Истории Хтони

Пролог

Я очнулся уже идущим мимо серых многоэтажек, покрытых неестественным количеством антенн и проводов. Периферийным взглядом казалось, что они сливаются и переплетаются между собой, но прямое наблюдение фиксировало их в статичном положении. Я как-то очень смутно ощущал течение времени и просто шагал, ни о чём не думая. Мой взгляд цеплял лишь проходящий параллельно всей дороге гигантский провод, вдоль которого я и шёл, не спуская с него глаз. Не смотря перед собой, я наткнулся на прохожего. Тот имел отсутствующее выражение синеватого лица, на его шее висела петля. Мне это странным не показалось, и я заговорил первым:

— Здрасте, а где я?

— 7 квартал, 2 улица. Долго же тебя ждала.

— Кто?

— Я. Ну может немного не совсем я, но для тебя это неважно. — Мужик хрипел, пищал и гнусавил, при этом стараясь говорить игриво. Звучало любопытно.

— Мужик, у тебя всё в порядке с головой?

— Тут как посмотреть. Вообще я… — с этими словами мужик резко и грациозно наклонился, его голос начал едва заметно блеять. Кроме того, у него жутко воняло изо рта, и это обстоятельство вконец убило во мне желание продолжать этот разговор.

— Извини, это слишком даже для меня. Я пойду, наверное. — Мужик поджал губы и опустил глаза. Затем вздохнул и, улыбнувшись, заговорил женским голосом.

— Ладно, наверное я слегка переборщила. — Мужик щёлкнул пальцами и передо мной вместо него появилась вполне симпатичная девушка, хотя и тоже с петлёй на шее. Волосы были завязаны в два хвостика, которые, в отсутствие ветра, развевались в разные стороны, словно живые. Девушка продолжала мне мило улыбаться. — Извини, недавно менять облики научилась, теперь всем хвастаюсь. Прикольно, правда?

— Ага, а я могу так же? — я представил сначала Шварценеггера, а потом Обаму и Джона Сину, попутно щёлкая пальцами, но неизменно оставался в своём теле.

— Это немного не так работает, магия — это заговоры, взывающие к воле богов. А пальцами я щёлкаю чисто для вида, так эффектнее выходит.

— Вот как, везде сплошное разочарование. И ещё я теперь слегка сомневаюсь в том, кто из нас более сумасшедший. — Девушка рассмеялась, уперевшись лбом мне в грудь. Затем быстро отстранилась и посмотрела на тот самый провод.

— Ну это же не соревнование. Каждый адекватный человек — адекватен одинаково, в то же время как каждый безумец безумен по-своему. Жизнь первых есть лишь сплошная скука, лишённая любой хоть на йоту интересной детали — потому среди них и так распространён культ постоянного соперничества. Нам же с тобой это ни к чему.

Нет, всё в порядке, она гораздо более неадекватная, нежели я. Техника безопасности гласит не спорить с сумасшедшими — им только этого и надо. Чтобы кто-то вступил в дискуссию, и этому кому-то можно было бы вывалить всю свою картину бреда. Но мне было интересно — и самого этого факта для меня было вполне достаточно:

— Не знаю, мне чисто интуитивно противно обобщать людей, даже если бы в этом был практический смысл. И этого лично мне вполне достаточно, чтобы с тобой не соглашаться.

— Мне нравится твой волевой акт пи… пие… блять, питие…

— Пиетета?

— Да, да, спасибо… — девушка на секунду огорченно потупила взгляд, она явно репетировала эту речь.

— Все хорошо, продолжай. Ты молодец. — собеседница поджала губы и кивнула.

— Короче, заново, ты этого не слышал… — девушка прокашлялась и пошла далее по тексту — Мне нравится твой волевой акт пиетета по отношению ко всем тем, кто даже не мыслит такими категориями. Воля без цели иногда облекается в удивительные формы. Тебе не стоит воспринимать психически здоровых людей всерьёз, по-настоящему думают лишь безумцы. Вероятно, это в конце концов и сводит нас с ума по-настоящему. — девушка резко сменила тон с покровительственного на более ласковый, снова оперевшись мне на грудь, в этот раз руками. — У тебя ещё 8 лет, в этой твоей ипостаси я почему-то не сомневаюсь. Пока не прощаюсь, будет интересно! По крайней мере мне.

Не очень понял фразу про 8 лет, после формирования префронтальной коры жизнь вроде не заканчивается. Девушка щёлкнула пальцами прямо перед моим лицом, мгновенно выключая мне все органы чувств.

***

— Андрей, просыпайся! — я проснулся, не открывая глаз. Специфические нынче эротические сны. Я пролежал так всего пару секунд, но полившаяся из серой стеклянной банки холодная вода заставила меня быстрее прийти в себя. Маша, моя сестра, почти всегда будила меня вот так, а потом выдумывала что всё утро меня звала и совершенно оправданно перешла к крайним мерам. Поэтому я был не особо удивлён и потянулся к библиотечной книге, чтобы закрыться ею.

— Э, мелкий, ты чё творишь?! Мне же потом её ещё сдавать! И вообще в следующий раз сам пойдёшь, а то библиотекарша думает, что я залетела в 16 и заставляю своего сына читать школьную программу.

