорные напряжения. Третий зал – индикаторная система, где планшеты, где командный пункт. Четвёртый зал – это 5-я группа, дизеля. И 6-я группа – это вентиляционная, аж там, в конце была. Всего на станции шесть групп было. Основные залы – это второй, первый и третий, это главные, где вся аппаратура.

У нас были специальные защитные костюмы для защиты от СВЧ-излучения – из металлической сетки, и тут замок. Всё, его одеваешь, и он отражает. Но в нём неудобно работать, неудобно настраивать, да ну его нахер. А то ещё добавили аппаратуру ГВ – так называемый генератор выпада. Тоже высокая частота, не как СПК настраивается. А начинаешь настраивать, то от излучения лицо совершенно не чувствует, понимаешь?

На станции около 30 человек офицеров, если не больше. Тяжёлая служба была, ответственная. А рядом с Москвой, проверяли их по три раза на неделе – то округ, то армия, то корпус. Знаете, как выматывает эта проверка-то боевой готовности. Вот когда приезжает комиссия, они специально ставят планшетисту задачу. А оператор, планшетист наш, ведёт цель, на стекле, когда в зону входит – надо обстрелять её, уничтожить. Если не уничтожил – значит небоеготов. Ну когда натренируешься, уже знаешь – где, чего.

В Брянске стояли Ту-16, вот они нас облетали. Проверяли параметры станции. И из Клина тоже облетали. Ну аппаратура записывала. Это всегда ночью облёты был.

На полигоне мы раньше стреляли боевыми ракетами, всё как положено. Пилот поднимает самолёт, автопилот включает и прыгает с парашютом. Самолёт влетает в зону, станция его ловит, потом мы стреляем и его уничтожаем. Всё это дорого обходилось. Потом перестали самолёты пускать, стали уголки отражающие сбрасывать – вроде как самолёт, цель. Главное – отстреляться хорошо, на «отлично», остальное приложится.

И у нас поставили специальную аппаратуру, которая точки запускала. У нас на экране – точка, а не самолёт, И вот начинаешь там сравнивать – сигнал ошибки, всё такое. Ну нормально было всё, как настоящий самолёт.

Служба тяжёлая была. Заступаешь на боевое дежурство. Я начальник расчёта, на боевом дежурстве, а оперативный должен идти из городка. Он звонит мне: «Николай Павлович, ну чего мне идти из городка? Ты всё равно там, иди оперативным». А мне можно идти, потому что все командиры групп ходили оперативными дежурными. Идёшь оперативным дежурным. На КП, на станции, прямо там, в подземелье. Ну и вот, слышу по громкоговорящей связи – комиссия едет. Представляете? Сидишь как на иголках. Потому что если приезжает комиссия, я оперативный, я должен стрелять. А начальник расчёта должен проводить контроль функционирования. Я же не могу в одном лице проводить контроль функционирования и стрелять. Значит, сразу небоеготовы. А что значит небоеготовы? Значит, во-первых сразу снимут с должности, короче, каюк тебе. То есть сидишь как на иголках, чтобы хотя бы не приехала комиссия. Вот такая была служба тяжелая. Но потом освоил, потом стал нормально. Везде есть свои тонкости, пока не освоишь. Когда уже станешь асом, как говорится – сначала ты работаешь на авторитет, а потом авторитет работает на тебя.

А потом так уж оно надоело, это боевое дежурство. Зимой раз в месяц на неделю, там трёхминутная готовность. А летом через неделю на неделю, потому что в все отпуск уходят. Она служба не тяжелая, но утомительная такая и ответственная. Я был командиром 4-й группы. Надоело, я думаю – уйти куда-нибудь. И ушёл на должность начальника продовольственной и вещевой службы. Служба такая тяжёлая, кляузная такая, материальная ответственность – накормить, тепло дать, одеть солдат, туда-сюда. Пробыл я там что-то год, и моя служба занимает первое место в корпусе. Ну меня сразу на заместителя командира части по тылу в Покровский полк, это в/ч 92924. И вот уже оттуда я увольнялся».

Вспоминает майор Олег Николаевич Летуновский:

«Штат РТЦ – начальник РТЦ, замполит, начальник штаба и пять групп.

1-я группа – это координатная система, БВК. Четыре линейки по пять шкафов, то есть пять каналов наведения.

2-я группа – это передатчик, антенны, приёмник и четыре преобразователя – преобразовывался высокочастотный сигнал, который потом передавался на координатные системы. И антеннщики к ней относились

3-я группа – это командный пункт, офицеры наведения и пуска.

4-я группа – станция передачи команд, СПК.

5-я – это дизели, энергогруппа. Ещё они смотрели за вентиляцией.

В каждой группе был командир группы – майорская должность была. У него был заместитель, ну и там несколько офицеров. Вот в 3-й группе у нас Забелин был командир группы, ещё заместитель командира группы, четыре офицера пуска и четыре офицера наведения. Это полностью штат. И в 3-ю группу входил офицер опорной системы, стояли четыре шкафа-опорника, одна система основная, вторая резервная, и он их обслуживал. Система опорных напряжений продублирована была, потому что от неё зависела работа всей системы наведения.

Значит, подробнее по 3-й группе. 3-я группа – это командный пункт полка. В центре находился пульт управления станцией – где находился начальник станции, и командовал всей станцией. Командир полка находился вот здесь, рядом. Здесь вот два планшета было, два планшетиста – дальней обстановки и ближней обстановки. Дальней – это захватывало Норвегию, где-то 1300 км. Вот здесь, перед планшетами, находился стол - здесь сидел начальник штаба полка и руководил работой планшетистов. Вот здесь, около второго индикатора, сидел начальник штаба дивизиона, который давал команды на дивизион о подготовке ракет. А командир дивизиона был там, у себя на дивизионе. Вот здесь сбоку находился химик и начальник инженерной службы - Андреев.

В центре - это рабочее место стреляющего. Эту задачу могли исполнять командир полка, начальник штаба полка. зам, командира полка по вооружению, начальник станции, командиры 1,2 и третьей групп, а также начальник сокращённого боевого расчёта (на боевом дежурстве). Эти должностные лица могли принимать решение на открытие огня по самолёту нарушителю. В условиях полигона обязанности стреляющего выполнял лично командир полка и только он.

Здесь вот сидели по два человека за каждым индикатором – офицер пуска и офицер наведения, или оператор наведения. Всего на станции было 20 каналов, а для удобства работы их разбили на четыре группы по 5 каналов. И вот было четыре группы – четыре индикатора, нумеровались по часовой стрелке. Если лицом к планшетам встать, то слева индикатор 1-й группы – ближе к планшету, и 4-й – дальше от планшета. А справа соответственно индикаторы 2-й и 3-й групп. Я пришёл в полк в 1972-м году, и когда в 1973-м я поехал на полигон, у нас было: за первым индикатором сидело два офицера – это Богомолов, Смирнов; здесь – я и Удовиченко; вот здесь – Разов, офицер пуска, и сержант Рикель, наведенец; а здесь вот – Забелин и Самусев. То есть нас в это время было семь офицеров и один срочник. Ну а здесь на РС - по три солдата сидели соответственно. Вот здесь был экран азимут-дальность, а здесь угол места-дальность. Там экран где-то 15х10, все экраны круглые, а растр был прямоугольный – что у нас, что у РСовцев. Оператор РС, который за азимут – по азимуту сопровождал отметку. Там было две отметки вот такие, и они сопровождали, чтобы отметки совпадали. А средний который сидит - он по дальности совмещает. У него была возможность смотреть и на левый, и на правый индикатор. Он сидел посередине, и с какого виднее, потому что там и помехи могли быть.

Операторы наведения были – сержантские должности, и на каждой группе три оператора сопровождения – РС, ручного сопровождения. А здесь стояли шкафы РС по два с каждой стороны. Соответственно – это первый, второй, третий, четвёртый. Командир группы находился вот здесь – смотрел за работой РСовцев.

Над каждым индикатором у нас был ППИ - прибор пуска индикатора. Это над каждым экраном висел такой приборчик с барабаном, цилиндрической формы. И там стоял фильтр, оптика выходила на экран, и высвечивалась зона поражения. Например, офицер пуска видит – ага, цель такая, скорость у неё такая по планшету, высота такая, и он выставляет на приборе пуска, там два таких было. И всё – на индикаторе высвечивается зона поражения. И вот надо было, пока отметка цели в этой зоне поражения, успеть пустить ракету. Если пустишь раньше или позже – она может не долететь до цели или не успеет навестись. После, году в 77-м, у нас эти ППИ убрали, а сделали электронные, поставили четыре шкафа – по шкафу на каждый индикатор. И теперь на каждом индикаторе высвечивалась в электронном виде зона поражения, и она менялась в зависимости от скорости цели, высоты, азимута. Вот мы захватили цель – для неё уже высвечивалась зона поражения. Это в электронном виде это было сделано, когда предпоследняя модернизация была перед тем, как разогнать эту систему.

И здесь между индикаторами стояли И-400. На них шла информация с корпуса, с Долгопрудного. Их, наверное, в 79-80-м убрали - это когда РТЦ из Долгопрудного в Борки перевели. А вместо них поставили новую аппаратуру - «Кварц».

Ещё около третьего индикатора стоял имитатор целей. Ей занимался офицер, который подчинялся 1-й группе. Это в самом помещении станции. Тут вот первая группа, вот здесь шкафы, опорники стояли, П-1. Вот здесь стоял АКЮ, четыре шкафа – это режим СДЦ, селекция движущейся цели. А тут, в углу, стояла аппаратура, которая имитировала цели. На тренировках этот офицер находился здесь и давал цели – сколько там целей, с какого азимута, на какой высоте. Всё это задавалось с имитатора целей.

А на улице была проверочная вышка СВ-93, на расстоянии, по-моему, 300 метров от станции. Это для проверки работы передатчика и приёмника. Там стояла вышка с рупором на верху и такая небольшая будочка. Она не была связана со станцией, только кабель питания там подходил. Это юстировочная вышка называлась. А так передатчик туда посылает, этот рупор принимает, и сам же излучает ответ, а приёмник на станции принимает сигнал. По ней координатчики свою аппаратуру настраивали, когда проводили регламентные работы, и мы в 3-й группе смотрели – видно было отметку цели на экране.

После трёхгодовых регламентных работ, по-моему, проводились облёты станции. Или по отдельному плану. Ту-16 летал, а тут в это время сидел авиационный штурман и лётчику задавал параметры полёта. Но старались, чтобы летел точно по нашему нулевому азимуту. Он летел на высоте 8-9 километров, и смотрели, чтобы не было отклонений ни влево, ни вправо. Это как юстировочная вышка, только реальный самолёт. Это проверялась работа аппаратуры станции – как передатчики-приёмники принимают, как координатная система работает.

На последнем этапе модернизации С-25 нижнюю границу обнаружения снизили до 300 метров. Но мы на нашей станции видели и на высоте 50 метров. Потому что у нас расположение такое, такой рельеф местности, что самолет относительно нас выше был, но его реальная высота от земли была 50 метров. Это на учениях проверяли, когда реальные самолёты летали. С Клина летали, с Калинина, были учения с реальной авиацией. Самые большие – в 1977 году, когда нас проверял министр обороны, он приезжал. В основном проверяли полк в Княжево, «Завуч», а мы как соседи. У нас на каждом индикаторе стоял фотоаппарат для фотоконтроля. Индикаторы фотографировали – как цель появилась, второе – как захватил цель, третье – как запуск произвёл, и поражение – четыре фотографии. Там стояли часы, а дату писали на планшете стеклографом. И вот это мы делали. На нас тогда двести с лишним самолётов шло! Ну они не одновременно, конечно. Вот налёт, например, рассчитан на полтора часа. То есть они не все сразу входят, гурьбой, а так – по три, по четыре самолёта. Должны были на Княжево лететь, а они полетели через нашу зону. Это были реальные самолёты. И вот мы сидели две ночи, печатали там эти фотографии, что нащёлкали. В общем, нам поставили тройку, а «Завучу» - четвёрку.

А так постоянно учения были. Вот, например, проверяют какой-нибудь полк. По разведывательным данным начальник штаба, начальник разведки определяют, сколько целей могут пойти в нашем секторе. И вот они, например, определяют: с северо-западного направления – 8-12 целей, с северного направления – 5-6 целей. Под это подгоняли имитаторы, потому что только при министерской проверке мы работали по реальным целям, а так как тогда был режим радиомолчания – сигналы «Омега-1», «Омега-2» - включать станцию на излучение мы могли только в промежутках между полётами спутников. Каждый день планшетистам с корпуса передавали сведения, и у них был специальный журнал, где они записывали, например - «Омега-1» с такого-то по такое-то. И вот когда необходимо было выйти на режим излучения, то смотрели, чтобы не было ни «омеги-1», ни «омеги-2». Потому что «омега-1» - это фотоспутник, а «омега-2» - это радиоразведка. «Омега-1» - это могли засечь, что антенны вращались, а «омега-2» - это излучение. И вот находили такой промежуток между пролётами спутников, чтобы работать на излучение. По сценарию учений составлялись, рисовались карты – направления ударов с северо-запада, с севера. После на имитаторе это подбиралось, пускали цели. Например, сразу они могли запустить пять целей. Потому что у нас четыре индикатора, каждый сопровождает по одной цели.

Теоретически полк мог работать по 20 целям. Но в правилах стрельбы было условие, что на каждую цель нужно расходовать четыре ракеты, чтобы достичь вероятности поражения 0,93, по-моему. А так-то можно было, конечно, захватить 20 целей и по одной ракете по каждой. Но в основном считалось, что по четыре ракеты на одну цель. Это всё зависело от командира полка, он мог сказать – и по две ракеты запускать на цель. Но в основном строились такие задачи, что не было большого количества целей. Ну там тоже не посидишь спокойно: одна только закончилась – входит сразу другая, третья, с малой высоты, с боков. Так строились учебные задачи, чтобы люди сидели в напряжении.

Учения обязательно предусматривали применение противником оружия массового поражения. Вот, например, когда корпус проверяет нас, или армия – то обязательно. Там химику ставили задачу, наносили на планшет – по Дмитрову там одна 300-килотонная бомба, по Клину – две 100-килотонные, ну разные ситуации. У химика с начальником инженерной службы был специальный стол в 3-й группе, вот тут сбоку, у них там были лекала, линейки, расчётные таблицы – всё, что нужно. Вот они определяли направление ветра – там же на каждой высоте своё направление ветра. И потом определяли – попадём мы в зону заражения или не попадём. Если попадали, то надевали противогазы, выключали вентиляцию во время прохода облака, чтобы радиация внутрь не попала, и так работали. В противогазах сидела вся станция - за индикаторами и все остальные. Ну там ненадолго выключали, потому что шкафы перегревались. Только имитировали, когда проходит облако, чтобы не было попадания радиации.

Ну в реальной ситуации, наверное, если взрыв будет недалеко – свернёт антенны. Люди бы живы остались, потому что находились в бункерах, а ракеты попадали бы. И антенны – там у них какая площадь была. Вмиг свернуло бы – и всё! Сидеть и готовиться к чему-нибудь – или к хорошему, или к плохому. Да могла простая бомба попасть около антенны – и всё. Там одну антенну вывести из строя – и всё, станция больше ничего не может. Но на тренировках мы такого не предусматривали. Обычно, как проводились учения, считалось, что по нашей системе кидать ядерную бомбу – это смысл-то какой? Уничтожить нашу станцию? Чтобы бросить на нашу станцию ядерную бомбу – это было бы слишком расточительно. Ну вывели бы из строя одну станцию – сзади у нас стоят ещё станции, по бокам – тоже станции. Там же перекрывались сектора. И поэтому никто так не прогнозировал. Вероятность была, что по Долгопрудному нанесут – это командный пункт. Выводят из строя командный пункт корпуса – и всё, управление нарушается, и тогда каждый ведёт боевые действия сам. Такое вот предусматривалось. А чтобы на каждый полк ядерную бомбу сбросить – такого что-то у нас не прогнозировалось. Для этого были противорадиолокационные ракеты, «Шрайки». Вот на это мы тренировались, если пуск такой ракеты производился – ну это по определённым параметрам определялось, то выключался передатчик. Потому что раньше они наводились только по излучению. На какое-то определённое время станция выключалось, потом опять включалось – и всё. Считалось, что ракета полетит в другую сторону. Ну сейчас-то у них, наверное, ракеты и с памятью в системе наведения есть.

Дизеля обязательно включали, потому что при боевой работе работали только на дизелях. Когда дизели включали – в 5-й группе, конечно, кошмар был. Дизели-то ещё довоенного образца были, это с подводных лодок которые снимали. Мне так говорили – с подводных лодок, довоенные. У нас три дизеля было. Хватало ли мощности – не знаю. Мы ракеты не поднимали, наверное. Но они должны быть рассчитаны.

На станции была своя секретная часть. И все туда ходили, получали документацию - секретную, сов.секретную. У нас вот «правила стрельбы» были сов.секретными, такая книжечка небольшая, которую нас заставляли учить назубок.

Ещё был так называемый спецрежим, или 218-й режим – это когда в полк привозили ракету со спецзарядом. Я 10 лет я на 25-й прослужил на станции – с 72 по 82-й, и за это время три раза участвовал, когда привозили якобы ракеты. Это были тренировки. Ну объявляли готовность. Ночью поднимали… В основном ночью. Шла колонна. Всё – спецрежим проверяем. Проводили контроль функционирования, приезжал начальник штаба дивизиона, свои какие-то дела делал. Они там на дивизионе имитаторы ставили, мы смотрели на лампочку, что ракета на столе стоит, подготовка, готова – зелёная лампа. Вот это всё. Ну что там подробнее на дивизионе происходило – я не знаю, потому что мы сидели на станции. В первой и второй группе пятые каналы были задействованы для спецрежима, 218-го. 218-й режим – захватывали пятым каналом первая группа и вторая группа. А ракета одна была. То есть они резервировались. Ну вот три раза я застал».

Вспоминает майор Алексей Викторович Разов:

«Третья группа на станции – самая основная. Как мы стрельнем – такую оценку и поставят полку. Самая ответственная группа – это вообще! Я когда в полк пришёл - полгода прокрутился во 2-й группе, там освоился, потом перевели в 3-ю группу, а через полгода поехали на полигон. И основным меня поставили, я ещё не успел освоиться за индикатором. Из первой боевой стрельбы, честно говоря, ничего не понял. Кто там стреляет, чего стреляет? Но на четвёрку я стрельнул, попал. А уж потом через два года поехали на полигон – там уж всё ясно! Вот Олег Летуновский стрельнул, вот Самусев стрельнул, вот я стрельнул, все ракеты видно. Всё понятно.

Индикаторный шкаф. Слева – рабочее место офицера наведения, справа – офицера пуска. Фото из музея ПВО в Заре.

Я офицер пуска – я руковожу всем расчётом. Тем же наведенцем – за ним следишь, как он делает. За РСовцами наблюдаешь. Ну и, естественно, боевые пуски делает офицер пуска. Зоны пуска выставляли вручную на ППИ-4. Там видно параметры цели – высота, скорость, и приблизительно выставляешь такую же. Как в зону пуска вошла цель – пускаешь ракету. Командир полка распределяет цели: цель такая-то – третья группа, цель такая-то - четвёртая группа, цель такая-то – первая, цель такая-то – вторая. Как вошла в зону обзора – я уже вижу: цель. Оператор наведения её захватывает, крест наводит, кнопки нажимает, и она автоматически сопровождается. Высвечивается зона пуска вот такая вот. Для разных параметров она разная. Чем скорость больше – тем меньше эта зона, успеть надо пустить…

Как только цель в зону пуска вошла, кричишь: «Третья, тридцать пять двадцать, тридцать пятым боевым, пуск!» И нажимаешь кнопку. И она пошла. На индикаторе снизу вылезает ракета, захватывает строб. Смотришь – строб перешёл на узкие: всё, захват произошёл. И смотришь – всё, твоя ракета идёт на цель. Наведенец докладывает: «Есть захват». И всё, ничего сложного нету.

А на полигоне такая ответственность! А если ещё сзади стоит посредник, и держит кнопки «пуск», чтобы не вовремя не пустил, они с крышками. И тут ещё корпусники мешаются. Я говорю:

- Да уйди ты нахер, полковник! Я сам знаю, чего мне нажимать!

- Смотри не перепутай!

Я говорю:

- Не мешай, я знаю!

Я такой горячий был лейтенант:

- Ну чего вы лезете! Я знаю, какую мне кнопку нажимать! Садитесь и вы стреляйте!

На командном пункте до первой группы, до второй не долезешь. Тут и ЗНШ, и начальник штаба на планшете обстановку оценивает, начальник штаба дивизиона тут мешается, командует им. А между третьим и четвёртым индикатором – здесь просторно. И все тут лезут к нам. Вот тут вот я сидел, вот моё рабочее место (показывает на фото). А вот прибор пуска – вот тут наверху, старый ещё. Ну какая разница – индикаторы остались на своих местах, и ИК-40 остались.

Я шесть штук ракет запустил за всё время в КапЯрское небо. Вот таких, как там перед городком стоит. Ну ответственность будь здоров! Первая стрельба, первый раз когда поехал – вот ей богу, когда выходишь – вот от сих пор и ниже всё мокрое. Боевая стрельба – это где-то полчаса, минут 40.

Когда Воскресенский стал начальником станции, у нас сержанты были наведенцы. Сержант был Кошелев Серёга, я всё время с этим сержантом сидел. И ещё Димка Карпов у меня был наведенцем. Вообще ефрейтор, он прапорщиком уволился.

На дежурство на неделю уходили, в пятницу меняли. Поначалу вообще по месяцу дежурили, по две недели, мы-то это не застали. Ну это холостякам делать было нечего – уйдёт на две недели и там сидит. А мы-то были уже женатые. Как это – от молодой жены на месяц уйти? Ну, честно говоря, время проходило весело. Нормально, хорошо было. У нас на дежурстве был начальник смены, и в каждой группе по человеку, по лейтенанту - в первой группе, во второй, в третьей, сокращённый расчёт. Когда четверо дежурит – это не сравнишь, когда на дивизионе один командир взвода. Вчетвером есть вчетвером – чего там говорить! Но каково было заступать с Амусовым или с Ровельских! Ой, они храпели! Если вперёд них не заснёшь, то всё – считай, не спишь всю ночь.

Тревоги по СР-71 были раз в неделю – это как минимум. А у нас, в нашем полку, самое близкое подлётное время. Он как к границе подлетает, то всё – мы несёмся. Сидим в Рогачёво в «Радуге», пиво пьём, вдруг загудело. Мы на мотоциклы и вперёд командира приехали. 3-я группа, там 20 минут готовность – никуда не денешься!»

Вспоминает майор Андреев Павел Степанович:

«В октябре 1970 года меня назначили начальником инженерной службы полка. И в это время на станции как раз подпор воздуха делали, фильтро-вентиляционную установку. Вход в станцию был с юга и с севера. Там два входа была, и оба были заделаны в противоатомном режиме. Подпор воздуха должен был везде быть 12 миллиметров водяного столба. Чтобы когда будет ядерный удар, зараженный воздух не попал, потому что подпор воздуха очень большой, даже иногда дверь открывало. Вот этим всем – насчёт подпора, это мы занимались с начальником химической службы, Руденко Анатолий был. У нас бригада была, и вот работали день и ночь.

Убежище делали, между прочим, прямо внутри станции.Песок вытащили, усиление сделали, вокруг заделали жидким стеклом, чтобы не текло. И там сто человек могло находиться, запас продовольствия был, воды. Проект делал начальник инженерной службы округа. Мы первые сделали в корпусе. Приехали, проверили – всё приняли на «отлично».

Вспоминает майор Юрий Васильевич Иванов:

«Левый планшет – дальней обстановки, а этот – ближней. И на нём нарисована боевая зона, где можно стрелять, как только подходит цель, уже конкретно наша местность. Слева на колонне висел приёмник связи. А там, за планшетом, химик сидел. Вот на этом приборе над индикаторным шкафом, когда идёт контроль функционирования, на индикаторе высвечивалась такая петля, по которой можно судить об исправности аппаратуры. Проверил один канал, потом переключаешься на другой, и каждый раз это самое. Контроль функционирования шёл 11 минут полностью, сокращённый – 7, и включение 4 минуты. У пульта управления станцией командир полка сидел или начальник станции. Это первый индикатор (по кругу по часовой стрелке), это второй, это третий индикатор – это моя группа. Офицер наведения – вот с ручкой, а рядом - офицер пуска. А вот с этой стороны уже стояли шкафы аппаратуры ручного сопровождения. Сидели солдаты – один по дальности, один по углу места, по два сидело за каждым индикатором. Вот они ручками гоняли, а эти командовали – «захват», «пуск». Командир полка давал распоряжение на обстрел, и офицер пуска нажимал кнопки пуска.

Потом стали приделывать ещё индикаторы, стояли снизу индикаторы ДСПД. Это аппаратура так называемая КУЗА – комплекс управления огнём зенитной артиллерии. Со складов взяли и рационализацию приделали, чтобы сделать автоматическое сопровождение цели. Наверху стояла станция обнаружения «Тропа», П-15, которая выдавала данные на эту аппаратуру КУЗА, и офицер на индикаторе он мог видеть крестик или колечко. У него был такой шарик, и вот он им наводил. Вот такая рационализация была, это нужно было ещё для управления огнём 125-го дивизиона, который был придан каждому полку нашего направления».

Вспоминает майор Сорочкин Юрий Фёдорович:

«РТЦ получился как бы на возвышенности, и станцию были видно издалека. Ну не саму станцию, а холм этот и антенны – они же большие. Там было чисто, всё вычищалось, вырубалось. Там как ребята рассказывали, когда антенна выходит на высокое, лампочку бросали в луч – она вспыхивала и взрывалась, настолько мощное излучение было».

Вспоминает майор Николай Степанович Гнилобоков, ветеран в/ч 86611:

«В 1952 поступил в Житомирское зенитно-артиллерийское училище. Учился на зенитную 100 мм пушку КС-19. В 1954 перевели в Горьковское училище, ещё полгода переучивали на С-25. Прибыл в Белый Раст в июне 1955 года. В 1974 году наш полк кадрировали, и меня перевели на дальнее кольцо, в Ковригино.

Когда я пришёл в Белый Раст, начальником станции был капитан Башта, двухгодичник, умнейший человек. И вот как-то стоим зимой на разводе на плацу, а у нас был антеннщик, он потом под электричку бросился. И антеннщик стоит на разводе и смеётся, аж слёзы текут. Его спрашивают – ты чего? А он – вы на Башту посмотрите! А Башта стоит на плацу – один сапог яловый, а другой хромовый, разные сапоги одел.

Я был координатчиком, это была первая группа на станции. В координатной было четыре группы по пять шкафов. Я служил во второй группе, а в первой группе был Юра Кручинин, и мы вместе обслуживали вот эти два канала особого значения – 15-й и 25-й, управление ракеты со спецзарядом. Былодва спаренных шкафа, в левом дальнем углу, если смотреть от КП, и они работали одновременно по управлению ракетой со спецзарядом. Если вдруг в процессе наведения что-то в канале выходит из строя – сразу переходили на резервный канал управления. То есть если 15-й заваливает параметры и ведёт ракету не туда – переводит на 25-й канал управление этой ракетой. Такое было только по особо важному каналу. Когда я проводил контроль функционирования станции, давал команду: «Режим 215» - это работа 15 и 25 каналов в параллель. Но за свою службу мне не пришлось видеть 215-ю ракету, со спецзарядом.

В одних полках это был 5-й канал, а в других полках по геодезическим условиям было не 20 каналов, а 18 каналов. Если не позволяли гидрологические условия, как в Покровском, то пусковые под 215 ракеты были совсем в других местах. Поэтому там, бывало, спецракета другими каналами управлялись.

А вот это у тебя на схеме опорники, система опорных напряжений. Вырабатывает напряжение двух частот – 2000 и 5 герц. Это основа основ, если одно из опорных напряжений пропадёт – вся станция будет мертва. Это настолько серьёзно, что их было два комплекта. Если на одном что-то случается, то с пульта можно переключить на резервный шкаф опорного напряжения. Вот пульт находится в высокочастотном зале.

У нас в Белом Расте в дизельной было пять дизелей. И шестой был, вот тут стоял, СД-75 назывался. Потому что оказалось, что если всё привести в порядок и одновременно стрелять двадцатью ракетами, то мощности не хватит. И тогда установили дополнительный СД-75 на улице. Помню, я дежурным был и ходил проверять дизелистов. Солдат спит, и ему чего-то там снилось. Я ему как свистну, а он испугался.

Где-то раз в 5 лет, или в 3 года – сейчас не помню уже -положено было проверять работу станции облётом. Из-под Брянска взлетал Ту-16, прилетал сюда, и делал примерно 16 заходов в разных режимах, чтобы проверить работу станции, углы закрытия и так далее. Проходил над Белым Растом, возвращался под Дубну, разворачивался и повторял заходы. Перед облётом на станцию прибыл представитель авиации, штурман, поставили антенну для связи с самолётом. А дело было летом, погода была хорошая, солнечная, безветренная, как сегодня. Ну прилетел Ту-16, начал делать заходы на станцию, и вдруг пропадает связь с самолётом. Пока разбирались, в чём дело, самолёт продолжает работать по плану. А связь пропала потому, что упала антенна для связи с самолётом. В это время весь транспорт части, кроме боевых машин, был на уборке урожая. Еду дежурной смене РТЦ возили на тракторе. И ещё в части была лошадь, звали её Вера Павловна. А прозвали её так потому, что в Зарамушках тогда жила молодая женщина, Вера Павловна, и она принимала солдат, короче, блядь была. Вот в честь неё лошадь и назвали. И вот этой Вере Павловне приспичило задом почесаться об антенну связи с самолётом. А погода была тихая, и связисты антенну просто так поставили, растяжками не закрепили. Лошадь её и свалила. Пока разобрались, пока антенну назад поставили, самолёт три захода уже сделал. Связь восстановили, лётчику передаём – «Заходы не зачтены, повторите первый, второй и третий». А у него керосин ограничен, ему же ещё в Брянск возвращаться. Но хватило, повторил нужные заходы, отработали на пятёрку.

Магнетроны на станции охлаждались водой, а чтобы охлаждение было эффективнее, была сделана градирня. У нас в Белом Расте она стояла недалеко от главного входа в станцию, и был сделан бетонированный подземный резервуар для воды. Это у нас в Белом Расте, а в Ковригино её не было. И потом отпала эта необходимость – охлаждать магнетроны водой, хватало и так.

РТЦ в/ч 61941, градирня для охлаждения магнетронов. Фото 2005 года.

На РТЦ были обязательные регламентные работы – ежедневные, ежемесячные, годовые, трёхлетние. Примерно раз в год снимали и чистили волноводы. Из кабинки между антеннами в антенны перед началом работы подавали специальный газ. Излучение от антенн было сильное и опасное для здоровья, поэтому на антенной площадке при работе никого не было. Тем, кто подавал газ в антенны, выдавали для защиты от излучения специальное защитное обмундирование, хотя сначала его не было. ЗИП был на всё, кроме антенн. В случае чего новые антенны можно было доставить только с Трудовой специальным ЗиЛом и устанавливать лебёдками. Был сделан специальный дренаж антенной площадки, чтобы уходила вода.

Сначала от РТЦ до стартовых позиций была проложена просека, чтобы отражение от деревьев не давало засветки. Потом деревья вырубать запретили, и просека постепенно заросла. После модернизации нижняя высота цели была 1500 метров, но реально можно было работать только по целям выше 3 км, так как деревья давали засветку.

На КП полка был два планшета: дальней обстановки – до Баренцева моря, и планшет воздушной обстановки в зоне ответственности полка. Был экран кругового обзора, сведения на него поступали из Долгопрудного, с радара дальнего обнаружения. И на станции было оборудовано специальное помещение, где по тревоге развёртывался запасной командный пункт корпуса. Командир корпуса оставался там, в Долгопрудном, а нач.штаба корпуса приезжал к нам и сидел у нас на станции. А потом, в 60-е годы, на «Завуче» в Княжево построили специальное помещение для ЗКП корпуса.

На РТЦ служило 135 человек, из них 35 офицеров. Дежурная смена дежурила 7 дней, отдыхала там же, на РТЦ, в специальном домике. Офицеры были операторами наведения, управляли стрельбой. Солдаты были только на РС, штурвалы крутили – азимут, высота, дальность, три координаты. Как-то ездили на полигон, на учебные стрельбы – наши расчёты были самые лучшие, в ручном сопровождении залпом из 4 ракет отстрелялись лучше всех, даже местные поражались. На цель обычно наводилась не одна ракета, а до четырёх, чтобы обеспечить её уничтожение.

Стреляющие офицеры назначались из командного состава, это прежде всего командир полка, начальник штаба полка. Даже помощник начальника штаба полка не входил туда. Если стрелять дежурными силами, то я, как оперативный дежурный, входил туда. Если полный боевой расчёт – то командир полка, начальник штаба полка, главный инженер, начальник станции мог привлекаться. А дежурными силами мог командовать оперативный дежурный до прибытия командира полка, начальника штаба полка. Я ходил оперативным дежурным, не один раз присутствовал при проверках из штаба округа, и никогда у меня замечаний не было. Наоборот, говорили – вот этот мужик здорово стреляет, но он ещё молодой. А потом уже – так он и немолодой у вас. Потому что детки генералов не давали расти дальше.

Начальником радиотехнического центра в Ковригино при мне был Тимошенко. Он потом, как уволился, командовал телевизионным ателье в Дмитрове на Комсомольской улице. Исключительной силы воли и человеческих качеств мужик. Я с удовольствием его вспоминаю. Зам. По политической части РТЦ был Сокин Николай Алексеевич. А я был начальник штаба РТЦ. Как такового штаба не было, у меня писарь была, Валя.

На «Каплуне» в Рогачёво была организована учёба. Приезжали из других полков, а с Клинского аэродрома взлетали самолёты и проверяли работу станции в условиях активных и пассивных помех. А расчёт станции учился действовать в этих условиях. Был штурман от лётчиков, он сидел у нас на КП и руководил самолётами, у него с ними связь была. Он им открытым текстом кричал, прямо при нас: «Действуй смелее, они тебя нихуя не видят, доверни вправо». Ну ничего, и с помехами умудрялись, эта учёба была очень полезна. Я с проверками во всех полках корпуса побывал, хоть был всего майором. На проверках такие неисправности задавал, что люди долго в затылке чесали».

Вспоминает майор Евгений Васильевич Мельников:

«Я выпускник Горьковского радиотехнического училища и начинал службу в 59-м году молодым лейтенантом в первой группе, координатчиком. Начальник станции был Задорожный – мы его ласково называли «дед». Он уже был в то время предпенсионного возраста. Я, к сожалению, не запомнил, как его звать. Он вообще был гражданский человек, был начальником цеха где-то на радиозаводе. Его призвали, и сразу присвоили звание майора. При мне он был, наверное, год-полтора. Потом он ушёл главным инженером. Как командир он был, конечно, никакой, но специалист исключительный. Такой хлопотун был, но чисто гражданский. Он никогда до конца доклады не выслушивал, махнёт рукой и пошёл. Очень страстный радиолюбитель был. Я с ним сталкивался в каком плане – я в своё время тоже занимался радиолюбительством, а он радиоинженер с большим опытом. В то время в полку почти не было телевизоров. Потому что Останкинской башни не было, была Шуховская, и очень трудно сигнал шёл. А в полку телевизоры были человек у трёх-четырёх, и в том числе у меня, я сам собирал его. А он узнал, что я в Москву езжу за радиодеталями, и мне говорит: «Зайди ко мне». Я к нему домой зашёл, он даёт мне денежки и список – вот это, это и это попытайся достать. Я достал, привёз, зашёл к нему – молодой лейтенант, хотел ему доложить: «Товарищ майор…». Он меня сразу за рукав, вывел в коридор: «Ты чего кричишь? Ты ещё моей жене доложи, что я тебе деньги давал на детали!» И я понял, что у него была заначка, и он использовал её на детали.

Вообще начальник станции - это самая сменяемая должность была. Я знаю, что был Красоткин Иван Николаевич, потом он стал главным инженером, а потом уже ушёл. Потом он даже был военным советником в Индии. Был Прокофьев Майк Николаевич, он потом стал главным инженером армии. Он такой энергичный, энергии у него хватало на пятерых. И радиотехнический центр начал подниматься при нём, его заслуга очень большая. Он такой подтянутый и строгий, и в то же время умел с людьми ладить, организовать. А потом стал Чечель Иван Иванович, с соседней части пришёл, я у него замполитом был. Но он недолго пробыл, не очень ладилось у него. Но тут освободилась должность главного инженера, как раз Панков Фёдор Николаевич ушёл, и Чечель вместо него стал главным инженером, а начальником станции стал Воскресенский Вадим Павлович. Я заканчивал службу в 1977 году уже с Воскресенским. Потом я ушёл в Москву, а Воскресенский через несколько месяцев стал главным инженером. Ещё начальниками РТЦ были Кислицин Виталий Афанасьевич и Кривякин Станислав.

И вот с 59-го года я был координатчиком в первой группе. Первые годы каждую линейку из 5 каналов обслуживали по два офицера – старший техник и техник. Моим наставником был прекрасной души человек с интересной и редкой фамилией Кит Григорий Михайлович, я с благодарностью его вспоминаю. Командиром 1-й группы был Мансуров Михаил Александрович, а его заместителем - Брыксин Николай Васильевич. Я несколько лет был секретарём комсомольской организации РТЦ. А в 1966 году совершенно для меня неожиданно замполит полка Дементьев Аркадий Николаевич предложил мне пойти на должность заведующего клубом, это капитанская должность. У меня уже в это время звание вышло, надо было очередное, ну и я согласился. А через полтора года меня с клуба вернули снова на РТЦ, только уже замполитом. До меня замполитом РТЦ был Жульков Анатолий Васильевич.

В конце 50-х годов в полку за сутки тревога объявлялась не менее трёх раз. Не успеешь дойти до дома – вновь тревога. Право объявления тревоги предоставлялось тогда трём лицам – командиру полка, начальнику штаба и главному инженеру. Каждый из них мог в любое время объявить тревогу. У расчётов, которые находились на боевом дежурстве, срок прибытия на рабочее место был две минуты. Домик дежурной смены находился прямо на территории РТЦ, если встать лицом к главному входу станции – слева от станции. У личного состава, входящего в состав командного пункта, в основном третьей группы и командование полка, если они не находились на боевом дежурстве, то у них был срок 20 минут, чтобы по тревоге прибыть на рабочее место. Для них всегда подавался автобус. В центр городка тут на пятачок всегда подъезжал автобус, и они доставлялись на объект. А для остальных срок был 50 минут.

Когда я начал службу, заступали на боевое дежурство сроком на одну неделю, с пятницы до пятницы. До этого было время, когда заступали на две недели. Очевидно, потому что просто ещё не было подготовленных кадров. Формировался боевой расчёт с подачи командиров подразделений, затем был приказ командира полка и объявлялся перед строем расчётов лично командиром полка или его заместителем – начальником штаба или главным инженером. Всегда приезжали на станцию, перед входом в станцию такой асфальтированный пятачок был. Там выстраивался боевой расчёт, заступающий на боевое дежурство, и объявлялся приказ.

Когда начальником РТЦ был Прокофьев Майк Николаевич, я с 68-го года стал у него замполитом. Он такой деятельный мужик был, энергичный. Мы с ним как-то подумали – что же новое внести в боевое дежурство? И вот где-то в начале 70-х выработали ритуал заступления на боевое дежурство – более торжественный. До этого просто объявлялся приказ перед строем, и всё. А тут пятачок, что перед входом в здание станции, заасфальтировали, установили флагшток, наглядную агитацию. Здесь у меня оказался профессиональный художник, он заканчивал художественный институт в Минске. Он хорошо оформил всё это. Я из дома приносил свой магнитофон «Комета» весом не менее 12 килограмм. Там был записан гимн Советского Союза, и когда объявлялся приказ – то я его включал, а потом поднимался флаг боевого дежурства на флагштоке. А право поднимать флаг предоставлялось лучшему воину по результатам предыдущей недели. Это означало вот что. В конце недели, обычно в четверг вечером, в Ленинской комнате собирался личный состав, а до этого офицеры определяли лучшего воина по результатам дежурства. До этого в полку отдавался один общий приказ по результатам периодов обучения – летний и зимний периоды. А тут у нас была договорённость с командованием полка, чтобы издавался отдельный приказ. Определение этих победителей всегда входило в мои обязанности, это отражалось в наглядной агитации. Вот эти победители, как правило, человека два с подразделения, получали право поднять флаг. Потом это и на дивизионе ввели. Я не знаю, как у них там насчёт флага и гимна, а приказ был общий по полку. И по итогам боевого дежурства лучшим предоставлялся отпуск с поездкой на родину сроком на 10 суток. Надо сказать, это хорошее дело не только с точки зрения эмоциональной, а с точки зрения выявления победителей. Каждый офицер старался протолкнуть своего воина, из своей группы, и нередко спорили. А это было на пользу всё же. Был ли в других полках такой ритуал или нет – я не могу сказать, но на одном из сборов политработников нашего звена, тогда часто проводили сборы начальников РТЦ, дивизионов и их заместителей по политчасти, мне было поручено выступление по этому вопросу. Я делился вот таким опытом.

Что входило в обязанности расчёта? При объявлении тревоги в течение 2 минут прибыть на рабочее место, каждый к своей аппаратуре. Включалась вся необходимая аппаратура, проводился контроль функционирования, определялась готовность аппаратуры к работе. С таким расчётом, чтобы к прибытию командования полка уже был доклад о готовности аппаратуры к выполнению задачи. Когда командир или начальник штаба приезжал – всегда начальник смены докладывал о результатах проведения контроля функционирования. В первую очередь обращалось внимание на дежурные и резервные каналы. На каждой линейке первой группы было по одному дежурному и одному резервному каналу. И, кроме того, на первой и второй линейке было по каналу спецрежима, который назывался «215». На второй линейке основной канал, 25-й, я как раз обслуживал его, а 15-й – это резервный. Они работали всегда в паре и настраивались более тщательно с таким расчётом, чтобы друг от друга не отличались. Потому что ракету и цель сопровождали оба канала одновременно, и при случае срыва чтобы один канал подстраховывал другой.

В обычное время боевые расчёты так же были на занятиях и действовали согласно расписанию. В каждой группе было вывешено расписание занятий – то ли политзанятия, то ли проведение регламентных работ, кто нёс караульную службу. Ну караульную службу в основном несли с вечера до утра. Или внутренняя служба. Размещался состав боевого расчёта в дежурном домике финского типа. Это небольшой домик, там был спальный отсек для рядового и сержантского состава, небольшая комната для офицерского состава, не более 20 метров. Там находились по одному офицеру первой, второй и третьей группы, и плюс возглавлял всю смену начальник смены, который имел допуск к оперативной работе, то есть ходил оперативным дежурным и умел провести контроль функционирования и так далее. Ещё в домике была комната для отдыха личного состава, она же была и Ленинской комнатой, и столовой, там же находился телевизор, единственный на всю дежурную смену. Из развлечений был только телевизор, шахматная доска, шашки и рядом спортплощадка – турник, конь, через который прыгали, а метрах в двухстах было футбольное поле.

На территории части было две братские могилы, одна на РТЦ, а другая – на дивизионе. Тогда у меня были числа – 342 человека похоронено у нас на РТЦ, и примерно 240 на дивизионе. В 70-м году я целое лето занимался оборудованием памятника на братской могиле, которая находится на территории РТЦ. Мы туда дорожку проложили, окантовали этот памятник, сам обелиск подделали хорошо. Когда мы организовывали возложение венков, сзади памятника разбирали колючую проволоку, делали проход и пускали гражданских из деревни Подвязново. И они приходили к нам, и среди них были те, кто в 41-м занимались захоронением. Там в Подвязново школа кирпичная одноэтажная, и на её чердаке немцы установили пулемёты. Наши наступали со стороны речки Яхрома, через пойму. А место такое болотистое, ну в декабре оно замёрзло, а поскольку местность была открытая, всё на виду, то немцы много людей покосили. Много очень там погибло.

На территории РТЦ был колодец, это как из домика выходить – туда к антеннам дорожка была. Но мы им не пользовались, потому что объект находился на Яхромской пойме, это заболоченное место, и вода там была плохая. Вода была привозная, завозилась она из городка пожарной машиной. Я не помню, чтобы когда-то пользовались водой из колодца. Туалет был уличного типа на расстоянии 100-150 метров от станции. Если стоять лицом к входу в станцию – туда справа. Пища доставлялась из городка из солдатской столовой в термосах. Для офицеров – из офицерской столовой, тоже в термосах. Но иногда офицеры переходили на пищу из солдатской столовой, особенно одно время у нас была женщина пожилого возраста, тётя Вера мы её звали, очень хорошо готовила пищу. А потом в финчасти за это расплачивались. Помывка в бане личного состава, заступающего на боевое дежурство, осуществлялась в пятницу с утра. Для этого с городка прибывали воины для подмены, солдат подменяли офицеры. Тогда ещё прапорщиков не было, а были сверхсрочники. Баранов, Нечаев – они из сверхсрочников. Подменяли солдат, их на автобусе возили в городок, помыли, одели и назад – заступать на боевое дежурство. Чтобы успели к объявлению приказа. Бытовые условия у офицеров ничем не отличались от солдат: та же солдатская кровать, одеяло, тюфяк, подушка – всё солдатского типа. Единственное только, у нас был холодильник, где можно было держать продукты, что принёс с собой на неделю.

Ну какие были трудности? Проблемой считалась обыденность, привыкание к боевому дежурству, ослабление чувства ответственности, повседневность. Потому что люди приходили с городка, смешивались с боевыми расчётами, выполняли одну и ту же задачу и так можно забыть, что ты на боевом дежурстве. Хотя забыть невозможно – оттуда не выйдешь, потому что всё под приказом было, и все об этом знали. Первые годы, когда тревоги объявляли беспрерывно – командир полка объявит тревогу, пройдёт несколько часов – объявляет тревогу начальник штаба, потом где-то за полночь – главный инженер. Очевидно, они договаривались. И, во-вторых, аппаратура тогда всё же работала неустойчиво. После контроля функционирования обычно много каналов было неисправно, и приходилось долго работать над устранением неисправностей. Были такие блоки питания на кварцевых генераторах, а они очень сильно зависели от температуры. Температура менялась очень сильно, как включишь аппаратуру – она сразу повышалась. И питание было таким неустойчивым. Были такие шаговые переключатели, и вот вгоняешь их в нужный режим – то в одну сторону, то в плюс, то в минус, чтобы напряжение входило в норму. Мы там этим с утра до вечера занимались, нас, координатчиков, так и прозвали – «кочегары». Ну а после провели ряд модернизаций, очевидно, с «Алмаза» приезжали бригады.

Над устранением неисправностей приходилось очень долго работать, особенно координатчикам. Нередко мы заказывали ужин на объект, с солдатской столовой. Порой даже оставались там и до утра. Даже супруга вот говорит: «Я тебя в молодые годы почти не видела». Ну и ещё такое обстоятельство – беспрерывность всякого рода учений. Как правило, уже было известно командованию полка, что будет корпусное учение. Ему всегда предшествовало наше, полковое, учение. А корпусное предшествовало армейскому, а армейское – окружному. И как начнётся весна – так до самой осени одно учение в другое переходит, беспрерывно почти. Наиболее напряжённым, конечно, был летний период обучения. Во-первых, сами учения были с весны до осени. Ну и в отпуска надо было отпускать. Я вот помню, что ходили на боевое дежурство через неделю. Неделю просто так на службу ходишь, как обычно. А неделю находишься на боевом дежурстве. То есть половину службы я находился на боевом дежурстве. Ну и не только я – все остальные офицеры. Ну и вся тяжесть на домашних, на жён всегда ложилась.

Что ещё можно сказать? Были очень большие физические нагрузки. Рабочий день в начале службы, да и позднее, был не менее десяти часов. То есть мы не могли уйти с объекта, пока не проведём контроль функционирования, чтобы удостовериться, что аппаратура остаётся в исправном состоянии. Только потом шли в городок, но это не означало, что рабочему дню конец. Обычно было либо совещание офицерского состава, либо занятия по тактической подготовке, либо строевая подготовка, либо стрельба в тире, то есть практически рабочий день длился порядка 10 часов. Приходили всегда прям под самый вечер, к программе «Время», буквально за 5-10 минут.

Была большая физическая и нервная нагрузка в период учений. Это связано с беспрерывным нахождением в убежище, где искусственный свет, и температура высокая, запах вот этой резины. Это, конечно, действовало на физическое состояние. И особенно тяжело переносил личный состав использование средств противохимической защиты – это работа в противогазах. Была задача, не знаю кем поставленная, но довести непрерывное пребывание в противогазе до четырёх часов. Чтобы личный состав работал в противогазе, не снимая. Это на первый взгляд только никакой разницы – в противогазе или нет. Разница очень большая! Во-первых, противогазы облегчённого типа, такие с небольшой подвесной коробкой и микрофоном, были только у офицеров командного пункта, у командования полка. А у остальных противогазы были старого образца – это сплошной резиновый шлем и противогазная сумка, в которой находилась коробка с активированным углем. Сначала оденешь – ничего, а потом такое ощущение, как голова в тиски зажата. И эти тиски всё подкручивает, подкручивает, и раздавливает голову. И некоторые офицеры, которые постарше, даже в обморок падали. Просто физически было очень трудно. Ну тут что сделаешь, только один вариант – тренировка.

Дизеля включали не всегда, только по вводной. Дизеля были – это два танковых двигателя, они были, как войдёшь, справа. Там рядом яма с металлической ёмкостью для солярки. Двигатели пожирали много топлива. И поэтому дизеля включались только по вводным, либо когда прекращалась подача электроэнергии. Ну и потом их запуск – тоже непростое дело. Во-первых, их расчёты надо было тренировать. Был у нас такой Володя Баскаков, мы друзья были, вот он был начальником пятой группы. Были нюансы их включения, не вовремя включишь – то просто вырубало всё, и надо было начинать всё заново. А время уходит, надо ещё успеть ввести всё в норму, провести контроль функционирования уже от дизельного питания. Поэтому это непростое дело. Но грохот от них стоял – да! Хотя они в самом начале здания, но шум от дизелей было очень сильный.

И обязательно работала приточная вентиляция. А без неё там просто задохнёшься. Тренировки командного пункта были они обычно раза два в неделю. Они длились по нескольку часов подряд. На командном пункте отрабатывали различные варианты отражения налёта. Была у нас в первой группе аппаратура специальная, которая задавала программы налёта. И вот каждый раз эти варианты отрабатывали. Длилась эта процедура очень долго. В это время аппаратура накалялась где-то градусов под 40. Люди выходили из командного пункта все мокрые и взвинченные, там непростая обстановка была. Там свет всегда выключался, чтобы лучше видеть экраны.

Что мне ещё запомнилось? Высокая ответственность офицерского состава. Я не помню случаев, чтобы кто-то из офицеров жаловался на трудности службы. Жалобы на отношение к себе или что-то такое были, а на трудности – не помню. И коллективная ответственность чувствовалась. Вот, допустим, неисправность на канале первой, второй, третьей или четвёртой линейки. Никто с других линеек не уходил! И никто не приказывал, не просил – сами все оставались, всем коллективом устраняли неисправность. И мыслей даже не было – уйти. Допустим, я на второй линейке был, а на третьей неисправность, и мыслей таких не было: «Я пошёл домой, у меня всё в порядке». Всегда оттуда уходили только все вместе. Ну и постоянная занятость – не помню, чтобы сидели в курилке. В дежурном домике до окончания рабочего дня практически никого не было – все были в здании. Либо были занятия – политзанятия, первое время по специальным дисциплинам – электротехника, радиотехника, позднее это отменили. И по защите от оружия массового поражения, и строевая, и физическая – то есть весь день был занят так, что некогда было о чём-то другом думать.

Когда был Кубинский кризис, меня отозвали с отпуска. Я отгулял дней десять, а военкомат у меня через дом был. Прибегает посыльный, приглашает в военкомат, а там телеграмма из части – отозвать! Это, наверное, октябрь. Значит, что тут было? Сидели беспрерывно всеми расчётами, не только дежурная смена. Там все были. Но вот не помню, что мы знали все подробности - в чём там дело. Может, это по молодости или из-за малой должности, которую я в то время занимал. Но знали, что всё это связано с Кубой, и обстановка была напряжённая. Не скажу, что нервная, но напряжённая. Дома мы практически и не бывали. Трудность заключалась в том, что если на станции находится полный расчёт – солдаты, офицеры, то практически негде было отдыхать. Вот того помещения – убежища, тогда не было, его позже сделали. А вот идёт учение трое суток, и человек не спит. И на рабочем месте, между линейками стояли столы, и табуреточки самодельные, и вот кладёшь голову на стол, на табуретке этой сидишь, и вот таким образом отдыхали. Никто из здания не выходил, домик дежурной смены либо закрывался, либо оставляли одного человека. Оружие перемещалось в здание. Обстановка очень напряжённая была, но никакой паники не было. Задним числом уже было как-то не по себе. В том плане, что мы всё же каким-то образом укрыты, а вот наши домочадцы – жёны, дети, - у тех никакой защиты не было. Со смехом им говорили, что ваше бомбоубежище – это овощехранилище, а что там – просто яма и крыша над головой, и всё. Практически спрятаться им было негде».

Вспоминает сержант Виктор Михайлов:

«Призывался я 17 мая 1975 года. Сбор призывников был на стадионе «Труд» на Варшавском шоссе, оттуда автобусами привезли на ГСП на Угрешской (городской сборный пункт военного комиссариата Москвы). Первый «покупатель» в звании капитан усердно «вербовал» меня в учебку (школа сержантов). На гражданке ходили разговоры, что в учебке нещадно гоняют полгода, поэтому было немного желающих туда попасть. Я честно сказал офицеру, что не хотелось бы попасть в учебку и как ни странно он от меня отстал. Следующий «покупатель» набрал 15 человек и привез нас в Долгопрудный. Там мы переночевали в каком то клубе или Доме культуры на деревянных откидных креслах (это было первым испытанием на неприхотливость к условиям существования). Утром все мы проснулись от шума, гама, криков и нерусской речи. В здание завалилась толпа из нескольких десятков грузин, которые были явно навеселе. Я помню, что они кричали сопровождающему их сержанту: «Саша, чачу будешь?». В этот же день нас забрали и отвезли в воинскую часть 92598. Из Москвы нас было 4 человека, я (Михайлов Виктор), Земсков Евгений, Лимарев Юрий и Цминь Владимир. Сколько было грузин, не помню. Помню только, как мы ехали в электричке,мы молча смотрели всю дорогу на грузин, а они так же молча смотрели на нас.

Только на подъезде к воинской части мы наконец узнали от сопровождающего офицера, что попали служить в ракетные войска. Расположили нас в казарме, что находилась за штабом. Половину этого здания занимал клуб. К нам четверым подошел офицер и спросил: «Кто-нибудь из вас рисует?» Я промолчал о своих способностях, так как до армии надоело рисовать по ночам стенгазеты, а Женя Земсков, как оказалось, обладал художественными навыками и его сразу определили в клуб. Я после нескольких собеседований с различными офицерами, в том числе и особистом, попал в РТЦ, а конкретно в 5-ю группу. Именно в эту группу я попал потому, что до армии я окончил с отличием техническое училище по специальности «Электромонтажник по силовым электросетям», дипломная работа была на тему: «Автоматика электродвигателей».

Основная задача 5-й группы - это безаварийное и бесперебойное энергообеспечение полка в боевых условиях. Для этого имелись три ДГУ (дизель-генераторные установки), которые находились в бункере, а также передвижная электростанция, которая находилась на улице рядом с бункером. ДГУ - это соосная связка танкового дизеля мощностью 300 л.с. и электрогенератора мощностью 200 кВт. Передвижная ЭСД-75 (электростанция дизельная) имела мощность 75 кВт. Также в работе всегда использовался мотор-генератор мощностью 200 кВт. Это соосная связка электромотора и электрогенератора. Использовался мотор-генератор для гальванической развязки с сетью «Мосэнерго», это мера по защите информации. Всё это оборудование находилось в одном зале ДЭС в бункере. В смежных помещениях (также под землей) находились аккумуляторная (с танковыми аккумуляторами для запуска дизелей ), трансформаторная (с трансформатором на 540 кВА), большая вентиляционная шахта для мощного вытяжного вентилятора. В самом зале (слева от входа) находился многопанельный щит управления с контрольными приборами и коммутационным оборудованием. Перпендикулярно ему по левой торцовой стене располагались вводные панели с высоковольтными ВМГ-133 (выключатель масляный горшкового типа). По противоположной от входа стене располагались преобразователи частоты ВПЛ, они выдавали ток частотой 388 Гц. Это было оборудование 1-й или 2- группы РТЦ. Они очень противно визжали во время работы, но мы со временем к этому привыкли, ведь наши ДГУ были тоже очень шумные. Трансформаторная находилась в дальнем правом углу. Возле нее вдоль стены стояли несколько баллонов с сжатым воздухом, они использовались для аварийного запуска дизелей в случае разрядки или неисправности аккумуляторов. По правой стене от входа находился щит с несколькими панелями управления антеннами (это было не наше оборудование). Почти прямо от входа находился компактный автотрансформатор, который автоматически регулировал напряжение в случае перепада. Помимо всего перечисленного имелась кондиционерная. В это помещение можно было пройти из ДЭС через залы 1-й и 2-й группы. Кондиционерная имела отдельный выход на улицу возле антенного павильона (в задней части бункера).

РТЦ в/ч 92598, 5-я группа. Сержант Виктор Михайлов (в центре) с товарищами, 1976 год.

Как и у всех, моя служба началась с карантина, принял присягу 22 июня 1975 года, ну и далее началось обучение военной специальности в 1-м подразделении (РТЦ, 5-я группа). Через полгода я сдал зачеты и был назначен на должность «Старший электромеханик - надсмотрщик высоковольтных кабельных систем». После этого я продолжал обучение, а по истечении 1-го года службы успешно сдал экзамены - внутренний и в корпусе в Долгопрудном, и был назначен на должность «Начальник электросиловых устройств ракетных комплексов». Это была старшинская должность и мне в дальнейшем присваивали очередные звания. Мне запомнилось высказывание майора Баскакова после сдачи внутреннего экзамена. Он сказал мне: «Слушай, Михайлов, ты мне рассказал столько, сколько я до этого и не знал». Экзамен в корпусе принимал майор Кузнецов Иван Филиппович (энергетик корпуса). В дальнейшем я старался максимально передать свои знания подчиненным и это мне удавалось. 1-е подразделение (РТЦ) многократно признавалось лучшим в масштабе полка, а мой расчет неоднократно признавался лучшим в подразделении. Как правило, нам вручали вымпел, ну и некоторым присваивали очередное звание. В течение службы я оформил несколько рацпредложений по электрическим схемам дизельной электростанции, за что получал небольшое денежное вознаграждение. Денежное довольствие у меня, как у технического специалиста, было значительно больше, чем у остальных сержантов, я получал более 20 рублей, а остальные сержанты (командиры отделений) 10 рублей с копейками.

Командиром 5-й группы был майор Баскаков Владимир. Подразделением РТЦ командовал подполковник Воскресенский Вадим Павлович. Наш старшина – прапорщик Шпорт Назар Кондратьевич часто был в длительных командировках, поэтому мы мало его видели. Подполковник Воскресенский уделял особое внимание именно качеству подготовки рядового и сержантского состава, все мы отрабатывали наши действия по боевой работе до автоматизма, и нам удавалось снизить нормативы по времени. Учения различной сложности проводились довольно часто. При масштабных учениях мы запускали ДГУ, отключались от внешней сети «Мосэнерго» и питали наш объект автономно. Во время таких учений производилась полная герметизация объекта, выдавалось питание из резервов на случай военных действий. Это были вкуснейшие консервы борща, тушенки, а также заспиртованные батоны белого хлеба. Для внешней защиты объекта во время учений наверху бункера в бетонном укреплении устанавливали крупнокалиберный пулемет ДШК. Нашей 5-й группе во время учений выдавали изолирующие противогазы ИП-46, в которых можно было работать не только в дыму, но и под водой. Обычные противогазы проверяли в деревянной постройке, что находилась за бункером. Туда запускали по несколько человек и пускали газ (хлор-пикрин). У кого был неправильно подобран противогаз, выскакивали пулей оттуда со слезами и соплями.

Однажды во время учений со мной произошел забавный случай. Мой командир майор Баскаков послал меня срочно за чем-то в убежище. Из ДЭС надо было пробежать немного прямо по коридору, повернуть налево, пробежать несколько метров мимо командного пункта и повернуть направо, в убежище. По коридору проходили кабельные каналы, закрытые рифлёными железными листами, и приходилось смотреть вниз под ноги, чтобы не споткнуться о стыки железных листов, которые всегда громко гремели. Я побежал и, повернув налево, уткнулся кому-то в грудь. Поднимаю глаза, а передо мной стоит высоченный генерал-лейтенант. Я, заикаясь, вымолвил: «Ви-виноват т-товарищ ге-генерал!» Ну, думаю, всё, мне конец… А генерал молча покосился на меня и, не сказав ни слова, повернул на командный пункт. Это был проверяющий из армии, генерал-лейтенант Дзыза (если не ошибаюсь, возможно, неправильно запомнил редкую фамилию).

Забавный и комичный случай произошел однажды на КПП городка. Дежурные по КПП знали, что командующий 10-го корпуса генерал-майор Шпаков Николай Петрович приезжает на «волге» вишневого цвета, а однажды к воротам городка подъехала черная «чайка» ГАЗ-12. Дежурный по КПП (из Средней Азии) такую машину видел только на картинке и, наверное, решил, что это приехал если не министр обороны, то, как минимум, командующий 1-й Армии. Он пулей выскочил на улицу, открыл ворота, и вытянулся, отдавая честь. Автомобиль въехал, из него вышел человек в «гражданке», который не имел никакого отношения к армии. Когда из штаба пришли разбираться с ситуацией, оказалось, что это приехал отец нашего сослуживца из 5-й группы сержанта Абраменкова Евгения из Москвы. Когда отца Евгения спросили, почему он въехал на территорию военного городка, он сказал: «А что мне оставалось делать, когда мне открыли ворота и с почестями разрешили въехать?».

Два года моей службы пролетели быстро, но интересно. Полученный за это время опыт мне пригодился в жизни».

Глава 22. Стартовый дивизион

Задача стартового дивизиона на 25-й Системе была проста – в нужный момент обеспечить подготовку к старту и старт зенитной ракеты таким образом, чтобы она прошла через определённое пространство, где станция наведения уже начинает управлять ей посредством радиокоманд. Для решения этой задачи на стартовом дивизионе было определено два дежурных взвода, на которых находились полностью снаряжённые боевые ракеты и постоянно дежурил расчёт. Зачехленные ракеты находились на полуприцепах, уже установленных на подъёмниках, но в горизонтальном положении. По тревоге расчёты дежурных взводов должны были расчехлить ракету, поднять её в вертикальное положение, установить ракету на стартовый стол, а полуприцеп опустить, после чего подключить ракету к кабель-мачте и включить её на подготовку. На выполнение этих операций существовали строгие временные нормативы.

Чтобы выполнить эти несложные на первый взгляд действия, проводились постоянные тренировки боевых расчётов. Постоянно следили за исправностью пусковых установок – был определён перечень обязательных регламентных работ по обслуживанию подъёмника, стартового стола и пульта ЧП, обеспечивающего подготовку и старт ракеты. Для тренировок расчётов использовались учебные ракеты, для проверок работы подъёмника – весовые макеты, для проверки кабель-мачты и пульта ЧП – электронные имитаторы ракеты. Тренировки расчётов проводились в дневное и ночное время, а также в средствах индивидуальной защиты – на тот случай, если противник применит оружие массового поражения. Кроме этого, необходимо было постоянно содержать в порядке дороги дивизиона, чтобы в случае необходимости совершать манёвр ракетами и подвозить новые ракеты. Этим занимался личный состав двух стартовых батарей дивизиона.

