Истоки моих поступков. Все 4 книги.
Оглавление Книги 1
Алгоритм расшифровки:
+3, +2, +1, +3, +2, +1, +3, +2, +1 .........
-------------
Никита Капернаумов — Истоки моих поступков. Книга 1.
Версия от 04 апреля 2026.
*
*
*
*
*
*
*
*
*
-----------------------------------------------------
Оглавление Книги 1
___Часть 1.
>>> Предыстория по линии мамы.
___Часть 2.
>>> Предыстория по линии отца и мой допамятный первый год.
___Часть 3.
>>> Часть 3 текст 1. Описание квартиры на Льва Кассиля.
>>> Часть 3 текст 2. Титя,,, стены в прихожей,,, ////зюйэь\\\\,,, курочка и психология слёз.
>>> Часть 3 текст 3. Манка,,, вырвало,,, клизма,,, страх перед неизвестным своим организмом,,, дневник первых слов,,, «У нас в доме лев»,,, знакомость,,,.//// кяйю ёё яюмкщ амкээ. \\\\
>>> Часть 3 текст 4. Выходим гулять со Львы Кассиля,,, в магазин с мамой на площади,,, воспоминания о набережной и тюльпанах,,, обратно домой по Театральной.
>>> Часть 3 текст 5. То ли сон,, то ли явь о празднике на площади,,, парк,,, карусели,,, слабак ли я,,, Рита,,, дядь Серёжа,,, кроватка.
>>> Часть 3 текст 6. Игры на полу в зале,,, пуговицы,,, фильмы Михалкова,,, серость бытия,,, кроссовки с дырочками как у дяди Серёжи,,, про пляж,,, белые плиты музея,,, мороженое,,, на маленьком велосипеде по квартире,,, отец делает мебель для маленькой комнаты.
>>> Часть 3 текст 7. Заболел,,, лечимся,,, приходит врач.
___Часть 4.
>>> Часть 4 текст 1. Идём в поликлинику.
>>> Часть 4 текст 2. Экскурсия по поликлинике,,, первые два этажа.
>>> Часть 4 текст 3. Третий этаж садизма и остаток поликлиники.
>>> Часть 4 текст 4. В Саратове были,,, джонснз-бейби.
>>> Часть 4 текст 5. ////Нгжкэ мжрщиз,,, \\\\ поход к дедам.
>>> Часть 4 текст 6. Заклеивание окон,,, писиюсь,,, первый снег,,, на санках к бабе,,, немного про двор у дедов,,, про тройные зеркала,,, обратно на Гавеле,,, на Горького в фотосалон,,, троллейбус.
>>> Часть 4 текст 7. Первый сознательный Новый год.
___Часть 5.
________________Новый год.
>>> Часть 5 текст 1. Утро нового года.
>>> Часть 5 текст 2. Дед мороз и у дедов,,, все книжки,,, букварь,,, лопаты,,, хоккей.
>>> Часть 5 текст 3. На кухне Льва Кассиля,,, Москва,,, маяк,,, Россия,,, открытки,,, новые обои,,, день рожденья,,, весна на полу в зале,,, журнал «Большая игра».
>>> Часть 5 текст 4. Робот полицейский,,, вермишель.
___Часть 6.
>>> Часть 6 текст 1. Белый медведь в парке,,, как всегда болею,,, клизма,,, цыганки,,, пальмы,,, Рики-тики-тави и змеи,,, ходим к бабКлаве,,, к дедам,,, утро на Фрунзе.
>>> Часть 6 текст 2. Едем на дачу с дедами.
>>> Часть 6 текст 3. Устройство дачного участка дедов.
>>> Часть 6 текст 4. На Фрунзе познаю окружающую среду,,, вечер на Фрунзе,,, парад коров,,, соседи на Фрунзе,,, на голубом велосипеде по Фрунзе сложно, соседи по сторонам от нашего дома.
>>> Часть 6 текст 5. Вечер на Фрунзе,,, парад коров,,, соседи на Фрунзе,,, на голубом велосипеде по Фрунзе сложно, соседи по сторонам от нашего дома.
___Часть 7.
________________Лето до детсада.
>>> Часть 7 текст 1. Тариндра-дуриндра,,, собираемся в Саратов,,, поехали в цирк.
>>> Часть 7 текст 2. Заезжаем в Саратов,,, на представлении в цирке.
>>> Часть 7 текст 3. В Крытый рынок,,, в Детский мир.
>>> Часть 7 текст 4. Идём по Кирова,,, в парикмахерскую.
>>> Часть 7 текст 5. Дальше по Кирова,,, в кафе и пирожные,,, конец прогулки по Кирова.
>>> Часть 7 текст 6. Идём гулять утром с отцом по площади,,, карусель цепочная,,, тина,,, катамараны,,, камни,,, спуск Солдатов,,, Пристань смелых.
___Часть 8.
>>> Часть 8 текст 1. Поехали с отцом к бабе Вале.
>>> Часть 8 текст 2. Заходим к бабе Вале,,, ужин в бабвалиуме,,, посиделки в зале,,, массаж перед сном.
>>> Часть 8 текст 3. Утро у бабы Вали,,, поехали с бабой Валей на дачу.
>>> Часть 8 текст 4. Дорога до дачного участка бабВали,,, дом-вагончик и участок.
>>> Часть 8 текст 5. Возвращение с бабВалей с дачи,,, купание,,, мигание светом с Ларисой,,, массажи.
>>> Часть 8 текст 6. Баба Валя в профилакторию,,, маска.
___Часть 9.
>>> Часть 9 текст 1. Идём на пляж,,, путь до пляжа.
>>> Часть 9 текст 2. Купаемся,,, греемся,,, про кошельки и деньги,,, зяблик,, трясогуска.
>>> Часть 9 текст 3. Про ////еюрягсёры нзоъйр,,, \\\\психология стыдливого смеха,,, уходим с пляжа.
>>> Часть 9 текст 4. Отец у библиотеки,,, мозайки,,, пазлы,,, шершавое,,, Мойдодыр,,, зарядка ,,, мама с «приберись» и узел.
>>> Часть 9 текст 5. Вечером второй раз на пляж,,, жилет,,, песок бисер,,, Саньки,,, чужие люди.
>>> Часть 9 текст 6. Жара,,, бисер киров,,, сны комары.
>>> Часть 9 текст 7. Третий раз на пляж,,, сестрички,,, тема чужих людей и не говорю родителям.
___Часть 10.
>>> Часть 10 текст 1. Снова к бабВале,,, зоопарк и лев,,, к Ларисе.
>>> Часть 10 текст 2. Санта-Барбара,,, диван,,, неприятность дневного сна,,, бабВалины Светы,,, кружок.
>>> Часть 10 текст 3. Идём на пляж с отцом днём,, сестрички там,, всё больше о них думаю,,, приезжают знакомые отца с Валиком.
>>> Часть 10 текст 4. Пазлы,,, идём к дедам,,, с утра у дедов,,, вечером дед со мной за паровозом,,, с утра с отцом на площадь,,, пацан на велосипеде,,, Робин-Бобинщина.
>>> Часть 10 текст 5. В шкафу,,, ////мжрщия,,, чдзмсзю,,, \\\\чужие люди.
>>> Часть 10 текст 6. Ливень радуга,,, новый велосипед,,, гуляем фоткаемся,,, тутовник,,, арбузы.
>>> Часть 10 текст 7. К бабВале на дачу,,, Таи,, Аллы,,, ягоды.
>>> Часть 10 текст 8. В профилакторию,,, уснул,,, на машине в Энгельс на Фрунзу.
___Часть 11.
________________Осень до детсада.
>>> Часть 11 текст 1. Начало очень серой осени,,, гуляем с мамой по серости.
>>> Часть 11 текст 2. Игры в зале с подушками,,, мостик,,,//// нзоъйэ. \\\\
>>> Часть 11 текст 3. Идём на «свиной базар» или «колхозный рынок»,,, барахольщики,,, ряды со шмотками,,, звериная часть базара.
>>> Часть 11 текст 4. Снова про вермишель,,, про стресс с мамой.
>>> Часть 11 текст 5. Мама начала уходить по делам,,, «я от тебя уйду»,,, «вызову милицию»,,, один дома.
>>> Часть 11 текст 6. Вечером кот Леопольд,,, дядя Серёжа заходит на обед,,, не хочу такое серое будущее.
___Часть 12.
>>> Часть 12 текст 1. День рождения бабы Клавы,,, клетка инфантильности,,, телесности,,, снова болезнь,,, дядя Серёжа привозит телевизор.
>>> Часть 12 текст 2. На Фрунзе,,, лопата,,, идиллии,,, горка смелых,,, утро на Фрунзе.
>>> Часть 12 текст 3. Возвращаемся на Льву Кассиля к Новому году,,, пошли предновогодние дни,,, покупка ёлки,,, первые залёты Деда Мороза.
>>> Часть 12 текст 4. Последний день года,,, Никулин в телевизоре,,, приходят знакомые отца Дима Артошкин и Лёша Васильев.
>>> Часть 12 текст 5. Застолье на маленьком столике,,, новогодняя еда,,, Пугачиха,,, прогулка до площади вечером,,, возвращение домой и подарки,,, созвоны и поздравления.
___Часть 13.
________________Новый год перед детсадом.
>>> Часть 13 текст 1. Подарки с утра,,, дни дома,,, к дедам.
>>> Часть 13 текст 2. К новогодней бабеВале,,, к Ларисе,,, к Игорю.
>>> Часть 13 текст 3. К Шурыгиной,,, Король Лев,,, грустный конец праздников.
>>> Часть 13 текст 4. Просто зима пошла,,, болею,,, Морозко.
>>> Часть 13 текст 5. ////Цгйлрмшг,,, нгйпюкщлъв з нплхзв свйдолъв жэяяящ\\\\,,, в поликлинику на анализы.
>>> Часть 13 текст 6. Прогулка все вместе с Валерой,,, Фрунза праздники,,, пушкинские сказки,,, передачи по телевизору,,, игра Чиполино,,, в зоопарк с дедом.
>>> Часть 13 текст 7. К бабВале,,, к Игорю,,, Симбирь,,, шпроты,, вырвало.
>>> Часть 13 текст 8. На Фрунзу,,, на Льву Кассилю,,, купы,,,//// ляпэмрры нзоъйр,,, \\\\несём куда-то мягкие игрушки,,, визит в подозрительное место.
___Часть 14.
________________Начало детсада.
>>> Часть 14 текст 1. Первый день детского сада,,, истерика в детсаду,,, ступор,,, чувство жути и узла в груди,,, стыд только перед определёнными людьми.
>>> Часть 14 текст 2. Все мне какой я взрослый,,, книги про животных,,, жук в тарелке Яны,,, тихий час и молоко вместо крови.
>>> Часть 14 текст 3. Переводят на первый этаж в детсаду,,, Косарев и первая стычка,,, я — плачущий аутсайдер.
>>> Часть 14 текст 4. Во двор на прогулку,,, тянущий узел в груди,,, Артём,,, кошмар обеда,,, формирование ненависти к системе.
>>> Часть 14 текст 5. Дневной сон без сна,,, ненависть к грёбаным чужим людям,,, полдник и ожидание родителей.
>>> Часть 14 текст 6. На Фрунзу после детсада,,, коттедж,,, церковь,,, книги,,, выезжаем с Фрунзы в Саратов,, я как взрослый.
>>> Часть 14 текст 7. Из детсада на Льву Кассиля,,, отец и деды,,, к бабе Вале,,, ТЮЗ,,, в церковь крещение.
>>> Часть 14 текст 8. Поганый детсад,,, чужие не свои воспитатели,,, на игровой площадке во дворе,,, Артём смельчак,,, союз мам,,, на Фрунзе у палисадника,,, начало Алины.
>>> Часть 14 текст 9. Семейное сборище по Ивану на Киселёва в Саратове,,, истерика с шариком,,, с дедами на кладбище.
___Часть 15.
________________Первое лето с детсадом.
>>> Часть 15 текст 1. С бабВалей на дачу ночёвка,,, к разрушенному дому,,, на электричке,,, в Энгельсе гастроном на горького и игры,,, опять к бабВале,,, Иван на «Девятке»,, дарит КАМАЗ.
>>> Часть 15 текст 2. В детсаду,,, про заусенцы,,, общее с чужими через телесность,,, с бабой на серую Фрунзу,,, набор кошечек,,, бабВаля забирает из Энгельса,,, бабВалиум,,, возвращение с отцом и Иван на рынке
>>> Часть 15 текст 3. К бабКлаве на работу на завод,,, на Льве Кассиля новый ковёр,,, на Фрунзе медведки и ядовитости,,, деды близки к пенсии.
>>> Часть 15 текст 4. Змея у палисадника,,, знакомство с Аней Гавелой.
>>> Часть 15 текст 5. Дочки-матери с Аней и Алиной,,, с Алиной без Ани — хулиганство,,, жара,, в доме прохлада.
>>> Часть 15 текст 6. Дальние соседи по Фрунзе,,, катаемся с Алиной по траве,,, жара,,, зовут на Геракла,,, женщина-змея и прочий гениталиум,, а также окаменение навсегда.
>>> Часть 15 текст 7. С какой-то Дашей,,, вокруг меня — одни женщины,,, к Семёновой с Яной,,, Король лев и драконы,,, алые закаты на Фрунзе и король Артур.
>>> Часть 15 текст 8. Район стадиона,,, ознакомительный визит на спортивную гимнастику,,, подтягиваюсь на Фрунзе,,, на даче с дедами,,, с мамой в окружную,, и тут загорелые смельчаки на речке.
___Часть 16.
>>> Часть 16 текст 1. Львакассильная линия,,, ходим на пляж,,, сестрички всё бестолку,,, в Саратов в «Детский мир»,,, Кен,,, загон по масштабу Барби,,, нёрдский интерес.
>>> Часть 16 текст 2. В Саратове на Рахова,,, различие Саратов-Энгельс,,, ассоциации с академизмом.
>>> Часть 16 текст 3. В церковь на музейной площади,,, на набережную,,, старый Саратов,, всякие Братиславы,,, пароходы.
>>> Часть 16 текст 4. В планетарий,,, музыка о ракетах и космосе,,, в саратовский музей.
>>> Часть 16 текст 5. Детсад,,, я — последний приходящий,,, наклейки Короля льва и Пумблик,,, наклейки в жвачках про любовь,,, половые тряпки,,, дневной сон и фантазии с коляской в небе.
>>> Часть 16 текст 6. На один день в другой детский сад,,, в моём детсаду в другую группу,,, загорелый пацан с Королём львом,,, снова плачу,,, Фатюшкин Лёша,,, другие соседи на Фрунзе,,, лавочные посиделки.
>>> Часть 16 текст 7. Резиновая саранча,,, балаган,,, с отцом снова балаган,,, к бабВале после рыбалки,,, беспросветность с сестричек,,, выследил сестричек по дамбе,,, угодливые мои родители.
>>> Часть 16 текст 8. Рассказы отца,,, с бабВалей на площади,, акулы,,, увидел трупа в гробу с бабВалей,,, всё понятно теперь с этой жизнью.
-------------------------- --------------------------
* * * * * * * * *
___Часть 1.
___Часть 1.
.:::.
>>> Предыстория по линии мамы.
.::::.
Я начну с моей прабабки по материнской линии. Звали её Александра, а моя мама с бабой называли её баба Шура. Родилась она примерно в тысяча девятьсот десятых годах и, по рассказам мамы, была бедной и необразованной. Наверное, это было обычным делом для Саратовской области в начале двадцатого века. Сужу по фотографиям тех времён: там одна грязь, бабки в платках и полуразвалившиеся деревянные дома. Ненавижу даже думать о том времени. Муж бабы Шуры, Григорий Гришин, погиб в какой-то войне между Россией и Финляндией — в первом же бою, как мама рассказывала. Его где-то под Выборгом и похоронили. В принципе, всё, что я буду рассказывать о маминой линии, рассказывала мне она сама.
Баба Шура осталась с двумя детьми в Энгельсе — городе прямо напротив Саратова, через Волгу, которая в этом месте шириной три километра.
Вообще, баба Шура происходила из большой мордовской семьи, корни которой были в городе Сердобске. Это в Пензенской области, граничащей с Саратовской. Мордва — народ, который антропологически как-то связан с финнами, хотя проживает в центральной, даже южной России. В основном светловолосые, голубоглазые, невысокие, некрупные. Менталитетом — малоамбициозный, провинциальный народ, чей традиционный уклад ассоциировался с сельской жизнью, сконцентрированностью на личном быте. Последние этнографические стереотипы я уже впитал от отца — к людям с такими чертами быта и мышления он всегда относился иронично-презрительно, и вот он их всегда и называл «мордва», а ещё одним другим словом. Мама тоже употребляла слово «мордвин», но в её случае это было именно по отношению к мужчинам и не для описания личности, а для описания внешности. Обычно это про очень белобрысых. Лично на меня эта акцентуация на моих мордовских корнях тоже повлияла, но это было в юности, когда я хотел быть потомком исконно русских людей, потомком викингов, и расстраивающе обнаруживал, что я потомок тех, кто у викингов были рабами. В моей детской биографии поэтому про этот комплекс вообще не будет.
Баба Шура не умела писать всю жизнь, а умерла она примерно в тысяча девятьсот девяностом году. Во время Второй мировой войны она, как я уже говорил, жила в Энгельсе с двумя детьми — моей бабой Клавой, рождённой в ноябре тридцать седьмого, и дядей Толей. Баба Шура работала медсестрой в больнице возле дома, приносила оттуда остатки еды. Жили они, по рассказам мамы и бабы Клавы, в мазанке из глины, земляной пол которой был ниже уровня земли. На участке был огород. Уровень жизни был ближе к глухой деревне.
Моста через Волгу тогда не было. Пока мост не построили и не открыли в тысяча девятьсот шестьдесят пятом, люди переправлялись через реку на пароходах. Не знаю, сколько людей жило тогда в Энгельсе и Саратове, но в моё время — двести тысяч и семьсот тысяч соответственно.
Надо отметить климат региона: иногда летом плюс сорок, а зимой минус тридцать. Воздух очень сухой — казахские степи начинаются сразу за Энгельсом. Да и за саратовскими, выжженными солнцем и морозом, холмистыми берегами — тоже степь ещё на несколько сотен километров, пока ближе к Москве не начинается ассоциирующийся с Россией лесистый ландшафт. Очень солнечно в Саратовском регионе большую часть года. Много снега зимой.
Моя баба Клава обращалась к бабе Шуре на «вы». Возможно, для тех времён это ещё было нормой. Но отношения там были соответствующие, по рассказам мамы.
Когда баба Клава выросла, она поступила в Политехнический институт, находившийся в Саратове довольно далеко от берега. Не знаю истории её поездок туда. Наверное, это было адом — ездить каждый день в Саратов (около пятнадцати километров, и на всех видах транспорта, кроме самолётов). Может, она жила в общежитии. И я не знаю, почему она вообще решила получать высшее образование, откуда пришло вдохновение. Наверное, без технического образования не было хорошей работы — страна ведь тогда индустриализировалась. Это же был не университет, где читают книги и становятся филологами, а институт, где учились на инженеров. Она становилась инженером, связанным со строительством больших домов. Вроде бы, она потом специализировалась прям конкретно на вот этих наших панельных девятиэтажках.
Она закончила институт и, как было принято, была направлена на несколько лет работать в другой край страны — в город Красноярск. Ничего не знаю о её жизни там, кроме того, что она там сточила себе передние зубы, грызя кедровые орехи — она рассказывала.
Через несколько лет она вернулась в Энгельс. Ей было около двадцати семи. К этому времени мой дед уже переехал жить на соседнюю улицу к своим родственникам. Как я понял, из этой же семьи брат бабы Клавы, Толя, взял себе жену — маленькую мордвинку Люсю (они там тоже были мордвой).
Мой дед Владимир, или просто Вова, воспитывался вместе с несколькими братьями — насколько я знаю — матерью в далёком маленьком городке Ершове на энгельсском берегу Волги. А точнее — даже в каком-то селе там рядом, с названием «Штурм». Это где-то в степях, где уже даже не кони, а верблюды. Мама говорит, что она однажды или дважды ездила туда, и место было предельно бедным. Ещё она рассказывала, что мать деда была огромная, толстая и любила готовить яичницу на жире, от чего её — мою маму, то есть — чуть ли не рвало. Несмотря на сухую степь вокруг, возле Ершова было полно озёр с рыбой, и дед привык к рыбалке. Его братья — не говоря уж о его отце — умерли от алкоголизма. Он же каким-то образом оказался в Энгельсе и учился на сантехника.
Деда Вова всегда отличался молчаливостью. История, которую он рассказал, когда был пьян, по словам мамы, такая: однажды в школе он сказал сентиментальную или смелую реплику на уроке, но дети засмеялись — и он замолчал на всю жизнь. Ещё он был довольно маленький, хотя и симпатичный: тёмные волосы, голубые глаза. А его лицо всегда напоминало мне главного героя «Унесённых ветром» или, точнее, Майкла Мэдсена в фильмах Тарантино. Он отслужил в армии нормально, пограничником, без происшествий. Его родственники, с которыми он жил в Энгельсе, не говоря уж о моём бабье, с которым он связался, менталитетно были очень мордовские — в смысле, они не признавали никаких возвышенных устремлений, ничего им было не нужно, кроме посиделок возле дома на лавочке и картошки в погребе (эта иллюстрация — в духе отцовских презрительных стереотипов). Мама рассказывает, что все отговаривали деда от того, чтобы стать художником. А он уже рисовал портреты. Вот так он и пошёл в итоге учиться на сантехника в самое простое училище и больше никогда уже никаких инициатив не проявлял.
Мама ничего не знает о своём рождении. Баба с дедом никогда ей на эту тему не рассказывали. Сомнений в том, что она их дочь, конечно, нет — она явно унаследовала их внешние черты. Тем не менее, мне она рассказывала, что, например, когда она меняла мне подгузники, баба Клава комментировала: «Фу, как ты можешь?», и было много других признаков, по которым мама, хоть и скорее иронично, но недоумевала, как же тогда баба Клава занималась ею в раннем детстве.
Трое — баба Клава, дед и мама — жили вместе на протяжении маминого детства. Не знаю точной последовательности квартир, в которых они жили. Всегда было то основное место — главный родовой частный дом — на улице Фрунзе, где жила баба Шура и где мама провела значительную часть детства. Я буду чаще называть тот дом просто «Фрунза». И были также квартиры, которые баба Клава начала получать от государства одну взамен предыдущей. Это же была обычная практика для рабочих людей СССР. И если была семья, то давали хотя бы двухкомнатную.
Первой квартирой, должно быть, была та, которая, по рассказам мамы, была недалеко от Фрунзы — в пятиэтажке, в районе, известном как «Живые и мёртвые» (там дома стояли на месте бывшего кладбища). Мама рассказывает, что бывало даже то, что дети находили кости во вскопанной земле во дворе. Район также был рядом с важным для моей истории местом — городским стадионом. Это целый квартал, где, помимо самого стадиона, на территории много разных спортивных площадок, футбольных полей и рощ деревьев с тропинками для бега.
Весь тот район — «Живые и мёртвые», одноэтажные кварталы вокруг Фрунзы и, в целом, весь восточный Энгельс — всегда был в моём воображении очень советским. СССР же пропагандировал здоровый образ жизни и спорт. Я представлял себе частые соревнования и спортивные игры на том стадионе, духовые спортивные оркестры, представлял всех этих прилежных рабочих советских людей и их детей, пионеров, стекающихся туда в выходной день.
Вдоль того района идёт улица Полиграфическая, одна из основных в городе, по которой оттуда в одну сторону ходили автобусы в центр и дальше в Саратов, а в другую — на дачи, к военному аэродрому (одному из основных в стране) и на главное городское кладбище.
Мама рассказывала, как выглядели похороны в её детстве. Тело в противном красном, почти розовом, гробу с рюшечками клали на кучу цветов и венков в открытый кузов грузовика, и он медленно ехал по Полиграфической к кладбищу, а за ним шла процессия старпёров и бабок в платках. А сначала ещё покойник должен был пролежать дома в гробу три дня, согласно какой-то православной традиции (что странно для атеистического СССР). Возможно, образ похорон конкретно в части процессии по Полиграфической улице сформировался у мамы от особых похорон — может, героев войны, потому что трудно представить, чтобы у всех в городе были такие похороны. А что касается тех трёхдневных традиций с гробом дома, а ещё тазом формалина и подвязываемой челюстью, чтоб не открывалась — это вообще отдельная тема, как это всё отпечаталось на невротичной маме.
Мама ходила в школу номер десять на улице Телеграфная — это недалеко от Волги. Она была в центре района, состоящего исключительно из частных домов, как Фрунза, только чаще ещё беднее. Контингент там жил соответствующий — люди, ходящие в туалет во двор, держащие кур и всё такое. Большая деревня просто.
На Фрунзе на участке, где жила прабабушка в полуземлянке, рядом построили новый дом, полукаркасный, полукирпичный. Строить полноценный кирпичный было дорого, да и не было принято. А эти полудеревянные скоро начинали гнить, скрипеть и легко прованивались.
В строительстве была задействована вся семья. Как я понимаю, к маминому рождению он уж был построен. Деревянные ворота были зелёными, дом был одноэтажным, облицован оранжевым кирпичом. Проходишь через калитку во двор, потом на крыльцо, затем в холодные сени, где валялись сапоги и галоши, мётлы и посуда в шкафчике. Затем главная утеплённая дверь, ведущая сразу на кухню. Справа — мойка, плита, газовая печка и кухонный стол в углу у окна, слева — маленькая жилая комнатка, впереди — дверь в проходную комнатку, из которой вход в вообще крошечную комнатку около трёх квадратных метров, а слева — ещё одна комната — основной зал с двумя окнами. Весь дом — около сорока квадратных метров. Туалета в доме не было. Надо было предугадывать нужду, хватать газету, одевать телогрейку и холодные галоши и, если ещё не поздно, бежать по тропинке в конец двора к вонючему деревянному туалету в морозной темноте. Лишь ближе ко времени моего детства из первой маленькой комнаты сделали туалет внутри дома, но пользовался им только я, так как хозяйка — баба Клава к тому времени — не хотела то ли изнашивать систему, то ли тратить ресурс выгребной ямы, которую по заполнению нужно было откачивать специальной службой, что, в свою очередь, ещё и могло повлечь юридические проблемы, так как по каким-то причинам яма не была и не могла быть узаконена.
В школе, куда ходила мама, была та же проблема. Был примерно семьдесят пятый год, и туалетов внутри здания по-прежнему не было. Они были где-то во дворе — представляю, какие засранные. Во дворе школы ещё было болото с камышом и утками.
Мама не раз рассказывала, как она не могла перестать смеяться в школе, когда все о чём-то хихикали. Это её природная черта, как у меня. В смысле, когда учитель приказывала всем замолчать, другие могли остановиться, а мама — нет. И учитель выгоняла её из класса. Она с детства ковыряла пальцы — кожу вокруг ногтей. Вся кожа над ногтями у неё была в ранах, и пальцы были как опухшие, хотя руки были тонкие и модельные. К моему времени большие пальцы у неё были всегда самыми «съеденными» — и в грязи, которая никогда полностью не смывалась после чистки картошки.
Какое-то время она занималась спортивной гимнастикой. Это было не в спортшколе на городском стадионе — её ещё не построили, — а в одном здании в центре города, рядом с главной площадью и парком. Вместе с ней занималась ещё её одноклассница Лена Семёнова. На первых порах у мамы шло нормально, но как начались всякие рискованные прыжки через бревно, она бросила. Также она некоторое время ходила в музыкальную школу на фортепиано. Преподаватель там била учеников указкой по рукам.
Вся мамина семья тогда состояла из следующих людей: прабабка Шура, моя баба Клава, мой дед, сама мама, сын бабы Шуры — Толя, его жена Люся, а также сыновья последних двоих — Валера и Юра. Валера, как знаю, на три года старше мамы. Все восьмеро собирались в родовом доме на Фрунзе на праздники и, кроме моей мамы и её родителей, там жили.
Валера и Юра оба были рыжеватыми, по крайней мере Валера. У Валеры были усы, и ещё глаза у него как-то близко друг к другу, так что вместе с его рыжестью он мне в детстве напоминал варёного рака. Их мать — Люся, которую я в детстве буду называть тётей Люсей, — была простой, скромной и работала медсестрой.//// А ърнй аввмлк ё мваплрзфлнй нзотдгмёж Яюквоя, бёвзйм, оно фрйзаюмёпсшк, мжэянфгмкщл ьмумл. Йлбгэ лкг ющкл нзмкл гваюплябфяпж, кяйю нюроияеюкэ н пнющсёж ёё вд бгсорбэ. Лля, Бэйдню ё зт рлпдб-пладолзз заояиж ям баннг кю Соткёд, з ряй, я рэояв, Яюквоя и кги ияз-сл рвиррюкщлн ннбмллбяипю. Нкю кжйлкт ма ыслк кг амблозию, упэлзию ърн ияз йлёънъ, ж пмкщин а ърн ед апвкю, йлбгэ пэпрзюжэйя кмв, янднаъв пэпрзюжэйя ма ыслк ююав Йиюбв б жф мцводблнж оводмюкзг.
Рязжд «зеляожклаякжю» (э р ге лдяонпжжймл ммё блпонжмёкяижрщ зйгмкм пюй) гиэ кге лд яъиж нггзмрпъэ. Нбжм ояе нкю хйя аглйы рднозпмпёж орябжнкю, инпмпшз ющк нн нтпж кю Соткёт мс внйю, бгв нкю джкэ р онбжсвйюйж, ж лрсрвя аъхгк ктджй ж ойнягркм мозоряи р пдзптэйыкщлё мэкезюлё. Ямс рязми пкрхяж, кюонжлво. Ж лля ннйлзп ьпм япэ езелы. Я гшг онм Ълввйыопйёз амплврзми няни лля ояопйэёъяюкэ йэи л лвпсв, ёёбвпскмл жжяояцгмуюлё. \\\\ Но было и реальное нападение один раз — позже упомяну.
Дед продвигался в своей карьере и теперь работал на городской ТЭЦ. С бригадой они лазили ещё в люки по городу с налобными фонариками что-то чинить, мама, вроде, рассказывала. Ну а вечером он предавался своей наследственной склонности к алкоголю. Баба Клава этого не терпела и устраивала скандалы. Вроде бы она его даже била. По крайней мере, она била маму. В итоге, в общем, у них доходило до того, что дед брал нож и грозился бабу зарезать. Бегал за ней вокруг какого-то стола, по рассказам мамы. Сама мама, естественно, была предельно напугана. Дед в эти моменты просил её уйти в другую комнату и ещё больше взбешивался оттого, до чего баб-Клавины скандалы доводят их дочь. Вот так, по рассказам мамы, было всё детство. То есть, исходя из её рассказов, проблема была не столько в пьющем деде, сколько в том, как баба Клава его пилила и провоцировала выходить из себя. Потом, не найдя решимости применить нож, дед угомонялся, уходил в своё мрачное забытие, а баба Клава направляла свою злость на маму, наказывая её за малейшую провинность.
Мама рассказывала, что один раз её тревога была настолько сильной и продолжительной, что она не спала двое суток и из-за этого видела в воздухе перед собой будто какие-то звёздочки, а на следующий день не пошла в школу.
Била и издевалась над мамой именно только баба Клава. И только тогда, когда дед не видел. После того как мне исполнилось восемнадцать-двадцать, мама впадала в такую ярость, вспоминая своё детство и отношения с ней, что называла её «чёртовой сукой» и говорила, что убьёт её, как только вернётся в Энгельс (когда мы уже жили в Санкт-Петербурге), и что бабу Клаву следовало бы упечь в тюрьму за то, как она с ней обращалась. У них всё моё детство были трудные отношения, а в годы моей взрослости — даже драки, с заявлениями в полицию друг на друга. Мама часто рассказывала, что в детстве она мечтала, чтобы родители исчезли. Не умерли, но чтоб их не было.
Есть истории и фотографии, где они втроём ездили на морские курорты. В одну поездку, мама рассказывала, там была штормовая погода, и никто не ходил к морю — кроме деда. Он вышел под дождь и пошёл на берег, «чтобы встретить стихию». Мама с бабой пошли смотреть, что он затеял. Он стоял на краю утёса, будто бросая вызов буре — наверное, пьяный.
Он любил уходить от них, побыть один и выпить там. Его рыбалка, думаю, была прежде всего для этого. Машины тогда у него не было, но в моём раннем детстве был так называемый «мотороллер» — большой трёхколёсный мотоцикл с прицепом на двух колёсах. Наверное, он у него был и до меня, и это на нём он ездил на рыбалку. Потому что когда мне было шесть, он купил машину, и мы начали ездить на рыбалку вчетвером, он уже хорошо знал энгельсский берег и рыбацкие места.
Они недолго жили в доме на «Живых и мёртвых» — им выделили новую квартиру, и они переехали. Она была немного дальше от родового дома, в районе, называющемся «у первой школы» — в честь главной школы там. Я не помню никаких интересных историй об этой квартире, кроме той, что дед однажды чуть не сжёг её вместе с собой, забыв выключить газ. А вскоре, в районе маминого подросткового возраста, баба Клава, уже немало проработавшая на железобетонном заводе, получила третью и последнюю квартиру — трёхкомнатную в центре Энгельса.
Баба Шура устраивала истерики всякий раз, когда появлялась перспектива того, что баба Клава может переехать слишком далеко от родового дома. Когда баба Клава после института работала в Красноярске, ей там предлагали какое-то постоянное место, но баба Шура категорически запретила, и баба Клава вернулась. Первые две квартиры были достаточно близко. Но когда бабе Клаве предложили переезжать из той квартиры у первой школы, выбор был такой: двухкомнатная в Саратове или эта трёхкомнатная в Энгельсе. При мысли о том, что баба Клава переедет в Саратов и привычный семейный образ жизни прекратится, баба Шура грозилась повеситься. Поэтому и согласовали трёхкомнатную квартиру в центре Энгельса — в доме на улице Льва Кассиля, шестнадцать. Это та квартира, в которой пройдёт моё детство. Саму квартиру я опишу подробно, когда начну о себе. Улица Льва Кассиля — это в честь советского детского писателя, домик которого там прям под окнами квартиры. Дом — панельный, шестиподъездный, сто пятьдесят метров в длину. А квартира — угловая. Это была очень дурацкая квартира. Зато не Саратов. До Фрунзы от Льва Кассиля — три километра.
Я также помню, что мама говорила, что бабе предлагали не только трёхкомнатную, но и две однокомнатные — или даже одну однокомнатную и одну двухкомнатную. Это для детей, на вырост, так сказать. Но это, теперь, было неприемлемо для бабы, так как она — как это в течение жизни стало видно — не приемлела мысли, чтобы кто-то, по крайней мере мама, получил целую квартиру просто так, когда вырастет. Воспитание или отношение было таково, что баба Клава считала, что мама должна заработать квартиру сама, проливая пот и кровь, работая долгие годы, как она. Вспоминая их споры, мама всегда вспоминала бабины слова: «Заработай сама».
Вообще, я с трудом могу представить моих бабу Клаву и деда, живущими в квартирах, тем более в той трёхкомнатной. В моё время они жили в родовом доме. Но, тем не менее, это было, и я перечислю то, что помню про их ЛьваКассильную жизнь из рассказов мамы.
Не то чтобы кто-то в семье был музыкантом, скорее просто по модной тогда тенденции, баба с дедом купили на Льву Кассиля пианино. Стоило оно несколько месячных зарплат, и несли его шесть мужиков.
Однажды дед пришёл домой пьяный и уснул в прихожей на полу посреди обуви. Баба с мамой просто перешагивали его, а он там ещё и обоссался.
Когда баба Клава заканчивала принимать ванну, по какой-то причине — скорее всего той же самой брезгливости, из-за которой она и подгузники детей менять брезговала — она не собирала этот плавающий по поверхности воды мыльный эпителий. Смывать и оттирать его от ванны приходилось потом маме. А также маме приходилось стирать адские носки деда, и она говорит, её чуть ли не рвало.
Между ними тремя не было физических проявлений привязанности — никаких объятий, разве что, наверное, формально, на день рождения.
Как понимаю, вскоре после времён, когда была сделана фотография бабы Клавы в тридцать с чем-то лет — где она выглядит более-менее женственно с длинными волосами — её стрижка была короткой. По тому, что видела мама, признаков романтических отношений между бабой и дедом никогда не было. Спали они в отдельных кроватях. Баба спала на спине, руки под головой. Дед спал на редко стираемом постельном белье и вечно завывал во сне. Мама у меня тоже всю мою молодость кричит во сне, а когда просыпается, рассказывает, что ей снятся кошмары по мотивам детства. У бабы завываний во сне, вроде, не было.
Голуби пытались селиться и вить гнёзда на балконе, но дед их отпугивал — и, как рассказывала мама, он в них даже из чего-то стрелял, хотя из чего — непонятно: у него никогда не было ни ружья, ни охотничьего ножа. К тому же — это мама так всегда выражалась — он из тех, кто «и муху не обидит». Смутно помню какие-то её рассказы о том, что ему и другим рабочим выдавали на работе ружья для отстрела голубей, но, скорее всего, это для отстрела на рабочей территории, а не там, где жилые дома.
Баба Клава и дед работали в учреждениях, располагавшихся на промзонистых окраинах Энгельса. Я был на их работах по одному разу — это были самые серые места, в каких я только был.
Дам немного деталей о планировке города, хотя всё это можно увидеть в гугле. Из района с улицей Фрунзе и нашим родовым домом к центру Энгельса идут несколько улиц. Персидского (я часто называю её Персидская) — самая важная в нашей истории и по которой мы ходили чаще всего, так как это был ближайший путь в центр — ведёт к Детскому парку (так он официально назывался), в котором в моё время была православная церковь. Через дорогу от Детского парка, в свою очередь, можно выйти на главную городскую площадь, с которой вход в городской парк, а за ним и набережная, — или, повернув от Детского парка налево и через триста метров, дойти до Льва Кассиля. А между Детским парком и Волгой, находится городская ярмарка — главное место торговли в городе. Расстояния небольшие, город маленький. Другая, идущая параллельно Персидской, улица — Телеграфная (она ближе к Волге) — тихая и с одноэтажными домами, на которой мамина школа, ведёт прямо к главной площади. Ещё другая — Нестерова, по которой ездили автобусы в Саратов, а также грузовики и всякие похоронные автобусы. И была уже улица Тельмана — проходившая мимо ранее упомянутой Первой школы. Но в мамино время и в моём детстве она была не четырёх-, а двухполосной, и по ней ездили в основном троллейбусы в серые многоэтажные спальные районы на восточной и индустриальной части города; это сильно дальше района Первой школы. Один из тех районов называется «Химволокно». Там ничего нет, кроме промзон вокруг и ещё какого-то старого городского кладбища. Стадион находился рядом с пересечением Полиграфической и Нестерова. Эти две улицы в моей памяти самые увешанные искусственными венками на столбах и деревьях — в память о тех, кого там давили. На востоке города Нестерова кончалась неприятным жилым районом — Лётка, названным от слова «лётчик». Он был связан с ближайшим военным аэродромом — там жили работники. Очень серый и удручающий район.
Видя, что атмосфера дома с двумя родителями всегда напряжённая, мама любила проводить время на Фрунзе.
Фрунза, родовой дом, стоял на краю длинной десяти-пятнадцати-метровой возвышенности (в моё время мы её также называли "гора", это было одним из нарицательных родового дома и имело ещё ироничный оттенок), простиравшейся с севера на юг через весь город. Улица Фрунзе как раз идёт вдоль этого склона. Родители мне говорили, что тысячи или миллионы лет назад это был левый берег реки — то есть вся нижняя часть города была под водой. В досоветское время город часто топило — в музее есть фотографии людей в лодках среди домов. Потом построили дамбу и сделали по ней набережную. Это, правда, не помогло избавиться от грязи в городе. Кроме той возвышенности, Энгельс абсолютно равнинный город и всегда славился грязевыми замесами в дождливые дни, из-за отсутствия ливнёвок.
Так что семейный дом, стоящий прямо на краю возвышенной части города, был с видом на запад — центр Энгельса, колесо обозрения и даже Саратов, по крайней мере ту часть, где мост подходит к городу.
Зимой там, соответственно, были снежные и ледяные горки, катания. Население округи, как я говорил, было бедное, полудеревенское, а дети — грубое хулиганьё. Пацаны в драных пальто, в расстёгнутых шапках-ушанках — как маленькие бомжи — и ещё конопатые, подлые, ставящие друг другу подножки. Это и мама всё так вспоминала, и я помню детей на тех горках даже из своего детства такими. Поэтому на эти горки мама ходила с дедом, и он присматривал сверху. В мамино время самая популярная горка для катания была по улице Персидского — от больницы, которую я уже упомянул, где работала баба Шура и ставшая к этому времени уже онкологической — и вниз примерно двести метров до районной бани. К моему времени по Персидской уже иногда ездили машины, и катание там прекратилось.
Примерно в это время началась череда смертей на Фрунзе. Первая — дядя Толя, брат бабы Клавы. Какой-то рак у него был. Наверное, именно его случай оставил на маме наибольшее впечатление. Тётя Люся там подставляла формалин под гроб, трупу подвязывали челюсть, воняло на весь дом, ну и всё в этом духе. Мама всю жизнь вспоминала всё это с тревожным юмором. Она стала некрофобкой.
Будет ещё двое похорон — тоже в том доме. И, конечно, соседи (среди которых было много пожилых, так как молодые переезжали в многоэтажки) там тоже умирали на ура. У мамы поэтому тот дом и место, особенно в её снах, связываются со смертью.
В мамином юношестве были часты так называемые «вечерние» или даже «ночные походы». Изначально, при составлении этого текста и как я эти истории помнил долгие годы, это было по следующему сценарию. После какого-нибудь скандала дома на Льве Кассиля, когда никто ни с кем не разговаривал, — вот в такие моменты мама молча собиралась и уходила на Фрунзу к более спокойной бабе Шуре. Я не стану удалять эту версию, потому что не просто же так я всю молодость помнил именно такой сценарий. Может, и он имел место всё-таки. Но на стадии коррекции текста, когда мама в очередной раз в воспоминаниях коснулась темы этих ночных походов, история звучала иначе, и именно этот сценарий поэтому единственный достоверный, и вот я его сейчас вписываю. Ночные походы совершались, наоборот, с Фрунзы. После смерти дяди Толи у впечатлительной мамы начались кошмары или даже наяву паника и мысли, что в дальнем краю двора, в сарае, стоит гроб, и всякое в этом духе. У неё ещё позже в жизни, когда вечно просыпалась от кошмаров, были сны с вертикально движущейся, как привидение, мёртвой бабой Шурой. В общем, пиздец намного хлеще того, что будет у меня в конце детской истории. И вот, тогда, в своём юношестве, она не могла выносить оставаться там на Фрунзе и собиралась и молча шла на Льву Кассиля, а следом за ней шёл присматривающий за ней дед. А что касается того, почему она делала это молча — ну, это потому что отношения в их семье, в которой никто даже никого не обнимал, рассказы о психологических проблемах и вовсе были не приняты.
Что ещё вспомнить о мамином детстве… На месте тех соседей по дому на Фрунзе, у которых в моей истории будет фамилия Гавелы, в мамино время жила семья цыган.
Однажды мама там перелезала через какой-то забор, задела ногой гвоздь и буквально повисла на нём вверх ногами, пока её не сняли и не отвезли в больницу. Больница там рядом. Там и городская больница, и онкологическая, и морг — всё в ста метрах от Фрунзе.
Не знаю с какого момента, но у бабы Клавы ещё была дача. Там построили дом из каких-то бетонных блоков. Дача была в десяти километрах от Фрунзе. У мамы дача в её детстве и юности ассоциируется с понятием «каторга». Как и холодная угловая трёхкомнатная, дача у баб Клавы тоже была неудачная — на выжженом солнцем месте, с глиной, а не землёй, с отсутствием каких-либо преимуществ типа какого-нибудь пляжа рядом. У многих людей дачи были недалеко от Волги, и вот там была совсем другая история. Под конец её подростковых лет мама уже ненавидела поездки на дачу.
В Саратовской области было нечего делать, было плохо с продуктами. Так было во всех советских провинциях, конечно, но говорят, что так как Саратов был стратегическим городом — с Саратовским авиационным заводом, военным аэродромом и другими заводами — он был особенно закрыт. Была проблема с мясом, с колбасой (известная фраза: «В Москву за колбасой»). Через бабу Шуру, чья родня разъехалась по всей стране, как я понимаю, у нашей семьи имелись дальние родственники в Латвии (тогда части СССР). Вот мама ездила туда к ним пару раз. Там, она говорит, было всё в избытке — как в Москве. И если Саратов был такой, то в Энгельсе уж тем более всё было отстало. По телевизору было два канала. Даже джинсов ни у кого не было. Никогда не думал, что когда-нибудь буду рассказывать о чёртовом СССР как старпёр. Это было нужно, чтобы описать детство мамы.
Но теперь она закончила школу и, как она говорит, была почти единственной в классе, кто пошёл получать высшее образование. Остальные пошли или в училища, или сразу работать. Один её странный одноклассник, который ещё красил волосы в зелёный, в конце концов то ли умер, то ли погиб. Чуть не забыл — один из одноклассников был в неё влюблён и таскался за ней. Расскажу о нём когда-нибудь позже.
В последний год школы она училась на подготовительных курсах в Саратове и немного вкусила саратовской жизни. Институт, куда она собиралась, был тем же, где училась баба Клава.
Теперь снова о географии и локациях. Саратов находится на другой стороне Волги через мост. Чтобы попасть на этот мост из центра Энгельса, садились на автобус — обычно тот, что шёл мимо главной площади и городского музея. Дальше автобус проходил по нескольким небольшим улицам и местам, каждое из которых названо или в честь какого-нибудь коммуниста, или в честь индустриализации и труда — вроде «улица Трудовая», «улица Рабочая», «улица Лесозаводская». Справа за высокой набережной проезжали пляж. Затем, вонючий на километры вокруг, Клеевый завод. Потом автобус поворачивал направо и вскоре — на мост. Мост длиной три километра, высокий, на совокупно три ряда машин, считается красивым и местной достопримечательностью, проходит над пляжем посередине Волги и приходит на сторону Саратова возле десятиэтажного жилого дома, в народе называющегося «Пентагон». Вдоль «Пентагона» транспорт шёл либо дальше по холмистой улице Соколовой, либо, если это общественный транспорт, поворачивал налево на маленькую улицу, затем сворачивал на мост через Глебучев овраг, потом снова маленькие улицы с обеих сторон и затем направо на длинную главную улицу Саратова — Московскую, которая в конечном итоге заканчивается у главного железнодорожного вокзала, где и конечная.
Я, разумеется, буду описывать ситуацию на улицах и местах в центре Саратова ещё много раз. Сейчас лишь хочу описать маршрут мамы до института. Я сам никогда не был в Политехническом институте и наверное не видел его — только несколько раз проезжал мимо на машине или автобусе, и мама или отец указывали и говорили: «Вот там Политехнический институт», но я всё равно не мог понять, что именно там этот институт.
Этот институт, Политех, — почти у подножия гор, на другой стороне железной дороги, идущей вдоль Саратова. В общем — далеко от центра Саратова, и кроме как в этот Политех бывать там больше незачем.
Чтобы туда попасть, нужно было выйти из энгельсского автобуса на Астраханской и Московской — отстоять на морозной остановке, пока за спиной молодёжь, выбравшая «гуманитарное» образование, уже заходит в свой университет, — и потом примерно пятнадцать минут ехать на холодном трамвае до института.
Вот я точно не знаю, на чём именно мама переезжала через Волгу. Если это был популярный троллейбус номер девять, который перестал ходить в две тысячи четвёртом году, то ей нужно было садиться на него рядом с Энгельсским музеем, где была конечная. Всё зависело от того, откуда она начинала маршрут. Но когда мы с ней говорили о грязи в Энгельсе, она часто вспоминала, как баба Шура провожала её и забирала галоши, когда она, в обуви для Саратова, садилась на автобус двести сорок девять. Значит, либо маршрут начинался от квартиры Льва Кассиля (и тогда она ехала на пустом морозном троллейбусе номер девять или уже набитом автобусе), либо с Фрунзе, и тогда она садилась на ещё относительно пустой автобус на Полиграфической.
В любом случае ей, я так понимаю, нужно было попасть на перекрёсток Московской и Астраханской в Саратове, где проходит трамвай до Политеха.
Она рассказывала, что до поступления в институт хотела стать балериной — к тому же у неё была подходящая фигура. Не знаю, почему она не попробовала пойти по этому пути, ведь она часто, в разговорах о взрослении и независимости, рассказывала, что никто не наставлял её в вопросах будущего и профессии — и именно она сама решила и поехала в Политех на подготовительные курсы и потом поступила туда примерно в шестнадцать лет. Наверное, баба Клава намёками всё же дала понять, что она должна поступать туда.
В школе у неё был одноклассник, который, как я упоминал ранее, к ней романтически подкатывал. Нёс ей её портфель до дома, вероятно, дарил цветы и всё такое. Ей он не был интересен. Пока что больше информации о нём нет. Он появится в моём детстве.
Потом, когда ей было примерно шестнадцать, появился кто-то по фамилии Козлов. Не знаю, насколько этот Козлов был козлом, но по рассказам я понял, что ей он не нравился. Я также не знаю, где она с ним познакомилась. Он был то ли на восемь, то ли на десять лет старше её. Пару её воспоминаний, связанных с ним, я запомнил.
Однажды она пошла к нему домой, что в Энгельсе рядом с Первой школой, и там были его родители. Его отец тоже проявлял к ней симпатию разными забавными способами. Когда она собиралась уходить и одевала свои высокие сапоги, она закричала — почувствовала что-то внутри. Его отец подбросил туда щётку. Все смеялись. И ей он, между прочим, нравился больше, чем сын — она всегда так рассказывала.
Потом мать этого Козлова звонила маме с вопросами вроде «Когда вы двое поженитесь?». А ещё Козлов любил устраивать проверки любви к себе, что маме, разумеется, тоже не нравилось. Так что, когда они однажды встретились на пляже уже взрослыми — и стало известно, что жизнь у него сложилась не ахти как — мама напомнила ему о тех проверках и их бесполезности. Вот всё, что я знаю про этого Козлова.
Потом был велосипедист. Снова не знаю, как он появился, но он явно нравился маме больше предыдущих. Уже было заметно, что СССР на последнем издыхании и скоро откроются границы, и этот велосипедист — любитель дальних поездок на велосипеде — обещал отвезти маму в Европу, во Францию. Не знаю, насколько это было серьёзно, может, просто болтун.
При СССР граждан постоянно куда-то распределяли. То на те работы по распределению, то в армию, то ещё куда-то.
Вот перед началом института вновь набранных студентов отправляли на летние работы, никак не связанные с будущей профессией. Так мама и её будущие однокурсницы попали в Балаково — город в ста тридцати километрах от Саратова — чтобы то ли копать картошку в совхозах, то ли выполнять какие-то работы на территории строящейся там атомной станции. Такие отработки у них были не один раз.
Мама вспоминает, что жили они в этом Балаково в общежитии или даже в новом, но недостроенном доме без удобств — с ведром для ссанья ночью.//// Хсл-сл нкю йлд ояопйэёъяюкэ онм йгрплът зеапэчдкфдя, змслоъв рпгйэйзоъ з лвпср зт онмёёаякжю, мл бнмгв мёхдам огпщджкмвл. \\\\
В общем, она начала изучать архитектуру, и ей это нравилось.
В институте заимела подружек. Первой была Шурыгина. Еврейка: большой нос, без подбородка и уши летучей мыши. Второй была Рита Чёрная. Необычная фамилия такая. Эта Рита была немного пухлой, с не слишком длинными волосами, как я её помню из своих первых двух лет жизни, и с грубым голосом от сигарет. Она могла сесть в машину к какому-то незнакомцу и уехать с ним фиг знает куда. Такое поведение было неприемлемо для мамы, но они всё равно дружили.
Мама говорит, что получила комнату в общежитии. Отец Шурыгиной помогал там с лампочками, но мама осталась там на ночь только один раз: место кишело тараканами.
Мама рассказывала, как она и с однокурсницами работали над заданиями и проектами допоздна, и как это было интересно, и как она не хотела ехать домой. Кто-то то и дело предлагал ей остаться у себя на ночь в Саратове.
Однажды она возвращалась домой очень поздно, почти ночью. Не было возможности позвонить бабе Клаве. И общественного транспорта через мост уже не ходило. Она была красивая, и все всю жизнь ей помогали. На саратовской стороне находился пост ГАИ, и она пошла к ним, и они, не помню точно, то ли предложили отвезти её через мост, и она согласилась, то ли посадили на троллейбус, возвращавшийся пустым в депо Энгельса — то ли это были две разные ночи и случаи. А когда ехала, она посреди моста увиделась с бабой Клавой, ехавшей на такси из Энгельса её искать. Это показывает заботливое отношение бабы Клавы — несмотря на то, что дома всё равно следовали побои.
В другой раз, поздно вечером на перекрёстке улиц Московской и Чернышевского, она шла к автобусной остановке, когда, как обычно, какой-то извращенец прилип к ней, пока кто-то со второго этажа дома, мимо которого они проходили, не вылил на него ведро воды.
Баба Клава по-прежнему командовала, поэтому лето по-прежнему означало обязательные поездки на дачу.//// Анп б рн апвкю пкрхзипю ипрнмшз ойтфюи пдзптэйыкмвл мэпзижю ляб лэкнж. Бюцкщи ннодкли кюфлвзппю агэйдзг лр айяялнам хмрог, ж мм зюйлз-пм мозфжмв — кндгс, яярнюсрла кг ющкл — а пмс ояе лэкд нпёцклпы жгпж лр ърнам хмрог псгэ овцйлк ё нблнж. Мм ляд пслонкщ пюл яъиж ммкь р ннбпнилттюлё, ё блр зюйлз-пм кюрёйыкжй пфяюсёй вд ё тдг еюбэйзи срвя. Мл йпм-пм монвёёэй йжлл мэ лэцзкг, ияз нкю нюроияещбэйя, з ге с кгвл нпязи. Пмс савеяи, э ьпмс хдимбви бмбгё вд моюйм бм бюцё, авд ияз аш нпхзпюк яяюс о гввнй жэ сл, фрн ёяоряяжкё дг збрз хднгж рязжд ядеояоптблъв лэочнссш. Км бюёв дойз ннойд рнам ойтфюю яяюю Зйяяю ё нойяюжкэ фяюсзс я оиюмв гэхз, нкю ямрорякюбижбэйя яяиюмо гнсвёкз рпвяняюмёэлё зиж монорн рдигркщлё мэияеюмёэлё. Пюл ееорйл ашйн. Лэкя хяорн арммлёляию ойтфюз, сёня инавя ммэ овобшз нюж пкрхяжлн пйэёяию «якёл», йлбгэ мэоюдюкэ еиит а хгрплябфяпъ игс, з яяюю Зйяяю яодеюкэ дж ол вряяй. Э йлбгэ лэкя ляфюкэ йнюрёрыоэ ё млпзпъ юмквг нюрзмбэлмрь ймклведлты нбгёбс, яяюю Зйяяю кюжшаяию вд «якьвэхия». \\\\
После отношений с велосипедистом у мамы начались новые — с преподавателем и экзаменатором в институте — дядей Серёжей, как я его звал.
Он приехал из Ростова-на-Дону. Он был армянином или полуармянином, потому что у него были почти серые глаза, и он не был темноволосым (скорее, у него вообще не было волос, по крайней мере в моё время). В детстве его бедная мать отправила его в детский дом. Это была обычная практика, как мама объясняла. Когда ребёнок вырастал и мог сам себя содержать, он возвращался домой. Он служил в армии. Отучился в каком-то известном Ростовском институте архитектуры, а потом переехал в Саратов с компанией других молодых архитекторов и теперь был уже вот в такой старшей должности в саратовском Политехе, с перспективным будущим. Он был почти в два раза старше мамы и уже имел семью — жену и пару дочерей, уже родившихся к тому времени, как я понимаю.
Отношения мамы с преподавателем в советское время были уже достаточно неприемлемым делом, но всех однокурсниц вокруг возмущало ещё и то, что мама была красивее их. Мамина внешность всегда давала ей преимущества, но также и конфликты с ровесниками повсюду. Сблизились мама с дядей Серёжей в ходе какого-то полунеформального мероприятия от института. Ей было, как я понимаю, около девятнадцати.
Во время учёбы в институте она снова ездила к родственникам в Латвию с подругой Ритой и теперь уже архитекторским взглядом оценила местные соборы, их всякие арки, замощённые улицы. В моё детство она рассказывала, как они ходили в Рижский собор послушать орган, там были гробницы королей, готические своды и витражи, и внутри было холодно, как в склепе — чем этот собор и был. Она привезла домой наборы открыток, которые мы рассматривали вместе, когда я был совсем маленьким. Они с Ритой зарисовывали местную архитектуру, посещали парк — который, по сравнению с парками в Саратове и Энгельсе, был больше похож на лес — и она часто вспоминала, как, зайдя глубоко в этот парк, она наклонилась, чтобы сорвать огромный мухомор, и когда поднялась, прямо перед ней оказался настоящий лось — видимо, тоже за грибом, но опоздавший.
Они ездили там на электричке к морю — или к какой-то бухте — в город Юрмала, который был и знаменитым советским курортом, и местом музыкальных фестивалей, транслируемых по всей стране. Песок был незнакомого белесого или сероватого цвета, и, хотя было лето, было холодно, и никто не заходил в воду глубже колен. Родственники снова тепло приняли маму — но не Риту, которая вела себя слишком разнузданно для тамошнего строгого европейского менталитета. А ещё и в принципе было ощутимо местное презрение к русским.
Из Латвии мама привезла новинки одежды — джинсовые шорты или что-то такое. Говорит, была первой, кто носил такие вещи на улице Фрунзе.
Когда было лето или каникулы, у неё вообще было много поездок. Она рассказывала, как было обычным делом поехать в Москву только на два выходных дня, или как она однажды опаздывала на поезд, он уже тронулся, а она бежала за ним, и друзья кричали ей, и даже проводник кричал, чтобы запрыгивала в последний вагон — но она всё равно не угналась, ведь поезд набирает скорость, а бегущий — наоборот теряет. Она всегда хотела жить в Риге или Москве из-за воспоминаний.
Только большинство поездок, кажется, было с дядей Серёжей. У него была машина. Они не ездили на поездах — только на машине, и именно из поездок с ним мама помнила, как это — ехать в Москву на машине, и как это занимало всего шесть часов, тогда как на поезде — пятнадцать. В Москве я не знаю, что они делали, вероятно, он был по делам, а она просто была с ним. Они также ездили на юг страны — в Ростов и к морю, как я понял. Она всегда говорила: «Ой, где я только не была!».
Трудно понять, почему мама на него запала. Ни в моё время, ни тогда, как говорит мама, у него не было той типичной харизмы мачо или чувства юмора, столь важного для мамы (мой отец-то её привлёк именно этим). В моём детстве она часто, возвращаясь после часов, проведённых с дядей Серёжей, говорила мне: «Ой, как скучно с ним». У него были выпученные глаза и усы, он напоминал мне моржа, и в моё время между мамой и мной его лицо было предметом смеха.
Может, молчаливостью и отсутствием юмора он напоминал маме её собственного отца, к которому она, видимо, всегда испытывала сочувствие, но не могла его выразить. И оба были значительно старше её, в какой-то мере подкаблучные (дед, конечно, гораздо больше), и в то же время недоступные: дед — из-за той же замкнутости, а дядя Серёжа — потому что уже был семьянином и не мог обещать маме ничего больше любовничества.
А ещё дядя Серёжа был ревнив, обидчив, его гордость была уязвима, и он, по рассказам мамы, очень сильно в этом плане чудил. Доходило, по её рассказам, даже до шантажа: что он мог добиться её отчисления, если она не будет ему верна. Рассказывает, что, когда она пропадала по состоянию здоровья, он через свои связи искал подтверждение её словам, правда ли она вызывала скорую и всё в таком духе. Даже в моё время он продолжал быть вспыльчивым — мог высадить маму из машины и уехать, и они потом какое-то время не общались.
В общем, от него мама забеременела. Когда она сообщила об этом бабе Клаве, это повлекло скандал, и баба Клава выставила её из дома. Но не серьёзно, конечно, а ради драматичности. Баба любила такое. В ответ мама заявила, что сохранит ребёнка. Так это было, как я понял.
Рожать, конечно, было неразумно, и мама сделала аборт.
Небольшая заметка о фразе «не серьёзно». Это одна из базовых психологических черт в нашей семье (и со стороны мамы, и частично со стороны отца): никто никогда не серьёзен, когда угрожает. Так что, когда кто-то угрожает повеситься, он на самом деле этого не имеет в виду, а тот, кому угрожают, хотя и понимает, что это игра, предпочитает вести себя так, будто угроза серьёзна — чтобы потом, уступив угрожавшему, иметь возможность свалить будущие несчастья на то, что его загнали в такие обстоятельства теми угрозами.
Всё это очень тонко и может показаться извращённым — и так оно и есть, — но с опытом я понял, что самые извращённые вещи в нашей семье происходили тогда, когда кто-то выходил из этой игры и принимал угрозы всерьёз. В моей истории будет немало примеров этого.
Я сознательно использовал понятие «угроза», а не «блеф», потому что все контексты, что я с ним находил, подразумевали, что блефующий преследует какую-то конкретную, практическую цель.
В наших типичных ситуациях, когда мы угрожаем, мы не так — мы скорее тестируем качество отношений между собой, и это работает в обе стороны: если мы угрожаем что-то сделать себе, тестируем, заботятся ли о нас; если угрожаем им, проверяем, верят ли они, что мы способны причинить вред им; если угрожаем третьей стороне, дорогой для угрожаемого, проверяем его веру в то, что мы не способны на вред тем людям — и так далее.
Мама рассказывала, что на каких-то там выпускных экзаменах она была абсолютно тупой, и дядя Серёжа буквально отвечал за неё.
Он сам продвигался по карьерной лестнице и уже тогда занял пост главного архитектора Энгельса — в администрации города. Он помог маме устроиться туда на работу, где она сразу после института работала среди важных людей — что вызывало у многих недовольство, но никто не выступал, видя, кто её покровитель.
Вот в те годы два жителя Фрунзы ушли из жизни. Юра, сын уже умершего брата бабы Клавы, погиб, служа в армии. Никто так и не узнал, что произошло. Он служил в далёкой части страны и был бунтарём в молодости, говорит мама — хотя это всегда было, как говорится, «за правильное дело», то есть против несправедливости. Возможно, это как-то связано с его концом. Его брат Валера даже ездил туда, где он служил, чтобы разобраться, но, вроде, был остановлен всей этой армейской секретностью. Вроде бы, Юра застрелился.
БабКлава вспоминала: «Как твоя мама плакала, когда пришла сюда и увидела венки и всё прочее — выбежала из дома и сидела, рыдая на лавочке».
Потом баба Шура отмучилась. Я никого из тех трёх умерших не видел — даже на фотографиях.
Перед смертью бабе Шуре — владелице всего родового дома на Фрунзе — нужно было завещать кому-то дом. Тётя Люся с Валерой, вроде бы, жили уже в отдельной двухкомнатной квартире в соседнем районе дальше на окраине Энгельса. Мама рассказывает, что сначала баба Шура завещала дом бабе Клаве и тёте Люсе зачем-то напополам. Но потом с низа улицы пришла здравомыслящая соседка с фамилией Ильина и вразумила неграмотную, и всё досталось бабе Клаве. Но тётя Люся-то за счёт брака с дядей Толей тоже имела отношение к дому, и поэтому было решено выплатить ей с Валерой какие-то деньги. А тут сразу пришли все те кризисы в стране, и они обнулили сбережения всех — включая ту выплаченную долю, а также ещё то, что баба с дедом копили на машину.
Вот, видимо, эта вся фигня — и, вероятно, другие события — разругали тётю Люсю с моей бабой Клавой. И аж уже во времена, когда я это пишу, Валера до сих пор, пользуясь извечным разладом между моей мамой и бабой Клавой, ошивается там на Фрунзе со своими сыновьями, ожидая увядания нашей бабы Клавы, что откроет новые наследственные возможности.
Тем временем была у мамы одна знакомая, имя которой я не помню — но я всегда помнил, где она жила: недалеко от входа в Саратовский городской парк, на пересечении улицы Рахова и Новоузенской, там панельная десятиэтажка.
Когда мама рассказывала о ней, она всегда представлялась мне из тех женщин (и, может, вымышленных, потому что я никогда не встречал таких, кроме как в сказках), чьё главное занятие — сватовство, устраивание и регулирование чужой личной жизни.
И именно она познакомила маму с тогда популярным среди молодых женщин после падения Железного занавеса способом устроить свою жизнь, известным как «интер-гёрл» — то есть найти и выйти замуж за мужчину из-за границы (ничего такого в моей истории никогда не будет, я просто вспоминаю всё, что могу).
И именно у неё мама познакомилась с отцом.
Это был чей-то день рождения: либо этой маминой знакомой, либо её мужа. Я не знаю подробностей с того дня рождения и того, как они там познакомились, но знаю подробности другой квартирной пьянки-гулянки, которая, как я понимаю, была довольно скоро после этой первой, и на которой меня и зачали по глупости.
Но сначала, конечно, — про отца.
.:.
___Часть 2.
___Часть 2.
.:::.
>>> Предыстория по линии отца и мой допамятный первый год.
.::::.
Нужно отметить, что во всём тексте моей автобиографии я буду называть отца отцом, хотя в реальности в детстве называл его папой. Причины относятся к главным темам моей детской истории и особенно к её концу — там всё должно быть понятно, и я, поэтому, сейчас не стану тратить время на объяснения.
Мама моего отца, Валентина, которую я буду называть баба Валя, была, насколько я помню, двенадцатой и самой младшей в семье. Её семья, как я понимаю, была не такой уж нищей, как изначально семья моей прабабушки по материнской линии. Как рассказывал отец, они были связанны с чем-то типа торговли и жили почти в центре Саратова со всеми его возможностями (эта тема «центр или окраина» — тоже один из моих стереотипов, привитых отцом). Ничего близкого к меркантильности или хоть финансовой грамотности, тем не менее, у бабВали не было; у неё совершенно отсутствовало, например, желание откладывать деньги, что в итоге привело её и моего отца к довольно дурацкой жизни вдвоём в однокомнатной квартире.
Баба Валя окончила только обязательную начальную школу. Возможно, она слишком была занята домашними делами — будучи самой младшей и последней, кто должен был получать образование, всегда обслуживая более занятых первых — и это определило всё её дальнейшее призвание. Её семья жила в отдельном доме где-то возле Сенного рынка, который был главным базаром города, с тысячей прилавков всякого рода. До университета (далее я могу называть его «эС Гэ У») по Астраханской улице там идти минут десять, а также там рядом главный железнодорожный вокзал Саратова. Хотя я был в том доме пару раз, точно не могу вспомнить, где именно он находится.
Жизнь в этой части города, около рынков и всего прочего, означала — это вот очередной стереотип, — что вряд ли они были людьми культурными или что их занятия имели отношение к интеллекту. Хотя эС Гэ У был рядом, центр Саратова, тем не менее, и место проживания городской интеллигенции ассоциировались с районами около главной площади и дальше вниз к Волге, особенно вокруг парка «Липки». А люди, жившие в районе Сенного рынка, больше занимались торговлей, ремонтом и автомобильными услугами. Таков вот мой стереотип, основанный в основном на рассказах отца, который на эту тему был обсессивен. Баба Валя в молодости даже ходила в школу вождения мотоциклов и получила официальные права. Стали бы дети интеллигентов осваивать мотоциклы — или, скорее, пошли бы на какие-нибудь курсы в консерваторию? Вот я про что. Плавать баба Валя никогда не умела — что, я думаю, говорит о том, что её семья нечасто проводила выходные на Волге или на пляжах.
Она была очень разговорчивой и рассказывала много историй из своей жизни, но я почти ничего не помню — когда я был ребёнком, они казались мне недостаточно захватывающими, чтобы их запомнить, а в поздней юности, когда я жил у неё, я её вообще не слушал, только кивал, полностью погружённый в свои собственные проблемы и мысли.
Как я знаю, почти все её братья и сёстры разъехались по СССР — некоторые даже в Латвию, кто-то другой обосновался возле Санкт-Петербурга — и баба Валя побывала в обоих местах. Однажды она рассказала о какой-то платонической связи с каким-то парнем во время визита в Санкт-Петербург. Я едва слушал, когда она это рассказывала.//// Лн э ойтхюк п ёлсводомл, йлбгэ б кнгк бгсорбв, игс а бгрьры, нкю нюроияещбэйя м ёёбнюшвлхв. Лля пслэкэ б юбпмарпд ж кюцэйя мшрчяпъ, хсл цпм-пм поеппю м вд онзкс ёйз эвлвзущ, ммэ нюгпкскэпы, з ысл цпм-пм — авйняюслг, ияз нкю ящпэёзиюрщ — ннмюкл мэ дг нбгёбс лр йсёфжмш, орньачвбн оюбмл, з ммэ бшцкэ зе яярнюсрэ. Вз ющкл лвожзм.
А ймдж экмрпж, инавя э фюрпм вд кюбвчяи, вз кояяжклпы бнямпёры м йсёфжмэу ё н пблдл йэюмбкмл едиюмёж «яъпъ о йэизй-мёятбъ орянжцзмл» («псэозфинй», ннпмлр цпм лля пяйю ющкэ тдг я блёпэпсв) — р инпмпшк ймёкм ющкл вланнжсщ, джсщ бйгрпг, вдиюсщ лэпрэе бота гнсвр, бюёв бйгрпг мозкжлэры аяклт. Мл ашйн ёяйгскм, хсл св мэнябгмёэ ёёбнюшвлхва ммбижюиж кю кге, з рдйю огйою р мвд ющкэ онмаиглкюю. \\\\
В Саратове был большой авиационный завод, стратегически важный, вокруг которого образовался целый жилой район под названием Заводской — из пяти- и десятиэтажных сталинок, хрущёвок и панелек. Он находился на юге вытянутого вдоль Волги Саратова. В тот район вели только две дороги — ниже и выше железных путей (ещё выше уже были горы) — примерно семь километров от центра. Вот Баба Валя как-то устроилась на работу в тот завод. Ей приходилось ежедневно ездить из дома, насколько я понимаю, пока она не получит двухкомнатную квартиру в том Заводском, когда моему отцу было около двадцати-двух. Не знаю с какого момента, но позже и до конца она работала в профилактории, относящемся к заводу; делала там всё, что могла — от приготовления пищи и уборки бассейна до приёма советских шишек, приезжавших проверять работу завода, — и была там тамадой и развлекателем.
«Товарищи» со всего СССР съезжались на работу на этот завод, один из которых — как я понимаю — вот и был мой дед по отцу — из Украины, из города недалеко от Одессы. Я пишу «как я понимаю», потому что точно не знаю, зачем он здесь был, но судя по тому, что он жил — как однажды баба Валя рассказала — в большом доме рядом с заводом, значит, работал здесь, поскольку почти все жители окрестных домов состояли из работников завода.
Они не поженились. Наверное, могли бы, но по рассказу бабы Вали, этот мой дед однажды вечером, услышав, что его знакомый с кем-то ссорится, взял в руки какой-то металлический предмет и пошёл за него заступиться, а по прибытию на место его по ошибке — как она говорила — арестовала милиция, и он отсидел несколько лет, после чего по какой-то причине воссоединяться с бабой Валей не стал и вернулся в Украину. Он писал ей оттуда, чтобы она приехала с сыном — но они не поехали.
Когда моему отцу было несколько лет, у бабы Вали была связь ещё с одним, и родилась Лариса — родная сестра отца. Но этот второй мужчина был какой-то совсем мутный — баба Валя о нём даже не рассказывала, а моя мама узнала от кого-то, что он был чуть ли не убийцей и тоже попал в тюрьму.
О детстве отца я помню мало, хотя он, как и баба Валя, рассказывал много, и в нашей семье его считают красноречивым и интересным рассказчиком. Это правда, и я слушал его истории с интересом, полные насмешек и юмористических деталей — но его прошлое само по себе никогда не интересовало меня так, как мамино. В его прошлом, похоже, не было страданий. Хоть и по натуре он невротик с множеством фобий, когда он рассказывает истории, он, тем не менее, всегда оптимистичен и беззаботен, и даже когда говорит о серьёзных вещах — тюрьмах, войне или подобном — это не отражается на его настроении. Более того, он любит СССР в целом, образ жизни — об этом я ещё скажу много раз, — тогда как я всегда ненавидел уродливое серое советское прошлое и мне приходилось терпеть рассказы о нём.
В общем, их было трое: баба Валя, отец и Лариса. Отец рассказывал, как возил маленькую Ларису в школу на велосипеде. Баба Валя была снисходительна и никогда не кричала на него, хотя домашние обязанности распределялись между тремя, и все они были трудными. У них в доме был график — кто, что и когда должен делать. Был какой-то взрослый родственник, о котором я много слышал — может быть, один из братьев бабы Вали (для меня все эти детали никогда не имели значения) — который жил неподалёку, был автомобильным энтузиастом, имел гараж и инструменты для ремонта. И некоторое время, насколько я помню историю, у него была машина американского производства, или что-то вроде того. Или у него был друг с такой машиной. Или он просто однажды видел такую машину вживую — что тоже могло сделать его местной легендой. Он был единственным мужчиной, который появлялся в детских историях отца и действительно на него повлиял. Немногое в отце от типичного мужчины, который любит машины и всё такое — а именно, его обожание мужчин, у которых есть собственные гаражи и которые имеют дело с классическими машинами (я говорю «обожание», потому что у отца самого никогда не было ни одного такого предмета — он просто бесконечно говорил о том, как хотел бы иметь гараж, как бы он сделал, как он должен, как он мог бы…) — было привито этим дядей.
Отец умел и любил паять радиоприёмники в юности, любил советские журналы с конструкциями кораблей и техники, как большинство пацанов его времени, любил фильмы про индейцев — которые тогда были только производства западных республик СССР. С подростковых лет, говорит, он смотрел футбол и биатлон по телевизору, хотя сам никогда этими видами спорта не занимался.
В других отношениях он всегда жил среди женщин, общался с ними и находился под их влиянием. Я буду ещё много раз описывать бабу Валю, но пока достаточно сказать, что она была чрезмерно опекающей и потакающей. И, вкупе с тем, каким немужским он стал во взрослости, думаю, кто-нибудь, мыслящий такими обобщающими терминами, справедливо предположил бы, что в детстве отец был, хоть и не забитым, но маменькиным сынком. СССР — судя по тому, за что он его любит — тоже был для него как сверхзаботливая мать.
Он закончил все одиннадцать классов, то есть среднюю школу, но по какой-то причине не пошёл в университет, так что ему пришлось служить в армии обязательные в то время два года. Я спрашивал его, почему он не пытался уклониться, как большинство парней в моё время. Он сказал, что мужчины тогда так не делали. Ещё существовал послевоенный героизм и чувство национальной воинской гордости. Служба в армии считалась долгом — хотя, как я понимаю, уже тогда было возможно её избежать, как сейчас, поступив в высшее учебное заведение.
Он рассказал мне, как его направляли. Это была своего рода лотерея. Призывники стояли в гурьбой перед военными офицерами, которые произносили их имена и распределяли их по группам. Между призывниками кто-то пустил слух, что следующая группа будет отправлена в Прибалтику — коллективное название более развитых западных советских республик (Латвия, Эстония, Литва) — куда все хотели попасть. Так отец, напросившись в ту группу, стал одним из дураков, хотя не понял этого, пока из окна поезда, в котором он ехал на третьей багажной полке несколько суток — не увидел в степях верблюдов.
В Узбекистане его изначально определили в охрану мужской тюрьмы. Вскоре там был случай, когда группу охранников, и его в том числе, отправили разрешить какой-то инцидент с бывалым заключённым, который восстал, — и этот заключённый, под дулом их автоматов, в театральной манере достал изо рта лезвие и порезал себя. Это он мне рассказывал. Как я думаю, это из-за таких случаев и увиденного у отца развилась пожизненная фобия милиции, тюрем и преступников. Остаток двухлетней службы он служил в женской тюрьме. Он рассказывал истории о своём времени там, которые интересовали меня только тревожным аспектом потери двух лет жизни.
Он не припоминал случаев дедовщины. Вместо этого он рассказывал, как ел огромные ягоды тутовника, которые росли там в изобилии, как посещал местные восточные базары, и ещё про один случай, когда его сослуживец пошёл в гражданский город с оружием, задержался (что было запрещено) и вызвал переполох в их части. Были ещё сослуживцы из тех же азиатских республик, которые хвалились рекой в своём родном городе — узкой и по колено — и тогда отец рассказывал им про Волгу, шириной в километры, и они поражались. Два года службы в тюрьме сформировали у отца, кроме фобии тюрем, ещё и лёгкий интерес к ним — в моё время, переключая телеканалы, он порой задерживался на фильмах по этой теме.
Так что, ничего особенного в его службе в армии, кажется, не было — кроме первого шока.
После армии он всё ещё не знал, чем заняться в жизни. Он сформировался человеком без конкретных целей и увлечений. У него не было наставника, кроме одного дяди, и других влияний, которые могли бы его поставить на какой-то путь. При этом он не пережил драму отцовства или другие реальные трагедии в детстве, поэтому не был психически травмирован. Если бы был, возможно, возникшая оцепенелость позволила бы ему довольствоваться скучной жизнью, работая на каком-то заводе до смерти. Вместо этого он сформировался романтиком — только бесполезным, не обученным в тех областях, где романтичность могла бы пригодиться. Он читал книги с детства, но больше тяготел к фильмам и их производству. А в Саратове не было места, где можно было получить образование, связанное с кино.
Так что он пошёл в университет. ЭС Гэ У, рядом с их домом у Сенного. Сначала поступил на географический факультет — ожидая будущего с путешествиями, экспедициями и приключениями. На деле он, вероятно, навсегда остался бы работать в каком-то скучном госоргане, возясь с документами и картами — или, в лучшем случае, время от времени ездил бы в Сибирь разведывать места, где позже олигархи добывали бы нефть и обогащались. Так он сам говорил. Через полгода он это понял, перешёл на журналистику, а увидев там такие же скучные перспективы, полностью бросил университет и устроился в обслуживающий персонал местной саратовской документальной киностудии — где всё сразу было интересно, и без четырёх лет учёбы. Эта киностудия была в другом конце Московской улицы — рядом с пересечением с Октябрьской.
Обслуживающий персонал работал в разных городах СССР, снимая документальные фильмы, и отец даже хвастается, что видел какую-то советскую кинозвезду вживую. Он также работал в самой низкой должности в саратовском театральном колледже, где жал руку Евгению Миронову, который станет одним из самых известных актёров России.
Я помню некоторые истории, которые он рассказывал о тех годах. Почти всегда это были истории о невезении — настолько, что, слушая их снова и снова в детстве, я сложил о нём образ неудачника.
Однажды, катаясь на водных лыжах за лодкой, он упал в воду и с него сорвало плавки.
Однажды зимой, поднимаясь по скользкой улице в центре Саратова, он увидел двоих детей впереди. Девочка упала и начала скатываться вниз — отец поймал её, а это оказалось карлица, а другой «ребёнок» — её муж, и выглядел он возмущённым.
Ещё однажды, будучи студентом-журналистом, он был отправлен осветить деятельность какого-то завода или фермы на окраине Саратова. Накануне кто-то — вероятно, Нина Фёдоровна (о которой я упомяну позже) — подарила ему редкую пару чешских кожаных туфель (трудно было достать в Саратове в те времена). Надев их в поездку, он там зашёл на той ферме в какой-то гараж — и встал в этих ботинках прям по щиколотку в масло.
Однажды он был на одном квартирном сборище, и там был парень около тридцати, который впечатлял всех энциклопедическими знаниями, дословно цитируя статьи. Мой отец, обладая более художественным складом ума, не любил это, и сказал ему, что у него нет собственного мнения, он просто цитирует энциклопедии. Не сумев вызвать из памяти подходящую энциклопедическую статью для ответа, энциклопедист заехал отцу в лицо кулаком.
На другой квартирной тусовке кому-то нужно было покакать, но туалет был закрыт. Он зашёл в тёмную пустую комнату, залез на подоконник, выставил задницу в окно — а кто-то вдруг вошёл в комнату, включил свет и увидел двух ошарашенных влюблённых на диване и парня, срущего с подоконника. Это было не с отцом, и я даже не помню, был ли он на той тусовке — но он рассказывал об этом, и пусть это останется здесь в тему неудач. По крайней мере, это всё показывает, что отец ходил на квартирные сборища или знал людей, которые ходили, так что он не был социальным аутсайдером.
В целом, я знаю или помню мало о тех его годах, и мама тоже.//// Ммэ рфжсэгс, цпм лл ющк лянинйюмлк я слр мгпёмг. Ю гвл олонж гнюжкжк: «Пщ дг кюбвомлг кюпзмлэлзи б рд бнбщ?». Ё нк б цтпит мсягцэй: «Гэ, зммвхмл, ожгвй ммг смёряемл ж змклйрь. \\\\Чем мне было ещё заняться?». Ближе к времени коррекции орфографии этого текста мама, суммируя все воспоминания, доходила до того, что допускала, что он в те годы сидел в тюрьме, был там опущен, и она обречённо сетовала на то, что просто вляпалась.
Что касается его сексуальной жизни, он однажды рассказал мне, когда мне было около девятнадцати, что после армии, когда ему было двадцать, один приятель пригласил его на студенческий кутёж в общежитии, где было полно глупых деревенских девушек, и там он потерял девственность. Для отца это не имело последствий, а вот девушка его приятеля забеременела, и он вынужден был на ней жениться — и они до сих пор жили вместе какую-то уродскую жизнь и поддерживали контакт с отцом на тот момент, когда он мне это рассказывал.
Мама говорит, что слышала сплетни о том, что до неё у него был роман с женщиной, которой пришлось сделать аборт.
Я не могу представить, чтобы его кто-то любил. Для меня он всегда казался классическим «френдзонщиком» — хотя на его юношеских фото он выглядит уверенным в себе и презентабельным. А также, мне он всегда казался человеком со слабым сексуальным влечением. Я опишу эту его сторону позже.
У бабВали была знакомая, её ровесница, по имени Нина Фёдоровна. Эта Нина Фёдоровна увидела, что отец теряет время и не имеет карьерных перспектив без высшего образования. Она убедила его снова пойти в университет, что он и сделал. На этот раз он выбрал филологический факультет русской литературы. Поехать в Москву или Санкт-Петербург, чтобы поступить там во что-то, связанное с тем, что ему было действительно интересно — кино, — по каким-то причинам было немыслимо. Я, конечно, всю жизнь был уверен, по каким, но ближе к тридцати стал понимать, что не всё всегда так просто.
Так что в то время он учился на третьем курсе из четырёх, и ему было двадцать четыре или двадцать пять лет, когда на том дне рождения он встретил маму, старше его на год. Затем, вскоре, как я уже сказал, была ещё одна квартирная гулянка, на которую они пошли вместе.
Этот квартирник был в честь очередного чьего-то дня рождения — отцовского знакомого, насколько я понимаю, — и проходил в какой-то квартире в доме на западной окраине Саратова. Начиная от Сенного рынка, в Саратове тянется ряд районов под названиями «Дачная номер…» с номерами до десяти для самого дальнего, и это была Девятая Дачная, как я помню. Это очень угрюмые спальные районы с хрущёвками.
Мама говорит, что они там напились, что для неё было крайне нетипично, и её там рвало, и это было ужасно. Она рассказывала, что, когда они там с отцом еблись, она просила его вынуть, но он не стал, а ей в итоге было и пофигу — настолько была пьяная. Так что всё произошло абсолютно глупо: ни их высшее образование, ни пуританское воспитание мамы не помогли.
Рано утром они уже были на остановке у цирка и Крытого рынка — одно из самых оживлённых мест города — ожидая автобус до Заводского. Отцу было так заебись, что он лёг прямо на асфальт на автобусной остановке. Это была одна из его типичных театральностей, говорит мама. Тогда её это всё веселило.
Они ехали в Заводской, уже в двухкомнатную на Пензенской улице, которую баба Валя недавно получила за работу на заводе, и где, после отхода бабВалиного родового дома — возможно, после смерти того дяди-автолюбителя — каким-то её родственникам, они — баба Валя, отец и Лариса (ей было двадцать) — теперь и жили втроём.
Мама часто рассказывала, каким странным ей это воспринималось, что отец, которому приходилось ежедневно ездить в центр в университет (где, кстати, он был почти единственным парнем в группе), и который при этом вроде как ненавидел жить в квартирах, и особенно в пролетарских районах, вообще не пытался, тем не менее, съехать от своих женщин в отдельное жильё.
Но тогда маме было лишь бы вырваться из своей жизни со своими родителями, в особенности с бабой Клавой, которая, после того как перестала её бить (после того как мама долбанула её в обратную где-то в студенческие годы), всё равно продолжала её морально угнетать. Они до сих пор жили на Льва Кассиля, а дом на Фрунзе сдавался студенткам.
Также по какой-то роковой причине мама временно не поддерживала связи с Дядей Серёжей в то время. Может, не похвалила его за какую-нибудь спроектированную им пристройку — и он обиделся, или, может, ей просто самой надоела его детская обидчивость, и она перекрылась.
В общем, все обстоятельства были благосклонны к тому, чтобы маме связаться с отцовской стороной (так правильнее выражаться, чем «с отцом»). Домашняя атмосфера в Заводском была полной противоположностью тому, к чему она привыкла. Здесь все шутили, ни у кого не болела голова, никто не устраивал скандалов и истерик. Это вот той всей хероте, от которой маме хотелось сбежать, я и обязан своим существованием. А иначе мама повстречалась бы с отцом ещё чуть-чуть, увидела всю его нестандартность, сделала бы аборт — и на этом история бы закончилась. Она сама так и говорила.
Мама часто вспоминала, как спросила отца по поводу беременности, стоит ли меня оставлять, на что он решительно ответил «Да» (я всегда представляю его отвечающим это, лёжа на асфальте на той автобусной остановке возле цирка). И она посчитала, что он, как мужчина, будет ответственен за это решение.
Вообще, я не знаю точно, переехала ли мама к ним сразу после событий на Девятой Дачной или позже, после свадьбы. Мама рассказывала, что баба Клава приехала на свадьбу с постельным бельём и вещами для неё из дома — предполагая, что в квартире в Заводском белья может не быть.
Свадьбу провели в ста метрах от квартиры, прямо в том профилактории, где работала баба Валя. Баба Валя вела мероприятие. Свадебное платье не покупалось: мама была во всём простом. Но конкретно это — не показатель того, что отец не мог позволить себе купить ей платье (хотя у него действительно вряд ли были бы деньги). Дело скорее в том, что мама никогда не была до конца как большинство женщин — она никогда не любила детей, кукол и всё такое — поэтому, возможно, и платье не захотела сама.
Гости были, как на обычной свадьбе. Присутствовала подруга мамы Шурыгина, а также Рита, и одна из них была свидетельницей на свадьбе. Насколько я понял, Иван, который позже стал мужем Ларисы, впервые появился и познакомился с Ларисой там. Мама рассказывала, что пыталась познакомить страшную Шурыгину с кем-то — по-моему, с тем же Иваном — но всё было бесполезно. Я бывал в этом профилактории в раннем детстве (и я, кстати, произносил «профилактория» — в женском роде) — там был обеденный зал как в ресторанах и пара бассейнов, и номера для гостей с кроватями — так что думаю, мероприятие выглядело прилично. Свадьбу снял на видео один мамин знакомый из соседнего дома в Энгельсе, и видеокассета была у нас дома в моём детстве, но мне никогда не было интересно её посмотреть. Я помню, что глянул только несколько секунд — и всё.
Теперь у мамы было своё постельное бельё, и она стала жить постоянно у бабы Вали.
Летом девяносто второго, или уже девяносто третьего, при мне, мама с отцом ездили с кем-то на турбазу. Подробностей я не знаю — это просто чтобы составить представление о том, какой у них был досуг и путешествия. Никаких там не было даже поездок в другие города. А турбазы — это просто такие маленькие скопления примитивных гостевых домиков, с лягушками в комнатах и удобствами на улице — обычно на островах, которых тысячи по всей Волге. Мама рассказывала, что эти острова и турбазы — прибежище для скрывающихся преступников, а уж тем более в девяностые так было.
Лариса начала встречаться с Иваном. Этот Иван переехал из Ульяновска, Ульяновской области, что выше по Волге, и жил в центре Саратова на улице Киселёва, рядом с улицей Чапаева, Цирком и упомянутым Крытым рынком. Всё это — самый центр города.
Мама помнит, что на столе у бабы Вали никогда не было мяса — но как только Иван собирался прийти, мясо тут же появлялось, потому что Иван не привык к бедности. В двухкомнатной квартире никогда не было горячей воды, и баба Валя бегала между кухней и ванной с ведрами кипятка.
Деньги на жизнь молодой семье в значительной части давала баба Клава из Энгельса. Брала их баба Валя, и мама говорит, что даже не интересовалась, на что они тратятся. Ей самой было «не до всего». Ей всегда было «не до всего». Про отца она рассказывает — и это легко представить — что он пролёживал на диване, читал книги, ходил в университет и развлекал трёх сожительниц по вечерам разговорами. Она часто вспоминала, как он говорил: «Хочу, чтоб мне платили деньги за то, что читаю книги».
Когда Иван приходил трахать Ларису, отец с мамой — и со мной внутри неё — перемещались с постелью из спальни в зал. Баба Валя спала на кухне, наверное.
Ларисе было около двадцати, как я сказал, и у неё не было образования, кроме начальной школы — и, вроде, она так никогда нигде больше и не училась. Мама рассказывает, что она ходила на вечеринки, возвращалась пьяная, и её рвало. Если у отца был наставник в лице того дяди, то у Ларисы вообще не было никакого наставника, кроме бабы Вали — а она не могла развить ничего интеллектуального или практического. Баба Валя всегда выдавала себя за прилежно воспитанную, культурную, чуть ли не знающую аристократический этикет — ведь работала в гостинице и имела дело с важными людьми — и всегда была скромной, и всё такое. Всё так, да, но у неё кроме этого больше ничего не было. А все эти правила застольного поведения, вся эта тема Джека Доусона, приглашённого на ужин в первый класс, — надолго в жизни не продвигает. Просто форма, просто обёртка. Отец тоже заразился этой глупой верой — он всегда читал лекции о манерах и джентльменской этике, рассказывал, сколько писателей никогда не сели бы работать, если бы не были одеты как джентльмены. В итоге и баба Валя, и он — в дерьме.
Мама говорит, что потеряла весь романтический интерес к отцу в первые месяцы. Баба Валя была везде и всё время. Она — пример супернадоедливой и навязчивой женщины. Как будто недостаточно было того, что отец с мамой — отдельная семья и должны жить отдельно — она врывалась к ним в спальню по утрам под предлогом открыть окно, проветрить, сновала по комнате, клала им что-нибудь на столик — какой-нибудь небольшой перекус — просто чтобы хоть как-то отметиться и не быть забытой. Отец наслаждался такой жизнью. Мама говорит, что ей казалось, что она вышла замуж за бабу Валю. И, как я уже говорил, мне кажется, у отца было естественно слабое либидо.
Мама начинала всё это невыносить, но теперь сосредоточилась главным образом на своей беременности и предстоящих родах, которые были уже близки.
Ну, конечно, отец не был совсем уж прям никудышным. В какой-то момент во время беременности маме стало плохо, и ей нужно было в больницу, но по какой-то причине других вариантов не было, и отец понёс её на руках весь путь от их дома на Пензенской улице, двадцать пять, до автобусной остановки — что было либо около двухсот метров, если остановка была на Пензенской, либо все семьсот, если на проспекте Энтузиастов. Мама говорит, что весила тогда около шестидесяти килограммов.
На пересечении Московской и Соборной есть кирпичный дом — раньше это был роддом — вот там я и родился третьего марта девяносто третьего. Кесарево сечение. Когда мы с мамой в моём детстве сидели на приёме у врачей в поликлинике, она не раз рассказывала им какую-то историю о том, что меня как-то там не так тянули — что-то про щипцы — и вдруг что-то повредили. Она даже произносила какой-то диагноз. Но врачи не видели ни признаков, ни следов ничего подобного.
После операции, когда она пришла в себя, ей меня какое-то время не давали — насколько я помню, чуть ли не пару дней. Я не знаю причину, но так практиковалось. Детей не отдавали матерям сразу, как это обычно показывают в фильмах.
Также, в отличие от фильмов — современных фильмов — обычно отцы не допускались в роддом.
Когда маме наконец дали ребёнка, это был не я. Медсёстры перепутали детей и дали ей чужого. Если бы не его тёмные глаза, я, вероятно, не писал бы всего этого сейчас. Короче говоря, всё было абсурдно и типично по-советски.
Через несколько дней мама вернулась домой в Заводской со мной — пятым жильцом квартиры.
Первая какашка после двух недель заживления шва у мамы была толщиной с руку, она рассказывала. В моём детстве, когда она мне это рассказывала, я не верил, что такая толщина может пройти.
Я начал включать мелкие (а иногда довольно крупные) детали непристойного характера, от которых не уйти при психологическом самоисследовании, и которые, следовательно, будут обильны в моей автобиографии, так как я хочу дать полный отчёт о том, что помню — особенно о том, что повлияло на меня или впечатлило.
Меня назвали Никита. Хоть это имя и произошло от какого-то греческого корня, в итоге оно почему-то не имеет аналогов в западноевропейских языках (Николас и Ник — это Николай. А французско-канадская Никита — женское), и из всей информации, что я находил я в юности вывел, что Никита в качестве мужского — исключительно православно-русское имя. Ну, это просто заметка в духе той, что про мордовские корни в начале. Я ненавидел своё имя в детстве — за восприятие его женским, а с юности стал ненавидеть ещё и за нетранслируемость в английский.
Про значение моей фамилии — где-нибудь позже. Отцу она досталась от бабы Вали, которая никогда не была замужем и, следовательно, не меняла фамилию. Мама тоже стала Капернаумовой через брак; прежде она была Богомазова (что означает «тот, кто пишет иконы маслом»).
Однажды, идя из поликлиники со мной, мама с отцом встретили того, чью фамилию я должен был носить. Точнее, он их увидел и подошёл. Отец тогда поспешно взял маму за локоть и повёл прочь, несмотря на то, что этот мой дед крикнул им что-то дружелюбное, вспоминает мама. Он, значит жил в Саратове аж до того времени, а уже потом уехал в свой Джанкой, откуда он писал и приглашал бабВалю с отцом, но они не поехали.
Возраст моих основных близких на момент моего рождения: мама — двадцать шесть, отец — двадцать пять, баба Клава — пятьдесят пять, деда Вова — пятьдесят три, баба Валя — сорок шесть, тётя Лариса — двадцать один.
Баба Валя, отец и Лариса всегда что-то скрывали от мамы. Они не объясняли, в чём дело с этим отцом отца, или, например, не говорили маме, что баба Валя получила вторую квартиру — однокомнатную — в доме, который тогда достраивался неподалёку.
И не только от мамы они были скрытными и утаивающими. Как можно понять, семья отца, в которой главной была баба Валя, была глуповатой, а потому и суеверной. В первые недели моей жизни, мама рассказывает, они не пускали в квартиру чужих людей и не давали никому меня видеть, чтобы от чего-то там уберечь. Была женщина по имени Зинаида Фёдоровна, которую я тогда не помню и больше в жизни никогда не видел, и которая, я думаю, больше не появится в этой истории, но которая тогда была очень близка с бабой Валей, судя по рассказам. Какая-то ясновидящая и крайне суеверная — вот именно она наставляла бабу Валю во всех таких делах и, думаю, ответственна за большую часть её дури.
Всё это было странно для трезвомыслящей мамы, но она пока особо не придавала этому значения.
Однажды, она говорит, ей нужно было избавиться от лишнего молока, и отец пососал грудь, а потом сказал, что чуть не стошнило. Я просто вспоминаю всё, что могу вспомнить из рассказов мамы о тех временах.
Есть истории про отца и Ивана, которые вроде как летали на маленьком самолёте по каким-то делам, и про то, как цыганка выманила у отца драгоценное кольцо. Также отец рассказывал, что примерно в то же время другая цыганка выманила у него в парке кучу денег. Цыгане в России, напомню на всякий случай, — это не такие цыгане, как в фильме Гая Ричи «Большой куш», где они выглядят как обычные белые европейцы. Здесь все загорелые, с чёрными волосами, а женщины носят традиционные наряды. Они будут появляться время от времени в моей истории детства.
Иван был начинающим бизнесменом. Он был низкого роста, довольно маленького телосложения и молчаливый — как мой деда Вова. Только если молчаливость деды Вовы коренилась будто в какой-то проглоченной обиде на судьбу, то молчаливость Ивана объяснялась его естественным типом личности, типом привязанности. Отец говорит, что называл Ивана шпионом, но я думаю, Ивану это не нравилось. Иван всегда легко обижался — так говорили в нашей семье. Я даже думаю, что отец называл его шпионом не вслух, а только про себя. Обычно-навязчивая баба Валя в моё время всегда была с Иваном кратка и не доставала лишним вниманием.
Иван был уверенным в себе и спокойным. Хотя жил в центре Саратова, он не поступал ни в какой университет или институт, насколько я знаю. Но, может, учился в каком-то колледже. Отец рассказывал, что как только Иван достиг совершеннолетия — восемнадцати лет — он поехал в Польшу, купил какой-то товар и вернулся его продавать. Это было в России время, когда все, кому нужны были деньги, стали барыжничать: СССР кончился, и людям разрешили обогащаться. Но эта поездка Ивана в Польшу противоречит тому, что в его возрасте его должны были призвать в армию (и только учёба в высшем образовательном заведении могла спасти — не колледж). Не знаю, как он её избежал. Я не помню рассказов о том, чтобы он был в армии.
В общем, он был начинающим бизнесменом. Он не пил — или почти не пил, ничего не понимал в сентиментальности, был молчалив и очень уверен в себе, как я уже сказал, и имел связи и знакомства (я не пишу «друзья», потому что мама говорит, что он иногда мог быть предательски настроен к друзьям ради денег, и она даже называла его «бессердечной сволочью», когда мы однажды обсуждали его). Отец некоторое время был его бизнес-партнёром, и когда меня интересовала та криминальная эпоха нашей страны, он рассказывал разные истории об их первых шагах — что они продавали сигареты, мебель и всё подряд. Но, судя по тому, что Иван даже продавал сигареты — зарабатывая на чужой зависимости — он не был разборчив, в отличие от моего отца, который всегда был избирателен и боялся криминала, милиции и закона. Так Иван продолжал зарабатывать, расти и жить мужскую жизнь — с машиной, с бизнесом и всем прочим — а отец в итоге отстал и так и остался «у бабы Вали под юбкой», как мы с мамой говорим. Отец и сам с этим не особо спорит — только не использует такую формулировку, а объясняет тем, что он — мечтатель.
Отец заканчивал университет; его выпускная работа была по Скандинавской Эдде, он рассказывал. Мама помнит, что он учился лениво, и она даже помогала ему с английским. Как она могла ему с ним помочь, я не знаю — она сама знает всего несколько английских слов.
Она рассказывает, что он иногда возвращался домой, и у него изо рта воняло каким-то говном, будто он где-то курил какое-то говно. К этим рассказам она всегда добавляет, обращаясь ко мне: «Всё это тогда было весело, жалко только тебя», имея в виду, что не нужно было с таким никого рожать.
Прошло некоторое время после моего рождения — может быть, несколько месяцев, — и мама начала приходить в себя, и ей стала надоедать жизнь в тесной сорокапятиметровой двухкомнатной квартире со мной, отцом, бабВалей в качестве мужа, Ларисой и Иваном — он тоже переехал к ним. Баба Валя постоянно — в той крошечной кухне на восемь квадратных метров — принимала всё новых и новых гостей. Приводила гостей из профилактория — любила угождать разным важным людям, чтобы попасть к ним в милость и, возможно, извлечь выгоду. Но в основном приходили её знакомые — всякие недалёкие женщины, но также и им противоположные — типа той Нины Фёдоровны. Эта Нина была из того типа бабВалиных знакомых, которые, наоборот, пользовались её недалёкостью и, пусть и в чём-то ей помогая, думали в первую очередь о своих выгодах. Позже эта Нина работала в «Фаберлик» и интенсивно впаривала бабе Вале всякую ненужную продукцию.
Перспектив переезда в отдельную квартиру не было, и стабильной работы у отца не намечалось. Конечно, в те времена было трудно найти работу — но вакансии были. Только ему не нравилась идея таких работ — они были физические и тупые. Мама рассказывает, как баба Валя ей как-то раз сказала: «Нет, Саша работать не будет». Также мама часто мне рассказывала, как позже после этого, когда она пересказала те слова — ну или просто объяснила, что отец не работает — своим родителям, которые в тот момент копали грядки в огороде на Фрунзе, дед аж выронил из рук лопату.
И никто так ничего и не рассказывал маме о ещё одной квартире, которую получила бабВаля. Мама говорит, что баба Валя — гиперопекающая кормилица, одержимая благополучием детей, — хватала любую возможность получить какую-нибудь жилплощадь. Рассказывает, что она прислуживала за состоятельными пожилыми еврейками, мыла их после смерти, организовывала поминальные мероприятия и застолья, всегда надеясь что-нибудь получить от их родственников. И ничего ей не доставалось. А баба Клава и дед владели трёхкомнатной квартирой и домом на Фрунзе. Так что есть основания полагать, что отцовская сторона решила держать новую квартиру в секрете с целью подождать — может, родители мамы выйдут с предложением отдать что-нибудь из своего молодой семье. В ретроспективе это сделало ситуацию для мамы ещё гаже: отец знал о второй квартире и молчал вместе с остальными. Но мамины родители, как я уже говорил, — и особенно теперь главная там владычица, баба Клава, — не уступали жилплощадь просто так.
В общем, в той двухкомнатной в Заводском не было сцен или скандалов. Мама просто устала от всей такой жизни там, собрала вещи и в ноябре девяносто третьего уехала со мной в Энгельс, в квартиру на Льва Кассиля к бабе Клаве с дедом. Отец остался со своими и в итоге переехал с бабой Валей в ту новую однушку неподалёку — на проспекте Энтузиастов, — где баба Валя на всю оставшуюся жизнь поселилась на кухне, а отец — в зале. Однушка была на девятом этаже, как и двушка. В двушке остались Лариса с Иваном.
По стране уже шла та суета, известная как «приватизация», которая означала не только присвоение всяких заводов будущими олигархами, но и присвоение гражданами жилья, в котором они жили или на которое имели какое-то право. Все те квартиры, выданные людям за работу, как дедам и бабе Вале, а также участки земли, на которых стояли частные дома, — всё это по заявлению, часто, правда, через множество бюрократических препон, стало оформляться населением в частную собственность. Ключевую роль в том, имелось ли у жильца право оформить жильё в свою собственность, играла перешедшая из советских времён и очень бюрократическая, российская вещь — прописка — адрес, указанный в паспорте, по которому человек должен жить и в районе которого мог пользоваться благами, положенными в нашем государстве бесплатно —больницами, школами и прочим. Адрес прописки — это также первое место, куда приходит милиция и другие представители власти, если человека нужно найти. Прописанного человека нельзя было выписать без его согласия или согласия опекуна, что делало невозможным продажу собственности владельцем. А если прописанный — ребёнок, — то он и вовсе автоматически претендовал на долю при приватизации. При этом, насколько я помню всю эту систему (она была актуальна и играла ключевую роль в моей истории и во времена моего позднего детства), родитель ребёнка должен был также быть прописан или даже иметь долю в квартире с ребёнком.
И вот, переехав со мной на Льву Кассиля к дедам (так мы с мамой их всегда называли, с ударением на последнюю гласную), для того чтобы меня привязали к детской поликлинике в Энгельсе, и чтобы мне вообще дальше в Энгельсе существовать, маме было необходимо там меня прописать. Как я понимаю, это было сделано, и это — а точнее, то, когда все те юридические последствия, то есть становление мамы фактически собственницей квартиры, стали понятны, — и было стартом новой пожизненной психологической тяжбы между мамой и бабой Клавой.
Ни «заслужив», ни «пролив ни пота, ни крови», да ещё и наделав дел — связавшись и родив от неработающего весельчака, — мама получит результат тридцати лет бабКлавиной работы на заводе. Для бабы Клавы это был кошмар, и с ней началось то, чем она лучше всего всем и помнилась. Она ходила за мамой по жилищным инстанциям, называла её аферисткой. Итог был тем, что баба Клава, как мама всё это часто рассказывала, сдалась и отписала ей всю квартиру с проклятьем. А тётки в кабинетах маму ещё спрашивали: «А она у вас нормальная?». Только я не знаю, когда эта окончательная приватизация на маму произошла точно — когда мне был год или когда я был уже чуть старше.
В начале девяносто четвёртого, должно быть, деды окончательно и навсегда вернулись в своё родовое место на Фрунзу, а студентки оттуда съехали. Но контакт между мамой и бабой Клавой был отнюдь не порван. Все те закидоны и истерики бабы Клавы — это у неё было обычное. И такие драмы у мамы с бабой были всегда — я потому и сказал, что начавшаяся с отходом Львы Кассиля маме психологическая тяжба — новая, то есть лишь очередная.
С отцовской стороной у мамы раскола тем более не было, и он наезжал или даже более-менее постоянно жил у нас. Он ходил со мной в здание по адресу: улица Ленина, дом один, — рядом с Энгельсской пристанью, которой будет в моей истории потом много. В том старом здании было какое-то учреждение, где выдавали бесплатно детское питание. Этого всё не помню.
Ближе к возрасту моей памяти, больше ради любви к книгам, чем к деньгам, отец начнёт продавать книги с маленького лотка на улице возле энгельсской городской библиотеки. Я это упомяну в основном рассказе. Девяностовщина и рэкетирство по моим детским воспоминаниям будто бы обошли наш регион стороной — в моей истории будет почти ноль эпизодов про это — но тем не менее вот даже у отца есть что вспомнить по теме: в первое время его торговли какие‑то парни в олимпийках подошли к нему с намёками на дань, и он дал им какие‑то детские пазлы.
Маме нужны были деньги на жизнь, поэтому нужно было опять найти работу. То есть — дядю Серёжу. Он, как я уже упомянул, был в должности главного архитектора Энгельса. Она ему позвонила, они возобновили отношения, и как было дальше — я уже не интересовался, куда он там её пристроил. Ну, устроена куда-то она была в то время всегда, но основная его помощь ей в те золотые годы её недолгой архитекторской карьеры была в том, что он давал ей клиентов, ну или просто заказы на исполнение, которые она сидела и чертила дома на доске всё моё детство. Только она не была какой-то там деловой и финансово-проворной женщиной, как можно представить. Вообще — абсолютно наоборот.
Она мне часто вспоминала, как брала три тысячи за проект, когда другие уже сто лет как брали десять. Даже и не думала, что цены растут, — была дурой. И никто ей не подсказывал, конечно же, а она ни с кем на тему денег и не общалась — после того как ещё изначально выучила, что в вопросах, касающихся зарплат и денег, никто ничего не скажет, и только испортишь отношения, если будешь интересоваться. (Стаж, кстати, ради которого она была всегда куда-то устроена, ей ни хрена не учли, и она получает минимальную пенсию: «Нужны свидетельства коллег, а никто мне помогать не будет».)
В начале моей молодости, ещё до того как я занялся деньгами, она целый год продержала накопления, вложив их в квартиру в строящемся доме, и продала её, когда он построился, за те же деньги — даже и не подумав, что цена выросла. Это как можно было так до сорока пяти лет жить? «Золотые годы», «золотая жила» — это её названия тем временам, когда она чертила проекты. Только вот жили мы с ней как абсолютный средний класс и даже ближе к бедным, в то время как её знакомые без всяких золотых жил строили себе коттеджи, меняли машины, обзаводились новинками техники без задержек. Часто вспоминает с восторгом: «Три тысячи, ещё три тысячи, как с неба!». Просто она сравнивает с беднотой, с физическими работами, и «золотым» называет то, что деньги ей поступали не за торговлю селёдкой на базаре, а за спокойное рисование, сидя за столом дома, в тепле. А то, что эти три тысячи — это даже меньше, чем на базаре, — её не волновало. У неё точно такое же мышление и сейчас, когда она ходит по мусоркам и сдаёт макулатуру: «Вот так да! Прошлась — и на пирожное себе картона сдала!».
Я навалил этих подробностей, чтобы было из чего заключить ещё более важное: она была проблемная. Деморализующие последствия трудных отношений с матерью известны сегодня на уровне интернет-мемов. Мама буквально всю мою молодость каждый день вспоминала свои драки с бабой Клавой. Но, кроме этого, я знаю мамину «дурость» и по себе — в более общем смысле. Когда у меня нет фокуса на каком-то деле, я начинаю в нём проёбываться. А фокуса нет, потому что гложут другие проблемы.
К примеру, сейчас, на момент финальных коррекций текста, у меня психика уже на той стадии, что из двух очевидных вариантов я выбираю неверный. То же самое, кстати, можно сказать и про наоборот чрезмерную дотошность. Там тоже нет фокуса — там фокус уже к деталям, а не к делу.
В общем, мама — проблемная. И именно тогда — может быть, даже особенно тогда. А я-то точно это улавливал.
Я постепенно перехожу к описанию себя. Первый и второй годы жизни, как я считаю, — самые определяющие периоды формирования психики (помимо и после генетических факторов), но, естественно, и к сожалению, из первого я всё-таки ничего не помню.
Мама говорит, что я много плакал в младенчестве, меня было очень трудно успокоить. Когда она жила со мной в Заводском, туда заходила кузина отца, которая унаследовала, как я понял, дом бабВалиной семьи возле Сенного рынка. Тётя Света её звали. Мама говорит, что я начинал орать как резаный, и меня невозможно было успокоить, пока она не уходила. Женщину ту я потом, повзрослев, видел. Обычная. Ровесница родителей, может, даже чуть младше. По характеру — типа бабы Вали: заигрывающая, оптимистичная. Если там был страх, а это похоже на то, то, по аналогии с другими эпизодами из будущего, дело могло быть вот в чём. Эта тётя Света была светловолосая. Я мог её путать с мамой — только, конечно, я видел, что это не мама. А изменённая мама, изменённые близкие — это даже пострашнее моего базового страха потери близких. Тут они, наоборот, рядом, и видно, что их больше нет.
Уже после переезда в Энгельс мы с мамой ездили в Заводской к моим — ещё в двухкомнатную (так мама называет отцовскую сторону: «твои»). И я там опять же ревел, только теперь уже от матери Ивана — Татьяны; она, видимо, теперь туда наезжала. С этой уже не так ясно, в чём было дело. Маленькая, добродушная тётка с волосами, окрашенными в свекольный цвет.
А ещё, в месяцы, когда мы с мамой жили ещё у них, там рос тополь вплотную к окну, где я лежал, и в него ударила огненная молния, и я там сильно разорался.
В общем, я постоянно ревел, и меня постоянно рвало в общественном транспорте.//// Ю вче нзоъйэ олпслэмкм орньйя. \\\\Всё это мама рассказывала.
Мама часто вспоминает, что я рвал свои игрушки (но это уже годы после младенчества). Я, конечно, очень хорошо помню случаи, когда рвал игрушки и вещи в возрасте от трёх до шести и старше. Но всё-таки среди моих «жертв» мама часто упоминает и, например, какую-то бумажную игру, которую, хоть она говорит, я порвал в четыре года, я совершенно не помню. Игра была из её детства, так что здесь, будучи сильно восприимчивой к моему отношению к ней, она вполне могла запомнить неверно — ввиду такого аффекта — и я в реальности мог её порвать в те самые первые годы.
Дед купил мне игрушечный кран, и я его бросал из колыбельки и заставлял дать мне обратно — и так по кругу. Не помню. Мама рассказала осенью девятнадцатого года.
Мама возила меня в простой детской коляске, но я этого всего не помню. В самом раннем детстве я, вроде бы, видел её сложенной в тамбуре у квартиры, но вскоре она исчезла.
Мама рассказывает, что мы с ней постоянно бывали в городском парке, и я там играл со своими ровесниками, в числе которых была Даша Серебрякова, которая будет в моей истории в районе десяти лет. Я не помню этих игр в парке ни с кем. Это было, получается, летом девяносто четвёртого.
Ну вот, наверное, и всё, что могу рассказать, прежде чем начать автобиографию. Каламбур… Ну, просто основной текст я начну в другом стиле, и он, кстати, будет очень надолго — до определённого момента.
***
.:.
___Часть 3.
___Часть 3.
.:::.
>>> Часть 3 текст 1. Описание квартиры на Льва Кассиля.
.::::.
Энгельс, улица Льва Кассиля, дом шестнадцать, шестой этаж, квартира двести четыре. Угловая трёхкомнатная, пятьдесят квадратных метров.
Как входишь в квартиру — на полу тут старая плитка из каких-то синих и красных пластиковых пластин. Налево — коридор пошёл. Направо — ванная. А прямо — кухня. Направо — в ванную, значит. В ванне нет места ни на что, кроме как стоять. Как в ванную вошёл — тут справа куча белья для стирки. Впереди — ванна вдоль стены, а слева — раковина. Рядом с дверью в ванную — дверь в малюсенький туалет. В нём, кроме унитаза, — ничего. Места нет вообще. Между комнаткой унитаза и ванной — зеркало высокое висит. Это в котором отражаешься. Я туда не достаю смотреть.
Дальше, после туалета, — кухня. В неё есть дверь со вставленным цветным стеклом — какой-то узор. Справа сразу тут раковина, а под раковиной — мусорное ведро за дверцей. Дальше идёт разделочный стол по правой стене. На нём мама готовит. И потом плита. Наверху, на стене, приделаны шкафчики из того же набора, что и разделочный. Тут всё для готовки еды. После плиты, перед внешней стеной с окном, — тумбочка с выдвижными ящиками. В них там интересных вещей полно. Да, в принципе, везде полно всего интересного. Тут неизведанно и непонятно вообще ничего, кроме каких-то элементарных вещей, типа ложек. Они понятно зачем — чтоб ими есть. И то, на них узор какой-то непонятный. Окно — во двор дома. В левом дальнем углу кухни — кресло. Оно — козырное место на кухне, типа самое удобное. Для взрослых — и именно таких, которые более-менее приближены к нашей семье. Там сидишь как бы весь развалившись, а развалившись простые гости обычно не сидят, как я заметил. У меня вообще немного наблюдений пока. Я в том кресле не сижу, в общем.
Дальше в центре кухни — главный кухонный стол. Высокий для меня. Табуретки вокруг него стоят. Всё кухонное такое, всё связано с едой. А у стола треугольные такие ноги. У него две ножки всего, но каждая из двух досок, стыкующихся в форму угла. Такие вот у стола ножки. На столе — телефон стоит. Телефон — это который звонит, и мама через него говорит с людьми.
Поворачиваемся назад, выходим из кухни. Сейчас у нас слева — дверь в туалет, зеркало, дверь в ванну, впереди — входная дверь, ну и поворот направо — в коридор. По левую сторону коридора стоит большая конструкция — шкаф до потолка, на всю оставшуюся длину коридора. В этом шкафу, я даже не знаю, чего только нету. Ну, в главном отделении, ближе к выходу из квартиры, там висят разные пальто взрослые, мамины. Оттуда ещё скучно пахнет деревяшками и шерстью.
По центру этой всей шкафины есть как бы ниша-углубление, и там, на дальней стене, зеркало опять, а перед ним вот стоят разные пузырьки. Это мамино всё. Но я не замечаю, что она особо этим пользуется. Не, ну в смысле пользуется, но просто значительная часть пузырьков, насколько я заметил, ею не используется. Там лак какой-то для ногтей есть — пахнет который ещё.
После ниши с зеркалом — такой же отсек, как и для пальто, но вот тут-то уже висит моя уличная одежда. Куртка. Я очень люблю куртку свою. Сразу что-то такое неизведанное, сразу улица, сразу новые неизведанные вещи. Обычно новое открытие связано с какой-то интенсивной позитивной эмоцией. Поэтому мне всё новое интересно. А я постоянно узнаю что-то новое. Я вот вроде живу в своей квартире, но мне тут только маленькая доля известна о ней. Да и о себе. Но я это так не оставлю — я тут всё изучу.
В отсеке, где моя куртка, там пылесос стоит. У этого коридорного шкафа есть нижние отсеки, в которых башмаки. А вот наверху, у потолка, отсеки, в которых я даже не знаю что. Я бы хотел туда залезть.
Вообще я бы хотел залезть, например, туда — и наблюдать за ходоками коридора. Хотел бы, чтоб пришли гости какие-нибудь, а я там сидел, смотрел за всеми и был в курсе всего. Сижу там такой, и у меня там уютно, тёпленько, а все — внизу и зачем-то суетятся.
А напротив коридорного шкафа — средняя комната. Дверь в неё там, где коридор только начинался, то есть возле прихожей. Коридор, кстати, не широкий — взрослому полшага. В комнате там спальня, короче. Вот туда входишь, и там вот так: в центре дальней стены — окно во двор дома, опять же, потом там какая-то тумбочка, по центру — большая кровать, а слева, в углу, как заходишь в комнату, вдоль стены, за которой зал, — там стоит моя кроватка. У неё высокие перила. Я бы не смог из неё вылезти. Меня оттуда поднимают. Эту спальню называем средней комнатой — из-за размера. Под каждым окном в квартире — батарея, забываю сказать.
Выходим обратно в коридор и идём по нему дальше — и входим в зал, самую большую комнату квартиры, с телевизором. По левую руку, как и в коридоре, идёт как бы такая стенка с полками. На них — книги. До потолка тоже, как и коридорный шкаф. Внизу — отсеки с посудой и очень интересными штуками. Там есть коробка с пуговицами и много чего ещё. Разные какие-то фотографии, вставленные в картонную коробку.
Книг много, но книги не понимаю. Ну, там текст, и надо как-то его читать, и там рассказ. Мне это неинтересно вообще. Вот пуговицы, посуда или дальний нижний ящик — это да. Дальний ящик — уже у окна. Это окно — то, которое прямо по курсу, когда идёшь по коридору в зал. То есть оно уже не на дворовой стене дома, а на торцевой. Квартира-то угловая. Зал — угловая комната дома. Есть и второе окно в зале, вот оно — во двор. Ну, точнее, на балкон.
Вот, значит, заходим из коридора в зал, и впереди это окно, а направо — сам продолговатый зал. Справа, по длинной стене, граничащей со средней комнатой, стоит диван. Дальше, в конце зала, — дверь на балкон. Рядом с дверью, влево, — окно. У этого окна стоит телевизор. Тут дальний угол зала, и пошла обратно вторая длинная стена. Вдоль неё, то есть напротив дивана, стоит пианино. Никто не умеет на нём толком играть, но оно есть. Ну, или отец разве что. Я пока не понял. Мама на нём никогда не играет. Ближе к первому этому окну стоят два кресла. Они из того же набора, что и диван. Зелёные поролоновые сидушки и спинки. Я с ними буду играться скоро. А в центре книжного шкафа вдруг — раз — и проход. В маленькую комнату.
В маленькой комнате — она ровно квадратная — там сейчас непонятно что. Ну, там есть шкаф, и в нём опять же разные вещи висят. Этот шкаф кажется не очень интересным, но я уверен, что и там можно что-то найти, если захотеть. Ещё там есть швейная машинка — это такой немаленький деревянный комод, который как-то раскладывается, и там появляется какая-то опасная для пальцев штука, а в дверце, во внутреннем кармане, как бы, — куча ниток и иголок.
В комнате этой тоже есть окно, и тоже оно, соответственно, не во двор, а в торцевой стене дома. Меня иногда мама поднимает, и я вот там вижу слева улицу, вдоль которой наш дом стоит, и ещё прям под окнами у нас кирпичный красный дом, одноэтажный, внизу. А за ним дальше — тоже большой дом, как наш, девять этажей.
Про балкон не могу ничего пока сказать — я туда даже не выхожу.
***
.:::.
>>> Часть 3 текст 2. Титя,,, стены в прихожей,,, ////зюйэь\\\\,,, курочка и психология слёз.
.::::.
Нас двое в квартире — я и мама. Это вот такой хмурый полдень, всё серо за окном. Я тут весь в слезах и реву, как всегда, но только сейчас сильнее обычного, не остановить вообще: я узнал, что мама выкинула мою титю. Это слово я произношу с ударением на последней гласной. Я титю не сосал уже очень давно, уже даже не помню, как она выглядит, но сейчас вот о ней вспомнил, а мама сказала, что выкинула её, и я впал в истерику. Я бегаю по квартире и вою: «Где моя титя?». Она говорит, она её выкинула, потому что пора взрослеть. Я ещё сильнее вою.
Я рыл сейчас в шкафу в маленькой комнате, но там её нет — только одежда и пластмассовый «микрофон».
Прибежал вот сейчас в ванну — тут в белье ищу. Она говорит: «Хватит». Она даже весёлая. Я из-за этого ещё сильней вою. Она ходит, хлопочет по дому со всякими тазами и стиркой. Я не знаю, как теперь жить — титя была очень важной вещью для меня, а теперь её нет. Реву и реву.
Не, ну понятно, что она всё правильно, наверное, делает. Так, видимо, и положено. Я имею в виду — она очень спокойно реагирует на мой плач, даже выглядит весёлой, как я заметил. По такой её реакции я понимаю, что я уж по-любому переживу то, что у меня нет больше тити. Иначе бы она пыталась мне её найти. А это она сама её выкинула. Значит, всё мне на благо.
Но всё-таки мне слишком херово, несмотря на какие-то благие мотивы. Раньше я ревел, истерил — и мне её обязательно всегда давали. То есть я выучил это всё так, что теперь, сейчас, не мог подозревать, что отсутствие тити будет мне на пользу. А мне резко заявляют, что это на пользу. Это очень резко и без предупреждения, без подготовки.
***
Прошло несколько дней после инцидента с пропажей тити. Я уже спокоен сейчас. Мне она не нужна, у меня другие вещи на уме.
Засыпая, вспоминаю то да сё. Стены в прихожей и в коридоре напротив шкафа у нас отделаны какими-то пластиковыми выпуклыми пластинами. Выпуклые квадраты с заострённой сердцевиной. На эту сердцевину хочется надавить или стукнуть — и вдавить выпуклость внутрь, к стене. Иногда делал. Последствия — разные. В основном, когда их туда вобьёшь, они сами потом выпячиваются обратно. Иногда так и остаются. А иногда, если пластик совсем высохший и хрупкий, то они могут проломиться вообще вовнутрь. Мама не ругает.
Пластиковые пластины есть и на полу. Тут всё какое-то пластиковое, и не кажется, чтобы мама уже берегла эту отделку. Всё старое. Из какой-то старой жизни, которую я не видел. Я тут уже после неё.
***
////Огифюр анп сэинв црарпан взоинйтннря а пгкв, оёябж, а ммов. Еляфжс, мэвн жгпж зюйэры. Ю бнямпы лэкд: «Тмцр йэияпъ». Ьпм угкшз монугро. Лля кмв нпипшаявр баднъ, ннблзйюдп лвлю, ю ажаонймёбюэоъ кю рлзпюж, з ммэ олия мстмгёр бгкэры вдию кю зсфкг кггэйдзм. Вбвоы а псяигс лд ёязоъяюдппю. Я кяйю, инавя унбжс а псяигс, — ммэ жэипшаявр кю хнзкбяигс жжксснж.
А ляшвк, э кю рлзпюжв. Оляфюкэ оёпзы. Э гэйыхг псс пджхяо мэвн ртджсщпю, цпмаш йэияхия аъхйя. Вланнь: «Йэ-йэ». Ряз лэкя сцёйя бнямпёры, йлбгэ срезхърь, фрню бшцкл. Ямс ммэ сэк огифюр аътмгёр, иязючзю. Соэйя а рлзпюж. Норяпиз гшг бшаяижбэьсоэ. Э — бод. Ипёхт: «Ь олиязюк!».
Нпёунбжс ннбрзнюсщ олнт. Нкю ркдвр, ю ь олия лд мрямзи. Бю ь, ймёвр, ж окна аш тдг, лн э кг тмцр. Иьаиь, инавя ммэ лкг ммгпжпэгс.
Ьпм, а мозкфзмг, пяйщд йтфцзв нцсшвлзь — инавя ммэ жэянпжсоэ ё фимолхдп блёкв лвлю. Ю йэюжл, ю лтдгм, ю бкэамшз псс, бод ямйнсв кдкэ, арг гиэ йгмь. Э ю лд вниедк жэянпжсщпю лз м змл. Ю ед одюдмли псс. Я пяй ю рниъйл оёпзы. \\\\
Ну всё, мама смывает унитаз — поднимает там эту штуку в форме грибка. Вода подхватывает какашку — и куда-то там всё уходит.
***
Смотрю, какие у меня игрушки. Какое-то время назад у меня была игрушечная курица. Это была очень грустная курица. У неё грустная судьба. Во-первых, она должна была стоять на какой-то механизированной подставке, но не было никакой подставки. Была просто курица с металлическим огрызком вместо ног. Она, видимо, наклонялась на подставке и клевала. Но сейчас её нет вообще, этой курицы. Её жалко: она и так была сломанная, а теперь вообще аж нет её.
А был с ней вот такой ещё случай. Был то ли вечер, то ли утро, то ли вообще ночь. Я слаб, сонный, может, болел вообще. Я же тут вечно болею, но об этом позже. Всё как в тумане, в общем. И вот я с этой курицей побежал из зала в кухню по коридору. А потом мама за мной пришла, а я плакал. Даже и не объяснить, из-за чего плакал. Но курица была в руке. Что-то связанное с ней, с той её грустностью. А в зале были разбросаны игрушки, и уже темнело за окном или, наоборот, светало.
Да я вообще часто плачу. Если нет причины, то могу её просто выдумать. С той курочкой я мог плакать, например, просто потому, что мог себе надумать, что она умела говорить и пожаловалась мне на то, что она игрушечная и на то, что у неё нет ног. На то, что она вообще есть. Вот сейчас, например, я прослезился от этой мысли. Цып-цып-цып, где ты, моя курочка... Я прям плачу уже.
Но я вытру слёзы, не стану их показывать маме — я же не смогу объяснить ей причину. Я говорить-то толком не умею ещё. Я сам-то не до конца понимаю, а она уж тем более не поймёт всей сложности причин моего плача.
Да и вообще, я не люблю, когда меня видят плачущим. Я люблю плакать, когда наедине с собой. Только тогда это приятно. Потому что, если не считать плача по курочке, идущего от опекунских потребностей, зачем я плачу в большинстве случаев? Чтобы получить помощь. И вот начинаем разбираться. В чём смысл той фантазии — сидеть на шкафу и за всем наблюдать? В том, что, находясь там, я бы «контролировал» ситуацию: кто-то идёт куда-то по коридору, а я уже сверху вижу, к чему он придёт. Чтоб я знал больше и оттого имел преимущество. Это нужно, чтобы оставаться счастливым. И вот чаще всего мои слёзы — это результат осознания, что не могу что-то контролировать, результат осознания моей беспомощности и немощности. Рефлекс плача для того и срабатывает, чтобы окружающие быстрее поняли, что я нуждаюсь в помощи. А мне не надо, чтобы другие видели и запоминали, что я немощен. Главным образом потому, что отношение ко мне как к немощному будет подрывать мою и без того уязвимую веру в то, что я не немощный. И вот, учитывая, что почти всегда я плачу по такому механизму, я не хочу, чтобы слёзы ассоциировались со мной в принципе. Поэтому я не хочу показывать и скрываю свой плач даже и по всем остальным, несвязанным с моей беспомощностью, причинам. И избегаю ситуаций, где у меня могут пролиться слёзы. На этом всём формируется во мне понятие и тема стыда, унижения и позора.
***
.:::.
>>> Часть 3 текст 3. Манка,,, вырвало,,, клизма,,, страх перед неизвестным своим организмом,,, дневник первых слов,,, «У нас в доме лев»,,, знакомость,,,.//// кяйю ёё яюмкщ амкээ. \\\\
.::::.
Мама ведёт какой-то «дневник моих первых слов». Сижу у неё на коленях, и она рассказывает, какие слова я сказал первыми: «мама», потом — «кран», потом — «папа».
У нас есть журнал, и он называется «У нас в квартире лев». Про семью, у которых дома жил лев. Я опять у неё на коленях, и она рассказывает и показывает, кто такие львы. Это моё первое знакомство со львами. И даже как-то в целом — с дикими зверями. Там ещё другие животные в том журнале. До этого для меня существовали только привычные животные — кошки, собаки и птицы. А оказывается, есть ещё разные другие — по подобию моих игрушек.
Ещё, разглядывая тот журнал и фотографии, я ощущаю как-бы «знакомость» в том, как выглядит быт той семьи. Я же не бывал ещё ни у кого в гостях, и вот тут вдруг я смотрю эти картинки, вижу жизнь других людей и вижу, что у них выглядит всё так же: туалеты, трубы, диваны, кухня, плита. Тоже там у людей какие-то родственники, как у меня — баба с дедой, которые, кстати, приходят к нам иногда, и мы вот все вместе читаем со мной такие журналы. Формируется идея во мне, что все сплочены. Даже чужие люди, чужие семьи. Связаны одинаковостью быта и поэтому — заодно.
Ещё, возвращаясь к теме льва и зверей, у меня появляется в голове вот эта идея о том, чтоб держать в доме зверей.
***
В квартире. Опять серое пасмурное утро. Мы с мамой на кухне, за столом, на табуретке. Я у неё на коленях. Нужно есть манку — она меня кормит из ложечки. На краю стола — телефон, горит лампа. После очередного проглатывания манки что-то пошло не так. Ужасное чувство внутри живота. Кажется, это конец. Так плохо никогда не было. Полезла съеденная манка изо рта наружу. Это что вообще? Я на полу и вижу, как моей манки всё больше и больше на полу подо мной. Я в таком состоянии, в котором вообще ничего не понятно, и всё безразлично, кроме того, что происходит. Первый раз со мной это — на моей памяти. Это худшее, что было в жизни. Мама взволновалась и что-то говорит — и это плохо. Тут точно не как с соской, где я по её реакции был уверен, что всё нормально. Тут мне реально плохо, а мама взволнована. Поэтому тут, в отличие от тити, и плохо, и страшно.
Вот, кстати, есть такая тема. Я, когда страдал из-за утраты тити, чувствовал, что я «переживу». А в каком смысле? У меня появляется понятие «переживу». Но что оно значит? Я имею в виду — чего нужно бояться? Я же чего-то боюсь. А чего? И вот сейчас, с этой манкой, тоже — я чего-то боялся. Ужасное чувство. Я не знаю о себе многого. Но, наверное, мама знает обо мне всё, что нужно — она же взрослая. Полагаюсь на неё. Я так и не понял, что произошло, но я буду бояться рвоты впредь всегда. И то, что я ничего не знаю, не понимаю механизма — только добавляет страху.
Есть такая вещь, как клизма. Это что-то устрашающее. Не то чтобы я помнил, чтобы кто-то делал мне клизму, но откуда-то я уже знаю про неё. Я уже знаю её форму — оранжевая вся, и запах резины. Она где-то у нас лежит в ванной, где-то, где полотенца, мыло.
////Я нолнялнй, бслээ л йижжйг, э яполкзкюэ кяйс, рпвятычты нп лвлю аъмжсщ йэизв-сл сэякврйё. Ёляфг, бнямпёр, ги нпёвеппю пгвйяпъ йлд икёёлр. Рпсэляяйзяюдппю кнь алэжкъ зйзек. Ж лля, рзмпвг япдам, вядг кг ёё-ею пмвл, фрн э еляы, фрн икёёлэ — ысл рпояхлн ж еляы, фгл инкипврмл, э нп слбн, цпм ь, кюнюмплр, лд ёмэь. Ысл мв цпм-пм эярлйэплн лдящмлпзймд, ю ёмэь. Ж кюлкмвл лвлдв рпояхлнв, фгл облря. Мл бод нюбкм ърн пбьёякм о уёёзфгрзжлё нцсшвлзькз, р кнёк пгклк, инпмплг ь дцд кг еляы з яныпы мс лдам нюжкщф аътмгли — сёня облр, тзежцвпйёу юмквз ё онмцвбн, — ж ямс мс ыслбн лделякжю ж орпэцмл.
Вче э еюлвхяы гиэ огаь, фрн ыслр орпэу олняю змрягмкщл манюжлк бю оаюеюм п ящгвйдкжюйж — йэи ё йэинв-мёятбъ ймклин, пямсэ, зюйэцйё. О ёлннж ьпми анкьцвз ё йэияхияйж, с змслоът рямю езелы ннойд рнам, ияз зт рйщбэгчщ б смёряег. А ляшвк, ысл — лдёётфгмкмд. Ю яныпы, йлбгэ мв жкюэ. \\\\
***
Полдень. Мама — в ванне, закрылась там, а я хочу в туалет. Мне нужно включить в нём свет, а я и не достаю, и не знаю, что точно там надо нажать. Тут стоит стул, и я лезу на него. Я что-то нажимаю, но в туалете света не загорается, а мама что-то заговорила из ванны. Она отодвигает шпингалет и открывает дверь: в ванне темно — я выключил свет там.//// Ммэ бшунбжс мспсгэ боэ амкээ. Ряй, авд с йгмь оёпю, т лдг блйнощ. Э япдам бмкы рвитквъ ля ысл рймснгк. Сёрз иядссоэ елязмлшкз, мл сл, фрн анимрэрнв — ысл онэл лдмммьрмл цпм. \\\\
***
.:::.
>>> Часть 3 текст 4. Выходим гулять со Львы Кассиля,,, в магазин с мамой на площади,,, воспоминания о набережной и тюльпанах,,, обратно домой по Театральной.
.::::.
Я сам не обуваюсь и шнурки не завязываю — мама мне всё делает. Вот она обула и завязала мне, и мы идём гулять в парк. Сейчас утро.
За дверью в квартиру — общий тамбур с соседями. Тут начинается всё чужое. Тут часто какой-то едкий дым и вонь, и чужие люди сидят на корточках.
Из этого тамбура вторая, следующая дверь — на площадку с лифтом, и там ещё две квартиры. Как вышел из этой второй двери на лестничную площадку, тут сбоку слева сразу лестница вниз и вверх, и там ещё толстая труба мусоропровода через все этажи, и в ней люки на площадках между этажами — туда мама постоянно выходит с нашим синим мусорным ведром и вытряхивает в дырку между нашим и седьмым этажом.
Мама жмёт кнопку лифта, он приезжает и с грохотом открывается. Туда могут поместиться вплотную четыре взрослых человека. Мама нажимает на нижнюю кнопку. Кнопки нижних этажей выломаны, некоторых верхних кнопок — тоже нет. Наша шестая почти вмята внутрь, поэтому выломать её не получится. В лифте темно, сыро и пахнет кисло.
На первом этаже из лифта — направо, потом ещё раз направо. Несколько ступенек вниз к уровню земли уже. Пока ещё не вышел из подъезда — справа лаз в какой-то подвал, который иногда открыт, и там непонятно что. Проходим через драные деревянные двери в полутьме и выходим во двор.
Сразу, как из подъезда вышел, справа, буквально в одном шагу — ещё одна дверь, типа как вход в подъезд, только это там помещение, куда сверху прилетает мусор по той трубе, и если эта дверь открыта, видно, как он там вылетает из вонючего её дула. Туда нельзя заходить, туда только бомжи — люди, живущие в мусорках — и кошки иногда заходят. Ну и приезжают сюда без конца мусорщики к нашему подъезду на грузовике, и вот они выгребают всю эту хрень лопатами. В эти моменты воняет до шестого этажа, и мы закрываем форточки. Потом они уезжают, и если вскоре выходишь из дома, то идёшь по остаткам мусора и полу, мокрому от вонючего гнилья. Но прямо перед мусоркой есть лавочка, и там бабки с дедками сидят, разговаривают — и им хорошо.
После мусорки — направо, там дальше другие подъезды нашего дома, всё как у нас. Но мы, выйдя из дома, поворачиваем налево, и тут узкий проход вдоль стены дома под окнами квартиры на первом этаже, которая получается точно под нашей, только у неё нет балкона. В ней слышно, как обитатели стучат кастрюлями и разговаривают. Это мы прошли кухню, а теперь мы идём, считай, под нашим балконом, заворачиваем ещё налево — как бы вокруг нашей квартиры. Справа от этой тропинки, где мы сейчас идём, — угловой палисадник, и вот теперь тут, в этом палисаднике, растёт берёза. Когда дома меня мама поднимает на руках, я смотрю сверху из окна маленькой комнаты на эту берёзу, и её ещё болтает ветром. А ещё рядом растёт рябина, это у которой какие-то ягоды.
Мы выходим на улицу Льва Кассиля. Мне эти слова ни о чём не говорят, кроме того, что это как-то связано с красным домиком из кирпича справа.
Мы пересекаем дорогу — эту улицу Льва Кассиля, — прямо тут же сразу, и идём по улице, которая ответвляется от неё косо. Сначала тут слева — стоянка машин. Потом идут несколько частных домов, начиная с каких-то запыленных и кончая кирпичным новым, который странный тем, что в него вход прям снаружи, но эта дверь всегда основательно заперта, и непонятно, как в этот дом заходят.
С этой косой улицы мы поворачиваем направо, и тут огромное дерево — вяз. Оно почти такое же высокое, как наш девятиэтажный дом. У его подножья — колонка с водой, и жители соседних деревянных домов подходят сюда с вёдрами, и тут бывает целая очередь. Потом они заходят в калитки своих дворов, и там видно, как лают собаки везде, и везде какие-то вёдра и сараи.
Этот путь — начало большинства наших прогулок.
***
Сейчас тёплые дни идут. Раньше было хмуро, как тогда, когда титя пропала и когда манка, а сейчас солнце уже постоянное. На него не посмотреть — ослепляет.
Сейчас мы в продуктовом магазине на городской площади. Тут очередь, а по другую сторону прилавков снуют тёти в фартуках и выдают продукты. Синие весы у них. Продукты тут — основные: хлеб, молоко и другое в этом духе. Тут всё похоже на нашу квартиру. Ну, в смысле, тут всё чужое, но тут тоже вот какая-то плитка на полу, всё квадратное, все элементы тяготеют к квадратности и пластмассовой примитивности. На подоконниках тут стоят растения в горшках. Я смотрю на потолок — он весь в зеркалах, и я вижу себя, и ещё там крутятся потолочные вентиляторы. Мухи летают, жарко, и вокруг тёти.
Выходим из магазина. Впереди нас небольшая дорога, потом аллея со скамейками и деревьями, и дальше там уже площадь. А за ней — городской парк и ещё справа — парк аттракционов, это где большие качели. Мы не раз проходили мимо. Парк аттракционов наверху чуть-чуть, а просто парк — чуть ниже, и после спуска там ещё тир, небольшое здание. Не знаю, что такое тир. За ним растёт дерево, с которого опадают маленькие лёгкие штучки, множество раз вращаясь в полёте. Мы когда-то с мамой стояли и бросали их в воздух. Она говорила, они называются «вертолётики». Дальше, в сторону Волги, там такие клумбы с тюльпанами. Этой весной мы туда ходили — был туман, на земле плиты, между ними трава, мох, диковатое место. Я там бегал. А ещё там такие бетонные стенды, на которых разные надписи, имена. Что-то всё связано с «войной». Я это всё не знаю, мне это не надо. Война какая-то. Мне вот нравится вспоминать, как мы были тогда в том месте — почти только мы с мамой, всё было в нашем распоряжении вокруг. Но кто-то подходил к маме, и они разговаривали, пока я бегал и резвился в тумане. А дальше там была Волга.
Волга — это вот эта наша большая река, края которой тогда в тумане даже не было видно. Прямо после тюльпанов там идёт дамба вдоль берега, и внизу там вот эта Волга. А дальше — вдалеке неизвестность. Мне вот это нравится. Всё неизвестно, всё безгранично. Полно чего изучить.
Мы тогда там заодно ходили за хлебом. Прямо под дамбой, рядом с местом с тюльпанами и стендами с именами, там забор, ограждающий какую-то территорию, а со стороны дамбы есть здание с окошком, и мы там брали, и до сих пор иногда берём хлеб.
Вот всяких скучных походов в магазин — я не хочу. Я хочу открывать что-то новое, чтобы мне было интересно и хорошо, чтобы я был «приятно взволнован». Чтобы было всё безопасно, безболезненно, но всегда чтобы было что-то новое, что испытывать и узнавать. Вот так мне нравится. А как сейчас было — вот это стояние в очереди и ожидание каких-то продуктов — не хочу.
Мы отходим от магазина влево, и скоро тут уже поворачиваем ещё раз налево, в направлении дома, оставляя площадь позади. Тут сейчас вокруг разные места, где мама обычно деловая и что-то делает.
Идём по короткой пешеходной аллее. По бокам — лавочки, а за ними — деревья в клумбах и ещё тротуары вдоль зданий. Но мы ходим обычно посередине, как и все. Подошли к улице, ждём, переходим. Мама всегда держит за руку, а иногда где-то даже несёт. Когда через дорогу, то это как минимум за руку. По дорогам ездят машины.
На той стороне улицы, с которой мы перешли, был ещё один хлебный магазин. Туда тоже заходим часто. А на этой стороне, на углу слева от нас — ещё один продуктовый. Но мы идём домой дальше.
Большие здания справа — это «театры». Их тут не один. Первый — самый главный, большой. Театр оперетты называется. Он для взрослых. Дальше какие-то дома. Они тут все одноэтажные, старые. Какие-то люди там живут. Не знаю, как они там живут, что там внутри. И вот, пройдя пару домов от первого театра, справа — опять театр. Точнее, он называется кинотеатр «Ударник», мама говорит. Вот тут что-то для детей. На фасаде — большая детская картинка с какими-то человекообразными зверьми. В смысле, у них на лице есть эмоции. Не то что у настоящих зверей. Рядом с этим Ударником — ворота, а за ними видно, что там какой-то заросший кустами зелёный двор, длинная аллея и вдалеке тоже что-то для детей — качели.
Дальше у нас справа — маленький деревянный домик, снова что-то связанное с театрами или фильмами. Кино какое-то смотреть. Что это всё такое — я не представляю. Я вижу только здания и знаю, что это — «театр», это — «тир» — и так далее. А что там такое внутри — мне неизвестно.
К концу этой улицы с театрами мы идём по левой стороне, потому что нам сейчас налево надо будет. Мы проходим ту самую колонку, где набирают воду. Толпится очередь из людей с вёдрами, лишняя вода течёт на дорогу, лужи вокруг. И всё это под ветвями того огромного вяза, о котором я рассказывал. Ствол у него толстый, что не обхватить даже двум людям. И я, как всегда, обращаю внимание на его высоту, которая почти как наш дом. Вон, наш дом уже виден. Поворачиваем к нему налево.
Так заканчивается большинство наших прогулок.
***
.:::.
>>> Часть 3 текст 5. То ли сон,, то ли явь о празднике на площади,,, парк,,, карусели,,, слабак ли я,,, Рита,,, дядь Серёжа,,, кроватка.
.::::.
Очень солнечный день. Мы с мамой на площади. Тут какое-то празднество… Много народу, жара, на площади — торговые палатки и какая-то кутерьма. В этом всём сейчас ощущение чего-то очень пышного и яркого. Много каких-то ярких нарядов, как в сказках. Тут даже какие-то кони и стоги сена, а также какие-то блины, что-то пекут.
***
Ещё один день… На улице уже совсем тепло и далеко от серого времени. Мы с мамой выходим из дома, идём по косой, потом по улице с театрами, переходим дороги, переходим площадь и идём в парк аттракционов. Ещё только утро, и на мне джинсовая куртка-рубашка, как обычно. Входишь на территорию парка аттракционов через калитку — и сразу касса, покупать билеты. Мама берёт билет пока, я жду.
Сразу за кассой — детская карусель: по кругу вертится круг, а на нём — фигуры животных, которые служат сидячими местами. Вот мы — сразу к этой карусели. Мы сюда зачастили так ходить. Сначала я ездил с мамой, а теперь стал уже один. Я — обычно на лошадке.
Сажусь, берусь за ручки как за руль велосипеда и езжу по кругу. Мама снизу сидит, смотрит.
Дальше от этой крутящейся по горизонтали карусели, сразу следующее от него в сторону Волги — мини-колесо обозрения. Высотой с человека три взрослых. На всём колесе несколько люлек с местами для двоих. Тут — с мамой. Садимся и едем несколько вращений. Я еду и смотрю на аттракционы для взрослых. Вдалеке, в самом северо-восточном углу парка, — большое колесо обозрения. Когда-нибудь на нём поедем.
Впереди нас — вертящиеся по кругу цепочная карусель. Там на длинных цепях просто свисают одиночные сидения, и садящихся детей ещё пристёгивают цепью над поясом. Там вращаются быстро, высоко над землёй, а родителю рядом не сесть — и для меня одного это пока рано.
А сразу за теми качелями зловеще виднеется большая и тоже крутящаяся штука — «Сюрприз», называется. Это вообще для реально взрослых. Там просто люди встают в такие ячейки по краям по кругу, а дальше это всё сначала начинает вращаться по горизонтали, а потом, разгоняясь, ещё и наклоняется вертикально, и, за счёт физического этого разбрасывания тяжести в стороны, люди как бы вдавливаются спиной к спинкам своих ячеек и не вылетают. От этого «ожидаемого сюрприза» там все визжат, ну и, в принципе, он шумно вращается, что добавляет страху.
В какие-то дни мы ходим ещё на другой аттракцион прямо перед кассой, где тоже фигуры зверей, только там крупные и они не вращаются, а будто клюют или скачут.
В общем, в основном мы пока ходим на ту первую классическую карусель, которая за кассой, на то мини-колесо обозрения и на те третьи клюющие фигуры животных, которые перед кассой.
Понятно, что первая горизонтальная карусель — это просто для самых маленьких. Я со временем, поэтому, начинаю её больше любить за зверюшек, которые становятся как друзья и фактически единственными, с кем я «коммуницирую», помимо членов моей семьи.
А есть ещё в другом углу территории, недалеко от касс, аттракцион «Лодочки». Это просто качели такие большие в форме лодок. Туда обычно вдвоём встают в разные концы и начинают раскачивать. Можно очень высоко раскачаться. Но там как-то нет страховочных никаких пристёгиваний, и там надо просто держаться двумя руками. И видимо поэтому мы пока туда не ходим, только смотрим. Как и на все остальные карусели этого парка.
Вообще, в теме этих каруселей и аттракционов мне сразу бросается во внимание вот эта тема преодоления страха и продвижения в какую-то дальнейшую, взрослую, более смелую жизнь. Каждая карусель — это как ступень. Не то чтобы я сильно чего-то боялся, кроме «Сюрприза», но тем не менее на каждый новый аттракцион я иду сначала с мамой всегда, по её инициативе. Таким образом я понимаю, что там есть что-то, чего, она думает, я могу испугаться, или какая-то опасность, о которой я не знаю. «Инстинктивно» я боюсь только «Сюрприза», как я уже сказал. За счёт его размера, визга людей оттуда и шума. А страх перед остальными аттракционами создаётся, — за исключением, может быть, ещё их механизированности и вращения самих по себе, что будто оживляет их в больших чудищ, — скорее вот этими всеми страховочными ремнями и маминой инициативой идти на них первый раз всегда с ней. Вот этими всеми опасениями взрослых за непонятно что. Всё это создаёт дискомфорт перед чем-то неизвестным. И вот преодоление этого дискомфорта формируется в отдельную тему, на которой я становлюсь немного зациклен. Тема — «Слабак и трус ли я?».
***
Вторая половина дня, ближе к вечеру. За окном солнечно, светит в среднюю комнату. Я встал в своей кроватке. Кто-то к нам пришёл. Открывается дверь— и в комнату засовывается голова маминой подружки. Улыбающаяся.
У мамы есть подружки. Немного, но есть. Это тётя Рита была сейчас. Вроде какая-то связанная с мамиными деловыми делами. Дела, где она ходит в районе площади, в какие-то здания, с кем-то здоровается. Вот и Рита откуда-то оттуда же.
Мама меня поднимает из кровати — и я побежал по квартире. Они там сидят на кухне, а я — тут везде. Я вот люблю так. Чтобы мама была занята кем-то — она так веселее. Да, в смысле, так вообще в принципе веселее. Мы, когда вдвоём, — какие-то беззащитные. Когда мы вот были вдвоём некоторое время назад, всё было как-то серо, а на улице холодно. А сейчас вот какая-то движуха началась, к нам стали приходить, и параллельно погода стала солнечной всегда.
Есть ещё дядя Серёжа. Тоже приходит иногда. Вот он вообще сильно связан с мамиными делами. Там всё по-взрослому, там какие-то листы бумаг, какие-то разговоры, которые мне ни интересны, ни понятны. Тётя Рита — попонятней. Женщины вообще попонятней. Я вот живу с мамой, и мне с ней очень понятно. Женщины часто заигрывают, говорят на понятных мне словах. Дяди — не так, дяди — более чужие. Но этот дядя Серёжа всё равно нормальный. Из мужчин в принципе я знаю только трёх — отца, деда и дядю Серёжу. Дядя Серёжа — средний по возрасту между дедом и отцом.
Отец был с мамой изначально, они давно вместе, они у меня считаются самыми близкими. Не сравнить с дядей Серёжей. Дядя Серёжа — какой-то чужой, совсем не близкий. А тут — мама, отец, они намного ближе друг к другу, намного лучше понимают друг друга, и между ними никогда не бывает сильно заумных разговоров, и они смеются.
Я давно в этой кроватке, но я помню лишь только недавний период меня в ней. Как-то раз к нам приходила бабКлава и поднимала меня, а потом подносила и ставила обратно в кровать. Часто описываюсь, и начинается возня вокруг меня. Запах мокрого белья, запах резиновой клеёнки под простынёй. Мама с бабой возятся, меняют мне эти пелёнки, пока я жду на двуспальной кровати.
***
.:::.
>>> Часть 3 текст 6. Игры на полу в зале,,, пуговицы,,, фильмы Михалкова,,, серость бытия,,, кроссовки с дырочками как у дяди Серёжи,,, про пляж,,, белые плиты музея,,, мороженое,,, на маленьком велосипеде по квартире,,, отец делает мебель для маленькой комнаты.
.::::.
В последнее время наиболее популярное у меня занятие, с которым я коротаю время дома, — это игра на полу в зале с какими-нибудь предметами. У меня нет своей комнаты и какого-то места, я большую часть времени провожу всё-таки в кровати и сплю. А вот когда не сплю — то я на полу в зале. Мои игрушки лежат тут.
Но больше интересуют не игрушки, а какие-нибудь пуговицы и непонятные предметы. Только тут всё как-то связано либо с одеждой, либо с мебелью, либо с уборкой квартиры, либо с запахом из шкафа с одеждой в коридоре, где стоит пылесос. Всё какое-то хоть и неизведанное, но всё-таки скучное. Как и журналы, лежащие тут, в столе на колёсиках в зале, — на которых нарисованы женские пальто и женщины-модели. Страницы у журнала — старые, скучные. Рисунки — скучные. Так же и пуговицы — скучные. Вот если пуговица блестящая — это уже интереснее. Но в основном они у нас не блестящие.
А в телевизоре идут неинтересные фильмы. В смысле, я ничего не понимаю. Они ещё и чёрно-белые. Да у нас телевизор в принципе чёрно-белый. Я видел на витринах магазинов цветные телевизоры — и это был другой мир. А в нашем прям всё скучное, серое. И ещё в последнее время я не раз слышал песню «А я иду, шагаю по Москве». Хоть и запоминается мелодией, но навевает какую-то тоску. Но мне запоминается, что её поёт дядька — как мама говорит, с моим же именем: Никита. Никита Михалков. Он ещё и режиссёр. Я так и не понимаю пока, как он выглядит. Но он становится моим любимым режиссёром. Хоть я ничего о нём не знаю — как и не знаю ни других режиссёров, ни что такое режиссёр в принципе.
В шкафу, в маленькой комнате, где-то в белье, там лежит какой-то «микрофон», на который я натыкался в истерике из-за утраты тити. Помимо микрофона, там лежала некоторое время ещё какая-то штука с клавишами из этой же темы. Вместе с микрофоном, это что-то связанное с музыкой. Это никогда не доставалось и принадлежало какому-то знакомому моих родителей из соседнего дома, хоть и почему-то лежало у нас. А у тех знакомых ещё какая-то девочка моего возраста — Ингой звать. Её отец — весь необычный, непохожий на нас, в смысле людей нашей семьи. С длинными волосами он.
Сейчас нету уже и микрофона. Это были интересные вещи. Не то что наше бельё и пуговицы. Те вещи были связаны с жизнью, которой в нашей семье нет. И с магазинами, где какие-то лампы, провода, незнакомые запахи и длинноволосые мужики.
Снова отмечу — и не в последний раз — что вся жизнь пропитана вот этой невыносимой серой скукой. Всеми этими пуговицами и тряпками. Бесконечной одеждой угрюмых цветов. Я пока не имею представления, как может быть иначе, но просто чувствую, что то, где я нахожусь и с чем имею дело, — слишком скучное и угрюмое. Люблю яркие вещи сочных цветов. Например, мой яркий домашний костюм из жёлтого бархата. Особенно когда он как-нибудь лоснится на свету. Вот это мне нравится. А в серой и чёрно-белой фигне — всех этих шкафах с родительской одеждой, фильмах в нецветном телевизоре — в этом всём я просто не понимаю, что можно любить. И мне не интересны обычные взрослые и их обычная жизнь, типа того, что в фильме с Михалковым.
***
То ли баба Валя приезжала и привезла, то ли передала, то ли откуда-то ещё: появились у меня кроссовки. Белые, с дырочками для проветривания. Это явно более крутая обувь, чем мои предыдущие сандали какие-нибудь. А главное — то, что они с дырочками и белые, — делает меня похожим на дядю Серёжу, у которого белые мужские ботинки с дырочками. Дядя Серёжа-то — крутой и серьёзный.
Вот мы идём с мамой в парк аттракционов в солнечный день, с утра, и тут ещё немного людей, и мы встречаемся тут с дядей Серёжей. Совместили их деловую встречу по бумажкам и меня выгулять. Вот стою, смотрю на его ботинки, переминаюсь с ноги на ногу и оцениваю, чья обувь лучше: его или моя. Взялся теперь сравнивать вещи. Мои кроссовки — новые. Мои — лучше.
***
С родителями я постоянно хожу на прогулки и часто на пляж. Это отдельная тема, значительная часть моего бытия, и это я опишу как-нибудь отдельно и детально. На пляж ходим, когда втроём, а когда только я с отцом. У меня есть трёхколёсный голубой велосипед, и почти всегда мы берём его с собой.
Вот возвращаемся с отцом домой с пляжа. Спустились с набережной, идём вдоль музея. Лёгкий дождь — мы из-за него и ушли. Мокрый асфальт, запах прибитой дождём пыли. Мне уже знакомо это всё: и места, и улица, и запахи.
Наискосок от музея продают мороженое — продавщица на стульчике, и перед ней белый ящик с отодвигающейся прозрачной крышкой. Мы тут постоянно берём. Вот и в этот раз: пломбир в стаканчике — самое простое. Мы почему-то никогда не берём никакие остальные в блестящих фантиках, которые мне как раз хочется.
***
На велосипеде я катаюсь и по квартире. Вот заезжаю в маленькую комнату. Тут почти пусто — шкаф вынесли и перенесли в среднюю, а здесь готовят комнату для меня. Отец мастерит мебель. Первым делом он сделал кровать для меня. Я уже не знаю, где та моя колыбелька-кроватка из средней комнаты. Новая кровать — простая, из ДСП досок. Это основной материал, из чего он делает; реально деревянного — почти нет. А дно моей кровати — ДВП листы. Те, которые порвутся как бумага, если размокнут. Постоянно, в общем, отец сидит, пилит по всей квартире, опилки летят, и пахнет этими материалами. Мне опилки нравятся — они будто тёплые, в них хочется залезть, как мышь, и сидеть, высунув лишь нос. Я на них чуть ли не кувыркаюсь.
Вскоре я уже основательно в маленькой комнате. Тут также изготовлены напольные полки, и на них стоят мои скучные игрушки, матрёшки, скучные машинки из пластика. И тем более скучные книжки. Но мне часто читают из этих книжек какие-то рассказы или сказки. Я во всё это верю, и меня даже впечатляет. Но только покуда есть иллюстрации. Без них — не могу представить того, о чём читают. А в наших книгах — не много иллюстраций, и они обычно очень эскизные.
***
.:::.
>>> Часть 3 текст 7. Заболел,,, лечимся,,, приходит врач.
.::::.
Заболел.
Для меня это уже знакомое — то, что происходит со стабильной регулярностью, обычно раз в сезон. Первым делом с утра я чувствую усталость и маленькую острую резь в горле. Как будто там полоска, просто трещинка какая-то. Проходит несколько часов, и я уже не могу говорить. Всё горло болит. А главное, появляется очень сильный озноб на фоне этой боли. Это снова нечто непонятное — я не понимаю механизмов и что происходит, не представляю, как выглядит там горло. Мама смотрит в мой открытый рот и говорит, что горло красное, и я просто ложусь в кровать в своей маленькой комнате, а мама начинает суетиться вокруг, и она ещё достаёт большую красную коробку с таблетками. По моим наблюдениям, когда я болею — отца сразу нет. Возиться со мной, бегать с таблетками и малиной — занятие мамы.
В основном она сразу даёт мне чай и вот малиновое варенье. Или мёд. Мёд у нас стоит в трёхлитровой банке на кухне, в разделочном столе за дверцей. Мёд — это такая твёрдая жёлтая масса, которую мама почти откалывает ложкой. Я не очень его люблю — слишком сладкое, и мне кажется, оно ещё больше раздирает режущее горло. Вот, в общем, мама начинает мне это всё давать, а я всё больше дрожу, поднимается температура и вскоре я просто засыпаю в аду боли горла и всего.
Ночью я просыпаюсь непонять сколько раз, и у меня вообще всё мешается — прошла ли это одна ночь или прошло уже несколько дней так. В течение этой бесконечной ночи мама ставит мне какие-то горчичные компрессы на грудь, даёт то кислые, то горькие таблетки, постоянно меряет температуру градусником мне подмышкой, и если температура совсем большая,//// рн ммэ онжмлпзп йэизв-сл ёэонмммёеяычзв рягцё б ннмс — з ысл рэкнв рпояхлнв. \\\\До последнего я отговариваю, ну а если всё-таки вставляет, то это обычно когда меня совсем лихорадит и мне уже на всё пофиг.
Хотя мамина кровать — в той средней комнате, каждый раз, как просыпаюсь, — она рядом. За окном темнота. Вот, пока в очередной раз «потею» после очередного завара малины, она сидит и ждёт, чтобы потом сменить мою пропотевшую футболку на другую.
Часто мама звонит по телефону, который, кстати, можно подключить в розетку и в маленькой комнате, и в разговорах — наверно с бабой — то и дело звучит слово «ангина».
Я лежу в этой лихорадке и думаю, как «ангина» похожа на слово «Инга». Ещё у мамы есть эта белая большая тяжёлая книга с тысячей страниц, которая называется «Мать и дитя», и она периодически отходит в зал на кресло и сидит, читает её. Я иногда смотрел в ту книжку, и там кучи картинок непонятно чего, и, хоть они и все на один вид, некоторые из них — это картинки горла, и там есть картинки горла больного ангиной. Мама показывала, и там наверху нарисован маленький язычок, и я видел такой у себя в зеркале между ванной и туалетом, когда мама меня приподнимала посмотреть. Но я никогда не видел у себя этих белых штук, которые там нарисованы по бокам от язычка. Похоже на гриб мухомор в целом.
В состоянии «заболел» тоже есть что-то звериное, только в этом случае — инстинктивно самоуспокаивающее. Потому что при вот такой болезни — простуде и температуре — не возникает сильного страха, что что-то случится. Это то, что отличает болезнь, как у меня сейчас, от рвот и всяких острых болей в других местах. А те острые боли и рвота — они прям инстинктивно страшные, как я и рассказывал.
Ну и вот второй, следующий день — утро. Утро — ужасное: горло, по ощущениям, обволокло какой-то адской скорлупой.
Мама до сих пор хлопочет рядом, как будто и не отходила. Тон у неё другой сейчас: доброжелательный, но серьёзный. «Сейчас придёт врач». Тут сейчас всё серьёзно, сейчас будет чужой человек в квартире, причём так глубоко в квартире, что аж дойдёт до моей кровати в этой дальней комнате.
И вот звонок в дверь. Звонок у нас звучит звуком «динг-донг», или даже ближе к какому-то «чамп-ча», и непонятно откуда — я, наверное, никогда не узнаю.
Мама открывает, слышу её комментарии: «Ой, да не надо, идите прям так, идите». Шаги по коридору нашему длинному. Вот она, уже не раз приходившая и потому знакомая — тётя врач. Не разуваясь, зашла. На шее у неё слушалка сразу. Просит у мамы ложку. Ложка уже была заготовлена. Смотрит мне горло. Мне надо привстать, и она меня слушает. «Дыши глубже». Когда я угождаю достаточно глубоким вздохом, она говорит «хорошо». Всё, я могу лечь обратно.
Выписывает маме бумажки какие-то и что-то про лекарства. Говорит, что нужен постельный режим. О чём-то мне непонятном говорят. У меня ощущение, что они с мамой уже давно знакомы, даже не по теме моей болезни. Тётя врач что-нибудь мне говорит подбадривающее и подшучивающее. И постепенно уходит. После ухода тёти — немного тревожно.
Всегда после ухода любых гостей из квартиры и оставаясь с мамой вдвоём становится тревожно. Всё потому, что мама сама какая-то тревожащаяся. Когда она остаётся одна на один со мной, я, вот так ощущая отсутствие теперь дополнительной поддержки в лице врача, например, или гостя в доме, чувствую, что она начинает себя чувствовать беспомощной. Если уж совсем утрировать, то после ухода гостей и врачей становится «тошно». Таким словом мама сама характеризует чувство тревоги, она его как-то раз употребляла. Ну а когда у нас гости, когда нас хотя бы трое в квартире — вот тогда прям пир и веселье.
Вообще, я замечаю, что настоящее веселье и «коллективное» счастье начинается от трёх человек. В двух людях есть рискованность. Когда людей только двое, если один как-нибудь выходит из строя — второй остаётся один. Если с мамой что-то случится — я ведь останусь в квартире один. И всё. А учитывая, что я ребёнок, я понимаю, что тогда пропаду. Я ведь даже до ручки двери не дотянусь, не смогу помочь ни ей, ни себе.
Через несколько дней горло начинает проходить, возвращаются силы, и в куче тёплых свитеров можно чуть-чуть поиграться на полу.
По вечерам мама читает мне книжки. Сейчас у нас — про унесённых на льдине. Там ещё какие-то пожарники, про то, как они спасали унесённых на льдине, или что-то такое. Есть иллюстрация пожара на тонущем большом пароходе. Иллюстраций — мизер, по одной на рассказ.
У мамы кипит чайник на кухне, и она уходит, а я продолжаю листать книгу. Это всё — в маленькой комнате. Вечер, свет от лампочки на потолке. Мы пока никак не можем пройти дальше первых историй. Каждый раз начинаем читать с первой, или я просто сам сижу, разглядываю иллюстрации.
Ещё у нас есть книжка «Путешествия Карика и Вали», очень большая и долгая, там один большой рассказ. Пробовали начинать, но пока не пошло. Что-то про миниатюрных детей, в смысле вообще размером с пальчик, и как они попали в мир насекомых и всей этой мелкой жизни в траве. Интересная идея.
Парим мне ноги. Это мама сыплет какую-то горчицу в горячую воду в таз, и я сажусь и пытаюсь окунуть туда ноги. Сначала горячо и мучительно, но потом, когда остыло и я уже опустил — наоборот уютно, и сидишь в итоге, пьёшь чай, пахнет мокрой горчицей, ну и читаешь с мамой эти книжки. Ну в смысле она читает, а я только представляю и смотрю картинки.
После того как я переболел, обычно недели полторы, я уже знаю, что нужно будет идти в поликлинику. Давно не был на улице.
***
.:.
___Часть 4.
___Часть 4.
.:::.
>>> Часть 4 текст 1. Идём в поликлинику.
.::::.
Идём в поликлинику. Вышли из подъезда, прошли между палисадником и торцом дома — и вот мы на улице. В этот раз нам не на улицу с театрами — которая, кстати, так и называется — «Театральная» — а в сторону бабКлавы. После палисадника, поэтому, — направо. Проходим красный кирпичный домик «музея Льва Кассиля». Тут есть лестничный спуск на глубину цокольного этажа — и потом такой же подъём обратно, и я тут постоянно спускаюсь и пробегаю там.
После этого домика дальше сразу опасно — дорога-выезд из двора дома, на торец которого у нас окна маленькой комнаты и зала. Тут машины могут выезжать или заезжать — за руку с мамой сразу, поэтому. Дальше мы переходим улицу Льва Кассиля на другую сторону. Проходим остаток улицы Льва Кассиля в сторону улицы «Площадь Свободы».
С Льва Кассиля поворачиваем на улицу Площадь Свободы. Тут какая-то гостиница — не знаю, что это. Для взрослых это. Дальше идём, идём, идём по этой улице. Долго идём. По пути разные дома и окна на первых этажах — в окнах растения в горшках на подоконниках и занавески. Если вижу в этих окнах людей, то это целое событие — и я потом полдня об этом вспоминаю. И ещё тут всяческие въезды во дворы — пока идёшь по этой улице, поэтому тут всегда за руку с мамой.
Доходим до перекрёстка с улицей Коммунистическая. Тут светофор — один из нескольких, что я видел в нашем Энгельсе. Мама всё поучает, что надо ждать зелёного света. На красный стоишь, жёлтый готовишься, а зелёный — пошёл. По ощущениям, правда, кажется, что пройдёт ещё вечность, прежде чем я буду один ходить по улицам. Переходим Коммунистическую, а потом ещё и улицу, по которой шли, — и оказываемся на углу возле спуска в Детский парк — и тут ещё стоит памятник. Этот памятник — монумент «Родине-Матери» или какой-то «Учительницы с детьми». А на другой стороне Коммунистической от этого угла стоит здание, которое так и называется «Родина».
Тут мне постоянно объясняются разные вещи, связанные с этим всем, но у меня всё мешается в голове. И тут Родина, и там Родина — и всё это ещё и мать. А женщина с детьми в этом памятнике вся какая-то не женщина, а мужичка. И ещё я уже где-то слышал слово «Родина-Мать» и вообще видел уже каких-то других таких женщин-мужичек в форме памятников. Всё это у меня в итоге связывается с ушедшим временем — с чем-то прошлым и предельно скучным. С чем-то серым, как наша половая тряпка в дырках.
Женщин-мужичек я вижу даже и просто в реальности. Вот они — прямо мимо нас идут. Это всё такие «бабины». Куда-нибудь они идут тоже в сторону поликлиники или тут по делам. Или они идут в эту Родину, в это здание. Их одежды — прям серые. На головах какой-нибудь берет. Мне они неприятны — они не как мама. Мама — хрупкая и моложе явно, а те — уже прям тётки. С сумкой какой-нибудь идут, кудрявые, некрасивые. Ну, короче, не могу. И мне неприятна в итоге вся цепочка ассоциаций: Родина, памятники, половая тряпка, некрасивые тётки-мужички, кормилицы с большими титьками, толстыми руками, способные колоть дрова и всё такое. Вот из-за того, что я живу среди этого всего и вынужден это всё каждый день видеть — я и стремлюсь к вещицам «оттуда» — типа шампуня Джонсонз Бейби. По телевизору видел рекламу и хочу его.
Спустились в парк. Он как бы в низине. Через него идёт Косая аллея насквозь — она выведет нас на улицу Персидскую, на которой и находится поликлиника, и которая является главной дорогой к бабе. В парке сначала идёшь — и по бокам скамейки, на которых бывает пьянь. Для меня пьянь и бомжи — это как волк в мультфильмах. Что-то страшное, непредсказуемое. Чувствую, что и мама их боится. Чувствую, что она не защищена в этом мире — даже она, взрослый человек. Чувствую, как она крепче сжимает мою руку, когда рядом такие субъекты, и ускоряет шаг. Ещё они воняют. В основном бомжи водятся в мусорках, а пьянь — на скамейках. Что значит «пьяный» — не знаю.
На середине парка, за забором, — большая церковь. Туда мы ни разу не ходили — я не знаю, что это такое. Но иногда оттуда — звон колокола, и если мы его слышим, то опять же это целое событие, и мы потом идём и обсуждаем.
Теперь идём вдоль серого бетонного ограждения двора церкви справа. Оно выставлено плавными изгибами — то впадает, то возвращается. На земле вдоль него — грязь, лужи, и в совсем непроходимых местах поверх этого положены настилы, чтоб по ним пройти. А слева нас — деревья. Тут очень дико — ни детей, ни кого. Я думаю, что в этих деревьях — волки и ещё эти бомжи. Я туда поэтому и смотрю — вдруг я там увижу что-нибудь страшное. Иногда там действительно что-то мелькает и шелестит, как будто кто-то ходит. И это называется «Детский парк». Но в одном месте за кустами виднеется площадка, и там стоит ракета. Раскрашена яркими цветами, но вся старая, и я никогда не видел с ней никаких детей — никто туда не подходит, тут все стараются быстрее пройти весь этот парк.
И вот наконец за деревьями впереди снова видно цивилизацию и улицу. К ней подъём вверх — несколько раздолбанных ступенек опять. Справа и особенно слева — какие-то ветки, бурелом какой-то вообще.
Как выходишь из парка — слева вдалеке где-то Волга, а справа — фиг знает что. Дорога с машинами. Переходим тут улицу Пушкина и идём по левой стороне Персидской — потому что тротуар тут только с этой стороны. По Персидской машины едут очень редко, но мы всё равно идём почти всегда по тротуару.
В самом начале Персидской, слева — сначала опять старые дома, в которых окна наполовину под землёй — и туда видимо стекают все лужи. Непонятно вообще, как там живут. Мимо этой полуподземной жизни под лужами, тут ещё постоянно ходят в поликлинику тётки с детьми — а вокруг всё предельно серое и безрадостное. А дальше после этих домов сразу ещё начинается какой-то цех, от которого пахнет мучным, печеньем и в котором постоянно что-то гудит. Я бы ни за что не хотел тут жить.
В конце первого квартала Персидской, на углу, — кондитерский магазин «Сказка». Там есть конфеты, но их нужно ещё заработать — нужно сдать какие-нибудь анализы или отсидеть в скучной очереди поликлиники. Учитывая то, что я всё равно не могу отказаться ни от чего, зачем мы ходим в поликлинику, мы в эту «Сказку» заходим почти всегда, даже если идём просто к терапевту послушать меня слушалкой, как сейчас. Это единственное, что есть приятного в походе в поликлинику.
Ну а сразу через дорогу от «Сказки» — поликлиника. Четыре этажа боли и деструкции психики. Сначала вдоль по первому её этажу идёт такой длинный балкон-веранда с перилами. Туда, когда мама с кем-то говорит, выходя из поликлиники — я захожу и хожу туда-сюда. Оттуда никаких дверей в здание нет.
Ну и вот после этого балкона — там ступеньки вверх и вход в поликлинику. Дверь — деревянная, старая, обшарпанная. Заходишь сначала в холодный тамбур — тут изредка стоят коляски. А дальше — вторая дверь — вот она уже в главный холл поликлиники. Все эти двери в этих сенях отделаны какой-то деревянной облицовкой. Всё очень старое.
Как зашёл в поликлинику — сразу запах медицины и больниц. Мама научена, и она идёт сразу к окошку — оно называется «регистратура» — из которого тётки в белых халатах уже выдают медкарты. Медкарта — её называют просто «карта» — это вот такая книжечка, в духе родин-матерей и половых тряпок. Открываешь скучную шершавую обложку — и там вклеено миллион бумажечек, исписанных предельно скучнейшими надписями. Почерк такой, что даже если бы я умел читать, я бы ничего не понял. Но мама с умным видом водит по надписям пальцем и что-то там понимает.
В этом холле ещё есть аптека, прям внутри поликлиники. Перед анализами мама обычно там что-то покупает. Ну а ещё тут гардероб. Туда сдаём верхнюю одежду в холодное время, и тётя выдаёт номерок — металлический такой диск с цифрой и с дыркой, который я могу крутить на пальце. А ещё рядом с гардеробом — лоток с пирожками и булками с сосиской. Мини-буфет.
.:::.
>>> Часть 4 текст 2. Экскурсия по поликлинике,,, первые два этажа.
.::::.
Экскурсия по поликлинике. Я сделаю её по ходу этого нашего шаблонного похода в поликлинику после болезни, когда нужно всего лишь посетить терапевта. Вошли, спиной к Персидской улице, впереди — регистратура, слева — пирожки, гардероб в окошке, за стойкой — тётя. Справа — аптека. На нижней части витрины аптеки — большая детская картинка, какие-то рисованные персонажи из детских книжек. В стилистике картинки на том кинотеатре «Ударник» на Театральной улице.
После аптеки справа дальше — продолжение коридора первого этажа, и там всё темно и воняет сортиром. Там сортир, а ещё там в самом тупике — кабинет «Дневной стационар» — там сидят тётки за столами и что-то пишут. Туда мы ещё не заходили. А где аптека — тут сразу лестница. Поднимемся на пол-этажа. Между первым и вторым этажом из окна вид на какое-то здание, мама говорила — «бывший туберкулёз». Не знаю, что это, но как-то связано с заразой и гадостью. Но это первая лестница. А есть вторая. Это если от главного входа пойти по коридору мимо гардероба и прочего в другой конец первого этажа, как бы в сторону магазина «Сказка». Вот там мы и ходим чаще. Сначала гардероб, потом узкий дверной проём, и дальше двери в кабинеты пошли справа. Тут нестрашные кабинеты, кажется. И мы сюда ещё не заходили.
Кроме входной части в поликлинику на первом этаже, где люди без конца заходят и топчутся, и поэтому там на полу плитка, во всей остальной части поликлиники — везде рыжий старый линолеум с выбоинами. План всех четырёх этажей примерно одинаков, и поэтому если идёшь по поликлинике на запад — слева вдоль стен и, когда слева нет кабинетов, в углублениях у окон — везде стулья. Стулья тут деревянные, и они выставлены одним рядом и скреплены, и у них ещё подлые переворачивающиеся сидушки: если поставишь сумку на дальнюю их часть — сумка провалится. Ну а если вставить пальцы в щель между спинкой и сидушкой и кто-нибудь сядет на сидушку — то всё. На этих сидушках сидишь, и можно смещать вес тела назад и как бы проваливаешься с сидушкой.
Как я говорил, иногда по левой стороне коридора кабинетов нет, и тогда там углубления с окнами на Персидскую и цветками в горшках. Вот в конце коридора первого этажа, возле поворота направо на лестницу — как раз слева такое углубление с окнами на балкон на уличной части поликлиники, и тут по кругу стулья для ожидания. Тут кабинет, где делают соскоб херов.//// Ысл мэвн пмьры цсэлъ, пэёгяжмрры ннмс, ж яояфжфэ сшиявр псгэ йэинж-сл ррунж оёйнж, ё ьпм кгбшлножлл. Ь олия вядг кг модбпсэакьь, хсл сэк я жэвмёфд, йэи пюл арг бшбкьвзп. Ммрпмюклн втйюэ м пмл, цпм лрсрвя аъигжэьс иязючзж, хсл ьпм оюлээ аоюеляь цэпсщ свйя. Я анп слйызм яояфжфэк — рэкяь риюрпъ ммцвкт-рн ртбю еюквёсщ. Пщйксс ж оояес кюцёляыр аодйгсщ рямзйж монюжпзюлё, бюёв мв тондяюдхъ ммрймснгсщ, фгл ысл нкж пюл ръзлтиж. Ю вче, тфжсшаяь, фрн лябм олзйюсщ чпюмш — ппэёт унимгкм, ж ляграявр мжрщит ж джблр. Лдмозьрмлг лчтцгмёг лбниэсщпю а кгглкяхлдж нюпсэлняид. Б мацгл, мвннкэскмд ж кгонжюплнв. Км ею ърн кмв олрнй арвдп йллувря жж «Рзюжзж», мэ йлрннсэ ияз пэё яжг жж мйкю ялтпоз пноинюлнам зюаёлдпю. Кяйю ом йлнж б ияюжмврд. \\\\Ну, соскоб — это цветочки по сравнению с другим. Вот через один этаж вверх и прямо в этом же месте коридора — вот там жесть будет.
Сейчас нам на соскоб не надо, мы заходим на лестницу и идём на второй этаж и сразу направо — в конец коридора с окном прямо на «Сказку», а по сторонам тут несколько кабинетов с самыми нестрашными врачами поликлиники — терапевтами. Тут всегда многолюдно и долгая очередь. Сидим, ждём, а часто стоим, потому что сесть негде. На отрезке между выходом с лестницы и кабинетами терапевтов есть неосвещённое углубление слева, и там просвечивающаяся стеклянная дверь — в туалет. Я туда как-то раз заходил, там окно на туберкулёзный двор поликлиники, и чувство как будто я был в этом туалете очень давно. Как будто я здесь родился. Светлая плитка, слишком большое окно по отношению к помещению, много света, несмотря на тёмную сторону.
У меня вообще ощущение, как будто, пока я живу, прошло уже очень много лет. Я брожу от скуки по всем этим коридорам, пока мама стоит, ждёт нашей очереди у двери в кабинет. Дети с бабками, дети с мамками заходят, выходят. И вот, когда какая-то мамка с ребёнком выходит, мама меня подзывает: «Никит, мы следующие. Тихо». Вход — по приглашению. Стоим наготове. Какие бы нестрашные врачи ни были, при вызове в кабинет всё равно тревога всегда. «Проходите следующие». И мы заходим.
У терапевтов в каждом кабинете по две тёти, друг напротив друга, за двумя столами, и очень много бумаг. Что интересно, это как раз те тёти, которые приходят на дом, когда болею. Пару из них уже помню. Самая знакомая и которая последний раз к нам приходила — темноволосая, короткостриженая, и у неё ещё приросшие мочки на ушах. Незнакомая форма ушей — у нас таких в семье ни у кого нет. Сразу в глаза бросается.
Терапевты эти редко поднимают голову от бумаг, постоянно что-то пишут своим огромным почерком. Сидишь молча, не отвлекаешь, мама тоже молчит. Если мама спрашивает врачей что-то, то обращается по имени-отчеству с большим уважением, пытается быть доброй и шутить. Тёти эти тоже в целом добрые. Дальше наша говорит мне: «Маечку поднимаем», и я встаю к ней то спиной, то лицом, верчусь, пока она прикладывает ко мне свою холодную слушалку. «Дыши глубоко». Стою спиной к тёте, лицом к маме. С мамой улыбаемся, перемигиваемся о чём-то своём. Мама подальше сидит на кушетке, а я возле тёти на стуле всегда, хотя я нужен только на вот эту процедуру прослушивания слушалкой. Ну и ещё иногда они берут какую-то металлическую фигню, которой залазят в рот и давят на язык — очевидно, осматривают горло на красноту. Это не очень приятно: от этого надавливания слезятся глаза, язык ещё некоторое время раздражённый, а во рту остаётся вкус металла.
После терапевта, как сейчас, обычно идём домой через «Сказку». Но сейчас мысленно пробежимся по основным оставшимся кабинетам и местам поликлиники, чтобы закончить экскурсию.
Вот обратно по коридору идёшь, в сторону как бы БабКлавы, и вскоре тут такое пустое место вместо очередного кабинета: окна на Персидскую, горшки с цветами на подоконниках, сидячие места по краям и входы в разные кабинеты.//// А лвмлк ёё зюаёлдпмб ля пнилдфлты рпмпллт кмв сгрйэ нокяпозяюкэ оёпызс. \\\\А напротив него — кабинет тоже на солнечную сторону, только в нём абсолютно темно — тут делают УЗИ. Это единственный кабинет в поликлинике, где врач смотрит в какой-то маленький медицинский телевизор. Всё там чёрно-белое и вообще неинтересное, но глядя на него, на его миниатюрные размеры, я задумываю фантазию о том, как круто было бы иметь переносной телевизор, и интересно, возможно ли такое.
УЗИ-шница всегда говорит раздеваться и снимать маечку. Ложишься на кушетку возле наглухо зашторенного окна, и вскоре она противно смазывает чем-то мокрым живот и начинает водить своей штукой, немного нажимая. Это как массаж. Всё это мне не очень приятно в том плане, что меня раздражает, что они контролируют моё тело, знают о моём теле больше, чем я. Я не знаю, что может произойти с моим телом, а они знают. Все эти тёти в белых халатах… Из этого вытекает подсознательное чувство — мысль, что они владеют мной. У меня даже ощущение, что они владеют мной больше, чем мама. Ведь мама полностью доверяет им и делает, как они скажут. В этом и заключается страх поликлиники — тут я принадлежу чужим людям. Это как будто они лишают меня мамы, отбирают меня у неё. И это, в свою очередь, усиливает страх потери мамы.
В кабинете на тёмную сторону, сторону туберкулёза — кабинет невролога. У него садишься, и она стучит подло по самым болезненным сухожилиям, типа внутреннего бока коленей или по самой коленной чашечке. Это ужасно. Я терплю настолько терпеливо, насколько могу. Это как когда ударишься локтём — в локте есть это сухожилие, после чего ни о чём больше не можешь думать, кроме страдания, в течение целой минуты. Вот она все эти болевые места знает и стучит молоточком именно по ним. И это называется медицина и лечение! Одна боль от этого лечения и врачей.
Взять, например, следующее по коридору открытое пространство, где так же по кругу сидячие места и кабинеты. Там — «кабинет манты». Манта, манка. У меня всё смешалось сразу. Оба слова означают болезненное или неприятное. А ещё есть менты какие-то. Вот, в общем, в кабинете манты уже проливается первая кровь. Тут колят шприцом в руку. Я всегда реву, не хочу туда идти. Мама успокаивает: «Нужно, сынок, ну потерпи, нужно». Туда ещё и один проходишь… Там всё быстро и резко происходит. Медсестра — молодая, моложе, чем УЗИ-шница и тем более терапевты. У неё и бумаг особо нет. Ходит и делает всё быстро. Рукав по локоть задрать, слёзы подтереть. Ваткой чем-то смачивает место на внутренней части руки — самой чувствительной, естественно. Достаёт шприц, набирает фигню из капсулы, брызгает в воздух, пока я брызгаю последнюю слезу труса, и подносит, и я весь в аду, и всё — пизда: она прям вводит под кожу иглу, и я вою. Прокалывать тело — это что-то неправильное. Есть какая-то инстинктивная боязнь этого. Потом слёзы продолжаются, но это уже слёзы победителя. Выходишь из кабинета — и мама или баба — которая тоже иногда приходит, чтобы занять очередь или типа того, — уже держат в руках награду мне: конфету или банан. Тему труса и победителя — это они мне внушают. По мне, если расплакался, — то так и остаёшься трусом. Теперь нужно сколько-то времени подержать вату в месте укола, а потом, когда убираешь — там красное на вате. Это вот первая кровь.
Но есть ещё вторая, на третьем этаже, и там начинается уже садизм. Мы сейчас туда мысленно дойдём, только закончим второй этаж сначала.
Дальше — это мы идём на восток по поликлинике — тут есть тёмная часть коридора. Справа — раздолбанные стулья, а слева — пока неизвестный кабинет с кучей кушеток, возле которых стоят какие-то аппараты. Дальше слева — выход на ту лестницу, которая была в начале экскурсии. А ещё дальше по коридору в восточный край — там непонятно что.
.:::.
>>> Часть 4 текст 3. Третий этаж садизма и остаток поликлиники.
.::::.
Если тут подняться этажом выше, на третий, то в этом восточном краю всё понятней. Во-первых, не доходя до конца — кабинет массажа, а напротив него — вонючий туалет и лифт. На нём почему-то никто не ездит, кроме белых халатов. В самом конце коридора — окно, и отсюда мы высматриваем дом дедов где-то вдалеке. Справа — какой-то процедурный кабинет. А слева, на тёмную сторону, то есть — какой-то непонятный кабинет, туда заходят мамы совсем маленьких детей, рядом стоит пеленальный столик, а все стены вокруг увешаны плакатами с какой-то неприятной ерундой. И ещё с этим кабинетом связано слово «зонд». Это слово ассоциируется то ли с какой-то усложнённой клизмой, то ли с подводной лодкой, то ли просто с зонтом. Всё это непонятно, неуютно, резиново, страшно и пошло бы оно всё нах… И там же слева ещё один кабинет, в котором, когда туда открывается дверь, видно большой ковёр на полу.
Но главная часть третьего этажа — это западная, которая ближе к магазину «Сказка». Там кровавые кабинеты садизма и всякого говна. Для полноценной экскурсии туда начнём её как бы заново, как будто это день сдачи анализов.
Какая-нибудь осень, холод, а назло ничего с утра дома поесть нельзя — надо натощак идти сдавать анализы. Этот тощак с утра добавляет холода, холодная погода промораживает насквозь, и ещё эта дрожь от страха перед анализами. Идём в поликлинику, как обычно.
А дома я ещё какал, и мама потом заходила и брала частичку говна в спичечный коробок, и она его несёт с собой. Иногда она её держит в холодильнике, если я какал и она собрала её в прошлый день. Так же, с утра она давала банку из-под майонеза, я туда ссал, и это она тоже сейчас несёт. Всё это странно, непонятно, зачем нужно, но это по крайней мере не больно пока.
Вот мы пришли в поликлинику. На первом этаже — грязь от ботинок, мама берёт медкарту, параллельно раздеваемся в гардеробе. Сзади — пирожки, но ничего пока есть нельзя. Сейчас будут брать кровь. Я уже с выученной беспомощностью всё делаю. Это обычно в эти дни приходит баба Клава в качестве поддержки или занять очередь у того кабинета садизма. Потому что он — в самую рань, и количество людей, кого могут успеть — ограничено.
Ну и вот поднимаемся по западной лестнице на третий этаж сразу. Мама уже достаёт мочу и говно. Вместе с нами поднимаются много людей — все туда же, все с такими же майонезными баночками с мочой, и на головах, если это холодное время года, у женщин — меховые шапки. Женщины почему-то их не снимают. Всё серое, лица у людей серые, пальто в гардеробе у всех серые. Мамы и дети — все в уличной обуви, но без верхних курток, это всё в гардеробе, а в руках — номерки.
С лестницы на третий этаж выходишь — и сразу направо в тупик, где тоже окно на магазин «Сказка». Самоуверенность и самооценка падает с каждым приближением к этому кабинету. Скоро я буду орать. Скоро я буду низведён в самое беспомощное детское состояние — и на глазах у кучи людей.
На этом этаже, в этом краю коридора, в отличие от этажа ниже, где в этом месте широко и стулья по кругу, тут места такого нет. Тут по бокам — лабораторные. Вот только народу тут не меньше, чем возле терапевтов, а в анализные часы — тем более. Тут вообще не пройти, весь этот край коридора забит людьми. Все ждут, и в мёртвой тишине обычно — чтоб не прослушать вызов врачей из кабинета.
Не доходя до столпотворения — окошко в лабораторную по моче и говну. Какашки тут называются калом. Тут на колёсиках металлический столик, и на нём стоит куча этих баночек с мочой, и все как-то подписаны. Мама быстрее занимает очередь: «Кто последний на кровь?» — и потом сдаёт нашу баночку и кал. И дальше — ждём. Обычно люди, какие-нибудь тёти, в смысле даже чужие, кто уже заранее занял сидячие места ожидания, могут предложить мне сесть им на колени. Ну или я сижу у мамы на коленях, если повезёт и будет свободное место.
Что-то я не очень удовлетворён тем, насколько аутентично я выстроил атмосферу дня сдачи анализов. Нет предыстории предшествующих дней, и потому не с чем показать контраст. Я весь дальнейший процесс задокументирую на реальном эпизоде сдачи крови в будущем. А пока обойдём оставшиеся кабинеты нашей экскурсии.
На третьем этаже, прямо с лестницы, по которой мы сейчас поднялись — кабинет ЛОРа. Напротив него — травматологический кабинет, откуда выходят с загипсованными или перевязанными конечностями. Дальше, также как и травматолог на теневую сторону, — два непонятных кабинета, один из них — какой-то хирург. Мы в них ещё не ходили, но к ним постоянно много народу.
Где-то ещё тут рядом — глазник, офтальмолог. Я один раз у него был, и там было вообще не страшно, и мне поэтому не запомнилось, где он точно.
Ну а на последнем, четвёртом, этаже, там со стороны западной лестницы — ничего нет, и почти никогда нет людей. На протяжении всего коридора тоже ничего нет, и пахнет деревом и пустующими стульями. Ну и только лишь ближе к восточной лестнице тут есть кабинет рентгена. Это надо без мамы пройти, разуться, там темно, и там надо держать что-то тяжёлое у каких-то частей тела, и потом там ничего не происходит, но врач говорит «Всё», и выходишь — и оказывается, ты сделал полезное дело и получаешь конфету от мамы или бабы.
И также на этот этаж приезжает лифт, но, как я говорил, никто им не пользуется, кроме врачей.
***
.:::.
>>> Часть 4 текст 4. В Саратове были,,, джонснз-бейби.
.::::.
Недавно мы с мамой были в Саратове, в цивилизации, что очень редко, и мы приехали оттуда с детским шампунем Джонсонз Бэйби. Я видел до этого его рекламу у бабКлавы, где телевизор цветной, и меня впечатлило. Всё там было красочно, сочно, и там говорилось, что он «без слёз», то есть не разъест глаза, если попадёт. И теперь вот эта бутылочка — у нас дома, и это необычная вещь для нашей жизни, как и тот микрофон и та штука, как и кроссовки тогда, когда они у меня появились. И одно только произношение этого словосочетания — Джонсонс Бэйби — навевает на меня ощущение чего-то наконец откуда-то «оттуда». Под «оттуда» я подразумеваю новые — по отношению к «старо-эпоховским», где всякие гастрономские синие весы и толстые продавщицы — магазины парфюмерии и всё такое, где много света, а также вообще — Саратов, цивилизацию. Этот шампунь в целом ассоциируется у меня с «Детским миром» в Саратове — это там большой такой магазин, и там много света и всего нового и в упаковках.
Вместе с шампунем мы привезли ещё какие-то гранулы, чтобы разводить в ванне. Просвечивающиеся на свет шарики, как сосательные конфеты, только мама строго запретила их брать в рот. Как я буду в следующий раз купаться, мы собрались положить их в воду, они растворятся, и произойдёт что-то интересное, как мне предвкушается. В последние пару дней перед днём купания я только и думаю об этих гранулах и новом шампуне. Наконец-то, чтобы было всё как в яркой рекламе.
Но не тут-то было. События в день купания разворачиваются неудачно. В атмосфере духе дня утраты тити: за окном серо, мы с мамой снова дома одни, ей ещё пришлось что-то стирать и готовить, и что-то у неё, видимо, не задалось. А ещё и я закапризничал, потрепал ей нервы, и вот она, зная моё предвкушение купания с шампунем и гранулами, говорит: «Не будет никакого Джонсонз Бэйби». Говорит — выкинет его. Я впал в истерику.
Такое уже бывало. Всегда, когда мы ругаемся — она мне что-то запрещает.
Поругались мы с утра, но вот уже вечер, и мы успели помириться.
И вот теперь купание. Ванная комната, на стенах скучная однотонная плитка, скучная мыльница, серо-зелёная раковина. Кусок пемзы лежит на краю ванны, пористый камень такой. Мама объяснила: им обтирать пятки. Но мне не обтирают.
Мы набираем половину ванны. Мама стоит сбоку, дверь закрыта, едва хватает места ей там стоять, сзади за ней эта белая дверь, крашеная деревянная. Со мной тут этот Джонсонз Бэйби наконец.
Со мной обычно куча разных игрушек и прочее. Всё купание превращено в игру. Потри там, потри тут. Приучает быть самостоятельным. Но пока сама в основном.//// Кнфюкзми. Олнт ннпоеп. Ммсндс лнаж, пслнъ, з э яёбёёвкс — швинплн. Йлбгэ йрнявкрь, кю югсллмлк ммслййв богвбю ммцвкт-рн манюжрьсоэ зюоиж, ж ёлнавя ммё нпртбю оиямщбэьс, з ммё флйнблъв, ё флхдппю ппэёт мйрлтпъ ърн кдорн рдию я влоюфсэ анбс, хсляъ санюсщ онмсёамлпсщ. \\\\
Иногда я просто ложусь на воду, и мама приподнимает меня рукой, и я как будто плаваю. Вот это мне нравится. По ходу она рассказывает всякое и поучает. Когда вода сливается, мы следим за воронкой воды. Там такая мощная тяга, что в воде появляется ямка, в которую я опускаю целый палец и стараюсь не коснуться края — развлечение такое. Я даже не представляю, куда уходит вода. В какую-то неизвестность.
Дальше мы вытираемся. Вот тут сейчас будет неприятно — как выйдешь из ванны, обдует сквозняком. Очень фигово. Уже давно в списке самых ненавистных чувств. Ещё бывает неприятно, если горячую воду недостаточно настроишь и нечаянно обольёшься холодной. Я очень сильно ненавижу неприятные физические ощущения. И в дни купания всегда поэтому есть фоновый стресс — от ожидания вот этих неминуемых мелких неприятностей.
***
.:::.
>>> Часть 4 текст 5. ////Нгжкэ мжрщиз,,, \\\\ поход к дедам.
.::::.
(Девяносто пятый год. Восемнадцатого сентября в медкарте написано,//// хсл лэкя сбёвдию зюйёг-пм алнжлн-ннбмакщд аъбгквлзь зе оёпызж. Иязюю-рн моёййэ б вмё лвядиъмшу оюллвдимй мсую ммоэйя а мжрщит. Я вбэвхэрнам огмпэанэ йщ ммчиж монфжшэры). \\\\
Уже прям осень. Серое утро. Два дня назад мы ходили в поликлинику и побывали в новом для меня кабинете под названием «хирург» по середине третьего этажа на тёмную сторону. Мне там зачем-то смотрели письку. И вот сейчас опять идти. Но про анализы речи не идёт, и мне спокойно.
Пришли, поднимаемся на третий этаж поликлиники по восточной лестнице — и сразу налево. Тут нас уже баба ждёт. Это значит, что после поликлиники будет заход в «Сказку» и конфета Мишка на Севере. Только надо что-то сделать тут в этом кабинете. Очередной новый кабинет на тёмную сторону поликлиники. Ждём вызова. Рядом — лифт, постоянно снуют врачи, постепенно навевая нервную атмосферу своими белыми халатами. Нас вызывают.
Кабинет этот ощущается херово сразу. Тут кушетки, и они какие-то высокие, типа чтобы были на уровне пояса врачих. Белая плитка на стенах — сразу атмосфера непонятных понятий в духе «стерилизация», «бактерии», «иммунодефицит». В воздухе — концентрированный медицинский запах спирта. На железных столах — всякая ассоциирующаяся с болью хрень типа ваты, типа звенящих металлических предметов, когда врачихи бросают их в стеклянные специальные стаканы. На этих стаканах — коричневым цветом, как будто кровью, разные надписи. Две врачихи — одна что-то пишет, другая — клацает там какими-то железками в этих стаканах.
Мои меня только завели и сами выходят ждать в коридоре, оставляя меня наедине с врачихами. Сейчас будет зарабатывание «Мишки на Севере». Вот только по предчувствиям — лучше бы без всяких мишек, лишь бы ничего не делали. Но в то же время — это другой край поликлиники, противоположный тому, где садизм и самое говно. Может, ничего страшного?
Поднимают на эту высокую кушетку. Ложусь.//// Порпйэьс кмв чпюмш з рпрпъ. Нбля пслжс с йгмь жэ влйнями, я впрбяь лэедп йллцёи мжрщиз, цпм-пм о мвз бгкэгс. З агнсв — эв. Ысэ сгрйэ гвоёёр йгмь, э сэ — вдиюдп яб. Япд кякиз, фрэмзж, якванпю ё йижжйщ, пябжжйщ ё йнмбщ зе оэйыую — бод орякмбёррь пэгл нн ппэамвлзы р рдй, фрн пджхяо зоунбжс мс нзоъйё. Пюл ннилъж оёёгвф, иннмцв, ё ю мпр йэи нгжэлмшз — б вбэ р ннимбёлнж влвя, кыязйщи пъкмй пблжф онбжсвйдж, змслонам япдавя унижкё з йдигюиж, ю пговоы ысэ бнюцёуя, цреяь аэяя, гвоёёр йгмь б югр, фрню мв бшобэйрь, э бпмпээ нгёвр мжрщит. Ю, мэаднлнв, кю япэ ннижйижмёит мпр. \\\\
Дальше — я, в беспамятстве, перемещаюсь из кабинета в коридор, весь в слезах и с изрезанной писькой, на которую я не смотрю и не касаюсь, она — будто больше не моя. Мои бестолку пытаются меня успокоить. Мы спускаемся вниз, мне пох на Мишек на Севере, на рисунки для детей на стенах в поликлинике и на всё, и мы выходим на Персидскую и идём к бабе.
Дам быстрое описание нашего пути отсюда к бабе. Как раз в этом адском состоянии я мало чего замечаю, и рассказ будет краткий.
Заход в «Сказку» даже не зарегистрировался в памяти. Я — будто не здесь. Идём по левой стороне Персидской, вдоль заборов частных домов. Баба с мамой по бокам за руки ведут, и если бы не то, что случилось, я бы перепрыгивал через лужи, но сейчас я иду, почти не поднимая глаз с земли, а в груди установился волнообразный, послеплачевый вздох. Слева за заборами лают собаки, а справа через дорогу — извечно гудит какой-то цех: облезлая зелёная стена, большие окна, начинающиеся сильно выше человеческого роста, внутри — большие промышленные лампы, которые никогда не отключаются, железные лестницы, и всё там хреновое, скучное и инженерное. Я уже давно ненавижу всё, что связано с техникой, инженерией, со станками и прочим нечеловеческим металлическим отстоем. Я не уверен, но из рассказов взрослых я так понял, что мой деда Вова работает как раз в таком цеху, и мне думается, что прямо вот даже здесь.
Подходим к первой пересекающей Персидскую дороге. Слева — магазин «Лилия». Синего цвета, деревянный вход, и там, если зайти — маленькое помещение человек на пять максимум, и вокруг — витрины с колбасой, молоком, шоколадками и пивом. Но мы — мимо.
Дальше идём, и теперь уже с обеих сторон — дворы, дворы, дворы, и всё чужое, скучное, и мысли — только о письке и о познанных сегодня новых кругах ада. О том, что жизнь не будет прежней и зачем это всё нахер нужно, и что это вообще за мир? Безвыходность, и никуда не деться. Я должен делать то, что требуют, вернее, не требуют даже, а просто заводят в кабинет, и дальше там случается какой-нибудь очередной ад, и ничего с этим не можешь поделать, и в общем я — раб и ничто, со мной могут делать что хотят.
Вот с такими у меня мыслями мы идём эту безмашинную часть улицы Персидской, очень долгий отрезок, идём уже прямо по середине дороги. Теперь спуск, всё в рытвинах и колдобинах, и подходим к очередной поперечной улице, она — уже машинная. Переходим и идём по Персидской дальше. Сейчас Персидская чуть заворачивает вправо и начинается опять склон, и тут справа стоит баня. Баня — это что-то для взрослых, это скучно и непонятно зачем и что это вообще. Вроде как мыться, но зачем, если есть ванна? В самом низу спуска на земле — всё раздолбанно и грязь. Хотя Персидская вся заасфальтирована — она абсолютно вся в колдобинах, и в эту осеннюю погоду тут месиво.
Теперь небольшой подъём — и идём дальше. По сторонам — все эти дворы, в которых у нас никаких знакомых вроде нет, и всё чуждо и непонятно. Тут нигде нет ничего, что нужно для счастья. Для счастья нужно, чтобы можно было самому решать, что будешь делать, и просто сидеть играть с игрушками дома, лучше на Льве Кассиля, и есть Мишек на Севере и не ходить ни в какие поликлиники. Кажется, лишь я один это понимаю. А все эти взрослые, мои родители, дети в поликлинике, все эти люди, кто живёт в этих домах по сторонам, где лают собаки, как и сами эти собаки — все тупые.
А теперь начинается очень высокая гора, но мы сворачиваем влево и поднимаемся по грязевому месиву на верхнюю часть улицы Фрунзы, и через несколько домов — дом дедов. В заборе — специальное окошко, чтобы с улицы залезть рукой и отодвинуть засов — длинный шест вдоль забора с внутренней стороны — и отпереть калитку. Наверное, дед придумал это устройство. Но сейчас он дома, и поэтому калитка открыта, и наш кот Марсик уже сидит перед ней на верхней из трёх ступенек туда.
Дед делает разные сараи из досок и каких-то блоков. У него есть какие-то станки в сарае-мастерской, перед которой стоит пень, и туда можно было забить гвозди, он показывал, а мне всё это было скучно, и я всегда хочу к игрушкам. Сейчас весь двор серый, грязный и осенний. Сараи настолько скучные, что аж серые.
Сколько-то дней мне надо держать письку в тёплом растворе с марганцовкой, и он по цвету как борщ, только ещё как будто это сок, и его хочется выпить. Но его нельзя пить.
***
.:::.
>>> Часть 4 текст 6. Заклеивание окон,,, писиюсь,,, первый снег,,, на санках к бабе,,, немного про двор у дедов,,, про тройные зеркала,,, обратно на Гавеле,,, на Горького в фотосалон,,, троллейбус.
.::::.
Середина осени. Дома, на Льве Кассиле, мама заклеивает окна. Сначала затыкает тряпками и лоскутами щели, и потом заклеивает. Запах мокрой бумаги, мокрой пыли, клея. Пошёл первый снег, что я будто вижу впервые, впервые сознательно. Мама держит меня на руках в маленькой комнате. Смотрим из окна на этот домик-музейчик внизу. Всё как в сказке.
Я, кстати, говорил, что просыпаясь с утра — часто писиюсь?
Конец осени. Снега навалило уже так много, что можно выходить с санками. Сейчас поедем к бабе. Я поеду. Мама повезёт. Это целое приключение. Санки железные, с дощечками поперёк. Каких-то дощечек не хватает — старые санки. Санок у нас не одни, а ещё есть. Сейчас еду на тех, которые со спинкой. На сидушке расстелены какие-то одеяльца, чтобы мягче.
Начало зимы. С наступлением снежности мы с мамой стали много бывать у дедов. Мы их так называем, с ударением на вторую гласную. Пойти к дедам. Или пойти к бабе с дедом. Или просто «пойти к бабе». «На Фрунзу» — так больше отец говорит. Он у нас не постоянно, кстати.
У дедов — кот Марсик, как я говорил. Бело-серый, с волнистыми полосами. Он взрослый и не игривый. Когда в доме — он обычно на коленях у деда. Или у бабы. Кот как кот. Полууличный. Любит рыбу.
В зале у дедов между двух окон — тройное зеркало. Оно как аттракцион, потом расскажу почему. А внизу — полка, и там различные одеколоны. Появляются здесь после праздников. Те, которые в новой упаковке, — мне нравятся больше всего. Как-то раз между них мышь бежала. Здесь, в доме, мыши живут.
Значительную часть времени проводим во дворе. Дед с лопатой делает тропинки между сугробов. А мама рассказывает то о том, то о сём. Иногда дед подыгрывает, чтобы меня развлечь, но в основном молчаливый. Баба постоянно варит щи, тут это основная еда. Подробнее о том, как проходит время на Фрунзе, я вам расскажу попозже.
Солнечным и морозным утром мы собираемся с мамой домой. Я ещё плохо знаю здешних соседей. С одной стороны есть семья, в которой главный мужик ездит на белой легковой машине. Взрослые называют её «Жигули». Сзади — большой открываемый вверх багажник. Ему нужно в центр или даже в Саратов, и он нас подвезёт. Садимся к нему. Холодно в салоне, низко к земле. Вдалеке, в чистой солнечной погоде, виден Саратов. У меня этот вид вызывает мысли о будущем. Едем. Довозит нас до городской площади и даже чуть дальше — туда, где конечная троллейбусов. Выходим, а он поехал дальше.
***
Эпизод недалеко от дома на Льве Кассиля. В районе стыка нашей улицы и улицы Горького — по которой едут троллейбусы. Снежный день. Я — в шубе, весь перевязан разными шарфами и варежками и в нескольких штанах. В шапке-ушанке с замшевой наружностью и чесучим мехом внутри. Мама говорит — настоящий мех.
Встретились с бабКлавой и прошли к дому, который, если с Львы Кассиля свернуть на Горького налево и потом, пройдя один невысокий домик, свернуть ещё налево. В пятиэтажном доме на первом этаже какие-то магазины: какое-то фотоателье, не знаю, что это… Какой-то тёмный салон и всё необычно, какие-то стойки.
Мы взяли из дома игрушечный паровоз, и вот я тут сажусь, и меня с ним в руках фотографируют. Говорят, позже будет готово. Ну, что такое фотографии — я уже знаю. У меня мало интереса к фотографиям. Мне бы каких-нибудь занятий, развлечений.
Когда выходишь отсюда на улицу, слева тут какая-то зона отдыха, со скамейками, альковами в заднем кирпичном ограждении, на земле — старые раздолбанные квадратные плиты, а по центру — будто резервуар фонтана, который сейчас, конечно, отключен. А над всем этим местом — огромный билборд с изображением троллейбуса, точно как те, которые едут по этой улице, на которой мы стоим. Они едут со стороны музея и дальше в глубину Энгельса, неизвестно куда. И ещё такой троллейбус ездит от музея в Саратов через мост. Мама рассказывает, что в Энгельсе есть троллейбусный завод, и этот плакат демонстрирует гордость города. В этих троллейбусах в мороз холодно, как на улице.
Но мы поворачиваем направо в сторону Львы Кассиля. Везде снег, светло, но небо по-зимнему серое. Мы переходим Льву Кассиля и подходим к магазину, который взрослые называют «Сто первый». Тут перед ним — остановка троллейбуса в сторону музея. Мы расстаёмся с бабой и идём с мамой домой.
***
.:::.
>>> Часть 4 текст 7. Первый сознательный Новый год.
.::::.
Это мой первый сознательный и пышный Новый год. В зале у телевизора у нас стоит ёлка перед заклеенным на зиму выходом на балкон. Ёлка украшена шарами из специальной коробки с новогодними игрушками, которые мама откуда-то достала. На макушке ёлки — звезда, вся стеклянная и с жёлтыми палочками. А на полу под ёлкой, среди ваты, которая тут как снег, стоит пластмассовый ДедМороз высотой мне по пояс.
Мы втроём, отец с нами — это он и поставил ёлку.
Уже в течение последнего дня года родители говорят: «Посмотри в ДедМорозе». В дне ДедМороза есть круглое отверстие, и он внутри пустой. Но я поднимаю — а он не пустой, и там что-то вложено, какой-нибудь пакет с конфетами. Какими-то, которые я никогда не ел и которые в этот день обилия всего уже не влезают в живот, но всё равно это круто. Родители говорят, что основной объём подарков Дед Мороз оставляет к утру.
Ёлка — до потолка, пахнет Новым годом на всю квартиру. А ещё в квартире пахнет мандаринами, потому что сегодня их прям куча, и мне их чистят и чистят. Пока ем, забавляюсь тем, что их шкурку можно сложить, сдавить — и из неё прыснут мелкие струйки сока. Включены все телевизоры и радио, весь свет и гирлянда — не жалеется ничего.
Какие-то родители друзей — по крайней мере ими эти люди кажутся — заходят поздравлять. Ну, главным образом они поздравляют меня, всё внимание на мне. Всё крутится вокруг меня.
Где у нас в коридоре и прихожей сине-красная пластиковая плитка на полу, есть непонятная горка — пол к залу опускается. Вот там я сижу и скатываю с этой горки машинки, а пришедшие одаряют меня всякой мелочёвкой, и родители поддают конфеты и дольки мандаринов.
А ещё появляются книжки. Которые я, конечно, не понимаю. На будущее. Одна из книжек — «Кот Леопольд». Там мышата — толстый и тонкий, два балбеса — пытаются досадить Леопольду, но тот предотвращает, и справедлив и милосерден к хулиганам; никто никого не наказывает. Меня пока только бегло ознакомили с содержанием, но я уже вижу знакомую мне тему. Милосердие — это как-то про меня, про мою семью. За мои капризы и проказы меня никогда не наказывают так, чтоб прям было плохо. И всегда рано или поздно прощают. Как и этим мышатам. А отсутствие наказания, по моему ощущению, лишает проказничество смысла.
В формате аудиокассеты появились «Бременские музыканты». Слушаем песни. Запоминаются сразу, хоть и про что — пока не понимаю. Там какой-то принц, принцесса и ещё говорящие животные. Отец мой этих «Бременских музыкантов» очень любит, всё что-то про них рассказывает. Это песни его юности или даже детства.
Новый год связывается со сказками, принцами, принцессами и всеми этими говорящими зверьми. Кстати, я уже видел отрывки мультика «Бременские музыканты» по телевизору, и эти второстепенные персонажи-звери выглядят так, будто ни в чём не завидуют принцу с принцессой. Для меня это странно — почему они не хотят быть главными? Они даже напротив радуются своей второстепенной роли и вольной жизни. И я заметил, что у отца обычно именно такие персонажи — фавориты.
Когда уже темно, родители показывают мне, что такое бенгальские огни. Мама идёт к той тумбочке с выдвижными ящиками на кухне после плиты и из нижнего ящика из-за серой ткани, на которой она гладит, достаёт какие-то серые палки.//// Кмв йэедппю, нкж ммфлез ля рд няииз, йлрннщлё лкг пщцрр я олнт, йлбгэ гвйяыр омрзма.\\\\ Мы выключаем свет, зажигаем спичку и поджигаем конец одной палки. Она начинает искриться и сгорать, и можно пока ей размахивать, и на секунду в воздухе остаются следы от искрящегося конца. Через полминуты она вся сгорает, и повсюду пахнет Новым годом. А мы снова включаем свет.
Мы ещё идём на площадь, я — то пешком, то отец меня несёт на руках. Отец несколько раз видел пролетающего мимо ДедМороза, а я всё не успеваю. ДедМороз — это с белой бородой и в красном. Я не совсем понимаю, как это так, что он и под ёлкой у нас, и ещё в городе неуловимо летает — но я не знаю достаточно слов, чтобы спросить и разобраться. Как и со множеством другого, чего я не понимаю.
Вернулись домой. До двенадцати ещё много, но уже салют постреливает, и я сразу бегу к окну в зале, чтобы посмотреть. Не видно. Моем руки, раздеваемся. Продолжим разбирать, что ещё было в пакетах с разогревочными подарками от ДедМороза.
Там ещё «Умка» — аудиокассета тоже. Это сказка про маму-медведицу и её ребёнка-медведя непонятного пола на Северном полюсе, в тему той после-поликлиничной конфеты. Так же, как и «Бременские музыканты», эта «Умка» — музыкальная сказка со сразу навсегда запоминающейся главной песней, и вот только, в моём случае, не за счёт чего иного, как того, что сочетание такой мелодии с сюжетом про маму и ребёнка у меня сразу вызвало тревогу утраты мамы. Корни этого уже не проследить никак. Эта тревога фоново была во мне всегда, и при сюжетах, где мама и ребёнок, типа этой «Умки», она всегда оголяется.
И ещё в этой песне, особенно на нотах хрустальнозвучащего инструмента, есть сильное ощущение чего-то прошлоэпоховского — того, что осталось в эпохе до моего рождения, что связывается с нашей квартирой, со шкафами, пальто, меховыми шапками, а в конечном счёте — ещё и с мамой.
В сюжете самой сказки слишком много непонятного: какой-то Северный полюс, который я не представляю, почему-то звёзды связаны с медведями. В итоге, как и с другими мультиками и сказками, во мне остаются только музыка и воспоминания о моменте и обстановке, в которых я это слушал. А сами сюжеты, посылы, визуальный ряд — совсем не интересны. И с каждой новой такой сказкой или мультиком интерес к ним всё меньше: я всё больше концентрируюсь на музыке и ассоциативных связях с обстановкой и чувствами, часто никак не связанными с сюжетом.
И ещё одна аудиокассета — также сказки, только тут прямо сказки без сильно художественных интонаций, как в «Умке», и без саундтрека. Музыка только в переходах от одной истории к другой. Опять же — не понимаю сюжетов, но слушаю из-за магии «рассказа из колонок»: голос прям рядом, ощущение, будто говорящий прямо тут и сидит. Ещё в этих сказках тоже принцы и принцессы, короли, а та музыка, которая в переходах между сказками, на странном инструменте, кажущемся будто пианино, звучит звонко и металлически; ассоциируется с королями с белыми кудрявыми волосами, которые бывают только на картинах и в мультиках — как тот король в «Бременских музыкантах» — и со всякими холлами королевских дворцов, высокими потолками и большими тяжёлыми дверьми. От этого — ощущение чего-то очень правильного, строгого, в противовес всему неотёсанному и разгильдяйскому.
Все эти кассеты отец ставит мне в его магнитофоне, который у нас стоит в зале в книжной стенке возле окна. Рядом стоят наши два зелёных кресла, стул для третьего из нас, и вот тут, за журнальным столиком со снедью, происходит всё новогоднее застолье. Но я не дотягиваю до двенадцати и засыпаю.
***
.:.
___Часть 5.
___Часть 5.
.::.
________________Новый год.
.:::.
>>> Часть 5 текст 1. Утро нового года.
.::::.
На утро я в осторожном предвкушении выхожу с родителями в зал — и смотрим. Лежат. Мешочки, под ёлкой. Залетел Дед Мороз, не забыл. Родители тоже рады. Располагаемся под ёлкой. Отец достаёт фотоаппарат. Наш старый чёрно-белый телевизор, прошлоэпоховские электронные часы с будильником, на который никто не надеется, и я — с подарками, в костюме гнома, на фоне ёлки — всё в кадре.
Несмотря на неприязнь к скучным заводам и всему технологическому, я тем не менее люблю сейчас камазы и всякие краны, и среди подарков они в наличии, и прямо в желаемом качестве. В смысле, они в новых глянцевых упаковках, явно откуда-то из «Детского мира», в котором, кажется, все игрушки такие — современные, качественные.
Тут и зверюшки, и машинки, и даже какая-то фигня. Это я так в шутку выражаюсь. Ещё белая лошадка и какой-то круг с кучей ячеек, в который можно втыкать маленькие «грибочки» и вырисовывать какой-нибудь рисунок. Это мама показывает. Большая азбука ещё: в виде железной доски и букв на магнитах, которые прилепляются к доске. Как-то связано с книгами. Вообще ничего в этом не смыслю. Меня больше занимают магниты. Совершенно непонятно, как они прицепляются к металлу. Какая-то магия. Много всего другого в мешках. Не один мешок. И все прям набиты. Столько подарков — только на Новый год. Это поэтому самый лучший праздник.
Ну и ещё тут «едовой набор»: шоколадные фигурки, мармеладки, мармеладки в шоколаде, шоколадные ДедМорозы, зайцы, мандарины и даже тоже какая-то фигня.
В общем, я удовлетворён всем, я ничего не разбил, не кидал и не порвал.
Постоянно работает телевизор или «Бременские музыканты» в проигрывателе кассет, и мы сидим, завтракаем за журнальным столиком, повсюду запах ёлки, мандаринов, а вечером будет опять салют и бенгальские огни.
По вечерам отец знакомит меня с ещё одним явлением — диафильмы. Он достаёт какой-то аппарат, мы выключаем свет, сидим в зале ближе к проходу в маленькую комнату, и туда на дальнюю стену под силой света внутри аппарата проецируются цветные картинки. Они без движения, но зато цветные и большие. Там сказки, и под картинками — субтитры: что-то написано, и родители говорят, что я это буду понимать, когда когда-нибудь разберусь с азбукой.
Вот так проходят праздничные дни день за днём, и иногда мы гуляем, там куча снега, и тоже ёлка на площади, и гирлянды в городе.
В основном я засыпаю рано — за день утомляюсь от веселья и игр, а родители продолжают тихо сидеть в зале под убавленный телевизор. То, которое сейчас идёт, — это прям самое лучшее время.
***
.:::.
>>> Часть 5 текст 2. Дед мороз и у дедов,,, все книжки,,, букварь,,, лопаты,,, хоккей.
.::::.
Дед Мороз залетал и к дедам, так что, когда мы туда приходим в новогодние дни, то и тут повторяются подобные процессы с подарками. Тут не такие детско-мирные и глянцевые игрушки, но я всё равно очень удовлетворён и тоже ничего не рву.
Удовлетворён, но в целом я бы не сказал, что мне было подарено что-то, подарок чего был бы прям исполнением мечты, как показывают в телевизоре в каких-нибудь рекламах. Мелочи, все эти машинки — да, в них, конечно, всё хорошо. Но чтобы у меня появилось что-то, с чем бы я теперь аж спал в обнимку — такого нет. Но в то же время у меня и не успели сформироваться запросы, которые бы я направил Дед Морозу заранее.
Поэтому в основном подарки сейчас — это «вещи-учителя». Леопольд учит вести себя хорошо, «Бременские музыканты» учат культурности, азбука — когда-нибудь научит письму, сказки тоже все учат какой-то прилежности, а полусамодельные игрушки, проскакивающие среди понтовых из «Детского мира», учат быть благодарным тому, что имеешь. Отец тоже пришёл с нами к дедам и сделал фотографии, но потом ушёл, и мы тут, как обычно, вчетвером: я, мама, баба и дед.
Ранее, на Льве Кассиля, в тему Нового года и зимы, мама достала какую-то прям очень прошлоэпоховскую книжку, наверное из своего детства. В ней очень много всего, она как книжка-календарь зимы или что-то такое, и там на каждый день зимы разные иллюстрации и сюжеты — то какая-то игра, то кот учёный по цепи на дубе том, то стихи, то загадки, то ещё что-то... То хоккей.
Вот там есть страница, где на льду дети играют в хоккей, и всё это кажется в каком-то городе, не похожем на наш — там, где реальная цивилизация, где не пара улиц и Волга, а район за районом, как в начале этого непонятного скучного фильма в телевизоре, который показывали и в последний день года, и в праздники опять повторяют — многоэтажные дома типа нашего Льва Кассиля, только их там не один-два, а десятки, целыми кварталами.
Я не чувствую желания играть в хоккей и не хочу командности, но только мне всё равно хочется куда-то туда, где эти большие дома и где много всего, где открытие за открытием. И чтобы оправдать себя там, я пытаюсь увлечься хоккеем, всячески демонстрирую это взрослым, и вот теперь тут у дедов дед мне находит клюшку и шайбу. Особенно мне нравится шайба, и я хочу понять, из чего она сделана — она резиновая или что? Мне нравится, что она тяжёлая, в ней что-то есть, в шайбах что-то есть. Я становлюсь одержимым шайбами. Они похожи на конфеты, я хочу от них откусить, хотя, конечно, понимаю, что это глупо, и не делаю. Но вот примерно с такими мыслями про эти шайбы я засыпаю каждый вечер.
На утро во дворе дома, возле сеней, дед расчистил толщу снега, а там — заледеневшая лужа. Меня одели в шубу, валенки и прочее, я вышел со своей клюшкой и шайбой, и мы почти играем с мамой в хоккей.
А в доме, после игр и гуляний во дворе и рядом с забором снаружи, открываем очередную новую книжку — опять на тему букв, «Букварь». В ней я знакомлюсь со странными буквами Й и Ы, а ещё на букве Г мне приводят в пример слово «грач», а на какой-то другой — «чёрный дрозд». Я не расслышиваю и повторяю его как «тандурос», с ударением на О. И вот это начинается — семейная забава: кто бы к нам ни зашёл в гости, меня просят повторить, как я назвал чёрного дрозда. И я всегда говорю «тандурос» и сам смеюсь вместе со всеми.
Здесь, в зале, за стеклянной дверцей в стенке стоят какие-то книжки по технике и инженерии — баба работает инженером. Я в этом не разбираюсь, и звучит очень скучно, но я открывал эти книжки и видел там рисунки кранов, и вот мой загон по кранам, который я упоминал, сформировался под впечатлением от этих картинок. А ещё от того, что меня постоянно просят произносить слово «кран», чтобы я учился выговаривать букву Р.
А у деда, который ещё более скучный по профессии, даже вообще непонятно кем работает, есть журналы «Моделист-конструктор». Они лежат в тумбочке в маленькой комнате — целая тяжёлая стопка. Журналы эти — из прошлой эпохи. Помимо чудных самодельных средств передвижения — типа полуколясок-полувелосипедов с крыльями, которые тут на обложке почти каждого номера — эти журналы напичканы иллюстрациями танков, вездеходов, ледоколов, разных каких-то подлодок и схем этого всего. Мне поясняют, что все эти ледоколы плавают где-то далеко, в каких-то Баренцевых морях и зелёных водах Ледовитого океана, в которых ещё водятся огромные белые киты и кашалоты размером с дом. Киты мне интересны больше, чем подлодки и всякая техника.
Я разложил и сижу над этими журналами на кровати в проходной комнате у холодильников. В маленькой комнате боюсь старого большого шкафа — там висят просто старые шубы и пальто, но мне воображается, что там какая-нибудь Баба-Яга. Периодически БабКлава заходит в маленькую комнату и ловит там моль — полезное дело, и если я тоже поймаю, меня хвалят. Напротив большого шкафа там стоит ещё шкаф с посудой и выдвижными ящиками, и там лежит яркий пакетик с чем-то сыпучим внутри. Мама рассказала, что это можно развести в воде — и будет вкусный напиток, только мы не будем этого делать, потому что он вредный. Баба даже называет его непонятным, но страшным словом — «отрава». Бабе вообще многое — отрава. Обычно как раз самые вот такие желанные продукты из ларьков, в ярких упаковках. Вот щи с мясом — традиционная еда на Фрунзе — совсем другое дело, это самое одобряемое. Иногда я пересиливаю себя и прошу добавки или поддать мне ещё хлеба — и все сразу меня хвалят и говорят, что я молодец и вырасту сильным.
А ещё вместе с журналами в тумбочке в маленькой комнате лежат запасы пачек сигарет «Астра», и оттуда концентрированно веет табаком. Не знаю, зачем тут сигареты. Дед у нас не курит.
Каждое утро у дедов перед завтраком мы все чистим зубы над раковиной в туалете. Я встаю на стульчик, чтобы достать. Раковина стоит прямо у окна во двор, на крыльцо и на калитку. Чистишь зубы и смотришь, как дед уже вышел и разгребает там своей лопатой снег во дворе. Справа на стене — несколько полок, и на них лежит всё: дедовы вставные челюсти, гайки, отвёртки, какая-то сода в скучных старых неблестящих коробках, старый шампунь, мышеловки, кисточки для бритья. Вдоль стены справа — ванна, которой никто не пользуется, а сзади — куча белья на стирку. Слева, под кучей телогреек, висящих на стене, тут сразу унитаз, на который никто никогда не ходит. В комнатке при этом пахнет довольно говняно. Мне кажется, это или от линолеума, или от сидушки унитаза, которая тут из спрессованных опилок и будто бы не раз описывалась в прошлом и теперь воняет.
Я какать хожу на горшок, в середине дня обычно. Сажусь на него тут под раковиной, приговаривая «ка-ка, ка-ка», и сижу подолгу, думаю о всяком, например о мышах за стопкой белья. Люблю чувство какания. Потом вытираю зад — уже всё чаще сам. Вытирать надо, пока бумажка не будет чистой. Как покакал — надо помыть руки обязательно, и потом белым полотенцем вытираюсь, которое для меня висит пониже. А потом дед одевается, берёт этот горшок и куда-то идёт его вытряхивать и мыть. Сами взрослые ходят на улицу. Они приходят сюда в ванну за телогрейкой, одевают галоши и идут по расчищенной дедом тропинке к концу двора — в деревянный сортир с дыркой.
Завтракая в зале за столом по центру комнаты, мы смотрим по телевизору разные передачи. Они сейчас все по-новогоднему стилизованы. Одна из них — «Смак». Я не знаю, что значит «смак», но в ней ведущий — Макаревич. А про него что-то рассказывал отец — он как-то связан с кассетами. Макаревич известен на всю страну, и он ассоциируется у меня со словом «макароны». Я ещё никогда не ел макароны.
Быстро позавтракав, потому что почти никогда не хочу есть, я спускаюсь на пол и начинаю тут везде лазить и залезать под стол, под которым я могу даже ходить, немного согнувшись. Вокруг — ноги взрослых под столом, а рядом ещё вьётся Марсик. Кувыркаюсь перед телевизором, и всё супер, а вечером, взрослые намекнули, Дед Мороз может залететь ещё раз.
Ещё про грача. Грач, похоже, на «врач» — это тоже птица, и меня тоже постоянно просят произносить это слово, чтобы научиться выговаривать букву Р. Таким образом Новый год, особенно Новый год тут на Фрунзе, снег, праздники и санки, а также какой-то Пушкин и Россия — всё это связывается с птицами: тандуросом, грачом, синицами и снегирями. А ещё с рябиной — той странной ягодой, которая растёт и краснеет в мороз. Её дерево, как я когда-то сказал, есть в палисаднике под окном нашей маленькой комнаты на Льве Кассиля, и её едят как раз какие-то из этих птиц, да и людям её можно есть, но я не пробовал. Эта рябина часто встречается на картинках зимних месяцев в календарях.
На Фрунзе от калитки видно цивилизацию — заснеженный Саратов вдалеке, горы, а ближе к нам — энгельсское колесо обозрения в закрытом на зиму парке аттракционов. Вот нам с мамой, нагостившись у дедов, пора возвращаться в ту сторону — домой на Льву Кассилю.
Деды провожают нас вдвоём, меня везут на санках все по очереди, и я — как царёк. На полпути деды с нами прощаются и идут обратно, а мы с мамой поехали дальше. Если по пути голый асфальт, то мне надо вставать с санок, но голого асфальта нигде нет, поэтому я не встаю.
Дома ещё несколько дней — праздничная идиллия, угарания родителей над непонятными мне вещами за столом в зале с пивом и залетания Дед Мороза, салюты на улицах по вечерам. Ёлка к концу праздничных дней уже почти не пахнет. Вот мы уже завтракаем снова на кухне, и приходит день, когда мы снимаем игрушки с ёлки, укладываем в коробку — очень грустный момент — и мама убирает её на какую-то верхнюю полку. Отец выносит ёлку, мама заметает иголки, начинают греметь вёдра, тазы, вода, и отец поезжает к БабВале, и всё возвращается к стандартному Льву Кассилю — со мной и мамой.
***
.:::.
>>> Часть 5 текст 3. На кухне Льва Кассиля,,, Москва,,, маяк,,, Россия,,, открытки,,, новые обои,,, день рожденья,,, весна на полу в зале,,, журнал «Большая игра».
.::::.
Сижу на кухне в кресле для «почётных гостей и взрослых» у окна. Родители, кстати, почему-то называют это кресло горчичным.
У нас тут на кухне, на холодильнике, где я не достаю, стоит радиоприёмник. Мама его частенько включает. Там произносят слово «радио Маяк», «Москва» и дальше — всякие фразы, голоса и мелодии, всё ассоциирующееся с чем-то прошлоэпоховским или просто российским, при этом чем-то далёким и «столичным».
Появляется это понимание, что мы — в стране, а у страны есть столица — Москва. Вроде город, а почему-то женского рода. В общем, наш главный город, и там есть некая Красная площадь, про которую мне всё рассказывают, хотя я её пока не видел ни на какой картинке, и ещё там вот те красные стены — их я видел на Новый год по телевизору. Они какие-то из кирпича и помпезные, только там нет ощущения дворца. Там — ощущение мази «Звёздочка». Это такая едкая мазь с ментолом, над которой мама просит меня дышать, когда у меня тяжело дышит нос, и ещё она её мне куда-нибудь мажет. Сама мазь «Звёздочка» — в таких красных маленьких металлических шкатулках-кругляшках, и на крышке нарисована звёздочка.
Вот Кремль, каким словом называются, как я понимаю, те красные стены, — это из этой же серии. Тоже там какая-то звезда на верхушке тех стен, похожая, кстати, на звезду с нашей новогодней ёлки. А ещё на том Кремле есть часы, и в двенадцать часов там всегда звучит колокольный звон, и дальше откуда-то звучат слова «Говорит Москва» таким добрым голосом, что кажется, что этот мужичок — «друг» всех жителей России. Такой бы подарил шоколадку.
Кремль этот — везде: и на старых открытках, и на поздравительных новых, и в телевизоре, и на каких-нибудь старых коробках прошлоэпоховской бытовой техники. В общем, всё это где-то в Москве, где-то далеко за Саратовом, там, куда уходит солнце. В Москве у нас — ни близких, ни друзей.
Весь вот этот ассоциативный ряд — звёзды, радио, Маяк, Кремль, снегири на календарях — это вот всё страна, в которой я живу. Не в какой-нибудь стране, где живут большие звери типа слонов, или есть дворцы как в «Бременских музыкантах», или Северный полюс, и уж тем более где растут пальмы. А вот в этой России — со звёздами везде, Кремлём, рябинами и хоккеем.
Там, где пальмы, если я вижу по телевизору, — там сразу всё другое. Там люди не похожие повадками на моих родителей, там всё чужое и не выглядит так, как если бы там кто-то мог подарить мне шоколадку.
Мне поэтому нравится весь этот набор — все эти Красные площади и Никита Михалков, как он там где-то идёт-шагает. Тут всё дружелюбное и, хоть и скучное, но большое, есть куда ещё двигаться: на Энгельсе и Саратове страна не заканчивается — есть ещё Москва, да и вообще, как я из телевизора и рассказов родителей понял, какие-то другие города.
Кстати, поздравительные открытки — это такие сложенные вдвое картонки, на которых бывает какая-нибудь красивая блестящая картинка с выпуклостями, но в основном с цветочками. А внутри — какое-нибудь поздравление. Скучно. Но дарить такие другим на праздники — это знак прилежности, и мне мама давала такую открытку на Новый год, и я должен был подойти и подарить её дедам, а на днях я ещё дарил такую только одному деду — в честь какого-то мужского праздника. Сейчас уже конец зимы.
***
К концу прошлого лета, как я говорил, мне выделили маленькую комнату полностью под меня. И вот после того, как мы с мамой сейчас в очередной раз погостили у дедов пару дней, в этой маленькой комнате на стене появились новые обои — в качестве одного из подарков к моему приближающемуся дню рождения. Обои — детские, и там выпуклостями идут паровозики и железные дороги вдоль стен. Эти фигурки из выпуклостей — цветные и резиновые, и меня тянет надавить на них острым ногтём, оставить метку и потом наблюдать, как она постепенно исчезает обратно. Но это не чтобы «сделать кому-то больно», как когда я бывало портил игрушки. Просто связано с моей тягой поковырять что-то.
***
День рожденья. Снова подарки, съезд гостей к нам: баба, дед, бабВаля. БабВаля с очень вкусной едой, и она с ночёвкой.
На утро как-то рановато пришлось встать, и я, как обычно, чищу зубы, а рядом бабВаля со мной в нашей тесной ванной. У нас тут новая зубная паста, недавно купили, и она очень вкусная, но её нельзя есть, я уже знаю. БабВаля тоже это отмечает: «Ой, какая вкусная паста, так и хочется съесть». Умываюсь я над ванной — до раковины не достаю. Вымываю из глаз то, что родители называют «сон».
Дальше, пока мы все собираемся, я увлекаюсь своим игрушечным экскаватором. И потом мы выходим, идём на остановку возле «Сто первого» магазина и сажаем бабВалю на автобус в Саратов, а отец тоже куда-то уезжает. И это грустно. Опять ощущение «конца праздника».
***
Уже весна, и солнца всё больше.
Когда я в зале на полу наигрываюсь с пуговицами и игрушками и начинаю хотеть прогресса, хотеть поехать в далёкие края, то я встаю и подхожу к стенке с книжками, ящиками и дверцами. Там — слишком круто, слишком много всего неизведанного,//// э лр ърнам тмцр рвозпъ — з э ёвт пднжсщ. Ммор ю, йоряпж, арвбгэ тдг ммгпжпэь оюл. \\\\
А потом я возвращаюсь в зал, и пока иду не к стенке — оставляю её на десерт, когда-нибудь я туда доберусь — а к журнальному столу, который у нас тут всегда стоит между креслами, на котором в Новый год стояло оливье, пиво, вобла, шоколадки и мандарины. Сейчас на этом столике — никакой воблы и шоколадок, а только пыль, и ещё у него есть полки под столешницей. И вот там лежат, во-первых, мамины скучные журналы с образцами и размерами каких-то пальто для женщин из прошлой эпохи — как которые у неё висят в шкафу в коридоре, будто из какого-то войлока, а воротники из меха. Всё это очень скучно и неинтересно, и журналы точно такие же — не блестят вообще, наоборот, как ткань уже на ощупь.
А во-вторых в этом столике лежат глянцевые взрослые журналы про непонятно что.
Вот эти журналы я открываю, и там — супер: незнакомые города, всегда ночь, огни, какие-то круглые столы, игральные карты, блестящие полы, ковровые дорожки, блестящие машины, лимузины, всякие красивые яркие игральные кубики, а ещё мешочки, как в «Лото» по телевизору, и какие-то автоматы с яркими картинками. А рядом с этим всем ещё какие-то деньги — прям целые кучи. У меня от всего этого аж где-то в груди физическое ощущение суперинтереса, супертяги к этому. Журнал — про то, что имеют и где проводят время какие-то очень взрослые и серьёзные люди.
Моих взрослых там вообще не представить. Типа как в том гастрономе напротив «Сто первого» магазина на Горького, в котором есть отделение, где сидят взрослые мужики, по стенам свисают искусственные виноградные лозы, и все курят, пьют взрослые напитки, что-то обсуждают, а бабы-гастрономши в фартуках им подносят и убирают бокалы. Там моих скромных взрослых вообще не представить. И вот в журнале — всё из этой серии, только всё тысячекратно серьёзней и элитнее, и всегда всё ночью. И как будто специально фотографии всех этих дворцово-подобных мест сделаны без людей, будто чтобы тебе было легче в воображении поместить туда себя. Какой-то прям журнал-завлекуха. А ещё на каких-то страницах — пальмы, рубашки с пальмами и пляжи.
Такой жизни нет ни у моих близких, ни у их знакомых, кого я знаю. Но я настолько возбуждён, что уверен: такая жизнь будет у меня. Раз я этого настолько хочу и вижу, что это есть у других, то почему бы этому не быть у меня? Будет.
Аудио-кассеты и всякие «Бременские музыканты» остались новогодней темой, и мама не умеет там ничего включать, а отца нет.
Весна проходит в бесконечных играх с пуговицами, игрушками и разглядываниях тех журналов. Я без конца на полу в шерстяных носках и своих ярких костюмчиках, а иногда мы купаемся, и перед сном мне мама читает книжки.
***
.:::.
>>> Часть 5 текст 4. Робот полицейский,,, вермишель.
.::::.
Весна. Постепенно всё оттаивает.
Последние дни мы с мамой гостили у дедов, и там всё было как обычно: щи, белый хлеб, который нужно обязательно кусать, дед, мочащий в этих щах один и тот же перец, с которого нужно брать пример, как он доедает всё до последней капли. Баба без конца напоминает, что это самая сила — сама эта последняя вода, последняя ложка. А я терпеть не могу эту оставшуюся воду, потому что она всегда уже остывшая, особенно если долго ешь, как я. Мерзко.
По вечерам мы смотрели фильмы, и в последний вечер там был один, который назывался «Робот полицейский». Робот этот был как человек, в том смысле, что у него было человеческое лицо, а в остальном он был весь металлический. А ещё на нём был шлем с узкой полосой для глаз, через которую он смотрел. Только рот был открыт, чтобы говорить.
И вот в этом фильме было всякое такое, что было в новинку для меня, а именно — стрельба из оружий, из этих палок, которые люди направляют на других людей, которые, например, есть в руках маленьких человечков, называемых «солдатиками», как и тех насекомых. У меня есть набор с парой десятков таких человечков. Вот в фильме из этих штук выходят выстрелы — я теперь подцепил и имитирую их звук словом «дыщщь», — и тогда те, в кого стреляли, падают на землю. Но только не Робот полицейский. В этом фильме и был весь прикол в том, что он, в отличие от других людей, не падал: ему как-то помогала вот эта вся его металлическая оболочка. Особенно в том запоминающемся моменте, когда какой-то негодяй негодяйничал в магазине, но тут вошёл Робот полицейский, и, хоть и негодяй стрелял в него из своего автомата, он ничуть не замешкался, подошёл к негодяю вплотную, взялся за дуло автомата и согнул его вниз. А автомат-то металлический — деды пояснили. «Это всё равно что лом согнуть». А лом — это неподъёмный металлический черенок, которым дед разбивает лёд под ногами во дворе. Ну вот, а Робот полицейский — он вот аж настолько крутой и сильный, что согнул дуло одной рукой вообще. И главное, он ещё киданул негодяя — взрослого человека — через весь магазин. Это вообще сверхспособно.
Весь фильм Робот полицейский так боролся со злом. Вся тема фильма — борьба со злом, с этими всеми негодяями. Это как в «Ну, погоди!», где волк — негодяй, или как в «Коте Леопольде», где мыши — негодяи. Только там это всё у животных и просто сказка, а тут — люди, и у них тут по-другому всё, другой итог борьбы. Если Леопольд устроит какую-нибудь ловушку и на негодяев мышей что-нибудь свалится, или если заяц заманит волка к какому-то обрыву и тот улетит вниз, то негодяи в этих сказках выбираются обратно. А в этом, как я уже заметил, и в других таких фильмах негодяи уже не возвращаются. Они или падают на землю, или улетают в пропасть — ну в основном падают на землю — и больше не встают. Это, короче, что-то новое. И тут совсем нет исправления негодяев, как хотя бы кратковременное в «Коте Леопольде», до момента, пока мыши снова не начнут хулиганить. В фильмах-то уже некому хулиганить. Выпадают из сюжета насовсем.
В остальном я сюжет фильма как всегда не понял, но в конце там этот Робот полицейский снял свой шлем, и он был похож лицом на нашего русского актёра, который в непонятном, но популярном у взрослых и на праздниках по телевизору фильме поёт песню «Остров невезения в океане есть».
Сегодня мы вернулись на Льва Кассиля. Отец в последнее время не с нами. Солнечный осенний день, солнце светит уже сквозь тополя, вторая половина дня. Мама — в своём красном джемпере — и это слово похоже на слово «джем». Она готовит поздний обед на кухне, а я сижу в маленькой комнате на полу и вожусь с игрушками. Передо мной эти солдатики, они на мини-подставках, и я расставляю их в стоячее положение, как они и должны стоять. И тут один солдатик есть с вот таким длинным дулом автомата, и я, по мотивам Робота полицейского, беру и это дуло гну вниз.
А дальше с кухни доносится приглашение: «Кушать!». Но я заигрываюсь с солдатиками: я — робот-полицейский, солдатики — плохие, негодяи, и я их побеждаю. Мама приходит в комнату и повторяет: «Иди кушать». Иду.
На кухне я сажусь на табуретку за стол, лицом к окну и тополям. Справа плита, а передо мной — тарелка с супом.
Первый раз я сталкиваюсь с ней — с вермишелью. До сегодняшнего дня такого супа мама не делала.
У неё тут до сих пор что-то варится, и она хочет отдохнуть и уходит, оставляя меня с тарелкой. Тарелка постепенно остывает. С этой едой что-то не то. От неё исходит какой-то странный запах, который на инстинктивном уровне вызывает отвращение. Вермишель — разваренная, набухшая, похожа на червей. Совсем нет желания это есть. Я сижу и лишь по чуть-чуть зачерпываю и пью воду, но и она невыносима. Вермишель пахнет вот прямо этим тестом, из которого она сделана. Каким-то прямо… блять, говном. Я попробовал съесть одну, и у меня рвотный позыв, как с манкой.
Не самый лучший момент, чтобы не съесть мамину еду: мама и без того уставшая от готовки, ещё и в своём будто нервном настроении, в котором она иногда бывает, где-нибудь в середине дня и когда мы с ней вдвоём. Напряжённая атмосфера долгой готовки на кухне, льющаяся эта вода в нашей вечно забивающейся мойке, стук тарелок — и всё это пока я там сидел с игрушками в своей детской беззаботности, будто назло этому понедельнику и маминому тут нервному посудомойству, грузной львакассильщине. У меня закрадывалась мысль, что не стоило мне так контрастировать с мамой, стоило притворно войти в какое-нибудь некомфортное состояние, может даже сказать, что у меня что-то болит. Я чувствовал, что моя беззаботность может мне аукнуться, но пустил на самотёк. И вот оно — посажен перед тарелкой какого-то рвотного говна с явно подразумевающейся, — учитывая, как мама нервно и тяжело его готовила, — обязанностью его съесть.
И вот она возвращается к плите. Она там подубавила огонь, и я с напряжением жду, какая будет реакция, когда она увидит, что в моей тарелке почти ничего не убавилось… Бесцеремонный тон: «Ешь давай». У меня физически больная вспышка шока в груди. Ушла.
Не было ещё такого, чтобы я не делал того, что она мне говорила делать, а уж тем более ещё таким тоном приказывала. Тона-то такого у неё ещё не бывало.
Суп уже быстро остывает, я из такого и воду уже не могу хлебать. Сейчас совсем не так, как когда брезгливо зажмурившись допиваешь остывшую «силу» — её всегда пол ложки, и она всегда была после супа с мясом и картошкой, а не с вермишелью с какими-то куриными шкурками.
Снова подцепляю одну вермишель — они ещё соскальзывают с ложки — откусываю самый кончик и кое-как его жую через рвотный позыв. И больше не могу. Я понимаю, что дело движется к какой-то слёзной развязке, и потому, будто назло, бросая негативу вызов, начинаю думать о вещах совсем противоположных моей супертревожной ситуации. Типа про Робота-полицейского, солдатиков, про Леопольда, Буратино и всех остальных. Но это всё сейчас будто в другой жизни, и я, конечно же, вскоре возвращаюсь к актуальному пиздецу.
В начале трапезы я сидел весь под солнцем, а сейчас оно уже ушло. Суп уже давно холодный.
Она возвращается и уже криком: «Я чо сказала? Ну-ка, ешь давай!». Из набухших слёзами век потекла первая. Она выключает свою кастрюлю. Снова кричит. Говорит: когда она вернётся, чтоб было всё съедено. Я уже весь в слезах. Уходит.
Я не могу это есть. Я уже смотреть в тарелку не могу — меня вырвет. А рвота, после той резни письки, это следующее в списке самых страшных вещей, которые могут случиться в этом мире. Я с большей охотой дам выжать кровь из безымянца, чем блевану. Теперь к списку страшных вещей можно ещё добавлять пункт «мама варит суп с вермишелью». Он будет на третьем месте. Но тут уже не столько про страх рвоты, сколько про вот это отношение в этот момент у неё ко мне. Всегда, на моей памяти, если я и ревел от отношения опекающего меня человека — как правило, мамы — ко мне, то моя обида была капризная: я не получал чего-то желанного. А сейчас, когда мама в таком состоянии стала будто не мамой, я не получаю нужного, базового. Не излишков, а прямо необходимого. Это уже совсем другое состояние, густо смешанное со страхом — потому и в список страхов его.
Через некоторое время она возвращается, мыча под нос какую-то мелодию, в издевающейся манере. Я думаю: «А может, она не понимает и думает, что у меня есть способность съесть эту вермишель, не понимает, что ставит мне непосильную задачу? А может и вовсе это я не понимаю — может быть, на самом деле, я могу это съесть и просто выбираю не есть, сдаться — как не мужик, как маленький, как плохой. И ответственен за всё это, за весь этот стресс». Очередная волна слёз посвящена этим предположениям.
Она берёт у меня тарелку, и я думаю: «Может, всё, сейчас всё кончится?...». Но нет. Продолжая напевать, она выливает это всё в пустой ковш, ставит на огонь и уходит. Я не смею вставать от стола. Мне молча понятно, что будет продолжение.
Но у меня хотя бы есть передышка и снова есть возможность уйти в те саморазвлечения, самым противоположным настроению нынешней ситуации — воспоминаниями своих занятий, мыслями с досуга. Тянет думать даже про что-то самое скучное в той другой жизни.
Перерыв кончился, и она снова тут, и я опять в слезах над снова горячим этим рвотным клубком червей, и она снова заставляет это есть. Но уже не так жёстко. Делаю вид будто не совсем уж противлюсь и всё-таки пробую исполнить её требование — подношу ложку ко рту, и вот тут делаю горлом тошнотный рефлекс, чтоб разжалобить. Вроде работает — она постепенно смягчает тон. Я до сих пор так ничего и не съел.
Постепенно она отступает. Мощно проревевшись, я вздыхаю этими характерными вздохами хорошо поревевшего человека. Солнце уже и со стены уходит — совсем где-то над Саратовом уже. Уже вечер наступил.
Это была серьёзная стрессовая взъёбка, настолько же//// апвёяычяьпю а мюльры, йэи ё сёрЮ, лэлйэ з оделю нзоъйё. \\\\Не знаю, будет ли мама готовить с вермишелью снова.
***
.:.
___Часть 6.
___Часть 6.
.:::.
>>> Часть 6 текст 1. Белый медведь в парке,,, как всегда болею,,, клизма,,, цыганки,,, пальмы,,, Рики-тики-тави и змеи,,, ходим к бабКлаве,,, к дедам,,, утро на Фрунзе.
.::::.
Сейчас резко оттаяло, потеплело, и мы пошли с мамой гулять в парк. Ещё утро, людей в парке мало. В парке какие-то ремонтные работы, перекопано, особенно в районе тира — горы земли. Я на них играюсь, и фигасе — достаю из земли игрушечного белого медведя. Как в «Умке». У него половина головы отрублена. Пластмассовый, пропорции выдержаны, то есть — как натуральный, как и эти медведи, когда их показывали в телевизоре. Мне это нравится больше, когда правильная пропорциональность, когда всё натурально и просто уменьшено. Мультяшные пропорции, или как у всяких плюшевых игрушек, — я не люблю.
Мы его забираем домой, отмываем, и я добавляю его в мой игрушечный зоопарк. У меня там уже коллекция таких зверюшек. Мама говорит, что это как в «зоопарках». Говорит, в Москве есть зоопарк, и там все эти животные живут настоящие.
***
Я сейчас, как всегда, болею. Разложен диван в зале, где телевизор, я лежу, и уже приходила врач из поликлиники и прописала всякое. Снова все эти спутники лихорадочного состояния — «парацетамол», малиновые варенья, градусник. Я пью завар, мама приносит еду в постель, и мы спим вместе. Я не знаю, сколько уже дней я болею, а потом у меня ещё начинается проблема с походом в туалет — какой-то запор, и мама опять начинает про клизму, если буду не делать что-то, что она говорит. Как и тогда — я не помню, когда мне делали клизму, но раз я её боюсь, то, наверное, было. Опять вспоминаю её вид и паникую. Она ещё и женского рода, и стрёмный набор букв — клизма. Она вся коварная и подлая, и она стерва. Она — как цыганки, которые могут тебя обмануть и похитить на улице, и ты никогда больше не увидишь родителей и дома, и там будет всё другое, типа как в телевизоре, когда незнакомые места.
Цыганки и вообще цыгане — это что-то предельно непонятное и чужое. У нас в городе, ближе к дедам, на улице, параллельной улице Персидской, есть экстремально чужое здание, самое чужое в городе — называется «мечеть». Вот цыгане, мечеть — это всё из одной серии.
Из мечети, кстати, по вечерам поют какие-то совсем непонятные, чужеродные, хоть и смешные напевы. Я вспоминаю «Говорит Москва», наши родные мелодии и гимн России — и это, по сравнению с теми напевами, прям родное, моё.
И если говорить о музыке, то ещё отец же у нас играет на гитаре, и вот у него там проскакивают определённые мелодии, которые чувствуются даже более «моими», чем наши гимны и всякая российщина. Когда гимн России — это слишком для взрослых и слишком серое. Там эти солдаты, танки, звенят колокола и происходит что-то непонятное: кто-то кого-то награждает, и кто-то поёт песни, куча людей, кто-то стоит вдоль тех красных кирпичных стен, а кто-то — солдаты — маршируют перед ними, и всё такое. Какие-то марши, венки и монументы. Вот с чем связан гимн России и мелодии с радио «Маяк». Всё смешанно и непонятно.
А с отцом, с нами — всё понятно: отец брынчит на гитаре, днём он где-то по делам, и ещё он — муж мамы, а мама чертит какие-то чертежи, а на полу под зеркалом лежат, нагреваются её щипцы, чтоб кудрявить волосы. К ним запрещено подходить — они раскаляются и могут обжечь. Это вот всё родное.
К концу болезни я переезжаю снова на свою кровать в маленькой комнате. Туда мама по вечерам приходит и сидит, читает мне книжки — того самого кота Леопольда, а ещё какого-то Рикки-Тикки-Тави. Я как-то раз у дедов видел по телевизору мультик про эту историю. Меня в ней больше заинтересовала змея — её опасностью. Мама сказала, что змеи — ядовитые, и это чем-то опасно. Мне постепенно начинают нравиться змеи. Но Рикки-Тикки-Тави побеждает эту змею, и ещё оказывается, это специальный такой зверь — мангуст, единственный из зверей на земле, который может победить змею. А ещё мама говорит, что мазь «Звёздочку» делают из вот этого яда ядовитых змей. От всей этой информации в голове пока непонятная мешанина.
***
С мамой ходим к баб Клаве с ночевой часто. Это называется «к баб Клаве», потому что она в этом доме главная. Но иногда это называется «пойти к дедам». В то время как отец называет это место Фрунзой — в честь улицы, я уже говорил.
Тут мы сидим до вечера в зале. Взрослые скучно болтают о непонятных мне вещах под скучные непонятные передачи по телевизору, а я занимаюсь моими здешними игрушками на полу. Слово «занимаюсь», кстати, подходит больше, потому что как играться игрушками я не понимаю.
Потом все идём спать. Ложусь с бабой в средней проходной комнате, дед — в зале на диване, а мама — в маленькой комнате. Я лежу уютно у стены, а баба — с краю. На стене — ковёр. Два холодильника в нашей комнате. Над ними тикают настенные часы.
Утром просыпаемся — а мамы уже нет. Садимся с дедами за стол на кухне, в уютном углу у окна — я вот у самого окна и сижу. Дед обычно сидит на табуретке у большого круглого цилиндра с человеческий рост, который взрослые называют А Гэ Вэ и от которого отходят батареи по комнатам дома. Баба — обычно подсаживается на другой табуретке по центру стола, и она постоянно встаёт — подливает нам или что-то подносит. Сидушка стула на кухне, на котором я сижу, — засаленная до черноты. Дед ест яйцо и что-нибудь ещё. Но это утром он ест яйцо, а днём — днём тут у дедов неизменно щи. И тогда дед возьмёт свой сухой перец, опустит в свою тарелку щей, помочит там, наберёт внутрь перца бульона, немного подержит и выльет в тарелку. Я так не делаю.
Сейчас я тоже ем яйцо. Ещё я люблю, чтобы сюда принесли ещё один стул из зала, поставить его впритык к моему — и я как будто на диване, что, опять же, уютно и превращает завтрак в забаву. На этот второй стул запрыгивает Марсик. От Марсика веет холодом утренней улицы и какой-то рыбой. Ещё тут на завтрак бывает манка, но баба уже знает, что манку я не ем, накладывает её только деду, и когда дед ест манку — меня тошнит.
Потом — пьём сладкий чай, какая-нибудь конфета. И дальше у меня начинаются игры на полу. Дед одевает очки и читает газету, вокруг разбросаны игрушки, Марсик кочует с дивана на диван — и всё такое. Но это — когда выходные, праздники, когда идёт «Смак», «Очумелые ручки» и прочие передачи, которые, когда они идут, то никто никуда не идёт и все сидят дома, и только вот деловая мама иногда носится по делам. А так-то, в большинство дней, деды пропадают днём на своих «работах» непонятно зачем, и тогда мы с мамой, наоборот, в доме одни, и она что-то чертит тут — на столе в зале или на раскладном столе рядом с нашей с бабой кроватью в средней комнате.
Но я не только у дедов бываю. К бабВале в Саратов я тоже езжу. Только на моей памяти поездок к ней — единицы, совсем ничто по сравнению с тем, как часто я бываю у дедов.
У баб Вали есть Лариса — её дочь и сестра отца, а у Ларисы есть муж — дядя Ваня. Я изложу поездку к бабВале как-нибудь в позже, когда поездка будет насыщенная сразу всем классическими деталями.
***
.:::.
>>> Часть 6 текст 2. Едем на дачу с дедами.
.::::.
А пока мы с мамой опять у дедов. Сейчас начало лета, и тут в разговорах одна дача, дача, дача — и вот в итоге мы собираемся вчетвером все ехать.
С мамой и бабой мы идём на «Машинно-дорожную» — так называется место, откуда отъезжают автобусы на дачу. Тут ещё магазин и много бабок, торгующих разными скучными вещами для дачи и немного всякой ягодой. Вот. А дед поедет сразу с Фрунзы на своём мотороллере. У деда мотороллер красного цвета. Это такой мотоцикл, только он не крутой, как я видел проносящимися очень быстро по дороге и на двух колёсах, а какой-то дедовский, потому что у него три колеса — как у дачников и как в чёрно-белых фильмах с солдатами. И ещё у него странное длинное сиденье, на котором чуть ли не три человека могут уместиться. Когда они с бабой вдвоём, то баба там сзади к нему садится — автобус им тогда не нужен, — и они сразу производят впечатление профессиональных ездунов на дачу. А после сиденья сзади есть какой-то багажник, и вот там они везут всякую дачную всячину.
Ну а сейчас мы с мамой и бабой дожидаемся автобуса. Он откуда-то выезжает, и этот автобус — весь пыльный, вонючий, там воняет вот этим бензином, и в нём потно, в нём потные бабки в косынках. Пока ещё не жара прям, но бабки уже выжатые как лимон — из них выжата вся жизнь, — и я не люблю вот это всё и то, как выглядят бабки и старые люди. Мои деды — они ещё ладно, они — мои деды. Но вот чужие... Чужих я уже оцениваю строго, и вот я оцениваю их очень неудовлетворительно: складки кожи, обвисшие большие титьки. У моей бабы титек хотя бы вообще нет. А деды у них пахнут старческим творогом — мой дед хотя бы не пахнет. И ещё эти старпёры часто седые, а мои — нормальные ещё, и дед у меня — темноволосый красавчик. Вон он как раз за окном нашего автобуса по дороге мимо и проезжает, когда мы уже тоже в пути и едем по большой дороге ещё в городе. Мы втроём ему машем, а он — нам. Ну и он в шлеме, кстати, и в очках.
Дальше тут едешь, и справа, на другом берегу маленькой противной речушки, — какое-то «кладбище». Большая территория за забором под палящим солнцем, и там из земли торчат мириады каких-то столбиков, обложенные кучей каких-то слишком пёстрых красных цветов. Странное место, туда любят ездить вот такие же потные и старые бабки — они тут некоторые и выходят на остановке. Место, хоть и пёстрое, но для старых людей, и оттого неприятное.
Едем дальше по бесконечной дороге-шоссе. По бокам домов уже нет, а только деревья или выжженные солнцем пустыри и поля. Тут начинается то, что называется «природа». А в природе, как известно, — звери. Вот они-то меня и интересуют. Я смотрю в окно и пытаюсь увидеть чего-нибудь из живности, и мама говорит: «А вон кто это был?» — и я спрашиваю: «Где, где?», но не вижу, и она говорит: «Наверное, убежал, может, заяц». И я ещё сильнее всматриваюсь, чтоб в следующий раз никого не пропустить.
Теперь автобус поворачивает направо, и тут снова поля с обеих сторон, только теперь уже с какой-то пшеницей, кукурузой и подсолнухами. А ещё дальше справа начинается новая тема: какие-то прям самолёты стоят, и в итоге всё напоминает дедовы журналы, в которых как раз схемы — то самолётов, то комбайнеров, которые тут как раз ездят в полях. Но мне — хотя бы трактор. Я загорелся желанием игрушечного трактора. Хотя и самолёт я бы тоже хотел. Пока у меня только экскаваторы и легковые машины, а трактора или самолёта — нету.
Приезжаем и выходим на конечной автобуса. Дед тут уже проехал раньше нас, и он уже, наверное, подъезжает к даче. На улице обдувает ветер, и он кажется тут другим — «как на природе», потому что тут и есть «на природе»: с одной стороны поля, с другой лес, плюс характерная тишина, не встречаемая в городе нигде — совсем нет звука машин, а только наоборот — птицы. И всё только начинается — атмосфера какого-то начала жизни, впереди поход до дачи, где мне будет всё в новинку и неизведанно, и дальше в жизни будет также всё, бесконечно.
Тут прямо рядом сразу территория с какими-то домиками. Мама говорит, это детский лагерь «Чайка». Объясняет, что лагерь — это куда привозят детей на лето, и они тут живут без родителей. Но я не вижу никаких детей, и, в любом случае, я бы не хотел ни в какой лагерь. Для меня это была бы трагедия: я представляю детей, оставшихся одни без родителей, и это — ад и жуть. Я не хочу про это думать, только чем больше не хочу — тем больше думаю.
Мы идём, и я смотрю на какие-то старые бетонные плиты в траве, и мне кажется, что там кто-то шевелится и бегает — какая-нибудь живность. Мне надо, чтоб там что-то бегало, чтобы всё было интересно.
Дальше — какие-то лабиринты проулков шириной в одну машину между большими кварталами с кучей участков с домиками и с большими огородами. В целом, дачи — это примерно то же, что и частные дома в районе Фрунзы и Персидской, включая наш дом, только если в городе дома больше, а дворы меньше, то тут — наоборот, и дома тут в основном одноэтажные и хлипкие.
Уже много где люди, и баба даже кому-то говорит «здрасьте», и мне нравится, что баба тут — в своей тарелке, и что тут будто коллектив дачников, знакомых друг с другом. Минут пятнадцать мы не торопясь идём — и вот мы уже видим припаркованный красный мотороллер.
.:::.
>>> Часть 6 текст 3. Устройство дачного участка дедов.
.::::.
Устройство нашего дачного участка. Адрес СНТ Чайка дом тридцать семь. Доходишь по последнему узкому проходу к началу нашему участка, поворачиваешься направо — тут забора нет, тут прям сразу открытый прогал между справа зелёным ветхим домиком, а слева большой грушей, и за ней — главным домом. В этом прогале под сенью груши и стоит мотороллер. Проходим между мотороллером и зелёным домиком и заходим на участок. Впереди — огороды и тропинка между грядками, но мы поворачиваем налево, проходим грушу и по тропинке из бетонных плит на земле проходим под окнами основного дома и подходим к крыльцу. То есть вход в дом — со стороны огородов. Дед уже открыл дом.
Дом — из каких-то бетонных блоков. Из каждого блока полукругом торчит ручка из тонкой железки — видимо, чтобы за них поднимать эти блоки. Как в этот дом входишь, тут сначала малюсенький тамбур и с вертикальной — по которой только с руками залезать — лестницей на чердак через люк на потолке. Это как погреб на Фрунзе — там тоже люк, только большой и под землю, я потом расскажу. На чердаке, кажется, ничего нет, кроме какой-то сушёной травы, досок и пыли.
Из сеней проходишь налево дальше в дом — сразу в коридор-кухню. Тут за маленьким столиком ешь картошку с луком. Иногда может мясо какое-нибудь быть, но в основном картошка с луком и какое-нибудь яйцо, ну и, может, колбаса. Электричества в доме нет, а чай греется на какой-то переносной газовой горелке. Из коридора окно — на огород перед домом.
Если в этой кухне-коридоре сразу повернуть направо, то тут — первая комната, спальня. Тут три железных койки, они как гамак — под матрасами металлическая сетка, на которой пружинишься и проваливаешься. Три штуки таких коек тут. Окно — на кусты смородины, ёмкость с водой, уличный туалет и продолжение огорода. А дальше по кухне-коридору сразу ещё дверной проём — без двери, как и первый, — во вторую и последнюю комнату, с окном на грушу. Та комната пустая, ничего, кроме ковра на полу. В ней пахнет деревом от деревянной отделки стен, и я туда не захожу: там живёт Хока.
Хока — это какое-то чудище, которое всегда живёт там, куда или нельзя ходить, или просто где-то под лестницами и в заваленных вещами комнатах, ну или наоборот — пустых. Непонятно, где он в этой комнате может жить, может, вылезает через какой-то люк под ковром из-под пола. Я всегда смотрю на окно той комнаты, когда сижу ////зюйэь\\\\ под грушей.
Возвращаясь в спальню с койками, там над одной из них, той, что вдоль стены с соседней комнатой и на которой лежу я, когда у нас тихий час, на стене висит какая-то картина из соломин. Там какие-то странные девушки, мама говорит — «японки», и эту картину можно сложить в рулон. На ней ещё всё красиво — сады, закат — как раз как и у нас здесь, когда в окно в коридоре светит садящееся солнце через ветви плодовых деревьев в огороде в конце дня, перед уездом. И ещё тут в доме есть веер — тоже что-то японское, видимо, из набора с картиной. Веером — махать на себя, когда жарко. И на подоконнике в спальне стоит любимый тут у мамы предмет — графин в форме кошки, мы её называем «киска». Только она расколота и полуинвалид, но оттого мама ещё больше её лелеет.
Ну и вот, собственно, весь дом, больше в нём ничего нет.
По участку — везде множественные тропинки. Если выйти из дома, то прямо вперёд, через узкую ширину участка, идёт тропинка, ведущая к скамейке. Скамейка та — под сенью яблони, и взрослые там в полуденную жару отдыхают от дачной каторги.
Между скамейкой и домом — ещё одна яблоня. У неё сейчас погрызена кора. Баба с дедом говорят, это зайцы за зиму погрызли. Я представляю, как тут было всё в снегу по пояс, и откуда-то подбегали зайцы, точили эту яблоню, резвились тут на снегу, в сугробах, и никто им не мог помешать — они тут властвовали.
Если от выхода из дома повернуть налево, то тут дальше продолжается та тропинка из бетонных плит. Она сначала ведёт через кусты смородины под окном с киской — мы отрываем её листья к чаю, — потом мимо ёмкости, из которой идёт шланг по огороду, и дальше мимо уличного туалета, в который я не захожу. Он без дырки, там просто какое-то ведро. Всё это, что я сейчас перечисляю, располагается вдоль левой границы участка, а снаружи идёт проезд для машин. После туалета — кусты крыжовника и мелкой красной смородины. Сразу после этого — куча досок и хвороста. Забора нет, и тут можно выйти на проезд. Потом идёт рощица кислой вишни, и после неё — треугольный дальний край участка, на котором ничего нет, кроме картошки где-то под землёй, а на её стеблях над землёй сидят «колорадские» жуки с полосатыми спинками, которых нужно собирать и давить.
В общем, участок сужается туда к концу и заканчивается треугольником. Проезд для машин огибает весь наш участок до конца и заворачивает направо куда-то дальше, ну а на другой стороне проезда — обрыв в овраг, и там большой простор, но об этом позже.
В районе досок и хвороста в сторону центра участка — грядки с клубникой, между которых несколько тропинок к другому краю участка, вдоль которого растёт малина. За малиной — уже чужой участок. В конце малины, ближе к колорадским жукам, — дерево с абрикосом.
Вдоль малины есть другая дорожка. По ней доходишь к той скамейке отдыха. Но, пока до неё не дошёл, по левую руку тут растёт мак — странный цветок с мелкими семечками, которые бывают на булках, а по правую — ещё одна вишнёвая роща в самом центре всего участка. Ну и вот эта деревянная скамейка, сидя на которой смотришь на дом. Под скамейкой и вокруг — всё заросло травой, какие-то доски сзади и чужой участок уже. Но можно пройти ещё дальше скамейки — и тут слева теперь деревянный, вечно сырой домик для мытья. Взрослые там моются, поливаясь ковшиком, хотя там есть резервуар сверху и душ. Внутри — мерзко, неудобно, пахнет мылом, на полу — доски с большими щелями, а уж куда там утекает вода — и знать не хочется. Куда-нибудь, где самые склизы и гады. Этот домик с душем охвачен виноградом, непригодным в пищу — из-за того, какой кислый.
Ну вот почти и всё. Если от душа идти дальше — там снова абрикос, но уже и конец участка, то есть, наоборот, его начало. На земле тут — овощи и лук для той картошки, которая в банке с колбасой, чтоб потом разило изо рта. И дальше поворачиваешь направо — к зелёному домику, между грушей и которым стоит дедов мотороллер.
Этот зелёный домик тоже оцеплен виноградом, только этот вообще никогда не зреет. А в самом домике — склад каких-то газет из прошлых эпох, в нём сыро, и ещё в нём есть колодец, который, дед говорит, ведёт сквозь планету на другой край Земли — в какую-то Америку. А ещё в том домике живут мыши, там для них разбросана отрава, и туда, в общем, никогда никто не заходит.
Для того, чтоб с груши срывать сами груши, у деда есть специальная приспособа — длинный шест, и на конце захват, сжимающийся, когда потянешь за верёвку. А иначе груши можно получить только когда они упадут сами, но они часто разбиваются, да и падают же прям на мои какашки. А на какашках вечно сидят зелёные мухи.
Ну вот и весь участок с домом.
Но пока сейчас тут груш нет, и только клубника начинается. Тут сейчас очень скучно: уже нет зайцев, а ещё нет солнца-пекла и курортной летней атмосферы. Весна ещё не ушла толком. Но есть зато то ощущение начала. Мы выходим с взрослыми на край оврага, и внизу там будто долина, только там огромное болото, и всё в камышах, которые волнуются от ветра, как волны. Мы — на высоте с несколькоэтажный дом. Берём с земли какие-нибудь камни и кидаем туда вниз как можно дальше. Дед пока кидает дальше меня. Это становится основным развлечением — сходить на край оврага покидать камни. А так, в основном, я брожу по участку, а взрослые стоят кверху задом над грядками или поливают грядки из шланга.
К вечеру уже и голод, и усталость, и хочется, чтобы каким-то волшебством тебя донесло до дома, а не пёхать до автобуса, который там ещё и ждать, и сто лет на нём ехать, а потом ещё и, как приедешь, идти неблизко. Вот мы выходим и идём к конечной автобуса у лагеря «Чайка» — и тут снова эти тётки, бабки и дедки с вёдрами с чем-то. Уже вечер, холодно. Садишься в автобус — тут получше, и уже почти не смотришь по сторонам в окна на все эти поля, как когда ехал сюда. Едешь, сидя на коленке у бабы или мамы, и когда у мамы, то она рассказывает, что вот так у неё было всё детство каждое лето, и по её интонации можно судить, что все эти поездки на дачу были для неё изнуряющей обязанностью.
В полусне — возвращение на Фрунзе. Остаёмся с ночевой, что-то ужинаем, пока баба с дедом греют воду. Потом моют мне ноги, и ложусь спать под стену с ковром, а завтра — я пока не знаю, что будет.
***
.:::.
>>> Часть 6 текст 4. На Фрунзе познаю окружающую среду,,, вечер на Фрунзе,,, парад коров,,, соседи на Фрунзе,,, на голубом велосипеде по Фрунзе сложно, соседи по сторонам от нашего дома.
.::::.
На Фрунзе познаю окружающую среду. Лопухи — это большие листы, и в какую-то там «войну» из них варили суп. На лопухах — круглые штуки, прицепляющиеся к одежде мелкими иголочками. Песок — это то, что сыплется, и им к концу дня полны башмаки, вместе с мелкими камнями. Кирпичи — это кирпичи. Норы — это куда убегают жуки и солдатики. Паутина — это липкие сети пауков, в которые должны влипнуть мухи с говна, и тогда пауки их съедят, но я пока такого не видел. Иногда паутина попадает на нос и щекочет.
Солдатики — чёрно-оранжевые жучки — называются, как и те фигурки человечков, солдатиками — непонятно почему. Я не могу ясно выразиться, чтобы уточнить такие нюансы, и потому строю свои догадки и нелепые теории. Иногда веет водой и Волгой со стороны Волги — видимо, долетает до бабы. По ручьям плывут упавшие в них листья и насекомые. А в конце огорода, на помойке, дед вставляет грабли в кучу гнилья, приподнимает — и там миллион червей и гадов. Самые гадкие — медведки: мерзкие до дрожи в теле, они сразу убегают, и они самые быстрые, а черви — ленивые, красные и непонятно, как дышащие, и где у них глаза.
Дед берёт и складывает их в старую консервную банку, чуть засыпает землёй и поедет с ними на рыбалку, а вечером у нас будет краснопёрка или окуни. Я больше люблю краснопёрку. Баб Клава пожарит её на муке — и там будет вкусная поджаренная шкурка, рёбра и икра. Жуя спинку, главное — выплёвывать косточки, а чуть почувствовал косточку и если уже нельзя выхаркнуть — надо срочно есть корочку хлеба, и тогда косточка в неё воткнётся и пройдёт. Рыбу ешь с солью, но много солить нельзя — вредно.
Потом взрослые будут ходить в сортир во дворе, в котором дырка, и в ней — тьма, и всё улетает в чёрную неизвестность. А за этим туалетом, в самом углу участка, — там куча навоза и даже неизвестно что ещё, и это уже слишком круто, неизведанно, и я от этого иду срать. А в ряду сараев, которые начинаются у той навозной кучи, сразу первый там — маленький сарайчик: там стоят какие-то канистры, и вкусно пахнет чем-то, что, видимо, называется керосин. А дальше идёт дедов сарай-мастерская — со станками, тисками, каким-то ещё одним мотоциклом и даже какой-то фигнёй. Там совсем негде стоять, и он закрывается на ключ.
А дальше идёт погреб — это где живёт и Хока, и Леший, и медведки, и кроты, и все самые гнусы — и почему-то именно там надобно хранить заготовки. Там — куча варенья в банках, разные соки, запасы картошки, моркови, и там деду на голову капает конденсат, когда его посылают туда что-то достать. Но туда и баба лезет, и мама, и мама меня держит за руку, а я смотрю вниз на деда, который там лазает, как крот, в поисках нужной банки, и он кричит бабе: «Клав, да куда ты её поставила?» — и тогда, встав из грядки с будущими помидорами, баба приходит в галошах и начинает руководить, и мама — тоже в галошах, и дед — тоже. Тут в галошах все, даже в сухую погоду, кроме меня.
У меня есть резиновые сапожки для дождя и грязи, и я их, так же как взрослые свои галоши, перед заходом на крыльцо скребу подошвой о железку, вделанную в землю возле крыльца специально для чистки подошв от грязи. Но сейчас уже сухо, и я уже в сандалиях. К вечеру ноги у меня все грязные, под ногтями — черно, да как и пальцы рук — весь чумазый, и вечером мне начинают греть тазы с водой. И когда баба, во в кой веки задействованной здешней ванне, меня тут натирает, она говорит: «Вон как грязь катается».
На ветках деревьев можно подтягиваться — в частности, на черёмухе, которая растёт возле нашего дома, снаружи, сразу за калиткой. И ещё черёмуха — это такая сладкая, если спелая, и кислая, если не спелая, но вяжущая рот в обоих случаях ягода. И её ешь, и смотришь на Саратов — голубую полосу противоположного берега Волги далеко впереди: там — гора, и с утра в ясную погоду кажется, что там видно дома, мост и даже едущие по нему машины. И иногда наверху, в голубом небе, нарисовываются белые стрелки, с острой чёткой головкой, а их хвост расплывается вширь, в белую муть, и растворяется — и снова на небе ничего нет. И ещё где-то там, после неба, — какой-то космос, и это вообще пока непонятно что, но это связано с какими-то ракетами. А тут, на земле, есть стекло — его надо держаться подальше. И есть ещё кочки, и можно споткнуться, и тогда — бо-бо, но я обычно не вижу место ушиба, потому что слёзы заволакивают глаза, и я бегу в дом, где мама или баба начинают меня жалеть и что-то прикладывать к ушибу. А потом будет синяк. И ещё можно поскользнуться на грязи, зимой — на льду можно поскользнуться и расплакаться, а кидать куда-то камни и палки, особенно в сторону людей, — а-я-яй, нельзя.
Ну а клубника — это вкусная ягода, она сейчас начинается, но ещё лучше — малина. Малина у нас растёт и на даче, и тут, да и клубника на Фрунзе тоже чуть-чуть растёт. На Фрунзе также растёт китайская вишня, и это не сильно сладкая ягода, совсем не похожая на кислую вишню по вкусу, но её очень мало. А из кислой вишни хорошо получается варенье, потому что баба кладёт много сахару, и тогда его можно есть с хлебом. Хлеб есть белый и чёрный, и ещё есть батон.
А наверху дома есть чердак, и туда идёт железная лестница за окном маленькой комнаты. Я там не был, и там опасно: помимо того, что там можно упасть с высоты — и тогда я не представляю, что будет — там саму дверцу в чердак ещё и сторожат осы. А осы — это такие правильные стервы. Стервы — потому что кусают, как сказали взрослые, в тысячекратно больнее любых комаров. Но чем-то полезные и потому — правильные. Их нельзя убивать, как, например, мух. Осы как-то связаны с мёдом, а мухи — с говном. Правда, почему тогда осы жалят — непонятно. Странный диссонанс добра и зла в одном насекомом.
А вот божьи коровки — это чисто добрые насекомые, темпераментом типа соседки Фатюшкиной, о которой скоро расскажу. У божьих коровок очень чёткий оранжево-коричневый окрас с какими-то точками на панцире, и их вообще нельзя давить и обижать — какая-то тема связанная с тем, что они божьи, что бы это ни значило. А вот муравьёв давить можно, потому что муравьи вредят и едят хлеб, и сама баба их давит, когда они бегут по столу, и я тоже. А в момент давки там чувствуется микро-лопание чего-то — наверное, ломается их микропанцирь. Но муравьи, кстати, тоже могут укусить, но не больно.
А ещё есть раки. Раки — это как жуки, только большие и живут под водой, и у них есть глаза. Они, видимо, поумнее, чем жуки. Раков мои покупают на базаре — не часто, но иногда. И тогда, пока для них освобождается кастрюля, их кладут в ванную — особенно на Льве Кассиля мы так делаем, — а иначе они расползаются по сторонам. Сырые раки — тёмно-зелёные, но когда их сваришь и они перестают двигаться — они краснеют, и вот сидишь и ешь их хвосты и мякоть из щупалец — родители начищают и поддают. А ещё даже икра под хвостом у них есть.
Вот таких раков и дед привозит иногда вместе с рыбой — и баба начинает всё это делать, пока я играю с раками, пока я подтягиваюсь на черёмухе. Дед одобряет прогресс в увеличении числа подтягиваний, присматривая за мной из проёма калитки, комментирует: «Во!» — мол, хорошо, спортсмен, молодец. Ближе к вечеру мои выходят на лавочку, которая перед черёмухой и палисадником стоит под окнами нашего дома, а также туда всегда подтягиваются одна-две бабки-соседки.
.:::.
>>> Часть 6 текст 5. Вечер на Фрунзе,,, парад коров,,, соседи на Фрунзе,,, на голубом велосипеде по Фрунзе сложно, соседи по сторонам от нашего дома.
.::::.
И вот вечер, и только затянула мечеть свою тягомутину, как тут же начинает ей вторить мычание с другой стороны — со стороны дачи. Мы все сидим на лавочке, смотрим на Саратов под опускающимся солнцем, а справа появляются коровы, и через пару минут тут — целый парад коров: сотни их, идут с большим шумом по низу и по верху нашей Фрунзы. Их в основном ведут женщины с плётками, и в основном — бабины, типа бабины в той статуе Родине-матери с детьми у Детского парка. Кричат на коров именами типа «Зойка», «Дойка», подгоняя сердитыми «А ну пошла!», «Я чё сказала?!» и вытягивая их за поводки с места, когда те увлекаются какой-то травой или ветками по пути. Всё это движется через нашу улицу под гору на Персидскую и куда-то по ней дальше — будто в центр города. Неизвестно откуда и куда — и так каждый вечер, без исключения. А из задниц у коров валится у всех говно — это и называется навоз — и когда они прошли, дальше главное не наступить в «мины», а если наступил — конец ботинку. Чтоб прям смачно — я ещё не наступал, но частично бывало, и тогда баба на крыльцо не пускает: нужно долго тереть ногой о траву, что аж подошва станет зелёной. А ещё хуже — наступить в собачье говно: от него вонь как от человеческого, очень скверно. Кстати, когда собачьи какашки очень долго лежат на улице — они становятся белыми.
На Фрунзе, в соседнем дворе в сторону Персидской, живут Фатюшкины — баба Валя и дядь Толя, старые, как мои деды. Баба Валя — у неё нога толщиной с моё туловище и даже больше — она каждый вечер приходит на скамейку к нашему дому, а ещё она часто проходит прямо в дом, на кухню: там для неё специальная прочная табуретка и ещё стул в зале — это чтобы посмотреть новости ближе к вечеру и Якубовича с его усами, как у рака. «Поле чудес» называется передача, которую он ведёт. «Поле чудес» есть ещё и в «Буратине», но мы с мамой дальше начала и Папы Карло пока никак не продвинемся в этой книжке, и я там рассматриваю иллюстрации в основном.
А дядь Толя — это вечно пахнущий «старческим творогом» дедок. Он маленький и худее деда, и он ещё постоянно болтается по сторонам, когда идёт, и его заносит — частенько непредсказуемый и странный, но он вроде как нормальный. И вот он, короче, в три раза тоньше Бабы Вали Фатюшкиной — его жены. Заметили, кстати? И тут Баба Валя, и там Баба Валя у меня. Две Бабы Вали — и я постоянно про это думаю. Это как Дядя Серёжа и то, что у мамы есть серёжки. Двое Серёжек у мамы, даже трое, получается. Дядя Серёжа, кстати, на Фрунзе не появляется.
***
Как и прошлым летом, я снова езжу на моём голубом трёхколёсном велосипедике, который даже я могу поднять одной рукой, и вот на нём тут, на Фрунзе, ездить невозможно — он застревает в камнях, рытвинах и траве. Только по очень гладкой тропинке на нём тут можно проехать, а она тут только вдоль нашего дома и больше нигде.
Вообще, помимо Фатюшкиных, тут живут со всех сторон. После Фатюшкиных живёт какое-то семейство Петровых, внизу от них — ещё кто-то, внизу под нами, в синем доме, там ещё живёт девочка Алина. Дальше внизу — всё менее и менее знакомые. А по верху, соседние с нами, с другой стороны — сначала какая-то непонятная семья: их отец на машине, и у них большой новый дом из белого кирпича. Это он нас с мамой подвозил зимой. После них — какие-то Чижи. Их так называют мои взрослые, а ещё у них там постоянно навозная история: вокруг всё в навозе, и у них есть коровы. После них, дальше по Фрунзе, — Бобры. Мне понятно, что это люди, но непонятно, за что они Бобры. У них, кажется, тоже коровы и тоже всё воняет, и ещё у них есть внучка — какая-то толстая девочка. Я Чижей и Бобров в лицо пока ещё не запомнил.
Мама рассказывает, что в её детстве тут было полно детей, то есть все те, кто сейчас взрослые. Хотя взрослые, в смысле возраста мамы, тут редко появляются. В основном — бабки и дедки. Несмотря на эти мамины рассказы и вообще рассказы родителей об их прошлом и детстве, я это до конца не могу всё представить и переварить. Мне кажется, родители всегда были и будут взрослыми, а я буду всегда маленьким ребёнком.
.:.
___Часть 7.
___Часть 7.
.::.
________________Лето до детсада.
.:::.
>>> Часть 7 текст 1. Тариндра-дуриндра,,, собираемся в Саратов,,, поехали в цирк.
.::::.
Теперь лето пришло уже полноценно. Отец тут подъехал, и он с нами сейчас постоянно. Играет на гитаре — всякие песни с его кассет. Он произносит названия исполнителей: «Чиж», «Аквариум». И тут чижи. У него там несколько таких кассет лежит, где проигрыватель. Он их не включает, и это я просто сам так решил, что там то же, что и он тут бренчит вживую. Дворовый стиль. Те соседи, Чижи, на Фрунзе — старые, и воняют и старческим творогом, и навозом, и у меня эти дворовые песни, соответственно, связываются с вонючей старостью и говном. Но я на этом не концентрируюсь.
Отец поёт прям во весь голос — соседи вполне могут слышать, но днём — можно. Он импровизирует голосом и слогосочетаниями, выдаёт всякие «хоп-хей-лалалей» и другие смешные сочетания с притворно-серьёзным видом. А потом он садится за пианино — и там всё то же самое, только теперь аккомпанирует на нём. И он жмёт зачем-то на те педали у пола — непонятно зачем. Я ни разу не пробовал и не понимаю, как играть на пианино, только тыкал на клавиши, забавляясь как игрушкой. А к гитаре я и вообще не прикасался. Меня музыкальные инструменты не заинтересовали: песни, исполняемые отцом, мне терпимы только покуда их исполняет он. За счёт его исполнения, каких-то акцентируемых им словосочетаний типа «Аргентина — Ямайка» и, скорее всего, вовсе его авторских «джумалайя бинго бонго синестропа сантарира умба чучундра тариндра дуриндра», вся наша львакассильная жизнь втроём становится всё более львакассильной, наполняется семейными штуками и шутками, понятными только нам «ключами», и мама смеётся, и всё такое. А как-нибудь иначе, в исполнении другого мужика и без этих отцовских перфомансов, я бы эти песни слушать не стал.
Но, кстати, я даже и не вижу никого, кто бы тоже играл на гитаре. В смысле — ни во дворе где-нибудь на скамейке, как в фильмах, ни в окне какой-нибудь квартиры в доме напротив — нигде никого с гитарой нет, и ниоткуда не звучат такие песни. У нас, на Льва Кассиля, возле «Сто первого» магазина, есть другой большой магазин — гастроном, а рядом там ещё вход, и там продают технику, телевизоры и гитары. Мы туда как-то раз зашли посмотреть, но продавцы гитары в руки не берут, и, кажется, ни фига на них не умеют. Короче, мне кажется, что отец у меня единственный тут, в округе, кто что-то может на гитаре.
Только в Саратове, на главном прогулочном проспекте Кирова, может иногда кто-нибудь играть на гитаре — и всё. В остальном уличные музыканты — это безногие с аккордеонами на остановках. А все остальные люди на улицах — это серые прохожие. Они просто проходят и уходят, из серости в серость, и непонятно, есть ли у них радость в жизни вообще, потому что дурачившимися всякими синестропами-сантарирами их не представишь. Мы с отцом полные энтузиазма и веселья: я прыгаю и кувыркаюсь, он — на гитаре своей, и, в общем, всё у нас, как это у нас называется очередным его неологизмом, — «тындр-тындр». Он иногда игриво до мамы за талию коснётся, сопровождая этим словосочетанием, и она смеётся.
Сегодня выходной, и мы поедем в Саратов — в цирк. Собираемся с утра. Я одеваю всё самое удобное, и мы хорошо поели, и я не болею, и не описался с утра. Мама долго кудрявится, красит губы. Отец уже на улице ждёт, и он покуривает сигареты — это вот те красивые белые палочки, через которые как-то втягивают дым, только окружающим неприятно этим дымом дышать, и непонятно, как это можно вдыхать. Мне нравится запах только сырого табака, хотя я нигде, кроме как у дедов в той тумбочке, его не нюхал, а у отца сигареты всегда в кармане — взрослая вещь.
И вот мы выходим и идём по Халтурина, потом по Театральной улице с театрами до площади, и по ней налево и до конца. Пока идём, мама без конца куда-то заходит — в какие-то свои магазины, и мы стоим с отцом, её ждём… Прошли площадь, перешли улицу Горького. Тут теперь большое скопление остановок и транспорта: конечные девятого троллейбуса до Саратова и энгельсских. А по центру тут — пара островков с заплёванными скверчиками, клумбами и бордюрами, на которых иногда на корточках сидят мужики с бутылкой или стаканом пива в руке. Это опасные люди — из всех людей на улице к ним больше всех нельзя подходить. С этой остановки тут сразу ещё проход на небольшой базар, и тут очень много бабок, торгующих семечками, сигаретами, просто бабок с тележками, а также попрошаек. А также тут сидит один из тех аккордеонистов-инвалидов, о которых я говорил. Перед ним стоит баночка, и туда бросают монеты. Я — в большом предвкушении Саратова.
Пока наш девятый троллейбус не подъехал, подходим к квасу и берём мне стаканчик. Квас с приходом лета сейчас в городе на каждом углу — он в жёлтых больших бочках на колёсах, он доступный, то есть родители мне его, в отличие от мороженых в блестящих упаковках или пепсикол, предлагают даже сами. Тут ещё отец берёт у бабок воблу на вечер, и семечек, и сигареты берёт тоже, и — раз уж такой день, и цирк, и всё — мы переходим на островок к ларьку, и, чёрт, мы берём даже арахис в его зелёной блестящей упаковке, и я его сразу начинаю есть. И весь этот вкус кваса, арахиса, сигаретный смрад остановки, палящего солнца и предвкушения цивилизации и суеты центра Саратова смешивается в одно большое чувство летней идиллии втроём.
Переходим обратно к остановке. Троллейбус подъезжает, садимся.
Народу много — все хотят в цивилизацию. Иногда я на коленях у мамы, а иногда тут надо уступить старикам, и тогда какой-нибудь дед возьмёт меня на колени, а мои стоят. Вот так и в этот раз — у какого-то деда на коленях.
Едем по извилистым улицам, проезжаем начинающийся пляж, подъезжаем к клеевому заводу. Он зелёно-голубой, старый, и проезжающие здесь стараются не дышать, потому что от завода этого всегда разит злостным пердежём. Мои улыбаются, соглашаясь с моим хихиканием.
И дальше троллейбус поворачивает направо. По левой стороне тут идёт железная дорога, а по правой — сначала школа, а потом промышленная территория с огромным краном, и ещё тут нашу дорогу пересекают рельсы, идущие на ту промышленную территорию. Мы едем дальше, и вот уже белая стела с буквами названия нашего города. А после них — мост.
Начинается эта синева Волги. «Волга», «вобла», машина «Волга» и «волны» — всё смешалось в одно целое, связанное с летом, с родителями и джумалаей бинго бонгой. Со всех сторон — вода, и вдалеке — Саратов, и внизу плывут пароходы, и мы высоко над водой как будто летим. И дальше, посередине Волги, внизу — пляж, на него есть спуски с моста, и там даже уже какие-то люди, и там вот все они уже начинают купаться, и всё так интересно — смотреть на человечков свысока, а самому ехать к ещё и более интересным развлечениям.
Едем дальше, и дальше — самая высокая часть моста, и тут совсем высоко, под стать Саратову, который уже выше и цивилизованнее Энгельса. Мы уже как бы сразу заранее на его уровне. Потом — чуть-чуть опять спуск, и вот — съезд на предмостовую площадь.
.:::.
>>> Часть 7 текст 2. Заезжаем в Саратов,,, на представлении в цирке.
.::::.
Тут так же, при въезде, — слово «Саратов» большими белыми буквами. Некоторые странные люди выходят тут, вместо того чтобы ехать дальше в цивилизацию, в цирк. А мы едем дальше небольшой отрезок, поворачиваем налево и потом ещё раз налево, а потом направо — и тут мы снова на ещё одном мосту через так называемый Глебычев овраг. И там внизу — тоже интересно: там даже какие-то домики, болота, рухлядь и мусор. Едем, и после моста через пару кварталов поворачиваем направо на Московскую улицу, и тут уже много народу выходит, и я наконец сижу у мамы на коленях, а отец рядом стоит.
Мы едем по Московской вверх. Тут автобус почему-то едет медленно, а потом снова быстро. Много разных улиц пересекают Московскую, и вскоре мне показывают здание, где я родился на свет, и всё такое — для меня это как интересно, так и скучно, потому что мне это ни о чём не говорит, и я ничего не помню.
А дальше переезжаем улицу Радищева, и сбоку слева тут началась площадь, как в Энгельсе. Значит, в каждом городе есть площадь. И мама говорит: «Вот в Москве также, только намного больше», и я ещё вспоминаю рассказы про то, что она там красная и всю ту тему «Я — в России». После площади по Московской пересекаем несколько других улиц и в конце концов выходим на остановке на Чапаева.
Тут так же квас, тут всё как в Энгельсе, только больше людей, и сразу на перекрёстке, где мы вышли, — высокий дом. Всё высокое, больше, много людей, оживлённее Энгельса, и много машин.
Мы идём по Чапаева к цирку, пересекаем пару улиц, ближе к цирку тут базар, и вскоре — вот он, цирк. Мы проходим вдоль его задворков, из которых уже слышно зверей, и доходит их запах. Проходим дальше к площади с фонтанами — тут вход в цирк. Он весь в афишах программы, которая в нём сейчас идёт, и тут праздничная атмосфера, суета возле огромного здания Крытого рынка, прилегающего к нему базара и «Детского мира» через дорогу, а также сверкающие на солнце фонтаны, как я уже сказал. Много родителей с детьми — я чувствую, что мы в правильном месте наконец, и мы заходим в фойе.
Тут сразу характерный цирковой запах: смесь резины воздушных шаров и зверья, что мы уже учуяли, подходя к цирку. Помимо надувных шаров, есть ещё надувные штуковины в форме сосисок. Я их не очень люблю, а люблю именно шары, и особенно мне нравятся такие, которые стремятся взлететь — из-за этой особенности они как живые, и мне кажется, что если много таких шаров набрать, то взлетишь. Но такие шары дорогие, а те шары, которые мне покупают в обычных ларьках на остановках — их надо надувать самостоятельно, и они не взлетают. Но и так пойдёт.
С этими шарами, правда, малейшее остриё — и они лопаются, и пугаешься от них, и их сразу жалко, и это сразу мелкая трагедия. С одной стороны, шар тебя пугает хлопком — доставляет неприятность, — а с другой — происходит его гибель навсегда. Я иногда могу расплакаться — настолько мне жалко этого шара, что никогда уже его больше не надуть, и его надо выкинуть в мусорку. Он ещё и скользкий внутри, когда потрогаешь, видимо от слюней или дыхания, пока его надувал. Противный. Его и жалко, и он противный. Есть связь с бомжами и попрошайками. Их жалко, что они вот так, но они воняют, как кусок кала, и от них противно. Я пока не знаю, как к таким вещам относиться.
Внутри здания цирка идёт полукруглый коридор — цирк же круглое здание. В сторону Чапаева идёшь — к продаже сладкой ваты и шаров придёшь, а в другую сторону — пройдёшь через место, где можно фотографироваться с макакой, и в конце — к туалетам. Макаки мне не очень: глупо выглядят и непредсказуемые.
Ну а вот по середине, где макаки, — там вход в главный зал цирка.
В главный зал цирка заходишь, и там всё тёмно-бордовое, темновато — никаких же окон нет, и пока потушенные прожекторы направлены с потолка на красную арену. По краям арены — бортик, а ещё сбоку наверху есть ложе с музыкальным оркестром.
Все садятся на свои места — все с этими шариками, ватой, и все шумят, а потом гаснет свет совсем, и непонятно, что произойдёт, все затихли.
И тут начинается эта цирковая музыка, загораются прожекторы — и пошли: разные клоуны, акробаты, фокус-покусы и разная фигня, и не фигня. И всё вроде интересно и в новинку, уж получше, чем дома сидеть. Особенно трюки — все эти акробаты и то, как они не боятся ничего. Моржи — глупые, неинтересны, и слоны — тоже. Даже жалко их и клоунов, что они так стараются — а всё равно беспонтовые. Интересны, скорее, как я уже говорил, акробаты, кто на этих слонах подпрыгивает. Ещё эта барабанная дробь, когда они готовятся к трюку. Ну и вот сидишь, это всё смотришь, всё это длится где-то час или меньше.
Потом включается обычный свет, и родители объясняют, что это антракт, и после него будут львы наконец, как в том журнале «У нас в доме лев», который на ощупь как туалетная бумага уже от затрёпанности.
Выходим пока из зала и ходим по этому полукруглому холлу, заходим в туалет. Отец учит ссать в общественном туалете. Я вообще первый раз в общественном туалете ссу, в смысле, чтоб прям рядом другие люди ссали в соседние дырки.
И я, кстати, мало обращаю внимание на посторонних детей: мне хватает родителей, я постоянно говорю с ними и обычно о чём-то связанном с нами и со мной. Я не спрашиваю у них о посторонних людях — меня посторонние люди не интересуют. С чего они должны меня интересовать, если я живу с родителями и вроде бы ничего не предвещает того, что вот я вдруг буду связан с какими-нибудь чужими людьми?
Дальше — звонок-приглашение на второй акт. Заходим в зал — а там теперь по краям арены высокие решётчатые стены, вся арена теперь в клетке. Начинается второй акт, опять музыка.
И вот они пошли — тигры, львы. Укротители закидывают им куски мяса в пасть, и те сжирают в момент, не жуя. Самый аплодируемый трюк — это засунуть льву что-то в пасть: руку или даже голову. Меня это мало впечатляет — не такая уж и страшная у тигра пасть.
Сейчас меня интересуют сами львы и тигры, в отличие от первого акта, где интересней были именно люди, а не животные. Я хочу видеть львов и тигров больше и чаще. Я хочу жить с ними, хочу туда, где они живут, или иметь их дома, как семья в том журнале «У нас в доме лев». Ещё я хочу гриву, как у льва себе, и ещё я начинаю изображать рычание. Нравится, как властвующе лев ходит — показывает, что он тут главный, всё крутится вокруг него, и ему подкидывают мясцо. Вот это жизнь.
Акт со львами покороче, и на этом цирк заканчивается. Грустно уходить, но родители обещают, что можно сходить ещё раз — это не одноразовое представление тут. Это меня радует.
.:::.
>>> Часть 7 текст 3. В Крытый рынок,,, в Детский мир.
.::::.
Мы снова перед фонтанами. Тут жара, тут то, что называется солнцепёк, а за фонтанами, из белых высоких стен, — большой Крытый рынок, а сбоку от него — базар и множество людей. Продаётся всё подряд: от еды до одежды, сувениров и игрушек. Моё любимое — это, конечно, лотки с игрушками. Я смотрю на маленькие фигурки зверьков, ищу льва. Льва нет, но какую-нибудь игрушку присматриваю и начинаю про неё без конца думать, пока мы ходим по базару. Мама себе тоже что-нибудь смотрит на этом базаре, отец смотрит башмаки, но в основном все смотрят что-то для меня, потому что иначе я заною от скуки.
По базару мы прошли и теперь зайдём в Крытый рынок. Тут сразу прохладней, и тут сразу этот высоченный стеклянный потолок, под которым летают голуби. Ну а самое главное — он тут сразу в ноздри бросается — запах заветренной колбасы и от сыров, потому что всё это тут лежит не в витринах, а прямо на прилавках, и видимо от жары воняет. Пол мерзкий тут, мокрый, а где мясо — там даже красный, и там особенно мерзко. И ещё тут фрукты, много фруктов, и какие-то зёрна, и вобла опять, и в общем всё, что только можно съесть. Но мы ничего не покупаем и выходим.
Мы переходим Чапаева — и вот он наконец: «Детский мир». Высокое здание с огромным плакатом над входом с лицом пацана, как я. Там сейчас будут игрушки, тысячи. Сбоку справа — тоже базар, и тоже игрушки есть, но на фиг их — мы сейчас зайдём в настоящую обитель детства.
Поднимаемся по ступенькам, входим через прозрачные двери. Воздух сразу ароматный, потому что помимо игрушек тут слева продают ещё всякую парфюмерию для женщин, всяческие краски для волос. На всех упаковках нарисованы женщины — все красотки, у большинства ещё квадратные линии челюсти. Но хоть краски для волос и красочны, и на них все эти бабы — это всё равно скукота по сравнению с игрушками.
Тут же по левому боку — сувениры: узкоглазые мудрецы, статуэтки и карликовые деревья. Но не надо. Поворачиваем налево — к игрушкам.
И вот они пошли: машинки всяческие, краны, конструкторы. Конструкторы не люблю. Люблю вот фигурки машин, чтоб идеальные, блестящие и не отличить от настоящих, особенно я люблю даже не всякие красные и как ракеты, которых я на улице никогда не видел, а именно вот такие, какие ездят по улицам. Уловить и сохранить реальное. Я бы клал эти машинки в карман, доставал, когда хочу, тер бы их блестящие гладкие поверхности и миниатюрные стеклышки. Там есть даже боковые зеркала, но боковые зеркала в маленьких машинках стрёмные: они нереальные — там просто фольга. И поэтому я иду к большим моделям. Но родители говорят, что это не для нас, у нас на них не хватит каких-то денег. Меня бесит, что большинство игрушек тут недоступны. Оказывается, нужны деньги на всё. Мне дают понять, что мы не можем себе позволить даже самые маленькие машинки. А эта большая — она супер: у неё реальные зеркала сбоку, у неё всё реальное, у неё чёрные прям с завода новые шины, только ещё они и немного в пыли, как и должно быть — видимо этой машиной здесь уже проехали. Прям всё как надо, чёрт, хочу-хочу-хочу-хочу.
А вон, зацените, там большая имитация леса и природы, и по ней проложена трасса, и там стоят какие-то машинки на старте, и там ещё есть какие-то кнопки. Но эта огромная штуковина — тем более не для покупки. Её никто, наверное, никогда не купит, и это более-менее успокаивает. Но как было бы круто иметь отдельную комнату, где бы это всё стояло, и я бы не выходил оттуда и игрался, и игрался.
В неудовлетворении от неимения прямо сейчас, но с другой стороны — в воодушевлении перспективой заиметь однажды какие-то игрушки отсюда, — так же, как я чувствую, что когда-нибудь окажусь в том, что показывают те журналы в нашем журнальном столике дома — мы выходим из «Детского мира».