— Ну, в чём-то она вероятно права. Я ведь рассказывал, как однажды нашёл у тебя в комнате окровавленную вешалку и… — литр воды был разлит по всей моей кровати, наконец заставив меня подняться.

— Еда в магазине, ты через 5 минут должен быть в школе, у сестры сегодня выходной и она от тебя больше ни слова слышать не желает. Усвоил?

— Нет, вчерашний супчик был плох даже по твоим меркам. — Кажется, она действительно не хотела больше со мной говорить, никакой реакции на провокацию я не получил. Сестра демонстративно зашагала в сторону выхода из комнаты. — Я ведь вчера говорил, что мне в школу на двенадцать?

— Это с какой такой радости? — сестра обернула лишь голову. — Ты в двенадцать обычно домой заявляешься.

— У меня олимпиада. — я попытался сказать это важным тоном, но сестра в ответ лишь прыснула смехом, выронив из рук банку. — Зря смеёшься, я ведь серьёзно.

— Да в курсе я, мне твоя учительница говорила. Я просто искренне не понимаю за какие заслуги тебя туда берут, ты же бестолочь и нихера не делаешь.

— Да хуй его знает, я, если честно, сам не в курсе.

— Э, чё это за слова такие? — тон сестры иногда поразительно напоминал мамин, ещё и эти перекрашенные в чёрный волосы.

— Какие?

— Лапки открываются, «хуй», лапки закрываются. Я не употребила это слово, я процитировала.

— Вот ты как недоучившийся этимолог можешь объяснить мне, в чём принципиальная разница между словом «хуй» и «хер»? — сестра немного прищурилась, но не стала обижаться. Хотя могла бы, я спросонья вообще не разбирал на какие точки давлю.

— Если вкратце, в современной речи эти слова имеют общее значение, но разную общественную коннотацию. Слово «лапки открываются, «хуй», лапки закрываются» в социуме является табуированным и цензурится, тогда как слово «хер» является более мягким эвфемизмом и не так возбраняется.

— Круто, уверен что ты бы с лёгкостью защитила диплом и пошла бы работать по специальности какой-нибудь кассиршей или уборщицей, но вместо этого выбрала няньчиться со мной. Не жалеешь?

— Немного. — Сестра притуплённо смотрела мимо меня. Она очень тяжело переживала смерть родителей, гораздо хуже, чем я. И не пережила до сих пор, спустя 4 года. Начала пить, причём только в одиночестве, специально выжидала чтобы меня не было дома. На неё на самом деле много всего свалилось. Она молодец, надо ей почаще об этом говорить. Иногда мне казалось, что её тревожило ещё что-то, но сколько я ни расспрашивал — ничего содержательного выбить из неё не получалось. Как бы то ни было, я не имел права за что-то её осуждать и тем более что-то от неё требовать. Возможно это просто ерничанье, но если нет, то она безусловно имеет право обо всём жалеть.

— Ты не совсем это должна была сказать. — аккуратно поправил её я. Сестра неожиданно подскочила ко мне и обняла, но тему сразу же сменила:

— Ты уже решил, что будешь после школы делать?

— Нет, от того, что ты каждое утро спрашиваешь одно и то же ответ не изменится.

— У тебя же должны быть хоть какие-то цели или мечты?

— Нет, я ничего не хочу и мне ничего не интересно.

— Раньше тебе было противно такое говорить. Ты можешь гораздо больше.

— Нет, не могу, это глупости. Мы всё равно все относительно скоро умрём, будущего не будет. — Сестра неопределённо посмотрела на меня, но спорить не стала. Она всегда была единственным человеком, который в меня верил и считался с моими мыслями, возможно зря. Иронично что сейчас они её лишь ранят, но лгать ей я тоже не хотел. Лично я, конечно, могу сколько угодно играть в подростковый цинизм, но это не должно необратимо влиять на принятые мною жизненные решения. Может мне ничего и не нужно, но я должен прожить достойную жизнь хотя бы ради сестры, которая отдала мне кусок своей. Я подумал озвучить что-то из этого, но сестра вновь заговорила первой:

— Ладно, подготовься хоть немного, а не как обычно.

— В каком смысле? Я вообще-то на городскую вышел с моими обычными методами подготовки. Не нужно менять то, что работает.

— Это какие же у тебя методы?

— В первую очередь — здоровый сон. Минимум 6 часов.

— Ты издеваешься? Сейчас 8 утра.

— Ну так я лёг в 4. Разбудишь где-то в 11, хорошо? Ты же к тому моменту будешь ещё трезвая? — сестра тяжело вздохнула и бросила мне в кровать банку:

— Ты меня за это утро настолько достал, что я не могу ничего обещать. Заведи будильник лучше и полей цветы.

— Как скажешь, — пробурмотал я, сладко позихая и топая в гостиную, так как я не настолько хотел спать, чтобы лежать в мокрой кровати.

***

Сестра по какой-то причине подняла меня и выставила из дома за полтора часа до начала олимпиады. Делала она это с совсем несвойственной ей настойчивостью, потому я долго не противился. Она девушка (или женщина?), взрослая, разумеется, имеет право на личную жизнь. Меня это даже забавляло.