Также необходимо было проводить проверку технического состояния боевых ракет, их техническое обслуживание и мелкий ремонт. Этим занималась входящая в состав стартового дивизиона группа технического обеспечения (ГТО). С ракетами необходимо было проводить периодические регламентные работы – проверять работоспособность бортовой электронной и пневматической аппаратуры, следить за состоянием влагопоглотителя в отсеках ракет, герметичностью технологических лючков, мыть ракеты. Для проверки ракет существовали специальные передвижные контрольные установки КУВ-9000 на базе ЗИЛ-157, которые позволяли проводить проверку непосредственно на пусковых установках. Для удобства работы расчётов был построен пункт проверки ракет (ППР), где в отапливаемом помещении была смонтирована контрольная аппаратура. Одновременно можно было проверять две ракеты.

Воздушные рули ракеты работали от энергии сжатого воздуха, который находился в шар-баллонах. Давление воздуха необходимо поддерживать в определённых пределах, независимо от температуры воздуха. При повышении температуры давление в шар-баллонах возрастало, и необходимо было его стравливать. При понижении температуры давление в шар-баллонах падало, и его необходимо было подкачивать. Для выполнения этих операций был предназначен компрессор, смонтированный на автомобильном шасси. Давление в шар-баллонах проверялось несколько раз в сутки, и показания записывались в специальный журнал.

Объём компонентов топлива, заправленных в ракету, также зависел от температуры. Для дозаправки ракет в группе технического обеспечения были автомашины-заправщики топлива и горючего. Для ликвидации розливов компонентов топлива, а также для мытья ракет был предназначен водообмывщик, смонтированный на автомобильном шасси. Для транспортировки ракет по территории дивизиона в ГТО было четыре тягача ЗИЛ-157. Для очистки дорог от снега и прочих работ был бульдозер. Вся эта техника находилась в боксе и на площадке рядом с ППР. Также в ГТО были учебные ракеты разных модификаций для обучения и тренировки расчётов ППР и заправщиков.

Кроме боевых ракет, находившихся на дежурных взводах, на дивизионе были ещё ракеты промежуточной готовности – полностью снаряжённые боевые ракеты, но не заправленные компонентами топлива и воздухом высокого давления. Это было сделано для того, чтобы в случае начала боевых действий в полку был запас ракет помимо дежурных. А не заправлены они были потому, что у «сухих» ракет дольше гарантийный срок хранения. В дивизионе 658 ЗРП они хранились на полуприцепах в хранилище на территории 3-го взвода со стороны центральной дороги. Хранилище представляло из себя навес, установленный на кирпичных столбах. Для заправки ракет на территории дивизиона была сооружена заправочная станция, где в специальных подземных ёмкостях постоянно находился необходимый запас компонентов топлива. При заправке перекачка и дозировка компонентов топлива осуществлялась штатными автозаправщиками, а заправка воздухом высокого давления – штатным компрессором. Заправочная станция входила в состав ГТО.

Стартовый дивизион 658 ЗРП находился рядом с деревней Василёво. При строительстве дорогу Рогачёво-Куликово пришлось пустить в обход дивизиона, и поэтому на карте дорога образует характерную прямоугольную скобку. Раньше на этом месте была заболоченная пойма реки Яхрома, которая затапливалась в весеннее половодье. С этой проблемой пришлось столкнуться в первые годы существования полка – когда весной Яхрома разливалась, над поверхностью воды оставались только бетонные дороги. А после того, как вода сходила, в кюветах вдоль дорог солдаты ловили рыбу. После мелиорации и осушения поймы реки Яхрома, проведённых в 50-60е годы, ситуация немного улучшилась.

Другой проблемой в первые годы существования полка было то, что дивизион построен в низине на месте бывших колхозных сенокосов, и поэтому просматривался со всех сторон. Для маскировки специально высаживались деревья, которые категорически запрещалось вырубать. Но пока деревья не подросли, установленные на стартовый стол ракеты были хорошо видны. Поэтому делались специальные маскировочные корзины и навесы из металлических конструкций и маскировочной сетки. С другой стороны, ровная безлесная местность позволила построить дивизион обычной, «классической» структуры, в отличие от соседнего полка в Покровском (в/ч 92924).

Заезд на дивизион сделан с шоссе Дмитров-Рогачёво, при этом подъездная дорога пересекает речку Лбовка. Во время строительства речка называлась Дурач, в память о чём сохранилась надпись на бетонной конструкции моста. В обиходе речку называли «Дурочка».

Ещё одним отличием от дивизионов других полков было то, что дежурными взводами были 1-й и 9-й – то есть расположенные в разных концах дивизиона. В других полках обычно дежурные взвода располагались по соседству – через центральную дорогу, а дежурный расчёт жил в одной казарме. На дивизионе 658 ЗРП домики дежурных взводов были на 1-м и 9-м взводах, а для дежурной смены ГТО – на территории между 1-м взводом и обводной дорогой.

Вспоминает подполковник Анатолий Григорьевич Буров:

«Когда мы всё это более-менее освоили, отдан был приказ – прикрыть Москву. Привезли ракеты, построили корзины, построили домики – это уже пошла боевая работа. «Встать на защиту столицы нашей Родины города-героя Москвы. Приказываю…» Да! «… дежурный взвод в составе командира взвода…» Верили в эту святыню больше чем в Бога! Защищаем город-герой, столицу нашей Родины. « … на боевое дежурство заступить. Шагом марш!».

Боевое дежурство сразу с боевыми ракетами. Приказ, потом через месяц опять приказ. Выстраивается полк, выстраиваются два дежурных взвода, зачитывается, и торжественным маршем после зачитки приказа. Командир стоит, честь отдаёт, мы проходим и на огневую позицию. На станцию – там отдельно, а у нас проходили так – две казармы, между казармами – построение, командир части зачитывает приказ, или начальник штаба, или главный инженер. Ну мы, командиры взводов, заранее за эти приказы расписываемся, и после развода торжественным маршем проходим и прямо на огневую позицию пешком. Приходишь – там тебя ждут с распростёртыми объятиями, а ты не хочешь. Командир взвода передаёт командиру взвода, расчёт передаёт расчёту. Я, как командир взвода, принимаю всё. В первую очередь ракеты – ракеты расчехляются, я осматриваю. Прицепы, стартовое оборудование, пульт ЧП. Ракеты осматриваешь на наличие печатей. Потом я стал зам.по тех, и у меня свои кое-какие печати были от люков. Может деформироваться печать, а потом что её – вскрывать? А потом некоторые люки для проверки радиооборудования, ракета заводится раз в три месяца на пункт проверки ракет. Проверяется радиовзрыватель, электрооборудование и радиоуправление. Из меня сделали дублёра в пункте проверки ракет, а потом не успел я освоиться – меня перевели на другую должность.

С самого начала дежурство было по месяцу, это потом по неделе сделали. Солдаты бродют, я прошёл в дежурный домик. Открывается дверка в комнату командира взвода. Смотрю – полковник! С корпуса, с Долгопрудного, комиссия. А за ним – командир полка через плечо смотрит. А я поднялся, тупо так смотрю на него. «Да мать етить!» - про себя. Он мне: «Вы, товарищ лейтенант, одевайтесь, потом выйдете к нам». И закрылась дверь. Ну я оделся, вышел. Он меня, значит, вывел на улицу, по дорожке, где ракеты, ходим, и расспрашивает: «Тяжело?» «Туда-сюда» - я ему чего-то отвечаю.

Мы не выдерживали! Мы ж там с ума сходили! Я замполита один раз чуть не застрелил. Вывел меня из себя. Сделал мне замечание, что у меня подшивки газеты нет. Ну нет – и нет, солдаты сходили в туалет. Я за пистолет и на замполита. Ну командир батареи меня в охапку, на мотоцикл и увёз в городок. А то я бы его пристрелил. После этого стали неделю дежурить. У нас тяжелее было, чем на станции. Они соберутся пять человек и в преферанс дуются. А мы? Я один, с солдатом что ли? А солдат, вот он отстоит на посту – приходит отдыхать. То есть и солдатам тяжело было. В бункере дежурит электрик и зам.ком.взвода – вот они тоже вдвоём. Так что в дивизионе нам тяжелее было.

Был командир дивизиона, начальник штаба и зампотех. Замполита дивизиона не было. Командир дивизиона находился в ППР, у него там помещение было. А потом для КП дивизиона построили бомбоубежище рядом. Первым командиром дивизиона был Никольчук. А после него стал Юфименко. Первым зампотехом дивизиона был Андрей Ланской. Он потом ушёл в корпус, в Долгопрудную. Потом приезжал с проверками. Проверки были два раза в год, и ещё внеплановые. Ланской проверял технические знания, а Ляшенко – натренированность расчётов.

Подполковник Никольчук, фронтовик, Герой Советского Союза! В дивизионе я дежурный по огневой позиции, ну и под утро где-то, часов в 5 утра он пришёл проверять. Никольчук, ага! А я сплю. Там маленькая комната была. Не было ещё пункта проверки ракет. Ну разбудил. Эх, тогда я понял, что такое фронт! Заставил окурки собирать! Вот так они воевали. Единственное, что хорошо – он принимает зачёты у нас. А мы ж прошли школу, нас учили – как, чего. Никольчук берёт эти инструкции, на синьке были тогда, читает вопрос: «Из чего состоит головной отсек ракеты 207А?» Там описано, он спрашивает, а я должен рассказать. Ну вот мы прикалывались. Конечно, им, фронтовикам, освоить устройство ракеты тяжело было, а тем более наведение её на станции… На станции фронтовиков даже не было, ни одного. Вот в дивизионе они занимались с нами. Взводами командовали - на 8-м Дороганчук был, по-моему, на 7-м - Лебедев, на 10-м – Вовка Кавун. Это первые командиры взводов. Мы, стартовики, были младшие лейтенанты, а на станции просто лейтенанты.

И у каждой ракеты по часовому. У каждой! Взвод заступает дежурить, и с этого же взвода и охрана. Четыре расчёта, электрик, пом.ком.взвода - оператор, и я – командир взвода. Вот личный состав, который заступает на боевое дежурство. Четыре этих расчёта – они несут караульную службу. Получается через день. Два расчёта пронесли службу сутки, на следующие сутки заступают другие. Так что было более-менее полегче. Ну и потом несение караульной службы около ракеты это не то, что в городке – там ГСМ, у знамени и т.д. и т.п. Там караульная служба, конечно, тяжелее. А у ракет он и сядет, и покемарит (смеётся). Дорога – три пусковых установки. На одной установке стоит ракета, и один часовой. Ну, конечно, ракета в корзине. На другой дороге точно такая же картина.

У нас были смонтированы на автомобильных шасси заправщик окислителя и заправщик горючего. Ещё был компрессор, смонтированной на автомобильном шасси, который накачивал в автопилот 150 атмосфер и в двигательную установку 350 атмосфер. Вот это три основных у нас боевых единицы – заправка горючим, окислителем и воздухом. Ну там снегоочистительная машина, поливо-моечная, кран. С краном такая история получилась. Командир дивизиона подполковник Никольчук, Герой Советского Союза, фронтовик, приказал болванку-имитатор перегрузить с одного прицепа на другой. Ну болванка в центре маленького диаметра, а чтобы создать имитацию 650 мм – диаметр ракеты, были кольца. И вот за эти кольца зацепили траверзу, траверзу к крану, привязали, конечно, расчалки, подняли, а она пошла играть, крен. Это было на 6 взводе, на 2 дорожке. Господи! Никольчук кричит: «На помощь!» - и мы все, человек 5, наверное, повисли на верёвке. А она тихонечко всё равно нас поднимает. Подняла! Всё, Никольчук командует: «Бросай верёвку!» И мы все – бух, и поняли – сейчас она бабахнется, и отскочили. И она в это место – шарах! Это после крена с траверзы она соскользнула, с этих ложементов, и юзом пошла сразу, и бабахнула.

При мне были только 207А и 207Т. Я помню только их в пусковых установках – либо так, либо так. Большей частью – вот так (горизонтально). Зимой расчехлишь – бак окислителя инеем покрыт, чётко вырисовывается. А бак горючего – нет.

Несмотря на всё, меня всё-таки повысили, и я стал не командир взвода, а зам.по тех батареи. И вот раз из Трудовой привёз боевую ракету. Всё подписал, принял боевую ракету, поставил на боевое дежурство. Ночью солдатик ко мне с дежурного взвода, командир дежурного взвода прислал: «Выясни, где Буров. Нет обогрева ампульной батареи». Ну я прибыл, вскрываю люк – а там её нет! Боевая ракета без ампульной батареи! Я сообщаю оперативному дежурному. Ну оперативный – тревога! Привезли ампульную батарею с Трудовой, поставили. Ребята делали регламентные и забыли поставить.

Вот из-за этой ампульной батареи меня хотели отдать под суд военного трибунала. Приехал следователь из Москвы, задал вопросы:

- Принимал?

- Принимал.

- Поставил ракету на боевое дежурство?

- Поставил.

- Расписался?

- Расписался.

- Всё, тюрьма тебе!

Итить!

- Главный инженер технической базы в Трудовой, подполковник, зам.по тех. батареи Буров – обоих снять к чёртовой матери и отдать под суд военного трибунала!

Его сняли, говорят. А я до сих пор на свободе. Вот такой случай был.

В 1959 году меня за очковтирательство сняли с зам.командира батареи по технической части и поставили командиром взвода спецназначения. А получилось как - приехали с Кап.Яра, с боевых стрельб, в декабре месяце. У нас получился срыв графика – готовились к боевым стрельбам, регламентные работы проводить некогда. Потом всё-таки эти стрельбы состоялись, мы поехали, отстрелялись – а уже декабрь месяц.

Всё завалено снегом, а подошло время проводить годовые регламентные работы на материальной части – пусковые столы, подъёмные устройства, силовые шкафы… После боевых стрельб командир части, командир дивизиона, зам.по тех дивизиона – всё умотали, и я в дивизионе за зам.по теха дивизиона, почти как командир дивизиона по технической части. Ну и чего – снегу вот так вот, а надо разбирать пусковые установки. Короче – не стали.

Наступила весна, комиссия из корпуса – в каком состоянии материальная часть? С корпуса приехал… Я уж и забыл, как его фамилия. Мы, технари, хорошо друг друга знали. Я ему как на духу всё и рассказал. Ну он как-то не обратил внимания – всё понятно, действовал правильно. А потом говорит:

- Ты подписал формуляры?

Я говорю:

- Подписал.

- Так ты чего сделал-то?! Это очковтирательство!

И меня сняли! С зам.командира батареи по технической части меня поставили на командира 5-го взвода и … А я рапорт: «Не хочу служить, это несправедливо!» Ну, говорит, в тюрьму пойдёшь. Ой, хватит! Через год восстановили. Я был зам.по техом второй батареи. Потом меня перевели в первую, потом я начальник инженерной службы.

Там, где развилка, между 10-м и 5-м взводом, ближе к 5-му взводу, было здание ЗИП для нашего хозяйства – подъёмников и прочего. Там было караульное помещение и склад ЗИП для огневой позиции. Потом перенесли склад уже на станцию. И мы все запчасти – гайки, шплинты, краски в основном, растворители брали на станции. А этот здание оставили как караульное помещение. Ходили патрули, а потом это ликвидировали, и когда встали на боевое дежурство, охраняли только ракеты, а территорию… Она была огорожена колючей проволокой, один ряд между прочим, а не два и не три. Один ряд, и не очень высокий. Так что местные частенько проходили напрямую из Рогачёво на Инвалидное, и дальше – на Куликово. И мы даже и не знали, что они проходили. Вот в этом месте, где раньше дорога проходила. Вот там напрямую и ходили. Огневая позиция перерезала дорогу. Ну и они плевать хотели! Но тогда ещё никаких ракет, ничего. А просто огороженная территория была, да хреново огороженная. Ну и они через это… Но вот вначале, я помню, нёс службу и задерживал этих жителей, которые ходили из Рогачёво в Луговой. Помню, были разговоры, захватили там двух человек, привели в часть, ну их отпустили. Ну и потом я не слышал, чтобы задерживали.

Потом был случай на второй батарее. Это ближе к Луговому, там росли какие-то деревья, как лес. Лось! Но так как огорожено было колючей проволокой, он не мог проникнуть внутрь огневой позиции. Он там шарахался, и часовой кричит: «Стой! Кто идёт?» А он что, ответит, что ли? Застынет, потом опять давай. Часовой снова: «Стой! Кто идёт?» А он, видно, напролом полез. Часовой бабахнул. И потом Вовка Кавун ко мне подходит: «Тебе мясо надо?» Кусок мяса дал мне. Это шито-крыто было. Не знаю, командир части знал или нет. Но там же ЧП, а патрона-то нету. Потому что, куда делись патроны – надо объяснять.

А со стороны второй батареи остатки старой дороги, там снимался кинофильм «Гусарская баллада», Рязанов снимал. Там такая, значит, аллея, может быть, она даже сейчас сохранилась. Вот в фильме есть эпизод, где французы отступают по этой дороге. И вот мы дежурили и слыхали: «Ба-бах! Ура!» В общем, там были съёмки. Это в 1962 году было.

В самом конце дивизиона, за 10-м взводом, построили стрельбище. Там вот так кабель силовой шёл с пятого на десятый взвод, и когда рыли – его бульдозером подцепили. Никольчук, командир дивизиона, командовал, а я в это время был вместе с ним. Я когда увидел, что подцепили этот кабель - заорал как резаный. Ну Никольчук сразу командует: «Стой!» Я говорю: «Убрать бульдозериста!» И тот как будто почувствовал – смотался. И когда я, заикающийся, ему рассказал, этому фронтовику, подполковнику, командиру дивизиона, что там шесть тысяч вольт, тогда он прекратил все работы и нас отвёл подальше. Конечно, сняли напряжение, электрики по новой этот кабель уложили. А уж тогда откопали там капонир, сделали стрельбище и там стреляли.

У взводного бункера было два входа. Потом с одной стороны вход заделали. А в бункерах установили приточно-вытяжную вентиляцию, поставили фильтры. А вот в каком году это было – не помню. Помню только, когда меня сняли с должности и отправили на пятый взвод, где «Татьяны» с ядерным зарядом, то там с двух сторон у нас было, и с этой стороны я заходил, и с той. Это был 60-й год. При мне два выхода, потому что расчёт бежит либо на эту дорожку, либо на эту. Ну а на дежурных взводах расчёты бежали из домика. В бункере дежурил либо оператор, либо электрик – один человек. Командир взвода тоже с личным составом в домике. А в боевой обстановке предполагалось, что личный состав в бункере будет находиться. В коридоре (смеётся). Там очень мало места - посередине пульт ЧП, вокруг него можно пройти, и дверь в распредустройство, Это предполагалось, что на время пуска ракет, на время бомбёжки укрытие, как бомбоубежище. Во время пуска аварийный старт – где находиться личному составу? Бункер для этого предназначался.

Во взводном бункере был сквозной коридор, и в этом коридоре вбок дверь ведёт в комнату, где установлен пульт ЧП. А за стенкой там было распредустройство 6 киловольт. Две стойки 6 киловольт, с одной секции идёт на следующий бункер, во второй, во втором точно так же на третий и так кольцо возвращается на станцию. Если перебьют одно, то запитывается так, если другое – то так. Три секции: в одну приход, в другую уход, а в третьей стоял трансформатор, и с него заход на электрический щит, а с него мы запитываем пульт ЧП и всё внутреннее – тут и вентиляция, тут и освещение, и силовые шкафы на точках. Это уже внутренняя сеть, а 6 киловольт - это питание со станции.

Теперь пульт ЧП. С пульта ЧП, с этих шести блоков разведено на клеммник, «гитару», и оттуда всё это в контрольный кабель на станцию – по нему идут команды «Пуск», «Подготовка», «Готовность к пуску», «Ракета ушла со стола». И так с 10 бункеров 10 кабелей, с каждого бункера. Как они шли в траншеях – я не знаю. И, допустим, случается неисправность - у меня ракета подготовлена, а на станции сигнала о готовности нет. Ну и как искать? Я тогда звоню на станцию: «Коля Баскаков! Нет у меня от тебя сигнала!» У меня с ним и связь, и управление, и сигнализация. Он говорит: «Сейчас я посмотрю. У тебя какие клеммы?» Чтобы быстрее найти неисправность, я списываю номер клеммы по маркировке и сообщаю: «Коль, вот у меня выход к тебе на таких-то клеммах». А ведь маркировка как – вход и выход обозначены одинаковыми цифрами. Только буквы разные – у меня выход, а у него вход. А схемы, литературу я в секретной части беру. Там монтаж этот есть, я смотрю – ага, по подготовке у меня такие-то выходы. Я ему сообщаю, какой у меня выход, а он там приходит к себе и проверяет – ага. Вот так мы выходили из положения.

Вот какая была силовая и контрольно-управляющая схема по кабелю огневой позиции со станцией – я тебе как зам.потех дивизиона и батареи докладываю. Но такие неисправности случались редко, очень редко. Вот за всю мою службу, как я с командира 6-го взвода стал зам.по тех батареи, то было не больше трёх раз, кабели хорошие были. Там ведь от станции к дивизиону сколько кабелей? На каждый взвод столько кабелей? И силовой кабель 6 киловольт со станции шёл.

Пульт ЧП, стойка управления запуском ракет, она вся была на реле электромагнитных. Там ни одной лампы не было, там сплошные электромагнитные реле. Три минуты подготовка и полностью автоматизированный старт. Пуск воздуха в бак окислителя, горючего. Пусковые, потом основные, и вперёд. И три кнопки – аварийный сброс воздуха из бака окислителя, из бака горючего и из автопилота. На пульте ЧП кнопки были под крышкой с правой стороны. Едем на полигон в Капъяр стрелять, я всё Лебедева Витьку учил, как работает пульт ЧП – как идёт подготовка, старт. Сколько ж там реле? Забыл. А ведь совсем недавно мог рассказать, как подготовка идёт. Нажимаешь кнопку подготовки, все эти три минуты, все эти реле я знал – когда какое включается. И вот приезжаешь стрелять в Капъяр – там тебя спрашивают: расскажи старт, расскажи подготовку. Вплоть до того, как устроено подъёмное устройство, пусковой стол, силовой шкаф, отрывной штекер.

В центре ячейки пульта ЧП были часы. А сбоку вольтметр – по нему мы контролировали выход ампульной батареи на режим. Три минуты на подготовку почему даётся – чтобы раскрутились гироскопы и прогрелась аппаратура. Но самое главное – три минуты требовалось, чтобы 36 тысяч оборотов набрал гироскоп. Когда нажимаю «пуск», то первым пускается воздух в батарею. Он вытесняет электролит в блок, где электроды, и сразу начинается реакция. И на пульте ЧП я вижу, как стрелка начинает выходить, там 26 вольт было. Я вижу, как она вышла на режим. После этого в пульте ЧП срабатывает реле, и продолжается дальше процесс запуска – пуск горючего и окислителя. Когда там тоже наберётся воздух и будет достаточное давление, то срабатывает пиротехника, рвутся пиропатроны и пускается горючее и окислитель в двигатель. В двигателе происходит самовоспламенение, запускается двигатель, и образовавшаяся тяга поворачивает флажок, срезает чеки… Ну конечно, такая струя! Этот флажок в пусковом столе, срываются чеки, и она медленно набирает скорость. Но в первый момент, когда чеки срезаны, стартовые болты освобождены, она просто стоит как карандаш. Она за счёт струи стоит вертикально, а потом – р-раз!

И отрывается отрывной штекер, у него небольшая стрела прогиба, там три кабеля таких здоровых – ну там очень много команд. И она уходит с пускового стола, а там уже на 3-4 секунде набирает высокую скорость. Уже начинает действовать аэродинамический эффект, начинает действовать управление по тангажу и по курсу. Сначала она идёт вертикально, где-то секунды 2-3, я сейчас точно не помню. Когда отработает программа выхода на радиоуправляемый участок, ракета имеет такую скорость, что воздушные рули начинают работать. Потом по программе автопилота она наклоняется, и должна пройти в строб, произойти захват станцией. И дальше эта схемка в автопилоте отключается, и ракета переходит на управление со станции. Дальше уже дело станционщиков – наводить.

На стартовом столе есть шкала с делениями, и стрелка. Когда ракета установлена на стартовом столе, я её могу вращать как угодно. Нам сказали, что в таком-то положении её поставить на такое-то деление, вот и всё. В каждом взводе мы знали, что на пусковом столе имеется шильдик такой, и мы по корпусу ракеты… Вот трубка Пито (приёмник воздушного давления, ПВД), на неё одевался металлический чехол, тросик, и мы цепляли за пусковой стол карабинчиком. И когда она стартует, то за тросик этот чехол срывается, флажок у пускового стола срезает чеки, она отрывается. Теперь смотри – вот элероны, как у самолёта, правый элерон и левый. То есть по крену она элеронами вращается. Рули по курсу и по тангажу - в самом верху, вот эти. Поэтому ракета, как она стоит, может стартануть только вот в этом направлении, понимаешь? Потому что элерон может отклониться сюда и сюда. Самолёт же не может вот так лететь, верно? Крылья вертикальные, а эти горизонтальные, на них элероны. А на пусковом столе есть деления. Мы знаем, что стрелка на переходном кольце стартового стола должна показывать на это деление, да и по корпусу ракеты уже примерно выставляли. И мы уже привыкли её разворачивать автоматически, не соображая. А когда она стартует, там уже автоматика, проходит строб, захват, дальше радиоуправление и мимо! (смеётся)

А, про гетеродины на ракетах ещё скажу! Значит, вот десять взводов, в каждом взводе две дорожки. Всего 20 каналов. Ракету можно ставить на любой канал, только поставить на неё гетеродин этого канала – вот и всё. Гетеродин из себя представлял вот такой коробок. Вставляешь, печатаешь – лети, дорогая! А если на другую дорожку переставляешь, то гетеродин менять надо, иначе захвата не будет и ракета управляться не будет. Переставляется быстро, на ППР были хорошие отвёртки, там раз – и всё. А у нас во взводах таких операций не было. Мы поставим гетеродин и дежурим круглые сутки. У меня были печати от этих люков – где гетеродин ставится и ампульная батарея. Я скажу, что за 10 лет снял и поставил их раз 10-15, не больше. А вот на ППР раз в 3 месяца – там будь любезен гетеродинчик, ампульную батарею посмотри, антенну… Раз в 3 месяца ракету снимают с боевого дежурства и в ППР на регламент. А там проверка радиоуправления и радиовзрывателя. У нас ракеты только на ППР проверяли.

На боевых взводах, где стоят боевые ракеты, никаких тренировок! Ни в коем случае! Все тренировки на других взводах. Там та же маскировочная корзина стоит, учебная ракета, и там проводим занятия. Так что поднять и установить ракету подъёмным устройством – это яйца выеденного не стоит для натренированного расчёта. Боевой расчёт – три человека, три номера. Четвёртый – командир отделения. Или офицер, который проводит занятия.

Ставили ракету в два подъёма. Первый подъём заканчивается, когда две стрелы подъёмного устройства заходят в цапфу полуприцепа. Он его приподнимает чуть-чуть, стыкуется и приподнимает. Уже мы видим – ага, первый подъём прошёл нормально. Там концевик сработал, мотор выключился.А потом второй подъём. Один стоит у подъёмника, а второй номер смотрит, как трос ложится. Когда срабатывает концевой выключатель, который выключает второй подъём, вот так - вжик, она в вертикальном положении. Тогда три номера стол – р-раз, подводят. Первый номер – флажок опускает, чеку р-раз, а другой номер с той стороны вторую чеку вставляет. Готово. «Вывести цапфы на прицепе!» Они выходят. «Спуск». Прицеп пошёл. Когда он отойдет, ракету разворачивают, ориентируют её, закрепляют на столе, фиксируют. Штекер, карабин от трубки ПВД. Концевик сработал, в первом подъёме оставляется прицеп, выключается питание подъёмного устройства в шкафу, шкаф закрывается. «Расчёт, в укрытие!» А как штекер воткнули, поступает сигнал на пульт ЧП, а с пульта ЧП – на станцию: ракета в положении 1.

На ячейке пульта ЧП выключатель надо поставить в положение «Включено». Вот так он в положении «Включено», а в горизонтальном положении он отключён. Чтобы начать подготовку, надо нажать вот эту кнопку - 1-КН. Эта лампочка загорится, если сработает в блоке реле 1-РИ. Первое - это подача напряжения на гироскопические двигатели, чтобы раскрутить. Второй момент – это чтобы аппаратура радиоуправления, аппаратура радиовзрывателя прогрелась и вышла на рабочий режим. И выдаются сигналы готовности. Всё это завязывается в автоматику подготовки. И если там что-то неисправно, то не срабатывает в этом блоке соответствующее реле, и подготовка не пройдёт, она зависнет. Но не было ни одного случая в моей практике, ни на регламентных работах, ни на полигоне, чтобы подготовка срывалась. Здесь отлично работала вся автоматика, несмотря на то, что это лампы и электромагнитные реле. Три минуты, и всё – подготовка закончена. А вот на станции – сплошные неисправности.

Для проверки пульта ЧП был специальный имитатор. Да тот же имитатор, что и для 207А. Для 207Т там ещё то-то, то-то и так-то проверить – и всё. Доработка минимальная была, многого там не напичкали.

Карибский кризис 62-го года? А мы его не ощутили. Мы его даже и не знали, это уже после в газетах прочитали – был Карибский кризис. В то время информации о международной обстановке немного было. Я скажу про себя, про свои ощущения. Я не знаю, что думало руководство, но я и мои настроения в моём взводе, а потом в батарее, а потом в полку – возможно, они полетят. И полк должен быть готов! И всё. У нас полно забот, мать её ети, в нашей повседневной жизни – это боевая готовность, это всё должно работать, это я через неделю должен опять заступить на боевое дежурство. Это изматывающая жизнь, вот и всё. А про эти внешнеполитические, государственные там какие-то дела – мы даже понятия не имели. Вот и всё, чем я жил. И если что – ЧП, суд. Ну, правда, я скажу, что в полку, в батарее, во взводе солдат не унижали, берегли. Поступает молодое пополнение – отдельно, туда старослужащих не пускали. Относились по-человечески.

С Трудовой до Рогачёво мы через Дмитров ездили. Да, прямо мимо универмага. Другой дороги не было. Рогачёвский поворот, прямо через исторический центр, по Профессиональной, Историческая площадь, улица Московская, и выходишь на Яхрому и прёшь. Я эту дорогу с закрытыми глазами почти всю на память – от Рогачёво до Дмитрова и от Дмитрова до Трудовой. Потому что я зам.по тех и любая транспортировка – это я. Я готовлю и автопоезд, и ракету. Прицеп чтобы был в порядке – тормоза, свет, и ракета, и чехол. Это всё на мне. Тягачи – это не моя забота, там начальник ППР, он отвечает за это. Возили только ночью! Водитель минимум четыре часа должен спать – за этим мы тоже следили. Водитель-то тоже из нашего подразделения.

На дороге вообще не было машин! Даже грузовых! Пройдёшь пешком от Дмитрова до Рогачёва – не встретишь вечером ни одной машины. Ни одной! И по Дмитрову. Ну побольше было движение Дмитров-Москва, здесь ещё встречались машины. А едешь из Клина на Рогачёво – ни одной машины. Помню, зимой, деревья близко смыкаются, и получается, как будто едешь в тоннеле. Мороз, и эти деревья опушенные морозом – ну как сказка, снежные такие веточки все покрытые. Такая красотища! Ни одной машины – ни встречной, никто не обгонит. Мы ночью ездили, единственное что тяжело – это надо выспаться. И употребляли это очень редко, очень мало. Это уж когда просвет – нажрёшься до беспамятства. А так чтобы там пьяный или что-то – нет. Насчёт употребления спиртного, как сейчас – это какой-то кошмар. И когда солдат приходит из увольнения из Рогачёва выпивши – это ЧП в подразделении. И будет знать весь полк, что такой-то ходил в увольнение, он пьяный, сидит на гауптвахте. Пришёл с увольнения выпивши. Такая была обстановка. А сейчас это ужас, уму непостижимо. Тогда другая социальная среда была. И, конечно, ответственность. Тогда период Жукова был, а Жуков дисциплину держал.

Как-то надо было перегнать заправщик из Трудовой. И когда я на заправщике горючим приехал к себе в полк на огневую позицию, сливать это горючее, отравляющее вещество, оно у меня само потекло. Там пробка, оказывается, отсутствовала, сливное отверстие было забито грязью. Накачали мне горючего, и я без пробки поехал. Привёз в часть, и в части оно у меня потекло. Прямо на огневой позиции. Там обкопали всё и нейтрализовали. Это как-то я провёз, дорогу с Трудовой выдержало. А то я бы заразил …

Однажды мне надо было подготовить заправщик топлива ЗАК-11 к отправке в ремонт. Работы проводил в противогазе, а в противогазе неудобно, много не наработаешь. И почувствовал себя плохо. Доделал и пошёл в городок по тропинке. И по дороге потерял сознание. Хорошо, солдаты шли следом , они принесли меня в городок, там быстро на машину и в госпиталь в Долгопрудную, а там меня уже ждали. Но вроде ничего, вылечили.

На боевых ракетах чехлы хорошие, а на учебных – дрянь дрянью! Год – сгнил, год – сгнил. И вот надо везти из полка в полк или из полка на базу – мне не в чем её везти. Хорошо – главный инженер мне специальную швейную машинку достал, чтобы брезент строчить. У неё не лапка, а колёсико. И я ремонтировал на швейной машине лично эти чехлы. Господи! А эти чехлы, неделя проходит – они порвались. Рвались чехлы – ну материал такой. Учебные ракеты часто возили. А боевые – ты что?! Боевые с базы. Боевые мы не возили, только учебные. А если боевую я получаю, то меня сопровождают до полка. Впереди – легковая, «козлик», уазик, запасной тягач и я в серёдке. Ракета только одна!

Единственно, какие-то учения были, и мы с зам.по техом корпуса две или три ракеты везли. Везли через Клин, и в Клину мы заблудились. Рассвело, а я со своим тягачом, сзади ракета. Конечно, всё это учебное. И вот тягач упёрся в ворота, совхоз какой-то там, и я уже не мог развернуться. Дождались, когда рассвело, народ уже стал ходить. И вся колонна стоит, наверное, ракеты три. И ещё запасные, резервные тягачи и сопровождение, начальник в уазике. Мы закупорили всё. Мы тогда тягачи отцепляли, ракеты на прицепе оставляли. Тягач разворачивался, потом цепляли под углом и таким образом разворачивали. Уже рассвело, народ ходит, а мы … Под чехлами там не видно – чего. Ну и мы в военной форме. Помню, у меня тогда рукавицы меховые были. Я забегался, прихожу – а у меня их нету. Водитель что – признается, что ли? Он спёр!

Когда эта сборная солянка – чёрт его знает, сплошная неразбериха. Мне дали ракету и как старший я командую – вперёд, стоп. Как рулить – это уже дело водителя. Но куда ехать, когда начинать движение, когда останавливаться – это моя обязанность. И смотреть, чтобы он не нарушал. Какая связь между машинами? «Ау!» Никакой рации! У нас в 1-й Армии, в нашем корпусе – только голосом.

Автотракторная техника дивизиона – там тягачи, тягача четыре, компрессор один был, заправщик горючего, заправщик окислителя, поливо-моечная машина. Теперь бульдозер, его Никольчук модернизировал, нож-то маленький, а он в три раза сделал, так что он пройдёт один раз – и дорога вся чистая, за один проход. Так приходилось три, а то и четыре раза ему кататься. А тут один раз пройдёт – снег сдвинет за один проход. Потому что такую площадь очистить от снега – а ведь она должна быть всё время чистая. Зимой всё чистили! Вот эту решётку всю чистили, она всё время была вычищена. А на точках, где пусковые установки – там вручную лопатой. У нас была чистка снега и боевая работа. Ну политзанятия, ну там строевая, физическая подготовка – это всё так… Чистка снега и боевая работа! И тревога – по местам! Тревога – ты ничего не соображаешь, всё делается автоматически. Ты не понимаешь, чего делаешь. Дежурный расчёт – это часть железки, только биологическая. До автоматизма.

На дивизион из городка ходили напрямую – там тропинка была, а через речку просто перепрыгивали. Тогда часто тревоги объявляли, и мы бегали по этой тропинке, чтобы быстрее. Занятия все были в городке, а тренировки только на огневой позиции. Дежурный взвод - он на огневой позиции круглые сутки. А те взвода, которые находятся в казармах, строем на огневую позицию по тропинке. Прибываем на огневую позицию, и в каждой батарее имелись специально отведённые учебные точки с учебными ракетами. И один взвод отзанимается, второй, третий – так все взвода проводили боевую службу.

Были инструкции такие подшитые. Видно, их отпечатали на синьке какой-то. «Инструкция 40», тоненькая книжечка. Мы её «сорок сороков» называли. И вот в этой инструкции описывается техническая часть, техника безопасности, электрооборудование, радиоуправление – в таком объёме, который нам положено знать. Это для офицеров. Как на дивизион въезжаешь, тут слева здание было, там секретная часть. И там были уже более толстые пособия. Я занимался-занимался, кончил занятие, оставил одно пособие на столе, и ушёл в городок с солдатами. И рванул назад, нашёл. Вот такая штука, ё-ё-ё! Секретчик говорит: «Ты будешь сдавать-то?» Я ж действительно не сдал. Вот такая литература выдавалась по подъёмному устройству, по силовому шкафу, по ракете, по радиоуправлению, по двигательной установке, по стартовому оборудованию – это подъёмник, стол, силовой шкаф, и отрывной штекер. Схемы электрические, всё это. И там же, в этой секретной части была литература для подразделений пункта проверки ракет. Там тоже было два расчёта, они тоже приходят в эту секретную часть, набирают свою литературу и у себя на ППР тоже занимаются.

Нам целиком о системе ничего не рассказывали. Несколько раз приезжали лекторы, и в Долгопрудном как-то собрание было. Объясняли так – сначала вражеские самолёты перехватывают истребители, потом уже мы, а которые прорвутся к Москве, по тем стреляет зенитная артиллерия. И говорили, что такая схема взята у американцев, и характеристики нашей ракеты такие же, как и их.

Были занятия по заправке окислителем. У, блин! И причём, я скажу, хоть окислитель учебный, но всё равно это же … Никто не обжёгся. Попробовали и мыша, и змею – кипит, блин! (смеётся) Не дай бог! Только в защитном костюме. Это приезжает комиссия инспекторская и проверяет – как ты можешь одеть этот защитный костюм. Офицеров собрали на станции, помню, и мне двойку поставили – не уложился во время. Было такое. ОЗК, мать их етить!

Тренировки были днём и ночью. Ночью с переноской. Причём у силового шкафа этот разъёмчик, там разъём и кабель, и в этом месте он часто ломался. Потому что солдат покрутил и за кабель дёргает. Всё время приходилось ремонтировать. И лампочка эта часто перегорала: тряханул – всё. Ночью, конечно, хреново. Ночью намного сложнее. И опасно. Когда видимость ограничена, то и скорость у тебя меньше, потому что два шага – и ты ничего не видишь. Что такое переноска? Когда стыкуются стрелы с прицепом, она туда не достаёт. Это не днём, когда всё видно. Если свет попал – солдат видит, если не попал – он ни хрена не видит. А стоит чуть-чуть раме прицепа свет перекрыть – он не видит. Или стыковать ракету со столом. Днём-то чего – все четыре болта видно. А ночью надо хоть два поймать. А из такелажных отверстий цапфы выводить как-то получалось. Свет направляешь – видно. Ракета покрашена, отсвечивает – я вижу цапфы. А потом ведь когда днём тебя натренируют до автоматизма, то уже на ощупь и по характеру работы оборудования ты чувствуешь, что они вышли.

Ракеты на дежурных взводах были в положении №2 – на полуприцепах, зачехлены, а полуприцепы стоят на подъёмниках. Норматив на установку ракеты из положения №2 в положение №1 – вертикальное, был 7 минут. А с заправкой – 14 минут. Там на полуприцепе было два бака, в них хранился окислитель. А при заправке сжатым воздухом вытеснялся в ракету, там было как раз на полную заправку. Горючее было уже в ракете.

Были такие занятия – командир батареи готовит своих подчинённых, командиров взводов. Собирает всех командиров взводов: первый номер, второй, третий – вот вы расчёт. То есть тех людей, которые готовят своих подчинённых, теперь тоже проверяют. Зам.по тех батареи или дивизиона, или сам командир части стоит и смотрит, как офицеры могут работать. Командир взвода должен уметь за все три номера. Вот помню, были такие занятия, и мы не уложились в норматив. Не помню, каким я номером работал. Не помню, кто опозорился – я или ещё кто: «Вот, ты зазевался, не успел, ты не туда побежал, ты не с этой стороны…» Вот эту трубку Пито… Трубку Пито чуть не сломали, пока чехол одевали. Так и не смогли одеть! Там пружина мощная, а сам чехол очень лёгкий, он из алюминиевого сплава, он легко сбрасывается.

А когда ставили на пусковой стол и закрывали флажок, зажимали стартовые болты – тут мандраж у командира части! «Обождите! Не торопитесь!» (смеётся) Потому что цапфы сейчас выведешь – и она упадёт к чёртовой матери, если не закрепил её. А ведь такие случаи были. Ну забудут поставить чеку, флажок не повернул, замки закрыл, а флажок не повернул. Она не закреплённая, все разбежались – она и упала. И лежит на пусковом столе одним краем, а другим краем – на этой корзинке, которая огораживает пусковую установку. У нас в Рогачёве был один случай, с Мирошниковым. И в Ковригино, по-моему, ракета падала в корзине, учебная. Боевые нет, конечно. Приказы были по корпусу, и выговорешники. Нарушение техники безопасности! Но ни в звании, ни с должности не снимали. Главное – все живые остались, никого не убило. Они учебные, без горючего и окислителя, и без боевой части. Там только блоки автопилота и радиовзрывателя есть – чтобы проверку проводить.

И ППРовцы тренируются. Ну у них специальная ракета была, потому что на наших учебных ни автопилот ни хрена не работал, ни радиовзрыватель. Петька Степаненко говорил: «Ну их нахрен, ваши ракеты!» И действительно, специально для расчёта пункта проверки ракет была учебная ракета, и они на ней тренировались. Тоже чётко работали – поставить антенну на радиовзрыватель, на автопилот, открыть эти люки, поставить гетеродин. Но параметров очень много снимали.

А станция наведения – это ламповая система, её надёжность работы очень низкая. Вот я помню, полк был поднят по очередной тревоге, проверка. Станцию очень часто проверяли. Мы-то прибежим – прибыл, прибыл, прибыл, всё. Там около часика покурим, поболтаемся, и нам отбой, у нас «пятёрка». У нас параметр – чтобы мы прибыли, проверили оборудование и расчехлили. И мы готовы. А у них-то контроль функционирования! После этого из 20 каналов – дай бог 8, 10. А нужно не менее 18-и. Потом уменьшили, ну где-то 17-18, «тройка»-«четвёрка». 8 каналов, 5 каналов, 6 каналов – ну это «двойка»!

Ну и вот тут очередное происшествие. На совещании «двойка», полку – самое последнее место. И всё из-за того, что у Курдесова в одноканальной системе вылетела лампа. Какая лампа – я не знаю, но отказала. А у него 20 каналов когда-то сходятся в один канал, и в этом канале у него лампа полетела. Егор Курдесов ка-а-ак хлопнет дверью – всё, заплакал, ушёл. Полку «двойка»! Я помню, как Курдесов говорит: «Я же не могу в лампу влезть!» Жалко было его. Но его даже не наказали. Просто мат.часть была несовершенна.

Когда знамя полку вручали – хоть убей, не помню! Ведь мы, считай, младшие офицеры, от всего этого далеки-далеки. Хотя мой взвод был знаменосным, лучший взвод был. Я помню, с этим знаменем мы не раз маршировали между этими казармами. Под знаменем этим ходил! Первый, за мной мой отличный взвод. Знаменосцы и взвод. Сколько раз заходишь в штаб, ну твой же солдат стоит, надо посмотреть – как он, чего. Это самый тяжёлый пост, ведь знамя поставили – только входишь. Ну и он всё время стоит навытяжку, этот солдатик. Вот все мои эмоции про знамя 658-го полка.

Как его вручали? Не помню! Ну чего там говорить, когда Березенко, комбат мой, он три раза применял оружие против солдат. Я один раз чуть не применил оружие против замполита. Представляете? Наверное, так глубоко запрятаны некоторые вещи, чтобы я не вспомнил. Потому что вспомнишь – опять получишь такой же стресс. Такое свойство мозгов – забыть! Спрятать!»

Вспоминает майор Василий Константинович Иванов:

«Я начинал службу в Ковригино в 1954 году, это в/ч 86611. Первым командиром части был Багаев, а потом стал Безуглов. Первый полигон – это был декабрь 1955-го года. Мы тренировались, и в декабре 1955-го года, перед Новым годом, мы ездили в Капустин Яр на стрельбу. Что там было? Первой была ночная стрельба, с самолётов были сброшены неподвижные мишени, уголковые отражатели на парашютах. Уголковые отражатели – это пирамида с рёбрами, отражателями. По самолётам не стреляли. Но нам было важно, что ракеты действительно стартовали. Ночное зрелище старт ракеты – это вообще очень здорово! И поразили мишени. Вернулись мы под Новый год, где-то 30 декабря, а на полигоне нас сменили рогачёвцы. И вот было подведение итогов полигона в клубе, в Ковригине. Там были выставлены эти мишени, по которым мы стреляли, нам их отдали. Вот мы, значит, были такие гордые ребята, задачу выполнили.

Полигон был у нас 55-й, 57-й, 59-й, это всё с Ковригина я ездил, был начальником контрольной установки. И следующий полигон был назначен у нас на 61-й год. Но там испытания серьёзные проводились, в 61-м году, ну, короче говоря, так… На пятом взводе спецракету испытывали. И нам, как говорится, наш полигон отставили. И мы поехали зимой 1962-го, в январе месяце уехали. И вот тогда мы стреляли задачу 20А - двадцатью ракетами. Это залп – 4 ракеты, потом очередь выстрелов – один, два, три, четыре, потом опять залп… За пять минут мы расстреляли 20 штук. Мы жили там две недели, я был начальником контрольной установки, и мы исколесили, проверили на точках 37 ракет. Я был техником и записывал каждую проверку – 37 проверок у меня было записано.

Полк выполнил задачу на «отлично». Ну и тогда меня переводят в Рогачёво на начальника ППР, это капитанская должность. Приезжаю, начальник штаба, Кайдан Пётр Потапович, читает приказ по армии: «Наградить старшего лейтенанта Иванова за отличное проведение боевых стрельб ручными часами «Победа». Вот за это у меня часы есть, где-то в ящике лежат, сейчас не ходят уже. Вот я с февраля 62-го года и до октября 80-го, почти 19 лет, я был там, в Рогачёвской части.

Был начальником ППР – с февраля 62-го по декабрь 64-го. В это время у меня произошло такое событие. Тогда были звания «специалист 3 класса», 2-го класса, 1-го класса и мастер. Так вот я первым в части сдал на мастера. Я ППРом покомандовал два года, и мне предлагают группу технического обеспечения, уже туда ППР входит, и подвижные средства – заправщики, водообмывщики, тягачи и компрессора. Была капитанская должность, да. А в 64-м году уходит начальник группы на начальника штаба дивизиона, на меня вешают группу технического обеспечения – это и ППР у меня, и все подвижные средства: и заправщики окислителя, горючего, компрессора, тягачи, кран. И бульдозер был, да. Это вот была моя техника. Ну это ещё свой ГСМ был, ёмкости были.

А теперь про заправочную станцию. Это нам дали вот когда – когда нам поставили ракеты промежуточной готовности на третьем взводе. Они были пустые, только воздухом заправлены, и то не до конца. А тут, значит, была заправка окислителя и заправка горючего. Это тоже моё было. Группой технического обеспечения командовал я, КИСом - Петя Степаненко, это он после меня стал, и был у меня такой Кривоносов Толя – по спецмашинам, это там ЗАКи и всё прочее. И два сверхсрочника были, которые на заправках – на окислителе и на горючке. Проработал я до 67-го года начальником группы, группа была – первое место в корпусе, всё было хорошо, и меня назначили заместителем командира дивизиона по вооружению. Всё хозяйство техническое на стартовом дивизионе стало на мне. Ну а дальше – служу отечеству! 13 лет заместителем командира дивизиона по вооружению. Собирался в Киевской высшее, в КВИРТУ, но в 65 году родились у меня двойняшки, и я учиться пока не стал.

Когда в 62 году я пришёл – командиром дивизиона был Юхименко. Он долго служил. Я не знаю – фронтовик он был или нет? Наверное, фронтовик был. И дальше пошла служба… Ну мне попались ребята замечательные! Командир первый – Лаптев, Ганеев и Дубас. Ребята не хамы. Знаешь, бывают командиры и хамоватые. А это исключительно на доверии всё было. Помню, в 64-м году я был ещё начальником ППР, группу не принял. Приехал с полгона, ну, думаю, сейчас все эти учебники, технические описания – я их теперь в сторону. Приглашает меня Лаптев к себе, и говорит: «Я предлагаю вот что. Сейчас офицеры сдают на мастеров. Если у тебя не получится, у меня никаких претензий не будет». А у меня тогда был первый класс. Мы летом с полигона приехали. «Поэтому давай, в ноябре где-то это будет, время у тебя ещё есть. Давай, надо постараться, и чтобы у нас в части был мастер» И на станции такие же задачи ставились. Пришлось мне садиться за учебники. Это был 64-й год.

И осенью 64-го года где-то в 17 корпусе мы были. Не у нас здесь, а где-то по ту сторону, я уже сейчас не помню. Там была комиссия. И представляешь? Может быть, повезло. Потому что мы приехали уже, когда приём шёл. И где-то во второй половине дня я попал на экзекуцию. Ответил на вопросы, которые мне задали. И там понеслось: фотография в клубе висит – первый мастер в полку. Это не трепотня, это я рассказываю, как было. Ну а это ответственность уже своего рода.

Учёба была, всё расписано. И политзанятия, политинформация. Дальше – техническая подготовка, боевая работа, строевая, физическая… Это всё были такие предметы. Ну и стрельба, тир был. Я помню – приехал только что в Рогачёво, и сам удивился, что я такой стрелок. Кайдан – руководитель стрельбы, мы в тире, там, в конце дивизиона. Я с февраля 62-го в Рогачёво, а это был апрель месяц. Из пистолета ТТ, ещё Макара не было. И веришь или нет – я из 10 патронов выбил 92 очка! Я сам испугался! И потом мне предлагают – давай, раз такое дело, надо потренироваться и на соревнования по стрельбе. И что ты думаешь? Всё! Больше 80 у меня не получалось.

Конечно, сказать откровенно, с меня не спрашивали, если у солдата расстёгнут подворотничок, но за технику, если что-то не так… Приходилось, если есть неисправность на ракетах, то с базы приглашаем, разбираемся, приходишь домой в 4, а то и в 5 утра, ночь твоя там. Короче говоря, вся техника – ракеты, стартовое оборудование, пункт проверки ракет – за всё отвечаешь. Ну мне что было хорошо - что я сам это всё прошёл, меня там на мякине никто провести не мог. Но я хочу сказать вот что – посчастливилось, откровенно говоря, что были замечательные командиры: Лаптев Иван Тимофеевич, я когда приехал, потом Ганеев Мясрур Исхакович, и Дубас Фёдор Кузьмич. Ребята мне доверяли, а я считал, что доверие – это самое основное, и отдавал всё. Когда приехал, Лаптев собрал офицеров со станции: «Поедемте, нам Иванов расскажет ракету». Это без хвастовства, это вот так было. Как говорится, я пахал, и меня поддерживали.

То есть я благодарен по всем вопросам, ко мне отнеслись очень хорошо. Вот про командование части, я могу это дело при всех сказать, что я очень доволен, что попали такие ребята. Так что я ракетчик был до мозга костей, так им и останусь до конца. И нисколько-нисколько, нет никаких там сомнений – вот если бы да кабы. Честное слово – не жалею, что жизнь так сложилась! Я считаю, что мне в Рогачёво удалась служба. В 65-м году командир отпускал меня в Киевское высшее радиотехническое училище, заочно учиться. Но тут родились мои двойняшки, они 65-го года как раз. Ну куда тут, надо ж детьми заниматься, и я это дело отставил. А так надо бы было, конечно, … С другой стороны, должность у меня была инженер-майора, хотя у меня среднее техническое образование, но практика уже была капитальная.

Тут ещё нужно сказать, что, конечно, полигоны отнимали много нервов, и напряжение было. На полигоне знаете как, перед стрельбой волнение – вдруг где-то что-то не сработает. Так чувствуешь на плечах нагрузку, и подошёл поздороваться, руку вот так вот о гимнастёрку вытрешь - руки потели. Конечно, я скажу, отслужил – никто в меня ни разу не стрелял реально, как, допустим, где-то в горячей точке. Ну а так, нервы-то, конечно, потрёпаны. Потрёпаны, потому что ответственность уж больно большая была. Ну служба есть служба. И в наряд по дивизиону ходили, и дежурным. Дежурным по части я не ходил, а по дивизиону – ходил.

Учения были, когда мы там по неделе сидели, на дивизионе. Ночевали там в бункере, на командном пункте. Это когда уже дивизионный командный пункт был построен. А сначала командный пункт был у нас в КИСе. Там спецкласс, а тут дежурка была. Как идти с площадки – справа была котельная. Дальше за котельной – вход в ППР. Дальше кругом идёшь – там ворота. Два пролёта, и ещё бокс для контрольной установки. Ворота такие двустворчатые. Отсюда двое ворот было, а с той стороны четверо ворот, там компрессор стоял, потом один проезд, второй проезд, и машина КУВ. А здесь сбоку вход в аппаратную. Входишь налево – где аппаратура стоит проверочная. Прямо – вход в проверочный зал, куда ракеты завозят. Там же ЗИП – гетеродины к ракетам хранились. А впереди – котельная. Там слева был класс, и дежурка – маленькое окошечко. А справа – котельная. А дивизионный командный пункт, бункер, построили попозже. …

Группа технического обеспечения – это ППР и гараж для спецмашин. Только расстояние между зданиями было метров 30-40, наверное. Только в ППР мы ракетами чисто занимались, а там уже заправщики, водообмывщики, тягачи, компрессора. В ракету ж 400 атмосфер воздуха закачивалось. Я скажу так: 5К62 – это замечательный компрессор, там предел давления 315-400. 315 – это зима, нет, лето, наверное. Короче, лето наступает, если к 400 подходит – травили воздух. На дежурных взводах были журналы, и каждые 6 часов проверяли давление в ракетах. Ещё постоянно проверяли силикагель, чтобы влажность внутри ракеты была в пределах допуска. В окошечки смотрели, чтобы не покраснел. Зелёненький или голубенький – это хорошо. Всё это было.

Тогда уже приходилось работать урывками, потому что появились американские спутники радиоразведки и фоторазведки, это сигналы Омега-1 и Омега-2. В ППР тогда сделали железный шкаф такой, ракета заходит и полностью закрывается, чтобы не было излучения на улицу. Вот это дело было сделано. Ещё было ракетное хранилище на 10 ракет - назывались «ракеты промежуточной готовности». И ещё были ракеты «режима готовности №1» – это те, которые на дежурных взводах стояли перед заездами, и во время тревоги эти ракеты развозились по другим взводам, и считались они уже дежурные. Потому что на дежурном взводе все точки заняты, но надо же их охранять. А караул охранял только дежурный взвод, и поэтому эти дополнительные ракеты в обычное время были на территории дежурных взводов.

Вот у нас в Рогачёве первый и девятый взвод были дежурные. И первый взвод охранял ППР тоже. И ракеты, которые находятся там. А хранилище ракет промежуточной готовности - это в районе третьего взвода. Получалось так – как туда ехать по центральной дороге, налево хранилище ракет, а направо – два хранилища горючего и окислителя. Этих ракет было 10 штук. По тревоге их вытаскивают, потом заправляли воздухом, потом заправляли горючим, заправляли окислителем и на взвод. Они сухие, только боевая часть стоит, радиовзрыватель естественно, бортовая аппаратура. Но сухие стояли, без топлива. Вот такие дела.

Расчёт ППР был так – офицеров два, сержантов три и четверо солдат. Одновременно две ракеты мы не проверяли, но когда сдвоенная аппаратура, «Татьяна»… Но там всё равно на одиннадцатых стойках работали офицеры, потому что офицеров-то было – начальник КИС, старший техник и ещё… Сколько ж их у нас было-то? Уже память начинает подводить. Ну, во всяком случае, у нас так – на станцию был отбор молодого пополнения и на КИС мы могли себе отбирать. А остальные из призыва, кто остались – это во взвода. Ну сержантов готовили, это школа сержантов, командиров отделений для стартовиков. У нас был Крымовский Валерка - это сверхсрочник, и Стоякин – это был срочной службы, сержанты двое. Нет, по-моему всё же был один расчёт. Его же мы использовали для проверки, когда на машине, на КУВе, выезжаешь на точки. На полигоне мы редко завозили ракеты в ППР, в основном ракеты развезены на точки, приезжает машина, тот же расчёт. Ну успевали всё это дело.

У меня была такая штука: вот там говорят – вот мы там столько-то тренировок сделали, столько-то тренировок сделали, когда на полигон готовились. У меня было совершенно по-другому. Сделали работу, смотрю за каждым – у кого какие, где-то, что-то. Что-то надо так, а он не так делает. И разбор полётов, по каждому беседуем – как надо и прочее. И дальше покурили в курилке, собрались, я говорю: «Ну, порадуйте старика!» (смеётся). И дальше, пока работают – никому никаких замечаний. Ребята сами понимали, что от них требуется. Это не то что гонять, гонять, и гонять. Да пошло это нафиг! А я у меня было вот так вот – со знанием дела. Приезжаешь на полигон, там Гаврилов Василий Алексеевич был тогда начальником этого хозяйства. Он мне: «Я смотрю секундомер, у тебя солдаты ходят пешком». Я говорю: «Вась! Они лишнего движения каждый не делает, не мельтешит, а делают всё как надо, кратчайшим маршрутом». Он на секундомер смотрит – 6.30. Там 8 минут положено на развёртывание. А у нас 6.30 и 6.30, 6.30 и 6.30! Вот он говорит: «Давай! Только не допускай пенок. Давай, я больше секундомер не включаю». Вот такое было. То есть я брал не количеством тренировок, а именно качеством разборки. Один там катушки разматывает, он знает – сколько шагов, пока он кладёт штекер на прицеп, тут уже идёт, катушку тормозит, переходит… И всё получается, он ходит пешком, без суеты, без беготни, а время в общем получается.

Солдаты были, конечно, хорошие. Я ни про кого плохого не скажу. Я ещё начальником группы ещё был, в 65-м году. Приезжал с Армении Кулиджанян Салибек Иванович. Приехал сюда вот, встретились в свободной обстановке. Когда служил - был любимец у меня. Назар Шпорт у меня был старшиной, потом забрали его, потом забрали его на станцию, потому что там важнее. И вот у Назара мы как-то посидели вечерком, и всё вспомнили. То есть я честно хочу сказать, что взаимоотношения с людьми были очень даже нормальные. Деловые такие, как говорится.

Но был случай такой. Когда я был начальником группы, был у меня такой водитель, Наврузов. Помню, подходит ко мне: «Товарищ майор, так и так» А он мусульманин, у них там день обрезания считается важнее, чем день рождения. Ну вот, я к Лаптеву, Лаптев ещё был тогда командиром полка: «Так и так, товарищ полковник, вот надо отпустить». «Да ты знаешь, он обязательно опоздает оттуда, не приедет вовремя». Я со второго захода. Он говорит: «Ну отпускаю, но если он приедет с опозданием, я с тебя спущу, как говорится». Я говорю: «Подписывайте. Отпускайте». И он приехал на два дня раньше даже, потому что боялся меня подвести. То есть отношения были вот такие – надо, как говорится, я шёл навстречу.

Группа самодеятельности у нас была хорошая. Я сам песни пою, очень, кстати, неплохо, ну и всех господ офицеров поставил в строй, на сцену. Вот самодеятельность, на 23 февраля. А это всё, знаете, коллектив, это всё … Когда был командиром группы, это с 64 по 67 год, поручали ко дню Победы готовить самодеятельность. Господ офицеров всех на сцену, когда хоровые песни пели. А был такой Володя Денисов, прапорщик, царствие небесное, он умер. Хороший был прапорщик, на заправке. Он изображал солдата-победителя с ребёнком на руках, на сцене. Тут у него плащ, меч и всё прочее. Ну там поручалось и станции, и дивизиону. Я сам певун. Когда на пенсию провожали, тут мне говорят: «Ну, Константиныч, отпой!» Я в октябре 80-го года ушёл на пенсию.

Последний раз я ездил на полигон осенью 80-го. Вернулись – и я ушёл на пенсию. Это осенью было. А весной идём на выгон с Василием Ивановичем Третяком, он тогда командиром дивизиона был, я говорю: «Вася! Ё-ё-ё! Ты посмотри-ка, выгон оделся, весь зелёный!» Мы там у себя ковырялись, и этой красоты даже не видели, понимаешь?! А это идём со стороны городка напрямую, там дорожка с городка, и я говорю: «Ты смотри, Вася! Выгон-то!» Это была весна 80-го года. Ты знаешь, вот здоровья бы! Потому что там неисправность когда – то и ночь целую там пробудешь. Пока бригада приедет с Трудовой, пока ракету на КИС, там проверили, посмотрели, потом заменили блоки, опять проверили. Потом её поставили на дежурство. Понимаешь, как? Это всё, как говорится… И приходишь домой – едрить твою мать! Уже утро! Весь чёрный. А покуривал, дурак. И кашель меня как прихватил! Я в 80-м году сказал – всё, хватит! И вот ездил на полигон и не курил, это вообще было исключение из правил. Потому что нервотрёпка, конечно…Ну а так, честно говоря, я не жалею о том, что я прослужил в армии».

Вспоминает майор Юрий Фёдорович Сорочкин:

«Когда я пришёл в 1963 году, деревья уже были высокие, но всё равно учебные ракеты мы поднимали только на дежурных 1-м и 9-м взводах. Там специальные маскировочные корзины стояли. Только там поднимали ракеты. На всех остальных взводах при регламентных работах, чтобы проверить работу концевиков, весовой макет вывешивался, и всё. Ну это болванка железная, по весу как ракета, с точками крепления под такелаж. И то это делалось обычно ночью, в тёмное время суток.

Вот кто раньше меня в полк пришёл, рассказывали, что в Карибский кризис был завоз полного боекомплекта, всех 60 ракет. Наши якобы ракеты поставили на подготовку, на боевое дежурство. И из деревень начали звонить в Рогачёвскую милицию, что, мол, военные перепились и какие-то серебристые самолёты поставили на попа. Такая байка ходила. В принципе вся округа знала, что тут ракеты. Но сами ракеты были зачехлены, с округи просмотреть позицию было бесполезно. Это станцию в Подвязново было видно. Ну не саму станцию, а холм этот и антенны. Там всё вычищалось, вырубалось, чтобы не мешать радарам. И стояла проверочная вышка. Потому что для проверки системы высокое не включали, а работали так. Потому что высокое включаешь – уже из космоса видно.

Сам дивизион, естественно, охранялся. На въезде, на КПП, всегда солдатик дежурный с карабином стоял. По периметру – два ряда колючей проволоки. Сигнализация была проведена. И караул, в районе 5-го – 10-го взвода, где развилка – там караульное помещение. Туда заведена сигнализация. Обычно охота начиналась – зайцы бежали в дивизион, нарушали сигнализацию, караул бегал в ружьё. Потому что территория дивизиона закрыта, вот зверьё здесь и спасалось. Единственно, наши охотники лазили по дивизиону – это было.