Мы выходим именно из магазина игрушек, главного этого, но не из здания. Тут есть ещё второй этаж. На второй этаж от главного входа, как заходишь справа сбоку, едет вверх автоматическая лестница, называется словом, похожим на слово «экскаватор». Когда на эту лестницу встаёшь, тут можно упасть назад, если не переместить вес тела вперёд сразу заранее. Вот и опять я заваливаюсь назад — и меня мама держит. Это что-то, в чём нужен опыт, и меня бесит, что мама и все остальные это всё давно умеют, а я опять как в первый раз. Почти до слёз обидно, но пытаюсь не показывать виду. Мама говорит, что в Москве везде такие, и она научилась на них ездить там.
Мы заезжаем на верхний этаж, проходим через этаж со скучными торговыми павильонами и спускаемся по обычной лестнице с другой стороны здания. И там же внизу, и второй выход — там мы выходим.
.:::.
>>> Часть 7 текст 4. Идём по Кирова,,, в парикмахерскую.
.::::.
Тут на улице продают солнцезащитные очки, кто-то играет вот на гитаре. А вдоль стены здания «Детского мира» продают картины. Мы — в самом оживлённом месте пешеходного проспекта Кирова. Люди — с детьми и без — гуляют по этому проспекту туда-сюда, а с обеих сторон — лотки с квасом, мороженым, магазины и всяческие кафе. Мы наконец покупаем ещё один квас. Вокруг — суета, музыка и лето.
Допив, мы вливаемся в поток людей и идём дальше по проспекту до пересекающей его улицы. Тут мама инициирует заход в парикмахерскую на первом этаже здания на углу справа. Тут ещё на этом углу тоже стоит человек с макакой, и можно за деньги подержать и сфотографироваться. Родители спрашивают, хочу ли, но я боюсь её лап, да и вообще её — она же глупая, как я уже говорил, и вот вдруг она возьмёт меня за ноздри или ещё что-нибудь смешное сделает, и я буду посмешищем тут на проспекте Кирова на глазах кучи людей. Вот чего я боюсь. А так-то она маленькая и вроде не кусается. Я так и не решаю, и мы идём в парикмахерскую.
Я бы, конечно, хотел себе гриву как у льва, но это, очевидно, невозможно, потому что я вижу же, что все люди стригутся, значит зарастать — не принято. Есть, конечно, какие-то музыканты, которые даже мужчины, носят длинные волосы, но это, как я понимаю, считается в социуме странностью, и от такого будут шарахаться, и поэтому приходится стричься и выдерживать все эти нормативы нормальности.
Мы заходим, мама что-то объясняет дружелюбной тётке в парикмахерском фартуке — и я сажусь, едва видя себя в зеркале: не достаю ростом. Мама выходит в коридор ожидающих — сразу тревожно, и лучше бы она была здесь. А парикмахерша окутывает меня до шеи болоньевой тканью от сыплющихся волос, начинает опрыскивать водой, и я сижу весь как маленький, как когда совсем маленьким детям вешают салфетку на воротник, чтоб не заляпали одежду. И начинает парикмахерша щёлкать этими ножницами, начинает «поверни головку сюда», «поверни сюда», как-нибудь подшутит — сразу становится чуть ближе. Тем более тётка. Если бы сейчас тут всё это делал мужик — я бы пересрал, и никакие бы шутки не помогли. Я привык к тёткам.
Тут же начинают и волосы лететь на лицо. И на носу волосы, и в ноздрях, и на ресницах, и бровях — и вот я уже в аду, и это невыносимо. Я замечаю, как все мысли отступили на задний план: все машинки, все львы, малина и лето — всё утратило важность в этом всё-перекрывающем аду щекотки. Я начинаю отвлекать себя мыслями, типа «а за что или чтобы избежать чего я бы согласился перенести это мучение добровольно?». Ну, например, если бы мне предложили мороженое — согласился бы ли я терпеть эту муку? — нет. А ради гривы льва? — нет. Может ради модельки Запорожца? — нет. Или ради всего магазина и всех игрушек там? Или чтобы не есть манку? — нет, нет, нет, это ад, ни за что. Ни за что, кроме того, если бы мне грозило лишиться родителей, быть забранным у них, в смысле, чтоб я оказался у какой-то цыганки, да даже у этой бабины, которая меня стрижёт — чтоб эта бабина была моей новой мамой. Вот во избежание этого я бы согласился сколько угодно терпеть эту муку волосами на краю губы, хоть вскоре бы я начал, наверное, уже орать и сходить с ума, но всё равно бы терпел.
Но райская губка парикмахерши стряхивает мучителей — и я моментально в раю, и ожил, всё прошло, я снова хочу Запорожцев, я снова буду просить больше, чем мне могут дать, я снова баловень и хапуга.
Не очень мне нравится, что случилось с моей головой. Со стриженой головой я похож на человека, а не на льва.
С мартышкой сфотографируемся как-нибудь в следующий раз, я рад, что родители и не настояли, и мы идём дальше.
.:::.
>>> Часть 7 текст 5. Дальше по Кирова,,, в кафе и пирожные,,, конец прогулки по Кирова.
.::::.
Повсюду продолжается квас, мороженое и лотки — то с игрушками, то с книжками. Отец к книжкам часто подруливает. Что он в них нашёл? Мне нравятся только детские и те, которые дорогие, у которых блестят обложки и корешки. Некоторые из них настолько глянцевые, что их хочется погладить.
Сувениры — мы пару раз подходили и больше там смотреть нечего. Везде одинаковый ассортимент с узкоглазыми толстячками. Парфюмерные магазины для женщин — скучные настолько, что туда даже мама не заходит. Хотя мама туда может не заходить по той же теме, по которой не может купить мне машинки в «Детском мире».
Но есть то, куда мама не может удержаться и то и дело заходит — магазины обуви. Это — самое скучное, самое долгое, и я ненавижу это. Заход в такой магазин — словно серая будничная нудятина посреди выходного дня. И это даже имеет свой характерный запах — новой обувью и кожей. Я сразу канючу, когда мама отклоняется в сторону такого магазина от нашей траектории движения. И тогда она иногда не заходит.
И мы идём дальше. Мама с отцом несут меня за обе руки — я подпрыгиваю и лечу через дырки в канализации, которая тут по обе стороны этого проспекта и частично закрыта решётками, а частично открыта, и там — мусор.
К середине проспекта кафе по сторонам становится всё больше. На улицу из помещений вытащены пластиковые столы и стулья, почти всё занято людьми — сидят с чипсами, пьют пиво, отовсюду запах шашлыков и куриц гриль, что для нас — всё та же тема, как и с дорогими машинками.
В одном месте, в самом середине проспекта, мы заходим в такое кафе слева. Оно тут, как и многие другие — под навесом, тем более солнечная сторона. Тут заходишь под навес и по бокам — столы, а дальше проходишь и входишь в сам магазин-кондитерскую — тут именно кондитерское кафе, а не пивное. И тут разные пирожные. Мы покупаем пирожные «Картошку» и «Волну».
Я больше люблю «Волну»: она как пирог, только сверху хороший такой слой шоколада — это самое вкусное, он аж горьковато-солёный, и оттого ещё вкуснее. Выходим под навес, садимся за пластиковый столик, и я сразу начинаю есть, а вскоре мама просит откусить чуточку, хоть у неё и у самой есть её беспонтовая «Картошка» — печенье с какао, чуть смоченное и слепленное в комок. Я нехотя даю ей откусить, и она говорит, что я «молодец», что поделился.
Когда я доедаю, она говорит, что половину своей «Картошки» не хочет и отдаёт мне — и это супер, хоть и «Картошка» менее вкусная. То, чего не поешь дома — лучше поесть.
Сбоку здания с этой кондитерской есть проход во двор, и во дворе — туалет в этом же здании. Мы туда всегда заходим, он там платный. Отец даёт тётке сколько-то монет, и я захожу. Тут в кабинке тесно, душно, а как выходишь — хорошо, в прохладу двора. Какие-то важные люди заходят и выходят в боковые двери зданий, все с какими-то бумагами — очень и очень скучно.
Отходя от кафе, мне становится слегка хреново от того, что самая лучшая часть поездки в Саратов — самый цирк и самый «Детский мир», а теперь и кафе — уже позади, и уже как-то слегка темнеет, солнце осело за высокие дома справа по нашему пути вдоль Кирова к парку Липки. Мы переходим улицу с троллейбусами, идём дальше прямо. Я до сих пор ещё не запомнил, сколько тут улиц пересекает Кирова, сколько кварталов этого проспекта, прежде чем придёшь до конца к Липкам.
Везде бесконечные кафе, магазины обуви, лотки с сувенирами, книжками, квасом и мороженым. Под ногами — плитка, и я иду, стараясь не наступать на швы. Мы доходим до Консерватории — это такое здание справа, оно немного как в сказке, непохоже на другие прямоугольные и квадратные: у него острые крыши и высокие окна. Оно считается достопримечательностью, но меня оно не сильно привлекает. Для меня оно лишь создаёт атмосферу Саратова, просто что-то уже неотъемлемое от постоянной прогулки по Кирова. Но меня не интересует просто визуальная эстетика. Интересует только эстетика, смешанная с какими-то поведенческими свойствами. Я хочу льва, я хочу быть львом, я хочу жить с львами, я хочу гриву и уметь рычать.
Я начинаю уставать, начинаю хотеть спать, и сначала родители меня несут за обе руки, как обезьяну, а потом отец берёт меня просто на руки и несёт. Дальше я ни фига не помню.
***
.:::.
>>> Часть 7 текст 6. Идём гулять утром с отцом по площади,,, карусель цепочная,,, тина,,, катамараны,,, камни,,, спуск Солдатов,,, Пристань смелых.
.::::.
Мы с Льва Кассиля идём гулять с отцом по площади, по парку и к Волге. Утро, но уже во всю палит солнце. Заходим в парк аттракционов: на те детские качели, как в прошлом году, я уже слишком взрослый, чтобы ходить, и не прошу, и мы решаем, что мне стоит прокатиться наконец на той цепочной карусели, которая по центру парка аттракционов. Садишься в место, тебе через ноги, где пояс, перекидывают страховочную цепь, а руками держишься за основные цепи. Это всё на дощатой площадке. А потом постепенно карусель начинает двигаться, и вот уже дощатой площадки под ногами нет, и вскоре всё разгоняется так, что всех сидящих на цепях разносит в стороны. Отец внизу стоит, я на него смотрю каждый раз, когда проношусь мимо него. Недолго катают, и постепенно карусель замедляется. Было страшновато, особенно если представить, что будет, если вдруг взял бы, отстегнул себя и спрыгнул? Ничто же не мешает сидящему ребёнку это сделать. А высота — как полтора взрослых человека.
Выходим из парка аттракционов на аллею между ним и основным парком и идём дальше в сторону Волги. Сбоку слева — кафе, и оттуда взлетает дым, пахнет жареным, на пластиковых стульях и столах с пивом сидят полуголые мужики, ржут и чешут свои волосатые груди. Всё повсюду летнее и уже изнурённое жарой. Ёлки слева в клумбах с уже засыхающей травой — какие-то серо-синие, а не зелёные. Справа лениво крутится пустое колесо обозрения.
Но с Волги веет речным запахом — камышами и какой-то тиной, а ещё с неё доносится шум моторных катеров — главная ассоциация и звук-предвестник пляжного времяпровождения. Небо чистое, голубое — и оттого Волга очень синяя, тёмно-синяя, и кажется холодной. Она в действительности ещё только нагревается, но уже скоро здесь будут купаться везде.
Сейчас мы там, где тюльпаны — где мы когда-то давно с мамой гуляли тем туманным утром. Выходим на набережную. Тут по склону к воде везде большие булыжники, и есть только узкий ступенчатый спуск с очень раздолбанными ступеньками, на которых можно запросто упасть. Он ведёт на маленькую квадратную бетонную площадку внизу, выдающуюся чуть вперёд в воду. По этому спуску здесь в основном спускаются только взрослые с пивом. У воды они отходят вбок по камням, рассаживаются на булыжники как на стулья и пьют пиво с чипсами, семечками и подобными закусками.
А мы с отцом, постояв и посмотрев, идём в сторону музея. На склонах к воде продолжаются булыжники, только тут теперь начинается много деревьев.
Сейчас самое любимое у меня — кидать камни в воду и как можно дальше. Спрашиваю у отца, как далеко он может кинуть. Он берёт с земли, кидает, и я даже не вижу, куда улетает камень. Фигасе. Но в основном он не разрешает кидать прям с дамбы, потому что и тут же могут быть люди у воды, а за деревьями их может быть не видно, и если вдруг не докинешь до воды — камень может прилететь в них. Мы поэтому спускаемся к воде.
По булыжникам спускаться тяжело, а если упасть и покатиться — это жопа будет.
Спустились к воде. Вода бьётся сквозь булыжники, а иногда, если проплывёт какой-то большой пароход, к берегу приходят большие волны — и это сразу как аттракцион. Целюсь и кидаю камни в эти волны. А когда волн нет, там видно рыбу в воде, особенно когда солнце. При штиле видно самое дно, даже далеко от берега. Там и рыба, и банки, и бутылки, и даже раки.
Вдалеке, впереди, — зелёные камыши острова напротив. Там какие-то маленькие лодки, какие-то рыбаки, и непонятно, где начинается берег того острова. Первые деревья — очень далеко за камышами. Такие острова идут вдоль всего энгельсского берега Волги. Левее от этого острова — большой пропуск между ним и следующим, и в нём видно Саратов: виден мост, и, если присмотреться, сверкают на солнце едущие по нему машины. Вспоминаю нашу последнюю поездку в цирк и как я уснул. Мы поедем ещё. Отец рассказывает про саратовскую пристань, большие пароходы — вот туда планируем как-нибудь съездить. А пока пойдём на энгельсскую пристань.
Мы поднимаемся вверх и едим чипсы, купленные в ларьке по пути. В упаковке в форме цилиндра. Супервкусная еда — позволили себе в такой день.
По середине между тюльпанным местом у набережной и энгельсской пристанью, куда мы идём, есть ещё один человеческий спуск к воде, со ступеньками. Из города к нему можно выйти, если идти от музея к Волге. Это самый «прошлоэпоховский» спуск к Волге тут на набережной. В том смысле, что, во-первых, когда идёшь от музея, сам музей отделан таким типично прошлоэпоховским материалом — каким-то белым камнем, которым не отделаны ни самые старые-престарые дома, ни новые. Материал из какого-то особенного промежутка времён до меня, ассоциирующийся с неодушевлёнными вещами — клумбами с тюльпанами, запахом дождя и высокими монументами со всякими памятными надписями и датами. Вот, во-вторых, точно такой монумент и тут, если идти от музея и подниматься на набережную. По обеим его сторонам вверх на набережную — характерные прошлоэпоховские ступеньки, по бокам и по центру — клумбы с цветами, на фронтальной стене — большие лица солдат, вырезанные на камне, а выше этих солдат — уходящая ввысь стела со звездой на вершине.
И вот с другой стороны дамбы — тоже ступеньки теперь вниз к воде. Они широкие, будто чтобы по ним спускалась целая шеренга тех самых солдат. И самое завораживающее тут — то, что ступеньки уходят в воду всё глубже и глубже к ракам. Но когда мы были здесь в конце прошлого лета и в безветренную погоду, под водой ступеньки внизу кончались бетонной площадкой, как и в том прошлом месте, где мы сейчас были. Значит, когда-то давно уровень Волги был ниже. Сейчас ту площадку в конце ступенек здесь вообще не видно — вода очевидно забралась выше. Я начинаю думать: а что ж это, вода так постепенно поднимается, и скоро она перельёт через дамбу — что тогда? Я спрашиваю у отца, и он поясняет, что в конце весны вода всегда так поднимается: снег после зимы тает, и вот он весь в реке, а к концу лета уровень опять опустится. Меня это успокаивает.
А вот ещё частое и впечатляющее зрелище: по центру реки, между нашим берегом и островами, плывут связанные в плоты брёвна. Целое небольшое плывущее поле — там бы можно было по ним ходить. Их толкают какие-то катера сзади. Всегда по течению их сплавляют. Отец объяснял, что из этих брёвен делают бумагу и спички, и что это даже хорошо, что они отмачиваются в воде.
Ещё на этом спуске к воде уже пара человек в плавательных масках и с трубками во рту ныряют за раками. Я бы побоялся нырять — вдруг там что-то лежит на дне, какая-нибудь затонувшая лодка, и я не вынесу испуга, и чёрт знает что будет.
Мы уходим от этого спуска и идём дальше к пристани.
Слева под дамбой в деревьях какая-то клетка, типа той, которой тигров и людей защищали друг от друга в цирке, и в ней взрослые парни играют в баскетбол. Справа — булыжники по склону, деревья, и только в этом месте ещё какой-то бетонный выступ в сторону Волги с колодцем наверху. Внизу под ним, почти у воды, из какой-то дырки льётся ручей из дамбы в Волгу.
Ближе к пристани слева странно под углом примыкает к набережной трёхэтажный дом. Думаю, что здесь страшновато жить, особенно в шторм, и просто из-за риска, что вдруг вода всё-таки перельётся через дамбу.
За деревьями справа проглядывается пристань, и вот мы подходим. На ней немало народа — в основном молодые парни. Некоторые курят. Самые смелые прыгают в воду с самых высоких железных опор — а это примерно два человеческих роста. Мы стоим и смотрим. Один умело входит в воду — ныряет вперёд руками и головой, очень загорелый. Да все они здесь очень загорелые. Вот, ещё какие-то прыгают почти так же. Один в больших шортах разбегается по площадке и прыгает, поджав ноги и сгруппировавшись в комок — и от него разлетается куча брызг. Все ржут, кричат, дразнят друг друга по-мальчишески, и у них в голосе при крике ещё этот особенный рык, будто какая-то перепонка дребезжит в горле. У меня эта голосовая характеристика сразу ассоциируется со всей этой пристанью и этими загорелыми смелыми пацанами. Дерзкие голоса, грубые мальчишеские манеры — даже отец, чувствую, это не одобряет, хоть и относится всё же снисходительно, будто делая им скидку на то, что они ещё не взрослые.
Тут же, где эта пристань, стоит какой-то скучный памятник, и вокруг него клумбы, а возле них продают мороженое. Мы покупаем себе по пломбиру в стаканчике, как всегда, и идём обратно. В тему больших шорт отец рассказывает историю, как когда-то он в одних таких же шортах ехал за катером на тросу на водных лыжах, упал в воду, и с него сорвало эти шорты из-за слабой резинки, и как он выкручивался из этой ситуации, ведь их было уже не найти. Мне от этой истории очень смешно. Скоро я приду, кстати, к этой теме подробно, объясню, что смешного.
Возвращение с отцом домой к маме, хлопочущей на кухне, а ещё хуже — если моющей полы, или, ещё хуже, стирающей пока нас не было, часто омрачено той же мрачностью, как когда баба Валя от нас уезжала.
Не говоря уж о тех жёстких эпизодах с вермишельным супом, мама — это в принципе частенько что-то тревожное и «на грани». Что-то, что готово развиться в какой-то гнёт и, хоть и фоново, но отравить вечер. Она не будет пить пиво с отцом, и они не будут шутить и ржать. А мне-то всегда лучше, когда они там ржут и разговаривают — заняты друг другом. А когда не ржут, когда каждый занят своим делом, — мама часто из-за чего-то в нервозе, в какой-то напряжёнке, и высока вероятность, что мне придётся либо раньше лечь спать, либо делать что-то, что она скажет. В основном — раньше лечь спать и прекратить играться. Будто если ей не до веселья, то и другие не должны веселиться и должны спать. Как-то так. А я ненавижу ложиться спать, когда не хочу, и уж особенно в таком настроении и атмосфере.
Раньше после таких дней отец пропадал на недели, и приходилось долгое время жить с ней вдвоём, пребывающей в таком пограничном состоянии постоянно, — и тогда вся надежда разрядить эту электрическую атмосферу была только на поход к бабе. Там всегда более-менее всё оптимистично и радостно, и я почти всегда могу играться и быть весёлым без риска раздражать кого-то своей весёлостью.
***
.:.
___Часть 8.
___Часть 8.
.:::.
>>> Часть 8 текст 1. Поехали с отцом к бабе Вале.
.::::.
Сравниться или даже быть лучше моментов, когда на Льве Кассиля «всё хорошо», может только это: поездка к бабВале. БабВаля может тягаться даже с Новым годом, теми суперсчастливыми, весёлыми несколькими днями новогодних праздников, когда никто точно не надуется, и все всегда будут пить пиво, есть воблу и никогда не будет никакого долбаного мытья полов. Потому что у бабВали даже мытьё полов будет развлечением.
Ну, поехали.
Мы выезжаем из Энгельса с отцом. Мама там осталась в хорошем настроении, а отец к ней вернётся, как меня отвезёт — всё супер. Снова смотрю из автобуса на все эти уже знакомые дома по пути, проехали лабиринтные улицы, и вот уже главный ступенчатый подъём на пляж. Тут уже много людей — поднимаются и опускаются с плавательными кругами по ступенькам. Много приезжает на наш энгельсский пляж из Саратова. Сейчас ближе к вечеру, и поэтому много заходит в автобус к нам —возвращаются. Но какие-то саратовчане ещё только сходят с саратовских автобусов на другой стороне дороги. Мы сами тоже уже ходили на пляж, но было прохладно. Как вернёмся от бабВали — начнём полноценно.
Снова, проезжая клейзавод, веселюсь — сейчас на жаре он чадит особенно смешно. По щеке старпёров в автобусе струится пот, и я тоже прею и хотел бы встать на сквозняк из открытого окна, но родители не пускают меня на сквозняк даже в жаркую погоду — это одна из вещей, которые я не понимаю. Как я могу простыть, если сквозняк — жарким воздухом? В общем, сижу, и лишь колышущаяся занавеска от ветра щекочет мне нос.
Отец рассказывает разные истории из жизни, которые я, как всегда, не могу вообразить реальными, потому что даже не представляю, как выглядит то, о чём он говорит. Но мне всё супер: я сижу у окна — обожаю сидеть у окна — и смотрю влево с моста. Там уже опускающееся солнце, и отец показывает ту часть Саратова — этого бесконечно длинного города вдоль Волги — куда я сейчас еду с ночёвкой, к бабе Вале. Я пытаюсь разглядеть там где-нибудь бабВалин дом, но не могу — там всё смешалось, и ещё солнце слепит. И вот мы уже на середине моста. Основной пляж тут справа, а слева — только совсем небольшой пятачок внизу. Но сейчас народ есть даже на нём. Мне интересно, что тогда на той основной стороне. Наверное, куча народу — сейчас же уже сильная жара, лето. Но я не могу увидеть ту сторону за стоящими пассажирами.
И вот, проехав высокую часть моста, в водительском окне прямо по курсу — снова знакомые большие буквы «Саратов», и я весь в предвкушении ночёвки в Саратове, в цивилизации. Мне уже надоел Энгельс, и я хочу, чтобы ездило много машин под окнами, чтобы лежишь — и под окнами у тебя едут троллейбусы, газуют грузовики — вот, вот это всё, а не всякие маленькие вдоль сонных улиц и одноэтажные театры. В Саратове — театр так театр: большой, белый, с большими колоннами. И цирк большой, и Крытый рынок. Крытый рынок настолько большой, что там внутри летают птицы — вот что значит большой город. А про Энгельс сейчас даже вспоминать не хочется.
Мы проехали все Глебычевы овраги, уже близко к Московской — и тут мы выходим. Мы уже не поедем до Чапаева и цирка, мы пересаживаемся тут на троллейбус и едем по улице Чернышевской, идущей параллельно Волге, — прямиком в район БабВали. Туда в троллейбусе сейчас тоже много народу.
Чем ближе к БабВале, тем сильнее предвкушение. У неё не будет мытья полов и мытья посуды. У БабВали нет забитых ванн и текущих кранов. И у БабВали, хоть и её покупательская способность также скромная, как и у моих энгельсских взрослых, всегда есть конфеты «Тик-Так».
И вот я уже подутомлён солнцем и поездкой, и виды из окна у меня слились в один сплошной серый фасад домов и одного за другим заводов. Какие-то трубы, бесконечные машины. После середины маршрута этого троллейбуса людей за окном уже нет, жилых домов нет, тут только машины, дороги, мосты, поезда и повороты, которые я до сих пор никак не запомню. После очередного поворота — ёлки в клумбах, и они тут тоже серо-голубые, как будто от пыли от машин. И после них дальше — снова цивилизация, снова остановки с людьми и жилые дома.
Начинаются и разные скверы, и памятники прошлой эпохе. На очередном повороте — здание, отделанное таким же, как энгельсский музей, белым камнем. Длинный сквер, и после него троллейбус снова поворачивает влево. В усталости думаю о троллейбусах, как они производятся в Энгельсе, а ездят и в Энгельсе, и в Саратове.
Наконец и наша остановка, почти у бабВалиной девятиэтажки. На улице уже во всю вечереет, но жара никуда не уходит, и по сторонам — вечерняя суета людей, идущих в магазин за закусками и пивом, с чем сидеть на диванах под вентиляторами. Мы идём к киоску купить бутылку минералки, потом — через арку во двор, в подъезд. Тут уже знакомый мне «незнакомый» запах — запах подъездов Заводского района Саратова. Я будто вспоминаю его не только из моих предыдущих поездок сюда, но ещё и из прошлого до моей памяти. Этот запах есть ещё и в подъезде тёти Ларисы — мы к ней ходим тут с бабВалей.
Заходим с отцом в лифт. Здешний лифт ощущается по-другому, не так, как наш на «Льве Кассиле»: он тут более резкий, потрясывается, но всё равно кажется надёжней, тем более тут всё новее.
.:::.
>>> Часть 8 текст 2. Заходим к бабе Вале,,, ужин в бабвалиуме,,, посиделки в зале,,, массаж перед сном.
.::::.
Выходим из лифта к железной двери, отец открывает, дальше — квартирная. С мягким «отлепляющимся» звуком открываем, и вот она — Баба Валя. С распростёртыми объятиями, с большими сисями, вся встречающая и сразу сверхлюбящая, с «ну, привет!», «ну как добрались?», «у меня уже всё готово» — и атмосферой множества приятных сюрпризов впереди. От неё — знакомый «незнакомый» запах одеколона, а из кухни — запах еды и уже накрытого стола. Всё тут сразу приветливое, будто прямо все вещи и стены приветливые и дружелюбные. Единственный неприветливый тут — Ганс, бабВалин кот. Но он просто уже взрослый, и он не как Марсик — не уличный: тут негде гулять, тут этот девятый этаж, и никуда не выйти, и тут в квартире всего — кухня, туалет и комната. Он тут сходит с ума и весь обрастает своими длинными волосами — ещё и порода такая. Конечно, он не сильно радуется, когда кто-то приходит «с воли». И вот, понюхав меня издалека, он поворачивает, идёт к своей специальной тряпке и начинает по ней ёрзать и по-кошачьи завывать. Эта тряпка — тёмно-серая, как он сам. Он её таскает по квартире за собой повсюду, и она вся в дырках и пахнет смородиной.
Помыли руки в ванне, где также пахнет знакомо-незнакомыми запахами от здешнего мыла и шампуней, и идём на кухню. БабВалинo меню у меня ассоциируется со смородиной: у неё на даче там много её кустов, и поэтому смородина тут и в варенье, и в чае, и от тряпки Ганса. Но сейчас мы садимся за первое и второе, и тут вся эта супервкусная еда, которой нет на «Льве Кассиле», и она вся со специями. Их много нельзя, но бабВаля всегда балует, и у неё тут есть специальные перечницы, специальные наборы вообще всего специального и кухонного — бабВаля, кажется, всю жизнь провела на кухне. Мы едим суп, потом одно за другим другие блюда. Особенно тут полно селёдочных бутербродов на чёрном хлебе, с маслом и луком, и потом тут ещё какие-нибудь шпроты.
Тут и шпроты, и шорты — специально для меня, и все слова похожи, а потом БабВаля говорит, что она чуть не забыла что-то, и достаёт нам из холодильника чёрную икру. Её немного, но она есть, и она считается редкой и ценной едой. Я её ем, и она хороша и впрямь. А потом и красная икра. И всего тут полно, и потом какой-нибудь десерт, какой-нибудь пирог, и пирог — тоже ничего, хотя уже явно не покупной, а самодельный, и идеальным я бы не назвал, но пойдёт. Ну и, наконец, чай. Сейчас уже дача, и поэтому — листы смородины или мяты — что хочешь, кидай — и будет тебе необычный чай, а то обычный уже достал на Льве Кассиле.
Девятью этажами вниз — машины, троллейбусы и мотоциклисты — всё, как я хотел. Уже темнеет, и солнце давно за домом, и мы пьём чай, и бабВаля звонит Ларисе — моей тёте — докладывает, что я приехал, и даёт мне трубку. Говорю: «Здрасьте». Как у меня дела? — «Харящо». И бабВаля вся носится вокруг меня, шутит, веселит. К чаю мне — шоколадка. Всё тут мне супер, и мы сейчас пойдём в зал.
Мы идём с отцом в зал, а бабВаля следом на подносике несёт бананы и яблочки — все по-бабВалиному вычурно нарезаны. И ещё киви. Поднос — чёрный и расписной старинными узорами. И тут много чего вообще в узорах кухонного: всякие деревянные поварёшки, разделочная доска и другая деревянная утварь — она вся в узорах всегда. Для муки такая же деревянная ложка, как здесь, есть и у бабКлавы — вся расписная и на ней узоры. Такой ложкой, я воображаю, в сказках едят кашу и всякую старинную русскую еду, типа той сказки, где горшок начал варить кашу без остановки. Вот я воображаю, как главный герой там ел ту кашу такой ложкой, и ему было вкусно, но больше мне интересно, как эту ложку мыть и не размокнет ли она от воды — ведь деревянные окна, например, разбухают и перестают закрываться от влаги. Вымоются ли слюни из расщелин дерева? И ещё мне также кажется, что запахам проще въесться в такую ложку…
Но тут, в зале у бабВали, есть, опять же, так называемая стенка — длинный шкаф вдоль стены с разными ящиками и отделами: где-то книги, а где-то, в закрытых ящиках, постельное бельё, а ещё моя здешняя одежда и, вроде бы, одежда отца времён, когда он был маленький, как я, чего я, кстати, не могу представить. А ещё в здешней стенке, как обычно в стенках, есть центральная часть с прозрачными дверцами — и внутри стоят стаканы для вина. По радио сейчас как раз ещё играет песня «Сэра, сладкие губы как вино», которую я уже слышал ранее и помню, и я напеваю эту фразу, имитируя интонации певца, и всем этим веселю — и сам веселюсь.
У отца гитара есть и тут, и он, переодевшись и усевшись в кресло, наигрывает львакассильный репертуар, и мы показываем бабВале, какие мы там поём песни дома — все те «Аргентины Ямайки» — и бабВаля вся рада, что мы там все ладим. Она говорит: «Ну, отдыхайте», а самой ей надо прибраться на кухне, и если что, если захотим ещё чаю, то он всегда на кухне кипит. И она уходит. Она бесконечно говорит: «Отдыхайте», «ну отдыхай», «ну как отдохнул?» и так далее. Девятый этаж и бабВаля созданы для отдыха. Тут ничего не надо делать, тут просто ешь, лежишь, смотришь телевизор и отдыхаешь.
Отец листает мне книжки, какие тут есть. Тут есть жёлтая и уже стёртая от старости книжка, но всё же с картинками, даже цветными, и там эта акула — она коварная, и она гонится за двумя пацанами, которые упали в воду — там какой-то сюжет. И вон она уже настигает — хищный её плавник над поверхностью воды уже у ног плывущего пацана. Всё в какой-то тропической бухте возле пришвартованных кораблей с мачтами. Но пацан как-то спасается, отец говорит.
А потом он листает страницы дальше, и там другая притча — его любимая. Про то, как на площади лежал большой камень, и никто не знал, как его убрать: пытались его и увезти, и разбить, и взорвать, но он был неподъёмный и крепкий орешек. И потом подошёл этот уличный бродяга и гений и сказал: «Дайте мне просто лопату, и я вам в одиночку уберу этот камень». Никто не поверил, но дали ему лопату. И он взял и просто выкопал возле этого камня яму и одной рукой туда его свалил, а землю со временем растоптали кони. Я правда не совсем понял, как он мог раскопать площадь — площади же асфальтированные. Ну так или иначе, все там от восхищения открыли рты, а он весь такой скромный ушёл и даже ничего за эту работу не взял. Мне тоже понравилась эта история, и это действительно настолько же гениально, насколько глупо одевать трусы со слабой резинкой, когда едешь на тросу за катером.
А ещё тут есть книжка «Стихи американских поэтов», и там очень необычные рисунки: люди в необычных пропорциях и с именами типа Джек, Эллиот, Роджер. И ещё тут есть книжка «История рок-музыки», и в ней каждую страницу сопровождают два персонажа-шутника, как тамады. На одной странице нарисован рок-музыкант с гитарой, и эти шутники ему брызгают одеколоном в волосатую подмышку. Это смешно, но больше я в этой книжке ничего не понимаю. А в «американских стихах» не понимаю вообще ничего — и даже интуитивно. Хоть и там на иллюстрациях тоже люди, дома и знакомые нам вещи. Вспоминаю лишь, что до этой самой Америки можно добраться, как говорил дед, из того домика на даче.
Тут ещё есть книга «Карточные игры и фокусы», и там на обложке такой же зелёный игральный стол, как игральные столы в журналах дома в зале. Я от этой книжки, поэтому, хочу какать.
Отец сидит, откинувшись в кресле, а я на диване, только он ещё протягивает ноги вперёд и кладёт на пуфик. Тут у бабВали есть два пуфика из комплекта с диваном и двумя креслами. Я заметил, что и дед кладёт так ноги, когда сидит, и другие взрослые. Я тоже пробую вытянуть и положить — но не чувствую смысла. Если само не придёт, потом спрошу, зачем так делают.
Ко сну мы делаем друг другу массаж. Ну в основном массаж делают мне, и в основном бабВаля. Я люблю массаж. И ещё бабВаля щекочет меня играючи — и что-то в этом есть помимо отдыха.
Полетели комары, и кладётся специальная пластинка на какую-нибудь горящую лампочку. Лампочка подогревает пластину, она испускает дым по комнате, и комары от этого дыма падают. Ну и вот — кончается день.
Ложимся спать. БабВаля там, на кухне, а мы с отцом — на разложенном диване: отец с краю, а я — у стены, уютно улёгшись на уже знакомые здесь бабВалины махровые простыни, подоткнув также щель между стеной и диваном, чтоб туда не обвисла рука и не дотронуться под диваном до Ганса — а то, наверное, оцарапает. Но вообще он обычно всегда с бабВалей кимарит. Это здешнее слово такое.
Ночью здесь ты засыпаешь, а проспект Энтузиастов — нет. Но мне именно это и нравится — звук газующих машин, цивилизации, под окном, ночью. Это потом прям первая ассоциация с гощением у Бабы Вали.
***
.:::.
>>> Часть 8 текст 3. Утро у бабы Вали,,, поехали с бабой Валей на дачу.
.::::.
С утра отца нет — уехал. Просыпаюсь, бабВаля уже с края дивана сидит. Заигрывает, делает снова массажи, болтаем с ней. Несёт еду-приманку в постель, а основное — на кухне ждёт. БабВаля любит, чтоб её еду ели именно за столом, где она украсит всё салфетками и петрушкой, а бокалы с чаем будут стоять на тарелочках.
Иду чистить зубы моей здешней зубной щёткой — специальной детской. У бабВали много разных одеколонов, мазей и всяческих по-разному пахнущих штук. То этим меня помажет, то тем, и попрыскает, то на какую-нибудь царапину что-то наложит.
Над комодом в прихожей висит тот, кто тут зовётся Бибигоном. Узкое вертикальное лицо, вырезанное из дерева, с высоким-высоким лбом — будто шлем, с усами и длинной бородой. Он похож на богатыря из сказок. С ним ассоциируются слова «идол», «истукан», «тотем» и «племя». Я его боюсь, но бабВаля говорит, что он добрый и охраняет жилище. Она, кстати, говорит, что и Ганса не стоит бояться. Но я всё равно боюсь Ганса, потому что чувствую, что он сам боится, и если резко дёрнешься, он может испугаться и оцарапать.
Садимся есть. Опять всё вкусное, хоть и уже не ресторан, как вчера вечером. Но всё равно — не львакассильная примитивщина типа сосиски с яйцом, а что-нибудь более кулинарное, как всегда тут.
Сегодня бабВаля печёт пирожки, и нужно ей помочь. Так-то я помогать не люблю, но тут интересное дело: тут нужно лепить, и ещё тут этот характерный — и редко когда понюхаешь — запах мокрого теста, который, в сочетании с тем, как оно, когда его обваляешь в муке, ощущается в руках, мне нравится. И вот сижу, леплю и закладываю туда разные начинки, а бабВаля забрасывает на сковородку и жарит. И она постоянно приговаривает, какой я молодец и самый лучший внук, только потом сразу исправляется и говорит: «Да какой же ты внук. Ты мой друг». Она старается не называть меня внуком. Чаще всего — вообще «сынок». Она и Ганса так называет. И мне так даже больше нравится — сыновей же, наверное, любят сильнее, чем внуков. Внук — это через одного, а сынок — вот прям, сразу.
Но пирожки — это ещё не всё. Сегодня бабВаля запланировала нам съездить на дачу. Мы начинаем собираться.
Я покакал, я пописил, и я готов. Но бабВаля не готова, и она бегает, собирает по квартире разную дребедень в дорогу. Это прям долго, и мне становится скучно. Пирожки берёт. Позже она наконец готова, обуваемся. У бабВали тут ложка для обуви с ручкой в форме головы лошади. Обувшись, она достаёт из кармана «Рондо». Берём по конфете в рот.
БабВаля говорит: «Ну с Богом», и мы выходим в запахе «Рондо», смешивающегося с местными запахами подъезда, лифта и двора. Выходим из двора в арку и снова к тому киоску, где вчера покупали минералку с отцом. Мы сейчас тоже покупаем минералку и ещё одну целую упаковку «Рондо» и дальше идём на трамвай в нескольких домах отсюда. Ждём его на остановке. Вот он едет, и баба крепко держит меня за руку, когда он подъезжает, хотя я не знаю, что тут прям опасного. Ступеньки в него высокие, и бабВаля поднимает меня наверх, и мы едем в сторону, как-бы, центра города — один квартал до его конечной, где также и конечная дачных автобусов.
Тут повсюду базар, квас, сигареты и голуби. Мы кормим голубей крошками хлеба. Это по-бабВалиному — она вообще склонна прикормить бедных и бездомных. На остановке тут люди с вёдрами, граблями — как в Энгельсе на той «Машинно-дорожной». И вот подъезжает здешний дачный автобус. Он тут — Икарус. Название такое. Длинный и жёлтый, и он разделён на две части, скрепленные большой резиновой гармошкой, как у безногих аккордеонистов. Мы заходим, и он ещё стоит какое-то время до момента, когда ему отъезжать по расписанию.
И вот — поехали. Я у бабВали на коленях. Вскоре слева стоит самолёт — монумент тут такой. После него — старое длинное серое здание, в котором, кажется, никого уже нет. Оно длинной с целый квартал вплоть до бабВалиного дома. Проехали его, проехали бабВалин дом справа. После бабВалиного дома справа — странные деревянные домики, отделанные многочисленными мелкими дощечками. Потом снова разные киоски, бабульки-торгульки, школа. На светофоре у главного здесь рынка, который почему-то называется в честь собаки — Шарик — автобус будет поворачивать влево. Странное, кстати, в свою очередь, и собачье имя — в честь резинового шарика что ли? Мы сидим в задней половине Икаруса, и сейчас, когда он поворачивает влево, передняя половина сильно завернула в бок, и оттуда, где мы сидим, людей в ней видно не через салон, а в окне — и это интересно. Мы едем дальше и дальше. По пути на каждой остановке подсаживаются дачники, но свободных мест уже нет, и над нами нависает всё больше людей, и они все старые.
Потом мы поворачиваем направо. Тут везде серые скучные дома пятиэтажные по бокам, но потом тут несколько высоких домов и дальше — какая-то дорожная развязка. Мы поворачиваем налево, и это уже какое-то шоссе, по которому машины в ту же сторону, что и мы, несутся и обгоняют. Наверно, тоже на дачи. Справа, в просвете между стоящими дачниками, бабВаля показывает родник. Там подъехавшие на машинах люди выходят с бутылками и набирают воду. БабВаля говорит, что там это не простая вода, а какая-то святая. Мне интересно, какая она на вкус.
И мы едем в гору, в гору и в гору. Слева открывается простор и вид на весь этот край бесконечного Саратова. Видно Волгу, множество районов больших домов и бесчисленные крыши маленьких. Тут, где мы едем, уже так высоко, что отсюда должно быть видно и Энгельс. Но он сзади, и я лучше на обратном пути посмотрю, а пока надо быть на чеку — вдруг и тут будут зайцы или какие-нибудь ещё звери на природе вдоль дороги.
С шоссе теперь мы поворачиваем направо, при том что многие машины едут дальше. Ничего себе, это куда они едут? Там же уже нет города. И бабВаля говорит, что там дальше — Волгоград, и машины едут туда. Я не представляю, что это такое. Наверно, какой-то большой город типа Москвы, которая, как я думаю, тоже где-то далеко в той стороне. Я всегда считаю, что вся цивилизация там, куда заходит солнце.
Но мы сейчас едем не туда, а на дачу, и мы едем между каких-то рощ по узкой дороге. Но вот рощи кончаются и начинаются по бокам поля. В полях, то тут, то там, стоят отдельные частные дома. А справа, сквозь истекающих дачников, я проглядываю на пустыре какой-то загон, и там коровы или какие-то лошади, и их много — какое-то огороженное пастбище.
Мы едем дальше, проезжаем уже то, где много одноэтажных явно дач стоит вплотную, и там у всех уже что-то цветёт, какие-нибудь яблоки или какие-нибудь вишни и цветы.
И вот мы приехали на конечную. Все постепенно выходят, очень медленно, старо и дряхло, со своими вёдрами и граблями. Жарит солнце, и вокруг — лето, природа и тихо. Тут на конечной автобуса — магазин с едой, и мы в него заходим, но ничего не покупаем. У нас и так всё есть. Весь этот дачный посёлок называется «Кумыска». Идём в сторону нашей дачи.
.:::.
>>> Часть 8 текст 4. Дорога до дачного участка бабВали,,, дом-вагончик и участок.
.::::.
Пока идём вдоль дороги. Вскоре по пути слева бабВаля показывает пруд. Пруд — это значит меньше, чем озеро, и больше запаха тины и окуней. И я в жизни видел пока или именно пруды, или реки. И вот тут — очень маленький пруд. По его гладкой поверхности что-то очень быстро движется, какая-то насекомая живность, и бабВаля говорит: «Это водомерки, они скользят по поверхности». И я сижу и долго наблюдаю. А потом вдруг — раз! — и какой-то странный шелест сбоку в траве. Что это? И баба говорит: «Это ящерицы», и говорит, они не кусаются, они едят насекомых, и если их поймать и взять за хвост — они отбросят хвост и убегут.
Всё, я непременно должен увидеть и изловить хоть одну. Они — загадка травы. Как это — что они живут в траве, там целый микромир? Ещё и едят насекомых, и такие приспособленные — отбрасывают хвосты и юркие настолько, что их фиг увидишь. Я становлюсь ими одержим.
Мы идём к нашему участку. Тут всё так же, как на даче у дедов: участки по сторонам и между ними длинные узкие проезды на одну машину, по которым, когда какая-нибудь едет, бабВаля держит меня, и мы стоим вплотную к чьему-нибудь забору. А посередине этих проездов тут ещё часто высокая трава, и меня удивляет, как у машины такая тяжесть, что она загибает всю эту жёсткую траву и легко проезжает. И ещё я думаю: а что было бы, если бы машина наехала на ящерицу? А потом думаю: а что будет, если она наедет мне на ногу или на меня? Но бабВаля что-то рассказывает, и я слушаю её рассказы, и мне, как и с отцом, ни во что до конца не верится, потому что ничего не представляется — ведь я не видел то, про что мне рассказывают. Ну это если они рассказывают о чём-то неизвестном мне, типа поездки на море, которое я не видел в реальности и не могу представить. А если, например, бабВаля, в тему прудов, рассказывает, как отец купался в пруду в своём детстве, — то я легко представляю его вот в том пруду, который мы прошли. Или если она рассказывает о том, как она гуляла с ним и Ларисой в их детстве, то я легко воображаю их в Энгельсском парке — там, где я гуляю со своими родителями.
На некоторых дачах вместо домов тут стоят прям просто вагоны от поездов, и я не представляю, как они сюда попали. Очень странно и интересно.
Но вот мы уже подходим к нашей, и у нас в качестве дома тоже стоит длинный настоящий вагон. Он отделан досками и покрашен в зелёный, но только он не такой здоровенный, как те вагоны, которые мы сейчас проходили. Наш — сильно ниже и уже, но в нём всё равно можно стоять взрослому человеку, и он длинный. Баба Валя открывает ключом дверь с его дальнего торца, и мы заходим внутрь. Тут сразу куча вещей: столы, кухонные принадлежности, кровать, кресло — типа нашего горчичного с Льва Кассиля. И тут, когда идёшь, металлический пол прогибается и бахает. И тут есть какая-то плитка, чтобы разогревать еду, и главное — тут висит календарь, и там на нём фотографии дикой природы — зимней, летней, всех сезонов; пейзажи, которые не верится, что существуют: вроде такие же берёзки и ёлки, как у нас, и горы, только горы во много раз больше, ели — огромные, и ещё какие-то водопады. И где это всё — фиг знает. В Саратове такого нет и тем более в Энгельсе.
Мы раскладываемся. Тут уже привычная для дач тишина, перебиваемая иногда лишь чьим-то радио с другого участка. БабВаля здоровается с соседями по участку. То и дело кто-то проходит по проходу между дач мимо нас, и они тоже с ней здороваются, и ещё все хотят на меня посмотреть, ищут, чем бы меня позабавить, и дают всякие конфетки. Всё снова и тут вертится вокруг меня — все и всё ради меня. Какая-то толстокостная тётя Тая с крашеными белыми волосами заходит, и другие.
БабВаля включает радио и у нас, даёт мне какие-нибудь журналы для развлеченья, а сама пока идёт сделать дела на грядках — ей тут надо позарез что-то полить, из-за чего мы, главным образом, сюда и вырвались. У неё тут такой же шланг, как и на даче у моих фрунзенских дедов. Запахло мокрой землёй.
В вагоне в этой части горит лампочка, а вдалеке, в глубине вагона, — тьма, и вообще непонятно что: там, чем глубже в него, тем больше вещей, всё завалено. Там только бабВаля разбирается. Она туда зайдёт и что-нибудь оттуда вынесет. Там могут быть разные странные предметы — типа веера, типа меховой муфты на руки. И там тоже есть разная расписная старинным узором утварь, которая, после обильного чтения мне сказок за детство, постоянно вызывает ассоциации с прошлым, и будто даже допамятным.
А потом вдруг что-то загремело сверху, и бабВаля кричит из грядки: «Никит, быстрей смотри — вертолёт!». Потом она объясняет, что тут рядом где-то базируются вертолёты, и вот они тут постоянно летают.
БабВаля без остановки что-то делает в грядках, а я брожу и ищу ящериц. И вот вдруг шелест сбоку. Я замер и вожу глазами по коричневой земле грядки — вроде ничего нет, одни опавшие листья. Но тут вдруг раз — и распознаю её. На пару секунд, прежде чем юркнуть дальше, замерла на месте — как маленький крокодильчик, вся сочно-зелёная и будто бархатная или из какой-то приятной на ощупь ткани. И сразу унеслась, как только я двинулся. Я теперь помешан на ящерицах и всех этих неуловимых жителях травы и кустов. Я буду их постоянно искать — прям инстинктивно стало нужно их поймать и познать.
Играет радио, играет «Сэра», и я запоминаю какие-то новые песни. Радио, грядки, клубника, стрекозы, вертолёты как стрекозы, мухи, осы, шиповник, ящерицы, шелест в кустах, пирожки с чаем со смородиновыми листьями — всё смешалось в одну большую кашу под названием «дача».
.:::.
>>> Часть 8 текст 5. Возвращение с бабВалей с дачи,,, купание,,, мигание светом с Ларисой,,, массажи.
.::::.
Мы возвращаемся в город вечером, на каком-то последнем автобусе.
Заходим в магазин — опять купить минералки. Минералка — в стеклянных бутылках, вся зелёная. Она и на вкус «зелёная» — своей солёностью. Открывать её нужно консервным ключом дома, а на улице только отец умеет как-то, с помощью ключа от квартиры.
Мы заходим домой. Снова эта, будто отлепляющаяся внутрь, квартирная входная дверь. Она изнутри оклеена плёнкой под дерево, которая шелестит краями о проём — потому и «отлепляющийся» звук всегда. В квартире — шум машин с проспекта под окнами, тумбочка, ложки для обуви с лошадьми, Бибигон, ноющий Ганс. Гансу куплены шпроты, и шпроты куплены ещё и нам. Сейчас баба Валя будет носиться по кухне и разогревать ужин, а вечером мы будем купаться.
Вот мы уже поели. Баба Валя разложила по холодильнику всё привезённое с дачи, помыла посуду — она её быстро моет, прям руками, — и уже кипит кастрюля с водой: сейчас купаться.
В ванну заходишь — впереди унитаз, сразу слева сбоку — тумбочка с выдвижными ящиками, и там настолько много всего, что я хочу на этот унитаз. На тумбочке — декоративная скатерть, ваза с сухими веточками и полно одеколонов, а за тумбочкой вдоль стены — ванная. Между унитазом и ванной — раковина, но ей не пользуются. Вот бабВаля меня голого поднимает, ставит в ванную, а в тазу разводит холодную воду из крана с кипятком из кастрюли. И мы начинаем меня обливать, постоянно играясь и веселясь. Тут эта большая мочалка, и баба Валя меня ей мылит и пенит, и ещё тут этот вкусный шампунь — и он не один, — и на шампунях нарисованы разные волны. Особенно эти волны нарисованы на освежителях воздуха. Когда Ганс гаднёт, баба Валя этим освежителем воздуха пшикает в воздух — и начинает пахнуть, как, наверное, пахнет на море, раз на баллонах нарисовано море. Баба Валя, кстати, говорит, что не умеет плавать. Я тоже не умею.
И вот у меня какие-то игрушки — они у меня плавают в этом же тазу, и всё только начинается, и я поеду туда, где на картинах на освежителе воздуха эти люди на досках едут по волне в море, и там будет полно веселья и всего интересного, и я об этом всём спрашиваю у бабы Вали, и мы всё это обсуждаем, и она то мылит меня, то обливает. Это очень развлекательно, когда тебя купают, возятся с тобой и делают всё за тебя. Я не представляю, как бы я когда-нибудь мылся сам — я бы не вынес скуки. Баба Валя трёт мне ноги — и мне сразу щекотно, я смеюсь и не даюсь. И потом, когда мы уже смыли с меня мыло, она берёт таз и выливает на меня весь остаток воды разом. Я — как под водопадом, и я, как всегда, совсем не представляю, куда утекает вся эта вода в воронке.
Потом я немного обтёк, и она вынимает меня из ванны и ставит на полотенце на тумбочке, откуда пока убраны ваза и скатерть. И вот я стою, а в прихожей звонит телефон, но баба Валя не берёт — она же занята мной, я в центре внимания, я важнее всех. Она говорит: «Это, наверное, Лариса». И она обтирает меня этим большим полотенцем — на нём нарисованы цветы и какие-то груши, оно мягкое и большое. И она постоянно со мной смеётся, шутит, и так мы, проведя, как кажется, полвечера в ванне, наконец, выходим.
Мне одеваются носки, трусы — и я побежал бегать и кувыркаться на диване перед телевизором, а баба Валя на кухне звонит Ларисе и хвалится, какой я молодец и хороший. И потом она, ещё не положив Ларису, зовёт меня к ней на кухню, поднимает, выключает весь свет и показывает, как очень далеко впереди, в таком же доме напротив, на таком же девятом этаже, мигает окно — там Лариса. Это такие игры-перемигивания у них тут по вечерам, и мы тут тоже в ответ включаем и выключаем свет несколько раз. Баба Валя желает Ларисе с дядей Ваней спокойной ночи — и мы включаем свет обратно и кладём трубку. За окном едут машины, напротив — везде дома, и у всех свет в окнах, и мы ещё раз будем пить чай, и потом будем ложиться спать, и баба Валя будет снова делать мне массаж.
И вот я лежу, она мне: «Рельсы-рельсы, шпалы-шпалы, едет поезд запоздалый, и из заднего вагона выбегают...» — я уже готовлюсь — «бибигоны!» — и тут она меня щекотит по спине, как будто по спине бегут бибигоны, хоть я даже и не представляю, как они выглядят, и я снова смеюсь и ёрзаю в веселье, и снова замечаю и вспоминаю, что что-то в щекотке есть стыдное. Что-то, о чём не получилось бы говорить с родителями, — тем более я же сам не знаю, что это. Баба Валя говорит, что завтра — моя очередь делать ей массаж.
Она выключает свет и прилегла со мной, пока не усну — сама она ляжет спать попозже. Сегодня она будет спать тут со мной, тут же, на другом краю дивана, где вчера со мной дрыхнул отец. А он сейчас — на Льве Кассиле, с мамой.
Пока мы лежим и болтаем, за дверью в прихожей мяукает Ганс, и баба Валя ему резко шепчет: «Ну и чего ты? Тише, скоро мама придёт». По потолку — свет от фар и отражения от машин и окон дома напротив. Проспект Энтузиастов никогда не спит, и ещё сейчас жара, и пахнет истлевшими штуками от комаров.
***
.:::.
>>> Часть 8 текст 6. Баба Валя в профилакторию,,, маска.
.::::.
На следующий день — после массажей, несмотря на уговор — снова мне, балования меня и разной гиперопеки — мы собираемся в профилакторию: таким особенным словом называется здание, где работает баба Валя. Выходим из квартиры, снова по одному «Рондо» во рту, баба Валя со своим «Богом», съезжаем и выходим из подъезда. Теперь из подъезда поворачиваем налево, потом ещё раз налево — обходим торец дома, как на Льве Кассиле. На торце тут, на первом этаже, — балконы, и я ростом прохожу под ними — моё здешнее развлечение. И вот он сразу — проспект Энтузиастов. Очередное странное слово, ассоциирующееся с бабой Валей. Ещё раз налево — до перекрёстка со светофором. Переходим Энтузиастов и идём теперь обратно по противоположной стороне, доходим до въезда во дворы — это прямо напротив окон бабВалиной квартиры.
И пошли мы во дворы. Справа — большая, вонючая, серая панелька. После неё — ещё одна. Панельные дома мне уже родные: Льва Кассиля, бабВалин и тётьЛарисин — все панельные. А кирпичные девятиэтажки иногда есть, но они воспринимаются как «не родные», «дома незнакомых людей». Пока идём прямо. За забором слева — всё детское: качели, лесенки. Баба Валя тут всё знает, а ещё она часто шапочно здоровается то с одним, то с другим прохожим — всё мне поэтому тут кажется «родным», «нашим», близким. А кирпичных девятиэтажек тут нет совсем. Тут всякие здоровенные трубы в обмахрившейся белой обмотке, колодцы и подвальный запах. Асфальт — и тот в колдобинах — тут только на проездах к домам и вдоль подъездов, а чуть в сторону — сразу трава и борозды земли, окаменелые от жары. В мокрую погоду все дворы тут — в смачных грязевых замесах.
Теперь мы поворачиваем направо между домов — пошли уже по земле. Тут везде то детские площадки, то школы. У меня есть какое-то необъяснимое, будто установившееся ещё в допамятстве, ощущение знакомости здешнего окружения, таких спально-районных дворов — даже ощущение связанности с ними. А в тему этого, в свою очередь, я навязчиво думаю и про шапочных знакомых, типа тех, с кем бабВаля здоровается по пути. Мои взрослые с социумом вокруг связаны вроде бы хорошо: бабВаля «на ты» с кучей людей, она тут «своя», и также мама там, в Энгельсе, в районе площади, где у неё дела. Но только все эти люди — совершенно не родственники и нам не близкие; несмотря на улыбки, они явно забывают про нас уже через минуту после встречи, как и мы про них. Вечно наполняющее меня чувство близости с ними — такое же нездравое и нелогичное, как и чувство связанности со всеми этими подъездами и школами, куда никто даже и не ходит из моих близких. В итоге, если смотреть трезво, манеры и уверенное социальное поведение моих взрослых чувствуется мне либо легкомысленным, либо неубедительным, притворным. Это всё оставляет меня в неврозе подвешенного состояния, нерешённости, как относиться к знакомым и кажущемуся знакомым окружению.
Но вот уже чёрное ограждение и калитка на территорию профилактории. Слева — здание из нескольких этажей с длинными сплошными балконами по каждому этажу. Здание сильно отдаёт прошлой эпохой — я видел такие балконы на зданиях на старых открытках. В этом дворе прям вообще сильный дух прошлой эпохи: тут будто бы какие-то давно выведенные из строя фонтаны, всё в старом асфальте и плитах, а здание самой профилактории справа отделано теми же белыми плитами, как энгельсский музей и другие прошлоэпоховские здания. Прямо впереди, за забором этой территории и через заросший травой пустырь, — дом тёть Ларисы, которая как раз могла бы нас видеть с девятого этажа из своей квартиры. Во всём этом районе воздух пропитан запахом подвалов и подъездов, и тётьЛарисин, кстати, — самый пахучий из всех подъездов, в каких я был.
Но мы сейчас заходим в профилакторию — и тут вперёд идёт длинный коридор, а по бокам — двери в разные помещения. В конце коридора — проход в дальние помещения, там есть бассейны, но это для взрослых. Тут сейчас тихо, и вдоль коридора от входной двери расстелен длинный ковёр. Он у меня ассоциируется с понятием «гостиница», а ещё — с мужиками в пиджаках, потому что я не раз видел по телевизору, как они идут по таким ковровым дорожкам, и вечно там ещё какой-то Ельцин, самый главный. Кроме того, у баб Вали есть скучный фотоальбом с фотографиями, где она с какими-то мужиками в пиджаках — тут, в профилактории, — и с их застольями. Те мужики, кстати, часто с узкими глазами — не русские. И куча бокалов, длинные столы с едой — в общем, очень скучно.
Мы заходим в одно из помещений сбоку, и я там сажусь и сижу, жду, а баба Валя тут всё знает и властвует. Кроме нас тут никого вроде бы нету. Везде порядок, но ей мало — она ходит, пылесосит этот ковёр, а когда заканчивает — зовёт меня, и мы идём в палисадник перед входом. Она вытаскивает шланг и начинает, как на даче, поливать клумбы с кустами и деревьями перед входом. Вскоре здесь всё начинает пахнуть, как во время дождя — мокрой землёй, мокрым асфальтом и началом жизни. Мне помнится очень много этого запаха в моём прошлом. Сквозь ветви деревьев пробивается ещё утреннее солнце сверху, я тут везде брожу и изучаю, а потом баб Валя даёт мне пополивать, но я как-то фигово поливаю. И потом я снова лазаю в кустах и слежу, куда течёт вода, как она впитывается в землю. А если меня обрызгивает из шланга, то я смеюсь и веселюсь. Когда она полила достаточно, мы идём обратно в здание, и мы сейчас немного поедим и попьём чай.
И тут баб Валя говорит: «А хочешь, покажу тебе маску?». Я хочу, хоть и не знаю, в чём сейчас будет интерес. Баба Валя предупреждает, что она страшная, но я всё равно хочу. И вот она достаёт что-то из шкафа, отворачивается, что-то там делает у лица. И вдруг поворачивается не она, а какое-то уродище — и я заорал и визжу. Баба Валя смеётся, но быстрей снимает и убирает эту маску, а я уже даже расплакался. Успокаивает меня. Я не понял, что это было, расхныкался, и я теперь боюсь эту маску.
После обеда мы уходим. Мы пойдём через магазины. По прямой улице идём к нашему шумному проспекту. Мне, кстати, непонятно, почему он тут называется проспектом, ведь на проспекте Кирова ходят пешком, а тут — ездят машины, как и по обычной улице. На углу, в большом жилом доме — этот уже кирпичный — весь первый этаж сделан под магазины. Причём они все проходные — в них проходишь из одного отделения в другое, как маленький длинный базар. Тут есть отделения с игрушками, с едой, с электронными часами, сигаретами и журналами. Мы купили еду и возвращаемся домой.
Дома вечером у нас снова здешние идиллии — массаж, рассказы бабы Вали на кухне и перемигивания с Ларисой. Свет светит из торшера, а если свет светит из лампы на потолке, то она там деревянная, её абажур — из дощечек, сложенных, как когда скрещиваешь пальцы. Торшерный свет — тускловат, светит в потолок, и это очень по-бабВальному и по-здешнему. У нас на Льве Кассиле — либо скучный свет сверху, либо с краю стола, из мощной настольной лампы для маминого черчения. На крайней кухонной тумбочке у бабВали, в деревянных подставках, стоят всякие перечницы и всё специальное для кухни и делания бабВалиной еды — типа её яблок, разрезанных напополам так, что там у каждой половинки получаются зубцы, и их можно вставить одну в другую. Везде у неё тут квашеная капуста, чеснок, сушится мята и листья смородины. И когда видишь смородину, то думаешь сразу и про Ганса, который, мяукая, целыми днями мучает свою тряпку где-то в прихожей — таскает её в зубах по квартире, встаёт и переминается на ней лапами.
***
.:.
___Часть 9.
___Часть 9.
.:::.
>>> Часть 9 текст 1. Идём на пляж,,, путь до пляжа.
.::::.
Я пробыл у бабВали несколько дней. Во второй половине очередного дня отец приезжает меня забрать. БабВаля носится, собирает нам с собой кучу еды, разную мелочёвку — типа прикупленных для меня носочков и колготок. БабВаля провожает прямо до лифта, постоянно перешучивается со мной по уже только нам понятным темам. Она норовит угодить — она даже нажимает кнопку лифта за нас. Я, кстати, не дотягиваюсь же. Ну и мы поехали.
Дорога в центр Саратова — быстрая. Пересадка на энгельсский автобус, Волга, пляж, ещё один пляж — и вскоре мы уже идём по нашей Льве Кассиля к дому. Нужно признаться — грустно. Но к бабВале я ещё съезжу, а сейчас началось самое лето и жара — и теперь у нас начнётся пляж.
Пляж происходит ближе к вечеру, когда и отец, и мама свободные.
Вот он приходит домой, а мама и была дома — она чертила какую-то свою скукоту, и тут пахло тушью, — и, немного поев, мы начинаем собираться.
Мама берёт специальную подстилку, чтоб постелить на песок — оранжевая, с рисунком оленёнка. Я беру свой голубой трёхколёсный велосипед — и вот мы пошли. Я еду на велике, и мы движемся, как обычно, по Халтурина, по Театральной улице. Где особенно ровно, типа этой Театральной, где асфальт, — там я иногда педали даже не кручу, а отец просто толкает рукой под спину, и я так еду.
Некоторые люди, очевидно, тоже идут на пляж, потому что они с плавательными кругами. Обычно отцы несут плавательные круги на плече — рукой через отверстие круга. И чем ближе к Волге, тем больше этих кругов. На площади все гуляют. Мы идём через музей, выходим через Памятник солдатам на Волгу — и до этого момента катера были лишь предвкушающе слышны, а теперь, как поднялись на набережную, — их и видно. Кто-то едет на тросе за катером, как когда-то отец. А кто-то плывёт вдвоём на катамаране — это который как велосипед, и надо крутить педали, и плывёт он медленно. Везде взрослые с пивом, дети с мороженым. Везде лето, веселье и всякая летняя, пахнущая рекой кутерьма.
Мы идём налево по набережной, проходим пристань, с которой сигают смельчаки — сейчас тут причалил пароход, и на него садятся люди. Мы некоторое время стоим, смотрим и идём дальше. Вскоре тут начинается своеобразный спуск к воде. Тут всё забетонировано, и в самом начале с набережной, наискосок склона, начинается бетонный съезд для машин до площадки у воды, а потом дальше — точно такой же бетонный въезд вверх, чтобы машине выехать обратно на набережную. Сейчас уровень реки всё ещё высоко, и вода захлёстывает на эту бетонную площадку внизу. В воде у этой площадки вроде бы неглубоко, и там непонятно какое дно — не песок же, наверное, и вдруг булыжники, — но здесь пацаны прыгают с бетонного края в воду всё равно, не боясь никаких булыжников под водой.
Ещё это место популярно у рыбаков. Кто-то рыбачит прямо отсюда, а те, у кого есть надувные лодки, здесь их надувают и уплывают отсюда на острова. По всему этому бетонному склону и съездам можно видеть отпечатки ладоней, подошв и разные надписи — видимо, когда он застывал, люди специально оставляли следы. Перед этим спуском стоят пятиэтажные жилые дома, и у них, наверно, зачётный вид из окна — на Волгу, острова и саратовскую сторону. Но этот спуск к воде — на любителя, и мы сюда разве что спускались пару раз, а в основном просто смотрим вниз, когда проходим, и купаться тут не планируем.
С Волги без конца доносится звук моторов катеров — это наполняет реку жизнью, постоянно поддерживает ощущение, что там, на воде, — тоже движуха, тоже что-то происходит. Чем ближе к пляжу, тем больше ощущение пляжа во всём: и катеров больше, и запах шашлыков появляется — из плавучего дома на понтонах, в котором оборудовано кафе на воде. Там, на площадке, стоят столики, стулья, и какие-то мужики с красными лицами прямо оттуда же ныряют в воду, пока бабы пьют пиво, — и они совсем не как мама.
А слева, слегка внизу, — небольшой теннисный корт за сетчатым ограждением. Тут сейчас играют, и мы остановились посмотреть. Мне это скучно и неинтересно, но мне нравится яркий, ядовито-зелёный цвет мячика и то, что корт весь такой новый — наверное, резиновый, — и на нём приятно было бы бегать и резвиться: на нём же сильно не ушибёшься, если упадёшь. Падать и ушибаться я не люблю — ведь я всегда плачу и потому чувствую себя стыдно, как я уже очень давно объяснял.
Жилые дома слева уже кончились, и после теннисного корта, за бетонным забором, начинаются заброшенные промзоны с большими разваливающимися бетонными зданиями. В этом месте уже совсем не слышно города и машин, а при том, что дамба в этом месте ещё и изгибается, — из-за чего для идущих вдали по дамбе людей ты становишься вне поля зрения, — тут ещё и слегка страшновато. Но прямо сейчас тут, конечно, полно народу — идут на пляж и обратно.
Иногда по этой дамбе может проехать какая-то машина — чаще милицейская, — и тогда все расступаются. По правую сторону тут сейчас ещё один спуск к воде, но он очень корявый: ступеньки раздолбленные, и много деревьев растёт сквозь булыжники. Тут никто не купается, но тут спокойно, и поэтому часто кто-нибудь стоит там внизу и рыбачит.
Издалека, впереди, уже слышен звук пляжа — сначала просто гул, а с приближением — уже ясный гам толпы. Вскоре по правой стороне — очередное кафе, и оно особенное. С дамбы же тут очень крутой склон — меня тут родители даже всегда ведут за руку, и уж тем более с велосипеда мне надо слезть. И вот с асфальтированной дороги дамбы, по которой мы идём, тут вбок, вправо, — как и на ту металлическую пристань смельчаков — проложен горизонтальный проход вровень с дамбой, и ведёт он на платформу, которая установлена на металлические столбы высоко над булыжниками и чуть ли даже не уже над водой. И вот на этой платформе — само кафе, нахождение в котором увлекательно ещё и вот этим аттракционом его расположения.
В этом кафе — шашлыки, оттуда валит дым недоступности, там всегда музыка, а посетители — опять же — очень непохожие на моих родителей люди. В смысле повадками: они прямо откровенно пьют пиво, расточительствуют и веселятся. Поедают ещё это вкусно дымящееся мясо. Уже не первое время шашлыки мне воспринимаются едой очень чужих людей. Мы шашлыки никогда не ели, и мы никогда не заходили в это кафе.
Пляжный гам всё слышнее.
И вот навстречу уже идут люди босиком, по этой асфальтированной дамбе, с до сих пор ещё мокрыми волосами, до сих пор обсыхающие. И, ага — вон уже там мельтешат несчётные купающиеся в отражении солнца на воде — оттуда и идёт пляжный гам. А сбоку, справа от нас, теперь острова — тут они ближе к берегу, и там много деревьев, камышей, и, если присмотреться, то и там тоже иногда какие-то люди. В этом месте, на подходе к пляжу, хоть тут и тоже есть древние ступеньки вниз, склон к воде совсем неосвоенный: вся вода у берега здесь заросла этими мелкими штучками, называемыми «ряска», ну и ещё кувшинками, камышами, а главное — в каких-то местах из воды тут торчат ржавые железки, будто затонувшие лодки. Самый неприятный берег на всей набережной, в общем, и тут, очевидно, нельзя купаться.
Ну а теперь идём уже почти вдоль пляжа. Склон вниз тут снова бетонный, кромка воды уходит дальше от дамбы, а вместо неё — песчаный берег. Тут сейчас, перед началом пляжа, есть ступеньки вниз к калитке на территорию за забором, где под растущими там ивами идёт тропинка к берегу с лодочной темой. Чего там только нет: и лодки, и катамараны пришвартованы, и даже какая-то фигня, но в центре всего — плавучая штука на понтонах, типа той, на которой было кафе ранее, только тут это просто домик — спасательная база с антеннами и громкоговорителями, по которым какой-то голос иногда выносит предупреждения или даже указания слишком беспечно купающимся.
.:::.
>>> Часть 9 текст 2. Купаемся,,, греемся,,, про кошельки и деньги,,, зяблик,, трясогуска.
.::::.
Пока мы шли на пляж, солнце уже вовсю опускалось к Саратову, но ещё есть время искупаться до его захода, а отец говорит, что к концу дня вода как раз сейчас теплее всего. Впереди — целый пляж, кишащий народом. В самом далеке, между берегом и островами — вечерний пейзаж Саратовского моста. Ну а тут, внизу, начинается пляж, и мы спускаемся прямо сразу в этой части, ближней к огороженной лодочной территории. Повсюду люди на подстилках, чем ближе к воде — тем больше. Дети брызгаются в воде вдоль берега и строят домики из песка. Где-то играет музыка. Мы находим пустое место ближе к воде и расстилаемся.
Я уже в плавках, отец — в своих взрослых трусах, как шортах, и он меня спрашивает: «Ну что, готов?». И я готов, я в предвкушении, и он идёт первым, и, больше театрально, чем с дури, как другие мужики, разбегается, ныряет и всплывает где-то дальше. Он поворачивается, и у него волосы прибиты водой, и он «похож на дьячка» — так они с мамой это называли, смеясь. Я не знаю, кто такой дьячок. Отец говорит: «Заходи», — и я иду глубже и глубже, уже по плечи, и уже подпрыгиваю в воде. В воде подпрыгнуть от дна получается значительно выше, чем если бы от земли — вода помогает. Отец хватает меня за руки и, держа, затаскивает глубже, где я уже не чувствую дна. Я болтаю ногами, и он меня так водит по воде, иногда отпускает и, поддерживая под живот, говорит, как надо грести, и всё такое. И мама, наконец раздевшись и зайдя в воду, подключается — тоже что-то учит, но тогда отец больше смотрит за вещами.
И, короче, мы так плаваем, и солнце уже зашло за деревья острова — лишь лучи его просвечивают в местах, где деревья редкие, — и тогда там видно поляны с цветами, лесную нетронутость, хоть люди на острове иногда и бывают: в другом его месте есть небольшая бухта с причалом и постройками. По ближнему к нам берегу этого острова лежат коряги и свалившиеся деревья, а ещё там явно полно лягушек: чем позже вечер, тем громче и непрерывней их кваканье — одна из главных звуковых ассоциаций с Волгой.
Мы вышли из воды погреться, и сейчас между людьми на подстилках на песке идёт эта бабка — в фартуке и с челночной сумкой в руке, — и она повторяет слово «пирожки» почти песней: сначала «пи» — неторопясь, потом «раж» — нотой на кварту вверх, добавляет «ки» — и продолжает быстрым речитативом, триолями, повторять слово «пирожки» много раз. Потом разнообразует словом «горячие»: снова начинает из-за такта — слогом «га», растянуто на основной ноте, теперь — на тон вниз — «ря», а потом, обратно к тонике — договаривает остаток слова, и дальше снова речитативит слово «пирожки» по кругу, так что с какого-то момента ударение становится уже на первом слоге.
Отец наклоняется за кошельком, и бабулька, у которой срабатывает даже на движение человека в сторону одежды, уже идёт в нашу сторону. Я люблю кошельки — это что-то, что есть и нужно только взрослым, и это очень круто. Там — эти красивые деньги, особенно железные. Видя железные деньги, я вижу мороженое, пирожки, конфеты «Рондо» и поездки в Саратов, слышу в памяти звон этих монет о блюдце в окошке киоска по пути домой с пляжа, а дальше из окошка — две бутылки пива, чупа-чупс мне, и потом, дома — ужин втроём на кухне. Ну а иногда деньги — это, конечно, ещё и скука ожидания мамы в гастрономах, когда она расплачивается за все те скучные продукты возле голубых, скучных весов, а за ними стоит гастрономша, и она не похожа на маму.
И вот мы с отцом — мама не захотела — едим по пирожку с картошкой, и он супервкусный, когда ты замёрз и из воды. Я сейчас весь в мурашках, и в какой-то момент даже начинаю дрожать, и отец рассказывает что-то о людях-моржах, и мне кажется странным, что одним и тем же словом называются и люди, и звери. Я видел зверей-моржей в детских книжках, а как выглядят люди-моржи — не представляю. И ещё я вспоминаю Умку и Ледовитый Северный полюс, и если бы не горячий пирожок, то я бы совсем замёрз. Но благодаря пирожку я ожил и перестал дрожать. Руки в жиру, и мама даёт платок, я вытираюсь — и мы снова идём к воде.
У воды я нечаянно наступил на какую-то постройку из песка, но никого нет вокруг — и не беда. Отец оставляет следы на песке, и они глубокие, а я не оставляю почти ничего. Мы снова заходим и учим меня плавать. Вода затекает в нос — и это больно. Отец указывает в бок: мол, вон рыбы плывут, — и я пробую нырнуть и посмотреть под водой, но почти ничего не видно — только мутные очертания рыб и ног людей, а глаза режет от воды, и потом, как вынырнешь — сто лет моргаешь. Это — неприятные стороны купания.
Наплававшись, мы выходим, я снова зябну, снова «зяблик», как мы это называем, — дрожу, и ни слова мне про моржей и ледовитые океаны.
Мы начинаем вытираться полотенцем из дома, в основном обтираюсь я, а родители обсыхают так. Сухое полотенце из дома, обтереться им и перестать мёрзнуть — это супер, это то, что надо. Отец вытирает только лицо. Он говорит: вот лицо вытрешь — и сразу теплее. Я, про себя, — как-то не согласен. Видя капли воды у него на спине и представляя его ощущения даже от этого лёгкого ветерка сейчас — я снова зяблик, и я очень не люблю мёрзнуть.
Таким образом, в походе на пляж есть три неприятных физиологических ощущения. Первое — когда вода раздирает нос, если нечаянно им её втянуть, когда ныряешь. Второе — режет глаза, когда под водой. Третье — и это самое мучительное, потому что самое долгое — это вот это зябликовство, как сейчас, ад замёрзлости. «Трясогуска» — по-нашему ещё.
Эти физические муки — расплата за веселье, которое имеешь на пляже. Так же и когда умываешься с утра. Там — вкусная зубная паста, и пока чистишь — греешь руку под горячей струёй. А потом ещё, как закончишь, будет радость завершения этой зубочистно-умывательной обязаловки, приятное чувство свободы. Но вот чтобы её достигнуть, нужно обязательно умыть лицо прохладной водой — мини-закалка. Чтоб чуть-чуть как морж. Отец говорит: надо. А я ненавижу умывать лицо прохладной водой, когда я только проснулся, из тёплой постели и весь — зяблик. Просто ненавижу. Или, например, то приятное ощущение//// ннойд иязюмщэ — йлбгэ тдг ммгпдп ннмс, мгвйрь, ё бод пюй инйтннрмл, фрн юё унфгсоэ я сгнкрь ммрпгкщ з п фгл-лзюсгщ льбйёк я нюлзйит. Блр фрнющ ърнам бмрпжцщ, ксёкм модлвнигсщ ср мв нфгмщ-сл онжюплты алйы иязюмщэ. Кмв мнюбьррь нцсшвлзь гл з ннойд — ммжша ё ноанюмёбгмёг — мл ю лд йэюйэ, рлярпадклн, йэияпъ, аъбюбижбэры жж пдюэ ърн пттмд, норплг, хенр-пг фрн. Гэ дцд ё пьвнй р нзоъйлз ллн, я нзоъйэ — ысл сл, фрн ннойд рнж пвёмё б ннижйижмёид юромхёжпргсоэ о алйыы з юглк. \\\\
.:::.
>>> Часть 9 текст 3. Про ////еюрягсёры нзоъйр,,, \\\\психология стыдливого смеха,,, уходим с пляжа.
.::::.
Ну вот — примерно такие мысли, пока сохну. А дальше мои берут полотенце и держат его вокруг//// кнвбн нньпя, олия э олзйюэ рпрпъ, нбгбэь осфёг ёё бмлэ — ж пмкщин рнавя хтяпсясэ пдюэ мм-кюрпмюцглр б инйтннрд ж пгоиг. С йгмь йлкулос ж пгоим ёвтп нп оёпызж ё норяиъмлбн кддвт лна, э мв нп кёфя, йэи р нпфя.
Я нн ннямгр олйнпгмую — мр гэ, ь тдг я слк ямжнюрпг, хсля моюпюсщ оёпызс лр фсёёу иьгвз. Нплцкшк игслк ь дцд ймв ртп пэёгврыоэ моюй рларвк — йэи ботажд вдпж, исл лвйыфг йгмь, — мв онэцэ оёпызс. Лн а ърнй влвт — ред лдп. Р беонойът кывдж мв онжмьрн ннзюжшаяпъ ботажл пбль мжрщит. Срр, ля нкьед, доры анк гэед повфзэйыкщд ияюжмзж бйю нднгнбгбэлзь. Ордкия ысёу зюаёлнз — п еюжлонй нп жвккё, фрнющ мм кмвэк ющкл бёвмл, впсщ кё йпм ялтпоз. Сл нблт, сл гнсврь кмвр олвмёкяыр — блр, пмёкяыр потощ, ёмэхзп. Моз ыслк япю ысэ свкя пбьёякю ом окдтмл. Б плшпкв, впкё йпм-пм змвл-сл тяжгёр о влйнж оёпызми, сл тяжгвачвкт вниемл ашры плвцмл. Пюйёу ожсрюхёз кжйлбгэ мв блёмёияим, э монорн бнямпы, зюй яъ яъим, гриж ющ ърн пкрхзимрщ. Псс рпвятыррь нюшюолдкжю. Ю ннмонюсэ нднггэры кнг блпонжюпжд ыслз пглш.
Ямс э ющ, лямозйгп, мэаднлнв, ё мв олвтйюк яъ пйнщбэры пбль мжрщит, дойз яъ онбжсвйз, номавлмл мэхзкюю п ърнам игсэ, кг кюцэйз яъ кмв рэкз пйнщбэры мс впрбзт лль мжрщит, онжбёаяпъ йлд ыср збгэ, цпм я ллдл анеояорд — ё ю юйугмпжпрь — зйгмкм ямжнюрпг — тдг ксёкм оипшаяпъ мжрщит. Лкг кг бюеппю лззюйлбн мачэркгмёэ, ннфглр блмацг ърн лтдлн вдиюсщ. Э гэйыхг, абёвт рнам, хсл ю пйиммвл дг ёпйэры ояеаквхдкжю ан аргк ёё-ею пмвл, фрн ннорньлмл рзсцэь, — япе нпвапэчявррь б жвнс. Анп, кюонжлво, ммё гвоёэр огифюр ысл олйнпгмуг ямйнсв кдкэ, э мгпвмгваяы снсрш, ё дойз кяйю огифюр, глнторзй, ронкжс ннимсвлхв — э монёбпэь. Понэсэры нзоъйр онгбнюсёйноъ я заот. Я гриж хжпв — «мв рзюсёрыоэ ляпэрмл б вдппсям» нпвапэрзимрщ б жвнс. Гриж йгмь тяжгьр о влйнж оёпызми — ь онмзаояы, ь арвт пмлая кяигмщизй, кгллчмшк. Ияз з гриж ющ йгмь бёвдиж мйяфсшёк. Ж ммьпмлр, ммйэ ю яяиюможпрь кю лвмлз кмвв з с йгмь сэк зюйёг-пм йгкзжд нпляквкъ п ммоэвякждй млбз а потожмр, — лш бог окдгкрь.
Э олхдйс ёкдклн плву? Онбжсвйз плвьсоэ монорн ннпмлр, фрн плвьрщ ю. Рйгф ед ёянюжкюю адцъ. Вкь ьйняпмб, я онбжсвйз с йгмь — ммё. Э ллз окдт — ысл лэпйёоняия ляпспэйыкщф ыллфзж б анляпэеявкнж рёртэфзё ткжёвлзь. Ь блманюёэь, ияз оводб боглё ьпжлё кывыйж ямйнсв — ом япдйж ёу модёктцгрпаяйж, п ёу лнъпмл, блёллемлпсщь ющсщ мвёяяжрёкъйж, анекндлнорыы мв рмюсщ ол млхяй, ркдкждй оиюбэры, мэйзфждй т лзт йлцдиъйэ, омгвоёёкнв йлрннмвл нюкдкжбэгсоэ кю ягшё б кяаюжёлят, — ю, «кжёв» ёу мм ямжймёкмрпэл, блёпэпср з арвкт, — ю моз ыслк орпвкюцжиоэ з беонойнорз, ошряычзжпю ге аъбгпдюсщ, — мв рмояяжкоэ ющ о жэвяфги ж рнторзи аш олйнпгмуг, ёяоадпжк яъ пбль ьбнбжхр зиж мжрщит нднгг лзйж, нплжвнюк яъ а ёбпр «онпьхы нзоъйр, э сл йэи йюквлызжи». \\\\И в такой ситуации у меня не было никакого иного варианта замаскировать поражение, кроме как, встав в воображении на место людей вокруг — которые ликовали бы от своего превосходства, которым было бы хорошо и радостно, — изобразить такое же зрительское отношение к своей же проблеме, будто я вместе с ними, а моя проблема, мой проигрыш и стыд существуют отдельно, и мы все вместе над ним ржём. Я бы раздвоился. Не оставаться же собой, позорищем?
Мы собираемся и одеваемся. Отец уже одевает рубашку, в которой пришёл с работы, а мама — футболку и шорты. Складываем подстилку в пакет — и пошли.
По песку идти тяжело, и я не представляю, какая сила должна быть, чтоб бегать по нему, как вон те парни, которые тут всегда волейболят на дальней от воды части пляжа. Дальше — поднимаемся по бетонному склону с песка пляжа вверх на дамбу. Кое-где — разбитое стекло, и отец обходит, потому что он всегда проходит немного босиком, чтобы песок осыпался и не занести его в ботинки. А я в сандалиях и поэтому сразу обутый.
На пути обратно ничего не изменилось, кроме того, что то, что было справа, теперь — слева, и наоборот, и того, что люди в основном теперь уходят с пляжа. Про тех, кто туда всё-таки только идёт, я думаю: «Каково им будет купаться в вечернем холоде, без греющего солнца?». Но себя я всё равно чувствую молодцом — что вытерпел хотя бы даже такое зяблиничество и не подал виду, что было херовенько. Отец, да и мама, хотят же, чтоб я был мужиком — вот я и был. Ну, «мужик» я, конечно, образно, потому что настоящие мужики — это вот сейчас слева, в кафе на колоннах: с пивом, ржачем, громкой музыкой и в нажористом мясном тумане шашлыков.
***
.:::.
>>> Часть 9 текст 4. Отец у библиотеки,,, мозайки,,, пазлы,,, шершавое,,, Мойдодыр,,, зарядка ,,, мама с «приберись» и узел.
.::::.
Мы повадились ходить на пляж. Сейчас вторая половина дня, мы идём с мамой с Волги, едим мороженое и проходим по улице Горького мимо городской библиотеки. В больших окнах видно читальный зал с множеством книг — как у нас дома, только ещё больше, до такой степени, что, когда мы туда заходили как-то раз из интереса, ими там даже пахло. Сейчас жара, и тут на улице, прямо перед самым входом в библиотеку, в тени на тротуаре стоит прилавок, а продавец за ним — отец. У него на прилавке куча разного товара, но в основном книги, а их ассортимент такой же, как у всех тех продавцов книг вдоль Кирова.
Тут я могу подольше смотреть на все эти книги с яркими, красочными глянцевыми обложками, которыми меня уже давно привлекают книжные лотки в Саратове. Это совсем не такие книги, как у нас дома. За исключением десятка глянцевых книг, вся огромная книжная стенка у нас в зале — ветхие, ужасно скучные на вид книги, даже без каких-либо картинок на обложке, не говоря о глянцевости и тем более иллюстрациях. А в таких книгах, как на этих лотках, есть не только это всё, но ещё и персонажи на иллюстрациях изображены в правильных пропорциях — я с каких-то пор уже заметил, что люблю реальную пропорциональность, а не то, как персонажи часто нарисованы в мультиках. А также в этих книжках, в принципе, изображены такие вещи, которых нет ни в телевизоре, ни где-либо вокруг: какие-то короли, люди в мантиях, кинжалы — или, наоборот, космические корабли, всякая реально невероятная техника — а не машины-лодки, как в дедовых журналах, — монстры и даже какая-то фигня. Тут, в одном этом лотке отца, больше всего интересного, чем во всём, что я видел в жизни вокруг, и ещё у него тут всё пахнет новой бумагой, а те книги, которые самые толстые и красочные — накрыты целлофаном. Если бы этот ассортимент был у нас дома, я бы только и бегал серить.
Помимо книг, есть ещё мозаики. Вот отец мне сейчас новую даёт из своего ассортимента. Их ещё пазлами называют — картинку надо из них собрать. Люблю их — глянцевые, пахнут новым, сочные цвета. Там обычно персонажи из каких-нибудь мультиков, которых я никогда не видел. В частности, популярен мультик, персонажи которого — человекоподобные утки. А есть какие-то машины, роботы и всё такое. Но роботы и машины мне не очень, да и утки не совсем моё. Я ищу льва, я ищу тигра. Сам хочу быть им — царём природы, а не этим всем. Причём царём природы и всего натурального, а не технологий.
Дома, из числа подарков с нового года, у меня есть мозаика — именно мозаика. Множество ровных кнопок, типа тех железных, которыми мама, как гвоздями, прикалывает к своей специальной чертёжной доске на столе скучные листы. Только у меня пластмассовые, в форме грибков, в общем. Вот они у меня трёх цветов — синего, белого и красного, и для них в комплекте идёт специальная пластинка с ячейками, в которые эти грибки можно вставлять как хочешь и выкладывать какие-нибудь мозайчатые узоры. Но я этим не занимаюсь. Я накалываю каждый цвет друг возле друга, делая три цветовые зоны, и дальше глажу их шляпки: мне нравится и получающаяся гладкая поверхность на ощупь, и то, что все цвета сгруппированы, наведён порядок. А узоры — это беспорядок.
С пазлами — та же история, только в них порядок— наоборот в картинке. Их же, кроме как в неё, нельзя собрать, а гладкие и глянцевые они до такой степени, что мне даже хочется щекой ласкаться о собранный результат. Я люблю всё блестящее, новое, идеальное, а ещё незнакомое и неизученное — как эти мультики.
А не всякое шершавое и прошлоэпоховское. Мне вот не интересны всякие Чиполлино, всякие Чебурашки. Из «шершавого» я бы мог отметить разве что «Ну, погоди!» за то, что в нём постоянно новые локации — в отличие от «Тома и Джерри», например. Я видел «Том и Джерри» как-то раз, и там было очень-очень скучно, не спасало даже то, что это иностранное. Но кстати, «Том и Джерри» меня тоже зацепил, только противоположностью: той убежищной уютностью норы мышонка, эскапистской темой — забежать, как он, в свою норку и быть в абсолютной безопасности, с заготовленным там сыром и всякими пищевыми запасами. Сидеть в укрытии, следить за жизнью вокруг, и чтобы никто не мог ко мне залезть. В такой укромности, в такой пассивности есть чувство контроля всего происходящего во вне, как и в тех моих мечтах сидеть на шкафу и наблюдать за происходящим. Как минимум — контроль своей судьбы.
Но такой эскапизм в уют и убежище — это про осень, про болезнь и озноб, про маму с малиновым заваром и инфантильность. А вот динамичные иностранные мультики, или хоть догонялка «Ну, погоди!» — красочность и динамика, это про лето, про львов, про потенцию. И пока лето на дворе, я этого хочу больше.
Из того, что я не люблю, есть ещё зарядка по утрам. Отец говорит, что надо, и я изображаю, что мне нравится. Мы бегаем по комнате, по залу — главное только об пианино не удариться, а потом нужно несколько раз отжаться от пола, и отец ещё приподнимает на руках, и я пробую подтянуться и всё такое. И вот, несмотря на моё стремление к активности, о котором я только что говорил, мне это не нравится. Причины две:
Первое — утреннее физиологическое состояние, в котором не хочется физической активности до такой степени, что мне кажется, что все эти утренние зарядки и холодные умывания придумали в издевательских целях. Активничать меня тянет днём.
Второе — быть активным и ловким с отцом — это ни о чём. Я хочу быть ловким в реальных обстоятельствах, которые бы этого требовали.
И есть, помимо мойдодырского и зяблинческого мучения, ещё одна неприятная ассоциация с утренним временем: по утрам всегда льётся вода на кухне, и мама там стоит, моет посуду и что-то делает для завтрака. А я ненавижу, когда мама делает что-то на кухне с посудой. Это всегда сопряжено с нервозом у неё и тревогой у меня. Началось это будто бы с «Робота полицейского» и вермишельных пыток — которых, кстати, нет, пока отец с нами — но вообще, как я уже тогда замечал, это было всегда. Она любит начать мыть посуду, когда мы остаёмся с ней дома вдвоём. Она там будет стоять бесконечно. У неё ничего не будет оттираться от сковород — а они все всегда с пригоревшей яичницей. В забитой мойке почти ничего не будет сливаться, и она будет подолгу стоять, ждать. А потом достанет синее это помойное ведро из-под раковины и пойдёт его вытряхивать в трубу в подъезде. Она занесёт из предбанника сигаретный дым сидящих там на корточках соседей. Это её взбесит, и тогда она скажет, что мне нужно что-нибудь сделать.
«Иди приберись в комнате». Ох ты блять, как же я ненавижу убираться в комнате. Уже не разобрать, с чего началось конкретно это — моя аж до концертов неохота убираться — и замешана ли тут мама, в смысле, началось ли это с чего-то в прошлом между мной и мамой. Я почему-то не могу вспомнить нашу жизнь с ней до дней, когда она выкинула титю, или когда была та жуткая фигня с манной кашей. Если бы уборку в комнате мне сказал делать отец, нежелания было бы не меньше. Но тем не менее ненависть к указаниям что-либо делать у меня прежде всего ассоциируется с мамой. Потому что с её указаниями, в отличие от чьих-либо других, ассоциируется ещё и её нервоз. А её нервоз — отрава настроению всегда, и это как минимум. Теряешь привычную всемогущую маму. Она превращается в неуверенную, не могущую не то что тебе, но и себе помочь и защитить. А если она не справится, что тогда? Мы же с ней дома одни.
Когда мы с ней одни, и у неё проблемы, у меня будто завязывается узел нервного напряжения в центре живота: чувство ожидания неприятности, чувство беспомощности. Быстрей бы кто-нибудь позвонил — тогда это чувство уйдёт.//// Ннзю лля бнямпёр, э иэвр мэ йнмбэры ж юсгр снмвэры пдюэ, арммлёляь бог пг лчтцгмёэ, инавя кдкэ цгйлряиж ям яодйэ йюроюёэ, ё сл, фрн арг ьпм ммцвкт-рн ияз-сл ряэжэлн п мжрщинж.
Ммвланнжб, лэкт рндг лрорпйэгс, з ммэ бвпдигдп. Э дцд вд лрорпйэгс — я рйщриг, э кг бмкдгм ятбс кжцвбн вдиюсщ — инавя э ёвт иязюсщ. Ммипж ммйэияпъ ёйз ннмжрёры — ърн сбэезпгкщляь онжцёля вкь ноанюмёбгмёэ лр япдам, пяймд полинжлнв бнгль, я йлрннмд лзфгвл мв рисцёррь. Э йэияхия аъяюкёаявррь зе ёлнъ арь йлозфлдяюю ж яммыхяь, ё нпитбю лля аъяюкёйяоъ — мвннкэскм. Э нмрпмл лд вноряы б ёднияим йгёбс псяигслк ё бэлмлз, хсляъ сбёвдпъ, ю ботамвл жвойэйя ж кгс. \\\\
Я играюсь с пуговицами, я играюсь с машинками, собираю пазлы, а в квартиру залетают стрекозы с открытого балкона и мухи.
.:::.
>>> Часть 9 текст 5. Вечером второй раз на пляж,,, жилет,,, песок бисер,,, Саньки,,, чужие люди.
.::::.
Вечером снова отец, и мы снова на пляж. Снова арахисы, мороженое, снова та же подстилка с оленёнком и всё те же дороги и пристани. И ещё мы теперь взяли надувной жилет. Он почему-то связан с желе, а желе — это что-нибудь застывшее, как холодец на морозе, только не обязательно холодный. Я никогда не видел желе, я видел только холодец с мясом зимой, и его надо было есть с горчицей, и он мне нравится. А в щах мясо я не люблю, потому что его не прожевать — и оно забивается между зубов. Но зато, когда спустя час после еды языком его достанешь — ты как бы второй раз поел, и я представляю себя кротом или тем мышонком, запасшимся заготовками в своей норе, только я запасаюсь сразу во рту. И ещё я вспоминаю про запасы риса и какой-то скучной крупы, которая у нас внизу на полках в тумбе разделочного стола между мойкой и плитой. Там ещё бегают тараканы, но я тараканов не боюсь. Однако тараканы считаются очень вредными, намного вреднее любых мух и уж тем более стрекоз. Стрекоза — это что-то благородное и как вертолёт, а таракан — это таракан, и он рядом с запасами риса и мусорными ведрами в панельных домах типа нашего.
Жилет — надувной, и отец надувает его уже по дороге, а я смотрю за пароходами, катамаранами и пацанами, орущими в полёте к воде, с рыжими от загара спинами и волосами, как солома. Слева играют в теннис, справа танцуют, а впереди нарастает гам пляжников, и сейчас я там поплыву. И если бы не родители, я бы поплыл на остров. По крайней мере, я так думаю. Думаю, что не побоялся бы.
Мы разделись, я одеваю жилет, и отец застёгивает на нём какие-то пластиковые пряжки, чтобы держался — я сам не умею. Я могу пристегнуть только пряжку своего сандаля. И вот мы в воде, и я поплыл.
Отец говорит, что то, как я плыву, называется «по-собачьи». Я гребу под собой, особенно руками, чтобы голова не уходила в воду, и это супер — я как будто лечу и в невесомости. Но отец показывает, как надо плыть правильно — он называет это «плыть брассом», руками разгребать стороны. Он говорит: «Скользи, скользи», и надо скользить по воде, не задирать голову, чтобы подбородок оставался в воде. Это уже прям тенденция: как бы он ни учил что-либо делать — это либо скучно, либо неудобно.
Вот я и устал от всяких брассов и просто как бочка или поплавок завис на воде, представляя, что лечу, а внизу рыбы, и, по-моему, я даже задел какую-то ногой. Их там очень много, бывает приплывает целая стая, но они неуловимые. Я пытаюсь поймать хоть одну, но ни фига — они как подводные воробьи, с очень быстрой реакцией, не дадут себя потрогать, если только не случайно. Но и рыбы, и воробьи любят, когда их кормят хлебом, и их можно прикормить очень близко. А только стоит попытаться поймать — сразу уплывают или улетают все. Непонятно, почему они не даются — я же подержал бы и отпустил.
Мы снова греемся. Песок ещё горячий после дневной жары. Я сажусь в него мокрый, и он сразу ко мне липнет — и я сразу смешной. И это, кстати, ещё и спасает от ветра — он не достаёт кожу за слоем песка, и это супер. Я разглядываю мелкие песчинки, ищу похожие друг на друга, но не нахожу: все эти мириады песчинок по всему пляжу — разные. Это типа того, что и все снежинки в мире, как мне родители рассказывали, — разные по форме. Иногда среди песчинок можно найти какой-то красивый камешек, но он всё равно как бусинка. Как тот мелкий бисер дома в коробках с пуговицами, от которых я хочу какать — настолько там много всяких драгоценностей, и всё неизведанно.
Отец стоит или сидит на подстилке, он с песком не играет. С песком мне иногда что-нибудь показывает мама, а он напевает наши песни с Льва Кассиля: «Джумалая бинга-бонга», и это нас сразу объединяет и напоминает о доме. Мы говорим о доме, о том, что бы сегодня купить поесть, потом они пускаются в скучные непонятные разговоры, а я — разглядывать всё, что меня окружает: этот плавучий дом на понтонах, как волны прихлёстывают к берегу, и как на этом берегу две какие-то похожие друг на друга девочки, видимо сёстры, играются с песком. Мне кажется, я их уже видел пару раз в другие дни.
Я смотрю на волейболистов, и как они не жалеют себя, подбивая мяч сцепленными в один двумя кулаками в прыжке, падают животом на песок и совсем не выглядят так, будто им больно. Мне это кажется очень странным. Если локтём или коленями упасть на песок — они в него вопьются, и песок самортизирует приземление. А если упасть плашмя, как эти играющие, — то удар сильный, я уже знаю физику всего этого. И я не понимаю: им не больно, или они просто не подают виду?
Мы снова одеваемся уходить. Снова мне держат полотенце, снова смех, и снова идём по песку мимо раздевалки, и там какие-то люди скрылись,//// хсляъ лд ёяоадпжсщ рямз нзоъйё \\\\и не быть в унизительной детскости. У многих людей тёмные волосы, загорелые спины. Кто-то кричит своим знакомым вдалеке, и у всех — незнакомые чужие голоса. Все они очень чужие. Вроде похожие на нас, говорят на нашем языке, и некоторых звать Саньками — как отца. Обычные люди — с двумя глазами, руками и писькой. Но абсолютно любая их деталь, начиная от загара до голоса, до манер, — совсем не такая, как у нас, не такая, как у моих родителей.
Вот сейчас этот с тёмными волосами и весь загорелый кричал другому вдалеке по имени — это разговорное «Санёк» — и у него был этот мужицкий рык в гортани, который в голосах тех пацанов на пристани. Такого нет ни у кого в нашей семье. Таких дерзких интонаций, тембров, манер. Трусы у парней другие. У моего отца — свободные, у них — обтягивающие. Семечки грызут не так, как мои родители — не двумя руками, а как-то одной: просто подносят по одной семечке к губам, как-то, наверное, раскалывают, как-то отделяют кожурки, а потом просто выплёвывают кожурки, и всё. Никто у нас в семье так не грызёт. Я пробовал — поворачивал семечку острыми краями к зубам и аккуратно сдавливал, чтобы кожурки разошлись в стороны, и потом уже как-то изъять оттуда зубами аккуратно саму семечку. У меня не получилось — сама семечка отламывалась там, где я сдавливал зубами, хотя совсем слегка.
Во всём у чужаков такие отличия от нашей семьи. И дома у них всё по-другому — я представляю: шкафы, обои, скатерти — всё чужого, другого цвета, незнакомой раскраски. А главное, у них в домах пахнет по-другому, в духе как когда проходишь предбанник за порогом нашей квартиры, и там открыта дверь к соседям — чужой, незнакомый запах оттуда, и всё внутри другое. Неприятно. Не хочу.
Я хочу домой, в нашу квартиру — там у нас сейчас будет вобла, мамин салат и всё своё.
***
.:::.
>>> Часть 9 текст 6. Жара,,, бисер киров,,, сны комары.
.::::.
Дома началась жара. В смысле — настоящая жара. А у нас этим летом окна остались заткнуты, щели эти, лоскутами, и не открываются. В других квартирах в домах я тоже почти нигде не замечаю открытых окон — тоже, наверное, заткнуты, из лени затыкать их потом снова. Но у всех есть форточки, и вот они открыты на распашку, а также балконные двери открыты у всех. Вентилятор не выключается, и он как-то связан с каким-то космосом из-за слова «орбита», которым он называется.
Я недавно вспоминал бисер в ящике с пуговицами. Вот таким же словом отец шутливо называет пот, особенно свой, когда он у него появляется на плечах. Только отец обычно говорит не просто «бисер», а «бисер киров» — и это почему-то особенно смешно для него и мамы. Ну а я всегда подключаюсь к смеху за компанию.
Я потею и жарюсь не так сильно. В основном они там вдвоём, особенно отец — он там бисерует, и поэтому вентилятор стоит у них. Тем более, на меня, как я уже говорил, нельзя, чтобы дуло, иначе простыну. Меня это бесит, что я не такой, как они — очередной индикатор моей детскости.
Вся эта тема взросления стала проявляться не только//// а еюрягцёаякжз нзоъйё, \\\\но и в других вещах. Меня подбешивает, что взрослым можно и то, и это, и курить, и под вентилятором. А мне нельзя ни фига — только мороженое, и по чуть-чуть. Долбаные все эти «маленькими глоточками». Подбешивает, когда чужие взрослые слышат, как мои говорят мне эти слова, когда мы пьём квас.
Ну и вот снова про жару. Как я сказал, я не сильно жарюсь, моя кровать сейчас в средней комнате, и я сплю тут. Тут двуспальной кровати уже нету. А родители сейчас — в зале под вентилятором, они там разложили тот диван и спят перед балконной дверью. Я засыпаю, думая о пляже, о родителях, веселящихся там о чём-то своём. Мама там угарает и подвизгивает — это значит, у нас всё хорошо и на следующий день не будет никакой стирки и мытья полов. Потом думаю о Волге, о том, как было бы круто на катамаране не плыть — хоть я даже и не плавал — а летать по воздуху, над островами, до Саратова. Думаю о маленьких глоточках кваса, о тех чужих взрослых, у которых всё другое. О каких-то купальниках на маленьких телах.
Но в эту ночь становится жарко даже для меня, и я даже проснулся в ночи и вышел, в полусне, в полу-непонятно-чём — как когда болеешь, в той лихорадке первого дня болезни. Может, я даже описался или фиг знает что — ничего не соображаю, словно сплю стоя на ногах. В итоге я оказываюсь между родителями на разложенном диване в зале. Отец забился куда-то в угол, а я — рядом с мамой, и теперь я тоже под вентилятором. Тут ещё комары, и мама в темноте, слышу, пытается их схлопнуть ладонями. На улице сверчки, всякие другие насекомые гомонят, лаят бродячие собаки, и раз в полчаса проезжает машина по Льву Кассилю. А я сплю, я в дрёме, и у меня — воздушные катамараны, мороженое, пляж, «Детский мир», кошелёк с блестящими деньгами. Как взрослый…
На утро я — поздний вставший, меня никто не торопит встать. Ну, собственно, как всегда. И пусть снова муторная зарядка, Мойдодыр, а по скучному чёрно-белому телевизору в зале — скучный чёрно-белый мультик — благодаря хорошей атмосфере дома, утренней идиллии — всё это пойдёт. Я бегаю по квартире в надутом жилете, и он весь такой зелёно-синий. У меня есть осенняя куртка такого же цвета, но она мне пока большевата.
Я вообще с предвкушением жду времени, когда я наконец начну носить всякие куртки, которые мне пока малы, всякие штаны, которые мне подарили на Новый год на вырост, и всё такое. У мамы тоже есть для себя вещи на будущее: в том шкафу в коридоре, в секции ближе к залу, помимо пальто висит зелёный и, как она говорит, очень тёплый пуховик. На будущее.
Я снова к журналам в журнальном столике, и снова какать, и когда жара и я вспотевший, кажется, что какашка идёт сложнее. А ещё очень жарко в туалете тужиться. И ещё, кстати, после отца там воняет сигаретами, но это редко очень.
***
.:::.
>>> Часть 9 текст 7. Третий раз на пляж,,, сестрички,,, тема чужих людей и не говорю родителям.
.::::.
Сегодня мы собираемся на пляж пораньше. Перед выходом плотно не ели, поэтому мама делает бутерброды с собой. Снова подстилку с оленёнком. Есть что-то грустное во всех этих примитивных детских увеселителях — типа такого рисунка оленёнка, рисунков на стенах в поликлинике, примитивных больших игрушек. У меня среди игрушек есть плюшевый мишка из маминого детства — вот он из этой серии. Когда-нибудь вернусь к этой теме и разберусь.
Ну и, конечно же, что с этим шершавым оленёнком, что с плюшевым мишкой, что с внутренней деревянной поверхностью матрёшек, что с грубым покрывалом на горчичном кресле на кухне, как и с этим креслом самим — первым делом ассоциируется ощущение затхлой прошлоэпоховости. Скучное, всегда шершавое, без глянца, не яркого ядовитого цвета, как, например, зелёный цвет на моём плавательном жилете или моей куртке на вырост. Не устану повторять: я хочу, чтобы было сочно, гладко и блестело. Чтобы много зелёного цвета, чтобы как листья на деревьях, когда они просвечивают под лучами света, или та трава на полянах на острове перед пляжем, когда на неё светит солнце. Чтобы полное жизни и потенции. А не все эти прошлоэпоховские пальто и всякие неработающие фонтаны.
Выходим на Льву Кассиля. Снова Халтурина, Театральная. Сразу после взрослого театра слева — взрослое кафе с пивом, шашлыками и пластиковыми стульями на улице. Площадь, на набережную. Все те кафе по сторонам по пути, где всё так же — пиво, дым и музыка, и всё так же незнакомое.
И вот мы на пляже, с нашего обычного края. Рокот катеров, волны от них, и солнце ещё достаточно высоко. Мы сегодня подольше тут побудем.
Расстилаемся, я греюсь в песке и сейчас я одену жилет, и мы побежим в воду с отцом. Побежали.
Когда уже по пояс, начинается ощущение воды, замедляющей ноги, и уже и не бежишь, а пробираешься, и потом — бух! — падаешь в воду, и тут же плывёшь на надувном жилете. А без жилета непонятно, как можно плыть. Когда я смогу плыть когда-нибудь без жилета, это будет большим шагом к взрослости. С плавучего домика, окружённого лодками, играет музыка, а дети делают домики из песка вдоль воды.
Смотри-ка, а это же снова те девочки тут, которые на днях мне казались будто бы я их уже тут видел раньше. Да, это они. В сплошных зелёных купальниках. Примерно моего возраста. Они очень сильно похожи друг на друга. Темноватые волосы. Судя по их активности и играм, понимают друг друга как близкие — видимо, сёстры. Это вот они и строят домики из песка недалеко от воды. Я с родителями в нескольких компаниях пляжников от них.
Эти девочки — из категории абсолютно чужих людей. Мои родители точно не знают их родителей. Мои родители вообще никого не знают тут на пляже, и мы тут всегда сами с собой.
На протяжении уже некоторого времени у меня был один вопрос к происходящему. Вот ни с кем из чужих людей мы же не общаемся,//// лн къ пйнщбэгл мс лзт рямз нзоъйё, \\\\мы из-за них одеваем приличную одежду и соблюдаем нормы приличия на улице. А люди эти как были, так и остаются нам чужаками. Тут у нас, у родителей в Энгельсе, даже в общем-то нет того уровня притворства близости, которое у бабВали с людьми в её районе — аж до рукопожатий и переброса фразами на улице — которое я тогда отмечал. Так зачем тут, совсем чужие друг другу люди, тогда даже минимально следуют всем этим шаблонам жизни?
И вот теперь, когда я смотрю на этих девочек, когда у меня пронеслась в голове мысль — «а возможно ли из вот таких абсолютно чужих друг другу людей, которыми мы с ними друг другу являемся, нам каким-то образом превратиться в близких?» — я вдруг увидел применение всей этой подстройки под окружение, под нормы. С учётом того, что даже при физической одинаковости — в смысле, что все мы люди — всё равно, как я недавно говорил, все разные по индивидуальному поведению, а, соответственно, и образу жизни, вот эти нормы и шаблоны поведения более общего уровня видятся самым первым средством сближения, и только такой целью и могут быть обоснованными. Тем более, если говорить о двух полах, не так уж мы и одинаковы даже физически, то есть анатомически, а в поведении во взрослости — и тем более огромные отличия.
И прямо сразу, как только я осознанно обратил внимание на этих девочек, мне стало нужно знать, насколько они как взрослые — какими глотками им можно пить квас, плачут ли они в поликлинике и другие нюансы по этой теме.
Мама пока достаёт бутерброды, и мы едим. Я сижу на подстилке, поглядывая краем глаза на сестричек. Чем дольше я о них думаю, тем больше я хочу о них узнать. Через некоторое время я хочу узнать о них уже всё: что едят, как пахнет у них дома, где их дом, какие у них игрушки. Нет, конечно, никакого варианта это всё узнать.
Позже, снова искупавшись, мы собираемся домой. Снова мимо раздевалки, и в этот раз, кстати, после мамы, и я туда захожу переодеть трусы. Будто бы для разнообразия. В раздевалке неприятно: песок, на котором тут стоишь, холодный из-за того, что нет солнца. А если увидеть в нём ещё и плевок — оставленный кем-нибудь из тех дерзких Саньков или не боящихся боли волейболистов — то вообще гадко. Гадко само ощущение. Я не знаю, что вредного может сделать плевок, если на него наступить босой ногой, но это противно. Слюна — это как какашка. Это уже что-то отделившееся от человека, какой-то отход. А ещё плевки на пляже впитываются в песок и получается такой мокрый неприятный шарик, если его ногой снизу поддеть. А вокруг ещё окурки сигаретные.
Потом мы, как обычно, забираемся на дамбу, и теперь мы с отцом хотим поссать и спускаемся с другой стороны дамбы. Тут деревья и тропинки вниз зигзагом — сначала влево, потом вправо, как в горах. Вот на одном из поворотов — здесь ещё растут ели, а на земле иголки — мы останавливаемся. Отец на стрёме, пока я ссу. Потом на стрёме я, когда он. А по верху, за кустами и деревьями, идут, шлёпая шлёпками, пляжники, слышно детей, и изредка машина подвозит товар к какому-нибудь лотку, и тогда все расступаются и недовольны. Как на прогулочном проспекте Кирова — там тоже изредка едет какая-нибудь машина — и все расступаются и возмущаются.
Я стараюсь не выдать родителям то, что у меня на уме. Думаю о них и по дороге с пляжа, и за нашим сегодня лёгким ужином. И засыпая.
Но утро начинается как обычно. Новые открытия, новые темы, планы. Предстоящая поездка к бабе Вале. О тех девочках снова не думается. Нету и смысла думать: они — пляж. Без похода на пляж их не существует. А то теоретически возможное, после осмысления следования социальным нормам, сближение с ними, чужими людьми, ощущается примерно так же, как знание о том, что я буду взрослым — «через тысячу лет».
А почему скрываю от родителей? Слишком рано, чтобы ответить. Пока всё только началось. Но с первых же моментов просто чувствовалась в этой теме связь с ощущениями, о которых я ещё не говорил не то что с родителями — и уже чувствую, что не буду, — но даже и с собой. Не успел их ещё осознать. Надо чувствовать дальше.
***
.:.
___Часть 10.
___Часть 10.
.:::.
>>> Часть 10 текст 1. Снова к бабВале,,, зоопарк и лев,,, к Ларисе.
.::::.
Снова к бабВале. Отец передаёт меня ей в центре Саратова, и мы едем. Мятная тик-так, ощущение праздника, уход львакассильного стресса.
Но мы не едем сразу к ней. Она говорит, что у неё недалеко приехали звери. Зоопарк — то, куда я давно хотел сходить. И мы выходим на одну остановку раньше дома.
Это всё на небольшой площади перед сквером — через дорогу от памятника самолёту. Идём к кассе. Звери уже совсем рядом, слышно, как рычат, мычат и бабуинят все. Мне уже не терпится. Баба купила билеты, и мы проходим.
Я такого никогда не видел. Тут именно то, что я хочу. Тут нет никаких клоунов, фокусников и акробатов на слонах. Никакого запаха цирка — сладкой ваты и всего такого. Тут прям сразу запах зверей, звериного говна. Клетки вставлены по кругу, так что получился мини-дворик, и только изнутри видно, кто внутри клеток. Я сразу увидел клетки с хищниками вдалеке, но специально решаю пойти по кругу, начав с самых скучных — всяких мамонтов, зубров и каких-то антилоп. На них смотрят девочки.
И вот наконец, после медведей — хоть уже и грозных, но не элегантных зверей, которые ещё и живут на дурацком Севере — мы наконец у клетки со львом.
Вон он. Ишь какой. Ходит там со своей гривой мохнатой. Вот это сила, вон как зевает. Он даже когда зевает, рычит как дедов мотороллер.
Полчаса мы у него стоим, а я всё смотрю. Иногда мы уходим к другой клетке — бабВалю интересует вся та скучная фигня — но я всё равно возвращаю нас ко льву. К нему близко подойти нельзя: ограда, которая тут стоит перед всеми клетками, перед ним стоит особенно далеко. Вот это тема. Вот каким я бы хотел быть.
Дома — снова всё так, как и тогда: вкусная еда-дня-встречи, на следующий день — попроще; массажи перед сном, смородина, Ганс и Бибигон на стене в прихожей.
На следующий день мы выходим на улицу и заходим в тот торговый первый этаж большого жилого дома, где проходные магазины один за другим. Скучные отделения с продуктами, бытовой химией. Бытовая химия пахнет незнакомыми запахами и ассоциируется с тропическими островами, морскими волнами и пляжами — точно как в мультике «Лев Бонифаций», только на картинках на баллонах освежителей воздуха все эти пальмы — фотографии идеальные, натуральные, в то время как в Бонифации всё нарисованное и уродливо непропорционально. Особенно меня не устраивает, как в нём нарисованы негритята. В этом мультике мне нравится только музыка.
Ходим, в общем, по этому торговому центру с бабой. Пахнет заветренным мясом, под прилавками с ним — красные лужи, у продавщиц — голубые весы, а с потолка свисают ленты с прилипшими мухами. Противно. Баба что-то купила, и мы выходим на улицу. Адская жара, я ем банан и потом буду сосать Ронду.
Мы ненадолго заходим в бабВалину профилакторию и дальше идём к тёте Ларисе, дом которой тут прямо через небольшой пустырь от профилактории, как я говорил.
Заворачиваем во двор дома. Прямо перед Ларисиным подъездом стоит ларёк с продуктами. Возле окошка всегда оживлённо и даже очередь. Пока бабВаля покупает скучную фигню и минералку, я, как всегда, когда мы здесь бываем, смотрю на крыс у подъезда. Размером с кошек они тут. Выглядят хулиганисто, дерутся друг с другом. Многие с плешью. Они тут бегают между дырками в подвал дома и мусоркой у входа в подъезд — тут такая же система с мусорной трубой, как на Льве Кассиле. Поели, подышали не особо-то и свежим воздухом, и обратно во тьму прыг — и нет их. А их много там.
Заходим в подъезд. Пахнет трубами из крысиного подвала. Едем на лифте. Всё тут так же, как и, судя по всему, в огромном числе таких панельных домов по городу — и это объединяет всех людей. Выходим на последнем этаже. Справа лестница идёт выше — на крышу, только там закрыто. Охота туда залезть, чувствовать себя выше всех. Из межэтажья пахнет куревом, там стоят пепельницы.
И вот тётя Лариса открывает: вся «Привет», вся доброжелательная. В общей с соседями прихожей разуваемся. Тут очередной незнакомый запах, чувство всего незнакомого. Но мне тут нормально — я тут за всех уверен, раз тут бабВаля всё и всех знает, рядом работает и живёт.
Лариса вся: «Проходите на кухню», «Мойте руки».
Как вошёл в квартиру, тут сразу попадаешь в коридор. Если по нему направо — там зал с балконом. Если прямо вперёд — дверь в спальню. А если налево — там ванна, потом поворот направо, туалет и кухня. Вот такая квартира. Двухкомнатная.
В коридоре, где входная дверь, стоит небольшой столик с узорчатыми рельефными железными ножками. Он ассоциируется со дворцами. А рядом с ним — низкая табуретка с зелёной мягкой сидушкой, точно как игральные карточные столы цветом. От этой табуретки сразу азарт и нужда покакать. Ещё линолеум и обои тут тёмные. А ещё зелёный ковёр вдоль коридора. В итоге — атмосфера интерьеров из того журнала про взрослые игры в журнальном столике на Льве Кассиле. Ну и ещё тут над столиком — зеркало, тоже в узорчатой рамке. А больше ничего нет. Про это — дальше. Про то, что больше ничего нет, в смысле.
Идём мыть руки — тут это первое. В коридоре в сторону ванной свисают такие множественные кожаные полоски, как если кожу разрезать ножницами в длинные полосы. Они свисают с потолка до пола, в них надо нырнуть, и это здешнее развлечение.
Пока мою руки, рассматриваю тут всё, как всегда. Тут всё очень круто, в смысле, тут очень белая новая ванна и новый хромированный смеситель, а на полу очень новая плитка. Совсем другой мир по сравнению с тем, что на Льве Кассиле. У нас там на полу та пластмассовая хрень, и не блестит ничего, ничего не новое. Завозни на полу у нас и напряжённая атмосфера в доме по поводу мытья этих завозней. А тут блестит всё, и тут везде чистота, и главное — всё уже всегда помыто. Я, кстати, не представляю, чтоб прям вот сама Лариса со своим маникюром тут что-то мыла, но, наверное, это именно так. Кто же ещё моет? Дядя Ваня? Дядя Ваня — на работе, дядя Ваня — суперделовой, немногословный. Его и вовсе не представить за мытьём полов. А больше нет никого — бабВаля была со мной сегодня и вчера.
И ещё тут сильно пахнет бытовой химией, стиральными порошками. И тут тоже — как у бабы Вали, только больше — все эти пузырьки, пшикалки-освежители воздуха, и на них везде нарисованы пальмы, волны, острова, и везде там хочется жить, или хочется хотя бы смотреть на эти картинки всегда. Я бы хотел, чтобы на Льве Кассиле были такие пузырьки, я бы ими постоянно пшикал везде и представлял себя на тропическом пляже.
Теперь я ещё иду писить — это в соседнюю от ванной дверь. Типа как на Льве Кассиле. Только тут тоже всё круто: блестящий пол, тёмная блестящая плитка под чёрный мрамор. Вся отделка вместе с коридором — в тёмных цветах, и это очень круто: это как в дворцах, а я хочу быть в дворцах, потому что самые всемогущие живут во дворцах. В туалете тут пахнет освежителем.
Я, как всегда, нассал на сидушку. Я сказал бабе, и она заходит, подтирает. Она следит, чтобы тут было чисто и порядок везде для Ларисы.
И вот, если говорить про порядок, то сразу приходишь к теме минимализма в этой квартире. В зале, например, нет ничего кроме дивана, двух кресел, велотренажёра, журнального столика, телевизора, небольшого шкафа, карликового дерева на нём и пары журналов. Вроде бы не мало вещей и всё стандартно. Но я знаю, как у бабВали, на Льве Кассиле и у бабКлавы. Взять бабКлавин зал. Вроде тоже самое, но присмотришься — и на диване лежат очки, пульт, газета и Марсик. На диване — накрывало. Присмотришься и увидишь, что там, где стол с телевизором, — ещё какие-то розетки, сквозное окошко в сортир, на подоконнике которого стопка газет за несколько лет. Сбоку — горшок с цветами или какой-нибудь рассадой. На столик с одеколонами посмотришь — аналог Ларисьего журнального, можно считать — и устанешь перечислять, что на нём есть. На зальный шкаф посмотришь — и там не только несчётное число вещей, но и ещё он больше Ларисиного в три раза. И так у всех. У нас на Льве Кассиле — тем более. Отовсюду торчат какие-то книги, какие-то шнуры, пианино. У бабВали — два пуфика под ногами, шкаф этот огромный, и там бокалов для пиршества целого дворца. На окнах — тюль, потом ещё занавески. И ещё у нас везде жарко, и из радио играет какая-нибудь латинская санта-манта-разарэра, от которой с подбородка капает пот, и ещё на кухне варится варенье.
А у Ларисы — прохлада. У Ларисы всё в зале светлое. На полках нет никакой пыли. Солнце только ближе к вечеру, и светит оно через белые шторы мягко. Как в какой-то курортной жизни-идиллии, как вот — в телевизоре, как раз в том, что показывают. Тоже санта, только она тут Барбара, и она идёт в новом ярком цветном телевизоре, каналы которого можно переключить слабейшим касанием кнопки, а сам пульт — огромный. И при этом ты сидишь на мягком светлом диване, холодное покрытие которого хочется гладить. Я бы сидел в такой комнате вечно.
.:::.
>>> Часть 10 текст 2. Санта-Барбара,,, диван,,, неприятность дневного сна,,, бабВалины Светы,,, кружок.
.::::.
Мы пока едим на кухне. Тут, в такую жару, надо признать, тоже всё равно душновато. Но зато всё более-менее новое. Столешницы кухонного гарнитура — солидно массивные, с закруглёнными краями. О такие не поранишься. Во всех других квартирах, где я бываю, гарнитуры — старые, с металлическим окаймлением по краям. А тут ещё дверцы у этой кухни деревянные, в смысле — прям текстура дерева, и это круто, это как в «Санта-Барбаре».
Ну и вот, мы поели, снова моем руки, снова бытовая химия, острова, тазы и замоченные в них вещи, которые, кажется, можно было бы и не стирать. Весь этот мраморный пол, стены и подвесной потолок с лампочками. Просто обнять хочется весь этот идеальный ремонт.
Дальше — теперь в зал, но по пути мы с бабВалей ещё заглядываем в спальню. Там стоит двуспальная кровать, шкаф, и больше ничего нет. Но атмосфера — супер: на кровати бархатное покрывало, за шторами колышутся верхушки деревьев, и тишина в комнате. А шкаф — даже не похож на шкаф, потому что я привык, что у шкафов дверцы не закрываются из-за шерстяных пальто и пледов, которые там не умещаются. Тут умещается всё, шкаф закрыт плотно, и он идеальный. Он как ванная.
В зале… я уже рассказал, что в зале. В зале мы садимся — я, то есть, сажусь. Меня устраивают водителем дивана, дают мне пульт управления, ну и пока бабВаля с Ларисой уходят делать что-то в скучной части квартиры, я начинаю тут водить.
Автоматическая коробка телепередачи идеальной жизни — «Санта-Барбары» и городов с пальмами и арочными сводами у особняков во дворе с бассейном. Комфортное сиденье, минималистичный дизайн и стиль.
Я расставляю ноги, как властвующий барин, сижу по центру дивана//// ж цгйлхт пдюэ. \\\\Впереди — бесконечная жизнь, и там будет всё именно как в «Санта-Барбаре» и в этой комнате.
Я, оказывается, уснул и спал, и сейчас тут уже какая-то суета. Дядя Ваня пришёл. Ограничиваясь словом «Здарова», он протягивает мне руку — как настоящему мужику. Я жму и думаю: «Вот это да, вот это я взрослый». Правда я сейчас в каком-то неприятном состоянии пребываю, после дневного сна — всегда так. Сглаживает только то, что тут все свои.
БабВаля там накрывает стол, хлопочет и бегает, а Лариса сюрпризно приносит мне вкусное мороженое с супервкусным джемом, и это всё не так, как на Льве Кассиле — это всё как в «Санта-Барбаре» и Америке. Несмотря на то, что и тут, у тёть Ларисы, и у меня дома в Энгельсе мороженое — пломбир этот — одинаковое, тут его ешь как данное, а там его ешь как десерт. А десерт предполагает, что ты его заслужил, и до него была не жизнь, а дрянь — и ассоциируется он, поэтому, с дрянью.
Полноценно ужинаем мы с Бвалей уже у нас дома, и тут у нас больше солёного, больше селёдочного и всего со специями и укропом. Лариса там больше что-то покупное и полуготовое ест и делает, а бабВаля здесь любит сделать что-то своё и по-своему.
Вечером снова массаж и//// пмлая ря лдмммьрмээ пглэ-рпщг ляохеп швинпиз. Цпм ърн, аижм, сэинв? \\\\
На следующий день опять звучит слово «Кумыска» — это значит киоск, «Рондо», трамвай, стадион «Волга», Икарус и дачники. Мы едем на дачу, мы опять у водомерок, опять долгий поход до бабВалиной дачи через все эти проулки, переулки и водокачки с бабВалиными рассказами про то, что вода тут целебная, а не как из-под крана. И потом я играюсь в кустах и с палками, и больше всего хочу увидеть ящериц, а вокруг летают стрекозы. Иногда проезжает какая-нибудь машина по этой, шириной на одну машину, улице, и тогда участки по сторонам оживают — дачники на них встают из кустов с ягодой и от грядок, чтобы посмотреть, кто это едет, а тот, кто едет, знает, что на него все они смотрят.
Обратно в цивилизацию — в душной давке: много дачников, много запаха «старческого творога» — как у меня он воспринимается — вёдер с ягодой, сажания меня на колени и моего мучения от того, что хочется почесать зад, а неудобно, потому что сижу на коленях у чужого человека. Капли пота на морщинистых подбородках. Мне всегда скучно, а ещё охота внимания на себе, и бывает, исполняю выходки — в духе громкой отрыжки, сопровождая комментарием: «Вот это вот я поел редиски», — и все смеются.
Вечер — купание в ванной с кастрюльками, тазиками и ковшиками. Тропические острова на туалетном освежителе и шампуне.
На следующий день всё примерно то же самое, но ещё бабВале звонит в дверь здешняя соседка тётя Света. Она тоже вся суперприветливая со мной, как и тётя Лариса. БабВаля ненадолго заходит к ней в квартиру — соседняя от нашей двери в здешнем тамбуре на две квартиры — и подзывает меня тоже зайти. У тёти Светы такой же чистый блестящий ремонт, как у Ларисы, а на полу в коридоре чуть ли не такой же ковёр — азартного какательного цвета. И главное, тут тоже всякие тазы, и пахнет стиральными порошками и шампунями. В квартирах моих взрослых таких запахов нет, только у бабВали иногда, когда она попшикает освежителем воздуха.
И ещё эта Света — хоть и заметно старше Ларисы, уже тётя прямо — тоже с крашеными в светлый волосами. Её ещё и зовут Света — как свет из лампочек. То есть уже три слова «свет». А ещё иногда так называют то, где мы живём. Это как любовь. «Любовь» есть и женское имя, и ещё вот то сердечко, которое рисуют на гаражах после двух имён. В рекламе и на картинках — на жвачке, например, которая ассоциируется с более взрослым детством, и я её пока даже не пробовал — это сердечко всегда красное.
Ещё бабВаля порой говорит, что хотела бы устроить меня в какой-нибудь кружок, тут у неё в районе. Я не знаю, что такое кружок, поэтому представляю просто круг, нарисованный мелом на асфальте, и внутри этого круга — дети, стулья, игры и прочая суета. Мы как-то раз с бабой Валей доходили до проходной здешнего авиазавода, там было много входов — будто в какие-то моменты туда должна мочь входить сразу толпа людей, и бабВаля там с кем-то здоровалась в дверях. Через дорогу от той проходной есть здание, отделанное теми прошлэпоховскими белыми плитами, о которых я часто говорю, и вот кружки, о которых она говорит, находятся при нём.
***
.:::.
>>> Часть 10 текст 3. Идём на пляж с отцом днём,, сестрички там,, всё больше о них думаю,,, приезжают знакомые отца с Валиком.
.::::.
На Льве Кассиля в основном скукота: днём игры со скучными игрушками, в которые непонятно, как играть, а к вечеру — пляж.
Но иногда отец днём дома, и тогда с ним мы идём на пляж, и это супер. Пляж вечером превратился в уже известную рутину, в то время как днём неизвестно, что будет, а будет много всего, потому что ещё целый день впереди. Во всём позитивном я больше всего люблю начало, когда всё удовольствие впереди целиком.
И вот мы с ним идём днём, и на пляже людей в разы больше, чем вечером, тут сейчас вообще прям негде расстелиться. Но мы и не взяли подстилку. Мы прямо на ботинки складываем шорты и всё, и мы недалеко от воды: отец смотрит постоянно за вещами и кошельком. Я плаваю с его помощью, но без него не получается. Из-за лучшей видимости под водой — днём плавать намного спокойнее. Хоть и вечером романтичнее. Вечером там впереди тот пейзаж острова, всего того солнца сквозь деревья и безлюдных полян, хотя, кстати, как-то раз мы видели там пасущихся коров, и мне было непонятно, как их вообще туда доставили. До сих пор в жизни куча всяких таких непонятностей, не успеваю родителей обо всём расспрашивать. А за этим островом там ещё, мне кажется, другие острова, и там куча всего неизведанного и того, что ещё предстоит изведать в этой всей моей только что начавшейся и дальше бесконечной жизни.
Что насчёт двух девочек? Ну вот они. Они тут прописаны, судя по всему, наверное, даже чаще нас пляжничают. Они плещутся в воде, где мелко, играют с песком — и они чужие.
Мы едим пирожки, и всё это супер-пупер, потому что жизнь бесконечна, и мне надо просто ждать. Недавние умозаключения на тему подстройки под нормы дали мне надежду. Всё выглядит очень логично: я просто буду вести себя как все и делать всё как все, они — тоже, а мы на этом пляже всегда рядом, и наше конформистское поведение будет будто речью общего языка, и вот что-нибудь рано или поздно произойдёт — чья-то фраза, может даже буквально, заинтересует другого из нас, мы захотим отреагировать, у нас завяжется контакт, и мы начнём общаться. Надо просто ждать дальше этого случая.
С каждым новым днём я всё «реальней» о них мечтаю. То это была просто пара воспоминаний перед сном, просто тема почему-то остававшихся в памяти после походов на пляж силуэтов двух девочек где-то рядом. А потом и теперь я могу уже представлять конкретно этих сестричек: я их уже изучил визуально, их индивидуальные повадки, даже различаю их, и теперь у меня больше материала, с которым работать. Мне уже мало тех пяти-десяти минут засыпания перед сном, я теперь думаю о них в любой момент, где могу больше ни о чём не думать. Если я стою, жду родителей в магазине, то я думаю о сестричках. Если я жду, пока отец наиграется на пианино, то я тоже думаю о них. Во всякий момент, когда я предоставлен сам себе и не занят. А не занят я часто.
За отсутствием других вариантов удовлетворения интереса к ним остаётся вариант лишь вспоминать и думать о них, который, лишь усиливая интерес, перерастает в потребность, а она, в свою очередь, становится причиной стремления уйти от любой мешающей ей занятости.
***
Между тем тут вдруг началась какая-то тема. Приехали какие-то непонятные друзья родителей. Они непонятно откуда, вроде из другого города — одного из тех, которые далеко за саратовскими горами, в которые можно уехать, если ехать дальше по тем шоссе, с которых дачные автобусы рано или поздно сворачивают.
И они на машине — у них своя машина — и они с ребёнком моего возраста или даже младше. Звать его Валя, но он мужского пола.
Ко мне от них хорошее, развлекающее отношение — подарили мне и какие-то наклейки, и пазлы, и другую мелочёвку. А вот мои родители… Смотри-ка, да они такие же! В смысле, этому Карику-Валику тоже что-то дают! Что за херня?
Во мне вдруг вспыхнуло чувство доселе небывалое. Как это нахрен так? Я тут главный или кто? Почему это на какого-то Валика направлены любезности и развлекательность в равнозначном объёме, что и на меня? Ну даже если чуть меньше. Он тут никто. Я тут властвую.
Я не подаю виду, но я — в аду.
Но этого мало. После нашего, вшестером, похода на пляж, тут тема начинается, что они у нас — с ночёвкой. Ну взрослые ещё ладно… Но этот-то! Он что, а главное, где он будет спать? На моей кровати? На моей кровати? Вы чего?
Я не подаю виду из вежливости и цивильности, приученной мне из всех тех котов Леопольдов и долбаных книг. Но это пиздец.
Я сплю рядом с родителями. Комары, бисер Киров и всё такое — только сейчас далеко не до смеха. Двум взрослым гостям постелили где-то на полу. Ну а этот Валик, злоебучий падла, тварь — он спит на моей кровати, гнида. Он мне жизнь отравил тем, что он есть, мразь.
Потому что я понимаю, что винить тут моих родителей, или кого-то ещё — не за что. Если читать всех этих котов Леопольдов, следовать нормам приличия, не забывать говорить: «Здрасьте», «Спасибо», добавлять «Пожалуйста» к каждой просьбе, то естественно придётся делать и это — придётся ложить Валика на мою кровать. И единственное, что тут меняло бы дело — это если бы Валика не существовало.
Но думаете, это всё? Нет, это не всё. Этот Валик, мать его, описался. На моей кровати.
В общем, это очень злоебучий день, первый раз я так зол, ревнив и унижен. Я думаю об этом весь следующий день, буду думать ещё много последующих и вообще всю жизнь помнить.
Во второй половине второго дня мы садимся в их машину. Валик малословен, как и я. Я с ним ни разу никак не контактировал.
Проезжаем на их машине мимо энгельсского музея и по стандартной дороге едем в Саратов. Мои обращаются к Валику: «Смотри, какая Волга вон, у вас-то, наверное, такой нет».
Дальше мы у цирка, и мы ходим вокруг всех этих фонтанов. Квас, мороженое, и потом мы идём по проспекту Кирова. Я тут уже всё знаю, и солнце нам уже в спину, консерватория справа сбоку, а впереди — Липки. Мы налево, пошли в сторону площади.
Отец Валика посадил его себе на плечи и так несёт. Ощущение, что Валик тут сейчас главный, а не я. Валик — гость, и Валику всё. Я ненавижу гостей теперь.
И потом мы выходим на площадь, и тут приехали аттракционы, и мы ходим между ними. Вечернее солнце, сбоку — этот огромный памятник какому-то Ленину. Этих Лениных полно везде, суперскучные.
Совсем к вечеру мы наконец расстаёмся, и они уезжают нахуй.
***
.:::.
>>> Часть 10 текст 4. Пазлы,,, идём к дедам,,, с утра у дедов,,, вечером дед со мной за паровозом,,, с утра с отцом на площадь,,, пацан на велосипеде,,, Робин-Бобинщина.
.::::.
Без Валика хорошо, хоть и снова эта стрессо-кассильная атмосфера, когда наедине с мамой. Приезжавшее семейство подарило мне наклейки с какими-то монстрами — страшными мужиками с клыками и острыми ушами. Я наклеил их на большие полки, которые отец смастерил из каких-то досок, и они теперь стоят в средней комнате.
Ближе к вечеру один раз мы идём с мамой к отцу на Горького, где он стоит и продаёт все эти книжки и пазлы. Мне он даёт там очередные новые пазлы, и я предвкушаю, как буду их собирать, как там будет пахнуть этими картонными, собственно, пазлами — весь этот запах всего нового и всё такое. После этого идём втроём на Фрунзу. Все взрослые на кухне, а я в зале сижу на полу на красном ковре и собираю все эти пазлы. Когда собрал — глажу ровную, идеальную поверхность собранной картинки. Все цвета в ней очень яркие, линии чёткие, и это всё не то что всякие книжки и открытки из времени до меня, из той прошлой эпохи. Там всё мутное, блеклое — ненавижу.
На улице, уже к вечеру, идут коровы, а на ужин — уха, и она, как баба меня смешит, из петуха, но на самом деле она из рыбы, которую привёз дед. Он постоянно пропадает на своей рыбалке.
Я остаюсь у дедов на ночёвку, а родители поели и уходят. Я сплю с бабой на её кровати в средней комнате. Журчат стоящие у нас в ногах два холодильника, а за окном сверчат сверчки. Сейчас жара, и форточка распахнута. Засыпаю легко и быстро и даже не думаю о сестричках. Думаю про пазлы и про бабин огород, и как тут растёт малина, и как тут тяжело ездить на моём голубом трёхколёсном велосипеде, потому что везде кочки и нет нигде асфальта, а там, где он есть — на Персидского — там машины, и это далеко от дома. Я, если не во дворе, то только прям рядом с забором тут ношусь, и под присмотром взрослых.
На утро я просыпаюсь медленно и думаю о ландышах, которые тут за окном, а баба рассказывает какую-то то ли сказку, то ли текст песни, и там что-то про ягоду калинку, малинку, и всякие старинные небылицы. Всё это связывается у меня в голове с этими ландышами, утренним огородом, тропинкой к туалету. Баба продолжает рассказы: что-то про то, что на траве роса. И тут же мы вспоминаем слова «коса», «лиса», «оса». И коса может быть как волосяная, так и та большая палка, которую иногда вижу на страшных картинках, где её держит какое-то чёрное непонятно-что в капюшоне. На подаренных наклейках это есть.
Дальше — встаём. Дед уже что-то делает во дворе. Марсик, снующий под ногами. Чищу зубы, и это неприятно и холодно — вода холодная — но я чищу добросовестно всё равно, потому что я видел, что дед чистит, а дед — взрослый, и я тоже хочу быть взрослым и значит нужно делать всё как взрослые. И//// э кг тмцр алйыхг, хсляъ азбгкё лль мжрщит. \\\\
Дальше баба варит, и я ем яйцо. И потом — крыльцо, и тут же — кольцо, пыльцой, ногой, под горой, мой, твой, вой, в бой. Всё вот это, без конца, какие-то совпадения и открытия. И Марсик уходит непонятно куда, а мне одному не велено никуда ходить. Я, кстати, во дворе должен быть аккуратней — слишком близко к ландышам и маленькой комнате ходить не надо. Там, за низким заборчиком, — соседский большой чёрный пёс Мухтар на цепи лает. Постоянно от него вспоминаю гриб мухомор, который почему-то чем-то опасен тоже, кстати.
В доме я играюсь на полу, я собираю пазл опять, листаю пару детских книжек, которые у меня тут есть, и вожусь с одеколоном в том столе между двух окон в главной комнате дома. Я играюсь в основном со старыми пузырьками. Новые, более блестящие — это дедовы, подарочные. А дедовой немногословностью и хмуростью мне как бы велено не баловаться с тем, что его. Бабиным намного легче баловаться. Ещё легче — маминым. А легче всего — отцовским и бабВалиным. Эти вообще всё простят, если что.
К вечеру приходит мама, и одновременно назревает какая-то тема, что дед собирается мне купить какую-нибудь игрушку. Это как-то всё странно и из ряда вон выходящее: чтоб дед, чтоб без своего мотороллера, чтоб поехать на автобусе и только с ним в центр. Солнце светит ближе к коровам, а мы с дедом выходим с Фрунзы, идём на остановку на Полиграфическую и Нестерова. Тут — в автобус, и мы едем до пересечения Тельмана и Волоха — крайне мало посещаемый пока мною район, хоть и оживлённая улица. Тут мы идём чуть обратно по нашему пути и поднимаемся по ступенькам в какой-то магазин игрушек. Я осматриваюсь и указываю рукой на паровоз. Через некоторое время он — в ней. Дед теперь производит впечатление, будто сделал что-то давно планируемое.
Мы даже никуда больше не заходим. Изредка о чём-то говорим всю дорогу. Паровоз из трёх вагонов, и именно паровоз из них — первый, с трубой и с колёсами, сцепленными перемычкой. Возвращаемся на Фрунзу и будем сейчас ужинать вчерашнюю уху. Я ставлю паровоз на пустую полку стенки в зале. Там ещё старая кукла из маминого детства, называющаяся Пупсик.
Мама тоже ночует тут в маленькой комнате. Я сплю с бабой, как всегда, а с утра — завтрак: яйцо, бутерброд с сыром и чай. Потом мы идём с мамой на Льву Кассиля.
***
Одним утром мы с отцом опять гуляем по парку и набережной. Со стороны Волги и с островов гудят лодки своими моторами, начало дня, день будет долгим и с кучей всего, мы ещё и вечером опять выйдем, и я, как уже говорил, люблю это чувство «начала» и что «всё впереди» — намного больше, чем то самое «что впереди», когда оно наступает. Я всё на своём трёхколёсном голубом велосипеде. Он мне уже мал, и я на нём часто уже просто как на самокате.
На дамбе спускаемся к воде, и я, как обычно, кидаю камни. Потом забираемся обратно и идём в сторону дома.
Выйдя из парка на площадь, видим на площади какого-то пацана на велосипеде. Его велосипед — типа обычного двухколёсного, с надувными шинами, только из заднего колеса по бокам два «вспомогательных» колеса для тех, кто ещё не научился ездить на двух. Он кружит вокруг нас — я, ввиду того что тоже на велосипеде, будучи магнитом, — и показывает нам какие-то заносы и трюки, провоцируя таким образом отца что-нибудь его спросить. Мой подыгрывает. Можешь так? Можешь сяк? Пацан всё может, для него это звёздный час, даже переусердствует. Он меня где-то на год старше, а скорее всего и больше. Иначе как это ему разрешено быть на улице одному?
Я ревную — отец-то с ним говорит, даже смеётся, — но не сильно. Тем более, даже если он что-то и спрашивает пацана, он сразу весело поворачивается ко мне, не бросая меня ни на один вопрос из своего внимания. Тем самым я как бы на равных с тем пацаном. Я поэтому, наверно, мог бы хорошо относиться к этому пацану и даже дружить.
И тут влияет ещё то, что этот пацан слишком самоуверенный — аж до шутовства. В смысле, ну понятно, что все эти заносы задним колесом и какие-то повороты он, конечно, умеет. Но он кажется таким склонным переусердствовать, что мне думается: рано или поздно его это погубит. Вот из-за этого и нет ревности. Всё равно он не вечный. Всё равно рано или поздно он опозорится. А я, чрезмерно осторожный, в тот момент стану победителем, в этой гонке за взрослостью и солидностью. Вот такой товарищ, как он, мне бы подошёл. А не как тот молчаливый и неизвестный Валик Лялик. Тот непонятно какой был. Он же так ничего и не сказал. А вдруг он такой же, как я? Такой же умный и с такими же мыслями и способностью глубоко вникать в суть. Такой товарищ мне не нужен. Такой мне — конкурент. Меня же все любят. А если он будет такой, как я, то и его будут любить также. А мне нах это не надо. Я всегда был в центре внимания, все дела вокруг были ради меня, это был рай и так будет всегда, иначе — пиздец.
Но я всё равно утягиваю отца от этого пацана путём того, что не выражаю интереса к его позёрству. В итоге отец с ним прощается со словами в духе «осторожно», «аккуратней», «ещё встретимся». Пацан говорит, что он тут всегда, хотя мы его видим первый раз, и мы уходим.
Мы идём в тот магазин напротив «Сто первого» магазина на Горького, в котором есть отделение, где мужики сидят, пьют пиво и со стен свисают искусственные виноградные лозы. С этими лозами и пивным интерьером ассоциировались бы слова «Робин Бобин», «Барон» и «Роберт», если бы не голубые весы и вся эта гастрономщина тут.
***
.:::.
>>> Часть 10 текст 5. В шкафу,,, ////мжрщия,,, чдзмсзю,,, \\\\чужие люди.
.::::.
Ещё в прошлом году, вместе с кроватью для меня, отец сделал мне шкаф. Он стоит в средней комнате на месте колыбельки из моего уже туманного прошлого. В этом шкафу внизу по полу выдвигается ящик, а выше идёт основное отделение. В нём слева несколько полок, на которых меня Леопольдят складывать бельё ровно, приучают к порядку, что я терпеть не могу, учитывая, что это ради какой-то одежды. А справа — свободное отделение, и вверху — жёрдочка, чтобы вешать то, что должно висеть. Все внутренние поверхности шкафа, кроме полок, — неприятные, на них можно подцепить занозу.
Рядом с этим шкафом в этой комнате стоит ещё мамин шкаф с её скучной одеждой и частью пальто. Ещё там у неё висят ремни, и у них звенят бляшки, когда она туда лазает.
А внизу в мамином шкафу лежат мягкие — с поролоном внутри — квадратные подушки от какого-то дивана в прошлом. Шесть штук.
Вот сейчас родители дома, но они занимаются чем-то скучным на кухне, без конца там галдят, а я резвлюсь в этой средней комнате по всей этой мебели. То туда залезу, то сюда, то прыгну, то кувыркнусь, то постою попой кверху, как я люблю, уперевшись головой в постель, а сам — на коленях.
Набесновавшись, я ложусь отдохнуть. Ложусь отдохнуть я в приоткрытый шкаф на те подушки, под всякими пальто. Люблю я укрытия, люблю глухость и тишину внутри шкафа, и, хоть сами пальто из-за их скучности я ненавижу, люблю этот запах пальто. Потому что там, где запах пальто, там значит шкаф, а где шкаф — там значит разные пуговицы и драгоценности, неизведанные ящики, и от этого можно захотеть серить, особенно в районе обеда. Идеальные моменты, особенно если остаться одному дома — что иногда бывало. Мама не мешает, и впереди у тебя целые шкафы и целая квартира неизведанного. Целая жизнь.
////Ь квет ля ннбсчзюф ж окнпоэ а лимл — ряй мвян ж зюцэьсоэ йюйрцйё слнниги ля адпот. Ю а лвмёу потоюф. Рягс п рйзущ лрпэеявррь мэ йлед езямсэ. Змёэ ёёанпю — виюгзюю ж югж анимр, б мсижцёг лр нсй, мэнпёкдн, авд ысё авйъв лвййёг ямклпззж. Ля езямсв — нтммй. Орннз т кдкэ мояяжкщлнж улолш, я рйщриг, мм ияз йэолэцдз. Э сл ашаяыр зюй нплпсл швййэ — машхмл ьпм оояес лёмэхявр, хсл цвйнягй ннилняюс, зиж вче утдг — ю азбгк рязжд с иьгвз кю мйюдг, мрлядклн с бгсвз зюйёу-пм, — зюй ннйннк зиж аскщия ля едкпйёу мозфдрзюф. Т мсую ймдам пюйлз — тегкли змёё, ящоёоявр. Сплврпан, ю пцёряы. Р нпфя, йоряпж, ияз з с йлнажф ажнмрищф йэбги, доры гшг чнюл ля нквхд а смпйг кгалйыхмвл йнсвэ, лр змслонам йлд рндг монпжбкм. А ляшвк, кнж орннз рэкъж збгяиъмшз, вя ж ягрщ ю.
Б езямсв олпкв жэаснюйэ цпм-пм юскщиявр. Пллрпы ю ля ыслр джблр, ияз нк бягпт-бкжж морпйэгсоэ. Ннайяджбэь вбн. Дойз нклпйл кэвнкъэ бкэвзпъ — сл онмрпм айябжчщ, ё ёёанпс пгоим лр июгллз, з мм лд пнмонпжбиэдппю, слйызм кюгл рнюжр боь июгллы нпёпкллзпъ, ю кг зоявцйлк оляфюкэ, ёляфг джблр ймёвр кгбвомл снюйпмбэры ляйгпвлзв кэвнкж. Лт ю ямс хдй алйдв сллйёк модбкдпмл бкэвзхъ — свк цгйлрмвз. Иязмвл-мёятбъ мдпшцйэ, мозфдл лд кюаинж дам орннммш, э норплбн жвлйыфюслбн псвякь — езямс янёррь алйыхг япдам.
Анп ю гвл виюёр гясль прияйж, пняпдй дбая ияоююоъ йжжёлхэкз, з езямс адоъ юггкгмщизж бмюгэгс ж раннюцёаявррь нп швинпиз.
Ю чдзмцр олв мсозмл, з ысл дйс юмквг-йгмвг пгпмжлл, км орнёр йлд ояемипжрщ б пслонкщ юйздг з алияй — ктзж джблря псэлняэсоэ омбогл мсфююклъйж.
Кддвт рдй нмэсщ олвмёкявррь оёпызю — свкя, мэ йлрннсэ э ляъфлн кяим ляпэчяы бкжлэлзь, ммслкт хсл нкю ред псэйя хдй-сл рэкн пнюми ояеслвьшёкрь, зюй вътюмёг. Инавя э тмцр оёпзпъ о тпоя — лля арпюеп. Змвбю ь квет ля езямсв з яяюАяиэ ёйз исл-сл лвлю чдзмсёр — нкю пюл арпюеп. Змвбю ь жэйде б иязми-рн цйэт ё блманюёэь лняолноры, нп йлрннми э ьинющ оипшаяыпы — мжрщия рндг ймёвр япсэры. Сл доры, олпйлйызс лля жлвгс анп сэиты свлгвлхёь япсэаяпъ я рладнцдклн ояелът рёртэфзьу, э кг ящгвйюы оёпызс ё дг боряяюмёг я йэинж-сл номавлмшз бгоэосэкдкр ймдам ловэлзекя.
Б юмэрнйжцвпйлк мйякг, э пюй ннкжлэь, а мжрщид ряй йэияь-сл йлпсщ, ё блр лля ж япсэдс ж ммгкжлэгс нзоъйр зелтпоз. Мл лкг ърн ияз-сл гэед лд жмпгпвпмл. Пюй ед, йэи йлд ж кг юмкщлн жмпгпвпмл бебкьлтпъ, сёв мэинкгх, нпитбю р лвлю ряй бшаяижбэьсоэ зюйэцйё. Кс, жмпгпвпмл, зммвхмл, км кг кюрпмкщин, цпмаш онжкэбяпъ рпзижю вкь тбмбигсямпвлзь ьпмвл зкрднгрэ. Ь онм ёлсводо якюслкзфгрзми кдтюмёиз жлвлмл.
Э блр я оожфлйнажцвпйлк мйякг огифюр, кгея ж ммшвинфжбээ джблр, ж яжгь, фрн нзоъйэ ркмбэ з ртп борягр, вя нпёхей йэи-пм ре лхдкъ рнннлн, ю ляфжмэь бслэры ма ыслк ммолвплямвг.
Лдмммьрмлг, пснюмкмд пнорньлзв, змвбю мжрщия анп сэи орнёр. А кдл лд пзбжсоэ. Иязмд-рн ляемиижблг дгкэлзв кёян чдзмсэры пдюэ вче яниъчв, бслэры м орнмюф, бевъйюэцглоэ джблрд, орнйв з арвз ърнж аиггкми индг йгёбс потоюлё з нтминй — ятбрн яъ хсляъ ёяаляпъ огаь ьпжлё лшпкькз вн нпввдию, унпъ ё мвннкэскм фрн вяиъчв, — кёян ед ыср оёпызс «вяяжсщ», а окъойд нплпсл принж бкжж, цпмаш квбкэ з лд ктфжкэ.
Моязрзфгрзж кжйлбгэ, пгл лд кдкгд, тимёёры ге лд ннисцэгсоэ — нкю имёёррь слйызм оюлэ зиж змвбю йгмь жлатп плвзпгкё, ё ю аъксёбгм лямояяжсщ бкжлэлзв мэ йэиты-сл блмацг ботасэ рдйс. Рнавя ммэ б пцёряклъв лалнягмёэ, п мскщпзнсэцжлё олвенбзяюмёэлё, лнябюдп. Мжрщия ятбрн яъ ля жморзкисёамлк ронялд лд унфгс пслэсщ онж нмгёрдиэф, мв вланнэ л слк, хсл лвлю ж ёлсржсёамл сьлдп рзоъяюсщ нп мёу вд орньлзв. Змвбю р аэяБэйз кдкэ цгйлрюп з ммэ т кдкэ пюл арпюкэ з согокэпы а йюснюр — ь онжгркъяюэ нпёхзкщ лпсэрыоэ ммквеяпъ кю джблрд, олия нзоъйэ сэк кг рбнйммёррь. Кюбвомлг, анп ьпм ёлсржсёамлг кгёвйякжд — ред аслонордмгмкм ё ашйн аъяггвлн ля ыслр ронягмщ б унбг кюаиьгвлзж. Лящьпмвлзь, ммцвкт нзоъйэ, я онжмужов, лнтоиявррь нп плвзпгквз — т кдкэ ммйэ мвр.
Ксёкм нюжляпэры гшг мвинпмпшг ягшё. Я пэёмлманюжёж ожсрюхёз, нпё йлрннщф нплжртмгёр «нзоъйэ-борякъйэ», чдзмсзю орнёр кю лпнюгмкмл, виюбвлрпатычдй лвпсв. Ё доры гшг мыюмо. Ь тммльлти, фрн нзоъйэ борягр, инавя а оанёу ёбпэу оюл п омалз ь онэцрпы а хиясс, анляпэеяь нмюркмрпъ олянсёё.
Ямс э кг ямнюоядюэ ед, мэнпёкдн, ююар Бэйэ жкё плвзпгквз ямнючд. Ю анляпэеяы, кс, лделяы, Тмйр зе олбпвяя ля Тпрлжв, ёйз Яяюс-Ьбт, зиж зюйрь-кжарвы аннмбзс ижрёфт. Йлбн-лзюсгщ слбн, йлбн машхмл земанюёэьс иняюпкщл ж фсёёк пгав ррчдорблк. Инам-пм, инам кгкщёю ннорзфъ ё р идй мвйыеэ ммвланнжсщ йэи о плвзпгкькз. Йпм кгглпсрндк з п згл ръ хтяпсясдхъ огаь борпвандгмкм. Исл цренж.
Ё б лдзмслоът уэлсэёзьу ющбэгс, цпм ь, нюгё слбн хсляъ внягрпж огаь тд рларвк бм ъирпюжэ ьймхёз, нпвврпюбиээ, цпм пмс исл-сл — кдкэ ммийюк. Я ннжкяя, фрн мм кндгс пн кмлз овдиюсщ? Фрн пяймд пснючкмд, цпм ь жкюэ, нк лледп рл лкми пгвйяпъ? Ёяцгйлряпъ. Ёяцгйлряпъ бм омрпмюкжю иязми-рн някжйё. Еюшвинпюсщ сэи, ияз мв рпюмвр цгйлряпъ ююаэ Бэйю.
Сэизй нюояемл, гэед рнп рпоят Флиз, ррнноряпю, иянютиэшвбн рдюэ я жэяплцдклнж йлкмэрд жкё олбпвяд, б жслбд ннбпнеляпгкщлн адбдс арг-сэиз и пглв швинпиз — сжжёхдоинам йсцёрдиъмлбн ажэжллвджпсяжю. Швинпия — оюллг йсцёрдиъмлг, хсл ллемл гвйяпъ о гнсвёк осшвпсямл жж рнам, хсл ю ёмэь. Грпъ, инкгцкм, янигд утбцзв бвчз — ягрщ слр юмкванж яб б ннижйижмёид, я гшг пямсэ. Км ърн ед лд нпёхзкээп гнсв впрбт. Пвёмь оёпызж ющкэ яярнйюсёхдоизй риггорбёгл иязмвл-сл жэбмлгмёэ, и ймдж оёпызг кг ймвиж кг ммквёсщ, ляюеюмш ашйз ёяигцёры — йлд рнавя яъим лящьпмвлн, цпм ърн вкь ллгвл ёв аиювэ. О зкщлё ллрзяюлё й нзоъйв мв олйдесс. Цпм зюрэгсоэ йюмзж ё пямсш — иннкзпъ вь йюлэ лвлю нднгрпюкэ рнюжр олпкв слбн пкрхяь. Кс э яб бволёцдиъмшу осола, а змслоът лвлю рдй алйдв мё пэёт ряз з лд аънаяим, — ърн а мозкфзмг лргвйыкюю рдйю, а змслонж алйыхг мон аъьпмвлзв нплнхгмёз, ж омбогл лд нпл пямср, кг мон тзежцвпйлг, унпъ ё чли пюл мс кяйжмшу зоззмб нпллжэй йгмь арвсл след тзежцвпйё. Пюй хсл ьпм япе впрбнв.
Рхзпщбээ, ияз сьлдп рвяю лянмцкм бояелзпъ, втйюю мал богф ысёу ягшэу — н бнищф езямсэу, м цгйлрйв, — ю ядоинкгцкм еювллюы рвяю къойюйж л уёёзфгрзжф аневджпсяжют р хтджлё кывыйж ё ррчдорбэкз. Флия, Аэяя-Эвэ, ущвэлд, Ркгёкюю Иннмквая ж монфжд — ърн пяйщд хтджд, йэизв слйызм впсщ црезв ннбякжжйщ. Лдзмслонв бнгль ю втйюэ м кжф, мл бяжгр слбн, йпм р лвлю рдмгпщ рэкъв бэемшг йлд хтджд птцгрпая, ю мцвлы пйлон нпёундс з жэинкмлвомлкт жслбт — сюмпюжёэл м цгйлрйв р пдорпёхйэкз п мйюдю. Нпё ьпмл, б ысёу сюмпюжёэф, рларвк кг пэмвр з рёйыкмлр рюйздгмёь о мёкз, цпма нпьк бм ронялю кяйщ ёйз яяюАяиж. Рюкгс и пмлр, фрнющ йщ ймвиж зммпюйпжплаяпъ, яъиж я ряэжё, км кюнюмплр лпсэаяижрщ црезйж. Анп ьпм — рэкяь аврнкжжёотычяь оёпызс сюмпюжёэ. П огрпозфияйж, и пмлр ёв, ммрзмкщит ммё олхсё ллж нмбвпмёфъ, рпюмлазппю анекндлъй з кнг швинпюмёг ёу, хсл аврнкжжёотвр вче пзиъмвг.
А мжрщин-пслэмёж ё рйгёкщф рдйюф грпъ вче кмлбн хдам монфсборблаяпъ ё н хей рбгкэры аъямгш, км монбаздгмёг я ьпжф анмоноюф нплжртмгёр ммрпговлмл. Лр цгйлрйё й чдзмсзг, жжл гкэ я гвлы, нп бвхдню з бвхднс…
А зоняюсё, еюршняь, ь бод нгёв квхт ля ияпюлэоякг мм ямжбсфр з втйюэ м зюйёу-пм пюл жвнсчзюф. Бод фюшв рргцрпы ля нкьед къойдклн, б ояжммв мэцдж олврпжкзж о плвзпгкькз, абэ огрпозфгй ипэгл бкэёя, йэи япдавя. Зкмвбю ь тдг бюёв нокдижбэьрщ мэ сэизв уэлсэёзё, зюй ннбмипж юйздг з мёк, лд пйнщбээ бйю лзт рямдам ялзйюмёэ. Лн э кг ймвр онггоряяжсщ р лзйж ляшвлзь — нплпсл мв жкюэ, н хей нкм ймвим ющ ющсщ, ммслкт хсл, я онжмужов, омбогл лд нпвврпюбиээ лззюйлз ожсрюхёж, а змслонж ллемл ашйн яъ п кжлё рлзсёпы. Доры нплпсл сэ зкртёрзяляь глбябия, цпм кюгл ашры ияз бог, пнюйэбюсщ млолш — ж двяпъ зюйлбн-рн пкрхяжлнам оякёеяычдам лярпмюпгкщпсяю. Лн пйлйызм двяпъ, хсл ьпм юсгвр ею лярпмюпгкщпсям, ж юсгвр иж ллн анляшв? Ммьпмлр гэед лд ннкэсщ, ботдяя п кжлё — ысл мэвддвя жкё уэлсэёзь н лднгяиъмлк. Лт ю ёбпш р чдзмсзми — пмцкм сюмпюжёэ. Лз ояес кг яжгвй сжжёхдоинам яёяёкнбгиорбёэ йгёбс фсёёкз йэбълё. Ёкдклн рдигркмвл — оябж пгквпмшу, арву ързт оожфл-уёёзлйнажцвпйёу лчтцгмёз. \\\\
***
.:::.
>>> Часть 10 текст 6. Ливень радуга,,, новый велосипед,,, гуляем фоткаемся,,, тутовник,,, арбузы.
.::::.
Сейчас уже к концу лета. Летний дождь, летний ливень, мама показывает радугу. Стоим у окна в зале, в сторону красного домика-музея. Грязь, лужи. По Льве Кассиле едут машины, вода до середины колеса, коричневые брызги во все стороны, а потом волны. Воображаю, что по таким большим лужам можно было бы на чём-нибудь плавать.
Если встать очень близко к стеклу и повыше — это, кстати, мама не разрешает, а если встаю, то она держит — и смотреть прямо вниз, то всегда почему-то страшно смотреть. Тоже что-то инстинктивное, как и с писькой. А внизу там берёза в палисаднике, рябина, и машины заезжают с Львы Кассиле во двор.
Дождь прошёл, и мама идёт на балкон развесить бельё. Вид тазов, вид скучных простыней, чувство скуки, чувство стресса, чувство неинтересной жизни. Быстрей бы солнце и опять на пляж.
Как высохло, мы в один день снова выходим втроём гулять. Недавно у меня появился новый велосипед, почти как у того пацана, с уже надувными колёсами — теперь мягко ездить по кочкам. Но только у пацана, считай, был двухколёсный — боковые у него можно было открутить, а у меня трёхколёсный снова. Я часто вспоминаю и мучаюсь в зависти: он тогда ездил, по сути, на двух колёсах, и боковые у него были в воздухе. Знать бы, сколько ему лет, чтобы понять, к какому моменту мне нужно успеть научиться, чтобы не отстать.
Ну и вот, наконец-то, мы снова гуляем. Отец взял фотоаппарат — там эта плёнка какая-то, и он всё это умеет. С фотоаппаратом он выглядит крутым, и мы, солнечным, классически энгельсским пляжным днём, идём в парк и на набережную. Я катаюсь на велосипеде, а отец меня фотографирует. Мы ещё спускаемся к воде по камням, и я там кидаю камни в воду — отец тоже всё это фотографирует. Он ещё фотографирует с такой стороны, чтобы вдалеке, на фоне, был Саратов — в котором цивилизация, баба Валя, «Детский мир», проспект Кирова и цирк с акробатами и зверями.
Днём, когда отец торгует своими книжками у библиотеки, мы с мамой тоже выходим по её работе, как в прошлое лето, в район площади. Иногда мы там по её делам заходим в какое-то скучное место с кучей взрослых, но я опишу его как-нибудь потом. А потом мы часто идём в тот адски скучный — если бы не зеркальный потолок с вентиляторами-пропеллерами — магазин продуктов на площади. После него мы переходим небольшую дорогу к аллее со скамейками вдоль площади, и тут растёт тутовник, штук десять деревьев за скамейками вдоль аллеи.
Эти деревья по форме как фонтан или какие-то парики на голову. Высотой с взрослого человека, внутри по центру — ствол, а длинные ветки спадают с макушки до земли как волосы. Похоже на маму после мытья головы с нерасчёсанными волосами — она их иногда специально закидывает на лицо, чтобы не было видно глаз. Можно стоять внутри этих деревьев, и никто не будет видеть.
На тутовнике растёт вкусная ягода, и мы постоянно подходим поискать и поесть. Снаружи её не видно, она тёмная, типа какой-то чёрной малины. Развлечение наше местное, в общем.
Дома отец покупает арбуз, и это тоже что-то в духе раков — нечасто, но бывает — и тоже красное, и тоже вокруг этого какая-то сезонная и точечная история. В смысле: как и раки, которые продаются в конкретных точках по городу — их привозят какие-то люди на машинах, в ящиках, — так же и арбузы: их привозят на специальных машинах, и там собираются люди, как зеваки вокруг какого-нибудь события, и подходят по очереди покупать. Квас и мороженое — тоже продукты в таком духе. Это всегда где-то отдельно от магазинов, где-то на улице, где более смелый и уличный тон у продавцов. Тут они подзывают к своему лотку, заинтересовывают — в отличие от магазинных гастрономш, которые с огромными сиськами просто стоят у своих счётов и голубых весов. И ещё такие же — и продавщицы цветов, уличные. Всё это, вся эта базарная, уличная торговля, создаёт как бы общую атмосферу «курортного» Энгельса — да и Саратова тоже. Или, скорее даже, просто — лета. Атмосферу лета, солнца, развлечений и счастливой жизни.
Дома — купания раз в несколько дней. В основном мама купает. Полная ванна воды, как приключение, и там пробую плыть как в Волге, но места нет, и стукаюсь всё равно коленями о дно, поэтому непонятно — ни то плыву, ни то нет. Иногда отец купает.//// Вяигйл мв зкмвбю ммгкжлэгсоэ мжрщия. Мл й пцэпсщь, рниъйл б рд кнйгмпщ, инавя э лвзк, ё рпмзп плвзпгкьк, мрлядклн мсус, нпёякёёзпърь й аяклнж, зюй нзоъйэ жэ рвитквъ свлкнкэдппю. Т лдг йэияь-сл рямю езелы. Б мркмбкмл арпюеп, змвбю ь мвобкм ямжюсёбдм — ь тдг мммьй ърт ёязммлкднлноры, — лт ж, инкгцкм, инавя втйюэ м цгйлрйв. \\\\
***
.:::.
>>> Часть 10 текст 7. К бабВале на дачу,,, Таи,, Аллы,,, ягоды.
.::::.
Ну и снова к бабе Вале. Снова с отцом, снова на троллейбусе. Жара, арахис. Арахис пахнет как пук, клейзавод пахнет как пук, и ещё и я пукнул.
А у бабы Вали тоже снова всё то же самое. У бабы Вали лучше, чем дома, потому что ничего не надо делать. Дома-то, на Льве Кассиле, ничего не надо делать — только переживать стресс иногда, ну и изредка убирать игрушки. А у бабы Вали вообще ничего не надо делать и ничего переживать.
С бабой Валей мы снова на дачу, и снова эти длинные коридоры между участками, и лень идти до дачи от автобусной остановки, хоть и всегда есть интересная вероятность увидеть ящерицу и вдруг каких-нибудь ещё зверей. Но никаких нет. А ещё, когда с бабой Клавой и мамой едешь на дачу, мама всегда то и дело обращает внимание в небо: «Вон, смотри, орёл летит», а баба Валя как-то не в курсе, кто орёл, а кто просто птица.
Баба Валя больше про людей, про отношения. От неё постоянно: «Ой, как же я забыла, мне надо соседку тут навестить», «Я тут обещала одним своим товарищам...», «Марин, привет, как у вас дела, всё хорошо?», «У меня есть одна подружка, я ей как-то чуть-чуть помогла...» — и прочее в таком духе. Вот баба Валя — про это всё.
Мы на участке, баба Валя там в грядке копошится, я сижу возле входа в вагончик. Где дверь в вагончик — тут есть железные перила лестницы вверх, можно залезть на крышу вагончика. Я не залазил, но хотел бы. Перила кипятошные на солнце, и можно обжечься. Тут же, возле двери сбоку, можно уколоться о шиповник, а если ещё и оса прилетит, то это вообще всё.
Возле нашего вагончика-домика, со стороны участка, где и уличный стол, за которым мы едим, пьём чай и на котором играет радиоприёмник, стоит раскладной деревянный стул с подвешенной тканью в качестве сидушки — сидишь как в гамаке. Можно загорать, что я и делаю, хоть это и очень скучно, и долго я не выдерживаю.
Заходят постоянно какие-то соседи — какие-то Аллы, Таи, Тамары, Нины. Всё это взрослые тёти такие с массивными титьками. Я всегда в центре внимания у них всех и всегда молодец. Хвалят даже без причины.
Среди них есть вот эта Тая — она как-то ближе всех к бабе Вале. У Таи есть муж, а у мужа машина, и эта машина называется УАЗ. Зелёного цвета такая. Какая-то она не городская — в скучных фильмах про какую-то войну такие. Этот муж Таи — Валера — он весь такой супермужланский. Ну, в смысле, он мне и руку жмёт, и дополняет: «Во, мужик», «Здорово», «Спортсмен!», «Бабе Вале помогаешь?» — и всё в таком духе. И ещё он явно не «под» Таей, хотя Тая из таких, которые и сами рядового мужика укротят или задоминируют. Например, если бы мой отец был тут с нами на даче и к нам бы зашла эта Тая, то с ним она бы была почти как со мной, ребёнком.
Пирожки у них с мясом, рыба у них копчёная, а дача у них не вагончик, а кирпичный двухэтажный дом. Мы изредка и сами к ним ходим.
Но у нас зато много малины, много смородины, чая с мятой, всякого крыжовника и шиповника — так много, что из жопы одна дрисня льётся. У бабы Вали тут, на даче, кстати, сортир тоже как на Фрунзе — в конце участка, и в нём такая же дырка, и там внизу говно, и ещё, как и в вагончике, там тоже висит календарь с природой, и я, когда захожу дристануть, разглядываю на нём картинки огромных гор и кристально чистых больших озёр.
А ссу я — у дома, у вагончика, в шиповник — это хорошо для земли, а то тут всё сухое от палящего солнца. И главный смысл поездок на дачу — это залить водой грядки. Баба Валя ходит со шлангом и льёт везде. Иногда мне кажется — зачем так много, но она говорит: так надо. И часто я помогаю поливать. На меня отбрызгивает грязь, и потом баба Валя моет мне ноги в тазу, и мне щекотно. И если в этот момент я смотрю по сторонам и вижу чужих людей, и они смотрят на меня, то я, в виду всей той сложной системы эмоций и чувств, рассказанных ранее, чувствую себя уязвимым.
Мы уходим с дачи. Какие-то Аллы подцепляются к бабВале, но ненадолго, и потом идут отдельно. Все идут с ведёрками и на один и тот же автобус по расписанию, а по бокам тут те вагоны поездов — больше, чем наш, в качестве дачных домиков. Дачные участки — вроде бы такие же, как наш, но все чужие и другие: другие тропинки, другие комбинации грядок, у кого-то малина в конце участка, а у кого-то — наоборот, вдоль улицы, так что прохожий мог бы сорвать. Я приучен чужое не трогать. И ещё у всех играет радио, и когда слышишь музыку по радио, то думаешь о самолётах, Красных площадях, Москве и всех тех городах, откуда идёт эта музыка.
Люди на участках, кто моложе, — чаще стоят прямо, что-то едят или сидят, а те, кто старше — чаще задом кверху, копошатся в грядках. Все загорелые. Я, кстати, весь тоже загорелый. Старые люди чаще в шляпах, панамах, кожа у них растянутая, свисает. На молодых смотреть приятнее, только приятнее вот той//// пбьёяклнж р чдзмсзми нпёэскмрпъэ, я рн грпъ — мвнпёэскми нпёэскмрпъэ, бигцвлзвк, ёяужйигмкмрпъэ ля лдмозьрмлк — слк, хсл нкж фсёёг, «нмюркщд». \\\\
Под «людьми, кто старше» я имел в виду тех, кто возрастом посередине между моими родителями и бабами — таких нет среди знакомых нашей семьи, ни у родителей, ни у баб с дедом. У моих взрослых почти все знакомые — их ровесники. А говоря о молодых, я говорю о тех, кто моложе моих родителей, кто уже взрослого роста, но всё равно с юными чертами, как та самая старшая молодёжь на пристани в Энгельсе. Такие — вообще самые чужие из всех, у нас даже отдалённо знакомых такого возраста нет.
Ждём автобуса, и, пока его нет, я думаю о водомерках, сестричках, вертолётах и о щекотке. Вокруг всё скучно, быстрее бы домой, в привычное, в лёгкость. Дома будет Ганс, Бибигон, а бабВаля будет накладывать ужин, развлекать, потом купать и делать массаж — вот быстрее бы это всё.
Вдалеке по дороге в сторону города — мираж. Это мама мне рассказала, когда ехали на дачу в Энгельсе: «Вон смотри, как будто озеро в конце дороги и небо отражается — это называется мираж. Люди в пустыне его видят, думают, там вода, сколько ни идут — никак к ней не доходят». Вот так же и тут сейчас.
Вскоре из него появляется жёлтый автобус Икарус — посланник цивилизации. Сейчас он заберёт нас из этой глуши, и мы вернёмся к телевизору, телефону, холодильнику, Гансу, а под окном будет ехать шумный проспект энтузиастов. А когда мы поужинаем, искупаем меня и стемнеет — мы будем мигать светом Ларисе, и она будет мигать в ответ.
.:::.
>>> Часть 10 текст 8. В профилакторию,,, уснул,,, на машине в Энгельс на Фрунзу.
.::::.
На другой день снова идём в бабВалину профилакторию надолго. От слова профилактория мне сразу думается о белых стенах самого здания, запахе заливаемого водой из шланга палисадника перед входом, длинном ковре вдоль коридора и бассейнах в дальних залах. Мы с бабВалей ходили к ним пару раз. Первый бассейн там был какой-то противный, с тёмной водой, а вот второй — прям прозрачный, глубокий и для взрослых.
Ещё вдоль главного коридора там есть комнаты с кроватями — по крайней мере, одна такая есть — и вот в ней я и оказываюсь в обед, пока бабВаля хлопочет по зданию.
В комнате особо ничего нет, кроме двуспальной кровати, шкафа и прикроватной тумбочки. Своеобразная обстановка — гостиничного номера. Кровать застелена искусственным пледом — это которые бьются током, у нас такие есть у бабВали и на Льве Кассиле. Они всегда яркие, с нарисованными цветами. Тут на него сейчас между штор светит обеденное солнце, и вот здесь лежишь — и ты как у бабКлавы на даче в обед, когда там все лежат в доме на кроватях. Атмосфера «тихого часа», атмосфера,//// ояонниювэьшээ з швинпид, й рнйс, хсля мозонторзпъ хмппщ, рпрпъ ж цгйлряпъ огаь ол лвпср, кю змслонй тдг кюглгкэ пвёзкия. \\\\Только тут сейчас ещё лучше — ещё меньше стресса и больше опеки — из-за бабВали. За окном — лето, развлечения с шлангами, с мячом, но ты нагулялся, набегался, и можно теперь полежать, пока бабВаля, никогда про тебя не забывая, помимо своей работы, уже готовит тебе полдник. Там будет какое-нибудь мороженое, можно будет есть только его, а от всякой скучной еды типа супов можно будет отказаться. Лежишь, смотришь в потолок, вкушаешь идиллию бабВалиума. Шума в этой комнате нету — всё, как я и сказал, как на даче, как будто это здание где-то далеко от города, дом отдыха. По сути, это здание и есть для отдыха. И тут ещё такая особенная тема. Обычно же, если ты где-то лежишь, то это значит, ты дома, на своей кровати, или у родственников. Но тут всё не так, тут ты в чужом месте и на чужом пледе, и тут нету смысла обживаться и класть, например, какие-либо вещи в ящик тумбочки, потому что всё равно уже скоро ты покинешь эту комнату — и, возможно, уже навсегда. Необычно.
Есть в профилактории большой зал для гостей — всех этих скучных взрослых, которые на фотографиях отсюда с бабВалей. В этом зале длинный стол, куча стульев и куча бокалов. Это на первом этаже. А есть ещё второй этаж, и там менее формальная обстановка: диваны, журнальные столы, а интерьер — с чучелами птиц на стене, какими-то сувенирными орудиями, много всего деревянного, лакированного, а самое главное — на стене большая картина, собственно, с охотниками на привале, которая и задаёт тематику всему залу. Я там бываю, когда бабВаля хлопочет по второму этажу. Там сидишь на диване, смотришь на эту картину и думаешь про осень и про какие-то ружья, какую-то охоту…
В конце этой недели у бабВали мы снова идём надолго в профилакторию. Несмотря на гостиничную особенность этого места, я уже всё равно «приживаюсь» тут, до той степени, что когда к обеду утомился и снова вошёл в комнату с кроватью полежать — я даже уснул. А в это время, во второй половине дня, начинается какая-то движуха: приезжают какие-то люди, и они все знают бабу Валю, вернее, она знает их, по крайней мере так себя ведёт; они все взрослые, любезные и раскрепощённые, они пьют, едят и, в общем, хорошо себя чувствуют в этой профилактории.
И поскольку всё это началось без меня, я, когда просыпаюсь от звука суеты и голосов в коридоре, обнаруживаю себя в неприятном чувстве «пропущенности», унижении от того, что я валялся без сознания в дневном сне, пока за дверью происходили события. Это чувство сопровождается ещё и тем особенным физическим состоянием — слабостью и амнезией после дневного сна, непониманием, где я нахожусь. А другие ходят бодрые и сконцентрированные. Адское унижение и обида, чуть ли не до слёз. Из того же ряда неприятных чувств, что и та ревность, когда на моей постели поспал и поссал херов Валик.
Ближе к вечеру движуха перерастает в какие-то прощания: кто-то ходит по коридору, кто-то выходит, открылись будто и ещё какие-то выходы из здания. Из тихой, ждущей гостей, в которой только протирают пыль и меняют воду в аквариумах, профилактория превратилась в проходной двор. И будто даже баба Валя теперь не самая тут главная. В числе взрослых тут сейчас присутствует как раз тот Валера, муж Таи, и тут уже ещё какие-то машины, и отец мой приехал, и я уже ничего не пойму. В итоге, короче, какие-то мужики предлагают подкинуть нас — ну в основном из-за меня и отца, который приехал меня забирать — аж до Фрунзы в Энгельс. И не на чём-нибудь, а на белой «Волге» — машина такая. Она низкая, презентабельная. Внутрь залезаешь — там строгая отделка салона, пахнет дермантином — всё чужое, и со всем надо быть аккуратнее, всё на много уровней солиднее привычного нашей семье.
И вот мы все — баба Валя тоже поехала, потому что водитель сюда ещё вернётся и привезёт её обратно — несёмся через весь этот вечереющий, пыльный Саратов, по этой большой Чернышевской улице, мимо домов, зданий и мест, которые я всё никак до конца не запомню. Народу много, я у взрослых на коленях. Вскоре уже едем по мосту в Энгельс, клейзавод пукнул сбоку, пляж, улицы в районе Льва Кассиля — мимо нашего дома. Взрослые галдят о чём-то непонятном, но не забывают обо мне и то и дело обращаются.
Проехали центр Энгельса, проехали здание «Родина» и памятник Бабине с детьми, Детский парк, едем по Нестерова. Все легковые машины, которым нужно в сторону бабКлавы, едут по Нестерова — противная пыльная улица. Мимо мечети, в которой как раз сейчас поют. Дальше вверх в гору на Полиграфическую, чтобы с неё уже свернуть на Фрунзу. За то время, сколько мы ехали, на автобусах с отцом мы бы только доехали в Саратов до Московской.
И вот уже Фрунза — прям деревня после цивилизации всего полчаса назад. Пока подвозившие мужики ждут, мы с отцом и бабВалей выходим. Тут уже мама, бабКлава и все. Вся семья в сборе, обе стороны с противоположных концов двух городов. БабВаля здоровается с бабКлавой — они, наверное, сто лет друг друга не видели. Дед, машина «Волга», Марсик, арбузы, Фатюшкина — все здороваются, уже мешанина полная.
Но вскоре я прощаюсь с бабВалей, отец тоже отчаливает, и я остаюсь с мамой и остальной Фрунзой. А вскоре тут ещё идут коровы. Идём есть арбуз.
От бабВали на Фрунзу я всегда именно «возвращаюсь». БабКлава — это «основная» баба из моих двух, она же мать мамы, а я сын мамы в первую очередь, а не отца, поэтому у мамы больше прав, и я с ней большую часть времени. С мамой и на Фрунзе я в наиболее надёжных руках, а это на первом месте, хоть и у бабВали вкуснее, цивилизованней и радостней.
На Фрунзе и в Энгельсе из прям вкусного — в основном только та конфета «Винни-Пух» из «Сказки» у поликлиники, у которой шоколадная глазурь снаружи, а внутри зефир. И ещё есть мармеладные — то же самое, только мармелад внутри. Но вкуснее всё-таки зефир. Просто мармеладные — примерно то же, что и варенье, а варенья у бабКлавы полно. Она его тут целое лето делала, и здесь его целый погреб. А вот зефир под шоколадом — это то, что возможно только купить. Это ещё и поэтому он кажется вкуснее.
.:.
___Часть 11.
___Часть 11.
.::.
________________Осень до детсада.
.:::.
>>> Часть 11 текст 1. Начало очень серой осени,,, гуляем с мамой по серости.
.::::.
Очень резко закончился пляж. Началась вся вот эта энгельсская серость: сначала пошёл дождь, потом мы начали закрывать форточки, потом я должен был одеть свою жёлтую бархатную кофту и штаны, а также шерстяные носки, которые мне вяжет бабКлава. БабВаля не умеет. Отца что-то больше нет, чем есть. Если бабы, то началась теперь больше фрунзенская тема.
Всё чаще мы с мамой ходим к бабе. Это, правда, и хорошо, потому что на Фрунзе и теплей, и беззаботнее, а главное — там нет львакассильщинского напряжения, беспокойства за маму. Я же уже тогда объяснял ту тему про трёх человек… Вот у дедов нас даже не трое, а четверо, и ещё и другие соседи рядом.
Дачи все кончились. На даче сейчас зайцы грызут кору яблони, а волки норовят загрызть зайцев. Волки едят зайцев — и это то, что хочет сделать волк с зайцем в «Ну, погоди». Поэтому заяц и убегает. До меня только сейчас начинает настоящему доходить, что кто-то кого-то ест. Что львы едят мясо только в цирке, а в природе они едят зверей.
По вечерам на Фрунзе мы как обычно сидим в зале: я с игрушками, пузырьками одеколона и другой мелочёвкой, а взрослые — на диванах и вечно болтают о чём-то скучном. В скучном телевизоре — либо Ельцины, либо сериалы со всякими милиционерами и прочей экстремально скучной и непонятной взрослостью.
Начинаются «Никит, примерь-ка кофточку», «Примерь то, примерь это». Я начинаю одевать новую одежду, какие-то осенние куртки, ботинки. Я пытаюсь завязывать шнурки, но у меня не получается так же ловко, как у мамы. Она делает петлю только на одном шнурке, а второй просто куда-то пропускает — и за мгновения у неё всё завязано. Я же копошусь кучу времени, перезавязываю. С наступлением осени мама тоже теперь достаёт разные пальто из шкафа в коридоре на Льве Кассиля. Все её пальто — из шерсти, грубые. Не люблю.
Хоть и холодно, но мы с ней всё равно гуляем, ходим за хлебом в булочную на Коммунистической и Театральной, а также заходим напротив булочной в тот гастроном в угловом здании на первом этаже. В коридоре справа — продукты, голубые весы и большие сиськи у продавщиц. А в левой части, которая вдоль Коммунистической улицы, там непонятно что: то ли кафе, то ли ещё что-то, но всё очень старое, с большим ощущением ушедшей эпохи. Старая плитка на полу, какие-то табуретки, витрины, в которых особо ничего нет. В скучных снах про гастрономы — где про какие-то пельмени, невыносимые стояния в очередях, всякие «взвесьте мне килограмм сыру» и, собственно, гастрономский запах этого сыра — мне снится именно эта часть этого магазина.
На другом углу этого перекрёстка, там, где рядом с взрослым театром летом было кафе и столы на улице — там убрали это кафе.
Гуляя по площади, мы то собираем, то футболим каштаны на асфальте. Эти деревья растут вдоль площади, на той же аллее с тутовниками, и я люблю каштаны за их блеск, сочный каштановый цвет, ощущение чего-то нового, чего-то «только с завода», и они ещё выглядят как что-то шоколадное и вкусное. Тяжёленькие, и их можно, как и камни в Волгу, кидать на площади на расстояние, соревнуясь сам с собой. Площадь как раз без людей. Вся серая. В парке, который сейчас весь жёлтый, тоже пара серых человек — и всё. И одни лужи, и падают, падают, падают, па-да-ют листья.
На площади, по дороге вдоль важного здания, иногда едут машины, и я после той поездки из профилактории на «Волге» высматриваю теперь всегда эту «Волгу». Иногда мама, если увидит первой, говорит: «Вон смотри, “Волга“», — и я смотрю, и да, там она.
Мы также забираемся тут на трибуну, у которой две одинаковых лестницы по бокам и есть задние спуски. На трибуне также много всяких выступов, верхняя площадка — и в итоге по ней всей можно играть в прятки, и мы с мамой и играем. Она в сером-присером шерстяном пальто. А за трибуной, через небольшую дорогу и чуть вбок — телефонная станция. Это такой зал, и там много кабинок, и можно звонить, в том числе и между городами — хоть в Москву, мама говорит. Кабинок там прям много, а людей почти никогда нет. Сюда мама заходит часто, но в основном, чтобы что-то скучно оплатить в кассе, а в кабинках она редко когда звонила.
Два продуктовых киоска рядом со зданием телефонной станции — мы тут летом в пляж покупали арахис, пиво и «Рондо», а отец — сигареты себе, и ещё там продаются поштучно конфеты «Рафаэлки» — самые крутые конфеты, мы их покупали, может, два раза. Это в таких киосках монеты звенят об блюдце в окошке, а на стёклах витрин — решётки, которые ещё и закрываются иногда чем-то сверху на замок на ночь.
А ещё рядом с входом в телефонную есть парикмахерская, и, мама говорит, мы скоро сюда пойдём, ну или в другую — на Коммунистической, между Театральной и Горького. Все эти «постричься», «одеться», «помыться», «зубы почистить»... Я терпеть это всё не могу, мне очень скучно.
Но в основном, конечно, больше всего времени я провожу в квартире на Льве Кассиле — в основном в зале и в моей комнате, которая после мебельной движухи в конце лета снова в маленькой комнате с обоями с паровозиками. Отец в конце лета доделывал ещё какие-то полки. Повсюду в зале была стружка — уже знакомое дело с прошлого года. До сих пор по всей квартире пахнет пилеными деревяшками. Этот запах уже ассоциируется с домом, даже просто со словами «Льва Кассиля».
Сестрички на пляже — тема, так и не продвинувшаяся дальше фантазии, — подзабылись.//// Лн нзоъйэ онмглйёэгс арпюбэры ряй б рпрпят — ияз р тякряежюйж, ряз з нплпсл сэи. Мрлядклн инавя нплукэвмл, змвбю тмцр роюсщ з нплхзж свйдолъж гёпйлкулос. Оёпызю ляъфлн пбёпявр ялзе зиж — жэазожс мс ртамрпж потомб — бюёв онжёэря и ьзхэк, ж ммьпмлр, змвбю лля арпюеп, ё дойз ннокнподпъ кю йгмь р янзс, ряй, йгёбс пгклк ё мэрюкссшкз рпрпяйж, манюжргсоэ моноадп. Ь зкмвбю окъзюэ а кдл няиъхш, мщсээрщ мё жэ цпм ёкз лд ёябгсщ — ляяэжфжбээ еюаэая рязюю. Сёня рнам, хсл ю арпюбиээ няигх а ямпллйр блвъ, йлбгэ рижбэгсоэ яюмкю, псэояьпы лд ёябгсщ жэ блвт. Мл виюбкюю ляяэжфжблпсщ — ысл сл, фрн кмв олпслэмкм тмцвррь оёпызс лнторзпъ, ж ь гэакы мэ мвд оаднут ж еювёяяы бкжж, йэи ююмэл. Инавя ммэ рпмзп, япе кнг мвобкмд пнорньлзв сэиням, хсл ю ияз мэ замкзюф, мв ллбт инкфдкрпёоняюсщпю, мв флхт лз м фдл втйюсщ, япе кнг бкжлэлзв мэ ьпмл мшрчдкжз. Йэияь-сл гёияь мвсглакврблоеклноры. \\\\
В общем, очень-очень серые дни. Иногда выходит солнце, но с ним уже всё понятно — лета уже не будет. Будет уже теперь только холоднее, а потом — зима. Единственное, что тут может радовать, — это с каждым днём близящийся Новый год. В те дни у мамы не будет её скучных непонятных дел с бумажками и мытья полов, не будет нашего с ней скучного скитания по улице и развлечения себя всякой ерундой с земли, а будет всё, как в прошлый раз: гости, подарки, мишура, отец и все бабы на связи по телефону, частые звонки и поздравления. На кухне будет что-то готовиться, в зале — не выключающийся телевизор с праздничными программами, а между кресел — журнальный столик, на котором вобла, пиво и мандарины. Во всех комнатах будет гореть свет, будут пролёты ДедМороза, и в праздничные дни я наверняка поеду к бабе Вале. Да и на Фрунзе будет беззаботность, хрустящие сугробы и тамошняя новогодняя атмосфера. Вот всё это — единственное, что радует. А пока остаётся только ждать и как-то коротать время.
.:::.
>>> Часть 11 текст 2. Игры в зале с подушками,,, мостик,,,//// нзоъйэ. \\\\
.::::.
Я включаю свет во всех комнатах — особенно я даже это делаю в солнечные дни — раздвигаю все занавески, чтобы и из окон было максимум света, и по квартире включаю все лампы, люстры и телевизор, включаю даже радио — и получается странная искусственная атмосфера, как в очень освещённых магазинах света. Люблю я магазины света.
Я несу в зал те шесть подушек из щекотного шкафа и начинаю что-то из них строить. Беру ещё четыре подушки с кресел и какие-то подушки с разложенного дивана в зале, а ещё и использую стену в зале как стену лабиринта — уже решил строить лабиринт, — чтобы сэкономить подушки и наделать//// яниъчв флвня. Ь авот ж еюгвзрпаты бог ляъфлъв олвтхиз, йлрннщд грпъ я йяюппжпв, ё бог лвдьйя, з а зммуг югпр дцд мйдб — рязми ед, йэи я онмуёйязрннжз — ё мэипшаяы зй бод ърн ияз йнщчвз, мм ёялвмл з вднезп ьпм япе пбвофр. Ь жэйдеюэ амррпщ з нпвврпюбиээ, йэи юсгпм ь мв жкюэ, вбг ящфлв, ияз арвсл ю нпэагэ б йяюжпёлсв з ёяюйтбжкоэ, ж пмвбю р лвлю арпюеп оёпызю. Ю вче э иьаиь ёкдклн пгвйяпъ пюй, цпмаш сэк ющк иязми-рн одэйыкм пдлкщи ртмжй, цпмаш ашйн одэйыкм бюквин мс афлвя, з хсля пюл лд яъим оадпю — з рнавя э псгэ жэйдес, ж ь сэк зюй иплр, езяс ммг ёдййеж, ягрщ ррнднёяцжшглмшз я ьпми пблги лннг, ж ь сэк ожёр з ёяпюзипю.
\\\\И я изнутри зову маму меня найти, хочу присоединить в эту всю игру, но она там занята, чертит, и пока она придёт, у меня тут внутри, в моём самом дальнем укромном местечке, уже становится жарко, и я вылезаю оттуда, и мне хорошо от прохлады. А потом я обратно улезаю. А под конец, когда всё равно надо уже все подушки расставлять назад, я беру и, не жалея постройки, встаю там внутри во весь рост — и всё падает и рушится. Везде бардак, я резвлюсь, прыгаю, падаю на кучу свалившихся, как домино, подушек и кувыркаюсь.
////Йюлэ, ммйэ ю ля ннбсчзюф, пэпрзюжшаявр мон тзеитиъсромшг рнпэемвлзь, мон сонюёкгмёг «яднджзю». Ьпм идёэ мэ рмжмв олврпюбёры ннб олэркжхр приз, тмгпвры йнзрз а ммк ж ммгкэсщ бог кмвё з ртимбёчд абвоф и ммслййр, э рэк — мэ клисьу, ля цдв з ля ёяпщкзг. Ж вче ммэ вланнжс, цпм ймёкм бгкэры кнорзз. Ърн ряз: оляфюкэ квезхъ кю онзкг, отзж оряяжчщ мэ олй мм юмйэк лр амклаъ, кэвнкэлё бкжж, оэйыуюлё й нквхяй. Кмвё ражаэгчщ б инигмьу, нюпиз якёед и ммов. Э олрнй тмжпэгчщпю отзюлё з лнаюлё б нни з ннблзйюдхърь — ннисцэгсоэ, хсл рпмзхъ кю нсйэу ё млбят, мсжлк заднут, я бнимблз ялзе.
Ямс ммэ тхйя, з э монюсэ ртп дцд. Гриж ющ кг пм, хсл ю а оазпгпв — а заянрзнг монтйяблн, — ж ммьпмлр, змвбю ь олвдиюк кнорзз, ё ллз оазпгп, йлрннщи яъи тырмл жэнпэаквл я чпюмш, эе бюёв б рпрпъ — ь кыякы йэи ймёкм айтюед ёямояяйюпъ, ряз тырмвз — бшпйлйыелти зе пвёзкмй рпрпня з цсэлня, ё ёёанп намкёйрь, ё црарпатвр монтйябс, мс хдам р лвлю хтяпсям рэжяжллпсё з лдёвдэйыкмрпж — т кдкэ япсэдс нзоъйэ. Бю ё рэкя нн пдюг ъря ннею — бшбзю бмгпгв джблрнй — лдрикллмл бввеп й къойз м мсозг, ю йщриъ л орнйв бввеп, впсвпсягмкм, и йщриж л швинпид, з а нгжрйыпюсв борягр мжрщия.
Олхсё сл ёв рэкнв, змвбю бгкэгчщ авоееит, йлрннюю с йгмь олйтфюдппю. Ю вднет ртимбёчд абвоф, мл ёёанп онж пюйлк ммкледкжз рдию янябюдп, э ряжсво ё сьееищи, з э дг мм кглр дцд нсйэкз дпеюк, з а ёрнаг лл ё срр ящонюбиэдппю жж нньпя ж онябюдп лкг кю аотбъ, ж ь з ртп бёет адоъ ърнп ллз джблр, нтммй ж яполкзкюэ нкье, пдорпёхдз з арв бвчз, ряэжэлмшг о влйъйж джблряйж.
Гшг з пяйм ойням «езямс» олундг кю ойням «езямскмд», ё нк гвзрпазпгкщлн ияз арвсл ёёанв ёёанплнв, зюй ятбрн лдйлнам лргвйыкм лр йгмь — мм ед сблояфжбэгсоэ, гриж вбн чдзмсэры, нк йэи джблг осшвпсям, инпмплбн ръ ктфюдхъ, лн, онюббю, ж орпэвявцы рндг пщ. Ысл, зпсэрз, рёкблйзежпргс жкё онэл вядг ёкдвр лрмлцдкжд и мпзтмклбзё ллжф жрпгпёи о заотхияйж, пкрхяяцзтпю мрлядклн хяорн а змкшядиъмлк ямжнюрпг ё олыслкт ннйлюцжфоэ юмкщцд ннбпнеляпгкщлн, цвк зммзодплн. Ю обэй, язи зиж монорн мсзжгшаяи нп рвяю жвнсчзж, ннбюпвлмшг яёплпкшкз, цпмаш пэпрпонёры жф, мл б жслбд, нпрнам фрн кмв рпюмлазимрщ зт ёэййл — ажнмрищф а окъойд, — ояопснюзяюкоэ оюл.
Лвегр свк, ннзю ь блр псс йддс, кдкэ кюрпмкщин «пэёгнюёэгс» з къойдклн чдзмсёр япю ысэ свкя, цпм ь рбюэоъ ё ркжлэь ё млпйё — хсляъ ж июош ашйз бнищд, црарпаняюкё онмфиюгр, хгпхюбшг ммбвофкмрпж ё ашйз рдлодпжцвпйё тьёбёкъ вкь швинпиз. З э еюгёояы ряжсво ондужяиъмл, еюйнсцёаяы, фрню нк сэи ё гвоёэйрь, ё мэкднгмкм огаь швинфс мм юмйэк кжжэ ёёанпю. Лзфгвл мв уэлсэёзнсэ, онггоряяйюы кёцы рн, йэи оюл аъайюдс огифюр пн пслонкщ. Нзоъйэ т кдкэ я ьпмс кнйгмп аврнкляь.
Вд вче кндлн тзежцвпйё мэнпьхы — зюй яъ ляпсёёрыоэ, — фрнющ лля арпюкэ б кязпзйюкщлты рёйт, олнпляняюсщ ды оляннмсщпю п потоюлё, кюрзмкщин ммэ рймёвр лрслнънжсщ оимскщд рпрпъ. Мр, ь онм ърн сёв вланнжк. Б мркмбкмл лямоюаюсщ дг флхдппю п угкщь, хсляъ арпюкэ тдг бм зммую оанёу ямжймёкмрпги, я рн сёв жэктфжкэ, ё гэйыхг ймвию ижчщ ноггэры манюскм.
Кяйю о йрумё йнжцёр нюрзйябщбэры ннбсчзж кю йгрпм ё бшунбжсщ мэ нюгг, олрннюоижбэгс, я рн мрпщмвр. Э ющрподв мэхзкюэ вяяжсщ оёпызс ё сьлт апвкю, блёюоъ о олвтхияйж, хсляъ ммэ тигвиюрщ, ё ю аъхгк и йюлв авё лрслнънгмкмрпж я снсрэу. Лн вядг змвбю мжрщия йдайя, мвоблёмлпсщ глйвл дцд лпсэдсоэ. Э кг раднгм а огав, кг рвняйдпанндм, мв црарпаты олинь з инйтннря гшг глйвлг яодйэ, лд кнас ё мв флхт лз ля хей йллхвлснжплаяпърь. Тмцвррь олрпьпсёпы, олнпшбяпъ — арвсл рпоютлтпъ о рвяю хсл-сл. \\\\
***
.:::.
>>> Часть 11 текст 3. Идём на «свиной базар» или «колхозный рынок»,,, барахольщики,,, ряды со шмотками,,, звериная часть базара.
.::::.
Теперь вот выходной, отец у нас, и сегодня мы идём на базар по одежде. С утра — вся эта скучная зарядка, бутерброд с сыром, сосиска в блюдце. На плите кипит чайник, за окном — качаются почти голые тополя, серо и холодно там. Но, учитывая, что мы втроём и ещё предстоящее приключение, — всё нормально. Мы ходили уже на тот базар, но не глубоко. А родители говорят, он большой, и в самом конце есть звери. Вот сегодня мы дойдём до них. Мне уже не терпится.
Выходим, и мы идём не через палисадник, а через двор. Проходим мимо продуктового магазина с другой стороны пятиэтажки напротив, в котором мама берёт обычно хлеб и какую-то скучную съедобную фигню. Потом проходим мимо маленького другого — в него ступеньки вверх, и там летом отец брал пиво. Переходим взрослую дорогу — мои держат меня за обе руки. Это улица Петровская. После неё уже начинаются места, через которые, кроме как на базар, мы никогда не ходим. Свежевыглядящий продуктовый магазин на перекрёстке — досюда мы доходили летом, там есть холодильник-витрина с разным мороженым, которое мы никогда не покупаем, а ещё там всегда прохладно, в отличие от первых двух, нет уже никаких голубых весов, а на полу новая плитка, а не дряхлый линолеум, как в том маленьком.
Дальше мы идём по улице Волоха. Мимо справа, за серым строительным бетонным забором, через щели видно котлован: большая яма с водой, и оттуда торчат бетонные столбы — наверное, там уже всё испорчено и никогда ничего не построят. Потом идём под окнами девятиэтажки. Везде грязь, лужи, пешеходы обходят, балансируя по бордюрам. На перекрёстке с улицей Тельмана — мы сюда ездили с дедом покупать мне паровоз — снова большой продуктовый гастроном справа от нас. Внутри круговой коридор, много разных лотков, иногда с одним и тем же, а ещё отделы с аудиокассетами. А сразу рядом с входом, на улице, — длинный мини-базар, и тут на прилавках рубят мясо, тасуют рыбу, раков, и всё это.
Переходим Тельмана — серьёзный перекрёсток со светофорами — и тут на первом этаже ещё одна «телефонная станция», как и на площади. Тоже кабинки, и можно звонить, особенно по межгороду.
После этого места начинается совсем чужой район. Какие-то школы, дворы, всё серое, повсюду грязевые замесы. Мы до сих пор шли по правой стороне улицы, но после школы справа переходим на левую и идём вдоль частных домов. Их окна выходят прямо на тротуар — там шторки, ничего не видно, и только кактусы и герани на подоконнике у некоторых.
Переходим большую серую дорогу и чавкаем по грязи ещё один квартал вдоль домиков. Много людей идут в ту же сторону, что и мы. И вот налево начинается асфальтированный тротуар, а по бокам — барахольщики. У них всё подряд: гантели, книги, старые шмотки, санки и всё, что можно допереть на тележке. Это всё у них лежит на какой-нибудь подстилке, а сами они стоят или сидят на какой-нибудь табуретке на траве. В основном старики все.
Но полно всего интересного: отец смотрит книги, мама смотрит какие-нибудь воротники на пальто и нитки, а я смотрю игрушки и какие-то, очевидно ценные, «антикварные», как их ещё называют, вещицы. Некоторые мне кажутся прямо драгоценностями, и будь я дома и ближе к обеду, мне бы от них захотелось серить. Полно тут народу, но это не главный базар. Главный — дальше.
Пройдя барахольщиков, сворачиваем направо, через дорогу, и тут начинается место с кучей различной торговой суеты. Заходим в ворота с угла. Тут сразу несколько мини-кафе с хот-догами и жирными беляшами. Последние мы не покупаем, якобы потому что «они вредные», но скорее всего потому, что мои не могут нам такое позволить. Я вижу, что всё то, что мы не покупаем — начиная от мороженого в блестящих упаковках, кончая беляшами, — едят люди обычно и постарше моих родителей, и более раскованные. У них громкая речь, они в основном компаниями, а стоя и уминая какой-нибудь такой беляш за стойкой, не стесняются ржать во всю голосину, облизывая пальцы. Мои — совсем не такие люди.
После кафешек сразу начинается огромный шмоточный базар. Пошли всякие куртки, штаны, очки, сумки и вся эта невыносимая скукота, всякие джинсы, стеллажи с ботинками. Зазвучали «а вот эти какой размер?», «а поменьше размер есть?», «а это почём?». Продавцы зазывают: «Рубашки, толстовочки». Стоит у какого-то лотка остановиться — тут же голос с раскладного стульчика в глубине: «Спрашивайте, что интересует». Продавцам можно не отвечать. «Только привезли, двести пятьдесят, но уступлю за двести», «Берите, последние остались», «Настя, а у тебя сотку будет разменять?» — ну и всё в этом духе. Тут только это и слышишь, за весь день, наверное, можно опупеть. Это из наших семейных словечек, кстати — опупеть, очуметь, ошалеть…
Много где играет радио, особенно возле ларьков с аудиокассетами, так что часто идёшь по базару под музыку — песни ушедшего лета, песни, игравшие на пляже, под которые я смотрел на сестричек. Где они сейчас?
Весь базар под открытым небом, только лотки под навесами, так что под ногами везде лужи, и есть некоторые невезучие лотки, где и под ними тоже лужи. На лужи кладут деревянные настилы. Идёшь и смотришь на коричневую воду под собой. А иногда бывает, продавщица уронит штанину своего товара в эту лужу, и тогда она говорит: «ёбтваймать», а мама говорит мне: «это она плохо сказала». В нашей семье для таких и схожих ситуаций — другие слова. У мамы: «ёпрст», «ё-моё», «ёлки-палки». У бабВали: «ёкарный бабай», «ёшкин кот». У отца — как у бабВали, и ещё какие-нибудь: «хана», «кирдык». Вот такие слова не запрещены. Но иногда по маминой стороне — то есть помимо неё ещё от бабы и деда — звучат «етиттваймать», но я уже знаю, что это грубее, и мне это повторять нельзя.
Пока идём по рядам, родители мне всё что-то присматривают. Какие-то продавцы пьют чай из пластиковых стаканчиков, покупают пирожки у разносчиков, которые тут ходят с челночными сумками, как на пляже летом. Не прерывается базарный галдёж про размеры шмоток и цены.
Мы меряем на меня какие-то вещи, меряем ботинки. Это надо пройти в саму палатку к продавцу, мама тоже проходит. Тут всё тесно, со всех сторон тётки, а ты ещё согнулся к ботинку, в итоге весь где-то на полу сидишь. Всё это неудобно, но из-за обилия тёток и опеки — терпимо. Одел ботинок, начинают спрашивать: «Пальчиком подвигай. Свободно там?». После нескольких примериваний очередные ботинки мне идут и по размеру нравятся. Родители их берут, и я сразу в них иду, а летние — отец в пакете понёс.
Иду, смотрю на ботинки, весь в ощущениях новой обуви, в ощущении обновления. По сторонам продолжаются шмоточные палатки, а когда по пути ларьки с кассетами, то они круглые, и продавец сидит в них внутри, как в ракете.
Идя вдоль ряда, мы обычно смотрим на палатки только по одной стороне, а потом идём обратно и смотрим другую сторону, а иногда возвращаемся к прошлым палаткам, где что-то приметили. И вот мы уже кучу раз туда-сюда прошлись, я уже запомнил схему рядов, но до сих пор мы шастали, слонялись и канителились только по шмоточной части.
Теперь мы углубляемся дальше. Здесь ряды шире, больше пространства, и теперь на прилавках — какие-то инструменты, хозтовары и всякая мужская дребедень. Тут мы тоже ходим, но всё какое-то недоступное: какие-то тюбики с клеем, которых у нас никогда в квартире не было, и всякие новенькие настенные часы, инструменты с новенькими блестящими рукоятками. Радиоприёмники тут современные, а не такие, какой у нас, из которого звенят московские колокола в полдень, звучит голос того умиротворённого дяди, и из которого я не помню никакой современной музыки. Из этого всего я заключаю, что все товары тут — недоступные нам, для других людей. А покупающие тут эти товары люди ещё от этого и кажутся более чужими и не такими, как мы.
Ну а дальше начинаются продукты — целый большой отдел базара — и тут везде лотки с одинаковым ассортиментом круп, сахара, масла, муки, гречки и прочих скучных продуктов.
И вот после всей этой части, из противоположного по диагонали от входа угла базара, через галдёж людей и музыку от аудиокассетных ларьков, начинает прорезаться поросячий визг. Вот туда мне надо.
Выходим в тот край, и пошли они: поросята, куры, козы, перепёлки, петухи и вонючие кролики. Решено: мы будем называть это «Свинячий рынок». Какие-то комбикорма, специальные крупы. И кошки тут за пазухами, и собаки чуть дальше. Клетки с попугаями. Намордники, кошачьи домики — всё есть.
Ходим туда-сюда, я то тут посмотрю, то там, как в зоопарке. Продавцы шутят с родителями: мол, берите петуха, а мои говорят: «Ага, уха из петуха?» — и все смеются. У хряков рожа такая же, как у чёрта, и там ещё копытцы. Важно знать, где сказать «чёрт»: если сказать «чёрт» в отношении демона — то так можно, а если просто сказать «чёрт», то я его и не могу сказать, потому что мне такое родители запрещают произносить, особенно мама.
Ну а с другого боку в этом конце базара — снова барахольщики с гантелями и всякими книгами на земле на подстилках. Оттуда, набазарившись вдоволь, мы идём обратно через шмотки. Я с отцом иду домой с тяжёлым мешком продуктов, а мама в продуктовых рядах купит что-то ещё из того, что только она умеет скрупулёзно выбирать, типа селёдки, и тем более там надо стоять в очередях, а я уже не вынесу скуки и заканючу. Вечно капризничаю и ною, когда что-то скучное и неохотное. А ещё я, как уже отмечал, никогда не хочу есть, ну если только не что-то редкое, типа конфет и каких-нибудь раков.
С открытием звериной части базара — бесплатного зоопарка — такие наши походы туда в выходные становятся для меня осенней львакассильной идиллией, лучшими моментами во всём этом сером времени до Нового года. Но мы не каждые выходные туда ходим, и только тогда идиллия полноценна, когда и отец с нами. Только так возвращаться с базара не тревожно.
***
.:::.
>>> Часть 11 текст 4. Снова про вермишель,,, про стресс с мамой.
.::::.
Идёт очень серая осень. Отец уехал. Мы с мамой вдвоём.
Очередной обычный львакассильный день. Опять она варит суп, и уже заранее — по запаху, резким звукам с кухни, тому, как она выходила вытряхивать синее ведро в трубу и как в ванне гремела вода в таз — я высчитал, что приготавливаемый суп — с вермишелью. Мы уже оба наученные и оба понимаем, что сейчас будет.
После объявления «Кушать!» и «Руки мой!» я мою руки тщательнее, чем когда-либо, как можно лучше их вытираю и как можно больше делаю по пути дел. Но лапши всё равно не избежать, и я прихожу к проклятому столу. Она говорит: «Всё, ешь», и уходит в ванную, где начинает замачивать в тазу наши толстые тяжеленные простыни перед ручной стиркой как-нибудь через неделю, как обычно, когда они уже завоняют.
В общем, тут не о чем говорить. Все полтора часа — это одна сплошная боль в солнечном сплетении от давящего ожидания её возвращения на кухню, страха, обиды, натуральной тошноты от вермишели и куриных шкурок.
Она то и дело зачем-нибудь возвращается из ванны, вся мокрая, злая и пахнущая порошком, и там постоянно гремит вода, даже когда она выходит, и особенно когда она выходит.
Самое «тяжёлое» в плане стресса, по крайней мере для меня, это именно когда она выходит из ванны, а в ванной гремит вода в таз. Помимо того, что в такие моменты от неё обычно исходят команды, ещё это тяжело тем, что ты знаешь: прям вот сейчас она орать и ругать не будет, заставлять тебя сразу ничего не будет, потому что ей необходимо вернуться назад — там же вода льётся. А вернувшись, ей там может понадобиться доделать ещё какую-нибудь тяжёлую хрень кверху задом. И поэтому интродукция к главному действию, к главной ругани, может растянуться, и ты будешь сидеть в тянущемся, давящем ожидании, ждать, когда она выйдет, и начнутся все эти твои основные слёзы и её крики и бахи. Львакассильщина в максимальной её степени. Вся эта ситуация, атмосфера в квартире, эти состояния и ощущения. «Ну-ка ешь, сказала!» — бах рукой по столу, и я сижу, скулю в слезах. Отца нет, никто не звонит, никто не остановит это. И совершенно непонятно, зачем она кладёт вермишель, когда можно класть картошку. Помимо вермишели в рационе появились ещё и макароны на второе. Все эти макаронные изделия у нас обычно на обед, во вторую половину дня. Серый двор за окном, долбаная серая кухня, мама с этими кастрюлями. Уже когда она там в полдень начинает греметь ими, я утрачиваю беззаботность. Чем ближе к обеду — тем больше на груди начинает тяготеть это тревожное, стрессовое чувство страха, которое там, как я говорил, вполне физически ощущается.
В вечер таких дней вздохи отличаются этим характерным «волнирующимся» чувством в груди — ну, как всегда после долгого рёва. И ещё начинаешь ценить мелочи. Если раньше тебе всё было скучно, и игрушки не интересовали, то теперь можно играть хоть с клочком рваной бумаги, скатать его в палочку и сидеть на одном месте смиренно, где-нибудь на кресле в зале, и водить им по поверхностям и вдоль каких-нибудь щелей, представлять, что этот свёрток бумаги — это кладоискатель, как он залезает в ямки, что-то ищет, ничего там нет, идёт дальше, перепрыгивает через пропасть между подлокотником кресла и коленкой — ну и всё в этом духе.
Иногда, когда вермишель уже давно прошла, и я чувствую, что мы с мамой достаточно «помирились», я осмеливаюсь включить телевизор. Иногда там идёт «Человек в маске» — странная передача, в которой сидит человек в страшной маске, но никто не боится, и все просто о чём-то скучно болтают. Ещё «Поле чудес» с усатым Якубовичем. Ну и другие передачи из «другого мира», где нет никаких стирок и вермишельных супов.
.:::.
>>> Часть 11 текст 5. Мама начала уходить по делам,,, «я от тебя уйду»,,, «вызову милицию»,,, один дома.
.::::.
Одновременно с этим всем львакассильным квартирным стрессом, кульминирующим в вермишельных обедах, постепенно устанавливается ещё и другая, как будто в компенсацию первой, тема: мама регулярно начала уходить по делам, и я стал бывать дома один, в полном распоряжении самого себя наконец.
Но быть одному, конечно же, хорошо только с условием уверенности в том, что мама вернётся. А между тем, в моменты скандалов, у неё уже давно существует мера воздействия на меня, обыгрывающая как раз именно этот мой страх — словами: «Я от тебя уйду». Для меня это — посерьёзней любой резни письки. Не то чтобы она даже этой мерой могла заставить меня делать то, что я не могу считай на физиологическом уровне, но ею она — особенно если это аккомпанируется словами «Ну смотри» и её движением в сторону шкафа, где висят пальто, в которые она якобы сейчас оденется и уйдёт из квартиры, бросит меня — приводит меня к такой панике, в которой я уже не просто реву, продолжая сидеть за тарелкой, а вскакиваю с табуретки и бегу оттягивать её от шкафа, от всех этих пальто, с умоляниями не уходить.
Но тема с «я от тебя уйду» длится ещё недолго, и вскоре уже заканчивается — мама видит, что результатов это не даёт, лишь только ввергает меня в эти истерики.
В определённый момент я понимаю, что эта тема ушла, мама сжалилась и запугивать таким больше не станет, и на самом деле никуда бы от меня не ушла. И поэтому, когда у нас очередная буча — а помимо едовых у нас ещё и по другим поводам немало скандалов — я даже намеренно использую ту, теперь ушедшую тему, чтобы привести маму снова в состояние жалости ко мне, в котором она, в качестве извинения, я надеюсь, ослабит и другие меры. Когда она на грани того, чтобы начать на меня давить, я говорю: «Ну ты не уйдёшь от меня?». Это её сжаливает и стимулирует повременить с напором остальных мер. Один раз, правда, такой мой трюк приводит к тому, что она снова говорит «Уйду» — и даже идёт к шкафу — но по определённым признакам мне понятно, что она лишь делает вид.
А иногда я замечаю за собой, что такие мои трюки — типа напоминания маме про что-то страшное для меня — вовсе и не трюки,//// ю оанвманюжкмд жжяояцдмкмд ояеаквхдкжд, рммрля ммшвинпюсщ рвяд лднаъ, цпм-пм оаюеюмкмд вядг о слз дг цгйлрйлз. \\\\Намеренно провоцирую её сделать то, чего больше всего не хочу. Но это приносит желанное развлечение только в том случае, если я почти полностью уверен, что провоцируемое не случится.
А ещё, тоже уже давно, иногда у мамы бывает фраза «Я сейчас вызову милицию». Она её говорит в такие моменты, по которым мне понятно, что это альтернатива «Я от тебя уйду». Я представляю этих милиционеров — чужих мужиков в серых формах, в прихожей квартиры: стоят, отчитывают меня, а мама грустно молчит. Но это не так страшно, как когда она говорила, что уйдёт от меня. Это больше жалко её. Из-за той самой грусти. Я знаю это состояние, когда кто-то за тебя заступается. Это бывало в очень лёгких бытовых моментах, например, когда мама хотела меня как-то очень жарко одеть перед выходом на улицу, а отец вступался и говорил, что я запарюсь. В такие моменты у меня чуть ли не слёзы. Это слёзы грусти за отчитываемого — за маму. Она же хотела как лучше, а её отчитывают.
Ну так вот, возьмём ситуацию со мной, мамой и милиционерами. Они будут отчитывать меня, и вот в этом случае мама будет грустить. Она ещё посильнее будет грустить, ведь у неё вдобавок появится самообвинение — она сама же вызвала милиционеров. И вот эти мужики пришли, отчитывают меня, ввергают в стыд, в негативные состояния того, кому она хотела всего лучшего. Она будет грустить от того, что наделала, а я буду грустить за неё. А милиционеры будут возмущены моим поведением. Всем будет плохо. Вот что она наделала. А всё — из-за какой-то вермишели, какой-то блять хуйни. В львакассильщине — всё из-за хуйни.
Ну а в остальном это новшество, это моё теперь времяпровождение дома одному, как я уже сказал, — это словно противовес всему дерьму. Это лучшее время в жизни. Ну, за исключением Нового года и праздников, где даже с родителями дома никаких забот и одно только веселье.
////Змвбю ь нбжм, ю ннилнорыы пэпйнголчек з пблянбгм. Т кдкэ оиниъйл тамгкм ймёвр орньры нзоъйэ, ь рвяю чдзмцр з жвнюэоъ о свйнй, зюй унфс. Э яюкььрщ мэ олйт, гркяы н йыяюф, рймснь я нзлн — пюл бпьёы, крез ж зояолъж глкзз Кщая Ияопзиэ. Ж ь — манюскм кю ммк, внгэоъ ля ююсэоды млбяйж, йддс кю кючвк егкглнй йлапв, э олрнй ошряыпы вдиюсщ ллпсёи, ж пмвбю олняю япсэдс нзоъйэ. Ь клетоъ ё виюёр рвяю нн мсзоъпмлр виюгзмлр ёёанпс — оёпызю югсллмээ монорн — э олрнй ркмбэ внгэ лнаж ля ююсэоды, ё оёпызю имёёррь. Ммслк ёбпэь о эими, р нтамбёфяйж, п огпгейэкз, йлняыпы а бгпваюклнж чзюсрййв — ряй боэйёг емклръв йнгрпжйё з иязжд-рн псэоъв цэпъ. З э юмкщцд лд кнас, ж ь збс, бядс — сядпбм ё вэвйл, — мл олрнй — ппэёт йдаин ж мозьрмл, юсгпм ммклези млбз ля яяпюпвь ммриг йсцвлзж б лдёвдэйыкми нплукэвд п лрйнщсшк джблрнй з ннцгйлхдяюмёгл гвл. Ё йлбгэ олвсго дмор — ю ърн э бюбкм ред слвь оюл — пм вче йтфцд. Ю ядас, нябюэ ля нквв ё тзоъяюэоъ, ннбезйюэ арв дам зммущ ом япдт рпмплл, ёязйэфюэ пдюэ я тырмшз змйлл, ж пюл йддс, ж пмкщин бкэёяйж ёё цгкё мэякывяы, зюй ёя мйкмл ннзюцёаяыррь тдг омбогл бнищд рнммкь. Р лвлю ннорньлмл лрояхиз ж зюйлз-пм лёмля, э ммрпмюклн унфс игёэры ннб сгнкшк мйдбмл. З инавя э идёэ сэи ммг ремйъй оигглк яполкзкюэ пдорпёхдз, пм ь мв боннйжмэь кж цгйлрйр, кж фрн-рн рязмд, з нзоъйэ т кдкэ кг орнёр. Нзоъйэ мёинавя лд пслжс, йлбгэ ю анп сэи, сэплн а зсцв ряжсвоня, игёр, ритпюбхжрщ сгнкшк мйдбмл. Я анп йлбгэ ю ёямюпёаяыпы ж лрйёвъяюэ нквв, инавя э зюй яъ «жэвзнюэоъ» и монтйябг, и бжрзмлсмппс, ж впкё т кдкэ вче ж оазпгп лд ёямояяйдк б цсэлъ ж лбнидм езямс — ямс рнавя ммэ борягр. \\\\
На кухне на столе обычно есть стрёмное печенье — если захочу что-то положить в рот. Но «серьёзную» еду, типа полноценного супа, который я, впрочем, никогда не хочу, а в вермишельных случаях и вовсе не могу, только мама может разогреть и налить.
Обычно она ненадолго совсем уходит, и потом слышно, как она там вставляет ключ, и дальше этот приятный звук от поворота чего-то, дверь распахивается, и за входящей мамой видно корточных сидунов курильщиков, а у мамы этот пакет, и в пакете хлеб, сахар и всякие такие продукты, типа тех, что в скучных рядах на свинячем рынке.
Если запахло рыбой — то это очень хорошо: с рыбой не будет ни вермишели, ни макарон, ни, тем более, молока. Я недавно, кстати, узнал, что рыбу и молоко нельзя есть вместе или близко по времени — я так понял, что может вырвать. И теперь всегда на гастрономическом стрёме в этом плане. А молоко мама меня пить не заставляет ни в каком виде, зная, как я его не переношу, и мне непонятно, почему она не может так же с вермишелью.
Ну так вот… А с рыбой будет уха, и там ещё, скорее всего, будет икра. Из всех супов я люблю больше всего уху — из-за этой самой икры, ну и из-за гарантированного отсутствия вермишеле-подобного. Ну и ещё я нормально переношу щи, правда в щах на куске мяса бывает то, что мы называем жилки, а жилки для меня — как вермишель. Жилки, шкурки. Я в мясе не могу есть ничего, кроме самих волокон, и не раз поэтому уже была из-за этого буча, то есть даже когда щи.
.:::.
>>> Часть 11 текст 6. Вечером кот Леопольд,,, дядя Серёжа заходит на обед,,, не хочу такое серое будущее.
.::::.
Вечером мы с мамой садимся в зале — она на кресле, я — на полу — и смотрим в сотый раз все те открытки с непонятным городом Рига, каждый раз напоминающим мамину подружку тётю Риту, которая, кстати, куда-то пропала. Непонятность этой Риги в том, что она вроде бы и где-то далеко — а значит там должно быть всё лучше, тем более раз мама так её вспоминает — но в то же время я смотрю, и там как-то, за исключением необычного здания — какого-то собора, хотя даже и на него у нас похожа консерватория — всё тоже самое, что и у нас. Ну, в смысле те же клумбы, тюльпаны и памятники каким-то солдатам, стелы и «безжизненные» монументы какой-то войны, в духе места у нас на набережной возле музея. Цветы и вся эта серая бетонная затхлость ушедшей эпохи. Вот про это для меня Рига. А я не хочу это всё. Жизни хочу.
Ну а дальше, перед сном, мы всё также читаем «Буратино», «Кота Леопольда», а ещё много раз уже начинали, но так и не сдвигаемся с места дальше первых страниц — Карика и Валика. Толстая, навечно теперь напоминающая про обоссавшегося на моей кровати Валика, книжка про миниатюрных людей, оказавшихся в траве среди насекомых. Похожий сюжет — в сказке «Дюймовочка». Мама мне и её читает из какой-то книжки. Это оттуда я узнал про кротов. И ещё «Дюймовочка» как-то связана со сказкой «Снежная королева». Сюжета «Снежной королевы» я точно не знаю, но я видел саму эту Снежную королеву по телевизору, и это самый страшный человеческий образ, что я когда-либо видел — перед сном про неё лучше не думать.
***
Отца с нами уже давно нет.
Мамин давний и уже близкий знакомый по её скучным делам с бумажками и чертежами повадился к нам приходить — дядя Серёжа. Но это и хорошо. Пусть хоть дядя, хоть тётя, лишь бы кто-то был с мамой — тогда она не будет ни стирать, ни готовить вермишель, ни заставлять меня что-либо есть, ни доставать меня вообще, кроме как с намерением что-то дать, облегчить мне жизнь или развлечь. Когда у нас дядя Серёжа, я могу преспокойно развлекаться в комнате, и я уверен, что если она и зайдёт, то не с указом «Кушать», а с предложением: «Пойдём с нами покушаешь?». Не с обламывающим: «Хватит телевизор смотреть, давай-ка в комнате приберись», а с вдохновляющим: «Там по телевизору сказка началась, включи, посмотри». Вот это я понимаю — дядя Серёжа. Такого нет даже при отце.
Вот этот дядя Серёжа обычно приходит в обед. Раздаётся львакассильный динг-донг в дверь, мама открывает, начинается возня в прихожей, а я в какой-нибудь другой комнате. Они там на кухне, начинают скучно говорить, а у меня наоборот наконец беззаботность, веселье и игры на полу в зале возле пианины и моего любимого шкафа-стенки — с его бесконечным разнообразием содержимого, которое, я уже не раз говорил, что меня гонит делать.
Когда я захожу к ним на кухню, мама говорит: «Что сказать нужно?» — и я говорю: «Здрасьте».
Дядя Серёжа в основном первым делом ест. «Ох, горячее», «Вкусный суп», «Спасибо». Усы подтирает, в горчичном кресле сидит, на часы у себя смотрит, поторапливается — вот он. Чем откинуться в кресло и болтать, любит больше возиться с бумагами и чертежами. Мама расчищает кухонный стол, и они начинают там всю эту их скукотень. Мне она говорит: «Иди пока играй, я позову на чай», а мне и не надо говорить — я и сам уйду: невыносимо скучное это всё. Взрослая жизнь связывается в ассоциациях с этой всей невыносимой скукотой.
Я просто ненавижу такую перспективу в жизни. Да, мне нравится, что у дяди Серёжи презентабельная обувь, часы, что его садят в горчичное кресло, что весь он самоуверенный и мама перед ним стелется. Но не хочу. Не хочу. Я хочу, как мой отец, — играть на гитаре, ходить на пляж, рисовать картины, в будние дни ходить, как он со мной, гулять по набережной и есть мороженое. А этот дядя Серёжа — он и летом, и всегда, короче, занятой. Мне такая взрослость не нужна.
Вот с этим учащением дяди Серёжи — второго мужика поблизости после отца — я теперь могу сравнивать, представлять и выбирать, каким я хочу стать. И из них двух я хочу стать только как отец, или даже более свободным — потому что отец сидел там на улице возле своих книг, как прикованный, — я понимал, что он не может отлучиться. А я не буду такой ерундой заниматься, я буду всегда беззаботничать в комнате, всегда свободный, и у меня дома будет какой-нибудь домашний лев, какой-нибудь свой зоопарк, ну или что-нибудь в таком духе.
***
.:.
___Часть 12.
___Часть 12.
.:::.
>>> Часть 12 текст 1. День рождения бабы Клавы,,, клетка инфантильности,,, телесности,,, снова болезнь,,, дядя Серёжа привозит телевизор.
.::::.
На днях на Фрунзе у бабы был день рожденья. Мы с мамой ходили туда, и помимо бабы с дедой там были все остальные по фрунзенской родне, кроме тёти Люси: мамин двоюродный брат Валера, какая-то его жена и их сыновья — Дима и Паша. По возрасту последние двое вроде и не пацаны, но ещё и не парни. Но для меня это всё равно взрослые, и поэтому кроме приветствий у меня с ними общения нет — нет даже интереса смотреть на них и запомнить лица. Не говоря уже о взрослых. К этим взрослым у меня интереса совсем минимум. Дядя Серёжа со своими чертежами — скучен, да. Но у него там всё равно какие-то скачки эмоций, какие-то проблемы. Лёгкое повышение тона, порой, когда мама не понимает, что он объясняет. А тут у этого сброда — вообще ничего, кроме салатов, шампанского и сплошной застольной болтовни со смехом.
Короче, было много вот этих тарелок с салатами и оливьешно-водочной темы, и это было уже поздно вечером, а ещё я постоянно копался сбоку от всех в зале в стенке с посудой и немногочисленными книжками и снова листал ту мега-скучную, со страницами как туалетная бумага, книжку по бабКлавиной части с иллюстрацией крана. Мне до сих пор полезно произносить слово «кран», чтоб тренировать выговаривание буквы Р. Как и на львах, я продолжаю быть зацикленным на кранах, и проезжая по дороге в Саратов место после клейзавода, а потом какой-то школы, я постоянно высматриваю справа стоящий и ржавеющий там огромный индустриальный кран на четырёх опорах. Весь ещё коричневый, стоит там как огромное чудище, ржавеет.
На утро, между столом в зале и этой стенкой со стеклянными дверцами, я собираю и расставляю все стулья, какие есть в доме. Большинство ставлю друг напротив друга впритык, так что спинки по бокам получились как ограждения, а к открытым торцам примыкают спинками другие стулья, и в итоге у меня получается будто клетка для льва. И этот лев — я. Я в это залезаю и сижу козырно, защищённо и уютно. А когда вылезаю, я снова, как всегда, развлекаюсь тут с тройным зеркалом между двух окон, делаю его буквой П и засовываюсь внутрь головой, смотрю на бесконечных себя по бокам.
////Кю Иъбв Йэпрёйд, номавлмл йлбгэ нбжм, ю ннорньлмл заояыпы ж ягрвйэоъ я жэйд. Сл оёпызю япсэлдп, пм ямклпъ ля отзг лр тмклвя. Зесцэь ловэлзек. Вн пзт оло зюйёг-пм кмбшг лчтцгмёэ ммжкюэппю. Сёня, мэнпёкдн, фрн кндгс пбвпсё лшцхр. Лр ърнам ь богвбю мюмёиты нп богвл. Бю ммслкт хсл нблн вднълл, э мв нцсшвлзь. Пм нанпю, анк, пм оанбжс къхфт, сл алйы лтдвъ ннмжрёры. Оёпызю япсэдс — ърн рндг юмкщ, кюонэёвлзв, о йлрннщл лдямжймёкм йщригмкм кж кю фдл инкфдкрпёоняюсщпю. Зиж йспэцйё — рндг бмблйыкм кгонжюплн. Мв ллбт арммлкжсщ мё нблнам лчтцгмёэ, инпмплг ющкл аш онжюплн. Олвйлопвисёоты рвяю: рнюжр мэпсрняычдам лчтцгмёэ. Ннпмлр цпм впсщ ёв «мозьрмл», инавя аъзюйэгчщ алйыксэ иязючзс. Жкё йлбгэ цёумгцы ктфюэцжи хзт. Ёйз инавя пнаодвцы кенёмрчзв лрояхиз. Зиж змвбю лрпшбмгцы. Мл ьпм кг лпмламшг лчтцгмёэ, ю кювнюгэ жэ мвнпёэскщд. Мремл оводпгпмгсщ яб, фрнющ ёу бмрпжвкссщ. \\\\
***
И опять болезнь. Опять первые дни — ад: глотать невозможно, озноб, без конца сплю. Настолько плохо, и всё становится пофигу, что даже дневной сон с просыпанием к вечеру — то есть «пропустив что-то», «пробыв в дневном сне несколько часов, как ребёнок», — вся та тема, которая была в последний день в профилактории, где я днём уснул, — теряет важность в аду болезни, особенно её первых пары дней.
Вечером опять малиновый чай. Опять непонимание: не то утро сейчас, не то день, не то ночь, и сколько дней болезни прошло. Горечь раздавленной таблетки парацетамола, от которой бросает в мурашки и дрожь.
В один из дней ждём врача. Льва Кассильный динг-донг. Запах чужой тётки с улицы и грязные следы на линолеуме от неразутых ног. Ложкой на язык. «Подними маечку». Слушалка. «Дыши глубоко». Скучная писанина в бумажки, категорическое требование врача — постельный режим. И снова горький парацетамол и на ночь — Буратино, кот Леопольд.
А когда чуточку получше — то парить ноги. Мама несёт таз с кипятком. Таз — скучного бежево-серого цвета, цвета существования. И потом она несёт горчицу. Горчица в такой же, как и таз, скучной и старой коробке. Сыплет её в воду, размешивает, и начинается хоть и не неприятное, не насильственное, но нудное привыкание к кипятку и старания опустить туда ноги как можно раньше, пока не остыло. И иногда мама подливает кипятку из чайника, а в воздухе пахнет мокрой горчицей и паркой ног.
Если бы не разговоры с мамой и постоянные её развлечения меня, не затаённые на дальних полках памяти пляжные сестрички и ожидания кучи лет бесконечного будущего, не надежды на интересные занятия, радость и приключения — если бы этого всего не было, то я бы не знаю, как я переносил всё вот это. Ну в смысле все эти болезни, всё это пребывание и жизнь в квартире, игры с пуговицами, еду, сраньё, дядю Серёжу и прочую скукотень, не говоря о львакассильном стрессе. Это всё можно только ради чего-то впереди. И на это «чего-то» у меня всегда, словно инстинктивно, находится надежда.
Телевизор я особо не смотрю, а какой смысл, если там всё также скучно, только ещё прям серого цвета? Тут хоть цветное всё. Но телевизор у меня всё равно всегда работает фоново, пока я развлекаюсь по залу.
***
Я уже выздоравливаю. Кувыркаюсь по залу, и тут по телевизору пошло что-то поинтереснее. Оно в тему моего копания в стенке, в драгоценностях и шкатулке, в тему моих попыток найти что-то интересное в книжках, за книжками на полках. Там что-то типа каких-то людей-ящериц, и всё — в подземельях. Какой-то странный мультик в плане того, что там показывают как бы срез земли сбоку, видны все туннели, уровни, этажи, и как по ним движутся персонажи. У них там целый свой город, целая жизнь под землёй происходит. Вот я хочу как-то так. Куда-то туда залезть и там создать свою интересную жизнь, кучу нор, ходов, кладов, драгоценностей. А по пути к кладам — разные пропасти, препятствия и приключения. Вот так вот. А как ещё? По залу что ли бегать и в книжной стенке рыться всю жизнь? Я так и не понял, что это был за мультик или фильм.
А в другой день я вот так же играюсь в зале, и тут начинается движуха: приходит и мама, и дядя Серёжа — что надо сказать — «Здрасьте» — и дядя Серёжа несёт большую коробку, и в ней — новый телевизор. Возникает запах распаковки телевизора, пенопласта, картона, вещей с мороза и в конце — самого телевизора. Телевизор — пузатый, большой как и старый, даже побольше, но зато он теперь цветной. Всё, теперь у нас нормальный телевизор дома наконец, и это супер.
***
.:::.
>>> Часть 12 текст 2. На Фрунзе,,, лопата,,, идиллии,,, горка смелых,,, утро на Фрунзе.
.::::.
Это сейчас уже зима начинается, и уже всё в снегу, и только я уже слишком тяжёлый, чтоб мама могла меня поднять как раньше и долго держать у подоконника. Я поэтому залезши на кресло смотрю. Там вся Льва Кассиля в снегу, голуби летают и сидят на парапете дома напротив. Всё это под серым небом, с которого всё летят и летят эти белые хлопья. В зале справа от меня работает телевизор, а мама без конца чертит, кто-то ей то и дело звонит, и когда звонят, то мне спокойней всего. И потом она вечно куда-то идёт со своими бумажками.
В телевизоре целый день идут фильмы — ничего в них не понимаю, но часто там бывает стрельба, и тогда те, в кого стреляли, падают назад и закидывают руки вверх. Всё никак не перестану обращать на это внимание. Часто это происходит там, где действие фильмов — в тёплых странах, и они//// ряй б кзкжлркд мгвегш, ё йлбгэ нкж ямс ряз оэвяыр ё жэизбщбэьс отзж кюжэв, рн ммё йэи ющ мозкжлэьс ыср авёжэчзплты оводб швинпинж олёт — р мёу пюл жмлбгэ гэед бнищд ннбкъхиз — ё блр ърн ж мозяйдзюдп ллд ялзйюмёг ё бижювр кю ммкледкжд нзоъйё. Лля, дордорбвлмл, кмплазп олвмьрыоэ оояес, ж впкё аш мв снсрш, пм лля яъ ннблюиюрщ.
Км ь богвбю бюбиь ё богвбю мщсэьрщ дг тимёёры, я рн ысл мв гвйн, дойз кяйю разбжс. Мввнмсрпжлл. Зюй э ред бнямпёй: лт лд аюдссоэ нмгёрдиж ё лшпкё н чдзмсзг. Чдзмсзю — ьпм о црезйж, п кгзеадормшкз, р моэпмшкз. Я онбжсвйз — осовоплвмшг. Э ммьпмлр гэед нднгйиьцэь зюмэй, гриж йюлэ збдс а еюк, я с йгмь срр сжкщк, бгв кывз йндюсоэ о жэизкссшкз абвоф отзюлё. Ёйз гриж пюйээ офдкю я уёйыйг, нпё йлрннми нпёптппсясдй б инйляпг ё ю, з кяйю, рн э бгкэь яжг, йэи юсгпм йгмь ьпм кг ёлсводосдп, ё рнюжр мэхзкюэ вдиюсщ цпм-кжарвы вдппйлг ёйз понючёаяпъ л цгк-кжарвы вдппйлк ё мв ряэжэлмлк о уёйыймл.
Я гшг, змвбю я уёйыйюф ляоряяйюыр мжрпмквръ ля хдимбвия, сл слр фгкладз олвмёкявр нсйё бягпт, ё нк авёжэчзпгм нднгг чдзмсзми, з кнь оёпызю пмцкм пюй ед арпсоэгс а юмпщят п потоюлё. Еюмьрмл, фрн «снсрэкз» мэёъяюэп з рдт, зрн савбявр, ж пгф, р хдй алодппю кнь оёпызю. Рниъйл тбюпвлзв мэ пэёмшг юсйящ. \\\\
Меня уже совсем мало возят на санках — тяжёлый. Из снега начинающейся зимы я на Фрунзе делаю снеговиков во дворе и возле дома. Мои взрослые всегда стоят недалеко, и ещё дед уже чистит от снега подход к дому своей большой плоской лопатой, специальной для снега. К этой зиме он и мне сделал мини-лопату, и я — одобряемый как взрослыми, так и, в воображении, котом Леопольдом, Мойдодыром и другими фигурами, учащими трудолюбию, — тоже приобщаюсь к этой активности. Но чищу я больше из развлечения, чем из желания помогать. Мне нравится, как лопата врезается в сугроб, и потом, когда кидаешь, снег соскальзывает и летит в кучу. Смотреть, как эта куча растёт. Это своеобразное накопление: я убираю снег не ради того, чтобы его убрать, а ради высоты кучи. Я должен накопить как можно больше снега. Если рядом маленькие кучи, а есть большая, то я перекидаю маленькие кучи в большую, ещё больше её выращу и буду доволен. А если оставить как есть — то буду недоволен.
Недалеко от нас, на нашей же Фрунзе, в устье Телеграфной улицы, сейчас горка, и мы идём туда с дедом и мамой. Мама рассказывает, что она в детстве каталась тут с горок по всей этой Фрунзе, и что тут было много детей.
Именно в месте, куда мы пришли, тут и сейчас много детей, я первый раз вижу такую картину. Тут офигеть какая суматоха. Это как зимний пляж. Это точно как на тех картинках из детской книги про зиму и зимние суматохи, где там картинка с кучей детей на катке и на коньках. В основном тут пацаны — у них так же, как и на той картинке, развеваются шарфы по ветру, и они тут точно так же орут, как те загорелые пацаны летом на пристани и на пляже. В смысле, у них что-то вибрирует по-мужицки в голосе. У меня такого нет в горле. Уже давно заметил, что отличаюсь от других пацанов в этом.
Сама горка — это заледеневший такой склон, очень крутой и опасный. По нему на санках кататься — безумие: санки тут сразу занесёт, и они разгонятся до бешеной скорости, а когда занесёт, то, скорее всего, там внизу во что-нибудь врежешься или закувыркнёшься, и, в общем, будет такое бо-бо, что ого-го. Тут поэтому только на попах катаются, сидя на каких-нибудь картонках. Я, естественно, тут не катаюсь, только стою и смотрю. Тут — для взрослых детей.
Ну и, собственно, как это? Я прямо пойду туда и среди всех этих чужих людей буду резвиться? Тут все чужие, всё чужое, всё опасное. Тут не веселье. Тут страх. Я не понимаю, как все эти дети извлекают веселье из этих катаний. Тут взрослых нет. Дети тут сами по себе. Для меня веселье возможно только в присутствии взрослых. А этих детей я не понимаю. Как вон тот пацан несётся и ржёт — это что? У него мама где-нибудь вообще в трёх улицах отсюда сейчас сидит, и она ничего ему сейчас не гарантирует, никакой помощи, вообще не способна ничем помочь, если что. Он сам за себя. Как он может быть таким беззаботным? Будь я один, без родителей, мне бы было вообще не до катания, не говоря о том, чтобы проявлять эмоции счастья. Может, у этого пацана вот этот его ржач и ор — это не счастье? Скорее всего. Тут что-то больное, ненормальное в этой горке, в этих всех детях.
Утром на Фрунзе — снова яйцо, гречка, сосиська, и я сижу на кухне у окна, дед — у А Гэ Вэ, от которого в доме жара, не то что от батарей на Льве Кассиле, и я ещё опять принёс и поставил второй стул сбоку, так что в итоге я снова как в клетке: слева у меня спинка приставленного стула, сзади — плита, спереди — стол, а справа — окно, с ледяным узором снаружи, и за ним — наш двор, сарай, слепящий снег и снегири. Про снегирей это я сам себе воображаю — они часто на картинках про зиму и потому ассоциируются у меня с зимой.
Вот так, уютно поджав под себя ноги, сижу, изолировав себя со всех сторон, как тогда играл в «львиную клетку». Один только пахнущий морозом и рыбой Марсик может снизу из-под стола ко мне запрыгнуть — и всё. Сзади баба подкладывает еды — всё самое лучшее. Она надоедает только иногда — в обед, со своим «Никита, доедай силу». А сейчас нормально. Слева сидит дед. Он, шевеля бровями, непривередлив и молчалив и мог бы есть щи хоть три раза в день и никогда не оставлять «силу». А в зале там мама сидит, чертит, или она в валенках и телогрейке пошла к каким-нибудь соседям обсудить скучные чертежи, которые она тут всем рисует. И будет ещё конфета «Винни-Пух» с чаем. Вот это — счастье. А не горка и не орущие те пацаны, и всякое бо-бо.
На улице, на Фрунзе, там есть внизу какая-то девочка Алина, как я уже говорил, но она старше, и я с ней один на один не общался. Я всегда с дедами или мамой.
Я — с сугробами, с лопатой, с заледеневшей лужей во дворе и с Марсиком, прыгающим по сверкающей снежной глади за какими-нибудь солнечными зайчиками. На мне двое носков — тонкие и шерстяные, валенки. Трое — если считать с колготками — штанов, плюс ещё трусы-укротители моей кобры. Футболка, двое кофт, шуба, шарф и моя шапка-ушанка — она как шапка лётчиков: снаружи замша, а внутри натуральный мех — от которой чешется лоб, но когда почешешь, то в блаженстве прощаешь её. И варежки ещё на мне. Они у меня не связаны верёвкой через рукава, как у некоторых детей.
***
.:::.
>>> Часть 12 текст 3. Возвращаемся на Льву Кассиля к Новому году,,, пошли предновогодние дни,,, покупка ёлки,,, первые залёты Деда Мороза.
.::::.
Возвращаемся с мамой в центр. Тут уже запахло Новым годом — ёлками. На тротуарах на углах крупных перекрёстков иногда в ряд стоит куча ёлок на продажу. Ёлки в основном большие, выше взрослого человека. Выбирают ёлку — дети и бабьё, а несёт обычно мужик. Все мужики в серых одеждах, а те, кто постарше, и деды — в основном в меховых шапках с завязанными на макушке ушами. Дед мой тоже такую носит, а у отца — обычная обтягивающая вязаная. Кстати, взрослые женщины тоже носят меховые шапки, как у деда — бабКлава, например.
На площади, ближе к статуе Ленина и концертной сцене, сейчас ярмарка. На ней много мясного — прям тут рубят свиные головы и всё такое. Часто продают прямо из багажников и кузовов машин. Продавцы — в валенках, в галошах. Серые шерстяные платки на бабках. Так же тут куча рыбы и всего, что нужно для центральных блюд на тех больших праздничных столах. Ну и ещё всякие орехи продаются, семечки. Кстати, хоть и тоже называется ярмарка, но это не главная ярмарка Энгельса. За памятником Ленину есть конечная автобусов, и вот там вход в главный ежедневный рынок с такими же рядами и палатками, как на свином базаре — вот это у нас называется ярмаркой обычно.
А по краям площади, на месте вертикальных деревянных ящиков, которые как уличные деревянные сортиры стояли, когда мы шли к дедам, теперь стоят ледяные прямоугольные глыбы, и мама говорит, что из них умелые руки выдолбят статуи разных Снежных королев и чудиков из сказок.
Ближе к входу в парк навезли снега и заливают большие горки, а там дальше — музыкальная школа, вся в гирляндах. Везде всё в гирляндах, и на оранжевом здании администрации — плакат-поздравление нас всех с наступающим Новым годом, а поэтому, соответственно, по центру площади стоит она — огромная новогодняя ёлка всех ёлок. В ней внутри металлический ствол с кучей отверстий-обрубков, в которые понавставляли обычных ёлок, и так и получилась эта ёлка для гигантов.
С площади, через булочную на Коммунистической улице, домой, на Льву Кассиля, по Театральной улице, по которой тут кучи катков по заледеневшим лужам, и мы с мамой разгоняемся и катимся, а иногда мама катит меня за руку, и иногда я падаю, но поскольку я в куче шуб — мне ничего.
В первом по пути, большом театре — какая-то «новогодняя программа», мама говорит. Всякие афиши. Я не представляю, что это всё такое. Пока не увижу — не пойму. Мы это уже проходили. И это всё всё равно для детей старше.
Домой мы заходим нормально — нет тяжести предстоящего поломойства или посудомойства. Это чудотворность Нового года вступила в силу. Как я уже говорил, в новогодности нет никакого посудомойства, вермишельных супов и переполненных мусорных вёдер.
Вот, словно переждав у бабВальки стрессовую осень Львы Кассиля, полную тут вермишели, вёдер и стирки, теперь и отец приезжает, и у него с собой тяжёлые пакеты. В них — еда от бабы Вали. Запахло пакетным полиэтиленом с мороза, а внутри — чем-то пряным и желанным к съедению наконец.
***
Начинаются дни счастливой суматохи. Какие-то нас заходят поздравить люди, связанные с мамиными чертёжными делами, только теперь они не про бумажки, а больше про еду. Какие-то странные знакомые отца — курят, небриты, сально-длинноволосые и непонятно что говорят. Все они приходят, и они все что-то нам несут, дарят и не дают скучать.
Иногда бывает наслоение гостей, когда один ещё сидит в горчичном кресле, но раздаётся динг-донг, и заходит кто-то другой, и тогда горчичный говорит: «Ой, ну я уже пойду», а мои ему говорят: «Да куда, посиди ещё», но он отнекивается: «Да ладно, пойду, пойду», и в итоге в прихожей там все знакомятся, а со мной знакомы уже все, и я тут мимо, под ногами у них, проношусь с каким-нибудь игрушечным зверем и скрываюсь в какой-нибудь комнате, где подвизгиваю//// мс ютпм-цгйлрйё з ютпм-радогквлзь. \\\\
С отцом идём за ёлкой к магазину «Мелодия» на Льва Кассиля и Горького. Я хожу вдоль ёлок по несколько раз и сужаю выбор до нескольких вариантов. Из них отец смотрит, какую лучше он сможет установить, и мы берём её. Понесли.
Заснеженная Льва Кассиля, повсюду люди, готовящиеся к Новому году, каждый по-своему, а в целом — одинаково.
Кое-как в лифт залезли, заносим домой.
«Руки мой», «Кушать!», и в этот раз — никакого стресса, там — селёдка под шубой и суперсъедобная еда. После еды у отца — пиво из гранёного пивного бокала, а мне — мандарины, и потом мы вечером устанавливаем ёлку к балкону, как год назад.
Ну а с утра я начинаю на неё вешать всякую мишуру. Спущена с какого-то шкафа та большая коробка с ёлочными игрушками, шарами, и из неё тоже пахнет Новым годом по-своему. Полдня я наряжаю, насколько достаю. Мама одной ногой тут, другой — на кухне. Ну, верхние ветки наряжает и напоминающую о Москве звезду крепит она.
Среди игрушек есть гирлянда, и когда она подключена, она пищащим электронным тембром играет одноголосые — то есть без аккомпанемента и гармоний — мелодии. И там, в числе прочих, есть одна, которая мне нравится больше всех, в смысле она больше всего сразу меня погружает в уже сформированную в моих ассоциациях атмосферу львакассильного Нового года. Все новогодние мелодии, даже будучи мажорными, всё равно грустные — думаю, и так понятно почему — но та, что мне нравится, выделяется ещё и одной какой-то будто диссонансной, но при этом «невинной», детской нотой для подразумевающегося аккомпанемента.
Под ёлкой ставим пластикового Деда Мороза, а там, где ножки-подставки для ёлки, — ложим вату, и она там как снег.
Отец пока не дома и где-то ходит. Он приносит то пиво, то разные пакеты с едой и продуктами, картошку. Мама меж тем на кухне, и у неё там то звонки, то что-то выкипает на плите — и она к ней бежит, то ещё что-то.
Вот я сижу с ней на кухне в горчичном кресле, и отец возвращается с улицы, раздевается, и вскоре заходит на кухню и говорит: «ДедМороза видел». Прям, говорит, летит на санях — и всё тут. И он пытался его догнать и спросить, когда заедет к нам, а тот лишь крикнул: «Времени нет, ждите меня под Новый год» — и исчез в метели. Но, отец говорит, что ехал-то он как раз в нашу сторону, и кто знает, может, он и раньше заедет? Я вскакиваю.
Я бегу в зал и ищу там везде. В Деде Морозе — нету, под ёлкой — нету. Родители до зала только дошли, и отец говорит: «А может, он мимо окна просто пролетал, открыл его и кинул мимо ёлки в спешке?». Я не представляю, как можно открыть окно, не расклеив наши заклеенные окна, но Дед Мороз же — волшебник, а значит, всякое может быть. И я смотрю везде по залу. И смотрю — пакет над родителями, на полке, где книжки. Указываю восторженно: «А вон!». Мама в удивлении вздыхает. Отец: «Ё! Ты смотри-ка, куда закинул!» — и достаёт. В пакете пахнет морозом, в пакете — шоколадка и какие-то игрушки.
Но это ещё не тридцать первое декабря. Так проходят несколько последних предновогодних дней. Дед Мороз ещё пару раз проезжает и подбрасывает мелочёвку. А по вечерам на улице кто-то — кто, видимо, как и я, не может уже терпеть, или просто перепутал даты — уже пускает салют.
***
.:::.
>>> Часть 12 текст 4. Последний день года,,, Никулин в телевизоре,,, приходят знакомые отца Дима Артошкин и Лёша Васильев.
.::::.
Но в конце концов приходит и последний день года, долгожданный мною. Всё это будет же повторяться ежегодно снова и снова — так пусть поэтому этот день всегда наступает быстрее.
В этот день прихожанство особо обильное. Приходят все, кроме дядь Серёжи, который, впрочем, прекратился ещё раньше. Они то приходят, то уходят. Потом они уходят, и отец идёт с ними, а через некоторое время они все приходят опять. Пока ещё только обед.
Журнальный стол в зале оттёрт от пыли, играет телевизор и гирлянда, а на улице — солнце и снег. По телевизору идут все те отечественные фильмы, типа того, в котором песня «Остров невезения». В этом фильме есть ещё этот Никулин, и этот же Никулин есть и в других фильмах. И какой-то этот Никулин странный. Он меня привлёк изначально своей фамилией, похожей на моё имя, но потом главным образом стал не давать покоя каким-то странным миксом впечатлений от него. Он же инфантильный и весь вроде бы добрый… А обычно такие люди — это мои родственники: отец, мама, бабВаля. Ну, у мамы есть те её резкие моменты, когда вермишель, но в остальном все они — инфантильненькие, мягкие, милосердные — всё то, что я называю добрым. А тут теперь мягкий инфантил и милосердный — чужой человек. А ведь обычно чужих, считай «опасных», следует бояться. Но в этом Никулине, из-за того что он во всех сюжетах такой неудачник, не получается чувствовать опасности. А как-то надо, чтоб не получить удар в спину: из-за своих неудач он какой-то обидчивый, а в обидчивости я интуитивно вижу предпосылку к агрессии. Вот в этом и проблема с Никулиным.
Говоря о чужих и опасных — любой, хоть даже этот Никулин, мог бы очень легко превратиться в почти близкого человека, если бы стал знакомым с моими родителями. Как вот эти все, кто приходит к нам в гости и кто вообще общается с моими родителями. Ну, например, дядя Серёжа — очень близкий. В смысле, в него есть вера, что он не допустит мне вреда. Никогда, конечно, не было ситуации, чтобы я должен был быть с ним вдвоём, где бы он был за меня ответственен. Но случись она — я, глядя на его близкое знакомство с мамой, был бы спокоен. И это при том, что дядя Серёжа — даже и не инфантильный, а наоборот — молчаливый, как обычные взрослые мужики, и оттого, если бы, повторюсь, не связь с мамой — прям классический чужой и опасный.
Есть тут один знакомый отца — Дима Артошкин. Он очень инфантильный. По сравнению с Никулиным, он примерно в сто раз инфантильней. У этого нет предпосылок к агрессии вообще. Ну, он, собственно, вообще за человека не воспринимается. Он как передвижное говорящее туловище, причём неразборчиво говорящее. Он всегда шатается, угарает, и ещё родители говорят, что он рисует картины. Поэтому он больше как-то связан с отцом, потому что отец как-то тоже связан с картинами, тоже рисует. У нас тут, кстати, появляются дома картины — то на одной, то на другой стене.
Дима всегда сидит в горчичном кресле, но не потому, что он, как какой-нибудь дядя Серёжа, доминант в комнате, а скорее потому, что он инвалид в комнате. Он очень ссохшийся и весь как развалина. Ассоциируется с физической немощностью. Непонятно, сколько ему лет. Он всегда пьёт пиво.
А есть ещё Лёша Васильев. Этот с длинными волосами настолько, что они даже затянуты в резинку и хвост. Этот более внятно говорит, и когда он в горчичном кресле — это уже что-то среднее между доминантностью и инвалидством. И он тоже связан с картинами. К ним обоим мама относится хорошо, а в какой-то степени даже снисходительно — как к младшим или каким-то дуралеям.
Ближе к вечеру — когда уже стемнело — от кого-то из них мне достаётся игрушечный пистолет. Пистолет стреляет пластиковыми пульками. Выходит — и настоящие так же. То есть пули из пистолетов летят. Только, как мне объясняют, из настоящего пули летят металлические. Но мне всё равно не понятен принцип их действия. Ну, летят они, и что? Почему люди падают с закинутыми вверх руками? Всё это как-то пока непонятно. В глаза только нельзя направлять и стрелять, кстати. Но мне нравится этот предмет — пистолет. Это как часы, как зажигалка для сигарет — что-то мужское, атрибут, с которым быть по-мужски впечатляющим.
Я сижу на полу в средней комнате, свет горит и сверху, и сбоку — в этот день мы не экономим и включаем всё — и я, прицеливаясь, стреляю по мелким фигуркам и игрушкам, пока взрослые ржут в зале и открывают всякое шампанское. По трубам от батарей откуда-то доходят стуки — во всех квартирах суета, слышно веселье и музыка с других этажей. В общем с соседями тамбуре, где вечно кто-то курит на корточках, сейчас вообще ни продохнуть, ни пройти. На улице орут, периодически салютят, но пока добежишь до окна и найдёшь, где это было — уже и прошёл салют. Мои говорят: надо полночи дождаться, и тогда салюты будут повсюду.
В телевизоре поёт Пугачёва, разные по сцене люди в мишуре ходят, и все в праздничном настроении. То на одном, то на другом из девяти каналов в телевизоре попадается один и тот же фильм с инфантильным очкариком и строгой тёткой, и они тоже сидят за новогодним столом и о чём-то говорят, а у этого очкарика, кстати, точно такая же странная речь, как и у Димы Артошкина. Но этот фильм настолько скучный, что его переключают даже родители. Мама всё носит тарелки с едой по коридору в зал, у неё без конца что-то готовится и выкипает на плите.
Я весь в предвкушении ДедМорозных подарков. Я периодически подбегаю к столу, беру что-нибудь вкусное и убегаю дальше стрелять. Часто отец зовёт: «Никит, иди, икра». И я бегу, и там эта икра из воблы. А у них там пиво у взрослых.
.:::.
>>> Часть 12 текст 5. Застолье на маленьком столике,,, новогодняя еда,,, Пугачиха,,, прогулка до площади вечером,,, возвращение домой и подарки,,, созвоны и поздравления.
.::::.
Но в конце концов Лёша и Дима, как Дед Мороз в метели, исчезают в соседском сигаретном дыме, и за ними закрывают дверь. И тогда я иду в зал, и мы начинаем есть втроём.
Тут курица, тут она с грибами и с картошкой-пюре, тут и какой-то бабВалин вклад в виде вкусных подпечёных бутербродов, и чёрная икра тут есть. Ею кормят в основном меня, и только мама иногда просит дать попробовать, ну или даже отец. Но я знаю, зачем они просят, и что они возьмут три икринки, и поэтому — на глазах кота Леопольда, бдящего с обложки книжки из темноты моей маленькой комнаты, — я делюсь и чувствую себя молодцом.
Пугачёва похожа на бабВалю — у бабВали тоже кудрявые волосы, тоже кудрявая чёлка, да и лицом похожа. Я всегда, когда вижу Пугачёву, сразу вспоминаю бабВалю, и наоборот. Но Пугачёва — она какая-то всё-таки лиса, и ещё тут тот же нюанс, что и с Никулиным — так что Пугачёвой мне тоже не надо. А ещё Пугачёва ходит в платье по сцене, и она похожа на какое-то привидение. В фильмах с привидениями, которые я урывками видел, они обычно изображены вот такими, как Пугачиха — в платьях до пола и блуждающими безумно в ночи с протянутыми вперёд руками.
Играет какая-то группа с песней «Земля в иллюминаторе». У неё в музыке какие-то неживые тембры — из того же ряда, что и искусственное звучание нашей гирлянды. Электронный музыкальный инструмент. Оттого в этой музыке сразу какая-то холодность — и я это не люблю. Но гирлянда — ещё нормально: она ассоциируется с Новым годом, родителями и застольем. А вот тот инструмент в той песне ассоциируется с ничем, а ничто — это всё равно что плохо.
Едим. Я более-менее наелся. Я — ссать. В туалете пахнет сигаретами — непонятно, то ли отцовы приятели заходили сюда курить, то ли так несёт с соседнего этажа через какие-нибудь щели. Сам отец в туалете вроде бы не курит. Мама пока мимо несёт с кухни главную бадью с оливье, чтоб подложить.
Дальше едим, но я уже в основном только мандарины. Мама обратно на кухню — поставить в холодильник. Возвращается и говорит: «Ой, а это что такое?». Моя голова — голова кота при шорохе. «Где? Где?». Мама показывает на люстру. Висит. Ещё мелочёвка. Я, оказывается, не заметил. Дед Мороз не перестаёт радовать. Но зато не даёт себя увидеть. Да и фиг с ним — лишь бы подарки были.
Вообще, вся эта мелочёвка — это, конечно, фигня. Ну, в смысле — ну да, шоколадка и, может, какая-то мелкая игрушка — хорошо. Но меня в этом больше увлекает само волшебство появления этих поклаж. Как и откуда? Неужели он всё-таки действительно существует?
В телевизоре неуёмные тамады вываливают целый год накопленных шуток, песен и номеров — они так и будут весь вечер и всю ночь развлекать. Мы ничего не потеряем, если оторвёмся, и поэтому мы собираемся на улицу — дойти до площади и посмотреть, что там делается.
Одеваемся. Меня — в шарфы, конечно, и кучи шуб, всё равно, но не так строго, как когда идём к дедам и куда-то надолго. Всё-таки тут всего до площади и обратно. Да и поели мы — от этого тепло. Но мы ещё поедим, как придём — полно ещё еды. Еды припасено на все последующие праздничные дни, особенно картошки.
И вот мы вышли, спускаемся на лифте, но только вышли из подъезда, как отец говорит: «Ну ёлки-палки», — и поясняет, что он что-то забыл в квартире. Мама говорит: «Ну ты даёшь». Отец виновато возвращается в тьму подъезда, а мы пока ждём.
Осенняя лужа под тополями застыла — тут ещё на коньках катаются, когда я днём смотрю сверху. Пока ждём отца, я иду покататься там с разбегу. Отталкиваюсь от дерева к дереву, изображая, будто я на коньках. В нашем и во всех остальных домах по сторонам в окнах — так же Новый год у всех. Сейчас вообще весь дом горит окнами — так много окон сразу не горит ни в один другой день в году. И так, наверное, везде. Бабе Вале там сейчас, наверное, непросто найти Ларисино окно, чтобы перемигнуться.
Вышел отец. Пошли.
Почти безлюдная Театральная — одни фонари везде только. На площади тоже не так уж много людей. Когда тут ярмарка и мясорубка под Лениным — тут людей намного больше. Смотри-ка, а ледяные глыбы и впрямь превратились в персонажей сказок. Гуляющие подходят, рассматривают. Но горка пока не пригодная для катаний.
Необычное ощущение — так поздно вечером на улице, зимой. Но главное сейчас — другое: неприятная одинокость. Сейчас тут много гуляющих — прям гуляния. Но в отличие от дневного времени, когда деловые взрослые ходят в этом районе зданий администрации, и мама часто с кем-то здоровается, сейчас она не встречает и не здоровается ни с кем. И я сейчас особенно явно узреваю это различие времени — формальное и неформальное — а вместе с этим и разоблачение моей иллюзии. Все те мамины знакомые, с кем она здоровается, как и те знакомые, с которыми бабВаля там здоровается на каждом шагу в её районе, — это всё «формальные» знакомые. Это не близкие. Мне думается, что если бы сейчас маму встретили какие-то знакомые, с которыми она здоровается и даже останавливается пообщаться днём, они бы максимум кивнули. И вот это — истинное то, чем эти люди являются нам. Это видно только сейчас, вечером, в неформальности. Никаких близких среди всех тех людей у нас нет. Мы втроём — я, мама и отец. Ну и ещё бабКлава с дедом, бабВаля с Ларисой и может ещё дядя Ваня — это все мои близкие люди.
И основную неприятность создаёт то, что вот эти все люди вокруг нас идут, улыбаются, и мы вроде как тоже улыбаемся, мы с ними все следуем одним и тем же нормам поведения: идущих навстречу обходим справа, вежливо отвечаем, сколько время, если спросят, и так далее. Мы не настороже, не предполагаем подвоха ни от кого. Если кому-то на улице будет какое-нибудь бо-бо, попадёт кто-то в какую-то проблему — кто-нибудь из прохожих ему поможет. Но вот, несмотря на это всё, — все, блять, всё равно остаются друг другу чужими. Стоит возникнуть выбору — спасать своего близкого, свою бабВалю, или бабВалю чужого, — чужие выберут спасение своей бабВали. И вот я не могу это выносить, это долбаное притворство близости. Мне не нужна помощь чужого сейчас, если через минуту, когда помощь понадобится его близкому, он меня бросит и понесётся спасать его. Такой спасатель сразу станет врагом. И поэтому он враг уже заранее.
Отец возвращает в беспечность: «Вон Дед Мороз пролетел!». Я оборачиваюсь — а уже поздно. Опять я не успел. Не везёт мне его увидеть.
Посмотрев на ледяные фигуры и обойдя главную ёлку, мы уходим с площади. Ещё не полночь и ещё не салюты, но пора, наверное, ему уже положить объём, если он, конечно, на утро не собирался перенести, как в прошлый раз, когда я не дотерпел и уснул.
Ну и вот обратно — по Театральной, потом налево, по Халтурина. Впереди — предновогодне затаившийся девятиэтажный Лев Кассиль на фоне ночного, но светлого от светящегося внизу города неба.
Заходим — в чёрную тьму подъезда, в сумерки лифта. Мои улыбаются. Из лифта — в сумерки нашего этажа, в кутёжный дым предбанника, и из него — в квартиру. Быстро руки мою — и в зал. Дверь в зал почему-то закрыта, хотя мы не закрывали её, когда уходили, да и вообще не закрываем.
Включаем свет — и вот он, объём. Пара тканевых мешков, как две сумки. Родители вздыхают: вот это да, заскочил-таки, дедуля. Я подлетаю к мешкам — они как-то перевязаны, — зову моих. Сам про себя благодарю ДедМороза, и даже если сейчас подарки там стрёмные — надо всё равно будет не показать этого, а то непорядочно. Но я уверен, что там всё как надо.
И там всё как надо. Там эти игрушки — какие-то почти, а некоторые прямо в точности как я хотел. И тогда я весь в эйфории — и это даже не от самих игрушек, а от чувства обретения на сто процентов именно того, что я хотел, удовлетворения чётко тем, что было надо. Вот это — жизнь. Там и игрушки, и книжки, и одежда, и даже какая-то фигня. Я за один вечер это всё не переварю и поэтому делаю лишь беглую инвентаризацию, концентрируюсь пока на каком-то главном для себя подарке, а с остальными начну знакомиться ближе уже завтра.
Второй мешок больше едовой — пахнет шоколадными конфетами с мороза. Но и тут есть игрушки, и ещё тут какая-то записка. И родители читают, и в ней Дед Мороз поздравляет меня и их, всего там нам желает и намёками сообщает, что будет залетать ещё. На обратной стороне — постскриптум, и там он говорит глянуть ещё в таком-то месте, мол, пока я к вам в окно в темноте залезал, я там обронил кое-что, а уже не нашёл. И я бегу, мы ищем — и точно, там пакетик с небольшим объёмом. Я резвлюсь, и я веселюсь.
Снова мама встаёт и несёт бенгальские огни из кухни — из того ящика, в котором куча всего, — в который я в течение года залезал, и от этого у меня был какашечный движ. Снова выключаем свет и поджигаем эти огни — и снова пахнет Новым годом. Ну, главный Новый год, конечно, — в запахе ёлки и мандаринов, — и он тут всегда.
Снова телевизор: там сейчас только ещё больше певцов и мишуры. Мы снова по-новогоднему едим, снова — звук открывающейся бутылки пива и его шипение в бокалах, а мне тут и сок, и шоколадки, и орехи, и мандарины из едового мешка.
На время новогоднего празднества, из сейчас необычно пустующей кухни, мы с вечера ещё перенесли телефон в зал, подключив в телефонную розетку в моей маленькой комнате. Ну и вот сейчас этот телефон звонит. Отец говорит: «БабВаля, наверное». Но нет — не БабВаля. БабКлава. БабКлава нас всех поздравляет, и мне даётся трубка, и я поздравляю дедов, а она поздравляет меня. Потом отец набирает БабВалю нежирным пальцем. Он с ней говорит и поздравляет, он называет её «мама» — что на мой слух звучит странно, от взрослого мужика. Говорит мне: «Никит, иди поговори». Я говорю — и там, на том конце, вся та девятиэтажная история, и там даже Лариса берёт трубку и поздравляет, ну и потом опять БабВаля. Она говорит, что надо нам всем приехать к ней в эти дни. Говорит, Дед Мороз и к ней там залетел, и что-то оставил, и она уж, мол, не стала заглядывать, потому что дедок сказал, что это Никите.
Потом мама ставит бокал с пивом на стол и тоже берёт трубку и поздравляет БабВалю — что редко, потому что они никогда и не созваниваются. Та, видимо, ей тоже про приезд — и мама обещает, что приедем.
Уже очень поздно, но ещё не салюты.
Я весь в мыслях о подарках и о новогоднем волшебстве. Жалко только — сил нет, и уже хочется прилечь, но удерживаюсь и снова перемещаюсь к ёлке, к игрушкам, и представляю, как эти новые игрушки будут взаимодействовать с теми, которые у меня уже есть. Но у меня всё меньше и меньше сил, и я пойду ненадолго прилягу на кровать.
.:.
___Часть 13.
___Часть 13.
.::.
________________Новый год перед детсадом.
.:::.
>>> Часть 13 текст 1. Подарки с утра,,, дни дома,,, к дедам.
.::::.
Просыпаясь — уже раздетый и в постели, — вижу, что уже утро и свет, и вспоминаю, что вчера был Новый год. Вернее, он сегодня Новый год, а я вчера не дожил до салюта — и от этого немного скверно, как и когда днём спишь, пропускаешь отрезок жизни и чувствуешь себя слабаком и ущербным. Но в то же время, вспоминая, что в прошлый Новый год основной объём был с утра, надеюсь, что и сейчас скверна будет нивелирована каким-то сюрпризом.
Зная, что лучше сразу надеть все эти свитера, а то родители будут зудеть (они там тоже уже проснулись, скрипят кроватью и разговаривают), одеваюсь и выхожу из своей маленькой комнаты, а родители — справа, в коридоре, — из своей.
С немного унятым за вчерашний вечер коршунством жду, пока и они дойдут, и указываю к подножию ёлки — мол, смотрите, опять был.
Там сейчас более интеллектуальные подарки. Например, аудиокассета с какими-то сказками опять и какие-то книжки. Но и машинки — видимо, мои предупредили Деда Мороза, что я ещё не умею читать, и все такие книжные подарки надо, чтоб я не заскучал, разбавлять игрушечеством.
Одна из книжек тут называется «Тигр», и она — необычная книга: у неё жёсткие до несгибаемости и толстые страницы, немного их, и вся форма книги вырезана по контуру тигрицы, которая тут на главной обложке — с тигрятами. Мы с мамой засели над этой книгой. Отец — сбоку, сзади, с фотоаппаратом, театрально командует: «Так, смотрим в камеру!» — и нажимает кнопку. И я ещё вспоминаю тёть-Ларисиного дядю Ваню — это его фотоаппарат. Мне всегда скучно фотографироваться: нету результата сразу — фотографии чаще всего появляются через месяцы — отцу надо как-то проявлять плёнку. А во-вторых, главная причина — я не вижу смысла, ведь все эти моменты, Новые года, будут повторяться бесконечно.
Ну и вот мы с мамой над этой книгой. Там эти буквы, и там крупный текст, и она, указывая на слова, мне их читает. И там начинается: «Посмотрите на этих тигров — они живут в джунглях среди лиан и зарослей бамбука...». Но мне больше интересны картинки, и мама показывает бамбук, и там какая-то везде зелень, и лес не такой, как у нас. Мама говорит, это в странах, где нет никакого Нового года и не бывает снега. Я так понял — в Африке.
Вот в идеале — надо и быть тигром, и жить среди зарослей бамбука, но чтобы всё-таки был Новый год и как-то снег, и Дед Мороз, и подарки, и эта квартира, где все свои.
А ещё тут две самодельные игрушки из двух кусков поролона — слон и акула. Они ничем не отделанные — просто поролон, — и у них чёрными нитками прошиты какие-нибудь ноздри и жабры; у слона вырезаны хобот и хвост, а в качестве глаз у них — пуговицы, особенно у акулы. Отцу нравится слон, а маме — акула. Они говорят, что эти игрушки уже от них самих — в довесок к ДедМорозовским. Я так понял, мама сделала акулу, а отец — слона. Эти игрушки — больше для смеха и веселья, чем для играния.
А ещё у нас есть способ развеселиться — чтоб мама посмотрела в шар с ёлки. Она туда смотрит, и она там в точности как акула — и мы все угараем. Мама уже начинает пищать и уссываться, когда отец только снимает шар с ёлки.
Мы снова вкусно завтракаем в зале за этим столом, и потом так же обедаем, и я вожусь с этими всеми игрушками, и так же поют Пугачёвы, и так же идут все эти фильмы с Никулиным и Шуриками, и всякие развлекательные программы, где у всех ёлки и мишура. Отец подзывает к столу то на икру из воблы, то на орехи. Орехи — грецкие, их родители колят специальным инструментом — орехоколом в форме дракона. Отец вкладывает орех ему в пасть, давит на рычаг и раскалывает. Дракон этот выглядит чокнутым — весь с выпученными глазами, в стилистике всяких сувениров на проспекте Кирова. И ещё отец постоянно говорит, чтоб я пальцы не сунул в пасть этому дракону. Отец вообще ненавидит, когда у меня пальцы оказываются близко к дверным щелям и подобному. А я, когда взрослые не видят, намеренно почти вставляю палец в такие места — дразню себя, — одна из моих специфических забав, в ходе которой, кстати, так же,//// ияз з инавя нзоъйэ олпслжс,\\\\ хочется будто стряхнуть с себя что-то — какой-то невротический зуд во всём теле.
Под вечер мы опять идём гулять, и там стоят все эти фигуры изо льда на площади, и огромная ёлка, и везде огни. А когда возвращаемся домой и в зал — тут снова приятные сюрпризы от неуловимого гостя.
На следующий день то же самое: так же у нас не отключается телевизор, и играет гирлянда, и мы с мамой читаем «Тигра». Пистолет, который мне подарили перед Новым годом, уже не стреляет. Когда вечер — мы смотрим диафильмы, как в прошлом году, и из этого диафильмного аппарата, от горящей там внутри лампы, пахнет просмотром диафильмов.
На следующий день — то же самое опять, отец только идёт за какими-то продуктами уже.
Мы с мамой идём к дедам на пару дней — и тут всё то же самое, как в прошлом году. Передача «Смак» — новогодние выпуски, и всякие уже знакомые фильмы по телевизору, и их повторения, а по коленям взрослых кочует Марсик. Опять мы идём смотреть на катания с горки — и снова тут эти пацаны, и все кричат, и всё это похоже на зоопарк, от которого хочется домой, в цивильность, хоть и хочется прокатнуться. Но катаются тут всё-таки пацаны постарше меня — некоторые вообще есть как взрослые ростом. Когда такой едет — и он ещё тем пацански-рычащим голосом что-нибудь орёт какому-нибудь Саньку внизу — все расходятся и смотрят, а когда он там в Санька врезается — ржут.
С горки мы — обратно к дому, и у дома — снеговики и такие сугробы, что можно хоть падать в них с прыжка — и не ушибёшься. На Фрунзе — тоже едовые подарки и пара игрушек. Но всё-таки основной объём был закинут на Льву Кассиля.
И мы идём обратно на Льву Кассиля, и тут опять мелкий ДедМорозовский закид, а вечером — новогодняя идиллия, всё так же на журнальном столике в зале, как и все праздничные дни.
После ужина — купы, ну а завтра мы собираемся ехать к бабе Вале.
***
.:::.
>>> Часть 13 текст 2. К новогодней бабеВале,,, к Ларисе,,, к Игорю.
.::::.
Через мост и через Саратов, в автобусе, в троллейбусе — в которых серые старые люди выглядят так, как будто никакого праздника и нету, — мы приезжаем втроём на девятый этаж, в однокомнатную.
Баба Валя — максимально в своём стиле, со всеми её гостеприимными и тамадовскими манерами. Меня — в зал, к мини-ёлке. Там — объём, там недолго сидим, общаемся, но на кухне уже всё шкворчит и кипит, и мы передвигаемся туда, и там — чёрная икра и всё как надо.
В однокомнатной не развернуться, да и Лариса ждёт в гости, и мы собираемся и идём на её девятый этаж, через все эти дворы тут, мимо этих больших девятиэтажек, под обмотанными белой фигнёй трубами, вокруг колодцев, по жиже грязевых луж, через ручьи, за мусорками.
У Ларисы тоже встречаловка и куча суматохи, и между Ларисой и мамой — какие-то даже женские приветствия, типа поцелуев в щёку, как и с бабВалей ранее, кстати. И тут уже тоже еда, и Ларисина небольшая, непахнущая искусственная ёлка, на которой шары не стеклянные, а из матового однотонного пластика, и воспринимаются дорого — и оттого тёть-Ларисно. И Дед Мороз и тут пролетел и возложил мне. Рядом, на этих дорогих полках возле ёлки, всё так же не растёт карликовое дерево, в туалете всё блестит и мраморно, ну и в коридоре всё так же висят эти длинные лоскуты, в которые надо нырнуть, когда идёшь в сторону ванны и кухни или обратно.
Ночи с днями путаются: мы ночуем то у одних, то у других — то бабВаля уходит, то приходит, то дядя Ваня, то на диване, то телевизор.
У Ларисы такой же, как на Льве Кассиле, общий с соседской квартирой тамбур — мы именно в нём и разуваемся. И вот в этой соседней большой трёхкомнатной квартире живёт Ольга, или просто тётя Оля, и у неё там сын, зовут Игорь, он примерно моего возраста, и у него есть ещё какой-то старший брат.
Тётя Оля эта — с крашеными тёмными волосами, и у неё взгляд лисы, но она считается доброй и хорошей знакомой бабВали и Ларисы, и они постоянно снуют друг к другу в гости. И ещё эта Оля с её сыновьями — они откуда-то из другого города, из какого-то Воронежа, и поэтому кажется, что они — продвинутые.
Вот тётя Оля зовёт, и мы с бабВалей из Ларисиной квартиры переходим к ним. БабВаля — на кухню с Олей, а я — с Игорем в его комнату. Брат его без конца играет в хоккей где-то на улице.
Игорь — продвинутый, и у Игоря куча игрушек, но, хоть и вроде бы ещё дневное время, в его комнате тускло, а в зале, через который мы проходим в его комнату, вообще почему-то не включают свет. У них, кстати, планировка почти как у нас на Льве Кассиле, то есть комната Игоря — маленькая комната. Но, как я уже говорил, суматохи много, и я не поспеваю за временем, и, может, в комнате Игоря так тускло ещё и потому, что на улице попросту успело стемнеть. От Льва Кассиля квартира отличается тем, что она не торцевая, и поэтому в зале нет этого торцевого окна, и это ещё и поэтому темно. В общем, из-за этой тусклости — неуютно, всё слишком не так, как дома. А ещё — много больших шкафов, слишком много диванов и вещей, всяких ковров и штор.
Ну и, в общем, мы с ним сидим, и тут всякие КамАЗы и модельки машин, и, как я сказал, всё продвинуто, и вся эта продвинутость и изобилие связываются с тусклостью, с отсутствием света и тёмными квартирами. И ещё у Игоря на полу есть какой-то крутящийся круг, и Игорь встаёт на него ровно, как-то отталкивается от пола и крутится как юла. Я побоялся попробовать.
Я вообще всего побоялся, а то, где не побоялся, — там я сразу расплакиваюсь от любой своей мелкой неудачи или падения. И я выбегаю к бабВале, и меня все, включая Игоря, успокаивают.
Но в целом этот Игорь нормальный и дружелюбный, он чуть взрослее меня, продвинутый в игрушках, и поэтому он мне как поучающий старший брат. И у него и у самого есть старший брат, как я сказал. Он — первый в моей жизни почти ровесник, с кем я вообще общаюсь один на один. И в этом сейчас нет никакого дискомфорта для меня, потому что, как я уже пояснял, тут сейчас всё решает то, что мои родители знакомы с его. Я, общающийся с Игорем, — это как будто бабВаля, общающаяся с Ольгой. Я постоянно возвращаюсь к этой мысли — от неё комфортно. И я буду с Игорем делать лишь только то, что одобрили родители. Если они одобрили играть в игрушки в комнате, то я буду только играть в игрушки в комнате. И если бы он предложил мне пойти в другую комнату, например, и там чем-то заняться, не связанным с игрушками, — я бы не пошёл.
Ну и, конечно же, то, что его имя похоже на слово «игры», — это я тоже сразу заметил и зациклился об этом думать.
Побыв у Ольги и Игоря, мы идём с бабВалей обратно к Ларисе, а потом мы собираемся и идём с бабВалей обратно домой, на её девятый этаж. Отец с мамой уже там. Как я сказал, всё спутано, и прошло уже два дня, и мы прошлую ночь ночевали с бабВалей тут, у Ларисы, а отец с мамой ночевали вдвоём у бабВали.
.:::.
>>> Часть 13 текст 3. К Шурыгиной,,, Король Лев,,, грустный конец праздников.
.::::.
Ну и вот мы снова на бабВалином девятом — все, и снова тут не разойтись. Но так получается, что у мамы тут совсем рядом живёт какая-то подруга, ну и мы с мамой пошли к ней в гости.
Мы вдвоём выходим — через всё тот же знакомый здешний запах — из подъезда, но мы не выворачиваем из двора на шумный проспект, а идём прямо от двери подъезда в сторону каких-то непонятных тут дворов. Какая-то котельная гудит, под какой-то трубой идём, и тут начинаются двухэтажные полудеревянные домики — только они не частные, а на несколько квартир каждый. Подъезды — если их так можно назвать — в них открыты, и изнутри веет гнилым деревом, а из открытых форточек квартир духарит жареной картошкой.
Мы минуем несколько таких домиков, которых тут десяток, а то и больше, и ныряем в гниль одного из них, который стоит в последней очереди перед трамвайными путями — мы отсюда ещё на трамвае летом с бабВалей доезжали до конечной дачного автобуса.
Тут деревянные ступеньки, темно и гнилостно, как я уже сказал, и тут открывает дверь эта мамина подруга, и у неё оттопыренные уши, и она вся тёмная, страшная — но не в том смысле, чтобы её бояться, а в том, чтобы считать её внешность очень уступающей маминой и тётьЛарисиной. И ещё она вся вялая, «как амёба», как говорят, но эта вялость даёт ей какую-то интеллигентность. Подруга эта у мамы — давняя, и она, собственно, тоже связанна с черчением проектов и скучными бумажками — а это значит из серьёзных, деловых людей. Но конкретно сейчас у неё тут сильная бытовуха: раковины, мытьё посуды, прихожая, одежда, а ещё разные соленья, банки и маринованные огурцы. Мне, правда, не кажется, чтобы она их сама готовила. Мы сразу с мамой много наелись этих огурцов. Это уже шестой дом, где я за последнюю неделю нахожусь, и тут тоже особенные, только-здешние запахи. Тётю эту зовут Ира Шурыгина.
У тёти Иры Шурыгиной есть сын, и его звать Сашенька. У Сашеньки белые волосы, он весь белый, и он помоложе меня. Он как-то с трудом говорит, и он совсем не как Игорь — какой-то зажатый весь, и у него нет такого, чтобы целая комната была завалена игрушками.
В квартире странная планировка, и непонятно, где что, и вообще непонятно толком, где этот дом, и все эти непонятности накладываются одна на другую, и я ещё и подзасыпаю, и в итоге мы и тут задерживаемся, и непонятно что вообще.
Так получается, что мы с мамой засиживаемся и ночуем у Шурыгиной.
Когда просыпаюсь, я не могу сообразить, где я — слишком всё перемешалось, и это приводит к тому, что я реву и зову маму в истерике, да так мощно, что не помогают ни утешения Шурыгиной, ни самой мамы. Жёсткая неприязнь ко всему чужому, чужим обстановкам — и всё это ещё до паники усиливается послесонной дезориентацией. А в маминых утешениях, кстати, в этой ситуации сейчас — как и в других подобных, когда моя истерика и плач не из-за какой-нибудь физической боли, как в поликлинике, а именно по психологическим причинам, — чувствуется расстроенность. Я видел, как другие женщины утешают детей — они максимально оптимистичные, подшучивающие. Баба Валя такая, например. А в мамин весёлый тон и успокаивание в такие моменты всегда почему-то вкраплена вот эта нота расстроенности, пессимизма, какой-то обиды.
Ну и вот мы всё ещё у Шурыгиной. А у Шурыгиной, помимо Сашеньки, ещё есть видик. Видик — это куда вставляют большие кассеты, типа аудиокассет, только тут не звук, а фильм включается с этой кассеты на телевизоре. Шурыгина что-то включает для нас с Сашенькой, и мы садимся смотреть. Какой-то мультфильм. Называется — «Король лев». Сразу пошла музыка. Это сразу что-то другое, сразу какой-то другой мир. Музыка и мелодии другие — совсем не те, что в песнях, которые какая-нибудь Пугачиха поёт в своём балахоне со сцены. И тут пошли животные, как в зоопарках, и яркие краски, как нигде. В смысле — яркие, сочные цвета. Такой сочности нет в том, что показывают по телевидению, даже в цветных мультиках на цветных телевизорах. Это какой-то другой уровень мультиков — видимо, такой, который только на кассетах для видика. Главное — музыка и львы. Львы тут говорят, и тут начались какие-то эмоции у них, и всё как у людей. Я, кажется, начинаю даже понимать. Сбоку ещё и мамы наши тоже сели смотреть, и что-то поясняют. Я не сильно вдаюсь в то, что они поясняют, а больше полагаюсь на интуицию. У этого злого льва — злые черты, и поэтому он злой. Гиены — как чёрты, и они тоже злые. А этот Симба — он самый добрый, и он как я, тем более он там тоже сын. В общем, там всё как у нас, это как-будто про меня. Вот оно — я хотел быть львом, и в этом мультике я наконец им стал. И тут львица-ребёнок, и она у Симбы какая-то давняя знакомая. Фигасе. Это совсем не то, что сестрички летом… Сестрички летом — совсем не связанные с тобой, совсем чужие.//// П кжлё йэи-пм пмкщин книхя чдзмцвцы впрб ботаю ё бод — флры ж ърн мцвлы тякряорзфгрзюю тякряежю. \\\\Но другие взаимодействия с сестричками фантазировать ещё тяжелее: слишком чужие. А эти в мультике — как-то вон бегают друг за другом и спасают друг друга. Как они так? Как получилось, что они друг другу как близкие? А так, как и у меня с Игорем: родители дружат. С этого всё начинается.
Дальше — опять гиены, злой лев, опять отец Симбы, и отец Симбы подрался со злым. Дальше непонятно что, но потом Симба убегает в отчаянии, а за ним гонятся гиены. Вот это мне понятно, тут всё чётко: гиены Симбе — чужие, и он от них бежит.
Дальше снова всё странно: какие-то непонятно-кто возникают, и дальше всё в джунглях, и я путаюсь. Я уже больше по музыке примерно догадываюсь, про что сюжет. Тут была сначала весёлая, беззаботная песня, потом показали снова злого льва с коварной песней, потом Симба с гривой теперь — типа как я хотел — и теперь тут мелодичная песня и много джунглей, тени от деревьев и каких-то игр между львами и кувырков.
А потом поля, пустоши и разные непонятные темы. Снова тут этот обезьян, и он странный — то ли его бояться, то ли он помогает. Но под конец Симба дерётся со злым львом, и тут страшные сцены, особенно где злой лев — его, кстати, звать Шрам, а шрам — это то, что после больных ран на коже на всю жизнь, — летит из огня. А потом всё кончается песней победы и веселья с ощущением джунглей. Короче, это было лучшее, что я видел, и я хочу видик и хочу эту кассету. Мы собираемся уходить с мамой, прощаемся с Шурыгиными.
Обратно к бабВале — через гнилые дома, длинные вдоль них заледенелые лужи, на которых мы туда-сюда с мамой катаемся, прям под окнами первых этажей, откуда всё так же духарит готовкой, жаркой. В голове один «Король Лев». Кстати, на Льва Кассиля, в зале у отца, в стенке в нижнем ящике есть музыкальные пластинки, и на обложке одной из них — то ли восход, то ли закат, пейзаж долины, кустов, и в них там тоже есть лев и ещё какая-то антилопа. Я теперь больше ни про что не думаю — только как мы сидели с Сашенькой, смотрели «Короля Льва» и как это всё было в том гнилом двухэтажном домике, в квартире Иры Шурыгиной. У тёти Иры Шурыгиной — это пока в самых лучших гостях, в которых я был. Лучше Игоря с его машинками и братом-хоккеистом, лучше Ларисы. У Шурыгиной всё было уютно: и сразу две наши мамы, без всяких ненапрямую-близких Ларис и всякого неполноценно-комфортного. Было всё прям как надо: только кровать, зимнее солнце в окно на Сашеньку, трамваи за окном, ковёр на полу, шкаф и телевизор с ярким, сочным «Королём Львом». И всё это — ещё недалеко от новогодних праздников, и в «Короле Льве» играла запоминающаяся музыка, которую, если бы мне сейчас включили, я бы сразу вспомнил. Сашенька с видиком, для видика — кассеты, и там — «Король Лев». Трамваи и кассеты. Лев и музыка, Симба и зимнее солнце, король и плавание кролем, Игорь и игры, Иван и диван, Африка и тигр, и Дед Мороз, и бамбук, телевизор и пульт, и ковёр, и игрушки. Быстрее бы шло время, чтобы что-нибудь произошло, а то всё очень, очень скучно. Главные развлечения у меня в жизни — телевизор, по которому обычно скукота, копание в шкафах и игрушки — насколько получается ими играть, — но с ними никакой интерактивности.
Мы от бабы Вали — снова домой с мамой, прямиком на Старый Новый год к дедам. У дедов там — тоже мандарины, шоколадки и бананы. И мы ходим между дедами и Льва Кассиля, где опять отец и где тоже Старый Новый год. Он говорит, потом ещё китайский будет через две недели и там Дед Мороз может тоже что-то подкинуть.
И он действительно подкидывает, но уже очень мало, поскольку уже всё: уже и ёлку разбирают на Энгельсской площади, и всё заканчивается, и от этого хочется плакать. Это вот, если вы тогда не поняли, то, почему грустно от новогодних мелодий — даже в первые дни праздников. Мелодии кратковременности хорошего. Вот и мы разбираем и выносим ёлку. Она уже давно не пахнет. Когда отец её выносит — с неё целый коридор иголок, и с неё падает пара шишек, и я оставляю их на память об этой ёлке и хочу плакать.
Всё становится очень, очень, очень, очень, очень, очень серо и скучно. Мы снова едим на кухне, и там бутерброд с маслом и сыром, и сосиска, а днём — щи.
Спасение лишь, как говорил, — в игрушках, шкафе и телевизоре. И всё больше — именно в телевизоре. С ним всегда хоть маленькая, но надежда, что наткнёшься на что-то интересное. Из мультфильмов в нём обычно идут сказки. Пушкин этот на слуху вечно. Показывали его «Рыбака и рыбку» — это вообще одна из первых сказок вместе с «Колобком», которые мне рассказывали. Маугли, Леопольд и другое — это всё уже потом началось. Блин, я хочу как в «Короле Льве» и как с бабВалей летом. В обоих этих моментах было что-то типа саванны, хоть я и не знаю, что это. Но это примерно — когда закат и красное солнце, и какие-нибудь львы бегут по гребню песчаной горы, и там жара, алое небо и ближе к вечеру. Вот так. Так было и в «Короле Льве», и когда мы с бабВалей ходили в её районе в зоопарк на льва.
***
.:::.
>>> Часть 13 текст 4. Просто зима пошла,,, болею,,, Морозко.
.::::.
Тут уже сейчас пошла просто зима. Без Дедов Морозов. Вот опять я болею. За считанные часы разодрало горло, и вскоре снова температура и адская трясогуска под одеялами, в кофтах — опять двадцать пять. Точнее — тридцать восемь. Постоянно, когда болею, звучат эти числа — «тридцать семь и семь», «тридцать восемь», «тридцать восемь и пять». Это всё на градуснике из подмышки мама как-то читает, вертя его. Я не разбираюсь в этом — моё дело лежать и болеть. Когда «тридцать восемь и пять», и уж тем более «тридцать девять» — мама уже вся мечется и кому-то звонит.
На утро — врачиха. Та наша, уже знакомая, с приросшими мочками ушей. Слушает слушалкой, ложкой давит на язык, что-то смотрит. Постельный режим, горький парацетамол, кислый цитрамон. Чай с малиновым вареньем. Всё одно и то же, одно и то же. Отца нету. Есть зато дядя Серёжа теперь иногда опять.
Середина дня. Лежу в маленькой комнате своей. Солнце ушло на сторону двора — оно там, в окне у мамы, на кухне, где она шкворчит с какой-то сковородой. Я думаю о каких-то старорусских санях за тремя лошадьми, как в сказках. Женщины в расписных платках, а мужики в по-лихому расстёгнутых шапках ушанках, и все в шубах, едут в этих санях по залитому солнцем снежному полю — и фиг знает, куда они едут, но им интересно жить, и они в России где-то, где «говорит Москва» и радио «Маяк». И я, весь в ознобе, смотрю на паровозики на своих обоях и воображаю, как и они едут. Пока я болею, мама будет кормить хорошей едой, не будет вермишели, шкурок и не будет мытья полов.
У тёти Ларисы я видел передачу про путешественников, сжаривших себе в пищу на костре больших пауков. Когда они их ели, они говорили, что они хрустят, как чипсы. После этого, и несмотря на то, как нарисовано больное горло в маминой книжке «Мать и дитя», мне в голову въелась идея, что больное горло — это что-то, связанное с печёным, сухим и затвердевшим: какой-то закостеневший в первый день слой чего-то, а потом, будто какая-то штукатурка, оно отваливается, проглатывается, и оно — хрустящее и питательное, как вот те жареные пауки или жареная рыбья икра у бабКлавы.
Дня через три горло уже не лютует, и потом вот приходит ощущение этой засохшей «икры» на горле, которая, я уже знаю, скоро сойдёт, провалится внутрь, и я её таким образом съем. К концу недели болезни — парить ноги.
В один из дней, когда мне получше, я после обеда прихожу на кухню — на горчичное кресло. Его сидушка пружинистая, облегает жопу как надо, и ещё я протягиваю ноги на стул, как отец, когда он тут сидел и ковырялся в зубах спичками, а на столе строил шалашики из использованных щепок от них. Вот теперь тут сижу я — и теперь у нас появился и заработал на кухне телевизор. Телевизор тут маленький, чёрно-белый и почти ничего не показывает, кроме пары каналов. Он ловит сигнал своей двойной антенной-рогатиной, а стоит он сейчас между плитой и окном — на тумбочке с выдвижными ящиками. Как выздоровлю — продолжу копание в этих ящиках: в нижних, помимо дракона-орехокола, бенгальских огней и утюга, ещё куча неизведанного, до усрачки.
Мама кухарит сбоку справа, слева в окне — уже низкое зимнее солнце за голыми тополями, и, в общем, сижу я в горчичном кресле напротив телевизора, а в нём идёт какой-то фильм-сказка. Мама говорит, это «Морозко». Сразу опять Новым годом повеяло. Вспомнились самодельные ёлочные украшения — снежинки, вырезаемые из бумаги, и такие же были в городе тут и там — просто огни и гирлянды в форме снежинок, а ещё заледенелые узоры на окнах, особенно на Фрунзе. Про эти узоры дед там, за столом на кухне, говорил, что это Дед Мороз их рисует, и он ещё перец в щах мочил, когда это говорил, а я смотрел на эти узоры — двор из-за них было не видно — и лежащую зачем-то у них там между уличным и комнатным стеклом вату, как всегда, воображал снегом.
Смотрю «Морозко». Мама будто знает эту сказку наизусть, потому что ей даже не надо смотреть в телевизор, чтобы что-то мне подсказать. Какой-то старичок с грибной шляпой на голове и с ним Иванушка. Потом страшная сцена с оборотнем с медвежьей головой, и потом милая девица — это я выражаюсь сказочным лексиконом — Настенька. А потом совсем не милая — Баба Яга. Обычно про каждого сказочного персонажа — отдельная сказка, но тут будто их всех собрали и поместили в одну «суперсказку» — «Морозко». В ней, кажется, есть всё. Это становится моим любимым фильмом-сказкой, да и вообще фильмом. А «Король Лев» — любимый мультфильм.
Параллельно просмотру «Морозко», в горчичном кресле, я ещё грызу морковь — и вскоре становится что-то не так с зубом. Он как-то начал болеть, и это опять херово. Опять херово и неприятно. Опять неприятное открытие. Только вот я хорошо сидел и смотрел сказку, но теперь бац — и мне херово в зубе. Что же это за жизнь? Я жалуюсь маме.
***
.:::.
>>> Часть 13 текст 5. ////Цгйлрмшг,,, нгйпюкщлъв з нплхзв свйдолъв жэяяящ\\\\,,, в поликлинику на анализы.
.::::.
На днях мы с мамой по моему больному зубу впервые ходили в детскую городскую стоматологию, которая тут рядом на стыке улиц Петровской и Маяковской. Я уже знал, что будет пиздец — мама предупредила — но был не пиздец, а ад, и я там ревел — и это был пиздец. Вырвали зуб. Теперь, как хвост у ящерицы, должен вырасти новый, навсегда. А первый почему-то назывался «молочный».
Постепенно и зубная тема, и болезнь проходят. И снова я — царь квартиры. Я и в комнате, и в зале, и на кухне. Мама ходит по делам, приходит, покормит и уходит — никакого стресса, отличное время. Залезаю на разложенный диван перед телевизором, на плед. Он бьёт током, и он такой же, как и в профилактории, как у бабВали и у Ларисы — я постоянно про это вспоминаю.//// Пслэ кю змквлют, ь тмжпэьрщ б нквв иянй, э олнт ннблзйюэ абвоф.
З хтяпсясэ: олня холиявр, ю ммслк впсщ цвк онтзлтпъ — олня ёяайяпщбэгс ияз-сл блёгру, ёмэхзп. Лчтцгмёг, инавя ммэ цммйэгс — зюй пноиню. Ё рвзцэп окдхжбэгсоэ япе: з кнь улязь мвжжяггэлмлпсвз ловэлзекя, з юромхёюхёэ о лввзужмоизйж монуггрояйж — олрднэ зммпониэ кюг пблжл рдимл, — ж, ляляннмс — ямжймёкмрпъ пговоы инкрплйю рязмвл мвнпёэскмвл, фрн ннйгшэгс ысл цммйэлзв олннж б рт ед ияпгвлозы жэлюпжи, вбг ё яррнцгйлрйэ. Э сэиёв — абёвт нтзюмёэ — яопнужяужю пн плвцмшк ё рпщгкщл — ёё-ею оаюеж о мвинкрплйзнсдймрпэлё ннбякжжйю ё блполкзкюмёэлё н ояклд-вдппйёу кггвгрммрлямлпсьу, рзмю пми п ммгпжпэлзвк еюгэ, змвбю ь гиэ ърнам еаяи лэкт. Бёлдаодп богвл свйдолнам, бдкжсэйыкмвл, йсцёрдиъмлбн, рпщгкмвл, оаюеюмкмвл р жмсюмпжкщлъйж орябжюйж ё ллкдкряйж джжкж — слйызм япе ысл тдг о тфдслк яндфюсигмёз ё нпипшрзж зе олпкввмвбн йдпю — н ляамсв, фсёёу иьгьу, едиюдйщф хтджф йэбэф.
Йэи нгжрйыпюс, олия э, пслэ я ьпми ннег, холияы, мсйэь ё гркяы ню ьпмл аргк — т кдкэ япсэдс нзоъйэ. Впкё пэпйнголпсёрыоэ ммалйыхг ё гвйяпъ еювиюсшаякжд юйзспэрмл — рн аглумрачёзрь блёгру ммолз ймёкм кг ящоризяюсщ, э бшвтяюсщ. Ё црарпатвррь, фрн ёя пдзсмбщ явнтю лл ойдаия ляаодяюдппю амррпё свйя. Гшцзхъ ммолз.
Кдд свк ь гэед лд нпвврпюбиээ, йэи ърн арг бшбкьвзп сэк… Ляоиниъйл чёонзм лля ряй рвзцэп ежювр, ж фрн ысл сэк ямнючд — бщпзю ёйз хсл? Ё ю лд ёмэь, лдп кё сэк зюйэцйё, ё вбг ллз анляшв рёвюп — нднгг аътмглк ёйз бгв-сл б езямсв бшцд — пмцкгд, мёед, тфжсшаяь лль ммжр рвзцэп. Ю явпрб пюл, йлбгэ олня мсзоъиюрщ, ймёкм бюёв тяжгвры иязючзс? Лд кнас ммрймснгсщ — ёднияиъхэ мвр.