Спешить было некуда, и я с целью убить время бесцельно бродил по лабиринту из дворов. Подслушивал разговоры людей о войне и долгах, любовался лебедями из покрышек и пластиковых бутылок, интересовался любопытными актами вандализма или, если угодно, самовыражения, запечатлёнными абсолютно в каждой арке. Как правило, там призывали к радикальному решению вопросов с внешними или внутренними врагами. Не уверен каких призывов было больше. И ещё я считал пустые детские площадки. Хотя таковых было слишком много, чтобы долго считать. В каждом дворе исправно сидели бабки под подъездом, алкаши за небольшим столиком под деревом, но детские площадки были полностью пустыми. Я смутно помнил этот город ещё в раннем детстве, когда было нормально просто выйти во двор и подружиться с абсолютно случайной компанией ребят. Помню, как играли в царя горы на гигантской куче строительного песка, как я довольно крепко держался наверху, и как покатился с той кучи кубарем, когда дети решили объединить силы. Вроде ничего не изменилось. Но, выйдя на улицу сейчас, найти компанию детей стало почти невыполнимой задачей. Кучи песка сейчас тоже не найти — в городе давно ничего не строится. Всё замерло. И так было всегда, упадок начался задолго до моего рождения и продолжится после моей смерти. Это просто такая норма, мне не казалось это трагедией. Тем более что всё вроде как обычно, просто дети куда-то исчезли. Мне не хотелось делать никаких выводов.

Ближе к 12 я сидел на лавочке у пустой остановки. Мне предстояло ехать в центр города, где в одной из тамошних школ и проводилась олимпиада. Я уже слегка опаздывал и пропустил пару подходящих маршруток, так как ожидал… не уверен, какие отношения нас связывали. Для знакомых мы общались слишком тесно и позволяли друг другу слишком много. Я бы, наверное, мог назвать её другом, если бы не рьяные протесты с той стороны

— Ты всё-таки здесь?

— Ты во мне сомневалась?

— Естественно. Я бы посмотрела на человека, который был бы в тебе уверен. — Девушка с чёрными распущенными волосами наконец села рядом.

— А где очки?

— Я линзы надела. — я оценивающе посмотрел в глаза девушке.

— А можешь снять? Я никогда не видел, как девушка надевает такие вещи.

— Ты отвратителен. — Лиля сказала это как-то совсем дежурно, вообще без эмоций в голосе. — И долго нам автобус ждать?

— Понятия не имею.

— Ясно. Так и знала, что тебя бессмысленно о чём-то просить. — Подозрительно мало она сегодня меня задирала и в принципе была довольно пассивной, притуплённо глядя в пол. Девушка очевидно была невротиком и всегда тяжело переносила любые потрясения. Кроме того, она постоянно переезжала, в наш город она перебралась жить уже третий раз и закономерно друзей в настолько переменчивой среде со своим трудным характером она не завела. Кроме меня, хотя она вряд ли этим гордится. Мы познакомились как раз, когда мне лет 12 было, это седьмой класс, кажется…

***

— Ну и чего ты сюда уселся? С таким, как ты, я точно общаться не собираюсь. — Как-то она слишком высокомерна для одиночки без друзей. А на первый взгляд казалась спокойной тихоней. Вот так и проявляй инициативу. Жаль, она не понимает чего удостоилась.

— У тебя не то чтобы есть выбор. Сейчас парное задание, увы, отбросов типа нас не так много.

— Не сравнивай нас, а задание я буду делать сама.

— Естественно, я ведь тебе помогать не собираюсь.

— Ты даже хуже, чем мне изначально показалось. — Тон девушки поражал своим пренебрежением. — Поздравляю.

— Как бы то ни было, выбора у тебя нет. Как и друзей.

— Думаешь, я буду с тобой общаться только потому, что мне не с кем? Если бы я постоянно не переезжала, у меня бы не было с этим проблем. Кроме того, мне хорошо одной.

— Так тебе хорошо одной или всё из-за переездов? Не нужно винить никого в своих проблемах, я тоже всё детство переезжал. Сейчас перестал — и ничего не изменилось. Вероятно, дело не в переездах. — На самом деле я её понимал и мне было её жаль. Когда всё время на чемоданах, жизнь начинает ощущаться как бесконечное ожидание чего-то не совсем определённого. У неё вроде состоятельные родители, интересно, что у них за работа такая.

— Мне не трудно начать с кем-то общаться, это просто бессмысленно. Я всё равно скоро уеду.

— Само собой. Именно поэтому ты весь прошлый урок тряслась, стесняясь попроситься в туалет. — Девушка резко отвернулась, немного так посидела и принялась делать задание. Мне даже стало как-то стыдно, что я её настолько выбил этим замечанием. — В социофобии нет ничего плохого, просто не надо при этом строить из себя непойми что. Это ведь вредит в первую очередь тебе.

— Отстань, — голос совсем стих и обмяк. Больше она не рисковала пытаться согнать меня с парты ни сегодня, ни на следующий день. А сдав задание, великодушно сказала, что мы делали его вдвоём.

***

— Ты ведь готовился?

— Естественно, ну как же иначе, — последний слог я закончил зевком, что почему-то спровоцировало закатывание глаз у моей собеседницы.

— Да я вижу. Начнём с простого. В каком году крестили Русь? — я рассмеялся и долго не мог успокоиться. — Так в каком году?

Смех понемногу начал затихать, и я неловко взглянул на Лилю. Начнём с простого, значит…:

— Что?