Ещё зам.по тылу бычков брал на откорм и запускал на дивизион. Они там свободно паслись всё лето. Вроде пока были маленькие – хорошо, а потом уже от них шарахались – идёшь по дороге, а на тебя такая вот морда из кустов вылезает. У командира полка была такая статья – «вид 1», план по заготовке мяса. Это подсобное хозяйство. Был хозвзвод, там был большой свинарник у них. Эти всё шло на довольствие личному составу. Это хорошее подспорье было, где грамотный тыл – там было нормально.

Какая структура стартового дивизиона? Командир дивизиона, замполит дивизиона, начальник штаба дивизиона, зампотех дивизиона. И был прапорщик – электрик дивизиона. Должность такая была – электрик дивизиона. Командный пункт дивизиона был в ППР, в самом ППРе там местечко было. Бункер там рядом под дивизионный КП позже построили, это где-то в конце 60-х.

Потом идут две стартовые батареи – первая и вторая, и группа технического обеспечения, ГТО. Командир батареи, зампотех батареи, уже после 70-го года ввели должность «замполит батареи», и пять командиров взводов. Но пять было редко, обычно одного не хватало всегда, было три-четыре. Всего было пять взводов по штату. Все пять взводов личного состава, полностью. И два взвода дежурных. То есть один взвод, который был на дежурном взводе – 1-й или 9-й – он был блуждающим. Если 6-й взвод заступил на боевое дежурство – командир 9-го взвода со своим взводом обслуживает технику 6-го взвода. Единственная разница была в том, что инструменты и прочее не передавалось, были со своими. Вот мои инструменты, допустим, 9-го взвода – я с ними таскался по всей батарее, в зависимости от того, на какой взвод пришёл. Взвода считались так: вот центральная дорога, слева 1-й – справа 6-й, 2-й – 7-й, 3-й – 8-й, 4-й – 9-й. 5-й – 10-й. 5-й взвод был спец.взвод. Он там отличался от обычных взводов тем, что там были сдвоенные системы наведения, ещё чего-то там. А пусковая та же самая. И ракета внешне та же самая, если их поставить рядом – не отличишь, только внутренности ракеты были разные.

А обычные ракеты были 207-е. 217-е пришли, по-моему, через год, как я пришёл, это уже в 1964 году. Я дежурил, мы принимали их ночью, меняли – 207-е снимали, 217-е ставили.

Я пришёл летом 1963-го, и через полгода я получил 6-й взвод. Это мой первый взвод, на котором я отработал. Вот он, мой взвод (показывает фото). Собственно, в первый год с этого взвода у меня никто не уволился. Вот я с ними отработал два года, и потом пошло увольнение. Вот он – мой зам.ком.взвода, командир 1-го отделения, командир 2-го отделения. А это электрик. Вот он и я – мы с ним ровесники, все остальные старше меня. В армию-то раньше призывали с 19 лет, а я в училище в 17 ушёл. Училище – 3 года, Горьковское. Вот я в 20 лет пришёл. Вот мы с ним оказались только двое ровесники. Взвод – 4 расчёта, это 12 человек. 3 сержанта – 15, и электрик – 16. Потому что у нас шесть пусковых, по идее ещё должно быть два расчёта, но две пусковые у нас были на консервации, так было на всём дивизионе. То есть во взводе рабочих было только четыре пусковых. А на дежурных по 4 ракеты.

На центральной дороге стояла заправочная станция. Сначала горючее заправлялось, потом окислитель заправлялся, а дальше воздух заправлялся. Просто площадка, компрессор выезжал и там стоял. А эти две площадки – ёмкости стояли с горючим и окислителем. Там же были такие шкафы, где спецодежда для расчётов – противогазы и защитные костюмы, всё там хранилось. Никаких навесов, никаких эстакад. По команде выезжал заправщик, вставал, подключался. А там просто ёмкости, оттуда шла перекачка через заправщик, потому что в зависимости от температуры, от влажности выставлялась дозировка заправки. Стартовый расчёт вставлял пистолет в горловину, ракета заправлялась и пошла дальше по цепочке. И последнее, что проверялось – это воздух в шар-баллоне. Добавлялось, уменьшалось – по необходимости. Я был начальником заправки окислителя, я её строил себе. Коля Романенко был начальником заправки горючего. Я был командир 6-го взвода плюс ещё это. А он был командиром сначала 1-го взвода, а потом командиром 2-го или 4-го. Потому что когда мы с ним пришли в 63-м году, нас поставили командирами дежурных взводов. Потому что эти взвода были без командиров взводов и без техники. Люди был, был полностью расчёт.

Наш полк из корпуса первый был, где поставили эту систему заправки. Не на базе, а в полку. И командир корпуса проводил у нас учения с командирами частей. Это было зимой, я помню – работали по заправке, пригнали колонну, надо было заправить восемь ракет. Подали ракету к заправщику, а мой второй номер отстыковал полуприцеп. Просто по инерции, ведь когда ракету ставят на стол, в его обязанности входит отстыковать полуприцеп от тягача перед подъёмом. Ну вот он это и сделал, только на заправке. А я дал команду «Отъезжай!», потому что не увидел. Ракета на бетон шлёпнулась, потому что опоры у полуприцепа не выставлены были. Кок отвалился. Позвонил зам.по теху, он приехал из городка.Приделали кое-как, благо учебная ракета. Он мне говорит – ты её в середину колонны поставь, чтобы в глаза не бросалась. Ничего, всё нормально прошло. Вот так.

На дежурство заступали 1-й взвод, 9-й взвод и расчёт ГТО. Когда я пришёл – дежурили по неделе. А так как я был один холостяк на батарее, то дежурил по две, по три недели, особенно ближе к лету. Месяц – нет, но по две недели сидел. У кого ребёнок заболел, кто-то уехал в отпуск, кто ещё чего. Командир вызовет: «А, ты холостой, тебе не хрена делать здесь, иди!» По пятницам заступали. Я старшине дам команду – он привозит бельё постельное, нательное. Водообмывщик вызовем, он горячую воду делает – душ, помылись, переоделись. Сигареты привезли, пожрать привезли – так и было.

Питание привозили из городка, из столовой – и хлеб там, и еду. Единственное, что на девятый взвод привозили холодное уже. Сначала везли на станцию, потом на ППР, потом на первый взвод, а потом только нам на девятый взвод. Мы это дело тогда из бачков сразу вываливали, и своё готовили. Там у девятого взвода были посадки каких-то фруктовых деревьев, полудиких. Вот мои ребята, у меня в основном были сибиряки, они в этом были специалисты, они пойдут, наберут – и компотик был, и грибы. Подлезали под проволоку, на пойму туда, картошку там воровали. На 205-м ЦИАТИМе грибочки, картошку пожарим. Это было святое дело летом.

Весной Яхрома разливалась, у нас на дивизионе только дороги были над водой. У меня на 6-м взводе вода прямо к бункеру подступала. Сами кабели от бункера к пусковым под землёй идут, но они в свинцовой оболочке, герметичные, а если в бункер попадёт вода, то беда - там 6 киловольт к взводу подходит. Я электрика туда поселял и он там чуть ли не месяц жил . Ему привозили туда еду, днём периодически подменяли – ну там помыться, а так жил в бункере. Его задача была выкачивать воду из кабельного колодца. Там на территории взвода были ямы, и когда основная вода спадает, там рыба оставалась. А мои бойцы, когда регламентные работы проводили, вот они там эту рыбу ловили. Периодически приходят: «Товарищ лейтенант, это вам, а это нам». Они себе чего-то там сварят до обеда, а это я приносил, в столовую отдавал, и на ужин рыба была.

Там рядом с дежурным 9-м взводом небольшой прудик. Даже не прудик, а болотистая местность. Когда лёд замерзал, выстригали все эти камыши, вычищался лёд, вырезались клюшки из деревьев, деревьев там хватало, и в хоккей играли. И такие баталии были, что однажды одному солдату ногу сломали. Комбат с зампотехом приехали, с Тарасом, отобрали все клюшки, перерубили, лёд порубали. Через какое-то время они уехали, лёд подмели, водичкой залили, выровняли, клюшек нарезали – продолжали дальше. А летом волейбол был постоянно, играли на масло и на сахар. Команда командира и команда замкомвзвода. Кто проиграл – без всякого отдаёт масло, всё это было чётко. Не было такого, чтобы командиру подыграли. Проиграл – всё, без масла, это было святое. А больше нечего делать было. На станции хорошо ребятам было – там группа большая. А тут ты один, и бойцы – вот и сидишь. Ну ладно там неделя – а когда по две, по три сидеть приходилось? Тяжко! И такое было.

У ГТО свой домик был, они у себя жили, когда дежурили. У них обязательно дежурил компрессор, потому что постоянно нужно было воздух подтравить или добавить в ракетах, в зависимости от температуры. Обязательно сидели водители заправщиков. И ещё группа была в пункте проверки ракет, ну там офицеры в основном. У них машина была, они прямо приезжали на дежурный взвод, и тут же на месте проверяли. Если были большие отклонения, то снимали ракету с дежурства. И те ракеты, что стояли на хранении, они тоже проверяли периодически – месячные, полугодовые, годовые регламенты, целая система была. Коля Романенко у нас через какое-то время ушёл туда работать, на ППР. Ну а потом он ушёл дальше.

По тревоге командир дивизиона находился на дивизионе, а начальник штаба дивизиона – на станции. Там был пульт управления, и начальник штаба дивизиона давал команды – какие ракеты ставить на подготовку и всё прочее. Один раз даже я попал за этот пульт. Получилось как – никого другого не было, и я сидел за этим пультом. Просто так сидел. Там такая же сигнализация, как у нас в бункере на пульте ЧП, это сдублировано. Когда ракета на подготовке – лампочка мигает, когда готова – горит непрерывно. Команду дают со станции – у нас в бункере на дивизионе кнопку нажал, поставил на подготовку. Когда ракета стоит, конечно. У нас когда учения – мы имитаторы ставили. Это ящик такой, в него вставлялся штекер, и всё. И имитировалась полностью ракета – постановка на подготовку, всё. Это чтобы тренировать расчёты.

В Трудовую на базу часто приходилось ездить, особенно когда какие-то учения, учебных ракет очень много возили. Боевые-то редко – это когда одни снимали, а новые привозили. А учебные очень часто возили. Обычно колонна формируется там – их водители, их машины, всё в Трудовой. Мы приезжали как представители части, что ли. Вот получали ракеты, за них расписывались и колоннами гнали. Если одна-две ракеты, то мы ходили так - один тягач пустой и два с ракетами. Если большая колонна, то впереди обычно на легковой машине ещё кто-то из командования дивизиона, из заместителей. Обычно это было в ночное время, где-то после 11 часов. Тут перекрывались все дороги, потому что постов ГАИ было очень много. И мы шли спокойно, никто нас не трогал, машин практически не было. Или стояли, потому что по центру дороги шёл тягач, его задача была – не сворачивать. Все остальные разбегались, это уже все водители знали. Колонна шла через Дмитров, а другого варианта не было. Через Дмитров, через центральную площадь.

У меня был случай, когда расчехлилась ракета, порвался брезент. Обычно на ракете должно быть два тента, маскировочных. А эти учебные – один сверху чехол, и всё, ещё старенький какой-то. Ну нормально, возили. А чего делать? И вот у нас порвался брезент, а колонна уже по Дмитрову идёт. Мы встали прямо на площади, с водителем вылезли, стали какой-то проволокой пытаться брезент привязать. Колонна из города вышла, они наверху нас ждали, на Красной Горе возле кладбища. А было где-то часов 12 ночи, лето, тепло, сумерки. По площади народ гуляет, и какой-то парень с девкой поближе подходят. Смотрят на нас, и парень девке чего-то объясняет, на нас показывает. А мы с водителем с брезентом возимся. Тут меня такое зло взяло – вот люди гуляют, отдыхают, а мы тут… Ну сцепили кое-как, догнали колонну и поехали дальше.

Ещё у меня был случай, когда я колонну гнал летом. Коля Романенко с бойцами возвращался, мы ездили на тренировку в Трудовую. Он с бойцами своим ходом, а я гнал свою машину и его машину, заправщики. ТГ-02 – он такой неактивный, а окислитель – это азотная кислота. А как раз было жарко. И когда мы выезжали, я клапанок побольше приоткрыл, чтобы парило побольше. Машину с горючим пустил вперёд, чтобы они не соединялись, а я сзади шёл. А на машине там череп с костями нарисован. Мы шли спокойно, сзади нас машин не было (смеётся). И такой рыжий шлейфик шёл за мной. Потому что я как раз заправился учебным окислителем – это та же самая кислота, только она уже была некачественная, старая, просто для учебных целей. И эта ёмкость у меня была забита полностью, поэтому мне пришлось клапанок приоткрыть побольше. Пригнали, а у меня там стояла отдельная ёмкость для учебного.

На заправке было два бака больших, боевых. Я не помню – какого объёма, но они по размерам здоровые, метров по 6-7. Ну, наверное, как цистерна железнодорожная, есть такие спаренные. Они были зелёным цветом выкрашены, а внутри белые такие – как алюминий, я уж не помню, из чего. Из какого-то специального сплава, чтобы кислота не брала. А учебные баки у меня были некрашеные, не зелёные. У меня бойцы были чётко натренированы – хрен он подойдёт к заправке без противогаза и без спецодежды. Они знали и видели – у меня шинель сгорела от кислоты, сапоги сгорели капитально. И у них у некоторых было такое. А на горючем – там такого нет. Там в нём можно было купаться - только через какое-то время ты это почувствуешь.

Как-то был я на базе в Трудовой, надо было мне там какой-то вопрос решить. Я поднимаюсь, и боец сидит, разбирает насос. И я вижу – там это горючее, ТГ-02. А он без противогаза, без перчаток. Я говорю:

– Ты чего делаешь?!

- Да вот тут у меня…

Я его матом:

– Ты что?! Яйца отвалятся!

- Да что вы, товарищ лейтенант, это вот…

- Ну подожди, вот приедешь домой – через пару лет узнаешь!

Вот у них, кто с горючим работал, было в этом плане попроще. А мы с Колей делали как – он тряпку в учебное горючее макнёт, я тряпку в учебный окислитель, и кидаем одновременно. Как даст! Лягушек жгли в окислителе. Вот мы делали такое.

А как-то надо было заправщик гнать на ремонт куда-то, на регламент периодический, мне зампотех дивизиона команду дал – давай его готовь. А его надо было промыть перед этим. Я беру водообмывщик, выехал с КПП, с дивизиона, и вот слева не доезжая моста, там сейчас поворот к дачам, где-то в этом районе я поставил заправщик, водообмывщик с водой, и давай выгонять остатки окислителя. Хорошенько всё выгнали, там всё выгорело, а потом там трава выросла выше человека. Окислитель - это же азотная кислота, и получилось как азотное удобрение. Сначала всё съело, а потом прошло время – там такое выросло!

А потом я ушёл на комсомол – стал секретарём комитета комсомола части, освобождённая должность. У меня особый статус был, хотя я получал в соответствии со званием и должностью, я уж не помню, какая она там у меня была. Секретарь комитета комсомола, или секретарь парткома – мы имели все армейские права, но зарплаты у него шли от ЦК партии, а у меня – от комсомола. Мы вдвоём шли по особому положению, в штате полка особые должности были. В том числе наша обязанность была - секретаря парткома и меня - вести исторический формуляр части. То есть год прошёл, итоги подвели, и там уже описывается – что произошло, какие достижения, плюсы, всё хорошее туда записывали. Перечислялись все управленческие должности. Там моя фамилия звучит – секретарь комитета комсомола.

Ну и наглядная агитация, боевой листок – это тоже на нас было. Как только регламентные работы, мы с ним вдвоём шли в дивизион или на станцию, у нас всегда с собой был фотоаппарат. И мы там фотографировали, прямо на объектах. Ну а что там такого? Ну у пусковой солдат сфотографировал, ракеты-то там нет. Вот такие варианты – ну там построение, такие моменты. Потом мы возвращались, у меня был хороший паренёк, солдатик, он художник и фотографией занимался. Тут же проявлял их, выпускалась фотогазета, вывешивалась – всё у нас было чётко отработано. Фотоматериалов было очень и очень много. Особист периодически влазил в это дело. Единственное - у меня забрали две кассеты, когда я фотографировал приезд Рауля Кастро. Те фотогазеты, что мы выпустили в тот же день – эти снимки остались, а на следующий день у меня эти плёнки забрали.

А всё остальное – никаких проблем не было. Это же всё под контролем. Вот мы с ним вдвоём отвечали за режимность эту. И нам было сказано, что фотографировать ракету нельзя. Мы этого не делали. Пульт ПУС – мы этого не делали. А на улице – это пожалуйста. Работает солдат с гаечным ключом – подумаешь! Он нагнулся, там с железякой чего-то делает. Кто там поймёт, чего это за железяка! А конкретно у ракеты – боже упаси! Даже у солдат такой мысли не было. Это потом уже пошло, когда я уже ушёл на 75-й комплекс, там больше было безобразий – там фотографировались и на ракете, и под ракетой. А здесь было очень чётко всё.

Когда я уходил в Ковригинский полк, я всё это с клубом передавал, всю материальную часть, что там числилось. Все фотографии остались в фотолаборатории, которая была в клубе. В Ковригино я приехал 30 декабря 66-го года, начальником клуба, капитанская должность. Я должен был раньше уехать, но меня в Рогачёве немножко придержали. По каким причинам - я сейчас не помню. Хотя я уже и клуб передал - приехал парень с Севера вместо Политаева, а Политаев ушёл в Кирово-Путиловский полк. Я за него клуб сдал, отчётно-выборное собрание прошло, должность комсомольскую сдал, просто сидел и всё. И вот где-то 29, 30 декабря оказался в Ковригино. Как раз на Огонёк, там 31 числа Огонёк был.

В 25-й системе я на полигон не ездил. Потому что на полигон обычно брали 1-2 взвода с полка. И то как собирали? Один командир взвода, а в расчёт ему, естественно, со всей батареи лучшие выбирались. Вот эти - мои ребята (показывает фото). Вот этот расчёт у меня был на полигоне, ездили. И хорошо отработали – у них видишь значков сколько».

Заправочная станция на дивизионе. В/ч 71396.

Вспоминает старшина Назар Кондратьевич Шпорт:

«28 августа 59-го года я призвался. И уволился в 86-м году. Начинал службу на дивизионе, пункте проверки ракет. Мы проверяли ракеты перед тем, как поставить на дежурство. Проверяли всё – давление в баллонах, элероны как работают, бортовую аппаратуру, всё вот это вот. Вот это была наша работа. Аппаратура стояла, офицеры сидят за этими, а мы… Я, допустим, проверял давление в баллонах и как работают элероны на крыльях. Давление в баллонах должно быть не ниже 150 атмосфер.

В ППРе было два отсека - и туда, и туда загоняли. Тягачи привозят эти ракеты, загоняют нам туда. Со стороны гаража загоняли, отсюда. У нас специалист был очень хороший – Жора Зайзизулин, водитель. С первого раза всегда, только чик – и ракета стоит там, где и положено. А были и такие, которые по 6, по 7 раз сдавали взад-назад для того, чтобы … Туда задом загоняли. Тягач отсоединялся, выезжал, мы закрывали двери и начинали проверку. Потом проверяли, какой захват идёт со станции. Там у нас аппаратура была, включаем и импульсы издаём на станцию, это на командный пункт. Они там проверяют, говорят – нормально. Как бы цель идёт, импульсы издаёт – они это дело фиксируют и потом дают команду – что подделать, или нормально. Так что я три года отслужил номером расчёта, дослужился до ефрейтора, а потом на третьем году службы я был старшиной группы, группы ТО.

Остался на сверхсрочную. Начальник штаба Кайдан Пётр Потапович меня назначал. Вызвал в штаб, и вокруг стола гонял там – налево, направо, кругом. Он порядок любил ужас как. В казарму придёт, увидит … Одного дежурного заставлял, чтобы муху ловил там (смеётся). В группе ТО я пробыл лет пять, наверное, старшиной. И потом перешёл в радиотехнический центр, сюда уже, на командный пункт, 19 с чем-то лет служил старшиной тоже. Так что я кроме солдата и старшинства больше ничего не знал.

Ракеты по графику проверяли. Допустим, есть дежурный взвод, солдатики там дежурят, тягач заезжает, они подцепляют всё. А мы уже – кого там пошлют, сопровождаем эту ракету вместе с шофёром со взвода на ППР. ППР вот так стоит, а вот так стоит гараж. Был случай – солдатик залез в машину, уснул один. Что-то там дёргал-дёргал ногами, как он, не знаю, с тормозов тягач спустил и покатился на гараж. Ворота были открыты, проскочил в эти ворота и задом как дал в стенку, и выворотил с тыльной стороны. И хвост тягача стоит на улице, а тягач в гараже. Ой! Быстренько вытаскали всё это дело, ну солдат есть солдат. Кирпичи какие-то нашли, что только где… Заложили эту дыру и фанерой заставили всё. А потом приходит командир группы: «Чего это фанера здесь стоит? Уберите её отсюда!» Ну кто не знал, быстренько эту фанеру убрали, а там просело всё, вот такая дырка, как тягач задом выдавил всё. Как эти блоки выскочили, так они быстро заляпали, просадка и получилась. «Кто, чего там?» Ну разобрались правда, никому ничего не докладывали.

Да, коровы на дивизионе паслись. Да что там коровы – лосиха с лосёнком жили. Забрела на дивизион, и жила там, солдаты её прикармливали. Ну она дикая была, людей пугалась, так солдаты ей там хлеб с солью оставят, и она потихоньку подойдёт. А лосёнок совсем ручной был, он практически на дивизионе вырос, с рук ел. И так уже привык, что как человека в форме увидит – сразу навстречу ему бежит. Думает – ему что-то вкусное несут. И вот однажды заступил один офицер дежурным по дивизиону. А он недавно служил, ещё не знал про лосёнка. И вот он, как дежурный, пошёл проверять. Вышел на центральную дорогу в начале дивизиона, там же дорога прямая, далеко видно. А со стороны 9-го дежурного взвода лосёнок вышел. А уже осень, он подрос. И вот он видит – навстречу ему человек в форме идёт. Ну лосёнок подумал – ему что-то вкусное несут. И он навстречу ему по центральной дороге. А дежурный видит – на него лось несётся! Он перепугался, побежал в сторону заправочной станции, стал карабкаться туда. А там часовой, который охраняет, кричит: «Стой, стрелять буду!» И смех, и грех! Вот такой случай был».

Группа технического обеспечения, пункт проверки ракет. В/ч 92598.

Вспоминает майор Георгий Алексеевич Потапов:

«Я пришёл в 66-м году после окончания Ярославского училища. Оно готовило тогда на 75-ю систему, на 25-ю выпускало Горьковское. Пришли мы вдвоём - с Горьковского училища лейтенант Сахаров и я. Пришёл в августе месяце, в это время полк собирался на полигон. Командиром полка был Лаптев. Уже пришёл Ганеев на место Кайдана, но Кайдан ещё был начальником штаба. А на полигон ездил Ганеев начальником штаба, а Лаптев – командиром. Они как раз уехали на полигон в конце августа , или в сентябре месяце. Потом приехали, и я начал служить. Назначили меня в дивизион на третий взвод. Командиром батареи был майор Березенко, командиром дивизиона – подполковник Юхименко, фронтовик. Лаптев тоже был фронтовик. Кайдан, начальник штаба – фронтовик. И Деменьтьев Аркадий Николаевич, замполит полка – тоже фронтовик. Волковский, начмед, был фронтовик. Фронтовиков много было у нас. Очень много было сверхсрочников, которые прошли войну. Воспитывали нас хорошо, было с кого брать пример и так далее.

В дивизионе было две батареи. Командир дивизиона – подполковничья должность, командиры батарей – майоры. Был замполит дивизиона, сначала им был Панин, потом он в штаб полка ушёл секретарём парторганизации. В каждой батарее был командир, зампотех батареи, дежурный электрик. И был энергетик дивизиона – прапорщик. Во взводном бункере было два трансформатора – ТМ-20 и ТМ-50, они были опечатаны и доступ к ним имел только энергетик дивизиона. Здесь было пять взводов на первой батарее, пять взводов на второй батарее, и по одному дежурному взводу на батарею. У нас дежурные взвода были 1-й и 9-й. А когда позже я перешёл в Клин, на «Комитет» - там четыре взвода было. Потому что там ПРО, обрезано было по одному взводу.

И была группа технического обеспечения – ГТО. В неё входили КИС, или ППР, автовзвод тягачей и заправочные станции. Заправочных станций было две – окислителя и горючего. Стояли ёмкости на главной дороге, и из них автозаправщиками заправляли. Воздухом заправляли с компрессора, тоже на автомобиле был, чтобы начать заправку, надо его было сначала подготовить – учесть температуру, влажность, точку росы.

Вот я принял третий взвод. Майор Березенко был командиром батареи, зампотехом был капитан Буров. Видимо, посчитали, что Березенко посильнее, чем командир второй батареи, Никишин, и, так как я учился на 75-ю систему, посчитали, что я техники не знаю, и назначили меня в первую батарею. И я через месяц заступил на боевое дежурство, быстрее Сахарова, который кончил Горьковское училище. Буквально неделю со мной отсидел Буров. Его поставили на дежурство, и меня с ним, так сказать, на стажировку. И на следующую неделю я уже остался дежурить сам. Дело в том, что мне изучить надо было только наземное оборудование и пульт управления, а ракеты, что 75-я, что 25-я – это одно и тоже, только без порохового ускорителя. Одинаковое всё – автопилот, радиовзрыватель. Даже топливо одно и то же. Ракету даже изучать не пришлось, как только открыли схему, я говорю – то же самое.

Вот так на третьем взводе я пробыл три года. Через три года, в 69-м, ушёл на пятый взвод, сменил там Бусыгина. Пятый взвод был спецназначения - должен был отражать массированные налёты с применением спецзарядов. А потом меня сменил Игорь Головин. Он курсантом на стажировке у меня был. Потом после училища пришёл, вот у меня принял взвод. В это время, видимо, не хватало офицеров, и вот было такое веяние, что мы готовили из сержантов командиров взводов. И я один из первых в корпусе подготовил. У меня был зам.ком.взвода Седак Коля, он с Харькова, с Украины. И вот я его подготовил, и он на дежурство заступал вместо офицера, вместо командира взвода. Они служили по три года. Комиссия корпуса принимала зачёты на дежурство, и он на дежурство ходил. Дежурил отлично, и порядок у него был не хуже, чем у офицеров. Нормальный парень был. Приказом заступал на дежурство, и проверяли его. И дежурил он так же, как мы. В 84-м или в 85-м году он ко мне сюда приезжал. Он тогда в Харькове на каком-то заводе инженером работал. Но у нас в то время то гудело, то снова гудело – постоянно тревоги были. Он ко мне пришёл, мы с ним посидели где-то полчаса, загудело, и я убежал - мы с ним много-то не говорили. Вот такой был у меня – Седак, Лёша Урсул его знает до сих пор.

На пятом взводе я прослужил тоже недолго. Съездили мы на полигон в 70-м, батарея получила там отличную оценку. Уехал Никишин на уборку урожая где-то в мае-июне месяце. К концу года батарею признаю отличной, меня вызывают в корпус и назначают на должность командира батареи. Даже ещё не приехал Никишин, на «Комитет» меня назначили командиром батареи. Там я пробыл 12 лет командиром батареи, и в 83-м году, когда начали расформировывать 25-ю систему, перешёл на 300-ю систему. И уволился уже в 91-м году.

С солдатами постоянно проводились занятия. Если взвод не на дежурстве, то было расписание занятий – учёба, строевая подготовка. В среду были регламентные работы на дивизионе. В четверг – занятия по боевому слаживанию, отрабатывалось взаимодействие подразделений. В субботу – парко-хозяйственный день, уборка территории и прочее. Солдат на компрессоры и заправочные станции готовили в учебных центрах, а так сами учили. Электриков у себя готовили, главный энергетик полка принимал у них экзамены и выдавал допуск, но у них обычно не выше 2-й группы было.

Была специальная учёба для офицеров – изучали вероятного противника, типы самолётов, вооружение, тактику. Потенциальные цели тоже были известны. Дмитров и Клин были в планах атомных целей. Время пролёта американских спутников было известно, оперативный дежурный сообщал расписание. Было два сигнала – «Омега-1» и «Омега-2». В это время нельзя было выходить в эфир, сводилось к минимуму передвижение тягачей и личного состава. Режим выхода в эфир специально проверяли из штаба корпуса – приезжал пеленгатор, и если кто выходил в эфир в неположенное время – наказывали. Проход на дивизион и в РТЦ был по специальным пропускам, пропуска были разные – солдат из РТЦ не мог пройти на дивизион, и наоборот. Иногда приезжали проверяющие с ложными пропусками – проверяли режим.

У нас во взводе было четыре расчёта. На пятом взводе раньше у каждого расчёта был командир отделения. А здесь было четыре расчёта, 12 человек, зам.ком.взвода, два командира отделения и электрик – 16 человек. Вот такой штат был. А в пятом взводе – там было шесть расчётов. Там отличалось чем – там был обогрев БЧ. Если на обычных взводах мы при -25 градусах включали обогрев ампульной батареи, то там ещё обогрев боевой части был. Был завоз 218-й. Но она не боевая была, а учебно-боевая. Это называлось «218-й режим» В корпусе был специальный человек - подполковник Мануйлов, потом стал подполковник Бечин. Мы даже не знали – когда, нам звонят – сейчас «218-й режим» будет. Они везли эту ракету с Трудовой в полк. Обязательно присутствовал командир части, он за это дело отвечал. Завозили её на ППР - это называлось «входной контроль», расчёт её проверял, и её завозили на 5-й взвод. И 5-й взвод устанавливал её в боевое положение. И на подготовку включали, и всё. Она была не заправлена, учебная, но аппаратура вся работала для проверки этого самого. Ну и боевой части, видимо, не было. Вот ставили мы её… Расчёт командир взвода возглавлял, зам.потех батареи и командир батареи. Вот три человека. Он приходил и говорил: «Так, командир взвода и зампотех! Ставите на «пятёрки» - командир батареи не проверяет». Вот так вот. Ну всегда пятёрку получали.

Я с любым со своим расчётом работал. Ну я брал слабый расчёт, потому что я вроде помоложе. Комбату давали самый лучший расчёт. Вот так вот устанавливали. Завозили только ночью, часов в 12. Часа в 4 заканчивали. В ночное время её привозили и увозили. А так для тренировок у нас была учебная ракета. Ну макет, безо всего, её только ставили на стол, штекер втыкали, и всё. Тренировались там же, на пятом взводе. Тоже ночью тренировались, или завозили в корзину. Была маскировочная корзина. Здесь же весь лес насажной, поэтому были сделаны специальные корзины – каркас и маскировочная сеть. Но сеть густая была - снегом могло и сломать. Деревья на дивизионе и в РТЦ сажали специально. Пока деревья не выросли, ракеты поднимать было запрещено, кроме тревог, разумеется. Как-то по тревоге поставили, сразу из Инвалидного особисту звонят.

Дежурили неделю. Было построение и зачитывание приказа в городке, потом шли на дивизион и РТЦ. Потом нач.штаба выезжал на дивизион и РТЦ и зачитывал приказ там. По-разному было. За время службы каждый солдат должен был обязательно побывать на полигонных стрельбах. Стрельбы проходили в Кап.Яре, занимало это примерно 3 месяца. Туда привозили ракеты, у которых кончался гарантийный срок хранения, и ими стреляли. Иногда даже попадали «наши» ракеты, которые в нашем дивизионе на дежурных взводах стояли, мы их по номерам узнавали. А когда после пуска ракета уходила, говорили: «40 «Волг» полетело».

Дивизионный КП строили уже потом, сами солдаты. Он особого значения не имел. Производить пуск ракеты оттуда было нельзя, ракеты пускались с КП полка, в крайнем случае – из взводного бункера. На ДКП был планшет, на котором показывалось расположение ракет на позициях – солдат вручную на планшет наносил, на каких столах стоят ракеты. Командир дивизиона мог перемещать ракеты со стола на стол – это называлось «манёвр ракетами». Башенка на ДКП предназначена для наблюдения за воздушной обстановкой и хим.разведки. Рядом ещё ставили пулемёт ДШК для стрельбы по низколетящим целям.

И сами же строили домики дежурных взводов, до этого были маленькие, деревянные. На первом взводе – ближе к центральной дороге. От домика дежурной смены к взводному бункеру вела асфальтированная дорожка, от бункера к дороге – тоже. Рядом с домиками дежурных смен вырыли колодцы из бетонных колец, вода была нормальная – специально брали пробы.

На дежурном взводе было у нас 5 ракет, потому что на дежурном взводе была одна учебная точка, где мы тренировались. И стояло ещё 4 ракеты, которые развозились. То есть когда полная боеготовность, или повышенная – развозилось ещё на два взвода. Например – первый дежурный, по две ракеты развозилось на второй и на третий, по ракете на канал. И так же на второй батарее – там развозились на шестой и седьмой взвода с девятого взвода. Ну, видимо, на станции так выбрали каналы. Эти ракеты тоже полностью снаряжены, заправлены, всё. Ставишь и ими стреляешь, так же, как на дежурстве. Ракеты были на полуприцепах. Когда были первые ракеты – 205-е, 207-е – то на полуприцепах было две ёмкости – под окислитель и горючее. И из них ракета заправлялась, сжатым воздухом по шлангам вытеснялось в ракету. Когда я пришёл, были уже 217-е, они приходили уже заправленные.

И ещё 10 штук стояли в хранилище. Для них сделали навес на территории 3-го взвода, со стороны центральной дороги. Была обваловка и шиферный навес, потом ворота сделали, площадку щебёнкой отсыпали. Они тоже полностью снаряжённые, только не заправленные. Они шли на заправку, заправлялись и развозились то же самое. Ну по тревоге, когда проверка была, их просто загоняли, а заправляли учебную ракету. Время засекали – пошла! Пошла она, и шла на взвод, и мы её ставили, и так далее. Вот так вот отрабатывали.

Готовность 20 минут – это дежурного взвода. А полная боевая готовность с развозом на три взвода – 2 часа было. А норматив на установку одной ракеты - 7.10, это на «отлично», но у нас за 6.49-6.50 устанавливали. Ну а так 7.10 было. И 7.30 и 7.45, по-моему, на «четвёрку» и на «тройку». Тренировались в средствах защиты, и днём, и ночью. Ночью мы работали со светильниками. Были светильники, подключались они к силовому шкафу и к Ша-50, к клеммной коробке. Два светильника. Обязательно ночью тренировки были. Ночью был другой норматив – по-моему, на 10 секунд больше. В средствах защиты – на полминуты больше. Но у нас и в средствах защиты ставили за 6.50. В общем, в 7 минут мы укладывались всегда, нормативы перекрывали. Потом были соревнования расчётов, в масштабе армии. Я ездил несколько раз и занимал первые места. Вот когда я на «Комитете» был командиром батареи, раза три, наверное, ездил. Был полковник Ляшенко, вот он ездил по полкам и выбирал – кому какой готовить. Раза три я ездил. Со всех корпусов свозили расчёты и проверяли на установку. Там и в средствах защиты, и без средств защиты. Расчёты 1-й батареи – на 1-й батарее, расчёты 2-й батареи – на 2-й батарее. Потому что там немножко по-другому- там номера с другой стороны стола подходили.

Происшествия разные были, только об этом, может быть, молчали. Вот на нашем дивизионе у Сахарова было – чуть ракета не улетела. Там боевую ракету включили на подготовку, и что-то пошло не то. Женя Смирнов был начальником штаба дивизиона, он по тросику стукнул, выдернул штекер. А она уже запустилась, подготовка уже прошла, но не стартовала. Бывает такое – на подготовку включили, цепь замкнулась, и пошёл старт. Всякое бывало. И учебные ракеты роняли. Но понимаешь – раньше ещё и замалчивали. Были приказы по армии, конечно. Только для командиров полков, для определённых категорий офицеров. Там младшему офицерскому составу, может быть, и не доведут.

Вообще вооружение было очень надёжное, всё продумано до мелочей. А потом уже стала новая техника… Всё в армии было, это же срез общества. Что в армии были негативные явления, что в обществе… Когда Пауэрса сбили, армию вообще возвысили – во! А когда Руст прилетел – всё! Как тогда к армии стали относиться…»

Вспоминает старший лейтенант Игорь Иванович Головин:

«Я приехал в часть 4 сентября 1968 года, и прямо же 4 сентября я заступил на боевое дежурство. Командиром батареи был майор Березенко. Офицеров не было в дивизионе, нехватка была огромнейшая. И вот я заступил, отдежурил неделю с Березенко, как бы стажировку у него прошёл, а на следующую неделю заступил уже самостоятельно. У меня во взводе четыре расчёта, расчёт составлял 3 человека – старший, или первый, номер, второй номер и третий номер. Первый управлял подъёмником с силового шкафа СШ-2МИ, нажимал «подъём-спуск». Второй номер следил за тем, как состыковывается подъёмник, стрела подходит, и на подъёмнике там были такие как бы захваты, изделие 420А. Второй номер должен был наблюдать за стыковкой, потом пошёл подъём, и ракета вместе с подъёмником шла вверх и вывешивалась над пусковым столом. А на пусковом столе работал третий номер. Задача третьего номера была – быстро поднять пусковой стол, вращая штурвал, состыковать с ракетой и защёлкнуть муфты захвата. Флажок поворачивается, защёлкивает стартовые болты ракеты, и потом вставляется чека. А чека должна быть тарированная. Когда учебная работа идёт, то простая чека, а когда боевая – то тарированная, с такой эмблемкой. При достижении определённой тяги двигателя ракеты флажок опускается, чеку срезает и ракета начинает вывисать, а потом уходит».

Вспоминает Михаил Никитин:

«Я закончил ГЗРУ в 1970 году. Прибыл в полк и был назначен в группу технического обеспечения в подразделение КИС к капитану П.К.Степаненко. На проверке ракет работал вместе с Даняевым . В полку был до 1977 г. Потом перевёлся в Долгопрудный замполитом роты охраны.

Группа технического обеспечения (ГТО) выполняла следующие задачи:

1. транспортировки ракет на позициях дивизиона, дозаправки ракет топливом и сжатым воздухом;

2. Проверка бортовой аппаратуры ракет и проведение регламентных работ на оборудованииконтрольно-испытательной станции (КИС, до 1970 года назывался пункт проверки ракет, ППР).

В ГТО входили: отделение заправщиков, отделение компрессорщиков, отделение водителей тягачей и отделение КИС с двумя расчётами солдат срочной службы.

В состав дежурных сил дивизиона, которые заступали на боевое дежурство, входили и отделения ГТО (водители тягачей, заправщики ракетным топливом и сжатым воздухом). Эта дежурная группа располагалась в дежурном домике ГТО, вкотором находился и дежурный офицер по дивизиону. Дежурный домик ГТО находился на 1-й дороге, ведущей к КП дивизиона и КИС. Дежурная группа обеспечивала и караульную службу по охране объектов ГТО: гаражные боксы тягачей, пунктов дозаправки ракет, здания КИС. Караул по охране позиции назначался из состава дежурных взводов - 1-го и 9-го, а заправку топливом, гаражные боксы ГТО, КИС и хранилище ракет охранял караул от ГТО. В обязанности дежурного по дивизиону входила проверка всех караулов. Площадка дозаправки ракет находилась в районе 7-го взвода у центральной дороги. Ракеты были рассредоточены в боевом порядке на 1-м дежурном взводе и на 9-м дежурном взводе по 6 штук на прицепах у подъёмного устройства. Дополнительный комплект ракет хранился в хранилище в районе 3-го взвода у центральной дороги.

Секретная часть с документами была в помещении КП дивизиона – в бункере на территории ГТО.

До 1971 года на вооружении ещё были ракеты 207, и на КИС была передвижная проверочная машина КУВ на базе ЗИЛ, с помощью которой проверку ракет 207 можно было проводить и на позиции, когда ракета находилась в транспортном положении на прицепе. 2-й бокс в помещении КИС обычно занимала учебная ракета, а проверка боевых проводилась только в 1-м боксе. С позиции или из хранилища ракеты подавались в КИС на прицепах тягачами. Тягач с прицепом въезжал в зал с правой стороны, после остановки прицепа в заданном положении тягач отцеплялся и выезжал из проверочного зала. По окончании проверки тягач задом заезжал в зал и подцеплял прицеп, после чего уезжал на позицию или в хранилище. В моё время было две учебные ракеты: 207 и 217, а потом 217 и 5Я25.

По регламенту обслуживания ракет проверки бортового оборудования проводились 1 раз в 3 месяца. А так как должны были соблюдаться правила радиомолчания при пролёте спутников-разведчиков, ракеты приходилось проверять в ночных условиях с разрешения оперативного дежурного по корпусу. Так было в 1970-1972 года. Потом мы произвели реконструкцию проверочных боксов, смонтировали защитный экран из латунной сетки по всему объёму боксов, куда загоняли ракеты с прицепом, и проверки стали проводить в обычном дневном режиме. Изменился и план сроков проверки ракет - 1 раз в 6месяцев.

Цикл проверки длился по нормативам не более 1ч 30 мин. Состав боевого расчёта КИС был следующий:

1-й номер - начальник КИС или командир группы ТО - проверка бортового питания и автопилота на специальном стенде;

2-й номер - офицер группы КИС - проверка бортовой аппаратуры управления, визирования и стробирования;

3-й номер - проверка радиовзрывателя.

4, 5 и 6 номера - из числа солдат срочной службы проводили работы на борту ракеты: открывали эксплуатационные люки, подсоединяли контрольные кабели и проводили работы по подготовке ракеты к отправке».

Вспоминает подполковник Валерий Константинович Забелин, ветеран в/ч 92598:

«Был я оперативным дежурным. Дежурю на КП полка, ночь. Вдруг с дивизиона дежурный по дивизиону звонит:

- У нас на первом взводе нападение на часового!

Я спрашиваю:

- Ну что конкретно?

- Вот, значит, шёл часовой мимо ракеты. Из-под чехла его ударили по голове. Он улетел в кювет, карабин потерял. И нарушитель убежал. Он поднялся, стрелял, но ничего.

Я говорю:

- Давай объявляй тревогу. Первый дежурный взвод поднимай. Выдай карабины, но без патронов. А то перестреляют нафиг друг друга. Поставь вокруг взводов.

Ну сделали это самое. Я звоню командиру:

- Так и так.

Он:

- Поднять командира дивизиона, начальника штаба!

Звоню Потапычу (нач.штаба полка Петру Потаповичу Кайдану):

- Так и так.

- А, всё понял. Машину мне!

Звоню Юхименко, командиру дивизиона. Он:

- А я нужен там?

Я говорю:

- Не знаю. Командир приказал.

- Ладно, я всё понял!

Командир говорит:

- Я выезжаю с начальником штаба. Никому ничего пока не звони.

Ну ладно. Они приезжают туда, Лаптев, командир полка, мне звонит:

- А где командир дивизиона?

Я отвечаю:

- Не знаю.

- Ну ладно, мы сейчас разберёмся!

Я Юхименко опять звоню, говорю:

- Командир полка интересуется – где вы?

- А где командир?

Я говорю:

- На дивизионе.

- Там?

Я говорю:

- Да.

- Ну ладно…

Потом уже под утро, пока разбирались… Опер уже не помню кто был. Кочетков Костя? Нет, до него ещё был. Пожилой был такой, старший лейтенант. Командир мне уже под утро звонит:

- Мы всё проверили. Людей я всех снял. Всё сделали правильно. Никому не звонил?

Я говорю:

- Нет. Жду ваших указаний.

- Ну подробности потом.

Потом оказывается - два земляка договорились устроить нападение, чтобы получить отпуск. А они там лючок какой-то вскрыли, на ракете. То ли с радиовзрывателем, то ли какой-то ещё. Один залез под чехол, вскрыл лючок. Второй мимо шёл. Тот ему подыграл, фингал ему поставил. И всё это дело разыграли. Потом за ночь раскрутили всё это дело, и им по 10 суток гауптвахты дали, по-моему».

Вспоминает подполковник Александр Дмитриевич Костин, ветеран в/ч 71548:

«Я в 67-м году в училище поступил, в 70-м окончил. И в 70-м пришёл на Башенку начальником контрольной установки КУВ-900. Там поднимаешься через ручей – и тут прям сразу группа ТО. Там справа овраг, и дивизион вот так урезанный. А на 2-й батарее 6-го взвода там не было, потому что там на этом месте овраг. 2-я батарея сразу начинается с 7-го взвода. Вот у меня была передвижная установка на базе ЗИЛ-157. Аппаратура как в 320-м здании, я мог подъезжать и прямо на пусковом столе проверять ракету. Ну мы не ездили, она стояла у меня в боксе.

Там я был с 70-го по 75-й, в январе 76-го я уже пришёл сюда, в Княжево. Пришёл начальником контрольно-испытательной станции, КИС, 320-е здание. Начальник КИС капитанская должность была, я здесь получил капитана. Старшего лейтенанта я ещё на Башенке получил. В общей сложности я семь раз на полигоне был, в Капустином Яре, в 25-й системе. Начальником КУВ, начальником КИС, командиром группы ТО.

Значит, в 25-й системе было так. Полк состоит из радиотехнического центра наведения и зенитного ракетного дивизиона. Зенитный ракетный дивизион состоит из двух стартовых батарей и группы технического обеспечения. В первой батарее один взвод дежурный, пятый взвод – спецвзвод. Со спецзарядом, 218-й режим так называемый. Ну это на время войны только, в полку этих ракет не было. Если полная боевая готовность, если война – тогда только их доставляли с баз. А на второй батарее тоже один стартовый взвод дежурит. По четыре точки на каждом взводе – это ракеты уже стоят на подъёмниках, только 2 минуты на подъём – и всё. Вообще одновременный старт ракет в 25-й системе – это двадцать. В боевое положение можно поставить 60, а старт – 20 ракет одновременно. А ещё на каждом дежурном взводе две ракеты – это назывался режим готовности №1. То есть при объявлении повышенной боевой готовности два тягача из группы ТО приезжали, эти ракеты разбирали, и на другие взвода перевозили. Это получалось - ещё два канала добавлялось.

А при объявлении полной боевой готовности, если война, тогда из хранилища ракеты промежуточной готовности (РПГ) уже доставлялись. У меня их было 24 ракеты промежуточной готовности, стояли в хранилище. И если война, то уже их готовили – заправляли горючим, окислителем, воздухом высокого давления. Заправочная станция была в группе ТО. 9-я площадка – это заправка окислителем, 4-я площадка – заправка горючим. Там ёмкости подземные. На 9-й площадке заправщик окислителем ЗАК-32 – он качает. А заправщик горючим ЗАК-41 – он заправляет горючим, тоже из подземных емкостей. Расчёт в специальных костюмах. На Башенке эти площадки были сразу рядом. Справа от центральной дороги овраг, а слева – заправочная станция. А здесь, на Завуче, 9-я площадка на центральной дороге была, а заправка горючим – на окружной дороге перед первым взводом.

И заправка воздухом тоже была на 4-й площадке, передвижным компрессором. Я ещё захватил СМ-14, потом 5К62, а потом уже пришли УКС-400 на базе ЗИЛ-151. Воздух – 400 атмосфер. Вот это было самое страшное. И ещё горючего наглотаться, без противогаза если. Рябов Володя у меня был зам.командира группы ТО, тамбовский, его уже давно нет. Он имел привычку без противогаза работать на горючке. Окислитель – он азотная кислота, пары не вредны, облив вреден. А это – печень разваливается. Ну, конечно, не сразу, а накапливается. А воздух – вроде ничего опасного нет. Но вот эта струя… У шланга внутренний диаметр миллиметра 3, он металлизированный. Ну 400 атмосфер давление, струю наведи на человека – насквозь и даже глубже. Это самое опасное было. Я всегда за этим следил, потому что если кислота, там пролив – ясно видна реакция, а на горючке дым такой бурого коричневого цвета – сразу видно. А этот воздух – он невидимый. Правда, вот я с 70-го года и по 93-й офицером – ни одного солдатика ни похоронил, ни в тюрьму не посадил, ни в дисбат, никуда. Вот это повезло.

У меня в группе ТО были 217-я, 5Я25 и 218-я ракеты, учебные. И в батареях были учебные. Ну там только чтобы поставить на стол, снять со стола, а у меня-то в группе ТО – заправка окислителем, заправка горючим. Заправка окислителем на 9-й площадке, заправка горючим – на 4-й. А нельзя же путать при тренировке расчётов, вдруг там разлив – и всё: травма, поджог, взрыв. Поэтому на каждой площадке свои ракеты. И заправка воздухом тоже отдельно. На каждую тренировку по отдельной ракете было. В 218-й было два комплекта аппаратуры. В 217-й свои прибамбасы есть. В 5Я25 вообще по-другому. Я же должен научить расчёт каждую проверять.

Когда я в 70-м году пришёл на Башенку в КИС – 218-й режим у нас уже был, мы уже учебные ракеты 218-е проверяли. Проверка боевой готовности, приезжал такой подполковник Мануйлов, возглавлял комиссию с корпуса, с Долгопрудного. Они привозили свою учебную ракету, 218-ю. Все перевозки ночью были. Никакой специальной охраны не было. Впереди тягач, тягач с прицепом, который везёт, и сзади тягач, или два. Вдруг один сломался, чтобы была подстраховка. И всё. Ну, естественно, сам начальник колонны – он едет в «Уазике-469». Но так как они на неё везут формуляр, он же секретный, то он с пистолетом едет. А все остальные, солдаты – никакого оружия не было никогда. Это всё было как тактическое учение, проверка боевой готовности в виде тактического учения. Вот когда они приезжают, то весь полк по тревоге не поднимали. Председатель комиссии объявляет командиру полка или начальнику штаба – «218-й режим». Он вызывает боевой расчёт – 3-я группа, офицеры пуска, наведения и так далее. И 5-й взвод на дивизионе, который был специально для установки только 218-х ракет. И в группе ТО мы, кисовцы. И всё, больше никого. Остальные взвода спали спокойно, никого не трогали.

Там в 218-й ракете боевая часть только отличалась, и всё. Аппаратура вся та же самая была, только продублирована. Ракеты какие были: первые – 205-е, потом 207-е, потом 217, потом – 217МА, 5Я25. Я 205-ю её застал только в виде учебных, уже на боевом дежурстве их не было. У нас уже были 217-е. 207-х тоже уже не было. А 218-е – они только учебные у нас были. В 205-х радиовзрыватеь другой – 5Я15. Он был устроен на эффекте Допплера, он как пассивный почти. Вот на 217-й И802 – там совсем другой. Там уже свой передатчик и приёмник. Там управляемая диаграмма разлёта осколков. Это всё управлялось через станцию наведения ракет, команды подавались».

Ракеты на ТЗМ на дивизионе. Дальняя ТЗМ с ракетой стоит на подъёмнике, над ней - маскировочная корзина. С ближней ТЗМ снят брезентовый чехол (лежит на бетоне). Солдат, стоящий справа, держит палку, которой снимал чехол с ПВД кока.

Глава 23. Низковысотный зенитный ракетный комплекс С-125

Первые зенитные ракетные системы С-25 и С-75 успешно решали основную задачу, поставленную при их создании, - обеспечить поражение высокоскоростных высотных целей, недоступных для ствольной зенитной артиллерии и сложных для осуществления перехвата истребительной авиацией. При этом минимальная высота зон поражения комплексов С-25 и С-75 составляла 3-5 км. Результаты анализа возможного хода предстоящих военных операций указывали на то, что по мере насыщения обороны этими зенитными ракетными комплексами ударная авиация может перейти к действиям на малых высотах.

Осенью 1955 года руководитель КБ-1 А.А.Расплетин поставил перед своими сотрудниками задачу создания перевозимого комплекса с повышенными возможностями поражения маловысотных воздушных целей и организовал для ее решения лабораторию во главе с Ю.Н. Фигуровским.

Новая зенитная ракетная система предназначалась для перехвата целей, летящих со скоростями до 1500 км/ч на высотах от 100 до 5000 м на дальности до 12 км, и создавалась с учетом обеспечения мобильности всех ее составляющих - зенитных ракетных и технических дивизионов, придаваемых им технических средств, средств радиолокационной разведки, управления и связи. Все элементы разрабатываемой системы проектировались либо на автомобильной базе, либо с обеспечением возможности транспортировки как прицепов с использованием автомобилей-тягачей по дорогам, а также железнодорожным, авиационным и морским транспортом.

При формировании технического облика новой системы широко использовался опыт разработки ранее созданных систем. Для определения положения самолета-цели и ракеты использовали разностный метод с линейным сканированием воздушного пространства, аналогично реализованному в комплексах С-25 и С-75.

Применительно к обнаружению и сопровождению маловысотных целей особую проблему создавали отражения радиолокационного сигнала от местных предметов. Поэтому в станции наведения ракет маловысотного комплекса приняли наклонное расположение антенн, при котором отраженный сигнал от подстилающей поверхности в процессе сканирования нарастал постепенно. Это позволило уменьшить засветку экранов операторов сопровождения цели отражениями от местных предметов, а использование одного внутреннего сканера, за каждый оборот которого производилось поочередное сканирование пространства антеннами в двух плоскостях, позволило обеспечить работу радиолокатора одним передающим устройством. Для реализации узкой диаграммы направленности излучения станции наведения ракет при сканировании пространства с использованием механического сканера и допустимых габаритах ее антенн был осуществлен переход на более высокочастотный диапазон с длиной волны 3 см, что потребовало применения новых электровакуумных приборов. Передача команд на борт ракеты производилась через специальную антенну с широкой диаграммой направленности с использованием импульсной кодированной линии. Запрос бортовых ответчиков ракет осуществлялся через систему, аналогичную принятой в комплексе С-75.

Официально разработка перевозимого одноканального зенитного ракетного комплекса С-125 для борьбы с маловысотными целями была задана Постановлением Совета Министров от 19 марта 1956 г. №366-255. Главным конструктором С-125 был назначен Ю.Н. Фигуровский.

ЗРК С-125 с ракетой В-600П был принят на вооружение 21 июня 1961 г. Постановлением ЦК КПСС и Совета Министров СССР №561-233, даже при наличии недостаточно надежного взрывателя и невыполнении требований по минимальной высоте поражаемых целей – настолько была велика в нём потребность. Все выявившиеся в процессе испытаний недостатки не удалось устранить даже после принятия С-125 на вооружение, и доработка комплекса продолжалась и позднее.

Отработанными к тому времени средствами С-125 достигалось поражение целей со скоростями до 1500-2000 км/ч в диапазоне высот 200-10000 м на дальностях 6-10 км. Обеспечивался обстрел целей, маневрирующих с перегрузкой до 4 единиц, в диапазоне высот 5000-7000 м. Околозвуковые цели на высотах более 1000 м могли поражаться даже при маневре с перегрузкой до 9 единиц. В условиях применения пассивных помех наибольшая высота поражения целей снижалась до 7000 м. При стрельбе по постановщику активных помех, осуществляемой по методу "трехточки", максимальная высота достигала 6000 м, а минимальная возрастала до 300м. Максимальный курсовой параметр составлял 7 км, увеличиваясь до 9 км для околозвуковых целей. Вероятность поражения цели одной ракетой оценивалась в 0,82-0,99 с ухудшением до 0.49-0,88 при постановке противником пассивных помех. [1]

Аналогично практике ввода в строй серийных комплексов С-75, была создана стыковочная база комплексов С-125 на площадке №50 полигона Капустин Яр, обеспечивавшая прием боевых средств системы от производителей, стыковку и настройку техники огневых дивизионов, передачу техники представителям войсковых частей. [1]

Под тактико-огневым подразделением зенитных ракетных войск (ЗРВ) понимается подразделение, способное самостоятельно выполнять боевые задачи. В ЗРВ ПВО основной тактико-огневой единицей С-125 является зенитный ракетный дивизион. Он входит в состав зенитных ракетных полков смешанного состава ЗРВ ПВО. [5]

Зенитный ракетный дивизион (зрдн) является основным тактико-огневым подразделением и предназначен для уничтожения средств воздушного нападения противника. В исключительных случаях (при самообороне или при отсутствии других средств борьбы) зрдн может привлекаться для уничтожения радиолокационно наблюдаемых наземных и надводных целей. Управление дивизионом при ведении боевых действий осуществляется централизованно с командного пункта полка. В случае нарушения связи или выхода из строя КП полка дивизион ведёт самостоятельные боевые действия. [4]

Под С-125 понимается комплекс аппаратуры, обеспечивающей транспортировку, проверку, подготовку, пуск и наведение ракет на цель. На вооружении дивизиона имеется подвижный огневой комплекс С-125 и станция разведки и целеуказания (СРЦ) П-15. С помощью СРЦ обнаруживаются и опознаются цели, определяются их координаты и выдаётся целеуказание комплексу. [5]

В состав подвижного огневого комплекса С-125 входят:

- станция наведения ракет СНР-125;

- зенитные управляемые ракеты;

- пусковые установки;

- транспортно-заряжающие машины;

- средства энергоснабжения;

- средства связи. [5]

Станция наведения ракет производит обнаружение целей, сопровождение цели и ракет и измерение их координат, вырабатывает и передаёт на борт ракеты команды управления её движением и команду взведения радиовзрывателя. Она имеет один целевой и два ракетных канала. Это позволяет одновременно наводить на одну цель две ракеты с определённым интервалом между ними. Аппаратура станции наведения ракет размещается на антенном посту (УНВ) и в координатно-вычислительной кабине (УНК).

Дивизионы имеют четыре пусковые установки 5П71 с двумя ракетами на каждой, позднее использовались пусковые установки 5П73 с четырьмя ракетами на каждой. Пусковые установки обеспечивают пуск ракет в заданном направлении под заданными углами. Наличие зон запрета обеспечивает безопасность работы личного состава и боевой техники.

Транспортно-заряжающие машины (ТЗМ) обеспечивают транспортировку ракет и заряжание пусковых установок.

В состав оборудования электроснабжения комплекса С-125 входят две дизель-электростанции ЭСД-100, распределительная кабина УНС, комплект силовой кабельной сети.

Все средства комплекса С-125 смонтированы в автоприцепах, что позволяет быстро развёртывать и свёртывать его на огневой позиции. Для транспортировки зенитного ракетного дивизиона требуется 24 автомобиля.

Для боевой позиции дивизиона было достаточно относительно ровной площадки размерами 200 на 200 м с малыми углами закрытия.

При размещении комплекса ЗРК-125 на подготовленной позиции для средств станции наведения ракет СНР-125 (кабина УНК, ДЭС, РКУ, кабина связи, ПРМ) строилось полузаглубленное железобетонное сооружение с прикрытием дополнительным земляным покрытием.[1]

ПУ-1

ПУ-2

ПУ-3

ПУ-4

УНВ – антенный пост

УНК – координатно-вычислительная кабина, входит в состав СНР ЗРД-125

УВ-600

УНС

ЭСД-100

Ориентирование средств дивизиона на местности, размещённых согласно карте топографической привязки к местности, сводится к построению параллельного веера, т.е. чтобы линия визирования антенн поста УНВ и оси стрел пусковых установок имели одно и то же направление и нулевой отсчёт всех шкал азимута соответствовал их направлению на север. [2]

Зенитный ракетный дивизион С-125 организационно состоит из управления, подразделения боевого обеспечения – взвода управления, боевых подразделений – радиотехнической и стартовой батарей и подразделения обслуживания. [4]

Взвод управления имеет СРЦ, аппаратуру радио-, радиорелейной и проводной связи, кабину сопряжения и абонентскую станцию. Взвод управления обеспечивает управление боевыми действиями дивизиона и состоит из расчётов СРЦ, расчётов средств связи и аппаратуры сопряжения.

В радиотехнической батарее имеются радиолокационная станция наведения ракет и средства электроснабжения. Личный состав радиотехнической батареи организационно сводится в расчёты: антенного поста, индикаторной аппаратуры и аппаратуры сопровождения целей, устройства определения координат и главных усилителей (УОК), устройства синхронизации и селекции движущихся целей (СДЦ), устройства выработки и передачи команд (УВПК), средств электропитания комплекса.

Стартовая батарея имеет на вооружении зенитные управляемые ракеты, четыре пусковые установки (ПУ), аппаратуру системы управления стартом и транспортно-заряжающие машины (ТЗМ). Аппаратура системы управления стартом (СУС) располагается в кабине УНК и на каждой пусковой установке. Пусковые установки располагаются вокруг СНР и нумеруются по ходу часовой стрелки с 1 до 4. Каждая пусковая установка обеспечивает два канала радиоуправления СНР ракетами. Стартовая батарея состоит из двух стартовых взводов. В стартовый взвод входят два стартовых расчёта, которые нумеруются в соответствии с номерами ПУ. Каждый расчёт обслуживает одну ПУ. [4]

Развертывание первых зенитных ракетных дивизионов, оснащенных комплексами С-125, началось с 1961 г. в Московском округе ПВО. Дивизионы С-125 располагались рядом с полками С-25 внешнего кольца 10 (штаб корпуса – г.Долгопрудный) и 17 (штаб корпуса – г.Одинцово) корпусов. В 10 корпусе 8 дивизионов С-125 входили в состав 47 ЗРП, в 17 корпусе 8 дивизионов С-125 входили в состав 29 ЗРП. [3]

Штаб 47 ЗРП (в/ч 01520) находился в г.Дмитров на улице Инженерная. Полк был переведён в Дмитров в 1962 году. До этого он располагался в Павшино (г.Красногорск), назывался «47 зенитный артиллерийский полк», входил в состав 1-й гвардейской зенитной артиллерийской дивизии и имел на вооружении 130-мм зенитные орудия КС-30.

Улица Инженерная, как и соседние улицы Комсомольская, Большевистская, Пионерская, Чекистская, появились на восточной окраине г.Дмитрова в середине 1930-х годов в связи со строительством канала Москва-Волга. Строительство канала вёл Дмитлаг ГУЛАГа НКВД СССР. Штаб Дмитлага находился в Дмитрове. Он занимал весь Борисо-Глебский монастырь и расположенное рядом церковно-приходское училище (позднее в этом здании находилась столовая ГПТУ-20). На улицах Инженерная, Комсомольская, Большевистская, Пионерская, Чекистская были построены двухэтажные деревянные дома для инженерно-технического состава и вольнонаёмных работников Дмитлага. Местные жители так и называли этот район – Дмитлаг. А напротив монастыря, на углу улиц Большевистская и Инженерная, стояли двух-трёхэтажные здания Дмитлага Гулага. По архитектуре они немного отличались от жилых бараков, но также были построены из деревянного бруса.