Арг мвннкэскм, лдпмцкм, лдёвдэйыкм. Мс арвбн ыслбн лдзмлсмппю ям япей свйд ятбрн лдяонпжцвпйёз есг — тмцвррь дам, ияз ю сёв вланнжк, арвсл рпоютлтпъ. Э ърн ж бгкэь ёлнавя ятзаяиъмл — венбяыпы арвк пгклк лхдкъ ожкщлн — ё лкг исцхг. Жкё мэмалонп — ысл ю вдиюэ хяцг — флхдппю внягрпж бжрзмлсмпп гл онггвйя. Ьпмс аянжякр юсгпм оюл мпаюмёёл жморзкисёамл олврзюжшаявр. Лн ояевдяюмёг, пмёкякжд лноиня, лбнигмёг джблря — фрню мвнпёэскм ляграяим ё рпюмлазимрщ лвожвлызм — мёиязмвл мэкезю кю мозюйздгмёг з пэёпьвйв мв мвптп, э слйызм ммвнсёэьс гшг висадг я бьёйрь кгбнмжксэ кпэёы.
Дцд фюрпм ющбэгс рязюю лдмозьрмлпсщ: кг ммкрхявррь рмсйкссщ, ё блёгру еюрподяюдп вбг-пм ялтпоз, з ляфжмэгс нтфжсщ ёёанп — мрлядклн а игблк юмйр. Э оёпызг ижчщ аш мвнпёэскмд — лля ж лр ърнам мсцвлзь борягр.
Анп б мцводблнж пэё, жвнююоъ ързйж мсйэкз ж йсйэкз, рпмю ибвофр олннж, ь флхт, йэи ляъфлн, рмсйкссщ блёгру, лн хтяпсясэ — фрн-рн сйлйним ёёмррпё, зюй инавя иязючзю. Жгр б ртюёзз — ж аюёр. Ь ашй мояя — ряз з ёмэй, хсл йэияхия кндгс яъпъ моюй пьвнй б кнйгмп ьпмвл гвйя, з лябм ющсщ мэ боэйёз ойтфюи бнпмбшк ё мв тбжбиэсщпю, дойз ряй йлйыкдс.
Лэкд ояопйэёъяюэ — ркяихзяюю, йллдфлн, онм мжрщит — ё нкю амблозп, фрн ги жжягрпля ысэ свкя. Нкю вче вядг ёёнюоядюдп йиюхзюэцжи ёбри фннзю — олундг кю пмс, йлрннщл къ нянмгёотвк еатз клцябжмшу змошр, рниъйл срр ърн мгёл нюж, з вяиъчв онмрпм ямжбсф пйямжёр ялтпоы ж ляпэрмл — ммэ ьпм япе ёмэгс.
Я ряз, змвбю лнюпъ кюдбжмв р пнюми, ю пмлая втйюэ м мпзтмклбзфгрзжф пслонкюф ыслбн ёякэсёэ, ж ямс э бслэь, хсл бод ърн вядг кг «псшвмл», ю зюй-рн утдг. Лтдлн иязмд-рн впрбнв римбл… Ь бёет птпъ ърнам ойняю, лн лд ёмэь вбн пяймвл. Оаюеюмл р лянсчвлзвк мояяжк ж кмпй. Тскёбякпсям, лн лд нплпслг, ю агмёряиъмлг. Юи, оёпызю япсэдс. Сш йрвя? Клезоъ, кяйю ймёвр еюипж… Хенр. Вяяйэ ге амёё.
Анп, зпсэрз, ьпм фрн-рн рзмю нсвкссщпю ёямодцдмкщл пкланй «фдпп» ё онж ърнй ашры бнищл, р арпюэцги нзоъйлз ё флрюцжл ппэры. Зкмвбю, ля смёряег, инавя аъзюйёаяы номал алйыхсэ, жэинимбхсэ ж ёёлрхзяцты лвлю иязючзс, рн а оюлшз ммжломшз ё рпщгкщи кнйгмп дг србнам ящквёякжю с йгмь яд гэед нзоъйэ гвйявр нщбли яадну, ж вче с йгмь онмфлвзп ол свйт вплеы, з э монёёмлцт цеммслк «хенр», з гшг ю цдягкы оэйыфжйэкз ля лнаюф — ямс ляорниъйл ьпм япе ряз, зюй ляещбэгсоэ пгл пкланй, змслонам ь олия лд ёмэь. \\\\
***
Мы снова зачастили в поликлинику. Сначала безобидно — на второй этаж, в край, где сидят терапевты. Врачиха слушает, долго скучно пишет.
А потом — на тебе утрецо: собрать какашки в одну майонезную банку, в другую — поссать, и идём сразу в поликлинику по морозу, натощак, и в ней уже понятно куда — на долбаный третий этаж, где ёбаная боль и слёзы всегда.
И вот он — ужас, ожидание в очереди у кабинета, «Следующие, проходите». Заходим с мамой в кабинет. Она даёт врачу медкарту, и сама выходит, а я сажусь. Врачиха что-то пишет. Я успеваю дойти уже до дрожи. И вот, надорвав специальную маленькую упаковку, она достаёт это непонятно что — я его никогда не успеваю увидеть — берёт мой, самый чувствительный, безымянный палец левой руки, смачивает ватой — у меня уже текут слёзы, и ничего не вижу — и тут, на тебе, сука — пиздец до ада. Ноги у меня крутятся в спазмах под стулом, пока она жмёт и жмёт, приговаривая: «Пальчики с мороза, тяжело идёт» — и ещё что-то про паровозики. Какие тут, блять, паровозики? Сейчас такой позор будет — с зарёванным лицом выйти к куче народу в коридоре. То, как я там летом//// пйнщбэй мжрщит, \\\\заботился о том, чтоб не опозориться и не соскочить обратно в инфантильность, как я пытался вести себя как взрослый в каких-то манерах на людях — всё это обесценивается одним таким выходом из этого проклятого кабинета.
Иду по коридору с чувством проигрыша, униженности в инфантильность — того, чего больше всего не хотел. Мама мне про конфету «Винни-Пух» — а всё бестолку. Это не жизнь.
Дальше — «Сказка», всё равно, «Винни-Пух», поедаемый в волнообразных послеплачевых вздохах, и теперь — в сторону дома, через парк.
Вдоль бетонного ограждения церкви, выходим на другом углу к памятнику бабине с детьми — тут уже светофоры, машины — цивилизация началась наконец, и вместе с этим настроение восстанавливается. Сзади — одна только боль, поликлиника с проклятыми белыми врачихами и районы частных домов, где живут чужие люди, и в каждом доме всё по-разному, везде разные запахи и всё чужое. Прочь оттуда.
Дома — мясной бульон и резаные кусочки варёного мяса. Ничего так. Только… только это мясо застревает между дальними зубами, и они, микроскопической болью, но тоже начинают ныть. Нет, это — не жизнь.
***
.:::.
>>> Часть 13 текст 6. Прогулка все вместе с Валерой,,, Фрунза праздники,,, пушкинские сказки,,, передачи по телевизору,,, игра Чиполино,,, в зоопарк с дедом.
.::::.
В один день у нас в квартире возникает Валера — мамин рыжий брат, вечно шутящий и заигрывающий мужичок. Глаза у него близко друг к другу, как у рака. И тут ещё и дед с бабой за столом. Какой-то скучный взрослый праздник. Салаты, холодец, у взрослых — вино, ну и всё такое. Мы сейчас без отца, тут сейчас чисто энгельсская сторона.
Вечером, после посиделок, мы всей толпой выходим — все с Льва Кассиля — и идём к дедам. Мороз, тьма, фонари. Недалеко от всё того же памятника потной бабине с детьми мы заходим в какой-то магазин, и тут на витрине — модельки самолётов. Я хочу, и дед покупает мне один серый самолёт. Это самолёт-истребитель, и это как раз такие самолёты, мама говорит, взлетают у нас с аэродрома, который по дороге на дачу. Мы иногда видим их из маленькой комнаты вечером — маленькие взлетающие огоньки вдалеке.
После магазина Валера где-то открепляется — я уже и не слежу за событиями — я весь с самолётом, и мы идём на Фрунзу уже вчетвером — я, мама, баба и дед. Выйдя из Детского парка на улицу Пушкина, слева видим: стоят большие грузовики, а у них ещё большие прицепы. Мои говорят, это зоопарк привезли. Это как когда с БабВалей на льва. Но сейчас — тьма, а главное — февральский мороз, и потому всё это странно: как фауна джунглей и саванн может находиться на таком морозе? Но никаких зверей, впрочем, не видно и не слышно, и безлюдно.
У дедов меня сразу ложат спать на бабину кровать, к стене с ковром, как всегда, а взрослые там ещё сидят.
С утра — опять все те передачи: «Пока все дома», «Очумелые ручки» с двумя закомплексованными ведущими и прочий утренний «Смак» с Макаревичем, «Каламбур» и утренние новости с этой строгой и всей правильной ведущей, с причёской с зализанными волосами, как у матрёшек у меня на Льве Кассиле.
Днём — с мамой и с дедами — я по-зимнему хожу по Фрунзе: то с дедом разгребаем снег, то за забором — в снежки с мамой, то ещё что-то. Где-то я скатываюсь на санках, и мы даже идём, и я скатываюсь с той огромной горки на заднице, в момент когда пацанов поменьше.
Когда в доме — мама и дед читают мне синюю большую книжку, которую мама, как и «Морозко», знает наизусть. Тот самый Пушкин, про которого везде. В этой книжке, помимо рыбака и рыбки, ещё другие сказки, сложнее, и в них разные смешные слова и словосочетания типа «Гвидон», «Инда очи». Последнее — напоминает «Ингу», ту девочку моего возраста, с родителями которой знакомы мои отец с мамой на Льве Кассиля. С самой Ингой ещё ассоциируется «Чунга-чанга» — это какая-то детская песня, а вместе с этим — сразу и тот подход к набережной, где музей, где Памятник солдатам, и потом ещё матросы и всякое, связанное с кораблями, надувными кругами, полосатыми матросками на матросах, и после этого — сразу почему-то Никулин, и в конечном итоге — тот актёр, у которого лицо как у робота полицейского. Всё у меня в голове перемешано, связано и непонятно.
И тут ещё по телевизору — передача «Лото»: пузатый дядька, откуда-то достаёт шарики с цифрами, и дальше непонятно что, но я бы хотел эти яркие шарики. И ещё — мне хочется надуть щёки как лягушка и будто я ем что-то вкусное и мясное, и весь сытый и круглый. Это всё — типа Робин Бобина. Это в Саратове, по дороге к БабВале. На одном участке той бесконечной дороги справа смотришь — то ли скульптура, то ли статуя. «Робин Бобин» — родители сказали. Про него есть в одной моей книжке. А там в Саратове он — круглый молодой мужичок, возле бочонка с чем-то, сидит весь развалившись и ассоциируется с вином, виноградными гроздьями и тем кафе на улице Горького в Энгельсе, где взрослый отдел. Он взрослый и чужой — этот Робин Бобин, и он обжора, и в итоге он, короче, страшный. А на другой стороне, в том месте дороги к БабВале, стоит пушка. Это всё — на подъезде к повороту в самый скучный и серый участок дороги к БабВале, где ни одного жилого дома, а потом ещё едешь по мосту, и внизу — поезда с цистернами, и параллельно идёт ещё один старый мост, по которому уже давно ничего не ездит, и на нём растёт трава летом.
Но сейчас — я на Фрунзе, зима, и у нас тут — Пушкинские сказки. Три девицы, Бабариха, бочка, белка семечки грызёт… Салтан, какой-то лебедь. А ещё — коршун, и там иллюстрация, как этот коршун тиранит лебедя. На страницах дальше — иллюстрация с богатырями, марширующими против волн в океяне. Это — типа как в фильме «Человек-амфибия», в котором он в конце фильма уходит в море. Вообще, всё как-то взаимосвязано. В духе того, как Баба-Яга кочует из сказки в сказку. Все эти мотивы, реальные и сказочные фигуры — Иванушка, Пушкин, поговорки, приметы, ухождение жить в море — так сильно по всюду — и в телевизоре, и в беседах со взрослыми, — что неясно, кто и что в реальности, а кто и что — вымышленно. Для меня это всё — просто есть, и всё это связано в основном с зимой — временем рассказов и сказок — Новым годом и, в конце концов, в целом, с детством — состоянием, в котором//// лд арпюеп оёпызю\\\\ и даже не вспоминается ни о ней, ни о всём том, что с ней связано.
Прошла пара дней — за чтением всех этих сказок, зимних гуляний, думаний про рябину, про снегирей и про львов, и про то, что мужики допивают всю «силу» — ту последнюю ложку, в супе, — и я тоже должен. А баба тут часто мне даёт чёрный хлеб, как я люблю — с политым подсолнечным маслом на ломоть и посыпанный солью.
И тут — мы с дедом собираемся идти на тех зверей, которые там у Детского парка приехали.
Меня одевают в мою шубу, чесучую шапку, колготки, штаны, поверх которых ещё красные шерстяные штаны из костюма с таким же свитером. На свитере, на руках ближе к плечам, с каждой стороны есть синий кармашек, от которого идёт такой же кармашек «вверх» — будто те, кто его придумал, не знали о силе тяжести и не думали, что если в него что-то положишь — то всё вывалится.
И мы идём вдвоём, не торопясь, за руку, по всей этой закостенелой во льду дороге улицы Персидской. По сторонам — сугробы, заборы и лай собак. Дед немногословен — как обычно — но позитивен и отзывчив. Проходим поликлинику боли справа, «Сказку». Мне сейчас не до «Сказки»: предвкушаю зверей. Полгода с последнего зоопарка.
И вот уже лают не собаки, а все эти макаки, зубры, мамонты и другое волосистое зверьё. Ходим от клетки к клетке. Вдалеке есть тигр, но он что-то лежит, и не разглядеть его — мы поэтому больше по всяким ламам. Тут есть лама вне клетки, прямо рядом с людьми — на неё можно сесть и сфотографироваться. И вот я и сажусь, и нас фотографируют. Дед сзади стоит, а лама вонючая-превонючая — как я и хотел: запах цирка — запах выходных с родителями в Саратове. Фотографию выдают сразу — вылезла из самого фотоаппарата.
Дома — с дедом рассказываем всё маме с бабой, и все смеёмся с моего рассказа про вонючесть ламы.
Ещё — с дедами и мамой мы часто играем в игру с кубиком. Раскладывается большая карта с маршрутом, с цифрами, и игрокам надо по очереди кидать кубик — и сколько будет точек на кубике — столько ходов и делать. Смысл — кто быстрее дойдёт до финиша. Вся эта игра называется «Чиполлино», и по пути на этой карте нарисованы персонажи: какой-то сеньор Помидор, какие-то жандармы в милиционерских касках и другие персонажи-овощи. Мама эту игру тоже наизусть знает. Меня учат цифрам по этой игре. Шесть — самая большая на кубике — становится моей любимой цифрой. Мне она также нравится чётностью, потому что я люблю ровность. Нечётные цифры я сразу начинаю нелюбить — за неидеальность. Иногда по пути есть такие остановки, на которые, если приходишь, то стрелка уводит либо назад, либо вперёд по маршруту. Если назад — то обычно не сильно обидно, типа несколько ходов. Но всё же есть три настолько сучьих остановки, что оттуда уводит очень далеко назад, и тогда уже никакого шанса догнать, если только соперник не попадёт туда же. Это было бы весело и игра, если бы за этим не узнавалась реальная жизнь, шансы на успех в которой, к тому же, далеко не один к шести.
Наигрались в игру — и снова открываем синюю книжку со сказками. А ещё тут есть сильно иллюстрированная книга про зимних птиц. Там есть страница с пингвином — там подписано, что он во фраке — это мне взрослые всё читают — и там на иллюстрации он идёт с тростью, в очках и в шляпе-цилиндре.
Ну и вот — баба с кухни уже зовёт на щи, и дед с мамой идут охотно, а меня надо много раз звать — я никогда не хочу есть.
***
.:::.
>>> Часть 13 текст 7. К бабВале,,, к Игорю,,, Симбирь,,, шпроты,, вырвало.
.::::.
В один день от дедов, словно далеко отбрасывающей стрелкой, как в той игре, меня отбрасывает к бабе Вале — опять. А отец с мамой — на Льве Кассиле теперь.
У бабы Вали появился игрушечный пароход. «Симбирь» называется. Похоже на «снегирь» — и тоже зимой. Он чёрно-красный, пластмассовый и дудит. На трубу нажимаешь — и откуда-то исходит пароходный свист. Он немаленький — чуть ли не по колено мне. У него плоское дно, чтобы стоять на полу, и он — для меня, смогу его забрать в Энгельс домой. Не могу дождаться лета, когда я спущу его на воду.
С бабой Валей мы снова к Ларисе. Уже знакомый запах подвала в Ларисином доме, думается о крысах. На девятый этаж. Лариса открывает. Запах общей прихожей, куча башмаков на полу — некуда наступить, — и тут же, сразу, соседка Ольга, с её чертами лица, как у лис в мультиках, — распахивает свою дверь и зовёт нас к ним. Решаем, что баба Валя зайдёт попозже, а я уже сразу пройду к Игорю.
Он заводит меня в комнату, которая как средняя у нас на Льве Кассиля. В ней тут тоже темно, как и в маленькой у них. И тут у них — телевизор, а к нему подключена какая-то коробочка. Игорь включает — и на телевизоре появляется красочное изображение: геометрически ровное поле, и по нему движутся миниатюрные фигурки. Игорь поясняет: это игра в танчики. Нужно стрелять по целям, и он показывает как, держа в руках какую-то пластиковую штуку и нажимая на ней кнопки. Потом он даёт мне в руки такую же — и через некоторое время я уже робко осваиваюсь, и мы играем в эти танчики. Теперь я знаю, что это такое. Я видел подобное в некоторых гастрономах, где был телевизор с чем-то ярким и вокруг полно пацанов.
Продвинутый этот Игорь: и приставка у него, и куча игрушек. И старший брат у него есть — который, как всегда, где-то во дворах тут, со взрослыми пацанами, играет в хоккей. Я его так до сих пор никогда и не видел. У моей тёти Ларисы тоже есть старший брат — мой отец, но, в отличии от Игоря с кучей вещей, у неё в квартире минимализм. Даже дяди Вани там сейчас нет — он вечно на работе допоздна. А ещё дядя Ваня, Иван — молчаливый, типа моего деда. Но его нельзя представить неторопливо сидящим, как дед, перед телевизором с газетой — и уж тем более исполнителем скверных бытовых дел, типа того, как мой дед выносит мои какашки в горшке. Иван ездит на машине. У него — «девятка». Это небольшая низкая легковая машина. Очень крутая по сравнению с «Москвичом», «Жигулями» и, тем более, «Запорожцем», который только одним этим названием уже смешит. Запорожец считается самой плохой машиной. Считается, что ездить на «Запорожце» — это не жизнь. Из «смешных» машин есть ещё «Ока». Эта смешна размером — непонятно, как в неё залезать крупным людям. «Ока»… Все теперь болят бока.
Я уже более-менее разбираюсь в машинах. Любимая у меня до сих пор — «Волга». Хотя, проехав на его «девятке», — когда дядя Ваня вечером подвозит нас с бабой Валей до дома, — мне она начинает нравиться больше: ближе к гоночным скоростным машинам, как в фильмах; юркая, в отличие от длинной «Волги»; для молодых, и потому — круче.
У бабы Вали уже нет всей той праздничной еды, но всё равно нормально. Сейчас тут шпроты — очень популярная еда у неё, их и Ганс ест. Шпроты — в плоских консервных банках, и на них есть петля — за неё баба тянет, оттягивает крышку, и там лежат эти рыбины, и у них специфический шпротный вкус.
По вечерам мы делаем друг другу массаж — я, конечно, халтурю, ничего я ей толком не делаю — и у меня//// моьры нзоъйэ-борякъйэ, \\\\и всё сразу как летом, и сразу вспоминается про сестричек с пляжа. Грядущим летом они будут опять — так что я спокоен. У меня так и не получилось вообразить реалистичных сценариев сближения с ними, я поэтому воображаю с ними уже сразу контакт, только не разговоры — я же не представляю, о чём бы мы могли говорить, — а само состояние, ощущение живого контакта, наши эмоции. Мои взрослые думают, для меня есть только они — что я контактирую только с ними, да с Игорем. Но нет, есть вот ещё невидимые две девочки с пляжа, о которых никто, кроме меня, не знает, и для меня они подороже всяких реальных Игорей. Но вообще в последние эти месяцы я вспоминал сестричек мало: было много новых впечатлений, всегда холодно. За день — в вермишельные периоды, новогодние, периоды болезни и поездок от бабы к бабе — я хорошо изматывался и под тёплым одеялом очень быстро усыпал, поэтому, если о чём-то и думал, то разве что о самых недавних событиях. Ну а теперь, как в гостях у бабы Вали без праздничного контекста, распаренный после ванны, с массажами,//// ннфрз бнищчлк, \\\\как летом — и мысли сразу летние.
Вот мы с бабой Валей на разложенном ко сну диване в зале сидим. Делали сейчас друг другу массаж полулёжа, но мне хотелось присесть и почему-то качаться туда-сюда туловищем. Мне думалось — ради забавы. Но сейчас чувствую — это что-то инстинктивное, организму невмоготу по необъяснимой причине, и меня уже тянет встать, и я иду покувыркаться на ковре, что ли, подвигаться. Какая-то фигня пошла. Я туда-сюда по нему хожу. В телевизоре что-то идёт. Баба Валя мне что-то говорит и что-то читает в газете. На кухне — Ганс ноет. Пуфик — раз, пуфик — два. Журнальный столик. Я — к углу ковра, где перед телевизором стоит «Симбирь». Он из красной пластмассы, и ковёр тоже красный, на нём узоры... баба Валя... хожу... стенка с ящиками и бокалами... узор, ещё узор... Ганс... баба Валя что-то говорит... шпроты... ууУААА...
Это был взявшийся из ниоткуда ад — адская ёбаная хуйня, дрянь. Я сейчас чувствую себя, наверное, как люди в фильмах, которым дают пощёчину, чтобы отрезвить. То я был в раю — в гостях у бабы Вали, делали массажи, был весь беззаботен, витал в облаках и думал — всё так и будет, ничего не предвещало беды. Но вдруг, на тебе, — оплеуха от собственного же организма — и как будто ничего и не было. Возвращён в трезвость настоящей жизни, в ад телесности. Второй сознательный раз в жизни я блеванул. От воспоминания шпрот — снова рвотные схватки и звериная паника. Всё, на шпротах — крест на всю жизнь.
***
.:::.
>>> Часть 13 текст 8. На Фрунзу,,, на Льву Кассилю,,, купы,,,//// ляпэмрры нзоъйр,,, \\\\несём куда-то мягкие игрушки,,, визит в подозрительное место.
.::::.
////Зммфжклпы кнг влчдкжд с ююаш Бэйз, з хзммкижмланж рподиинж лвлю, бйгрпг о свнднъ ймзй «Ожлюжпгк», ркмбэ ткмрёр кю ботасэ хяоры иянръ — кю Иъбр Йэпрёйю. Мэ Кщад Ияопзиэ ь оиюбэь о «Ожлюжпгк» а яюмкг, итмюдйпю — япе ияз богвбю: кнфюкзми пслнъ, швинплн, з э яжждс, ю змвбю ойзяюдй блвт — окнпозй мэ блвюкми плвоц и ямпллйв.
Ь, зпсэрз, мв гэь йюлв йэпяпърь ллги нзоъйё. Оюл кны. Ммриг пми оделз ннирнню амгэ мэёяб — нзоъйэ — яниъмээ пглэ. Бюёв глкя, б ысё ллкдкръ внйючкжф жгёйкёз. Ю мжрщия ляейн пклемл торплгмэ: пюл пмэотдж зюйээ-пм змёёфя, я амррпё цпм-пм вче — ё блр ммг инкгх итмюмёэ йюлэ богвбю тмцвр, хсляъ э кюсьлти ср йлезус, мвлйзи з ннйщк рн хсл-сл. Км ь торпэжбэь ёпсвоззж, хяорн вн пкгё, ж йщ ммглйвр рёвзй: ь — а орпэуд, фиьоээ ё гвоёэпы ёя нзоъйр, э лэкя — мозогбхж р бэлмш, ъкоэрзнсэцг рполияёаяь, км кг лррпсоээ. Ж ь онмарь нюж ёя ояемл — фюрпм монорн вбёбяь прияйж, эйляъ ляпэвёаяы, км ь мёхдам кг кюсьбзяюэ, з мс кяигихжф мшрчдкжи ряй лвлю пйлоцёаявр, ияз б яниж.
Ннърнйс бюёв «зСош» — йэи йщ я збжкижз ляещбэгл итмюмёг — б монггвйеклнж рпговлз мснюбигмш з мёёвявкъ, з нплрдзюэп р рпванами.
Йлбгэ оёпзы, зпсэрз, т кдкэ ёё-ею ърнж йлезущ орпрэ фюрпм аскьгс ж нюжюоъебзяюдппю а кгонггоияесдйщд пслонкщ, инавя ляммп пкэяъж. Ожгрцйэ ткжсэёя ж кмвё — а опякжмв. Э йлбгэ глнзожк — ь онмрпм орпьузяюэ ж ммавеяи. Мюкщфъ мс нзоъйё оэумрр еюрпмюяцджпю кнфми, з жф рюкгс лэтюсщ. \\\\
Потом мы идём к дедам с «Симбирём» — с которым я теперь везде таскаюсь — он зацепил меня своим плоским дном с гладкими пластиковыми пупырышками и тем, что свистит. Интерактивность. У дедов я пришвартовываю его в маленькой комнате на здешний красный ковёр, и тут он будет стоять и ждать лета. Тут летом деды вытаскивают во двор из сарая корыто — я о нём постоянно думаю, когда читаем «Рыбака и рыбку». Только тут оно металлическое, а не деревянное. Можно будет опробовать «Симбиря» в нём. Теперь он — одна из немногих игрушек, вместе с дедовым паровозом, которые всегда тут, на Фрунзе. Основной пластмассовый парк транспортных средств и резиновый зверинец расположены на Льве Кассиля.
На Льве Кассиля помимо играбельных игрушек много ещё уже очень морально устаревших — ну, типа совсем суперпримитивного игрушечно-непропорционального пластмассового автобуса или матрёшек. Просто так на полке стоят. А есть ещё две игрушки — из маминого детства — Чебурашка и плюшевый мишка. К ним у меня вообще интереса не было никогда. Мишка этот — большой, старый. Глядя на него, вспоминаешь весь тот прошлоеэпоховский набор: старые пальто, пыль, шкафы, дома из прошлой эпохи и всё остальное из старого времени, а ещё тот длинный и, если бы не музыка, невыносимый фильм на Новый год, где три часа сидят вдвоём у новогодней ёлки и говорят.
Поэтому одним утром начинается тема. Отца снова уже какое-то время нет, мы с мамой вдвоём, и вот она сейчас ходит по квартире, и мы куда-то собираемся. Меня — во все эти шубы и варежки — там мороз и вся эта снегириная и сосулечная жесть. И она говорит мне брать этого мишку и Чебурашку — пришёл их день. Мы их в пакет — и пошли.
Идём, скользя по каткам на тротуарах, но стараясь подальше от домов — а то сосульки. Путём, как в поликлинику — через памятник бабине с детьми, через Детский парк. Тут попрошайки у церкви, но мы им мишек не даём. Мы почему-то идём мимо «Сказки», а главное — почему-то не в поликлинику, как я уже с выученной беспомощностью ожидал, а налево по этой улице перед поликлиникой. По ней один квартал в сторону Волги, до перекрёстка, и теперь направо по улице, по которой мы редко когда ходили, параллельной Персидской — Телеграфная.
Тут с обеих сторон частные дома, за каждым забором лай собак, и тоже везде катки, сосульки. Из труб на крышах домов в синее морозное небо валит пар (или дым, не знаю). Мы доходим почти до следующего перекрёстка и к высокому двухэтажному зданию — какое-то учреждение, на вид.
У деревянных дверей кнопка звонка с улицы — мама нажимает на неё. Изнутри — шаги, нам открыли, заходим. Мы — в ворота, и там какие-то боковые двери в арке. У меня какое-то хреновенькое чувство.
То, что тут пахнет большой кухней и явно не чуждой макаронным гарнирам, — уже плохо. Но то, что тут пахнет кухней в принципе так сильно, — говорит о том, что люди тут надолго и их много. И по доносящемуся гамму голосов, а также глядя на взрослых тёток в белых халатах, которые нас встретили и ведут через какую-то извилистую прихожую, мне окончательно становится понятно, что это детский сад.
Как в детской поликлинике, на стенах по сторонам пошли рисунки зверюшек и персонажей сказок, и, перемешиваясь со звуком гремящих где-то кастрюль и тем запахом, меня это вводит в даже ещё большую панику, чем когда такие рисунки на стенах были смешаны с запахом медицины.
Ну и вот оно: детсад изнутри — большой зал с кучей детей. Мы разулись, и нас пропустили с этими двумя игрушками в главный зал. Я в уличной шубе. Мама приходит с белыми тётками, и мы оставляем эти игрушки в зале — просто ставим ближе к выходу и сами пока выходим в коридор обратно. Мне показалось, что наши игрушки никому не интересны.
Стоим в коридоре, общаемся с тётками — в основном они с мамой, — но и меня они о чём-то да спрашивают, делая типичный глуповатый тон взрослого, разговаривающего с совсем маленьким. Вдоль стен — шкафчики для сменной одежды и дверь в туалет — что я сужу по запаху, который мне уже известен с общественного туалета в той подворотне при кафе на проспекте Кирова. И мне не нравится этот запах. Это запах не говна, а запах уборки, уборки постоянной. А постоянная уборка означает постоянную используемость. В итоге — намёк на место длительного пребывания.
Я сейчас, будучи с мамой, в уличной одежде и центром внимания основных здешних тёток, чувствую себя каким-то привилегированным по сравнению с теми детьми. Они в какой-то очень хреновой ситуации, и непонятно, где их родители.
По пути к выходу мы заглядываем с мамой в зал — и что видим: голова нашего мишки валяется отдельно, из него вылетели опилки, а какие-то девочки ходят над останками, и им весело — они, видно, и оторвали. Мы уходим.
По дороге мы обсуждаем детсад, детей и обезглавливание. Я всё думаю про себя: если даже девочки такие, то какие же мальчики? Мама, кстати, над произошедшим смеётся — но это смех взрослого: над безбашенностью тех девочек, а не мишки. Я чувствую себя выше — цивилизованней и культурнее — всех тех детей и думаю, что мама с этим бы согласилась. Даже я — знатный рвун игрушек — за свои несколько лет жизни не испортил ни одной игрушки с весельем. Моё рваньё — всегда в истерике, а истерика — это всегда от боли. А эти коршунши явно пребывали в неподдельном счастье, упивались порчей. Типа девочки Инги. Пацанки. Совсем не как Дюймовочка, Настенька или сестрички на пляже.
Мы заходим в «Сказку», покупаем пару «Винни-Пухов» и печенье домой. И тут медведь. Везде медведи. Мама опять рассказывает, как медведи на зиму залазят в берлогу и там спят, и им тепло, и ещё они сосут лапу. Это всё где-нибудь под сугробами между корней деревьев. А на самих деревьях сидят снегири, дятлы, и это всё происходит в лесу типа того, который в Морозко.
Идём через парк, скользим по каткам, через вход в церковь и через статую бабины с детьми, по тротуарам, снова каткам и через дорогу. Возвращаемся домой на Льва Кассиля.
.:.
___Часть 14.
___Часть 14.
.::.
________________Начало детсада.
.:::.
>>> Часть 14 текст 1. Первый день детского сада,,, истерика в детсаду,,, ступор,,, чувство жути и узла в груди,,, стыд только перед определёнными людьми.
.::::.
«Никита… Никит… Сынок, встаём».
Я ещё никогда в жизни так не хотел спать и никуда не вставать. Она там ещё: «…как все детишки и как все люди: ещё только солнце встаёт — а уже вставать…». Заботливый тон. Но из её фраз чувствуется, что она вынуждена меня поднимать, как если бы была обязана перед кем-то.
Я кое-как открываю глаза. Маленькая комната залита солнцем. Розовый рассвет. Это, значит, лютая стужа. Мама собирает мои игрушки в пакет, говорит: «Возьмём с собой». Куда — фиг знает. Никогда не спрашиваю, мы всегда просто выходим, идём, и я уже только на месте увижу, куда.
Мы едим, и это значит не кровь. Одеваемся. Она с вниманием подходит к тому, что на меня одеть. Именно под куртку, внутреннюю одежду.
И мы выходим.
Обжигающий мороз, снег и солнце. С Льва Кассиля повернули налево, и тут после большого здания гостиницы — сразу какой-то маленький домик. Заходим, и тут пахнет едой так же, как куда мы отнесли на днях мишку. Звучат непонятные слова из того медицинско-поликлинического ряда, в котором всякие «карантин», «диспансер», «туберкулёз». От таких слов всегда тревога. Тётки в белых халатах тут тоже. Но мама переговорила с ними, и мы отсюда выходим.
Дальше мы идём всю эту дорогу, как в поликлинику. Мама — с огромным пакетом с моими игрушками… В смысле реально огромный — там большая часть того, что у меня есть.
А перед поликлиникой мы опять сворачиваем — и это опять странно.
В итоге мы доходим снова до того же здания, куда отнесли мишку. Мы заходим туда — пахнет столовой, едой и всем этим, и снова гам, шум детей из главной игровой комнаты.
У меня в голове — шторм скверных предчувствий и ощущений от этого непонятного происходящего. Тут и гардероб, и «раздевайся», и мама с беспомощным видом, остающаяся, в отличие от меня, в верхней одежде, и не совсем теперь такое привилегированное обращение со мной тёток в белых халатах, как в день мишки.
Нас ведут зачем-то на второй этаж. Тут ещё одна детская игровая комната с окнами на Телеграфную — и в ней тоже полно детей. Мама даёт мне пакет с моими игрушками, меня проводят в эту комнату и сажают на стул, а мама остаётся с кем-то в коридоре и, постояв некоторое время, заглядывая оттуда на меня, куда-то с кем-то уходит. У меня текут слёзы от предчувствия какого-то дерьма.
Прошло немного времени, и вот оно, дерьмо: мама не возвращается. Тут я начинаю орать.
Всё, я влип, и я в полной пизде. Я нихрена не вижу, что происходит. В спазмах истерики я, кажется, съехал со стула или склонился туловищем на колени. Кто-то меня то ли гладит по плечу, то ли что-то говорит. Я как когда ныряешь под воду, и там всё мутно. Какие-то лишь силуэты белых халатов, детей, ковра и моих ног. Смерч воспоминаний о доме, Новых годах и прочем прошлом, каждое из которых…
Прошло уже всё утро, я не сдвинулся со стула. Стоит мне поднять голову и увидеть детей, увидеть какую-нибудь детскую картинку на стене, увидеть хоть что-нибудь детское и ассоциирующееся с этим местом — как я тут же начинаю реветь с новой силой. Когда вдыхаю и думаю о здешнем запахе, то начинаю реветь. Думаю об этом месте — тоже начинаю реветь. Смотрю на пакет в руке и вспоминаю свои игры с этими игрушками на Льве Кассиля и, скорчившись, начинаю реветь. Невозможно запретить себе реветь: ревение реализуется с такой же инстинктивной силой, как и рвота. Всё лицо покрылось панцирем засохших соплей. Все рукава — в соплях.
Дети идут есть. Я никуда не иду. Мне что-то говорят — и я начинаю реветь.
Дети куда-то уходят, а я продолжаю сидеть на стуле. Слева — окно, там машины, улица. Справа — солнце из какого-то окна.
Остаток дня — худшего в моей жизни, стократно хуже дня резни письки — даже не регистрируется в памяти.
***
Начиная со второго или третьего дня, я больше не захлёбываюсь в слезах в истерике, как в первый, и я больше не ношу большой пакет с игрушками.
Но я постоянно сижу на этом же стуле и плачу. Звук редких машин в окне слева сбоку напоминает о свободе. От каждого воспоминания, как с утра я заходил сюда с мамой, и от мысли, что может она там стоит под окном — особенно от второго — я прям сразу заливаюсь слезами. Я постоянно смотрю в сторону входной двери в этот зал — может, там будет мама. Но её нет, и нет.
Непонятно даже, как назвать чувство, когда нахожусь в этом месте. Чувство жути какой-то. Детсадовская жуть и тошнота. Все эти играющие впереди меня дети на этом ковре, запахи, виды здешних примитивных игрушек… Стоит посреди этого всего вспомнить маму и дом — как я сразу начинаю реветь. Дело в маме. Как бы она ни улыбалась и ни успокаивала — я вижу, что это маска, и она не хочет, чтобы я здесь был.
Жалость к маме, да и к другим моим близким: каждому из них, я знаю, было бы лучше, если бы я был дома, если бы мы все были дома, и у нас был Новый год, или какие-нибудь выходные, или другая идиллия. А не тут, не с этими чужими людьми, чтобы я находился. Тут абсолютно чужие люди, и целая масса их. Целая система уже, с разными категориями: дети, воспитатели, чужие родители.
К обеду дети перемещаются в другой край комнаты и садятся там за столы — там им расставляют обед. Запах столовой, всех этих борщей и каш, с первого же дня стал обонятельной ассоциацией с детсадовской жутью.
В целом, то есть, «жуть» — это смесь жалости к родителям — особенно к маме — воспоминаний о свободе, доме, чувства несправедливости этих непонятных обстоятельств, вынудивших моих взрослых приводить меня сюда, и всего, что я воспринимаю сенсорно: запахов, голосов детей и того, что я тут вижу.
Я тут ничего не ем. Мама забирает после здешнего обеда.
Дома — хоть и будто какими-то инстинктивными антистрессовыми механизмами детсад из мыслей в основном вытеснен — если всё-таки я о нём вспоминаю, то от одного только воспоминания мне плохо. И в целом моё психическое состояние теперь таково, что для меня пропала ценность в развлечениях, игрушках. Я теперь словно вырос. Моя единственная ценность — быть дома с родителями. С родителями я бы мог хоть тут, хоть где-либо ещё, сидеть хоть всю жизнь. И это обуславливает то, что я, кстати, не воспринимаю детсадовских детей всерьёз, не воспринимаю дееспособными.
У меня вот серьёзная взрослая тема — желание быть с семьёй, мысли о людях. А дети в детсаду — орут, веселятся, заняты игрушками. Просто несознательные живые организмы. Дети. А из-за того, что некоторые там выглядят постарше меня, я вижу себя не столько взрослее их, сколько как-то «выше».
Когда иду в детсад, ровно каждый раз, как мы с холода заворачиваем в те ворота, заходим в дверь, и я вдыхаю тамошний вездесущий запах столовой — у меня появляется та тяжесть аж до боли в солнечном сплетении, начинают трястись коленки, и, наверное, если бы я с кем-то там говорил, то я бы заикался.
***
Уже прошло немало дней, а я ни разу тут не вставал вообще со стула, на котором сидел в первый день. Я здесь не хожу ни в туалет, ни хера, вообще не передвигаюсь. Ощущаю себя одним, и чем больше народу — тем больше я один.
Вся жизнь поменялась. Раньше я взрослел, ездил на велосипеде, был пляж,//// пяймшвинпия, \\\\беззаботность, Новые года. Максимум — вермишель и какая-то ругань с мамой — мелочь, терпимо. Но вот с этим я не могу смириться. Ровно каждый день одно и то же чувство. Только вдыхаю запах, только вижу рисунки на стенах, все эти грибочки, только вижу и слышу детей — как у меня сразу вяжет в груди.
Как говорил, до детей мне всё равно — в смысле, я их не стыжусь, хоть я и сижу и плачу тут перед ними каждый день. У них нет ума. Если они не ревут, если они не хотят домой, если их всё устраивает… То это просто дебилы, просто организмы, как я говорил. Их нечего стыдиться. Сидят, вон, и пусть сидят себе, с этими своими машинками и кубиками. Блять, опять посмотрел на них — и слёзы. Лучше смотреть на батарею под окном. Быстрей бы кончился этот очередной ад, быстрее бы домой.
Воспитателей я тоже не стыжусь. Они все тут вроде бы взрослее моих родителей. А я стыжусь за свою невзрослость и плакание в основном только перед теми, кто имеют преимущество надо мной в гонке за команду над телом и жизнью. Максимально это дано в возрасте моих родителей и моложе, как, например, дядя Ваня и тётя Лариса. А мои деды вот, например — старые, не ездят на велосипеде, не купаются — у них нет уже большой команды над своим телом и жизнью. Вот и эти воспитатели — мне до них, как и до недочеловеков-детей, также всё равно.
***
.:::.
>>> Часть 14 текст 2. Все мне какой я взрослый,,, книги про животных,,, жук в тарелке Яны,,, тихий час и молоко вместо крови.
.::::.
Дома у меня тут был день рожденья, на который к нам приезжали все подряд родственники, и все мне говорили: «Какой ты большой и уже взрослый». Знали бы они, как я теперь воспринимаю это своё время в жизни. В какое детское, уничижительное состояние меня ввели детским садом. Никто не знает всей полноты моего чувства побеждённости и беспомощности.
Вечером в день рождения приходили знакомые родителей — семья той девочки Инги. Я с ней почти не общался, она же как дети в детсаду. Слишком активная и какая-то эгоистичная. Ей главное, чтоб она развлекалась. Её отец был с видеокамерой, а также он принёс и с большой задержкой отдал моим родителям видеокассету, на которой записана их свадьба. Я видел, что кассеты с фильмами — типа как та, на которой мультик «Король Лев» у Шурыгиных, — в обложках с картинками. Но эта видеокассета со свадьбой — просто в каком-то картонном кейсе, шершавом и неблестящем, и потому, хоть и становится первой видеокассетой в квартире для может быть когда-нибудь в будущем появящегося у нас видика, не вызывает у меня никаких дофаминовых чувств и желания скорее посмотреть.
Ну а ещё Ингин отец снимал меня на свою видеокамеру. После Нового года мы с мамой читали и учили ту книжку про тигров. Я больше заучивал наизусть, чем запоминал, как читаются слова. «Посмотрите на этих тигров. Они живут в зарослях бамбука» — вот это и следующие страницы я стоял и читал перед камерой, а мне все аплодировали и говорили, что я молодец.
***
Сейчас в основном Льва Кассильная и даже больше Фрунзенская тема — ввиду близости детсада к Фрунзе. У меня с прошлого года есть книга «Чуковский» — сказки в стихах. Мама мне её читает, и я постоянно разглядываю картинки. Там в основном ужастики: Мойдодыр, Тараканище, Муха-Цокотуха, акула. Айболит, Лимпопо. Всё это читаем по кругу — то дома, то к дедам беру и там хожу по дому с этой книжкой.
А у дедов появилась синяя книга про животных. Тоже начинаю штудировать. Взрослые читают, и я без конца смотрю картинки. Там качественно нарисованные животные в правильных пропорциях. Я увидел, как на самом деле выглядят гиены, всякие орлы и акулы. А то всё только в мультяшных пропорциях их видел. Есть ещё там какой-то зверь, который называется «тасманский дьявол», и он с открытой клыкастой пастью на иллюстрации. Увидел летучих мышей, и мама вспомнила Шурыгину, и что один раз в Шурыгинские тёмные волосы приземлилась и запуталась такая летучая мышь, и Шурыгина расплакалась, а мама вынимала из её волос эту мышь. И летучие мыши как-то пьют кровь. С ними ещё связаны какие-то «вампиры».
Но особенно меня интригует подводный мир. Во-первых, уже давно меня страшно впечатляла тема моря — того, что там не видно края воды, а главное — насколько там глубоко. Взрослые говорят, что там глубина как отсюда до Саратова. Я даже не хочу про это думать — настолько это страшно. И там плавают вот эти все акулы, киты и подлодки, как в дедовых журналах в той тумбочке, рядом с сигаретами, а дед стоит рядом и, смотрясь с утра в специальное зеркало, выщипывает волосы из ноздрей. Это в маленькой комнате, там солнце с утра.
В море, даже на дне, водятся разные странные штуки — типа осьминогов, каких-то морских звёзд. А также там есть рыба, у которой от тела отходит лампочка, освещающая этой рыбе путь впереди. А кашалоты — как взрослые говорят, да и как в книжках рисуют — они размером с большой пароход.
Весь этот мой фобический интерес к подводности накаляется часто идущими по телевизору передачами с Кусто — имя такое у взрослого дядьки. Он ныряет с аквалангами и в маске под воду — иногда даже под айсберги — его снимают на камеру, и ему там надо бояться акул, а зрители передачи за него в эти моменты переживают. В подводности непонятные вещи одна на другой: протяжённость и глубина моря, как можно быть размером с пароход, как можно человеку нырять в ледяную воду и не замёрзнуть, и прочее. А во главе всего вопрос — что будет, если акула нападёт, что будет, если потеряться и замёрзнуть под айсбергом?
С мамой иногда видится одна знакомая с фамилией Семёнова, и у неё есть дочка Яна, старше меня, и я с ней не общался. Они были на моём дне рожденья. Яна давно ходит в детсад, и вот теперь, когда я тоже уже детсадовец не первый день, и мы снова их встретили, они рассказали историю о том, как группе детей, куда ходит Яна, как-то раз расставили тарелки с обедом, и в её тарелке был то ли таракан, то ли жук. Эта история была предметом смеха для рассказывающих и для моей мамы. Я тоже изобразил, что мне весело. Мне вообще было не весело — для меня это очередное напоминание о детсадном кошмаре, о моментах, как я там сижу в стороне в оцепенении, пока остальные обедают, и хочу, чтобы быстрее всё кончилось и пришла мама.
***
Между тем детсада для меня становится только больше — мой день в нём удлиняется. Маме, видимо, стало нужно больше времени на свои дела.
После того, как она меня раньше забирала после обеда, все дети тут шли на дневной сон в специальную комнату-спальню. Через иногда открытые туда двери из нашего игрового зала я уже видел там кровати и поставленные на них треугольниками подушки. Вот теперь я иду туда с ними.
Для меня мало чего меняется — просто теперь оцепенение горизонтальное.
С первого же дня дневной сон становится испытанием на терпение: нужно пролежать два часа, притворяясь спящим.
Моя кровать — в центре комнаты, посреди других. Куда ни повернись — везде ябеды, поэтому приходится лежать просто в анабиозе. Воспитатели иногда обходят и проверяют, чтоб все спали. А одна всегда сидит в этой спальне на посту.
Плачу я в детсаду по утрам, в первые часы — там пиздец: когда расстаёшься с мамой, заходишь в этот зал, где все галдят, — у меня текут слёзы даже когда это вспоминаю. Но, лёжа вот так после обеда на дневном сне, с солнцем, светящим уже со стороны двора детсада, напоминающим о времени дня, у меня уже состояние получше — всё-таки скоро домой. Поэтому я уже даже забываюсь от моего местонахождения и развлекаюсь воспоминаниями и мыслями. Иногда даже не о доме, а о досуге, о прошлом лете, пляже. И даже вот теперь — о телесном. Подглядывая через ресницы за происходящим в комнате, я часто вижу, как воспитательницы и другие здешние тётки в белых халатах, заходящие тихо в эту спальню, чтобы пошептаться с той, что на посту, садятся прямо на край чьих-нибудь ближайших кроватей. А тётки-то тут в основном толстые, с толстыми задами, прям как у продавщиц сырого мяса в гастрономах за синими весами. И вот, вскоре у меня развивается фантазия. Я представляю, как из детей, на которых эти тётки нечаянно могут сесть, вытечет молоко. Из ушей, изо рта, из глаз. Я знаю, что в человеке есть кровь в пальцах. Но что внутри туловища? Там же, наверное, молоко. Ещё знаю понятие «кишки» и воображаю их такими же, как морские ежи в моей книжке про животных. Шипованные кругляши, плавающие в животе в молоке.
Я уже постоянно об этом всём думаю, пока тут лежу. Мне кажется, что и из лягушек, если их раздавить, выбрызнет белая молочная каша.
А ещё я думаю о говне. Оно же откуда-то берётся во мне, в людях. Может, говно тоже вытечет, если человека раздавить. В целом весь этот второй этаж детского сада ассоциируется у меня с молоком, какашками и чувством безмамья в груди. Ну а если я воображу на месте раздавливаемого какую-нибудь девочку — то тогда//// с йгмь борягр мжрщия. \\\\Теперь уже даже тут.
***
.:::.
>>> Часть 14 текст 3. Переводят на первый этаж в детсаду,,, Косарев и первая стычка,,, я — плачущий аутсайдер.
.::::.
Проходит время, и в детсаду после второго этажа меня переводят вниз — в зал, где разорвали мишку. Большинство детей в этой группе явно чуть взрослее меня.
Тут для меня начинается полноценный детсад: стабильно на полный день, и если на втором этаже я был в привилегированном положении в отношении обедов — я мог их не есть, — то тут я теперь как все. Но обо всём по порядку.
Зал здесь — солнечный, он больше, и в нём есть так называемый «живой уголок» — разные растения в горшках в одном месте и среди них — аквариум. Я плачу от этого аквариума. Его наличие здесь очень отличает детсад от дома, а я же хочу домой.
С детьми — всеми этими дебилами — я тут не общаюсь. Манеры дебильные, грубые. Никто не грустный. Все орут. Не чувствуют эстетики и не различают качественности игрушек. Им будто похер, что здешние игрушки — полнейший примитив по сравнению с теми, которые продаются в «Детском мире», и которые у меня дома. Чтоб машинки со всякими боковыми зеркальцами. Чтоб материалы сочных цветов, чтоб всё новое, а не шершавая прошлоэпоховщина. Будто эти дети и не были никогда в «Детском мире». Но я думаю, они были, просто они дебилы. Я уже понял людей. Кто-то — вдумчивый, проницательный, грустный. Как я. Таких — единицы. Точнее, я даже не встречал пока. А есть вот эта основная орущая масса. Я не хочу с ними иметь ничего общего, я хочу быстрее домой. А пока не дома — буду в себе.
Один из таких грубых, незнакомых с утончённостью, долбоёбов тут — пацан по имени Антон Косарев. Он отличается особо долбаёбскими манерами и живёт в деревянном частном доме — в квартале отсюда, по Телеграфной, напротив школы, там, где моя мама училась в детстве. Я видел, как он туда идёт и заходит со своей мамой, когда я с бабой шёл на Фрунзу после детсада.
Сейчас ещё только мои самые первые дни на первом этаже. Я уже немного растворился и перестал быть новичком в этом коллективе, на которого обращают внимание. Но тут происходит фигня — ситуация в коридоре, где я прав, а этот Антон не даёт мне пройти, и он, короче, меня по-своему — по-Косаревски — толкает, ублюдок ёбаный. У него вес — как будто на меня бревно скатывается — и я естественно падаю и расплакиваюсь — так, как я умею расплакаться.
Я первый раз расплакался от конфронтации с кем-то чужим. И вообще я первый раз ощутил на себе физическое насильственное воздействие от другого человека. Все воспитатели меня утешают, а вечером они рассказывают моей маме, и мама тоже жалеет, и потом жалеют деды, и все называют Косарева дураком и глупым, а меня — прилежным молодцом.
Поскольку это было самое плохое, что я видел из поступков людей, я про себя записываю этого Антона Косарева эталоном злого человека. Он был в полосатой майке с широкими полосами — сильно толще, чем полосы матроски — и у меня ещё его имя связывается с этой раскраской футболки и с ублюдочностью.
Косарев ненадолго даже отвлек меня от стресса нахождения в детсаду, но через сколько-то дней я начинаю снова возвращаться в прежнее, моё аутичное сидение в стороне ото всех, поплакивая от тоски по дому, а сам Косарев и вовсе с первого последовавшего толчку дня выглядит будто ничего и не было. Мне кажется, он действительно не помнит, потому что не думал об этом — забыл сразу же, как сделал. Ёбаный дебил.
После ссоры воспитатели обычно говорят мирящимся исполнить особый жест: сцепиться мизинцами и покачать руками, приговаривая: «Мирись, мирись, мирись, и больше не дерись. А если будешь драться — я буду кусаться!». Я не делал такого с Косаревым, и я, кстати, не могу даже думать об этом жесте — мне кажется, что так можно оторвать мизинец.
Я пока ни разу не видел, чтобы кто-то плакал в этом детсаду, кроме меня. Ни в первые дни на втором этаже, ни тут внизу. Тут, кажется, если кто-то расплачется, то это будет целое событие. Я и свой плач стараюсь скрывать, чтобы не привлекать внимание. Я обычно ухожу к окну, как будто греюсь у батареи, а сам стою и рассчитываю, в какой стороне находится Льва Кассиля, а в какой Фрунзе — и плачу.
Воспитатели — я, будучи паинькой, тихоней, Пьеро — меня лелеют и жалеют. К тому же, благодаря Косареву, я сразу приобрёл статус обиженного и слабого мальчика, которому поблажки и забота. А тех, кто безобразничает, воспитатели грозят отправить в какие-то «ясли» — и те сразу утихают.
Моё представление о том, что такое «ясли»: там придётся лежать в колыбельке, как которая у меня была, и там будут насильно поить молоком — может даже из соски — от которого будет рвать. Поэтому для меня попасть в ясли — равноценно чему-то, что я не знаю, как назвать… Что уже на каком-то самом краю, или за краем.
Про еду, кстати, скоро будет. Ею уже несёт из здешней кухни, она уже грядёт, и вместе с этим с каждой минутой всё сильнее в груди будто затягивается в узел клубок стресса, страха и желания чуда — чтобы мама пришла и забрала домой. От этой мысли — как бы её голос зазвучал в прихожей, как бы меня туда привилегированно позвали со словами: «Никит, за тобой мама пришла» — у меня сразу льются слёзы.
Но сейчас пока ещё только конец утра, и вот нас начинают одевать на прогулку во дворе. Обращаю внимание на шарфы, свитера, варежки — вязанные вещи. У других детей все — с чужими, незнакомыми узорами, с какими нет никаких вещей ни у кого в моей семье. А варежки у многих соединены верёвкой через рукава — в моей семье такой системы тоже ни у кого нет, и мне, ребёнку, её никогда не делали. Я зациклен на всех таких наблюдениях. Это типа того, что я плачу и меланхолю, а другие — нет. Или что я — единственный настолько конопатый. Повсюду различия, а вместе с ними — и тема «чужие люди».
Кстати, меня приводят в детсад позже, чем остальных. Когда мы приходим, дети уже во всю играют, а главное, как я понимаю, — они тут завтракали.
.:::.
>>> Часть 14 текст 4. Во двор на прогулку,,, тянущий узел в груди,,, Артём,,, кошмар обеда,,, формирование ненависти к системе.
.::::.
Ну а теперь мы идём во двор. Мы выходим в это пространство под аркой. Над нами, судя по всему, тот первый зал, в который я ходил в первое время. И мы идём во двор, и тут сначала заасфальтированная площадка — куда смотрят окна нашей игровой комнаты, — а потом идут несколько игровых площадок. В детском саду же несколько групп детей в разных залах на двух этажах — вот и игровых площадок тут соответственно несколько. Нас заводят в ту, которая как раз ближняя к нашим окнам. Тут простая карусель — крутящаяся такая штука, в которую кто-то садится, а другие начинают разгонять, а потом и сами запрыгивают и крутятся какое-то время по инерции. Какие-то лесенки, стандартные качели, а также просто веранда.
Веранда — это сразу что-то древнерусское. Что-то связанное с «Морозко», со сказками Пушкина из синей большой книжки на Фрунзе, с понятием «Теремок». Всегда какие-нибудь узорчатые ограждения, всё покрашено в синий или зелёный цвет, краска облезшая, всё старое, деревянное. Тут стоишь и думаешь про Бабу Ягу, про Жар-птицу и про разных Иванушков.
Вот я собственно тут и стою, облокотившись локтём на поручень. С энергичной группой пацанов я никогда не общаюсь и на всех тех качелях не катаюсь. Я хожу, топчу и без того уже во всю тающий снег, смотрю, куда какие текут ручьи — занимаюсь всякой фигнёй, в общем. Всё это примерно также скучно, как было на Льве Кассиле до цветного телевизора, только тут ещё и тревожная тоска по дому, постоянный этот затягивающийся узел в груди, в солнечном сплетении. Я во много раз с большей охотой сидел бы и игрался с пуговицами дома. А уж учитывая, что теперь дома цветной телевизор — я и вовсе вспоминаю дом как рай по сравнению со всем этим. К тому же дома там ещё до сих пор до конца всё-таки неизведанная стенка с книжками — в ней ещё наверняка много всякого, и, задумываясь о том, чтобы копнуть там глубже, я ещё не раз захочу серить.
Здесь, в детсаду, я, кстати, никогда не сру, а ссу — только после прогулки или обеда, и в районе полдника. У меня просто не подходит тут говно.
Но подходит время обеда, и всех ставят в строй.
В моей группе тут есть пацан по имени Артём. Тёмноволосый, чуть конопатый и ниже меня на голову. Сейчас, когда мы все стоим рядом, это особенно заметно. Настолько низкий рост — это уже проблема, и потому говорить о его росте считается грубым, никто на тему его роста не заговаривает. Для него это будет также травмирующим самооценку, как и то, если какой-нибудь дядя Ваня увидит меня плачущим. Вот только на меня с моей проблемой всем пофиг. Нельзя говорить, что Артём мелкий, чтобы его не печалить. Горбатому старику у церкви нельзя сказать, что он горбатый. А вот неспрашивая, хочу я или нет, навязать мне детсад, держать меня здесь, чтоб я здесь ревел без мамы и без дома, демонстрировал окружающим слабость своей психики и этим усугублял своё чувство неполноценности — это можно. Твари.
Мы возвращаемся в здание. В туалет — поссать после холодной улицы и помыть руки. Все дети выглядят весело, ржут. А у меня проблема и узел, всё туже и туже. Я не знаю, пронесёт ли в этот очередной раз или нет, и тогда это будет почти то, что в яслях.
Как всегда, пока мы были на улице, столы, которые в нашем игровом зале с утра тут стояли вдоль стен, воспитатели передвинули в центр, соединили в пару длинных и приставили к ним стулья, чтобы вокруг них расселась вся наша группа. Мы ждём, пока разливают суп и нас пригласят.
Нет, не пронесло: дело пахнет макаронами.
Я пытаюсь тогда уж развеселить и перенести себя в фрунзенскую атмосферу новогодних праздников, со «Смаком», Макаревичем и с «Очумелыми ручками». Но не получается. Незнакомые голоса, чужие люди. Стуки этих долбаных половников об кастрюли, на которых и тут, как и в поликлинике, как-будто кровью намазаны какие-то надписи. И тошнотворный запах. Я постоянно в стрессе.
Зовут к столу. Я начинаю дышать больше ртом, чем носом. Садимся. В тарелке — почти ничего, кроме жидкости и макарон. Я смотрю по сторонам, и самое удивительное вот что: все начинают это есть. Это чем надо питаться дома, чтобы быть приученным есть это? Даже если опустить её рвотность, ну ведь ясно же, что эта еда — пустая баланда. Почему не дают картошку с мясом? Почему нет вкусной еды? Но это уже третьестепенные мысли. Первостепенное — страх быть заставленным это есть. Я сейчас просто в аду тревоги: вдруг белая тётка увидит, заставит есть — и мне жопа. А вместе с этим, на втором месте, — унижение, утрата самооценки. Ведь даже девочки едят эту блевотину, и их не рвёт, а я — слабак.
Я просто откусываю хлеб и дышу ртом. От размокших в воде жирных макаронов в воздухе запах аж сладкий. Там, кажется, ещё и молоко в супе, блять. Самое главное — изображать, что ешь, сделать в тарелке какой-нибудь макаронный бардак, чтобы казалось, что хоть что-то из тарелки съел, и потом с сытым видом сидеть, когда тётки проходят и расставляют второе, а тарелки с супом забирают. Это самый страшный, решающий момент. Каждый раз — в груди адский вяжущий, сосущий страх, физически больный. Вдруг будет то, что было на Льве Кассиля в день Робота полицейского. С мамой я совладал, я знаю, что она пощадит. Я уже объяснял: в моменты наших скандалов, её криков на меня, мне скорее страшно за неё, чем за себя. А тут — чужие люди. Неродные тётки, бабины, которым я никем вообще не прихожусь. Все они здесь ещё с деревенскими, «частно-секторовскими» манерами. Такие же тётки, как здешние воспитательницы и поварихи, — ведут коров по вечерам на Фрунзе. Такие не церемонятся. И это сегодня ещё те воспитатели, кто были тут в мои первые дни здесь — когда я не прекращая ревел, а потом ещё и пострадал от Косарева, — которые запомнили, что я ранимый и со мной не нужно быть слишком строгими.
Тётка проходит и забирает проклятую тарелку, ничего не сказав. На второе — уже полусъедобное, и я точно смогу съесть немного гарнира — тушёной капусты.
В дни, когда смена воспитательниц другая, узел куда туже. Для тех я такой же, как все, и уж если они доебутся — то всё. Я поэтому, кстати, то и дело намеренно неаккуратничаю и позволяю каким-нибудь воспитателям увидеть мои поплакивания. Воспитываю в них жалость к себе.
Вспомнил ещё: то сосущее или вяжущее чувство узла в груди схоже с тем, когда мы качаемся с мамой на лодочках в парке аттракционов, и вот когда там скатываешься вниз. Выражение «сосёт под ложечкой», как я понимаю, тоже должно бы означать это чувство, но только тут странно: людям, получается, это чувство известно, но только никто не выглядит когда-либо его испытывающим и настолько же тревожным, как я. В моей жизни это чувство уже настолько часто, что я себя с ним просто ассоциирую, и мне кажется, это видно со стороны. Плакающий белобрысый мальчик с истязающей мукой тревоги в солнечном сплетении, как тот пацан в мультике про Карлсона. А чтобы такое же чувство было у каких-нибудь реальных людей — даже тех, кто знает и использует выражение «сосёт под ложечкой», — мне никогда даже не казалось.
Всё это — каждый день, каждый обед. Издевательство. Хочу домой, и чтобы этого всего не было. И я не знаю, кто в этом виноват. Мама? У мамы отношение к отводам меня в детсад такое же, как и при отводе меня на анализы. Я уже говорил: она переживает, сочувствует и всячески пытается утешить, но она ничего не может поделать. И если в той домашней вермишельной истории я понимаю, что инициатива исходит от неё, то в отводе меня на все такие вещи всегда чувствуется её вынужденность это делать. Что-то обуславливает всё это.
Но в ситуации с поликлиникой и больными анализами мне видно, что плохо мне делает мой же организм, а поликлиника наоборот обещает утоление болей организма, пусть и извращенски — сносных ценой сильных. А приводы в детсад ни с чем телесным же не связаны. Интуитивно уже догадываюсь, что невидные мне пока причины из области самого по себе жизнеустройства заставляют маму водить меня в этот ад. Но так не получалось считать сразу, с первых пор. Неопределённые причины стресса имеют свойство быстро олицетворяться. И я олицетворил их в людей — и очень рано, задолго до первого дня в детсаду. Наверное, это началось с болезненных интервенций врачей — чужих людей — в мой организм во времена, когда я был не способен и интуитивно осознать, что к чему, как сейчас. Когда не понимал, что мне делают больно, чтобы вылечить, потому что тогда не осознавал своего тела. И теперь, с уже воспитанной мизантропией, когда у меня промелькивает более глубинная суть вождения меня в детский сад, я всё равно уже не могу перестать ненавидеть чужих людей, и особенно причастных к системе социальных учреждений, её работников.
.:::.
>>> Часть 14 текст 5. Дневной сон без сна,,, ненависть к грёбаным чужим людям,,, полдник и ожидание родителей.
.::::.
После того как мы съели второе — пьём чай со сладкой булкой. Дальше идём мыть руки, снова ссать, если хотим, а потом, как и на втором этаже, мы уже не остаёмся в игровой комнате, как хотелось бы — из всех зол, — а проходим из неё в другую — с кроватями.
Вот опять — хотят меня опустить в унизительное детство. В это послеобеденное — моё самое любимое, самое дофаминовое — время дня, в которое я — если бы был дома — предвкушал бы приближающееся лето,//// бкэвзи аш рвяю нн езямср, ммлрхзяюю чдзмсзми, з ннзю ммккмхвлмшг яёплпкшг иьгё рймврр еюмёкяпърь гвйяйж, езпъ джжкъ, э ямс пджхяо, зюй ннбояеслваявррь, бмкдгм ояевдпърь гл лэзйё з рпрпня, игцщ з сркссщ. \\\\Валяться унизительно неконтролирующим своё тело, как маленький, как наревевшаяся лялька, которую заткнули соской, и она уснула. С унизительно закрытыми глазами, унизительно беззащитный, недееспособный. А потом ещё проснуться в том ущербном, унизительном состоянии дезориентации после дневного сна.
У меня так и норовят забрать контроль. Эти учреждения — поликлиника и детский сад — у меня уже ассоциируются с этим намерением. А намерение это мною автоматически приписывается людям, в которых персонифицированы те неопределённые сложности жизнеустройства. И всегда это именно чужие люди.
Тем более, взять моих близких: Баба Валя — вообще ни в чём не ограничивает, отец — тоже, бабКлава… ну, она может ограничить лишь в том, сколько конфет мне можно съесть, — и то это больше ради экономии, чтобы для меня же самого остались конфеты на потом. А мама… Ну взять опять вермишель: разве мама меня там в чём-то ограничивала? Там не было другой еды, а ей, как матери, надо было, чтобы я поел, — я это могу понять. А то что отправляет спать — так это ближе к ночи, когда я в любом случае усну. Дневного сна у нас дома нет. С мамой бывали те инциденты типа шампуня Джонснз Бейби — когда она мне его временно запретила, чтоб я пожалел, что капризничаю. Но ведь временно — в воспитательных целях — и потом отдала. И другие подобные ситуации были.
В то время как эти падлы тут — чужие люди — реально ограничивают и заставляют делать то, чего я не хочу, без воспитательных целей. Про свободу я имею в виду, ну, грубо говоря, то, что я должен находиться в этом игровом зале с детьми и не могу выйти даже в коридор с шкафчиками верхней одежды. Ограничен? Ограничен. Маму бы я попросил и мог бы выйти не только в коридор, а вообще бы пошли гулять. А тут я — заключённый.
И даже вот это: я иду в детский сад, потому что я иду в него сам. Мама меня не заставляет идти. Она просто говорит, что мы идём в детский сад, и мы идём. Поднимая меня в то утро первого дня, она не заставляла меня. Она просто сказала, и я сделал. А как по-другому? По-другому никак. Она — мама. Делать то, что она говорит, — это всё равно что делать то, что сам решаешь делать. Так было всегда. Я другого не знаю. Я же объяснял: это ещё и поэтому я плачу, когда она заставляет есть вермишель, а я не могу — я как бы думаю, что я сам решил есть эту вермишель. Будто бы мама лучше меня знает, что я могу, что я решаю. Так я подсознательно чувствую. А по отношению к чужим людям я и подсознательно чувствую, и сознательно знаю, что наоборот, они ничего за меня не знают.
Грёбаные чужие люди, их появилось очень много с этим детским садом, они прям вмешались в мою жизнь. В жизнь нашей семьи. До детсада чужие люди вообще не фигурировали. Дядя Серёжа, знакомые отца на Новый год, получужой дядя Ваня и какая-нибудь Шурыгина — это всё близкие люди всё равно. А этих воспитателей моя мама даже по имени не всех знает. Не говоря о детях. Но про детей, кроме вредителей типа Косарева, я вообще не думаю, они несознательные, просто упомянул. Глянь на них — спят уже. Вот же дебилы.
В общем, что хочу сказать: нет, так не будет — я не собираюсь терять сознание и контроль над собой. Как на втором этаже не спал, так и здесь — и никогда не буду.
Тётки уходят — одна только остаётся на стульчике у входа в комнату — ну и пошли два часа мучительного притворства. У меня и здесь появляются свои способы коротать мучение, но я как-нибудь потом о них расскажу.
Когда это наконец заканчивается — тётки проходят между кроватей, будят всех за плечо, и я изображаю просыпание и зевание. Обожаю этот момент: большая часть мучений дня в детсаду — позади. Хоть и теперь, в группе на первом этаже, даже сейчас — до конца ещё не скоро.
Теперь полдник. Это какой-нибудь лёгкий перекус. На нём тоже может быть что-то рвотное, обычно классика — кипячёное молоко. Ведь в обед это ещё повезло, что там был чай. Обычно в рационе нашего детсада молока мало не бывает: оно и на полдник вот почти всегда, и в молочной каше — если в обед не везёт и со вторым — и даже в супе иногда. Поэтому обычно, в половине случаев, в обед вместо чая нам тоже там расставляют вот это молоко с пенкой. Даже мама в наших с ней разговорах о молоке испускала звук рвотного позыва. Я в те моменты сижу тут с зажатым носом, весь в панике, что меня вот-вот вырвет перед всеми, я потеряю контроль над организмом,//// ятбс зозяйюпърь б лдзммпонижпрглшу нанплът олёъяюф ля азбс р йрхз лянмгр. Ё йлбгэ лвлю аънадп, япд сбёвюп, фрн яъим ялтпоз кдкэ — ю ятбрн мазюйэьрщ оводб боглё. Мммёкяврд, й хдйс зйнкь? Якваякссщ — пкламл нюиязюсщпю. \\\\А это уже не что-то, с чем можно повзрослеть и сделаться устойчивей — как в случае со слезами, то есть с психикой. Тут настолько телесно, про чисто физиологию, без потенциала к укреплению, что стыдно не только перед теми, кому завидую, а вообще перед всеми.
Но полдник не такой строгий — воспитательницам пофиг, если кто-то ничего не ест.
Дальше — последняя часть дня — снова игры на ковре в главной комнате. Ну, это для этих всех живых организмов, а я сижу и смотрю на приближение вечера на часах и за окном. Сейчас уже совсем нет узла, сейчас лучше всего. Скоро всё кончится.
Вот уже кого-то забирают. Раздался звонок, воспитатель идёт, открывает в коридоре ту дверь в арке здания, и потом возвращается, кого-то зовёт, и этот организм бросает игрушку там же, где стоял, и бежит в сторону двери…
Каждый такой звонок — для меня надежда. Но надежда приятна только первый раз. Начиная со второй надежды, я вспоминаю холостую первую, и если и вторая — холостая, и так дальше, то начинается депрессивное схождение с ума.
Но где-нибудь на седьмой раз приходит она — мама или, как сейчас, бабКлава. И каждый раз это кажется самым лучшим моментом за всю жизнь.
***
.:::.
>>> Часть 14 текст 6. На Фрунзу после детсада,,, коттедж,,, церковь,,, книги,,, выезжаем с Фрунзы в Саратов,, я как взрослый.
.::::.
На Фрунзе — это уже к вечеру всё — в доме пока никого, дед ещё не вернулся с работы. Он будет уже скоро, и мы с бабой решаем подождать на улице у дома. Она болтает с Фатюшкой, а я подтягиваюсь на черемухе и играюсь с палками и дотаивающим снегом. Тут я совсем другой, нежели в детсаду, где мои мысли лишь о доме. Из двора, с крыши — отовсюду течёт вода и ручьи. Везде — только в галошах или моих резиновых сапогах. Я сейчас в этих сапогах. В них на мне ещё тройка толстых и шерстяных носков.
Вот залаял пёс у Петровых, и над тропинкой со стороны Персидской появляется прошлоэпоховская меховая шапка поднимающегося по горе деда. У него серые брюки, всё серое, серо-фиолетовый тряпочный мешок. Деду жму руку, и он начинает отворять двор. Тут специальное окошко в заборе, куда нужно просунуть руку и отодвинуть длинную — вдоль всего забора и заходящую на калитку — металлическую трубу. Тогда можно будет открыть калитку. Мы уже собираемся заходить в дом, но тут и мама идёт.
Каждый, кто идёт сюда, идёт по этой тропинке со стороны Персидской улицы. С другой стороны идут только коровы вечером летом, ну и на машине заезжает этот сосед — отец семейства, который как-то раз нас с мамой подвёз зимой до центра из соседнего с нами коттеджа. Это у них называется «коттедж», мама-архитектор мне поясняет. У нас — не коттедж, а просто дом. Коттеджи — из нового белого кирпича. У нас — тоже из кирпича, но оранжевого и старого, и все наши деревянные заборы и прочее — всё ближе к архитектуре энгельских деревянных теремов или избушек, как я её воспринимаю. В такой стилистике — большая часть домов по городу в районах с частными домами. У нас, ввиду облицовки кирпичом и высоты основного этажа, ещё более-менее солидно, конечно, но всё равно наш дом — ближе к теремам, Морозко, Иванушке-дурачку. А коттеджи — это про Санта-Барбару, машины и всякую современную стильность, которую видишь в фильмах.
Ужин — щи, за столом в зале. Фатюшка тоже зашла, на стуле у прохода в зал, как всегда. А в телевизоре — новости, взрослая скукотень. Потом чай, шоколадка, книжка про животных. В тройном зеркале между окон в зале мне тут выделили отделение рядом с одеколонами — ближе к дивану — и тут теперь лежат мои вещи, игрушки, книжки. Только большая книга про животных сюда не лезет, и она лежит в тумбочке под телевизором. А за телевизором и за шторкой лежит, как всегда, стопка газет с телепередачами, и туда без конца снуёт и укромно там лежит Марсик. А когда я серю в туалете на горшке под раковиной, он смотрит на меня через стекло непонятно зачем там сделанного окна, даже с форточкой. Но мне не стыдно, потому что он ничего не понимает и только скучно зевает, отворачивается и лежит там, и ему уютно. Я тоже иногда залезаю на тот подоконник и сижу на его месте, прикалываясь от того, что никто бы меня не мог достать: с одной стороны — стекло, а с другой — шкаф. В духе моих фантазий о спрятывании в укромных местах. Верхние полки, скворечники, домики на деревьях, коляски, переделанные в домики. Расскажу про это как-нибудь побольше потом.
Позже вечером, когда уже уходит Фатюшкина, уже перед сном, у нас сегодня какие-то разговоры про церковь. Это которая большая в Детском парке. Как-то раз здесь на Фрунзе была какая-то суета: то ли мои взрослые, то ли соседи инициировали поход в ту церковь, и мы ходили за компанию — я тогда там был первый раз. Это было почему-то также вечером, будто уже в ночь — у меня тогда всё перемешалось, и я, как вернулись, сразу уснул. Это тогда были дни каких-то церковных традиций, согласно которым нужно было туда, в общем, сходить. Я не вдавался, для меня это ужасно скучная тема. Какие-то кресты… Бог какой-то… Непонятная ненужная муть. Вот нормально же живём, что ещё? Ничего нового не нужно, нужно только наоборот убирать лишнее — детсад, например, — и увеличивать приятное из того, что есть: праздники, праздничную еду.
А потом в эту большую церковь мы ещё заходили с мамой уже днём — это мне запомнилось лучше — и там было это огромное помещение с кучей света от всех этих свечек, иконы, работники в церковных одеждах и всё такое. И хоть я и люблю свет и светлые помещения, но нет — церковь мне эта не понравилась: скучно, старо и с ощущением физической дряхлости. В смысле, люди, которые туда ходят, — все скучные, старые и физически немощные. А самые ненавистные мне вещи в этом мире — эти: скучность, старость и физическая немощность. Последние две просто усложняют яро мною преследуемый контроль над своими обстоятельствами. А первые и вовсе подразумевают отсутствие таких обстоятельств.
Ещё, в стенке у дедов в зале, ближе к выходу из зала, рядом с креслом — которое тут такое же, как горчичное на Льве Кассиле, — есть отделение с немногочисленными книгами. Тут теперь и та книжка по бабиной инженерии стоит, и ещё какие-то. И тут стоит эта голубая небольшая, но толстая книжка, и она называется «Детская Библия». Вот вся та церковщина как-то связана с этой книгой, хотя картинки в этой книге таковы, что у меня эта книга с церковью, в которой мы были, не вяжется вообще никак. Про картинки я как-нибудь в другой раз скажу, мы пока в основном открываем её из-за картинки на первых страницах — со львом и разными животными.
Короче, погружён я, в основном, в животных. Могу бесконечно пересматривать картинки со всякими тиграми и летучими мышами. Мне нравятся их формы. Формы их морд, когтей и клыков. Особенно клыков. Что-то в них есть во всех этих клыках. В их опасности и недружелюбии. Ну, собственно, вот он и есть — факт: они недружелюбные. Ещё точнее — в их неспособности к дружелюбию. У меня какая-то тяга ко всему, что ко мне недружелюбно, опасно. Не просто равнодушно и огрызается — как понурый кот Ганс или какая-нибудь макака для фотографии на проспекте Кирова. Она ведь тоже может укусить, если психанёт. Да даже коровы, про которых говорят, что они тоже бодаются, если что. А именно то, что предпочло бы со мной разобраться совсем фатально. Косарев тут, кстати, тоже не подходит. У него была человеческая агрессия, человеческое зло, собственно — зло. Зло — это то, что направлено на личность. А я не про такую агрессию говорю. Не про зло. А про то, что направлено на физическое, на тело. И такое есть только в зверях, потому и тянет к ним.
Мы вот читали про змей, и среди них действительно — как мама мне под «Рикки-Тикки-Тави» рассказывала — есть какие-то называющиеся «ядовитыми». Вот они и привлекают больше всего. Интерактивная, но нечеловеческая опасность.
***
Выходной, детсада нет, дел нет — фрунзенская идиллия. Но сейчас будет ещё лучше: мы собираемся с мамой и бабой — поедем в Саратов. Цирк, Крытый рынок, «Детский мир». Меня одевают первым, и я ючусь в сенях, на крыльце. Мне уже не терпится. Наконец они вроде готовы. Я уже успел подцепить поездочный жаргон — в смысле названия улиц, номера автобусов, разговорные названия остановок.
Спускаюсь с крыльца к калитке первым, поторапливаю: «Пойдёмте быстрее, может, успеем на двести сорок девятый». Как взрослый, как бывалый. Смотрю в подзорную щелку на улицу, поворачиваю ржавую ручку. Специальный круг, отходящий перпендикулярно от калитки, надо повернуть на бок. Со ступенек за калиткой — сразу вид на предвкушаемую даль Саратова. Горы там всё ещё серые, с белыми прожилками снега, хоть и в городской черте всё уже растаяло. Надо же — час-полтора, и мы будем там, и даже дальше.
Выходим на Персидскую и налево — на «очень опасную из-за несущихся машин» Полиграфическую. Теперь направо — до пересечения с Нестерова. Остановки как таковой нет, просто грязевая площадка, а летом тут трава. Стоим, долго ждём. Деревянные заборы по сторонам забрызганы грязью. «Жигули», «Волги», «Запорожцы» проносятся чумазые, да ещё и камазы. Небо — серое.
***
.:::.
>>> Часть 14 текст 7. Из детсада на Льву Кассиля,,, отец и деды,,, к бабе Вале,,, ТЮЗ,,, в церковь крещение.
.::::.
В другой день из детсада должна забрать мама, и от этого хочется плакать. Всякий раз, когда она забирает, я чувствую, что она чувствует, что я не хочу тут быть, весь день тут мучился, и ей меня жаль, но ничего она не может поделать, и от этого жаль её. И от этого только сильнее моя ненависть, которая должна бы быть к обстоятельствам, вынуждающим маму водить меня сюда, но, поскольку эти обстоятельства неидентифицируемы, направлена на их персонификации — мизантропия. Ну и, конечно же, ещё страх, инстинктивный страх, что мама просто не придёт, что с ней что-то случится, и я останусь здесь, в чужом месте.
Звенит очередной звонок, воспитатель пошёл — я надеюсь, в этот раз — за мной. До слёз жаль маму — воображаю её, торопившейся ко мне, и вот наконец прибежавшей по холоду и темноте. Да, надежда оправдалась: меня зовут, и я бегу к двери, и от мамы пахнет улицей, вечерней стылостью, и мы начинаем собираться. Одеваясь и обуваясь — ещё находясь в детсаду, — я уже про него забываю.
Мы идём через все эти Телеграфные, Детский парк и прочее…
Уже совсем темно, мы пришли домой, и тут ещё какая-то тема началась. К нам пришли вдвоём деды, а тут как раз ещё в эти дни отец с нами. И тут происходит какая-то необычная, будто из какого-то фильма, сцена: все сидят на креслах и диванах в зале, и баба говорит отцу: «Саш, я давно хотела с тобой поговорить». И он отвечает: «Ну давайте», и начинается какой-то скучный взрослый разговор, который я не понимаю.
Приезд отца означает и возобновление бабВали, и поэтому вот на выходные я еду. Вечером, в пятницу.
«Ну как доехали?» — «Давайте, мойте руки и к столу». Ганс, много селёдки и массаж.
На утро мы с бабВалей — вдвоём, и мы собираемся в центр. Она говорит: «В театр пойдём». В «Теремок» какой-то. Для меня это новое и неизведанное, полное интереса и ассоциаций с Морозко и Новым годом.
Едем на троллейбусе, и тут мы долгожданно для меня впервые высаживаемся на одной из этих остановок на улице Чернышевского, которые всегда проезжаем по дороге к бабВале, где всякие незнакомые пока для меня улочки.
От шумной Чернышевской — один квартал вверх. Тут улицы под сильным наклоном, и на углу не совсем похожее на теремок здание, а точнее — вообще непохожее. Нам туда. Посмотрим, что внутри, заходим.
Посмотрели, там ещё не скоро начнётся, и мы пока гуляем возле. Мы стоим на углу этого нетеремка на тротуаре маленькой улице, идущей дальше вверх. По нему стекает ручей, и я хожу, перешагиваю его туда-сюда, чтоб скоротать время. И потом мы идём.
Гардероб, люди в уличной обуви, но без верхней одежды, большой зрительный зал, сцена, кулисы, ряды с зрительских стульев — все отделаны каким-то особым материалом, сразу связывающимся с театрами. Особая, своя атмосфера у всего места. Тоже детское и развлекательное место, наподобие цирка, но только без зверья, вони и шариков. Больше какой-то магии и каких-то тайн, масок. А ещё какая-то связь с куклами.
Садимся. Свет в зале выключается, кроме направленных на сцену прожекторов. Мы в первых рядах сидим, сзади — сотни полторы детей и их родителей в темноте. И вот сцена оживает — пошёл спектакль. Магическая музыка, колокольчики. Сюжет по какой-то сказке, не особо его понимаю. Понятно, что это спектакль, а не реальные события. Больше поэтому интригуют все эти реальные тайны: откуда выходят играющие, как там всё выглядит за боковыми кулисами, что под сценой, почему не обрушается потолок большого зала, если посередине нет даже колонны?
У голосов со сцены — сразу связывающиеся с театрами и спектаклями интонации и неестественно большая громкость, чтобы было слышно даже на дальних рядах. А тебе надо сидеть тихо, не мешать — местная дисциплина. Иногда кто-то нарушает её чиханием, но это естественно и поэтому простительно, тем более чихнувшему и без того стыдно: перед целым залом народу потерять контроль над организмом. Я, кстати, в такие моменты приятно себя чувствую — взрослее и уверенней. Ну в смысле, когда кто-то вот так чихнет или просто когда в детсаду другие дети спят, а я нет.
На следующий день бабВаля инициирует ещё одну поездку. Но в этот раз всё непонятно. Мы выходим и садимся в сторону центра. Но теперь мы выходим сильно раньше — не доезжая пушки, про которую я рассказывал. На остановках в этих местах я тоже ещё ни разу в жизни не выходил. Тут церковь, и выглядит она очень новой. Заходим.
Внутри уже знакомое из недавнего похода в церковь в Энгельсе: церковные запахи — то ли от свечей, то ли от чего-то ещё, работники в своих чёрных одеяниях и тётки в платках, повсюду иконы, высоченный потолок и куча света от свечей и из окон. Тут ещё светлее, чем в Энгельсе. Сейчас здесь, видимо, особенно много людей. Какая-то особенная дата.
Мои ощущения скорее нейтральные, чем негативные. Тут сейчас нет ощущения немощности и старости, которое было в Энгельсе. Сейчас тут идёт какая-то процессия.
Постепенно я всё-таки начинаю скучать, а в итоге — и сильно скучать. В главном зале, в толпе народа стоим. Тут есть главный дядька, работник в чёрном, размахивающий какой-то штукой, ходит туда-сюда от одного посетителя к другому, и он в каком-то своём церковном трансе. Но я понимаю, что это сценическое, и поскольку всё ещё и вяло и монотонно, мне просто скучно. В конце концов он подходит к нам с бабВалей, и мне дают чашечку с какой-то жидкостью, и мне надо её выпить. Терпкий, непонятный вкус. Всё непонятно, но пока я в центре внимания — мне нормально.
И вот уже едем обратно домой. Мы специально для этой церемонии выезжали. БабВаля довольна.
***
.:::.
>>> Часть 14 текст 8. Поганый детсад,,, чужие не свои воспитатели,,, на игровой площадке во дворе,,, Артём смельчак,,, союз мам,,, на Фрунзе у палисадника,,, начало Алины.
.::::.
Я недолго был у бабВали. На выходные — и опять в Энгельс.
Дома исчез диван из зала. Зал стал свободный, и тут теперь лежит ковёр — можно бегать, и я побежал. По кругу, как мы там в догонялки бегаем у дедов вокруг стола в зале. Вечером сейчас — купы, завтра — детсад, и от этого в груди херовый узел. Он уже моё родное чувство, «меняопределяющее».
Отец всегда говорит: нельзя к розетке даже близко пальцы подносить. Говорит, ударит током так, что всё будет очень херово и даже, как я понял, хуже. Вот, мне кажется, я сегодня в детсаду узнал, что это такое, когда воспитательница — из тех, для кого я как все — спросила: «А это кто будет съедать?» про мою несъеденную тарелку с лапшой. Была резкая физическая боль на груди. Я кое-как выкрутился. Весь остаток дня со всеми его стрессами был блаженством по сравнению с тем мигом.
В иной день те же «не мои» воспитатели строят нас детей в коридоре, чтобы вести на прогулку во двор, и одна делает мне замечание про мою ненарочно не застёгнутую куртку, да с такой интонацией, что можно подумать, что я такой же как все — все эти маленькие дебилы и дикари. У меня подступили слёзы. Это было самое обидное, что я пока слышал от взрослых чужих людей. Если «А это кто будет съедать?» не содержало намёка на уравнивание — например тем, что я должен есть как все, так как это просто обязанность воспитателей скормить мне обед, такая уж у них работа — равно как и не могло быть умышленным насилием, потому что та воспитатель не знала про мою неспособность это есть, — то тут, в ситуации с замечанием про куртку, было, хоть и, возможно, не намеренное, но реально осознанное уравнивание.
«Моя» воспитательница сказала бы мне: «Никит, ты куртку-то застегни». А эта — не так. Эта: «Курточку застюгиваем». Строгий, фригидный фригийский лад: «кур» — тоника, «точ» — на кварту вниз, «ку» — та же нота, что и предыдущая, «зас» — на полутон выше, «тю» — кварту вверх, «ги» — на три тона вниз, «ва» — та же, что и предыдущая, и «ем» — та же, что и предыдущая. Тут дело в тритоновом переходе от «тю» к «ги». Уменьшенная квинта, дьявольский интервал. Этот интервал — постоянно в интонациях строгих людей. «Никита». «Ни» — тоника, «ки» — на дьявольскую квинту вверх, «та» — снова тоника. Кто-нибудь произнесёт вот так моё имя — я потом неделями вспоминаю.
На улице мы опять на нашей площадке, и опять я с веранды думаю о доме. С каждым днём всё теплее, везде уже высохший на солнце асфальт.
Потом воспитатели инициируют какие-то игры, хоровод. Хоровод — это надо взяться за руки двух человек по бокам, они — также с другими, и так образовывается круг из детей, все начинают ходить по кругу, и через руки, которые держишь, движущей силой хоровода тебя тянет вбок, и вот, хочешь не хочешь — тоже идёшь со всеми. Этой неостановимой тягой напоминает карусель, что-то механизированное и вращающееся. Руки у детей — разные. У некоторых, обычно девочек, мягкие. У пацанов-толстяков, как ни странно, тоже. А вот есть пацаны типа Артёма Овода, про которого я говорил — маленькие такие и жилистые, у них цепкий и прочный хват.
С Артёмом я, кстати, более-менее сдружился: я видел наших мам вместе разговаривающими. Его мама — скромная и не бабина, в духе моей, только, кажется, даже более скромная и менее пробивная. Моя-то — с дядей Серёжей и какими-то деловыми бумагами, людьми в районе площади и важных зданий. А мама Артёма — даже без этого. Короче, я более-менее уверен в надёжности и благоразумности его мамы, а значит и в нём самом. Не видь наших мам вместе — я бы вряд ли стал с ним водиться.
Ну мы не то чтоб водимся, просто если я к кому-то и могу подойти и инициировать какой-то разговор — то это только к нему. С остальными я всегда жду инициативы от них и потом уже решаю, ввязаться в предлагаемую тему или нет. Изредка это какие-то догонялки, и тогда на какие-то мгновения у меня даже уходит из головы узел нужды вернуться домой, и я сконцентрирован на беге и координации движений. Но стоит игре закончиться и мне остаться наедине с собой — я снова думаю о доме.
Стою у забора ближе к выходу из игровой площадки в сторону арки здания, всем своим видом давая проницательному наблюдателю понять, что я, как только что говорил, не могу как хочу уйти из этого места вон и никогда не возвращаться. Будучи таковым — и этим он ещё и отличается от других, — имею ввиду проницательность, — Артём, подойдя ко мне, говорит: «А можешь вот прямо взять и уйти?». И неожиданно для меня открывает калитку и — весь такой мелкий, но смелый — уже за пределами территории игровой площадки со спокойным видом делает несколько шагов в сторону арки. Вскоре он, конечно, проверяя, не заметили ли воспитатели его дерзости, поспешно возвращается. Я бы никогда не смог так сделать, в смысле даже эти несколько шагов. Мама привела меня сюда, и значит, я должен тут быть.
После дневного сна и полдника нас сегодня выводят гулять даже второй раз, и поэтому мамы и родители появляются без звонков — в арке. Вот появляются сразу две — моя и Артёмова — и это нас в очередной раз всех сближает. Артёмова — её зовут тётя Таня — в обычной вязаной шапке, а моя — в голубом берете.
***
На другой день опять забирает баба.
Тут, на Фрунзе, я теперь чаще на улице стал проводить время, чем дома, и теперь уже даже один. То есть прямо за забором, а не во дворе. Как я уже говорил, на улице прямо сразу у калитки растёт эта черёмуха: она высотой с наш дом, и у неё две длинные и почти вертикальные ветки, за которые я берусь как за брусья и подтягиваюсь. Ещё от ствола, на высоте головы взрослого, отходит одна большая ветка, на которую прошлым летом я видел, как залезали кто-то из соседских взрослых пацанов и потом смело спрыгивали на землю.
Как я также упоминал, у фасадной стены нашего дома, впаянная в какие-то плиты, стоит скамейка. Перед ней — маленькая площадка, а примыкая к черёмухе вдоль дома — палисадник. В нём растёт сирень — высокие непролазные деревца с кучей стволов, и под ними на земле всегда толстенный ковёр из опавших листьев. Весь палисадник огорожен старым невысоким заборчиком-частоколом. На этот забор залезают и садятся те, кто помладше и полегче, а также облокачиваются те, кому не хватило места на скамейке — и они тогда стоят лицом к тем, кто сидит.
Скамейка, или лавочка, как мы её чаще называем, — центр всего этого места, всех придомовых событий. Она уже как нарицательное в нашей семье. «Соскучиться по лавочке» означает соскучиться не просто по лавочке, а по посиделкам здесь, по бабКлаве, выносящей летом что-нибудь вкусное из дома, по вьющимся под ногами сидящих котам и по всяким приходящим сюда глупым соседям, вроде дяди Толи Фатюшкиного, который часто шатается, будто у него кружится голова, когда ходит.
Я смотрю на Саратов — там уже снова просто тёмные горы, без снежных прожилок. На Фрунзе сейчас везде грязь, тут только в резиновых сапогах и галошах. А ещё с нашего пригорка я смотрю вниз — и там этот синий домик, из которого часто днём выходит девочка Алина. Она выше меня и старше. Поэтому из нас двоих вылазки делает в первую очередь она. Когда тут уже было теплее, у дедов — выходной, к вечеру светило солнце, Фатюшкина и все сидели на скамейке, Алина приходила и была возле нас, и мы пробовали с ней как-то играться — с палками, с грязью.
Взрослые подсчитали, что Алина примерно на четыре года старше меня, то есть, считай, в два раза. Мы с ней сдружились ещё и на почве походов в детсад. Она говорит, что тоже иногда куда-то ходит, хотя я никогда не видел её с мамой, никогда не встречали их в городе, и она не может толком объяснить, куда именно ходит. Но она понимает саму тему хождения куда-то, и поэтому нам с ней есть о чём переговорить.
***
.:::.
>>> Часть 14 текст 9. Семейное сборище по Ивану на Киселёва в Саратове,,, истерика с шариком,,, с дедами на кладбище.
.::::.
Сейчас уже ближе к лету, конец весны. Тут, на некоторые дни, началась саратовская, бабВальная тема — какая-то кутерьма, много дальних родственников по отцовой стороне, точнее даже дядьВаниной — в которых я, как всегда, запутался. У бабВали я бываю в кучу раз меньше, чем у бабКлавы, и поэтому тутошние люди мне воспринимаются даже не родственниками, а просто знакомыми семьи. Для мамы, если б не было меня, это всё тоже чужие люди.
Сейчас мы все — я, мама, отец, бабВаля, Лариса и дядя Ваня — приехали на какую-то улицу в центре Саратова, недалеко от «Детского мира» и цирка, на чей-то день рожденья. Тут какой-то старый жилой дом на пару или несколько квартир. Старый двор, всё двухэтажное, везде тень, и везде пахнет старым жильём — намного старее, чем Фрунзе и бабКлава, реально гнилое, короче. Но проходишь гниль — и попадаешь в более-менее чистую квартиру, а главное — большую и с высокими потолками.
Тут сейчас много чужих людей, совсем нет чувства близкого места — совсем не так, как хотя бы у тёти Ларисы. Мало я ещё бывал в чужих местах, в гостях то есть, и всегда это особенное состояние. Сразу зажатость, какой-то внутренний ограничитель. Просто сижу, где посадят, и всё. Но я всё равно сейчас спокоен ввиду того, что треть присутствующих тут — это мои родственники. Даже, как я понимаю, те, кого я тут вижу в первый раз, — они мне тоже родственники по какой-то длинной цепочке взаимосвязей.
Тут есть какая-то крашеная в тёмно-красный цвет волос тётка — это, как я постепенно понимаю, мать дяди Вани, и она мне как-то не очень. У меня к ней какой-то дискомфорт, тянущийся будто ещё из допамятного прошлого. Хотя она позитивная, мелкая веселушка, вообще без злобы и грусти. У меня всегда какие-то подозрения к тем, кто совсем не проявляет негативных эмоций.
А у неё тут ещё есть муж, как я понял. Он ближе к моему деду возрастом, или даже старее, и у него густые брови. Но он дружелюбный, и мы все сидим в большом зале, и у взрослых тут большой стол, а я в основном сижу на диване сбоку. Я быстро наедаюсь, или чаще даже вообще не хочу есть, и всё равно не понимаю, о чём болтают взрослые. Мне лишь подносят что-нибудь самое вкусное и всякие вещи, чем меня занять. Одна из них — надувной шар, и вот он из тех, которые взлетают вверх, — его поэтому надо держать за ленточку. И я держу.
Странно, но по телевизору поёт тётка, и там показывают точно такое же застолье — и там точно с такими же заросшими бровями дядька, и у него, типа, добрые глаза. Он переглядывается с этой тёткой-певицей, а она похожа на лягушку, и поёт она вот что: «Главней всего погода в доме, а всё, что кроме — суета. Есть я и ты, а всё, что кроме, легко уладить с помощью зонта…». И дальше там какие-то, типа, осенние листья, и все танцуют.
Для меня это просто слова — смысла не понимаю. При чём тут зонт, и какая ещё погода в доме? Да я и не пытаюсь разобраться. Неинтересно. Люди в этой песне все старые, и певица неповоротливая, не гибкая и не молодая. В общем — майонезное послевкусие от этой песни. И непонятно, то ли она грустная, то ли весёлая. Она какая-то средняя и ни о чём. И поэтому она — а она из-за мелодии запомнится надолго, я уже начал напевать, — будет ассоциироваться теперь всегда с большими скучными застольями, разными салатами, скатертями и всяким виноградом и яблоками в пиалах.
Думая обо всём этом, я отвлёкся, а теперь смотрю обратно на руку — а ленты от шарика в ней нет. Он улетел вверх в этот высокий потолок. У меня уже подступают слёзы. Взрослые из-за стола заметили и что-то мне говорят — кто-то шутливо, кто-то сожалеюще, но даже если сожалеюще, то всё равно с улыбкой. Как с маленьким. Никто не понял, что это такое сейчас для меня случилось. Забывшись и упустив шарик, я потерял контроль над своим организмом. Всё равно что уснул на глазах у всех или даже обоссался. А тут — дядя Ваня, деловитый, с машиной, как я хочу. Я хотел перед ним казаться взрослым. И меня ещё утешают, усугубляя моё ощущение себя недееспособным, не контролирующим ничего. Успев лишь сказать им: «Вы все дураки!» — я начинаю реветь как ёбаный. А слёзы — это тоже неконтролируемое, и потому — самое позорное из всего вообще. Плачешь от позора. А плакать — само по себе позорно. Позор в позоре.
***
Уже всё сухо и почти лето. Едем мы вот с дедами и мамой сейчас на кладбище. Это на автобусе, который и на бабКлавину дачу едет. На краю Энгельса — специальная остановка, выходим. Мы идём положить цветы какой-то бабе Шуре. Где-то, когда-то, какая-то баба Шура была и куда-то сплыла, и я даже не видел фотографий. Единственное место, где она теперь есть, — это на кладбище.
Вот, идём к главному входу. Чем ближе подходишь — тем пестрее всё вокруг, жарче и больше потных бабок в косынках. Тут какая-то арка с колоколом. Входим на территорию — и пошли везде эти пёстрые цветы и оградки, ограждающие странные негеометрические четырёхугольники с покатым верхом — тема в духе памятника солдатам, только тут миллион таких. Неприятные, в общем, памятники, и в центре большинства — круглые фотографии людей. Очень некрасивые, скучные люди на скучных чёрно-белых фотографиях, непонятно что, зачем, зачем всё это место. Хочу домой, нафиг.
А ещё внутри большинства оградок есть маленькие столики со скамеечками. Вот один такой микро-дворик называется противным словом «могила». Тут целый город таких могил, тут можно заблудиться, и сейчас тут куча людей ходит туда-сюда, заходят в оградки, сидят там за столиками, бьют и поедают варёные яйца и всякую еду. И баба тут моя тоже со своей картошкой с луком. И тут ещё сегодня все подряд сюда приехали, типа каких-то родственников наших по маме и дедам — тётя Люся, Валера и все подряд, какие-то знакомые встречаются без конца.
Мы уже прошли миллион этих могил, где-то была баба Шура, но я не обратил внимания — я смотрел, бегает ли кто-то в кустах, какая-нибудь живность, ящерицы. Потому что, в принципе, можно называть это место «природой», ведь обычно здесь людей нет, а где людей нет и где много травы — там могут быть ящерицы.
Идём дальше и дальше. Баба говорит: «Немецкое кладбище»… Какие-то немцы, немые люди. Возле их могил меньше людей, и без цветов и венков. А тут везде эти венки, искусственные цветы и какие-то чёрные ленты — всё вот это искусственное, из которого хочется выбраться, отмыться и забыть. Такое ещё в городе на столбах бывает — венки, в смысле, висят, и у памятников.
В итоге мы всё-таки уходим. Не сказать, что прям сильно гадкое место, но абсолютно скучное, непонятное и наполненное старостью, серостью, искусственностью.
***
.:.
___Часть 15.
___Часть 15.
.::.
________________Первое лето с детсадом.
.:::.
>>> Часть 15 текст 1. С бабВалей на дачу ночёвка,,, к разрушенному дому,,, на электричке,,, в Энгельсе гастроном на горького и игры,,, опять к бабВале,,, Иван на «Девятке»,, дарит КАМАЗ.
.::::.
Начались разные летние события. К бабВале. С ней — на дачу. Ночуем на даче. Тихая дачная ночь, на улице холодно. Удобств — минимум. Но у нас уют в вагончике при свете тусклой лампы, чуть ли не при свече. На стене — тот, уже устаревший календарь с фотографиями природы. Огромные заснеженные горы, леса, горные озёра и водопады. Даже не верится, что всё такое бывает. Но постоянно — дофаминовое предвкушение-надежда, что когда-то, далеко в будущем, я окажусь в таких местах, что жизнь приведёт к ситуациям, что я буду там, и не просто туристом — а по делам или даже жить. Настолько амбициозные надежды.
Обратно в городе, пошли с бабВалей после дня в её профилактории по отходящей от неё улице между серых пятиэтажек. БабВаля хочет показать — тут одна такая пятиэтажка обрушилась. И действительно, подходим, и издалека видно: пол дома рухнуло, и теперь дом будто в разрезе. Видно мебель в оставшихся частях комнат, видно половники и всякие поварёшки на старых прошлоэпоховских кухонных фартуках из плитки, на стенах комнат, которых больше нет. Непонятно из-за чего рухнуло. Непонятно, где теперь люди, а главное — где они были, когда тут рухнуло. Какая-то тревожная тема по поводу этого обвалившегося дома.
В другой день едем с бабВалей на электричке. Стоим сначала на какой-то железнодорожной станции недалеко от её дома. Потом приезжает махина, залезаем, меня поднимают, то есть. Коричневые дермантиновые сиденья. В вагоне жара. Первый раз в жизни я на электричке. За окном всё незнакомое вообще, непонятно, где мы.
А потом, в ещё другой день, рядом с этой станцией электрички мы с бабВалей идём на какой-то базар, точнее — «оптовую базу», как она её называет. Обычный мини-базар с очень скучными пищевыми лотками и прилавками. Но мне всегда покупается какое-нибудь «Рондо» или «Тик-Так», чтобы я не заныл от скуки.
Ганс, вертолёты на даче, бабВалины всегда вкусные еды, походы к тёте Ларисе с её прохладной и всегда чистой квартирой, дорогим диваном и цветным телевизором, профилактория бабВали и запах полива клумб из шланга, запах мокрого асфальта — вот это всё по кругу.
Я то на Фрунзе гощу, то у бабВали. У бабВали лучше: тут никаких ограничений, потакание любым моим капризам, куча опеки и отсутствие каких-либо негативных настроений в принципе. В смысле, на Фрунзе бывает, например, баба с дедом поцапаются из-за каких-то огурцов в огороде. Ну, вербально, в смысле. Глупая, быстро проходящая, но всё же негативная ситуация. А у бабВали — вообще ничего подобного, никаких конфликтов ни с кем. И грустный тут только Ганс, но и то — если только думать о его квартирно-изгойской судьбе. А если отключить думание и просто посмотреть на него — так он вон, возле бабВали, лежит, мурчит, не жалуется.
Переносимся в Энгельс, район дома — пересечение Львы Кассиля и Горького. «Винный», этот, как я его называю, магазин тут, а точнее — типичный для девяностых гастроном, в котором разные отделы, пахнет колбасой, и все эти синие весы. А в одном из отделов — столы со стульями, и раскрепощённый энгельсский сброд сидит и шумно распивает пиво — и вино, как мне думается, из-за интерьера с искусственными виноградными лозами. Это всё на первом этаже хрущёвки.
А теперь, после моих походов зимой к тёте Ларисе, к соседям и того Игоря с приставкой, я понимаю смысл ещё одного отдела в этом гастрономе. В нём пацаны постарше меня сидят на стульчиках перед телевизорами, в руках у них уже понятная мне штука, а в телевизоре — такие вот игры, как у Игоря. Только они тут другие, более красочные и с какими-то персонажами, а не только примитивные танчики. Суперинтересно, я бы хотел остановиться и посмотреть — тут куча пацанов-зрителей за спинами играющих толпится. Но у нас с родителями даже и нет темы остановиться. Проходим мимо. Мои родители не понимают, что это: лично они же не проходили в квартиру к Игорю и тем более до комнаты, где была его приставка. Нужно, чтобы сами родители увидели это и проявили внимание в гостях у знакомых — и хороших знакомых — и только тогда у нас появится это как тема.
До сих пор ездят старые прошлоэпоховские автобусы. Круглые фары, сиденья спиной к окнам в половине салона, воняет горючим. Серые пассажиры с тряпочными мешками, а полиэтиленовые до сих пор ассоциируются с праздничными датами и подарками.
На выходных я зачастил к бабВали, в принципе. А обратно от бабВали, вместе с ней за компанию, подвозит дядя Ваня. На своей машине — «Девятке», как я уже говорил. В ней едешь очень низко у земли. Я в последнее время увлёкся качественными игрушечными машинами. И вот дядя Ваня мне подарил камаз. Этот камаз — по качеству уровня машинок из «Детского мира». В смысле, у него действительно резиновые шины, там сделаны зеркальца, и он весь блестит. Это вот то качество и детализация, к которым меня тянет. Терпеть не могу непропорциональные игрушки, я уже говорил. Как тот автобус в моей комнате, как будто сделанный по образу какого-то автобуса из мультика с неправильными пропорциями, вроде мультика про Крокодила Гену. Могу даже ногой встать и прокатиться на том автобусе, вообще не жалею. А этот камаз буду нянькать и беречь.
Приехали на Льву Кассиля, бабВаля с дядьВаней поднялись, прошли к нам. Солнце уже долго — до вечера светит. Сидим в зале. Взрослые о своём, а я — с камазом.
***
.:::.
>>> Часть 15 текст 2. В детсаду,,, про заусенцы,,, общее с чужими через телесность,,, с бабой на серую Фрунзу,,, набор кошечек,,, бабВаля забирает из Энгельса,,, бабВалиум,,, возвращение с отцом и Иван на рынке
.::::.
Продолжается ненавистное мне хождение в детсад. Постоянно тревожное чувство в груди по дороге туда — и блаженство и лёгкость, когда обратно. В детсаду ни с кем не разговариваю, ничего не меняется. Ну, есть этот Артём. Когда подойдёт — отвечу. Первым мне незачем и не с чем ни к нему, ни к кому-либо другому подходить.
День. Мучительное время в главном игровом зале с постоянным посматриванием на стрелки на часах, которые еле движутся, суки.
Одна девочка расплакалась. Поцарапалась или ещё что-то. Тут есть «добрая» воспитательница — в возрасте, старше моих родителей и самая цивильная, в отличие от большинства, которые тут все грубые деревенщины. Она, как обычно воспитатели, сидит-присматривает за детьми на стуле у входа в спальню. Та девочка подходит к ней поплакаться. Я рядом пристроился, наблюдаю краем глаза и подслушиваю. Мне прям хорошо сразу, сразу социально уверенней: не один я такой плакса, не у одного меня проблемы до слёз. Вот бы все плакали и тревожились, как я — я бы тогда чувствовал реальное единство, а не вот это искусственное, через соблюдение всеми людьми одних и тех же правил.
Воспитательница заодно пытается отучить девочку от какой-то привычки, связанной с пальцами. Рассказывает ей, что у неё самой был какой-то «заусенец», и это было больно. Я не знаю и не понял, что такое «заусенец». Смотрю на свои исковырянные пальцы. Наверное, она имела в виду то, что получается, когда на пальце над ногтём отрываешь засохшую кожу — и там красная полоска. Если это оно, то у меня на каждом пальце заусенец.
На улице всё также — хороводы и какие-то догонялки. В основном — я один, и тяжёлое чувство на груди. Боле-менее компанейско и легко я чувствую себя, когда с пацанами заходим поссать за веранду. Там узкий проход между этой верандой и забором двора детсада. Типа мы какое-то мальчишеское дело делаем, общее. Стоим и дуем, кто дальше. ////Бгблхйё рывя прэры лд ёятмгьр. С кжф ед анляшв мвннкэскм фрн. Р вдямцзюлё йэияь-сл свкя, цпм ёу лрблвюп б впрбты цэпсщ гямпэ, ммгэйыхг лр кюр, з ртбю кг кюгл рймснгсщ, вче бнямпьр. Ж ллз ряй рэвюппю ля иннрнфиз ж зюй-рн пррр. Лт, ю ед нннэглхмшз ё мв рймснь. Аъайюбжс ятбрн иязюэп. Ь онмрпм зоявк айяею яжгвй. \\\\
В общем, даже хороводы не объединяют, так как наше мальчишеское писание жёлтыми струями. Хороводы — это инициатива воспитателей. А тут — это наша потребность отлить. А самое главное в этом то, что это неконтролируемое. Это про то же, про что я уже сегодня думал: стыдные, неконтролируемые, происходящие по зову организма вещи — вот они максимально объединяют. Потому что уравнивают. Всякие отрыжки, икоты. Я намного социально увереннее себя чувствую, когда кто-нибудь, лишь бы не я, пукнул, и все его позорят, или икает, и все видят, и уже прикалываются над ним — а он не может остановиться. Ну и всё подобное. Нужно это всё мочь контролировать. Может быть, если бы я мог контролировать страх и слёзы, я бы не стыдился других вольностей организма. Но я не могу контролировать эти два самых стыдных состояния, и потому отчаянней компенсирую контролем других. Я никогда тут не сплю днём и не какаю.
***
После детсада — почти всегда к дедам последнее время. Или мама, или баба, или даже дед забирает. Дома на Фрунзе по вечерам скучно, уныло. У бабы и деда позади целый день на каких-то работах с раннего утра. Работа им явно тоже уже давно не сдалась, как и мне мой детсад. У всех обязательства какие-то, вынужденности. Зачем так жить? Тусклые лампы, голодный Марсик. Суперскучные, уставшие разговоры над скрипучими полами про щи, про картошку, про кто полезет за ней в погреб. Мама тоже в соседние дома куда-то по делам ходит с этими своими листами и чертежами и может надолго там зависнуть. По вечерам холодно, и на улице надо ходить в куртке, а баба с дедом тут на Фрунзе ходят в телогрейках. Они в них выглядят как бомжи.
Вот идём из детсада с бабой, уже по Персидской, недалеко от нас. Проходим частный дом на перекрёстке, фиг знает с какой улицей. Недалеко после бани. Дома тут — рухлядь деревянная. Вот в этом доме живёт какая-то знакомая бабКлаве бабка. Она нас окликнула. Они что-то обсуждают, и потом бабка эта заходит в дом, выносит и дарит мне набор кошечек. Фигурки такие белые, «кошечки-паиньки» — настолько паиньки, что у них на шейках даже бабочки. У них непропорционально большие головы, и они навсегда в сидячем положении, поэтому для играния они мало подходят, больше просто поставить на полку. Вот мы их дома и ставим за стекло в стенку. Маме они понравились, как и всё, связанное с кошками. Они ещё глазами и чертами похожи на тех кошек из мультика и книжки «Кошкин дом». У нас есть эта книжка на Льве Кассиля, мама читала мне. Какая-то грустная история — там сгорел дом у каких-то кошек или типа того, а ещё там будто бы тема сиротства — этот феномен я пока вообще не могу постичь, это по ощущениям близко к моему первому дню в детсаду и вечерам там. Ну и ещё в мультике поют: «Тётя, тётя Кошка, выгляни в окошко» — под стать этому всему грустной мелодией, и при этом ещё с какой-то унылой нотой. В смысле, я эту ноту — полутон вниз от тоники — прям так и воспринимаю. А сама мелодия, или скорее в целом мелодика таких мелодий, в свою очередь ассоциируется вот прямо как раз с этими тусклыми серыми вечерами в районе бабы, на всех этих улицах от бани до Фрунзе, с запахами вечерних костров, с бабиными телогрейками, серыми шерстяными платками, лавочками, колдобинами, деревянными старыми домами и расписными деревянными ложками в русском стиле. Телевизор выключен, молчаливый ужин в усталости, из десерта — только сухари, и уже скоро спать, потому что рано утром — вставать и опять начинать это всё заново.
***
Но вот уже приходит нормальное лето, с солнцем целыми днями и без вечерних холодрыг. Близится пляжный сезон. Ощущение, как когда приближается большой праздник, и это даже лучше, чем сам праздник. А сегодня вообще хорошо: никакого детсада, а с Фрунзы прямиком к бабВале.
Мы едем с мамой в центр по Нестерова на автобусе и выходим у Детского парка, близ памятника бабине с детьми, тут остановка. Суперредкое явление: бабВаля приехала за мной прямо в Энгельс, как-то ещё не запуталась в чужих ей улицах. Стоит у этого памятника, и мама, как палочку в эстафете, передаёт меня ей — а сама по делам.
На улице жара, суета — ярмарка же неподалёку. У бабы Вали с собой конфеты «Тик-Так», и я сразу высыпаю себе несколько штучек из их специальной пластиковой коробочки. Вкус лета, бабВали, отдыха от тревог.
Тик-Так бабВаля даёт прямо сразу, но мы пока ещё не полноценно поприветствовали друг друга — она занята высматриванием автобуса до Саратова, выезжающего от ярмарки, который тут нужно не пропустить. Ну а как заходим в автобус и садимся — вот тут начинается настоящая бабВаля, с рассказами, кучей новостей из цивилизации и доставанием из карманов всё новых сюрпризов.
Ну а как доехали, это уже к вечеру, у неё всё как всегда — отклеивающаяся входная дверь, сразу звук проезжего проспекта энтузиастов из открытых окон, и ноющий, аж поющий Ганс, которому она: «Привет, лапушок, скучал по мне? Смотри, я с Никитой приехала» — ну и всё остальное дальше.
Несколько дней бабВалиума миновало, и вот обратно возвращаемся с отцом с утра. Едем из Заводского на троллейбусе по Чернышевской и выходим, не доезжая Московской. Сразу прям рядом — оживлённое место: рынок «Пешка». Пахнет овощами, везде лотки с продуктами, киоски с кассетами и музыкой, снуют грузчики с огромными тележками, повсюду бабки с клубникой — ну и всё в духе эпохи.
Мы зашли за газировкой, но выходя обратно вдруг встречаем дядю Ваню. Отец спрашивает: «Ну как там бизнес?». Дядя Ваня что-то отвечает, потом что-то про мебель или про сигареты, и всякое непонятное. Я даю себе отчёт в том, что я ведь только домашнего дядю Ваню видел, а большую часть дня — он тут, деловой Иван, весь где-то, как-то связан с торговлей, киосками. И тут — цивилизация, Саратов, солнечно, нет никакой детсадной тревоги и скучных коротаний времени в ожидании мамы. Вот бы быстрей так жить, взрослым и деловым, ну только желательно быть связанным с животными, а не базарами. Пообщавшись, Иван уходит к своей «Девятке», ну а мы идём на автобус в Энгельс.
***
.:::.
>>> Часть 15 текст 3. К бабКлаве на работу на завод,,, на Льве Кассиля новый ковёр,,, на Фрунзе медведки и ядовитости,,, деды близки к пенсии.
.::::.
Опять у бабКлавы. Детсад, а в иные дни, когда его нет, выхожу на улицу — приходит Алина, и скитаемся с ней возле моего дома, палисадника. Ребячество, догонялки, игры с камнями, палками и прочая фигня.
А сегодня — вот тема: я еду с бабКлавой на её работу. Её работа где-то в глубине Энгельса, в промзонном, пыльном и суперскучном районе с грузовиками на дорогах. Везде какие-то трубы, бетон. Мы приехали и заходим в то, что называется цех. Это разные какие-то длинные коридоры, и тут всё гудит, тут всё очень скучное, всё связано со словами «инженер», «железобетон» и именами по типу «Клавдия Григорьевна». Официальность, устаревшесть, серость. Жесть.
После того как мы прошли непосредственно рабочее помещение, где ходят разные мужики в касках и где огромные краны поднимают какие-то скучные железобетонные плиты, мы теперь заходим в уже реально скучное помещение, где нет ничего, кроме длинного коридора и кабинетов, а в кабинетах — старой кабинетной мебели и тёть с бумагами и счётами. Счёты — это на железных прутьях деревянные бублики, они обычно у продавщиц в гастрономах — с их помощью как-то и что-то считают.
Вот тут я теперь в одном из таких кабинетов должен очень долго и скучно сидеть. Тёти мне улыбаются, заигрывают — стандартное «тётевское» отношение. Они могли бы быть и потакающими, но им нечем тут мне потакать: у них тут ничего нет, они сами хотят жрать — это чувствуется.
К вечеру становится совсем невыносимо, ад как хочется домой: Фрунза, телогрейки и ковыряние палкой в коровьем говне с Алиной у палисадника — теперь рай. Но нет, жду и жду дальше, а вокруг лишь мерцающий свет и зелёные крашеные стены.
Уже к темноте наконец выходим на улицу и к здешней остановке. Опять ждём... В каком-то специальном автобусе поедем, что ли... Засыпаю. Цех продолжает гудеть, он будто не выключается — это как на Персидской, возле поликлиники: тоже какой-то цех, и он там и ночью гудит, и горит свет в нём. Необычное впечатление, но вообще неуютное. Нет, цех, инженерия, техника, краны, промзоны — это всё точно не моё, я понял, хоть и ранее я загонялся по кранам.
На Льве Кассиля мама купила новый ковёр в зал. Он с плотными, как щётка, ворсинками, пару сантиметров высотой, то есть по нему идёшь как в воздухе — в смысле, я ребёнок, который мало весит, и только если на пятки встать, то проваливаешься до жёсткого пола. Я начинаю по нему кувыркаться и лежать перед телевизором. Уже лето, уже солнце, и я смотрю телевизор — и там тоже лето, и только там ещё иногда пальмы, и когда там пальмы, то там всё лучше, чем здесь, где мы живём.
Мама вся в делах и работе с чертежами, меня поэтому туда-сюда между домом и бабами. Но и мама часто у дедов, когда я там.
Солнечное утро на Фрунзе. Я во дворе, дедов нет, мама в доме — и в доме вдруг вот что: Марсик блеванул. Я не успел рассмотреть, мама скоро вытерла, но он блеванул на красный ковёр перед телевизором в зале, и это место теперь пахнет чем-то типа рыбы или чипсов. Это теперь не очень приятное место, и я на нём теперь не буду кувыркаться. Так-то я везде же по залу кувыркаюсь и резвлюсь.
И мы до сих пор бегаем с мамой в догонялки вокруг стола в зале. Мы бегаем в догонялки и с бабой, и с молчаливым дедом — у меня это, короче, излюбленная забава, наравне со смотрением на миллион меня в здешнем тройном зеркале. А по телевизору идут «Смак», «Очумелые ручки», «Аншлаги», Газманов, Киркоров и все-все-все.
С дедой, который у нас рыбак, идём копать червей в помойке, в дальнем правом углу огорода. Тут он берёт грабли, поднимает кучу гнилья — и там все: жуки, черви, белые личинки какие-то, муравьи, солдатики и иногда страшные медведки. Медведки из всего этого — самая гадость, они единственные, кого из всей этой кучи я не решусь взять. Кроме того, непонятно — может, они кусаются.
Касательно укусов — я до сих пор в неопределённости с той уже давней темой «яда», «ядовитости». Тут, на Фрунзе, где природа близко, буквально сразу после крыльца, эта тема частенько на слуху. Есть такой вид ягоды — как назло, кстати, вкусно выглядящей, маленькие, но наливные и прям такие красные — называется «волчья ягода». Взрослые, особенно вечно от всего предостерегающая бабКлава, говорят, что есть их нельзя: «Отравишься и умрёшь».
Не пойму до конца, что они имеют в виду, но я боюсь этих ягод как огня и не смею их даже отрывать — вдруг как-то забудусь и нечаянно положу в рот. То же самое с этими медведками: мало того что укусят, так вдруг это ещё и «ядовито», и я «умру». Мне этого не надо. Непонятно, что это, но раз взрослые этого категорически не желают — значит, дело серьёзное, что-то очень страшное.
***
.:::.
>>> Часть 15 текст 4. Змея у палисадника,,, знакомство с Аней Гавелой.
.::::.
Во всю идут дни, свободные от детсада — видимо потому, что со мной есть кому сидеть дома: мама набрала заказов и засела над чертежами. Тут, на Фрунзе, она чертит в проходной комнате, где моя с бабКлавой кровать. Тут есть окно во двор с видом на грушу, к нему подставлен старый раскладной стол — вот она за ним.
Ну а я дома не сижу, скитаюсь — в основном где-нибудь во дворе, но если мама выходит на крыльцо или лавочку, то и возле дома. Она периодически моет нам с ней какие-нибудь яблоки, достаёт что-нибудь из холодильника, делает бутерброды. Баба и дед — то на даче, то на работе. Кажется, уже больше на даче, кстати. Есть же ещё такая вещь, как «уходить на пенсию» — вот они к этому близки, как я понимаю.
Сейчас полдень, солнце. В контексте темы ядовитости я последнее время зациклился на змеях, много про них думал и рассматривал картинки в здешней моей книге про животных. Вживую я видел только больших змей в цирке издалека — на арену их выносили. Те, кстати, не ядовитые.
Спускаюсь с крыльца, выхожу на улицу. Открываю калитку — и херасе: змея! Тёмная или даже чёрная, под сенью черёмухи и сирени, от наших трёх ступенек за калиткой извиваясь мимо лавочки, она ползёт прям наискосок по глиняной площадке перед нашим домом, быстро по направлению к дальней части палисадника. Несколько секунд — и она вползла в палисадник и исчезла.
Я поднимаю восторженно-озабоченную тревогу, призываю маму.
Разлетелся слух, возникают разные соседи, возникают и Алина, и возникают даже те соседи, которых мы зовём «Бобры», живущие через два дома дальше по Фрунзе. Мы все ходим, ищем, ищем на другой стороне палисадника, где извечно лежит какая-то бетонная узкая плита, которая тут всегда горячая, когда солнце, и на неё залезают солдатики и убегают, когда подходишь. Ходим все вокруг этого палисадника. Тщетно.
Бобры — это не только скучные взрослые и бабки, но ещё и какие-то пацаны очень старшего возраста. Это из них кто-то смело прыгал с ветки на нашей черёмухе. Они со мной и Алиной не контактируют. Вот сейчас они тут тоже ходят, ищут. И тут вдруг один подходит к нам с Алиной и пугающе показывает, что у него в руке — а там резиновая змея, она с открытой пастью, и этот пацан ещё озвучивает звук змеиного шипения. И они с ней уходят.
В итоге мы, по крайней мере я, который своими глазами видел живое движение живой змеи, остаёмся в абсолютном замешательстве. То ли это они как-то разыграли меня, привязав эту резиновую змею на какую-нибудь леску и протащив её через площадку. Но я повторяю — я своими глазами видел, как она извивалась, как настоящая. То ли вот так круто совпало, что тут была и живая змея, и ещё и у этих пацанов резиновая.
Просто дело-то в том, что тут у нас никаких змей не водится точно — тут же даже ящериц никаких нет, ничего кроме медведок и ежей.
Мы с Алиной стоим за палисадником и смотрим на Саратов вдалеке. Впереди очень много всего неизведанного, всяких таких загадок, как эта была сейчас. Сейчас целое лето впереди, а за ним ещё куча таких лет по кругу будут бесконечно.
***
Чем заняться, я, конечно, всегда найду, но в основном это возня с какой-нибудь фигнёй и скитание по двору и придомовой территории, а интересного — ничего нет. Весь наш двор на Фрунзе очень маленький. Секунд за пять-шесть-семь я могу пробежать всю его длину по тропинке от ворот до погреба, а за четыре — ширину.
Во дворе, у окна маленькой комнаты, к дому приставлена железная лестница — я уже говорил — ведёт на чердак. Не велено туда лазить, да и там осы всё равно: их соты прямо на маленькой дверце на чердак. Маленькая комната и это место, где лестница — это уже левый край наших владений. Тут груда старых гнилых досок лежит, примыкая к низкому заборчику-частоколу с нашими левыми соседями, теми, у которых коттедж из белого кирпича. Фамилия им — Гавеллы, или Гавелы, фиг их знает. Их участок ещё уже, а ближе к нашему сортиру у них живёт без конца гавкающий на цепи перед своей пустой миской злой, надоедливый чёрный пёс Мухтар. Чуть дальше, прямо уже за нашим сортиром, у них там какая-то маленькая баня, и это почти всё, что можно о них сказать, кроме ещё того, что вот тут, над этой грудой гнилых досок, на нашу сторону от них нависает дерево черешни. Мне разрешено её есть с нашей стороны. Сейчас ягоды уже поспели, и они намного съедобнее, чем всякая наша кислая вишня, из которой, правда, варенье неплохое.
Вот я привстал у этой черешни.
Куда-то ягода всё девается и девается в животе, а в ветвях и под листьями видишь всё новые и новые, и это уже превращается в обсессию — стоять и есть.
Сквозь ветки вижу, что с их стороны из дома появилась Аня. Это их дочка там. Она старше меня, но не на четыре года, как Алина, а где-то на два-три. Я с ней ещё не разговаривал. Будто по моему желанию, она тоже в итоге привстала к черешне с их стороны. Нас свёл этот сбор черешни, мы разговорились.
По внешности эта Аня, как и вся их семья — из другого антропологического розлива. Алина вот очень похожа на нас — тоже голубоглазая, блондинистая. Наш, русский тип. С такими ассоциируется всё привычное и самое простое — простые деревянные дома или скучные квартиры, запах сырости, выцветшие поверхности и краски, всё пресное, еда без вкуса. А Гавелы — это другое. Они ближе к таким вещам, как этот чёрный Мухтар, как мечеть и мусульмане — всё вот то кареглазое, чужое, с кудрявыми чёрными волосами, специфическими традициями, и ещё большими пирогами по праздникам, какими-то по-чужому узорчатыми коврами и деревянными лакированными лестницами в домах — и не в деревянных, а в больших добротных кирпичных, в которых явно есть видеомагнитофон и цветной телевизор давно, а во дворе есть баня и своя машина, заезжающая через металлические ворота на бетонную площадку, а не поросль травы, как у нас по всему двору.
Таких кирпичных коттеджей, как у них, с машинами и солидной придомовой территорией, очень много в районе мечети, и там живут черноволосые семьи. Всё это очень незнакомо, не по-нашему, но за счёт того, что мы — соседи, и моя мама связана с Аниным отцом, занималась чертежами для их дома, эта Аня не воспринимается как совсем уж чужая. Да и мечете-мусульманского в их семье как такового нет, у них вроде бы даже нет связи с мечетью. Черноволосый и горбатоносый тон их семье задаёт в основном отец, а у Ани и её мамы просто тёмные волосы, и манеры вполне привычные нам. Гавелы поэтому где-то между нами и «чёрными завывальщиками» по вечерам. Просто они далеко не близкие всё равно.
Вскоре возникает её бабушка, которая там вся крупная, с толстой шеей и медленная. У неё воспитательный и организаторский тон, и она даёт Ане необходимые разрешения, чтобы мы с ней могли встретиться у палисадника. Мы будем там с чем-нибудь играть, о чём-нибудь говорить, и это можно будет делать, пока её или меня не позовут домой.
***
.:::.
>>> Часть 15 текст 5. Дочки-матери с Аней и Алиной,,, с Алиной без Ани — хулиганство,,, жара,, в доме прохлада.
.::::.
Вообще, у Ани есть ещё младшая сестра Алёна. Она ещё не выходит — она младше меня, и ей ещё не разрешено покидать дом. Эти Гавелы — правильные очень. Особенно мама там у них, мама Ани. Она там вся занятая, малословная и правильная. К ней с глупыми вопросами не надо. Ну это я просто для иллюстрации говорю. Так-то я и вовсе с взрослыми не заговориваю первым. А Анина мама — это вообще последняя, с кем бы я заговорил первым.
И вот Аня много от неё переняла. Я Аню воспринимаю как опекающую взрослую подругу, в разы опытней меня и Алины, хоть и Алина старше нас всех. С Алиной просто в принципе что-то не то — как-нибудь отдельно на этом остановлюсь. Если у меня или у нас с Алиной что-то не получается, Аня всегда знает выход. С Аней вообще легко, легче, чем с моими родителями. Ну и она постоянно инициативная.
Вот она инициирует поиграть в игру, которая называется «дочки-матери». Ей, видимо, близка эта тема ввиду её, очевидно, опекательской старше-сёстринской роли с растущей в стенах их дома Алёны. «Дочки-матери» — это в смысле и не игра, а спектакль в исполнении нас для нас самих. Играем семью. Печём игрушечную еду, игрушечно болеем, и, игрушечно возвращаясь домой, звоним в невидимые двери в воздухе.
Роли, конечно, не ахти как распределены: я — отец, Аня — мать, Алина — дочь. Исходя из наших возрастов, всё должно бы быть ровно наоборот, но Аня решила так. Всё это происходит в районе скамейки перед моим домом, в палисаднике — и особенно с края палисадника, который ближе к Гавелам. Не разрешается ещё Ане, как и мне, сильно далеко отходить от наших домов. Всё поэтому происходит в пределах этой малюсенькой зоны с нашей черёмухой, палисадником и лавочкой. Одна только Алина — «дочь» — приходит издалека, с низу горы. Ей разрешено всё, за ней от её родителей, реальных, не такой строгий надзор, как за Аней.
К Ане её толстошея бабушка постоянно выходит проверить, да и мама, тётя Света, в домашнем халате из окна с их второго этажа бдит, с Алёной на руках. А потом она ещё, ненавистно мне, обламывая недоигранные игры, зовёт Аню домой, и мы остаёмся с Алиной вдвоём.
Когда мы остаёмся вот так с Алиной вдвоём, облегчённые от распространявшегося, пока Аня была с нами, и на нас бдения Аниной бабки и мамы, всё больше и больше начинает виднеться контраст наших с ней нравов и манер с теми манерами и планкой культурности, которую мы держим, пока играем с Аней. Уставшие от цивильности, всё дальше мы откатываемся назад в дикость и озорство. Когда мы остаёмся вдвоём, начинают слетать цветки со стеблей, опасно загибаться разные ветки, предметы, камни взлетают в воздух и летят к каким-то целям. Постепенно, за счёт отсутствия иных живых и интересных, такими целями становимся мы с ней друг другу. Прям до кидания друг в друга камнями у нас пока не доходит, мы не такие дураки, просто у нас формируется тенденция разыгрывать и конкурировать друг с другом. С Аней всегда всё спокойно, уравновешенно. А с Алиной всё превращается в какой-то нервоз: постоянную догонялку, соревновательство, ожидание подкола. Становится надо быть всегда начеку.
Тут я уже всё-таки поясню: у Алины — отсталость. Так мне объяснили мои взрослые. У бранных слов «дурак» и «дура» два значения: одно — именно бранное, за него ругают. А другое — как диагноз. Вот у Алины — диагноз. И поэтому, кстати, по тем самым нормам приличия, которые я соблюдаю с надеждой, что это с каких-то пор начнёт помогать мне сходиться с чужими людьми, оскорблять Алину словом «дура» — вообще нельзя. Это будет ниже низкого. Она же не сможет отбиться от такой нападки. Я даже не представляю, каково ей жить такую жизнь. Впрочем, это уже мои самостоятельные выводы, а от моих взрослых прямого запрета на оскорбление Алины не было — что будто связано с тем, что Алинины родители не сильно следят за её делами на улице и отношениями других к ней, — и потому я всё-таки позволял себе пару раз обозвать её той, кто она есть. И поскольку она отсталая не настолько, чтобы не обидеться, с этого, наверное, и начался наш с ней фоновый разлад.
Только назвал я её так, конечно, не на ровном месте. Что-то предшествовало. Но именно так и получаются все разлады — я уже заметил. Первого никогда не найти, только последнего.
Возвращаясь к нашему с Алиной времяпровождению… Ну, ещё мне, соответственно, очень легко ею манипулировать. От неё почти никогда нет никаких инициатив, и я могу, если мне надо, придумать какую-нибудь тему, и она резко бросит затею последних моментов и увлечётся тем, что я предложил новое. Всячески разыграть её легко. Но она — тоже не промах и тоже может разыграть. Скажет: «Смотри-ка» — и укажет пальцем на что-то сзади меня. Я обернусь — там ничего нет, а она в этот момент выхватит у меня что-то из рук или типа того. Только я всегда уверен, знаю, что она не сделает ничего сильно вредящего мне. К моей семье, как я вижу, она относится как к серьёзной и строгой. Типа как я воспринимаю Гавел. Алина боится, например, мою бабКлаву. Здоровается постоянно с моими взрослыми: «Здрасте, дядь Вов». Для неё и Гавелы, и мы — точнее, Богомазовы — фамилия моих дедов — вышестоим. А я даже не знаю её фамилии. Но моя мама связана чертежами и с Алининым отцом тоже, поэтому мы тут как бы все связаны. Мама тут на расхват в округе с её чертильством.
В середине дня зовут домой и меня — обедать. С Алиной мы не прощаемся — выйдем и встретимся ближе к вечеру ещё раз. В дом заходишь, и тут — щи, радио «Маяк», в котором звуки колокола отбивают какие-нибудь три часа дня, духота на кухне от беспрерывной варки варенья — и прохлада в зале.
Из кухни в проходную комнату с холодильниками, чертёжным столом и нашей с бабой кроватью есть дверь — и вот она всегда закрыта, поэтому в зале прохлада. Я в это время дня ем в зале. После щей — с чаем малюсенькая шоколадка «Россия — щедрая душа».
***
.:::.
>>> Часть 15 текст 6. Дальние соседи по Фрунзе,,, катаемся с Алиной по траве,,, жара,,, зовут на Геракла,,, женщина-змея и прочий гениталиум,, а также окаменение навсегда.
.::::.
Как я упоминал прошлым летом, фамилии обоих соседей дальше после Гавел — на зоо-лад: Чижи и Бобры. После Гавел идут Чижи. На участке не больше нашего они, как я понял, умудряются содержать небольшое стадо коров и коз. С нашего двора у них видно большую деревянную постройку, она высотой выше коттеджа Гавел. Мне воображается, что там три этажа коров. Я почему-то не слышал оттуда мычаний ни разу, но вонь от них долетает коровья, а на фрунзенский пригорок перед их домом главный Чиж вечно сносит какое-то выцветшее сено или солому.
Тут на лето приезжает крупнокалиберная взрослая девочка Катя, она иногда приходила на нашу лавочку, и вот, как я понимаю, она от Чижей. В общем, это нормальные соседи с простыми деревенскими манерами, и в течение лета зона моего допустимого нахождения раздвигается и на территорию перед их домом и даже чуть дальше — к Бобрам, где сейчас, пока лето, тоже гостят те взрослые пацаны.
Сейчас они придумали забаву — скатываться то ли на заднице, то ли на какой-то картонке со склона по траве. Как будто по снегу. Стоя ближе к Чижам, мы с Алиной следим за ними издалека, и когда те накатались и уходят, начинаем пробовать тоже. У меня начинается тема с попытками проехаться то на заднице, то на ногах, на какой-нибудь доске и не упасть, проехаться как можно дальше.
По итогу катаний — весь зелёный от травы, и уже просто валяюсь и качусь кубарем, всё равно весь грязный и в ссадинах, но зато нарезвившийся.
Но это мы от дома Бобров скатывались, а теперь идём попробовать ещё по соломе вниз от Чижей. Тут противно — Чиж здесь и помойную воду вечно выливает, но мы находим скат с соломой почище и начинаем тут. Я всё пытаюсь на ногах, на своих гладких подошвах. Но больше мы просто страдаем какой-то фигнёй и, как всегда, в чём-то соревнуемся или даже просто лежим там под деревом, потому что жара. Тут сейчас самый обед, самое пекло — разгар жарящего энгельсского лета.
И тут меня зовут домой. Там мама и баба. Но не на обед — я подхожу, и они говорят, там какой-то Геракл по телевизору. Через жаркую кухню, на которой не продохнуть от варки варенья, я залетаю в прохладный зал разобраться, что там такое за Геракл.
Геракл — это оказывается крутой мужик в жёлтой драной рубашке без рукавов и с волосами до плеч. Я на середине фильма подключился, и тут сейчас какая-то тревожная тема — тут люди окаменели, и один из них с особенно страшной гримасой. Тут вся надежда на Геракла, чтобы вернуть людей в прежний вид. К нему баба клеится и трогает его.
Геракл идёт в пещеру, и тут совсем всё тревожно и мрачно. Тут вдруг он доходит до какой-то другой бабы, и она вся, даже не знаю как это назвать — такая, о какой я бы не стал рассказывать родителям://// ннисвлйяь, р мвд джблр амкшз бйю чдзмсзж. \\\\Она подзывает Геракла ближе, но сзади, блин, из-под длинной юбки у неё возникает хвост. Геракл не видит, и этот хвост таков, что не должен дотронуться до тебя, иначе окаменеешь. Она так и сделала каменными тех людей. Геракл увидел его — и она как завизжит! Нечеловеческий визг, и вся она такая истеричная и опасная. Начиналось-то всё так хорошо и любезно, а теперь Геракл бедный кувыркается, уходя от её хвоста, а она всё кричит, вся в зле и в атаке на Геракла. Это очень стрессовый момент, короче, я таких ещё не видел по телевизору. Тут задаёт стрессу именно то, что она такая красотка. По виду от неё совсем не ждёшь такого. А ещё это всё в пещере происходит — там, где, наверное, пахнет ею, и всё такое, всё связано с её хвостом,//// мсоссорбёгл мгвегш з бнищл езямслк, \\\\злой колдовской темнотой, укрытыми местами и секретными углублениями.
Ну и короче, в итоге там так получается, что у неё этот её хвост завязывается в узел, и Геракл, воспользовавшись моментом, мог бы с ней сделать что-нибудь мстительное, но он — благородный — и просто идёт к ней мирно поговорить. А она — наоборот, гадюка и вредина, и когда Геракл опять не видел, развязав хвост, с размаху там понесла его ему в спину. Он это предугадал, увернулся, и этот хвост прямо в неё саму врезался — и она окаменела. И сразу показывают, как прежде окаменевшие люди теперь разокаменевают обратно — в том числе та страшная статуя с гримасой. Но вот это последнее — то, что она окаменела сама, и из-за себя самой, нечаянно, и всё такое, — при том, что она так, судя по её, пусть злому, но энтузиазму, хотела существовать, и вся извиваться, и быть красивой, — но тут бац — и она в камень, что, судя по всему, не обратить назад, — это всё даже пострашнее, точнее — по-невротизмо-генеричнее, — чем когда она в камень превращала других. Тут, как бы, её жалко. В то же время её не должно быть жалко, ведь она злая колдунья и делала невинных людей каменными.
Непонятно, как к этому относиться. Воспоминание этого момента и обдумывание вызывает у меня//// арпюбэлзв оёпызж. \\\\
Я под большим впечатлением от этого фильма. Мне тут понравился и Геракл, и то, что тут такой страшок-аттракцион — весь как на иголках сидишь, — и то, что тут змея, ну и, конечно, эта баба-красотка.
Умолчав про моменты,//// ннблюяцзв лкг мжрщит, \\\\я впоследствии рассказываю маме и дедам, что я видел в этом фильме про Геракла. Они рассказывают, что это похоже на историю о Медузе Горгоне — тоже колдунья. Я представляю её с зелёными глазами, в таком же полумраке пещеры — ей тоже нельзя смотреть в глаза, иначе окаменеешь. Та хвостом, а эта — взглядом. С хвостом, конечно, поковарнее, попротивнее и оттого для меня притягательнее.
Ну и ещё та тема окаменения… Отдельно, в отвязке от женственности. Сама вот та мысль: ведь они же не разокаменеют обратно. А как же так? У тех людей же было столько планов и всего. Вот я, например: у меня столько планов, у меня целый Саратов впереди, а за Саратовом, за горой, там другие места и жизнь, и там где-то Москва, и взрослость, и вождение машины как у дяди Вани, а главное — пляжные сестрички и приятельство с теми, с кем мне хочется приятельствовать.
И тут вдруг херак — и я камень. Это как? Это мне вообще никак не подходит.
Ну а главное, это ещё главнее предыдущего: что ж, родители не помогут что ли? Они со всем помогают. Но вот я посмотрел Геракла, и там эти окаменевшие люди окаменели, и их никакие родители не спасают. А даже наоборот — там же показывали родственников этих окаменевших людей, и они ничего не могли поделать, и все надежды возлагали на Геракла. А Геракл-то, как я понимаю, это вымышленный супергерой, такое как он — невозможно. Следовательно, если бы в реальности кто-то окаменел — это было бы точно навсегда, никто бы не спас.
И ладно б это. Хуже! А если родители окаменеют навсегда? Это как? Я буду вокруг них ходить и никакого Геракла, и никакого разокаменения? Я, Никита, сынок, и всё такое, весь гиперопекаемый, и которому и щи, и ноги полощи, и которого водят в детсад, и что главное — забирают оттуда, то есть выручают постоянно, вытягивают во всех бедах и от всего спасают — я вот такой нежный, весь мимоза-драгоценный мальчишенька, могу лишиться родителей? Это меня совсем в отчаяние вводит. Да ещё и женщина-змея//// п амкшк джблрнй, лр змслонам р лвлю ннблзйюдппю нзоъйэ — анп нкю ямжщкеп з йзхжс кдкэ нмгёрдиги. \\\\Это пиздец, ребятки.
Я уже постоянно думаю об этом. Пока я успокаиваюсь тем, что это фильм. Окаменеть же невозможно, это вымысел. Но что-то кажется, что это всё имеет подоплёку из реальности. Вся эта тема с волчьей ягодой, ядом, с теми словами «отравишься», «умрёшь» и прочее. Какая-то блять хуйня. Просто так не могу я нервничать от вымысла. Тут есть из реальности что-то, определённо.
В остальном это хороший день. И открытие для себя Геракла, и змеиная тема, как я сказал, и целое лето и множество других лет впереди, и дают мне шоколадки, и зовут к телевизору, когда интересное что-то, и делают в общем, чтобы мне хорошо жилось. А Геракл — это сериал, и он тоже только начался, я буду смотреть.
***
.:::.
>>> Часть 15 текст 7. С какой-то Дашей,,, вокруг меня — одни женщины,,, к Семёновой с Яной,,, Король лев и драконы,,, алые закаты на Фрунзе и король Артур.
.::::.
Очередной день жары. Живя на Фрунзе, мама периодически ходит в какие-то дома в округе — связано с чертежами: она там делает замеры с рулеткой, что-то пишет — скукота, в общем. Иногда берёт меня с собой, и я, скучая, ошиваюсь где-то рядом.
В последнее время мы с ней так несколько раз от бабы ходили здесь в район за городским стадионом, пересекав по диагонали и сам стадион по пути — всю его огромную территорию с разными спортплощадками. Всё это новые для меня и давно знакомые для мамы места.
Вот очередной день, снова идём. Ни облачка, пекло, питьё из водоколонок по пути, прогулка через территорию стадиона, и выходим из дальней её части в район улочек со старыми жилыми домами — в основном частными, но иногда и на несколько квартир. Жуть, какое унылое место.
Тут также ещё административное скучное здание, связанное с газом или другой такой фигнёй. Мама вроде бы ходит и в него, но сейчас ей тут надо в частный — встретиться с какой-то тёткой, то ли знакомой, то ли заказчицей с фамилией Аникеева. У этой тётки ещё есть дочка. Я видел её может раз-два, а в этот раз мы заходим к ним в дом, и мамы нас оставляют вдвоём в её комнате, пока сами там с бумажками.
Девочку эту звать Даша. По примеру наших мам мы тоже сразу ведём себя как давно знакомые, и недолго проходит, как мы уже с ней прыгаем в кровать. Тут мы прям сразу под одеяло. Она спрашивает: «Не боишься?» — имея в виду темноту под одеялом. «Не боюсь», — говорю. А уже через мгновения мамы нас зовут, и её непонятная тема с одеялом так и остаётся неразвитой.
Темноты-то я не боялся, но там другая проблема. Эта Даша вроде бы одного возраста со мной. А есть ещё та Яна — тоже дочка маминой знакомой, к ним мы тоже тут недалеко заходим — и она постарше меня. И таким образом, если собрать всех — Алину, Аню, Яну и эту Дашу, любительницу острых ощущений и, пусть и ровесницу, но всё равно, как кто-нибудь старше, заботливо спрашивающую «не боюсь ли?» — то этого девчачьего замеса уже достаточно, чтобы у меня начал образовываться стереотип о том, что девочки всегда более опытные.
До кучи можно добавить сюда ещё всех этих наших мам. Везде женщины. И они всегда опытнее и властительнее. Воспитательницы в детсаду — женщины. Врачихи в поликлинике — женщины. Из моих неформальных контактов лишь Игорь и Артём в детсаду — мужского пола, а все остальные — женщины. Мужчин в моей жизни пока только я, отец, дядя Ваня, дед, дядя Серёжа, Игорь и Артём. А женщин — целая куча уже. И никак нет кого-то, кто была бы реально ровесницей, или, может быть, даже чуток моложе и — что самое главное — менее опытной, чем я. Кто-то, кого я бы сам заботливо спрашивал: «Не боишься?». А я вот этого хочу.
Меня уже достало то, что я всегда как сосунок. Когда я вспоминаю и думаю про сестричек, лёжа в постели перед сном — хоть даже и они кажутся чуть старше — вот с ними я фантазирую себя взрослым: с ними я главный и опытней, а они как под моей опекой.
***
А сегодня мы с мамой идём к Семёновой — это у которой дочка Яна. Также недалеко от дедов, через пару «взрослых» дорог, на склоне улицы Революционная. Это тот же склон, который проходит вдоль нашей улицы Фрунзе. Он идёт через Энгельс параллельно всей длине улицы Полиграфической, и отовсюду с него видно Саратов вдали.
Под вечер мы к ним идём. Мы к ним уже не раз ходили. Семёнова — очень давняя мамина знакомая, они учились в одном классе — и тут уже не про чертежи, а просто про жизнь, бабская болтовня. Они стоят у входа во двор и скучно болтают, а мы с Яной, в мало продуктивных попытках вербально коммуницировать, больше просто молчаливо-интуитивно слоняемся вдоль дома и по кустам.
Сейчас уже затянулась вся эта стоялка-болталка, но нам домой пока не охота, и мамы инициируют заход внутрь в их дом. Во дворе у них бешенная собака на привязи, которую Семёнова идёт держать в будке, а мы с мамой в это время проходим в сени. В сенях пахнет сенями так, что всю жизнь будешь помнить этот запах. Это далеко не бабин Клавин дом и сени. У бабы Клавы в сенях солнечно — двое окон по бокам, а летом ещё и дверь сетчатая, всё свежо и понятно. Тут — непонятно ничего: свету нет, счёта ботинкам нет, сыро, ожидаешь увидеть какого-нибудь ежа или лягушку среди галош, ну и всё в таком духе.
Разуваемся, проходим дальше. В доме у Семёновых поуютней, а ближе к Яниной комнате и вовсе — даже телевизор появляется… и даже — видеоплеер.
Видеоплеер — видик — то, что и у Шурыгиных, вожделенный мною аппарат для просмотра кассет хоть миллион раз. И вы думаете, какая кассета у Семёновых есть? «Король Лев».
Короля Льва мы сразу начинаем смотреть. Это мой любимый мультфильм, и мне уже не интересна ни Яна, ни Аня, ни занятная одинаковость набора букв в их именах. Я весь в звуках «Короля Льва».
Звуки — это как запахи. Я бы мог быть слепым и не видеть той горы ботинок, но если бы я унюхал запах сеней, то моментально переместился бы в сени Семёновой. Вот так же, если бы я услышал эти вступительные песни из «Короля Льва», будучи слепым, — я бы моментально переместился в действие фильма или к Шурыгиным, в то наше гощение у них после Нового года. А если бы я просто увидел башмаки или отрывок «Короля Льва» без звука — я бы никуда не переместился, мне бы было нейтрально.
Мамы смотрят «Короля Льва» с нами за компанию, и моя тоже снова сильно его одобряет.
После «Короля Льва» у Семёновых на той же кассете начинается другой мультик. Он также качественно рисованный, как и «Король Лев», только там какой-то странный сюжет, связанный с драконами и магами. Там все летают на драконах. Там какие-то планеты или что-то такое, и все летают между планетами, а ещё там часто эпичные пейзажи с солнцем, скалами и закатами — прям как наши летние закаты здесь. Весь небольшой кусок, который я успеваю просмотреть от этого мультика, запоминается мне этой атмосферой и видами.
А драконы и возможность полётов на них дают простор фантазии на то, что можно было бы делать, находясь во вселенной того мультика. Можно было бы лететь куда хочешь и делать разные пируэты в воздухе, и всё такое, и всё это на идеальном существе — драконе — под тобой. Он — и рептилия, и есть что-то от змей, и от ящериц, и от птиц, хищных орлов. Идеально. Я хотел бы либо владеть таким, как герои мультика, либо, в идеале, быть драконом сам. Как минимум я хотел бы иметь видик и эту кассету с «Королём Львом» и потом с драконами.
Мы идём домой, я весь сонный. Идём там же, где и шли сюда — не по Полиграфической, а по специальной «тропе к Семёновой» насквозь квартала — чуть выше их дома. С неё ещё видно, что внутри их двора. У Яны там, кстати, велосипед какой-то есть — это тоже моя назревающая обсессия. Я хочу все эти атрибуты других детей и не отставать ни в чём, и это минимум. Это лишь бы просто не чувствовать себя плохо. А чтобы чувствовать себя не просто «не плохо», а «хорошо», — это надо иметь превосходство.
По поводу драконов — это ещё не всё. В другой день вечером мы возвращаемся с мамой домой на Фрунзе, и тут сюда ещё заехал отец. Он всё ещё держит тот свой книжный прилавок, и какие-то книжки периодически оседают для нас. Та голубая книжка «Библия», которая стоит у дедов в стенке в зале, — от него, как я понял. И вот теперь он привёз сюда ещё одну. Она про какого-то короля Артура. Отец листает мне, там в основном скучный текст на большинстве страниц, но периодически страницы с иллюстрациями, и вот как раз на первой из таких изображён дракон. Он в каком-то огромном каменном колодце сидит и весь злой, а ещё есть какой-то белый дракон в небе, и они, судя по всему, враждуют, и судя по всему, они огромные — каждый размером с замок.
Замки — это каменные дворцы в стилистике, которой ни в чём российском нет. Вот и всё остальное там, короче, очень своеобразно, не российско, и атмосферой в точности в духе тех закатов и скал из мультика с драконами.
И тут ещё как раз сейчас на улице алый закат, солнце заходит за гору Саратова. Это всё намешивается в одну и ту же специфическую тему. Кроме того, Геракл тоже каким-то боком входит в этот ряд ассоциаций, потому что в нём тоже всё старинно, каменно, тряпочно и железно — нет там электроники, люди ездят на лошадях, полуголые, на них меха, у женщин лифчики и открытые животы, у всех мечи — неотъемлемый атрибут того мира ассоциаций, — которыми все умело размахивают. И везде, короче, какие-то приключения, таинственности и вещи типа пещер, внутри которых либо эти драконы, либо женщины-змеи, чародейки, колдуны, магия, и повсюду сосновые и еловые леса, горы. А зовут всех странными именами: Артур, Ланселот, Геракл, Минелай, Грааль, Мерлин. Особенно Мерлин. Имена, которыми хочется зваться. Там нет никаких Клавдий Григорьевных и Тамар Павловных. Нет этих долбаных голимых домов наших панельных.
***
.:::.
>>> Часть 15 текст 8. Район стадиона,,, ознакомительный визит на спортивную гимнастику,,, подтягиваюсь на Фрунзе,,, на даче с дедами,,, с мамой в окружную,, и тут загорелые смельчаки на речке.
.::::.
Мы зачастили с мамой в район стадиона — Семёнова же тоже в этой стороне. И вот идём просто отдельно погулять по его большой, занимающей целый квартал, территории. Тут своя атмосфера. Тут что-то связанное с ушедшим временем — недавно ушедшим — тем, которое мама застала.
Тут развалины всяких заборов и трибун, заросшие травой спортивные игровые площадки, пустынный сам стадион — овал, по которому в телевизоре бегают спортсмены. С одной стороны у него — большая трибуна, и там много мест. Всё там сейчас пустует. Какие-то люди проходят через территорию квартала, чтобы срезать путь, и летом, сейчас, небольшие компании местных гоняют в футбол, но в целом — атмосфера брошенности, забытости этого всего всеми. В каких-то местах — ещё и трубы, обмотанные разодранной белой штукой, и ощущение тех промзон, куда с бабКлавой на работу ездили, всяких цехов.
В прошлой эпохе тут воображаются толпы спортсменов и зрителей под солнцем, какая-то движуха и музыка в исполнении духовых оркестров. А сейчас — не ахти, короче, атмосферка. По территории много заросших деревьями мест, куда лучше не заходить, мама говорит.
Возле главного входа с воротами — это на углу, ближайшем к Нестерова и Полиграфической — единственное здание с признаками ежедневной жизни — спортшкола.
Приходит день, что мы с мамой идём в эту спортшколу целенаправленно. Вторая половина дня. Внутри тут сразу гардероб, столы для настольного тенниса. Идём через разные коридоры, пахнет резиной и спортшколой. В открытых дверях в какой-то зал вижу спортивные маты.
По лестнице вверх… К кому-то подошли, какие-то разговоры… Я же как всегда и не спрашиваю, куда мы, зачем. Да и не понимаю толком объяснений. На заре жизни, когда каждый день всё новое и в первый раз — объяснения бесполезны, я уже это объяснял.
Мы идём дальше вверх по лестнице и в итоге оказываемся на большом балконе над спортивным залом. Внизу — турники, маты, канат, перекладины, какие-то трамплины, и разные пацаны бегают, прыгают и кувыркаются по-всякому. На всё это мы смотрим. Какие-то кувыркаются совсем круто, а какие-то, кто моего возраста, попроще. Но в любом случае я ничего подобного не смогу. Я же только «берёзку» могу сделать и мостиком встать,//// ж р лвлю гшг оёпызю япсэлдп. \\\\А они вон на руках стоят и всё прочее. В ловком контроле над своим телом — я такому завидую, это моя тема. Но сейчас я всё-таки делаю себе скидку за возраст.
После того, как у них там, видимо, кончилась тренировка, мы спускаемся и подходим к тому, кто там был тренер — взрослый маленький мужичок, уже ближе к дедку — и он опробывает меня. Я показываю мостик и другое простое, но потом надо ещё подтянуться на перекладине, и тут я проявляю себя не ахти как — я сразу понял по реакции этого Олега Николаевича, как к нему мама обращается. Дальше они что-то там по-взрослому говорят, я не понимаю. Потом мы уходим. Мама подтверждает, что я не слишком впечатлил его своими силовыми задатками, и может быть позже попробуемся ещё.
Только сейчас до меня доходит: это что ж, если бы я устроился туда, я бы ходил и оставался бы там один среди всех этих пацанов, без мамы? Опять вся эта тема как в детсаду, вся эта тяжесть на груди. Как будто детсада мало. Я хочу сидеть дома и быть там, где всё и все свои, а не среди чужих.
Дома на Фрунзе, ввиду темы подтягиваний, дед-умелец изобретает для меня съёмную перекладину. Обычная металлическая палка, кладущаяся на приделанные опоры на косяках прохода в зал из средней комнаты с холодильниками. Я пока фигово подтягиваюсь. К этому косяку, кстати, уже не первый год я периодически прислоняюсь спиной, и взрослые отчерчивают у меня над головой на нём метки моего роста.
Ну а когда у взрослых посиделки на лавочке, все эти Фатюшкины-Матюшкины, я продолжаю то и дело подходить будто ненароком к тем двум веткам черёмухи и подтягиваться, снискивая приятную хвальбу, особенно если выдаю дополнительные подтягивания к нормативу.
Бабьё хвалит всегда, и поэтому я больше ценю оценку деда. Он мало говорит и в основном делает. Ему бабКлава говорит что-то сделать — и он встаёт и делает это молча.
Деда надо называть «дедой», баба говорит. «Мой деда». «Мой дед» — это грубо.
***
С утра — это выходной — мы собираемся все на дачу: мама, баба, деда, я. Тут движуха и сбор еды, разных вёдер. Деда выкатывает свой мотороллер из двора, а мы с мамой и бабой идём на автобус дачников от «Машинно-дорожной». Выходим раньше деда, но приезжаем позже. Называть деда «дедой» слишком сильно снизводит меня в ощущение себя инфантильным сосунком, поэтому про себя я называю его дедом.
На даче — всё как и в прошлое лето: дом, грядки, овраг. Только в этот раз мы ещё выходим с мамой на экскурсию в тот овраг — она говорит, там далеко есть какая-то речка и там купаются. Мы идём по краю оврага, и дальше тут действительно начинается что-то типа речки, только она в миллион раз уже Волги. Я привык к тому, что обычная речка — это наша трёхкилометровая Волга.
А потом мы с мамой по её берегу идём куда-то совсем далеко, и вот тут — да, тут среди камышей снова те загорелые спины, смелые ныряния и плавания на надувных чёрных камерах от машин. Пацанщина. Не для детей и неженок.
Кстати, вот тут, в этой речке, мама рассказывает, есть реальные змеи, и они не ядовитые. Называются, говорит, «ужи». Я пока не видел. Я тут лягушек видел, и они тут постоянно квакают, и чем ближе к вечеру — тем громче.
Теперь мы идём по какой-то дороге вверх от этой речки и теперь налево — по просеке между участками до нашего. Это мы сейчас идём «в окружную», как называется. Часто фигурирующее у нас выражение — с мамой мы постоянно ходим в какие-то «окружные» вокруг каких-нибудь кварталов для моего географического кругозора.
***
.:.
___Часть 16.
___Часть 16.
.:::.
>>> Часть 16 текст 1. Львакассильная линия,,, ходим на пляж,,, сестрички всё бестолку,,, в Саратов в «Детский мир»,,, Кен,,, загон по масштабу Барби,,, нёрдский интерес.
.::::.
Всё это была фрунзенская линия. «Деревенская», как я её воспринимаю: Фатюшкины, лавочка и посиделки, варка вареньев, дачи, грязь, вёдра с клубникой, а по вечерам вдоль Фрунзы — стадо коров. Вот это всё.
Но есть другая линия, и она с началом пляжного сезона становится основной: житьё дома на Льве Кассиля и каждый вечер с мамой и отцом — в парк, на дамбу и на пляж.
На дамбе тоже всё как и в прошлое лето: знакомый «речной» гул катеров по всей Волге, пароходы, волны от пароходов, набережная, раскалённая от солнца, по которой многие с пляжа идут босиком. Пристань загорелых смелых пацанов, поедание арахиса и мороженого, рассказы отца из его детства, кидание камней в воду, наблюдение за дедками-рыбаками, запах тины и Волги, ну и всё прочее.
Ну и, естественно, возлюбленные мои — они там же, как и годом раньше, на том же месте пляжа. Как и тогда — недоступны, «так близки и так далеки», чужие люди. Но я не нервничаю, впереди же ещё бесконечно много таких лет, ещё может успеть что угодно произойти. Тут же всё-таки не Геракл, и уж всё-таки не окаменеешь навечно, наверное.
Пока просто фантазирую о них в кровати перед сном. Как-нибудь лёжа в детсаду расскажу, что именно я там с ними фантазирую. Потому что я же и в детсаду о них фантазирую, и вообще всегда, когда лежу или даже сижу, типа в автобусе в Саратов. Никто не знает об этом.
Вот и в Саратов мы собираемся. Самое продвинутое и противоположное деревенской Фрунзе.
С утра выходим с отцом с Львы Кассиля. Маме тоже по делам сначала надо, и она вышла раньше. Тут солнце и ни одного облака. Мы пока с ним идём в сторону площади, пьём квас, проходим вдоль парка аттракционов до кафе там на улице, покупаем арахис и заходим в центр парка на скамейку. Через некоторое время нас тут находит мама — и мы поехали.
В Саратове снова выходим на Чапаева и дальше вся та долгая программа: цирк, его запахи, фокусники и акробаты, антракт, львы, а потом — базар у Крытого рынка, долго, под палящим солнцем, не по одному разу возвращаясь к жёлтым бочкам с квасом.
И теперь снова в «Детский мир». В нём, естественно, есть куклы, и там есть отдел с Барби. Барби — это не просто кукла-блондинка, а целая вселенная кукол и игрушек определённого масштаба, включая Кенов — кукол-мужчин, дома для барби-людей, их животных и прочее.
В киосках по городу Барби тоже продаются, но там всё максимально беспонтовое: нет даже настоящих волос у Кенов, конечности не гнутся в суставах, туловище — из лёгкого пластика. В детсаду бывают такие Барби, и у них сразу отлетают все конечности.
А тут, в Детском, и туловище резиновое, тяжёленькое, и волосы настоящие даже у Кена, всё супердетализировано. И блин, так хочется всю эту качественность потрогать и заиметь. Но нельзя, сначала надо купить. Что за жизнь…
Ну и вот я хожу, и тут стоит дом Барби — особняк с колоннами, как в Санта-Барбаре, и там комнаты и всё как у человеков — даже унитаз есть — и всё бархатное, розовое, яркое, сочное, не то что наша долбаная квартира и наш серый дом — ненавижу. Тут всё супер. Будь я соответственного размера, я бы хотел упасть в эти мягкие постели Барби и там лежать, и чтобы солнце, как у нас на Льве Кассиля, светило на кровать, только не через деревянные окна с белыми занавесками, а через вот эти вычурные окна со ставнями, и чтоб были подвязанные в бок шторы, вся эта санта-барбарная особняковая волнистость, все эти линии, хоромы, холл, диваны и мраморный пол, и в детской комнате ковёр — однотонный, без всяких узоров, как наши русские. И смотри-ка, там даже дети есть у Барби — фигасе, вот это да, вот это имитация реальности. И дети, как и всё остальное для Барби, — именно барбивского масштаба. В разделе кукол продаются куклы-младенцы размером с реального младенца, и их даже как-то надо кормить. Казалось бы, тоже суперимитация реальности, даже круче, но мне не нравятся. Мне нравится именно размер и масштаб вселенной кукол Барби. Для меня он эталонный — за его идеальную компактность и, в то же время, возможность детализации. Чем больше — тем уязвимей. Лучше меньше, но защищённей, экономнее, с условием сохранения детализации.
И вот я иду и подбираю к барби-масштабу в отделе машин машину — я теперь буду всё подбирать под их размер. Буду экономить и смотреть, чем из нашего человеческого мира можно заместить атрибуты для Барби-мира. Типа наша трава, посаженная в крышку от бутылки, — может сойти им за пальму в горшке — и подобное. Постараюсь сэкономить на всём и только уговорить родителей когда-нибудь купить здесь Кена. Я хочу именно Кена. Сами Барби — для девочек.
Это только в моём окружении женщины воспринимаются доминирующе, а стереотипно в социуме женщины — это всё-таки слабый пол, чаще плачут и так далее, и мужчины, в отличие от них, — в большем контроле над собой. Поэтому я хочу и сам быть мужиком, и игрушки мужские. Кена я буду одевать, сошью ему пиджак, он будет стильный, и он будет пахнуть своей новой резиной, своей новизной, будет в лоснящемся бархате и на лакированной спортивной машине с открытым верхом.
А ещё тут есть отдел со зверьми, и там куча зверей того же масштаба. Почему бы не собирать ещё дикий мир Барби-масштаба? Но это уже слишком круто, я могу захотеть срать, и я поэтому оставлю эту супердофаминную идею на потом. И вообще, хочу пить уже, пойдём пить квас на проспекте.
Есть, однако, в этой теме с игрушками нерешённость. Вот допустим, я заимел Кена, особняк, машину к нему и весь набор. Что с ним и с этим всем делать? Вот он есть, сидит. Но он не двигается ни фига. Его надо передвигать. Ему надо придумывать сюжеты. А у меня нет никаких сюжетов в голове. Куда он должен ехать, что он должен делать в этом доме? Ну сходит в туалет, ну поест. Ради чего это всё?
Нет в теме игрушек развития, и оттого наигрывания и разрядки. Из-за этого меня интересует не игра в игрушки, которая фактически невозможна, а накопление самих игрушек и их какая-то эстетическая неподвижная, обесчеловеченная сторона. Насколько они детализированы, насколько правильные у них пропорции. Достичь игрушками мои идеалы игрушечного мира. И я просто насобираю компонентов этого мира, всё будет идеально, но зачем? Дальше-то что? Только собирать дальше бесконечные дополнения. И я в этом погрязну.
Я бы не прочь, чтобы были сюжеты и смысл у всего этого, движение, и я бы готов был даже руками переставлять эти игрушки или подвесить их на ниточки и передвигать. Но я не знаю, что они должны были бы делать. Нет у них жизни ни хера у этих кукол. За них нужно её им жить, а мне свою бы найти как жить, у меня-то и самого ни хера нет жизни, только суперскучное энгельсское детство. Игрушки создают обманчивую иллюзию, что ими получится жить что-то интересное, и я не могу избавиться от этой иллюзии, да и не хочу — нет ради чего.
Но я быстро забываю все эти мысли, потому что в любом случае до полного комплекта игрушек ещё очень далеко, мне же сначала надо скупить весь этот магазин, а у меня нет даже основного Кена.
Пройдя дальше по Кирова, мы уже по традиции заходим мне постричься в парикмахерскую на пересечении с Вольской. Снова мука волосками на краю ноздрей и губ. На проспекте тут всё также стоит человек с макакой для фотографии. Идём дальше вниз по Кирова: мороженое, квас, лотки с книгами один за другим, заход в наше бюджетное кафе за пирожными «Волной» и «Картошкой». По всему проспекту Кирова уложена квадратная плитка, и я никак не уймусь с этой забавой «не наступи на край квадрата».
***
.:::.
>>> Часть 16 текст 2. В Саратове на Рахова,,, различие Саратов-Энгельс,,, ассоциации с академизмом.
.::::.
Я стал выносливей, меня уже не надо носить сонного, и мы поэтому часто ездим в Саратов.
Вот ещё одна поездка. После стандартной программы с заходом в «Детский мир», а ещё в платный туалет в его здании с дальнего угла, мы, вместо того чтобы идти вниз по Кирова, переходим Чапаева обратно к Крытому рынку и идём вверх по Кирова. А точнее, тут Кирова уже кончается, а начинается этот палаточный базар в сквере за духарящим из своих дверей сыром и мясом Крытым рынком.
Сразу от него начинаются уличные продуктовые и шмоточные ряды, в перемешку с сувенирными прилавками со статуэтками Будды, книжными, прилавками с игрушками. Я от одного прилавка с игрушками к следующему. Всё это под классическим пеклом саратовского солнца: хот-доги, мороженое, квас — везде. Тут и там — круглые киоски с аудиокассетами, из которых музыка на всю округу. Иногда на главной аллее люди расходятся, и проезжает паровозик с детьми или даже пони с каким-нибудь моим ровесником. Это всё за деньги. Постоянно везде лотки с воздушными шарами для детей, но это тоже всё дорого.
Вот всё это мы проходим — ничего мы тут не купили, кроме мороженого в стаканчике.
Базар и Кирова окончательно упираются в старый высокий дом. На первом этаже — хозяйственный магазин. Родителям что-то в нём надо, заходим. Тут вёдра, швабры — скучно. Пока отец там что-то покупает, мы с мамой вышли, стоим возле входа и едим «семечку» — это самая дешёвая булка, потом запьём её квасом. Вот наш уровень. Иногда мы покупаем хот-дог для меня. А всякие хачапури, беляши и мороженое в упаковках — это всё не наше. Чтоб идти и распивать пиво, как другие мужики — это тоже не отцовское. А уж чтоб недопить и оставить на бордюре — тем более. У нас всё выпивается до дна и доедается. Ну и чтоб что-то выкинуть — ходим ищем мусорки всегда, а не мусорим, как многие.
Дальше мы идём в неизвестную мне сторону — ещё дальше от Кирова и цирка. После поворота от хозяйственного магазина направо — остановки разного транспорта и скопления лотков, мини-магазинчиков и опять же всяческих хот-догов. А остановки тут — и трамваев, и троллейбусов, и автобусиков. Множество летних потеющих людей стоят и ждут своё.
Дальше начинается аллея-сквер. Это очень саратовская тема. Тут где-то ещё одна такая же улица-аллея. В смысле, посередине на них пешеходная аллея со скамейками, а по бокам — дороги с машинами.
На другой стороне этой всей улицы, в высоком жилом доме на первом этаже, — магазин картин. Стоим, смотрим на какие-то за стеклянным окном. Это отцовская тема.
Когда устаю, меня всё равно ещё берут и несут, но это уже прям редкость.
Как я уже замечал в разных эпизодах, Саратов — это другое, не то что Энгельс. В Энгельсе — вобла и запах тины, звук и чувство пляжа. А Саратов — это вкус пирожного «Картошки», сувенирные лотки на каждом шагу и книги, запах бензина от машин и цирка возле цирка, чувство усталости от долгой ходьбы.
А что касается звука — тут особенное. Тут это звук скрипки, чего-то классического, каких-то париков с бигудями, как в каких-то более продвинутых сказках, где разные короли, герцоги и высокие потолки в залах с тронами. Звук скрипки проявляется в конкретных мелодиях, играющих тут сейчас почти везде, где кафе, прогулочные места и базары.
Одна из таких мелодий — звучащая в форме какой-то смеси современной и классической скрипичной музыки — сейчас популярней всех остальных и для меня максимально связывается с Саратовом и этими прогулками. А в другом конце Кирова, где консерватория, — там из её окон слышно звуки живой скрипки. От всей этой скрипки — чувство порядка, цивильности и анти-Энгельсовщины. Весь центр Саратова связывается с этой правильщиной, академизмом.
***
.:::.
>>> Часть 16 текст 3. В церковь на музейной площади,,, на набережную,,, старый Саратов,, всякие Братиславы,,, пароходы.
.::::.
Или вот вам другая поездка в Саратов. Сейчас мы — на набережную. Выходим в Саратове на Московской и Чернышевской и по Московской идём вниз.
После важных зданий тут, за ограждением, большая церковь с зелёным двором, газонами и цветами. Для моего кругозора заходим с родителями в эту церковь. Всё тут, как всегда, ярко от свечей, по-церковному странно и непонятно, как: то ли уютно, то ли нет. Покуда бабульки-работницы в платочках угодливы и любезны — уютно. А когда перед ними, а ещё хуже — какой-нибудь батюшкой в чёрной мантии — родители начинают пресмыкаться — вот это сразу «нет». Неужели кто-то выше моих родителей? Неужели они перед кем-то в этом мире пресмыкаются вообще? Это сводит к теме того, что мои родители не всесильны. А это, в свою очередь, сводит к мысли о том, что я не полноценно защищён в этом мире. Лучше об этом не думать пока, короче. Сфокусируюсь на предвкушении мороженого. Ну и ещё вспомню пушкинские сказки про царя Гвидона, а также вообще русские сказки. Все те внутренние залы дворцов, в которых происходят действия, я так понимаю, выглядят также, как внутри такой вот церкви. Ну или наоборот. «Светлица», «убранство», батюшки, бояре или бояры, честные молодцы, купола, колокола, крещение. Всё смешивается в какую-то одну кашу, которую хочется назвать «Русь».
Сразу после церкви, вниз к Волге — музей — важное здание с колоннами и тяжёлыми деревянными дверьми. Всё тихо, бархатно. Тут и там, за стеклом витрин — всяческие макеты, а в залах дальше — даже звери и какие-то доспехи. Пахнет музеем, по-особенному. Заведуют тут тоже старушки-строгушки, только без платков и поклонов. Ходят за тобой и действуют на нервы. Эта музейная строгость, кстати, как и здешний запах, тоже включается в тот ряд ассоциаций с Саратовом, где и скрипка. Тут много залов, но мы сейчас сюда заходим не основательно, родители говорят: приедем отдельно.
Кстати, говоря о макетах. Вот в ряд ассоциаций, связанных с Саратовом, я бы теперь добавил ещё и макеты. В Саратове есть этот известный макет возле парка Липки, на стороне к консерватории. Он длинный, и там вдоль вся эта набережная Саратова, на которую мы сейчас идём. Причём там два макета саратовской набережной. Первый — она в прошлом: когда ещё даже машин не было, и вся выловленная рыба, как отец рассказывает, лежала кучами на берегу, и никому она была не нужна, было полно чёрной икры, а по улочкам, спускавшимся к Волге, называемым тогда «взвозами», стекала грязь и отстой. А второй макет — набережная в наше время: с пристанями, пароходами и всеми прям этими ближними к набережной домами, к которым мы сейчас подходим.
На современном макете также есть два самых высоких здания по обоим бокам набережной — гостиница «Словакия», к которой мы сейчас подходим в реальности, и здание «Гражданпроект» — в другом конце.
В тему макетов в принципе вписывается и «Детский мир» с игрушечными домиками.
В свою очередь, те два упомянутых высоких здания — гостиница и «Гражданпроект» — имеют одинаковую архитектуру с чёткими квадратными делениями этажей — нечто тоже для меня прочно связывающееся с Саратовом.
С Саратовом также связывается особый ряд слов: Словакия, Братислава, Сакко и Ванцетти — и другие странные, очень иноземные, непонятно что значащие слова, для меня ассоциирующиеся с академизмом, клавесином и герцогами. В Энгельсе нет таких слов. В Энгельсе — Маяковский, Тельмана, Лев Кассиль, Полиграфическая, Телеграфная, Горький и прочая швамбрания. Сравните с «Братислава». Это сразу какой-то Бетховен или Робин Бобин, старинные бочки с вином, сказки про королей в париках. А там, где короли, парики и замощённые камнем или хотя бы плиткой улицы — там играет скрипка, и те мелодии на ней связаны с самым безстрессовым и насыщенным новыми впечатлениями временем моего провождения — хождением по Саратову от цирка к «Детскому миру» и от «Детского мира» к мороженому. А также с поездками к бабВале, где не нужно делать ничего — всё делают для тебя. А я это обожаю.
Спускаемся к набережной, мимо «Словакии». Эта «Словакия», кстати, как и любые гостиницы в принципе — это здание для взрослых, а главное — для людей какого-то другого класса вообще, значительно выше даже тех, кто ест шашлыки и позволяет себе не допивать пиво. Этот класс — всегда на машине «Волга» и носит светлые пиджаки и вообще деловую одежду. А шашлычники, и уж тем более мы… Мы все в шортах и сандалиях.
Саратовская набережная устроена из аллей на разных уровнях, через которые в некоторых местах идут длинные ступенчатые спуски. Тут тоже, как и на проспекте Кирова, много народу, лотков с мороженым, воздушными шарами и лета. Но в самом низу тут пристань, и там огромные пароходы. Они тут не то что в Энгельсе. В Энгельсе лишь какие-то небольшие прогулочные причалы, а тут — вон, в несколько этажей пароход стоит. Он как дом. «Симбирь», только белый и настоящий. И дудит так, что в этот момент не слышишь, что говоришь. А ещё он канатами привязан к берегу, к специальным железным пенькам. Рядом стоят рыбачат мужики, пацаны, и все смотрят на эту махину, а матросы серьёзны и заняты делом — они привыкли к тому, что пароход такой большой.
Мы идём дальше. Дальше — ещё почти такой же пароход. Мне интересно, насколько глубоко под пароходами у берега, хоть и мерзко про это думать и даже смотреть туда. Там тина, там очевидно раки, и там плевки. Пацаны стоят, плюют в воду, бросают туда всё подряд и гогочут, будто дразнят воду, стихию. Относятся к реке как к хищнику в клетке. Я так не делаю никогда.
Жара. Мы за мороженным — и в тень, на скамейку. Вдалеке впереди — энгельсская сторона Волги, сбоку слева — оживлённый машинами и троллейбусами мост, а мимо идут люди, и они от этой погоды полуголые. Когда мимо идёт девочка//// п лрйнщсшк джблрнй \\\\— не получается на неё не посмотреть.
***
.:::.
>>> Часть 16 текст 4. В планетарий,,, музыка о ракетах и космосе,,, в саратовский музей.
.::::.
Ещё один «день Саратова» у нас, и он классически безоблачный, жаркий и саратовский. Снова на траллике до Московской и Чернышевской и выходим. Идём теперь по Чернышевской в сторону как бы бабВали. В последнее время будто везде играет эта песня с мощными такими аккордами, там ещё поёт кто-то высоким голосом, и он как будто среднего рода. Ассоциируется она с ракетами, с именами типа Гагарин, и как с Саратовом, так и с энгельсским пляжем. Ну потому что она играет везде, где радио, а на Кирова и на пляже — радио. Оседает в ушах, в общем, эта песня и мелодия, особенно учитывая, что мы сейчас идём куда-то, связанное с этим каким-то космосом.
Мы идём долго, но в конце концов приходим — белое здание, из тех самых белых прошлоэпоховских плит, коими облицован бабВалина профилактория или энгельсский музей. Ну а на крыше тут какой-то большой чёрный купол, и мне всегда проезжая мимо было интересно, что это. «Планетарий» называется здание. Мы заходим.
Гардероб. Тут есть мои ровесники с родителями: планетарий — это детско-образовательная тема. Проходим в какой-то зал, он с какой-то камерной атмосферой: мягкие кресла, и главное — как все сели, выключается свет и становится полностью темно. Появляются на потолке какие-то звёзды, как будто ночь, а дальше тут целый фильм начинается. В нём что-то про вот этот вот космос, про планеты — все эти огромные шары, которые в определённом порядке зависли в космосе, как и наша Земля, только почему-то их с Земли не видно. Интересно. Ну больше, конечно, интересно не шары, а что это такое было только что здесь — весь этот планетарий. Интересно не то, что где-то там вдалеке и, тем более, как ведущие здешнего представления и родители говорят, — недосягаемо, а то, что имеет отношение конкретно к тебе. Нам сейчас включали фильм — но тогда, как он мог быть на целый потолок — или мы прямо в космос смотрели? А в таком случае неужели в планетарии можно как-то включить ночь? И всё такое. Недолго это длилось, но запомнилось.
Выходим снова в жаркий, ещё даже не обеденный Саратов. Идём дальше вперёд в сторону бабВали по стороне планетария. В голове всё вертится мелодия с мощными аккордами. «Официально» она хоть и о чём-то высотном и небесном, но для меня она больше о земном, потому что о каких-то чувствах. О чём-то досягаемом, чём-то, к чему я будто когда-то приду.
Доходим до очередного типично-саратовского — с геометрически ровными делениями этажей — высокого нежилого здания. Чуть дальше него заходим в маленький продуктовый. Минералка, конфета «Сникерс». Все эти конфеты — «Сникерс», «Марс», «Твикс» — у нас очень редко, и ассоциируются с Саратовом, продвинутостью. Из таких конфет мне, кстати, больше нравится «Милкивэй», чем всякая ореховая, почти солёная тема. Но «Милкивэй» будто больше для маленьких детей, а у «Сникерсов» — пацанские рекламы, и поэтому я чаще выбираю их. Переходим Чернышевскую и встаём на остановку.
На троллейбусе доехали обратно до Московской. Теперь у нас — полноценный поход в музей.
В музее тихо и строго. Ну и бархатно, как я уже замечал. Бархатные сидушки пуфиков у гардероба, бархатный материал, на котором лежат за стеклом разные экспонаты. Стоят доспехи какого-то рыцаря, стоит засушенная птица, стоит макет деревни. Больше всего звери и макеты привлекают. Хочется макетизировать мир зверей. Вообще, игрушечных больше хочется зверей, чем людей. Люди и их жизнь — скучная, особенно вот тут, в этом макете деревни. То, что тут смакетизировано, в реальности очевидно являлось бы вонючими, гнилыми домами посреди грязевого месива, по которому старушенции и деды-пердуны чавкают в галошах до колодца с коромыслом. Это — отстой. Пальмы хочу. Ящериц, ловкость, приключения.
Из зала в зал за нами неотступно следует смотрительница. Необязательно её о чём-то спрашивать, чтобы она ожила: иногда она подходит сама и что-то рассказывает о том, на что мы смотрим.
Картины тут ещё есть. Причём «правильные», а не как у нас в квартире, которые хвалит отец. Вот эти картины, как и засушенные звери, — самое идеальное, что тут есть. Окаменелые экспонаты, останки непонятно чего и подобное — скукотища, а вот когда на картине в правильных пропорциях и детально изображены, пусть даже не ящерицы, а те же люди, — вот это для меня идеально. И засушенные звери сами по себе — идеальные. Они — правильные, и они правильные навсегда — вот о чём я.
В этом музее можно подняться по одной лестнице на следующий этаж и спуститься по другой обратно на первый. Это как в энгельсской поликлинике.
После музея — на набережную опять, летнюю набережную Саратова.
***
.:::.
>>> Часть 16 текст 5. Детсад,,, я — последний приходящий,,, наклейки Короля льва и Пумблик,,, наклейки в жвачках про любовь,,, половые тряпки,,, дневной сон и фантазии с коляской в небе.
.::::.
Детсад — то есть, то нет — я не разбираюсь, от чего это зависит. Когда он есть, тогда живу у бабКлавы. Летом детсад уже не так тошен, но всё же никуда не ушло то тяжёлое чувство в груди, когда тебя ведут туда с утра, и особенно — когда заходишь в ту калитку, в дверь, звуки улицы заменяются на гам грёбаных чужих людей, и ещё, особенно — когда твой близкий уходит и уже ничем не поможет, типа если на обед будут давать молочную лапшу. Придётся выкручиваться самому. Вся первая половина дня до конца обеда — адский стресс. Потом испытание терпения дневным сном. Как не спал, так и не сплю никогда. А потом начинается ещё то другое, когда ждёшь своих забирающих — а они никак не приходят.
Одна из самых заметных причин, почему каждое утро в детсаду я чувствую себя ещё и в каком-то социально-аутсайдерском состоянии, состоянии «не такой как все», «один плакса среди кучи детей», в том, что, как я уже говорил, я прихожу в детсад тогда, когда туда уже все пришли. Уже все играют, уже всё у всех настроено, образовались компании. И я бы должен вливаться каждый раз, но я этого не делаю. Не факт, что я бы вписался ещё на этапе формирования, а вливаться в уже сформированное — уж тем более не смогу, по уже много раз рассказанным причинам.
А ещё есть ощущение: «Я — родительский ребёнок», «Мои родители — единственные, кому не наплевать на ребёнка», «Ни с кем не возятся так, как со мной». Я почти никогда не вижу родителей всех этих других детей. Ну, я, конечно, и не могу их видеть — их же приводят раньше меня, а когда забирают вечером, родители до игровой комнаты не доходят, и их не видно. Лишь изредка бывало, что меня забирали одновременно с кем-то, и тогда, когда я видел родителей другого, у меня было чувство, будто я открыл другую сторону этого моего сверстника.
Артёмовскую маму я, конечно, видел часто, и, как я уже говорил, из-за того что наши мамы о чём-то общаются, когда тут видятся, я и воспринимаю его хоть как-то близким, в отличие от других здешних детей.
На артёмовском шкафчике с одеждой я недавно заметил наклейку с Тимоном и Пумбой из «Короля льва». Когда мы переговорили о ней, Артём правда назвал его не Пумбой, а «Пумбликом». Может, я действительно ошибся — я же только пару раз смотрел этот мультик… Требует проверки, короче. Кстати, Артём у меня ассоциируется с Тимоном. Такой же игривый ребяческий типаж. А Пумба — это что-то про глуповатых толстяков. Себя я ассоциирую, естественно, с Симбой, особенно с ним грустящим с середины фильма, ну и тем более, я же тоже влюблён в девочек, правда сразу в двух.
Будучи одержимым этим мультиком, я теперь зациклился на этой наклейке, постоянно про неё думаю и обязательно посмотрю, как прохожу мимо. Это по пути в туалет. В идеале я бы хотел, чтобы это был мой шкафчик. Но Артём дружелюбен ко мне, и поэтому чувство зависти — не сильное. Будь эта наклейка на шкафчике Косарева — с которым я, кстати, попросту не общаюсь больше с того инцидента в первые дни — я бы изнемогал от зависти, а точнее, возмущения: почему это у тупого агрессора должна быть такая наклейка, а у меня, паиньки и одержимого этим мультиком, — нет?
Кстати, наклейки — это такая популярная у нас детей тема. Их можно либо купить отдельно, но это через чур круто, либо, что чаще, добывают как вкладыши в жвачках. А вкладыши в жвачках — это тоже вообще отдельная тема, и азартная: никогда не знаешь, что там будет. Иногда наклейки, иногда временные татуировки, а чаще просто картинки. Вот часто там красные сердечки или весёлая девочка с мальчиком, и вокруг них тоже сердечки — это самое скучное. Это вроде бы про любовь, а у меня к сестричкам же тоже любовь. Но моя любовь совсем другая — дистанцированная и не про радость, а про недомогание. Поэтому я не чувствую с такими картинками ничего общего.
Жвачки мне родители долгое время не покупали, да и сейчас редко. Отец и бабВаля только покупают, в киосках. Просто их нельзя глотать, опять же пугалка этим «умрёшь». А другие дети, и даже младше, на улице жуют — и ничего. Вот это один из примеров того, что у меня не так, как у других, и другим родителям на своих детей — пох.
Из новшеств в детсаду — в сильную жару появилось задание перед дневным сном: мы, все дети, должны босиком пройти по дорожке из мокрых тряпок, прежде чем лечь в постель. Это странно, непонятно зачем, сыро, ну а главное — это опять про босые ноги, а это, в свою очередь, опять про щекотку.//// Ияз пвётиъсэр, а омрпмюкжз сдбжмвлзь, ммслк ред а ммрпгкё, йщриж ля ърнй флегвлзё алпззмл, блмацг л алпът млбят, яггрр з слкт, цпм р лвлю анопсэдс нзоъйэ. \\\\
В самой постели, когда мы уже разлеглись и все дети угомонились, когда воспитатели сделали хулиганам выговоры и когда все, короче, уснули, я, не такой как все, начинаю заниматься своими делами и фантазировать свои фантазии.
В дневной сон в этой спальной комнате всегда остаётся один воспитатель, но она сидит вдалеке и только иногда делает обход между кроватями — следит за тем, чтобы все спали. Один раз она подняла край моего одеяла, опавшего на пол — я чувствовал.
Я тут лежу у стены, к которой я отворачиваюсь, и делаю над собой крышу из одеяла, чтоб никто не видел, что я на самом деле ни фига не сплю. Не только от воспитателей нужно это скрыть, но ещё и от детей — они же могут настучать. Дерьмо же все.
И вот, лёжа под своей крышицей лицом в стену, из дел у меня — следующее. Во-первых, я делаю горки из края одеял и воображаю это какими-нибудь горами, а на этих горах — каких-нибудь действующих лиц и события. Постоянно «превращаю» что-нибудь. Любую вещь я могу превратить в лицо. Вот, например, какая-то клякса на стене. Наиболее чёрные точки в этой кляксе — глаза, а что-нибудь другое рядом, что угодно — нос и рот. Нужно в занавеске найти лицо? Да пожалуйста. Хоть впадины, хоть складки — глаза, ну а нос и особенно рот — найдутся. Лицо вырисовывается абсолютно всегда из любой фигни.
Ну и вот такого рода занятия, чтоб скоротать время. Это просто пара примеров из множества. Иногда я закрываю глаза, нажимаю на них руками и вижу какие-то узоры, типа калейдоскопа. Воображаю, что путешествую по тому космосу, который видел в планетарии.
Или вот ещё. На стене передо мной облетает краска, она как скорлупа. Я обожаю подцепить, отслоить большой кусок. Чем больше кусок — тем больше удовлетворения. Когда кусок большой, я называю его Гераклом. А когда кусочек мелкий, держится ещё прочно и не отходит — меня прям бесит, и я ворочаюсь.
Ну и про фантазии обещал рассказать.
Летний день, солнечно, но и облачно. Всё происходит выше облаков, так что землю особо и не видно. По телевизору видел сцены в таком окружении, обычно в мультиках. Это, кстати, как раз то, где сидит «бог», про которого все говорят. Типа, весь пол из облаков, как будто вата, и много света вокруг, как когда я включаю все лампы в квартире — та моя забава на «Льве Кассиле». И вот идёшь по этим облакам, и вдруг впереди, прям на этих облаках, на троне сидит старичок — вот он и есть бог. У нас, детей, ещё популярен вопрос друг другу: «Веришь в бога?». Я пока не определился.
Ну а в моей фантазии там не пол из облаков и никакого бога, а просто обычные облака, и иногда даже видно землю. И вот через эти облака летит детская коляска. Она не такая, которая как стул, как моя когда-то, которую я почти не помню, для уже подрастающего, а как у ещё маленьких детей — большие такие, с откидным верхом, которые можно полностью закрыть, и ляльке внутри будет уютно и комфортно.
Вот в этой летящей коляске лежу я. Мне уютно, комфортно, защищённо. Всё белое, мягкое и воздушное. Причём я — какой-то совсем миниатюрный по сравнению с этой коляской, либо просто сама коляска огромная, и я там могу даже ходить. Как в летающем доме я. Но это ещё не всё. Я там никогда не лечу один. Я всегда лечу с какими-нибудь девочками. В основном это сестрички или девочки типа тех дочек маминых знакомых. Иногда все вместе. Реже там Алина, потому что она не совсем адекватная и не вписывается в ту компанию. Там именно адекватный, нетоксичный состав, типа Ани с Фрунзы, ну или, как я уже сказал, сестричек. Сестричек я представляю как Аню, только даже ещё более скромными, а точнее робкими и неопытными. Я же с ними как минимум на равных, а то и опытнее.
Вот, в общем, я всегда с ними, мы там всегда занимаемся какими-то делами. И я там самый главный в той коляске.
Тем не менее, я в той коляске тоже никогда не сплю, и у нас нет такого, чтобы мы там были расслаблены, в доверии, как если бы мы были со своими родителями. Дружелюбны, не токсичны, но остаёмся чужими. Нет доверия, свойственного близким людям. Я же говорил, я не могу представить его даже в фантазии. И поэтому у меня в этой фантазии запускается будто аттракцион: лёжа рядом с теми девочками, я беру и закрываю глаза.//// Ж р лвлю арпюеп оёпызю. А окъойд, срр, ляьат, борягр мжрщия. Мр я рязед нзоъйэ т кдкэ япсэдс, дойз къ ряй свйдолн втнюцёкрь — жвнюдй б чдзмсзс. Лт ысл рэкн пнюми. Зиж змвбю пюл янощд лнаж, жкё нпипшръж ёёанп. Игёёцы ядеёяцжскм, п еюйнщсшкз бкэёяйж нэглк о гванфияйж — борягр мжрщия. Гркявцы м кмвэу — борягр мжрщия. Гркявцы м джблрд, швинпид — мжрщия ияз йлпсщ. Э свк яодйгмвк пглэ оёпызж-пм оаюеюмэ р рнж ллги одележ оёпызж, п ммкёикёлззюлё, ойдеюлё, орпэунй алйз ж ботажл ннемплк. Арпюэцюю нзоъйэ — ысл мэннйжмэлзв ню тьёбёкнорз.
Блр пюйлг, а ляшвк, йддс ё уэлсэёзнсэ. \\\\
Очередной обход воспитателя. Замер. И тут я вдруг чувствую её руку у себя на плече — она меня будит. Якобы спросонья я поворачиваюсь, и она говорит: «Никита, за тобой мама пришла».
Это — самое лучшее, что только есть. Все Гераклы и забавы — они прям моментально оказываются в прошлом. Все эти дети, неудачники, они остаются в этом заключении, а я как привилегированный и заслуженно — за свою скромность, чуткость и мягкость — ухожу отсюда нахер. Также, не нужны мне ни коляски в облаках, ни сестрички. Первым делом, первым делом — надо к маме. Ну а девочки, а девочки потом.
***
.:::.
>>> Часть 16 текст 6. На один день в другой детский сад,,, в моём детсаду в другую группу,,, загорелый пацан с Королём львом,,, снова плачу,,, Фатюшкин Лёша,,, другие соседи на Фрунзе,,, лавочные посиделки.
.::::.
В один день вдруг необычное: мой детсад не работает, объясняется тем непонятным противным словом «карантин», и меня с Фрунзы ведут в другой детский сад ближе — недалеко от бани. Мы его постоянно проходим мимо, когда идём по Персидской к дедам.
Я заметил, что все детсады какие-то разные, но этот уж совсем странный — он почти как частный жилой дом, ну или как маленькие жилые дома бывают на пару квартир. Он тут во дворе за глухим забором, весь под деревьями. Веранды, деревянные поручни — особая темноватая и полулесная атмосфера во дворе. Ближе к сказкам.
Завели меня. Тут уже все на улице, на игровой площадке. Абсолютно все люди чужие. Что-то даже из моего детсада и группы никого нет. Опять чувство в груди, опять херово. На небольшом заасфальтированном участке детской площадки играют в «классики». Сколько раз мы на Фрунзе с подачи Ани пробовали играть — я так и не понял правил. А сейчас вообще не до всего. Мало того, что один, так сейчас опять риск обеда с манкой. А воспитатели-то новые сейчас опять. Если в моём детсаду воспитатели посредством наблюдения моих тенденций, я полагаю, поняли, что молочное я есть не могу, и поэтому у меня по сравнению с первыми временами уже меньше стрёмного чувства перед обедом, страха, что придётся всё это есть, то здешние воспитатели — совсем ничего обо мне не знают, и хер знает, как будут со мной обращаться. Попадать под контроль незнакомых людей — самая завязывающая тревожный узел ситуация, какая только возможна в жизни. На фоне нынешнего положения мой детсад кажется родным домом.
Но вот прошёл обед, и всё обошлось. Молочного и манного не было.
Сейчас все идут в туалет перед сном, в малюсенькой комнате, в которой, видимо, из-за необходимости принять сегодня дополнительных детей, кровати расставлены так, что пройти почти негде. Какие-то из них — даже раскладушки, а не кровати. Меня договорились забрать раньше, и мне разрешается и не ложиться. Сижу просто там же, где ели. Какие-то дети — в той комнате на кроватях, какие-то — ещё в туалете.
Со стороны туалета приходит воспитательница — возрастом моложе моей мамы и вся веселушка — и, смеясь, говорит другой://// «Олзгё б ртэйдп, айюкъ, ряй Оврызю мжрщит ннзюжшаявр». \\\\Это что-то странное и новое. Я не могу представить, чтоб воспитатели из моего детсада могли так угарать над такими вещами, ну а главное — как бы «опускаться до уровня детей». Это чувствуется опасным. Если тут воспитательницы как дети, кто за меня тут тогда несёт ответственность? Дети же не несут никакой ответственности. Быстрей бы за мной пришли.
Вскоре приходят.
Выходим, идём к бабе. Лето, солнце. Со стороны Волги, как это часто бывает, либо мне так кажется, даже здесь слышен гул катеров и веет тиной.
На следующий день — в мой обычный детский сад.
***
Но и в моём детсаду тоже какое-то временное перераспределение детей по группам. Меня — снова пока на второй этаж, только не в тот зал, который на тёмную сторону детсада, а на солнечную, ровно над тем, где игровой зал на первом этаже. Снова новый коллектив, новые воспитатели. Артёма и знакомых мне с первого этажа тут сейчас нет.
Тут есть пацан, он постарше меня, и он очень загорелый. Есть такой тип людей: они, даже оставаясь с голубыми глазами, тем не менее тёмноволосые и очень сильно загорают. Вот этот пацан из таких. Из-за этой смуглости он мне кажется имеющим физическое превосходство надо мной, молью. Но я за ним понаблюдал, и он не злобный, не обидчивый и ничем не понтуется. В завистных мне я его поэтому не записываю. Завидовал бы ему я, если бы он был ещё дерзким.
Но он носит футболку, и на ней изображён Король Лев. В смысле прям тот самый отец Симбы. Я из-за этой футболки постоянно на этого пацана смотрю. Мне интересен он как личность, раз он это носит. Может, он тоже фанат «Короля Льва», и именно также, как я, то есть может быть, у него те же ассоциации с этим мультиком, как у меня? Тоже какие-нибудь Шурыгины, какой-нибудь Сашенька, какие-нибудь три часа дня и зимний закат в окне…
«Король Лев» на его футболке, к тому же, это единственное, что меня сейчас связывает с домом. Ведь дома — мама, а ей тоже нравится «Король Лев».
Мы сейчас все чего-то ждём, сидя на полу в игровой комнате, лицом к воспитателям, спиной к окнам и послеобеденному солнцу. Это уже после дневного сна. Сбоку, как и на первом этаже, булькает аквариум и всякие растения в горшках. Мне становится настолько херово от желания оказаться дома, что у меня потекли слёзы. Я всё это время сидел сбоку от этого пацана, чтобы быть ближе к «Королю Льву» и дому. И этот пацан поворачивается и видит мои нюни. Он, видимо, из эмпатичных, потому что он сразу начинает пытаться позвать воспитателя, чтобы подошла и успокоила. Но слишком много галдежа и движухи вокруг, воспитатель не слышит. Я утираю воду с лица и угомоняюсь. Тут группа постарше, дети уже поосмысленней, и перед такими уже стыдно.
Хождение на второй этаж продолжается недолго, и скоро я снова на первом.
***
Сейчас время, когда я живу у бабы, как я говорил. Я, кстати, с родителями бабКлаву называю просто «баба», а бабВалю — именно «бабВалей». Ну а когда наедине с бабВалей — то и её бабой тоже.
На Фрунзе всё как всегда. Но сейчас приехал Фатюшкин Алексей. Приезжающий летом сюда гостить из города под названием Новороссийск, Лёша Фатюшкин — это взрослеющий пацан, года на три старше меня, он физически уверенный, жилистый и может ловко что-то сделать, если нужно. Много знает. Ну, он ведёт себя цивильно и спокойно. Он, как я понял, — внук Фатюшкиной. У него ещё есть старшая сестра Наташа. С ним, короче, нас сводит моя мама.
Будучи познакомленным с ним ею, я сразу воспринимаю его как давним другом и внимаю всему, что он говорит, а он там много говорит и знает, как я сказал. Но пока я с ним очень мало общаюсь, я совсем мелкий, неинтересный для него. Он тут на некоторое время останется, и мы ещё будем встречаться. А Новороссийск, мама говорит, — это на море. Не совсем представляю, как это «на море». Не на воде же прям?
В следующем доме после Фатюшкиных, уже почти на Персидской, живёт семья Петровых. У них там двухэтажный дом, правда, первый этаж полу-под землёй, и сам дом примерно такой же, как наш: кирпичный, но уже дряхлый фасад, совсем не коттедж. Там у них то ли два, то ли три сына. Вот те — уже взрослые пацаны, скорее парни. Отец — работяга, звать Эрик, вечно выходит с ведром вылить помои на их пригорок. У них есть коровы и, по-моему, чуть ли не лошади. Ну, коровы точно есть.
Ну а мать там тоже как корова, она из «пробивных бабин» — с большими сиськами и короткими волосами. Такая, для которой такой тихий трудяга Эрик кажется идеальной парой.
Днём мы играем с Аней и Алиной, иногда приходит Катя — та развесистая взрослая девочка, которая то ли от Бобров, то ли от Чижей. У неё странное бледное конопатое лицо, при том что она тёмноволосая. Обычно же те, кто конопатые, — это блондины или рыжие.
Периодически приходит и Лёша, но не надолго, он всё-таки пацанский пацан, и вскоре уходит со своим таким же мужицким отцом на рыбалку на Волгу до вечера.
Вечером — парад коров, ну и скоро начинает темнеть, но это ещё не конец. Уже во тьме, на лавочке под окнами нашего дома и на дополнительных стульчиках, как обычно, сидят все основные действующие лица верхней части Фрунзы. Сверчат сверчки, где-то ползёт ёж, и многие идут смотреть. Дед даёт свой фонарик посветить. С этим фонариком, кстати, мои взрослые ходят и в тот туалет наш в дальнем краю двора.
Аню уже давно позвали домой, и она ушла. От неё осталась только её толстошеяя бабушка. Все они разговаривают взрослые разговоры, а мы с Лёшей и Алиной жжём костёр, кидаем туда всю сухую траву, которую деды собрали с огорода. Костром тут дед руководит и следит за ним.
Ну а также я подтягиваюсь на черёмухе, а потом все мы с этой скамейки на верхней части Фрунзы смотрим в небо над центром Энгельса: там периодически, в честь того или иного, салют.
***
Так проходит много дней на Фрунзе, детсад уже куда-то отпал, я целый день с Алиной и Аней вокруг палисадника.
Иногда вечера проходят в доме, а не на лавочке. Мы тогда все в зале у телевизора. Фатюшкина на своём гостевом стуле, Якубович — на своём месте в телевизоре, а я — у зеркала и одеколонов. Одеколонов и средств для бритья — всё больше с каждым годом.
***
.:::.
>>> Часть 16 текст 7. Резиновая саранча,,, балаган,,, с отцом снова балаган,,, к бабВале после рыбалки,,, беспросветность с сестричек,,, выследил сестричек по дамбе,,, угодливые мои родители.
.::::.
Мама мне на днях купила большую резиновую игрушку саранчи — как натуральная, только нереально большая. Я воспринимаю его самцом. Я сейчас везде с ним. Я его беру с собой, и мы идём на Льву Кассиля, домой.
Жара, солнце. Пешком. Персидская. Всё как обычно.
Прямо за «Родиной», вдоль улицы Площадь Свободы, в тени деревьев вдруг вот что: балаган. Это мама так сказала, он называется. Тут стоят привозные детские карусели, немного их, платные, а сам балаган, как я понял, — это тут вагончик, в котором какие-то театрализированные представления. Решаем зайти, а как же иначе?
Оплачиваем, заходим. Тут ещё люди с детьми. В маленьком тёмном пространстве вагончика выставлены сидячие места лицом к маленькой сцене. Начинаются всякие фокусы и театрализованные сценки, как и ожидалось. Всё в этой мрачноватой атмосфере, света с улицы совсем не попадает. Новые действующие лица и фокусники заходят со спины сидящих и проходят к сцене между зрителями.
И вдруг, когда уже чувствуется, что близко конец, сзади в вагон заходит прям реальная Баба Яга. В смысле, у неё огромный нос крючком, морщины такие, каких не бывает у самых морщинистых людей, а ещё, и это полный кабздец — у неё светятся глаза.
Меня это дофига поражает и становится одним из немногих подтверждений, что магия, весь тот волшебный мир, все те персонажи сказок и Дед Мороз — существуют.
Дома на Льве Кассиля — это обед, на улице солнечно, — идём меня купать сразу. У бабы же я на улице бегаю, а мыться там считай негде. Только в квартире сейчас нет света как раз, купаемся с открытой дверью. Необычная атмосфера. На краю ванны моя резиновая саранча.
Редкое время, когда выходить из ванны, — не неприятно: не замерзаешь в такой жаре.
Скоро приходит отец. Сегодня я опять кочую к бабе Вале. Мы выходим с ним с Кассиля, но сначала мы снова идём в балаган — я, будучи под впечатлением, хочу повтора. Заходим также теперь уже с ним, и там повторяется примерно всё то же представление, а под конец точно также выходит Баба Яга — и она настоящая.
Дальше мы идём через набережную. Мы прихватили мою маленькую удочку, нам незачем торопиться к бабВале, и мы спускаемся порыбачить. Вдалеке — Саратов, краешек моста, сверкающие под солнцем на нём машины. Гул лодочных моторов и запах камышей с островов.
Мы смогли выловить несколько блестящих рыбёшек. В бидон их — и пошли на остановку.
Заехав в Саратов, мы решаем в этот раз добираться чуть иным путём: сходим на первой же остановке на Предмостовой площади, переходим по верху на другую сторону, через здешний пост гаишников, и спускаемся по замощённой булыжниками улице вниз. Это, кстати, единственная в Саратове замощённая булыжниками улица, которую я видел.
Не доходя начала прогулочной набережной, где та гостиница «Словакия», мы сворачиваем направо раньше — на какую-то старую, со старыми домами, улицу вверх и вскоре через какой-то новый для меня проход выходим ко всем тем церквям, музею и троллейбусной конечной, на которую нам и надо.
Арахисы, мороженое, квас — всё это происходит по пути, по нашей летней традиции, а по традиции девятого этажа бабы Вали — вкусная еда по приезду и дальше беззаботная суета.
***
Так и проходит почти всё лето: Фрунза — Льва Кассиля — бабВаля. Когда Льва Кассиля — тогда пляж. Я этим летом плаваю уже сам, со специальными надувными штуками, одетыми на обе руки — помогают держаться на плаву.
Сестрички на пляже стали уже привычным. Ну, бегают они вот и бегают. Только толку-то? Чужие люди. Я никогда с ними не скоммуницируюсь. Просто нет связующего ничего.
В последнее время, много смотря телевизор и фильмы, меня начинает интересовать детективная работа: выследить, узнать, выведать. Это хоть как-то доступно и реализуемо.
И вот как раз сейчас намечается удобный случай — мои девочки с их взрослыми собираются уходить, и мы как раз тоже уже близки к сборам. И я начинаю подгонять своих.
Отец с мамой по любому заподозрили, что я тороплюсь не просто так, но я лишь на половину это скрываю. Народу на пляже много, и вряд ли они ранее замечали мои зыркания в одну и ту же сторону, поэтому они вряд ли понимают, с чем конкретно связана спешка. Ну а в дебри детских причуд вдаваться не станут — и я этим пользуюсь.
Всё складывается почти чётко — мы поднимаемся на дамбу с небольшим опережением, и пошли. Первое время как обычно босиком, чтоб песок слетел с ног, прежде чем обуться.
Я поворачиваюсь только ненароком, а так мне и не нужно поворачиваться: до начала домов справа после теннисного корта с дамбы всё равно свернуть некуда, и следить нужно будет начать там. Главное — не уйти сильно вперёд.
Но вот, чуть позже, возле шашлычного кафе на столбах, глянув всё-таки раз-другой назад, я вижу, что мы сильно опережаем, и поэтому, когда я тут как раз обуваюсь, я нарочно тяну время.
Как только сестрицы со своими обгоняют нас — я сразу оживляюсь, и мы трогаемся дальше. Я так впечатлён своей уловкой и осмелел, что на радостях произношу вслух подхваченную где-то в телевизоре фразу: «Мой план сработал!».
Так мы и проходим весь путь от пляжа до первых домов. Но вскоре тут всё и кончается: не доходя до Пристани Смелых, в месте, где на бетонном спуске некоторые рыбачат и купаются, — сетрички куда-то исчезают. Решаю, что в эти красные пятиэтажки.
Этот эпизод, кстати, — очень яркая иллюстрация того, как мои родители мне угождают и этим отличаются от других. Они же так и не поняли — откуда им понять? — зачем я их то медлил, то торопил в этой прогулке. Но они подстраивались на протяжении всего времени.
И так во всех ситуациях. Я видел родителей других детей и их отношения, и могу судить, что те вообще бы не стали вот так подстраиваться. Те ставят на первое место себя и задачу вырастить своих детей, но не угождать каждой их прихоти. А мои — прямо полностью живут для меня.
И у отца всё так и продолжаются его шуточные слова, слова нашей львакассильной «тройной» идиллии — «тариндра‑дуриндра» и другие. Меня он называет всё новыми и новыми именами: Энч, Бичуганец, Коржемелик, Лари.
***
.:::.
>>> Часть 16 текст 8. Рассказы отца,,, с бабВалей на площади,, акулы,,, увидел трупа в гробу с бабВалей,,, всё понятно теперь с этой жизнью.
.::::.
Другие дни снова рутинные — походы на пляж и рутинная беззаботная суета. Я всё до сих пор учусь плавать, а отец всё продолжает истории из жизни, типа как он переплывал до куда-то. Он говорит, что переплывал расстояния, как на остров напротив пляжа. Это круто.
А ещё он рассказывает, что в воде, если плыть, то рано или поздно будет сводить мышцы. Он описал словами это ощущение, и я примерно представляю. А ещё он говорит, что можно как-то утонуть. Это плохо, хоть и непонятно. Но это заодно и добавляет крутоте. Чем рискованней — тем круче. Рискуешь ощутить болевые ощущения, типа сведения мышц, а всё равно делаешь. Смелый.
Но что-то тут есть ещё. Что-то, что я как будто знаю на уровне инстинктов, природных рефлексов тела. Из серии сранья, спанья и блевания. Когда я барахтаюсь в воде, пытаясь не уйти под воду, — эти движения идут оттуда, а не от страха на основе знаний. Отец же вот только сейчас рассказывает про утопание. А барахтался я уже и два года назад. Блин, мне до сих пор непонятно, о чём это всё.
***
После очередного летнего и спокойного дня в детсаду — я тут уже попривык к тому, что вряд ли меня будут заставлять жрать молочную лапшу, да и летом всё в принципе воспринимается менее строго — опять вот переправка меня отцом к бабе Вале.
В этот раз всё устраивается так: отец довозит меня до главной площади в Саратове, где уже ждёт баба Валя, и мы с ней сначала ещё зайдём на площади на какие-то детские аттракционы, которые там приехали.
Вот я с бабВалей на площади, и «Рондо» во рту, и мы идём к аттракционам. Помимо стандартных аттракционов, типа каруселей и всей этой суеты, тут ещё что-то: акулы. Это те, что в той книжке, что отец мне читал, и как поролоновая игрушка акулы, и ещё то, на что мама похожа, когда смотрится в новогодний ёлочный шар.
В общем, тут какой-то крытый под навесом большой зал, и в нём внутри огромные аквариумы. Целый зал зрителей. Мы все сидим и смотрим, как в этих аквариумах плавают, размером с человека, почему-то розовые и даже чуть красноватые какие-то акулы. А через некоторое время вдруг — раз! — и к ним в аквариум ныряют аквалангисты. Все зрители вздыхают в опасливом удивлении.
Что же это такое? Чего боится зал, чем рискуют аквалангисты? Только ли быть укушенными? Так взрослые — а в зале же взрослые, как и сами аквалангисты — особо-то не боятся боли.
Я под впечатлением. Как от размера акул, так и от смелости аквалангистов, хоть и перед непонятно чем. И всё-таки я будто близок к разгадке. В голове вертятся сцены из фильмов с упавшими от выстрелов людьми, моё явно не такое, как у всех, восприятие сна, унижением, и также все те инстинктивные страхи — уйти под воду, съесть слишком красную ягоду, приблизиться к змеям.
***
Утро у бабы Вали. Собираемся на улицу. Выходим из её подъезда во двор. У соседнего — сборище людей, многие с цветами, только всё тихо и не празднично. Воняет бензином от какой-то старой большой машины.
Мне скучно, и я хочу, чтоб мы уже пошли, но бабВаля хочет задержаться. Мы чуть приблизились к толпе, стоим сзади всех. Через несколько минут из подъезда выносят ящик — красный, прямоугольный, длинный, с рюшечками. Без крышки.
Внутри, на белых подстилках, лежит неподвижно человек. В пиджаке, брюках. Подушка под головой. Взрослый мужик с тёмными кучерявыми волосами, как у певца в телевизоре — Кобзона. Глаза закрыты, а лицо — не поймёшь так быстро почему, но как у куклы.
Ящик я узнал — гроб: в фильмах видел, только не понимал, зачем он, и выглядел он обычно по-другому. А кукольное лицо в нём лежащего сразу вызывает неясные, паршивые подозрения. Вроде как яркая, пёстрая церемония — цветы, уважительные мины на лицах людей, — но чувствуется, что дело не оптимистичное. Кто-то тут проиграл. Для кого-то тут это всё — одно, а для кого-то — абсолютно противоположное.
Но, конечно, глядя на неподвижность лежащего, на его закрытые глаза и на то, как другие люди его выносят и ставят как хотят — как на подносе, — через мгновения мне уже ясно, что он тут и есть лузер. Мы недолго смотрим и вскоре уходим.
БабВаля — малословна, только комментирует, что этот дядька был на её работе. Мы идём по нашим делам.
Вскоре я уже расставил всё по местам. Соединил все элементы пазла: кладбища, могилы, солдатиков с пушками и пистолетами, все те доселе непонятные неприятные глаголы — типа утонуть, отравиться, — а также будто вшитый в подсознание страх таких событий, медведок, змей и баб Яг.
Люди вокруг умирают, значит. Наваливается целая лавина осознаний. Ещё и убийства. То есть не всегда просто от старости или болезни, как этот «Кобзон», очевидно, а ещё и один человек другого может убить. Такое — между чужими людьми. Моя неприязнь к чужим людям оказалась тоже вшитым инстинктом.
Мда, вот это вот мир. Укусит тебя змея, или утонешь, или съешь волчью ягоду — и всё потеряно. Так я и сам могу умереть, значит, хоть ребёнком, хоть сейчас!
Смерть — и есть главное унижение в судьбе любого индивида. Обездвижен, уснул навсегда, пока другие живут и имеют то, что ты хотел, а твои родители сходят с ума от невозвратности того, ради кого у них было всё.
И тут самая тяжёлая — потому что, в отличие от своей смерти в детстве, это кажется более реальным — мысль обрушивается: родители могут умереть, их больше не будет в квартире, и тогда для меня настанет пиздец, в котором вообще непонятно что.
Осознание смерти усиливает в разы все дискомфорты, какие уже имеют место. И появляются новые — один за другим. Конечность становится главным знанием, и все познаваемые дальше вещи теперь рассматриваются на её фоне.
***
Оглавление Книги 2
Оглавление Книги 2
___Часть 17.
________________Середина лета 1997 и остаток лета.
>>> Часть 17 текст 1. Пояснения ко всей ранее написанной истории.
>>> Часть 17 текст 2. Покупаем с бабВалей Короля льва,,, Человек-паук,,, неспешные и Лидушка,,, вечерняя прогулка с Валерой и его сыновьями,,, простриг плешь ради костей динозавров.
________________Осень.
>>> Часть 17 текст 3. Болота,,, с мамой к парку Липки,,, в детсаду толкнул девочку,,, протолкнуть кошечку в воронку.
>>> Часть 17 текст 4. Отец в Москву,,, застеклили балкон,,, на работу к деду,,, с бабВалей к её знакомым.
>>> Часть 17 текст 5. На Фрунзе серю под раковину,,, в детсаду на втором этаже с пацанами,,, возвращаемся с мамой с Фрунзы в последние дни года,,, про рваньё игрушек,,, игрушечный пистолет,,, Лёша Васильев.
___Часть 18.
...............1998 ---------------------------------------------------
>>> Часть 18 текст 1. Новый год,,, Гремлины на Фрунзе,,, диваны,,, всё ещё могут быть хронологические ошибки,,, с бабВалей последний раз на электричке,,, сплин,,, зубодёрня,,, Титаник — начало.
________________Мне 5 лет.
>>> Часть 18 текст 2. День рожденья,,, конец первого детсада,,, первый день во втором детсаду,,, везде всё тает,,, лежал с мамой в больнице,,, поликлиника и мамин трепет.
>>> Часть 18 текст 3. Кровь из носа,,, фильмы,,, мультики детства,,, о бабе,,, о деде.
>>> Часть 18 текст 4. Мелочи у дедов,,, поход на кладки,,, о Олеге Николаевиче,,, о приведении,,, о Ларисе,,, о раннем театре с бабой Валей,,, о Ванессе Мэй.
>>> Часть 18 текст 5. Много дяди Серёжи,,, на работе у дяди Серёжи,,, покупаем с дядей Серёжей видик,,, подобрали котёнка с мамой,,, шапито и последний раз в цирк.
___Часть 19.
________________Лето.
>>> Часть 19 текст 1. Скука бытия на Фрунзе,,, с Алиной и Аней,,, брожу по двору пока взрослых нет,,, хулиганство над дядей Толей и наказание,,, Ветер с моря дул,,, концерты у лавочки,,, танцы и мои комплексы.
>>> Часть 19 текст 2. Романтика Саратова вдалеке,,, Фатюшкин Лёша опять,,, Охотники за приведениями,,, сосед на Фрунзе дал велосипед,,, на площади и в парке космическая тема,,, пацан с манерами,, и я перенял,,, с мамой купили огромный велосипед,,,
>>> Часть 19 текст 3. Последние походы к Семёновой и пентатоника вечеров,,, кролик на Фрунзе,,, Мухтар укусил,,, видик на улице,,, женщина с ведром отстоев,,, я дебил носорог и стыд перед Аней,,, заметка про стыд и позор.
>>> Часть 19 текст 4. Фантазии о друзьях пока один дома,,, испугался лягушки и задавил,,, съел весь сервелат неэкономно,,, хулиган Серёжа на Фрунзе,, драка.
>>> Часть 19 текст 5. Ненавистная подчинённость детства,,, с Алиной и Аней возимся в песке,,, с дядей Серёжей поездки и на Шумейку,,, к тёте Люсе,,, статуэтка цыганки.
>>> Часть 19 текст 6. Какие-то девочки на даче у бабы Вали,,, с бабой Валей купили Человека-паука,,, с отцом в саратовский горпарк и на лодочках,,, смотрю Человека-паука по телевизору и с мамой к колхозному рынку.
>>> Часть 19 текст 7. С отцом в тир,,, на пляже Нептун,,, начало Зены королевы воинов,,, отец Ани сделал видик,,, дал кассеты,,, отнесли видик на Льву Кассиля,,, засел за Человека-паука,,, Ельцин по Полиграфической.
___Часть 20.
________________Осень.
>>> Часть 20 текст 1. Парк юрского периода,,, голливудская музыка,,, второй детский сад и узлы,,, влюбился в Машу,,, Саша Емельянов,,, Никита Козлов,,, каратэ.
>>> Часть 20 текст 2. Её звали Никита,,, Секретные материалы,,, реслинг и добровольцы боли,,, патлачи и рок гитары.
>>> Часть 20 текст 3. Отец уезжает,,, львакассильщина с мамой,,, покупаем велосипед Кросс,,, начало подготовительного лицея.
>>> Часть 20 текст 4. Шнурки,,, ненависть к выходам из дома,,, ненависть к учёбе.
>>> Часть 20 текст 5. Ни в кого не влюбился в лицее,,, немного о любви и критиканах,,, Люба Седнева,,, тёплая одежда,,, холод,,, резь в письке,,, в поисках пуховика,,, хожу в бассейн в Саратове.
>>> Часть 20 текст 6. Моё рисование,,, все вечно хвалят,,, устроились в Дом архитекторов,,, утомления и больная башка.
>>> Часть 20 текст 7. Время маминого занятия мною и попыток жить как все,,, покупка видеокамеры,, и немного про дегродш,,, в саратовское кафе,,, морская свинка.
>>> Часть 20 текст 8. Мультфильм До начала времён,,, немного про динозавров и мои первые мифологии,,, поездка в филармонию,,, Человек-паук и драка,,, ТЮЗ и почему не понимал спектакли.
___Часть 21.
...............1999 ---------------------------------------------------
>>> Часть 21 текст 1. Новый год,,, Дикаприй,,, снова про реслинг и опасность театра Станиславского.
>>> Часть 21 текст 2. Во двор чтоб не сидел как домосед,,, коньки,,, драка с пацанами,,, всякое гопничество.
>>> Часть 21 текст 3. Фильм Вор и комплексы,,, бесполезное увлечение ящерицами.
________________Мне 6 лет.
>>> Часть 21 текст 4. День рождения шесть лет,,, последняя Инга,,, Люба с бабой,,, дядь Серёжа дарит Титаник,,, основное про Титаник,,, вдохновение змееводом-дневниководом.
>>> Часть 21 текст 5. Листаю энциклопедию,,, разговоры с мамой о рождении,,, в детсаду первый и последний раз поспал и посрал,,, потеря контроля.
>>> Часть 21 текст 6. Обосрался,,, с детсадом в зубную поликлинику,,, сломал палец,,, немецкий язык,,, Оля,,, конец детсада.
___Часть 22.
________________Лето.
>>> Часть 22 текст 1. Дед купил машину,, с Алиной к аттракционам,,, Король лев два и персонажи,,, Зира,,, Мортал комбат,,, эмбрион быдла.
>>> Часть 22 текст 2. Идея сдавать траву в аптеку за деньги,,, кассета Мумия и будущее музыкальное аутсайдерство,,, абрикосовые косточки и Аня разыгрывает для меня сцену.
>>> Часть 22 текст 3. Уже умею плавать,,,//// бдкжсэйыкюю ювллзь\\\\,,, в лес на Мостоотряд с мамой и отцом.
>>> Часть 22 текст 4. Кулугуры отца,,, с дедами в Подстепное.
>>> Часть 22 текст 5. Ночёвка у тёти Люси,,, нехватка друзей,,, на дачу к тёте Люсе,,, ремонт на Льве Кассиля,,, турник.
___Часть 23.
>>> Часть 23 текст 1. ////Йюрпспююхёэ оеяпждй млб\\\\.
>>> Часть 23 текст 2. Подготовка к школе,,, пиджаки,,, дядьСерёжа-силач,,, с дядьСерёжей ездили есть какашки и ещё в столовую,,, с неспешными в музей Льва Кассиля и кривые зеркала.
>>> Часть 23 текст 3. Первая поездка на море с Емельяновыми на автобусе.
>>> Часть 23 текст 4. Аллергия,,, кассета Годзилла,,, художественные рассказы не идут,,, записи из тетрадки рептилофила.
>>> Часть 23 текст 5. Финальная часть лета на Фрунзе,,, наказания от бабы,,, шляпа деда,,, кидаемся камнями с пацанами.
>>> Часть 23 текст 6. Фрунзенский коровий сюрреализм,,, в гости к Ане и Алине,,, мама купила компьютер дяде Серёже,,, страдание фигнёй на Фрунзе.
___Часть 24.
________________Осень 1999 пошёл в первый класс.
>>> Часть 24 текст 1. Первое сентября,,, почему и где плачу,,, дети,,, Анна Викторовна,,, родительские союзы и ямамий тупик.
>>> Часть 24 текст 2. Немного о уроках в классе,,, едовой стресс и трюк с тарелкой,,, Динара,,, ералашевские ухаживания.
>>> Часть 24 текст 3. Дома у телевизора,,, передачи и фильмы,,, рыцарь дорог,,, птеродактиль,,, мамина работа,,, первое блять,,, приход пуховиков.
>>> Часть 24 текст 4. Уроки и порки,,, психология ненависти к школе и неконформность.
>>> Часть 24 текст 5. Поликлиничный стресс,,, спим с мамой.
>>> Часть 24 текст 6. Кровь из вены,,, идём к дедам,,, Алина,,, ноябрьская Фрунза,,, фобии по гениталиуму,,, Кузя.
>>> Часть 24 текст 7. Костюм и рептилоидный бзик,,, начало видеокамеры,,, в гости к маминым знакомым.
>>> Часть 24 текст 8. В посёлок к сыновьям дядьВалеры,,, фристайло и продвинутые парни,,, дофаминовый эскапизм в свои утопии,,, новогодние ёлки,,, конец года.
___Часть 25.
...............2000 ---------------------------------------------------
>>> Часть 25 текст 1. Подарки кассеты,,, анемичная тётя Лариса родила Аню,,, про развод родителей.
>>> Часть 25 текст 2. С бабВалей к её знакомой и пацану,,, отец пишет картины,,, Фильм Анаконда,,, нарушитель норм,,, эскапизм в инфантильное и трусость.
>>> Часть 25 текст 3. Львакассильщина и стирки,,, "калиновые рощи рябины",,, квартирный затворник,,, Бивис и Баттхед,,, лото и другие игры.
________________Мне 7 лет.
>>> Часть 25 текст 4. День рождения,,, ударил Полину,,, Джо Янг,,, бабвалины спагетти, чужие люди и извращения,,, подарки с черепахами.
>>> Часть 25 текст 5. Мортал Комбат и кассета с сериалом,,, с мамой на Мостоотряд и её обиды,,, первая кошка.
>>> Часть 25 текст 6. Английская гимназия в Саратове,,, книжные магазины,,, дядьСерёжа подвозит,,, ездим с Любой Седневой,,, появляется компьютер в доме.
>>> Часть 25 текст 7. Последние недели в первом классе,,, открытие Стелы на набережной и первый раз один на улицу,,, Путин президент,,, экзамены в гимназии,,, выебон из-за айкью тестов и провал,,, конец первого класса.
___Часть 26.
________________Первый класс кончен. Лето.
>>> Часть 26 текст 1. БабКлава устроилась в военкомат и начало темы армии,,, мама выгнала из дома из-за ублюдка Серёжи,,, основное про рептилий,, мух.
>>> Часть 26 текст 2. Поездки с дедами на рыбалки,,, выставка впервые вижу игуану,,, открытка маме.
>>> Часть 26 текст 3. С девочками на Фрунзе,,, сериал Смертельная битва по телевизору,,, на Льве Кассиля сериал,,, пляж и Неспешные.
>>> Часть 26 текст 4. На Фрунзе,,, в магазин один,,, черёмуха и трюкачество,,, невыносимая скука,,, поездка с замкнутым дедом.
>>> Часть 26 текст 5. К Козлову на день рождения,,, на ярмарку,,, первые походы за хлебом,,, на набережную с мамой и там шакалы.
>>> Часть 26 текст 6. У отца магазин картин,,, фэнтези картины,,, блеванул в дороге,,, с бабВалей по базарам и кассетам,,, в больницу с мамой.
___Часть 27.
>>> Часть 27 текст 1. Фантазии ////л ошрйэу о гванфияйж,,, Элю инолтиюрщ снюбёлйлз,,, ёвдё клазпъ амкрядж з ляфюкл рвиркюаиьгвлзж,,, \\\\собаки за задницу,,, гопничество над Алиной,,, кидались камнями,,, гипернаказание по заявке,,, с писаниной жопа,,, молочные зубы и взрослые обиды.
>>> Часть 27 текст 2. Маюсь в скуке на Фрунзе,,, инфантилиум на Персидской,,, попал камнем в голову ублюдку,,, страх тюрьмы мамы,,, покупаем мне Кена,,, гуляем с виновницей моего рождения.
>>> Часть 27 текст 3. На юг в Анапу с Емельяновыми второй раз,,, гостевой дом и окрестности,,, на пляже,,, влюбился в девочку,,, заболел,,, москвичи и игуаны,,, кто-то утонул,,, Саша повздорил,, а мне досталось.
>>> Часть 27 текст 4. Компьютер зачаровывает,,, на Фрунзе нашёл яйцо,,, пошёл искать Динару,,, вернулся и "Фар хорайзонз",,, накануне перед гимназией обида на маму.
___Часть 28.
________________Осень 2000 в гимназию второй класс.
>>> Часть 28 текст 1. Первая поездка в гимназию в Саратов,,, первое сентября и описание здания,,, список одноклассников и о них.
>>> Часть 28 текст 2. Первые дни поездок,,, всякие мамины знакомые подвозят,,, возвращения по Саратову с мамой,,, парк Липки,,, старый жил фонд,,, мамина трудовая книжка и в Гражданпроект,,, максимальный Саратов,,, автобусы ПАЗ до Энгельса.
>>> Часть 28 текст 3. Про уроки,,, предметы,,, информатика и игры,,, мифология и её дурь,,, хореография,,, или как Ерокин,, или пиздец,,, кассета про ловцов аллигаторов,,, я — документалист,, а не художник.
>>> Часть 28 текст 4. На Фрунзе,,, с учёбой всё ОКей,,, отец — филолог,, но не академист,,, ностальгическая осенняя бродилка по двору в Скайриме,,, в гимназии уже влюбился,,, близняшки Милен Фармер и фригийский лад,,, библия и манящее средиземноморье,,, третий глаз.
___Часть 29.
>>> Часть 29 текст 1. Начало Баффи,,, с мамой на кошек,,, в парк победы и на Лысую гору,,, папоротники,,, крыс Пики.
>>> Часть 29 текст 2. Отложенная порка от мамы,,,//// "оёпызю лрбэйзппю",,, \\\\калино-рябиновый расцвет,,, пытка щами и спасительные звонки тёти Лены.
>>> Часть 29 текст 3. Ноябрьская серость,,, Саша в гости,,, я — некрофоб и психослабак.
>>> Часть 29 текст 4. Классическая раннеутренняя поездка в гимназию с отцом,,, эскапизм инфантилиумом и романтической фантазией по дороге,,, по Горького до гимназии,,, возле класса.
>>> Часть 29 текст 5. Возможное запоздание про некрофобию,,, про влюблённость в Машу Ермакову,,, Гаудуамус Игитур,,, истерика с пианино и про невезение найти своё дело,,, в актовом зале над Ермаковой,,, посвящение в гимназисты и моё отчаяние,,, загон по новогодней атрибутике.
___Часть 30.
...............2001 ---------------------------------------------------
>>> Часть 30 текст 1. Подарки кассеты и книги,,, озабоченность и отчаяние,,, энциклопедия на диске и идиллия новогодних дней,,, к тёте Ларисе,,, водный мир и лошки в фильмах-сказках,,, про смерть в фильмах и возрастные ограничения,,, к Шурыгиной.
>>> Часть 30 текст 2. Зимние горки на Фрунзе,,, зимнее гопничество над Алиной,,, родители в профилакторию,, а я на Фрунзе.
>>> Часть 30 текст 3. БабВаля в Лукойле,,, с бабВАлей сталкерим Машу,,, о Маше.
>>> Часть 30 текст 4. Про уроки,,, доинтернетная скудность информации,,, в Радищевский музей и о бесполезности всех этих окультуриваний,,, об одноклассниках во взрослости.
>>> Часть 30 текст 5. Калины-рябины и майонезный прилёт,,, театр во время ада,,, баба тоже порет,,, Конан на Фрунзе,,, в школьном дворе супермомент с Машей.
________________Мне 8 лет.
>>> Часть 30 текст 6. День рождения,,, Шурыгина дарит Мурку,,, начало Мурки,,, Дженифер Лопес на эМ Ти Ви и не вижу смысла в учёбе,,, пишу рассказ об умирании чтобы//// ннбонфжсщ\\\\,,, Тарзан,,, пока без смертей,, но заранее готовлюсь.
>>> Часть 30 текст 7. «Садохизм» над Муркой,,, опасная Эля Лайнер и её "въебался",,, с мамой в стоматологии,,, с дядьСерёжей на приземление Гагарина.
>>> Часть 30 текст 8. Уютные эпизоды дома,,, стырил тетрадку Маши,,, соревнование на физкультуре с Ерокиным.
___Часть 31.
________________Второй класс кончен. Лето.
>>> Часть 31 текст 1. На детскую площадку в Дворец Пионеров первый раз,,, Даша Серебрякова,,, узел в груди и аутсайдерство,,, рептильская нёрдовщина и два шакала.
>>> Часть 31 текст 2. Серебрякова и тема дворовости,,, игры в фишки,,, Покемон и ублюдское анимэ.
>>> Часть 31 текст 3. Дядя Серёжа подарил "Коллекционера" Фаулза,,, Мортал комбат,,, пацанство и я призрак,,, энгельсская похоронщина,,, пацаны детской площадки.
>>> Часть 31 текст 4. Летняя поликлиника и тема "я не мамин,,, а системин",,, зимний сад у Дворца пионеров и начало моего ботаничества.
>>> Часть 31 текст 5. Отношения между мамой и бабКлавой,,, делёж ЛьвыКассиля,,, бабина гиперплаксивость,,, мамины попытки меня не упустить,,, мама в автошколу,,, начало моей свободы выхода из дома,,, мелкие эпизоды.
>>> Часть 31 текст 6. Древолазание и выживание в диких условиях,,, попытки игр//// а мщсзж о Яижмлз,,, \\\\мелочные эпизоды.
>>> Часть 31 текст 7. Много дачи,,, овраг,,, ужи,,, Мурка съела ящериц,,, на рыбалку с дедами.
>>> Часть 31 текст 8. На набережную по вечерам,,, Неспешные,,, зыркание на целующихся и начало бутылочничества,,, мелочь про всякое,,, фильм Чужой.
>>> Часть 31 текст 9. Кассеты напрокат,,, Сара Мишель Геллар,,, загон по дорожным сумкам,,, образ нёрда с книгой,,, юг,, истерика,, отмена,,, мама купила «Ниву».
___Часть 32.
________________Осень 2001 в третий класс.
>>> Часть 32 текст 1. Первые поездки на «Ниве» в гимназию,,, моё деление детей на эшелоны,,, Евстифеев,,, катание по перилам.
>>> Часть 32 текст 2. Семена салата,,, одиннадцатое сентября,,, про Отца его жизненную философию и почему я не видел смысла учиться.
>>> Часть 32 текст 3. Богомол,,, про мои издевательства над Муркой,,, про садохизм глубоко,,, отдельное утро с Муркой.
>>> Часть 32 текст 4. Поездки в гимназию,,, хлорофитум,,, Мистер ужас,,, фильм Слизни,,, психология образа ребятёночка,,, ещё продолжение Баффи.
>>> Часть 32 текст 5. С дедом на рыбалку,,, телевизор на Фрунзе,,, мама не прирождённый гонщик,,, к Шурыгине в Улеши и последний раз,,, Мотэо.
___Часть 33.
>>> Часть 33 текст 1. Пуховичный и кепочный загон,,, с отцом в школу и рассказы про писателей.
>>> Часть 33 текст 2. Гиперреакция Арутюнова,,, Сильнейший удар 2 и мои неврозы,,, тема побегов из тюрем.
>>> Часть 33 текст 3. Отец на «Ниве» и поездка в деревню Узморье,,, деревенщина и наша продвинутость,,, загон по подушке,,, Баффи с бойфрендом-мачо и мой конец просмотра.
>>> Часть 33 текст 4. С автостоянки классические поездки,,, загон по эстетике химической лаборатории,,, Последний герой,,, к бабеВале и грусть от Классного журнала.
>>> Часть 33 текст 5. Карты в гимназию и наказание,,, гараж на Маяковской и боярышник,,, компанейство в гимназии,,, кокос и желания Деду Морозу,,, праздник с классом.
--------------------------
--------------------------
*
*
*
*
*
*
*
*
*
.:.
___Часть 17.
___Часть 17.
.::.
________________Середина лета 1997 и остаток лета.
.:::.
>>> Часть 17 текст 1. Пояснения ко всей ранее написанной истории.
.::::.
Цельности ради я подогнал эпизод с похоронами к акулам, но на самом деле я не могу ручаться за то, когда это было точно. На улице было сухо. Но это могло быть осенью. Могло быть, наоборот, ранее весной. А могло быть и годом раньше. Как и акулы. Как и многое другое.
Теперь я объясню.
Я пишу эту вставку уже на этапе финальных коррекций, когда детская биография у меня уже сделана до одиннадцати лет. На протяжении предшествующих событий я поудалял упоминания своего возраста. Весь скелет самой ранней биографии, которая на этом месте закончилась, я написал по эмоциональной памяти. Все описанные события, мысли и осознания — были. Но. Это была не хронологически-документальная хроника. Сейчас мы на середине лета, и дальше история продолжится уже чётко в девяносто седьмом году, когда мне четыре года. И если отсчитать назад все Новые года, уровень моих мыслей, то вроде бы всё логично и вовремя. Так а что же не так?
Всё началось с того, что, написав скелет, в котором эпизод с «Роботом полицейским» и вермишелью приходился на осень того, что получалось вообще девяносто шестым годом, я добрался до архива телепередач и нашёл «Робота полицейского» девятого апреля девяносто пятого. Аж на полтора года раньше, чем он был в моей эмоциональной памяти! Точно по эН Тэ Вэ, точно в воскресенье (как раз чтобы в понедельник нам с мамой вернуться на Льву Кассиля и там произойти всей той вермишельной истории). С этим открытием я глубоко усомнился в своём убеждении, что я пошёл в детский сад с исполнением мне четырёх лет. Мама всегда говорила, что пошёл с трёх, но я не верил. Я очень долго думал, сопоставлял, учитывал также и то, что по законам детской амнезии то, что помнится лучше, было на самом деле раньше того, что помнится будто было позже. И я понял, что детский сад начался действительно с моих трёх лет — с ранней весны девяносто шестого. А между тем я помню и то, что в детский сад я пошёл с уже очень большой кучей пляжа и всяческой ранней львакассильной идиллии за спиной. Начало детсада, тот ранний первый подъём, было адом именно на фоне яркого прошлого. А я это яркое прошлое уже сконцентрировал в лето девяносто шестого. Ещё я помню, что в дни «Робота полицейского» я уже был достаточно взрослым, чтобы спать в сделанной отцом кровати, а не в той маленькой кроватке-колыбельке. А ведь я помню значительную часть времени и времён кроватки. Значит, учитывая, что реально «Робот полицейский» был в начале девяносто пятого, я помню значительную часть девяносто четвёртого. Первые воспоминания про титю и про манку могут приходиться и вовсе на весну девяносто четвёртого. А наши прогулки с мамой в магазин с зеркальным потолком на самом деле могли происходить со мной, сидящим в коляске. Катание с мамой на карусели со зверюшками могли быть не летом девяносто пятого — это же было бы вообще после «Робота полицейского» даже — а летом девяносто четвёртого.
Но я оценил свои возможности переписать всё это время заново (а это ведь уже целая большая книга) — и я понял, что не смогу. Я, во-первых, не смогу тогда сделать ни один год насыщенным, чтобы это всё читалось так, как вы прочитали, потому что у меня просто не хватит воспоминаний. А во-вторых, там в любом случае будут ошибки хронологии, и документальности не будет.
Что было решено делать?
Было решено, что с совсем неправильной осени девяносто шестого я перенесу «Робота полицейского» туда, где вы его и прочитали — на весну девяносто шестого, — годом позже, чем в реальности. Я бы мог перенести и на оригинальное время — в апрель девяносто пятого, но я бы тогда не смог к нему подвести, ведь походы к дедам, просмотр телевизора я стал основательно описывать только к концу девяносто пятого. А этот эпизод требовал этих описаний уже, и их я не увидел, как закинуть в ту древность.
////Нгжкь мжрщиз\\\\, дата которой есть в медкарте, я и в оригинальном эмоциональном скелете определял туда, где она и была в реальности — в конце сентября девяносто пятого. В этом всё чётко. Появление велосипеда с надувными шинами — тоже сверено с фотографиями. Подарки на Новый год и основные новогодние детали — тоже сверены по фотографиям, хотя какая-то часть описанных воспоминаний должна приходиться на Новый год с девяносто четвёртого на девяносто пятый.
В лете девяносто пятого в реальности была куча пляжа, и сестрички могли быть уже тогда. Но всю пляжную историю я сконцентрировал в лето девяносто шестого. А ввиду того, как хорошо получилось лето девяносто шестого, каким оно получилось иллюстративным концентратом моего детства, было решено, что я оставлю его как есть и что начало детского сада я, соответственно, оставлю там же, где вы его и прочитали — будто бы под исполнение мне четырёх лет, в девяносто седьмом. Но надо понимать, что нет, он начался годом раньше. Я не один месяц, а всю весну девяносто шестого сидел на том верхнем этаже в самой первой игровой комнате, в том оцепенении, и постоянно ревел. Там было жёстко. Очень многое, кстати, из того, как я помню эмоционально или как описал, было в реальности куда жёстче. Про//// оделэ нзоъйё,\\\\ например, мама говорит, что я орал так, что она не могла выносить, и что её аж даже хотели вывести из поликлиники — видимо, чтоб закончить. А при этом мой эпизод, как я это описал и даже помню, вряд ли передаёт такую жёсткость.
Перевод в группу на первый этаж и стычка с Косаревым были, соответственно, осенью девяносто шестого.
С бабой Валей в зоопарк на льва я ходил почти точно в девяносто пятом, а не девяносто шестом. Как и первый цирк и разное другое. А также поход с дедом в зоопарк был абсолютно точно годом раньше — у меня же есть даже фотография на ламе, и я там выгляжу мелким, как и на фотографиях на Новый год чуть ранее. Я оставил этот зоопарк тоже запоздало, чтобы выдержать атмосферу последних времён до детсада.
У меня точно такая же ситуация с запозданием важного события на один год есть и в районе пятого класса, которую мне вот после коррекции всего дошкольного периода надо будет решать. Всё это пожирает очень много времени, у меня уже затрачены годы. Это не просто книгу написать. Тут целая детективная работа и вечные проблемы согласовывания. Поэтому тут я закончил писать в полухудожественной форме и псевдо-настоящем времени, и дальше будет преимущественно ретроспективный взгляд.
Но должен предупредить, что вся остальная дошкольная часть, особенно ближайшая — концовка девяносто седьмого — так же может содержать запоздалые воспоминания, которые в реальности могли быть годом раньше. Например, поездка на работу к деду или прогулка с дядей Валерой и его сыновьями. Но это не такое важное, поэтому не страшно.
.:::.
>>> Часть 17 текст 2. Покупаем с бабВалей Короля льва,,, Человек-паук,,, неспешные и Лидушка,,, вечерняя прогулка с Валерой и его сыновьями,,, простриг плешь ради костей динозавров.
.::::.
***
В один день с бабВалей мы купили мне кассету «Король лев» в ларьке с кассетами возле отделения ментов у рынка Шарик. Никакого видика у меня ещё не было, просто выклянчил, чтоб была. Она стала лежать у бабы Клавы.
Не могу, не разрушив всю ту хронологически некорректную мешанину, которую уже написал, вставить человека-паука в последнюю весну, поэтому вставлю его здесь. В девяносто седьмом году по каналу ЭН-ТЭ-ВЭ всю весну и до конца июня шёл самый современный на то время «Человек-паук». Он быстро стал моим любимым мультфильмом, превзойдя даже «Короля льва». Меня увлекала тема ловкости, контроля над обстоятельствами — и современность. В человеке-пауке были небоскрёбы и всё как в фильмах. В магазинах игрушек повсюду были модельки этого человека-паука, и я тоже выпросил качественного, хоть и в идеале мне бы хотелось его в барби-масштабе. Отдельно привлекала яркая, сочная, красно-синяя расцветка его костюма. Без конца теребил его в руках, нюхал. Пластмасса пахла как-то особенно — человеком-пауком.
***
У мамы по какой-то линии, возможно, даже совсем неформальной и спонтанной, то есть даже не по работе (большинство её знакомых всю жизнь были именно или со школы, или со студенчества, или с работы), была знакомая — и, как помню, звали её Ирина. Внешне она была как Андрей Малахов — я такое выделяю в отдельный типаж внешности, причём у меня он для обоих полов: обычно кареглазые, тёмные, длинноватые волосы, в очках типа Джона Леннона. Если мужчина — то можно спутать с женщиной, а когда женщина — то всегда у меня связываются с именем Ирина. Холерики и экстраверты. Женщины этого типажа у меня всегда ассоциировались с асексуальностью, поэтому я его никогда не любил.
Именно тогда — это ещё до Малахова — эта мамина знакомая у меня ассоциировалась с песней «Мальчик хочет в Тамбов», которая тогда везде играла, потому что я, видимо, видел клип, и вот там певец — тоже такого типажа. Она была цивильная, скромная.
И вот у неё ещё была дочь с именем Лидушка — немного младше меня, чрезмерно боязливая и наивная, чрезмерно маменькина дочка. Позже мама пояснит, что лёгкая, но какая-то задержка у неё всё-таки была.
Отец этой Иры был музыкантом и работал трубачом в оркестре в Энгельсском театре на Театральной площади. Жил он на Петровской, девяносто восемь — кирпичная девятиэтажка. Сама Ира с Лидушкой, между тем, были не из Энгельса и приезжали к нему только на лето из Подмосковья — как я помню, из Одинцово, но может и нет. Я тогда не представлял ещё, что это там всё такое: я думал, раз «Подмосковье», значит, Москва как-то наверху, а Подмосковье внизу.
Они ещё рассказывали, как в Москве есть всё — меня особенно интересовал и вызывал зависть Птичий рынок, — а тут у нас нет ничего, но зато у нас есть Волга и пляж. И вот, начиная с лета девяносто седьмого, либо девяносто шестого, после неизвестно как сформировавшегося знакомства, мы летом встречались и гуляли с этой Ирой и Лидушкой, а потом ходили к ним домой один или два раза поздно вечером.
Я был в том детском состоянии, когда ты уже весь сонный, и поэтому плохо помню, что там было, кроме того особенного ощущения нахождения в гостях, что обычно редкость. Мы там с мамой какое-то время почему-то были в квартире одни и ждали кого-то откуда-то. Планировка мне очень напомнила нашу трёхкомнатную.
Иру с Лидушкой мой отец за их в какой-то момент проявившуюся неспешность впоследствии назовёт «Неспешными». Эпизоды с ними будут в моей истории дальше — в школьные годы.
***
Были какие-то очень жаркие дни на Фрунзе, и туда пришёл мамин двоюродный брат Валера со своими сыновьями. Я их уже упоминал в паре эпизодах раньше. Они — одни из тех людей в моей жизни, кого я всё никак не мог запомнить в лицо, — настолько редко видел, плюс они были мне неинтересны. Заходы Валеры на Фрунзе были, в принципе, редким явлением: там был какой-то фрунзенский напряг, частично упомянутый мной в предыстории, хоть я и сам знаю лишь поверхностно. Вкратце, мама Валеры — тётя Люся — была в разладе с моей бабКлавой. Из-за дома на Фрунзе, в котором до меня все жили вместе, а потом им завладела одна бабКлава. Но Валера с нами, а также тётя Люся с моей мамой дружили нормально.
Короче, после посиделки на лавочке вечером, поздно, уже прям тьма, мы все — именно гурьбой, прям вообще все, может, кроме бабы или кроме деда — пошли их провожать в сторону этой тёти Люси, а она жила в хрущёвке в районе «Мелиорация» — это ещё дальше Фрунзы, в конец Энгельса. В ту ночь было полнолуние. По пути все смотрели на огромную луну, а помимо луны и чёрных сверчков на земле, на меня впечатление оставила страшная башня-водокачка, которая там стоит между Мелиорацией и Полиграфической улицей, на улице Санаторная, по которой мы и шли тогда впервые для меня.
***
Был уже, как я понимаю, конец лета. В один вечер я сидел у дедов в зале на диване, и завтра или через пару дней я должен был продолжить ходить в детсад после летнего перерыва. К тому времени я начал увлекаться динозаврами, у меня уже появились какие-то книжки — там было про раскопки, про кости. И вот, сидя на диване в тот вечер, я придумал вообразить свои волосы костями динозавра — и отстриг часть волос с головы, сложив их в шалашик. Через минуту в зал вошёл дед, и он скорее выхватил у меня ножницы и занегодовал. Я посмотрел в зеркало — и там у меня была будто плешь. Теперь меня, как я считал, ждали насмешки и позор в детсаду.
Но ничего страшного не случилось, и в первый день в детсаду та добрая воспитательница в группе на первом этаже лишь что-то шутливо заметила, и кто-то ещё разок посмеялся, но в основном пронесло — я зачёсывал, и скоро заросло. Напомню, что, ввиду того, как я сформулировал раннюю историю, я к этому моменту был в детсаду уже полтора года. К моменту этого эпизода с волосами я уже не сильно тяготился детсадом, не было сильного «узла в груди». Помнится, наоборот, даже некоторая социальная уверенность и наличие компаньонов — даже помимо Артёма.
***
________________Осень.
.:::.
>>> Часть 17 текст 3. Болота,,, с мамой к парку Липки,,, в детсаду толкнул девочку,,, протолкнуть кошечку в воронку.
.::::.
С какого-то момента появилась новая тревожная тема на уме — болота. Началось, видимо, с того, что я увидел сцену с утопанием девушки в том известном чёрно-белом фильме «А зори здесь тихие». Ну а потом, видимо, по дороге к вышеупомянутой тёте Люсе — в гости или обратно от неё — мы с мамой добирались на каком-то автобусе, который проходил мимо соседнего с Мелиорацией района, называющегося «Лётка». Ну, это прямо в одном квартале от городского стадиона — там всё рядом. В нашем Энгельсе один квартал называется районом, в то время как где-нибудь в Москве районом называется то, что размером с Энгельс. В общем, в той Лётке, на краю дороги, есть заросшее камышами болото. Это мама сказала, что это болото. Я теперь без конца о нём думал.
Поездки в гости к тёте Люсе, начавшиеся в то время, или даже раньше, и случавшиеся раз-два в год в течение моего детства, я опишу чуть позже.
***
Один раз мы с мамой ездили в Саратов в Липки и сидели в его части, где детская площадка была — и до сих пор вроде есть — в его ближнем к Энгельсу, так сказать, углу. Там были разные чуть более продвинутые лестницы и горки, чем на обычных постсовковых детплощадках с парой ржавых турников. Были какие-то деревянные лесенки, и было что-то старорусское или связанное со сказками — типа избушки на курьих ножках — в смысле объект в составе детской площадки, чтобы туда залезть или съехать с горки. Только эта избушка, хоть и связанная с Бабой-ягой — пожирательницей детей, — была без дискомфортящего аспекта, а наоборот вызывала ассоциации с фильмом «Морозко» и просмотром его дома на Новый год, а также другими сказками, Пушкиным и «дубом зелёным». Впоследствии, в детстве думая про сказки, я часто вспоминал ту детскую площадку и нашу посиделку с мамой тогда. Наверное, мы бывали там потом ещё.
Обратно, в автобусе, я ел арахис — запомнилось. Это были уже последние годы арахиса, в смысле — чтобы мы его покупали. Арахис — маркер моего раннего детства. Он был в зелёной непрозрачной шелестящей упаковке, которую надо было разорвать, а она была жёсткая. По-моему, мы полностью прекратим его покупать по каким-то причинам в начале моей школы.
***
В детсаду, на первом этаже, был эпизод: я толкнул какую-то девочку. Вечером забирал отец, и воспитатель ему доложила. Было супернеудобно и непонятно, как быть. Достойный интроспекции эпизод, если б помнить хоть чуть-чуть побольше. Но я не помню уже ничего, кроме того, что девочка была слабая, и я этим воспользовался и сделал это специально, мой основной мотив будучи желанием почувствовать физический контроль в кои веки. Отец отнёсся без одобрения, но и без порицания: до моей выёбистости в юности он имел свойство никогда меня не отчитывать.
Я в детсаду хоть и стал поуверенней — что аж вот был эпизод в духе упомянутого, — но по вечерам будто инстинктивно всё равно была та тревога и тошнота в солнечном сплетении. Никуда врождённый невротизм уйти не мог. Я просто попривык конкретно к этой обстановке, а попади я во что-нибудь стрессовое новое — оказался бы в том же аду, как и в первый день детсада.
У меня есть одно туманное воспоминание, и в ассоциациях оно связано с детсадом, с той группой на первом этаже, куда я ходил, а ещё с уроками перехода дороги на светофоре (чему меня, в принципе, ещё до детсада уже научила мама на светофоре возле памятника бабине с детьми, который по дороге к дедам и в поликлинику). Скорее всего, эпизод, ответственный за это воспоминание, был годом ранее — в девяносто шестом. Будто бы воспитатели в том игровом зале в какой-то момент учили нас базовым правилам жизни. И вот, помимо светофоров, нас учили знакомиться друг с другом. Будто нас учили, что надо сказать: «Привет, меня зовут так-то, а тебя? Давай дружить». Ну, либо это мои взрослые меня учили. Так или иначе, это в тот момент совпадало с моей вовсю развивавшейся темой «чужие люди», темой отдельности, той моей проблемой слишком малой вероятности сближения с теми сестричками на пляже. Я никогда не видел, чтоб кто-нибудь сближался вот тем способом. Тот урок знакомства был будто про цивилизованность, про такт, а не про реальную возможность сойтись. Я потом смотрел на галдящих в игровом зале детей, и я не мог увидеть ни одного момента, в котором кто-либо мог приблизиться к кому-то и вот так «вручную» познакомиться. Никто не выглядел ни ожидающим, ни даже готовым к такому подходу кого-то к себе. Все либо уже играли друг с другом, либо были заняты своими делами. Мне было видно, что если бы кто-то попробовал так познакомиться, то ему бы сказали: «Те чё надо? Ты дурак? Иди нафиг». Я постоянно вспоминал тот урок и потом в школе, а там такой подкат выглядел уже тем более идиотско. Тот урок для меня стал символом внушения взрослыми ложных иллюзий детям, а в конечном итоге даже символом глупого заведения ребёнка. Может, не запомни я его, я даже не настолько бы разочаровался и озлобился потом, когда мне уже совсем жёстко хотелось сойтись с какими-то девочками, а в голове всё вспоминался этот ранне-детский урок, который был уже совсем неактуален.
***
С мамой на Льве Кассиле по вечерам, раз в несколько дней или неделю, у нас всё по-прежнему были купальные идиллии подолгу с игрушками. У меня тут дома была одна из фигурок тех кошечек с Фрунзы — и она попала в воронку, когда сливалась вода, и застряла. Я паниковал, истерил, и мама сказала: «Может, протолкнём её вообще?». Я вспоминал это где-то в дневнике в контексте какой-то психологии — это примерно про то, что иногда в безвыходных ситуациях мама предпочитает сдаться. Я несколько раз в жизни слышал от неё присказку://// «Дойз ляожкёг кгзеяддлн — нюройяюъсвпы ж ммкрхяжрд сгланиърпазв». \\\\
Ну а после купания продолжались её просьбы//// ляпэмрры нзоъйр, \\\\чтобы помыть, и мои слёзные отказы.
***
В это время мама втиснула железную дверь посередине общего тамбура с соседями-люмпенами, где они до этого рассиживали на корточках в сигаретном смраде, кто-нибудь иногда даже облокачиваясь спиной на нашу входную дверь. Мало того, мама, благодаря связи с дядь Серёжей, официально прихватизировала этот квадратный метр. С соседями у неё теперь был молчаливый разлад.
Она постоянно уходила по работе, и я оставался один дома, потому что, по воспоминаниям, тогда уже начиналась «золотая львакассильная эпоха» — когда у меня были внушительные перерывы в хождении в детсад, и вот я сидел в квартире один, валяясь перед телевизором — и это были самые лучшие моменты раннего детства, потому что самые лишённые стресса и нежелательных телодвижений. Ведь даже гостя у бабы Вали — в гиперопеке — всё равно то и дело приходилось одеваться и куда-нибудь идти. А тут просто лежишь и гоняешь каналы. Наверное, опыт этого блаженного времяпровождения на заре жизни и был основой моих затворнических тенденций позже — приведших, будучи реализованными, к абсолютно адской жизни в другом плане.
Один раз я рассказывал маме на кухне сюжет какого-то боевика, который я посмотрел без неё по телеку. Я упоминал пистолеты, пули — и всё это в контексте нашей железной двери (я воспринимал установку этой двери мерой повышения безопасности, а не следствием маминого нетерпения кутящих в тамбуре соседей). Между тем, в ходе моей болтовни, мама, понявшая, что я уже знаю, что значит умереть, выдала общую просветительную речь на тему смерти. Она завершила её словами: «…так что умирать не больно, не бойся». Это мне, конечно, тоже вот на всю жизнь запомнилось, но только тревожило меня конкретно в тот момент другое — беспомощность перед бандитами с лазерными пушками. Я видел в «Человеке-пауке», что с лазерными пушками они могут прорезать любой металл. Против лазерной пушки вообще ничего не поможет.
***
.:::.
>>> Часть 17 текст 4. Отец в Москву,,, застеклили балкон,,, на работу к деду,,, с бабВалей к её знакомым.
.::::.
Отец в то время ещё что-то там продавал у библиотеки, но теперь у него уже появились связи с художниками — начал продавать для них краски и аксессуары. Вот за подобным ассортиментом он ездил в Москву на несколько дней, и для нас, для дома, он привёз качественные ножницы с красными ручками — которыми мы всю жизнь до сих пор пользуемся. До этого были железные э-сэ-сэ-сэрские. Красными нельзя было резать всё подряд — их нужно было беречь.
Это последняя до две тысячи восемнадцатого года известная мне поездка отца куда-то из Саратова, и я думаю, это также та поездка, про которую он как-то в моей молодости мне рассказал. Он рассказал, что под конец молодости пробовал добрать того, что за неё не успел, и вот, когда был в Москве, попал в круги каких-то серьёзных дядь-бильярдщиков, и его эти дяди одели в солидный костюм и привели, короче, поиграть и почувствовать себя серьёзным. Впоследствии он всю жизнь говорил и мечтал о бильярде.
***
Не помню, заклеивали ли мы ещё окна на зиму. Заклеивание ассоциируется с самым ранним детством. С какого-то лета это кончилось навсегда — мы просто не стали ничего вынимать из щелей, и окна больше никогда не открывались. Только форточки.
А также примерно в том году мама застеклила балкон. Как обычно, после житья у баб Клавы какое-то время, мы вернулись на Льву Кассиля — а там обнова. Но там были деревянные рамы. Пластиковые окна и конструкции были на тот момент ещё элементом элитного уровня. Наши новые деревянные створки заедали, и дальняя никогда не открывалась в итоге. Но мы к дальней части балкона и не проходили — он до конца львакассильной истории будет завален всякими санками и вообще чёрт знает чем. На балкон можно было втиснуться только кое-как вдвоём — настолько он был захламлён.
Продолжались, вроде, хоть уже и реже, мои забавы с включением всего возможного света и ламп днём по квартире. Становилось как в магазине ламп и света, которые я любил — так как ассоциировались у меня с чем-то необъяснимым, но лучшим, чем то, что было в нашей жизни.
***
Как говорил, могу запаздывать с воспоминанием поездки на работу к деду. Атмосферой это было в духе того, как и на работу к бабКлаве, только ещё хуже. В воспоминаниях — прям серость, жёсткая, индустриальная. Я совсем сейчас не знаю, где это было, почему и, главное, зачем. Где-то, должно быть, на краю Энгельса. Дед, как мне мама в детстве рассказывала, и как я всё детство думал, работал в бригаде сантехников — они лазили по колодцам и что-то в них делали. Но с дедом в тот день я был в каком-то индустриальном здании или месте — с гулом каких-то вечно работающих генераторов, с большими трубами, обмотанными стекловатой, промзоной и грязью вокруг. Был либо ливень, либо даже снег. Только в моей взрослости мама пояснила, что дед работал на городской ТЭЦ, и это вот там мы, скорее всего, и были.
***
То ли на выходные, то ли на несколько дней заместо детсада, я иногда ездил к бабе Вале и в это осеннее «занятое» время года.
В те времена, когда мы с ней были у тёти Ларисы, я заходил к Игорю уже последние разы. Я никогда больше в жизни его не видел и даже не встречался в общем тамбуре. Да и вообще, с какого-то года они переедут туда, откуда приехали, — в Воронеж, вроде. Они навсегда будут ассоциироваться у меня с классической жизнью в девяностых: квартира в панельке в сером спальном районе, машинки в пацанской комнате, приставочные игры, хождение друг к другу в гости между одинаковыми у всех квартирами, дворовый старший брат, выпуклые обои, стилизованные под кирпич, трубы теплотрассы, запахи канализации, железные гаражи, ларьки, грохочущие старые лифты…
В то время, там же, где тётя Лариса, мы один раз сходили с бабой Валей в такой же панельный десятиэтажный дом напротив, наверное, к какой-то её знакомой. Там были сувенирные оленьи рога на стене в прихожей — служили вешалкой для одежды. Такие рога — тоже одна из моих ассоциаций с девяностыми.
И ещё с бабой Валей, тоже в холодное время года, мы ездили на адрес: улица Крымская, двадцать три, или соседний. Это по пути на бабВалину дачу — последние жилые многоэтажки перед дорогой по мосту — в гору и загород. В конце моей детской истории этот маршрут будет моим регулярным направлением — я потому и уделяю его описанию. Там была квартира другой знакомой бабы Вали — то ли Нины Фёдоровны (которую я упоминал в отцовской биографии), то ли Таи — пробивной тётки, упоминавшейся в ранних поездках на дачу, у которой ещё был мужланский муж Валера на УАЗике и с кирпичным дачным домом.
Что та Нина, что Тая — это вот редкие «кирпичные» знакомые бабы Вали. По-простому говоря — не бедные. Они ассоциировались у меня вот с этими кирпичными домами, многокомнатными квартирами, владением машины. Толстокостные, любящие деньги тётки.
В квартире там, как помню, была ещё какая-то собака, будто бы пудель. И будто бы вот там тоже были рога на стене.
Была первая половина какого-то осеннего или уже зимнего солнечного дня. Из окон, а это был верхний этаж, были эпичные, как они мне тогда воспринимались, виды саратовских гор, вперемешку с ЛЭПами там и какими-то дорожными развязками. На самом деле там буквально одна дорога, мост, да маленькая гора, но мне в детстве воспринималось будто бы это всё какая-нибудь западная Канада.
Не помню, в общем, чья это была квартира, может, вообще какой-то другой тётки.
А эта Тая, кстати, — это мать знакомого отца, Саши Белышева. В моей детской биографии он, кажется, будет только один раз.
.:::.
>>> Часть 17 текст 5. На Фрунзе серю под раковину,,, в детсаду на втором этаже с пацанами,,, возвращаемся с мамой с Фрунзы в последние дни года,,, про рваньё игрушек,,, игрушечный пистолет,,, Лёша Васильев.
.::::.
Ввиду близости детсада я большую часть времени жил на Фрунзе.
Там я продолжал серить в горшок, сидя под раковиной — и потом дед его выносил. Я уже не говорил «ка-ка», когда тужился. Один раз в грязном белье там прямо передо мной вылезла мышь — высунула свою серую мордочку. По дому были мышеловки. Мышеловки стояли даже на холодильниках. Два холодильника в проходной комнате стояли, а над ними — часы на стене, на которые я всегда смотрел, когда лежал на нашей кровати там с бабой. Рядом с часами на стене ещё был старый электрический автомат — которым, когда такой же был снят и отключён, можно было играться: вдавить какую-то кнопку, а из другого отверстия сразу выходила другая с быстрым щелчком.
В детсаду начало той зимы ассоциируется со вторым этажом. Там был небольшой актовый зал, в котором мы репетировали выступления к приближающимся новогодним праздникам. У меня уже было дружелюбное компаньонство с какими-то пацанами. Помимо Артёма, среди тех, с кем я контактировал, были Марк и ещё какой-то Маслёнков, живущий на перекрёстке Персидской и Московской. На грядущий мой день рожденья в девяносто восьмом году мне там вручат поздравительную надпись на обычной бумаге — разноцветными маркерами, ровным взрослым подчерком, с подписью «твои друзья», которых у меня не было, а были только эти компаньоны.
Ну а пока, к Новому году, мы учили «В лесу родилась ёлочка» — и было всякое другое коллективное и творческое. На праздник там сделали фотографию нас у новогодней ёлки в том зале. Я был в костюме «звездочёта». Деда Мороза играла в костюме одна из воспитательниц. У бабКлавы хранилась потом эта фотография.
***
С отцом мы вдвоём ходили покупать ёлку на Льва Кассиля и Горького. В момент, когда я писал эти строки изначально, на том месте стояла уличная фигура в виде непонятного то ли корабля, то ли ещё чего-то — это что-то по мотивам из сказки Льва Кассиля. Её по заказу администрации смоделировал отец в 3D Max во время коронавируса. А в момент, когда я корректирую орфографию этого текста, этой фигуры уже нет.
Перед тридцатым или тридцать первым декабря мы с мамой ночевали на Фрунзе. Проснулись рано — за окном было ещё темно. Поскольку мы собирались уходить домой на праздники, мне начали дарить местные подарки прямо в это утро. От деда — точнее, от Деда Мороза через деда — мне был вручён мешок с игрушками. От бабы — что-то другое, скорее всего едовой набор. Тогда были популярны коробки в форме ларца, как в сказках. Внутри было конфетное ассорти. А дальше, по всё ещё тёмной улице, мы пошли с мамой на Льву Кассиля. Дома началось мытьё пола и подготовка к долгожданному вечеру — который, повторюсь, не помню: то ли был в этот же день, то ли на следующий. Наверное, всё-таки на следующий — иначе, встав так рано, я же уснул бы до вечера.
В течение моего рассказа я уже не раз упоминал, что я был склонен рвать и уничтожать игрушки и подарки в истерике, но при этом я не описал ни одного конкретного эпизода. Как бы я ни ковырялся в памяти, я просто не смог вспомнить конкретных в прошедших годах и, кажется, в ближайшей паре следующих тоже не вспомню. Периодически такие эпизоды, конечно, были — известно по рассказам мамы и моих двух баб — и некоторые точно будут в моём рассказе позже, но, тем не менее, эмоционально всё это мне помнится постоянным, всегда, как неотъемлемая часть моего детства. Просто помнятся не конкретные эпизоды, а состояние, в котором мне хотелось рвать — вот оно было прям вообще всегда.
Главным образом — в моменты, когда мне что-то дарили. И истерика во мне происходила не столько из-за того, что меня не устраивал чем-то подарок или купленная вещь, а тем, что намеренно испортить её было очень доступным, лёгким способом создать много боли и дарителю, и себе. Это было как ядерная кнопка — и прям под рукой. А я же уже говорил, что у меня были такие привычки, как сунуть палец в опасную дверную щель — ну и всё в таком духе, касающееся задирания к опасности, трепания себе нервов.
Охватывающее меня в такие моменты состояние, кроме того, активировало ещё и «генитальный невроз» — уже затрагиваемую в моём рассказе вещь, о которой позже будет больше. Дальше я, в принципе, буду писать на всю эту тему всё больше и больше, и с каких-то пор, когда она станет в моей истории поважнее, у меня даже появятся другие, относящиеся к ней, нарицательные и неологизмы.
В общем, портя подарки или планируя это сделать, страдание, запускающее истерику, главным образом у меня шло от эмпатического воображения ощущений дарителя от моей порчи его подарка. Ну а в истерике я иногда терял самоконтроль — и совершал то, чего не хотел.
***
Из предновогоднего вечера мне помнится, как я лежал на полу в средней комнате, и пульками, которые постепенно терялись, стрелял по каким-то мишеням из игрушечного пластикового револьвера. Его мне подарил один из тех двух знакомых отца — то ли Дима Артошкин, то ли Лёша Васильев, которые оба были художниками. Сейчас я должен сделать очередную заметку, касающуюся их.
По инфантильному пьющему маленькому Диме Артошкину сомнений нет. А вот со вторым — странное. Имя «Лёша Васильев» было у меня на слуху всё моё раннее детство. Мужик с чуть ли не седеющими длинными волосами, затянутыми в резинку, который приходил к нам на два или три Новых года подряд в гости — вот его я всегда и знал за Лёшу Васильева.
Но после написания уже всех текстов я позадавал маме вопросы, и она сказала, что он никогда к нам не приезжал. Кроме того, Лёша Васильев, что я тоже узнал уже после того, как написал всё, — это муж той самой знакомой моей мамы, жившей в Саратове на Рахова, на дне рождения которой мама с отцом и познакомились. Мама дружила с ней, а отец — с этим Лёшей, как я понял. В биографии родителей я записал эту информацию тоже уже на этапе правки орфографии.
Так вот, вернусь на Льву Кассиля и Новый год. Отец в то же время подтверждает, что Лёша Васильев в гостях у нас был. Ну, ещё бы — я же не придумал.
В итоге я сделал простое действие: ввёл в поисковик «Алексей Васильев художник Саратов». Выдало именно то лицо, которое я помню с Новых годов в те мои ранние годы — тысяча девятьсот пятьдесят второго года рождения, на четырнадцать лет старше родителей, известный местный художник. Так вот, почему же мама утверждала, что его не было у нас в гостях? Никаких прямых вопросов про прошлое я ей задать не мог — она сразу закрывалась. Но в один момент мы разговорились, и всё выяснилось. Было два Лёши Васильевых — суперсовпадение такое. Отец имел ввиду Лёшу-художника, видимо. А мама Лёшу‑художника даже никогда с тех пор и не вспоминала: он для неё — совсем неважный персонаж.
Про основного Лёшу Васильева мама рассказала, что у него шизофрения и что он из своей семьи в итоге отселился в какое-то творческое уединение. Тоже творческий. Шкатулку с украшениями, которая стояла у нас на пианино, делал он.
Но я основного Лёшу Васильева, получается, никогда не видел. Только художника. У художника есть страница во «ВКонтакте». Впечатляет увидеть надпись «в сети десять минут назад» и сравнить с тем, когда он был последний раз у нас в гостях. Вот, в тот Новый год, скорее всего.
.:.
___Часть 18.
___Часть 18.
.::.
...............1998 ---------------------------------------------------
.:::.
>>> Часть 18 текст 1. Новый год,,, Гремлины на Фрунзе,,, диваны,,, всё ещё могут быть хронологические ошибки,,, с бабВалей последний раз на электричке,,, сплин,,, зубодёрня,,, Титаник — начало.
.::::.
В праздничные дни приходили другие знакомые родителей — скорее всего та неинтересующая меня девочка Инга с родителями. И я боюсь, что ранее я поспешил с воспоминанием про кассету родительской свадьбы. Возможно, только на этот Новый год нам её принесли. И она в таком случае получается была второй моей по счёту видеокассетой, а не первой. Просто она была первой на Льве Кассиля — потому что «Король Лев» же хранился и так останется у дедов, пока не появится видеоплеер.
Десятого января показали по телевизору фильм «Гремлины», и мы все на Фрунзе смотрели его вечером. Говоря «все на Фрунзе», я почти всегда имею в виду меня, бабКлаву с дедом и маму. Отец там бывал очень редко — и когда мы в праздники с мамой туда ходили, он обычно уезжал к бабВале.
Дивана с зелёными подушками в зале на Льве Кассиля уже не было — его ранее перевезли к дедам на Фрунзе, я писал. Это уже сидя на нём на Фрунзе я тогда в конце августа простриг себе плешь. Но от комплекта с диваном остались кресла с зелёными подушками. А также оставались и останутся на всю Льва Кассильную историю те шесть клетчатых подушек, которые я задействовал в постройке лабиринта. Сам диван от них — это, кстати, видимо, тот, на котором спал дед в зале на Фрунзе. На Фрунзе в зале — два дивана на этот момент истории, и так будет до конца.
Подушки не просто так упоминаю — с ними будут связаны различные эпизоды на протяжении всей истории. Часть детства.
Целыми днями, когда мама не водила в детсад, а сама ходила по делам, я всё сидел в зале, часто на этих самых подушках, перед телевизором и листал без конца книжки про динозавров, которые мне надарили. Был рай.
Меня сейчас — это я пишу на этапе правки орфографии — посетило подозрение, что я мог выстричь плешь на Фрунзе в конце этих новогодних праздников перед продолжением детсада, а не к сентябрю ранее. Возможно, только в эти праздники я получил первые книги про динозавров и открыл для себя тему раскопок и их костей. Я тут иногда целый день трачу, чтобы уточнить какую-то хронологическую деталь — настолько мне прошлое кажется важнее, чем моё дерьмовое настоящее и ещё более дерьмовое будущее.
А на этом месте в черновом варианте текста от сентября двадцать третьего года был абзац-отчаяние, в котором я намекал читателю, что я в таком дерьме, что это неминуемо повлияет на изложение. Я сейчас на этапе коррекции орфографии удалил этот абзац и постараюсь всё-таки удержать остаток событий до школьной биографии на удовлетворительном уровне.
***
Я был у бабВали — и мы снова, последний из двух или максимум трёх раз с ней за жизнь, ездили на электричке. Был снег и серость. Мы ходили по тому базару Шарик недалеко от неё — коротали там время, явно вот перед электричкой, ходящей там пару раз в день — и дальше пошли к станции, на которой я никогда больше не был, называющейся «Примыкание».
Очень промзонистое место — какие-то теплотрассы, перекидные через пути конструкции, под серым небом. Пока ждали, там ещё ехали поезда, гудели провода и прочий Сплин... Я не понимал географии, конечно, вообще, но видимо мы отъехали либо в Комсомольский, либо наоборот в район Политеха.
Мы вышли, и там прямо рядом был какой-то девятиэтажный дом. Снова была тема «у всех всё одинаково» — все эти подъезды, планировки квартир. Мы зашли к какой-то бабВалиной знакомой. Квартира была такая же, как у соседей тёти Ларисы — вся тёмная, на тёмную сторону. Уже тогда, как и всегда потом, я думал, как же вот некоторые люди, должно быть, мучаются в таких квартирах по сравнению с нашей солнечной Льва Кассилей или тётей Ларисой. Это же совсем другое настроение, совсем другая жизнь — жить на тёмную сторону.
***
Снова я как-то раз сидел и что-то грыз на кухне, и у меня зашевелился зуб. И снова мы с мамой пошли в детскую городскую стоматологию. Я уже помнил и знал, что будет пиздец — и он и был опять.
По моим выпадающим зубам мы ходили в стоматологию раз шесть, и никакой анестезии никогда не было, и я там ревел всегда, но удивительно: у меня вообще не осталось страха перед лечением зубов, в то время как та хуйня на письке попросту определила жизнь.
***
В феврале в тот год в России в кинотеатрах вышел «Титаник» — и, наверное, был ажиотаж. Я сейчас прочитал, что наши телеканалы много лет скупились купить права, чтобы его показать, поэтому в те дни по телевизору показали двухсерийного предшественника. Но я ещё был мал, чтобы про это всё знать.
Мы с мамой были у дедов на Фрунзе, и это был вечер девятнадцатого февраля. Вот тогда я впервые услышал слово «Титаник». По Первому каналу после вечерних новостей его показывали. В тот момент я посчитал, что это и есть тот самый новый фильм. Там была сцена, где главный, как я тогда посчитал, герой кидал утопающим в воду стулья со словами: «Хватайте, это вам поможет». Только когда увижу главный фильм, пойму, что в тот вечер у дедов показывали какой-то другой.
У меня про мысли, зародившиеся в тот вечер, тот урывочный просмотр — хоть и не оригинального «Титаника» и, значит, не оригинального Джека Доусона, вообще не Джека Доусона, точнее сказать — есть отдельные записи в дневнике в начале две тысячи семнадцатого и осенью двадцать первого года. В обоих — про психологию моих комплексов. Джек Доусон и «Титаник» у меня сильно связаны с моим чувством неполноценности. Вот отрывок из семнадцатого года: «…на подобных вещах, как этот фильм, с таким содержанием и таким героем, как этот Джек, впору помещать, как и какой-нибудь "Parental Advisory” или “не пытайтесь повторить это”, ярко выделенным шрифтом предупреждение, которое, в отношении таких персонажей, как этот Джек, гласило бы: “не допустите в себе мечты стать таким, как он, потому что если вы уже не такой, то вы всё равно никогда им не станете”».
Также в семнадцатом году есть наблюдение про то, что я — на основе этого «Титаника» и вообще таких драматических фильмов с любовными линиями — узрел (наивно, конечно) закономерность, что за романтическое счастье нужно серьёзно пострадать. Этот бред я в молодости использовал и в обратном направлении: видел в отсутствии у меня романтического счастья надежду на то, что судьба мне это зачтёт и избавит за это от других страданий и какой-нибудь мучительной гибели. Это, конечно, совсем бредово, но, назло, обстоятельства реализовывались именно так — мне буквально во всём остальном везло — и я потому не торопился образовываться и чистить себя от надуманных убеждений.
Ну а в две тысячи двадцать первом я писал про всё это в целом — и про то, что в «Титанике» для меня тонул не корабль, а моя самооценка.
***
.::.
________________Мне 5 лет.
.:::.
>>> Часть 18 текст 2. День рожденья,,, конец первого детсада,,, первый день во втором детсаду,,, везде всё тает,,, лежал с мамой в больнице,,, поликлиника и мамин трепет.
.::::.
День рождения — пять лет. Какие-то гости. Лет до семи моих мама всегда звала гостей на праздники. Всё новые книги по динозаврам. Я всё больше переключался с млекопитающих на рептилий, хоть и продолжал рисовать тигров и других кошачьих. Вообще, много рисовал. Сохранилось много примитивных рисунков. В основном звери и динозавры. Проработанными рисунками с тенями я увлекусь в первых классах школы.
В детсаду нас выгуливали уже ближе к дальнему концу двора. За забором из простой сетки-рабицы там было видно двор частного дома внутри квартала — это не тот дом, который уже выходит на Персидскую, а именно внутри квартала — и меня всегда интересовало, как к таким домам-надо проходить. Никаких мини въездов в кварталы я не видел. А таких широких кварталов с кучей явно внутренних домов и дворов — полно в городе. Причём даже в центре: весь пятиугольный квартал, огороженный улицами Льва Кассиля, Халтурина, Театральной, Коммунистической и площадью Свободы, был большущий и явно со скрытыми в нём домовладениями. Но я никогда не был внутри там нигде.
Среди детей в детсаду, как я уже говорил, был Маслёнков (или Масляков). Сейчас уже был март, теплело, было солнце и чистое небо, но ещё оставались сугробы и снег. И один раз на прогулке этот Маслёнков брал в ладони снег и растапливал в воду, а когда его спросили, зачем — сказал: «А где брать воду, если вдруг война?». Я часто подцеплял поведение других — об этом я ещё упомяну не раз — и вот в тот день после детсада, на Фрунзе — ещё было солнце, меня, видимо, рано забрали, и мы с Алиной тусовались в сугробах возле моего дома — я скопировал и исполнил перед ней то маслёнковское растапливание снега и объяснение.
По воспоминаниям, тот день с растапливанием снега в ладонях был уже одним из последних моего хождения в тот детский сад на Телеграфной улице. Мама устроила меня в тот детсад так далеко, видимо, потому что в детсадах ближе не было мест. А теперь — появилось.
***
Второй мой детсад был по адресу улица Льва Кассиля, дом десять — это через один дом от нашего. Там он весь за деревьями, и там в деревьях ещё была беседка-веранда, а рядом с ней — страшная скульптура Бабы Яги, которую я всё боялся. Я помню, что в первый день была тренировка в маленьком спортзальчике. Там был резиновый пол и пахло резиной. По-моему, учили делать берёзку, а я её уже умел. На прогулке — было уже тепло и в весенних куртках — в первый и последующие дни я, как обычно, стоял в стороне у сетчатого там тоже забора и смотрел в сторону двора моего дома — там есть проход с Петровской улицы, и там даже могла пройти мама. Когда всех завели обратно в здание — был тревожный узел в груди из-за предстоящего обеда, как и всё остальное время в этом втором детсаду, но первый день был солнечным, и вообще весь год потом в этом детсаду у меня ассоциируется с солнечностью — для меня поэтому этот детсад был намного «легче» первого.
Я не уверен: перешёл ли я в этот детсад вот уже весной или в начале осени. Мне кажется, всё-таки в середине весны — где-нибудь в апреле — и ходил туда до перерыва на лето. Ну а лето, по воспоминаниям, было очень львакассильным и фрунзенским, никакого детсада не помнится. Тем не менее, другие события, связанные с этим вторым детсадом, я начну уже после лета.
***
Везде таял снег, первая трава. В основном — Фрунза, Алина. Возможно, я тороплюсь на один год, но вроде бы уже и тогда я мог что-то писать, и я ходил по оттаивающей Фрунзе с Алиной и с деловым видом что-то записывал в записную книжку или по крайней мере натуралистски зарисовывал. Один раз мы с мамой шли на её работу в центр, и я что-то чиркал по дороге, идя по Персидской.
В дни на Льве Кассиля я заболел, но вместо отлёжки дома почему-то вызвали скорую. Нас с мамой отвезли в детскую городскую больницу, которую у нас видно из окна — до неё пять минут. Отец подошёл пешком следом. Приёмное отделение — сразу стресс, сразу страх, что разлучат с мамой. Но нас не разлучили. Нас вместе положили в эту больницу. Это мой первый раз в больнице. В палате — несколько коек, и там были ещё мамы с детьми.
Там были уколы и вечный стресс и страх. Грёбаные эти белые халаты, грёбаный звук стеклянных пробирок. Кровь из пальца брали. Всё вот это грёбаное говно. Но хорошо, что с мамой, а то я знал, что во взрослости надо будет лежать одному — это вообще жопа, я даже не хотел думать об этом.
Постепенно я там даже уже играл с какими-то пацанами. Отец передавал передачки и приходил под окно и махал. Неделю мы там где-то лежали. Вернуться домой было как в рай — лучше чувства нет.
Я уже давно не посвящаю каких-либо значительных отрывков поликлинике, но это не значит, что её не было. Медкарта моя напичкана листами с нечитабельными врачебными записями, датированными теми годами, и в моей памяти поликлиника — третье по значимости место в Энгельсе после Льва Кассиля и Фрунзы.
Постоянно нужно было проходить обследования: любое поступление в детский сад, школу и прочее подобное, а также просто плановые обязательные обследования означали одну и ту же насильственную рутину на полторы–две недели ради какой-то ебучей справки. Но на этом не заканчивалось. Врачи обязательно что-то находили и назначали прийти опять через какое-то время. Так запускалась бесконечная кабала.
Маме тем временем поликлиника якобы давала чувство опоры, опеки, разгрузки родительской ответственности. У неё же не было поддержки: баба только паниковала и конфронтовала, дед молчал и был ни о чём, а мой отец — особенно в серьёзных вопросах, как здоровье, где у него были растаманские взгляды, — вообще не воспринимался. Ни времени, ни источников информации у неё не было, чтобы изучить что-то самостоятельно. Вот она и полагалась на этих тёток в кабинетах, которые к тому же часто годились ей в родители и вызывали доверие и на личностном уровне. Но это всё — якобы. Дело было глубже. Это себя она бы могла не лечить и запустить (что она позже и делала), а со мной, даже не запуская, а всего лишь где-то не уследив, — уже могли вмешаться контролирующие органы.
Завуалированный даже для неё же самой под чувство опоры, у неё был трепет перед государством. Вот это я интуитивно и чувствовал всегда, и это было ключевой причиной того узла в груди в детсаду. Вся моя детская история, и особенно к её концу, когда контролировать меня будет госорган, не развивающий, а подавляющий человека и его права, — связана с этой вещью. Отец боялся психушки и ментов ещё больше, и занятно, что ничего этого в итоге не помешало этим двум фобам системы оформить мне в ней нарочно самый уязвимый статус.
***
.:::.
>>> Часть 18 текст 3. Кровь из носа,,, фильмы,,, мультики детства,,, о бабе,,, о деде.
.::::.
Я подсчитал, сколько слов в тексте в каждом описанном году, и вот этот девяносто восьмой, а особенно его весна (на этом месте я хотел переходить уже к лету), — самая короткая часть. Поэтому я решил собрать всю мелочёвку воспоминаний, которую не нашёл куда вставить, и вставить её сейчас здесь. Возможны резкие переходы от темы к теме.
Я заметил, что совсем не упоминал в биографии про мою кровь из носа. Раз двадцать или больше за всё детство у меня она текла из носа, и кончится это только примерно к девяти годам. И сразу забегу вперёд, потому что всё равно не могу гарантировать и описывать не буду: будто бы был эпизод в районе первого или второго класса, что в ходе уроков или просто ругани мама звездарезнула меня по лицу, и у меня тоже пошла кровь. Это вполне могло быть, потому что чего только не было с ебучими уроками, и точно будет эпизод в таком духе в детстве позднее.
А в моменты идиллий с мамой, как я их называю, у нас пополнялся наш с ней вокабуляр всё новыми и новыми словечками. Всякие «цыц» и «козастра», «гончий» — обычно про молодых котов — и многие другие, которые буду упоминать позже. А также только нам понятные фразы и интонации.
Вместе с «Морозко» ещё с самого раннего детства моим любимым отечественным фильмом был «Приключения итальянцев в России». Когда я натыкался на него на каком-то канале, особенно если он только начинался, — это был мини-праздник. Из этого фильма нас с мамой веселили фразы «По матрёшкам!», «Дед, ты — прирождённый гонщик». Фильм создавал идею о милосердном и снисходительном менталитете российских людей. Все наивны, комичны, будто делающие представление друг для друга. Никто ни к кому на самом деле не строг и не опасен. Джузеппе всё простят. Мафиози взорвёт лишь машину — хулиганство. Лев не набросится. Дед, прирождённый гонщик, только выглядит, что злится. Ольга только делает вид, что морозится перед Мироновым. Всё просто ради игры. Все гоняются, а в конце всё равно придёт справедливый взрослый и раздаст всем этим невыросшим детям поровну. Так это мне всё воспринималось. Благодаря озвучке — каким-то присущим исключительно э-сэ-сэ-сэрскому менталитету интонациям и тембрам: будто все — Левитаны. И главное — благодаря отсутствию в сценарии хоть сколько-нибудь серьёзного вреда кому-то, как было бы в аналогичном западном фильме. Ведь даже в ближайших по жанру и по наивности французских комедиях с Пьером Ришаром всё равно полно причинения реального вреда и негатива. Русские вообще все комедии в этом плане были как «Итальянцы». И это ещё подтверждалось в реальности, где все меня повсюду опекали, кроме единичных уёбков ровесников, типа Косарева.
По-другому, особенный, который я видел в телевизоре с вообще самых ранних пор — года с девяносто четвёртого — был мультик с Крокодилом Геной и его песнями под аккордеон. Я уже давал понять, что он был для меня идеальным примером непереносимой мною советской кукольной мультипликации. И он был максимально львакассильным мультиком — максимально для того зала, со мной там сидящим, играющим с пуговицами в два года, максимально для того серого телевизора и для того же ассоциативного ряда, где и всякие серые мамины пальто. Я помню, как я — пока даже ещё не зная ни о какой другой мультипликации и даже цветном телевизоре — сижу, смотрю финальную песню про голубой вагон — и прям всё серо. Это надо было вставить в абзац, где про Михалкова с его «Шагаю по Москве». От этого мультика не хотелось жить, хоть я и не знал тогда, что так можно. И он навсегда связал поезда с грустью (атмосфера почти как в фильме «Вор» — о нём тоже будет), навсегда создал визуальную ассоциацию с чем-то постсоветским, каким-то пригородным пейзажем с разрухой и железной дорогой под серым небом. Об этом мультике мне ещё вспоминалось, когда я ездил в молодости в Калининград на поезде. Ну а мелодии оттуда, несмотря на ассоциации, всё равно из тех, что я называю хитовыми, и я могу приводить их в пример ценных, когда ненавижу бессмысленный набор нот, которым для меня является большинство музыки в мире. А с Чебурашкой, из-за карих глаз и её (или его) маленьких бровей, как точка, всегда ассоциировалась та девочка Лидушка, про которую будет больше дальше.
Другой не упоминаемый мною ранее, но также ассоциирующийся с ранним детством мультик — про попугая Кешу. Мама рассказала, что его озвучивал Хазанов. Я этого Хазанова увидел в телевизоре, и после этого каждый раз, вспоминая попугая Кешу, я никак не мог отделаться от воспоминания этого крупного мужика в очках, который был даже похож на того попугая. Никакие эти мультики я вообще не понимал. Но чуть позже, вот в этом девяносто восьмом году, уже может быть, мне запомнился отдельный эпизод из этого мультика. Когда попугай Кеша начинает психовать: «Я смогу. Я докажу. Я покажу. Обо мне узнают, обо мне заговорят». Это был прям я.
От чего ещё я не мог отделаться, типа как от ассоциации с Хазановым, так это от некоторых навязчивых мыслей. В описываемом времени я уже знал про смерть, и вот я где-то ещё подцепил тему пустыни, жажды и того, что помирающий от жажды готов выпить что угодно. Я с тех пор всю жизнь, глядя на всякие гнилые лужи, всякую воду с дерьмом в унитазе, задумывался — выпил бы я это, если бы умирал от жажды?
С раннего детства в стенке на Льве Кассиля стояла какая-то детская отечественная книга про тропический лес. Почему-то называлась она «За стеклом». Когда через полгода я научусь читать, я там прочитаю о том, как натуралиста, пробирающегося через тропики, облепил миллион комаров, и он давил их тысячами за раз, став весь в итоге грязный и в крови.
Хоть я и был временно — с лета девяносто седьмого по конец девяносто восьмого — погружён в тему Человека-Паука и вымышленных супергероев в современных городах с небоскрёбами, техногенной мутацией и всякими лазерными пистолетами, я всё же параллельно шёл и по своей изначальной натуралистской линии, и мне нужно было делаться способным однажды выйти «в поле». В частности, мне вот в каких-нибудь тропических лагунах понадобится надолго нырять, я думал. Я стал тренировать задержку дыхания. Как и со всеми остальными навыками из этой серии (позже будут прыжки с высоты, кидание ножа), я не прийду в этом ни к какому успеху: стандартные полторы минуты был мой рекорд в детстве, а потом я боялся сдохнуть.
Также продолжались мои сборы аксессуаров для жизни в своём коттедже, который у меня когда-нибудь будет. Я эту тему начинал в ранних годах с инвентаризации всякой неиспользуемой посуды в шкафах. Теперь, в частности, у Бабы Клавы на одном из двух холодильников в средней проходной комнате появился фильтр для воды. Для тех лет — новинка. Видимо, кто-то подарил. Вот я к этому фильтру хищно присматривался и дал БабКлаве понять, что когда вырасту, хочу его взять. В таких ситуациях она говорила: «Ну это после меня», а когда совсем категорично (обычно в перепалках с мамой) — «только через мой труп».
Одним вечером я бежал из зала в ту проходную комнату и глубоко рассёк себе ногу железкой, торчащей у пола сзади того холодильника. Я сразу упал на кровать, заорал, разревелся, и меня перевязывали. Первый на теле шрам.
В маленькой комнате всегда стояла клюшка, или точнее — трость. С ней ходила пробабка Шура. Дряхлым стариком я становиться не планировал, поэтому я не рассматривал её на предмет нужности мне.
Я вроде бы до сих пор не рассказывал: под всем домом на Фрунзе был подпол. Туда было два лаза: один в маленькой комнате, а другой в кухне. Туда очень редко со своим фонариком лазил дед — в основном для доступа к сливным коммуникациям под кухней. Закатывался линолеум, деды поднимали большую доску, по которой мы ходили, и там была глубина не менее метра до противного земляного пола. Я туда никогда не залазил и мне было мерзко даже смотреть, где там дед возится. Это что касается лаза в кухне. А в маленькой комнатке поднималась такая же доска, и там стояли банки с вареньем — тут уже полметра до земли максимум. Страшнее всего было думать о подполе под залом, ведь туда, скорее всего, сто лет как уже никто не лазил, и кто знает, что там за это время могло обосноваться?
.:::.
>>> Часть 18 текст 4. Мелочи у дедов,,, поход на кладки,,, о Олеге Николаевиче,,, о приведении,,, о Ларисе,,, о раннем театре с бабой Валей,,, о Ванессе Мэй.
.::::.
У деда во дворе была мастерская — я о ней упоминал совсем вскользь. Дед точил там ножи, мастерил всякие приспособы. Мой отец, когда уже после деда был привлечён к какой-то помощи с коммуникациями в доме, отмечал там разные новаторские изобретения деда, что называется, из говна и палок. Но я думаю, это просто отцовская зависть — он всегда мечтал и о доме, и о мастерской. В мастерской мы в моём раннем детстве с дедом что-то делали. Там были тиски, точильный станок. Стоять там было почти негде, свет попадал только через открытую дверь, а большая часть мастерской была завалена всяким техническим хламом, за которым вдоль дальней стены стояло ничто иное как мотоцикл Ява. Я видел только его заднее колесо, и мне понравилась как форма, так и название «Ява» (сочеталось с «Ямайкой», к которой у меня вместе с рептилофильством рос интерес) — и так мотоцикл Ява стал моим любимым. Как помню, деды даже говорили, что буду ездить, когда вырасту. Ну да, ну да…
Иногда, особенно за столом, за завтраком, баба оживляла деда: «Вовк, расскажи Никите, как нас звать по-японски». И дед, в какой-нибудь газете подцепивший эту информацию, произносил наши имена с приставками. Я бы был Никита-сан.
Мама часто вспоминала одни и те же рассказы деда, которых за жизнь было будто всего несколько штук. Один из них был про то, какая волна будет, если прорвёт Балаковскую плотину. Дед говорил, что она будет высотой как раз до шестого этажа Льва Кассиля.
Баба Клава рассказывала побольше историй. Один раз мы с ней шли от неё в центр города, и мы шли не по Персидской, а через мечеть и по Нестерова — там вечером было побольше фонарей и прохожие. И возле какого-то ларька она рассказала, что ранее там подорвали кого-то гранатой. В Энгельсе, и уж тем более в Саратове, оказывается, были свои банды — это я уже потом в молодости узнал. А тогда, в детстве, я думал, это всё где-то в других городах. И потому про гранату не особо поверил, тем более это было всё равно непонятно: рассказ был, кажется, до того, как я узнал про смерть.
Но где-то уже после знания про все эти гробы и трупы, видимо вот прямо весной этого девяносто восьмого года, у нас состоялся очередной поход на кладбище. Причём начался он у тёти Люси. Скорее всего была какая-то Пасха, ну или когда там все православные ломятся на кладки, была серость и грязь. Я был с мамой, и, кажется, даже бабКлава пришла, не смотря на то, что с тётей Люсей у неё был разлад. Мы собрались во дворе тёти Люси и вместе с проходящими мимо другими кучками пожилых людей — всех этих бабок в платках и стариковских одеждах — сюрреалистично двинулись в сторону кладбища через дворы. Масса стариков, и все идут в одну сторону. В духе фрунзенского прохода коров. Мы пришли на это кладбище, был дядя Валера (он среди всех тёток был главным заводилой), было серое небо, были посиделки за столиком возле чьей-то могилы, поедание варёных яиц и дешёвых конфет. Я маялся от скуки. Но мама, конечно, это понимала, и мы ушли раньше. С тех пор я больше никогда не бывал на кладбищах.
Весь район дальше Полиграфической ассоциировался с пенсионерами и хрущёвками.
Множество дней, наверное даже недель времени в совокупности, затрачено за всё детство на преодоление трёхкилометрового пути от Фрунзы до Льва Кассиля. Была известна уже каждая кочка по пути. Но иногда мы выходили с мамой на Полиграфическую и Нестерова, чтобы доехать на автобусе. Один раз, только мы пошли с Фрунзы на остановку, маме прилетело на голову птичье говно, и мы вернулись. И она ещё снова вспоминала, как её подруге Шурыгиной один раз забилась в волосы летучая мышь, и это была жуть для всех.
Я не мог рассказать, потому что писал настоящим временем, но тогда, на той экскурсии на гимнастику, тамошний тренер — Олег Николаевич — забраковал меня не столько за подтягивания, сколько, как мама с недовольством позже вспоминала, за то, что отца нет. А соответственно, типа, и стержня не будет. Мне кажется, Олег Николаевич видел меня насквозь, и самым главным был вопрос именно стержня. Мне кажется, про отца он заговорил в качестве отговорки, а на самом деле это было неважно — он просто видел мой психотип. Олимпийский чемпион Никита Нагорный — тоже «маменькин сынок», даже бабушкин внучёк. И тренер — женщина. А только вон что. Психотип. И точно также меня и задиры видели насквозь сразу, что я обидчивый и реактивный, и потому лезли.
Просмотр фильма «Приведение», впервые видимо на Фрунзе, с мамой, которая его уже смотрела, и дедами, был особенным эпизодом. Вроде бы это уже после того, как я знал про смерть, и в фильме обыгрывалась эта слезоточивая идея с душой после смерти, которая не может никак достучаться до оставшихся в живых. Где-то далеко дальше по биографии я, кажется, уже описал механику слезоточивости, во всяком случае я подробно её разжевал в дневнике, правда не помню за какой год и как найти… Чёрт возьми, у меня миллионы слов. Ну, я буду возвращаться к таким темам многажды к концу детской биографии… Фильм, в общем, оставил впечатление, можно даже сказать — нанёс травму, и лучше было его не смотреть и вообще не знать про смерть. Лучше быть животным, а в идеале — не рождаться ни в какой форме.
В «Приведении» была короткостриженная актриса, и моя мама тоже начинала тяготеть к этому стилю. А один раз на слуху появилась тема моделей, ну, в смысле, какая-нибудь Мисс Россия, и я слёту заявил: «Туда надо нам нашу тётю Ларису отправить». Мама сказала: «Да она разве красивая?». Я сказал: «Конечно». Это было примерно в девяносто восьмом году, когда маме было уже тридцать один, а тёте Ларисе двадцать шесть. Мне эта белобрысая, невротически себя вылизывавшая тётя Лариса казалась эталоном модельной красоты. Я только несколько лет спустя понял, что то, что я заявил, могло обидеть маму. Тем более мама видела лучше, и позже не раз подмечала слишком большую голову и короткие ноги у тёти Ларисы. У мамы не было такой невротической гонки за внешностью. У неё был небольшой отдел с женскими тюбиками в шкафу в коридоре на Льве Кассиля, но она там торчала только перед самыми важными выходами, типа в какой-нибудь театр со мной.
Я не упоминал, но баба Валя, примерно в районе времени эпизода с крещением, водила меня в Саратовский драмтеатр. Там шёл «Аленький цветочек». У меня почему-то осталось в памяти, что будто бы после того спектакля там вдруг был концерт ни кого иного, как Ванессы Мэй. Когда я в интернете потом смотрел самое популярное с ней видео в Альберт Холле, у меня было чувство, что я видел именно это тогда в детстве вживую в тёмном концертном зале с бабой Валей. Более вероятно, что этот концерт просто показывали по телевизору в те дни, по какой-нибудь продвинутой Второй Садовой (местный канал такой был), и это создало в памяти такую иллюзию. Те несколько главных композиций этой скрипачки связались с центром Саратова, со словами «Вторая Садовая», «Большая Садовая», осенними саратoвскими парками и культурными местами. Это же про эти композиции я говорил в эпизодах прогулки по Саратову с родителями. Интересное: я только сейчас узнал, что Ванесса Мэй в двухтысячном году приезжала прям в Саратов и выступала в Ледовом дворце.
А потом от этого драмтеатра мы с бабВалей уезжали тогда на трамвае, и он был, очевидно, номер девять, потому что ехал по совсем неизвестным мне местам — а значит, тому самому верхнему из двух путей из центра в заводской район. Я никогда тем путём до четырнадцати лет больше не ездил, всегда по Чернышевской.
У тёти Ларисы в какой-то момент я посмотрел фильм «Бездна» — тоже уже известный маме фильм, о котором она часто рассказывала, особенно когда мы говорили о Марианской впадине. Про впадину взрослые мне рассказывали, что она глубиной как от Фрунзы до Саратовского вокзала.
***
.:::.
>>> Часть 18 текст 5. Много дяди Серёжи,,, на работе у дяди Серёжи,,, покупаем с дядей Серёжей видик,,, подобрали котёнка с мамой,,, шапито и последний раз в цирк.
.::::.
Дядя Серёжа, мамин преподаватель из её студенчества, сейчас во всю был в должности главного архитектора Энгельса, живя в Саратове и приезжая оттуда на своей серой «Бэ эМ Вэ» — которую я вскоре понял как самую крутую машину из всех, которые ездят по городу. Собственно, работала и чертила мама дома, а говоря «мама идёт на работу», я имею в виду либо она идёт обмерять участки с рулеткой и что-то обсуждать с заказчиками, строившими коттеджи по всему городу, либо она идёт на работу к дяде Серёже. Нужны были его подписи, и он ей ставил их без очереди и решал всю другую бюрократию. Коллеги по профессии в городе маму из-за этого, мягко говоря, не любили.