Мы помолчали.

— В каком году крестили Русь?

— Ну слушай…

— Год.

Мы ещё чуть-чуть помолчали.

— Языческий пантеон в Киеве…

— В каком году крестили Русь? Ответь на вопрос.

— Послушай, человеческий мозг — это как чердак. В нём нужно хранить только самое необходимое, а не захламлять его всякой чепухой. Если складывать туда всё подряд, то в нужный момент ты просто ничего там не найдёшь. Вот Ше…

— Ну всё, я поняла, — девушка нашла в сказанном что-то смешное и тихонько хихикала в кулак, смахивая другой рукой слёзы.

— Мне нужно сидеть непосредственно за заданием, чтобы произошла активация нужных нейронов. Ну не могу я с пылу с жару вот так отвечать. Вот скажи-ка мне, сколько будет 2⁶? Ты ведь не смо…

— 64. И олимпиада у нас вообще-то по физике.

— А, ну так физику-то я знаю. — Слева снова прыснули смехом. Ладно, посмотрим кто из нас будет смеяться последним. Хотя я был рад, что смог её развеселить. Но ещё больше я был рад тому, что у меня появился повод наконец сменить неудачную тему:

— Ну вот, подъехала какая-то маршрутка. — пробурчал я, дёргая соседку. Лиля заметно воодушевилась, подорвавшись с места. Но не надолго, её мозг тут же выдумал новый повод для тревоги:

— Она ведь едет?

Щурясь, я пристально изучал названия остановок, напечатанных под номером. Найдя там школу №3, я наконец поднялся и заговорил:

— Ездят на писюне, а маршрутки ходят.

— Ответь на вопрос.

— Понятия не имею, иди спроси.

— Ты не только отвратительный, ты ещё и бесполезный. На самом деле удивительное сочетание. — Мне нравилось то, каким тихим, безразличным и холодным тоном она это говорила. Очков конечно не хватает, линзы ей не идут.

— Ладно, идём, — мы наконец зашли в пустую маршрутку. Внутри была довольно стандартная обстановка. Местами будто погрызенная кем-то кожа на сиденьях, под одним из которых стоял тазик с водой, выломанная форточка, реклама нарколога и нотариуса, иконостас напротив облачённого в мех руля и дед неопределённой вменяемости. Судя по красному лицу, вероятно у него минимум отходняк, и это если повезёт. Благо диджитализация избавила граждан от необходимости контактировать с сидящей за рулём особью. Жаль, что не Лилю, ей нужно спросить маршрут. Девушка дёргала меня за руку, но не получала никакой реакции. Наконец она заговорила шёпотом:

— Идиот, спроси куда эта хрень едет!

— Нет, я стесняюсь. У меня социофобия, — на лице у девушки на секунду проступила смесь удивления и крайней степени раздражения.

— Ты хам и мерзавец, ты никогда ничего не стыдишься. У тебя отсутствует совесть как явление, что это сейчас началось?!

— Последнее — наглая ложь, — на этих словах маршрутка тронулась, и смысл во всей сцене резко пропал. — Извините, а вы до 3-й школы едете?

— Да едем, едем. — На последнем слоге дед смачно отрыгнул, теперь я понял, зачем повторять одно и то же слово дважды. Звук с запахом, моя спутница тоже сморщилась и села на одинокое сиденье. Я схватился за почему-то липкую трубу и слегка нагнулся, чтобы посмотреть в окно под непонятно зачем повешенными тёмно-синими шторками. Постепенно увядающий город в полдень рабочего дня переживал клиническую смерть, улицы были полностью пустыми, машин на ходу почти не было. Обычно достаточно оживлённые улицы областного центра стали удивительно тихими — ни разговоров людей, ни звуков машин, ни даже топота ног. Только рёв и стуки маршрутки. Уже тогда мне происходящее начало казаться подозрительным. Что-то слишком нарочитое мозолило мне виски, жаль, что ту мысль я тогда не смог развить.

— Ты долго будешь стоять? — внутри гудящей и свистящей маршрутки и без того тихий голос Лили жутко терялся, но всё-таки смог меня выбить из хода мыслей.

— А можно сесть…

— Господи, да садись уже!

— … к тебе на коленки? — девушка подняла на меня полностью безразличный взгляд. В данной ситуации он казался удивительно брезгливым.

— Нет.

— Тогда я сяду сзади.

— Нет, извращенец, это ещё хуже.

— Это просто самое очевидное место. Заметь, сексуальный контекст ты додумала сама. Это говорит уже о твоей испорченности. — Маршрутка очень резко остановилась, почти сбивая меня с ног. Внутрь зашёл и приложил карту к терминалу высокий статный мужчина с длинными чёрными волосами и ярко-голубыми глазами. Внешность у него довольно запоминающаяся, я точно его до этого видел, и не раз. Опустив взгляд на ноги, я обнаружил, что на мужчине были кожаные туфли и штаны со стрелками, также он был одет в белую рубашку. Похож на мента в штатском, либо он дегенерат. Впрочем, это почти одно и то же. Хотя у них вроде дресс-код недавно меняли. Я сел на сиденье перед ним, чтобы лишний раз не смотреть в его сторону. Я не очень понимал, чего я опасался, но интуиция подсказывала, что здесь лучше перебдеть.