Строительство канала началось в 1932 году, а официальная сдача построенного канала состоялась 15 июля 1937 года. Дмитлаг находился в Дмитрове до августа 1938 года и занимался дальнейшим благоустройством канала – высаживал зелёные насаждения, обустраивал берега, строил скверы, устанавливал скульптуры. После расформирования Дмитлага жилой фонд и административные здания были переданы Дмитровскому райисполкому. [6]

В соответствии с приказом НКО от 8.12.1942 г. за счет 3-й и 4-й маневренных воздушно-десантных бригад и моряков Тихоокеанского флота с декабря 1942 года в Дмитрове полковник Иванов В.П. формирует 10-ю гвардейскую воздушно-десантную дивизию. Её штаб находился в административных зданиях, оставшихся от Дмитлага, они располагались на углу улиц Инженерная и Большевистская. Подразделения дивизии находились в г. Дмитрове, Яхроме, Катуаре, Орудьево. В феврале 1943 года 10-й гвардейская воздушно-десантная дивизия убыла в состав 2-го Украинского фронта. В дальнейшем дивизия принимала участие в наступательных операциях по форсированию р. Днепр и освобождению территории левобережной Украины. [7]

Весной 1943 года в Дмитровском районе началось формирование трёх воздушно-десантных бригад. 18-я бригада формировалась в городе Яхрома, её штаб находился в здании дирекции ткацкой фабрики. А 19-я и 20-я бригады формировались в Дмитрове, их управление находилось на улице Инженерная, всё в тех же помещениях, оставшихся от Дмитлага. Бригады находились в Дмитровском районе более года. Командный и рядовой состав был подобран из числа курсантов военных училищ, моряков Тихоокеанского флота, Амурской флотилии и личного состава учебных подразделений. Офицеры жили на частных квартирах, солдаты – в различных помещениях по всему району, в частности, занимали здание Дмитлаговской школы по адресу ул.Инженерная, 24 (позднее она называлась школа №6, новое здание школы было построено в 1968 году, а в старом, деревянном, разместился Всесоюзный Заочный Инженерно-Строительный Институт, ВЗИСИ). Подготовке бойцов воздушно-десантных бригад уделялось большое внимание. Для тренировок использовались парашютная вышка в селе Ольгово, парашютная вышка аэроклуба в районе посёлка 1 Мая северо-западнее Дмитрова. Парашютные прыжки также совершались с самолётов, которые базировались на аэродроме рядом с деревней Дядьково. [6]

На основании приказа Народного комиссара Обороны СССР № 003 от 19 января 1944 года и Директивы Генерального штаба от 19 января 1944 года №орг/2/304589 была сформирована 98-я гвардейская воздушно-десантная дивизия, при этом входившие в состав воздушно-десантной дивизии бригады стали полками дивизии, а именно: 18-я гвардейская воздушно-десантная бригада стала 296-м гвардейским стрелковым полком, 19-я гвардейская воздушно-десантная бригада стала 299-м гвардейским стрелковым полком, 20-я гвардейская воздушно-десантная бригада стала 302-м гвардейским стрелковым полком. Первым командиром дивизии был гвардии полковник Виндушев Константин Николаевич, начальником политического отдела - гвардии подполковник Браилов Павел Сергеевич. 3 мая 1944 года в г. Дмитров Командующий войсками Московского военного округа передал командиру соединения гвардии полковнику Виндушеву К.Н. Гвардейское Знамя. До июня 1944 года дивизия дислоцировалась в Московской области, 11-15.06.1944 года переброшена на Карельский фронт, на рубеж реки Свирь для участия в Свирско-Петрозаводской операции. [8]

После окончания Великой Отечественной войны войсковые части стали постепенно выводить из Германии на территорию Советского Союза. Дошло дело и до зенитных прожекторных полков. Где-то полки выводились в «чистое поле», как, например, это произошло с 10-м зенитным прожекторным полком, выведенным под Балабаново Калужской области. В 1948 году из Прибалтики (г.Рига) на территорию будущего военного городка для организации нового воинского гарнизона был направлен 10-й зенитный прожекторный орденов Александра Невского и Красной Звезды полк (в/ч 10899). Работать военнослужащим приходилось много. Необходимо было в сжатые сроки на месте лесного массива возвести служебные и жилые здания. Солдаты срочной службы жили в палатках и землянках. Офицерский состав вместе с семьями разместился на съёмных квартирах в близлежащих населённых пунктах: в Балабанове и Ермолине. Спустя год были возведены первые три казармы и 4 жилых двухэтажных дома. В 1950-м году построена водонапорная башня и установлены водоразборные колонки. В июне 1951 года строительство приостановилось: полк был направлен в Северную Корею для выполнения специального правительственного задания. Только по прошествии двух лет полк вернулся в Балабаново. В 1956 году он был расформирован. [9]

25-му прожекторному полку повезло больше – из Германии он был выведен в подмосковный Дмитров. В декабре 1945 года 25-й зенитный прожекторный полк (в/ч 26029) разместился в административных зданиях на улице Инженерной. По другим воспоминаниям, полк прибыл в Дмитров в конце 1947 года. Пока часть обустраивалась, личный состав разместился в помещениях Борисоглебского монастыря, который находится рядом, через дорогу. Там же, в монастыре, располагалась солдатская столовая. Автослужба полка располагалась на восточной окраине Дмитрова, слева от дороги на Костино. В 1960 году в этом районе началось строительство многоэтажных домов микрорайона Космонавтов. Офицеры полка снимали жильё в частном секторе Дмитрова, но вскоре на улице Центральной был построен квартал финских домиков. Новые улицы получили название 1-й, 2-й и 3-й Центральные переулки. На территории части на улице Инженерная в 1954 году были построены две кирпичные двухэтажные казармы.

Вспоминает житель г.Дмитрова Поливанов Алексей Николаевич:

«Сюда пришёл из Германии и тут дислоцировался гвардейский прожекторный полк. Это было в конце 47-го года, но точной даты я сказать не могу. Вот он стоял на территории Борисо-Глебского монастыря и на территории бывшего Дмитлага Гулага. Почему я очень хорошо это знаю? Мама моя покойная была прекрасной преподавательницей русского языка и литературы. А мы жили на Валовой, сейчас это улица Минина, рядом с монастырём, тут были гулаговские дома – один двухэтажный, один трёхэтажный. Я в одном из них прожил больше 20 лет - с 47-го по 70-й. И к маме году в 48-49-м пришла женщина:

- Надежда Николаевна?

- Да.

- Мне вас посоветовали, мне надо подготовить дочку. У неё очень плохо с русским языком и литературой.

Она представилась, она была женой командира прожекторного полка,. Ну а у нас комната чего была - 16 метров. Мать говорит:

- Ну вот видите…

И она ходила заниматься с девочкой в полк. А фамилия командира полка… Вот убей – не помню! На «…ко» оканчивалась.

Теперь – у меня была одноклассница в Дмитлаговской школе, Валя Барабанова. Это 49-й год. Её отец был начальником штаба прожекторного полка. Фронтовик, он прошёл с полком Германию и прибыл сюда, в Дмитров. Ну как его зовут – я не знаю, а она была Валя Барабанова. Её младшая сестра, Лида, на класс младше училась. Потом они уехали.

В 49-м году моя сестрица старшая вышла замуж за лейтенанта-прожекториста - Сергей Степанович Селезнёв, «С» в кубе. Вот его дочка, племянница моя, родилась 11 января 50-го года.

В 2004 году, когда я готовил статеечку одну, мне надо было тоже выяснить по прожекторному полку кое-чего. У меня был друг, капитан, он уже умер, Евгений Алексеевич Алексеенко, он служил в этом полку. Ну я к нему обратился: «Жень, расскажи!» Он говорит: «Ты понимаешь, я вот из этой роты был, а вот я тебе дам две фамилии ребят, которые больше с китайцами были связаны, учили китайцев прожекторами владеть». И вот один из них, Владимир Федосеевич Бойко, дал мне такие сведения: «Гвардейский прожекторный полк стоял в Дмитрове с конца 40-х до конца 50-х годов. Отбыл в Китай (КНР) 16 февраля 50-го года». И вернулись осенью - вот я читаю, что он мне сказал. С его слов – полк был в Дмитрове до 56-го года.

Теперь, когда полк уходил в Китай – как было сделано? Смотрим – ребята-то знакомые. Офицеры были одеты в прекрасные габардиновые костюмы, тёмно-синие, рубашки с галстуками, прекрасные пальто демисезонные, такие ворсистые, перчатки кожаные и шляпа. У солдат и у сержантов – материал чуть-чуть похуже, и кепки. Если человек шёл в шляпе – значит, офицер. А солдаты и сержанты в кепках были. И они всю технику – прожектора, погрузили на платформы, и были вагоны для личного состава. И отбыли в Китай. Научили там китайцев нашей техникой пользоваться. Полностью обучили приписанные к ним китайские части, оставили им технику и вернулись домой. Прожектора все оставили в Китае. Ну, конечно, не все уезжали - рота охраны оставалась, техническая рота.

Они отбыли 16 февраля 50-го, и вернулись осенью. Почему я это запомнил? У нас около воинской части базар был. Ребята приехали когда из Китая, они всяких товаров привезли – китайских и американских. Ну тогда у нас с этим плохо было. Офицеры, во-первых, всем жёнам привезли шикарные шубы, мех такой беловато-сероватый. Ещё тряпки - разные шали китайские цветные шёлковые, велосипеды. Самое главное шубы были. Солдаты, сержанты - поскромнее, конечно, что везли. Гобелены, фонари, авторучки. Авторучки американские с золотыми перьями! Потом – галеты даже в пачках. Особенно фонари - американского производства фонари трёхбатарейные. Для нас это тогда было! Они били в точку на расстоянии 40-50 метров! И кольцо было, чтобы вешать. Пацанам тогда иметь такой фонарь считалось, ну как сейчас мотоцикл, наверное».

Отправка наших сил ПВО в Китай была вызвана следующими причинами.

Решение создать в Шанхае советскую группировку войск ПВО предваряли советско-китайские переговоры в Москве в декабре 1949 г. и начале февраля 1950 г. 14 февраля 1950 г. в Москве был подписан договор между СССР и КНР, в соответствии с которым Советский Союз брал на себя обязательство "оказывать помощь Китаю" всеми имеющимися у него средствами, включая военные. В тот же день постановлением Совета Министров СССР № 582-227сс для организации ПВО г. Шанхая была создана Группа советских войск противовоздушной обороны.

По имевшимся в Генеральном штабе ВС СССР сведениям, гоминьдановские ВВС, базировавшиеся на островах Тайвань и Чэкоушаньдао, начали производить воздушные налеты на города Шанхай, Нанкин, Сюйчжоу и на места дислокации подразделений Народно-освободительной армии Китая (НОАК) в районе населенного пункта Нинбо. Наиболее интенсивным бомбардировкам подвергались промышленные объекты, электростанции, железнодорожные узлы и аэродромы. Своих военно-воздушных сил для борьбы с авиацией противника КНР не имела. А части зенитной артиллерии, находившиеся, к примеру, в районе Шанхая, на 70% были небоеспособными.

Командующим группировкой советских войск ПВО в Шанхае был назначен генерал-лейтенант П. Батицкий, начальником штаба – полковник Б. Высоцкий. Заместителями командующего Группой войск стали: по авиации – генерал-лейтенант авиации С. Слюсарев, по зенитной артиллерии – полковник С. Спиридонов, он же командовал 52-й зенитно-артиллерийской дивизией.

В боевой состав Группы входили: оперативная группа (управление группы войск, управление 106-й истребительной авиационной и 52-й зенитно-артиллерийской дивизий); 29-й гвардейский истребительный (на самолетах МиГ-15), 351-й истребительный (на самолетах Ла-11), 829-й смешанный (на самолетах Ту-2 и Ил-10) авиационные полки; 1-й гвардейский зенитно-прожекторный полк; 64-й отдельный радиотехнический батальон воздушного наблюдения, оповещения и связи (ВНОС); 278, 286 и 300-й отдельные автотехнические батальоны; отдельные радиотехническая и автомобильная кислородно-добывающая станции; 45-я отдельная рота связи и транспортная авиагруппа (на самолетах Ли-2). [10]

Основу 1-го гвардейского зенитно-прожекторного полка (в/ч 31403, командир - полковник Лысенко) составили личный состав и техника 25-го зенитно-прожекторного полка из Дмитрова. Организационно 1-й гвардейский зенитно-прожекторный полк входил в состав 52-й зенитной артиллерийской дивизии (командир - полковник Спиридонов С.Л., начальник штаба - полковник Антонов). Полк убыл в Китай 23.02.1950 г.

С 23 марта 1950 года 1-й гвардейский зенитно-прожекторный полк закрепился на девятнадцати позициях в районе Шанхая, образовав круговую световую зону с радиусом 10-20 км и зону обнаружения самолетов в 20-30 км от центра города.

Штаб группировки советских войск заранее выявил противостоящую группировку ВВС противника, которая состояла из четырех истребительных, двух бомбардировочных и двух транспортных авиаполков, одной разведывательной авиационной эскадрильи и одного отряда особого назначения. Всего в ней насчитывался 361 самолет, из них: 158 истребителей (в том числе "Мустанг" – 110 и "Тандерболт" – 48), 65 бомбардировщиков (из них В-24 – 21, В-25 – 28 и "Москито" – 16), 16 самолетов-разведчиков и 1 транспортный самолет. Самолеты Гоминьдана базировались в основном на аэродромах о-ва Тайвань и Чжуашаньского архипелага.

В целом гоминьдановская авиация с 20 февраля по 20 октября потеряла 7 самолетов (В-24 – 2, В-25 – 2, "Мустанг" – 2 и "Лайтнинг" – 1), после чего налеты на Шанхай и его пригороды прекратились.

С 1 августа части Группы параллельно с несением боевой службы в соответствии с шифротелеграммой военного министра СССР № 3365 от 13 июля 1950 г. приступили к переучиванию и обучению личного состава частей ПВО НОАК на технике группы войск. При этом вся она, как и имущество группировки советских войск, в соответствии с постановлением Совета Министров СССР от 21 июля, подлежали передаче китайскому правительству.

С 13 по 17 октября была создана смешанная советско-китайская комиссия, которая произвела отбор переученного местного личного состава, а также передачу и прием военной техники и материальных средств. По оценке комиссии, все переданное находилось в хорошем состоянии, а подготовленные китайские части ПВО были способны к самостоятельному ведению боя с одиночными и мелкими группами самолетов противника днем в простых метеоусловиях. 19 октября 1950 г. вся система ПВО Шанхая была передана командованию НОАК.

За отличное выполнение задания руководство НОАК объявило благодарность личному составу Группы советских войск. Все военнослужащие были награждены китайской медалью "За оборону Шанхая". Указом Президиума Верховного Совета СССР от 15 декабря 1950 г. (без публикации в печати) за отличное выполнение своего служебного долга орденом Ленина были награждены капитан Н. Гужев, старшие лейтенанты С. Володкин и П. Душин, майор Ю. Колесников и капитан И. Шинкаренко. Ордена Красного Знамени были удостоены старший лейтенант Н. Абрамович, генерал-лейтенант П. Батицкий, полковник Б. Высоцкий, старший лейтенант В. Люфарь, лейтенант С. Попов, генерал-лейтенант авиации С. Слюсарев, старший лейтенант В. Сидоров, полковники С. Спиридонов и М. Якушин.

Таким образом, группировка советских войск ПВО в Шанхае поставленную задачу выполнила успешно. Ее присутствие в Китае преследовало прежде всего не военную, а военно-политическую и морально-психологическую цели. Большое значение имели обучение китайского личного состава и передача ему всей советской военной техники и оружия. [10]

Вспоминает житель г.Дмитрова Поливанов Алексей Николаевич:

«Значит, дальше тебе скажу. На все праздники прожектористы выезжали в Москву, принимали участие в этом шоу. В Дмитрове то же самое – 9 мая, день Победы, обязательно. На 1 мая не помню, врать не буду. На 9 мая – абсолютно точно, и на Октябрьскую Революцию прожектора устраивали в Дмитрове. Они становились там в Бирлово, и в других точках за городом - чтобы на расстоянии делать лучи. Лучи! Красиво было, замечательно. Очень красиво было! Мы, помню, ещё пацанами были, всегда их провожали – прожектористы поехали в Москву!

На Центральной улице, там за Красной школой, немного выше, они построили офицерский посёлок. Сейчас от него почти ничего не осталось. Эти домики были построены солдатами прожекторного полка для офицерских семей. Этим строительством занимался зам. командира полка по тылу подполковник Карпов. Его сын, Толя, сбежал к отцу на фронт, пацану было пятнадцать с половиной лет. В Германию сбежал, когда громили немцев, воевал вместе с отцом. Толя Карпов потом учился у моей мамы Надежды Николаевны, ходил заниматься русским языком. Для него шикарный дом построили солдаты, ну зам.по тылу-то – понятное дело. Дом не сохранился, снесли.

Командиром одной из рот в прожекторном полку был Ефремов дядя Миша. Потом он, когда демобилизовался, у нас в школе военное дело преподавал – «штыком коли, прикладом бей!» Дядя Миша Ефремов, Володькин отец. Вот он как раз был с полком в Китае. И ещё очень интересный момент был такой: в 50-м или в 51-м году приехал проверять полк - боевую подготовку и всё прочее - дама! Лётчица, Герой Советского Союза, фамилию не помню, к сожалению. Короче говоря, приезжала проверять женщина, лётчица – как подготовлен полк. Да, мадам приезжала!

Мы, пацаны окрестные, ходили к ним в часть кино смотреть - втихую под колючей проволокой пролезали. У них на улице летом, ну так мая и по сентябрь, показывали кино, там простыни сшиты были. И нас солдаты всегда укрывали, потому что офицеры нас гнали. А мы там около прудика – там на углу прудик у них - пролезем, и солдаты нам – пошли, пошли скорее. Тогда колючая проволока была натянута, а забор железобетонный поставили в 69-70-м году. Иной раз ребятки – сержанты, солдатики – просили сбегать в палаточку, ну и покурить купить: «Мальчишка, брат! Сбегай!». Там рядом палатка была продовольственная, и папиросы продавали - на углу Инженерной, она вроде до сих пор существует. И проходной на улице Инженерной не было. Проходная была напротив монастыря и в самом монастыре. Такие металлические ворота с просветами и КПП – одноэтажное здание. Зелёные ворота, и звёзды были красные. А стрельбище знаешь где у них было? Вот где домостроительный комбинат, немножечко туда поближе к Митькину – вот там у них стрельбище было».

Вспоминает Смирнов Вадим Филиппович, житель города Дмитров:

«У них там были такие прожекторные установки в кузове ЗиС-5. Зеркало, наверное, метра 1,5 диаметром, и там угли горели. Не лампы, а дуга между углей. И были ещё больше прожектора, уже не в кузове, а на прицепе. Солдаты жили, где сейчас часть на Инженерной. А столовая у них была в монастыре. По праздникам прожекторами небо подсвечивали. Автослужба, где машины с прожекторами стояли, была на Космонавтах, где сейчас военные пятиэтажки стоят».

В связи с развитием радиолокации потребность в зенитных прожекторных полках отпала, и в 1956 году прожекторный полк в Дмитрове был расформирован. В начале 60-х годов в его казармах на улице Инженерная разместился 47 зенитно-артиллерийский полк (в/ч 01520). До этого управление 47 ЗенАП находилось в Павшино Красногорского района, полк входил в состав 1-й гвардейской зенитно-артиллерийской дивизии и имел на вооружении зенитные орудия КС-30 калибра 130 мм. Теперь полк был переименован в 47 зенитно-ракетный полк, и ему предстояло получить на вооружение ЗРК С-125.

Вспоминает подполковник Анатолий Михайлович Распеченюк:

«Я призывался 11 декабря 1944 года. Начинал службу на севере, в Архангельске, в зенитной артиллерии. Я сначала, когда пришёл, несколько недель пулемётчиком был, на судоремонтном, прямо наверху стоял зенитный пулемёт 12-го калибра. Но у меня он даже по службе не прошёл. Потому что как получилось – многие уехали сразу на передовую, когда молодёжь-то пришла. И, соответственно, дальномерщик ушёл. И искали, подбирали, потому что чтобы дальномерщиком стать – это надо иметь идеальное зрение. И стереоскопичность – это способность на каком-то расстоянии в поле зрения различать расстояние между разными предметами. И вот я был стереоскопист в зенитной артиллерии на дальномере, у меня в военном билете записано «дальномерщик». Я служил на 4-метровом, ДЯ-4 - дальномер Яковлева-4. Я тогда был отменный дальномерщик, такое было зрение у меня хорошее. По Луне проверял дальномер. На Луну когда меряешь расстояние - он должен показать бесконечность. Ну это не бесконечность, конечно, но на практике считалась бесконечность. Дальномер-то на этом основан - шкала, и вот летит самолёт. И моя задача – совместить со шкалой, это и будет расстояние как раз. Всё это шло на прибор ПУАЗО-3. Там вырабатывается азимут, определяется угол упреждения с учётом скорости, и передаётся на пушку и там всё это отсчитывается. У меня был командиром, до сих пор помню, сержант Лёдова, сама сталинградка.

А потом весной кончилась война с Германией. Погрузились мы ехать на Дальний Восток, тогда же ещё не кончилось с японцами. Ну и в эшелон все собрались, уже с вещмешками, всё уже погрузили. И команда… В общем, поехала только охрана эшелона, а мы остались. Между прочим, не все вернулись потом. И числился я этим дальномерщиком до 11 месяца 46-го года. Потом расформировали остатки, и я попал в Московский округ. Служил в Бабушкине, в Мытищах. 74-я дивизия ПВО, полк восемнадцать ноль два (1802), это Бабушкин. В полковую школу попал. Курсантом был с 11 месяца 46-го года по 11 месяц 47-го. Дальше – командиром отделения операторов, мы на операторов учились. Сначала станция была, я её название помню – СР-545, американская станция. Оператором был, потом сержантом так и остался в школе, пом.ком.взводом. Ну служил-служил, потом в 50-м году предложили на младшего лейтенанта, дали два дня подумать,

Орудия 85-е были тогда. Части Московского округа, как обычно, весной уезжали в Костерёво. Мы, школа, всё лето там, и с техникой. А некоторые части, полки, приезжали на стрельбы без техники и пользовались нашей техникой, которая школы. Тогда даже был один такой год, что я в одном году заработал на стрельбах два отпуска. Вот я, будучи оператором, с одним полком участвовал в стрельбах, полк отстрелялся на «отлично», потом через какое-то время второй полк отстрелялся на «отлично». Там меня вроде прикомандировали, 10 суток дали, и во второй части тоже. Две стрельбы, а я работал оператором, тогда станции ещё были… Сейчас же всё автоматически, а тогда нет – ты сам следишь за целью. И от того, как ты следишь, зависит результат, ну в смысле дальность и так далее. И вот эта специальность очень ценилась.

Вот это что стрельбы были, я работал на американской станции. Потом появились наши. А потом американские станции были, я забыл даже, второй их тип, более совершенный был. И наши СОН-4 уже … Что интересно – её так содрали, переделали, что даже нумерацию сопротивлений в схеме оставили во многих случаях ту, что была. Правда, тут уже ПУАЗО добавлен был, прямо в станции он был. А в то время этого не было. Благодаря этому мы так точно стреляли.

Потом был на курсах в Пушкинском радиотехническом училище, 3 месяца. Всех собрали таких, как я – младших лейтенантов. Я из части один попал, ну а со всей страны там много было. Потом служил в зенитной артиллерии, сначала на вооружении были 100мм пушки, потом 130мм.

В тот год, когда Пауэрс летел, я ещё в Павшино служил, уже на крупной, на сто тридцатке. Я тогда ещё не командир батареи был, а за радиолокацию отвечал. Мы были в Серебряном Бору. Батарея была не в самом Серебряном Бору, а на левом берегу, это тогда Подмосковье ещё было, потому что один берег в Серебряном Бору – это была Москва, а другой берег – Подмосковье. Вот там, в тех краях. Мне запомнился этот случай, что Пауэрс летит в Свердловске, а у нас снаряды уже лежали на лотках. Мало ли – может, состоится налёт.

Потом меня отправили командиром батареи в Химках. Там есть Куркинское шоссе, от Ленинградки отходит, если в Москву едешь – направо, и радиополе там у них, вот напротив радиополя на возвышенности как раз была наша батарея. Ну сейчас там нет её, конечно, сейчас там уже дома многоэтажные построили. И вот мы были в Костерево на стрельбах, и я стрельнул со 130-ки поражающим залпом. Хоть я стал уже командиром батареи, но готовил к стрельбе я сам, потому что тот, кто стал бы вместо меня – он же не всё там знает, чего как делать. Ну конечно, хорошо, что правильно летел самолёт, потому что получить на 130-ке поражающий залп – это дело очень серьёзного случая. Какой может быть случай? Я имею в виду вот что – вот подготовлена техника, всё, стреляем. А снаряд летит на такое расстояние, допустим, секунд 15-20. А летит туда, как решилась задача – куда попасть, с упреждением, с соответствующим углом и так далее, с учётом, как самолёт вёл себя перед выстрелом. Ветер не учитывался - снаряд не настолько же большой. Это не считалось, только движение самолёта, на ветер никогда при стрельбе не обращали внимания. А за 15 секунд самолёт мог знаешь куда улететь! Понял, да? И им ставилась задача – точно лететь, речь не шла о манёвре. Если бы маневрировал – ясно, что всё это прошло бы мимо.

После этого случая сделали нашу батарею открытой для печати. И моя фотография попала на первую страницу «Красной Звезды» - с солдатиком-телефонистом мы сняты. И запомнился случай – сестра двоюрная приехала с Украины в командировку сюда, и привозит мне эту газету. А я тогда был ещё не утверждённым командиром батареи, исполняющим обязанности. И вот пока эта писанина шла, пока утверждение шло, приказ, ну через округ, то да сё, и я стал командиром батареи. А в газете написали – просто старший лейтенант. Там и.о. нет, а чего там – в газете такой отчётности нет. Это где-то 61-й год. И стали к нам все корреспонденты ездить, сделали нашу батарею открытой. Потом мне так это опротивело– боже мой, эти приедут, те приедут! Помню, у нас кобыла была в батарее, все придут – погладить там её хотят, а она уже кусаться стала. Запомнилась такая ерундовина.

Где-то в 62-м наша часть, 01520, с Павшино переехала сюда, в Дмитров. Это вот как с вокзала едешь, посреди площади – направо в гору, и туда вверх, мимо дома культуры. Сама часть была напротив монастыря. Казармы уже были, мы ничего нового не строили, так и жили там. Приехали мы без техники, сразу шли на перевооружение. Полк разбили на две половины. Первые учились, вторые строили. Потом поменялись. Ну казармы строили военные строители, а остальное мы сами. А вооружались уже после этого.

Я был во второй половине, строил позиции в Доршево. Потом учился. Позиции строили от Петровского и туда до Загорска. И вот я получил место в Рогачёво. Сначала я был командиром батареи, командиром дивизиона был Семёнов Николай Григорьевич. Мы получили технику, три месяца её осваивали, отстрелялись, и в Рогачёво на позиции. В Дмитрове техники самой не было, всё по местам. Потом мой командир дивизиона пошёл замом по тылу туда в Дмитровскую часть, а я стал командиром дивизиона. Это уже при Лаптеве было, как раз Лаптев был в Рогачёво командиром полка.

При Лаптеве же приезжал к нам Рауль Кастро. Сначала в полк заехал, а потом к нам. Его привезли на обычном армейском автобусе, у него даже отдельной машины не было. Ну знакомились с техникой. Наши, видимо, собирались их обеспечить этой техникой. Рауль спрашивал характеристики комплекса, сколько людей надо – видимо, готовились у себя ставить. Вот я им показывал, рассказывал это дело. Рауль по-русски довольно сносно разговаривал. Ну был переводчик, но в основном он сам говорил. Я ему рассказал о комплексе, о политике не говорили. О политике они, наверное, с Деменьтьевым, замполитом, говорили, это лучше у него спросить. Есть у меня фотография, как он приезжал – в городке снято, на фоне клуба. Там офицеры из корпуса, которые его сопровождали, и из нашей части. И дети полковые, в части которые жили – все уже дедами стали, наверное. Давно всё так было. Да-да-да, все они есть, и мои дети тоже. Сейчас мой сын уже дед.

Тогда кое-какие недостатки были в технике, особенно антенного поста. Мы же маневрирующие, этот комплекс. Дивизион подвижный считался. Кабина - там всё нормально, а антенный пост можно было получше для похода сделать. И мы испытывали его для завода, его строили в Подольске где-то там. Это было осенью, по замёрзшей пахоте ездили, гоняли, вот прямо на полях. Но обязательно, чтобы когда морозно было, не просто где-то по дороге там, по асфальту, а наоборот – где похуже. Ну чтобы не переворачиваться, конечно. И потом проверяли – как, чего, что. Предлагали – что нужно сделать. Правда, с нашими замечаниям их изобретатели не согласились, ничего не сделали.

На стрельбы первый раз ездили в Кап.Яр, а потом в основном ездили в Ашулук. Ездили раз в два года. В основном в Ашулук, там и 75-я была. Стреляли хорошо. В день годовщины Октябрьской революции, это как раз 67-й год, дивизион стрельнул… Тогда ещё дивизион был только-только - и отлично стрельнул. Таким образом, что с музыкой, образно говоря, встречали. Потому что как получилось, почему прогремели? Поехали в командировку, длинную позицию делать, это в Ашулуке. Не в Кап.Яр, а в Ашулук. А была инспекторская проверка, главкома, проверяли Бакинский округ, у них 75-й комплекс. И меня поставили для страховки, чтобы в случае чего добивать мишень. Всё равно нам надо было стрелять потом, но не в этот раз, мы не проверялись, а просто плановые стрельбы должны были быть. А они опозорились, сколько их там было – два дивизиона, что ли, не сбили цель. Ну и… Цель, правда, летела очень хорошо, близко. Почему я это так вспоминаю хорошо, потому что я был готов тогда провалиться сквозь пол. Вижу - всё хорошо идёт, и дал команду одиночной. То есть одной ракетой сначала. Обычно две ракеты положено, стреляешь одной – результат если неположительный, то можно пустить вторую ракету. И вдруг цель начала отворачиваться, когда первая ракета пошла. Ну потом вроде достала, всё хорошо. И наш дивизион отстрелялся одной ракетой, вторую сэкономили. И поэтому были награждения, представили к наградам - к медалям, к орденам. Я получил медаль «За боевые заслуги». А Лаптев, командир полка – орден, сейчас уже не помню – какой. Дивизион был открыт для редакторов. Стали до того известны… Хотя это для меня было второй раз, ну про первый раз я уже рассказывал.

Потому что я знаю, что это отразилось всё – меня даже… Комиссия главкома как-то была, проверяли в Баренцевом море дивизион. И вдруг меня вызывают, и в командировку берут в эту комиссию. Мне запомнилась эта командировка. Чего, кто я такой? Там генералы, и вдруг я там с ними. Вот была главкомовская комиссия, проверяли дивизион со стрельбой в Баренцевом море, остров Кильдин. Вот именно – 125-м комплекс. А я, как практик, проверял там. Они же – чего там, генерал – он же старый. Но они нормально отстрелялись, они стреляли тоже по мишеням. Я думаю, именно из-за этого случая в Ашулуке я туда попал.

В 1968 году наш дивизион отправили в Чехословакию. Хотя чего мы там делали – до сих пор не пойму. Если в Чехословакии в это время не было 125-го дивизиона. У них была техника 75-я. Я, например, образно выражаясь, первый раз был в кабине 75-го комплекса там, в Чехословакии. Отправили без техники, мы должны были находиться на КП чешской бригады ПВО и приглядывать за ними, ну, контролировать ихнюю деятельность. И чего делали – дежурили на командном пункте вместе с ними. Но если бы они начали чего, то что бы я там мог сделать с одним пистолетом? Вот так.

А расположились сначала недалеко от Карловых Вар. Я уже не помню городишко. Ну всякое было, обстановка была неприятная, но опыт уже был, не в смысле у нас, а вообще. Потому что, например, танки все в кучу собраны. Все без горючего, плотно собраны, полметра друг от друга стояли, всё было разоружёно. Ну и так же – мы в автобусе едем, а начальство в броневиках. Вот такое дело вспомнилось тоже. Ну так обошлось.

Там разные были люди, в смысле чехословаки. В основном в армии нас встречали нормально. И что удивительно – нормально объяснялись по-русски. У нас отношения с их военными хорошие были. А как же - у нас общий язык был! Я говорю – Ашулук, он – а я же там был! И так далее, всё это было знакомо. Чехи к нам нормально относились, а вот поляков они сильно не любили, и к себе на КП их не пускали. А так мы всё время были под Прагой, со стороны, где у них стадион. Не в самой середине, а на окраине жили. И мне запомнилось – бывало еду по Праге в Газ-69, и у светофора останавливаемся, и некоторые плевали. Ну я сижу в машине, а идут прохожие и плюют на машину. Понял, да? Были мы там с августа по декабрь. В декабре вернулись.

А почему я не попал на войну в Египет – одному нужно было получить звание. Офицеры почти все поехали из дивизиона, а я остался. Потому что я уже в возрасте был.

Служил до 75-го, приказ в 75 году. Вот так служба прошла.»

Управление 47 ЗРП (в/ч 01520) находилось в Дмитрове, а восемь зенитных ракетных дивизионов С-125 располагались рядом с полками С-25 10-го корпуса ПВО ОН, расположенными на внешнем кольце. Не было дивизиона С-125 только рядом с 554 ЗРП «Абитуриент», расположенным у Загорска. Командиром в/ч 01520 в 1965-66 годах был полковник Бугров.

В 1968 году дивизионы С-125 были переподчинены полкам С-25, рядом с которыми располагались, а управление полка отправилось под Калинин, где 47 ЗРП получил на вооружение ЗРК С-200. Казармы на улице Инженерной города Дмитрова заняли военные автомобилисты.

Вспоминает майор Андреев Павел Степанович, с октября 1970 года по декабрь 1978 года занимавший должность начальника инженерной службы в/ч 92598 (село Рогачёво):

«Уже когда меня назначили начальником инженерной службы, я занимался инженерным обустройством малого хозяйства – это дивизион С-125 у деревни Поздняково. Большой дивизион – это С-25, рядом с деревней Василёво, а дивизион С-125 мы называли малым, малое хозяйство. Вот я там строил убежище для личного состава, и для техники то же самое, вот эту обваловку всю, антенный пост поднимал.

Они в 65-м там появились, и просто так стояли пока. А это по всему корпусу стали строить. Мы раньше всех других сделали. У меня даже сквозные ворота в убежище стояли самодельные. Обваловку поднимали, два скрепера работало у меня. Землю брал у полей, везде скрёб».

Вспоминает майор Беляев Юрий Иванович:

«Я окончил Ярославское училище в 1958 году. Служил сначала в Гомеле, потом в Гродно, потом в Германии, тоже на 125-м комплексе. В Германии в двух местах там служил, аэродром прикрывали. Когда чехословацкие события были, мы как раз на дежурстве стояли, ожидали войну (смеётся).

Потом сюда перевели, в 1-ю Армию. Сначала в Каменки, там полк был. Это в сторону Загорска. А наш дивизион был в Шабурново. Потом несколько месяцев служил в Ковригино. А потом переехал в Рогачёво, это был 78-й год.

В Рогачёво я был командиром первой батареи, зам.по вооружению. Это вот здесь прямо, в капонирое, где станция была. Обваловка, наверху бугор - антенный пост. И дизеля вместе со станцией в капонире. Там вход с двух сторон, с этой стороны – станция, а с той стороны – дизеля. А вокруг капонира расположены пусковые установки – вторая батарея, четыре пусковые установки. Двухбалочные были, это потом четырёхбалочные поставили. Ну «Карат» (телевизионно-оптический визир) после сделали, доработки были. В 78-м, когда я пришёл, тогда не было ещё «Карата», по-моему.

На пусковых ракеты уже были, всё в готовности. Ну 5-минутная готовность, что ты хотишь? И на ТЗМках запасной комплект, они в ангаре стояли. Специальный ангар для них был в обваловке, там постоянная температура поддерживалась, всё по науке. Отапливался тепловыми пушками. Психрометры в каждом отделении стояли, и по ним определяли влажность и температуру. Для хранения ракет должна быть определённая влажность и температура.

И чуть правее, если смотреть в сторону нашего сектора, на север, была станция разведки и целеуказания. Под неё была сделана отдельная насыпь, бугор, и она там стояла. А по периметру забор был.

Электропитание было от Мосэнерго и в случае тревоги от дизелей, они у нас запараллелены были. Зимой дизеля тяжело заводились. Их в Морозки возили, на обслуживание. Там, в Морозках, было что-то вроде ремонтной базы, как во Фрязино.

Народу всего было немного – человек сто, ну сто с небольшим. Где-то 110-120, вот так. Офицеры жили в городке. Отдельного такого дома не было, все вместе жили. А солдаты всё время здесь, на дивизионе. У нас всё своё было - своя кухня, своя столовая. Всё своё, кроме бани. Свою же не сделаешь баню. Баня – это в полку, баня и гауптвахта. Так было везде, где я служил – везде всё своё.

Была первая батарея - это станция наведения ракет. Вторая батарея – стартовая. И взвод управления – это станция разведки и целеуказания (СРЦ). У нас был командный пункт дивизиона, он имеет связь с КП большого дивизиона, с командным пунктом полка. Они получают информацию с КП корпуса, мы получаем с командного пункта полка на наш командный пункт. Всё наносится на планшет воздушной обстановки. И постоянно у нас находится планшетист, и всё, что передают – он на планшете ведёт. Если угроза какая-нибудь – объявляется готовность, и тогда уже СРЦ включается и сама уже ведёт разведку. И все эти данные даются нам и одновременно сравниваются с данными планшета. И при приближении цели на определённое расстояние включается станция. Остальное станция ведёт. Вот такая система, тут просто всё: корпус – полк – соответственно дивизион. Дежурство у нас через месяц было, считай. В это время у нас сокращённый расчёт на рабочих местах находится.

Как на полигон ездили? Ой! Этот полигон уже … Лично я раз десять был, если не больше. Ездили со своей техникой, да. Погрузка вся в Загорске шла. А почему – не знаю.

А здесь учения проходили. Учения были примерно такие – отражение налёта, свёртывание, перебазирование на другую точку и развёртывание. Перебазировались обычно ближе к Москве, за ближнее кольцо. Там уже площадка была с насыпью под антенный пост. Перебазирование было только ночью.

Уволился я в 85-м году, в звании майора. К тому времени техники уже не было. В 84-м мы её сдали на техническую базу во Фрязино. Постоянно ездили туда, когда сдавали.

Там её в порядок приводили и передавали друзьям в социалистические страны. Потому что в 84-м уже 300-ку поставили, а она полностью перекрывает, смысл какой 125-й комплекс держать?

Ещё такая история запомнилась - прилетало НЛО. Висело над Усть-Пристанью и светило лучом. Все видели – и солдаты, и офицеры. Местные жители тоже видели. Сразу включили станцию разведки целей, но она ничего не показала. Доложили в корпус. И послали машину с вооружёнными солдатами. А НЛО замигало оранжевым и полетело в сторону Дмитрова. Кто туда ездил – ничего там не обнаружили».

Источники:

1.www.pvo.guns.ru

2.«Зенитный ракетный дивизион ЗРД-125». Инструкция по эксплуатации.

3.«Ветераны округа вспоминают". К 50-летию Московского округа ПВО. Москва. Академический проспект 2005 г.

4.«Руководство по боевой работе зенитного ракетного дивизиона С-125М (Нева-М)».

5.«Пособие по изучению правил стрельбы зенитными управляемыми ракетами С-125М (Нева-М)». Объяснительная записка.

6.По рассказам дмитровского краеведа Алексея Николаевича Поливанова.

7.http://forum.patriotcenter.ru/index.php?topic=31470.0;wap2

8.http://co1601.ru/museum98/way.html

9.Прожекторный полк породил Городок http://www.borovskold.ru/content.php?page=lkyydjsg_rus&id=11

10.КИТАЙ И КОРЕЯ http://old.vko.ru/article.asp?pr_sign=archive.2006.26.29_04

Антенный пост ЗРК С-125.

Четырёхбалочная пусковая установка ЗРК С-125.

Казарма на территории в/ч на ул.Инженерная г.Дмитрова построена для зенитного прожекторного полка.

Позиция дивизиона С-125 у деревни Поздняково у с.Рогачёво. Аэрофотосъёмка 2000 года.

1 – капонир и насыпь для антенного поста

2 – обваловки, в которых стояли пусковые установки

3 – обваловка под ангар для ТЗМ с запасным боекомплектом

4 – казарма для личного состава

5 – насыпь для станции разведки и целеуказания

Визит Рауля Кастро, февраль 1965 года. Слева направо – командир батареи А.М.Распеченюк, командир полка И.Т.Лаптев, в центе – Рауль Кастро.

Построение перед казармой дивизиона. Субботник 12 апреля 1983 года. Второй слева – командир первой батареи майор Ю.И.Беляев. На заднем плане за деревьями видна станция разведки и целеуказания.

Вид с места, где стоял антенный пост, фото 2006 года. Церковь за деревьями – Никольский храм в центре села Рогачёво.

«Красная звезда» от 12 июня 1960 года. На снимке – старший лейтенант А.Распеченюк.

Радиолокационные станции орудийной наводки на окраине Дмитрова, конец 50-х годов.

Глава 24. Городок

Городок в/ч 92598 находился (и находится по сей день) на 25-м километре дороги Дмитров-Клин, не доезжая пары километров до села Рогачёво. Сама дорога Дмитров-Клин существовала давным-давно, но во время строительства 25-й Системы её расширили, дополнительно асфальтировали, и она стала частью второго бетонного кольца, получившего впоследствии официальное название А-108. КПП городка находился всего метрах в 30 от дороги, а рядом с поворотом к городку находилась (и находится) остановка рейсового автобуса Дмитров-Рогачёво.

Военные городки 25-й Системы были полностью автономны – в них был свой источник водоснабжения и очистные сооружения; своя котельная, баня и прачечная; санчасть; солдатская и офицерская столовые; склады продовольствия и имущества; магазин и своё пожарное депо. Только электроэнергия поступала от сети Мосэнерго, но в случае необходимости электроснабжение городка могло осуществляться от дизельной электростанции, которая находилась в бункере станции наведения. В городках, расположенных вдалеке от гражданских населённых пунктов, другого способа существования просто не было.

Но даже если часть находилась рядом с селом, как в случае с в/ч 92598, такая самодостаточность тоже была обоснована. В начале 1950-х годов во многих подмосковных сёлах не было водопровода и канализации, а отопление домов было печным. А в некоторых населённых пунктах дальнего Подмосковья не было и электричества. Магазины тоже были не везде, не говоря уж об их снабжении. И уж тем более далеко не каждое село могло похвастаться своим пожарным депо. А в сочетании с рабочей силой, каковой были солдаты, военные городки были просто оазисами цивилизации на подмосковной земле.

Дорога от контрольно-пропускного пункта (КПП) делила городок на казарменную и жилую часть. Казарменная часть была слева при входе в городок, жилая – справа. Как и другие объекты полков С-25, все жилые городки имели типовую планировку и состояли из типовых построек. Но, в отличие от зданий и других сооружений на дивизионе и РТЦ, большинство построек в городке были деревянными, снаружи оштукатурены и покрашены в характерный жёлто-оранжевый цвет. И только некоторые здания – баня, солдатская столовая – были построены их шлакоблоков. Все здания построены на ленточных бетонных фундаментах, подвалов нет.

Сразу после ворот городка слева находилось здание санчасти. Начальником медслужбы полка был Волковский Климентий Иванович. Также в здании санчасти находился кабинет оперуполномоченного КГБ – «особиста».

Вспоминает майор Сорочкин Юрий Фёдорович:

«Особист вообще нас не касался, он командованию полка не подчинялся. Вот где была санчасть, у него там с той стороны был кабинетик. И он там один сидел, и всё. Должность у него в то время была старшего лейтенанта, потом вроде повысили категорию. Но у них были возможности колоссальные, они командиров полка снимали. Их боялись все. Ну как боялись - уважали. У нас был вроде неплохой мужик, старший лейтенант, я не помню фамилию. Он ещё пытался вербовать меня в свои ряды».

Дальше за санчастью располагалось здание штаба полка. Оно также было деревянным, выглядело как приземистый длинный барак и имело два входа – в центре здания и в одном из торцов.

Параллельно штабу стояла казарма, в которой жили солдаты радиотехнического центра. Она была частично построена из шлакоблоков. Вход в казарму РТЦ был в середине здания, а с торца был вход в клуб части. В штате полка существовала должность начальника клуба, её занимал офицер в звании капитана. В клубе проходили торжественные собрания и другие мероприятия, по выходным показывали кино, устраивали танцы для солдат, на которые приглашали местных девушек. При клубе существовал духовой оркестр, хотя в штате полка он был не предусмотрен. В клубе также была библиотека, в которой была несекретная техническая литература и художественные книги.

Вспоминает подполковник Вадим Павлович Воскресенский:

«Когда я уже был командиром 1-го подразделения, это радиотехнический центр, случилась такая история. Прихожу как-то я утром, ещё казарма спит, дежурный обязан докладывать, он подходит ко мне:

– Никаких происшествий не случилось, за исключением…

Он обязан докладывать, что случилось.

- Каким исключением?

- Дневальный ночью ушёл от тумбочки.

Это было ЧП, дневальный должен был стоять в казарме у тумбочки, напротив него оружейная комната. Она должна быть у него под контролем, и он не имел права уходить с этого места, он контролировал, чтобы никто не выходил из казармы и никто лишний не заходил. В общем, он не имел права уходить оттуда. Я спрашиваю:

- Что случилось?

- Он испугался крысы, - дежурный мне докладывает. Я возмутился, говорю:

- Как это!?

Он отвечает:

- Знаете, вот такая вот крыса вылезла!

- Ничего себе!

А я сам не переношу этих крыс, откровенно говоря – омерзение. Ну я не поверил. Прихожу на второй день – мне опять точно такой же доклад:

- Товарищ майор, опять вылезла.

Всё, я говорю:

- Старшина, давай проверять.

Отправили весь личный состав на учёбу, остались одни, и наряд остался, и мы начали обследовать казарму. И нашли! Там же пол от земли всего полметра, подвала нет. Крысы прогрызли вот такие дыры и стали выходить в казарму. Надо это было как-то ликвидировать. Ну я думаю – дай-ка схожу к химику полка. Спрашиваю его:

- Слушай, у тебя хлорпикрин есть? Когда ты обучаешь солдат…

А когда солдатам противогазы выдают, то проверяют в атмосфере с ОВ – правильно ли подобраны и исправны. Солдата в противогазах заводят в герметичное помещение и хлорпикрин туда пускают. Если он выдерживает, ничего не чувствует – то противогаз нормальный. Химик отвечает:

- Есть!

Я говорю:

- Слушай, надо крыс потравить.

На следующий день мы с ним договорились, он приходит, приносит пузырёк хлорпикрина, мы опять отправляем подразделение на занятия. Наряд одевает противогазы, сами одеваем противогазы, и он в эти три дыры заливает хлорпикрина.

Результат был поразительный! Я до сих пор вижу эту картину! Сначала, через какое-то время, наверное, через полминуты, оттуда начали выскакивать кошки вот с такими глазами. Как они там с крысами вместе жили – не знаю! Стали выскакивать дикие кошки, и в разные стороны! Они поумнее оказались, кошки-то. А потом оттуда начали выходить крысы. Вот такие огромные, действительно, крысы. И они побежали вдоль дороги туда, к магазину. Всё дело в том, что наша казарма стояла так, а рядом, через дорогу, была офицерская чайная. А дорога шла дальше, и там метров через 200-300, был магазин, в конце городка. Я почему понял – пришли из магазина. Крысы бегут, шлёп - и кверху лапами, шлёп – и кверху лапами. Потом мы солдат отпустили туда, они там крыс больше десятка набрали. Но самое неприятное и смешное было другое – мы не сообразили, не учли, что ветер от нашей казармы в сторону штаба шёл. А он был рядом с казармой, и все уже были в штабе. Забелин, начальник штаба, первый выскакивает и ко мне сюда:

- Ты что тут делаешь?!

Потом все оттуда стали выскакивать, запах пошёл туда, в штаб. Это потом мы посмеивались, а тогда нам здорово досталось – сорвали работу штаба. Вывели, вывели мы этих крыс вот таким образом, всё заделали там. Вот это тоже было такое».

Вспоминает майор Андреев Павел Степанович:

«В казарме РТЦ был клуб, с торца вход. Там очень хороший музей был. Про всех фронтовиков были материалы – Косарев, Панков, Волковский… Фотографии все были там, сфотографированы в годы Великой Отечественной войны. Панков штурманом был на бомбардировщике, там была карточка, где он у бомбардировщика сфотографирован. Он закончил академию после войны, у нас был главным инженером полка. Хороший мужик был».

Вспоминает майор Сорочкин Юрий Фёдорович:

«В клубе была комната боевой славы, и там очень много было материала. У нас в Рогачёво была очень хорошая комната боевой славы. Потому что мы это дело начинали в паре с секретарём парткома, такой интересный мужик был. Как только регламентные работы, мы с ним вдвоём шли в дивизион или на станцию, всегда у нас с собой был фотоаппарат. И мы там фотографировали, прямо на объектах. Ну а что там такого? Ну сниму я солдата у пусковой, ракеты-то там нет. Или там построение, такие повседневные моменты. У меня был хороший паренёк, солдатик, он художник и фотографией занимался. Тут же проявлял их, выпускалась фотогазета, вывешивалась – у нас всё было чётко отработано. Фотоматериалов было очень и очень много.

Только особист периодически влазил в это дело. Но не мешал. Единственное - у меня забрали две кассеты, когда я фотографировал приезд Рауля Кастро. Те фотогазеты, что мы выпустили в тот же день – они остались, эти снимки, а на следующий день у меня эти плёнки забрали. Меня особист вызвал:

- Где плёнки?

- У меня.

- Давай сюда!

- Ну а распечатать?

- Вот что у тебя висит – всё. Больше не будет.

В музее боевой славы были эти фотографии. А всё остальное – никаких проблем не было. Когда я уходил в Ковригинский полк и клуб передавал, то всё осталось в фотолаборатории, которая была в клубе.

И Дементьев, замполит полка, сам эти делом очень интересовался, как-то материалы подбирал. Очень хороший клуб был. Когда я потом в Ковригино делал комнату боевой славы того полка, она внешне была хорошая, красивая, но по материалам она была беднее. Тем более у Рогачёвского полка история была немножко побольше, то есть участников войны было побольше».

За штабом в сторону Рогачёво находились две казармы дивизиона. Они были одинаковые – деревянные, с входом в центральной части здания, и располагались зеркально входами друг к другу. Пространство между ними образовывало плац. В одной казарме жили солдаты 1-й батареи, в другой – 2-й. В казарме 2-й батареи был оборудован спортзал. А футбольное поле находилось за казармами, ближе к Рогачёво, на окраине городка

Неподалёку от казарм дивизиона находилась солдатская столовая. Это одноэтажное здание из шлакоблоков, в котором располагались обеденный зал и кухня, где готовили пищу. Повара были из солдат-срочников, их учили в школе поваров на технической базе в Трудовой. Рядом со столовой находились продуктовые склады.

Ближе к казарме РТЦ находились гараж, автозаправка и склад ГСМ. Боксы в гараже отапливались, там обычно стояла служебная машина командира полка. Другие машины – автобус, хлебовозка и прочие, - стояли на открытой площадке рядом. Всего для хозяйственных нужд было примерно двенадцать машин. Боевые машины – тягачи для ракетных автопоездов, - находились на дивизионе.

Вспоминает старшина Шпорт Назар Кондратьевич:

«Когда я пришёл в полк, командиром был Егоров. Фронтовик. И шофёр у него был – Медведь, парень с Донбасса. На зелёной «Волге» его возил. В «Главный» всё ездили. Это раньше в Дмитрове был на вокзале железнодорожном ресторан. Вот он там сидит, когда напьётся – Медведь приходит, под мышки его, в машину, везёт домой. Привозит, останавливается около дома, говорит:

- Товарищ полковник, приехали.

- Куда?

- Домой.

- Вперёд!

И тот давай его по городку. Покатает, кружочка два сделает, тот сзади сидит.

- Приехали, товарищ полковник.

- Куда?

- Домой.

- Вперёд!

Тот говорит:

- Бензин кончился.

- Мудак!

Ну и тот его под мышки, на второй этаж. А там позвонит на кнопочку, его вперёд подставляет, там Мария Ивановна только дверь открывает – цап его за воротник! Только пятки мелькнули – полетел туда!

А ещё в городке тыловой командный пункт был, это возле гаража там. Это для тыловых построили убежище, где-то в конце 60-х годов. Всё делали с нуля, на чистом месте. Там неглубоко, примерно на полметра. Там и не углубляли, потому что там почва сырая. Сделали насколько можно, расчёты уже делали. Это строил ещё МАхоньков Евгений… Отчество запамятовал. Зам.по тылу был, ну такой мужик был цепкий. Там такие блоки на перекрытии лежат, и перекрыто плитами. Машины с Трудовой приходили, возили. Я эти блоки не возил, не знаю, откуда их привозили. Перекрытия бетонные, потом там слой земли метра полтора-два. Землю брали в Доршево, как на Клин ехать, там карьер. Вот я с этого карьера всё туда возил. И вентиляцию там сделали, и вытяжку, и дверь там мощная.

Там сделана комната отдыха очень большая, там человек 30, наверное, может отдыхать. А ещё комната для врача была. По тревоге туда вывозили ящики – ну пакеты перевязочные, йод, разное там всё. А я по тревоге вывозил на командный пункт вот всю эту дребедень от медицины, и в основном продовольствие и вещевое имущество. В ящиках поставят, на всякий случай. А когда тревога кончалась, всё это собирал и опять вывозил на склад. На это всё давалось три или три с половиной часа, когда объявлена тревога, за это время это имущество всё надо распределить по объектам на случай, если там придётся сидеть.

А ещё такая история. Были учения, а мы с кассиром, у нас кассир был такой, сидим в этом самом тыловом КП – тишина такая. Как раз команду «газы» дали, мы заперлись там в комнате и сидим в шахматы играем. И вдруг проверяющие нагрянули:

- А! Сюда-туда!

Майор там один хитрый был, он двери приоткрыл, увидел, что мы там сидим, в шахматы играем, и взрывпакет нам туда – бух! А там подземелье, причём комната такая небольшая. К-а-а-к бабахнет! В ушах звенит, ничего не слышно. А кассир встаёт, подмигнул мне, и как заорёт:

- Парня убили!

Проверяющие все перепугались. Этот, который раскидывал взрывпакеты, стоит бледный такой. Тишина такая мёртвая получилась! Потом дверь открывают, головы просовывают. А Коля стоит, улыбается».

Полковая баня была построена из кирпича. В этом же здании находились прачечная и котельная. Котельная обеспечивала отоплением казармы, штаб, столовую и двухэтажные жилые дома. В прачечной стиралось бельё и обмундирование. Для удобства пользования баней был установлен график: солдаты моются в один день недели, женщины – в другой, и так далее.

Справа от дорожки, идущей от КПП, находилась жилая часть городка. В ней на двух параллельных улицах находились три 2-этажных дома и примерно 20 финских домиков. Примерно в 1962 году на первой улице ближе к КПП построили кирпичный 2-этажный дом №97 для офицеров дивизиона С-125. На дальней от КПП улице находился магазин. Первое время улицы не были асфальтированы, просто посыпаны щебёнкой.

Двухэтажные дома, которые стоят с самого возникновения части, построены из бруса. В каждом доме по два подъезда, в каждом подъезде по четыре квартиры – по две на каждом этаже, одна 3-комнатная, другая 2-комнатная. Квартиры довольно просторные - 3-комнатная имеет площадь 54 квадратных метра. В них есть все удобства – кухня, санблок, центральное отопление, водопровод, канализация. Кухни оборудованы газовыми плитами с привозным баллонным газом.

По направлению к бане в конце 50-х годов построили общежитие для молодых офицеров. Но всё равно жилья не хватало, и молодых холостых офицеров заселяли на мансарды – на чердаки финских домиков.

Вспоминает подполковник Анатолий Григорьевич Буров:

«Я приехал в декабре 1952 года. С самого начала жили в деревне Микляево. Потом из деревни нас переселили в дом колхозника в самом Рогачёве. Молодые ещё, Рогачёво рядом, девки тоже рядом получается. Магазин там, «Шары» так называемые, в котором водка. И клуб против него, «12 ступенек». А потом из дома колхозника нас переселили уже в городок, в финские домики. Нам с Пашей Андреевым досталась мансарда в домике рядом с магазином, это вторая улица, от КПП метров 150. Ну а потом уже, когда женился, дали комнату в двухэтажном доме».

Вспоминает майор Мельников Евгений Васильевич:

«Я начинал службу в 1959 году молодым лейтенантом в первой группе, координатчиком. Начальником станции был майор Задорожный, такой в возрасте. Я, к сожалению, не запомнил, как его звать. Мы все за глаза звали его просто «дед». Потом он ушёл главным инженером. При мне он был, наверное, год-полтора. Он вообще был гражданский человек, был начальником цеха где-то на радиозаводе. Его призвали, и сразу присвоили звание майора. Он уже был в то время предпенсионного возраста. Такой хлопотун был, но чисто гражданский. Он никогда до конца доклады не выслушивал, махнёт рукой и пошёл. Очень страстный радиолюбитель был.

Я с ним сталкивался в каком плане – я в своё время тоже занимался радиолюбительством, а он радиоинженер с большим опытом. В то время в полку почти не было телевизоров, были человек у трёх-четырёх, и в том числе у меня, я сам собирал его. Останкинской телебашни тогда ещё не было, была Шуховская, и очень трудно сигнал шёл. Как-то Задорожный узнал, что я в Москву езжу за радиодеталями, и мне говорит:

- Зайди ко мне.

Я к нему домой зашёл, он даёт мне денежки и список – вот это, это и это попытайся достать. Я достал, привёз, зашёл к нему – молодой лейтенант, хотел ему доложить:

- Товарищ майор! …

Он меня сразу цап за рукав, вывел в коридор:

- Ты чего кричишь? Ты ещё моей жене доложи, что я тебе деньги давал на детали!

И я понял, что у него была заначка, и он использовал её на детали. Как командир он был, конечно, никакой, но как специалист… Задорожный фамилия.

Сирена была каждый день в девять утра и в девять вечера. Был такой смешной эпизод в нашей семейной жизни. У меня была собачонка маленькая, которую я привёз двухнедельным кутёночком с уборки урожая. Она привыкла к вою сирены, и при этом одновременно включается программа «Время» по телевизору. А когда звучала сирена, то у меня эта собачонка выбегала на балкон, я жил на втором этаже, потом Валера Забелин поселился в этой квартире. И однажды в течение трёх суток сирена у нас была неисправна, то есть сигнал тревоги не звучал. А тут сирены нет, а по телевизору передают программу «Время», вот она мечется – то на балкон, то к телевизору. Вот такой у неё рефлекс выработался на вой сирены».

Вспоминает майор Сорочкин Юрий Фёдорович:

«Тут, в Рогачёво, вообще красота! Когда мы выбирали с Колькой Романенко, где служить, ну то, что в армии сказали – в эту сторону, 10 корпус, кадровики оформили – езжайте. Мы в этот же день приехали в Долгопрудную, вещи оставили на вокзале в Москве, и с лёгкими сумочками где-то часа в три приехали. В кадры пришли – а мы первые, до конца отпуска ещё оставалось дня 2 или 3. К кадровикам пришли в штаб корпуса, больше нам никто не нужен был, генералы нас не принимали. Мы представились.

- Ну давайте, ребята, чего хотите?

- Вот мы вдвоём с одного взвода, нам бы поближе к Калинину.

Я в Калинине учился с 5 по 9 класс. Знал, что в Клину полк есть. Кадровик посмотрел:

- Нет, ребята, там только одно место.

- Ну а где тут рядышком?

- Вот Рогачёво.

По карте смотрим, сколько: Рогачёво – Клин. Нормально, устраивает! Он нам выписывает бумагу – езжайте.

- Там хорошее место.

Сказал, как добираться, и мы поехали. И мы уже в 5 вечера приехали в полк. Вышли у городка и обалдели. Говорю:

- Коль, во куда попали! Лафа!

Попали сначала к замполиту, потом уже к командиру полка, в этот же день. Тут же командир вызвал коменданта, нас в общежитие. Входишь в общежитие – сразу первая комната, она и сейчас там, только, по-моему, пустая. Сразу нас в эту комнату поселили, с Колькой пришли, солдатики наши вещи поставили, ушли – и загудела сирена. Все – раз, и убежали с общежития. А мы сидим. Где-то через час приходят – давай знакомиться. А это в пятницу мы приехали. Всё! Как сейчас помню – Ситюк, золотые зубы, командир 3-го взвода:

- Так! Ладно, мы вас принимать будем, поехали в Рогачёво!

А пожрать надо было. Ну компания собралась. Приехали в Рогачёво. На рейсовом автобусе, 5 копеек. А там, где сейчас магазин «Дикси», был ресторан «Радуга». И там был отдельный такой кабинетик. Официантками там работали жёны офицеров. В общем, туда приехали, зашли, команду выдали, сели. Мы с Колькой сидим, я говорю:

- А чего мы пришли?

Мы приехали после отпуска, у нас денег нет. У меня ещё что-то, я из дома приехал, а он детдомовец, у него вообще ничего. Я представил – платить за эту шарагу, человек 10-12! Ну кто чего заказал, мы по чуть-чуть выпили. Дело подходит к расчёту.

- Так! С вас по 10 рублей, с нас – всё остальное. Всё, пошли на танцы.

Ну а дальше пошло по накатанному. А потом уже …

В 1966 году меня перевели в Ковригино, я там клуб принял, капитанская должность. Там от автобусной остановки до городка пешком ходили, метров 800 где-то. Детей в школу в Рыбное возили, у нас был автобус ПАЗик,. Ну и там когда женщины куда-то выезжают. Рейсовый автобус ходил редко. В Рогачёво с этим было гораздо лучше - остановка и тут же Рогачёво. А вКовригино этот магазин военторговский – он только и спасал. А так в Дмитрове только. И потом – больница… Для семей это, конечно, было не очень. Хотя там командование пыталось что-то делать, но был единственный автобус, который на ладан дышал, которым можно было школьников отвезти. Потом мне как начальнику клуба было нужно фильмы сдать, привезти – проблема с машинами была очень серьёзная. Но самодеятельность хорошая была, народ весёлый – дружно жили».

Вспоминает майор Иванов Василий Константинович:

«Вот я скажу – совершенно не жалею, что так судьба у меня сложилась. Честное слово – нет! В то время отношение к армии было, конечно, совсем другое - уважительное, да и в оплате нас, как говорится, не обижали. Если инженер получал 150 рублей, допустим, то я, уже будучи майором, получал 150 за звание, 150 оклад, и плюс выслуга. И вот к концу службы у меня было 390 рублей. Это очень и очень хорошо. Потом и жильё было. Нам повезло тем, что в Рогачёве многие квартиры получили вне городка. У меня была трёхкомнатная квартира, рядом, за стенкой на втором этаже – командир части. Там два подъезда, в первом подъезде командир, во втором я. Тоже трёхкомнатная, одинаковые, что у него, что у меня. То есть я благодарен по всем вопросам, ко мне отнеслись очень хорошо. Про командование части, я могу это дело при всех сказать - я очень доволен, что попали такие ребята. Так что я ракетчик был до мозга костей, так им и останусь до конца. И нисколько-нисколько, нет никаких там сомнений – вот если бы да кабы».

Вспоминает Киселёва Валентина Александровна:

«Я со своим мужем познакомилась в 64-м году, а в январе 65-го поженились. Он служил на станции, в Подвязново. Когда поженились, дали нам маленькую комнатку в двухэтажном доме, три соседа на кухне. Мы с Кайданами – Петром Потаповичем и Зинаидой Андреевной – соседями были, через стенку. Потом нам дали комнату побольше. А потом мужа назначили начальником физподготовки полка вместо Андреева, а Андреев стал начальником инженерной службы. И мы переехали в его же домик, где они жили. Это, наверное, 70-й год.

Ну ничего, нормально жили. Жили все дружно, и пироги пекли, и готовили все вместе, и ели, пили, и с детьми сидели по очереди. А праздники – так вообще в одну комнату детей, а у кого-то гуляем, и бегаем по очереди за ними смотрим. Вот поэтому, может быть, мы как-то и сплотились, наше поколение. Ну такое впечатление о тех временах – очень хорошее. Как-то было время такое – с удовольствием вспоминаешь.

Ну какая жизнь была? По тревоге все вскакивают, и дети просыпаются, и мы мужей провожаем. А когда провожали в Капустин Яр, на полигон – так это вообще как на фронт.

Позже, в 69-м году, я пришла в воинскую часть работать - в штаб телефонисткой. Но я была не военнослужащая, а гражданская. Там уже работала Зинаида Константиновна Костырева, её муж до этого был начальником связи. Они оба участники войны, познакомились на фронте. Вот мы втроём работали - я, Валя Воронкина и потом ещё жена начальника штаба Ивана Александровича Забелина. Мы по сменам работали. Мы с Валюшкой сейчас вдвоём остались, отношения поддерживаем, она прапорщик, сейчас в Ново-Синьково живёт.