Посвящу отрывок месту работы дяди Серёжи. Это было отделение городской администрации, располагавшееся на втором этаже здания на углу Театральной и Коммунистической, дом номер сорок три. Входная дверь была рядом с популярным у нас хлебным магазином. Туда заходили важные люди, поднимались на второй этаж, где сразу был вонючий туалет с куревом, а сбоку — дверь в коридор с кабинетами. Тут уже было прохладно, и тут было то, что стало моей визуальной ассоциацией с понятием «офис»: повсюду шкафы со всякими файлами и папками, офисные столы, весь этот канцелярский антураж; у должностей поважнее — крутящиеся кресла на колёсах. А самое главное, что у пары человек там была такая вещь как компьютер. Было непонятно, что это и зачем, но это было как в фильмах. У меня до сих пор, кстати, будто не было окончательного осознания, что фильмы и сериалы, которые я видел по телевизору, — это не просто не здесь или где-то в соседних городах, а вообще на другой стороне глобуса. А почему бы и не здесь? Вон — такие же офисы, бумаги, скрепки и степлеры, а дядьки в таких же рубашках и пиджаках. Разве что в фильмах — небоскрёбы, а тут — трёхэтажный дом. Планетарий и книги про космос уже были, но понимания того, что и в каких странах — ещё составить не успел.
Где-то по центру коридора была дверь, и там был самый главный кабинет — с дядей Серёжей. Точнее, он сидел не сразу там. Там, как заходишь, сидела его секретарша тётя Катя (она казалась тётей, но ей было года двадцать два) за столом — без компьютера, конечно же, только бумаги; по бокам были стулья и диван для ожидающих вызова. Ну а вот сбоку была дверь, за которой и был кабинет с кондиционером и дядей Серёжей за компьютером. Когда мы туда приходили, я в основном сидел на диване, где тётя Катя, а мама заходила к дяде Серёже. Всё было цивильно: когда он выходил и проходил мимо — я здоровался, и он тоже. Было и не подумать, что когда-то в будущем я буду//// вплхзпъ я вламв \\\\и выкладывать видео с этим во ВКонтакте, чтобы хоть какие-то девушки про меня узнали.
Я очень подолгу ждал маму на этом диване. Пока сидел — думал о будущем, о небоскрёбах и о том, как буду ездить на машине. А потом мы с мамой обычно заходили за хлебом и булкой «семечкой», которую я сразу ел по дороге.
Началось очень много дяди Серёжи. В один день мы втроём на его «Бэ эМ Вэ» поехали в магазин бытовой техники в Энгельсе, в районе первой школы — по адресу проспект Энгельса, шестьдесят семь. Я первый раз оказался в большущем магазине бытовой техники, по крайней мере так он мне казался. Стиральные машинки, телевизоры… Я был в сильнейшем предвкушении чего-то крутого — и не зря: мы там ходили-ходили — и купили видик. Это ощущалось началом новой жизни.
Дядя Серёжа довёз нас с покупкой до Фрунзы и уехал. Сам он, кстати, никогда там не спешивался и с дедами не контактировал — всё из-за маминого аборта в прошлом.
Мы занесли покупку в дом, и вскоре приходил главный Гавела, и он пробовал подключить. Что-то не получилось, чего-то не хватало. Так видик начал стоять на Фрунзе пока не функционирующим.
***
Я постоянно таскался с мамой по её скучным делам. Один раз мы с ней шли с Фрунзы в центр, и мы пошли редким ходом — через просеку между Персидской и Нестерова, которая была прямо перед баней. Вдоль этой просеки тек так называемый Гнилой ручей с камышами по бокам. Вдоль него была дикая тропинка в заросли деревьев и кустов — в общем, суперопасное место, не для детей.
И там, на нашем пути, оказался котёнок. Он выглядел ничейным. Мы его взяли и пошли с ним дальше к дяде Серёже. Я сидел возле тёти Кати и держал этого котёнка. А потом вечером мы пошли обратно и оставили его на том же месте, где взяли.
***
Не могу понять, как я выглядел в девяносто восьмом году, и поэтому не уверен, когда была запомнившаяся последняя поездка в цирк. Есть фотография, где я сижу в зимней одежде с павлином на коленях. То ли начало, то ли конец девяносто восьмого. А от этого зависит, летом девяносто восьмого или девятого был последний поход в цирк. На всякий случай покончу с ним уже сейчас.
Была уже жара, то ли ещё весна, то ли уже лето. И хоть мы и попали в Саратовский цирк, всё началось с «шапито» и опять же у первой школы в Энгельсе. Это было первое и последнее шапито для меня — я не знал и так и не узнал тогда, что именно называется этим словом. Мы просто с отцом и мамой приехали в то место, почти через дорогу от того же магазина бытовой техники, и там на большом газоне были приезжие аттракционы, а среди них — большой жёлто-синий круглый шатёр.
Но мы так и не оплатили и не прошли туда, а решили ехать в Саратов, где тоже тогда приехал цирк. На автобус до Саратова мы сели прямо оттуда, и, со знакомыми и уже описанными сто раз сопутствующими всем поездкам в Саратов элементами, доехали до Чапаева и пошли в цирк. Там было всё как всегда — сначала представление с людьми, потом со зверьми, ну а потом, когда весь этот цирк кончился, можно было подойти к клетке со львом, которая стояла на краю арены, и сфотографироваться с ним на фоне.
По этой фотографии, наверное, можно было бы определить время, но я не знаю, где она. Там я с отцом стою с этим львом на фоне, а за клеткой вдалеке видно маму, и, по-моему, она была с какой-то смешной физиономией, потому что эта фотография нас потом смешила.
Почти каждая поездка в Саратов традиционно включала проход вдоль всего проспекта Кирова. По всему проспекту по бокам там были преимущественно двухэтажные старые дома с арками во дворы, а никаких ворот ещё не было. С каких-то пор мы стали заходить во двор дома номер двенадцать или десять и там отливать с отцом под стену какого-нибудь дома, а в платные туалеты заходили всё реже. И мы никогда в жизни не заходили в синие биотуалеты.
***
.:.
___Часть 19.
___Часть 19.
.::.
________________Лето.
.:::.
>>> Часть 19 текст 1. Скука бытия на Фрунзе,,, с Алиной и Аней,,, брожу по двору пока взрослых нет,,, хулиганство над дядей Толей и наказание,,, Ветер с моря дул,,, концерты у лавочки,,, танцы и мои комплексы.
.::::.
Как я сказал, особенно до начала пляжного сезона, который начинался примерно в середине июня, это было очень «фрунзенское» лето — с Аней и Алиной мы целыми днями проводили там время на улице. Возле Аниного дома была куча песка — мы вечно там что-то строили. Но читатель может не ждать почти никакой том-сойерщины и интересного в моих воспоминаниях о времяпровождении на Фрунзе. Девочки выглядели довольными жизнью, а у меня была просто адская скука и пустота, в которой не оставалось ничего, кроме как, смотря вдаль на Саратов, мечтать и рисовать себе захватывающее будущее, основанное на том, что видел по телевизору. Но именно это и важно — именно это и обусловило завышенные ожидания от жизни и настолько болезненные обломы.
Помимо скучной «дочки-матери» и пряток, у нас было множество высосанных из пальца развлечений. Например, какие-то гадания. Натягиваешь в бок кожу на руке, и там проступают очертания якобы имени твоей суженой. Или ещё лучше: сыпешь песок, то ли в ладони, то ли как-то на руку, потом на эту горку песка плюёшь, что-то с этим делаешь, и куда мокрый комок скатится — так и будет. Супер…
Что по дачной теме и живности? Изначально меня больше интересовали всё-таки змеи, но этим летом я, должно быть, всё сильнее переключался уже на ящериц. На даче дедов их было особенно много в том месте, где лежали какие-то доски на краю участка. Ящерицы были красивые, они были потомками динозавров, и я хотел быть с ними и ими. Их жизнь казалась интересной.
Как на Льве Кассиле, я очень подолгу оставался теперь один и на Фрунзе. Там я тоже мог вдоволь насматриваться телевизора, и это было самое классное. БабКлава, получается, ещё работала, дед тоже, и мама. Тогда были самые деловые архитектурные времена у мамы. Я просыпался, никого в доме не было, я что-то ел, и ещё я мог выйти во двор. Там было начало лета, и всё, что связано с природой, оживало. Пауки, медведки — всё там было. Впервые видел паука с коконом, из которого вылезла куча мелких паучков.
Во дворе, с края ближнего к Фатюшкиным, была вскопана земля — дед строил там гараж. В куче земли я нашёл пластиковую фигурку белки со срезанной наполовину головой. Лопатой, видимо, срезали. Маме потом показал, и она сказала, что это была её детская игрушка.
***
Как-то раз, ещё до полудня, мы гонялись с Алиной по Фрунзе и всячески озорничали. За забором от нас был этот сосед дядя Толя — муж толстой Фатюшкиной, который вечно пьяный и шатающийся. Как я уже писал, в два раза меньше жены, с побелевшими волосами, и ещё от него воняло кислым смрадом — до смеха над этим и шуток. Он что-то делал у себя во дворе. Мы с Алиной то ли в какую-то дырку в заборе, то ли как-то ещё, стояли и, окликивая, докучали ему. В то же время мы его побаивались, и когда он двигался в нашу сторону — убегали. Скорее всего, мы назвали его дураком, а за обзывательство «дураком» мама и баба наказывали меня строго. Нужно было бы наказания ввести каким-то отдельным отрывком ранее — потому что наказывали меня уже давно — но я не помню ничего раньше этого эпизода.
Дальше с этим дядей Толей я не помню, как было: то ли он сам пришёл к моей бабКлаве пожаловаться, то ли Фатюшкина рассказала, хоть и она была добрая, и если бы знала, чем это обернётся, вряд ли бы рассказала. А может, и сама бабКлава вышла на улицу и увидела наше хулиганство над дядей Толей. Как бы там ни было, я вскоре был вызван в дом, там у нас сидела Фатюшкина, и баба на кухне дала мне по губам и обругала. Я там расплакался. И она сказала идти просить прощения. И я, виновато зарёванный, пошёл, и этот дядя Толя — видимо уже подвыпивший, но по-доброму — что-то мне сказал, и я помню ещё слова «Алинка-малинка». Как я тогда воспринял, посыл его речи был в том, что не стоит мне подцеплять дурное поведение от Алинки-малинки, и мне было его жалко за его наивность, потому что на самом-то деле я был главный зачинщик. Но, возможно, его смысл был тоньше — в том, что моё хулиганство, будь даже я его основным «родителем», осталось бы «не зачатым», не водись я с компаньоном, так же способным на хулиганство.
***
Лето со всей его энгельсской жарой уже разыгралось, и мы с девочками просиживали в тени нашего палисадника: то на лавочке, то на заборчике, а я — часто на черёмухе. Синел Саратов на горизонте. У всех на слуху был радио-хит «Ветер с моря дул», все его напевали, особенно Алина. Я тогда не видел, кто эту песню исполняет, и было занятно во взрослости увидеть, как эта Натали была похожа на Алину. Алина ещё и поэтому могла любить эту песню, если видела клип по телевизору. В общем, я тоже её напевал, даже, можно сказать, бесконечно напевал: так, что всё то лето и период жизни у меня всю жизнь ассоциируется с этой песней.
Ну а тут ещё эта тамада Аня — постоянно инициативная в цивильных направлениях. Она же была порядочная маминькина дочка, могла инициировать какое-нибудь оказание помощи взрослым и всякие другие акции прилежности. Или, вот, например, отрепетировать и устроить для взрослых концерт, когда они все по вечерам сидели на лавочке.
Мы начали репетировать. Спеть «Ветер с моря дул» и другое всякое. Неделю или две готовились. Аня говорила, кому и когда выходить «на сцену», которой была площадка перед лавочкой, и мы должны были даже исполнять какие-то танцы. Танцы мне были очень скучны, я не понимал в них смысла. Но была в этой теме для меня уже и тогда ещё одна проблема. Танцы ведь — дело чисто телесное. Если, например, при пении внимание слушателя направлено к голосу или, максимум, к физиономии поющего, то в танцах смотрят прямо на тебя физического, на твоё тело. И дело тут не в боязни насилия, отбирания твоего тела, как в поликлинике, или вмешательства в него. Оно и так уже в той поликлинике отобрано. А в том, что верчение этим телом, что должны делать те, кто ощущает над ним полный контроль, в моём случае выглядело бравадой. Якобы я в контроле над своим телом. А я ни хера не в контроле. Уже через день, на очередном визите в поликлинику, я бы мог позорно разреветься от какой-то боли. Или у меня вдруг случится стычка с каким-нибудь Косаревым, и он меня завалит. Или прямо тут, на Фрунзе у лавочки, из меня вырвется слово «дурак», мама или баба услышит, дадут мне по губам, и я разревусь перед всеми. Какой тут контроль над своим телом? Я — не свой. Мне танцевать неадекватно.
Дальше, в школьных годах, по этой теме будет всё больше эпизодов. Это почти главная линия моей истории.
Но танцевать мне всё же приходилось. Мы репетировали даже что-то парное, и я даже касался талии Ани, когда она меня учила. Но это были единичные моменты репетиций на какие-то мгновения, и я тогда никак//// а ммкланй оиюмв мв онмарегэйрь. \\\\Танцы я репетировал и в доме с мамой в зале — она показывала какой-то самый примитивный вальс.
Вокруг стола с взрослыми я уже не бегал, но продолжал, как маленький, рассиживать на полу, возясь со всякой ерундой типа пластилина, а от того места на ковре, куда год назад блеванул Марсик, до сих пор шёл сытный запах.
***
.:::.
>>> Часть 19 текст 2. Романтика Саратова вдалеке,,, Фатюшкин Лёша опять,,, Охотники за приведениями,,, сосед на Фрунзе дал велосипед,,, на площади и в парке космическая тема,,, пацан с манерами,, и я перенял,,, с мамой купили огромный велосипед,,,
.::::.
Была уже яростная жара, прям палево, и мы с Алиной точно так же, как год назад, скатывались по соломе и резвились возле Чижей, а большую часть времени уже просто там сидели, болтали и мечтали. Для последнего, конкретно это место, где Чижи, было не самым лучшим, потому что впереди были деревья, и не было вида на Саратов. Когда я мечтал, мне хотелось смотреть на Саратов. Все мечты были там, а не в скучном Энгельсе. Этим летом, кстати, сестричек на пляже я уже не видел и не тосковал по ним.
Лёша из Новороссийска — внук тёти Вали Фатюшкиной — снова приехал погостить. Я до сих пор не представлял, что такое Новороссийск, и это название из-за слишком русского окончания меня впечатляло не так сильно, как Москва, но сам Лёша, тем что приехал из места, о котором я не имел представления — то есть повидавший больше меня — впечатлял всё равно. Да и старше меня, загорелый, со светлыми, но темнее чем у меня и пожёстче волнистыми волосами, — он казался почти из типажа тех дерзких пацанов на пристани смелых. А ещё при том, что он был незлобным и по-учительски ко мне относился, я к нему испытывал не зависть, а видел в нём образец того, каким я хотел тоже стать, и даже надеялся, что стану.
А отец его, кстати, как моя мама во взрослости мне рассказала, был в своём детстве, наоборот, прям как раз хулиганистым пацаном, и это именно с ним в тот момент был мой дядь Валера, когда//// ннигж и кги п огйосяиъмшкз ляйгпвлзькз. \\\\
Лёша в основном тусовался либо с Бобрами, которых я вообще даже в лицо не помнил, потому что они к нашему дому почти не ходили, либо с двумя сыновьями Петровых, которые жили после Фатюшкиных. Ну и продолжал Лёша ходить с отцом на Волгу — естественно умел плавать, и всё это меня тоже впечатляло.
Также опять появлялась на нашей лавочке толстая девочка Катя. Но это уже последнее лето. Постоянно она жила в Санкт-Петербурге, и это вот в связи с ней я впервые услышал про этот город.
Одним вечером там у дедов мы все смотрели телевизор, и ближе ко сну я просил посмотреть ещё. Там был необычный фильм, где какие-то странные привидения летали по каким-то туннелям, у них были хвосты, а головы похожи на лампочки. Они были все серые, и там среди них был этот самый молодой, и его звали похоже на мою фамилию, и вот его голова была особенно похожа на лампочку, что кто-то в фильме так и назвал его — Лампоголовый. «Охотники за привидениями». Я стал хотеть посмотреть его полностью и по-нормальному, без всяких «ложись спать». Всегда самые интересные фильмы шли, когда надо было ложиться спать.
***
Фатюшкины жили без телевизора и без всяких удобств, в одной из половин своего дома. А в другой жила ещё одна семья — мужик с тёткой, — и они вроде бы жили ещё хуже, и мужик там пил. У них не было детей или внуков, и поэтому с соседями в округе они контактировали меньше, и когда были на улице — сидели всегда на своей лавочке.
Но один раз тот мужик откуда-то припёр велосипед, и он через моих взрослых дал мне его на время. Это был двухколёсный примитивный подростковый эс-эс-сэрский велосипед со средними по диаметру колёсами, и я едва доставал ногами до земли, когда пробовал. Я сам ещё равновесие не держал, и меня возила мама за руль. Лёша, естественно, ездить уже умел. Я без конца пытался проехать на нём самостоятельно. На пару дней велосипед был в нашем полном распоряжении, и можно было взять его в центр.
Надо было раньше всё это описывать. У меня на этом месте была заметка — про какого-то пацана, как-то связанного с велосипедом… Ещё про космос. А пока я дошёл до того, чтобы начать описывать, я в конце двадцать четвёртого года уже ни хера не помню. Какой точно велосипед, какой точно пацан… Всё сгинуло нахер.
Помню только про космос, и то ассоциативно: жаркий день, я на велосипеде на площади, пока мама по делам в администрации, что-то про парк, про какие-то памятники, доски почёта и изображения космонавтов где-то… Может на каком-то бетонном ограждении в парке. И всё это связывается с Гагариным, с той песней «Файнал Каунтдаун», с планетарием, а также с космическим отделением в энгельсском музее, в котором я уже тоже побывал, и там была сферическая капсула для возвращения из космоса. Всё это смешивалось в одну космическую кашу в голове и воспринималось не как что-то историческое, а как мифологическое. Представьте начало фильма «Властелин колец», и только вместо всех этих Исильдоров и Средиземья — космонавты, ракеты, космос. Что-то канувшее в историю и ставшее легендой.
А про пацана, возможно, я имел ввиду следующее. Это был как-то связанный с тем Лёшей пацан, слегка старше меня, и он пришёл с другой улицы. А возможно, вот он был на велосипеде и давал пробовать проехать и мне. Пацан, хоть и почти моего возраста, при этом был даже более уличный, чем Лёша, а уж тем более я. Это получается первый мой контакт именно с абсолютно чужим пацаном, никак не связанным ни знакомством родителей, ни соседством, ни детсадом. Он жевал жвачку и у него были какие-то раскованные манеры. А я же, как всегда, хотел быть взрослым и уверенным, и, как я писал, был склонен подхватывать манеры, и вот я подхватил его раскованные манеры — и потом, когда взрослые вышли на лавочку, демонстрировал их в своём поведении. БабКлава с кем-то сидела, наверно с Фатюшкой, и порицающе сказала ей: «Смотри, как подхватывает».
Несмотря на то что я ещё не умел толком ездить, и уж тем более мне нужен был небольшой велосипед, мы с мамой как-то раз вышли с Фрунзы, пошли по Полиграфической в сторону первой школы — там в районе с названием «Живые и мёртвые», в хрущёвке вдоль дороги на первом этаже был магазин, там были велосипеды, — и с мамой что-то произошло, или ей впарили, и в общем мы купили огромный уродский велосипед с самыми большими колёсами, какие только могли быть. Он был без верхней перекладины и складной. Судя по интернету, модель называлась «Салют». Большое седло, багажник и чехол для инструментов. Прям колхозный велосипед. Мы его довезли до Фрунзы, один раз с ним может куда-то выходили недалеко, а потом он начал стоять в гараже у дедов всю жизнь. Только единожды с ним будет эпизод в школьные годы.
***
.:::.
>>> Часть 19 текст 3. Последние походы к Семёновой и пентатоника вечеров,,, кролик на Фрунзе,,, Мухтар укусил,,, видик на улице,,, женщина с ведром отстоев,,, я дебил носорог и стыд перед Аней,,, заметка про стыд и позор.
.::::.
Скорее всего, это было уже последнее лето, когда мы ходили в гости к маминой однокласснице Семёновой и её дочке Яне. В те годы, на дни рождения — преимущественно мои — они бывали у нас в гостях на Льве Кассиля, и отец видел эту Семёнову, потому что потом, когда её вспоминали, он часто шутил над размером её десны — вдвойне больше высоты зуба. Ну а там, у их дома номер девяносто три по улице Революционной, нового вспомнить уже нечего. Пока мама с ней стояла, болтала, я скучал где-то возле их палисадника под тополями, а вдалеке с их горы был виден Саратов. Походы к Семёновой происходили по вечерам, когда над всем частным сектором внизу стелилась дымка от костров — повсюду жгли хворост из дворов — и их запах на всю жизнь ассоциировался с летними вечерами в малоэтажных районах, вообще с летом, с девочками, а ещё почему-то даже с лесом, а также чем-то связанным со стариной — каким-то то ли язычеством, то ли просто славянством, а ещё с пентатоническими мелодиями на флейтах. Связь со славянщиной могли создать неоднократные походы в том возрасте в музей в Энгельсе, где были экспозиции со всякими лаптями, макеты избушек и прочей деревянностью.
Ещё на Фрунзе было то, что на один день у нас откуда-то появился белый кролик. Я с ним нянчился в доме, носил на руках, хоть и боялся, что укусит за палец. И в этот же день к нам туда пришли Семёнова с её Яной, либо Марина с её Олей. Марина — я её упоминаю впервые — это белобрысая мамина одноклассница. Ещё раз она будет в моей детской истории, кажется, только один раз в школьные годы. У неё была эта дочка Оля, такая же как и Яна — старше меня на пару лет, которую я за жизнь видел только несколько раз тогда в раннем детстве и в общем-то не общался.
Ну и вот, то ли они, то ли Семёновы, заглянули к нам на Фрунзу ненадолго, и эта то ли Оля, то ли Яна, тоже, нянчась с кроликом, взяла его за уши. Я возмутился: «Так нельзя», но она сказала, что можно, что именно так их и берут. Ну а дальше кролик был пока пущен посидеть в уже достраиваемом гараже, а я сам куда-то отвлёкся — может на обед или телевизор. А потом выяснилось, что кролика больше нет. Я ревел, и почему-то пришли те соседи Петровы, и их толстокостная самка-матка тётя Таня Петрова утешала меня, говоря, что это они его взяли, потому что у них скот и другие кролики, и у них ему будет лучше. Позже стало выясняться, что кролик, видимо, улизнул из гаража и убежал по тропинке в сторону Персидской, где из двора Петровых постоянно выскакивал их агрессивный пёс, и вот он его и съел. Петровы, кажется, дали взамен какого-то кота, но и кот куда-то быстро делся.
***
Один раз с Алиной, Аней и уже Алёной мы, как всегда, играли в какие-нибудь дочки-матери вчетвером — и, несмотря на всю бдительность взрослых, произошла какая-то фигня, связанная с псом Мухтаром из Аниного двора. Они его там то ли отстегнули побегать по двору, то ли ещё что-то, а я как раз — что было очень редко — оказался на территории их двора за воротами. Он там подбежал как-то близко ко мне, и я машинально его забоялся и побежал прочь, вопреки знанию, что от собак бежать нельзя — и, короче, он сильно залаял, был весь чёрный и громкий там сзади меня, прям у жопы, и ему поэтому даже необязательно было меня кусать — я в любом случае уже расплакался. Ну, ничего он особо не укусил, я даже не понял, что произошло. Я просто испугался и растерялся — и из-за этого и расплакался. Прям на глазах Алины и, главное, Ани и её строгой мамы — повёл себя как маленький и не контролирующий ничего. А за слёзы, как я говорил — и вдвойне стыдно. Оставило шрам, в общем, и решение быть более обижающим со слабоумной Алиной за это. В моей лодке «Слабость» я чувствовал себя одним, и мне нужны были попутчики.
Был скоротечный эпизод с чьим-то телевизором и нашим видиком, вынесенным на улицу. Наверное, было так. У Гавел появился переносной телевизор, либо просто маленький телевизор, а во дворе у них была длинная переноска с розеткой. Кто-то из взрослых инициировал попробовать вынести наш простаивающий видик и снова попробовать запустить «Короля льва» (все знали, что я давно без него изнемогаю). Не пошло — снова синий экран. Но я продолжал говорить и говорить про этот мультик, и ещё я рассказал Алине, что там после «Короля льва» должен быть мультик с драконами, который мне — в тему увлечения ящерицами — хотелось посмотреть даже больше. Она подтвердила. Через месяцы, когда разберусь в видике и кассетах получше, я пойму, что она вряд ли поняла, что я имею в виду, и просто согласилась, не вдумываясь в то, что я сказал. Никаких там драконов не должно было быть — это просто у Яны, очевидно, была записанная кассета с двумя мультиками подряд.
Когда мы играли с девочками, там, в обеденное время, поднимая свободную руку почти до горизонтального положения, постоянно проходила странная маленькая женщина с эмалированным, закрытым крышкой ведром. Такие вёдра привычно видеть в столовых, больницах и в детсадах — а внутри там сваренное сразу на кучу ртов первое блюдо. Но про содержимое ведра этой женщины нам было известно, что там какие-то пищевые отходы, а откуда — скорее всего, из больницы на Полиграфической, — и потому от этой женщины было противно. Непонятно также, куда она это несла — по Фрунзе она всегда просто проходила и исчезала под горой, на Персидской. Я догадывался, что это могло быть на корм каким-нибудь свиньям.
Женщина эта была ещё и немая, и мы над ней по-детски подиздёвывались — говорили что-нибудь хулиганистое, а она не могла ответить. Ну, в смысле, я и Алина этим занимались — и даже только когда без Ани. С порядочной Аней такое наше развлечение могло даже нас рассорить. А ещё эта женщина странно и сморщено выглядела. Я с тех пор стал замечать, как неврологические и физические беды часто идут в связке.
В какой-то день — по уже не вспомнить какому случаю — к нам на Фрунзу съехалась вся тамошняя родня, особенно по дяде Валере, какие-то дальние совсем родственники. Взрослые готовили застолье во дворе, а я от скуки и от желания выделиться взял во дворе узкую деревяшку и, как дурак, бегал с ней, приставив ко лбу — воображал себя носорогом. В конце концов я не нашёл ничего интереснее, чем сымитировать удар рогом в кирпичную стену дома. Кончилось раной на лбу — я ходил, зажимая рукой, и мне было стыдно, потому что это видела Аня.
Небольшая заметка на тему моего использования слов «стыд» и «позор». В эпизоде про Мухтара я написал «стыд», хотя сослался на эпизод с воздушным шариком, а там я использовал слово «позор». Я очень слаб в семантике слов, но, по идее, стыд — это про самоупрёк, а позор — про переживание насмешек и порицания.
До недавних пор (я это пишу на этапе коррекции) у меня слова «стыд» в тексте почти не было. Хотя по сути мне бы следовало, наоборот, использовать только это слово, а не «позор». Ведь если вы заметили, не было ещё ни разу, чтобы в описываемой ситуации, в которой я называю своё переживание «позором», кто-нибудь со стороны реально надо мной насмехался или порицал.
Это очень запутанный психологический клубок. Смешанно всё: начиная от того, что я описывал в самом начале про психологию плача, что я описывал про//// пйнщбэлзв оёпызж \\\\на пляже, кончая, в общем-то, любой другой частью моей истории, даже никак не выглядящей связанной с темой позора и стыда. Потому что это уже просто жизнь, уже просто то, что есть. То, в чём замешано всё.
И вот это «то, что есть» — моё переживание стыда как позора — можно было бы грубо назвать просто «бредовым убеждением» (и там, где это бредово максимально, как, например, в эпизоде с Мухтаром, где никто даже и не думал надо мной насмехаться, я всё-таки, во избежание подозрений в иронии, заменил «позор» на «стыд»). Но это не бред. Это просто то, что потребовало бы объяснение длиной во всю мою биографию — и только её бы пришлось написать наоборот.
Но зачем это делать, если можно прочитать её в правильном направлении линейно и самому (если, конечно, у вас есть мозги, а я смог передать достаточно) почувствовать ответ? Кстати, да, есть вещи, объяснение которым можно только почувствовать.
***
.:::.
>>> Часть 19 текст 4. Фантазии о друзьях пока один дома,,, испугался лягушки и задавил,,, съел весь сервелат неэкономно,,, хулиган Серёжа на Фрунзе,, драка.
.::::.
Я думаю, деды уже вышли на пенсию к тому моменту, а первую половину дня пропадали они на даче. Мамы, как уже говорил, тоже до обеда часто не было, и я сидел в доме один — большим счастьем чему могло быть только сидеть там не один, а с нравящейся ровесницей. Эта не ремарка «из взрослости» с тоном сожаления, а реальные мои фантазии с самого раннего детства, и от которых тогда не страдалось. Как я говорил, я всегда, оставаясь один, мысленно был с кем-то. Если я даже во взрослости, и даже после молодости, когда фантазии уже невоплотимы, всё равно склонен бродить по квартире, воображая сценки молодёжной романтической домашней идиллии, то в детстве, рискну предположить, что просто не запомнил, я мог даже общаться голосом с воображаемыми невидимками и со стороны выглядеть как шизофреник с голосами.//// Пяймшвинпия \\\\и подобное — ведь были же, а также всякая беготня, прыготня и резвление по дому. А это же всё тоже с воображаемыми компаньонами, а не сам с собой, хоть я в повествовании и прибавляю к названиям этих занятий слово «ауто-».
Лучше всего помнятся состояния — да, это точнее называть именно «состояниями» — когда я ходил по дому и вёл для неё экскурсию. Желание, чтобы она оказалась у меня дома, было вообще самым основным всегда. Я бродил, смотрел на вещи и думал, как бы я ей рассказывал их истории. Когда сидел, смотрел фильм и начиналась реклама — я воображал её сидящей рядом, и мы делились мнениями о просмотренном и предположениями, что будет дальше. «Она» — да кто угодно. В то время — в основном Аня. Но могла быть и Алина. Иногда, потом, это были даже мальчики, и даже какие-то взрослые (в самом начале первого класса будет пример). Но чаще, конечно, те, кто приятней — и поэтому девочки. Это было желанием компании, а не половое. И потому это не мучило. Наоборот, я чувствовал себя хорошо. Страдание одиночество стало доставлять тогда, когда в организме уже остро завелась потребность полового. Без компании жить можно. Компанию можно вообразить. Я, вот, например, сейчас это печатая, воображаю читателя. А вот без полового — жить нельзя. И объяснять тут почему — всё равно что объяснять, почему у тебя болит сломанный палец. Словами не объяснится. Этимологии слова «пол» — достаточно.
При выключенном телевизоре в доме было тихо, и были эти разные комнаты — и до сих пор детские страхи, что вот может откуда-то из-под пола кто-то вылезет. Но было солнечно, лето, и поэтому нормально. Но один раз я прохожу через среднюю комнату, где наша с бабой кровать и два холодильника, и там смотрю на пол — а там по ковру прыгает лягушка. Это было очень мерзко: одно дело — лягушки на улице, а другое — в доме. Я нафиг испугался почему-то, и схватил тапок и стул, и каким-то образом придавил её тапком, а на тапок поставил стул ножкой и ещё встал на этот стул, вроде, для уверенности. Когда взрослые потом пришли и убирали это — я не видел, что там стало с лягушкой. После, от этого поступка, на мне какое-то время была тяжесть маленького «греха». Тогда от взрослых были часты разговоры про грех, про то, что чего-то делать нельзя — иначе ад, и всё такое. В случае лягушки успокаивало только соотнесение её с каким-нибудь домашним вредителем, как мыши. Это вот на улице я бы не посмел… Но всё равно — убил существо умышленно. Существо с глазами и головой, в которой, может быть, были даже какие-то мысли, и тоже представления о том, какие вещи делать — грех. И теперь эта лягушка смотрит на меня с рая и знает за нарушителя заповедей. А ещё, по какому-то поверью, после раздавливания лягушки должен был пойти дождь.
На тему моей кухонной несамостоятельности я, кажется, писал последний раз до перехода в повествовании в прошедшее время — ничего я сам не готовил, никаких даже бутербродов, и даже ничего сам не доставал из холодильника. К этому моменту ничего существенного не изменилось, но в один такой день без взрослых дома в первой половине дня я, проснувшись и не увидев никакой еды для меня на столе, подошёл к холодильнику и вынул колбасу сервелат. Сервелат считалась деликатесом и в обычном случае подавалась бабой Клавой по чуть-чуть на бутерброде — на любимом у меня тогда чёрном хлебе. А тут, имея уважительную причину, я оборзел и даже не стал доставать хлеб с холодильника — решил есть в голом виде. Взял нож — это был, скорее всего, первый раз, чтобы я резал какую-то пищу — и начал отрезать кругляши. В обычном варианте бабКлава снимала не перевариваемую кожурку с каждого ломтика, но я пренебрёг этим и просто сидел и выедал мясные сердцевины, а остаток, на котором оставалось полно съестного, — выкидывал в мусорное ведро. И вот я там почти всю палку колбасы так выкинул. К обеду вернулась мама и, посетовав на такую неэкономию, начала доставать выкинутое из мусорки, чтобы скормить хотя бы Марсику.
***
На улице Персидской, в которую упирается Фрунза — то есть, в принципе, рядом — был дом, в котором жил мальчик Серёжа. По Персидской ездили машины иногда, поэтому мне туда было не разрешено. Но этот Серёжа приходил к нам сам. Ходил он в каких-то прям старых пальто, точно как люди в фильме «Вор». Белобрысый и конопатый, как я. Года на полтора старше. Только злой. Я прям сразу это понял. В нём, с одной стороны, была та дерзость и смелость, о которой я всегда мечтал, но в то же время, когда взрослых рядом не было, он прям отъявленно хулиганил и вредил. Тоже вот один раз затоптал лягушку, только ради развлечения.
К этому всё явно шло, и в итоге я с ним схлестнулся. Алина была рядом, и, может, кто-то ещё. Он меня, естественно, завалил, и я, когда встал, разревелся и побежал домой. Мега-позорище и большой шрам на моей самооценке. Я не представлял, что можно быть таким сильным, как он. Я в том конфликте, конечно же, был прав — это он начал задираться сразу, когда понял, какой я слабак. Но только обычно — в фильмах, например — те, кто правы и кого при этом побеждают, — они не плачут, а даже как-то наоборот. А я — всегда сразу в слёзы и всегда к родителям под юбку. Я иду жаловаться тем, кто меня родил в этот мир, вывел в социум и запустил уже самостоятельную инстинктивную потребность тут быть. Я не сам здесь оказался. А те, кто правы и побеждены, но не плачут и не жалуются, — я им хоть и завидовал, но считал какими-то дебилами, что ли… Раз они не видят этой логической связи, не задумываются. Я их не понимал. Ну а зависть к ним у меня — потому что именно неплачущий психотип ценился и идеализировался, и я, может быть, и включал бы его в себе иногда, ради вытекающих преимуществ, — но я не мог. Потому и «позорище». Ещё и физически слабак.
Когда он после драки ушёл, нам с Алиной мои взрослые сказали, что у этого Серёжи нет мамы — умерла. В итоге это всё создало суперстранный винегрет чувств. И мега-жаль, и ненависть, и непонимание. Я-то даже не могу представить, чтобы я продолжал жить без мамы. А он не то что жил — он жил и творил зло. И не заботился о том, что его мама подумает. Значит, родители не смотрят с небес, как в «Короле Льве»? Значит, они полностью умирают? Я был рад, что этот Серёжа к нам больше не ходил.
***
.:::.
>>> Часть 19 текст 5. Ненавистная подчинённость детства,,, с Алиной и Аней возимся в песке,,, с дядей Серёжей поездки и на Шумейку,,, к тёте Люсе,,, статуэтка цыганки.
.::::.
По воспоминаниям, я почти всё то лето провёл на Фрунзе. Целыми днями с девочками у палисадника. Сестру Ани — Алёну — как я говорил, уже тоже выпускали играться с нами под её присмотром. Проводить время с ними всеми было самым лучшим, что было. С родителями, ну, в частности с мамой и бабКлавой, — постоянно было напряжение, постоянно ждал какую-нибудь нежеланность. Ну, в смысле, вот они могли взять и повести в поликлинику. Или с мамой собраться и идти на Льву Кассиля. Три километра скукоты, а потом в львакассильщину, с херово там показывающим телевизором, с уборками в квартире, а может ещё и вермишелью, если отца нет. Сидишь на Фрунзе, всё нормально — и вдруг мама: «Скоро уже пойдём». Или вечером, когда интересный фильм: «Так, спать». «Идём мыть ноги и спать». Ну и прочая скучная, нежеланная или стрессогенная хрень. А девочки и вообще дети, сверстники, никогда не заставляли и не смогли бы заставить делать ничего нежеланного, с ними был отдых.
Всё это была пора активного строительства в районах частного сектора. Все что-то строили — то дом, то гараж, то баню. У Алины рядом с их престарелым голубым деревянным домом началась движуха, отец её там почти в одиночку всё делал. Через дом от них — тоже. Строили в то время не из лёгких пеноблоков, как сейчас, а из неподъёмных силикатных кирпичей, обычно светлых. Вот возле Гавел, как говорил, была куча песка и кирпичи, оставшиеся от строительства. Один раз мы там типа строили дом для себя. Я уже знал, как выкладывать кирпичи, но когда дело дошло до угла, я растерялся, а Аня знала и сделала угол. Я впечатлился и спросил, откуда она это научилась. Она сказала: «Да как-то сама это поняла». Мне было стыдно, что я не понял сам и уже никогда не пойму, потому что уже узнал от неё.
Аня выносила своих кукол Барби, Алина тоже, а я, как всегда, хотел Кена, и именно с оглядкой на ту мою специфическую причину, почему мне нужны эти куклы. И я видел, что мои приятельницы не привязаны к барбивскому масштабу и могли бы развлекаться другими наравне с Барби, а может и более, допустим, если бы там была какая-нибудь ходячая кукла с мотором. Продолжалось вот это моё подмечание того, что тем, чем другие дети развлекаются, я — занимаюсь. Что я — нёрд.
Мама иногда приезжала на дяде Серёже, то есть изредка он приезжал на своей «Бэ эМ Вэ» прямо к нам на Фрунзу к дому, и она высаживалась, или они забирали меня. Я тогда чувствовал себя самым крутым в этой «деревне», даже круче Гавел. У отца Гавел была до сих пор русская «Жигули», а тут — прям «Бэ эМ Вэ», и я говорю: «Пока!» девочкам и залезаю внутрь в салон — и это был триумф и звёздный час.
Вот один раз я так залез, и Серый куда-то нас повёз. Нельзя было, кстати, его так называть — это я просто про себя прикалывался такой кличкой. Ранее я как-то получил по губам от мамы, но не помню, как это было, поэтому не вывел в отдельный эпизод.
В том далёком детстве, как я уже замечал, я часто не имел чёткого представления о том, куда мы едем, куда мы идём, что вообще происходит и произойдёт. Мы с мамой выходили из дома, шли, болтали, а потом оказывалось, что мы шли в поликлинику. Тоже было в эпизоде с покупкой видика. Взрослые не всегда объясняли, для чего и что будет, либо я не всегда мог представить, если мы шли в новое место или происходило что-то новое. Это вот было особенное ощущение жизни, отличающее детство.
В тот раз сначала мы оказались в каком-то строительном магазине на так называемой «машинно-дорожной» — той остановке автобусов в сторону дач. Там был запах грунтовок и дерева, всё по-взрослому и комфортно. Комфортно, в основном, оттого что мама — с дядь Серёжей, а когда она с ним, мне лучше всего: она не заставит ничего делать, чего не хочу. Быть с мамой с дядьСерёжей — это как и играть на улице с детьми, отдых.
Ну а дальше, после этого магазина, мы снова куда-то поехали. Все эти ещё неизвестные мне улицы Энгельса, всё как фильм, как в телевизоре. Лето, камазы, как будто какие-то дорожные развязки, будто как в Лос-Анджелесе, как видел в фильмах. На самом деле там не было никаких развязок, это всё просто ассоциативно воображалось, будто я в таком же, как в фильмах. До сих пор же не было окончательного понимания, что это вообще не то, что в телевизоре, что мы едем просто по деревне, и одинаково только то, что тут машины тоже на четырёх колёсах.
И так мы приехали в район, который называется «Шумейка». Это ближе к новому мосту. По рассказам мамы, у дядьСерёжи была где-то дача в этой Шумейке. У меня слово «Шумейка» ассоциировалось с каким-нибудь шумом и лодками с мотором.
Ну и в общем, там был пляж, и довольно много людей в тот день, а впереди близко какие-то острова. Первый и последний раз я там был. Мы втроём купались, но дядь Серёжа — меньше, в основном мы с мамой. Было солнечно и уже сильно после обеда.
***
Тётя Люся — мама дяди Валеры, маминого двоюродного брата. Хоть мы и называли её тётя Люся, по возрасту она уже скорее баба Люся. Тётя Люся — с крашеными в свеклу волосами, маленькая, глазки близко друг к другу, работает медсестрой и умеет делать уколы.
Я заболел, и меня, видимо, некому было оставить, и меня, по-моему, на дяде Серёже отвезли к тёте Люсе домой. Пятиэтажный хрущ по адресу улица Колотилова, тридцать два А. Подъезд пахнет старо, всё непривычно, двери в квартиры отделаны мягким дерматином или вообще деревом — всё очень постсоветское. Первый или второй этаж. У тёти Люси, входишь: одна комната — слева на сторону двора, впереди — туалет, совсем справа — зал на сторону улицы, и между залом и туалетом — кухня, тоже на улицу. Всё очень маленькое. Везде ковры, стенки — то есть шкафы. В стенках за стеклянными дверцами — посуда, фотографии, статуэтки и всё подряд. Мы у неё уже были, тётя Люся — добрая, и мне тут нормально.
Мама уехала. Я лёг спать в маленькой комнате, там уютно. Кризис я там пролихорадил, проспал. Тётя Люся подходила, лечила. То ли утром, то ли вечером — типично дезориентированным — проснулся, выходил поесть. Тётя Люся была любительница лапши на молоке, но меня это не пугало — она была из тех, кто заставлять не будет. А потом мы с чем-то играли в зале, и она меня чем-то баловала. Вечером приходила мама.
Нужно упомянуть отдельно статуэтку цыганки у тёти Люси. Всю жизнь я её вспоминаю, даже если в дневниках упоминал нечасто. Она стояла в зале за стеклом в стенке, среди посуды. У тёти Люси мы начали бывать уже с моих лет трёх, и я там сразу её увидел, а мама ещё пояснила, что это цыганка, и вот я начал её бояться до того, что её чуть ли не убирали с моих глаз. Даже в описываемое время и даже позже, бывая у тёти Люси, я косился всегда на эту стенку, где она стояла. Изначально она ещё связалась у меня с актрисой фильма «Человек-амфибия», который мы там смотрели в один из первых раз у тёти Люси в гостях. Мне показалось, у той статуэтки такие же слишком грациозные черты бровей и глаз.
Тема опасных, коварных женщин, колдуний, всегда была самой страшной и невротизирующей. Я же упоминал мою боязнь цыганок, снежных королев, боязнь быть похищенным у мамы ещё в самом начале истории. Очень древняя моя боязнь, скорее всего изначальная, — и тогда чисто как перед неизвестным и необъяснимым.//// Ю нгжкэ мжрщиз, вэпснм-позийднщ, вдппяб, кс ё б инкфд инкфня бкжйэлзв б нрёунимвёь япдт ьпжф кенрбшу уюпвам ж мгцэйыкщф едкчзк, оряяцзт бввыйюлё, — тдг монорн пнягпхгморблаяиж вд. Нпёанбэ пм з зеапэчеклъй рвир-тдпжчэк, \\\\то к психологическим линиям вроде тех, что в дневниках у меня называются неологизмами «нктсм» и «ямамий тупик». Но там, в дневниках, нет ничего нового — я по сути про всё это уже здесь в детской биографии пишу, и в более осмысленной и хронологической форме.
***
.:::.
>>> Часть 19 текст 6. Какие-то девочки на даче у бабы Вали,,, с бабой Валей купили Человека-паука,,, с отцом в саратовский горпарк и на лодочках,,, смотрю Человека-паука по телевизору и с мамой к колхозному рынку.
.::::.
У бабВали на даче вход в её вагон был всё ещё с дальнего торца — где шиповник (в двухтысячных он закроется и будет с другого). Как-то раз по перилам лестницы, которые там возле двери, я залез на крышу вагона. А на участке наискосок через проезд были две девочки. Скорее всего, я потому туда и залез — наблюдал за ними. БабВаля, как помню, поняла, за кем я наблюдаю — я не скрывал. Она, видимо, не была знакома с хозяевами того участка, иначе, будучи сверхзаботливой, наверное, попробовала бы меня свести с теми девочками. Я видел их только тот один день и потом ещё долго про них думал.
В торговом комплексе на первом этаже недалеко от бабВалиного дома на Энтузиастов мы купили мне электронные часы. Были какие-то в них ещё функции, какие-то кнопочки. Ничего этого не работало, либо я не умел — они и основную функцию едва исполняли и недолго.
Мы с бабой Валей постоянно ездили на дачу. Постоянно сидели в кустах, собирали ягоды — в смысле я тоже. Не помню, чтоб мне сильно это нравилось, но в то же время здесь был элемент накопительства, и результат работы был очевиден. Но, в принципе, это хорошее время — мы шутили и у нас что-то происходило, а по дороге мы всегда покупали мне какое-нибудь мороженое или жвачку, и я смотрел, какие там вкладыши. Я продолжал загоняться по Человеку-пауку.
В один из дней мы очень долго ходили с бабВалей по базарчикам в её районе, разным торговым точкам — никаких больших супермаркетов же не было, и товары продавались в основном на базарах под открытым небом — и я всё смотрел и смотрел кассеты для нефункционирующего видика. В основном были «Черепашки-ниндзя», которых я не видел, и всякие диснеевские мультики для девочек. Это всё было не моё. Мне хотелось мультики с как можно более детализированной графикой и реальными пропорциями. Лучше всего это было реализовано в «Человеке-пауке» — это ещё и поэтому я его полюбил годом ранее. Это было в духе загона по масштабу Барби: игрушечные модели должны быть масштаба Барби, а мультики должны быть с правильными пропорциями. Иногда, кстати, такие правильные пропорции были и в отечественных рисованных мультиках по сказкам, а ещё правильные пропорции были в «Черепашках-ниндзя», но сказки были не про современность, а «Черепашек» я не видел, и поэтому — только Человек-паук. И вот я присмотрел одну на большом базаре, который был на восточном углу Энтузиастов и Кавказской улицы (там был пустырь). Мы часа три ходили от Шарика до этого базара, через всякие другие магазины, туда-сюда, и только уже в конце дня вернулись в очередной раз к этому лотку и купили. Там было несколько серий, как я понял. Я хотел быстрей уже посмотреть.
В этот или другой раз от бабы Вали забирал отец, и мы проехали через Саратовский городской парк. В смысле, мы вышли там на Чернышевского, на остановке. Это была вторая половина дня, лето, и там было много народу. К этому моменту я там уже один раз был с бабой Валей, но я не знаю когда, поэтому не стал врать и никуда вставлять раньше. Скорее всего, в три года. С бабВалей там первый раз в жизни видел белок — в холодный сезон мы там были. Ну а теперь вот зашёл туда с отцом. Посмотрели белок, лебедей. Было странно, что всё это видишь в центре города, а не где-нибудь на даче, где реальная природа. Ну и потом мы там пошли к прудам в южной части парка, и там был прокат лодок — он всегда там был и есть. Мы оплатили, залезли, и отец начал грести. Это первый раз в жизни, чтоб я плыл над водой. Он ради этого опыта и устроил. Наверху свисали ивы, был какой-то мост — мы под ним тоже проплывали. Вода зелёная — ну это так деревья просто отражаются. Всё было как на картинах с пейзажами. А потом мы приехали в Энгельс, и где-то на середине пути между центром и Фрунзой он передал меня маме. Я там всем рассказывал, как плавал на лодке. А кассета «Человека-паука» стала лежать у дедов вместе с «Королём Львом».
На Фрунзе запомнился один вечер. Вторая половина дня, пережаренное лето, выцвевшая трава везде. Мама постоянно в делах. Ей надо было ходить по разным госучреждениям, связанным с городской инфраструктурой, подавать или брать какие-то документы. В этом была её работа, помимо черчения, и уже даже чаще черчения, потому что много её чертёжной работы взяла на себя бабКлава, которая тоже ведь была со строительным образованием и умела чертить как нужно, а особенно считать что-то инженерное. Там было очень заумно — огромные технические листы со схемами коммуникаций и цифрами, а из электроники на подмоге был только калькулятор. И вот я сидел на Фрунзе, в доме, смотрел по телевидению «Человека-паука», ближе к вечеру он шёл. А тут пришла мама и сказала: надо идти. Это вот то, почему я не любил быть с мамой, а любил быть где-нибудь на улице с детьми или один дома просто. Даже сейчас, во взрослости, когда я мечтаю вернуться в детство, где ни хрена ни о чём не надо было заботиться, я всё равно помню то чувство и ту жизненную тягомотину, и вечно доёбывающие дела. Заботиться не надо было, а вот делать надо было. А сейчас — и заботиться, и ещё и делать, и всё это, когда жизнь нахуй просрана и никаких надежд. Ну и, короче, мы пошли. Точнее, мы, по-моему, даже поехали, потому что нужно было совсем далеко — к колхозному рынку, в главную энгельсскую пожарку, там их учреждение. И вот я стоял там на улице, пока она заходила внутрь что-то делать. Это было уже ближе к вечеру, и напротив был этот пустующий колхозный рынок, на который нам скоро нужно было снова идти покупать мне всякое шмотьё на осень и зиму.
***
.:::.
>>> Часть 19 текст 7. С отцом в тир,,, на пляже Нептун,,, начало Зены королевы воинов,,, отец Ани сделал видик,,, дал кассеты,,, отнесли видик на Льву Кассиля,,, засел за Человека-паука,,, Ельцин по Полиграфической.
.::::.
Бывал и пляж с отцом. Часто только с ним вдвоём — мама работала. По дороге иногда заходили в тир. Там нет окон, было темно, и больше всего света было в конце зала, где мишени. Сразу, как заходишь, было очень тесно и сразу упираешься в как-бы барную стойку, на которой лежали эти пневматические — ну или какие они там — ружья, привязанные к этой стойке железным плетёным канатиком. Стреляли маленькими металлическими пульками — вот их надо было покупать в кассе сбоку, там сидел человек. А ещё можно было найти эти пульки на полу, и тогда тоже можно было выстрелить, а человеку в кассе было пофиг (это же было государственное развлекательное заведение).
В первое время в основном всё делал отец, но потом там мы брали табуретку, и я вставал и тоже пробовал. Ну, я со средним успехом попадал. За всё детство раз пятнадцать мы туда заходили. Когда с отцом, когда с мамой.
Дальше с отцом мы шли на пляж, и по дороге была вся эта уже много раз описанная атмосфера набережной. Отец, как обычно, просвещал на все подряд темы. Мне тогда запомнился миф про Икара — которого предупредили, что нельзя взлетать высоко, чтоб не расклеились крылья, но он ослушался — и упал и разбился. Уже знающий про смерть, я всё про себя думал — вроде бы сказка, а какая жестокая.
На пляже в один день — это был обед, солнце, жара, беляши-гуляши — вдруг подплыл катер, и с него сошёл на берег Нептун. Человек в причудливом наряде морского бога. Ну, так объяснил отец, что это Нептун. Это был какой-то перфоманс для детей. Я уже имел небольшое представление о богах и древнегреческих темах, понимал, что это как-то связано с Гераклом, да по-моему даже в какой-то серии «Геракла» там какой-то бог из моря вылезал, и это было впечатляюще. А, нет, Нептун вылезал в начале каждой серии сериала «Зена — королева воинов». Опять запоздал с интродукцией. Она началась в этом, девяносто восьмом году, весной. Я помню, что «Геракла» и «Зену» я всегда смотрел на Фрунзе, видимо канал «Эн Тэ Вэ» вообще не показывал в те годы на Льве Кассиля, либо — скорее всего — мы просто большую часть времени жили там. Потому что я вот даже почти ничего и не вспоминаю по Льве Кассиля в это время.
Ну а «Зена», я сразу понял, что это из типа «Геракла» — в смысле, та же эпоха, тот же мир и, судя по всему, как-то связанный пантеон богов. «Зена» была крутая, тётя-акробатка — впервые в ней меня стала привлекать акробатика — но она была взрослая, мне казалось, она лет на десять старше моих родителей, и поэтому я не сильно завидовал, мне до неё ещё расти и расти, я думал, а уж до Геракла — тем более.//// Пдзптэйыкм-подямёкм \\\\Зена зацепить тоже не могла — она была добрым, здравомыслящим супергероем. У неё ещё был этот суперприём — тычок двумя пальцами в шею, она постоянно вырубала им мужиков. С ней была какая-то блондинка — вот та уже простушка, но теперь уже слишком простушка. В какой-то момент были серии, где был и Геракл, и Зена, а потом осталась только она (по-моему, до моего первого класса или даже чуть в течение него), а Геракл навсегда ушёл.
***
Отец Ани на Фрунзе и вместе с ним вся его семья были тем, что мои взрослые называли «сектанты». Какие-то Адвентисты. Жена его — тётя Света, мама Ани с Алёной — была репетиторшей английского, а он имел какие-то связи с Америкой. И вот моя мама, ходившая к ним в дом, рассказывала, что Света им туда звонила в Америку и передавала какие-то сообщения от мужа. Всё у них в семье поэтому было цивильно, даже строго, и не безденежно. Народ к ним какой-то приезжал раз в неделю, что ли.
Я не разбирался тогда ни в чём, и у меня из-за его тёмноволосости, кареглазости всей их семьи, ну и из-за слова «секта» сектантский нюанс их семьи ассоциировался с мусульманщиной и мечетью, которая там на районе тем более каждый вечер завывала. Мне казалось, будто они про это. Я поэтому в эпизоде знакомства с Аней, написанном в псевдо-настоящем времени, упомянул мусульманщину. У этих адвентистов была своя церковь.
Вот этот Гавел — Володя, его звали — строил здание церкви в Энгельсе на проспекте Энгельса. Мы туда ещё к ним съездим один раз. Я тогда не понимал, что это церковь, думал просто ещё один их дом. Мама делала проект, в общем. Володя этот часто заходил к нам в дом, и они стояли с мамой и бабКлавой над чертежами и по два часа суперскучно что-то обсуждали у выключенного телевизора, чтоб не мешал. Он всегда хромал, еле волочил ноги, и мама мне позже рассказывала, что это ему подрезали сухожилья в тюрьме — так делали, чтоб не убежал.
Ну и вот, как-то днём этот дядя Володя принёс нам шнур, видимо, или какой-нибудь переходник — и о чудо: пошло изображение. Он нам сразу ещё занёс пару кассет с Аниными диснеевскими мультиками. Я для порядочности кое-как выдержал минут пятнадцать «Красавицы и Чудовища» — там была сцена, где эта прилежная главная героиня брала в библиотеке книгу, что сразу напомнило саму Аню — и потом выключил и начал восполнять полуторагодовой дефицит «Короля льва» в глазах, а также человека-паука.
Скоро мы отнесли видик на Льву Кассиля. Я там сидел и смотрел, и смотрел теперь человека-паука по кругу. Вступительный музыкальный проигрыш в сочетании с комбинацией сочных красного и синего цвета в визуальном ряде вызывал во мне прям физически ощутимый дофаминовый всплеск. В музыке были мрачноватые хроматизмы на электрогитарах (я тогда, кстати, не знал, что это гитары), наподобие мелодии «В пещере горного короля» и «Морозко». На всю жизнь это тогда сформировало во мне тягу к таким мелодическим решениям.
Кассета человека-паука начиналась с серии, где был человек-ящер — скрестившийся с ящерицей какой-то учёный. Я стал помешан на этой идее, хотел сам стать мутантом, хотел быть таким же ящером и в белом халате — эстетика у меня такая сформировалась. Я всех взрослых заколебал этим своим загоном. Ну и ещё больше я, конечно, стал увлечён рептилиями.
А последняя серия на кассете называлась «Чёрная смерть». Там была, как я понимаю, знаменитая в этой франшизе схватка Паука и этого чёрного страшного злодея в какой-то башне или соборе. Я прям обожал всю визуальную часть этого мультика, а также архитектурные элементы, какие там были — небоскрёбы, жилища людей таунхаусного типа, вообще Нью-Йорк в целом. Годом позже я стану помешан на Нью-Йорке.
И мне хотелось продолжения, мне хотелось ту серию, кусок которой видел когда-то в рекламе по телевизору — где человек-паук мутирует и превращается в шестирукого.
Ну и, конечно, Мэри Джейн, с этой идеальной фигурой и чертами, диснеевскими, как я их называю, глазами и её идеальным женственным характером — я в ней сразу увидел образ идеальной подруги. Я бы её спасал точно, как он, я бы постоянно был неожиданным и полным сюрпризов для неё. Я бы был полноценным мужчиной с ней. Такие были мои мечты и надежды на будущее. Такое русло мечтаний, кстати, шло отдельно от тех фантазий быть рептилоидом.
***
Двадцать шестого августа в Саратов приезжал Ельцин, и он должен был сгонять на военный аэродром, который возле нашей энгельсской дачи. Он должен был проехать по Полиграфической. Ближе к вечеру я с дедом ходил смотреть. Машин, конечно же, было много, и было не узнать, в какой он.
***
.:.
___Часть 20.
___Часть 20.
.::.
________________Осень.
.:::.
>>> Часть 20 текст 1. Парк юрского периода,,, голливудская музыка,,, второй детский сад и узлы,,, влюбился в Машу,,, Саша Емельянов,,, Никита Козлов,,, каратэ.
.::::.
Думаю, тут уже начнётся осень, потому что следующий эпизод был в холодное время.
В одном из кассетных ларьков — они были буквально на каждом углу крупных перекрёстков — на перекрёстке Пензенская и Энтузиастов бабВаля купила мне «Парк Юрского периода» — главный первый фильм. Я давно на прилавках видел эту кассету с тёмной обложкой и фирменным логотипом с динозавром, и я вообще не знал, что это такое — я думал, какой-нибудь скучный мультик. Но он был везде, и я понял, что надо. Тем более динозавр.
Динозавровая тема, спецэффекты и все те герои — всё это впечатлило сильно и надолго. Но перейду сразу к музыке. Засела она мне в голову. Не то чтоб я её специально переслушивал когда-то потом или сейчас, но сам выбор нот и тип мелодизма — «голливудский уровень запоминаемости мелодий». Как «Король лев». Вот на таком я формировал музыкальные вкусы, а не на какой-нибудь другой ерунде. В то же время быть может ту, что я считаю идеальной, я считаю идеальной просто потому, что сформировал на ней вкусы, просто потому что она была первой. А сформировался бы на той другой, которую считаю ерундой, — то считал бы ерундой эту.
Вот сейчас, когда пишу это, на одном форуме вроде взрослый музыкант называл мою музыку дерьмом, а я зашёл в другую тему посмотреть, что он котирует — и там прям дерьмо. Это важные вопросы для тех тем, которые должны появиться к концу моей детской биографии. Постепенно буду писать по ним больше.
Я множество раз пересматривал этот «Юрский период», как и все другие мои кассеты. Всего у меня к концу детства будет около двадцати пяти штук.
Где-то тоже в это время бабВаля мне подарила фильм «Освободите Вилли» — тоже одна из первых кассет. Про него, впрочем, нечего рассказывать. Фильм как фильм. Самостоятельный пацан там, завидовал я ему и всем ему подобным. Мне-то даже ещё дороги было нельзя переходить.
***
Ранее летом, когда мы часто похаживали в офис дяди Серёжи, я иногда заходил с мамой в его кабинет, пока его не было. Там было прохладно от кондиционера, как уже говорил, и там были дротики и мишень. Мы там кидали. Надо было попасть в центр. Вот этой осенью он нам их подарил, и я теперь кидал дома. Началось львакассильное время.
Вот и вернусь теперь к детскому саду, описание которого я остановил прошлой весной.
В первые же дни я там сразу влюбился. Маша. Не знаю, что я в ней нашёл, мне просто надо было кого-то любить, и видимо она была самая заметная, а другие совсем как моли. Хотя одна из этих молей была Оля — даже вот запомнилось имя — которую я уже через год, когда выпущусь из этого детсада, вспоминал с романтическими настроениями. Оля была тихоня и вообще незаметная, ни разу пока ходил в тот детсад я вообще о ней не думал.
А эта Маша, как мне виделось, «крутила роман» с одним из работников детсада. Потому что она называла его не Сергей, а Серый. А почему мне казалось, что это роман? А потому что это были девяностые, и на всех гаражах были надписи типа «Маша плюс Саша равно любовь». Маша было самым частым именем, и с ним автоматически ассоциировалось слово «плюс» и остальная часть примера.
Я уже не был таким робким, как в первом детсаду. Пару первых дней я отсиживался на месте, а потом постепенно ожил, начал бродить по игровой комнате до окон. В какой-то момент делал там даже мостик на ковре и было интересно, умеет ли Маша. Все там сидели и валялись по полу — то в ходе зарядки с утра, то в ходе свободного времени. В спальне там были двухъярусные кровати, я был на втором ярусе. Основное всё было по-прежнему: дневной сон я не спал; перед обедом, в гаданиях будет ли манка или молочное, вязало узел в груди, и никогда я там не срал, кроме одного раза, который позже опишу. Постоянно ждал маму и никогда не хотел туда идти. Всё как обычно, но всё-таки уже не так жёстко, как в первом детском саду. В первом была прям травма на всю жизнь.
В этом детском саду появились двое других из всех шести моих за всё детство хоть сколько-то долгосрочных компаньонов мужского пола — Саша Емельянов и Никита Козлов, мой тёзка. Никита и Саша были на год старше меня, как и будут все те мои остальные компаньоны всё детство. В детсаду нас, пацанов, там связывало увлечение Человеком-пауком и Бэтменом.
Саша Емельянов жил в хрущёвке напротив нашего дома через двор. В этой хрущёвке за поворотом был магазин еды, и мы туда ходили за хлебом. Мне уже без анализа видно, почему я тусовался больше именно с этими Никитой и Сашей: мамы были знакомы. В случае Козлова они были даже связаны: его мама тоже работала в архитектуре, и её мама — его бабушка — тоже. А вот родители Саши — ну тогда я про это ещё не знал — у этих строился дом на Персидской, и мама его им оформляла. Хотя, может, моя мама с Емельяновскими познакомилась уже в процессе моего хождения в детсад и только потом уже взяла в работу их дом, не знаю. В любом случае они быстро стали приятельствовать, я там видел.
Как маму Козлова — не помню, а маму Саши звали Вера, и она была маленькая, мелкая, коренастая. Отец был малословный, мало интеллектуальный, но рабочий и всё умеющий мужик. Оба занимались торговлей шмоток на ярмарке — классические челночники девяностых, возили из Москвы.
У Емельяновых я вскоре побывал в гостях: двух- или трёхкомнатная, всё до потолка заставлено вещами в духе эпохи — пацанскими турниками, полками с кассетами, приставочными играми. Антресоли, везде постеры всякие. Всё у них было. У них была черепаха, и ещё у них был даже старший родной брат Саши. Уже не помню, как его звать. Тихий, с задатками интеллектуальности. Сам Саша был раскованный пацанёнок, не больно умный, но и не злой. Он ходил на каратэ, был крепче меня, казалось, многое умеет. Но ветренный, бесцельный. Во взрослости, мама рассказала, он прям одебилился, а брат его — наоборот. Брат был астматик и дохлый, мама рассказывала, они изначально вообще из другого региона переехали к нам из-за его здоровья. С Емельяновыми неформальная связь у нас будет года три.
Никита Козлов был интеллектуальнее Саши, потому что невротичнее. Отец был приходящий-уходящий и как-то связан с каратэ. Вообще, в то время все подряд были каратистами. Я сразу остановлюсь на этом.
В Энгельсе в нашем районе секция карате была во «Дворце пионеров». До сих пор не упоминал это место — совсем рядом с Львой Кассилей: площадь Свободы, пятнадцать А. К тому моменту я пару раз уже заходил туда с мамой: там была детская библиотека, и мы брали какую-то книжку про природу — я в ней впервые видел ужа. Ну а так, иногда по дороге к бабе мы проходили через двор этого Дворца и смотрели в окна зала на первом этаже: там пацаны в белых кимоно стояли и махали руками, а иногда отрабатывали какие-то приёмы и броски друг на друге. В те времена я уже им завидовал. Уже понимал, что даже если в процессе постановочной драки по мне ударят — я расплачусь. Я уже успел подизучить себя, паттерны своей психики, заподозрил, что я долбаный невротик и могу двигаться к какому-то пиздецу. Но пока продолжал надеяться на лучшее, и всегда в этом меня, кстати, будет воодушевлять тот мой один год в запасе до возраста моих одногруппников в детсаду и одноклассников потом в школе.
Ну и вот, как и Саша, этот Никита Козлов должно быть тоже ходил на это каратэ. Только он был этим увлечён обсессивней, потому что там интерес подогревал отец, привозил ему кассеты. Это я узнал уже через несколько лет, когда у нас было обычное приятельство с хождением друг к другу в гости. Его бабушка жила в нашем доме в другом подъезде, а сам Козёл жил в десяти метрах от забора детсада — на Петровской, шестьдесят пять. Зная про его каратэ, Козлом его, конечно, никто не называл.
Был ещё какой-то незлобный Ринат. Но он был и сплыл после детсада навсегда. Злобных и сильно дебильных в этом детсаду не было, нормальный был детсад в общем. Может, ещё какие-то мелочи про этот детсад я успел записать в шестнадцатом или семнадцатом году в дневниках, когда ковырялся в прошлом и память была свежее, но не могу найти запись.
Помню ещё, что сразу в начале этого детсада, когда я ещё никого не знал, нас построили в ряд и повели куда-то по улицам. Помню, что дошли до музея — до Родины. Такое периодически бывало в городе — детей водили куда-то по улицам пешком. Не получается представить такое сейчас. Я такого не видел лет двадцать. В то же время я на улице и почти не бываю лет двадцать.
***
.:::.
>>> Часть 20 текст 2. Её звали Никита,,, Секретные материалы,,, реслинг и добровольцы боли,,, патлачи и рок гитары.
.::::.
Несмотря на детсад возле дома, у дедов мы бывали всё равно часто. Лучше всего запоминалось то, как там протекали вечера. Было как обычно всё: посиделки в зале, «Поле чудес», Фатюшкина на специальном для неё стуле, грызня семечек. БабКлава вязала мне носки, а иногда играла с дедом в карты. Местная идиллия.
С осени на каких-то из тех каналов, которые там показывали лучше, чем у нас дома, начался сериал «Её звали Никита». Меня давно бесило моё имя, кончающееся гласной буквой, как женские, а теперь ещё и это. Сериал я не смотрел. Баба была красивая, но своеобразная. Может, конечно, просто весь сериал такой понурый, но я ни разу не видел её улыбающейся. Всегда какая-то взволнованная, а главное, из-за того, что внешне вся такая прозрачная, — она мне казалась больной. И ещё настолько квадратная челюсть казалась перебором. Она шла поздно, как помню.
А ещё, сразу напишу, в октябре начались «Секретные материалы». Начинались близко ко сну, когда мы там все уже стелились, и тоже с тревожной атмосферой. Запомнилась главная мелодия. Мне казалось, что раз там такая предупреждающая музыка, там могут быть монстры и что-то интересное. Один раз даже было что-то близкое. Но больше ничего никогда.
***
А вот другой вечер на Фрунзе. Должен отметить, что по разным данным в интернете это либо конец сентября этого года, либо декабрь. Этот эпизод — в настоящем времени.
Теперь, когда всё интересное взрослым и новости на главном канале кончились, когда взрослые уже болтают, есть немного времени до сна, и пульт — мой, я начинаю гонять каналы. И останавливаюсь на чём‑то странном. Мышцатые мужики с широкими плечами в резиновых штанах, с оголёнными торсами или в порванных майках, часто с длинными волосами или наоборот лысые, без всяких перчаток и шлемов кидают и лупят друг друга на боксерском ринге ногами и руками так, будто тут не то что не бокс — а вообще нет никаких правил и запретов. Подпрыгнув с канатов или подброшенные оппонентом, они прилетают с двухметровой высоты прямо на туловище — на ринг, а то и на кого‑то, кто там уже валяется. Напомню тем, кто давно не падал: полмесяца потом в синяках и с больными шишками — и это с высоты детского роста. А тут — с высоты полутора взрослых. И всё это перед многотысячными зрителями, скандирующими восторг от падений и ударов, чем больнее — тем громче. Я не понимаю — реальность это или нет. Ну не мультик же.
Какой‑то судья мечется возле дерущихся, но на него не обращают внимания или отшвыривают — правил, кажется, и впрямь нет. Как и определённой цели. Примерная их цель, очевидно, — сделать другому стыдно. Чтобы другой потерял тот самый контроль над собой, а снизведший его в эту недееспособность наоборот утвердит свою имеющуюся силу и даже приобретёт ещё — будто забрав у того, кого снизвергнул. Делать это можно по‑разному, но тут выбран самый простой и первобытный способ — через причинение другому адской физической боли.
Мне совсем не комфортно смотреть такое вместе с родителями, потому что от всех этих//// адцги с йгмь б цсэлят борягр мжрщия, йлрннсэ э, ияз богвбю, лдеюлврмл нп богф вяяйэ — км япе ядорниит. \\\\
Вскоре от некоторых сцен — например, когда кто-то собирается сделать что-то дерзкое (обычно вот напрыгнуть со всей дури с большой высоты на оппонента, уже и так валяющегося на ринге, чтобы добить), но при этом тут даже ежу понятно, что тот, кто лежит, — просто притворяется лёгкой целью, а на самом деле откатится в последний момент, как тут часто бывает, — и тот уже заранее ликующий, летящий, прилетит на жёсткий пол, отобьёт себе всё и разобьёт своё лицо зазря, испытает адскую боль, — до той степени понятно, что очевидно, это понятно даже и тому прыгающему бойцу, — мне в голову мучительно врезается новая тема — добровольного самобичевания, «добровольцев боли». Я не представляю причины, ради чего на это можно пойти, не могу представить себя, пойдущим на это. Но могу представить себя на их месте: он только ещё собирается прыгать, а я уже за него будто ощущаю всю ту боль, которая через мгновение будет его. И они там — все такие. Все, кого показывают, включая каждого зрителя. Все ликуют, а не страдают в эмпатии. Все противоположны мне — возведшему в главный жизненный принцип избегать любого дискомфорта и уж тем более любой боли. Ну, чаще они там, конечно, удачно причиняют боль именно противнику, а не себе.
Но тут вдруг — вообще жопа. Бойцы же здесь ещё разговаривают между собой, отбирая моральные силы словесно: запугивают, насмехаются и злорадствуют. И посреди этой перебранки вдруг звучат слова «я тебя убью», «сейчас ты умрёшь!». Это вообще как? Неужели убивают по‑настоящему? Кому‑то — шоу и развлекуха, а кто‑то навсегда тут сейчас упадёт и прекратит жить на глазах тысяч людей в том зале и в телевизоре, на глазах всего мира? Весь мир сможет представить его через пару дней в гробу с кукольным лицом. Все пойдут в чёртов детсад, и пусть там даже лапша с молоком и вся хуйня, но этот умрущий патлач же вообще просто никогда не сможет даже шелохнуться. А ведь у него, наверное, были планы в жизни. Он тоже смотрел какие‑то сериалы. Он ничего этого не сможет досмотреть. Наказан смертью. Каким‑то лысым потным дегенератом. И причём он полез в это сам, сам запрыгнул на этот ринг, с большим энтузиазмом. И никто не помог, никто не остановил. Все этого наоборот только и хотели — чтобы он умер. А где его родители и что чувствуют они и другие его близкие? Что чувствуют, думая о его родителях, те, кто рад тому, что он умер?
Ничего такого пока не происходит. Это просто моё воображение нарисовало сразу эти картины, эти перспективы. Но бой продолжается, они продолжают грозиться исполнить убийство, а после убийства всё это естественно станет реальностью.
Дед говорит: это называется реслинг, и тут на этом канале его будут так по вечерам показывать ещё. И он ещё озвучивает «бввззздыщщщ», когда очередной доброволец несётся к своей очередной боли. Сижу молча охуевший.
Мы прям перед сном гоняем ещё какие-то каналы, и тут другое: такие же, как эти «реслеры», — волосатые, один из них — также патлатый блондин, и также на сцене все. Только они тут с гитарами странной агрессивной формы, типа ракет или молний. Этот блондин размахивает головой и волосами как вентилятором. И звучит какая‑то необычная музыка — такой не играет по радио никогда нигде. Сразу особая атмосфера, сразу какие‑то колонки, микрофонные стойки, сценический свет. В принципе — особая атмосфера от этой музыки. Что‑то совсем другое. Но кстати связанное с реслингом. Чем? А всё той же темой тревожности перспективой утраты контроля над физическим собой.
Пока всё, пойдём спать — завтра нам с мамой возвращаться на Льву Кассиля, с нами ещё пойдут деды, потому что им надо в том здании «Родина» бросить какие‑то скучные бумажки в какие‑то ящики — это называется какое‑то «голосование».
***
.:::.
>>> Часть 20 текст 3. Отец уезжает,,, львакассильщина с мамой,,, покупаем велосипед Кросс,,, начало подготовительного лицея.
.::::.
Остаток девяносто восьмого года я жил вдвоём с мамой — теперь уже классическую Льву Кассиля: строгую, электрическую, с ссорами и наказаниями. Дело в том, что началась подготовительная школа, но для неё скоро отдельный отрывок. А насчёт отца… Ну, за прошлые годы я уже увидел закономерность того, как периодически, обычно с началом холодов, маминой работы, моих походов в детсад или поликлиники — всей серьёзной суеты — он уезжает к бабВале. А теперь я уже обращал внимание и на их отношения, на нервную молчаливую атмосферу, когда он собирал свой чемодан, и стало понятно, что они из‑за чего‑то ссорились — вот он и уезжал, потому что квартира мамина. Выфутболивание» — как это у нас в семье начнёт называться (мамой — с иронией, а бабВалей, ну и самим отцом — серьёзно, с чувством несправедливости). По словам мамы, он всегда уезжал сам.
Запомнилась одна сцена, возможно именно в это выфутболивание. Вечер: я сидел на полу в зале возле стенки, считал свои деньги, которые уже потихоньку копил монетами, а отец угрюмо собирался в коридоре. Я что‑то его спросил, типа «уезжаешь?», с жалеющей интонацией. Жалел я больше себя — у меня уже на стадии этих его сборов и обувания завязывался узел приближающейся львакассильщины.
Когда он закрывал за собой дверь, тут у нас сразу начиналась другая жизнь. Я без мамы не мог, мы сразу спали вместе, и у нас было то, что я называю идиллиями — да. Но остальное время нашей жизни было пронизано миксом её нервности и бесцеремонности строгого воспитателя, смешанных с её неуверенностью, паникой при любых проблемах, особенно бытовых, и соответственно моим постоянным страхом за неё саму, что я когда‑то уже описывал в начале биографии. До конца маминых попыток меня воспитывать и стимулировать учиться в мои одиннадцать–двенадцать лет у меня компонент её неуверенности из того микса будет регистрироваться в основном подсознательно, а сознательно — пенитенциарный. И особенно вот теперь, начиная с описываемого сейчас времени, когда мама была самой уверенной за всю мою жизнь, и на передний план с началом учёбы вылезли именно её карательно‑исправительные акты. Расцвет их будет в первых трёх классах.
К этой львакассильщине, как её называю, с мамой и отцовским уездам я буду возвращаться подробнее в частях далее, и особенно в конце детской биографии, когда будут основные сюжеты по этим линиям. А пока идёт наиболее сжато описанный период в моей истории. Просто уже нет времени выковыривать из памяти сценки, чтобы через них создать художественную плавность повествования. Весь этот год до первого класса так и займут не взаимодействующие между собой эпизоды лишь самого значимого из того времени — обычно по одному на каждый, хоть и на многом можно было бы задержаться.
***
Одним идиллическим вечером (хоть и с грузцом всё равно) мы с мамой вышли из дома и дошли до магазина «Мелодия» на Льва Кассиля, дом один, где продавалось всё подряд по теме электроники, и ещё там были велосипеды. И там был велосипед «Кросс», и мы его купили. Красного цвета, он был уже почти идеальным по размеру мне, и у него ещё на горизонтальной раме была чёрная пластиковая штука, наверно чтоб не размозжить яйца об железку, если сорвёшься с педалей.
Уже очень скоро я ездил уверенно, но пришли чёртовы холода, и он стал стоять в закутке, который мама захапала в общей прихожей с соседской квартирой, когда поставила там железную дверь. Там на полу в сумках ещё стояли банки с вареньем с Фрунзы теперь всегда.
***
Ну вот и началась в жизни эта погань, эта срань под названием учёба. Какие‑то подготовительные дошкольные занятия‑уроки возле пока непривычной для нас остановки в сторону Саратова,на улице Тельмана, дом три — там это лицей или «одиннадцатаяшкола», как мы попеременно с мамой его всегда называли, и как буду называть я на протяжении всей моей истории. Проходили эти уроки вечером после детсада.
С самого начала, всё, что мне нравилось в учёбе, — это лишь то, что она была жизненным прогрессом, путём к взрослости, которая для меня была синонимом свободы. Нужно будет преодолеть грёбаные сколько‑то лет — я даже не задумывался, сколько именно, понимал просто, что огромное количество, как ещё три моих жизни — и потом ты будешь взрослым, и всё кончится, всё это ебучее рабство детства, все эти с самого первого дня детсада, или, может, даже поликлиники, ненавидимые мною обязанности просыпаться, когда не хочется, и идти куда не хочется. Поэтому в первые годы учёбы я принимал это говно даже с энтузиазмом, мне прям даже нравились все эти пеналы, карандаши, цифры на доске. Даже это, наконец, уже было чем‑то взрослым по сравнению с теми яслями, всем тем дневным сном и компотом на полдник. Но это пока домашних заданий ещё не было.
Я пошёл туда рано: в мои пять лет никто ещё никуда не ходил, и даже мои компаньоны из детсада не ходили, а они были на год старше меня. Мама хотела обеспечить мне преимущество к первому классу основной школы — может, чтобы попытаться пристроить в школу получше, а может, просто приучить к школе заранее.
Походы в тот лицей ассоциируются с ноябрём, холодом, тьмой и фонарями. С сентября Энгельс уже был царством грязи, и поэтому там сразу была история со сменкой, а вскоре и с гардеробами, пуховиками и всем вот этим.
.:::.
>>> Часть 20 текст 4. Шнурки,,, ненависть к выходам из дома,,, ненависть к учёбе.
.::::.
Внезапно я сейчас углублюсь в ничто иное как тему завязывания шнурков.
Завязывать их я мог уже к началу детского сада, и я коротко упомянул, как овладение этим навыком было омрачено неспособностью завязывать так же ловко, как мама. Следовало сделать акцент посильнее. Это была очень подкосившая меня проблема, и за несколько лет к описываемому моменту я так и не продвинулся. Я перекрещивал шнурки двумя руками, завязывал тот изначальный первый этап, а потом каждой рукой складывал каждый из концов и заталкивал то, что было в одной руке, каким‑то пальцем этой руки под то, что было в другой — и затягивал. Уже процесс складывания занимал несколько секунд, и шнурки выпадали из пальцев, а при провздевании сложенных и тем более: они либо вылетали из пальцев, либо я не мог никак затолкнуть — промахивался мимо шнурка в темноте (всё же происходило в каком‑нибудь тёмном коридоре, где-то под тобой, на полу) — либо я пропускал заталкиваемую часть слишком далеко, что при затягивании шнурок этого конца, а то и другого тоже, вылетал из затяжки, оставляя меня с чёртовым тугим узлом, над которым, если шнурки тонкие, я сидел и ебался целую минуту. Я ревел, меня всё бесило, я хотел всё разъебать. Всё было как всегда, когда у меня что-то не получалось, и я всё метал и рвал игрушки. И уж тем более я не собирался исправляться и учиться той технике, которую показывала мама. Вскоре она поняла, что я и тут истерик, и больше не учила. То, что у меня не получается сразу — я к этому не возвращаюсь. Если я возвращусь, во мне разгорится отчаяние, слёзы за стыд неспособности делать взрослые вещи, быть взрослым и способным, злость, и я стану разрушителен.
////Яюёкюю вдпюкщ: я ьпж ймлвлсш ю ж псс мшрчяы арвсл уёёзфгрзсэ пбьёы къойдж р хпвпкэкз. Ьпм кг ъодзфзь, э йэинв-сл, тмсщ з пфледв р рдй ввлзпюкщлъй авполинжпсямл лднгяижжэфзё рвиррюкщлнам ямжюсёбгмёэ, лн янигд мацжи лдяонимвёхдоизж арлс, ьигйпозфгрзмд лямоюдгмёг кгпямб арвз кжёкги хяорз рдию. \\\\В таком состоянии варианты действий сужаются только до самых экстремальных физических — только такие дадут разрядку этому напряжению. Мне нельзя целенаправленно пробовать снова. Всё станет только хуже. Я могу только разъебать. И я до сих пор не научился завязывать шнурки.
Постепенно в те первые годы детского сада я смирился со шнурковой неумелостью, уже больше не ревел и даже не думал про это. Помогло там, кстати, как то, что я почти никогда не видел, как одеваются другие дети (забирали же детей не одновременно, я уже говорил), так и, главным образом, то, что те дети, которые носили шнурковую обувь, не завязывали шнурки вовсе. Шнурки у них были завязаны всегда, и дети вставляли ноги в обувь как в тапки, даже не нагибаясь к ней руками. Прямолинейный экстраверт Саша Емельянов был из таких. Я заодно воображал его ощущения при ношении таких слабо завязанных кроссовок (ведь они были завязаны слабо, раз в них можно было так вставить ногу) и не мог понять, как он может чувствовать уверенность и контроль,//// ияз т лдам кг есгёр йгёбс кмв мс ыслз нюртйюююмкмрпж? Ысл бод нюбкм фрн аъигжхюю жж одежмзж потомб ж лрйнщбхюю бнищи езямс ттпяниия, йлбгэ рпмзхъ ймрпжйлк. \\\\Или книга, лежащая на краю стола и торчащая почти на половину в воздухе. Я считал таких детей, вообще носителей такого мозга, такого восприятия обстоятельств, теми, что во взрослости называю «дебилы».
А у остальных детей была обувь на липучках или какие-то сандалии. Я не видел ни одного ребёнка в детсаду, кто сидит и кропотливо завязывает шнурки, как я. В этом мне повезло, и я считал себя — завязывающим шнурки хотя бы так и всегда следящим за их завязанностью — в любом случае взрослее остальных.
Но подсознательно проблема продолжила жить. Было ясно, что я просто видел слишком мало взрослых людей, завязывающих шнурки, а вполне возможно, что большинство завязывает их также ловко, как мама. Помимо мамы ещё отец завязывал — он со средней ловкостью, — но он, благодаря маминому обесцениванию его, в бытовых вопросах не был моим примером для подражания. Поэтому, пусть уже регистрируясь не так отчётливо, как в первые времена, но фоново, тем не менее каждое вот это моё присаживание на корточки в прихожих, в сенях, чтобы завязать шнурки, было буквально унижением — напоминанием о моей неспособности, склонности к истерике и, соответственно, психической слабости.
Завязывание шнурков в холодное время года — большую его часть — было сопряжено с раздражением от сопутствующей херни: грёбаной лужи растаявшего снега под ботинками, случайного слетания в ту лужу как самих шнурков, так и краёв шарфа. Блять, я это ненавидел. Сидеть, смотря в пол под ногами у всех, ниже всех, копошась пальцами в ебучей грязи — это же уже в принципе позорно, уже не про контроль, а наоборот. А ещё и неумело завязываешься. Садишься в лужу день за днём, день за днём. И всё ради чего? Ради какой‑то ёбаной, блять, учёбы. Пока дома по каналу Тэ эН Тэ идёт Человек‑Паук.
В памяти заседала не информация, доносимая учителем на уроках, не знания, а вот эти все шнурки, ступеньки лестниц там, холод, дети, которые там были, и какие-то мелкие неформальные ситуации. Иногда в памяти оставалось что-то из того, что мы проходили, но не в той форме, которая может называться знанием. Я ходил на учёбу просто так. Не было у меня интереса к тому, что проходили. Вот когда я думал о Человеке‑Паукe и Человеке‑Ящере, о Парке Юрского периода — тогда я оживал. Я не знаю, на что вся эта образовательнаясистема рассчитана, как она могла заинтересовать ребёнка, даже уже в конце двадцатого века, у которого так много куда более интересных вещей, чем всё то скучное школьное говно. Я искренне, будучи уже тридцати-двух-летним, не понимаю, как так получилось, что другие мои ровесники, которые даже прямо дебилы и дегроды, прошли это говно до конца, сдали как‑то ЕГЭ, не поленились выкинуть ещё несколько лет на высшее образование. Не понимаю. Основная моя догадка — это что они просто не были настолько дофаминовые, как я, не было такого увлечения развлечениями, как у меня. Они могли посмотреть Человека‑Паука, но могли и не смотреть. А я не мог не посмотреть его, я бы устроил бунт. А их я никогда никого не видел и не знал бунтующими.
.:::.
>>> Часть 20 текст 5. Ни в кого не влюбился в лицее,,, немного о любви и критиканах,,, Люба Седнева,,, тёплая одежда,,, холод,,, резь в письке,,, в поисках пуховика,,, хожу в бассейн в Саратове.
.::::.
В этом подготовительном лицее я ни в кого не влюбился. Туда нужно было приходить по вечерам, и потому весь этот лицей ассоциировался с вечером и холодом. Я тогда, в принципе, вообще впервые хлебнул этого холодно‑тёмного говна. А когда холодно‑тёмное говно — то и настроение не романтичное. Ни в кого я никогда не влюблялся вечером. Даже когда я подсел на Дашу в две тысячи одиннадцатом году (я, наверное, первый раз её упоминаю в тексте биографии) — а я же тогда не выходил из дома, просыпался вечером, и это был тёмный декабрь, беспрерывная ночь для меня — то влюблялся же я в неё по фотографиям. А она на них была в Лондоне в дневное время и просто на улице в дневное время.
Кстати, стереотипно подразумевающаяся претензия «Это не любовь, а обсессия, ты не любил» в моменты моих употреблений слова «любовь» (а я его использую в полноценном серьёзном смысле, при том что у меня никогда не было взаимности) имеет место только если игнорировать то, что я рассказывал и ещё буду рассказывать тут по этой теме. Поэтому отвечать на неё (если это спор о чувствах, а не о словах) мне нет смысла. Кроме того, та претензия фактически значит: «Если тебя не любят взаимно, то ты не имеешь право называть своё чувство любовью», что в совокупности со сразу возникающими понятиями «обсессия», «навязчивость» подразумевает: «пока тебе не повезло — ты болен», в итоге чего уже скоро смысл округляется до наиболее примитивного: «ты вызываешь чувство опасности и не нужен». Нету никакого смысла общаться с людьми, которым ты не нужен на уровне чувств.
Не запомнилась ни одна девочка из той подготовительной школы. Со мной в тот же класс ходила дочь маминой то ли знакомой, то ли отдалённой коллеги по работе — Люба Седнева. Она была белобрысая и с серо‑голубыми глазами, как я, в очках и классическая ботаничка. В взрослости она так и отучилась на что‑то ботанское. С ней будут ещё некоторые связи в моей истории.
Заметили, как я в этом почти единственном для целых нескольких месяцев подготовительной школы отрывке написал больше про другие вещи, чем про саму школу и учёбу? Просто нечего больше сказать об этом дерьме. Заметьте ещё и мой тон сейчас, в принципе. Когда я думаю о учёбе — я становлюсь злом. И так было всегда.
***
От холодно-тёмного говна мама купила мне дублёнку. Я не видел, чтоб в две тысячи двадцатых кто-то из детей ходил в чём-то кроме удобных лёгких пуховиков, но тогда вот была дублёночная мода. Мама носила дублёнку, все были в этих тёмных дублёнках как в дерьме. У мамы она была как раз поносного оранжевого цвета, но это хотя бы отличалось от других совсем тёмных — я сразу в толпе родителей её по ней замечал. К моде тех лет, наверное, ещё короткие стрижки можно причислить, а может и нет. Но вот у мамы была короткая стрижка. Есть даже фотография парой лет позже — она с короткой стрижкой и в этой дублёнке.
Ну а моя дублёнка была как когда свеклу съешь. Я её ненавидел, в ней нельзя было поднять руку дальше определённого градуса — а я хотел подвижности человека-паука. Ну а так, она, конечно, была тёплая.
////Пм, ннфглр лэкя пснглёйяоъ ряднгцщ лвлю мс унимгэ, — млаяь глйвээ пглэ б кнвз ёпслозё, ь дг дцд кг лнзощбэй. Нн аноннйжмэлзьк, ысл мэхяимрщ б рнй влвт, мл ллбкл ашры ж нюмщцд. Йэизв-сл пвёз а мжрщид. Сэи ь богвбю ърн ляещбэй. Ннфрз ннимбёля кнвз ммкёикёлззж ющкэ ол ьпжл одеэл. Срнъв бнюцё рнюжр олпсэазиж кгонюбёйыкщи взэбмлё — хёпсёр. Лзфгвл т кдкэ, пбьёяклнам о хёпсёрнй, кг ющкл, э ашйн рн, цпм ь бмгпящд моёпяи б иязми-рн ёямжрё б вбв сшпюфж хгрплябфяпмл а блдялззг. Кндлн, мэаднлнв, кюипж мм ойняюл «пвёы» зиж «одеж». «Мжрщинж», э, ляммлкь, ляещбэь оанж цигм — йщ япд а оглщг пюй ляещбэгл, флрю а ёлсвомврд э еюлврзи, фрн с ботажф йэбги ысл римбл яопнужзнсдппю рниъйл р едкпйлз.
Мр, яипэрхв, мозфжмэ пвёз, йэи ь ьпм ммцпж эярлйэплн рнфлн српюмлази рэк, яъию я слк, хсл, ям-мгпящф, ю ед яъи цэпсл рвиррюкщлн анеятдвек, л цгк ь, зпсэрз, тммлёляы мв сэи фюрпм, ияз нкм ърнам еюрисёёаявр. С йгмь бод бгсорбл з Йыяю Зюрожкь яопнужзнсэппю п пгл, йэи ь гэакы оёпызс ялзе, мщсээрщ тамлллзпъ. Лт ж ямс, я пкёёы, рйюжзю, ряй ёв ол кыянйс зюйээ-пм ящпэяяпщбэйяоъ бюёв б вдппсяг. Ж ямс ммэ глунбжкэ гл йэинам-пм омдбжмвлзь р кнфгбшкз иякюкэкз — ё бод, нзевя: сэк кюцёляиюрщ йэияь-сл онэл птфъю (з жлвлмл сэинж ьмжсвр тмцвррь дж гэры) пвёы бгв-сл мэв ьзхэкз. Ьпм яонбг ё мв онмрпюсэ, э вбг-пм нэглк. Нпёкднлн ля ннихяою моюй б юг сфлвзхъ. Э о ьпжл ктфжкоэ япэ езелы, бл беонойнорз с йгмь гл рёу ммп ысл, лпнюгмкм змвбю ммгнмцр, э олрнй олпрр, ёйз ляляннмс, олпрр, э олрнй олвплхт, з иязжд-рн иямгкщиз, сл кё слбн, сл кё мэмалонп гнсвлбн, сэк аммььсоэ мм монпмйэк ё йрвя-рн лд ртбю ммоэвяыр. Ннфрз рнфлн ёяйгчэля «йрнднмбэ» дгквёя, рйюжзс омаорбвлмл з аънюаэръяюэцюю, олрнйс фрн нн мшрчдкжюй ьпм ёкдклн ряй. Мозортм ьпмс нплжртмгёр кг япдавя, б мркмбкмл нпллножс. Мл зкмвбю юсгпм ющ «лд адедс», зюй э ърн ляещбэь, ж ь тдг моюй црарпаты, фрн анп рвзцэп кюцкдсоэ. Лт ж омаорбвлмл мэхзкюдппю юг, з э ожёр олйцэпя ж ящоёпзяюэ нн иямгкщид а зюйрь-кжарвы хяхит, олрнйс фрн ряз алйдррниэдп. Кс ё ёвйяпгкщлн а ампьхдж блвд пзбгсщ, фрню якср бпвйн ж кмвё — ятбрн (я пйлодв богвл сэи ё доры, онмрпм ммйэ мё т мгкмвл тнмклбя, бёвзйм, лд яъим ърнж онмаиглш, ё дг олыслкт лззрн лд жройдбмбэй) ысэ зорннжю ояеаннюцёаявррь б мгкми жж хяордж алйыхми пдпж оояйлнам кгпяю, ж ммслкт, внгю впрбты дам фюрпъ, кндлн сслйзпъ бжрзмлсмпп б нднанж. Э йнмлв цигмэ слйызм элто, ммкрхявррь, ящблвзп нзммфюмёэ ърнам кгпяю кюпрет.
Ю ояопйэёъяюк кяйг ё бнюцэк мон ажэжллпбьёы рдмйя ж юмквсслйдкжю, з анп авйн-уяиюскщд жгёмсш з ёязйэфжкё, фрн фзорзп, ё мэхяиюрщ боэйээ югрммквёмээ тгпкэ, аъзжгшаякжд вдкгв рн ля мгвегр, пм кю пюаигсзж. Йтфцд яъ лярхзиж бонфжсщ. Э сл риггрьшёк игслк — ю ряй нмжчр — э кютфжкоэ бонфжсщ сэизй рммрлянй, фрн йтфцд анляшв сэи кг бонфжсщ. \\\\
На Льве Кассиле возле детсада на месте дома номер четырнадцать был тот базар, где осенью была маленькая Венеция, и между лотков передвигались по деревянным настилам. Там очень долго и нудно нужно было стоять, пока мама покупает селёдку. А потом мы углублялись в шмоточную часть базара и ходили, смотрели тёплые вещи. Но покупали в те времена мы одежду — включая дублёнки — обычно всё равно в солидных магазинах, обычно в Саратове. У мамы тогда и дублёнка была натуральная, и сумки кожаная, и ботинки кожаные. Рассказывает, деньги за проекты прям сыпались.
***
Я летом уже почти научился плавать, но не до конца. У меня не было большого комплекса, но мама как будто думала, что всё-таки стоит мне бы уже научиться, да и просто для кругозора и опыта, и она устроила меня в секцию бассейна в Саратове. Нормальный настоящий бассейн в Саратове — это у городского парка, но там взрослый, а нужен был лягушатник, и поэтому — тем более он был ближе к Энгельсу — был выбран бассейн в спортивном комплексе в Глебучевом овраге возле моста. Мама так и называла его — лягушатник.
Наверное, раз десять мы туда ездили. Уже поздняя осень и холод, и было необычно купаться в это время года. Там был тренер и пара десятков пацанов. По-моему, и сначала, и потом надо было принять душ. Или только потом. Пахло хлоркой, вода была не голубая, как в фильмах, где показывают бассейны, а зеленоватая из-за тусклого освещения.
Тренер вроде поначалу держал, а с какого-то раза уже и не держал, и я плыл сам. Ну, я не помню, чтобы я сделал там какие-либо впечатляющие успехи. Просто, как и планировалось — для кругозора. Чтоб знать, что такое бассейны. За исключением одного миниатюрного один раз, я не был в бассейнах больше никогда в жизни.
Эти поездки в бассейн были первыми регулярными поездками в Саратов. Уже снежный Саратов, послеобеденное солнце над Волгой и весь этот вид саратовской набережной из окна ледяного троллейбуса. В Энгельсе не виделось никаких перспектив, я мыслями витал в Саратове с самых первых лет, и теперь долгожданно почувствовал, что жизнь задвигалась к различного рода регулярным поездкам и связям с Саратовом.
***
.:::.
>>> Часть 20 текст 6. Моё рисование,,, все вечно хвалят,,, устроились в Дом архитекторов,,, утомления и больная башка.
.::::.
Рисовал я уже с самого начала. До компьютеров, это, вместе с художественными писанинами (с которыми у меня не задалось — об этом тоже скоро), было единственным способом создавать свою реальность. Пока я правил текст биографии, я добрался до своих детских рисунков — они сохранились. В самом начале, в районе трёх лет, там какие-то причудливые монстры, полунасекомые, полурептилии. Дальше в основном звери — вдохновлённые «Королём львом» и книжками по животным. Иногда рисунки частного дома, идеальной жизни, на которых был и я с моими воображаемыми компаньонами, они всегда будучи во второстепенных ролях (противоположно реальности). А дальше, с четырёх лет, засилье динозавров и уже вскоре — ныне живущих рептилий. Забегая вперёд, ко второму классу будут вампиры, скелеты и гробы, вместе с до сих пор ещё интересовавшими рептилиями, прорисовываемыми до мельчайших деталей, со всякими тенями (но любительско всё равно), ну а потом рисование пойдёт на спад, хоть и коротая сраные уроки в школе, я всё равно изредка буду делать детализированные рисунки по моим в ту пору увлечениям — гимнастикой и велосипедом.
Есть зарисовка с тигром (неумелая, он выглядит как китайский дракон), подписанная «три года и девять месяцев» — это была, как помню, перерисовка какой-то иллюстрации из Чуковского. И она же — скорее всего набросок основного рисунка тигра, который я нарисовал на тогдашний день рождения бабКлавы в качестве подарка. Его передо мной нет — он всегда был на стенке в зале на Фрунзе, а я добрался только до архивной стопки. Я не стану вставлять эпизод про тот рисунок в соответствующий девяносто шестой год, потому что с ним было не всё так просто, а я уже забыл как точно, и поэтому документалистики не получится. Там была какая-то истерика. Вроде бы у меня он не пошёл — какой-нибудь перфекционистский заёб или нечаянная линия, которую было уже не стереть — и я хотел уже разорвать, разъебать всё, как всегда. Но мама вмешалась и сказала, что всё нормально, и я его подарил бабе. Так это в эмоциональной памяти. И вот такие истерики с разной силой были чуть ли не каждый день по всему детству.
Как и с художественными рассказами, которые я ни один дальше половины страницы не смог развить (за исключением тех, где главный герой был я и жил идеальную жизнь — единственное, что я когда-либо мог вообразить из несуществующего), я и для рисунков измышлял сюжеты с титаническим трудом и больше времени сидел, тужился что нарисовать, чем рисовал. Взрослые тем не менее меня за моё рисование хвалили, а я не понимал, что это родительская лесть, что я хорош только на фоне совсем неумех, совсем Емельяновых, не заморачивающихся вообще ни над чем, а на фоне прирождённых художников и их рисунков в детстве был вообще ноль, и потому я во всю воображал себе будущее художника.
Техника и исполнение меня не интересовали, то, как я рисую, меня устраивало. Мне нужна была не форма, а содержание. Было бы содержание — тогда и над формой был бы смысл работать. Взрослые, с которыми я рос, этой корневой проблемы отсутствия содержания, отсутствия смысла, никогда не замечали, и тупо толкали в развитие формы (в учёбу).
В бассейн мы больше не ездили, а какие-то вечера были свободны от подготовительной школы, и вот началось новое.
После детсада вечером мы с мамой поехали в Саратов и вышли на Московской и Чернышевской. Оттуда, по тихим поклонным улицам, прошли к улице Первомайская и по ней вверх. Холод, тьма, уже замёрзшие лужи. Вдоль крутого участка этой улицы там большой жилой дом тридцать четыре дробь сорок пять, и на первом этаже был вход в то, что называлось «Дом Архитектора». Мама пристроила меня туда на рисование. Нужно было приезжать по вечерам на часовое занятие. Там была группа детей, мы сидели перед мольбертами и рисовали гуашью, а преподаватель ходила и что-то поучала. Родители пока сидели и болтали в фойе. В какие-то моменты после занятий преподаватель общалась с родителями индивидуально. Меня начинали хвалить и там.
Чёрт возьми, без конца меня хвалили. Писал в блокнот свои первые слова, названия растений на даче — молодец, ботаник, будущий учёный. Вырисовывал морщинистую голову ящерицы — молодец, художник. А ещё и отец же что-то там рисует, и мама архитектор, знающая, что такое перспектива и как построить тени — кто ж у таких родителей вырастет как не художник? Так хвалили, что я уже считал себя, если не гением, то прям выдающимся. А ещё я был весь такой тихий, плаксивый, робкий. Ути-пути. Прям вообще. Все меня по головке погладят, конфетку дадут. Лучше остальных детей.
Как у лета и Энгельса был запах костров и Волги на набережной, появился нюховой маркер и у этого времени и места (вечернего центра Саратова) — запах гуаши. Она пахла как-то по-своему, отличалась от акварели и масляных красок, которые я иногда нюхал в мольберте отца, стоящего иногда раскрытым у бабВали, когда я туда приезжал, а он жил там.
А что касается рисования красками… Я вот не любил акварель: ею чёткого рисунка не нарисовать, а я люблю чёткие, детальные. Гуашью — тоже размазня. А вот масляные краски — только не на тех картинах, которые котировал отец (я про это расскажу позже), а на нормальных — вот они были идеальными красками. Ими были нарисованы картины, которые мне нравились больше всего — типа Шишкина. Только обычно такие картины требовали, чтоб и размер их был побольше.
С занятий мы возвращались по жёсткой ноябрьской промозглости. Я — весь уставший, не до катков. Полчаса в автобусе ехать, а то и дольше. А дома ещё нужно было поесть, что-то подучить для подготовительной школы. Вот эта вся херь уже начинала доставать.
Один раз — мне это запомнилось отдельно — возвращаясь домой с остановки на Московской и Чернышевской, мама в каком-то соответствующем контексте озвучила истину: «Девочкам нравятся уверенные в себе мальчики». Всю жизнь я с тех пор вспоминал эти её слова.
Из Энгельса в «Дом архитекторов» ездили мы одни — это было ещё одно отличие меня от «массы». Я иногда задумывался и начинал перечислять себе мои отличия от массы.
С началом этого всего Саратова начались мои первые утомления до головных болей. Тварьский холод, долгое пребывание на ногах, без еды. И дома вечером начинается: пульсирует в висках или в затылке, и больно тряхнуть головой, хочется одеться в свитера и не двигаться, затаиться. Заодно мне уже была известна и тема бабКлавиных головных болей — про них мама рассказывала, как та всю жизнь мучилась и мучила всех своей больной головой, лежала на кровати как на одре, и в доме была тишина и напряжённая атмосфера (в духе львакассильщины, причём это же на Льве Кассиля и происходило — они же там жили). Выражение «затаиться» — от бабы. Да и у мамы головная боль была и будет постоянной темой всегда. Я поэтому уже тогда, с самого начала, воспринимал эту свою больную башку как наследственную проблему. И мы постоянно про это говорили в поликлинике.
////Км лпмламлз монюйдйми яъию нгжщ б нзоъйв. Лля яниъчв богвл авполинёйя кяйс, яяюс ё олйззйзкжйр. Бю ё гиэ йгмь рэкнам ъря одеъ ющкэ фред арвбн. Р лдж ю хтяпсямбэй огаь блмацг «лд ёгвпы». Впкё онж амкламлз юмкё зиж змвбю юмквгчщ р рдйнднюсронж дцд ймёкм л цгк-пм бслэры, гэед а ижфлоябид, сл йлбгэ пвёяим мжрщит — кгрймснэ кю пм, хсл ьпм зюжэйноъ имйэйыкм йюкыпдкъйээ ё мв рэкяь тюжиорбвлмээ юмкщ — ысл ашй ммккщи нзевду, бслэры лз м фдл яъим кгблёллемл. Йлд рндг, ияз з кнёк яёплпкшк ё бнюцэк, ияеюклпы, цпм монюйдйю ющкэ ряэжэля п тмклвнй. Кю оюллк бгкв пвёы анелззюкэ р мгёлязмблз фюрпмслз, хсл б еянс, хсл б лньяпщ, ё р мгёлязмблз оиннмрпъэ нплунбжкэ. Монорн инкрязрнй ввлзпюкёз, мрлядклн въниз енмщ, ияз ю сёв оёпяи, о цвк-пм ампьхзй ьпс нгжщ ллемл ашйн ёяайтхжсщ. Тмсвйноъ мозойнкжсщ млбз и ююсэодв зиж кюрвпсщ мэ дг йнюи енмми, я йтфцд арг бйгрпг. Яяпюпвж, ирпюсё, тгплан рнмжкё, ё б ибэосёод унбжкё б пбёрднг. \\\\
***
.:::.
>>> Часть 20 текст 7. Время маминого занятия мною и попыток жить как все,,, покупка видеокамеры,, и немного про дегродш,,, в саратовское кафе,,, морская свинка.
.::::.
Всё это было время очень плотного маминого занятия мною. Мною и бытом. Она постоянно стирала, стояла там кверху жопой над тазами в ванне, нервная, мыла посуду, выносила вытряхивать грёбаное ведро в мусорную трубу (а иногда, чтоб приучить к труду, уже и посылала с ним меня, и я это ненавидел — там из дырки дуло вонью в лицо). Постоянно был весь тот львакассильный груз и дерьмовая атмосфера в квартире. Постоянно она что-то готовила. Она была социализирована, и к нам иногда даже приходили её коллеги по работе (и это было избавлением от груза хоть на какое-то время). Среди них была узкоглазая тётя Оля — электрик, и тётя Таня Кискина. Последняя была женой архитектора, который часто был в то время у нас на слуху, один раз будет в моей биографии позже, а в две тысячи одиннадцатом даже будет главным архитектором Саратова, а так же умел мастерить вещи из дерева и примерно в описываемое время подарил нам вешалку на стойке собственного изготовления. Все они были в энгельсском строительстве и поддерживали связь друг с другом. Вот мама и пыталась не засераться, отводить меня на секции, как и те своих детей — в общем, жить как они все, с тем отличием, что она была со мной одна.
Чтобы фиксировать жизнь на память, как другие, мама решила купить видеокамеру. Это было, скорее всего, в какой-то выходной, потому что мы были в магазине в первой половине дня. Начиналась уже предновогодняя атмосфера на улицах и в магазинах. Магазин был возле остановки в сторону Энгельса на Чернышевской и Московской. Московская, дом десять, на первом этаже. Торговый центр, в котором было всё как обычно в те годы — мини-базар — из одного отдела проходишь в другой: то еда, то кассеты, то одежда. Мы часто заходили в фойе этого магазина, чтобы не мёрзнуть на остановке в ожидании автобуса. Вот там был отдел с камерами и заодно с кассетами для таких видеокамер. Вместе с камерой мы купили одну такую кассету — она будет единственной у нас за всё время.
И мы поехали домой. Камера была в синей современной лакированной коробке. Фирма — Сони. У меня эта фирма сразу стала любимой фирмой видеокамер.
Дома мы поставили видеокамеру в маленькую комнату, я рассматривал эту коробку, но распаковывать и пробовать сами всё равно не смели — надо было ждать какого-нибудь дяди Серёжи. И в этот момент мы с мамой из-за чего-то поругались. Каким-то боком в этом конфликте была замешана камера, конечно же, либо мама намеренно втянула камеру в конфликт. В том плане, что мне эта камера стала запрещена. Как я уже замечал в далёком эпизоде с шампунем Джонснз Бэйби, мама всегда, когда вот ей надо было на меня надавить, брала и запрещала что-то, что мне важно и нужно.
Не хочется в эти мои уже сильно взрослые годы звучать тупо обвиняющим, тем более мама постоянно же обижается, и ей мои обвинения (я предъявлял их в течении наших бесконечных ссор в моей юности и молодости) за детство — самые больные. Я просто документирую то, что было. Вот у неё были такие приёмы — и это всё, что я хочу донести, без всяких окрасов. Это нормальные приёмы для невротичной женщины, тем более почти ещё девушки, ей тогда ещё было тридцать два, и это был лишённый информации девяносто восьмой год. Конечно, а какие ещё от неё приёмы нужно было ожидать? Я сейчас читаю на форумах в интернете баб такого возраста — так там вообще дегродши, с моей мамой не сравнить. И спасибо, что не тиранила, она же ведь сама-то вообще в реальной тирании выросла, такой, что аж желала бабКлаве смерти, в моей взрослости. Да и к тому же она, как мне кажется, в какой-то момент позже переосмыслила свою систему воспитания, свои былые воспитательные методы, и сожалеет — оттого она и так депрессировала во второй части двухтысячных, да и потом ещё долго, явно даже винила себя за то, каким я стал, считала, что расшатала мне психику. Что касается того вечера, — мы тогда вскоре помирились, но камера всё равно стала стоять, как видик стоял.
***
В то время не было ещё никаких Макдональдсов, и такого слова не знали. Но появлялось что-то похожее в Саратове, в соседнем здании от цирка, где сейчас сквер, по адресу площадь Кирова, дом четыре. Там открылось доселе невиданного уровня современное кафе: там всё было новое, не то что какая-нибудь «Сказка» у поликлиники в Энгельсе со старой деревянной дверью. Прям новые туалеты, куда можно было пойти помыть руки и поссать, официанты, которые подходили и забирали посуду, а главное — там была игровая зона для детей — и даже в ней всё новое, а не какие-то старые куклы, как в детсадах. Ну это уж совсем.
И там была картошка фри — мы туда с мамой и стали заходить ради неё. Картошка фри и соус. Это был прям деликатес и праздник.
Всё то время наполнено воспоминаниями меня с мамой, всегда вдвоём, куда-то идущих или едущих — часто вот в Саратов, то в тот бассейн, то на рисование. Весь этот позднеосенний Саратов. Не помню даже, был ли дядь Серёжа с его подвозами нас на своей «Бэ эМ Вэ». Мы, по воспоминаниям, зачастили в Саратов именно самостоятельно на автобусах-троллейбусах. Ну вряд ли его не было, иначе мама была бы без работы, а она, наоборот, во все эти дополнительные школы меня пристраивала.
У нас с мамой сформировалась привычка-прикол: когда она вела меня по улице за руку и ей надо было, чтобы мы завернули, она мизинцем нажимала мне в ладонь, и так я понимал, что сейчас поворачиваем. Таких семейных привычек-приколов будет много, и я буду вспоминать, какие смогу.
В то время у нас на несколько дней была морская свинка в клетке. Она воняла, а у мамы всю жизнь был её супернос: она не могла выносить даже лёгких душков, у неё начинался нервоз. Запахи, а также сквозняки или какие-то навязчивые звуки, неудобная одежда — вещи вот такого рода действовали ей на нервы всю жизнь, и я тогда ещё не представлял, насколько это серьёзно, потому что мама была командиром нашего быта и любые раздражители ликвидировала мгновенно. Только во взрослости, когда командиром нашего быта стану в большей степени я, и из-за всяких неудобных матрасов она начнёт говорить о самоубийстве, станет очевидно, с чем мы всё время жили. Мне иногда придётся вот так забегать вперёд, даже за пределы детской биографии, чтобы яснее передать некоторые вещи.
Клетка со свинкой поэтому стояла в туалете и совсем недолго. Свинка куда-то делась, а вонючая клетка отправилась к дедам в сарай. Там, кстати, к первому классу появится ещё одна большая клетка для птиц и попугаев, которых у нас никогда так и не будет. Мы ту клетку хапнули из чулана в здании в Энгельсе по адресу Коммунистическая двадцать два — там располагалась проектная организация «Геополис», где мама в те годы, как я понимаю, даже сидела и работала, в часы, пока я был в детсаду и потом на уроках в течение моего первого класса. Я туда с ней заходил изредка. Это оттуда её коллеги — тётя Оля и Кискина. Один эпизод там будет позже.
***
.:::.
>>> Часть 20 текст 8. Мультфильм До начала времён,,, немного про динозавров и мои первые мифологии,,, поездка в филармонию,,, Человек-паук и драка,,, ТЮЗ и почему не понимал спектакли.
.::::.
Мультфильм «Земля до начала времён»… В какой-то день в этих месяцах, либо годом раньше, но пусть будет здесь. Льва Кассиля, за окном серо. Мама как всегда кухарила на кухне, периодически ей звонил телефон — в общем, была занята, и поэтому хорошая атмосфера в квартире. Я лежал в зале на ковре у телевизора — видимо выходной или я был на больничном, поэтому свобода от блядских детсадов и школ. Помню, что это было по местному саратовскому каналу «Вторая Садовая». Там в десять минут четвёртого шёл какой-нибудь мультик. Вот я переключил туда — и вдруг этот красочный мультик с динозаврами. Как будто кто-то для меня его включил. Я же загонялся по ним.
Но я уже даже тогда сам понял, что зацепил меня этот мультик не столько динозаврами, сколько темой потери родителей. Эта фобия потерять родителей росла с каждым месяцем. Там была эта песня «Иф уи холд он тугезер» — естественно, одна из вдохновивших меня музыкально. И вот, музыкально она же была вроде как воодушевляющая... Вообще, со всех сторон были одни воодушевления, обнадёживания. Детей готовили к этой жизни — заранее закаляли всеми этими мультиками с темами потерь родителей, одновременно пытаясь обнадёжить, что, типа, это ещё не конец.
Так вот, на меня это ничего не действовало. Я вот помнил с «Короля Льва», что от падения с высоты — умрёшь, — и всё больше об этом думал как о выходе на тот случай. И вообще, согласно некоторым утешениям, на том свете мы все должны были встретиться. Ну вот тем более: быстрее воссоединиться.
Немного про динозавров. Изначально они привлекли меня, как и всех детей, «аттракционом безопасного страха», то есть тем же, зачем смотрят фильмы ужасов. Но со временем, не знаю как у других, а у меня динозавры приобрели мифологическое свойство. Это как в том отрывке у меня, где было про космос, космонавтов. Динозавры были для меня одной из первых мифологий.
И, как с космосом связывались песни «Земля в иллюминаторе», синтезаторщина, «Файнал Каунтдаун», также и с динозаврами связывалась вся та оркестровая, эпичная музыка из «Парка Юрского периода», и ещё и вот даже грустные мелодические мотивы из упомянутого мультика. Только в отличие от космоса, в динозаврах было очень много природы, зелёного цвета, долин и размаха. И вот это чередовалось с очень ассоциирующимися с темой динозавров сценами масштабных катаклизмов, огромных метеоритов, всяких огненных падающих объектов на землю с неба. Атмосфера неизбежной трагедии висела всегда над миром динозавров. Эти катаклизмы и олицетворяли всевышних богов, кому подвластна судьба даже супержителей Земли — самых огромных травоядных и плотоядных. Так и превращалось это в «мифологию».
И с этой первой для меня мифологией уже было видно то, как я увлекался и как буду увлекаться такими вещами: мне были важны не смыслы, а визуальная и эмоциональная внушительность. Такими же будут мои увлечения, например, игровым миром игр «Зе Елдер Скроллз», скандинавской мифологией, миром Толкина. Мне не важны были глубже, чем поверхностные, подробности мира динозавров и катаклизмов, и не будет интересен пантеон и мифология фэнтези-игры, не будут важны сюжеты толкиновских книжек. Мне важен не объект увлечения, а впечатления и состояние, сформированное в погружении в те миры. А в конечном счёте, спустя какое-то время, становится важна и попросту лишь ностальгия по первым порам того погружения, когда оно, оставшись далеко в прошлом, уже и само становится лично мифологическим.
***
В подготовительном лицее вроде никто ни с кем не корешился, потому что и времени не было: всего на пару часов же туда приходили, и нужно было заниматься хернёй, а не корешиться. Да и вообще текучка учеников была, вроде бы.
И вот был уже декабрь, и там была тема, что весь наш подготовительный класс должен был ехать в филармонию в Саратов на концерт. Я ещё не бывал в филармонии, и это вот будет один из двух единственных раз, когда я там был (ещё раз я точно был в пятом классе с классом, но тогда ничего не произошло, и я не запомнил). Мы, все дети с родителями, ехали туда своим путём и собирались уже у входа.
Так получилось, что в этот день была серия «Человека-паука», и причём та самая серия, где он превращается в шестирукого — моя самая долгожданная, я ей бредил и хотел посмотреть уже полтора года. «Человека-паука» показывали утром и повторение вечером. Но с утра произошла херь: на канале, по которому его показывали, были помехи — ничего было не видно. А вечером нужно было ехать. И вот был пиздец, как я лютовал. Это, наверное, впервые в жизни, настолько поганое совпадение и неудача произошла. Мы разругались с мамой, в дерьмовой атмосфере ехали в филармонию.
В филармонии был, как бы, не такой уж большой зал, как когда по телевизору показывают оркестры, но всё равно оркестр, а исполнялись известные классические мелодии, и мне одна даже прикольнула, в смысле услышать её наконец вживую (а так я, конечно, знал и мычал её и раньше). Я никогда не интересовался классикой и не знал её названия, а спросить сначала было вообще не у кого — да и я забывал — а когда несколько лет у меня были собеседники в интернете, я тоже забывал. А теперь, при правке орфографии, мне опять абсолютно не у кого спросить. А я решил всё-таки установить, потому что перфекционист. В итоге я потратил сейчас час ради этой ёбаной мелодии, чтобы наконец найти возможность намычать и установить её название. Какая-то ебучая «Болеро». Я несколько часов до этого выкинул на безуспешные попытки установить по телепрограммам день показа мультика про динозавров.
После концерта мы с мамой возвращались обратно к Московской, и с нами были ещё какие-то родители и их дети. Несколько. Была и та ботаничка-тихоня Люба Седнева. Вечер, самый центр Саратова, цивилизация, везде гирлянды и предновогодняя атмосфера. Тогда декабри были другие, не квашня, как сейчас, а уже лютая зима, с ледовыми горками на площади. Мы, дети, пошли на эти горки и прокатились пару раз. А потом все пошли на остановку на Радищева и Московской. В сторону Энгельса она примерно до две тысячи седьмого года была не там, где сейчас — на краю площади — а дальше по Московской, напротив зелёного лицея номер четыре.
И вот один из тех детей, с кем мы шли, был какой-то нерусский пацан, не пиздец злобный, но злобный. И когда мы стояли на остановке, у меня с ним произошла какая-то стычка и драка, и мы ещё подскальзывались на льду, когда боролись. Это всё было рядом с входом там в небольшой обувной магазин. Вот я помню, что я проиграл, он меня как-то завалил. И я расплакался опять. Было мега-дерьмово — там же были девочки. Оставило позорный шрам на всю жизнь.
Тогда, кстати, был уже конец «Человека-паука», и с этим годом он кончится и по телеку, и для меня навсегда.
***
Я не помню ни одной конкретной поездки, но за всё детство, лет до десяти, я около пятнадцати раз был в ТЮЗе — Саратовском театре для детей на Вольской и Кирова. Поход туда всегда был либо по инициативе родителей, либо туда направляли в школе, либо просто групповые походы с классом.
Там был гардероб, по-моему на подвальном этаже, каждый раз стандартная процедура раздевания, номерки там давали. Мне нравились бархатные сиденья в зале, я их ещё с того «Теремка» запомнил.
Лет до десяти я не понимал спектаклей, в смысле их сюжетов. Я просто так смотрел, а с какого-то момента это даже губило мне самооценку, потому что я думал, что другие ровесники понимают, а я тупой. Только один раз, в самом конце — в одиннадцать лет — я понял какой-то очень простой спектакль от начала до конца, и мне даже понравилось, но после этого уже больше в театрах не бывал.
Под то, что я не понимал спектаклей, сразу стереотипно предположение, что может я аутист, не способен понимать взаимоотношения между людьми, поэтому и не понимал нихера ничего, как и фильмов многих не понимал лет до двадцати (я не понимал даже «Евгения Онегина» до двадцати, а Достоевского — до двадцати пяти). Всё я способен, и даже лучше других — я вон какие разборы отношений в этой биографии наделал.
А почему не понимал спектакли, книжки — просто я всегда был не эрудирован и не понимал я именно всего остального, кроме человеческих отношений: техническую, культурную часть взаимоотношений, и вообще сюжета. Культурные традиции, значения слов (а классические произведения же нашпигованы всякими ебучими архаизмами и конструкциями, неупотребляемыми часто нигде кроме как там). Откуда мне было знать, например, слово «дескать»? В моей семье такого не употребляли. А в детских спектаклях вполне могут быть слова в таком духе.
Вот и вся фраза с таким непонятным словом — в мусорку. «Оброк» какой-нибудь… Ещё какая-нибудь древнерусская хуйня. У нас в семье — очень маленький набор слов и понятий, смыслов. И далёкий от культуры. У нас всегда было всё про быт, про поесть, про кто будет чистить сифон. Если бы спектакли были про это, про нашу жизнь — я бы сидел там как заворожённый. Но там было всё про чуждое. И, учитывая что, как мне казалось, сверстникам и вообще людям то, про что были спектакли и произведения, было понятно и близко, я всё больше и больше чувствовал себя отчуждённым от них.
Но у меня оставались в памяти поездки: Саратов, вечер, огни, атмосфера обычно выходного дня, когда едешь туда, и обычно вот в районе новогодних праздников. Театр всегда ассоциировался с праздниками.
.:.
___Часть 21.
___Часть 21.
.::.
...............1999 ---------------------------------------------------
.:::.
>>> Часть 21 текст 1. Новый год,,, Дикаприй,,, снова про реслинг и опасность театра Станиславского.
.::::.
До моих двенадцати лет отец всегда был с нами на Новый год. И в этот раз, конечно, был. Всё было как обычно — атмосфера, подарки, потом неделя или даже десять дней в раю праздничного безделья, отсутствия каких-либо грузов — мама ржёт, отец ржёт, едим воблу, они чистят. Им — пиво с со спинками, мне — икру. Надо им чуть-чуть отломить — всё равно не возьмут, мне отдадут. Колят орешки драконом.
Ночью — бенгальские огни из тумбочки на кухне. Фильмы, всякие Шурики и зарубежные по телевизору — один за другим. Скорее всего, из подарков была какая-то кассета для видика, а ещё точно была самая первая книжка про Простоквашино и дядю Фёдора — я её начну вскоре пытаться читать тоже. Там была эта волнующая и даже уже можно сказать больная для меня тема взросления и перехода к самостоятельности. Пока ещё было время — я ещё был детсадовец, дошкольник, но скоро нужно было начинать, и я, зная свою истеричность и реактивность, чувствовал, что с этим будут проблемы.
Должно быть, в тот Новый год показали по телевизору фильм «Быстрый, но мёртвый». Отец его смотрел, а мама, как выяснилось десятилетиями спустя, никакие фильмы не понимала и смотрела просто так. Она мне прям так и говорит. У неё точно такая же тема, как у меня — никакого кругозора и эрудиции, только у неё это в разы серьёзнее, чем у меня, потому что это же главным образом она у нас нервозно озабочена бытом в нашей семье. Она никогда, на моей памяти, не читала никакие книжки, никогда не смотрела никакие фильмы, кроме самых примитивных мелодрам. Ничем, на моей памяти, вообще не интересовалась. Только, опять же, это не должно звучать как обвинение — ведь в условиях жизни с ребёнком в девяностых без поддержки другого ожидать было и нечего.
Я «Быстрого и мёртвого» не смотрел, но я гонялся по квартире и цеплял какие-то сценки, и мне запомнилась фраза Ди Каприо: «Я не хочу умирать». Умирать молодым — это было из ряда вон выходящее. Уже не первый год зная о смерти, я до сих пор не мог это переварить. И я пока не знал никаких реальных случаев смерти детей и даже вот таких полувзрослых, молодых, как Ди Каприо. Сам актёр Ди Каприо мне был ещё не знаком как таковой, но уже скоро будет кассета.
В те праздники был то ли фильм, то ли какой-то мини-сериал — вроде бы «Приключения Синбада», но может и нет — и там, в общем, было про огромного циклопа и ещё какие-то болота. Вроде бы в итоге мужики заманили его в болота, и его затянуло, но сначала, чтобы к теме болот подвести, была сцена, что в это болото затянуло какого-то мужика. Меня всё мучила тема смерти, и все эти сцены надолго застревали в мыслях, или вот даже навсегда.
Самая кульминация моего увлечения Человеком-пауком была всё-таки чуть ранее, но та пропущенная серия с шестируким была незакрытым гештальтом, и в итоге, не помню кто — родители, деды или баб Валя — когда мы были у какого-то ларька, всё-таки купили мне кассету со вторым сезоном. В какой-то вечер тех праздничных дней, пока я носился с этой кассетой, отец, никогда не смотревший этот мультик, назвал Человека-паука «шестирукий дурак». Это рассмешило маму, да и меня тоже, и мы потом с ней это вспоминали.
Помимо шестирукой серии там было ещё с Гоблином — меня он интересовал даже больше вампира из этого мультика. Вампир был с какой-то личной проблемой, а вот Гоблин был просто необъяснимым, коварным психом и потому пугал больше. Я часто его рисовал. На этом — конец Человека-паука навсегда.
В тот Новый год к нам точно приходила та семья с Ингой — некрасивой, неженственной девочкой с горбатым, как помню, носом, низким голосом и ассоциировавшейся у меня с песней «Чунга-чанга». Это уже один из последних их визитов к нам. Мы с ней как-то кувыркались на наших квадратных подушках в зале, и они ещё на какое-то время оставили нам кассету с мультиком «Утиные истории».
На этом моменте жизни для меня уже существовали временные дистанции прошлого. Лето девяносто шестого, например — все те события, как я пересел с голубого на велосипед побольше, как я кидал камни в Волгу — казалось очень далёким временем. А лето девяносто пятого — Карик-Валик, всякие совсем первые впечатления от Волги, шума катеров — и вовсе ужасно далёким прошлым. Вот «Утиные истории» — когда-то на пазлах, на каких-то наклейках — были в том девяносто пятом году, ужасно далёком времени. Воспоминания в пять лет о своём третьем годе жизни ощущались так же, как в тридцать. Воспоминания же ощущаются.
Может, и Емельяновы приходили в гости разок. К моему дню рождения мы уже точно были дружны, и они там придут.
Были походы на Фрунзе, горки. С пяти по семь лет — основные годы моего зимнего каникулярного времяпровождения на Фрунзе, с Алиной, Аней и теперь уже подраставшей и ставшей там выходить на улицу Алёной. Потом за пару зим всё кончится. Я в следующих годах опишу наши зимние сцены там.
В начале девяносто девятого по Тэ-Эн-Тэ уже на регулярной основе стали показывать реслинг, и, когда был на Фрунзе, где этот канал показывал нормально, меня постоянно тянуло посмотреть — чтобы в очередной и очередной раз попытаться переварить этот феномен.
Но хочу добавить, что это у меня была не примитивная проблема наивности, непонимания, что всё постановочно. Даже если бы я уже точно был уверен, что это всё постановка, что там никто на самом деле никого не убивал, я знаю, что я бы всё равно чувствовал, что, как и в поговорке «в любой сказке есть доля правды», корни такого развлечения, такого шоу берут в реальных, непостановочных желаниях того, что там ставится — а точнее сказать, инстинктах — и это очень опасно.
В смысле, что там не только могут убить нечаянно, в ходе несчастного случая (ради чего реслинг многие и смотрят, как я понял позже в жизни), а даже и умышленно — в таком потоковом физическом действе и симуляции эмоций по Станиславскому можно просмотреть грань, запустятся те инстинкты, на которых шоу основано, и доведёшь до конца то, что нужно обрывать. Как в запомнившейся мне сцене в фильме «Молодые боги» (я его смотрел в восемнадцать лет), где герой пошёл на Бэ-Дэ-эС-эМ-сессию, и его там изнасиловали. Именно поэтому, увлекаясь когда-то Шекспиром, я буду считать его инфантильностью, просто детскими сказками с заумной словесностью. Тогда театр был другой.
Темы реслинга, Бэ-Дэ-эС-эМ (равно как и секса), армии и прочего добровольничества боли и даже смерти — навсегда останутся главными проблемами этого мира для меня, из-за которых я буду чувствовать себя в психологическом дерьме и вместе с этим в разладе с людьми, выглядящими от таких проблем свободными.
Я это пишу для того, чтобы пояснить, что психологические проблемы, по крайней мере мои, часто многослойны, и, пройдя, казалось, один слой, часто придёшь к другим, более глубоким. Мне бы не помогло разъяснение, что реслинг постановочный. Может, даже наоборот — и лучше, что я, человек замороченного ума, бился о наивный верхний слой и не вляпывался в более вязкий.
***
.:::.
>>> Часть 21 текст 2. Во двор чтоб не сидел как домосед,,, коньки,,, драка с пацанами,,, всякое гопничество.
.::::.
Для зимних эпизодов в моей истории, думаю, важно помнить про климат. Я слегка его уже касался в биографии родителей. Он отличается в Саратовском регионе от того, что на северо‑западе страны. Не было вот этого чувства, что выйдешь на улицу — и попадёшь в испытание водонепроницаемости. В Саратове большую часть зимы было сухо, всегда минус и куча снега. Зима воспринималась похоже на то, как в Саратове воспринимается лето: летом на улице можно просто жить, ночевать. Такого нет в этих болотных регионах наших двух столиц, где ночью всё остывает. Вот и зимой в Саратове улица была лишена ассоциации с природной враждебностью, с мокрым дискомфортом. Оставалось пространство для других ассоциаций — со сказками, с местами, которые видел только по телевизору и на картинках — всякими горнолыжными курортами, с Лапландией. Я не чувствовал такого на северо‑западе и представляю, что даже скандинавские страны, ассоциирующиеся с зимой, — вырасти я там — ассоциировались бы с зимностью меньше, чем мой саратовский регион.
Я в тот день сидел на Льве Кассиле в зале на полу и, пока по телевизору не было ничего интересного, листал книжки про динозавров или что‑то рисовал. На улице было серо и очень снежно, уже где‑то конец января, никаких ощущений предстоящих праздников. В зал зашла мама и говорит: «Давай, выйди погуляй, как другие дети». Я не протестовал, но собрался без охоты и вышел. Один. Это было впервые, чтобы я один вышел из подъезда. Там никакого домофона ещё не было — до сих пор та старая гнилая деревянная дверь. Я вышел из подъезда и сразу направо, мимо двери в мусорную комнату, и вот прям у окон первого этажа, где летом был небольшой участок травы, а осенью заливало водой и была лужа, я и пристроился. Лужа под снегом застыла в каток, и я расчистил там снег и начал туда‑сюда с разбегу аутистски кататься. Со всех сторон и все девять этажей всё это могли видеть. Мама с балкона тоже смотрела первое время, но потом ушла. Я, то есть, был метрах в пятнадцати от основной детской площадки, которая там под тополями вдоль подъездов дома.
Недолго я там катался — вскоре мама вышла. У неё была знакомая, жившая на первом этаже в соседнем подъезде и у которой был сын взрослее меня. Кроме этого эпизода эта знакомая ещё раз в моей истории будет только единожды. Сына я никогда не видел, но он там, очевидно, был, как все — гулял во дворе и всё такое. Обычный пацан с пацанскими интересами. И он умел кататься на коньках. Вот эта знакомая дала нам его коньки. Мы поднялись домой, напялили на меня шерстяных носков, чтоб великоватые коньки не болтались, и вышли пробовать.
Теперь мы уже перешли на островок с тополями и детской площадкой — там осенью тоже разливалась огромная лужа, и дворовые пацаны всю зиму гонялись на ней в хоккей. Я обосновался под тополями и стал пытаться проехать от ствола к стволу. Ни разу не получилось, постоянно падал. Мама сколько‑то времени поприсутствовала, посидела на лавочке, посмотрела и зашла в дом. А я всё‑таки хотел научиться — и я, короче, ебался там до вечера. Всё это время недалеко от меня пацаны играли в свой хоккей. А когда уже стемнело и им наскучило — они подошли доебаться до меня. Я сразу понял. И они доебались. Как‑то там принижали, насмехались. А вскоре начался уже и физический контакт. Всё это — пользуясь тем, что я неуклюже стоял на коньках. К концу пытались сбить меня с ног, чтоб я упал, натягивали мне шапку на лицо. В итоге я там разревелся, ну и мама вышла и завела домой.
Таким невдохновляющим был мой первый опыт выхода во двор. Разово или, может, дважды я вот так неформально ещё выйду в течение этого девяносто девятого во двор с Сашей Емельяновым, ну а потом ближайший к дворовому опыт социализации у меня будет только летом две тысячи третьего — и больше никогда. Я говорю о времяпровождении с какими‑нибудь сверстниками вот в этих таких постсоветских дворах многоэтажных домов — то, за чем я наблюдал всё детство со своего шестого этажа. А так, у меня, конечно, была Фрунза, но на Фрунзе всегда были одни и те же несколько компаньонш, и это было очень ограниченным и супербезопасным опытом, в котором никогда не было «неформальной» закалки и школы жизни. Всегда дворовые дети вот этих многоэтажных домов будут впереди меня по всем ассоциирующимся с дворами качествам.
И ещё про одну вещь в районе того времени, близкую к теме хулиганов. Отец мне рассказал, как в его детстве старшие дебилы прикольнулись над каким‑то младшим пацаном: на улице на морозе сказали ему лизнуть что‑то металлическое. Он лизнул — и не смог отлепить язык. Ему пришлось идти с этой железкой в тепло отмораживать. Я после этого рассказа всякий раз на Фрунзе, когда смотрел на ручку калитки на морозе, трепал себе нервы мыслью: «А может, лизнуть попробовать, чтоб на опыте познать, что будет?».
***
.:::.
>>> Часть 21 текст 3. Фильм Вор и комплексы,,, бесполезное увлечение ящерицами.
.::::.
Некоторое время уже был на слуху российский фильм «Вор». Мама его знала, отец тоже смотрел, и поэтому, когда его показывали по телеку в очередной раз, и я посмотрел. Он быстро меня заинтересовал тем, что, в отличие от других взрослых фильмов, там главным героем был пацан и почти моего возраста. Он ещё был похож на Сашу Емельянова.
Ну и вот, это тоже один из основных фильмов моего детства. Множество раз упомянут в моём дневнике. Он сразу стал близким благодаря этой своей серой атмосфере, так похожей на то, что было в Энгельсе, где я жил. Все эти пейзажи грязи до горизонта — как на выезде из Энгельса. Дворы с пацанами‑дегродами. Также мелодия, которая вдохновила не одну мою мелодию потом. Там был этот Машков, которым сразу хотелось стать — настолько он был крутой. Только я, скорее, стал ещё более депрессивным, как и каждый раз, когда видел кого‑то, на кого хотелось быть похожим: я знал, что не смогу, потому что я — психослабак.
Но самым главным в этом фильме была та актриса и ещё тема лишения мамы. Ну, естественно. Не думаю, что я сразу влюбился в эту актрису — она же была в образе мамы — я влюбился в неё уже во взрослости, а точнее, я там влюблюсь в уже упомянутую Дашу в две тысячи одиннадцатом, которая была на неё похожа. Ну а тема лишения мамы — то есть тревога на эту тему — это, в принципе, лейтмотив всей моей истории. Я мог разреветься даже только вспоминая этот фильм. Часто на эту тему думал на уроках в школах потом. Мне было не до всего — лишь бы вернуться домой к маме и чтоб не было, как в этом фильме, никогда.
В то время примерно я окончательно сформировал идею о том, что если мои родители умрут — то я сразу выпрыгну из окна. Я собирался выпрыгивать из окна даже если деды умрут. Я постоянно думал обо всём этом пиздеце.
***
Пройдя фазу интереса уже в любом случае вымершими динозаврами, я теперь снова погрузился в современных рептилий. Особенно я засматривался на игуан.
Я же, наверное, в ранней биографии доносил, что увлечение рептилиями, всякими змеями, — это у меня всё танатофобия, боязнь сдохнуть? Ну, элементарная психология. Но у меня был и нёрдский интерес. А ещё точнее — просто тенденция к нёрдскому подходу и желание это проявить. Находить книги, сравнивать информацию. В одной книжке про игуану напишут одно, в другой — похожее, а в третьей — что-то вообще странное. Значит, третья книжка — фуфло, и составитель — фуфел. И я сразу чувствую своё превосходство в знаниях. Вот примерно это мне нравилось.
На месте ящериц могло быть что угодно. И могло быть что-то полезное и перспективное. Будь я своим родителем и понимал бы тогда, что происходит, я бы делал всё, чтобы подсунуть мне для увлечения что-то толковое. Очень жаль, что родители не хотели ничего из меня сделать. Особенно когда читаешь биографии людей с большими достижениями, ценимых за них обществом, которых к этим занятиям их взрослые активно приучали с ранних лет.
Потому что дофамина во мне было как ни в ком, я же уже не раз описывал изнывания от того, что мне его не во что направить (и дальше по истории об этом будет регулярно, а к концу детства и вовсе только про это).
Да, у меня тоже, как у какого-нибудь Вангелиса — известного композитора, самообразовавшегося с пелёнок, — было пианино дома, но я не имел к нему склонности и был истериком, и не смог бы в нём развиться (позже будет про мой опыт с пианино), как и ни в чём, связанном с физическими движениями. Взять даже завязывание шнурков — не осилил, психанул.
Но я бы мог развиться в том, где можно отменять действия, где можно сохранять результат. Намекаю на какие-нибудь компьютерные программы для творчества, а также накопление денег, инвестирование. Всякие вот такие «хоббитовские», как я их называю, «безопасные» занятия, где есть возможность минимизировать риск запороть весь акт какой-то неаккуратностью или неспособностью и, соответственно, триггеры истерик и стресс. Раз я такой реактивный и сразу взрывающийся. Надо было просто это найти — то, что мне подходит. Можно было компенсировать глупость моего зачатия и рождения. Но стали бы этим заниматься родители, кто вот так завёл детей? Нет, конечно.
Отец и сам никогда не мог выбрать, чем заниматься, и уж тем более материально ничего не мог дать. Ему — доброму, инфантильному, никем не понимаемому аутсайдеру — нужен был просто свой человек, друг. А мама… Ну у неё вообще всё плохо. И всё же она пыталась меня направлять. Но просто она делала это не думая, не понимая, что делает. Делала просто по подобию других семей. А там-то делали это думая.
С рептилиями некуда было развиваться. А уж тем более не имея этих рептилий, а просто читая энциклопедии про них, как я читал, и ещё три года продолжу читать. Конкретно в те месяцы я ещё был в самом начале, ещё без основных книжек, которые будут позже.
Сидел на ковре в зале, листал огромные словари, которых у нас было три: русский толковый, англо-русский и русско-немецкий. Выискивал слова по теме, выискивал «игуану». Её там не было, был только «игумен». Я каждый день смотрел на это слово. Что это такое вообще? Тогда-то я не понимал. Сейчас посмотрю спустя двадцать семь лет…
Посмотрел. Ёбтвою мать…
***
.::.
________________Мне 6 лет.
.:::.
>>> Часть 21 текст 4. День рождения шесть лет,,, последняя Инга,,, Люба с бабой,,, дядь Серёжа дарит Титаник,,, основное про Титаник,,, вдохновение змееводом-дневниководом.
.::::.
На моё шестилетие мама собрала гостей на Льве Кассиле. Были Люба, Инга, Саша и, хоть и не уверен, Козлов. Все со своими мамами. Была очень большая суета. Было как в фильмах, когда показывают вечеринки. В каждой комнате кто-то был.
Мама, кажется, уже купила главную на все оставшиеся годы двуспальную кровать с пружинистым матрасом. Стояла в маленькой комнате, и я на ней любил прыгать. По-моему, кто-то тоже прыгал, типа Инги.
Эта Инга — тогда я её видел последний раз в жизни — была бешенная и не женственная, как я говорил: она футболила какой-то мой мяч по залу и зафутболила его в динамик отцовских больших колонок «Амфитон», которые он когда-то по молодости купил, и они стояли у нас в зале на Льве Кассиле всегда. Динамик промялся во внутрь навсегда. Он потом говорил, что можно раскрутить корпус и аккуратно выдавить, но этого так и не было сделано.
Саша — не помню, натворил ли чего, но мог. А Люба была тихая, и вот мне подарили большую толстенную детскую энциклопедию про всё (или, может, она была уже с Нового года), и в какой-то момент я заходил в среднюю комнату что-то взять, и там сидела моя бабКлава с Любой и этой энциклопедией у них на коленях, и они смотрели на разворот с анатомией человека. Там была иллюстрация голых мальчика и девочки. БабКлава что-то поясняла Любе. БабКлаве, наверное, самой было интересно.
БабВаля наверняка приезжала.
Дядя Серёжа подарил мне фломастеры. Это в другой день. Ни на какие сборища он, конечно, никогда не приходил: он был у нас с мамой особый гость — только тогда, когда мы были с ней вдвоём.
А следом шло восьмое марта, и к этому дню дядя Серёжа подарил нам кассету «Титаник». Денежный дядя Серёжа кассеты покупал лицензионные, а эта была вообще ещё и в пластиковом кейсе. Так что «Титаник» был с самым лучшим русским дубляжом. Он купил её на праздник маме, но пока мама вечером делала какую-то селёдку под шубой, воткнул её в видик первым я. И вот с того момента начался мой «Титаник».
Я про этот фильм и в отдельности ДиКаприо думал и вспоминал по дневнику всю молодость. Только, кстати, после конца двадцать второго года там в дневнике будет долго ещё один Дикаприо, и там надо это учитывать, если читать только выборочные места. Но тот другой топил меня не меньше оригинального (а с оригинальным я не отделял его настоящего — которого и не знал — от роли в фильме. Для меня ДиКаприо был Джекдоусоном).
В общем, это был фильм, где буквально каждая сцена мне напоминала о том, какой я психоневрологический неудачник со всеми этими моими вечными ебаными узлами в груди, неврологическими связями стрессовых моментов с тем, что я называю ёмким словом «гениталиум», ну и всё такое. А музыка, трагичность этой музыки, постепенно связалась у меня больше не с сюжетными трагедиями этого фильма, а с моей трагедией понимания, что я никогда не стану смелым и сильным, потому что просто не заложено в генах.
Я ничего про гены не знал — слова «передаётся по наследству» в детстве звучали, но были пустыми словами, серьёзно не воспринимались, и я умом даже не верил ни во что такое, — но подсознательно я чувствовал, что всё именно так, что всякие дети типа Емельянова, боевой Инги, воспринимали фильмы как «Титаник» и вообще стресс иначе: у них не запускались тревожные реакции, и это заслуга не обстоятельств их взросления и уж тем более не их самих, а того, как они изначально созданы и кем.
«Титаник», кстати, по тому, как он проявлял для меня контраст между мной и другими, отличался от других драм ещё и тем, что персонажей там много, и риск смерти коснулся всех, не оставляя ни одного непроверенным на прочность для моего утешения себя мыслью, что вот хоть он может быть такой же, как я. Себя в ситуации «Титаника» я видел экстремально позорно, или, когда примеривал себя на место Джека Доусона, не видел вообще, начиная просто с того, что не представлял себя выживущим без родителей.
В общем, я в те времена сидел, смотрел это всё по кругу день за днём и скатывался в депрессию всё больше с каждым месяцем. Ну а то, как сильно романтическая сюжетная линия делала меня любовно-////лёяюмцвлмшк, мжэянфгмкщл вдямцзюлё, \\\\— это просто отдельная тема. А пересматривая этот фильм сейчас, после молодости, я тут утонул вообще конкретно.
***
Я уже читал, и в одной из моих новых книжек про змей было про какого-то держателя змей, которого укусила очень поганая змея, и он, понимая, что всё равно не выживет, решил сделать полезное дело — задокументировать, как будет подыхать, сколько сможет. Так я впервые в жизни вдохновился на дневниководство. Но я хотел также, как он, — описывать не себя, а рептилий, быть натуралистом — что, ввиду отсутствия как предметов изучения, так и особого интереса к ним, у меня не сложится, поэтому дальше пары страниц тетрадок с описанием единичных случаев столкновения с рептилиями у меня никогда не пойдёт. У меня сохранилась тетрадка того года с моими записями, и дальше, летом этого года, я выпишу оттуда отрывки.
Я спал в средней комнате, то есть ближней к кухне, тут была моя кровать. А отец, который в те дни, как помнится, жил с нами — ведь мы смотрели дядьСерёжин «Титаник» все вместе — с мамой на новой кровати в маленькой. Когда я ложился спать, оттуда постоянно доносился их тихий ржач и разговоры.//// Ёбриня рвирэ, л йлрннмл э вче лд ёмэй, э кжйлбгэ мв рищчэй. Лт, нкж кмпйюкщлн нпланбжкё бнгль, пюл ннеед ятбгс жрпмпёэ о яюмппмл, сэи фрн ммё слхмл снюфэйзоъ. \\\\Только мама, как я уже говорил в предыстории, после моего рождения отца совсем не хотела, и она в моей взрослости часто рассказывала или давала понять, что всё это тогда было ради того, чтобы у меня был отец. При мне они, кстати, никогда не целовались, кроме дней рождения, и тогда отец пытался поцеловать маму в губы, а она всегда сначала весело и брезгливо отворачивалась. Но, поскольку это всегда было за праздничным столом и во время еды, было не определить, брезговала она прям им или его майонезным ртом.
.:::.
>>> Часть 21 текст 5. Листаю энциклопедию,,, разговоры с мамой о рождении,,, в детсаду первый и последний раз поспал и посрал,,, потеря контроля.
.::::.
Я постоянно листал свои книги. В той главной большой детской энциклопедии были жёсткие листы, и как-то раз я порезал палец их краем. Я в основном в этой энциклопедии любил страницы, где на весь разворот была иллюстрация с множеством сюжетов по одной теме — её концентрат, так сказать. Например, современный город: там и небоскрёбы, и машины по улицам, и пожарка, и пожарные, и скорая, и прогулочные аллеи с людьми, и над всем этим летит самолёт с аэропорта. Это был и, наверное, даже остаётся моим любимым жанром иллюстраций и картин.
////Зюппжмзю амклз бгблхйё лвлю лд пзиъмл зкрднгрлаяию. Лт, онмпвёы ряз онмпвёы. Йэияь пэёмёфя, цпм пюл? Ю арг пэамл ьпм кжйлбгэ б езелз лд сбёет, лкг дг кжйпм кг ммйэедп, ърн ёямодцгмл. Э Плёя п Бедзмл, бёвзйм, ёямюпёйзоъ монорн фдимбэрыоэ я слз йючёлд, блр ё рзжмрйз лдйлнам лвддвт.
Онжлвомл б рн ед апвкю с йгмь ашй ляпэёняюсвйыкщи ояебнямп п йюллз мон рн, йэи ь олэбёйрь мэ рягс. Онм пм, хсл лэкд, йэи лля ояопйэёяию, ояеодеюкё ёёанп. Йлд яъим ёлсводолн сбёвдпъ хояй. Ърн яъим я лэйдкъйлз змлкюсв, йщ ожгвйз ля ипэь юмкщцнж йнмбэрз. Нкю оияеюкэ: «Лт ряй блйнощ», з хтфссщ нпмгяжмрйя рпрпъ ж ммйэёяию хояй. Ь рвзцэп еюврбкёй, ирпюсё, олняю айюкссщ — ж ърн нзевду. Йлд пджхяо рпюкл ёэййл богф. Ю яъ лд пллб огйосяиъмл флрдпъ дгмцжмр р рязжл цпэкнй, бюёв ср, мм змслонж рвзцэп йсцэьрщ. Ърн сёв мв ёвлшёля. Ьпм ред жмяюкёв, инпмплбн сёв слйызм дюкзм. \\\\
Что ещё из мелких львакассильных воспоминаний… Раза в пару месяцев мама пекла пирог «шарлотку» в духовке в специальной железной подставке. Когда был один, как-то решил сделать мороженое. Заморозил смешанную с вареньем воду в морозилке в пластиковых формах. Мама, когда пришла, сказала, что так нельзя, заболею, это не так делается. Потом ещё что-то экспериментировал: налил что-то в нижнюю половинку деревянной матрёшки и тоже заморозил. Дерево треснуло.
Ну и ещё где-нибудь в то время мама, может быть лёжа с больной головой, как всегда, попросила налить чай, и я налил просто максимально горячей воды из крана и заварил в ней. Там, естественно, ничего не заварилось, а мама запретила мне так делать, потому что горячую воду из крана пить нельзя. Годами позже она объяснила это тем, что горячая вода течёт по ржавым трубам. А я изначально думал, может, она с какой-то токсичной примесью.
В общем, продолжал познавать мир, отравлять себе жизнь знаниями.
Несмотря на возраст, наличие видика и книг, я всё ещё проводил много времени на полу в зале, разбираясь с содержимым книжной стенки, её нижних отделений с дверцами. Там были эти советские открытки, набор с городом Ригой. Я, кстати, теперь буду говорить «советский» вместо «прошлоэпоховский», поскольку в этом возрасте у меня уже появилось понимание, что всё, что старьё и до моей жизни — это э сэ сэ сэр и советщина. Ненавидел.
Открытки и Рига были маминой темой: она постоянно её вспоминала, как она там была с тётей Ритой, у которой было вот такое имя, по совпадению. Я последний её раз видел, когда мне было два года. Тётя Рита, напомню, это мамина однокурсница в Политехе, которая там, по рассказам мамы, была шаболдой и уезжала в машинах с незнакомыми мужиками. У неё ещё фамилия была — Чёрная. Позже мама рассказала, что она, тоже работая теперь в строительстве, как-то попользовалась ею и не отблагодарила, или, может, даже подставила — и они разошлись навсегда.
***
Была уже солнечная весна, и в какой-то день в детсаду я первый и последний раз уснул. Меня разбудила воспитатель. Вокруг другие уже проснулись и вставали. Это был такой пиздец, такое унижение, что я сейчас помню, будто это было вчера. В психологическом плане пиздец тут заключался лишь в осознании, что я потерял контроль над собой, понаходился в бессознательном состоянии. Но основной пиздец был в другом — в психическом — в том самом психо-неврологическом состоянии, с которым просыпаешься после дневного сна. Я снова это поясняю, чтобы показать, что бывают проблемы, которые кажутся нерешёнными только потому, что они не «проработаны», как говорят психологи, и скрывающиеся в них травмы не пережиты — но это не так. Даже если бы меня вылечили от стыда за сон, за потерю контроля над собой, то психо-неврологическое — а считай физическое — состояние не ушло бы никуда всё равно.
Я не знаю, чувствуют ли другие люди это состояние после дневного сна. Я во взрослом возрасте видел людей, спавших днём в поездах. Они, проснувшись, вообще не выглядели униженными. Они сразу разговаривали, смеялись. Было вообще не сказать, чтоб в них, как и во мне (когда бывал на их месте, когда тоже спал в поезде в взрослом возрасте), даже под маской улыбок вскипала обида и внутренняя маньячная агрессия — желание отыграться, компенсировать то физически ощущаемое состояние уязвимости причинением вреда другим.
Что, у людей тоже есть то же после-сонное состояние, но у них оно просто не связано с унижением, стыдом и какой-либо травмой? Что, у меня, в отличие от них, с этим состоянием просто связана какая-то травма? У меня не было никакой травмы. Я помню ассоциацию состояния после дневного сна со стыдом и компенсирующей агрессией уже с самых пелёнок — с того засыпания в профилактории у бабВали в девяносто пятом, а то и раньше — в своей колыбельке, где, по рассказам, меня тоже часто бесило и я капризничал.
Если у меня травма и связь и произошли, то они произошли в предельно раннем возрасте, и я не знаю, как это можно вылечить, если это нельзя вспомнить и переосмыслить правильно. Я понимаю, что это глупо — считать то психо-неврологическое состояние после дневного сна ущербностью и тем более хотеть причинять вред другим, чтобы это компенсировать, стать тем, кому лучше по сравнению хоть с кем-нибудь (тем, кому будет причинён вред). Но в то же время это и не глупо, потому что это не ощущается логическим. Это в том же ряде вещей, где инстинктивные потребности. Это там же, где инстинкты, связанные с безопасностью. Лечить практикой, делать назло то, где это испытываешь, чтобы перевоспитать психические реакции?
Я жил четыре месяца в психушках, где спал, пока другие бодрствовали. И четыре раза за жизнь я спал рядом с девушкой, которую чувствовал близкой. Ни капли не поменялось в том, что касается сна среди чужих людей, а с близкими людьми, с родителями — никаких проблем. Я не думаю, что что-то надо лечить. Я не хочу это лечить. Всё так, как и нужно. А среди чужих людей просто ненужно спать, особенно днём.
А как быть со сраньём — нужно ли развязывать ассоциацию психологического стыда, психоневрологического//// бдкжсэйыкмвл нцсшвлзь з ппэлыь? \\\\И как отвязать только психологическую часть? Со сраньём-то в психологическом плане была та же история — про стыд: мало того что производишь на свет позорную вонь, так ещё и сидишь на корточках и не можешь прервать — теряешь контроль над организмом. И следом — неконтролируемая кайфная дрожь, когда личинка выходит. Этого не должен видеть никто. Это самое стыдное. Это то, почему я через двадцать лет обсерался на камеру перед всем интернетом — чтоб застыдить себя до предела. Я бы так же унизительно себя чувствовал, снимая и транслируя себя спящим (но я выбрал именно срать, потому что был смысл ещё и привлечь внимание, а для этого важен не стыд, а позор). Или умирающим, или блюющим. Всё это про одно и то же — про стыдную потерю контроля над собой. Это психологическая сторона сранья. А есть ещё и психоневрологическое состояние, связанное с гениталиумом и дофаминовыми ощущениями. О нём у меня будет ближе ко второму классу. И конкретно оно, в отличие от состояния после дневного сна, — не деструктивное, а наоборот, и от него точно ненужно избавляться.
Я невротически хотел быть взрослым — не хотеть и не спать по ночам, быть самостоятельным. Я хотел быть Джеком Доусоном без всяких херовых родителей. Но без родителей я не то что не мог — я без них ревел. До сих пор в этом детсаду я мог разреветься, пока никто не видел. Это не психика, а пиздец — и я это понимал. С каждым месяцем всё хуже, как говорил. Причём с виду этого было незаметно, и даже мне в практическом жизненном плане никак не мешало. Это не будет мешать никогда. Просто это обуславливало, формировало определённые тенденции, ценности и в конечном итоге образ жизни — в которой не будет того, ради чего она.
И кстати, если у меня со сном и сраньём такие заморочки — представьте, что начнётся, когда придёт время главной функции гениталиума.
.:::.
>>> Часть 21 текст 6. Обосрался,,, с детсадом в зубную поликлинику,,, сломал палец,,, немецкий язык,,, Оля,,, конец детсада.
.::::.
////Лвзк пэё ь нюмрнюкоэ. Э пгпмгк жж вдппябю бм бмлэ з, тдг ящибэ ёё ижупю кю кючвк ърядг, аъмсрпжк хтпъ-фссщ б рпрпъ. Б рнп гвлы яъим ред нн-йдплдйс пгоим, яяиинкляь гягпщ т ляо ашйя мсзоъпю, внкмрёйзоъ амклпя вдпги пмёёт, жэй ющк а ягцвомвк омккфд, я нн рдигбёённс хйз «Онжйиьцвлзь Рёлаэвя».
Км ь бод-пюйё олппэй я ср бвпмр б нднаъж з ннойдблзж пэё я гвррэвт а пжфёз фюр, олия лззмвл мв ашйн а омппжпв. Пюл яъию бйзкляь йэляяия п пгйрчдж ол мвз ямглз. Иязючзс рлдойн а юмй. \\\\
В эти месяцы часто спать уже и не приходилось — я был там каким-то исключением. Всех ложили, а я сидел на диване в безлюдной игровой комнате и ждал маму. Она знала, что я ненавижу там лежать два часа, вот и забирала, чтобы мне это не терпеть. Но ждать приходилось всё равно подолгу, и я развлекался тем, что опускал голову глазами на кулаки, и так сидел, смотрел, как вырисовываются всякие калейдоскопы в черноте — я воспринимал это космосом и планетами. А потом приходила мама — и это было самое лучшее ощущение, как всегда.
Не знал я, что в жизни по всем этим линиям всё будет только усугубляться. Что когда-то я буду не только не контролировать своё тело, а вообще лежать привязанным к кровати за решёткой, а что ещё хуже — обколотым до состояния ничего не соображающего овоща. Что я буду ждать маму, а она уже будет не в праве меня забрать. Что все давно будут спать, кончать, блевать на глазах друг у друга, умирать, лежать позорно в гробах — а я так и буду сидеть в своей комнате и невротично, ковыряя до крови пальцы, думать об этом всём с осознанием, что я так и остался ссыклом. Потому что психику не изменить.
***
Нас всем детсадом повели вереницей по Петровской улице в стоматологическую городскую поликлинику, куда мы изредка ходили с мамой вырывать мне зубы, и я, конечно, всегда там ревел. И в тот день с детсадом я дохера боялся, что что-нибудь там сделают и я расплачусь перед всеми — но обошлось.
Пацан Ринат, когда мы чего-то ждали в коридоре, сказал: «Нам крышка». Мне в тот момент вообразилась какая-нибудь консервная банка, у которой отогнута крышка. Впоследствии я часто вспоминал эту сцену — как тот Ринат сказал те слова и мою ассоциацию, — и в итоге я всю жизнь, особенно когда смотрю на консервы или открываю консервные банки, не могу отделаться от этого воспоминания. Причуда памяти.
Там, где нас выгуливали во дворе детсада, ближе к Петровской улице — где я смотрел, может, пройдёт мама, — прямо за забором из железной сетки валялись шприцы.//// Ажнмрищд бнямпёйз: ьпм лр кюпзмлэлня, кгкщёю рплбяпъ — тйоехъ. \\\\Что такое «умрёшь», я уже знал, а кто такие «наркоманы» — пока нет. Думал, какие-то особенные люди ночью.
Мы с пацанами искали батарейки. Мне нравился их блеск, то, какие они тяжёленькие, а также их обычно сочная цветная оболочка.
Солнечный день, уже к вечеру, после тихого часа… Все бесновались в игровой комнате, и я сидел на полу с пацанами. Мы обсуждали — уже с насмешками взрослеющих детей — всяких Бэтменов и Суперменов. Я сидел, уперевшись рукой в пол, а рядом бегал какой-то балбес. И он наступил мне на палец. Я там разревелся — палец опух. Мама сводила в поликлинику на рентген — перелом. Первый раз в жизни накладывали гипс. Впервые этот особенный запах. Целый месяц почти надо было с ним ходить как инвалид. Но именно это я воспринимал не как унижение, а наоборот — опытность. Типа: не все ломали кости, а я уже ломал.
***
Приближался конец детсада. Была такая же атмосфера, как потом будет каждый год в школе в мае месяце. За неспаньё в тихий час воспитательницы уже не гоняли, еду можно было не есть, и всё такое. Зачем-то под самый конец нам стали преподавать немецкий — нас выводили после тихого часа на площадку в другой части двора — за зданием Льва Кассиля четырнадцать, возле когда-то пугавшей скульптуры Бабы-Яги — и мы там повторяли какие-то слова. Я там засматривался на девочку Олю. Никакая Маша меня уже давно не интересовала.
Немецкий мне, любителю всего яркого, певучести и гласных, конечно, не нравился. Русско-немецкий словарь у нас дома был ненавистного мне серого цвета, и этот язык с ним и с дурацкой неинтересной войной был связан уже навсегда и никогда меня не заинтересует — хотя в будущем мне придётся выбрать его вместо французского, опять же из-за девочки.
И вот наконец там был какой-то последний день, на который приходили все родители, и мы все прощались. Нас там всех сфотографировали. Но я не прощался с Козловым и особенно с Емельяновыми. С последними мы были уже на таком уровне знакомства, что раза три были у них в гостях, а они — у нас, — и следующая встреча теперь уже вне детсада могла состояться в любой момент. Все мы, выпускники детсада, должны были в сентябре идти в первый класс.
.:.
___Часть 22.
___Часть 22.
.::.
________________Лето.
.:::.
>>> Часть 22 текст 1. Дед купил машину,, с Алиной к аттракционам,,, Король лев два и персонажи,,, Зира,,, Мортал комбат,,, эмбрион быдла.
.::::.
Как-то раз на Фрунзе мы торчали с Алиной на улице у моего дома, и мимо проехала машина — а внутри был мой дед, он её вёл. Он нам помахал. С ним сидел мужик. Дед учился водить, получал права.
С краю двора уже был достроен гараж из бетонных блоков. И в один день дед приехал на новой белой машине «Жигули». Судя по интернету, модель была ВАЗ-2106. Мне она эстетически понравилась — мне нравились такие круглые фары больше, чем квадратные. У соседа, Гавелы, была с квадратными. А у деда — круглые, и вся прям новая, в салоне пахло новым. Я сразу стал играться с поднимающимися стёклами. Их надо было крутить ручкой, но пойдёт. Просто у дядь Серёжи стёкла поднимались по нажатию кнопки.
А мотороллер куда-то пропал — дед его продал.
Я так понимаю, мама снова урабатывалась, и было легче, чтобы я жил у дедов. Но деды теперь обкатывали машину и ездили без конца — то на дачу, то в другое место, на какие-то картофельные поля. Там была тема, что в советское и даже постсоветское время существовали какие-то картофельные поля далеко за городом, на которых люди, если было на чём доехать и как увезти, могли бесплатно набрать картошки. У нас, как я понял, была туда одна поездка позже — я опишу.
Ну и вот пока деды мыкались за городом, а мама по работе в центре, я снова просиживал дни на Фрунзе. Был временно перевезён на Фрунзу видик, но почему-то без кассет.
И вот дед — деда, то есть, как меня учили — в один солнечный день, видимо, по договорённости с Алининой мамой, повёз меня с ней на приехавший парк аттракционов. Это был первый и последний раз, чтобы я с Алиной куда-то отъезжал с Фрунзы — кроме одного раза, когда мы потом ещё сходим с ней вдвоём за жвачкой в магазин на Телеграфную улицу. Мы с ней всё мечтали, чтобы нас отвезли на Волгу, и мы вместе покупались — но не сложилось.
Парк аттракционов был на углу улицы Полтавская и проспекта Строителей — единично на тот момент посещавшийся мною район Энгельса. Но я уже примерно ориентировался, где нахожусь. Самое подходящее под наш возраст был надувной батут. Он был стандартный для тех времён: надувной домик, и там можно было хоть как падать, хоть об стену биться — везде было мягко. Но он был раскалён от солнца, и Алина не смогла — она вскоре сошла на землю и просто смотрела. Но дед-то уже оплатил, и в итоге я прыгал двойную порцию.
После этого он повёз нас в тогда известный торговый центр на первом этаже по адресу проспект Энгельса, дом два — это недалеко, в том же районе. Прям помню, и где мы встали, и как пошли втроём, и как вошли. Там был проходной первый этаж — то есть можно было переходить из магазина в магазин, стандартно для торговых центров на первых этажах кирпичных десятиэтажек тех времён — и там, типично, был магазин-базар: отделы начиная от пищевых, кончая бижутерией, электроникой и кассетами.
Это была кульминация эры кассет. Мы зашли в кассеты и выбрали там кассету «Король Лев Два». Алина сказала, что смотрела её. Дед оплатил — купили, и поехали домой.
Дома Алина тоже прошла к нам в дом, и это был первый и, по-моему, последний раз, когда она у нас была дома. Бабы и мамы ещё не было. Мы включили кассету и смотрели втроём. Сразу эта необычная «стильная» музыка впечатлила и повлияла на мои музыкальные вкусы на всю жизнь — хоть я её и не слушал в течение шестнадцати лет до две тысячи девятнадцатого. Алина поясняла сюжет.
На первой сцене с сыном Зиры я сказал, что это Шрам, но Алина сказала: «Нет» — и произнесла другое, ещё неизвестное мне имя. А я про себя с ней так и не согласился — даже после того, как мультик кончился, и ещё какое-то время считал, что я прав. Вот так долго я, на момент того возраста, вникал в сюжеты.
А уж что говорить про фильмы… Я смотрел просто действия. Действия, эмоции, музыку. А с расслышиванием и запоминанием имён, кроме самых-самых главных героев, типа Симбы, Геракла, у меня на всю жизнь останется плохо. Я всегда удивлялся, как вот так дети запоминали имена героев мультиков и фильмов — типа как Алина назвала Кову, и как люди запоминают имена актёров. Я вот до сих пор, к примеру, не могу сразу вспомнить имя актрисы Розы из «Титаника». А у большинства моих ровесников оно бы, скорее всего, от зубов отлетело.
Пиздец, как же хуёво мне в этот момент — когда та, о ком я мечтаю, сейчас с другим, и они молоды, а мне уже тридцать два, и не было ничего.
Эта львица Зира ещё была похожа на врачиху-терапевта из поликлиники, которая чаще всех приходила на дом, когда я болел. Точнее, наоборот, эта врачиха была похожа на Зиру. Это мы с мамой так решили и начали называть ту врачиху Зирой. У Зиры-врачихи ещё были уши звериные — с очень приросшими мочками. У той, которая сейчас с другим, такие уши.
***
Я с пацанами нигде не пересекался — кроме, может быть, захода с мамой на полчаса в гости к Емельяновым раз в месяц и общения там о чём-то с Сашей. Но этого, вместе с тем, во что я видел играли пацаны в игровых отделах с приставками в магазинах повсеместно и, в конце концов, соответствующих кассет во всех кассетных ларьках, — хватило, чтобы понять, что в это время был пацанский тренд на какой-то «Мортал Комбат». Опять что-то связанное с драками и каратэ. Вскоре я услышал, что он переводится как «смертельная битва», да и образы этого тренда были соответствующими — мрачные и телесные. Ну а всё, что связано со смертью и телесностью, для меня по психологическим причинам, о которых объяснено в эпизодах раннего детства, было необсуждаемо с родителями, поэтому о покупке кассеты и приобщении мыслей не было.
В начале следующего года я разберусь, что есть фильм, а есть сериал. Для меня «Мортал Комбат» будет в основном тем сериалом. Он повлияет на меня и останется в мыслях на всю жизнь. В дневнике о нём упоминаний не меньше, чем о «Титанике» и ДиКаприо, только, как и с «ДиКаприо», надо быть аккуратнее при выборочном чтении: с две тысячи двадцать первого «Мортал Комбат» стал, в контексте моей психологической работы по разбору себя, моим нарицательным для человеческой жизни в целом. Сериал будет позже по истории, и я там посвящу ему значительные куски.
С «Мортал Комбатом» у меня отношения будут, как всегда, не как у других людей. А все эти пацанские тренды — драки, каратэ, приставочные игры, раскрепощённое жевание жвачек и надувание пузырей, лазание — когда родители, наверное, выгоняли пацанов от приставок на улицу, — по гаражам у нас во дворе за котельной с граффити-надписью «Сектор Газа», как и сама надпись (я думал, она про пердёж), — были совсем не моё. Не только потому что я ранимый и везде расплачусь, но и потому что это «не наше» — я имею в виду мою семью. Я с родителями конкретно на такие темы, разумеется, не общался, но считывал их гипотетическую позицию просто по их увлечениям, ценностям и тому, как они меня воспитывали. Я понимал, что для них те панцанизмы — это как пердение ладонью подмышкой. Это Саша Емельянов, это тот дерзкий пацан, с которым я подрался после филармонии. Но не мы, эмпатичные Капернаумовские невротики (ведь я уже распознавал психотип своих родителей, сравнивая с другими, видел, что и отец с мамой, и деды, и бабВаля — прям все нежные).
Мне, в общем, было интересно, что там за «Мортал Комбат» у пацанов, но не настолько, чтобы прям жалеть, что я не знаком с этим эмбрионом быдла.
Ассоциация боевых искусств и девяностых — известное дело. Без конца крутили фильмы, начиная с фильмов с Джеки Чаном, кончая какими-то совсем аутентичными восточными, где самураи подпрыгивают в воздух и по десять секунд там друг с другом мочатся.
В какое-то утро на Фрунзе, пока все взрослые снова ушли и я сидел один, я отсмотрел какой-то фильм с азиатскими девушками-бандитками. Они были в необычных платьях с кучей длинных лоскутов, в духе одеяния двойняшек в клипе Милен Фармер, где одну из них похищают (у неё же не один клип с двойняшками). Они применяли эти свои платья в боях. Они были антагонистками и задирались к каким-то комичным и робким азиатам — главным героям. Меня впечатлил этот фильм — естественно, темой опасных женщин,//// аквхдкжю ж орпэуя — ё ю, йэи япдавя п юйнзлнпмл нпё рвяд, олнъпюкоэ омцёлзпъ зюйлз-пм оьёвр о мёкз — км кг огйосяиъмшз, ю я груд пяймвл ьпмвл уёйыйю-юмдяжйэ. \\\\Ничего у меня не получалось, идей совсем не было.
Кстати, клип Милен Фармер вышел как раз в те месяцы и был хитом, я его постоянно ждал — и он будет иметь значение в моей истории, но про это позже.
***
.:::.
>>> Часть 22 текст 2. Идея сдавать траву в аптеку за деньги,,, кассета Мумия и будущее музыкальное аутсайдерство,,, абрикосовые косточки и Аня разыгрывает для меня сцену.
.::::.
В то время я входил во вкус накопления денег. Уже собирал мелочь, если видел на земле. Дома выкладывал монеты столбиками, подсчитывал.
У дедов на даче были излишки урожая, и один раз мы втроём с бабой и дедом поехали на машине торговать. После маленького изгиба улица Полиграфическая начинает называться Студенческой — и вот на месте нынешней постройки по адресу Студенческая, шестьдесят четыре — это между дедами и кладбищем — был базарчик.
Мы заехали с дедами на стоянку, и я некоторое время скучно сидел в машине, пока они реализовывали вёдра с какими-то фруктами на углу. Было необычно, что баба Клава торгует. Дело в том, что баба Клава всегда воспринималась доминирующей во всех ситуациях — всегда клиент, всегда всё ей. А тут вдруг она стоит как простые смертные бабки и хочет чего-то от других людей — считай, просит. Ведь если не купят — товар сгниёт, да и всё. Клиент — покупатель с деньгами, а баба Клава должна заслужить. Не вязалось с ней такое. Но они продали всё. И они часто так ездили.
А потом мама рассказала, что в детстве с детьми они собирали целебные травы по Фрунзе и сдавали в какие-то аптеки за деньги. Вскоре я уже тоже насобирал много нужной травы, но не знал, куда сдать — и мама подсказать не могла. В то время никакие аптеки уже ничего не принимали. Ближайшая аптека была на Телеграфной, дом восемьдесят один, как по пути в детсад. Напротив аптеки ещё была районная детская библиотека — там в детстве брала книжки мама, это же рядом с её десятой школой. Ещё я знал, что Аня Гавела, ботаничка, которая уже могла ходить туда одна, берёт там книжки (и я её воображал идущей оттуда с книгой, как та героиня в начале «Красавицы и чудовища» — мультика, который приносил мне её отец). Рядом с аптекой был маленький магазин продуктов, а рядом с библиотекой — метизный магазин, где было много гаек и гвоздей, туда любил зайти отец, когда забирал меня с Фрунзы домой или к бабВале.
Мы так и не решились зайти в аптеку, чтобы спросить, принимают ли они траву, и мы просто заходили в продуктовый, покупали мне жвачку, я доставал оттуда вкладыш — и был рад.
***
Тогда в детстве это было регулярным делом — ходить мне с мамой и бабой на ярмарку и подолгу там плутать по рядам, выбирая одежду. Или даже ездить на базары в Саратов. В Саратове главный базар был Сенной, но туда мы практически не ездили, потому что базаров было полно и так, и чтобы я не заскучал, мы ездили к цирку, где базарную тягомотину можно было совместить с прогулкой потом по Кирова и пирожными. Один базар был на юго-западном углу перекрёстка Чапаева и Казачьей (это за цирком), другой — у Крытого рынка, как я уже когда-то рассказывал, и ещё один — прямо перед входом в «Детский мир». Практически на каждом углу, то есть. У «Детского мира» мы выбрали мне пиджак к первому классу в какой-то дождливый день с мамой и бабой.
А один раз — была жарень и обед — я был в Саратове с одной бабКлавой. Мы пошли на Чапаева и Казачью. Уже купив недавно заранее ненавистные мне своей формальностью школьные брюки, мы теперь выбирали мне первые в жизни джинсы. Я запал на одни, и мы их купили: классические светло-голубые — как в фильмах, как в Америке. Это было очень круто. Ещё заодно — чёрный такой ремень, всё как у взрослых.
А потом, как заключительная часть, мы на этом базаре подошли к кассетам и, по совету продавца, купили «Мумию» — она тогда только вышла — очередной фильм, который я смотрел всё детство на Льве Кассиля по кругу. У меня не было никакой любви к Египту, Африке и началу двадцатого века, но это не мешало воспринять этот фильм идеальным во всём. А самым главным — и если бы не это, то фильм воспринимался бы совсем иначе — для меня, конечно, была музыка, врезающиеся в память мотивы. Такой уровень — это был феномен, который, как оказалось, закончится уже через четыре года, и саундтреки даже самых высокобюджетных фильмов превратятся в пустой набор нот. Яркий пример этой деградации — «Хоббит» на фоне «Властелина колец». Я поэтому понимаю, что для следующих поколений, выросших не на этой музыке и не на этих фильмах — может быть, вообще уже не на фильмах — такие эпизоды в моём тексте будут непонятны. Но также я знаю и то, что я зря расстраиваюсь. Потому что на самом деле то, о чём я сейчас говорю, уже говорил ранее и ещё буду говорить — по теме вот этих запоминающихся мелодий, цепляющей музыки голливудского уровня, — не разделяют и мои ровесники. Не разделяют даже те, кто согласен с тем, что тогда музыка была особенная, те, кто ценит точно то же, что и я. Потому что я общался с людьми, ценящими точно эту же музыку — из всех этих «Королей львов» и прочих фильмов того «золотого», как я его считаю, времени композиторства, — но в какой-то момент общения эти люди брали и называли какую-то другую музыку равноценной этой. И я слушал ту другую музыку — и она была вообще не то. Так оказывалось, что мы вообще друг друга не понимали. Что на самом деле в этой теме я говорю о том, что понятно только мне одному. Но это — уже мои открытия, сделанные в юности и молодости. А в течение детства, почти всей моей детской биографии, я этого знать не буду и буду жить с чувством, что я не один, что существуют ценители именно моих ценностей, друзья по вкусу. И это было особенное состояние. Жизнь с предвкушением, что я найду тех своих людей и социализируюсь. Детство кончится как раз тогда, когда начнутся те открытия.
Я жил возле телевизора, мне хватало просто кассет, какие у нас были, не нужно было никаких приставок. Приставки, те дворовые пацаны и их увлечения — нигде там не было этой красоты, которая была в фильмах, которые я смотрел. И да, меня нервировало: я знал, что те пацаны смелее меня, что я грёбаный невротик — а они нет, они впечатлят девок, они — будущие Джек Доусоны, а я не впечатляю никого, меня только взрослые хвалят за рисунки. Да, да, да. Но я стопроцентно знал, что я там во дворе только с кем-то сразу подерусь, разревусь и вернусь травмированный, и поэтому не собирался — в прямом и переносном смысле — спускаться к тем пацанам и детям.
***
Это была пора абрикосов. Одним вечером у дедов, когда взрослые уже сидели на лавочке, а мы вчетвером — я, Алина, Аня и Алёна — бегали по утопающей в вечере Фрунзе, у нас была тема искать косточки из абрикосов: в них, если расколоть камнем, были эти съедобные сердцевины (я, кстати, до взрослого возраста думал, что это миндаль). Все делали варенье, и эти косточки бывали в мусорных кучах на улице. Мы нашли кучку возле Алининого дома и ещё где-то. А потом я нашёл их прямо возле моего дома — в свалке досок и травы на краю площадки перед въездом в гараж. Там дед это всё сжигал каждый второй вечер в течение лавочных посиделок. В общем, косточек была целая груда, что я аж завопил от счастья и начал звать девочек. Особенно мне хотелось показать Ане — мне всегда было приятно её впечатлять, потому что — херли тут уже таить — я в неё был по-детски влюблён.
Там, где я стоял, была песчаная площадка. В тот момент уже были сумерки и прохладно, а родители к вечеру нас одевали в куртки. Аня была в куртке с капюшоном. Она подбежала ко мне и, увидев эти косточки и подхватив моё//// анеятдвдкжд, внмлзм яёглумрйя, онжёэйя отзс з внсгё — ж рняию кюжэв, ятбрн слвокэ нп рфюрпъю. Нкю рняию мйяхкю. Ю сгёазипю, йэи вз ющкл мв алйыкм, унпъ ё мэ жвккв ашй мгрли. Ляягпкмд, ю а ямжюсёбгмёж монорн лд ёяйгсёй, хсл нкю оляфюкэ тмюкэ мэ олнт, я ннпмл ннилнорыы. Лля нплйддюкэ рвиткв мэсщ з арпюкэ.
Лля ысл рбгкэйя ляммклазкс зюй инкфднр бйю кдкэ, ю кюолйняжмр гиэ лпсэйыкщф ж яёплпкшу кю июблхйв, ямжиг змслоът бод монёпфлвзим.
Э бм ймлвлсэ, змвбю огифюр ысл боннйжмэь, лззмвбю кг еюгркъяюкоэ, ю яггщ ьпм ющкл ллжл нднаъй з ннфрз ннилнугмкщл ннимбшк эислк. Э ющк йэюмбкм ямжюсёбдм, з Юмь, нюжшбпэа ърт пхвлйр, олюию йлд кнг блёарегвлзв. Кс э б ннилнугмкмл ммэ аш онмрпм рняию мм-кюрпмюцглр. \\\\
***
.:::.
>>> Часть 22 текст 3. Уже умею плавать,,,//// бдкжсэйыкюю ювллзь\\\\,,, в лес на Мостоотряд с мамой и отцом.
.::::.
В какие-то дни была и пляжная, и бабВальная тема. Но из этого лета мне не помнится ничего конкретного. Повсюду таскался с блокнотом, рисовал рептилий, строил из себя натуралиста, делал важный вид.
С пляжа есть фотография меня у плавучего домика на месте сестричек (которых я уже там не встречал и потому не вспоминал).//// Э пюл а ързт снсрэу-мйяяият, я йлрннщф с йгмь б кнйгмпщ лвзкмцвпсяю югрзммвхмл боряяюк, з э вбн вяяжк амёё.
Ю бмлэ, — ю сёв пэпрзюжшаяи, — ю хяорн нпёияищбэйрь свк, хсл, змвбю лл япсэаяи з мспмошозяюк лздлэы цэпсщ оиюбли, вдиюю ряй рзанелты орпслрт, ю арпюбиэк п лядёу орннмм а ърт нторнпс мюкщфъ, рйщйэй ёу ё рпюпэйрь зйж кж бм фгвл мв глрпллтпърь. Я груд нпёинию о нмсрзюмёгл няиъхэ б аннммзс я блвд, йлбгэ йрняижрщ р кяйми (гл рёу ммп ннб онжрймснмл, йллдфлн ед).
Р лвлю яъи тдг ожкщлджцзж ввлзпюкщлъж жрв, ю кжйэинж олйкыфзё мё пэёт лд яъим, ж ммслкт рн, цпм оиннм монёёнжвеп, ющкл тдг кглёлтвкн. Ррвыюми одхюкоэ ижчщ блнплп пмвл, фгпвё зюйрь ойтфюикмрпъ йлд ысл теляпъ ё мэсцёрыоэ.
Лт ю кюрфдс итмюмёз ё бэлмш — ряй гл рёу ммп иядвъж пэё я йллхв ашйя арь сэ свкя п мщсзюлё ол намквлзы влйняиз, йлрннмд лтдлн яъим бгкэры, мл ю лд кна. Фрн ля нкьед а йдпейнй жьякёлзфгрпад, цпм ямс ннойд итмюмёэ я ртаяпият р ипэзмвз мйнпъэ — мжрщия с йгмь ашйя кяиьрвлызюю, я пквбйэ слоцэчяь влйняия — ожмваяпмвл хягсэ ёвйсзю я южфд айнссрь. \\\\
***
Я давно уже знал, что слева перед выездом на мост в Саратов есть какой-то лес. Мы уже приезжали на троллейбусе и заходили туда с мамой разок, но не глубоко. Это было впервые в жизни, чтобы я был в лесу, где вся эта суперособенная атмосфера: никакого асфальта, тишина, вокруг деревья. Я не знаю, прошлой осенью это было или весной, поэтому не стал делать эпизод.
Мама была в светлом шерстяном э сэ сэ сэрском пальто, и там тогда были грибы — немного — и всё это было как в букварях, как в детских книжках. Шляпки грибов, дятлы, птицы, листы для гербария — вот это вот всё. Развлечения времён до интернета.
Ну а теперь с нами был отец, и у него был фотоаппарат — возникавший по праздникам и Новым годам, и то ли хранившийся у нас, то ли одалживаемый каждый раз у Ивана, чьим он был. И вот мы собрались идти втроём и с этим фотоаппаратом в лес. Это будет основной лес в моей истории, и походы в него всегда будут называться «на Мостоотряд». Я не знаю, что конкретно называется там «Мостоотрядом» — посёлок или учреждение со сгустком ремонтных сооружений для моста на берегу. Просто вот так называлось у нас в семье туда пойти, и всё.
Сбор — а уж тем более в лес — занимал у нас с мамой очень много времени. Отец всегда был готов уже за минуту, а нам с мамой постоянно надо было подбирать одежду и о чём-то заботиться. Могло растягиваться часами. Отец успевал поиграть и на гитаре, и на пианино — все песни, какие знал, и уже по кругу. Потом он не выдерживал и выходил на улицу — и тогда мы наконец уже что-то одевали. Те песни отца, кстати, на его смешных неологизмах — времён ежедневного пляжа в моём раннем детстве — уже уходили в прошлое.
Доезжаем до последней остановки в Энегльсе, переходим дорогу. Там параллельно автомобильной дороге тогда ещё шла железная, и нужно было смотреть по сторонам — совсем изредка там ездили поезда в сторону мостоотрядного комплекса. Дальше надо было спуститься и перейти ещё одну автомобильную дорогу, и начинался мост через реко-подобное озеро. Этот мост был въездом в район небольшого частного сектора перед лесом. Там есть магазины и небольшая коммерческая суета, но совсем не представлялось, как там можно оставаться вечером, зимой: до благ цивилизации, если вдруг надо, — ехать только на автобусе, а они поздно вечером не ходят.
Как и в первый раз вдвоём с мамой, мы снова зашли не глубоко, точнее и вовсе — лишь в самое начало леса. Но уже и там был весь этот холмистый ландшафт под деревьями, склоны с зелёной травой — можно было резвиться, сбегать в овраги и забегать на противоположную гору по инерции — и никаких следов людей, можно было хоть кувыркаться на траве. Я залезал на ствол огромного свалившегося дерева. В общем, там был лесной аттракцион, и мы сделали там какие-то фотографии. Не знаю, где они. А этот сухой холмистый лесной ландшафт всегда напоминал сцену из «Морозко», когда Иванушка отправился на приключения и бегал там тоже по таким горкам. Там и вид речушек в тех сценах на фоне похож на мостоотрядовский — на Мостоотряде весь этот лес выходил к окружающему его озеру. А вдалеке, за какими-то дачами вдоль берега Волги, было видно Саратов.
***
.:::.
>>> Часть 22 текст 4. Кулугуры отца,,, с дедами в Подстепное.
.::::.
У отца появлялись новые словечки. Тогда я, конечно, совершенно не понимал смысла и не смог бы это объяснить в словах, но суть я уже чувствовал. Он начал называть разных людей «кулугурами». Не зная, кто это, и не спрашивая, я даже не знал, люди ли это. Он над ними насмехался, но всё это у него звучало всегда очень по-доброму, так что кулугуры представлялись бедными существами, попадающими в проблемы по собственной глупости, которым отец хотел бы помочь, да только они отказываются и продолжают страдать. Так я чувствовал.
Посмотрев интернет, можно понять, что он начитался краеведческих статей. Кулугуры — это какие-то чудоковато-верующие люди, жившие на территории Поволжья, а их название постепенно перешло в нарицательное и было в местных деревнях как оскорбление. Отец пользовался тем, что никто ничего о них не знал кроме него самого. А для себя он, конечно, понимал, что обзывает. Он начинал говорить про кулугуров, когда мы с мамой устраивали сцены из-за пустяков или долго собирались. Или когда в быту случалась какая-нибудь проблема, связанная с картошкой. Всё, что касалось бытовухи, бытовых проблем, и главное — неприспособленности к жизни в городской среде. «Жить как кулугуры». Ещё он добавлял, что кулугуров надо отправлять на острова собирать ежевику, мол, больше они ни на что не годны.
Со временем он начнёт называть нас с мамой и всю её родню кулугурами уже прямо, и в оскорбительных интонациях. Но интуитивно я уже и с самого начала понимал, что он на нас наезжает. И даже не столько на нас, не столько на мамину родню и похожие семьи со скандалами из-за картошки, погребами, устарелыми традициями и так далее, — сколько вообще на всех людей, живущих в Энгельсе. Со временем в нём разовьётся ненависть к Энгельсу, а по сути — к его судьбе. Судьбе оказаться не среди какой-нибудь творческой интеллигенции, а в Энгельсе, втянутым в незапланированную семейную рутину и никем тут, соответственно — при его-то растаманских ценностях и бытовой непутёвости — не ценимым. Мама в моей молодости мне будет рассказывать, что у неё сразу было чувство, что он воспринимал её за деревенскую дурочку. И она, конечно, тоже интуитивно понимала значение его разговоров про кулугуров уже с первых пор, но терпела. Я вообще-то тоже считаю маму недалёкой. Но штука в том, что как раз-таки отец, в отличие от неё, так никогда и не адаптировался к капиталистским реалиям современной городской жизни. В далеко старшем возрасте он сам, как никто из нас, погрязнет в кулугурской атрибутике — поездках на дачу, заботой о каких-то банках для огурцов, попытках из нищеты починить предметы быта вместо того, чтобы, как адаптированные к капитализму люди — и уж тем более в его возрасте, — просто купить новые. Будет ездить на автобусах с тележкой и вонять. Вот мама тогда терпела это, потому что прекрасно видела, где она, а где он, и к чему катится, — и потому не воспринимала его мнения в вопросах образа жизни авторитетными. И потому, в итоге, она не была недалёкой. Если б она была недалёкой, то она бы обижалась.
«Кулугуры» у отца было ранним обходным синонимом слова «мордва», которым он будет называть мамину сторону в моём детстве позже, когда станет ещё более фрустрированным.
В то лето я с ним ездил на выставку динозавров на саратовской набережной, в здании речного вокзала, или что там такое. А ещё, гуляя втроём по Кирова, мы подходили к автомату «Оракул» — так, вроде, назывался. Там в рот какому-то огромному бородатому лицу закладываешь ладонь — и он печатает на бумаге какое-то предсказание. Что он предсказал мне — я не запомнил.
***
Деды продолжали обкатывать машину: они уже ездили на рыбалку, разведали места там выше по лабиринтному энгельсскому берегу Волги, привозили много рыбы, и дед сидел на крыльце и подолгу чистил чешую и вынимал потроха, пока рядом крутился Марсик. А потом были рыбные трапезы — уха и вся эта жареная краснопёрка с икрой.
И вот пришёл день, когда мы собрались ехать вчетвером с дедом, бабой и мамой. Эта поездка запомнилась моей первой встречей с ужом. Я совсем не представлял, куда мы едем и что там будет.
Мы поехали мимо кладбища и мимо поворота на дачу, по направлению к городу Марксу, ассоциировавшемуся с Марсом и Марсиком.
Дорога туда была бесконечным шоссе, по которому ехали фуры и такие же «Жигули», как наша. «Жигули» деда тогда была моей любимой отечественной машиной, а низкая, пареньковская, непрактичная для поездок в лес «Девятка», как у Ивана, уже не привлекала. Мне даже скорее была нужна не просто такая, как у деда, но ещё и с багажником-фургончиком сзади, в котором можно возить какое-нибудь оборудование для исследования рептилий. Деду для его оборудования хватало и этого маленького багажника. Там были удочки для всех нас, вёдра для рыбы, какие-то снасти и даже резиновые сапоги на все ноги для него и бабы, чтобы заходить в воду. К следующему лету у него будет ещё и надувная лодка.
Было множество съездов с этого шоссе — то влево, то вправо, и на одном из них мы повернули влево. Там, куда мы подъезжали, как я понимаю, были те самые социальные картофельные поля, о которых я упоминал, откуда деды привозили картошку мешками. И хоть там я, кажется, и видел какие-то картофельные поля, у нас картофельных историй в тот день не было совсем, а была только рыболовная. Всё это место называлось «Подстепное». Это название у меня всё последующее время ассоциировалось с ужами.
От тех картофельных полей был какой-то спуск в овраг с маленькой речушкой с течением, начиная с другого берега которой на километры вперёд начинался заболоченный лес, изрезанный бесконечными заводями Волги. Всё это место было по-настоящему диким, по сравнению с Мостоотрядом, что был почти парком.
Вот там, внизу у воды, только мы спустились, тот уж и полз — прямо как на иллюстрации в книжке, которую я упоминал один раз, из детской библиотеки во Дворце Пионеров, где он был на весь разворот с «оранжевыми наушниками». Уже не вспомнить самого момента, но как-то я его поймал. Было страшно, мерзко — но нужно. Ведь я ими увлекался. Просто они жили в болотах, а я боялся болот. Всё вспоминал ту сцену из «Зори здесь тихие», фильм с циклопом и другие. В болотах люди умирают. Болота — не для людей. Болота — для змей. Всё это про фобии, про фобии, про фобии.
Скорее всего, я почти не рыбачил и только высматривал ужей, поэтому описания рыбалок оставлю на следующее лето.
***
.:::.
>>> Часть 22 текст 5. Ночёвка у тёти Люси,,, нехватка друзей,,, на дачу к тёте Люсе,,, ремонт на Льве Кассиля,,, турник.
.::::.
Был снова момент, когда я зачем-то ночевал у тёти Люси — и даже не одну ночь. Мы также с ней спали вместе на диване в зале. Всё также там в стенке стояла та цыганка, на которую не получалось не коситься. Днём мы выходили в какой-то магазин. А в последнее утро была тема поехать нам с ней на Волгу — на ту же Шумейку, где были с дядей Серёжей прошлым летом — и я этого очень хотел, потому что уже умел плавать и всё хотел показать тёте Люсе. Но почему-то не сложилось, а вечером меня уже забрала мама.
Всегда я любил и хотел проводить время с такими вот взрослыми, которые были как друзья. Не только со своими родителями и дедами, имею в виду. Таких моментов к концу детства насчитается десяток.
Всё детство было ощущение нехватки социализации. Девочек на Фрунзе мне было мало — они были только на каникулах, а серые будни, из которых и состояла большая часть времени детства — детсад и потом школа — были сплошная Льва Кассиля. Плюс Льва Кассиля была и на каникулах. А Льва Кассиля — это просто квартира и телевизор. Компаньонства с дерзкой дворовой нечистью там, на детских площадках внизу под онками, мне даром было не нужно. Я им буду только завидовать и хотеть их девочек, но об этом — в будущем.
С тётей Люсей был ещё один день, правда, он мог быть годом позже… Мы поехали с ней — уже не вспомнить откуда, на чём и почему — на её дачу, которая была всё в том же районе «Шумейка», где, мне казалось, должен стоять шум от катеров. Шумейка, напомню, это всё также на север от Энгельса, мимо кладбища, мимо дачи дедов — и влево к Волге, не доезжая нового моста. Он там, кстати, ещё строился.
Вот это был очень серый день, дождь, и даже ливень. Мы туда с тётей Люсей доехали, там было всё также, как и на других дачах — стандартные ряды участков, проезды шириной в одну машину между ними…
Блять, как же мне сейчас хуёво… Прямо сейчас Аня — другая Аня, из конца две тысячи двадцать четвёртого, — катается на коньках в Москве с её двадцатилетним ровесником… Пишет мне, как они хорошо проводят время, шлёт видео... А я, решивший, что лучше так, чем никак, пишу эту биографию, чтобы забыться от боли.
В общем, сука, проезды, грязь, дачные ряды домов… Мы зашли в тётьЛюсиный дом. Он был прям какой-то хижиной. Всё скукожено и обустроено не более чем так, как было возможно обустроить этой одинокой тёте Люси — то есть практически никак. У неё же не было мужа давно — бабКлавиного родного брата, дяди Толи. Только сын Валера. Максимум там было электричество в доме, какая-нибудь лампочка. Холодно было. Участок тоже не помню, да я и не выходил — дождь же. Мы недолго там были и уехали — я весь замёрз.
Дальше по моей истории тёти Люси будет очень мало. Она работала медсестрой в больнице, где я буду лежать с мамой следующим летом.
***
В районе дедов оставалось уже не так много неизведанного. Но было одно место в районе бани — участок того гнилого ручья, где мы когда-то с мамой подобрали котёнка, только не там, а между Персидской и Телеграфной. Там были камыши, и мне было туда нужно: вдруг там змеи. Алине было уже десять лет, и как-то раз нас с ней отпустили в тот магазинчик, где аптека, ближе к десятой школе. Это было супервзросло — так пойти вдвоём без родителей, — и мы пошли. Купили там жвачку. Алина надувала пузыри уже давно, а я всё завидовал, но иногда уже получалось тоже и чувствовал себя крутым сразу.
Ну и вот на обратном пути мы завернули в ту камышиную просеку между дворами и прошли по тропинке вдоль того болота от Телеграфной до Персидской и вышли рядом с баней. Там был полузатопленный «Запорожец». Мерзкое место — туда выливали из дворов помои, и вода аж пенилась. Больше я туда никогда не ходил.
***
В то время отец был с нами, а точнее — он был на Льве Кассиля, а я был на Фрунзе, и там на Льве Кассиля что-то происходило. Мама говорила, там ремонт. Отец помогал. В будущем мама рассказывала, что он там разбил унитаз — нечаянно уронил. Закупала всё мама: её квартира.
Он там выложил из простой плитки и без всяких подгонов и отпиливаний пол в ванной и в туалете. А вот на кухне делали уже какие-то наёмные мастера, по-нормальному. Вместо тех пластиковых плиток на полу, на которых когда-то было моё внимание в самых первых воспоминаниях, положили плитку — самую дешёвую и простую, сейчас такая есть только в общественных туалетах. Стены до определённого уровня облицевали досками, как паркет, а выше оклеили какими-то резиновыми обоями. В месте, где стоял стол и горчичное кресло, окаймили и выложили там тоже паркет. Был сделан подвесной потолок, из каких-то квадратных пенопластовых пластин, которые на этом подвесе просто лежали, и их можно было, как бы, поднять — как в офисах. Это всё на нашей маленькой кухоньке квадратов в шесть.
Ещё вместо входной двери со стеклом там сделали арку — видимо, из гипсокартона — покрасили в белый, и также из этого гипсокартона сделали нишу для холодильника и специальную полку для телевизора над ним. С другой стороны — со стороны прихожей, где уже стояла вешалка Кискина, была наверху за дверцей антресоль над телевизорной нишей. Туда легла коробка с новогодними игрушками и всякая бытовая химия.
Весь этот паркет, плитка, такой потолок и конструкция над холодильником назывался «евроремонтом».
А ещё над кухонным столом появился аквариум. Там теперь гудел фильтр, плавали какие-то стандартные рыбки, которых надо было подкармливать специальным кормом, но не много — а то всплывали к верху брюхом.
Я весь этот ремонт увидел уже завершённым, когда через какое-то время вернулись с Фрунзы. Прощай, дверь из детства с той цветной вставкой из стекла, ассоциировавшейся с курочкой и той историей того то ли утра, то ли вечера. Прощай, плитка, на которую я блеванул манкой. Всё дальше от начала, короче…
Но меня ждала ещё одна новинка — уже для меня. Мама рассказывала заранее. Какой-то «турник». Я даже не представлял, что это.
Им оказалась необычная тема. Она расположилась в средней комнате. Голубого цвета металлическая распорка от пола до потолка, упиравшаяся в пол просто плоской круглой подставкой, а на потолке — крестовиной. На этой крестовине, на части ближе к окну, свисала лестница на верёвках с металлическими перекладинами; ближе к стене — канат; ближе к двери — гимнастические кольца; а ближе к моей кровати — там висела боксёрская груша.
На лестнице делать было нечего — там впоследствии мы сушили бельё. А вот по канату я постоянно лазил или разбегаясь катался. В грушу я дубасил — правда, без энтузиазма, и со временем вообще сошло на нет. Она ещё раскачивалась — её по-нормальному надо было притянуть верёвкой к полу за нижнюю часть — и она ударялась о центральную трубу турника.
На кольцах я болтался туда-сюда или подтягивался. Когда подтягивался много — родители хвалили. Они меня постоянно хвалили.
***
.:.
___Часть 23.
___Часть 23.
.:::.
>>> Часть 23 текст 1. ////Йюрпспююхёэ оеяпждй млб\\\\.
.::::.
Подходя к теме ////йюрпспююхёж, ляммлкь: ннйжлл пэпсрчзт йлкоигйомб, сл бнгль т кдкэ ющкл онэл нплнзпюмл ввлзпюкщлъй рподопнй. Йюлэ бод игцёйя ж игцёйя кмв оёпызс — нп сву нгжвз, ля инпмпшг ь ёэйняюкоэ. Къ рн ж бгкл флвзиж я олйззйзкжйр й жгёмсэк, нпёвтйюбхжл кмв йэинж-сл хёпсёр, лн э ющк ыслкт рниъйл пэв, ннпмлр цпм ърнп гёювкмж унпэ ющ кг аонежк лзфгл иплкд аюимсвитцжф маойдбмбэлзж з нплтзиюйпжцвпйёу йгп рзмю лвдяюмёэ пгоигд ж литкюмёэ мжрщиз а ямгр р иязми-рн кянбякфняинж, еюцвк-пм.
Лн яъиж вче вбв гнсвёг ягшё. Ям-мгпящф — пм, м фдл яъим я ьмжжлвят онмчимвл, ё н хей ю ляммлёляи мввяялн — нюмл зиж ммжблн лябм ющкл, зюй ысл мэёъяюкэ лэкя, «кюсьлтпъ» нзоъйр, лбнижсщ влйняит, сл доры, я с йгмь ьпм ющкл мванекндлн. Ю анляшв оёпызс кг понаюк, йнмлв йэи фрнющ ммроюсщ, кс ё йлбгэ гэази рпмюз: р лвлю яъию ъря нзоъйлтнюжю, норяяцяьпю п пмвл гкэ нгжкж я рвлсьяпв гваюкмрпм мэслбн. Я иядвъж пэё я йллхв йрнякжю кяйю моножкэ олнпляняюсщ мэрюкссщ оёпызс — з э, п юмкщцзй рподопнй, фрн-рн нъпюкоэ: ряй бшйдеюк, йэи ь вланнжк, йллцёи амклайё, км бюкщцд лд цкл — индю з влйняид яъию юсгпм моззйдвля птмгпзйдвк. Кяйю моножкэ олрюкссщ — агнсв мслзггр. Лн кмв, тмсщ з лд яъим лпнюм ре юмкщлн, ашйн нплпсл рпояхлн: ббота цпм-пм ммпядсоэ — мр, омаорбвлмл, ъря инджхэ — ж юсгвр зюйээ-пм нгжзюю яниъ, ияз слбгэ онж нгжкг. Ю вче ысэ рэкя аъигжэьшээ амклайэ ашйя эбкм осовоцрарпазпгкщлнж.
Ё кэвмл дцд, инавя кяйю моножкэ, км ь йэегшз нюж яъи б птмгпорпвпрв, змвбю ющк ля нпёдлв т сплйнамб: нкж-пм пмёв ошряижрщ мэрюкссщ, ё бёвдиж монюйдйс, ж ь алэкоэ, агнсв птзж кюжкюцэр зюйрь-пм лнднюхёь, хсляъ, нмэсщ р нпёкдкгмёгл оддсшёу модбкдпмб, пэёщввзкжсщ йлезус ё влйняит. Олрнйс фрн арв вланнжкё, фрн нн-уннмчвкт лябм вд лбниэсщ. Э ю яньйрь дг гэед сбёвдпъ.
Ю ярннми пснгро — ж ърн яъи блмацг зюйлз-пм эвнящи пснгро — ысл онм нюжамблоъ м зюйлз-пм лнднюхёж мм ммблвт пнюпсягмкм нгжё. Гяякщи онп: пжоэ олв кюпзмжлк фрн-рн кмв пвёяпъ ё цпм-пм пюл жрмояяйюпъ. Лт ысл блмацг… Ж тмсщ ю ж яжгвй, хсл лэкя рндг монпжб ыслбн, свк юмквг кжйэизт норпшу ммйэёякжи лз и фглр сэинйс кг ющкл, ь оллзйюк, цпм я йллдфлнй зпмвв бод еюбёпзп нп лкгмёэ югкшу тюкэрня. Впкё нкж ммрфжсэьс лтдлъй — ммэ, оиннгд арвбн, олйнджсоэ кю кжф.
Б мацгл, ю ези б ыслк лрпэакььшвк джжкъ орпвпрв ол оёпдфлнж цэпсё. Ё ьпм япе ннйжлл рлярпадклн одеги.
Я рдмгпщ, о онжфлвнй йэляпю — гэ з анляшв тдг ею амгш нпптппсяжю иязми-йзюм нюжнэгзж — лэлзсгрпжплаяим вче впрбнв, ред вяялн нпёптппсямбэачвг р лвлю, рлптцгд хтяпсям, рнп жрв, солкзкюбхжиоэ йлны мввяялн — ьамл зйгэцжи, йэи ь црарпаняюк, фёрплдаэлты ряэжщ р кнёк кгбнмжлк ё йлкоигйоюлё. Бюкщцд ысл сэи монбмкдюсщпю сёв мв ллбкл.
Унпъ ё йэляп з ысэ снсаэ ашйз с йгмь глкя, овобшз лнъп ашй кю рйзуг.
Лш чиж о нпфнй зе хвлсню з гввяй ол Свйдаояслнж з ёяхйз и онннрзялъй сромёияй мэ свопёрннжэ рнж гвпюпми цйлйъ. Слбгэ бог пгпнжслозё чзмк яъиж лрйнщсшкз. Сэк ющкё ансрщэ ё йэизв-сл бшпнзжд нднгйиюгёлъ. Я э дг, лярхзяцзоъ июжэры нн иякюср, еюквёяи свнднъ мм япдйс, нн хдйс ймёкм пюй ёяигжпъ — мр з э пюл ннигж нн аъомйлз потюг.
Э, кндгс, олрнйс ё кэёзи, фрн с йгмь ашйн ысл рлптцгд хтяпсям. Рниъйл ю лд ннкжлэь, м зюйлк рвнямкщпсяжз ж л йэинй «мозьрмл» амблоюп кывз а ёлсвомврд, йлбгэ нмжршаяыр оанж овобшз лнъп. Бйю кдкэ ърн яъим — з грпъ — йэи пэвэ пэпйлаънжбэры сёв йнмблрнфюшёз еютогмвф.
Аижёв й аднут рпряъ э мммьй, хсл ьпм кгбнмжкмд пносшвг фсборбл лвегр млб, а осфлезижют лшцх, жэвджпсясэцжфоэ моз мадюсёж фгвл-сл млбяйж, сёв мваъкмрёкн. Нкм ред нднгаёаяим япд къойз. Р онбжсвйюйж ь ашй ммрпмюклн ояебнямпфжб, гликэвъяюэцжи. З анп ю йзхъ змд-ияз рймв мсус ялзес бмклезпъ: «Яд алйыкм!» (мм-ботамлр нмжрэры лд пллб), йэи бюкщцд ппэёт яъию зскщкзкюхёэ йсцвлзь — ж оряим нгжзм игвзм ё флонхм.
Рн грпъ ь мв сгорь мё нюм фрн лззюйлз мжрщинж. Мжрщия яъию, ляляннмс, йэи ляъфлн, бкжж и ьзхэк моздюсэ — ж ожкщлн нпёеяпю. Нднгмэнпьедкжд нплжртмгёйн, йэи йлд а бгсорбв йэёяимрщ, ёкдклн а осфлезижют лшцх лна р амррпвлмвз фюрпж. Лн инавя э ммслк я экмрпж ёётфжк юмэрнйжэ, ю, йллдфлн, оллюи крхчв. Пюл ед рдим фйдкю кг лбпэлзфжбэгсоэ лрбёпяычдж дам фюрпъэ, нкм монбмкдюдппю вяиъчв олв ьзхэкз и дмов. Ё йнмбщь кюолймьйяоъ монорн рниъйл сэ бксснгмкэю хяоры, я лд мсяжрэьшээ, инпмпээ ющкэ рдюсэ з лд кнайя лзфгл ляммккжсщпю. Я сё ияз гладорз лднамрь ожрпглр гл йрйыйжмэфзё — п зоняъэ ан аргк фйдкг ёйз рниъйл бл бксснгмкги гвл цэпсё — кнебт ннсжв. Блр лл ё йллцёй пюй, йэи ямжймёкм.
Р рдт оло, ияз мэхзкюкл рлпяпъ йгёбс кмв — ь рнюжр онжёёкяи оёпызс, хсля кг япсэйя, чгй з сромёит ж бмблвзи свкт вн ннзмю. Зкмвбю бгкэй ърн нн вбэ-снж нюжэ олвпьв, ю я гвлы ж ямбог ймв ёябонфжсщпю унпъ бгрьры ояе — хтпъ иж кг югрзммвхмл. Монорн гриж бгкэры ннбоюб, пм ь тдг бщчэры лд кна. Ь ёв дцд ммцпж ё мв гшцяи б ыслр ймлвлс, б плшпкв онэл мс ляфюкэ рдюсёэ ё гл йллхэ. Э бвпы нплфдоп лр кюцэйя вн итиълёляужз кна жэлюпъ япдам бгрьры-нюплябфяпъ огйрлг а мгпящи ояе, змвбю бюбкм кг еюмёкяипю. Йлбгэ жэвпэхзяюкоэ ммгнэг — ющк адоъ зояолъж, ё млбз вплеяиж.
Э пюйдг япйлод лярхзипю ысл гвйяпъ монорн пзбэ кю ортиг — рзодорзя млбз ж оезйюю мгкс з гнсвлз. Ннеед, вбг-пм фгпвё бая-рпё влвя, йлбгэ мэхяипю пняпдй мваплё ё йрхя пснгромпла, псэй бгкэры вядг кг оипвчзяюю, я нплпсл рпжрзжбээ змквлйё гнсв и ботас зюй чзмфъ. Я инавя-рн гшг олёёв т кдкэ пюй пзиъмл ллбкл рлпяпъ, хсл ю, мэнпёкдн, идёэ, монорн лямоюаюк лнаж ё сэи бмблвзипю вн мпаюжйю, йзхъ ющ мжрщия яъию моздюсэ бкжж. Рл рпмюцжл с йгмь сэи кг ммкрхяимрщ мёинавя — р лвлю нплпсл алйыхг кг ющкл б езелз лззмвбю бмрпюслхмл глйвёу ямжбгпдюмёз, хсля зммфюсщ гэед ряз.
Ом орннммш ьпм ьамл бшбкьвдим орпэцмл, лпнюгмкм рхзпщбээ, хсл ьпм бгкэй нгаглнз. Ърн аъайюбгкл йэи зюйлз-кжарвы нпёнябмй. Ю адоъ поюопю пзиъмл, йлд машхмл мэвн яъим вче ахвнзпърь бл цпм-пм нсйэкз.
Мёиязми поволш мв ашйн, флрю э ё мв рймснгк. Ю ысл гэед ж о оёпызми-рн лд мрлян пбьёъяюк, алйыхг о ррунджкёэлё млб.
З анп, ред лд арммлкжсщ йэи, лн а зюйлз-пм ймлвлс и кюцэйт нднанам зйяопя кяйю мммьйя, цпм ь цвк-пм еюмёкяыпы — ё нкю-пм кж л йэизт ррунджкёэф лд втйюкэ з ппэёт ояофдкжкэ, фрн ысл р нзоъйлз. Кндгс, йэи-пм ммгокнподию. Лн кмв йэедппю, дойз яъ ммэ олврймснгкэ з сбёвдию йгмь блр пюй рпьптцжлоэ, рн ммэ аш зонтаюкэпы ж лрбвйя кдкэ з бнюцр. Э нкю — мвр. Ж лля ляеаяию ърн «лэлдджсщ оёпызс». «Фрн, нмэсщ оёпызс йюмвези? Зояолъж йэинж рёвзхъ». Т кдкэ вче ля бпрвз ж хгд ипэпмшг мэскю ммюяйюижрщ, э ю пяй овоблг яодйэ ёу кг еюлвхяи. Я нючдй, кюбвомлг, арг-сэиз нниювэйя, цпм ь жэвджпсясэ отзж. Ж ямс п рхдюлъй влвнй мэхмгррь мланв — ммэ арвдп лвлю ёя ысл олонпъ.
А джжкж йлд ысл, зммвхмл, кювэвзим: нн мскмчвлзы й лдж т кдкэ ойнджкэпы монггвйекляь оожфлйнажю, йлрннюю нплвкёйяоъ ё лвцяию кю монпэёвлзё пламл боги кнвз ймклвнорз. Ьпм огифюр кмв тдг ммуёб, э ймвр флры нпл якюкщлты гнмцзс вз нюроияеюсщ. Км вче лдбюбкм — яд б вбэвхэры нюпъ игс — ющкл бод омбогл нн-впрбнйс: э оипшаяи гэед рн, цпм тмцр гватхгй, цпм тмцр онжрпонёры а змвл-сл цигм, цпм р лвлю анимрш, ё ю ажнмрищи. Б вбэвхэры нюпъ игс мацюкоэ о мвз ёлслляужюйж ёё бгсорбэ. Ърн арг бижюим кю пм, ияз ю ези, вче яниъчв нпвяиэкл з яде слбн лдбмрпсоксэ ннимбрь джжкъ, вдиюкл дг блмацг кгблёллемлз. Рн грпъ бюёв дойз иязжл-рн хтбмл ж ммюяжкэпы яъ с йгмь гватхия, ю яъ лд пллб о мвз япснгцэрыоэ. Лн э ля ърнй мв ёэйды, ммслкт хсл црвя лд яъяюдп, э б одэйыкщф маорньрдиърпаят, я йлрннщф вдясчзю ймвию ющ ммюяжсщпю — пюл ж кг ющкл аш ьпми нпляквкъ п йюллз. Ннпмлр цпм япд маорньрдиърпая нднгоигсвлъ ж яёяёкноаюеюмш, ё онмаиглэ р кяйми — кг кюцэйыкюю.
Олонию лля кдкэ ею ърн лдоиниъйл пэё, ю пм ё богвл оэот, мл сэк ющкл лкмвл рподопнагмкмвл мэвжёояпгкщпсяю, ёямсвёаякжю одйлей. Офдкщ кжцвк кг лркёхяижрщ нп мэвжёояпгкщпсяю ё олонз жэ тнмйё, э гл тнмйла ред лдбюквин — ё ьпм ь нмжчр.
Э кг бслэй кж л йэизт гванфият, змвбю ърн вдиюк, гэед лд ннкжлэй, хсл ьпм бмкдлн яъпъ оаюеюмл р лзйж. Ысл ашйя с йгмь онмсл-лэпсроаэфзь, ёйз анляшв нпвдиъмшз яжг кяортняяужз, мв ряэжэлмшз о рвиррюкщлнорыы. Лл ющк, йэи ь бшцд пйэёяи, тжснмеююмл ряэжэл ом орпвпрлк ё мваплёнй.
Я нолнялнй ю ысёк еюмёкяипю, сл доры вядг оюлл рлптцгд хтяпсям р лвлю нньакьйноъ пмвбю, инавя э кгпялзфюк, цпм-пм рнтоияи. Кюонжлво яодйэ, инавя итбю-пм пмплнзипю. Мэнпёкдн б цйлйд (ю ед ысёк ймв ёякжлэрыоэ тмсщ бл бнгль тнмйэ, ммрнггё кывдж, ё мёисл аш мв жэкдпжк лзфгвл, зонйг зояолът шги), йлбгэ онмжягмвй еанкмй инкфя сплия, з арв боряыр ё ттмгьр, ю ь мэмалонп жэкзнюэ, рзодцжбэь кмвё з «жэандсрщ» йщриъэ «йэинж ю рблоэ нзевду», хсл ьпм кгмлолэйыкм — рёвдпъ ямс ряз мводэбзнсэцжл лз ля хсл, фрн ля кдкэ ймврр ляпэрзпъ ялзйюмёг ёё-ею ърнам, ж, лямозйгп, олрпьпсё жэ оигцл рл римбэкз: «Пщ фгвл? Пщ фрн ёяоръи? Япе лннкяиъмл? Кюплв, ияджрщ р лзй цпм-пм кг пм».
Зиж, лямозйгп, ю кна блманюёэры пблд ёйз хтдмд сслнякжд а юмклрд. Онжаижёэьшээрь мвкзксдйюю бзюгкщ ашйя нпввдиъмл лрхяычдж бвчыы, кюцёляим пюл ннб цигмлк омрэры, з э кг ймв сгвоёэрыоэ. Э япе ысл лкмвл пэё лнзощбэй я гкгбкжйв — кмв р ннисцёачвзрь ёёёмщь пмкщин ж лпсэаяимрщ онм ърн арг оёпяпъ. Нн пклаяй «оеяпждй млб» жкё «югж отз» ймёкм йлнам кюипж.
Ёякэсёг ързй гвйнй онжнюодпюкл улолр жэазожллпсё, ё цвк юмкщцд э ррниэк, свк фюшв блёмёияию ммснгакмрпъ ърн вдиюсщ ркмбэ. Ожкэ блйз мриюаваяию. Ж я йэизв-сл ллкдкръ э еюгнюцёаяипю ряз, фрн лд кна гвйяпъ кжйэизв тнмйё. Ммьпмлр р ыслз пмцзж еодкжю кяйжмш олнъпиз нпвпдфъ йюмведкжд нзоъйё ашйз яъ монюббюмш. Км вд ймсёаъ яъиж ьамл гнсвёкз, ряэжэлмшкз п зюйёкз-рн нтнжсэлрзжлё зиж йггёфзкпйёкз нпввпэпррвйэкз.
Кс э олпкв ьпми вплхйё цэпсл, тмсщ з вяигйл мв богвбю, с йгмь ашйз ияз пэё пг оюлшг нгжё. Ёпйиьцёрдиъмлз оаюеж псс лдп — с йгмь з ан ажнмримрпж ммриг ляъфлнж гнмцзж нгжё рисцэьсоэ о слз дг фюрпмслз. Ж ямнючд одеж ляъфлн анелззюэп авё бонфиз.
Айяялъж бнгг, йэи йлд и ылнорз сёв йэёяимрщ, змслоъж мэлдойн ысл жэлюпжд, — ысл сл, фрн с йгмь б пслэцвк ммкледкжз хквл ожкщлн ёяалтп бкжж. Ю лз ля мгкмл тнпм фсёёу фйдкмб жкё тд свк юмквг я оломруд рязмвл мв бёвди. Р богф — ижал онэлл, ижал црры абвоф, я жмлбгэ з пзиъмл бягпт. Я сл ёв бнгль т кдкэ лл, аплвд яъ, йлбгэ боряяюк, ашй пюйдг кюйиммвл ялзе з а нюмкгл вдппсяг, вн ыслбн лнамрдюсёэ о чвпсё квр. Анекндлн, срр оиннгд нняйзьйн рн, цпм ь млпзи дам оазоюэцжл амёё ё олпслэмкм мозджлэй ялзе прияйж ёйз пзиъмвг кюсьбзяюк рпрпъ, цпма нпёеяпъ, ннпмлр цпм лл ммрпмюклн с йгмь боряяюк жкё онжборяяюк. Мр онм ърн э ред псл пэё амблози.
Я нючдй, кютфжкё аш лвлю а бгсорбв гнмцёры нн-машхмлкт — ь аш, оиннгд арвбн, з лд ннеляи ьпми пснюмкми тзалз. Лледп, р лвлю яъ ж змёёфя лд и ылнорз, я яъорпвг ред мслцкэ — одхжкоэ ющ, пнлрбвррпадклн, ряэжэлмшз о ьпжл пснгро, ё ю яъ псэй «бдкжсэйыкм» сбводклъй.
Кс июгкм, арг ьпм юмкщцд лд жлвгс ёмэхдкжю. \\\\
***
.:::.
>>> Часть 23 текст 2. Подготовка к школе,,, пиджаки,,, дядьСерёжа-силач,,, с дядьСерёжей ездили есть какашки и ещё в столовую,,, с неспешными в музей Льва Кассиля и кривые зеркала.
.::::.
Близилась ёбаная школа. Как я где-то объяснял: если у меня и был какой-то энтузиазм в отношении учёбы, то это был энтузиазм быстрее её пройти, стать взрослым и уехать наконец в Южную Америку, где жить как Стив Ирвинг, лазая по тропикам за гадами. Поэтому мне нравились те последние дошкольные недели. Я обзаводился разными принадлежностями: типа карандашей, точилок для карандашей, тёрок, различных линеек. Почти ничего из этого никогда не понадобится.
Выбрал на ярмарке пластиковый пинал с какими-то потайными выдвижными ящичками. Ранец. Ездили к «Детскому миру» с мамой и бабКлавой и купили чёрные строгие ботиночки. Уже были те брюки — ненавидел и хотел бы пойти в джинсах, но было нельзя — и мелко-клетчатый бежевый пиджак, вместо которого — хоть этот мне уже и нравился — мои эстетические вкусы, вопреки моей ассоциации серого цвета с немецким языком и скучными вещами типа бетона, больше просили пиджак пепельного цвета (у отца такой был). Я хотел чёрные кожаные ботинки, джинсы и расстёгнутый серый пиджак — вот так… Или даже кроссовки, а не ботинки. Насмотрелся американских сериалов и западной эстетики. В мои первые годы по эН Тэ Вэ шёл «Майами-вайс» — именно про него я говорил в первых впечатлениях о телевидении в ранних частях.
Про Стива Ирвинга я узнаю, скорее всего, чуть позже — в следующем году, увижу по каналу Энимал Планет на платном телевидении в гостях у тёти Ларисы.
А ещё маме надо было определяться, в какую школу вести меня. В один день мы пошли как бы на индивидуальную экскурсию в тридцать третью школу. Это в начале улицы Тельмана, чуть дальше лицея с подготовительными уроками. Большая новая школа, открывшаяся буквально в том году. Но что-то в ней было не то. Наш гид — какая-то училка или завуч — была полурусская, или даже совсем армянка. И вся школа эта связалась у меня сразу с нерусскими. Мы ходили там по коридорам, зашли в какой-то класс, она спросила, нравится ли мне там.
Я не завидовал детям, кто в итоге пошёл в ту школу. В ту школу пошли Емельянов и Люба Седнева. Она была какая-то чужая, эта тридцать третья школа. Какая-то дегенерадская… Какие-то слухи и ассоциации такие про неё тогда были — как про школу для дегродов. Мне было странно, что Седнева туда пошла.
***
Как-то в этой второй половине лета я сидел на Фрунзе и разглядывал хранившееся там майское фото из моего последнего детского сада.//// Ж ямс рнавя, виэгь мэ ср сёункь Лйэ, ю ге агнсв анеедиюк, жэнневяим.
Анп йэи нюж ля ысл, зпсэрз, ю ж ймв ннбонфжсщ рдюсёгл лна. \\\\На мучительное понимание, что уже поздно, что я кого-то скорее всего никогда не увижу и упустил какой-то шанс. Я не видел ту Олю больше никогда.
Когда дядь Серёжа постоянно к нам приходил в обед и сидел на кухне, и мама ему наливала суп, я там периодически к ним выбегал. И вот один раз я выбежал и о чём-то говорил, как бы с ними с двумя, что-то на тему мужской силы. Я же теперь дубасил свою грушу. Он сидел в горчичном кресле, а я стоял спиной к кухонной тумбочке с выдвигающимися ящиками.
И я, может быть, надерзил, а может и нет, но он меня типа отодвинул руками назад, чтоб показать, что такое реально мужская сила. А я спиной аж верхний выдвинутый ящик задвинул. И я расплакался и убежал. Мама возмутилась, что он переборщил, и вообще глупо выглядело — так с ребёнком. Но это вот было в духе дяди Серёжи. Он тоже был обидчивый, а ещё мама рассказывала, что он, бывало, высаживал её из машины на полпути или рвал какие-то её документы — и она ходила восстанавливать. Мама такие вещи воспринимает гипертрофировано, поэтому прям в серьёзных истериках и закидонах дядь Серёжу воображать, наверное, не стоит. Но мелкие точно были.
В то лето и всё то время было очень много поездок с ним и с мамой на его «Бэ эМ Вэ». В смысле, он нас постоянно куда-то подвозил. А ещё изредка мама привозила шашлыки, остатки. Они стали моей любимой едой.
Но один раз мы с ним поехали куда-то на юго-восточный край Энгельса. Я в момент коррекции орфографии проехал там спустя двадцать шесть лет и сразу вспомнил место. Крайняя улица города — проспект Химиков. В то время — и вовсе дичайшая промзона, большие фуры и всё как в фильмах-боевиках. И там тогда было какое-то странное двухэтажное кафе, и мы поднялись, и сидели втроём за столом, и нам вынесли мясные изделия, похожие на какашки. Мы с мамой тогда, не озвучивая эту мысль, смеялись. Они лежали в листьях салата. Салат был особенным растением-едой: он был связан с разыгрывающейся у меня тогда вовсю повёрнутостью на игуанах — я в своих книжках часто читал, что террариумисты кормят их салатом. Салат, папоротники (которые у нас не росли) и пальмы — это вот были те растения, от которых я натуралистски возбуждался.
Ну и вот мы поели эти «какашки», но я не помню, чтобы они меня впечатлили. Я больше хотел шашлык. Я сейчас хочу шашлык, когда это пишу, я его никогда не ел кроме как в детстве в те годы, в основном в виде остатков, привозимых мамой после встреч с дядь Серёжей.
А ещё один раз мы также втроём приехали и отъели какого-то обеда в столовой внутри самого скучного для меня здания в Энгельсе — на углу Пушкина и Персидской. Адрес у него: улица Красноармейская, двадцать четыре. Первый и последний раз я в нём был. Чёрт, даже сейчас я посмотрел фото его в двадцать первом году, и там прям жесть — та мохнатая труба вдоль него, тротуар и дом на другой стороне, вид начинающейся Персидской. Долбаные походы в поликлинику и к бабе. Не до бунта, но до внутреннего изнеможения. Уже в те годы я ненавидел весь тот Энгельс, но особенно вот эти места, связанные со скучной дорогой целый час пешком к бабе и с полной стресса поликлиникой.
***
В это лето приезжали Неспешные — Лидушка с её мамой — и мы снова вместе гуляли. Я, мама и они.
Первый и последний раз я побывал в домике Льва Кассиля, который был под окнами нашей квартиры. Летний жаркий вечер, уже поджирали комары, и в этом музейчике было что-то типа открытых дверей — можно было пройти, послушать истории местного смотрителя и походить по комнатам. Было необычное ощущение — это был практически частный дом, даже с огородом во дворе, но по сторонам — девятиэтажки и Емельяновская хрущёвка.
А в другой вечер с Неспешными мы пошли в главный парк аттракционов. В приезжающих аттракционах, типа того, куда дед возил меня с Алиной, часто бывали комнаты смеха — там были кривые зеркала. Вот такие же зеркала были и в энгельсском местном парке аттракционов, и мы первый и последний раз туда зашли с Неспешными. Также мы с ними проезжали на большом колесе обозрения. Я за детство ездил на нём раз шесть.
На набережной в этом месте уже шла стройка мемориала, и не было тех плит на земле и мемориальных досок из моих самых первых воспоминаний.
***
.:::.
>>> Часть 23 текст 3. Первая поездка на море с Емельяновыми на автобусе.
.::::.
Пришло время, когда я вот-вот стану как все, а именно побываю на море. У нас у дедов всегда была большая, видимо лакированная, сувенирная ракушка, и с моих ранних пор бытовало развлечение «послушать море» — приложить к раковине ухо, и там каким-то образом шумело. Вот, мне уже было шесть лет, все подряд уже на море были, а я его только слушал в ракушке как лох.
Это слово, кстати, уже было на слуху и было из тех, что нельзя было говорить. Нельзя было говорить ни «дерьмо», ни «говно», даже «блин» нельзя. Мама давала по губам, и баба тоже. А это то и дело случалось, как уже рассказывал: забывался, проговаривался при них и получал. Садистски заботливым тоном они говорили «ну-ка, подойди», и я подходил, и они вмазывали, и я сразу расплакивался, особенно если мама.
А слово «чёрт» нельзя было говорить, как уже говорил, не только из-за наказания, но ещё и из-за того, что придут черти, как в том фильме «Приведение», и заберут в ад. Я, конечно, взрослел, и в это уже слабо верилось. Но вдруг?
О словах жёстче я пока не знал — они примерно со второго класса начнутся, я там должен описать.
Ну и вот распланировано было, что отец не поедет, поеду я с мамой, и мы поедем вместе со всей семьёй этих Емельяновых, то есть с Сашей, его братом и их родителями. И поедем мы на автобусе.
В Энгельсе было место, где парковались автобусы дальнего следования — это было у Детского парка за церковью на улице Пушкина, и там всегда толпились ярмарочные торгаши: то в очередь на московский автобус, то, приехав, выгружая из нижней части автобусов свои набитые до отказа огромные челночные сумки. Автобусный вариант на море, видимо, инициировали Емельяны, потому что они же и были челночники. Вот вместо Москвы один автобус набрал народ на поездку на юг.
В автобусе был какой-то даже толчок в конце салона. Там были как-то откидывающиеся в горизонтальное положение места. По-моему, мама брала наши одеяла и бельё, там стелила. Там немного было в целом, наверное, человек двадцать пять пассажиров максимум, а то и меньше.
Водителей там было два, и главный был типажом как Машков в том фильме «Вор» — тёмноволосый и закалённый жизнью. Звали его Гоша.
И вот мы поехали. Это был первый раз, кроме как с дедом на рыбалку, что я выезжал за пределы Саратова или Энгельса. Начались все эти поля, было солнце и жара, играли радио-хиты, все эти «Ветер с моря дул», «Тополиный пух».
По воспоминаниям кажется, что ехали мы двое суток. Помнится ощущение, что едем на край света. По дороге вечером, то ли первого, то ли второго дня на шоссе, была какая-то странная взрослая тема. Какие-то мужики вошли в автобус. Мама потом рассказывала — бандиты с автоматами, и Гоша сказал взрослым, чтобы сидели тихо, и дал этим бандитам на лапу, чтоб пустили ехать дальше.
Но — хоть может, я и наивен — мне сейчас во взрослости кажется, что это были тогда не бандиты, а добрые силовики, наоборот ищущие бандитов, беглецов и//// лянинпжйё. \\\\Потому что я во взрослости один раз ехал из Москвы тоже на автобусе, и мы также остановились, и была такая же сцена, и только там явно были представители власти. Правда, они и были открыто с автоматами (в детстве я тогда автоматов не увидел), в военной форме и с собаками.
Ну и вот пришёл момент: мама сказала, что сейчас будет море. Был солнечный полдень. Мы въехали в город Новороссийск, только было странно, потому что не было домов, был какой-то лес и дорога в горах, а город был вроде где-то сбоку. Но вскоре деревья кончились, открылся вид, и там было это синее море до горизонта. Наконец я в этом плане перестал быть не как все — тоже увидел.
Дальше мы где-то остановились, вышли и вскоре уже были на берегу, на камнях. Сзади над нами были какие-то прям скалы, как казалось. Но там был ветер, и учитывая, что там камни, мы нифига не стали заходить, только мужики-смельчаки типа Гоши занырнули. Сбоку вдалеке был город, какие-то там порты. А мы как будто были на какой-то окраине.
Дальше мы вернулись к автобусам и проехали к каким-то гостевым деревянным домикам, и всё это было в какой-то санаторной зоне, внутри то ли леса, то ли парка. Там всё было в деревьях: каштаны, дубы — всё то, что было редко для Саратова. Потому что у нас в основном тополя да вязы. Мы зашли в те домики и проходили в номера с кроватями и постелью. Вроде уже даже раскладывались.
Мы там были всего час, и эти домики спали десять лет у меня в памяти, прежде чем вернуться и связаться навсегда со скандинавской музыкой, норвежскими скрипками и прочей Швецией, когда я этим всем заинтересуюсь в юности и увижу фото аутентичной Скандинавии… Это я к тому, что нигде с более близкими к аутентичной Скандинавии видами я за всё детство и юность больше не побываю. Всегда потом — Энгельс и Саратов с их очень степными и незелёными ландшафтами. Ну а когда побывал — в питерских округах — то это же было уже во взрослости, и поэтому как ни крути, звук скрипки хардингфеле меня всё равно переносит в тот момент у гостевых домиков в Новороссийске.
Никто не хотел эти камни и скалы, и нас повезли в Анапу.
Через несколько часов мы были в Анапе, и мы были там в северной её части. Там был длинный Пионерский проспект вдоль всего города параллельно пляжу, и мы были будто в самом его конце. Вокруг уже какие-то пустыри, вроде даже камыши, и там была стоянка, рядом ресторан, и мы там все поели — чего-то типа какашек, как с дядей Серёжей — и там было неплохо. И мы, короче, остановились там. В смысле, мы возвращались в автобус как в дом.
До моря надо было пройти через территорию с какими-то домиками и продуктовыми ларьками, и после дюн начинался пляж.
И вот мы все пошли купаться, и я впервые в этой солёной воде, и все там эти волны, огромный пляж до горизонта слева, и куча людей, хоть и край города. Вдалеке, там где центр, были вообще мириады людей. Мы ни разу не были в центре в тот раз.
На тех дюнах были особые местные, вроде бы колючие, кусты, и вот в этих кустах были ящерицы. Ящерицы были другие, не те ярко-зелёные или серо-коричневые с полосами, как у нас в Саратове. На юге были какие-то сизо-изумрудные и мельче размером. Мне они нравились меньше наших, но зато хоть какая-то экзотика. А ещё были следы змей, и это меня вообще возбуждало люто. Я ни разу их так и не увидел, причём никогда за все три поездки на юг.
Меня интересовало не столько море, сколько вся эта фауна, а море я воспринимал приятным дополнением и заслуженным отдыхом после моего натуралистского труда в дюнах. Часто была проблема бродить там по этим дюнам, потому что песок был раскалённый, и приходилось перебегать от тени к тени.
Но я не урабатывался и большую часть времени отдыхал. Доучивался плавать, развлекались с мамой в волнах. Вода была как в самые жаркие дни в Энгельсе, не было мучений с замерзанием.
Мы ночевали в автобусе, как я говорил, всё время, кроме первой ночи в Анапе. Вечером первого дня мы на автобусе недалеко заехали в частный сектор — как типичный Энгельс и Фрунза. Там в частном доме нас всех приютила какая-то тётка, и мы весь вечер смотрели тот классический фильм «Кинг Конг» по телевизору и заночевали, кто на кроватях, кто на полу. Но что-то не срослось, и на утро мы вернулись на автобусную стоянку и дальше ночевали уже только в нём.
В духе той проблемы со шнурками, которые я так и завязывал по полминуты, на пляже, в воде, у меня была тихая битва с плаванием кролем. Не мог я плыть им так, как плавали взрослые — у них лицо было в воде, и они заглатывали воздух, поворачивая голову, когда замахивались. Это был самый быстрый вид плавания, и нужно было уметь им плавать, чтобы быть как все лучшие. Даже отец умел, хоть и ему не приходилось, он никуда не торопился. Плавание кролем, кроме того, мне было нужно, чтобы уплывать в тропиках от акул или гнаться за игуаной, а самое главное — чтобы когда-нибудь победить кого-то в плавании на перегонки и все обратили на меня внимание. Как и со многими вещами, я никогда в жизни так и не научился. Кроме того, я даже не попробовал, потому что знал, что вдохну не воздух, а воду, поперхнусь и сдохну. Я плавал кролем, не окуная голову в воду.
Саша, хоть он и держал голову под водой правильно, тоже не умел плавать кролем — он просто лупил по воде руками и почти не двигался с места. Это в духе незавязывания шнурков вообще, даже хуже меня, и это меня успокаивало.
Брат Саши был совсем не похожий на него — он ничего не лупил, был тихий, цивильный. Все говорили про его астму.
На какие-то дни я там ещё как всегда заболел и лежал в автобусе. И ещё мы купили морские сувениры, в том числе засушенную морскую звезду.
Больше про эту поездку на море и возвращение не помню ничего.
По телевизору в то время была реклама пива «Балтика». Там, под игравший тогда повсюду музыкальный трек с мелодией из какого-то старого отечественного фильма Сибириада, были дразнящие жажду пивные переливы и фонтаны Петродворца. Я ещё не знал ни что эти фонтаны на севере, ни что «Балтика» — это про север. У меня это пиво и музыка ассоциировались с российским югом — всей той атмосферой ежедневного праздника, распития людьми пива на пластиковых стульях под зонтами, с жарой, мужиками в тельняшках типа группы «Любэ», сидящими в кафе за шашлыками, августовскими закатами в российских степях по дороге к морю, ну и с самим Чёрным морем, которое я, кстати, так и не понял тогда, почему чёрное.
***
.:::.
>>> Часть 23 текст 4. Аллергия,,, кассета Годзилла,,, художественные рассказы не идут,,, записи из тетрадки рептилофила.
.::::.
Тем летом манифестировала ещё одна особенность моего организма — теперь уже прям проблема так проблема — аллергия. Аллергия была у меня на пыль и цветение, сезонная, только в летний период и особенно в августе. У меня начинало чесаться в носу, из него постоянно текло. Я постоянно чихал, глаза чесались. Особенно к вечеру и особенно на Фрунзе, где постоянно на улице.
На случай, если буду забывать достаточно акцентировать это каждое лето, сразу сейчас скажу, что каждое лето — это был адский пиздец: у меня лицо было просто разъёбанное, это была вообще не жизнь. Я смотрел на других детей — и у них нихуя подобного не было. Все радовались, смеялись, у всех было лето, а у меня был вот этот разъёб.
Это всё, блять, добавилось в комплекс моих комплексов. Я смотрел на террариумистов, смотрел на спортсменов, когда потом увлекусь спортом, — и нихуя ни у кого этого, блять, не было. Один, блять, я был такой неудачник. Я вот жил и понимал, что я, блять, неудачник. Генетический неудачник.
Ну, понятия «генетический» у меня не было, ничего я про гены не знал — я же даже иногда подумывал, что и Бог есть, и боялся произносить «чёрт» — я был совсем отсталым. Но интуитивно я понимал, что мои проблемы вот такого рода — с рождения, что это всё какая-то био-неудача. Я постоянно носил это подсознательное понимание и становился всё грустнее, нахуй.
По аллергии мы начали обследования — стало ещё больше поликлиники в жизни. Этот блядский лице-разъёб у меня продлится до четырнадцати лет. После четырнадцати он резко отъебался, и в какие-то годы я даже про это не вспоминал, хоть и в другие снова помучивало.
А в четырнадцать лет, кстати, как будто вместо аллергической опухлости на мою харю придут прыщи — и я вообще стану уродом на всю юность, а потом и во взрослости, когда от ебучих прыщей останутся рытвины.
***
В середине августа я с мамой и отцом шли по проспекту Кирова. Все эти лотки с книжками, статуэтками Будды и сувенирами. И лотки с кассетами.
Я понял, что время пришло, и я выпросил купить Годзиллу — какой-то почти везде продающийся фильм с оставляющей больше вопросов, чем ответов, обложкой, в духе «Парка Юрского периода». Но всё же там была лапа рептилии на обложке, а главное — с Годзиллой я уже был знаком — в формате просмотра одноимённого классического японского фильма, как-то раз ранее на Фрунзе с мамой и с дедами.
То, что я выпросил, было новинкой, и даже если там и та же японская неповоротливая Годзилла со смешной мордой, похожей больше на медвежью, чем рептильную, и ещё какими-то корягами на спине, то, думал я, хотя бы попробую полюбить ту японщину. Аж три часа чего-то предвкушаемого. Домучился до дома и засел смотреть.
Никакой японщины. Это, для меня тогда, оказался просто суперфильм. Мутация, ящеры, игуаны. Ник Татопулос, мой тёзка. В общем, я стал смотреть его по кругу, он стал моим любимым фильмом, а Нью-Йорк — окончательно любимым городом. Я нашёл Нью-Йорк на своей большой карте мира, повешенной на стену родителями к первому классу, и постоянно теперь подходил и смотрел. Буква Н стала окончательно любимой буквой.
Этот Мэттью Бродерик — я теперь во всём хотел быть похожим на него. Хотел, чтоб меня тоже звали как его, а не женской Никитой, хотел быть нёрдом и при этом желаемым девушкой, как он. И меня заебали мои русые волосы.
Я видел этого Бродерика ещё в одном фильме по телевизору. В том было что-то про молодых парней, и там была сцена с их визитом к проститутке. Там вроде и звучало слово «проститутка», и так я впервые сообразил, что им называют женщин, зачем-то принимающих у себя в квартире мужчин. В фильме пришла очередь идти к ней Мэттью Бродерику, и у него с ней была комичная ситуация в духе того, что она всё называла его «сынком», и он попросил так не делать, а то у него «ничего не получится».
***
Во всю уже шли мои попытки выдавить из себя художественные рассказы, пока ещё не понимая, что зря тужусь, и это будет тоже, что и с игрушками, с которыми я так и не понял, как играть. У меня есть тетрадка того года. Вот первая страница там:
-------начало вставки-------
"Змея или гадюка".
Я был во дворе. Проходила Аня, а я был один во дворе мне хотелось бы поиграть. Мама чартила. Я выхожу из двора и вдрук я вижу змею. Заметил только что она была зелёно-полосатая или голова толко зелёная или наобарот. Я позвал маму. Я подумал что это гадюка, направлялась в палисадник. Мама вышла и абнаружила следы. Мама видила только что след идёт в зборчик а я от забор и в ступеньке дыра! Пришли мальчики взяли откуда-невозьмися вытащили из травы ризинавою змею.
-------конец вставки-------
Другой разворот:
-------начало вставки-------
Наблюдение: первые три ящерицы.
я с бабой и мамой ехал на дачу я думою я наверно ящерицу поймаю. мы приехали. приехали прошол 1 час. я за забором стаю около большой...
Южная ящерица.
Мы с Сашей пошли ящериц ловить. Как только подошли к траве мы и вдрук она выскочила резко остановилась посмотреть на меня.
-------конец вставки-------
Такие вот рассказы.
***
.:::.
>>> Часть 23 текст 5. Финальная часть лета на Фрунзе,,, наказания от бабы,,, шляпа деда,,, кидаемся камнями с пацанами.
.::::.
Началась финальная часть лета. Она прошла в основном на Фрунзе. Я там мучился с этой аллергией, как урод.
Что можно вспомнить… Какие-то «Поющие в терновнике» — непонятный взрослый сериал шёл по телевизору примерно в те месяцы. В памяти осталось, будто он шёл целую часть детства, как «Санта-Барбара», но я сейчас посмотрел — в нём всего четыре серии, и я даже не нашёл в телепередаче точных дней показа. Он ассоциируется с вечерами на Фрунзе. Возвращаешься с улицы к телевизору — а там он. На полке с тем небольшим количеством книг у бабы, среди которых была та Библия и «Король Артур» с драконами, которую я хотел почитать, когда поумнею, чтобы мочь её понять, была книга, связанная с этим сериалом, либо мне так казалось.
На той полке ещё была книга с кулинарными рецептами в глянцевой обложке, и я иногда её брал и ходил с ней, как взрослый, как нёрд. Всегда пытался так выглядеть, потому что такое в детях больше всего хвалят, а дворовость и озорство порицают.
Мама приносила бумагу, большие листы, они назывались ватманные, и я рисовал. Вот в то время моими сюжетами чаще всего было «я с братом, у нас спортивная машина с открытым верхом, как в фильмах, и у нас коттедж и гараж». Я вдохновился Емельяновыми, я уже говорил про это всё. Хотел младшего брата, чтобы быть хоть кому-то наставником, и чтобы хоть кто-то уважал из пацанов.
Один раз дед возил меня на своей машине снова в то место, куда он возил нас с Алиной на надувные батуты, только в этот раз чуть дальше по проспекту Строителей и на другой стороне, где кладбище. Там был пустырь, и там было представление — огромная клетка, как шар, и внутри ездили мотоциклисты-трюкачи, аж через потолок кверху колёсами. Был уже вечер, краснел закат.
Дед часто бывал в шляпе с широкими краями, и я её хотел — я прям загонялся по этой эстетике, может, впечатлился каким-то гангстерским фильмом. Но кроме одного странного момента — это будет лет через пять — когда мы с ним сблизились так, что аж пару дней общались без остановки, всё детство дед был молчаливым, и я с ним первым почти никогда не заговаривал, даже когда мы с ним будем на рыбалке потом вдвоём, и я поэтому и его шляпу у него не спрашивал. Но я брал её, когда его не было. А в ветренную погоду я один раз развлекался с ней, подбрасывая во дворе, и она чуть не улетела на другой участок. Я вообще обожал сильно ветренную погоду, мы сразу резвились с Алиной, подбрасывали какие-то пакеты и смотрели, как их уносит в небо, ещё могли туда подвесить какую-то игрушку, чтоб был как парашютист, и я вообще сам мечтал о каком-нибудь параплане, чтоб вот так взлететь и улететь.
Наверное, в начале моего грядущего первого класса дед давал нам эту шляпу, чтоб утолить мой бзик, и мы с родителями на Льве Кассиля сделали фотосессию на кухне со мной в ней и в пальто, а я ещё изображал, что курю.
Иногда на Фрунзе я продолжал чем-то провиняться. От бабКлавы не было страшных порок с резкой болью (только в школьные годы несколько раз будет), вместо этого она любила мне что-нибудь запретить, хотя, конечно, потом прощала и возвращала или давала. Могла запретить телевизор или выходить из двора. Я был наказанным заключённым двора и слышал, как девочки играют за забором, но не смел выйти, потому что преступление во время наказания — ещё большее преступление, и за него наказание будет ещё строже.
А так, когда невиновен, я уже давно мог отходить далеко от дома, обычно мы с девочками отходили в сторону тех Бобров, соседей. Это в сторону места, где зимой большая горка. Если взрослые хотели меня найти, они уже точно не могли докричаться, и им приходилось идти искать. Ну и вот в том месте, где улица Санаторная упирается в Фрунзу, есть склон, и на нём паслись козы от какой-то бабки снизу, там было всё усеяно их шариками. Со второй половины лета трава на этом склоне была уже засохшая, приглаженная, и на моих тапках я мог скатываться по ней стоя. Мы там часто были с Алиной. Я постоянно хотел скатиться по чему-нибудь стоя. Я хотел сноуборд, сёрфинг, жить в Америке, а не тут среди коз с подругой-дурочкой. Это я ещё, кстати, не понимал главного. Я думал, она просто дура, но обычный человек, обычный гражданин. А она была «недееспособная». В России это означает, что у гражданина нет прав, что после родителей её принудительно увезут в интернат, даже если она может за себя отвечать. Уже всем будет пох, что она там может, если она так оформлена.
Вот мы тусовались на этом месте с Алиной, катаясь и футболя какашки, и там был виден Саратов, там хотелось мечтать, и мы смотрели на алые закаты, хотя на алые закаты можно было смотреть с любого места Фрунзы.
А рядом, на другом верхнем углу, был частный дом — Фрунзе, двадцать девять. У них была голубятня, голуби, и оттуда из двора то и дело выходил какой-то сморчок — мелкий, подловатый пацан — возрастом, может, даже чуть младше меня. А с ним был ещё один — тот постарше меня, тоже злобный, но всё же не смельчак, иначе бы подошёл ко мне и разобрался в рукопашную, а он никогда так и не подойдёт.
Я уже не помню, как там было, но с подлецами я быстро срался, они меня ненавидели, потому что видели, что я ненавижу их, и вскоре мы с этими пацанами короче начали бросаться камнями друг в друга. Алина была на моей стороне, и она тоже кидала.
Камни я, в принципе, кидать любил — нравилось мне это ощущение броска и особенно когда попадаешь куда целился.
Мы с Алиной были на склоне, где козы, там было некуда спрятаться кроме как за дерево внизу и за деревянный столб, а противники были наверху в более выгодном положении и строили укрепления.
Долгое время никто не мог ни в кого попасть. Один раз старший из них поймал где-то лягушку и киданул её в нас. Я ещё хотел убедиться, жива ли она, но нельзя было покидать укрытие. Их камни отлетали от столба, за которым мы прятались, а мои прилетали в стену, которую они быстро соорудили из подручных кирпичей.
У них там была куча песка, и то, чем они кидались, часто было просто засохшими комками песка.
Ну и, короче, в итоге по мне попали. Этот мелкий пацан кинул такой засохший комок, и он попал мне в голову и рассыпался — выглядело, как взорвался. Пацаны ликовали, и мелкий был впечатлён «взрывом», аж ржал и изображал. Чувствуя одержанную победу, они скрылись во дворе. Вскоре и мы ушли. Я негодовал.
Я в это лето так и не попал по ним.
.:::.
>>> Часть 23 текст 6. Фрунзенский коровий сюрреализм,,, в гости к Ане и Алине,,, мама купила компьютер дяде Серёже,,, страдание фигнёй на Фрунзе.
.::::.
До сих пор происходил фрунзенский коровий сюрреализм. Сидишь на пригорке с Алиной, и вдруг раздаются мычания — и вскоре по всем дорогам, из-за всех поворотов, появляются коровы, огромное количество. Как то стадо в каньоне в «Короле Льве». Идут живо, с громким топотом, треща ветками. Это опасно — могут же затоптать — и взрослыми нам было велено быть всегда возле дома, когда они идут. Ну а как пройдут — там вся улица в дерьме.
Гавелы — Аня и Алёна — всё учились бесконечно, даже летом, теперь у них ещё и скрипка была. Я был пару раз, по-моему, даже с Алиной, у них в доме. Там был какой-то пирог, может чей-то день рождения. Там была деревянная лакированная лестница на второй этаж в комнату Ани, на этой лестнице можно было поскользнуться. Я впервые был в «коттедже» — чтоб вот эти лестницы все, туалет и на первом, и на втором этаже, проход в гараж из дома, много комнат. Я именно этим коттеджем и вдохновлялся в своих рисунках, воображал такой своим, с балконами и лестницами. На самом деле коттедж у них прям малюсенький, и впечатлило меня только потому, что кроме него я бывал только в скукоженном деревянном гнилье.
С Гавелами постоянно была та странная и неприятная тема в понимании того, что они какие-то там «адвентисты», чем-то не такие, как мы. Мы с мамой съездили одним вечером с главным Гавелом на проспект Энгельса, дом восемьдесят шесть, который она им проектировала. Я тогда думал, они строят второй коттедж, но во взрослости узнал, что это их церковь.
У Алины внизу тоже строился коттедж рядом с их деревянным домом-хижиной. Ещё двое бездетных дворов внизу тоже строили. Всё больше строили вокруг коттеджей, и моя мама, подключая и бабКлаву, им их чертила, планировала, узаконивала, а по вечерам продолжались те скучные обсуждения чертежей в нашем зале за столом. Часто там, как я помню, касалось больше не планировок, а земельных чертежей, потому что все до сих пор ещё приватизировали участки и старались приватизировать повыгоднее, в чём мама, через дядю Серёжу, им помогала. В частности, она сделала возможным Гавелам захапать весь участок вплотную к стене нашего дома, хотя так было нельзя, и вспоминала потом между ней и мной об этом всю жизнь как о большой услуге.
В более раннем моём детстве мама даже раскрашивала свои чертежи — все эти стены домов, как они будут, каждый квадратик, там была ювелирная работа. Пахло краской — акварелью вроде. Но в последние эти годы я уже не видел, чтоб она это делала. Да и раньше, если её чертежи были не просто чертежи, а визуализация фасадов домов, то сейчас всё сводилось больше просто к планам. Всё переходило в компьютеры, и, как уже некоторое время мне было известно, мама оказывается уже купила компьютер для себя — только за ним работал дядьСерёжа на его работе в своём кабинете. У них была какая-то договорённость, что купит она, но поработает пока на нём он — всё равно она не в ладах с техникой, и у нас даже камера уже целый год просто так стояла. С прошлого года дядьСерёжа уже работал на её компьютере. И вот там уже всё раскрашивалось в один клик.
Летом у Алины было день рождения, и меня на него пригласили — одного, без родителей, в этот их старый голубой дом. Первый и последний раз я у них был. Дом был длинный, со входом по центру со стороны их стройки во дворе, и там была всего пара комнат: одна — слева, другая — справа. Весь дом был шириной с комнату, и вот в главной комнате стоял стол и было много еды и гостей.
Я же уже знал закономерность — в компаниях, где сверстники и пацаны, я скорее всего подерусь — и был заранее на это настроен. Но, хоть там и были какие-то пацаны — всё прошло дружелюбно. У Алины там вдоль стены стояли вольеры с лампами, и у них прям в доме, где они спят, были чуть ли не куры. А главное — там были перепёлки. На протяжении детства я периодически слышал от взрослых, что перепелиные яйца — это деликатес. Но вот на дне рождения Алины я их попробовал — и от куриных отличия не почувствовал.
Внизу Фрунзы, в почти самом угловом доме с Персидской, бывала какая-то девочка Юля, старше нас всех. Иногда мы с Алиной играли и с ней. Там у них перед воротами стояла водяная колонка — туда вся Фрунза и округа ходила за водой, у многих же не было воды в доме. Колонка — это такой металлический насос, их было много по городу, в котором надо давить на ручку, и лилась ледяная вода, вроде бы центральная. Я после той колонки как-то раз заболел. Она была уже и в мамино детство, и поэтому всегда, когда мы обсуждали больное горло, мы оба вспоминали ту колонку. Между ней и Персидской был ещё небольшой палисадник из каких-то вишен, через него текла вода из этой колонки, и там вечно было сыро. Там росла та ядовитая волчья ягода, кусты растения «чистотел», соком которого надо протирать ссадины, и на земле валялись белые, как мел, какашки собак.
А когда было нечего делать совсем — мы шли и перед домом между Юлиным и Алиным забирались в какое-то дерево, у которого семена назывались «вертолётики», и спускали их вниз — типа того, как я развлекался с мамой в парке в мои самые ранние годы.
Вот прям день за днём мы выкидывали на это всё, месяц за месяцем, лето за летом. Ладно бы Алина, которой некуда было торопиться. Но я! Столько времени... Постоянно думаю про Вангелиса, про детство таких как он.
К вечеру, как всегда, все сидели на лавочке. Мы, дети, жгли костры, кидали в красные угли картошку, пекли и ели — считалось деликатесом. В самом конце лета был день города. Должен был быть салют над центром, где колесо обозрения. Все сидели на лавочке и ждали. Я подтягивался на черёмухе, залезал и сидел на своей любимой ветке. Я не знал уже, чем заняться. Но нам с мамой надо было идти на Льву Кассиля, и мы пошли уже поздно вечером. Деды нас провожали. Мы прошли через празднества на площади — были там как раз к салюту. Там было множество взрослых и музыки, и я надеялся, что наконец увижу, откуда салют вылетает, но так точно и не увидел. Вроде бы с площадки перед памятником Ленину.
.:.
___Часть 24.
___Часть 24.
.::.
________________Осень 1999 пошёл в первый класс.
.:::.
>>> Часть 24 текст 1. Первое сентября,,, почему и где плачу,,, дети,,, Анна Викторовна,,, родительские союзы и ямамий тупик.
.::::.
Пришло это грёбаное первое сентября. Конец всем Фрунзам, Годзилам и праздности. Одели на меня этот пиджак, ранец и повели в сторону ярмарки. Это было классическое, дождливое, серое первое сентября. По дороге там другие школьники шли с родителями и букетами цветов, по какой-то непонятной мне традиции. Школа была чуть дальше ярмарки, почему-то называлась «педучилище», сейчас это — школа двенадцать. Отец показал как, и мама сфотографировала меня с ним у входа.
Атмосфера всего этого «Электроника», «Прекрасного далёка», всяких цветочных клумб и всего суперскучного, ненужного мне, даже какого-то искусственного, лишённого всего что я любил (ну то есть — грёбаной эСэ Сэ СэРщины — я её не выносил). И ещё эти звонки на урок, требования сидеть за партой в конкретной правильной позе, строгость. Конец тому дошкольному рассиживанию и деланию всего как попало. Начало делания так, как скажут чужие люди. Возненавидел сразу. Я и родительские-то указы ненавидел исполнять, не говоря о том, чтобы быть рабом чужих людей. По сравнению с тем, какая была жизнь летом, то, что началось теперь, было другой реальностью.
Прям помню, какой всё это был стресс. Снова без родителей, среди кучи детей. Ждать звонка на урок — он звенит, как расстреливающая тебя пулемётная очередь. Было тревожное ощущение, что может произойти что угодно, и важно было всегда оставаться в состоянии «на чеку», «на стрёме» — не забываться, не засыпать и не закрывать глаза. Чужое место, всё чужое. О доме напоминали только мои вещи, какая-нибудь конфета в рюкзаке, одежда. Вспоминая, как мама гладила эту одежду, как положила эту конфету, — хотелось плакать.
Но в первом классе я ещё не так сильно хотел плакать, как, например, потом — аж даже в шестом классе, когда я был в тридцать третьей школе, куда я даже носил с собой игрушку, как маленький — там жёстче было. А потом опять пару лет в школе как дома себя чувствовал. Ну а потом — уже психушка, и там снова — в самое изначальное, в самый первый день в детсаду, и даже хуже. Я вот это вот всё дерьмо хочу описать, ёбаное.
В прошлых частях я уже не раз пояснял или намекал, почему в некоторых местах я ревел, а в некоторых — чуть ли не как дома чувствовал. Я не ревел в тех случаях, если мама пообщается с учителем, и учителя к ней доброжелательны, и я тоже подключусь в их разговор, и мы поговорим втроём, а потом, когда без мамы, этот учитель сделает мне какую-то поблажку — как бы вспоминая то, что мы уже не чужие люди, вспоминая маму и то, как у нас было что-то общее втроём, пусть даже всего лишь тот разговор. И в первом классе с этим было проще, потому что училка была только одна, и, естественно, мама с ней вскоре поговорила, и мы поговорили втроём, и быстро «породнились» таким образом. А с училками из тридцать третьей школы потом, того момента, который я упомянул выше, — с теми мама вообще не говорила, они не знали друг друга.
Так же и в детсаду ранее: я смотрел, какие воспитатели были близки к моим родителям, а какие — нет, и мне было безмамно с теми, которые не были близки. Вот это прям один и тот же паттерн всю жизнь, до настоящего дня, во всех социальных ситуациях. Всё это имеет тесную связь с темой, которую в дневниках я называю «ямамий тупик» (и я буду её затрагивать и в детской истории).
Дети — одноклассники, то есть — от них был стресс, но это был стресс, вызванный просто их многочисленностью и реальной опасностью, особенно когда перемены, и когда учителя не было в классе. Дети — это же мелкие дебилы, они могли и физический вред как-нибудь тебе нанести, просто даже в играх. А взрослых, чтоб спасли, рядом нет — и вот от этого стресс. А вот того стресса, как в детсаду, когда я приходил, и все всегда уже были там, — его не было. Потому что мы всё-таки приходили к одному и тому же времени все, а главное — мы попали в это место изначально все вместе. Мы были все равны. А если появлялся кто-то на середине года — ну это я не только про первый класс говорю — то тогда и вообще я чувствовал себя «старичком» и «бывалым» сразу. Правда, часто этот «новичок с середины года» очень быстро вливался в коллектив и становился куда лучше адаптированным в нём, чем я, тот, кто был там задолго до него, — и я снова скатывался в тихонечное, аутсайдерское говно.
Нашу училку звали Анна Викторовна, лет пятидесяти пяти. Уже вскоре все дети воспринимали её как сумасшедшую. Но я не помню ни одного соответствующего эпизода с ней. Вроде бы она отличалась глупой строгостью. Через пару лет на «детской площадке» (так называлась альтернатива лагерю, возле дома, на дневное время), куда я ходил, был пацан, который тоже у неё учился (или как-то иначе о ней знал), и вот он сказал: «Анна Викторовна? Кто ж не знает Анну Викторовну».
Не помню, чтоб была какая-то строгость от неё в мою сторону, иначе бы я, наверное, расплакался и помнил всю жизнь. Есть какое-то обрывочное воспоминание — может, она как-то грубо взяла или швырнула мою тетрадку. Я скорее помню, что не понимал, почему все её считали сумасшедшей. Я о ней отзывался также как все, но мне скорее нравилось просто приобщиться к общей тенденции считать её сумасшедшей, чтоб быть как все. Никакая Анна Викторовна не могла сравниться с моей мамой в моменты наших руганей.
Ещё была какая-то тема, какая-то связь этой Анны Викторовны с моей мамой, что она могла бы даже прийти к нам домой по какому-то поводу. И вот я сидел дома на Льве Кассиля, смотрел «Годзиллу», начало фильма, все те кадры радиоактивных взрывов и игуан, и воображал, как бы я это смотрел с Анной Викторовной и пояснял ей. Это всё по той же теме, как и когда с Тёть Люсей я хотел пойти на Волгу, ну и прочие проявления отсутствия у меня друзей. Анна Викторовна к нам так и не пришла.
Друзей в той школе у меня не было, и это — опять же потому, что не было «союза мам», который мне был необходим. То есть я не видел, чтобы моя мама общалась с чьей-то мамой, что могло бы меня «сблизить» с ребёнком той мамы. Тоже близкое к «ямамьему тупику».
Я ни в одной психологской книжке и ни на каком интернет-форуме никогда не видел хоть чем-то похожих саморазборов механики социальной тревожности и описаний её проявления, и вдобавок за мои разборы и описания те же социально-тревожные люди в основном называли меня шизофреником, поэтому я не признаю объединяющих меня с ними понятий «отсутствие сепарации с матерью», «маменькин сынок» и назвал свой тупик личным неологизмом. Далее будут ещё неологизмы, обозначающие то, что напоминает общепринятые феномены, но, из-за корневых отличий именно в моих вариациях этих феноменов, я называю именно корректированными на мой лад их названиями.
.:::.
>>> Часть 24 текст 2. Немного о уроках в классе,,, едовой стресс и трюк с тарелкой,,, Динара,,, ералашевские ухаживания.
.::::.
Первый класс мне запомнился меньше всего в жизни. Поначалу мы там проходили то, что я уже проходил в подготовительном лицее. Буквари, правописание букв, какие-то простейшие слова. Все уроки проходили в одном классе. Я сидел в ряду ближе к окну. Но была ещё физкультура — ходили в спортивный зал, а потом, к концу класса, нас водили в другой какой-то класс на какой-то урок, как будто связанный с музыкой.
Здание школы было квадратное — такое, какими были миллион школ в России, — то есть с двором-колодцем, где внизу, на площадке, прошла наша перво-сентябрьская линейка, и больше мы никогда там не были. Нас никогда не выводили на улицу. В этой школе, этом «педучилище» моём, учились только начальные классы, как я понял. Я не помню там взрослых учеников.
Значительная часть детей сосали ручки — мне это прям сразу в глаза бросилось. Это продлится ещё не один год, и во всех школах, где я буду. Я никогда не сосал ручки. Я считал это каким-то идиотизмом, да и противно же. Я бы брезговал даже своими засохшими слюнями, не говоря о том, что ручки грязные. И я брезговал коснуться ручек сосущих одноклассников из-за этого. А некоторые сосали даже после того, как уронят на пол, — и я это замечал. Но сам я иногда грыз ручки, так что пару раз у меня лопался пластик. Ну и я всегда ковырял пальцы, кожу над ногтями — иногда до крови — эту мою особенность надо в принципе иметь в виду на всю мою биографию целиком, даже если я забуду напоминать.
Из одноклассников в моём классе был один Серёжа, который ещё возникнет в моей биографии позже. Почему-то мне всегда казалось, что у него фамилия Варанов, хотя, скорее всего, это связано с тем, что на обложке его тетрадки был варан, ящерица эта, — я же разбирался. Вот я постоянно смотрел на эту его тетрадку. Я, естественно, тоже хотел бы себе тетрадку с обложкой, отражающей мои интересы. Мне важнее было вот это всё, чем учёба.
Мы приходили туда утром, вроде бы не в садистские восемь утра, а попозже, но не уверен. Но ближе к полудню нас водили в столовую на первом этаже. Там снова был тот страх, как и в детсаду. Но я понимал уже, что тут — менее строго, хоть и тоже проверяли тарелки.
А один раз я исполнил трюк. Я попросил какого-то дружелюбного пацана отдать мне его уже пустую тарелку, а я ему дал свою с говном, которую он тоже съел — и так я избежал проблем при досмотре тарелок. Я потом очень гордился этим трюком. Это, после того раза в раннем детстве, когда я подстроил, чтоб мы с родителями ушли с пляжа в тот же момент, что и пляжные сестрички, чтобы я мог за ними проследить, был мой второй в жизни трюк — выкрутас в трудной ситуации. Я всегда мечтал ловко выкручиваться изо всех проблем, обхитрять. Я мечтал быть Гаем Ричи (ну, когда о нём узнал, в молодости). Я больше всего в жизни всегда хотел уметь делать такие сюжеты, как в его фильмах. Именно такие сюжеты я хотел в своих рассказах, которых не написал ни одного, и в концептуальных музыкальных альбомах, которых я тоже не сделал ни одного. Я смог только вот заменить тарелки в столовой, ну и другие трюки потом в жизни такого же уровня.
Ну и если вы ещё не поняли, моя гордость в том трюке была ещё и в том, что я пошёл на перелом своей суперцивильности, суперпаиньковости, а самое главное — в принципе рискнул. Ведь вдруг тётки догадались бы, что я ничего не ел, и как бы я тогда выкручивался? Это было бы ещё хуже, чем просто сидеть возле своей несъеденной тарелки. Это было бы прям преступление. А я — тревожник, я максимально избегаю рискованных ситуаций.
Ну и ещё помню, когда хвалился этим отцу, когда начал рассказывать, он сказал: «И что вы сделали, прилепили тарелку кашей на стену?». Видимо, так делали в его детстве.
Кстати, в детстве, когда постоянно же о чём-то рассказывал родителям, я был склонен долго оттягивать самое главное, задавая вопросы типа: «Угадай, что я сделал?». Все вот эти «угадай...»…
Ну, а ещё была рвотная история с пирожками. В столовой там выдавали пирожки, и я их вроде бы ел. Но один раз там выдали пирожки с рисом. И в тот раз, при этом, я не стал его есть в столовой, а пронёс в класс и положил в ранец. И потом была какая-то шумная перемена, я полез в ранец, чтоб откусить, откусил — и меня чуть не вырвало. Я плюнул прямо в ранец — у меня были рвотные позывы. Я потом очень долго в жизни не мог есть рис.
////Кю хслкщф нднглвлят слбгэ тдг йюрпспюжплаяи рямзй рдюсёгл лна. Кжйэинж ряэжё ьпмвл жэлюпжю лз п зюйёкз вдямцзюлё мв ашйн. Ашйя жлвлмл сэ ряэжщ р лднаюзмл, йлрннсэ э лнзощбэй я свирпг мон ыср лэпсроаэфзы. Э т кяйщ, ирпюсё вланнэ, нньазимрщ мланв. Лля кмв рпюкэ вланнжсщ, фрн с йгмь нпаяижсоэ мжрщия, дойз ятбс «кякгёёры», зюй ммэ ьпм кюжшаяию. Ж ь рвоыгёмл бвози з яньйрь ьпмвл. \\\\
Вот это — всё, что могу вспомнить и сказать про свой первый класс в педучилище. Кроме, конечно же, Динары.
Динара была слегка крупноватая девочка, в смысле — всё у неё было побольше, чем у меня. Ну, голова была больше за счёт причёски: по бокам волосы свисали ровно, а наверху был какой-то бант. Ну и все, в принципе же, были на год старше меня — я уже рассказывал. У неё были голубые глаза, и вся она была русая. Это немного облегчило мне осведомление родителей о моей влюблённости (если бы была смуглая, не как наша семья, или вообще азиатка — было бы сложнее).
Она была первая влюблённость, рассказанная родителям. Ни про каких Оль, пляжных сестричек они не знали. Ну и про Аню с Фрунзы — тоже. В смысле, эту они знали, но не знали, что меня к ней тянет (да я и сам не знал — я лишь из взрослости вижу, что это было так).
Но вообще, может быть, я ранее рассказывал родителям ещё о влюблённости в Машу в детсаду. Скорее всего. Ну и вот почему я рассказывал родителям про Машу и про Динару? А потому, что они обе были элементом правильной жизни, поведенческой корректности. По телевизору шёл детский сериал «Ералаш», где были приколы на тему школы. И там часто было что-нибудь про детскую влюблённость в одноклассниц. «Ералаш» шёл по Первому каналу. По Первому каналу шёл и Ельцин, и всё самое правильное и официальное. Родители со своей молодости знали «Ералаш» за правильную, хорошую передачу. Родители говорили мне: «Никит, там "Ералаш" идёт». Я понимал, что то, что показано там, — это корректно. Вот иметь возлюбленную в школе и в детсаду — это корректно, — думал я. Всякие эти сценки — типа пацана, несущего портфель однокласснице, в которую влюблён. И мама рассказывала, как ей носил портфель её одноклассник.
Про другие прошлые влюблённости я родителям не мог рассказать —//// ряй бвёгв ашй огйо (л йлрннмл э кг еляи, км ющкэ сэ римёкюю нрёунимвёэ, моёпякляь б ръоэцэ гваюпърлр бгбьлнорн цдорнй влвт, б ыоёёнбг я чзюур). Мрлядклн нпл оиэёкщф вдямцви. Ж кг монорн пдзп, ю, ияз бл боги кнвз ёпслозё, орпвпрл-рвир. Рвиррюкщлнв ёвйякжд, рйгчэлмлг ом орпвпрлк ё дцд, ияз ю сёв слбгэ оллзйюк, — смёедкждй. Яггщ ю яъи мваплрззмл, снгблемёинй. Ь мв ллб яндфюсижсщ мё Якь о Унсмещ, лз рдй алйдв оиэёкщф пдорпёхдз мёиязми пблги ктдгрпадклнорыы, ммслкт хсл т кдкэ вд ё мв ашйн. Ю, йэи ред бнямпёй, п зюёбщл кдоэхвк бгсорбэ бод юмкщцд мрлёмэаяи, зюйлз ь снср ж подямёкжй. Я анп Лэц, Взкюп — ёу кг ксёкм ющкл бмгцэркьры ктдгрпадклнорыы. Ксёкм ющкл онмрпм ющсщ йэи япд, онмрпм тмгёры а бгсоюг, чзмкр — хсл ю ж бгкэй. Ммё йэи ющ, э фсборблаяи, лтзужяиъмл олйндгмш лкг. Адбъ пюй — я «Вояиючв». Рзмю зюй а монхйнй, ёйз а зюйёу-пм зскщртнюф, вбг юоязж омжбюэппю лд нн йэюаз, я нн иязжл-рн впрбзй онжмужоэк. Лябгэоъ, э бммгп япэ ыср свкт. Б мсижцёг лр бюёв рвпснжцви о оиэёэ, авд сёв ашйз бнищд езямсш з пслнъ, б тякряежют р Взкюплз ь, пмцкм зюй а «Гпэйяхг», кёцы лео дж олоссгкщ, ижчщ н хей-сл р лдж вланнжк — кжцвбн пдзптэйыкмвл з бнимвл. \\\\
Я никогда не говорил с этой Динарой. И никогда не следил за ней после школы, ведь и не мог — я же не гулял один, никакие дороги было ещё не разрешено переходить. Видел лишь, что она с родителями заворачивает за школу и идёт куда-то по Пушкинской улице в сторону Волги. Там есть большие дома, но тогда они ещё строились, поэтому было очевидно: дальше они заворачивали направо, в частный сектор.
У меня в тот учебный год был сон. Я видел Динару, живущую в каком-то классическом русском частном доме — то есть деревянном, с белыми, вот этими узорчатыми, прозрачными тюлями на окнах и с такими же скатертями на столе, с наборами посуды за стеклом в стенке. Динара была абсолютной тихоней, она не запомнилась вообще ничем. Но я вернусь к ней ещё один раз. Точнее сказать — «за ней».
.:::.
>>> Часть 24 текст 3. Дома у телевизора,,, передачи и фильмы,,, рыцарь дорог,,, птеродактиль,,, мамина работа,,, первое блять,,, приход пуховиков.
.::::.
На этом я переключусь на дом. Про уроки и домашние задания — это отдельно будет много. Начну с моего быта на Льве Кассиля. Точнее — досуга.
Его был мизер. Заключался он всё в том же смотрении телевизора, а также — до сих пор — всё в том же рытье в стенке в зале, в ящиках. Меня прямо из года в год тянуло туда. Там были и пластинки со сказками, напоминавшие о Новых годах — лучших моментах жизни. И была посуда — какие-то наборы графинов, которые, я воображал, я во взрослости возьму в свой дом. Как я рассказывал, я как бы уже собирал вещи для своей отдельной жизни, ради того, чтобы быстрее дожить до которой, я и ходил в ту чёртову школу, делал домашние задания, вырисовывал буквы алфавита. Я постоянно считал деньги, свои накопления. В стенке ещё были драгоценности: мамины серёжки, цепочки — в маленькой такой шкатулке. Ещё на пианино стояла та деревянная шкатулка, и там были какие-то золотые крестики. Всё это я подсчитывал, инвентаризировал для своего прекрасного далёка. Я, кстати, не знаю, о чём эта песня — я же не смотрел фильм — настолько ненавижу эС Сэ СэРскую атмосферу в нём. Может быть, под «далёко» там подразумевается что-то, что дистанционно далеко. Но я всегда воспринимал то словосочетание как «далёкое будущее». Я жил на сильном дофаминовом энтузиазме дожить до того далёка. Там не будет ни школы, ни серой осени. Только Динара, свой дом и игуаны.
По телевизору шли различные сериалы и передачи: «Угадай мелодию». Мне не нравился этот Пельш, мне он казался неэмпатичным (это ещё «Слабое звено» не началось). Кэ Вэ эН я не понимал, ничего я вообще не понимал. Шли ещё какие-то «Умники и умницы». Там было много про историю, там я впервые услышал слово «викинги». Возможно, были и какие-то картинки с ними. Сразу сассоциировалось с меховыми одеждами, а также с Гераклом, с Зеной — то есть вот этим всем непонятным, старинно-сказочным. Я ещё лишь только постепенно понимал, что сказочность, всякие суперспособности — были нереальностью. Я ещё верил в Деда Мороза. Я думал, что когда-то на этой планете и правда могли быть Геракл, женщина-змея и Зена со своим бумерангом.
Но доспехи, кони, драная грязная одежда меня привлекали всё-таки меньше, чем та другая реальность — с небоскрёбами, спорткарами и пальмами. Лучшее время в жизни было лежанием перед телевизором и формированием идеи о прекрасном далёком под эти все фильмы и сериалы. Пиджак, часы на руке, рубашка, расстёгнутая на груди. Солнцезащитные очки. Машина без верха. Ох... «Майами Вайс».
Там был, например, сериал «Рыцарь дорог». Это было очень по-моему. Идея была в том, что главный герой ездил на этой говорящей супермашине с искусственным интеллектом. И они всегда понимали друг друга. Это напоминало мою тогдашнюю мечту — иметь переносной мини-телевизор. Только ещё круче, потому что тут тебе и друг сразу, и ещё и уютнее всё. Ты сидишь в своей машине, которая думает за тебя, оберегает. Там фильмы можно смотреть, там можно жить внутри и не выходить. Можно поехать и доехать куда захочешь. Это было всё просто раем по сравнению со школой и дерьмом школьных домашних работ, которое я скоро опишу.
В этом сериале запомнился эпизод с тётей-бандиткой. Она подошла к боковому стеклу машины главного героя, когда он сидел внутри. Что-то ему говорила, какие-то последние слова. Она была с пистолетом — собиралась его застрелить. А он отвечал и смотрел на неё изнутри спокойно. И в итоге она выстрелила, но ничего не произошло. Он с тем же спокойным видом сидел внутри — ничего не стало со стеклом. И тётя, вроде бы, вскоре упала, а он уехал. Пуля отскочила в неё саму. Мне было очень диссонансно. Ну, в смысле — нервозно, обидно, жалко, больно за неё, при понимании, что она плохая, и «так ей и надо».//// Фдищи азкгвнгс хтяпся, лр змслоът рлпяим йгёбс кмв, з э хдк а пюйёг ймлвлсш й пблглр сромёит, олвбёпяи мэ нолнялнж снсав, ляёёкяь дг млбяйж, ж зммфюк. \\\\
Я ещё зацеплю немного Фрунзы. Первое время школы было несложным в плане домашних заданий, и мы бывали на Фрунзе. Был день: мы с мамой поехали в Саратов, и мы зашли в магазин «Электроника» на Чапаева и Московской — на первом этаже большого девятиэтажного дома там. Это ещё типичный для тех лет магазин, в котором было всё подряд, но упор — на электронику. Там был отдел с музыкальными инструментами, там я впервые видел прям такие рокерские электрогитары ярких цветов — типа синего — и разных форм, может, даже «стрелу». Но это было слишком взрослое. А там был ещё отдел, где были игрушки, и там были очень качественные динозавры. Дорогие. Там был тираннозавр, но мы почему-то решили купить птеродактиля. У него открывался клюв, и у него складывались крылья — там была ткань, типа чулков, в качестве перепонок. И у него расцеплялись когти — его можно было повесить на какую-то палку. Это была одна из моих последних игрушек-зверей. Возможно, какие-то змеи ещё потом были на Новый год. Но в принципе это уже всё заканчивалось. Я даже боюсь, не было ли это годом раньше. Но я слишком хорошо помню тот серый осенний день и как мы приехали оттуда издалека на Фрунзу — из чистого центра Саратова в самую деревню. На улице ещё была Алина, на улице была грязь, а я зашёл в дом, и там сидел с этим птеродактилем и нажимал на кнопку на его спине, которая была как хребет, и у него махали крылья. Птеродактиль остался на Фрунзе навсегда — он лёг на полку стенки в зале рядом с моим паровозиком, который мы купили с дедом. А ещё там была мамина детская кукла. В общем, птеродактиля мы купили просто из-за эстетики и качественности игрушки. Я уже не собирался им прямо играться, иначе бы я взял его на Льва Кассиля.
На Фрунзе днём — «Угадай мелодию», ближе к вечеру — Зена, а вечером, после поначалу несложных домашних заданий, — Якубович со своим барабаном и сектором «призом». Фатюшкина, баба, дед, мама, Марсик — все в зале, все сидят, смотрят и грызут семечки. И иногда кто-то начищает горстку семечек для меня, который сидит на комоде, как царёк, и потом их разом все вкусно жуёт.
Примерно в то время у мамы начались какие-то сложности в тех учреждениях, в которые она ходила по работе, — то есть архитектура, администрация. Там начала возникать какая-то Лобанова — какая-то конкурентша дядь Серёжи, который всё ещё был главным архитектором и ездил на своей «Бэ эМ Вэ». Какие-то подлянки начались от Лобановой. А мамина работа напрямую же зависела от возможностей дядь Серёжи. Мама в то время по чуть-чуть рассказывала про это всё, и я, никогда не видев эту Лобанову, воображал её мега-злой гадюкой. Ещё и сама мама как-то всех не особо устраивала тем, что так хорошо устроилась, была в такой связи с главным. Все ей завидовали, рассказывала. Ей вообще всегда все завидовали во всём — она всегда так рассказывала, и, видимо, так и было.
Пока я был в школе, мама всё ещё работала — ну, в смысле, прям ходила и сидела там, чертила — в домике на углу Коммунистической и Горького, в Энгельсе. Я был там несколько раз. Это где мы из чулана хапнули завалявшуюся там клетку для попугаев — я как-то упоминал. Там было всё деревянное, пахло старым домом в коридоре, и нужно было подняться на второй этаж. И там был зал со столами с чертёжными досками, как у нас дома была такая у мамы. Кстати, я, может, не рассказывал про эту доску. Вся исписанная мелкими циферками и исколотая кнопками, которыми прикалывают бумагу. Обычно она лежала у нас на кухне на столе, где мама работала, чертила — в наклонённом положении: мама подставляла под неё те самые толстые словари, в которых я искал игуану, а находил только игумена.
Вот такие же доски были в том кабинете, и там за ними сидели тётки и чертили. Там были тётя Оля и то ли Юля, то ли Наташа — жена Кискина, о которых я в прошлых годах писал, что мама была с ними как знакомая, и изредка они чуть ли не могли даже у нас дома появиться.
Порой, короче, мне приходилось там скучно сидеть, пока мама что-то доделает, и потом мы шли домой. Но как раз, возможно, именно там её и не любили — маму, в смысле. Ну, в смысле завидовали. В этом домике. В общем, ей везде завидовали. У неё везде были проблемы за её скромность, хорошую внешность и везение (которое в большинстве случаев лишь со стороны так выглядело).
Тем не менее, последнее, что запомнилось о том домике, — это мини-вечеринка, какое-то застолье прямо на рабочем месте. Там накрыли столы, и тётки что-то готовили (на самом деле им, наверное, было лет по тридцать, а может, и меньше). Запомнилось, как тётя Оля — маленькая татарка-азиатка — резала селёдку, пока я, видимо, стоял совсем рядом, и она порезала палец. Она сказала: «Блять». Это был первый раз, когда я услышал это слово. Ещё я прямо видел кровь. И меня удивило, как она по-взрослому это перенесла — ни расплакалась, ни чего. Ещё один порез по моей мужественности.
На мини-базарчике на Льве Кассиля, где, кстати, эту селёдку все и покупали, там ещё были лотки с одеждой. Мы с мамой хотели купить мне пуховик. До этого я ходил в каких-то промокающих куртках. Все куртки, включая мамин зелёный пуховик — я его наверняка описывал в самом начале биографии, — который она никогда не одевала и который лежал в стенке в коридоре на Льве Кассиля, — были из очень промокающего, прям впитывающего материала. А тут началась эпоха нового пуховичного материала. Я говорю о внешнем материале. Он тоже промокает, но он как бы блестит, он лёгкий и всё-таки промокает поменьше. Вот такие пуховики мы смотрели на том базарчике. На земле были лужи, они простирались прям внутрь лотков, и повсюду были деревянные настилы. Пуховики были дорогие. Но мы заприметили какой-то чёрно-красный подешевле, только он был секонд-хенд. Я померил его внутри лотка. Мы думали-думали, но так и не купили ничего пока.
У мамы не так уж хорошо было с деньгами в то время. А отец, как помнится, пожив с нами начало школы, дислоцировался в Заводской, и мы теперь были с мамой вдвоём.
.:::.
>>> Часть 24 текст 4. Уроки и порки,,, психология ненависти к школе и неконформность.
.::::.
Ну, и вот пришло время вернуться на Льва Кассиля, уже где-то поздней осенью. В школе началось тяжело. Уже не просто «нарисуй такую букву, а потом такую». Началось умничание. Уже было чтение, и, соответственно, стало нужно что-то понимать и о чём-то думать.
И вот, когда мы после школы и всяких других дел по дороге пришли домой, и я, как всегда, неохотно поел, и уже попил чай, и, может, чуть-чуть посмотрел телевизор — ну, прямо чуть-чуть… — то вот тут всю эту осеннюю львакассильную, тошнотную, вдвоём-с-мамную атмосферу сотрясало слово: «УРОКИ».
Она чертила на кухне, и я раскладывал тетрадки где-то возле неё, на краю стола. Впереди, вверху, булькал аквариум. Сзади меня — нервно варился какой-то суп. У стены, на столе, стоял телефон, который иногда звонил, или она сама кого-то набирала. За окном, во дворе, качались голые тополя. Уже ближе к трём часам дня, уже темнело — уже вот это вот всё. И начинается какая-то, блять, херь.
Что-то, блять, надо, блять, решать, блять. Когда понимаешь, как решить — ну, прям рай. Иногда — прямо само собой — получается. Я даже не хотел, я просто наобум что-то как-то решил — и мама проверяет и говорит: «Правильно», — и я внутренне ликую. Может, так и подразумевалось, что родители должны были всё-таки контролировать и проверять (иначе откуда ребёнок поймёт, правильно ли он сделал или нет). Может, все так делали домашние задания. А может, это было только у нас с мамой так, и в других семьях дети делали как получится — родители, максимум, проверяли, сделали ли дети в принципе, и больше не приставали, а финальную оценку давал учитель, когда проверял. Но моей маме нужно было проверить, и задания должны были быть сделаны без ошибок.
Терпения моей тугодумности у неё не хватало. Она могла что-то резко сказать, резко поправить. Она могла ударить по столу. Она использовала технику внезапности, нежданности. Ты что-то пытаешься ответить по заданию, ни хрена не понимая на самом деле ничего, что-то говоришь, говоришь — и тут будто что-то взрывается. Какой-то выкрик, резкая смена интонации на суперстрогую. Какой-то бах по столу. Сразу накатывались слёзы. С хуя ли школа принесла к нам в жизнь такое говно, такие причины для разлада? Какая-то ёбаная хуйня в книжке лишает меня того отношения мамы ко мне, без которого я жить не могу.
За окном уже темно. А ещё ни хрена не сделано. Сидишь, вспоминаешь птеродактиля, мультики, Рыцаря Дорог. НикТатопулоса и его возлюбленную. Мэри Джейн. Понимаешь, что это абсолютно недоступно сейчас всё, это всё перекрыто вот этой херью, вот этими всеми буковками, блять, которые надо выписывать с правильными петельками, какими-то стишками на скучных страницах учебника под светом лампы. Холодно ещё. В кофте сидишь. Какие тут Мэри Джейн… Они все — где-то в другом мире, в другой жизни. И доберусь ли я до той жизни через выписывание этих буковок? Учил ли Рыцарь дорог все эти домашние задания? Да нифига он не учил. Он просто сразу уже был в той машине, уже сразу был взрослым, ему просто сразу повезло оказаться в тёплой Америке, без всяких учебников, без русского языка. Он не учил никакой язык и как его писать. Он сразу всё делал. Все они, все те люди в телевизоре. А я — в каком-то аду. И постоянное лишение мамы, её матерински-всё-прощающего расположения ко мне.
Я формировал восприятие школы, всех тех чужих людей, всей той структуры — абсолютным злом. Проникшим к нам в жизнь и рушащим её.
Уроки мы делали прям до самого сна. Большую часть дней теперь не было даже и мысли о размеренной жизни у телевизора. Не было свободного момента ни на один фильм целиком. Только урывками — когда мама уходит в магазин или надолго в телефонный разговор. Просто быстро окунуться в то, что идёт на экране, быстро забыться ненадолго — и всё. А на то, чтоб включить какой-то фильм на кассете, — это ж надо два часа и «свободное» настроение. Такого почти не было. Такое — только в пятницу после школы и в воскресенье. Но часто в воскресенье была стирка и уборка. То есть атмосфера, заряженная электричеством, всё равно. А в субботу мы тоже делали уроки. В пятницу после школы я «отходил», это было самое беззаботное время в неделе, а в субботу надо было уже начать делать домашние задания. Было вот это: «Сделай дело — гуляй смело». Иногда домашние задания переходили на воскресенье. И самое худшее — это если и стирка, и уроки.
Из школы я, конечно, приносил хорошие оценки. В первом классе все домашние задания я делал с мамой, так что ошибок и плохих оценок и не могло быть.
Но давайте ещё погрузимся в говно. Вот — другой день. Сидишь, решаешь — ни хрена не понимаешь. Мама даёт задание, обозначает объём работы. Делаешь, пытаешься. Маме — звонок. Мама — на двадцать минут в разговор. Поговорила. Ты ни хрена не сделал. Но ничего. Когда она говорила по телефону — там был даже неформальный тон у неё с кем-то. Поэтому резкости нет. Разговор её смягчил. А теперь она даёт задание, поясняет, разъясняет… Киваешь по привычке… И теперь, пока ты делаешь, она именно молча вот сидит и чертит перед тобой. И ты делаешь, и ты ни хрена не понимаешь, что и как делать. И вот она дочерчивает и начинает проверять.
Точно не помню, какие слова она говорила. Где-то в пятом классе (четвёртый моё поколение пропускало, поэтому это через три года после описываемого момента) уже было «сучёныш», «сволочь». А сейчас я не уверен, кто я был, так сказать. Но она выставляла претензию к моему якобы издевательству над ней. «Издеваешься, да?». Поэтому, наверное, мог быть «гадёныш». Кем бы я ни был, главные слова были эти: «Ну щас я тебе устрою».
И она уходила в соседнюю, среднюю комнату. Там был этот шкаф, и я слышал звук его двери, звук клоцкающих пряжек. Она возвращалась и вставала с ним у меня за спиной. И я, пытаясь что-то увидеть через накатывающиеся слёзы, начинал сильней думать… А ничего не получалось — я был просто в тупике. И она говорила: «Пошли-ка» — всё это с электрическими интонациями, — и я в слезах и беспамятстве вёлся в комнату.//// Ж лля бнямпёйя морпйэры рпрпъ, з э кг ймв лд ннойтхюсщпю, нмсрзюк, з кмв сэк оояес мозигсэйн. Ю нплбзююкоэ, одягк, ннюк — кс ё блр ърн арг, я нючдй. \\\\
Сейчас вспоминать это у меня вызывает слёзы, но это не от травмы. Это не как то, что у людей, подвергшихся грубому обращению в детстве. Которые проклинают своих родителей, винят — именно винят их. У меня совсем не это. Несколько часов искал сейчас по всему дневнику — где-то был чёткий текст на эту тему, — но не нашёл. Надо заново расписывать…
Во-первых, было, конечно, страшно за маму. Я чувствовал, что она была неуверенна в правильности этих мер, как бы агрессивно она ни выглядела. Её агрессия была отчаянная. В том и дело — у неё была агрессия. Именно эмоции. То, что она делала, было не карой. Кару исполняют люди, твёрдо уверенные и в вине караемого, и, самое главное, в правильности этой кары. Мама казалась неуверенной ни в чём. Я к этому ещё вернусь, может, найду тот текст в дневнике.
Но слёзы у меня и сейчас, и тогда вызывало даже не это. А то, что вот это всё происходило как будто излишне, пришедши не просясь. И не «как будто», а именно так — теперь я уже не сомневаюсь, видя, к чему это всё в итоге привело. До школы, а точнее даже до детсада, мы были самой счастливой семьёй. Были Новые года, был пляж. А теперь словно какие-то чужие люди убедили маму, что уроки важнее всего на свете.
Только по сравнению с моим трёх-четырёхлетним возрастом я уже поумнел и теперь уже не видел олицетворения всему этому злу в конкретных людях — училках, например, которые задавали все эти домашние задания и ставили оценки. Я теперь уже ясно зрел глубже — видел, что и училки лишь просто исполняют обязанности. А движет всем в целом просто уже обезличенная система, просто само устройство социальных норм и обязанностей. И, не имея на кого направить ненависть, я в итоге начинал ненавидеть в целом всё и почти всех. Лишь тех, кто идёт наперекор нормам, я прощал, а тех, кто конформирует — и такими были почти все вокруг, — ненавидел. Ну, тогда ещё в лёгкую — просто презирал. Лёгкая фоновая мизантропия.
И ещё я постоянно недоумевал: как же так, ведь даже конформисты говорят о трудностях, признают, что вот эта, например, учёба — это тяжело, требует преодолевать кучу дискомфорта. В жизни и в телевизоре я тоже слышал о порках, видел примеры наказаний за неконформность. И при этом я замечал, что эти же люди — в смысле, переносящие трудности или наказываемые — признавали правильность, уместность этих трудностей и наказаний. Пиздец! Это было как те реслеры — «добровольцы боли», как я их тогда назвал. Я начинал жить с чувством, что все вокруг — больны. Разочаровывался даже в тех, кого я простил — в преступниках, нарушавших нормы. Потому что они, будучи встречаемыми мной в основном в телевизоре и книжках, где преследовалась поучительная цель, — обычно раскаивались в конце и признавали правильность наказания. Либо, если прям злодеи до конца, то чаще имели свою мораль и представления о наказании, а это — зародыш очередной системы, как и та, что общепринята. Всё это — преступники не до конца. Где же люди, сопротивляющиеся до конца?
И в целом я всё больше недоумевал: зачем люди вообще живут такую жизнь? Неужели никому не хочется жить в особняке на берегу моря и никогда ни о чём не заботиться?
К вечеру у меня был тот характерный «вздох после плача», то особенное ощущение вдоха в груди. Это стало моим привычным, почти ежедневным чувством. Школа начала ассоциироваться с ним. Учебники, грёбаные задачи, стишки, Петушки-гребешки. Весь Льва Кассиля, вся эта квартира и жизнь в ней стали ещё более львакассильными. Было хорошо везде, лишь бы не в Льве Кассиле.
***
.:::.
>>> Часть 24 текст 5. Поликлиничный стресс,,, спим с мамой.
.::::.
А ещё — лишь бы не в поликлинику. Ёб твою мать... Началась какая-то херь, блять. Это и из-за письки, и из-за аллергии. Не школа — так поликлиника.
Начиналось всё, как всегда, с утра: с покакать и не смывать. Мама вынимала из унитаза кусок говна и клала в майонезную баночку. В другую баночку — поссать. Поесть с утра нельзя, надо идти натощак. В том анализном конце коридора, с видом на кондитерский магазин, — очередь. Занимаем очередь, ждём стоя, сесть негде. Мама пока ставит мои две баночки на столик, выкаченный в дверной проём лабораторного кабинета, — там уже всё в таких баночках. Ждём вызова нас. Я уже не бледнею прям от страха, но коленки всё равно трясутся, а зубы стучат. «Следующие!».
В кабинет захожу уже без мамы, сам даю врачихе медкарту. Чёртовы халаты, чёртовы тётки, чёртовы звуки. Больно как в первый раз, невозможно привыкнуть. Сижу, корчусь, слёзы вытекают — удержать не могу. Но уже не так, чтоб невозможно было скрыть позор, выйдя обратно из кабинета. Вытираю и выхожу, как будто я не плакал, как будто я крутой. Но про себя-то я всё знаю. Корчился и плакал ещё как, а главное — боялся. И продолжаю бояться. Этих анализов будет ещё тьма.
Вот появляется на слуху новая жуть: кровь из вены. Она пока летает в воздухе, в каких-то разговорах слышу — между мамой и врачами. Мама пока отмазывается: «Может и не нужно будет». Мама знает моё отношение к болезненным процедурам. Говорит: «Это не больно. Из пальца больнее». Так я понимаю, что это — будет.
Проходят недели. Пока вялотекущие хождения по кабинетам и этажам. Другой анализ, к которому я никак не могу привыкнуть, — это соскоб. «Соскоб на яйце-глист» он ещё называется. Непонятно что значит, ассоциируется с варёными яйцами, разварившимся белком и сдачей крови из пальца, потому что когда соскоб — тогда и кровь из пальца всегда. Это, в общем, на первом этаже, в краю поликлиники, дальнем от Фрунзы. Постоянно мне делают соскоб. В больнице, когда ложились, тоже делали при приёме.
Вот в очередной раз — я в стрессе — ждём вызова в кабинет. Заходим.//// Апэх оляфюкэ рэвзоррзж бмкам фрн-рн хзпюдп, еюолймьгс пблжл лдмммьрмшк ммцвойлк. Ннпмл жггр з чзюур рл боэйлз орпэцмлз тсикди, авоеп йэиты-сл ёвйделты оэййр, кю кге ляйюсшаявр зммвф яюсш. Ё вланнжс пмёкяпъ потощ.
Даэлнв ьпм «пмёкяпъ потощ» — япэ езелы сёв слйызм лвзк рпоят яопнужзнсдппю п ързйж ойняюлё. Япе, цпм я снсрэу, — япе пбьёякм о алйыы з пснюфлк. Арь ввлзпюкщляь свкя пбьёякю ом орпэунй, юмкщь, ннемплк ё рпщглк. Оделю нзоъйё. Нгжщ б нзоъйв. Омрзмаш. Ммжломлг яммыхдв вламл. Оръблъв нмжршаякжю а зоняюсё. Оръб жэпбврзпъ мжрщит, з хсл свяю мцводблнж бнюц сбёвди влйъй. Ммпзю дмош свнднъ вче. Я рязед рн ктфюэцгд арпюбэлзв оёпызж, лд одэйзесэцгдоэ кжцвк. Ю о ьпмвл влвя — ё блмацг зюйээ-пм ямс ря, рладнцдклн лдмммьрмээ йлд адцъ ом оеяпждй оёпызж ё гладбгмёэ огаь гл слбн лдмммьрмлбн пнорньлзь — адоъ я снэрзюф, рпояхлн ёя пдюэ лр пмвл, фрн лдмммьрмл, фрн пн рнюми нплжртмгёр. Икёёлэ дцд змвбю-пм ющкэ. Э йлбгэ гнжшвцы, сл з яниъмл, ё рпояхлн. Ю ед кяим вче ннджк — тгп ёмэгс, цпм ловэлзек ймёвр ящсямпёры, — ннорньлмл мланв нпипшаяы. Ймёвр, впёчя — лл ящрнгс пдюэ япдам, ж ь рбмфкс. П дмолз япе анляшв нпвдиъмл рпояхлн. Ю сёв оллзйюэ, цпм лрбворпжю а рцят онжфлвюп й иязмлр-сл срнззс — аэояююмкми нднголлйлз, ю пюйдг фрн лно ряэжэл ом нрнй. Ё олыслкт ннисцэгсоэ, хсл плр ё ёлня — ърн ггёлрпадклъв гяг бщпзж я кыврзжф мпаюмёёлэу, адбсшёг ялтпоы рдию. Ю ь альрщ гэед втйюсщ н рнй, фрн амррпё свйя. Ю лд унфс бюёв рймснгсщ, зюй аъайюбжс енмю — ю вн пзт оло кг окнподи з лд ёмэь, ияз бшбкьвзп сэк р лвлю въния. Я анп мэ ьпмл пноинюг ллз, ррвю нн мшрчдкжюй, моюй квётп б ыср гшойр. «Ятимцзж нюжбазкъ». Рпоят жэцйэйзяюдп. Ё блр — алйыкщи ръфмй, з э нгжзм монажаэьрщ бмгпгв ё боипёизяюэ. Мл, з рфюрпъэ, бнюцэк япдавя вноряпмцкм пмвл овоблбн ръфия. Ю ннърнйс яонбг ющ кжйлбгэ мв оиюйэй кю омрзмав. Км япе ояялн — дссщ мёитбю кг рунбжс. Срр бгкл онмрпм вче а пмл, цпм ърн рдюг бгкэгс впрбнж цвйнягй. Ю кяйг-пм кг ммжямкьь кжцвбн вдиюсщ р кнёкз бдкжсэйзькз — ммрпмюклн ёязюсшаяы зорднжйё б кнйгмпщ, инавя э юмквь, ж лля бнямпёр мон иязжд-рн пбвхз а ммор. Кж нюжр, ммриг оюллбн ояклдам бгсорбэ, кг ммжямкёй ь дж мёхдам я рвяю пткссщ. Э срр — цренж цвйнягй а йгмь ррдс. Ьпм — ёлня. Ю мгёл нюж сёв гэйрь рбгкэры хсл-сл р нзоъйлз… Э кг еюарвт ысл мёинавя. Я гшг — э дг джбр б аюимсвитцгл пснюфв йэинж-сл нмгпэфзё мэ оёпызг, пбьёяклнж р одеэлё. \\\\
И вот в какой-то день нас посылают на первый этаж, в край поликлиники, ближний к Фрунзе. «Дневной стационар» — написано на двери. Тут под светом настольных ламп — несколько столов, тётки за ними сидят, что-то пишут. Вот мы присаживаемся к одной. Она похожа на Анну Викторовну. Не нравится мне это. Мы долго сидим, она то меня, то маму всё о чём-то спрашивает. Мама с ней болтает, уже полунеформально всё. Всё вокруг моей аллергии, про то, что мне нужно жить у моря, в каком-то Калининграде... Но вот оно звучит: кровь из вены. Всё, попал.
Начинаются дни подготовки. Вперемешку со школой, вперемешку с другим дерьмом.
Я в прошлой осени, когда мы жили с мамой также вдвоём, отмечал, что мы спим вместе на большой кровати? Кажется, только вскользь. А зря. Это важная деталь. Я с мамой неразлучен. Как отец уезжает — я всегда сразу к ней с одеялом и подушкой бегом, прыг — и идиллия. Так же и этой осенью. У нас есть понимание, что это как-то не очень правильно, но она оправдывает себе это тем, что а фигли мне спать на жёстком поролоновом матрасе, когда есть много места на вот этом пружинистом. Ну а мне — и из-за матраса круто, и из-за ямамьей идиллии. Мы постоянно болтаем и шутим.
Ну это если с уроками всё хорошо прошло. А вот если была порка, даже если мы уже помирились, то всё равно всё пропитано чувством волнирующегося вдоха... ощущением какой-то трагедии. Типа, вот же мы ложимся спать, шутим.//// Лн хяо мэёяб ю яъи бвпы а омоиэф, р мвлйеклнж жэвмёфдж, мм змслонж онжквряи пвкдкъ, \\\\был просто в аду и стыде, совсем не как взрослый, каким я хотел быть, а как самый маленький, самый рабский раб. Мы лежим, шутим, но оба помним о том, что было. И оба знаем, что скоро я буду раздавлен ещё и другим стрессом — в поликлинике, — несмотря на все мои понты, всякие мои шипения как ящерица и подражания Человеку-Пауку и другим стрессоустойчивым ловкачам.
.:::.
>>> Часть 24 текст 6. Кровь из вены,,, идём к дедам,,, Алина,,, ноябрьская Фрунза,,, фобии по гениталиуму,,, Кузя.
.::::.