Маршрутка пролетала квартал за кварталом, и в груди всё сильнее что-то сжималось в предвкушении. Я не то что ждал чего-то плохого — я просто чего-то ждал. Я перевёл взгляд на Лилю. Девушка отрешённо-исследовательски смотрела в окно, но её пальцы нервно пересчитывали друг друга. Я тоже сосредоточенно вгляделся туда же, но ничего из ряда вон не заметил. Разве что у меня возникло ощущение, что цвета на йоту потускнели. Совсем немного, но заметно. Вот только с каждой секундой это ощущение усиливалось, пока мы не остановились на перекрёстке. Странно, здесь вроде всегда был круг. Светофор мигал жёлтым со щёлкающим звуком. Именно тогда ко мне дошло, что все звуки исчезли. Мотор не ревел, водитель не кашлял, я не дышал. Вернее, не слышал звука дыхания. Водитель озадаченно таращился на светофор, стуча руками по меховому рулю. Беззвучно. Только щёлканье светофора. Дед обернулся, и его широко раскрытые глаза выражали скорее пробуждённый трезвый интерес и озадаченность:

— Ребят, вы как? Че-то ерунда какая-то, здесь никогда не было перекрёстка. Вы это, пересядьте поближе наверное. Мне кажется, ничем хорошим это не кончится. — я полностью разделял его мысли. Перед лицом неизвестного просто хочется держаться рядом с кем-то, даже если с тобой в компании только алкаш и нелюдимая школьница. Лиля немного мялась, но когда я встал она мигом подорвалась за мной. Мы разместились на одном ряду с водителем и уже втроём смотрели на мигающий светофор.

— Едем? — водитель начал обыскивать карманы в поисках, как оказалось, пачки сигарет. Затем протянул мне уже зажжённую. — Пацан, будешь?

— Нет, пока не курю.

— Думаю, сегодня как раз можно начинать.

Я всё-таки взял сигарету, не очень понимая, что с ней дальше делать. Попытался засунуть в рот Лиле, но та довольно больно влепила мне локтем. Пришлось всё-таки осваивать приспособление самому. Я старался вдыхать максимально аккуратно, чтобы не закашляться, но ничего не получилось. Прикола я если честно не понял, возможно обстоятельства всё-таки были не слишком подходящими.

Водитель наконец тронулся с места. Всё так же беззвучно, ни двигателя, ни стуков колёс, ни звуков дыхания. Полная тишина. Маршрутка довольно быстро набирала скорость, мы пролетели пару кварталов, после чего выехали на тот же перекрёсток. Сомнений быть не могло, мы там же, только с другой стороны. Водитель потушил сигарету и выкинул её себе под ноги. Мы снова молча глядели на жёлтый мигающий светофор. К этому моменту цвета окончательно потускнели, весь мир, кроме маршрутки и светофора, окрасился в чёрно-белый градиент. Лиля, сидевшая на единственном месте возле водителя, встала и дёрнула меня за руку:

— Сядь, пожалуйста. — она сказала это едва слышно, но из-за кромешной тишины мне показалось, что это было слышно по всему кварталу. Я был в не слишком удачном расположении духа, чтобы с кем-то спорить или ерничать, потому без вопросов покорился. Мне почему-то не было страшно. Я в принципе никогда не боялся за свою жизнь, меня не тревожило моё посмертие. Оттого мысль, что, вероятно, это конец, по мне била не так сильно. Зато что реально было — тревога за Машу. Моя сестра не заслуживает того, чтобы я вот так закончился. Я ведь прекрасно понимал, что одна она уже не поднимется. То, что Лиля села ко мне на колени, я обнаружил постфактум. Девушку едва заметно трясло, хотя руки она старалась держать твёрдыми. Я не знал, что следует делать, да и не особо об этом думал.

— Ладно, ребят, едем дальше наверное. Бензин всё равно не расходуется. Ехать наверное лучше, чем стоять, хотя хрен его знает. — мы снова удивительно плавно тронулись с места и поплыли вдоль буквально серых спальных районов. Каждый раз районы были разными, но мы выезжали к одному и тому же перекрёстку. Лиля немного успокоилась и поднялась на ноги. Девушка заглянула в салон и констатировала:

— Тот мужчина, который после нас заходил, исчез.

— Ясно. Он мне сразу не понравился. — Все говорили шёпотом, даже водитель. Лиля присела на коленки и попыталась включить магнитолу. К удивлению деда, у неё получилось:

— Надо же, я-то думал, что эта хрень вконец сломана. — девушка что-то там крутила, но сквозь помехи ловил только блатняк. Ну там про мусоров, темки, девяностые. А сам исполнитель, исходя из текста, недавно откинулся из зоны. Водитель сделал «музыку» максимально тихой, отчего мы слышали лишь регулярные лёгкие вскрики под белый шум, хотя в кромешной тишине этого было вполне достаточно. Лиля вновь уселась мне на колени, в этот раз гораздо менее зажато. Затем прошептала нечто настолько тихое и нечленораздельное, что даже в нынешних условиях я ничего не услышал.