Я была в женсовете, детский сектор у меня был. Детей возили на ёлку и в театр, в театр очень много ездили. А Римма Владимировна гораздо позже пришла. Она в библиотеке, там хочешь - не хочешь, дети всё равно шли туда за книгами. Детей в городке много было. У нас автобус был зелёненький, военный автобус, мы его называли «коробочка». Вот возили на своём автобусе.

А в школу в Рогачёво пешком ходили. У меня сын пошёл в первый класс в 73-м году, и я пешком провожала его. Он учился – ещё старая школа была в Рогачёво, начальная, бывшая гимназия, напротив старой больницы. Я сама ещё училась в этой школе, у нас директор такой был – Косов. Ну тогда в две смены, народу переполнено, печное отопление было. Я школу кончила в 64-м году. А потом построили новую школу. Вот здесь уже Воскресенская Евгения Александровна работала, жена Воскресенского Вадима Павловича. Она преподавала русский язык и литературу.

В городке было две улицы, на которых стояло несколько двухэтажных домов, а туда дальше от КПП – финские домики. Улицы были асфальтированы, но асфальт был не очень гладенький, а такой – старенький уже. Финских домиков было где-то 18-20. Все они были одинаковые, только в конце каждой улицы было по одному дому такому вытянутому - на две или три семьи. Четыре таких больших дома было. А эти, маленькие, были на одну семью, но раньше жили и на мансардах. Внизу две комнаты и наверху мансарда - там ещё одна комната. Как прихожая – поднимаешься по лестнице, и комнатка наверху такая была скошенная. А так крылечко, две кладовки, кухня, и терраса была. Удобств никаких - всё во дворе. И колонка у нас была рядом с домом – воду набирать. Топили и дровами, и углём - дровами растапливали, уголь подбрасывали. Две печки по два раза в день. Потому что домики засыпные были – щиты, и между ними шлак засыпан такой чёрный, мне кажется, из топок от котельной. В домиках холодало быстро. И на дальней от КПП улице, ближе к пруду, был магазинчик такой небольшой.

В старых двухэтажных домах было по две квартиры на этаже, в каждом подъезде четыре квартиры. Там уже был водопровод, но только холодная вода. И около окна была длинная колонка, титан, с топкой. И её топили дровами. На кухне горячей воды всё равно не было, а из титана горячая вода шла в ванну, чтобы помыться. И всё, больше ничего. Ну отопление в те времена было – верхушечки батареи тёпленькие, низ холодный был. Холодные очень квартиры были.

И по большей части квартиры были коммунальные. В каждой квартире жило по три семьи. Вот наша первая квартира, которую нам дали с мужем в 65-м году – там одна комната была побольше, и две маленьких. Вот по дороге первым стоит дом для офицеров 125-го дивизиона, а первая моя квартира была в перпендикулярном доме. У нас была маленькая комнатка, и ещё в квартире было две семьи кроме нас - Буровы жили, и Покатило. А потом нам дали комнату побольше, в другом доме. Это на той же улице – сначала идёт 125-й дом, а потом следующий вдоль лороги – вот в этом мы получили. То же самое – три семьи на кухне, но только большая комната была».

Вспоминает майор Андреев Павел Степанович:

«В 61-м году уволили начальника физической подготовки и спорта, и меня поставили вместо него. И вот мы планы составляли, организовывали работу секций, потому что на первенство корпуса – стрельба, лыжи, лёгкая атлетика, тяжёлая атлетика, волейбол, футбол, хоккей, ручной мяч, гандбол – на всё нужно готовить команду. Даже были в то время соревнования по городкам, русским городкам – тоже команда нужна. А тут уже началось дежурство – освобождали даже с боевого дежурства, когда тренировка. На тренировку ходили, где больше ребят из команды. На станции – на станцию приходили, если в дивизионе большее количество – то в дивизионе тренировались. Баскетболисты, волейболисты…

А спортзал у нас был в казарме дивизиона. Там вторая батарея была, и во второй половине казармы был спортивный зал, специально половина казармы была отведена под это дело. Там всё оборудование было – брусья, перекладины, гимнастические стенки, штанга, тренажёры. То есть всё было обеспечено. И занимались всегда офицеры с утра. С 7.30 до 8.30 у нас занятия проводились, зимой и летом. Спортивный городок был оборудован очень хорошо - полоса препятствий, место для гранатометания. Пруд выкопали при Лаптеве. И после физзарядки на стадионе расходился личный состав по местам занятий – плавание, гимнастический городок, полоса препятствий и гранатометание. Ну, соответственно, под музыку. В 6 часов доктор со своим помощником всегда находился со мной рядом, ну чтобы не травмировались. А в 8.30 приходили офицеры. Сначала на гимнастическом городке были, потом футбол – станция на дивизион. В общем, весело было.

В городке с самого начала был магазин. Мы приехали в 1953-м году – магазин уже работал. Я помню, даже водка у нас была - 50 градусов, такая синяя бутылка. Но я скажу - не увлекались. И вот я что я ещё скажу - коллектив как-то подбирался, не было деления сверхсрочник – офицер, все как-то дружно жили. И вот всегда в клубе садились, пляска, всё такое.

Вот такой ещё случай был с Егоровым Михаилом Ивановичем, командиром полка. Я ж патрулём в Рогачёво ходил. У Кита свадьба была, а я старшим патруля был. Я, между прочим, ещё старшим лейтенантом был. Егоров на свадьбе побыл, поддал, а дворец культуры – там танцы всегда, и буфет. Папаха набок, вот так расстёгнут. У него водитель был Медведь, шахтёр. Они приехали с Донбасса, человек восемь, шахтёры ребята, плотные такие. Егоров подходит, я:

- Товарищ полковник, старший патруль гвардии старший лейтенант Андреев. Я вас во дворец культуры не пущу.

- Как?! Медведь! Убрать старшего лейтенанта!

Я говорю:

- Патрульные, ко мне! Связать Медведя и в машину! Вместе с полковником.

Он, понимаешь, посмотрел на меня, зубами заскрипел, пошёл садиться. В машину сел, в кабину, только – бум! Я думаю – ну вломит мне! Он частенько поддавал, а его жена, между прочим, ему всегда клизму вставляла. Она уж после мне рассказывала. Приехал он, она так:

- Что-то ты, Миша, не в духах?

- Ну этому сибирячку я дам разгону!

А она приезжала в Рогачёво на машине, видела, что я ходил с ребятами.

- А чего это сибирячок не понравился?

- Не пустил во дворец культуры!

- Вот молодец! Я ему бутылку коньяку поставлю.

Это после она мне рассказывала. Я утром пришёл на развод, командир полка меня вызывает. Я зашёл, представился, он дежурному:

- Начальника связи ко мне!

Заходит начальник связи, капитан. Я думаю – что такое? Неужели на гауптвахту посадит? Ну я уже подготовился. Егоров капитану говорит:

- Два дня отгула гвардии старшему лейтенанту Андрееву! С сегодняшнего дня.

- Есть!

- Можете быть свободны.

Открывает сейф, вытаскивает бутылку коньяку, наливает себе и мне. Себе полстакана и мне полстакана:

- Ну что, сибиряк, с ленинградцем выпьешь?

Я говорю:

- Так точно!

- Молодец, сынок! Вот с такими людьми можно воевать! Хрен положил на полковника – не пущу, и всё!

Выпили.

- Ещё будешь?

Говорю:

- Никак нет.

- Нет, давай ещё по 50 грамм, и я тоже пойду отдыхать.

Выпили, всё убрали, закусили.

- Ты знаешь что? Я тебе секрет скажу – супруга моя тебе бутылку коньяку купит. И принесёт.

Я спрашиваю:

- Почему?

- Она сказала – вот молодец сибиряк!

Точно! Пришла:

- Большое спасибо, Павел!

Я говорю:

- Я не возьму.

- Возьми, ну чего ты? С ребятами выпьешь.

Я ещё неженатый был. Ну ладно. Вот такое было.

После уж, когда я стал начальником физической подготовки и спорта, я стал более свободный, на дежурство не ходил, только если дежурил по части. И если куда ездили, то всегда был старшим автобуса. Выезжали на рыбалку с семьями, за грибами, за ягодами. Это всё организовывал замполит. Женсовет тоже был активный.

С местными жителями в целом нормальные отношения были. Иногда были драки, придирались к офицерам, а так в основном всё нормально было. Но я скажу, что ко мне ни один не придирался. Всё как-то я контачил с ними, с мужиками. Подход был у меня такой. Правда, я не курил, ну иногда пивка выпьешь. Когда я начальником физической культуры и спорта был, Рогачевская футбольная команда была, волейбольная команда, и хорошая команда была хоккейная. Вот в хоккей с ними играли, брал даже на игру, на первенство между частями, ребят брал с Рогачево. Ну я делал (смеётся). Даже, между прочим, техникум яхромский в Ново-Синьково – лыжницы были, конькобежцы были, девочки. Вот их тоже брал на соревнования, выступали за полк. Лыжницы с яхромского совхоза-техникума выступали на первенстве ПВО страны.

С совхозом хорошие были отношения. Личный состав помогал убирать урожай. Хорошие взаимоотношения были со строительными организациями – СУ-847, Эстрин был директором, Родоман был у него зам. Ну, евреи, но отличные мужики были. А я когда начальником физической подготовки и спорта стал, тут надо учебно-материальную базу делать – перекладины, брусья нужно больше сделать, чтобы батарея пришла – все сразу же. Делали металлические брусья и перекладины. Вот СУ-847 с этим делом нам помогли. Каким образом? Они присылали автобус – 30 человек, вот дорогу сдают, например – по обочинам там всё такое собрать. Ну договаривался с ними, чтобы солдат покормили в столовой. В основном я старшим ездил, это при Лаптеве было. Лаптев мне как-то сказал:

- Вот смотри - я отправлял на работу в совхоз с Грабальчуком. Капитаном! А ты ещё старший лейтенант. У тебя ни один не выпил даже, не ушёл от тебя никуда. Привозишь – всё нормально, и сам трезвый.

Я отвечаю:

– Это ж закалка ещё. Я же два года в детдоме работал – воспитателем, пионервожатым. Экстерном закончил педучилище, за год сдал всё, чтобы денег больше получат.

На рыбалку ездили. Лаптев нас вызывает:

- Зам.по тылу, Пал Степаныч, ко мне!

Сибига был зам.по тылу. Вызывает нас и ставит задачу – пшёнки, ну хлеба соответственно, и соли, больше рыбакам ничего не надо. Остальные брали с собой лук, специю всякую. Ездили на старую Яхрому, она таким крючком была. И там были такие бучаги, как их называют, большие такие - метров 50 на 60. И вот мы туда с бредешком. И там линь, окунь, щуки, плотва и ёрш. Как забредём – и штук двадцать. Несколько раз забредём. Доктор наш, Климентий Иванович Волковский, такой полный, поваром был – чистил рыбу. И вот после мы узнали, что он у окуня не чистил шкурки, кишки выпустит и туда – в уху. Или у ерша - ёрш вот такой. Ничего, ели – хоть бы хны! Ну, соответственно, брали с собой этого дела. Три рубля завелось, и у командира. Все вместе, командир начальник штаба тоже… Фронтовики – они же все крестьянские сыны, немодные такие были. Интересно было.

Лаптев любил рыбалку, но на Яхрому не всегда выбраться удавалось. Тогда он предложил – а давайте в городке пруд выроем. И вот приняли такое решение, и своими силами сделали в городке пруд. Сделали дорожки как положено - 25 метров, тумбочки. И назвали его «море Лаптева» - по фамилии командира полка.

А я когда начальником инженерной службы работал, это при Ганееве, то облагородили городок, на станции бордюры сделали. На станции, на дивизионе постоянно поддерживали порядок. Потому что я с местными ребятами знаком был. Если асфальт, бетон нужен - с солдатами поработаешь, нам нагрузили машины, мы привезли, ссыпали, засыпали, подровняли, дырки заделали».

Вспоминает старшина Шпорт Назар Кондратьевич:

«При Лаптеве МАхоньков, главный инженер полка, строил первый пруд. А когда Ганеев пришёл, он строил второй, там дальше. Ганеев сначала был начальником штаба вместо Кайдана, а после Лаптева стал командиром полка. Ганеев Мясрур Исхакович, так Махоньков называл его «Асфальт Гудронович», потому что при нём много строили и обустраивали, дороги асфальтировали и прочее. В пруду там такая перемычка была, это назывался «Татарский пролив», потому что построил Ганеев. А «омут Заболотского» - это уже потом, когда командиром был Заболотский Владимир Васильевич. И вот там получилось таких как бы два пруда. Один - где купались, сдавали нормы, а второй просто так сделали, чтобы больше рыбы было. С посёлка Рыбного, из института рыбного хозяйства, привозили зАрыбок, карпа, ну что попадало там, и зарыбили.

И как раз когда строили второй пруд, начали копать, и там эту перемычку, которая соединяла два пруда, прорвало. Поэтому пришлось воду спускать с первого пруда, чтобы она не заливала, и там можно было работать. Поэтому спустили воду, рыбу выловили и сделали такую уху, что накормили военный городок и всю улицу Мира!. Все с кастрюлями, с мисками! Какая там свадьба – ни в какое сравнение, там народу было ужас сколько! Ну, естественно, все офицеры, прапорщики собирались своими группками, садились там. Это вот такое дело было.

Там водозаборный узел был ещё около пруда, где караульное помещение старое было. Этот новый водозаборный узел построили, когда перевооружение было, а тот рядом с прудом был. И пруд не высыхал никогда, полный был, и вода хорошая была, потому что на ночь насосы включали и в пруд закачивали воду. Там вода была такая чистенькая, хорошая. А сейчас никому ничего не надо, никто ничем не занимается, поэтому рыба пропала. А карпы были такие! Я даже не знал, что плотва такая водится, где-то килограмма по полтора. Когда вытаскивали сеть, я спрашиваю:

- А это что за рыба?

- Ты что, не соображаешь, что ли – плотва!

Она, оказывается, вот такой бывает. А когда бредень тянули, я сзади иду, большим пальцем на низ бредня наступил, чтобы он не подымался вверх, и тут придерживаю. И уже когда к берегу подпускали, там вот такой чушка – карп, килограмма на 3. Он развернулся носом - бум в берег, потом разворачивается - и мне под дых как дал! Я эту сетку бросил, и меня выволокли вместе с сеткой. Такая история была».

Вспоминает майор Потапов Георгий Алексеевич, ветеран в/ч 92598:

«Значит, про бытовые условия жизни офицеров. В городке были только эти четыре двухэтажных дома. Потом уже где-то в конце 70-х построили сначала один, потом второй двухэтажный, каждый на восемь квартир. Всё! Ещё были только финские дома, эти пятиэтажки – совсем другое дело, их уже в 80-е построили. А жили-то! Трёхкомнатная квартира – там или три, или две семьи. Никаких условий жизненных не было! Если на гражданке очередь была, то тут какая очередь?! Вот, например, командиру батареи полагалась отдельная квартира. Независимо от семьи он имел право получить двухкомнатную квартиру. Когда я перешёл в Клин на командира второй батареи, мне говорят – всё, квартира есть, а дали другому комбату, первой батареи, который в однокомнатной жил. А мне однокомнатную дали. Уже только потом, когда сосед с малого дивизиона уехал в Германию, командир мне говорит: «Скорее иди забирай ключи у начальника КЭЧ! Я позвоню сейчас, чтобы она отдала тебе ключи. И вселяйся быстро!» А у меня чего – шкаф перенести, стол, диван.

Все жилищные вопросы в городке решал командир. Хотя там жилищная комиссия была. Но командир мне сказал: «Въезжай, всё!» Квартира мне положена была, я въехал, и всё. Командир: «Ну что, выгонять, что ли, будем? Положено – всё!» И вот я въехал в двухкомнатную. А так у начальника станции, командира, заместителя командира были отдельные квартиры. А остальные – техники, командиры взводов, сверхсрочники – по три, по четыре семьи в одной квартире. Вот, например, трёхкомнатная квартира – в большой комнате трое детей, в других по одному. В финских домиках – то же самое. У нас комбат второй батареи в финском домике жил – он жил один. Ну нормально – там две комнаты. Топил углём. Я-то не жил в финских домах, потому что я в 70-м году женился, а в 71-72 я уже в Клин ушёл, старшим лейтенантом на командира батареи, с зампотеха здесь.

Офицерское троеборье – вода, дрова, помои. Это потом контейнеры под мусор поставили. А тогда мусорка приезжала, мы в мусорку высыпали. А раньше на хоздвор носили. Хоздвор был там, где баня – туда носили, а потом солдатики выгребали. Брали разрешение на свалку какую-нибудь и машинами вывозили. Когда уже была 300-я система – приезжал гражданский мусоровоз, договаривались и просто заключался договор. На КПП уже был номер машины, которая приходит, и её пускали. И даже проверяли его на вшивость, этого шофера мусоровоза.

Это уже дело особиста, командира, начфина. Там разные статьи были. Вот, например, первый вид – это свиней кормили в свинарнике, и мясо шло на первый вид. Или с совхозом заключали договор, набирали себе овощей – морковь, картошка. В Рогачёвском совхозе, или в Бунятинском. Вот приходила наша машина, мы собрали картошку, сразу мешки увезли сюда. Нам выделяли площадь – вот её убирайте, сколько наберёте – столько наберёте».

Но при всей возможной автономности военные городки не были полноценными населёнными пунктами. С точки зрения службы устройство городка было продумано и логически обосновано. Но проблема в том, что в городке жили не только военнослужащие. Семьям офицеров также приходилось стойко переносить суровый армейский быт. В ходу была шутка про офицерское троеборье – вода, дрова, помои. Но если с баней вопрос решался сравнительно просто – раз в неделю был установлен женский день, то организовать в городке школу для детей офицеров не представлялось возможным. Этот вопрос также приходилось решать командованию полка. Обычно детей в школу доставляли на автобусе, принадлежащем части. Например, дети из городка в/ч 61941 «Сочельник», который находился недалеко от Белого Раста, ездили учиться в школу посёлка Икша. Армейский автобус школьники называли «лягушка», вероятно, за зелёный цвет. А для детей из городка в/ч 83571 «Башенка» дорога до школы была неблизкой – они ездили учиться в посёлок санатория «Загорские дали», а это почти 15 километров в один конец.

Другой проблемой военных городков подмосковных частей 25-й Системы были рабочие места для жён офицеров. Женщины старались работать не только из-за денег, хотя дополнительная копейка в семье была не лишней. Основным мотивом была хоть какая-то деятельность, в отличие от однообразного быта военного городка. Но в городке рабочих мест на всех не хватало. В этом плане жёнам офицеров в/ч 92598 было проще – до Рогачёво рукой подать.

Вспоминает подполковник Воскресенский Вадим Павлович, ветеран в/ч 92598:

«После училища я сначала в Покровском служил, это в/ч 92924. Оттуда поступил в Харьковскую академию, закончил её заочно. И после окончания академии в 66-м году меня поставили в Радищево командиром 1-й группы. Радищево – это за Поварово, по Ленинградской дороге, в/ч 62845 «Хатка». Там тогда командиром полка был полковник Соколов.

А у меня получилось так – когда мы в Покровском были, супруга работала в Рогачёвской школе, ездила туда. И когда на улице Мира в Рогачёво построили новые дома, ей школа выдала квартиру. В 65-м году я был в академии на сборах, и они одни туда переехали. Когда я приехал, они год там уже жили, и мне приходилось в Радищево оттуда ездить, в общем, так периодически болтался. Соколов мне говорит – надо переезжать сюда, в часть, и я пытался это сделать. Но супруге надо работу найти, чтобы у неё стаж не прерывался. Она поехала со мной в Солнечногорский район, пыталась что-то поискать – бесполезно. Там вокруг частей много, и столько офицерских жён, все сидят без работы – беспросветно. То есть она осталась бы без работы.

С Соколовым мы вместе в Покровском служили, он был главный инженер, поэтому мы друг друга хорошо знали, и моя супруга с его супругой в очень хороших отношениях были, практически дружили. И он, короче говоря, мне помог. Я вообще-то и не просил его, но он видел, как я мучился, один раз за две недели только на пару дней домой ездил оттуда. И он сумел договориться с Лаптевым и с командиром корпуса, чтобы меня перевести в Рогачёво. И благодаря ему, в августе месяце 68-го года меня назначили командиром 3-й группы в радиотехнический центр вот сюда, в Рогачёво. Ну и квартира-то уже была рядом с воинской частью, через дорогу. Пока я был командиром 3-й группы – там жил, а как только меня назначили начальником станции в 72-м году, там уже жить нельзя было, потому что боеготовность не обеспечивалась. Тогда я уже получил квартиру в городке».

В 1982 году началось перевооружение полка на С-300. Этот также коснулось городка. Снесли старые казармы дивизиона, построили новую панельную 2-этажную казарму. Построили газовую котельную. Снесли финские домики, вместо них построили две 3-подъездные панельные пятиэтажки на 45 квартир каждая. Вместо старого деревянного магазина у пруда построили военторг у въезда в часть. Деревянный КПП заменили на кирпичный. Снесли старую санчасть, которая находилась за КПП, новую санчасть построили рядом с прудом.

При переходе на 300-ю систему вместо трёх полков 25-й системы – «Кенгуру» (в/ч 92924), «Каплун» (в/ч 92598), «Завуч» (в/ч 71548) – остался только «Каплун». А на месте двух других полков стали дивизионы С-300: в Княжево на «Завуче» - 1-й дивизион, в Доршево на «Кенгуру» - 3-й дивизион. 2-й дивизион полка находился на бывших позициях С-25 рядом с деревней Василёво. Командиры 1-го и 3-го дивизионов стали командирами гарнизонов в Жуковке (городок «Завуча») и в Ивлево (городок «Кенгуру»). В связи с тем, что численность личного состава дивизиона С-300 существенно меньше, чем численность полка С-25, жилой фонд городков стал избыточным. Кроме того, за 30 лет финские домики, и так не слишком комфортные, изрядно обветшали. Поэтому семьи офицеров на «Завуче» и «Кенгуру» переехали в 2-этажные дома, а финские домики было решено списать и снести. В городке «Кенгуру» так и поступили – домики разобрали и сожгли в котельной городка. Но финские домики в городке «Завуча» ждала другая судьба.

Вспоминает подполковник Александр Дмитриевич Костин, ветеран в/ч 71548:

«13 февраля 1986 года у моей жены как раз день рождения был. Я ещё начальником штаба был, не командиром дивизиона. Я смотрю – воды нет и батареи чего-то холодные. А на улице минус 20. Я иду в штаб, там Юра Туласов, прапорщик Туласов, помощник дежурного по части по первому дивизиону. Спрашиваю его:

- Чего случилось-то?

- Глубинный насос вышел из строя.

А этот насос на глубине 140 метров. И единственный. Я говорю:

- Кого вызывал?

- Да вот тут есть майор Максюк, он от ПРОшников.

У ПРОшников тут было типа опорного узла связи. А Максюк Алексей Павлович тогда у них был энергетик, специалист очень хороший. Он тоже проверил – глубинный насос. А глубинный насос неисправен – у меня нет воды, нет подпитки в котельную, котельную надо глушить. И здесь вот, по нашим домам, прогибы труб уже вот такие вот, вода мёрзнет.

Ну и что делать? Звоню в полк, в корпус звоню. Вот здесь вот у меня дома, в комнате на столе стоял телефон – ТАИ-43. И вот я с этого телефона с командующим Московского округа ПВО разговаривал – отсюда, из этой квартиры. Это было как раз накануне съезда партии. Какой там тогда съезд был? 27-й? Вот накануне его.

Мы 15 дней стояли без тепла, без воды, весь городок. У меня фельдшером была Галина Демидовна Капинская, прапорщик. Я её старшей назначил, дал ей тетрадочку – бегайте, три раза за день проверяйте – утром, в обед и вечером, - какая температура в домах. В казармы-то мы поставили калориферы с дивизиона, а в домах кто чем может, тем и обогревается. Электричество есть, а воды-то нет.

И вот как начали трубы лопаться! Это же ещё нужно было найти этот глубинный насос, который мощностью 8 кубов. Это такая была бодяга – не дай бог! Я как вспомню об этом – как можно было выжить! На 2-м участке в Орудьево, у фабрики, цех для меня открывали – вытачивали переходники, фланцы, чтобы состыковать. Потому что трубы нужного диаметра нет, есть другая. Тут фланцы отрезали, там приварили. Мужики точили – Волков покойный, и Саша Моисеев, они мне помогали. Ночью, бляха-муха, открывали цех и работали. Ну спирт у меня был, я им поставил.

Восемь насосов на станции второго подъёма поменял за две недели. А глубинный – четыре дня потребовалось. Пока нашли, подняли, потом опустили. У меня с Долгопрудного гражданские работали здесь. Газосварщики, электросварщики… У нас разливные трубы идут по чердаку, а потом вниз. Закачиваем, а в котельной обратные клапана замёрзли - пока их отогреешь. И в домах трубы замёрзли, особенно на первом этаже. Паяльными лампами солдатики отогревали.

А последний дом на этой улице - одноэтажное здание, шесть квартир там, «сакля» так называемая. И сакля замёрзла – туда не доходит тепло по магистрали. Мне командующий округом звонит, спрашивает:

- Александр Дмитриевич, ну как там у тебя в городке?

Я говорю:

- Последний дом остался, сакля. Не знаю, как отогреть.

- Думай! Я ничем помочь не могу.

Думаю – так, сообразим. Вот наш третий дом – тут колодец теплотрассы. А теплотрасса у нас по городку в коробе лежала. И там, у сакли, колодец перед крыльцом. Я прапорщику Пономарёву говорю:

- Леонид, у тебя есть бидоны 40-литровые? Старые, от ГСМ.

Он говорит:

- Есть.

- Давай штук 4-5, наливай солярки и вези сюда.

Дал машину, он привозит. Собираем с объекта дрова, всякий мусор. И в этот колодец набили всё, солярочкой облили, подожгли. Крышку у колодца чуть-чуть прикрыли, а тот колодец, у сакли, приоткрыли побольше. И тяга-то пошла - вдоль труб, вдоль теплотрассы. А внутри квартир в сакле паяльными лампами отогревают. А там есть такой кран – перекрывать дом. Вот этот кран открыли, и спускной кран. Пошёл пар, вот так – бум-бум-бум. И вот так отогрели саклю. Я звоню командующему, он:

- Молодец, спасибо!

Тут с трубами что было! То там течёт, тут течёт. Помню, баню переделывали. Баня полковая была на 12 установок. Мы оставили 6, для дивизиона хватит. Это сейчас в магазине всё есть, а тогда ничего не было! Вот из старого собирали и ремонтировали. Для солдатиков вот так делали. Отдельно потом баню построили с парилкой. Из кирпича выложили типа бассейна в моечном зале, и парилку сделали. Ёмкости приспособили, ресиверы, в группе ТО они у меня остались. Мне их разрезал Витя Гаршин покойный, и вот рядом с топкой положили, и камни туда набросали. Парилку даже сделали для солдат, я с ними мылся.

Там в Рогачёво командир полка был Заболотский Владимир Васильевич, а я с него здесь пример брал. Потому что у нас отдельный дивизион, он только командует:

- Ты видишь, как я? Я помощи не прошу ни у кого, и у меня не проси!

Он когда меня назначал с начальника штаба командиром дивизиона, я за два часа командиром дивизиона стал. Потому что передо мной их два сменились. Один год откомандовал, один – три месяца. Ванин покойный – год, а Захаров – три месяца, и он его снял и начальником штаба на Кенгуру отправил, в Доршево. А меня вызывает к телефону:

- Командиром дивизиона пойдёшь?

Я отвечаю:

- Владимир Васильевич, куда? Я не знаю, надо подумать.

- Чего тебе думать? На первый.

Спрашиваю:

- На какой первый-то?

- Какого ты спрашиваешь? На твой первый!

Я говорю:

- Пойду.

- Мне завтра нужен рапорт на столе, что принял. И акты.

Я ему:

- Ну мне ж по уставу положено…

- Какой…! Ты начальник штаба, ты не знаешь, как?

Всё, вечером я поговорил, а утром я уже на дивизион пришёл командиром дивизиона, это в 87-м году. И вот он там баню делает, а я здесь. И вместе с офицерами выходили, с прапорщиками, делали, плитку даже укладывали. Всё делал своими руками.

У меня 21-й городок был. 294-я КЭЧ – это в Долгопрудном, а 21-й городок – это вот тут, в Жуковке. Вот эти финские дома – в них к тому времени никто уже не жил. Акты на списание зам.по тылу отправил, дома списали, с главкома Московского округа ПВО пришли бумаги по каждому городку. В акте перечислены все финские дома по номерам – списан, списан, списан. Следующий акт на каждый дом – что он разобран и уничтожен. Всё – нету дома! А они стоят у меня! Стоят! В Рогачёво командир полка подогнал бульдозер, прислал солдат – домики в котельной сожгли. На третьем дивизионе, на Кенгуру – точно так же. Я говорю – нет, я так делать не буду. Где я найду солдат, чтобы ломать финские дома?

И вот приезжает ко мне Абубакир Гайрович Ибаков – директор совхоза «Орудьевский». С ним его зам.директора по хозяйственной части, женщина, сейчас не помню, как её зовут, и главный агроном совхоза «Орудьевский» Валентин Борисович Смирнов. Ибаков мне:

- Александр Дмитриевич, у вас такие коттеджи стоят! А у меня рабочих совхоза негде селить.

Говорю:

- Да не вопрос!

А у финского дома площадь такая же, как и у моей квартиры – 54 квадратных метра. И вся планировка – точно так же. Вон сейчас из окна посмотри – и увидишь. Стоил он где-то 169-174 рубля советскими деньгами ещё – вот в этом пределе. Потому что уже не как дом, а как дрова. Вот я один домик себе купил, 39-й, я его разобрал. Хотел себе из него дачу построить, в результате не получилось. Я вынужден был его в разобранном виде продать, как стройматериал, и дочке свадьбу сыграл. А остальные – где-то один купил, второй купил. В результате домов шесть купили бывшие вояки, которые повыше, в штабах. А тут Заболотский меня спрашивает:

- Дмитрич, сколько у тебя там домов?

Я говорю:

- 18 где-то, один мой из них. Значит, 17.

- Слушай, езжай-ка к Абубакиру Гайровичу. Может, ему чего надо?

А он как раз в этот день мне и звонит, когда они приехали. Я говорю:

- Чего я к нему поеду? Они вот тут у меня – и директор, и завхоз, и главный агроном.

- Пусть приезжают ко мне.

Они туда. Абубакир Гайрович побежал, оплатил через банк по 174 рубля за финский дом. 16 финских домов он купил, как материал. В результате сейчас городок живёт. Работники совхоза вселились, начали их ремонтировать. Работали, а сейчас уже совхоза нет, но люди в другом месте работают. И машины там у них, и жильё есть. Кто вторые этажи строит, веранды, кто гаражи. Всё – городок живёт. И вот тут как-то с мужиками сидим, я говорю:

- Ну чего, мужики, по рюмке? А я вам скажу - я как Пушкин Александр Сергеевич. Вот он писал: «я памятник воздвиг себе нерукотворный». А я тоже воздвиг – городок мне памятник. Детишки бегают – «дядя Саша, здравствуйте! дядя Саша, здравствуйте!» Приятно!»

Вспоминает Ибаков Абубакир Гайрович, бывший директор совхоза «Орудьевский»:

«В те годы в Орудьевской школе училось больше семисот детей, из них 365 – дети военных, из Княжевской части (в/ч 32516) и из Жуковки (в/ч 71548)».

Вспоминает Иванова Светлана Викторовна:

«Я сама с Витебской области, и муж оттуда. Он закончил Вильнюсское радиотехническое училище, и служил в Казахстане, Георгиевка – это между Семипалатинском и Усть-Каменогорском. Мы расписались, и я улетела из Белоруссии к нему в Казахстан, это был 1984 год. Потом там у меня родился старший сын, и этим же летом мой муж поступил в академию имени Ленина.

Потом он хорошо заканчивает академию, и нас направляют в Сусанино Костромской области. Это был 1989 год. И вот в этом Сусанино – это вообще было! Может, конечно, кто-то и любит одиночество, кому-то нравится. То есть там ни людей не было, ни машин не было. Это такая глушь была! И там я пять месяцев пробыла, потом уехала. Потому что надо было заработать декрет со вторым, а там работы вообще никакой не было. И что самое главное - в Казахстане были за всем очереди, но хоть как-то мы питались, что-то перепадало. В Сусанино был голод. Я не знаю, может, там всегда так было. Это был голод! Там ничего не было!

И мужу удалось перевестись сюда в Жуковку. Вот это 89-й год. Мы попадаем в Жуковку. Он тоже заместитель командира дивизиона по политической работе. Там такой двухэтажный дом стоит посередине городка - серый кирпичный, такие длинные балконы. Вот там у нас квартира была, неплохая, всё нормально. Там привозной газ был, и он почему-то постоянно кончался. У нас говорили – там где-то недоливают. В общем, сидели без газа на электрической плитке с детьми маленькими. Воды тоже постоянно не было. Вот я с детьми ходила в Жуковку с вёдрами. Даже не с вёдрами, у нас и вёдер-то не было тогда. Ну с чем-то там ходила.

В Жуковке мы тоже недолго прожили, переехали в Рогачёво, это 90-91-й года.

Тут же знаете – полк, улица Мира, и всё. Естественно, работы здесь не было. Никакого транспорта, чтобы в Дмитров ездить – это редко кто ездил. Вот в Княжево, в Жуковке – там да, женщины ездили. Там уже поближе, а здесь редко кто ездил в те времена. Я сейчас вспоминаю: мы завидовали очень, что кто-то в Дмитрове работает, имеет возможность. Работать я устроилась. Меня взяли вести ритмику в школу. Здесь, на улице Мира. Потом я оттуда ушла, и пошла в дом культуры.

В то время я с женой зам.командира по вооружению, с Леной Шинкаренко, подружились немножечко. Мы там грядочки себе сделали, копали за 31-м домом. Ходили в часть вечерком, с детьми в спортзал. Когда в 93-м году сюда приехала Петрова, у неё муж был особистом, мы с ней очень подружились. Вот тогда она, Надежда, стала женсовет возглавлять, а я – её заместителем. Вот тогда мы – да, тогда немножко мы работали. Потом мы ещё с женой завклуба дружили, Сумкин был такой. Она в школе работала, и в клуб ещё параллельно художественным руководителем. Я стала и в клубе вести танцы, и там вела, и тут вела. И мы стали проводить праздники. Больше Сумкин этим занимался, наверное, а я ему помогала. На площадке проводили спортивные мероприятия. И праздники. А мы танцевали. И в части танцевали – то в клубе, то на стадионе, где у нас праздники проходили. У меня есть и фотографии, где мои девчонки танцуют. Но всё это, естественно, было на общественных началах. По-первому, кажется, пытались что-то собрать мне, какие-то деньги. А потом даже никаких разговоров не было, чтобы какие-то там деньги.

У Хатылева жена молодец, Лиля, неплохая женщина. Она хотела всех нас, по крайней мере – верхушку как-то объединить. Она нас собрала, такой роскошный стол накрыла. Ну они с Дальнего Востока, с Камчатки, что ли, приехали. Я впервые у неё попробовала папоротника. Такая была вкуснотища! Меня очень поразил вкус тогда.

В 93-м году, в феврале-марте, мы съездили с детьми один раз в санаторий, в Геленджик,. Вот яркое пятно, ну а так – чего тут… Жизнь в те годы ужасная была. И тем более с 93-го года перестали платить зарплату в части. Что уж там было – не знаю, но зарплату мы не видели по три месяца.

И вот чего могу сказать – только Белоруссия нас спасла! Вот с Белоруссии родители помогали. Продукты я оттуда тащила – всё на себе. Руки оттянула незнамо как, потому что мужа никогда не было, он всегда служил. У меня и дети были одеты более-менее по сравнению другими, и все меня всегда просили, чтобы я привезла что-то. Таскала по четыре сумки, и двое детей маленьких. Вот выйду с поезда, стою на Белорусском… Один раз муж не встретил, проспал. И я стою с четырьмя сумками и с двумя детьми маленькими. И что делать? Вот я оставляю одного ребёнка с двумя сумками, две сумки взяла и пошла с другим ребёнком. Вот такими перебежками я дошла до камеры хранения. Там сдала кое-как сумки, одну с собой взяла и поехала с детьми. А он уже потом поехал за сумками. Вот так вот и жили.

А здесь, в Рогачёво, уже были постоянные отключения воды и электричества. И особенно было интересно, когда мороз. Зима, газа нет, воды нет, и вырубался свет. И ждали, пока дизель привезут. И ещё у нас и не отапливалось. Хоть и кочегарка у нас вот эта была, угольная. В общем – ужас был. Воды у нас постоянно не было, газа постоянно не было, половина дома не отапливалась. Мы жили в одной комнате, потому что в остальных был холод. Велосипед у нас тогда уже был, я чего-то там навешу на него, и вот мы ходили за водой туда, где у нас насос. Слава Богу, на первом этаже жили - вот с этим у меня не было проблем. И как-то эти вопросы не касались никого. Как-то никто их не поднимал. Я так думаю - люди просто стремились дослужить. Вот и мы так же. Мы в 97-м году уволились».

Городок в/ч 92598. На рыбалке. На переднем плане - Андреев Павел Степанович, дальше - Брыксин Николай Васильевич, ещё дальше - Забелин Иван Александрович.

Городок в/ч 92598, конец 50-х годов. Дальняя от КПП улица, справа - здание магазина.

Городок в/ч 86611, Ковригино. Здание магазина. Фото 2012 года.

Плац городка в/ч 92598, 1965 год. Проходит вторая батарея стартового дивизиона. На заднем плане - строится улица Мира села Рогачёво.

Плац городка в/ч 92598, 70-е годы. Торжественное мероприятие. Справа казарма первой батареи стартового дивизиона, чуть дальше - солдатская столовая.

Городок в/ч 71548, Жуковка. Солдатская столовая.

Городок в/ч 71548, Жуковка. Прапорщик Александр Антонович Мешков несёт воду с колонки.

Глава 25. Служба

Становление

Важным моментом боевой подготовки является уверенность военнослужащих в эффективности доверенного им оружия. В 50-е годы это правило было особенно актуальным – только что созданная зенитная ракетная система «Беркут» технически очень сложна и принципиально отличалась от привычной зенитной артиллерии. Поэтому требование, что каждый полк может считаться боеготовым только после того, как проведёт боевые стрельбы на полигоне, имело ещё и важное морально-психологическое значение.

Способность наверняка поражать воздушного противника была показана уже в ходе первых боевых стрельб на полигоне. [1]

Вспоминает майор Иванов Василий Константинович:

«Мы тренировались, и в конце декабря 55-го года, перед новым годом, мы ездили в Капустин Яр на стрельбу. Что там было? Первой была ночная стрельба, с самолётов были сброшены на парашютах неподвижные мишени – уголковые отражатели, это там набор рёбер, пирамида с рёбрами, Но нам было важно, что ракеты действительно стартовали. Ночной старт ракеты – это вообще очень здорово! И поразили мишени. Вернулись в Ковригино под новый, 56-й, год. Вот был разбор в клубе, и там были выставлены эти мишени, нам на полигоне их отдали. Вот мы, значит, были такие гордые ребята, задачу выполнили».

Поездки полков на полигон Капустин Яр были регулярными, с тем расчётом, чтобы каждый солдат участвовал в боевых стрельбах. До 1968 года каждый полк выезжал на полигон раз в три года, потом срок срочной службы сократили до двух лет, и на полигон стали ездить чаще – раз в два года. Поездке на полигон предшествовала напряжённая учеба и постоянные тренировки. Как и во всей Советской Армии, в 1-й Армии ПВО особого назначения были летний и зимний периоды обучения. Для этого составлялись необходимые планы. Контроль за этим осуществляли отделы боевой подготовки корпусов и армии. В полках проводились регулярные проверки, в том числе и внезапные.

Вспоминает майор Андреев Павел Степанович:

«Где-то в шестидесятые годы к нам с проверкой приезжал генерал-лейтенант Дзыза. Он в Армии был зам. по боевой подготовке. Он приехал – мы на рыбалке были. Ещё при Лаптеве, Лаптев тогда был командиром полка у нас. Тревога! А что-то у нас санитарка не заводится, мы на санитарке на рыбалку ездили. Что-то минут 30 заводили её, опаздываем переодеться-то. И мы в спортивной форме все… Руденко у нас такой был, он начальник химической, а я начальник инженерной службы полка был. Мы вдвоём рядом с ним сидели в машине. И приехали все в спортивной форме. А Климентий Иванович, начмед, остался там поварить. А когда зашли на КП, Дзыза:

- Товарищ Лаптев! По-моему, надо вам всем переодеться!

Лаптев ему:

- Товарищ генерал! Я в кальсонах отражал атаки немцев, танки их бил из сорокапятки! Если двойку полк получит – увольняйте меня! По рабочим местам! Доложить о готовности!

Правильно, волевой был командир! И начали проверяющие там копать, говорят – нихера, 20 каналов дали! Понимаешь? Это уже большой плюс. Ну и тут налёт. Мы полностью все цели сбили. Как раз удар нанесли по Клину, по Усть-Пристани. Ну мы с Руденко подсчитали – когда придёт облако к нам. Доложили, упаковались – всё как положено. Всё! И после Дзыза… А всё-таки почти что шесть часов на станции. Там же воздуха всё равно не хватает. Хоть и вентиляция, а всё равно не хватает. И вот, видно, ему кто-то подсказал, там полковник – забыл фамилию, хороший мужик, он политработник:

- Вот сейчас бы действительно в Яхроме искупаться, после этого всего.

Лаптев:

- Пал Степаныч, ко мне! Киселёва Валерку поднять. Спроси – какие спортивные костюмы нужны, тапочки. Восемь комплектов.

Всё привёз я, и они поехали. И вот бредешок им дали. Они пошли в Яхрому, первый заброд – и двадцать четыре леща вот таких! Когда их вытащили, начали их даже целовать некоторые. А уху Климентий Иванович уже подготовил, всё. Дзыза достал, между прочим, четыре бутылки коньяка. Успокоился!»

Кроме освоения новейшей боевой техники необходимо было сформировать воинские коллективы, наладить службу. Когда система «Беркут» только поступила на вооружение, для комплектования частей в армию были призваны гражданские специалисты, многие из которых в армии не служили. Молодые офицеры, ускоренно выпущенные из военных училищ, тоже не всегда знали все тонкости службы. Поэтому на командные должности назначались профессиональные военные, как правило – участники войны, несмотря на то, что они не имели технического образования. Предпочтение отдавалось артиллеристам, но в частях 1-й Армии ПВО оказались и моряки, и железнодорожники, и авиаторы, и даже кавалеристы.

Вспоминает майор Мельников Евгений Васильевич:

«Ну тогда трудно было - ведь это первая система, специалистов-то не было. Руководящий состав, естественно, фронтовики были. И это правильно. Это большое счастье, что фронтовики возглавили это дело. Почему? Да потому что – что мы, выпускники училищ, видели? Ну технику изучили. Мы же ни караульной службы, ни службы внутренних нарядов, ни как накормить, одеть людей, обуть, поставить учебный процесс – ничего этого не умели. У нас опыта не было, у молодых офицеров. А тогда ещё очень много было призвано гражданских – так называемый Сталинский набор. Они вообще были далеки от армии, многие не служили. И такого много было, я застал это. Их призвали на курсы подготовки и сказали, что присвоят воинское звание офицерское и отпустят по домам. А на самом деле их оставили дальше служить. Многие даже не хотели оставаться служить. Их сейчас, задним числом, можно понять, потому что им было лет под тридцать, некоторым чуть больше. Они в гражданских условиях чего-то добились, какого-то положения. Вот, допустим, один у нас в Рогачёво был на радиотехническом центре в третьей группе, не помню фамилии, Евгений звали – он до армии был начальником элеватора на Кубани. Это высокая должность! И не каждого поставят туда. Начальник станции был Задорожный – мы его ласково называли «дед». Он вообще был гражданский человек, был начальником цеха где-то на радиозаводе. Его призвали, и сразу присвоили звание майора. Он уже был в то время предпенсионного возраста. Вот такой был подбор кадров».

Вспоминает майор Гнилобоков Николай Степанович:

«Когда я в 55-м пришёл в полк в Белый Раст, начальником станции был капитан Башта, двухгодичник, умнейший человек. И вот как-то стоим зимой на разводе на плацу. И антеннщик стоит и смеётся, аж слёзы текут. Его спрашивают:

- Ты чего?

А он:

- Вы на Башту посмотрите!

А Башта стоит на плацу – один сапог яловый, а другой хромовый, разные сапоги одел».

Вспоминает прапорщик Олейник Степан Панфилович:

«Я пришёл в часть в 1959 году и так скажу - с командирами-фронтовиками служить было как-то проще. Главное то, что у них было какое-то понимание в жизни. Раньше старики нас учили. Это старшина Бакунин Иван Степанович, в гараже был Докин Василий Николаевич, фронтовики. Нас старики-фронтовики воспитывали правильно. Я служил на дивизионе. Вот был наш расчёт – Пальмеров, Олейник и Крыжановский. Я был вторым номером расчёта. Мы ракету ставили за 7 минут.

Но мне запомнилось на всю жизнь, когда меня уговорили на сверхсрочную остаться. После Карибского кризиса увольнение задержали, не осенью демобилизовали, а перед новым годом. Водители собрались, говорят – поедем на целину. А мне ребята посоветовали – Докин, Петров: «Степан, что ты поедешь на Украину? Оставайся здесь на сверхсрочную, понимаешь. А потом захочешь – уедешь». Вот это старшина Петров. Вот старшина был… Когда я остался, меня планировали на заправку, которая тогда строилась. А Николая Крыжановского , моего друга, на склад продовольствия».

Партийно-политическая работа

Вспоминает майор Потапов Георгий Алексеевич:

«Вся служба в полку, да и во всех Вооружённых Силах была подчинена идеологии Коммунистической партии Советского Союза. Которая определяла военную доктрину, которая определяла строительство вооружённых сил, кадровую политику, вооружения. То есть все вопросы решало Политбюро. Когда был министром обороны Устинов – очень сильное внимание было направлено на вооружение. Очень большой ущерб армии нанёс Никита Сергеевич Хрущёв. Когда сократил армию на миллион двести, порезал весь флот и уничтожил почти всю дальнюю авиацию, сделал ставку на ракеты. Всё это красной нитью проходило через нашу жизнь – политика партии.

Была в Вооружённых Силах, в том числе и в полку, так называемая система – партийно-политическая работа, ППР. Между собой мы расшифровывали так – «посидели, попиз…ли, разошлись». В каждом полку были организованы группы политических занятий – это с сержантами, с солдатами. Вот я был командиром взвода – я вёл политзанятия два раза в неделю. Были специальные учебники. Что изучали? Строительство вооружённых сил, политика партии и правительства, уставы и так далее. Много тем было – история создания вооружённых сил, гражданская война, Великая Отечественная война, пленумы ЦК. Всё это изучали. У офицеров были группы марксистко-ленинской подготовки. Была группа командира, другие группы. Но здесь только начитывались лекции, а всё остальное самостоятельно изучали. Обязательно должны конспектировать работы Владимира Ильича Ленина, Карла Маркса, Фридриха Энгельса и так далее. Ещё семинары были. А группы политзанятий посещали и замполит, и с корпуса приезжали комиссии проверять политзанятия. Мы лекции читали, и беседы проводили – разные были методы преподавания. Вот это было внедрено.

Далее. В части были партийные и комсомольские организации. Вот три человека есть – это уже первичная партийная организация, выбирался парторг. Первичные партийные организации была в батарее и на дивизионе. Там десять человек – уже секретарь избирается, но не освобождённый. Освобождённый секретарь партийной организации – он был секретарь парткома, и избирался в полку. Ну как избирался? Мы голосовали, а он назначался. Ещё был секретарь комсомольской организации, тоже освобождённый. Вот Юра Сорочкин им был, это капитанская должность. Потом Сорочкин ушёл с комсомола на начальника клуба. А сначала он был командиром взвода, и его назначили секретарём комитета ВЛКСМ.

Теперь следующее. В армии было единоначалие, никуда ты не денешься. Хоть командир прав, хоть неправ – ты не имеешь права не выполнить приказ. Только можешь на него пожаловаться вышестоящему начальству с его разрешения. Но была лазейка - партия! Командира можно было привлечь как коммуниста. Капнул на него – там где-нибудь на парткоме его разбирают и так далее.

Партийные работники играли очень большую роль. Что-нибудь в семье случилось – ты не разведёшься! Вот жена нажаловалась – тут же вызывают и начинают мозги компостировать. Тебе так разведутся – что это самое! Развёлся – или выгоняли из армии, или ещё что-нибудь. Ещё были женсоветы. Там кто руководил? Опять замполит! А женсовет чем занимался? Он тоже занимался разбирательством. Пожаловалась жена в женсовет – вот у меня муж… Ну замполиту там шепнут – и начинают разбираться. Чем ещё женсовет занимался? Детьми. Организовывал праздники, утренники всевозможные, новогодние праздники, масленица, блины. Рыбалку устраивали общую. Вот женсовет этим делом занимался. Но он был под руководством замполита и политработников.

Дальше. Из армии уволиться было почти невозможно. Или ты запиваешь – тебя выгоняют. Если ты не комсомолец или не коммунист – ты будешь сидеть старшим лейтенантом до конца службы. Только если ты коммунист – и в академию можешь поступить, и рост будет, и так далее.

В каждом полку был суд чести офицеров – это уже как общественная организация. И всем руководил заместитель командира полка по политчасти, или начальник политотдела. То есть вот эта партийная работа – ей была пронизана вся служба. А секретарь партийной организации подчинялся замполиту. Замполит был второе лицо в полку. Замполит мог сказать и командиру, и командир не пойдёт против него. Против зампотыла может пойти, а против замполита… Командир был не просто под присмотром. Если захочет замполит посадить командира – он всегда его посадит.

Политуправление было в армии, политотдел в корпусе и так далее. Там генеральские должности были. В общем, всё было пронизано партийно-политической работой. Насколько это помогало? Кому помогало, кому не помогало. Но было эффективно, наша армия была второй в мире. Ну я тоже коммунистом был, тоже прошёл это самое… Но не жалуюсь на судьбу-то. Вот такие вот дела».

В клубе в/ч 92598. Комсомольское собрание, голосование..В первом ряду офицеры: ст. л-т Разжигаев, л-т Сысоев. л-т Морозов...

Вспоминает майор Сорочкин Юрий Фёдорович:

«Я как секретарь комитета комсомола, или секретарь парткома – мы имели все права армейские, но наши зарплаты у него шли от ЦК партии, а у меня – от комсомола. У меня особый статус был, хотя я получал в соответствии со званием и должностью, я уж не помню, какая она там у меня была. Но мы вдвоём шли по особому положению. Нет, получали по общей ведомости, но как-то там по-особому. В штате полка особые должности были.

В каждой части ведётся исторический формуляр. В военное время – журнал боевых действий, а в мирное – исторический формуляр. Вот мы этот исторический формуляр вели, это была обязанность секретаря парткома и моя. То есть год прошёл, итоги подвели, и там уже описывается – что, какие достижения, что произошло, плюсы, всё хорошее туда записывали. Перечислялись все управленческие должности. Там моя фамилия звучит – секретарь комитета комсомола.

Ещё в наши обязанности входил выпуск боевого листка. Как только регламентные работы, мы с ним вдвоём шли в дивизион или на станцию, у нас всегда с собой был фотоаппарат. И мы там фотографировали, после приходили, проявляли, печатали. Прямо на объектах. Ну а что там такого? Ну у пусковой, ракеты-то там нет. Не было такого, чтобы на дивизионе кто-то сфотографировал ракету или с ракетой. А вот такие варианты – ну там построение, другие моменты. Потом мы возвращались, у меня был хороший паренёк, солдатик, он художник и фотографией занимался. У нас в клубе была фотолаборатория. Тут же проявлял их, выпускалась фотогазета, вывешивалась – всё у нас было чётко отработано. Фотоматериалов было очень и очень много. Особист периодически влазил в это дело.

Фотографии не секретились. Единственный раз у меня забрали две кассеты, когда я фотографировал приезд Рауля Кастро. Те фотогазеты, что мы выпустили в тот же день – они остались, а на следующий день у меня эти плёнки забрали. А всё остальное – никаких проблем не было. Вот мы с ним вдвоём – мы с ним отвечали за эту режимность. И мы уже знали, нам было сказано, что фотографировать ракету, у ракеты нельзя. Мы этого не делали. Пульт ПУС – мы этого не делали. На улице – это пожалуйста. Работает солдат с ключом – подумаешь! Он нагнулся, там с железякой чего-то делает. Кто там поймёт, чего это за железяка?! А конкретно у ракеты – боже упаси! Даже у солдат такой мысли не было. Это потом уже пошло, когда я уже ушёл на 75-й комплекс, там больше было безобразий – фотографировали и на ракете, и под ракетой, ловили мы солдат. А здесь было очень чётко всё».

Визит военного министра Кубы Рауля Кастро в в/ч 92598. Февраль 1965 года.

Боевое дежурство

Усилия по формированию воинских коллективов и освоению новой техники позволили в июле 1956 года поставить 1-ю Армию ПВО ОН на боевое дежурство со снаряженными ракетами. Это решение руководства страны было вызвано пролётом американского самолёта-шпиона над Москвой 4 июля 1956 года. Для осуществления боевого дежурства в полку назначались дежурные силы, которые позволяли открыть огонь по нарушителю воздушного пространства через 20 минут после получения сигнала тревоги. Таким образом, на объектах – стартовом дивизионе и радиотехническом центре, - постоянно находился сокращённый боевой расчёт, который в случае тревоги мог обеспечить приведение техники в боевую готовность и вести боевые действия до прибытия основных сил. По тревоге на дивизионе на дежурных взводах ракеты устанавливались в боевое положение и включались на подготовку. На РТЦ включалась аппаратура станции и проводился контроль функционирования.

Когда полк уезжал на полигон, он снимался с боевого дежурства. Другим поводом для снятия полка с дежурства были регламентные работы или мероприятия по модернизации аппаратуры на станции. Разумеется, это происходило по приказу командования. Двойное кольцо полков С-25 и перекрытие секторов ответственности соседними полками позволяли снимать один полк с дежурства без потери общей боеготовности.

Вспоминает подполковник Буров Анатолий Григорьевич:

«Встать на защиту столицы нашей Родины города-героя Москвы. Приказываю…»

Да! Верили в эту святыню больше чем в Бога! Защищаем город-герой, столицу нашей Родины. «… дежурный взвод в составе командира взвода… на боевое дежурство заступить. Шагом марш!». С самого начала дежурили по месяцу, потом по неделе».

Вспоминает майор Мельников Евгений Васильевич:

«Северо-западное направление, которое прикрывал 10-й корпус, считалось главным, потому что по нему самое малое подлётное время вероятного противника, с баз в Норвегии оно составляло порядка 15 минут. Там находились бомбардировщики, разведчики, и они постоянно ходили возле нашей границы в Балтийском море. Я начал службу в полку с 59-го года. В то время в полку за сутки тревога объявлялась не менее трёх раз. Не успеешь дойти до дома – вновь тревога. Право объявления тревоги предоставлялось тогда трём лицам – командиру полка, начальнику штаба и главному инженеру. Каждый из них мог в любое время объявить тревогу. У расчётов, которые находились на боевом дежурстве, срок прибытия на рабочее место был две минуты. Домик дежурной смены находился прямо на территории объекта, РТЦ. Если встать лицом к главному входу – слева от станции.

У личного состава, входившего в состав командного пункта, в основном третьей группы и командование полка, если они не находились на боевом дежурстве, был срок 20 минут, чтобы прибыть на РТЦ. Для них всегда подавался автобус. Он всегда подъезжал на пятачок в центре городка, и они доставлялись на объект. А для остальных был срок 50 минут.

Когда я начал службу, заступали на боевое дежурство сроком на одну неделю, с пятницы до пятницы. До этого было время, когда заступали на две недели. Очевидно, потому что просто ещё не было подготовленных кадров. Формировался боевой расчёт с подачи командиров подразделений, затем был приказ командира полка и объявлялся перед строем расчётов лично командиром полка или его заместителем – начальником штаба или главным инженером. Всегда приезжали на станцию, там перед входом такой асфальтированный пятачок был. Выстраивался боевой расчёт, заступающий на боевое дежурство, и объявлялся приказ. Позднее мы изобрели целый ритуал, я сейчас расскажу.

Когда начальником РТЦ был Прокофьев Майк Николаевич, я стал у него замполитом, это был 68-й год. Он такой деятельный мужик был, энергичный. Мы как-то подумали – что же новое внести в боевое дежурство? Где-то в начале 70-х мы с ним выработали новый ритуал заступления на боевое дежурство – более торжественный. До этого просто объявлялся приказ перед строем, и всё. А тут пятачок, что перед входом в здание, заасфальтировали, установили флагшток, наглядную агитацию. Здесь в РТЦ у меня оказался солдат - профессиональный художник, закончивший художественный институт в Минске. Он хорошо оформил всё это. Я из дома приносил свой магнитофон «Комета» весом примерно 12 килограмм. Там был записан гимн Советского Союза, и когда объявлялся приказ, потом под гимн поднимался флаг боевого дежурства на флагштоке. А право поднимать флаг предоставлялось лучшему воину по результатам предыдущей недели. Это означало вот что. В конце дежурства, обычно в четверг вечером, в Ленинской комнате собирался личный состав, а до этого офицеры определяли лучшего воина по результатам дежурства. И вот этому воину предоставлялось право поднятия флага боевого дежурства.

До этого в полку отдавался один общий приказ по результатам периодов обучения – летний и зимний периоды. А тут у нас была договорённость с командованием полка, чтобы издавался отдельный приказ. Определение этих победителей всегда входило в мои обязанности, это отражалось в наглядной агитации. Победителей было, как правило, человека два с подразделения, потом это и на дивизионе ввели. Я не знаю, как у них там насчёт флага и гимна, а приказ был общий по полку. И по итогам боевого дежурства лучшим предоставлялся отпуск с поездкой на родину сроком на 10 суток.

Надо сказать, это хорошее дело не только с точки зрения эмоциональной, а с точки зрения выявления победителей. Каждый офицер старался протолкнуть своего воина, из своей группы, и нередко спорили. А это было на пользу всё же. Был ли такой ритуал в других полках или нет – я не могу сказать, но на одном из сборов политработников нашего звена, тогда часто проводили сборы начальников РТЦ, дивизионов и их заместителей по политчасти, мне было поручено выступление по этому вопросу. И я делился вот таким опытом.

Ну какие были трудности? Недостатком считалась обыденность, привыкание к боевому дежурству, ослабление чувства ответственности, повседневность. Потому что люди приходили с городка, смешивались с боевыми расчётами, выполняли одну и ту же задачу и так можно забыть, что ты на боевом дежурстве. Хотя забыть невозможно – оттуда не выйдешь, потому что всё под приказом было, и все об этом знали».

Вспоминает майор Сорочкин Юрий Фёдорович:

«На дежурстве что тяжело – рутина. Завтрак, обед да тренировки. А больше нечего делать было. На станции хорошо ребятам – там группа большая. А тут ты один и бойцы – и сидишь. Ну ладно там неделя – а когда по две, по три сидеть приходилось. Тяжко. И такое было.

Дежурили по неделе. Я не знаю – как сначала, но я пришёл – по неделе было. А так как я был один холостяк на батарее, то дежурил по две, по три недели, особенно ближе к лету. Месяц – нет, но по две недели сидел. У кого ребёнок заболел, кто-то уехал в отпуск, кто ещё чего. Командир скажет:«А, ты холостой, тебе не хрена делать здесь, иди».

Заступали по пятницам. Я старшине дам команду – он привозит бельё постельное, нательное. Водообмывщик вызовем, он горячую воду сделает – душ, помылись, переоделись. Сигареты привезли, пожрать привезли, и дальше сидим».

Вспоминает майор Разов Алексей Викторович:

«Я в 3-й группе был, командный пункт полка. Там 20 минут готовность – никуда не денешься! Мы сидим в «Радуге» (ресторан в Рогачёво), пиво пьём, вдруг загудело. На мотоциклы и вперёд командира приехали».

Тревога! В/ч 92598, дежурный 9-й взвод, 60-е годы.

Регламентные работы и обслуживание техники.

Вспоминает майор Сорочкин Юрий Фёдорович:

«Из училища нас прислали на практику в полк где-то под Михнево. Красивая природа, глушь и никакого автобуса, чтобы оттуда выбраться. Мы там регламент сделали на двух взводах, годовые регламентные работы на законсервированных пусковых – раскатали полностью, заменили всю смазку. Когда оттуда уезжали, командир полка собрал нас:

- Ну, ребята, вы хорошо поработали. Приходите к нам в полк после училища. Мне сейчас командиры взводов нужны. Давайте я вам запрос пришлю»

Мы отвечаем:

- Спасибо, не надо!

Мы уже эту систему знали – где как примерно.

- Ну у нас здесь река рядом, такие места. Тут дача Сталина в Михнево

- Не надо!

Не знаю, кто попал из нашего выпуска туда, но это было что-то! Вообще мрак, как там они жили! Там ничего нет! Просто городок – и всё, и три километра до бетонки, только своим транспортом туда добираться. Автобус-то по бетонке ходит, а в городок не заезжал.

А тут в Рогачёво я был командиром шестого взвода. Представляешь, где это? Там же болото, каждую весну заливало так, что только дорога с пусковыми была над водой. И каждую весну приходилось заново всё регулировать – концевики и прочее, потому что за зиму всё уходило».

Вспоминает майор Мельников Евгений Васильевич:

«На станции аппаратура тогда всё же работала неустойчиво. После контроля функционирования обычно много каналов было неисправно, и приходилось долго работать над устранением неисправностей. Были такие блоки питания на кварцевых генераторах, а они очень сильно зависели от температуры. Температура менялась очень сильно, как включишь аппаратуру – она сразу повышалась. И питание было таким неустойчивым. Были такие шаговые переключатели, и вот вгоняешь их в нужный режим – то в одну сторону, то в плюс, то в минус, чтобы напряжение входило в норму. Мы там этим с утра до вечера занимались, нас, координатчиков, так и прозвали – «кочегары».

Над устранением неисправностей приходилось очень долго работать, особенно координатчикам. Нередко мы заказывали ужин на объект, с солдатской столовой. Порой даже оставались и до утра там. Даже супруга вот говорит: «Я тебя в молодые годы почти не видела».

Что ещё можно сказать? Очень большие физические нагрузки. Рабочий день в начале службы, да и позднее, был не менее десяти часов. Мы не могли уйти с объекта, пока не проведём контроль функционирования, чтобы удостовериться, что аппаратура остаётся в исправном состоянии. И потом шли в городок, но это не означало, что рабочему дню конец. Обычно было либо совещание офицерского состава, либо занятия по тактической подготовке, либо строевая подготовка, либо стрельба в тире, то есть рабочий день практически длился порядка 10 часов. Приходили всегда прямо под самый вечер, к программе «Время», буквально за 5-10 минут».

Вспоминает майор Потапов Георгий Алексеевич:

«На батарее у нас было две учебных ракеты. Одна ракета для установки, и другая ракета для заправки. Например, первая батарея отвечала за заправку горючим, вторая батарея – за заправку окислителем. Поэтому у нас ракета была под горючее, у них – под окислитель. На станции заправки отдельного расчёта не было. Вот, например, говорили: «У тебя в 3-м взводе расчёт должен быть готов на заправку». Вот его готовили. Но не я готовил, я был командир взвода, а там был начальник заправки – он готовил. Это к ГТО относилось. Ну и сами мы тоже там участвовали.

За боевые ракеты отвечал командир батареи. Была материальная ответственность. Материально ответственное лицо – это командир батареи. А за техническое состояние – зампотех батареи. Вот был случай: отправили ракету на базу в Трудовую, они оттуда звонят – нет антенны радиовзрывателя. А по форме и размеру антенны можно определить частоту радиовзрывателя. Стали искать, думали – потеряли. Это Дороганчук искал, зампотех второй батареи. С миноискателями искали. Ничего не нашли. Оказывается, записали, что она есть, а она не стояла. Проморгали, вот и всё.