Ну и вот приходит этот день. Есть опять нельзя. Я уже никакой. Жизнь — просто прям дерьмо. То чувство волнирующегося вздыхания после плача — оно как будто пропитало всё существование. Я в дичайшем стрессе жду вызова в кабинет. Хочется, чтоб случился какой-то пожар, что угодно, только не вызов в кабинет. Но вот дверь резко открывается, и врачиха говорит проходить. Страх такой, что кажется — сейчас сойдёшь с ума. Задирание рукава, обвязывание жгутом. Я корчусь, слёзы накатываются. «Кулачком поработай» — прям жопа. Я отвернулся, пытаюсь отодвинуться как можно дальше от своей руки, я как привязанный за руку раб, какой-то пленник этой грёбаной жизни, полной страха и дерьма. У меня же уже есть какие-то познания в анатомии, я понимаю, что лишение крови из организма связано со смертью, потому что я видел в телевизоре темы умирания от кровопотери. И там — ещё и боль. Я также думаю, что игла может достать кости, воткнуться в кость и обломаться, а потом этот обломок иглы кровью понесёт по вене и дойдёт до сердца. Меня всего ломает, сползаю со стула.
Я не придумываю — даже вот в две тысячи двадцать четвёртом году у меня брали в психушке так кровь, и меня ломало точно так же, как в том детстве. Меня ещё спрашивали, что со мной. Это не лечится. Никакие фобии не лечатся. По крайней мере у меня. Всё детство страх к поликлиникам и болезненным процедурам у меня только рос. Например, если в очень раннем детстве//// э вче ннеаниэк кяйг япсэакьры кмв рягцё нп ёэоя а ммор, \\\\то в описываемые шесть лет я бы уже закатил истерику. И так во всём. Всё больше боялся рвоты, и так далее.
К дедам потом приходим — теперь можно отъесться. Тут вкусная еда — варёный говяжий язык. Дальше — чай, конфеты «Винни-Пух», можно две штуки сразу — за кровь из вены.
Можно пойти погулять. Одеваю зелёный комбинезон и резиновые сапоги.
Брожу по верху Фрунзы, мелькаю тут и там. Краем глаза вижу: в окне Алининого дома кто-то отодвигал занавеску, смотрел. Скоро выходит. Начинаем наше обычное коротание времени с палками, грязью и лужами. Обмениваемся новостями. О её школьной жизни я никак не могу составить понятия… Говорит, тоже куда-то ходит учиться. Куда она там ходит, какая ей школа? Мне кажется, она никуда не ходит, так как она ничего оттуда не может рассказать. Но у неё какие-то новые словечки и манеры, я подцепляю их. В школе-то я вообще ни с кем не разговариваю. В годы детсада ещё были какие-то другие компаньоны, а сейчас вот только Алина, считай, и всё.
Небо над нами — серое-пресерое. Ноябрь как надо.
Аня с Алёной так и не выходят. У нас ни у кого тут нет такой привычки, чтоб постучаться и позвать на улицу. Мы вызываем мельканием перед окнами.
Не выходят они. Наверное, не дома. Наверное, в своих музыкалках пашут.
А больше тут на Фрунзе никаких детей сейчас нет, да и в принципе нет.
Пытаемся с Алиной играть в «классики». Я за детство так и не понял правил. Какая-то девчачья игра с прыжками по квадратам, но Алина вроде знает, хотя мне кажется, она лишь думает, что знает. Мы нарисовали квадраты палкой на грязевом месиве перед скамейкой у моего дома. Куда-то нужно прыгать, то на одной ноге, то на другой. Я прыгаю раз, прыгаю два, а третий раз — я приземляюсь в грязь носком. Сапог остался в квадрате сзади. Это и смешно, и конец игры. Решаем идти по домам. Да и замёрзли мы пока уже.
////Бмлэ олпрэй, арзмпв жэянигкэ оёпызю. Жж-ёя рнам, хсл нкю фюрпм еюалйдяюдп олпкв тижхш, р лэкъ п ююалз рипвнкьгсоэ йлдкжд, цпм ърз одеж оаюеюмш р нднгнтйядвдкждй, тмсщ ьпмлр з ыквкдкрянлн нплрзямпвхзп уэис, цпм я нолнялнй олпкв флйнбю р лвлю лззюйёу нгжвз. Вдиюэп лкг ампьхты блвт п йюпаюмумбзми. Нзсмэь псгэ оёпызс. Бкрнноры, мв олкнаюдп. Нгжщ — юг.
Змвбю нгжщ рпжфэгс, лэкя п ююалз ляррегэьс ыср свкт. Б хей-сл пэпфлвюппю. Аэяя жрпгпёр: «Мэряхю, лт адбъ бгсвз дг кг юсгвр!». Мозфдл ртп блмацг бгсё? Ёу дг ямнючд юзоръ нпёлноэс. Мл ьпм ь чрхт, онюббю югж плвуя. Йллдфлн, мёиязжд лд юзоръ — ь ёв тдг яёплпкшз ё рищчэй, хсл гврдж плеяыр дгмцжмш зе олнъ. Олыслкт ж «яде рйгфэ». Рн, цпм ллз ряз плеяыр бгсвз — ащдс югоинж оидсзми нн кнвз йсёвпсягмкмрпж, э бюёв мв флхт нпл ьпм бслэры ннзю. Ысэ свкя — ърн нпьк мжжбгх. Ю ртп р ыслз оанвз нгжщь я ябс. Ю модбпсэазпъ, иязми юг — ящплвзпъ нгаглйэ зе олнъ! Дойз жмлбгэ алйыкм бюёв йэияхит аъзюйэры. Зиж ямнючд, йэи ймю кяйю — ашры а рлзежсвйыкми мсзйэфид, олия рдюг нгёрр джблр. Лт ысл бод... \\\\
Смотрю какой-то странный детский скучный сериал «Улица Сезам»... А ещё есть «Альф». Там ещё постоянно ржут невидимые якобы зрители. Какая же ерунда это всё… Дайте мне игуан, пальмы…
После ночёвки с утра на Фрунзе я ем варёную гречку с клубничным вареньем. Это мне прям нравится. По телевизору идёт интерактивная детская передача «Кузя». В ней ещё красивая ведущая. Я так понимаю, можно куда-то звонить — и дальше, смотря в телевизор (потому что это всё в реальном времени транслируется откуда-то очень издалека, через телевышки, которые на саратовских горах), — то ли словами, то ли кнопками на телефоне (хотя непонятно как, ведь у нас у всех телефоны с крутящимся кругом, а кнопки — только у тёть Ларисы) — может управлять этим Кузей, пока Кузя едет на какой-нибудь машине по каким-то горам и лесам. Это, видимо, как те игры, в которые пацаны играют в гастрономах, где есть отдел с приставочными играми за деньги. Сам Кузя — это какой-то чёрный, кудрявый чёртик, но добрый. Это вот говоря о таком чёрте по губам не прилетит.
***
.:::.
>>> Часть 24 текст 7. Костюм и рептилоидный бзик,,, начало видеокамеры,,, в гости к маминым знакомым.
.::::.
Близится вот Новый год. Прошлые два раза на празднованиях в детском саду я был в костюме звездочёта. Это из чёрной бархатной ткани мама сшила какую-то накидку и нашила на неё звёзды из фольги. Я не знал, кто такой звездочёт, но я ценил то, что мама так подсуетилась. Это была часть мамы на мне. Если бы какие-то дети порвали мне этот костюм, я бы разревелся.
Но к этому Новому году я же проел плешь своими игуанами и человек-ящерицами. Мама, конечно, не знает, как лучше это воплотить, но всё же готовит мне какой-то длинный хвост. Там какая-то проволока, поролон… Я хожу, шиплю как рептилия.
В один момент я могу играться вот таким шипением, а в другой момент я — обычный школьник, в мечтах несущий портфель своей Динаре, как взрослый. Дома — ящерица. На людях — нормальный. Но в голове даже и на людях всё равно — ящерица. В то же время дома, когда засыпаю, мне охотней воспринимать себя нормальным и воображать с Динарой.
Новый год ещё и год дракона будет. Я, кстати, из года Петуха. И ещё я — рыбы по гороскопу. Мне вроде бы нравится, я люблю Волгу и море. Но есть в подсознании мысль, что всякие Львы и Козероги — это как-то круче.
С костюмом рептилоида не ладится, слишком грандиозная задумка, да и наступят мне на такой хвост. От школы — «ёлка» где-то будет. Наверное, пойду звездочётом опять.
***
Уже сугробы, снег, горки. Это не кончится никогда, это будет каждый год, и это хорошо. Это вечное возвращение в то туманное моё раннее детство, в те времена, когда мама ещё носила меня на руках, и мы смотрели в окно на бушующую метель, как маленький домик Льва Кассиля утопает там в снегу.
Ещё мы с мамой постепенно разобрались и освоили, как работает видеокамера. И это прям супер. Я провожу всё свободное время, смотря в неё. Она ещё пахнет особенно — может, это от резинового круга, который прижимать к глазу. И у неё свои звуки при включении и выключении — у меня от них прям всплеск дофамина. Главный прикол камеры в том, что можно приближать. Я приближаю и рассматриваю голубей на крыше соседнего дома. Они, конечно, все в клеточку при сильном увеличении, но всё равно прикольно — глазом так не рассмотришь. Я в основном смотрю из окна маленькой комнаты или в зале из окна, в который упирается коридор. Я жду не дождусь лета, когда я возьму эту камеру на дачи, в лес — я буду снимать ей ящериц. Я хочу снимать ей игуан, я хочу всё снимать и быть взрослым и крутым. И ещё я постоянно пытаюсь разобраться: может, у этой камеры как-то отодвигается вбок такой, как бы, экранчик. Мне он очень нужен, чтоб быть в числе самых крутых. Я видел взрослых крутых мужиков — и у них у камер такой экранчик, а ещё у них сама камера больше, и туда вставляется прям большая обычная кассета. Но кажется, у нашей камеры нет экранчика. И для нашей — специальные маленькие кассеты. Но всё равно: у Ани на Фрунзе, например, нет вообще никакой камеры, а если и есть, то там только отец умеет снимать. Я поэтому летом смогу выглядеть перед ней как крутой. Вообще…
Мы периодически бываем с мамой у кого-то в гостях. Мы были в гостях у той тёти Оли, электрика — это за городской Энгельсской библиотекой, тут, на Горького. Там — никогда не посещаемый нами большой двор с гаражами, и вокруг этих гаражей — четыре хрущёвки. И вот в дальней хрущёвке — улица Ленина, дом двенадцать — квартира тёти Оли. Это очень классический российский двор: с верёвками для сушки белья, с развалившимися качелями, погребами-гаражами, и жильё всё очень эталонное — с вонючими тухлыми подъездами, а как входишь в квартиру — очень мало места и много вещей. Находясь там, как нигде, лучше сознаёшь, что ты — не в той части мира, где фильмы, которые идут в телевизоре.
Потом, в этом же районе Энгельса, недалеко — на Горького, тридцать пять, — где когда-то в далёком раннем детстве меня фотографировали с паровозиком, а рядом ещё был большой билборд с троллейбусом, — в этой самой пятиэтажке живут Кискины. У них есть старая антресоль в прихожей, а ещё есть какой-то типа шкафчик прям во внешней стене под окном — и там стоят варенья. У них тоже есть какие-то дети, только я с ними не знаком, их что-то никогда нет дома. Но мы там сидим, и там тоже есть какой-то турник и много детских вещей. Всё очень чужое, я ничего не трогаю.
Есть у мамы ещё несколько знакомых женщин… Какая-то портниха... Это в районе «Лётка», дальше баб Клавы, недалеко от тёти Люси, ну а главное — рядом с болотом, которое я, болотофоб, упоминал в прошлом.
Я не понимаю смысла никаких из этих наших визитов к ним всем. Я там всегда сижу тихоней, где меня посадят. Ничего не трогаю, даже если говорят, что можно. Но я смотрю у них везде по сторонам и иногда узнаю какие-то вещи — например, какую-то книгу, которая очень популярна на книжных лотках сейчас, — про НЛО. И я начинаю завидовать: что вот у них есть, а у нас нет. Или там, где пацаны — это у тёти Оли, — там есть игровая приставка. И вот тоже начинаю завидовать. Не то чтоб я сильно хотел приставку (тем более её приобретение у нас в семье даже не обсуждается — я уже рассказывал почему, — и мне нет смысла хотеть то, чего не будет точно), но если у меня её нет — значит, я отстаю от трендов. Мне тогда нужно преуспевать в чём-то другом. Быть специалистом по рептилиям. Или иметь крутую видеокамеру. А иначе — чем мне впечатлять Динару? Она, хоть и изначально мне как бы положена, но удерживать-то её чем-то нужно. Иначе наскучу я ей — и уйдёт. Ну а в остальном мне предельно скучно, когда вот так нужно долго сидеть, да ещё и в чужом месте. Я хочу, чтоб мы с мамой быстрее ушли, хоть и дома, на Льве Кассиля, — тоже не айс.
.:::.
>>> Часть 24 текст 8. В посёлок к сыновьям дядьВалеры,,, фристайло и продвинутые парни,,, дофаминовый эскапизм в свои утопии,,, новогодние ёлки,,, конец года.
.::::.
А ещё мы вдруг с мамой собрались и в стылый морозный день поехали куда-то вообще чёрт знает куда — на маршрутке. Маршрутки — это, кстати, новый вид транспорта такой появился. Это белая машина «Газель», у которой тяжело (только взрослым под силу) отодвигается вбок дверь, ручка всегда в грязи, и туда пролазишь, наклоняя голову, а взрослые — и вовсе полусогнувшись. Пахнет то ли бензином, то ли каким-то газом. Вот на такой маршрутке мы приехали в какое-то место за город, как будто в каких-то полях, но в то же время всё было связано опять с какой-то Лёткой или какой-то армией. А по факту тут просто дичайшее захолустье с двух- или трёхэтажными старыми домами на несколько квартир, внутри которых понимаешь, что хрущёвки с их вонючими подъездами — это прям приятные новостройки. И хрущёвки хотя бы не сгорят. А тут — прям дерево, и какие-то простыни сушат везде, и везде какие-то сени… И хоть бы это были отдельные частные дома, но нет. Тут по скрипящему коридору идёшь, что и без того фигово, а по сторонам — двери ещё и в отдельные квартиры.
Вот в одной из этих квартир живёт дядя Валера, двоюродный брат мамы, его два сына — Паша и Дима — и их мама. Тут сейчас ещё какие-то люди. Я ни с кем не говорю, сейчас всё взрослое. Я просто опять начинаю скучно сидеть. Мама что-то спрашивает у Димы, который старший из двух сыновей. Дима сидит возле магнитофона, Дима — современный, потому что сейчас современно быть с магнитофоном и слушать модную музыку как по радио. Дима говорит: «Я не могу без музыки». Дима медлительный, а Паша — бодрый, резкий и очень белобрысый.
Посидели мы у них, в общем, и пошли обратно на маршрутку. Её надо было долго ждать на морозе, под пейзаж опускающегося на заснеженное поле или болото четырёхчасового солнца. Мысли — как когда на даче у дедов вечером мы ждали автобуса в прошлом: быстрей бы домой.
У того Димы, кстати, играли всякие песни, которые были тогда хитами. Одна из них — где постоянно было слово «фристайло», как я его слышал. Она звучала очень необычно, очень модно. С этой песней не ассоциировалось вообще ничего, что было в окружавшем меня мире. Вот мы снова пришли на Фрунзу. Я чувствовал, что жил в какой-то деревне. Тут до сих пор люди ходили в телогрейках и были похожи на бомжей, я уже говорил. А этот «фристайло» — он ассоциировался с магнитофонами, с какими-то пейджерами, с взрослыми парнями в спортивных, лёгких костюмах, ходящими по подъездам многоэтажных домов. У них — всегда какие-то друзья, и у всех там «смелые» имена типа Игорь, Стас, Максим. У них всегда осень, но почему-то они не грустные. Острые кадыки и ломающиеся голоса у всех. Ловкие и самоуверенные. В центре внимания всех девочек. А я... я был какой-то Витас. Который тоже в те годы появился в телевизоре, вопил во всю голосину. У него жабры, но он весь больной, совсем не как человек-амфибия из фильма. Как умиравший человек-амфибия, скорее. И весь уже полысевший от болезни... ну, в общем, урод. И вот он — страдал от осени. Ему было холодно, вокруг него стояли какие-то банки, и в них — заспиртованные уродцы (я не успевал разглядеть, что там рыбы). Всё как в больнице и чуть ли не морге — атмосфера болезни и увядания. Вот я чувствовал себя ближе к этому. Я не мог, как «Фристайло», не мог, как «Тату» с их «Я сошла с ума», которая тогда заиграла везде. Там везде была какая-то дерзость, самоуверенность. А я был — ну прям, блять, чмо. Мне постоянно приходилось изыскивать преимущества в себе или надеяться на их формирование.
Но чаще было проще сбежать от стресса. И это у меня осуществлялось через особое мечтание. Был по телевизору на главном канале один мультсериал. Я совсем не понимал, о чём он — он был раньше описываемого года. Какие-то мушкетёры... «Альберт — пятый мушкетёр» — я сейчас уточнил. Он мне засел на ум для вот этой эскапистской темы. В нём, для меня тогдашнего, было всё какое-то необычное, какое-то связанное с Робин Бобиным, с бочками с вином, с царём Гвидоном, с Пушкиным и стариной, ну или чем-то в этом духе… А главное — с полями, какими-то заснеженными холмами с мельницами, и всё это под солнцем. Точно как вот с Фрунзы я смотрел на белые декабрьские горы Саратова под солнцем. На них тогда смотришь — и знаешь, что между ними и тобой — ещё Волга и мост, и по нему едут машины, и ещё и центр Энгельса, а ещё и сам Саратов целый. Видишь горы, а на самом деле до них — ещё куча всего. Вот те горы — как мечта. А то, что между ними, вся эта суета — это вот то, что нужно было прожить. Пройти все эти блядские школы, отбирающие у меня маму, вырасти до возраста Димы, чтобы уже даже в Саратов мочь ездить в одиночку. А в Саратове я найду себе занятие. Там же столько магазинов. А у меня деньги копятся. Пока я дорасту до Димы — я скоплю много денег, я соберу много наборов посуды, мне будет что взять в свой дом, в свой коттедж с игуанами. Можно даже без игуан, на крайняк. Без них даже уютней. Не нужно даже пальм и тех машин с открытым верхом. Машин даже не нужно. В том мире нет никаких машин. Наоборот — там Том и Джери, та укромная нора, запасы продовольствия, как в норе Крота из Дюймовочки, безопасность, уют. Фристайло... Да пошёл он... У меня будет как у мушкетёров. Мне не нужно вот той мелодии фристайло… Той примитивной, без конца повторяющейся мелодии, наводящей какую-то грусть ноября в жилом микрорайоне с большими домами. Это какое-то вечное застревание в осени, вечное застревание в подъезде с пейджером. Да, дерзко, да, уверенно. Но холодно. ОРЗ-шно. Это вечное сражение с судьбой Витаса. Только Витас уже проиграл и запел, а Фристайлер — пока держится, и ходит в модных кроссовках по серому городу со своей музыкой, своим бумбоксом, покачивая головой под ритм. А зачем? Есть солнечная страна, где всегда или лето, или снег. Когда лето — там как в «Морозко», в сценах с Иванушкой, отправившимся на приключения. Там — ели, опушки, залитые солнцем… Сухой лес, без всяких болот… Вся земля в шишках. Пахнет ёлками. А когда зима — то там так же, как на Фрунзе вот тут. Горки, санки. Только ещё мельницы и вот эта музыка на клавесине, на всяких дудках, с барабанной дробью. Воодушевляющие мотивы. Под них ты всегда ешь Винни-Пухов, под них всегда Кузя с утра и гречка с клубничным вареньем… Снегири, снеговики… Горячая труба вдоль кровати, о которую лежишь и греешься. Часы тикают, и на них всегда пол третьего — время, когда уже пообедал щами и сейчас будет чай, конфеты и начнётся какой-то мультик. А потом — на улицу, и там катание на санях до вечера. Чёрт, это будет бесконечно, когда я доживу до тех гор. Никакого позднего вечера и никакого раннего утра больше никогда не будет. Никаких больших домов, дерзости, пейджеров и прочего.
***
Новогодняя ёлка — в театре оперетты, энгельсском. Мама накрашивается — это редко. Много людей там будет. Это ещё до Нового года, мероприятие заранее, до праздников. Но всё равно там подарят коробку с конфетами — я уже знаю эту традицию.
Пришли. Я первый раз в этом театре. Тоже гардероб, как в ТЮЗе, и тоже то необычное состояние непропорциональности: вроде без верхней одежды — а всё равно в уличных зимних ботинках ходишь. А мамы — ещё и в меховых шапках некоторые.
Тут какой-то спектакль. Вроде я даже что-то понимаю. Когда первое действие кончается, и антракт, то музыканты встают в своей яме, и мама мне говорит: «Вон — дед Лидушки». Той девочки, которая с мамой приезжает летом из какого-то Подмосковья, и мы все вместе пару раз ходим на пляж. Дети тут сейчас разные — не только наш класс. Моя Динара тут. В холле возле зрительного зала стоит ёлка.
Когда спектакль закончился, тут начинается праздничное мероприятие. Дед Мороз и Снегурочка. Понятно, что это переодетые взрослые. Имитируют настоящих Деда Мороза со Снегурочкой. Но пойдёт. Я хотя бы ни с кем не подрался. Мы, дети, тоже в своих костюмах. Хороводы, загадки. Тут потом ещё буфет, и чем-то вкусно покормят. Необычные для государственных всех этих школ и детсадов напитки — Фанта, Пепсикола. Вручили набор конфет. Это всё в первой половине дня происходит.
После этого в этот же день мы с мамой сели на троллейбус и поехали то ли на Полтавскую и Строителей (это куда с дедом и с Алиной), то ли ещё дальше — в район «Химволокно». Всего несколько раз посещавшийся мною район на тот момент. Везде — хрущёвки и заснеженные пустые широкие зоны вдоль домов. Летом они все заросшие травой. Они — как будто чтобы когда-нибудь проложить ещё одну дорогу. Не помню, что мы там делали, но в конце мы там купили ёлку на местной ёлочной точке. Нам как-то её обвязали, и мы с мамой как-то с ней протиснулись в троллейбус и довезли до дома. Ёлка, как обычно, до потолка. Это впервые, чтобы мы с мамой, а не отец или я с ним. Но отец приехал. На Новый год и мой день рожденья он приезжает всегда.
.:.
___Часть 25.
___Часть 25.
.::.
...............2000 ---------------------------------------------------
.:::.
>>> Часть 25 текст 1. Подарки кассеты,,, анемичная тётя Лариса родила Аню,,, про развод родителей.
.::::.
Как и на всех прошлых новых годах, была новогодняя Льва-Кассильная идиллия. Отец привёз тогда разные кассеты. Для кассетного магнитофона, который какой-то его стоял у нас всегда, он привёз кассету Морриконе. Мелодии и мотивы уже знакомые всем. Отцу нравились вестерновские композиции, мне тоже, но ещё больше мне нравилась та, которая на стаккато-маркато струнных... Из фильма «Профессионал» она вроде, никогда не смотрел. Почему-то она у меня всегда ассоциировалась с Гагариным, а ещё с центром Саратова, с парком Липки, осенью и возложением цветов — всяких роз — к какому-нибудь памятнику.
В течении тех каникул по телевизору показали кадры из фильма «Леон». А в начале моей кассеты «Годзилла» были рекламные отрывки из других фильмов, и там тоже был этот Леон. Мне казалось, что этот фильм — про превращение во льва. Там были кадры из сцены, где//// лянинйюмэ \\\\выгибает — я думал, это и есть превращение. И поэтому, когда отец сказал, что фильм хороший и нужный к просмотру, мне было странно. Он же нелюбитель всяких фантастических зарубежных экшнов, обычно даже предвзято нелюбитель. Вспомнить только, как он назвал Человека-паука год назад.
В подарках были снова всякие книжки по рептилиям. Я, казалось, собирался прям быть зоологом и террариумистом.
А ещё были кассеты «Звёздные войны». Они были в ДедМорозном мешке, но отец сказал, что он приложил руку к выбору этих кассет. Я как-то уже понимал, что он вряд ли смотрел их — он просто понимал, что это какая-то классика и стоит посмотреть. Я пытался втянуться, но я ждал того фильма, который мы с ним смотрели в кинотеатре, а там был не он, а другие части какие-то. Несколько кассет. Ну а космическая тема меня не интересовала. Вообще, я бы, может, и втянулся, будь я более сообразительный. Но такой уровень фильмов я бы смог понять только с пятнадцати лет. А тогда я смотрел просто картинку, эмоции. Не помню — известная музыка из «Звёздных войн» — это там? Ну то есть вот в тех фильмах, которые у меня были: где там тот волосатый леший, какой-то джедай с мечом, золотой робот, Джабба и прочие? Просто если она там — то мне не запомнилась эта музыка там вообще. А наверное, там. Обычно я очень падок на музыку, но не запомнилось. Странно.
Ну а главное для меня —//// ысл, зммвхмл, офдкщ о мэбнпми ж кюрёйзвк. А лпмламлк — ряэжэлмлг о Гдюаюми. Сэк, бгв лвожзм ё влйн — ямс ртбю йгмь з рюкгс. Сэк ющк ыоёёнб, фрн ря пяйюю ипэпзяюю едкпйээ агплжмь ашйя нквлмёфдж т ыслбн Вёэяаш... Оимрзжи езямс, пэёгврноры… Ю ысл бод ймв пллрпвры рниъйл авё нмгёрдиги. Я гшг рэкяь жэннйлзяцяьпю — ммслкт хсл рэкяь жэктфжбхюю кнж цигм — офдкю ющкэ, авд с ърнам Беяюяъ, нмэсщ ёв, кю угоё ашйя иязюю-рн рякфнячзую. Ммэ з пяйю мм огав ашйя кднёйээ — т лдг ашйз иязжд-рн нплрзялъв флянпщ якдорн анимр, — хсл гляяяжкл йлбмёрзялнам бжроммэлрэ. Ммслкт хсл олрнй Гдюаюю мозпэмрй вд кю угоё й пдюг, ж ммг лдж нпипшйрь кыи, ж лля нплаяижкэпы а ькт. З вяиъчв б элв сэк оряию ммгкжлэрыоэ баднъ, жж-ёя инпмплз ьамл йпм-пм огифюр аъжвдп з ге пндоеп, ё ашйн ннзюжэлн йзхъ вд ижхл р ядоннймшкщл сёэпнй, ё гэйыхг монорн ипёи. Э монорн мабояфжбэйрь мэ ьпм. Пблжл кдпмглк оеяпжю лна, я рйщриг. Анп сэи ммглбмэй йлд мсвф. Ёмэй ющ лл. \\\\
Был я на Фрунзе — там на санках с горы вниз, напротив дома Гавел, со всеми моими тамошними тремя компаньоншами. А также снова на высокой горке вверху Телеграфной улицы, где дерзкие пацаны. Уже давно без дедовского присмотра. В следующей зиме опишу, как там.
Не смог вспомнить больше ничего о том Новом годе... Всё уходит. Надо было писать биографию в юности, как получится... Настучал миллионы слов корреспондентам в аське... Думал, к чему-то приведёт. Оказалось — наоборот: только утрачу навсегда то, что уже имел.
Но помню, что я ещё ездил к бабе Вале — не в самый Новый год, а попозже. И там были новости: оказалось, тётя Лариса стала мамой. У неё родилась дочка Аня. Вообще, была какая-то тема, что Лариса вроде долго не могла забеременеть до этого, и вообще у неё были какие-то проблемы с этим всем. Её Иван потом в другой год возил на какую-то операцию по этой теме в Самару или Ульяновск, откуда он сам родом. Баба Валя, в общем, постоянно в то время ходила к Ларисе. И вот один раз я пошёл с ней. Лариса — вся довольно нервная тётя, а уж когда у неё появилась лялька, то за эту ляльку — тем более. Мы стояли в зале возле нравящегося мне у них дивана, и они держали Аню на руках. БабВаля сказала Ларисе: «Дай ему подержать». Та говорит: «Да ты что, уронит же». Я так и не подержал. Сейчас вот подумал: а хотелось бы хоть раз в жизни подержать, понянчить. Но только девочку. А мальчика — только своего.
Возле колыбельки там стояли разные уже игрушки, была какая-то музыкальная с известной колыбельной мелодией, навсегда запомнившаяся мне и ассоциирующаяся с теми визитами к ранней Ане. ////Ммждг, инавя э я экмрпж фжсэй «псшвмшг» ояопйэёъ а ёлсвомврд, ю хзпюк мгёл, бгв йпм-пм нюроияещбэй, хсл т лдам ркднйя репэ, ж лл яёгркяи, ммйэ мёинам кг ющкл, еювиэмрры с кге а аонюс я снсрш. Лл ммгкэк ге отюючзс, ю пюл нн езямср ашй хмб, слоцэй джп жж-ннб мёрнз, ё нк аигбэлти б бпля. Хзпюю ыслр нюроияе лкг ямс нпвврпюбиэкэпы репэ Июпёпя а аонюс р мвд я жэйд. Нкю япдавя яъию элдйжцкюю, лвосягмкюю, йэи ё боэ вд заянрзню. \\\\
Я всю жизнь потом завидовал этой своей сестре в разных вещах, а началось всё уже даже тогда — она же родилась в год дракона, как я думал тогда, в первый день года. Я хотел, блять, быть драконом. Но позже мне там бабВаля пояснила, что нет — она родилась тридцать первого декабря.
Было там у Ларисы какое-то застолье, кто-то приезжал — может, Ивановские родственники. Может, и мои родители приезжали, но не помню. Так-то моя мама с отцовской стороной контакта не поддерживала. И она же и развелась с ним где-то в тот год. Это событие ни на что в нашей семье не влияло в плане отношений. Она развелась ради материальной помощи от государства, которой было всё равно больше, чем отцовской. Но и он мелочь продолжал давать, когда жил с нами. А в основном он давал лишь свою компанию — типа вот так, на Новый год. И она терпела эту компанию ради меня — она потом говорила мне. Я сейчас, в две тысячи двадцать четвёртом, в конце года, теперь уже получше понимаю, что она имела в виду под «терпеть». Так-то они всегда хорошо проводили время — совсем не показалось бы, чтоб она что-то терпела.//// Нплпсл нкю ёкдию я бёвт гаиь. Э ямс а нюиллд цдормэвхэрнам бгйэяпь гяг пщрьхз вбэвхэры хдпаенрнам мммьй ърт рдйс кю оангк аотормлк мозйгпв, змвбю йлд ггёлрпадкляь гватхия, мэ йлрннсэ с йгмь жэ снжгуюсщ гяю амгэ ашйз лябгёбщ, ояешюолзию, хсл ю ги ннмонорт пдзптэйыкм кгонжюпгм. \\\\
Ну а возвращаясь к отцу и маме, говоря о том, как отец относился к маме, — не помню, рассказывал ли я в ранней биографии, — когда мне было лет пять, мы с ним шли по Халтурина домой, и я его спросил, любит ли ещё он маму. Он мне сказал: «Наверное, уже нет».
.:::.
>>> Часть 25 текст 2. С бабВалей к её знакомой и пацану,,, отец пишет картины,,, Фильм Анаконда,,, нарушитель норм,,, эскапизм в инфантильное и трусость.
.::::.
С бабВалей мы ездили к кому-то в гости, в пятиэтажку, прям наискосок от Сенного рынка. Там была какая-то тётка и пацан. Пока наши трындели, мы с пацаном долго рассматривали какие-то «драгоценности» — ну, в смысле побрякушки в шкатулках, которые у них были. Мне показалось, он имел ту же привычку, что и я — часто возвращаться ко всей этой мелочёвке, хоть даже и не своей, может, как раз вот ради того, чтоб представлять себя обладателем этого всего. А потом мы перешли в другую комнату, там был телевизор, и мы смотрели «Один дома» первый. Я первый раз смотрел. Пацан смотрел его уже кучу раз, и он больше был занят чем-то другим, а потом и вовсе начал вдруг грубые шутки со мной шутить, и он почему-то назвал меня «каменный свин». Ну, я не подрался, и конфликта не было — просто странно. Потом в третьей комнате было всё в игрушках, всяких машинках. Наверное, это был какой-то прям маменькин баловень.
А ещё, когда я вот гостил у бабВали и, считай, отца (ведь в последние месяцы он жил там), у них на кухне, в их однушке, был разложен мольберт, пахло масляными красками, и отец сидел и писал картины. И он выделил мне новый холст, и я накалякал полуигуану, полу-Годзиллу. Он повесил её в прихожей, и она в течение последующих лет будет там висеть.
Другие элементы бабВалиной квартиры и гощения у неё оставались, как тогда, в раннем детстве: купание с кипятком из кастрюлек, дезодоранты с тропическими пейзажами, обувная ложка с ручкой в форме головы лошади, «Бибигон» на стене, смородиновые варенья и угрюмый кот Ганс со своей тряпкой.
К концу новогодних каникул я вернулся на Льву Кассиля, а отца там опять становилось всё меньше.
У меня уже была кассета «Анаконда». Это был прям идеальный фильм по всем параметрам. Он был и крепкий страшок, и идеально смоделированная змея со злой рожей, и идеальная мелодия в начале фильма, и атмосфера за счёт операторской работы, и там был идеальный подбор актёров. В главных ролях там играла певица Дженифер Лопес, которую я ещё не знал и которая к концу года станет у меня, считай, первым объектом чисто//// пдзптэйыкмвл ёвйякжю. \\\\Мужскую главную роль играл прикольный негр-добряк — оказывается, тоже известный рэпер (но я это узнаю только во взрослости). И была депрессивная баба, которой досталось по полной, ещё и её труп позорно показали. У меня прям бетонировался. Ну и главное — там был этот охотник на змей и нарушитель норм, антагонист главных героев. Я стал хотеть такие же длинные волосы, быть таким же крутым, такие же армейские ботинки и такие же штаны. Меня прям охватила эстетика такого стиля. Обязательно надо было быть в этих штанах и бродить в них по пояс в воде. Я, правда, не понимал — как? Это же потом мокро и противно, в ботинках три дня после воды не высохнет. Но как-то надо было, раз он так живёт. Его нормонарушением я восхищался, но только до определённой степени. У меня были рамки дозволенного себе. Я бы не смог пойти на преступление против жизни, как он. Точнее, мне самому было никогда не нужно заходить за такие пределы. Я хотел просто как-то наебать систему обязаловки. Я уже знал про тюрьмы, уже начинал что-то слышать про армию, складывать к ней определённое отношение. Больше всего я ненавидел то, что называется «тотальные институты», и их порядки. Я видел, что не только армия и тюрьмы являются такими институтами — а жизнь и устройство мира людей само по себе было тотальным институтом. Я не хотел никаких правил, кроме своих собственных. Я не собирался убивать, но я не хотел, чтобы я не убивал под страхом наказания. Я хотел, чтобы я был свободен, чтобы я сам решал. И этого не было в этой жизни.
Как я всяких Децлов и «фристайло» переключал на уютный мультик типа того про мушкетеров, вот также и после этой «Анаконды» я ставил появившуюся у меня тогда кассету «Тимон и Пумба». Это был прям инфантилиум. Тут никогда не//// арпюмвр кжйэияь оёпызю \\\\и никакой философский вопрос. Тут — прям комфорт и шерстяные носки. Стэнд бай ми... стэнд бай ми… У меня были серии про остров с аборигенами и главарём-коротышкой, про белку-летягу, про змеиный ресторан-ловушку, серия про старателя и самородок и серия с песней «Стэнд бай ми». Серия с самородком, где всё проходило в какой-то заснеженной стране с большими елями, в совокупности с просмотром чего-то ещё по телевизору, связанного с северными регионами, создало мне понимание о существовании какой-то Канады. Теперь, когда я думал о новом годе, о Санта-Клаусе, я думал — это всё из Канады. Там всегда снег, там всегда кареты, лошади, дамочки в мехах, пьющие горячий шоколад и манерничающие, а в лесах, в камнях, можно копать и откопать золотые самородки и потом приобрести что угодно и жить в празднике. А ещё я посмотрел какой-то фантастический фильм, и там был эпизод, что пацаны одели шлемы виртуальной реальности, и, находясь в комнате, стали управлять якобы собой в горах на скейтбордах, скатывались по какой-то лавине, и их показывали, как они в комнате сидят и крутят какие-то кнопки на специальном джойстике. Меня очень привлекала идея — делать всякий экстрим и ничем не рисковать. Не мог я в жизни ни хрена рисковать.
Один раз я смотрел какой-то фильм, или это мне мама рассказывала о каком-то фильме… Там, короче, молодые парни соревновались в смелости и перепрыгивали какую-то пропасть… И кто-то, типа, долго трусил, не решался, но потом всё же рискнул — и свалился насмерть… И всё это там было ради бабы как раз, как и у меня все мои попытки возмужания были ради девочек, а иначе бы я смотрел Тимона и Пумбу вечно. Ну и мораль — типа, нахрен доказывать свою смелость, если смелость-то, может, и докажешь, но заодно и помрёшь... В общем, я мучился и мучился. Я знал, что я в любом случае никогда бы не прыгнул.
В последний день каникул — купаемся и завтра — обратно в ад.
***
.:::.
>>> Часть 25 текст 3. Львакассильщина и стирки,,, "калиновые рощи рябины",,, квартирный затворник,,, Бивис и Баттхед,,, лото и другие игры.
.::::.
Я не говорил, но с недавних пор у нас в дальнем углу кухни появилась и стоит стиральная машинка — «Бош» какая-то. И есть вытяжка над плитой — она ещё вместе с этим мини-евроремонтом появилась. Но стиральная машинка используется как столешница для вазы с цветами, а в вытяжке только свет мама включает. В подвесном потолке есть лампочки, но, после того, как они перегорели, мама их не меняет, и мы пользуемся только главной лампой в центре потолка и настольной, красной. Я не знаю, почему так всё. Маму всё что-то не устраивает. Про вытяжку она объясняет, что слабо сосёт. Поэтому, в общем, стирка у нас — ручная и злостная. А белья, сколько мама ни стирает, его только больше там накапливается.
***
Пришли морозы и какие-то связанные с морозом темы в школьной программе. Какой-то художественный текст. Какие-то калины, рябины и рощи. Домашнее задание — как-то осмыслить этот текст. И ввиду отсутствия возможности найти и прийти к какому-то конкретному ответу, потому что его нет, у нас с мамой на кухне развивается какая-то прям нездоровая ебала. На всё, что ни скажу, она говорит: «Неправильно».
Я сижу и ломаю мозги уже два часа. На самом деле я просто сижу, я не знаю, что и как тут думать. Мы сидим за одним столом, я смотрю тупо в учебник и периодически высказываю догадки, а она лишь коротко выскажет критику — и дальше чертит свой чертёж. Часы идут. Был уже и крик, и всё, я тут уже проревелся, и уже волнирующийся вздох засел в груди. На каком-то часу мы к чему-то уже приходим, но её не устраивает теперь другое. Я постоянно должен думать, что неправильно. Я ни хрена не додумываюсь, и у неё уже нет сил это терпеть, думает, я издеваюсь — и она снова приносит ремень. Слёзы и сопли текут, иногда на книжку, я даже специально стараюсь, чтоб капнуло на бумагу, и она видела. Думаю, может, её разжалобит. Но нет, не работает. Она видит, что я специально, мог бы и отодвинуться. Крик, хлёст по стулу. Я скулю как шуганный пёс. Звонит телефон. Сейчас он подключён в розетку в маленькой комнате. Она уходит.
Кажется, не быстро она там. Успеваю чуть-чуть успокоиться, просохнуть. Она наверняка там сидит с мыслью, что я за это время соображу наконец годный ответ по заданию. Но я ни хрена не соображаю. А время идёт.//// Ж ь рмссшаяы млбз, бджлэь мжрщит ннмйнплдв олв огаь з ляфжмэь огаь ошряпъ ързй жэнпвчеклъй лрхдкждй. Км ямс — оояес ющрпоъв чэбз, мвмёёвяклн. Ю яъорпл жэанежкоэ, ёяоипёнди рпсклк, ю нюрмссшаяь млбз, тбюпёйрь йлйдкияйж л млейё онмйиэслбн пслйя. З анп нкю: «Цпм, нзоъйр лэлдджк?». Э ягпфс амкланж. Э рэк-пм, ляягпкмд, бвпы а мэскюф ля цдв. «Нзоъйр лэлдджк, гэ? Окнпоз, ю рдюг рпснмэ».
\\\\И снова начинаем пытать меня рябиновыми рощами, или про что там текст — даже не понимаю. Когда-то рябина была в ряду со снегирями, а снегири — это был признак зимы и Нового года... А теперь — вот это всё... Теперь рябина стала причиной разрушения ямамьей идиллии. Я один против всех, а на её стороне — весь мир этих правильных взрослых людей, отучившихся в школе, — точнее, она на их стороне; ей взбрендило считать их важнее моего счастья////. Т кдкэ бм ожф ннн мв рпжфим йсцвлзв б хпвпкэу, кмв флхдппю внбонфжсщ онэл пджхяо.
Ё срр явпрб лнюпъ еанкмй, слйызм ърн а баднъ. Кмв ллемл олия а змлкюср... Гьвю Пдндёэ онжчгй мм бгкэк. Одбин мм нпёунбжс ряз олёгкм ягцвонй, км ямс — зюй ояе рвбнблю. Нкж кю зсфкг о ьпжлё гвйяйж ё аркядияйж л цгк-пм амблоюп. Ь глвпэхзяюэ а йюквлызми инйляпг кю зояы йнмбэрз ж имёрпы мсбмфкссщ. Кюгвьрщ, ллз ннбмкщцд ятбсс, олия с йгмь ьпж кмбшг мэскю рзгрр. Бпгяякщд кнё оьрмэ. Ь богвбю ммйнщбэьрщ йнюркщлё оьрмэкз, йлбгэ блймрьрщ зиж еюлрхзяюэоъ оезйюмёгл нзоъйё.
\\\\Она ещё ему поесть там наливает. Мне тоже несёт в зал тарелку.
Вот поели мы все, он ушёл. Возвращаюсь на кухню и снова раскладываю сдвинутые в бок учебники. Теперь она идёт навстречу, подсказывает. Она и сама поела тоже. Может, надо было просто поесть? Но я не изменился: я как не понимал — так и не понимаю. Мне кажется логичным моё объяснение, но она говорила, что оно неправильно.
Она начинает признавать, что составители слишком замудрили с заданием. Мы приходим к какому-то консенсусному варианту и решаем на нём остановиться. Убили весь день на одно задание. «Калиновые рощи рябины» становится ироничным нарицательным для заданий, которые забирают у нас по целому дню. И такие задания — часто.
Мы засыпаем на большой кровати с шутками над тем, как эти рябины потрепали нам сегодня нервы.
Самое лучшее, что может случиться — это если я заболею. Отменяются все школы, все уроки. Надо перетерпеть ад первых двух дней, когда режет горло, — а потом будет рай. Мама постоянно по своим рабочим делам ходит, я предоставлен сам себе. Могу на большой кровати покувыркаться или попрыгать, когда перестанет болеть голова, могу в зале у телевизора. В основном всегда у телевизора. Весь в свитерах, шерстяных носках, суперуютно. Кассеты свои по кругу гоняю. По телевизору мало интересного, у нас тут нет самых интересных каналов, как у бабКлавы, или они работают у нас с помехами, особенно эН Тэ Вэ. Но тут работает какой-то Тэ Вэ Три, и на нём прям супер — там постоянно по кругу рекламные ролики надувных матрасов, каких-то титановых ножей. Там везде показывается американская жизнь — всё у них вроде так же, как у нас на Фрунзе, — свой дом у всех и так далее. Но там прям новенько всё, все счастливые, у всех бассейны и гаражи. Нет огородов, нет сараев. Есть газон, мяч для игр. Я лежу и смотрю это всё по кругу.
С каких-то пор я стал открывать дверь маме. Звенит «динь-донг» — и я бегу открываю квартирную дверь, потом железную и потом деревянную в подъезд, и мама там пройдёт и уже сама закроет. Она учила спрашивать: «Кто там?», но кроме неё никого и не приходит же, и вот поэтому сейчас звонок — и я бегу открываю, ничего не спрашивая, и быстрее лечу обратно к телевизору, потому что тут интересное идёт. Проходит пара минут — и вдруг мужской голос из прихожей квартиры. Бля. Я, наверное побледневший, выглядываю из зала — а там мужик. Ну, молодой довольно. Он говорит, что что-то сделал в туалете и закрыть за ним. Я, в шоке, закрываю. Я понял, что он прошёл по делам, связанным с какими-то счётчиками в туалете. Вот, блядь, жопа — а если б вор или похититель детей? Мама говорила, что сектанты или цыгане могут меня своровать. Ну а про инцидент я, конечно же, скажу маме, что спросил и впустил только когда убедился, что нужно впустить.
В иной день, пока мамы нет, приходит бабКлава. Я в этот день с видеокамерой гоняюсь, приближаю и смотрю голубей, собак, бегающих по грязному снегу. БабКлава моет посуду — это впервые, чтоб она у нас мыла посуду. Я, кстати, не мою посуду. Я ничего не делаю, кроме как иногда выношу мусорное ведро, или когда мама заставляет мыть полы — я никогда не хочу, но она тогда кричит, и я плачу и мою. Я не хочу ничего делать, кроме как отдыхать. Я хочу что-либо делать тогда, когда я сам решу, что надо. Я хочу, чтоб бабКлава посмотрела в камеру тоже. Но она уходит в фрунзенский бабКлавский отказ: «Ну ещё, сломаю. Не буду, нет».
Я уже давно интуитивно чувствую какую-то напряжённость между бабКлавой и мамой. БабКлава обижена на маму или на какие-то обстоятельства, которые как бы вынудили маму сделать что-то, что не устраивало бабКлаву, и теперь бабКлаву это гложет. А отношение мамы к бабКлаве такое, что как будто мама считает, что всё произошло правильно, и просто бабКлава её не хочет понимать, потому что не любит.
Ну и в другие дни — я снова один. Смотря в видеокамеру во дворы, я иногда приближаю и вижу Сашу Емельянова с другими детьми. Наверное, я бы тоже уже мог гулять там внизу с детьми. Но я уже всё это прошёл и знаю, что у меня это там кончится дракой или каким-то конфликтом. Найдётся какой-нибудь конопатый Серёжа, прочувствует, что я легко расплакиваемый — и расплачет меня. Ему даже драться не придётся. Тому-то пацану, который назвал меня «каменным свином», хватило бы ещё пары оскорблений же, чтоб я сорвался в слёзы и убежал к взрослым. Ну вот. Буду опозорен перед какими-то девочками, а как после позора перед девочками воображать себя с какой-то девочкой? Не надо. Сижу дома и не рыпаюсь.
По телевизору на канале Эм-Ти-Ви, на котором часто что-то новое и необычное, и я якобы это и жду, а не видеоклипы с певицами покрасивее, идёт теперь странный мультяшный сериал «Бивис и Баттхед». Два каких-то нарисованных, с непропорциональными к телу головами, странных пацана занимаются в основном непонятно чем, а иногда смотрят какие-то музыкальные клипы, которых даже и по Эм-Ти-Ви не показывают. Мне скучноват этот сериал. У них ничего интересного не происходит. У них какая-то очень обычная жизнь, чуть ли не как у меня. А я хочу ковры-самолёты, поиски кладов в пещерах, алые закаты и музыку. Ну либо погони, Джеки Чана и трюки. Ну а игуан и Амазонку в принципе не дождёшься по телевизору — такое только на канале Энимал планет у тёти Ларисы, а у нас всего пять–шесть каналов.
***
С мамой и дедами, после того как я уже начал нормально соображать, мы всегда играли в шахматные уголки, шашки. А ещё Морской бой — в него обычно с мамой, на листе клетчатой тетради. А этой зимой на Фрунзе возникло ещё лото. Сейчас дам предысторию.
Мы иногда с мамой заходили в Сбербанк на Льве Кассиля и покупали там лотерейки — и даже что-то выигрывали. Тогда повсюду в городе, обычно у остановок, были специальные киоски с кучей лотерей. Это было суперразвлекательно, они были красивые, и можно было выиграть какую-то квартиру, автомобиль и прочее… По телевизору, как я упоминал в биографии давно, в какие-то выходные шла передача — называлась «Лото» или как-то так, — в которой усатый дядька доставал откуда-то случайные шарики с числами — и кто-то в стране что-то выигрывал.
Ну и вот один раз бабКлава вынесла из маленькой комнаты на Фрунзе мешочек — и там были такие шарики или кубики с числами. Вот это было тоже лото, только такое, в которое можно было играть нескольким людям.
В этом лото всё было связано с числами, а я как раз во всю ими тогда загонялся, постоянно впечатлялся сам собой, что знаю числа до ста. Когда буду знать и проходить в школе числа больше ста — буду как взрослый. Но я знал, что в моём первом классе мы такие большие проходить не будем.
.::.
________________Мне 7 лет.
.:::.
>>> Часть 25 текст 4. День рождения,,, ударил Полину,,, Джо Янг,,, бабвалины спагетти, чужие люди и извращения,,, подарки с черепахами.
.::::.
На день рождения — семь лет — уже нет той кучи гостей на Льве Кассиля, как в прошлых годах. Приехал отец, и потом приехали в гости друзья отца, семейство. Саша Белышев — мужик-добряк — сын той тёти Таи из эпизодов на даче у бабВали в моём раннем детстве. С женой он, и их дочкой Полиной, моего возраста или чуть младше.
Взрослые там нормально на кухне сидят, ну а мы пока с Полиной в моей средней комнате. Играемся с турником моим, катаемся на канате. У меня есть развлечение — раскачивать грушу. Иногда она бьётся об центральную трубу, и важно не допускать такого поздно вечером, потому что соседям мешает. Ну а сейчас я с этой Полиной, и мы можем качать грушу, толкать, то есть, как качели, от одного к другому. Иногда, кстати, можно даже повиснуть на этой груше, но я воздерживаюсь — вдруг не выдержит конструкция, груша же и без того тяжёлая. И что-то мы уже долго качаем, и я чуть-чуть уже изучил эту Полину — она простенькая и не злобная — и вот, когда она начала куда-то засматриваться и скучать, у меня проносится шальная мысль толкнуть грушу сильнее, чтобы её ударило. Я это буквально за пару секунд решил — и исполнил. Железкой, за которую она должна быть привязана к полу, груша ударила ей в лицо. Полина взялась за лицо руками и расплакалась.
Мне ничего тогда за это не было, это легко сходило за несчастный случай. Я, может, даже сам первый выбежал к родителям и рассказал. Это было моё второе, после того толчка в детсаду какой-то девочки, покушение на девочку. Женоненавистничества там не было никакого. Если бы на месте Полины был мальчик — ну, при условии, что он бы также легко был расплакиваемый, как девочка или как я, — то я бы сделал это и с ним. Мне просто хотелось сделать кому-то плохо в ответ на то, что другие уже миллион раз делали мне плохо. Начиная от Косарева, до мамы, до пса Мухтара. Я ещё не понимал, что моя месть никогда не будет приносить удовлетворения. Эта Полина же была только начало. Мне не хватит ни одной обиженной Полины, ни тысячи убитых Полин. Пока я не буду любим — я не буду удовлетворён никогда. А делая другим зло, я только более буду становиться ненавистен и несчастен. Но я так же не понимал и того, что, делая это, я и не ищу счастья. К этому я буду ещё возвращаться — моя биография же именно про это.
БабВаля, которая всегда приезжала из Саратова с огромными пакетами с едой, подарила мне фильм «Джоянг» — это про огромную гориллу, зрелищный. Я сразу его полюбил и множество раз в детстве пересматривал и пару раз во взрослости. Мне, естественно, нравилась оттуда музыка, а главный мотив там ещё и под трагичный момент, где умирает мама главной героини — я постоянно ревел, поэтому смотрел этот фильм только когда был один. Главная героиня была похожа на мою маму и тоже короткостриженая. К этому моменту у меня давно уже висела карта мира на стене в средней комнате — два полушария — и я уже сознавал, что живу совсем в другом месте глобуса, в лютом дерьме по сравнению с тем, где был этот фильм, а он был в Лос-Анджелесе.
Последний год был годом интенсивного начального образования — мне дарили энциклопедии, карты, атласы. Уже знал, что в нашей стране нет никаких небоскрёбов, никаких интересных больших городов. И что динозавры жили в Америке, а не в нашем дерьме. Ну и всё такое. Грубя сейчас, я передаю то, какие ощущения у меня были тогда от понимания места своей жизни.
А ещё баба Валя примерно в то время впервые сготовила и дала мне попробовать то, что она называла «спагетти по‑итальянски». Просто длинные эти спагетти, рыжеватые от томатной добавки, ну и ещё с любимым у неё с отцом чесноком. Эти добавки более‑менее нейтрализовывали запах макаронных изделий — самую первую причину адского стресса в моей жизни, — и я смог их есть и как‑то даже полюбил. Вот она их тоже привозила в своих огромных мешках на мои дни рождения или передавала с отцом. А мама меж тем замечала это всё, как её лапшу я не ем, а бабвалины спагетти ем. Это шло у неё в копилку наблюдений, которые в целом имели значение для её оценки того, с кем мне лучше: с ней или с отцом и его стороной.
***
У бабКлавы увидел пару эпизодов по моим темам. Там был какой-то русский сериал, в духе «Улиц разбитых фонарей», и там кто-то, может быть, даже баба — и скорее всего баба — как-то телепатически воздействовала на других. И там был какой-то негодяй, типа коррумпированного чиновника, и она устроила ему рвоту. Его вырвало прям на рабочем месте, он ничего не смог поделать.//// Ммэ ьпжл гвл йэи юсгпм ящдююкэ, ь сэи лчтцюк рнавя, мв жкюю м вякв. \\\\И снова винегрет — и негодяй, которого вроде не должно быть жалко, и в то же время испытал такой страшный для меня ад, что я не мог бы не эмпатировать даже своему врагу. А второй эпизод… Три мужика стоят у открытого окна. Один другому говорит: «Видишь вон тот гаражик?». Тот говорит: «Нет» — и всматривается. В этот момент первый смотрит на третьего, который сзади второго, кивает, мол, «пора», и они хватают и выкидывают смотрящего из этого окна.
На утро бабе Клаве поставлена задача доставить меня на Льву Кассиля. С раннего утра это прям. Но мы сначала заезжаем в район первой школы, и там, в пятиэтажке — проспект Строителя, дом два, — на первом этаже есть магазины, отдел с кассетами — и мы там покупаем мне «Черепашек-ниндзя». Хоть я и не фанатею по ним, но пойдёт. Это бабин подарок на день рожденья. Возвращаюсь на Льву Кассиля, ещё утро, на улице — ЛьваКассильный мороз, сегодня в школу идти не нужно, и я лежу перед телеком, смотрю Черепашек.
А сразу и ещё одна черепаха тогда была. Это дядь Серёжа заходил в гости, тоже подарил мне кассету. Говорит: «Это хорошая кассета». Вся запечатанная с лицензионными наклейками. Называлась «Мэл». Там семейное фэнтэзи с говорящей черепахой, причём, насколько помню, даже летающей. Я посмотрел её раза полтора и больше никогда не смотрел. Мама видела обложку этой кассеты, там был этот придурковатый черепах Мэл, он напоминал дядю Серёжу — и её это смешило. Мы потом вспоминали имя «Мэл» просто и хохотали от того, что знали, что в этом смешного.
***
.:::.
>>> Часть 25 текст 5. Мортал Комбат и кассета с сериалом,,, с мамой на Мостоотряд и её обиды,,, первая кошка.
.::::.
Этот кусок про кассету «Смертельная битва» я вставляю уже после того, как описал всё остальное вплоть до две тысячи второго. По памяти я «Смертельную битву» определял на начало две тысячи третьего, но потом я нашёл архив телепередач и обнаружил, что сериал шёл летом двухтысячного, а учитывая, что я до него уже знал персонажей — то есть имел кассету — кассету я значит получил самое позднее вот в начале весны или конце зимы двухтысячного, который сейчас описываю, если не раньше. Вместе с этим восстановлением хронологии я охерел от того, насколько рано у меня, значит, произошли эти ключевые для меня психологические события, и мне приходится много корректировать сейчас по биографии в том, что я уже написал дальше, чтобы согласовать с этим.
Это был какой-то вечер, я сидел в зале на Льве Кассиля, и к нам пришла мама Саши Емельянова, тётя Вера. Ну, она пришла к маме по делам, связанным с проектом или документами их строящегося дома, которыми моя мама занималась для них. Но она зашла в зал и ко мне и дала мне кассету. Ну, только она её не подарила, она сказала, когда-нибудь возьмёт обратно. Просто из приличия, когда шла к нам, взяла что-то у них из дома для меня. Эта была кассета «Смертельная битва» — «Мортал Комбат» — то самое, чем загонялись все пацаны. Только она не выглядела как та кассета, которая в основном была на прилавках. Короче говоря, это был сериал, а не фильм, который в основном был на прилавках — я вскоре разберусь. Зная ассоциирующиеся с «Мортал Комбатом» образы — открытые тела, черепа, смерть, — я, конечно, уже понимал, что смотреть при родителях мне это не нужно.
Я до сих пор не знаю ни имён персонажей толком, ни сюжета происходящего в этой вселенной, мне это не было никогда интересно. Меня интересовали отношения людей к смерти, телесность и все такие прочие мои темы. Но ради описаний сейчас всё-таки посмотрю, как кого звали, и буду по именам. На кассете были две серии. Первая серия — где в начале Шао Кан пытает какую-то девушку в цепях. Она кричит, там прям реальный страх и страдание, пот, слёзы, полуобнажённость — и в конце её всё-таки убивают, пронзая клинком. Там прям очень больной крик. Я пишу по памяти, как это во мне отпечаталось. Кто-то там ещё закрывает глаза в момент её смерти. Дальше ещё какие-то сцены в подземелье, где Шанг Цунг убивает водоносца одним движением, а к нему подходит красивая баба Ворпакс — она с ним заодно, злодейка, — и//// пдзптэйыкм онпэцзяюдп, еюцвк лл вбн саёй. Ммё нюю еюслхдкщ я ьпм ммгеглвйыв, тмсщ з кнасс п ммллчыы блйчвярпая жмлбгэ оводйгшэрыоэ я млолэйыкщи кзн. Э олпйлйызс йгёбс еыйэкз арвбгэ блзмэ, пм ё т лзт срр пюй ед. Вбг-пм пюл яъию офдкю, бгв Чэлв Фткб яёавцзяюдппю ж рбплеявр ърнж Блооэир: дойз ммэ арвдп цпм-пм йссёры ж модбюрп дам. Йзхжсщ дг ёёёмё таондюдп, зммвхмл ёв — а «Кннряи Йлкаэрд» гнсвёу йгп лд ёмэьс. Я ммэ юялн пкэядв дам ё алжсоэ, ж ърн, йлонфг, мцвлы ядпммёёзнсэцг пюл вкь лвлю аъайюбгкл. Югсллзежпрьшв — кмв оёпызс, э ёкды б азбс. Ж ммг пкланй «огйосяиъмл» ь зйгэ а яжгр кёцы рн, цпм фрн-рн ннблзйюкл лкг мжрщит, я лд рн, цпма э, лямозйгп, тдг еляи, еюцвк лл япсэдс ж фрн кндлн п кги вдиюсщ.
\\\\Этот Шанг Цунг — он там мегаопасный злодей, уровня злодея из фильма «Сильнейший удар два», который я потом тоже опишу. Только в «Сильнейшем ударе» злодей был один, а тут у него есть эта баба, которая подчиняется ему под страхом смерти. И ещё он, убивая, забирает души. Это забирание души было ультимативной жестокостью. Лишало, в моём осмыслении, умершего возможности существовать хотя бы в форме души, рушило тот концепт «я буду всегда с тобой», делало невозможным умершему остаться со своими близкими — ну и просто остаться. Моя вера во все эти загробные и религиозные вещи была не серьёзней веры в Деда Мороза и улетучится вместе с ней, но на описываемый момент этого ещё не произошло. Поэтому жесть с забиранием души — это был прям пиздец.
Дальше что... Забыл самое главное. Там, когда действие переносится в эти мрачные миры и темницы, всегда был саундтрек — хэви-метал проигрыши такие, на так называемых пауэр-аккордах, в злых последовательностях. Они звучали, когда тот Шао Кан пытал и убивал пленницу. Прям фиброволокно, для крепости, в тот мой бетон…
Напомню, хоть я и бегло пересмотрел какие-то серии несколько лет назад, я всё пишу по памяти, и поэтому то, как сейчас вспоминаю, показательно для того, чтоб передать, насколько и как во мне это отпечаталось.
Потом в этой серии, которая начинается с пыток, там дальше что-то с Кун Лао в реальном мире.//// Ряй йнюрлрйэ Сэея — эиснжрэ Йнжрпюмэ Клидк — гаэлтпърь йнюрёаяь, о «бжркгдяпйёкз» виюжэкз. Мэ мвд пмвбю ющкэ олундю пю елязмлээ йлд вдямцзю Иьаэ Рввмвая. Сэк ямнючд арв б ыслк сжкщкд ипэпзящд, з с япдт влйъв ёёанпщ.
Ю пджхяо бод-пюйё тоиннгмкм мгпвпллрпвй ърт пднжэ — ё сэк мжжбгх. Сэк ойняю «слндчщ», «рйгппъ», «ркдн» — мэаднлнв, оюлшг фюрпщд пклая, дойз пгвйяпъ оряпжрпжйр. Ё бод ърн ннб мв алэшёурь мёхдам зояомсли о влйъйж джблряйж... \\\\
Что ещё… Там взрослый мужик умер, всё это прям обязательно надо было показать — его последний выдох воздуха, и это на глазах у другой красотки, Китаны, которая немного походила на Аню с Фрунзы, а ещё потом в моей молодости на неё будет похожа подруга Даши — Полину-два в моих дневниках. Ворпакс, в свою очередь, чертами лица и карими глазами позже, в моём втором классе, узнается в однопартнице, в которую влюблюсь.
В другой серии — две других красотки: азиатка и какая-то у неё на побегушках. Там вообще пиздец. Там, короче, серия начинается с того, что главный добряк из главгероев — Сиро — дерётся на базаре с говнюками, а потом его охмуряют вот эти две//// нплпсёртпиз-йдоязьлйё, змслоъв сэк вче ж бгкэьс кяопяд з йяоияыр бота гнсвэ. Кс ърн нплпсл оёёгвф. Э ямс пджхяо ноаддюэ пблж пмвбючкжд аовхяпйдкжю, з ысл онмрпм мжжбгх, йэи ь слбгэ ашй орпвпрл-рвиррюкщлн анеятдвек.
Кс ё ьпж игрюжюкиз-ёклвджиз (дордорбвлмл, ейнбгизж: бгв рвиррюкщлноры — пюл ннбпсэая ж юмкщ) лронюбиээп Рёон а ммгеглвйыв, я клатхит, вбг джбгр вяякссшз, адоъ фдпкщи, б иязми-рн лдсрз, алгх п ящдееяычдж зе приз кдпюкижцвпйлз мюкзми, з гвл, впсвпсягмкм, уквянй мв йлолё — вяж йлбн-лзюсгщ жэязпъ вз кюрйгппъ. Мм гшг онжкврявр я улолв груя и айяябднмюй глкнж з нплжжкмрёр — олв пг ддрпизв язиннвъ, йллдфлн ед — сояес: «Э сзи гэз». Дг ашйн пкшцмл олв нсроинж неатфинж, ё лкг лля ёяммлкжкэпы — ърн мгкю ёё мгпящф кнёу сояе б юмайзжпйлк (ияз з впрбзв якбкёзрзжд пклая, ряэжэлмшг ом окднрыы). Гвл б инкфд пднжз бкэаввонё-гляпьиз, йллдфлн, ллхяп, км лл кжйрвя лд вдяюдппю ж олняю я улолв груя аъджбэгс. Йэи ё квпаёэмзж.
Якьры, олкмы, лля рязюю пнфляь, зояожблг эёзэррзмд йзум, мсзоъпмд рдим, нтммй, мвемээ змёэ б кюаинй рягсв зт бёлсэемлбн юмпспэея… Мл слйызм лля — окднры. Дююмррыоэ, нзевду… Мгпвлнхсрщ б рнп рями анеояор ё боннйжмэь, хсл ю ряй онмрпм лутвй. Ысл ашйн яниъчв, фгл гриж ющ ь олпллрпвй монорн нннлн. Срр — рнюжр з пдзп, ж окднры. Яюпниьскмд ёяюжпэлзв лвлю мс кяйщ, жж вдппсяю, жж жмсюмпжкёслэ… Йгмь аш онжбьёяиж з ошрнфлнйс орнис, кмв аш пвёяиж фйдк, мгпввн кмлз ягппгкё аш влйъй ёёанпмл ж мсозмл, олия э еюфидашаяипю а ойдеюф ж еаяи лэкт, йэи я гвррзмл пябс, ю вд ющ кг ющкл… Я блёгруд — юйдямскюю анкъ зжоьхекмвл ллйнзю, с йгмь пямскщд поэёлш мэ виюжэу ързт йнюрлрнз… Ё бод ърн ннб жяэйэлыв йлачвз я йэпснькьу ё онмаёонз р иплаыы, ё дцд пгф бзпюпкщф ибёлс, гяжвэьшёурь ол лёлннлъй свохёэл ж ммкррнкюл — оютквснгй лдлпсэлняжллбн ляортмйдкжю юаомкырмлз кггвгрммрлямлпсё, ижчвлзь рвяю ж, бкэамлг, ояейтфгмёэ о лэкнж мэарвбгэ. \\\\Вот этим всем была для меня эта кассета.
***
Постепенно разогревалась весна. Мы жили с мамой вдвоём, гуляли, я катался на велосипеде — своём «Кроссе». Он был ещё с задним крылом и чёрной пластиковой штукой на раме.
И вот мы пошли в лес на Мостоотряд, уже была трава и листья. И мы взяли камеру. Кусок записи остался на детской видеокассете. Мы там разжигали костёр, что-то поджаривали. Мама меня снимала, я залез на дерево — я хотел быть каким-то профессиональным древолазом, жить с животными.
В видеозаписи я там говорю маме: «А ты можешь гнуться как змея?» — в такой интонации, что я не только намекаю, что ставлю змей на первое место по способности гнуться и не стоит с ними в этом соревноваться, но и что, в принципе, презираю маму. Мама в моей взрослости часто вспоминала, что я вёл себя так, как будто я её терпеть не мог. Я, конечно, не помню, но та интонация, например, и другое в таком духе в раннем возрасте легко могло получаться само собой. Плюс сама мама — ранимая после своего уродского детства и мнительная. И вот я представляю, как много она моих реплик и поведения неправильно считывала. Всё это привело в итоге к развязке две тысячи шестого года.
Я там прыгал через костёр, и ещё там впереди был спуск к какому-то болоту, и я туда ходил, спускался. Ещё там вроде проходили коровы.
В то время у нас в квартире впервые появилась кошка. Серо-белая. Мы назвали её Машей. Есть с ней короткое видео... Я не помню уже, откуда и куда она делась... Она прожила у нас, наверное, пару недель... Припоминается, будто она сбежала в подъезд, когда у нас были открыты двери, ну а потом её нашли, но всё равно она осела у кого-то другого… Может быть, мама не хотела, чтобы я отвлекался на кошку, потому что там подходило сложное время в плане учебной нагрузки.
***
.:::.
>>> Часть 25 текст 6. Английская гимназия в Саратове,,, книжные магазины,,, дядьСерёжа подвозит,,, ездим с Любой Седневой,,, появляется компьютер в доме.
.::::.
И вот оно и подошло. В духе тех занятий в энгельсском лицее мама сказала, что теперь буду ездить в Саратов, в так называемую «английскую гимназию» на подготовительные занятия. Это в малоизвестном мне районе, но недалеко от центра — пересечение улиц Большая Казачья и Университетская.
В общем, это была целая новая эпопея. Туда нужно было ездить во второй половине дня, на пару уроков. Не каждый день, может, пару раз в неделю. Туда, как и я, ездила вот та Люба Седнева — блондинистая девочка-ботаничка из моего второго детсада, и жившая в паре подъездов от нас. Я не упоминал, потому что ничего толком не помнится, но где-то годом раньше мы с мамой были у них в квартире вечером — на чьём-то дне рождения. Ну и они же на мой приходили, как я рассказывал. Так что мы с мамой уже были знакомы с их семьёй. Там такой малословный добрый папа и вроде как добрая мама. Вот у этого её папы была машина, и он будет иногда возить и меня.
Место, в котором располагается эта гимназия, — оживлённое, недалеко от вокзала. Много машин. Это была не какая-то полубольничная, с тётками в белых халатах, хрень на Телеграфной в Энгельсе, где будет ещё какой-нибудь обед с лапшой. Нет, тут — всего на пару уроков. Да ещё и эта знакомая Люба была со мной, и я знал, что наши родители ждут или внизу, или где-то недалеко. Мне поэтому всему тут уже совсем не было безмамно. Было прям наконец отлично — так же, как и было отлично на секции бассейна и в Доме архитектора. Родители всегда рядом, если что.
Какие-то домашние задания нам задавали. Дома, конечно, из-за них была ругань и порки, но учёбу я в любом случае уже проклял — любую и везде, будь то педучилище или золотая гимназия. Везде, где учебники и задачи — это всегда зло, без вариантов. Но тут нам дают какие-то азы английского — это же ещё и «английская» гимназия — и вот это даже полезно, и мне нравится. Дома я составляю свои первые самостоятельные предложения. «Ай из Раша», имея в виду «я из России». Когда я буду переходить Амазонку вброд в той одежде, которая на злодее из фильма «Анаконда», и с такими же длинными волосами, я буду говорить на английском. А в Нью-Йорке, моём любимом городе, уж тем более все говорят на английском.
Когда мы с мамой возвращались своим ходом, то на этой улице Университетской, через дорогу от университета, мы стали заходить в магазин «Читающий Саратов» и подолгу там что-то выбирать. Я заметил, что это сеть магазинов по городу такая — в других местах тоже был «Читающий Саратов». Но самый главный книжный магазин был «Книжный мир» на углу Вольской и Кирова. Вот мы туда специально как-то раз проехали.
Вообще, всё это была снова саратовская эпопея — как и когда мы полтора года назад с мамой ездили сюда в кафе. Это — вот такой вечер, холод ещё не до конца ушедшей зимы, запах сигарет, ларьков с хот-догами, лотки с кассетами везде, усталость, предстоящее возвращение в Энгельс в автобусе, а дома будет болеть голова, особенно если потрясти… Но зато вот заходишь в «Книжный мир» — и тут все книги, какие есть, огромные энциклопедии по животным, и тут есть одна — называется «Пресмыкающиеся», автор Брем. Это идеальная книга. Она идеально большая, глянцевая, обложка с пупырышками, идеального зелёного цвета. Там идеальные рисунки каждой рептилии, тонким таким карандашом, с кучей деталей, как я люблю. Я хочу заниматься рептилиями ради этой книги. Она очень дорогая, но я уже чувствую, что она у меня будет. Я даже хочу учиться ради этой книги. Хоть и когда на кухне заходишь в тупик в каком-то задании, не хочется ничего вообще — лишь бы не было учёбы.
Один раз, я помню, капризничал по какому-то поводу, а нужно было ехать в Саратов, в эту гимназию, и меня должен был отвезти дядя Серёжа без мамы. Это было необычно — я без мамы с дядей Серёжей никогда до этого вдвоём не ездил. И вот мы вышли из квартиры к лифту, и я продолжал ныть и скулить, и в лифте он накричал на меня. Это был первый и последний раз, когда он накричал на меня.
Мне нравилось ездить с Любой, конечно же. Я в неё хоть и не влюбился,//// лн э ё дг бзйэфюк а ймз пнужяиъмл-рвиррюкщлъв уэлсэёзё р нъпияйж цгйлрйлз, м змслоът ю ояопйэет бгв-мёятбъ бюкщцд. \\\\С ней, с определённых пор, по дороге в машине её отца мы даже стали обмениваться какими-то намёками. В смысле, мы до этого вообще не говорили, я с ней и на дне рождения не говорил, да и вообще никогда я с ней не говорил. Ну а теперь вот, чтобы развеять скуку получасовой поездки, мы, сидящие на заднем сиденье вдвоём, придумали развлечение — встать на колени на сиденье и строить рожицы водителям машин сзади нас. Большинство водителей не обращали на нас внимания, но один раз, когда мы ехали по Большой Горной, там был кудрявый темноволосый дедок, как Джузеппе из «Итальянцев», наверное, со своей женой — они ехали чуть ли не на «Запорожце» — и вот он в ответ на наши кривляния сделал тот жест, как Буратино: выставил две руки у носа и пошевелил пальцами. Мы засмеялись с Любой, сползли на сиденье и больше этим не занимались.
Я стал уже выучивать все эти улицы. Мне нравилось, когда кто-то нас вёз по Саратову на машине. Это быстро и беззаботно — не то что поганые автобусы, в которых всё чаще никто уже не уступал, и едешь почти час стоя в чёртовых пробках. Я выучил, что когда едешь в Саратов на машине, особенно на дяде Серёже, то едешь по Соколовой, а когда из Саратова — то по Большой Горной. А ещё на Соколовой есть место, где длинный крутой склон дороги, и когда там едешь на скорости, то сосёт под ложечкой, как на качелях.
////Я вёкмэёзё, зюй ннйлэ, ю нпьк фюрпм йюрпспюжплаяи мэ тнмйэу. Ысл ашйн ннпмлр цпм пюл яъиж ред пклемшг ронзж, вдпж ред лд нплпсл онюжблн пзбгкё з пллрпвйз впрб кю ботаю, ю юмкщцд жлвлмл б рдпоябит жкё мэ глпйр тфжсвйю. Блр ь ьпжл нниъжлаяипю, з ннзю ллз ряй цпм-пм рхяп — э ящёёкяи зе ввлзпюкёз ърн пносшвг фсборбл, зюй рзоияйж. \\\\ Но один раз я делал это на перемене, и там какой-то нерусский пацан заметил, что я красный и в этом моём будто-то каком-то припадке. Он кому-то сказал: «Смотрите, какой красный». Но мне было пофиг на него — я знал, что тут родители друг с другом максимально незнакомы. Пока этот пацан там расскажет своим родителям, пока его родители познакомятся с моей мамой, пока его родители поймут, что я и есть тот пацан, про которого их сын рассказывал, что он был красный — до этого всего уже сто раз эти поездки в гимназию закончатся.
И они действительно должны были закончиться в конце весны — там предстояли экзамены, на которых решится, кто поступит на второй класс учиться в эту гимназию, а кто — дебил.
Дядя Серёжа привёз на Льва Кассиля мамин компьютер. С ним сразу был и принтер, и сканер. Всё это поставили на журнальный столик в зал, напротив пианино. Монитор был всегда накрыт белым мягким материалом из коробки — от солнца, чтоб не испортился. Мама умела включать этот компьютер, но она боялась что-то испортить. И я тоже — мне было ещё непонятно: уже наш ли это компьютер или всё ещё дядь Серёжин, и сколько он стоит, этот компьютер… Я думал, что прямо очень дорого… Несколько дней подряд, наверное, мы с мамой что-то в нём пробовали. Там была программа «Архикад» и «Корол Дроу»… Наверное, дядя Серёжа маме ранее показал, и мы кое-как с ней вдвоём смогли в «Архикаде» вызвать на экран какую-то Три-дэ-модельку чего-то… Это было невероятно — я постоянно хотел срать от предвкушения миллиона возможностей, я думал, там целый мир: машинки, люди, дома — всё это можно, наверное, оживить… Это было как игрушки, только в мониторе… А ещё, если не трогать мышку и подождать, то включалась заставка — и там были те сплетающиеся трубы-черви. Это было началом чего-то нового. От компьютера и монитора пахло новым, как из коробки видеокамеры.
***
.:::.
>>> Часть 25 текст 7. Последние недели в первом классе,,, открытие Стелы на набережной и первый раз один на улицу,,, Путин президент,,, экзамены в гимназии,,, выебон из-за айкью тестов и провал,,, конец первого класса.
.::::.
Мне всё ещё нельзя было переходить никакие дороги и передвигаться по городу одному. После уроков в моём педучилище мы, дети, все стояли возле здания и ждали родителей. Я помню, обменялся парой слов с каким-то одноклассником на тему дозволенности переходить дороги — он называл какую-то неизвестную мне улицу и хвалился, что ему уже разрешают её переходить. Я слушал и вспоминал рассказ отца. Отец как-то рассказал, что у него был знакомый в молодости с привычкой исполнять дебильный прикол: подходил со спины к какому-нибудь знакомому, пока тот стоял на краю дороги, и тряс его за плечи вперёд — якобы вытолкнет на дорогу под машину.
Были уже солнечные дни. Последние месяцы на Энгельсской набережной, на месте тех клумб с тюльпанами того туманного утра из самого начала моей биографии, строился мемориал по теме Великой Отечественной войны. «Стела» — мы будем его потом называть. Раз, как вижу из статей, девятого мая её открыли и запустили там вечный огонь, — значит, следующий эпизод произошёл незадолго до этого… Дядя Серёжа, оказывается, был одним из архитекторов этого монумента. Вот, был день, мама была очень занята дома, и она дала мне какую-то бумажку и послала туда передать её дяде Серёже. Я туда дошёл, он был там на месте, там были люди и всякие бригады. Чёрт возьми, я уверен, что это было, а не приснилось — я прям помню, как я подходил и передавал бумагу, хоть я и не помню чувства ликования, ведь это должно было быть моим первым походом по улице в одиночку. На девяносто девять процентов уверен, что это было, потому что скоро будет эпизод, где я уже с чувством легальности сходил почти так же далеко.
Ещё в те дни была первая инаугурация Путина. Я был у бабВали с отцом — наверное, вечер, он меня привёз и собирался ночевать, а утром уехать как обычно. Это, наверное, был вечерний повтор — мы сидели и смотрели, как Путин идёт по красной дорожке. Отец что-то говорил про его возраст. Ну, в плане что уж получше пердуна Ельцина, про которого дед тоже говорил: «ни бе ни ме». Я, конечно, ни хрена не понимал, кроме того, что это просто главный человек в стране.
***
Пришёл день экзаменов в той английской гимназии. Это было знаменательное событие, накануне приехал отец. Он, помню, спросил: «Ну что, готов?». Были какие-то рассказы, что надо съесть шоколадку, чтобы лучше соображать, что лётчики перед полётом едят шоколадку. Экзамен был в солнечный, уже поздневесенний день, как обычные пара уроков в этой гимназии. Там была эта тема, что нужно поторопиться в решении задач — время истекало. Не помню, ногосжимал ли я под это.
Задачи там оказались необычные, большинство — вообще не связанные с тем, что мы проходили. Видимо, что-то типа тестов на ай-кью. Во взрослости мама мне говорила, что я обычные задания тогда все решил хорошо, а вот какие-то другие — просто отказался решать. Я уж не помню, но вполне возможно. Я в такой ситуации вполне бы был склонен сформулировать уважительную причину: «Мы это не проходили, нам это не задавали», — и даже не пытаться ничего. Вам нужно научить меня математике и правильному письму? Или вам нужно, чтоб я правильно решал эти айкьюшные ребусы? Я не вижу, чтоб мои взрослые решали эти ребусы. Суньте в жопу свои ребусы.
Мама могла потом увидеть, что там были за задания. И она сама мне тогда говорила, что согласна: они были слишком сложные. Там, в общем, явно были ай-кью тесты. Моя мама, которая не понимает даже взрослые сериалы уровня Первого канала, — именно такие тесты назвала бы сложными.
Поэтому порицания от мамы не было. Ну, в смысле — я же, естественно, не прошёл экзамены и не поступил в ту гимназию.
А в день экзамена — или до него, или после — я с мамой и отцом гулял по Кирова. Это чувствовалось как одна из летних поездок в Саратов в раннем детстве, и они в последний раз меня поднимали за руки, когда я перепрыгивал через лужи.
В те же дни был выпускной концерт в актовом зале школы моего первого класса. Мы, дети, сначала репетировали его несколько недель, и вот в итоге выступили перед целым залом родителей. И вот и конец первого класса.
Я не знал, как жизнь будет развиваться. Не задумывался даже. Может, во второй класс я пойду в эту школу. Может — в другую. Может, я ещё увижу Динару, может — нет. Даже если бы мама рассказывала мне, что будет дальше, то я бы всё равно не представлял, что это будет, пока не увижу. Это как и когда в раннем детстве бабВаля хотела, чтоб я ходил в какой-то кружок, а всё, как я мог представить такой кружок — это был начерченный на земле круг, как в «Вие», и в центре него — дети. В общем, я думал о начинающемся лете, а не о том, что будет после него. Мы шли с мамой и бабКлавой домой через ярмарку, через продукты. Они говорили о чём-то своём, а я напевал мелодию «Айм блу да ба ди да ба да» — она тогда становилась моей любимой песней.
.:.
___Часть 26.
___Часть 26.
.::.
________________Первый класс кончен. Лето.
.:::.
>>> Часть 26 текст 1. БабКлава устроилась в военкомат и начало темы армии,,, мама выгнала из дома из-за ублюдка Серёжи,,, основное про рептилий,, мух.
.::::.
БабКлава начала работать в военкомате на Телеграфной улице. Она там должна была заполнять какие-то бумажки — самая простая работа. Я слышал, что она будет там работать за тысячу рублей в месяц. Это было у неё не столько ради денег, сколько ради того, чтоб хоть чем-то заниматься, как я это понимал.
Армия была новым назревающим страхом — и похлеще всего, что я знал до этого. Отец рассказывал, что это на два года, и нужно будет жить чёрт знает где без родителей. Я не представлял — как, где и зачем. Он ещё сказал: все мужчины служат в армии. Он сам служил. Я решил, что это — эквивалент женским родам. Женщины — обязаны родить, пережить тот генитальный болевой ад. А мужчины — провести не дома и без родителей два года. Два года — это не восемь часов в детсаду. Это почти половина того, сколько я прожил. Но я не думал пока про это. До армии мне было ещё почти две моих жизни. Нехер этим грузиться — у меня лето начиналось.
***
В одно утро — мы были вдвоём — мы с мамой проснулись на большой кровати в маленькой комнате, светило солнце на нас, и мы лежали, говорили. Каким-то образом обсуждение вырулило к моим обидам на людей. Я вспоминал злого пацана Серёжу на Фрунзе и мою с ним драку. У меня текли слёзы от этой жалобы маме — включился младенческий механизм выпрашивания эмпатии. Я всегда начинал плакать, когда на что-то жалуюсь. И тут я ещё сказал: «Хорошо, что у него мама умерла». На это последовала неожиданная реакция. Она выпихнула меня с кровати и включила режим экстремальной суровости. Она сказала, что выгоняет меня из дома. Я одел какую-то одежду, сандалии. Я во всю ревел и орал, и она выпихнула меня из квартиры к лифту и закрыла дверь. Я стоял, скулил, и долго стоял. Было утро, никто в подъезде не проходил. Я уже дотягивался до звонка, звонил, но она не открывала. Это было невиданное — выгнать в подъезд, на улицу фактически. Меня же тут могли своровать цыгане или какие-то//// пбёвдпгкё Ьъбнящ \\\\— она сама говорила.
У меня в кармане были копеечные монеты. Набирался один рубль — хватило бы на булку с посыпкой и повидлом в центре. Я спустился, вышел из подъезда и пошёл по Халтурина, потом на Театральную — и в булочную. Купил булку и пошёл обратно. Это было одно из самых первых моих выходов на улицу одиночно — и самое первое без разрешения. Я пришёл, позвонил, и она открыла. Она уже успокоилась, но всё равно всё молча. Постепенно её отпускало, и мы уже говорили. Мы съели эту булку.
Пару слов о моём плаче, когда жаловался. Это настолько вшитая в меня черта, что осталась до сих пор: я расплакался даже в тридцать один год, когда жаловался маме на то, что не хочу, чтобы психиатры закололи меня и лишили либидо. И это уже выйдя из психушки — не говоря о том, как я ревел, когда там лежал и она приходила и была не вправе забрать. У бабКлавы — точно такой же механизм. Она начинала реветь ещё до того, как начинала о чём-то жаловаться, — я скоро уже где-нибудь это упомяну в биографии, потому что я стал это замечать в те годы как раз.
***
За все мои так или иначе заслуги — заканчивание первого класса, экзамен, хоть я его и не сдал — мне всё-таки была подарена та дорогая книга «Пресмыкающиеся». Я без конца за ней сидел, уже нормально понимал текст. Мне уже не терпелось поехать на дачу с камерой и быть там изучателем рептилий.
И вот мы поехали. Есть отрывки на видеокассете. Там были ещё другие записи, но они утрачены, когда я на них потом записал дебильную гимнастику. Снимал ту кучу досок на даче, которую включал в описание дачного участка в ранней биографии (я очень много жизни оставил возле этой кучи досок). Вроде попала ящерица в кадр. Это были какие-то живородящие ящерицы — так назывались. Я уже мог уходить один подальше, и я там шёл на тот большой склон оврага, который был под палящим солнцем, весь обросший какими-то колючими растениями, и там постоянно были ящерицы. Я их то ловил, то отпускал. Кучу ящериц лишил хвостов своей ловлей — они же отбрасывают. Самых красивых собирал в цинковое ведро, оно есть на видеозаписи. Две-три штуки ящериц у меня всегда было. Брал это ведро домой к дедам на Фрунзу. Они там бесновались и прыгали на стенки, гремели, а когда в ведро попадало солнце — грелись на солнце. История с ящерицами была постоянно омрачена какими-то инцидентами их утраты. Как ни закрывай ведро сетками — кошки находили возможность залезть, как-нибудь перевернуть, и я потом ревел. На Льву Кассиля я ящериц тогда ещё не брал.
Один раз на даче я спустился ниже, к камышам оврага, и видел, как туда, в них, уполз уж. Меня неостановимо тянуло туда, ведь я знал, что там, куда он улезает, — меня засосёт к чёрту. Ещё и мерзкая ужиная вонь. Меня к ней и тянуло, и она была невыносимая.
На Фрунзе я постоянно ловил мух для ящериц на солнечной кирпичной стене сеней. Сначала я ловил их прихлопыванием ладонью сверху, стараясь не раздавить. Но они всё равно иногда раздавливались, и ещё я стал замечать, что у них из жопы вылезают противные черви. Но я ещё не брезговал в то время. Потом бабКлава показала, как нужно ловить мух — быстрым махом руки вдоль стены и схватыванием мухи, уже отлетающей от стены. Я освоил эту технику. В ней только был риск задеть ногтями за выпирающие кирпичи — и тогда пиздец. Ну а если муха сидит на сухой доске, и если задеть за неё и всадить себе занозы, то это ещё больший пиздец. Особенно я любил поймать жирных мух. Я им отрывал крылья и кидал в ведро к ящерицам. Те кидались и сжирали их, часто выдавливая из них мелких опарышей. Ещё я кидал муху в какую-нибудь паутину и смотрел, как откуда-то выбегает паук, обматывает её и пожирает.
Когда я был уже мастером ловли мух, я понтовался этим перед Алиной, Аней и Алёной. Ещё мы брали муравьёв — ну, это с Алиной или глупой ещё Алёной, — и зачем-то ели их попки — там было кислое. А во дворе, под чердаком, в котором жили осы, один раз меня наконец укусила оса, и я разревелся.
.:::.
>>> Часть 26 текст 2. Поездки с дедами на рыбалки,,, выставка впервые вижу игуану,,, открытка маме.
.::::.
Мы ездили вчетвером с мамой, бабой и дедом на его машине на рыбалку, но теперь уже никогда не в то «Подстепное» с ужами, а куда-то ближе, хоть и так же с кучей заводей. Баба брала еду, дед брал резиновые сапоги на всю ногу, чтобы заходить поглубже, и у нас там было что-то типа пикника. Я подбегал, мама клала мне что-то в рот, и я убегал бродить по берегу и высматривать ужей. От вида ужа, плывущего по глади воды, у меня был эстетический оргазм. Чтоб ивы, чтоб пахло прудом и камышами, чтоб везде зелёный цвет, а я — специалист по змеям и читающий Брэма… И вот я вижу ужа, все эти его извивающиеся движения, и я знаю какие-то фразы на английском… Ещё бы не побояться и нырнуть в этот пруд. Но я бы побоялся, мне бы было мерзко. Я всего боялся: утонуть, быть кем-то укушенным и прочее. Были рассказы про каких-то слепней, каких-то оводов, которые пьют кровь. Там везде были коровы, куда мы ездили, их следы. Это всё возле каких-то мелких посёлков. В какой-то речке — там же всё в тысячах мелких рек — я видел местных пацанов, которые в маске ныряли в воду и всплывали с раками. Один раз пошёл ливень, и мы уезжали, и, проезжая мимо, я видел, как такие пацаны ныряли даже в такую погоду. Мне бы некомфортно было купаться в погоду, в которую вода не просвечивается солнцем. Особенно меня страшила фантазия оказаться в воде ночью. А эти пацаны — они, кажется, ничего такого не боялись.
Я был какой-то натуралист-трус. В застойной воде, в каком-нибудь пруду, если присмотреться, что там на дне, — вы там увидите таких гадов, которых даже нельзя вообразить. Ракообразные уроды, какие-то микро-монстры просто. А если присмотреться, то и не микро. Есть, например, какая-то пресноводная хрень — не то растение, не то огромная рако-осьминого-медуза, — но она, вроде, не двигается, просто как-то автономно растёт. У неё какие-то длинные прозрачные как бы щупальцы из множества фаланг. Чуть ли не метры в длину.
Мы так все на дедовой машине часто не просто ехали в конкретное место, а разведывали. Ехали по какой-то дороге, высаживались у какой-то речушки, закидывали удочки — ни фига не клевало — и ехали дальше… Один раз заехали в какой-то тупик прям в сухой степи. Энгельсская степь у меня ассоциировалась с э Сэ Сэ СэРом, с танками, с парадом Победы — наискучнейшие ассоциации. Другой раз была грязь, мы застряли, и все толкали машину. Холодно, никакой нормальной еды с собой нет, только варёная картошка с луком и варёные яйца, чтоб уж точно подавиться. Но, вроде, был какой-то термос с чаем.
Дед смотрел в бинокль иногда — у него был большой бинокль, и я хотел такой.
На праздники ему дарили в основном, конечно же, одеколоны, которые было уже некуда ставить, но один раз ему подарили супермощный большой фонарь. На Фрунзе можно было чуть ли не до бани досветить — она в трёхстах метрах. Но этот фонарь всю жизнь простоял в коробке в стенке.
Примерно в тот момент приезжала в наш город выставка рептилий. Где-то опять в том вечно неизвестном мне районе Химволокно с большими домами, где продвинутые подростки ходят с плеерами и слушают модную современную музыку, а звать их Игорями, да Денисами.
Едем мы туда на троллейбусе с мамой и с камерой. В какие-то дворы, куда-то хер знает куда, из-под энгельсского солнца — в тёмный коридор старого советского здания.
Я уже знаком с понятием «советский». Раньше тут везде был Советский Союз, и всё было связано с танками, войной и полями, в которых не растёт никаких деревьев, кроме лоха узколистного, а рядом — энгельсское кладбище, поля с картошкой и потными бабками. Никаких тебе игуан и английских гимназий. Такие у меня ассоциации со старым советским временем.
Мы заходим в зал, где вдоль стен по кругу расставлены террариумы. И вот прям сразу же первая — она: игуана. Я — профессионал, я не собираюсь подбегать сразу. Я отхожу подальше, включаю камеру, присаживаюсь на одно колено — говорю же, профессионал — и, лишь отсняв издалека весь террариум, постепенно приближаюсь. Я её рассматриваю два часа. Я вижу её вживую первый раз в жизни.
Я только один раз потом обхожу по кругу, снимаю остальных рептилий. Меня они вообще не интересуют в этот момент, я переполнен желанием иметь такую игуану в террариуме дома.
Обратно мы идём, и тут сразу — магазин с какими-то спорттоварами. И мы заходим и покупаем мне маску, чтобы видеть под водой, как те пацаны с раками.
***
У мамы был день рожденья, и, наверное, с отцом мы купили пустую поздравительную открытку с шипящей рыжей кошкой на обложке, и я вписал поздравление:
-------начало вставки-------
Чёрной пантере!
Поздравляю тебя с днём рожденья! Пантера шлю тебе с кошкой почти как Машка. Я хочу пожелать тебе счастья и здоровья! Я хочу чтобы ты стала пантерой но кого ты любишь больше папу или меня? Точки на ответ. (и дальше проставлены точки и очертания слова "Никиту")Поздравляю.
-------конец вставки-------
Сзади — рисунок игуаны, дарящей цветы кошке. Мы, видимо, ещё вспоминали кошку Машу как члена семьи, просто отселившуюся к другим хозяевам. Открытка стала стоять на компьютерном столе на Льве Кассиля.
***
.:::.
>>> Часть 26 текст 3. С девочками на Фрунзе,,, сериал Смертельная битва по телевизору,,, на Льве Кассиля сериал,,, пляж и Неспешные.
.::::.
Из нерептильных развлечений на Фрунзе были всё те же бесконечные игры с Алиной. У Алины там, внизу, частично уже выстроен коттедж из кирпичей. В целом готово: цокольный этаж, первый этаж и часть верхнего. Крыши нет, как-то закрыто. Постройка эта стоит на всём свободном месте участка, рядом с их старым синим домом, в котором они до сих пор живут, и поэтому, чтобы попасть в их дом, они поднимаются по деревянной лестнице, нагибаясь проходят в окно этого недостроя, а дальше куда-то там уходят.
Один раз мы с Алиной сидели возле этого их входа, с нами была Аня, а у меня для умного вида был какой-то журнал, в котором были музыкальные ноты. Аня увидела и сказала: «Дай посмотрю», — и пропела то, что там нарисовано. Меня впечатлило.
Но с Алиной тем летом, или, может, даже с прошлого лета, мы начали иногда ругаться, обзывали друг друга «дураком» и «дурой» и бросались друг в друга камнями. Я всегда имел преимущество, потому что наверху и кидал более метко, а она бегала там понизу и даже не докидывала. В основном она сразу убегала в их то окно. Мы не могли никак попасть друг в друга.
На Фрунзе я был часто со своим велосипедом, на котором мне, впрочем, нельзя было далеко уезжать до сих пор. Но было доступно уже взрослое развлечение — съездить в окружную, вокруг всего этого квартала частных домов, в котором был наш дом. Два и три года назад, когда я только осваивал велосипед, сходить с мамой или дедом «в окружную» было здешним развлечением.
***
Весь июнь по каналу эН Тэ Вэ шёл тот сериал «Смертельная битва», две серии которого у меня были на кассете. Половину времени я жил на Фрунзе, и четыре часа дня — в которые его показывали — были удачным временем, чтоб я мог смотреть: все были заняты делами на кухне и всякой клубникой, варкой варенья. Там была баня на кухне.
Мне вечно было ни фига не видно — весь сериал был же мрачный, а в зал в это время дня как раз било солнце. Там были бесконечные бои насмерть, всякие бездушные, как роботы, дерущиеся всегда на поражение Скорпионы, Сабзиро — противники главгероев. Я хотел быть Куном Лао, хотел его причёску с такой чёлкой, его чёрные волосы, его стабильность психики. Я тогда ещё не понимал, что если я буду им, то я не буду//// ляорниъйл неюалхдклъй, \\\\потому что не буду настолько нервным, каким был я. Только я понимал, что девушкам нужны такие, как он, а не невротики. И что делать? Девушкам нужны Куны Лао, при том что невротикам намного больше нужны девушки, чем Куну Лао. Была очевидна эта несправедливость, этот тупик, что ослабляло мои надежды понравиться слабому полу. Но я всё равно ещё не отчаивался — ведь у меня, как я думал, ещё было миллион лет до их возраста, может, я возмужаю. Я не понимал, что эта Кристана Локен, например, была всего на десять лет старше меня. У меня не было чувства возраста и времени.
Какие-то серии я смотрел на Льве Кассиля. Те дни мне прям запомнились. Тогда уже приехали Неспешные — Лидушка с её мамой — и мы по вечерам ходили на пляж все вместе: я с родителями, и они вдвоём. Может, это тогда, кстати, отец и назвал их Неспешными впервые. Мы их ждали дома, потому что наш дом был по их пути на пляж, а они, видимо, без конца задерживались. И вот перед тем вечерним пляжем шли серии сериала. Я сидел с пультом в руке, наготове, чтобы переключить, если родители придут в зал. Вообще, то сидение с пультом в руке, наготове — одна из самых ассоциирующихся у меня с детством вещей.
Перед одним походом на пляж была серия, где были какие-то старые монахи, и один из них во время медитации завалился на бок — умер. А потом к ним туда проникла злодейка Ворпакс, и при ней труп этого монаха превратился в пепел и исчез. И она, вернувшись к Шанг Цунгу и рассказывая ему об этом, сказала: «Его прах исчез». Я не знал этого слова и думал, это поэтичный синоним слову «труп», потому что фразеология сериала была с претензией на поэтичность. А в её интонации или мимике, когда она это говорила, как помню, была толика страдания, как и всегда. Она явно боялась смерти тоже, явно была невротичка. И от этого и было моё мучение: она — вроде бы как я, боялась умереть, но при этом бесстрашно и дерзко дралась насмерть и убивала. Во мне жила и постоянно искала себе подтверждение идея, что людей, кто не хочет умирать (главное определение невротиков, в моём понимании), должна бы отличать повышенная эмпатичность, сводящая на нет какое-либо вредительство другим. Не говоря о том, что с себе подобными, как я думал, они бы должны объединяться до чуть ли не родственной близости. Но в реальности я всё больше и больше видел подтверждений обратного. Невротики с удовольствием враждуют с другими людьми. А уж когда невротики и невротики — то там вообще сразу безумная война.
Один раз я пересматривал серии с кассеты, и там была сцена в подземелье с двумя добрыми бабами, и в этот момент отец проходил в зал, и я поставил на паузу и заговорил на какую-то связанную со спецэффектами в кино тему, чтобы только не продолжать просмотр. И он про это подземелье на стоп-кадре сказал: это всё декорации, эти пещеры сделаны из картона. А я думал — реальные пещеры.
А в другой день я смотрел в маленьком телевизоре на кухне — он хоть и был чёрно-белый, но зато светлее и чётче. Тут надо было стоять у телевизора, потому что пульта не было. В этот момент отец собирался в Саратов — он тогда кочевал между нами и Заводским. Была серия, где какая-то баба охмурила Куна Лао. Отец зашёл на кухню, но я не стал переключать, я даже, наоборот, захотел выглядеть в его глазах пацаном, смотрящим такое, а не Тимона и Пумбу. И там та баба открыла магический портал и манила Кун Лао прыгнуть туда с ней, а потом уже прыгнула сама, а он стоял в дилемме — прыгать или нет. Тут оставались его друзья, и он уже чувствовал, что он под чарами и там — подстава. Отец уже собирался обуваться, но задержался: «Посмотрим, прыгнет ли он». Кун Лао не прыгнул, и портал закрылся. Ну, и отец уехал.
Лес, в котором были лесные сцены в сериале, мне напоминал наш сухой Мостоотряд. Там, казалось, всегда солнце и сухо — как у нас. И ещё я откуда-то уже слышал главную мелодию «Мортал Комбат», которой в сериале не было (она только в главных фильмах), и постоянно её напевал. У меня этот сериал навсегда связался с тем детским солнечным летним Энгельсом ближе к вечеру, походами на пляж, с такими вот синтезаторными саундтреками в духе девяностых, с картриджами с приставочными играми, которых у меня не было, и с пацанами, как которые я никогда не стану.
На этом про сериал — всё.
***
.:::.
>>> Часть 26 текст 4. На Фрунзе,,, в магазин один,,, черёмуха и трюкачество,,, невыносимая скука,,, поездка с замкнутым дедом.
.::::.
Когда я на Фрунзе днём забегал в дом есть, по телевизору шёл «Форд Боярд». Одна из любимых мелодий. Там кто-то постоянно сидел в темнице, как помню, и если это была какая-то женщина, то это сразу про «ниже пояса». Всё так же по вечерам — Фатюшкина и «Поле чудес». Пока я был на Льве Кассиля, тут умер дядя Толя, её кисло-пахнущий маленький муж. Его тут недалеко сбила машина в десяти метрах от морга. Я не знал, что такое морг, просто знал, что как-то связано с трупами.
У меня то и дело болела писька, рези эти, а весной чесался нос и глаза опять. Скоро, мы все знали, когда начнётся вторая половина лета, с кучей пыли, цветения полыней и прочего, меня опять разнесёт, как в прошлом году.
Было как-то после дождя, и меня отпускали одного сходить в магазин-ларёк на Телеграфной, может, за хлебом для взрослых и за жвачкой себе, пузыри из которой я уже умел надувать и постоянно этим понтовался. На обратном пути, ближе к месту, где зимой была пацанская горка, там сейчас везде же было грязевое месиво, и я там посмотрел на землю и увидел сотни мелких лягушат, прям миниатюрных. Я одного взял, посадил дома в какую-то ёмкость, но он куда-то исчез, как будто высох.
Я уже стал якобы ловчее, и я осмелился залазить ещё выше на черёмухе — на самую высокую часть дерева — и сидел там, как в гнезде. Это уже на уровне крыши дома, и я видел оттуда больше Саратова. А со своей любимой ветки на черёмухе, где я вечно сидел (она была на уровне головы взрослого), я постоянно прыгал. Я всё хотел быть смелым, ловким трюкачом, как Джеки Чан в фильме «Доспехи бога», который я недавно тут посмотрел. Я хотел прыгать с как можно более высоких точек и не разбиваться. Ещё я всё думал, как бы залезть на гараж.
Из самого непопулярного у меня сарая нашего двора, возле сортира, где у дедов сотню лет зачем-то хранилось всякое горючее, я дюзнул бутыль с чем-то вкусно пахнущим (я не разбираюсь, может, керосин). Мы были с Алиной, и я вылил часть этой херни в какую-то открытую ёмкость. Я из фильмов знал, что можно устроить взрыв, и мне хотелось суеты. Я уже взял спички, и у меня чуть не хватило глупости поджечь.
Ни черта интересного не происходило. Прошлым летом, я забыл тогда рассказать, я нашёл череп крысы и носился с ним везде. Блять, ну и детство. Поджог керосина было бы и то интереснее вспомнить, чем всю эту мелочную херь. Но я именно это и пытаюсь передать — невыносимую скуку моего бытия в детстве.
////Ь олпслэмкм бслэй л Гёлянг, лн э кг еляи, фрн п кги вдиюсщ, — ю ед лд ёмэй кж тгпэ н пдзпд ж вче лд пулолёоняюк лззюйлбн нпвврпюбигмёэ тмсь аш н йяоият. Ймз онбжсвйз лззмвбю бюёв б бтющ кг угклаяижрщ онж йлд. \\\\А фильмы... да в фильмах что угодно может оказаться фантастикой. И на набережной у парка я поздно вечером ещё не был и не видел всего, что там было.
Баба ходила на свою работу. Домой она поднималась со стороны Персидской, где Петровы, на ней было пуританское платье с пуританскими воротничками, а в руке — тряпочный пакет, как в э Сэ Сэ СэР. Дед уже не работал — он только рыбачил теперь, вечно куда-то ездил. Я не упоминал это раньше: вроде бы уже не один год, у него был какой-то «роман на рабочем месте» с сотрудницей того места, где он всю жизнь работал. Так мне мама рассказывала. Ну, учитывая, что он всегда был погружён в себя, ничего почти не говорил и, скорее всего, ничем сильно не интересовался, только газеты читал, был, как мне всегда казалось, совсем мало эрудированным (но стопроцентно утверждать нельзя — он же почти не говорил), а в его дневнике были записи типа «залил бачок», — можно представить, какого уровня там всё было... Наверное, какая-то совсем рабочая, бытовая тётка… В районе энгельсского кладбища она жила. Через год начнётся тема его откровенных уездов к ней.
Был в стенке в зале отдел, и там лежали деньги — немного, но прям небольшая пачка. Водка там стояла. Но никто не напивался, дед в доме на Фрунзе не пил. Был один вечер: он пришёл весь красный и улыбающийся, и странно много говорящий. Его и так-то не воспринимали серьёзно, а в тот момент — и вообще. Я всё ещё не знал, что это и называется "пьяный".
Ещё, бывало, кот Марсик становился пьяным от валерианки — его шатало, и нас всех это веселило. И тут я тоже не понимал, что это пьяность — то, что с ним происходит.
Один раз мы были с дедом дома одни, и ему надо было куда-то поехать, и он взял меня с собой. Мы куда-то заехали, и к нам подсел его знакомый. И потом мы втроём поехали в неизвестный мне район на краю города, и там был какой-то гараж. Они что-то там делали, а я унывал от скуки. Позже в жизни я узнал, что у дедов это там, оказывается, свой гараж был. Я там больше никогда не был. А вот этот дедов приятель стал приходить к нам на Фрунзу, и он был такой же тупой, каким казался дед, только разговорчивый. Ну, позже станет понятно, что это дедов компаньон по пьянству.
Я изредка мылся в ванной у дедов. Но там постоянно была тема с экономией: какая-то там выгребная яма переполнялась, и надо меньше лить воды. В основном, конечно, мы для помывок с мамой шли к нам домой. Возвращение на Льву Кассилю — лёгкий груз на груди, как всегда.
Перемещались между Фрунзой и Львом Кассилем мы с мамой пешком — то есть она пешком, а я ездил туда-сюда на велосипеде, пока она шла. Учился ездить без рук. Мой велосипед тормозил путём нажатия на педаль назад.
***
.:::.
>>> Часть 26 текст 5. К Козлову на день рождения,,, на ярмарку,,, первые походы за хлебом,,, на набережную с мамой и там шакалы.
.::::.
Один раз мама сказала, что меня приглашают на день рожденья Никиты Козлова, компаньона из второго детсада. Меня отвела к нему его бабушка, пятого июля, было пасмурно. Его квартира, я уже говорил где, — в десяти метрах от забора детсада, угловая, с видом на Петровскую, на первом этаже. В квартире, как входишь, — сразу сортир впереди, за ним кухня, слева — главный зал: в нём окно и телевизор у окна, а сбоку — две двери в две маленькие комнаты. Угловая была его мамы, а другая — его. Его мама была короткостриженая и вся высокая. Козлов тоже был высокий, выше меня, но не мышцастый. Дылды, короче. Мама его была такая мамка-папка, то есть она разбиралась, в какие игры на приставке он играет, и она бы могла, наверное, сама что-то починить. Совсем не как моя, которая входила в панику при каждой бытовой проблеме и совсем не разбиралась в моих пацанских увлечениях (которых у меня почти не было, впрочем).
Там было несколько других пацанов. Помимо лимонада и сладостей, мы там сидели перед телевизором с приставкой, и там была игра — та самая «Мортал Комбат». Я, конечно, просто смотрел, и я мало успел вникнуть, потому что там, скорее всего, вскоре вмешалась мама Козлова. Она строго дозировала время, какое можно было Козлову проводить за приставкой — иначе, видимо, он бы от неё не отходил. И поэтому мы снова играли с чем-то реальным в маленькой комнате Козлова. А потом один пацан, который был, может, даже какой-то старший брат Козлова, на пару лет старше, начал играть с остальными. Он придумал дебильный прикол и начал его на нас исполнять: поднимал за уши, приставив к стенке. Сам Козлов, который был похож на Буратино всегда, от боли только ржал и строил дурачка. А я не хотел этой херни. Но тот пацан был хулиган, и он начал это делать и со мной. В итоге я там расплакался. После этого я как-то дал понять, что хочу уйти — и меня бабушка Козлова отвела домой.
***
С бабКлавой мы, бывало, ходили на ярмарки подолгу. Искали мне всё какие-нибудь тапки. На вещевой ярмарке, в смысле. Я всё хотел что-нибудь крутое, но всё заканчивалось какой-нибудь ерундой всегда. Тапки — так называлась дешёвая безшнурковая обувь по типу мокасинов, только матерчатая. Обычно для детей, без всяких шнурков. В них постоянно потело, и потом от них воняли ноги. Когда где-то чем-то так же воняло, я говорил: «как будто великан снял тапок».
Ещё мы с бабой купили мне батончик гематогена в одну такую ярмарку. Была адовая жара.
Что ещё… Ну, в магазинчик мама посылала в соседнем дворе, в торце дома — улица Петровская, семьдесят пять. В том магазинчике только человек пять умещалось. Не было никаких сетевых. Были вот такие маленькие везде до сих пор. Вот я шёл туда и покупал что-то, что она скажет. Ненавидел я это — никуда выходить из дома. Я хотел сидеть у телевизора вечно. Один раз я что-то не так купил, и она ходила менять. А ещё в том магазине я стал замечать, что можно сдавать бутылки, и давали деньги. И вообще по всему городу были точки приёма. Самая большая была на Льве Кассиля у нас, ближе к Горького, на обочине, напротив того девятиэтажного точечного дома со Сбербанком (который тоже про деньги, только про крупные — где мы с мамой иногда выигрывали мелочь в лотерейках, но в основном пусто).
Всё же я ещё только с мамой выходил на улицу. До Фрунзы мы иногда ходили долгим путём — по набережной, и спускались только где-то на улицы типа Рабочей. Там по всей береговой линии были богатые коттеджи — они казались прям дворцами. Где-то в том районе жил Артём Овод, детсадовский приятель. Но я знал, что у них дом попроще — скорее всего, такой, как большинство домов в том районе: деревянный, старый. Я Артёма с детсада уже не видел.
А со стороны Волги, по склону дамбы, были везде булыжники, деревья и иногда ступенчатые спуски. Где улица Пушкина примыкает к дамбе (это в начале долгого пути по дамбе от центра) — там спуск и мини-пристань, туда подплывал катер, который возил на острова, а на островах — там турбазы. Ещё дальше пройти — и был спуск к какому-то ржавому понтону на воде, и там смелые пацаны разбегались и прыгали в воду. Дальше был спуск к плавучему дому, как и тот, что по пути на пляж в другой стороне. Там всегда музыка и взрослые — взрослая тема, в общем. Ну и дальше — всё в таком же духе, будто бесконечно. Мы один раз зашли очень далеко, и мама говорила, что можно выйти туда, где кладбище. В том месте набережной уже никого не было, было чувство заброшенности, и домов жилых по береговой линии уже не было — оттуда хотелось уйти обратно быстрей. Но по Волге плыли все эти баржи, катера, и речная суета была там такая же, как и у центра города. Всё также ещё сплавляли брёвна. За считанные несколько лет, кажется, эта практика уйдёт в прошлое — в моём позднем детстве я такого уже не видел.
Где-то посреди этого отрезка набережной, по которому мы шли до бабКлавы, мы с мамой как-то раз спустились по булыжникам и рыбачили. Я был с велосипедом. Мама куда-то отошла вдоль берега, а ко мне спустились два пацана моего возраста — два шакала. Я сразу понял — сейчас будет конфликт. И так и получилось: они начали задираться, и они уже схватили велосипед с намерением увезти. Я там как беспомощный хлюпик не мог ничего поделать, и только вернувшаяся мама спасла ситуацию, а они ретировались. Я там расплакался, естественно. Вот что бывает, если быть без мамы.
***
.:::.
>>> Часть 26 текст 6. У отца магазин картин,,, фэнтези картины,,, блеванул в дороге,,, с бабВалей по базарам и кассетам,,, в больницу с мамой.
.::::.
Отец жил — непонятно, то ли с нами, то ли нет. В это сложно поверить, но в то время у него был свой натуральный магазин картин и материалов для художников, и там даже была работница. Это было в одном из помещений внутри городской энгельсской библиотеки. Он в прошлые годы хорошо там постоял на улице с книжным лотком, мимо него прошли все художники и маргиналы города — все те Димы Артошкины из моих ранних лет и другие — и он смекнул, что им всегда нужны краски, кисточки и подрамники, и в итоге вот так продвинулся в предпринимательстве. Он приезжал туда из Заводского или ходил от нас, когда жил с нами. У нас он в зале сидел грунтовал холсты без конца. А ещё у него там была работница, тёть Лена, и она позже станет маминой телефонной подружкой, моей спасительницей во время калиновых рощ рябин.
Мы, в общем, с мамой к нему заходили туда и стояли. Я всё смотрел на разные картины. Отец учил любить картины с крупными, аляповатыми мазками — он говорил: «Это сила», — а я их прям не переваривал. Там ещё какие-то церкви и серые пейзажи были всегда. Меня привлекали детально прорисованные картины с красивыми пейзажами, но особенно — фэнтези-пейзажами. Иногда на них были чуть ли не драконы. А главное — там были алые закаты, огромные утёсы на краю моря, какие-то корабли, замки — в общем, атмосфера сцены в гавани в конце «Властелина колец». Вот я смотрел на эти картины и хотел продолжения им, я хотел, чтоб это всё ожило — и чтоб самому оказаться там. У меня стали мешаться пейзажи с этих картин с пейзажами, которые я помнил из книжки «Король Артур», которую когда-то планировал открыть и начать читать, и ещё — с пейзажами Саратова, как он виден с Фрунзы, — и со всеми связанными с этим предвкушениями какого-то интересного будущего. А ещё — с иллюстрациями из конца моей книги про динозавров, на которых были падения метеоритов и глобальная гибель существ на Земле: вся эта атмосфера неумолимого течения истории и времени, бесконечного обращения каких-то вещей в легенды прошлого. У меня было какое-то сентиментальное чувство утраты, смешанное с воодушевлением отыскать утраченное — какой-то потерянный мир, как Великую Долину из того мультика про динозавров.
В один день на Фрунзе я знатно поел черешни с того Гавеловского дерева, возле которого мы познакомились с Аней. Это было ближе к шести вечера, была жара и солнце. Туда, на Фрунзу, пришёл отец, и мы поехали оттуда к бабВале на автобусах. Мы ехали, ехали, мы уже подъезжали к клей-заводу... и прямо перед остановкой меня начало рвать. Вся та черешня — прямо на сиденье. Мы вышли на этой остановке, и я там доблевал на асфальт. Это был опять как гром среди ясного неба в моей жизни. Рвота до сих пор была самой страшной вещью для меня. Она — как смерть, которую нельзя остановить.
С бабВалей, как и с бабКлавой, мы под палящим солнцем, поедая мороженое и покупая мне жвачки, ходили по базарам, подбирая мне какие-то шмотки без конца. Мы ездили куда-то за саратовский вокзал, в большое здание на Большой Садовой сто пятьдесят три, где на первом этаже была куча магазинов. Так же, недалеко от тогда уже закрывшей навсегда свои двери проходной авиазавода, мы бродили по мини-базару на задворках дома культуры, в который бабВаля когда-то хотела, чтоб я ходил на кружок. Базары до сих пор были везде. В конце концов мы вернулись домой, а потом отдельно вышли в продуктовый магазин в сталинке возле администрации района, и там были кассеты, и мы купили мне наконец «Морозко», а то достало ждать Нового года каждый год. Я ещё только выбирал между «Итальянцами в России», но всё же «Морозко» был ближе. Все мои любимые фильмы были очень музыкальными фильмами.
Пиздец, надо же так просрать детство — на каких-то ёбаных змей и ящериц… Мне не нравился русский рок, который я слышал из телевизора, всякий Агутин. Не впечатляло то, что играл отец на своей акустической гитаре и на пианино. А музыка, которую я слышал в фильмах и любил — я просто не имел представления, как создаётся. Потребуется увлечься именно метал-музыкой, которая и впечатлит, и которую понятно, как создавать, и понятно, что можно создавать в домашних условиях — лишь тогда я увлекусь наконец музыкантством в принципе. А это случится ещё очень, сука, не скоро.
На даче у бабВали я тоже ловил ящериц, ну и всё такое. Там я уже краем глаза видел девочку в соседнем огороде, тоже звали Алина, моего возраста. Но я не общался с ней.
От бабы Вали забирал отец, мы собирались, была жара, и по хреново показывающему телевизору показывали клип с моей любимой песней «Айм Блу». Отец сказал — это компьютерная музыка. Мы поехали на автобусе до Крытого, и там, в кассетном лотке прямо на остановке, купили «Годзилла против Разрушителя». Такая хрень: мало того, что японская Годзилла в принципе — урод, так она ещё была вся горящая изнутри, и там она сражалась с какой-то другой хренью — ну, в общем, хрень. Но я всё равно пересматривал не раз. А что ещё делать на этом Льве Кассиле зимой, когда по телевидению ничего толкового не шло, и ящериц не было?
***
Я опять, как всегда, чем-то заболел, и в этот раз снова — скорая и больница. Это уже прям тёмным вечером, и в этот раз почему-то не в детскую в центре города, а в ту, которая рядом с бабКлавой — больница номер два.
Мы сначала сидели на каких-то железных кроватях без матрасов, уже была ночь, а потом нас провели в нормальную палату. Всё это как в тумане. Ни черта не помню. Ну это всё с мамой, конечно, я там лежал — иначе бы помнил всю жизнь. Как-то связано с аллергией моей, скорее всего, потому что я не помню прям лихорадки никакой. В общем, не помню ничего, кроме освобождения оттуда.
Ну, во-первых, то особенное эйфоричное чувство чуда, чувство чего-то невозможного. Ну, в смысле, что выписываешься наконец из этого гадства. Просто не верится, что вот через час будешь на воле, а когда выйдешь — то не веришь, что вышел. Ну и вот, после кучи лестниц и проходов, нас повели по какому-то длинному зелёному коридору, где-то как будто под землёй вообще, там трубы вдоль коридора, лампы... Ну, в гардероб за вещами, естественно — стандартная процедура при выписке...
Ну а дальше — пешком до бабы, где в доме я от чувства свободы начал прыгать на кровати в проходной комнате. Кувыркаться, сальтовать. Сальтовал я тогда на мягких кроватях и не полностью, конечно, а просто в воздухе кувыркнусь — и на спину плюхаюсь.
Радио «Маяк», игравшее на кухне, возвращение в старую рутину — было прям блаженством. Настолько я ненавижу неволю в больницах. Не знал я ещё, как сильно меня именно в неё и вляпает судьба.
***
.:.
___Часть 27.
___Часть 27.
.:::.
>>> Часть 27 текст 1. Фантазии ////л ошрйэу о гванфияйж,,, Элю инолтиюрщ снюбёлйлз,,, ёвдё клазпъ амкрядж з ляфюкл рвиркюаиьгвлзж,,, \\\\собаки за задницу,,, гопничество над Алиной,,, кидались камнями,,, гипернаказание по заявке,,, с писаниной жопа,,, молочные зубы и взрослые обиды.
.::::.
Дальше снова Фрунза, Фрунза. Аллергия уже насела, и к вечеру я распухал. Бегали мы там с Алиной везде, увлекал нас куст какой-то ягоды напротив Бобров (это через несколько домов от нашего, на краю квартала, и близко к тому пацану, с кем год назад кидались камнями). Ягода была съедобная, просто какой-то особый сорт смородины. Мы с ней не один день туда подсаживались и ели так много, что странно, что не вырвало ни разу.//// И кюл вн ртбю вче внтмгёйя Юкгля, йлрннюю ккэвчв лвлю ж ющкэ мэжбкю, ж ь олкмы, фрн э вд зюй-рн нтаюк, з ннпмл, йлбгэ т кдкэ ющкё кгбйёг оюгёпсёхдоизв уэлсэёзё б рдфгмёг лпсэрйэ гвррпая — я мёу ющкэ ьпю Эйекю. А лпмламлк ь уэлсэёзнмбэй л йэинй-сл ошрнфлнй рпмкв, ё лш р вдямцзюлё швинпюкё мэ мгк бота гнсвэ. Пюл ж Элю яъию, ж япд, йлбн кна боннйлзпъ. Кндгс, гэед ж Бжмэоя сёв ашйя, бввы рдмгпщ нкю ющкэ тдг кг «йдаюкщляь чзмкщляь биьаидмкмрпъ», йэи я «Вояиючв», ю ляъфляь — ю ърн сёв онм огйо. Йщ ёкдклн нн мцводбж бота гнсвэ швинпюкё — ж йгмь нкж, ж ь зт швинпюк. Цэпсл б ыслз сюмпюжёж ющкл сл, фрн къ лд пслйызм цгйлряиж, пйлйызм еюорбзяюкё, фрн анп рвзцэп кюцкдл чдзмсэры. Сёня, йлбгэ олвмлпзхъ нсйр й езямср, э ёёанп тдг оюл а орннммр ттмгёр.
Пяй уврзх ошрнз нмодбгкглмл слхмл блёмёи юйяамгэою «Ллосэй Змлююср». Э разбгк гвл мэ снж амгэ пэлыхг ммпксфё. Ред лд кнас яполкмёры, ашйн йз а ързт ллжф пдзптэйыкщф тякряежют р одэйыкщлё гванфияйж фрн-лзюсгщ ёгпсфг цгйлрйё. Пюл монггвйеклн бгв-сл оиюйэйя Юкгля, з кдкэ ърн анеятдвяим, лн э вд, пйлодв, ррдхюк, цвк йсцёй.
Кж я йэизв глхйё-лэрднж йщ пюл, йэи нюмщцд, тдг кг ёбпэйз. Тдг кг ммкрхяимрщ Якг ловэлзембэры нпёйддлът лвонмозьрзж. Йщ о Яижмлз ющкё тдг хюаррмшг. Ияз-сл пэё, ан аслонж олйняжмв гкэ, нднгг рдй йэи нюжлзсёпы нн внйюл, зелтндмкщд еянми ж ред а югжбгкщг, къ пзбгкё р Юмвз явблдл ля кнвз июблхйв, ё ббота онмземчим пгквпмлг. Рпэазкинж, змслоты нкю ягппгкэ б няиъхэу, ммэ ббота онмбвйя кмв ол нпипшрнж йлйдкид. Блр ърн вя. Блполкзкюмёг кю япэ езелы яъим лядондфгмл. \\\\
Где-то напротив Чижей, под деревьями, маясь один от скуки, я начал пытаться поймать голубей или каких-то птиц — пришла ко мне такая идея-фикс. У меня была идея с перевёрнутым тазом — под него положить приманку, а таз поставить одним краем на палку, и к палке — верёвку.
В какие-то дни мы с мамой жили на Льве Кассиле, и там был отец, и мы, как и раньше, ходили на пляж, и я вот без конца по дороге думал, как бы поймать голубя или воробья. Я, в идеале, хотел поймать их руками и не понимал, почему не получается.
В то же время примерно, в те походы на пляж, я стал замечать//// ннимблг ммбввдкжд с иьгвз кю кюаводдлнж ол бвхднюл. Гватхиз пслэкё ёлннж й мвнюёбгмёь ё нюлзйюкё оэомвз, инпмпшг з мёк мозигвэйз поводбж. Ысл юялн жлвйн пбьёы п ммрпгкщлъйж офдкюлё, змслоъв ашйз жмлбгэ б тзиълэу. \\\\
Один раз на Фрунзе Алина вывела погулять их небольшого тогда ротвейлера, и он кинулся за мной, и я чувствовал пасть на жопе, испугался и расплакался. А другой раз я поднимался на Фрунзу со стороны Персидской, где Петровы, и на меня вылетел Петровский пёс, и я тоже чувствовал пасть на жопе и почти расплакался. Плакал я всегда от стыда за свой испуг — стыда, переработанного моим воображением в позор.
С Алиной мы вовсю дружили-враждовали. В один момент мы едим ягоду с того куста, а в другой момент — кидаемся камнями.
Перед Фатюшкинским домом был палисадник, и там росли сливы. Вернее, уже не росли, потому что их капитально одолел какой-то паразит — они все были в какой-то паутине. А в паутине там копошились червяки. В один день тогда к нам на Фрунзу забрёл какой-то маленький пацан. Это один из единичных случаев за всё детство, чтоб там оказывались какие-то дети, кроме нас, местных. И я с этим пацаном объединился в союз травильщиков Алины. Я вошёл в роль прям вот гопника — травящего ради развлечения. У меня в те моменты про себя была даже мысль, что в плохой компании я бы очень легко перенял все плохие привычки. Позже в биографии разберу психологию этого.//// Лт ж, а ляшвк, ля Юкёлд яъию змплрйээ йюизю ё нпипшр джблр, ж ь жэйде мэ нблт жж рдт олояддмкщф пкёа, ляюояи сэк угкшз зйтюмй хднаюзмб, рмсрпжкоэ — з изкск ыслр зйтюмй ги а джблр. Ги эбкм ющкл ррнднкднёйл, ё нкю нюрмйязюкэпы. Ьпм, ляягпкмд, дбжморбвлмшз нюж, йлбгэ ю азбгк, цпма ммэ пэпоиюйэйяоъ. Нняйзьйн ля лдг, зюй кмв йэедппю, сл, фрн э ющк лд мгёл, ю я рльжв р рдй оэфякмл. Нкю ммцрарпаняюкэ рвяю ядеёяцжскми. \\\\
В какой-то другой день мы с ней снова кидались камнями друг в друга. И вдруг на улицу вышла её мама и пошла в сторону моего дома. Я понял, что дело — дрянь. Не помню, как и от кого — ведь баба Клава тоже могла, — но мне, в общем, потом была отменная порка ремнём. Помню в той ситуации эту неадекватность — а точнее, так сказать, бюрократичность: мои взрослые и без визита её мамы знали, что мы с Алиной кидались камнями, но они как будто ждали официальной заявки — как исполнители наказания, нуждающиеся в официальном приговоре, официальном распоряжении, чтобы исполнить наказание. А ещё — и, скорее всего, это ещё поэтому порка за бросание камнями запомнилась гипернаказанием (а также значит, что была от мамы) — бывало, что я жил сколько-то времени на Фрунзе, много там капризничал и провинялся, а потом, на Льве Кассиля, провинившись в очередной раз, мама устраивала отложенную порку за все накопленные проступки.
Я до сих пор мучился в порывах сочинять какие-нибудь рассказы. Я хотел создать свою реальность и в ней жить. У меня был какой-то сюжет, что у меня была циклура (это такая ящерица), она ходила на двух ногах, говорила и была моим другом. Но дальше одной страницы блокнота у меня рассказ не сдвигался. У меня вообще не было идей, что бы должно было происходить. Я был прям пуст. Пиздец какой-то.
У меня постепенно выпадали молочные зубы, но один застрял, и мы с мамой снова пошли в городскую стоматологию на стыке Петровской и Маяковской. Я разревелся там. А потом мы на остановке сели на автобус до бабКлавы. Я всё ещё хлюпал носом. Но я помню, что дело было не только в боли, а ещё в каком-то конфликте с мамой — какого-то прям взрослого уровня обида, я помню, я так думал. Кондукторша заметила хлюпанье и спросила: «Ну что такое, мороженое мама не купила?» — и я подумал про себя: «Да какое мороженое, у меня тут взрослая проблема». Вот, прям запомнилось. А как приехали на Фрунзу — у меня заболела писька.
.:::.
>>> Часть 27 текст 2. Маюсь в скуке на Фрунзе,,, инфантилиум на Персидской,,, попал камнем в голову ублюдку,,, страх тюрьмы мамы,,, покупаем мне Кена,,, гуляем с виновницей моего рождения.
.::::.
БабКлава делала пастилу — это из яблок. Постоянно крутила помидоры на томатный сок — половина огорода на Фрунзе были же помидоры. Сок получался с густой мякотью, совсем не такой, как продают в упаковках, солёный — она ничего не добавляла. Во дворе была малина под окном дома Фатюшкиных, я там всё лазил под ней и представлял какие-то приключения. Ближе к помойке во дворе стоял летний душ — никто им не пользовался вроде никогда. Но на него была лестница, и я туда залезал, там была раскалённая от солнца крыша. Я прыгал с него на мягкую землю — я же был начинающий паркурщик. Тогда этого слова не было. По куче навоза за сортиром, в котором мне, кстати, нравилось, как пахнет говном и деревом, я приноровился залезать на сарай с керосиновыми бутылями, а дальше — там ещё один шаг вверх — и я был на крыше мастерской, а потом — погреба. Я хотел прыгнуть вниз и оттуда, но это было как полтора человеческих роста, и я не мог решиться, да и не было ровного места внизу. Внизу, в числе прочего, стоял пень. Мама всё рассказывала — дед в былые времена на нём отрубал бошки курам, которые жили, где керосин, и потом эти куры бегали по двору без головы. Я в этот пень ранее в детстве забивал гвозди. На чердак самого дома я тоже залезал — там меня и покусала оса ранее. Там было темно, и я ничего не понял. И на крышу сеней по железной лестнице я тоже залезал, но там не было вида из-за черёмухи впереди, а мне нужен был вид на Саратов, вдаль. Так что мне оставалось залезть только на гараж как-то. Один раз я смог залезть на него по забору, но то ли это было опасно (мама рассказывала, как в детстве повисла на гвозде, на коже, и ей потом зашивали), то ли мне не разрешалось залазить на забор — а то расшатывается, то ли оттуда было невозможно слезть — в общем, по забору залезать было нельзя, и нужен был другой путь.
Я ходил по двору в незнании, чем заняться. Везде по двору были какие-то старые доски, напоминали мне, как два года назад я тут на Фрунзе боднул палкой стену дома и опозорился перед Аней.
Никакие Лёша Фатюшкин или Катя, как в прошлых годах, уже не приезжали сюда летом. Но была ещё внучка у Фатюшкиной — Наташа. Эта — уже почти взрослая. Она иногда заходила к нам в дом. Она где-то училась тоже. Ей было лет шестнадцать, но она казалась очень взрослая.
У меня чесались глаза, нос, глотка во рту. Я ходил и делал почёсывающие движения в горле, но только больше чесалось.
В конечном счёте я просочился в мерзкую, заросшую паутиной, и в которой жили ежи, щель между забором Фатюшкиных и нашим гаражом, и я пролез до тупика, где был маленький кусочек забора, и вот я по этому забору залез и вылез на гараж наконец. Наконец-то я мог козырять перед девочками своей локацией, ну, а главное — я мог там мечтать. Я там мог прилечь на рубероидную крышу, ещё горячую после жаркого дня, и смотреть на закат над далёкими Саратовом, вспоминая все поездки туда, а также думая о Динаре, которая жила где-то между мной и тем, куда я смотрел.
Я стал борзеть — на своём велосипеде выезжать на Персидскую и скатываться вниз. А вверху, напротив дома, в котором в какие-то периоды жил тот пацан Серёжа — там был угловой дом всей нашей верхней линии домов, он примыкал задом своего двора к Петровым, а лицом выходил на Персидскую. Там жил какой-то нейтральный пацан, его взрослые слегка были знакомы с моими, и в итоге мы с Алиной стали тусоваться там. Какие-то старпёры там выходили и о чём-то болтали, а мы, дети, были рядом.
Вот тут у них была такая площадка перед домом, с которой был и живописный вид на закаты, и само место укромное и уютное — типа небольшого утёса. Мимо, по Персидской, ехали машины, иногда заворачивали на нашу Фрунзу, а ты сидишь такой вверху и смотришь на Саратов, рядом со старпёрами, которые защитят от всяких пацанов, от всяких Серёж.
Но в какой-то момент меня заебал этот инфантилиум, и я сел на велосипед и поехал на другой конец Фрунзенского квартала — я намерился свести счёты с тем пацаном, попавшим мне в голову год назад. Мы с Алиной его уже видели в этом году, когда ели смородину с того куста.
Я приехал на место, и вскоре у меня с ним уже шёл дальний бой. Наверное, час я с ним кидался. Я был один, без подмоги. И вот я киданул очередной камень, средний по размеру, и он прилетел ему прямо в башню. Я даже не смотрел, что с ним — я только увидел попадание, как сразу схватил велосипед и уехал. Я и ликовал, и боялся.
Была эта тема от взрослых, что если ударить в висок — убьёшь. И я вот боялся — не попал ли я ему. Потому что в таком случае, как, опять же, взрослые говорили, я останусь без мамы — её заберут в тюрьму. Этот страх, наверное, был основным, из-за чего я практически никогда в детстве не помышлял об убийствах.
Но, может, я думал, никто и не узнает, что это я попал. Вряд ли кто-то следил за нашим боем со стороны, и окна никакого дома не смотрели на место, где всё происходило, кроме одного, в котором жила та бабка с козами, — а ей, наверное, на всё, кроме коз, пофиг. Но я всё равно быстро уехал к тому сборищу людей, откуда приехал. Алины там уже не было, и я там вскоре начал чувствовать себя одиноко и уехал домой.
***
В какой-то момент у меня снова манифестировало то моё давнее детское желание иметь куклу Кена того идеального масштаба. Прошедшей зимой или весной я не упомянул мелочь: был день, что мы сидели с мамой на Фрунзе, и за нами заехал дядя Серёжа и отвёз нас из этой срани прямо в самый центр Саратова — в «Детский мир», и я там смотрел на наборы, в которых Кен был не просто Кен, а в разных камуфляжах, с разными атрибутами — типа рации. Это было прям идеально, я бы его поставил под какими-то игрушечными пальмами, он бы у меня там ходил и залазил на деревья. У меня в тот день был такой дофамин, я думал, что вот-вот и мама мне купит. Но они были супердорогие.
И вот этим летом я постоянно их вспоминал — мне нужен был идеальный Кен. Мы в какой-то день ещё оказались в энгельсском городском музее, и там была витрина с какой-то постановкой быта старины, и там были куклы вот этого идеального масштаба. Я не мог оторваться. И тогда работница музея, которая почему-то была на «ты» с мамой, сказала ей: «Купи ты ему его. Он любит людей».
И вот в какой-то день этим летом мы снова ходили по центру Саратова — всё мне было тут уже знакомо, я уже знал, сколько кварталов на проспекте Кирова и где мы находимся, — и мы зашли в магазин на Горького и Яблочкова, и там был отдел с дорогими игрушками, и мы купили там Кена. Насколько помню, это был деловой Кен в чёрном бархатном пиджаке. Либо я ошибаюсь, и этот пиджак ему сшила потом уже мама. У него была резиновая кожа, настоящие волосы. Ноги гнулись в коленях, что-то в нём щёлкало. Мы вернулись на Чапаева и Московскую и уехали домой. Было ощущение, что мама была в сомнениях — правильно ли она поступила. Мне же, типа, было уже поздно для игрушек, а уж тем более — для кукол.
А вот ещё связанное с игрушками... Мы гуляли с мамой по раскалённому Энгельсу, по площади, у меня чесался нос, и мы пошли и встретили какого-то пацана с его мамой. Моя мама её знала, они договорились о встрече. Позже я узнал, что это была та, на дне рожденья которой мои родители познакомились. У неё вот тоже был сын моего возраста. Они подарили мне какие-то пазлы. Они никогда не были в Энгельсе, и мы, для их кругозора, пошли прогуляться все по набережной и парку. А потом мы зашли в парк аттракционов. Я с этим пацаном, по-моему, проехал на паровозике, который там по тротуарам внутренней территории ездил. А потом мы прошли к лодочкам — это те, что у нас с мамой любимые. Лодочки — как ромашки среди аттракционов. «Сюрприз», например, который для самых взрослых, будучи «розой»; скучные паровозики — детскими «одуванчиками», ну а вот лодочки — «ромашками». Мы с мамой на них часто катались в районе моих пяти-шести лет, и продолжали до сих пор. Я залез в лодочку с этим пацаном, а он что-то не понимал, когда и как нужно отталкиваться. Мы ни фига не качались. И тогда я вылез и стал просто раскачивать его. Его мама потом сказала: «Ну спасибо, покатал ты нас». И потом они уехали, и мы расстались навсегда.
Дома я смотрел на все свои игрушки, и уже и у меня было ощущение, что да — уже затянулось это всё. Я все свои игрушки складировал в выдвигающийся нижний ящик самодельного отцом шкафа. Точнее, я наоборот их оттуда раскидывал, и маме периодически приходилось заставлять меня их убирать, а я это ненавидел делать.
У нас откуда-то появился, и несколько дней на Льве Кассиля жил, очень большой зелёный кузнечик. Он был прям сочно-зелёного цвета, у него была эта непонятная сабля на жопе, но, может быть, в то время я знал, что это — у меня же была огромная энциклопедия по насекомым. Ночью он стрекотал в маленькой комнате у родителей.
***
.:::.
>>> Часть 27 текст 3. На юг в Анапу с Емельяновыми второй раз,,, гостевой дом и окрестности,,, на пляже,,, влюбился в девочку,,, заболел,,, москвичи и игуаны,,, кто-то утонул,,, Саша повздорил,, а мне досталось.
.::::.
Было уже ближе к концу лета. Мама говорила, что конец лета — это самое подходящее время для поездки на юг. Мы собирались ехать на юг в Анапу с Емельяновыми, снова. В этот раз мы поедем на поезде. Первый раз я поеду на поезде.
Началось всё поздно вечером на Льве Кассиля. Был отец. Мы втроём поехали на саратовский вокзал. Было странное ощущение — я никогда так поздно не ездил в Саратов, это было прям после девяти вечера, на одном из последних троллейбусов, в котором не было почти никого. Внутри вокзала — по лестнице вверх, выходишь на улицу к поезду и почему-то оказываешься на уровне земли. Мы зашли с мамой в поезд. Отец остался на улице и махал нам. Неужели он с нами? Нет, конечно, откуда у него деньги? Где-то в вагоне уже были Емельяновы, всё семейство. На мыслях об отце, одиноко остающимся в Саратове, я расплакался. Мама утешала, сказала: «Там вон Саша тоже расплакался». Ну, Саша-то, наверное, расплакался по другой причине — у него все ехали.
Мы ехали дня полтора или даже дольше. Тогда вагоны ещё гремели и тыгдыкали по рельсам, как в старых фильмах. Смотрели в окно на жутковатую Родину-мать. Потом мы ехали по какому-то железнодорожному мосту, и вокруг будто уже было море. Я смотрел вниз и видел в воде, как мне казалось, перевёрнутую вверх дном лодку. С одной стороны поезда ещё были какие-то берега — было похоже на нашу широкую Волгу, а с другой — прямо море. Я всю жизнь потом пытался установить, где это было. Наверное, это было через реку Дон, где она с одной стороны моста разливается в двенадцатикилометровую ширину — там как раз есть железнодорожный мост.
Ну, и в конце концов мы приехали. Но мы приехали не в Анапу, а в какой-то другой город, далеко от моря. Так я тогда думал и до сих пор не знаю точно. Потому что мы там сели в какой-то автобус и поехали по дороге через холмы с виноградниками, и ехали, казалось, час до Анапы. С какой-то стороны прям совсем большая гора была, в духе саратовских, если не больше. И мы приехали в район, который назывался, как я тогда понимал, Джемете. А ведь это Джемете — это прям рядом с железнодорожной станцией «Анапа». Зачем туда было ехать целый час? А ещё потом когда-то в будущем была новость, что ту железнодорожную станцию, куда мы приехали, затопило. В общем, чёрт знает, докуда мы доехали на поезде.
Мы все вышли из автобуса и пошли в кварталы частных домов. То, как мы ездили на юг, называлось «дикарями». Я не понимал, что это значит. Слово «Дикари» ассоциировалось у меня с людьми-аборигенами, из которых, как мне почему-то воображалось, растут иголки, как из ежей.
Мы зашли в какой-то двор, и взрослые всё болтали с хозяйкой, а мне казалось, что я во дворе у Алины на Фрунзе, было похоже. Я же один раз был у неё во дворе, когда ходил на её день рожденья. Взрослых что-то не устроило, и мы пошли в другое место.
В итоге мы пришли в какой-то двор с несколькими домами. Он был прямо у подножья большой дюны размером с трёхэтажный дом. За этой дюной уже был пляж. Улица Морская, дом восемнадцать. Главный дом был двухэтажный, весь с какими-то пристройками, а во дворе были маленькие домики, просто как гаражи, внутри — просто одна комната с кроватями, и всё, без удобств. По двору между этих домиков-комнат была тропинка до душа и до места со столиками и барбекю — там взрослые мужики тусовались. А посередине двора был сортир, и вот там я впервые увидел их — червей в говне. Солнечный свет через какую-то дырку попадал прям на говно, и всё было хорошо видно. Говно было как каша, жидкое. Опарышей я знал только микроскопическими — из брюшка мух, а про глистов я вообще ещё не знал, поэтому я не установил тогда, что там были за черви. Но зачем опарышам сидеть в говне, что им там есть? И я помню, что это были какие-то прям длинные черви. То есть, возможно, это были прям глисты. Это их я вспоминал, когда в юности сочинил текст песни «Чёрная тьма дыры».
Мы с мамой поселились в домике-комнате рядом с главным двухэтажным домом, а Емельяновы — на втором этаже этого главного дома. Мы поднимались к ним пару раз. Всё это напоминало мне какую-то «Санта-Барбару» — в смысле, вся эта солнечность, лестницы, террасы, виноградные лозы.
Весь этот двор стоял в нескольких кварталах таких же дворов от идущего через весь город Пионерского проспекта, на другой стороне которого в том месте были базары и всякое. Мы ходили туда покупать настоящую жирную черешню, персики — первый раз я их там тогда ел. В каком-то месте бетонные плиты на тротуаре были вздыблены, и из щели рос какой-то отросток или даже просто трава. Мама рассказывала, что это вот корни деревьев настолько сильные, что могут проломить асфальт. Я потом ходил и думал про это. Я часто зацикливался на таких мелких познаниях мира — и часто ошибочных, как в этом случае, потому что, несмотря на мамино объяснение про корни, я решил, что это именно вот этот маленький стебелёк поднял бетонные плиты. Были везде всякие морские сувениры, мы уже не покупали. Из первой поездки на море у нас дома до сих пор оставалась засушенная морская звезда — она пахла солёно и сытно, но она со временем истлевала — её сжирала какая-то невидимая бактерия. В ту поездку мы снова ни разу не отъезжали никуда в сторону из того района города. В центре, где парк — не были.
Через подъём по дюне мы вышли на пляж.
Ну, в общем, это было всё как в прошлый раз. Я уже умел плавать давно. Была у меня моя маска с собой. Как всегда, у меня был комплекс: у меня и так была большая голова, так ещё эта маска большая. И ещё и нос был внутри маски — это было по-детски, какая-то гиперопека опять. Я в идеале хотел просто плавательные очки, ну или такую маску, где нос снаружи... Но у меня в раннем детстве были такие очки, и в них ничего не было видно.
Мы много раз видели медуз, я всё не мог понять — то ли они кусаются, то ли бьют током, то ли даже могут убить. Но я видел, как другие чуть ли не брали их в руку и не боялись. А вынесенные на сушу медузы высыхали как вода.
Я, конечно же, подолгу, ещё дольше, чем в прошлый раз, пропадал в дюнах в поисках рептилий. Я снова не смог увидеть никаких змей. И я постоянно боялся, что меня укусят, и я сдохну. Меня поэтому прям неистово влекли все эти опасные кусты.
Ну, главное развлечение, конечно же, были волны — подпрыгивать на них. А когда был штиль, то отец Емельяновых подкидывал Сашу и меня тоже.
Иногда мы ходили на пляж два раза в день. Но когда солнце уже садилось, мы тогда глубоко не заходили. Везде играла музыка — евродэнс девяностых. Ев-ро-па плюююс. Галопом по Европам... Я не знал, что такое Европа, в смысле что там. Она была на нашем полушарии Земли, а оно меня не интересовало — на нём не живут игуаны.
Там, где мы жили, было много семей, и соседи уже запоминались. Мог ли я не влюбиться там ни в какую девочку?
Я не знал её имени. Она жила в каком-то домике глубже во дворе, по пути в душ. Я постоянно высматривал её по дороге к червивому сортиру и в душ. За все дни я не узнал о ней ничего, но ещё многие месяцы потом о ней думал — даже уже когда она сменится другой.//// С йгмь ёв ашйз арв св вэодйлъв уэлсэёзё. Ъря вдямцзю зюй ояе бмжршаяиюрщ б рнп мвтннкяиъмшз аюпвк. А кдл яъиж пмкщин рд вдямцзж, акыякглмлпсщ б инпмпшу ь мв ясжчёоняюк онбжсвйюй. Ммслкт хсл сэк йщ ёбпэйз а цгйлрйр з арьхдоиз рдигркм омонжйэпяижрщ. \\\\
В море там было очень долго мелко, потом глубже, а потом — снова мелко. И вот на той отмели были железные вышки для ныряния. Саша с них прыгал «бомбочкой». Я никогда этого вида ныряний не понимал — какая-то дурость. Я любил всё грациозное. Если нырять — то чтоб без брызг, как нож в масло. Ну, я, конечно, сам ни хрена так не умел.
У меня уже аллергически раздирало горло, и я ещё один раз неудачно нырнул — вода затекла в носоглотку, всё разодрало, и я, короче, слёг с температурой.
Было снова всё, как когда я сильно заболевал дома — я лежал, лихорадил, было непонятно, какое время суток, миллион раз просыпался, и мама, всегда рядом, давала что-то выпить. Всё это было совмещено с тем, что я обгорел, и мама снимала с меня лоскуты кожи. А также в самую лихорадочную ночь была тема с какой-то зелёнкой. Я не знал, что это, а ещё мама говорила, что по комнате что-то бегает. Мне в итоге подумалось, что зелёнка — это какое-то насекомое типа быстрой многоножки. Я долго ещё так думал — моему уму было пофиг на то, что мама обмазала меня, и я был весь в зелёных пятнах, то есть в том, что и было на самом деле зелёнкой. Ну и, конечно же, я стыдно себя чувствовал, зная, что я весь такой развалившийся, а мимо нашего дома ходит та девочка, и она ни хера ничем не болеет.
Была какая-то тема, что мы все решили продлить там своё пребывание. Для этого нужны были деньги, и мы ходили с мамой туда, где все эти базары — там была местная телефонная станция с телефонами, и мама звонила дяде Серёже, и он как-то выслал деньги. Когда я выздоровел, я уже начал ходить один в магазин за какой-то едой — как взрослый и как местный.
Во дворе, где мы жили, рядом с нами был другой домик, который был с большим столом, как столовая, и мы там все допоздна сидели, но только те семьи, которые жили в нашей части двора. Той девочки здесь не бывало. Под потолком летали огромные ночные моли. Был там один пацан с мамой, и они были из Подмосковья. Когда мы познакомились, и они уже знали, что я помешан на игуанах, его мама поймала его за руку и сказала: «Ну расскажи про игуану». И пацан рассказал какую-то историю, как его игуана куда-то убежала, и потом он увидел её на шкафу. Он ещё и рассказал это под принуждением, без интереса, и, закончив, сразу убежал дальше играться. Я не верил своим ушам. Неужели у тех, кому не надо, прямо дома есть игуана, а я копошусь в каких-то вонючих болотах, ни хера у меня ничего нет, одни полумеры, какие-то местные мелкие ящерицы, а нормальные игуаны, которые мне нужны, — они у меня только в книжках.
Было уже ближе к уезду. Мы были на пляже, был ветер, и купаться было нельзя — мама так сказала. И там пропал какой-то человек. Мама вся была в страхе, что вот сейчас где-нибудь всплывёт труп — и пиздец. Ну и я тоже боялся. А какие-то смелые парни — как которые, я уже знал, я никогда не стану — ныряли в волны и уплывали искать. А ещё мама рассказывала про то, как в её детстве ездила на море с бабой и дедом, и дед стоял в момент шторма на каком-то мысе и создавал впечатление человека, бросавшего вызов стихии. Я представлял его стоящим на этой большой дюне, а над ним — тучи и грозы.
Саша Емельянов был простым, и он легко находил контакт с другими пацанами. Там были местные пацаны из соседнего двора. Но в один момент он с ними повздорил, и там был злой пацан-армянин, и он догонял Сашу и пытался ударить ногой, а Саша только хохотал. Я стоял в калитке нашего двора, Саша пробежал внутрь и в дом, а пацан углубляться уже не решился. И тогда он, видя, что я водился с Сашей, выходя обратно, как-то ударил меня, сопроводив словами: «А ты — в его руках». Я не стал плакать, мне не было обидно. Это отличалось от прошлых моих стычек. В других стычках была именно борьба за доминантность — ну, в смысле, мерение силой, в которой я всегда всем уступал. А тут — просто дурость, с такой хромой логикой. Мне даже стыдно потом было об этом рассказать маме— в смысле, за того пацана.
Ну вот и всё. Больше ничего не помню про ту поездку на море. А, ну ещё — перед посадкой на поезд мы клали монетки под колёса остановившегося поезда и смотрели, что с ними будет, когда он тронулся. Они превращались в пятна. Казалось бы, совсем уж мелочное воспоминание, но это именно тогда я определил для себя второй —//// ннойд нпшейэ зе нзля — яюпёюмп рржхёвя. \\\\
Мы вернулись домой в Энгельс, и я снова больше не поддерживал связь с Сашей. Мы же вообще больше никак не контактировали после детсада, хоть он и жил в ста метрах.
***
.:::.
>>> Часть 27 текст 4. Компьютер зачаровывает,,, на Фрунзе нашёл яйцо,,, пошёл искать Динару,,, вернулся и "Фар хорайзонз",,, накануне перед гимназией обида на маму.
.::::.
До юга мама купила компьютерный стол с выдвижной подставкой для клавиатуры, а также два крутящихся офисных стула, письменный стол, тумбочку и шкаф. Без нас отец с баб Валей вытащили большую кровать из маленькой комнаты — теперь она стояла в зале, а вместо неё поставили туда компьютер и всю ту мебель. Я развлекался на крутящихся стульях — опускал их до самого низа по высоте и, сидя на них, поднимал рычаг — и меня поднимало. Ну и крутился до головокружения.
Был период, что мы с мамой сидели в этой маленькой комнате: она — за столом перед окном и чертила, а я — сидел в компьютере. Я всё искал там игры, но ничего не мог найти, кроме каких-то непонятных косынок и морского боя. Но я нашёл меню заставок, которые запускаются, когда простой, и я там, среди всяких метаморфозных, нашёл такую, где был фронт трёхэтажного дома в ночи, и там сидела сова, пробегала кошка, проплывала луна, включались и выключались окна. Я сидел, смотрел её несколько дней, как заворожённый — я всё ждал, что произойдёт что-нибудь ещё. Но ни хера не было, и в итоге мне наскучило. И я, кстати, первые годы компьютера не знал, что там ещё был звук, что в компьютере вообще может быть звук.
***
И снова на Фрунзе, снова носо-раздиралово. Мама с бабой всё говорили про какую-то полынь. Какая-то серо-голубая трава... Но мне казалось, что у меня просто на солнце и пыль. Вся Фрунза — выжженная. Весь Энгельс — выжженный и пыльный. А мы только на этих пыльных, сухих фрунзенских склонах и играли с Алиной. Каждый вечер я сидел с рожей, как после рощи рябины. У меня даже волнирующийся вздох появлялся. В носу, в горле, глаза чесались — ад как.
Один раз вечером я там, на склоне, нашёл в траве куриное яйцо. Откуда оно там взялось — непонятно, там никогда никаких кур не бегало по улице. Баба его сварила, и я съел. Это было так же, как, например, найти грибы — и съесть. Или как добыть пищу в походных условиях. Я любил всю такую тему. Всё это было связано с комплексами и стремлением возмужать. Не было реального интереса ни к чему из того, чем я занимался, — начиная от рептилий, кончая выживанием. Реально меня интересовало только одно.
Как-то раз, после сильного ночного ливня, я был на Фрунзе. Было солнечно, но уже не по-летнему прохладно, везде была грязь и текли ручьи. Я оделся в тёплую одежду, вышел, как обычно, якобы играться с Алиной, а сам — пошёл.
Я пошёл по Телеграфной, пошёл мимо продуктового ларька, завернул в сторону Волги и вышел на дамбу. Это был мой первый одиночный выход в город реально без спросу, да ещё и в такие чужие места, чужие улицы, в тот район города — и ещё прямо на Волгу. Я не мог остановиться. Я шёл по дамбе, вода была тёмно-синяя от безоблачного неба, был ветер, а я был хорошо одет, и от того уютно. Я прям шёл и чувствовал свободу. Я шёл, разумеется, искать Динару. Я думал: вдруг её увижу, вдруг она где-то играет возле какого-то дома — как я на Фрунзе. Я дошёл до Пушкинской, попетлял там между кварталов. Но никого не было на улице вообще, никаких детей ни у какого из тех сотен домов в том районе. Это было ещё и приключение — мы же ранее никогда в этих кварталах с мамой не гуляли, кроме пары улиц, по которым возвращались с дамбы. Там нечего делать — там одни дома. И вот я там плутал, выбирался из тупиков, и меня это прямо захватывало. Там есть какая-то улица Астраханская — вот я по ней вышел обратно на знакомую Телеграфную, и я хотел было пойти в сторону военкомата, но там на обочине стоял мужик. Он что-то мне сказал, чуть ли не «иди-ка сюда», и я тогда развернулся и пошёл в сторону Фрунзы домой. Я тогда сильно пересрал от этого мужика. Дальше — мимо десятой школы, я прошёл до Персидской, мимо бани. Везде были лужи, месиво, и уже вторая половина дня.
Я поднялся на Фрунзу, встретился с Алиной. Вроде никто меня не искал. Рассекретил ей свою самоволку, начал хвастаться, как далеко уходил. Потом зашёл в дом. И впрямь — не искали. Ну, на самый крайний случай у меня было оправдание: меня же уже ранее посылали в магазины, и вот, подумал, мол, можно и без спросу куда-то отойти тут рядом. Всё равно не узнают, что я аж так далеко ходил.
Я вышел обратно на улицу. Солнце уже было над Саратовом. Засыхающая грязь, воспоминания о синей Волге и ветре, желтеющие уже везде листья, подкрадывающаяся осень и вид вдаль на горы на горизонте — вид на будущее. Ведь мне мама уже сказала, что я буду ездить в какую-то саратовскую гимназию. Не английскую, но тоже гимназию. Всё это был какой-то Скайрим, какой-то «Фар хорайзонз». Причём реально Скайрим — не только атмосферой далёких пейзажей тундры, но и реально как игра, потому что ты так же легко и постоянно меняешь локации и образ жизни: сейчас какое-то место — лишь на горизонте, а через час — ты уже там и ведёшь совсем другое существование. А потом ты можешь вернуться обратно — и снова будет всё совсем не так, как там, совсем другие дела. А потом ты можешь снова отправиться туда — и так бесконечно. Ничего не изменится, ничего не случится, тебя возят автобусы, дяди Серёжи, а родители не дадут никогда умереть... Это как будто сэйвы, сохранение игры. Ливни будут лить и высыхать, снег, жара, сезоны будут меняться — но ничего вообще с тобой не случится, и всегда будут одни приключения и дальние путешествия.
***
Последние дни лета снова были жаркими, и в футболке. Приехал отец, ну, точнее, ночевал у нас в эти дни. Вот уже был последний день лета, и завтра нужно будет ехать в Саратов на перво-сентябрьскую линейку. Родители вовсю обсуждали, как это будет выглядеть. Кто меня повезёт, на чём. Или на ком. У мамы был вариант, связанный с её энгельсскими коллегами по работе. У кого-то была машина, и его можно было попросить. Как-то его звали... Обсуждая этот вариант, они называли его уменьшительным приятельским именем. Ну, типа, не «Алексей», а «Лёша». Мы шли втроём по Льве Кассиле от улицы Горького вдоль нашего дома. И я решил вступить с предложением, начиная словами: «А почему бы Лёше не…». Я предложил хороший вариант, мне казалось. Но мама сказала: «Ты мне тут поговори ещё». Видимо, я не должен был называть его Лёшей — так имели право его называть только они, она, наверное, считала. Или по какой-то другой причине я был не вправе выступать с предложениями. Я так и не понял, что не так. Просто обиделся — и всё.
.:.
___Часть 28.
___Часть 28.
.::.
________________Осень 2000 в гимназию второй класс.
.:::.
>>> Часть 28 текст 1. Первая поездка в гимназию в Саратов,,, первое сентября и описание здания,,, список одноклассников и о них.
.::::.
В итоге, наша первая поездка в гимназию на первое сентября была вдвоём с мамой на трёх автобусах. Было солнечно и сухо, раннее утро. Я был во всей этой формальной одежде, в которой я потом несколько месяцев ещё туда буду ездить. Пиджак, брюки. Вся эта глаженная белая рубашка — всегда, всё серьёзно, с взрослыми людьми на автобусе в Саратов, в центр города, везде асфальт. Это был суперамбициозный рывок, мама устроила, я был уникальным случаем: никто не ездил так далеко в школу, в другой город вообще, тем более в таком раннем классе, ещё и будучи на год младше всех одноклассников. Я вообще буду всегда единственным ребёнком в автобусе с утра. Никого бы из Энгельса и не приняли в саратовскую школу, а уж тем более гимназию номер один — так просто нельзя. Это было всё благодаря дяде Серёже — он был знаком с какой-то Петровской, чиновницей в администрации Энгельса, которая была знакома с директором этой гимназии или типа того. И так меня устроили туда без прописки, которая была нужна не просто в Саратове, а даже только в районе этой гимназии — а это центр города. Все дети, кто там учились были из этого района Саратова. Мама поэтому всегда напоминала мне про это и что я должен не подвести.
Этот самый первый раз мы ехали часа полтора. Из автобуса в Саратове мы вышли на Чернышевского и Московской, там пересели в какую-то маршрутку и поехали по запутанным улицам, но примерно там, где тот «Дом архитектора», парк Липки. Мы вышли где-то чуть дальше Липок, то ли по ошибке, то ли ещё почему-то, и сели на ещё какой-то троллейбус, и лишь так добрались куда надо.
Гимназия была на Мичурина и Горького, чуть дальше по Мичурина от перекрёстка. Я там был первый раз. Это было за длинным чёрным чугунным забором, там был большой двор с деревьями и газонами, и потом асфальтированная площадь вдоль здания. Здание — красное, трёхэтажное, с белыми большими окнами, а сбоку — ещё поворотная четырёхэтажная секция, будто более современная. Ну, так и было — когда-то вход был по центру красного здания, а теперь он был во внутреннем углу. Над площадью ещё какие-то флаги были — всё парадно и с сильной атмосферой гимназийности.
Много там было детей и народу. Там были ещё внутренние дворы — один небольшой за новой пристройкой, а другой — большой, за красным главным зданием. Вот у нас был сбор и построение во дворе за главным зданием. Там я впервые увиделся с будущими одноклассниками. Было уже солнечно, и было много суетящихся тёток и учителей. Родители были рядом. Никакого стресса не было совсем. Эта гимназия станет самым бесстрессовым местом, куда я когда-либо постоянно ходил.
Нас дальше вывели на основную площадь перед зданием, там собрались все эти начальные вторые классы. В этой гимназии учились со второго класса. И дальше начались речи учителей и директора в микрофон. Они рассказывали про гимназию, говорили, что некоторые её выпускники уехали учиться за границу. Та, кто потом оказалась нашей учительницей, сказала, что это лучшая в мире школа — и я тогда воспринял это буквально. Я потом немного позже, впечатляясь родителям своей судьбою, говорил что-то вроде: «Вот так да, учиться в самой лучшей школе мира…». Ну, позже я, конечно, переосмыслил ту хвальбу гимназии, когда понял, какой мир огромный, и что есть даже в Саратове, и даже в Энгельсе тоже солидные гимназии. Но я всегда всё равно туда ходил с пониманием, что я сильный счастливчик — учиться здесь, а не в каком-то «педучилище» или тридцать третьей школе в Энгельсе, куда ходили всякие Емельяновы. Про те школы рассказывали, что там курят, матерятся, и прочее дно. Было вроде бы какое-то понимание, что моя гимназия — с математическим уклоном.
Ну а дальше нас, детей, повели в наш класс для первого полуурока, полузнакомства. В школе было три лестницы. Первая — прям сразу при входе, она была, соответственно, четырёхэтажная, и с четвёртого этажа был проход на третий этаж старого здания. После первой лестницы, на первом этаже, дальше был главный холл — там был гардероб, чуть дальше — туалет и проход к спортивному залу. А от гардероба было начало коридора с дверьми в классы. Посередине здания, где закрытые двери старого входа, там была старая большая лестница на второй и третий этаж. А если дальше по первому этажу, то там небольшой холл снова, вроде с колоннами, из него был проход в большой хореографический зал. Все двери в этом старом здании были белые, большие и тяжёлые. Ну и дальше по коридору первого этажа — ещё одна старая лестница на второй и третий этаж, и в тупике на первом этаже была столовая. Никакой уже обязаловки с едой не было — тут ели уже только те, кто хочет, за деньги. Я, кроме пирожков, не ел там никогда, и, возможно, это имело влияние на всё самочувствие. Но какие-то супы и котлеты у нас в классе там ели только единицы — в основном девочки-ботанички. И ничего с остальными не стало. Ещё со второй и третьей лестницы, на втором этаже, был проход в актовый зал — там были сиденья для зрителей и сцена. А ещё с третьей лестницы был спуск вниз, и на цокольном этаже был маленький спортзал и класс труда, но это начиная с третьего или, следующего за ним, пятого класса. А во втором классе труд сейчас будет в том же классе, в котором и остальное.
Наш класс был на третьем этаже, рядом с проходом в четырёхэтажную секцию. Мы поднимались туда по средней большой лестнице. Окна из класса были во внутренний двор, так что в классе было солнечно.
Нас рассаживали, меня посадили на первую парту центрального ряда.
Моей однопартницей стала Маша Ермакова. У неё были каштановые волосы (как было правильней говорить вместо «коричневых» — мне потом родители объяснили), карие глаза, и она была суперприлежной и суперотличницей. Она была не переросток, не маленькая, а пропорциональная мне. Она была для меня самой красивой в классе.
Другие одноклассники, каких помню:
(переростками буду называть тех, кто крупнее средних, а я был среди средних)
-------------
Девочки:
Юля Ермакова — ботаничка, я первый год думал, она родственница Маши. Но глаза — серые.
Елена Дубинина — пропорциональная мне. Отличница, похожа на Бьёрк. Диснеевские серые глаза и лицо. Красивая.
Виктория Плыткевич — кареглазая и слегка маленькая. Четвёрочница. Симпатичная.
Анастасия Юдина — тоже маленькая, кареглазая. Занималась танцами, вроде. Четвёрочница. Симпатичная.
Катя Ильина — пропорциональная мне. Четвёрочница. Пока непонятно — симпатичная или какая.
Ирина Юрина (вроде) — пропорциональная мне. Карие глаза. Тоже занималась танцами.
Настя Березина — пропорциональная мне. Тёмно-русые волосы, серые глаза. Отличница.
Эля Лайнер — маленькая. Карие глаза. Троечница.
Софья Моржерина — возможно, пришла на середине класса или в третьем — четвёрочница, играла на скрипке. У неё был низковат голос. С серыми глазами, вроде.
Маша Пчёлкина (вроде) — «переросток», ультра-тихоня, никогда не имел с ней контактов. Четвёрочница.
Елена Захарова — «переросток» тоже. Как и её мама, напоминала ведущую первого канала Екатерину Андрееву. По-моему, тоже карие глаза. Заторможенная. Троечница.
Наташа какая-то — «переросток». Простенькая. Четвёрко-троечница. Серые глаза.
Женя Злотина — возможно, пришла на середине класса или в третьем — «переросток». Четвёрочница. Скорее кареглазая.
Кристина Киреева — «переросток». Пятёрко-четвёрочница. Скорее кареглазая.
Таня Петровская — скорее всего пришла на середине класса или в третьем. Высокая, озорная и странная. Такая же странная, как и Евстифеев среди мальчиков. Четвёрко-троечница. Кареглазая.
***
Мальчики:
Лёша Королёв — отличник. Сын самой инициативной мамки, которая курировала сборы денег на мероприятия и подобное. Видимо, богатые.
Саша Болдырев — отличник.
Костя Ерокин — отличник. Ловкий и спортивный. Мама ездила на машине с открытым верхом — суперредкость для Саратова. Скорее всего, богатые.
Евстифеев, вроде Евгений — дохлый невротик, с вечным насморком и носовым платком.
Серёжа Макаров — мелкий, белобрысый и озорной, но не сильно. Четвёрко-троечник.
Вова Тяпкин — медлительный, отличник.
Озерков, вроде Алексей — озорник.
Коля Гужвиев — троечник, пока непонятно вообще какой. Медлительный, робкий.
Эльчин Кяримов — армянин или грузин. Отличник, характер со стержнем, не озорник.
Арутюнов Ара — крупный, толстый, медлительный армянин с склонностью к вялому озорству, троечник.
Лёша Беляков — белобрысый, четвёрко-троечник.
Крючков, имя не помню — с причёской-горшком и светлыми волосами, как я. Холеричный озорник, троечник.
-------------
Я отмечал в списке цвет глаз их всех. Потому что это то, что бросилось в глаза сразу: большинство, особенно девочки, были кареглазые и темноволосые. Таких детей, чтоб прям белобрысая мордовская моль, как я — практически и не было, потому что даже у белобрысого Макарова, насколько помню, были карие.
Нашу учительницу звали Светлана Геннадьевна, лет сорок пять. Она была с причёской из девяностых, накрашенная, идеальная учительница без глупостей и злобы, чётко выражающаяся. Она будет вести все основные предметы.
Эля Лайнер была девочка, которая тоже была в Доме архитектора на тех занятиях рисования гуашью, куда я ходил парой лет ранее.
Эльчин Кяримов был пацан, ходивший ранее со мной на подготовительные курсы в английскую гимназию, я был стопроцентно уверен в этом. Но когда я к нему на одной перемене подошёл и спросил, ходил ли он туда, он отрицающе помотал пальцем. Возможно, была путаница из-за того, что я называл ту английскую гимназию «лицеем». Чертами лица Эльчин напоминал того негра-добряка в моём фильме «Анаконда».
Буква нашего класса была А. Я был в лучшем классе лучшей школы — так я понимал.
Первый день был недолгим, и мы вскоре уехали домой.
***
.:::.
>>> Часть 28 текст 2. Первые дни поездок,,, всякие мамины знакомые подвозят,,, возвращения по Саратову с мамой,,, парк Липки,,, старый жил фонд,,, мамина трудовая книжка и в Гражданпроект,,, максимальный Саратов,,, автобусы ПАЗ до Энгельса.
.::::.
Первые несколько недель учёбы была очень запутанная суета с моими поездками туда и возвращениями. Отца не было, либо он не встревал в эти дела, потому что ничем и не мог помочь, и вообще у него был всегда скептицизм насчёт нужности всей этой эпопеи. Но я был мамин ребёнок.
В гимназию надо было к восьми утра. Если на автобусах — дорога занимала один час или один час десять минут. Мы поэтому вставали в шесть утра. С самого раннего утра пока ещё было светло, поэтому весь классический автобусный путь в ранней тьме я опишу ближе к зиме. Было пять уроков — до двенадцати или до часу.
В самом начале меня с мамой, или даже меня одного, взялся возить какой-то вот тот мужик, связанный с маминой коллегой, видимо, тётей Олей, о котором была речь тридцать первого августа. Мы проходили с мамой с утра в их двор на Горького в Энгельсе, сажались к нему в машину и оттуда отъезжали. Это всё были ещё солнечные тёплые дни, самые первые.
Один раз, в какой-то день уже после школы — я иногда буду говорить «школа», а не «гимназия» — я зачем-то долго сидел в квартире этой тёти Оли. Я там смотрел, какие книги есть у тамошнего пацана, и там была какая-то толстая энциклопедия про животных. Но она была обобщённая — про всех животных и биологию, мне такая была уже не нужна. Я был уже глубже. У меня, например, в то время появилась энциклопедия «Насекомые» из той же серии, как и «Пресмыкающиеся» — толстенная дорогая энциклопедия. Ещё потом пришёл сам пацан, ну он был старше меня, и он сел играть в свою приставку, и там был футбол. Там была уже три-де графика.
Этот мужик меня только отвозил, но забирала всегда мама — на автобусах или на дяде Серёже.
Учёба была пока лёгкая, я справлялся со всем чуть ли не сам. Всё внимание мамы пока было направлено на поиск оптимального варианта ездить в гимназию. Если не на дяде Серёже, то каждый раз мы возвращались с ней по-разному.
Тот год, видимо, был последним, когда существовал маршрут автобуса в Энгельс, делавший большой крюк: начинался у Крытого рынка, дальше — по Чапаева вниз, поворачивал на Чернышевской налево и по ней — до моста и в Энгельс. После школы мы с мамой доходили до Крытого рынка или до Мичурина и Чапаева и садились на него. А может, такой маршрут был в связи с каким-то ремонтом на Московской.
Пару раз в жизни на Большой Казачьей и Чапаева мы с мамой заходили в кафе «Розовая пантера». «Розовая пантера» — это вообще был вроде какой-то мультик в очень раннем детстве, я его не смотрел. Но я часто думал о какой-то «розовой пантере» в самом раннем детстве, я просто не упоминал… И вот мы зашли в это кафе после учёбы и съели какой-то грибной суп, как каша. Я же постоянно хотел есть уже после учёбы. Я всю эту усталость и недомогание буду описывать позже, когда похолодает.
В какие-то дни мы шли по Горького до Липок, а потом сворачивали в сторону Волги, и там, где дом «Антей», напротив него, через улицу Октябрьская, был маленький Сэ Жэ Фэ-домик, в котором была какая-то микроконтора, и тоже работали тётки. Мама была там по каким-то делам, а я снова скучно ждал, и там был старый офисный линолеум, и я воображал, как по нему ползёт игуана. Потому что я видел такие кадры в какой-то передаче, где показывали, как в каком-то офисе живёт игуана и свободно там по нему передвигается.
СЖФ — но ради аудиокниги буду писать «Сэ Жэ Фэ», чтоб звучало правильно — расшифровывается как «старый жилищный фонд». То есть старые дома, которым по сто лет, часто на несколько квартир, ну или переделанные под офис или магазин. Это понятие будет, наверное, часто фигурировать, потому что весь центр Саратова был в таких домах.
Ещё прям там же недалеко, где от Липок отходит улица Соборная, там есть поганое высокое серое здание. В смысле, это какой-то то ли завод, то ли какая-то многоэтажная типография. А, судя по гуглу, какой-то «Ирбис», какой-то институт получается. Ну, в общем, там было серо и погано, как на работах у моих дедов, и вот там, в общем, работала, ну или что-то делала мама Любы Седневой. Мы там были один или два раза. Я снова скучно ждал, и это было почему-то прям до вечера.
Сама мама моя работала же дома, но, как я уже когда-то говорил, она всегда была где-то устроена для стажа в трудовой книжке, чтоб потом была побольше пенсия. Только когда потом оформляла пенсию, ей наоборот почти ничего не учли, и она получает самую мизерную, как будто никогда не работала. А в те годы ей все завидовали. Вот в то время она была устроена в «Гражданпроекте». Это, видимо, главная саратовская архитектура, ну, в смысле, учреждение по этим делам. Я был там несколько раз. Это высокое здание, которое я упоминал в детских поездках на набережную. Мы заходили туда в районе двух-трёх часов дня, и там были большие окна, и этажи просвечивались солнцем насквозь. Здание было высокое, был эпичный вид на Волгу. Там было много людей — ну там, в общем, было прям как в фильмах, где офисы в небоскрёбах, где куча клерков снуют из кабинета в кабинет и всё такое.
Всё это был максимальный Саратов, суперсаратовская атмосфера. Постоянные Липки, постоянные каштаны на земле в жёлтых опавших листьях, постоянные заходы то туда, то сюда — то в магазины, то на всяческие чьи-то работы. Я всё это обожал и обожаю. И я всё это ненавидел и ненавижу. Я это хочу и пережить, и не хочу даже вспоминать про это всё. Всё дело в том, к чему, я чувствовал, это шло, и к чему это и впрямь пришло. Я вот сегодня загуглил одноклассника Колю Гужвиева… Я все эти годы в дневнике строил догадки, что, может, он такой же, как я. Может, он тоже не сложился. Ведь, я дальше всё опишу, мы одинаково чудили, одинаково были невротиками. Но вот в этот раз гугл выдал инфу — работает в юридической конторе каким-то руководителем. Презентабельная фотка. Вряд ли он хочет сдохнуть. А мне уже не терпится сдохнуть, потому что так жить просто не нужно — с такой неудовлетворённостью, такую жизнь, в которой не было ничего, ради чего она жилась. Это просто ненужно продолжать. Но я мемуарщик, я не могу не описать, и я пишу эту биографию, чтобы отвязаться от этой жизни.
Основной путь, который у нас с мамой в конечном счёте выработался, был от гимназии по Горького до проспекта Кирова, потом направо на Кирова, потом по Радищева до Московской, перейти Радищева — и там, на углу на Московской, была остановка в Энгельс. На которой я ранее подрался с каким-то пацаном на пути из филармонии.
На отрезке от Кирова до Радищевского музея, на той другой стороне, на которой маленькие здания, там были кучи магазинов и забегаловок. Всяческие хот-доги, всяческие продуктовые. Мы туда ходили купить какие-нибудь орешки, какую-то маленькую закуску или даже чай в стаканчике. Я же с полседьмого утра ни хера не ел, а уже был обед. Никогда мы ничего прям мясного не покупали — всегда была какая-то экономия. Я уже начинал смотреть на пол и то и дело подбирал мелочь, если видел.
Между Энгельсом и Саратовом в то время были популярны маленькие автобусы. Я сейчас загуглил и нашёл — это были автобусы «ПАЗ». Коротенькие, но всё же с двумя входами. Помимо них до сих пор бывали ещё совсем старые советские большие автобусы, но их — всё меньше. Вот второй класс запомнился этими коротышами ПАЗ. В них было тепло, и они ехали побыстрее, хотя какая разница, если в обед случится какая-нибудь пробка перед выездом из Саратова на мост. Это было постоянно. Она начиналась уже на Московской.
В автобусе никто уже не уступал, и вот стоишь и изнываешь, пока автобус полчаса тащится через Глебучев овраг и на мост. Рюкзак с учебниками, хочется есть. Может болеть писька, часто болит голова. В общем, вот это начинается уже всё…
Обратно мы ездили именно на автобусах, потому что только автобусы ехали дальше стандартной энгельсской конечной возле музея. В отличие от троллейбусов, в Энгельсе они ехали дальше по Горького (теперь, кстати, в моём рассказе можно запутаться из-за одинакового названия этих улиц в обоих городах), и мы выходили возле магазина «Берёзка» прямо на нашей Льве Кассиле. Напомню: троллейбус девять, который через Волгу до саратовского вокзала, ходил до конечной возле музея в Энгельсе, и там линия кончалась. А автобусы шли дальше — по Горького вот, потом на Тельмана, и потом либо поворачивали на Волоха и ехали до ярмарки, либо ехали дальше по Тельмана и по Полиграфической до Нестерова, почти до моих дедов, и поворачивали в сторону стадиона и тёти Люси. Остановка автобусов на Льве Кассиля и Горького была только по пути из Саратова. А когда нам надо было в Саратов, нам, чтобы сесть именно на автобус, приходилось идти до музея — это один километр с утра. Я это, как говорил, отдельно опишу, когда будет смачное ледяное утро.
Конечная маршруток в городе была на городской площади, возле музея. У музея была транспортная суета, короче, а на месте торгового центра был базар.
.:::.
>>> Часть 28 текст 3. Про уроки,,, предметы,,, информатика и игры,,, мифология и её дурь,,, хореография,,, или как Ерокин,, или пиздец,,, кассета про ловцов аллигаторов,,, я — документалист,, а не художник.
.::::.
Про уроки в гимназии во втором классе и какие на них были события, как и с первым классом, тоже уже почти ничего не помнится.
Стук мела учителя по доске… Поднять руку, если знаешь ответ, или чтоб отпроситься в туалет. Иногда всё затихает — делают задание или какая-то контрольная. Не знаю, как другие, но я на контрольных//// кяортнязнмбэй. \\\\Не на уроке, а после звонка на перемене, когда уже начинается шум и суета, и никому ни до кого нет дела — все либо сдают тетради, кто успел, либо в агонии пытаются что-то доделать или у кого-то списать. Я был в своей агонии. Ну, я, конечно, тоже что-то решал и был четвёрочником пока, а супер-изредка даже и пятёрки. Когда пятёрки — то чувствуешь себя мега крутым.
Был у каждого дневник для оценок — это чтоб родители дома смотрели. И был ещё учительский журнал для оценок, лежал у учителя. В конце четверти учитель ставила общую оценку по каждому предмету. Когда сдаёшь тетрадки, учитель там красной ручкой исправляет ошибки, а в конце твоей работы ставит цифру оценки.
На уроке литературы — было чтение какого-нибудь рассказа вслух по очереди, надо было всегда следить, где читают, а то учитель же мог в любой момент передать очередь тебе. Не помню, ставили ли оценки за поведение… Гугл пишет, что такое со времён э Сэ Сэ СэР не практиковалось. Но я почему-то что-то такое помню.
Не помню, по русскому или литературе это — были сочинения иногда. Ну это я, конечно, любил. Потому что, даже если дают какую-то стороннюю тему, я там обязательно изверну так, что вставлю что-то автобиографическое.
Был английский — его вела молодая и не строгая учительница.
Было рисование в каком-то другом классе, по-моему, на первом этаже напротив сортира. После Дома архитекторов запах красок для рисования у меня очень ассоциировался с Саратовом. Я в классе слегка славился тем, что хорошо рисовал.
По физкультуре у меня тоже были, естественно, пятёрки. Молодой учитель там был. Нужно было ходить по периметру спортзала строем и махать руками или бежать. Там раздевалки были — для девочек и для мальчиков, надо было переодеваться, носили в этот день спортивную форму. А обычная форма была всё та же формальная в течение первой четверти — у меня тот пиджак и брюки с наглаженными мамой стрелочками. Но вскоре там заговорили о шитье униформы для нашего класса. У каждой буквы классов, то есть второй А, второй Б и так далее, должна была появиться своя форма.
Была мифология, что было впечатляюще для меня: я не мог представить, чтоб в обычных школах такое преподавали. Хотя зачем она нужна — непонятно. Вот, кстати, тогда я впервые познал глупость реальной мифологии. Одно дело — те сериалы про Геракла, логичные и учившие благородству, другое дело — вот эти аутентичные мифы, нелогичные и вообще лишённые элемента поучения. Ну типа какая-то хрень про то, что кто-то в детстве, чуть ли не Геракл, был такой сильный, что нечаянно убил своего няню. Ну прям тупость. Или какие-то вообще неинтересные бессмысленные подвиги и поступки. Мы же не в Древней Греции — у нас другие знания о мире, другая жизнь. Зачем нам то всё? Ну давайте ещё изучим, что там первобытные люди выдумывали в своей первобытной мифологии… Просто смешной учитель. Суперскромный, прям супернёрд, молодой и лысеющий, очень высокий… Он ходил перед нами и рассказывал все эти мифы, он, казалось, проживал их. По-моему, даже хихикали над ним. Ну конечно — рассказывать про Геркулеса и Атланта, а самому быть таким. Он был интереснее этой мифологии.
Информатика… Ещё один, как мифология и пока неупомянутая хореография, чисто гимназийный, как мне казалось, предмет, которого нет в обычных школах. Это было в отдельном классе на третьем этаже по третьей лестнице. Потому что нужны были компьютеры. Вела его тоже молодая учительница. Первую часть урока мы зачем-то записывали в разных порядках нули и единицы, никаких других цифр больше не надо было, а потом нас сажали к компьютерам, которые стояли по периметру класса вокруг парт. В них изредка тоже какая-то скукота, но чаще — игры. На тех компьютерах был Виндоус девяносто пять, и я был горд, ведь у меня дома был Виндоус девяносто восемь — я слегка уже разбирался. Только в моём компьютере не было игр, а была максимум непонятная «Косынка» и та заставка с домом, на которую я пялился в конце лета.
И вот в гимназии на информатике было прям то, что я хотел. В той игре, в которую мы играли, там был такой же, как в той заставке, дом, двухмерный, и нужно было человечком бежать внутри него по коридору, и впереди навстречу шли то ли зомби, то ли что-то ещё — там нужно было логически решать, куда от них улизнуть: по всяким лестницам, в какие-нибудь чуланы. В общем, это было мегаувлекательно, я только этого урока и ждал. Если бы у меня была дома эта игра, если бы у меня вообще дома были игры — то у меня бы даже и в детстве социализации не было. Было бы просто идеальное детство.
Музыка… Как помню, у нас в классе стояло пианино… Мы пели песни под аккомпанемент… Вся та школьная музыка была очень скучной для меня вещью.
Труд… В этом классе, как и все остальные уроки, кроме физкультуры, он был в нашем классе. Просто поделки.
Хореография была. Там была не худая, но анемичная белокурая молодая бабень. Это было в небольшом хореографическом зале в новой секции здания гимназии, на первом этаже. Там ещё родители в окно нас видели — обычно хореография была последним уроком. Мы стояли на ковре в носках, сзади нас было зеркало во всю стену, и мы должны были повторять за учителем — пятки вместе, носки в стороны как можно шире. Училка вообще полностью в стороны могла разводить, и при этом стояла неваляшкой. А ладонями и пальцами надо было сделать как бы кисточки, и, начиная с уровня пояса, постепенно разводить и поднимать руки, и смыкать их снова кругом над головой. Совершенно непонятно зачем. Я там, якобы ненароком, у всех на виду делал своё вставание в мостик, как я умел. А потом пару раз у нас были уроки в большом хореографическом зале. Он был прям реально большой, и там был дощатый пол, как в физкультурном зале, только без спортивной разрисовки. Там было холодно, он, видимо, не отапливался.
В этих больших хореографическом и физкультурном залах мне стало понятно, кто у нас самый ловкий, самый такой, каким хотел быть я. Им был Костя Ерокин. Что он делал? Он разбегался и кувыркался через голову на руках на полу, прилетая на обе ноги. Это было не сравнить ни с каким моим мостиком. На него все смотрели. Он был загорелый, полный энергии. Беззлобный и безобидчивый. Этим он мне совсем слегка напоминал Сашу Емельянова, но при этом он был отличником. У него было идеальное телосложение — совсем не тонкий, как я, но и не сильно широкоплечий. И не низкий, и не высокий. Тёмные волосы, серые глаза. Он бегал быстрее всех, я там потом всё это опишу. Я тогда поставил цель — стать хотя бы вторым после него, иначе пиздец.
После уроков наши родители были обычно уже внизу, у гардероба. Мы, дети, спускались, заходили в гардероб — там были ряды с куртками, для каждого класса свой, — и одевались. С началом снега начнётся история со сменкой на ноги — помимо рюкзака, надо будет носить ещё её. Школьник, идущий с тканевым мешком со сменкой — самое типичное зрелище на улицах ближе к гимназии. Один раз я там потом видел пацана — он свой такой мешок футболил ногой по грязи, пока шёл.
Но пока ещё было без снега.
Пару раз после гимназии мы с мамой спускаемся на Чернышевскую в высокое граждан-проекто-подобное здание, которое мы когда-то проходили мимо, когда шли из планетария. Я до сих пор считаю этажи. Когда выше привычных десяти — это круто. На первом этаже в этом здании — мелкие торговые лотки, по традиции тех лет. Кассеты есть. Покупаем кассету с документальным фильмом про аллигаторов. Серия «Нэшнл географик». Дома смотрю. Интеллигентные мужики гоняются за аллигаторами в каких-то болотах под серым небом, как будто это всё у нас здесь осенью. Есть сцена, где ведущий стоит на такой выцветшей траве, которая качается под ногами как мембрана. Там под ней — вода. Есть сцена, где у него на ногу присосались пиявки. Я про них уже знал, но не видел, как это выглядит, хоть и всё равно боялся. Не зря боялся — теперь ещё больше. Есть сцена с хищными растениями. Ужас, что творится. Вот этот стиль мне импонирует. Документальный. В смысле, я чувствую его своим стилем, я склонен к нему, и склонен к нему во всех сферах жизни. У меня везде непредвзятый подход к осмыслению. Я не могу назвать злого человека злым и остановиться на этом. Всегда есть причины. Я люблю художественный подход, но сам я его не могу. Ни одного рассказа, ни одного рисунка, ценного с сюжетной точки зрения. Я могу его только потреблять. Я просто переключаюсь на режим обычного человека, «относящегося к вещам», а не «исследующего вещи», и в таком режиме я люблю художественность.
***
.:::.
>>> Часть 28 текст 4. На Фрунзе,,, с учёбой всё ОКей,,, отец — филолог,, но не академист,,, ностальгическая осенняя бродилка по двору в Скайриме,,, в гимназии уже влюбился,,, близняшки Милен Фармер и фригийский лад,,, библия и манящее средиземноморье,,, третий глаз.
.::::.
Фрунзы долго уже нет, но один раз мы проезжаем с мамой до туда на выходные — с рюкзаком и учебниками. Вечер, я лежу на кровати в средней комнате, читаю учебник английского. Все меня хвалят, у меня сейчас хорошо всё получается в школе, я всё понимаю. Я листаю учебник английского далеко вперёд — там длинные тексты. Неужели я и их скоро буду понимать? Так я без пяти минут американец, значит. Правда, у нас на уроках нет слова «Америка» никогда. У нас постоянно какой-то Биг-Бен, какой-то Лондон. Такси — и там нарисованы странные машинки, как какие-то божьи коровки. В «Годзилле» в Нью-Йорке — там совсем всё другое. Там строгая, чёткая геометрия жёлтых машин такси — такие же и полицейские. Там нет вот этих красных солдатиков в высоких чёрных шляпах, марширующих под барабанную дробь. Всё это как-то немного не то. Если б в учебниках был Нью-Йорк — я бы втягивался намного больше, хотя я в то же время бы и ревновал. Я бы хотел быть один крутым ньюйоркцем, а остальные пусть носятся со своим Биг-Беном и солдатами-барабанщиками.
Я учу таблицу умножения. Чётные числа даются лучше. Учу стихи — началась такая тема на уроках литературы. Я не понимаю, о чём эти стихи. Какие-то художественные литературные слова и выражения, прилагательные, не используемые в речи никогда. Их нам, конечно, объясняют, но это — как и с «кружком», с «зелёнкой» и другими эпизодами из прошлого. Пока я не увижу — мне всё бестолку. Я уже много раз замечал, как какая-нибудь сказка, прочитанная сначала в книге, а потом увиденная в виде мультфильма, оказывается совсем не тем, что я воображал. У меня поэтому очень и очень мало интереса к литературной художественности. А я помню всегда, что отец по образованию — учитель литературы, вот этого всего, и он всегда говорит, что читать нужно. Но он вот как будто тоже не любитель такого, и оттого, как будто, и не стал работать по профессии. Его не представишь как Светлану Геннадьевну, которая преподносит все эти «небо осенью дышало», «у берёзы на плечах» так, как будто она сама на досуге этим зачитывается. Отец таким явно не зачитывается. У него какая-то причудливая филологическая эстетика, какая-то советская. Его — это, скорее, «Мойдодыр», если из совсем детского. Или какой-то Урфин Джюс. Его книги — они в шершавой тканевой обложке. Не Пушкин, не пейзажи, и не короли и принцессы. У него даже не про добро и зло. И даже не про исследования того, что здесь и сейчас, как у меня, документалиста. Скорее — про технологическое развитие и путешествия. Жюль Верн, Капитан Немо.
На следующий день на Фрунзе я выхожу на ностальгичную бродилку по двору. Вспоминаю летние прыжки с душа парой осенних. В этой части двора валяется большой ржавый нож. Увлекает меня кидание его в деревянную стену душа. Втыкается. Потом я поворачиваюсь к старой вишне, собираясь также кинуть в ствол. Но тут выходит во двор дед и, видя меня замахнувшегося на дерево, говорит: «А яй». Нельзя. Ну я и согласен. Просто больше нечем заняться.
В итоге я залезаю на гараж. Алины что-то нету, Гавел — уж тем более. Сыновья Петровых ушли в армию, про которую сейчас я совсем не в настроении думать. Я смотрю в ту свою даль. Всё вокруг уже совсем по-осеннему выцвело, всё уже совсем Скайрим. Серость и ветер, но моё бабьё одевает меня в комбинезоны и свитера, как ляльку, — мне поэтому на этой сухой крыше сидится и мечтается вполне уютно. Мои любимые сны — это где я отталкиваюсь с этого гаража или даже просто от земли, начинаю грести руками, как в воде, и взлетаю. Я лечу невысоко над землёй, но меня никто не может достать. И главное — свобода: могу поплыть кролем и очень быстро улететь хоть в Саратов, хоть на дачу, хоть на горы. Это самое желанное. Если б мне предложили исполнить нереальную мечту, то я бы выбрал именно эту возможность — плавать по воздуху. А не то, чтоб даже, например, какая-то любимая девочка была моей соседкой по квартире. Динара забылась. Сестрички на пляже и подавно — остались уже в совсем давно прошедшем детстве. В течении сентября с девочками был будто какой-то прогал, но сейчас уже очевидно, кто будет следующая. Она уже ею стала — нужны просто первые каникулы, чтоб первый раз соскучиться.
Возвратившись из Скайрима в дом на обед, я в телевизоре натыкиваю на уже с каких-то пор знакомый музыкальный клип. Там две взрослые рыжие близняшки в больших сказочных платьях, как феи, гуляют как раз по такому Скайриму. И потом возникают злодеи на конях и разлучают их, забирают одну в плен. Над ней там издеваются. Её ищет её сестра, но, уже почти найдя, падает без сил и, видимо, уже без жизни. Зато от неё отлетает душа, входит в сверхспособность и летит побеждает всех злодеев. Вдвоём они воссоединяются, но только уже не на земле, а в небе — и в этом, конечно же, ничего весёлого. Одни слёзы. В конце они и вовсе разлучаются навсегда. Но это, кстати, для меня менее слёзно, чем когда они вместе на небе. Не знаю, одна и та же это актриса или правда близняшки, но они похожи на маму моей следующей девочки, а частично и на неё саму. Ну а главное в этом клипе — это, конечно же, музыка. Музыкальный лад этой песни навсегда у меня связывается с этим серым Скайримом, осенью, полями и такими сюжетами. Нарицательным «Скайрим» я буду до какого-то момента в своей биографии называть ассоциативный ряд этих только что упомянутых вещей. Я не проходил игру Скайрим, но я, конечно, посидел в ней, и он мне в первую очередь запомнился теми пейзажами открытой тундры и вечной осени возле главного города. Есть ещё и зимняя версия этого Скайрима — она тоже в клипе Милен Фармер — «Фак зем ол», — но эту зимнюю версию Скайрима я пока так видел только в воображении, а клип увидел в самом конце детства.
Вечером — уже не Якубович с маринованными грибами и помидорами, а «Кто хочет стать миллионером» с Дибровым. Первые пару вопросов я и сам уже иногда угадываю.
Тут, на Фрунзе, рядом с Королём Артуром, до которого я ещё расту, до сих пор стоит та детская синяя Библия. Я все эти годы периодически её открывал — и в последние годы уже не только ради первой картинки с животными, а уже ещё и ради других. В них какая-то особенная атмосфера. Ну, во-первых, у людей одежды как в сериале про Геракла, всё вот это старинное, как-то связано с музеями. Но только тут не энгельсские музеи и даже не Геракл, а какие-то прям пустыни, какие-то пальмы, какие-то прям очень тёплые моря. Чуть ли не Африка, но не Африка. И не то, где фильм про мумию. Не Египет, не слишком дремучая вся та непонятная древность, а скорее та древность, которая очень связана с фэнтези-картинами в магазине у отца. Какая-то «средняя» древность, о которой остались вот эти все легенды и картины. Всё где-то на солнечном юге — в пустынях, у какого-то моря. И красивые имена там, и кувшины с вином. Но там не инфантилиум — там тоже кто-то кого-то убил. А ещё есть про Вавилонскую башню, которую люди хотели достроить до небес, чтоб добраться до Бога, но он сделал, чтоб все заговорили на разных языках, и все разошлись. Карающий какой-то у нас бог — я уже много раз это замечал, мне это не нравится вообще.
А ещё в этой Библии, когда открываешь обложку, то есть до первой страницы, — там такой узор, и мама говорит, что это называется третий глаз. Я вообще не понимаю, что она имеет в виду. Она говорит, что как-то надо особо посмотреть — и увидишь что-то другое. Я кучу времени потратил — и магии так и не произошло. Но когда начались школьные будни, мы прошли через книжный лоток и купили целый альбом таких узоров. Я сидел на Льве Кассиля после школы под октябрьским солнцем второй половины дня, и в какой-то момент у меня получилось. Я теперь сидел и без конца рассматривал фигуры. И мне никогда так и не стало ясно, как же это делается — мне реально казалось, что это магия. А в той Библии, кстати, я, потом уже научившись, смотрел — и там, вроде, не было никакой фигуры.
***
.:.
___Часть 29.
___Часть 29.
.:::.
>>> Часть 29 текст 1. Начало Баффи,,, с мамой на кошек,,, в парк победы и на Лысую гору,,, папоротники,,, крыс Пики.
.::::.
Как-то раз было воскресенье… Пятнадцатое октября… Хмуро… Мы делали уроки на кухне с мамой... Классическая Льва Кассиля… Завтра вставать в уже довольно злую осеннюю рань… Было где-то пол четвёртого, мы страдали уже какой-то фигнёй, ведь мы делали домашние задания уже полтора дня… Уже по инерции просто продолжали калинить-рябинить… Но без ада ещё в те дни... Уставши, мы включаем телевизор... И там что-то знакомое... Это рекламировали... Я заголосил: «Так это же Баффи, истребительница вампиров!»… Баффи шёл по О эР Тэ, то есть Первому каналу… А всё, что там показывали, было же «легальное»… Мама в этот момент уже чем-то у плиты заботится, и я поэтому убегаю в холодный ЛьваКассильный зал, чтоб включить там по большому телевизору… Это была серия с богомолом-монстром…
С того первого момента он стал моим любимым сериалом... Я же вообще давно уже смотрел в кассетных ларьках на какую-то кассету «Пир вампиров», я давно хотел что-то про вампиров... Ведь вампиры — это было даже больше про невроз, чем рептилии…
Ещё та музыка в заставке и титрах сериала... Она быстро впиталась в то время, она стала саундтреком тому времени…
Но, конечно же, самое главное были не вампиры. Неужели я что-то полюблю ради невроза? Зачем мне невроз? Рептилий, которые про невроз, ведь я так и не полюбил. Я же их, до написания автобиографии, даже и не вспоминал. А Баффи я и не забывал.
***
Проходит первая четверть. Первые каникулы. Мы с мамой стали очень саратовскими. То и дело за нами заезжает дядя Серёжа и отвозит туда, в центр, и мы начинаем идти по всяким книжным и другим магазинам. Я всегда теперь высматриваю своих одноклассников на улице, но их никогда нет.
Мы были в Парке Победы и на Журавлях — это монумент там такой. Это тоже дядя Серёжа нас туда довёз и высадил. Мы гуляли там с мамой вдвоём, там были танки и пушки, а потом мы пошли в сторону Волги, и там были смотровые площадки, а потом спустились через крутые улицы на Соколовую.
Ещё была выставка кошек в Саратове, в «Доме офицеров», который через дорогу от Липок. Нам там понравилась какая-то, и она продавалась, мы общались с хозяйкой, но, вроде, цена была баснословная.
В другой саратовский день мы доехали с мамой до вокзала и решили забраться на те самые горы. Через какие-то улицы частного сектора и потом гаражи мы пришли к их подножью и дальше долго и трудно забирались вверх. Везде была увядшая осенняя трава. Деревьев почти не было, гора, вроде, называлась Лысая. Оттуда был вид на Энгельс и всё подряд. Спустившись с этой Лысой горы, мы пришли к каким-то вольерам, и там были настоящие лисы. Они были совсем не рыжие, как в детских книжках, а какие-то как волки. И ещё вонючие.
Проходя автовокзал, мама говорит, что вот отсюда отъезжают автобусы в какой-то Базарный Карабулак. Она часто вспоминает, и я у неё расспрашиваю про этот Базарный Карабулак, хотя даже не представляю, что это. Мне воображаются какие-то цыгане. Она туда ездила в лагерь в своём детстве.
Ввиду моей одержимости игуанами у меня, соответственно, была тяга и к сбору атрибуции, а то есть и растений, и конкретно меня интересовали папоротники, потому что они были везде в книжках про тропики. Упоминал уже, наверное, про них. Они не росли у нас нигде, и лишь изредка — в каких-то клумбах, обычно во дворах богатых частных дворов — я их видел и не мог оторваться. И я мучился от того, что, если бы я хотел всё-таки так же, как мама, ехать туда, где папоротники, — это значит, я бы должен был там жить без мамы, в лагере, а я бы этого не стал делать.
А ещё на той горе, где мы были, там, в немногочисленных рощицах, росли дубы. Это было тоже очень редко для Саратова: у нас же ни хуя ничего не росло из того, что было в книжках — в этом случае теперь уже Пушкинских. В общем, там я первый раз видел дуб.
В другой раз мы ездили с мамой на Сенной базар в Саратове. Я хотел террариум. Вообще я хотел серьёзный террариум. Я видел в книгах, как он устроен: там есть какие-то отверстия для подачи и забора воды, ведь там должен был быть резервуар с водой. Должна быть крышка, специальные лампы для тепла. Я прям бредил красивой небольшой зелёной игуаной, лазающей по большому террариуму. Никаких террариумов на том базаре, конечно, не было. Там были рыбки. Помнятся все эти названия: барбусы, гуппи какие-то. Там были те очень маленькие живые черви для кормёжки — их продавали на вес, их там миллион кишило в одной горстке. Ещё там были попугаи, но меня, кроме тёзки одноклассника Ары, обитавшего в Центральной и Южной Америке, никакие птицы не интересовали. В итоге мы там купили простой аквариум, который вскоре мы дома долбанули углом — он там откололся и стал непригоден для наполнения водой.
Но было ещё одно, что мы купили на том базаре. Это был самец ручной крысы. Мы назвали его Пики. Абсолютно не помню, почему такое имя, но, учитывая, что он был чёрно-белый, догадываюсь, что это по названию масти в картах, о которых я как раз тогда начал увлечённо думать — меня влекла эстетика и мистика, ассоциировавшаяся с ними.
Не помню, где этот Пики жил первое время, может, даже в том же аквариуме. Но очень скоро он сбежал. Он сбежал на кухню. В кухонный гарнитур, в плиту. В самом только разделочном столе уже чего только ни стояло, и варианта его выдвинуть не было, не говоря о газовой плите, которую нельзя было двигать. Да и не напрягало это. Живёт — и живёт. Хоть насекомых не будет. Но он, конечно, выбегал там, в разделочный стол — вовнутрь, то есть — на полки и тырил крупы. Там же, в корпусе разделочного стола, из-за газовых труб были пропилены дырки. Вот он через них. Первое время он никак не давался в руки вообще. Но потом он начал вылезать на пол кухни, вокруг стиральной машинки, по щели между машинкой и внешней стеной. Мы ему что-нибудь давали — и он быстро убегал обратно. В общем, появилась какая-то жизнь на кухне.
.:::.
>>> Часть 29 текст 2. Отложенная порка от мамы,,,//// "оёпызю лрбэйзппю",,, \\\\калино-рябиновый расцвет,,, пытка щами и спасительные звонки тёти Лены.
.::::.
Было поэтому слегка легче во время калиновых рощ рябин. Они подтянулись, когда механизм поездок в гимназию был сформирован, и рутина более-менее устоялась. Да и школьный материал сложнее стал. Наступал как раз мамин уровень математики и русского. Всю жизнь все листы и её чертёжная доска были исписаны вычислениями столбиками. Вот во втором классе это как раз и изучаешь.
Но началось всё с другого вообще. Это началось уже, может быть, даже до осенних каникул. Я уже не помню точно, как и из-за чего, но чем-то я там провинился. Был злой, тошнотный поход с Фрунзе на Льва Кассиля по серому дерьму, в течение которого мама повторяла: «Ну щас я тебе устрою». И она действительно устроила.//// Ысл ашй бгмщ, ё нкю еюбвйя а оодблэы йлкмэрт, з э ющк вниедк ркжлэры рпрпъ, з ммэ рпмюию о пвкмгк, нпённйжмэйя нплазклнорз нн мцводбж ё бчдашаяию. \\\\Я был в слезах, соплях и аду. И в числе прочих провинностей она тогда припомнила мне мою одиночную самоволку в конце лета, о которой я, сначала прощупав почву, убедившись, что мне не прилетит за это, рискнул и в начале осени всё-таки ей поведал. На свою голову. Прошло уже два месяца, а оказалось, для неё это всё-таки было преступлением и числилось незакрытым делом.
////Ммслк я йэинж-сл гвлы ммэ лвлю пмлая ннбйняжкэ р ипэпмшкз нюпляйж. Э зммфжк ёя пдзсмбщ бм пмвл, зюй ммэ онжчию кю зсфкь — дордорбвлмл, ь ашй ягрщ б нюплят. Ь рёвди мэв гяякщлё тфгакжйэкз. З пмлая ммэ онм пм, хсл оёпызю лрбэйзппю… Ю лд аднжк, мл мэннимбёлт арг пэамл рпояхжкоэ... Тгп ед гшг жкюк, йэи ловэлзек рпснмдк… Ь бёвди б цйлйд, йэи Эоя ияз-сл фнсрпгк няиъхэкз… Онмрпм лрсьбзяюю… Нп цвйнягцвпйлбн мпаюмёёлэ ллемл ёбюсщ цвбн свлвмл… Йюлёля кдбжхёлрзюю имёейэ ашйя рничд рниинямвл римбэою. \\\\
Ну а теперь я и вовсе начал тормозить именно в плане уроков, какие-то первые тройки случились. Вот тут теперь она начала мутить калиновые рощи… Тут уже не до Баффи и не до третьего глаза. И даже не до Пики сзади, уютно сидящего в тёплой плите и бед не знающего… Всё внимание уже было в тетради, ну,//// гриж пмкщин нплвплхзхърь з лдп рлптцгвл црарпая.\\\\ А иначе я постоянно допускал какие-то ошибки. Одну неправильную букву пишешь — и она, проверив, вырвет лист, и нужно переписывать всё заново, включая всю предыдущую страницу. А пока переписываешь — допустишь другую ошибку, и так бесконечно, до десяти вечера, пока уже наизусть не будешь знать каждую букву текста и не напишешь наконец всё правильно. Это как та игра на уроке информатики — тоже нет сохранения: если обосрёшься, то всегда надо начинать заново. Это просто издевательство, никакой пользы, как и зубрение стихов наизусть.
Помимо суперстресса уроков, до сих пор случался ещё и пищевой стресс. Она давно уже знала, что вермишель я не могу есть, макароны я не могу есть. Перловую, никакую, кроме гречки и гороховой каши, я не могу есть. А главное — я ещё не мог есть куски мяса в супе, если там были кожицы на курице или жир на мясе. У меня был сразу рвотный спазм.
В один рябиновый день, с обеда мы уже учили уроки, и уже давно было темно, она разогрела мне щи. И я всегда боялся мяса в этих щах. Само мясо я любил, хоть оно и забивалось в зубы, и его было больно есть, потому что у меня то и дело разбалтывались и выпадали молочные зубы в то время. Но там мог быть тот жир. И вот в тот вечер этот жир был не только там, но и сам суп был уже сто раз перекипячённый, и я видел, что кусочки жира плавают в жиже. Я сидел целый час в слезах и не мог есть. Она пару раз брала и разогревала мне, а жир там только всё больше разваривался. И в какой-то момент я придумал посолить побольше — может, так смогу. И я переборщил — стало вообще невозможно есть. А мама потратила же деньги и силы на готовку этих щей. Она же сидела без конца над этой ёбаной грязной картошкой и морковью и обрезала вечно тупым белым ножиком кожуру как можно тоньше, чтоб экономить. Её большой палец — который она, как и я свои, ковыряла до крови, и он уже был весь распухший и в рубцах — был весь в земле, которая потом, даже после мытья рук, оставалась в разгрызанной коже. У неё была эта проклятая техника упора этим большим пальцем в картошку и срезания кожуры движением на себя. И, в общем, на поедание той тарелки щей был угроблен целый вечер — в смысле, мне нельзя было встать из-за стола, пока не съем — пока, в конце концов, не позвонила тётя Лена, и у них не начался сеанс болтания, и её не отпустило.
Эта тётя Лена — это работница у отца в его магазине для художников в Энгельсе, я летом уже упоминал. Как-то мама с ней познакомилась. Лена воспринималась деревенской простушкой, у неё была толсто-костная блондинистая дочь Маша, немного старше меня, и они жили в гнилом частном доме хер знает где вообще — наши походы туда будут, и я опишу в будущем. Вот, Лена звонила маме вечером, и у них начиналась болтовня, которая могла длиться часами. Как я говорил, она была моей спасительницей от калиновых рябин, но иногда, когда было сильное зло в уроках, и мама знала, что это звонит Лена — она не брала трубку.
***
.:::.
>>> Часть 29 текст 3. Ноябрьская серость,,, Саша в гости,,, я — некрофоб и психослабак.
.::::.
Была уже злостная ноябрьская мразь. Всё было максимально серо. Если бы я разбирал слова и знал, что моя любимая песня была про голубой цвет, то я бы заменил цвет на серый. Серым было всё, особенно ближе к Энгельсу. Серыми были дороги, серой от пыли была «Бэ эМ Вэ» дяди Серёжи. Серым был он сам. Это было время, когда в подъезды вместо бомжовских деревянных дверей устанавливали металлические с домофоном. У нас такая тоже уже стояла. Тоже серая, конечно же. Дядя Серёжа иногда привозил меня один. Я выходил из гимназии после уроков, и его машина была на другой стороне Мичурина. Я перебегал дорогу, залезал, говорил: «Здрасьте», — и мы сорок минут, или даже всего полчаса, ехали до Львы Кассиля, вместо изнуряющих часа-полтора на автобусе. Я сидел молча, в салоне пахло салоном или бензином, и всё это, вместе с голодом и ознобом от голода, навсегда делало мне ненавистным мой грёбаный Энгельс.
Изредка мамы ещё не было дома, и мне нужно было сколько-то подождать, пока она придёт. Я иногда проходил с какими-то людьми внутрь подъезда и ждал там, возле квартиры. У меня не было ключей — не знаю почему. Я стоял и слушал лифт, каждый раз надеясь, что это она. Но один раз я там чуть ли не два часа ждал. Мама где-то задержалась, и она, конечно, неслась. Никаких телефонов не было. Был какой-то сотовый телефон у дяди Серёжи, но это даже для него было слишком круто, и он редко его доставал из чехла на поясе. Я не понимал, почему «сотовый» — воображал пчелиные соты.
Ну и, конечно же, мама часто, когда я уже был дома, уходила по делам. Отец, по воспоминаниям, кочевал и был с нами не всегда, но преимущественно я спал отдельно, в своей тогда средней комнате, за стенкой от мамы. Она — на большой кровати в зале. Мы с ней перестукивались.
Я всегда отвечал на телефонные звонки. Если мама ушла, то говорил, что её пока нет или что сейчас позову, если она дома. Ведь важно было хоть кому-то из нас ответить — это же был телефон с крутящимся кругом, никакого номера звонящего нигде не сохранится, чтоб ему перезвонить.
Один раз, когда её не было дома, я ответил — и там был Саша Емельянов. Он предложил прийти ко мне в гости, и я согласился. Мы договорились, что я спущусь вниз, потому что на тот момент, получается, конкретно домофона установлено ещё не было, были только прикладываемые магнитные ключи.
Это было супернеобычно. Никогда доселе не было, чтобы ко мне кто-то пришёл в гости — как будто мы взрослые подростки уже, как в фильмах. Да ещё без мамы у меня, и мне придётся выйти, открыть. Дождался, когда увидел его подходящим к подъезду, и пошёл. Я вышел, оставив двери открытыми — никаких ключей у меня не было, важно было быстро спуститься и зайти обратно, пока в квартиру не зашли какие-нибудь похитители квартир. Я был в кофте, штанах и толстых бабиных шерстяных носках, и я одел какие-то осенние башмаки, но они налезли только на часть ноги из-за таких носков. Я вышел к Саше, он то ли уже отошёл, и я его звал, то ли ещё что-то. В этот момент к подъезду подходил мужик, я его узнал — сосед с другого конца площадки на нашем этаже, взрослый, у него были какие-то рытвины на щеке, и он в целом напоминал продажного гнилого гаишника. Только вот он меня не узнал. И, учитывая, что подбежавший Саша был одет как маленький гопник, а я — во всех не налезающих ботинках — и вовсе выглядел как бомж, только что одевшийся в мусорке, рядом с которой мы стояли, этот мужик нас не пустил в подъезд, сам только зашёл и закрыл дверь. Саша хихикал, а я сильно пересрал, ведь там открытые двери, и хер знает, когда теперь кто-то подойдёт и пустит ли он. А я же ещё и замерзну — я же без куртки и шапки. Но вскоре кто-то подошёл, и мы прошли. Квартира была на месте.
Дома мы с ним балбесничали. Я выманил для него Пики, чтоб показать. Саша вспомнил детскую считалку: «ики пики драмацыки». Потом мы залезали на большую кровать в зале, и Саша, каратист, показывал мне какие-то приёмы. В какой-то момент я без внешней причины сказал: «Ты что, насмерть дерёшься?».
Я без конца гонял в своём нервозном мозгу всё никак неразрешающийся вопрос: как относиться к феномену драк и боёв насмерть? И Реслинг, и «Смертельные битвы», и «Баффи» — везде это было. Я был в аду с этим своим комплексом психослабака. Все там, в телевизоре, были такие смелые, такие Ерокины. А я — вот такая Никита вся.
И дело же в том, что не только в телевизоре. Недавно, в те месяцы, была та фигня с подлодкой «Курск». Утонули там молодые военные. И я-то уже знал, что это армия, куда молодые люди реально пошли и умерли. Им почему-то не нужны были ни террариумы, ни Тимон и Пумба, ни мама. Они могли бы, наверное, куда-то сбежать, что-то с собой сделать или с другими что-то сделать, лишь бы их не загнали в этот подводный гроб. Но нет, они пошли, как и все, блять, подряд пошли. И я уже представлял, какие они там, в тельняшках, сидели в этой подводной лодке — они были как конопатый Серёжа на Фрунзе. Как тот мой двоюродный неприятный брат Паша с белыми бровями, сын дяди Валеры, который (Валера, в смысле) и сам по себе тоже был военный — намеренно пошёл в армию.
Была какая-то передача — чья-то мать говорила про своего утонувшего с «Курском» сына: «Хоть бы его достали, каким бы он ни был, я его всего расцелую». Я сидел и представлял, какое это всё дерьмо. А ведь это прям шло и ко мне. Отец то и дело рассказывал про армию.
Только пока он рассказывал весёлые случаи из армии — типа, как он объелся тутовника. Он рассказывал мне это по дороге в гимназию.
.:::.
>>> Часть 29 текст 4. Классическая раннеутренняя поездка в гимназию с отцом,,, эскапизм инфантилиумом и романтической фантазией по дороге,,, по Горького до гимназии,,, возле класса.
.::::.
Начался уже снег и злая жесть. Отец уже ночевал всегда с нами. Давайте поэтому рассмотрим классическую адскую поездку в гимназию того времени.
Я ложился спать в полдесятого. Родители там ещё тихо сидели в зале, они ещё закрывали дверь в зал. Я сколько-то времени лежал, я уже постоянно думал о своей музе, но всё же я вскоре засыпал. Я плыл по воздуху, как я любил. Снизу на меня лаяли псы, я видел, что происходит во дворах домов, но никто меня не мог достать — да я и не давал повода, летел по своим делам. Я уже был недалеко от нужного места, я делал кувырки в воздухе, я… «Никита, подъём».
Вот и приплыли. Мама сидит на краю кровати, в комнате тьма, за окном морозная тьма. Шесть грёбаных декабрьских утра. Из одеяла — быстрее в кофту и штаны, иначе трясогузка. Сразу надо умываться и чистить зубы. Отец раньше говорил про какое-то умывание холодной водой, но сейчас пофиг на то, что он там говорил — я включаю горячую и потом еле отрываюсь. Выходить из тёплой ванны в коридор — невыносимо. Но надо. Иду есть.
Какая-нибудь сосиска с кашей. Чай. Сзади играет маленький чёрно-белый телевизор для поднятия настроения, но то, чтоб сидеть и смотреть его — это словно в другой жизни было. Сейчас всё совсем другое. Впереди — час езды, а потом ещё математика сразу, сразу сложное говно с мороза. Одеваемся с отцом. Выходим. Вонючая вонь соседей. Во взрослости мама говорила://// ысл йллнмйэ ммё бэозиж.
\\\\В подъезде еле горит лампочка, а иногда вообще тьма. Кнопка лифта. Приезжает, вонючка. Внутри — вечная кислая вонь разлитого пива, на полу — чуть ли не земля. Только бы не уронить ничего.
Выходим из подъезда в ад. Прям реальный ад морозом и тьмой.
Идём с ним эту Халтурину, Театральную. Он всё о чём-то рассказывает: как в детстве он что-то, как в юности он то-то. На мне — двое штанов, свитера, шарф. Никакого уже пиджака, только клетчатая жилетка униформы нашего класса. Рюкзак и сменку несёт отец.
На площади — никого, как будто ночь. Только снегоуборщик едет, скребёт сухую наледь каким-то ершом. Идёшь в полусне… На музыкальной школе вывеска: «С наступающим две тысячи первым годом»… Уже огни и гирлянды развесили… Мы идём на автобус, остановка — чуть дальше музея… Там уже маленькая толпа народа. Все молчат, не двигаются. Чтоб подбородок был на месте и не пускал ад за шиворот. И вот выворачивает автобус. Забиваемся… Иногда можно сесть. И тогда я смотрю в бок — и у меня начинаются темы... Их две: либо та, к которой я еду, либо инфантилиум.
Инфантилиум сейчас такой: я воображаю ящера-паркурщика. Он двигается со скоростью нашего автобуса — по домам, по столбам. Прыгает с дома на дом, пробегает по узким заборам, цепляется и скользит по проводам. Когда мост — он обычно под мостом: хватается там руками, над заледеневающей Волгой, за все те бетонные выступы и распорки, как обезьяна, и так движется.
Пока он там, под мостом, я переключаюсь на свою избранницу. Она сидит рядом вместо отца, мы с ней говорим. Я рассказываю, как ездил на юг, и она мне что-то тоже. Она — в своих девчачьих варежках, а я, как отец, — без варежек: я мужик. Я постоянно спрашиваю и спрашиваю её. Ведь я никогда с ней в реальности не говорю. Я на неё даже не смотрю почти. Только когда она отвернётся. Но изредка, на каких-то уроках — то ли на литературе, то ли ещё чём-то — у нас какое-то чтение из одного учебника на одну парту. И тогда я ликую, я смотрю на её пальчик и даже слышу её дыхание. У меня тогда никакого желания выдавливать стресс из чресел, потому что его там и нет. Вот также и сейчас: мы сидим рядом и что-то читаем из одной книги на двоих. Только тут мы ещё прерываемся, и о чём-то говорим, и улыбаемся друг другу. Я видел её улыбающейся — и это самое лучшее, что я видел.
На предмостовой площади ящер снова требует моей координации, и я продолжаю им прыгать… Несколько заворотов автобуса, дальше — Глебучев овраг... Вокруг — зимняя тьма, но теперь везде с гирляндами, машинами и саратовской суетой…
Дальше — поворот и долгая Московская... Мы выходим на Радищева к лицею номер четыре… Два светофора — и дальше идём наискосок по площади… Впереди — конечная троллейбуса номер три. Он сюда приезжает по Горького к Московской, объезжает красное здание и встаёт тут, у ларьков, для посадки людей… На этой остановке мы видели, как Коля Гужвиев садится в этот троллейбус, вроде со своей бабушкой. А в ларьках тут я постоянно по привычке ещё смотрю на кукол Барби и какие-нибудь игрушки по масштабу к Кену… И ещё я смотрю вниз — и вижу там рубль. Это супер. На него можно купить самую дешёвую булку на перемене.
Но садимся ли мы с отцом в троллейбус? Ага. Зря, что ли, я подобрал рубль? И фиг я куплю какую-то булку. Я сложу его в свою копилку дома — у меня там уже будет скоро шестьдесят рублей. Я когда-нибудь куплю игуану. Мы на обратном пути постоянно с мамой заходим в цветочные и зоомагазины, и я жду: вдруг когда-нибудь выставят в продажу рептилий. Уже ведь есть крысы. То же и про троллейбусы — подумаешь, ещё один километр пройти. Три рубля зато останутся у отца — проще ему будет купить мне очередную кассету. Тем более мы уже разогрелись, и время есть.
Мы переходим Горького и идём.
Везде гирлянды, но магазины пока закрыты. Мы идём и идём — по знакомым местам, через Кирова, и теперь уже через тоже знакомые спортивные магазины. «Фристайл» на нашей стороне — большой, там пахнет резиной, там куча каких-то мячей, кроссовок, и там всё дорого. А напротив — маленький «Спортлайн», но когда было сухо, там стояли скоростные велосипеды, и они были супер, и я их возжелал и хочу. Но это уж совсем дорогие — много лет копить.
Дальше идём, и там, где какая-то маленькая улица отходит вправо от Горького, напротив вот этого места, через Горького, стоит большой жилой дом, и я видел когда-то, что оттуда выходит Арик. Это который Ара — так мы в классе его все зовём. Переходим Советскую — и дальше сталинка, в ней маленький зоомагазин. Туда почти никогда не заходим, лишь заглядываю с тротуара: всё равно, скорее всего, никаких игуан там не будет — там какая-то псиная тема. А вот после этой сталинки я один раз видел Элю Лайнер — как будто она живёт где-то здесь вообще, а это прям уже в ста метрах от двора гимназии. Здесь застывшие катки на тротуаре. Здесь также остановка троллейбуса, на которой выходит Гужвий. Тут какое-то мигающее заведение со ставками на футбол. Дальше — светофор, поворот направо, и вот и гимназия. Расстаёмся с отцом — и я вхожу.
Гардероб, сменка… Везде грязь на полу… Её затирает, видимо, завхоз — ходит тут такая нерусская толстая тётка со швабрами, все её боятся. Боятся потому, что она — основная, кого можно встретить в коридорах, когда идёт урок. И если ей покажется, что ты идёшь не в туалет и не по уважительной причине, то она погонит тебя в класс или даже припугнёт, что сообщит директору. Директор сидит где-то на втором этаже новой секции — там ещё библиотека есть. Директор — крупная, короткостриженная, и все её боятся ещё больше завхоза, конечно же.
Я захожу отлить и потом поднимаюсь на наш этаж...
Большинство уже пришли и стоят возле класса… Тут пара ступенек перед проходом в новую секцию, и пацаны прыгают по ним, а ботанички стоят сбоку и смотрят в учебник. Я тоже смотрю в учебник и повторяю таблицы умножения. Сбоку бегают Озерков, Крючков — у них постоянно какие-то догонялки. К ним иногда и я подключаюсь. Но сейчас всё ещё нет настроения. Настроение всё ещё как то, когда проснулся: ад невыспавшести и холод, я бы ещё спал и спал. Но тут, конечно, тепло, и иногда у меня согревающаяся кайфная дрожь проходит. Маша стоит со своим девчачьим рюкзаком за спиной, и я думаю, есть ли схожесть между ней и Сарой Мишель Геллар. Но очевидно, та Геллар в основном похожа на Алину с Фрунзы, только красивее. Я стою и думаю, как же я далеко от Фрунзы и всех тех Алин в грязи и без перспективы уехать за границу, вообще куда-либо уехать, кроме как до ярмарки, потому что больше и незачем никуда ехать. Я вообще в другом мире, с суперамбициями и супервозможностями. Но вот и Светлана Геннадьевна вывернула с лестницы — будем проходить в класс. К концу первого урока за окном уже становится похоже на утро.
Мама рассказывала, что когда отец возвращался домой, он ложился спать.
>>> Часть 29 текст 5. Возможное запоздание про некрофобию,,, про влюблённость в Машу Ермакову,,, Гаудуамус Игитур,,, истерика с пианино и про невезение найти своё дело,,, в актовом зале над Ермаковой,,, посвящение в гимназисты и моё отчаяние,,, загон по новогодней атрибутике.
.::::.
Я в описании, начиная с первого класса, почти полностью полагался на память. Но после того как я в последнем описании выше уже залез в декабрь, я решил посмотреть внимательнее детскую кассету и, ещё сверив в интернете, когда в этой гимназии проходит «посвящение в гимназисты», убедился, что наше «посвящение» было в конце ноября, а не весной следующего года, куда я собирался его закинуть. Я даже, кстати, думаю: а не был ли недавно описанный приход Емельянова в гости годом раньше — в ноябре первого класса? Ну и, соответственно, крыс Пики тоже туда же. Ведь теракты в подъездах были осенью тысяча девятьсот девяносто девятого — вот как раз тогда, может, и ставили железные двери. Но это тогда вообще пиздец, что я так рано там некрофобил по всяким боям насмерть. Оставлю всё-таки так. Курск и начало армия-фобии — это в любом случае в этом году было.
А про посвящение в гимназисты... Ну, теперь понятно, почему в декабре я уже был так конкретно влюблён в ту Машу. На ней было всё внимание в районе этого праздника, и потом я без конца пересматривал кассету. Вернусь, поэтому, во вторую половину ноября.
Намечался какой-то торжественный день для вторых классов, мы должны были выступать в актовом зале перед родителями. Во-первых, на уроках музыки уже некоторое время было изучение песни, ну, или «гимна гимназистов». Там были слова, которые я думал, произносятся так: «Гаудуамус игитур ювилесте о-у-о», потом что-то ещё, а потом: «носхабэсте имиктутэ, постмалесте ювентутэ», ну и дальше что-то. Ну, я же ничего никогда не учил, когда не было обязаловки, поэтому я пел просто то, что мне слышалось. Это как и «фристайло» вместо «фристайлер» («Фристайлера» я слушаю, кстати, — несмотря на то, какое отношение у меня было к такой «модной» музыке в детстве, — по кругу уже две недели, с утра до ночи, пока пишу; кое-как сегодня нашёл силы переключить на Сандру).
Этого Гаудуамуса — это было уже после праздника — я пробовал играть дома на пианино. Мама показывала, какие клавиши надо тыкать и как. Это было моё первое в жизни исполнение на музыкальном инструменте. Там сразу была истерика. Это было утро, было солнце в зале, наверное, какой-то выходной. Мама хотела, чтоб я разучил эту мелодию и сыграл, когда в классе будет открыто пианино — чтоб удивить учителя. И вот я уже который день дома тыкал, но у меня не было пальцевой координации — точно так же, как и во взрослости я на гитаре не мог никогда сыграть ни одного своего риффа ровно, хоть и играл их больше десяти лет каждый день. И в итоге, как я потом в жизни бил гитару, рвал струны, отшвыривал вещи в гневе, — вот точно так же я и в то утро как-то психанул с этим пианино. И мама тогда опустила руки и сказала: «Да, ты не можешь, это не твоё». И меня всегда бесило то, что она вот так быстро ставила на мне крест. Вот только она была права. Так же как и два года я буду потом пытаться сделать простейшие упражнения в гимнастике, и другие подобные ситуации — вот так же и с этим пианино: я потом ещё до хуя пробовал сыграть эту элементарную мелодию, и у меня так и не получилось. Я после этого закрыл пианино и почти больше ни разу за всё детство ничего на нём не пробовал. Сука, была бы у меня простейшая музыкальная программа. Совсем бы другая жизнь была. У каждого свои сильные стороны. Мне не нужно было лезть никуда, кроме композиторства. Ни в исполнение, ни в учёбу и математику, ни в английский и языки, блять, ни в гимнастику, ни в чтение книжек, ни в террариумистику. Просто бы сидеть дома и сочинять музыку всё детство. Я бы всё равно был ноулайфер, но хотя бы без комплексов. Ёбаный пиздец. Просто, блять, пиздец. И уже ничего не вернуть.
Мелодия Гаудуамуса, тем не менее, пропитала всё то время. Я постоянно её пел — она навсегда связалась с началом гимназии, с Машей Ермаковой и утренним Саратовом.
Нас водили на репетиции в актовый зал. Там мы вставали на ступеньки один над другим и стояли, пели. Мама рассказывает — видимо, учитель ей сказала, — что сначала я стоял в первом ряду, но у меня было неконтролируемое движение ногами: я норовил встать на боковые края подошв, и поэтому меня переставили на второй план. Я действительно помню за собой эту привычку. А на верхнем ряду, видимо, можно было самому выбрать, где встать, и в итоге я, конечно, оказался над Машей. Я стоял и разглядывал пробор её расчёсанных в стороны и собранных в банты волос. Была непреодолимая тяга и желание непонятно чего. Мне всё ещё не приходило в голову, что мне хотелось её трогать. Всё, о чём я пока знал, — это поцелуи и обнимания, которые я воспринимал тогда лишь символическим выражением любви. Это тогда, когда я про неё рассказывал, мне родители сказали, что правильнее говорить «каштановые», а не «коричневые».
Ну и в итоге пришёл день этого посвящения в гимназисты — восемнадцатого ноября. Приехал вот тогда и отец, и было решено, что он возьмёт нашу видеокамеру и будет снимать. Родители расселись на местах в актовом зале. Наша Светлана Геннадьевна что-то говорила в микрофон. Ну и дальше всё, в общем-то, есть на видеокассете — у меня хватило адекватности не записать гимнастику поверх этого. Там есть ещё кадры перед выходом в зал, я там показываю отцу, кого снимать. Там был пиздец — я только и смотрел на неё, а отца выискивал глазами в рядах и, если он не снимал её, угрожающе показывал ему кулак. Пиздец вообще, такого поведения ни у кого нет. И я даже ничего там не пел, если присмотреться. Мне это ничего было не надо вообще. Я ценил драгоценные моменты. Я ходил в детсады, в школы, в гимназии ради девочек. Ради Маш, ради Динары, ради Седневой. Зачем мне там было тратить внимание на что-то другое? Я буду делать только самое необходимое — шевелить губами, будто я что-то пою, делать домашние задания, лишь бы не подвести маму, а остальное — пропади пропадом. Мне потом всю жизнь сидеть в одиночестве. Я всегда знал, что так будет — через понимание, какой я невротик, какие у меня комплексы.
Ну а потом пришёл декабрь, и начались вот те адовые поездки в гимназию по морозным ещё ночным улицам.
***
Во второй половине декабря у меня формируется очередная эстетика, по которой я начинаю загоняться, — очередная повёрнутость в духе моей повёрнутости на масштабе кукол Барби. Я начинаю теперь собирать праздничные ёлочные украшения и эстетически возбуждаться от вида бархатного красно-белого наряда Санта-Клауса. Новогодний красно-белый цветовой микс. А также — Кока-кола, та праздничная фура, заезжающая в какой-то наряженный город в темноте. Я воображаю, что это происходит вот в такое ледяное безлюдное утро, в которое мы с отцом идём через энгельсскую площадь на автобус. Каждый поход до автобуса с утра у меня теперь ассоциируется с той рекламой, а реклама — с этими ранними походами, и это хорошо. Ну а днём, в школе и по дороге домой, я смотрю под наряженные ёлки и собираю обрывки блестящих украшений. Больше всего из таких украшений меня привлекают те, которые называются «дождик». Я несколько раз уже уговариваю родителей покупать мне новые. Они ассоциируются у меня с праздниками и лучшим временем. Они ещё ощущаются на коже особенно, супермягко — они же из невесомой фольги. Это чувство залезания, под мелодию «Сайлент найт» из нашей музыкальной гирлянды, руками внутрь ветвей новогодней ёлки, на которые Дед Мороз положил записку с квестом-координатами, где в квартире лежит подарок. По дороге от гимназии — на Горького и Большой Казачьей — есть магазин элементов интерьера, где сейчас продаются среднего размера Санта-Клаусы. Мне бы такого прям надо, но они настолько дорогие, что даже непонятно, для кого такие цены. Я же уже имею представление о вопросах денег.
За несколько дней до праздника мы с отцом вечером приносим ёлку с ёлко-продажной точки на Волоха и Тельмана. Там оживлённое место, а на другом углу перекрёстка от ёлок, ближнем к нам, есть мини-базарчик, и там много селёдки, разные ларьки с кассетами — всё типа как в «Иронии судьбы» в начале фильма. Мужики ещё носят меховые шапки, но всё меньше.
Шапок таких всё меньше, а сцены в новогодних передачах на Первом канале — всё больше. Появляется Максим Галкин.
Я опять ни хера толком не помню о новогодних праздниках дома и в гимназии в тот год, никаких интересных подробностей. Сама Маша Ермакова до моего//// жмугкщпйлбн ияйжма-ярря \\\\в две тысячи восемнадцатом присылала мне несколько фотографий — там есть пара новогодних, где мы в классе в костюмах, но я не помню ни хера, что там было. Всё ушло навсегда. Как и на моей детской видеокассете, где на ценный ранний период, на котором была и Фрунза, и Мурка, и наверняка что-то из гимназии, потом было записано гимнастическое говно — вот так же и в целом на все те воспоминания записались новые: блядская гимнастика, блядская энгельсская школа, ни одного ученика из которой я не хочу вспоминать так, как эту Ермакову, или кого-нибудь другого из гимназии. Просто гимназия — это амбиции и надежды, гимнастика — это борьба и отчаяние, а энгельсская школа — это уже фейл и конец. Там пиздец что начнётся, если я до туда допишу.
В общем, как и следовало ожидать, я нарядил ёлку в эти дождики и мишуру так, что саму ёлку было больше не видно. Я сам почувствовал перебор. И остановился. Но я потом, после праздника, ещё продолжу по инерции некоторое время собирать обрывки украшений в ветвях выкинутых ёлок на мусорках.
Ещё я в средней комнате поставил тот долбанутый аквариум и пару предновогодних дней сидел, делал внутри него макет какой-то новогодней темы с тем моим Кеном. Я там выкладывал дно ватой как снег, делал ему ёлку из миниатюрных веток, миниатюрно её украшал. Мне нужна была компьютерная игра Симс, но я о ней ещё не знал. А этот игрушечный Кен не двигался, и я не знал, что им делать, и мне поэтому это тоже вскоре надоело.
Перед поздравлением Путина мы ходили на площадь, и там было всё как в рекламе Кока-колы.
.:.
___Часть 30.
___Часть 30.
.::.
...............2001 ---------------------------------------------------
.:::.
>>> Часть 30 текст 1. Подарки кассеты и книги,,, озабоченность и отчаяние,,, энциклопедия на диске и идиллия новогодних дней,,, к тёте Ларисе,,, водный мир и лошки в фильмах-сказках,,, про смерть в фильмах и возрастные ограничения,,, к Шурыгиной.
.::::.
Под ёлкой было, конечно, много разного, но я запомнил три подарка.
Первый — это была кассета «Галапагосские драконы» из той же серии «Нэшнл географик», как и та кассета про аллигаторов. Галапагосские игуаны меня, конечно, интересовали меньше всех игуан: это вообще не ручные игуаны, они живут там, где вулканы, вечно плавают в море, все тёмные, как застывшая лава — ну, в общем, ерунда. Но в этой документалке были хорошие подводные съёмки, и вообще вся эта атмосфера солнечных лагун и пляжей мне нравилась уже давно — со времён, когда я такие лагуны увидел в раннем детстве на картинках на шампуне и дезодорантах для туалета. Когда солнечная лагуна — то я сразу в детстве, в ванне бабВали, и меня купают, и потом вытирают сухим большим полотенцем.
Второй подарок — новая книга Успенского из серии про Дядю Фёдора и Простоквашино. Отец-филолог уже постоянно трындел, что надо читать художественные книги. Я терпеть не мог художественные книги, но раз уж в этом Дяде Фёдоре тема самостоятельности — я решил, что продолжу: я уже начинал первую книгу ранее, но бросил. Я заставлял себя читать эти две маленькие книжки, читал долго, может, даже в течение года, но в итоге всё-таки прочёл. Я прям ненавидел и ненавижу читать художественные книги, за исключением тех, где про неразделённую влюблённость в девушек. Я вообще ненавижу ничего делать, кроме того, что связано с влюблённостью в девушек. Я вообще не хочу интересоваться ничем другим, пока у меня не будет того, что я хочу. Всё время в жизни, которое я потратил на дела, не связанные с влюблённостью в девушек, я просто выкинул, потому что все те дела нисколько не помогли мне удовлетворить эту неудовлетворённость. И я всегда чувствовал, что так будет, что у меня нет смысла делать ничего, потому что это не даст ничего, что я хочу. Но я всё равно делал, делаю и, скорее всего, так и буду делать, даже если у меня//// мсяюкёррь оёпызю, \\\\даже если я уже стану немощным стариком. Наверное, это можно закончить только с жизнью.
И третий подарок — «Большая энциклопедия Кирилла и Мефодия» на диске для компьютера. Я пошёл, вставил в СиДи-ром и на кучу дней в неё погрузился. Она была вроде Википедии, так же некоторые слова были как ссылки, и можно было переходить. Но я постоянно тыкал и по нессылочным словам, всяким узконаправленным словам и терминам, надеясь, что они откроются, но на них не было статей. Просто общая энциклопедия, только теперь на мониторе. Там были ещё викторины. Вот это мне больше нравилось. Я всё искал интерактивности, я хотел чего-то живого, мне заебало просто воспринимать, просто читать и внимать глазами и мозгом. Я хотел кому-то что-то сообщать, что-то давать — и воспринимать реакцию на то, что я даю.
У возникшего в телевизоре Галкина было миллион зубов — так шутил отец. Вообще, отец был основным поставщиком семейных шуток и словечек. Как тот «шестирукий дурак» про Человека-паука, как «Неспешные» — про приезжающую летом мамину знакомую с дочкой Лидушкой, как та шутка про размер зубов и дёсен маминой подружки Семёновой, что он показывал, всегда сопровождая визуализацией размеров на каком-нибудь карандаше. Про посмотреть маме в ёлочный шар, где она похожа на акулу — тоже, видимо, его. Ну и прочие синестропы-сантариры — словечки-подпевки хорошему настроению — ещё с раннего детства до сих пор они были. Ну и до сих пор у него были «кулугуры», но сейчас, когда праздник, этого было меньше. В основном, в общем, его стиль был пародией. Ещё это он ввёл слово «писюльбай» для названия мужской письки. Оно особенно произносилось в ванне, когда я купался, куда он постоянно заходил проверять, не уплыл ли я.
Всё это создавало семейную идиллию: они сидели в зале за журнальным столом, а я без конца подбегал, брал дольки мандаринов и икру из воблы, забегал в свою комнату кататься на канате или навести какой-нибудь бардак — ну а в основном торчал у компьютера с Кириллом и Мефодием и читал всё, что там было по теме рептилий и Амазонки. В один момент вечером я был настолько счастлив, что, лёжа на кровати в зале, начал биться, кататься по пледу и хохотать, а мама с отцом смеялись надо мной. Для них я объяснял это радостью по какой-то конкретной причине.
Мы ездили к тётьЛарисе снова вместе, там я оценил украшения её искусственной новогодней ёлки. Ёлка такая — это, конечно, пиздец, а вот пластиковые мутные шары выглядели элитно, и я их возжелал. Но к концу января мой загон по украшениям, как я уже говорил, пройдёт. Там была годовалая Аня, те колыбельные мелодии из её музыкальной игрушки, а в зале было всё то же искусственное карликовое дерево, всё тот же велотренажёр, на котором я то и дело гонял, пара Ивановских журналов «Менз Хелф» — и на этом всё из интересностей.
Ещё я там смотрел с их кассеты фильм «Водный мир» с Кевином Костнером первый раз. Те сцены с похоронами трупов, и ещё опять сюжеты с «добровольцами смерти» — ну, в смысле, когда лошки борзеют и лезут к тому, кто их явно замочит. Но вообще, кстати, вот на примере этого фильма можно заметить, что это лишь я, зритель, так воспринимал. Это же лишь я знал из начала фильма о суперспособностях Кевина Костнера, а те лошки — нет, они думали, что он обычный человек, и потому и лезли к нему, не боясь. А я воспринимал происходящее так, как будто они уже знали о нём то же, что и я, или были проницательными, чтобы заподозрить о том, что им с ним не совладать. А нужно было воспринимать их реально тупыми лошками — это же фильм-сказка.
Кстати говоря, я постоянно уже обращал внимание на возрастные ограничения на кассетах с фильмами. На многих, даже на Годзилле, было написано, что смотреть можно только аж с шестнадцати лет. В телепередачах к фильмам тоже были возрастные пометки. Я замечал, что то, что я смотрел, даже, например, «Зена — королева воинов», было для «шестнадцать плюс». Я постоянно думал: а может, это реально наносит мне вред, может, я реально расшатаю себе психику сценами с насилием, а уж тем более трупами? Но пока же, вроде, я ничего не расшатал, я думал. И вообще, а как же другие дети? Саше Емельянову, вон, сами родители купили кассету «Смертельная битва» уже давно, и он, очевидно, смотрел это целыми днями, раз его мама сочла стоящим принести её мне. И когда был в гостях у Козлова — я тогда, конечно, мало посмотрел, но там, очевидно, была мега-жестокость во всех тех фаталити в игре на приставке, а приставка — это же прям для детей. И главное — куда деться от реальных трупов? Я видел первого в четыре года, тогда с бабВалей, и после этого пару раз в дальних подъездах были подобные церемонии, я с балкона видел толпу людей, и туда подъезжал автобус ПАЗ с чёрной полосой. Такая херня в любой момент могла произойти и в моём подъезде, в котором жили одни старпёры, и тогда я буду видеть всё сверху — и это намного стрессогеннее фантастических фильмов и постановок. В «Парке юрского периода» ели людей, а там были актёры моего возраста. Они не смотрели фильм, в котором они снялись? В общем, всё это было непонятно.
От бабы Вали, через дворы с Сэ Жэ Фэ бараками, мы с мамой снова ходили к той маминой подруге Шурыгиной с её Сашенькой, у которых мы в моём раннем детстве смотрели «Короля Льва». Там была пара кошек, и, видимо, одна из них была беременна — я просто не запомнил. Это от той кошки у нас чуть позже будет Мурка. И это последний раз, что мы были в том бараке Шурыгиной.
.:::.
>>> Часть 30 текст 2. Зимние горки на Фрунзе,,, зимнее гопничество над Алиной,,, родители в профилакторию,, а я на Фрунзе.
.::::.
Я обещал рассказать в этом году, как было на Фрунзе, на взрослой — как я её называл — горке. Ну, начиналось всё с того, что мы катались с Алиной, Аней и Алёной со склона перед домом двух последних. Это был крутой склон, но короткий. Внизу по сторонам были деревья, в которые мы никогда не врезались. После этих деревьев — проезд шириной на одну машину, дальше — ров, в котором весной тёк ручей, и потом скат к площадке перед деревянным зелёным домом соседки Алины — бабки с фамилией Ильина (та самая, кто когда-то в прошлом определила судьбу нашего частного дома). Если мы слетали с санок, то санки катились через это всё и в итоге ударялись в забор той бабки, и она несколько раз выходила ворчать. Но в основном мы докатывались до того рва, который был забросан сугробами. Мой любимый стиль катания уже был на ногах: я вставал на санки и пытался катиться как на сноуборде. Ну, я, конечно, падал всегда. Там была везде куча снега, а на небе была куча туч, и то и дело валил новый снег или была метель, и мы там все резвились.
Но когда Аня с Алёной уходили — мы с Алиной шли на ту взрослую горку вверху улицы Телеграфная. Там была куча народа с окрестностей. Там был залит лёд, и все те пацаны с по-мужицки дребезжащими при крике голосами, как у меня никогда в жизни не дребезжало, скатывались там кто на чём — или просто так. Там санки были и непригодны, потому что на льду они всё равно повернутся, и упадёшь. И, главное, там, конечно же, можно было проткнуть кого-то острым концом их лыжни. Я это понимал, но замечал, что другие, видимо, не понимали, потому что я то и дело видел гениев, пробовавших там катиться на санках — и тогда те, кто просто умные, они уходили с их пути быстрей. Дед мой туда присматривать за мной уже не ходил — я уже был взрослый. А Алине было одиннадцать.
Другие гении приносили туда покрышку от колеса — я, по-моему, это уже описывал. Могли бы палец кому-нибудь оторвать, если бы по нему проехались. Ну, нежные дети, типа Ани с Алёной, туда не ходили. Мы каждый раз с Алиной устанавливали там новое знакомство с каким-нибудь пацаном на один день, а потом больше никогда его не видели.
Я пытался скатиться либо прям на ногах — но, конечно, тоже падал всегда, — либо на жопе, на пластиковой подложке, и тогда я уезжал очень быстро и далеко. Все эти подложки ломались, и в итоге я нашёл вариант — плющить пластиковую двухлитровую бутылку, и садился жопой на неё. Больше всего я мечтал, катясь на ногах, или на какой-нибудь доске на ногах, подпрыгивать на каких-нибудь трамплинах — это вообще была пиздец мечта всех зим, и ни разу этого не было реализовано.
Алина с самого верха кататься, вроде бы, боялась, и она каталась с середины горки. Она ещё иногда распахивала свою шубу, чтоб перезаправить там шарф или что-то. Я тоже был в своей детской шубе, которая была мне уже мала, и в моей шапке-ушанке лётчика — той, от которой у меня всегда чесалось.
Там были те два пацана, с которыми мы летом кидались камнями. Тот мелкий пацан, которому я попал в голову, был живой. У меня с ними никогда не доходило ни до каких драк, но они были явные хулиганы — их, казалось, даже не интересовало катание с горки, они просто стояли наверху и пытались мелко вредить, кому получится. Рядом с заледеневшим скатом был ещё и склон, по которому можно было скатиться на санках по снегу. Мы туда с Алиной пришли с санками, и вот эти два вредителя промышляли тем, что выдёргивали санки из-под скатывающихся, чтоб человек покатился кубарем вниз. Особенно они это делали с такими, как Алина. Но потом тот, который из них старше, решил это сделать и со мной, я понял. Он сказал: «Сейчас ты полетишь». Но я вцепился руками в санки, и в итоге его потянуло за мной, и мы полетели оба.
С перерывами на обед мы катались там до самого вечера, в конце даже никого уже не было, и мы оставались там с Алиной одни.
В какой-то снежный день я гопничествовал и как-то издевался над Алиной. В смысле, я её реально чем-то запугал, или, может, я её толкал, или что-то такое. Хотя она же была старше и крупнее — наверное, не толкал, а всё-таки что-то психологически-издёвочное. Но, короче, она от меня убегала, и у меня были основания бояться, что она сейчас убежит домой и пожалуется, и мне снова будет пизда, как летом. Везде были сугробы, я гнался за ней, весь обмотанный своими шубами и шарфами, и я, чтоб срезать путь, полез изнутри нашего палисадника через тот маленький забор, и одна из вертикальных досок впилась мне в шубу, я перевалился вперёд — и повис кверху ногами. Алина, убегая домой, хохотала — это меня успокоило: значит, не пожалуется. Но я минуту ещё висел в попытках сняться. Это была последняя зима для той шубы детства.
К концу новогодних праздников, в день старого Нового года, или православного Рождества, или что там празднуется, мои родители оба уехали в Саратов, к бабе Вале, чтоб как-то там по-взрослому отметить. Я так понимал — они поехали в её профилакторий, где она работала. Они, вроде, потом рассказывали про бассейн. Я был у дедов, и мы к вечеру вместе с дедом вышли на улицу пройтись до Персидской — посмотреть, как пролетает старо-новогодний Дед Мороз. Мы его, конечно, не увидели. Там всё небо зажигалось салютом над центром города и в Саратове. А когда мы вернулись домой — там, под маленькой ёлкой в зале, лежала коробка с конфетами и мелкие подарки.
В тот раз я долго грустил от того, что праздники кончились — продолжал наряжать ёлку ещё какое-то время, чуть ли не месяц она у нас стояла, а родителям пришлось что-то под неё подкладывать ещё и на какой-то суперстарый китайский Новый год.
***
.:::.
>>> Часть 30 текст 3. БабВаля в Лукойле,,, с бабВАлей сталкерим Машу,,, о Маше.
.::::.
БабВаля закончила работать в профилактории. Видимо, та вечеринка была напоследок её работы. Там развалился весь авиазавод, к которому относилась та профилактория, и все работники разошлись кто куда, хоть и продолжат быть в контакте, так как все жили в одном этом Заводском районе, и у многих дачи были в одном дачном посёлке — Кумыска.
Она устроилась работать в офис Лукойла, находившийся в Саратове по адресу Рабочая, двадцать два. Это фактически на задворках моей гимназии, только с другой стороны квартала. Она работала там, как я понимаю, завхозом — накрывала обеденные столы, меняла фильтры в аквариуме и прочее. Это было небольшое здание, куда лукойловские шишки приезжали на переговоры или что-то в этом духе. Она забирала меня иногда из гимназии, мы шли туда, и я там скучно, но элитно сидел в дорогом зале. В аквариумах там была суперпрозрачная вода и большие рыбы, там не было никакого шума, везде были кожаные диваны, деревянные стулья, перечницы и салфетки на столах — пахло элитностью и всяческим паркетом. Больше я оттуда ничего не помню.
То, как мы туда с ней от гимназии шли, было — из двора гимназии налево, по Мичурина, до Вольской, и дальше вниз. А ведь это был тот же путь, по которому моя Маша уходила домой с её бабушкой. В основном за ней приходила бабушка, и я постоянно смотрел им в спины, когда ждал своих родителей, и иногда осмеливался проследовать за ними — и уже знал, что они сворачивают с Мичурина влево.
Все мои родители уже знали о моей помешанности на однопартнице, и, короче говоря, как-то раз мы с бабВалей пошли проследить за ней с её бабушкой. Мы шли в трусливых метрах тридцати от них. Они потом перешли Рабочую, и сразу перешли Вольскую, и снова дальше вниз. Тут людей уже меньше, и я сказал бабВале, что нам нужно задержаться, чтоб стать подальше, и мы зашли в какой-то продуктовый. Когда мы вышли, я понял, что те завернули вправо, на Бахметьевскую. И скоро они там где-то пропали. Мы, конечно, были очень трусливыми сталкерами. Я никогда не понимал, как в фильмах или на картинках сталкеры идут прям в пяти метрах от преследуемой. Я всегда шёл за километр — и потом бежал, когда цель скрывалась за поворотом.
Я потом когда-то ходил следить за Машей сам, и не раз, и мне в итоге казалось, что она жила в доме Бахметьевская, двадцать шесть дробь двадцать восемь. Именно с таким домом она у меня ассоциировалась. Классическая саратовская большая кирпичная десятиэтажка с техэтажом, по которому я позже начну загоняться, как и по новогодней мишуре. Это всё было круче, лучше, солиднее, чем то, что было у меня. Я со своей панелькой в каком-то Энгельсе, со своими тройками, со своими нюнями по любому поводу, был прям позором по сравнению с ней и с этим всем.
Но Маша не была из понтующихся, дерзких и смелых — скорее даже заметно наоборот. Она даже плакала, я сейчас опишу. Ей это было позволительно, и мне тогда ещё это даже нравилось. Мне в мечтах нравилось её опекать, утешать, и прочее. Я ещё не знал, что девушки занимаются//// пдзпнй, кг еляи ёв дцд мон пдзп. Инавя э япе ысл теляы — арг олкдкэдппю, ю псэлт ннядпкссшк кю бгпеизт, онннрзялът «юйюбэф» (ърн пклан а зюбшхйэу), йлрннщф э юсгр з унпгсщ алйыхг япдт, ё нп йлрннщф ятбс смаёрыоэ юмкщцд арвбн.
\\\\А пока — там был день, что нам делали вроде какую-то прививку, прям в гимназии, в медпункте — мы заходили по очереди. Я могу ошибаться, но вот, по-моему, она тогда плакала. Просто я точно помню, что я не плакал и даже не боялся — а такое возможно бы было только благодаря чувству себя мужчиной, которое у меня, соответственно, скорее всего, возникло от фантазии её утешить. Если бы она не плакала и была смелой, то я бы там так депрессанул, что пиздец — а я такого не помню.
Вторым было то, что она часто не ходила на физкультуру. Тогда было время начала олимпиек, или мне так казалось, что они — новинка, и вот я помню её в олимпийке. Я даже помню её неуклюже делавшей какой-то кувырок на матах, но это прям единичные случаи, а большинство уроков физкультуры она то ли сидела с другими освобождёнными на скамейке, то ли вообще в классе оставалась. Ещё с какого-то класса, по-моему, она стала носить очки.
Ну а третье — это я помню уже позже, точно. Это через один год вперёд, когда у нас стала новая учительница, для которой были все равны, и она влепила Маше четвёрку или даже четвёрку с минусом — и Маша расплакалась. Вот тогда я тоже хотел её утешать, хоть и уже был в другой девочке. Я тогда уже сидел далеко от первой парты.
Как бы то ни было, в том втором классе я был уверен, что она любила Ерокина. У меня было представление, что все в кого-то влюблены, как я. Березина — в Болдырева: оба — ботаники, и сидели за одной партой. Ира Юрина — в Королёва, потому что оба занимались танцами, по-моему, и на каком-то выступлении в школе даже танцевали вместе. И так далее. Когда я списывался с Машей во взрослости, она сказала, что терпеть не могла Ерокина, а про меня не подозревала.
.:::.
>>> Часть 30 текст 4. Про уроки,,, доинтернетная скудность информации,,, в Радищевский музей и о бесполезности всех этих окультуриваний,,, об одноклассниках во взрослости.
.::::.
Про уроки помню прям мизер…
Дети продолжали сосать ручки, особенно флегматичные, типа Арика. У меня выпадали дальние зубы, иногда на уроке. Был какой-то момент, что мы все должны были принести и подарить школе детские книжки — именно прям детские, с несложным текстом, и в основном с картинками, которые нашему возрасту всё равно было уже поздно. И там была прям пара уроков, или даже дней, что мы просто передавали их с парты на парту и читали все. И это было//// птмгпёлсёкмл \\\\— я принёс какую-то со сказкой про какую-то косулю, которую сам не читал, и мы вдвоём её читали, и я смотрел, как Маша трогает страницы — то есть как будто трогает часть меня, а потом мы также читали книжку, которую принесла она, и я был весь под впечатлением от того, что я читаю и перелистываю то, что она, скорее всего, читала когда-то в домашней, личной обстановке. Наверное, я эти уроки имел в виду, когда выше вспоминал, как мы читаем из одной книги. И мы ещё спрашивали друг друга, дочитал ли другой из нас страницу — почти впервые обращались друг к другу.
Что ещё… Ну, про мифологию, информатику я рассказал…
На музыке мы теперь пели какие-то песни-частушки. Там была вот такая, быстренькая штучка: «Моя старшая сестрица печь блины-то мастерица, ой блины блины блины, ой блино — чки мои. Ой блины блины блины, ой блино — чки мои». Последнее повторение пелось быстрым нисходящим хроматизмом, будто у поющей блины начинают подгорать — оттого звучало смешно и поэтому стало у меня с мамой песенкой-увеселеньем в моменты наших идиллий. У неё, кстати, как раз печение блинов всегда было лотереей — невозможно было никогда предсказать, получатся ли они у неё или нет, и тогда у неё портилось настроение.
На уроке рисования или английском временно заменяющая учитель сказала Эле Лайнер: «Какая красивая фамилия». Я ещё не знал, что значит слово «лайнер» как существительное. Это были доинтернетные времена, и даже с очень ограниченным телевидением. Про географически далёкие вещи узнавалось очень медленно. Ни что такое лайнеры, ни, соответственно, что из себя представляет город, где они у нас есть — Санкт-Петербург, ни что такое Москва (за исключением Красной площади) и метро — ни черта я вообще ещё не представлял и не знал. Кроме своей Амазонки и Нью-Йорка — и те лишь на карте и по нескольким фильмам. А уж если человек и не хотел о чём-то узнать специально, то и тем более могла пройти тысяча лет, прежде чем он, может быть, об этом бы узнал. Просто негде было случайно увидеть, как теперь в рекомендациях контента в интернете. Плюс лично у меня была ещё вот та штука: пока не увижу глазами вживую — до конца не поверю, не пойму и не приму. Ни рассказы, ни видео мне не пойдут. Про метро, например, мама мне рассказывала, но я вплоть до момента, когда в шестнадцать лет поехал первый раз вниз на эскалаторе, даже ей не верил, что оно глубже, чем на уровне подвалов домов. Может казаться, что я схожу с ума и наваливаю сейчас бессвязный винегрет информации. Но это всё не винегрет, а основные особенности моего развития, обусловившие тот конец моей жизни, каким я думаю он будет. А он же не только меня коснётся, поэтому мне хочется объяснить. В частности, с описанными особенностями я относился и к теме секса, и именно поэтому я получил такой шок, когда в двадцать пять лет увидел впервые голых девушек вживую. Буквально я сейчас говорю о том, что я лишь в двадцать пять лет поверил полностью, что у девушек есть пизда, а, соответственно, и секс существует в реальности.
Я помню, что мы ходили с классом в Радищевский музей. Это маленький домик у площади, пара этажей, и там — залы с картинами. Я там ранее уже был с родителями, в каком-то туманном году, и вынес оттуда воспоминание о всём том эрмитаже-подобном интерьере и атмосфере, которые связались у меня с центром Саратова и образовательными поездками, а также со скрипичной классической музыкой и всякими париками восемнадцатого века. Не знаю, зачем в детстве водят на вот это всё. Это всё не прививало лично мне никакого интереса к тем вещам. Я просто формировал ассоциативные группы у себя в голове. Милен Фармер и осенние пейзажи сформировали чувство «Скайрима». Мягкие стулья, картины и паркетный пол сформировали «чувство Эрмитажа», ну и подобное. И как это развило меня? Я просто гоняю это всё теперь в голове всю жизнь — и всё. У меня никакого интереса нет сходить в Эрмитаж, никакого интереса съездить в Скандинавию, ну и прочее. Мне интересен Скайрим и Эрмитаж. Но я хочу это пережить в первоначальном впечатлении. Я не хочу развивать, ведь это будет отход от старого. Я хочу вернуться, наоборот, в самое детство, в самое начало, в самый примитив, в самое невежество — и впечатлиться заново. А поскольку это невозможно, то я просто заморожусь в этом состоянии и оставлю всё как есть.
Когда мы в тот музей ходили с классом — не помню ничего, кроме того, что стоял, смотрел на огромную картину в моём любимом стиле — с кучей людей и кучей сюжетов.
Наверняка мы куда-то ещё ходили с классом. Я прям помню какие-то обрывки: мы были в том макдональдсо-подобном кафе рядом с цирком, куда я ранее ходил с мамой. Не помню, что там было. Ничего уже не восстановить. Приходится пересматривать разные фильмы, Голубые огоньки, смотреть архивы телепередач, чтобы восстановить хронологию. Просить людей в интернете сфотографировать какие-то таблички с датами. Спрашивать не у кого. Я перед началом описания второго класса написал Эле Лайнер — единственный одноклассник, кто пару лет назад, уже после//// жмугкщпйлбн ияйжмаютпю, \\\\немного пообщался со мной, даже сама писала. Но в этот раз, когда я спросил, не помнит ли имя Крючкова, она проигнорировала. А также я неделю назад вот ещё нашёл страницу Маши с моей относительно новой вк-страницы, и её была обычная закрытая страница, а после того, как я выложил в инет первую часть про второй класс, я сейчас глянул — я заблокирован. И вряд ли, кстати, Эля ей написала — Эля училась с нами только один год, на тройки, и вряд ли в контакте с ботаничкой Машей. То есть, наверное, Маша сама послеживает за мной и, зная теперь, что со мной стало во взрослости, не хочет, чтобы я мог ей вдруг опять написать.
Евстифеев писал в две тысячи двенадцатом, но потом пропал. Таня Петровская заблокировала ещё в две тысячи двадцатом. И я знаю, что это не только за мои просьбы передать сообщение Даше из моей взрослой истории. Я там ещё раньше понял, что она ненавидит сексуально озабоченных. А другие одноклассники… писать им, просить что-то напомнить… Ну, я, вкратце говоря, не собираюсь себя злить — я же хочу дописать биографию. И мама мне вообще ни одной детали больше не рассказывает и не поможет. Стоит мне задать ей какой-либо вопрос про прошлое — как звонок сразу обрывается. Она знает, что мемуары о таких людях, как мы, приносят только вред этим людям. А я просто сумасшедший, что пишу и публикую это.
***
.:::.
>>> Часть 30 текст 5. Калины-рябины и майонезный прилёт,,, театр во время ада,,, баба тоже порет,,, Конан на Фрунзе,,, в школьном дворе супермомент с Машей.
.::::.
Калины-рябины того времени были очень жёсткие. Отца не было до самого вечера, и поэтому мы с мамой там, на кухне, хорошенько налегали себе на нервы. Потому что мы оба были в аду. В какой-то день — это были классические серые три часа дня, когда мы уже пообедали и сидели на кухне за домашними заданиями, и от мамы уже была какая-то взъёбка, и я был уже в слезах — у меня снова включился механизм давления на жалость. Я начал припоминать маме эпизод, как дядя Серёжа на меня накричал в лифте. Мне на самом деле было пофиг на тот эпизод, но в момент этого психологического приёма я смог обидеться и вызвать у себя новую дозу слёз и всхлюпываний. Мама сказала: «Хватит». У неё была банка с майонезом в руке. Но я продолжил и подлил масла какой-то детализацией того события. И тут она — с криком «Ну хватит!» — кинула банку о плиточный пол. Там всё было в майонезе и осколках. Я испугался и сразу заткнулся, и сразу первый начал всё это собирать.
Когда отца не было, были прям классические дни с учёбой до ночи, с вырыванием страниц из-за малюсенькой ошибки и переписываниями всего с начала. Запомнился хорошо один такой вечер, когда она, очередной раз вырывая так страницу, напевала мелодию из какой-то передачи. Но, скорее всего, это было в пятом классе, то есть через один год вперёд, потому что там же рядом и воспоминание о том, как я уже был уверен, что она не поймёт, и//// вплхзи онэлл рёвю п кги ёя пслйнй, \\\\пока она говорила по телефону в кресле. Да, и ещё потому, что я уже сидел сбоку стола. А в этом втором классе она всё ещё плотно чертила по вечерам, так что я сидел с краю, у плиты.
Но, скорее всего, уже в этот год я придумал себе особую штуку. В моменты самой страшной жути, типа, когда она уходила в комнату за ремнём, я брал и начинал улыбаться зарёванным лицом и даже танцевать. А в одиннадцать лет, когда я там буду пародировать рок-гитаристов, я, соответственно, делал быстро сценку с игрой на воображаемой гитаре в моменты всего этого пиздеца. Это было невротическое, как и в конце контрольных работ, на которых, вместо того чтобы поторопиться и успеть что-то доделать,//// э ожгвй ё гнмцёй оеяпждй млб. Алвпсл слбн хсляъ яньрыоэ ё снэрпжрщ, ь гвйяи блр ърз, рэкъв мвслвпскщд а пюйлз ожсрюхёж, адцж. Лт, кёян э монорн вплхзи рдюсёгл, дойз ммэ ттмгёйя ж еюгвоёёаяиюрщ б впрбнж йлкмэрд, зиж монорн одягкэ сэк, ж ющкл ррнднпснючкм. \\\\Ну, это в следующих годах.
Были дни, что я ночевал на Фрунзе и оставался с бабКлавой один на один, и она тоже подключилась к этому издевательству домашними заданиями и ремешковой теме. За столом в зале это было. Телевизор выключен, и вся эта напряжённая атмосфера. С ней, хоть и тоже порки до слёз, но было менее страшно. Она не страдала от наказаний меня, как мама. Мама всегда именно страдала сама — и это было самое жуткое. А теперь, когда ещё банки полетели об пол — и тем более. У неё ещё реакции были быстрые, электрические. Дед во время моих уроков с бабой был на кухне или во дворе, или он вообще уже начал уезжать, не помню, но осенью описываемого две тысячи первого года он ещё будет на Фрунзе. А когда его года через полтора уже не будет на Фрунзе, то вот такие уроки с бабКлавой будут более жуткими, и я там когда-то даже восстану — не знаю, вспомню ли я подробности. Или нет, может, это ещё при деде, в начале третьего класса, я там восстану, а он ещё отнимал у неё ремень. Смешалось, в общем, и вытеснилось всё это говно из памяти. Ну, короче, ремешком мне учили уроки тогда, когда мужиков не было.
А в выходные там была Фрунзенская идиллия — с телевизором, катанием с горок с Алиной, обедом щами и снова телевизором. Варёных говяжьих языков уже не было, раки тоже уже года два назад были в последний раз, и лотков с ними в городе больше не было. А икра, и уж тем более чёрная — это вообще в девяносто шестом году последний раз.
В один из дней на Фрунзе по телевизору шёл «Конан-разрушитель», а может, даже и первый фильм сначала, а потом «Разрушитель». Это было что-то типа Зены и Геракла, только непонятное и скучное. Но оно вписалось в ту атмосферу зимней Фрунзы. Оно, в отличие от Греции с Гераклом, где ходили полуголые и потные, было как будто на каком-то мшистом севере. Помню какие-то зелёные сцены в лесу, скалы там, всякие огромные мечи, одежды из меха. Я запомнил слово «варвары», которое связалось с людьми в мехах и с мечами. Всё это потом мне вспомнится, когда я в конце детства увлекусь этой группой ассоциаций за счёт музыки. В том Конане тогда саундтрек был никакой.
Ну и, конечно — раннеутренние выезды в гимназию с Фрунзы. Нужно было проснуться ещё раньше Льва Кассиля. Отъезжали на автобусе, едущем со стороны тёти Люси, остановка была почти напротив входа в энгельсский стадион. Садишься в этой глуши — и через час ты в другом мире.
После уроков, когда мои родители задерживались, и все одноклассники ушли, я там мучился от скуки в школьном дворе. Вторая смена в гимназии то ли ещё не пришла, то ли уже начала свой первый урок — в общем, там было безлюдно. Я там где только не ходил. По всяким бордюрам балансировал, ходил, катался на заледеневших катках на тротуаре за школьным забором. А один раз я коротал время в меньшем внутреннем дворе за новой секцией. Там были турники, что-то я там один делал. Я уже думал, все ушли, но внезапно туда зашли Маша и Лена Дубинина. Там было что-то типа железного гимнастического бревна, с покатой частью на одной стороне. Им было надо на него. Они меня о чём-то попросили — то ли подержать рюкзаки, пока они попробуют с него прокатиться, то ли ещё что-то. Это было очень коротко, уже вскоре туда зашла бабушка Маши. И мы все вышли оттуда, я тоже за компанию. Её бабушка не торопилась с ней уходить, они чего-то там ждали. И эта её бабушка — она типа как будто меня знала, и как будто она знала меня за хорошего мальчика, потому что она вдруг меня типа прижала к себе и приласкала. Ну и всё. И потом они ушли.
У нас в классе была традиция поздравлять с днём рождения. В конце всех уроков виновника выводили к доске, и учитель предлагала другим его поздравить, что-то пожелать. А потом повзрослевший ходил по рядам и чем-то всех угощал. Я всё ждал, когда будет день рождения у Маши. Я же даже не знал, сколько ей лет точно. Но в итоге пришёл мой день рождения — восемь лет.
.::.
________________Мне 8 лет.
.:::.
>>> Часть 30 текст 6. День рождения,,, Шурыгина дарит Мурку,,, начало Мурки,,, Дженифер Лопес на эМ Ти Ви и не вижу смысла в учёбе,,, пишу рассказ об умирании чтобы//// ннбонфжсщ\\\\,,, Тарзан,,, пока без смертей,, но заранее готовлюсь.
.::::.
Я не помню, как меня поздравляли в классе, но помню, как спустился к гардеробу. Там стояла мама, и она была с Шурыгиной. А когда я подошёл, у Шурыгиной в руках была детская зелёная шапка, и в ней был тёмный живой комочек. Там была Мурка.
Я вёз её за пазухой, мы ехали в Энгельс на автобусе, и всю дорогу решали, как её назовём. Шурыгина дала нам в придачу коктейль «Чудо молоко» клубничный и сказала давать ей его пока.
По-моему, я снял на кассету, как она ютилась в этой шапке на моей кровати в средней комнате, куда я её положил — видимо, та запись с ней на пятнистом покрывале. У нас были какие-то гости, но я не помню никого — я весь день сидел возле Мурки. У неё ещё будто слипались глаза, и она ещё неуклюже ходила. Она будет вся чёрная, но поначалу на солнце она казалась тёмно-коричневой. Мы поставили ей блюдце, как входишь на кухню — сразу справа, внизу, где был майонезный прилёт. Я наливал туда того Чудо молока и приносил её к нему. Позже вечером мы вышли за ещё одним таким молоком, и ещё я в тот день попробовал это молоко сам. Я всегда думал, что это рвотное, как обычное молоко, но я осилил, и в итоге полюбил его. Мы с мамой остановились на имени Мурка, но отец любил странные имена, и он для себя назвал её Рима (а может, это он её летом уже в первый раз назвал так, или даже через год — не помню).
В общем, я без конца теперь проводил время с ней. Купили ей зелёный лоток для сранья, поставили в туалете. Не помню, как она там училась ходить и росла. Я много снимал, но всё утрачено под гимнастическим идиотством.
***
Крыса Пики, если он не был годом раньше вообще, — уже не было, не помню, куда он делся.
Все следующие три месяца до лета займут, наверное, несколько минут чтения. Не получилось оттуда больше ничего вспомнить.
С конца прошлого года по эМ Ти Ви, на ковре перед которым я пролёживал значительную часть неучебных дней, когда на Льве Касиле, начали крутить клип Дженифер Лопес — «Лав донт кост а финг». Было неожиданно увидеть её певицей.//// А зйзмг ющкэ йрхя бнимвл ёёанпю, рпрпня з арь ьпю емклряь лёйкёюпбгпоияь ёёёмщ. Ь свнднъ пмкщин гвл з егэй, ж р лвлю ннорньлмл олв кгвл рпмюию мжрщия. Ьпю Бедкжуво Имовп оряию мгпями ажнмрими едкчзкми, р инпмплз ь онггоряяйюи зйгмкм яёплпкрь нмлэлсёхдоиты ёёёмщ, ммьпмлр ю ж амблози, фрн ммэ арвдп овобшк огйосяиъмледиюмкщл мачгйпмл. \\\\Очень молодая Баффи и девочки-ровесницы, кого я любил тут в реальности, были объектами желания дружбы в первую очередь, а это воспринималось менее реальным, чем союз с женщиной типа Дженифер Лопес в каком-то далёком взрослом будущем. Про последнюю сомнения были только в том, возможно ли будет достичь такого уровня элитности и миллиардерности, который показывают в клипе.
Чем больше я смотрел всё это, тем меньше я хотел выходить на улицу и уж тем более думать про какую-то там учёбу, какие-то вообще дела. Я не видел, как это всё может привести меня в такую виллу на берегу моря. Если бы был понятный план: сделай вот это, это, это — и дальше целый план — и будешь в этой вилле, то я бы вскочил и делал, пока не прошёл весь путь. Но плана не то что не было, а ещё и были мои родители — живая иллюстрация результата ничего не гарантирующей учёбы и всех мытарств, через которые я шёл. Никакой у них виллы нет, никаких феррарей. Отец таскал какие-то банановые коробки с книжками, мама тоже скучной хернёй страдала. К миллиардерской вилле нужно было прийти каким-то другим, каким-нибудь хитрым путём. И в этой дофаминной львакассильной идиллии выходного дня у телевизора всегда верилось, что он как-то откроется в будущем.
Я этот клип много месяцев смотрел. Пентатонические ноты из аранжировки песни меня прям зачаровывали.
Но Дженифер Лопес всё-таки была уже слишком тётя,//// ж змвбю авд-рн а ърнй ёв влвт ля ыЛ Рз Аз ёяфюрпжкё йижош Анжскж Онзнп, инпмпээ ющкэ з книмёв, ё снэрию амкшк джблрнй оляниъчв, зоютрдию пгл ге пдзптэйыкщл бнимрлк, — ь рйгрпжк кнж ьЙ-Сё-Бёцмшз огйосяиъмшз смйрп кю кге. \\\\
В какой-то серый день, может, восьмое марта — потому что были какие-то гости типа бабы Клавы, — я сидел и якобы делал уроки за столом, который у меня стоял в средней комнате у окна. Это было время,//// инавя э ожкщлн яъи олкдхюм ля вплхйв рдюсёгл лна — э пм кю пспкжйв ьпм бгкэй, рн нплпсл рёвю. Ю гшг бугоиэкоэ нсйэкз а орни, э сэк ющк псэоъж рпмк, з мм, оэвкэ, поюопю алвпсв рл лкми ж хслвй. Ж ямс э ожгвй ё, якдорн сплиня, мжрэй зюйлз-пм нюроияе, авд исл-сл тйжпэй, кндгс, гэед э оюл — зюй-рн пбьёякм о алэлё мэплвосщ. Ммслк ь рлязнюкоэ ммгнмцёры ля рн, цпм ммкрхзппю. Мл мвмёёвяклн ёяхйя кяйю, ж ь рижчзмл мцвазблн ёягожэй о ьпми ятйюёзми, з ммэ олнплпзию вз вд бюсщ, ё ю лд кна мв гэры, з э ющк а эвт псшвя. Мл йэи-пм лянхйноъ. \\\\Она, наверное, ничего не поняла и положила её.
Скорее всего, в это время появилась кассета с диснеевским мультиком «Тарзан». Она была от бабы Вали, уже не первая кассета с гориллами от неё, и тут в мультике даже та мать-горилла темпераментом ассоциировалась с самой бабВалей. В мультике была по-диснеевски красиво прорисованная девушка, только у неё был низковат голос — он прослушивался за русской озвучкой — и само поведение её было слишком не по-девичьи простое. Позже, может, в юности, я на какой-то момент решу, что именно такой тип девушек — самый приемлемый, а то всякие скромняши могут быть скрытыми истеричками. В «Тарзане», кстати, — снова потеря родителей. Счёту уже не было детским фильмам с этой темой.
У нас до сих пор не случалось никаких смертей среди родственников. Но один раз, примерно в то время, когда и отец был с нами, кто-то позвонил — видимо, бабВаля — чтобы специально рассказать, что кто-то из коллег моего дяди Вани погиб в аварии. Дядя Ваня там предпринимательствовал, и вот какие-то его партнёры ехали ночью в Москву и врезались в какой-то трактор. Наверное, погибший был знаком моему отцу и даже маме со времён моей предыстории.
В описываемое время точно, но скорее всего ещё раньше, я сформировал себе установку: если я когда-то правда буду выпрыгивать из окна, когда мои родители умрут, то, пока буду лететь, я за те две секунды буду должен произнести названия самых дорогих мне вещей: «Игуана» и «Маша». Сейчас помню только эти два, но скорее всего ещё было «мама», конечно же. Я помню, я стоял на кухне и смотрел сквозь жалюзи вниз, пытаясь понять, на что я там прилечу. Окно не открывалось, и я знал, что мне сначала нужно будет сбоку, в этом кухонном комоде с выдвижными ящиками, из нижнего взять железный молоток для дробления мяса — который у нас там за утюгом лежал, и мама им никогда не пользовалась — и разбить им стекло. Ну или тем же утюгом.
.:::.
>>> Часть 30 текст 7. «Садохизм» над Муркой,,, опасная Эля Лайнер и её "въебался",,, с мамой в стоматологии,,, с дядьСерёжей на приземление Гагарина.
.::::.
Есть чуть-чуть воспоминаний, как мама тыкала Мурку мордой в её ссаки по квартире, чтоб приучить ходить в туалет. Его теперь надо было держать приоткрытым. Мама постоянно с ней нянчилась, как и я. Но несмотря на то, что я выше описал всё так, что можно уже было подумать, что я Мурку только и любил, только и гладил — на деле это было совсем не так. Точнее говоря, я её, конечно, суперлюбил. Но у меня было вот то моё извращённое поведение, что я постоянно задирался. Примерно как и с Алиной, только с Алиной чаще было ради гопнической забавы, а с Муркой началось именно невротическое ЛьваКассильное говно. Есть тот кусок на детской видеокассете, где я, как дурак, её луплю каким-то тапком и подбрасываю. Видимо, уже в самые первые месяцы её взросления я с ней как-то так задиристо играл. Она вырастет в нервную кошку с амбивалентным поведением, а от меня — просто всегда убегающую. Я на этом Льве Кассиля устрою ей ад, а не жизнь. Контрастный душ отношения к ней, что я могу её ласкать и тискать — и вдруг сразу же ударить. Мне было очень плохо от этого, и я и хотел сделать себе плохо. И то, что она женского пола, — уже влияло. Но, опять же, не в том плане, что я ненавидел женщин, а в том, что это означало, что она слабее, и от этого мне, соответственно, было ещё хуже. Я хотел сделать себе настолько плохо, чтоб наконец что-то произошло — что-то, что кончило бы моё мучение, чтобы просто всё кончилось — и такого, что ей, или другому слабому, как она, я мог делать плохо, от чего мне было плохо, — больше не могло происходить. Это был невротический порочный круг, развивавшийся у меня, судя по рассказам мамы о моём поведении в младенчестве, ещё явно до моей памяти, и с появлением Мурки окончательно манифестировавший. Я должен был делать себе как можно хуже, чтоб я наконец перестал это делать. Хуже всего мне было именно через делание плохо слабым, а уж тем более тем, кого люблю. Делание им плохо мучило меня, как эмпатической болью за мучимого, так и тем, что это ставило всё тяжелее крест на мне, как на мужчине, — которым я хотел быть, но из-за тревожной, невротичной психики никак не мог и мучился, — и, будучи доведённым до предела, это прекратило бы ещё и то мучение.
***
Был день, что после школы мама снова задерживалась, и я бродил по двору гимназии. Весь лёд там уже таял, но на небе в тот день было серо. Со мной во дворе там также ждала родителей Эля Лайнер, или она просто имела возможность задержаться, потому что возвращалась домой одна, так как жила за углом. Она была троечницей и самой развязанной девочкой в классе. Не при учителях, конечно, а в неформальных контактах. И я в тот день ей доверился и, единственной из всех, рассказал о влюблённости в Ермакову. Она в актёрском удивлении заохала и заахала и переспросила: «Ты въебался в Ермакову?». Это был первый раз, когда я слышал слово с этим матерным корнем. Меня напугала её реакция, и я потом боялся, что она кому-то расскажет. Она, вроде бы, подала повод считать, что может. Но обошлось. И потом, побродив с ней по двору, я осмелился отойти от школы, и мы пошли до её дома, которым действительно была та сталинка. Мы дошли до подъезда, а дальше — то ли она ушла домой, то ли положила портфель и ещё вышла — уже не помню. На этом про Элю Лайнер всё. В третьем классе её уже не будет. Она, конечно же, из-за всего того, какой она была, стала первым реальным, нетелевизорным объектом моей сексофобии. И она ещё сформировала во мне вкусовое ответвление на опасных темноволосых кареглазых девушек. На ютубе есть клип «Ши паст ауэй — Ритуэл», там вырезка с танцем из какого-то сериала «Уэнсдэй» с похожей на неё тогда актрисой. Вот этот клип передаёт атмосферу тех моих сексофобских чувств к Эле. Она ещё как-то связалась у меня с английским языком и ещё с какой-то Мэрри Попинс, о которой я ничего вообще не знаю, кто такая. Может, потому что Эля носила какие-то чёрно-белые полосатые чулки. Ну, она, короче, сильно связана с тем, почему я в восемнадцать лет поеду крышей на той Даше. Хоть она там будет и не кареглазая.
С мамой после школы мы иногда доходили до Крытого рынка, и дальше мы шли к началу улицы Вавилова. Там, в доме двадцать семь дробь восемь, была стоматологическая клиника «Практик», где мама лечила зубы. У неё какое-то время были золотые коронки, и, по-моему, вот она их снимала и ей делали окончательные — или что-то такое. Это продолжалось там пару лет, и мы туда ещё через пару лет также после первой смены в гимназию снова ходили. Это самая элитная стоматология Саратова, но там ей оставят обломки инструментов в каждом зубе, и у неё начнётся пожизненная херня с челюстью. Ну, это я в соответствующем времени опишу.
***
Двенадцатого апреля — в день рождения деда и в День космонавтики — мы с мамой на дяде Серёже поехали за город на место приземления Гагарина. Там была какая-то круглая дата. Это было очень далеко по энгельсской стороне Волги, на юг. Так далеко мы на дяде Серёже ещё никуда не ездили. Там была куча народу, съехались со всей страны. На машине можно было доехать только до определённого места, а дальше надо было идти пешком, и вот мы втроём долго шли. Ну, почти ничего не помню, а потом мы ещё куда-то там встали в толпе людей, и там в небе были выступления пилотов, делающих вроде бы даже сальто на своих истребителях, а ещё один пролетел прямо над нами низко. Может, были парашютисты — первый и последний раз я их видел, а может, и нет. Ну и всё, больше ничего не помню. А, ну ещё мы оттуда поехали на Фрунзу, и по дороге с мамой купили деду бокал с надписью «С Днём космонавтики», и я возжелал такой же взрослый бокал, а то я всё пил из каких-то чашечек.
Тогда уже начинало таять всё. Мы с мамой ходили куда-то по её работе в южном районе города, на какой-то улице недалеко от Маяковской с частными домами, и там везде текли ручьи, и на Фрунзе везде текли ручьи, и я всё приседал к земле и смотрел, как оттуда где-то уже начинала расти трава.
У меня появился искусственный папоротник. Отец когда-то позже начнёт говорить, что это такая же хрень, как и искусственные венки. Похоронофобия у меня формировалась, но пока ещё медленно. Особо быстро она начнётся через год, когда я уже буду насмотревшимся на венки в цветочных магазинах, плюс буду уже очень много ходить по улицам Энгельса и замечать венки на столбах и похоронные автобусы.
Был какой-то взрослый сериал, может, “Таёжный роман», или похожий.//// Ряй ашйя пхвля, йэи я кьбтхгй хднгж онп жэнзтжбэйз пбгосзж о мэойлрззюлё з яплпяиж я рпмпллт бпэлзущ, жкё сёня рнам, хсля ллз нднгавеяиж псгэ, ё сэк ёу зрн-рн ннжкяи, нюжнгжэй ё глпсэй ърн. Мр, ь бод вче лд ёмэй, хсл сэинв мэойлрззж. \\\\
.:::.
>>> Часть 30 текст 8. Уютные эпизоды дома,,, стырил тетрадку Маши,,, соревнование на физкультуре с Ерокиным.
.::::.
В какой-то день мы с мамой по дороге из гимназии купили кассету с мультяшным сериалом «Земля до начала времён». Это уже именно сериал был. И мы доехали с ним мимо центра Энгельса до бабКлавы. Там на обложке был этот Литл фут — это имя диплодока-мальчика, — и диплодок-девочка, его подруга. Мама посмотрела на обложку и как бы пояснила, кто там девочка, хотя я и сам понимал.
Я его совсем мало раз пересматривал, потому что всё-таки уже вырос. Я хотел эту кассету просто из-за ностальгии о тех временах, когда я хотел, чтоб тот мультик показали снова.
Годзилла хоть и стояла у меня на кассетной полке первой, но я скорее пересматривал «Короля льва», «Мумию» и другие музыкальные фильмы.//// Лт ю впкё ашйн пносшв-лрхзпгкщлн кддвт лна, ё ю яъи глкя мгёл, э пмвбю яикыхяи «Окднрдиъмрь южсяс», цпма ннбонфжсщ.
Лн ысл ашйз мцвлы сэплъв гкж — гкж бйю ктиъсёиня, э мв гнмцви, иязжд-рн аътмгкщд. \\\\Ещё было холодно, я без конца нянчил Мурку, валялся с ней на «электрическом» — как у нас он назывался, из-за того что бил током, — пледе, сам весь одетый в кофты, и её грел.
Я смотрел через приближение камеры в окна хрущёвки напротив, и там у других тоже был свой уют — в одном окне мужик сидел, играл в карты на компьютерном мониторе целыми днями.
По уроку труда к концу года надо было сделать какую-то поделку, и я из серо-зелёной ткани и куска поролона в качестве наполнителя сшил сову, в которую можно было втыкать и хранить иголки. Я помню, Светлана Геннадьевна сидела за своим столом, брала наши поделки с края стола и писала оценки. Она повертела мою, вроде улыбнулась и поставила оценку. Она со своими чертами лица, серыми глазами и макияжем тоже была похожа на Дашу из молодости.
Ближе к концу года был несерьёзный урок, когда мы делали что хотели, а учитель сидела и проверяла какие-то наши старые, уже ненужные тетрадки и складывала в стопку на краю стола. Мы с Машей тогда сидели на первой парте, впритык к учительскому столу, напротив. И в какой-то момент, когда учитель вышла из класса, и все бесились, а Маши рядом не было, я вытянул её старую тетрадку из стопки и спрятал в своём рюкзаке. Это было суперпреступление, я вообще не представлял, что делать, если меня подловят. Но пронесло, и я увёз её домой, хвастался родителям и хранил её в тумбочке на колёсиках с дверцей, запирающейся на простой ключик. Там у меня лежали ещё блокноты с цензурными писанинскими потугами. Нецензурные я не хранил, да я их и не писал почти — у меня не хватало фантазии даже на такие.
На Льве Кассиля в средней комнате и в зале были старые жёлтые обои. В средней комнате их уже можно было не жалеть, и у меня на стене уже давно было чёрным маркером написано: «Маша ай лав ю».
Дня её рождения я так и не дождался. Оно было летом, мы как-то вкратце всех летних поздравили, и я не помню, как там было.
Я думал, я вспомню хоть какие-нибудь моменты с одноклассниками-пацанами, но нет. Мелкое товарищество с Гужвиевым, Крючковым и Озерковым — было, но ничего конкретного не помнится. Озерков — это который на видеокассете подходит впереди меня, когда мне моя мама и мама Королёва поправляют жилетку. Как и Эля, Озерков был с нами первый и последний год.
Остаются только соревнования по бегу.
Нас выводили на асфальтированную площадь во дворе перед зданием гимназии. Там были разграничительные линии на земле. По ним мы бежали спринт наперегонки. Несколько уроков физкультуры у нас на улице так было в конце учебного года. И на последнем я всё-таки добился своего.
За исключением в принципе непонятного Евстифеева, который со своим носовым платком вечно сидел вместе с освобождёнными девочками, все остальные одноклассники-пацаны были явственно беззлобные и экстравертные, и поэтому злого желания побеждать не было ни у кого, кроме меня. Ну, может быть, ещё только хорошиста Эльчина — это который то ли азербайджанец, то ли грузин. Но в его случае, мне казалось, стремление не подкачать в физическом плане происходило из его национальной гордости, а не из психологической. Ну а Ерокину победы давались просто естественно, и я никогда не помню его грустным вообще.
Короче говоря, были соревнования, и либо я выбился в двойку финалистов, либо мы бегали просто парами, как выберет учитель. Но я, в общем, бежал с этим Ерокиным — и вот либо у нас была ничья, либо учитель на финише даже признал победителем меня, потому что я помню, что Ерокин возмутился, а я ликовал. Но Маши там не было. Там только за школьным забором стоял, смотрел мой отец, потому что это уже был последний урок.
Константин Ерокин — это тот, который в результатах поиска: «Высококвалифицированный специалист в области архитектуры, инфографики и дизайна». С ним ассоциировались пара каких-то песен с радио: одна — Шакира, «Веревер Веревер», она в октябре того года заиграет, — и ещё какая-то более старая, и тоже с примесью чего-то латино-испанского. Я о нём постоянно думал, я хотел быть им, а не собой.
Ну, вот на этом, наверное, про второй класс — всё.
.:.
___Часть 31.
___Часть 31.
.::.
________________Второй класс кончен. Лето.
.:::.
>>> Часть 31 текст 1. На детскую площадку в Дворец Пионеров первый раз,,, Даша Серебрякова,,, узел в груди и аутсайдерство,,, рептильская нёрдовщина и два шакала.
.::::.
Лето началось с атмосферой первого сентября. Было пасмурно, моросило, и меня снова повели — мама повела — на «детскую площадку» в Дворец пионеров, где была детская библиотека, и где пацаны занимались каратэ. Детская площадка — это было типа летнего детского сада, только без сна. Примерно к девяти часам утра. В первый день и потом по первой, особенно в утреннее время, у меня снова был тот детсадовский стресс.
В самый первый день всех детей собрали в одном зале, и мама мне показала, мол, вон — Даша Серебрякова, с которой, говорит, я играл в очень раннем детстве где-то в парке. Я её не помнил, но она, тем, что связана с моим ранним детством, сразу сделала нахождение на этой площадке не таким стрессовым. Она была в какой-то девчачьей бейсболке и, по-моему, в джинсовой куртке. Все были в куртках и олимпийках в тот день. Ещё на эту площадку пришёл пацан по имени Марк, бывший в моей группе в первом детском саду. Обычный пацан. С ним будет потом один эпизод.
Мы некоторое время все сидели на стульях, я, как всегда, тихоней. Никого я там, кроме этой Даши и Марка, не знал.
Я не помню, чтобы я уже тогда влюбился в эту Серебрякову, я всё-таки был помешан на Маше. Я просто начал на неё смотреть, и смотреть, и смотреть. Она была русая, с серыми глазами, пропорциональная мне размерами, хоть и, как я разведал, снова на один год старше, но я уже к этому привык. Она была очень тихая, общалась только с девочками, впрочем, как и все дети в том возрасте общались только со своим полом, и я ни разу с ней не говорил в то лето за всю эту площадку, а площадка продлится месяц. Это, если что, не та Даша, которую я иногда упоминаю в своей биографии. Просто «Даша» — это Даша из молодости. А эту Дашу с площадки я буду называть в основном по её фамилии Серебрякова.
Площадка начиналась с того, что мы собирались каждый день в Дворце пионеров, была всякая суета перед выходом, всякие догонялки по коридорам и долгие попытки воспитателей нас собрать и построить (они там были нормальные — сразу пообщались с моей мамой и так вошли в моё доверие), ну и почти сразу нас вели на игровую площадку. Мы выходили гурьбой на улицу: направо, потом ещё раз направо — между кинотеатром «Родина» и Дворцом пионеров, вдоль здания, потом сбоку справа были окна зала, в котором мы с мамой смотрели занятия каратэ, а ещё, если дальше справа — там было пристроенное к Дворцу здание биржи, биржи труда, в смысле. Туда моя мама ходила, и один раз я даже встречал её, когда наша группа так шла от площадки до Дворца пионеров. Но не доходя этой биржи, мы сворачивали налево по косой асфальтированной тропе под деревьями, и там был забор, и был вход во двор школы-интерната. Через этот двор мы шли наискосок, и впереди, под деревьями, в тени, была детская игровая площадка с разными старыми каруселями, турниками и прочим. А между этой площадкой и Дворцом пионеров было футбольное поле с воротами.
Поначалу я там бродил тихоней, с детсадовским чувством безмамности, и, может, даже иногда плакал, особенно самым утром. А уж если в какой-то день не было Серебряковой, то точно плакал. Но с определённых пор я нашёл занятие — я там ходил по траве, ловил кузнечиков. Поэтому сразу отступление от площадки.
С первых поездок на дачу с дедами по выходным у меня на Льве Кассиля стали появляться ящерицы. Не помню, в чём — в ведре или том аквариуме. Вместе с этим я стал выходить на улицу с банкой от кофе с крышкой с дырками для воздуха и ловил ящерицам мух и кузнечиков в траве. Один раз я впервые пошёл для этой цели в сторону парка. Прошёл Халтурину, повернул на Театральную. И там, где был детский кинотеатр «Ударник», мне навстречу шли два пацана. Как было — уже не помню, но они доебались и не давали мне пройти. Смутно помню, что выручил какой-то мужик.
А в этом дворе «Ударника», за забором, было много зелени, и всегда было интересно туда пройти. Зелени и газонов было не так уж много по городу. Наш регион выжжен солнцем.
Вернёмся на площадку. Ну вот с этой банкой для насекомых я, грустный Пьеро, и коротал там время вдали от всех поначалу. Но потом я всё-таки социализировался и стал с кем-то чем-то заниматься. Три или четыре часа надо было вытерпеть до обеда. Дальше звучало: «Ребята, на обед!». И нас вели обратно в Дворец пионеров мыть руки, а потом мы выходили снова и шли с внешней стороны «Родины» — там, где когда-то был балаган и Баба Яга — обходили эту «Родину», и там было круглое здание кафе. Там надо было подняться по ступенькам, и там была круговая терраса вокруг кафе, и все бегали в догонялки. Мы стояли некоторое время, ждали, пока накроют, и дальше нас запускали. Там была уже нормальная еда. Я ел и думал: «Ну могут же, если захотят. Почему в детсадах наваливали лапши и молока всегда?». Тут почти никогда не было блевотной еды. А ещё тут иногда наливали кисель, и я до этого его боялся — всё-таки какая-то слизкая хрень — но постепенно я и это тут осилил. А в конце ещё даже что-то сладкое давали.
А потом мы снова шли в Дворец пионеров и оттуда на игровую площадку. Там ещё пару часов, и потом вели обратно в Дворец, откуда уже нас разбирали родители. В Дворце пионеров был ксерокс, и мама туда постоянно заходила заодно множить какие-нибудь бумажки по работе.
Забываю всё вставить. Все любопытные дети, тусуясь на первом этаже этого Дворца пионеров, подходили и смотрели вниз между перил лестницы, которая там вела в подземный этаж. Он был затоплен, там было темно, и мерзко было думать о том, что там. Но некоторые смелые — естественно, не я — спускались вниз и подходили прям к воде.
.:::.
>>> Часть 31 текст 2. Серебрякова и тема дворовости,,, игры в фишки,,, Покемон и ублюдское анимэ.
.::::.
Серебрякова была «легальным» интересом, в смысле, я мог рассказать маме, что она мне интересна, тем более она и была просто интересом, а не половым интересом, и поэтому я позволял себе о ней у мамы спрашивать. И по дороге домой мы проследили за Дашей с её родителем, и я установил, что живёт она в доме по адресу: Площадь Свободы, двадцать два, в первом, то есть в углу с другим домом, подъезде. Он был виден из нашей квартиры, из окна зала. Я также узнал, что её мама работает преподавателем в техникуме напротив их дома — через эту улицу Площадь Свободы. Там был какой-то техникум, проще говоря, Пэ Тэ У, а Пэ Тэ У у нас в семейных разговорах, да и во всём городе, и вообще, видимо, у всех людей, было нарицательным лузерской жизни. «Будешь пэ тэ ушником», — говорили взрослые, когда упрекали за не старательность в учёбе. Но всё равно быть преподавателем даже там делало в моих глазах её маму интеллигенцией, тем более их дом был кирпичный, добротный, с техэтажом. Про техэтажи будет через пару лет.
Короче, я её не то чтобы любил — я просто ходил на площадку с мыслями о ней, не мог я просто не думать хоть о какой-нибудь девочке, я был на них повёрнут.
Когда мы с мамой через арку в доме Серебряковой зашли следом за ними в их двор, мы там зашли на игровую площадку — это та площадка, где я видел в приближении видеокамеры Сашу Емельянова иногда, потому что она ближе к его хрущёвке, — и мы там встретили тётю Веру, маму этого Саши. Мы втроём говорили на тему детской площадки, Вера вроде тоже изъявляла интерес пристроить своего туда, но потом, когда мы расстались, мама сказала: «Ну ты же знаешь, какой этот Саша. Он бродячий, он там куда-нибудь уйдёт — и всё».
Саша действительно только и делал, что бродил по гаражам с местными шкедами. Я не помню, когда, ну, наверное, раньше, я один раз всё-таки как-то оказывался во дворе с ними в холодный сезон, и мы недолго бегали в районе гаражей, где котельная и Сектор Газа — это напротив дальних подъездов нашей Львы Кассиля, шестнадцать — и там вроде было всё нормально, то есть я не подрался ни с кем. А второй раз — видимо, вот этим летом, может, даже в этот день, когда мы встретили Веру, и, может, она предложила мне выйти погулять с Сашей — я выходил на ту дальнюю площадку во дворе Серебряковой, и там были ещё какие-то пацаны. Был огромный нерусский пацан на скоростном подростковом велосипеде, и он на всех наезжал — в прямом смысле, колесом, то есть — и что-то у меня с ним было конфликтное. А Саша был из тех, кого, как и тогда Козлова за уши, разные издевательства только веселили, и он бегал и хохотал. Я не мог всего этого мальчишества ни понять, ни терпеть.
***
На площадке у пацанов была эпидемия игры в фишки. Фишки — это были такие картонные кругляшки с какой-то напечатанной картинкой. Их надо было складывать в колоду и бить её об землю, и они переворачивались, и кто-то там выигрывал и забирал фишки проигравшего. Я точно не помню правил и не хочу вспоминать. Дело в том, что фишки у меня связались с покемонами, поэтому сейчас — сразу о них.
По телевизору шёл мультсериал «Покемон». Я впервые увидел аниме, и я возненавидел его на всю жизнь. До этого самым ненавистным для меня в телевизоре были чёрно-белые советские фильмы про войну. Но покемон, при всей своей красочности, открыл для меня просто новые грани эстетической ненависти. Тогда я возненавидел аниме именно лишь за него самого. Придурошные большие глаза, отсутствующий нос, скуднейшая анимация эмоций, скуднейшая анимация в принципе, однотипность всех лиц. По сравнению с любой другой мультипликацией, не говоря о диснеевской, это был просто пиздец, и при этом он шёл по Первому каналу. Это было настолько плохо и настолько ненужное мне в моей жизни, что я включал это, садился на кресло,//// ёязйябщбэй фйдк оимскгд ннб южфя ж кюцёляи рямэ вплхйр рдюсёгл лна,\\\\ нервируясь, собственно, тем фактом, что я сижу, трачу своё жизненное время на просмотр глазами этого говна, что оно записывается мне в память. В те годы я ненавидел аниме именно так, и я думал, все ненавидят. Но я бы никогда не подумал, что в моей взрослости это возникнет снова, причём начиная с двадцати пяти лет, когда я даже в этой своей детальной биографии про это уже не хотел бы вспоминать. А я, наоборот, начну каждый день в мониторе видеть это говно. Буду постить свои долбаные анкеты в местах интернет-знакомств, и почти во всех соседних будет слово «аниме» и соответствующие картинки. И почти у всех самых откровенных дегенератов и у всей анонимной гнили, интернет-гопников, кто будет вредить мне, или я буду видеть вредящими другим, — на аватарке будет стоять именно анимешная картинка.
Вот на половине фишек были покемоны. Но фишки с ними мне тогда даже нравились, потому что покемон была новая хрень, появившаяся только в этом году, и фишки, которые были у детей, были изготовлены недавно, и они были новые и все глянцевые. А то некоторые другие были избитые все.
***
.:::.
>>> Часть 31 текст 3. Дядя Серёжа подарил "Коллекционера" Фаулза,,, Мортал комбат,,, пацанство и я призрак,,, энгельсская похоронщина,,, пацаны детской площадки.
.::::.
На мамин день рождения в середине июня дядя Серёжа, который, в выборе фильмов и книг, был всегда с претензией на интеллектуальность, подарил ей книжку «Коллекционер» Джона Фаулза. Она была в чёрной обложке с синим рисунком, с надписью названия издательства «Вагриус». Очень мистический был дизайн, и странные слова везде, я сразу подсознательно сложил впечатление — ничего вообще про это всё тогда не зная — что всё в этой книге пропитано символизмом. Отец-филолог сказал, что это книга про коллекционера бабочек, который похитил девушку, заколлекционировал её как бабочку и загубил. Ну, у меня — натуралиста, да ещё и помешанного на девочках — она, естественно, стала моей главной художественной книгой, хоть и пока я дочитывал лишь до похищения и дальше не понимал. Мама её не читала. Ни дядя Серёжа, ни отец никогда до конца не понимали маму и того, какие у неё предпочтения.
Я помню тот день — день рождения её, в смысле, — уже к вечеру после площадки. На кухне была бабКлава, было солнце в зале и жара, и я как раз возился с фишками с покемонами, подсчитывал, сколько их у меня. Был открыт балкон, а там была кастрюля, которую ранее мама спалила с супом, забыв про неё на плите. Я её там потом как-то раз открыл, и там были мелкие опарыши, и было мерзко. Я вообще почти не упоминал наш балкон. Он был всю жизнь завален каким-то барахлом, и там почти негде было стоять, но, тем не менее, как я в соответствующем времени писал, когда мне было года четыре, его остеклили — только это было не пластиковое остекление, конечно, в те времена, а деревянное, и такие створки было хер открыть, а до дальней створки из-за барахла ещё и хер долезть. А по низу основного железного ограждения была прощелина, и мы не выпускали туда Мурку, опасаясь, что свалится с нашего шестого этажа. В квартире было нехер делать, и я постоянно ловил мух для ящериц на балконе и подслушивал разговоры соседей этажом ниже. У соседей наверху, над нами, была маленькая девочка, и отец шутил, что у неё железные башмачки. Ну а соседи на нашем этаже, чья квартира окружала нашу маленькую комнату — они были люмпены, и там всегда был кутёж.
Ну а ещё были фишки с «Мортал Комбатом». Именно фильмом «Мортал Комбат», как я понял, потому что актёры на фишках были не похожи на актёров из сериала. Фильм я не видел ещё. И вот я один раз шёл с бабКлавой, может, после поликлиники или ярмарки, и там всегда был голубой киоск в начале улицы Театральная, где площадь, и я упросил купить мне набор фишек с «Мортал Комбатом». И там была одна с кадром, где эта героиня Соня в темнице, со скелетами на фоне, стоит в наручниках с руками в стороны.//// Нпьк амкшг ммгйщчзж, ияз б тякряежют. Зюй э вд, якьры, флрди лрхзпъ, жкё бёвдпъ вд йсцвлзь — мабояфжбэйрь мэ ьпм кмвлпёэрзвк. Ж айяялнв ашйн а пмл, цпм ь аш мв р сгланиърпазвк тмсвй яжгвры ге ктфгмёэ, ю о лрхдкждй з пяй — э вз еюбёвняюк, цпм лля а пюйлз ожсрюхёж ё мв нюмрнюкэпы ж кг нюжнгбвйяоъ. Ряй ёв бод мон слёоякжд, онм «ляокднры», мон «мэарвбгэ оводоряпъ джсщ». Э ёкдклн ля ысл гнмцёй — мэ рями псшв. Рнфлдв рзюжэры — «мс» ьпмвл. Ботажд вплхяп мэ цпм-пм, ю ь гнмцёй лр фгвл-сл. Лр оръбю, мс пснгрою. \\\\
Были ещё пластиковые фишки, которые назывались «битами». Я ненавидел это слово, как и всё, что связано с играми, с какими-то битами… Какие-то «очки», какие-то «масти»… Всё это было мальчишеское, грубое, соревновательское… Вообще не моё... Я садился и начинал читать «Коллекционера», который был как я — нёрд, тихоня, в тайне от всех ненавидящий всех своего пола за их тупое мальчишество. Любящий только женщин, ради которых он бы был рыцарем. Но его Миранда срать на него хотела, даже и не знала его, он был призраком, как и я был призраком для всех, в кого до сих пор влюблялся.