— Обними меня, пожалуйста. — я послушно соединил руки у девушки на талии, и в таком виде мы ехали несколько часов. Иногда за окном мелькали силуэты, а окна многоэтажек вдруг заливались беспросветно чёрным цветом. С каждым разом мы отъезжали всё дальше от перекрёстка, но всё равно возвращались на стартовую позицию. В какой-то момент мы даже расслабились и начали немного разговаривать. Вернее, говорил дед, а мы слушали:

— У меня вот внучка вашего возраста примерно. Единственная. Я, старый дурак, всё твердил ей, пока она маленькая была, что сдохну скоро и не доживу даже до того, как она в первый класс пойдёт. Я же гипертоник, думал с инфарктом скоро слягу. Вот тогда же она ещё маленькая взяла с меня обещание дожить до правнуков. Она сейчас вряд ли уже помнит, а я пить и курить бросил. Сегодня вот с курением сорвался, но если выживу, то наверное закодируюсь к едрёной бабушке, как после такой херни не пить-то? — Было бы забавно, если бы его дочь выросла и оказалась лесбиянкой. А дед-то ещё и гипертоник, то-то у него лицо красное, ему ведь, наверное, таблетки какие нужны. Хотя с этим я ему вряд ли помогу. Мне стало слегка стыдно за моё первое впечатление о нём, впрочем, вряд ли что-то из этого в скором времени будет иметь значение. Это всё не может продлиться вечно. Хотя если это типа наш персональный ад — то, наверное, не худший вариант. Дед словно понял, о чём я думал: — Ладно, ребята, может выйдем прогуляемся? Нельзя же вечно вот так кататься.

Мы с Лилей кивнули, и прямо перед нами из ниоткуда появился перекрёсток, но дед почему-то его проехал.

— Ой, извините, ребят, здесь дальше просто остановка, вот у меня и профессиональная привычка. — Мы остановились, двери открылись. Тяжёлыми шагами в них вошла бабка с терминалом.

— Так-с, ну и чё здесь за безобразие на маршруте, а? Сколько вы остановок просто проехали? А потом ещё удивляются, чё это вокруг них чертовщина всякая вьётся, тьфу ты, понабирают по объявлению. — Самая обычная советская бабушка, кудрявые крашеные волосы, лишний вес, хроническая ворчливость. Это было слишком обыденно, чтобы как-то удивиться. — Так, ребятушечки, показывайте-ка свои карточки. Не надо так на меня смотреть, дорогуша, мёртвые что, не должны оплачивать проезд?

— А, то есть мы уже мёртвые? — уточнил я, протягивая бабушке карточку.

— А с какого вас в Навь тогда занесло? — Бабка пробила карточку и с удивлением охнула, глядя в принесённый с собой прибор. — Хотя нет, ребятки, сегодня ваш день. На выход, ты и девушка.

— Погодите, а водитель? — Лиля спросила это с удивительной для себя экспрессией.

— А у него нету карточки, как я его пробью-то? Я сказала на выход, последний шанс уйти даю. А дед ваш со мной поедет, разберёмся и с ним как-то.

Мы оба поднялись, попрощались с водителем и вышли из маршрутки. Как-то спорить никто из нас не решился, хотя у нас обоих рвалось сердце за деда с гипертонией. По крайней мере, под таким именем он будет фигурировать в моих воспоминаниях. Я старался проводить маршрутку до горизонта, но та почти мгновенно растворилась в перманентно сером мире. Интуитивно казалось, что идти нужно в противоположную сторону от той, в какую поехала маршрутка, и мы, не сговариваясь, пошли именно туда. Постепенно цвет начинал возвращаться к улицам. Звуки шагов начали различаться, было слышно даже что-то похожее на пение птиц. Глаз зацепился за провод. Он был чёрным, но при этом я ясно ощущал, что он имел цвет, в отличие от остального окружения. Трудно было объяснить даже самому себе. На миг мне показалось, что на нём кто-то сидит, картинно свесив ноги. Лиля заговорила первой:

— Кажется, там полицейские машины и ленты какие-то. — Затем девушку скрутили. Я даже сказать ничего не успел. Машинально сделав ещё несколько шагов, я тоже наконец увидел то же самое, затем было странное трещание, острая боль и дезориентация.

***

Очнулся я уже вечером на койке. Мышцы были ватными, голова кружилась, правая нога вообще слабо отвечала на импульсы от мозга. Ту же часть живота я вообще не чувствовал, судя по всему, у меня было перевязано всё пузо. Напротив меня сидел мент, на погонах было 2 большие восьмиконечные звезды. Лицо у него разглядеть не получалось. Мужчина сразу же заметил, что я проснулся, и заговорил:

— Эй, парень, ты как? — я попытался заговорить, но вместо этого начал плеваться, мычать и излагать что-то не вполне членораздельное. Кто-то вытер мне слюни, но я совсем не обратил на это внимания. Все мои силы были направлены на то, чтобы артикулировать моё негодование. Наконец смог кое-как заговорить:

— Пошёл нахуй — сил хватало только на компактную форму.

— Попрошу, молодой человек, я вообще-то генерал полиции 2 ранга, курирую вопросы, связанные с паранормальными происшествиями, при исполнении. Следите за языком, пожалуйста…

— Пошёл нахуй. — я безуспешно пытался прокашляться, но боль, растекающаяся по всему торсу, останавливала меня от этого.