И потом эти учебные ракеты имели срок – сколько установок они допускали. Например – тысяча установок. После тысячи установок везли на базу, там проверяли, испытывали на прочность. Учебная – она такая же, как боевая, но полегче. И был весовой макет – испытывать подъёмники. Он был тяжелее боевой ракеты на сколько-то процентов, чтобы испытывать. И вот мы при годовых регламентных работах эту болванку поднимали и устанавливали на стол, всё как положено – выводили цапфы, и она стояла. А потом опускали её. На регламентных работах разбирали полностью технику, а потом собирали. Уже стали точки консервировать. Уже раз в три года консервированные точки разбирали, раз в три года проводили. Вот было у нас шесть точек. На четырёх точках стояли ракеты, одна учебная была. На дежурных взводах не консервировали, а на обычных взводах было у нас по две точки на консервации. Ну на них тоже завозили. Там что – только бумагу с тросов содрать, и всё, можно ставить ракету. Просто обильная смазка была. В чём консервация заключалась – обильная смазка. На столе стаканы тоже были заклеены бумагой.

Всё было надёжно. Вот я зампотехом был, я уже знал – в каждой точке была своя болезнь. Звонит командир взвода – подготовка не идёт. «Посмотри это». Вот подъём не идёт. «Посмотри это». Раз – всё пошло. Ну всё – нормально. Каждая точка, каждая техника – она какой-то недостаток, болезнь имела.

Отдельная история – очистка дивизиона от снега. Там же дорог больше 20 километров. По-разному решали. С дорожниками договаривались, даёшь солдат разгрузить, например, соль. Они солью дороги посыпали. Приходит вагон, звонят командиру:

- Дай солдат соль разгрузить.

И мы потом у них брали грейдер – всё нам давали. Мне командир дивизиона звонит, а я дежурный по дивизиону:

- Сейчас придёт к тебе грейдер и шнек. Почисти весь дивизион. Только выключи везде свет, ракеты зачехли, и сам это самое.

И вот они у нас чистят.

- Сейчас тебе привезут две бутылки спирта и четыре банки тушёнки.

Всё гашу, никто ничего не знает, весь дивизион вычищен, всё нормально. Это ещё на 25-й Системе было. По всем взводам, в первую очередь дежурным – раз! А там-то чего – там ничего нету! Только на дежурных взводах ракеты. А дежурные взвода были вычищены всегда - там же всё время люди были. И дежурные взвода просто пройдёшь шнеком. Вот на обочине лежит снег, он обочину пройдёт, а дороги-то чистые, на дежурных взводах. А остальные взвода почистит. Вот я всю ночь… Докладываю утром:

- Всё, почистил!

- Ну я сейчас приду. О, молодец!

Но это никто не знал. И особист не знал. Ну, может быть, знал, но командир с ним договаривался. Ну а как чистить? Ведь ты попробуй! Что делали – брали тягач, швеллеры сваривали уголком, и он тросом тащил, чистил дорогу – центральную или какую. А остальные точки-то – там солдатики чистили. Вот так вот у нас было».

Секретность

Вспоминает майор Летуновский Олег Николаевич:

«Была секретная часть своя. И все туда ходили, получали… Секретные, совсекретные были. У нас вот «правила стрельбы» были совсекретными, такая книжечка небольшая. Которую нас заставляли учить назубок».

Командный пункт в/ч 92598. Табличка на помещении секретной части.

Учёба

Вспоминает майор Мельников Евгений Васильевич:

«И ещё такая особенность – беспрерывность всякого рода учений. Как правило, было уже известно командованию полка, что будет корпусное учение. Ему всегда предшествовало наше, полковое, учение. А корпусное предшествовало армейскому, а армейское – окружному. И практически как начнётся весна – так до самой осени одно учение в другое переходит, беспрерывно почти. Наиболее напряжённым, конечно, был летний период обучения. Во-первых, сами учения были с весны до осени. Ну и в отпуска надо было отпускать. Я вот помню, что ходили на боевое дежурство через неделю. Неделю просто так на службу ходишь, как обычно. А неделю находишься на боевом дежурстве. То есть половину службы я находился на боевом дежурстве. Ну и не только я – все остальные офицеры. Ну и вся тяжесть на домашних, на жён всегда ложилась.

Была большая физическая и нервная нагрузка в период учений. Это связано с беспрерывным нахождением в убежище, где искусственный свет, и температура высокая, запах вот этой резины. Это, конечно, действовало на состояние. Это не в качестве жалобы, просто я объясняю. И особенно тяжело переносил личный состав использование средств противохимической защиты – это работа в противогазах. Была задача, не знаю кем поставленная, но довести непрерывное пребывание в противогазе до четырёх часов. Чтобы, не снимая, работал в противогазе. Это на первый взгляд только какая разница – в противогазе или нет. Разница очень большая. Во-первых, противогазы облегчённого типа, такие с небольшой подвесной коробкой и мембраной, были только у офицеров командного пункта, у командования полка. А у остальных противогазы были старого образца – это сплошной шлем резиновый и противогазная сумка, в которой находилась коробка с активированным углем. Первоначально, конечно, оденешь – ничего, а потом такое ощущение, как голова в тиски зажата. И эти тиски всё подкручивает, подкручивает, и раздавливает голову. И некоторые офицеры, которые постарше, даже в обморок падали. Просто физически очень трудно было. Ну тут что сделаешь, один вариант – тренировка.

Дизеля запускали не всегда, только по вводной. Дизеля были – это танковые двигатели, они были, как войдёшь, справа. Там рядом яма с металлической ёмкостью для солярки. Двигатели пожирали много топлива. И поэтому дизеля включались только по вводным, либо когда прекращалась подача электроэнергии. Ну и потом их запуск – тоже непростое дело. Во-первых, их расчёты надо было тренировать. Был у нас такой Володя Баскаков, мы друзья были, вот он был начальником пятой группы. Были нюансы их включения, не вовремя включишь – то просто вырубало всё, и надо было начинать всё заново. А время уходит, надо ещё успеть ввести всё в норму, провести контроль функционирования уже от дизельного питания. Поэтому это непростое дело. Но грохот от них стоял – да! Хотя они в самом начале здания, но шум от дизелей было очень сильный.

И обязательно работала приточная вентиляция. А без неё там просто задохнёшься. Были тренировки командного пункта, обычно раза два в неделю. Они же по нескольку часов подряд. На командном пункте отрабатывали различные варианты отражения. Была у нас в первой группе специальная аппаратура, которая задавала программы налёта. И вот каждый раз эти варианты отрабатывали. Длилась эта процедура очень долго. В это время аппаратура накалялась где-то градусов под 40. Люди выходили из командного пункта все мокрые и взвинченные, там непростая обстановка была. Там свет всегда выключался, чтобы лучше видеть экраны.

Ну что мне ещё запомнилось? Высокая такая ответственность офицерского состава. Я не помню случаев, чтобы кто-то из офицеров жаловался на трудности службы. Жалобы на отношение к себе или что-то такое были, а на трудности – не помню».

Вспоминает майор Потапов Георгий Алексеевич:

«Тренировки расчётов на дивизионе были постоянно, и дневные, и ночные. В средствах защиты были обязательно. И боевые ракеты в средствах защиты устанавливали, и учебные. В средствах защиты нормативы были больше. Была радиационная опасность, была химическая опасность. Но защита была одна – защитный костюм, и всё. У офицеров был Л-1 – комбинезон и курточка одевалась. А у солдат – плащ, чулки, перчатки, противогаз. Назывался – ОЗК-1. Общевойсковой защитный комплект. У первых номеров противогазы были с мембранным узлом - ну чтобы можно было говорить».

Вспоминает майор Гнилобоков Николай Степанович:

«На Каплуне была организована учёба. Приезжали из других полков, а с Клинского аэродрома взлетали самолёты и проверяли работу станции в условиях активных и пассивных помех. А расчёт станции учился действовать в этих условиях. Был штурман от лётчиков, он сидел у нас на КП и руководил самолётами, у него с ними связь была. Он им открытым текстом кричал, прямо при нас: «Действуй смелее, они тебя нихуя не видят, доверни вправо». Ну ничего, и с помехами умудрялись, эта учёба была очень полезна.

Где-то раз в 5 лет (или в несколько месяцев) положено было проверять работу станции облётом. Из-под Брянска взлетал Ту-16, прилетал сюда, и делал примерно 16 заходов в разных режимах, чтобы проверить работу станции, углы закрытия и т.д. Проходил над Белым Растом, возвращался под Дубну, разворачивался и повторял заходы. Перед облётом на станцию прибыл представитель авиации, штурман, поставили антенну для связи с самолётом. А дело было летом, погода была хорошая, солнечная, безветренная, как сегодня. Ну прилетел Ту-16, начал делать заходы на станцию, и вдруг пропадает связь с самолётом. Пока разбирались, в чём дело, самолёт продолжает работать по плану. А связь пропала потому, что упала антенна для связи с самолётом. В это время весь транспорт части, кроме боевых машин, был на уборке урожая. Еду дежурной смене РТЦ возили на тракторе. И ещё в части была лошадь, звали её Вера Павловна. А прозвали её так потому, что в Зарамушках тогда жила молодая женщина, Вера Павловна, и она принимала солдат, короче, блядь была. Вот в честь неё лошадь и назвали. И вот этой Вере Павловне приспичило задом почесаться об антенну связи с самолётом. А погода была тихая, и связисты антенну просто так поставили, растяжками не закрепили. Лошадь её и свалила. Пока разобрались, пока антенну назад поставили, самолёт три захода уже сделал. Связь восстановили, лётчику передаём – «Заходы не зачтены, повторите первый, второй и третий». А у него керосин ограничен, ему же ещё в Брянск возвращаться. Но хватило, повторил нужные заходы, отработали на пятёрку».

Начало 70-х, РТЦ в/ч 92598. Начальник инженерной службы полка майор П.С.Андреев проводит инструктаж наряда.

Караульная служба

Вспоминает майор Сорочкин Юрий Фёдорович:

«Значит, как охранялся дивизион? Во-первых – два ряда колючей проволоки. Сигнализация была проведена. И караул. На въезде всегда солдатик дежурный с карабином, на КПП. И в районе 5-го – 10-го взвода – там караульное помещение. Туда заведена сигнализация. Обычно охотничий сезон начиналась – зайцы бежали в дивизион, нарушали сигнализацию, караул бегал в ружьё. Ну в то время какая-то примитивная, но была сигнализация».

Вспоминает майор Потапов Георгий Алексеевич:

«На развилке возле 10 и 5 взвода было здание, там раньше был склад ЗИП. Потом ЗИП перенесли на РТЦ, а там сделали караулку. В караул ходили и дивизионщики, и станционщики. Это был второй караул, охраняли 5 взвод. А дежурные взвода охраняли силами дежурного взвода. Было четыре расчёта. Два расчёта – сутки, вторые два расчёта – вторые сутки. Вот так менялись. Расчёт – три человека. Но мы днём-то не охраняли, на ночь только ставили. Потому что днём регламентные работы. Ну когда вот всё закончили днём, тогда выставляли по одному человеку на две дорожки. Вот он ходил и смотрел. А ночью охраняли как положено.

Такой ещё случай. Я тогда был командиром батареи в Клину, и заступил дежурным по части. Утром, часов, наверное, в 7, вдруг звонок мне: «На КПП машина стоит с генералом каким-то». Генерал Деревягин приехал. Ох матерщинник был! Выходит, а на КПП чурка стоит, говорит Деревягину, зам.командующему армией: «Кажи пропуск!» Он говорит: «Я, видишь… Видишь – генерал Деревягин, зам.командующего армией! Открывай нах…!» Тот: «Кажи пропуск!» Он: «Ёб твою мать! Я тебе ещё раз …» Тот: «Кажи пропуск!» Он достаёт: «На, б…!» Тот посмотрел: «Проезжайте».

Целина

Вспоминает майор Потапов Георгий Алексеевич:

«Каждый год ездили на целину. Значит, как это было? Вот, например, еду я командиром взвода. Со своего полка 8 машин, со следующего полка 8 машин. Вот так у меня было 25 машин в каждом взводе. То есть машины давали эти самые, которые у нас тут перевозили… Тягачи переоборудовали, ставили на них кузова, на 157-е ЗИЛы, потом на 131-е. С базы ещё давали машины. А с базы давали иногда те тягачи, которые в параде участвовали, с белыми колёсами. Там, на целине, технику, конечно, уделывали в хлам. Но часто там её потом и оставляли.

Вот, например, если я командиром взвода еду, я беру старшину, зампотеха. Когда в самом начале было - срочная служба с полка полностью набиралась. А потом начали партизан призывать. Вот этих самых – с производств, а кто к тебе попадёт – хер его знает! У меня мужики с Клина были, с Загорска, с Солнечногорска, с Дмитрова. Вот так вот ездили на уборку урожая. Четыре раза я был, что ли. Командиром батареи и начальником штаба два раза.

Как это на боеготовности сказывалось? Да никак! Я одного возьму, двух человек. Как это скажется? Машины тоже давали хреновенькие, которые не жалко. А там тоже выкручивались с запчастями. Всё время с бутылками. Поехал куда-нибудь в Сельхозтехнику, ещё куда-нибудь.

- Карбюратор есть?

- Не, нету.

- Ну, может, посмотришь?

И бутылку ему показываешь.

- Сейчас посмотрю.

За бутылку всё можно было сделать».

Вспоминает майор Сорочкин Юрий Фёдорович:

«Был хозвзвод, там был большой свинарник у них, хороший. Была такая статья – «вид 1», у командира. Это подсобное хозяйство. Был план по сдаче мяса. Эти деньги шли на довольствие личному составу. Это хорошее подспорье было, где грамотный тыл – там было нормально».

Вспоминает майор Разов Алексей Викторович

«В 80-м году я ездил на уборку урожая. Как раз майора получил – и в Казахстан. Вот в Казахстане был, потом в Ростовской области. В Казахстане в Кустанайской губернии, потом в Ростовской губернии, а потом в Пензу перегнали на осень. Сахарную свёклу долбали из мёрзлой земли ломиками. Как это на боевую готовность влияло? Да никак! В советское время урожай в Казахстане и в Ростовской области убирали военные. Водителей с гражданки призывали. Только офицерский состав и прапорщики из действующей армии».

Спортивные соревнования

Вспоминает майор Андреев Павел Степанович:

«В 1961 году меня поставили начальником физической подготовки и спорта. И вот мы планы составляли, организовывали работу секций, потому что на первенство корпуса – стрельба, лыжи, лёгкая атлетика, тяжёлая атлетика, волейбол, футбол, хоккей, ручной мяч – гандбол – нужно готовить команду. В то время соревнования были даже по городкам, русским городкам – тоже команда. А тут началось дежурство уже – освобождали даже с боевого дежурства, когда тренировка. На тренировку ходили, где больше ребят, на станции – на станцию приходили, если в дивизионе большее количество – то в дивизионе тренировались. Баскетболисты, волейболисты…

У нас в казарме спортзал был. Специально под это отвели половину казармы дивизиона. Там вторая батарея была, и вторая половина казармы был спортивный зал. Ну там всё оборудование было – брусья, перекладины, гимнастические стенки, штанга, тренажёры были. То есть всё было обеспечено. И занимались всегда офицеры с утра. С 7.30 до 8.30 у нас занятия проводились. Зимой и летом то же самое. Да, в 57-м году мы уже пруд выкопали. Сделали дорожки как положено, 25 метров, тумбочки. Спортивный городок был оборудован очень хорошо, полоса препятствий, место для гранатометания. И после физзарядки на стадионе расходился личный состав по местам занятий – плавание, гимнастический городок, полоса препятствий и гранатометание. Ну, соответственно, под музыку. В 6 часов доктор со своим помощником всегда находился со мной рядом, чтобы не травмировались. А в 8.30 приходили офицеры. Сначала на гимнастическом городке были, потом футбол – станция на дивизион. В общем, весело было».

Вспоминает майор Разов Алексей Викторович:

«Как раз в моём расчёте был оператор РС Долматов. Были соревнования у нас здесь в полку – он 200 раз, нет - 205 раз подъём переворотом сделал на турнике. 205 раз! Подряд, не слезая! Комиссия замучилась ждать и считать. А на дивизионе был ефрейтор тоже, я не помню, как его фамилия. А он сделал 198 раз. А после, когда спрыгнул, ему говорят: «А вот тот сделал 205 раз». Он: «А что же вы мне не сказали?! Я бы ещё сделал!»

Интересных моментов много было. Как-то проводили соревнования на 23 февраля по лыжам. На малом дивизионе Витя был, кандидат в мастера спорта по лыжам. А мы тогда через тир ходили, я хорошо тогда ходил. Я занял первое место, дивизион всё оспаривал, говорили: «Тебя Игорь Головин привёз на мотоцикле».

После забега на 10 километров. В/ч 92598, 1973-75 гг.

Мы и служим, и поем, в общем весело живем! Слева – Виктор Михайлов. В/ч 92598, 1975-77 гг.

Источники:

1. "Московский округ ПВО, Московский округ ВВС и ПВО, Командование специального назначения". Под ред. Ю.В. Соловьева, С.Н. Разыграева, В.Ф. Гусева, А.П. Журина, И.К. Быхановой. – М.: ООО "Принтфилдс", 2004 г. – 300 с.: ил.

Глава 26. Солдаты

В 50-е годы, когда только комплектовалась 1 Армия ПВО, отношение с срочной службе в армии было очень уважительным. Проводы в армию отмечались с такой же торжественностью, как день рождения или свадьба. А военный билет с отметкой о срочной службе был хорошей рекомендацией при приёме на работу или при поступлении в ВУЗ. Это даже сказывалось на отношениях с девушками – не служившие в армии парни не пользовались успехом. Объяснений было несколько: не взяли в армию – что-то со здоровьем; отслужил в армии – человек уже взрослый и солидный, жизнь знает.

Срочная служба тогда длилась три года, на флоте – четыре года. Уровень военной техники был существенно выше того, что можно было увидеть на гражданке. Самые передовые разработки шли в первую очередь на нужды обороны. После войны бытовые условия на гражданке были непростыми, и нередки были случаи, когда молодые люди только в армии впервые сталкивались с элементарными бытовыми удобствами – постельными принадлежностями, водопроводом, а иногда и просто впервые получали возможность поесть досыта. Солдатская форма тоже воспринималась как очень неплохая одежда, да к тому же бесплатная. На гражданке тогда форменная одежда тоже была широко распространена – в форме ходили железнодорожники, моряки гражданского флота, служащие почты, и даже школьная форма напоминала солдатскую – сходство подчёркивали ремень и фуражка.

Поэтому, попадая в армию, призывник оказывался в привычной среде, а часто даже более организованной, продуманной и комфортной, чем в мирной жизни. А уважительное отношение к военным существенно повышало социальный статус. Сложная боевая техника требовала обучения, и за время службы солдат получал одну или несколько профессий. А поскольку гражданская техника в то время была весьма примитивная, то знаний, полученных в армии, с избытком хватало, чтобы после службы работать на престижной должности. В интенсивно развивающейся в те годы советской промышленности была острая нехватка квалифицированных специалистов. Поэтому демобилизовавшийся солдат – с хорошим здоровьем, имеющий профессию, приученный к порядку и дисциплине, - имел серьёзные преимущества перед неслужившими ровесниками.

Была ещё одна причина популярности срочной службы – сельские жители в те годы не имели паспортов, и поэтому не могли свободно уехать из села, где жизнь была довольно тяжёлой. Служба в армии позволяла вырваться в большой мир. А армейские знакомства этому только способствовали. Был и ещё один путь для солдата, обдумывающего жизнь после демобилизации – остаться на сверхсрочную службу. При всех тяготах и лишениях армейской службы это имело и свои преимущества – налаженный распорядок, уверенность в завтрашнем дне, социальные гарантии. Неприятным сюрпризом оказалось хрущёвское сокращение армии в 1960-м году, но 1-й Армии ПВО оно почти не коснулось.

Ещё одним немаловажным фактором, определяющим отношение к службе в армии, была партийно-политическая работа. Победа в Великой Отечественной войне, восстановление народного хозяйства, достижения науки и техники – всё это подтверждало правильность действий руководства страны, политического курса. В армии партийно-политической работе традиционно уделялось много внимания, и, несмотря на иногда скептическое отношение, она давала свои результаты. Хотя военные комиссары в армии были упразднены ещё в 1942 году, их место заняли заместители командиров по полит.части.

В те годы Коммунистическая партия влияла практически на все стороны жизни. В армии это было заметно особенно сильно. В каждой войсковой части существовали партийная и комсомольская организации, их возглавляли секретари, освобождённые от других обязанностей. Это были офицеры, но в их должностные обязанности входили только партийные или комсомольские дела. Таким образом, существовало своеобразное двуначалие. С одной стороны, была безраздельная власть командира. С другой – командир части, как и другие члены партии, должен был подчиняться решениям партийного собрания. В партийной организации все члены партии были равны независимо от звания и должности, по крайней мере, так было записано в уставе Коммунистической партии. Поэтому на партийном собрании части обсуждались в том числе действия командира и других офицеров.

В 60-е годы Советский Союз динамично развивался. Улучшались бытовые условия, повышался образовательный и культурный уровень населения. По мере развития советского общества постепенно менялось отношение и к срочной службе. Она уже не выглядела столь привлекательна. Жизнь на гражданке давала больше возможностей, а главное – больше свободы. Требования к призывникам снизились – сказалась демографическая яма, вызванная потерями в войне.

В 1968 году срок срочной службы сократили до двух лет, на флоте – до трёх. Были и другие моменты, делавшие срочную службу привлекательной – например, льготы при поступлении в ВУЗы. С учёбой в ВУЗах связано и другое обстоятельство, повлиявшее на отношение к срочной службе – в 1967 году в Законе о всеобщей воинской обязанности было закреплено право призывника на отсрочку от призыва на время получения высшего образования. Призывники с высшим образованием служили только один год. А в ВУЗах с военной кафедрой после прохождения офицерских сборов студенты получали звание лейтенанта, и выборочно призывались уже в качестве офицера на два года. Таким образом, обучение в ВУЗе превращалось в полное или частичное освобождение от призыва на срочную службу.

Примерно в это время появились поговорки «Армия – школа жизни, но лучше пройти её заочно» и «Учись лучше, а то в армию заберут». В результате это вызвало снижение образовательного уровня призывников. Ситуация усугубилась снижением рождаемости в европейской части страны, что пришлось компенсировать призывниками из Закавказья и Средней Азии. Это не только создавало дополнительные трудности для командиров, но и снижало привлекательность срочной службы в глазах призывников и их родителей.

В результате армия становилась всё более рабоче-крестьянской в прямом смысле этих слов – выходцы из образованных слоёв населения предпочитали избежать срочной службы, поступив в ВУЗ. Определённый консерватизм, всегда свойственный армии, уже воспринимался как ограниченность и косность. В обществе начал падать престиж армейской службы. Связано это было в том числе и с негативными явлениями в самом обществе – взяточничество, блат, приписки. Но в армейской среде это выглядело более неприкрыто и вызывающе, чем на гражданке. Договорные результаты учений, протекционизм при продвижении на должности «своих» людей или детей «нужных» людей, просто воровство – всё это подрывало авторитет армии. Но армия – это слепок всего общества, и тенденции, имеющие место в обществе, в армии проявляются более ярко.

Такому печальному развитию событий способствовал и застой в идеологической сфере, что ещё больше усугублялось идеологическим противостоянием с противником по холодной войне. Сокрытие чрезвычайных происшествий в армии, портивших хорошие показатели, пытались оправдать соблюдением военной тайны. Официальную пропаганду губила топорность работы, которая иногда воспринималась как явная нелепость и даже неуважение к военнослужащим. Замалчивалось участие наших военнослужащих в вооружённых конфликтах – на Ближнем Востоке, в Юго-Восточной Азии, в Африке. Официальное освещение событий в Афганистане, особенно на начальном этапе, вызывало только недоверие и даже озлобление.

Объявленные руководством страны перестройка и гласность должны были искоренить негативные явления, в том числе и в армейской среде. Но инерция деструктивных изменений, происходивших в обществе, уже докатилась до армии. Апофеозом этого стала пресловутая посадка Руста на Красной площади. После этого авторитет Советской армии в глазах населения упал настолько, что иногда офицеры шли на службу в гражданской одежде, и только там переодевались в форму. Разумеется, это сказалось и на отношении к призыву. Стали популярными выражения «косить от армии», «тюрьмой и армией гордятся только дураки», а проводы в армию превратились в безудержные пьянки, напоминающие поминки.

События последних лет существования Советского Союза – вывод наших войск из Восточной Европы, больше напоминавший бегство; события в Тбилиси и Вильнюсе; а затем и захваты войсковых частей в национальных республиках, которые проводили местные националисты, - уничтожили остатки уважения к армии. Когда начались боевые действия в Чечне в 1994 году, выяснилось, что почти все части находятся в небоеспособном состоянии.

Из этого следует, что ситуация в армии отражает ситуацию в обществе, причём более ярко и неприкрыто. И изменить обстановку в армии и отношение к армии можно, только изменив само общество.

За всё время существования 25-й системы маршрут, который проходили солдаты срочной службы, оставался почти неизменным. Из призывников на местном сборном пункте формировалась команда, которая под присмотром командированных из частей офицеров и сержантов на общественном транспорте следовала к месту службы. Но будущие солдаты не сразу попадали в часть, где будут служить. Сначала они какое-то время находились на сборном пункте. В 1-й Армии ПВО такие сборные пункты для призывников были оборудованы на территории городков технических баз, в частности, в 10 корпусе ПВО ОН призывники попадали в городок технической базы в Трудовой.

Здесь их разбирали «покупатели» - представители полков. При этом преимущество в отборе будущих солдат имели те офицеры, которые сопровождали призывников от места призыва. Разумеется, каждый офицер был заинтересован в том, чтобы именно в его часть пришли лучшие призывники. Предпочтение отдавалось парням без проблем со здоровьем; с техническим образованием, а ещё лучше – с высшим образованием или окончившим курсы ДОСААФ; при этом также учитывался общий культурный и образовательный уровень. Конечно же, не все призывники отвечали таким высоким требованиям, и поэтому представителям части в придачу к отобранным призывникам давали ещё и других – в «нагрузку».

Уже после этого будущие солдаты в сопровождении представителя части следовали в тот полк, где им предстояло служить. Как правило – тоже общественным транспортом. После прибытия в часть будущие солдаты попадали в так называемый карантин – они жили отдельно от других военнослужащих, при этом подчинялись общему распорядку части, но при этом службу не несли. Это связано с тем, что юридически человек, не принявший присягу, не является военнослужащим. Поэтому во время нахождения в карантине новобранцы проходили курс молодого бойца (КМБ) - привыкали к солдатскому быту, изучали уставы, занимались физподготовкой, выполняли какие-то хозяйственные работы. В конце КМБ новобранцы выполняли стрельбы из личного стрелкового оружия. В 1-й Армии ПВО в 50-е годы это был автомат ППШ, затем его сменил карабин СКС, и только в конце 80-х ему на смену пришёл автомат Калашникова. Когда срок службы составлял 3 года, карантин продолжался 3 месяца, затем этот срок уменьшили.

После карантина солдаты принимали воинскую присягу. Это проходило в торжественной обстановке либо в части, либо в каком-то значимом месте. Например, в в/ч 92598 солдаты принимали присягу на ритуальной площадке на территории РТЦ рядом с братской могилой, где похоронены бойцы Красной Армии, погибшие в 1941 году. Солдаты в/ч 71548 принимали присягу на площадке у монумента на Перемиловской высоте рядом с городом Яхрома, откуда в декабре 1941 года началось наступление советских войск под Москвой. На принятие присяги приглашались родители и близкие солдат.

После принятия присяги молодые солдаты распределялись по подразделениям. Приоритет в отборе имел радиотехнический центр – сюда отбирали наиболее квалифицированных солдат: с высшим или незаконченным высшим образованием, со специальным радиотехническим образованием, просто эрудированных. Служить на дивизион попадали менее образованные – там не требовались какие-то специальные познания. Наименее подготовленные солдаты – без образования, с плохим знанием русского языка, - служили во вспомогательных подразделениях: хозвзводе, в охране и т.п.

В связи с призывом жителей национальных республик вопрос знания солдатами русского языка стоял довольно остро. Эта проблема решалась на уровне Министерства Обороны Советского Союза – централизованно выпускались учебники русского языка для солдат и другие учебные пособия. В обязательном порядке такие учебники были в библиотеках каждой части 1-й Армии ПВО.

Учебник русского языка в заброшенной подмосковной части ПВО.

Кроме непосредственной службы по воинской специальности солдаты выполняли и общевойсковые обязанности – ходили в наряд по кухне, дневальным по роте, в караул, участвовали в парко-хозяйственном дне и других хозяйственных работах. Один из самых экзотических нарядов – дежурный по водоёму. Рядом с прудом в городке для него было отведено специальное место, куда был проведён телефон. В обязанности дежурного по водоёму входило оказание первой помощи в случае необходимости и вызов подмоги по телефону.

Командиры старались, чтобы солдаты были постоянно чем-то заняты, причём смысл большинства из этих занятий гражданским лицам не всегда понятен. Например, ежедневное подшивание свежего подворотничка к гимнастёрке, или постоянная чистка сапог. На самом деле это имеет глубокий смысл – солдаты постоянно двигаются, выполняют физическую работу, потеют, а возможность постирать обмундирование существует не всегда. Воротник гимнастёрки при этом засаливается и натирает шею, что может привести к образованию язв, фурункулов и заражению крови. Чтобы этого не произошло, необходимо ежедневно менять подворотничок. А начищенные сапоги не только придают солдату бравый вид, но и не пропускают воду.

Но иногда занятия, поручаемые солдатам, на первый взгляд не имеют смысла, например, делание «квадратного снега» - придание сугробам строго квадратной формы, выравнивание бордюров в городке, выщипывание травы на плацу. В процессе службы солдат постигает многие странные вещи - умение копать, не копать, носить круглое, катать квадратное, делать квадратный снег, красить, косить траву лопатой, одеваться за 40 секунд, копать отсюда и до обеда, пока командир узнаёт - где надо… Да, это армейский принцип, который кратко формулируется так: «Ничем не занятый солдат – потенциальный преступник». Потому что собранные вместе десятки молодых, полных сил и задора парней при наличии излишнего свободного времени начинают маяться от безделья - конфликтовать друг с другом вплоть до травм различной степени тяжести; пить всё, что напоминает алкоголь; самовольно покидать часть; воровать всё что можно и нельзя; курочить всё что можно и нельзя, включая боевую технику и боеприпасы. Как правило, безделье в армии заканчивается плохо, поэтому солдат всегда стараются чем-то занять – желательно простым и требующим физических усилий. При этом командир должен постоянно контролировать ситуацию, потому что, как говорится – «Армия – тот же детский сад, только письки длиннее и автоматы настоящие".

Но не следует это путать с «дедовщиной», и тем более с неуставными отношениями. «Дедовщина» и неуставные отношения – это разные явления, хотя на первый взгляд чем-то схожие. Неуставные отношения – это ритуалы, унижения, издевательства, вымогательство вещей и денег. Участниками неуставных отношений могут быть и офицеры. Другой вариант неуставных отношений - землячество. Это когда солдаты делятся по национальности или месту жительства до призыва, срок службы и профессиональная подготовка солдата не имеют значения.

«Дедовщина» - это власть старослужащих, которая в некоторых случаях может переходить в неуставные отношения. Но дедовщина имеет и другую сторону – широко распространена практика, когда солдат, прежде чем уволиться, обязан подготовить себе замену из младшего призыва. Таким образом передаются знания и опыт, сохраняется преемственность, а главное – необходимый уровень боевой подготовки. То есть общение старослужащих и новобранцев не только нельзя ограничивать, оно при должной организации приносит огромную пользу.

Разделение на старослужащих и новобранцев было во все времена и во всех армиях. Каким бы продвинутым и подготовленным не был призывник, всё равно, попав в незнакомую армейскую среду, он теряется, не умея делать элементарные для прослужившего хотя бы полгода вещи. Понятно, что старослужащий имеет перед ним неоспоримые преимущества. А бестолковый первое время призывник будет объектом шуток. А вот беззлобных или граничащих с издевательством – это уже зависит от морального климата в армейском коллективе, который, в свою очередь, зависит от позиции командира.

Другой момент – обучение армейским премудростям в грубоватом солдатском коллективе может проходить по-разному. Бывают случаи, когда молодой солдат по неопытности или по другим причинам не желает выполнять свои обязанности. В этом случае не исключено, что товарищи объяснят ему его неправоту не совсем деликатными методами. Неумение налаживать отношения, нежелание учитывать чужие интересы, инфантилизм, неопрятность – всё это существенно осложняет жизнь в армейском коллективе. В армии существует и активно используется принцип коллективной ответственности – за проступок одного солдата следует наказание всего подразделения. Возможно, это не самый справедливый принцип, но действует он довольно эффективно.

Следует учитывать, что армейские отношения всегда построены на безоговорочном подчинении старшему по званию. От соблюдения этого правила часто зависит не только выполнение поставленной задачи, но и жизнь, и здоровье военнослужащих. Поэтому одной из основных задач является приучение солдат к безоговорочному выполнению приказов командира. Разумеется, при этом невозможно обойтись без определённого ограничения свободы и даже некоторого подавления личности солдата. Но в этом заключается суть армейской службы, и это необходимо, так как разгильдяйство одного солдата может привести к тяжёлым последствиям даже в мирное время. А ПВО является коллективным видом войск, то есть успех подразделения зависит от добросовестного выполнения своих обязанностей каждым.

Главным в службе было освоение воинской специальности. Для подтверждения уровня подготовки существовала система солдатской классности из четырёх градаций:

- Специалист 3 класса;

- Специалист 2 класса;

- Специалист 1 класса;

- Мастер.

Для получения и подтверждения уровня подготовки распоряжениями командиров создавались специальные комиссии, которые занимались организацией и проведением испытаний. В них входили специалисты, имеющие необходимую подготовку для оценки знаний и навыков, проверяемых в ходе испытаний. Присвоенная квалификация отмечалась нагрудным знаком "Специалист N класса" и соответствующим удостоверением.

Подтвердить уровень классности было непросто. Например, номер стартового расчета мог получить 3-й класс, только уложившись в довольно жесткий норматив. Это достигалось месяцами упорных тренировок в любую погоду зимой и летом, в ОЗК и без. 2-й класс можно получить, дополнительно освоив работу другого номера расчёта. На 1-й класс мог сдать только стартовый расчёт в полном составе. За время службы на стартовом дивизионе 1-й класс получали единицы. Уровень квалификации «Мастер» присваивался только сверхсрочникам, так как сдача на мастера требовала стажа работы 2 года, и звание «Мастер» присваивалось приказом командующего округом. Солдатская классность - это еще и дополнительные деньги. Размер денежного довольствия рядового составлял 3 рубля 80 копеек в месяц, а солдат, имеющий уровень квалификации «Специалист 1-го класса», получал 25 рублей.

Другим немаловажным стимулом к боевой учёбе было чувство гордости от участия в важном деле государственной важности – защиты воздушного пространства столицы нашей Родины города-героя Москвы. Конечно же, этому немало способствовала целенаправленно проводимая партийно-политическая работа. Но вчерашних мальчишек приводил в восторг сам факт прикосновения к секретной боевой технике, по сложности превосходящей всё, что они видели на гражданке. Особо сильные чувства вызывала поездка на полигон Капустин Яр, где полк проводил стрельбы по реальным целям боевыми ракетами. На полигон отправлялся не весь личный состав, и солдаты хозвзвода и других подразделений, оставшиеся в городке, очень завидовали тем, кому довелось участвовать в боевых стрельбах.

За всё время существования 25-й системы бытовые условия жизни солдат почти не изменились. Казармы для личного состава оставались всё те же – построенные в середине 50-х годов. Это были одноэтажные деревянные щитовые сооружения барачного типа, с централизованным отоплением от угольной котельной, многоочковым туалетом и умывальником с холодной водой. На объектах – РТЦ и дивизионе, - дежурные смены жили в условиях попроще – без централизованного водоснабжения и туалетами типа «сортир». Перемены, произошедшие за десятилетия, были чисто внешними – например, в Ленинской комнате появился телевизор. Новые панельные 2-этажные казармы построили только в 80-е годы при перевооружении на С-300, да и то не во всех полках. Но это было не страшно – большую часть времени солдаты проводили вне казармы.

Внутри казармы 25-й Системы. Кадр из фильма «Солдатский декамерон» (2005).

Главным бытовым удобством для солдат была баня. Банный день был один раз в неделю, в этот же день меняли постельное бельё. В армии быстро привыкали к ценности самых обыденных для гражданской жизни вещей. Посещение бани было одной из них. Другой ценностью во время службы была еда. Даже есть поговорка: настоящий солдат всегда хочет есть и спать. Это не означает, что солдаты голодали. Просто постоянное пребывание на свежем воздухе и физические нагрузки вызывают у молодого, всё ещё растущего организма здоровый аппетит. Обычно первое время солдат худел, привыкая к новой обстановке и физическим нагрузкам, но потом набирал вес, крепчал и матерел. Но возможности поесть дополнительно всё равно не упускал. Особенно ценились сладости. Их можно был купить в солдатской чайной, но, во-первых, не всегда было свободное время, а во-вторых – финансовые возможности солдат были ограничены размером денежного довольствия, которое зависело от звания и должности. В 70-е годы рядовой ежемесячно получал 3 рубля 80 копеек, командир отделения в звании сержанта – 10 рублей с копейками, а сержант – начальник электросиловых устройств – более 20 рублей.

Таким образом, солдаты могли купить себе какие-то сладости, сигареты, письменные принадлежности и другие мелочи. Единственное, что запрещалось продавать солдатам – это алкогольные напитки. Но, как известно, запретный плод сладок. Спиртное добывалось всеми возможными способами – просили привезти или прислать друзей, просили купить местных жителей (продавщицы не всегда продавали солдатам в форме), пили спиртосодержащие жидкости, пытались делать брагу. После добычи спиртного другой, не менее важной задачей становилась проблема – как спрятать? Тут солдатская смекалка тоже не знала границ. Бутылки с алкоголем прятались на территории городка и объектов, водка переливалась в посуду из-под газированной воды, алкоголь заливался вместо технологических жидкостей, например, в систему охлаждения автомобиля.

И если ничем не занятый солдат – потенциальный преступник, то пьяный солдат превращался в преступника реального. Алкоголь толкал на самые невероятные поступки вроде поездки за водкой на боевой технике, что иногда заканчивалось очень печально. В том числе и в связи с этим среди офицеров была в ходу поговорка: «Куда солдата не целуй – всюду жопа». Расшифровывается это примерно так – любые поблажки, заслуженные и не очень, солдат использует, чтобы нарушить дисциплину, набедокурить, накосячить и т.д. и т.п. Поэтому опытные офицеры при общении с солдатами всегда настороже. Следует ли из этого, что все солдаты – неблагодарные обманщики? Вовсе нет, эта же поговорка вполне применима, например, и к студентам. А такое отношение вызвано, на мой взгляд, самим положением солдата, когда только строгая дисциплина может уберечь его от шагов, вызванных его же глупостью и неопытностью.

В целом же в солдатской среде существовала целая субкультура – со своими традициями и ритуалами, которые передавались от призыва к призыву. Требования устава – солдат должен выглядеть опрятно и подтянуто, - выполнялись с необыкновенной тщательностью. Когда солдат осваивался в армейской среде, и у него появлялось свободное время, он начинал уделять особое внимание своей форме. А форменной одежды рядовому полагалось два комплекта – повседневное х/б и парадная п/ш. Прежде всего, форма подгонялась по фигуре. Также существовало ещё масса хитростей, как придать бравый вид, и при этом не выйти за рамки устава. Например, под погоны вставлялись кусочки целлулоида – что они всегда были ровными. Особое внимание уделялось пряжке солдатского ремня. В зависимости от традиций конкретной части, пряжка старослужащего должна быть абсолютно плоской, либо напротив – выгнутой полукругом. И, разумеется, начищенной до зеркального блеска. Тут тоже существовала масса солдатских хитростей. Банальный асидол убирал тёмный налёт, но не позволял достичь ровной поверхности. Тогда в ход шла паста ГОИ и кусок шинельного сукна. Иногда использовался ракетный окислитель – азотная кислота. А в полевых условиях обходились обычной иголкой, которая должна обязательно находится в пилотке. Кончиком иглы под углом солдат в свободные минуты трудолюбиво шлифовал бронзовую пряжку.

Времени для таких занятий у солдата всегда было в достатке, например, в карауле. Конечно, по уставу часовой не должен отвлекаться от несения службы, но надо же как-то коротать долгие часы. Другим традиционным солдатским занятием было оставление автографов в самых неожиданных местах. В 50-е годы типичный солдатский автограф выглядел так - первые буквы фамилии, имени и отчества и год. В конце 60-х, вероятно в связи с переходом на двухлетний срок службы, вид надписи изменился – годы службы и место призыва. По этим надписям можно было изучать географию Советского Союза. К 80-м надпись упростилась – буквы «ДМБ» и год.

Нацарапанные надписи у главного входа в станцию. в/ч 92924 «Кенгуру».

Вырезанная надпись на косяке двери склада ЗИП. в/ч 92924 «Кенгуру».

Надпись на балке гаража в городке в/ч 92598 «Каплун».

Надписи на кирпичной пристройке к станции. в/ч 92924 «Кенгуру».

Надпись над главным входом в полковой КП. в/ч 92598 «Каплун».

Надписи на бетоне пусковой установки 9-го (дежурного) взвода. в/ч 92598 «Каплун».

Другой неизменной традицией было изготовление дембельских альбомов. Туда записывались разные армейские афоризмы и вклеивались фотографии сослужвцев. Особой ценностью считались фотографии на фоне боевой техники. Но такие художества строго пресекались, вплоть до того, что особист изымал и уничтожал альбомы. Да и владеть фотоаппаратом обычному солдату было не положено. Но выход всегда находился. Например, на РТЦ фотоаппарат штатно использовался для фотоконтроля – снимки индикаторов прикладывались к отчётам об учениях. Разумеется, фототехника использовалась и для изготовления карточек для дембельских альбомов.

Вспоминает житель деревни Василёво, ветеран в/ч 92598 Владимир Егорович Старовойтов:

«Я призывался в августе 55-го, демобилизовался в октябре 58-го. Нас из Сибири сюда 50 человек привезли. Но только в эту часть попали 12 человек, а остальных по другим частям раскидали. Сначала нас привезли на сортировочную, а там уже были покупатели. Сортировочная была в Москве. Нас эшелоном до Москвы везли 16 суток. В Новосибирске погрузили в пятьсот весёлый эшелон, нас 60 человек в вагоне было, в пульмане. Это было 27 августа, в 7 часов 10 минут вечера, я до сих пор помню. До Тайги доехали пассажирским, там пересадка до Новосибирска. В Новосибирск приехали - сутки на пересыльном, потом в пятьсот весёлый посадили, и вот где-то в числа 15 или 16 сентября нас в часть привезли.

Три месяца, в карантине были, потом присяга, а потом распределяли - кто в Подвязново, кто сюда, на дивизион. Я служил рядовым, номером в расчёте, в 10-м взводе, во второй батарее. К тому времени уже всё боевое оборудование было на месте.

Что было в городке? Сразу как в КПП входишь, налево тут была санчасть, гауптвахта, вторым был штаб, третьим зданием казарма была – половину солдаты РТЦ занимали, вторая половина – там клуб был, потом офицерская столовая. Туда дальше, в сторону Рогачёва, были солдатская столовая и две деревянные казармы дивизиона. А дальше стадион.

Служба нормально проходила. Она тогда засекречена была, в то время. Тогда подписку давали на 50 лет. Вот в 56-м году было, когда в Венгрии была забастовка. Ночью подняли, кто как мог - бежали на точки. Недолго это длилось, потом сообщили – всё, отбой. Ну а на все точки ракеты не развозили, только на те, которые взвода дежурили. Только на них, а на других точках не было никаких ракет. А как доставляли, чего доставляли – не знаю этого ничего. Я всё время на своём месте был - у пустого ящика, у шкафа управления подъёмником.

А так мы стрельбище всё строили, дерном выкладывали, выкапывали, делали.

Это на объекте, в том углу, где пятый и десятый взвод. Прямо по центральной дороге и в угол. Там на левой стороне стоял склад, сначала ЗИП был, потом караульную сделали. А правее, в самый конец, к проволоке ближе, стрельбище было".

Майор Юрий Иванович Беляев и военнослужащие малого дивизиона на стрельбище. в/ч 92598 «Каплун».

Вспоминает ветеран в/ч 92598 майор Павел Степанович Андреев:

«При Лаптеве в городке вырыли пруд. Ну раз пруд есть – должна быть и рыба. Узнали, что в посёлке Рыбное есть институт рыбного хозяйства. Договорились с ними, я поехал с ребятами, поработали, и нам дали мальков карпа. И вот запустили их в наш пруд. Следили специально, как мальки приживаются, ночью даже пруд охраняли, дневальные были. И вот я как-то иду из своего финского домика, я мимо пруда всегда ходил. А он солдат сидит на подмостке, и нога у него в воде. Их два брата у нас было с Мордовии , они в хозяйственном взводе служили. Я смотрю – что-то у него нога дёргается. А он к пальцу леску привязал, корку в воду кинул, и к нему карп вот такой подошёл. И вот я подхожу, он сидит - а у него нога дёргается, карп за леску тянет. Я ему говорю: «Вытаскивай, и я тебя сейчас на гауптвахту посажу! Ты что творишь?! Кто тебе задание дал?!»

Павел Степанович Андреев с подчинёнными. в/ч 92598 «Каплун».

Я старшим военным дознавателем был в полку. Вот когда как-то залезли в офицерскую столовую, ну я сразу определил - кто. У них три бутылки коньяка пропали. А я захожу в гараж – запах коньяка! Ганеев командиром полка был, вызывает: «Пал Степаныч, надо разобраться». Я говорю: «Я разобрался. Я могу даже сейчас доложить. Сейчас в гараж зашёл – коньяком пахнет. И притом армянским». Сразу раз – к начальнику гаража, старшина Докин был. Я говорю: «Так и так, дорогой мой! Давай с тобой пройдём и посмотрим. Вот открой-ка шкаф, где у них спецовка лежит». Открываем – бутылка отпита наполовину, ещё две бутылки стоят, и там закуска. Они только выпили, водители. «Вот, - говорю, - твои сегодня свистнули». Построил – сразу нашёл. Два человека. Ну командиру доложил, говорю – писать что-нибудь? Ганеев: «Не надо! Я сам разберусь». По десять суток гауптвахты им сунул.

Солдаты сразу – раз: «Ты смотри-ка, сразу нашёл!» Ну и уже по-другому начали смотреть на меня. Ну некоторые приходили: «Товарищ капитан, или товарищ майор - уже майором когда был! Девушка приехала с Новосибирска. Как мне сделать?» Я говорю: «Сейчас вызовем Семёновну, она общежитием заведовала, и поселим. А тут уж ты решай с командиром батареи, с командиром взвода». Поселил её. Ганеев шёл как раз караулы проверять, а он навстречу идёт. «Вы куда?» «Меня командир батареи, Никишин тогда был, отпустил. Вот девушка приехала с Новосибирска, и вот дежурный её устроил в общежитие». Я дежурным по части был. Он пошёл в караульную. Начальник караула звонит – «Командир пришёл». Я говорю: «Хорошо». Пришёл, проверил, вводную дал: «Ну чего, правильно ты сделал. А то ж ведь как некоторые дежурные – звонят командиру, будят его ночью». «А я, - говорю, - знаю, что в ночное время я хозяин в городке». «Правильно, молодец!» И вот то же самое, когда приходили рогачёвские девочки. При мне откровенно говоря, редко кто ходил в самоволку, лучше придут отпросятся. Я на КПП отпущу. Потому что меня обвести было трудно.

Начальник инженерной службы полка майор П.С.Андреев (слева) проводит инструктаж наряда. Начало 70-х, на станции в/ч 92598.

Вспоминает ветеран в/ч 92598 подполковник Анатолий Григорьевич Буров:

"Вот тут на фото мы в Днепропетровске, когда за пополнением ездили.

Второй слева – Анатолий Григорьевич Буров, четвёртый слева – Климентий Иванович Волковский, начальник мед.службы в/ч 92598.

Ну это как прогулка для нас была – за пополнением съездить. Я и в Кемерово ездил, в Сибирь. В военкомате собирали всю эту команду - до тысячи призывников, потом на вокзал, и в товарный состав. В товарных вагонах возили. Я как представитель все документы проверю, потом воочию посмотрю – что это за парень. Этого беру, этого беру, этого не беру".

Вспоминает ветеран в/ч 92598 майор Юрий Фёдорович Сорочкин:

«Вот он, мой взвод (показывает фото). Это мой первый взвод, на котором я отработал. Собственно, в первый год с этого взвода у меня никто не уволился. Вот я с ними отработал два года, и потом пошло увольнение. Вот они – мой зам.ком.взвода, командир 1-го отделения, командир 2-го отделения. Взвод – 4 расчёта, это 12 человек. 3 сержанта – это уже 15, и электрик – шестнадцатый. Вот электрик и я – мы с ним ровесники, все остальные старше меня. В армию-то раньше призывали с 19 лет, а я в училище в 17 лет ушёл. В Горьковском училище три года, вот я в 20 лет пришёл в часть. И через полгода я получил 6-й взвод.

Взвод лейтенанта Юрия Фёдоровича Сорочкина. Фото сделано 19 апреля 1964 года. в/ч 92598.

Весной река Яхрома разливалась, и весь 6-й взвод заливало, над водой были только дороги, пусковые и взводный бункер. Я электрика туда поселял и он там чуть ли не месяц жил. Его задача была выкачивать воду из кабельного колодца, чтобы кабели не намокли, туда же 6 киловольт подходит. Ему привозили туда еду, днём периодически подменяли – ну там помыться, а так жил в бункере.

А когда основная вода спадает, мои бойцы, когда регламентные работы проводили, рыбу ловили. Там на территории взвода были ямы, где, когда вода сходила, оставалась рыба. Периодически приходят: «Товарищ лейтенант, это вам, а это нам». Они себе чего-то там сварят до обеда, а это я приносил в городок, в столовую отдавал, и на ужин рыба была.

Когда дежурили на 9-м взводе – грибы собирали. Там ещё были посадки каких-то полудиких фруктовых деревьев. У меня во взводе в основном были сибиряки, они в этом специалисты, пойдут, наберут – и компотик был, и грибы. На 205-м ЦИАТИМе жарили грибочки, картошку. Подлезали под проволоку, на пойму туда, и картошку там воровали с совхозных полей. Это было святое дело летом.

На 9-м дежурном взводе там прудик небольшой. Даже не прудик, а болотистая местность. Когда лёд замерзал, выстригали все эти камыши, вычищался лёд, вырезались клюшки из деревьев - и в хоккей! Там такие баталии были – однажды одному парню даже ногу сломали. Комбат с зампотехом приехали, с Тарасом, отобрали и перерубили все клюшки, лёд порубали. Через какое-то время они уехали, солдаты лёд подмели, водичкой залили, выровняли, клюшек нарезали – и дальше играли. А летом волейбол был постоянно, играли на масло и на сахар. Команда командира и команда замкомвзвода. Кто проиграл – без всякого отдаёт масло, всё это было чётко. Не было такого, чтобы командиру подыграли. Проиграл – всё, без масла, это было святое. А больше нечего делать было. На станции хорошо ребятам было – там группа большая. А тут ты один и бойцы – и сидишь. Ну ладно там неделя – а когда по две, по три сидеть приходилось. Тяжко. И такое было.

Вот эти мои ребята, что на фото, на полигон ездили. И хорошо отработали – у них видишь значков сколько. А вот этот был у меня кандидат в члены партии, ефрейтор. Он уже потом, перед дембелем, засранец… У него девица замуж вышла, в Твери, ему прислала письмо: «Ты меня извини…» Ну как обычно. Как раз мы дежурили. Он с боевого дежурства сбежал. Ну чего – я кипеж поднял, давай искать. Нашли у него в кармане шинели обрывки письма, прочитали – где, чего, адрес. Короче говоря - позвонили туда в комендатуру, там его нашли. Привезли его через два или три дня. Судить его собирались, но мы отстояли его, чтобы не судили. Отсидел он у меня десять суток и из кандидатов в члены партии выгнали. Но судить его не дали, я всё что мог, сделал, и комбат молодец - сказали, что он на полигоне был, что так случилось. Хотя особист и пытался, но мы – ни хрена, не дадим! Отстояли парня, ему оставалось месяца три до дембеля. Вот такое было.

Юрий Фёдорович Сорочкин с подчинёнными на ВДНХ в Москве.

У нас как было - если нормально отдежурили, то я мог брать с собой десять человек, и в Москву. А что мне было делать, я холостяк, в пятницу сменились… У меня во взводе в основном были сибиряки, для них Москва – это было что-то. Я с ними почти со всеми прошёл через Москву. Я вот их возил в мавзолей, хотя в то время сам понимаешь, как было попасть. Я там был, когда Сталин ещё лежал. Так я как делал – я заходил не с той стороны, с Александровского сада, а с этой стороны – от Исторического музея, вот где у них там камеры хранения и оцепление милиции. Я подходил и представлялся – лейтенант Сорочкин оттуда-то, вот у меня десять бойцов, мы вот из Сибири. Милиция – сейчас пойдём, нас в очередь тут же вставляли, где подъём на горку, получалось ещё минут 30-40 постоишь – и пошли. После этого мои бойцы говорили – да, что ты, сходили посмотрели Ленина! А потом проходили вдоль стены Кремлёвской. И вот все мои парни прошли это. В то время был проезд бесплатный, у меня не помню – ну копеечный, а для них бесплатно всё. Тогда автобус из Рогачёво ходил прямо до Белорусского вокзала. Очень хороший автобус был, удобный, а потом почему-то его убрали. А с ними мы не автобусом, а электричкой ездили. Потому что народу много, всё-таки со мной ещё десять бойцов. А так я с ними до Дмитрова добирался, а там электричкой уже проще. Вот такие вот делишки».

Спортивные соревнования в городке в/ч 92598.

Вспоминает ветеран в/ч 92598 майор Георгий Алексеевич Потапов:

«С солдатами было, конечно, тяжеловато. В каком смысле? Потому что в первую очередь отбирали на станцию. Во вторую очередь отбирали в группу технического обеспечения, потому что там проверка ракет. Дальше шёл отбор шоферов. А уже в последнюю очередь – дивизион и хозвзвод. Ну сержанты приходили к нам со школы сержантов. Но потом уже мы начали готовить сами, потому что там не очень качественно готовили. Они там больше занимались строевой, по караулам ходили и так далее, технику-то не очень изучали. Оттуда к нам приходили нормальные ребята, но сами мы готовили лучше. Со старшего номера расчёта брали и готовили на командира отделения.

Но понимаешь, в чём ещё дело? Приходили не то, что неграмотные – были и с семью классами, и с десятью классами. Но обычно приходили разных национальностей – казахи, узбеки, вот эти вот. А всех русских или хорошо по-русски говорящих брали на станцию, на группу технического обеспечения, на пункт проверки ракет. А к нам на дивизион – всё, что останется. Отбор в последнюю очередь был на дивизион.

За призывниками ездили сами. Свозили сюда – сборный пункт был на Трудовой. Я сам ездил за пополнением много раз. Ездили на Украину, ездили в Грузию – по всему Советскому Союзу ездили.

Нас называли – «покупатели». Командир полка говорил – надо столько-то человек. Отбирали, нам был заказ – набрать столько-то шоферов, или там киномеханика, набрать с таким-то образованием. Вот отбирали и привозили сюда. А здесь уже по полкам распределяли – сколько, кому и чего. Вот так вот пополнение было. Но если вот я еду за пополнением – я уже прямо со сборного пункта, например с Трудовой, забирал на полк тех, кого сам выбрал. Я имел право выбрать. Вот я привёз, например, 200 человек, а мне нужно, например, 15 на полк. Эти 15 человек я уже брал себе – никто мне ничего не говорил, потом документы отдавали, потому что я их привёз. Вот в этом деле везло.

А так на дивизионе было – кто достанется. У нас даже шутка была, когда номеров расчётов подбирали: «Первый умный, второй – дурак, а третий большой». Потому что третьему номеру там штык надо вставлять, и он должен быть высокий. Но ничего, учили.

Когда я служил на 25-й системе, у нас такой дедовщины, как в газетах потом писали – избивали, туда-сюда, – не было. Ну могли заставить постирать обмундирование за себя. Бывало, что в столовой старик возьмёт первый черпак себе, с мясом. Бывало, что горбушки с батона старику давали обязательно, их так и называли – горбушечник. Вот это было. Ведь раньше как было – за столом в столовой сидело десять человек. И ставили тарелочки, стоял бачок с первым, бачок со вторым, и там уже старший стола или командир отделения уже всем накладывает. Потом, когда увидели, что старики это делают, сделали по-другому – как в обычных столовых, с подносами заходили и раздавали первое, второе, компот, хлеб, масло и так далее. Вот зашёл с подносом, кушал и поднос относил. Вот уже эта проблема была решена.

У меня был один случай – смотрю, стирает молодой. Я говорю:

- Ты чего делаешь?

- Да вот, меня попросили.

- Кто попросил? Иди-ка сюда! Почему он твоё стирает?

- Да вот тут…попросил.

А рядом бочка с хлоркой стояла, я беру его обмундирование – и в хлорку! Он вынул – она у него вся белая! Всё! А вот так ,чтобы избивали… Это уже потом началось.

Когда меня на Комитет перевели, там обстановка такая же была. Но там я был командиром батареи, и поначалу было, конечно, потяжелее. Там командир батареи ушёл, он уже не хотел служить, распустил дисциплину. И пришлось мне… И в казарме ночевал, и так далее. Вот из 12 лет у меня ушло года 3, чтобы привести всё в порядок, а потом уже восемь лет отличная батарея была. Понимаешь, как поставишь порядок, так оно и идёт. И солдаты передавали это друг другу. И тоже было наставничество. И тоже офицеры говорили расчёту – ага, я вас не уволю, пока вы не подготовите себе смену. И они сами – ну-ка пошли быстренько, да? Командир отделения уже имел право тренировать на учебных ракетах. Они там занимаются часа по три в день, пока не подготовят. Потом ко мне подходят:

- Товарищ майор! Мы подготовили, проверяйте.

- Хорошо, ладно.

Пишешь рапорт командиру, чтобы уволили.

Потом создавались строительные бригады из тех, кто увольняется, из дембелей. Вот они ремонтировали дома вот здесь, фасады, крыши. Котельную готовили к зимнему периоду. Специально создавали дембельские команды: «Вот сделаете этот объём работы – тогда уедете». В них набирали кого? Разгильдяев, тех, кто плохо служил. И вот они сделают работу – тогда их увольняли. Но чтобы не раньше, чем хорошие солдаты уволились. Там зам.по тылу ходил, проверял всё. Вот такие были стройкоманды специальные».

Вспоминает ветеран в/ч 92598 подполковник Вадим Павлович Воскресенский:

«В 1972 году меня назначили начальником радиотехнического центра. До этого я был командиром 3-й группы. И первое, с чего я начал – это организация боевой учёбы и дисциплины. Я побеседовал со многими - со всеми сержантами, со старослужащими, с молодыми солдатами, и выяснил обстановку, что в казарме после отбоя происходят не очень приятные вещи. Там старослужащие могут, понимаете… Там не доходило до рукоприкладства, но, в общем-то, заставляли молодых на себя пахать. Там и отбирали у них, и заставляли делать за себя и тому подобное. Тогда это стариковство начало развиваться. Я ночевал в казарме с месяц, раза два в неделю неожиданно приходил после отбоя, и прямо там спал, в казарме, вместе с ними. И второе – я с сержантами сумел найти общий язык. Ну разными методами. В каждой группе был свой сержант – командир отделения. Таких сержантов было пять, или больше – сейчас уже не помню, потому что в 5-й группе было два или три сержанта. Я с каждым из них периодически беседовал, выяснял. Короче говоря, я нашёл с ними общий язык, и они мне стали докладывать обо всём – что творится, какие неприятности. И что я вам хочу сказать – что всё, после этого никаких у нас проблем с этим не возникало. И солдаты поверили, что их там никто не обидит, и у меня душа была в этом плане спокойна. Я потом казарму периодически посещал, в любое время ночи мог придти. Но с этим мы порядок навели.

Вот как раз сержанты сфотографированы, беседа с сержантами.

Как раз у меня было раз в неделю официальное совещание с ними. Это фотография, где сержанты сидят в самом помещении станции.

Потом что ещё. Когда я ещё ходил в дежурную смену, а у нас командиры группы начальниками дежурной смены ходили, я всегда обращал внимание – солдаты мучились, в грязном обмундировании ходили. Потому что в дежурной смене многие сидели безвылазно, особенно хорошие специалисты. Только сходят в баню в субботу, и снова возвращаются. Там они и жили на РТЦ практически многие месяцы. И у Шпорта, это наш старшина, не всегда руки доходили, чтобы всех обстирать. Ну и я думаю: дай-ка я сделаю так - просто взял стиральную машину у себя дома, вон у супруги отобрал. Ей сказал: «Найдём – новую купим, а там без этого невозможно». Тем более что начали порядок наводить, и я начал требовать от солдат, чтобы они были аккуратные и чистые. Привёз им стиральную машину, и они, как только им понадобится, сразу обмундирование кладут в стиральную машину, стиральными порошками их снабжал Шпорт, мылом снабжал. И они стали ходить все чистенькие – это им тоже очень понравилось. Это я знаю по тому, что сержанты мне рассказывали.

Короче говоря, постепенно доверие начало налаживаться. И я смотрю – и солдаты начали как-то по-другому к службе относиться. О них немножко побольше позаботишься, и они прекрасно это понимают. Я это почему понял – потому что был такой случай. Это было в городке. Через два года, как я стал начальником РТЦ, меня вызвали на КПП. Доложил кто-то из командиров группы, говорит – к какому-то солдату, к Кормилину, приехал отец. А мы им разрешали встречаться на КПП, там была комната свиданий. Я говорю: «Сделай всё, как положено. Определите время, когда они там встретятся». «Отец хочет повидаться с вами». Ну раз хочет повидаться – я пошёл. Это было уже вечером. Я прихожу – он солидный такой мужчина, и с сыном там они уже сидят. Он поздоровался, поговорили, впечатления свои рассказал о сыне, меня спросил – как там? Ну хорошо солдат служил, всё нормально. И он мне говорит: «Товарищ подполковник, вы знаете, я просто хочу вас отблагодарить. Я хочу вам сделать подарок». И он достаёт такую коробку, открывает её, и в коробке бутылка коньяка армянского, несколько пачек чая. «Это вам в подарок!» Но у нас тогда были другие принципы-то. Тем более я никогда вообще никаких подарков от людей зависимых старался не принимать. И тогда я сказал: «Спасибо, но я не могу это взять, потому что у меня просто такие принципы. Я за то, что если человеку здесь хорошо служится, почему надо кого-то благодарить? Это так и должно быть». Короче, я отказался. Он, правда, немножко обиделся. Но я отказался, и это, по-моему, тоже очень сильно повлияло, потому что этот солдат там рассказал, его это поразило – как это так, от подарка отказывается. И это солдатам тоже понравилось.

А ещё было момент, когда мы очень серьёзно начали заниматься физической подготовкой. Я сам всё время спортом занимался, и я начал с солдатами… Я сам выходил первые года два. На подъём приходил к ним, у них физзарядка, и я вместе с ними на физзарядку. Когда позволяла служба, я приходил и вместе с ними занимался. Но и сержантов заставлял, чтобы они на физподготовку обращали внимание, чтобы физическая подготовка солдат была на самом высоком уровне. Надо добиться, чтобы все могли нормы ГТО сдать. И мы этого добились, примерно через год. У нас в этом плане очень хорошие результаты были. У нас каждую осень присылали молодёжь в войсковой приёмник, и там мы их обучали. Там они проходили двухмесячный курс обучения, а потом мы разбирали по подразделениям. Под приёмник, как правило, часть казармы отводилась. И там с молодыми солдатами два месяца отдельно занимались.