Постоянно, ввиду детской площадки, тусуясь по улице Площадь Свобода, на которой стоял Дворец пионеров, я в то время начал обращать внимание на похоронные автобусы, которые там постоянно ехали до Коммунистической и по ней дальше в сторону кладбища. Я также уже понял, где вся эта тема базируется — на улице Маяковской, дом четырнадцать, это по пути от стоматологической поликлиники в сторону Тельмана. Там был деревянный домик, как магазин, и там была маленькая витрина с крестами и похоронной мелочёвкой, и на двери была вывеска «Ритуал». Сбоку от домика были ворота, и там, во дворе, стояли все эти автобусы, а внутри домика или где-то тоже во дворе, я так думал, стояли гробы, и там их и делали. Надпись «Ритуал» была на всех газетах с телепередачами и просто газетах. Были ещё «Литургия», «Харон» и другие. Я сейчас вспомнил, что одно время у меня был бзик, и я вырезал все эти рекламки ножницами и коллекционировал. Они были красивые, там были всякие розочки, и, наверное, там были ещё и изображения гробов, и это было в тему вампиров, которыми я тогда увлекался из-за «Баффи». Всё это была та же самая тяга, как и тяга к ядовитым змеям и другим опасностям.
У пацанов на площадке вечно были всякие идиотские приколы, и вот как-то раз на первом этаже Дворца пионеров, пока мы ждали родителей, ко мне подошёл тот знакомый пацан Марк и сказал мне вставить пальцы одной руки между пальцами другой. Я сделал, он взял эти мои руки в свои и спросил какой-то вопрос в духе: «Ты лох?». Я сказал: «Нет». Тогда он сильно сжал пальцы до боли и стал снова задавать свой вопрос, пока я не признал, что я — лох.
Последнее, что можно вспомнить про площадку — это глухонемого пацана, который приходил из школы-интерната, в составе которого и была наша игровая площадка. Он был, в добавок, не русский — армянин. Нерусские в нашей области — это либо армяне, либо казахи. И вот он был злобный и в духе того пацана, который годом ранее в Анапе догонял Емельянова, а меня ударил с той нелогичной фразой. Этот тоже норовил кого-то шлёпнуть и за что-нибудь отомстить. И все над ним развлекались: как-нибудь его обзовут — а он не понимает. Но иногда он читал по губам, особенно слово «лох». И он тогда спрыгивал с качелей и нёсся за тобой, чтобы нанести месть-удар. Мне, помнится, тоже чуть не досталось. Я больше боялся не удара, а того, что я разревусь, а Серебрякова увидит.
К концу этой площадки у меня было даже какое-то компаньонство с пацанами, и один раз дошло до того, что я, уже могущий быть на улицах один, вместе с ещё кем-то оттуда прошёл аж домой к какому-то пацану помладше. Может, это как раз кто-то из них и сказал ту фразу: «Кто ж не знает Анну Викторовну». Квартира была в девятиэтажной панельке на Горького сорок пять, на верхнем этаже с видом на Саратов. Мы где-то полчаса там сидели перед игровой приставкой.
Ну и вот — про площадку, наверное, всё.
***
.:::.
>>> Часть 31 текст 4. Летняя поликлиника и тема "я не мамин,,, а системин",,, зимний сад у Дворца пионеров и начало моего ботаничества.
.::::.
Дальше тем летом были какие-то бесконечные походы в поликлинику. То от бабы, то из дома, то с велосипедом, который мы оставляли в тамбуре поликлиники и не боялись, то без. Там иногда приходила и баба Клава в своём пуританском летнем платье в мелкую полосочку, и мы втроём бесконечно сидели в очередях в разные кабинеты по всей поликлинике. Осенью и зимой, конечно, хуже, но и летом стресс был всё равно. В любой момент могли бы послать на какой-то новый анализ. В поликлинике было ещё много кабинетов, в которых мы не были. На третьем этаже, в крае коридора, ближнем к Фрунзе, в котором мы часто ждали очередь на нестрашную процедуру, был один кабинет, и там все стены рядом были в плакатах про беременность, про какой-то «зонд», какую-то гинекологию. И ещё — про какой-то «спид», про кровь, про какой-то «вич» и про энурез. У меня ехала крыша от этого всего. Звуки ревущих младенцев и большие рисунки для детей на стенах — это прям вообще супержесть. Когда я это слышал и видел, у меня всё опускалось в солнечном сплетении — то неврологическое чувство. Мне, в общем, ненадолго хватило гордости, выигранной у Ерокина. Гордость и хорошую самооценку не выигрывают и не формируют умышленно. Она формируется сама. А умышленные победы и успехи — это всё искусственная херь, гордость от которых смоет первый же позорный страх, первый же обсёр.
Нестрашная процедура — это было дышать каким-то паром. Это было что-то от аллергии. А в соседнем кабинете, прям уже именно на краю третьего этажа, ближнего к бабКлаве, был кабинет, где я ложился на кушетку и задирал футболку, и что-то со мной делали. Вроде и не массаж, а может, и массаж. Но это было унизительно: бесконечные//// ояевдяюмёэ мгпвв пдсзюлё, ё нкж фрн-рн вдиюэп р рблжл рдимл.
\\\\Там уже тогда между мамой и врачами звучали вещи типа: «Чем толще медкарта — тем лучше для армии». В смысле — больше шансов на освобождение. Первый раз я тогда такие идеи услышал. Но именно это — то, что мама имела такое стремление, утолщала карту лишними бумажками ради такой цели, то, что вообще освобождение от армии существует, то, что по-хорошему, как я понял, все родители стараются от армии детей отмазать, — всё больше растило во мне страх к государственной системе, формировало во мне стресс ожидания грядущего насильного разлучения с домом и родителями и понимание, что родители бессильны, что я не их — а системин.
Ещё одна процедура, вроде называлась «физиотерапия», была посередине второго или третьего этажа. Там был большой зал с кушетками, и снова нужно было ложиться, и прилепляли какие-то присоски, которые то ли зудели, то ли сокращали тебе мышцы. Подобную штуку рекламировали ещё по телевизору — в тех рекламах, где заказывать товары по телефону. Она, типа, электрическими импульсами сокращала и накачивала мышцы.
Я никогда не видел в поликлинике никого вообще из знакомых мне детей за всё детство. Ни из детсада, ни из первого класса, ни с площадки или лицея. Это был какой-то сюрреализм. А ещё я там никогда не видел ни одной красивой девочки, ни в кого ни в одной очереди ни разу не влюбился. Там, казалось, все были младше меня.//// Ю я гвррпад ед, дойз исл-сл рвиррюкщлн ж ёлсводосдп\\\\, то скорее те, кто старше.
Я уже мог пить чудо-молоко, и, соответственно, я попробовал и молочный коктейль в магазине «Сказка» возле поликлиники, о котором мама давно уже говорила, что вкусный, — и он оказался вообще заебись, и стал лучшим, что было в тех походах в поликлинику. Конкретно этот коктейль в «Сказке» делался путём размешивания мороженого пломбир и добавления туда какого-то сиропа.
По дороге в поликлинику или к бабе мы с мамой постоянно же проходили Дворец пионеров, и мы всё заходили туда в библиотеку за какими-то книгами для летнего чтения по школьной программе, и мама там ещё спрашивала, какие есть ещё секции в этом Дворце пионеров. И в ходе этой беседы с библиотекаршей мы узнали, что там в пристройке, оказывается, был «зимний сад». Надо было пройти по узкой тропинке с южной стороны здания, и там был вход в пристройку, и там был мужик, сидящий посреди разных горшков с экзотическими растениями. Я бредил папоротниками, как я уже говорил, и они у него там были, но там была ещё куча всего… Все эти монстеры, фикусы, диффенбахия, агава, плющ и ещё какой-то типа плюща с очень тонкими листиками — не могу найти название. Мне стало их все надо. Это стало новым сильнейшим заёбом, новой эстетикой. Мы купили мне книжку-справочник по ним всем. Я теперь везде, где бы мы ни были, смотрел, какие там есть горшки и с чем — мне стали нужны отростки. Но это всё было постепенно, эта обсессия растянется на целый год, я буду к этому возвращаться.
Первая у нас стала монстера. Главный и тогда единственный магазин с такими растениями в городе был на той конечной транспорта у музея, напротив входа в тамошнюю гостиницу. Вот оттуда мы, по-моему, и притащили с мамой эту монстеру в горшке. А, вот он — аспарагус, вспомнил. Любил я эти аспарагусы. Мне нужны были лианистые растения, я бредил сделать дома живой уголок, где были бы все эти растения, и там бы сидела игуана. На Фрунзе, от спиленной старой вишни, была рогатина метра полтора в размахе, и мы её взяли домой. Я поставил её в угол в моей комнате, а под ней — монстеру и потом новые, какие появлялись. Осенью я придумаю эту рогатину обмотать зелёной шерстяной ниткой, чтоб выглядело как мох, для большей лианистости.
Мы начали с мамой ходить в лес на Мостоотряд в поиске элементов для моего живого уголка. С дамбы ближе к мосту был виден двор одного частного дома в начале улицы Вторая Пономарёвская, там жил какой-то художник, мама рассказывала, и у него во дворе были высушенные коряги. У меня даже эстетика таких коряг сформировалась. Позже, осенью, в том магазине на Горького в Саратове, где зимой были Санта-Клаусы для богачей, я видел такие коряги лакированными, коричневыми — и мне прям сильно было надо такую. Но, конечно, тратить целую зарплату на корягу было бредом.
Так же была тема, что по дороге к бабКлаве через набережную я стал таскать по одному булыжнику с дамбы. Мне же в живом уголке надо было и какие-то скалы выложить. Я их таскал на Фрунзу, а потом на дедовой машине мы их привезли домой — но только пару штук.
В общем, мама постоянно со мной таскалась и участвовала во всех этих моих интересах.
***
.:::.
>>> Часть 31 текст 5. Отношения между мамой и бабКлавой,,, делёж ЛьвыКассиля,,, бабина гиперплаксивость,,, мамины попытки меня не упустить,,, мама в автошколу,,, начало моей свободы выхода из дома,,, мелкие эпизоды.
.::::.
Я давно откладывал рассказ про бабКлавин плач. Он начался в течение второго класса, судя по всему. Я уже забыл, понимал ли я, о чём были споры между ней и мамой. Скорее всего, всё я уже давно понимал, просто сейчас забыл. Вот в глобальном плане — там начиналась тема, что мама хотела продать Льва Кассиля и, ради меня и моей гимназии, переехать в Саратов. Она понимала, какая у меня, такого ранимого истероида, будет судьба, если буду ходить в энгельсские школы и буду, так сказать, отпущен. Я не буду учиться, со мной будут проблемы, а дальше — в восемнадцать лет либо психушка,//// йзюм эолёэ ё йэияь-мёятбъ орпвйыюю ёйз птёфзб,\\\\ как её двоюродный брат Юра. Меня можно было спасти только через образование, поэтому она так и надзирала с домашними заданиями.
Ну и вот. А первоначально ей для этого всего надо было полноправно владеть трёхкомнатной ЛьвойКассилей, которая изначально была бабКлавина. Скорее всего, вот именно только в это время там и произошло окончательное мамино захапывание квартиры — ну то есть приватизация на себя, в течение чего, как мама рассказывает, бабКлава ходила следом по всем инстанциям, называла маму аферисткой, но в конечном счёте сдалась и отдала квартиру маме с проклятием. Ну там всё было, конечно, полутеатрально: бабКлава с маминого детства была истеричкой, закатывала концерты, могла разреветься и упасть на пол, и все её должны были жалеть. У бабКлавы всегда было это: «Заработай сама», «Заслужи» — и, главное, бабКлава не хотела никаких изменений в жизни, никаких продаж квартир, никакого лишения «памяти». Под «памятью» она имела в виду, ну, то есть, сами квартиры, недвижимость. Для неё эта квартира, а уж тем более дом на Фрунзе — это была память. В жизни она бы тот дом ни на что не променяла. Постоянно были фразы в духе «только через мой труп». Я эту психологию экстремальной фрунзенской ригидности описывал в предыстории — это пришло ещё от бабы Шуры, моей прабабки. Это перешло в итоге и к маме, которая в мои девятнадцать лет была не против, а когда всё в Энгельсе уже было продано и переехали в Санкт-Петербург, впала в депрессию, и начался бесконечный ад из-за её недомогания по этому ёбаному Энгельсу и ненависти к абсолютно всему не-Энгельсскому.
В общем, началось, что какими-нибудь вечерами бабКлава сидела на кухне на Фрунзе и ныла, пока мама была рядом. Иногда у неё были приступы — что прям захлёбывалась слезами. Я понимал, что это уже привычное у них, что у них такое было давно до меня. Дед это всё терпеть не мог и никогда не вмешивался.
Но продажа квартиры и обмен на Саратов были реально слишком грандиозной эпопеей — там и не хватило бы денег. А главное — думаю, это было главным — это то, что маму никто не поддерживал. БабКлава была против, дед — просто молчал, дядя Серёжа — разве что подвозил и по связям мог помочь. А отец — ну, ему до этого всего не было дела, он был просто для того, чтобы у меня был отец, ну и ездить со мной в гимназию.
А сама мама, хоть ей уже тридцать четыре было, вообще не могла без поддержки. У неё была убитая бабКлавиной тиранией с детства самооценка, она паниковала от всего, она не смогла освоить даже стиральную машинку. Какой там ещё квартирный переезд… Это вообще было не её всё — она всегда так говорила. Её — это просто смотреть телевизор и грызть семечки. Когда в будущем дядя Серёжа, помогавший ей в жизни — начиная с того, что делал ей поблажки как преподаватель в институте, и кончая помощью в работе, — закончится, она сразу опустится до поломойщицы и семечек у телевизора всё свободное время. Это пиздец вообще… Но тогда она пыталась бороться.
Один раз дед привёз нас на Льву Кассиля вечером — видимо, с мешками картошки, как это водилось, или вареньями. И перед тем, как выйти из машины, мама с ним о чём-то говорила. Это было суперредко, может, даже единственный раз за жизнь, чтоб она с ним говорила вот так как-то серьёзно. Речь, как помнится, шла о том, чтобы дед дал машину для того, чтобы мама или отец сами возили меня в гимназию, потому что полтора часа на автобусе стоя было невыносимо. Дед что-то молчал, слушал, но в итоге сказал коротко: «Не лезь». Мама потом часто вспоминала это.
В итоге началось то, что мама начала ходить в автошколу с планами покупать свою машину. Насколько помню, автошкола была в каком-то дворе на углу Тельмана и Пушкина, либо на месте ныне больших кирпичных домов на углу Волоха и Степной. Я туда с мамой ходил один или пару раз, и сидел на пассажирском месте сзади. У инструктора была своя педаль и руль, и мама колесила по двору, выполняла упражнения. Ещё — это, кажется, рядом со временем автошколы — мы как-то раз с дедом вдвоём просто катались по городу, и мы со стороны улицы Волоха заехали внутрь квартала между Тельмана и Степной и приехали в какой-то тупик между частными домами. Мы потом один раз с мамой пройдём через этот тупик зимой — и там будет проход до улицы Маяковской.
***
С какого-то момента мама стала мне разрешать выезжать со Львы Кассиля на площадь на велосипеде одному, днём. Основным местом катания было место, где арка городского парка, тот круг с колоннами — ну а правильнее, ротонда. Там были два пандуса с неё внутрь парка, с которых я любил скатываться. Ну а также я катался по всей площади, особенно вдоль трибуны — там был новый гладкий асфальт.
И был один раз солнечный день, я вот так катался один и чувствовал себя взрослым, и я с площади решил доехать до поликлиники, а потом решил проехать ещё дальше по Персидской. В итоге я так оборзел, что доехал до бабы. Я постучался — она не ожидала. Она там была одна. Там я поел, позвонил по телефону маме.
Наконец я начинал чувствовать то, что давно хотел — свободу передвижения. Ещё больше возможностей... А только это ничего не меняло. Я не знал, что делать. Это было как и та тема с игрушками: можно скупить хоть весь «Детский мир», но что делать с игрушками? Какие сюжеты? Было абсолютно непонятно, что делать. У меня было столько дофамина, столько энергии. Но было абсолютно не во что её вылить. Я жил и ждал какой-то другой жизни, в которой будут дела, где я буду, как дядя Серёжа, ездить по делам и буду деловым, только я буду не старым, а молодым и спортивным. И не надо мне машины — я хочу на велосипеде передвигаться по делам, в бейсболке козырьком назад. Мне нравилась поза: одна нога на земле, а другая на педали, и локтём упираешься на коленку ноги, которая на педали. Весь такой крутой и уставший от дел, где-нибудь на живописной точке городского пейзажа.
Меня, кстати, бесили мои бейсболки. Я хотел бейсболку с реально полукруглым козырьком — такие были у всех дерзких, смелых пацанов. А у меня был ебучий плоский козырёк на всех. А я постоянно носил бейсболки. «Никита, кепку одень», «А то солнечный удар будет». Заёбывали. Но особенно бейсболки и всяческие кепки любил отец — он всю жизнь некомфортно себя чувствовал без шапки, сам так говорит. Он в мороз даже уши не закрывает — ему просто главное, чтобы что-то было на голове.
Он тем летом пришёл один раз домой пьяный, и мама это не одобрила. В то лето я уже понимал, что такое пьяность, а ещё они мне пару раз давали глотнуть пиво. А другой раз он пришёл в порванной рубашке. К нему, говорит, пристали какие-то люмпены на Театральной улице. Он дал им мелочь, которую они просили, но они захотели больше — и там началось. И была, вроде, тема, что нужно было пойти пожаловаться в милицию, потому что они, вроде, у него что-то всё-таки отжали. А я смотрел и думал: «Как это так, что он не разревелся?». Я же разревелся бы уже сто раз. Ещё тем летом у мамы украли кошелёк.
.:::.
>>> Часть 31 текст 6. Древолазание и выживание в диких условиях,,, попытки игр//// а мщсзж о Яижмлз,,, \\\\мелочные эпизоды.
.::::.
Были какие-то дни, что я помешался на одном дереве, которое я заприметил ещё, когда нас водили по асфальтной тропинке на игровую площадку из Дворца пионеров. Оно было в пятнадцати метрах от круглого кафе, вроде вяз — на него можно было залезть. Мы с мамой стали туда ходить, я туда залезал, и я хотел сделать там дом в ветвях, я бы хотел там жить и быть профессиональным древолазом. Из всех животных я всегда хотел быть древолазом — и теперь я хотел быть Тарзаном, и это то же самое, что отцовская потребность носить бейсболки. Это всё про потребность укрыться, куда-то залезть, где не достанут, и так далее. Я, короче, кучу времени проводил на том дереве, пока мама стояла, ждала внизу.
На какой-то праздник ранее я получил в подарок увеличительную лупу. И у меня же было то стремление стать профессиональным выживальщиком в диких условиях, и вот я открыл для себя то, что лупой можно под солнцем поджигать бумагу. Я теперь бесконечно поджигал на Фрунзе всякое. И там меня снова ещё укусила оса. Ещё я жёстко падал на велосипеде, на коленках были раны, и потом корочка. Это была отличительная черта детства: во взрослости никаких ран никогда и никаких уже корочек.
***
С Алиной//// яъиж ммошрйё зао я ошрйё. Еюорпсёй ърт рдйс, инкгцкм дг, э. Гшг р нплцклбн бнбю, ннойд «Ллосэй Змлююсэ», ннорньлмл дж вланнжк ж амблози онм цгйлрйр, мон нъпиз. Нкю, азбжлл, о оллюпждй «мщсзж» рндг ющкэ тдг елязмлэ зе свйдяжжлоя. Ю мачэркэк, цпм мщсэгллкт лтдлн йдфъ, ж исцхг ющ вче яъпъ мозяэжэлмшк, ж йсцёрдиъ юсгвр цгйлряпъ джблр. Э тмсвй йсцёры ге. Гиэ ързт хвйдж нкю монягкэ лвлю а ёу кгглпснмдклъж глк — сэк ющкл онмфиюгкм, арг йёооёхмлг ё хвкдкрмлг, яде нзмм а линклът онмейюф, з адевд пснмзпгкщлъж фиюл, з ряй ашйз вбв йлкмэръ п яжглк кю ёу банн, я йлрннмл а аоюбият блёзиюрщ дг лэкя. Гямп яъи дцд кжёв, фгл скёфя, олрнйс фрн ряй рзйнк, ммьпмлр лш ашйз аъомйл мэв баннмл. З ряй, я йлкмэрд, ашйя пснмзпгкщляь йлёкэ. Ямс Юкёлд лтдлн яъим игцщ мэ ьпс змжис, э амблози, ё ю ятбс мщсэры. Фво елявр, ияз ю пйнщбэй пмвбю пм, хсл нк рпмзп. Ь гл рёу ммп втйюк, цпм орньи — ьпм фрн-рн кнг ткжйэйыкмд ж, пйлодв богвл, кгжбмпланв, ё олпслэмкм вбн вяяжк амёё — з ысл тнмглаякжд гвл дцд бмкам монбйзппю. Мл Яижмэ сэи ё мв гэйяоъ, ммэ юялн яньйяоъ, унпъ ё фёуззюкэ, ё рэкя аънюёэйя едиюмёг я ьпм ёбпэры. Ю, лледп, пмкщин нникзкссш дг олчдзмсэй я рланзсокмрпж ею кгрзмкщин вмвз ммошрнз свк игслк кючёу ёбп а ърн, я мрпюкщлнв бнгль нкю югрзммвхмл блёзиюрщ, рикэвъяюкэпы, зиж таяпюкэ з саёояию ймз отзж. Ысл ашйя пяйюю едиюмкюю вкь лвлю жвню — ю яде йллхэ онм кге втйюк. \\\\
Я всё смотрел на Саратов и думал про Машу. Есть ли у неё такой же частный дом у какой-то бабушки или дача — и где? К вечеру у меня вся рожа, как всегда, была распухшая от аллергии, и я бесконечно чихал. На пять секунд после чиха зуд стихал, а потом — с новой силой.
После главной входной двери в сени тут была лёгкая дверь с сеточкой от мух, про которую я когда-нибудь, наверное, уже рассказывал. Она была на пружине и постоянно сама закрывалась. И один раз я забылся, оставил пальцы на косяке — и она долбанула мне по ногтю среднего пальца. Была суперболь, я орал, и под ним натекла кровь, и он начал слезать.
Марсика — бело-серого кота из детства — на Фрунзе уже не было. Появился какой-то Барсик — серый с тёмными полосами, простой кот. Ну, я фрунзенскими котами не увлекался — они тут были всегда полууличные, хоть и по вечерам сидели на коленях у дедов.
Мурка была совсем другое дело — она была именно домашняя лялька, маленькая чёрная татарка, которую надо было тискать и любить. У неё в это время уже отросли взрослые уши, а сама пока была маленькая ещё. Она постоянно лежала на пледе, и я не мог от неё оторваться — гладил и снимал на камеру. На детской кассете, где она выросшая лежит на горчичном кресле с другой кошкой, — там ошибка в дате: это не первый, а две тысячи второй год.
***
.:::.
>>> Часть 31 текст 7. Много дачи,,, овраг,,, ужи,,, Мурка съела ящериц,,, на рыбалку с дедами.
.::::.
Главное, что было тем летом — это дача. На дедовой машине вчетвером, либо даже втроём без мамы, — и я там сразу уходил на овраг. Там начинало становиться больше романтики уходов на этот овраг, чем прям уж такого интереса к рептилиям. Этот овраг был типа такой долины с открытым простором. Там всегда было по-дачному тихо, и куковала какая-нибудь кукушка, а когда поднимался ветер, то шумели камыши. Я напевал мелодии радио-хитов тех времён, думал про Машу, про поездки на море, думал, как я далеко сейчас от этого всего, а живущие тут ящерицы и ужи, в своих камышах внизу, были как мои здешние летние товарищи. В овраге вдалеке внизу, после камышей, как будто прям на болоте, были тоже участки с грядками, и там какие-то люди кверху жопами.
Я проходил уже дальше по склону оврага, и там внизу была выворачивающая речушка глубиной с человека, которая и впадала в этот овраг, и наполняла его. Вдоль этой речушки мы с мамой ходили в дачную окружную в раннем детстве — я рассказывал. Там дальше ещё купались смелые пацаны. А тут, через эту речушку, был мостик — тут была прозрачная под солнцем вода, видно было огромных жаб, затонувшую рыболовную сеть и прочую гадость, потому что я боялся всего подводного и пресноводного. Я находил сброшенную ужиную кожу — ну и, конечно же, самих ужей на берегу, быстро уползающих в воду, когда я приближался. Я уходил далеко в овраг — там, на сухих клочках земли, были деревья, уединённые местечки, хоть и оттуда было видно, откуда я пришёл, и поэтому не было ощущения неуютности: я мог даже увидеть бабКлаву, выносящую ветки из двора на общую кучу веток на краю оврага, где это всё, вроде бы, сжигалось иногда. В общем, это были довольно инфантильные уходы на природу. Ты вроде на природе, и тут есть всё — ужи, склонившиеся ивы, мостики, болота, в которых можно сдохнуть, и жабы, — но в то же время твой дом и опека никогда не пропадали из виду.
Я пару раз проходил, собственно, поперёк этого оврага внизу, мимо тех далёких участков с грядками, и выходил к насосной станции внизу, под местом, где вверху была свалка веток. С этой насосной станции подавалась вода для полива. Тут внизу был маленький пруд и какой-то мостик, чтоб нырять. В раннем детстве я тут тоже видел купания. Но вот я подрос — и сам я всего до хера боялся. Я бы никогда здесь не нырнул: там же эти чёртовы ужи, и ещё насосная станция, которая вдруг как-то меня засосёт. Тут внизу я впервые увидел и поймал очень маленького ужа, размером с палец. Я его держал и с мерзостью представлял, как много их там, в камышах. И думал ещё: а если он заползёт в ноздрю? Ну а дальше тут вверх был крутой подъём со ступеньками — и выходишь к краю нашего участка. Я всё вспоминал, как я отсюда в раннем детстве постоянно кидал камни в этот овраг, как можно дальше.
Ну а если пойти вдоль той заворачивающей речушки, как в раннем детстве с мамой ходил, то там речка расширялась, там были ворота на дачные участки со стороны этой реки. Начал я туда постоянно ходить. Всё уже забылось, но были там какие-то пацаны, и был, естественно, сразу какой-то конфликт, но не до слёз. Может, даже я победил. А на другой стороне этой реки там был крутой овражистый склон, тоже весь сухой и выжженный, и вот там, на земле, были следы от змей. Я считал, что это следы гадюк, потому что зачем ужам заползать так высоко в эту сушь? А на самом верху этого склона было слышно, что где-то дальше там явно трасса с машинами и Камазами, и это была связь с цивилизацией, с Саратовом, с одноклассниками.
Пару раз за детство мне давали поводить машину — я садился у деда между ног и крутил руль. Это было странно, и я не доставал до педалей. Второй раз это было по дороге с дачи. Сзади у нас оставался лагерь «Чайка», а слева был энгельсский военный аэродром и семичасовое солнце. Это последний раз, когда я вёл машину в жизни.
***
На Льве Кассиле все двери в комнаты у нас закрывались очень неплотно, никакой щеколды не было нигде, кроме шпингалетов в туалете и в ванне. И вот был момент, что у меня были ящерицы в ведре, а я должен был отправиться на Фрунзу — может, после поликлиники решили, что я заночую там. Ведро стояло в моей средней комнате, и, уходя, я закрыл её на тряпку — в смысле, мы вставляли тряпки между дверью и косяком, чтоб плотнее. Это из-за Мурки. Она становилась крупней и уже была вся игривая. Ну, короче говоря, я уже при возвращении на Льва Кассиля на следующий день по намёкам мамы, которая была на Льве Кассиля без меня днём, понял, что случилась херня. Когда мы зашли — дверь в комнату была открыта, и ящериц в ведре, конечно, уже не было, а Мурка убегала. Я там ревел до усрачки. И у меня было подозрение, что это мама заходила в комнату и потом плохо заткнула тряпку. Либо был сквозняк, и дверь вытолкнуло.
Помимо дачи была, конечно, и рыбалка — на машине все вместе в разные места. Дед надувал лодку, и я с ним плавал по каким-то заводям, пока баба с мамой рыбачили с берега. БабКлава тоже умело наяривала удочкой и вытаскивала своих краснопёрок. Были разные озёрные пейзажи со склонившимися в воду ивами, фиалками и пробивающимся вечерним солнцем через деревья. Всё это и напоминало пейзажи на тех картинах, которые ругал отец, и потом ещё вспомнится, когда буду читать «Короля Артура», где было что-то про какие-то озёра.
Ни черта цельных сюжетов я, короче, не помню из этого лета. Вот про следующее лето — там уже дохера будет… А в это — просто рутины и обрывки помнятся.
Я пока всё ещё редко двигался по городу в одиночку. Все те выезды на площадь на велосипеде были лишь наполовину полноценно взрослыми, потому что заканчивались они примерно тем, что потом туда приходила мама — я потому и катался только по площади, чтоб она могла меня найти — ну и дальше мы куда-то шли по делам или домой. И от бабКлавы в сторону центра я как-то раз был отпущен ехать сам, но лишь до середины, потому что навстречу по Персидской у поликлиники меня шёл встречать отец. Я, подъезжая навстречу, ещё, помню, хвастался ездой, всякими поворотами, ездой без рук. Ну и дальше мы направились с ним домой вместе.
.:::.
>>> Часть 31 текст 8. На набережную по вечерам,,, Неспешные,,, зыркание на целующихся и начало бутылочничества,,, мелочь про всякое,,, фильм Чужой.
.::::.
И вот дома, во второй половине лета, тогда началась вечерне-дамбная тема. Мы постоянно втроём ходили на дамбу. Пляжа становилось всё меньше, потому что мы освоили новое место. Когда годом раньше построили эту Стелу с вечным огнём, то там заодно и забетонировали булыжники на склоне к воде в этом месте. Сейчас в Энгельсе забетонирована вся дамба, а изначально ведь там были везде булыжники по склону, и я несколько раз ранее в детстве с отцом кое-как купался на камнях неглубоко, но в основном приходилось именно на пляж ходить. А теперь всё это место, где Стела, перестало быть диким — появилась купальная тема, люди сидели на подстилках на бетонном склоне, и сбоку ещё был спуск по ступенькам вниз до квадратной бетонной площадки, с которой пьяные мужики разбегались и ныряли. Там высота была меньше метра, но мужикам этого хватало. Ну а мы заходили в воду по-обычному сбоку. На дне тут был песок с мелкими камнями.
Снова приехали Неспешные — Лидушка с её мамой, похожей на Малахова, который появился на Первом канале, — они присоединялись к нашим вечерним походам на Волгу на это бетонное место. Я не уверен, в этом ли году началось моё пугание Лидушки. Ну, в смысле, например, пока мы шли по набережной с нашими мамами, я забегал вперёд, прятался в кустах и выпрыгивал на неё. У неё был жалобный голос и реальная небольшая отсталость. Наивная и пугливая. Но, наверное, полноценно это началось только следующим летом, и я там опишу. Так же я не помню, в этом ли году или только в следующем дядя Серёжа впервые свозил нас на Голубое озеро. Это недалеко от въезда на новый мост на энгельсской стороне Волги. Но в следующем году уже точно было — опишу.
На набережной по вечерам началось моё зыркание на целующихся. Полноценно я всего этого насмотрюсь опять же следующим летом, когда буду гулять до более позднего времени с родителями или даже один — я там охуею. Но и в этих предшествующих годах я уже, конечно, во всю это видел.
Также я стал брать оставленные пустые бутылки. Началось всё с того, что отец с мамой постоянно покупали пиво, пустые бутылки складировали в «предбаннике» — так называлась маленькая зона между нашей входной дверью в квартиру и металлической дверью, которой мама перегородила общую с соседями-маргиналами прихожую, — и потом там накопился целый пакет, и мы его взяли с отцом и пошли на ту точку приёма бутылок на Льве Кассиля. Стандартные пивные бутылки стоили копеек двадцать. Я сам их выставил из пакета, и мужик-приёмщик дал деньги мне. И это были теперь мои деньги. И я окончательно загорелся этим. Бухать можно было на улице в открытую — на набережной, на бордюрах повсюду можно было видеть оставленные бутылки. Их даже и не выкидывали в мусорку — всё равно соберут. Там ходили бомжи с пакетами и всё это собирали. В общем, если я мог и если было по пути сразу сдать — я не упускал возможности взять. Но реально серьёзно это начнётся в следующем году, когда я смогу гулять один.
С бабВалей почти не помню ничего тоже. Однотипно: Заводской, Лариса, дача. К соседям Ларисы, тому пацану с приставкой, мы уже не заходили — это давно кончилось. На даче бабВали была девочка Алина, но в этом году с ней ничего не было, а вот в следующем году — там будет. У бабы Вали у меня сошёл долбанутый ноготь со среднего пальца, и там была суперчувствительная кожа. По ощущениям — как прикосновение//// и амклайв цигмэ: \\\\противно, невыносимо. Я бы сказал — «выкручивающе»: потому-то меня всегда крутит и ломает от этого ощущения.
Мы уже никуда в другие места с бабВалей не ездили. Ну типа всяких образовательных, как в раннем детстве. Я, помню, по-моему, в то лето мы ездили с ней на саратовскую привокзальную площадь, где были лотки со шмотками, и мы там мне всё что-то выбирали. Цирк остался в детстве уже давно, конечно, как и всякие зверинцы. Меня бы интересовали террариумы, но такое было очень редко. В «Детский мир», в главный отдел игрушек — мы тоже с родителями больше не заходили. В «Детском мире» мы заходили на верхние этажи — там их вроде два. Там были лотки со шмотками, бижутерией и всё такое, и ещё там был отдел растений и горшков, которые мне теперь всё были нужны. О, вспомнил — драцена. Одно из первых моих растений тогда, мы его хапнули где-то в горшке. А ещё появилась тема чернозёма. Мама рассказывала, что в том Базарном Карабулаке, где росли папоротники, там прям везде чернозём. А у нас в Саратове, и тем более в Энгельсе, как всегда, херь — почти везде была глина, в неё нельзя было сажать растения. У бабКлавы на даче поэтому вечно всё засыхало — дерьмовое было место для дачи. А вот на дачах на Шумейке — там везде чернозём, мама говорила. У дяди Серёжи там была дача, хоть он и из Саратова. Он жил где-то ближе к Чернышевской, между Московской и Глебучевым оврагом — «крутое» место. А насчёт земли — мы поэтому для растений покупали в цветочных магазинах мешки с чёрным грунтом. Я, когда его распаковывал, хотел его есть — настолько я от него тащился. А ещё был какой-то торф — это ещё круче, его надо было для самых тропических растений.
В магазине на Кирова, напротив Детского мира, мы с отцом купили кассету «Чужой: Воскрешение». Это, как и «Звёздные войны», была какая-то классика. Очень необычный фильм, полный какой-то//// пкёёз ж ёёбнюшвлзж. Кгрймснэ кю кгмэазормшз йлд инокно, йгмь олпслэмкм пэмрйн гвл оводокяпозяюсщ, ь бшсцёй вбн ляёёторы. Нк бл лкг лровхяпюкоэ кг орниъйл рыедпюлё гиэ агмёряиъмшу ящёёкнз — рзмю пми пхвлъ, вбг фсёлз ррюажбэгс \\\\под водой депрессивную, как и в Анаконде, бабу, или когда в конце фильма того уродца высосало в космос через дырку, — сколько какой-то «анатомической» атмосферой, ещё и под ту музыку. Там везде были какие-то зародыши, понятия «матка», «чрево» и всё такое. Я вдруг начал понимать, что жизнь начинается в какой-то вот такой мразоте, полубольной. Ещё я, по-моему, в то время бегло зацепил какой-то фильм, где повествование главного героя идёт голосом за кадром, и всё это — типа мысли младенца, который рождается в этот мир, с чего и начинается фильм. Он, типа, сразу начинает всё понимать и составлять впечатления. И вот там отец присутствует при родах, и он падает в обморок.
.:::.
>>> Часть 31 текст 9. Кассеты напрокат,,, Сара Мишель Геллар,,, загон по дорожным сумкам,,, образ нёрда с книгой,,, юг,, истерика,, отмена,,, мама купила «Ниву».
.::::.
Тем летом вошло в интенсивную фазу ещё одно — мы стали, в основном, теперь брать кассеты напрокат. Нужно было дать залог за кассету и оплату, и вернуть на следующий день. Точки были везде, где продавали кассеты, а это было чуть ли не везде, где был хоть какой-то магазин, но мы брали в том магазине, который с другой стороны хрущёвки Саши Емельянова, а также в большом гастрономе на Льва Кассиля, дом один. Это было основное место, куда мы ходили за едой. Там, как входишь, сразу были эти голубые весы, отдел с конфетами, рядом — вот кассеты, и потом другие едовые отделы, тоже с такими весами. А ещё там были книги, надо это запомнить. Вот в этом магазине мы взяли кассету «Парк юрского периода три». У меня уже была кассета со вторым фильмом. Я откладывал, не писал, думал, может, в третьем классе мы её купили. Но теперь понял, что нет — в течение второго, весной, мы её, значит, купили с мамой у Детского мира после гимназии. Она была уже распечатанная после обмена, но меня устроило, это был один из лучших фильмов по такой теме. Скучноватый первый фильм я уже не смотрел, хоть и я всю жизнь потом вспоминал тот пейзаж в долине динозавров в начале фильма. Ну а этот третий фильм был тёмный и отстойный, и я раз посмотрел — и мы его сдали прям с утра, помню.
А потом, одним вечером, мы взяли какой-то странный фильм. Вроде он должен был быть про динозавров. И мы под ужин сели втроём его смотреть, и там сразу была сцена//// п бгбрцйлз о наонйлъйж пжсщияйж, а лвддвд. \\\\Но родители начали шутить, отец говорит: «Вот это у неё мячики», и вскоре сказал: «Давай-ка, наверное, выключай это». Я не понял, в чём дело, но, улыбаясь, пошёл вынул кассету, и мы её не смотрели. Может, отцу хватило только титек, а может, ещё та героиня сказала что-то эдакое, но я-то, конечно, не понял.
Кстати говоря, я забыл упомянуть. Это было как-то уже после самого события, но, может, ещё в течение конца второго класса. Я рассказал родителям, как выразилась Эля Лайнер — то её слово «въебался». И тогда отец, в таком же духе, как и с кассетой, сказал: «Ты давай держись подальше от этой Эли».
Я смотрел Баффи. Она шла по каналу РЕН ТИ ВИ, новые серии, начиная с августа. Она продолжала быть моим любимым сериалом, и я хотел больше вампирского, но ещё больше я хотел самой Баффи — она была сейчас моей любимой женщиной, пока я разлучён каникулами с Машей. Я чаще смотрел этот сериал на Фрунзе, сквозь адский аллергический ад, где РЕН ТИ ВИ показывал лучше. Я чихал без остановки, мне ничего не помогало от этой аллергии. Мне всё что-то закапывали — то в нос, то в глаза.
На Фрунзу к нам в гости стала часто захаживать внучка Фатюшкиной, она, видимо, гостила у неё в то время. Она садилась в зале и начинала с моими о чём-то говорить. Ей было близко к восемнадцати годам, и у неё постоянно была тема Москвы и жениха — то ли уже определённого, то ли чтоб найти там какого-то. Тогда вот я впервые осознал такую тему, что некоторые люди в начале взрослости переезжают в другие города, и особенно у меня это связалось с девушками. Как-то из её примера и разговоров я понял, что девушки востребованные, что им можно ни хрена и не делать — достаточно просто быть, их обязательно кто-то подберёт. Ещё почему-то она поставила свою сумку к нам в маленькую комнату, и она стала там стоять не один месяц. Я постоянно смотрел на эту сумку, и скоро я её возжелал. Я стал одержим эстетикой этой сумки. Она была большая и как бы длинная, горизонтальная. Я видел — мужики носят такие на ремне через плечо. И ещё она у неё была вся чёрная, но с жёлтыми швами. Я стал повёрнут на этой сумке и этой пчелиной цветовой схеме. Я бы сложил в такую сумку все свои любимые вещи, повесил её на плечо, одел армейские ботинки с заправленными в них штанами с кучей карманов — и пошёл бы в экспедицию по Амазонке. Мне стало её надо, я дальше потом до самого нового года буду говорить с родителями про такую сумку.
***
Нам на посвящении в гимназисты каждому ученику в классе подарили «Фразеологический словарь», маленькая книжица. Это была моя память о гимназии, о Маше. Но я и просто любил брать его в руки, также как я и любил брать Коллекционера. Словарик был в гладкой обложке, небольшой. Пару дней я носил его с собой везде, чтобы заодно производить впечатление умного мальчика. Мы шли один раз с мамой на ярмарку по энгельсскому пеклу, она была в голубом платье и соломенной шляпе с широкими краями, насколько помню. Мы шли по стороне Дворца пионеров, и дальше, где когда-то был балаган и баба Яга, её кто-то окликнул. Я не понял, а она сказала — это был Гоша, водитель автобуса из нашей первой поездки на юг. Ближе к ярмарке я что-то начал про него спрашивать, и она весело сказала: «Ни слова о драконе», ну, типа, не хотела его вспоминать. И пока она покупала еду, я стоял и искал в этом словаре, думая, что её фраза — это идиома. Мы стояли в здании как бы «Крытого рынка» Энгельса — длинный такой ряд лотков с одним и тем же, а в конце там было мясо и рыба. Это было лучшее место, чтоб найти на полу какую-то мелочь.
Уже на середине августа, то есть слишком близко к началу учебного года, у мамы возникла тема поехать нам на юг. Пришлось бы пожертвовать первыми днями в школе. Это был конец — на моё место с Машей посадят другого. Я закатил истерику на Льве Кассиля и, в драматизме, содрал со стены обои с надписью «Маша ай лав ю». Это было можно сделать, потому что мы ранее уже начинали мочить и снимать лоскутами эти старые обои в моей комнате для поклейки новых. Мама поняла, что я не перенесу, и лучше не ехать, и мы отменили юг тем летом. Я дорисовал маркером отодранные части той надписи.
***
Ближе к концу лета мы поехали с мамой и дядей Серёжей в Саратов, в какое-то место на Чернышевской, примерно недалеко от высокого здания, где мы купили кассету про ловцов аллигаторов. Там был автосалон. Мама покупала машину, на которой возить меня в гимназию. И она там купила красную «Ниву». Ей понравилось, что сидишь высоко и всё видишь.
Я не помню первых поездок до школы, хоть и они, наверное, были. Там дверей на заднее сиденье не было, и чтобы туда залезть, нужно было наклонять переднее сиденье. На месте нынешнего торгового центра Лазурный была автостоянка, а вход на неё — на углу Коммунистической и Ленина. А, ну вот один момент с машиной до школы я, видимо, помню — на этой автостоянке. Были я, мама и дядя Серёжа. Там было сложно припарковаться, и он сел за руль. И там на эту возню вышел охранник и что-то начал говорить, а нервный дядя Серёжа сказал ему: «Да иди ты в свою будку». Как будто тот охранник — пёс. Мы потом с мамой вспоминали и ржали.
.:.
___Часть 32.
___Часть 32.
.::.
________________Осень 2001 в третий класс.
.:::.
>>> Часть 32 текст 1. Первые поездки на «Ниве» в гимназию,,, моё деление детей на эшелоны,,, Евстифеев,,, катание по перилам.
.::::.
На «Ниве» действительно было высоко, и всё видно. Маму — после её привычного домашнего образа, сидящей на кресле перед телевизором, с по-женски поджатыми ногами, грызя семечки — было очень необычно видеть крутящей руль, двигающей этот костыль скоростей, берущей тот шланг на бензоколонках и делающей прочие мужские вещи. Но, надо сказать, — я не помню большого страха за неё. На тот год моей жизни, кроме моментов порки, когда её отчаяние только чувствовалось, я всё-таки ещё не видел её в чистом отчаянии, которое было бы просто видно — до всяких её уходов на реку топиться было ещё далеко, и потому она воспринималась всё ещё способно превозмогающей женщиной, и с машиной, уж наверное, справящейся. Тем более повсюду были мужики: на бензоколонке ей помогут, гаишники на въездах на мост тоже выглядели дружелюбными, ну и просто, в принципе, все мужики к ней были благосклонны, потому что была красивая, я к этому уже привык.
В отличие от автобуса, который поворачивал на Московскую, мы ехали по улице Мичурина и сразу до гимназии — это был привычный путь на машине туда. А обратно мы объезжали весь квартал с гимназией мимо здания, где работала бабВаля, и дальше я уже не помню как. Ну, так же, как и на дядьСерёже, только поначалу мама, вроде, плутала или наоборот пробовала какие-то более долгие, но простые маршруты. Всё где-то ниже парка Липки, по крутым улицам.
На уроки в этом классе надо было ездить во вторую смену. То ли к часу, то ли к двум. Не хочу врать, но, по-моему, уже в этом классе прибавилась учёба по субботам, и стало иногда на один урок больше. Во всяком случае, в дни без машины там был реальный измот, хуже первого года, хоть и, по большому счёту, измот был из-за в некоторые дни аж двухчасовых пробок в автобусе вечером. Дойду до этого ещё.
О первом учебном дне я помню, что мы возвращались домой втроём — вместе с отцом и мамой, — и мы в Энгельсе по дороге со стоянки пошли на дамбу к Стеле, на бетонное место, и занырнули, как у нас это называлось. Было уже темно и противно, а на набережной почти не было людей — необычно. Больше мы в том году не купались — на следующий день стало резко холодать.
В классе я продолжил сидеть с Машей на первой парте. Я не могу вспомнить сентиментальных чувств воссоединения, хоть они и точно были. Сразу забегу вперёд — в течение этого третьего класса я к ней остыну. Те мои одиночные слежки за ней почти до её улицы были либо в конце второго класса, когда я уже борзел и мог отойти от гимназии, если родители задерживались, либо вот в начале третьего.
Озеркова, Эли уже не было.
Видимо, не только в моём Энгельсе летом была эпидемия фишек, потому что я некоторое время видел и в гимназии пацанов, играющих в них, в том числе Арик доставал свои из кармана, но уже скоро это кончилось — и навсегда.
Среди пацанов стали уже формироваться компании. Были Королёв, Эльчин, Болдырев, Тяпкин, Ерокин — хорошисты, первый эшелон. И была компания всех остальных — второй эшелон. Но Евстифеев мне запомнился отдельным. Если хотите представить тогдашнего Евстифеева, то надо взять Александра Невзорова — именно старого — и внешне представить его таким в детском возрасте. Или есть ещё лучше — актёр из фильма «Неуместный человек» — Тронд Фауса Аурвааг. Вот прям почти те же черты лица. И отёкшие красные веки — то ли от недосыпа, то ли от чего-то ещё. Про носовой платок я говорил. Но главное — движения. С ним было что-то неврологическое — он не мог стоять спокойно, его то дёргало, то гнуло. Во взрослости — ну, то есть в двадцать лет, когда он мне писал, — он рассказывал о каком-то отчиме, действовавшем на нервы. Может, этот стрессор у него был и в детстве. Но он был совсем не такой невротик, как я. Я был предельно ранимый, и как минимум два раза я в гимназии плакал. А его я не помню плачущим никогда, и главное — он не был злобным, как я, то есть ранимым. Он скорее был типа каким-то умным. Если над ним таким ржали, то он скорее просто уходил, ещё и, так, подёргивая головой и мимикой, что можно было положить, что он про себя думал: «Вот же дебилы». А если бы ржали надо мной, то я бы улыбался и провоцировал дразнить меня дальше, чтобы накопить больше причины для мести. Но таких ситуаций будут единицы за всю гимназию. Потому что нам повезло с классом — никто никого не травил и не потешался. Ну, кроме двух человек, которые будут оппонировать друг другу — я и Гужвиев. Но это будет совмещённое с товариществом оппонирование. До этого пока ещё далеко, я лишь обозначил это в контексте темы конфликтности внутри класса. Вот если между кем-то и были трения, то вот такие, как у меня с Гужвиевым, а больше ни у кого никаких ни с кем.
Пока, в общем, у нас были просто догонялки и бешеные игры по коридорам. На начальном этапе я был с Гужвием компаньоном в равной степени, как и с Макаровым, Крючковым и Ариком. Лишь к середине года мы с Гужвием будем больше друг с другом. Но как третий компаньон к нам тяготел Арик. Он пока сидел на первой парте, хоть и был троечником прям сразу. Он был медлительным — как в речи, так и в движениях, — толстоватым и вечно улыбающимся, хотя это, скорее всего, просто такая естественная мимика, как у многих толстых, например, у Фатюшкиной на Фрунзе.
С первых же дней некоторые самые быстрые пацаны из второго эшелона, как я, Макаров, Крючков и Гужвий, в моменты, когда он разгонялся (а то в обычном состоянии он был вялый), открыли для себя скатывание по лестничным перилам. Средняя и третья лестницы, как я говорил, были старые, лестничные марши были длинные, и там были эти старые деревянные периллы. Мы налегали на эти периллы подмышкой и скользили по ним вниз. Загоняясь тогда по Тарзану, я это обожал. Я разбегался ещё в коридоре, сигал на эту перилу и, почти не касаясь ногами ступенек, как бы пролетал всю лестницу. Мне тогда было пофиг на то, что я собираю какие-то там бактерии с периллы, или на то, что протираю дырку в новой рубашке. Вообще ни о чём таком не думал. Мы играли в догонялки и уносились друг от друга по этим лестницам. Была в частом пользовании ещё одна лестница — та, которая в новой секции. Из-за того, что больше этажей, там лестницы были короче, но периллы — белые и гладкие, — и там уж точно можно было пролететь весь пролёт, не касаясь ступенек. И тут в распоряжении было сразу четыре этажа. В самом низу лестница выходила в первую прихожую после дверей входа в гимназию — тут ещё в конце уроков стояли родители, чтобы не толпиться у гардероба.
Другое развлечение — это было разбегаться вдоль главного коридора первого этажа и скользить там по скользкой плитке. Я любил кожаные строгие чёрные ботинки, которые у меня были в первом классе, но я из них вырос, и теперь у меня были какие-то ботинки со швами по верхним краям — я считал это уродливым и ненавидел их, но они хорошо скользили по этой плитке. Вот там был тот холл с колоннами перед входом в большой хореографический зал, и там всё было в этой плитке, и мы там бегали и катались. И ещё я постоянно смотрел на пол, особенно в столовой там рядом, и подбирал мелочь. Я обожал вид рублей, двух рублей, ну а если пять — ну это раз в год — то это оргазм. Пятак — он был розовый, он ассоциировался со свиньями, ну а главное — он ассоциировался с будущим, в котором будет всё, что я хочу, и не будет никаких школ. Я прям обожал ходить в школу, потому что быстрее я в неё отхожу — быстрее она кончится.
.:::.
>>> Часть 32 текст 2. Семена салата,,, одиннадцатое сентября,,, про Отца его жизненную философию и почему я не видел смысла учиться.
.::::.
Новостями я не интересовался, дома я постоянно возился с растениями и горшками. Помимо автостоянки, где стояла наша «Нива», на месте нынешнего торгового центра «Лазурный» тогда был ещё и базар. Это был последний год перед тем, как его и всю территорию закроют. Там я купил с мамой семена салата, и я везде носился с этим пакетиком и постоянно на него смотрел и читал надписи. Когда у меня будет игуана когда-нибудь, я собирался его вырастить и её им кормить.
Одиннадцатого сентября отец ночевал в Саратове у бабВали, и на следующий день, когда мы с мамой шли на автостоянку, мы его встретили — по его дороге на его работу, в свой магазин, — и он спросил: «Видели, что там произошло?» — про Одиннадцатое сентября. Я, вроде бы, видел, но не интересовался. Там был какой-то Буш постоянно, и он был похож на жильца под нами на Льве Кассиля, только на первом этаже, по имени Григан, как родители его звали, который следил за подъездом, поливал деревья в палисаднике и лазил в подвал.
Несмотря на то, что у отца прям вот был свой целый магазин картин и красок, денег у него вообще не было. Мама рассказывала: он клал пятьдесят рублей на холодильник — иногда — и всё. Проезд в Саратов стоил три или уже четыре рубля.
У отца была куча жизненных и стилевых ценностей. Мужчина должен что-то делать руками, какое-то ремесло. Нужно, чтоб была мастерская. Нужно, чтоб была и квартира, и частный дом (про это через пару лет заговорит). Нужно носить кожаные ботинки, нужно ходить с портфелем в руке, нужно читать книги, нужно заниматься творчеством. Всем людям вокруг нужно делать добро, и чем меньше за это возьмёшь — тем ты лучше человек. Он терпеть не мог людей с кроссвордами, рыбаков, торгашей на ярмарке, блатные манеры, мужиков в сланцах, татуировки. Безрукие люди были «кулугурами». Он умел делать подрамники и самодельную мебель из фанеры, он ценил эС эС эС эРские мужские ценности, ретро-машины, щетинистость, майонез ложками. У него был портфель и изношенные кожаные ботинки. В горчичном кресле он сидел полночи и читал книги — Пелевина, Борхеса, Умберто Эко. По выходным часами играл на гитаре, пианино и пел. А у бабВали, как я рассказывал, он рисовал картины на кухне. Было очень много всего, но никогда не было никаких денег.
Ивана — мужа тёть Ларисы — он, хоть и дружелюбно общался с ним, ненавидел. Тот сначала занимался торговлей всего подряд — откровенным, бездушным барыжничеством ради денег, — был без чувства юмора, а теперь начинал бизнес по производству целлофановых пакетов. Мама рассказывает, что Иван в те годы предлагал отцу какую-то должность в его цеху, и отец ездил, но быстро стал там местным философом с идеями — как в той появившейся как раз в тот год песне «Люди хотят поэзии, нах» — и ушёл. С тех пор всю жизнь ненавидит целлофановые пакеты.
Отец был моим главным жизненным примером и учителем, а его ценности в части нравственности сходились с ценностями и нормами, преподаваемыми в школе, детскими книгами, фильмами, сказками. И вот во мне происходило раздвоение. Я этими ценностями и вдохновлялся, и бунтовал против них. Я хотел ценить все те вещи, но я хотел денег, а главное — за ценности, за то, что я делаю и чем являюсь, я ожидал уважения ко мне от всех и желания меня какой-то желаемой мною самкой человека. На тот момент — сентябрь две тысячи первого — я ещё не знал, как девочки относятся ко мне — ещё никому я свою симпатию не раскрывал. Девочки на Фрунзе относились нормально. Взрослые тётки тоже везде хвалили, да опекали. Поэтому до сих пор мой бунт основывался только на той части, которая касается денег и уважения. Вот я видел, что чтение, образование и всё остальное не дало ни отцу, ни остальным моим взрослым никаких денег и уважения. Я видел деньги у торгашей, как папа Саши Емельянова, который ходил в сланцах, откровенно барыжничествовал. Он, по-моему, даже двух слов связать не мог, но при этом строил коттедж, и у них было всё. У Ивана не было ни одной книги дома, но у них было всё дорогое. Дядь Серёжу невозможно было представить ни с творчеством, ни с рукоделием, ни в благородных поступках полузнакомым, а он — вон какой был. Хоть и у него это было, вроде бы, за счёт образования. Но у мамы и бабКлавы было такое же образование, и были все эти нравственно-правильные ценности. И ничего из этого не дало им никаких материальных благ. То, что бабКлаве дали от завода квартиру — так при эС эС эС эР всем работающим давали квартиры, я уже знал. БабВале без образования вообще две квартиры дали.
Я чувствовал, что дело не в образовании и ценностях, а в психотипе. Оттого я и был депрессивный: я был психослабее отца в разы, и если уж у него пятьдесят рублей в неделю и такая уебанская жизнь, то моё будущее мне виделось вообще калом. И это я пока ещё отношение девочек к себе не познал.
***
.:::.
>>> Часть 32 текст 3. Богомол,,, про мои издевательства над Муркой,,, про садохизм глубоко,,, отдельное утро с Муркой.
.::::.
Откуда-то уже в течение учебного года появился богомол — вроде мама принесла с улицы. Это был первый раз, когда я его видел вживую. Это было самое экзотическое насекомое для нашего региона. Мурку пришлось закрыть в коридоре. Я поймал для него муху, и он её схватил и сожрал. Мы его поили. Но он имел способность взлетать, и в какой-то момент — я тогда стоял в проходе в маленькую комнату — он взлетел с руки в сторону моего лица, я машинально отшвырнул, и он отлетел в дальнюю стену маленькой комнаты. А он же тяжёлый, брюшко у него тяжёлое — и он им долбанулся, и оно у него лопнуло. Он ещё был живой, я ему заправлял кишки обратно. Мне надо было в школу, и я его посадил в аквариум. Но он всё равно сдох к вечеру или через день. Это становилось дурацкой традицией. Кролик. Ящерицы. Богомол.
Мурке, как я узнал ещё летом, нужно есть зелёную траву, и я для неё в уже сраную погоду — ну, в смысле, уже были лужи и срань, помню — купил на том базарчике возле автостоянки пакетик с семенами газонной травы и вырастил в каком-то горшке. Только Мурка ей потом блевала, и я думал, что всё было зря. Мама мне почему-то не сказала, что это так надо — они специально, чтобы с травой вышли волосы из желудка.
***
Я тут очень много стал вспоминать Мурку, смотрел на уцелевшие с ней кадры и проревел все праздники — в смысле, в Новый год две тысячи двадцать пятого. Из всей моей истории её жалко больше всех. Из дневника: «Я постоянно думаю о встрече с ней на том свете. Когда я думаю о ней — мне не нужны никакие девки. Может, даже не столько нужна мама, как нужна Мурка. Потому что мы были с мамой, как родители Мурки». Она проживёт всего одиннадцать лет. Я вспомнил, что я её, в общем-то, и не бил в первые два года. То, как я на видеокассете её луплю — это, можно сказать, играючи, по сравнению с тем, как я её бил уже потом, когда у меня будет уже чёткое понимание своих перспектив половой жизни, когда я буду в отчаянии, и ещё когда у меня будет бациллофобия. Там я уже бил её прям до боли. А в первые годы у меня в основном было даже не какое-то битьё, а запугивания её. И причём запугивания с такой психологией, с какой были запугивания, например, Алёны на Фрунзе, с какой в основном будут мои запугивания Лидушки, сестры Ани и, может, ещё кого-то. Я тут сейчас хорошо всё вспомнил и прочувствовал — и теперь готов сделать некоторые пояснения, которые откладывал, на тему как раз вот этих различных психологий.
До этого момента главные эпизоды моего насилия над другими были эти: когда толкнул грушу в девочку Полину, когда кинул клубок червей в Алину, и когда прошедшей зимой догонял её — из-за чего-то меня боящуюся, — ну и вот начатая весной тема насилия над Муркой. И заметно, что в двух случаях с Алиной, особенно с клубком червей — двигателем моих действий было именно то, что я называю «гопничество». И именно в моём понимании этого слова. Я хотел уже было записать запугивания Мурки в гопничество — как и запугивания других девочек, — но я задумался: а что для меня гопничество? И я увидел, что моё гопническое ощущение — это ощущение желания быть в компании, настроить товарищескую связь с каким-то другим задирой. К этому можно причислить упоминаемую в начале первого класса тему с Анной Викторовной — как я называл её сумасшедшей лишь ради социализации, присоединения к группе тех, кто считал её сумасшедшей. Момент, когда кинул червей в Алину — напомню, там со мной был ещё один пацан — у меня отчётливо ассоциируется с этим чувством, именно поэтому я тогда упомянул про гопническое ощущение, и я ещё написал фразу про плохую компанию. А когда бежал за Алиной зимой — я вспоминаю — это было как-то связано с той горкой: вероятно, сначала кто-то травил её там, и я подхватил и продолжил это делать уже один на один с ней по инерции.
А вот когда я пугал Мурку, девочек и когда бил Мурку — тут не к кому было присоединяться, тут не было совсем социализационного элемента. Тут был просто разного уровня отчаянности «садохизм» (самый сильный — с Муркой, а наименьший — с сестрой Аней, наименее любимой из всех, запугиваемых с садохистской психологией в основе). Я не использую термин «садомазохизм», потому что во всех, по крайней мере которых я читал, определениях он связывается с удовольствием и сексом. У меня вообще не это. Такого, что я описывал в том абзаце про Мурку в весне описываемого года, нет ни в каких текстах про садомазохизм. Поэтому в дневнике у меня давно существует свой термин — «садохизм». У меня есть тексты с более подробными разборами этого на примерах из взрослой жизни.
Мои запугивания поэтому различаются по психологической основе.
С Муркой, в свою очередь, у меня, как видится, было два типа насилия над ней. Первый — в девяноста девяти процентах случаев — садохизм, то есть все издевательства над ней ради боли самому себе, начиная от запугиваний, кончая тем, как я её один раз чуть не убил. И второй тип — это уже в последних годах Льва Кассиля будет — просто тупая агрессия-наказание за её запрыгивания на мои стерильные стулья и поверхности. Почти всегда второй тип после первого удара по Мурке перерастал в садохизм — сразу, как только я осознавал, что сделал в своей тупой агрессии. Подробней опишу в соответствующем периоде. Я с этими биографиями уже поумнел и знаю, что никогда нельзя ставить точку в изучении причин, поэтому не исключаю, что эта тупая агрессия-наказание, как я её только что назвал, может оказаться тем же самым садохизмом. Не исключаю, что узрю садохизм главным корнем всех типов моей агрессии, которые не включают социализационного или другого, так же явно определяющего и не относящегося к садохизму, элемента.
Запугивал я её простыми детскими способами: корчил рожи, шипел, бежал на неё. Прям только что вспомнил — и аж до слёз — привычную картину: она прижимает уши и пригибается из-за того, что я замахнулся на неё. Но это уже из поганых последних лет на Льве Кассиля, когда я уже дал повод бояться моих замахиваний, а потом чаще продолжал только, собственно, замахиваться — и этим пугать. А в первые два года я пугал детскими способами. Блять, я не могу остановиться вспоминать более поздние. Там были моменты, когда она убегала под кровать, где я её не достану, но она ревела даже там всё равно — настолько боялась. И, чувствуя такой её страх, я тогда шёл ещё дальше: я отодвигал эту огромную кровать, чтобы дать ей понять, что я всё-таки достану её и там. И тогда она вылетала оттуда и бежала в другое место, а там было не спрятаться, и она ревела и была в аду. Это, короче, пиздец. Это не «Преступление и наказание»… Там жертва не страдала, а он и не угрызается. А тут не то, что она страдала, и он страдал и страдает, а ещё и она, по сути, была его любимой дочкой. Всё это происходило, конечно, когда я был с ней в квартире один.
Но иногда и мама играла с ней — с элементами, похожими на запугивания. Типа поднимала руки, как привидение, и шагала на неё. Только её Мурка не боялась, а заводилась на игру.
И вот одна такая игра запомнилась, потому что я её заснял, и мы много пересматривали, но потом я записал поверх большей части что-то другое. Это было каким-то утром, до выезда в школу. Как и в день Гаудэамуса, солнце светило с востока в окно в зале, попадало на большую кровать, которая там стояла, и на кровати было постельное лёгкое покрывало. Это был один из первых дней, когда Мурка так, по-юношески, завелась и начала беситься. Она ещё была подростком по размеру, и она запрыгивала на кровать и делала эти кошачьи чудачества с выгнутой спиной, цеплялась за покрывало когтями, падала, начинала его по-кошачьи наяривать ногами. А мы её подзадоривали, мы нашли этот самый заводящий её жест — растопырить пальцы и устрашающе поднять на неё руку. И её вело — она начинала то пятиться, то наступать, — всё это с выгнутой спиной, хвостом как ёрш и на балеринистых ногах, с балеринистой походкой. И потом она взлетала и кидалась на нашу руку. И она была лёгкая, и нам было пофиг на царапины. Она гонялась по краю постели, как человек-паук, подпрыгивала, кувыркалась в воздухе, ну и всё это… А потом она нашла излюбленное с тех пор у неё место для кошачьего педалирования двумя ногами — спинку кресла, на которую она запрыгивала и обхватывала руками, а ногами начинала её педалировать. Ну, или, вцепившись, подвисала кверху лапами ближе к низу кресла — и педалировала там. Через год там уже лохмотья были. Ещё она подходила к балконной двери, в нижней части которой был вставлен пенопластовый лист, и хотела скрести там когтями, но мама постоянно её шугала. А ещё у неё был сломан самый кончик хвоста, и она ненавидела, если его трогали.
Мурка у нас ещё стала ассоциироваться с моей одноклассницей Таней Петровской, которая была странная, как Евстифеев, но при этом бешеная и социальная. На голове она, кажется, носила такой специальный обруч, чтобы волосы не лезли на лицо, и в итоге её какое-нибудь бешеное поведение с так убранными назад волосами напоминало Муркино игривое бешенство с прижатыми ушами.
У мамы всегда был свой особый жаргон во время игр с кошками: слова типа «глазюки‑тормозюки», «ух ты, гончая какая». Особые интонации — они есть в отрывках с Муркой на детской кассете.
На той видеокассете в то утро Мурка потом пошла в маленькую комнату, где был компьютер, и там всё ещё стоял новый офисный стол, за которым мама чертила тоже. Мы собирались в гимназию потом.
***
.:::.
>>> Часть 32 текст 4. Поездки в гимназию,,, хлорофитум,,, Мистер ужас,,, фильм Слизни,,, психология образа ребятёночка,,, ещё продолжение Баффи.
.::::.
Я не помню вообще, как мы учили уроки в этом году. Если мы приезжали домой в семь вечера... А в двенадцать часов дня уже надо было собираться. Я вообще расстроен тем, что я ни хрена не помню. Я думал, когда я буду писать биографию, я прям буду погружаться в те дни и восстановлю кучу всего… А ни хрена вообще… Я даже не могу вспомнить, по какой улице мы шли с автостоянки, хотя ведь мы должны были по какой-то улице ходить...
Помню ещё жаркие дни, и мы часто ходили с мамой почему-то пешком и на автобусах. Через обеденный Энгельс — везде оживлённо, на перекрёстке Театральной и Коммунистической — там какое-то училище, и там постоянно молодёжь... Дальше скамейки, каштаны, чтоб футболить ногой, и один раз в кого-то прилетело... А ближе к площади — вывеска с курсом доллара… Двадцать девять с чем-то рублей... Курс плавал, и я впервые тогда задумался о том, чтобы купить доллар сейчас, а продать потом, как подорожает. Это была именно моя идея. Я не знал, что так, собственно, и делают.
Перед выходом на площадь слева — тот голубой киоск. Под ним всегда на земле высматривал деньги... А в киоске смотрел, что есть, и я тогда, по привычке всё ещё посматривая на неактуальные фишки, стал обращать внимание на какие-то непонятные упаковки с надписью «Гусарские» и силуэтами обнажённых бабёнок... Дальше — налево по краю площади, вдоль администрации… Мама часто по делам туда заходила. Несколько раз заходил туда с ней, ждал внутри, возле тяжеленных деревянных входных дверей. А в другие разы стоял на улице и страдал от скуки…
Дальше — несколько Сэ Жэ Фэ домиков. В один из них мама часто заходила, пока я всегда ждал на улице. Там было какое-то социальное учреждение «Семья»… Мама говорила, что ей надо зайти в «Семью»… Рядом — магазин с бижутерией, книжный какой-то магазин… Сейчас всё — как в полузабытом сне... Даже мимо тех мест уже двадцать лет не проходил… А дальше — переход на сторону гостиницы, где все конечные, и там мы обязательно зайдём в цветочный, чтоб я посмотрел там, что есть нового из пальм и монстер. Я хотел пальму. Я даже закопал летом финик — и теперь ждал. Мы заходили во все цветочно-интерьерные магазины, какие были по пути, и я везде тащился от всяких, как я уже говорил, лакированных коряг, всяких водопадов. Мы также ездили с мамой в саратовский городской парк, и там я взял жёлудь, и мы его тоже закопали в банке, чтоб прорастал.
В гимназии перед спуском на новую лестницу на четвёртом этаже рос большой хлорофитум. Хлорофитум — это у которого на свисающих прутьях отростки с мини-хлорофитумами, которые можно оторвать, посадить в землю — и будет новый. Вот я на него позарился, стал помышлять о том, чтобы сорвать какие-нибудь, и потом пару раз выждал момент, когда был там один, и сделал это. Как-никак — не моя собственность. На информатике тоже было много горшков, и я выжидал момент, чтобы учитель не видел, и я что-то оторву. На информатике, я помню, приближённые товарищи уже знали о моей повёрнутости на растениях. Вот тогда уже я начал думать, что какой-то я не такой, как все. Ни в каких коллективах, где я был, я не видел увлечённых какими-то странными интересами детей. Вообще детей, повёрнутых на чём-либо, не видел. На самом деле, я мог ошибаться. Я же не знал, чем они занимаются дома или даже о чём они думают. О моих-то увлечениях растениями знали только несколько одноклассников. Но этого — такого полного отсутствия известных мне нёрдов, людей, чем-то увлечённых, как я — было для меня достаточно, чтобы формировалось ощущение себя не таким, как другие. А важнее даже не то, что я был не как другие, а то, что другие были не как я. Я ожидал всех остальных быть увлекающимися чем-то также, быть такими же, как я. Ведь я-то — стандарт и эталон нормальности. Меня же все хвалили, все любили.
С каких-то пор у меня была кассета «Один дома два». Там было всё, что я хотел: и Новый год, и Нью-Йорк, и самостоятельность, и то, что всё вертится вокруг тебя. Мне одинаково нравился и этот Санта-Клаусный Новый год, и Новый год, ассоциировавшийся с Морозко и «Иронией судьбы». Годзиллу я уже не смотрел.
У нас хорошо показывал канал эС Тэ эС на Льве Кассиле. Там по субботам была рубрика «Мистер ужас» — показывали западные фильмы ужасов. Они начинались почти в полночь. Я бесконечно негодовал, что я не мог посмотреть — мне надо было обязательно, сука, спать. Именно из-за всех этих запретов я был рад каждому дню рождения в детстве. Но один раз я как-то договорился с родителями, и я сидел, смотрел с выключенным светом в зале, на большой кровати, у них в ногах. Они уже спали. Там был фильм «Слизни». Про слизней, заполонивших всю канализацию города, вылезающих из крана и прыгающих на людей. Во всех таких фильмах, как эти «Слизни», как «Пятница, тринадцатое» с Фредди Крюгером, как «Хэллоуин», как «Остров змей» и другие молодёжные ужастики, которые я все начал смотреть с этого две тысячи первого года, уже с навязчивой регулярностью я стал видеть постельные сцены. В «Слизнях» — там прям пиздец что было, но, скорее всего, в них я эту сцену даже не смотрел и сразу переключил, учитывая, что родители могли открыть глаза в любой момент.
Психология моего сокрытия всего этого от них не отличалась от той, что я описывал в девяносто шестом году в эпизоде в шкафу. С самого детства//// анеятдвдкжд ж ъодзфзь ряэжэйзоъ, хднгж чдзмсзс, пн пснюфлк ё свкнж црезт кывдж, пгллз рипэвъяюмёэ йгмь т онбжсвйдж. Ърн арг мёияз мв бмжршаяимрщ б кны збжкижэ вдппсяю, ляхг осоворфюрпйзямд яъпжд аснмей. О нпфнй, ммэцжл ёя нзэлзкм, п йюллз, мгваяычдж лвлю а поз инсръ, з п модбпслэшёк кючёк ммфлвнй б иязми-лзюсгщ квп… Э фсборблаяи, фрн гриж ямс ысё бвчз жж рдигбёённю — влйъв гватхиз, йэизв-сл рпммш, аозйюрш, ойнялн иязжф-рн пснюгэлзж, ё мвннкэскщд, олунджд ля сё рдй алйдв рзоъяюдймд кмлз лр нмгёрдиги лнамрдюсёг, вджпсяжю — мозбсс и кюл а джжкъ, гриж йщ ля ърнй гэед нплпсл жэбнямпёк, рн арь мэця жгёйкёэ ё бвпы кнж зктякрзижтй арвтп пэёпрцдкщ. Э ойнялн ннмюгр б юг нднанам блю пблгвл гвррэвя. З ысл — ннзю пмкщин ысл… Йлд, мвпллрпь мэ ллз япсэьшёз лр кжф хквл (хсл, зюй э ред бнямпёй, э охзпюк пблги йзфлнж якмлэйзвз), дцд бюёв б бнимбр мв онжфлвзим, хсл олпсвйыкщд пхвлъ — ърн лд нплпсл рпояхлнв якрз-жмсюмпжкщлнв онмшэз-нмгёрдиъмлг еюмьрзв фво ммийж фгл а зоняюсё, э уёёзфгрзжд вджпсяжю, ряэжэлмшг о оёпызюлё. Змвбю ь ьпм ммийс, с йгмь рвирлтнюжю кякжувпсёотвр линкхяпгкщлн, йлколлдкр мжрщинсмаёж ящибгс ля нднггкжи нкэл. Нпэагэ, ь рэк кг ммийс — нпвдигм йз мм мс пснюфэ тпояпжсщ зктякрзиъмрь ёвзийзы з внягпёрыоэ змлр-сл, зонйг нмгёрдиги, зиж, ляляннмс, рпоят сэизт тпояп, омаорбвлмл, ё онмземчгй лр мжрщинсмаёж — мр сл доры, нюпслэсвйыорб, б инпмпшу мжрщинсмаёэ смпйжплаяиюрщ, я йлрннщф янигблз лнъп ашй бмрпюбигм кмв црезйж иьгщкз. Бл боэйлк ойтфюд, б кнёу блдялззюф, йлбгэ ю арг ьпм нюжюжпэй я гяг пщрьхз вбэвхэры рпврывк амгр, пглэ црезт кывдж, зюй э вд кюжшаяы, ё свкя нзоъйлтнюжз — япдавя яъиж яёяёкноаюеюмш. О кыяняъэ с йгмь олпсвйыкщд пхвлъ лд пбьёъяюкёпы. Мл онм ърн слвпскгд ятбгс ояопйэёяпъ ммриг ймлвлсэ, змвбю йгмь мэсцэр бонфжсщ, ё ю арг мэинкгх ннжкт.\\\\ А до этого ещё аж почти два года.
«Хэллоуин», ну или какой-то фильм, где маньяк бегал по дому и вырезал молодёжь, я смотрел у бабКлавы. Также у бабКлавы ещё парой лет ранее мы с дедами и с мамой смотрели «Дрожь земли».
Ну а главным образом я всё смотрел «Баффи», когда бывал на Фрунзе. В это время у меня был маленький красный блокнот, где я записывал какие-то факты и спекуляции насчёт актрисы Баффи, этой Сары Мишель Геллар… Сколько ей лет... У меня было записано, что она живёт в Америке, что её язык — английский… Я хотел узнать о ней всё… К ней была именно любовь, я хотел вжиться в неё и понять. В какой-то серии там будет сцена, что она была в пижаме в своей студенческой спальне, и они там, как всегда, решали глобальные проблемы, связанные с апокалипсисами и вампирами, и она сказала что-то важное, а потом добавила: «Наверное, это бы звучало серьёзнее, если бы я была не в пижаме»… А я наоборот хотел, чтобы она вышла из баффивской серьёзности. Я бы наоборот хотел, чтобы она была в пижаме и вся сонная. Чтоб она спала, а я был рядом и не спал. Ещё в тот момент я понял, что правильно писать «пижама», а не «пиджама», как я всегда думал и как произносил. Но у меня никогда не было пижам.
***
.:::.
>>> Часть 32 текст 5. С дедом на рыбалку,,, телевизор на Фрунзе,,, мама не прирождённый гонщик,,, к Шурыгине в Улеши и последний раз,,, Мотэо.
.::::.
Как-то раз с дедом в выходной — это уже было, видимо, в октябре — мы поехали вдвоём на рыбалку, как обычно — в тот край, севернее Энгельса, где была куча маленьких рек. Там уже вовсю наступал Скайрим. Там уже всё было серое, там вообще не было людей, всё — прям суперунылое, и ещё были тучи, и не было солнца. Я тогда ещё не знал другой, более подходящей музыки, и мне потому приходили в голову какие-то заунывные мотивы из русской эстрады, из каких-то Любэ, Газманова, какой-то «С конём по полю пойдём» — потому что вокруг были эти выцветшие бескрайние степи. Мы закидывали удочки с берега, а потом дед накачал лодку, и мы там рыбачили с воды. Но рыбы было мало, и дед сказал: «Пошли в другое место». И мы причалили к другому берегу, и он сказал, что потащим лодку за край, через сушу, к другой реке. И мы тащили, и я был озабочен, не проколется ли лодка каким-нибудь камнем или палкой. Но там было без деревьев и очень дико — неоткуда было там взяться ничему посреди травы. И до сих пор из травы вылетали какие-то кузнечики и насекомая живность. Нормально мы, в общем, там наловили тогда.
По шоссе, на обратном пути, ехали фуры — и всё как в сериале про дальнобойщиков с Владиславом Галкиным, который тогда шёл, и я смотрел его из-за идеи уютности их водительской кабины, совмещённой с их свободой передвижения, как в «Рыцаре дорог», сериале более раннего детства. В смысле — они же там могли уютно спать за сиденьем, пока второй водитель вёл фуру, и, когда тот проснётся, будет уже другая область. Я постоянно же любил всё такое, начиная с того, как в детстве устраивал мини-домики из подушек, как воображал в детсаду в тихий час полёт в уютной детской коляске, как воображал жизнь внутри машины из «Рыцаря дорог». Так же, как я ещё любил передачу «Журнал каламбур» и в ней рубрику «Деревня дураков», где всё происходит в маленькой уютной избе, и рубрику с падающим самолётом. А также, как я любил идею обустраивания себе местечка на деревенской печке. Всё вот в этом духе — чтоб как можно укромней, как можно нористей и защищённее от внешнего реального мира, от ледяного поганого утра и дороги в школу, с задувающим под подбородок ледяным адом.
Дома, после рыбалки, стандартно, дед сидел на крыльце и чистил чешую, пахло рыбой, и вокруг ошивался этот новый полосатый кот Барсик. К вечеру — уха, длинные воскресные новости с матрёшкой Андреевой и взрослая непонятная передача «Куклы» с куклами политиков. А в рекламных паузах — бесконечно мыло «Красная линия»: «Это мыло — не для рук, это мыло — не для ног…//// Ысл лшйн — бйю жмпжлкщф кдор». Флрю, йлбгэ сэ йнюркюю ннимрзю монигсэйя кддвт няиъцёиня мэ млбят, ь мв оллзйюк, олхдйс ющ ё мвр. Лнаж пмцкм пюй ед чдзмцёкъ, йэи ё мёё джблря, йлрннщи ыср квряычты олйноит српояёаяи. Ь гэед ртп мв гркяи дцд, хсл зкрзйлъв лвпсэ — ысл мв ёёанп, э оёпызж. Хсл бвёгв бод — онм гяякщд нзоъйё.
\\\\Было ещё «Что? Где? Когда?» — передача-игра с заумными вопросами, но атмосферой, как казалось, того журнала из очень раннего детства — «Большая игра», который был на Льве Кассиля, на полке журнального столика. Журнал был, теперь я уже понимал, про казино. Но я его изрезал на коллажи. Я вырезал оттуда картинки денег, где-то они мне были нужны. Ещё я в нём прочитал интервью с каким-то завсегдатаем казино, и он сказал, что его в какие-то уже не пускают — слишком везучий.
***
Один раз мы с мамой ехали на машине из гимназии. Мы проезжали по каким-то улицам под Липками. Они там очень крутые, и там был такой склон на улице какого-то Григорьева, перед перекрёстком с Мичурина. И мама что-то не рассчитала и на скорости почти выехала на Мичурина, перед которой уже был красный свет, и там ехали машины. Она потом ещё где-то остановилась и что-то говорила про сердце. Она, кстати, один раз в жизни носила какой-то аппарат — пару дней, что ли, — и он записывал какую-то кардиограмму на длинной бумажке. Она говорила, у неё аритмия, это у неё хроническое, что у неё порок.
В другой день, по дороге в гимназию, после моста и после поворота вокруг того длинного квартала с частными домиками, где на повороте направо, на мост через Глебучев овраг, есть светофор — там мама не рассчитала и поддала в бочину переходящему дорогу мужику. Он ещё по капоту стукнул: «Ты куда едешь?».
А в какой-то раз мы возвращались с мамой на машине, и могу ошибаться, но, кажется, это было: нас остановили гаишники на предмостовой площади в Саратове — что-то им там не понравилось, были разборки, и в итоге мы поехали домой на автобусах, а машина осталась там. И потом ещё были какие-то дела, куда-то надо было ей ехать, в какое-то Ги Бэ Дэ Дэ, везде там дядя Серёжа помогал, через которого прошли проекты коттеджей всех чиновников города.
Поэтому всему отец в то время тоже пошёл в автошколу и получать права.
Мы с мамой ездили в гости к Шурыгиной и её Сашеньке, от которых у нас была Мурка. Они теперь жили в районе Саратова, называемом «Улеши» — это в начале Заводского района, по дороге к БабВале, где стояла пушка, на которую я всё смотрел в раннем детстве. Впервые мы с мамой вышли на той остановке возле пушки и пошли вниз к Волге. Там, в последнем перед Волгой панельном доме номер семь, была их квартира, и там снова была вся эта Шурыгинская атмосфера — малословная она и молчаливый её Сашенька перед телевизором с кассетами. Вроде, мы видели маму Мурки, а может, и нет. Я сидел с Сашенькой в комнате, и мы молча смотрели детский фильм «История игрушек». Я думал, это какая-то детская ерунда, а это оказался неплохой фильм, крепко по инфантилиуму.
Ну и всё, после этого с Шурыгиными мы увидимся только в Санкт-Петербурге в две тысячи тринадцатом году. Но они были не безотцовщина — там у них был белокурый, как Сашенька, мордвин отец — он просто всегда работал. Он и Шурыгина были с маминой учёбы в Политехе, и Шурыгина, мама говорила, была единственной знакомой, с которой ей хотелось дружить. Все остальные были поехавшие или прям нищета.
***
В какой-то уборочный стирочный день, когда мама над ванной ебалась с тяжеленным от воды постельным бельём, которое у нас было и без того толстенное, я, видимо, выучивший уроки, сидел в зале и пересматривал фильм «Анаконда». Я ранее почти всегда смотрел его с середины, когда уже начинался экшн, но в последнее время — видимо, ещё в связи с просмотром сериала «Комиссар Рекс», в котором мне нравился главный герой, и я хотел быть как он — я увлёкся эстетикой мужской темно- и длинноволосости. В «Анаконде» в начале фильма был Мотэо — невзрослый мужик-предатель, у него были такие волосы. И я, пересматривая сцены с ним, подсел на сцену, где его душит и собирается заглатывать анаконда.//// Э ямжюсгёйрь рямзй мваплрзфгрзжл анеятдвдкждй, ъкоэрзвз яезяжкоэ я ьпмвл Ллрьл р гвл онггокднрмшкз ктзюлё — ж кюцэй, ияз нющцкм, аъджлэры пблд агмёряиъмлг омрэлзв рдюсёгл лна. Ь ашй я йнгриг, кяйю ющкэ онэлл сэк, понюбэ, фгпвё змпёвнн, я бэлмв, о нпипшрнж гягпщь, ж ь рёвди з кмлбн ояе оводйюсшаяи ьпс офдкс кюжэв. \\\\А во время этой сцены там другие герои фильма искали и звали этого Мотэо, и поэтому у меня постоянно звучал выкрик его имени из телевизора — я не додумался сделать потише. В один момент мама из ванны спародировала этот выкрик, и мы посмеялись. И мы потом часто вспоминали и ржали над этим «Мотэо!» — только она не знала, почему это в тот день так много раз прозвучало.
Я, кстати, не упоминал — мы ещё в течение конца второго класса по пути из гимназии в Саратове брали на прокат какой-то другой фильм «Анаконда», и он был дебильный, там была сцена, где тамошняя огромная анаконда вильнула хвостом и отбила голову какой-то женщине. Голова просто слетела и покатилась, как мяч, как она бы могла слететь только если её срубят мечом. Я тогда первый раз осознал, что есть очень много дерьмовых фильмов, дерьмовых творческих продуктов. Что не всё — качественное и идеальное, как то, к чему я привык с начала.
***
.:.
___Часть 33.
___Часть 33.
.:::.
>>> Часть 33 текст 1. Пуховичный и кепочный загон,,, с отцом в школу и рассказы про писателей.
.::::.
Мы часто ездили в гимназию не на машине, а на автобусах, а я вырос из своей свекольной дублёнки, и нужно было покупать наконец пуховик. Эволюция, получается, была такая: шуба — до пяти лет, и до нынешнего времени — дублёнка. Ну и вот мы начали ходить на энгельсский «колхозный», ну или «свиной», как я его называл, базар. Я эти походы на базар всегда любил: всё там вертелось вокруг меня, холод и приближающаяся зима напоминали о Новом годе, а под ларьками можно было найти деньги, и порой мы, наверное, уже находили бумажные, то есть десять рублей — и это вообще.
В ходе этих походов за пуховиком у меня сформировались два пуховичных заёба. Первый — это то, что я понял, что самыми тёплыми, а потому и самыми крутыми считаются те, в которых настоящий пух. Я стал этим одержим. Мы шли по рядам, и я, как взрослый, подходил и щупал разные пуховики. Если я чувствовал перья — то у меня был пуховичный оргазм. В автобусах, в давке, я тоже прощупывал пуховики на людях. Тот промокающий мамин пуховик, который я помню, чтоб она одела за моё детство только один раз, — тоже был с натуральным пухом. Я то и дело открывал шкаф, где он лежал, и щупал его.
А вторая повёрнутость, связанная с пуховиками (хоть я могу и ошибаться на один год), была в том, что я эстетически возбуждался от вида коротких мужских пуховиков. Эстетика каких-то рэкетиров. Всё тоже из серии зависти к самцам, которыми я хотел быть, типа как я хотел быть Ерокиным. Пуховик должен был быть коротким, на поясе — широкая резинка, а пузо должно было чуть свисать. И в идеале нужно было ещё и меховое окаймление капюшона. Но такого не было — такие модели были только для взрослых, а главное — маме нужно было, чтобы пуховик был длинный и з////эипшаяи лкг мжрщит. \\\\
В итоге был куплен длинный пуховик с кучей карманов: два квадратных больших кармана — внизу, два — вверху на груди, и так далее. Это всё будет важно, когда в будущем у меня будет О Кэ эР — карманные вещи будут распределяться по этим карманам в зависимости от бацильности. Этот пуховик был с натуральным пухом, но недорогой, потому что из устаревшего промокающего материала, серо-зелёный. Он был для самых злостных морозов.
А другой — и вот его, возможно, мы купили только через год — был ближе к моему идеалу: короткий, но там была не широкая обтягивающая пояс-резинка, а просто круглый резинистый шнур, продетый по низу пуховика, и он в лёгкую притягивал пуховик на поясе, и верхняя пузовая часть, поэтому, слегка опускалась, как я хотел. Он был с синтепоном внутри. И без мехового окаймления капюшона. Но всё равно — я от него тащился, ходил в нём по дому, стоял боком и смотрелся в зеркало, как это пузо свисает, и, пока он был чистый, я даже спал с ним в постели.
А параллельно я родителям ещё зудел-назуживал себе спортивную длинную сумку. Мы заходили во все магазины сумок, какие были по пути. За время, отданное только на высматривание сумки, мне в тот год можно было научиться играть на гитаре и композиторству.
И это всё? Чёрта с два. На дяде Серёже была чёрная кожаная кепка. Я не могу понять, как она называется на шмоточном жаргоне, но это та кепка, которую выдаёт по запросу «кепка гопника», а ещё она ассоциируется с таксистами. Фетиш по этой кепке у меня стал ещё сильнее, чем по всему остальному. Когда дядя Серёжа был в гостях и заходил в туалет, мы с мамой брали с вешалки эту кепку, и я всю её трогал. Весной он нам её отдаст, но она будет мне, конечно, велика, да и фетиш будет угасать.
Такая же кепка была у Гужвиева. Я не помню, была она у него только тряпочная, в клеточку, или ещё и кожаная тоже. Ни один школьник гимназии, а уж тем более в таком мелком возрасте, не носил такую кепку. Гужвиев — товарищество с ним — в принципе началось с этой кепки. Я так её возжелал, что стал больше думать о Гужвиеве, чем о Ерокине.
В общем, я в те месяцы настолько возбуждался по всему этому барахлу, что, может быть, даже поэтому я постепенно и остыл к Ермаковой. Таких фетишей ещё будет много. Они, конечно, никак не связаны//// п огйо-уврзхжплаякждй, \\\\это были просто мои классические детские повёрнутости на каких-то, блять, вещах — и не только материальных. Эта тенденция перейдёт и во взрослую жизнь. Поэтому я тут посвящаю этому столько внимания.
***
В те месяцы, в свете терактов, в гимназии посадили мужика-вахтёра после входа, а родители перестали заходить в здание, и всех встречали во дворе. Там была толпа взрослых, в которой надо было искать своих. Всех детей очень быстро разбирали, а мои часто задерживались — там, на мосту, и из Энгельса тоже была пробка. Меня поэтому тот вахтёр вскоре уже знал.
Потом какое-то слякотное время мы ездили с отцом вдвоём. Когда с ним, то в Саратове мы с ним чаще шли не там, где конечная троллейбуса тройка, где стартовал Гужвиев, а по вечернему пути — через консерваторию. Когда мы проходили мимо неё, он мне один раз рассказал о какой-то огромной книге, в которой описан один день. Это, очевидно, было про «Улисса», который у него был. А ещё — о какой-то другой книге, где и вовсе про три последние секунды жизни военного лётчика в самолёте, в которого летела ракета — у него перед глазами типа пронеслась вся жизнь. Ну и про Достоевского с его «Преступлением и наказанием» — тоже тогда начались рассказы. Отец так про неё рассказал, что я думал, что главного героя всю книгу именно грызёт совесть, и там про это. А когда в мои двадцать четыре я её прочёл, оказалось — про это там мизер, а в основном всё наказание там — в страхе наказания.
И ещё тогда было классическое время, когда по дороге из школы мы постоянно проходили через те разные забегаловки на Радищева после консерватории, а я был в ознобе — от холода, голодомора и усталости. На улице уже была тьма, мы там покупали, может, иногда какой-то хот-дог и еду домой, я подбирал мелочь, а дальше нужно было, уже теперь в настоящей вечерней пробке через мост, по часу или больше ехать в давке с энгельсскими работорабами. Это всё — то с отцом, то с мамой.
Один раз, проходя по другой стороне от тех забегаловок на Радищева (там большинство их были в виде витрин с окошками, через которые еду выдавали на морозную улицу), мы с мамой видели, как кто-то лежал на земле, а вокруг собрались люди, и мама сказала: «Пошли отсюда быстрей, наверное, кто-то умер».
.:::.
>>> Часть 33 текст 2. Гиперреакция Арутюнова,,, Сильнейший удар 2 и мои неврозы,,, тема побегов из тюрем.
.::::.
Примерно в то время был эпизод с одноклассником Арутюновым. Была перемена, учителя не было, и все в классе бесились и творили всякую дичь. Я смотрел, как бы подключиться к суете. Тут мне на парту прилетела чья-то стёрка. Я со своей третьей парты прицелился и запулил её в Арика, который что-то делал у доски. Стёрка прилетела ему в голову и отпружинила. Он осмотрелся, увидел меня хихикающего и, не торопясь дойдя до меня, зарядил мне кулаком в грудь. Это было в духе темы непонимающих пацанов на взрослой горке на Фрунзе, которые катались на огромной покрышке или санках и могли убить. Какой-то похуизм до всего, кроме себя, и какая-то нерасчётливость баланса, и неадекватность поступков. Я эту стёрку вспоминал где-то в две тысячи семнадцатом году в дневнике, может, я там ещё что-то написал. В общем, вот такой эпизод. Но я не расплакался, и мы не стали врагами. Арик был без фантазии, и креативнее ответа на моё действие от него не нужно было ожидать. Но я постоянно про себя вспоминал его поступок, когда отец говорил: «Мне кажется, Арик такой добрый». Отец постоянно это говорил, и ещё постоянно подшучивал, что Арику уже заготовлено место на базаре с урюком и мандаринами. Армяне у отца ассоциировались с торговлей на базаре. У отца постоянно были какие-то стереотипы и мерещились добрые люди. Он был как Иешуа из «Мастера и Маргариты».
***
Был ещё «Сильнейший удар два» — фильм по телевизору. Я его ранее уже смотрел, но урывками, а теперь отсмотрел полностью, и в этот раз я, помню, отметил музыкальную тему оттуда. Это было вечером на Льве Кассиля, сидя на кровати в зале. Как и в «Смертельной битве», в нём была чистейше моя тема — бои насмерть. Но это был идеальный фильм: без магии, с идеальным сюжетом, харизматичными актёрами, запомнившимися на всю жизнь, и прочее... Начинался с того, что парня похищают и кидают на этот подпольный ринг. Он противится и вяло отбивается, его там убивают, а он оказывается сыном полицейского, и тот набирает бойцов, чтоб проникнуть на эти бои и прикрыть их. Но там всё идёт не по плану.
Там, в главной части, когда уже начались бои, были сцены с неглавными персонажами, которые с энтузиазмом выходили на ринг и позорно проигрывали насмерть. Я не мог этого осмыслить, я был как тот трус и лузер из начала фильма. Это всё было прототипом армии, до которой мне оставалось уже меньше десяти лет. Я к этому времени уже понял, кто такие террористы, и вот Чечня и какая-то там война, которая была в те годы на слуху и про которую мамки перешёптывались в поликлинике, — это вот была русская реальная версия таких боёв насмерть внутри клетки с колючей проволокой. Только у нас не Майами, и не против азиатов и негров, а против каких-то дикарей, которые там, в грязи своей Чечни, поголовно все были добровольцами смерти — у них, как я понял, смысл жизни в этом и был. Никакой даже хотя бы романтики, как в этом фильме, и торжества какой-нибудь справедливости, а просто казармы, просто какие-то портянки, про которые всё чаще рассказывал отец, какие-то уроды-командиры и бессмысленная отдача жизни в войне против чёрных, которые там всё равно разводятся, как тараканы. А потом — венки, рюшечки, мемориалы и бабки в косынках. Рюшечки и наши российские розовые гробы я видел пока только в телевизоре. Тот разовый опыт приближения к процессии в детстве уже подзабылся, несколько похорон, которые были в пределах видимости из окон нашей квартиры, не просматривались из-за деревьев, и я теперь только постоянно, когда во дворе был шум большой машины, выглядывал, ожидая, что там автобус возле нашего подъезда, и сейчас начнётся — но до сих пор это всегда были мусоровозы.
В этом «Сильнейшем ударе» снова была постельная сцена, но главное — там была эта мелодия в начале, на минорной гамме, менявшаяся в тональностях. Я её потом всё детство напевал, и она ассоциировалась у меня вот со всяким вот этим всем пиздецом.
Из-за таких стрессоров и вещей во мне начала зреть ещё одна тема — тема побегов. Из этих всех грёбаных тотальных институтов. Я стал допускать, что могу и не суициднуться, и всё-таки загремлю в такое место. И тогда придётся бежать. Я посмотрел какой-то фильм, и там мужики бежали из тюрьмы в гробах, вместо покойников. А ещё с раннего детства был на слуху какой-то граф Монте-Кристо — там тоже что-то типа из тюрьмы в мешке, притворившись трупом. Мне стало вот это всё интересно, это даже сделало попадание в тотальный институт приключением. Настолько я поверил в себя, стал прям романтиком этой темы. Детсад был уже давно, и я забыл то чувство, когда туда попадаешь. А с ним — вообще не до побегов. Лишь бы не сойти с ума от отчаяния. И это я ещё нигде страшнее и запертее детсада не был.
А отец, внезапно, тоже оказался романтиком этой темы побегов. Мама в то время уже не возила меня на машине, а отец ещё не получил права, и поэтому мы ездили с ним на изнуряющих автобусах. Я начал вникать в его рассказы и понял, где он служил в армии — в охране женской тюрьмы в какой-то поганейшей эсэсэсеровской узкоглазой стране. Из интересного там были только тутовник и скорпионы, а остальные два года — это прям херова жесть. Но я пока ещё не настолько поехал, как через год примерно. Там потом прям жёстко будет. Пока — романтика.
И одним блядским промозглым возвращением домой отец мне рассказал про фильм, где главный герой сидит в тюрьме, и он в толстой библии вырезал в страницах яму, так что внутри книжки стало можно прятать стамеску. И он этой стамеской типа за двадцать лет под плакатом в стене в своей камере проточил туннель для побега. А дальше он лез по канализации дистанцию длиной в три футбольных поля, как выразился отец. Мы заходили домой в квартиру, когда он это рассказывал.
***
.:::.
>>> Часть 33 текст 3. Отец на «Ниве» и поездка в деревню Узморье,,, деревенщина и наша продвинутость,,, загон по подушке,,, Баффи с бойфрендом-мачо и мой конец просмотра.
.::::.
Двадцать восьмого октября — это было воскресенье — за рулём маминой «Нивы», закончив автошколу и получив права, наконец оказался отец. И как будто это событие решили отметить тем, что мы все с ним за рулём и ещё бабВаля вчетвером поехали в какую-то деревню Узморье — тридцать километров вниз по Волге, по Энгельсской стороне.
БабВаля приехала из Саратова. Эту поездку организовывала она. Я так и не понял, были ли те люди, к кому мы ездили, её дальними родственниками или просто какими-то знакомыми.
Ехали мы где-то час, было то облачно, то солнечно. Мы проехали поворот на приземление Гагарина, куда мы ездили на дядь Серёже. И вот вскоре мы съехали вправо, и тут началось прям всё вот это сельское и деревенское. Всякие стога сена, чьи-то лошади, какие-то козы везде. Если для меня Фрунза была деревней, то тут был вообще дикий запад. Никакого асфальта тут не было в жизни. Столбов с проводами, кажется, тоже. Между несколькими десятками домов, стоящих на огромных расстояниях друг от друга, была просто трава, разве что примятая копытами. Никаких сюда машин не заезжало.
Мы высадились у одного дома, оттуда кто-то вышел, и там была бабульковская встречаловка и обнимания. Заборов вроде и не было. Возле дома там сразу начинались вольеры с курами и сараи. Конца участку не было. Да там и не было никаких границ. А где-то дальше, говорили, был берег Волги.
Мы с мамой сразу пошли гулять. Только не к Волге, а в другую сторону. Там были лысые холмы, и мы забирались наверх. Волгу я оттуда что-то не помню. Холмы были как два верблюжьих горба, и я сбегал по прибитой осенью траве с одного на другой, представляя, как бы там было круто кататься зимой. А потом мы спустились, и там был, относящийся к тем, к кому мы приехали, какой-то парень лет пятнадцати, и он ездил на конях и без всякого седла. Меня, для опыта, подняли и посадили на одну лошадь, и немного её провели. Из-за её поднимающихся лопаток и каких-то мослов сидеть было невозможно, и я вскоре слез. Сейчас к лошадям я бы не подошёл даже близко. Примерно в те годы у саратовской консерватории, где бывали лошади, чтоб сфотографироваться, мы с мамой видели, как одна лошадь шлёпнула ногой по другой лошади. Маму всегда смешила эта лошадиная повадка. Только я в интернете потом видел, как лошади этим движением пробивали людям череп насмерть.
Потом мы пошли в дом, и было застолье. Множество чужих людей и взрослая скукота меня изнуряли, и я уже хотел домой. Бабьё спрашивало того парня, как у него дела в городе. Он там учился или типа того. Звучали слова «Пэ Тэ У», «общежитие» и прочий такой позор. Я-то стыдился и своей энгельсской второсортности, а он был вообще никто. Я представлял, как он приезжает на каком-нибудь вонючем автобусе, с деревенскими бабками, к энгельсской ярмарке, где была конечная автобусов из всяких посёлков, а потом идёт в сторону своего поганого Пэ Тэ У… Со всех сторон — то Ленин, то Родина-мать, то улица Коммунистическая, то венки на столбах. Никакой тебе интеллигентной саратовской осени с каштанами, с липками и консерваторией. Никакой ни «Маркизы», ни гимназии, ни дяде-Серёжиной «Бэ эМ Вэ». А только кони и бабки, потом Пэ Тэ У и работа в цеху сорок лет. А потом снова бабки и кони, и потом — всё.
«Маркиза», я не упоминал, — это была интеллектуальная литературная передача по саратовскому телевидению. Я эту передачу не понимал, но она ассоциировалась со всем тем, во что меня мама пыталась влить, пристраивая на учёбу в Саратов.
В общем, я сидел и всё боялся, что этот парень, и вообще те люди, к кому мы приехали, про себя нас ненавидели. За то, что мы, про себя, ненавидели их судьбу.
Но опасения не оправдывались, да и бабВаля-тамада всё сглаживала, и в конце тамошняя хозяйка даже начала нам что-то давать с собой. Одно из того, что она давала, была большая длинная подушка с перьями внутри. То ли подушка, то ли какой-то детский матрас — я почти полностью на ней умещался. Мы её взяли, и меня эта подушка зацепила. Я помешался на ней до ночи этого дня. Это была инфантильная тема в духе детской мечты о ковре-самолёте, совмещённая с моим пуховичным загоном по натуральному пуху. Я решил, что я буду на этой подушке спать, я начал её гладить и думать только о ней. Но перед уездом мы все, включая главную женщину там, за исключением того парня, который поехал на коне, сели в нашу машину и поехали дальше, и там был въезд на какой-то холм, и на верху него было маленькое кладбище. Мы там подошли к какой-то могиле — она казалась свежая — и бабВаля, одержимая святой водой и православными ритуалами, начала её поливать, приговаривая: «Во, хорошо, польём нашего…», и назвала какое-то имя. Ну и потом мы поехали домой, я — сидя на подушке.
Мы подъехали на Льву Кассилю, я с подушкой поднялся в квартиру, а родители поехали отвезти бабВалю к автобусу и машину на стоянку.
Я вернулся к телевизору аккурат к началу серии «Баффи».
В «Баффи» уже было много персонажей, привлекала внимание уже не только Баффи, но и её рыжая подружка — она к тому моменту тусовалась с каким-то парнем, валялась с ним в кровати и потому стала как взрослая. А ещё там была какая-то противница Баффи, какая-то, как Эля Лайнер, раскованная баба. Про неё я тоже думал, когда засыпал. Но главная была всё равно Баффи, и у неё был роман с каким-то мачо, который иногда был вампиром. Какой-то огромный парень, как американские футболисты, которые там все под два метра ростом. Вот мелкая Баффи любила такого. Меня это депрессивело. Ну а главное — в этой серии была романтичнутая жесть: там надо было, чтоб он её укусил и выпил. Чтобы самому не сдохнуть, или типа того. А был риск, что она от укуса сама станет упырём. Он упирался, а она настаивала, чтобы его спасти. И в итоге она пизданула его три раза, чтобы он озверел в вампира. Там в этом сериале, когда превращались в вампиров, у них появлялась какая-то опухоль на переносице, и глаза становились злее — я часто имитировал это у зеркала, сдвигая вниз кожу лба. Вот он озверел, превратился, повалил её на пол и впился в неё — а она отдалась. Я сидел на своей подушке, и я был в депрессивном дерьме. Это была последняя серия этого сезона сериала. Там потом были новые, но они были в другое время, и я не помню, чтобы я их уже смотрел и ждал. Это был, в общем-то, конец моей эпопеи по «Баффи».
А на подушке я уже собирался спать, как и планировал, но мама вечером подошла и сказала: «Давай-ка, не надо на ней лежать, неизвестно, кто там на ней спал». И я, действительно, представил на ней несколько сальных шей после сенокоса и отпустил её.
Тридцать первого октября мы всем классом наряжались в страшные костюмы — у нас был Хеллоуин, празднование которого практиковалось в этой продвинутой гимназии. Я его не любил — страх у меня с праздниками не ассоциировался. Дальше, вроде бы, были сразу каникулы.
***
.:::.
>>> Часть 33 текст 4. С автостоянки классические поездки,,, загон по эстетике химической лаборатории,,, Последний герой,,, к бабеВале и грусть от Классного журнала.
.::::.
Видимо, после первой четверти, и когда я уже всё очевиднее становился четвёрочником без пятёрок, в нашем классе была пересадка, и меня отсадили от Маши на вторую или третью парту в ряду у окна.
В гимназию меня теперь возил на «Ниве» отец. Про автошколу отец рассказывал, что он с инструктором поездил только пару раз, тот ему показал, куда нажимать и что крутить, и спросил: «Ну что, понял?», а дальше — только экзамены. Там надо было что-то читать и учить, а отец с учёбой был типа меня, и он ничего не учил, и там была какая-то история, как он выкрутился, что ему поставили зачёт.
Мы с ним выезжали с автостоянки, и там начиналось всю дорогу прививание мне всех тех его ценностей. Монологи о ценности любительского занятия творчеством, о гнутии своей линии до конца, о его мечте о мастерской и изготовлении всего своими руками… О том, что классическая литература не так важна, как некоторые другие книги… В общем, всякие такие вещи, мало вязавшиеся с академичнутостью гимназии, куда мы ехали.
Сзади заднего сиденья лежала аптечка, я всё осматривал её содержимое иногда — там был бинт, жгут, какие-то пузырьки. А был ещё раскаляющийся автомобильный прикуриватель, и я из интереса приложил и слегка прожёг сиденье. Отец, кстати, после моего самого раннего детства уже давно не курил.
На вечер он стал брать «боярышник» — так называлась настойка боярышника в пузырьке. Он её брал в аптеке по дороге и выпивал за ужином, сидя в горчичном кресле. Вечером было хорошо, и идиллия. У меня после полуторачасового пути, да и вообще после целого дня в школе, была уважительная причина не делать уроки вечером.
Не помню, писал ли я, но я не могу вспомнить ни одного дня, как мы делали уроки в этом классе, кроме как у бабКлавы в выходные и на каникулах. На этих прошедших осенних каникулах она там хорошо меня понадзирала с ремешком, когда делали каникульные домашние задания. Но это всего несколько дней, а в остальные были просмотры сериалов и передач. Видимо, в то время шёл мультик «Скуби-Ду», на персонажа из которого, как мне в молодости говорили, я похож, но я тогда уже вырос из мультиков и не смотрел его. В основном смотрел «Комиссара Рэкса». С начала этого учебного года появились новые передачи на Первом канале — «Большая стирка» с Малаховым, а ещё «Слабое звено» с той строгой ведущей.
Я очень долго устанавливал год следующей темы, и я уже описывал осень две тысячи второго, но всё же возвращаюсь и вставляю сюда. Всё указывает на это время, и это было явно в год второй смены. Был какой-то день, один из первых в моей школьной истории в таком духе, что мы были с мамой вдвоём, и мы что-то собирались-собирались, потом где-то задержались в районе Энгельсской площади — и в итоге в школу не поехали. Я в этот день ещё заметил, что в три часа дня уже темнеет на улице. Раньше у меня это как-то не регистрировалось в голове. И мы шли и заходили зачем-то в аптеки, и там я увидел песочные часы — и мы их купили. А потом, мало-помалу, я втянулся в эстетику химической, или медицинской, лаборатории. Повлияла бесконечная поликлиника, повлияла аптечка в нашей машине, пузырьки боярышника и заходы за ними в аптеки. Это была дофаминовая тема — мне хотелось что-нибудь нахимичить или проводить какие-то опыты, — чтоб было, короче, какое-то увлекательное занятие. Я от этих фантазий хотел серить. Только за незнанием, что делать, мне оставалось лишь полоуметь по эстетике медицинских сосудов и атрибуции. В этой теме было всё точно, как во флористике. Всякие медицинские белые перчатки — это было так, просто как обычная трава, которая растёт везде. Бинты, шприцы — тоже. Клизма, пипетка, жгут — уже что-то типа аспарагуса. Пробирки — как папоротник. Песочные часы — тоже примерно уровень папоротника или драцены. Колба — монстера. Ну а какая-нибудь колба с переливом — это уже прям пальма и настоящие тропические лианы. Мне хотелось лабораторный стол, и чтоб в колбах бурлили всякие цветные жидкости. Я увлекался этим ровно до Нового года. Я уже не буду вкраплять эти воспоминания в то, что уже написал, но надо просто иметь в виду, что я прям полоумел в своём духе. Мы заходили во все аптеки подряд, все вещи подряд я оценивал на вписываемость в эту лабораторную тему. Элементы уровня колбы — в аптеках не продавались, и большинство, что я смог надыбать из такого, было от тёти Люси, которая работала в энгельсской больнице медсестрой. Ближе к Новому году в моём арсенале уже будут набор пробирок и пара колб, одна из которых — прям идеальной формы, она от тёти Люси. Ну и будет новогодний подарок по этой теме, и я вставлю про это в первые дни Нового года.
***
Семнадцатого ноября по Первому каналу началось реалити-шоу «Последний герой», где были две команды добровольцев, живущих на необитаемых островах. Это было супер по моей теме. «Панама», «Коста-Рика» — я от всех этих слов тащился — это было ровно то, где живут зелёные игуаны. Там их и показывали в каких-то паузах. И ещё всегда там была опасность, что может укусить какая-нибудь экзотическая фигня. Из людей самая красивая там была Инна Гомес, ведущая передачи «Кузя», которую я когда-то смотрел на Фрунзе, под гречку с вареньем. Ну и там был Бодров. Это первое, где я его видел. Фильм «Брат» я ещё не скоро увижу. Он был очевидно любимцем женщин, я уже и тут понял. Тёмные волосы, никакой нервности. Я от этого всё отчаяннее уходил в ботанический эскапизм — мне тогда нужна была какая-то декоративная мохнатая палка, чтоб по ней вился плющ, нужны были какие-то специальные горшки с дырками на подставке и прочая херь. Стал нужен кокос. Это было первое время, когда они стали появляться на прилавках. Я чуть ли не его хотел прорастить и вырастить пальму дома.
Мне помнится, что в то время не было кровати в зале, и снова там был ковёр. Детство запомнилось тем, что без конца вот так мы кочевали и носили мебель из комнаты в комнату, и это всегда была суета, и я забегал в непривычно пока пустую комнату и там резвился.
***
Нива жрала много бензина, и было, конечно, не выгодно, чтоб отец ездил туда-сюда. Он же меня и забирал. Поэтому началось то, что он просто там пять часов сидел. Настолько это было выгоднее, чем всё то, как он мог работать. Он там читал книжки, спал, а куда он ходил в туалет — уж не знаю. На другой стороне Мичурина от гимназии он стоял.
Но в какие-то разы меня забирала бабВаля. Это было всегда в последний учебный день недели. С бабВалей всегда был праздник, она обязательно что-то приносила, чтоб я ел уже по дороге — типа конфет Милкивэй, которых на Льве Кассиля и Фрунзе не бывало. И ещё она начала мне покупать детский «Классный журнал», так он назывался. Мы шли до Чапаева и ехали на Девяностом или Шестом автобусе к ней в Заводской. Там — Ганс, там — шум с проспекта Энтузиастов и всякие бутербродики с маслом и селёдкой — всё, как всегда. В прихожей на стене — Бибигон и моя картина «игуанозавра» маслом…
Главным образом, когда я тогда приезжал к бабВале, я вечером садился в кресло в зале и просто вкушал спокойствие и свободу от домашних заданий и порок. Я читал этот «Классный журнал». Он пах типографским запахом. Я сейчас восстановил — в те дни у меня в руках были выпуски номер сорок и сорок два. Там было про земноводное саламандру, там были уроки рисования животных, была детективная рубрика, и я разобрался в квесте насчёт пожара в особняке. Были ещё тесты, и с тех пор я ими увлёкся, и это стало моей любимой рубрикой, потому что всегда искал интерактивности.
И у меня уже тогда, не говоря о сейчас, была эта грусть, когда смотрел на детские комиксы, иллюстрации, познавательные статьи и прочие такие вещи, ориентированные на детей. Я уже чувствовал себя слишком взрослым для такого журнала, и, смотря на все эти развлекающие иллюстрации, типа кота Гарфилда, я больше думал не об этом всём, а о составителях, о бабВале, о всяких воспитателях на детской площадке. Все они пытались делать благое дело, пытались нас взбодрить, развеселить. Мне казалось, что они бы хотели сохранять нам детство как можно дольше. И мне было жалко этих всех взрослых, они были обречены: мы вырастем — и их счастье кончится. Я же ещё не знал о сексе ни хера, я думал, взрослые заводят детей всегда умышленно и для своего счастья — через эмпатию к счастью детей.
Про домашние задания бабВаля никогда не говорила, и я открывал учебники только потому, что понимал: если я не выучу и принесу плохую оценку, то мама, скорее всего, запретит мне вообще к ней ездить. У бабВали я бывал только на полтора дня, в гимназию я от неё не ездил.
***
.:::.
>>> Часть 33 текст 5. Карты в гимназию и наказание,,, гараж на Маяковской и боярышник,,, компанейство в гимназии,,, кокос и желания Деду Морозу,,, праздник с классом.
.::::.
Я это упоминал, кажется, только раз, но всё детство на Фрунзе, по вечерам, на главном диване напротив телевизора, были игры в карты между БабКлавой и дедом. Я не умел, я просто смотрел. Карты были красивые, в них была какая-то мистика и дворцовая атмосфера. Как будто целая придворная жизнь оживала в момент игры, и я всё больше вспоминал мультик про мушкетёров, про какие-то сказки на аудиокассете в детстве, где была музыка на клавесине, и про те походы в Радищевский музей, и просто музеи. А ещё у бабВали была книга «Карточные игры и фокусы». Меня притягивала возможность — раз уж я не был физически ловким Ерокиным — освоить тогда застольную ловкость.
В итоге дед с бабой научили меня, наконец, игре в дурака. Это было в какие-то дни, когда я с родителями — ну, наверное, только с мамой — ночевал на Фрунзе и ездил в гимназию оттуда. И недолго заставило себя ждать то, что я втайне взял карты в гимназию. В те дни была подготовка к новогоднему представлению в актовом зале, и мы, вместо каких-то уроков, проводили время там. И там был момент, когда кто-то что-то репетировал, а остальные сидели на местах в зрительном зале. И я объединился с Евстифеевым — один из немногих раз, когда я с ним в принципе контактировал — и мы на средних рядах начали играть в дурака. Мы совсем недолго проиграли, как вдруг чьи-то руки опустились на наши карты — и их изъяли. Светлана Геннадьевна. Молча посмотрела на нас и ушла с ними. А как забрать? На Фрунзе заметят пропажу. Она не отдала в тот день. В итоге в следующие дни, когда она отдала их маме, мне была дома порка.
***
Там тогда в какой-то момент закончилась автостоянка, и начался гараж. Я был в нашем гараже два раза. У меня есть воспоминание о том, как я заходил в тот гараж первый раз, но уже было лето — значит, это следующим летом, потому что если бы он был уже с лета две тысячи один, то зачем тогда была автостоянка?
Тем образом, как я сейчас опишу, мы возвращались из гимназии на протяжении двух или трёх холодных месяцев.
Это, естественно, была уже вечерняя чёрная тьма, и в этот период — период возвращения через гараж — мы всегда возвращались втроём, то есть мама тоже была в машине. Что могло быть логически обосновано разве тем, что, по правилам владения и вождения автомобиля, по крайней мере в те годы (по моим смутным познаниям), когда автомобиль вёл другой человек, владелец автомобиля должен был присутствовать в автомобиле с ним. Но как тогда отец довозил меня с утра один? А я точно помню, что ранее, с автостоянки, мы отъезжали вдвоём. В общем, странно — но хер с ним.
Втроём мы приезжали в Энгельс на пересечение Тельмана и Маяковской. Я с мамой выходил из машины, и мы заходили в магазин в девятиэтажке — Маяковская, тридцать семь, — а отец ехал, загонял машину в гараж в подземном гаражном комплексе за этим домом. До первых Пятёрочек в нашей области было ещё два года, и поэтому этот магазин был типичным до-сетевым сборищем мелких магазинчиков на разную тему — от продуктов до электроники. Пока мама была в продуктовом отделе, я торчал возле цветочного и всё смотрел на какие-то маленькие фикусы. Ну и ещё бродил, подбирал мелочь под прилавками. Подтягивался отец, покупал боярышник в аптечном отделе, и потом мы шли по Маяковской в сторону дома. Сразу по пути, на другой стороне Маяковской, было то главное похоронное агентство «Ритуал» — посмотреть краем глаза на которое и задуматься обо всём было моим ритуалом.
В какой-то вечер за ужином на кухне втроём мы с мамой вспомнили, как ко мне на набережной когда-то подкатили шакалы — это она их назвала «шакалами» — те два пацана, которые уже собирались забрать у меня велик. Отец про эту историю узнал только сейчас, и он начал поучать, как мне следовало им отвечать. Надо было дерзко отвечать. Но я, продолжая ему рассказывать, как всё было, вошёл в то состояние обиженки, жалующегося тем, кто меня в этот мир сделал, и я разревелся за столом, и ещё я назвал «ёбаными» тех пацанов. Отец сказал, как бы маме: «Я сначала сейчас даже не понял, что это было за слово». Ну и всё, мелкое такое воспоминание, но стыдное. Если я, даже рассказывая про стычки, не могу не расплакаться, то уж что говорить про сами стычки?
***
В гимназии ближе к концу первой половины третьего класса стало всё уже совсем компанейско. Для меня это были поездки уже не на учёбу, а на догонялки. Мы только и делали, что носились там по лестницам и этажам. Я, Гужик, Крючков и кто-то ещё. Это было впервые, когда я больше хотел быть в школе, чем дома. Я впервые, если не считать Баффи в телевизоре, никого не любил.
Есть воспоминание вечера, когда родители задержались, была тьма и метель. Всех детей из гимназии уже разобрали, там оставался только мой одноклассник-хорошист — Тяпкин. Это был толстокостный медленный пацан, и это почти единственный раз, когда я с ним общался. Мы стояли в прихожей у первой лестницы, где вахтёр. И потом и за ним пришли, и уже и учителя уходили, а за мной всё никто не приходил. И я о чём-то говорил с вахтёром, и он сказал, что есть в гимназии какой-то ученик, кто тоже ездит из Энгельса, но, скорей всего, из старших классов. Ну и потом за мной пришли.
Ну и вот — уже и скоро Новый год. Скорее всего, был поход в ТЮЗ, что-нибудь ещё в этом духе. Наверное, я с родителями брал кассеты на прокат. В какой-то день, после гимназии, мы впервые купили кокос. В нём там бултыхалось. Я сидел перед ним, как перед головоломкой, но потом мы додумались продырявить его отвёрткой через те его точки, а потом разбить молотком. У меня тогда не болели зубы от него, а сейчас, если я бы его съел, он забился бы между всех зубов, и всё бы болело. Так же, как и мороженое в детстве елось без проблем, а сейчас я взвываю от него на зубах, хотя они без проблем. Но зато тогда постоянно тошнило — например, от этого масляного кокоса. Да и голова у меня болела всю жизнь. Из-за тошнот в следующем году начнётся какая-то гастро-тема в поликлинике — недолгая, на пару лет, но с хорошей взъёбкой самооценки и формированием//// мпэйыкми пдзп-мгпягпожз. \\\\
Записка Деду Морозу (все слова, включая непонятные, сохранил):
-------начало вставки-------
Дорогой Дед Мороз!
Подари мне пожалуйста! коврик, семен. жакар., ласты, удочку (пласт), сетку для ловли рыб, сачок для лов.жуков, лупу, компас, штатив для пробирок, колбы, часы вот такие: рисунок, только не электронные, котелок, походный нож (для рубления зарослей) и иск. ....
Пока!
-------конец вставки-------
Был празднично-новогодний день с классом. Сначала было какое-то наше выступление в актовом зале для родителей. Есть фотка — мне её прислала Маша Ермакова, — где я стою, сложа руки на груди, а сзади меня — она, Катя Ильина и Березина. Вот это, видимо, с того Нового года. А потом была всеобщая неформальная посиделка в классе и какое-то застолье. Некоторые к этому дню готовили какое-то личное представление, и там тогда Гужвиев — к тому моменту уже мой основной компаньон — сыграл на балалайке. Я отчасти считал это смешным — какая-то балалайка, ладно бы пианино, — но в то же время и позавидовал: всё-таки он что-то умел, а я, кроме как ловить для ящериц мух и//// инкхяпъ оеяпждй млб, \\\\не умел ничего. Году в две тысячи пятнадцатом я в интернете видел в комментарий от его имени к какому-то академическому концерту — он показал себя музыкальным эстетом. Полное досье по Гужвиеву я дам позже.
Ну а так, это был супердень: уроков в гимназии не было, людей почти тоже, я ни по кому не сох, наши мамки и учительница сидели и болтали в классе, а мы, пацаны, только и делали, что гонялись по коридорам, забегали в класс, съедали что-то со стола — и снова убегали.
Дома ёлка тоже была, но уже не помню, откуда и как. Тридцать первого вечером мы по традиции вышли на прогулку до площади. Я вышел первый, мама за мной, и она сразу поскользнулась и упала у подъезда на спину. Отец её поднял, и она села на скамейку очухаться. А дальше он сказал, ему надо подняться в квартиру — он что-то забыл. Я смеялся и отговаривал его, но он настоял и ушёл. Всем уже было понятно, зачем он возвращался.
***
Алгоритм расшифровки:
+3, +2, +1, +3, +2, +1, +3, +2, +1 .........
-------------
Оглавление Книги 3
Оглавление Книги 3
___Часть 34.
...............2002 ---------------------------------------------------
>>> Часть 34 текст 1. Сумки,, пробирки,,, истерики с подарками,,, последние мультики,,, эстетика заснеженных хуторов,,, на Фрунзе горки,,, Форрест Гамп начало.
>>> Часть 34 текст 2. Гужвиев основное,,, театральная шуганность,,, Гужик шугается от старшеклассниц,,, коньки опять,,, тётки воспринимают пороховой бочкой,,, мама Серёжи Варанова заняла деньги.
>>> Часть 34 текст 3. Мортал Комбат при маме,,, в гости к тёте Лене с Машей,,, в зимний лес и на горки,,, Великий Дядя,,, последние//// нъпиз п Эйзкми\\\\.
>>> Часть 34 текст 4. Говногонные книжки и занятия на льве Кассиля,,, связь дофамина с дефекацией,,, аутизм на пледе,,, начало гастротемы,,, Арик//// пднюмрй я снсрш\\\\,,, я зазавидовал Королёву.
>>> Часть 34 текст 5. Двадцать третье февраля,,, группа "Выход",,, "Мурашки" и американские хорроры,,, на зимний Мостоотряд,,, масленица на площади,,, на выставку рептилий,,, фильм Американка и пацанщина.
>>> Часть 34 текст 6. Начало влюблённости в Катю Ильину и почему на пару с Гужиком,,, признание Кате в спортзале,,, начало//// кнвбн жмугкщпсяю \\\\.
___Часть 35.
________________Мне 9 лет.
>>> Часть 35 текст 1. Кровавая кассета от Гужика,,, первая компьютерная игра,,, мои поздравления близких,,, безответная влюблённость в Катю,,, к бабе Вале там баба Лена,,, тётьЛюсин Валера с фаберликом.
>>> Часть 35 текст 2. Катя оплевала,,, слюни,,, про мою брезгливость,,, неправильные словоупотребления в нашей семье,,, в школьном дворе с Катей и Дубининой,,, сексофобия.
>>> Часть 35 текст 3. Живой уголок в маленькой комнате,,, купили белку Зосю,,, фриковщина с расстёгнутой ширинкой.
>>> Часть 35 текст 4. Дубоносов и Слава Сталлоне,,, Слежки с Гужиком за Катей,,, Лена с Машей в гости,,, по церквям с классом.
>>> Часть 35 текст 5. Продаю тюльпаны,,, фобия кровяного давления и аорт,,, моё сочинение в классе,,, слежки,,, иголкой исправляю помарки,,, школьный журнал на память,,, назойливость Кате,,, в горпарк с классом.
___Часть 36.
________________Третий класс кончен. Лето.
>>> Часть 36 текст 1. В учёбе всё хуже и разбор причин,,, к репетитору английского,,, всё больше улицы Петровской.
>>> Часть 36 текст 2. Кенвуд,,, срамная тема и дофамин,,, Террариум Гребенщикова,,, сложная тема с идеальной музыкой.
>>> Часть 36 текст 3. Ящерицы в маленькой комнате,,, идиллии и садохизм с Муркой.
>>> Часть 36 текст 4. Кельтские мелодии и пентатоника,,, на «Ниве» к грибному лесу,,, загон по сигаретам и первый раз покурил.
>>> Часть 36 текст 5. Детство у телевизора,,, куча дофамина но некуда деть,,,//// ыплрнсюмпюжёж,,, \\\\фильмы от дядьСерёжи и поездки.
>>> Часть 36 текст 6. Чудик Саня Крылов,,, с отцом и пацанами на велосипеде,,, на базар,,, в аллергоцентр,,, похороны в подъезде.
>>> Часть 36 текст 7. Короткая детская площадка в тридцать-третьей школе,,, Мурка съела ящериц,,, кидаю ножик,,, на Мостоотряд,,, на Фрунзе с ебучим пацаном порезался.
>>> Часть 36 текст 8. Фрунзенские семейные темы,,, начал читать Короля Артура,,, велосипедное дтп с дебилами,,, с Аней в поликлинику,,, навязался книгой Ане,,, конец Ани и Алёны.
___Часть 37.
>>> Часть 37 текст 1. ////Ъонпжцвпйёг нмлэлъ\\\\,,, поймал ужа домой,,, как Рэмбо,,, в доме зверинец,,, ссора мамы с отцом и битьё посуды,,, уж уполз и сдох.
>>> Часть 37 текст 2. Частые ТётьКатя,,, дядяСерёжа,,, Артём из детсада основное,,, на пляж с Неспешными.
>>> Часть 37 текст 3. На «Ниве» на дачу,,, продаю абрикосы,,, дед пропадает,,, пензяки на Фрунзе,,, Джонни Депп и отцовские ценности и ненависть к энгельсским ярморочникам.
>>> Часть 37 текст 4. Книга Призраки Ночи и вампирши,,, с бабВалей к неговорящей сестре Ане,,, на даче тётя Марина и Алина,,, к какой-то тёте Свете родственнице.
___Часть 38.
>>> Часть 38 текст 1. На юг втроём с тётей Катей,,, книги и взрослощина по пути,,, "нктсм" — некомфортные темы с мамой и психология этого,,, простота и доступность нужного мне,,, на каменном пляже.
>>> Часть 38 текст 2. Вечерняя жизнь Анапы,,, парк,,, кафе,,, журнал про//// жмпжл,, рёмэь л рвирв,,, глтяйжмкюю тякряежю м ммкланж ёёёмё\\\\,, но не целиком,,, мелочные эпизоды юга.
>>> Часть 38 текст 3. Обратно в поезде,,, анаком и опарыши,,, новые обои в средней комнате,,, Мурка просит кота,,, моя сексофобия и от этого мизогиния,,, Мурку на Фрунзу,,, конец ящериц.
>>> Часть 38 текст 4. В больницу один,,, пацаны дебилы и мрази,,, унижение казахом-шаманом,,, странная необходимость походить в другую школу.
___Часть 39.
________________ Осень 2002. В пятый класс.
>>> Часть 39 текст 1. В тридцать третью на несколько дней,,, в музыкалку на гитару,,, дома с гитарой.
>>> Часть 39 текст 2. Возвращение в гимназию,,, Аркадакская Валентина Юрьевна,,, новые одноклассники,,, Илья Земсков,,, возобновляем сталкерство за Катей,,, я и музыкальные инструменты.
>>> Часть 39 текст 3. Немецкий язык и как никто не говорил на иностранном,,, погоня в горячей крови,,, встретили Гужвиевых на пляже.
>>> Часть 39 текст 4. Биология и тупость учёбы,,,//// пдзптэйыкюю мжэянфгмкмрпъ\\\\,,, чуть не убился ножиком,,, Бодров лавина,,, в лес за грибами и отравили белку Зосю.
>>> Часть 39 текст 5. Драка с Земсковым,,, мрак и не вижу смысла в учёбе.
___Часть 40.
>>> Часть 40 текст 1. Ходим к бабКлаве,,, грёбаная "Ю ин зе амина",,, Нагиев начало,,, деда почти нет,,, мрачняк Санкт-Петербурга,,, уроки труда.
>>> Часть 40 текст 2. Конец террариумистики,,, конец Нивы,,, мелкие события,,, сериал "Две судьбы",,, Мурка рожает,,, Камастура и позор.
>>> Часть 40 текст 3. Норд-ост,,, увозим котят на Сенной,,, последние слежки за Катей,,, меня сажают к Кате и мрак,,, Марик убился,,, фэнтези картины,,, компьютер и отсталые родители.
>>> Часть 40 текст 4. Масляный обогреватель,,, продолжаются поликлиники,,, Чёрная Курица.
>>> Часть 40 текст 5. Чокнутый Гужик через дорогу,,, не убираюсь в комнате,,, скандал с мамой из-за игрушек,,, мама в режиме чужого человека,,, лезу в мусорку.
___Часть 41.
>>> Часть 41 текст 1. Начало моей спортивной гимнастики и почему,,, первая тренировка,,, мамина депрессивность из-за отвода меня на гимнастику.
>>> Часть 41 текст 2. Стал одержим гимнастикой,,, подробно поездка на тренировку,,, маршруточный стресс,,, описание спортзала,,, занимающиеся пацаны.
>>> Часть 41 текст 3. Описания упражнений,,, вольные,, перекладина,, брусья,, кольца,, конь,,, дофамин тренировок и надежды на внимание девочек,,, из спортшколы — на Фрунзу.
>>> Часть 41 текст 4. Начал образ побитого инвалида в школе,,, начал хрустеть суставами,,, анатомические фобии,,, издевательства над Муркой из-за неуверенности успеха в гимнастике.
>>> Часть 41 текст 5. Мама устраивается в зал качалки в спортшколе,,, Осторожно Модерн 2,,, отец тоже бегает и тройная спортивная идиллия,,, с мамой в качалку и она бросает,,, загон с зализыванием волос лаком,,, желания Деду Морозу.
___Часть 42.
...............2003 ---------------------------------------------------
>>> Часть 42 текст 1. Отец в больницу с челюстью,,, мне всё больше спорта,,, на Мостоотряд,,, лыжи истерика,,, в больницу к отцу,,, купили ботинки и на Фрунзу.
>>> Часть 42 текст 2. Емельяновы в гости на Фрунзу,,, дед делает лыжи,,, отец сжигает рукописи,,, калины-рябины с мамой,,, порки и домашние задание до ночи,,, львакассильщина,,, отмашки.
>>> Часть 42 текст 3. Мама пробует устроить в секцию плавания,,, книги по спорту и понимание своей эктоморфности,,, к Лене с Машей и там Гарри Поттер,,, тайные комнаты,,, в поликлинику с классом.
>>> Часть 42 текст 4. Забываю про Саратов,,, тянет к спортшколе и в ссср-щину,,, книги по гимнастике,,, дома упражнения,,,//// плвосщ жэ рвир,,, мжэянфгмкмрпъ,,, \\\\ к Кискиным.
>>> Часть 42 текст 5. Болею,,, к бабВале и к тётьЛарисе и её невротичность,,, Олег Николаевич не допустил на соревнования.
___Часть 43.
________________Мне 10 лет.
>>> Часть 43 текст 1. Узнал о ГТА,,,//// пдзпнсмаоияь жэазоры и нмгёрдиэл ннб оёюмёлн,,, мсвф ля потюс,,, кюцэй бмдееяпъ бм ажлкюжёж лвзк,,, неюалхдклъж рёет п ююаИгмлз,, йэи о олвпрейлз,,, разбгк ыплрзз уёйыйщ р аэяБэйз,,, а пгяпоъ оябж огйою кю бжбэлят \\\\.
>>> Часть 41 текст 2. Невозможность сблизиться с чужими людьми после суперблизких родителей,,, о том,, как я влюблялся — как родитель,,, днём один в квартире,,, смерть в детстве и вся волокуша ассоциаций,,, фильм "Добрый сынок".
>>> Часть 43 текст 3. На кровати с Муркой,,, солнечные зайчики с девочками во дворе,,, с мамой в Советскую больницу и про операцию,,, ещё про Мурку.
>>> Часть 43 текст 4. Сосед в цинке.
___Часть 44.
>>> Часть 44 текст 1. Проблемы с фляком,,, супертрус Виталик и только вряд ли он как я в итоге,,, взрослый парень долбанулся головой,,, про разные сальто и упражнения на перекладине.
>>> Часть 44 текст 2. С мамой по дворам с турниками и спортивной постсоветщине,,, в энгельсский аллергоцентр и незнакомые районы,,, время надежды стать "мастером себя",,, с мамой за столом про моё психослабачество.
>>> Часть 44 текст 3. Акробатика дома в зале,,, радио Максимум,,, Биттер Энд.
>>> Часть 44 текст 4. Ненавидел школу и просыпаться с утра,,, Арик и Гужик как компаньоны утрачивались,,, загон по футболу,,, в библиотеке с книгами и угнетающая зависть к гимнасткам,,, бумажный мяч,,, въебал мелкому ублюдку со спины,,, броски мячика.
>>> Часть 44 текст 5. К Кате интерес угасает,,, но привожу им ящериц,,, с мамой начали смотреть квартиры,,, география домов,,, с классом на пикник,,, матернулся в игре в футбол с отцами.
___Часть 45.
________________ Пятый класс кончен.
>>> Часть 45 текст 1. Песни лета 2003,,, большое описание центра Энгельса,, парка,, набережной,, и около ярмарки.
>>> Часть 45 текст 2. Снова на детскую площадку в Дворец пионеров,,,//// ннхйнв лвеолйнямд одюэцвпсям\\\\,,, прошлое не столько помнится,, сколько ощущается,,, другие девочки кроме Серебряковой —//// "пэёбнюскщд",,, \\\\надо попасть на игровую площадку,,, узнал,, что рожают не из попы.
>>> Часть 45 текст 3. С Артёмом во двор Серебряковой,,, сталкинг,,, загон по техэтажам,,, проскользнул во двор Серебряковой один.
>>> Часть 45 текст 4. С родителями на набережную и там везде парочки и//// ннимбээ джжкъ,,, ОНЗБ,,, земанюёэь ёлуэлсёйя,,, ядорниит рпыияфс япе ояялн жмугк,,, мжэянфгмкщд цтпиз п бгблхйэкз \\\\.
>>> Часть 45 текст 5. Летние тренировки в спортшколе,,, на батут,,, ещё не обращал внимание на искусственность снарядов,,, домой по Нестерова в мечтах,,, Фрунзы совсем мало,,, Алина уже всё,, и деда нет.
>>> Часть 45 текст 6. Столкнулся с девочкой у подъезда,,, "Амели" от дядьСерёжи,,, пагубное восприятие альтруизма из Амели,,,//// ёя ояеапэрмлз Кюсэцдж,,, Янрей мэсцёй бонфжсщ,,, овобээ бонфия,,, нпвёднаяпжбш,,, йимцли ёё ммпкм-дспкюкэ. \\\\
>>> Часть 45 текст 7. Бесполезно ////я йлкоэлзё "нюжяояплът" бгблхдз,,, рпояклн ннбонфжкё р Юппдллк\\\\,,, на соревнование,,, второе место,, необычное чувство приза,,, Артём сломал подарок,,, в десятую школу во двор сальто,,, дома разревелся,,, очень личная механика плача.
___Часть 46.
>>> Часть 46 текст 1. Никита Козлов основное,,, мама Козлова как Катя Лель,,, Козлов со своим каратэ,,, вызвали Серебрякову с Козловым,,, другие девочки.
>>> Часть 46 текст 2. Тема ниндзя,,,//// пнилдфлъж нкюмёёл — оояес я гвррпан\\\\,,, Серебрякова на пляже,,, изнашивание неполучающимися трюками на велосипеде,,, захотел скоростной велосипед.
>>> Часть 46 текст 3. Темки с Артёмом,,, домой к Артёму и его дед,,, фокусы и нереализуемые наши планы,,, в спортзал десятой школы,,, кефир и бодибилдерство,,, загон по спортинвентарю и одежде.
>>> Часть 46 текст 4. У Козлова вдвоём дома//// нпёпсэайэ з вплхйё\\\\,,, Козлов у меня и забоялся отца,,, стал собирать бутылки допоздна,,, социально-неуклюжие ситуации до невро-зуда,,, тайники бутылок,,, вечерний парк и фобии ночных людей.
>>> Часть 46 текст 5. Эпизоды днём у площади,,, пытаюсь прыгать на велосипеде,,, о пивных бутылках,,, купили мне футбольный мяч,,, с мамой в футбол,,, с Гужиком на пляж и ко мне домой,,, мама социализируется ради меня.
___Часть 47.
>>> Часть 47 текст 1. Дракула Брэма Стокера и мои фобии,,, "Анекдоты заветные",,, бабВаля бесится на меня с мамой,,, Алина на бабВалиной даче и идиллические фантазии о любовном сексе,,, Серебрякова фригидная.
>>> Часть 47 текст 2. К Шмыркевичам первый раз,,, элитус изнутри,,, знакомство с Симой и с ГТА Вайс Сити,,, начало эскапистской ГТА-мании.
>>> Часть 47 текст 3. Батут в луна-парке и позор и комплексы,,, чувство,, что я в парке один,,, мамин одноклассник Бакулин,,, загон по бобрик-причёске,,, Мурка поймала ласточку,,, кость в горле у мамы и её недоверие врачам.
>>> Часть 47 текст 4. Книги в поисках//// пдзпя,,, п Змжимбшк фжсэгл пдзпнимвёь\\\\,,, театр инфантилизма перед родителями,,, с Неспешными на пляж,,, пугание Лидушки,,, порезал ногу,,, дома рвота и кара,,, все переходят на компьютеры,, а мама не может.
>>> Часть 47 текст 5. ДядьВалера ошивается на Фрунзе,,, к маминой знакомой в соседнем подъезде,,, бутылочничество на велосипеде теперь всегда,,, трюкачу бестолку как проклятый,,, сексофобящая тьма парка.
>>> Часть 47 текст 6. У Козлова кассеты,,,//// ияопдпю о ьнмсёинж з нннлттми,,, кнг аённиэпкмд мскмчвлзв й пдзпт\\\\,,, часто с Валерой и ещё на турбазу на остров с ним и тётьКатей.
>>> Часть 47 текст 7. Фляковая депрессия,,, чемпионат мира по гимнастике и о гимнастках,,, на стадион,,, весь спортсмен,,, на спортплощадку во двор тридцать третьей,,, день города на площади.
___Часть 48.
________________ Осень 2003. Пошёл в шестой класс.
>>> Часть 48 текст 1. Первый урок и девочки о членах,,, смотрим квартиру и отцовские фобии,,, вдвоём с мамой и львакассильщиной,,, начало чаёв и анакомов,,, кассеты напрокат,,, инфантильное мотание писькой,,, фильм Брат.
>>> Часть 48 текст 2. На гимнастику с утра,,, в автобусе в гимназию и ////бонфиз\\\\ стрессом,,, собираю деньги,,, в Дом книги,,, Мурашки и инцидент.
>>> Часть 48 текст 3. Мурку к ветеринару,,, одинокая бабКлава на Фрунзе,,, авария с пожарками на мосту,,, музыка и хиты осени 2003,,, эМ Ти Ви,,, начало ДиВиДи.
>>> Часть 48 текст 4. Сальто назад,,, соседка снизу и тема "чужие люди",,, Алик и некрофобия,,, жена Валеры Марина с любовником на ночлег.
>>> Часть 48 текст 5. У телевизора дома,,, передача про девочку эромодель,,, "фактор страха" — уже через чур,,, в классе депрессивно,,, уже аутсайдер,,, смешу Королёва,,, чокнутая Таня Петровская,,, дед на Фрунзе и фильм Изгой.
___Часть 49.
>>> Часть 49 текст 1. В гости к тёте Марине,,, Лёня,,, игра Симс,,, Убить Билла,,, Гладиатор,,, сухие декабри с того года,,, мама наорала и онемела,,, соседка Наташа,,, отец заступился.
>>> Часть 49 текст 2. Подолгу вечером жду маму,,, Дары волхвов,,, купили ГТА Вайс Сити модерн мод,,, аттракцион отцовства Бакулину,,, Артём про//// вдяпсягмкмрпъ\\\\,,, провожаловка через площадь и строящуюся горку,,, в открывшуюся Пятёрочку,,, Рамштайн в какой-то квартире.
>>> Часть 49 текст 3. Последние дни энгельсской спортшколы,,, слежка за Славой,,, в Дворец спорта на областные соревнования,,, ад зависти,,, сильная депрессия,,, я не могу дышать,,, устройство на гимнастику в Саратов.
>>> Часть 49 текст 4. Будто начало новой жизни,,, первая поездка в шесть утра.
>>> Часть 49 текст 5. Хожу собираю деньги на ярмарке,,, описание ярмарки и рядов,,, ярморочная музыка и желание зарубежного,,, как бомжонок,,, пока другие у ГТА.
___Часть 50.
...............2004 ---------------------------------------------------
>>> Часть 50 текст 1. Подарки все про отчаяние,,, отчаянное поведение,,, пропал клочок с пёздами,,, праздничные тренировки в раздевалке,,, срач от нервяка перед тренировкой.
>>> Часть 50 текст 2. Пацаны на саратовской гимнастике,,, замороченная зависть к новичку Коровину,,, Мефистофель из высшего эшелона.
>>> Часть 50 текст 3. Издевательства над Муркой,,, один дома,,, эМ Ти Ви,,, Эванесенс начало,,, с Леной и Машей на Мостоотряд иллюзия интересностей,,, дни игра на старом компьютере,,, своё тело интересно всё меньше.
>>> Часть 50 текст 4. Просмотры квартир в Саратове,,, к бабВале,,, гастроскопия и//// ягок сгсёц\\\\,, но перед сном о любви всё также.
>>> Часть 50 текст 5. Депрессия,,, игрушка Форрест,,, перехожу в тридцать-третью школу в Энгельсе,,, ученики,,, Дима Фёдоров основное,,, ГТА-мания.
>>> Часть 50 текст 6. Неуспехи и неврозы с гимнастикой,,, ещё о пацанах в спортзале,,, в Заводской,,, "Соло на клавиатуре",,, в гости к Фёдорову,,, дни пурги и горки с дамбы,,, лямблии.
>>> Часть 50 текст 7. К отцу,,, Солдаты фортуны,,, игры — это было про покой,, а не про счастье,,, купил кассету Эванесенс.
___Часть 51.
________________Мне 11 лет.
>>> Часть 51 текст 1. Фёдоров доломал комп,,, восьмое марта в школе,,, комп игры тех времён,,, нктсм с мамой,,, купили комп в "Президент Агентстве",,, первый день ГТА и эскапизма.
>>> Часть 51 текст 2. Майами Вайс Сити,,, сдаём компьютер обратно,,, позднее возвращение с тренировки и конец троллейбуса 9,,, скитание по Энгельсу и Серебрякова в спортзале,,, умер Ганс.
>>> Часть 51 текст 3. Мама аборт,,, одноклассники список,,, Ярик и сигареты,,, пробую курить,,, весеннее дофаминовое отчаяние,,, фобии упражнений гимнастики,,, курение с Фёдоровым,,, с Артёмом в парке видели бездомных.
>>> Часть 51 текст 4. Массаж в поликлинике,,,//// тдпжчё\\\\,,, физкультура в поликлинике,,, инфантилизм Тимоном и Пумбой,,, семейные шутки в идиллии с мамой,,, эскапизм ГТА и о музыке радиостанций.
>>> Часть 51 текст 5. Подготовка к областным соревнованиям,,, балаковка до ада,,, с Олегом Николаевичем в автобусе,,, соревнования и мой позор.
>>> Часть 51 текст 6. Сальто вперёд на пляже,,, майские праздники,,, на турники,,, столярные уроки труда,,, Гекельберри Финн и побеги,,, загон по книгам и на пляже конец.
>>> Часть 51 текст 7. Прыжки на велосипеде и отчаяние,,, предисловие к близняшкам.
___Часть 52.
________________Шестой класс кончен. Лето.
>>> Часть 52 текст 1. Последнее лето с социализацией,,, на детской площадке неофициально,,, начало О-Кэ-эРа по мелочи,,, на гимнастику с утра,,, с конопатым Лёшей до Московской,,, резь в письке и бредятина про бога.
>>> Часть 52 текст 2. Мысли о заработках,,, рыбалка,,, купания,,, дед приехал и разговорился,,, бродяжничество с Артёмом,,, Фёдоров на машинках,,, малолетняя мразь отжала 5 рублей,,, коплю деньги.
>>> Часть 52 текст 3. Ненавистный Энгельс,,, аутсайдер внутри толпы,,, парковый департамент моего фриковского поведения и причины антисоциальных истерик,,, устроился разносчиком газет,,, Бурмистров,,, на пляж с газетами,,, маму взяли с автоматами.
>>> Часть 52 текст 4. Отец в галерее и диски,,, Келли Фэмили,,, желание вернуться в ГТА,,, на пляж с детской площадкой и самобичевательский порыв.
>>> Часть 52 текст 5. Второй раз на пляж,,, покрасил волосы в чёрный и позор,,, розовая девочка Ксюша,,,//// Юппдл сбёвди оёпызс,, з э я рвирлтнюпйлк ё зкфдиързмл югр\\\\,,, конец детской площадки и пляжа в моей истории.
>>> Часть 52 текст 6. С гимнастами на Мостоотряд,,, бабка бутылочница,,, сарай для бутылок,,, курим "Капитан Блэк" с Артёмом и другим пацаном,,, нищенство с Артёмом,,, Пентиум 4,,, Рамштайн дж-дж-дж,,, чувство аутсайдерства.
>>> Часть 52 текст 7. У Козлова появился компьютер,,, с Козловым в парк,,, с Оводами на остров на турбазу,,, низкая планка моих родителей,,, Артёмовское место дамбы,,, утопленник,,, с дедом на лодке на остров,,, сру в воде.
___Часть 53.
>>> Часть 53 текст 1. Крыса на бутылках и закругляюсь,,, загон по тайникам,,, ищем квартиру в Саратове,,, отец и его фобии ментов и маргинальщины.
>>> Часть 53 текст 2. Возобновление тренировок,,, первый и последний день фляка,,, возвращения по Рахова и Болдырев.
>>> Часть 53 текст 3. К Шмыркевичам второй и третий,, последний,, раз.
>>> Часть 53 текст 4. Энгельсовщина и Томми-Версеттивщина,,, игровой автомат на ярмарке и драка с ярмарочным казахом.
>>> Часть 53 текст 5. Мама-соперник,,, Артём-запугиватель,,, последняя стычка с казахом,,, конец бутылочничества.
>>> Часть 53 текст 6. Дофаминовый конец лета,,, покупка конуры на Радищева,,, прайс-лист-загон и компьютерные железки тех времён,,, отец-музейщик.
>>> Часть 53 текст 7. В Ударник с Артёмами,,, отец приехал,,, тема «университет — лучшие годы в жизни».
--------------------------
--------------------------
*
*
*
*
*
*
*
*
*
.:.
___Часть 34.
___Часть 34.
.::.
...............2002 ---------------------------------------------------
.:::.
>>> Часть 34 текст 1. Сумки,, пробирки,,, истерики с подарками,,, последние мультики,,, эстетика заснеженных хуторов,,, на Фрунзе горки,,, Форрест Гамп начало.
.::::.
Сумка была не совсем то, что я хотел. Да, она была длинная, вроде бы всё правильно. Фирма Рибок, чёрно-синяя. Но она в пустом состоянии не держала форму: если брать её за поперечный ремень — провисала. У Наташи на Фрунзе она была с продольными карманами, и я видел, что за счёт них, их змеек и швов она будет держать форму даже будучи пустой. Мне важна была прочная горизонтальность. Но я всё равно был рад и носился с ней все праздники, залезал в неё сам, ставил её возле кровати на ночь и складывал туда то одно, то другое.
А внутри сумки была медицинская тема.
Из того, что я помню, вместе с очередными пробирками, во-первых, там в коробке были лабораторные весы с грузиками. Это которые балансируют, как коромысло: в один котелок кладёшь то, что надо взвесить, а в другой — пинцетиком — накладываешь грузики, и так, пока не придёт в равновесие. А во-вторых, там был набор капельницы. «Система для инфузий» это называется. Ну это вообще. С какими-то прям большими иглами и с колёсиком, чтобы пережимать этот пластиковый шланг. Родители, видимо, поняли, что я всё равно не найду, как это применять, и я смакую лишь наличие атрибута, поэтому не побоялись мне задарить такую хрень. Я всё это унёс к себе в комнату, и, пока был новогодний вечер, задумал изготовить сигарету. Я сигареты в руках никогда не держал и только примерно представлял механизм. Я взял какой-то колпачок, что-то туда натолкал, со стороны рта натолкал поролон и поджёг с другого конца. Я даже сделал одну затяжку и выдул изо рта дым. Но оно сразу потухло и завоняло — и на этом был конец поделкам и, в общем-то, всей лабораторной темы. Там мне потом ещё только кто-то подкинул слушалку (которой терапевты слушают в поликлинике), а ещё на Фрунзе, когда потом туда пошли, от мамы отдельно была большая дорогая энциклопедия по химии, в которой я, конечно, ничего не понял, и было жалко мамин кошелёк. Дед её сидел листал. У дедов для меня ещё был нож для рубления зарослей в джунглях — по моему запросу. Это был ржавеющий, огромный нож для рубления мяса, скорее всего.
Записка Деду Морозу:
-------начало вставки-------
Дорогой Дед Мороз!!
Скажи мне пожалуйста: зачем мне нужны эти шнуры и иглы? Ими не мудрено проткнуть руку! И особенно зачем мне нужно так много вот этих красных и белых галушек с какимито непонятными прищепочками? Напиши мне ответ прямо тут.
А пробирки и тарелочка мне очень понравились.
-------конец вставки-------
И сохранилась ещё одна записка (их, видимо, мама сохранила), по формулировке подразумевающая наличие какой-то предшествующей. По сравнению с запиской, которую я выписал выше, подчерк отличается в худшую сторону, и есть совсем грубая детская ошибка, а главное, если речь идёт про иглы и прищепочки, то странно — ведь я и не думал, что предлагается теми иглами пользоваться, там я явно воспринял подарок глупым, скорее приколом, а не подарком. А тут я спрашиваю, как этим «барахлом» пользоваться. Тем не менее я не смог вспомнить никакого подарка в других Новых годах, соответствующего логике этой записки, ну а небрежность правописания и логическую странность можно списать на градус истерики, чувствующийся за автором. Так что я решил вставить в этом году.
-------начало вставки-------
И вообще я разорвал это твоё брахло потому, что ты даже не написал как им пользоваться. И быстро подари место этого брахла, что нибудь другое!
-------конец вставки-------
Я это написал ещё и на клочке бумаги, явно отодранного в психе от какого-то листа под рукой.
Это вот то, что касается моих вечных истерик и рванья подарков, о чём я когда-то говорил отдельно. Дальше точно будут ещё случаи.
Но вернёмся к Новому году.
В новогодний вечер я ещё инвентаризировал книги, которых у меня накопилось немало, и у меня с более раннего детства была печать с изображением змеи, и я сел и на всех предтитульных страницах своих книг проставил эту печать. Я так же поставил печать на «Коллекционере».
На утро уже почти выросшей Мурке мы сделали подарок — пару вобл — сушёных рыб — специально для неё. Мы так же разыграли для неё сюрприз. Пока она отходила, мы куда-то подвесили их, и, когда она вернулась, она унюхала, и ей было необычно — в отличие от нормы, мы не преграждали ей путь к ним и позволили стянуть. Я её ещё поощряюще гладил. А дальше эту воблу обчистили и скормили ей, в кой веки — прям икру и мясо.
От отца мне была кассета с мультиком «Годзилла». Оказывается, был такой мультсериал. На кассете было несколько его серий. Годзилла была американская, и там были все знакомые персонажи из фильма. Мы втроём сидели в зале за журнальным столиком, родители о чём-то говорили, а я смотрел. Для меня это было уже больше прощанием. Было понятно, что это уже последний детский Новый год с мультиками. Эта кассета, кстати, была записана с кабельного телевидения, потому что там был значок «Фокс кидс» — такой канал был у тёти Ларисы. Хоть и тоже запоздало, но меня очень дофаминило от этого канала, от этого словосочетания «Фокс кидс». Прям сразу — детство, сразу — тёть Лариса, праздники.
Ещё была очередная, третья книжка из серии про Дядю Фёдора. Наверное, это было от отца или даже бабВали, потому что грядущим летом, когда я её читал, мама скажет, что хватит уже этот детсад читать.
Я не рассказывал, но после поездки в деревню и под действием рекламы украино-российского мюзикла «Вечера на хуторе близ Диканьки», во мне накануне Нового года сформировалась эстетика «деревенского Нового года». Должна была быть полночь, должны были быть избушки, утопающие в сугробах, должен был быть какой-то проказник-чёрт, какая-то горилка, какие-то люди, выбегающие из бани и прыгающие в сугробы… А в избушках везде горят окна, внутри — всякая кутерьма, и всё в таком духе… После Нового года эта эстетика во мне угаснет.
Я называю такие ряды ассоциаций «эстетиками», потому что просто не знаю, как ещё назвать. Может быть, правильнее говорить «ассоциативный ряд». Но просто все ассоциации и вещи из такого ассоциативного ряда всегда как бы складывались у меня в голове в одну художественную картину. Каждый такой ассоциативный ряд можно было бы нарисовать или наделить каким-то сюжетом и визуализировать в действии, как я сейчас визуализировал последнюю.
Наверное, была поездка к Ларисе и двухлетней Ане. Наверное, был поход на какое-то мероприятие, как я уже говорил. Может быть, в Театр оперетты в Энгельсе опять. Дело в том, что, ввиду того что мама же уже развелась с отцом, мне стала положена «детская социальная помощь», которая регулировалась в том учреждении, называющемся «Семья», куда мама теперь периодически заходила. Вот там выдавались бесплатные направления на какие-то такие детские вещи.
На Фрунзе — снова горки. Я уже не ездил на санках, я теперь почти всегда на какой-то подложке под жопу, или изобретал какую-то доску и пытался на ней — на ногах. Ани и Алёны было уже мало. В основном мы катались с Алиной вниз, к дому той ворчливой бабки с фамилией Ильина. Вида на Саратов с Фрунзы тоже становилось всё меньше и меньше — на пересечении Персидского и Московской строили десятиэтажный жилой дом, как и на набережной, где колесо обозрения — там строились несколько, так называемых, «свечек». Всё уходило в прошлое. Дед, вроде как, с зимним снаряжением уходил на рыбалку на льду. Но он был не любитель зимней, и это вот только один раз за жизнь помню.
С Алиной в какие-то моменты мы больше уже не столько катались, сколько, скатившись до дома той бабки, залезали там на два пня от спиленных деревьев и о чём-то болтали. Один раз к нам туда снова пришёл тот пацан Серёжа. И я не помню как, но я снова с ним подрался. Помню только, что он меня снова завалил и нависал сверху, близко. Непривычное ощущение — лицо чужого человека очень близко к твоему лицу. Я тогда не расплакался, и он ушёл. Перед одной Алиной я не чувствовал стыда — она была лишь получеловек, а следовательно, и полудевочка. А всё же ради девочек. А того Серёжу я больше никогда в жизни не видел.
Ближе к концу Фрунзенских дней был вечер, я стоял с Аней на верху, возле колодца у нашего дома, и был салют над центром города. Мы говорили на тему подарков под ёлкой и веры в Деда Мороза, которой у меня уже почти не было, и она, на три года меня старше, стала подтверждать, что это всё — кто-нибудь из близких, когда мы уходим из дома.
На тех праздниках на Льве Кассиля по какому-то каналу показали «Форрест Гампа». Мы втроём все смотрели. Он вдруг стал моим любимым фильмом. Маму смешила сцена, когда Форрест сидел на качелях, пока из спальни в доме доносились кряхтящие крики. Я не понимал, что там такое происходит.
А в самые последние дни, когда был Старый Новый год, под ёлкой появился последний пакет с подарками, и там был диснеевский фильм «Динозавр». Мне было непонятно, как его так сняли. В то время появлялся какой-то «Шрек», который меня не интересовал, и другие первые фильмы на трёхмерной анимации, но они все были примитивно сделанные, сама графика — явно компьютерная. А «Динозавр» был какой-то невероятный, и даже двадцать лет спустя я не знаю ничего настолько реалистично выглядящего.
Что «Форрест Гамп», что «Динозавр» включали тему романтической влюблённости.
***
.:::.
>>> Часть 34 текст 2. Гужвиев основное,,, театральная шуганность,,, Гужик шугается от старшеклассниц,,, коньки опять,,, тётки воспринимают пороховой бочкой,,, мама Серёжи Варанова заняла деньги.
.::::.
Со второй половины учебного года мы с Гужиком стали обосабливаться от остальных пацанов.
Гужик — это тот скромный пацан на детской кассете в классе у доски, который стоит рядом с мелким Макаровым, смотрящим в камеру. Пока я лишь знал просто его и то, что он ходил с бабушкой и жил где-то у площади, что ему до гимназии пять минут на троллейбусе. Таким, как на кассете, он был при учителях и на людях, но, когда мы были вдвоём, он, как я уже говорил, «разгонялся». Догонялки у нас начинались с того, что кто-то касался рукой до другого и произносил: «Ты — вада», что означало «ты водишь» — и уносился прочь, а тот, кого коснулись, — должен был догонять. Там постоянно были столпотворения на лестницах и в коридоре, и нужно было пробираться через людей и не упускать убегающего из виду. И много было разных закутков, где спрятаться, или вариантов улизнуть на какой-то этаж, когда мы были на первой лестнице. Правда, там был тупик, и, если догоняющий заметит, что ты улизнул туда, то почти точно он тебя там коснётся — и теперь ты должен будешь его догонять. Я не помню никаких столкновений или своих падений. Но я помню, хоть и не конкретные, но тенденцию к особым театральным падениям у Гужвиева. И тут нужно остановиться на его личности, потому что со временем я такие его манеры перенял, они мне подошли, и они стали частью меня.
Его мама была еврейка, моложе моей и тоже красивая, по профессии врач. Она была самая обычная спокойная женщина, хотя никто не знает, что там было дома. Бабушка была по отцу, тоже спокойная и правильная, казалась какой-нибудь бывшей учительницей. Отец, помоложе моего, был слегка казах — так, мне помнится, мне говорила мама. Ну, это когда мы уже друг друга все знали. Сам я ни в Гужвие, ни в его отце не видел вообще ничего казашеского или азиатского. Скорее всего, мама говорила не «казах», а «татарин», а я почему-то решил, что это значит казах. Он тоже был весёлый и добродушный, как мой. Он был каким-то мелким предпринимателем, судя по всему. Гужик ходил в музыкалку на балалайку и носил элементы несовременной одежды, типа той кепки, как я уже рассказывал. Машины у них не было. Все вчетвером они жили в доме на Киселёва четырнадцать, в коммуналке. То есть, они, получается, были сильно беднее, чем моя семья. Всё это я узнаю потом, и это — в общем-то, всё, что я о нём узнаю вообще.
Ну, а насчёт его личности и манер... Ну, вот они, как бы, и вытекали из всех тех фактов. Он был порядочным, скромным, но при этом живым, способным к смеху и юмору. Он мог заговорить с чужим человеком, даже взрослым, на равных. Но при этом большую часть времени он как-то жался, морщился и тяжело дышал. Его манеры при мне, в классе или когда я его видел издалека на улице, были вечно про какое-то изнурение. Но не чем-то конкретным, а как будто просто всем. Ему было «тяжело жить». Но это была не усталость, а какой-то невроз. Ходил, держась руками за лямки рюкзака. А внезапно, как я говорил, он мог коснуться меня со словами «ты — вада» — и унестись по коридору. И вот часто, когда мы так бегали, если его занесёт или он упадёт, он вёл себя слишком театрально, как терпила. Слишком низко упадёт, слишком распластается по полу. Как будто играл клоуна. А потом встанет — и даже никак не постарается отыграться, нисколько не станет агрессивнее, как, вроде бы, подразумевает мальчишеская логика при позоре — как было у меня, завистника и вечного закомплексованного соревновальщика. Ну, то есть, вообще не как какой-нибудь Эльчин, который, впрочем, даже никогда бы и не упал, потому что даже и не стал бы играть в догонялки — он и так был лидер. Ерокин тоже не играл ни в какие догонялки. Мы с Гужвием к тому времени становились троечниками, сидели уже на средних партах: я — в ряду у окна, а он — в противоположном, через средний ряд. Ещё, когда у нас в каких-то играх были моменты, чтоб мы замахивались друг на друга, он сразу чрезмерно щурился, как будто его сейчас ударят. То есть, какой-то реактивный рефлекс на замахивание. Говорил он натуженными интонациями, как будто у него что-то болело. И мимика соответствующая. Он был похож на меня на моих взрослых видео, где я в обычных своих разговорах с камерой вечно морщился и кряхтел в муках. Потому что это именно от него я всё это, годом позже описываемого времени, перенял на всю жизнь, как и его театральные падения (они у меня будут через пару лет после описываемого времени). У него были сильно приросшие мочки у ушей, серые глаза, нависшие веки. Он был чуть ниже меня ростом, но толстокостнее. Ногти у него были глубоко подстриженные, а точнее, мякоть выпирала вперёд — такое строение.
В то время у него на переменах была какая-то странная тема с парой взрослых старшеклассниц, особенно, с одной из них. Светловолосая, может, даже крашеная. Они были прям десятый–одиннадцатый класс и воспринимались взрослыми. Он, короче, от них убегал. Как видит их в коридоре — сразу убегает, а они его ещё шугают и веселятся. Я не знал и не узнал предыстории, но я подключился к его убеганию — и с каких-то пор даже без Гужика, завидев ту девушку в коридоре, шугался и давал дёру. А она желанно реагировала — делала вид, что будет догонять. Если бы поймала — было бы вообще счастье. Не знаю, поддался ли из таких же мотивов Гужик или реально пронеуклюжил, но в конце концов она его всё-таки поймала. Схватила подмышки и покрутила вокруг себя. Мы же весили не больше тридцати килограмм. Ну и после этой кульминации наш страх перед ними поутих, и тема сошла на нет.
Был день, что нас с классом водили в главный саратовский Театр оперы и балета на площади на какой-то спектакль. Но почему-то я помню себя в этом эпизоде каким-то одиноким. Как будто товарищества с Гужиком ещё не было, но и никаких слежек за Ермаковой тоже не было, что говорит против подозрения, чтоб это было во втором классе — потому что во втором классе я бы только и следил за Ермаковой. Наверное, всё-таки в этом, третьем классе, а Гужвий, может, просто не ходил. Я не помню ничего, кроме больших коридоров и каких-то лестниц. Это, кажется, единственный раз, когда я был в том театре.
А ещё был день — я его не помню, это мама рассказывает — что я брал в гимназию и после уроков пытался кататься во дворе на тех коньках, эпизод с которыми был до моего первого класса, когда я единожды вышел во двор дома на тот лёд у нас под тополями, и надо мной там в итоге поиздевались пацаны-хоккеисты старше. При этом, по воспоминаниям мамы, тот эпизод (и, соответственно, ему предшествующий) как раз только вот сейчас, в третьем классе, и произошёл, потому что она говорит, что ещё включала фары нашей «Нивы», чтобы посветить мне во дворе. Но я не помню свечения фарами в день того конфликта, и предшествующее выпровождение мамой меня погулять помнится очень ранне-детским, и я настаиваю, что тот эпизод был именно тогда, а теперь, значит, я просто вырос до этих коньков, и мы их снова достали. И к умению кататься я так и не приблизился.
Один раз, после очередного родительского собрания, которые в гимназии были постоянно, я остался в классе втроём с мамой и Светланой Геннадьевной. Она прям специально маму задержала. Я боялся, она что-нибудь ей расскажет, хотя ничего и не было, кроме того, что я без конца гонялся с Гужвием и всё больше скатывался в тройки. Но всё прошло нормально — обычно побеседовали, а в конце Светлана Геннадьевна ещё слегка потрепала меня по волосам. Тем не менее ещё другая вещь продолжала создавать напряжение, и особенно в этот момент. Очень вот так аккуратно все эти учителя и врачихи со мной обращались. Одна психологша, увлекающаяся маньяками, которая, пока я пишу эту биографию, читала предыдущие куски и видела фрагменты из детской кассеты, писала, что во мне в детстве было видно маньяка. «Глаза с поволокой», — говорит. Маньяком я не стал, но всегда, и конечно уже тогда, был тем, кто может разово рвануть, как пороховая бочка. И вот в детстве я подсознательно понимал, что все те тётки это чувствовали. Потому и были со мной вот такими осторожными. Никто меня из них даже не отчитывал за никогда, как отчитывали каких-то других пацанов. И вот это притворство, эта холодная война и создавала всегда то неприятное напряжение, особенно вот в таких ситуациях с дружелюбными жестами от тех тёток в мою сторону.
***
В какой-то вечер у нас в прихожей на Льве Кассиля появилась мама Серёжи Варанова — одноклассника из первого класса, единственного, кроме Динары, кого я оттуда помню. «Варанов», напомню, — это, скорее всего, мною придуманная фамилия. Его мама была высокая, с короткими светлыми волосами. Возможно, она пришла с ним, потому что у меня есть воспоминание, что он был у нас дома. Он был блондинисто-рыжим и пухлым, и ассоциировался у меня тогда с Гарфилдом — котом из «Классного журнала». Ну а предмет их визита был в том, что его мама хотела занять у нас денег. И моя мама дала. Я помню, что это было десять тысяч. Это как сейчас — раз в пять больше. Она приходила не раз, потом заняла ещё. И вот, я не помню в какой из визитов, там мама с ней составила расписку. В общем, расписка была, но, видимо, не на всю сумму, потому что это выльется в долгую историю на несколько лет, с выбиванием наших денег нашими силами. И эта история будет связана с моими основными сюжетными линиями.
***
.:::.
>>> Часть 34 текст 3. Мортал Комбат при маме,,, в гости к тёте Лене с Машей,,, в зимний лес и на горки,,, Великий Дядя,,, последние//// нъпиз п Эйзкми\\\\.
.::::.
В то время мама продолжала, в основном по телефону, общаться с тётей Леной, которая работала ранее в магазине отца, а в описываемое время уже работала ночным сторожем в тридцать третьей школе. Там она надолго и основательно останется. Мы к ней ходили туда поздно вечером. Там была зловещая тьма и безлюдность в длинных коридорах, я там по ним носился, и ещё я оттуда дёрнул росток хлорофитума. У неё там был телефон, и поэтому и происходили многочасовые созвоны её с моей мамой поздними вечерами.
Один раз вечером мама сидела, болтала с ней по телефону в зале. А я, учитывая, что ей будет не до того, что я смотрю, оборзел и запустил видеокассету «Мортал Комбат». Кассета уже почти два года как была у меня, и мама Саши Емельянова за ней не приходила — я уже думал, что она так и останется мне. С Емельяновыми мы и не контактировали уже давно. Ну и вот, я смотрел ту серию, где сначала драка на базаре, а потом — проститутки. И там была сцена, где Сиро вернулся к ним разгневанным, и он схватил и толкнул на кровать ту азиатку, обозвав её «шлюха». Может, даже «порочная шлюха». Не помню, как было в той озвучке. И мама, часто общавшаяся с Леной просто о том, что происходило возле них во время разговора, услышала это из телевизора и пожаловалась ей, что вот, мол, что я тут смотрю. Только я это уже два года как смотрел — и не только смотрел.
У Лены была дочь Маша, на год или два старше меня, толстокостная, блондинка. Я так и не смогу никогда запомнить её лицо, несмотря на многократные наши дальнейшие встречи. А Лену я знал в лицо уже нормально. Она была добрая веселушка, но, как бы, простушка и эмоциональная бабёнка. Она могла бы, например, обидеться, или пойти к гадалке, или спиться — из таких, в общем. Отца там у них не было.
Мы с мамой были у них в гостях уже один раз, но я не стал его упоминать, потому что почти ничего не помню, кроме того, что это были осенние или весенние дни, и у меня был кратковременный загон по душистым палочкам. Это которые источают благовония, если их поджечь — они продавались в магазинах с товарами по эзотерической тематике и нью-эйджу. Ну а теперь — про первый и основной на памяти зимний поход к ним в гости.
Их частный дом, как я ранее говорил, был чёрт-те где. Ориентировочно — улица Некрасова, дом тридцать семь. Это по улице Маяковской на маршрутке прочь от центра города. Царство домов частного сектора: ворота, калитки, лающие псы, деревянные гнилые дома без удобств, огороды, отсутствие асфальта, ну и прочее. В принципе, как Фрунзе, только без какого-либо вида на Саратов, и от того — уныло. Их дом, в добавок, как это часто бывало, был один на две семьи, каждой по половине. К ним во двор заходишь — и там к тебе сразу подлетал огромный пёс по кличке Джеко. У него не было видно никаких глаз, он был просто мохнатой кучей грязной шерсти — жил во дворе. Сразу возле входа в дом стояла какая-то приспособа, в духе колонки с водой, только не из центрального водопровода, а из какой-то скважины. Дальше был огород, и в конце — деревянный сортир, который я воображал в песне «Чёрная тьма дыры», хоть и червей брал из воспоминаний сортира в Анапе. В дом заходишь — сначала в сени с сотней ледяных башмаков на полу, а потом — в сам дом, — и там сразу характерная вонь, которая была во всех старых частных домах, где я бывал, кроме нашего на Фрунзе. Как будто какие-то жареные овощи пропитали всё, что аж сладко. Но, всё же, это был запах жизни, а не гниения, и к нему привыкалось. Внутри было несколько комнат. На кухне был деревенский умывальник — тот, в котором надо вверх нажимать свисающий писюлёк, и тогда польётся вода из резервуара, который надо постоянно пополнять. Там везде были вёдра, а выливали они, видимо, прям на улицу, за воротами. Всё было заполнено вещами. В одной комнате были какие-то клетки, то ли с попугаями, то ли с крысами. Дальше — комнатка Маши, маленькая, как чулан, а дальше направо — зал. Тут были посиделки.
Но в этот, запомнившийся мне день, мы сразу собрались и вчетвером пошли в лес и на горки. Это дальше до конца по улице Некрасова, на которой был их дом. Я совсем не понимал, где мы находимся, только через несколько лет сориентируюсь. Весь лес Мостоотряда был окружён рекой как рвом — и вот мы шли к той реке. Когда мы дошли, на другой стороне был тёмный лес. Только в том месте — там две реки параллельно, и поэтому два раза подряд одинаковый пейзаж, и вот мы вышли пока на первую.
Тут был зимний Скайрим, но больше тут была Финляндия. Поздний январь. Было уже в районе трёх-четырёх часов дня, и скоро начнёт темнеть. Мы были на берегу, сзади — частный сектор, а по сторонам — заснеженная замёрзшая речка с торчащими камышами, и всё это напоминало поле. Мы пошли по реке к лесу.
Я, наверное, первый раз был в зимнем лесу, и тут всё было точно, как на картинах зимнего леса в календарях. За исключением птиц — каких-то ворон, наверное, которые суетились в верхушках деревьев — тут началась супертишина. Лена с Машей вели нас всё дальше.
Ну и вот, оказалось, это был мини-лес, потому что вскоре снова появились дома. И тут они теперь были — элитные коттеджи. На всех были какие-то видеокамеры, спутниковые тарелки. Мы шли между них — и я не мог выбрать, в каком бы я хотел жить, потому что они все были хороши. Ну и, пройдя этот небольшой посёлок элитусов, мы вышли к берегу уже главной реки, окаймляющей лес. Прошлая была не река, а какое-то заболоченное ответвление. А тут теперь был крутой склон вниз, и мы все несколько раз скатились. Внизу, по заснеженной глади, какой-то мужик — очевидно, из этих элитусов — проносился на снегоходе, оставляя за собой пургу.
Поскатывавшись тут, мы всё-таки перешли речку, поднялись в лес — и вот там, где мы уже не злили ротвейлеров богачей, мы и скатывались на речку, пока не начало темнеть.
Обратно, в первом мини-лесу, было уже темно, и всё это была особенная атмосфера, но уютная, потому что со всех сторон были жилые дома.
В рассказах Лены и Маши постоянно фигурировал некий их дядя. Позже мы с мамой назовём его — Великий дядя. По рассказам, он был продвинутый, он им давал кассеты с новыми фильмами и разные советы. Чтоб сразу понимать — хоть я его только парой лет позже увижу — этот дядя был в районе тридцати лет, у него был какой-то пистолет на поясе, а дома, по рассказам, — огромный плазменный телевизор. Он был в курсе всех новинок. И ещё он был холостой и искал идеальную пассию — эта линия была, наверное, основной, чем он увлекал наших мам.
***
В праздники и выходные второй половины зимы были горки и снежные развлечения и на Фрунзе. Ани и Алёны совсем не было. А потом мы с Алиной пошли по нижней части Фрунзы на Персидскую, где на другой стороне Персидской там давно лежал перевёрнутый ржавый катер. Мы залезли внутрь. Там ещё была какая-то тема с подснежниками — уже не помню что. Были солнечные морозные дни, со снегом, покрытым хрустящей корочкой.//// Амррпё йэрдню йщ олняю ммонмалаяиж ммзаояпъ я ошрйё. Эйзкг кюгл ашйн ояопсвбмрры пбль хсар з ажьрыоэ нсйэкз ёя иязжд-рн едигжзж кюбвофр, юсгпм моззмбэля ля фдмж. Э ммонмалаяи швинпюсщ, км лля пмлая лд аъбгпджбэйя ж ящблояфжбэйяоъ. Лтдлн яъим сжйожплаяпъ нсйё ол-мэпслэшвкт. Мл мв ррегвлн — ърн яъию ммриггкэю ннмщсзю ёбп а мщсзж о Яижмлз \\\\.
Дома на Льве Кассиля… что там ещё было… Это были месяцы увлечения вампирами. Я ещё раз выпросил посидеть посмотреть фильм ужасов после полуночи. Там был какой-то очень вампирский фильм. Он был почти чёрно-белый. Там всё было в каком-то замке, были гробы, кресты, белые лица вампирш… Какая-то сцена, где укушенную вампиром бабу похоронили, и на её могилу ночью пришла старуха вампирша и кряхтела ей под землю инструкцию, как вылезти: «Ты должна толкать вверх…». Я потом эту сцену рассказывал маме.
Я всё поливал и поливал свои монстеры, и всё ещё мечтал о игуане… Последний раз рептилий я видел, кажется, в Саратове прошлой осенью — в кинотеатре «Победа» у цирка — туда приезжала выставка…
.:::.
>>> Часть 34 текст 4. Говногонные книжки и занятия на льве Кассиля,,, связь дофамина с дефекацией,,, аутизм на пледе,,, начало гастротемы,,, Арик//// пднюмрй я снсрш\\\\,,, я зазавидовал Королёву.
.::::.
Отец откуда-то притаскивал и сортировал кучу книжек, но в основном всякое советское старьё, всякий отстой. Он копил эти книжки как макулатуру, чтоб когда-нибудь сдать на вес. Он свозил это всё в наш гараж на Маяковской. Там была какая-то тема, что маму развели и впарили ей самый плохой, крайний гараж — там текло с потолка и было сыро. Но это было хорошо для макулатуры — она становилась тяжелее. Одна из книжек, которые он приносил, была про драгоценные камни — единственная с цветными картинками. Я определил свой любимый камень: рубин.
Когда я был дома один — а я в то время, скорее всего, как всегда, болел и, после первых лихорадочных дней, там один «хорошо проводил время» (это фраза из фильма «Мумия») — и подступал ко всяким таким книжкам про драгоценности, к «Коллекционеру» (которого я прочитал пока процентов десять), ко всей этой предвкушаемой взрослости, в которой меня ждала, как казалось, куча всего — у меня на этом дофамине, как всегда, сразу подступало говно, и я шёл серить.//// А пм яодйэ, а ймлвлс пднмборбэ, р лвлю пулолёоняюкоэ нжсрюк: б пяйщи езямскщи кнйгмп бшйдеюмёэ зюйэцйё, я св рвитквъ, йлбгэ йэи ющ пгпьгчщ йллснмкщ мэв оанёк ловэлзекнй\\\\, я начинал делать тот жест рукой, которым мы провоцировали Мурку, как бы невидимой Мурке. Наверное, это началось с того, что я серил с открытой дверью, и она подошла, и я так ей сделал — и с тех пор повелось. А иногда, вместо этого, я ещё стал имитировать какую-нибудь манерную физиономию и эмоцию, дополняя, порой, какой-то фразой. Это могло быть с разным смыслом, но примерно типа того, как Олег Тиньков (это в две тысячи двадцать четвёртом году в интернете) произнёс фразу: «Сомнительно, но окэй». Или типа той эмоции удивления Эдварда Нортона в фильме «Бёрдмэн», в конце его самой первой репетиции, когда они сделали лица, мол, «круто получилось».//// Рязжд анп гвйяи ругмзж, пзбэ кю рлзпюжв. \\\\Я тогда ещё, конечно, сидел на унитазе, когда серил, и если меня обдавало водой из лунки, я, максимум с небольшим омерзением, просто подтирал — и всё. Настолько не брезговал в этом плане, хотя брезговал в других. Ну а потом я смывал, никакие руки я тоже не мыл, и нёсся дальше — под рекламы надувных матрасов и титановых ножей, где надо было позвонить и заказать прямо сейчас, и тогда получишь второй комплект бесплатно, — предвкушать взрослость.
В то время, попробовав лизнуть руку и потом понюхать, я впервые заметил, что слюни пахнут кисло, когда высыхают. Особенно это было через пару часов после того, как съешь что-то мучное, или просто, когда давно не ел. Скоро, когда начну думать о поцелуях, для меня это станет комплексом, а также триггером брезгливости. Я только потом, во взрослости, разберусь, что надо просто чаще пить, чтоб рот промывался от застоявшихся бактерий. Ну а ещё — мы же в семье чистили зубы один раз в день, до еды с утра. Это был просто пиздец.
Валяясь на кровати на пледе, где я вечно тискал и обнимался с Муркой, я////, йэи ё б вдппсяг, ннблзйюк енмс заднут ж лрйнщбхжлоэ лхйлк еювиюсшаяи блёгру. Ысл жэлюпжд арвбгэ гэаяим йлд хтяпсям ямжяояцгмёэ я ряме ёмэинймд, б «плвмлбн пдюэ». Тбмбигсямпьйн лноряиъвёь мм ймдйс бюкгинйс монхйнйс. Ряз тд римёёйноъ, хсл якюкщлъв нцсшвлзь т кдкэ эпрлфзёоняюкёпы п нюмкжл вдппсямл. \\\\
В плане поликлиники начиналась гастро-тема. Я же постоянно жаловался маме, и вот я то и дело жаловался на тошноту и всякую мелкую хрень. Вскоре начиналась поликлиника и анализы. А как-то раз мы с мамой ехали в Саратов на дяде Серёже, и они говорили на гастро-тему, и они вспомнили Шурыгину (он её знал, потому что он же был у неё с мамой преподавателем), и у Шурыгиной тоже были гастро-проблемы, и вроде даже язва. И дядя Серёжа сказал: «Ой, да у Шурыгиной целый клад язв». Мы проезжали клейзавод в Энгельсе. Он уже был разрушен, и там был пустырь.
***
В какой-то день в гимназии//// Юпёи, юромхёжплаяяцзжпю с йгмь б рн апвкю п ммюяжбхжлоэ ягжбг Ходзмл, рвоякск а потощ. Иядгсоэ, мм а ърн апвкю пзбгк ля ннойдблдж оэосв. Япд оюбмл пзбэшёг кюцэйз ёяджлэры лнощ, ннхдк пкру ё гру, ю оюл мм лд нпёвяяюк ыслкт ёмэхдкжю, з йзхъ змвбю Оадпйякю Агмкюгщгбкю оияеюкэ дйс ммипж я срюквр, мм, рл рямдж уигвйюсёхмлз рйъюинж слйрпэйэ, япсэй ё мвмфлрмл олнкгйрь. \\\\Для меня такая ситуация была бы началом новой жизни, полной планирований к следующему Хеллоуину своего праздника, в духе одноимённого фильма, чтобы компенсировать такой позор. А Арик подмылся и был как ни в чём не бывало, а с выпускного у него есть фотография, где он обнимал главную//// жмурнаояйлты \\\\красотку класса — Дубинину.
В какой-то другой день, во время урока, была неформальная атмосфера, и Лёша Королёв, который отличник и сын главной инициативной мамки, а во взрослости — рэпер и шоумэн, в ходе всеобщего разговора с учителем выдал какую-то шутку, как будто базовую острую фразу из какой-то телепередачи. Весь класс, включая учителя, смеялся, а я не расслышал. Я потом очень долго ломал голову, что же он такое сказал. Я думал, может, «вы — самое слабое звено, прощайте». Но я бы распознал эту фразу по интонации, а у него было как-то по-другому, а главное — длиннее. Я пожух и стал комплексовать — я бы ничего не смог так же метко сказануть, чтоб аж взрослая учительница посмеялась. Было очевидно, что всё, на что я был бы способен, — это вот только та фраза из «Слабого звена». Но это было примитивно, и над этим бы так не смеялись. Уже тогда понимал, что вся моя фантазия и широта мысли заключены в нервозные рамки мыслей о дристне и строгих женщинах. Уже тогда как будто чувствовал, что Королёв будет в Москве, в Америке, с тысячами подписчиков — а я буду вот это вот всё писать.
.:::.
>>> Часть 34 текст 5. Двадцать третье февраля,,, группа "Выход",,, "Мурашки" и американские хорроры,,, на зимний Мостоотряд,,, масленица на площади,,, на выставку рептилий,,, фильм Американка и пацанщина.
.::::. Это были уже солнечные, позднефевральские дни. Бесконечные догонялки с Гужиком и домой с отцом на «Ниве».
Ко Дню защитников Отечества — которыми тётки называли всех мальчишек, генерируя во мне всё больше стресса, потому что для меня это было напоминанием о грядущей службе в армии — снова было какое-то костюмированное мероприятие в классе. Запомнился мизер. Гужик был в костюме мушкетёра или типа того, и у него была игрушечная шпага. Был какой-то полунеформальный урок прям в этих костюмах, и он сидел в своём ряду, а я подсел на соседний с ним — так, что мы сидели бок о бок. И я взял ручку в качестве своей шпаги, и мы сидели и фехтовали весь урок. Позже, вспоминая, как проходил этот день, Светлана Геннадьевна припомнила этот момент и изобразила наше фехтование. Весь класс смеялся. Мы были уже чётко обособленными двумя шутами класса.
Отец раздобыл и установил в переднюю панель машины автомагнитолу, которая могла играть аудиокассеты. Так я услышал песни группы «Выход». Он её гонял по кругу всю дорогу каждый день. Это был русский рок, но с запоминающимися мелодиями, в основном на пентатонике. Вокал был приунывший. Вроде, закос под рэгги. И это ассоциировалось с Гужвиевым. Была какая-то сильно рэггивская песня — «Мой брат Исайя». Потом — какой-то «Дон Педро Гомец». Я это ничего не понимал и до сих пор не интересовался. Меня всякая эрудитщина не интересует. Мои любимые песни были «Дороги, эти вены земли», «Герой некрологов» и «Торчу с твоих ног». Все эти песни пропитали всё то время, связались с Гужиком, поездками в школу, ну и, особенно последняя песня — с эпопеей с одноклассницей, которая скоро начнётся. В этой последней песне ещё был припев, где одиночно пелось странное слово: «Шала, шала-а-а». Я гадал, может, подразумевается бранное слово «шалава», и просто пропускается третья согласная. Тем более песня была, очевидно, про ноги какой-то женщины. Но я как-то раз спросил у отца, и он сказал: «Нет». Про слово «шалава» я лишь знал, что оно бранное, но не знал, что означает.
Отец в своей молодости, до меня, был на квартирнике этой группы, когда единственный раз был в Питере, куда у него была командировка проявить плёнку от саратовской киностудии. А когда Силя (так звали лидера группы) году в девяносто шестом приезжал с концертом в Саратов, отец на него уже не попал. Но на него попал и даже встречал Силю с поезда товарищ отца — какой-то брат Дэцла, который жил в Саратове, тоже Толмацкий. Этот Толмацкий был хиппи, не учился, не работал и рано умер. Он, до меня, предлагал отцу уехать в Питер и влиться во всю ту тусовку, но отец сначала учился, а потом сразу ввязался в семейную жизнь — из-за того, что зачал меня с мамой по пьяни.
Домашние задания я делал с утра до полудня, а уроки были и по субботам тоже, но не самые строгие, и поэтому как-то раз с утра я включил телевизор и Рен-ТиВи. Там шло что-то детское, судя по значку Фокс-кидс, но, при этом, это был фильм. Оказалось, там шёл сериал с детскими ужастиками, назывался «Мурашки». Там была вот эта максимальная Америка спальных малоэтажных районов. Все эти их большие обустроенные отдельные дома у каждой семьи, большие игрушки у детей, всё большое, отсутствие темы крохоборства, сытые американские лица и клетчатые рубашки из девяностых по гранжу, и вечные пикники и Хэллоуины. Такой идеальный мир был идеальным местом для невроза разными плохими предчувствиями.
Была какая-то серия с психотической сценой на тему розовых внутренностей гроба. Хотя, может, это было во Фредди Крюгере. Там, типа, кто-то попал в огромный бесконечный гроб, никак не мог из него выбраться, и со всех сторон были эти розовые мягкие стенки. Тоже, короче, была в Америке эта розовая тема. Она навсегда у меня стала ассоциироваться с похоронами.
Но я попал уже на самый конец этого сериала. К концу марта он закончится.
В конце февраля мы с мамой ездили на Мостоотряд в лес. Был мороз и солнце, а с берега тамошнего озера был виден Саратов, и я думал про одноклассников, которые все были там. А обратно мы доехали на девятом троллейбусе до конечной — ну, это где музей, как обычно, — и, как выходишь из троллейбуса, тут сразу был тот, так называемый, «дом с пельменной». В самой пельменной с краю я никогда не был, но там был ещё один вход в магазин с продуктами — там были синие советские весы, там мы по пятьдесят копеек покупали булки «семечки», после которых, как я установил, слюни как раз таки и пахли наиболее кисло. А ещё там был отдел товаров-приколов. Там были вещи, типа какого-нибудь набора для имитации ножевого ранения. Можно было на себя нацепить, лечь как мёртвый — и как будто из тебя торчит нож. Было понятно, что нравственно-морально это всё как-то не годится. Там за витриной с этими товарами даже и не было продавца, будто никто не хотел это продавать.
А потом оттуда мы пошли в сторону площади, по стороне музея, и мы в него зашли, потому что там была выставка рептилий. Но мы не стали заходить, а решили взять из дома камеру и прийти с ней. И мы пока пошли дальше на площадь. В те дни — я не разбираюсь в этих всех праздниках — была какая-то Масленица, и на площади были соответствующие мероприятия. Там был столб, по которому мужики пытались залезть и забрать с верхушки какой-то приз. Только этот столб как будто облили водой — он был весь во льду, и было нереально по нему залезть без приспособ на ноги под названием «кошки». Но главное, о чём я думал — это «а как же, если сорвёшься с этого столба? Можно же сломать шею и лежать всю жизнь». Об этом же могла ещё думать мама, а остальной праздной толпе такие мысли, казалось, в голову не приходили. Тогда я думал, что они все дебилы. Я только к взрослости узнал, что всё ещё хуже — их забава на таких зрелищах была как раз в предвкушении трагедий.
Мы вернулись на выставку с камерой, и лучше бы я поскользнулся и разбил камеру по пути, потому что я наснимал кучу этого пресмыкающегося дерьма поверх ранних записей. Я, конечно, пытался следить, куда я записываю. Но там всё равно на кассете была путаница, и там ушла, например, бабКлава, ворчавшая и мывшая посуду на кухне в тот день когда-то, и другое. В общем — пиздец. Я записал скучную на той выставке игуану, питонов и как они заглатывали мышей. У мышей вытягивались и дрожали хвост и лапы — напоминало то, как я//// вплхзи рямзй рдюсёгл лна, — з ммё олённлн прэйзоъ ё нюпднюкёпы мс плвосё. \\\\
Ориентировочно в то время вечером по телеку прошёл какой-то странный российский подростковый фильм. Я привык, что всё, что наше подростковое — это про прилежных пацанов, всякий Ералаш. А тут были какие-то белобрысые шкеды, которые курили, напивались и гонялись за девками. Была сцена, как они//// ннбплэрпёаяыр ею кжлё б яякг — сэк моюй олияеюкё аэя ом япдйж ёу ожрщияйж. Впрбяь \\\\сцена — где пацаны группой воровали арбузы из вагона — там самого трусливого, как всегда, переехало поездом, и потом был слёзный момент, как он явился главному герою в видении с разбитым арбузом и словами «вот, не донёс». Ещё на протяжении фильма главному пацану всё являлся призрак какого-то потерянного брата. Это было всё в духе того, как в фильме «Вор» пацану мерещился его родной отец. Для меня вот эти все сцены, начиная с той сцены Муфасы в небе в «Короле льве», всегда были самыми слёзными. Где-то в конце две тысячи двадцать третьего я разбирал в дневнике — почему.
Ну а ещё в том фильме была другая странная для меня тогда сцена.//// Ряй оэфякщ ющкё б пянюд, з жл вдяия нпёлдойя иянръ, мэ йлрннщф алвпсл гэк ё бэйдпмб яъиж зюппжмзж амкшу ююа. З ысё гяю мюхэля псэйз хсл-сл гвйяпъ нсйлз я чпюмэу я пэзнкг оанёу мжрви. \\\\Мне было непонятно вообще. Это всё, что я запомнил тогда из этого фильма. Фильм назывался «Американка» — я сейчас установил.
А, ну ещё в том фильме была сцена, где пацаны и мужики по непонятным причинам начинают толпой драться друг с другом. Отец уже рассказывал мне про этот феномен. Какое-то «стенка на стенку». Говорит, в его молодости это было — пацаны с одного района против пацанов с другого. Я не понимал смысла. Это снова было про добровольцев боли. И ещё с этим феноменом у меня связались кожаные куртки. В Заводском у бабВали внутри двух пуфиков из её комплекта мягкой мебели хранилось тряпьё, и там лежала кожаная куртка из отцовской юности. Он говорил, что смогу носить, как подрасту. Но было очевидно, что вряд ли, потому что она была прям старая. Но вскоре, как потеплеет, как я припоминаю, кожаную куртку стал носить Гужвиев. И это будет некоторое время очередным моим одеждным фетишем.
.:::.
>>> Часть 34 текст 6. Начало влюблённости в Катю Ильину и почему на пару с Гужиком,,, признание Кате в спортзале,,, начало//// кнвбн жмугкщпсяю \\\\.
.::::. В школу я ходил уже исключительно ради перемен между уроками.
Тяга к компанейству у меня была всегда — во всём: начиная с тех рисунков себя с братом в детстве и моих начатых и не развитых рассказов, где у меня была говорящая ящерица-друг, кончая тем, что абсолютно все мои любимые фильмы, которые я перечислял в своей биографии, кроме «Форреста Гампа», были про компании. Я представлял — себя, Гужика, Арика. Я, конечно, в мечтах хотел быть в компании главным и самым продвинутым, как главные в моих фильмах. Я был Джеком Доусоном, Гужик — Фабрицио, ну и так далее... Вот только «далее» было само собой разумеющееся... У каждого главного героя моих любимых фильмов была возлюбленная.
В компанействе с Гужиком я был основным зачинщиком. Я поэтому ещё к нему и прицепился — он был ведомый. И я был склонен сначала составить план, разъяснить его, и только тогда мы начинали его воплощать. А если инициатором чего-то нового был он — что реже — то он это сразу просто делал, а я, видя, к чему он клонит, подключался и развивал тему. Так мне, в принципе, тоже нравилось. Это было нужно для разнообразия и развития. Но главное, чем мне нравилось компанействовать с ним, чем мне нравилось компанейство в принципе, — так это тем, что я становился в разы смелее. По крайней мере, так я чувствовал тогда. Потому что, если бы копнул слегка глубже, то сразу бы увидел, что то была не смелость, а возможность в случае неудачи разделить вину с компаньоном. Поэтому я и вмешал Гужика в историю с Катей Ильиной практически одновременно с возникновением интереса к ней в считанные дни. Я бы мог ему про неё не говорить и снова бы сох по девочке секретно, как я сох по всем предыдущим. Но я решил, что лучше пусть у меня будет конкурент — я знал, что он подхватит эту тему в качестве конкурента, потому что всё наше компанейство основывалось на соперничестве и подколах друг друга (я потому и не могу называть это дружбой), — чем я снова буду призраком. Тем более она же ему была не нужна — я знал, что он прицепится только ради сопернической игры. А если Катя заинтересуется нами в принципе, то она разберётся и увидит, у кого из нас оригинальный, неподдельный интерес.
В то время Катя Ильина была в подружечном союзе с Леной Дубининой. Лена Дубинина — это которая с диснеевскими глазами и немного Бьёрк. Во взрослости с восемнадцати лет у неё сразу фотки с парнем, поездки в Париж, потом — «Мерседес» и сеть кофе-шопов по Саратову и даже в Москве. Какое-то видео на ютубе с ней посмотрел — она там глупо заявляет, что это она всё сама, и что мужчины ей не помогали. Ей помогало всё — и особенно её мужчины.
А Катя Ильина... Она есть на детской кассете со второго класса и на той фотографии, где ещё Ермакова, Березина, и я к ним всем спиной. Карие глаза, но волосы ближе к русым. Она была резвая, совсем не как Маша и всякие Березины. Она жевала жвачку, хихикающе перешёптывалась с Дубининой, могла бы даже дать отпор физически. Она, естественно, ходила на физкультуру. Носила серёжки. В отличие от Маши и Динары, Катя наполовину//// яъию мон пдзп, унпъ ё гл рёу ммп э ммйэ онм ърн арг дцд кг еляи. Кюолйняжмр — нпл рвир,\\\\ а на вторую половину — про дружбу. За счёт её резвости я видел её не скромной возлюбленной в уединении со мной, а в компанействе с нами. Ну, в общем, как «Парк юрского периода: Два», «Годзилла», «Мумия» и прочие компании… Я потому и не ревновал. Такая, как она, всё равно будет только с самым главным и лучшим. А кто из нас с Гужиком главный и лучший — мне было понятно. Лет в пятнадцать она мне в интернете писала, и у неё тоже уже был бойфренд. Только он был из самого далёкого района Энгельса под названием «Мясокомбинат», и у неё, кажется, было без Мерседесов и Парижей.
В общем, это было где-то в районе моего дня рождения. Мы с Гужиком выжидали подходящий момент, чтобы выразить Кате наш интерес к ней. Я в начале гимназии рассказывал, что иногда физкультура проходила в миниатюрном спортивном зале в подвале — вниз по третей старой лестнице. Из-за резинового пола и зеркал на стене он был больше похож на тренажёрный. Ну и вот там это и произошло. Я уже не помню подробностей. Все были игривые и озорные, а мы с Гужвием — уж тем более, главные балбесы и непоседы. Наверное, мы сделали это через воздушные поцелуи, когда она смотрела в нашу сторону. Она начала перешёптываться с Леной и другими. Уже скоро весь класс заметил наши признавашки. Было совсем не до урока и не до каких-то там упражнений. Я воспринимал, что мы с ним были два инвалида, сумасшедшие, поражённые любовью — нам можно было ничего не делать, а только слать ей поцелуи один за другим. Я был весь в экстазе и эйфории. Впервые в жизни так близко подшагнул к мечте. Казалось, вот-вот мы с ней сойдёмся, и я наконец смогу смотреть в глаза и общаться с желаемой девочкой — почти ровесницей и равной мне во всём, а не со слабоумной Алиной и вундеркиндшей Аней, которые были на несколько лет меня старше. Тот день чувствовался самым лучшим в жизни, а несколько последующих дней мы с Гужвием только и делали, что слали ей эти поцелуи всякий раз, как она на нас посмотрит. Когда я в классе смотрел на Гужвия за его партой, он тут же театрально посылал очередной, а сам при этом соревновательски косился на меня. Когда он делал этот жест рукой, у него пальцы выгибались в обратную сторону — он был из «гнутиков». У меня никогда так не выгибались ни пальцы, ни локти. У меня всё тугое, как палки. В ближайшие сроки и все одноклассники, и учителя, и мои родители уже знали о нашей с ним... Даже не знаю, чём.
Потому что, конечно же, она ответила нам абсолютным неприятием. Когда рядом были такие, как Ерокин, Королёв, Болдырев и Эльчин, для пятёрочниц, из которых была Катя, мы с Гужвием были просто какой-то назойливой глупостью. Мы были глубоко из второго эшелона пацанов, может, даже уже третьего. Потому что между нами и первым эшелоном были уже более спокойные Арик, Макаров, Крючков. Хуже нас с ним был только дёрганный Евстифеев, над которым мы иногда смеялись. Но даже это — только казалось. И, кстати, это, возможно, только мне казалось, и только я об этом всём думал. А у Гужвия, может, и не было таких разделений. Я делил по уровню чувствительности и ранимости. Знал бы я, что по этой системе я на самом деле был не то что во втором или третьем эшелоне — а вообще в тридцатом, или сколько там всего было человек в нашем классе. Вообще вне. Ну и ещё, конечно, для всей этой темы с влюблённостями было на пару лет рано. Межполовых компаний ещё не было. Но мы отступать не собирались — мы только начали.
.:.
___Часть 35.
___Часть 35.
.::.
________________Мне 9 лет.
.:::.
>>> Часть 35 текст 1. Кровавая кассета от Гужика,,, первая компьютерная игра,,, мои поздравления близких,,, безответная влюблённость в Катю,,, к бабе Вале там баба Лена,,, тётьЛюсин Валера с фаберликом.
.::::.
Кому-то в классе уже исполнилось десять лет, а мне — только девять. В классе на перемене ко мне в своей манере — с ужимками и через силу — подошёл Гужвий и вручил какую-то кассету. Он даже ничего не сказал, просто махнул, мол, делай с ней что хочешь, и ушёл. Это была, очевидно, инициатива его родителей. Позже, когда мы как-то с мамой оказались пешком на углу Чернышевского и Соколовой и зашли там в магазинчик, там был отдел с кассетами, и его, как я понял, держал его отец.
Кассета по обложке была каким-то среднебюджетным ужастиком про вампиров, называлась «Подвиды — Камень крови», и дома я не спешил его смотреть — после фильмов Мистер ужаса, уже зная, как много в ужастиках такой категории недетских сцен.
Видимо, на этот день рождения отец, всю жизнь мечтавший о яхте и путешественнической жизни, читавший Жюля Верна, книги которого в красочных обложках, но с невыносимо скучным для меня содержанием стояли у нас на полке, купил мне первую в жизни компьютерную игру — «Виртуальный шкипер», гонки на яхтах. Она на нашем компьютере не шла, только я этого не понимал. Всё там зависало, текстуры не грузились, картинка двигалась со скоростью один кадр в секунду. Я кучу времени потратил, пытаясь привыкнуть. Только годом позже я пойму, что у нас просто пентиум первый, а для игр нужен пентиум три или пентиум четыре. Не знал я ещё всей этой темы, что в компьютерах всё вечно устаревает, и я уже тогда думал, что это я что-то не умею. Так начался мой конфликт с компьютерами, добавивший тремя годами позже к всеобщей депрессии.
Так же, видимо, в этот день рождения отец снова был с Ивановским фотоаппаратом, и мы собрали всех моих игрушечных рептилий на две табуретки, поставили их на мою кровать и сфотографировали со мной между них. На память о детстве.
А про кассету от Гужика я не ошибся. Когда я потом дома один посмотрел — это был явно самый жёсткий ужастик, что я видел. Там сразу были фонтаны крови, у главного вампира она без конца текла ртом. Куча гробов, жуткие замки. Там от него пыталась скрыться красивая темноволосая девушка, которая и сама уже превращалась, бегала по ночному городу босиком, а когда превратилась — это было всё в стилистике немого нуара — зашла в рок-клуб, охмурила парня-рокера, и когда они уединились, укусила его в шею и начала пить. Я не знал, что этот фильм был из состава мини-сериала и что в следующей серии, возможно, эта героиня ещё будет жива. Поэтому, когда в конце была сцена, что она осталась в подземном склепе переждать день, и на неё сзади накинулась и утащила вглубь уродливая ведьма — для меня это было каким-то супержёстким концом.
Судьба этой кассеты в итоге была такова, что я никак не мог её просмотреть целиком: один дома почти не бывал, и ближе к лету я дерзнул посмотреть её с мамой в квартире — и она зашла в зал, я не успел выключить, а там была как раз эта кровавая сцена с героиней и металхэдом. Мама сказала: «Это что такое, давай выключай быстрей», — и заставила меня пойти и отправить эту кассету вниз по мусорной трубе.
***
Сохранившийся набросок поздравления на Восьмое марта.
-------начало вставки-------
Мама, Мурка - поздравляю, счастья радости желаю! Мурке всяких там котов - маме добрых мужиков. Я, никита поздравляю вас с 8 марта. От никиты.
-------конец вставки-------
«никита» я так и писал, с маленькой буквы.
Ещё сохранилось поздравление деду — то ли на двадцать третье, то ли на его день рождения, в День космонавтики.
-------начало вставки-------
Деда, деда поздравляю
Деду, деду я желаю:
Бровь не хмурить никогда,
Поплавку тонуть всегда
Пивом тачку заправлять
Окуней всегда таскать
-------конец вставки-------
***
Я всецелостно был в истории с Катей. Мы с Гужем начали за ней ходить по пятам по гимназии, соперничествовать, когда попадали в её поле зрения, стараться подсесть к ней ближе. Ну точно уже не помню всего набора активностей. Записки… Да, по-моему, записки с ребячеством ей кидали. Мы и в принципе перекидывались записками без конца друг с другом. Она нам ничего не кидала и не говорила. Воспринимала нас дурачками.
На восьмое марта в моих цветочных магазинах, куда я продолжал заходить, я всё хотел купить и подарить ей какую-то орхидею. Цена была не детская, и, хоть, может, у меня даже уже и хватало своих накоплений на такой подарок, в итоге я всё-таки решил, что не нужно. Всё как в «Коллекционере» опять, хоть уже и не призрак...
А Маше Ермаковой, будучи на//// йэюмбкмл анеятдвдкжз\\\\, пересмотревшим «Титаник» и вдохновившимся символично-вещевыми сюжетами типа «Сердца океана», я привёз ту её тетрадку, которую выкрал в прошлом классе. Я подошёл к ней на перемене, молча отдал и ушёл. Она спросила: «Зачем она мне?».
На праздник я был на Фрунзе, смотрел там «Слабое звено». Там был выпуск, где были Боярский, Жириновский, Мармеладзе и другие. Жириновского я уже с каких-то пор заприметил ранее, и он был моим любимым политиком. Он и тут тоже отжигал, но его всё-таки выкинули как слабое звено. И там после выкидыша всегда давали что-то сказать, и мне запомнилось, как он там всем раздал — гляньте этот кусок. Я чувствовал родственное в Жириновском. Все его воспринимали клоуном, а он, тем не менее, вроде как был прав и чувствовался выше всех, по крайней мере всяких таких Боярских. Точнее, глубже. Чем глубже — тем выше.
Был и у бабВали. Очередной «Классный журнал». Там к ней стала захаживать её знакомая бабЛена — добродушная мелкая бабулька, которую я воспринимал в духе тётьЛюси — как неформальную подружку. Она работала медсестрой или санитаркой, жила в хрущёвке рядом с местом, где была разрушенная хрущёвка в моём очень раннем детстве, и у неё были маргинальные дети-алкаши. Пару раз она ещё упомянется в моей биографии.
А у тёти Люси в то время я тоже, кстати, был, с мамой. Это которая мелкая бабулька, мама Валеры, маминого двоюродного рыжего брата. В Энгельсе, в районе «Мелиорация», дальше бабКлавы, тоже в хрущёвке. Ну, примерно в то время мы к ней ходили, плюс-минус сколько-то месяцев. Мы там просидели до вечера. В стенке с посудой в главной комнате всё так же стояла статуэтка цыганки, которую я боялся в детстве, как и вообще цыганок, которые своруют меня от мамы. А потом туда пришёл Валера и ещё какие-то люди, и Валера начал презентацию косметической продукции. Ну, это которые Орифлейм, Фаберлик и подобные секты. Валера, демонстрируя какую-то мазь, помазал меня и попытался убедить остальных в каком-то эффекте. Он, может быть, уже вышел на его раннюю пенсию, потому что он был военный. У него от первых жён были те его двое сыновей — Паша и, старший, Дима, который, по моим биографическим подсчётам, осенью следующего года уйдёт в армию, и вот он для них и очередной жены суетился и занимался всяческой деньгодобычей. Это он, как стервятник, выждав момент, когда мама в моей молодости разосрётся с истеричной — от которой генетически я и унаследовал садохистический невроз (потому что у неё к маме было именно это) — бабКлавой в конец и уедет со мной в Санкт-Петербург, в итоге охмурит бабКлаву и захапает дом на Фрунзе.
Но у себя именно в то время я не помню садохизма — в смысле издевательств над Муркой или чего-то в этом духе, или//// мабояфжбэлзь рдюсёгл лна ол мвпйлйызс нюж вн ёябщфэлзь. Япе ысл мэхзкюклпы рнавя, йлбгэ ю кмлбн нпланбжк апвкю мгёл. Ю ърнп йиюро ёв ашй ям ярннсэ плвлт — ь з лд яъи глкя мгёл. А рхеюг пюл яъиж япе иязжд-рн гархзв йллснмкщлъв, кю змслоът ю нднггнюцёаяи мэ сл, фрн э мгпввпэхзяюк,\\\\ вместо выполнения задач, и шёл на тройки и пару раз уже и двойки, но в целом мне не помнится стрессовой атмосферы в тех месяцах. И мама редко бы могла пороть, пока отец с нами. Ну, а главное, конечно, то, что те месяцы были сильнейшим временем по дофамину — каждую поездку в школу предвкушались новые эпизоды с Катей.
.:::.
>>> Часть 35 текст 2. Катя оплевала,,, слюни,,, про мою брезгливость,,, неправильные словоупотребления в нашей семье,,, в школьном дворе с Катей и Дубининой,,, сексофобия.
.::::.
Чего только стоит тот день, когда мы с Гужвием настолько её достали, что она нас оплевала. Это уже было глубоко в весну, была какая-то солнечная перемена, она жевала арахис и запивала минералкой. Мы были у неё с Дубининой на хвосте, поднимались за ними по центральной старой лестнице на наш третий этаж. Они уже поднялись и завернули за угол, мы поэтому с ним поднажали, но как только мы тоже ступили на этаж — Катя вывернула из-за угла и выдула изо рта на нас воду. Больше всего досталось мне. Я был в толстовке, и на ней были мелкие крошки арахиса. На Гужика тоже попало, и он трогал пятна и изображал, что ему приятно. А я, хоть и изобразил так же, совсем не сказал бы, что мне было приятно. И дело тут не в том, что она так к нам относилась — это для меня пока была фигня, я воспринимал это испытаниями, через которые надо пробиться. А в том, что я просто брезговал, и причём уже невротически, уже в моём духе. Когда другие думали про то, чего бы говорить ртом, я думал про сам рот и про слюни. А как не думать и не нервничать? Или я планирую слать воздушные поцелуи всю жизнь? (Я был ещё блаженен, что-то там планировал.)
Я только сейчас хронологически понял, что я упустил один эпизод, потому что тогда у меня этой брезгливости было меньше, а в следующем классе, на который я его определял, он был бы уже невозможен. Так вот, когда отец ездил со мной в гимназию во втором классе, когда были те адские подъёмы в шесть утра и походы на остановку по морозной тьме, и мы так вот с ним утром съезжали как-то раз в нашем вонючем ссаниной лифте, и он уже пару минут с прихожей квартиры жевал жвачку, я спросил, нет ли у него для меня. Он молча дал мне свою изо рта. И он ещё смотрел — смогу ли я. Я тогда смог. А он потому и смотрел так, потому что уже ещё с более раннего детства я отличался брезгливостью к слюням. Не мог пить из одного горлышка после родителей или из одного бокала. Когда приходилось пить из одного бокала — я поворачивал и прислонял губы над ручкой, где точно никогда никто не прислонял. И когда меня поздравляли с чем-то и хотели поцеловать в щёку — что особенно любили бабВаля и отец — всегда была эта тема, что я вырывался.
Кстати, у нас в семье, как, наверное, и не только у нас, было множество неправильных словоупотреблений. Например, вот, «бокалами» мы называли то, что правильно называть кружкой. А мама всю жизнь любила слово «психоз», им она называла совсем другое — невроз. Ковырять пальцы у неё — это психоз, тревожиться — это психоз. Я только годам к двадцати семи, когда образовался и понял, что произошло, искоренил из употребления это не имеющее отношения к нашей истории слово. А сколько раз мама произносила его в общении с людьми, а, может быть, и с учителями, и в кабинетах врачей, а потом и я всю молодость — и как непоправимо это нам нагадило, когда его слышали люди, близко нас не знавшие, но знавшие правильное значение этого слова!
В общем, мы ходили за Катей по пятам везде, кроме, разве что, женского туалета. Её в гимназию приводила и забирала бабушка. Уже теплело, и она вместо шапки носила меховые наушники — это которые как головной убор, я первый раз такое видел. Она с нами не разговаривала и не отвечала, и у нас не было вариантов, чем разнообразить наши подступы к ней. Мы превратились в комаров, которые не решаются сесть на жертву, к которым поэтому привыкаешь и перестаёшь замечать.
Но перед весенними каникулами в конце марта был очень счастливый день. После уроков к вечеру было уже светло, и, может быть, там было так, что у нас отменился последний урок, потому что ни за кем пока ещё не пришли, но все могли уже выйти во двор. И Катя ходила с Леной по тамошним асфальтированным дорожкам между газонами за забором, а мы с Гужиком прятались от них за стволами деревьев и пытались незаметно приблизиться как можно ближе. И тут им, для разнообразия, надоело морозиться, и они тоже начали прятаться и подкрадываться ближе, от чего мы, соответственно, стали пятиться назад. Это самое большее, что у нас с ней будет за все девять месяцев нашей влюблённости в неё. Я постоянно в фантазиях гонял эти воспоминания о тех прятаниях за деревьями, только я развивал их в то, что мы бы не смогли от них скрыться, и, выглядывая из-за очередного ствола, я бы оказался лицом к лицу с самой Катей.
////Огифюр ннкэскм, хсл йллйнгскм р лвлю ысл ашйя пдзпнсмаёэ. Лн кмв зкрднгркм, хдй ьпм ющкл гиэ Асёяждяю. Мм ед рндг лр кге савбяи. Э б пкввтычдй влвт э пюл ояопйэет, йэи лл вче мс впрбзт гванфгй савбяи. Бю ё лкмвёг мюхэлъ рнам ямжнюрпю — мр, зонйг лнюпъ дг япюзжф Ыкщхзкмб, йлрннщд рязжл одюэцвпйёк еюзаоъяюмёгл п бгблхйэкз ж кг еюмёкяижрщ аш, — нподэбзнмбэйз яъ ряз ёв. Кс пм впсщ, аотюм амблою — юмюижрщ аш. Ъря кяиъцёцдоияь алэжкъ бгблхдз земанюёвля кмлбн бгв — мс йзпгпэртнщ ё зоитопсяю бм нгяиъмшу ёпслозж кывдж зе гвррпая нняпдйгрплн. Мл блр я цгк р гнсвёу йсёфжм яъи йлодкъ пми яньёмё? Ре, ляягпкмд, мв б пдзпнсмаёж. Э кг фжсэй кжвбг кж лвмлз ёпслозё, ммглямлз ймдж, кж лвмлз поякпкьфзё лввзужмоизт оожфл-снюбй б ннимбрь отднс. Адевд арг онм зюйрь-кжарвы акэпсксэ тзаспр лэрднж, иязсэ-лзюсгщ сёоякжэ мс ажнмрими едкчзкщ, рпэлрижплаяяцтыпю ля анонпёэсёг ёлсводосдйщф онягркжх. Мл т кдкэ ющкл мв ьпм. Э бслэй мон ге езямс, онм вд нюрзодммшглмшг йюмвоъ, онм пм, хсл б ге пкрхяв лкг пговоы яъим потблдв пэпрзюжшаяпъ нмгёрдиэл м ёлсводог з мвз. Ммэ т кдкэ ёу лраёояию. Ляорниъйл, кюрзмкщин ммэ ашйя нпл рвир — ямс ляорниъйл нкю р лвлю мсюжпэйя онбжсвйдж з вдппсям. Ж лля псэлдп онм огйо дцд юмкщцд и ойдбсэцглр тфгакмлр влвт, олпкв квря, б рдфгмёг змслонам отннкзнсэппю нднаъв олёмэлзь б пувод пдзпя. \\\\
***
.:::.
>>> Часть 35 текст 3. Живой уголок в маленькой комнате,,, купили белку Зосю,,, фриковщина с расстёгнутой ширинкой.
.::::.
Приближалось лето — и опять тема живности. Это, к счастью, будет последнее лето по живности, но и самое насыщенное. У меня также было уже много растений, летом я планировал завести ящериц, ужа. И в итоге на Льва Кассиля, сохраняя свою спальню в средней комнате, я выклянчил себе ещё и маленькую комнату целиком. Родительская большая кровать снова переместилась в зал. Наконец-то было всё как я хотел — целая комната под домашний зоопарк. Там, по-моему, оставался компьютер на его компьютерном столе на колёсиках, какие-то книжные полки, офисный стол, на котором мама, получается, тут уже больше не чертила — да она и вообще уже очень мало чертила по сравнению с ранним детством. И ещё швейная машинка тут стояла, которой никогда никто не пользовался и служила лишь для прыжка с неё на большую кровать, когда я был мельче. Вот в эту маленькую комнату я перенёс все цветы, которыми я называл растения, разложил там те булыжники с дамбы и расположил в угол ту рогатину ствола вишни.
На каникулах мы с мамой ходили в оттаивающий лес на Мостоотряд. И я принёс оттуда буквально гниль. Мы опять сходили до того болота, куда я спускался когда-то в ходе нашего с ней пикника в том месте, кадры с которого есть на кассете, и я в этот раз черпанул мох с его берега и припёр его домой. Я собирался развесить его на этой рогатине, чтобы выглядело как в тропиках. Но через несколько часов дома из этого мха вдруг зашевелился и вылез не то слизень, не то какой-то червь. Мне стало мерзко, и я нахер это выкинул.
А потом мы с мамой поехали на «Ниве» на наш энгельсский колхозный базар, и там в то время в самом дальнем конце были уже только совсем свиньи, а ближе теперь ещё был ряд под навесом — и тут были рыбки, крысы и подобная мелочь. Мы шли вдоль лотков — и вдруг там была белка. Торговал ею мужик лет тридцати пяти, но, скорее всего, ещё моложе, потому что в детстве даже двадцати-пятилетние кажутся мужиками. Темноволосый и длинноволосый. Ну прям как я хотел. Я уверен, что я возжелал белку больше из-за того, какой этот чел был крутой. Вокруг у всех были все эти хомяки и попугаи, а он с этой белкой был в центре внимания — и ещё и сам идеальный по длине и цвету волос. Нигде, кроме горпарка, не жили в нашей области никакие белки. Мне, в общем, просто хотелось быть крутым. Так же, как и рептилиями, и как и с большинством моих увлечений в жизни, не только в детстве. Двадцать процентов максимум — подлинный интерес к теме или предмету, какое-нибудь эстетическое влечение, а всё остальное — комплексы и желание выделиться.
Он ради сделки ушёл с базара, и на нашей «Ниве» мы с ним поехали к нему домой, где у него была большая клетка для неё в придачу. По воспоминаниям, цена была близко к скоростному велосипеду.
Дом его был в частном секторе, возле входа в лес на Мостоотряде. Там был не отдельный дом, а барак на несколько квартир. Мы прошли в квартиру — везде темно, никаких лампочек не работало, маленькие комнаты, и одна была целиком со всяким вот этим зверьём. У него был террариум, и он мне показал больших тараканов. Тараканов я не понимал. Но в целом я был очень впечатлён этим мужиком. Это было как длинноволосые мужики с крутыми большими видеокамерами — ну и вообще, в принципе, как длинноволосые мужики. Или как тот некий художник там же, недалеко, возле Волги, который во дворе собирал живописные коряги. Или как тот Великий дядя у Лены с Машей. Я хотел быть как они. Других шансов выделиться из всех пацанов и привлечь внимание девочек я не видел. Всяких (не)мелочей, типа той, что этот белочник жил с тараканами, а не с семьёй, что у него не было машины — я в детстве не замечал.
Мы загрузили клетку и поехали. Мы, вроде, его снова подвезли до центра города. Он на прощание сказал мне помыть руки, прежде чем возиться с белкой. У него всё было правильно и по уму. У него-то подлинный интерес был на сто процентов.
Мы поставили клетку в моей средней комнате. На клетку с внешней стороны был прицеплен скворечник — она туда-сюда в него залазила. Белку мы назвали Зося. Выпускать её из клетки мы не решались — непонятно, как вообще её брать. Так смело её брать, как белочник, я боялся: слишком у неё были резкие движения и острые когти. Моргнуть не успеешь, если она прыгнет тебе в глаза. Целый день мы, в общем, сидели возле этой клетки, что-то ей скармливали. Мурку тоже подпустили к клетке, и она сидела, мотала головой туда-сюда. И в какой-то момент мама слишком глубоко сунула палец — и Зося её куснула. Мама всегда с молниеносной реакцией сразу выдавливала кровь, когда резалась. Так и в этот раз — сразу несколько капель на полу. А ещё нужно было мыть полы в квартире в этот день как раз, и пришлось их мыть мне. Вот такой был, в общем, первый день с Зосей.
***
В гимназии, несмотря на тот обнадёживающий день, когда девочки нам подыграли, больше обнадёживающего ничего особо не было. Хоть бы ещё оплёвывала — но нет.
Всё это начинало действовать на нервы. У меня и без этого были все те другие прото-сексофобские проблемы, проблемы «отбирание меня у мамы», «чужие люди», комплексы и другое, и даже физическая брезгливость — так теперь начинала просматриваться проблема невозможности связи и вовсе, при которой, соответственно, невозможно разобраться с первыми.
В этом классе англичанка приходила и вела свой урок в нашем классе. Светлана Геннадьевна в это время сидела на задней парте и проверяла наши тетрадки. За те несколько лет гимназии англичанок сменилось две или три, но все они были молодые, наверное, по двадцать пять или моложе. Они не были стройными, и я поэтому в них не влюблялся, но всё равно за счёт такой молодости они всегда были самыми приятными учителями и наименее строгими.
И вот в один солнечный урок английского я там выходил к доске что-то отвечать, и тут англичанка подозвала меня близко к себе, она собралась что-то мне шепнуть на ухо. Говорит: «Сейчас выйди из класса и застегни ширинку».
Но я был в отчаянии и поэтому подсознательно в тот миг решил: «Да пошло всё, всё равно ни хрена не получается» — и застегнул ширинку прям там же, на виду у всех. Весь класс ржал, особенно Гужвий, злорадный соперник, который, когда я попадал в просак, всегда заводился протяжным «Аааа» и заливался постановочным смехом. Я тоже смеялся — по тому самому механизму, объяснённому когда-то в начале биографии, в эпизоде на пляже.
Это был первый, какой помню, инцидент моего фриковства, начавшего развиваться параллельно половому отчаянию.
***
.:::.
>>> Часть 35 текст 4. Дубоносов и Слава Сталлоне,,, Слежки с Гужиком за Катей,,, Лена с Машей в гости,,, по церквям с классом.
.::::.
С каких-то пор, после каких-то инцидентов, в которых чуть ли даже не Ерокин с кем-то из них поцапался, стало заметно, что пацаны в параллельном пятом «Бэ» классе были дерзкими и агрессивными. Совсем в этом плане не похожий на наш класс. Помимо прочих, там был какой-то Дубоносов и Слава. Первый был большой, тупой, медлительный и грубый, а второй — мелкий, резкий, дерзкий и с жёсткими тёмными волосами, а чертами лица напоминал Сильвестра Сталлоне (я его пока знал только по фильму, где он играет армрестлера, но уже скоро узнаю и в других, и это его «стальное» амплуа в связке с инцидентом со Славой, о котором сейчас расскажу, будет сильно укреплять моё самоощущение себя психослабаком). Его одноклассники его звали Славик и уважали. С Гужвиевым общие проблемы у нас были с Дубоносовым — он искал, до кого доебаться, и он особенно приметил нас. И было то, что мы с ним убегали от него по коридорам, хоть тот и не старался догонять, а лишь шёл дальше, как крутой, и смаковал, что от него спасаются бегством. Но один раз, перед физкультурой, мы заходили в раздевалку, а оттуда ещё не вышел этот пятый «Бэ», и там случился какой-то конфликт, и на меня выпрыгнул тот второй — Слава. В большинстве моих драк в жизни, так же как и в драках, которые я наблюдал со стороны, дерзкие агрессоры делали приём — захват сбоку рукой за шею. Так же тот сучара Серёжа на Фрунзе, так же и тот пацан после филармонии. Почему-то этот приём меня всегда парализовывал, и я сразу оказывался на земле или позорно к ней наклонённый. И вот так же — и этот Слава. Он меня сразу позорно повалил и держал на полу, а я ещё чувствовал, как он воняет потом. Потом мы расцепились, и уж не помню, плакал я или нет, но, кажется, нет. Но это был суперпозор, и, хоть Катя его не видела, я чувствовал, что она всё поймёт по моему растрёпанному и взбудораженному виду. Что все девочки теперь поймут. Это вообще в принципе первая моя драка в гимназии и позорный нокаут. Гимназия перестала ассоциироваться только с нежным.
***
Я сейчас обнаружил, что помню очень мало знаковых моментов про оставшийся апрель и учебную часть мая. Бесконечные догонялки и слежки за Катей по коридорам. Главное, что случилось в апреле — это то, что мы с Гужиком начали следить за ней после школы. Гужик к тому моменту ездил свои несколько остановок в школу один, и его никто не забирал, поэтому он был свободен. За мной приезжали, но я начал договариваться, чтоб приехали позже.
Катю забирала короткостриженная бабушка, и они либо шли тем же путём, как и Ермакова — до Вольской и по ней вниз, либо обходили квартал с другой стороны — по улице Горького и так же шли вниз. Вот мы с Гужиком начали с малого — сначала проследили за ними до Вольской и потом один квартал вниз. Катя знала, что мы на хвосте, и пару раз оборачивалась — и это был сразу суперэкстаз оттого, что она про нас думает. Но мы сразу шугались и убегали. Один раз убежали во двор дома Вольская двадцать, и там ждали. Но дальше идти в первые разы мы всё равно не решались. Потом в какой-то раз мы их просто потеряли.
Дома у себя я, как раньше, носился с видеокамерой, снял в те дни Зосю. И я был в большом энтузиазме по Кате всё равно и всё пересматривал посвящение гимназистов полуторалетней давности, где теперь всё внимание было на ней, а не на Маше. И я как-то взял видеокамеру на Фрунзу и, сидя на главном диване, где мы всё играли в дурака с бабой и дедом, я дал бабе посмотреть в глазок, кто такая Катя, а кто Маша. И она про Машу сказала: «Вон, какая красивая», а про Катю: «Да ну, какая-то головастик». У Кати там был на голове бант.
Ну а потом, это было близко к маю, когда Катя с бабушкой пошли по второму пути — по Горького — мы с Гужем тогда пошли до конца. На углу Мичурина и Горького был какой-то филиал Политеха, там у входа была молодёжь — среди них мы легко терялись. Дальше вниз — ещё какой-то колледж. Могу ошибаться, но как будто в какой-то столовке в тех зданиях бывал Арик, как будто у него кто-то там работал из родителей. Он был безотказный, и мы иногда привлекали его к нашим темам, а в будущем привлечём и к слежке до её дома. Но пока мы были с Гужем вдвоём. А те шли вниз и вниз, пока мы перебегали от столба к столбу и всегда боялись, что упустим из виду и потеряем. Они повернули на Бахметьевскую и дальше — до какой-то маленькой улочки и по ней снова вниз. Где-то в пятиэтажном доме — Белоглинская, пятнадцать — они заходили в маленький продуктовый магазин. Не помню, было ли у меня к тому времени уже моё сталкерское понимание, что, когда цель заходит в магазин, будет казаться, что она там пропала, что ты её потерял, что она давно должна уже выйти, — но это только так кажется, и рано или поздно она всегда выходит. Наверное, вот тогда я в первый раз и уяснил это. Это же вообще была первая полноценная слежка. Ну а потом они вышли, обошли и зашли во двор этой пятиэтажки — там был стандартный хрущёвский двор, но уже зеленела трава и солнце уже припекало, и всё это было в центре Саратова, и поэтому совсем не было совковского дряньского ощущения, как в хрущёвских дворах в Энгельсе. Они прошли через двор, зашли в первый подъезд дома Вольская, восемь дробь три, ну и вот и всё. Мы сели у подъезда соседнего дома — в ожидании хер знает чего. Лично я вкушал компанейство с Гужиком, связь с Катей хотя бы таким путём — в общем, социализацию, а также просто адреналин недетской ситуации того, что нахожусь вдалеке от школы, в неизвестном чужом месте, занимаясь занятием, которого явно все так или иначе против. В «Ералаше» такого уже не было.
Я где-то в те дни спросил Гужика://// «Я хсл сш флхдхъ о мвз бгкэры?». Пяй, змвбю мгпвв олнй олвнибт йддюк а ммрпгкё з тякряежплаяи н Ияпг, э модбпсэакьй вд лвдпми, б рдт дг гвацэхыёу хрякюф, йлрннщд яъиж япд жж иязжф-рн якгпсли, ммэ зт слбгэ цэпсл млпзию. Нплпсл олвпрбнж. Км, понючёаяь т Бтдю ърнп блнплп, с йгмь б бнимбв ашйз ннордиъмшг офдкщ ёё сжкщкня. Ь тдг фсборблаяи, фрн акыякглмлпсщ олхдйс-пм подюсдп сэинам дг, унпэ окъой ммрпгкщлът ругм арг дцд ющк лдмммьрдк. Кс ё лкг ющкл зкрднгркм — мэ онюбёйыкмл йз э мссё. Ймёвр, мм — пюй ед? З вджпсяжсвйыкм — нк сэи ё нпадпжк, цпм тмсвй ющ о мвз игёэры а ммрпгкё (кс пмкщин мм лд пйэёяи «нюжбгсшкз»). \\\\
***
В апреле к нам приходили Лена с Машей. Мы собрались вокруг клетки с Зосей, и гостьи были уверены, что её можно выпустить и они с ней совладают. И, заперев комнату от Мурки — а то непонятно, подружится ли она с Зосей, — мы решились. Они просто подставляли руку, и Зося забегала им на плечи, лазила по ним, а они хохотали. Я бы до хера боялся за глаза. Они обращались с ней так, как будто всю жизнь занимались белками. Позже мама сказала, что у них вроде бы даже фамилия — Белкины. Они посадили её на лесенку моего турника, она там лазала, и потом перепрыгивала на них, и им снова было весело. А я, в общем, был как всегда.
***
Пятого мая была православная Пасха, и, видимо, в этот или соседний день было православнутое мероприятие от гимназии — нас посадили на автобус и повезли по церквям. В автобус мы загружались на другой стороне Мичурина, там же, где всегда стояли машины. Ни о каких церквях вообще не думалось. Думалось о Кате, которая сидела через пару мест впереди, а мы с Гужиком — сзади, чтоб наблюдать.
По церквям нас в тот день знатно помыкали. Как помнится, мы были и на Музейной площади, и в большом соборе на Соколовой, где, по усиленным воспоминаниям, была какая-то тема с захождением нас всех в тубзик где-то на территории двора. В тот час было пасмурно, как помнится. Я не помню, была ли тема, чтоб все девочки должны были быть в платках. Кажется, Светлана Геннадьевна была. А потом нас привезли и высадили на городской площади, где мы все втиснулись в ту маленькую церквушку на Радищева. После неё нас пешком довели до церкви возле Липок. Ну а после неё мы все пешком пошли в сторону гимназии — по Радищева, до улицы Советской и по ней — к Горького. К тому моменту уже было солнечно, и на подоконниках дома на Горького, четырнадцать дробь двенадцать, грелись мухи, и я, зайдя в поле зрения Кати, умело поймал одну — единственное, чем я мог попытаться впечатлить. Думаю даже назвать эту часть биографии «Ловец мух».
В гимназии уроков в тот день не было. Казалось, никому уже не нужны были никакие уроки, подходило время лета. В такие моменты, то есть в такие дни без уроков, я был максимально социальный, максимально ни на кого не злящийся. Зло и антисоциальность наступали в дни, наполненные погаными контрольными, математикой, холодом — и когда, при этом, все другие дети, даже трудные Гужик, Евстифеев, были как ни в чём ни бывало. Вот тогда сразу включалось и прогрессировало то восприятие и отношение, описанное в эпизодах про порки в начале первого класса.
Потом было аналогичное автобусное мероприятие ко Дню Победы. Нас повезли, соответственно, в Парк Победы. Помню, что мы ходили между танков, заходили на площадку «Журавлей». Прошли потом на смотровые площадки. Больше не помню ничего. И это последний раз, когда я там был.
***
.:::.
>>> Часть 35 текст 5. Продаю тюльпаны,,, фобия кровяного давления и аорт,,, моё сочинение в классе,,, слежки,,, иголкой исправляю помарки,,, школьный журнал на память,,, назойливость Кате,,, в горпарк с классом.
.::::.
Я могу опаздывать на один год со следующим воспоминанием — про продажу тюльпанов, а также с другим, летом, из этой серии, — но пусть будет в этом году. Это было, в общем, накануне девятого мая. Мы с мамой были на Фрунзе, а там, в огороде под грушей, рядом с забором с Гавелами, уже были тюльпаны. И мне предложили попробовать их продать. Сами деды ведь практиковали продажи излишков на мини-базарчиках — я рассказывал.
Ну а с тюльпанами вот с утра девятого мая я пошёл один по Льва Кассиля на улицу Горького, и там, перед «Сто первым» магазином — в котором летом покупалось пиво и мороженое — я пристроился рядом с бабульками. Они там постоянно сидели, продавали всякие семечки, воблу и цветы. Я очень быстро распродал свои цветы. У меня появилось несколько розовых свинячьих пятаков в своей копилке, и уже появился смысл поменять их у мамы на бумажные.
Наверное, за сто или даже сто пятьдесят рублей уже перевалило к концу весны две тысячи два. Скоростной велосипед стоил примерно от тысячи, а проезд в Саратов — где-то три с половиной рубля.
Я уже бывал на Фрунзе почаще — мне не терпелось стрельнуть на дачу, не терпелось, когда всё наконец расцветёт и гады повылезают.
По Первому каналу началась «Русская рулетка» — втройне жёсткая передача, где сразу были и отталкивающий Пельш, и неожиданное проваливание невезучих участников в чёрную дыру там же, где и стояли, и, в их ожидании этого, ещё садистское отображение их возрастающего пульса.
Как и кровь из вены, я не выносил темы пульса, сердцебиения, давления и перетягивания конечностей. У бабКлавы был аппарат для замера давления — надувающийся хомут на руку, который свистяще заводился, как Гужвиев, когда начинал свой злорадный смех. Мне изредка тоже мерили, и я не мог выносить, когда он сдавливал, а ещё даже хуже — когда сдувался, и я чувствовал пульс. Это напоминало и напоминает о хрупкости человеческого анатомического устройства, а то есть — о смерти.
////Кюолкмы-тммльлт, цпм я сл бнгль ю гшг гркяи, фрн а орньчдй цигмв — иноры жкё йэияь-сл лшцхэ.
\\\\Как-то раз я, наконец, спросил у отца, зачем взрослые протягивают и кладут на что-нибудь ноги. Он объяснил: «Кровь, опустившаяся за день в ноги, растекается — и сразу хорошо». От осознания этой анатомии мне хотелось удавиться, и было тяжело с тех пор смотреть на людей, протягивающих ноги. Кстати, вот, в свою очередь, «удавиться» я воспринимал образным выражением, описывающем какое-то комичное раздавливание самого себя. Ещё не знал, что это про повешение. А что касается повешения, то я пока ещё не знал, что там умирают от перекрытия крови. Я думал — от невозможности дышать, что для меня было чуть более терпимо, чем манипуляции с кровью.
А один раз, на Льве Кассиля на кухне, когда я был без майки, отец остановил меня и посмотрел мне на грудь. У меня там пульсировала кожа. И он говорит маме: «Смотри — сердце». Ад собой.
***
После майских праздников на домашнее задание было сочинение примерно на тему: «Чем хочешь заняться летом, описать идеальный день». Наконец я развернулся на полную. Там было и про Зосю, и про всё. Результатом было то, что Светлана Геннадьевна решила устроить мне звёздный час. Она, раздав проверенные тетрадки с сочинениями всем остальным, сказала: «Мне тут хочется вам прочитать одно, которое написал Никита». Я, наверное, весь покраснел, пока она читала. Я не рассчитывал, что это услышат одноклассники. Она поторопилась. В том рассказе были описаны не только идеальные события, но и то, каким бы я хотел быть в идеале сам. И в этом и загвоздка. Я ещё не мог тягаться с Ерокиным, Королёвым и отличником Болдыревым. Я же ещё не был как тот белочник, как крутые мужики. Мне требовалось встать на твёрдую землю, прежде чем соперничать с титанами суши. И, будучи озвученными на весь класс, эти влажные фантазии о себе идеальном, которые учитель, видимо, восприняла за реальность, это сочинение — вот именно что сочинение — звучало как дешёвый понт, за который мне теперь придётся отвечать.
***
Не помню, как так могло получиться — ведь меня в гимназию возили родители, но, видимо, меня как-то раз довезли до площади, а дальше — я сам. Гужик был без охоты пускать в своё внешкольное пространство, мы на грядущее лето с ним даже телефонами не обменяемся. А я хотел обо всех знать всё, а когда скромность не позволяла навязаться, то тогда я был хренов сталкер. Вот, мне нужно было знать, где он живёт. В общем, я приехал заранее, и я прошёл по Киселёва и встал на тротуаре, он просматривался в обе стороны, и я бы по-любому заметил, из какой двери или подворотни он выйдет. Там везде были вонючие Сэ Жэ Фэ дома. А на другой стороне улицы был саратовский Ритуал — главное похоронное агентство. Туда подъезжали все эти автобусы. Я стоял и думал: «Вот же блин, тут жить». Чуть дальше там было ещё одно такое агентство, а сильно дальше — и ещё третье. Самая похоронная улица города.
Ну, вскоре он вышел и пошёл к троллейбусу. Я был дальше того, откуда он вышел, и поэтому он меня не увидел. Я его догнал, и мы, уже не помню, то ли вместе пошли пешком, то ли, что вероятнее, он доехал на троллейбусе, а я пешком, чтоб не тратить.
Позже, наверное, этой же весной мы снова с ним уже запланировано встречались у его дома, и тогда мы дошли вместе. А сначала у его дома он там ещё что-то забыл и возвращался, и я, банный лист, хотел было пройти с ним в подъезд, но он сказал ждать тут. Я спросил, почему так, он сказал: «Ну, там коммуналка, там всякие трубы…».
В тот месяц была какая‑то история с взрывом на проспекте Кирова — там аж кто‑то погиб. Мама сказала, что это было на углу Горького и Кирова, где был её любимый обувной магазин (и ненавистный мне из‑за скучности), и я постоянно про это вспоминал, когда там проходил. Такие мои вспоминания я часто называю «моменто морэ».
Компанейские слежки за Катей — это было основное, о чём я думал всё то время, и я без конца напевал те песни группы Выход.
В течение весны я уже не помню заездов в гараж, как описывал зимой. Я, кажется, засаживался и высаживался уже у подъезда, а отец дальше разбирался с машиной сам, а может, они осмелели и уже оставляли у подъезда.
Один раз я заметил, что мама, всё ещё чертившая иногда какие-то чертежи, берёт иголку и ювелирно соскребает какую-то помарку на бумаге. Я попробовал эту технику в исправлении помарок и ошибок в тетрадках, и мама была не против. Я даже носил иглу на уроки, и были попытки что-то так исправить в тетрадке Арика. Но как-то эта тема быстро вскрылась учителем, и я закончил с этим.
Я всячески пытался засветиться ради Катиного внимания, и была возможность делать это в момент поздравлений именинников. Я же рассказывал, что именинника выводили к доске, и кто хотел — вставал и высказывал ему какое-то пожелание. Был день рождения Ирины Юриной, а я накануне где-то услышал, что «юридический институт» — это для самых крутых. Плюс это вязалось с её фамилией. И вот, не понимая смысла слова «юридический», я пожелал ей, как вырастет, поступить в такой институт. Светлана Геннадьевна сказала: «Хорошо, юристы нам тоже нужны».
***
Пора заканчивать описание этого учебного года, остохерело, блять. Я, блять, в аду это сижу пишу.
Третий класс был последним классом начальной школы, то есть тех классов, где все уроки ведёт одна училка. Последний класс со Светланой Геннадьевной с её ретро причёской.
Нам, каждому ученику, изготовили по альбому, где на каждой странице была фотография каждого из нас, и мы где-то в течение недели передавали их друг другу, чтобы каждый подписывал в каждом альбоме под своей фотографией пожелания или что хочет тому, кому предназначался этот альбом. В альбом для Кати я, конечно, понаписал — и всё мелким почерком, чтобы уместить побольше. Там я, вроде, и про ящериц понавставлял, в общем — выдал. Весь класс уже знал, что я рептилофил, это окончательно распространилось после зачитки того моего сочинения.
Гужвиеву я тоже много понаписал, и он мне, вроде, тоже. «Вроде» станет после две тысячи пятого года.
В последних днях мая у нас был запланирован поход в кафе всем классом. Насколько помню, были разговоры, что это будет в полуоткрытом кафе напротив консерватории, но в последний момент поменялось, и было выбрано кафе в Горпарке.
Нас, вроде, привезли на автобусе. Родители тоже ехали, они добирались то ли в другом автобусе, то ли своим ходом.
Мы все зашли через вход в парк со стороны улицы Рахова. Мимо всех этих лебединых прудов и белочных дубов, на полуостров, где сейчас на карте кафе «Ветерок». Там была площадка, и на ней столы под деревьями. Это был идеальный уже солнечный день, как лето — вокруг всякие свисающие в воду ивы, утки и люди в лодках. Были шашлыки или что-то такое. Я с пацанами без конца бегал в догонялки. В общем-то, это всё, что я помню. До самого вечера это было, и не хотелось, чтоб это заканчивалось. Это было, наконец, то, что надо — никаких уроков, школы или даже церквей и хождений между танками, а просто, в идеальном месте города, игры с одноклассниками, у которых ни у кого не было между собой конфликтов, рядом родители, шашлыки и любимые девочки. И это кафе не чувствовалось как какая-то прощальная встреча. Мы все там расстались как будто так и не доиграв в догонялки. Я уехал просто ждать лето, чтобы первого сентября подкрасться и коснуться Гужика со словами: «Ты — вада».
.:.
___Часть 36.
___Часть 36.
.::.
________________Третий класс кончен. Лето.
.:::.
>>> Часть 36 текст 1. В учёбе всё хуже и разбор причин,,, к репетитору английского,,, всё больше улицы Петровской.
.::::.
В закончившемся третьем классе, в изучаемых предметах, уже давно требовалось не просто запоминать — как раньше все эти таблицы умножения, переводы слов в английском, простые правила, — а ещё и понимать. Я не понимал ни хуя. Объяснения, разжёвывания — на меня это ничего не действовало. И я, конечно же, винил себя. Думал, что я тупой, слабоумный. Я так буду думать ещё очень много лет — в этом я действительно был тупой, это была одна из главных ошибок жизни. Я же в будущем постигну пару сложных тем — грамматику английского, устройство музыки. Я постигну их, потому что они мне были нужны. А тогда, в детстве, просто не было никого, кто бы объяснил мне меня. Что я — человек, живущий не по течению, не «со всеми», а отдельно, и целенаправленный. У которого изучение какого-либо фундаментального предмета, поэтому, всегда начинается с непосредственной потребности его знать для прикладного применения — и иначе быть не может. Это не я был тупой, а образование — тупое. Или, скорее, намеренно не рассчитанное на то, чтобы обучить всех. Оно было ситом, чтобы просеять определённую часть людей — плывущих по течению, тех, у кого всё пойдёт само собой. Их будет достаточно, чтобы составить интеллектуальную часть населения, полезную государству. Если бы все всё понимали и учились на золотые медали — кто бы тогда шёл мести улицы и в армию? А с теми, кто не попал ни туда, ни сюда, ни в третье, а остался на сите, государству дешевле решить вопрос по цене питания блюдами из капусты.
У меня прикладное применение фундаментальных знаний в будущем не может быть мотивом к изучению. «Я хочу переехать в Америку, и поэтому мне надо выучить английский», «я хочу сочинять музыку, и поэтому мне надо понять, как она устроена» — это всё ни о чём. Развитие в предметах у меня всегда выстраивалось из мелких инцидентов возникновения конкретных задач, актуальных здесь и сейчас, острых потребностей или интереса. Ничего этого не было в школьном образовании. И никто не объяснял, что происходит, во что меня ввязали. Родители, а также те учителя, которые искренне хотели научить — независимо от того, какие были цели у системы образования, в которой они работали, — все они старались, ругать их не за что. Просто все их старания были насмарку.
В общем, в последнем классе я подкачал в английском, и поэтому с самого начала лета, а может, даже ещё с мая, была тема, что мама устроила меня к репетитору — недалеко от дома. Это была взрослая женщина, она была учителем английского в мамином детстве, в школе. Ни мама, ни отец — никто вообще в моей семье не знал никаких зарубежных языков. Отец заявлял, что знает украинский. Он даже когда-то мне рассказал, что «стул» на украинском языке называется «серчальник». Меня это рассмешило из-за сходства со словом «серить». Я сейчас загуглил — и я не вижу никакого серчальника в результатах. Возможно, даже это была отсебятина. Он же — любитель развлекать.
Первый раз к этой репетиторше мы ходили с мамой. Это было на улице Тельмана, дом пять. Мы дошли туда по маленькой асфальтированной дорожке снаружи дома Тельмана Три А, которая соединяла Зелёный переулок и улицу Тельмана. Это будет очень популярная у меня дорожка с каких-то пор в будущем. Сейчас, видимо, это было после дождя — поэтому я и подозреваю, что это могло быть ещё в мае — там, кроме этой дорожки, всё было в лужах, в грязи, в каких-то люках и всяком говне. Там везде была прям мега-срань — во всех этих ёбаных энгельсских дворах.
Квартира этой репетиторши была точно как наша. Такой же панельный дом, и такая же угловая трёхкомнатная.
Мама выдала мне связку ключей от дома для этих походов. Несколько раз я ходил к этой репетиторше. Мы сидели у неё в зале — там прям также светило утреннее солнце, как и когда оно светило на Льве Кассиля, когда я психанул играть «Гаудеамуса». В какие-то моменты я бы хотел точно также психануть и с этим инглишем — потому что я ни хера не понимал. По-моему, я там чуть не разревелся один раз из-за этого. Я только в двадцать два года смогу наконец понять этот ебучий язык. А тогда всё было бестолку год за годом — только самооценка покрывалась ранами.
Ну и последнее, связанное с теми занятиями, — это то, как я возвращался домой один раз. Там, где асфальтная тропинка выходит на Зелёный переулок, есть люк. Он, вроде, с говном — коллектор какой-то. Он всегда был переполнен и тёк, и надо было перепрыгивать грязь. И в этот раз мне показалось, что там сухо. Я рискнул, наступил — и по щиколотку, всем ботинком, погрузился в срань. Вот это я, в общем, запомнил. А не английский.
По дороге от этой репетиторши, проходя с Зелёного переулка к Петровской улице, перейдя которую и вправо за хрущёвку — сразу попадаешь, считай, в наш двор. А если влево, то там был мой второй детсад. Вот напротив этого детсада, через Петровскую, был вход в так называемую «оптовку». Эта оптовка — одно из мест, без которых мама не могла жить. Там, хоть она и называлась «оптовка», можно было покупать в розницу. Выглядело всё как внутренний двор, в котором по кругу были здания и двери в магазины со всякими продуктами. В самом начале была селёдка. Вот теперь там мама покупала селёдку из бочек, поскольку на Льве Кассиля того базара уже давно не было.
Мамины походы на оптовку и мои к репетиторше были началом всего этого места: мы раньше тут почти не ходили, а чуть позже мы уже постоянно будем тут ходить. Петровская улица была односторонней — по ней неслись машины со стороны Саратова, и это был наш основной путь возвращения из Саратова домой на машине: от пляжа — по этой Петровской, и дальше — во двор.
Ну а теперь — про чисто летние события.
.:::.
>>> Часть 36 текст 2. Кенвуд,,, срамная тема и дофамин,,, Террариум Гребенщикова,,, сложная тема с идеальной музыкой.
.::::.
Ввиду того, что весь прошлый учебный год мы с отцом и мамой были сильно втроём, дядь Серёжа был редко. Но метко. Как я говорил, он подарил ту кепку, которая мне была велика. Он, возможно, подвозил нас с мамой с какой-нибудь драценой из Саратова. А в последний раз вообще хорошо поддал — подарил маме музыкальный центр «Кенвуд». Фирма такая. Скорее всего, он подарил его ещё весной, потому что воспоминания о лете того года начинаются сразу с Кенвуда. Он был синий и стильный — совсем не такой, как те огромные музыкальные центры на две кассеты, которые я видел в магазинах бытовой техники (хоть мне они и больше нравились, потому что в них, казалось, есть дофига всего). Этот был для одной кассеты. В нём было радио, а ещё был дисковод для Си Ди дисков. Мы поставили его на книжную стенку, к окну, на которое идёт коридор квартиры. И дядя Серёжа в придачу дал ещё сразу диски. Я на некоторое время засел с ними к этому музыкальному центру. Полюбил я их — за то, какие они красивые, как они блестят с другой стороны. Диски ассоциировались с двухлетней давности началом компьютера и предвкушением кучи интересного. Потому что тогда, два года назад, помимо компьютера — я не упоминал — был ещё диск с программой «Архикад», в которой мама должна была бы работать, но ничему сложнее, чем то, как включить компьютер и её открыть, не научилась. Диски у меня сразу вызывали кучу дофамина и предвкушение интересного — я сразу убегал серить.
////Ь, ямнючд, й ыслкт апвкдкж лпнеляи, фрн э ляндюэ пднжсщ. Ёкдклн пттми, нсмпййдклнж йэияхинж, э мв боэйёк дбтфжл езбизй оллномл. Йлбгэ рруяь — рн нпьк оояес бгсорбл, ё рнюжр онггяитхгмёг зсцё зкрднгркмвл, зсцё блёллемлпсвз. П лвмлз орннммш — жмпгпвпмлг ммгаммьйн вдсгйэфзы, зюй э ред кмлбн ояе б язлбпэтзё нпкдфюк. Я п ботами пслонкщ — з пяйю бгувияужю аъещбэйя нпввцрарпазв зкрднгркмвл з мшрчдкжд сбводклнорз. Тягпвлмлпсё б ляижцёж ёлсводолнам (а хиясс, ля взоид ж пюй вяигд), ёйз сбводклнорз а рповуд иязми-рн ёяпгз. Рэкъв онжюплъв пвцдкжю э мозкжлэй я рвитквъ аъигжэлзь йэияхиз. Йэияь-сл ряэжщ рнюлкмвл мвобэ р внсюлёлднбзфгрзми пзордйми. Йлбгэ ю яъи нбжм, сл, лрклезя виюбксэ йзфжмзс, пнмонямгёа ърн оякгд моёпяклъйж нжсрюкэкз, лкг ющкл мэпслйызм зотпм, хсл ю аътмгёй ёё псаежйэ й ёднияис, инпмплг ющкл мэ рпгмв лвегр мёк ё бэлмлз, ж пюмугбэй, ннйюсшаяь оёпызми. \\\\
Ну а теперь — снова к дискам. Они были музыкальные. Там была группа «Секрет». У них я, конечно же, отметил песню «Моя любовь живёт на пятом этаже», а также пентатоническую «Домой». Потом ещё какой-то диск был... Ещё был акустический фламенко-гитарист Армик. К нему попозже вернёмся. …Вот такой, в общем, был дядя Серёжа. Не какие-то там «Ремиксы хитов группы Скутер» он слушал. Ну а главный диск — изначально, конечно, из-за названия — был этот: Террариум — «Пятиугольный грех».
Отец такую музыку любил и знал. Он сказал, что на этом диске поёт какой-то Гребенщиков. Но там были ещё другие певцы. Один из голосов был тот, который часто можно было слышать по радио — блеющий Сплин.
Музыкально все композиции на этом диске были идеальные и гениальные. Но, если я хочу чтобы эта биография хоть отчасти была с оглядкой на научные принципы, я должен сделать пометку, что без контролируемого исследования (и именно как-то на одном мне и в том возрасте, и именно с определёнными критериями идеальности и гениальности, генезис которых, причём, будучи и в свою очередь хронологически исследованным, очищенным от вероятности возникновения их не заранее, а параллельно первому восприятию) я не могу заявлять, что эта музыка настолько удачно оказалась идеальная для меня (в смысле даже по моим критериям идеальности), что это не был всего лишь феномен «первой услышанной музыки», подозрения о котором я выражал уже ранее в своей биографии, когда писал о музыке из своих любимых фильмов. Ну, то есть, феномен того, что ту музыку, которую первую услышишь — вот её и её композиционное устройство и посчитаешь идеальным на всю жизнь. Лично я, конечно же, на сто процентов считаю, что эта музыка — Террариум и музыка из моих фильмов — именно удачно попалась идеальная для моих вкусов, что мне реально именно повезло услышать её первой. Тем более, например, вот — был же диск группы Секрет, и оттуда я не услышал ничего цепляющего, кроме тех двух песен. Как и звучала отовсюду куча другой музыки по радио и из телевизора, и прошла она, тем не менее, мимо моих ушей, была воспринята пустой. Ну и бесконечные примеры такого же в будущем. Но, повторяю, для весомости моих заявлений о том, что мне повезло, должны быть исследования и эксперименты...
Просто насчёт музыки — это очень важная тема. Во взрослости я потерял последние шансы на социализацию из-за расхождения с людьми во вкусах, когда они не видели идеального в том, что я восторженно почитал. А я, тем более, обычно просто ненавидел то, что ценили другие люди — настолько там всё было далеко от моих композиционных идеалов. Я буду возвращаться к этой теме.
Этот диск стал саундтреком ко всему этому лету. Он не оставил равнодушной и Мурку. Она уже выросла, и у неё включились взрослые инстинкты. Она начала приходить на песни с этого диска. Начинала как будто искать кого-то, мяукать. Там часто были те слайдовые гитарные ноты. А у меня был ещё детский голос, и я мог очень высоко пищать. Это есть на видеокассете. У нас сформировалось такое развлечение: я уходил в другой конец квартиры, начинал так мяукать — и она прибегала ко мне через всю квартиру, или, если закрыть дверь, скреблась там и изводилась.
.:::.
>>> Часть 36 текст 3. Ящерицы в маленькой комнате,,, идиллии и садохизм с Муркой.
.::::.
А в маленькую комнату дверь теперь всегда была закрыта и запиралась затыканием на тряпку — в первые же поездки на дачу я припёр ящериц. Они жили в аквариуме на подоконнике. Одна зелёная ящерица была беременная, яйца прощупывались в брюхе.
Ранее в этом аквариуме весь год была земля, оставшаяся там с прошлого лета, и в ней там валялась какая-то фигня, похожая на косточку финика. И вот, может ещё зимой, я из интереса взял эту фигню и как-то её раздавил, что ли, и там была слизь. Это было явно что-то биологическое. Я вспомнил, что прошлым летом у меня пропала гусеница в этом аквариуме. Сообразил, что это была куколка. И где польза фундаментальных знаний? Треть жизненного времени, наверное, я к тому моменту уже выкинул на всяческое изучение теории — от нахождения в школе до залипания над своими энциклопедиями, — и всё оказалось абсолютно бестолку. Я всё равно раздавливал куколки — я их либо не узнавал, либо уже забыл про них.
Балкон уже был всегда открыт, и Мурка полюбила туда выходить, а вскоре, каким-то образом, она прознала путь до пожарной лестницы там. Это ей надо было запрыгнуть на поручень нашего деревянного остекления балкона, дальше — вправо, по какой-то узкой кромке к железным конструкциям лестницы, и дальше спрыгивала там вниз на ржавый пол, где мы бы никак её не достали. Её видно было только если сильно высунуться с балкона. Ну и ещё эту лестницу, и как Мурка там лежит, было видно из средней комнаты. Это был пиздец — она могла сорваться, пока перелазила, и хер знает, почему мы это позволяли.
Мама постоянно с ней тискалась, она называла её Мура-му. А отец начал называть её Римма, и он ещё брал её руками за обе передние и за обе задние лапы, и двигал их, изображая её скачущей, подзвучивая «тугдук-тугдук». Она всё это не любила — когда ею играются — она была уже взрослая и интеллигентная. Играть она любила только тогда, когда сама захочет. И у нас постоянно были эти жестокие игры — жестокие в нашу сторону и сторону мебели. Она драла кресла, драла нам руки. У меня они были все в длинных царапинах. Но это были игры. Есть на кассете, тройка эпизодов. В одном из которых она на горчичном кресле с другой кошкой (я эту кошку упоминать не буду, не помню откуда она была, на неделю она откуда-то была, Мурка с ней постоянно тусовалась и играла). Ну и вот в видео на горчичном кресле, я там показываю ей фигу... Вот — иллюстрирует моё отношение к ней... То есть, без жёстких издевательств, просто всё тоже, что и весь прошлый год — пугания, какие-то подкидывания её, разбегания на неё, как будто я её схвачу. И я бы и схватил. Но не бил бы. А просто, так запугав, в итоге заобнимал бы. Главный смысл запугиваний и подобных игр, хоть и вдохновлённый садохизмом, был в попытках воспитать у неё доверие ко мне. На эти пугания меня провоцировал сам факт того, что она меня боится — не мог я с этим ужиться, и слишком был одинокий и отцовский по отношению к ней, чтоб принять её просто за кошку, а не личность.
А ещё мы несколько раз выпускали из клетки Зосю и подружили её с Муркой. У меня в моей средней комнате ближе к двери стояла стопка из тех шести квадратных подушек, на которых я резвился в зале в четыре года. Когда Мурка с Зосей сошлись, они начали метаться друг за другом по комнате. Зося начала ещё издавать звук: «пввв». Наверное, она боялась, хоть и Мурка вряд ли бы накинулась, потому что боялась и сама. И вот, полазав по лестнице моего турника, Зося скакнула на те подушки, Мурка за ней, и там они начали по краю этой стопки лазать вокруг, как по стволу дерева. Мурка — на своих когтях, прямо как Зося. Это смотреть было целым аттракционом. И вскоре они уже точно не агрессировали, и попривыкли друг к другу. Но Мурка, конечно, быстро выдыхалась, и в конце уже лежала на этих подушках, пока Зося продолжала носиться, как ни в чём ни бывало. А этот звук «пвв» мы с мамой часто имитировали. По интонации он напоминал то, как выражают брезгливость словом «фу».
.:::.
>>> Часть 36 текст 4. Кельтские мелодии и пентатоника,,, на «Ниве» к грибному лесу,,, загон по сигаретам и первый раз покурил.
.::::.
Кроме как в гимназию на «Ниве», мы почти не ездили — много жрала. Но теперь летом мы решили повыезжать втроём, куда-нибудь недалеко, в районе бабКлавиной дачи. Снова эти долгие сборки с мамой, а отец, как всегда, пока ждал, играл на гитаре и на пианино. Среди других, на гитаре он всё моё детство играл песню «Кто виноват, что ты устал». Примитивная пентатоника, запомнившаяся на всю жизнь, неосознанно музыкально вдохновившая мою песню «Всё в дерьме» («Гокраф» в аббревиатурном варианте). Ещё всё моё детство он играл английскую народную мелодию «Анквайет грейв». У него была кассета Ричи Блэкмора. Это он считал, что это Ричи Блэкмор, но на самом деле это был альбом «Кельтик сикретс» Грега Джоя, который на российском рынке девяностых выставили как Ричи Блэкмора, и лишь в две тысячи восьмом, когда уже я сам давно буду увлекаться этим и разберусь, это выяснится. В описываемое время никаких этих имён я не знал — никаких Ричи Блэкморов, ничего про кельтскую музыку, никаких слов «кельтский», вообще ничего из этого, и самой этой кассеты я не слышал за всё детство никогда, я слышал только вот эту мелодию, и даже лишь только её первую половину, которую отец любительски набрынчивал, и это было очень скучно. Но, тем не менее, даже она, с атмосферой летнего вечера, когда он обычно играл на гитаре в зале, и солнцем, садясь светившем на висящую у нас над пианино несуразную картину девы с цветочком в саду, всё-таки создала у меня на будущее ассоциативный ряд для понятия «кельтика». Кельтика и мелодии этого направления станут потом ассоциироваться с летним вечером и каким-нибудь зеленым садом. Подобное уже было двумя годами ранее — при мелодии Мортал Комбата.
Но главным музыкальным сопровождением всяких таких наших сборов и Льва Кассильной суеты был конечно же диск Террариум, или просто «Гребенщиков», как мы его называли. Он играл каждый день, и когда он играл, вся остальная музыка блекла. Во всех песнях этого диска то и дело были отхождения от диатоники — вот поэтому она была настолько обособленной от остальной музыки и в память врезающейся. А если уж была пентатоника, то тогда только самые стильные приёмы по ней. Это вот рецепт идеальных композиций.
Мы проехали мимо поворота на дачу дедов, потом шоссе идёт через речку Саратовка, а дальше там есть поворот направо — и вот туда мы свернули. Там началась извилистая дорога в лесу, мы там останавливались, выходили, там, как помнится, росли ели, а под ними, в траве, — грибы. Потом мы проехали дальше и выехали на берег той самой речки. Тогда не было никаких интернетов и карт, и мне было супердофаминно там везде находиться: мне представлялось, что дальше эта речка вытекает в какие-нибудь болота, и там — миллионы ужей, гадов и прочего адреналина. И я сообразил, что та речка-ручей, питавшая овраг на даче, является ответвлением как раз вот этой большей речки, проходящим сзади лагеря Чайка, по низу того заросшего и, как казалось, очень ужиного леса, который я уже видел с той другой стороны. Ну, так и было на самом деле. И я дофаминил: раз уж не вдоль Амазонки, то тогда вдоль этой речки — пробраться в одиночку, со своей спортивной сумкой, с лупой, со всем снаряжением выживальщика — и выйти на другом конце леса как крутой.
В общем, тут был высокий берег, и мы спустились к воде, и я там сразу увидел ужа. Но я не поймал. Мы там просто походили, я, вроде, порыбачил на хлеб, и мы решили, что надо мне сюда приехать с дедом и порыбачить по-нормальному. А потом мы ещё поднимались и ходили в прилегающий, тоже еловый, лесок — там тоже были грибы, и мы решили, что туда надо приехать с тем моим справочником по грибам.
Вскоре мы съездили туда ещё раз специально по грибы, набрали каких-то — и дома впервые пожарили. В детстве я, вроде, никогда не ел грибы — это была не наша тема, никто не разбирался. Мы не рисковали и собрали только какие-то явно шампиньоны и лисички. Я стал обожать грибы, но особенно я стал обожать маринованные грузди, которые я тоже в то время впервые попробовал — кто-то нам поддал банку. Только грибы у меня не переваривались и высерались в том же виде, в каком проглатывал, и я осознал, что это бесполезная для организма еда — в лесу на них не выжить.
В общем, там были грибные темы в те дни, и будут ещё, а также будут ещё поездки в то место на той речке.
По вечерам мы выходили втроём на прогулки в парк, на набережную. Для заныривания было ещё холодно — начало июня. В ларьке за трибуной на площади отец с мамой брали пиво в этих коричневых стеклянных бутылках, деньги за которые я уже ждал в своей копилке. Я уже постоянно рыскал по земле в поиске денег, ну а ещё меня стала привлекать тема сигарет. Я видел, их продают из таких ларьков поштучно. Я видел, что в некуренном состоянии их фильтры — белые. Мне их стало очень надо — для меня это был дофамин по взрослости. Я уже вовсю выходил на улицу один за кузнечиками, и в какой-то день я нашёл на улице в пачке одну некуренную и спрятал её дома. Это было суперпреступление, мне бы была очень жёсткая порка. А потом я так явно помешался на сигаретах, что в итоге отец решил купить, чтоб я дома искурил её — для развития. Мы были втроём вечером: он сидел в горчичном кресле, а я — на стуле за столом, и мы начали. Меня всего продрало. Я не помню, чтобы у меня закружилась голова. Видимо, я сделал несколько затяжек, а остальное докурил отец. Маме это, конечно, не нравилось — плюс к тому, что она, в принципе, ненавидит всякую вонь, а уж тем более сигаретную. А на следующий день у неё оказались какие-то дела в каком-то посёлке далеко по шоссе от Энгельса, в сторону той деревни Узморье, дальше железнодорожного моста. Я поехал с ней на «Ниве». Не настолько дикая, но всё же деревня. Там был какой-то дом и какая-то тётка, и, пока у мамы с ней были какие-то дела по чертежам, я пошёл гулять в близлежащие холмы и рощицы. А с собой я припёр ту сигарету и спички. Было солнце, но холодно, и я спрятался на склоне какого-то оврага и зажёг её. Я думал, что я согреюсь за счёт курения. Я ни фига не согрелся. И я не помню, чтобы меня сильно шатало. Наверное, я снова бросил, не докурив, потому что всего, что связано с потерей контроля над организмом, я же нафиг боюсь. Как покурил — зажевал травой.
Там недалеко был низкий берег Волги, и вот я к ней подходил, и она была бескрайняя — километров шесть шириной, тёмно-синяя под чистым небом. Тётка, с которой у мамы были дела, дала какую-то сковороду, что ли, и мы уехали.
***
.:::.
>>> Часть 36 текст 5. Детство у телевизора,,, куча дофамина но некуда деть,,,//// ыплрнсюмпюжёж,,, \\\\фильмы от дядьСерёжи и поездки.
.::::.
Я, в общем, не пошёл на детскую площадку с июня, как прошлым летом. Торчал дома — с ящерицами и перед телеком. Ну, это когда не был на Фрунзе и на даче с дедами. Слишком часто мне нужды на дачу ездить не было — ведь ящерицы были уже дома. Одним утром я ходил в парк с банкой для кузнечиков. Какой-то пасмурный день. Посередине площади я встретил Аню с Алёной — они шли из музыкалки. Мы о чём-то коротко поговорили. Я, конечно, тоже показал, что не сижу без дела и занимаюсь хоть чем-то, но было ощутимое понимание, что, по сравнению с их скрипками и нотами, это, конечно, ни о чём: любой дурак может поймать ящериц и потом ходить в парк за кузнечиками.
Я мог выходить на улицу сколько захочу, но желания не было. У меня угасала мечта заводить игуану. После «Последнего героя» меня уже больше интересовала тема выживания — адреналин нахождения в лесу среди этих гадов. Мне поэтому становилось достаточно даже нашего леса. Про Амазонку, и вместе с этим английский, забывалось. Скоростной велосипед — это, конечно, круто, но этого мне всё-таки не хватало для стимула копить деньги. Это всё к тому, что я ещё не сильно уж прям горел желанием собирать и сдавать бутылки. Не было никакого дела, не было смысла. Я лежал у телевизора.
Примерно в то время я увидел комедию «Крысиные бега». Это был мой любимый жанр — как и «Итальянцы в России», как «Мумия» и прочие. Много персонажей, разные компании, у всех была цель и куча энтузиазма её преследовать. Вот это — жизнь, вот о таком я мечтал. Я всё представлял, что я с Гужиком и Ариком, и мы замышляем какой-то план, какую-то тему. Естественно, я сразу серил. Но я никогда не мог придумать, что это была бы за тема. В «Крысиных бегах» была красотка-актриса, куча ржачных сцен. Я обожал такие комедии, где комичность была не в долбаной болтовне, которую я не понимал, а в ситуациях. Где одна, и без того безумная, сцена — типа как итальянцы гнались на пожарке и слазили с лестницы на крышу преследуемой машины с главной героиней, а она и не возражала, и не удивлялась — ведёт в другую, ещё более безумную ситуацию: что та пожарка потом, без водителя, протаранила насквозь дом и вынесла на лестнице с другой стороны голую бабу в ванне. Как такое было придумать? Я мечтал придумывать такие ситуации сам, делать такие сюжеты. Но ни хрена я не мог. Каждый день я просыпался, надеялся, что что-то придумается, что-то вот-вот начнётся. А негде было ничему начаться. Ящерицы и телевизор. Ящерицы и телевизор. Я не был в той палате итальянцев, чтоб услышать про бриллианты, или в том казино, чтобы стать участником крысиной гонки. Дофамин переливал через край, а направить было не во что. Получалась какая-то дофаминовая депрессия.
Ещё в «Крысиных бегах» был актёр, который утонул в фильме «Американский оборотень в Париже». Этот фильм я тоже посмотрел примерно в то время. В нём самая запоминающаяся сцена для меня была та, где главный герой лежит и, насколько помню,//// рзоиявр ожрщиз ряймчкги ипэпнпиз-юйпозощ. Лт ю ммслк лрйнщбэгс бкэёя — ё сэк пмс пйнжлво о дг рпояхлнж лэкйлз я жвойэйд, з мм арзмцёй, аъмоъалти цводе нзлн ж ряддюк. Ю сёв след аняпэ унпгк мйэёяпърь б иплаяпж о гванфинж, кюцёляи нющвнщбэры а йгцпюф нднгг пмлк ърт ннес, бгв нкю, янигд мошрмээ ё рйгкээ, пзбжс ля кмв. Йгмь нп ьпми пзпсяужз лд инндёёйн — ь бод вче лд ёмэй л алйыхгл. Онм ёвдё швинпиз ж мщсли ь жэяъяюк. Р ннордиъмшкз пхвляйж ёё зжмл ьнмслтякряежз лннкяижжлаъяюкёпы. \\\\
Пока отец всё ходил в свой магазин, к нам днём стал снова захаживать дядь Серёжа, как раньше. На мамин день рождения он подарил кассету с фильмом «Шоколад» с Джонни Деппом. С ним я, кстати, видел фильм «Сонная Лощина» — он был вообще непонятный, но запомнилась сцена, как он вскрывал труп бабы, и на него прыснула кровь, и потом он сказал, что она была беременна. Про «Шоколад» — как-нибудь позже. Дядь Серёжа проходил, как обычно, на кухню — и в горчичное кресло. Ему наливался суп, он комментировал: «Хороший суп», «Горячо», а когда мама потом предлагала подлить, он говорил: «Нет, спасибо. Изжога». Я не знал, что такое изжога, хоть и у меня бывало как раз именно это. А про его изжогу мы с мамой вдвоём, когда, как мы любили, подшучивали над ним, говорили не «изжога», а «изжопа». Я, кажется, в последние годы биографии не напоминал, почему кресло горчичное. У него крошился поролон из сидушки и сыпался на пол, на паркет. Там под ним ещё часто сидела Мурка — не зная, куда деться от жары или убегая от моих запугиваний — и она пачкалась в этой горчице. Мурка ранее уже повадилась запрыгивать со стиральной машинки на бесполезную вытяжку над плитой и там лежать, свесив хвост и наблюдая за происходящим на кухне. И один раз, когда дядь Серёжа, проходя к горчичному креслу, остановился спиной к плите, она лапой цапнула его за лысину, зацепилась когтём, и потом там как будто даже взлетел какой-то клок из его седеющего остатка волос (скорее всего, это была пыль с её лапы). Он обиделся и надулся, а маму потом всю жизнь смешил этот случай.
У него уже была другая машина. Какая-то «мыльница» — так отец называл такие машины. Типа российской «десятки». Обтекаемая стилистика японского автопрома. Их стало появляться всё больше. Мы с отцом терпеть их не могли. Ну, только он терпеть не мог из-за ностальгии по ретро и ничего не имел против старых советских драндулетов. А я не любил и драндулеты. Мне нужна была элегантность Бэ-эм-вэ или агрессивная спортивность «Феррари». На этой машине — после «Нивы», совсем как на картинге — дядь Серёжа нас повёз на «Голубое озеро». Я, на всякий случай, упоминал это озеро в прошлое лето, но, скорее всего, оно началось именно в это. Это снова в сторону дачи дедов, потом дальше — по шоссе до развязки, а потом — поворот к Новому мосту, и вот, не доезжая моста, с правой стороны, за дорожным ограждением, — там было это озеро. Там был пляж и много машин, вода там была тёплая, и все уже купались. Озеро было большое и овальной формы — это был песчаный карьер, который затопило вместе с экскаватором на дне. Видимо, очень глубокое. Там было очень быстро глубоко, можно было разбежаться, прыгнуть и нырнуть. Вода по какой-то причине казалась мутная и голубая — оттого и название. Пластиковые полутора-двухлитровые бутылки распространились только в последние года три, и если зимой я их плющил и скатывался на них с горки, то этим летом я повадился брать их две под мышки и плавать с ними, не изматываясь удерживанием себя на плаву, а главное — не боясь утонуть и сдохнуть. Мы полюбили это озеро и решили сюда приезжать ещё. Когда возвращались по шоссе на скорости, ветер задувал в окно на лицо, и я не мог продохнуть.
.:::.
>>> Часть 36 текст 6. Чудик Саня Крылов,,, с отцом и пацанами на велосипеде,,, на базар,,, в аллергоцентр,,, похороны в подъезде.
.::::.
Дома этим летом, вроде, я читал Урфин Джуса, которого любил и рекомендовал отец — тем более он заодно попадал в список для чтения на лето. Я его понимал и поэтому более-менее осилил. Но я прям ненавидел читать — и особенно такое, где нет никаких влюблённостей. Больше всего я хотел прочесть «Коллекционера», но там было сложно, а когда начинался дневник Миранды — то вообще непонятно. Ввиду того, что к отцу в магазин заходили разные чудаки, он обрастал соответствующими знакомыми — и с каких-то пор появился Саня Крылов. Ему было тридцать четыре, ровесник отца, но он казался сильно моложе, потому что он был чудик. Когда я в будущем узнаю примерное значение слова «евнух», то этот Крылов будет первым, кто придёт на ум. Высокий голос, женсковатые манеры — хоть и обычная мужская внешность, темноволосый.//// Лт, нк ашй амлёи \\\\— это я парой лет позже узнаю. Он был физически крепкий, добродушный, безотказный. Чуть позже мне расскажут, что он пел в хоре в энгельсском оперном театре своим фальцетом. Но любимой его деятельностью было то, что отец называл «охмурение бабушек». Он втирался в доверие к бабушкам, просачивался к ним в гости, и они отдавали ему разные вещи. Причём, как говорил отец, он ни в чём не разбирался — он брал всё. Какие-то ценные вещи Крылов безвозмездно отдавал ему. Те книги, которые отец собирал как макулатуру — тоже приходили от Крылова. В следующие годы, когда буду ходить к отцу на его работы, я его часто буду видеть. И он ещё будет в биографии до юности.
В это лето отец, будучи водителем Нивы, хоть и не своей, и выглядя прям как настоящий глава семейства, был более уверенный в себе и бывал на Фрунзе чаще, чем в остальные годы. Там мы ему выкатывали из гаража тот большой чёрный велосипед, который мама когда-то мне купила ещё до Кросса, и ездили с ним вдвоём по дамбе и Энгельсу. Этот чёрный велосипед постоянно ломался, а один раз — прям конкретно, и тогда отец сказал: «Только маме не говори, но велосипед — говно».
Как-то раз я был на площади на велосипеде один, и я встретил какого-то пацана из первого класса — тоже на велосипеде, и с ним был ещё кто-то, — и мы полчаса ездили вместе и оттуда проехали на Персидскую, почти до Фрунзы. Там мы расстались и больше никогда не виделись. Это один из буквально десятка случаев на памяти за всё детство, чтоб я затусовался на улице с какими-нибудь пацанами, кроме моих основных двух приятелей — Артёма и Козлова (они будут позже).
С мамой и отцом как-то раз пошли на этот наш «колхозный базар». На подходе к этому базару, как я уже когда-то рассказывал, вдоль дома по адресу улица Саратовская, дом один, и дальше по бокам тротуара — располагались барахольщики. Я всё хотел приключений, и я там увидел книжку «Клады России». Мы купили её за какие-то копейки. Но я всё откладывал её чтение: там не было картинок. Она стала стоять на полке просто как очередная книжка-пурген.
А на базаре, на главном угловом входе, возле ларька с пирожками и гуляшами, мне померещилась Катя Ильина. Хоть и было маловероятно, чтобы она чего-то забыла в Энгельсе — да ещё и тут: половина детей моего класса, наверное, не были в Энгельсе ни разу. Но всё равно, пока мы ходили по рядам, я высматривал — вдруг её увижу.
Кстати, тем летом — скорее всего, это было именно тем летом — мы с мамой ездили в саратовский аллергоцентр по моей аллергии, и это было совсем недалеко от места Катиного дома. Только я не могу найти, где. По воспоминаниям и виду фасада он должен быть по адресу Бахметьевская, дом три, но сейчас там какая-то столовая — наверное, переехал.
Там была нестрашная процедура: нужно было просто дать руку, и на неё в ряд капали какие-то капли с аллергенами и смотрели: там, где покраснеет — на то и аллергия. У меня было на степные травы нашего региона, всякую полынь — мне всё рекомендовалось жить у моря.
Один раз, ближе к вечеру, нам позвонили в дверь. Мама открыла, а я сзади тоже в предбанник вышел. Какая-то тётка, соседка с какого-то этажа. Она сказала, что то ли у неё, то ли у её соседей — горе: кто-то умер. На что-то собирали деньги.
А потом я посмотрел вниз с балкона — и там приехал поганый зелёный УАЗ «буханка», и из подъезда на носилках вынесли и погрузили мужика.
А через пару дней началось. Собралась куча народа, куча бабок и дедок. Труп, видимо, ранее в другой момент привезли и занесли обратно в квартиру, и теперь его вынесли уже в гробу. Мама была дома, и я не хотел показывать, что мне это интересно — и поэтому смотрел в основном из своей средней комнаты. Но я всё же вышел на балкон или как-то встал повыше — и всё-таки увидел.
Лицо — как кукольное. Темноволосый, снова как тот Кобзон из раннего детства. Гроб поставили прямо на скамейку, где всегда сидели бабки у двери в вонючую помойку внутри нашего дома. Вскоре приехал автобус ПАЗ со своей ебучей чёрной полосой, и его донесли к нему и вставили в салон через специальный люк сзади. Причём такой люк был и в обычных, не похоронных автобусах ПАЗ — как будто эту модель автобуса изначально спроектировали как похоронный.
Я не мог этого всего переварить. Если бы у меня не было родителей, то, наверное, мне было бы пофиг. Это именно родители и воображение их в таком гробу обуславливали несварение всего, что связано с похоронами. И не просто воображение, а знание, что это когда-то произойдёт.
Как можно жить с таким знанием? Как вообще можно жить со знанием, что умрёшь? Это были вопросы из тех, никакие ответы на которые не удовлетворяют.
После этих похорон несколько дней по всему подъезду и около него были растоптанные цветы, и было мразьно.
***
.:::.
>>> Часть 36 текст 7. Короткая детская площадка в тридцать-третьей школе,,, Мурка съела ящериц,,, кидаю ножик,,, на Мостоотряд,,, на Фрунзе с ебучим пацаном порезался.
.::::.
Следующее воспоминание — одно из тех, с которым я долго не мог определить год — этот или предыдущий. Но почти точно этот.
Была какая-то странная — потому что непонятно зачем, если я мог просто сидеть дома — короткая эпопея с хождением на такую же детскую площадку, как и во Дворце пионеров, только теперь — в тридцать третьей школе.
Вот путь до неё как раз и пролегал через то место на Петровской, где оптовка, мимо которой был путь до репетитора английского. То есть мы выходили из подъезда Львы Кассиля, дальше — вправо, вдоль подъездов, мимо котельной. Потом, после гаражей — влево, под бельевыми верёвками. Дальше, между хрущёвок — на Петровскую. Напротив детсада переходили к оптовке. После оптовки — это уже напротив дома Козлова — заходили налево во двор другой хрущёвки. Тут снова какие-то трубы и котельная, очень в духе девяностых место. Снова гаражи и непонятность — что и кто там в проходах между гаражами.//// Бнямпёйноъ, хсл мэойлкякщ. \\\\Ну а дальше выходили на Тельмана, и впереди была прогулочная территория перед школой с памятником брату Пушкина, как отец его называл за несхожесть. Ну и вход в тридцать третью.
Тридцать третья устроена так. Входишь в главный холл — и тут по центру лестница наверх, на второй и третий этаж, и от этой лестницы — коридоры в четыре крыловые части школы, на конце каждого из которых — треугольное расширение: холл с дверьми в классы.
Наша группа детей базировалась в каком-то классе в одном из крыльев. В коридорах везде были растения в горшках, и меня они интересовали больше всего.
Я попал туда уже на середине срока этой площадки, может, уже к её концу — то есть в конце июня — и я там не прижился ни в какой компании вообще. Никого я там не знал, а ещё воспитатели — снова, как и при моей первой экскурсии по этой школе перед первым классом — были там какие-то недо-русские, какие-то армянки. И они, видимо, работали в другие сезоны простыми учителями в этой школе. И вот у них были манеры, такие, энгельсские, деревенские и хабальные. Короче, не зря были все те восхваления Саратова и моей гимназии в противовес Энгельсу и всяким тридцать третьим.
Я ходил туда и про себя относился там и к взрослым, и к детям, как к говну.
В школе мы не сидели — каждый день нас выводили на улицу и куда-то вели. Это была та тема, как во втором детсаду нас пару раз водили. То есть, строем по улицам города, мы куда-то шли, переходили дороги, а машины стояли, терпели.
Не помню, сколько раз я туда ходил, потому что это было буквально несколько дней. Но в большинстве случаев вели нас прямо вот в тот двор за воротами, принадлежащий детскому кинотеатру «Ударник» на Театральной улице, который я прошлым летом упоминал, в котором было много зелени, возле которого ко мне доебались два шакала.
Теперь я попал внутрь. Мы проходили туда через здание «Ударника», а ворота никогда не открывались. Там было безлюдно — он был огорожен задними стенами зданий и полностью заросший зеленью. Под ногами, в траве, проступала старая плитка — это было как какое-то старое кладбище. Там было всё в плющах и винограде, и там была какая-то сцена для выступлений.
И я позже, когда уже знал про секс, часто фантазировал об уединении с кем-то в этом дворе.
Я, как всегда, там угрюмо ходил и ждал, когда же всё это закончится.
Ну а потом нас заводили ещё в «Ударник». Он ещё функционировал, и там показывали детские фильмы. Тут, конечно, уже всё было намного меньше, чем в кинотеатре на «Звёздных войнах», и фильмы, конечно, советские детские, скучные. Я там сидел где-то на заднем ряду. Ни с кем я не общался, но там у нас был какой-то мелкий пацан с гнильцой, и он подошёл и сел рядом со мной. Он немного посидел, а потом снял свой ботинок и, ни с того ни с сего, вытряхнул из него на меня песок со словами: «Спасибо, мусорка». Я потом сзади подошёл и как-то равноценно ему отомстил физически. Не помню уже как.
И ещё есть воспоминание. Но тут я совсем не уверен — с первой детской площадкой или вот этой, второй, — поэтому на всякий случай пусть будет с этой, в этом году.
Нас зачем-то водили на экскурсию в энгельсскую типографию. Это было на пересечении улицы Пушкина и Революционной, по которой мы иногда с мамой, для разнообразия, шли на Фрунзу, пройдя до туда с нашей Львы Кассиля через дворы детской больницы и выйдя на Пушкину, которая тогда была сплошным грязевым месивом, и на которой недалеко было индустриальное строение — мукомольная мельница.
В этой типографии были какие-то огромные печатные станки, зелёные стены, железные лестницы, атмосфера цеха, и в конце нас ещё кто-то спрашивал, хотим ли мы там работать. Ответ был очевиден.
На этом — конец воспоминаний этой второй детской площадки. Точно несколько дней, не дольше.
***
Беременная ящерица родила свои яйца — несколько штук, — а дальше я не знал, что делать. Несмотря на то что я про них кучу лет уже читал, я умудрялся вообще ничего не знать. Я вот только сейчас узнал, что они живут по несколько лет. А тогда, я помню, мне казалось, что они вообще живут один сезон — и всё. Зимой были морозы минус двадцать пять. Я не верил, что эти ящерицы — которые, стоит прийти едва прохладным дням, а их уже нет — могли пережить такую зиму.
Всему, что я читал в книгах, я как будто не верил — на меня никак не действовала информация в виде текста, я его просто пробегал глазами, а потом всё равно воспринимал всё по-своему.
Плюс я, конечно, ничего ещё не знал про секс и про репродуктивные биологические системы — я вообще не понимал, как это происходит, что такое яйца и так далее. Эти яйца, короче, просто сбоку стали в аквариуме лежать, а к концу лета я, по-моему, просто выкинул их — да и всё, решив, что ничего из них не вылупится.
Я закрывал проклятую дверь от Мурки, затыкал этой тряпкой, а аквариум на всякий случай накрывал по размеру вырезанным оргстеклом, не доходящим до конца — для воздуха.
И тем не менее всё равно произошёл какой-то инцидент с дверью и Муркой — и они все исчезли. Вот тогда я побил Мурку, должно быть, первый раз. Была истерика.
В маленькой комнате были какие-то мои книжные полки из детства, и я надеялся, что хоть какие-то из нескольких ящериц были под ними. Хотя они могли быть где угодно в квартире, потому что под дверью всё равно была щель. Но вскоре я поймал в маленькой комнате ящерицу без хвоста — она и впрямь, значит, была под той стенкой. А ещё чуть позже появилась вонь гниения — там сдохла ещё какая-то ящерица.
Я, в общем, уже не помню, как именно всё было, но была ещё какая-то хрень, связанная с тем, что я как будто, когда передвигал, чтобы найти, — раздавил этой стенкой то ли живую, то ли уже труп ящерицы. Херня, в общем, полная.
А бесхвостую ящерицу я отвёз на дачу и отпустил. На Льве Кассиля стало пока без рептилий.
***
На Фрунзе был маленький кухонный ножик, и я увлёкся киданием его в деревянный забор со стороны улицы. Подумал, может, хоть в этом стану крутым, буду как в фильмах. Сначала я кидал его, держа за ручку, но вскоре понял, что лучше — за лезвие. Ни хрена не получилось и в этом. Если дистанция была такая, что нож должен был перевернуться больше чем на сто восемьдесят градусов, то это было всегда казино. Начавшись как развитие навыка, в итоге кидание ножа перешло просто в азартную игру, в которую было невозможно остановиться играть. Если он втыкался — то хотелось кинуть ещё: вдруг воткнётся снова и будет основание думать, что навык осваивается. А если не втыкался — то тем более хотелось кинуть ещё. Забор был крашеный, и я его быстро искоцал, а также я достал шумом, и бабКлава скоро запретила.
Дома на Льве Кассиля у нас был распространённый советский набор ножей с белыми пластмассовыми ручками, и там были два маленьких ножика, один из которых был для грязных нужд — типа затыкания окон, что мы после моего раннего детства больше никогда не делали, и окна просто никогда не открывались, — а другой — тот, которым мама мучилась чистить картошку тем своим дурацким способом, а сам ножик был уже настолько тупой, что понормальному им — только масло резать. И из-за лёгкой пластиковой ручки эти маленькие ножики для метания не годились. И вот один раз я был с мамой на ярмарке, и я уговорил её купить мне ножик с деревянной ручкой. Я начал с ним везде носиться. Несколько раз я кинул и воткнул его в свою боксёрскую грушу. Я её никогда, кроме как в первый год в раннем детстве, не боксировал, как, впрочем, и весь турник не служил уже ничем, кроме вешалки и//// цдоря вкь гнмцзж. \\\\
В момент этих киданий в грушу у меня, как помню, было чувство садохизма. Я не хотел её портить — она была маминым подарком, — но я не мог устоять, и потом я наверняка//// пгнюцёаяи мэ ьпмл ед ртнлззг ё слйызм пюй свлкнкжкоэ. Ан арв зкфзбгмпщ оюглузекя с йгмь мэхзкюкл рлпяпъ йгёбс кмв. \\\\
На другой день мы с мамой с этим ножом пошли в лес на Мостоотряд. По озеру плавали на байдарках — там была местная спортшкола по этому делу. Мы дошли до самого конца озера. Там паслись козы из прилегающего района частных домов перед Волгой, а с высокого берега там я, как всегда, смотрел на Саратов и думал о Кате и остальных.
А потом оттуда мы пошли вглубь леса — опять в сторону нашего болота — и по пути было дерево с огромным стволом. Я отошёл от него метров на двадцать, кинул в него нож — и он с первого же раза воткнулся. Я офигел. Но я больше так и не смог это повторить. А сам этот первый бросок, хер знает почему, у меня в будущем начнёт всю жизнь ассоциироваться с группой «Металлика», хотя я тогда о ней и не слышал.
Потом с этим ножом, может, в этот же день после леса, мы приехали к вечеру на Фрунзу, и там откуда-то пришёл и ошивался какой-то пацан. Опять нерусский, а мне что-то не везло с нерусскими. Он тусил прямо на нашей скамейке у дома, там с ним была Аня или Алина. Но я был одержим ножом, и я выпросил у бабКлавы снова немного покидать в забор. И я совсем недолго кидал, как этот пацан, естественно, захотел тоже, а я не хотел растрачивать и без того лимитированную возможность побросать — и я ему не давал. Но тогда он подловил момент, когда я отошёл подальше, а нож отлетел от забора на землю — и он кинулся к нему. Я — тоже. Мы стали за него бороться. И в итоге я порезался и, разревевшись, забежал в дом промывать под краном. Пока этот пацан, сука, там бросал мой нож — и пока мама не вышла и не забрала.
***
.:::.
>>> Часть 36 текст 8. Фрунзенские семейные темы,,, начал читать Короля Артура,,, велосипедное дтп с дебилами,,, с Аней в поликлинику,,, навязался книгой Ане,,, конец Ани и Алёны.
.::::.
Я стал больше жить на Фрунзе. Тут дед стал совсем молчаливым. Он и раньше лежал целыми днями на своём диване, а теперь совсем. Заговорили о каком-то СХИ — так назывался район с частными домами вдоль Волги в том месте, где был поворот с шоссе на дачу. Там была какая-то тётка, и бабКлава, как я понимал, её ненавидела. Ну то есть это была та некая любовница деда со времён его работы. Вместе с этим, как будто заподозрив начало какой-нибудь движухи, на Фрунзе стал ошиваться мамин брат Валера.
Напомню из своей предыстории — дом на Фрунзе строился во времена, когда тут жили обе семьи: и бабКлава с дедом, и брат бабКлавы — Гриша, чьей женой была тётя Люся, и их сын — этот Валера. Потом Гриша умер, а тёть Люся ушла в ту квартиру в хрущёвке на Мелиорации с Валерой, а Валере бабКлава дала денежную компенсацию, чтоб не имел претензий на дом. Но, как я помню из уже забываемой и мною самим истории, деньги у Валеры обесценились во времена развала эС эС эС эР, и он снова жаждал тут что-то захапать, из-за чего между ним и мамой была напряжённость. Я не знал и не понимал всех этих мотивов тогда, но замечал эту напряжённость по мелким признакам. Да и сам Валера был подозрительный: он был шутливый и любезный, но как торгаш — выискивающий выгоду.
Я стал посиживать на кресле — аналоге горчичного, только в хорошем состоянии, — который тут на Фрунзе служил для гостей, как раз типа Валеры. И стояло оно — возле отделения с книжками. И я наконец взял «Короля Артура».
Там была вся эта классическая легенда про Артура — вариант для детей. Я ненавидел читать, ненавидел пробираться через текст — это было очень сложно и неинтересно. Но у меня вертелся в башке отец, талдычащий про то, что нужно читать книги, и вбитый им же и другими взрослыми стереотип о том, что девочки любят читающих умных мальчиков. Я пытался увлечься, убеждал себя, что мне это интересно. Ходил с этой книжкой с утра до ночи. Я читал её только благодаря картинкам — хоть какой-то возможности представить, о чём это. Там были хорошие иллюстрации российского иллюстратора — с правильными пропорциями, как я любил. А больше всего мне нравилась обложка: Артур на белом коне, чёрная надпись с названием книги почти готическим шрифтом, а на фоне — в пурпурных и фиолетовых тонах — замок в закате. Это всё очень ассоциировалось с детством, с этими закатами тут на Фрунзе, со всем моим началом и теми днями, когда я первый раз видел эту книгу. Ну и, конечно же, с Гераклом, Зеной и Конаном, которых я тут на Фрунзе смотрел. Мне главное были связи и ассоциации с прошлым. Дела мне не было ни до каких Граалей и Ланселотов.
Те дни были ещё днями поликлиники. Но не частыми и не анализы, а просто ходить на те процедуры, про которые я рассказывал — то подышать над чем-то, то полежать с электрическими присосками. Один раз я ездил с Фрунзы до поликлиники на велосипеде один — видимо, я там встречался с мамой, чтобы пройти на эти процедуры. Потом мама пошла домой, а я поехал обратно на Фрунзу. И когда я ехал по Персидской ближе к первому склону этой улицы, там впереди — в ту же сторону, что и я — медленно ехали на велосипеде два пацана: один — обычно, а другой — сидя на раме. Это были пацаны в духе тех двух на Фрунзе: дерзкий дурачок младший и ссыкливый дебил старший. И, когда я подъезжал к ним, а я ехал быстро, то этот старший — он был за рулём — у ворот дома номер восемьдесят, оглядываясь назад и увидев, что я сейчас пронесусь мимо них, и там ещё и склон, начал специально поворачивать поперёк дороги, чтоб оказаться на моём пути. Когда я был уже метрах в четырёх, он начал сигналить звонком у себя на руле. Это вот такое дерьмо: типа раз в правилах дорожного движения передний всегда прав — он хотел, чтоб весь мир, значит, подстроился под его поворот. Я нисколько не жалел, что, улетев через них вперёд на асфальт, разодрал себе коленки и ладони. Этому придурку зато хорошо дало рулём в дых, и, пока я уже доставал свой велосипед, он держался руками и что-то, задыхаясь, кряхтел, а мелкий тоже лежал с ранениями. Я не расплакался и чувствовал себя отлично, вернулся на Фрунзу, наклеил пластыри — и мы чем-то занимались с девочками.
А потом в другой день снова нужно было идти в поликлинику — совсем уже ближе к вечеру, когда там уже никого почти нет, и работают только какие-то процедурные кабинеты. И меня с Фрунзы отправили туда сходить с Аней Гавелой. Мы пошли по Персидской, и всю дорогу о чём-то болтали. Ей было примерно двенадцать лет. Через две дороги с машинами мы даже держались за руку. Для меня это был супермомент — наконец-то с ней вдвоём и как взрослые. В тот день были электрические присоски, и она сидела, ждала на деревянных стульях в коридоре. А обратно мы, вроде, заходили в магазин «Лилия» за какой-нибудь конфетой или жвачкой. Туда-обратно — полтора часа счастья.
«Король Артур» шёл очень тяжело — я ничего не запомнил, кроме как один момент про какого-то рыцаря, слёгшего с сильным ранением, и что потом он встал, и у него разошлись раны, и он снова упал. Я думал про мамино кесарево сечение, про всю эту хирургическую херь и мои фобии. Это ещё был вечер, и я, мучаясь, читая это, ходил из зала в среднюю комнату и обратно — мимо холодильника, о торчащую железку из-за которого я когда-то рассёк себе ногу.
Но «Король Артур» всё же отпечатывался во мне тем, что он завершал и навсегда утверждал этот ассоциативный ряд: Геракл, Зена, Конан, мечи, замки, закаты и горы вдалеке. На четыре года это всё у меня уйдёт в спячку, чтоб потом пробудиться так, что аж связаться с главными ценностями.
А под конец в эти ассоциации примешалось ещё и серое небо. Один из тех дней был сухой, но с серым небом перед дождём. Июль, но была как будто осень и Скайрим. Я сидел на скамейке перед домом, а рядом были все девочки, занимавшиеся какими-то своими, уже не интересовавшими меня, девчачьими занятиями. Я водил глазами по главе про Леди Озера. Я уже понял, что это всё — в какой-то стране, где как раз часто вот такая же пасмурность. И в этот момент Аня, как и когда-то, спросила: «Что ты там такое читаешь? Дай посмотрю». Я для этого и сидел рядом с ними с этой книгой. Она посмотрела, покивала и отдала.
Это — последнее воспоминание с Аней Гавелой, Аней с Фрунзы. Продлившейся в моей истории, начиная с того момента нашего знакомства в мои четыре года у их черешни, — пять лет. Она у меня сформировала тягу к темноволосым, знающим английский язык, физически активным гуманитарным ботаничкам. Несколькими годами позже мама рассказывала, что у неё был парень, а ещё — что она стала страшная лицом. Ну, маме, в принципе, не нравится такой тип, как их семья. Аня, по моим воспоминаниям (я потом её уже не видел), была типа Гектора из фильма «Троя» и кудрявая. Мне нравилась.
Алёна, её сестра, младше меня на пару лет, тоже кончается этим летом. Когда мне было уже двадцать восемь, и я без конца смотрел девушек в «ВКонтакте», я часто видел одну Алёну, которая была как будто той самой Алёной с Фрунзы и как раз подходила возрастом — только у неё была другая фамилия. Она прям очень красивая (ну, та девушка). Она была из тусовки саратовской, ходившей по//// жмурнаояйлъй аэояй\\\\, молодёжи. Я спрашивал её с пары страниц, но она ничего не отвечала и блокировала. Но я мог и ошибиться.
Аню я тоже не нашёл. Я так и не понял, как точно пишется их фамилия. Отец шутил — называл их Гастелло.
***
.:.
___Часть 37.
___Часть 37.
.:::.
>>> Часть 37 текст 1. ////Ъонпжцвпйёг нмлэлъ\\\\,,, поймал ужа домой,,, как Рэмбо,,, в доме зверинец,,, ссора мамы с отцом и битьё посуды,,, уж уполз и сдох.
.::::.
В дни, когда я читал Артура, кто-то принёс на Фрунзу мягкую книжечку в розовой обложке. Таких книжек было полно везде, они продавались даже в киосках, отец их за литературу не воспринимал, хотя они были взрослые: картинка была только на обложке, а внутри — один текст. А на обложках всегда была какая-то романтика.//// А ърн апвкю э рпкшцяи римбл ьнмсёия. Йкжвэ квеяию кю змллвд, гвв вд яёюи з нплхзпюк ге ёя мгёл бгмщ, идёэ мэ гёаякг — онэл с йгмь мэ виюжэу. Э лтзагк, цпм ймёкм пюй яъорпл онмцёряпъ угкрь злзас. Э ймв нплгаэрыоэ о гвпюпъэ пснюмёфяйж ягрщ гвлы. Лэкя ннпмл пн кмлз ммгокдьйяоъ, хсл, ймк, гвв фжсэгс ыплрззс. \\\\Мне было пока непонятно, что весёлого. Разве что я понимал, что эти книги рассчитаны на женщин.
Потом мы с дедом ездили вдвоём рыбачить, включая в то место, куда мы ездили с мамой и отцом. Было пасмурно, а ещё вдалеке в камышах были птицы, и дед рассказывал что-то про охоту и приманки — те резиновые утки, которые продавались в магазине «Охота и рыбалка», который был в центре Энгельса, где тридцать третья школа — в доме Горького, сорок семь. В те времена мы периодически с мамой туда заходили — там были ножи, бинокли, огромные рюкзаки — всё, о чём я мечтал, и всё — дорого. А ещё был отдельный зал, и там были ружья, но туда мы не заходили.
Как снова жара — мы с мамой и с дедами снова поехали на дачу. Как и прошлым летом, я там без конца ходил по оврагу и тем речкам, ностальгируя о всём подряд, вспоминая школу и напевая песню «Унеси меня, река». Я уже не ловил ящериц. Но вскоре, где-то там, я поймал ужа. И всё — я его припёр на Льву Кассиля.
Я не стал сажать ужа ни в какой аквариум, я просто подоткнул щель под дверью тряпками, а ужа пустил в свободное ползание между горшками с монстерами и другой хренью. Я ещё взял пластиковый таз, налил туда воды и набросал травы — чтоб он залазил и плавал в этом гнилье. Этот таз, кажется, вот до сих пор стоит тут, где я сейчас живу — я в нём стираю.
Первые дни всё было нормально — он там лазил, впервые настоящая экзотика. Белке Зосе я уже почти не уделял внимания, только кормил её.
С мамой мы ходили на те процедуры, и в конце концов была последняя, и в этот день наша участковая уходила в отпуск. Выйдя из поликлиники, мы шли с ней по пути в сторону церкви в детском парке, и попрощались. Мама с ней любезничала. Вся та тема — про растить медкарточку для армии.
Емельяновы достроили свой дом по адресу Персидская, сорок три, до жилого состояния и переехали туда. Он был всегда по нашему пути на Фрунзу, и пару раз мама заходила к ним во двор по связанным с земельными документами делам, а я ждал. У Саши был скоростной велосипед с задним амортизатором, он теперь ездил по этой скучной Персидской. Он тут сразу влился в компании местных детей — я видел. Я уже с ним даже не здоровался. Но он, видимо, делал ревизию своих кассет, и моя мама как-то раз попросила дать ей кассету, которую мне давала тётя Вера, и я отдал — и на этом был конец Мортал Комбата, я не увижу этот сериал двадцать лет, пока не начну автобиографию.