— Существует протокол на случай непредвиденных обстоятельств, связанных с паранормальными явлениями. Сцелью предотвращения жертв полицейские обязаны действовать превентивно…

— Пошёл нахуй. — генерал тяжело вздохнул. Всё вокруг было как в тумане, но я всё-таки смог заметить, что генерал перевёл взгляд куда-то выше меня.

— Мария, угомоните его, пожалуйста. Капитан Дубровский, проведёте допрос за меня. — Противная выблядь вышла из помещения, но к тому моменту она меня совсем не волновала. Оказалось, что я всё это время лежал на груди у сестры. То-то так мягко, в детстве я много там лежал, но противный пубертат лишил меня этого. Сквозь тремор я закинул голову за спину и увидел её заплаканное и чуть мыльное лицо:

— Машенька. — Обнять её я не смог, но она это сделала за меня. Было тяжеловато дышать из-за её крепких объятий и чёрных волос, засасывающихся в ноздри, но мне было всё равно. С удивлением для себя я обнаружил, что тоже плачу, левая сторона была полностью прижата к сестрёнке, потому пришлось через боль поднимать правую руку, чтобы тоже её обнять. Почувствовав трясущуюся кисть на спине, Маша резко отстранилась и уложила обратно к себе на грудь. Так тоже неплохо.

— Извините, пожалуйста. — Хоть кто-то извинился. Второй мент явно был гораздо моложе и вежливее. — Я оставлю вас одних ненадолго. Андрей, оклемаешься, быстро с тобой переговорим и отпущу вас с Богом домой.

Я что-то недовольно пробурчал, вероятно в адрес Бога, но запомнил я только хихиканье сестры. Второй мент и вправду вышел, и мы остались одни. Мы не говорили, по правде, я был немного не в форме для этого. Мне просто хватало того, что Маша гладила и чесала мою голову. Я провалился в какой-то странный дрём, где я мог видеть сквозь полузакрытые глаза и даже слышать звуки, но при этом не имел возможности всё это интерпретировать. Я помнил, что спустя какое-то время мент вернулся и начал о чём-то беседовать с сестрой, но самого разговора я не помнил. Затем меня начали будить. Я не совсем спал, потому довольно легко проснулся и чувствовал себя гораздо лучше. С удивлением я обнаружил, что лежу один. Маша куда-то ушла, вместо неё передо мной сидел второй полицейский. Я аккуратно задрал футболку, под которой был обмотан ожог. Желание с кем-то посраться вновь вспыхнуло с новой силой, и меня не особо заботило позитивное первое впечатление. Но появилась сестра и поцеловала меня в щёчку, после чего я сразу же перехотел с кем-то ругаться, по крайней мере пока она это видит. Но она снова ушла, не сказав мне ни слова.

— Куда это она?

— Я хотел бы поговорить с тобой наедине. Помнишь меня?

— Не припомню, если честно. — Что-то знакомое в его речи было, но ничего конкретного я вспомнить не мог.

— Ясно. Я капитан полиции Дубровский Владимир Иванович.

Вот как. Мент молчал, передавая мне инициативу в общении. Я наконец смог рассмотреть его лицо — гладко выбритое, с короткой канцелярской причёской. За окном уже было совсем темно, освещала помещение только настольная лампа, направленная мне прямо в лицо. Хоть я и лежал в больнице, мент всё-таки всеми силами попытался воссоздать атмосферу допроса. Я хотел домой, не особо желая с ним о чём-то беседовать, но заговорил, чтобы побыстрее это закончить:

— А где Лиля?

— Она уже дома, наверное. Показания она уже дала, я так понял, они у вас идентичными должны быть, верно?

— Да, мы вместе были.

— Хорошо, — капитан протягивал каждый слог и что-то записывал. Затем принялся рыться в бумагах, задерживаясь на каждой по пару минут и удивлённо вскидывая брови. Не отрываясь от текста, он продолжал говорить со мной:

— Андрей, а почему ты вместо нормального браузера используешь Майкрософт Эдж и, прости Господи, Интернет Самсунг? — я даже не сильно удивился. И так понятно, что мрази всё читают, непонятно было только почему конкретно я и зачем он пытается меня запугать.

— Их всё равно удалить нельзя, а устанавливать Хром мне лень. Эта хрень реально есть в досье? — Дубровский поднял взгляд и несколько секунд пристально всматривался мне в лицо. Не отрывая глаз, он ответил:

— Да, надо будет потом кое-кому вставить…

— Меня ваша личная жизнь не интересует. — Капитан неожиданно захихикал, попутно протирая глаза и ложа бумаги на стол. Затем выдохнул и уставился в потолок, тон его стал металлическим и до бессилия пустым:

— Ладно, эта забавная, хотя ты слегка не в том положении, чтобы так шутить. Ты мне на самом деле даже нравишься. До того, как я узнал о твоём существовании, я и подумать не мог, что наблюдать за бездействием может быть так интересно. — Капитан бросил на тумбочку склеенные скрепкой бумаги и откинулся на спинку стула. — Я примерно догадываюсь, о чём ты думаешь, хотя это вообще не принципиально. Ты волен делать какие угодно умозаключения, вот только держи их у себя в голове. Твоя свобода заканчивается там, дальше уже наша юрисдикция. Мы на самом деле твои друзья, ты можешь осудить только методы, но не цели.