Подполковник В.П.Воскресенский и военнослужащие РТЦ. в/ч 92598.

Выделяли офицеров специально для их обучения, шли занятия с ними ежедневные. А потом, через месяц, начинали работать мы, командиры подразделений, с ними знакомиться и отбирать – по результатам кого выбрать в подразделение. Это был особый разговор между командирами подразделений, там доходило в общем-то до ругани – почему ему того отдаёте, а мне этого солдата, почему туда, а не сюда? Как правило, в РТЦ давали наиболее подготовленных, потому что там электротехника, радиотехника. Но в нагрузку всегда подсовывали кого-нибудь ещё там, несколько человек.

И к нам в РТЦ попал солдат, он до армии был официант в каком-то московском ресторане. Крупный парень, здоровенный, толстый. Старшина Шпорт стал его одевать, говорит – он разорвал мне форму, у него ляжки ни в одно галифе не входят. Я специально пошёл посмотрел – действительно, сапоги не налазят. Разрезали голенища, специально для него форму подшили, в общем - одели его. Ну и когда начали заниматься-то, я стал смотреть ещё в войсковом приёмнике – он по физической подготовке был абсолютный ноль. Он ни подтянуться, ни пробежать – ничего не мог.

И я тогда с сержантами своими поговорил. С удовольствием их вспоминаю, ребята были боевые, когда мы нашли с ними общий язык, они начали работать по-настоящему, не так числиться, а по-настоящему. Вот поверили, что я их всегда защищу, когда нужно, что они могут потребовать, и они начали работать по-настоящему. И солдаты тоже поняли, что спуска не будет, если какие-то возникнут проблемы с их стороны. Я говорю одному сержанту, особенно подготовленный парень был:

- Вот тебе задание!

Это, по-моему, осенью было, он осенью пришёл. Я сказал:

- Чтобы к следующей осени при подведении итогов с физической подготовкой у него было всё в порядке!

Что этот сержант делал – это мне потом уже рассказывали. Он каждое утро персонально физзарядку проводил с этим солдатом, начал его понемножечку – бег, постепенно увеличивал дистанции, турник. Занимался он с ним ежедневно. После обеда, после отдыха выводил его специально и ещё с ним занимался 2-3 раза в день, в казарме отжиматься заставлял. Парень там и плакал даже. Но зато результат был ошеломляющий! До сих пор у меня стоит перед глазами эта картина. Я иду через КПП, а к нему приехали родители. Из Москвы к нам часто приезжали родители. Войсковой приёмник, первый год – им некогда было особенно, и они приехали летом. Ну первые полгода мы тогда не позволяли встречаться с родителями, потому что нечего было солдат расслаблять.

В общем, летом к этому солдату приехала девушка и родители. Я знаю почему – я был свидетелем этого поразительного факта. А у него к этому времени уже вся полнота спала, он лишнего веса сбросил пару десятков килограммов. Он сам крупный парень такой, сильный, уже норматив по подтягиванию начал выполнять, и по отжиманию, и в беге – всё. Почему я был на КПП – не знаю, но этот момент помню, я был свидетелем этой сцены. Заходит молодой человек совсем другой – красивый, симпатичный. Он заходит – они сидят там, и вот девчонка его: «Серёж, это ты?!» Она смотрит на него вот такими глазами. Он был такой рохля, а тут такой подтянутый, и уже нет этой болезненной полноты. Она так удивилась! И родители тоже: «Ах, ах, ах! Серёжа, что с тобой тут? Как ты преобразился!» Я был так доволен, что … И он тоже, когда уезжал, говорил: «Я совсем другим человеком здесь стал». Ну, в общем, наладили мы боевую учёбу, поэтому потом пошли результаты. Вот уже где-то в 74-75 году эти грамоты пошли.

Была ещё история, что солдат самовольно оставил часть. Ганеев, командир полка, не стал никуда сообщать, а сказал - чтобы солдат до утра был здесь. А солдат был с РТЦ. Вот я с чего начинал службу-то начальником станции! Когда мы узнали от его солдат-товарищей, что он из Москвы хочет уехать в Ленинград, Мы с Мельниковым, начальником штаба РТЦ, взяли машину и решили перехватить его в Клину. Мы знали, на какой поезд он сел. Доскочили на «Газоне» до Клина, я пришёл к начальнику станции, говорю – так и так, у нас солдат в этом скором поезде. Он отвечает:

- Я ничего не могу сделать, этот поезд не останавливается в Клину.

Я говорю:

- Вы понимаете…

В общем, я сумел его убедить. Он говорит:

- Ладно, что смогу – сделаю. Я дам команду уменьшить скорость, чтобы он на малой скорости прошёл станцию. Вы туда зайдёте и проверите.

Мы встали в начале перрона на станции и зашли в поезд. Не помню, почему, но мы знали, в каком он вагоне. Мы заскочили в этот вагон, он там. Поезд действительно еле шёл, мы заскочили, быстренько его раз – упаковали, и успели выскочить из поезда прямо в Клину. И привезли его в часть, никто об этом не знал. Показали Ганееву, тот доволен остался.

Потом выяснили, в чём дело – были неприятности, парень интеллигентный, парень очень хороший, прекрасно служил. Кто-то очень едко пошутил над ним, или оскорбил его – я подробностей не помню. И он решил таким образом. Но всё без последствий обошлось. Прекрасно закончил службу, интеллигентный парень, чуть ли не писатель. И такие вещи были».

Вспоминает ветеран в/ч 92598 майор Евгений Васильевич Мельников:

«Я бы обязательно такой момент упомянул. Была такая государственная программа подготовки воинов, отслуживших срочную службу, к поступлению в ВУЗы. Сейчас это уже забыли, а многие об этом и не знают. Это не только в нашем полку, это по всем Вооружённым Силам было. Были организованы курсы подготовки воинов, увольняющихся в запас. Нанимали преподавателей, на это выделялись определённые деньги. Я думаю, что супруга Воскресенского, Елена Владимировна, тоже принимала в них участие. И, более того, позднее стало так – тем, кто отлично служил, мы просто оформляли рекомендации, с которыми воин ехал в учебное заведение и без всяких экзаменов, а просто по собеседованию, зачислялся в ВУЗ. Я занимался этим вопросом лично, и порядка трёх-четырёх человек с каждого призыва мы отправляли в высшие учебные заведения.

Вот такой у меня случай был – со мной на уборку урожая ездил ефрейтор один, не вспомню фамилию. Хороший такой хлопец был. Он у меня был как оформитель, и как киномеханик – все мои задания выполнял. Я ему оформил рекомендации, а в конце службы мы его приняли кандидатом в члены партии, и он поехал в МГУ. В этот же день возвратился радостный – он был без всяких экзаменов принят на факультет журналистики. А в то время там конкурс был свыше двадцати человек на место.

К нам приезжали с милиции, с ГАИ, с других организаций, и просили дать возможность побеседовать с воинами, увольняющимися в запас. К нам обращались, как правило, в период увольнения. Но мы ставили одно условие – не приглашать туда воинов, которые не показали себя в службе. И это приносило результат. Кто думал учиться – тот и служил неплохо».

Замполит РТЦ майор Е.В.Мельников с подчинёнными, 1974 год. Фото с сайта OK.RU

Вспоминает ветеран в/ч 92598 майор Алексей Викторович Разов:

«У нас РСовцы были подготовлены – будь здоров! Был полигон, я не помню – в каком году. Там нам условие поставили – одну цель уничтожить в РСе. И когда стрельба закончилась, полигонщики приходят, говорят:

- Почему в АСе-то стреляли?

- Нет, в РСе, - отвечаю.

Наши РСовцы тогда навели прямо на самолёт. Как раз мой расчёт, оператор РС Долматов был. Он так сопровождал, что ракетой попал в самолёт. Не осколками, а прямо ракетой прошил его. Представляешь? Такая точность наведения возможна только в автоматическом режиме. На самом деле РСовцы настолько были натренированы, что сопровождали как в АСе.

Были соревнования у нас здесь в полку – этот Долматов 205 раз подъём переворотом сделал на турнике. 205 раз! Подряд, не слезая! Комиссия замучилась ждать и считать. А на дивизионе был ефрейтор, я не помню, как его фамилия - он сделал 198 раз. После, когда спрыгнул, ему говорят:

- А вот Долматов сделал 205 раз.

Он расстроился:

- А что же вы мне не сказали?! Я бы ещё сделал!»

Вспоминает ветеран в/ч 92598 старшина Назар Кондратьевич Шпорт:

"Я призывался в августе 1959-го, потом остался на сверхсрочную, и уволился в декабре 1986-го. Сначала служил в группе технического обеспечения. В ППР было два потока. И туда, и туда загоняли – там было два отсека. Со стороны гаража загоняли задом. У нас специалист был очень хороший – Жора, водитель. С первого раза всегда полуприцеп загонял, только чик – и ракета стоит там, где и положено. А были и такие, которые по шесть, по семь раз сдавали взад-назад для того, чтобы ровно поставить. Тягач отсоединялся, выезжал, мы закрывали двери и начинали проверку ракеты.

Был случай – один солдатик залез в машину, в тягач, и уснул. Тягач на площадке у ППРа стоял, перед гаражом. Что-то там дёргал-дёргал ногами во сне, но как-то с тормозов тягач спустил и покатился на гараж. Ворота были открыты, тягач проскочил в эти ворота и задом как дал в стенку, и выворотил кирпичи с тыльной стороны. И хвост тягача стоит на улице, а тягач в гараже. Ой! Быстренько вытащили всё это дело, ну солдаты есть солдаты. Кирпичи какие-то нашли, что только где взяли. Заложили эту дыру и фанерой заставили всё. А потом приходит командир группы: «Чего это фанера здесь стоит? Уберите её отсюда!» Ну кто не знал, быстренько эту фанеру убрали, а там просело всё, вот такая дырка, как тягач задом выдавил. Ну разобрались правда, никому ничего не докладывали."

Вспоминает майор Николай Степанович Гнилобоков:

«Когда я в Ковригино служил, командир полка Гусев, он сейчас в Балашихе живёт, любил меня посылать за призывниками. В Грузию ездил, в Баку… И карантином я командовал 3 месяца. Легче всего было с призывниками из села. Вот поедешь на уборку урожая, городские все из себя. А как погода испортится – сразу скисают. То машину перевернут, то ещё чего. А деревенские: «Товарищ майор, это же самая наша погода, у нас всегда так!»

Вспоминает подполковник Александр Дмитриевич Костин:

« Я начинал службу на Башенке, в 1976 пришёл в Княжево. Мы даже не знали, что это такое - дедовщина. Потому что в 25-й системе было как - обязательно назначался ответственный по подразделению: по первой батарее, по второй, по группе ТО, даже по комендантскому взводу. Назначался офицер. Ответственный назначался на сутки, график на дивизионе составлял командир дивизиона, начальник РТЦ для себя составлял, и эти данные мы передавали начальнику штаба полка, и дежурный по части уже знает. У него список есть, кто ответственный сегодня, чтобы если что-то случилось – к кому вначале обратиться. Не пойдёшь сразу командира батареи, командира дивизиона волновать, правильно? Ответственный не постоянно сидел в казарме, но, начиная с подъёма, присутствовал на физзарядке, на завтраке, на утреннем осмотре. И потом уходил домой, сам позавтракал… У нас по 10 корпусу во всех полках было. Не знаю, как в других корпусах, а у нас было постоянно так. Ну не постоянно сидел в казарме, потому что есть дежурный по роте, есть старшина, который на обед, на завтрак, на ужин водит, утренний осмотр проводит. А он просто пришёл, подъём проконтролировал, физзарядку проконтролировал, и параллельно он ещё выполняет свои служебные обязанности в течение дня. Это помогало, и никто не жаловался.Мы не знали, что такое дедовщина. Не знали, честное слово! Ну были какие-то там случаи – заставят солдата ботинки почистить. Но информация доходила быстренько. Есть ответственный, он знал всё.

Ну такие времена… Особенно здесь. Орудьево-то рядом, железка, автобус вот. Так же, как и на Каплуне. Это на Башенке я служил – там вообще никуда не уйдёшь. Там называли - «Шушенское». А что такое 90-й километр от Москвы? Тогда, в сталинские времена и так далее, из Москвы куда всех выселяли? А их детишки-то выросли, они такие же. Поэтому вот сколько здесь я знаю… Я даже поначалу, когда пришёл сюда, начальником штаба дивизиона стал, командиром дивизиона – солдат в увольнение не отпускал. Потом уже легче стало, когда уже тут обстановку нащупал, у меня уже знакомые были на 2-м участке в Орудьево. Они: «Дмитрич, всё!» А то на КПП прямо солдатиков били, орудьевские пацаны приезжали. Особенно у меня узбек один на КПП дежурил – били его. Я разобрался, поехал туда, через одного, второго выяснил – кто?! Иди-ка сюда! Ещё появишься там – получишь! Это уже в 80-х годах было. Помню, тогда у собаководов шорох был. Альберт Николаевич Пермяков был у них командир. Там у них два склада вот так вот, и солдатика на посту грохнули. Начали разбираться – а где автомат? Так и не нашли тогда. А потом, я уже на ЗКП служил, они решили пруд у себя в городке почистить. И там нашли автомат! Свои солдатики грохнули, и автомат бросили в пруд».

Вспоминает ветеран в/ч 92598 подполковник Валерий Николаевич Ходов:

«На мои воспоминания о 1991 годе наложили отпечаток два события. Первое – я был дежурным заместителем командира дивизиона, и в ночь с 4 на 5 августа произошло в дивизионе ЧП, который размещался в Доршево. У нас же от Комитета там свой был дивизион, ПС. Один дивизион 300-ки был Рогачёвский, ПТ-шный, а второй - Клинский, на этой же территории старого 25-го дивизиона, он был ближе к городку, от дороги недалеко. Вот там произошло ЧП - один из солдат, находящихся в карауле, расстрелял караул. Убил начальника караула, ранил двух караульных, и скрылся с оружием с места происшествия на автомобиле, на дежурном тягаче, на КрАЗе. Ну где-то в районе 10-11 часов утра его поймали. Милиция всё перекрыла. Он пешком шёл в сторону Москвы по железке. Где-то в районе Морозок его выловили. Как-то так получилось, что мне поручили заниматься с ним. Он сидел в Дмитровском ОВД, а его нужно было везти в Москву. И вот я его забирал из Дмитровского ОВД, и под охраной, два бойца со мной было, мы его отвезли в Матросскую Тишину. Отвезли его туда, его там приняли с распростёртыми объятиями.

А потом случился путч. Путч мы застали, находясь на работе, на дивизионе. Идём пешком со службы, офицеры, и слушаем приёмник, у кого-то был. Слушаем – там в Москве чудеса какие-то творятся. Приходим в городок – там суета какая-то, бойцы бегают с вещмешками, экипируются. Куда, чего, зачем – никто ничего не знает. Какие-то слухи были – путч, Горбачёва, как Николашку, скинули. Несерьёзно это всё воспринималось. Сидели, шутили по этому поводу, больше было шуток, чем … Никаких провокаций, никто нам никаких команд не давал. Просто было приказано – находиться на рабочих местах и никуда до выяснения обстановки не разбредаться. Ну побыли какое-то время, всё устаканилось – пошли по домам и всё.

А потом, когда путч как раз произошёл, позвонили из прокуратуры и сказали, что этого солдата надо забирать из Матросской Тишины для проведения следственного эксперимента. И вот опять дали мне двух бойцов, и я поехал на служебной машине в Матросскую Тишину его забирать. И вот там-то я своими глазами насмотрелся, что произошло в Москве. Мы же по центру практически ездили. Приехали забирать этого «друга» в кавычках, забрали его, привезли в полк, пошёл под видеозапись следственный эксперимент. Он рассказал всё – что и как делал. Повезли его назад в этот же день. Привезли назад сдавать его в Матросскую Тишину – там такой кипеш, что, чего? Камеры моют, все бегают, все на ушах стоят. Потом оказалось – в Матросскую Тишину членов ГКЧП заселили. Именно в тот вечер, когда я привёз сдавать его, мы уехали, а их туда привезли. Вот так вот сложилось. Тот год, 1991-й, запомнился мне этими вещами.

А бойцу выходила высшая мера, в итоге ему дали лет 15. Но его освободили раньше. Как мне кажется, потому, что про него были статьи в газетах. Ездила какая-то корреспондентка из «Московского комсомольца», и поучаствовала в его судьбе. Пока он сидел в следственном изоляторе и отбывал наказание, то придумал такую версию, что к нему приставал лейтенант. Якобы лейтенант был неравнодушен к молодым людям. Это была абсолютная глупость, потому что этот лейтенант месяц назад только женился. А он его угрохал, убил, причём убил так хладнокровно. Ну там была, конечно, и доля вины самого лейтенанта, потому что когда часовой приходит с поста, необходимо оружие сдавать сразу в пирамиду, пирамида запирается, ключ – в карман. Почему он этого не сделал – не знаю. Как показал ход следственного эксперимента, боец оказался с автоматом в руках почему-то в комнате начальника караула. Он выстрелил, попал ему в шею, офицер успел крикнуть: «Караул, в ружьё!». Но один караульный отдыхал. Как рассказывал этот вот солдат, что караульный вышел, вывалился из этой комнаты, и упал в коридоре. И он его вторым выстрелом, уже лежачего, добил. А потом открыл дверь в комнату отдыхающей смены, произвёл несколько выстрелов туда, свалил там с топчана отдыхающего.

Первый вариант его объяснения, как он рассказал и что я видел - он высказал версию, что его цель была завладеть оружием. И он с собой взял пистолет начальника караула и автомат АКСУ. Всё это в дипломат положил так с этим ушёл, с этим его и подобрали. С виду адекватный молодой человек, голубоглазый, светловолосый, ростом выше среднего. Вот поставить человек 30 в ряд, и сказать – ткни пальцем, кто способен на такое? Мимо него пройдёшь сто раз и не подумаешь».

Из воспоминаний офицеров в/ч 92598:

"Праздновали Новый год в домике дежурной смены с солдатами. Они в бутылки из-под газированной воды водку перелили. И пьют за столом при всех. Потом уж догадались – они же хмелеют. В деревенском магазине недалеко от станции работала знакомая женщина. Мы с ней в одном доме жили, только в разных подъездах. Я только пришёл домой с командного пункта, она мне в дверь звонит: «Ваши солдаты пятнадцать бутылок водки взяли». А у меня там все боевое дежурство несут же. Что такое, ёлки-палки?! Я позвонил дежурному по части, говорю: «Мне всех начальников отделений на командный пункт!» Сам прихожу, начальники отделений пришли, людей построили – все трезвые! Я перед этим собрал, говорю – так и так. Всё облазили! Ну всё! И к стогу сена там следы подходили – туда слазили. Нету нифига! А мы после этого дня через два уезжали в Телембу. Ну нету – и всё! А потом уже ко мне один солдат приезжал за характеристикой, я его спросил. Он говорит: «А мы во фляжки вылили». А мы ж мешки по нескольку раз кидали. В вещмешке фляжка, кружка, ложка, котелок, бельё. Пощупали – нет бутылки-то! А он говорит: «А мы в поезде пили, потихонечку».

Глава 27. Женсовет в/ч 92598

Вспоминает Зинаида Андреевна Кайдан, супруга Петра Потаповича Кайдан, первого начальника штаба в/ч 92598 (1953-1966 гг.). Записано в декабре 2011-го года:

«Мы приехали в городок, как только была организована часть. Мы приехали, по-моему летом. Ну этот момент я сейчас уже точно не помню. Сначала жили в финском домике, и мансарда там была, но она не отапливалась. Мы жили вот где колонка, если к колонке этой стоять, то наш домик был с правой стороны. А напротив ещё ряд этих домиков, домики были в два ряда. А тут обычная дорога, не асфальтированная, ничего.

Эти вот высокие дома, двухэтажные, это позже построили. И баню – это потом. В баню сначала в Рогачёво ездили. А когда двухэтажные дома построили, мы туда переехали. Наш стоял прям параллельно дороге, двухподъездный. В первом Брыксин жил, а мы жили во втором, на втором этаже. А Тарасёнок, командир части, жил в финском домике.

В полку Пётр Потапович всё время был начальником штаба. На стрельбы ездил в Кап.Яр, и мы их ждали. Всегда отстреливались там на «пятёрку». И вот мы их тут встречали с песнями. Праздник всегда устраивали в полку. А нам они привозили по арбузу. Это вот так вот у нас было.

А чем он на службе занимается, он мне не рассказывал. Ни в коем случае! Зачем мне это? Приходил и уходил. А расписание я вам сейчас скажу. Мы вставали все в семь часов, потому что надо детей кормить. Пётр Потапович иногда сразу уходил, не завтракая, потому что там развод и все процедуры. Это нас не касалось. Он бегом туда, и потом, когда всех по местам распределит, чтобы без всяких аварий и приключений, и тогда он приходит. А я детвору свою – дочку и сына – накормлю к школьному автобусу. Давай, марш, бегом! Потому что уже звонят – ворота открыты, надо ехать в Рогачёво. Вот такой у нас был порядок.

Ну и делали тревоги, такие учебные. Когда тревога – уже там не зевай! Он бегом бежит скорей, машину к штабу, а сам на бегу одевается. Сын кобуру с портупеей в руку ему, дочка – гимнастёрку в руку, сапоги он сам натягивает, там стульчик был около двери. И всё, вот это всё на плечо, по этим ступенькам со второго этажа и бегом до этой проходной. На ходу гимнастёрку надел, портупею застегнул, фуражку надел – вот так вот у нас тревоги были. В полку тревога – семья не спит. Ну вот так мы жили.

А когда Карибский кризис был - ну тогда вообще никто дома не был. Да вы что! Там прям эта вертелка всё время вертела, и солдаты там сидели. Пётр Потапович только скажет – я не приду вот там неделю или сколько, у нас учёба идёт. И всё! А мы как-то не старались влезать. Питание всё для солдат в машину грузили из столовой – и хлеб там, и еду. Отправляли, и там они получали всё сполна. Питание у них всё было такое же, как если бы и в городке.

Пётр Потапович свои обязанности на «отлично» знал. В полку был порядок, самовольщиков вылавливали, на гауптвахту сажали. Ну а так иногда приходили:

– Можно вот пойти, девушка пришла?

- Ну ладно! Чтоб вот во столько был тут, в проходной. Я проверю!

А когда ехал туда, где станция, с проходной трезвонят: «В КП поехал! Выехал». А он из штаба звонит: «Машину к проходной!» И только ему открыли ворота – уже туда сигналы: «Ждите, КП. На подъезде». Ну всё, там, значит, порядок. Вот такие дела были. Так что весёлая жизнь была, порядок был.

Тарасёнок несколько лет командиром был, а потом говорили, его в Иркутск перевели на полигон. Я знаю только то, что предложили ему уйти. Тут, видишь, такая закавыка получилась, что его приметили с этой Дунаевой. Дунаев – это начальник связи. Он уехал на экзамены в Питер, по-моему, в академию. А тут, значит, любовь мимолётная. Жена у Тарасёнка не хотела сюда переезжать, в городок. Она жила в Москве, у неё там тоже был. Какая-то неувязка семейная была. Вот из-за этого его отсюда убрали, и, наверное, в наказание послали в Сибирь. Ну это я знала, потому что дочка у них взрослая уже была, такая же как моя дочь, Татьяна Петровна.

Потом пришёл Егоров. Ну, Егоров есть Егоров, командир полка. Тарасёнок был москвич, а этот – ленинградец. Да, а с Егоровым… Егоров вообще-то любил выпить, не особенно там занимался работой, а больше почти вся работа лежала на начальнике штаба. Потому что он: «Ну ладно, Пётр Потапыч, я пошёл». Или: «Я поехал». Ну и всё. Пётр Потапович есть – он и дежурство проверит, на постах пройдёт, туда на станцию съездит, туда, где крутилка эта. И в дивизион съездит, везде проверит. А иногда тревогу объявлял. Неожиданно позвонит, там Акенчус все эти граммофоны как включит, то даже где чуть подальше солдатики, они вприпрыжку бегут. Все были на местах. Так что дисциплина была отличная. Ну а Егоров – что там ему? Начальник штаба грамотный, не алкоголик. Он не пил. Если там какой праздник, он ездил на велосипеде, машину никогда он не брал.

Я в городке не работала, потому что дети в школу пошли. Возили на автобусе, автобус всё время к проходной, и все дети, которые учились в Рогачёво – их везли на автобусе из городка. Чтобы они не на рейсовом ехали, чтобы не ждали – когда какой автобус, а уже сразу к школе и из школы к такому-то времени. В школе там заканчивалась у детворы уроки – тоже там ждали, забирали и привозили в городок. Если дети в городке – то это уже отвечали родители, мы уже не отвечали. Ну из городка вроде никто не уходил. Знакомых у них там в Рогачёво особенно не было, да и там кружков таких, как сейчас не было.

Я на велосипеде ездила до Рогачёва. Нужны мне какие продукты, не хватает – я сажусь на велосипед, подъезжаю к проходной, мне там открывают ворота, я там выезжаю, и до Рогачёва. Где-то там мостик, я проезжаю, и где-то там продовольственный магазин. Крупу и что-то там взяла, на руль повесила и приехала домой.

У нас женсовет был, который занимался всей этой организацией житья и самодеятельностью. Председатели женсовета менялись, у нас на год выбирали. И я была. Выбирали на собрании. Женщины собирались в городке, собирали собрание. И какие претензии, что-то не хватало, что-то надо делать, что-то надо приобрести, чтобы сделать выступление, подготовить – кто там будет на баяне…Там все вопросы - и бытовые, и развлекательные – все вопросы женщины решали. У кого, например, не хватало угля, не привезли – значит сразу надо звонить. Ещё такой вопрос – давайте организуем выступление, подготовим концерт к Новому году.

А мы всё время самодеятельность готовили, то гопака готовили, то ещё чего. Там, наверное, есть такие снимки – что выступаем мы на сцене в клубе? Так что мы и солдат тоже веселили хоть капельку. Ну и ребята были подвижные, спортивные, они тоже в танцах участвовали. Вечера создавали, Новый год, столики в клубе. Он стоит ещё? Тоже пенсионер уже, да?

В клубе мы накрывали столики, там на четыре человека и на шесть. Автобус выделяли в Москву за продуктами женсовету. Деньги с каждого человека собирали и закупали. И рассчитывали – бутылку шампанского на стол и бутылку вина. Вот, по-моему, водки у нас не было. А потом оркестр и танцы. Танцевали полечку и краковяк, и тустеп, русскую, перепляс.

Да, и для солдат там в клубе тоже делали. Девушек из Рогачёво приглашали. На проходной пропускали, там список делали, что вот придут. Много приходило. А выступали там и ребята-солдаты. Вот, например, я там с солдатом с одним…Так что и офицеры участвовали в этой самодеятельности, и солдаты участвовали. Да, хор у нас был. Приходила с Рогачёва преподаватель, из музыкальной школы, готовила. У меня, например, и дочка, и сын окончили Рогачёвскую музыкальную школу по фортепьяно. И документы получили – что они окончили музыкальную школу. Они имели право поступать в музыкальное училище уже. И оканчивали на «пять», потому что преподаватель очень хороший был и требовательный. В общем, почти все дети, почти все девочки оканчивали музыкальную школу. Даже приезжали с Покровского, из соседнего полка. Две дочки командира полка, две девочки, и такие музыкальные, потом они поступили в училище. А вот как его фамилия – забыла. Вот Старко или Скирко? Ну ладно.

И вот когда этот Егоров ушёл в отставку, по болезни или как – я не знаю, то все думали, что командиром полка Пётр Потапович будет, потому что порядок был всегда в городке, и отстреливались всегда на «пятёрку». И тут вдруг присылают Лаптева. Он тоже начальником штаба был, в другом полку. Да, и вот и разница – почему? Бог с ним! Ну, как говорят, не прыгнешь, и жалобу не напишешь. Что дали, что получилось – не обжалуешь.

Но потом начальником штаба прислали… Я забыла его… Ганеев! Ганеев Мясрур Исхакович. Но звали все его Михаил Иванович. Тут получилось так, что надо было уже на стрельбы ехать, а прибыл Ганеев. Ну и Пётр Потаповичу предложили демобилизоваться.

Мы там ещё немного пожили, в этой трёхкомнатной на втором этаже, в городке. И Пётр Потапович устроился в Синьково, на испытательный полигон. А кем же он там был? По-моему, в первом отделе, в секретном. Ездил из Рогачёва в Синьково на этот испытательный полигон. Потом он рассказывал, как там эти машины прыгали, чтобы знать, как корпус, как мотор работает. Потом он уже стал на очередь. Думали, где-то в Синьково дадут квартиру, или в Дмитрове. Плохута, замполит, в Клину квартиру получил. Ну пока было время, что можно было подождать, Пётр Потапович работал в Синьково, близко и работа, и семья в трёхкомнатной квартире. И потом ему позвонили из Москвы, и нам предложили в Жуковском вот эту квартиру».

Вспоминает подполковник милиции Михеева Келимат Джантемировна:

«В то время я была Журавлёва – по первому мужу, а в городке меня звали Римма Владимировна, так привычнее.

Мы приехали в Рогачёво 1967-м году. Моего мужа, Журавлёва Виктора Фёдоровича, призвали сюда, а я поехала с ним, у нас тогда уже двое ребятишек было. До этого мы жили в городе Губкин. Муж после срочной службы вернулся к себе на родину и работал на Лебединском руднике. И вдруг его вызывают в военкомат и предлагают офицером в армию. Вот такое очень выгодное предложение ему сделали. А он работал мастером на рУднике, на хорошем счету был. Ну пришёл домой, стали советоваться. А мы жили на частной квартире, своего жилья нет, ничего нет. Это не шило на мыло менять. Я сразу сказала ему – соглашайся. Тогда офицер Советской армии – это было очень почётно. Во-первых – форма, во-вторых – содержание, в-третьих – зарплата, в-четвёртых – сразу сказали: дадут жильё. А у нас уже было двое детей. И мы приехали.

Мужа назначили начальником связи. Нам действительно сразу дали половину домика. Красота! В городке были финские домики, и были сады, и всё было зелено. Вот мы жили – у нас были финский домик и небольшой участочек земли. И всё было своё на огороде – и картошечка, и ягоды, и яблоки, и вишня. В городке был магазин, и раз в неделю глобальный привоз – и вещевой, и продовольственный. И все затаривались на неделю - мясо там, колбаса, масло сливочное. А хлеб, молоко, так по мелочи – это каждый день забежать можно было. В село в магазины не ходили, я и не знала, где там магазины даже, потому что в нашем магазине было всё. Правда, хорошее что-то привозилось в малом количестве, и тогда женщины занимали очередь. И зимой, когда холодно, дежурили, чтобы купить хорошую тряпочку – это было. Но жена командира, конечно, никогда не стояла в очереди.

А я до переезда работала пионерской вожатой в школе, и привыкла работать, а тут людей не знаю, никого не знаю. И сидеть дома не хотела, я рвалась на работу. Приехала в Дмитров в горком комсомола, а там говорят: «Какая ты пионервожатая, у тебя двое детей!» Но есть люди, которые и в старости пионервожатые. Вот я до сих пор пионервожатая (смеётся).

Мой муж понимал, что меня домашними рамками не удержать. И мама моя ещё была жива, она с нами жила, помогала. Поэтому когда у мужа на службе как-то зашёл разговор, то он заикнулся, что жена может помочь в каком-то вопросе. И раз пришёл со службы и сказал мне – просили, чтобы ты пришла. Я пришла в штаб, замполит поговорил: «Что можете?» Замполитом тогда Деменьтьев был. Красавец! Ой, душа, боже, какой же человек! Он меня потом в партию принимал. Я говорю: «С детишками могу». Замполит сказал: «Вот нам нужно заниматься с детьми». Я говорю: «Я с удовольствием».

Деменьтьев сделал так - меня взяли на службу телефонисткой, заключили со мной договор. Но на самом деле я носила почту на всю часть. Носила все газеты, журналы, посылки на жилой городок, солдатам – это всё было полностью на мне. «Село Рогачёво, в/ч 92598» - вот какой был почтовый адрес. В части своего отделения связи не было, была я – письмоносица. Отделение связи было в Рогачёво. Я туда ездила на автобусе, иногда пешком топала. А оттуда уже опять на автобусе. А когда посылки забирала, то из части уже выделялась машина. Я всё получала, готовила, чтобы везти, и солдат всё это грузил, приезжали в городок, выгружали всё в одно место в штабе, затем раздавала. Ну особист контролировал, чего тут объяснять – всё как положено.

С утра я бежала на работу, брала свою сумку и туда летела. Там разбирала газеты-журналы, загружала в свою сумку, расправлялась с посылками. Практически раз в неделю мы посылки получали. Потом я приезжала и разносила сразу по всему городку. Когда как, но до обеда не управлялась, где-то до трёх. Получалось, что когда приносила свежую газету, журнал, офицеры как раз обедали, у них с двух до четырёх обед был. Так что как раз в это время на стол им ложилась свежая газетка. Я как сейчас помню, всё Тягай меня окликал: «Ну что ты всё бежишь да бежишь, ну давай пообедаем».

И я пришла в клуб. Всем было очень интересно - маленький городок, и вдруг появилась какая-то фифа, финтифлюшка, понимаете, которая тут закрутила-завертела с ребятишками. Ребятишки в рот смотрели, всё выполняли. Я поняла, что тут надо очень осторожно, потому что ребятишки очень исполнительные, очень дисциплинированные, очень такие – ну особые какие-то, понимаете? Детей много было. Ну вот мы когда ездили – то целый автобус. Даже вот здесь на фотографиях, где вот есть построения… Очень много было. И они старались почти все, почти все бегали в этот детский сектор. Там занимались кукольным театром, вязанием, концерты готовили всегда, художественную самодеятельность, спектаклем занимались – в общем, очень много. И лепили, и вырезали, и просто рассказывала я что-то, я много читала и какие-то детские книги рассказывала. И сидели, просто разговаривали. И на площадке в волейбол играли, мальчишки в футбол гоняли. В клубе и на площадке напротив магазина.

Я вам так скажу: рогачёвские дети и дети из городка - небо и земля. Потому что дети из городка были дисциплинированные, с чувством достоинства и ответственности. И это было видно. Ну давайте так говорить, я не хочу ничего плохо сказать, но! Вот родители, скажем, работники сельского хозяйства, та же мама доярка, отец тракторист. Если это порядочные люди, то, конечно, там всё на месте. Но основная масса были такие, что выпивохи, ведь выпивали и мужчины и женщины. Потом, работа доярки - это чуть ли не день и ночь. Не зря тогда давали им разные талоны и всевозможные льготы. Как сейчас помню, мы ехали в автобусе с уборки урожая, уже позже, когда я из городка ушла, и в город ехала доярка, судя по запаху. Красивая молодая женщина, у неё руки все в кольцах – ну потому что доярки получали очень прилично. Но руки… И грязные, и ногти, и всё такое – это уже не отмоешь, это уже профессиональное. Поэтому если женщина круглые сутки на работе, если мужчина тоже – то на что похожи дети.

Так что дети из городка, конечно, отличались, даже говорить нечего. Вообще городок был закрытый, в нём было совершенно безопасно. У нас дети гуляли – мы никогда ничего не думали. Мы знали, что за пределы городка он не выйдет, а значит, с ним ничего не случится. Никаких краж в городке не было. У нас всё стояло, всё висело, лежало всё – и ничего никуда не исчезало никогда. Я не помню ни одного случая, чтобы у кого-то что-то пропало.

Так вот про занятия с детьми. Вот мы проводили, например, походы. Пешком, до Подъячево. Маршрут разрабатывался, и мы по этому маршруту шли. У каждого из детей вещмешочек, но, конечно, особо не перегружали. Руководство части выделяло тушёнку, овощи, это на машине отвозили туда. У каждого сухой паёк немножечко, пока мы дойдём, чтобы ребёнок голодным не остался. Организованно привал, организованно перекусить – кто бутерброды из дома, кто чего. Я помню, первый раз, когда мы пришли в Подъячево, там знали уже. Естественно, замполит, комсомольская организация договаривались с руководством совхоза. Моё дело было - только дети. А эти серьёзные, глобальные вопросы – проверка маршрута, проезжали, проходили комсомольцы из городка, чтобы там мало ли, дети разного возраста – и большие, и совсем малюсенькие. Но они тоже шли, потому что попробуй их не возьми! Вот мы когда туда пришли, нас встретили, мы пришли поздно вечером, уже темнело. Мы утром вышли и поздно вечером пришли, все уставшие. Нас поселили на сеновале – такой сарай громадный, совхозный, и он двухэтажный, и там на втором этаже сено. Ну специально, видимо, разрешили, разровняли, чтобы у нас как подстилка была. Привезли нам бидон свежего молока, свежего хлеба. Вот это ужин был у нас – молоко с хлебом. И после этого ещё мы отдохнули, поиграли. Я как помню – ребятишки бороться начали. А я-то, я же говорю – дитё! Мне Ганеев, мальчишка, говорит: «Да, Римма Владимировна, вот вы замечание делаете, а вы сами не умеете». А он был такой крепенький парнишка. Я говорю: «Давай, кто кого». И мы с ним боролись. Я его на лопатки, конечно, положила. Все орали как резаные. Он сын командира, его маленечко недолюбливали. Ну а после этого, как на лопатки положили, тут его все возлюбили, потому что жалко его, он такой вроде посрамлённый оказался. И легли мы все спать.

А на следующее утро, чуть свет поднимаемся, опять по кружке молока с хлебом и на уборку урожая, на сбор клубники. Оставили дежурных по кухне, которые должны были чистить картошку. Там я сказала – сколько, чего и как. И мы прямо через лес, до поля ещё идти много. А ещё сонные, спотыкаются, ещё не проснувшиеся. Пришли – поле огромное! Громадное! И вот сказали, как собирать. Если попадёт зелёненькая – в отдельный туесочек. Я сказала: «Я вас очень прошу – не ешьте!» Ну всё-таки брызгают её, мыть надо и всё такое. Ну а потом много есть-то нельзя, это ж все дети разные. Ну кто есть кто - сразу познали. Прошли 10 метров – у кого-то уже полная, а у кого-то одна ягода лежит. И вот у одной девочки началась рвота. Как только одна начала тошнить, сразу все испугались, кушать перестали. Пришлось прочистить желудок и в тенёчек её. Вот всё это поле собрали, и набралось таких туесочка три штуки – зелёной. Я говорю: «Не пугайтесь! Мы из неё компот сварим!» Все прямо обрадовались и пешком назад. Уже чувствуется – все устали, им пешком не хочется. «Песню запевай!» - и вперёд через лес. И я сказала: «Так, будете идти – приятное с полезным, собираете грибы. Сварим грибной суп». Все – ура! Вся усталость куда-то пропала. И получилось, когда пришли уже в стан, к себе туда – картошка уже начищена, костёр уже горит, грибов море. Я говорю: «Все грибы в одно место, я перебирать сама буду». Опять чувствую, что маленькие-то устали: «Так, поприлечь можете». Руки вымыли, там умывальничек, поливают друг дружке, я давай обед. Они играют – кто с мячом, кто так, кто помогает, кто воду несёт, ну дружно всё. Запахи! Чувствуется, что проголодались. На первое суп грибной, на второе картошка с грибами и тушёнкой, на третье компот. Вот так мы жили три дня. Утром вставали, шли туда, потом приходили. И потом пешком назад. Ну тут чувствуется – всё, уже выдохлись. Ну тут я уже попросила – давайте уж посадим на автобус и провезём, крюк сделаем, покажем им поля эти. Провезли, показали. Приехали довольные, измученные, и говорят – ещё пойдём? Да, интересно было.

Я до сих пор помню, как мама одного мальчика, уже когда вернулись, звонит мне:

- Ты дома?

- Дома.

- Я сейчас приду к тебе.

Думаю - чего случилось? Она влетает и говорит:

- Чего ты варила там им?! Чего ты ему там варила?!

Я говорю:

- Ну чего варила?

- Он мне заладил - свари кашу, как Римма Владимировна варила.

Я говорю:

- Да не получится у тебя такая каша. Перловую кашу мы варили на костре большом. В большом этом котле здоровом, с тушёнкой, с дымком, всякие туда я специи бросала. На свежем воздухе, голодные, так они уплетали по две-три порции. Да не получится у тебя так. Или давай у меня во дворе разжигай костёр и вари.

С детьми ставили спектакль «Золушка». И вот с этим спектаклем выступали в Рогачёвском доме культуры. Тогда в каждом селе был клуб, и Рогачёвский дом культуры был местным центром культурной жизни. Сначала, конечно, свист и так далее, а потом начался – и тогда тишина, и потом на «Ура!» И вот там мы ставили этот спектакль, причём не раз нам его ставить пришлось, потому что на «ура» пошёл, очень хорошо он получился у нас. Потом ещё у нас был кукольный театр. С кукольным проще передвигаться, в спектакле очень много декораций, костюмы, и исполнителей очень много.

А потом получилось с ребятишками, и потом, когда собрался женсовет, я пришла как руководитель детского сектора. И когда стали выбирать председателя, все сразу – а давайте мы её. Я говорю: «Подождите, я же детский сектор». «Ничего, справишься!» Все работали дружно, а возглавляла я. Все девчонки – только зажечь. Сейчас встречаемся – все друг друга узнаём, несмотря на то, что очень изменились, конечно. Но узнаём, потому что было интересно. Женсовет был чисто общественным, на общественных началах. Это жёны офицеров думали о том, как улучшить досуг, как улучшить жизнь. Очень острый был квартирный вопрос, женсовет собрался и решил – будем подселять. И вот во многие, почти во все финские домики поселили на вторые этажи. Ничего – это было временно, и пошли на это, потому что это было вынужденно. А потом построили им общежитие. И квартиры освободились – уехали те офицеры, кого перевели в другую часть, те офицеры, которые ушли в отставку, получили жильё, уехали. Места освободились, и обратно заселили.

Сначала я почту носила, потом я попала в библиотеку. В библиотеке работала Кузнецова Наталья Григорьевна, жена Кузнецова. Очень хорошая женщина – грамотная, умная, красивая женщина. Справлялась нормально. И в этот момент её приглашают председателем сельского совета в Рогачёво. Она согласилась. А у меня как раз срок договора кончался – я была телефонисткой оформлена, но носила почту на весь городок. И мне предложили должность заведующей библиотекой, несмотря на то, что в ту пору у меня было среднее образование. Это решал командир части, но я так думаю, что ему сама Наталья Григорьевна подсказала, потому что он ей сказал – мне нужна замена. Библиотека была в клубе и подчинялась зав.клубом - капитан Попов был, Владимир Васильевич. Я, естественно, согласилась, но только я боялась – а вдруг не справлюсь? Но Наталья Григорьевна такая молодчина: «Да справишься, чего ты не справишься!?»

Ну в принципе библиотечное дело – оно довольно сложное. Нужно знать фонд, нужно знать – как оформлять, как регистрировать, как вести учёт, как классифицировать. Она тогда мне так вкратце объяснила, ну и варилась в собственном соку, естественно. Потом я поступила в Московский государственный институт культуры, библиотечное отделение. Часть воинская мне направление давала, чтобы уже наверняка. Я с этим направлением поступила, отучилась и получила диплом. Я когда училась, мне очень много дала практика, потому что контрольные работы, курсовые я писала, пользуясь тем материалом, что я имела. Ну писала вымышленные фамилии, имена, потому как нельзя было этого делать, а вот ту работу, которую я проводила, я писала. Я писала, фантазировала – как это должно быть. В общем, когда я получила диплом, меня пригласили в аспирантуру. Но я отказалась, я сказала – я не могу, у меня дети. Ну и потом научная работа меня не очень привлекала.

А так была обычная гражданская библиотека. Ничего особенного, но было очень много интересного. Были очень старинные книжки, датированные ещё до советской власти. Как они попали – не знаю. Фонды пополнялись централизованно и, как я поняла, Военторг поставлял. Я отбирала, ставила на учёт, регистрировала. Ну хозяйство большое было. Вот я сейчас вспоминаю – я настолько изучила фонд, что называют автора, а у меня перед глазами уже цвет обложки и на какой полке стоит, уже до автоматизма. Различные формы работы проводили – встречи с писателями, поэтами, видными людьми, артистами, участниками Великой отечественной войны. Различные конференции проводили. Я приглашала – и из Москвы приезжали. И Худов, Герой Советского Союза, приезжал к нам. В принципе, интересно, конечно, было.

Для нас проводились занятия, мы приезжали на семинары – заведующие библиотекой, заведующие клубов. Это проводил дом культуры Советской Армии. Когда мы приезжали в Москву, в дом культуры Советской Армии, нас сразу по интересам разделяли – заведующих клубом в одну аудиторию, заведующих библиотекой – в другую. И в каждой по своей программе идут занятия. Это не только работа с фондом, а, естественно, работа с солдатами. Потому что мы тогда проводили конференции различные, встречи с писателями, поэтами, участниками Великой Отечественной войны, интересными людьми. Вот эти встречи мы организовывали. Поэтому как проводить, какая цель – всё это разжёвывалось, какая-то предлагалась тематика. Конечно, пожалуйста, и что-то сами придумывайте, но вот что-то предлагалось. Методика давалась обязательно. В том-то и дело, что всё это было целенаправленно и организованно, и цель была одна. Поскольку работа с солдатами – это тоже воспитание подрастающего поколения, потому что молодые приходили, 18-летние мальчишки, и надо было тоже об их досуге думать. Потому что кроме личного времени у них было такое свободное время, которое нужно было организовать. Это организовывалось общими усилиями – силами партийной, комсомольской организаций и спецами – физическая подготовка и так далее.

Мы были частью партийно-политической работы. Потому что к определённым политическим датам определённые мероприятия проводились. Литературная книжная выставка по тематике всегда была, в помощь занятиям по политическому воспитанию. Дальше – уже художественная литература подбиралась. Беседы проводились, конференции проводились, обсуждения определённой книги, в которой эта тема отражалась. Это всё было очень серьёзно. И в планы работы клуба, и в планы работы библиотеки всё это закладывалось, и требовалось, и контролировалось – замполит приходил всегда и интересовался. И замполит определённую помощь оказывал, например, приходил, смотрел и что-то подсказывал: «Чего новенького? Нет ничего новенького. Надо обязательно! Ладно, я позвоню». Он тоже звонил, со своей стороны, в политотдел, просил оказать нам помощь. Потом журналы выписывались, газеты выписывались. Всё это если вместе взять, весь комплекс политико-воспитательной работы - он в себя это всё вмещал. Казалось бы, мелочь – там газета, журнал, книга, но если всё это вместе – всё это, конечно, давало результат. Наглядная агитация – фотографии членов Политбюро, естественно, висели всегда. И все знали – и членов ЦК, и всё такое. И если не знали – это преподавалось, объяснялось. Политинформация постоянно, а как же? Было специально время отведённое, когда командиры проводили занятия. И тетрадочки, и конспекты, и всё. Кто-то выполнял формально, механически переписал, и всё, а кто-то … Зависело ещё индивидуально от каждого человека, от его жизненной позиции и отношения вообще к делу, не только обучения, но и вообще к службе, и вообще к жизни. Как и сейчас – всё очень разно и не всегда всё понятно.

Когда я только пришла, в библиотеке было немного народу, потом провели раз конференцию, два конференцию – и всё, как пошёл народ. Солдат – тот же ребёнок, его надо заинтересовать. Там было просто, потому что контингент – солдаты, их привели, посадили в зал, и нужно так было провести мероприятие, чтобы привлечь их внимание и тишину сохранить, чтобы им было интересно. Солдаты очень разные. Были солдаты, который приходили… Ну они отдыхали как бы, вот читальный зал у нас был. Спрашивали совета – что и где. Вот сидели тут, читали – просто хотели тишины, покоя, уюта. Были очень грамотные, начитанные, которые помогали при проведении мероприятий. Ну а были такие, что просто придут, посмотрят, журнал полистают и уйдут. Как бы не заинтересовывались особо чтением. Были солдаты с высшим образованием. И вот так вот в беседе чувствовалось, что планы большие. Человек пришёл в армию сознательно, он считал, что это обязательная ступень его жизни, что он должен через это пройти как мужчина и что армия ему многое даёт. Фамилию я уже не помню этого молодого человека. Он почему поздно пришёл – он учился, у него отсрочка была, но кафедры не было военной, и после получения диплома его призвали. Конечно, по сравнению с другими ребятами он был постарше, он был более зрелый и планы чувствовались у него серьёзные - карьерный рост и учиться дальше собирался. Я ещё очень удивилась тогда – потому что мало таких. Но были. А основная масса – «так надо, потому что надо». Потому что долг как бы. Потому что закон, что воинская обязанность – долг каждого гражданина Советского Союза. И были со всей страны, отовсюду были. Но мне что нравилось в этой части – не было такого, чтобы унижали, чтобы обижали. Ну шутки были, но без шутки как? Может быть, насмешка где-то была, ну встречалось. Но вот уничижения, такой специальной обиды – нет, этого не было. Как-то всё-таки дружно было.

Вообще в городке тогда было ну очень хорошо. Где-то может что-то закулисное было, а так как семья одна. И в баню ходили, и как-то дружно это было. Специальный женский день – только женщины ходили. Столовая у нас прекрасная была солдатская. Там у нас такие повара были замечательные, женщины прекрасные работали. Пирожки! В клубе всегда вечера, офицерские вечера очень хорошо проходили. День рыбака… В пруд запустили мальков, Андреев Павел Степанович командовал. Ну и всё оберегали-оберегали, разрешали ловить в день рыбака только. Но до такой степени дохозяйствовались, что рыбы там столько развелось, и она там чем-то заболела. Заболела так – вот как будто съедается чешуя, но человеку эта болезнь не страшна. А рыба – она визуально некрасивая, когда сырая. Крах! Расстройство! Решили – воду спускаем и всю рыбу… Мама! Мама родная! Вот такие вот телки! И солдатская кухня, и весь городок, все офицеры, семьи обожрались этой рыбой. Потому что столько её там оказалось много, что не знали, куда её девать. И всем просто её раздали. Это был такой пир – я до сих пор помню. Вообще что-то было необыкновенное. Потом всё там вычистили, всё это продезинфицировали, свежую воду залили, а потом свежего малька запустили. Уж чего там дальше было – не знаю.

А вообще хочу сказать, что почти все молодые офицеры, которые приезжали, женились на рогачёвских девчонках. И оседали, как говорится, корнями здесь. Понимаете, вот тогда, в ту пору, авторитет военного, авторитет офицера, настолько был высок, его даже как бы обожествляли. И настолько уважали, что все сельские семьи рогачёвские за счастье считали, если их дочь замуж выйдет за офицера. Во-первых – стабильная зарплата. Во-вторых – она была хорошей по сравнению с окружающими. Чего греха таить – 300 рублей получали военные в ту пору, когда, например я, зав.библиотекой, получала 75. Есть разница? Конечно, есть. И вокруг все получали тоже 60, 75. У моей мамы 63 рубля была пенсия, и она считалась очень большой, очень высокой пенсией в ту пору. И поэтому, когда ребята молодые, офицеры, шли на танцы – тут уже вопросов не было. Ходили всегда не по одиночке. Как-то так всегда заведено было, что группа приехала, и группа идёт на танцы. Но потом-то размежёвывались, когда находили себе девушек, по парочкам. И местные парни понимали, что это офицер. Вот этот непререкаемый авторитет – он был повсеместно. Вот раньше даже солдат идёт в форме – и вот все девчонки как-то по-другому смотрят, а уж если офицер – ну тут вообще! Тут даже говорить нечего!

У нас свои традиции были. Например, к нам приезжали молодые офицеры, совсем юные, у нас они здесь женились, у нас они здесь рожали детей. И их жёны этих первых детей и купать не могли, и мне приходилось очень много младенцев впервые купать, показывать – как это надо, чего это надо. Я в ту пору только двоих имела, но тем не менее опыт уже был. И воспоминания эти тёплые сохранились. У нас ни одного ребёнка не стояло на учёте в милиции – это был показатель.

В 73-м году меня вызвали в Рогачёвское отделение милиции на беседу. Я когда к ним пришла, начальник отделения мне сказал: «Вы знаете, я о вас очень наслышан, что вы работаете с детьми. Мне очень много хорошего сказано о вас, и я вам предлагаю должность – инспектор по делам несовершеннолетних». Ну сразу сказал, что работа сложная, работа трудная. Много плохого сказал, а потом добавил – но вместе с тем зарплата 140, а у меня была 75 как у заведующей библиотекой, и, окончив институт, мне бы всего-навсего 10 рублей прибавили, я бы получала 85. Дальше – в любой конец Советского Союза бесплатный проезд, 30 дней отпуск, обмундирование – полностью оденут-обуют, 50% оплата за жильё. И главное – перспектива роста, то есть пришёл младшим лейтенантом, а там дальше пошло-пошло. Действительно, он оказался прав, всё-таки я ушла в запас подполковником, так что всё это осуществилось, карьера состоялась».

Рассказывает Головина Галина Валентиновна, жительница улицы Ракетчиков:

«Вот был период, золотой век полка, когда у власти встали Дубас, Беляков. Вот как-то эти люди сумели создать такую атмосферу в городке - дружелюбную. Наверное, это было ещё то поколение, с послевоенным воспитанием. Каждый год по осени, когда приходили молодые офицеры, здесь устраивался вечер молодого офицера. Вот я вышла замуж, и меня, наверное, на второй день уже вызвали туда и сказали:

- Здравствуйте! Вот вы теперь жена офицера, вы прибыли в наш полк. Вы теперь в городке должны со всеми здороваться, знаете вы людей, не знаете – в городке мы одна семья. Значит, кто вы по образованию – педагог? Значит, вы будете отвечать, присоединяйтесь к детскому сектору.

Вот сколько я здесь живу - мы проводили какие-то детские мероприятия, женсовет работал. Женщины, как правило, все образованные, это ж какие-то девушки выходили за военных не просто так. Было как бы два фронта – местные, и те, кого ребята привозили откуда-то. Были медики, учителя, врачи – то есть все были грамотные, начитанные, интересные люди. Ну и вот я к чему говорю – уже была традиция, каждую осень, когда приходили молодые офицеры, устраивался вечер посвящения. Мы все собирались и их поздравляли, концерты давали. Мы готовились к этому, женсовет, и нам как бы их представляли вот на этом вечере – кто это, откуда приехал, с семьёй ли, вплоть до того, что просили жену устроить на работу, помочь с работой. Приглашали ветеранов. И прибывшего посвящали в офицеры, говорили – как он себя должен вести.

И вот даже прошло столько времени, наши дети вспоминают и говорят, что вот сколько наш городок им дал. Вначале казалось, что это ничего особенного, а вот со временем начинаешь понимать, что здесь жизнь была как при коммунизме. Двери не закрывались. В магазине всё было и всё делилось поровну, там за исключением верхов, конечно, но тем не менее. Тут был какой-то свой мир и в школе даже боролись за детей военных, потому что знали, что это придёт ребёнок из полноценной семьи. Тут на страже семьи очень стояли, чуть какие-то дрязги в семье – уже вызывал командир, Дубас, и говорил нам:

- Галина Валентиновна, вот обратите внимание, в последнее время там у них что-то такое.

То есть разводы я даже не припомню последнее время. И в школе знали, что дети пришли из военного городка – значит и родители будут помогать, и дети будут учиться. Каждый класс, каждый педагог хотел заполучить детей военных. Это был, наверное, какой-то костяк класса. Это мы почему сейчас такие дружные остались – потому что у нас были какие-то вечера, какие-то события, мы пекли пироги солдатам, они уезжали на полигон, мы их встречали, пончики там пекли, концерт устраивали. Самодеятельность – это было в приказном порядке. Домой пораньше, жёны все в хор. Готовили то 25-й съезд партии, то то, то это. То есть мы всё время общались. Дети, 1 июня – день защиты детей, там что-то, какие-то мероприятия. День рыбака – все на пруд, общая уха, это вообще отдельная история. Во главе с Волковским, начмед наш, полный такой, бредень, варилась уха на берегу. Уху сварили, кто не пришёл – тому разносили по домам в бидончиках уху. А мы все там, и всё это с детьми, и всё это вместе. И вот теперь я рассказываю на работе, мне говорят – вот вы как-то жили, а мы прожили, нам и вспомнить нечего.

Я думаю, это как-то люди подобрались. Сюда ведь тоже, наверное, было непросто попасть, часть считалась одной из лучших, и сюда хотели попасть. Часть занимала всё время какие-то места – то в самодеятельности, то были физкультурные олимпиады. А это, наверное, притягивало всё хорошее.

Вот тут вешаю бельё во дворе, подходят два мужчины молодых и говорят:

- Извините, вы здесь давно живёте?

Я говорю:

- Да, с 75-го года.

- А вот мы здесь служили, мы два солдата, встретились в Москве случайно.

Один с Узбекистана, другой москвич,

- Вот мы встретились и так вспоминали эту часть, что ностальгия замучила и решили приехать – может, кого старого встретим?

А я им говорю:

- Знаете, ребята, у нас через неделю открытие памятника будет, ракету будем открывать, и если хотите – приезжайте, потому что обязательно кто-то приедет. Народу будет больше, чем обычно.

И они приехали, ко мне подошли. Я не знаю – нашли они кого, но народу же много было. Да, это о чём-то говорит. Поэтому даже видите – ребята-солдаты приехали, вспоминали эту часть. И такие уже взрослые, говорят:

- Знаете, прямо замучила ностальгия.

Бывает такое, наверное».

В клубе части, 1964-65 год.

В клубе части, 1964-65 год.

В клубе части. Римма Владимировна со своими подопечными.

Римма Владимировна проводит зарядку.

Встреча с ветераном.

Спектакль "Золушка".

Вокально-инструментальный ансамбль. На сцене Римма Владимировна.

В автобусе.

Глава 29. Взаимоотношения с гражданскими лицами и организациями

При строительстве объектов «Беркута» и дальнейшей деятельности войсковых частей местные власти лишний раз в известность не ставились. В то время было не принято задавать лишние вопросы: если военные что-то строят – значит, так надо. Но контакты на уровне простых людей, конечно же, происходили. Даже на этапе строительства, которое осуществлялось под руководством МВД СССР, руководство лагерей и местные власти находили общий язык. Где-то строились объекты двойного назначения – мосты, дороги, а где-то заключённые возводили постройки для местных колхозов. Вероятно, тут был взаимный интерес: у строителей была рабочая сила и техника, чего так не хватало в сельской местности; а у местных колхозов были продукты питания. По понятным причинам документальных следов этого сотрудничества не осталось, поэтому о нём можно судить лишь по рассказам очевидцев.

Когда объекты ПВО были построены, скрыть их от местных жителей было невозможно. Но режим секретности и борьба с иностранными разведками было довольно жёсткими. В деревнях рядом с объектами ПВО действовал пропускной режим, то есть чтобы перемещаться в непосредственной близости от секретных объектов, надо было иметь специальный пропуск. Эти пропуска выдавали в сельсоветах только местным жителям. Появление посторонних вызывало подозрение. Местные органы МВД и КГБ вели оперативную работу по выявлению таких подозрительных личностей.

Когда на объектах началась повседневная служба, стали налаживаться и горизонтальные связи – как между командованием частей и местными властями и предприятиями, так и между военнослужащими и местными жителями. Само наличие войсковых частей было вполне привычным делом и никого не удивляло. Войсковые части располагались на территории Дмитрова и района с самого начала Великой Отечественной войны. Командиры частей входили в состав местных Советов народных депутатов. Военнослужащие участвовали во всех общественно-политических мероприятиях, например, военный оркестр был непременным участником всех майских и ноябрьских демонстраций.

Советская площадь города Дмитров, 1 мая 1958 года. Военный оркестр предположительно 25-го зенитного прожекторного полка. Фото с Одноклассники.ру.

Участие военнослужащих в гражданской жизни происходило и в других формах. Солдаты и офицеры участвовали в выборах депутатов всех уровней и народных судей. А командиры полков часто сами были депутатами местных советов.

Глава Рогачёвской администрации Михаил Николаевич Хохлов родился 2 августа 1962 года в селе Рогачево Дмитровского района. В 1977 году окончил Рогачёвскую восьмилетнюю школу и поступил в Яхромский совхоз-техникум, который успешно закончил в 1981 году. Свою трудовую деятельность начал в июле 1981 года в совхозе «Рогачёвский» на должности инженера-механика. С 1981 по 1983 год проходил срочную службу в рядах Советской Армии. После завершения службы вернулся в совхоз «Рогачёвский». В 1985 году поступил на учёбу во Всероссийский сельскохозяйственный институт заочного образования, в котором продолжал обучение, совмещая его с трудовой деятельностью до 1992 года. В октябре 1988 года был избран на должность председателя исполкома Больше-Рогачевского сельского Совета народных депутатов. С тех пор до настоящего времени (2018 год) Михаил Николаевич возглавляет Рогачёвскую администрацию, несмотря на то, что названия его должности неоднократно менялись.

Рассказывает Михаил Николаевич Хохлов:

«Я 62-го года рождения, а часть существовала с 53-го. Я всегда с наслаждением смотрел на офицеров, прапорщиков в форме, с наградами, с медалями. Ну в детстве мы все, наверное, и в войну играли, и мечтали быть кем-то… Военными, может быть. Просто потом с годами это либо развеялось, либо кто-то эту мечту в жизнь воплотил.

У меня воспоминания с детских лет – в девять ноль-ноль всегда гудела сирена, утром и вечером. Я здесь в старом Рогачёво жил, слышал. Как заревёт! И техника боевая выезжала - когда учения или на стрельбы. У нас в Рогачёво было две школы – 8-летняя и средняя. Я в 8-летней школе учился, у нас из воинской части не было детей, потому что они все учились в средней школе. Военный городок был закрытый, но не сказать, что он вообще был за колючей проволокой. Мы всё равно туда лазили. К девчонкам (смеётся). На танцах познакомишься… Конечно, общение было. И мы к ним ходили, и они к нам в дом культуры ходили. Впечатление от военного городка какое - жилой городок, культурный, с жилыми домами, с магазином, с клубом, с медчастью. А на секретные объекты мы не ходили. Где дивизион расположен, где боевая техника стояла - туда нельзя было, конечно. Но мы видели, что там делается.

Военные жили побогаче, чем в селе. У них магазин военторговский был, у них всё время товаров побольше было. И раньше у нас в домах совхоза «Рогачёвский» постоянно перебои с теплом были, потому что мазутная котельная была. А в городке хорошо – там угольная котельная и взвод солдат.

Нам всегда почему-то казалось, что дети офицеров более красивые, особенно девчата. Более подтянутые, более организованные, не как дети трактористов и доярок. Всё же есть разница в менталитете и в общении. Жёны офицеров – учителя в музыкальной школе, в основной школе. Они одевались более красиво, всё-таки зарплата у офицеров была побольше, чем у водителей.

Ещё одно моё детское воспоминание – где у нас сейчас магазин «Дикси», там был ресторан «Радуга». И там были отдельные кабинеты - комнаты, шторками закрытые. В ресторане был общий зал, а был вип-зал. Вип-залом постоянно пользовались офицеры из части. Это говорило о том, что у них средства и доходы были.

Ну то есть такой живой организм был. Была весёлая, хорошая жизнь до того времени, пока в 1998 году не приняли решение о расформировании воинской части. Для меня как главы администрации, конечно, это был удар – всё-таки там более полутысячи человек проживало. Плюс это были мои первые помощники в решении каких-либо проблем, проведении каких-либо праздников. Парады мы делали, строем ходили. С командирами общались, они входили в состав исполкома, мы постоянно занималась с ними.