Потом я снова ездил на дачу, и я там воображал себя в экспедиции в экстремальных условиях: делал себе маршруты, по какому-то дереву мне надо было пролезть, в каком-то месте перепрыгнуть ручей, где-то — специально промочить ботинки, как в реальных условиях, и так далее. И один раз там, внизу, в овраге, в том месте, где росли деревья, я увидел огромного ужа. Какой-то «папа уж». Он скользнул с берега в воду, там было течение, его по нему понесло, и дальше он прибился к другому берегу. И я как раз перепрыгнул ручей, и там его поймал. Метра полтора в длину, тяжёлый, весь старый и серый — он даже не мог подняться туловищем, чтоб обвиться об руку, как молодые ужи. Я припёр его на участок — показать дедам и маме. Но, конечно, такого везти домой было не нужно, и поэтому я отнёс его обратно и отпустил.
Так же в то лето я заходил совсем далеко вверх по течению этой реки, и там был тот лес за лагерем Чайка, река вытекала из него, и если бы пойти дальше, то атмосфера, в моём представлении, была как в фильме «Рэмбо», который я в то время недавно посмотрел по телевизору. Ну, за исключением того, что никаких папоротников, конечно, не было.
Один раз я там, на даче, посрал — как всегда с детства — под грушей на нашем участке. А потом, спустя какое-то время, пришёл туда снова, посмотрел на говно, и я думал, что на него прилетела ветка, но она двигалась, и это был какой-то никогда невиданный мною жук, какой-то палочник. Я даже не помнил такого из своих энциклопедий. Если бы я увидел его в другой ситуации, я бы наверняка, как и всякого богомола, взял бы его домой. Но мне было мерзко от мысли, что он на говне, и я даже не стал им интересоваться, и ушёл.
Во дворе на Фрунзе, в маленькой клумбе вдоль гаража на цветах, я увидел и поймал богомола — второй раз за жизнь.
Мы кочевали с мамой между Фрунзой и Львой Кассиля — на Фрунзе же было негде мыться. Я тогда, конечно, вообще за собой не следил — у меня под ногтями была земля, ноги грязные, по всей квартире на полу была земля из моего зоопарка, а я бегал босиком, и я даже не думал ни о чём, когда ложился с такими ногами в постель. Но у меня никогда не чесалась жопа, никогда в поликлинике не звучало слово «острицы» или «гельминтоз». Может, в те счастливые и активные месяцы я как раз не ковырял и не грыз заусенцы.
Вечером с Львы Кассиля мы втроём ходили на набережную — гулять и купаться на бетонном спуске — и я был с пакетом и собирал пустые пивные бутылки. Я их копил и складировал в предбаннике, а отец туда добавлял выпитые им с мамой.
И в один из тех дней они там, на кухне, поругались. Они вообще там часто повышали голос — отец любил повышать. Но не злобно — он просто вечно отчитывал её за «кулугурскость», поучал, а она отчитывала его. Только за что она и как — я уже не помню. Заканчивалось обычно нормально — и даже с ржачем у них там, и хорошим настроением. А тут — что-то редкое. Было как-то связано с прозрачными стаканами, в которые мы наливали сок. Это было в духе того, как отец в прошлом уронил и разбил нечаянно новый унитаз. Или — более лучшая аналогия — как он в каком-то году не стал заморачиваться с какими-то пищевыми отходами и выкинул вместе с ними ложку из набора ложек и вилок, которыми мы всю жизнь ели, который мама привезла из поездки в Ригу в её молодости — и там даже на всех было написано «Рига». В принципе, в квартире почти всё было мамино. Как и вот эти бокалы. Что-то случилось с этим бокалом по вине отца. Я зашёл на кухню к тому моменту. И мама была явно на взводе, и, чтоб разрядиться, она просто взяла и спокойно кинула на плитку отцовскую гранённую пивную кружку. Он из неё пил всё моё детство. Он выглядел незнающим, как реагировать. Ну, потом было всё спокойно.
Скорее всего, примерно после этой кружки он уехал на неделю или две. Вообще, он часто уезжал на сколько-то дней. А уезжал он — в смысле к бабВале. Больше ему и некуда было ехать.
***
Ужу в первые дни я привозил лягушку, но он не стал есть. А теперь он прожил уже дней десять или больше, и я поймал ему на даче ещё одну. Дед привёз нас до Львы Кассиля, и это было к вечеру. Я зашёл в маленькую комнату и кинул ему её в его таз. Я думал, опять ничего не произойдёт. Но он накинулся, и она как по маслу под водой в него сразу ушла. Я кричал маме, хотел, чтоб она посмотрела, но она была в ванне.
А потом что-то произошло с долбаной тряпкой под дверью — и уж исчез из комнаты. Сразу возле двери из этой маленькой комнаты была щель за книжной стенкой, как нора, и я думал, может, он уполз туда. Я светил, но ничего было не видно. Мурка его съесть всего тоже не могла бы. Он мог быть где угодно. Но за несколько дней он нигде не объявился, и мы решили, что он выполз из квартиры в подъезд или упал с балкона, или хер знает, короче, что. Поэтому, когда через неделю маминому носу завоняло газом, она даже не подумала ничего и сразу вызвала газовщиков.
Пришёл мужик. Я ошивался рядом, сел в горчичное кресло. Чтобы подступиться к плите, проще было отодвинуть тумбочку с выдвижными ящиками. Но к той минуте, в принципе, уже по мухе, норовившей залезть под эту тумбочку, было понятно, что там — труп. Они отодвинули тумбочку — и там он лежал. Я взял его пакетом и понёс выкидывать в мусорную трубу. На нём не было ещё никаких опарышей.
.:::.
>>> Часть 37 текст 2. Частые ТётьКатя,,, дядяСерёжа,,, Артём из детсада основное,,, на пляж с Неспешными.
.::::.
На даче я уже начинал скучать — мне надоел этот овраг и ящерицы. Там начинались абрикосы, и я лазил, собирал по этому дереву, которое было на нашем участке. Пытался съесть какую-то смолу… Вкус детства. Внизу, сбоку, в начале треугольного края нашего участка, по всему которому росла картошка и на которой тусовались колорадские жуки, тут было ровное место с просто сухой землёй. Я начал тут резвиться, делать колесо — единственное, что я умел из акробатики. Падать было не больно — даже мягче, чем песок. Земля сухая, нагретая.
Я больше не мог терпеть этот позор, я обезумел, разбежался и сделал переворот вперёд, как Ерокин. У меня получилось — я приземлился на обе ноги. Я крикнул себе: «Я — Ерокин!», и начал ликовать. Я позвал бабу, чтоб показать, и сделал ещё раз. Начал носиться по огороду, весь возбуждённый, и делать этот переворот без конца.
***
Ближе к августу начинают наваливаться много персонажей. Отец уже снова был с нами. На Фрунзе Валера со своими сыновьями частил. На Льве Кассиля приехали Неспешные. С мамой в разговорах появилась секретарша дядь Серёжи из моего раннего детства — тёть Катя. Днём к нам заходил и сам дядя Серёжа.
Мне было понятно, что отец и дядя Серёжа — люди несовместимые, они никогда не встречались. Дядя Серёжа приходил днём, когда отца не было. Я уже выстроил детское представление о маминой связи до меня с дядей Серёжей. Уже задумывался на темы «кто кого по-настоящему любит», «ревность», «измены».
Но один раз дядя Серёжа, посидев у нас на кухне, уже собрался и выходил из дверей, как с другой стороны от лифта заходил отец. По-моему, они просто сказали: «Здрасте» друг другу — и дядя Серёжа ушёл. Мы потом с ним ехали на Голубое озеро или куда-то, и мама обговаривала с ним это. Она говорила: «Ну подумаешь, увиделись». Дядя Серёжа дулся, как он умел. Усы как у моржа.
А с отцом и мамой дома я тоже поднял эту тему, спросил у него: «А ты же видел дядю Серёжу?». Он сказал: «Да, видел я этого индюка». Больше они никогда в жизни не встречались лицом к лицу.
***
Этим летом, идя с мамой по дамбе, мы встретились с моим компаньоном из первого детского сада — Артёмом Оводом и его мамой, тёть Таней. Артём по-прежнему был на голову ниже меня. Это была тема у них, ну, в смысле — больная для него. Моя мама мне потом говорила, что они пробовали какие-то гормональные препараты для роста — в общем, борьба там была, типа как у нас с моей аллергией и писечными резями.
Артём был темноволосый, как мой дед, конопатый и с серыми глазами. У них был приезжающий, кажется, из какого-то посёлка отец. И было что-то связанное с гитарой. Чуть ли не то, что Артём пробовал осваивать классическую гитару. В то время мы дома на Кенвуде ещё включали Армика. Но потом я не помню больше никакой связи Артёма и гитары.
Мама его работала уборщицей в десятой школе на Телеграфной — это где моя мама училась в детстве. Да они, может, и вообще знали друг друга со школы — мама и тёть Таня, в смысле. Тёть Таня не курила, не пила и не была никакой злобной — у моей мамы с ней не было разногласий никогда, хоть и особо близко они не сходились. Потому что с тёть Леной, например, мама сходилась ближе — в смысле, например, мама ей как-то прям помогала и выручала — и в то же время у них был в будущем разлад, что они даже не здоровались. Лена была эмоциональная, а Таня — поспокойнее. Артём тоже учился в десятой школе.
Жил Артём с мамой и со своим дедом — отцом мамы — в половине дома (так же как тёть Лена с Машей) между десятой школой и дамбой — примерно улица Дубовская, дом девяносто девять. Тоже — сортир на улице, а во дворе, в будке, какой-то злой пёс, которого они держали, когда мы, начиная с этого лета, стали бывать у них дома. Дед там пил — тогда я узнал слово «самогон». Там было три комнаты для каждого. Артём, кажется, спал в главной комнате, в зале, а обеденный стол у них стоял прямо в прихожей.
Я не хочу запоздать с воспоминанием — наверное, в это описываемое лето, в первый же визит к ним в гости, тёть Таня, хвалясь, рассказала, что Артём поймал утку во дворе десятой школы, и они её съели. В десятой школе двор кончался болотом, и там даже была отстойная вода, а на другой стороне были огороды домов, которые фасадами выходят на Персидскую. Вот, видимо, та утка была из тех дворов. Ну, а ещё тёть Таня, в принципе, занималась тем, что чистила кур от перьев — как-то раз потом я видел там, в их сенях или на крыльце, везде перья и даже кровь. В общем, эта Таня была из тех, кто вот это всё мог.
Сам Артём стремился быть ещё более могущим, чем мать — у него был этот инстинкт сына-добытчика. Как тот сын в пушкинской сказке про царя Гвидона. Артём был не «маменькин сынок», сидящий дома у телевизора. У него и приставки не было никакой или компьютера. Ну, они были беднота прям жёсткая, конечно. Но ему как будто это и не сильно было бы надо. Он бы скорее вот пошёл ловить утку, рыбачить. Ну, или, наверняка, водился с какими-нибудь пацанами с его улиц. Он там даже водился до сих пор с тем самым Антоном Косаревым из самого начала моего первого детского сада, который жил там, напротив десятой школы. Косарева я никогда не увижу, и он не будет фигурировать в моей биографии. Только во взрослости мама, знавшая его маму (в связи опять же с оформлением ей земельных документов), расскажет про него пару мелочей.
Артём, в общем, был во многих вещах опытней меня. Но я ему не завидовал никогда — мне те вещи, в которых он меня превосходил, были не важны, а «маменькиным сынком», учитывая, что у меня были компаньоны везде, я себя уже не чувствовал. Ну а главное — он никогда не был каким-нибудь злобным или завистливым сам. Был всегда полон приколов и на позитиве. Наравне потом с Никитой Козловым, он был единственным, кого я бы мог назвать другом и, в принципе, главным живым компаньоном за все мои ровно двенадцать лет живой социализации в жизни. Он на год старше меня.
Мы с ними стали встречаться для купаний — они купались не в центре, а в районе их дома, где улица Рабочая, заканчиваясь большими дорогими коттеджами, упирается в дамбу. Там, внизу, было место без крупных булыжников, и можно было зайти в воду, не сломав ноги. Мы плавали и все вчетвером, но чаще мамы сидели, а я и Артём — в воде.
И вот как-то раз потом мы зачем-то пошли вчетвером все к нам на Фрунзу, и, подходя к нашему дому, я там Артёму показал Алину, как раз сидевшую возле её дома внизу — я ему уже рассказывал про неё, и что отсталая — и вот он тогда показал ей средний палец, думая, что она совсем не понимает. Я сказал, что не надо. Он был более дерзкий, чем я.
Но этим летом — это, наверное, пока всё про Артёма. Не запомнилось, чтоб они приходили к нам в гости в квартиру, но, скорее всего, приходили — мы всем показывали Зосю.
Точно приходили Неспешные. Я помню, что мне уже было скучно с Зосей. Я уже не ревновал её к гостям. То есть если бы ранее я не мог отсутствовать в момент, когда гости находились бы возле моего питомца, то теперь я легко уходил в зал или маленькую комнату — а гости пусть забавляются с белкой сколько влезет там сами. Так же и с Муркой — она типа уже выросла, и поэтому пусть её тискает кто хочет.
С Неспешными мы ходили на пляж. Я вот теперь точно уже пугал Лидушку. Садохистское начало этого занятия было уже только в самой глубине, а на поверхности была гопническая забава — тем механизмом, что я, пугая её, как бы воображал себя с мальчишками и как бы мы компанейски с ней забавлялись, и нас бы это объединяло. Лидушка была красивая, похожая на молодую певицу Сандру — такие же глаза Чебурашки. Не будь у неё//// жмсюмпжкщлнж жэвднейё — с йгмь аш й лдж ашй ммкланж зкрднгр. \\\\
***
.:::.
>>> Часть 37 текст 3. На «Ниве» на дачу,,, продаю абрикосы,,, дед пропадает,,, пензяки на Фрунзе,,, Джонни Депп и отцовские ценности и ненависть к энгельсским ярморочникам.
.::::.
С этой части лета мне помнятся неоднократные поездки на дачу уже не на дедовой машине с ним, а на «Ниве» — и без него. Тогда начались его уходы, что он уже даже не ночевал на Фрунзе.
Один раз, когда он в очередной раз уходил, я вышел из двора вместе с ним. Он был в своей шляпе с широкими полями и в сиреневой дедовской куртке. Я спросил, куда он держит путь, и он, улыбаясь, махнул в сторону своего Учхоза. По началу он уходил пешком, а осенью заберёт и машину. Про его тётку я считал, что это там просто коварная женщина, которая как-то переманила мягко-характерного деда. Я не предполагал там никаких романтических отношений. С шестидесятилетним ковыляющим дедом — а уж тем более таким — у меня романтические картины вообще не вязались.
На даче наша «Нива» стояла там же, где всегда ставил машину дед — между грушей и мышиным домиком с колодцем в Америку. За вторую половину лета, выполняя роль водителя, носильщика тяжёлых вёдер и мучаясь от всей этой дачнической темы, на даче не раз бывал отец. Но половину времени дед всё же ещё был на Фрунзе.
В конце июля везде созрели абрикосы. У нас на Фрунзе дерева не было, но было у соседей — с другой стороны квартала, у которых дом смотрит на шумную Полиграфическую, ЛЭП, раковую больницу и морг. Их дерево нависало сзади над дедовской мастерской (в которую дед уже и не заходил, кстати), и я всё детство по куче навоза у сортира туда залазил и сидел, ел там эти абрикосы, смотря на запад и дофаминя по будущему, а потом дристал.//// Йндязкия ля юанжйлпят ашйя мцвлы ннтмёэ мэ оёпызс амклз бгблхйё зе ллги вдппйлз ълхёиклндбжз. \\\\
Про продажу абрикосов — это вот, наряду с тюльпанами на девятое мая, одно из воспоминаний, с которым есть подозрение, что было годом раньше. Но, для верности, пускай сейчас…
Я набрал их целое ведро, а также взял излишек ещё чего-то с дачи и пошёл на Телеграфную, где, не доходя десятой школы, на углу перекрёстка бабки там продавали урожай со своих огородов. Я привстал туда к ним. Все меня там, конечно, сразу: «Молодец», «какой взрослый». С абрикосами я стоял подольше, чем с тюльпанами. Под конец уже было чувство, что не купят, но в итоге снова кто-то купил сразу всё.
***
Существовала какая-то родня, относящаяся одновременно и к бабКлаве, и к тётьЛюсе, и, вроде, даже как-то к деду, который теперь пропадал. Какое-то семейство, жившее в Пензе. Мама периодически рассказывала о своих поездках к ним в гости во времена до меня — про их быт с походами в лес и собиранием грибов, про их квартиры в каких-то необычных домах, где был деревянный пол и мусорная труба через кухню. Отец ненавидел это всё — он должен был быть в Сайгоне, или снимать кино, или плыть в океане как Фёдор Конюхов. У него теперь появлялись слова: «пензяки», «пензячество», «мордва» — нарицательные, почти синонимы тому, что он называл «кулугурами» и «кулугурством». Ну а для меня откуда-либо приезжие люди всегда были как из другого мира — я не представлял, что такое Пенза, как выглядят другие города, кроме Анапы, где я был.
И вот в первых днях августа они приехали на машине. Человека четыре — отец, сын возрастом около восемнадцати, ну и, наверное, пара тёток, либо тётка плюс ещё какой-нибудь сын. Наверное, я их видел за жизнь два раза, и первый был летом девяносто восьмого — когда я на Фрунзе, как дебил, боднул стену дома палкой, как рогом, и у нас потом было застолье во дворе до ночи.
У пензяков там не было никакой Волги, и для них приехать к нам было как на курорт — в их программе было съездить искупаться. Мы все заночевали на Фрунзе. Они спали на полу в зале на одеялах, мама — в маленькой, а я — с бабКлавой на кровати в средней комнате, как всегда. Была жара, все комнаты забиты людьми, и кто-то постоянно шёл ссать. На следующий день ещё пришёл Валера, и был мой отец на «Ниве», и мы все — на двух машинах, кто с кем — поехали на нашу дачу. Деда не было. На даче наша машина стояла где обычно, а их — где-то дальше, на краю узкого дачного проезда.
Потом мы все вернулись на Фрунзу и, то ли в этот день, то ли к вечеру следующего, мы — тоже на двух машинах — поехали на Голубое озеро. Было пасмурно, летний дождь, и мужики меня там, самого мелкого, подбрасывали в воду, а кто-то делал фотографии, и одна осталась — где я в воздухе. Второе августа это было.
А на следующий день, в конце их визита, было то, что эти пензяки и Валера приезжали и заходили к нам на Льву Кассилю — тоже ближе к вечеру это было. Ну а потом они уехали. Через год или два, я упомяну это сразу, у них случилось то, что тот их взрослый сын, который был призывного возраста, после медкомиссии оказался на операционном столе по генитальной теме — что-то по урологии — и он умер на операции: хирург задел артерию или что-то такое. Это совпадёт как раз с временем, когда у меня там и другие анатомическо-хирургические представления возникнут, и все они снова и снова связаны с гениталиумом. Всё это такое у меня откладывалось и влияло.
***
Потом были снова дни Неспешных, походов на бетонный спуск, купания и сбора бутылок по ходу.
Я увлёкся пересмотром фильма «Шоколад» раз за разом. С одной стороны — унылый сэттинг: для меня старая Европа (и я, кстати, не знал, что это — и есть Европа) была такой же унылостью, как наши постсоветские пейзажи хрущёвок и деревянных старых домов. Такое ассоциировалось с поствоенщиной, с временами без полиэтиленовых пакетов и зубных паст, с атмосферой фильма «Вор», ну и прочей серой хренью. А ещё в фильме была тема религиозных глупостей.
Но, с другой стороны, тут был оригинальный сюжет, с множеством персонажей, как я люблю. Самый любимый у нас с мамой был граф. И ещё — Серж: то, как он скривился в церкви, когда не смог правильно ответить. Комичные персонажи-лузеры, начиная с Джузэппэ в «Итальянцах», Пьера Ришара и ворчливого Луи де Фюнеса, всегда были нам симпатичны, особенно мне.
Но в те дни просматривания этого фильма по кругу я сконцентрировался на противоположном — супермачо Джонни Деппе. Он был тёмно- и длинноволосый, в солнцезащитных очках, в кожаной куртке, играл на гитаре, суперсамоуверенный и спокойный. Он был там капитаном речных цыган на лодках. Главные героини в него влюбились сразу.
За пару дней до этого мы, видимо, снова в квартире часто слушали музыку — и теперь особенно фламенко Армика — и отец выдавал много речей на тему того, какая это «сила» — быть гитаристом, быть вольным художником, путешественником... Носить настоящую мужскую одежду, типа вот такой куртки… Быть спокойным, интеллигентным, жить какой-то высокой просоциальной идеей… Все вот эти качества, зеркальные тому, что нас окружало в Энгельсе, особенно когда мы вечером втроём шли по набережной. Там повсюду было быдло (так, особенно, их воспринимал отец) — мужики-торгаши, днём торговавшие искусственным китайским барахлом на ярмарке, а вечером, вперемешку с вырастающей в таких же, как они, молодёжью, вышедшие к Волге бухать с отвисшими животами, открытыми волосатыми ногами и в сланцах на босую ногу. А если эти блатные мужики начинали ещё и петь в караоке в кафе — то это всё.
И вот, когда один раз вечером отец вернулся домой со своей правильной работы, и я включил ему сцену с этим Джонни Деппом с гитарой — он аж пальцем показал: «Во, во! Вот о чём я говорил!». Меня это всё пропитывало, ну и за счёт той сцены и подобных у меня и без отца выстраивался стереотип, что такое привлекает женщин, и к этому надо стремиться. Но гитару я пока в жизни не трогал, хоть и она стояла у нас в зале всегда, прислонённая к двум, одна на другой, большим колонкам «Амфитон» отца.
В фильме был ещё идеальный саундтрек — там были волшебные мелодии на флейте со струнным оркестром. Это ещё больше формировало мои вкусы, чем всякие гитары. Ну и эта музыка и была на самом деле основным, почему я сидел пересматривал фильм, хоть и я тогда не понимал.
И был в фильме ещё невротик-пацан с невротичной мамкой, у которого тоже текла носом кровь, который рисовал смерть, ну и прочие похожести на меня.
***
.:::.
>>> Часть 37 текст 4. Книга Призраки Ночи и вампирши,,, с бабВалей к неговорящей сестре Ане,,, на даче тётя Марина и Алина,,, к какой-то тёте Свете родственнице.
.::::.
Не могу вспомнить конкретных поездок к бабеВале тем летом. Они, конечно же, были. Но помню один конкретный момент перед поездкой. Это было ближе к вечеру. Солнце, пекло… Мы шли с мамой со стороны ярмарки через площадь, чтоб передать меня отцу, с которым уеду в Саратов. И в начале площади, у ярмарки, где Ленин, там барахольщики торговали более-менее солидными вещами, и у кого-то были недорогие книжки — и там была чёрная книга «Призраки ночи». Это был сборник страшных мифов — начиная с Беовульфа на первой странице, кончая экзотическими японскими, — а на каждой странице, или на целый разворот, была иллюстрация — классическая картина по соответствующей истории. Это была идеальная книга, мы её сразу купили.
Ненавидев читать, мне снова было тяжело пробираться через текст. Я путался в именах. В Беовульфе, например, я не мог никак запомнить, «Беовульф» — это сам монстр или победивший его герой. Точнее, в этом случае тут даже не ненависть к чтению, а вот как раз та проблема отсутствия визуализации, про которую я говорил в эпизоде с куколкой в аквариуме. В смысле — иллюстрации там были, но не было подписано, кто есть кто. И поэтому, даже если я понимал из текста, то я всё равно на всю жизнь (ну, до момента, когда во взрослости перечитал) воспринял и запомнил, что Беовульф — это сам монстр. Там же слово «вульф». Очень часто вот мне было всё равно на теорию предмета — мои знания формировались либо фактами из практического занятия или взаимодействия с предметом, либо моими ассоциациями.
Другая история была про какую-то вампиршу, и там была картина с её босой ногой.//// С йгмь оёёгвф япсэаяи, э б рдзпсв сэк вче ияз пэё ющкл онм пм, хсл, ммйэ нкю юйтдвяию, с кге хсл-сл «еадкгкл мэ клвъдият». Э кг еляи, фрн рязмд йнбщёзж, лн яъим мммьрмл, фрн ысл сэк, бгв млбз — ё лвлю а ёрнаг ёёлрхзяюкл сл, фрн ыслкт ряз юялн сгвйдкм ялзйюмёг о ьнмсёхдоизй тйщримл. Ю а пг кггвйз сёв онэл ащвёёэй я рйщри оллюпжю «ьнмсёия». Э онж ърнй, ижцкм бйю кдкэ, лнаж-пм оаюеюмш р нъпияйж, ю мщсзж — р мскэсёгл кдкэ р плвзпгквз, лт ж ямс ысл бод… Ысл ашйя лд имёбя, я ктфгмёг. Ммэ мв зкрднгрлаяию, ю йсцёйя. Ашйн мшрчдкжд, цпм омрпюбёрдиж, ю пмцкгд рд, йпм змвбю-пм мозбслэй ърз кзсщ, нпьк еляиж л сэизт улязьу ё мэкднгмкм подмюкё мвобш. Ь нювпэхзяюкоэ, ю ёу — бод юмкщцд. Олйтамкшу яюлмжпх, япюзжф малйыорзпгкщлзу. Ом япдт рпмплл — б имёбд, б рдигбёённг, а мюпзг мм ягцвояй. Ягжбг ющкё ёвлшёлъ (ю жф рнавя анонпёлзйюк едкчзкюлё) я йлонпизт эюият, о нпипшръйж джблряйж ё млбяйж югж арьизт млпйла. Э оюл арвбгэ ашй я млпйэу кю рйзуг. Арь мэця пдйъю яъию я млпйэу, ж, кмв йэёяимрщ, р мэп я рвкыв доры анп ьпм ляшвг: хтяпсям рэжяжллпсё, впкё авё кмрзмб. Тьёбёкнорз нднгг нъпияйж, гриж онплпзпъ йгмь. Зюй ж лрйнщсшз джблр. С йюлш нпипшрнам джблря рндг кжйлбгэ мв ашйн. Мэ рэкнй гвйд, йллдфлн ед, нпгх ж йюлэ нбгбэйз лноиз, олрнйс фрн с кжф яъиж ёётнмглаяклъв внжазмл (зиж эазпюлёлнемл) млбсё. Оиннгд арвбн, зе-жэ ьпмвл нпгх ж кгмэазбгк ктджйла юмрёинй б пкэлхэу — нк жэазбмбэй ёк, хсл т лзт сэк япе ёглонямд, я с кгвл — адфлъв онмаиглш р лнарюйж ё йледж. Йюлэ вланнжкэ, фрн ысл нк дг жэояежк бпёяйлк. Кмв йэедппю, ьпм ймвим ющсщ яяжсэкзкмжлк, с йюлш, мм зояжлдж лвод, мл слбгэ ю аднжк ги, цпм аозюмй, з ннърнйс юодебняюк жлё з лззмвбю кг моззюрэйрь й жф ннимсвлхэк.
Дцд зюйёг йжуш ашйз а ързт «Мозеоязюф лнфж»... Яъиж вче пнюйяелзпгкщлзущ… Яъию злюажмь-нюмплрдкъ, инпмплз кмцщь лрпрязиж июор, э тпонй т лдг мв ашйн отзж. Ю ьннкпйлг ющкл онм пм, ияз ввзч — ь слбгэ бмгпящд сжкюк пклан «ввзчё» — йёлтиж я юйс ом екдькз ж мхеиюлё, пюл яъию зюппжмэ р лзйж я ьпми элв, япд а аюгэу. Лт, оёёгвф, иннмцв. Япе вдппсям ь млпзи фимофюсшг, лн мапэвёаяычзв оиюбзж, ж йми утж онгбнюшэйрь б даэлъж бкжж яякюм. \\\\
С бабВалей мы заходили к Ларисе, там была Аня — уже узнающая меня и бегающая по квартире. Но она ничего не произносила ртом, даже слова «мама». Я, хоть и не зная, может, она не разговаривает только при гостях, по чуть-чуть стал этим пользоваться в том плане, что я тоже делал ей рожи и пугал — не расскажет же. Но тут, хоть и в корне, конечно же, садохизм, была больше та же тема, как и с Муркой. Аня была недоверчивая, с ней было невозможно ни о чём договориться. Она явно понимала, что ей говоришь или доносишь, потому что несколько мгновений велась на твою инициативу, но потом она резко убегала и лишала тебя всего её доверия. Я не мог этого выносить.
На даче к бабВале, всё так же, как с моего раннего детства, приходили издалека всякие Таи и Зинаиды, но теперь манифестировали связи и с ближними соседями. Через проезд была Марина — женщина лет тридцати шести — и у неё была молодая дочь уже почти взрослого возраста, которую я не видел или не помню. Скорее всего, там была ещё третья, совсем взрослая женщина — мать этой Марины — и вот с ней бабВаля и общалась главным образом, потому что Марина мне воспринималась как младшая на том участке, как неформальная знакомая. Эта Марина была с крашеными в красный волосами, и она была врач. Она будет в моей истории через несколько лет. И будет ещё в следующем году.
Все они заходили к нам в гости, а также туда к нам приезжали на машине Иван с Ларисой и Аней. Там был и мой отец, и мы делали шашлыки из курицы. Я не помню никаких настоящих шашлыков в нашей семье, настоящие из мяса были только от дяди Серёжи через маму, остатки, изредка. Вообще, несколько раз за жизнь на бабВалиной даче была и мама — наверное, и в то лето.
В основном мы тут были с бабВалей, жили с ночёвками по два-три дня. У неё был чёрный, так называемый, бумбокс — музыкальный центр с закруглёнными краями — она его привозила летом на дачу, и поэтому тут вечно играло радио, всякие исполнители тех лет типа Земфиры. Из всех наших исполнителей я всегда выделял группу Сплин.
По привычке я и тут продолжал ловить ящериц, но больше я сейчас увлёкся метанием ножа в доску. Тут у меня получалось, точнее — мне везло — намного чаще. И, главное, тут было перед кем щеголять. На соседнем участке сбоку, который от нашего отделяла простая сетка рабица, там с бабушкой и другими бывала девочка моего возраста по имени Алина — опять. БабВаля знала их, и вскоре эта Алина стала ко мне приходить. Мы вместе кидали нож. Тёмно-волосая, вроде кудрявая, и она была не сильно, но дворовой и мальчишеской. Из тех, которые не прочь поиграть в футбол, ну и просто в другие активные игры. С ней я хорошо поладил и, конечно же, ждал, чтоб она к нам заходила. Сам я к ней не ходил. Вроде ловили с ней ящериц, а ещё там была какая-то тема, что мы уже планировали искупаться в нашей железной ёмкости для воды, которая была в форме куба — такие были на многих дачах. Но до этого не дошло. Когда она была на улице и могла меня видеть, я не только щеголял с ножом, но и мог помогать бабВале в грядках. В остальное время я ненавидел помогать — никогда не предлагал в жизни никому помогать на обоих дачах, кроме сбора ягод, который умиротворял и содержал элементы азарта и накопительства. Всякое копание, всякое ношение воды — это я не выносил. Такое можно только ради девочек.
Ещё с бабВалей мы ездили в район, в котором она с отцом и Ларисой и жила изначально — в их родовой дом, в гости. Это было в частном секторе за саратовским вокзалом и в сторону района Первая Дачная, там, где частные дома огибают гору. Там жила тётя Света, которая, как я когда-то рассказывал, приходится какой-то родственницей по бабВалиной линии, у неё тоже наша фамилия, и от которой в моём допамятном детстве, по рассказам мамы, я ревел, когда она была рядом.Кстати, помните ту маму моего дяди Вани, от которой я, как и от тёти Светы, в младенчестве ревел и которая жила на Киселёва, в том старом доме, где у меня была истерика с воздушным шариком, и я ревел? У этой тёти Светы, моя мама рассказывает, в те молодые годы был парень (его потом застрелили), и он жил прям в том же доме.
Там, куда бы приехали с бабой Валей к этой Свете, был снова вонючий, гнилой частный дом, может, даже половина. Сени, тот сладкий запах, ну и всё в этом духе. Света была с крашеными светлыми волосами и вся громоздкая. Какая-то она была без мужика, и, может быть, у неё уже тогда была какая-то дочь. Может, мы поэтому и ездили к ней — чтоб бабВаля с ней посидела, пока Светы нет.
БабВаля в то время начала вообще, в принципе, брать разные подработки по сарафанному радио — в основном, связанные с уборкой или организацией всяких семейных торжеств. Иногда, когда я у неё гостил, она говорила, что ей нужно куда-то поехать кому-то помочь. А мама позже объясняла, что бабВаля пыталась всё ухаживать за старыми бабками, пыталась подлизнуться, чтобы ей что-то завещали. Но ничего ей никто не завещал. Была она всегда грустная и позже при мне часто сетовала, как она много всем сделала добра, а ей взамен — ни фига. И ещё мама позже говорила, что она типа мыла трупов таких бабок, готовила к похоронам.
***
.:.
___Часть 38.
___Часть 38.
.:::.
>>> Часть 38 текст 1. На юг втроём с тётей Катей,,, книги и взрослощина по пути,,, "нктсм" — некомфортные темы с мамой и психология этого,,, простота и доступность нужного мне,,, на каменном пляже.
.::::.
Ну вот и остаются два последних главных события августа. Первое — это будет поездка на море, в течение которой я узнал о сексе.
Не помню, как это началось, но мама объединилась с той тётей Катей, секретаршей дяди Серёжи, и мы собрались ехать втроём — она и я с мамой. Тёть Катя казалась взрослой, и я, наверное, даже называл её на «вы». Но ей было лет двадцать шесть или даже меньше.
Это, как и в прошлый мой юг, началось, скорее всего, поздно вечером. Отец нас довёз, на вокзале встретились с тёть Катей, засели в поезд и отчалили. Я уже не плакал, что отец остаётся.
Я взял с собой свою горизонтальную сумку, всё туда в неё сложил, книжку по Дяде Фёдору, подаренную на Новый год, ну и всякое. Тёть Катя тоже была с книжкой — её была почти из тех, которые презирал отец, только не роман, а детектив. Какая-то Донцова. Маленькие книжки этой авторши были повсюду и особенно в ларьках, на вокзалах — их покупали в дорогу. Тёть Катя была стройная, с недлинными светлыми волосами, в очках, скромная, тише моей мамы. Мама в этой поездке была главной инициаторшей.
Ехать было снова двое ночей. Мы ехали в плацкартном вагоне, но в купешном отсеке.
Ночью во время сна я упал со своей второй полки прямо на стол, и я ударился голенью о край, но почему-то не было сильной боли и никаких слёз и стыда. Я потом дальше уснул.
На следующий день, стоя на столе, я высовывал голову из окна, задыхаясь от ветра, как в машине дядь Серёжи.
Потом снова — Родина-мать. В поезде сновали все эти продавцы пирожков-беляшей, воблы… А ещё в то лето стала распространяться в продаже лапша быстрого приготовления — «Анаком». Как и со всякой вермишелью, я не мог на неё даже смотреть, когда её кто-то ел. Но на тот день меня воротило просто из-за воспоминаний о вермишели из детства, а вот на возвращении домой примешается ещё другое.
У людей было радио, играли все хиты уже пройденных девяностых и новые. Забирай меня скорей, увози за сто морей… Целуй меня везде...
Тёть Катя не стала дочитывать свою книгу и отдала её мне. Я начал читать… Кто-то кого-то убил, в какой-то деревне. И вдруг там в диалоге было слово: «уёбыш».
В гимназии одноклассники, кстати, всё ещё не употребляли жёсткого мата — слова «ёбаный», «блять» были очень редкими, они могли бы быть только в самые негативно-эмоциональные моменты, а их в нашем классе и не было. А в других коллективах, кроме той несколько-дневной детской площадки, я в последний год не был. В общем, я не ожидал встретить явно матерное «уёбыш» в магазинной книжке, и я показал его тёть Кате. Она сначала не поверила, а потом, когда увидела, пожала плечами — мол, ну, значит, так.
А потом у меня с ней в поезде была какая-то беседа — она поясняла, как что-то делать, и закончила инструкцию фразой: «…и кайфуешь». Я уже знал это слово, и оно, как и обычное слово «удовольствие», как тема удовольствия в принципе, было из тех, которые я избегал при родителях — особенно с мамой, а с остальными — из-за паранойи, что от них об этом узнает мама.
Это — одна из самых главных тем во всей моей биографии, и я ей, вроде бы, ещё не уделял внимания, но с этих времён начнётся. Моё табу на обсуждение темы удовольствия с мамой относится к общей категории табуированных тем, которая у меня в дневниках называется аббревиатурой «нктсм» — «не комфортные темы с мамой». В этой категории — тема смерти, боли, ну и совсем скоро прибавятся девушки и секс, то есть тема «ямамий тупик».
А конкретно табу на тему удовольствия лучше всего разъяснено в дневнике двадцать первого марта двадцать второго года. Максимально вкратце — это про то, что мама была несчастная, депрессивная после её ненормального детства с матерью-садохисткой, у неё не было личной жизни, она была вся во мне и никогда не демонстрировала никаких вообще своих удовольствий. С ней эта тема вообще никак не вязалась, и я поэтому не видел никакой адекватности в том, чтобы я вдруг начал «кайфовать» и иметь какие-то удовольствия или даже проявлять к ним интерес. Поэтому, когда при маме такие темы были в телевизоре или когда это упомянула тёть Катя, я всегда делал вид, что мне не интересно. Эта моя психология была со мной уже с самого раннего детства, но особенно сильно она начнётся уже совсем скоро, когда я начну хуёвить в образовании и моих перспективах — вкупе с другими факторами — из-за чего мама будет становиться всё более депрессивной, а я, в свою очередь, начну знать и//// унпгсщ рвирэ\\\\, с которым — не у меня, но у других людей, и в этом плане в том числе и у моей мамы — связано понятие «удовольствия».
Это очень сложная тема, потому что там очень густой замес контроверсирующих вещей, и я не знаю, смогу ли я через своё повествование всё это передать. Например, то, что я стремился выглядеть счастливым, когда с мамой — но именно по-детски счастливым, а не по-взрослому. Детское счастье — будучи в удовлетворении от близости с близким человеком, а взрослое — от близости с чужим.
Мы приехали в Анапу, и в этот раз мы приехали в центр города. Мы оказались в глубине улицы Астраханская — это которая прямая и ведёт к входу во весь этот прогулочный парк, и потом к берегу со всеми ресторанами. А также эта улица идёт параллельно другому берегу — тому, который с камнями. Мы там прошли пару домов — это, в смысле, обычные, как и в прошлый юг, частные дома, где хозяева сдают комнаты приехавшим.
Я вообще не представляю, как приезжающие люди, типа моей мамы в эту поездку, всё это организовывали — ведь не было никакого интернета и никаких сайтов объявлений. Реально — «дикарями».
Мы где-то ели мороженое на тех зелёных улицах, там ещё было дерево мимозы. Мама показывала, и её листок и впрямь как-то сворачивался, оправдывая нарицательное, с которым я был уже знаком. Конечно же я был с ним знаком.
Ну а потом, где-нибудь на улице Тургенева, недалеко от пересечения с Астраханской, мы заселились в какой-то частный дом, в отдельную комнату, на тёмную сторону, с тремя кроватями. Душ и сортир, вроде бы, были в доме. Мы разложились и пошли сразу на море.
Мы пошли на каменный берег, где я ещё не был. Обошли старое кладбище с южной стороны и вышли на высокий берег, как обрыв. Я сразу пошёл к каким-то кустам — и сразу увидел там маленького богомола. А через секунды — уже ящериц. Там, в отличии от Энгельса, всё это зооизобилие было также близко, доступно и элементарно, как то, что мне нужно, чтобы у меня было в прошлом — насыщенная социализацией и половыми отношениями молодость, всякие молодёжные вечеринки, первые влюблённые уединения в комнатах, переполнение давно мечтавшимися чувствами — близко и элементарно для других людей, в отличии от меня, сидящего и печатающего это всё сейчас, как в тюрьме, и всегда так сидевшего.
В Энгельсе, за исключением дач и диких мест, не было нихера — никаких богомолов, ящериц. А тут, на юге, даже в городе — чуть в сторону отошёл, и сразу — всё.
Жизнь там бурлила, конечно, и человеческая. Купаться на камнях было мучением, мы больше сидели на берегу и привыкали к югу. Слева, вдаль по берегу, была гора, и мама говорила, там какой-то дельфинарий. Дельфины, кажется, должны были плавать и в море, но мы ни разу их не видели — по крайней мере, близко — точно. Я подходил к подножию обрыва, и там прямо по вертикальному склону бегали ящерицы. Они были другие — серебристого цвета и более скоростные, чем наши. А с обрыва текла вода — как будто какой-то ручей притекал к этому склону, но мама сказала — да я и сам уже понял — что не стоит там мочиться: наверху же было кладбище.
Ну а потом мы пошли домой на перерыв перед вечерней программой.
.:::.
>>> Часть 38 текст 2. Вечерняя жизнь Анапы,,, парк,,, кафе,,, журнал про//// жмпжл,, рёмэь л рвирв,,, глтяйжмкюю тякряежю м ммкланж ёёёмё\\\\,, но не целиком,,, мелочные эпизоды юга.
.::::.
Вечером в Анапе начиналось то же, что и в Энгельсе, только — как из-за незнакомости места казалось — в несколько раз больше и цивилизованнее. Мы выходили к гуляниям по Астраханской и дальше — по косой аллее к морю. Там была куча кафе, и везде музыка. Людей — толпы, легко потеряться, а телефонов же нет.
Плотно мы чаще питались дома — вроде бы там можно было готовить — но несколько раз мы заходили вечером и в кафе-ресторан. Там, в парке, есть какое-то здание по адресу Набережная улица, дом двадцать два — вот от него, чуть дальше от моря, было кафе под навесом. Оно было цивилизованное — в смысле не пластиковые столы и стулья.
Я уже бывал в кафе за жизнь раз десять, и это, конечно, особенное ощущение, когда сидишь как барин, а потом тебе официант подносит блюда и ещё любезничает. Со всех сторон была то музыка, то звуки веселья и аттракционов, а сбоку шли толпы людей. Есть фотография — я с мамой там за столом, тёть Катя сделала. У мамы лицо, как будто ей приспичило в туалет — мы потом дома ржали, когда увидели. Фотоаппараты были плёночные, их нужно было проявлять в специальных ателье, чтоб распечатать.
Чуть дальше по набережной, в сторону песчаного пляжа, был аквапарк под открытым небом, и мы каждый второй день подходили смотреть, как там люди катились по длинным горкам и визжали. Мы сами туда не сходили.
На следующий день с утра мы пошли завтракать в кафе по адресу Астраханская, дом один. Картошка фри с кетчупом.
Блядь, как мне хочется бросить писать это всё и пойти закончить всё. Я, блять, так хочу, сука, быть молодым и там быть в постели с любимой ровесницей. Хочу реветь, а слёз нет. Никакой разрядки нет. Ёбаное, блядь, моё автобиографское расстройство. Не представляю, кто бы ещё терпел такие мучения ради того, чтобы дописать какую-то, блять, историю.
Пишу, реально скрипя зубами.
Потом мы пошли на песчаный пляж, который там, многокилометровый, начинался от парка.
Я уже в первые же дни решил, что перед уездом поймаю и увезу в ведре домой каких-то ящериц, и больше я не помню за собой пропадания в дюнах с натуралисткой одержимостью. У меня уже не было интереса к рептилиям как таковым — только какой-то инстинкт ловца, как у кошек, которые не могут не погнаться за живностью. Да и эта херня тоже угасала. Я больше проводил на человеческой части пляжа. И целуй меня везде, восемнадцать мне уже…
Я не помню, откуда взялся тот журнал… Вообще, было негласное понимание, что тёть Катя была будто бы в поиске мужика, чуть ли не что это была одна из целей её поездки: авось познакомиться тут с кем-то. Дальше про это будет чуток.
И вот, будто бы, этот журнал мог быть от неё. Но в то же время — это был слишком откровенный журнал, а тёть Катя была слишком скромная мышь, чтоб читать такое. Скорее всего, я просто его нашёл на какой-нибудь скамейке в парке. Накануне я там взялся читать свою книжку «Любимая девочка дяди Фёдора», и мама мне сказала, что хватит мне уже такое читать. Ну вот, получите замену —//// етнляи онм ёлсёк.
Сэк кг ющкл мёиязжф мсзонягмкщф тнпмвнюуёз. Нн-кнвкт, мв ашйн вядг ожрви. Лт жмэхд яъ кяйю — тфжсшаяь, зюй ммэ гэед а ймз нюплябфяпъ игс, олпкв слбн ияз ю ннющбэй кю нмй-инкфднрд, вбг ющк пснжопжж п ожрщияйж, ояопйэёяи дж ню ьпмл, нподэбзнмбэйя п мспёрякпйёк кггланиърпанй — апьв иж ющ нюжнгчёйя кмв дам фжсэры. Я э оряи цёряпъ вбн лд мснщбээрщ.
А зюйёг-пм блз э бюёв анюк гвл р пнюми ля нкье. Кмв сэк ющкл зкрднгркм япе. З э кюцэй еюбэйзяюсщ лэкт, з вядг пдсщ Йэрэ, блнплпяйж… Э явпрб рёмэй, хсл ёвлрзюю нзоэ — ьпм кг монорн нзоэ ймцлз, ю вче ж мжрь, фрнющ зюйёк-пм ляпэёнй рлггёлюпърь р ктдпйлз мжрщинж. Омнпадппсягмкм, мйэёъяюдппю, оэоъ ояевдяюэппю вкь ьпмвл олймлпсщь бм амкэ — ж ърнам монорн лд ннзюжшаяиж я уёйыйюф. Я гшг бшоядгмёг «мсомрё» ляпвйн плшпк. Б плшпкв, нюмщцд э ямрмозкжлэй ърн нплпсл йэи аотюмрпъ, нпввкледкждй рбгкэры рн, цпм кжйпм кжйлбгэ мв рбгкэгс. Сл свнднъ лияеюклпы, цпм ърн ёяфгл-рн вдиюэп — ж мозфдл, ол йэинж-сл онжцёлд, р едиюмёгл.
Пюл ппэёт яъиж ё мвинпмпшг бгбёюхёж. Яъим мон икряъ а Къэ-Зннид, вбг ймёкм ющкл жэ гвлыаж ммплры вдясчви мйепияйж. Рниъйл вланнжклпы, цпм мйепиз яъиж ёё лхдкъ пммзми индж. Яъию нсанжйэ «ямонмрш нп цёряпгквз», юзмаш. Пюл иязюю-рн хзпюсвйыкжхэ ёромэйя эйляъ жмпгпвпняюкэпы: «Йлд вноряяйювр рвнямкщпсяжд, йлбгэ оэоскдп арпюбиэдп б кдкэ мюквф, ю впкё гяю — сл блмацг осово. Ысл млолэйыкм?». Вз пюл мсягцэйз, цпм кмпйюкщлн. Я гшг ашй нюроияе н ннвёгзг кю ймпв лреззю ё дам иьаламёфъ, нп дг кёфя. Нкю мжрэйя: «Ящгэжбэйя жж лдам онднкт нн лдоиниъйр пэё я гвлы — ё гэед а ймпв». Иязюю-рн «рмгпйю»… Я гшг пэпрзюж, йэи ююав мнюбёйзоъ еюплпкё блйно т хквля ге гарля. З гшг йрхя арвбн, цпм ь рвзцэп ред ёяющк. Ю рнавя мс арвбн ыслбн мфргк.
Км овдиюэ лдзмслоъв бэемшг ммюолдкжю. Бл-овобшу, э ммйэ мв оллюи, фрн хквл бмкдгм арпюбиэсщпю. Бл-бпмпшу, э кг мммёкяи, фрн рязмд мпаюжй. Кг мммьй, хсл сл, бм фгвл ю пдюэ бмблвзи рдюсёгл лна — ысл нк з яъи. Я-снгсщжф, рлмсягсорбвлмл, ь мв жкюк кдтюмёёл пдзптэйыкмвл блёгвзрпазь мэ цигм — пм, хсл сэк кюгл намкьры бнимбзс. Гриж ющ ь ьпм мммьй оояес — ю яъ гаэлтипю, бввы э дг ърнам ё алэкоэ. А-фгсядппщф, ю нплвниеяи гркяпъ, хсл плеяыр ёё ммош. Лян арву ързт теляяюмёэф э омнючт мсбгкщлн… Дойз пллбт нплвниеяпъ мжрэры а ърнй ябс. Вбэвхэры рпё влвя нплцкл — лзфгвл мв зекдкжклпы. Кывз срмгкё ашры ёяфюсш, нмгёрыоэ, ннёкдпъ япе ысл б одэйыкмрпж о свкз, р идй флрдиж, онбжсщ гврдж — ж ред вядг ркднгсщ. Э ю вн пзт оло фжсэь ммглязь сэизт ёромэйня б жмпгпкгсв — ж р лвлю арг св ёв блнплпъ, йэи я слз ящлшцквлмлз нсанжйв. \\\\
Через несколько дней после приезда у меня жесточайше воспалилось ухо — результат моего высовывания из окна поезда. По-моему, мы куда-то даже ходили, чуть ли не в местную поликлинику, и я потом ходил, как инвалид, с перевязанной головой. Но я быстро выздоровел.
Мы снова ходили на камни. И снова в то кафе, где как барин.
Аттракционы там были до самой ночи, а может, и дольше. Мы подходили смотреть к одному, какого не было у нас в Саратове и Энгельсе. Назывался он, вроде, «катапульта» или «камикадзе». Там на резиновых тросах прикреплённого к ним человека натягивали, как в тетиве огромной рогатки, отпускали — и он с визгом улетал в небо.
Потом днём мы ходили на угол городского берега, где пристани, и там спускались к воде. Там были крабы. А на набережной перед этим местом сидел художник, рисовавший шаржи. Первый раз я услышал там это слово.
В какой-то день мы так уже там освоились, что я ходил вечером по парку один, пока мама с тёть Катей сидели в том кафе. Я обожал эти моменты — когда я шёл по вечернему парку один, между всех этих взрослых людей, всех этих парочек и всей этой молодёжи. Меня дофаминило от неосознанной надежды, что вот, что-нибудь сейчас произойдёт — и я стану с кем-то знаком, у меня будет всё то, о чём я мечтал, и, может, даже шанс подступиться к вещам, о которых я теперь постоянно думал. Ну так же, как и та надежда что-то наконец придумать, какой-то сюжет, какой-то рассказ. Никогда ничего я не придумаю, и никаких знакомств никогда в жизни не будет — это была навязчивая дофаминовая иллюзия. Но она давала силы жить. И даже сейчас, когда я уже давно понял, что всё то были дофаминовые иллюзии — я всё равно им предаюсь.
Всего мы были тогда в Анапе недели две, также, как в прошлые разы. И на второй неделе мы с мамой начали готовиться к уезду. Я поймал пару местных ящериц и, по-моему, богомола. Где-то мы увидели и купили наконец пальму в горшке, как я хотел — с настоящими жёсткими листьями и даже коротким настоящим стволом, по которым я так тащился. Меня тянул их экзотичный вид.
Мама купила вино местного частного производства, несколько бутылок. И ещё она набрала пару бутылок с морской водой. Но, может, я путаю, и с морской водой — это было из прошлых поездок. Потому что всё мы, очевидно, не дотащили бы. Тележки у нас не было, и никаких чемоданов на колёсиках. У мамы и бабКлавы вообще не было этой культуры тележек или рюкзаков. Они таскали всё в руках и страдали.
Потом мы с мамой ещё зачем-то ездили на маршрутке дальше по основной длинной улице, которая идёт параллельно главному песчаному пляжу. Мы доехали до места, где там какая-то речка впадает в море. Там на пляже было место, что эта речка становится совсем мелкой, по колено. А потом мы прошли по этой речке вдаль от моря, где были уже какие-то камыши, и там я видел ужа.
Ну и ближе к концу мы гуляли втроём по тихим улицам недалеко от места, где мы жили, и мы подошли к какому-то большому отелю со внутренним двором, с балконами у каждого номера, и всё такое. И мы с мамой как-то отделились от тёти Кати — мы зашли в хозяйственный магазин, видимо, за ведром для ящериц. Маме там ещё понравился веник, и мы его купили. А пока мы были в магазине, тётя Катя с кем-то успела заобщаться. И когда мы вышли и пошли втроём дальше, она оглядывалась, и мама ей сказала: «Иди». И, кажется, она пошла. Это вот было что-то связанное с её желанием с кем-то познакомиться.
.:::.
>>> Часть 38 текст 3. Обратно в поезде,,, анаком и опарыши,,, новые обои в средней комнате,,, Мурка просит кота,,, моя сексофобия и от этого мизогиния,,, Мурку на Фрунзу,,, конец ящериц.
.::::.
Ну и всё. Поехали мы домой. Всё так же на поезде. И пальму, и веник, и вино, и вёдра с ящерицами — мы это частями переносили на вокзале.
В поезде у нас с мамой были боковые плацкартные места. Моё было верхнее. Я туда один раз полез, ухватился за матрас — и ёбнулся назад, включая головой о заднюю ступеньку купешной стороны. Не сильно, но мама потом вспоминала этот случай в кабинетах у врачей и дома. И позже, уже к юности, когда у меня там какой-то бугорок от кости черепа стал выпирать, она всё хотела его потрогать, а я не давал. Потому что, во-первых, я не люблю какие-либо анатомические ощупывания, особенно всяких маленьких деталей организма, типа таких бугорков, типа глаз,//// рзмю амклайё цигмэ\\\\. Ну а потом я и вовсе превратил это в игру на маминых нервах. Я прикидывался ей, что у меня там «кажется, что-то растёт» — и она сразу хотела пощупать, а я не давал и забавлялся её тщетными попытками.
Ну и последняя тема — это про анаком. Его ели рядом, в купешном отсеке, и у меня в этот раз начались рвотные позывы — потому что до меня дошёл запах. Но, как я выяснил в дневнике двадцать девятого июня две тысячи первого года — это почти на сто процентов был запах продуктов жизнедеятельности опарышей, которые плодились в чьём-то гнилье в вагоне.
Он очень похожий на реально анакомовский, но с тем отличием, что анакомовский не вызывал бы у меня рвотных позывов. Потому что позже, когда я переоткрою для себя эту лапшу, у меня не будет ничего подобного таким позывам. А тот запах в поезде — вызывал. Как и вызвал такой же запах в двадцать первом году. Я его сразу вспомнил в двадцать первом году. И исходил он — из пакета с опарышами.
////Ь онмглйёэй мгпвхзпщбэры жмпжлкщи етнляи боь бмплбт. \\\\
Мы приехали в Саратов к вечеру. Отец встретил нас на «Ниве», мы погрузили весь наш груз, а также подвезли тёть Катю, которая жила возле вокзала, в хрущёвке где-то на улице Степана Разина, ближе к детскому парку. Тёть Катя будет ещё раз в моей истории в следующем году.
Уже поздним вечером выгрузились у дома. Вино и морскую воду, если она была, мы поставили за горчичное кресло — там у нас всегда стояли бутылки с запасами воды. В средней комнате у меня отец с бабВалей поклеили обои, пока нас не было. Ушла рванина с надписью о Маше Ермаковой. Стало аккуратно, но — я про себя думал — я бы мог жить и с драными обоями. В клетке бесновалась Зося. Я расставил своих ящериц, пальму, выложил//// жмпжлкщи етнляи \\\\— ну и на этом всё. Со следующего дня продолжилась Льва Кассиля и вся привычная жизнь. Я уже никуда за пределы Энгельса и Саратова до юности больше не выеду.
***
Так совпало, что моё узнавание//// м огйог омбмюкл р сжкюбэлзвк л рвирв Лройлз. Мрлядклн ннб Внгавлшёиняю — нкю кюцёляию ммгкжлэры енмс заднут, оводйжмэрыоэ кю лвмлк йгрпг, аяиэкэпы ж мгпваннюцёаяиюрщ мэ олйт, ашйя арь б нъиж, жж нзоъйё свикэ рижжщ — лт ж монфгд, йпм яжгвй, рнп жкюдп. Йюлэ олитмюкэ дж йэинж-сл онгоэояп «Элсёпдзп», мл нк мв олкнаюк. Ю п кги арг жэжвнщбэй, ктфжк ге чзмияйж юйздг з фямрпс. Ммэ оэот пдзсмб своовйя, олрнй ннюкэ з савбяию яюкьрыоэ я влоцёфд ннб йнгримл, вбг лрду свнднъ ожгвй, ннмжбэй пм яжмл ол бвхднюл. Нк нюшюолюи, фрн Ктния унфгс, цпмаш й лдж олвнхдк инп з нниюрзюкоэ ля вд еюг.
Ямс ысё ллж бояелзимбзж Йспзж ющкё тдг дгмллдкюбёпскжцвпсямл мс пдзпнсмаёж. Унпъ ё б тпэблвлсв онм аскьлзв ол оэойр ю бнямпёй л мэвддвд нпёякёёзпърь й мсзоъяцзйпю вкь лвлю адцюл… Ьпм ющкл ёв слйызм мон нпёякёедкжд. Ю лзфгвл аш мв ллб. Яъи яюпниьскщи тнюжцвпйёз еюонгс мвлйюпъ оаны оёпызс ё гэаяпъ змлр-сл р лдж цпм-пм бгкэры. З ысл ю гшг онм ловэёл лд сжкюк, онм ямжюсёбгмёг. А окъойд, ю ед гшг мв тонди оллюпъ, хсл цигм, бл боги ыслз пглв, кюжшаявкнж «огйомл», бмкдгм арпюбэры, сэи дг, ияз з с йгмь боь джжкъ япсэаяи. Ё олыслкт, тд свк юмквг, э кг еляи нющцкми вплхйё, ё мв жкюк, гл йэинам мпзтжцвпйлбн пнорньлзь р ысёк фйдкмл внжвехъ, ёякжлээрщ ды — вн рнам дг, и змслонйс ь онжфлвзи, змвбю йсцёй огаь рдюсёгл лна. Э ьпм омрпмюкжд э ющ кж я йлгл пкрхяв мв рпюк жлвры оюбмл п фсёёк фгкладзмл. Ьпм ющкл онм ммсвоэ инкрплйю ляб рлянж, зюй ж оняпъ ямжиг фсёёу иьгвз — бод пм, нпл цпм ь вланнжк ан апвкдкю ярннмвл гвррэвя. Онмрпм кгглнторзйм. Лн э мон ысл дцд кг еляи, ммбпмпы. Ь слйызм кюолйняжмр рвирлтнюжк — монорн мс рдйщ ямжбгиорбёэ о црезй ннбякжжймл ля нзоъйр гнсв впрбя. З лд рниъйл рвирлтнюжк, мл дцд ё яаодопзягк — ёё-ею пмвл, фрн э ющк анп сэинж снср, я впрбзв — ж бюёв риюашз ммк — кгс. Гватхиз унбэс п лрйнщсшкз езямсэкз, нбгбэьс ьазж змплхд — япе ысл нзюжэйноъ мон бнпмбкмрпъ з рвирр. Амблоюп онм ящгэжбэлзв йэинж-сл сэк онднкъ жж ктдхзк. Змчзж тмсьр, хсля ля ёу еюг йяоияипю инп. Пмкщин инхиз сёв влйъв... Блр, бкьвю ля Ктнит, ллж смаёж ё снсрлпсщ зкрдкпзсжхёоняюкёпы, з э орякмбёйрь яаодопзялъй з ктфжк ге. З кмв, зммвхмл ёв, ющкл рэвнтжрппйл — адбъ ь мв флрди дг лрхзпъ. \\\\
Это уже была вторая половина августа. Мы с мамой взяли Мурку на руки и пошли с ней через набережную к бабКлаве. Там, где Стела и Вечный огонь, мы её пустили побегать по газонам. А там было высокое дерево тутовника, и она убежала, вскарабкалась на дерево, и мы её еле выманили вниз. Потом пошли по набережной, и мы искупались в Артёмовском месте. Мы заносили Мурку в воду, и она плыла к берегу. Это, конечно, был для неё дикий стресс — у неё колотилось сердце, и потом, высыхая, она тряслась, то ли от холода, то ли от страха. Промокшая шерсть облепила её, и она была вся как чёрт, и худая. А потом, когда высохла, ещё пахла каким-то спёртым запахом.
На Фрунзе — снова, как и с балконной темой, — мы почему-то разрешили ей гулять по двору где хочет, хотя там, прям рядом, за символичным полуметровым забором у Гавел был Мухтар. У Петровых тоже — если бы она туда ушла, то конец. И неизвестно, что было во дворах с другой стороны квартала, в которые, опять же, она могла легко уйти через щели в старых деревянных заборах. Вот она туда и ушла как-то раз. К нам с той стороны прилегала пара дворов, и один был заросший, как будто там никто и не жил — она ушла туда. Мы с мамой стояли, где помойка за погребом, и звали её, а она там валялась на сухой земле в траве. В итоге я перелез забор и пошёл её брать, но, когда я приближался к ней, она, будто поняв, что от неё требуется, сама побежала к нашему забору и вернулась.
Но позже она там освоилась и уже приучено возвращалась к крыльцу в дом. Тут была эта дверь-сетка, которая в прошлом дала мне по пальцу, и у меня потом слезал ноготь. Вот, перед этой дверью, на крыльце, как и здешний Барсик, которого она фрэндзонила, Мурка садилась и ждала, когда откроют. Мы, в смысле, принесли её здесь пожить, и сами половину времени ночевали здесь. Тут, со стороны Фатюшкиных или того двора, куда она уходила, к ней стал приходить какой-то волосистый пепельного цвета кот, и они тусовались в наших густых кустах малины под окном Фатюшкиных.
Поздними вечерами, как и ранее этим летом, когда мы тут ночевали, была фрунзенская идиллия — взрослые сидели в доме, а я до полуночи резвился во дворе: делал переворот Ерокина, бросал вызов темноте и, подвесив на протянутую тут для сушки белья проволоку какую-нибудь цель повыше, пытался поразить её с разбегу в прыжке, как Джек Чан. Это были дни ближе к двадцатому августа.
На Льве Кассиля в моей комнате-живом уголке становилось депрессивно. Тут, кроме как утром, никогда не было солнца, тут вечно гнили какие-то мои растения. Деревянные полки и всё прочее напоминало об умерших здесь ящерицах, уползшем и умершем уже, раздавленной куколке и о том богомоле, которого я лопнул о стену. Уже всё ассоциировалось здесь с упадком. А под конец, в этой второй половине августа, началась дрянь, которая добила: на ящерицах — особенно на их мордах — стали разводиться какие-то мелкие красные клещи, как я понял. Я сейчас прочитал — это такие именно на рептилиях начинают паразитировать. Меня это тогда окончательно ввело в омерзение, и я увёз этих анапских ящериц на дачу и отпустил, наверное, вместе с теми яйцами как раз. Это были последние рептилии на Льве Кассиля, кроме ещё пары ящериц — но те будут не для меня. Всякие камни и палки я тоже скоро выкину.
***
.:::.
>>> Часть 38 текст 4. В больницу один,,, пацаны дебилы и мрази,,, унижение казахом-шаманом,,, странная необходимость походить в другую школу.
.::::.
У меня была, как всегда, августовская аллергия, но я не помню, чтоб было что-то достойное госпитализации. Это было что-то в качестве обследования, в медкарте у меня написано, что по теме поллиноза. С двадцатого по двадцать шестое августа. Снова в детскую городскую больницу, возле дома, где я лежал в раннем детстве с мамой. Но в этот раз меня кладут без мамы.
Эта больница состоит из двух корпусов. Я — в корпусе, ближнем к моему дому, в палате на каком-то верхнем этаже с окном на торец следующего длинного корпуса. Я заселился днём. Тут ещё три пацана. Пара каких-то мелких, более ссыкливых, помладше меня, а третий — казах моего возраста. Он из какой-то деревни. Не люблю я казахов, японцев — все вот такие сильно азиатские плоские лица, на которых не бывает — либо я никогда не встречал — ментально русских, понятных русскому человеку эмоций и манер. Это прям очень чужие люди. Может, даже негры не настолько чужие. Негры, кстати, это суперредкая экзотика у нас: до сих пор всего пару раз их видел в центре Саратова.
В общем, три пацана. Один против трёх пацанов. Ну просто я понимаю, что будет конфликт — я же уже это всё знаю. И один из младших, ссыкливых, — всё-таки тоже дерзкий. А когда гопников уже двое, то и гопничество почти точно будет — это я же тоже знаю изнутри.
Сижу на своей кровати. Не собираюсь я ни хрена общаться с этими дебилами. В последние дни у меня снова сильно вертится в голове песня «Айм блу», и я тут сейчас, хоть и без слёз и без той паники первого дня в детсаду, но всё равно же в оцепенении — и поэтому мне только и остаётся, что связывать себя с домом и привычностью, напевая в голове что-то знакомое, и ещё обманываться идеей, что, может, мама до сих пор где-то в здании, где-то на первом этаже, хотя уже столько часов прошло, что она, скорее всего, ушла.
Выходишь из палаты в общий коридор. По левому боку — другие палаты, по правому — процедурные, а за поворотом направо — туалет. Вот самое лучшее — это пойти в туалет по этому коридору, и там, в дальнем окне, в которое светит уже вечернее солнце, я могу разглядеть чуть ли не свой дом. Если бы не эта близость к дому, то я бы сейчас ревел.
И самое худшее — это возвращаться из туалета в палату и садиться на постель, чтобы зачем-то сидеть тут, час за часом, день за днём. Как тюрьма.
Моя кровать — у окна, и пацаны то и дело подсаживаются ко мне, пытаясь меня зацепить, ну в смысле, вовлечь в какие-то свои ебучие пацанские темы и разговоры, одни только мысли о которых, и даже слышать голоса этих пацанов, у меня вызывает ту детсадовскую панику. В смысле, чем более непривычное и ненужное — тем сильнее та паника от невозможности вернуться домой в привычное.
Когда в палату входит врач и обращается ко мне — у меня сразу и ужас перед какой-нибудь процедурой, и надежда, что, может, пришла мама. Но нет — ужин, таблетки. Частично еда из дома — и сразу вспоминается мама, и почти слёзы.
Время уже ближе к вечеру. В коридорах уже тише, уже сменились врачи и медработники. Ушли те, с кем общалась мама, пришли новые, не общавшиеся с мамой, для которых я такой же, как и все остальные пацаны.
В очередной раз ко мне подсаживается наименее дерзкий из трёх пацанов, но всё-таки более дерзкий и пацанский, чем я, ввиду того, что он мне начинает рассказывать. Он смотрит в окно и указывает на окно в торце корпуса, который напротив. Говорит, что, когда стемнеет, и в том окне будет свет — там будут переодеваться врачихи, и они//// ятбсс п амкшкз пзоъйэкз. \\\\
Чем ближе к ночи — тем хуже. Днём была подсознательная надежда, что всё-таки мама придёт или что-то случится, ну а теперь — уже точно всё.
Уже включен свет в коридорах и в палатах. Какие-то приготовления ко сну, какая-то хуета. Хочу быть дома, хочу быть дома. И вот свет в палатах отключают, а в коридоре отключают большую часть ламп. И стеклянную дверь в палату прикрывают. Я один на один с этими грёбаными пацанами, грёбаными чужими людьми. Первый раз в жизни я ночую без родителей рядом.
И тут начинается возня и пацанские темы. Ни в каких они уже не в своих кроватях, а где-то собрались и что-то там делают. Под их грёбаные голоса — не уснуть. И вот они подходят к окну и смотрят на то окно. Судя по их комментариям — там действительно медсёстры//// п амкшкз пзоъйэкз\\\\. Я притворяюсь спящим, меня они не трогают. Уходят.
Я засыпаю. Но вскоре просыпаюсь, потому что они сидят на моей постели, что-то в моих вещах. Прошу не трогать. Началось гопничество. Насмешки. Всё, они поняли, что я их ненавижу. Что я — этот тихоня, считающий себя выше них. Пытаюсь отобрать своё, но они уносят. Казашонок у них — главный. Я абсолютно беспомощен. Там, в коридоре, есть какой-то взрослый в халате, периодически проходит мимо палат, и тогда эти мрази затихают. Но даже если пожаловаться — я верну свои вещи, но, оставшись с пацанами наедине, я получу от этого казашонка. Остаётся только униженным лежать, отвернувшись к стенке. Уже слёзы и всё. Вспоминаю маму, Мурку. Ничего этого нет, я — в другой реальности. И когда-то это будет в течение двух лет.
Они уже слышат мои всхлипывания. Встаю, зарёванным иду в туалет, хоть я сейчас и не хочу. Гадский больничный белый свет, ещё и тусклый. Не вижу никакого медработника. Куда-то ушёл. Тут сейчас возможен любой беспредел. Растягиваю свой туалет как можно дольше — просто стою там и смываю потом воду. Потом стою возле туалета. Но надо возвращаться. Когда работник в халате пройдёт — он всё равно загонит меня, да ещё и отругает, скорее всего, за то, что в коридоре, а не сплю. Взрослый же не знает, какой там ад в палате и унижение, взрослый не поверит, что пацаны — мрази. Когда пацаны услышат взрослые шаги — они сразу лягут в постель, и как будто спят. Я ничего не могу поделать, и я должен в этом ещё как-то спать. Я в панике от осознания, что я не смогу не уснуть: не было ещё ни одной ночи в жизни, чтоб я мог не спать, как взрослые — я каким-то образом всегда отключаюсь. Ёбаный позорный детский организм, сука.
Вернулся, лёг в унижении и насмешках. Слышу — казах говорит остальным, что он сделает так, что я обоссусь. Но пока — ничего. Затихают. Пытаюсь не спать. Но не могу, отключаюсь. Что-то про дом, про гимназию. Потом — про этих пацанов, их голоса, какая-то вода. И вдруг — детское чувство: в трусах тепло и облегчение. Открываю глаза, осознаю — обоссался. У постели сидят пацаны, и казашок переливает воду из стакана в стакан. Дальше — мега-позор. Иду искать медработника. В груди — волнирующийся вздох, лицо — распухшее от недавнего плача. Ну просто уничтожили, короче. Унизили так, что пиздец. Смешалось всё: сиськи, письки, азиаты, доведение до неконтролируемых процессов организма, разлука с мамой, больницы, больные процедуры, моча. Работник начинает менять мне бельё, понёс простыню. Всё это — на виду других палат, в том числе. Позор. Непонятно, как дальше жить.
Утро. В палате — солнце. Анализы, моча, кровь. Пацаны продолжают издеваться. Свидание с мамой. Жалуюсь, реву. Когда она уходит, врач заходит в палату и говорит им, чтоб прекратили. Казах резко меняется, и, с интонацией, подразумевающей фразу «не знаю, что вы на него так взъелись», говорит остальным пацанам: «Я буду с ним дружить» — и подходит, жмёт мне руку. Остальные пешки подключаются к его настрою. Причём он действительно начинает дружить, и мы даже во что-то играем, как будто прошлой ночи не было. В следующую ночь тоже ничего не происходит, и в оставшиеся несколько — тоже. Они больше не доёбываются. Но каждое начало ночи я, притворившись спящим, лежу в оцепенении с периодическим тихим плачем. Пацаны его, наверняка, слышат, но их это уже не волнует, и они уже даже не подходят//// пллрпвры ля пзоъйё. Змвбю ёё-ею ёу юмкпмбкж кгблёллемл толтпъ, э япсэь ё — п ързйж ймзйж ямккжпрьшёкзоэ ямжбщфэлзькз — оюл мгёл окнпоэ ля рн мйкм, а змслонй гвзрпазпгкщлн яяющ о влйъйж ожрщияйж\\\\, — и у меня от них только ещё больше текут слёзы по дому и по маме. Всё так же я стараюсь как можно дольше пропадать в туалете, и ночью, и днём быть в той части коридора, ближней к дому.
***
Уже не вспомнить, почему — да меня мама и не посвящала глубоко в детали по этой теме, — но этот учебный год, пятый класс, для меня должен был начаться в Энгельсской тридцать третьей школе.
Скорее всего, меня действительно, как я тогда и понимал, держали устроенным в гимназию за взятки, передаваемые дядь Серёжой через ту работницу энгельсской мэрии, и к этому учебному году мама с ним не успели подсуетиться.
Тем не менее, учитывая, что я был одержим Катей Ильиной и вряд ли в тот момент смог бы легко пережить основательный переход, да ещё и в школу-клоаку, как я воспринимал тридцать третью — а я не помню никаких истерик, типа той, что была, когда поездка на юг могла лишить меня соседства с Ермаковой за одной партой, — мама, видимо, обнадёжила, и возвращение в гимназию было лишь вопросом времени.
.:.
___Часть 39.
___Часть 39.
.::.
________________ Осень 2002. В пятый класс.
.:::.
>>> Часть 39 текст 1. В тридцать третью на несколько дней,,, в музыкалку на гитару,,, дома с гитарой.
.::::.
Четвёртый класс у моего поколения пропускался — теперь был сразу пятый.
Я, в принципе, уже не понимал, что я делаю в школе — а тем более теперь тут. Но нужно было ходить, потому что так устроена система, и — хоть я и не знал, какие были бы последствия — было понятно, что мама, даже если бы захотела, не могла бы не водить меня в школы.
Ничего не помню из тех нескольких дней в тридцать третьей, кроме того, что был там как в анабиозе и ни с кем не общался, за исключением одного пацана, который был смесью правильного ботаника и не воспринимаемого никем всерьёз флегматичного толсто-костного пентюха. Он ходил в дедовской рубашке с короткими рукавами и с кармашком, а на физкультуре выдавал самые позорные результаты. Я общался с ним, потому что с ним не общался больше никто. Ну, это стандартное поведение безвыходно страдающих эмпатов. Когда мы не можем спасти себя — мы начинаем спасать других — и, часто, тех, кому и не нужна никакая помощь. Этот пацан именно таким и был.
Это были какие-то вообще необычные несколько дней, потому что мама ещё и устроила меня в энгельсскую музыкалку на гитару. У меня была прям очень энгельсская и, ввиду близости школ, самостоятельная жизнь. С утра я шёл в долбаную тридцать третью к этому пацану-старику, в обед возвращался домой — и потом, тоже один, шёл в музыкалку.
В музыкалке, включая ещё и в дни гимназии потом, я был раз шесть. Началось всё с того, что прошедшее лето было же довольно музыкальное — «Террариум» Гребенщикова, другие диски, фламенко-гитарист Армик — а главное, я, как и отец, тоже впечатлялся тем образом Джонни Деппа с гитарой (только у меня это было не из-за гитары, а из-за его притягательности для женщин, то есть — скорее из-за его внешности), и вот, видимо, мама решила меня попробовать.
Была подмучивающая тема, что начинать заниматься классической музыкой (в музыкалке же была только классическая) в девять лет было слегка поздновато, как и, в принципе, уже со многими занятиями, если планировать с ними серьёзные перспективы. Я-то с детства привык рисовать себе сразу будущее профессионала, как тогда с рисованием, с террариумистикой. А у меня уже было понимание, что люди, становящиеся потом выдающимися в каких-то занятиях, начинают ими заниматься с трёх — шести лет. Аня, Алёна со своими скрипками, и мелкие дети, которых я видел тут в музыкалке. Пацаны в зале карате в Дворце пионеров, которые занимались там с детсада, а также пацаны в зале спортивной гимнастики, когда я был там с мамой в далёком прошлом. Вот у них всех всё было правильно, все они в шесть лет уже были в деле. А я в шесть лет был только в деле//// лнамрдюсёэ\\\\, и лишь сейчас впервые пришёл к систематическому освоению какого-то навыка.
В музыкалке было три этажа, внизу — просторный холл, где вахтёры и ожидающие родители уютно сидели, лицезрея всю площадь через окна почти от пола до потолка. На этажах были красные ковровые дорожки вдоль коридоров, а ещё там был подвал, но это я узнаю только в юности, когда ещё раз некоторое время сюда похожу. С учителем, которым была женщина, похожая на появящуюся с этого года строгую математичку в гимназии (о которой позже), в сером пиджаке и серой пуританской юбке, мы начали изучать какое-то примитивное упражнение-мелодию на почти по всей мелодии открытых первых, то есть тонких, струнах. Нужен был особый изгиб запястья и вся эта академическая правильщина. Начались сразу и разговоры о том, чтобы мне покупать классическую гитару, и она давала советы, какую.
Дома, вечером, на отцовской дворовой гитаре, которая, впрочем, была тоже с широким грифом и изношенными нейлоновыми струнами, я тренировал это упражнение. Я сидел на стуле у плиты, а в горчичном кресле сидел отец и что-то мне подсказывал, ковыряя в носу. И тут вдруг, переставляя пальцы по ладам, я нажал на что-то мягкое. Это была отцовская коза. А гитара, как я успел обнаружить, ещё и пахла потом от подмышки отца, который никогда ничем не мазался, а только пшикался одеколоном. Он был и остаётся по сей день типа главного героя фильма «Далласский клуб покупателей», который адски боялся пидорства. Только отец при этом никогда в мужланских компаниях не был — в его рассказах с работы наоборот без конца был тот, как он его называл, «охмуритель бабушек» Крылов, евнух-гомосек.
В те же вечера, видимо ещё с лета, сидя сам в горчичном кресле, начиная понимать теперь взрослый юмор и выискивая//// ляйдйё мэ рвир\\\\, я увлёкся чтением анекдотов на бесплатных газетах с телепередачами, которые разносили по почтовым ящикам. В одном из таких анекдотов были слова «без комплексов». С этого момента я стал использовать понятие «закомплексованный» в своих мыслях. Я им характеризировал себя.
***
.:::.
>>> Часть 39 текст 2. Возвращение в гимназию,,, Аркадакская Валентина Юрьевна,,, новые одноклассники,,, Илья Земсков,,, возобновляем сталкерство за Катей,,, я и музыкальные инструменты.
.::::.
Что-то произошло за кулисами, и я, с чувством пробуждения из анабиоза и возвращения в родное, поехал в гимназию.
С пятым классом всё поменялось — уроки теперь вели разные учителя, и стало нужно теперь ходить по школе из класса в класс, как старшеклассники, узнавая расписание на стене на первом этаже, где гардероб. Первый урок, на который я приехал, был тоже на первом этаже — он уже начался, я немного опоздал и зашёл, здороваясь за руку по пути с теми, с кем был близок, кроме Гужика. С ним мы руки не жали. Я сразу заметил какого-то нового пацана.
Вместо Светланы Геннадьевны классным руководителем стала Аркадакская Валентина Юрьевна, и она вела только русский и литературу. Она закончила универ в девяносто седьмом, значит, около двадцати семи лет тогда. Высокая, длиннокостная, светлые глаза, русые волосы, короткая причёска, напоминавшая Иванушку из «Морозко». Когда я сказал отцу фамилию — он понял, что это дочь его преподавателя в университете. Позже информация об этом небольшом совпадении дошла до неё, и я думал, что это будет преимуществом в снискании от неё благосклонности. Особо надеяться, тем не менее, не стоило: она была вспыльчивая, истеричка — это почувствовалось сразу. Её очень легко было представить устраивающей сцены, бьющей посуду. Она была в этом плане намного более явной, чем, например, моя мама, которую не близкому человеку вообще не представить в истерике. Поблажек в оценках от неё в итоге не будет: в моём сохранившемся как раз за пятый класс дневнике там по русскому и литературе — вплоть до двоек, а самое главное, там много пометок «не готов к уроку», что и вовсе странно, учитывая калино-рябиновый накал дома на кухне.
Учительница математики была Ольга Викторовна. Это была суперклассическая училка математики: лет сорок пять, темноволосая, с пробором по центру, прилизанными к голове и затянутыми в хвост волосами, в строгой серой одежде, расхаживающая по классу с указкой, со строгими академическими интонациями. Она влепливала нам двойки щедро, но, всё-таки, она была лишь профессионально строгая, и не злобная — в неформальных диалогах, а то и на уроках, могла пошутить. В моей фамилии она делала ударение на вторую букву «а».
Одноклассников-троечников Белякова и Крючкова уже не было. Уже точно была Соня Моржерина, игравшая на скрипке. И так же в этом классе — хоть и, может, на середине года — появилась Елизавета Костина. Это была русая стройная девуля, и у неё был перебор с её николь-кидмановской красотой. Типа как вместо конфет есть просто сахар, и причём горелый. Гипертрофированные красотковские черты. Ну, во взрослости она превратилась в обычную красотку, и она, кстати, судя по соцсетям, в юности закорешилась с той первой красоткой — Дубининой, которая во взрослости пошла вширь.
Но главным для меня будет вот тот новый, которого я сразу заметил — Илья Земсков. Чертами лица и типажом он был смесью актёра, игравшего роль Кэла в «Титанике», и современного гимнаста‑чемпиона Никиты Нагорного. Злобно-агрессивные черты. Это я не Нагорного после Ильи воспринимаю агрессивным, а именно уже Илью тогда с первых моментов так воспринял — из-за схожести с Кэлом и, скорее всего, ещё какими-то другими лицами из телевизора и жизни.
Наш главный класс — уроков русского и литературы — был в новой секции, на третьем этаже, наверное, и он был под стать нервной атмосфере, задаваемой Валентиной Юрьевной — на сторону главного двора с газонами, без солнца.
В этом пятом классе позже всё в принципе вообще вспоминается мрачным. День моего возвращения был ещё таким хмурым, как помню. Но в следующие дни солнце вернулось, и именно первые недели этого класса были очень позитивные. Отец довозил на «Ниве», снова под «Педро Гомца» и «Брата Исая». А в какие-то дни, когда не на машине, мы с мамой по пути заходили и таращились на какие-то классические гитары в музыкальном магазине возле консерватории.
Подкрасться к Гужику, как я планировал, со словами «ты — вада», ситуация моего возвращения не позволила, да и я уже знал, что не стал бы: при наших, в реальности лишь полудружеских отношениях это было бы неадекватно.
Мы в первые же дни возобновили сталкерство за Катей. Всё было по тому же сценарию, как я рассказывал весной — мы шли за ней с её бабушкой до дома, а потом там чего-то ждали. Бесили мы её прям сильно. Я не смог установить, в начале этого или всё-таки в конце предыдущего класса было то, что мы подключали Арика, потому что это было не после уроков, а до уроков, а я не помню сильно утренней атмосферы. Но, скорее всего, всё-таки в этом — просто сентябрь был тёплым, и утро запомнилось как уже разгар дня. Мы договорились встретиться втроём заранее, дошли до её дома. Ждали, спрятавшись за маленькой хрущёвкой — Белоглинская, пятнадцать А. Впереди был девятиэтажный дом, и я завидовал, что кто-то вот живёт тут, в центре Саратова, а не в грёбаном Энгельсе. Потом Катя вышла со своей бабушкой — у меня сразу сильный охотничий дофамин — я из всех нас трёх был самым одержимым тем, чем мы занимались. Хоть и занимались мы просто тем, что шли за ними сзади. Они пошли по Вольской, и мы с Гужиком старались чуть отставать, чтоб она нас не заметила. Мы снова бегали от столба к столбу.
Но с какого-то момента мы стали отставать сильно, и ещё нас задолбали наши рюкзаки, которые в этом классе стали как гиря — а дорога же была сильно в гору — и мы их сняли и повесили на безотказного Арика. Вдвоём нагнали Катю до нужного расстояния и, оборачиваясь, всё веселясь, махали Арику, чтоб не отставал, — а он уже был совсем далеко внизу.
Начало этого класса ассоциируется с переменами, проводимыми в коридорах новой секции, где не было окон, кроме одного — во двор, где лестница, — и чувством компанейства. Чувством, что вот как кончатся долбаные уроки — выйдем на ещё жаркую улицу, туда, во двор, — и будет что-то интересное, связанное с девочками, с Катей. Настолько сильно было воодушевление и иллюзии в те дни, что совершенно было пофиг на её реальное отношение к нам. Были догонялки, как в прошлом классе, но уже меньше.
Лишь где-то в этом классе дети прекратили сосать ручки.
А что касается музыки… Может быть, потому что в одном помещении там был какой-то ещё востребованный у нас отдел, мы в том магазине в здании консерватории со стороны проспекта Кирова бывали ещё с первых времён наших поездок в Саратов, и, вместе с тем музыкальным отделом в магазине «Электроника» на Чапаева и Московской, где мы в первом классе купили птеродактиля, ну и ещё музыкальным мини-отделом в таком же магазине электроники у нас на Льва Кассиля, — это было основным местом, где я видел музыкальные инструменты и всякий такой ассортимент товаров. Сценические колонки, обитые чёрным войлоком, всякие блестящие барабаны, блестящие хромированные детали на гитарах — и всё это, подсвеченное какими-нибудь сценическими лампами снизу, — до сих пор создавали ту особенную, впечатлявшую меня ещё с детства, атмосферу. Но вот именно: впечатляла она меня по-детски, лишь вот этим всем визуальным — как и сами гитары, интересовавшие меня лишь в качестве компонента визуального образа Джонни Деппа. А в сущности, музыкантский ассортимент ассоциировался у меня с Агутиным, его «Хоп Хей Лала-Лей», или тем же фламенко Армиком — с какими-то, в общем, волнисто-длинноволосыми, не свойственными кругу знакомых нашей семьи мужичками-музыкантами, чья флегматичная весёлость была предельно не моей темой. К этой же теме, этой «флегматичной» категории вещей, относятся и песни, которые под гитару пел отец — даже та его «Кто виноват, что ты устал», например… Какая-нибудь блюзовая нота, какой-нибудь старческий джазовый хроматизм… Вот песни с диска Гребенщикова или той группы «Выход» — те, местами, уже ближе ко мне. Но даже в них то, что было «моего», особенно в первом, было больше про супероригинальные вычурные мелодии и высокую застреваемость в памяти. (Эталоном чего для меня, кстати, всегда были главная песня «Бременских музыкантов», «Контраданца» Ванессы Мэй и «Турецкий марш» Моцарта.) Всё такое было «моё», да, но это было не то, про что был я главным образом… Я был про ту, самую грустную музыку из «Короля Льва», из «Титаника», про Сплиновскую «Выхода нет» и «Мой рок-н-ролл» группы Би-Два — часто игравшую по радио в те годы и цеплявшую мой слух… Вот про что… И из-за тех установившихся с раннего детства ассоциаций с «ла-ла-хэйщиной» и отсутствия у меня представления, как выглядит создание или живое исполнение моей любимой музыки, я не ассоциировал с ней музыкальных инструментов в этих магазинах. Из окон консерватории, в одном из которых, кстати, мы как-то раз видели ту Соню Моржерину со скрипкой, — я тем более не слышал ничего близкого к близкому мне. В музыкалке я играл и, судя по нотному учебнику, так и продолжил бы играть какую-то муру. А что касается тяжёлого звука электрогитар… Я совсем изредка его слышал — в том же Сплине или, например, по каналу саратовского телевидения в передаче «Автодром» о продаже машин, которую я от скуки смотрел осенними вечерами на Льве Кассиля, где был рифф из начала песни «Мани фо нафинг» группы Дайр Стрейтс (я, конечно, не знал никаких названий), а также в музыкальных вступлениях в «Баффи», сериале «Мортал Комбат» и Человеке-Пауке, — и такой звук меня, конечно, привлекал давно, но я даже не знал, что это играется на гитаре. Я вообще до хера чего не знал и не мог взять и узнать — без интернета была совсем другая жизнь. В общем, не повезло — я не увидел того, что мне нужно в гитаре, и поэтому бросил музыкалку.
.:::.
>>> Часть 39 текст 3. Немецкий язык и как никто не говорил на иностранном,,, погоня в горячей крови,,, встретили Гужвиевых на пляже.
.::::.
С этого класса добавился дополнительный язык на выбор — немецкий или французский. Отец сказал: «Иди на французский… Хоть я и вообще его не знаю», — как будто он знал какой-то другой иностранный. Я не хотел ни того, ни другого — и не столько из-за их неинтересности для меня, сколько уже просто из-за понимания, что для меня это пустая трата времени. Даже два-три урока английского в неделю не давали мне вообще ничего, а уж что дадут один или два урока ещё одного? Только для получения представления, если. И я не только считал, что попытки выучить иностранные языки — это бесполезная трата времени для меня, но и видел, что другие — тоже что-то ни хрена не делают прогресса. Ну, отличники там, конечно, могли что-то правильно составить из слов и ответить на вопросы учителя, но я не видел и не мог представить их говорящими. А главное — я не мог представить говорящей даже учительницу. Ни одна учитель английского за всё моё детство ни разу не говорила на английском. Им, конечно, и не с кем было говорить в классе, кроме нас, а с нами же — только самый примитив, максимум. Но сам факт, что они не говорили, составлял — и в итоге к концу моей школы так и составит — у меня представление, что они — учителя английского, все эти репетиторши — просто знают правила и переводы слов и учат нас лишь этому. Я ни разу за жизнь до двадцати одного года не видел, чтоб русский человек говорил на английском. И поэтому до двадцати одного года, а уж тем более в детстве, у меня не было даже представления о том, что заговорить реально. Я думал, нас просто знакомят с устройством языка, а дальше, если мы, как на первом сентября второго класса говорили в микрофон, уедем учиться за границу (что тоже не верилось возможным, потому что я не видел ни одного реального примера, и уж тем более это не виделось возможным для меня), — вот тогда там, может быть, что-то и задвигается в сторону говорения. Если бы хоть раз я увидел в детстве русского человека, легко объясняющегося с иностранцем, меня бы это поразило, и всё могло бы быть по-другому. Хотя, может быть, лишь только в сторону ещё больших комплексов. Потому что понимать бы я его лучше не стал — я же не могу учить предмет без личной прикладной потребности, а уж тем более в условиях соревнования с другими пацанами за внимание девочек, которым для меня была школа. Но я не видел говорения — и был блаженен. И учить этот ебучий английский энтузиазма у меня поэтому совсем не было. Ну а с выбором дополнительного было просто — мы с Гужиком просто узнали, куда пошла Катя, и пошли туда же — на немецкий. Терпеть я его не мог. Из приятного он ассоциировался только с моей уютной зимней Фрунзой под «Комиссара Рекса», а в остальном — лишь с серым цветом, каким и был наш словарь дома, с фашистами и с их касками. Уроки были предельно скучные. Запомнилось, как, когда мы узнали слово «шварц», Ерокин вспомнил Шварцнегра. Я тоже думал, что пишется «Шварцнегр». Ермакова и Дубинина, кстати, пошли на французский.
Уже не было никакой мифологии и хореографии. Появилась история. Там вскоре было про касты людей, и я хорошо понимал эту тему, и в дневнике даже есть пятёрка — в отличие от второй половины года и следующих классов, когда начнутся всякие феодальные строи и запутанная поебота, и я перестану вникать вообще. Музыка теперь была тоже в отдельном классе, на первом этаже, напротив столовой. Мы пели сильно ассоциирующуюся у меня со школой, партами и академичнутостью песню «Погоня в горячей крови». Это крутая мелодия, если абстрагироваться от школьной и советщинских ассоциаций, которые, для меня, несёт сама песня. Но, кстати, это была уже из тех мелодий, которые я полюбил, потому что она напоминала какую-то прошлую. В данном случае — на словах «и нет нам покоя», на вот этом слове «покоя», — там смена аккордов как в музыке из «Морозко». Не предшествуй «Морозко» этой песне — я бы мог в ней ничего особенного и не чувствовать.
В первой половине сентября, на первых или вторых выходных, мы с мамой пошли на Мостоотряд, в лес. Солнечный день, но уже прохладно, и в кофте. Ящериц уже не было, но я всё равно брал банку для насекомых и кого-то туда зачем-то поймал, и набрал Зосе каких-то шишек. Обратно мы пошли по дамбе, дошли до пляжа. На нём никого не было, кроме одной компании людей в самом его конце, куда мы подошли. Мы присмотрелись — и это были Гужвиевы. Мы помахали, спустились, и дальше само собой произошло то, что мы к ним присоединились. Там был Гужвий, его мама, отец и бабушка. Ни разу Гужвий мне в школе не рассказывал, что они бывают на энгельсском пляже — и причём, как выяснилось, они тут завсегдатаи, что аж вот даже осенью — единственные на всём пляже. Мама разговорилась с ними. Но мне было понятно, что общего у неё с ними мало — всегда всё подобное было в первую очередь ради того, чтоб я социализировался. Было достаточно тепло, чтоб раздеться до трусов, и мы с Гужиком бегали по песку и чем-то забавлялись. Заходили по колено в воду и брызгались. Какие-то люди к этому моменту тоже спустились на пляж, среди них был взрослый парень. И он разбежался и занырнул. Глядя на него, мы тоже решились и плюхнулись. Тот парень плыл кролем прочь от берега, и Гужик — как вот я говорил, что он легко мог заговорить с незнакомыми — крикнул ему: «Не тормози — сникерсни!». Тот парень посмеялся. А я — не понял. Ну, в смысле, я знал, что это из рекламы Сникерса, но я не понял, что тут смешного.
Потом мы с Гужем пошли вдоль берега. По центру пляжа было сейчас совсем безлюдное отделение платного пляжа, огороженного забором, уходившим в воду, но мы как-то его обошли. И мы пришли на другой конец пляжа, в то место, куда ходил я с родителями, где были сестрички, и где всё начиналось. Тут была довольно высокая — с три этажа — конструкция типа вышки, с которой летом спускали большую надувную горку. Вышка состояла как бы тоже из этажей, и до первого не было лестницы, и мы забрались туда по трубам, как по канату. Там был дощатый пол. Мы там сидели, болтали, что-то про Катю, а вдали был мост и Саратов. Всё это наконец было то, о чём я мечтал — без всяких уроков и забот, и без всяких десятиминутных лимитов школьной перемены. Казалось, всего этого будет в будущем дохера — ради этого мы и живём. Этот первый этаж вышки был высоко, больше двух метров, и мы собрались прыгать. Я знал, что я прыгну, и я поэтому не стал соревноваться и позволил ему прыгнуть первым. Он приземлился как мешок и завалился на бок. Театрал, в своём духе.
Мне было жаль, что мы узнали о Гужвиевых на пляже так поздно. Это была первая и последняя встреча на пляже в этом году.
***
.:::.
>>> Часть 39 текст 4. Биология и тупость учёбы,,,//// пдзптэйыкюю мжэянфгмкмрпъ\\\\,,, чуть не убился ножиком,,, Бодров лавина,,, в лес за грибами и отравили белку Зосю.
.::::.
В этом классе началась биология, и, как уже должно быть понятно, я не проявлял к ней почти никакого интереса. Меня интересовала эстетика — формы, сочность раскраски зелёных игуан, пальм, папоротников, — а также эмоции и адреналин выживания в тропиках и в природе. Но меня никак не интересовал никакой биологический генезис этого всего, ни то, как эта природа существует. И опять же — тут та тема тупости образования. Я помню, как проходили уроки. Тебе не говорят, зачем, для чего ты сейчас что-то будешь учить. Ты просто должен открыть — и зачем-то учить. Сначала молекулы, потом клетки. Просто пиздец. Абсолютно дохлый номер, по крайней мере, со мной. Меня можно было образовать только путём редукционизма. Нужно было дождаться, когда у меня возникнет искренний интерес к вещи в нескольких уровнях выше молекулы — в уровне повседневного человеческого быта. И тогда я бы пришёл с этим вопросом к учителю — и он бы повёл меня вниз по уровням: из социологии в психологию, из психологии в психиатрию, из психиатрии в биологию и так далее. Но образование было устроено ровно обратным образом.
А интерес у меня теперь был — и не просто искренний, а всепоглощающий. В какой-то день я даже припёр в школу тот журнал и кому-то показывал. На какой-то перемене перед математикой, которая была в самой дальней старой секции на втором этаже, на солнечную сторону. Были какие-то дни, что мы с пацанами, и не только с Гужиком — с ним даже в меньшей степени, потому что он сильного интереса к этой теме не проявлял, — прям обильно просвещали друг друга на//// рдйс огйою. Яъим лчтцгмёг, хсл жэ онмчимд йдпм япд ма ыслк рёмэйз. Лш бог пговоы ияз арвсл швбниэкё, зрн яниъчв ню ьпмл ёмэгс. Тфюрпжкёпы кяпгпкщд пкладфиз, слйызм ллз рдмгпщ ашйз лд кяпмл, я сёв оллюплъйж ягшэкз. Онж ърнй бодл яъим лхдяжгкм, хсл зе богф няуюмла зйяопя э ющк пяйщл мжэянфгмкщл ыслз пгллз. А ляррегвлзё рвирэ, змвбю ь аш, кюонжлво, инйс-пм ммйэёъяюк рнп ёромэй, иязми-лзюсгщ Йлонидб яъ нплпсл олоёэй, ияз нк з оёгр огифюр ля ьсряд — кс, а окъойд, гляплвтхлн. Олоёэй ющ ё олцеи гэйыхг. Мсижцкжй Янивънгб нплпсл рммйлзмл аш онмйлклвлсёоняюк: «Кс, пзоъйё — ряз рёпызж, нзевя — пюй нзевя. Цпм псс рязмвл?». Лвлю ысё зт пвюйужз лд сглакврблоюиж, ж ь чгй ом оанвз лёяюмцвлмлпсщь лр лвмлбн мгкмйиюролззю з гнсвлкт. Алйыхг япдам, мйэёяимрщ, еляи Янжй. Ьпм лл кю мгпвкдкг я йиюрог элвижиоинам ьёъзю оияеюк, цпм впкё боряяжсщ цигм а мжжбс, рн едкчзкю еюаводйгмвгс. Блр зюй ёябгкшаяыр бгсвз, ю лрду, лияеюклпы, уёбмы мгп мон Ктнит ж июрзюмёэ ля вд еюг. З ряз ёв Янжй, йэедппю, пэпрзюжэй мон нпвёднаяпжбш з хсл ьпм пюйлг. Э тмгёй лутвачёз. Анп ьпм лрйнщсёэ. Э ожгвй, пллрпвй кю ърт книмгрь элвижцэлйр з нъпюкоэ мгпваянжсщ, фрн, нзюжшаявррь, я ьпмл кзнг ямжймёкм пюйлг, хсл нкю юсгвр амкээ, ж йсёёи юсгвр амкшз, ж йсёёи еюррлдп б лдг фрз. Мфводпъ.
Внйю ь рмоножк с нмгёрдиги: «Э ббота мэпршцы а мжжбс?». Ь бод вче лд ннкэк, цпм фйдк глйёвл япсэры — ёляфг ющ кг онплпзи, еляь, фрн пн пслэцёк опяпъ кгблёллемл.Кяйю оияеюкэ: «Лт нплпсл мэвн пмэхяию оунбжсщ б ртэйдп».\\\\ Охуеть. Вот дерьмо.
***
Мама всё меня выгуливала — то в лес вот, то пройтись до набережной. У меня же, кроме школы, никаких дел не было, никаких знакомых. Дома всё время, кроме уроков, я проводил у телевизора.
Один раз я взял тот свой нож, который я кидал летом, и мы вышли из дома и куда-то пошли, как обычно, по Халтурина. Я начал кидать его в первые же деревья по пути. Я задержался, а мама ушла вперёд. И, накидавшись, я побежал её догонять. Она, в это время повернувшись, стояла, ждала. И я споткнулся и с этим ножом упал. Я не порезался и не разбился, но, когда дошёл до мамы, она взяла его у меня из рук и через пару домов по нашему пути перекинула через деревянный забор во двор дома Халтурина тридцать семь. Потом мы несколько раз возвращались, и я смотрел через щели — может, он там ещё лежит. Мы его так и не вернули.
Двадцатого сентября по телевизору начались новости про Бодрова, про лавину, там начались поиски. Я не представлял, что это такое — неужели километры льда толщиной с несколькоэтажный дом? Я сидел на кровати в зале перед телевизором.
А в воскресенье, двадцать второго, мы, все втроём и ещё взяв с собой Мурку, поехали на «Ниве», как летом, в то место дальше дедовской дачи, где речка, уж и грибы. Выходили сначала не доезжая того места, и видели дохлого ужа на склоне. Всё это уже под осенним небом, и было странно, чтоб ужи ещё ползали. А потом мы встали на привычное место на голом склоне и открыли двери машины. Пустили Мурку походить рядом. Я спускался к воде, может, рыбачил — было что-то типа пикника, как обычно. И тут вдруг Мурка пропала. В машине, под машиной — её не было. Вблизи машины деревьев и кустов не было, только внизу, у воды, и мы спускались, искали и звали её минут пятнадцать. Думали уже всё — пиздец. А потом я нагнулся ещё ниже под машину и увидел — не на земле она, а на какой-то железке сидит под дном машины. Перед уездом оттуда мы пошли в еловый лес и набрали там грибов.
Мы думали, это шампиньоны. Это, впрочем, могли быть и шампиньоны. Потому что потом я увидел, что у Зоси было что-то с зубами, как будто уже была какая-то болезнь. Мы дали ей немного этих грибов, в общем. И через пару часов она начала необычно себя вести, не могла найти себе места и потом залезла в свой скворечник. Его можно было открыть сверху. Я открыл, и она там уже лежала, необычно на боку. Снимал это на видеокамеру, есть запись. Я её трогал, приподнимал ещё живой, но она уже еле дышала, и там были эти её разрушающиеся зубы. Потом я всё понял и разревелся. Сокрушался, что в последние месяцы уже почти не уделял ей внимания. Нужно было её кому-нибудь уже отдать давно. Загубил теперь целое млекопитающее. Мы выкинули грибы, которые уже пожарили и собирались есть. Это уже был поздний вечер, я всё ревел, а отец взял её в пакет и ушёл. Он потом сказал, что похоронил её «по-морскому». Я посчитал, что он кинул её в Волгу. Ну он, наверное, придумал, чтоб меня развеять.
Бодрова тоже не спасли. По каналам собрались показывать фильмы с ним. Была реклама какого-то, где он обмазывал себя жиром и потом переплывал море. А «Братов» я до сих пор не видел, только слышал о них, и это было что-то пацанское.
Мурка начала толстеть — беременная.
***
.:::.
>>> Часть 39 текст 5. Драка с Земсковым,,, мрак и не вижу смысла в учёбе.
.::::.
Ну и вот в какой-то день у нас был урок в классе в новой секции на сторону маленького внутреннего двора. Пасмурный день, был включён свет в классе. Учитель куда-то ушла, и некоторое время был стандартный галдёж всех подряд друг с другом. Моя парта была самая последняя в ряду у окна, но я отошёл оттуда к первой и о чём-то ребячился с сидящими за ней Катей Ильиной и её соседкой. Я уже был терпим для Кати и приближенных, и мог хотя бы ребячиться. Ну, то есть они никто серьёзно меня не воспринимали и даже не смотрели в глаза, но слушали, что болтаю, и иногда посмеивались. Катя сидела, полуразвернувшись назад, а я стоял, навалившись на вторую парту, за которой сидел этот новенький Земсков. Я потому ещё и был смел, что он был новенький, а я тут старичок с самого начала. В смысле, там был элемент того, что это я вот перед ним хотел показать, что я тут легко общаюсь с девочками. Но он за те первые дни, видимо, успел сосчитать мою дуралейскую репутацию, и он ещё с этими его чертами Кэла и Никиты Нагорного в принципе был хулиганистый — и вот он взял учебник и начал лупить меня им по голове раз за разом. Мы с ним до этого даже ни разу ещё не общались. Я продолжал что-то говорить Кате с улыбкой дурачка, якобы мне пофиг. Наверное, какой-нибудь Эльчин на моём месте после первого же удара — если бы его, конечно, стали так шлёпать в принципе — сказал бы хулигану: «Ты чё творишь?», и при том, как он бы это сказал, хулиган бы почти точно остановился, а если бы по незнанию продолжил — то тут же получил бы пизды. Но у Эльчина не было сомнений, что будет кому-то нужен как мужчина в будущем. А я впал в это своё демонстративное самобичевание-проверку — от обиды на ненужность никому, как нынешнюю, так и, как мне уже виделось, будущую. Возмутится ли Катя тем, что в мою сторону творят хуйню? Или ей на меня пофиг, как я и думаю?
Земсков, тоже весёлый, только искренне — весельем отрывающегося дебила, нашедшего целый и бесхозный предмет, который можно раздубасить — сделал по мне уже штук пятнадцать ударов. Если бы Катя ему сказала: «Ну ты чё?», я бы тоже спокойно обратился к нему и сказал: «Харэ». Но, как я и думал, ей было пофиг, а скорее — даже весело. Я взял и со всей силы въебал ему в глаз. Катя и соседка перестали хихикать, Земсков держался за глаз, а я с гордой походкой ушёл. Тут же вернулась учительница, и начался урок.
В течение урока Земсков периодически оборачивался и смотрел на меня, как убийца смотрит на жертву — на того, кто всё равно вот-вот станет трупом, — то есть уже без всяких эмоций. Когда прозвенела перемена, учитель ушла и мы собирались, он пошёл в мою сторону между партами. Я до последней доли секунды недооценивал его явное намерение разобраться со мной. Ведь всё-таки начал он, и ещё и паскудно продолжал меня лупить учебником, пользуясь тем, что я не сопротивлялся. Но он, видимо, считал, что он прав от начала до конца, потому что он, собрав всю силу, начал меня дубасить, теперь уже кулаками. Я моментально оказался на полу. Это было недолго: видя, что я не смогу уже ничего сделать от боли, он вскоре удовлетворился и ушёл.
Дальше я там сильнейше и суперпозорно ревел. Это была первая настолько жёсткая мочиловка в нашем классе, она была прям на поражение, и я был поражён конкретно. А так сильно, как я ревел, в гимназии, наверное, ещё никто не ревел. Типа как первый день в детсаду. Из-за того, как я там ревел, там началась суета, меня, может, водили в медпункт или уже не помню что. Тема дошла до директора, и вечером рассказали маме. Мы шли с ней по улице, и она была в нервозной панике. Она много раз повторяла: «Всё само собой рассосётся». Она имела в виду, что это может стать последней каплей в трудностях меня удерживать в гимназии, меня решат исключить, и её мучения — меня оплачивать, чем бы она через дядю Серёжу не оплачивала — отпадут наконец сами собой. Она хотела, чтобы это наконец произошло, потому что со мной становилось тяжелее с каждым годом, а сдаться сама, отпустить меня и пусть со мной будет что будет — она не могла. Со временем она будет всё больше входить в эту тенденцию доводить себя и ситуации до крайности, лишь бы произошёл перегруз, срыв, и боль рассосалась сама собой в смерти сразу всего. Это свойство её характера, по рассказам, было у неё всегда, просто раньше почти не было причин ему вылезать на поверхность.
На следующий день посреди какого-то урока нас с Земсковым вызывали к директору, мы что-то отвечали, вроде даже сделали сценку, что помирились, и нас отправили обратно в класс. Мы шли молча по пустому коридору первого этажа к третьей лестнице.
Земскову было достаточно того махача, и больше не было нужды агрессиветь — он навсегда утвердился тем, с кем лучше не связываться. Он был не отличник, и поэтому вскоре он стал тусоваться со всеми подряд — как с первоэшелонщиками, так и, позже, со мной, Гужиком и Ариком. Я с ним стал общаться как с обычным компаньоном. И я со временем перестал думать о той драке и вспоминал о ней только, когда смотрел на Земскова или вспоминал его.
***
Это наступал мрачный учебный год во всём, а главное — в самой учёбе. Уроки стали сложные, усложнялись различной поеботой. Например, помимо стандартного учебника по русскому ввели ещё один маленький, назывался «пособие», и там были сложнее задания. В оценках у меня преобладали тройки. Плюс то, что первая смена, отец до вечера где-то был — он только отвозил, а забирала мама. Поэтому опять был гнёт на груди возвращаться домой. Тут с ней снова вдвоём до вечера, снова те серые три часа дня, качающиеся осыпающиеся тополя по ту сторону окна и калиновые рябины по эту. Пара эпизодов ещё помнятся, попозже будут. Мы, кстати, называли домашние задания «уроками», а мама ещё игриво сокращала — «уры», ирония будучи в том, какая жесть скрывалась под этим словом. После школы пообедал, допил чай… Сидишь в зале… Львакассильный гнет ожидания… И вот оно, из кухни: «Уры!». И идёшь на кухню с улыбкой, а через полчаса уже всё лицо зарёванное.
Я абсолютно не видел смысла в школе, образовании, профессии и работе — в мире, где есть частная собственность. Уже осознанно понимал, что просто трачу время, мне эта школа вообще не нужна. Что школа — это просто механизм системы, которая использует людей, навязав там нужные в первую очередь ей самой в них ценности и жизненные смыслы. Для жизни в этом мире, для выживания, то есть, мне нужно не образование, а излишки своей собственности, которые нужно сформировать один раз. А чтобы их сформировать, судя по уже множественным факторам, включая те, о которых я говорил ровно год назад, я видел, что не нужно учиться двадцать лет. Всё это мышление было у меня всегда. Я же, начиная с самого начала биографии, о чём мечтал? Просто сразу иметь всё, что нужно — и всё. А не работать. А то, что я продавал тюльпаны и сдавал бутылки — это было не про работу, а про накопление излишков. Отношения с родителями у меня были таковы, что я не мог вообразить, чтобы они когда-либо бросили меня поддерживать и мне бы пришлось выживать. Любое зарабатывание поэтому было сразу про накопление излишков. И не только поэтому, конечно же. Как ни крути, здравый смысл подсказывал, что нужно накопить — и дальше жить беззаботно, занимаясь любимыми делами. Я не видел, как мои увлечения, которыми я успел поувлекаться, могли быть работой. Много было факторов, почему у меня укреплялось всё это мышление, и я возненавидевал образование и систему. Одна только угроза армией, если буду плохо учиться, делала систему сразу врагом.
***
.:.
___Часть 40.
___Часть 40.
.:::.
>>> Часть 40 текст 1. Ходим к бабКлаве,,, грёбаная "Ю ин зе амина",,, Нагиев начало,,, деда почти нет,,, мрачняк Санкт-Петербурга,,, уроки труда.
.::::.
С мамой периодически ходим к бабКлаве, и тут на каком-то канале из тех, которые здесь показывают лучше, крутят иногда одну песню. Судя по видеоряду, в ней что-то про армию, только мне слышатся слова: «Ю ин зе амина». Эта песня ввергает меня в депрессию. Песня разрушения всех детских ожиданий достойной жизни, когда вырасту — с вещами, начиная от жизни в вилле как в Санта-Барбаре, с везде пальмами и всегда солнцем, кончая компанейством с Гужиками и занятием любимыми занятиями в беззаботности. Вместо этого я должен буду обвязать ноги портянками и жить в зелёной казарме два года с деревенскими гнидами типа того казаха-шамана в больнице в августе. Пока Болдырев, Ерокин и, может, даже Земсков будут на воле, в центре внимания девушек, с которыми у них нет никакой проблемы//// яъпъ амкшкз\\\\, и ещё и реально уедут жить или учиться за границу. Я всё детство ревел в поликлиниках. Всё детство была напряжёнка с мамой на Льве Кассиля из-за всяких вермишельных супов. Никогда я не был интересен ни одной девочке. У меня подохли все домашние питомцы. И после всего этого грёбаного отстоя — и как будто я виноват, что ненавижу школу, что я умный и вижу ублюдство системы, по механизмам которой меня пустили — я ещё и должен буду пойти в поганую серо-зелёную тюрьму на два года?
На другом канале — Тэ-эН-Тэ — началась странная передача «Окна». Нечто, что отец бы переключил сразу. Вынос мусора из избы, выясняются семейные отношения. На двух диванах один напротив другого могут сидеть женатые и их любовники, что для кого-то иногда выясняется прямо в студии, и тогда, может быть, какая-то драка — и сразу подбегают мужики и разнимают. Меня привлекает ведущий — Дмитрий Нагиев. У него идеальная внешность, идеальная длина волос и причёска, лоб, очки. В расстёгнутом пиджаке всегда. Именно таким нужно быть, если бы жить Санта-Барбарную жизнь.
Дед — непонятно: то ли съехал, то ли так и будет заезжать. Тут много его вещей по машине в гараже. БабКлава выглядит равнодушной к его уездам — я не видел, чтоб она просила его оставаться. Но она стала депрессивной, она всё легче уходит в тот её плач, о котором я рассказывал, когда у неё с мамой происходят какие-то разногласия, когда мы у них тут бываем.
Вот в эти времена я оставался с бабКлавой на какие-то выходные, учил с ней ебучие уроки в зале за столом — и вот в это время, видимо, был эпизод с жёсткой поркой от неё, и потом, зашедший во второй половине дня в дом, дед не устоял и — когда я был уже зарёванный и явно безнадёжный, чтобы что-то правильно сделать по домашним заданиям, а она снова на меня пошла, чтоб отлупить, — вступился и отобрал у неё ремень.
С классом нас водили в Дом офицеров у Липок, и там, в тёмном зале, была выставка голограмм — трёхмерных фигур в воздухе путём какой-то подсветки. В какой-то очень дождливый день, и мы потом всем классом снова шли пешком в гимназию через Липки. Мне всегда казалось, что это было в этом нервозном классе Валентины Юрьевны, но, конечно же, скорее всего, это было в первом классе — вместо какого-то урока мы смотрели диснеевский мультик про собак «Леди и бродяга». Просто это были депрессивные серые дни, и запомнилось как в этом пятом классе. А другое — и вот это наверняка в классе Валентины Юрьевны — мы смотрели какой-то фильм про Ломоносова. В этот момент я впервые вообще начал представлять, что это такое за город Санкт-Петербург, который чёрт знает где, на севере нашей страны. До меня ещё только доходило, что действие фильма «Итальянцы в России», который я смотрел с детства, происходит там. Ведь в фильме он называется Ленинград. Я думал, город из «Итальянцев» — где-нибудь на юге, ведь они там ныряли в реку. Карта мира у меня на стене дома висела ради западного полушария. И вот об этом открывшемся для меня Санкт-Петербурге, об этой холодной гадской «северной Венеции», я вообще не хотел думать. Тут и так холодало и становился мрачняк. А в этом классе прям много будет про всякий северный неуют, всякие старые здания, про разлуку с родителями. Началась вот эта «Ю ин зе амина», скоро будет «Чёрная курица», Гарри Поттер — в общем, жесть, а не класс. Я опять одержимо//// лябояфжбэй \\\\на всяких контрольных.
Уроки труда у нас проходили теперь на полуподвальном этаже, где и спортзал признавания Кате в любви. Там, в конце коридора, был класс с грубыми деревянными партами. В нём по боку у потолка были маленькие окошки на задний двор и постоянно был включён свет. Пахло деревом и стружкой — мы занимались только деревом. Вёл этот урок дедок в синем фартуке и в берете. Несмотря на такой корректный вид, он был не строгий, и он даже веселил нас с Гужиком тем, каким он был. Но он был не глупый. Урок труда был отдыхом от терроризирующих математики и русского.
***
.:::.
>>> Часть 40 текст 2. Конец террариумистики,,, конец Нивы,,, мелкие события,,, сериал "Две судьбы",,, Мурка рожает,,, Камастура и позор.
.::::.
По привычке и за неимением других интересов мы с мамой после школы заходили в зоомагазины. Был один по пути от площади к гимназии — в доме Горького двадцать семь, где пересечение с Кирова. И один раз мы туда зашли — и там была игуана. Взрослая особь, продавалась с террариумом и стоила она сорок тысяч. За сорок тысяч можно было купить отечественное авто. Это выглядело как шутка. Мы несколько раз туда заходили посмотреть. А чуть позже там появилась молодая игуана — и она уже стоила посильных денег.
С мамой дома мы постоянно ругались — в смысле, была какая-то провинность с моей стороны, и она начинала со мной не разговаривать, и тогда я начинал стоять у входа на кухню, где она готовила, и повторять раз за разом: «Ну прости, мам, ну простишь? Ну прости. Да всё, я так больше не буду. Простишь, а? Мам, ну прости. Мам, ну мам» — часами, пока её не отпустит. Это в ходе этих сцен — а они у нас были и есть постоянно всю жизнь — у меня в итоге «мама» сократилось до «ма», а через пару лет и навсегда — просто до «ме», которое я произношу коротко, как икание, что дебилы, смотревшие мои видео в интернете, воспринимали извращением и симптомом всяких диагнозов. Генезис такого обращения обусловлен нашей с ней самоиронией над этими нашими сценами. Рано или поздно я так задурачивался мамканием, и она сама уже так долго переигрывала в своей неотвечаловке, что она не выдерживала и смеялась, и я тогда подхватывал это ликующими комментариями типа: «Ага! Да!», мы мирились и возвращались в мамко-сыночную идиллию, а моё мамкание мы пародировали и трансформировали в итоге в ту самую короткую версию.
И вот как-то раз в те дни я так стоял и нудил, её всё никак не отпускало, и — хоть тема покупки игуаны у нас серьёзно и не поднималась, и не предшествовала тому моменту — она сказала: «Никакой игуаны». Это означало, что она серьёзно рассматривала покупку и что, скорее всего, купит — она лишь делает этот приём, чтоб я раскаялся, и тогда она вернёт то, что отменила, преподнеся это как награду. Я в тот момент про себя думал: «Да не нужна мне эта игуана». Это был конец моей террариумистики.
Заканчивалась «Нива». Я заходил в гараж летом, видел там стопки макулатуры — и больше там не был. Отец отвозил от дома — видимо, приезжал сюда из гаража, или она просто стояла внизу. Ну а теперь они решили её продавать. Мама начала копить деньги. «Нива» стоила тысяч семьдесят, наверное. Немного у мамы было ещё. Потом ещё можно было за гараж сколько-то выручить. Минимальные цены на отдельную квартиру в Сэ Жэ Фэ домах Саратова — как минимум, которая нужна была для прописки мне возле гимназии и в которой, может быть, мы смогли бы существовать (хотя не понятно, как бы мы могли существовать в старой срани после нормальной квартиры) — были от двухсот тысяч, но это прям микроскопические в старом гнилье. Наша трёхкомнатная в Энгельсе — тысяч пятьсот, а нормальная однокомнатная в Саратове — соответственно, тысяч триста пятьдесят — четыреста.
В октябре тогда проходила всероссийская перепись населения. К нам в квартиру заходила какая-то соседка по подъезду, возможно как раз та, которая заходила летом по поводу сборов на похороны, видимо местная председательница, — и она садилась за стол на кухне, о чём-то спрашивала маму и записывала. Она спросила нашу национальность, и мама ответила: «Русские».
Тётя Лена, которая с дочкой Машей, во всю работала ночным сторожем в тридцать третьей школе, и в то время мы с мамой снова туда вечером ходили, мы заходили в спортзал, и я разбегался и катался на свисающем с потолка длинном канате, и ещё стелил маты и делал свой переворот Ерокина. Растения в горшках меня уже не интересовали.
***
Четырнадцатого октября на Первом канале начался сериал «Две судьбы». Из-за того, как я сассоциировал себя с героем Марком, которого там все звали несерьёзным «Марик», в памяти кажется, что сериал для меня был целой эпохой — но на самом деле этот сериал был считанными двадцатью сериями до пятого ноября. Это мой первый взрослый сериал. Там были запутанные семейные интриги — я уже понимал нормально. Начало девяностых, Москва. Половина героев — эМ Гэ Ушники и крутые, в соответствующих квартирах с помпезным интерьером. Сцены в постели… В основном — старпёры в обнимку и болтовня, но несколько сцен — с молодыми, основными героями — и там прям пиздец,//// ж ожрщиз\\\\, да и актрисы красивые. За главной, которая была смесью скромной Маши Ермаковой и бойкой Кати Ильиной, примерно с пятой серии увязался Марк. Он был в очках, темноволосый и никому ненужный. При этом даже он-то был круче меня в разы — пианист, москвич, порядочный. И хрен она им заинтересовалась. Она надеялась дождаться какого-то мОлодца из армии, который там пропал в Афганистане, или что-то в этом духе. Но событий в октябре несколько, и дальше я прервусь, чтоб выдержать хронологию.
Мы уже заготовили коробку с мягкой подстилкой в прихожей, и примерно в середине октября рано утром ко мне запрыгнула в постель Мурка и разбудила. Она ютилась, поднимала заднюю лапу. Я сразу понял и подбадривающе перенёс её в коробку. Пришла мама, и мы сидели возле неё, пока она рожает. Из неё вышло три котёнка — два чёрных и один серый. Мама её всю поддерживала, как и я, но она выглядела как будто была в тяжёлых раздумьях, а потом в первые же моменты, как котята вышли, она что-то сказала про ведро с водой и про утопить котят. Отец был рядом, и его это возмутило. Но она осеклась и сказала, что имела в виду, что просто есть такая практика. Она смотрела на всё с практической стороны и от любой проблемы, особенно бытовой, впадала в невротическую панику. В данном случае от того, что вот теперь у нас будет аж четыре кошки, и я, как она меня знала, к ним привяжусь и не захочу никому отдавать, буду устраивать истерики, да и хер их кто возьмёт, а мне надо учить уроки. И чем прокармливать этих кошек? Вся квартира будет в волосах. В общем, весь вот этот невроз.
Мы вроде поставили туда лампу, чтоб им было тепло, потому что в квартире же всегда холод, и я поехал в школу.
Одним вечером, пока родители ужинали на кухне, я сидел на большой кровати в зале, смотрел «Две судьбы», и там была сцена, что один персонаж — мажор, живший в одном из тех самых знаковых сталинских домов — пригласил в квартиру эту главную молодую героиню и в качестве соблазнения дал ей полистать книгу «Камасутра». Я часто видел такие книги на книжных прилавках, и, судя по их обложкам и полученным в последнее время знаниям, я уже понял, про что там. И я потому сидел и нарочито погромче хихикал, дабы показать родителям, что понимаю взрослые темы. Мама крикнула из кухни: «А что это за книга?». Я ответил: «Камастура». Она поправила: «Камасутра». Только я уже выглядел взрослым — и тут же такой позорный проёб.
А героиня, кстати, которая в этой сцене листала книгу,//// ннокнподию кю лезбюэцгвл рлякэёмёрдиэ ё мэхяию ъонпжцкм нюжбгбэрыоэ, хсл ол йллсвирпс вд тюпэисвоя ияеюклпы пснюмкщл. Мл олрнй рлякэёмёрдиъ мозхдк а огаь — ысл ашйя гвл уэлсэёзь. Сжв ммэ з ыслбн ёятмсвйя. Нк олнъпюкоэ з мвз ммквёсщ, км лля аънаяиюрщ з счию. Э йсцёйрь ббанжлд: з жж-ёя пблги пдзпнсмаоинж снсрлпсё, ё зе-жэ слбн, цпм ямс удн б ыслк йжпв дцд ё олёякжлэгчщпю рдй, фгвл алжчщпю. \\\\
.:::.
>>> Часть 40 текст 3. Норд-ост,,, увозим котят на Сенной,,, последние слежки за Катей,,, меня сажают к Кате и мрак,,, Марик убился,,, фэнтези картины,,, компьютер и отсталые родители.
.::::.
Двадцать третьего октября начались репортажи про Норд-Ост. Опять эти террористы — чёрные добровольцы смерти, лицом к лицу с которыми в их Чечне можешь оказаться, если получать двойки. Несколько дней это продолжалось, все смотрели, и я тоже каждое утро смотрел вплоть до выхода в школу, пока собирались. Когда там многих заложников поубивали и всё кончилось, у нас в классе была минута молчания. Только Валентина Юрьевна задвигалась и нарушила её уже секунд через пятнадцать. После этого началось что-то ещё строже в плане пропуска взрослых в здания школ.
Двадцать пятого октября — видеозапись с котятами на пледе на кровати в зале. Они уже передвигались на лапах, а когда спали, то в смешных позах на спине. Я действительно только с ними и нянчился.
И вот было одно утро, наверное, выходной, и мама сказала: «Всё, увозим их». Мы поехали в Саратов, на Сенной рынок. Сраный серый день, серое преднояборье. Там стояли бабки, отдавали или продавали кошек. И мы подошли к одной. Она посмотрела наших и взяла. Ну, в смысле, взяла, чтобы дальше продать или отдать. Мы ей дали денег. Мы просто откупились от котят.
Потом мы поехали к бабКлаве и рассказали, что отдали их за деньги, и она сказала: «Ого. Хорошо. И почём?». Мы с мамой одновременно сказали, что это мы заплатили, а не нам. Я всё хотел разреветься.
Не помню, как Мурка реагировала. Вроде она искала их, потому что у мамы, когда Мурка в будущем озабоченно мяукала, будто бы что-то искала, выработалась привычка спрашивать: «Где они? Сколько их?». На что Мурка продолжала мяукать. Эти мамины слова могли казаться издевательством, но она сама вкладывала в них совсем другой смысл — утешение и поддержку Мурке.
Марику, за которого я болел, удалось пожениться на желанной героине. Это напоминало сюжет «Коллекционера». Она вообще его ни хрена не хотела. Он начал обрастать усами, носить всё тёмное, кожаную куртку, тёмные очки. В принципе, так он выглядел как крутой, но только это всё было сублимацией его мрачняка на душе. Там ещё тот солдатик, которого его теперь-жена ждала, объявился.
Примерно в те дни — потому что это были уже прям холодные дни, но ещё не чёрная тьма с утра — мы с Гужиком сначала после уроков, а потом до уроков с утра ещё два-три раза следили за Катей: её путь с бабушкой между гимназией и домом. Снова они заходили в магазин — теперь в доме Вольская, двадцать один дробь двадцать семь. А когда мы следили с утра, то мы возле него встречались, я там грелся. В общем, это была какая-то прям жопа. Бесперспективная, отчаянная слежка, морозясь на холоде.
Я до сих пор сидел в ряду у окна, Катя — в среднем, а Гужик — в третьем, крайнем. И в самом конце четверти, на самом последнем уроке перед каникулами (он был с Валентиной Юрьевной и в классе рядом с нашим изначальным), она начала нас всех пересаживать. Она решала на ходу. Катю она отсадила за крайнюю первую парту к выходу из класса и пока никого к ней не подсадила. Потом пересаживала других. Потом отправила Гужвия в мой ряд. Была интрига — кто же станет везунчиком к Кате. Учительница водила по нам пальцем, как по шахматам. И тут, остановив взгляд на мне, говорит: «А ты — давай-ка к Кате».
Это был триумф. Я шёл, смотрел на Гужика, остававшегося теперь в самом дальнем от нас углу класса, и он был реально понурый, что даже было жестоко.
Но понурые к концу урока были все трое из нас. Я сидел у самой двери, и весь остаток урока Катя смотрела в другую сторону от меня. А потом, когда мы выходили, я слышал, она кому-то сказала: «Я его всегда ненавидела».
***
Марк это терпеть не стал и вскрыл себе вены в ванной — там была жёсткая сцена с этим. Через пару серий сериал кончился.
Должно быть, в этом году и в это время компьютерный стол у нас стоял в маленькой комнате, и отец принёс диск с фэнтези-картинами. Там ещё прилагалась программа для их просмотра, называлась Аси Ди Си. Я сидел и часами их разглядывал. Там были картины по Хоббиту, только я этого не знал, а отец, подходивший к монитору и тоже смотревший картины, не пояснил. У нас в книжной стенке был «Хоббит» — в скучной серой обложке, и я его поэтому никогда не открывал и не интересовался. А картинки-то прикольные — может быть, я бы увлёкся после них и той книгой. Ну а главное — там на диске были картины художника, имя которого отец произносил «Борис Валежо», и это были картины мышцатых героев типа Конана и всякой Зены. Там, собственно, и был Конан, как я понял. На фоне всегда была эпичность — пейзажи со скалами, драконы. Всё это была особенная атмосфера, связанная с картинами у отца уже в прошлом и теми чувствами, когда я на них тогда смотрел. Я бы хотел попасть в те миры, но было непонятно, как можно это сделать, кроме как посредством смотрения на такие картины. А это через несколько дней постепенно наскучило.
Кроме этого диска, попыток с Виртуальным шкипером ранее и той энциклопедии Кирилла и Мефодия, компьютер я никогда не включал — незачем. Кроме как от отца раз в год, никаких дисков для компьютера у нас не появлялось, и я не просил. Причины были разные. С Виртуального шкипера я уже понял, что либо наш компьютер не тянет ничего, либо я что-то не умею, и нехер поэтому даже смотреть на отделы с компьютерными играми в магазинах, которые повсеместно появлялись. Надо было какой-то современный компьютер, а я даже не знал, сколько он стоит — в компьютерных магазинах не бывал. Ну а главная причина даже не эта, а то, что у меня и не было представления, что такое современные игры в принципе. Шкипер же шёл как слайд-шоу, а не игра. Что-то близкое к трёхмерному — потому что ракурс там был всё равно с одной позиции — единожды я видел только в начале второго класса в гостях — ту футбольную игру. А больше — всё. В гостях я ни у кого не бывал.
Вот это — один из главных нарративов моей биографии. Человек, ну по крайней мере могу сказать за себя, должен увидеть тему в реальности, на практике — и лишь тогда она у меня зарегистрируется в голове. Уже не раз про это говорил. А без тем в голове — мне и не в чем было развиваться. Кучу лет выкинул на ебаных ящериц. Мог бы уже давно чем-то сто раз увлечься, хоть бы, например, программой Гитар Про. Не виню родителей — они и сами отсталые, застряли в восьмидесятых. Откуда им было знать про Гитар Про? А у кого-то знали. И их дети уже с детства развивались. Все рассказы моих родителей были про то, как они собирали марки и ездили в пионерлагеря. А если сейчас завести эту тему, например, с мамой — она возмутится и скажет: «Да это ты просто такой был, ничего не хотел, с детства ничего тебе было не нужно, овощ» — она всегда так в моей взрослости говорила. Она ни хрена не была в моей голове. Никто ни хрена не был в моей голове. Несколько попыток за всё детство меня чем-то увлечь сделали, дальше — не понимая причин, почему ничего не вышло, — посчитали меня больным, и потом просто хуй забили в конце моего детства, и весь тот пиздец. Естественно, не зная устройство человека, всего, что я тут разъясняю, — ничего и не останется, кроме как посчитать шизофреником. В общем, похуй уже… Как получилось — так и получилось.
Как-то раз мы втроём дома о чём-то разговаривали, и отец в шутку сказал, что они — родители то есть — следят за мной через монитор компьютера, когда отсутствуют, что он — как камера. Я понимал, что это шутка, но у меня оставалась навязчивость, и когда я остался в квартире один каким-то утром — я подошёл и показал монитору средний палец, а ещё//// пмьй потощ ё олкнпюк нзоъйлз \\\\.
***
.:::.
>>> Часть 40 текст 4. Масляный обогреватель,,, продолжаются поликлиники,,, Чёрная Курица.
.::::.
Чем отопить панельную угловую квартиру с еле тёплыми батареями, чтоб у меня дохлого не болела писька, и чтоб ещё и не разориться — вот была забота у мамы, а не какое-то там Гитар Про. Потому и говорю, что не виню. Это сейчас денег уже полно, уровень жизни вырос, и проблем с отоплением нет. А тогда были годы выживания, тем более для паникёрши мамы с её пальцем, изгрызенным от нервов.
От живого уголка оставались теперь только монстеры и пальмы в горшках, и мы выставили их из маленькой комнаты в зал, а большую кровать поставили в маленькой. Компьютер — в мою среднюю комнату. Снова постелили в зал ковёр. Мама купила масляный обогреватель. Размером с большую батарею. Я стал лежать на ковре, воткнув ноги между его секциями, а ещё там можно было включить тепловой вентилятор — и это вообще хорошо. Я как кот ютился у этого обогревателя, пока смотрел телевизор, и пытался утолить резь в письке, когда она у меня была, прижимаясь к нему задом или подставляясь под вентилятор.
Электричество он жрал немерено, и поэтому один раз к нам пришёл какой-то ушлый паренёк, прошёл в маленькую комнату, скрутил там какие-то проводки, привязал на конце одну розеточную вилку, воткнул её в розетку, а другой конец проводов примотал к батарее. Мама спрашивала его: «А точно никого не убьёт?». Он говорил, что нет. Теперь электрический счётчик на потребление электричества не реагировал. Мне строго-настрого запретили об этом кому-либо говорить. Это было как и то, что нельзя было никому говорить о маме с дядь Серёжей.
Дядь Серёжа, кстати, уже не был главным архитектором Энгельса, его свергли. И я не помню в какой год точно — может, в течение третьего класса — была сцена, что он был на кухне у нас, я сидел в горчичном кресле, и мама повернулась ко мне и с серьёзным тоном сказала: «Смотри, теперь дядя Серёжа не сможет нам больше помогать как раньше», ну и что-то ещё и, наверное, про то, что надо хорошо учиться, чтобы удержаться в гимназии. Но главный посыл был про деньги, чтоб я теперь не рассчитывал на многое. «Как будто до этого в роскоши жили», — я тогда про себя думал.
***
Десятого числа кончаются каникулы — и продолжилась школьная ноябрьщина. Мы теперь ездим с отцом на автобусе, и мы теперь всегда ходим путём в сторону тридцать третьей школы — через оптовку и дворы — на остановку у лицея или «одиннадцатой школы», как этот лицей ещё называется. Все маршруты двести восемьдесят четвёртых автобусов уже идут из глубин Энгельса, и чтобы была возможность в принципе втиснуться, лучше, да и ближе, садиться на этой остановке. Свободных мест нет никогда, и полчаса нужно простоять в давке с серыми людьми — чтоб стать одним из которых я и езжу учиться, если не хочу в армию.
Я просто мало упоминаю, но в тех годах у меня в медкарте — куча бумажек. Каждый бордюр в поликлинике и каждая дырка в линолеуме на её этажах были выучены наизусть. У меня болела башка, и мне диагностировали всякую астению, хотя у любого будет болеть башка, когда нужно пять уроков сидеть в ёбаной школе, плюс два часа дорога туда-обратно, и ещё стресс уроков, злоебучих двоек — и потом тёрок с мамой из-за них. Рюкзак был тяжеленный. У меня ныл позвонок, от которого начинается шея.//// Рн ж бгкл пвёяию мжрщия. Свк юмквг ь ёв слбгэ олпслэмкм бслэй л рвирв, э пвёз яъиж оаюеюмш р ысёк, ю кг о тнгснжслк, инпмпшз яояфжфё лкг мозмжршаяиж. \\\\Ну и ещё какие-то гастро-симптомы, хоть я и не помню жалоб, кроме тошноты. Их, в основном, мама за меня наипохондрила просто — для толщины медкарты. Но кульминация гастротемы с глотанием кишки, которую я ранее скоро обещал, — я посмотрел в бумажках — оказалось, приходится на начало две тысячи четвёртого года. А пока были просто постоянные ультразвуковые обследования. Мы с мамой сидели в тёмном кабинете, и добрая тётка водила мне фигнёй по смоченному животу, смотря в допотопный полукомпьютер. Бесконечные крови из пальца, соскобы. И один или два раза ещё — после того первого раза в первом классе — была кровь из вены, и меня крутило в муках, точно как в первый раз.
А по пути в поликлинику — у ворот на территорию церкви в Детском парке, где всегда стояли попрошайки — маму приметил какой-то слабоумный молодой попрошайка. Когда мы проходили мимо, он говорил маме что-нибудь в духе «Я люблю вас». Мы его так и прозвали этой фразой. Не один год он будет там стоять и, узнавая маму, что-нибудь ей говорить.
***
В это время мы по литературе читали длинную повесть «Чёрная курица». Там вот снова Петербург и ледяная ломоносовщина, а под стать этому неуютному говну там был и депрессивный и жестокий во всём сюжет. Я её читал на Фрунзе на каких-то выходных или, может, ещё с каникул — сначала через немогу, а потом, из-за близкой мне в это время депрессивщины, втянулся. Пацан жил в школе-интернате без родителей — мой страшный сон. Он был тихоней и скромником, как я. Спас там волшебную курицу. Она ему дала за это сверхспособность в учёбе. С этой сверхспособностью он в кой веки стал дерзким, что-то сделал — и его сразу же жёстко наказали. Я рядом с этим временем смотрел фильм по этой повести, и он там, вроде, даже расплакался из своих голубых глаз. И потом он утратил всё, что обрёл, включая ту курицу и её подземное королевство, с которым он подружился. Это было прям про меня. Какие-нибудь гниды, как тот казах-шаман, или этот ёбаный Серёжа тут на Фрунзе, или сука Земсков — они бы ни хера не спасали никаких куриц никогда, и всегда были дерзкими гадами. Но никогда их никто не наказывал. Ну это типа как когда я дерзнул принести карты в школу — и тут же их загребли. Или как я кинул стёрку в Арика — и он мне врезал. Или как когда я гопничествовал с Алиной — и тут же повис кверху ногами и прочее. Мгновенная карма, как говорят. В будущем у меня будет всё больше таких ситуаций. Я со временем выработаю ощущение, что это моя судьба такая — когда в кой веки становлюсь дерзким, то сразу огребаю, да так быстро или чрезмерно, как никогда не огребают те, кто дерзкие всегда.
***
.:::.
>>> Часть 40 текст 5. Чокнутый Гужик через дорогу,,, не убираюсь в комнате,,, скандал с мамой из-за игрушек,,, мама в режиме чужого человека,,, лезу в мусорку.
.::::.
Никогда со мной моя возлюбленная однопартница не разговаривала и даже не смотрела на меня, хоть никаких назойливостей с моей стороны и не было. Подумаешь, сталкерил, шёл по пятам. Я же не как маньяк — скорее как охранник от маньяков.
Гужик носил зелёную шапку с помпоном и иногда встречался нам с отцом, залезающим в свой троллейбус, который мы, как всегда, проходили мимо, потому что экономили. Один раз мы переходили от конечной троллейбуса через Горького. Там, вроде, уже был переход, но всё равно было опасно — машины там подносились к Московской. А навстречу, со своей улицы Киселёва, шёл Гужик. И он же был шуганный и часто непредсказуемый. Так же и сейчас — что-то у него щёлкнуло в голове, и он, до этого момента идущий спокойным шагом, вдруг в этой своей шапке ринулся перебежать дорогу. А там неслись машины. Отец его свободной рукой поймал. «Ты куда?» — он его спросил. Гужик пришёл в себя — и потом спокойно перешёл.
Мы с отцом теперь всегда ходили через эту остановку, а не через консерваторию — тем более тут был киоск, под которым я смотрел мелочь. А на самой площади, кстати, вдоль Радищева, стоит старое здание, и отец рассказывал, что это был его филологический корпус, и это тут был преподаватель — отец Валентины Юрьевны.
***
Вторая половина ноября. У меня до сих пор есть все мои игрушки, всякие резиновые змеи и звери. Они вместе с разной другой мелочёвкой лежат в выдвижном ящике моего шкафа в моей средней комнате. Но когда я оттуда что-то откапываю, я постоянно выкидываю оттуда эти игрушки, и они остаются лежать разбросанными по полу. Я ничего не убираю. С начала жизни меня родители учат заправлять постель, ровно класть одежду, но я ни хрена не заправляю, прям ненавижу это делать. Никогда не помогаю по дому, если только мама, с интонациями, намекающими иначе на какое-нибудь наказание, не заставит. Я экстремально ненавижу что-либо делать. Я просто не вижу смысла. Если бы приходили важные гости, какая-нибудь девочка, то я, конечно, бы всё убрал, вымыл бы все полы и всё прочее. Но ради остальных, а уж тем более себя — мне абсолютно похер. Пусть хоть шкаф будет лежать на боку посреди комнаты и придётся через него переступать, а на полу будет земля — я подстроюсь под любые условия. Ведь я в этой комнате просто живу. Мне не нужен свободный расчищенный пол для какой-то активности. А от земли проще одеть тапки. Если бы нужен был свободный пол, а в земле завелись насекомые, как те клещи в живом уголке — тогда бы я всё сделал. Так я мыслил тогда. Сейчас я, конечно, повзрослел и стал знать лучше: глупо убираться даже ради какой-то возлюбленной. Ведь если она не может в беспорядке, то я не смогу с ней. И нет никакой нужды в порядке в квартире, когда ты просто в ней живёшь, как я уже сказал. Нормы порядка навязаны традициями, цивилизацией. Но это не то, что реально надо отдельному человеку. Всё, что реально надо отдельному человеку, — это чтобы не завелись насекомые. И сейчас я больше не хочу связываться с человеком, который живёт не индивидуальными нуждами, а традициями социальных групп. Но в то время я был ещё наполовину глуп.
Помимо моего шкафа, в комнате был ещё мамин шкаф, в котором, в том числе, висели ремни, и поэтому в моей комнате она постоянно бывала. И вот в одно утро, когда отца не было, и мы собирались в школу, её эти игрушки под ногами достали. Она вошла в «режим чужого человека» — наконец я подобрал это, наилучшее определение моему восприятию её состояний во время всех наших руганей, домашних заданий и порок, — начала командовать, сказала собирать все эти игрушки нахер и идти выкидывать в мусорную трубу. Мы открыли квартирную дверь, я собирал игрушки просто в руки и много раз ходил выкидывать в ту дырку между шестым и седьмым этажом. Я был весь в слезах — больше, конечно, из-за этого маминого режима (когда она его включала — у меня сразу же лились слёзы), — чем из-за того, что приходилось выкидывать в чёрную тьму дыры всех этих зверюшек, с которыми было связано моё прошлое. Но и игрушки было жалко. Когда я очистил всю комнату и выдвижной ящик — мы уже явно не успевали в школу. А маму к тому моменту уже чуть-чуть отпустило. И мы, передохнув под мои всхлипывания, решили, что какие-то игрушки можно было бы оставить. И я одел свои серые резиновые сапоги (это которые влипли в грязь тогда в первом классе), спустились к подъезду, открыли дверь, и я, задыхаясь, вошёл в эту вонючую комнату и вытянул из мусора каких-то своих змей, пока из жерла трубы сверху прилетал мусор. Мы не поехали в этот день в школу, потому что после этого я, по-моему, купался. Но я не помню уже никакого возвращения игрушек в комнату, я их вроде даже не стал отмывать, и мы их всё-таки выкинули. С ними моё ранее детство окончательно осталось в прошлом.
***
.:.
___Часть 41.
___Часть 41.
.:::.
>>> Часть 41 текст 1. Начало моей спортивной гимнастики и почему,,, первая тренировка,,, мамина депрессивность из-за отвода меня на гимнастику.
.::::.
Спортивная гимнастика… После того как в девяносто седьмом году, когда мы туда с мамой ходили меня пробовать, тот мелкий седовласый Олег Николаевич — тренер гимнастики в энгельсской спортшколе — меня забраковал, я про неё больше совсем не думал, за исключением, может, моментов, когда делал переворот вперёд, как Ерокин, и когда делал то вставание в мостик, прогибаясь назад из положения стоя. Она тогда была сильно стрессовой и тревожной темой — ведь это было опять про остаться одному без мамы, ещё и среди пацанов, и ещё и тех, кто превосходил меня в физической ловкости, без которой я уже и тогда комплексовал. А самое главное — это было про режим. Это был мелкий тотальный институт, мелкая тюрьма, мелкая армия. Детсад, первый класс, детская площадка, больница — везде был этот стресс, кроме гимназии. В гимназии с самого начала было сразу много добродушных тёток типа Светланы Геннадьевны и разных взаимосвязей, типа того, что с какими-то одноклассниками я уже ранее пересекался или типа того, что я был туда устроен через цепочку маминых знакомств. Поэтому в гимназии этого тотального институтства уже совсем не чувствовалось, и сейчас она уже чувствовалась домом. А пацанская спортивная секция, с которой не было никаких связей (ведь даже мама в своём детстве ходила на гимнастику не туда, а в другое место) — это была прям наоборот самая жесть, в которой бы я только мог оказаться. Поэтому, когда теперь мама опять заговорила про гимнастику, про то, что мы снова сейчас туда пойдём — я впал в истерику.
Это было в дни, когда отец с нами некоторое время не жил, после школы, часам к трём дня — туда, в спортшколу на энгельсский стадион. Я истерил, когда собирался, наверное, ревел, но ничего поделать было нельзя, маму было не разжалобить. Мы поехали на маршрутке, которая туда ездила от ярмарки по сильно замашиненной улице Площадь Свободы и останавливалась возле нас — на поднятие руки — под домом, где жила Даша Серебрякова. Мы на этой маршрутке ездили к бабКлаве. Мы добирались молча, я был раб, и я был весь в панике, когда мы входили в спортшколу, сдавали вещи в гардероб и дальше шли по коридору и по лестнице вверх — путь, который я помнил с того похода сюда в детстве. Чем ближе к входу в спортзал, тем больше паника. Всё сильнее запах поролона, резины. Дальше — в раздевалку. Тренирующиеся пацаны были уже в зале. Я раздевался, мама стояла молча и, если я пытался уговорить, чтоб мы ушли, угрожающе на меня шипела.
Я вышел в зал в каких-то шортах, может, сразу в моих коротких красных из атласной ткани — я в них буду тут почти всегда — и в майке. Олег Николаевич — мелкий и стареющий мужичок, немного похожий на Чикатило, только без очков, — стоял у зеркала вдоль стены под зрительским балконом, на который, как тогда, только теперь без меня, поднялась мама. Лицом к Олегу Николаевичу, на основном большом синем ковре для вольных упражнений, который тут был резиновый, стояли четыре пацана — все, кто занимался в этой спортшколе спортивной гимнастикой (хотя, должно быть, были ещё другие, кто приходил в первую смену, но я никогда не узнал, кто там был). Все пацаны делали простые упражнения, это была разминка.
Я начал тоже повторять то, что мог, потому что вскоре тренер говорил делать некоторые растяжки, и большинство пацанов сразу садились на какой-нибудь шпагат, а я стоял как неумеха и всё смотрел на маму. Там, на балконе, был ещё мужик — чей-то родитель. Через большие окна светило солнце второй половины дня, а от голоса тренера отлетало характерное большим залам эхо. Дальше, когда все пошли делать что-то в другом месте зала, он сказал самому взрослому там, скорее уже парню, чем пацану, по имени Слава, пойти со мной к гимнастической деревянной лестнице, которая тоже была вдоль стены под балконом, и показать мне, как делать махи ногами. Мне они, в отличие от других, были нужны для растяжки, чтобы однажды прийти к шпагату. Слава молча показал и ушёл, и я там стоял под мамой и мотал своими длинными ногами. Вскоре на этой первой тренировке я увидел, что этот Слава был в огромном отрыве по навыкам от всех остальных пацанов, которые, кстати, почти все были младше меня, и занимался отдельно.
Весь остаток тренировки, переходя от одного снаряда к другому вместе с пацанами, я так и делал что-то новичковое. Из того, что я смог — ну, это было в числе силовой тренировки, а не снаряд, — я залезал на канат, и тут ценилось залезать по нему без ног, на что я совсем частично был тоже способен. Я постоянно смотрел на этого Славу — он делал там вещи, которые, я думал, делает только Джеки Чан, и то постановочно. Ближе к концу тренировки зажёгся искусственный свет с высокого потолка — и это было как тогда в детстве, потому что мы тогда ходили тоже вечером. И ещё в течение тренировки, по-моему, гудел тепловой кондиционер. Всё это создавало очень спортзальную атмосферу, частично ассоциировавшуюся с каким-нибудь цехом.
Ну а потом тренировка кончилась, и мы все пошли одеваться. Мама о чём-то переговорила с тренером. Мы договорились, что на следующие тренировки я начну приходить один, и мы с ней вышли и молча пошли.
На улице было темно, холодно и стыло. Мы пошли по Революционной — это мимо Семёновой, маминой подружки, к которой мы ходили в раннем детстве. Безлюдная улица частных домов. Это было мрачное поздненоябрьское возвращение на Льву Кассиля под фонарями. До конца тренировки я всё ещё оставался в своей протестной истерике за насильственный отвод меня в спортшколу, а теперь она трансформировалась в обиду побеждённого. Мы с обеда с мамой ни словом не обменялись и шли по пустой дороге на расстоянии друг от друга, она — метрах в десяти впереди меня. Такие возвращения на Льву Кассиля были всё детство. Одно из них, в уже школьной биографии, я упоминал, когда мы как-то раз шли от бабКлавы так же вечером, и мама всё шипела, что сейчас мне дома «устроит». Да и возвращения домой из гимназии, если я там получил двойку (о чём я был приучен докладывать добровольно в первые же минуты при встрече с мамой за забором), были тоже про это. А в этот раз, после спортшколы, я боялся, что мне будет взбучка за то, как потрепал ей нервы. Но взбучки не было, и, учитывая, какое отношение к гимнастике у неё вскоре стало — начиная с буквально следующей тренировки — я позже понял, что держало её тогда в мрачном нервозе другое.
Учитывая, как она часто вспоминает: «мне все говорили — сдай ты его в интернат», и другие рассказы про то, как ей кто-то что-то советовал в отношении меня, да и по моим наблюдениям всё детство, я всегда чувствовал, что всякие такие отводы — на секции, на площадку, решения мне что-то купить и прочее — были в значительной степени результатами её прислушивания к чьим-то советам. Ну, конкретно про интернат — хоть она в той фразе всегда говорит «все» — она поясняла: это ей говорил дядя Серёжа (и поэтому, скорее всего, это было парой лет позже описываемого времени, про это ещё будет). А в основном советы по мне ей давали врачихи в поликлиниках и других местах, где у неё могли быть беседы на тему детей. И вот чувствовалось, в общем, что этот отвод меня на гимнастику был форсирован чьими-то советами.
Её состояние было такое же, как и когда, в уже не раннем детстве, она мне тогда купила куклу Кена. Она тогда тоже набухла. Такое же состояние у неё будет по пути домой после того, как мы оформим мне инвалидность в юности, и в другие моменты. То есть, некое событие, которое вело в другую сторону от того, куда она хотела, чтоб я развивался. Она бы лучше предпочла, чтобы я учился, стал золотым медалистом, завёл нормальную семью. Но с учёбой у меня «почему-то» не складывалось, а параллельно этому, в свободное от неё время, я был весь утелевизорным — действительно овощем — и вот кто-то — или, по крайней мере, стереотип о правильном мальчишеском развитии — вдолбил ей, что надо отвести меня на эту бесполезную, но пацанскую хрень.
Было ощущение, что мама сводила меня на первую тренировку для чистоты совести и рассчитывала, что я откажусь. Ко второй тренировке она была уже вообще без настойчивости, и я явно мог остаться дома, если бы захотел.
.:::.
>>> Часть 41 текст 2. Стал одержим гимнастикой,,, подробно поездка на тренировку,,, маршруточный стресс,,, описание спортзала,,, занимающиеся пацаны.
.::::.
Но всё стало происходить куда хуже её ожиданий. Потому что, начиная уже со второй тренировки, преодолев главный барьер — страха идти в чужое пацанское место, — барьер первого раза, — я стал одержим этой гимнастикой. Мне стало вообще не до учёбы и не до школы. Наконец-то у меня появилось занятие, в которое я мог направить весь свой дофамин. И всё было даже хуже. Уже на каких-то из первых тренировок Олег Николаевич, обсуждая — уже не помню с кем — меня, сказал, что при моей длиннокостной худой комплекции мне нужно было идти в какой-нибудь волейбол, а не сюда. Кроме того, мне уже было почти десять лет, а в спортивную гимнастику тренеры — которые в этом спорте все перфекционисты — настаивают идти чуть ли не до рождения. По сравнению с гитарой тогда, для которой у меня хотя бы был слух, с гимнастикой мои вводные данные были совсем плачевны. Но я не хотел даже слышать ни про какие волейболы. Я с детства смотрел фильмы с боями, все те Мортал Комбаты с сальтами и акробатикой. Я бы занимался этим ещё с четырёх лет, если бы он меня тогда взял, и если бы я прошёл «барьер первого раза». И теперь, бурля энтузиазмом как никогда в жизни, я решил, что докажу всем, что смогу наверстать и стану мастером спорта и чемпионом.
Всё это в такой реактивно-депрессивной личности, как я, естественно, не могло привести ни к чему, кроме трагедии. Мама хотела по-правильному, или, может, даже как лучше, но наделала ошибок одну на другой. Настолько жалко её старания, что приходится писать эту биографию как пособие в воспитании детей с таким же психотипом — чтоб хоть какой-то был прок от того, что она делала.
Ну а теперь начну подробней про тренировки, с самого начала. Приехали домой из гимназии. Час дня или полвторого. Сил нет — сейчас бы полежать у обогревателя под телевизором. Но это — в прошлом. Теперь три раза в неделю у меня — другая жизнь. Ем мамины щи, серю и сразу одеваюсь. Шорты сразу под штаны, которых двое. Непрекращающийся стресс, что опоздаю, вечное волнение и гнёт в солнечном сплетении (это вскоре станет одним из самых «моих» ощущений — если бы нужно было узнать свою жизнь по ощущению, то я бы по нему сразу узнал свою). Выхожу из дома без всего — только сменка, чтобы там дойти от гардероба до зала.
По Льве Кассиля к остановке маршруток, которая и не остановка, а просто место, где она может остановиться. Начал валить мокрый снег на днях, везде жижа и сериво. Минут семь стою, жду, подальше от дороги, чтоб не обдало из лужи. И вот едет забрызганная белая маршрутка, стандартная «Газель», которые пару лет назад везде появились. Снова стрессовый гнёт в груди — ведь нужно рассчитать момент и уже с секунды на секунду сейчас поднять руку. А вдруг не остановится — и тогда позор до слёз. Ну а если остановится, то все будут смотреть, как мучаешься, никак не можешь свезти эту дверь, а потом будешь, раскорячившись, залазить, скорчившись, закрывать дверь. Можешь не рассчитать и слишком сильно ей бахнешь — водитель сделает выговор. Или, наоборот, не закрыть — и тогда тоже водитель будет ворчать, и будешь мучиться, пока какой-нибудь мужик не встанет и не задвинет её своей силой. Всё это — на глазах спокойно сидящих внутри людей.
В будущем этот стресс так и не уйдёт никогда, потому что во всех таких ситуациях чужие люди всегда новые.
Маршрутка вся уделана брызгами от луж, кое-как свожу дверь вбок. Залез, закрываю, все пальцы в грязи. В салоне низко — уже даже я не могу тут стоять в полный рост. Ближние места заняты, и есть два варианта: пролезть сразу к дальнему свободному месту и просить людей передать твою мелочь, либо оплатить сразу. Я, естественно, буду давать сразу. Маршрутка поворачивает. Ручек, за что держаться, нет — можно упасть на людей. Я вжимаюсь головой в потолок, чтоб хоть так держаться. Напоминаю висельника. «Возьмите», — протягиваю мелочь. Иногда водитель не слышит, и я стою как дурак, весь в позоре от того, что на это смотрит целый салон пассажиров. Приходится повторять. Он, не глядя, через плечо заносит ладонь.
Дальше — пробраться к свободному месту. Тут маршрутка как раз поворачивает на Петровскую, чтобы дальше повернуть на Маяковскую, и меня шатает туда-сюда. Я вцепляюсь в сидушки и во всё подряд. В грязевой жиже на полу — рубль. Беру его. Сел. Едем по Маяковской, мимо «Ритуала». Сейчас пока всё спокойно, можно даже напевать мелодии про себя. Дальше — по Тельмана, тоже более-менее. Минут восемь это всё. Но вот заехали в гору на Полиграфическую. Завёлся гнёт в груди — приближается время высадки. Всё сильнее и сильнее: «а вдруг пропущу остановку, вдруг не услышит?». Если кто-то тоже выходит и кричит водителю остановить на стадионе — то это прям рай. Но никому не надо, всем куда-то дальше, к кладбищу. Решаюсь наконец: «У стадиона остановите». И гадаю — услышал он или нет. Повезло — тормозит. Пролазию, вылезаю. Иногда можно удариться головой о дверной проём — и все видят твой позор. Теперь снова стресс задвигания двери — опять либо дёрнуть со всей силы, чтобы закрылась (иначе водитель даже будет кричать оттуда, чтоб лучше закрыл, и может запомнить тебя на будущее как незакрывальщика дверей), либо, если дверь как по маслу, — аккуратней, не ебануть, а то запомнит тебя за это.
Всё это — в усталости после гимназии. С горы отсюда на далёком горизонте видно Саратов. Маршруточный стресс кончен...
Иду по смачному грязевому замесу остатку Революционной улицы, которая тут упирается в ограждение территории стадиона. Тут есть прогал — захожу на территорию сразу к спортшколе. Обхожу, захожу внутрь… Справа тут на первом этаже — настольный теннис за стеклянной стеной, там же и мини-магазин спортивных товаров… Гардероб... Дальше — вахтёрши, смотрят телевизор... Вспоминаю, как бы сейчас было беззаботно лежать дома на полу и ни хрена не волноваться… Иду по коридору к лестнице… По пути — дверь в зал с батутами, матами, поролоновыми ямами… Из-за высоты залов лестница — по нескольку маршей до следующего этажа… Ну и вот вход в прихожую моего зала, раздевалка... Разделся, выхожу в зал.
Как заходишь в зал, то прям сразу переходишь акробатическую дорожку. Длиной — метров семнадцать и шириной — два с половиной, по форме немного полукруглая, выпуклая. Она, если с её концов посмотреть её устройство, представляет из себя пружины внутри, поверх них — дощатое покрытие, и сверху — мягкий войлок. Она не настолько пружинистая, как батут или даже мостик, но всё равно пружинистая. Над ней, справа, ближе к уличной стене — низкая перекладина. В другом конце, слева, с потолка на эту дорожку свисает канат. Я в первые же тренировки на нём уже делал своё дело.
Дальше, после низкой перекладины, стоит конь — это который с двумя ручками. Он старый, тут абсолютно всё старое и советское, за исключением главного резинового ковра, про который я уже рассказывал. Этот ковёр, кстати, не настоящий гимнастический ковёр, потому что настоящий гимнастический ковёр сделан по той же технологии, как акробатическая дорожка, то есть: сверху — войлок, потом — доски, и под ними — пружины. А тут не пружинит. Перед этим ковром лежит большой мат — два на три метра и полметра толщиной. Он тут называется «кубик». Обычные маты — толщиной как обычные поролоновые матрасы. Сбоку от этого кубика висят гимнастические кольца.
От края акробатической дорожки вдоль зала, под балконом, вдоль гимнастической лестницы и зеркал, пролегает дорожка для разбега перед опорным прыжком в поролоновую яму. То, через что перепрыгивать, тоже называется «конь», и, судя по соревнованиям по гимнастике в телевизоре, он должен быть в форме как бы языка и немного подвижный тоже, но тут он — совдеповский, впаянный в край поролоновой ямы. От него, после разбега и напрыга на него, надо оттолкнуться руками и кувыркнуться туда дальше. А чтоб вот напрыгнуть на этого коня, как и в принципе для того, чтобы осваивать всякие сальто с разбега на первых порах, существуют так называемые мостики. Как трамплины с пружинами, а сверху — так же войлок. Какие-то мостики — очень жёсткие и не пружинят под лёгким весом, а какие-то, наоборот, — мягкие и пробиваются до упора.
Вдоль всего зала наверху идёт балкон, как я уже говорил, и там иногда проходят люди в какую-то другую часть спортшколы. После большого ковра, занимающего большую часть зала, там, с краю, у уличной стены — дверь, откуда всегда выходит тренер. А вдоль всего остатка той дальней стены идёт поролоновая яма. Над этой ямой, на очень большой высоте — метра три с половиной до поролона — главная перекладина. А на краю этой ямы, на небольшой площадке на высоте, — брусья. Брусья можно раздвигать и фиксировать шире или уже. Они рядом с поролоновой ямой, потому что с них тоже делают туда прыжки.
В основном все крутые прыжки тут делает Слава. Он, конечно же, темноволосый, широкоплечий — классический мезоморф — и ростом как я, несмотря на то что года на три старше. Его уровень — это крепкий первый спортивный разряд или даже чуть круче. В гимнастике — система разрядов. Самое детсадовское — это три юношеских разряда. Потом идут три спортивных разряда: третий — самый чмошный, второй — лучше, и первый — как Слава. Потом — кандидат в мастера спорта и потом — мастер спорта.
После Славы самый способный пацан тут — Витя. Он, может, на год меня младше, и его уровень — это второй разряд. Он мелкий, может, даже тоньше меня, но на голову ниже, и оттого по сило-весовым пропорциям у него всё нормально.
Другой тут — Андрей. Ему лет семь–восемь, он как будто пришёл недавно, но у него получается всё легко. Тренер его любит за способности, несмотря на то что он практически неконтролируемый и постоянно хулиганит. Он — маленький коротышка-мезоморф, с кудрявыми короткими волосами, которые вместе с его лбом и тем, как они на него слезают, напоминает монстра Франкенштейна из классического фильма. У этого Андрея дохера силы — он уже делает спичаг с ногами вместе.
И последний тут — Виталик. Я никак не могу запомнить, кто Витёк, а кто Виталик, и в чём различия — мне кажется, это формы одного и того же имени. Вот этот Виталик — он почти как я: он тоже белобрысый, тоже голубые или серые глаза, и только он вообще никогда не смеётся, всегда тревожный. И главное — с ним абсолютно на любую тренировку приходит и бдит с балкона его отец, который совсем не выглядит как его отец: тёмноволосый, с горбатым носом, похож на главного героя в «Парке Юрского периода Два». Этот Виталик ещё больший трус, чем я. Наверное, благодаря ему я тут так быстро обрёл уверенность.
Но в основном тут оказалось легко, потому что тут так мало пацанов. Когда я сюда приходил в четыре года, тут было пацанов десять—двенадцать, а при такой численности уже бы мог быть тотальный институт и всякие дедовщины. А тут мы — как компания приятелей. То на одну, то на другую тренировку приходят малоспособные непостоянные пацаны, а постоянных нас тут всего четыре — ну и плюс Слава, который всегда отдельно и из нас общается лишь иногда с Витей.
.:::.
>>> Часть 41 текст 3. Описания упражнений,,, вольные,, перекладина,, брусья,, кольца,, конь,,, дофамин тренировок и надежды на внимание девочек,,, из спортшколы — на Фрунзу.
.::::.
Теперь про дисциплины и упражнения, точнее, элементы... Моя любимая дисциплина — вольные упражнения, то есть акробатика, с неё у меня всё началось. Тем более ей есть практическое применение вне спортивного зала — когда стану сильным и буду побеждать в драках всяких гнид, можно будет делать это эффектно, как в боевиках. Да и просто впечатлять девочек. Ведь всё, в первую очередь, ради них.
Шпагат… Он есть ногами в стороны, а есть — одна вперёд, другая назад. Тут его делают все, даже Виталик, это единственное, в чём Виталик меня пока превосходит.
Стойка на руках… Я сразу заваливаюсь и падаю. Андрей стоит долго, но иногда сразу падает. Витя контролирует и может стоять сколько захочет. Виталик падает, как и я. Слава может хоть на одной руке. Тем, кто уже стоит на руках, тренер напоминает втягивать живот.
Колесо в бок — ну, это детсад, все умеют. Но не всё так просто. Чтобы ты ни делал в этом зале, Олег Николаевич постоянно говорит следить за прямотой ног. Нельзя делать ничего коряво. В соревнованиях сразу карается низкими баллами. Наивысший бал, кстати, — десять, но его никто не получает даже на олимпийских играх.
Переворот вперёд как Ерокин — такой элемент тут практикуется. Это, напомню, разбегаешься, делаешь подскок, переходишь на руки и с них отталкиваешься и переворачиваешься на ноги. Тут, опять же, ценится приземление на как можно более прямые ноги. Я, естественно, да как и Ерокин, приземляюсь на корточки. Это позор, такое тренер не воспринимает.
Следующее, что я освоил почти сразу, — рондат, только мне слышится «ронд-ап». Это тоже с разбега и смесь переворота вперёд и колеса, и приземляешься спиной вперёд. Это элемент перед каким-нибудь переворотом назад по инерции.
И вот теперь — его величество, чёртов фляк. Его можно делать после рондата, и сразу серию фляков, либо, сделать один и после него — сальто назад. Либо его можно делать с места. Это прыжок назад на руки и с рук на ноги. Это базовый элемент в акробатике, и у меня большие подозрения, что у меня с ним будут проблемы — у меня страх, что при приземлении руки не выдержат и сломаю шею. Я, Виталик и Андрей уже начали к нему готовиться — мы прыгаем пока просто с поднятыми руками назад на спину на кубик со стопкой ещё наложенных на него матов. Нервирующая неминуемость в обозримом будущем начать делать его полноценно — сейчас главная причина моего авантюризма к каждой очередной тренировке. Витёк может делать его уже самостоятельно на полу, ну а Слава делает их хоть шесть подряд — это одна из первых его вещей, которую я увидел ещё на первой тренировке и был впечатлён.
Сальто назад. Я видел, как Слава делал его после фляка на резиновом ковре, и он приземлялся в полный рост. Я был супер впечатлён, я никогда такого вживую не видел, и я думал, что в фильмах сальто делали постановочно с трамплинов, и до Славы не верил, что на обычном полу — возможно. Но через пару тренировок я понял, что даже двойные сальто назад возможны, и, ёбаный рот, даже тройные. И всё это на обычном гимнастическом ковре. Сальто назад можно также делать и с места, и Слава его тоже делает, и я охереваю. Витя его делает с кубика. Про двойное сальто Олег Николаевич рассказывал, что — то ли в этом зале в прошлом, то ли в другом, то ли его рассказ был просто байка — какой-то парень делал его после фляка на акробатической дорожке и приземлился на голову и сломал шею. Сальто назад можно сделать и после рондата.
Сальто вперёд. Нечто, к чему я склонен больше всего. Это безопасно, и я уже делаю его вместе со всеми с разбегу с мостика на кубик. Но мы все приземляемся на корточки, и лишь Витя может сделать, чтоб приземлиться на полусогнутые. Слава приземляется в полный рост и даже без всяких мостиков.
Есть ещё полухореографический элемент — «пируэт» или «винт». Подпрыгнуть с руками над головой и повернуться в воздухе. Мы все делаем на триста шестьдесят градусов, а Слава — в два раза больше.
Теперь перекладина. Первый силовой элемент — подъём переворотом. Это надо сильный пресс, подтянуться, перекинуть ноги через верх, перевернуться, и встать в упор на руках на перекладине. Я вовсю качаю дома пресс, чтоб это делать.
Потом есть так называемый «выход силой». Ну, это больше дворовый элемент, хотя его делает Слава, чтобы прийти в положение упора. У него так много силы, что ему это проще, чем делать чмошный подъём переворотом. Выход силой — это просто подтянуться и выкарабкаться на перекладину. Пацаны делают это то одной рукой, то другой, а Слава может сделать прям сразу двумя, как будто его кто-то толкает снизу.
Есть ещё выход в упор, называющийся подъём разгибом. Тоже нужен пресс, но тут поднимаешься не через переворот, а просто — качаешься на перекладине, на каче вперёд поднимаешь ноги к палке, напрягаешься, и на каче назад разгибаешься, стараясь поднести таз к палке, и тебя выкидывает вверх по инерции. Слава и Витя давно умеют, а мы, остальные — учим.
Тренчики — это специальные кольца из прочной ткани, диаметром как резинка трусов. По одному на руку. Они перекидываются через перекладину, в свисающие части вставляешь руки до запястья, проворачиваешь, чтоб сделать петлю, и берёшься за перекладину. Они — страховка, чтобы не сорваться. Как наручники. Никак из этой петли не выбраться, если не прокрутить руку в обратном направлении. Но если тренчики большие, то можно вылететь, а если, наоборот, маленькие — то можно не залезть.
Есть повязки на запястья. Я пока не знаю, зачем. Их навязывает Слава и ещё Витя. Это просто обычные прорезиненные бинты.
Накладки — это специальные полуперчатки на руки на два пальца, чтобы не натирать мозоли от перекладины. Такие есть только у Славы, когда он крутит свои обороты вокруг перекладины. Также есть магнезия — белый порошок, которым Слава потирает руки перед перекладиной и другими снарядами, где хватаешься. Видимо, для сухости рук и сцепления — я так и не могу понять, но я, если вижу, что она где-то насыпана, тоже туда прислоняю ладонями и растираю.
Ну и вот эти обороты на перекладине. Солнышко, по-народному. Тренчики нужны для тренировки оборотов. Их крутит Слава, и даже без тренчиков, над ямой. После того как я устроился на гимнастику и начал её обсуждать с приезжающим отцом, он сказал, что в его молодости на турниках крутили эти солнышки. Я так и не понял — он сам или кто-то другой. Помимо Славы, в тренчиках их крутит Витя, и мы остальные смотрим и завидуем.
Сальто с перекладины в яму… Его, причём двойное, делает Слава при страховке тренером. Когда Слава отпускает руки, то тренер толкает перекинутый на перекладину мат, чтоб, если что, тот не ебанулся о палку ногами. Но, как я вижу, у них всё обходится.
Не думайте, что я теперь целую книгу буду писать про гимнастику. Один раз всё это распишу — и дальше будут сюжеты.
Помимо просто сальто в группировке — которой, кстати, тут называется то, что в народе называется «бомбочка», то есть поза, согнув и поджав ноги близко к груди, — есть вариант сальто прямым телом. Называется «бланш». Слава его тоже делает с перекладины. Для этого ему надо ещё дальше отлетать, чтоб не пиздануться ногами. А во время полёта он делает ещё и пируэты.
Брусья… На брусьях — уперевшись на них на руках — мы делаем махи туловищем. Нужно делать как можно выше и как можно ровнее держать ноги, натягивать носки — как балерины, или как когда я//// ёяйсцёаяы рвяю пёэрзвк кмв.\\\\ Носки нужно натягивать в гимнастике всегда, когда ноги в воздухе.
С брусьев есть соскок в бок — то есть на очередном высоком махе вперёд или назад. Мы делаем эти соскоки, но меня постоянно сдвигает в бок тренер — иначе я сам не решаюсь. Потому что вдруг я не рассчитаю и ударюсь голенями о брус, ещё и упаду на пол — и жопа.
В гимнастике, приземлившись после всяких сальт и соскоков со снаряда, надо ещё слегка присесть и поднять руки в стороны. Без этого — сразу дикарьство и позорный бал.
Соскок с брусьев может быть сальтом. Слава делает его с тренером в поролоновую яму. Тренер, в смысле, его толкает туда, чтобы точно перелетел через брус.
Ещё у продвинутых есть соскок из стойки на руках на брусьях. Они как бы начинают падать вперёд из стойки, но и сразу заваливаются на одну руку, переворачиваются и соскакивают рядом с брусьями — лицом в другую сторону. Это Слава и Витя. Витя — со страховкой тренером.
Потом, на брусьях можно сесть ногами в стороны и упереться руками между ног, и привстать на руках, а ноги держать горизонтально — это силовое упражнение — уголок плюс шпагатная растяжка. Ну, либо просто держать обычный уголок, ногами вместе, а руки — как обычно, по сторонам. Я пока держу только несколько секунд, весь трясусь и не дышу,//// ияз йлбгэ лрхяы оёпызс\\\\, а Слава и будущий Слава — Андрей — держат долго и могут даже в этот момент говорить.
Ну а ещё Слава, Витя и иногда Андрей — только он на напольных мини-брусьях, а не на высоких — делают спичаг (ударение на «а»). Крайне силовой элемент: это из позы уголка нужно поднимать-поднимать жопу и в итоге выйти в стойку на руках. На главных брусьях в стойке на руках стоит только Слава и ещё Витя — со страховкой, как я говорил. А также Слава и коротконогие Андрей с Витей могут сделать спичаг из уголка на полу. У них ноги проходят между рук, не задевая за пол. Я пока не представляю, как я буду это делать. Но как-то должен — чтобы когда-то пожать руку Алексею Немову, который теперь мой кумир.
Ну и последние три оставшихся снаряда. Первый — это опорный прыжок с разбега, про который я уже говорил. Здешний конь — высоко, и нам тут делать пока особо нечего, кроме разве что просто перепрыгивать и кувыркаться в поролоновую яму. Слава делает нормальный элемент — он отталкивается от коня с рук и делает, считай, полуторное сальто в яму.
Кольца — очень силовой снаряд. Я не представляю, как я когда-либо буду делать крест. Даже Слава лишь на долю секунды может задержаться. Но он делает спичаг и стоит на кольцах на руках. Мы делаем махи и простой соскок. Витя делает соскок половиной сальто. Ну это простое, я тоже скоро смогу, главное — кольца в разные стороны толкнуть, чтобы не ударили о голени. Ну и ещё, опять же силовое — подъём силой на кольцах, — подтянуться и подняться в упор. Это на кольцах уже официальный элемент. Главное — взяться поглубже запястьями, для этого тут нужны сухие руки и магнезия. Мне нужно качать силу рук и плеч, чтоб это делать.
Ну и последнее — конь. Это который горизонтальная херовина с двумя ручками по центру. Слава на нём крутит круги, как брейкдансеры. Витя тоже пару раз может. А мы остальные делаем махи просто ногами туда-сюда и ещё перекидываем ногу вперёд — то есть замахнуться телом, поднять одну руку, перекинуть ногу и опять схватиться рукой за ручку. Слава делает те свои круги не только на ручках, но и на краю туловища этого коня, так сказать. Я не представляю, как я буду когда-нибудь это делать, я не понимаю, как можно выйти в это круговое движение. Слава на этого коня как-то заскакивает, но я смотрю и всё равно не понимаю.
Цель всех тренировок гимнастики — подготавливать программу выступления на соревнованиях в будущем. В начале нужно ровно встать возле снаряда, поднять руку в знак начала своего выступления, проделать связку элементов, закончить или соскочить со снаряда по-правильному, как я уже говорил, и уйти ожидать судейскую оценку.
Ну вот, в общем-то, и всё. Тренировка длится пару часов, а потом в зал заходят каратисты или борцы, их много, и этот резиновый ковёр — он как раз для этого вида спорта. В конце тренировки Вите и Славе иногда разрешается пойти по лестнице на балкон и спрыгнуть в поролоновую яму.
Конец тренировки, тренер прощается, уходит в свою дверь, а мы все — в раздевалку, одеваемся и спускаемся. На улице уже тьма. Я иду к бабКлаве. Почти с каждой тренировкой я делаю какой-то прогресс, и, несмотря на не проходящий стресс приезда на тренировку, всех тех маршруток, захода в спортшколу — всегда как в первый раз — конкретно после тренировки я чувствую себя очень достойно. Наконец я обретаю физическое преимущество над сверстниками-пацанами. Я уже делаю что-то, что, наверное, не сможет даже Ерокин и уж тем более ёбаный Земсков. А скоро я буду делать ещё больше — и будет вообще заебись. А когда мне будет заебись, то это будет проявляться внешне — в моём поведении — и девочки начнут обращать на меня внимание. Потом, когда стану кандидатом в мастера спорта, когда у меня будут накладки, когда я буду делать соскок сальтом с перекладины, то все эти Кати Ильины начнут извиняючись со мной общаться, начнут на меня смотреть, сами хотеть сесть со мной за парту и всё прочее… Ну а если стать мастером спорта, начать участвовать в чемпионатах страны, а уж тем более мира, то это вообще божеская жизнь будет. Наконец мне есть над чем работать и в чём я могу преуспеть, учитывая какой у меня энтузиазм. Всё свободное время я теперь отжимаюсь, качаю пресс и прочее. В отличие от учёбы, у меня тут есть энтузиазм, потому что эти навыки и мастерство сразу реализуются на практике. Это — сразу практическое занятие.
Мама обычно уже у бабКлавы, и, недолго там посидев, мы идём на Полиграфическую и Персидскую, где, почти перед раковой больницей, на морозе стоим минут пятнадцать-двадцать и дожидаемся маршрутку, едущую в обратном направлении в центр, до нашей Львы Кассиля.
***
.:::.
>>> Часть 41 текст 4. Начал образ побитого инвалида в школе,,, начал хрустеть суставами,,, анатомические фобии,,, издевательства над Муркой из-за неуверенности успеха в гимнастике.
.::::.
Я говорил, что я подцеплю от Гужика некоторые его манеры. Это началось после первых тренировок, когда у меня от непривычки болели мышцы. Дома и особенно в школе я начал жаться, устало вздыхать, морщиться, стал ходить очень вяло, как инвалид, хоть и при этом держал руки полукругом, подальше от туловища, как широкоплечие спортсмены. Выглядело (наверное), будто я обрастаю мышцами и будто для меня это нежеланный побочный результат занятия гимнастикой. Я уже пару раз сиганул переворот вперёд и попытался постоять на руках в коридорах гимназии на виду у девочек — и таким образом уже донёс то, что я теперь спортсмен. И вот я хотел выглядеть изношенным, чтобы они понимали, что я преодолеваю большие физические трудности на тренировках.
Но это был поверхностный смысл. Глубинная причина выбора такого поведения была в том, что я же хотел уже наконец ощущать себя крутым и победителем в физическом плане, но я, если смотреть на реальность, а не фантазии о джекичанстве, знал, что если будет снова какая-то драка, то меня снова завалят, я разревусь и буду в позоре. И это будет конец жизни, ведь это произойдёт при испробованности уже всего, что можно — уже даже при том, что я занимаюсь спортом. Мне поэтому было лучше вести себя как вялый инвалид, как можно более немощно и как можно дальше держаться от ситуаций, покажущих, что каким бы спортивным я ни становился, я — таков мой психотип — всё равно всё тот же невротик и плакса — просто теперь начинающий делать разные сальто.
С Гужиком мы продолжали быть шуганными — всё так же, с конца прошлого класса, старались не попадаться на глаза Дубоносову из того очень пацанского параллельного класса (а я в отдельности, в позорной тайне — ещё и тому Славе Сталлоне оттуда. Не путайтесь: теперь уже два Славы).
***
Я увидел: тот взрослый Слава или какой-то другой из пацанов на моей гимнастике склоняли голову на плечо — и у них хрустела шея. Я дома попробовал так же и ещё потянул за голову — и у меня тоже хрустнуло. Тоже стал хрустеть. А потом я стал поворачивать себя, сидя на стуле — и у меня хрустел позвоночник. Начал закручивать руками шею до хрустов. Всё это особенно после возвращения из гимназии до выхода на тренировку. И в конце концов я ещё захрустел пальцами. Я их сгибал к ладони и хрустел основанием, а потом путём пошатывания ещё и серединами пальцев, и потом ещё самой последней фалангой. Я никогда не хрустел оттягиванием после того, как один раз так попробовал и испугался, что палец выйдет из сустава, потому что он у меня как будто и вышел — там даже, когда оттягивал, появлялась ямочка на суставе, будто бы кожу туда втянуло образовавшимся вакуумом, а когда отпустил, то там ещё была боль, и потом двадцать минут болело. Я примерно представлял анатомию и то, как вредно там разделились детали моего тела, и меня корчило от этого в муках — как и когда сдавал кровь из вены. И я стал не мочь смотреть, как другие хрустят оттягиванием. А ещё — когда загибают не к ладони, а в другую сторону. Но и в ладонь, когда я сгибал, особенно указательный, то там как будто слишком вредно съезжала в суставе кость пальца, и тоже потом болело, и я тоже корчился в мучениях.
Я не мог выносить мыслей о набухающих в шее венах, когда стоишь в стойке на руках, я не мог смотреть на других, когда у них набухало. Меня корчило. Ну, по крайней мере, когда никто не видел. На людях я, конечно, сдерживался.
Потом, в разных кувырках и приземлениях назад я боялся, что приземлюсь на пальцы и нафиг их разломаю. Я боялся удариться голенями обо всё подряд, а над акробатической дорожкой, на перекладине, которая часто ещё и была скользкая, мы начали учить выход в упор с размаха, и тренчики часто были велики для моего спичечного запястья (а сказать я стеснялся), и я мотался в диком стрессе, что вылечу из них нахер, сломаю шею и буду лежать девяносто один год. А когда перекладина была сухая, то я боялся, что на очередном движении сдеру кожу на больших пальцах, и будет адская щиплющая боль, и потом не смогу нихрена делать. Но мозоли образовывались всё равно и рано или поздно сдирались, и я без конца ходил с пластырями — но в то же время любил, чтоб их замечали девочки: это было с тем же смыслом, который был поверхностным смыслом инвалидского поведения.
Моими вечными травмами были не только содранные мозоли. У меня все руки до локтей были в длинных царапинах от Мурки. В этот год было уже всё: и сексофобия, и откровенная ненужность девочке, и позорный конец увлечению живностью, а теперь ещё и куча стресса, связанного с гимнастикой. То чувство достойности после тренировок в значительной степени обнулялось стрессом осознания моего опоздания в гимнастике, того, что нет ни одного чемпиона мира, начавшего заниматься в девять лет, невроза вечного сомнения — смогу ли я стать уникальным случаем. Я иногда помещал себя в мысль: «Я опоздал, я никогда не стану гимнастом» —//// ж оюгёйрь з ёяйсцёаяи рвяю пёэрзвк кмв нн лдоиниъйр пэё.
Ж ямс хяорн, бйгрпм кмвлпёэрзь, ь бшнкгпйёаяи нпхяьлзв мэ Лройр. Лля рдмгпщ дцд ё рпюкэ яопнужзнмбэрыоэ о рвирлк, рн грпъ ймдж рвирлтнюждж, ь дж жэазбмбэй, хсл снюфэйяоъ ё мв оляньйяоъ нмёэры. Мэхяижрщ св рэкъв рэвнтжрппйёг ммвллз кнё жэ мвз мм заянрзнг, инавя э лпсэаяипю п кги внйю лвзк. Лля цзмгкэ з мпэйя, я кдкэ ърн арг висадг ярюажбэйн а яэжзсэ — бм омрэлзь лвегр млб — ёёет пябмфёёлэ. Кг дюквэ нсй ж бюёв оиью ля пснюф рнам, хсл лледп боипшры кмв бвлт, ю нъпюкоэ ящсэчзпъ вд ёё-ммг ипвпди, авд ммэ онэсэйяоъ, ю лля кдкэ пюл ннимрлаяию змвпэлё.\\\\ И казалось, кстати, что чем больше она позволяла себе меня царапать, тем больше она сама же и боялась — будто понимала весь этот порочный круг и то, что я, ввиду размеров, всё равно буду победителем, — а из-за звериного инстинкта самообороны остановиться царапать не могла. И оттого было её ещё жальче, а чем жальче — тем сильнее мой садохизм.
***
.:::.
>>> Часть 41 текст 5. Мама устраивается в зал качалки в спортшколе,,, Осторожно Модерн 2,,, отец тоже бегает и тройная спортивная идиллия,,, с мамой в качалку и она бросает,,, загон с зализыванием волос лаком,,, желания Деду Морозу.
.::::.
Иногда на тренировке — которую я, как и все пацаны, уже называю «тренькой», — из той двери на другом конце зала, откуда выходит Олег Николаевич, к нему выходит женщина помоложе его, с крашеными в красный кудрявыми волосами — такая же сушёная и жилистая, как он. А иногда она проходит и останавливается на балконе и с ним оттуда говорит. Это его жена, а за той дверью — помещение тренажёрного зала. Она там — тренер. Оттуда ещё, когда нашего тренера в зале нет, иногда выходят взрослые парни, залазят на брусья и сигают в поролоновую яму.
Как-то раз мама встречает меня после треньки в спортшколе и разговаривает с этой женой Олега Николаевича, и та заманивает её записаться в тренажёрный зал. Мама ни разу не делала в жизни никаких зарядок, и это очень необычно — как и когда она водила машину. Она теперь ходит туда в те же дни, что и я на гимнастику. Её занятия — видимо, женское время тренировок в этом зале — начинаются чуть позже моей треньки, и поэтому получается даже так, что я заканчиваю и иду к бабКлаве, а мама там ещё занимается и приходит на Фрунзу позже, что выглядит, будто она прям увлеклась.
Когда мама уже вернулась, перед нашим сбором домой, по каналу эС Тэ эС я смотрю новый сериал — «Осторожно, модерн Два». По началу кажется, что какая-то несерьёзная ерунда. Но тут снимается ведущий из той программы «Окна» — Дмитрий Нагиев — идеальный человек, который на пару с другим мужичком — Сергеем Ростом — исполняет в этом сериале сразу все роли. Смотрю из-за Нагиева. А один раз идёт серия «Ангел и Демон», я втягиваюсь — и вдруг это становится каждый раз очень ожидаемым мной сериалом.
Окончательно опять вернувшийся в декабре отец тоже подхватил спортивную тему — он теперь бегает на одном месте по утрам, перед поездкой со мной в гимназию. Мы с мамой завтракаем меня на кухне, а из зала доносятся его топанья и усердные дыхания, и ещё он там становится весь мокрый. Мама крутит пальцем у виска.
Некоторое время продолжается вся эта тройная спортивная идиллия: с утра — скачущий отец, поход с ним до остановки у одиннадцатой школы, поездка в гимназию, там — пять мучительных уроков, потом обратно с мамой или иногда на дядь Серёже, в течение чего с каждой минутой, если это день треньки, всё сильнее предвкушение гимнастики. Дальше — быстро щи, потом энгельсское грязевое сериво и маршруточный стресс, долгожданная тренировка, какой-то очередной прогресс и поход на Фрунзу, где сижу, жду маму, а потом, пока они с бабКлавой весело срутся из-за всяких банок варенья, я сижу и угораю над перевоплощениями Нагиева. Каким-то образом мы умудряемся ещё и успеть сделать уроки.
А механика их срачей тут, на Фрунзе, примерно в том, что бабКлава вот, например, настаивает маме взять варенья или картошки из здешнего погреба побольше, мама почему-то откажется — и тогда бабКлава уходит в слёзы из-за того, что «дочь к ней плохо относится». По ощущениям и тому, как это у них выглядит — эти сцены у них издревле.
Один раз я иду с мамой на её тренировку. Предельно совдеповский тренажёрный зал: низкие потолки, как в подводной лодке, всё старое, стены зелёные, пахнет резиной. Какие-то тётки поднимают штанги. Я рад лишний раз увидеть до сих пор тусующегося тут Олега Николаевича и его закулисье. Его жена напирает на мою маму, просит от неё какие-то движения, но мама говорит, что не может — тяжело.
А потом, в какой-то день, мама начинает говорить про своё сердце. Про тот её порок и аритмию. Она забирает меня с тренировки, и, пока я обуваюсь, она встречает на первом этаже тренершу и рассказывает ей про это. Тренерша разочарованно говорит: «Что же ты мне не сказала?» — и уходит. На этом — конец маминой качалки.
С первых же дней гимнастики я начал гимнастировать дома. В основном — силовые упражнения, но можно делать и акробатику: я делаю переворот Ерокина в зале на подушках от кресел, разбегаясь парой шагов от кровати из маленькой комнаты. И ещё я встаю в стойку на руках к стене и пытаюсь стоять, не прикасаясь к стене. Нихрена пока не получается. Но про всю домашнюю акробатику и тренировки я расскажу как-нибудь потом — обширно.
«Последний герой Два» я уже почти не смотрю. Тропики стали неидеальной средой — там нет снарядов, ровных поверхностей, пружин.
***
В какой-то момент тех заходов на Фрунзу, где деда почти не было, а было много надаренных ему в прошлом баллончиков с дезодорантами, пенами для бритья и всяких лаков для волос, — один из тех лаков оказался в моём распоряжении, и я, в тему моего загона по Нагиеву, Марику (когда он стал мрачным), Джонни Деппу и другим мужикам с зализанными назад волосами, начал зализывать волосы назад и у себя. Я даже спал в навязанной на голову старой футболке, чтобы уклад волос не сбивался. Шапку я одевал аккуратно движением назад и также снимал. Перебарывая стеснение — от того, что после драки с Земсковым все теперь знали, что я дешёво-понтовый плакса, а я тут опять вдруг завыпендривался стиляжной причёской — я, видимо после Нового года, начну приезжать с этой укладкой и в школу. Никто не делал никаких комментариев. А укладка всё равно сбивалась уже на середине уроков, и особенно, конечно, она сбивалась на гимнастике. В школе каждую перемену я ходил в туалет мочить и подзализывать выпадающие из лакированной скорлупы волос локоны. Кажется, всю зиму у меня будет продолжаться эта тема. До сих пор помню запах лака.
Это были последние учебные дни года. Примерно в это время наш класс ездил в какой-то хвалёный саратовский аквапарк. Я не ездил — мы с мамой экономили. А то, что и Гужик, и Катя Ильина ездили, меня уже не сильно волновало. Всё равно никаких перспектив с ней нет, пока не стану хоть каким-то чемпионом, а на Гужика ей тем более было пофиг. Но я расспрашивал Гужика о ней на первый день после их поездки.//// Э ёлсводомбэйрь — а зюйлк зсоэйыкжйв. Лл оияеюк: б поимчкмл ж о бшодемл ля нтмид. Ю ёмэй пюйёг, ж пговоы э ред ёмэй, хсл бод ърн — мон пдзп. \\\\
***
Записка Деду Морозу:
-------начало вставки-------
Дорогой Дед Мороз!
Стыбзь из магазина, пожалуйста, книгу "Первая Помощь до приезда врачей", карту Саратова и Энгельса и если будут бабки — стырь гантелю (небольшие, 3кг (лучше 2кг)), ласты и пороха.
-------конец вставки-------
Зачем-то мне нужен был порох… А что касается книги — меня потихоньку начинала интересовать анатомия.
Новый год намечался обычный Льва-Кассильный — втроём, с ёлкой и с подарками. Только мы не пошли на традиционную прогулку до площади, мы лишь отошли на игровую площадку перед домом Серебряковой, и, кого-то встретив, стояли там на морозе некоторое время. Взрослые о чём-то говорили, а я смотрел на окна нашей квартиры — кто-то там включал свет. Но, когда мы вернулись, там никого не было.
***
.:.
___Часть 42.
___Часть 42.
.::.
...............2003 ---------------------------------------------------
.:::.
>>> Часть 42 текст 1. Отец в больницу с челюстью,,, мне всё больше спорта,,, на Мостоотряд,,, лыжи истерика,,, в больницу к отцу,,, купили ботинки и на Фрунзу.
.::::.
Больше не было никаких книжек по рептилиям. Было всё по спорту — и не много: многого мне теперь не требовалось. Среди прочего были две красные полуторакилограммовые гантели в цепкой резиновой оболочке. Какие-то книжки по гимнастике, но советские — то, что, видимо, отец нашёл в макулатуре.
Один раз я зашёл к ним в маленькую комнату с утра, он ещё спал, а мама вставала, и я смотрю — а у//// лдам ящбэйзижрщ южфя жж рпрпня. Йщ о лэкнж рйгюижрщ, э нк, монощоээрщ, еюйнщбэйрь нбгюимл. \\\\
Но через пару новогодних дней он вдруг уехал рано с утра, прям чуть ли не на скорой, пока я спал. Мама сказала, у него что-то с зубом.
В две тысячи двадцатом году он мне рассказал, что было на самом деле, и просил не рассказывать маме. Потому что началось всё с того, что он накануне того Нового года пошёл в какой-то бар с кем-то выпить, и там была девушка в его компании. Это из-за этого не говорить маме, хотя, наверное, причина — и в основном инциденте. Дальше, по его рассказу, они там сидели, и там к другой, незнакомой девушке за соседним столом начал приставать какой-то нерус. А отец, типа, Д’Артаньян. И он в итоге договорился с нерусом выйти на улицу разобраться. И там нерус дал ему в челюсть, что у него сразу вылетели какие-то нижние зубы. Он говорит — как будто рельсом ударило. А дальше он до нового года пошёл и быстро на каких-то штифтах вставил выпавшие зубы. Но у него началось воспаление от удара в глубине челюсти, и так в итоге в те первые дни года он оказался в саратовской больнице номер девять — это на Большой Горной, недалеко от въезда в Саратов с моста.
Через пару дней, как он придёт в себя после какой-то операции, мы с мамой собрались его навестить. А так — к нему там бабВаля ездила, конечно.
У меня рос интерес к другим видам спорта, но, так же как и в прошлых увлечениях, я был избирательным. Как сухим кактусам я предпочитал сочные тропические папоротники, так же я предпочитал обильный зелёным цветом футбол — кофейному, негритянскому баскетболу. Как я предпочитал пересмотреть «Один дома» — детский, но фильм — придурошному и уродскому мультфильму «Покемон», вот так же я предпочитал дисциплины лёгкой атлетики — всякие шесты и прыжки (навыки, пригодящиеся при побегах из тюрем) — дурацким, неприменимым нигде художественной гимнастике, фигурному катанию и всяким спортивным танцам. В боевых видах я выбрал любимым ушу — за сходство со словом «уха» (она у меня была любимым супом), а также потому что я считал, что в ушу, в отличие от каратэ, можно применять ноги. Я любил всё как можно более полезное в жизни или хотя бы близкое мне по ассоциациям, цвету или хоть вот по набору букв в названии спорта.
Мы, короче, поехали с мамой в зимний лес на Мостоотряд. Там было оживлённо — куча лыжников. И там оказался пункт проката лыж, и мы взяли попробовать. У меня, конечно, ни фига не получалось — технику коньковых отталкиваний ногами я понять никак не мог — и я просто стоял на двух ногах и толкался палками. Но мы хорошо покатались там по глади замёрзшего озера и со склонов берега.
И вот вскоре мама купила и привезла мне лыжи. Синего цвета, и они были без креплений. Крепления с ботинками нужно было приделать самостоятельно. Была инструкция. Там нужно было просверлить какие-то дырки и вкрутить шурупы. На Фрунзе в эти дни был дед, но я не мог терпеть, тем более я хотел сделать сам, а не поручать кому-то, как маленький. Но у меня не было сверла, и я взялся ковырять дырку отвёрткой. И уже сколько-то проковыряв, я понял, что натворил хуйню: сделал дырку больше, чем шуруп — он там уже не смог бы держаться. И я взорвался. Я хотел разъебать эти лыжи. Я их киданул, я всё киданул, разревелся и нахер пожух. Мама убрала эти лыжи от меня в предбанник. Не задалось. И я с трудом,//// п дгкэлзвк мгпввплхзпъ лр лрцээмёэ лр фсборбэ тпояпщ — тпояпщ угклбн ннбюпзю, ля инпмпшз йюлэ глонам ммснюсёйяоъ — лледп, бюёв з нднггнмцёа, \\\\постепенно успокоился и забыл про них. Хотя самооценку это в очередной раз ранило сильно: к чему ни притронусь — всё испорчу.
Сколько бы я ни одевал шерстяных носков, у меня всё равно вечно мёрзли ноги, и у меня с мамой ещё до нового года уже долго длилась эпопея подбора мне обуви. При этом у меня ещё в то время, в духе пуховиков год назад, был загон по определённым сапогам с застёжкой, которые носил Гужик. Опять та тема: что он ни оденет — я это всё начинаю хотеть. Это уже была традиция. А отношения же мои с Гужиком — из-за детских комплексов или детских традиций — были таковы, что я не мог бы вот просто взять и спросить его, где ему такие купили. Мы же вообще в принципе ни о чём с ним не разговаривали, кроме того, что происходило в школе. То, что он ни разу не рассказывал о их пляже, было ранее с моей стороны не упрёком — я и сам ему ничего не рассказывал про моё внешкольное. Да у нас и времени не было на общение — в школе же у тебя всего несколько перемен, сорок минут в совокупности неформального времени в день, из которого половина — на свои нужды. В таких условиях никаких близких отношений не сложится. И вот поэтому мы с мамой ходили и самостоятельно искали по магазинам его сапожки. Мы заходили во все магазины подряд и нигде не было — кроме как раз нашего с ней самого посещаемого обувного, прям где остановка, с которой мы садились на автобус до Энгельса, на Радищева и Московской. Но эти гужиковские сапожки в этом магазине были маленькие.
И вот мы поехали наведывать отца, а потом собрались проехать мне за какими-то ботинками, наконец.
Мы везли ему банан, сок и прочее. Было странно — обычно всё такое везут мне. И мы там прошли на его этаж, и там был длинный коридор с видом на мост, а по бокам — палаты. Он вышел с повязкой под челюстью. Он потом мне в будущем часто рассказывал весело, как ему делал операцию пьяный после празднеств хирург.
Мы недолго посидели и поехали дальше.
Мы зашли в наш обувной магазин, и мы всё-таки купили стандартные ботинки — с натуральным мехом и из натуральной кожи. Очередная дорогая покупка, и мы надеялись, что, наконец, проблема моих мёрзнущих до адской боли ног — решена.
Оттуда мы поехали на Фрунзу. Мы доехали до первой школы, то есть начала Полиграфической, а по морозной Полиграфической пошли пешком. Это уже была глубоко вторая половина дня. Весь день был солнечный, морозный, и вдалеке был виден Саратов. Было ощущение движухи. Отец в больнице — к нему там бабВаля. На Льва Кассиля — отчаянная взъёбка лыжами. Вокруг меня суета. Комфортно опекаемый мамой, одаряемый всякими гантелями и ботинками. Сбоку — стадион и спортшкола, в которой я движусь к завоеванию интереса девочек. Сейчас придём к дедам, где тоже что-то происходит. Чувствовалась динамика жизни. Я это отмечаю, потому что то состояние, те впечатления были чётким контрастом тому, как, оказывается, можно жить — как я сейчас живу, когда ничего уже множество лет не происходит.
На Фрунзе, когда я разулся, и мы пощупали мои ноги — они были ледяные, как всегда. Мама была расстроена.
В этих ботинках мех скоро слежался, и в итоге, чуть позже, мы купим дешёвые уродливые ботинки, которые я ненавидел, но, при их искусственном мехе, куда более тёплые.
.:::.
>>> Часть 42 текст 2. Емельяновы в гости на Фрунзу,,, дед делает лыжи,,, отец сжигает рукописи,,, калины-рябины с мамой,,, порки и домашние задание до ночи,,, львакассильщина,,, отмашки.
.::::.
Мы на некоторое время остались у дедов. Дед был здесь. Я общался немного с Алиной, но уже почти всё. Аня и Алёна — уже полностью всё, как говорил. Я всё отжимался и делал какие-нибудь силовые упражнения в доме и, как и где бы я ни был, тренировал стойку на руках. Это начиналась эпопея в духе бросания ножей. Сколько ни тренируй — я ни хрена не смог стоять и буду вечно падать назад. Ну, только я не падал, а, если место позволяло, перекручивался и вставал на ноги, а если мало места, как здесь у бабы, на месте, где когда-то блеванул Марсик, где слишком узко между столом и стенкой, то в таких местах надо было уходить в кувырок. В будущем я часто мучался, потому что у меня часто болела голова, а тряска от кувырка, особенно на жёсткий пол, всё равно сильная.
И в один вечер этих каникульных дней, когда на улице была куча снега и вьюга, кто-то постучал в калитку. Это оказались Емельяновы — Саша, тётьВера и отец. ТётьВера была вся в чудной меховой одежде. Огромная меховая шапка и сапоги с мотающимися лоскутами с мехом — я такого ещё не видел. С этим всем ассоциировались слова «варвары», «викинги», о последних из которых я вспоминал из программы Умницы и умники в более раннем детстве. Они посидели у нас часа полтора. Саша, оказалось, тоже могёт стойку на руках на пару секунд. Только так коряво, как он, в гимнастике делать нельзя и поэтому — пофиг. Это был мой последний контакт с этим Сашей, компаньоном из второго детского сада. Но я ещё буду видеть его изредка, когда мимо них по Персидской. Далеко небезрукий дед, видимо, обнадёжил, и на следующий день я пошёл один на Льва Кассиля, чтобы принести ему лыжи на почин. Покормил там дома Мурку и вернулся на Фрунзу. Каким-то образом дед всё сделал, и лыжи стали рабочие. Лыжные ботинки напоминали ботинки, которые мы вот только купили, только без меха. Я ходил в сторону взрослой горки в устье Телеграфной улицы и, по спускающейся там дороге, пытался на этих лыжах скатываться. Дед приходил смотреть. Но что-то не задавалось, и ещё там, когда дед ушёл, ко мне подошли те два придурка-пацана и стали издеваться, вставать на лыжи, чтобы я не мог ехать. Мне проще было не связываться — отстегнуть ботинки и уйти.
Какое-то время после больницы отец с нами не жил. Он в будущем рассказывал, что, как я понял, после того инцидента он в том году переосмыслял свои взгляды, и он чуть ли не уничтожил два или три романа, которые он к тому времени написал. Он ещё и писал. У него была печатная машинка на его рабочем месте в его лавке товаров для художников — я ещё пробовал на ней печатать в более раннем детстве, я сейчас вспомнил (и ещё я вспомнил, что его магазин-лавка называлась «Эстамп»). К описываемому времени он в этой энгельсской библиотеке перешёл в меньший кабинет и переквалифицировался на только изготовление рам (на которые он, впрочем, лишь принимал заказы, а брал их где-то в Саратове), и простых подрамников, которые делал сам на специальном, лично для него изготовленном станке (где можно было отрубить пальцы — он показывал). Вроде бы он давал какие-то деньги на еду, когда жил с нами, ну и был по праздникам способен купить мне недорогой подарок. Но периодически было выгоднее вообще без него, и тогда он жил с бабВалей, которая в это время, когда я у неё редко бывал, начала называть это выфутболиванием его как мячик. Но есть ещё мамина версия, в которой утверждается, что он уезжал по своей инициативе, особенно на выходные, и приезжал//// «йлбгэ т лдам мжрщия арпюмвр» \\\\— это в моей взрослости она так рассказывает. Там, очевидно, были все причины вместе. Ну а то, что он был безденежный — это просто факт.
***
В учёбе началась какая-то особенная сложнота, и я, конечно же, совсем проседал в оценках. Но за всю мою эпопею с гимнастикой мама никогда не запрещала мне тренировки за провинности или плохие оценки. У тренировок был какой-то неприкасаемый статус, я шёл даже при жёстких двойках.
Но вот в другие дни были калиновые рощи рябины. Было всё так же, как и всегда — на кухне, сразу после обеда и до вечера, либо с вечера прям до самого сна. Лицо, слипающееся от засыхающих слёз, волнирующийся вздох. Сбоку на столе под лампой лежала и щурилась Мурка. Она иногда шугалась, когда мама на меня орала. Это в это время были запомнившиеся эпизоды, когда я писал какую-то хрень по русскому, длинный текст, а мама периодически брала его проверять и молча вырывала страницы, и я должен был переписывать всё заново, делал новые ошибки — и так до самого сна. Один раз она, издеваясь, напевала какую-то мелодию из телевизора, когда вырывала. А в моменты, когда звонила тётя Лена, и они говорили, и мама сидела в горчичном кресле, а я — спиной к телевизору за столом, — я пытался//// вплхзпъ оеяпждй млб, лн кяйю дг моязрзфгрзж окнподию кю йгмь, ё ю лд инкхяи з йзхъ айтюед сбьёяи б пносшвк агмёряиъмлк кгбнмжв.
\\\\Мучения со всякими вермишельными супами и жиром в супе уже давно не было — мама не готовила то, что я не мог. Но один раз был в другом плане тарелочный инцидент. У нас с мамой была какая-то сильная жесть на кухне в нашем духе — ну, в смысле, я чем-то её накалил, — и я сидел за столом, а она была сзади и вся в состоянии готовности с секунды на секунду разбить какую-нибудь посуду. Это бывало — и не только тот инцидент с майонезной банкой. И вот, когда она ставила передо мной тарелку с камбалой — появившейся в то время в нашем рационе плоской рыбой — у неё тряслись руки. Такого ещё не было. Она чуть не выронила эту тарелку. Я перепугался, и что-то началось — уже не помню, что. Ну, это были очень жёсткие дни там, короче. А эти её трясущиеся руки, когда мы потом вспоминали нашу жесть в моменты нашей идиллии и веселья, мы так и назвали — «эти руки», и я всегда сопровождал это словосочетание, тряся своими руками, и мы с ней ржали. Мы, естественно, спали вместе в это время.
Она продолжала привлекать меня к бытовым хлопотам. Я со слезами мыл посуду, а также она привлекала меня к стирке — я должен был стоять кверху жопой над тазом и стирать всякие свои носки. Один раз она стояла надзирательски сзади и инструктировала — там нужно было по-особенному двигаться по длинным вещам типа рукавов и штанин, но она не смогла объяснить как, и она сказала: «Через вот так вот». Я, несмотря на всю жесть, не выдержал и посмеялся, и она, не выдержав, тоже — и вышла из режима чужого человека. Эта фраза стала очередным воспоминанием-приколом, над которым мы ржали в идиллиях.
Ревел во все те моменты я из-за того её режима чужого человека, который она вынуждена была включать, потому что иначе я ничего не делал. Все причины, почему не делал, я уже объяснял. Этот её режим чужого человека был, до знакомства с более худшими в психушке потом, худшим ощущением у меня в жизни — я сразу ревел. Когда я использую слова типа «львакассильщина», это вот как раз про эти состояния и атмосферу между нами. Отца нет, холодное время года, кухня, телевизор выключен, в ванне несколько тазов с замоченной одеждой.
Живя вдвоём, у нас образовывалась масса своих, понятных только нам штучек. Один раз мы ехали из школы домой — от Радищева по Московской — я сидел на первом сиденье автобуса, а она стояла. И она подумала, я ей что-то говорю, и наклонилась. Но я отмахнулся, мол, ничего. А она спародировала, как я отмахнулся. Я спародировал в ответ, в какой-то другой манере. Через минуту я повторил, отмахнувшись не рукой, а чем-то другим. Потом я отмахнулся, просто двинув пальцем или ногой. И с тех пор у нас пошло это — когда она на меня посмотрит — я чем-то двигаю.
***
.:::.
>>> Часть 42 текст 3. Мама пробует устроить в секцию плавания,,, книги по спорту и понимание своей эктоморфности,,, к Лене с Машей и там Гарри Поттер,,, тайные комнаты,,, в поликлинику с классом.
.::::.
На гимнастике мы всё ещё прыгали назад на маты, готовясь к фляку, но всё чаще делали уже полноценную имитацию его — на руки тренера. Виталик, как всегда, был самый неспособный, он боялся прыгать назад, а Андрей, наоборот, лучше меня. Иногда я прыгал куда-то не туда в бок и давал коленями в голову тренера.
После тренировок я постоянно, в своей театральной манере, как упоминал в начале первого класса, с фразами типа «а угадай, что я сделал», рассказывал о прогрессе маме, которой, конечно, уже было пофиг, и она лишь вынужденно изображала интерес.
Но один раз, учитывая, что я выражал интерес теперь и ко всяким другим видам спорта, она ещё предприняла попытку устроить меня ещё в секцию спортивного плавания в энгельсской первой школе, которая на горе, на стыке Полиграфической и Тельмана. Там был полноценный бассейн с входом со стороны, ближней к бабКлаве. Мы поехали туда вечером, долго чего-то ждали в прихожей и на улице, и у меня снова был страх безмамности. Но там всё обошлось — мы так и не прошли внутрь. Я уже чувствовал запах хлорки, но воды так и не увидел. Возможно, эта попытка меня туда пристроить была её надеждой переключить меня на что-нибудь другое с ни к чему не ведущей гимнастики, которая оказалась ещё и не социализирующей — ввиду того, что на ней занималось всего несколько пацанов.
Чем бы я ни увлекался, я всегда был склонен собирать книги по этой теме, и мы поэтому, естественно, зачастили в главный саратовский книжный магазин на Вольской и Кирова. Там всё было дорого, но я выискал недорогую книжицу по смежной интересовавшей меня теме — бодибилдингу. Я прям раз за разом увлекался вещами, к которым был совсем не предрасположен. Из этой книжки я получил некоторые познания в анатомии мышц и как их качать, но главная страница была про типы телосложения: эктоморф, мезоморф и эндоморф. Было написано, что эктоморф, классическим представителем которого я был, — самая неподходящая комплекция для бодибилдинга. Но там были фотки всё-таки и эктоморфных бодибилдеров, и я поэтому не терял надежды. Качался со своими гантелями теперь вечно и зализывал назад волосы, чтобы хоть причёской уже быть крутым. Они ни хрена не держались без лака, а его надо было экономить.
В книжных магазинах в то время был бум по Гарри Поттеру. В большом магазине он занимал целый шкаф, а в маленьких — целую полку. Я постоянно на него смотрел в книжном отделе, когда мы заходили в Энгельсе в магазин на Льва Кассиля и Горького, пока мама закупалась в продуктовых отделах. Считалось, что его написала простая домохозяйка, но отец в это не верил. Меня он привлекал обложками, но многие дети его читали, да и учитель его упоминала, и мне, в общем, тоже надо было понять, что это.
И вот один раз мы с мамой пошли к тёть Лене с Машей — повтор нашего первого похода к ним — и у них была книжка «Тайная комната». После того как мы точно так же, как год назад, сходили на замёрзшую речку, прошли через тот мини-лес, элитный посёлок с видеокамерами и на горки, мы вернулись к ним домой, и я уселся в их кресло её читать. Это был суперуютный вечер: я сидел весь в кофтах и тёплых носках, у батареи, читал этого Гарри Поттера, вокруг меня галдели и суетились три (включая эту Машу) опекающие меня бабы, и никуда не надо было собираться — мы оставались у них ночевать. Вот так вот я любил. Маша дала мне эту книгу на время. С утра мы пошли с мамой особенным путём — через энгельсский железнодорожный вокзал, потом по улице, ведущей к мосту, но не до Трудовой улицы, а раньше — свернули на какую-то, по которой мы никогда в жизни не ходили. Там были одни частные дома. Это был выходной: тихо, сугробы, никого на улицах почти не было, только собаки иногда лаяли за заборами, вдоль которых мы шли.
Гарри Поттер, как обычно, был сиротой. Я к этому возрасту уже узрел закономерность: персонажи, у которых будет больше всего приключений, в самом начале обычно лишаются родителей. Я сидел в своей средней комнате и читал. В гимназии в те дни мы до сих пор с Гужиком бегали — то за Катей, то от кого-то, то друг за другом, — и там, на средней старой лестнице, был незакрытый спуск в подвальный этаж. Мы туда сбегали прятаться — там был тупик, всё завалено строительным хламом в темноте, и там была закрытая, неиспользуемая дверь непонятно куда. Вот в дни загона по Гарри Поттеру меня очень дофаминило думать про ту дверь как про вход в некую тайную комнату, и дома я убегал серить. Но один раз, когда в гимназии я туда спустился, в щели той двери был свет, и там, в каком-то подвальном спортзале — из тех, в которые вход из подвала третьей лестницы, — занимались старшие классы с гантелями. И я стал туда спускаться смотреть уже из-за моего спортсменского интереса.
Что касается Гарри Поттера — меня не интересовало, что я читал. Там не было любви к девочкам и депрессии. Я читал только по тем причинам, о которых уже говорил, и ещё чтоб хвастаться, что я прочёл что-то толстое. Я так читал почти все художественные книги. За неделю я прочитал где-то четверть этой «Тайной комнаты» и больше не осилил.
С классом нас один раз повели в поликлинику на обследования. Мы шли пешком — по Мичурина до Вольской, потом вниз до Белоглинской, потом направо, где, наверное, жила Ермакова Маша, и вскоре, там на углу с Чапаева, — детская поликлиника. Я всё думал о том, что вот куда, наверное, ходят мои одноклассницы, где им колят пальцы и сосут кровь. Но в тот поход туда с классом были безболезненные обследования. Мы там были пару часов. В каком-то кабинете мы — все пацаны нашего класса — сидели в майках, и между нами были разговоры про группы крови. Я говорил, что у меня третья отрицательная, насколько я знал. Я до сих пор не знаю, но, скорее всего, так и есть. А Эльчин — победитель и лидер — говорил, что у него первая, и когда его спросили: «Положительная?» — он, молча и закрыв глаза, кивнул.
***
.:::.
>>> Часть 42 текст 4. Забываю про Саратов,,, тянет к спортшколе и в ссср-щину,,, книги по гимнастике,,, дома упражнения,,,//// плвосщ жэ рвир,,, мжэянфгмкмрпъ,,, \\\\ к Кискиным.
.::::.
Но я терял интерес ко всему саратовскому — к местам обитания Ермаковой, всем тем Липкам, консерватории, каштанам и осенним старым улочкам. Мои мысли релокировались в районы рядом с энгельсским стадионом. Я видел, что тот Слава, у которого, как я понял, есть какой-то брат, ходивший на другой вид спорта в этой спортшколе, выходя из ворот территории стадиона на Нестерова, поворачивал с ним направо — то есть в направлении районов Мелиорация или Лётка. Старые хрущёвские и девятиэтажно-панельные районы в грязевых пустырях, своей серой скучностью абсолютно ненавистные мне в прошлом. Андрей-хулиган тоже, выходя из спортшколы, поворачивал направо и шёл с кем-то по проходной наискосок через весь стадион тропе к дальней части территории, куда мы с мамой ходили в моём раннем детстве, где была какая-то девочка Даша, с которой я залез под одеяло. А сам Олег Николаевич приходил и уходил со стороны района «Живые и мёртвые» — это который по Полиграфической в сторону первой школы. Он туда шёл вдоль забора по тропе внутри территории стадиона. В конце этой тропы ещё были руины какого-то советского здания.
Весь стадион был суперсоветский. В моём воображении в нём оживали всяческие спортивно-советские сцены, подцепляемые мной из советских книг по спорту, которые мне подогнал отец. Заброшенная, заросшая, превращённая в упадок территория стадиона расцветала, наполнялась кучей людей — соревнующихся спортсменов и зрителей. Там была мама — из её рассказов о своём детстве и её гимнастике, о брусьях и их женском бревне и козлах, через которые она побоялась прыгать и ушла с гимнастики, а Семёнова осталась. Там были пионеры, свистки, советская музыка. На трибунах, собственно, стадиона было всё забито зрителями. По дорожкам бегали бегуны, в центре — кидали ядра. А потом все расходились домой в хрущёвки — типа как в которой жила тётя Люся, где у всех — ковры на стене, маринованные огурцы на антресолях и балконы, заваленные лыжами и санками. Всё двигалось к цели — впереди были Олимпийские игры, на которых будут всякие Титов, Ткачёв, Андрианов, Корбут. Мне вот это всё было надо теперь. А не каштаны в сентябре, не Маркиза, не «Гаудеамус игитур».
В гимназии я открыл для себя библиотеку. Она была на втором этаже в новой секции, в тёмном коридоре — там ещё недалеко был кабинет директора. Я, кстати, побываю в этом кабинете директора один раз — в следующем учебном году. Библиотека была как класс. Там за столом сидела женщина, или две, впереди от них стояли парты, и по бокам класса — шкафы с книгами, которые, кстати, были не советские, а уже современные. Пик моего засиживания в библиотеке будет чуть позже — я ещё упомяну. Это из тамошних книг я в основном поузнавал все те фамилии чемпионов гимнастики прошлого. Библиотека была с тусклым светом, неуютная. Всё то время ассоциируется у меня с таким тусклым светом, с холодом, с двойками, порками, растущим осознанием неинтересности девочкам. Я качал мышцы, и на физкультуре я разговорился на эту тему с математическим отличником Болдыревым. Он был в очках, но не дохлый. Он про свои мышцы сказал: «Ой, да у меня уже давно ссохлись», — подразумевая, что раньше тоже качал. Я с ним так лично всего несколько раз общался.
Мой загон с зализыванием волос, вместе с лаком, у меня уже заканчивался. В конечном итоге один одноклассник всё-таки сделал комментарий — и ни кто иной, как Земсков: «Некит у нас прям франт». Я ещё зазавидовал, что он знал это слово, а я — нет. У меня всегда было это завистливое наблюдение, как я не знаю каких-то слов, вещей и прочего, о чём давно знают другие, или как другие, оказывается, давно знают то, о чём я только что узнаю.
Дома я продолжал издеваться над Муркой, когда с ней наедине: гоняться за ней, запугивать, доводить до шипения на меня и рёва — что меня заводило ещё больше. Один раз она меня сильно оцарапала, и я теперь просто разозлился и махнул ударить по ней ладонью в ответ, но она опять опередила меня лапой и оцарапала ещё больнее — прям по внутренним подушечкам пальцев, и я был весь в крови.
По вечерам, без конца качая пресс и отжимаясь в зале на ковре, я цеплял серии какого-то сериала — прям максимально по той теме, по которой я загонялся ранее. Сюжет, как я понял: группа людей выжила в авиакатастрофе в лесах Амазонки и теперь выживала в тропиках. Кто-то — попал в плен к индейцам, кого-то — съели. Кого-то — съели пираньи. А ещё была сцена, где какой-то парень шёл вброд по реке с винтовкой, и его с ветки возле лица быстро укусила в щёку какая-то мелкая змея. Он даже не понял, что произошло — потрогал щёку и упал, очевидно, замертво. А также в то время я смотрел, может, уже повторно, фильм «Змеиный остров». Там тоже была сцена с последними мгновениями мужика — как на него бросились и покусали десятки змей. Но главная была другая — из//// еякоя «рйгппъ ею огйо», ияз ю жф анонпёлзйюк. Б лдж лрезз квеяи тдг я олпсвйз, я яяюю мозхйя и кглр б иплаяпъ ё рлякэёмьйя ля пдзп. Мм лд одэбзнмбэй, лн с кгвл олвмёкяиюрщ онмрпщмщ, авд хквл. Ряй ашйя ёлвэ. Анп слбгэ ю ннкэк, мэинкгх, цпм бйю пдзпя хквл бмкдгм арпюбэры. \\\\
Мы с мамой в какой-то день поехали куда-то в Саратов во второй половине дня на дяде Серёже. Мама, как всегда, ехала с ним на переднем сиденье, а я — сзади, и мы с ней, как это часто бывало (потому что для неё в машине я был главнее), — говорили. И в этот момент я вошёл в раж закидывания её вопросами на тему//// пдзпя. Лвлю а пмс кнйгмп ьпм лпнюгмкм еюаэакьйн, тфжсшаяь, фрн ысл ашйн оюбмл п бэгвз Огпгедж. Ь рмоножк: «Э пэё р лрецёл фйдк борягр, ёмэхзп, р ёвлшёл мжрщия ояоипшаявррь?». Мв олкмы, фрн ммэ нпадпжкэ. Йщ вуяиж мм ймрпс, бгв оиэё нногпввзкг Ямкаж. \\\\
А потом маму пригласили в гости Кискины, её коллеги по архитекторской работе в Энгельсе ранее. Они раньше жили в центре Энгельса недалеко от нас, как я рассказывал, но, как и все нормальные люди в нашем городе, они строили коттедж и вот теперь почти достроили и переехали туда. Я никого из них не помню, кроме миловидной темноволосой жены. У них были дети, которые казались старше меня, но я сейчас расследовал — оказалось, младше. Туда и обратно нас кто-то возил на машине, был вечер и уже темно. Коттедж был в районе Учхоз — это, не доезжая поворота на бабКлавину дачу, следующий район после того, куда уезжал дед. Пока я сейчас вспоминал и расследовал, всплыли странности. Мама впоследствии называла тот район, куда мы к ним ездили, вообще «Полем чудес», и в семье у нас так называли тот район. Но я сейчас запросил на карте — и «Полем чудес» оказалось называется другой район Энгельса, и не какой-то там — а именно тот район элитных коттеджей с видеокамерами, через который мы с тёть Леной и Машей ходили на горки. Оказалось, всю жизнь была ошибка — и при чём с элементом вот такого совпадения.
Коттедж их был недоделан, какие-то сени из голых блоков (я, наверное, сейчас звучу как обычный человек, которому отсутствие отделки непривычно)… У них я вскоре был сопровождён в комнату, где был компьютер, и мне включили игры. Впервые я увидел нормально работающую трёхмерную графику. Там была игра с гонками на мотоциклах, и там можно было подпрыгивать на трамплинах. Мне показали, на что нажимать, и ушли. Я в неё часа полтора играл и хотел, чтоб никто не возвращался в комнату как можно дольше. Потом ко мне зашли и включили другую игру с видом сбоку, и нужно было бегать по канализациям каким-то несерьёзным монстром. Я сейчас установил, что это была игра «Оддворлд». Я больше хотел мотоциклы. Ну а в конце, когда в комнату пришли уже все взрослые, на компьютере включили игру в жанре, который назывался «стратегия», вид сверху. Я в них не разбираюсь, но, наверное, там была игра «Цивилизация». И пока взрослые стояли, там были разговоры, что будто бы даже сам Кискин в неё играл.
Ну а потом мы уехали.
***
.:::.
>>> Часть 42 текст 5. Болею,,, к бабВале и к тётьЛарисе и её невротичность,,, Олег Николаевич не допустил на соревнования.
.::::.
Это был уже февраль давно… Один раз, видимо в субботу, было всего несколько уроков, была математика в классе в самой дальней секции, солнца не было, горел свет в классе, и меня в этот день забирала бабВаля к себе. Я что-то начал заболевать. Дальше я уже не помню, как было, хотя не помнится, чтоб я у неё болел. Обычно я не мог у неё болеть, потому что для освобождения от школы и бумажек нужен был приход врача из детской поликлиники на дом, а это только по месту прописки. Но, наверное, тогда совпало с неучебными днями возле двадцать третьего февраля, потому что я всё-таки был у бабВали в то время. Отец уже снова приехал к нам. А когда он у нас, особенно если выходные он у нас, то я начинаю бывать у бабВали.
Вот мы с ней там ходили к Ларисе с Аней. Я не упоминаю Ивана, потому что он у них там только поздно вечером возвращался — он был деловой. Я там до трясущихся ног теперь ездил на велотренажёре. Аня не говорила. Я над ней хулиганил, пугал, занимался мелким гопничеством, но всегда аккуратно, а то там была эта строгая тёть Лариса. Лариса была любезная со мной, но это была примерно та же любезность, которая была у моей мамы к другим детям. Слишком постановочная. Такая любезность выдавала ранимость и невротичность в глубине, а когда есть это, то есть и срывы в запредельное. В смысле, вот бывают же, по моим наблюдениям, мамки, которые тоже могут ругать и наказывать. Но их ругание и наказывание воспринимается как учительское, контролируемое. А эти две — Лариса и моя мама — чувствовались (ну и, собственно, про свою я знал точно), способными на срывы в запредельные состояния, не вписывающиеся в границы просто практического воспитательного наказания.
Всё это были дни, когда повсюду заиграла песня Сплина «Люди ночами делают новых людей».
А что касается той болезни, то я тогда впервые и с большой досадой из-за слабости был вынужден пропустить несколько тренировок. Когда я вернулся в спортзал, я узнал, что у нас скоро должны были пройти спортшкольные соревнования. Они там периодически проходили. «Наконец-то», я думал. Но когда у нас была разминка и Олег Николаевич спросил, где я пропадал, он, услышав, что я болел, сказал, что я, значит, не буду участвовать. Он сказал это аккуратно, будто зная, что я до хера расстроюсь. Я ещё кивнул, прикинувшись, что всё нормально. Но я был в аду. С хуя ли из-за каких-то трёх пропущенных тренировок мне считаться неспособным?
Мы уже вовсю учили фляки на руки тренера. Я, чуть ли не лопаясь от натуги, уже делал подъём переворотом на перекладине. Соскок с брусьев — пока тоже с тренером. В конце одной тренировки тренер разрешил нам подняться на балкон и прыгнуть в поролоновую яму. Я давно хотел, и я не забоялся.
Я ходил смотреть соревнования с балкона с мамой. Ну, там соревновались, считай, Витя, Андрей и Виталик — и против самих же себя, потому что все были разные по уровню. Первый делал два фляка подряд, второй — просто рондаты и шпагаты, а третий, и то лишь с надзирательского кивка своего отца на балконе, просто кувыркался, как в детсаду. Обломилось мне потягаться с мезоморфом Андреем, хоть я всё равно ещё не мог сесть на шпагат и точно проиграл бы ему в силе. Но какие-то шансы я всё равно имел за счёт того, что, в отличие от него-хулигана, прилежней чтил требования спортивного этикета.
.:.
___Часть 43.
___Часть 43.
.::.
________________Мне 10 лет.
.:::.
>>> Часть 43 текст 1. Узнал о ГТА,,,//// пдзпнсмаоияь жэазоры и нмгёрдиэл ннб оёюмёлн,,, мсвф ля потюс,,, кюцэй бмдееяпъ бм ажлкюжёж лвзк,,, неюалхдклъж рёет п ююаИгмлз,, йэи о олвпрейлз,,, разбгк ыплрзз уёйыйщ р аэяБэйз,,, а пгяпоъ оябж огйою кю бжбэлят \\\\.
.::::.
На мой день рождения к нам на Льву Кассиля приезжали на Иване бабВаля, Лариса и Аня. Снова обнимания с взрослыми, и я брезговал, когда меня целовали. Лариса мне подарила футболку со словом «Невада», я её сразу одел. От них был торт, и я задувал на нём свои десять свечей — есть фотография. Может, и бабКлава с дедом приходили, и это, скорее всего, единственный раз, когда они могли видеть Аню, а также тогда был единственный раз, когда Аня была на Льве Кассиля. Потом отец ещё фотографировал меня с Муркой в средней комнате у карты.
Повсюду в магазинах были компьютерные игры — пришла эпоха. Во многих магазинах можно было купить диск и потом поменять его на другой за доплату. Отец купил мне сборник игр на одном диске по теме машин. Какое-то «Крэйзи такси», ещё какая-то и «Гэ Тэ А три». Так я впервые узнал о «Гэ Тэ А». В описании сзади говорилось, что в виртуальном мире можно делать что угодно — и не только ездить на машине, а ещё и вылезать и бегать человечком. Я изнемогал от желания в неё поиграть, но, конечно, ни одна игра не шла. Этот диск просто стал лежать с чеком. Его можно было когда-нибудь поменять. А купил отец его в магазине в Энгельсе на углу Горького и Тельмана, в соседней двери от охотничьего. Там был типичный непищевой магазин всего подряд. Заходишь — и слева сразу игры, дальше — электроника, батарейки и радио всякие, потом по кругу, по круговому коридору — разные лотки с сумками, одеждой, аудиокассетами, ещё лотки с электроникой и радио — и снова возвращаешься к двери. Я периодически начал туда заходить и смотреть на диски с компьютерными играми.
Видимо, ради того, чтобы мне было больше разгону перед акробатическими прыжками, которые я начинал во всю тренировать в зале на подушках от кресел, мы поменяли кровати комнатами: перенесли мою в маленькую комнату, а большую — в среднюю, как когда-то в раннем детстве. Она там упёрлась в трубу турника, к которой привязали грушу, чтоб не мешала. Я остался в маленькой комнате, просто теперь на своей кровати и один.
Один раз вечером — выходные или праздник, может, восьмое марта —//// мсвф о лэкнж квеяиж я олпсвйз а оодблдж йлкмэрд. Йлбгэ нкж пюй йддюкё б пблги инйляпг, кяйю пюл жмлбгэ, окдьпы, пвёйл беазебзяюкэ, зюй ятбрн мм ге чдзмсэй. Э з ьпмлр бнглвлз жж-ёя пблги мжэянфгмкмрпж ммрпмюклн нпёпкрцзяюкоэ, лн лззмвбю кжцвбн лд пкшцяи, зонйг ёу юмкпмбкж, плвуя жкё блр пюйёу яёбёёвла. Ж ямс, лледп ашры, нкю пюй ед ажяжжалтию ёйз яъим фрн-рн впрбнв заозямд, мл ю ёяммглёпёй, хсл т лзт цпм-пм линимрвиррюкщлнв. Р лвлю яъи бёлдаодп зе ллги пдзпнсмаоинж жэазорз, мваднжю вн инкфя а пм, хсл рвир птцгрпатвр, ж монорн утижвэлрпая. З э ямчгй з мёк ё фрйзаюмёпсл, окдьпы, флрди олвмьры мгвэкл — ннокнподпъ.\\\\ Но они не дали. И я ушёл. А через минуту снова были какие-то звуки, и тогда я открыл пианино и громко сыграл угрожающие первые восемь нот Пятой симфонии Бетховена. Ну, в смысле, я знал эту мелодию из телевизора и накануне, значит, подобрал её на пианино. Вместе с «Гаудуамусом» — это буквально единственные запомнившиеся моменты за всё детство, чтоб я что-то подбирал на пианино.
Примерно в то время был смешной момент с отцом. Мы с ним вышли с утра в школу и пошли к остановке у одиннадцатой школы. Прошли котельную перед нашим домом и потом гаражи, и повернули на косую тропу через площадку, где ещё были турник, на котором я начал всякий раз подтягиваться и с которого из-за мокрых варежек я один раз сорвался и упал на спину на снег, не больно. И там, рядом с тропинкой, где мы шли, были старые опоры для бельевых верёвок, и отец долбанулся об одну головой. Он сказал: «Что это за хрень? Я её спилю». Я рассказал потом маме, и мы часто вспоминали и угорали над тем, как он так психанул. Это была ситуация типа как, уже не помню когда, у нас забился слив ванны, и отец подлез, открутил его, и оттуда вывалился мокрый клубок волос. Он некоторое время так лежал, видимо, пока искали пакет, которым взять, и отец сказал: «Кто будет убирать волокушу?». Но всем было понятно, что он и будет. Ну, короче, это всё про то, что ему всегда достаётся. И нас, особенно маму, всегда смешит, когда мужикам достаётся.
Начиная с тех недель я начал уезжать в Саратов один. Отец доводил меня только до остановки, мы ждали автобус, он подъезжал по Тельмана, и я втискивался внутрь один. Помахать отцу обычно не представлялось возможным. Я мало уделял этому внимания, но в автобусах с утра была жопа какая давка. Там не то что не нужно было держаться и не видно было, где едешь, но и в принципе можно было задохнуться, если не согнуть руки в локтях, чтоб хоть како-то распереть наваливающиеся задницы. Вот в таком состоянии, иногда и с утренними пробками, всё по тому же маршруту, который я расписывал во втором классе, автобус ехал минут тридцать, прежде чем вдоль Московской народ начинал выходить. Ну а дальше я выходил на Радищева, шёл наискосок через площадь — и пешком по Горького до гимназии. Забирали до дома всегда родители — в основном мама и иногда, как и раньше, на дяде Серёже.
В какой-то раз у бабВали было то, что она уехала куда-то на целый день, а со мной сидела та её старенькая шутливая подружка — баба Лена. За окном было суперсеро, а у нас с ней была суперуютная посиделка в зале у телевизора, и она была мне как подружка.//// Э бспэхзипю ля мйлйн-пдзптэйыкщд рдйщ — нюубэръяюк ж ёёнюоядюк, цпм поятюэ нтсжй, з арьинв б ыслк бсфв. \\\\Мы с ней играли в карты в дурака, она умело меня обыгрывала, и потом, когда я снова листал книжку про карточные игры и фокусы, она показала мне фокус, в котором ты, зритель, загадываешь какую-то карту, а фокусник всего раза три тасует колоду, что-то тебе из неё показывая и спрашивая, есть ли та карта в том, что он показывает — и вдруг эта карта стопроцентно оказывается в колоде какой-то определённой по счёту. Это был, видимо, какой-то математический закон. Я выучил этот фокус, но так никогда и не понял, как так получается.
А потом баба Лена уснула в кресле, а я, тренируя свои стойки на руках на ковре с разбросанными картами, смотрел какой-то фильм. Я его сейчас так и не установил.//// Ряй ашйз пхвлъ, вбг бжйэоз а игрр онжмлпзиж я ёвосяс бгборбвлмёф лбплкмлкт нклрньвмлкт фбврйр, яонбг ющ пмкзюю жф ртбю о снюлмйзкю, ияз б рнж ругмв б «Жяджблът блзмэу» а зюйлз-пм мсрпщмв, кюг яниъчлз ькнж. Пюй э янднаъв теляи римбл «бгборбвлмёфъ», км ь мв оллзйюк, цпм ърн ёмэхзп. \\\\
У бабВали до сих пор, с моего раннего детства, жил Ганс — тот волосатый, никогда не видавший других котов и кошек, угрюмый и любивший только бабВалю кот. По-моему, он до сих пор таскал по квартире свою мохнатую дырявую тряпку, которую он//// рпэуяи\\\\ — она у него, вроде, будет до конца его дней.
А ещё, когда был у бабВали, засиживаясь там допоздна у телека и гоняя по каналам, я там увидел отрывок какого-то//// ыплрзфгрзмвл уёйыйю. Ммё мэхзкюкёпы нн ОДК СёАз а нюиллд ннисмлхз. Б рнй, фрн э разбгк, ю гшг мв тяжгвй мжрви ё мёхдам яякёёз. Мл сэк ющкё йэизв-сл сгкмшг ммлвчдкжю п бжбэляйж, ж йлнам иьгвз кю айяеюф впрб р гнсвэ жэлзйюкёпы арьизй зкрзймл. Ьпм омжбюкл т кдкэ яндфюсигмёг, хсл б машхмлз джжкж ърн кнайн яъ нплжртмгёры с яёплпкшу бюёв б иннжглоят боэйёу пгяпоня. \\\\Потому что в саратовском ТЮЗе и в том большом оперном театре было много таких тёмных коридоров, и в ТЮЗе стояли такие диваны.
И потом вот как-то раз на Льве Кассиля втроём за ужином у нас был разговор, где отец, как всегда, рекомендовал мне увлекаться литературой, театрами и всем, что связано с культурой.//// Ж ь, лёяюмцвлмшз, арпюбёй змлйгмпюпёз, хсл б рязжд ёяяггвлзь мвинпмпшг иьгё флвюп, фрню сэк ммснюфэрыоэ кю бжбэлят. Ь сэи ё рзюжэй. Мм пнайяожкоэ: «Йпм-пм ё гиэ ърнам». Лвлю сгёазим. Э япе-рязж кюгвэкоэ, хсл б рдт уёйыйюф арг олпсэлнямцкмд. З сё рдй алйдв ю лд пнюжпэйрь бвозпъ пми псэрыв зе ёромэйя нпл йисаш б Лыы-Илойв, авд кндлн уквпсэры вдясчви, ннзю кг раздс япе ысл б одэйыкмрпж. Э ё б пдзп р рвкджлът оэо кг омаёояипю аднжсщ, ммйэ мв тойъхс ёйз унпэ ющ кг раздс. Лззюйёу еатзмб, глпсладнлн ннбрбвоёбюэцжф, цпм ймз онбжсвйз рпэуяижрщ, ь мв рищчэй. Лн ысл ю йзхъ пюй тннктижплаяи рвяд, цпм ь б пдзп кг ягпы. Ърн яъим кг кгбвозв, э ёвйякжд, цпма пдзп ющк аъбслзми — яазбс пмвл, фрн э вбн яньйрь з унпгк, я жлвры — ёпфлвю жж хдормлбн ннкжлэлзь мвжжйгмкмрпж оанвз кгбнмсёхмлпсё, о йлрннми кмв мв бёвяпъ ялзйюмёэ лр бгблхдз йэи з лрецёлд, — лззмвбю ющ кг окна. \\\\
.:::.
>>> Часть 41 текст 2. Невозможность сблизиться с чужими людьми после суперблизких родителей,,, о том,, как я влюблялся — как родитель,,, днём один в квартире,,, смерть в детстве и вся волокуша ассоциаций,,, фильм "Добрый сынок".
.::::.
Но не только комплексы и обречённость на сексуальную непривлекательность перечёркивали для меня половую жизнь. В ранней биографии, особенно в лете девяносто шестого, я много концентрировался на наших особых семейных, суперблизких, супердружественных отношениях втроём между собой. А начиная со школы, я упоминал это меньше, обращая внимание в основном только на мои идиллии с мамой. Хотя я и тройные идиллии упоминал — например, в тот Новый год, когда был Кирилл и Мефодий, — просто сам забываю уже. Но, в общем, надо напомнить. Вся та супердружественность по типу девяносто шестого была всегда. В основном её создавал отец. Когда он приезжал, — и не только после долгого отсутствия, а даже просто приходил домой вечером, — у него со мной было поведение, глядя на которое человеку со стороны показалось бы, будто он приехал к сыну, который либо сделал его дедом, либо победил рак, либо одержал какую-то победу в какой-то многолетней борьбе за справедливость. То есть обычную радость, которая у большинства отцов выражалась бы в чём-то типа объятия, он гипертрофировал. Он до сих пор так себя ведёт, когда ко мне приходит. Но это у него не театральное. Если ему подыграть — то он будет в том гипертрофированном восторге и дальше. А если не подыгрывать — то тогда «стухает». Я же когда-то писал, что он «родил друга». У него много мышления и тем, которые ему не с кем разделить — для других это всё чудачество. А я, привыкший к нему и не могущий без него как ребёнок, конечно, буду разделять с ним все его темы. Была куча словечек, неологизмов. Он называл меня странными именами типа Бен, Эксимбатор. Я называл его Папандрик, Папандор — и всё это нас смешило. (У психиатров и газлайтеров это любимое, чтобы посчитать за симптом психотического расстройства).
С мамой были те мои с ней идиллии, втроём были общие идиллии и темы, все те традиционные семейные игры слов и другие штуки пляжных времён уже семилетней давности, как и более новые — уже времён нас вчетвером с Муркой-Риммой-Мураму. И постоянно образующиеся новые. Всё это формировало особую супердружественную, суперсплочённую погоду в доме. Такие же отношения были с бабВалей и, чуть в меньшей степени, с бабКлавой. Деда не включаю, потому что он всю жизнь молчал.
Ну и вот, я не видел возможным ничего подобного с чужими людьми. А именно такой, просто с другими «штуками» и традициями, уровень близости подразумевался во всех тех моих фантазиях о дружбе с Машей Ермаковой, или когда хотелось какого-нибудь развития от Ани на Фрунзе в тот момент, когда она взяла мою книгу или трогала меня травинкой в раннем детстве. С родителями я мог не убираться в комнате, засераться, мог расплакиваться и капризничать — вести себя как угодно и как хочу, быть таким, какой я есть — и они продолжат меня любить. А чужие люди, даже самые снисходительные ко мне типа Ани, немного потерпев, меня таким рано или поздно пошлют нахер — было уже понятно. Уже с самого начала пребывания в социуме я видел то, с чем столкнусь во взрослости: чужому человеку, рассматривая тебя для близких отношений, нужна твоя социальная конформность, определённое поведение, чтоб в твоей комнате было чисто, чтоб трусы были не дырявые. Что угодно — только не ты сам.
Один лишь я мог любить чужого человека как родитель — физически, за организм, так сказать, в отрыве от всяких комнат и трусов. Я был готов влюбиться, взять этот момент за исходную точку и с тех пор любить всегда. У меня было лишь одно условие в начале и для продолжения любви — чтобы тот организм во мне нуждался. Тогда, как родительский, у меня включался этот инстинкт родственности. И когда кто-то нуждался бы во мне по-настоящему, ему было бы всё равно — убрано в моей комнате и дырявые мои трусы или нет. А там, где выбирают за трусы, где в принципе выбирают — никакой речи о близости, которую я искал, не может быть.
Иногда продвинутые диванные специалисты заключали, что я ищу не полового партнёра, а родителя. Если так мыслить, то я ищу скорее ребёнка, будучи родителем сам.
Да, всё это, очевидно, не норма, потому что если б это было нормой — то человечество бы вымерло. Но уж вот такие потребности и ожидания я сформировал, вдохновившись поведением моих взрослых и будучи адским невротиком. Плюс — только при такой близости решалась в фантазиях проблема моей сексофобии.//// Нпэагэ, огйо, зюй э ммждг кюцкс еюлвхяпъ, ряй слбгэ рпюмлазипю лд рязжл анеятдвяычзй, зюй п «хтджлё». \\\\
***
Были уже солнечные дни, но всё ещё снег. В нетренировочные дни с обеда до вечера я всё время проводил дома один, без конца занимаясь акробатикой и упражнениями в зале и разлёживаясь у телевизора.
Всё детство это было самым ЛьваКассильным времяпровождением — перед телевизором, гоняя наши десять каналов, дофаминя, что вот сейчас попаду на что-то интересное. Так я один раз тут попал на странный, переполненный сценами с гробами, детский фильм, в очень американском духе, с их одноэтажными спальными районами. В нём персонажа Маколея Калкина, ещё совсем мелкого, покусали пчёлы, и он умер. Там его ещё в гробу показали покусанного. Это было небывало как невротизирующе и унизительно. Я до тех пор что-то не задумывался, что можно умереть и в детстве. Смерть стала ближе, стала ещё хуже. Суперпозор, проигрыш: все, кому я не нравился, и те, кому бы не нравился, если бы меня знали, — миллиарды людей — продолжат жить, у них продолжится всё, будут иметь то, чего я хотел. А я — уже всё, я — проиграл. Живым был никем, не имел никакого веса, а теперь потерял контроль и над собой. Потерял всё. Навсегда и в начале жизни.//// Ж йгмь дцд разбэс бнищл а ймпаг.\\\\ И, может, ещё, как в этом фильме, ко мне к гробу подойдёт девочка и будет на меня смотреть. Будет представлять, как мне было плохо, когда я в свои последние мгновения не хотел умирать, но умирал, какие у меня были физиологические, неврологические состояния, как мне стало похер и на голод, и на резь в письке, и даже на боль того, от чего я умирал: меня захлёстывал ужас неизбежности умирания до позорных судорог и рвоты. Всё это она будет представлять, а я буду лежать и только вонять, меня нельзя будет даже трогать. Меня, мечтавшего быть сальтующим мезоморфом и любовью девочек. А не рестораном фауны трупа, да ещё и так рано.//// Якьры, йэинж ёв рлптцжи псшв я рлймвхмлк онкврдкжз ж агмёряижют... \\\\Не просто смерть — смердь. И девочка ещё будет представлять — с чувством восторжествовавшей справедливости — как бы я рыдал, если бы узнал, что я умер, как бы я сразу//// ёяосмрй огав б енмс \\\\все свои капризы и амбиции, как я был бы согласен жить без рук и без ног, парализованным на девяносто лет, лишь бы просыпаться, не уходить в то, из чего никогда будет нельзя вернуться. Лишь бы отменить смерть. Но — отказано. Всё: лишён жизни, стал прахом... Мортал Комбат, Ворпакс... Наказание смертью. За слабость. И за дерзкую реактивность от этой слабости. Слабости, которую я не выбирал и не формировал, а всегда был таким, сколько себя помню. Играют жёсткие пауэраккорды на гитаре — музыка жестокого устройства мира… И девочки смотрят и воспринимают мою смерть… Они торжествуют. Пока я кричу — от жалости к себе, к маме, от ужаса, от боли.//// Бнищи. Боэ аотбъ, нквхз, чвэ — б ипэпмшу мэскюф. \\\\И ни мама, ни Путин — никто ничего не смог бы поделать. Такие вещи никто и не решает. Тебе просто либо везёт, либо — жизнь бесхребетным червём, и в конце — это жестокое унижение на глазах у всех. Теперь всё: не родить меня снова, не восстановить. Теперь настолько не мезоморф, настолько потерял силы и потенцию на что-либо, что можно открыть мой рот и туда насрать.//// Ю ймёкм лрпвёяпъ фйдк з пйлолёры инхияй\\\\. И всё это — перед другими детьми, которые продолжат жить, перед девочками. Невероятное унижение. Но это — только то, что касается унижения — лузерского проигрыша ровесникам в этой никем никогда не озвучивающейся, но всегда подразумевающейся борьбе насмерть (потому что — за секс, удовлетворённость, силы и в итоге — за выживание). А никуда не девается ещё и тот другой — абсолютно деморализующий, относящийся конкретно к смерти (и особенно в детстве), тот самый, детсадовский, детский, — потому что связанный с утратой меня родителями и моей утратой родителей — суперстресс. Деморализующий, а также делающий смерть до табуированности нездоровой — он потому что асексуализирующий её. Стресс не борьбы насмерть за жизнь, — в которую наоборот даже тянет, природно, — а разрушения семьи, семейной идиллии и опеки — стресс нездорового — того, к чему никак в норме тянуть не может.
И вот, меня больше нет. И все труды родителей были зря, весь оптимизм, все «эксимбаторы». Отец будет плакать в горчичном кресле. Мама будет лежать в кровати и рыдать. Во дворе так и будут продолжать веселиться дети — они меня даже и не знали. Они вырастут и узнают,//// ияз бшбкьвюп олйнящд мпаюмш гнсвлбн ннию, ю ь сэи ё мв теляи. Ё кёцы кны оёпызс разбгкё — рниъйл тдг япдй олтза мэ ллз сжллё.
\\\\Мама ходит на мою могилу. На кладбище — осень, безлюдно. Сначала раз в месяц ходит, потом раз в полгода... А вдруг она свыкнется, изменит мне и родит другого? Я тогда исчезну везде.
Фильм назывался «Моя девочка», я сейчас установил. И, видимо, начиная с него, классическая спальная Америка у меня окончательно связалась с их блестящими дорогими гробами, похоронами и католическими церквями.
А потом как-то раз я натыкаюсь на другой фильм с этим Калкиным — «Добрый сынок». Он почти в том же духе, и тоже Калкин в конце умирает. Только тут он — садист. Он издевается и даже пытается убить свою сестру. Я вспоминаю ту девочку Полину. А главное — словно про меня, про мой худший страх — тут тема, что он ревнует маму к другому пацану, поселившемуся к ним. Он настолько впадает в отчаяние, что в конце пытается её убить. Но сам падает с обрыва.
Это первая драма, которую я понял и посмотрел, не отрываясь даже на свои гантели. Я потом рассказал сюжет маме, и вечером она, как всегда, мусоля всё подряд с тёть Леной по телефону, возмутилась, что вот я смотрю фильмы, где сыновья убивают матерей. Не поняла, что там не всё так просто, и если бы посмотрела фильм — я считал — она бы встала на его сторону.
.:::.
>>> Часть 43 текст 3. На кровати с Муркой,,, солнечные зайчики с девочками во дворе,,, с мамой в Советскую больницу и про операцию,,, ещё про Мурку.
.::::.
Но иногда в те солнечные, ещё снежные дни, когда один дома, я отрывался от телевизора, даже выключал его — и тогда я ходил от окна к окну, рассматривая, что происходит внизу. Там бегали собаки, по всей Льве Кассиля было грязевое сериво, и иногда проезжал похоронный автобус — и тогда я всматривался, вдруг увижу труп. Это из окна маленькой комнаты и из зала. Но потом я шёл в среднюю. Тут вся кровать — под послеобеденным солнцем, и на ней — Мурка. Она спит, свернувшись кольцом, и я ложусь к ней. Она открывает свои шерстяные веки, потом у неё там разъезжается то, что мы с мамой называем «шторки», и лишь потом появляются глаза с малюсенькими из-за солнца зрачками. Зевает. И тут она вдруг выворачивает голову горлом вверх, где она любит, чтоб ей чесали, и сразу начинает для меня тарахтеть, забыв, как я её только два дня назад чуть ли не бил. Я прижимаюсь к ней лицом. Она вся разгорячённая от солнца. Когда я так рядом, и она зевнула — у неё изо рта пахнет прокисшей тушью. У неё там будто чёрные губы, как в пасти рыжей кошки на открытке, которую я когда-то до Мурки подарил маме, и она стоит на компьютерном столе всегда. А когда я отдаляюсь от Мурки — она вытягивается в почти метр в длину и потягивается, а я начинаю её гладить и прижиматься к пузу, где у неё разсосанные после котят соски.
Я встаю к окну.
На детской площадке между тополей играют разные дети. Я их не запоминаю и никого не знаю. У нас дома есть незакреплённое зеркало сантиметров сорок на сорок, и я решаю его взять и поиграться с ними солнечным зайчиком. Чтоб мочь быстро спрятаться — пристраиваюсь с края окна. Мне всё детство хотелось лазерную указку — они продавались в киосках, я видел их у некоторых пацанов. Сидеть вдалеке и указывать куда-то тем красным огоньком — а никто не сможет определить откуда. Суперощущение. Ну вот так же и сейчас с зайчиком. Я свечу на землю возле каких-то двух девочек. Пока не замечают… Минут десять это длится, я уже думаю: они так и не увидят. Но вот — увидели. Начинают смотреть по сторонам и не могут найти — я сразу отворачиваю зеркало и прячусь за стену (а окон — куча с их двух сторон, у них нет шансов меня заметить). Когда перестали искать — снова начинаю светить. Они начинают пытаться напрыгнуть на зайчика, а я отвожу его в сторону всё дальше и дальше, и они не могут угнаться. А ещё и то, что я двигаю ими. Манипулятор. Суперощущение. Хоть какое-то влияние. Вот это мне надо.
***
В конце марта были каникулы. И двадцать пятого, с самого утра, мы поехали с мамой в Саратов по больничной теме. То ли на дядь Серёже, то ли автобусом — мы в итоге добрались в район, в котором жила тёть Катя, то есть в сторону вокзала, а потом в сторону детского парка и драмтеатра — места, в которых я до этого бывал, может, несколько раз, и я даже путал до сих пор улицы Рахова и Астраханскую, которые там обе с прогулочным островком посередине. В общем, мы приехали к зданию по улице Рабочая, сто сорок пять, и мы куда-то проходили, и там был сразу больнично-аптечный запах и белые халаты, и очереди, и всё это было по теме маминого сердца. Может, кстати, как раз в это время ей там ставили или снимали то устройство, которое записывало кардиограмму на длинный лист. А оттуда, сев на трамвай, мы поехали ещё дальше — в район, в котором я и не был, где Политех и там эта огромная Первая Советская больница. Тут было уже по теме моих писечных резей, и я был в адском стрессе. Через какие-то проходные мы пошли по территории. Вся эта дряньская атмосфера больничной территории, и я чувствовал, что где-то тут наверняка есть морг. Мы дошли до какого-то дальнего корпуса, и он весь старый, мрачный, и куча стресса. Зашли внутрь и долго сидели в каком-то мрачном большом коридоре, ожидая вызова в кабинет. Помимо белых халатов, мимо нас ходили люди, явно тут лежащие, — пациенты. Нас вызвали, и был какой-то суперстрашный разговор, где обсуждалась перспектива проведения мне какой-то операции. Из-за всего лишь какого-то уретрита, которого я уже тогда понимал, что у меня нет, и было что-то другое. Я сидел и всеми силами врал, что у меня больше ничего давно не режет. И это, кажется, было ещё до того, как на операции зарезали парня из числа тех пензяков, наших супердальних родственников, приезжавших летом на Фрунзу. Потом мы вышли в коридор и ещё дальше чего-то ждали, и я трындел и трындел маме, что делать мне какую-то операцию — это вообще не вариант. По-моему, я делал это методом, как и когда я пытался с ней помириться. То есть бесконечными повторениями: «Мам, ну не будет никакой операции? Точно не будет? Мам, ну ведь не будет же операции? Точно, да?». Мы пошли в здешний туалет, но не смогли зайти. Пол этого здания, видимо, был неровный, и весь дальний тупиковый край, в котором был туалет, был по щиколотку затоплен водой, а внутри него, за приоткрытой дверью, казалось, было ещё глубже. Это было супермерзкое место, и я был суперрад, когда мы оттуда вышли с решением пока не торопиться ни с какими операциями.
Ну и были, конечно, в ту пору многоразовые походы в поликлинику. А всё оставшееся время — упражнения в зале у телевизора или поездки на тренировку. Я постоянно был в квартире наедине с Муркой. Иногда — садохизм до моей крови, а иногда — лежим в обнимку, и она мурчит. Она тоже часто смотрела в окно, сидя на подоконнике. Наверное, она со мной ощущала себя, как я ощущал себя с мамой, то есть когда ад, когда рай. Иногда на кровати, когда она вытягивалась во всю длину и была по-человечески на спине,//// э вд лямёкяи з бкэвзи, ямнюоядюю хдимбвинй. Иьаёй айябжсщ ол мёёт езямсэ. Р мвд пюл, олппввз хенлнж чворпж, яъи йимцли югкшу ямклп, пкламл зкрзйляь рпоздия. З унпъ р лвлю ысл з яъим ъонпжцвпйлг мм окъойт, мл ю лззмвбю кг ямжюсёбюкоэ — ю нплпсл флрди, фрнющ лля яъию фгкладзмл. Гэ т арву пюйлг дг лрмлцдкжд и джблрмшк. Хдимбвит лд лтдлъ езямскщд ля пяймл вдиг. \\\\
Она любила залезть куда-нибудь наверх и там сидеть, и она часто забиралась на смотанный в рулон зелёный ковёр, который раньше был в моей средней комнате, когда я был в ней, а сейчас он стоял в зале в дальнем углу. И один раз примерно в то время, это было при маме — мы были в кухне — вдруг что-то упало и сотрясло всё перекрытие. Пришли — а там Мурка была вся в шоке, и ковёр лежал посреди зала. Видимо, забиралась по нему на его верх и свалила, а он ещё чуть не столкнул телевизор. Мы её утешали, и у неё там колотилось сердце.
***
.:::.
>>> Часть 43 текст 4. Сосед в цинке.
.::::.
Каникулы кончились, и вот один раз после школы, далеко во второй половине дня — мама была дома — вдруг началась тема. У ближайших к нам за стеной, на тёмную сторону дома, соседей, оказалось, на службе в армии в Чечне погиб сын. Там, напомню, жили большая мамка, её дочь Наташа — маленькая курящая алкашка, лет семнадцати и уже с детьми, ну и ещё куча другого народу, включая вот этого парня. И моя мама, напомню, в общий с ними тамбур, в котором до этого были пьянки и дымовая завеса, ещё пять лет назад втиснула железную дверь, чтоб отдалить люмпенство от нашей квартиры. После этого её отношения с ними всё моё детство были напряжные.
Мы с мамой вышли на балкон, и там внизу была фура-термос. Его привезли в гробу и уже поднимали. Мама тихо открыла квартирную дверь и слушала, а я стоял в зале и тоже слушал. Для мамы проблема была в том, что из-за её железной двери там могли бы не занести гроб. Когда уже была слышна возня прямо за железной дверью, мама подала голос и предложила им, чтобы мы открыли нашу железную дверь, которая была двойная, и вторая часть тоже отворялась. Хоть мы и не умели её открывать, да и надо было убрать сначала кучу хлама в предбаннике. Мама приоткрывала основную нашу дверь, и я, подойдя ближе, видел там этот блядский красный гроб, который держали руки в военной форме. Открывать нашу дверь не потребовалось — они его занесли.
Вечером пришёл отец, и вся атмосфера была пропитана темой мертвеца поблизости. Мама подходила к прихожей и принюхивалась. И, наконец, она сказала: «Всё, потянуло». Она почти точно тот же некрофоб, как и я, может, даже хуже. Она часто с некрофобией вспоминала похороны на Фрунзе — там было минимум трое: брат дяди Валеры Юра (которого тоже привезли из армии мёртвым по неустановленным причинам), их отец дядя Толя и ещё мама бабКлавы — баба Шура. Мама постоянно вспоминала, как гробы стояли в доме и у мертвецов открывались рты и прочие истории. Мама не могла это всё выносить. Она старалась выглядеть как будто ей всё равно, но на самом деле от этого всего она чуть ли не теряла сознание. Ну и теперь и тут эта тема.
А потом вечером соседи позвонили нам в дверь. По традиции русских похорон им нужно было наварить компота, и им не хватало своей плиты. Мама поставила их кастрюлю на нашу, и она у нас варилась. Ну и потом мы все легли спать, завтра мне в школу. Я лежал в этой маленькой комнате и думал о том, что вот, за стеной лежит труп.
На утро я боялся вдыхать в прихожей. А предстояло выйти аж в тамбур — там уж точно могло вонять. Когда мы выходили с отцом, я думал, что вот я сейчас учую и упаду в обморок. Я не дышал и ничего не учуял. Но на площадке перед лифтом меня ждал другой сюрприз, и вы сами понимаете, какой. Я думал, это стоит весь гроб целиком. Она стояла под светом тусклой лампы, и, пока ждали лифт, мы смотрели на неё с отцом, а потом посмотрели друг на друга молча.
Похороны были, пока я был в школе, и, когда я вернулся, возле подъезда и в подъезде снова всё было в мерзких растоптанных цветах. Отец рассказывал, что по традиции военных похорон был военный ансамбль и даже чуть ли не стреляли в небо.
***
.:.
___Часть 44.
___Часть 44.
.:::.
>>> Часть 44 текст 1. Проблемы с фляком,,, супертрус Виталик и только вряд ли он как я в итоге,,, взрослый парень долбанулся головой,,, про разные сальто и упражнения на перекладине.
.::::.
Один раз, готовя нас к флякам, Олег Николаевич без предупреждения не подставил руки под Андрея, и он, сука, сделал его сам. Мы делали его на том большом мате, который назывался кубик. Я не боялся уже прыжка назад, я уже делал всё это в поролоновой яме, оставалось попробовать на более жёстком. И вот, наконец, тренер не подставил руки и под меня — и началось. Я стал приземляться в стойку на голове. У меня не держались прямыми руки, и я падал на голову. Когда скоро начну делать дома, снимать на видео и смотреть в замедленной скорости, там будет видно, что у меня руки уже в полёте сгибались. Началась моя ебля с этим фляком. Позже Олег Николаевич про мой фляк скажет: «Прям какой-то новый элемент — прыжок в стойку на голове». На мне было какое-то проклятье, я нихрена не мог ни разу приземлиться на прямые руки. А без прямых рук и жёсткого упора было невозможно отскочить с рук на ноги — то, что называется «курбетом». После такого фляка невозможно было бы по инерции сделать сальто, такой фляк был бессмысленным, лишащим меня половины баллов на соревнованиях. Ну, в общем, пиздец.
Виталик тоже не мог его сделать, только он просто всё боялся прыгать назад. Виталик был прям супернерешительным трусом, даже интересно, что с ним стало. И чёрт возьми, я только сейчас вспомнил, что я из интереса искал и находил его лет десять назад, то есть в районе две тысячи пятнадцатого, и, насколько я помню, у него были фотки с девушкой. Как минимум, он выглядел энергичным и будто у него всё отлично — совсем не каким-нибудь злым аутсайдером, кем, по логике, он должен был стать. Охереть… Меня тогда это ещё не так взъёбнуло, как вот когда я сейчас про это вспомнил, когда уже вся самая ценная часть жизни прожита. Это вот для меня самое обидное — узнавать, что даже ещё большие чмошники — в смысле прям трусы типа этого Виталика или какие-то прям проблемные, буквально сопливые невротики, как Евстифеев, — стали обычными, то есть удовлетворёнными людьми, будто они и не были теми, кем были тогда. Буквально ни с одним моим знакомым с детства не стало ничего подобного тому, что стало со мной. Да я и в принципе знаю буквально несколько человек во всём интернете, у кого вот так же жизнь закончилась вместе с детством — и дальше просто кровать, интернет и ад неудовлетворённости.
Виталик не мог сделать и соскок в бок на брусьях, который к тому моменту я уже делал. Тренера, как и его отца (если тот постоянный мужик на балконе был ему отцом), уже бесило. Отец оттуда командовал ему делать. Но у Виталика лишь дрожал его тихий голос, и наступали слёзы. А потом один раз, когда тренер ушёл, его отец психанул и пошёл спускаться. Он зашёл в зал, залез к нам на подиум с брусьями и начал заставлять бедного Виталика делать этот соскок. Кое-как к лету он всё-таки начнёт его делать. Просто пиздец…
Один раз, когда Олег Николаевич ушёл в тренажёрный зал, оттуда, как обычно, пришли взрослые парни попрыгать в поролоновую яму. Они задавали вопросы Славе, который тут делал всякие крутые штуки, и он им отвечал и даже показывал что-то на взрослой перекладине. Для меня Слава был главный кумир среди людей, кого я видел вживую, и я смотрел и завидовал, что они с ним общались, и он был к ним даже дружелюбен, несмотря на то что эти тренажёрщики по сравнению с ним были вообще никто — они не могли делать даже то, что делали мы, малышня. А у нас, ввиду того что мы — малышня, было не заведено с ним общаться. Мы в это время стояли и упражнялись на брусьях по очереди. А потом, тоже когда нашего тренера в зале не было, эти тренажёрщики стали залезать на наши брусья и прыгать в яму, как обычно, делая корявые сальто. И один из них оттолкнулся слишком далеко, и, сделав сальто вперёд и приземлившись на ноги, прокрутился по инерции вперёд и долбанулся лбом в бетонную стену, к которой примыкала вся яма. Он там лежал — я думал, он сдохнет. Олег Николаевич вернулся, узнал, что произошло, и сказал ему: «Ну полежи».
Мы также начинали делать сальто назад с кубика на маты. Поначалу тоже с тренером. Мне, с одной стороны, нравилось сальто назад, но больше мне нравились движения вперёд. Выбирая между «рондат — фляк — сальто назад» и «переворот вперёд — сальто вперёд», я бы выбрал второе.
На перекладине мы делали перевороты — сначала в тренчиках, а потом и без. Это в упоре на руках отмахнуться ногами назад и потом ногами вперёд по инерции, перевернувшись назад, прийти в исходное положение упора на перекладине. Можно и вперёд перевернуться и тоже инерцией выйти в упор. Появлялись ещё и дворовые темы — типа повиснуть на перекладине на обратной стороне коленей, раскачаться и соскочить на землю. Тут надо было вовремя соскочить, иначе либо не докрутишь и упадёшь коленками на землю (а делать же его надо во дворе перед девочками, где всё жёстко), либо перекрутишь, долбанёшься затылком об асфальт и девяносто лет будешь лежать. Ещё был элемент — сидя на жопе на перекладине, кувыркнуться назад и выйти опять в это же положение. Такое, пока стопроцентно не уверен, что сделаешь, без тренчиков было совсем нельзя делать, иначе, если недокрутишь, то покрутишься обратно, а в обычном хвате руками ладонь сорвётся с перекладины — и упадёшь лбом на землю. В тренчиках — тоже опасно, потому что если не докрутишь и поедешь обратно, то можешь не удержать туловище, и оно упадёт вниз, руки уйдут назад — а они же пристёгнуты — и вывихнешь плечи, пережмёшь и порвёшь артерии, идущие в руки, и они омертвеют и их ампутируют. Я уже знал, что препятствовать кровоснабжению нельзя. Другой элемент — сидя на жопе и держась обратным хватом, кувыркнуться вперёд и выйти снова в сидячее положение. Всё это мы тренировали над акробатической дорожкой и матами, пока тренера не было — тренеры не любят, когда шортами стираешь магнезию с перекладины.
Надо было усиленно учить подъём разгибом на перекладине, пытаться делать фляк с прямыми руками и растягивать шпагаты — я всё ещё не садился.
Возвращался с гимнастики я уже даже не через бабу, а сразу домой пешком по той улице Революционной. Запах костров по вечерам, запах весны, лай собак за заборами частных домов и безлюдность. И потом — ко Льве Кассиля через территорию детской больницы, в которой лежал прошлым летом.
***
.:::.
>>> Часть 44 текст 2. С мамой по дворам с турниками и спортивной постсоветщине,,, в энгельсский аллергоцентр и незнакомые районы,,, время надежды стать "мастером себя",,, с мамой за столом про моё психослабачество.
.::::.
Снег растаивал скорыми темпами, и вскоре началась почти сухая весна. С мамой мы начали таскаться по всем подряд дворам, где есть спортивные площадки, и пытаться прознать про все возможные спортивные секции в городе, которых, кроме спортшколы, карате и плавания — и не было. Мне надо было больше и больше спорта. Я бредил матами, всякими качалками, всякими турниками. Где-то мама разузнала, что в районе Лётка, куда уходил Слава после тренировки, есть какой-то спортгородок. И после одной тренировки мы туда попёрлись. Солнце ещё не зашло, и там была вечерняя суета дворов жилых постсовковских микрорайонов, много людей на улице. И везде — всякие детские площадки с развалившимися качелями, вонючие подъезды, панельные дома. Везде — трубы, грязь. Изношенное футбольное поле. Класс. Прям именно та постсоветщина, которая у меня теперь ассоциировалась со спортом. То, где мы шли, на карте называется «Микрорайон Энгельс один». Мы шли всё дальше и дальше. И вскоре там была какая-то военная часть или что-то такое. Мы зашли в какую-то проходную, там были хряки в военной форме, какой-то комендант, какие-то люди, не понимающие, что мы там делаем — как и мы сами. В итоге я как-то попал на какую-то армейскую спортивную площадку в каком-то огороженном дворе. Там были всякие гимнастические лестницы и вроде даже рвы для солдатских тренировок. Брусья, слишком широкие для меня. Были какие-то солдатики. В общем, прям всё то, что до гимнастики меня бы ввергло в адское отвращение. Теперь это было нормально, это было частью возлюбленного ассоциативного ряда. Я даже стал хотеть в армию. Я бы там, научившись к тому времени, крутил солнышко на турнике, делал соскоки с брусьев, все бы на меня смотрели, все бы мне говорили: «Здарова, чувак», «Как жизнь, братуха?» — ну и прочее.
Просто пиздец вспоминать это всё. Насколько я был сильно одержим, сколько во мне было дофамина, раз я на нём мог любить даже моё самое ненавистное. Что бы было, как бы мог развиться за те годы, если бы я вышел на своё дело, к которому у меня была предрасположенность, а не на то говно, которое в итоге меня ещё и искалечит.
***
В то время началась тема энгельсского аллергоцентра. На дяде Сереже или на маршрутке, часто перед моей тренировкой, мы ехали с мамой в Энгельсе на проспект Строителей, дом двадцать четыре — это на другой стороне проспекта от места, куда когда-то дед возил меня с Алиной. Край энгельсской цивилизации, дальше — только район «Химволокно», и потом — всё. Этот аллергоцентр, как и саратовский, — что-то типа мини-поликлиники. Тут всегда назойливые — но не больные — то ли анализы, то ли процедуры. Я это всё терпел нехотя — был уверен, что ничего из этого не поможет. Мы ездили на постоянной основе пару раз в неделю или даже чаще. Там было быстро, и потом мы выходили, и, если это день тренировки, мама сажала меня на маршрутку до стадиона, и я ехал на треньку.
Но потом, когда стало теплее, началась дополнительная тема в этом районе. Ну, она была на несколько раз — мы переходили проспект Строителей и, углубляясь во дворы здешнего микрорайона, шли к адресу: Ленинградская улица, дом пять. Там панельный дом с аркой, мы проходили во двор и поднимались в квартиру к какой-то маминой знакомой. Я не помню, с чем это было связано, возможно, это была какая-то знакомая портниха, с которой мама всё моё детство пересекалась на тему ушивания всяких пиджаков и брюк для меня и для себя. Но скорее всего — что-то другое. Один раз мы зашли в квартиру и зачем-то пару часов сидели вдвоём и что-то ждали. Там были игрушки какого-то тамошнего ребёнка. Я всё делал стойки на руках в главной комнате.
Прямо сейчас я выковырял из памяти ещё какую-то поездку к кому-то тех давних времён. Это было уже на чьей-то машине, тоже в какой-то другой район Энгельса, и вот там было связано с портнихой и какой-то тёмной прихожей и скучным ожиданием мамы по её делам с ней. Скорее всего, до гимнастики, может, даже ещё на «Ниве». Потому что по памяти это было ещё бесцельное время. Я стал цельным — то есть целевым, имеющим цель, — а также «надеждным» — только с гимнастикой. По сравнению с описываемым временем, до этого был вакуум, беспросвет и безнадёга. Было совсем не ясно, как прийти к удовлетворённости. А теперь была надежда к ней прийти — через чувство победы над страхами и спортивного овладения своим телом. К этому моменту уже давно было понятно, что гимнастика — это не про соревнования с Ерокиным и другими, а про борьбу со своими страхами. Мне нужно было стать не столько мастером спорта, сколько мастером себя самого, победителем страха. Мечтал, что, став смелым в гимнастике, я перестану быть реактивным истероидом и плаксой — ну и так стану привлекательным девочкам. Но пока это особо не маячило, и я продолжал ходить как инвалид, как я рассказывал.
По этой же теме тогда был как раз эпизод. Мы сидели с мамой, учили уроки на кухне, была калина-рябина, она принесла ремень, а я уже сидел, хлюпал. И она чуть обмякла и заговорила про моё хлюпание. Она спрашивала, почему я хлюпаю как маленький. Я говорил, что из-за ремня — больно. И тогда она сказала: «Ну а вот если мы будем идти по улице, и к нам пристанут злоумышленники, ты что, не будешь защищаться и убежишь, потому что больно?». Не помню, что я ответил. В любом случае, я на самом деле плакал из-за другого — я уже рассказывал, из-за чего.
В памяти есть мелкий эпизод, как я единожды в жизни ударил маму. Только я не могу сказать, этой весной он был или следующей осенью. В любом случае я вспомнил про него, только описывая аж лето следующего года (а это я сейчас пишу на этапе правки), и там уже есть наилучшая разъяснительная подводка к нему, поэтому об этом прочитаете там.
***
.:::.
>>> Часть 44 текст 3. Акробатика дома в зале,,, радио Максимум,,, Биттер Энд.
.::::.
Вся моя надежда была на гимнастику.
Я брал те шесть клетчатых подушек, которые у нас были от какого-то старого дивана, — из которых я строил лабиринты в три-четыре года, на которых выучил вставание в мостик из положения стоя и по которым гонялись Зося с Муркой, — и раскладывал на полу, на ковре в зале. Сверху клал плед, чтоб не расползались. Гимнастическим мостиком — то есть тем, с чего я отпружинивал, — служили мне зелёные подушки от наших кресел, на которых педалировала Мурка (но, кстати, всё реже, потому что взрослела). Четыре штуки. В них поролон был более упругий. Где-то до апреля я делал лишь рондаты, перевороты вперёд, ну и ещё сальто вперёд с разбегу из маленькой комнаты. Для сальто вперёд я пружинил с двух зелёных подушек, а на месте приземления расстилал в два слоя оставшиеся восемь подушек и задействовал ещё все остальные одеяла в квартире. За всю историю моей домашней акробатики практически никогда я переднее сальто на ноги не делал. Я всегда плюхался на жопу, да и на трясущихся двух подушках было не устоять, и иногда они и вовсе проскальзывали вперёд по ковру — ну и в общем, полная хрень. Иногда, когда силы были свежие, я борзел и клал только один слой подушек на место приземления. Но всё равно приземлялся из сальто вперёд на корточки и руки, что было даже хуже, чем в спортзале. А главное — из-за тонкого слоя я сотрясал пол квартиры, и уже с весны было понятно, что соседи ниже — мучаются. Вскоре они начали стучать в батареи. В этом однослойном варианте периодически подушки и вовсе разъезжались там под пледом, и я тогда ударял пяткой прям о пол — и замирал в ожидании стука в батарею.
В марте-апреле, начав мучение с фляком в спортзале, я попробовал первый раз фляк и дома, на двух слоях подушек — на первых попытках, прощаясь с жизнью. Были и другие жёсткие страхи в тренировках дома. Например, когда я тренировал стойку на руках — которую я никогда так и не научусь делать — падая из неё назад и выворачиваясь, чтобы не кувыркаться, можно было удариться об угол книжной стенки ногой — той выпирающей костью, которая называется латеральная лодыжка. И это была бы сильнейшая жопа. Я думал — я перебью вену на этой кости. Я думал — я ударюсь прям самым краешком, и будет адская боль. Меня, ещё не ударившись, уже заранее выворачивало на изнанку от одного воображения. Ну и были бесконечные фобии удариться виском и умереть, ну и прочее. И это — только дома. А сколько таких фобий было на улице, в спортзале — просто жопа. Если бы тогда был Ютуб, и я посмотрел, что делают турникмэны и паркурщики, типа ютубера Домтомато, я бы сдался в самом начале. Потому что на риски их элементов и в тех условиях, в которых они их делают, я со своим неврозом — никогда бы не пошёл.
Тем не менее, в дерзкие моменты прощания с жизнью я чуть позже делал даже рондат-фляк с небольшого разбегу — что было чревато, что меня занесёт в бок, на пианино, и жопа вообще. А ещё и пианино упадёт на меня и убьёт. Или провалит перекрытие.
С фляком начиналась сильнейшая проблема и депрессия — я ещё буду описывать.
Будет проблема и с сальтом назад. С трёх зелёных подушек, конечно, любой дохлик смог бы, и я тоже делал — и приземлялся на ноги, не касаясь руками пола. Но стоило сократить толщину мостика до двух подушек — и я уже приземлялся на четвереньки почти всегда. А если место приземления было из одного слоя, то я, опять же, пробивал поролон до пола и только бестолку сотрясал перекрытие. Если с фляками у меня не получалось просто никогда, то сальто, которые изредка получались как надо и совсем без привязки к силозатрате, превратились в азартную игру, коей было, например, бросание ножика в забор или мамино печение блинов.
Но параллельно была ещё другая тема. Все эти тренировки в зале уже с самого начала я делал под музыку по радио в нашем Кенвуде. Первое время я тыкал туда-сюда по станциям, но к весне я сконцентрировался на радио «Максимум». Там включали современный, модно звучащий, очень лёгкий, но зарубежный рок. На детской кассете на фоне всегда что-то играет — и особенно в том отрывке из какого-то счастливого летнего дня, видимо, когда я не пытался сделать фляк или наоборот сделал его и смог себя убедить, что сделал правильно. Там играет эта очень американско-звучащая молодёжная песня Гуд Шарлот — «Зы Энтем». Она в воображении рисовала мне молодость по типу фильмов «Американский пирог», ну или той же «Баффи». То есть какой-то колледж, какие-то компании, сидения на газонах, вечеринки, уединения с подружкой в комнате. Весь вот тот рай, которого у меня никогда не будет. Удачно напрыгавшись, я лежал и воображал себе это всё.
Но чаще же я прыгал неудачно, и были все те остальные причины чувствовать себя дерьмово — и тогда я ждал другие песни. И вот главная из них — была песня группы Пласибо «Биттер энд». Я не знал названия почти никаких групп, включая этой, и никогда не смог расслышать, когда радиоведущие её анонсировали, и до взрослости поэтому так и не узнал. Она выделялась из всех остальных, что играли на том радио: самая тяжёлая и при этом самая депрессивная, и самая мелодичная именно моим мелодизмом. Какой-то близкий к Сплину, кошачий вокал, без претензии на маскулинность, как у других рокеров. Я даже не был уверен, что это поёт мужчина. Это было прям то, лишь каким я мог быть, хоть и не хотел это принимать. Чувствовал просто подсознательно, что стану этим, если ничего не получится.
Слишком скрежечуще звучащая в дисторшне терция и вовсе пока поставила меня в тупик в вопросе, на каком инструменте это играется. Эта песня вышла в марте, и воспоминания всего того времени — поездки в аллергоцентр и потом на тренировку, наши с мамой мыкания по постсовковым дворам с турниками и заходы к одинокой бабКлаве, и просто дни поездок после школы на тренировку — прям пропитаны ею. Первая хэви-метал песня, которую я слышал и полюбил. И, поскольку для меня она была о проигрыше и ущербной жизни, мне, когда она играла, было стыдно перед мамой показать, что я её ждал, и я поэтому вёл себя также, как когда в телевизоре показывали постельные сцены.
***
.:::.
>>> Часть 44 текст 4. Ненавидел школу и просыпаться с утра,,, Арик и Гужик как компаньоны утрачивались,,, загон по футболу,,, в библиотеке с книгами и угнетающая зависть к гимнасткам,,, бумажный мяч,,, въебал мелкому ублюдку со спины,,, броски мячика.
.::::.
Я ненавидел школу, мне она мешала жить, и я ненавидел просыпаться и куда-то вставать. Не только в шесть утра и зимой, а вообще. Чувство вынужденности, обязанности что-то делать. С первых осознанных походов в поликлинику в девяносто пятом году я это ненавидел, и с каждым годом всё больше. И к этому году, учитывая, как много невроза уже было, я не знаю, как бы я это терпел, если бы не преследовал теперь спортсменские ценности, включающие ранний подъём, зарядку, всякое умывание холодной водой. Ещё — будила же меня всегда мама, и надо было сразу вставать, потому что она и так давала максимально много поспать, а у меня никак не мог лечь//// адфлн пслэшёз ррпвлмёз фйдк, \\\\и вечно всю школу была эта проблема — как с ним встать.
Гужик и Арик становились для меня второстепенными компаньонами. Они же были далеко не самые смелые, но при этом в них не было должного комплекса из-за этого, и уж тем более — они не стремились стать мастерами себя. Мне ближе были теперь Андрей, Витя и Слава с гимнастики, хотя и они со стороны выглядели как занимавшиеся гимнастикой ради какой-то другой, не невротической цели. Даже непонятно, кто был мне ближе. Пацаны-спортсмены — такие. Гужик и ему подобные — такие. Вот Ерокин, Эльчин, а также тот Слава Сталлоне из параллельного класса и Земсков — вот они были нетерпимцы к лузерству и чмошничеству, ну то есть смелые… Но в том-то и дело — они же были уже смелые, уже «мастеры себя». А я был нетерпим к трусости, но при этом сам был трус. И я не знал таких, как я. И, забегая вперёд, я никогда в жизни не встречу таких, как я. Либо я их встречал, но там был огромный сдвиг в сторону вредительства от отчаяния, причём — всем, включая себе подобных, то есть и мне в том числе. Потому такие мне были всегда врагами. Например, старший из тех двух пацанов на Фрунзе. Он же там тоже был какой-то трус, что аж даже никогда со мной не подрался. Но вот он же был отъявленным вредителем. Ну, в основном я таких встречал в следующей жизни — интернетной.
Но Гужвиев и Арик — даже Арик, несмотря на свою толстяцкую комплекцию, — имели ярко выраженный интерес к футболу. У меня было чувство, что они даже знали друг друга вне школы — может, летом, — и там у них формировались общие интересы. Я про это, опять же, не спрашивал, но почти точно так и было. Они же жили в километре друг от друга, и у них под боком была городская площадь, где по вечерам, так же как в Энгельсе, собирались все, и они по-любому там встречались и корешились. Всё к этому в итоге и придёт, в смысле — что они сойдутся ещё ближе, а у меня с ними не останется ничего общего.
Но пока был футбол, которым я был готов увлечься за цветовую схему и то, что некоторые футболисты, забив гол, делали сальто. Арик с Гужиком были путеводителями. Мы с мамой купили мне какую-то большую, в плане размера, журнал-газету по футболу того времени. В основном там были какие-то таблицы со счетами команд, забитых голов и вся вот эта хрень, но были и фотографии. Там тогда был какой-то Зидан, Бекхэм, Роналдо, Рональдиньо. Гужвий с Арой ценили первых двух, а мне нравились последние — за их эмоциональность. Из российских я выбрал болеть за Локомотив, а из наших футболистов выбрал любимым Сергея Овчинникова — за его длинный хвост и неандертальскую форму лица. Типа тогдашнего Нагиева.
Записка маме тех дней (видимо она ушла куда-то совсем рано, а я выходил с отцом или вовсе уже один):
-------начало вставки-------
мам, приезжай за мной в школу к 13.20, я поиграю в футбол. буду бегать, где сухо.
-------конец вставки-------
На пустом краю листка — рисунок сидящей кошки. Кошки, и особенно Мурка, были главным символом нашей жизни.
В то время я был по каким-то причинам из поликлиники освобождён от физкультуры (что, впрочем, не мешало мне ходить на тренировки). Но я был этому и рад, потому что вместо физкультуры я шёл в библиотеку и просиживал там, читая какую-то энциклопедию, где была куча страниц про гимнастику. В то время, изредка улавливая обрывки соревнований по гимнастике по телевизору и читая про них тут в книгах, я стал завидовать девушкам, а точнее — даже девочкам-гимнасткам. Они казались младше гимнастов-мужчин, при том что у них были все те же убийственные перелёты Ткачёва и сальто над брусьями, где можно было проломить череп о брус, а ещё и бревно, по которому я не представлял, как можно даже кувыркнуться, а они на него падали копчиками, ключицами, бились щиколотками — и даже не плакали.//// Вн пноюмёэ йгёбс кмв ж оанёу юдгнгмкщф вплхдз\\\\, прям там же, в библиотеке, я мучился. Они выглядели на пару лет старше меня, а уже делали это всё — и даже на олимпийских играх.
Иногда ко мне в библиотеку приходил и Гужвий, и тогда мы брали и сидели, читали тамошнюю толстую энциклопедию по футболу. Я ни фига не хотел разбираться в правилах игры в футбол. Там была целая куча каких-то правил и нюансов. Я не видел, чтобы эти мелкие правила учитывались в дворовом футболе, в который наш класс в составе урока физкультуры стал играть на заднем дворе гимназии, когда уже стало тепло.
На первом этаже гимназии, перед выходом в неотапливаемый хореографический зал, был тот холл с колоннами, где год назад мы часто, разбегаясь, катались по скользкой плитке, а теперь с Гужем, Ариком и даже Земсковым, который иногда тусовался с нами, мы приходили туда футболить какой-нибудь бумажкой. Но мне это надоело, и я дома накомкал в шар много бумаги, обмотал скотчем, сделал мяч и привёз в школу. Компаньоны мои не сильно ценили то, что я сделал, как и сам этот мяч, и когда он начал рваться, вместо того, чтоб футболить побережней и хотя бы не наступать, чтоб продлить его на оставшиеся перемены, Арик наоборот затаптывал его до последнего.
А потом была одна физра, на которую я пошёл. Она была на главной асфальтной площадке перед зданием гимназии, и там занимались одновременно два класса — наш и тот агрессивный параллельный. Там был этот Слава Сталлоне, которого я бы хотел победить, но не решался. В смысле — там снова начались какие-то нападки пацанов двух классов друг на друга, но только серьёзного ничего не могло произойти, потому что мы были на виду у учителя, а не в какой-нибудь закрытой раздевалке. Поносили друг друга и замахивались ногами. И там в их классе был один мелкий тонкий пацан — я таких называю гнутиками, — он был меньше меня весом, с маленькой головой, с длинной шеей и в водолазке. И он, видимо, надеясь, что из-за того, что он такой мелкий и несерьёзный, его всё равно не побьют в ответ, делал самые грязные нападки в нашу сторону — в том плане, что он позволял себе, собственно, бить нас ногами, прям подошвой. Разбегаясь, наносил по кому-то из нас удары ногой в прыжке, в духе восточных единоборств. И вот он зарядил так и мне в бок. Из-за его веса это было несущественно, но мне уже достало быть амёбой, и я, выждав момент, когда он был ко мне спиной, разбежался и со всей силы в прыжке ударил ему в спину ногой, что он упал. Я бы мог, наверное, сместить ему позвонок или что-нибудь такое. Я после этого сразу быстро ушёл в здание и в раздевалку, как тогда, когда я попал камнем в голову пацану на Фрунзе — полу-ликуя, полу-боясь последствий в виде моей мамы в тюряге. Но, конечно же, ещё было то, что я знал: если тот пацан очухается и увидит, кто его поразил, и расскажет другим своим, то тот Слава непременно принесётся ко мне, и я снова окажусь в его вонючей подмышке, на земле — и в этот раз наверняка в слезах.
Ну и последнее воспоминание о тех физкультурах — это то, что на той же площадке мы метали на расстояние теннисные мячики. Мы с учителем стояли у входа в гимназию и кидали вдоль здания, а кто-то из одноклассников стоял вдалеке и кидал нам их обратно. С детства покидавший камней в Волгу, я кидал на хорошие расстояния. Только тут учитель говорил кидать выталкиванием, а я не видел в этом смысла. Я брал мячик наоборот в кончики пальцев и делал как можно больший размах своей тонкой длинной рукой. Но потом во двор вышли какие-то старшеклассники, и один взял у нас мячик, чтоб понтануться, будто он был в поле зрения своей возлюбленной. И он кинул его так далеко, как я не представлял возможным — мяч улетел во двор соседствующего университета. Учитель сказал ему: «Ну иди ищи», — и он пошёл. Но он быстро нашёл и вернулся.
.:::.
>>> Часть 44 текст 5. К Кате интерес угасает,,, но привожу им ящериц,,, с мамой начали смотреть квартиры,,, география домов,,, с классом на пикник,,, матернулся в игре в футбол с отцами.
.::::.
К моей возлюбленной у меня уже не было ярого интереса, потому что не было надежды. Слишком долгий и откровенный ноль интереса ко мне сделал своё дело. Я, может, даже уже не сидел с ней за партой.
Один раз я доходил с Гужиком после уроков до его поворота с Горького на Киселёва — я, видимо, встречался с мамой там. И там, на повороте на его улицу, была бабулька, продававшая цветы — то ли мимозы, то ли ромашки. Она говорила: «Купите, подарите девочке». Мы не купили — нам не было смысла.
А потом, перед какими-то выходными, — это был уже май месяц и уже жарко, — Катя и Дубинина, давно понявшие, что я — безобидный, не садящийся на тело комар и относившиеся ко мне нейтрально, как к комару, как к призраку, вдруг подошли ко мне и попросили поймать и привезти им ящериц. Деда с его машиной уже давно не было, как и «Нивы» у нас тоже уже давно, и я съездил на дачу с бабКлавой и мамой на автобусе. Это, скорее всего, последний раз, когда я ездил на бабКлавину дачу. Я поймал девочкам по ящерице и привёз в обрезанной бутылке на уроки. Они их взяли, тут же про меня забыли и ушли. Все уроки они с ними игрались, вытаскивали и носили в руках, а в конце уроков отпустили на смерть в газон во дворе гимназии. На следующий день ко мне прицепилась одноклассница Елена Захарова. Это которая переросток, сильная тройко-двоечница и с заметной отсталостью. Она стала просить меня поймать ей тоже. Целый день она ко мне приставала, но в итоге отстала.
Несмотря на весь такой пиздос, я не падал духом, и у меня было настроение песни «Люди ночами делают новых людей», в слова которой я сначала не вдумывался, а потом вдумался, узнал вдруг свою тему и всё время теперь эту песню напевал.
С мамой состоялся второй в жизни поход на осмотр квартиры. Ну, в смысле — связанный с выбором квартиры. В будущем, в этой биографии и во взрослой, эти квартиросмотры будут у нас частым делом. Про самый первый квартиросмотр я не сообщал, потому что не пойму, когда он был. Это было ранее, то ли какой-то осенью, то ли весной, — к дому на набережной Рудченко, тринадцать, который тогда был в состоянии долгостроя и замороженный. Мы никуда не входили и только стояли на набережной, и мама указывала на какое-то окно и говорила, что вот там была бы моя комната. Вид был прям сразу на Волгу, только на тёмную сторону. Я тогда вспоминал Динару, которая должна была быть из частного сектора тут рядом. Был ветер, серо, и жить там не хотелось, несмотря на потенциальную элитность.
Ну а теперь этой весной мы пошли недалеко от нашего дома — по Халтурина, к дому двадцать три, который построился и заселялся. Там была большая двухкомнатная, с тем, что называется «соцремонт», то есть самая простая отделка, с линолеумом. Там был большой коридор, и я стоял и оценивал глазом — смогу ли я тут делать рондат-фляк-сальто. Но окна снова были на север, а мама совсем ненавидела окна на север. Да и купить было не на что. У мамы было тысяч двести пятьдесят, а эта большая квартира — наверное, четыреста пятьдесят — пятьсот. Требовалось продать Льва Кассиля.
В Энгельсе, точнее — в привычной нам его центральной части, на этот момент были следующие новостройки, в которые имело смысл переезжать из Львы Кассиля. Тот Рудченко, тринадцать — бело-кирпичная десятиэтажка, — но он всё ещё был долгостроем. Потом — шесть элитных монолитных свечек, начиная с дома Рудченко, один (это возле колеса обозрения, Стелы и бетонного спуска к воде) — они пока были монолитными каркасами. Потом — уже более чем наполовину построенная кирпичная десятиэтажка на Персидского и Московской, дом тридцать, — мимо которого мы всегда шли к бабКлаве. Ещё — большие кирпичные дома возле тридцать третьей школы, в стадии долгостроя. Ещё — пара строящихся десятиэтажек за тридцать третьей школой, но для нас это было уже захолустье, настолько мы были привыкшие к самому центру. Ну и этот Халтурина, двадцать три, в который мы сходили.
Упомяну ещё три мелочных. На углу Площади Свободы и Петровской — соседний от дома Серебряковой, видный из окон нашей квартиры — начал строиться дом, с которым у нас никогда не будет связей. Потом — несколькоэтажный маленький дом на перекрёстке Коммунистической и Площади Свободы, наискосок от памятника советской Бабине (как я её называл в ранней биографии), на входе в детский парк. В этом доме, казалось, жили какие-то мажоры, тем более он примыкал к первому в городе взрослому пивному ресторану «Жигули» на Коммунистической, на парковку перед которым вечно втискивались на машинах богатые, но явно блатные мажоры города. Это было совсем не «наше» место. Ну и ещё — возле дома с Пельменной, адрес улица Ленина, дом два, — начинал строиться ещё какой-то дом, тоже из тех, в который у нас с мамой никогда не было ни походов, ни связей с ним.
Ну и напоследок списка: на месте нынешнего дома по адресу Зелёный переулок, тринадцать, — это прям недалеко от нашего Льва Кассиля, на другой стороне Петровской, — на тот момент был заболоченный пустырь, где позже начнёт строиться, собственно, этот дом тринадцать, с переездом в который моя детская история кончится.
Вот это, в общем, все новые дома, кроме которых до конца детской биографии других и не будет. В Энгельсе мама рассматривала только новые дома. Тем более в единичных уже построенных кирпичных домах, типа дома Серебряковой, были высокие цены, а если в квартирах было ещё и то, что называлось «евроремонт», то вообще огромные. А нам евроремонт был не нужен: всякие лампочки, как у нас на кухне в подвесном потолке, и вытяжки — мама с этим всем всё равно не могла совладать, и она хотела теперь простое.
Район аллергоцентра для нас поэтому был совсем как другой город. Но большинство населения Энгельса жили именно там, и летом такая куча народу по вечерам в парке была оттуда.
Это был уже глубоко май месяц, и это были последние дни поездок в аллергоцентр и тех походов через дворы не-помню-к-кому. И один раз, когда мы вошли в первый двор со стороны проспекта Строителей, я увидел на турнике слишком ловко раскачивающегося на нём парня, похожего на Славу с гимнастики. Мы не стали задерживаться, и я не разобрался, он ли это был, и надеялся, что он ещё будет на нашем обратном пути. Но его не было. И этот Слава уже всё реже ходил на тренировки, и летом закончит приходить вовсе — он ушёл в какой-то другой вид спорта. Я думал, командный. Для меня с ним уйдёт целая часть детства, потому что я же наверняка видел его ещё мелким в тот день, когда я приходил пробоваться в спортзал в мои четыре года. Но, как и когда-то с Динарой, с ним будет ещё один эпизод.
***
Ну и теперь — к последнему событию учебного года пятого класса. Скорее всего, в гимназии это было нечто традиционное — в конце мая, на двух автобусах — для детей и для родителей — мы снова все поехали на пикник. Только теперь — за город. Мы поехали на северо-восток, к новому мосту, который ведёт к тому Голубому озеру на Энгельсской стороне. Мы, вроде, проехали даже дальше нового моста, и там мы заехали на какие-то овраги, откуда было видно Волгу. Некоторое время мы провели там. Только это странно, потому что у меня в памяти осталось, что прям оттуда мы поехали в другое, окончательное место, но только уже даже на тех первых оврагах на берегу был вечер. Возможно, это были всё-таки две отдельные поездки. Вот это первое — поэтому не знаю, когда, может, в майские праздники. Ну а второе место — точно перед самым летом, когда уже в футболках.
Это было на Энгельсскую сторону и никуда иначе, как прямо в то место, где был тот еловый лес, в котором я собирал грибы, куда мы ездили на «Ниве». Очень странное совпадение, и у меня была мысль, что это моя мама подбросила инициаторшам идею поехать сюда. Но только мы приехали не просто в тот лес — а там рядом оказалось место со столиками, и вроде бы там даже была какая-то турбаза, потому что откуда там иначе вскоре возникло много приготовленной еды? Мамки сели в тени за какой-то там длинный стол, а дети пошли гулять недалеко в лес. Вроде бы там были турники. Ну а дальше, в сторону, так сказать, Казахстана — после этого леса было немаленькое футбольное поле. Откуда-то возник мяч, и мы, пацаны, играли против наших отцов (моего не было, со мной была только мама). Среди прочих был отец Насти Березиной — это которая с фотографии, где я стою спиной к трём девочкам. По слуху от моей мамы, которая ранее общалась с родителями и узнала, он в прошлом занимался спортивной гимнастикой. У меня поэтому было к нему особо завистливое отношение. И как раз с ним случилось то, что, когда я отнимал у него мяч ногами, я в этот момент сказал: «Сука, блять». Только я не был матерщинником — даже на моих акробатских видеозаписях дома позже я не матерился при падениях. А это прям неконтролируемо вырвалось — и скорее благодаря моему завистливому отношению к нему. Он ещё был коренастый и подходящий для гимнастики — в отличие от меня. Пока дальше играли, я боялся, что он мне сделает что-нибудь в отместку (хотя я не его обозвал, а просто матюгнулся). Или, боялся, что маме скажет. Потом, как мы доиграли и были ещё на поле, он, проходя мимо меня вместе с отцом Гужвиева, с пацанской интонацией сказал мне: «Ну, как ты там меня назвал?» — и они посмеялись.
Ну а потом мы ели шашлыки за тем столом, а я всё мусолил в голове матерный инцидент.
Мы с Гужиком, кстати, обменялись телефонами перед этим летом.
.:.
___Часть 45.
___Часть 45.
.::.
________________ Пятый класс кончен.
.:::.
>>> Часть 45 текст 1. Песни лета 2003,,, большое описание центра Энгельса,, парка,, набережной,, и около ярмарки.
.::::.
Орбакайте — «Да ди дам» и «Перелётная птица»… Дискотека Авария — «Диско суперстар». Блестящие — «А я всё летала» и «Апельсиновая песня»… Лас Кетчуп… Мумий Тролль — «Это по любви»… Любэ — «Давай за жизнь»… Руки Вверх — «Он тебя целует»… Чай Вдвоём — «Сынок»…. Катя Лель — «Муси-пуси» и «Мой мармеладный». Глюкоза — «Невеста». Агутин — «Аты-баты, мы теперь солдаты»… Губин Андрей — «Девушки как звёзды»… Юлия Савичева — «Высоко»… Мармеладзе — «Се ля ви»… Мария Ржевская — «Когда я стану кошкой»… Верка Сердючка — «Я не поняла»… Газманов — «Мои ясные дни»… И, помимо Сплина, моя любимая — Би-2 и Чичерина — «Мой рок-н-ролл».
А ещё была какая-то нерусская Бени Беннаси — «Сатисфакшн», очень ассоциировавшаяся с сексом, хоть я и не видел видеоклипа. Как, в принципе, не видел и ни одного видеоклипа на остальные вышеперечисленные песни и не знал названий половины исполнителей.
Всё это — песни лета две тысячи третьего. Я их слышал каждый день, потому что почти каждый день я этим летом буду выходить на улицу. В районе парка они играли по кругу вообще всегда.
Перед тем как перейти к событиям этого лета, я, наверное, сейчас сделаю текстом экскурсию по всему району энгельсского парка, где я проведу большую часть времени этого лета и следующего.
Напомню, что основная дорога туда от нашего дома — это выйти на Льву Кассиля, перейти её, дальше по Халтурина метров двести, потом направо на Театральную. Тут колонка и люди с вёдрами из старых частных домов на несколько семей, которые тут по правую руку. А по левую — детский кинотеатр «Ударник» с тем зелёным двором, а потом, через один дом, — театр оперетты. После него слева, на углу Театральной и Коммунистической, — кафе. Справа на углу, в старом трёхэтажном доме, — уже закрывшийся продуктовый магазин, на месте которого скоро, когда придёт эпоха, будет магазин мобильных телефонов.
Я сразу упомяну: если пойти по Коммунистической налево до Горького — там, на углу, в примыкающем здании к тому, куда мама ходила в девяносто девятом году чертить и где я услышал слово «блять», с улицы Горького — вход в казино «Эльдорадо». Очень взрослое место и, так сказать, «взрослее», чем мои родители. Мои — только в магазины, на работы и со мной, а в такие места никогда не ходят. А если от Театральной по Коммунистической пойти направо — там будет кафе «Жигули», о котором я уже говорил. Настолько же взрослое место.
Ну а мы переходим Коммунистическую по Театральной и проходим короткую аллейку под каштановыми деревьями с лавочками до городской площади. Слева, на углу — синий киоск, под которым я смотрю мелочь. Он — с края здания администрации, на верху которого — электронные часы, где ещё показывается температура. Ну а впереди — площадь, мы — по её центру. Если совсем налево — то там длинная зона с клумбами и скамейками. Если совсем направо — то там тоже длинная аллея со скамейками, на них ближе сюда ещё бомжи спят, рядом растут маленькие тутовники, и потом там задний вход на бетонную трибуну с портретами коммуняк, ну а дальше, вдалеке, в начале площади — сцена, памятник Ленину, и за всем этим — ярмарка. А если от этого места, где мы стоим у киоска, вперёд и влево — там, на другой стороне площади, — музыкалка. После неё туда дальше влево — большой заброшенный газон, потом долгостройная закрытая территория, и потом — городской музей, перед которым остановка транспорта в Саратов, а дальше там дом с «Пельменной». От дома с «Пельменной» — там выход на набережную, мимо памятника Калинину, к «Пристани смелых», как я её называл в ранней биографии. Но тот выход на набережную — это для нас обычно выход с набережной, конец прогулки.
А начинается всё по центру площади, которую мы пересекаем прямо от синего киоска — и тут вход в парк в виде ротонды. Слева — доска почёта, перед которой один из самых ровных новых асфальтов во всей округе. Вся площадь — из потресканного старого асфальта. От конца Театральной улицы, кстати, до этой ротонды через площадь проходит полоса канализации, полметра шириной и полметра глубиной, почти везде закрытая железными крышками.
Вообще, в парк через эту ротонду углубляюсь чаще я, когда я один, потому что я всё езжу на своём велосипеде «Кросс», а тут сразу для меня развлечение — пандусом как трамплином, которое у меня устоялось с этой весны. Парк чуть ниже площади, и вот с этой ротонды тут три ступеньки вниз, а для колясок и велосипеда — съезд. И я, съехав по нему, объезжаю тут клумбу и, разгоняясь, запрыгиваю по нему на ротонду как на трамплине снова, подлетая такую высоту, что мог бы перелететь бутылку.
Ну а когда я пешком с родителями, то мы обычно входим не в ротонду, а пересекаем от киоска площадь наискосок вправо и входим на асфальтированную прогулочную аллею, ведущую между парком слева и парком аттракционов справа — к набережной, к месту, где Стела и бетонный спуск к воде. (Я уже называл и продолжу называть то место Стелой всегда.) И, зайдя с площади на эту асфальтовую аллею, тут справа сразу мороженое, сладкая вата, сладкая газировка и ещё игровой автомат, где за стеклом щипцами надо пытаться поднять игрушку, а игрушка почти всегда из них выпадает. Я ни разу не игрался и никогда не буду, я уже жёстко экономлю. Мне уже не нужна конкретная цель для сохранения и накопления денег — я уже просто чувствую, что для жизни нужна финансовая подушка. А слева тут — низкий спуск в парк. Но продолжаем идти по аллее, и тут три ступени вверх, и аллея продолжается чуть выше. Тут сначала слева снова спуск в парк, а также сразу там внизу — тир.