Капитан остановился, видимо ожидая что я как-то поддержу беседу, но я молчал. Я и правда был не в том положении, чтобы спорить. Я чувствовал лишь жуткое недомогание вместе с нейтральным бессилием, и эта смесь не располагала к тому, чтобы вообще думать. Вдруг на секунду меня как-то совсем сжало и захотелось домой, к Маше. И очень не хотелось, чтобы с этим в будущем что-то случилось. Я почти снова начал плакать, но вовремя взял себя в руки. Капитан явно заметил мои метания и сменил тон на более ласковый, насколько это в принципе для него было возможно:

— Вообще это не совсем то, о чём я хотел поговорить. Вот только я не уверен, что ты это выдержишь. Может воды?

— Не надо. — я поднялся и сел на кровать. Болело слабо и тупо, видимо, меня обкололи обезболом. — Давайте поскорее закончим с этим.

— Мне импонирует, что ты обращаешься ко мне на «вы». Поговорить я хотел о родителях, если точнее, об их смерти, а если ещё точнее… Хотя ты мальчик умный, думаю, ты и сам про всё догадываешься.

— Об их убийстве?

— Совершенно верно. Твоих родителей убили. — я и правда подозревал что-то странное. Я не особо верил в историю, что мои родители напились и сами улетели в кювет. Не в их духе. Но об убийстве догадался только потому, что об этом со мной говорил капитан полиции. Меня мысли об их смерти не очень трогали. Дубровский продолжил: — Подробности интересуют?

— Не очень.

— Их автомобиль протаранил грузовик без водителя, после чего обе машины улетели в кювет и загорелись. Грузовик сгорел дотла, хотя никакого тла как раз не осталось. Он просто испарился. Мы так и не смогли найти ни убийцу, ни каких-либо зацепок, кроме того, что на остановке возле аварии видели человека с длинными чёрными волосами и ярко-голубыми глазами. Там же нашли записку, но о её содержании знает лишь твоя сестра. — После каждого утверждения капитан замолкал, пристально выискивая на моём лице эмоции. — Она же самонадеянно решила не говорить тебе правду, хотя я был против.

Меня слегка взбесила его последняя фраза, мразь пыталась казаться лучше на фоне моей сестры. Отвратительно. Что касается её решения — она просто меня защищала. Она на самом деле всегда была единственным человеком, который правда пытался меня защитить.

***

Я устало плёлся домой, на часах было что-то типа 7 часов вечера, и я наконец возвращался после школы и нескольких тренировок. Родителям на забитое расписание жаловаться было бессмысленно — я уже давно смирился и оставил попытки какой-либо коммуникации. Ключ в замочную скважину я смог вставить только раза с шестого, но проворачивал его и открывал дверь уже не я:

— Ты чё пьяный? А ну дыхни! — по тону матери я не совсем понимал, шутит она или говорит серьёзно. Потухший взгляд смерил меня с головы до ног. Мама рудиментарно потрогала мои волосы (наверное, она их гладила, но я не уверен) и задала такой же пустой и ненужный вопрос: — Всё нормально?

— Да.

— Мы переезжаем. Да, опять, у меня нету сил слушать твоё нытьё. Это не обсуждается. Я съезжу за отцом, а ты пока собери вещи. И поешь, еда на столе. — Даже как-то обидно, я ведь не собирался спорить. Уже минуло то время, когда я наивно полагал, что моё мнение для них что-то значит. Мать уже вышла за дверь, но напоследок бросила: — Кстати, Маша приехала, вы эту ночь будете в одной комнате спать.

Я кивнул и закрыл дверь на два оборота. Я уже думал броситься в комнату к сестре, но та меня опередила и уже обнимала со спины.

— Почему не скандалил?

— А смысл?

— Ну чтобы они были в курсе, что ты против.

— Они в курсе, и им всё равно, по-моему очевидно. — Сестра вздохнула, развернула меня на 180 градусов, снова обняла и прошептала:

— Не говори глупостей, они тебя любят и всеми силами защищают. — Затем сестра дала мне достаточно больной щелбан и перешла на свой обычный тон: — Вещи твои я уже собрала, иди поешь и глянем с тобой какой-нибудь фильм.

— А какой у нас выбор?

— У тебя? Никакого, выбирать буду я. — Яблоко упало, полностью обогнуло землю и вернулось к яблоне. По-своему символично.

В лучшем случае она там навибирает какое-то немое кино, если совсем повезёт — то хотя бы с Чарли Чаплином. Это, кстати, был последний день, когда я видел родителей живыми, хотя я отнюдь не помнил его трагично.

***

Каких-то сожалений или переживаний касательно их смерти у меня не было. Ну умерли и умерли, главное что Маша жива. Вот уж чью смерть я и вправду не переживу.

— Ты ведь хочешь отомстить, я угадал? Не стоит класть свою жизнь во имя двоих уже потерянных. Послушай мой добрый совет, мне незачем охмурять тебя конкретно здесь. — Капитан снова пристально смотрел мне в глаза.

— Я отомщу, если будет хорошая возможность. Я не хочу класть на это всю свою жизнь. Родители хотели бы не этого. — Маша бы точно этого не хотела, а чего там хотели родители, мне, если честно, по барабану. Капитан положил мне руку на плечо.

— Вот как. Ты интересный, я тебя иногда совсем не понимаю.