Было и так, что мужья служили, а жёны у меня в администрации трудились. Да и после увольнения я с удовольствием брал к себе на работу отставных офицеров. Всё-таки офицеров не сравнить с гражданскими. Он получил задачу, выполнил – доложил, не выполнил – всё равно доложил, но уже с объяснениями. Вот, к сожалению, в этом году ушёл Боровков Рэм Александрович, председатель совета ветеранов, полковник в отставке, участник Великой Отечественной войны, ликвидатор Чернобыльской аварии, на 92-м году жизни. Мне очень нравилось с ним работать, как он относился к своей общественной работе, будучи председателем совета ветеранов поселения Большерогачёвское. Планы, предложения, выполнение, какие-то подсказки – всё это было. Сейчас не могу найти, кто бы вместо него возглавил ветеранскую организацию, к сожалению.

Ну а когда часть расформировали… Надо отдать должное, конечно, главе Дмитровского района Валерию Васильевичу Гаврилову. Это я не скрываю, и не буду скрывать - то, что он принял решение не бросить жилой городок, как это случилось в некоторых частях – военную технику вывезли, городок оставили на произвол, котельные топить некому… Здесь он сразу городок взял на содержание, обслуживание. Тогда ещё Жилкомсервис был, возглавлял Гусаров Валерий Сергеевич. И было принято решение – отопление сделать от нашей центральной котельной с улицы Мира. Протащили воздушкой, и запитали, сделали… То есть не дали людям замёрзнуть, не предоставили людей самим себе – выживайте как хотите. Ну и жилые дома, плюс содержание, ремонт – это тоже всё было принято.

А уже потом, когда, по крайней мере, не дали развалить, стали принимать по документам жилые дома. Сейчас на них на все есть технические паспорта, есть землеотвод. Есть приказ по Министерству обороны, что весь этот участок передан в муниципальную собственность, там порядка 24 гектар. Только раньше он был в муниципальной собственности поселения, теперь в муниципальной собственности района. Потому что внесенные изменения в 131-й Закон нас лишили полномочий по жилищно-коммунальному хозяйству - тепло-водо-газо-электроснабжение, содержание жилых домов. Но, в любом случае, мы всё равно сходы проводим, с жителями общаемся, у нас есть старшие по домам, с которыми мы решаем те или иные вопросы.

Сейчас в городке есть активисты, такие как Ловинюк Валентина Георгиевна, Урсул Зоя Алексеевна. Это такие активисты, которые не только вопросы задавали, а помогали, разъясняли, объясняли, что это переходный период, надо будет немножко потерпеть. И на самом деле не дали жилые дома развалить, как это получилось с вещ.складом, столовой, клубом. Там же всё разбомбили, разломали - те здания, сооружения, строения, где нет ни охраны, никого… Как раз в то время, в самом конце 90-х, агрофирма «Рогачёво» дала землю для офицеров, как раз недалеко от городка. Это один из толчков был. Раньше же были большие проблемы со стройматериалами. Ну а здесь окна, двери, полы пошли в дело. Это ещё хорошо, что казарму вовремя продали, и она, по крайней мере, не обрушилась. Ну а так – самое главное, что люди живут. Тепло, вода, газ, электричество – всё есть.

Вот такие у меня ностальгические воспоминания о существовании бывшей воинской части 92598».

Когда я собирал материал для этой книги, то в деревне Василёво я встретился с Ольгой Звонарёвой, женщиной лет восьмидесяти. Каюсь – я не выяснил её отчества, но её подвижность и непосредственность не располагали к официальному обращению. Использование диктофона она не одобрила, поэтому её рассказ воспроизвожу по памяти. Кстати, может именно из-за того, что диктофон был выключен, мне удалось это услышать.

До войны её семья жила в другой деревне, но тоже неподалёку от Рогачёва. В 41-м их деревня оказалась в зоне оккупации. Когда немцы отступали, они подожгли деревенские дома. Естественно, жители кинулись тушить, но все мужики на войне, на улице мороз – вода замёрзла. Поэтому огонь идёт вдоль деревни и перекидывается с дома на дом. Подходит к дому, где жил батюшка, и гаснет. Она говорит – не могу это объяснить, но так было.

В их деревне было 47 домов, и из каждого кто-то ушёл на войну. В 45-м вернулся только один парень. Но он прошёл войну без единой царапины, а вернулся уже в начале лета. Местные ребята, которые на войну по возрасту не попали, подошли к нему и пригласили в соседнюю деревню вечером на танцы. Парень стал отнекиваться – мол, только с дороги, да и гражданской одежды нет. Пацаны говорят – ничего, найдём. Нашли ему гражданскую одежду и вечером пошли в Александрово на танцы. Этот парень там уже к девчонкам подсел. А пацаны не успели его предупредить, что у них с местными какой-то конфликт. А местные видят – какой-то пришлый к их девчонкам подсел. Кто-то подошёл сзади и пырнул ножом под рёбра, попал в печень. На следующий день парень умер. А всю войну прошёл без царапины.

В соседнюю с войсковой частью деревню Василёво моя собеседница переехала в 54-м. Часть к тому времени уже существовала. Лагерь, где жили заключённые-строители, был на поле за Василёво. Заключённых к тому времени уже увезли, и лагерь стоял пустой и заброшенный. Она говорит, что когда в новом доме обустраивались, то ходили в лагерь разбирать бараки на стройматериал, тогда с этим туго было. Говорит – её дом был оббит досками от лагерных бараков. Сейчас старый дом не сохранился.

Собственно, это присказка для того, чтобы понятнее была местная специфика. А теперь сама сказка. Когда я подошёл к расспросам – каково жилось по соседству с частью, то посчитал нужным немного рассказать об устройстве дивизиона. Она меня прервала: «Да я там бывала!» Я переспросил. Она довольно подробно описала структуру дивизиона – где какие дороги, упомянула про пруд в районе 9 взвода, правда, группу технического обеспечения назвала гаражами. И сказала странную деталь – на территории дивизиона паслись коровы. Потом специально спрашивал у офицеров – действительно, зам.по тылу выпускал бычков пастись прямо на дивизион. Я спросил её: «А как же прошли, там же колючая проволока?» Она ответила: «Ну там кое-где можно было пройти». И махнула рукой в сторону пятого взвода – от её дома до дивизиона не больше километра. Я спросил: «А часовые?» «А когда они на дорогу выходили, я в кустах пряталась. Вот так вдоль прошла, грибов набрала, и вон там, где гаражи, вышла», - показала в сторону ППР.

У 85-летнего жителя Рогачёво Михаила Ивановича Сурина в памяти остались другие впечатления:

«Туда посторонних до сих пор не пускают. Я один раз попытался, ну, может, лет десять назад (примерно в конце 90-х). Прошёл ветровал, и как раз там, где проходила проволока, деревья повалило. А тогда ведь стояли бетонные столбы через каждые три метра, и проволочное заграждение, как государственная граница. Но тогда проволочное заграждение уже было разрушено временем, проржавела проволока, животные там, лоси, или люди порвали проволоку. Ну вот после этого ветровала я, значит, зашёл рядом с проволокой, и там несколько деревьев было ветром прямо на проволоку уронено. А у меня есть лучковая пила такая, как стахановка. Вот я, значит, пришёл туда и берёзовых дровишек напилил. Потом слышу: «Эй!» Ну сначала не разобрался, в чём дело. А я с войны глухой. Потом увидел – сидит, значит, этот. Ну в форме он был. «Ты чего сюда?» Говорю - вот дровишки, надо печку топить. «Нельзя!» А потом говорит: «Ну вот что. Я сменюсь в три часа. Если до трёх часов не уберёшь …» А я уже спилил пару берёз на чураки. Ну у меня уже лошадь была, я думаю – сейчас я пойду лошадь запрягу, и эти чураки привезу домой. Ну вот, он и говорит: «Если до трёх часов не заберёшь – я сменюсь. Тогда мало ли тут кто будет. Я, говорит, тебя тут наблюдал, что ты дальше не проходишь, а занимаешься делом, но за другой наряд я не отвечаю». Ну я с ним так любезно поговорил, рассказал ему про бои тут возле Василёво. Он меня выслушал, сказал: «Уходи побыстрее». Ну я быстро побежал домой, запряг лошадь, на санях. Уже был снег, это была поздняя осень, начало зимы. Быстро эти поленья, что напилил, погрузил, и уехал. И больше я туда ногой не ступал. Там сейчас до сих пор охрана. Но как она действует – это опять мне не докладывают. Я не любопытный. Я женщин спрашивал, они: «Нет, туда мы не ходим, там стреляют!» Ну или пугают людей что, дескать, вот, смотрите – стрельнём, вы сюда не лезьте. Вот такая вот картина».

Вспоминает Василий Степанович Карасёв.

В начале 50-х годов семья Василия Степановича Карасёва переехала в Коммунистический район и поселилась в селе Рогачево. Отец работал главным инженером и директором Рогачевской МТС, а мать — в советских учреждениях. Здесь Василий Степанович в 1956 году пошел в школу. Жизнь родителей была тесно связана с создававшимся в то время совхозом «Яхромский». Оба стояли у истоков хозяйства: С. Я. Карасев стал главным инженером совхоза, а Е. К. Вус - начальником отдела кадров. Поэтому в 1963 г. состоялся переезд на центральную усадьбу совхоза в Ново-Синьково. Здесь В. С. Карасев в 1966 г. окончил школу (десятилетку) с серебряной медалью и в тот же год поступил на учебу в МВТУ им. Н. Э. Баумана, на факультет «Энергомашиностроение», который окончил в 1972 году. По окончании института был сразу призван в Советскую Армию. Службу проходил в Чите в войсках ПВО в звании лейтенанта. Окончил службу в 1974 году и вернулся в Ново-Синьково. После службы в армии сначала работал инженером в НИИПМ при МВТУ им. Баумана (пос. Орево), затем во ВНИИГиМ с ОП (г. Дмитров, Заречье). В 1978 г. перешел на работу в Москву.

Первый фрагмент воспоминаний Василия Степановича относится к периоду жизни в Рогачеве в 1955-63 годах:

«То, что рядом с Рогачевом находится воинская часть, мне стало известно в первые дни пребывания на новом месте. Верным признаком этого было наличие солдат. Они появлялись по воскресеньям, когда им давали увольнительные. Наш дом стоял стратегически очень удачно - недалеко от важнейших магазинов и рядом со сквером. Солдаты покупали бутылку водки и шли в сквер выпивать. А стакан солдаты имели обыкновение просить у нас, ну и, наверно, у соседей тоже - в нашем доме было три квартиры. Они всегда скромно просили один стакан. Эта история повторялась каждое воскресенье и летом и осенью, и весной и зимой, из года в год. Солдаты тогда казались мне здоровыми мужиками, а были-то ведь они обыкновенными пацанами. Правда, и срочная служба тогда продолжалась три года. Так что старослужащие были повзрослее теперешних.

При первой поездке по дороге в направлении Дмитрова я увидел и ворота этой воинской части, а немного дальше перед деревней Подвязново, несколько в стороне от шоссе, крутилось какое-то странное сооружение, напоминавшее большую катушку. Нетрудно было догадаться, что и оно имеет отношение к военным. Если же ехать из Рогачёво по Куликовской дороге, то за деревней Василево эта дорога вдруг делала поворот под прямым углом налево, потом спустя некоторое расстояние направо, и затем еще раз налево - получилась буква «П». Причем было видно, что этот участок дороги совсем новый, резко отличающийся от старого, обсаженного с двух сторон ивами. Эти ивы росли от Василева до первого поворота и потом вновь появлялись, когда кончалась эта дорожная петля, и стояли так двумя рядами до самого Инвалидного.

Местом, которое огибала дорога, был огороженный колючей проволокой и заросший кустарником участок поймы. На нем виднелись странные сооружения, похожие на большие корзинки, высотой с дом, имевший несколько этажей. Их было прекрасно видно и с дмитровской дороги. Они явно имели отношение к воинской части, и, похоже, должны были что-то скрывать. Эти «корзины» мозолили глаза все время, пока я жил в Рогачеве, и потом, когда я уже переехал в Ново-Синьково и ездил в лес под Покровское или к сестре через Клин. А потом они вдруг исчезли. Я не сразу заметил их исчезновение и долго думал потом: «Куда же они делись?». Военная часть, это было видно, оставалась на месте. Значит, случилось что-то другое. Но что? Я подумал тогда, что никогда об этом не узнаю.

По мере взросления постепенно выяснилось, что все это хозяйство относится к третьему кольцу противовоздушной обороны Москвы. А дорога Дмитров – Клин, как имевшая непосредственное отношение к этому кольцу, исчезла с географических карт: она либо не показывалась вовсе, либо обозначалась как грунтовая, хотя на моей памяти всегда имела асфальтовое покрытие. Там на равнине за Василевым была позиция зенитных ракет. Ребята, которые жили в деревне Василево и учившиеся вместе со мной, иногда эти ракеты видели. Тогда с самим словом «ракета» была связана какая-то романтическая таинственность. И то, что на эту ракету можно просто так посмотреть, казалось удивительным. В одном из пионерских лагерей, в котором мне довелось побывать, со мной был и один мой товарищ из Василева. Он рассказывал об этих ракетах ребятам из Москвы и те ему не верили. Я думаю, что им, москвичам, было даже обидно, что какой-то паренек из деревни видел то, что не видели они.

Среди обитателей воинской части помимо солдат были, конечно, и офицеры. У офицеров были семьи, и, естественно, дети. Дети эти учились в нашей школе, в нашем классе. Они могли неожиданно исчезнуть, но взамен приходили новые ребята. Так однажды исчез мой школьный приятель Ваня Егоров. Надо сказать, что дружили мы с ним только в пределах школы. В другое время я никогда не видел своих сверстников из воинской части в Рогачеве. Было заметно, что они жили в семьях, материальное благосостояние которых было повыше того среднего уровня, который я наблюдал вокруг. Их привозили из части в школу на машине с крытым кузовом, а иногда и в открытой. Изредка и мне удавалось попользоваться этим транспортом. Тогда не было объездной дороги, и грузовик никак не мог миновать центра села, где жила моя семья. Бывало, машина останавливалась на повороте, чтобы высадить кого-нибудь из взрослых обитателей военного городка, приезжавших в Рогачево по делам. Если в этот момент ты оказывался рядом, то можно было успеть влезть в кузов и доехать до школы.

Офицеры перемещались по службе из части в часть, мотаясь по стране. Поэтому неудивительно, что многие из старших офицеров, с которыми я столкнулся потом, служа два года после института в войсках ПВО в Чите, знали, что существует такой населенный пункт – Рогачево. Они называли его «Рогачи».

Второй фрагмент воспоминаний Василия Степановича относится к периоду 1974-76 годов:

«Пока я работал в Ореве, а потом и в Заречье, мне несколько раз довелось побывать на однодневных сборах офицеров запаса, которые организовывались райвоенкоматом. Эти сборы не был обременительным для его участников. Они позволяли оторваться от каждодневной рутины, а усилий никаких не требовали. Все ребята, работавшие на базе МВТУ, кончали одну и ту же военную кафедру и, естественно, были приписаны к ПВО. Я думаю, ни один район Московской области не имел такой большой компании людей с одинаковой военной специальностью. А поскольку на территории района располагается несколько частей противовоздушной обороны, то военкомату не надо было долго думать, куда эту ораву приткнуть и потом отчитаться сразу за много душ, прошедших требуемую переподготовку. Обычно все это мероприятие выливалась в однодневную экскурсию.

Так я побывал в нескольких военных городках Дмитровского района. Все они имели одинаковый набор построек одного возраста. И штабы, и казармы, и клубы, где мы в основном и отирались во время этих сборов, были во всех местах одинаковы. Это и не удивительно, поскольку строились все сразу в первой половине пятидесятых годов по одному и тому же проекту.

Так однажды мы и появились на территории военного городка возле Рогачева. Так я оказался по ту сторону колючей проволоки, которую много раз видел когда-то в детстве. Прождав положенное время в ожидании хозяев в клубе, мы выслушали очередную скучную лекцию. Я, недавно расставшийся с армией, понимал, что местным офицерам было совсем не до нас. У них были свои проблемы поддержания жизнедеятельности -своей собственной и вверенных им подчиненных. Я не удивился бы, что наше посещение ограничилось только какой-нибудь лекцией, как и бывало в других местах. Но тут всех вдруг погрузили на машину и отвезли на стартовую позицию.

Я ожидал увидеть в худшем случае знакомый мне по Чите 75-й комплекс. Думалось, что под Москвой должно стоять все новое. Но оказалось, что здесь служит еще его предшественник и вообще первый из принятых на вооружение ракетный комплекс. Конечно, ракеты модернизировались, менялась их начинка. Исчез локатор, который крутился недалеко от деревни Подвязново. Вместо него поставили более новые в другом месте.

Выглядела позиция совсем иначе, чем под Читой или на Урале. Здесь не было никаких пусковых установок, только сеть из взаимно пересекающихся заасфальтированных дорог. В некоторых местах на этих дорогах лежали ракеты, скрепленные с какими-то рычагами. Нам показали, как работает расчет, подготавливающий ракету к пуску. Для этого её, до того лежащую в горизонтальном положении, надо было только поставить вертикально. Производилась эта операция с помощью весьма простого приспособления за счет вращения рукоятки шкива. Когда солдаты проделали это для нас, я понял, почему исчезли «корзины», интриговавшие меня в детские годы. Они действительно служили тогда для маскировки ракет, поднятых в боевое положение. Правда, по русскому обычаю эти устройства были не просто корзинами, а корзинами дырявыми. Поэтому жители Василева в свое время и могли видеть ракеты в такой пикантный момент. Но прошли годы, и то, что в моем детстве было низким кустарником, стало лесом. Деревья переросли ракеты, и надобность в той старой маскировке отпала.

Осматриваясь кругом, я еще яснее понял и поразился огромности средств и труда, вбуханных в эту оборону тогда, в начале пятидесятых годов, когда в обыденной жизни было так много всяческих неустройств, и основная масса народа жила просто в нищете. Ведь таких точек вокруг Москвы было более полусотни. Эту цифру совсем недавно озвучили по телевизору. Но и тогда их количество, конечно, легко вычислялось - достаточно было хоть раз проехать по третьему кольцу. А самолеты-шпионы пролетали над Москвой до 56 года, когда систему ввели в строй, совершенно беспрепятственно».

Вспоминает ветеран в/ч 92598 Валентина Александровна Киселёва:

«Я сама родом из Василёво, это потом уже вышла замуж за офицера. А так у меня всё детство в Василёво прошло, и при мне нашу часть строили.

Была дорога от Василёво на Луговой посёлок, где дом инвалидов. Дорога прямая каменка, а по краям росли ивы. Это когда Екатерина приезжала к ним в монастырь, и, как мне бабушка рассказывала, высадили эти ивы вдоль дороги. Они до сих пор кое-где растут. Дорога была прямая и каменная, мощёная булыжником. Она такая немножечко покатая была, помню, дождь пройдёт, и по краям лужи текли. И мы босиком по лужам. А потом уже колючей проволокой загородили в несколько рядов – кто туда будет ходить? По первости, может быть, и ходили. Но там уже часовые были, посты выставили. Все и боялись ходить.

Что там делалось - никто не знал. Когда для ракет поставили маскировочную сетку, видно было – вот ракета торчит. Не всегда это видно, но иногда было. И антенны вращающиеся в Подвязново было видно. А их и из Василёво было видно отлично, антенны эти, это сейчас кустарником заросло. Но в детстве на этом не зацикливаешься. Мальчишкам интересно, а девчонкам – чего там! Да и тогда как: не положено тебе знать – и не надо! И всё! И лишний раз боялись интересоваться, время-то какое было. Особо-то мы и не интересовались. Старшие-то, может, и знали, догадывались, а нам-то это было…

Я в 64-м году Рогачевскую школу закончила. В школе комсомольским секретарём была, и старостой класса, жизнь была такая насыщенная. Это старая школа была, вот я туда ходила. А когда я училась, у нас старшие там до 10 класса учились, считалась средняя школа. Ну тут в две смены, народу переполнено, печное отопление было. А потом уже построили новую школу. Помню, как меня в комсомол принимали, ездили в Дмитров. Евгения Александровна Гришина была первым секретарём Дмитровского горкома комсомола. Как сейчас помню Евгению Александровну – такая красивая была, молодая. Мы с ней отношения поддерживали до конца.

Мой муж служил на станции. Вот в 64-м году мы познакомились, в 65-м поженились, в январе. Вот 16 января у меня будет годовщина свадьбы. Ну и всё, поженились, дали нам комнатку маленькую в городке, три соседа на кухне. Ну ничего, нормально жили.

В городок посторонних не очень-то пускали. Единственно, к нам ходили в магазин работницы с совхозной теплицы. Тепличный комбинат рядом был, и они там в дырку в заборе потихонечку пройдут, купят там колбаски, если чего остаётся. И то не в этот день, когда нас отоваривали. А отоваривали в четверг. В среду привозили продукты, а в четверг отоваривали. А они придут в пятницу, в субботу – ну что осталось, не берут уже наши».

Вспоминает Зинаида Андреевна Кайдан, супруга первого начальника штаба полка майора П.П.Кайдана:

«Пётр Потапович свои обязанности на «отлично» знал. В полку был порядок, самовольщиков вылавливали, на гауптвахту сажали. Ну а так иногда приходили:

– Можно вот пойти, девушка пришла?

- Ну ладно! Чтоб вот во столько был тут, в проходной. Я проверю!

В клубе для солдат устраивали концерт и танцы, приглашали девушек с Рогачёво. Список делали, кто придёт, и по этому списку их на проходной пропускали. Много приходило».

Вспоминает майор Павел Степанович Андреев:

«Иногда были драки, местные придирались к офицерам, но в основном всё нормально было. Но я скажу, что ко мне ни один не придирался. Всё как-то я контачил с ними, с мужиками. Подход у меня был такой. Правда, я не курил, ну иногда пивка выпьешь.

Когда я был начальником физической культуры и спорта, Рогачевская футбольная команда была, волейбольная команда, и хорошая команда была хоккейная. Вот в хоккей с ними играли, я даже на первенство между частями ребят брал с Рогачево. Вот я так делал (смеётся). Даже, между прочим, в яхромском техникуме лыжницы были, конькобежцы были, девочки. Вот их тоже брал на соревнования, выступали за полк, даже выступали за ПВО страны. Лыжницы с яхромского совхоза-техникума выступали на первенстве ПВО страны.

С Рогачёвским совхозом хорошие были отношения. Наш личный состав помогал убирать урожай. Хорошие взаимоотношения были и со строительными организациями. Например, с СУ-847, там Эстрин был директором, а Родоман был у него зам. Ну, евреи, но отличные мужики были. А я когда начальником физической подготовки и спорта стал, тут мне надо было учебно-материальную базу делать – перекладин, брусьев больше сделать, чтобы батарея пришла, и сразу все могли заниматься. И вот СУ-847 нам делали металлические брусья и перекладины. А мы им тоже. Вот они дорогу сдают, например – ну по обочинам там всё такое собрать, порядок навести. Они присылали автобус на 30 человек, в основном я старшим ездил. Ну договаривался с ними, чтобы моих солдат покормили в столовой. Это при Лаптеве я уже ездил. Он мне тогда говорил:

- Вот смотри, я отправлял солдат на работу в совхоз с Грабальчуком. Капитаном! А ты ещё старший лейтенант. У тебя ни один не выпил даже, не ушёл от тебя никуда. Привозишь – всё нормально, и сам трезвый.

Я отвечаю:

– Это у меня закалка ещё. Я же два года до армии в детдоме работал – воспитателем, пионервожатым. Экстерном закончил педучилище, за год сдал всё, чтобы денег больше получать.

А когда я начальником инженерной службы работал, командиром полка тогда был Ганеев, мы с ним городок благоустроили, бордюры все сделали. На станции, на дивизионе постоянно поддерживали порядок. Потому что с местными был знаком – у кого асфальт, бетон. С ребятами поработаешь, нагрузили машины, привезли, ссыпали, засыпали, подровняли, дырки заделали.

Когда дежурил по части, то, бывало, к солдатам приходили девочки рогачевские. Ко мне подойдут – я на КПП отпущу. Чем они сбегут самоволку, лучше пусть придут отпросятся».

Другая история случилась в одном из полков в конце 70-х годов. Командир полка даёт вновь назначенному зам.по тылу приказ - привести городок в порядок, и, в частности, построить новый продуктовый склад. Но есть небольшая проблема - фондов (стройматериалов) нет. Пораскинув мозгами, зам.по тылу едет в райцентр к главному инженеру строительно-монтажного управления, с которым был знаком. Заходит в кабинет:

- Так и так, хочу тебя по дружбе предупредить - нескольких твоих рабочих призывают на месячные сборы ко мне в часть.

Главный инженер СМУ хватается за голову:

- Конец квартала, план горит, работать некому! Может, можно что-то сделать, хотя бы сборы на конец года перенести?

- Ну не первый год знакомы, попробую. Сейчас в военкомат позвоню.

Звонит в военкомат:

- Здравствуйте, я из части такой-то по поводу призыва на сборы рабочих СМУ. На другом конце провода его узнали:

- Слушай, каких сборов? Нет никаких сборов.

Зам.по тылу продолжает гнуть своё:

- У нас в части сейчас нет возможности провести сборы. Прибыло молодое пополнение, казармы переполнены.

В военкомате недоумение нарастает:

- Чего ты несёшь? Ты там не пьяный?

Но тот продолжает:

- Что? В таком случае откладываются на неопределённое время? Хорошо, сейчас главному инженеру СМУ скажу.

И кладёт трубку.

- Ну что, решил я твой вопрос. Работайте спокойно. Главный инженер расцвёл:

- Вот спасибо, выручил! Может, помочь чем надо?

- Затеяли мы тут продуктовый склад строить. Вот если бы несколько бетонных плит списанных, да кирпича пару поддонов?

- Да не вопрос! Я тебе ещё крановщика толкового пришлю. Склад был построен в течение недели, стоит до сих пор.

Вспоминает Михеева Келимат Джантемировна (по первому мужу Журавлёва):

«Я ещё хочу сказать, что почти все молодые офицеры, которые приходили в часть, женились на рогачёвских девчонках. И оседали, как говорится, корнями здесь. Примерно тридцать офицеров взяли в жёны местных девушек. Понимаете, тогда, в 60-70-е годы, авторитет военного, авторитет офицера, настолько был высок, его даже как бы обожествляли. И настолько уважали, что все сельские семьи рогачёвские за счастье считали, если их дочь замуж выйдет за офицера. Во-первых – стабильная зарплата. Во-вторых – она была хорошей по сравнению с окружающими. Чего греха таить – 300 рублей получали военные в ту пору, когда, например я, зав.библиотекой, получала 75. Есть разница? Конечно, есть! И вокруг все получали тоже 60, 75. И поэтому, когда молодые офицеры, шли на танцы – тут уже вопросов не было. Ходили всегда не по одиночке. Как-то так всегда заведено было, что группа приехала, и группа идёт на танцы. Но потом-то размежёвывались, когда находили себе девушек, по парочкам. И местные парни понимали, что это офицер. Вот этот непререкаемый авторитет – он был повсеместно. Вот раньше даже солдат идёт в форме – и вот все девчонки как-то по-другому смотрят, а уж если офицер – ну тут вообще! Тут даже говорить нечего!»

Были и другие примеры любовных отношений между военнослужащими и местными жительницами. Однажды выяснилось, что от солдата-срочника с малого дивизиона, который находился рядом с деревней Кочергино, забеременела рогачёвская школьница. В 70-е годы это было чрезвычайное событие.

Вспоминает майор Георгий Алексеевич Потапов:

«Местные жители здорово относились. Вот, например, бутылку взял, выпить надо. В любой дом стучишься: «Дайте стакан» «Заходи!» Стакан тебе дадут, закуски ещё дадут. Выпьешь, и пошёл. Отношения были совсем другие. А потом, когда этого Руста посадили – это вообще всё по-другому стало! Нельзя было в форме в автобус войти! Вот тогда в корне всё изменилось».

Вспоминает майор Алексей Викторович Разов:

«Местные отлично относились. С милицией очень хорошие отношения были. Ведь тогда дежурили постовые, ходили по два человека в Рогачёво. Вот по площади ходят. И от нас патруль выделялся. Я в патруль ни разу не попадал. Не, с селянами дружно жили, конфликтов не было. Ну так, мелкие стычки иногда были… Это всё жизнь! Тогда армию уважали. Да не только в Рогачёве, а вообще. Офицер – это же престижная была профессия! Я, помню, лейтенантом приехал первый раз в парадном кителе в деревню к себе. Меня на руках носили – вот клянусь! Вся деревня неделю гуляла. Мне китель не давали снимать: «Нет, ты только в форме ходи!» Я говорю: «Да я уже замучился – жарко, в речку хочется искупаться залезть». А потом самые страшные годы были, когда начали о нас ноги вытирать – в форме было стыдно в автобус зайти. Ну перестройка когда началась».

Случались и курьёзные случаи. Об одном из них вспоминает служащий Дмитровского народного суда:

«Было это в конце 70-х. В деревне недалеко от Княжевской части жил не совсем адекватный мужик. И однажды ему стало окончательно плохо, он пролез на объект, где стояли ракеты, спрятался в кустах и стал наблюдать за часовым. А потом стал кидать в него камни, причём успешно - попал часовому в голову и рассёк до крови. Часовой применил оружие на поражение и ранил местного жителя. Раненого поместили в местную больницу и стали думать, что с ним делать. Думали, естественно, не военные, а местные власти. На допросе мужик нёс какую-то ерунду вроде: "Бог велел". Решили признать раненого недееспособным и отправить на принудительное лечение - нормальный человек вряд ли бы до такого додумался. Дело о признании недееспособности рассматривалось в районном суде. Солдат-часовой присутствовал в качестве свидетеля. Это дело так нас всех утомило, что как-то даже сказали солдату: "Лучше бы ты его насмерть застрелил!"»

Несколько известных художественных фильмов так или иначе связаны с подмосковными полками ПВО.

Один из таких фильмов – «Гусарская баллада» режиссёра Эльдара Рязанова, снятый в 1962 году. Снимался он на территории Дмитровского района. Под барскую усадьбу была загримирована церковь в селе Удино, расположенном недалеко от пересечения шоссе Лобня-Рогачёво и первого бетонного кольца. Часть сцен снималось в сёлах Подъячево и Ольгово, а масштабные сцены отступления французских войск были сняты недалеко от Рогачёво, на участке старой дороги Рогачёво-Куликово, в непосредственной близости от стартовых позиций в/ч 92598. Как рассказывают старожилы, съёмочная группа «Гусарской баллады» приезжала два раза – в конце зимы и в начале лета.

Стартовые позиции начали стоить в 1952-м. В Интернете бытуют рассказы, как Сталин циркулем нарисовал окружности вокруг Москвы и приказал на них расположить зенитные полки. Конечно же, это глупости – товарищ Сталин такой ерундой не занимался. Окружности на карте Подмосковья рисовал А.А.Расплетин и его коллеги. Как рассказывают разработчики зенитно-ракетной системы С-25, будущие зенитные полки расставляли на карте именно циркулем и линейкой – с учётом секторов обзора и дальности действия проектируемой аппаратуры. Дорога Рогачёво-Куликово проходила как раз через центр будущих стартовых позиций одного из полков:

Стартовый дивизион 658 ЗРП (в/ч 92598), аэрофотосъёмка 2000-го года. Слева - деревня Василёво, справа - дорога к Николо-Пешнорскому монастырю. До сих пор различим след прямой дороги, пересекающий дивизион.

Поэтому первым делом строители-заключённые сделали объезд строящегося «объекта 12». Разумеется, после того, как построили свой лагерь на поле рядом с деревней Василёво. В результате вязовая аллея, которая шла от Рогачёво к Николо-Пешнорскому монастырю, оказалась рассечена стартовыми позициями полка. А вязы по обочинам дороги сажали ещё 300 лет назад монахи монастыря. Местность там по весне в половодье заливается рекой Яхрома, а корни деревьев не давали размываться насыпи дороги. Но как гласят предания, на Пасху жители Рогачёва приплывали в монастырь на лодках, потому что вода ещё не успевала сойти. А так как плыли ночью, то на лодках зажигали свечи. В конце 50-х годов 20-го века пойму Яхромы мелиорировали – прорыли множество каналов, что дало возможность выращивать на пойме овощи. В последние годы собирают по 500 тысяч тонн картошки, морковки и прочей капусты в год. Мелиоративные каналы существуют и поныне и имеют романтические названия вроде «Канал НЯ-21» (НЯ – Новая Яхрома). В советские времена Николо-Пешнорский монастырь превратили в психо-неврологический интернат. Поэтому посёлок Луговой имеет и неофициальное название – Инвалидный. Сейчас для инвалидов за посёлком построили новое здание, а здания монастыря вернули монахам.

Как рассказывают ветераны Рогачёвского полка, когда позиции уже построили, местные жители продолжали ходить по старой дороге напрямую, как привыкли. Караулу приходилось их задерживать и после разбирательства отпускать. Только через несколько лет приучили местных ходить в обход, а это лишние пара километров. Полк расформирован в 1998 году. А тропа по заросшей старой дороге до сих пор нахожена, и даже упавшие поперёк тропы деревья распилены и растащены. Дорога Рогачёво-Куликово интенсивно используется, содержится в порядке и выглядит как современное асфальтированное шоссе. И только у периметра стартового дивизиона со стороны Лугового остался участок старой дороги с аллеей из вязов.

Именно это место - заброшенный участок старой дороги между стартовыми позициями и поворотом новой дороги - и приглядел для съёмки Эльдар Рязанов.

Кадр из фильма «Гусарская баллада» - отступление французской армии. Солнце как раз со стороны стартовых позиций.

Это же место спустя 50 лет (2012 год), вид со стороны стартовых позиций.

Самое любопытное, что от этого места до дежурного 9-го взвода, на котором находились боевые ракеты, всего метров 300. По рассказам ветеранов полка, стартовые позиции построены на открытом месте, деревья сажали специально для маскировки и вырубать их категорически запрещалось. По тревоге боевые ракеты устанавливались вертикально, и ещё не выросшие к началу 60-х годов деревья их не закрывали. Это сейчас берёзы выросли выше ракеты. Для маскировки делали специальные корзины и маскировочные завесы, но всё равно стоящие вертикально ракеты было прекрасно видно со всей округи. И бдительные граждане из Инвалидного тут же звонили особисту полка.

Как особисты разрешили там снимать – не представляю. Но ракеты в кадр не попали. Думаю, это ещё одна грань таланта Эльдара Рязанова. «Гусарская баллада» вышла на экраны в начале сентября 1962-го, а в конце октября случился Карибский кризис. Тем не менее ветераны Рогачёвского полка с удовольствием рассказывают о съёмках «Гусарской баллады», а о Карибском кризисе вспоминают, только когда специально спросишь: «Мы об этом узнали из газет уже потом, вместе со всеми».

Глядя в «Гусарской балладе» на кадры марширующих стройными рядами наступающих французов, я заподозрил, что съёмки не обошлись без привлечения солдат полка. Но ветераны части развеяли мои сомнения – нет, солдат не привлекали, на съёмках своего народу хватало. А массовку набирали в Рогачёво, за съёмочный день платили вроде 3 рубля (новыми), так что там только свистни – народ сбегался охотно.

Вспоминает Валентина Александровна Киселёва:

«Да, я помню, как съёмочная группа приезжала. Голубкина приезжала. И снимали этот фильм. Я в школе ещё училась. И вот мы ходили из Василёва смотреть, как они снимали сцену у моста. Это мост через Яхрому, как в Луговой идти. А тут поле огромное, и вот здесь столько переодетых солдат было! И народ собрался посмотреть. Так здорово было! А дублей, гоняли их, бедных – это я не знаю сколько раз! Сцена, где французы отступали – это заброшенный участок дороги у дивизиона, вот эти ивы, мост.

Мне мой дядюшка рассказывал - тогда ресторан «Радуга» был в Рогачёво. Это рядом с храмом, сейчас в этом здании хозяйственный магазин «Дикси». Ну я в ресторан не ходила сама. Там потом наши женщины из городка ещё работали. Зоя Урсул, а буфетчицей там, помню, Вера Бурова работала. Вот Буров Толя – мой сосед бывший по городку. И вот актёры из съёмочной группы ходили обедали в ресторан. Голубкина в белом полушубке была и на коне. Это мне мой дедушка рассказывал, он в ресторан часто ходил - то пообедать, то с мужиками соберутся. Пришла – говорит, - холодно, она заказывает полстакана водки. Хлобыснёт – говорит, - и пошла. Я-то сама там не была, мы просто смотрели, как фильм снимают, массовку. «Отступление французов» – назывался у них этот эпизод. Вот это я сама видела.

Солдат из нашей части не было. Наших бы и не дали, это было боевое дежурство, кто там даст! Это откуда-то для массовки набрали».

Другой фильм, съёмки которого связаны с 25-й Системой - «Аты-баты, шли солдаты…», 1976 год. Режиссёр – Леонид Быков, авторы сценария – Кирилл Рапопорт и Борис Васильев. Правда, связь с С-25 только косвенная – в съёмках фильма активное участие приняли военнослужащие сержантской школы (школы младших специалистов) войсковой части 92861, готовившей младший командный состав для полков С-25.

225 учебная зенитная ракетная бригада МО ПВО (в/ч 92861)"Кедровка" находилась на территории Толбинской ракетной технической базы армейского подчинения. Основу учебной бригады составляли две сержантские школы (школы младших специалистов) : Ново-Петровская, готовившая сержантов по системе С-125 "Нева", и Загорская, готовившая по системе С-25 "Беркут" (только для РТЦн).

Аннотация к фильму "Аты-баты, шли солдаты…" с сайта «Кинопоиск»: «Они погибли 18 марта 1944 года, их было всего восемнадцать человек – комсомольский взвод, остановивший колонну немецких танков. Трагическое и комедийное, героическое и лирическое сплелись на экране в необычную ткань повествования об отцах, навсегда оставшихся молодыми, и о детях, пришедших туда, где ровно тридцать лет назад приняли свой последний смертный бой самые родные для них люди…» [1]

«Аты-баты, шли солдаты…» - последний фильм Леонида Быкова и его последняя роль в кино. После успеха фильма «В бой идут одни «старики» Леонид Быков решил свою новую картину снова снимать о войне. А тут еще и удобный случай представился: известные драматурги Борис Васильев и Кирилл Рапопорт (авторы «Офицеров») представили на киностудию имени Довженко свой сценарий «Аты-баты, шли солдаты…». [2]

27 октября 1975 года сценарий обсудили на студии, а в ноябре уже началась его режиссерская разработка. 16 декабря фильм был запущен в подготовительный период. В течение двух последующих месяцев подыскивались места натурных съемок, рисовались эскизы декораций, подбирались актеры. Изначально самую колоритную роль в картине — неунывающего ефрейтора Святкина — Быков примеривал на себя.

На остальные роли он взял артистов из Киева и Москвы, причем малоизвестных. Единственным исключением был Владимир Конкин, который после триумфальной роли Павла Корчагина в телевизионной версии 1973 года стал одним из самых снимаемых молодых актеров отечественного кино (за эту роль он был удостоен премии Ленинского комсомола). Ему досталась вторая главная роль в фильме — лейтенант Суслин.

В середине января 1976 года съемочная группа приехала в Загорск, где в скором времени должны были начаться натурные съемки фильма. Однако из-за задержки со стороны Министерства обороны, которое не смогло вовремя выделить необходимые войска, съемки пришлось перенести — сдвинуть на целую неделю. Они начались в конце января. [2]

В зимние морозные январские дни 1976 года в городе Загорске, близ деревни Тураково, проходили съёмки художественного фильма "Аты-баты, шли солдаты…" режиссёра Леонида Быкова. В съёмках фильма активное участие приняли военнослужащие учебного подразделения войсковой части 92861. Съёмки проходили в очень сильные морозы, но курсанты "учебки", артисты и коллектив фильма стойко переносили обжигающие ветра и жгучие морозы. Когда наконец-то съёмки закончились, неожиданно выяснилось, что на киностудии им. А. Довженко не переставили рамку для широкоформатного показа фильма, и съёмка осуществлялась на старую, квадратную рамку. На новую пересъёмку картины командир войсковой части подполковник Чурсин отказался предоставлять измученных и обмороженных курсантов учебного подразделения. [3]

В итоге перед съёмочной группой встала проблема - как переснять испорченное? Однако, как ни крутили, но иного выхода, как вновь идти на поклон к министру обороны маршалу Андрею Антоновичу Гречко, придумать не сумели. Ходоком опять стал Леонид Быков.Едва режиссер переступил порог министерского кабинета, как на него обрушился поток смачного российского мата. «Что явился, мать-перемать! Министерство обороны для тебя лакеи, что ли? Да я вас всех в…у и высушу…» Быков стоял потрясенный, вытянув руки по швам, как будто солдат-первогодок. [2]

Да и как не встать, когда в тебя бросает громы-молнии член Политбюро, да еще Маршал Советского Союза. К тому же хозяин кабинета был прав: измотанные февральскими съемками солдаты имели право на заслуженный отдых, и не их вина была в том, что у киношников отказала проявочная техника. Между тем Гречко малость успокоился и, устало опустившись в кресло, спросил: «Что, так и будешь молчать?». Гость наконец поборол свою робость и как можно деликатнее изложил суть проблемы. При этом тактика им была избрана беспроигрышная: Быков напирал на то, что снимается фильм о войне, о героизме советских солдат и преемственности поколений. А Гречко сам был фронтовиком, и эта тема для него была святая. Вот почему уже спустя несколько минут его гнев сменился на милость, и он по громкой связи вызвал к себе своего помощника. Когда тот застыл в дверях, министр коротко приказал: «Разберись с этими горе-киношниками. О проделанном доложи». В итоге «добро» на продление сроков военной экспедиции было получено и съемки под Загорском продолжились. [2]

Первый показ нового фильма состоялся в клубе части 92861. Со словами благодарности перед военнослужащими выступил Леонид Быков, сыгравший в фильме главную роль. На прощание популярный артист и режиссёр сфотографировался с военнослужащими. [3]

Фильм «Анкор, ещё анкор!» 1992 года, режиссёр и автор сценария – Пётр Тодоровский, связан с 25-й Системой ещё более тесно – съёмки проходили в городке 629 ЗРП (в/ч 51857), позывной «Хвойка», гражданское название – Клюквенный. Городок находится на ближнем кольце (А-107) северо-восточнее города Щёлково. И хотя в титрах это не указано, в кадрах фильма легко узнать характерную архитектуру города 25-й Системы.

Аннотация к фильму «Анкор, ещё анкор!» с сайта «Кинопоиск»: «Фильм о любви. О лейтенанте, который влюбился в молодую красивую жену полковника. Полковник живет между молотом и наковальней; у него две жены — старая, с довоенных лет, и молодая, которую он встретил на фронте и в которую влюбился без памяти.» [4]

Воспоминания жителя Курской области, служившего в в/ч 51857 в то время, когда там шли съёмки, опубликованы в курской газете «Друг для друга» №43 (733) от 28 октября 2008 года [5]:

«Фильм «Анкор, еще Анкор» снимали в 1992 году. В то время житель Черемисиново Андрей Кабанов отдавал долг Родине – проходил военную службу в Щелково. «В начале года нам сообщили, что приезжает съемочная группа с «Мосфильма», – рассказывает Андрей Кабанов. – Кто именно и что за фильм будут снимать, узнали, когда появились артисты и режиссер».

В свое время Петр Тодоровский признавался, что его терзали сомнения: сможет ли он найти городок послевоенной поры. Но опасения оказались напрасными – подобных гарнизонов по всей стране было предостаточно. К тому же ехать далеко не пришлось: нужная военная часть обнаружилась недалеко от Москвы. К стенам казарм подступали вековые сосны, штаб полка располагался в глинобитном бараке, удобства – на улице. «Мне все время хотелось рассказать правду о своей молодости, – рассказывал Тодоровский. – Об армии, о жизни людей, только что выигравших войну. На фронте, а позже и в военных городках, прошли мои лучшие годы. В замкнутом круге гарнизонной жизни все было на виду: казарма, плац для учений, бараки, в которых жили семьи офицеров, один-единственный магазин, почта...»

– Фильм очень жизненный, – говорит Кабанов. – Все, что там показано, происходило и у нас в части. Офицеры, надолго уходящие в запой, драки, любовные треугольники... Когда в часть приехал Петр Тодоровский, очень много времени проводил с нами, рассказывал о картине, процессе съемок. Объяснил, почему фильм решил назвать именно так. Французское слово «Анкор» переводится как «еще» и получается: «Еще, еще Еще».

– Я долго смотрел на картину Павла Федотова «Анкор, еще анкор!», – просвещал солдатиков Петр Ефимович. – На взъерошенного офицера, который от безделья, лежа на кровати, дрессирует собаку. Тут же представил его однообразную жизнь – с подъемами в темноте, занятиями на плацу, марш-бросками в полной выкладке: с оружием, лопатой, обоймой патронов... В этой картинке все было сказано про жизнь офицера в военном городке».

Андрей признается, что Тодоровский поразил его своей простотой. «Если для съемок нужны были пушки, он таскал их вместе с нами, – говорит житель Черемисиново. – Все время, что группа «Мосфильма» была в нашей части, невысокий Петр Ефимович ходил в валенках в половину его роста. Ярким пятном остался в памяти день приезда на съемки Ирины Розановой. Она тогда была уже знаменитой актрисой. Подъезжает черный джип, оттуда выходит Розанова – высокая, красивая. Тодоровский бежит ее встречать и вдруг падает перед нею на колени, начинает целовать руки. Она его со снега поднимает, смеется».

Для съемок Тодоровскому нужна была массовка. Отобрали статных, русоволосых солдат, поставили в первую шеренгу. Взводом командовал герой Евгения Миронова. «В самом начале фильма мы идем строем, – рассказывает Кабанов. – И я на первом плане! Снимали несколько дублей, но оставили тот, в котором я сбиваюсь с шага, даже подпрыгиваю, чтобы попасть в «ритм». Так что меня легко заметить».

– Наверное, чувствовали себя артистом?

– Я бы так не сказал, – смеется Кабанов. – Но службу съемки разнообразили. Каждое утро нас сажали в кузов тентованного «КамАЗа» и везли на «работу». В клубе стояли вешалки с шинелями старого образца, нас одевали, выдавали автоматы ППШ. Потом за массовку брались гримеры. Из-за мороза и ветра лица постоянно краснели, так что без дела они не сидели.

В фильме «Анкор, еще Анкор» Евгений Миронов сыграл лейтенанта Володю Полетаева, который безоглядно влюбляется в красавицу-медсестру Любу, жену командира полка (Ирина Розанова)...

– В те годы Миронов был начинающим актером, – продолжает курянин. – Молоденький, худой... Было видно, что на съемках волнуется. Чтобы успокоиться, курил. Причем очень много.

В одном из интервью Петр Тодоровский говорил, что жену командира полка, которая может влюбиться в лейтенантика, представлял себе очень хорошо. «Я подумал, что на эту роль должна подойти Ирина Розанова, которая замечательно сыграла у меня в «Интердевочке» одну из проституток. И не ошибся. Ирина согласилась сниматься не раздумывая. Когда сказал ей, что на роль лейтенанта Полетаева хочу пригласить Евгения Миронова, она ахнула: «Петр Ефимович, он же совсем мальчишка, а у нас в фильме постельные сцены...» Позвал Миронова, говорю: «Ирина тебя стесняется». Он пришел на репетицию, распахнул дверь, не раздеваясь подошел к Ирине, поцеловал ее в губы... Молодчина: сразу проявил свое мужское начало, дал Розановой знать, что она ему нравится, и все будет замечательно».

Курянин еще несколько раз появляется в фильме. Правда, не всегда его можно рассмотреть. «В одной сцене идут занятия на плацу, – рассказывает Андрей. – По сценарию – холод, вьюга. Но, как назло, началась оттепель. Солнце светит, сосульки тают. Тогда, чтобы не останавливать работу, привезли половину «кукурузника» без хвоста и крыльев. Мы маршируем на плацу, а солдаты, не занятые на съемках, лопатами бросают мокрый снег на винт. Лопасти разбивают глыбы, и ледяная крошка на огромной скорости летит в нашу сторону, бьет по лицам. Ощущения не из приятных».

У Кабанова осталась единственная фотография, на которой среди солдат стоят Елена Яковлева и Валентин Гафт. «Остальные снимки растащили, – сетует Андрей. – И что самое обидное – меня здесь нет! Отправили в Белгород учиться на водителя. Знали бы мы тогда, с какими звездами довелось пообщаться, больше бы фотографировались. Ведь какая память!»

Картину, завоевавшую в 1992 году «Нику», военные восприняли по-разному. После премьеры фильма в кабинет директора кинотеатра, где состоялся фуршет, ворвался полковник. Подскочив к Тодоровскому, он выпалил: «Ты знаешь, я 35 лет по военным городкам мотаюсь. Все, что у тебя в фильме, то и в жизни, один к одному...» На следующий день в студии раздался междугородний звонок: «Приеду в Москву — застрелю Тодоровского! Он оболгал нашу армию, замарал честь офицера!» «Военных можно было понять, – заметил режиссер. – 70 лет о нашей армии слова плохого нельзя было сказать – правда тщательно скрывалась. У меня был приятель, который после премьеры сказал: «Фильм у тебя хороший, но второй раз смотреть его не буду: я очень люблю нашу армию».

С фильмом «Анкор, еще анкор!» режиссер объездил многие города. Но ни разу ему не довелось выступить ни в одной воинской части. Военные, хваля фильм, в городки к себе съемочную группу приглашать не торопились...

– И в нашу часть привозили «Анкор, еще Анкор», – продолжает Андрей Кабанов. – Узнав об этом, обрадовались – увидеть себя на экране, еще раз пережить моменты съемок! В общем, несколько дней только и говорили, что о предстоящем показе. И тут как гром среди ясного неба: сеанс для офицеров и их жен. Срочников в клуб не пустили. Картину посмотрел уже дома».[5]

Конечно, с современной точки зрения фильм «Анкор, ещё анкор!» несёт отчётливые признаки того времени, когда снимался. Это и злобные особисты, и склонные к пьянству офицеры, и изменяющие офицерские жёны, и вообще общая бессмысленность происходящего… Но следует признать, что всё это в том или ином виде встречается в жизни закрытых армейских городков, и отрицать это было бы наивно. В этом и заключается новизна, революционность этого фильма – на волне пост-перестроечного кино показать жизненную правду во всей её неприглядности. Блестящий актёрский состав этот эффект только усиливает.

В чём же тогда загвоздка, из-за которой этот фильм так неоднозначно воспринимают? Вероятно, в том, что, смакуя бытовые подробности, автор сценария не показал (сознательно или нет – это отдельный вопрос) глобальный смысл происходящего – для чего вообще нужна армия, что движет людьми в погонах. Это лишь мелькает в мелких, незначительных деталях – вроде звезды Героя Советского Союза на груди героя Валентина Гафта.

Примечательно другое - режим секретности в частях 1-й Армии ПВО всегда был очень суровый. Так исторически сложилось, и это тщательно соблюдалось, по крайней мере – во времена Советского Союза. Поэтому киносъёмки в городке секретной части, стоящей на боевом дежурстве – это тоже невиданное до сих пор дело. Но в титрах о месте съёмки фильма – ни слова.

Со временем открытость подмосковных полков ПВО стала только возрастать. Яркий пример этому – фильм «Солдатский декамерон» 2005 года, режиссер Андрей Прошкин, сценарий Геннадия Островского.

Аннотация к фильму с сайта «Кинопоиск»: «До поры до времени жизнь в небольшой провинциальной воинской части, полной мечтателей и романтиков, технарей и садовников, шла своим чередом. Бывший курсант Боря Кульшан крутит романы сразу с двумя дочерьми не подозревающего об этом подполковника, дембель Гена Савицкий, влюбленный в жену лейтенанта Пантелеева, тайно носит ей цветы по ночам. А «дух» Оськин видит фантасмагорические сны. Но вскоре жизнь этих необыкновенных людей идет кувырком: из-за телефонистки Раи повесился рядовой Хаитов, а в части появилось… привидение. Уверенные, что это бродит дух самоубийцы, все ударяются в панику…» [6]

Действие фильма происходит в одном из подмосковных полков ПВО. Это можно понять не только по подробнейшим видам типичного городка полка С-25, но и по титрам, в которых авторы фильма выражают благодарность командованию в/ч 62843, она же 799 ЗРП с позывным «Кенаф».

«Солдатский декамерон» в чём-то созвучен с «Анкор, ещё анкор!», но в нём больше внимания уделено солдатам – их быту и переживаниям. Конечно же, не обходится без упоминания неуставных отношений, но это далеко не центральная часть сюжета. Да и в целом фильм скорее комедийный, чем трагедийный. И, конечно же, название не зря намекает на любовные похождения – их в фильме предостаточно. Но, не смотря на слова героини Елены Лядовой: «Какое-то блядство, а не российская армия!», фильм в целом довольно пуританский. Сюжет не слишком затейливый, но лично для меня огромный интерес представляли съёмки отлично сохранившегося типичного городка 25-й Системы. Причём съёмки не в декорациях, а в действующей части – в библиотеке, казарме, хоз.дворе, на плацу, в финском домике, в «бериевской» двухэтажке, и даже в бане.

Кадр из фильма «Солдатский декамерон»

Кадр из фильма «Солдатский декамерон»

При этом совершенно не скрывается, что часть относится к войскам ПВО. Это видно не только по типичным плакатам в городке, но и по двум ракетам от 25-й Системы, которые установлены в качестве памятника перед штабом части. Но в новейшие времена открытость достигла совершенно невероятного уровня – некоторые сцены сняты на боевых позициях действующего комплекса С-300.

Кадр из фильма «Солдатский декамерон»

Кадрами панорамы боевых позиций дело не ограничивается – в одной из сцен герои сняты в кабине управления зенитным ракетным комплексом С-300!

Кадр из фильма «Солдатский декамерон»

Таким образом, даже по художественным фильмам легко заметить, что войсковые части подмосковной системы ПВО с годами становились всё более открытыми. Режим жесточайшей секретности с годами стал существенно мягче. Плохо это или хорошо?

Если рассматривать закрытость военных городков, то их секретность во многом утратила смысл ещё в 60-е годы, когда американские разведывательные спутники сделали подробнейшие снимки. Закрытость городков можно оправдать не столько секретностью, сколько мерами безопасности – в плане предотвращения хищения оружия и мат.ценностей, а также безопасностью гражданского населения городков.

Со временем населённые пункты и дачные посёлки вплотную приблизились к боевым позициям ПВО. Местные жители и дачники теперь могут практически из окна наблюдать повседневную жизнь зенитно-ракетных дивизионов.

В отдельных случаях это даже приводило к конфликтам. Так, на территории стартового дивизиона бывшего 632 ЗРП (в/ч 61941, позывной «Сочельник»), который находился недалеко от Белого Раста Дмитровского района, теперь расположена 1264-я отдельная радиолокационная рота (в/ч 03656, д. Лупаново Дмитровского района Московской области). Но бОльшую часть территории бывшего стартового дивизиона занимают участки товарищества по сезонному строительству для постоянного и сезонного проживания (ТИС ПСП) «Гранат».

Участки ТИС «Гранат» находятся на месте стартового дивизиона 632 ЗРП. Фото с avito.ru

Подробности с Дмитровского интернет-форума:

«В 1992 году Министерство обороны, оставив под в/ч небольшой участок, остальные свои земли (после нарезки получилось около 1000 участков по 12 соток) передало Дмитровскому району для распределения бывшим военнослужащим и жителям Дмитровского района по списку. Получившийся в результате посёлок называется ТИС ПСП «Гранат». Тогда же МО произвело замеры излучения работающего локатора и определило санитарно-защитную зону в 1200-3000 метров. Участки были нарезаны и распределены без учета этой зоны, т.е. вплотную к границам воинской части. Все участки и даже еще два других дачных товарищества и деревня Лупаново оказались в санитарно-защитной зоне. Люди, получившие землю и купившие ее у ранее получивших, о существовании этих замеров и документов узнали якобы только в 2010 году. По дешевке никто ничего не покупал - цена всегда была рыночной. Цена 12 соток достигала 150 000 долларов. В начале 2000-х часть производила впечатление заброшенной, всех покупателей уверяли, что в ближайшее время она будет расформирована и земля будет также передана частным застройщикам. Однако за следующие пять лет количество локаторов увеличилось до четырёх. Для одного из локаторов была сооружена платформа, напоминающая космодром для приема инопланетных делегаций. Работают они постоянно - по 9 часов в сутки (так в суде пояснил командир в/ч). Помимо СВЧ излучения стоит невыносимый для граничащих с в/ч участков гул. Когда количество локаторов начало увеличиваться, жители заказали независимые замеры СВЧ излучения, в результате чего обнаружили превышение норм, и начали писать в Роспотребнадзор, Дмитровскую Администрацию, Дмитровскую прокуратуру, Президенту РФ. Но везде получали отписки. Обратились на телевидение - в «Вестях» был репортаж "Чиновники заселили людей в микроволновку". В 2010 году несколько жителей «Граната» обратились в суд».

Антенны в/ч 03656 над территорией ТИС «Гранат». Фото с Instagram.

Краткое содержание искового заявления следующее:

«Мы являемся жителями населенного пункта Лупаново Белорастовского сельского округа Дмитровского района Московской области. В центральной части нашего населенного пункта располагается войсковая часть № 03656. Место дислокации части со всех сторон окружено жилыми домами с участками, примыкающими к ограждению станции, в том числе и нашими объектами недвижимого имущества. На территории указанной войсковой части размещены и эксплуатируются технические средства (устройства) – радиолокационные станции.

Указанные устройства являются источником электромагнитных полей, которые должны располагаться от жилых застроек на расстоянии не менее 1200-ти метров, т. е иметь санитарно-защитную зону. Санитарная зона между действующими радиолокационными станциями и жилыми домами отсутствует.

Таким образом, действие радиолокационных станций (РЛС), расположенной в войсковой части 03656 осуществляется без соблюдения санитарно-технических норм, нарушает права граждан на благоприятную окружающую среду, предусмотренные статьей 42 Конституции РФ и гарантированные государством, создает опасность причинения вреда жизни или здоровью нам и всем, проживающим в Лупаново гражданам в будущем.

ПРОСИМ: запретить деятельность радиолокационных станций и иных технических средств, создающих опасность причинения вреда жизни или здоровью граждан на территории войсковой части 03656 войск Оперативно-стратегического командования воздушно-космической обороны Военно-воздушных сил Российской Федерации Министерства обороны Российской Федерации в населенном пункте Лупаново Белорастовского сельского округа Дмитровского района Московской области».

28 февраля 2011 года Дмитровский городской суд Московской области рассмотрел в открытом судебном заседании гражданское дело № 2-437/11 по иску жителей «Граната» к войсковой части 03656, войсковой части 86655, Управлению Оперативно-стратегического командования воздушно-космической обороны ВВС РФ, Министерству обороны РФ о запрете деятельности радиолокационных станций и иных технических средств, создающих опасность причинения вреда жизни или здоровью граждан.

В судебном заседании установлено, что войсковая часть 03656 сформирована в 1988 году и выполняет задачи по ведению радиолокационной разведки воздушного пространства центральной зоны ПВО.

Согласно пояснениям представителя в/ч 03656 в судебном заседании, на территории войсковой части с 1989 года находятся радиолокационные установки 35Д6, с 1992 года – 35Н6. В 2001 году установка 35Н6 была заменена на установку 39Н6, которая имеет те же характеристики, что и 35Н6, но является более новой модификацией. В настоящее время на территории войсковой части находится три установки – одна стационарная 35Д6 и две передвижные 39Н6 и 35Д6, все установки находится на балансе в/ч 03656. Стационарная 35Д6 работает каждый день около 9 часов в режиме, который предполагает излучение. Включение установки производится ежедневно по указанию командира в/ч 86655, поступающему по связи. Передвижные установки работают только в режиме проверки рабочего состояния, который не предполагает излучения. Наличие передвижных установок необходимо на случай выхода из строя стационарной установки. Санитарно-защитная зона располагается на расстоянии от 1200 метров от источника излучения.

Анализируя собранные доказательства в совокупности, суд полагает установленным, что спорные радиолокационные установки, которые находятся на территории в/ч 03656 в настоящее время, находились на территории в/ч 03656 и до создания ТИС «Гранат» и приобретения истцами земельных участков в д.Лупаново, за исключением 39Н6, на которую была заменена ранее существовавшая 35Н6. Однако факт замены установки на новую не может повлиять на решение суда, так как ни установка 35Н6, ни установка 39Н6 в рабочем режиме не использовались и не используются. В рабочем режиме использовалась ранее и используется в настоящее время единственная стационарная установка 35Д6. При формировании ТИС «Гранат» и выделении участков гражданам в 1995 году проводились соответствующие измерения, руководству ТИС «Гранат» было известно о наличии всех трех установок, а также о результатах измерений и необходимости выполнения определенных условий для обеспечения безопасности граждан при использовании земельных участков для строительства домов.

Участки всеми истцами приобретены после 1995 года, то есть после того, как руководству ТИС «Гранат» стало известно о наличии установок и условиях использования земельных участков. Доводы истцов о том, что воинская часть длительное время практически не действовала, локаторы не эксплуатировались, со ссылкой на свидетельские показания супруги истца, которая пояснила, что при покупке участка в 2006 году воинская часть производила впечатление заброшенной, не могут являться основанием для удовлетворения их требований, поскольку воинская часть существует с 1988 года, спорные радиолокационные установки, в том числе и единственная используемая в рабочем режиме стационарная установка 35Д6, находились на ее территории до момента образования ТИС «Гранат» и приобретения истцами прав на земельные участки в д.Лупаново. Как следует из пояснений истцов и свидетелей, указанные установки визуализируются и за пределами воинской части. Таким образом, истцы, приобретая земельные участки и жилые дома, не могли не знать о наличии воинской части и радиолокационных установок, а также условиях возведения домов и использования земельных участков.

Поскольку воинская часть 03656 и радиолокационные установки существовали задолго до приобретения истцами права собственности на земельные участки и расположенные на них дома, на момент приобретения истцам было известно о существовании радиолокационных установок, Суд считает, что оснований для запрета деятельности радиолокационных станций не имеется.

Руководствуясь ст.304 ГК РФ, ст.ст.193-199 ГПК РФ, суд решил:

В удовлетворении требований истцов. к войсковой части 03656, войсковой части 86655, Управлению Оперативно-стратегического командования воздушно-космической обороны ВВС РФ, Министерству обороны РФ о запрете деятельности радиолокационных станций и иных технических средств, создающих опасность причинения вреда жизни или здоровью граждан – отказать.

Решение Дмитровского суда было обжаловано, но судебная коллегия по гражданским делам Московского областного суда 21 апреля 2011 года определила - решение Дмитровского городского суда Московской области от 28 февраля 2011 года оставить без изменения.

Антенны радиолокаторов продолжают возвышаться над дачами ТИС ПСП «Гранат». Фото с Instagram.

Конечно же, боевая техника оставалась секретной, но скрывать её внешний вид было глупо – транспортно-заряжающие машины с ракетами С-25 участвовали в парадах на Красной площади с 1960 года. Также не был секретом и внешний вид ЗРК С-300, который показывали на международных выставках вооружения с начала 90-х годов. Поэтому постепенно боевая техника ПВО стала участвовать в различных мероприятиях в населённых пунктах, рядом с которыми расположены войсковые части.

Пусковая установка ЗРК С-300ПМ 210 ЗРП. 8 декабря 2005 года, улица Загорская города Дмитров. Мероприятие, посвящённое годовщине разгрома немецко-фашистских войск под Москвой.

Со временем в этих мероприятиях стала участвовать и самая современная техника

Зенитный ракетно-пушечный комплекс «Панцирь-С1» (слева) и пусковая установка ЗРК С-400 210 ЗРП. 9 мая 2018 года, улица Загорская города Дмитров.

Источники:

1. https://www.kinopoisk.ru/film/43553/

2. https://www.liveinternet.ru/users/komrik/post314690318/

3. Форум Московского округа ПВО.

4. https://www.kinopoisk.ru/film/ankor-eshche-ankor-1992-7656/

5. http://www.dddkursk.ru/number/733/new/005689/

6. https://www.kinopoisk.ru/film/soldatskiy-dekameron-2005-25