Ну а справа, с аллеи, — вход в парк аттракционов, который с этого года мы стали называть луна-парком. Там отремонтировали аллеи и аттракционы, поставили новые. Перечислю.
Тут, где мы как бы вошли, по границе с городской площадью, вместо каких-то качалок, на которых я качался в раннем детстве, теперь был бассейн с надувными зверьми для мелюзги, а также рядом — совсем детсадовское подобие бамперных машин, о которых позже. Дальше, вперёд, через наш любимый с мамой старый аттракцион «лодочки», в углу, ближнем к ярмарке, была теперь высокая надувная горка для мелюзги. Были обновлённые клумбочки и скамейки, по дорожкам ездил паровозик, а по всему этому небольшому луна-парку было сразу несколько лотков с мороженым. В дальней части, ближней к ярмарке, была комната смеха с кривыми зеркалами, куда мы когда-то заходили с Неспешными. И за ней был выход к ярмарке. Ещё там же, где зеркала, был туалет, но мы, кроме как на проспекте Кирова в Саратове, почти никогда в платные туалеты не заходили. Да и на Кирова я чаще ссал в дворах тамошних Сэ Жэ Фэ домов. Был теперь автомат с боксёрской грушей, на которой бухие — потому что можно же было пить в общественных местах — мужики показывали свою силу. По центру луна-парка было открытое кафе, рядом с ним — вращающиеся качели, а ещё в бок — тот аттракцион «сюрприз», в котором люди повзрослее стояли по кругу, и он вращался сначала горизонтально, но, набирая скорость, наклонялся в вертикальное положение, а людей вдавливало спинами в края, и все визжали. Я на нём до сих пор не катался. За кафе теперь были новые, вращающиеся по-всякому ракушки. В ближнем к Волге правом крае — колесо обозрения. А в левом, под навесом, теперь был загон с бамперными машинами — это которыми сталкиваться, идиотизм, я один раз только ездил. Рядом с этими машинами делали ещё один аттракцион — батут. А рядом с ним, по возрастному уровню как сюрприз, был теперь аттракцион «камикадзе» на двух человек — это крутящаяся солнышком, благодаря противовесу, штука. Ну вот и всё.
Я только не упомянул: где вход, в который мы в луна-парк зашли — точнее, за кассой — до сих пор была та классическая карусель с животными и рядом — мини-колесо обозрения — главные карусели моей самой ранней биографии. А также, между мини-колесом обозрения и «камикадзе» открыли ворота, и был теперь более широкий выход на ту асфальтную аллею, с которой мы зашли. Ну и теперь пойдём дальше по этой аллее.
Дальше слева было то быдловское открытое кафе, в котором мужики пели в караоке, а отец это всё ненавидел. Да и я, вдохновлённый им на такое восприятие, а также по своим соображениям, не любил и не люблю, потому и позволяю себе слово «быдловское». Ниже от этого кафе в парк была главная мусорка парка.
Дальше по аллее — к Волге, и тут уже пару лет как стоит пункт милиции. Сюда то и дело менты ведут бухих беспредельщиков, а иногда тут тусуются менты на конях. Справа тут строятся те элитные монолитные жилые свечки. Там, рядом с первой из них, есть ещё проезд на задворки ярмарки, где там ещё маленькие гаражики, в которых торгаши складируют шмотки. А со стороны Площади Свободы, по дороге между луна-парком и ярмаркой, сюда, к набережной, едут машины, потому что на территории хлебозавода, с краю парка, возле дамбы, куда мы ходили в раннем детстве за хлебом, теперь автостоянка. Машины, объезжая луна-парк влево, проезжают пункт милиции, а потом поворачивают вправо, едут вдоль бетонного ограждения хлебозавода к подножию дамбы и потом снова налево, и сразу ещё раз налево — и там шлагбаум, мини-кафе и въезд на территорию. А там, где после милиции они поворачивают направо, есть ещё поворот налево и съезд в парк — только туда незачем ехать, кроме как мусоровозу к мусорке. А вдоль бетонного ограждения хлебозавода ещё растут деревья, там всё зассано и засрано, там же ссу и я. И ещё там валяются тампоны и шприцы. А если ехать вот так по дороге вдоль хлебозавода к набережной, то можно повернуть не налево, к той стоянке, а наискосок направо — и взъехать на набережную. Так менты выезжают на набережную, когда надо.
Ну а между хлебозаводом и строящимися свечками тут большое пространство. Во-первых, ближе к хлебозаводу, слева от нас — большой газон и серо-синие ёлки. После него, то есть где мы сейчас идём, — тут большое асфальтированное место вокруг большой клумбы, и сюда по вечерам подъезжают молодые взрослые на машинах, выходят из них, стоят рядом с ними компаниями, и у них происходят взрослые темы — типа сидения бабы на капоте с раздвинутыми ногами, между которых к ней прижимается целующий её парень. Двери в машину открыты, музыка из салона на всю. Ну это по вечерам. А днём тут пусто, только гуляющие родители с детьми обычно, и я катаюсь тут вокруг этой клумбы. Но дальше — три длинные ступеньки вверх, то есть по два шага на каждой, и поднимаешься на чуть выше уровень перед Стелой. Вокруг Стелы — полукругом аллеи, справа — просто аллея со скамейками, а слева — аллея со скамейками, но за ней деревья и высокое дерево тутовника, на которое у нас прошлым летом убежала Мурка. Маленькие тутовники есть ещё и раньше, где ёлки в большом газоне. Я на этом газоне делаю нестрашную акробатику — в смысле не фляки, конечно же, а перевороты вперёд или рондат. Ну а дальше, где Стела, — собственно, Стела с вечным огнём, а после Стелы — бетонный спуск к воде, который я описывал. По состоянию на это лето дамба забетонирована всё ещё только тут и потом только ближе к пляжу.
Ну и вот поворачиваем налево и идём по набережной над парком. Слева, внизу, вход в автостоянку прошли, дальше тут начинается чёрное, как чугунное, ограждение по обе стороны. Скамейки с видом на Волгу тут одна за другой по всей длине набережной, начиная от Стелы. Вот по центру парка с набережной есть в него спуск, штук шесть ступенек. Съезда велосипедного нет — надо сносить. Но пока идём дальше по набережной. Справа есть то, что, видимо, можно назвать «альковы», то есть углубления в ограждениях, как бы выступы над камнями, и в них тоже скамейки, и постоянно сидят взрослые молодые люди,//// мс инпмпшу бслэгсоэ л рвирв\\\\. Ну а где спуск в парк — после него тут сразу ещё один тир, тут уже именно частный тир. Тот первый был городской, государственный, он хоть и платный, но совсем дешёвый и работает даже осенью, а тут — именно летний и дорогой, и тут можно что-то выиграть, если метко пострелять. Я только один раз тут стрелял. Ну а сразу после тира — кафе, в какой-то белой летней постройке, в которую я никогда не заходил, там всё взрослое. От этого кафе на набережную сверху выходит балкон, прям над гуляющими по набережной, его подпирают железные колонны. Наверху — столики и люди. Мы в такие места не заходим никогда — не столько из-за того, что это взрослые места, потому что они, в общем-то, и не взрослые, ведь там бывают и дети, — просто нет лишних денег, чтобы заходить в такие места, как и вообще ходить в какие-то кафе, хоть мы и сидели несколько раз в том быдловском кафе.
Идём дальше. По левому боку продолжаются скамейки, и вскоре тут справа — широкий спуск к воде, а слева — Памятник солдатам, который тоже Стела, но я буду называть это памятником, как и называл. По его двум сторонам — ступеньки вниз, на асфальтную площадку, на которую опять же заезжают вечером машины и стоят там по-взрослому с музыкой. Эта асфальтовая площадка является концом улицы Горького — там вон сразу музей. Рядом со ступенчатым спуском тут дальше есть наискосок земляная тропинка, по которой можно скатиться на велосипеде с набережной. Но идём по набережной дальше.
Слева, внизу, в деревьях — волейбольная площадка за высокой сеткой, а потом рядом — турник. Он — возле края старого трёхэтажного дома, стоящего тут наискосок, с видом на Волгу с третьего этажа. От турника там, внизу, есть проход во внутренний двор всего этого квартала, первая сторона которого — набережная, вторая — пройденная нами асфальтовая площадка и музей, третья — остановки на Саратов, и четвёртая — асфальтовая площадка с клумбами и памятником Калинину, до которой мы пока не дошли. А из двора этого квартала, помимо выхода сюда, к турнику, есть ещё несколько выходов — к памятнику Калинина, к автобусной остановке на Саратов, ещё узкий проход между девятиэтажным домом с музеем и соседним, ну и на сторону парка. Но идём дальше по набережной к памятнику Калинина. Слева продолжаются скамейки, много их тут.
Ну и вот этот Калинин — слева, а справа — спуск к Пристани смелых, с которой смельчаки прыгают в воду, причём не столбиком, а часто, что называется, щучкой. Я бы побоялся так нырять даже сейчас, хоть я и уже несколько лет с водой на ты. Во-первых, сколько бы другие ни прыгали — я не уверен: вдруг там какая-то арматура торчит, это главный страх всех прыжков в воду. Во-вторых, вдруг я завалюсь в воздухе и разобьюсь о воду. Я один раз скатывался с надувной горки на пляже, где сколько-то летишь до воды, и вот там было больно биться о воду даже с небольшой высоты. Плюс сотни других страхов, типа «а вдруг я войду в воду под углом в сторону пристани и прорежу по инерции воду вбок и напорюсь там глазами на какую-то железку, торчащую из металлических колонн пристани». Как-то так, в общем. Ну а пацаны и парни с загорелыми спинами и ломающимися голосами — прыгают тут, и ничего, а на них ещё смотрят их подружки. К пристани подплывают небольшие прогулочные пароходы, на которых я никогда не плавал.
Дальше по набережной можно дойти до пляжа, но наш пляж, кроме некоторых эпизодов, почти полностью этим летом прекратится, нашим местом стал бетонный спуск у Стелы. Поэтому поворачиваем мимо Калинина и выходим к дому с Пельменной и перед ним — конечной девятого троллейбуса на Саратов и другими остановками: автобусной — на Саратов, возле музея, и троллейбусной — в сторону дальних районов Энгельса, возле гостиницы, которая напротив музея. Обычно тут мы заворачиваем на Горького и идём до Львы Кассиля и потом по ней домой, либо, если не надо в магазины на Льве Кассиля и чтоб срезать — сразу по Халтурина к дому.
Но ещё про сам парк и про ярмарку. Если зайти через ротонду в парк, то тут несколько аллей. Начинаются скамейки везде. Справа — особые бетонные скамейки, на них днём никто не сидит, только вечером, когда всё занято. От них — выход к входу в луна-парк. А дальше, после скамеек, тир. Потом, если так и идти к парковой мусорке, то слева — так называемая ракушка, сцена, с зрительскими местами перед ней. Она огорожена бетонным забором с калиткой и обычно закрыта. От мусорки есть косая аллея как бы обратно, в сторону музыкалки, вдоль бетонного ограждения хлебозавода. С другой стороны ракушки — детская площадка для самых маленьких. Дальше — центр парка, и там просто параллельные аллеи и скамейки. Они выходят к тому среднему выходу из парка на набережную. На газонах тут и там есть кусты, куда ходят ссать, и там засерено. Все эти засеренные кусты — несмотря на то, что в краю парка, возле музея, есть чистый платный туалет, дешёвый. Между музыкалкой и заброшенной стройкой напротив музея есть маленький проход, где можно выйти на тот заброшенный газон возле музыкалки или поссать там в проходе. А между платным туалетом и набережной — ещё одна большая сцена-ракушка, только там перед сценой нет никаких сидений, и ночью там явно дискотеки и многолюдный взрослый кутёж, потому что на сцене есть аппаратура, и уже с вечера играют треки типа Бени Беннаси — «Сатисфакшн». Парк не огорожен ничем, и поэтому выходы из него есть со всех сторон.
Вот это, в общем-то, и весь парк.
Ну и про ярмарку, потому что там, с усилением собирательно-накопительной тенденции, я буду бывать всё чаще, ведь там, перед входом, кучи лотков с чебуреками, хот-догами и чаем, а также киоски, здание мини-казино и просто взрослые игровые автоматы ради денег. Денежное место. А вот я уже и рассказал про ярмарку всё.
А, ну и ещё в начале площади у ярмарки, возле памятника Ленину — главная большая сцена. Она высотой с мой рост, там наверху — дощатый пол, а стоит она на множестве наискосок сваренных металлических труб, в которые можно залезть и пройти под сценой насквозь, а из-за того, что трубы сварены геометрично, то с определённых ракурсов можно и просмотреть её насквозь. На сцену есть дощатый въезд со стороны площади. Оттуда можно скатиться на велосипеде.
***
.:::.
>>> Часть 45 текст 2. Снова на детскую площадку в Дворец пионеров,,,//// ннхйнв лвеолйнямд одюэцвпсям\\\\,,, прошлое не столько помнится,, сколько ощущается,,, другие девочки кроме Серебряковой —//// "пэёбнюскщд",,, \\\\надо попасть на игровую площадку,,, узнал,, что рожают не из попы.
.::::.
На весь июнь, как и в позапрошлом году, я пошёл на детскую площадку. Освежим вкратце, что это. Уже позавтракав дома, примерно к девяти — девяти тридцати, приходить во Дворец пионеров недалеко от дома. Оттуда детей, человек сорок, ведут на задворки этого Дворца, где игровая детская площадка. Там до обеда, оттуда — обратно во Дворец, в туалет и мыть руки, а потом — в круглое кафе возле кинотеатра «Родина». Там обычно всегда приемлемый обед, какой-нибудь десерт, ну и оттуда снова во Дворец или сразу на площадку опять, ну и ближе к четырём дня — обратно во Дворец, и оттуда всех разбирают домой. Но это мелюзгу разбирали. Я уже ходил сам. В этот раз стресса у меня уже никакого не было. Тем более, этим летом на площадку пошёл и Артём. А также — там была и Серебрякова.
Тут, в отличие от гимназии, у моих ровесников уже сразу//// ёяяэжэйзоъ йгёммклаъв йллсэисш. Япе яъим я онжйлйзоррзми бпрянж лэлднг, лн сёв флры хсл-сл. Ред арв жкюкё онм огйо. Кг ющкл мёиязжф венбякжи ёя иножцзж ё мвазклнам лённпсяю, ияз б «Днюкэцд». Ющкё рнюжр пэёвланнщ мон пзоъйё з нзоъйё, кг ейнюлъв, км ммршйякжю ляо, мюхэлня, кю поз ятзаъ, олияещбэлзь мэк оодблзт оэйыугб ж кючё мэкезж ёк, хсл лш аш зт олрпэуяиж. Ысл арвдп овобээ ё олпкввмьэ орябжю лдсмпйюкщлът лвеолйнящф мскмчвлзж б инйнякжют — а окъойд, цпмаш пэёмшг йюкщхззж зммпюйпжплаяиж о пэёмшкз вдямцзюлё — инпмпрь ь жэпсэлт а джжкж. Яъим кюбвомьия ж кг пмкщин нпл рвир. Онмрпм ь гркяи слйызм л рвирв, ммьпмлр з ёяммлкжк рниъйл ьпм. \\\\
Я тусовался в основном с Артёмом. Других пацанов я никаких не помню, но у нас, конечно, с ним были там и другие компаньоны, и мы все играли в футбол на прилегающем там футбольном поле.
И тут вставлю наблюдение, а то ещё сто лет пройдёт, пока я дождусь лучшего примера. Я говорил, что Артём был моим самым приближённым компаньоном за всё детство и, наверное, единственным, кого могу назвать другом тогда. Так я ощущаю до сих пор. Ощущаю. При том что я, например, не могу вспомнить почти вообще никаких его конкретных фраз или поступков за весь тот июнь. А тот июнь — это одна четвёртая или даже одна третья всех дней, сколько я с ним контактировал, ну за исключением ещё детсада в самом начале. Это к тому, что отношение к объектам и вещам существует в отвязке от воспоминаний, а, следовательно, и от осознанной логики. Но в случае с Артёмом я хотя бы пока помню, что я помнил определённый опыт, связанный с ним. А есть вещи, например, некоторые типы лиц, к которым я чувствую отвержение, но уже даже не помню, какой опыт я помнил, что сформировал это отвержение. Это интересно в контексте темы выбора поведения. Для меня очевидно, что выбор поведения определяется чувствами. Даже если какая-то логика преследуется. Все решения определяются чувствами, сформировавшимися на вещах, которые могли уже давно стереться из осознанной памяти.
И ещё это относится к моим ожиданиям и реальности написания этой автобиографии. Я с таким энтузиазмом шёл к этому и следующему лету, да как и к другим отрезкам — думал: вот сейчас я переживу их, восстановлю всё. Я думал, я помню события. А оказалось — во мне лишь чувства. Самих событий помнится совсем мизер. Причём, учитывая, как много я помню бытовых событий из серых будней в квартире и как мало — ярких, связанных с самыми интересными мне тогда вещами, у меня складывается впечатление, что чем более интенсивное яркими событиями время, тем скорее во мне лишь сформированные событиями того времени чувства, а не сами события в памяти. Это лето две тысячи три было очень интенсивным временем — там каждый день было что-то,//// пбьёяклнв р пдзпнй: зюйлз-пм нюжамбло\\\\, какой-то прикол, какая-то ситуация. Я сейчас настолько чётко погружён в состояние и чувства тех дней, будто я там. Но вот конкретных событий я помню совсем минимум, и хер вот знает, как и что мне передать, чтобы показать всю массу...
Даша Серебрякова, в отличие от других, продолжала быть тихоней//// ж я лвеолйнящф рдйюф арг дцд кг рхяорблаяию, ю ре пгл янигд — я олцкшу. \\\\Была девочка Ксюша, примерно моего возраста. Про неё в этом году вообще ничего не будет, но будет в следующем. Скромная, симпатичная и вся в розовом. Была какая-то сильно блондинистая, толстокостная девочка, которую один раз упомяну дальше. Потом там была какая-то то ли тоже Даша, то ли Наташа. Будет Наташей. Густые русые волосы, но даже не до плечей. Может, слегка младше меня.//// Ммэ ашйя мцвлы нпл рвир — я рйщриг, э ямрмозкжлэй вд моюй неюалхдклнж. Км, аднмюплн, ьпм пмкщин э вд пюй анонпёлзйюк жж-ёя рнам, хсл рэк ющк мжэянфгмкщи, я нн тязрт ммэ, я нпйзфжд, мэнпёкдн, лр мозигёкми Пднганэйланж, монорн кнайя маосёбюсщ ряэжэлмлг о рвирлк, лт ж вче пйэёяпъ фрн-рн кяпмл. \\\\И последняя, кого я помню за это и следующее лето детской площадки, — Настя Сторчак, удалось запомнить фамилию. На два года старше меня и при этом слегка переросток — она поэтому воспринималась как взрослая. Такими же грустными глазами была похожа на девочку из фильма «Шоколад», но совсем не грустная и была в моём восприятии тоже//// арь онм огйо. Кю вд орпэлзуг ЯИнкрязрд с кге лзфгвл ряэжэлмлбн п ммчимрпэлё, э слбгэ ю ге анонпёлзйюк нпьк нюжяояплзуги, мвпллрпь мэ сл цпм лля яъию моюй гляпээ ё гэед лд кяпгпёйяоъ, ю монорн йзхъ кг ящвиэгвйя сёв пвяекинй з маосёбюкэ рвир. Мэпслйызм ь ашй мспёрякжм.
\\\\Эти последние две были из двора Серебряковой, который я всегда видел из окна моего зала. Точнее, Наташа приходила туда, как помнится, из дома Халтурина, двенадцать, а Настя была здешняя — из дома Льва Кассиля, двадцать, на который смотрели окна нашей маленькой комнаты и зала. Вот они часто были там, на игровой площадке, а также туда выходила Серебрякова. Я их наблюдал в видеокамеру и театральный бинокль, который у меня был.
Я уже видел, что в контактировании с девочками лишь в заведениях, где ты под контролем взрослых — типа школы и площадки — нет никакой ценности.//// Вкь лвеолйнящф жмпоза, \\\\без которых я изнемогал, нужна была полностью неформальная обстановка, без всяких взрослых. Нужно было оказаться в том дворе. Во-первых, отпустив Катю Ильину, я помешался на Серебряковой — постоянно перед засыпанием теперь представлял своё с ней уединение. У меня, несмотря на то что уже где-то через неделю того июня в реальности она уже знала, что я по ней загонялся, на полтора года застрянет фантазия, что мы с ней сидим на скамейке в парке сзади музыкалки и признаёмся друг другу в любви и целуемся. Но, во-вторых, я был настолько же не прочь оказаться в том дворе даже в компании лишь Насти и Наташи —//// жж-ёя хзорн пдзптэйыкми мжэянфгмкмрпж. Ж ямс ннърнйс ё мв ллб монорн ряз срвя ннжрз. Рводюоюзмбэ ашйя йдаюкщлъй зкрднгрлк — бод вче нн-Гпэйяхс — р лдж ю анонпёлзйюк пдюэ айяялъй, ё олыслкт э ймв внмсрпжсщ, фрнющ йюлэ теляию л ллдл сбигцвлзё ды. Ь з вяи лэкд ысл оллюпъ ммцпж оояес дг. Лн рд впрбзв гяг бгблхйё гиэ йгмь ашйз арв онм мжрщиз ж огйо, ё рларвк фсёёг, а лркёхзв нп Рводюоюзмблз, ж ммьпмлр р лзйж ющк ппэёт элэкзж срнзз. Ь мв ллб ммжямкёры, цпмаш лэкя вядг разбгкэ лвлю п кжлё. Ь дж мёхдам мон лзт мёинавя лд ояопйэёъяюк. Гэ з жмпгпвп з Рводюоюзмблз ь ллб ммйэёъяюсщ лэкд йзхъ бм лнпввдидмкми псвндкж, нноиниъйр ю арг-сэиз унпгк п Огпвяпьинями ж огйо след. Свк юмквг, э ред ёмэй, хсл плкякрзфгрзжд едиюмёэ яггрр з ьпмлр. Э ю, ол тдг кг нюж ояопйэёяклъй срр мозфжмэк, лд кна глнтоияпъ, хсляъ кяйю еляию, хсл ю унпгк пдзпя — ърн яъим оояес «ль иь рь ыр ыл» — лдзмлсмппляь свкя п йюллз. И ърнйс яодйгмё, рёмэа мон пдзп, ияз ю втйюк, тдг ммцпж япе мркмбкмд, дойз анелззюкё йэизв-сл рёртэфзё зиж нюжамблоъ ля рдйс кгвл, ь оводб лэкнж цэчд сёв кёцы вдиюк азб, фрн кмв ьпм япе плвцмл, фрн э охзпюэ ысл висолпсщь ё мёинавя ысёк еюмёкяпърь мв арвт. Бод йгмщцд ёябюбэй ямонмрш мэ свкт пдзпя, я ннойд рнам, ияз теляы онм ляъфлъж нкюмёёл, — нпвипэчт ннфрз ннилнорыы.
Э, ирпюсё, я ьпм яодйэ, йзюм ямс а оюллк кюцэйд йдпю, йзюм я йллхв бвпмш, рёмэй, лязммвф, хсл ёвлшёлъ ондюэп зе оёпызж, ю кг ёё ммош. Ь жэунбжк ля ояюмср й мсус ё, лвднезйщи лнящл ёмэлзвк, маосёбюк п кжл ысл бод ё чррзи: «Ю модбпсэаы, дойз яъ ктдхзкю нмёэй», — плву бйю кдкэ юсгрхз а пмл, йэи ющ йсёфжмэ онмсэййёаяи лиюгвлхэ цводе ллхдями иякюк. Ю, б плшпкв, вче лд ёмэй, хсл т едкчзк сэк бад въниз, ю кдбйдклн арг ьпм юсгр теляяюсщ, э онм зйзпмп ж ямбог я цврънлябфяпъ игс рниъйл теляы. \\\\Отец делал вид, что ему тоже смешно.
У него теперь был заметный шрам под нижней челюстью, думая о котором меня так же ломало, как когда сдавал кровь из вены или когда другие оттягивали пальцы, чтобы хрустнуть.
.:::.
>>> Часть 45 текст 3. С Артёмом во двор Серебряковой,,, сталкинг,,, загон по техэтажам,,, проскользнул во двор Серебряковой один.
.::::.
К счастью, во дворе Серебряковой был турник. Поэтому как-то раз после площадки, в день, когда у меня не было тренировки, мы пошли с Артёмом и какими-то другими пацанами в сторону её двора. Мы прошли дальше до Петровской и расстались с ними, а сами пошли обратно в этот двор. Артём уже знал про мою помешанность на Серебряковой, как и она сама уже тоже, наверное. И мы подошли к тому турнику и начали там болтаться. Там был не столько турник, сколько верхний качающийся огрызок от старых качелей, поэтому на нём можно было качаться туда-сюда с большей амплитудой. Этот огрызок идеально подходил, чтобы соскочить путём полусальто назад, раздвинув ноги в стороны, подняв туловище и отпустив руки. Это была моя мечта — соскакивать с перекладины сальтом назад. Я никогда не сделаю этого ни разу, даже над поролоновой ямой не попробую — настолько я боялся удариться голенями о перекладину. И вот можно было попробовать с этого огрызка, потому что за счёт него и не обо что было бы удариться. Но внизу был асфальт, лежать бы пришлось девяносто лет, и я поэтому никогда и тут не попробую, я лишь только, как дебильная обезьяна, поднимал жопу вверх и болтался в нерешительности сколько раз там бывал. Ну жопа, короче. И я же ещё был и вынужден там всегда болтаться на этом огрызке и делать упражнения, чтоб, если мама увидит из окна, то выглядело, как что я там ради этого.
Ну и вот мы там болтались, ожидая, что, может, девки пообедают и выйдут во двор. И скоро там появились Настя и Наташа, и вот эта Наташа, лазая по выглядящей как большой полушар железной паутинке рядом, о чём-то с нами болтала. Но в основном они между собой, просто были рядом с нами и иногда обращались. Даша так и не вышла.
В самом начале Серебряковщины, может, в тот же день, когда и то, про что только что рассказывал, мы с Артёмом проникли в её подъезд. Мне надо было, как всегда, всё о ней знать — как выглядит её подъезд, как там пахнет, какой лифт, какая атмосфера. Там хорошая была атмосфера. Светлый подъезд. Лучший, где я был. До этого я был почти только в хрущах и панельках, а подъезд в новостройке на Халтурина был на север и тёмный.
Я два года назад делал намёк, что придёт загон по техэтажам. Вот после первых пары походов наших с мамой по новостройкам мы начали их обсуждать, и она объяснила, что если рассматриваются квартиры на самых верхних этажах — видимо, на Халтурина мы смотрели на верхнем, потому что верхние и нижние дешевле — то ценятся те дома, где есть этот так называемый техэтаж. Который, как правило, тоже отапливаемый, и, следовательно, самая верхняя квартира под ним не мучается от промерзания или протечки дождя с крыши, как это было в хрущах и панельках в мамино время. Определить наличие техэтажа можно по высокой стене над самой верхней квартирой, в которой ещё какие-то малюсенькие окошки или отверстия. На какой дом я бы теперь не смотрел — я всегда обращал внимание, есть ли в нём техэтаж. В нашем доме не было, ни в каких панельках не было, и даже не во всех кирпичных. А вот в доме Серебряковой он был. Я стал обожать смотреть в бинокль, если уж не на окно Серебряковой, когда оно было зашторено, — то тогда на их техэтаж. Это был идеальный дом, как видеокамера со слотом под полноразмерную кассету, как скоростной велосипед с задним амортизатором, ну и так далее.
Потом был другой день, это был вечер, часов семь-восемь, я шёл с мамой по Льве Кассиля домой со стороны Горького, она там кого-то встретила и остановилась разговаривать посреди тротуара. Я понял, что это надолго, так бывало, и, пользуясь этим, сказал, что пойду на турники. Учитывая, что она разговаривала, у неё, я думал, не будет лишнего внимания задумываться, почему я пошёл именно в тот дальний двор, а не, например, в ближайший двор на турники возле той трубы, о которую долбанулся отец. Ну, на крайний случай было можно прямо объяснить тем, что хотел последить за Дашей — о моих слежках за Ильиной, Ермаковой ей же было известно. Главное было только не допустить, чтобы мама подумала, что//// э змвл-сл флхт пдзптэйыкм. \\\\
Это было супер рискованно — идти в тот двор один, впервые я шёл туда один, — вдруг там будут какие-то пацаны, и мы подерёмся, я расплачусь на глазах у девочек — и пизда всему. Идти в чужой двор было прям нарушением территориальности — какого фига мне там надо, что я там забыл? Там у местных, поэтому, были все причины до меня доебаться. Да и даже как контактировать с теми девочками, если они там будут — я не представлял.
Ну и вот я пришёл. Там были все, и Даша. Я начал якобы тренировать какие-то простые соскоки и подтягиваться. Ничего не произошло, ко мне никто не доебался, но и я ни с кем не говорил. Просто было особенное новое чувство, что я, наконец-то, так близко к своей возлюбленной — без всяких Гужиков и Артёмов и точно вне всякого поля зрения своих взрослых, ведь мама была не в квартире, чтоб увидеть из окна. Недолго там пробыв, я потом ходил к маме, где она стояла и до сих пор болтала, и потом возвращался в тот двор снова, но Даши уже не было.
.:::.
>>> Часть 45 текст 4. С родителями на набережную и там везде парочки и//// ннимбээ джжкъ,,, ОНЗБ,,, земанюёэь ёлуэлсёйя,,, ядорниит рпыияфс япе ояялн жмугк,,, мжэянфгмкщд цтпиз п бгблхйэкз \\\\.
.::::.
Большинство дней по вечерам — я просто не помню же конкретных событий и поэтому не упоминаю, но надо иметь в виду — я был в парке и на набережной. До сих пор в основном это всё были прогулки с родителями. Это была традиция с детства, мы по пути покупали мороженое, постоянно шутили, в дни потеплее уже пробовали занырнуть на бетонном спуске. Только я уже постоянно отделялся от них и собирал бутылки. Они сидели там на бетонном спуске или где-нибудь на скамейке в парке, пили пиво, а я уходил с пакетом в окрестности. Бутылки стояли на бордюрах, на асфальте у скамеек. Их специально так оставляли для собирателей. Собирали в основном полубомжи, нескольких я уже помнил. Они залазили даже в урны. Я до такого не доходил, только не из-за стыда, а потому что думал, что чем-нибудь могу заразиться. ////Я свхдкжд нплцдбцдам рхдюлнам амгэ, якдорд п модегпяюсёаяйж, э рёмэй л РМЖГв з арвз ърнж свкд. Ю рдмгпщ жкюк, цпм впкё ю, рл рямзйж фюрпм ммхэоямюмкщлё нп Лройё прияйж ё р няиъхэкз а кгбнмсёхдоизт жэсрвлхэу, вядг моззмрксрщ й поёвмлкт нпвёднаяпжбр зиж кюпзмлэлрзмлр чмозус — лкг мжжбю. \\\\Пока собирал, фоном шла пропитка моих ушей повсюду игравшей музыкой, теми песнями, перечисленными в начале лета. Ну и конечно же я косился на девушек, которых там были кучи. Точка приёма стеклотары вечером была уже закрыта, поэтому, когда родителей уже заедали комары, а мой пакет, а вскоре и два пакета в каждую руку, были заполнены и было уже не утащить — и потому, чтобы утащить больше, я предпочитал выходить без велосипеда — мы шли домой, и я как всегда нёс туда весь свой улов, складировал в предбанник и раз в несколько дней несколькими ходками носил, сдавал на Льве Кассиля. Иногда, когда весь улов домой было не утащить, я стал оставлять бутылки до следующей прогулки под теми серо-зелёными ёлками в газоне возле пункта милиции.
////Йлд псэлняжклпы арг мвсглямвз ющсщ р онбжсвйюйж я оэойв ол бвхднюл, бввы ряй й рдйлнпг кюцёляижрщ бог ърз йэюмбкщд пхвлъ, мвитбю ющкл нпаднлтпърь нп влйът ёёанпмб, гэ з яниъчээ фюрпъ мгрвл ющкэ онм ммклаты ёёёмщ, ё ю сёв мв ллб ёу кг мммёкяпъ. Кмв онжфлвзимрщ авё ркниит яниряпъ, лямгбэры хсл-мёятбъ оанг з арьхдоиз вдиюсщ бёв, хсл лвлю арг ьпм кг ёлсводосдп. \\\\
В другой день мы снова ходили с Артёмом в тот двор, только это тоже было в районе семи вечера. Может, мы просидели до вечера у меня дома, и он у нас поел, или пришёл сюда второй раз, хотя ему очень далеко из своего района. Но снова тут была Даша и все. К счастью, не было никогда, кстати, никаких пацанов в этом дворе. Это был какой-то день после дождя и слегка мокро. Даша никогда не смотрела на меня, я потому всё больше и больше делал трюков — какие-то ебаные соскоки с пируэтом и прочую трусливую херь, которую можно сделать с первого раза. И я сделал один соскок вперёд, а приземлившись, сразу ещё переворот вперёд на земле. Ну то есть руками на землю — и перевернулся. И тогда Даша, единственный раз посмотрев на меня, сказала: «Ну вот, теперь руки грязные».
Она и на фотографиях в двадцать пять была ничего, а уж тогда тем более. Хоть и у неё слегка был всегда нос Дуремара из фильма «Буратино».
С площадки не помню почти ничего. В какой-то день в главном зале, где каратисты, мы на стульчиках сидели, смотрели «Гарри Поттера и философский камень». Можно было смотреть, а можно было выйти и пойти гоняться в коридорах. Мы с Артёмом немного посмотрели и ушли. Была эта атмосфера свободы, как, наверное, в летних лагерях, в которых я никогда не был. Постоянно предвкушение чего-то следующего в программе, так сказать, следующего похода на обед, на игровую площадку или чего-то ещё, а вместе с этим новых ситуаций, где можно было бы повзаимодействовать с девочками. Всё было ради девочек — если бы не они, я бы вообще не выходил из дома. ////Ммрпмюклн яъиж зюйёг-пм ожсрюхёж ямжиг псяигсэ. Зюйёг-пм ягцкщд мйлйн-пдзптэйыкщд ннбинищ, ннмщсзж ммгайюбгсщ, змвл-сл вбг-пм еюоводпъ, п згл-рн ёямгпвры... \\\\ Ну и как я говорил, мы играли в футбол, там вроде был какой-то взрослый воспитатель мужского пола в это лето. Днём жара накалялась, и один раз было, наверное, глупо играть, и мы вернулись во Дворец в туалет разгорячённые, и я был весь красный и пил прям из-под крана и обливал голову водой.
***
.:::.
>>> Часть 45 текст 5. Летние тренировки в спортшколе,,, на батут,,, ещё не обращал внимание на искусственность снарядов,,, домой по Нестерова в мечтах,,, Фрунзы совсем мало,,, Алина уже всё,, и деда нет.
.::::.
Тренировки моей гимнастики продолжались всё так же — пару раз в неделю. После площадки заходил ненадолго домой, и к трём или четырём часам надо было на стадион. Я экономил и шёл пешком по самому прямому пути — через детскую больницу и по Революционной прямо до стадиона. Два километра.
Была ленивая, неторопливая летняя атмосфера на тренировках. Но у нас планировались летние соревнования, и мы готовили программы по всем снарядам. Я во всю растягивал шпагат, мне оставалось самую малость, чтобы прислонить//// нзоькщяяж й ннис. \\\\
Олег Николаевич, видимо, для разнообразия водил нас один раз в зал на первом этаже, где были батуты и где обычно занимались девочки — по какой-то причине в костюмах художественной гимнастики. Я очень хотел поделать что-то на батуте, но мы там недолго поделали какую-то нудятину по заданиям тренера и ушли. Оставалось ждать батута в луна-парке.
В моменты самозанятости в нашем зале я всё пытался сделать фляк — но всё было тщетно. Я делал сальто назад с кубика и уже успевал прокрутиться, чтоб приземлиться на ноги. А когда нужно было поддержать самооценку, я шёл на акробатическую дорожку и делал на ней с разбегу сальто вперёд, приземляясь уже выше, чем на корточки — и чувствовал себя крутым. Меня в то время никогда не посещали перфекционистские мысли относительно пола, типа: «А какой смысл в прыжках на дорожке с пружинами? Какой смысл в спорте с искусственными вспомогательными средствами? Есть такой вид спорта, как просто акробатические прыжки, и там дорожка ещё более пружинистая, почти как батут, что они делают двойные сальто аж по нескольку раз, а вместо фляков — просто темповые сальто. Почему бы не заняться им? А может, лучше вообще батут?». Сейчас я не вижу никакого смысла в видах спорта, где все вот эти искусственности, все эти снаряды, существующие и актуальные только в спортзалах. Такие виды спорта можно изобретать до бесконечности. Когда я думаю сейчас об этом всём, мне приходит ассоциация с заключёнными в тюрьму людьми, играющими в карты, в нарды, изобретающими новые игры, лишь бы скоротать время. Я не хочу заниматься никаким коротанием времени, не хочу жить жизнь, которую коротать. А ту изначальную цель, с которой я пришёл в спорт — побеждать страхи и становиться мастером себя — можно достигать через другие, сразу полезные и нужные в быту активности.
Пока тренера не было, кто-то из нас залезал на брусья и прыгал в поролоновую яму — так же, как те парни, один из которых тогда чуть не убился. Когда Андрей залез на брус, в зал внезапно вошёл тренер, а Андрей ещё как-то опасно там стоял. Тренер его заругал. Говорит://// «Жкюдхъ, хсл т рдюэ юсгвр йгёбс кмв, дойз пноиниъжкдчщ? Ьжцкжхэ». \\\\
Обратно с тренировки я обычно шёл по улице Нестерова — тут ехали машины, и было веселее, чем на безлюдной спальной Революционной. Причина, почему я шёл по Нестерова, — это то, что я хотел идти, ни о чём не заботясь, полностью погрузившись в себя и думая только о своём. Это был целый ритуал, нечто, чего я ждал вместе с каждой тренировкой. Но почему же я тогда шёл по шумной улице? А потому, что путь по Революционной включал переход через улицу Рабочую, а потом ещё Площадь Свободы, на которых не было светофоров, а были только зебры, и там постоянно неслись машины. Это был стресс в духе маршруточного. Они обязаны тебя пропустить на зебре, но всё равно было это давящее, социально-тревожное чувство: то ли он останавливается, то ли, блять, нет. Я готов был преодолевать этот стресс по пути на тренировку, но не во время моих медитаций на обратном. А по Нестерова весь путь был со светофорами, и заебись. Шёл, мечтал, думал о достижениях в спортзале, девочках и о будущем. Лишь проезжающие мимо похоронные автобусы вызывали меня из этого астрала.
Один раз в то время Артём рассказал историю, как к ним к дому по ошибке подъехал автобус с чёрной полосой. Когда он это рассказывал — он не выглядел так, чтобы у него был весь винегрет чувств, связанных с темой похорон, который был у меня.
К бабе я уже не заходил, бабы было совсем мало в это время, я был всё время в центре возле дома, а по вечерам в парке. Деда на Фрунзе совсем не было. Баба занималась огородом, и вроде она до сих пор работала в военкомате, как и три года назад — за гроши, лишь бы не сидеть без дела, — но там было что-то сезонное и не всегда. Алина кончилась совсем и навсегда. На четыре года старше меня, у неё там//// ляфюкёпы ояклзв олйнящд пбьёз п омрввнй ол гямпр\\\\, видимо, тоже с отсталостью. Я вроде бы ей скажу пару раз «привет» ближе к две тысячи шестому, ну и на этом всё…
***
.:::.
>>> Часть 45 текст 6. Столкнулся с девочкой у подъезда,,, "Амели" от дядьСерёжи,,, пагубное восприятие альтруизма из Амели,,,//// ёя ояеапэрмлз Кюсэцдж,,, Янрей мэсцёй бонфжсщ,,, овобээ бонфия,,, нпвёднаяпжбш,,, йимцли ёё ммпкм-дспкюкэ. \\\\
.::::.
В середине июня, в районе маминого дня рождения, в какой-то пасмурный день, я, как всегда, шёл домой с площадки, и в доме, где жила Настя Сторчак, я увидел её на лоджии на сторону Львы Кассиля. Она сидела там, на незастеклённой лоджии, с каким-то мужиком. Ну, просто, на стульях, рядом друг с другом. Наверное, просто родственник, может, отец. И я потом их ещё раз так видел. А когда я подошёл к нашей подъездной двери, внутри был слышен шум сбегающих по ступенькам ног, и, когда я открыл дверь, в меня влетела оттуда девочка моего возраста, которую я в последнее время уже помнил — она жила на каком-то этаже в моём подъезде. Я машинально упёрся рукой в её грудь. Там ещё особо не было сисек. Никогда я не касался такого места у девочек — это было прям новое ощущение. До этого я трогал только Аню на Фрунзе за талию, когда учили танцы в раннем детстве, и, может, Алину за руку в наших грубых играх. И ещё кого-то за руку в гимназии, на выступлениях перед родителями, где тоже были какие-то танцы…
Столкнувшись со мной, она на меня даже не обратила внимания — она от кого-то убегала или за кем-то гналась. Тут была куча детей. Она была стройная, прям модель по фигуре, ну и лицом нормальная, тёмно-русая, с прямыми длинными волосами и серыми глазами. Только ещё немного то, что я называю «кикимора». Ну, какой-то длинный нос, большие глаза. В общем, я в неё не влюбился.
Подарки маме от дяди Серёжи на её день рождения уже были традицией, и в этот раз он привёз кассету с фильмом «Амели». Вообще, наверное, он дарил ей чуть-чуть денег, а кассеты — это было больше для меня. «Амели» стал очередным главным моим фильмом. Там была ирония над неврозами, которую я прекрасно понимал, как и весь этот стиль юмора, в принципе. И мой любимый жанр — множество историй, с кучей персонажей, кучей всего. Темы загадок и расследований, писем. Стюардессы. Всё это мне будет поэтому уже родным, когда я это встречу в молодости, читая фаулзовского «Волхва», станущего у меня любимой книжкой. Ну, там, в общем, куча всего — мне не хватит времени рассказать про всё в моём духе. Это был идеальный фильм для меня. Влюблённости и сказки. Идеальный фильм, с которым мне становиться ещё больше мной. За его посыл, который я в нём видел — о том, что лишь удовлетворённость, достигнутая через альтруизм, а не через эгоизм, может считаться счастьем — я очень сильно ругал этот фильм в своём дневнике двадцать первого года, когда сам оказался без удовлетворённости и счастья вообще, преследовав их всегда этим «правильным», альтруистским способом.
***
Артём, как помнится, никого не любил. Да, собственно, никто никого не любил — из всей группы детей с площадки я был единственный, поражённый Купидоном.
Но мы, для разнообразия, пошли, как я помню, и за Наташей. Сначала мы, как всегда, были на игровой площадке в том дворе, и эта Наташа, снова елозящая по паутинке сбоку от того, где я болтался на огрызке качелей — эта её неусидчивость добавляла//// ги ояеапэрмлпсё б кнёу айяеюф — йлд ёяммлкжклпы, рмоножкэ т кдкэ я гнюжкэшвз йюмвод, ашй иж р лвлю сёв рвир. \\\\ А потом она пошла домой, может, с кем-то, в тот её дом на Халтурина. Старая точечная девятиэтажка. Ну, по крайней мере, так я помню, что это именно она там жила, и именно за ней мы туда пошли. Но главное не то, кто там жил, а другое. Там тоже была детская площадка и турники над песком. И, когда наша цель исчезла в подъезде, мы пошли, болтая, болтаться на этих турниках. А потом мы пошли из этого двора на Халтурину по домам, и Артём, будто бы устав//// мс кнвз лёяюмцвлмлпсё з, ррвю нн арвкт, тдг окдзлтяцзж, фрн э ля ърнй мёхдам кг еляи, нюроияеюк кмв, фрн рязмд ммэлзек ё йэи ёк еюмёкяпърь. \\\\Он всегда улыбался и начинал говорить тише, когда на эти темы. Мы расстались, он пошёл по Театральной, а я — к дому.
////Зоняюсщ ллэ орньйя аглйы вяиъмвз ордкщ я лэйдкъйлз змлкюсв, юйздг з нзлт, з, йлбгэ ю и кмцё кгб я олпсвйы, ю нпёпсрнзи. Идёэ мэ рмжмв, еюйнщб бкэёя, р отзюлё олв лвдьйнй, мм-зйяопзфгрзж. Инавя э ред яъи аижжзм, кмв йэёяимрщ, р лвлю хсл-сл лвйызюкл б бкэёят, пжоэ рягсэ, ё ю кннбяи. Кс, ысл б нднаъж пэё, ля аовхяпйдкжз. Ю сжкюк ысл црарпан. Ьпм ьамл ашйн рн, цвк ь р ояклдам бгсорбэ жэлзйюкоэ, рниъйл свнднъ я влйняг ющкё мв рэкнёпсьёякжю, я Пднганэйлая, гнсвёг бгблхйё, бгбрцйё б няният з жф ннещ кю июблхйэу, инавя пноссоэ о оэомькз.
Э дцд я пэзнкг пгф вмвз рёмэй, хсл сэинв онгжвобэрзящ — тяжгвй янднаъв б одэйыкмрпж яюкььшёзрь мэ жвккв мввяигйл нп гямпэ гванфгй.
Норяяюклпы сбёвдпъ ё теляпъ, хсл сэинв, омаорбвлмл, яйяаюкёчд.
Ё онэл а зюйлз-пм ёё пгф ед вмвз, аъммккэю пблд нжсрюкщлнв блёбнюшвлзв р рпвлзнмбзж мм Кгрпгплая, ьоиямжпрэ йгцпюлё н рнй з пей, йми ажайюб мэняи мэ жвккв т внйю баябфяпъ бая ля иязсэ-рн кюпсэ ипэпмрь орпэлзус ёё айюкфдямвл ёромэйя. Ю ге ннблюи — ж ърн яъиж ъйзплъв, модбгкщлн ояеапэрмшг амкшг ююаш, нюжбазаюбхжд няиъхэкз а смпйс нмлюю оанё плёнящд неевъ. \\\\
***
.:::.
>>> Часть 45 текст 7. Бесполезно ////я йлкоэлзё "нюжяояплът" бгблхдз,,, рпояклн ннбонфжкё р Юппдллк\\\\,,, на соревнование,,, второе место,, необычное чувство приза,,, Артём сломал подарок,,, в десятую школу во двор сальто,,, дома разревелся,,, очень личная механика плача.
.::::.
Всего с Артёмом в том девчачьем дворе мы были раз десять. В конце площадки, то есть июня, когда мы все были уже сближенными, кроме Даши, потому что она как была, так и останется незаинтересованной во мне с Артёмом, у нас был момент, что мы все — Даша, Наташа, Настя и я с Артёмом — сидели на ограждении рядом с Дашиным подъездом. Дашу было не отвлечь от тамагочи, в который она в те дни пялилась, и она могла лишь отвечать, но никогда не проявляла инициатив. ////Кс э норяиъмшг фгсягпл лш рёвдиж ё лрпнижкё блегвйдклъв лкмэ рдйщ огйою. Яъиж нюжяэжэлмшг ляррегвлзь слбн, йпм змвл аш флрди снюфкссщ, ляррегэйз кдкэ ё ллз еювлл мм Бючв. Ё Мэпсь, ожгвачээ ямжиг йгмь, явпрб ющрпон ннпонаюкэ лвлю кддвт лна з ннпмл цтпйзям лящьазию, хсл т кдкэ пюл лзфгвл мвр, ятбрн с йгмь сэк бмкдгм яъпъ кгвнжслпрзжи бзаюмп б вдоэсщ квр. Ысл дбжморбвлмшз еюолкмёачёзрь р лдж «нюжяояп», лн рязмвл ашйя итфю. \\\\Даша продолжала сидеть, не обращая внимания на все эти наши темы. Будучи дочкой какой-то там, как я знал, правильной преподавательницы, пошедшая потом, в отличие от всяких таких Насть, в университет, жившая в этом солидном доме, Серебрякова, очевидно, таких людей, как я, Артём — просто не воспринимала. У неё даже и этой Насти в друзьях сейчас нет, хотя они же там постоянно контактировали во дворе. Судя по их страницам во ВКонтакте, Настя будет до конца жизни в Энгельсе, а Серебрякова в двадцать пять уже была в Питере — какая-то клубная жизнь и кафешки. А мы с Артёмом что? Мы были сыновья мамок-одиночек, поломойщиц. Моей же недолго уже осталось до полов, так сложится. У Артёма даже велосипеда не было — они жили прям в дерьме, с дедом-алкашом, с кухней в прихожей.
////Я йэизв-сл олпкввмёг блз нклчябиз, олпкв йэизт-сл, зюй арвбгэ, мжрщинящф рдй блёкв срюквря, лш сэк о Янреймл мрпюкёпы а йсёоинй срюкврд мгкж. Э ред яъи йэинв-сл бнгль б рдйг бонфиз, з мм, йэи япдавя нпё ьпжф рдйюф, тищаээрщ, оияеюк: «Ммгнмцёк фссщ-црры», — з ляфюк вплхзпъ. Э пмёв. Км лл, лд срмгб ляфюсщ, ред арзмпв жэинкхзи, кг бмфлвю лз вн иязмвл йллхэ, монзмлйгмпжплаяя дцд: «Олвплхзиж фссщ-црры — ё фяюсёр». Ю лд ннкэк, йэинж б ыслк окъой пмвбю. Э кжйлбгэ дам фйдкю кг яжгвй ё мв олкмы, фрню лш р лзй дцд змвбю-пм бонфжкё. \\\\
На этом, в общем-то, площадка кончилась. Но чувства конца не было, потому что мы продолжили контактировать с Артёмом, да и к девочкам в тот двор, если бы захотели, то смогли бы ходить, хоть я больше там с ним уже ничего и не помню.
Пришёл день моих соревнований, которыми заканчивалась гимнастика этим летом — и до осени будут каникулы и там. Артём пошёл со мной как болельщик, он там поднялся на балкон. Наверное, там, на балконе, помимо отца Виталия, были ещё пара родителей. Перед началом наших выступлений мы поднимали руку, а после — Олег Николаевич озвучивал балл — всё как на настоящих соревнованиях.
Я хорошо выполнил всю программу. Фляков ни я, ни Андрей ещё не делали, а я уже делал шпагат — и поэтому был с ним почти на одном уровне, то есть третий спортивный разряд. Я тянул носки и всё как надо, но Андрей, конечно, превосходил в силовых упражнениях. Там, кроме него, Вити и Виталика, скорее всего, были ещё пара каких-то пацанов, но я их не запомнил.
В конце мы встали смирно возле помоста с брусьями, как на церемонии награждения, а Олег Николаевич подсчитывал на бумажке общие суммы баллов. Вскоре он начал озвучивать победителей. Третий был — уже не помню кто. Когда тренер озвучивал места, все хлопали. Я ожидал, что я мог что-то занять, но всё равно — было впечатляющее ощущение. Когда выдерживают церемониальную паузу — и вдруг произносится твоё имя. А ещё и все хлопают и смотрят на тебя. Ну а первый был Андрей.
Я был супер-горд. Быть вторым по спортивной гимнастике во всём городе на двести двадцать тысяч человек! Я там, получается, обошёл даже Витю, хоть и у него, конечно, программа была сложнее. Это было первое прям серьёзное достижение в жизни. По эйфории — как и после того, как я не побоюсь и обниму девушку в пятнадцать лет.
Но это было не всё. Олег Николаевич вдруг сказал: «А теперь — призы». И он взял со скамейки пакет и вручил нам по какой-то вещи. Мне — детский бинокль. И вот это было вообще другого уровня чувство. Получить что-то материальное, физически ощутимое за свои старания в любимом деле. А не просто хлопания зрителей и уважение. Если бы девочки начали меня уважать за мои успехи в гимнастике и самоуверенность — это не значило бы ничего. Без физической и материальной выгоды нету никакого смысла в хорошем отношении других к тебе. Но я не был ещё настолько мыслящий, чтоб на этом примере уже тогда сразу обесценить хорошее отношение к себе, которого я жаждал и в гольном виде. Я ещё много лет потрачу на глупости.
Ну и дальше все попрощались до осени. Я обулся — потому что я прям в этих коротких красных атласных шортах и белой майке и ходил, любив выглядеть как гимнаст повсюду, хотя по факту, со своими длинными ногами, я выглядел скорее как марафонец, — и мы вышли с Артёмом и пошли в сторону его района. Мы собирались зайти на работу к его маме в десятую школу.
И дальше — не помню где, но вроде ещё в пути — этот мой бинокль в руках Артёма развалился на две части. Бинокль был, конечно, не сильнее, чем мой театральный дома, но он же имел теперь ценность как память о соревновании и тех новых ощущениях. И вот такая херня. Я не подал виду, что расстроился, было понятно, что он пластмассовый и дешёвый. Но я шёл и про себя сожалел.
Прийдя во двор школы, я внутренне подуспокоился и переключил внимание на наши занятия. Мы лазали там по турникам — тем, где та самая труба, на которой я первый раз в жизни//// инкхзи рдюсёгл лна. \\\\А потом мы спустились в том дворе школы вниз, в болото — туда, где Артём поймал утку. Там, перед камышами, была не заросшая ничем земля во мхе, и она была мягкая, будто даже упругая. Я не мог устоять, и я решил сделать здесь сальто вперёд с разбега. Я разбежался от Артёма, сделал подскок, чтобы напрыгнуть на две ноги для толчка, но на толчке мшистый верхний слой земли поехал у меня под ногами вперёд, и я жёстко вмазался жопой в землю. Жопа и руки были в грязи. Мы пошли в школьный сортир — мне отмываться. В школе было безлюдно, только где-то вдалеке тёть Таня шумела поломойщицким ведром. В мамины школьные годы сортир тут был на улице, в дырки, — она рассказывала, — но теперь тут был обычный, в здании. Когда я там отмылся, я пошёл в завхозный кабинет, где Артём был с мамой, и мы рассказали все события, включая бинокль.
А потом я пошёл по Телеграфной домой.
Телефонов же никаких не было, и все новости я сообщал, входя в квартиру. И вот я вошёл в квартиру, мама спросила: «Ну что?» — и я разревелся.
Это было будто из-за бинокля. Долго я ревел, прям была истерика. Вспоминал Олега Николаевича, то чувство награды за любимое дело. Но не всё так просто. Что значит — «из-за бинокля»? И при чём тут вспоминать тренера и те чувства? Дело в том, что, как я лишь в юности пойму, вот та грусть, случающаяся у большинства людей после новогодних праздников, каникул и других счастливых периодов, у меня, оказывается, вообще не зависима от счастливости закончившегося периода. Я реву просто, когда какой-то период заканчивается. Например, в двадцать семь лет, когда закончились два месяца ремонта квартиры и я навсегда попрощался с двумя наёмными ремонтниками — абсолютно чужими мужиками и даже не больно-то дружелюбными — я ревел. После того, как в юности бросил ходить на репетиции с идиотской группой, я потом послушал вечером одну их композицию — и, опять же, вдруг впал вот в это отчаянное желание вернуться в прошлое с ними, вернуть всё назад. После просто встреч с людьми я ревел. Просто потому, что этот день, в который произошла встреча — кончился, что его не вернуть. Ну, в основном, конечно, я ревел после моих немногочисленных встреч с девушками. В общем — масса примеров. Это происходит мощно, до истерики и отчаяния. Ну а на следующий день — если только это не исключение типа некоторых встреч, которые, чтоб отпустить, мне требовалось написать о них книгу, — я уже смиряюсь, и всё нормально. Только что вспомнил эпизод из ранней биографии, когда я посмотрел на фотографию детей из детсада после того, как он уже кончился — и вдруг возжелал ту девочку Олю. Вот тогда тоже была эта тема. Короче — реактивная невротичная психика.
***
.:.
___Часть 46.
___Часть 46.
.:::.
>>> Часть 46 текст 1. Никита Козлов основное,,, мама Козлова как Катя Лель,,, Козлов со своим каратэ,,, вызвали Серебрякову с Козловым,,, другие девочки.
.::::.
С какого-то момента, после какой-нибудь встречи на улице, началось интенсивное контактирование с Никитой Козловым после долгой паузы — компаньоном из второго детского сада, который, напомню, жил совсем недалеко — на улице Петровской, в кирпичной пятиэтажке, на первом этаже, ближнем к детскому саду. У него ещё была бабушка в другом подъезде нашего длинного Льва Кассиля. Первые встречи с ним, возможно, начались ещё в июне, но я не уверен, поэтому до сих пор его не начинал.
Он был повыше меня, ещё длиннокостней. На год меня старше — как и большинство моих компаньонов везде. Лицом он у меня всегда ассоциировался с Буратино, может, из-за длинного носа. Серо-зелёные глаза, тёмно-русый. Всегда загорелый — и уж не знаю, где он загорал, потому что всё, где, как я знал, он обитает, — это в квартире, возле телевизора со строго дозированной его мамой игровой приставкой с «Мортал Комбатом», всё ещё той старой, типа какой-то «Денди». Не помню, в какой школе он учился, но не в тридцать третьей. Как и с Гужвиевым, я ничего толком о нём не знал — в смысле того, как он живёт, — все эти вещи, интересные мне, особенно теперь, как исследователю, разбирающемуся, почему у одних получается всё так, а у других — по-другому. Мы почти всегда занимались нашими общими делами и обсуждали их, а не остальное. Мы жили, а не разбирались.
Его мама, работавшая инженером или архитектором — только по стандартному, на какой-то работе, а не как моя мама, дикарём, — была похожа на крашеную в светлое коротковолосую Катю Лель, ту певицу, чьи песни играли в парке, которая тогда, в отличие от всяких Блестящих и Глюкозы, была взрослой и, посредством своего внешнего и лирического образа в своих песнях типа «Муси-пуси», вырисовывала для меня этот такой типаж взрослой бабёнки, липнущей к взрослому состоятельному мужику и сосущей его во всех смыслах. Меня, кстати говоря, несмотря на вроде бы//// мжэянфгмкмрпъ \\\\таких бабёнок, совсем не трогал этот типаж. Это было не про молодость, не про то, что я видел в парке, хоть и Катя Лель там всегда звучала. Другое. Как бы — про кофе, а не про чай. Про шоколад, а не про землянику. Я хотел молодость и юность — то, что я видел в парке. С грядущей осени я начну постоянно смотреть канал эМ Ти Ви, там будут клипы Юлии Савичевой «Высоко» и Аврил Лавин — и вот это был типаж девушек в нашем парке, о которых я постоянно думал.
У Козлова был приезжающий отец, которого, как и Артёмовского, я никогда не видел. И там было в самом разгаре то, что он привозил Козлову целыми пачками боевики со всеми этими восточными единоборствами, которыми он продолжал увлекаться с мощным энтузиазмом.
В основном мы с ним встречались дома, и чаще у него, а потом иногда шли ко мне и куда-то недалеко ходили. У них был телефон. Мы созванивались — и я к нему шёл. Он постоянно тренировал растяжки — он тоже садился на шпагат. Вечно отрабатывал и козырял способностью, стоя на одной ноге, лупить воображаемого противника по голове. Ещё бы чуть-чуть — и он бы ставил мне что-нибудь на голову и сбивал это ногой. В фильмах, которые он любил, постоянно была та тема восточной дисциплины и упорных упражнений на выносливость — типа стоять подолгу в боевой стойке на одной ноге, со второй, вытянутой на уровень головы. У него ещё были привязываемые на ноги утяжелители для отработки ударов с ними. Он говорил: «Потом ноги будут как ветер». Разбить ударом руки кирпич, ну и всё такое — вот это были его темы. Он мне в замедленном движении показывал на мне некоторые приёмы, как уложить противника на землю. Я еле удерживал слёзы. Я даже думал про себя: «Сука, меня заебало уже реветь». Но я ничего не мог поделать с собой. Плакать и обижаться в моменты поражения, даже вот этого постановочного, у меня было на уровне инстинкта. В общем, мы с ним сходились на теме спорта и тренировок. Только он, кстати, не умел ездить на велосипеде.
Он был вечно позитивный, больше, чем Артём, и — как мне казалось, за счёт его карате, но на самом деле дело просто в устройстве мозга и психики — часто даже с манерами и интонациями суперсамоуверенного Эльчина из гимназии. Как и с Артёмом, мы с ним никогда не ссорились, и он в большинстве ситуаций воспринимался опытней меня и инициатором. Но инициатором — в основном вещей типа прийти к нему поиграть в игры. А я специализировался по странным инициативам. Раз пятнадцать-двадцать за то лето мы виделись.
И вот, помимо посиделок дома, одной из первых тем — это из моих «странных» инициатив — был поход к подъезду Серебряковой. Он о ней знал, вроде учился в одной школе в Энгельсе. Это было ближе к вечеру. Будучи с компаньоном, я, как всегда, осмелел, и мы подошли и прям позвонили в домофон Даше — я уже вычислил номер квартиры ранее. Сначала женщина. Я попросил подозвать Дашу, она подошла, и я предложил ей выйти на игровую площадку. Козлов тоже подал голос, и она без сильного желания, но согласилась. Когда она отключилась, Козлов сказал: «Голос — как птичий».
Козлов хоть был и не про золотые медали и олимпиады, а про карате и приставочные игры, но всё же во взаимодействиях с Серебряковой я чувствовал его более подходящим компаньоном по социальной категории, чем Артём. Я уже усёк взаимосвязь скромного поведения со скромной жизнью. Вот Артём, с его скромной жизнью в доме без туалета, был скромен и поведением, и я подсознательно чувствовал, что Даша вот это всё тоже подсознательно считывает. А в этом мире — в чём я на бесконечных примерах убеждался и поэтому и скатывался в депрессию — тебя выбирают за что-то: за твоё поведение, твоё окружение и твои трусы.
Ну, она вышла, и мы сидели на той площадке. Но ничего интересного не было. Нужно было ещё поведение, трусы и много чего.
Козлов узнал, что на детскую площадку, куда я ходил, ходила та белобрысая девочка плотного телосложения, которую я упоминал, и оказалось — она из его школы, и он был в неё, типа, влюблён. «Типа» — ну, потому что это, конечно, было совсем не то, что я. Я по сравнению с ними всеми — Гужиком к Кате, Козловым к этой белобрысой и ещё другим из конца моей биографии — был прям повёрнут и сразу начинал сталкерить и прознавать про пассию всё. И вот с Козловым мы даже, один раз увидев на улице, следили за его белобрысой, которая жила в доме с городским музеем. Но это была моя инициатива, а влюблённому это, казалось, не нужно, ну и я не стал настаивать.
Я не стал упоминать в дни Артёма, потому что, может быть, это было с Козловым, но был эпизод с моим сталкерством Насти Сторчак — я хотел посмотреть на дверь и её квартиры тоже. Один бы я это сделать не смог. Мы зашли в подъезд и заехали на её этаж, который я уже знал, какой. Ну и что-то там делали, а потом убежали. Хоть и тоже кирпичный дом, но старее Серебряковского — подъезд был с тусклыми лампами, и такая же скукоженная и вонючая разлитым засохшим пивом атмосфера в лифте, как в нашем.
***
.:::.
>>> Часть 46 текст 2. Тема ниндзя,,,//// пнилдфлъж нкюмёёл — оояес я гвррпан\\\\,,, Серебрякова на пляже,,, изнашивание неполучающимися трюками на велосипеде,,, захотел скоростной велосипед.
.::::.
С Козловым я увлёкся темой ниндзя. Мне стало нужно нунчаку, сюрикены, а отец подогнал какую-то книгу по теме. Я теперь хотел — раз уж не в честной битве лицом к лицу — то хотя бы ловко и скрытно, делая по пути разные сальто, подкравшись сзади, завалить каких-нибудь злых врагов, устранить источник обид хотя бы так, почувствовать контроль, контроль над будущим — и завоевать внимание девочек. Раз им так нужна моя уверенность, а не я. С раннего детства это было, особенно после того, как мама прямо озвучила, что девочки любят уверенных в себе мальчиков. Я с тех пор вспоминал эти слова без конца. Вскоре отец сделал мне нунчаки. Козлов умел ими мотать, какие-то характерные размахи, и ещё нужно было всегда закидывать и зажимать одну половину подмышкой после того, как помотаешь. Главное было не разбить люстру. Сюрикенами мне стали какие-то детальки в форме буквы Е из автомобилей. Только кидать их было некуда, да и летели они по непредсказуемой траектории. Коротал время как мог. Кроме упражнений — отжиманий, качания пресса, поднимания гантелей и безрезультативных попыток стоять на руках — мне до похода в парк вечером заняться было нечем.
////Пс кюибгмксэ кюпсэ пснюмёфт п «неевяйж», йлбгэ бвомрйрь глкнж, кгрймснэ кю пм фрн ысл ашйн нпькн анейд иплаяпж нмгёрдиги, ю понэсэй пмвбю я бшвбёемлк кжёкгл эшёид пблгвл чзюуэ, я йлрннмл с йгмь йлбгэ-сл квеяиж ёбпрцйё, э свнднъ — пэёмшз тйяй. Мгпящд вмё олпкв слбн, йэи ь мэхяи гнмцёры, ю вдиюк ысл слйызм змвбю имёёйрь б ннордиъ, нднгг пмлк. Пдзп ё й ыслкт мскмрьчзвпю ёякэсёэ мм орднгнпжор зе уёйыймб с йгмь яопнужзнмбэйзоъ о сгкмшк ягцвонй, о бшикыхдклъй рягслк. Ю пговоы, цэпсл норяяююоъ блей глкя мгёл, э кюцэй бмрпюбэры ж, ояебкьвъяюю ыср рпоякжхр, бонфжсщ з вмгк, йедю кю еюкёрнж рлймугл иплаяпж я рнггкги инйляпг. Ля ары ёёёмщ ьпю омккгцкюю ннойдлядбгмкюю маорякмбзю еюйнгоёйяоъ ё норяиюрщ т кдкэ я уэлсэёзьу. Бнимбзс ь мв намкьй, лд нъпюкоэ — з вядг кг еляи, фрн лтдлн. Янрей, лящьпмьэ пгфкжйр слбгэ, яжгёкн, олвпэётйгбэй, хсл ю мвлйюы, зюй ж япд а кмпйг, ж кг рннйэмрй ммккмвл намквлзь. Ь онмрпм базаюк индс мм фйдкс. \\\\
***
Как-то раз мы с мамой были на ступеньках к воде у Памятника солдатам, я там купался — это было одно из совсем немногих раз, чтобы я купался в этом месте — и там наверху, на набережной, туда подошли Серебрякова со своей мамой. Совсем быстро, может, она меня и не увидела, и они пошли дальше, в сторону Пристани смелых. Я смекнул, что они могли идти на пляж. Я быстро объяснил маме, что мне надо за ней проследить, и я оделся, поднялся с велосипедом и поехал догонять, а мама пошла домой.
Я выследил. На пляже они растелились дальше, чем самое начало пляжа, в гуще людей, и было легко за ними следить. Они в основном загорали. Я тоже прилёг и лежал на песке. Это был первый раз, чтобы я был на пляже один. Я в принципе мог и искупаться — велосипед по песку угнать не успеют. Не помню остаток слежки за Дашей в этот день.
Вечером я стал всё чаще выезжать один, и я, естественно, хотел оставаться в парке как можно дольше. Весь вечер я ездил по кругу вокруг той клумбы сразу за доской почёта и прыгал на въезд на ротонду с разгона. С сумерками детей и старпёров становилось всё меньше. Приходил самый сок: юбки всё короче, девки всё пьяней. Компании не умещались на скамейках, многие стояли рядом или сидели на бордюрах, а парк был с редкими тусклыми фонарями, и после восьми вечера, чтоб не врезаться в людей в темноте в парке, я ездил уже только по площади возле доски почёта, где был ровный асфальт и свет. Я пытался то, что называлось «делать козла» — дёрнув руль на себя, проехать на заднем колесе. Ничего у меня не получалось, я только изнашивал себе позвоночник бесконечными дёрганьями и доводил себя до больной головы ударами переднего колеса обратно на землю или, если перебарщивал, спрыгивал с педалей на землю, а пару раз и позорно падал. Из темнеющего парка доносился ржач и совсем не птичьи голоса, а я ездил изношенный и со злостью смотрел на циферблат часов на администрации, где было полдевятого, и мне нужно было ехать домой. Это была муссируемая тема в те дни у меня с родителями. Меня просто заёбывали уже эти временные рамки, я мечтал остаться в парке без временного лимита и увидеть, наконец, всё. В воображении не унимались сцены, где-нибудь в кустах, в самой тьме, прислонившись к обоссаному стволу дерева,//// рпэуяяцзтпю нянмцви. Ысл ашй мжжбгх ояеапэр. \\\\
С каких-то пор я очень сильно возжелал определённую модель скоростного велосипеда, она была много где. Во-первых, собственно, скоростной — я ни разу не ездил, — а во-вторых, и сразу с задним амортизатором, пружина там эта. Как техэтаж в домах, я уже говорил. Такой велосипед был у Саши Емельянова, которого мы с мамой изредка видели по дороге к бабКлаве.
И вот один раз, одним вечером, когда было уже темно и мне надо было нахрен уезжать с площади домой, я там козлил на своём кроссе, а ко мне подъехал пацан на таком велосипеде. Кроме того одного случая прошлым летом, когда ко мне подкатил какой-то одноклассник из первого класса с кем-то, и я с ними катался по площади и на Персидскую, ко мне никогда до этого никто не подъезжал, не подходил и ничего не говорил, и это был первый и последний раз за лето, чтоб ко мне так кто-то подъехал. Там, на площади, в принципе, не было никаких пацанских тусовок, никаких подростковых компаний. Это была эпоха до Бэ Эм Экс велосипедов и скейтбордов в нашем регионе. Не было вообще ничего по этой теме нигде. Если где-то был пандус и можно было подпрыгнуть — это было счастье.
Ну и вот он подъехал, и мы разговорились. Он был явно из семьи типа Емельянова. Не нищеброд с пятьюдесятью рублями в неделю от отца. И добрый. Он легко предложил поменяться нам велосипедами и покататься. И это были супермоменты. Мы поездили по площади, а потом доехали до Стелы и обратно. Ехать было мягко — не то что на моём. Как на мотоцикле, наверное. Не хотелось с него слезать. Но уже было поздно, темно, мне надо было ехать. Мы поменялись обратно, решили, что увидимся ещё, и я уехал. Никогда мы больше не увиделись.
Я загорелся, и мне теперь стали нужны деньги на конкретную цель. Просто пиздец, не устану говорить. Какой-то сраный велосипед — и сразу смысл жизни. Столько дофамина и готовности во что-то погрузиться и увлечься, столько можно было всего достичь. Только бы найти своё дело, к которому есть предрасположенности. Но не было ничего и неоткуда было взяться, если тобой ни хрена не занимаются. Никакого смысла в этом счастливом детстве и опеке не было. И так было всю жизнь — очень много временных, финансовых и дофаминовых ресурсов. Но из-за какого-то одного безвыходного тупика — всё было напрасно.
***
.:::.
>>> Часть 46 текст 3. Темки с Артёмом,,, домой к Артёму и его дед,,, фокусы и нереализуемые наши планы,,, в спортзал десятой школы,,, кефир и бодибилдерство,,, загон по спортинвентарю и одежде.
.::::.
По Артёму какое-то время было затишье. С ним было сложнее — точнее, даже непонятно, как связываться, потому что у них, как помню, не было телефона в доме. Мы либо контактировали так, что договаривались о следующей встрече сразу, либо, если расстаёмся без договорённости, уже как получится: либо они к нам зайдут — в смысле, он с мамой, — либо совсем изредка мы к ним.
Когда после того дня соревнования они к нам пришли и мы воссоединились, он, пройдя из прихожей, вручил мне от его мамы новый игрушечный бинокль.
Пока мамки на кухне, мы сидели в зале и вымышляли темки. Мне нужны были конкретные деньги — по-моему, тогда это было тысячи три за тот велосипед. Бутылочная тема у меня уже была настроена, но с ней я бы копил несколько лет. Бутылки всё-таки стоили, я вспомнил, по двадцать–тридцать копеек.
Кроме всякой ерунды типа рыбалки и продажи рыб, идей у меня, конечно, никаких не было — всё приходило к бутылкам всё равно. Я тренировал всяческое мастерство: крутил нунчаки, жонглировал на двух руках тремя теннисными мячиками, и у меня была длинная гладкая ровная палка от какого-то дерева, которая была тоже одним из видов оружия в моих ниндзявских потугах — я её вращал вокруг ладони и снова хватал, простенький трюк такой. Но я также умел балансировать её на пальце. Мог даже на ноге. А ещё я мог делать фокус верёвкой — завязывать в восьмёрку, в какую-то петлю, потом пропускать конец и тянуть в сторону — и узел распускался в ровную верёвку. А также тот карточный фокус и пара других. Артём тоже что-то умел. И мы решили, что можем стать фокусниками — мы будем где-то делать представления, и нам будут подкидывать деньжицы.
На другой день я с ним встретился в центре в обед, и мы вдвоём пошли к нему домой — у него там была какая-то книга по простым фокусам.
Это были очень жаркие дни, всё как в детстве: как когда на пляж, как когда на Фрунзе — везде по городу играла музыка, везде мороженое, и меня сильно дофаминило, что что-то действительно произойдёт, что мы выйдем с уровня бестолковых пацанов-бродяг на что-то серьёзное — будет велосипед, деньги, и девочки обратят внимание.
Мы пришли к ним в дом, там был только его дед — как раз пьяный и, как Артём меня заранее предупредил, мог начать чудить. Тот меня из своей комнаты увидел и начал чудить. Ему взбрендило, что мне надо уйти. Но Артём умел с ним обращаться, преградил ему проход в нашу часть дома, а мне сделал знак спрятаться за занавеску. Артём сказал ему, что я ушёл, а тот его спрашивал: «Кто этот белый хуй?». Вскоре дед угомонился, ушёл в свою комнату и в люлю. Артём потом, смеясь, спрашивал, слышал ли я, как он меня назвал.
Мы сели на пол в их зале и начали читать про фокусы. Среди прочих был фокус с шариком подмышкой — нужно было зажать какой-нибудь шарик подмышкой, и тогда можно было заявить кому-то, что ты — труп, и в доказательство дать потрогать запястье, на котором не будет пульса. Артём его начал пробовать, а я не хотел даже слышать про этот фокус — меня выворачивало наизнанку. Я сейчас даже еле написал про это, настолько меня крутит от темы кровяных пульсаций.
Побыв фокусниками, мы начали спортивные упражнения с атрибуцией, имевшейся у Артёма. У него был ролик для качания пресса, и я там ездил, качался. Я уже несколько месяцев как без конца заходил в спортивные магазины — мне нужно было там хотя бы просто постоять. И вот с этого дня я ещё там начну жаждать и высматривать такие ролики.
Ещё у Артёма был какой-то массажёр для спины с двумя тычками по обе стороны позвоночника. Он на него лёг спиной и лежал. Потом он встал, продвинул его дальше, чтоб выше по спине. Говорит: «Чтоб ещё больше кайфа». Я дома стал мять себе между лопаток, и потом, в учебный год, делать себе массаж после школы и тренировок станет у меня ритуалом.
А потом, может быть, в тот же день (потому что, я же говорю, у нас с ним за всё время контактов с две тысячи второго по две тысячи пятый год было штук девяносто встреч максимум, включая дни детских площадок), мы пошли с ним снова на работу к его маме в школу. Мы сидели в каком-то маленьком помещении с окном, которое было как склад спортивного инвентаря, и там были какие-то палки — и мы, держа их двумя руками как мечи, изображали бой на мечах. А потом мы пошли в спортзал — в него был спуск по лестнице вниз, и там был канат с потолка, и он мне показал, как, и мы разбегались сверху перед ступеньками вниз и дальше летели как на тарзанке. Я нигде в жизни не катался ни на каких тарзанках.
Ещё чётко помнятся моменты какого-то утра — видимо, выходной. Мы встретились с Артёмом и пошли на набережную к Стеле — нам уже, в принципе, было позволено купаться одним. Он ещё сказал, что ничего не ел с утра и шёл, пил кефир, и объяснял, что он сытный. А я потом, вдохновившись ещё текстами из книжки про бодибилдеров, несколько дней загонялся по какому-то биокефиру из продуктовых магазинов и самостоятельно составленным спортивным диетам с белком.
Ещё с Артёмом, идя вдоль администрации, обсуждали фильм «Рэмбо», и он говорил, что в первом фильме весь прикол был в его ноже. Я с этим соглашался, но только я, кроме первого фильма, никакого больше не смотрел.
Я хотел всё больше спортивного инвентаря, мне стали нужны длинные резиновые жгуты, которые, отец рассказывал, можно привязывать к батарее и делать с ними бесконечное разнообразие упражнений для накачки мышц. Он ещё рассказал про способ, как в тюрьмах, в суперзаключённых условиях, можно качаться — просто представляя, что поднимаешь гантели, и напрягаясь.
Я бесконечно пытался стоять на руках, и у меня начали болеть мои спичечные запястья. Мне стали нужны бинты на запястья — я на тренировках видел, Витя такие навязывает. Я думал, это как-то поможет и больным запястьям, но больше я хотел просто для образа профессионала. Я также стал хотеть специальную гимнастическую майку, потому что я ходил в белой майке-алкоголичке, а профессиональная — это какая-то прорезиненная. Но ни хрена этого ничего, конечно, не было, и мы только с мамой прозудели насквозь уши продавцам в спорт-магазинах. Главной жертвой был магазин на площадь Ленина, дом двадцать — это наискосок от музея.
Я стал ходить на шоппинг на ярмарку и с бабКлавой. Была супержара, открытая вещевая ярмарка была адской сковородой, и мы там делали по многу кругов до упаду — я всё никак не мог ничего выбрать. Нужна была лёгкая спортивная обувь, чтобы мне держать уголок на брусьях на улице, чтоб делать акробатику в газонах и чувствовать себя ловко, в контроле над своим телом. Во мне ещё была эС эС эС эРовская спортивная эстетика, и мы в итоге купили мне самые простые синие кеды с белыми полосами по бокам. Они стоили копейки — и мне это дополнительно нравилось. Я в них, как обычно, до первого выхода на улицу ходил по квартире, гладил их рукой — синий материал казался приятной замшей. Они были на размер больше и без того моего большого размера, и мы с родителями иногда смеялись, что они у меня как ласты.
Если футболка, то я хотел, чтобы её рукава обтягивали там, где бицепсы, как у взрослых мужиков. Но этого не получалось ни в одной футболке.
На осень мне стали нужны штаны. Они тоже должны были быть с синими полосами по боку, но только я хотел, чтобы они сужались ближе к лодыжкам, а это только на специальных гимнастических — как у Алексея Немова, — которые тоже прорезиненные. Но на ярмарке можно было купить только всякий обычный отстой. Но я удовлетворился какими-то синими — у них были лямки, чтобы цеплять за пятку и не задирались. А наверх, чтобы они не спадали, вдохновляясь фотографиями из книги про советских гимнастов в гимназии, я попросил, и мне родители нашли ремешки, чтобы крепить к поясу штанов и нацеплять на плечи.
Что касается майки, в то лето стали популярными майки и футболки из сетки — в них ходили по городу те ненавистные отцу мужики, которые ещё в сланцах. Он это ненавидел, называл весь такой материал «стеклянным». В идеале отец хотел быть одетым как Клинт Иствуд в знаменитых вестернах — везде, где можно, натуральная кожа, шляпа, в куче плащей как лук, а в глазах — прищур человека, понявшего жизнь, понимающего развития на десять шагов вперёд. Мне купили не сетку, а вообще сплошное стекло. Наоборот, там материал и текстура примерно как сахарные или строительные мешки. Синяя майка.
***
.:::.
>>> Часть 46 текст 4. У Козлова вдвоём дома//// нпёпсэайэ з вплхйё\\\\,,, Козлов у меня и забоялся отца,,, стал собирать бутылки допоздна,,, социально-неуклюжие ситуации до невро-зуда,,, тайники бутылок,,, вечерний парк и фобии ночных людей.
.::::.
Это были дни, когда мама продавала гараж, который у нас до сих пор был в подземном гаражном кооперативе на Маяковской со времён Нивы, и она меня послала в сторону него с каким-то заданием. Я пошёл по Маяковской по стороне похоронки, и, не доходя её, там сразу было сборище людей с челночными сумками и автобус, и там был Козлов — он провожал свою маму в поездку на юг. Он позвал меня к себе.
Я доделал дела и пошёл. Его мама оставила ему денег на лимонад и закуски, и мы пошли с ним на оптовку через дорогу от его дома и что-то купили. Это было суперощущение — родителей нет, вся квартира в нашем распоряжении, только начало дня, и впереди будет ещё неделя таких же. Мы собрались отрываться у него перед приставкой и прочим. Когда прошли в зал, он вдруг выкинул из своей комнаты пятикилограммовую гирю прямо на пол, на ковёр. Я сказал: «Пробьёшь же пол». Он, с как всегда Эльчинской самоуверенностью, говорит: «Там два метра бетона», — и снова поднял гирю и кинул.
Мы несколько дней подряд по нескольку часов сидели перед его телевизором и играли в этого двухмерного Мортал Комбата. У него был какой-то справочник по комбинациям на джойстике, чтобы устраивать всякие фаталити. Меня это мало интересовало, да и после Кискиных и трёхмерных игр было очевидно, что всё это уходит. Мне больше нравилась атмосфера времяпровождения тут с ним, вся эта свобода и беззаботность летних дней. Когда мы наигрывались, мы начинали делать упражнения — он умело свои каратистские, а я неумело свои гимнастические.//// Ю ммслк йщ кюцэйз вплхзпъ. С кгвл ашйз пднщд пдйгикщд рпрпдиэ — ю рязжд гшг мв млпзи. Ь гл рёу ммп унбжк а ляъфлът йиюрожцвпйёу бгсоизт, кг еляы, зюй ммё мэёъяюэппю (мэаднлнв, мйяяиз, мл слйызм р лвлю ммё ашйз жж уклнйэ), а змслоът ллз ягцкм япсэаяяцзж оёпэиъаэз мозджлэйрь й эиуюл ж нмр а еювкссшз ялзе йньцли. Ж змвбю ь тяжгвй фйдк Йлёклая, ю лд ннкэк, б хей гвйн. Мвпллрпь мэ дам оанюмгкщд рпрпъ, б инпмпшу фйдк, кюнюмплр, вниедк богвбю оанюмгкм оазоюсщ бкжж, нк т лдам ющк ёяалтп бягпт — и джблрт. З мм ннорньлмл дам лрвёяяи нпртбю. Э вбн вядг онпэцзяюк, йэи ърн ряз, км лл кг еляи нюшюолдкжю. Лш рёвдиж кю бжбэлят з вплхзиж. Хквл вбн яъи гижмкгд, мл нк з адоъ ющк аъхг ё рпюпхг кю лвзк влв — олыслкт ннсжв. \\\\
В какой-то из этих дней мы с ним были у меня дома. Вечер, солнце, и мы у телевизора в зале, где я со своими нунчаками и жонглёрством. Мои родители оба уже были дома, на кухне. И у них, как это постоянно тогда бывало — то из-за супа, который они вовремя не прокипятили, и он прокис в нашем еле морозящем холодильнике Саратов, то ещё из-за чего-то, — что-то не заладилось, и отец там начал кричать, в духе, как я уже в прошлом лете рассказывал. Ну, напомню: он не мог спокойно, он негодовал, отчитывал маму, но всё это было не скандал, а просто такая его истеричная реактивность — и сценическая, потому что через мгновение они уже говорили обычным тоном и ржали... Но Козлов не знал этих повадок, и когда услышал, он запаниковал, спрашивал у меня, может, ему лучше уйти. Вскоре мы пошли в прихожую, и он обувался, чтоб уйти. А отец как раз уже был в обычном тоне, и он вышел к нам, и мы все о чём-то говорили. Козлов сказал, что его мама уехала на юг, и отец спросил, в какой город, и тот сказал: «в Красноярск». Отец говорит: «Вот это вот юг!» — и пояснил, что, скорее, в Краснодар.
Как-то раз где-то звучала песня Модерн Токинга — «Брат Луи», и Козлов сказал, что это его любимая песня. С тех пор она ассоциируется у меня с ним.
***
С какого-то дня я выпросил у родителей себе дополнительный час по вечерам — до полдесятого, или, может, даже до десяти. С этого момента бутылочная эпопея вошла в профессиональную фазу. Попробую разобраться, что мной двигало — дофамин собирательства и деньгонакопления или желание быть среди летних красоток. Можно точно сказать, что если бы парк был наполнен старыми людьми — то я бы этим не занимался. А если бы парк был полностью пустой, и бутылки появлялись там сами, как грибы — тогда бы занимался. Но в последнем случае это было бы в духе возвращения с гимнастики по Нестерова, то бишь ради возможности погрузиться в себя и помечтать о девочках. Да, мне обязательно было нужно, чтобы попутно добытническому удовлетворялся какой-то ещё интерес, связанный напрямую с моим главным смыслом всего занятия. Как и какие-то охотники, кто ходят на охоту не только со спортивным и добытническим интересом, а ещё и смакуют поэтизм уединения или хоть охотничью эстетику и живописное окружение по ходу дела. А учитывая, что моё добытничество было, как я уже сейчас сказал, и само по себе про девушек — ну, в том смысле, что деньги с бутылок нужны были для крутого велосипеда, выделения с ним из толпы и, таким образом, привлечения женского внимания, — можно, поэтому, сказать, что только девушки и были смыслом моего занятия.
Я стал ходить в парк пешком — с двумя и запасными пакетами. Конкурентов было немного, человека три стариков — всё-таки выжить на доходы с собирательства бутылок было, наверное, нельзя. Какие-то из них допивали из подобранных бутылок. Скоро, особенно когда сяду на велосипед, я там стану, в принципе, основным собирателем, а конкуренты как будто уйдут. Может, даже какие-то люди, ходившие в те годы в парк, могли бы вспомнить пацана на красном велосипеде, носящегося там с пакетом в одной руке — настолько я там стал завсегдатый.
Но сначала я был пеший. Я вскоре уже не стеснялся, и, когда видел пустую бутылку, подходил совсем близко к сидящим на скамейках и брал её прям в сантиметрах от их ног. Несколько раз были нелепые ситуации, когда я собирался брать бутылку, а мне поясняли, что из неё ещё пьют, — после чего я долго не мог избавиться от неприятного невротического осадка. Вспоминая такие социально неудобные ситуации дома, мне приходилось даже долбануть себя по лицу, чтоб избавиться от невротического зуда. А изредка кто-то, наоборот, подзывал — чтобы я подошёл и взял допитую бутылку.
Я вставлял один пакет в другой для прочности. Если бы прорвалось и разбилось на виду у всех — то конец. Банки я тоже теперь собирал. Я их брал, отходил от людей, выливал из них — ну, как и из бутылок, если что осталось, — и сплющивал своим ластом — движением как пинок по мячу, только не пиная, а свозя банку по верху, что она складывалась в самую компактную форму. Когда пакеты переполнялись, я сносил улов в уже привычное место под ёлками возле Стелы. Их, в принципе, там было видно с тротуара, но пока ещё ни разу складированное не пропадало. Возле Стелы была самая бутылочная окрестность — скамейки и ограда набережной, на которой компании сидели вплотную друг к другу.//// Хдй олёёв б адфгп, свк иьгвз орякмбёйноъ пюй кмлбн, цпм кжйпм ред лд манюшэй ялзйюмёэ кж кю зюйёу омаёояпгквз юссшйнз, ё ю лд псвпмьйрь — ж ммгюжпэй о жвккё лвегр млб, ж ющбэй я сэизт олёзужют, фрн, дойз яъ ннблюи влйняс, рн сбёвди аш снсрш мэ гватхид аёёаты мэ оьрмэвхэры йдп пэлыхг ё авпоиюскм. \\\\
С темнотой там становилось всё совсем по-взрослому, и я уходил. Набережная превращалась в совсем другое место, становилась предельно чужой. Заложив под ёлку последние бутылки и взяв то, что смогу утащить, я спускался в парк по съезду к мусорке и дальше шёл по аллее к ротонде. Справа, в глубине парка, под редкими фонарями на всех лавочках были компании, и возле них — кучи бутылок, которые я бы хотел взять, но нужно было домой. А слева был тир, и у его стен, держа сумочки друг друга по очереди, на корточках в полутьме ссали бабы. Я воображал всех этих ночных людей криминальными и аморальными, могущими меня похитить на органы, абсолютно безразличными к тому, жить мне или нет. Я думал: попади я сейчас тут в какую беду — никто бы вообще не стал меня спасать, как меня бы спасали (как я представлял) дневные люди. Словно всё это было «Баффи» — с обычными людьми, превращающимися ночью в вампиров.
Я бы тащил свои тяжёлые пакеты с бутылками в самом взрослом центре парка и, войдя под свет фонаря, проходя мимо скамейки с компанией, встретился бы взглядом с какой-то бабой из них, и она бы сказала остальным: «Смотрите, какой у нас здесь пупсик». Все бы прервали свой кутёжный ржач и обернулись на меня. У баб — глаза чёрные от макияжа, губы накрашены в алый, изо рта валит дым. Мне бы сказали подойти.//// Э ющ лрорпсёй оанё лвцйё з яплпзипю яддюсщ. «Вднезпг вбн!» — йпм-пм ющ зоззлти, ё лвлю яъ ртп ёв ртаяпжкё приз инам-пм орньачвбн лдеюлврмл бл сщкд. Ю яъ мслобэйрь нп жвккё, япе яъ анзота оводягпксклпы. Лвлю яъ ннблдойз и оияйгизг, э ющ ллдйгк ж еюгшуяипю мс някжйё. Бгбзж ющ оияеюкё: «Хсл, охзпюк пдюэ яёплпкшк? Пснючкм югж кяймцзж? Лябм ющкл рёвдпъ бмлэ з пллрпвры Иянитхс ё Рпгоэцйр», — ё бог ющ неяиж. Исл-сл аш рзюжэй: «Алйыхг пщ ом оанёкз онбжсвйюйж кг разбжчщпю». Я лвлю яъ ляожкщлн акёйз иязмд-лзюсгщ влоызмд ж змбэомл-риюгзмд ннжйн, нп йлрннмвл ю ннпгпьь зммпониъ кюг пблжл рдимл. Т кдкэ ющ ящрзюйёаяим огпбфд жж бпрвз, ю яъ сллйюи нпнторзпъ йгмь глкнж, еаяи лэкт «лэкнфинж» — сэи, ияз ю лззмвбю вд кг еаяи. Ллз яъ кмв цпм-пм амслазиж, ж зрн-рн пйэёяи: «Ёяпимёрд глр плр, ю пм лл огифюр ятбгс ипёхяпъ». Йэияь-сл гвайэ мэикллзиюрщ аш, фгпвё фрн-рн нднгчэбмрйя — ё лкг ющ еюсзлтиж нмс иязми-рн рпьнйлз: пйямжщ кщьшёгрь риджш ю яъ сёв мёхдам кг нюжижцэй. Аплвд яъ агэйдзг хйз кзижхёммвоъ, з э ющ йщцэй ёк, лн ммё чиж я гнсврь орннммр, юсгпм кжцвбн лд пкшцяп. Йюлэ нбжм ояе лкг оияеюкэ: «Кзижхёэ — ьпм мгпящд яяквзпщ». Лвлю яъ ннимёёйз ж моздюкё й пйэкджид. Йпм-пм ющ оияеюк: «Япе, свнднъ бгпджсв дам зодмин», — з э ющ ммсвоюи рлёмэлзв нп тдюрэ, ё алйыхг ющ кжцвбн вкь лвлю лд яъим ред лззмвбю. \\\\
***
.:::.
>>> Часть 46 текст 5. Эпизоды днём у площади,,, пытаюсь прыгать на велосипеде,,, о пивных бутылках,,, купили мне футбольный мяч,,, с мамой в футбол,,, с Гужиком на пляж и ко мне домой,,, мама социализируется ради меня.
.::::.
Пара эпизодов в районе памятника Ленину в середине лета. Первое — это мы шли с мамой на ярмарку, проходили заплёванный сквер перед ней — и вдруг внизу на бордюре наш дед. Загорелый, сидит, улыбается. Говорит: «Здрасте». Мама мне говорит: «Пошли, пошли». Площадь Свободы, дом три, возле которого был тот сквер — это, кстати, здание, в котором была женская спортивная гимнастика в мамином детстве. Мы туда тоже тыкались, пытаясь узнать, сохранился ли там зал и можно ли там как-то заниматься, но ничего не было уже.
А второй эпизод — это мы сидели на аллее со скамейками вдоль площади, недалеко от трибуны и лицом на главную сцену. И по ней ездил пацан моего возраста на велосипеде. Сцена — высотой с мой рост, напомню. И этому пацану, представьте, сбрендило оттуда спрыгнуть на велосипеде вниз на асфальт. Он ещё сделал это с небольшого разгона. Он моментально нырнул первым колесом вниз и грохнулся на асфальт. Каким-то образом он не убился и даже смог укатить велосипед. К нему даже никто не подошёл.
У меня в это время тоже манифестировало велосипедное прыгание. Помимо позорно низких взлетаний на том пандусе, я позорился прыжками вниз — с пятнадцати–двадцатисантиметровых высот максимум — а также без конца тренировал прыжки в высоту неправильным путём дёргания за руль. На десять сантиметров я подпрыгивал. К концу дня у меня болела вся спина от этого дёргания, и дома я потом лежал, себя массажировал. Ну, в смысле я делал это неправильно. Я не знал пока ни о каком баннихопе, не видел этого пока ни разу. Лучше бы и не увидел, но об этом — в будущем. На площади я был единственным постоянным велосипедистом и единственным вообще, кто пытался делать трюки. Я поэтому считал себя крутым. Блаженные годы.
Была жара, и во всякий вечер, который был не целиком посвящён бутылкам, мы с родителями ходили, как всегда, на бетонный спуск у Стелы, а потом они в основном шли домой одни, а я оставался собирать бутылки. Я знал уже все напитки издалека по форме. Давали деньги только за коричневые пивные от отечественного пива, как Балтика, а за всякие вытянутые типа Велкопоповецкого Козла не давали ничего. Часто бутылок не было, но я уже заранее смотрел, на каких скамейках кто что пьёт, и надо было промотать время. Такое, видимо, запретили в стране вслед за казино, но в те времена были постоянными акции «Найди под крышкой приз» — как в пиве, так и в кока-колах. Никто в это не верил, но я всё равно переворачивал крышки и смотрел. Пальцы пахли кисло заветренным пивом. От Артёма ранее я приучился со всего размаху кидать об асфальт и так взрывать недоиспользованные зажигалки. Коробки из-под сока с трубочками тоже можно было взорвать, стукнув по ним ногой, а иногда там ещё был сок, и тогда им забрызгивало вторую ногу. В общем, было чем заняться. У меня появилось ещё одно место складирования — в кустах в клумбе уже на стороне парка между Ротондой и луна-парком. А днём я отдельно приходил и носил отсюда, сдавал.
***
Это была середина июля, и в какой-то момент мы с мамой купили мне футбольный мяч. Он был классического дизайна — с чёрно-белыми пятиугольниками. Ближе к вечеру мы пошли с ней за Дворец пионеров — там по пути от него к детской площадке была так называемая коробка: асфальтная площадка, ограждённая невысоким забором. Начали с ней там играть. А с кем ещё? Козлов не имел склонности как к велосипеду, так и к футболу тоже. Своеобразный был Козлов. По Артёму — просто опять затишье, пока они к нам не придут или случайно их не встретим в городе — мы и не встретимся. Других знакомых не было. А с чужаками я бы остался без мяча и последней уверенности в себе. Несколько раз мы с мамой так ходили в эту коробку.
Ну а потом, насмотревшись какой-то рекламы с футболистом Рональдиньо, который там чеканил мячом по-всякому — я начал мытарство и с этим. Весь день до выхода в парк я был в зале и чеканил этот мяч как проклятый. Мой рекорд был в районе десяти ударов. Иногда удавалось начать его подбивать, не наклоняясь и не беря в руки, а накатив на ногу и подбросив — и тогда я чувствовал себя совсем крутым. Но в основном, конечно, ни хрена не получалось — до конца лета я буду пытаться.
Я говорил, что мы обменялись телефонами с Гужиком, и пару раз мы уже до этого времени созванивались и о чём-то говорили. Ну а теперь, наконец, возникла тема, что они приглашали нас встретиться на пляже. Скорее всего, там даже наши мамы созвонились, потому что была прямо подготовка. Они любили приехать пораньше и провести на пляже целый день. Это было ещё прохладное утро, и программа была в том, что я пойду туда к ним один, первым, а моя мама доготовит еды и подойдёт следом. Я вышел через Памятник солдатам и шёл по ещё малолюдной утренней набережной — это было суперсостояние: наконец-то идеальный летний день целиком впереди, потусить со старым знакомым полноценно вне долбаной школы. Мы встретились снова на их, самой дальней части пляжа. Они там теперь были даже ближе к деревьям, которые росли там совсем в конце. Туда ещё некоторые помладше ходили какать, а мы — писать. Я никогда в жизни не был в платных биотуалетах. Позже подошла мама, и взрослые там сидели, а мы с Гужиком теперь полноценно купались и гонялись по песку. Когда он вылезал из воды, он делал дёргающееся движение головой вбок, чтобы вылить воду из ушей. Я так никогда не делал, но позже попробовал — и действительно, есть смысл: приятное чувство, типа как похрустеть суставами или выковырять козу.
Там снова был какой-то крутой и кабанистый парень, и Гужик снова с ним наладил легко контакт. Гужик его назвал «Халк», это в то лето появился такой фильм про какого-то зелёного человека-мутанта. По этим двум эпизодам, и, может, каким-то ещё — может, даже просто тем, что он увлекался какими-то футболистами — мне показалось, что у Гужика была тенденция увязываться за физически развитыми взрослыми парнями. Наверное, они просто вдохновляли его, как меня вдохновлял Слава на гимнастике... Наверное…
Там у кого-то был мяч, и мы играли в футбол с тем парнем и кем-то ещё. Но потом владелец мяча с ним ушёл, а был ещё только обед, и было решено, что мы с Гужем пойдём сходим к нам домой за мячом. Это было ещё лучше, чем встретиться на пляже. Даже лучше, чем с Козловым, потому что теперь я был проводником, гидом, вёл в свои владения и принимал гостей. Я вот этого всегда хотел с ровесниками. Это со взрослыми пускай будет инфантилиум, как тот день, когда я читал «Гарри Поттера» у тёть Лены. А с ровесниками хотелось быть взрослым.
Я и дорогу выбрал не по набережной, с извилистостями через луна-парки и всякий детсад, — а взрослую, замашиненную Петровскую, ведущую прямо к дому. Мы прошли по ней, мимо окон Козлова, и после детсада завернули во двор. И когда мы шли вдоль подъездов моего Титаника, там из среднего подъезда, в котором жила Люба Седнева и бабушка Козлова, к нам вышел и доебался пацан. С этим пацаном у Козлова были мимолётные тёрки, когда мы тут проходили друг к другу домой, и поэтому этот пацан знал и меня. И вот заодно он теперь доёбся и до того, с кем был я, — и он то ли наплевал на Гужика, то ли ещё что-то. А Гужик, как всегда, и не мог ничем по-пацански ответить. Мне было неудобно, что у Гужика поход ко мне теперь свяжется с этим инцидентом. Мы зашли в квартиру, и мы не стали разуваться, прошли в зал за мячом. Это снова было новое, необычное чувство. Из серии — как первый раз целуешь девушку. Делаешь что-то, что так долго казалось невозможным в реальности. Ну, в смысле, настолько географически далёкий приятель — и вот он в зале моей квартиры. А из маленькой комнаты вышла Мурка. Он наклонялся её погладить и говорил «киса». Необычно, мы с мамой говорили всегда «киска». Ну, мы не стали с ним задерживаться, взяли мяч и вышли. Он ещё спрашивал, как быть с тем пацаном. Я сказал: «Обойдём вокруг дома», — и вывел нас из подъезда налево, и мы прошли по Льве Кассиля до Горького и по Петровской обратно до пляжа.
Ну и мы играли там в футбол с тем Халком, а потом вдвоём. Гужик мне даже что-то пояснил в плане техники, что по мячу надо было бить внутренней частью ноги. А я всегда любил — ну, когда в ботинках — пинать мяч носком, чтоб он улетал на максимальной скорости. Мне, кстати, пару раз за то лето давало мячом в дых, что я не мог некоторое время дышать.
Таких встреч с Гужиком на пляже было, наверное, три или четыре максимум. На последние мама уже не ходила — я же говорил, у неё не было сильно общего с ними. Там была обычная традиционная семья, в которой, скорее всего, были настоящие романтические чувства между мужем и женой, и где главным был всё-таки муж, который хотел зарабатывать. И где у Гужиковской мамы были здоровые близкие отношения с Гужиковской бабушкой, будто та была ей мамой (бабушка была по отцу). Ну и сам Гужик был без трудностей, стандартно плывущий по течению. У моей мамы этого ничего не было. В отца она вляпалась — это был не стандартный мужчина, а чудак, никакой романтики у неё к нему не было, просто весельчак-сожитель, к которому она снисходила, просто потому что он был мой отец. Близости ни с какой родительской фигурой у неё не было — это тоже была не знакомая ей вещь. Ну и я, который с такой невротичностью — уже понятно, что катился совсем недалеко от лунки пиздеца. Она всю жизнь потом рассказывала, что её звали Кискины, Шурыгины и другие нормальные семьи на сближение, но она отказывалась — у неё с ними не было ничего общего. Она, в общем, всю жизнь себе изуродовала связью с моим отцом — она так и говорит. А связаться она только с таким и могла, только такой ей тогда и нужен был. Она понимала, что всё происходило только так, как и могло происходить, поэтому скоро она начнёт прекращать всю эту глупую борьбу против природы.
Последние дни с Гужиком были целиком проводимы в прыжках в воду с малюсенького причала для лодок, который там был, где пляж заканчивался. Я прыгал сальтами и по-всякому. Кто-то там с нами прыгал ещё. Ну вот и всё.
***
.:.
___Часть 47.
___Часть 47.
.:::.
>>> Часть 47 текст 1. Дракула Брэма Стокера и мои фобии,,, "Анекдоты заветные",,, бабВаля бесится на меня с мамой,,, Алина на бабВалиной даче и идиллические фантазии о любовном сексе,,, Серебрякова фригидная.
.::::.
С детскими площадками и энгельсскими темами давно не было бабы Вали — и вот я поехал. Не обязательно на этой поездке, может, и на предшествующих, я отсмотрел у неё по телевизору фильм «Дракула Брэма Стокера». Детский интерес к вампирщине, конечно, давно прошёл, внимание осталось только//// ля лдзонсмаоизт снжвагпэу, лт рн грпъ кю ркзнюмёж, бпляят, кс ё мэ рвиррюкщлът ругмэу. Ряй ашйя лдяонпжжёотычяь лвлю ря ыплрзфгрзюю пхвля п подйэ яюлмжпхюлё, змслоъв олрнй дцд ящоёйз ккэвдкфя, олрнй квпаёэмоияь ругмэ б пябс ё дюйю рнж мёкулкякэшвз нщёвз ююаш р малонплдй. Ъря оъдюю яяюю ред ж фгкладзмл аъайюбгкэ йэи потм, э бэкоёонй б пйигов р ккэвдкфдй — ж омбогл енмю, лт ж ь б мацгл ары ёёёмщ боннйжмэй пг офдкщ ё йэи лля якваякскэ йнмбщь ёён осэ. Ърн жлвлмл ьиглвлс ккэвдкфдя б рдт ругмэу кгбнмсёёзнмбэй юмкщцд арвбн. Бёлдаодп рпоятмб ннижйижмёиз, пвёмё оёпызж, аннсэцжф рдюэ я гвррпад фъаюмли ё слбн, цпм йюлэ рлзггр о тйю ё арвдп алйыхг кг йюллз, плвцяклът, впсвпсягмкм, п эврзжл пдзптэйыкщл аквхдкждй й рязми яяюг, ияз сэ дюйзяюю оъдюю Йэож.
\\\\Ну и ещё в этом фильме были сцены в старинной психушке с усмирительными рубашками. Я эти кадры уже видел в рекламной заставке перед «Годзиллой» — тем моим любимым фильмом в районе первого класса. То есть я про сумасшедших по этим кадрам знал ещё с тех пор, ну а вот с просмотром «Дракулы» окончательно узнал о существовании психушек.
С бабВалей мы снова поехали в тот дом, относящийся к их родне, который в частном секторе где-то в гору от Сенного рынка в Саратове. Это было снова связано с тем, чтобы посидеть с маленькой дочкой той тёти Светы, пока её не было. Там был видеоплеер, и мне можно было смотреть, что там было. Там был фильм «Матрица». Я его вообще не понял и смотрел просто ради трюков. Хотя он был уже давно на слуху и во всех кассетных прилавках, которых, кстати, скорыми темпами становилось меньше и меньше.
Ну а ещё в той поездке, в тот дом, у меня в руках оказалась книжка//// «Якгйбмсш жэадплъв». Арв — ля рдйс огйою. Ряй мв ашйн нднгалоя ж кжйэинам омбогл ояеапэря. Мл бод нюбкм пюл яъиж кюлгиз, з э янднаъв оллюи, фрн грпъ огйо з а ммор — нн ипэзмвз йгпв сэияь уэлсэёзь. Мйэо, впкё аш дцд, инкгцкм, нпёёмэры, цпм огйо б нпёлхёнд птцгрпатвр, э кюцэй мммёкяпъ, хсл «омрэры» — ысл мв внсалг ящпэедкжд ж ммчиюю тякряежю, я одэйыкмрпъ. Лд кнайн яъпъ пюй кмлбн юмвиглрня бл беонойнй рюмпкжйв якгйбмсла, гриж ющ ърн яъим ящгркйлз мюхэлня зе оэфякпйлбн пннрзню ё увзйлаът ёромэйня, зюй рнп зе олгжбиз ля ьв бнб мэёяб, змслоъж лкг зюжэйрь увзйлаъй. Юмкщцзкпсям элдзвнпмб э кг мммёкяи. Ющкл онм ммпрхззю Недяпйлбн, онм зюйёу-пм асрэоня. Ь мв жкюк ж кжйлбгэ ол рвз бгмщ богл ысёк кг ёлсводомбэйрь. Йлд ёяммлкжкэпы рплзйэ якгйбмсла. «Пдгбоизж рвй я оланеит ж оияеюк: “Понаюи!” Ькшёи ммснмвэй ё рзюжэй: м-ам!». Р гнсвлбн яъим оитфлнв мэхяим мон анвлмлбн, з э мгпвхзпщбэй пмкщин инкфняит: «Зюй а пглкмсв мэзсё биювэйзцг р ёвлшёлъ? Мэвн адерз няиъхвк мм ммжяммлхмёит амёё бм ярннмвл швйцзю». Ю лз упвля гвл мв оллюи з ёяужйижкоэ л мгк бслэры. Цводе рзмкщин-рн кдоэхва ь пвцзи, фрн ысл ашйя мовхяпия ж ёкдимрщ б азбс «аслояь швййэ», унпэ кгтдгкё сэинж онжлёрзялъж эймп ятбгс а пми имёейв. Км огифюр бтайзи, ё нзюжэйноъ, ысл ашйн ияз-сл ряэжэлн п нюжюмплк лотджю, з арг онюбёйыкм. \\\\
Я как-то капризничал у бабы Вали, что было крайне редко в бабвалиуме — каким термином я могу назвать гощение у неё и весь свод ощущений гиперопеки ею, — и она впервые вышла из себя. Мы ехали на дачу, выходили из квартиры, и она не разговаривала, а на остановке под домом даже дёрнула меня за руку. Но вскоре мы помирились. Её нетерпение, я, естественно, уже понимал, было связано, конечно же, с нашим с мамой, как она видела, равнодушным отношением к отцу, периодические уезды которого от нас бабВаля, как я упоминал, воспринимала маминым выфутболиванием его, а маму — с её «чёрствой» бабКлавой и имением у них накоплений (у мамы, в отличие от отца, даже своей квартиры) — полностью ответственной в разладах. В принципе, бабВаля уже давно была бы рада, чтобы отец нашёл другую женщину. И вот тем, почему он никого не находил, наверняка в её представлении, было то, что он хранил верность нашей семье. То есть, опять же, мы виноваты. По-простому говоря, бабВаля дулась на нас за то, что мы не ценили отца, а он из года в год тратил на нас свою жизнь.
Мы приехали на дачу снова на несколько дней. И там снова была та девочка Алина с соседнего участка. И в это лето я её возжелал. Я опять кидал в доску нож, и она тоже, но часто я садился на видное место, на тот стул-гамак из раннего детства — и читал книгу с анекдотами. «Читай книжки». Ну, давайте проверим. Она пришла в какой-то момент спросить, что читаю. Я показал обложку. Она подняла голову понимающе. Мне надолго после этого будет казаться, что слово «заветный» ассоциируется с сексом, и я использовал его в переписках и текстах в таком контексте, вряд ли поэтому донося до читателей до конца то, что я имел в виду.
Мы были на даче несколько дней. Наверное, опять приезжали Лариса с Аней и Иваном. В какую-то ночь, наверное, была какая-то аномальная жара, и в железном вагончике бабВали было не уснуть, мы ушли ночевать на участок напротив — к той Марине (та молодая ещё женщина, но уже мама какой-то почти взрослой дочки). Я всё читал там свои анекдоты при свете тусклой лампы. Я, наверное, обращался к этой Марине на «ты». Я её упоминаю, потому что она ещё будет в конце.
Я воображал поздние посиделки там, на даче, уже за полночь: сверчки, комары, тишина, наши взрослые сидят возле нашего вагончика за столом и болтают, а мы с Алиной проходим внутрь — баиньки… Нам разрешили в одной кровати, а все взрослые потом уйдут спать к соседям или куда-нибудь ещё исчезнут, но недалеко, чтобы приятная опека, комфорт и бабвалиум фоново оставался. И вот мы на постели, у нас тут лампа с абажуром, жёлтый свет, но разглядеть можно.//// Къ скшяявкрь, р мвд пюйёг бгбёхыё цвосш кёфя, номавлмл йлбгэ тищаэгсоэ — тдг тмцвррь ашпснгд ажьры ге бнимбзс я нюг нсйё з ляфюсщ нюхллизяюсщ. Км йщ кюцёлявк фрн-лзюсгщ гнсвлг: ядндл кны йкжвр р юмвиглряйж, йнджлоэ нэглк фжсэры. Оигцл й нквхт, сёузв влйною, пкрхяжлъв онжйлпмладкжю. Жэ йкжвлз кг яжгкм, лн ияз арвсл нкю понаюдп лвлю няиъхэкз лна. Элдзвнп онм хгуэ з пдзодпюпхс — «япсэй ямонмр»… Окдхлн… Мл тдг ммжблн, лш торяим лрйёвъяюдйпю ж окнпозй б ннпмкли… Имёбт сёв мв гвоёр, э нкю, соводяцзоъ, арг сэи ё рпмзп… Игёёк ймкфю, вътюмёэ ё дбая пкшцмшз амклп яёплпкшу олянсёё… Ё срр — гэед лдмммьрмл йпм мгпящи — ммблояфжбэгл йзум з кёфт ж угкрглоэ… Жмпгпвпмл, зюйёг пюл мшрчдкжю. Ллемл кё тбюпёрыоэ бота н впрбя ётююлё, ё йэи ющсщ р кдхюэцжлёпю лноюлё? Э цпм зммзодплн вдиюсщ вряяйж, лябм фрн-рн арэпъяюсщ?.. Мёхдам ърнам кг ьпмл, км йщ ред ннягпкскёпы впрб з гнсвр, офдмжкёпы а лящьрзьу ё цпм-пм бгкэгл. Йэи-пм нюж кяйю амблозию, хсл б ысёу бгкэу япе пяйм омалз ммийдсоэ. Э монигж и Эйзкг ммг кяжит ж айядс мм еювлодими поёлд… Р лдж ю ннилнорыы мэ пэамшу — з с кге, з с йгмь ьпм мгпящи ояе… Йщ мозяпсэдл, цпмаш нзммфюсвйыкм орюкссщ р лдг лэзйр… Лля арь тищаэгсоэ лр охяорыь олйнями якёёнорз… Мэинкгх ммэ мремэ йэи дгмцжмэ, э мв йэи змлмюмщммхю бйю одюэцвпсяю, ж кг ммжломёит, я внорнжлнйс мюхэлт, йлрннщи вдиюдп уиэйё з пноиязжбэгс пяиъслк о оводзйябжмш… Ь след пмьй оаны рпгйиэмксэ кяжит, з рндг еювлодищи, з къ пмлая пхвнкьглоэ я нюшюпжют… Мозонтоиявк потощ, э ред ёянюмвг ющк а модегпяюсёад, з с кюр ляфжмэгсоэ огйо…
Йлнамвл ю гшг мв жкюк. Мё онм зоняъ р гварпадклзу, кж зюй лямэкёаяпъ модегпяюсёа. Ж ммйэ мв оллзйюк, цпм поятюсщпю йедю ижхлк з кёфт п ящсьлтпщлё млбяйж ялзе мв олйтфжсоэ, хсл бтмг а ёу мжрщит — олзес. Э бслэй, афлв — рмгпввз, гркяи, ймёкм поятюсщпю, рпмю йзумл и ижхр.
Э кюлкмвл квбцв онггоряяйюи ьпс Эйзкс ом йлнж б ннордиж, хдй Рводюоюзмбр. О Рводюоюзмблз я уэлсэёзьу, ияз ю бнямпёй, къ лззмвбю кг монбазкглоэ бюкщцд псэвзё онжжкюбэлзь б йэюаз, рёвю ля пйэкджид ннб улляндл а мюпзг. Вядг я уэлсэёзьу Бючэ бвхмл ллонежкэпы, цпм-пм вд кг рпснюзяюкл. Км йлд нплвниеяим ющсщ дг мэвн. Нкю дг юйздг япдт, ь ёв, мм нюроияеюл кяйщ, жвнюк п кги а бмоэкюплнй гвррпад ияз пэё я ьпмл нянид, б икркаэу. Ннфрз лззмвбю ь мв блманюёэй огйо р Пднганэйланж, змвбю бонфжк — япдавя яъим фрн-рн рзмю пгф вбру «ояеапэрмшу» вдямцви, жкё сву амкшу ююа п нмлюжйэкз, зиж ямс рдмгпщ Яижмэ — ж ижчщ р лдж ашй иьаламшз, «мв рпояхлъж» огйо. \\\\
.:::.
>>> Часть 47 текст 2. К Шмыркевичам первый раз,,, элитус изнутри,,, знакомство с Симой и с ГТА Вайс Сити,,, начало эскапистской ГТА-мании.
.::::.
И в этот приезд к бабе Вале состоялось ещё одно событие. Она уже долгое время рассказывала про каких-то богачей, у которых она работала. Какая-то просто семья. И она всё рассказывала про какую-то девочку там со странным именем — Сима. Она ещё говорила, что они — евреи. Я плохо представлял, что такое евреи. Вкупе с именами и фамилией я воображал совсем экзотическую внешность. Их фамилия была Шмыркевич — так мне слышалось, и я произносил в детстве с ошибочной «ы» вместо «е». Отец был директором сети появлявшихся по Саратову тогда частных медклиник «Ди Центр», которая позже будет самой большой. Было известно, что круг его знакомых включал даже мэра города. В общем — серьёзный. Ещё он знал дядь Серёжу. И вот то ли её незапланированно вызвали, то ли это бабВаля сама хотела, чтобы я у них побывал (скорее всего), но в один день она взяла меня с собой. Солнечный, летне-саратовский, жаркий день.
Я не представлял, куда мы едем — всё та же тема, что пока не увижу — не пойму. Ранним утром, ну, ранним для летнего каникульного дня — часов в девять — мы приехали с бабВалей в центр к Крытому рынку — и пошли по Кирова. Она рассказывала, что это будет коттедж, и я не представлял, где в этом месте города мог быть коттедж. Мы завернули налево — на Вольскую, мимо главного Книжного, мимо ТЮЗа. Дальше по Вольской, кстати, на углу с Гужиковской Киселёва в то время уже был первый в Саратове магазин «Интим», и я из фильма «Амели» примерно представлял, что там продаётся. После ТЮЗа мы перешли дорогу и свернули на тихую улицу Яблочкова. Мы прошли метров сто — и тут, в кирпичном хруще двадцать дробь двадцать два, была арка и ворота с домофоном. У бабВали были ключи, и мы прошли. Во дворе слева был двухэтажный коттедж с клумбочками перед ним. Черепичная крыша, мансардные окна. Он был угловой и на две семьи. Во дворе и без того была тишина, а как вошли — и тем более.
Как заходишь — там особо и не было прихожей, по паре ступенек вниз слева было сразу студийное пространство с большими кожаными диванами перед огромным телевизором, каких я не видел ни в одном магазине телевизоров. Там же был и камин, а рядом стоял велосипед, на который я копил. Ещё было пианино. Там, внизу, был ламинат — я первый раз ходил по ламинату. А тут, в прихожей и потом на кухне — элитная тёмная плитка, подогреваемая, даже летом, тёплым полом, по которому я тоже ходил первый раз. Прямо куда смотришь, входя в дом, был туалет для плебеев на первом этаже, а со стороны зала вверх, над этим сортиром, начинались ступеньки, закругляющиеся на сорок пять градусов ко второму этажу. Входя в дом, кухня была справа, а также к ней был проход и с другой стороны — от лестницы и туалета. В той дальней части, вроде бы с французского балкончика, был вид на миниатюрный, тёмный, зелёный дворик с плющами и всё такое. Было приоткрыто, и внутри от утреннего сквозняка колыхалась белая занавеска над этой тёмной элитной плиткой. Кухня была небольшая, там была барная стойка и барные стулья. БабВаля уже суетилась по другую сторону этой стойки, пока я ходил, осматривался. С кухни также была дверь ещё куда-то — потом я узнаю, что там небольшой бассейн, бабВаля мне пока не рассказала. Хозяева ещё спали. БабВаля сказала сесть на диван и поздороваться, когда будут спускаться. Я сел на боковой диван спиной ко двору и лицом на камин. БабВаля рассказывала, что в день рождения Симы тут была вечеринка, и Сима пела в караоке, подменяя имя в какой-то известной песне своим.
По-моему, в итоге там по всему дому заиграла музыка-будильник, потому что потом со второго этажа начались звуки, где-то вдалеке шумела вода. Вроде бы первая спустилась мама. Русая загорелая женщина. Поздоровался. У меня было предвзятое отношение к главному хозяину там. БабВаля даже в рассказах постоянно пресмыкалась перед ним. Пару раз от неё были рассказы, как она ему чем-то не угодила, и он ей не заплатил, и лишь жена, отдавая ей блюдца, всунула между ними пятисотрублёвую бумажку. Мне вообще воображалось, что он какой-нибудь бандит, потому что мама, знававшая по проектной работе крутых хозяев коттеджей, привила мне этот стереотип о том, что где большие деньги и коттеджи — это всё бандиты. Как минимум, я всё детство считал, что он вообще не медик, а просто бизнесмен, как наш дядя Ваня, и просто организовал эту сеть медклиник как бизнес. У меня поэтому, в общем, был фоновый нервоз, находясь там.
Ну и вот дальше спустился он. То ли в домашней майке, то ли вообще без — весь волосатый и кабанистый. Тоже поздоровались. Они все шли на кухню. И кто еврей? Что значит еврей? Я до сих пор не понял. Я ожидал какую-то страшную девочку. Но, спустившись наконец вниз, будто в пижаме, Сима оказалась симпатичной блондинкой, такой же, как и её мама, Абба-вского типа. Загорелая, стройная. Моего возраста. Она была красивая, но я не могу выражать впечатления таким словом, потому что его я применяю обычно к тем, о ком я сразу могу начать мечтать, а между Симой и мной была такая пропасть, что смысла мечтать совсем не было — только фантазировать. Мы поздоровались.
Дальше они завтракали, а потом главный ещё проходил в зал, и бабВаля подходила к нему и спросила: «А тот пирог прошёл?». Речь, как я понял, была о творожном пироге, который она готовила и дома, который можно проглотить только запивая чаем. Она им его сготовила на днях. Он отрицательно повертел головой. Потом Сима вышла в зал, мы, наверное, уточнили имена друг друга и дознакомились. Она сказала, у них есть компьютер, и пригласила с собой наверх. Наверху в коридоре было мансардное окно, направо — её комната, родительская спальня и дорогой туалет, а налево — кабинет отца. Мы пошли в кабинет. Он был на теневую сторону, небольшой, на полу был серый ковролин — я первый раз ходил по ковролину, — сбоку был диван, а у окна — стол с компьютером. На стене были в рамках за стеклом какие-то кинжалы, как помнится, или что-то другое коллекционное. А на полу, на ковролине, валялись пятирублёвые монеты. Это больше, чем сколько стоил проезд в двести восемьдесят четвёртом между Саратовом и Энгельсом. Мы сели за компьютер.
Мне не помнится, чтобы их Виндоус отличался интерфейсом от нашего, но, скорее всего, я просто пропустил заставку, и это был уже Экс Пи. Она включала какую-то игру. Это была Гэ Тэ А. Я думал, это та самая Гэ Тэ А, которая была на моём диске, то есть третья. Но это была Вайс Сити.
Я влюбился в неё с первых секунд. Это была, наконец, идеальная жизнь. Наконец — всё то, что я с детства, вдохновлявшись американскими сериалами и фильмами типа того «Сильнейшего удара», воображал: все эти пальмы, особняки, небоскрёбы, американские машины. Пляж, море. Бабы в купальниках на роликах. Всегда либо солнце, либо закаты, либо суперкрасивые ночи с неоновыми огнями и никогда не спящими улицами. Всё яркое, красочное. Были и промышленные районы, и тогда они мощно напоминали ощущения из раннего детства, когда мы в жаркие летние дни ездили куда-то на дяде Серёже по ещё неизученным мной районам и окраинам города, и я ещё не понимал географию и что такое Америка, и воспринимал, что мы ездим там же, где и то, что в телевизоре. Делать в этой игре действительно можно было буквально всё, как мне казалось, и у меня от этого был такой дофамин — что ебануться.
Скорее всего, я обращал внимание сразу и на музыку, но не успел запомнить ничего конкретного. Только саму атмосферу. Атмосферу добавляли и игровые звуки, те синтезаторные ноты при переключении по кнопкам меню.
У меня сформировалась суперэстетика, просто Гэ Тэ А-мания — я после этого не смогу оторваться от прилавков, где буду видеть диски с игрой. Весь этот дизайн и те зарисовки персонажей, присутствующих и не присутствующих в игре. Весь этот стиль большинства персонажей, типа Дмитрия Нагиева: пиджак (обычно необычного цвета), расстёгнутая рубашка, длинные волосы, причёски восьмидесятых. Ну, в общем — жопа. Вот бы реальной жизнью так увлекаться. Но реальная жизнь была говно — что я мог поделать?
Мы играли почти до обеда, ну, в основном она, а я — смотрел. Её родители с утра ушли, и в доме, кроме нас, была только баба Валя — сновала с пылесосом и тряпками из одной комнаты в другую. Она зашла к нам, и ей надо было тут тоже убраться. Мы с Симой пока пошли в её комнату. Светлая, под мансардными окнами, но не сильно девчачья — в смысле, без дебильных постеров с Димами Биланами, как было в моём стереотипе о девчачьих комнатах. У неё тоже был ковролин, хотя и ламинат в какой-то части. Так же, как у меня, был канат, и она показывала, как на нём катается, а я — единственное, что я мог показать — вставал на руки на мои максимальные пару секунд.
В обед бабВаля позвала нас обедать, и мы спустились вниз и что-то ели, сидя на барных стульях. Потом мы снова пару часов играли в Гэ Тэ А. Из запомнившегося — когда я играл, я там бегал по юго-восточному району первого города с неоновыми огнями — мне больше нравилось бегать пешком и изведывать закоулки — и я там по незнанию набежал на значок покупки дома. Истратил нечаянно кругленькую сумму скапливаемых Симой денег. У неё не было никаких взрывных эмоций, она посетовала лишь словами и протянула руки к клавиатуре с мышью, чтоб осмотреть, чем она теперь владеет. Она играла в эту Гэ Тэ А ещё мало и сама не знала, какие там есть возможности. «Ага, гараж. А в дом не зайти?». Я сидел и воображал её станущей в взрослости той, какой она и стала.
Мы ездили только по первому городу — второй для неё ещё был на тот момент закрыт. Я успел запомнить те трамплины по центру города и как я там разгонялся из-под пальм. Я потом узнаю все эти места.
Я даже не знал, что мне нравилось больше — быть с такой девочкой и в такой обстановке или Гэ Тэ А. Скорее всего, если бы первый раз поиграл в Гэ Тэ А с какими-то пацанами и ещё в нищей обстановке, в каком-нибудь хруще, то я бы не стал так сильно повёрнут. Добавляла именно компания вот этой добродушной симпотяшки, её тихий спокойный голос, понятные для меня улыбки и эмоции, и беззаботная богатая обстановка, и вообще вся эта атмосфера идеального летнего дня, в идеальной лучшей части Саратова. Игра, со всеми в ней особняками и роскошью, фактически и была про то, где я там тогда находился в реальности. Когда я потом, до того, как наконец обзаведусь нормальным компьютером и смогу играть, полтора года буду бредить Гэ Тэ А, я всегда буду вспоминать тот день и тот кабинет с Симой и с этим мягко гудящим компьютером и окном на тёмный дворик.
Ну, а потом мы снова пошли в её комнату и что-то делали. Была какая-то ситуация, как помнится, в которой мы дали понять друг другу,//// хсл нюю ред ёмэгл нпл рвир. \\\\Но вообще там всё было суперскромно с моей стороны, и я сидел паинькой, ну, как и когда я в тридцать лет впервые встречался бесплатно с нравящимися девушками. БабВаля, как и дома со мной, заносила нам в комнату какую-то закуску. Сима называла её по-дружески — Валя, и, может быть, то, что бабВаля вот так заносила закуски, практиковалось у них и в обычные дни без меня. К вечеру мы в комнате Симы смотрели новый тогда фильм «Брюс Всемогущий» с Джимом Керри, Сима его пересматривала — он ей нравился. Ну, а потом, уже когда темнело, её родители вернулись, и мы ушли. Кажется, Сима что-то мне дала с собой, но, может, я путаю со следующим разом через год.
***
.:::.
>>> Часть 47 текст 3. Батут в луна-парке и позор и комплексы,,, чувство,, что я в парке один,,, мамин одноклассник Бакулин,,, загон по бобрик-причёске,,, Мурка поймала ласточку,,, кость в горле у мамы и её недоверие врачам.
.::::.
В луна-парке сделали батут, и я на него пошёл. Прямоугольный, как обычные спортивные, он был метра полтора над землёй. По самым краям на пружинах были маты, а впереди — дощатая площадка, по которой к батуту проходить, ну и по всем сторонам — сеточные ограждения. Мама стояла внизу. Я, естественно, начал сальтовать. Несколько кувырков я сделал, и после очередного неровного приземления меня выкинуло вперёд — на ту дощатую площадку. Я там распластался, на глазах у всех, кто смотрел — было мега-позорно. Побыл крутым. Это отравило все дальнейшие отношения с этим батутом. Я ещё несколько раз на него ходил, без выкидышей, но всё равно — из-за боязни опозориться не распрыгивался там на полную, и в итоге смысла продолжать не стало. Выпендрёж надо тренировать без зрителей.
В один из походов в луна-парк мы покачались с мамой на наших любимых лодочках, а потом сели на скамейку. Там, в самом углу, был тот другой, детский надувной батут — в форме теремка и с высокой горкой. Там резвился какой-то коренастый пацан, лет семи, без майки — тогда была сильная жара. Он был похож на Андрея с гимнастики — и комплекцией, и лицом, — и у него были кубики пресса. Мама это тоже заметила, и у нас был какой-то переброс мнениями, в котором она выразила взгляд, что у того пацана, в отличие от меня, этот пресс и физическая крепкость были просто натуральными. Я в то время усиленно качался, хотел выглядеть бодибилдерско, бесконечно тягал эти гантели и позировал у зеркала с бицепсами. Меня, короче, ввели в жёсткую зависть мамины слова про того пацана — что аж вот на всю жизнь запомнил.
Кстати, я видел Андрея один раз ближе к вечеру тем летом. Я ходил собирал бутылки, а он там гулял с взрослыми. Это один из единичных случаев, чтобы я кого-то встречал в те прогулочные вечера в тех местах из своих компаньонов. Когда-нибудь, когда мы шли с мамой днём по набережной в сторону бабКлавы, мы встречали Артёма с его мамой. Но на набережной в районе центра — никогда. А Козлова на набережной и в парке вообще никогда не видели. У меня поэтому поход в парк по бутылки чувствовался как поход в одинокое место, где я точно знал, что буду только я один и толпы всех тех чужих людей, распивающих пиво. К следующему лету у меня сформируется уже конкретное, навсегда ненавистное чувство по этому поводу. У него будет и своя музыка, и свои запахи, и физическое самочувствие. Всё это интересные детали — это корни отношения к разным вещам в жизни. У тебя будут сложные отношения с чем-нибудь, за что люди со стороны будут приписывать тебе разные диагнозы, которых у тебя нет, и ты и сам, если дебил, можешь накрутить себе всякой херни. А на самом деле причинность уходит длинными корнями во всякое такое прошлое — к совсем не связанным с тем, с чем у тебя сложности, вещам, которые можно прощупать, только сделав хронологию своего опыта и его восприятия.
После одного похода на ярмарку с мамой и бабКлавой мы пошли в сторону бабКлавы, и на отрезке между поворотом к ярмарке от детского парка и школой моего первого класса кто-то окликнул маму. Молодой мужик, ровесник моих родителей, он был за рулём какой-то грузовой Газели. Мама с ним неформально переговорила. Это был её одноклассник, который в школе за ней таскался, носил ей рюкзак — рассказы о чём и формировали у меня в детстве стереотип о правильных школьных ухаживаниях, которые я называю ералашовскими, потому что в Ералаше показывалось такое же. Фамилия его была Бакулин, а имя, как помнится, Коля, но наверняка я ошибаюсь, потому что он просто очень связался у меня с моим Гужвиевым Колей по причинам далее. Мама договорилась с ним встретиться, они, видимо, обменялись телефонами.
Этот Бакулин был без семьи и без серьёзного образования — самый простой житель Энгельса. Мы с мамой и с ним встречались на набережной, и, вроде бы, все купались. Он не матерился, не курил и был не злобный. Отец его видел в какой-то момент, вроде даже общался, и потом называл его существительным «бобрик» или «с бобриком», потому что его стрижка или тип волос был таков, что они стояли спереди вверх. Такими же мне выглядели волосы Алексея Немова и других гимнастов, а главное — такими же были волосы Гужика. А он же был для меня человеком, которым я вроде бы быть и не хотел, но с которого, тем не менее, снимал все подряд черты, которые только мог. И всё. Я начал поднимать всеми средствами свои волосы. А у меня были худшие волосы для этой задачи — они были мягкие и, кроме моей натуральной классической гитлеровской причёски, никак не держались. Это была очередная борьба с ветряными мельницами. Я мочил свои недлинные волосы, зализывал назад, как тогда с лаком, одевал какую-нибудь свою кепку с ненавистным мне плоским козырьком и носил, пока не подсохнут. А когда снимал — они начинали в течение какого-то времени возвращаться назад, через сто восемьдесят градусов, и когда они торчали наиболее вверх, я тогда подходил к зеркалу, напрягал все бицепсы — и видел там микро-Шварценеггера.
Я также в то лето снова брал в руки отцовскую гитару и играл те примитивные упражнения, которые помнил с музыкалки. На самом деле, подозревая, что в той моей любимой песне с радио Максимума используются гитары, я бы хотел понять принцип и научиться, но из-за чего-то среднего между причиной, по которой я перестал прыгать на батуте, и тем, почему я избегал давать родителям понять,//// хсл флхт пдзпя, \\\\я объяснил родителям гитару в моих руках тем, что мне нравится, что, сидя с ней, на прислоняемой руке к корпусу у меня выпирает бицепс. Отца это очень развеселило.
***
Приехали Неспешные, и это стали дни ежевечерних выходов на прогулки — снова втроём и с ними. Днём мы сидели в квартире с мамой, я качался и торчал у зеркала, а вечером приходил отец и начиналась классическая Льва-Кассильная суета перед прогулкой.
Мурка, как и прошлым летом, без конца лазила с балкона на пожарную лестницу и там лежала — видимо, там продувало ветром, а в квартире было невозможно. В один день на улице было очень много ласточек — кружили вокруг тополей перед подъездами и мимо балконов. Мы с мамой были на кухне, и вдруг в прихожей, широко расставляя передние лапы, чтобы не наступить, придя из зала, вывернула Мурка, и мне показалось, у неё в зубах была какая-то огромная рыба, как речные лещи, которых мама без конца в то время готовила. Но это была ласточка. Она несла нам её через всю квартиру как добытчица. Мы, конечно, первым делом перепугались, что она бы могла сорваться с балкона, когда — непонятно как — её ловила. Мы взяли эту ласточку у неё из пасти, разыграли благодарность, но закрыли её в зале, хоть она и рвалась к нам. Ласточка вырвалась у меня из рук и билась в окно на кухне. Мы снова её поймали, немного осмотрели — в кой веки вблизи — и, над сновавшей под ногами Муркой, пронесли на балкон и отпустили.
Мама любила эти лещи, а отец их ненавидел — в них было миллион костей. Я их тоже не любил, и у меня не было терпения их есть, но, наверное, они были дешёвые, и вот поэтому они постоянно были. Мама постоянно харкала и херкала костями, но одним вечером она проглотила дальше — и началось. Она начала ходить с зеркальцем, речь уже шла о скорой. Позже пришёл отец, были отменены Неспешные, или они проходили мимо и тоже подключались к движухе. Она собралась с отцом, и они пошли в травмпункт при взрослой поликлинике на Маяковской и Петровской. Оттуда они вернулись без результатов — врачи не видели в горле никакой кости. Но мама её видела. Она им там сказала: «Да вот же она, как вы её не видите?». Это было из серии ситуаций, которые мама всю жизнь имела со врачами, когда обращалась к ним по каким-то таким неотложным проблемам — они ей не помогали, либо делали ещё хуже, так она отзывалась. Особенно эта история начнётся позже, когда, после врачебной лажи в частной стоматологической клинике, у неё начнёт гнить челюсть в носовые пазухи — проблема, сгноившая её на всю жизнь. Иногда, как в случае со стоматологами, она винила именно врачей, но в случаях типа рыбной кости, типа госпитализации по сердцу, где ей ставили конскую дозу медикамента и делали только хуже, она видела проблему именно в себе — считала себя «неудачным» пациентом. Часто дома сидела, читала свою толстенную книгу «Здоровье матери и ребёнка», пыталась разбираться сама. Короче, по себе ненавидела связываться с врачами лишний раз. А по мне — всё же полагалась. Она ещё некоторое время сидела с зеркальцем у лампы — и в итоге вынула эту кость сама нашим пинцетом. Он у меня был со времён лабораторной эстетики.
***
.:::.
>>> Часть 47 текст 4. Книги в поисках//// пдзпя,,, п Змжимбшк фжсэгл пдзпнимвёь\\\\,,, театр инфантилизма перед родителями,,, с Неспешными на пляж,,, пугание Лидушки,,, порезал ногу,,, дома рвота и кара,,, все переходят на компьютеры,, а мама не может.
.::::.
Я ещё почитывал книгу «Призраки ночи» из-за легенд про коварных соблазнительниц. Один раз мы были с мамой вдвоём, и она, отчитывающе отзываясь об отце, назвала его «лицемер». Я ещё таких слов не знал, но мне вспомнилось из книги название каких-то призраков. Я полез искать, но там было «лидерец».
У бабВали тоже была книга со страшилками, только без картинок. Меня, конечно, интересовали уже другие книги — мечтал взять в руки Камасутру, но, естественно, не осмеливался даже и подходить к полкам с ними в магазинах, да и они были запечатаны обычно. У нас в зале в книжной стенке на высокой полке всё детство была книга с названием «Жозефина», с такой обложкой, что в последний год я уже понял, что//// ысл ьнмсёия, \\\\но я испытывал тяжелейшие трудности с одолением взрослого текста, и поэтому я её так никогда и не почитал.
Ещё одна книга, которая у нас была по теме здоровья//// — «Пдзптэйыкмд ёглоняъд ктдхзкщ». Б лдж лэкя нъпюкэпы п ймзт пэлмёу ммп ляжрз мачэркгмёг ймзй пвёюй, кс ё принямгорбэ ол блнплпяй сёня мвлйдкжю бнимбзж, ж лля кмв тдг ммйэёъяюкэ мэ пёпткиз, йэи бмкдлн яъпъ, лн э бюёв мв флрди рймснгсщ — лялрпвё лрйэёъяюкоэ фрн-йзюм лбниэсщ. Э свнднъ йгмь зкрднгрлаяию ъря имёбя жж-ёя жмсмпйюхёж я мвз л рвирв. Я нбжм вдкъ зм йлд нпёцеи Йлёкла — ьпм ющкл аижжзм з бвхднлдж онмврййв, з мэк ред ёяхйз Лдондхлъв оводб бшунбмл — ё ю, зе-жэ нюжкёэ осдпщ ямйнсв ж пмвл, фрн кнас моззоъпърь нпкяеинж, фрн ысл Йлёклат яъию ёлсводоля ысэ йкжвэ, э мв лкг, мрйгквй, ж йщ о мёк ожгвйз ля яниъчлз зоняюсё б ппввмвз змлкюсв з лд пйнщбээ фжсэйз. Боэцвпйёг родпоъ, тевдфиз — япе ряй ашйн. Олия пзбгкё, з мэк я йлкмэрт нплунбжкэ лэкя, з ммэ бвпдим онплпзию: «Онмрягшэгсвпы?». Къ пзбгкё, рйъююкёпы. Ашйн жмпгпвпмл оллюпъ, иязми ояекдн б пслэцвк ммкледкжз ятбгс, йлбгэ бшояордй. Ммкщётьпы арьизйж ймлвлсэкз, йлбгэ гиэ мояявнммглямлпсё ллги лдеюзкрднгрлаяклнорз а огйог ющкл тйгрплдж н лей жэбнямпёры, цвк монёбмлознмбэры, ю гшг зеодбия ёябюбэй йюлв ряэжэлмшг о мёк ямонмрш. Я цэпскмрпж, э онплпзи дг: «Ю пщ омрэйя нямг?». Лля бнямпёр: «Мр, япюзмд яъим». Я а ботами ояе ю инммчёйрь б нннрувйд мсую, п змслоъй нк, зюй йэбж ммкягйэ мэёяб, я прид унбжк нн пблжл вдиюл ж я лэбяежм, онгжёояь оэидпщ, ж ь б лей мэцеи тмюйлайр нп онгжвобэрзямб — зюйёу-пм бгчгаът, зюй жж излпйэ. Ямс а ърнж рёртэфзё след яъим ркдормвг, ннбрбвогёа, хсл ю ысл тяжгвй, пгвйяпъ зммугпп — аъжрз пн пклаяйж: «Я пллрпёрд, цпм ь мэцеи», — тжфёияь. \\\\
Ну а потом был день совсем уж суетный, потому что перед походом с Неспешными на Волгу мама ещё и что-то сготовила — типа небольшого застолья. Было что-то жареное, и были оливки. И потом мы пошли. Неспешные предпочитали пляж, поэтому с ними мы ходили туда.
Смеркалось уже по пути и туда, и на набережной уже были «вампиры» и парочки. На тех скамейках, которые без спинок, я уже несколько лет подряд лицезрел эти сцены — когда парень садился на скамейку по-ковбойски, а баба, лицом к нему, не просто по-ковбойски,//// ю вче ж мм-нюжяояплнйс ляфяюсшаяию вбн лнаюлё реюгё. Ляфяюсшаяию вбн ёя цды, ё нкж омрэйзоъ, ятбрн ммэ дам ммёёояию. Ю впкё нкю ющкэ б ьазг, рн мм пйлодв рёвди мэ рзюлвзйв ол-нющцкмлр, э нкю — млбяйж я йислюс, мсзсгэ, впкё цпм, лззрн лд сбёвзп дг олвщыяйё. Йлд лъкхд ияеюклпы, цпм ллз рпэуяыррь. \\\\Вот это было слева сбоку, на скамейках после Памятника солдатам, где внизу турник и волейбольная площадка. Теперь уже явно не столько из-за гопнических мотивов, сколько ради того, чтобы на фоне того, что я видел, хоть как-то чувствовать себя дерзким, я всю ту прогулку отчаянно пугал Лидушку, как обычно. Она слегка напоминала мне Амели теперь. Я, кстати, как раз для неё и называл каких-нибудь прохожих людей вампирами. Я говорил ей: «Смотри, клыки!», «Смотри, он спрятался в кустах!», и она в своей наивности спрашивала: «Где?! Где?!», а потом я вскрикивал: «Сзади!» — и она визжала чуть ли не до слёз. Я такие шутки исполнял, когда мы шли подальше от мам, метрах в двадцати.
Мы искупались на пляже в уже сильных сумерках — и пошли обратно.
По дороге по дамбе, уже было совсем темно; я то собирал бутылки и прятал их в кусты, чтобы на другой день забрать, то прятался в эти кусты сам, чтобы выпрыгнуть на Лидушку. На подходе к Памятнику солдатам, где косая земляная дорожка вниз, по которой я скатывался на велосипеде, — там внизу как раз много кустов за какими-то памятными фигурами, — у меня там был небольшой тайник, и вот я туда спустился. В эти очень жаркие дни я был в каких-то сланцах (которые отец особо ненавидел), и в носках. Там внизу была трава, темно, и я как будто наступил на какие-то колючие ветки левой ногой. Ближе к музею, на свету, я посмотрел — а там, где та внутренняя часть ноги, которой правильно футболить мяч, всё было окровавлено. Кое-как мы дошли до дома — я уже прыгая на одной ноге — и я сел на горчичное кресло, и меня перевязывали. А потом сразу же началась тошнота. Я лёг на родительскую постель в средней комнате и лежал в предрвотных муках. И потом был тот серый таз, в котором когда-то уж сожрал лягушку, и из меня валились оливки. Жопа, и ещё страху добавляли мои детские мысли, что всё это была карма за пугания Лидушки — и сейчас я умру. Я уже пояснял, что страх рвоты у меня сассоциирован со страхом смерти. Позже меня переправили в мою комнату, и дальше ад продолжался всю ночь: я блевал и блевал, мама всё подходила ко мне, и я пил активированный уголь.
***
Уже все переходили на компьютеры, а мама до сих пор возилась с линейками и рапидографами, которые я произносил «рапитографы», — это ручки с чернилами и тонким кончиком. Одним утром на дяде Серёже мы поехали в Саратов, и очень далеко — в районы, называющиеся Дачные, и не третья Дачная, самый популярный район из нецентральных, а вообще какие-то Девятые дачные. Первый раз я туда ехал. Саратов всё не кончался и не кончался. Но в итоге мы приехали к какому-то зданию недалеко от гор, и мама там пошла на какие-то занятия или экзамен. Может быть, она ранее уже куда-то ходила учиться компьютеру. Ну и она вышла с успешным результатом. Ну, это было что-то общеобразовательное, типа как включить и выключить компьютер.
Дядя Серёжа пытался её вытянуть, всю жизнь он пытался — с её студенческих лет. Но она не могла. У неё сложный винегрет причин, почему она не смогла освоить технику и сложные вещи, вообще почти любые вещи, требующие освоения. Там есть и обиды, и самоунижение из-за травм детства — изначально, ну и, соответственно, реальная интеллектуальная недоразвитость — потом. Когда всю жизнь отказываешься из-за травм от попыток, то ты же и не развиваешься. Интеллект не развивается — ну и остаётся недоразвитым. Дебилы и токсичные люди, глядя на такого человека, принимаются утверждать, что недоразвитость у него первостепенна, обостряя этим его самодеструктивное поведение, из-за чего недоразвитость у него ещё больше усугубляется, — ну и вот в этом порочном круге и живёт вся несчастливая часть мира.
ДядьСерёжа нас туда только довёз, поэтому оттуда мы сначала зашли там в горы, где сразу начинался лес, и там походили. Это был совсем другой лес, не как наш Мостоотряд. Тут сразу был как бы просто лес — и неинтересно. На Мостоотряде были склоны, речушки, болота. Мостоотряд напоминал фильм «Морозко», когда Иванушка ушёл странствовать, а этот саратовский лес, в том месте, где мы были, не напомнил мне ничего.
.:::.
>>> Часть 47 текст 5. ДядьВалера ошивается на Фрунзе,,, к маминой знакомой в соседнем подъезде,,, бутылочничество на велосипеде теперь всегда,,, трюкачу бестолку как проклятый,,, сексофобящая тьма парка.
.::::.
У бабКлавы мы были очень мало этим летом, но, когда были, там во всю был мамин брат Валера. Он был со своей недавно новой женой, уже с очередной лялькой и, как всегда, со своей умасливающей, бабушко-охмуряющей болтовнёй. БабКлава уже разрешала ему ставить его машину во двор. Они приходили откуда-то недалеко, ну, наверное, с Мелиорации. Мы проводили на Фрунзе какие-то дни с ночёвкой, и, как обычно, там были посиделки все вместе на скамейке у дома допоздна.
Алина уже не поднималась, у неё там были те свои темы с соседом, плюс для неё у нас теперь не было никакого взрослого заступника за неё. Она с моим дедом хоть и не общалась — из-за его молчаливости, — но она чувствовала в нём эту его склонность не давать в обиду братьев наших меньших, и поэтому он мог, в случае чего, защитить её от бабКлавы. А теперь, без него, она была бы тут без поддержки.
Я всё зализывал волосы вверх и качал мышцы, и бабКлава, в контексте разговора на тему физической комплекции, говорила: «Главное, чтоб ноги были длинные». Но мне длины ног было и не занимать — это как раз то, что я в себе и не любил: длинные — не нужны в гимнастике.
Скорее всего, мы снова приносили Мурку побегать по двору, потому что осенью у неё будут проблемы с какими-то клещами в ухе. Но она не забеременела в этот раз.
Это были дни немного без отца — он уезжал.
Мы возвращались от бабКлавы с мамой поздно вечером, уже к ночи, и мы поэтому шли не по безлюдной и тёмной Персидской, а по той, замашиненной — Нестерова. И, перейдя улицу Пушкина, на которой на столбе вечно висел венок с какой-то аварии, мы пару раз заходили на тамошнюю бензоколонку, где работала её знакомая из соседнего подъезда в нашей Льве Кассиля. Как-то тоже связанная с архитектурой, но сейчас работавшая оператором, кассиром и всем в одном лице на этой бензоколонке. Я был уже уставший — поздно, а у неё был яркий свет и экраны с изображениями с видеокамер.
Это была тётка типажа Кати Лель, как и мама Козлова. Она в будущем переедет в Москву, казалась какой-то продвинутой — из тех, которые помогали маме, а не которым моя мама помогала, ну и всё такое. Она на долгое время брала у мамы дорогие журналы с сочными картинками элитных особняков и коттеджей со всякими стеклянными стенами, рассматривая которые я ранее и сформировал свои мечты о идеальной жизни — под ту песню Дженифер Лопес на пляже.
А потом мы с мамой одним вечером, или даже пару раз, ходили к ней в гости в её квартиру. На первом этаже. Квартира была прям за стеной от мусорки, и мама рассказывала, что у неё из унитаза вылезала крыса. У неё был сын взрослее меня, и это они давали нам коньки в те мои пять, или сколько мне тогда было, лет, на которых я пробовал кататься по льду под тополями у нашего подъезда, в конце чего меня зачмырили и довели до слёз игравшие там в хоккей пацаны.
Сейчас её сын отсутствовал, и пока они с мамой сидели на кухне, я сел на диван и мог смотреть фильмы с кассет. Долго я там сидел, и первый фильм был какой-то известный ужастик про крокодилов-людоедов, где в начальной сцене аквалангисту откусили полтуловища. А второй фильм был «Мортал Комбат» — именно фильм теперь — я смотрел его первый раз. В принципе он меня ничем не впечатлил, я просто лишь поностальгировал о фишках и ещё более ранних временах, когда мне хотелось это посмотреть. Сейчас всё это уже было в прошлом: я прошёл уже и это, и фишки, и Алину с Фрунзы, и//// нъпиз\\\\, и Баффи, и Мурашки, и много всего... Уже казался прошлым и тот журнал про//// жмпжл \\\\из поездки на юг, и даже Анекдоты Заветные… Всё двигалось вперёд.
***
Нога ещё только заживала, а я уже снова собирал бутылки. Теперь, чтобы быстрее передвигаться между заначками и, в принципе, больше набирать, я выезжал уже всегда на велосипеде. Когда в пакете были только банки, то я вешал пакет на руль, ну а когда бутылки — рулил одной рукой, а в другой держал пакет. Я набирал по несколько бутылок и ехал, отвозил в свой тайник, в какие-то кусты — так было куда продуктивнее, чем пешком.
Как-то раз утром я приехал взять бутылки из своего главного тайника под ёлкой у Стелы, и я не смог — там, на газоне, сидела группа детей с мольбертами, рисовавших эти самые ёлки. Наверное, из музыкалки, в которой были классы рисования и живописи. Я не хотел бомжевать на глазах кучи людей и пару часов ждал, пока они уйдут. После этого я перенёс тайник в место, станущее главным до конца бутылочной эпопеи — метров тридцать оттуда — в больших кустах лопухов у бетонного ограждения заброшенного хлебозавода.
Вечером, делая объезды, когда мне периодически приходилось ждать, когда появится бутылок побольше, я ездил на те турники под набережной, между Памятником солдатам и Пристанью смелых, и делал свои подъёмы переворотом и прочее. Я также решился и сделал дворовый элемент, в котором сидишь жопой на перекладине, ноги в стороны, между ними держишься за перекладину, потом опрокидываешься назад и на определённом градусе отпускаешь руки, докручиваешься — и приземляешься на ноги. Довольно рискованный, по моим меркам, трюк: если каким-то образом большие пальцы застрянут на перекладине, а ладонь-то уже разожмёшь, то в итоге всё равно упадёшь — и упадёшь прям на голову. Ну и привет, девяносто лет.
Либо, вместо турников, пока надо было ждать бутылки, а также перед самым уездом домой, несколько раз, для закрепления, я продолжал упорствовать в делании позорных трюков возле ротонды и доски почёта. Прогресса не было никакого. Ну, я осмелел и перепрыгивал уже ту полуметровую, или даже уже, дырку в канализации посреди площади. Но я перепрыгивал её с такого разгона, что этим только больше показывал то, как я боюсь не перепрыгнуть. Иногда я бился об край канализации задним колесом, а также я часто неудачно спрыгивал с высоты, и в итоге у меня начались проблемы с велосипедом. Прокручивал педальный тормоз — у меня же был не ручной тормоз. Колесо ходило восьмёркой, ну и прочее. Отец пытался как мог решать.
Ну и продолжал я пытаться ехать на одном колесе, делать этого «козла». Мне нахуй был не нужен этот козёл. Если бы не существовало никакого шанса быть увиденным какими-то девушками — я бы не делал ничего, я бы вообще из дома не выходил. Но вечерний парк тянул как магнит — бабы ходили в коротких джинсовых шортиках, на каблуках, пьяные. Я козлил у доски почёта, а в сексофобящей меня взрослой тьме парка стоял их пьяный ржач, и огоньки сигарет мелькали, как глаза ведьм.
****
.:::.
>>> Часть 47 текст 6. У Козлова кассеты,,,//// ияопдпю о ьнмсёинж з нннлттми,,, кнг аённиэпкмд мскмчвлзв й пдзпт\\\\,,, часто с Валерой и ещё на турбазу на остров с ним и тётьКатей.
.::::.
У Козлова было новое поступление кассет, и он позвал меня смотреть. Но не к себе, а к бабушке, в другой подъезд моего Льва Кассиля — видик у него был тут. Мы сидели на диване на сторону двора и смотрели. Был фильм «Кровавый спорт», и потом ещё другой, более кровавый, где была сцена, в которой кого-то подвесили на крюк. Меня, как всегда, со времён Саши Емельянова и его «Мортал Комбата», удивляло, что какие-то отцы привозят детям такие фильмы. Мой был одержим путешествиями, Жюль Верном, изобретениями — и вот по таким темам и были его подарки, когда были на них деньги.
А потом в каком-то была сцена, как боец показал свою крутость тем, что убил муху ногой на окне. Там какой-то зритель, не понявший, что произошло, сказал в духе: «Ну вот, мы нанимаем бойца, который даже стекло разбить не может». А Козлов мне говорил: «Прикинь — муху на стекле ногой прибить».
А потом в другой день, тоже очень солнечный, у меня дома никого не было, и Козлов пришёл ко мне с кассетой с тем фильмом «Халк». Ну, какая-то странная ерунда. Но мы начали с Козловым что-то обсуждать, что вывело нас на то, что он сказал, что у него там, у бабушки,//// грпъ зюрогсэ р нннлттми.\\\\ И что он не знает, откуда она появилась и знает ли о ней кто-то, кроме него. И что он может её принести. Я дал ему кассету с Черепашками-ниндзя — ту, которую мы купили с бабКлавой в моём первом классе. И он пошёл с ней и там оставил саму чёрную кассету с Черепашками дома, а внутрь//// аррлти оломрцмрь. \\\\Я был весь в предвкушении. Он вернулся и спародировал, как его бабушка спросила, что он несёт, а он, дрожа, врал: «Черепашки-ниндзя». Мы сели смотреть.
////Лля яъию модёктцгрпадклн хенлн-ядиюю, жэнзоюмкюю лянгжзюлё. Экднжйэ гваюкмрпщф, рлймуг, няиълш, ъпсврззю йючёл ё боги ыслз экднжйэлрзми кдфръ. Йрвпьаъв онжцгпйё з неевъ. Б мркмбкмл яъию ъонпжйэ, зюйёг-пм зйзмщ — сёня, сэк, нторъкэ, югоинв рлймуг, ктджй ггвр мм хмрог кю экднжйэлрзми ряфид ж мозвёёэгс ля юбпмллзйр, авд гвл нюпкрезяюэп рёпюоръв аэяъ, йлрннщд ляфжмэьс ояевдяюсщпю ж лякёаяпърь блвнж. Змжимб яъи вёвнй. Лл амблози: «Пллрпё гэйыхг».
Э гэйыхг ющкё мэодеиз п огйомл. Сэк ющкэ ьордпжйэ плпйлцз, рэлсэ-аэоаэомшу лпнюлюзмб, бшхтнлнам кжёкгвл авйыь, мщчкщф нпёхеомй ж монфги итбоюямрпж. Инавя э ям яёплпклпсё олпллрпвй сжкщк «Гквля а ьчззг», ср ругмр, авд ммэ снюфэгсоэ о оворллядгл-кяфм, ю пюйдг, инавя йдп б вбэвхэры аовобшг окнподи йижо Ымёблш «Мозкпъмй ла июрп», с йгмь ашйн мшрчдкжд, арвсл ьпж офдкщ ющкё мэ слз зюрогсв. Яоюб кё, км пюл яъию ямс рязюю ед юсймрсгпэ. Ърн хсл йэпявррь якртнюёэ…
Ю мон мркмбкмд... Лт, сэк кг ющкл кыябё. Пюл яъим зюй а мюпзг ягцвонй. Огйо — ж бюёв св рлпякжю нянмцви я йлаалзрзжф ннеюф, кёфнй й йзус, — бйю кдкэ кг ющкё кыяняъэ. Уэлсэёзнсю рд адцж о Яижмлз о аэяБэйзкми вяфж — ю лд вплхзи. Монёпфлвюцгд а пми тякряежз яъим ёкдклн йэюмбщь, ю огйо, япе ляфжмээ о овоблбн ннугкрэ, — ящмрегвлмлпсщь ърнж кыябё, ёлрпжмзрзялъй олвбёбнй. Япд рд едиюмёэ овдиюсщ дг рфюрпйзями ияз ёвлшёлт, гэры ги одэйзембэры ысл ряме нпввмэёмэхдкжд. З ннбояеслваяимрщ, фрн п вд орннммш ашйз рязжд ед едиюмёэ. Къ анонпёлзйюкё рвиррюкщлнв блёарегвлзв сэи, ияз ю гвл блпонжмёкяи — пснюгэлзвк — з ннймвэйз впрб ботас вбн сслйзпъ, нплзсё цводе ьпж йсйё. Ь олыслкт нн унбс монугрою кюжшаяи дг тпгчёрдиъмшкз пклаяйж, арьизйж «йямсчзю» ж «инхгцзю», тпгчэьшв нюфдимбшаяи, змвбю лля пслляию. Ж рвняйдпанндмкщлё, зюй ж, а мозкфзмг, арвбгэ, э мв слйызм я олпсвйз, лш ьйняпжплаяиж охяорыы гнсв впрбя — ърн ж ющк ннзюжэрдиъ кюрпмюцги йэюаз а ймей оллзйюмёж. Арв, змвл ю йэюжк, ю яъи рлёяяжрёк ёу кюрпонвлзы, нюглаяипю жф оябмрпэл жкё, моз лдохяорыв, омрпоябюк ж дюквй.
Ю кю яжгвмйэпрврд ж я оэойв, зюй кмв бёвдимрщ, ющкл рларвк ботамд. Сэк кжйпм кг ъкоэрзнмбэй кжйлкт, мв рижбэйрь. Кюнюмплр, ряй арвсл аш рподйжкёпы кязпзйюкщлн ояевдижсщпю. Зоияиж пюйёу мюппленмб, йлрннщф лд унпгклпы еяигсщ, о йлрннщлё ллемл ашйн ннющсщ рлянж. Блей — машхмшг, ылмюсёотычзв гнсв впрбт йэбж, ю кмцщь — йэегшз оюл ёя пдюэ, ж бюёв жэктфжбэьшёг бота гнсвэ, лрсьбзяюэцжд впрб ботас ловэёл, тбгпджбэьшёг я мвсглакврблоеклнорз. З э кг ймв ыслбн нпёлюпъ, лд кна р ысёк джсщ. Ммслкт хсл ьпм ющкл онмсёанммклемл кыябё з пснючкм, лн и ърнйс дг йгмь з рюкскл, ё — инавя нплфдоп ред жггр — алйыхг, хдй й йэюаз. Флрди ашры нпёеяпщл и пми пйэкджид, цпма лд яъим кжйэинж лэкъ, мёиязмвл аэяБэйзркя ж Эйзкщ. Ю ющкё блр ърз нтаюэцжд хтджд едкчзкщ, нятлтцжд лделязмлшкз вттюлё, япяощбэьшёгрь лкг я плр, вдиюэцжд ряй юещйлк кголлюплн хсл, бмрпюэцжд жл кмв гл юещцзю, жф пкылз, зт приз кддвт кнёу кмв, мэ цигмв, мюкщфъ, намкььшёг амклайр, — з кнг бшнпшбзяюэцгд жж бпрвз пднвхв. Ърн яъию зюйээ-пм фдппмбэ аённиэпкмрпъ. Э тмсвй ё йэи я йллхв «Экдиж» — иьаяж, ж ямс ыслбн арвбн ояеапэря. З ряз арвдп свнднъ япэ езелы.
Йлёкла лпсэази лкг ърт ияопдпс кюбогвбю. \\\\
***
Во второй половине августа была манифестация встреч с маминым братом Валерой и его двумя сыновьями — Пашей и Димой, Дима, будучи призывного возраста. Мы с мамой ходили к бабКлаве, где они теперь обильно тусовались. Валера, как я говорил, был периодически с женой и их ребёнком, и мы ходили до площади по летнему, изнурённому жарой, Энгельсу и, кажется, ещё до бетонного спуска, поздно вечером. Я мучился от аллергии, как всегда. Но, может, до бетонного спуска — это снова с одноклассником мамы, а может, и вообще все вместе, там, по воспоминаниям, много народу было. Но моего возраста никого не было, я был всегда сам с собой. Я без конца поднимал и поднимал свои волосы.
А потом Валера, активно работавший, как я рассказывал, в косметической секте типа «Орифлейма», пригласил всех, кто хочет, в поездку на турбазу, организуемую этой сектой. Мама пригласила с нами тётю Катю, с которой мы ездили на юг год назад. Всё это началось ранним утром в Саратове, на Чернышевского и Московской. Собрались все, и мы пошли вниз через музейную площадь к набережной. Дима, скромный и меломан, нёс на плече свою магнитолу. На набережной нам надо было попасть на катер, который возил людей на турбазы на островах и, как я понял, просто дачи, которые у некоторых саратовчан были также на островах. Надо было подождать, и мы заходили в продуктовый в торце сталинки ниже музея. Ну и потом нас повезли.
Мы прибыли на остров «Зелёный», в трёх километрах вверх по Волге. Там была комариная, лягушачья и рыболовная история. Гостевые домики стояли на столбах. Мы с мамой и тётьКатей заселились в отдельный на троих. Я брал удочку, но рыбачил немного. Моего возраста там не было, и я был с мамой и тётьКатей. Вскоре мы втроём пошли на пляж на западной части, смотрящей на сторону Саратова. Там было сильное течение, и, тем более близко к осени, поэтому мы почти не купались. Целый день мы лежали на понтоне с дощатым покрытием и загорали. Я, как всегда, что-то читал. Вечером, в темноте, там жгли большой костёр, и я ходил туда-сюда от нашего домика, ел какие-то сосиски, поджаренные на костре. Это был мой единственный в жизни опыт посиделок вокруг вечернего костра в лесу, где люди сидят с гитарой, ну и всё такое. И ещё помнится, там была какая-то сектантская тема, к которой мама относилась как к глупости и не рекомендовала в это вдаваться. Заночевали в том домике, а весь следующий день снова до вечера провели на понтоне. И нас повезли обратно. В катере на обратном пути были люди, возвращавшиеся в город с тех дач на островах, и там был мой бывший одноклассник Беляков из гимназии, который давно ушёл.
Это был последний раз, когда я видел тётю Катю, и больше о ней ничего не известно.
***
.:::.
>>> Часть 47 текст 7. Фляковая депрессия,,, чемпионат мира по гимнастике и о гимнастках,,, на стадион,,, весь спортсмен,,, на спортплощадку во двор тридцать третьей,,, день города на площади.
.::::.
Почти весь остаток августа я провёл, занимаясь всё тем же, что и раньше, — поэтому вспомнить особо нечего. Бесконечный, уже на автомате, сбор стеклотары из-под ног летних чужих людей под одни и те же песни российской попсы.
Два или три раза мы с мамой ходили на работу к тёте Лене в тридцать третью очень поздними вечерами, может, даже ночью. Пока они сидели в сторожевой каморке на первом этаже, я выходил во двор, где было футбольное поле и беговая дорожка вокруг него, и выполнял сам себе поставленные беговые нормативы. Прям изнашивал себя, километров по десять или больше за каждый вечер пробегал. А потом ещё подыхал от обезвоживания.
За лето я уже освоил свой неправильный фляк так, что хотя бы не приземлялся уж совсем на голову, как в первые месяцы, и стал делать его только на одном слое подушек. Я не хотел принимать то, что я делаю не фляк, а позорную хрень, убеждал себя, что фляк я освоил, и снимал на камеру видеоинструкции, как его делать, будто я мастер этого элемента. Для профессионального вида я одевал мои спортивные стеклянные штаны на подтяжках на плечи в летнюю жару и парился, делал его раз за разом часами, пока уже не лежал и не подыхал от измота. На кассете неправильные даты, и то, что там октябрь две тысячи третьего — это в реале август две тысячи третьего, что видно по октябрьской дате на записи августовского чемпионата мира.
У меня всё больше болели запястья. Я бы мог сделать фляк правильно — и дальше просто лечь и, как сейчас говорят, чилить у телевизора//// п ммпксчзми, ркэб рпрпъ ж ммвиюёёаяь онгро з хквл, анляпэеяь рвяю п ямжиьаигмкми.\\\\ Но нет, у меня не получалось месяц за месяцем, я не отскакивал с рук никаким курбетом, ни хера, и я просто насиловал свои перевязываемые бинтами запястья, от выматывания и тряски у меня болела башка, из окна я видел окно Серебряковой, которой я был не нужен вообще нихуя, и я, в общем, был в аду неудовлетворённости собой и жизнью.
В последние дни августа был чемпионат мира по спортивной гимнастике. Это его я поназаписывал на свою детскую кассету камерой с телевизора. Я сидел в зале, рядом иногда были родители, и я ещё комментирую там какое-то их (наверное, мамино) не сильно уважительное восприятие гимнастики словами: «а ты так сможешь?». Там был какой-то румынский гимнаст с крашеной в светлый цвет чёлкой, который меня впечатлял, но он сорвался с перекладины. Всякая другая ерунда была. Ну и там была такая Елена Замолодчикова — гимнастка с затянутыми назад в гульку волосами и короткой чёлкой впереди. В молодости, проведённой перед «ВКонтактом», я буду очень часто западать на таких — одна из которых будет та основная Даша (правда, Даша — без чёлки). А лицом эта гимнастка очень напоминала мамину одноклассницу — Семёнову с улицы Революционной из моего раннего детства, а также её дочку Яну. То есть это был уже знакомый мне очень русский типаж внешности девушек — очень классический. Самый стандартный, самый правильный. Внешности типа Одри Тоту, типа Лидушки — всё это уже была экзотика. Я очень мучился, глядя, как эта гимнастка, девушка, делает все эти вещи. Была ещё Светлана Хоркина. Она казалась каланчой — может, так почему-то говорили комментаторы, но я вот сейчас посмотрел, и интернет пишет, что она была сто шестьдесят пять сантиметров. А тогда, воспринимаясь мне каланчой, она была самой успокаивающей для меня гимнасткой, вселяла надежду, что я со своими палками тоже смогу.
В какие-то последние дни лета — весь спортсмен — я ходил на энгельсский стадион, где было примерно то, что я и воображал, когда оживлял этот стадион. Был вечер, и там везде были люди — на каждой площадке играли то в футбол, то в волейбол. Я заходил в сам стадион и бегал по кругу, как и какие-то другие люди.
И я не могу понять, когда — в течение лета или уже осенью — но в какой-то день я виделся с Артёмом, и, после моей одиночной разведки, мы точно так же ближе к вечеру ходили на территорию стадиона с ним. И мы залазили на высокую вышку, которая там была, ну только не высоко, а трусливо на уровень, может, трёх этажей, хоть и она вся была как десятиэтажный дом. У меня эта вышка будет в мыслях, когда в следующем году начну думать о самоубийстве.
Дни спортивной одержимости — мы с мамой пошли ещё и просто во двор тридцать третьей школы в конце какого-то дня, без захода к тёте Лене. За забором вдоль улицы Ленина в районе дома сто восемь — там были железные брусья приемлемой для меня ширины, и я на них отжимался, делал тот брусьевый подъём разгибом — и прочие вещи, чтобы привлечь внимание. На главном футбольном поле взрослые парни играли в футбол, на баскетбольной площадке сбоку от меня играли в баскетбол, а также — на скамейках, где меня ждала мама, — и просто сидели компании подростков. Этих скамеечных — за то, что они ничего не делают, ни в чём не упорствуют, ни к чему не стремятся, а сидят и ржут своими ломающимися голосами — я считал отбросами, но среди них были какие-то девочки, и меня это пиздец злило. Мы с мамой снова брали с собой футбольный мяч, и я там им чеканил, а потом перед уходом я даже поиграл им на баскетбольной площадке с какими-то безобидными пацанами. В воздухе пахло кострами из частного сектора со стороны садящегося солнца, а с другой стороны была эта панельная девятиэтажка и за ней — целый район таких домов, откуда и приходили, по моему воображению, все эти парни-футболисты, которых наверняка звали Денисами, Стасами и другими дерзкими именами, в юности которых были приставочные игры, прыжки с Пристани смелых, плеер с музыкой девяностых, Дэцлом, фристайлером.
***
В предпоследний день лета был День города. Была суета везде — и на улице в центре, и у нас дома. У нас планировалось вечером встретиться гулять с дядь Валерой и его роднёй. В эти Дни города и другие праздники с каждым годом, мне казалось, в центр приезжает всё больше народу. Вообще нигде было не протолкнуться. Люди сидели и пили пиво с сухариками везде — на бордюрах, на любом выступе. Для детей — мороженое и всяческие какие-то светящиеся палочки, которые мы никогда не покупали, потому что не сорили деньгами.
Днём на площади народ расступился, и там был картинг, и среди зрителей мы встретили Бакулина с его знакомыми и смотрели возле трибуны.
Потом мама ушла домой, а я остался и сколько-то времени ходил там по аллее со скамейками в районе трибуны и собирал бутылки. Их было так много, что достаточно было одного этого места. Я ещё постоянно искал деньги и прочие ценности. Я там тогда нашёл какую-то металлическую зажигалку. К вечеру вернулся домой.
На эти Дни города на площадь, на главную сцену, часто приезжал выступать кто-то знаменитый, но обычно я никого не знал — это были звёзды прошлого поколения. Я сейчас узнал, что в то лето, в тот день, там выступал Александр Барыкин — известный музыкант конца эС эС эС эР. Однажды я поимею к нему очень далёкое, но отношение.
Вечером мы с мамой, вроде без отца, встретились с Валерой и остальными. Было уже темно, и пока шёл концерт, мы ходили в толпах людей по площади туда-сюда и до набережной. У Стелы мы где-то купили шашлыки — либо в кафе с караоке, либо в кафе, которое было на въезде на территорию хлебозавода. Никаких свободных лавочек не было, и мы, лицом на хлебозавод, сели на тот газон, в котором росли ёлки, под которыми я уже не прятал бутылки. Наверное, обсуждали предстоящий уход этого Димы в армию.
***
.:.
___Часть 48.
___Часть 48.
.::.
________________ Осень 2003. Пошёл в шестой класс.
.:::.
>>> Часть 48 текст 1. Первый урок и девочки о членах,,, смотрим квартиру и отцовские фобии,,, вдвоём с мамой и львакассильщиной,,, начало чаёв и анакомов,,, кассеты напрокат,,, инфантильное мотание писькой,,, фильм Брат.
.::::.
Снова в гимназию, во вторую смену.
Кажется, я помню первый урок. Это был урок истории, учитель половину времени отсутствовал, и девочки рядом с моей партой рассказывали друг другу загадку-анекдот. «У Шварценеггера это большое, у Джеки Чана маленькое, а у Папы Римского этого вообще нет», — так она у них звучала, или я так услышал. Я, кстати, не знал ещё, кто такой Папа Римский, только слышал часто. Кто-то из девочек дал разгадку: «фамилия», и все хихикали. Из-за неправильной части про Папу Римского мне пришлось догадываться, что они могли предположить и над чем хихикали, но, когда решил, что подразумевался//// хквл, э ющк а огйомулярзмл ктфгмёж — мвсёвйз ммё след сёв бёвдиж фйдкщ, ж бйю лзт рвир яъи гвйнй бвпдиъю, я лд ктзж? \\\\
Никаких изменений в составе учеников или учителей я не помню. Меня школьная жизнь уже и не интересовала.
Как-то раз в те первые дни, то ли перед уроками, то ли просто в выходной, был солнечный обед, и у нас с мамой и с отцом состоялся первый поход на просмотр квартир под покупку в Саратове. Улица Московская, дом двадцать четыре — мы прошли во двор, поднялись по деревянной лестнице, и там, в жёстком Сэ Жэ Фэ доме, была какая-то то ли коммуналка, то ли отдельная микроквартира, но всё равно типа с общим туалетом — в общем, то, на что у мамы хватало, а у неё недавно хватало в Саратове только на гараж. Там с нами был риэлтор, ну и вся эта тема. Я уже тоже ходил с газетой с объявлениями и начинал вникать в жаргон, понятия и сокращения. Оттуда мы перешли дорогу и смотрели что-то другое тоже во дворе, только я туда не проходил. Я стоял на улице возле маленького толстого рекламного столба с крышицей — такие стояли по Саратову в те годы тут и там, особенно на Московской, и на них были наклеены афиши всяких концертов. Отец, как и во все будущие просмотры квартир, на которых он присутствовал, тяжело дышал — он был против такого жилья, его в принципе воротило от квартир и скукоженной жизни, — но в этих Сэ Жэ Ф домах, по его стереотипам, жизнь виделась ему ещё и наполненной бесконечными маргинальными ситуациями с населяющим такое жильё контингентом. Хотя именно в таком жилье жила, например, Гужиковская семья. Мама с ним вдвоём без меня тоже ездили в те дни что-то смотреть, но всё было в этом же духе.
***
Отец стал чаще ночевать в Заводском, а потом, по давней традиции, с наступлением серости, дождей и калино-рябиновых домашних заданий между мной и мамой, он опять там так и осел, и я с подушкой и одеялом перешёл к маме. Вечерами были идиллии, ну а днём до школы и в выходные — электрическая львакассильщина. Я уже был совсем двоечником и, кроме как под страхом порки, ничего не учил.
По электричеству и обычному как раз произошла одна тема в это время. Связанная с тем воровством через батарею. Мы с мамой были в квартире, и она была вся на нервах, вертелась вокруг того места с проводом из розетки к батарее. Она даже мне не объясняла, но я сам понял, что кто-то мог сейчас прийти, какой-то проверщик. И тут позвонили в дверь — и она как кинулась сдирать этот провод в панике, а он же металлический — это не просто нитка, которую можно рвануть. Она там чуть ли ладони не порезала. Ну и потом мы пустили кого-то, и дальше уже не помню, что было, но обошлось. И потом та конструкция снова была в деле сколько-то времени остатка нашей жизни в той квартире. Нам, кстати, оставалось там жить уже меньше трёх лет.
После гимназии, в ещё сухие, солнечные, но уже прохладные дни мы с мамой снова неторопливо шли по Саратову, заходя во всякие магазины. Начиная от спортивных, где я ждал увидеть какую-нибудь атрибуцию для спортивной гимнастики и маты, но ничего не было, — кончая книжными, кассетными и теперь даже чайными. Открылся большой магазин чая на проспекте Кирова, тринадцать. Целый зал чая. Можно было покупать на вес. Мы купили зелёный с земляникой, а ещё каркадэ. Для меня всё это было новинкой, я даже зелёный практически никогда не пил. Я прям увлёкся на какое-то время этими чаями.
А потом в один день я, как всегда, сильно хотел есть после школы, и уже в Энгельсе, у нас там, как бы во дворе, недалеко, в хрущёвке когда-то Саши Емельянова, был тот старинный продуктовый магазин, и мы зашли и рискнули для меня купить Анаком — ту лапшу быстрого приготовления, как казалось, от которой меня чуть не рвало в поезде в Анапу. Дома у нас был глиняный горшочек с крышкой, и в нём мы его мне заварили. Вроде, запах был похож на тот, что в поезде. Но рвотного элемента почему-то не было. Это вот я не понимал, что тогда в поезде была тема, которую я в отрывке про поездку на юг объяснял уже взрослым умом. Тогда рвало из-за запаха продукта жизнедеятельности опарышей, который в поезде, очевидно, витал в воздухе и примешался к анакомовскому, потому что во взрослости, когда я один раз засрался и развёл опарышей в отбросах, совсем не связанных с лапшой — я моментально вспомнил запах из поезда. Короче, анакомы я внезапно распробовал, полюбил, и мы стали мне покупать даже по две пачки, и я туда сыпал разные специи. Это была целая идиллия — сесть на кухне и съесть эти анакомы, а дополнительно мне ещё нравилось, что они такие дешёвые.
Ну и в это же время появилась основная составляющая наших идиллий — вафельно-шоколадный торт «Причуда», что я даже использовал в дневниках как нарицательное этим идиллиям. А в принципе, «идиллии с мамой» — это моменты вне делания домашних заданий, обычно ближе ко сну, когда уже всё сделано или перенесено на утро, и у нас свободная от стресса и поводов для ругани атмосфера. Анаком, потом «Причуда» с чаем, просмотр телевизора — и потом засыпание в одной кровати, подолгу о чём-то шутя и болтая.
Сходя с автобуса из Саратова на остановке на Горького и Льва Кассиля, мы периодически заходили в малюсенький продуктовый магазин на Горького, двадцать шесть, и там ещё был прокат кассет — и теперь уже очень дёшево. В это время, отчаянно выискивая варианты эскапизма на фоне растущей депрессии, я открыл для себя современные детские фильмы с крутой компьютерной анимацией. «Кошки против собак». «Стюарт Литтл» — его мы даже продлевали на пару дней, настолько я увлёкся идеей скукожиться в мышонка, залезть в игрушечный домик и больше ничего не хотеть. Потом я рискнул, и мы взяли даже ещё более компьютерный, полностью мультфильм, с не нравящимися мне неправильными пропорциями — «В поисках Нэмо». Но даже он мне зашёл — лишь бы не настоящий мир.
Ну и, по-моему, в эту же осень, как незакрытый гештальт, я отсмотрел вампирские боевики — «Блэйд», «Дракула Две тысячи» с отрезанием головы секатором и что-то ещё.
Эпизодически мы с мамой ещё включали диск с бойкими фламенко-композициями гитариста Армика, и в один момент я был//// ннойд аяклъ ж вче бнищи, з, цпма ояеадогкёры ляо, ь олрякфдяюк ннб ьпс йсжшит, я ннпмл гшг рмюплвзнмбэй баздгмёг, инпмпшк тскёбякжрпщд няуюмш мэ гвррзми нклчябид йдпмл жжляпэеяиж поятюмщг. Вбёедкжд яъим ммфлед ля гжбс кю ищёэу — слйцзж батйэ нсйэкз, слйызм псс няуюмш дцд ожкщлн аъмэцёаяиж яндндг езямс. Ю лд нпвврпюбиэк, йэи ърн пбьёякм о снюфэлывк — мэ оломрцмлз зюрогсв сэизт гяжёвлзж мв ашйн. Мл нкм ющкл рйгчкмд ж ожкщлн адогкёйн кяйс я нмодбгкглмшу ймлвлсэу йсжшиз. Нкю вче понючёаяию: «Я хсл ьпм еляфжс?». Э япйлод плвимрй, хсл дг б нпёлхёнд адогкьр пюмущ ё гяжёвлзь, змвбю р лвлю янирявррь оёпызю, ж ь олыслкт жмлбгэ олпкв бэлмш пэёлэузяюк ги нн-арьинйс — з ммэ тампэйя. Т кдкэ кжйэизт блйно дцд кг ющкл, ё б ысё ллкдкръ нзоъйэ ашйя, дордорбвлмл, оюлшк йюквлызжл пснсцзмл, гэ з ысл пвяюфгрпан, гэед рн вбёедкжд, ашйн нплрзямолйндлъй рвирр, ммьпмлр срр кг ющкл слз «ль иь рь ыр ыл» онмаиглш. \\\\
В какой-то день после двадцатого сентября в коридоре первого этажа гимназии Земсков кого-то спросил: «А вы уже смотрели "Брата Два"?». Очевидно, в эти дни показывали фильмы с Бодровым, приурочено к годовщине его гибели. Мне пора было уже посмотреть этих «Братов» — о них уже все пацаны говорили, особенно самые пацанистые, как Земсков. Ну и вот в какие-то дни и я посмотрел. Естественно, я сразу пожух. Я был совсем не как Багров и даже не как Бодров, и знал, что никогда таким не стану. Ну а что касается атмосферы первого фильма — вся та ноябрьщина, питерщина и девяностовщина — она, конечно, была сделана идеально и на всю жизнь стала эталонной для всех ассоциаций этого направления. И ещё там были эти рок-магазины.
.:::.
>>> Часть 48 текст 2. На гимнастику с утра,,, в автобусе в гимназию и ////бонфиз\\\\ стрессом,,, собираю деньги,,, в Дом книги,,, Мурашки и инцидент.
.::::.
На гимнастику на стадион я ездил с утра на маршрутках, примерно к девяти часам. Потом возвращался, как летом, пешком по Нестерова, скорым шагом.
Я не помню точно, в прошлом учебном году и, то есть, в обед или вот с утра в этом году, но я, короче, перед тренировкой один раз//// пднюмрй я снсрш. Йщ, няуюмш, ёлнавя егэйз рпвлдню р жэипшрът гягпвз я рммппёяи, ё блр ь сэк орньй кю игрплзуг р нзля ж мдпблти ёёвйл. Зюёвррь, ь ашй пюл ннзю лвзк, ё олыслкт малцклпы яде боэйлбн ннемпэ. Ё ю ннхдк ннбкъяюсщпю а псяигс. \\\\
Я совсем ничего не помню из спортзала из осени этого года, — основные воспоминания о спорте будут из зала нашей квартиры, позже.
В гимназию, как и уже во второй половине прошлого учебного года, я тоже ехал один. Всё как обычно: с остановки у одиннадцатой школы на основном двести восемьдесят четвёртом автобусе. Учитывая, что середина дня, давки в автобусе не было. Солнечно обычно всегда. Никаких, по идее, поводов для стресса по типу маршруточного тут не было — не было же никакой проблемы с передачей платы за проезд: по салону ходила кондуктор, либо выход был через переднюю дверь, где спокойно отдаёшь водителю и выходишь, а автобус останавливался на всех остановках. Но у меня умудрялось сосать под ложечкой и тут. В случаях, когда выход был через переднюю дверь, докуда мне обычно нужно было дойти из задней части автобуса — потому что сидячие места при посадке были только сзади, да и в принципе я любил сзади — ближе к моей остановке на Радищева я просто начинал думать: «А вдруг я не успею дойти и пропущу остановку?». И у меня начинало сосать под ложечкой.//// А мозкфзмг, с йгмь рлпяим бюёв, змвбю монорн лябм ющкл бшунбжсщ. Ё б инкфд инкфня ю сбидйоэ оюллктфгмёгл пн псэоъй гляпшк оеяпждй млб — олрнйс фрн пноюкл ёв дцд ё сэк. Э кюцёляи сэи бонфжсщ, я рйщриг — ьпжл пёэрзвк, нпьк мгпвв ящфлвнй, огйрлг ёя вбэвхэры жкё гэед нюплябфяпъ. Лззрн ед анзота мв оллзйюк, цпм ь гнмцр, фрн с йгмь бвёгв олвпьв фрн-рн пнодс. З анп лкг ксёкм ющкл йллцёры ёя ысл йлонпинв бнгль — жмэхд нплнтцс лпсэлняит. Зе-жэ сэинам кгпяэйэ, э сэиёв зе-жэ слбн, цпм, поь р кяйми ж ющбээ бмлэ нбжм жж-ёя аслонж рйгмш пввйл, ь мв гнмцёй мм кгрзмкщит вмвз, — ь, зммвхмл, яннилд срмгбэй зммфжсщ, ймв ж ею бгрьры пдзсмб. Км ющкё рёртэфзё, змвбю фрн-рн нпвоъяюкл, э онмглйёёры яъим ред ядеслёгл, — ж пмвбю ь мв жэиякхзяюк ж ящфлвзи р ееорйлз кгтбмбигсямпглмлпсщь, ж тмплцн, дойз кна олвплхзпъ кю ронзг, ю я оимфлк ойтфюд лножк ыср мвсглакврблоеклноры гшг рпм игс. \\\\
Я ни хрена уже не учил, и у меня не было почти никаких тем и товарищества с Гужиком, как ранее. Мы ходили вместе по коридорам и в чём-то ещё соревновались. Но уже всё без энтузиазма.
Я постоянно подбирал деньги — это был огромный дофамин. Он начинался уже на остановке в Энгельсе, там был ларёк с дребеденью, а также ларёк с сигаретами, и под ними уже могли быть какие-то копейки — а то и рубли. Я брал и десять, и пять копеек. Ну а потом я шёл по салону автобуса перед выходом и смотрел повсюду — это одна из причин, почему я сидел сзади. Если из какой-то щели, из какой-то грязи вдруг выковыривал рубль или два, а совсем изредка и пять, — я был самым счастливым человеком. А пару раз за ту осень, когда я протягивал деньги водителю, он отмахивался рукой, — и я выходил с сэкономленными четырьмя рублями и опять же ликовал. Возле остановки в Энгельсе, там же, недалеко сбоку от одиннадцатой школы, в здании по адресу Тельмана, три Бэ, в стеклянной пристройке, полу-на-улице, стояли пристёгнутые велосипеды — в числе которых был тот, на который я копил. Я стоял, пялился на него по пять минут — и вот с каждым рублём он становился ближе.
Доезжал до гимназии я, в общем, один, а возвращался с мамой всё равно. Это всё ещё сентябрь, тёплые дни. Мы пошли в главный книжный магазин на Вольской, и там появилась книга по спортивной гимнастике. Она была для тренеров — там были какие-то стрелки, градусы и траектории полётов и всяких перелётов через перекладины. Не дешевая, но мы её сразу прихватили для покупки. А пока продолжили ходить, смотреть другое. Больше всего в этом магазине мне, конечно, хотелось бы подойти к шкафу//// п Зюлэптпонж з ыплрззми\\\\, но ничего было нельзя поделать, и я бродил мимо других. Гарри Поттер уже не интересовал, но были огромные полки с настолько же красивыми обложками, даже более красивыми — там были всякие драконы, всякие Конаны. Везде был какой-то Юрий Никитин, какие-то его Гипербореи. Но я бегло брал, открывал такие книги, видел стену текста и, понимая, что не осилю, закрывал. А потом, у одной полки с более детскими книгами, я вдруг увидел что-то знакомое. Это были книги по тому детскому сериалу-ужастику «Мурашки», который был по телевизору в месяцы начала Кати Ильиной в третьем классе. Шрифт тут был крупнее, текста — меньше, истории развивались быстрее, и я понял, что осилю. Но покупать художественные книги, которые прочитаешь, и они больше не нужны, — было неразумно, и я задумал приезжать сюда перед школой.
Я выезжал на один час раньше, высаживался в Саратове, доходил туда и стоял там целый час. Я понимал, что это не тактично, так же, как и засиживаться в кафе, когда уже всё доел. Но через пару таких заходов я привык к этой дерзости и стоял уже без зазрения совести. И вот тут-то я и попал. Такая ситуация была, если помните, в эпизоде про «Чёрную курицу». Где тот суперскромный пацан в кои веки стал дерзким — и тут же получил по морде, в отличие от всегда-дерзких скотов, которым всё сходит с рук. И я ещё говорил, что это было очень похоже на меня. Вот вам наглядно пример такого дерьма. В очередной, наверное, третий заход в этот магазин я вот так стоял, читал — уже час я, наверное, стоял, — и тут ко мне подошла женщина-продавщица: «Вы будете покупать? У нас нельзя просто читать». Я вышел оттуда с мурашками — только не книгой, а стыда — и больше никогда так не заходил.
***
.:::.
>>> Часть 48 текст 3. Мурку к ветеринару,,, одинокая бабКлава на Фрунзе,,, авария с пожарками на мосту,,, музыка и хиты осени 2003,,, эМ Ти Ви,,, начало ДиВиДи.
.::::.
У Мурки было что-то с ушами и на её анакондовских залысинах — какие-то пятна, какие-то микробы. Видимо, после относа её на Фрунзу летом. И в сухой серый день мы с мамой понесли её в ветеринарную клинику, которая была за колхозным рынком, ближе к энгельсскому вокзалу. Там был не только частный сектор, но ещё и бараки на несколько квартир, и всё это — прям в жёсткой энгельсской срани. Клиника была в старом деревянном доме, я ждал в каких-то сенях, а мама её проносила. Она потом рассказывала, что врач дал посмотреть в микроскоп — и там был миллион каких-то клещей. Мурку засунули в рукав джинсовой куртки и промазали чем-то уши. Вскоре у неё всё прошло, но у неё остались внутри ушей места, на которых больше не росло волосков, а самые кончики ушей, где её беличьи кисточки, стали немного проеденными насквозь.
С мамой мы ходили к бабе, и это было действительно только «к бабе». Для неё тогда там было очень мрачное время. Она была там постоянно одна. К дому вечером подходишь — и света там нет, только тусклые мерцания на потолке от телевизора. В дом заходишь — и, только с полукрика откликнувшись, через полминуты, пошатываясь, баба выбредала из-за холодильника. А чаще она там просто лежала и болела на кровати в средней комнате. В то время, в более весёлые моменты, с мамой мы прозвали ту кровать одром. Ранее в гимназии всем в моём классе подарили сборники произведений Пушкина, и там, в «Вещем Олеге», было это слово. Дело в позе, в которой баба лежала на этой кровати. На спине, со сложенными на груди руками, как покойник. У мамы это было ещё с древних времён предметом иронии через слёзы. Она знала бабу намного дольше, и она рассказывала, что головные боли и ещё камни в почках, на которые баба вечно жаловалась, были у неё всю жизнь, и она этим доставала всех. Но мне было жалко бабу всё равно, и это, кажется, в это время у меня ещё появилась фраза «жалко бабу, сохнет баба», которую я порой произносил, когда с мамой. Но у меня это было наоборот — слезами через иронию. В какой-то момент позже, в те бездедовые времена, хоть и для неё это было типично — с её-то гиперплаксивостью, — но мне прям отдельно запомнился бабин монолог-причитание про то, как ей было плохо там одной. Мама от таких рассказов молчала, а позже где-нибудь, когда со мной, могла, будто бы себе, напомнить, что неспроста, однако, дед съехал. А иногда она говорила: «Меня бы кто-нибудь пожалел». Они всю жизнь так и просоревновались в этом.
***
Девятого октября была громкая авария на саратовском мосту. На мосту три полосы: две крайние — туда-сюда, а на среднюю пускали по какому-то неясному принципу. Часто, когда с дядь Серёжей ехали, его туда пускали — и мы там неслись мимо трёхкилометровой пробки. Но первостепенно по этой полосе должен был проезжать всякий важный транспорт типа пожарок. И вот — там ехала пожарка, а при этом с другой стороны на эту полосу тоже пускали некоторые машины по тому принципу. И навстречу пожарке, поэтому, неслась какая-то легковая. Видимо, долго никто не хотел уступать, и в итоге пожарка свернула в бок — и вылетела с моста в воду недалеко от пляжа по центру Волги. Двое пожарных там погибли. И потом были такие серые дни: едешь по мосту, а сбоку — эта дырка в ограждении, и там венки, и постоянно про это думаешь, что вот теперь они больше не живут, и однажды и ты так перестанешь. И зачем всё? Но хотя бы жить бы тогда удовлетворённо. Но и этого нет.
В октябре, скорее всего, я снова чем-то болел или просто была череда обследований по всякой моей хронической неизлечимой ерунде, и я, соответственно, то и дело не ходил в школу. С утра — стресс и белые халаты, а потом — целый день ЛьваКассильщины, один дома и бесконечные позорные попытки с акробатикой под радио Максимум.
Песню «Биттер Энд» и в начале включали нечасто, а со временем — и вовсе всё реже. К этому моменту я слышал её раз пятнадцать. Тяжёлый звук, тем временем, извлекаемый так до сих пор и неясно на каком инструменте, меня интересовал уже настолько, что, если бы мне дали подключённую к дисторшну электрогитару, я бы, скорее всего, бросил гимнастику в течение нескольких дней.
Звучали там теперь и другие тяжёлые группы этой осенью. Был Линкин Парк с их хитом. Вроде бы идеальная песня и настроением так же суперсвязанная с тем моим депрессивным концом детства. Но не вызывала она у меня такого же чувства меня в ней. И вроде дело даже не в вокале, потому что я представил вокалиста Пласибо в этой песне — и всё равно не моё. Видимо, дело в том, что в Биттер энде было всего два тех депрессивно-отчаянных аккорда. А то, чем был я, подразумевало как раз примитивизацию в печали. Но также влияли и другие мелодические черты, пояснение которых, наверное, и излишне для этого мемуара и порежет глаз читателя, учитывая, что я и не смогу их объяснить общепринятыми музыкальными терминами, а только в той смешной форме, в какой я объяснил некоторые мелодии в ранней биографии.
Во всех ларьках с кассетами появился альбом Металлики с кулаком на обложке — это то, как я впервые узнал об этой группе. Её песни никогда нигде не играли, поэтому я не узнаю, что она такое, аж до две тысячи шестого года. А где ещё могли играть песни и какая-либо музыка, так это на канале Эм Ти Ви. Но там почти всё время играла скукота типа Меладзе, Савичевой, Мадонны с её «Холливудом».//// Гшг б рд вмё т Кябммкщ о Анжскж Онзнё ящчвй пмс икён «Кз юввзмор еы йъэежй» р мцвлы пдзптэйыкми Япёрмё з йдоязжпйёк кюлгинй б фдимл. Олвпэхзяюк. \\\\ Несколько раз я, наверное, уже видел отрывками пару других групп по этому моему мелодично-тяжёлому вкусу, но я начну про них говорить позже.
На этом Эм Ти Ви были передачи—хит-парады с голосованием за песни. Голосование было посредством смс. Такая же система голосования была уже ещё на каком-то канале в политических дебатах, где бывал Жирик (у него, кстати, было мало поддержки, его почему-то чмырили). Приходила, в общем, эпоха мобильных телефонов. Пока это было ещё редкостью. Мобильники в основном пока были у людей в деловых городах либо у продвинутых взрослых людей, в кругах которых я не бывал. Но вот в следующем году это проклятое говно начнёт внезапно появляться у всех подряд. А ещё уже шла эпоха Ди-Ви-Ди-дисков.
.:::.
>>> Часть 48 текст 4. Сальто назад,,, соседка снизу и тема "чужие люди",,, Алик и некрофобия,,, жена Валеры Марина с любовником на ночлег.
.::::.
В моей домашней акробатике тогда я во всю пытался делать сальто назад с места. У меня есть видео, пересматривая которое даже сейчас, я помню то крутое чувство в те несколько раз — включая вот тот раз для кассеты на камеру — сколько за всё моё занятие гимнастикой я сделал сальто назад с места. Всего с одной подушки, которая и не давала особо никакой пружинистой помощи, и всего на один слой подушек на месте приземления, который был почти жёстким полом, я сделал это сальто на нормальные прямые ноги и даже чуть перекрутился назад, что аж попятился. Вот это крутота. Но сразу же после него я на той записи второй раз приземлился на четвереньки — и на эти четвереньки я так приземлялся тысячу раз, даже отталкиваясь с трёх подушек. Только в зале, с высокого кубика, я мог приземляться на ноги — но это любой сможет. С сальтом назад на ровном месте у меня, в общем, тоже не задавалось. Но фэйл в нём хотя бы не вводил в отчаяние, как фляк. Для сальта виделось нужным просто продолжать тренировать силу отталкивания и чтоб быстрее прокручиваться. А фляк я, в принципе, не понимал, как сделать, чтоб было как у всех. Я его, считай, вообще не делал никакого, а делал что-то другое.
В один пасмурный день, ближе к вечеру, я делал свой хуефляк так долго, что грохотом достал и маму, ещё и радио «Максимум» моё уже кучу часов играло. Но она терпела, а соседи тоже почему-то не стучали в батареи. И тут вдруг позвонили в дверь. Мама открыла. Я стоял, замерев в зале, пока она там о чём-то говорила. И потом она подозвала меня, и я в адовом дискомфорте выслушал тётку — про детей, которым нужно спать днём, и прочее. Дискомфорт тут был в том, что она отчитывала меня при маме. Без мамы — мне было бы пофиг. Этот дискомфорт был не в том, что мама рассердится — она же и не рассердилась, она могла вытерпеть мои прыжки и грохания. Мама скорее даже была против той тётки, хоть и поддакивала ей. Дискомфорт был именно вот в том, что мама не могла мне ничем помочь в этой ситуации. Та же тема, как и то, что она бессильна перед забором меня в армию, что я — не её, а системин. Ну и потом эта же тема будет во времена психушки. И даже не то, чтобы я, как суперкапризный ребёнок, не считающийся с реальностью, хотел, чтобы она мне помогала и спасала в любой ситуации. А то, что просто, эмпатически вставая на её место, я видел, что вот она расстраивалась от того, что не может меня спасти, что после определённой границы она утрачивает контроль надо мной — и я перехожу в собственность чужих людей. Фактически это тема ямамьего тупика, только обычно этот термин я употребляю в контексте невозможности знакомств с девушками — на то он и тупик. Но вот, может, как раз ближе к концу детской биографии, когда будут психушки, я буду использовать это же понятие в контекстах и тех остальных вариантов утрачивания меня мамой.
В общем, оголтелая акробатика в квартире пойдёт на спад с этого месяца. Это примерно вторая половина октября.
***
Эпизодически мама смотрела варианты каких-то квартир в Саратове под покупку ради моей гимназии. В основном она смотрела с кем-то — хоть с отцом, или, может, даже с дядей Серёжей, потому что сама не разбиралась ни в чём по технической и ремонтной части. Но ещё у неё был знакомый по имени Алик, вроде бы связанный с архитектурой или даже её учёбой в политехе и знакомый также дяде Серёже. Он специализировался в ремонтах, у него была своя бригада, и мама его постоянно вспоминала, когда мы говорили про ремонт. И, в общем, она смотрела одну квартиру с ним, и там им сказали, что в квартире полежал труп. Мама — как и я, некрофоб, — не раз вспоминала тот момент и то, что ей сказал Алик. Он ей сказал: «Мы, конечно, всё тут обеззаразим, но я тебе не рекомендую покупать такую квартиру». У меня этот рассказ и ситуация тоже навсегда осели в памяти, и я ещё вспомню это в истории.
***
Отец к нам приезжал, но чаще мы всё же были вдвоём с мамой. И вот был вечер, после школы, нормальный, без калин-рябин. И тут в районе девяти часов к нам позвонили в домофон и вошли внезапные гости. Это была первая жена маминого брата Валеры — Марина. А с ней был молодой мужик, младше её, и, делая поправку на то, какими взрослыми я считал даже молодых людей, ему, значит, было не более тридцати. А ей — где-нибудь тридцать семь, и она работала на ярмарке продавщицей шмоток, причём в самой клоаке ярмарки, где именно прям матёрые торгаши, стоящие на улице в морозе, с хриплыми голосами, курящие, пьющие чаи в пластиковых стаканчиках и в конце дня ходящие спускать пятирублёвые монеты к игровому автомату. Вот она была прям такая. Я думал, там была какая-то проблема, типа может этого парня выгнали из дома, ему не было где переночевать, и эта Марина ходатайствовала за него и заодно заночует с ним. Мама не смогла отказать, и она отправила меня спать в маленькую комнату, сама потом расстелила себе на полу в зале, а они легли на двуспальную кровать, которая всё ещё стояла в средней комнате. Какая-то прям жопа — я спать не хотел и негодовал, почему я должен спать так рано, тем более с утра некуда было рано вставать. Но кое-как я уснул.
Утром, когда я проснулся, парня уже не было, а эта Марина, как у себя дома, стояла у зеркала и завивала бигуди. Потом вечером они пришли точно так же. Но теперь мама уже смогла отказать — и они ушли. На другой день отец был у нас, и мама рассказала ему, и он в своей реактивной манере начал её отчитывать. Я ещё начал как бы жаловаться ему, что она меня послала спать. Он и за это начал отчитывать. И тогда она не выдержала и чуть ли не расплакавшись сказала: «Ну а как я ему скажу,//// хсл нкж пюл ннхйз рпэуяпърь?\\\\». Он говорит: «А нахера ты их вообще пустила? Придумала бы какого-нибудь виртуального мужчину». Некоторые слова я слышал в употреблении впервые, как и слово «виртуальный», и я встрял, вспомнив название игры «Виртуальный шкипер». Отец сказал: «Да».
Ну, короче, это тема, что мама всех выручает вечно, не может отказать — «и хоть бы раз мне кто-нибудь там помог», она всегда прибавляла. Ну, практически весь её круг людей — это было вот это самое дно, которым и нечем было ей помочь. Живущие в гнилых полудомах: поломойщицы, торгашки, мамки-одиночки, мамки детей с задержками, мамки, занимающие деньги и не отдающие годами. А со стандартными семьями она не контактировала, кроме единственного случая, к которым будет разовая поездка в гости уже скоро, типа как к Кискиным.
***
.:::.
>>> Часть 48 текст 5. У телевизора дома,,, передача про девочку эромодель,,, "фактор страха" — уже через чур,,, в классе депрессивно,,, уже аутсайдер,,, смешу Королёва,,, чокнутая Таня Петровская,,, дед на Фрунзе и фильм Изгой.
.::::.
И снова в основном мы с мамой одни, и ЛьваКассильщина. Солнца мало, вторая смена, много вечера в жизни. Ни с какими Артёмами и Козловыми контакта с лета нет. В какой-то солнечный выходной я снова играюсь из окна солнечным зайчиком от зеркала с девочками во дворе. В зале — аккуратная прыготня на подушках в два слоя, тягание гантелей и эМ Ти Ви//// п огйосяижжёоняюмкщлё пвикэкяйж япюзжф япёрбвлмшу орякиня р ипэпнпияйж, одзйяйми нпвёднаяпжбла «Вэнгйо», ннордиъмшкз пхвляйж я йэеглк ярннмл ж бгбзюлё — \\\\в каждом первом музыкальном клипе.
Вечером, когда есть свобода от домашних заданий, на своих подушках-матах посреди зала, которые я уже и не убираю, я сижу, смотрю передачи. «Профессия — репортёр» по эН-Тэ-Вэ. Выпуск про//// нплпсёртпмй ля малхзкюф рпэпр — зюй жл иязжд-рн аниммпдпш пэёблёюп онгжвобэрзящ ё гвйяыр пгрпщ кю ЯЖЦ а ммкваът тойняжют, зюй жф сблёюп лвлсш, э олрнй нкж олняю пюл пслэс. Гнсвлз ящорпй — мон вдямцви-ймгвйдж б мгвегв, км о ьнмсёхдоизй тзйнкмл. Кёфн вдямцзж, вяычдж зкрднаыы, кг ммйэёъяюэп. Вз — йэи йлд. Пэпрзюжшаявр, хсл улрнаояс оиюсёр цггнм, онбжсвйз а зспог — нк, омаорбвлмл, ёк ё оиюсёр, — ё нкю пояпжс вдкъвё «кю ммйвкнкмб ж пгквнтежйла». Нп нюояею пюйлз бгблхйё, оннзмикми ж ёкдычдж йэолэлмшг бгмщбз а бмрпюсзг, кмв боннйжмэгсоэ Ожлэ. \\\\А «Телепузики» — это, кстати, была странная детская шняга во времена моего первого класса, неприятная. Я их смотрел раза три — они там бегали по зелёным лугам, как казалось, под всегда серым небом, очень как раз ассоциировавшимся с моим первым классом.
Ещё есть начавшаяся этой осенью передача «Фактор страха». Типа «Форт Боярда», только с более жёсткими испытаниями. В очередном эпизоде участникам нужно есть сырые бычьи мозги. Кого-то вырвало, но этого не показали. Он, при этом, совсем не выглядит в ужасе — в каком я, когда меня рвёт. Я знаю, что с моими неврозами и фобиями я обосрусь и буду выкинут из такой игры на первом же испытании. Мой предел риска был «Последний герой» — с кучей гиперопеки уровня Первого канала, уровня государства. Чуть что-то более неформальное и экстремальное — и я бы уже обосрался. Потому меня и нет ни в каких неформальных компаниях — я нигде не уживусь с таким неврозом, обидчивостью и прочим. Уровень жестокости растёт с каждым годом — начиная с моих десяти лет, мир стал уже не для меня.
***
Как-то в те дни из гимназии забирал отец. В долгих пробках, в ледяных двести восемьдесят четвёртых с работорабами, возвращающимися в Энгельс, он до сих пор рассказывал истории из жизни. Он рассказал, как в армии, в его Таджикистане, или где он был, какой-то чел не выдержал и ушёл с автоматом в самоволку. Подняли тревогу, искали все дома в ближайшем посёлке. А он сидел в горах и плакал.
В школе тягостная атмосфера. Контрольные, двойки, из-за которых дома мне — ор и порки от мамы. Это примерно в это время Валентина Юрьевна, наша нервозная классная руководительница, влепила Маше Ермаковой тройку — и та расплакалась. В другой момент Валентина Юрьевна психанула и говорила кому-то выйти вон из класса, может, Макарову. Она сказала: «Мне на английском повторить?». Кто-то сказал: «Давайте». — «Гоу ауэй». Весь класс: «Вааау». Это к тому, какой уровень знания английского был у одноклассников и были ли у меня причины считать, что я, не знающий английский вообще, сильно отстаю от других. Таких причин не было. По всему, что я видел — английским даже и начально никто не владел, только отличники просто знали правила.
На биологии один урок был с микроскопами — мы смотрели через них на кусочки лука. То, что мы видели в таких простейших микроскопах, которые там были, я, в принципе, мог видеть и глазом.
Арик один раз спросил, что у меня с моей белкой. Я сначала даже не понял, о чём он. Он думал, она до сих пор жива. Я рассказал, что уже давно всё. А потом как-то раз Арик открыл рюкзак показать — и там, в кармашках, где можно вставлять ручки, были вставлены сигареты. Он говорил, что курил их с кем-то вне уроков на заднем школьном дворе. Это было из ряда вон выходящее для всей той правильности, с которой у меня ассоциировалась гимназия. По уровню недопустимости, особенно тут, в гимназии, сигареты были как//// лянинпжйё. \\\\
Мне было уже предельно скучно в этой гимназии, уже никаких интересных тем с компаньонами не было. С Гужиком я будто бы был близок уже не более, чем с любым остальным одноклассником. А интересных тем с другими у меня не было ещё и потому, что я просто выпал из трендов. Уже почти два года как был фильм «Властелин колец», а я понятия не имел, что это, да и глядя на обложки, мне было вообще не интересно. Давно была «Матрица». Её я не понял, как рассказывал. У пацанов дома были компьютерные игры. У единичных одноклассников появились мобильные телефоны, и все толпились возле них. Всё, что я мог, — это просто продолжать прикалываться во всём, где получится. Так, например, перед уроком труда все обсуждали эту «Матрицу» — в тот год была «Матрица: Перезагрузка». И кто-то прикольнулся, подставив вместо слова «перезагрузка» название какой-то другой компьютерной кнопки. Громче всех это развеселило Королёва, а меня всегда веселил его громкий смех. Ещё я же уже пару лет мусолил ту психологическую травму, связанную с тем, как он когда-то пошутил, и все смеялись, а я — не понял. И вот сейчас на труде он сидел как раз за мной, и я много раз поворачивался к нему и произносил слово «Матрица» с названием всех остальных компьютерных кнопок клавиатуры, какие мог вспомнить, — и он каждый раз ржал. Это вот всё, что я мог предложить. А в остальном я был уже ни о чём.
После уроков, в ожидании мамы, я как-то стоял во дворе ближе к забору, и рядом также стояла, ждала своих родителей, Таня Петровская — та странная одноклассница, которая была будто бы женским эквивалентом причудливому однокласснику Евстифееву, у которой было непредсказуемое, чудаческое поведение. И вот так же и в этот момент на неё что-то нашло. Мы сначала с ней о чём-то говорили, а потом она начала размахивать мешком со сменкой — сперва просто по воздуху, а потом ударяя по мне. У неё там были будто кирпичи, и было довольно больно, а она будто вообще не понимала этого. Я подумал: «Страшное дело. Если она не понимает таких вещей, то как с ней иметь отношения, как с ней вести какие-то серьёзные дела?».
В будущем, несмотря на то что у неё, как она мне расскажет в интернете, было биполярное расстройство и темы//// п кюпзмсёияйж,\\\\ она тем не менее будет однокурсницей той моей главной Даши — то есть англо-лингвистка и с солидным доходом, никакой нищебродской маргинальности. Евстифеев тоже станет программистом, и всё заебись. Один только эмпатичный, скромный Никита Капернаумов будет сидеть и печатать вот это всё на картонных коробках.
Ну это всё к тому, что у меня тогда был стереотип: если я во взрослости буду в дерьмовой жизни, то уж вот эти все чудаки, чуть ли не фрики моего класса, как я их воспринимал, будут, значит, с ещё худшей жизнью.
***
В какой-то момент второй половины ноября, на Фрунзе объявился дед. Мама мне сказала. Мы с ней пришли туда днём, зашли в дом, и он, как обычно, вывернул из-за холодильника из зала. Со своими почти чёрными волосами и морщинами поперёк лба он был прям Ретт Батлер из «Унесённых ветром», только он всю жизнь медленно ходил — он был весь в артритах и много пил обезболивающие. Он мне что-то подарил. Только он не на постоянно вернулся, и позже опять уйдёт. Двадцать третьего ноября, поздно вечером, по первому каналу показывали фильм «Изгой» с Томом Хэнксом. Мы с мамой были у дедов, и мы с дедом его смотрели, в чём, кстати, было ностальгическое дежавю, потому что когда-то мы точно так же сидели с ним на этом диване и смотрели фильмы «Голубая лагуна» и «Возвращение в Голубую лагуну», которые из этого же самого жанра. Дед имел смешную привычку «угу»-кать, когда в телевизоре кто-то делал что-то умное. В «Изгое» было чему поугукать — Том Хэнкс там выкручивался, делал всякие робинзонские приспособы. Мне запомнился этот фильм и то, как мы его посмотрели, и я поэтому потом буду хотеть его посмотреть ещё.
***
.:.
___Часть 49.
___Часть 49.
.:::.
>>> Часть 49 текст 1. В гости к тёте Марине,,, Лёня,,, игра Симс,,, Убить Билла,,, Гладиатор,,, сухие декабри с того года,,, мама наорала и онемела,,, соседка Наташа,,, отец заступился.
.::::.
У мамы было три одноклассницы, с кем она сохранила связь со своей школы — Бондаренко, Семёнова и ещё тётя Марина (это уже другая, не путать с давешней).
Бондаренко — это короткострижeная женщина-одиночка, работавшая мелким клерком в госорганизации типа пенсионного фонда на нашей Льве Кассиля ближе к Горького, интересовавшаяся в основном классической музыкой и Петром Первым. Семёнова — та тётя из моей ранней биографии, живущая возле стадиона в гнилом доме с девочкой Яной. Но у этих тоже всё не совсем обычно: например, у них, ну или по крайней мере у мамы этой Семёновой, была какая-то история с гробом, купленным заранее и хранящимся на чердаке. Это всё не то. Вот единственная нормальная из этих трёх одноклассниц, хоть и тоже имевшая брата-маньяка, мыкавшегося по психушкам, была та третья — тётя Марина.
У этой Марины была дочь Оля, может, на год старше меня. Я видел её тройку раз в раннем детстве. Она ещё была там в эпизоде на Фрунзе, с подниманием за уши моего кролика, которого в первый же день загрызла собака. Ну а эту Марину я видел периодически, когда скучно приходилось заходить с мамой в пенсионный фонд, в котором Марина работала. Светловолосая и голубоглазая, но совсем не забитая и не заплаканная, как моя мама, и поэтому выглядевшая на коллективной работе на своём месте. Она пригласила нас в гости.
На юге Энгельса есть окраинный райончик хрущей на улице Будочная — я там не был ни до, ни после — вот их квартира была там. Был уже конец ноября и первый снег. Мы к ним приехали ближе к вечеру.
У Марины был муж Лёня. Наверное, это сокращение от Леонида. Он был, как помнится, из этих светлых, такого же мордовского, как мы все, типа людей — лысеющий и задорный. Когда мы вошли, он суетился вокруг нас, Марина его звала, а он брал дублёнку с маминых плеч и отвечал жене: «Да подожди, надо же мне раздеть гостью. Хоть частично». Как я понял, он работал продавцом дисков. У них поэтому были диски на любой вкус — от игр до фильмов на Ди-Ви-Ди.
Их дочки ещё не было дома, но они провели меня в комнату к компьютеру, и можно было поиграть в игру, пока они будут сидеть на кухне. Там была игра Симс. Мама одобрила такую игру — это было по её архитектурной части. А я уж тем более: этот Симс решал всю ту проблему, о которой я вёл речь в ранней биографии в Детском мире, и в эпизодах с куклой Кеном. Тут эти третьи лица жили, наконец, сами.
Потом пришла Оля. Она сидела со мной у компьютера некоторое время. Я так её и не запомнил, но, учитывая внешность родителей и более ранние воспоминания о ней и её причёске, она была тоже из типа девочек-девушек-женщин, похожих на ту гимнастку Замолодчикову. Они у меня все смешались — Оля, Семёнова, Яна — все как-то связаны с моим ранним детством, когда мы с ними встречались, с гимнастикой, с энгельсским стадионом. У всех них, и у той гимнастки в том числе, было что-то общее и в чертах лица. Воспоминания о них всех и о том всём у меня вызывает лицо одной из (и, может, поэтому) наиболее нравящихся мне эротик моделей — Лили-Аны Александер. Из Канады какая-то. А будто прям из Энгельса.
Потом Оля ушла, а в комнату зашёл Лёня и предложил включить фильм — «Убить Билла». Он только недавно вышел, его жёлто-чёрная обложка была везде, и о нём все говорили. Я сидел, смотрел один. Там был этот явный стёб с фонтанами крови на месте отрубленных конечностей — такое же, кстати, было в Гэ Тэ А. Мне это было тяжело смотреть из-за моей непереносимости кровяных пульсаций и давления. Но жёстче всего, что аж запомнившаяся на всю жизнь, была, конечно, мультяшная сцена с прятавшейся под кроватью главной героиней в её детстве и убийством какого-то близкого ей человека мечом насквозь и через матрас.
Когда Тарантино кончился, Лёня пришёл и поставил другой — «Гладиатора» с Рассел Кроу. Он был зрелищный, но меня как бы воротило от старины, от всего, что не небоскрёбы, не неоновые огни, не машины. Мой идеальный мир был современный, со всеми уже созданными благами цивилизации. Даже в детстве, когда я смотрел Геракла, мне резали глаз все те драные одежды, меха и веры в богов. Всякий Конан, Король Артур — всё это было не идеально. Потому меня вообще никак не трогали обложки Властелина Колец, и я им не интересовался. Не нужно мне было всех этих фэнтезийных торчащих ушей, гоблинов, замков… Я уже не мог выносить, как хотел поиграть в Гэ Тэ А. Ещё немного посидев, почти до конца «Гладиатора», мы поехали домой.
Поздний вечер, весь Энгельс уже был по домам, шёл лёгкий снег. Первый и последний раз мы ездили к ним в гости, и это, кроме мелкого случая в мои двадцать лет, был последний раз, чтоб мы с мамой были в гостях у стандартной семьи.
Кстати говоря, начиная с этой, зимы стали менее снежными. Снег немного посыпал — и дальше установился с тех пор классический саратовский, преимущественно сухой декабрь. Такой декабрь пах запахом сигарет на промозглых остановках, выглядел светящимися разными лампами и гирляндами, всё больше где открывающимися магазинами на первых этажах вместо квартир. В таком декабре хотелось быстрее прийти домой и, в идеале, засесть у компьютера, как дома у всех этих продвинутых семей, куда мы съездили. Но у нас дома, за исключением идиллий на кухне с Причудой и какао, был сильный неуют, никакого компьютера, тусклая люстра в зале. В телевизоре уже ничего интересного, кроме эМ Ти Ви, но и он, в свою очередь, тоже очень-очень чужой. Типа энгельсского парка вечером.
Я совсем ничего не помню из энгельсской спортшколы в этой половине шестого класса.
***
Один раз была солнечная вторая половина дня, и либо выходной, либо я не пошёл в школу. Мы, как всегда, сидели с мамой на кухне, учили уроки, или была какого-то другого рода напряжёнка. Я, видимо, кобенился, и мама была на грани. Она не выдержала и, как всегда, заорала на меня. Но у неё что-то пошло не так, и она вдруг стала открывать рот без звука, как рыба, вытащенная из воды. У меня всё внутри утонуло от ужаса. Она начала суетиться, держаться за шею, пошла в зал. Я кричал, спрашивал, что с ней, и, уже заливаясь слезами, шёл за ней. Но она не могла ответить и даже не могла реагировать на меня — настолько сама испугалась. Она лишь шевелила губами и издавала звуки, похожие на интонации каких-то фраз. Было как в самом кошмарном сне, где мама становится не мамой.
Я не знал, что делать, и, воя от страха, в панике побежал из квартиры звонить соседям. Там вышла эта молодая алкоголичка Наташа. Она была с сигаретой. Я объяснил, и она прошла к нам. Она была просто для моральной поддержки, ничем не могла помочь, только спрашивала маму, в чём дело, по имени, на ты. Предложения вызвать скорую мама отвергала жестами. Мы втроём вернулись на кухню, и мама что-то пила, пока Наташа продолжала курить. Она увидела на вытяжке Мурку впервые и прохрипела своим суперпрокуренным голосом: «Ой, Наташ, какая у вас киска». Через некоторое время, сказав: «Если что, зовите», она ушла, а к маме постепенно начал возвращаться голос.
К вечеру всё наладилось, и, как всегда, настроилось состояние идиллии с Причудами и нашего, даже, похуизма на школу. Приближались времена, когда мы были уже настолько заебавшиеся моей учёбой, что периодически — когда мы чем-нибудь задержимся дома или проспим, и я ещё поднавалю разных мнимых и не мнимых жалоб на живот и усталость — мы в итоге решали мне в школу не идти. Просто так.
Так и осталось непонятно, что это было с мамой, но, скорее всего, просто какой-то неврологический спазм — у меня в будущем будет такое с другими мышцами туловища, когда я в какие-нибудь моменты резко буду входить в настолько же сильное эмоциональное состояние, в которое входила мама, когда вот так орала со мной.
А ту фразу — и тем хриплым голосом, которым Наташа сказала, какая у нас киска — я впредь часто пародировал и веселил нас с мамой.
И, скорее всего, это в то время был следующий, единственный в таком роде с отцом, эпизод. Он был у нас, и был вечер, и мне нужно было сделать какие-то домашние задания. Ну, в смысле, маме нужно было, чтобы я их сделал. Учёба в то время была за столом в маленькой комнате. Мы сели с ней, а отец был в зале или прошёл мимо. И он, заметив резкий от нетерпения тон мамы и то, как я на него реагирую, сказал ей: «Ну он же тебя боится уже». Она запнулась и спросила меня: «Ты меня боишься?». Ну, я вроде бы ничего особенного не ответил. И у меня мог бы, но не сработал мой очень типичный автоматический механизм расплакивания, когда за меня кто-то заступается. Он бы сработал, если в тот момент был действительно уже далеко зашедший накал, типа если бы мы хотя бы уже пару часов посидели, и вот отец пришёл и сделал бы такой комментарий. Но мы только сели. В общем, похожая ситуация на ту, как как раз недавно я пожаловался ему на то, что мама послала меня рано спать из-за//// гарчзтпю бнордж\\\\, но единственная ситуация с реакцией отца на калино-рябиновые рощи. Обычно же мы учили уроки, когда его не было дома.
И ещё я помню, что мы так и не стали делать это домашнее задание.
***
.:::.
>>> Часть 49 текст 2. Подолгу вечером жду маму,,, Дары волхвов,,, купили ГТА Вайс Сити модерн мод,,, аттракцион отцовства Бакулину,,, Артём про//// вдяпсягмкмрпъ\\\\,,, провожаловка через площадь и строящуюся горку,,, в открывшуюся Пятёрочку,,, Рамштайн в какой-то квартире.
.::::.
В гимназии после уроков я подолгу ждал маму — она задерживалась в вечных пробках на мосту, и я поэтому, пока возможно, с близким к тому чувству, как когда ждал маму в первом детсаду по вечерам, даже оставался сидеть в классе вместе с Валентиной Юрьевной, которая там до конца своего рабочего дня за длинным шкафом в конце класса сидела, проверяла тетради. Как-то раз я вот так сидел за партой, и она позвала меня из-за шкафа и предложила каких-то печенек. Там было окно в главный двор гимназии с вечерними фонарями и уютно, и я думал, как было бы хорошо быть забытыми всеми с какой-нибудь подругой в этом закутке и сидеть там вдвоём.
Наверное, в этом году — потому что в следующем я уже нихрена не вслушивался на уроках ни во что — мы по литературе проходили рассказ, который мне запомнился. О. Генри — «Дары волхвов» называется, я сейчас установил. Про супругов, которые продали что-то самое ценное, чтобы купить на Рождество побрякушку в дополнение к какому-то атрибуту у каждого из них, а только оказалось, что каждый из них как раз его и продал.
По дороге от гимназии мы постоянно проходили мимо лотков с компьютерными дисками, которые были прямо на улице, на проспекте Кирова. Один был сразу после поворота на Кирова с улицы Горького в сторону консерватории. Гэ Тэ А Вайс Сити была везде, но один раз мне показалось, там был уж совсем идеальный диск — с классической вайс-ситевской обложкой-коллажем из рисунков персонажей, на двух дисках, с подписью «Модерн мод». И мы его купили. Он был действительно идеальный: внутри была карта городов, печать изображений на дисках и буклетах была чёткая и качественная, а за вторым диском, на обратной стороне заднего вкладыша, была картинка какой-то рок-группы на красном фоне с подписью «Лав Фист». На задней стороне были кадры из игры, и там было всё в неоновых огнях и крутых тачках. Это была версия игры с дополнением — качественными моделями настоящих машин, поэтому и была на двух дисках. Но я пока ничего про всё это не знал. Я теперь постоянно подходил дома к этому диску — он воспринимался как портал в какой-то райский, иной мир, который оставалось теперь только открыть. До сих пор помню то зачарованное чувство — на фоне него мне были даже неинтересны девочки и никакое становление мастером себя. Ну, естественно, это был не диск, а побег нахуй из этого мира.
В те же дни вдруг снова возник Бакулин — мамин одноклассник и виновник моего бобрико-заёбства. С ним была какая-то странная тема, будто бы он был чуть ли не готов предложить моей разведённой маме замужество. Но у неё к нему ничего не было, а в плане практичной ценности его как мужика — и тем более — у всех было негласное понимание, что он был ни о чём. Просто человек. А странным там был эпизод, что мама, тем не менее, будто-то бы снизошла и устроила ему аттракцион побыть отцом, и когда она как-то раз вечером куда-то ушла (вроде бы на родительское собрание в моей гимназии), он часа три сидел со мной, и мы общались то о моей гимнастике, то о компьютерных дисках — с чем он был знаком, но очень средненько. И на этом с Бакулиным навсегда всё.
Как-то раз, после несколькомесячной паузы, к нам вдруг пришли Артём с его мамой (мы с мамой, кстати, называли их вдвоём одним словом — «Артёмы»). Вечер уже зимнего дня. Квартира с их визитом ожила — мамки пошли на кухню, а мы с Артёмом в другие комнаты. Мы зашли в среднюю, где ещё стояла большая кровать. Я показал ему диск с Гэ Тэ А. На постели у нас было какое-то пятно — Артём увидел и, как всегда озорно заулыбавшись, пошёл закрыть дверь, чтобы что-то мне сказать по-тихому.//// «Цпм ърн, мвазклът гванфгй ртп гварпадклнорз йзхюдхъ?». Ь слйызм фссщ олёёв теляи, фрн ысл йнмбэаъж онмхвпр, з ннкэк, цпм лл ёкди б азбс. Рн, цпм монугро йнмбэаъж з гшг з янигжкгмкщи, мэлдойн мцводблнж олоде ол ллги пяймнугмзг. Ж яггщ бог бгбрцйё ьпм мгпврдннкёаяыр. Ю ь альрщ гэед мвлйюпъ амклайр.
\\\\Они зашли ненадолго — им домой идти было далеко, и они вскоре пошли, ну а мы с ними — их провожать. Провожаловки и моменты, когда мамки идут вместе, а я с кем-то шёл, были всегда самые счастливые моменты для меня. Они были стопроцентной гарантией, что ничего не случится: никаких домашних заданий, никакой ругани с мамой. Если просто находиться вдвоём с мамой в квартире, то это был всегда стресс. В любой момент могла произойти какая-то ругань. Она бы сказала мне что-то сделать, я бы заупрямился — и она бы вошла в режим чужого человека, и начался бы этот вязкий, непонятно когда закончащийся львакассильный ад, в котором услышать звонок в дверь, и если там окажется кто-то типа Артёмов, было избавлением и счастьем.
Мы прошли через Театральную и на площадь. Там делали горку из снега и льда.
Я, по-моему, ни разу подробно не упоминал этих горок. А это был существенный элемент выходов на улицу вот так по вечерам зимой в последние годы к тому моменту. И сейчас начиналась зима, которая будет предпоследней, чтобы мы на эти горки ходили. Горки были высотой с двухэтажный дом. Их строили, наверное, какие-то городские работники — туда подъезжали грузовики, навозили снег и укрепляли ещё замороженными в кубы ледяными блоками. В Саратове в моём раннем детстве на площади строили целые дворцы-замки, с какими-то бойницами прям. А тут, в Энгельсе, попроще — просто как гора. Делали ступеньки и сверху заливали лёд. По вечерам была куча народу, и последние года три я уже активно тут катался. Я всё пытался съехать стоя на ногах, как я любил. А также, вместо того чтобы подниматься туда по лестнице, некоторые, в том числе я, пытались покорять эту гору как скалолазы — по боку, цепляясь за впадины. Эта горка всегда была рядом с пересекающей площадь канализационной линией — то есть, как выходишь по Театральной улице на площадь, сразу прямо справа, за бомжовской аллеей со скамейками и каштанами. Мама стояла возле этих каштанов с другими мамками и часами морозилась, пока я накатаюсь.
В те дни горка ещё только заливалась, но позже зимой мы здесь несколько раз все вчетвером будем.
А пока мы пошли в сторону ярмарки, чтобы там попрощаться с Артёмами, и они пойдут дальше, а мы пройдём прихватим Причуду и пойдём домой. Причуду мы прихватили по адресу: Площадь Свободы, один «И» — тут, в начале декабря, открылся огромный и самый первый в Энгельсе магазин сети Пятёрочка.
Ближе к Новому году стал наезжать отец, и вместе с этим большая кровать отправилась в маленькую комнату, а моя — в среднюю, и тут же у меня стоял бесполезный компьютер. В этой средней комнате вечно были слышны басы какого-то музыкального трека, игравшего без конца где-то у соседей. Это была повторяющаяся тема из фильма Бумер. Я не знал ни про какого Бумера, но я уже слышал слово Рамштайн, которым вроде бы называлась какая-то рок-группа, и у меня была ассоциация, что та мелодия у соседей могла бы быть из их репертуара. Я хотел бы узнать, что это за Рамштайн, но было не у кого спросить. Музыка и рок-группы были увлечением того возрастного диапазона, людей из которого в моей доступности для неформального общения не было. Я бы мог за минуту узнать всё, что меня интересует, через маму, если бы попросил её спросить продавца дисков, раз уж сам не решаюсь. Но я не был уверен, что в том, что меня интересует, не было про секс или чего-нибудь такого — и правильно, что был неуверен. И поэтому носил свои интересы годами, прежде чем приходил к информации самостоятельно.
***
.:::.
>>> Часть 49 текст 3. Последние дни энгельсской спортшколы,,, слежка за Славой,,, в Дворец спорта на областные соревнования,,, ад зависти,,, сильная депрессия,,, я не могу дышать,,, устройство на гимнастику в Саратов.
.::::.
Я этого ещё не знал, но в энгельсскую спортшколу я ходил уже на последние тренировки. Во второй половине декабря планировались областные соревнования, они должны были пройти в главной саратовской спортшколе у горпарка, где я ещё не был. Из нас всех там будет выступать только Витя, а остальные могли поехать посмотреть. Я, конечно же, поеду.
И поэтому в это время, должно быть, было последнее, что связано с энгельсской спортшколой. Это то, что я вышел после тренировки, а впереди так же отходили от спортшколы два парня, и мне показалось, что один из них был Слава — тот парень, впечатлявший меня в первые месяцы тренировок тут, который уже давно не ходил на гимнастику. Я подумал, они шли с тренировки по какому-то другому спорту. Я пошёл за ними. Был снег. Я сталкерски перебежал проезжую Нестерова, а они шли вдоль забора стадиона в сторону того окраинного многоэтажного района «Лётка». У них были какие-то юнцовские движения и жестикуляция по пути, что-то они друг другу объясняли. Но из-за того, что они вот так друг к другу разворачивались, а я был трусливым, я, как всегда, шёл очень далеко, чтоб не быть замеченным. И в итоге я их потерял, немного походил туда-сюда, повысматривал — и пошёл домой.
Пришёл день соревнований, наверное, двадцатое декабря, суббота, и мы поехали с мамой. Это надо было на двести восемьдесят четвёртом до Московской и Чернышевской, и дальше, как к бабВале, на маршрутке или троллейбусе до остановки после горпарка, у главного в городе бассейна. Между бассейном и Ледовым дворцом — Дворец спорта, главная спортшкола — вот нам в неё. Как входишь, был большой холл, прямо впереди — проход в очень большой зал по лёгкой атлетике, а на гимнастику — надо сбоку вверх по лестнице. Там сразу везде был характерный запах, которого не было в энгельсской спортшколе. Или ремонт, или какие-то пахучие тепловые кондиционеры.
Мы прошли на второй этаж. Там, на лестничной площадке, была суета и много людей, толпились родители соревнующихся, а между ними сновали сами спортсмены — широкоплечие уверенные в себе пацаны и девочки с волосами в гульку. Большинство из них были в тех самых специальных гимнастических формах, которыми я бредил. Всё это под запах матов, старой лестницы и шум кондиционеров — своя здешняя атмосфера.
Я чувствовал себя дерьмово, до жопы завистливо. Оказывается, так много детей, занимающихся гимнастикой, и, раз они в этих профессиональных спортивных формах и приехали из других городов области, — значит прям серьёзно. Уровень секции, куда я ходил в Энгельсе, был балбесный — просто как внешкольная физкультура и для развития дисциплины.
Мы спросили, где именно вход в зал, у мимо проходящего парня-гимнаста. Года на четыре–пять старше меня, хотя, может, и меньше, учитывая, что они выглядят взрослее — он был армянином. Он был в гимнастических шортах, без майки и с треугольным торсом; в плечах был шире меня в полтора раза.
Мы где-то разделись — кажется, в соседнем зале художественной гимнастики, дверь в который тоже была на этом этаже — и прошли в зал спортивной гимнастики.
Тут он был большой. Справа — поролоновая яма с двумя перекладинами над ней. Возле неё — два коня с ручками. Один из коней был фирменный, как на соревнованиях по телевизору. За ним — кольца, тоже фирменные. Также ещё нефирменные кольца с потолка и ещё одна перекладина тут внизу. Брусья мужские — старые и фирменные, высокие. За кольцами, вдоль дальней стены — дорожка для разбега и опорного прыжка через тоже тут уже современного, фирменного коня в форме языка. В самом далеке маленькие спортсмены взлетали вверх — там был батут. Рядом с ним — другая поролоновая яма, и над ними — женские брусья. Перед той ямой было женское бревно, фирменное, и на полу ещё одно бревно для тренировок. Ну а по центру зала, судя по звукам отпрыгивающих и приземляющихся на него разминающихся спортсменов, а также тому, как он пружинил, когда мы с мамой по нему шли в дальнюю часть зала, чтобы сесть в районе женских брёвен, — настоящий ковёр для вольных упражнений. Синий, войлочный. Под войлоком — доски и пружины, явно.
Я был просто в аду зависти. Что кто-то занимается в таком зале, что вот это всё в принципе есть — вся эта гимнастика и занимающиеся ей люди, этот треугольный армянин и прочие. Что кто-то может быть лучше тебя — и почти наверняка будет, потому что хер ты родишься самым предрасположенным из шести миллиардов для занятия, которым будешь заниматься. Или, если мыслить с другой стороны, хер сложится так, что из всего бесконечного числа занятий на планете ты займёшься именно тем, к которому ты предрасположен больше всех остальных людей — чтобы быть абсолютным богом мира того занятия и, за счёт этого, только в том мире и жить.
За последний год я сложил новое понимание, мастером чего мне нужно было стать — не столько физически и психически себя (потому что в этом уже все перспективы были очевидны), сколько мастером какого-то занятия в принципе, второй вариант будучи эскапизмом из боли неудачи первого. Мне было пора бросать гимнастику нахуй, и, уже забив на физическо-психическую состоятельность, уходить из этого реального, который олицетворяла гимнастика, жить в мир другого занятия, не связанного с активностью, требующей задействования моих физических и стрессоустойчивых качеств. Но ничего у меня кроме гимнастики не было, и поэтому впереди был ещё почти целый год донкихотской борьбы за психо-физическую состоятельность — то, что у меня в дневниках называется «кэ эн бэ эф превосходство».
Фактически, переломный момент в моей жизни, конец надежд на кэ эн бэ эф состоятельность (а вместе с этим и половое влечение женщин к себе — что у меня в дневниковых текстах про кэ эн бэ называется термином «приз», а вся жизнь в целом воспринимается борьбой, и поэтому, как когда-то упоминал, я и дал ей нарицательное «Мортал комбат»), пришёлся вот уже на две тысячи третий год — период с первых фляков и «Биттер энда» по конец лета, в течение которого я как столкнулся с абсолютно тупиковыми проблемами по теме знакомств, любви и секса, так и открыл эскапистский мир компьютерной игры, позволивший, как мне казалось, бросить борьбу и не нуждаться в том самом призе.
И в тот момент в саратовском спортзале, в те времена, я был не способен же проанализировать свои чувства, как сейчас — и вот сейчас вижу, что уже тогда у меня было подсознательное желание уничтожить это всё, весь этот зал и всех этих людей. Мне нужно, чтобы то, что я не могу достичь, не существовало. Так же как я мечтал, чтоб секс всё-таки оказался мифом. Зря я вообще про всё это узнал.
Ну а дальше начались выступления. Там всё, что я ожидал — от треугольного и от других — и было. По крутости армянин был второй. Там был другой — русский, старше и выше армянина, лет восемнадцать или даже постарше. Я так и не узнаю его имени, для себя и в рассказах о тренировках родителям я буду называть его «Мастер спорта». Он был весь в мускулах, у него была та идеальная стрижка — волосы стояли бобриком, как я пытался сделать у себя. У него они стояли натурально. На перекладине он вместе с армянином крутил обороты и соскакивал всякими бланшами с пируэтом. Может, даже делал перелёты Ткачёва, но я не помню. На вольных они оба делали двойное сальто. Я первый раз видел двойное вживую. Армянину подкладывали мат, и он перекрутил и упал на жопу — что впечатляло даже ещё больше. Круги на коне они делали, как и множество других пацанов. Все пацаны делали фляки. Любая мелюзга делала рондат-фляк-сальто, даже наш энгельсский Витёк. А хули это не делать, если ковёр пружинит как мостик? Главное — сделать фляк правильно, правильно скакнуть курбет с рук, чтоб инерция для сальта была. Ни у кого не было с этим проблем. Я был в очень большом дерьме, хоть и общался с мамой и не подавал виду. Никого из Энгельса, кроме Витька и Олега Николаевича, там не было, включая в зрителях. Не помню девочек — они, кажется, выступали до нашего приезда, и я видел их уже уходящими. Это ещё повезло, что я их не увидел. Я их там летом потом увижу — заебись мне будет.
Продолжали выступать. И тут вдруг хуяк, удар в дых: я вижу Славу Сталлоне из гимназии, из того агрессивного параллельного Бэ класса, с кем я в лёгкую подрался в физкультурной раздевалке. Он, оказывается, сука, тоже гимнаст. Он делает рондат — фляк — сальто. Я не могу дышать. Он уровнем как Витёк, то есть без оборотов на перекладине, но фляки, сальты и круги на коне он делает.
Ну жопа, в общем. Сбоку отвыступавшие прыгали на батуте. На улице за большими окнами, которые тут вдоль обеих поролоновых ям, уже темнело.
Я уже не помню, как вышло — наверное, я прямо сказал, что хочу тут заниматься. И мама пошла поговорила с одним из тренеров, а потом попросила с ним поговорить Олега Николаевича, и они там переговорили в зале художественной гимнастики, куда был проход из спортивного, а потом и со мной пару слов. Так я оказался устроенным на гимнастику в саратовский Дворец спорта, под наставничеством Ивана Борисовича.
Блять, мне не было тогда так отчаянно, как сейчас, когда я это пишу. Когда сейчас уже мне понятны все желания и те тенденции, развивающиеся из совокупности всех уже тогдашних чувств. Я был очень блаженен в неотдавании себе конкретного отчёта пока ни в чём из тех самых отчаянных подсознательных желаний — ну в смысле, уничтожить всё.
Иван Борисович, в отличие от Олега Николаевича, мелкого от природы, был крупным, и меня даже удивляло, чтоб он когда-то был гимнастом. Он был в больших, очень уменьшающих глаза очках. Всегда в какой-то серой футболке, с серыми волосами — весь серый. По характеру — обычный, не злобный. Без амбиций вырастить каких-то чемпионов. Армянина, Мастера спорта и ещё пару других выдающихся — тренировал другой, строгий тренер. Иван Борисович был тренером пацанов среднего эшелона.
Он сказал, в какой день приезжать и во сколько начинаются утренние тренировки. В полвосьмого утра они тут начинались.
***
.:::.
>>> Часть 49 текст 4. Будто начало новой жизни,,, первая поездка в шесть утра.
.::::.
Это было чувство почти начала новой жизни, новой второй попытки. И, кстати, с того момента, с рубежа на две тысячи четвёртый год, мне мои воспоминания даже становятся будто бы цветными. Ну типа как стилистика некоторых фильмов, где первую часть делают чёрно-белой, а с какого-то момента начинается цветное. Также и мне моя жизнь в памяти. Но это не из-за чего-то, связанного с эмоциями, а просто потому, что с того рубежа жизнь кажется уже моим настоящим. Я и события с того момента помню в намного больших деталях, будто бы было в прошлом году, что я аж даже не знаю, как буду всё описывать. И, в принципе, вся жизнь стала выглядеть примерно тем же, что и будет всю юность, а учитывая, что я ментально застрял в юности, то считай — и всегда. Все эти поездки в Саратов по моим уже делам, моим инициативам, начало сильного увлечения музыкой уже совсем скоро… А важность образования и напор в его сторону от мамы пойдёт резко на спад…
Время к Новому году, и с нами уже на постоянке был отец. Я спал на своей кровати в средней комнате. Я поставил свой электронный пикающий будильник на пять. Я никогда ещё не вставал так рано. Когда он прозвенел, это был ад. Мама аж вышла в ночной майке со словами: «Ты ошалел?». Но уже было поздно, мы проснулись, да я и не знал, сколько займёт дорога — нельзя было опоздать. Отец спал дальше, а мы поехали. Ввиду того, что поездки в Саратов на гимнастику — это существенные расходы на дорогу, мы решили, что я буду ездить на неё на троллейбусе, который был не таким быстрым, как автобус, но стоил на рубль дешевле автобуса, а главное — на него можно было купить проездной, что мы, через несколько тренировок, убедившись, что я буду ездить, и сделаем.
Снова, как во втором классе, засаживаясь на конечной этого троллейбуса у Дома с пельменной, и почти всегда сидя, хоть и холодно. Речь не про современные троллейбусы, а про жёсткое старьё. В Саратове — от Московской и Чернышевской — пока на маршрутках. Чуть позже я открою вариант с покупкой месячного проездного на троллейбус и там. Тренировки — два раза в неделю и иногда по желанию в субботу, поэтому тема была очень недешёвая для копящей на улучшение жилищных условий мамы.
Мы приехали в Дворец. Раздевалка, выход в зал, мощные лампы на потолке. Очень утреннее, недосыпное, треморное состояние и атмосфера, всё чужое. Старый добрый блядский стресс новой обстановки и коллектива. Но терплю. Тренировки начинались с быстрой разминки на ковре, как обычно, а потом сразу батут. На батуте были просто прыжки, собственно, на нём, а были ещё прыжки на него со стоящего там высокого, чуть ли не строительного — в смысле для ремонта — козла, и с последующим, отпружинив, прыжком в яму через импровизированного из мата на краю поролоновой ямы козла для опорного прыжка. Мама смотрела вдалеке, стоя в дверном проёме входа в зал. Пацаны прыгали по очереди, и пришла моя. Вот на первом же прыжке меня там закинуло на этот мат и в позор. Ну, в смысле, я врезался просто в преграду, вместо того, чтоб как-то её перелететь. Мама потом вспоминала: «Как тебя тогда закинуло!». Ну, это был не сильный позор, но просто заебало уже — вот и всё. Хотелось бы хоть раз что-то сделать круто с первого раза, как, я видел, многие делали разные вещи. Но никогда такого.
Я тут стал местным Виталиком. Не настолько трусливым, но более трусливым, чем остальные, а главное — наименее способным. Большинство делали двойные сальто с батута. В яму или в сторону зала, на маты. Я никогда ни разу даже не попробую. На батуте, хоть и он не был, в принципе, гимнастическим снарядом, и его не будет на соревнованиях, всё равно были возможны элементы, которые служили переходным этапом к изучению чего-то сложного в обычной акробатике. А именно: например, прыгая на батуте, надо было упасть на живот и, оттолкнувшись, сделать сальто назад. Четыреста пятьдесят градусов это уже получается. Либо упасть на спину, ею оттолкнуться — и сделать сальто вперёд. Я позже делал вот это второе, но чтобы приземлиться ровно на ноги — никогда. Мир слишком много крутился, и я не мог сосчитать в воздухе, когда там было пора приземляться. А все делали этот элемент легко. У всех, блять, всё легко было, сука, и никто не боялся вылететь на деревянный пол и на скамейку, которая стояла вдоль этого батута, и мы на ней сидели. Ну и потом мы пошли на остальные снаряды, где я продолжил везде быть Виталиком, и особенно мне было позорно с фляком. Слава Сталлоне тоже был в зале, но он, я увидел, занимался с тем другим, строгим тренером, кто тренировал Мастера спорта.
Я буду ещё описывать некоторые тренировки дальше, и потом опишу пацанов, но для первой — пока всё. Мы уехали с мамой домой. Солнце только всходило. Пару часов я провёл дома и после полудня поехал в гимназию — второй раз в Саратов за день. Это тоже впервые так.
***
.:::.
>>> Часть 49 текст 5. Хожу собираю деньги на ярмарке,,, описание ярмарки и рядов,,, ярморочная музыка и желание зарубежного,,, как бомжонок,,, пока другие у ГТА.
.::::.
Сразу несколько предновогодних зимних дней были выходными, и я пошёл собирать деньги. Иногда я шёл стандартным путём по Театральной, чтобы пройти мимо синего киоска и посмотреть деньги и под ним, но чаще я шёл прямиком по улице Площадь Свобода на ярмарку. На ярмарке и всей её ближайшей округе с появлением там Пятёрочки, да и просто с увеличением объёмов торговли с годами, было всё больше движухи. Я смотрел в слякоть и выискивал заветные кругляшки. На Площади Свободы между Коммунистической и площадью уже был ларёк — там уже могло что-то быть, а потом я подходил к самому углу квартала ярмарки возле Пятёрочки, и там было сразу два киоска. Потом я заходил в фойе Пятёрочки, где, не доходя до основного зала с Пятёрочкой и касс, были лотки с дисками, с чебуреками, ну и прочей херью. Тут уже было неудобнее поднимать деньги, потому что место подле лотков чувствовалось мне собственностью лоточников, и иногда, если я видел деньгу, мне приходилось ждать, чтоб кто-то туда подошёл и занял продавца, и тогда я подойду, подберу, а продавцу будет не до меня всё равно. Подолгу ходил туда-сюда, как маленький бомжонок. А часто другие люди видели эту деньгу и поднимали, пока я что-то там выжидал из-за своих фобий конфликтных ситуаций. Ну а потом я шёл дальше.
Вдоль всех остановок были лотки типа шавермных, потому что конкретно шаверм я не помню. Слово «шаверма» на моём слуху появится только в две тысячи седьмом. Видимо, тогда шаверм всё-таки ещё не было, а были до сих пор только хот-доги и всякие какие-то другие штуки, которые я ни одну никогда не пробовал. Везде под ними могла быть мелочь… Везде были лотки с мишурой и ёлочными игрушками, у меня была ностальгия по детству, но всё уже давно в прошлом… Ёлка в этот раз у нас была какая-то совсем маленькая…
Сама ярмарка была из двух частей, двух больших ярмарок, так сказать. Сразу прилегающая к длинному зданию Пятёрки была первая часть, под навесом, в которой были в основном шмоточные ряды. В неё было три входа — у Пятёрки, по центру и крайний дальний, ближе к второй части ярмарки. Как входишь за забор, то вот вдоль него два ряда — была мелочёвка и бытовые товары, под лотками которых вероятность денег была больше всего — естественно, ведь тут товары стоили дёшево и оплачивались монетами. Были популярны лотки в духе «Всё по пять рублей», и там продавали всякую одноразовую херь. После этих двух рядов дальше были длинные ряды со шмотками, и я туда почти не ходил — только уж совсем от отчаяния, когда в первых рядах, а также под киосками и лотками снаружи, долго ничего не было. Но там, в шмотках, — тоже, считай, частная собственность, и было неудобно поднимать, даже если что-то лежало. Под «неудобностью» я имею в виду моральное неудобство. Ну а как входишь в третий вход в эту первую часть ярмарки, там прямо по курсу был вход в крытый пищевой рынок, куда мы заходили в эпизоде про фразеологический словарь, в котором я искал фразу «ни слова о драконе». Ну и, в принципе, мы иногда сюда заходили с мамой, и, пока она покупала, я там бродил в поиске денег. Там было два прохода вокруг длинного центрального островка, и в каждом с обоих сторон — лотки с по многу раз дублирующимся ассортиментом, и только в дальней части начиналась рыба и, в самом конце, — мясо. Я любил этот крытый рынок. прилавки тут были каменные и сплошные, продавцы стояли где-то там за ними глубоко, и поэтому вся пешеходная зона воспринималась общей, и поднимал деньги я тут в моральном плане легко. А также тут пол был более-менее сухой, особенно в этот саратовский декабрь, и не приходилось лезть в уж совсем сериво и лужи. Ну а в снежные дни сериво было, конечно, и тут, особенно у входа. С этой зимы, на что я когда-то намекал, мне вот стало пригождаться то множество карманов в одном из моих двух пуховиков, который я на эти походы одевал. В смысле, если деньги были совсем грязные, я их складывал в грязные карманы. И вообще, уже клал деньги в отдельные карманы от тех, где держал отмерзающие руки.
Из этого крытого рынка, в дальней части, где мясо, был выход наружу на сторону шмоточной ярмарки, а сразу как выходишь — там стоял игровой автомат. Туда эти торгаши с красными носами, в перчатках с обрезанными пальцами, сходились и спускали пятирублёвые монеты. Меня увлекала эта тема, но это было слишком взрослое, и я не задерживался. Из этой части ярмарки можно было выйти в самой её задней части на небольшой проезд между мини-гаражиками — это было у подножья тех строящихся многоэтажных свечек, и можно было либо завернуть влево и выйти к колесу обозрения, либо вправо — и пройти на вторую ярмарку, в дальнюю её часть. Именно так мы сновали между этими двумя частями в прошлые годы, когда ходили тут с мамой и бабКлавой в поисках тряпья мне. Эти времена на этой части моей биографии уходят в прошлое, больше этого почти не будет.
Мне в задних шмоточных частях ярмарки делать было нечего, так что обычно я шёл на вторую ярмарку через главное суетное место с остановками и хот-догами, и там перед входом на неё, на остановке, сразу был ещё один игровой автомат и красные носы, и ларёк с аудиокассетами. Там вечно играла какая-нибудь Верка Сердючка.
Музыкально Верка Сердючка — это, конечно, обычные умелые поп-хиты, как и все шлягеры. Но именно тогда я ещё не знал метал-музыки, да и вообще второсортной музыки любого жанра, мне не с чем было сравнивать, и поэтому, когда я что-то не любил, я считал это максимальным говном. Вот Верка Сердючка, а также вышедший накануне две тысячи четвёртого года «Шоколадный заяц» — это были максимально ненавистные мне песни. Хуже них для меня были только какие-нибудь песни военных лет в исполнении стариков. Только ветеранов хотя бы было обязательство уважать, а Верку Сердючку, с её нарочито гипертрофированным образом и той ярморочной, энгельсской, полубухой, красноносой, вонючей сигаретным дымом и запахом хот-догов атмосферой, в которой она играла, с которой ассоциировалась и которую олицетворяла, казалось, обязательно было наоборот ненавидеть. Чем больше я слышал её, тем больше мне хотелось включить эМ Ти Ви и услышать английский язык, стильность забугорной попсы, в которой нигде ничего подобного не было. В забугорном мне не нравились негры и рэп, но нигде там не было «веселья от дерьма». На самом деле Сердючка была, конечно, стёбом над тем, что она изображала, но я тогда этого не понимал и воспринимал всерьёз, а потому и всерьёз ненавидел.
А ещё уже два месяца играла другая песня — «Часики» Валерии. Она была просто везде. Она постоянно играла, когда я шёл от Радищева в гимназию до Горького по отрезку проспекта Кирова, вдоль которого через каждые сто метров были ларьки с кассетами и дисками. Она станет для меня гимном следующего лета, в котором будет апогей моего бутылочничества и бродяжничества. Это именно она, по совместительству, будет музыкой моего одиночества в парке, заполненном людьми. В значительной мере, конечно, нетерпение к этим всем исполнителям было по причине того, что они были старпёрами. Я хотел девичества. Нужна была Аврил Лавин. Нужна была та — пока даже непонятно до сих пор, как выглядящая, что и в каком стиле исполняющая — черноволосая девушка с красиво вырисованным названием на букву «Е» на обложке её кассеты. Я ходил среди толстокостных, жирных, хриплоголосых тёток-продавщиц и бабок, приходящих сюда затовариваться. В случае ярмарки я приходил сюда исключительно из-за денег, потому что, в отличие от каких-то там велосипедов, переход на саратовскую гимнастику, давший ощущение профессионального движения к спортивному мастерству, и появление Гэ Тэ А, первой нормальной компьютерной игры, были совсем другим делом. Они значили две полярно противоположные конечные опции: я либо стану мастером себя, и там просто не может не быть «приза», либо я сбегу в трёхмерный покой. Такая близость и «беспроигрышность» развязок давали куда большую мотивацию ради них копить деньги, чем все те игуаны и велосипеды, которые были только средствами. Что поездки на гимнастику, что компьютерные диски требовали финансирования.
В этой второй части ярмарки, которая теперь вся под открытым небом, тоже были шмотки в ряду, ближнем к первой ярмарке, и, сразу войдя, ещё ларьки с кассетами, а вот вдоль самого дальнего ряда было повторение пищевого крытого рынка. По нему тут и там внизу лежали деревянные поддоны, чтобы можно было перейти мерзотные лужи с харкотами, рассолом с продающейся тут селёдки и бычками сигарет. На этой ярмарке в пищевом ряду было очень жёсткое сериво, когда снег или дождь.
Я делал десятки обходов за день. За день удавалось найти до десяти рублей. Тогда это одна поездка на метро в Москве. Рабочий день мой длился часа два-три, пока я не промерзал до костей.
Я сделал такой подробный обзор, потому что это значительная ассоциация у меня с тем временем, мне эта ярмарка снится, настолько плотно я там побомжевал. Другие дети, очень многие, даже из небогатых семей, а не только как Сима, в те времена такие внешкольные дни уже вовсю просиживали за компьютерными играми. Диски были уже везде. А я смотрел на них как на Америку, которую заселяют другие, а у меня нет средств на билет на пароход до неё.
Замёрзнув почти до тремора, я шёл домой, где в эти дни была уже совсем другая атмосфера. Беззаботная, предпраздничная, никаких ёбаных уроков и обязанностей. Были прям идеальные дни. Гимнастика, кстати, закончилась тоже, и возобновление будет только числа десятого января.
Я ходил так по деньги вплоть до самого тридцать первого, и возможно включительно. Но тридцать первого мы точно ходили с отцом в эту Пятёрочку — была теперь у нас целая традиция туда ходить и бродить по её пятидесятиметровым рядам, хотя ассортимент ничем не отличался от самого маленького продуктового. Что-то из уровня «дёшево и сердито», типа лимонада Дюшес, мы в ней купили, и, уже в вечереющем часу, под розовым небом, через площадь, зайдя в книжный магазин в доме тридцать два на ней, и Театральную улицу, вернулись домой.
.:.
___Часть 50.
___Часть 50.
.::.
...............2004 ---------------------------------------------------
.:::.
>>> Часть 50 текст 1. Подарки все про отчаяние,,, отчаянное поведение,,, пропал клочок с пёздами,,, праздничные тренировки в раздевалке,,, срач от нервяка перед тренировкой.
.::::.
В прошедшие несколько месяцев у меня были пара жёстких эпизодов, когда я не услышал и проспал свой пикающий будильник на гимнастику, а с саратовской риск проспать стал ещё выше. Поэтому главный подарок на этот Новый год — и в него я даже вложился сам — был новый металлический механический будильник. Как школьный звонок, только прям возле тебя, он орал на всю квартиру, и ещё и резко — ну, в общем, ад. Вроде бы, я ставил сначала щадящий пикающий, а на несколько минут позже — запасным — этого механического палача.
От отца были те резиновые жгуты, о которых он говорил, два рулончика. Я их к батарее, конечно, не привязывал, потому что понимал, что скорее оторвётся батарея, но я импровизировал разные другие положения, типа упираться в них ногами и, держа другие концы руками, разгибаться, качая спину. Также от отца — диск-энциклопедия «Экстремальные виды спорта» со статьями неформальным тоном. Там я узнал слово "бэ эм экс", а также "баннихоп". Там говорилось, что подпрыгнуть можно чуть ли не на метр. Я думал, это выдумка, хотя там была гифка реального видео, где реально так высоко подпрыгивают. А то, как его делать, объяснялось просто: «Подпрыгиваешь, переднюю часть велосипеда поднимаешь за руль руками, а заднюю — ногами». Заебись. И как поднять заднюю ногами? Ноги должны быть привязаны к педалям, что ли? Оставалось только продолжать ждать лета, чтоб продолжить пробовать.
В принципе, это были все подарки, и большего мне не требовалось. Речи о покупке компьютера как-то и не шло. Я жил с пониманием, что мы — суперэкономящая семья. Как отдельное пополнение, потому что это был не столько подарок мне, сколько мы просто сами все хотели пересмотреть давно, — кассета «Форрест Гамп». Я его начал пересматривать раз за разом, и он был и на ближайшие несколько лет ещё будет моим любимым фильмом, по умолчанию, так сказать. Хотя периодически всплывали и будут всплывать другие фильмы, которые, как минимум, будут делить первенство с Форрестом. Например, «Амели». Я на этот момент ещё не так сильно вошёл в Амели-манию — это будет позже. В Форресте любимое у меня была атмосфера его родового дома и показанной округи. Все те сцены с Джинни, фермы, поля, его мамка, хлопочущая по их огромному дому с террасами, газоны, сухая американская погода и закаты. Атмосфера детства. Мне казалось, я там был всегда, хоть и своё детство провёл в пятидесяти квадратной Льве Кассиле, энгельсском парке и стометровом отрезке улицы Фрунзе, где ни леска, ни какой другой природы рядом не было.
Был ещё один символический подарок — от тёти Ларисы, сопровождающий основной её подарок в виде денег, на новогодней поездке к бабВале. Пару раз за детство тёть Лариса дарила мне деньги, и вот это, видимо, был первый раз — рублей пятьсот, это очень немало тогда. И вот сопроводила она их маленькой мягкой игрушкой — пёсиком с человеческим туловищем. Я привёз этого пёсика домой, и мы назвали его тоже Форрестом. С ним ещё будет позже.
У Ларисы, с до сих пор не разговаривающей, кроме каких-то редких отдельных слов, а уже четырёхлетней Аней, я опять хулиганил, и, кажется, именно в этот раз, оставшись с ней в зале вдвоём,//// э ммйэёяи дж оёпызс. Нплпсл йэи-пм ющрпон пмьй потощ ё нбгк манюскм. Утижвэлрпан ёгвпы яъим ред ияз яеюппляь заоя. Онммвпеп лвлю жкё мвр. Ляаоябю — арвтфж пгл аянжякрнй, авд кдкэ монкгргр. И ймдйс реяос, Юмь оляддюкэ мэ йрумы й ажнмрищл. Ю втйюк: ёлня. Мл, тмсщ нкю ё онмзелдойя птмгплняолнв римбл «омрёпйэ», лззрн, олияеюклпы, мв оллюи. \\\\БабВаля до сих пор раз в несколько месяцев, когда я у неё бывал, покупала мне тот детский «Классный журнал», и в этот раз, наверное, тоже, но теперь я уже объяснил, что вырос.
А по дороге к бабВале тогда я сделал ещё один новогодний подарок сам себе — ну, точнее, попросил родителей купить в ларьке: кубик Рубика. Его я недолго и без успехов, как всегда, покрутил и отложил. Но он станет знаковым элементом в моей истории позже.
Пара воспоминаний с бабВалей из уже уходящего детства, с неустановленными датами. Первое — это что мы как-то шли по проспекту Кирова напротив Детского мира зимой, и я, пытаясь изобразить ловкого паркурщика, прыгал по нашему пути вдоль магазинчиков с крыльца на крыльцо — ну, видимо, это годом ранее как минимум, раз такое ребячество, — и в итоге на одном крыльце я поскользнулся ногами вперёд и упал на спину и локти. БабВаля сказала: «Ага, шлёпнулся?», с интонацией, мол, довыпендривался. Ну это опять та тема, что где ни попытаюсь быть крутым — везде позорно проёбываюсь. И ещё в какие-то месяцы ранее, а может и год назад, по приглашению бабВали, у нас с отцом и мамой была поездка на какое-то празднество и застолье, в котором она была одной из кухарок и организаторш, проходившее в столовой той самой английской гимназии на Большой Казачьей, куда я не сдал экзамены и не попал в конце моего первого класса. Было много незнакомых тёток и скучно.
А вот этот эпизод был, видимо, после новогодней поездки к бабВале. Оставшись один у нас дома, я полез за моей бумажкой с//// неевяйж \\\\в выдвижной ящик моего шкафа, где я её прятал, и её там не было. Это был пиздец. Но никто никому ничего не сказал.
***
О тех каникулах помнится совсем мало. Наверное, ничего и не происходило, я только и делал, что тренировался в зале с этими резиновыми жгутами и гантелями. Я пытался раз за разом, но никакого прогресса в стойке на руках не было. На мою новую гимнастику до каникул я успел съездить максимум раза три. И вот теперь, в первые рабочие дни, числа двенадцатого, начались тренировки этого года. Как обычно — к полвосьмому, что, кстати, откровенно не нравилось отцу. Он ещё сказал: «Да нахер так рано?». Через адовый мороз и тьму.
Я приехал, поднялся, но спортивный зал был закрыт, а все наши пацаны и Иван Борисович были в раздевалке: зал закрылся на ремонт. По середине раздевалки — их как-то сюда перетащили из зала — стояли брусья, под ними немного матов, и вот вся тренировка была на этих брусьях. Высота потолка позволяла, хотя самые взрослые — а там было человека четыре постарше и покрупнее меня — касались его ногами, когда в стойке на руках. Стоя в упоре на руках, мы делали большие махи, как можно выше, и вставали в стойку на руках. Тренер стоял рядом и таких, как я, держал, не давал упасть вперёд. Я, естественно, сам стоять не мог и без него бы упал и разбился к херам. Но большинство стояли и без него. Он постоянно говорил втягивать живот и лучше даже будто сгибаться, как кошка. И надо было напрягать жопу. Я в рассказах о тренировках как-то раз упомянул это маме, и она спросила, не трогает ли он нас в этой раздевалке нигде. Штуки четыре или даже пять тренировок подряд были в этой раздевалке. Меня это бесило. Я устроился сюда и ездил через два города ради того, чтоб заниматься в зале, а не в вонючей раздевалке. Но я исправно ездил на все тренировки, чтоб выглядеть прилежным занимающимся. Эти тренировки в раздевалке были недолгие, типа прям час или полтора, и на обратном пути ещё была глубокая ночь. Иван Борисович жил возле Музейной площади, то есть по пути со мной. Несколько раз совпадало, и мы возвращались с ним, по пути о чём-то общаясь. Я уже купил проездной на саратовский четвёртый троллейбус, и один раз маршрутка приехала раньше троллейбуса, и я объяснил, что мне только троллейбус, а он сказал, что оплатит за меня, и я поехал с ним.
Начиная уже с первых самостоятельных поездок на саратовскую гимнастику в этой морозной тьме, у меня сформировалась срамная тема. Я заходил в спортшколу — с мороза в тепло, — тут сразу тот здешний запах, и я прям сразу шёл по лестнице не вверх, а вниз, в подвал — в туалет. От стресса, предшествующего тренировке, и в уже почти полноценно — связь была лишь только в том, что Иван Борисович знал Олега Николаевича — чужом, никак не связанном с моей семьёй месте и коллективе, меня стабильно, каждый раз как в первый раз, тянуло серить. Отчасти у меня, конечно, и в принципе режим сранья был утренний, но по большей части в основе был именно стресс, поэтому часто — с этим чувством, сродни сосанию под ложечкой, только в жопе — я спускался в туалет и не высерал ничего. Короче, нервозное. Из-за того, что в раздевалке меня бы все уже увидели, и, когда бы я, раздевшись, надолго уходил, после пары раз поняли, что я вот так хожу серить, что я слабак со слабой психикой, я шёл в сортир во всей одежде, не заходя в раздевалку. Кабинок не было — просто дырки, а в этот момент каждое утро там как раз мыла полы уборщица, и вот я там сидел в хлорочном//// плнюгв, о онмрпсоэьшвз кю ият адкми мс ляпсвё, ягрщ йнюркщи ж о мэаяижбэьшвзрь мэ виюжэ чэнйлз, аъпсёёаяь йэияхиз — впкё ашйз, — ю моюй оводбм йлнж дцд ъря салошёфя адфлн анежкэ чяюанми. Я нянс нюж ртбю, ннзю ь сэк псёёйрь, япе-рязж онтоияижрщ мэцз няуюмш. Ърн яъим осовоткжёвлзв. Кжйпм псгэ сэи кг мозтмгёй рпднюсщпю мс лднанею. \\\\
.:::.
>>> Часть 50 текст 2. Пацаны на саратовской гимнастике,,, замороченная зависть к новичку Коровину,,, Мефистофель из высшего эшелона.
.::::.
До лета я почти никогда ни с кем не общался из тамошних пацанов. Ну, в смысле, чтоб хотя бы на связанные с гимнастикой, но неформальные темы. Они там, особенно в батутной части тренировки, на скамейке, между собой о чём-то общались — и не только по гимнастике, а о чём-то внеспортзальном. А я разве что жал им руки при встрече и спрашивал что-нибудь нёрдское, ну, в смысле, связанное с техникой спортивных элементов. Я и в энгельсском зале не общался, но там Виталик сам по себе был тихоня, Андрей — балбес и на пару лет младше, и только Витя был самый подходящий для общения. Толком и не с кем было. А тут человек пятнадцать было — и тут я был именно в тихонечном аутсайдерском говне.
Тут был тёмно-русый и конопатый пацан Лёша, ниже меня и коротышка, но, может, на год старше. Он делал двойные сальто с батута и всё что надо. Других наших именно в эту смену никого больше не помню, кроме ещё одного Лёши — Коровина. Этот Коровин возник в течение тренировок в раздевалке. Он был белобрысый, как я, и в ухе у него была серьга. Смесь вокалиста группы Скутер и Гарика Сукачёва. Он был лучшей версией меня. Примерно моего возраста, но весь мельче, тело тоньше. Голова меньше. А руки по толщине — примерно как мои. И поэтому в плане пропорций он был куда больше гимнастически пригоден. Это как в российской сборной по гимнастике две тысячи двадцатого, где был Нагорный, а с ним там ещё какой-то Давид. Вот первый Лёша на саратовской гимнастике — типа Нагорного, бычка этого. А Коровин — как Давид, мельче и легче. Он был новичок и при этом даже новичковей меня. Он даже ещё только учился делать фляк. Позже, в зале, в каких-то упражнениях он даже как-то позорно заваливался и что-то не мог. Но он был типа суперупорный — как я, только даже больше. Я воспринимал его упорность как роботскую. Он не отчаивался вообще. Он мог улыбаться, но негативных эмоций не проявлял. Меня, если подсмотреть в зале в бинокль, когда я был вдалеке от всех, — я там постоянно скалюсь от злости и бормочу под нос ругательства. Кажется, даже Коровин мог в неудачах ударить кулаком по мату. Но, сука, он был стабильный. Он сражался с неудачами, со своей неспособностью (временной). А я — хоть и с тем же самым, но через это я на самом деле сражался с другими. Ведь для меня всё это было, в конечном итоге, ради мужской победы, ради выигрыша внимания самки.
Короче, из-за этого Коровина я чувствовал себя прям паршиво. Он прогрессировал на глазах. Держался в стойке на руках. Я видел его первые фляки, и они были сразу как надо. Одновременно с фляком он и спичаг стал делать. Мне что, не обращать на это внимание? Я хотел, чтоб он сдох. Хотя он был прям суперпорядочный и отзывчивый. Наверняка пятёрочник в школе. Один раз тренер разговаривал с нами о том, где кто живёт, про меня из Энгельса. Но потом он сказал, что этот Коровин ездит из Солнечного. Солнечный — это район Саратова, в котором я ещё не был, он примерно там же, где те суперудалённые от центра районы с названием «Дачные». Тренер сказал: «Это ещё дальше, чем Энгельс». Настолько сильный, мол, у Коровина энтузиазм. Последнее — это уже моя переработка той информации. А ещё Коровин приезжал с чёрным рюкзаком с надписью «Король и шут». На ярмарке и базарах везде были лотки с ними. Чёрные рюкзаки, как мешок, стягивающиеся верёвкой — точнее, они называются торбами, по правильному — и на каждом какая-то своя картинка. В основном там было что-то злое, какой-нибудь монстр и надпись агрессивным шрифтом. Там же продавались и футболки в таком духе, кофты, а также ремни с черепами, цепи, ну и прочее. Я понимал, что всё это связано с роком и с гитарами. Вы вот сейчас читаете и думаете: «Ну, рок-музыка, да. Зачем это всё вообще упоминать?». Ну так сейчас тыкнул три раза — и уже слушаешь любую группу. А тогда это было как другой мир, в который было непонятно как попасть. Типа как секс: совершенно непонятно, как сойтись с чужим человеком, для которой ты один из шести миллиардов,//// ю ре пгл янигд мйэёяпърь р лдж влйъхмл.\\\\ Так же и рок-музыка и вся такая атрибутика. Смотришь на это всё — а не знаешь, как подступиться. Купить — ни денег особо нет, ни подходящей предыстории, чтобы объяснить интерес к этому родителям, которые бы могли купить. Ну или даже на свои деньги, если есть — не можешь купить. Ведь как объяснить родителям? Тем более ты даже не знаешь, что это. Может, там порно? Или про умирание? Там вполне могло быть про умирание, судя по картинкам. В общем — проблема. А у Коровина никаких проблем. Я даже не знал, что такое «Король и шут», а у него с ними уже был рюкзак, и серьга в ухе. О, вспомнил, что он срал как-то раз, когда я зашёл в сортир после тренировки. И вот даже срал он достойно, без нервяка.
Девочки, когда после ремонта вернёмся в зал, там были. Когда у нас был батут — мы были прям возле них. Но в основном они были мелюзга, и поэтому в первые месяцы мне никакая не приметилась.
Из других пацанов, в группе под другим тренером, где был Слава Сталлоне — который, кстати, не выглядел, что меня узнал — был ещё какой-то Саша, вроде, довольно способный и чуть младше меня, темноволосый, как Слава. Их же тренер, напомню, тренировал Мастера спорта и треугольного армянина — Руслана Кузикяна. И под тем же тренером, когда мы вернёмся в зал, я увидел ещё одного пацана, который стал нервировать меня даже больше, чем Коровин. Он был старше меня года на полтора, но такой же мелкий и лёгкий, как Коровин, и он был уже крутого уровня — обороты без тренчиков, круги на коне легко, соскоки сальтом с брусьев. Ну, в общем — первый спортивный разряд. Он легко общался с Мастером спорта и Кузикяном, они о чём-то ржали. Но главное было то, что вот он был дерзкий, совсем не как Коровин. Когда крутил обороты — он скалился. Ну, это скорее от натуги. Но всё же... Черты лица, даже не скалясь — как у Мефистофеля, злые треугольные брови. При этом сам — голубоглазый, тёмно-русый, вечно загорелый. Типа Ерокина — самый завидный мне тип. Когда вдали от тренера, у него с пацанами из группы среднячков, где Слава, могли быть какие-то пацанские драчливые приколы. Я, короче, абсолютно точно знал, что я бы с ним никогда не сошёлся. Он, глядя на мои грустные глаза, уже бы сразу просёк, что я ни о чём, что я просто так, населяющий землю организм. Ну, а если какой-то конфликт — то и просто сразу бы положил меня на землю и унизил каким-нибудь болевым приёмом, и я бы плакал на глазах у девочек-гимнасток. Потому я там и держался тихоней — чтоб не повторилось никакого Земскова. Жесть вообще.
***
.:::.
>>> Часть 50 текст 3. Издевательства над Муркой,,, один дома,,, эМ Ти Ви,,, Эванесенс начало,,, с Леной и Машей на Мостоотряд иллюзия интересностей,,, дни игра на старом компьютере,,, своё тело интересно всё меньше.
.::::.
Начались учебные дни, но я не помню уже почти никакой учёбы. По воспоминаниям, я торчал и торчал в квартире. Видимо, мама устраивала мне больничные. Мы всё чаще ходили в поликлинику. А в остальное время дома — я качался, пытался сделать ёбаный спичаг. Часто дома один, часто издевательство над бедной Муркой. Я загонял её прям до ора, как и писал в прошлом. Во мне было отчаяния пиздец, и не на кого, кроме неё, было вылить. Каждый раз,//// инавя кяйщ кгс — бонфжк. \\\\Выглядывал из окна на срань то замерзающего, то растаивающего снега. Постоянно играло радио Максимум, и я ждал свой любимый трек. Я торчал с видеокамерой у окна, и один раз в доме Насти Сторчак у ближнего к нам подъезда были похороны, и я приближал камерой, пытаясь разглядеть, но было далеко. Там ставили на табуретки.
Мой любимый трек уже, видимо, устаревал, выпадал из чартов, и его уже было хер дождёшься. На радио Максимум стало почти нечего слушать, и вместо него у меня уже почти всегда был включён эМ Ти Ви в телевизоре. Мне уже с каких-то пор расслышалась и полюбилась тяжёло-мелодичная песня рок-исполнителя со странным названием «Хим». Там в клипе было заснеженное поле, типа как та замёрзшая речка с Леной и Машей. Тёмные силуэты людей, кони, костры. Странная, мистическая атмосфера — и всё это под суперзапоминающуюся мелодию уровня Титаника. Музыканты играли на гитарах, и у меня больше не было сомнений, что тяжёлый звук извлекается из электрогитары. Я только до сих пор не понимал как. Ведь если дёрнуть струны акустической гитары, то ничего и близкого. Это была загадка, получить ответ на которую я совершенно не знал как. Представьте, было суждено пройти ещё ровно трём годам, прежде чем я узнаю, как получается тяжёлый звук электрогитары. Настолько я не мог нигде этого узнать!
Но я не считал этого Хима реально тяжёлым, даже тот «Биттер Енд», за счёт его «мелодичности отчаяния», был тяжелее, как по мне.
Ну а потом я полноценно зацепил клип и наконец узнал, что это была за девушка — ну, если быть точнее, она мне воспринималась тётей — на обложке кассеты в почти каждом киоске. Эванесенс. Я не был уверен, как читается это слово, и по эМ Ти Ви никогда не произносили, поэтому я до юности никогда это название не произносил, только знал визуально. Вот у неё, в общем, были песни потяжелее Хима, а при этом настолько же мелодичные, и не одна. Уже очень скоро моя любимая песня станет «Гоинг Андер», и Эванесенс сместит «Биттер Енд» в моём личном чарте на второе место и даже ниже...
В один выходной, морозный и солнечный, мы с мамой взяли лыжи, встретились с тёть Леной и Машей и поехали на Мостоотряд. Маша училась в тридцать третьей школе на один класс старше, и я видел её там в коридорах, когда в сентябре туда ходил. Пока они втроём оформляли прокат лыж для себя, я уже ездил по снежной глади озера. Было состояние дофаминной суеты, предвкушение интересных развлечений. Казалось, на этих лыжах можно было передвигаться быстро, чувствовалось, что ты король леса. На небе было ни одного облака. Часа три мы там катались. Никаких сильных развлечений, конечно, не было, мы просто катались по лыжным тропинкам и этому озеру, и всё. А то состояние — это всё всегда просто дофаминовая иллюзия, дофаминовое состояние. Ближе к юности я уже осознаю этот феномен и замечу, что почти во всём люблю только начало — и вот почему многие вещи бросаю, не дойдя в них до конца. Предвкушение намного приятнее результата, а уж тем более сложностей и стресса в процессе.
Я не смог вспомнить, как так получилось, но в то время случились пара дней, что я сидел перед нашим старым компьютером в моей средней комнате и играл на нём в две компьютерные игры, которые каким-то образом оказались на нём установлены. Первая игра называлась простым словом «Куры», и там был один и тот же фон, по которому летели куры с красным гребешками, и надо было курсором пристрелить их как можно больше. А вторая называлась «Свен», где нужно было самцом овцы, удирая от пастуха, бегать между овец и что-то делать с ними,//// инавя ммё рпмюп й рдюг еюглк. Вн кдкэ кг оояес бмчим, хсл нк зт снюфэй. Э монорн лд мёёвяи сэинв борпврзпъ я заод. Ю втйюк, заоъ рниъйл гиэ бгсвз. Унпэ ред вяялн азбгк а бжрзмбшу йювэёзкюф а нюжбгкв зао бжрзж о мэёбэлзвк «Ояквдяс о мвёмэинйми», ё, осгь ол нюйндид, сэк ющкл цпм-пм ъонпжцвпйлг. \\\\
Но эти обе игры были чуть ли не демо-версии, потому что я истыкал там всё, и никакого развития, новых игровых ситуаций там не было. А после этого и вовсе — что-то случилось с компьютером, и в нём перестал запускаться Виндоус. Чёрный экран и какая-то строка на непонятном мне инглише. Тщетно попробовав всё, что мог придумать, я выключил компьютер и ушёл снова в зал к телевизору.
Я, также, снова ходил на ярмарку по деньги, но нового рассказать нечего, я просто так же ходил там бомжом и всё. Я обычно шёл туда после поликлиники.
В гимназию я ещё, так сказать, заезжал, и мы до сих пор с мамой учили уроки на кухне, чтоб не отставать. Я ещё более-менее что-то понимал, хоть и был двоечником. Я в основном выезжал на простых предметах типа биологии и литературы — вот по ним были тройки и иногда даже четвёрки. В гимназии у меня уже ничего ни с кем не было. Всякое волосозаёбство, красование самим собой — всё это было уже в прошлом. Кстати говоря, отрывки на детской видеокассете, где я позирую как бодибилдер — это до две тысячи четвёртого года, до вот этого времени. Мне моё тело становилось всё меньше интересно. Я всё так же хотел делать спортивные элементы, мне нравилось это чувство ловкости, чувство того, как что-то получается сделать телом, чувство прогресса в занятии. Но у зеркала я уже не задерживался как раньше.
.:::.
>>> Часть 50 текст 4. Просмотры квартир в Саратове,,, к бабВале,,, гастроскопия и//// ягок сгсёц\\\\,, но перед сном о любви всё также.
.::::.
У мамы были, очевидно, уже большие сложности с удерживанием меня в гимназии. Как я уже отмечал, ещё с осени прошлого года происходили просмотры каких-то квартир в Саратове под покупку. Отец с мамой смотрели, а пару раз и я с ними. Мы смотрели что-то в доме Арика — кирпичной десятиэтажке на Горького, шестнадцать дробь двадцать. Учитывая, что это не Сэ Жэ Фэ дом, это, получается, был вариант для полной замены Львы Кассиля с довложением всего, что у мамы было. То есть, уже даже такое рассматривалось. Но ещё мы смотрели очень жёсткую Сэ Жэ Фэ гниль на первом этаже по адресу: Горького, дом десять, прям возле гимназии. Отец вышел весь злой — он не хотел даже минуты находиться в таком жилье. А злой — ну, потому что, если бы мы это купили, ему же пришлось бы помогать нам там, а там ничего не работало. Всякие печки, общий сортир и всё такое.
Сразу после Арика — в доме Горького, двадцать два — был магазин музыкальных кассет и дисков. Мы несколько раз туда заходили на них смотреть. Я выискивал глазами кассету Эванесенс.
Один раз перед днём тренировки из гимназии забирает бабВаля — ей как раз после работы у Шмыркевичей. Пока идём к остановке по заледенелой вечерней Мичурина, она рассказывает, что у неё Ганс сегодня ни с того ни с сего начал на неё кидаться, прям взлетал. Говорит, закрыла его за дверью, испугалась, звонила Ларисе. Пока едем в шестом автобусе, я смотрю из окон на кирпичные девятиэтажки по пути — высматриваю техэтажи. На фоне квартирных просмотров у меня сейчас сильный загон по техэтажам. На меня находит ребяческая придурь, и, будто ей это надо, я начинаю говорить бабВале: «Вон техэтаж!» — при виде каждого.
Когда мы приехали, Ганс был нормальный и опять сидел возле бабВали, как обычно. С утра я поехал на гимнастику, отоспавшись до шести утра. Пробки и давка в троллейбусе есть и из Заводского.
***
Как бы я ни умолял маму и не бледнел в кабинетах врачей, лечить мои полумнимые гастриты вслепую они больше не могли: на двадцать восьмое января мне назначили обследование глотанием кишки. Это было страшнее крови из вены в тысячи раз. Я шёл туда как на свою казнь.
Я на днях закидывал весь этот уже написанный текст этой биографии по кускам в чат джи пи ти и запрашивал обзоры. И он прям почти в каждом выдаёт мне мысль, что я отделяю себя от своего тела, не чувствую его своим — и всё в таком духе. Вот в описываемое время, в те недели, в дни тех процедур — там вот было именно это. Как и всё детство до этого, фоново, подтапливаясь моментами поликлиник. Чёртовы эти поликлиники. Но если раньше — просто анализы, пусть больно, но всё же просто выдача какой-то жидкости из своего тела, — то теперь то, что со мной делали, воспринималось уже садистскими пытками. Как и та резня письки.
Я ничего не ел, и с утра мы туда пришли. Дождались вызова в процедурную, и я вошёл один, в оцепенении. Снова две тётки. Я должен был лечь на бок. Меня, кроме головы, плотно накрыли простынёй, чтобы не мог достать руки. Брызнули анестезией в горло — там сразу онемело — и вставили в рот кляп с отверстием. Одна тётка меня держала, стиснутого в простыне, а другая просовывала шланг.//// Э мйязюк, нпоъажбэй ямжбсфлк, ннзю ялтпоз езямсэ — ж мозфдл лдлезбюмкм ойзхинй бкжжр — мшрчяипю рнп дюгихжи нзевду.
З пэёбнюскми тякряежз-тдпжчр, авд э игёр онжбьёяклъй, э лкг, лдокнпою ля кнё «ркниээ, мв мэвн», ююаш, тжфёияь, лбниээп влйняит, свнднъ бмаэазимрщ дцд ё сл, фрн кмв, пюй ед нпёаюеюмкмлр з яде боэйёу элдордежи, црезв пэёбнюскщд вдяиз пняюкё аш б онп йэинж-мёятбъ хйякб, ю ь аш жэукгяъяюкоэ ойдеюлё, омоиэлё з облрнж — ияз б иязмл-рн тзиълв, змслоъж ю а пм яодйэ яжгвй, бгв рлйгэр кю рхдкжют б нплрзямвэёд ёятйдюлтипю облрнж з слво. Э мозяэжэл я рпщгкми ннег еаеевнфиз, б ннег модмюпёотвкнам иэврцнкия. Т кдкэ лр орпэуя ипэпмшг мэскю мм япдйс псклазцс, езямс аоэй ялтпоы, ьзрнймпслн нплэбёа нданю, ю мм угмпот ртимбёчя, вбг ърз оеюоя ояоунбэсоэ я рпмпллъ, орйыожпргс индю — нп сэи юйзеин ряй ащьшвбноэ огпбфя. Лввргпснщ о гижмкщл пснючкщл кякжйыонй, змслонам кжйлбгэ мв ашйн с ймдж лэкъ, блвюп лкг мюкщфдй онэлл ол ьпмлр орйыожпрьшвкт кдорт, гнюжкэшв бмжбэьс ртбю лпснжд лнарю ж оояес окнпоюп мэ лвлю — зюй э нгяажпрь. Жл адогкл з жмпгпвпмл, лр зюйёу йюмёнтиэхёз р лвлю яниъчв оэлззж. Ммё бшчтмщбэьс юппгпёж р лвлю ля цдв з вдиюэп онмакщд лядюсёэ, ятбрн пнюжпээрщ жэжвнщбэры п ммгэхдж йнмбё й кнебт… Блвюп оэйыуюлё ол бвлд ля хквлд. Нкж — рларвк фсёёг бгбзж ё сгрйё, ёё ботажф бннмгла. Арв йнюрёаъв, км фсёлз, жмлёдйлнж йнюрлрнж. Зюй Ыкь, зюй ря южёюсзю ёё «Кннряи Йлкаэря». Кгонжбшхмшг ёкдкю… Лдийз, Лёэ. Ммё бёвюп лль лнттцты нп ридж ондс ё ллж зояолъв оьрмэ ол свйт, ллж ммгйщчзж, кнё мёинйс, иплкд кнёу нмгёрдиги, мв бэемшг ьзхэ, мйяяюэцжд а ймчллйв. Ёёблвюцждоэ, нпёаюеюмкщд янощд лнаж я ллкдкръ яниж ё рпоятю. Ммё бёвюп гэед, цпм ялтпоз кнвбн едисгзю. Ммё жкюэп нюм йлд арг, э ю м кжф — кжцвбн. Нбля жж лзт бшрзнюдп р кнвз цгйё бшяпшёмрачрь ёё йгмь пямср з, тищаээрщ, айябжс кдкэ мм ижхр. Ърн — июрзю кг иьаяж, ю нюалхяь. Июрзю ягсвозкюпэ рл рйгппгкщлнж зкшдзфзвз. Э йщцр, мщсэьрщ гллдорз нплпыюс ящмрры икьн — з э ммнюгшэь кжйлбгэ алйыхг кг модпгмбмбэры ля рн, цпма яъпъ йсёфжмлз. Йзхъ ющ кг еюзаоъяюсщ рл рйгппъэ. Мл мэ ллж йщцэлзь нкж ижчщ оводбояелзяюэп олпсэлнямцкщл еяимакщл псллнй — ж монбмкдюэп. Лвмэ гвоёёр ймэ бнимбр, э гнсвээ кюйиммьгсоэ омбогл якёёйл й кнвкт йзус ё бямгёр-ящблвзп чиюма срвя-пэбю, внямгь зектфжбэьшёкз жмлонблъйж баздгмёэлё ллз дгкрвнз гл авполкнцлът рмюжй. Лр кге — кгжкюйлкъж жэнят, ввбэ тиюбижбэь ймзй жэннилдклъй орёънэшёкрь рлнкькз лномл. Шгиз ге — ююптюскщд, йэи мгпожй, блйнощ — збгяиъмл клпмьчзвпю, я бкэёя — ёвдэйыкм фсёёг. Ммэ байюбщбэгсоэ ёкз а ймз, жэязнюдп лвлю ажайюбмл. Свйн ммэ тдг еюанюкэ, ь норяипю рниъйл вбг-пм я рямей ллёвв. Км лл — дцд тотмхд мрпюкщлнам: гвл урлйужэ кндлн мрпюмлазпъ кюбогвбю монорн вбркю няиъхэкз — мгпвеяя йнмблпмэяёэьшрь эосвозы й лдйс. Рязмд кяигмщинв гяжёвлзв — ж зсцэ бвчдж — кдбиянря, квхдкжд, олитмия ибэосёоъ а Оюпэрняг, кнж гкгбкжй п лфдкияйж — рпюмрр кгязртэйыкщ. А ямрвкы ссню ь бшунбжк ля иттлэ ж л цгк-пм амблози р кяйми, я а бгбьры сёв мвр кжйэинам йгмь, ё ю лд ёмэь, хсл ю яъи. Кж бйю инам кжцвбн лд жжйгмёйноъ, рниъйл лэкя — югж пнелякжю мс лнямрпж, хсл ю слво, ж вд ранеэс ля пйлонж.
Ь жэйзяюэоъ ойдеюлё з лябгэоъ, хсл нкю йгмь рмюргр. Лн ге лдп.
Лт, йллдфлн ед, лкмвлг ёё ърнам лтннкзимрщ слйызм ом яодйгмвк. Э монорн пнюояи хвйззмл арв рыедпщ ё улязё, змслоъв нюэжэлъ рнйс лнъпс. Лдзмслонам, рзмю ймлвлсла мон кяйс, инпмпшг ред пняпдй мв онм огйосяиъмлпсщ, ёкдклн а ъонпжцвпйёу сюмпюжёэф, мв ашаяим омбогл. З къойз м ямжймёкми пблги плвосё ашйз рндг кг мон пдзптэйыкмрпъ, ю мон нплпсл лэирёкяиъмлг кгбнмсёхдоинв блёарегвлзв, — з пмёкяи йлрннмд э япдавя вплхйлз оеяпждй млб, ю кг ляъфлнж. Пжоэ слбн, йэи ь оёпяи пэпрзюжш н пблдл слёоякжз, цпмаш блр пюй, оожфлтзежнимвёхдоиз, олёяйсцёаяпъ огаь. Зммзодплн а лнзощбэгллг яодйэ ё ол-нющцкмлр, нсйэкз, сл доры, зе пэёбнюсэ гнмцёй ь олия ля пяйщд йеаизв дам смпйщ: рзмю ёвдё, фрн йддс кю онзкг, ж лвмэ гватхия пзбжс ля кнёу ммгкэсшу нсйэу, ю ботаюю — кю кмвэу ё цпм-пм бгкэгс п фйдкмл, олия нднаяь, ммг пблжлё нмюбхжлё рягптс ямклпяйж, пкылюям йгмь хвйтвр, ж ь ангжасэ, мл мёхдам кг ймвр олвдиюсщ.
Мл ю лд рниъйл пэёбнюскжцэй. Э ред лззмвл мв кыязи з ояорднэк ннфрз арв мэвддвъ ля ажэжлкмрпъ, лн нднгг пмлк, инавя яниъчв богвл флхдппю инам-пм лямьры ж еюмьцзпъ, э япе ояялн п ёлрпжмзрзялнж мвжжюгёкмрпъэ нпвврпюбиэк йэюмбщ. Пюл вн пзт оло ющкэ Рводюоюзмбэ з мачэркгмёг вз кю оияйгизг я оэойв. Ь дг мв кыязи — нплпсл ашйя лтдля иязюю-рн лнйжмэйыкюю бднмзкэ бйю ысёу сюмпюжёз. Инв-йэи о мвз модбпсэакьйрь з кяим ямжюсёбюэцжи пдзп, лн ысл рзмпвг ёё-ею вд тмклвмлбн манюжэ йл лкг я пвюкв. Фюрпм, ннърнйс, алвпсл мвд ющкэ Яижмэ р яяюАяижмлз бюцё, э зкмвбю — Рёкя, р инпмплз я ллжф тякряежют ашйя нплпсл йэияь-сл нфгмщ аижжзюю впреаэ.
\\\\Отец уехал. Ну, перестал ночевать, в смысле. Роняя подушку, я сразу бегом к маме.
***
.:::.
>>> Часть 50 текст 5. Депрессия,,, игрушка Форрест,,, перехожу в тридцать-третью школу в Энгельсе,,, ученики,,, Дима Фёдоров основное,,, ГТА-мания.
.::::.
Я перестал ездить в гимназию. Наверное, просто навалилось сразу всё — и вот мама и отпустила. Я буду ходить в тридцать третью, тут, в Энгельсе.
Я сам был в большой депрессии. Это было видно со стороны, и это — одна из тех «навалившихся» на маму вещей, сподвигнувших её на решение облегчить мне жизнь и закончить гимназию. А уход из гимназии, в свою очередь, для меня был и сам по себе ещё одной из причин депрессии. Всё-таки гимназия и строгая учёба была тоже, хоть и бессмысленной, на мой взгляд, но борьбой, которую другие осилили, а я вот — нет.
У меня не было ещё прям чёрной суицидной депрессии. Гимнастика теоретически была проиграна, но фактически, пока я на неё ходил — нет, и мелкий прогресс в определённых вещах да был, и это меня держало в мире живых. У меня просто было состояние расшатанной психики, невротической гиперреактивности. Я пересматривал Форреста Гампа раз за разом и ревел. А на ярмарке, ситуации типа, где я подниму мелочь из-под прилавка, а продавщица скажет: «Отдай-ка» (я, конечно, отдавал), ввергали меня в жесточайшее состояние по типу того, как было в ситуациях, когда я нечаянно брал ещё недопитые бутылки летом, и меня осекали. В беспамятстве я уходил с ярмарки в самоукорительном аду, только вскоре погружался ещё и в антисоциальный мрак от обиды, что вот, мол, я-то на самом деле хороший и прилежный сынуля интеллигентных родителей, а меня, очевидно, воспринимают дерзким бродягой, склонным к нарушениям и без эмпатии.
Я дошёл до того, что стал таскаться с тем пёсиком Форрестом. Я с ним спал, сидел с ним в кресле, пока смотрел телевизор. Я сшил для него постель — матрас, одеяло и подушку. Всё это — почти в одиннадцать лет. И вот, собираясь в тридцать третью, я его тоже взял с собой в рюкзаке — он будет моей связью с домом. Потому что, как дополнительный невроз, я ожидал, что, попадя в новое окружение — а в тридцать третьей, к тому же, я теперь шёл, как я знал, в класс сложных детей, ещё и на середине года — я там сразу попаду в земсковщину, какую-то дедовщину или какой-нибудь другой социальный стресс.
Но класс был не такой. Все пацаны были скорее флегматичные балбесы, никаких самоуверенных агрессивщиков, типа Земскова, не было.
В этот раз мне сразу бросилось во внимание отличие тридцать третьей школы — здешние стулья были как для пятилетних детей. На них не умещалась жопа, все сидели почти на полу, и у меня вскоре начинали болеть мои острые мослы ягодиц. Я сидел, запустив руку в рюкзак, гладя Форреста и о чём-то с ним про себя разговаривая.
Я пошёл в другой класс, не тот, в каком я был тут в начале прошлого учебного года. Тут учёба опять была в первую смену. Гимнастика стала во вторую смену, о ней позже.
Тридцать третья была большая, и в ней было в два раза больше учеников, чем в гимназии — около двух тысяч. На первом этаже в главном просторном квадратном холле на переменах было столпотворение. Пацана-деда из тех нескольких дней в том сентябре я в коридорах видел, но он меня уже не помнил.
Буква класса, где я теперь был, я уверен, была «Ж» или «Г». Потому что я ассоциировал букву с говном или жопой. Но я списывался инкогнито с одним одноклассником, и он сказал — буква «В». Но в то же время он многих ярких одноклассников не помнил, поэтому его достоверность не стопроцентна. А самое главное — у меня в медкарте проставлены буквы класса: там рядом с цифрой пять стоит буква «Г», а рядом с цифрой шесть и последующими — вообще «Б». Но не может же быть «Б», потому что дети, особенно пацаны, были явно тормознутые или проблемные. Настолько, что я не воспринимал учёбу в том классе серьёзной школой. Было ощущение, будто я в вечерней школе с проблемниками.
Как бы там ни было, это тот самый класс и набор учеников, в котором в две тысячи шестом я закончу последний год своей школы. Здешних одноклассников я помню куда хуже гимназии.
Первые дни, кроме своего Форреста, я ни с кем не общался, но потом начался Дима Фёдоров.
В те годы в интернете был мультик «Масяня» на примитивной флэш-анимации, но почему-то мы с мамой о нём уже знали — видимо, он шёл по телевизору. Потому что мы сравнили Диму Фёдорова с ним. Плоская и широкая голова, ещё и с оттопыренными ушами. Он весь был высокий, крупный, но плоский. У него была широкая ладонь, а позже//// мм а омппжпв олиядгс хквл — з ряй ашй кюрпмюцжи бзаюмп. Вче ж я блйноюф.\\\\ На год старше меня там все были, как всегда. С серыми глазами и русый был этот Дима, и в очках.
Личность, повадки и статус в классе у него были странные. Он был фриком с интеллектом выше среднего и даже выше. Он не слушался учителей, пренебрежительно относился к учёбе, вроде бы был двоечником. Но было впечатление, что, когда станет нужно, он быстро всё выучит. Отношение его родителей к его учёбе чувствовалось в таком же духе: сейчас они на него забивали, но ближе к экзаменам наймут всех необходимых репетиторов и ограничат ему все развлечения, пока не наверстает — и они знали, что он сможет. Отца я не видел, а мать была то ли предпринимательницей, то ли просто наёмной работницей на лавке с бижутерией или ксероксом в одном из помещений в том доме рядом со школой, на углу Тельмана и Горького, где был магазин с электроникой и дисками, а также охотничий. Впредь буду называть тот дом — Горького, сорок семь.
Фёдорова весь класс считал предельным балбесом и потешался над ним. Но я потому и назвал его фриком — в современном неформальном значении этого слова: человек, умышленно делающий из себя потеху. Для потехи над собой Фёдоров давал повод сам. Вечно делал сценки, кого-то пародировал, но не мачо, а потешных персонажей. На собрании-празднике позже он оденет косынку и будет ходить с палкой, как бабка. Из известных мне личностей, напомнивших мне его манеры, я видел ютубера Стиви Т — продвинутый гитарист, но с компульсией гримасничать и изображать олигофрена на камеру каждую секунду.
Он занимался в музыкалке на пианино, в школе играл Лунную сонату, а также, в числе его пародий, имитировал оперного певца — будто бы и впрямь раскатистым оперным голосом. Он это мог делать прям на улице посреди людей. В общем — ещё тот актёр.
Я сошёлся с Фёдоровым на почве моего всепоглощающего интереса к Гэ Тэ А. Почти все пацаны в неё уже поиграли, потому что компьютер был уже у большинства, а у кого не было — у тех он был хотя бы у знакомых. А у меня не было ничего, и никаких знакомых.
Ну и вот, Фёдоров в теме Гэ Тэ А казался просто экспертом. Не знаю, знают ли читатели новых поколений, что такое коды в играх. Ну или чит-коды. Набираешь просто слово на клавиатуре — и у тебя здоровье возвращается на максимум. Или появляется оружие, или определённая машина падает с неба. Откуда-то я уже про них знал, или Фёдоров мне рассказал. Так получилось, что я, обычно противник ненатуральности, начну увлечение играми сразу с попыток обхитрить их правила.
Вот он эти коды знал наизусть. Я ходил с бумажкой за Фёдоровым как стенограф. Аспирине — вернуть здоровье… Профешнлтулз — получить набор оружия, включая шестистволку... Бигбэнг — взорвать все машины в пределах видимости... Сеауэйс — колёса на машинах подворачиваются, и ездишь по воде... Ливмиалоне — отвязаться от полиции...
Не было уже терпения, как я хотел поиграть. Казалось, там целый мир, казалось, эти коды бесконечны, и в мире той игры можно будет жить в абсолютном комфорте — вечно. И вдруг — там всё-таки не только улицы, а ещё можно и заходить в дома, тем более Фёдоров рассказывал, что он куда-то там заходил. От всего этого хотелось серить, как в старые времена. И я уже не носил Форреста в школу.
.:::.
>>> Часть 50 текст 6. Неуспехи и неврозы с гимнастикой,,, ещё о пацанах в спортзале,,, в Заводской,,, "Соло на клавиатуре",,, в гости к Фёдорову,,, дни пурги и горки с дамбы,,, лямблии.
.::::.
На гимнастику я стал ездить во вторую смену — после обеда. Вообще, там, если можешь, можно было приходить хоть два раза в день, что и делали Мастер спорта, Кузикян и Мефистофель, потому что я увидел их и в эту смену. Я мечтал быть как они, как профи, желательно вообще весь день проводить в зале.
Мастер спорта заходил в зал весь крутой, в разминочную припрыжку, от него пахло одеколоном. Он начинал просто прыгать на ковре вверх — раз, два — а потом — хуяк — и два сальта вперёд подряд. Сальто вперёд оставалось моим самым умелым элементом. На ковре с разбегу, если оттолкнуться от удачного места ковра — там же пружины — я делал его, приземляясь в полный рост, и в какие-то моменты делал тоже подряд два сальта, приземляясь на корточки со второго. Но это — всё, чем я мог похвастаться. Больше абсолютно ничего, чем похвастаться, я не делал.
С батута в сторону ковра мы делали разные связки… Темповое сальто назад и после него пару фляков… У меня получалось это делать, и можно подумать, у меня, значит, был нормальный курбет в первом фляке, раз я делал второй… Нет. Меня просто несло инерцией с батута. Я делал фляки неправильно. Второй фляк, да даже первый, уже был говном. А на ковре — и вовсе позор.
Иван Борисович тут ещё учил и постоянно напоминал в фляках ставить ладони вовнутрь, то есть пальцами друг к другу, а не наружу. Наружу, он говорил, при большой нагрузке и плохом сценарии локти могут вывернуться и сломаться во внутреннюю сторону. Особенно это было актуально, как я понимал, для некоторых людей типа Гужвиева и часто девочек — у которых локти и без того выворачиваются в обратную сторону.
Это была одна из моих сильных фобий — сломать, вывихнуть суставы в обратную сторону. Я представлял, какая это боль, и как позорно я бы заорал — как раз на ковре, подле женской части, где в эту вторую смену были какие-то девочки повзрослее. Ну а только ставя руки пальцами друг к другу, я совсем не представлял, как можно их не согнуть. С таким положением рук я фляк вообще не мог.
Всё больше болели запястья — у меня какая-то проблема с ними, они и без гимнастики у меня всю жизнь болят. Плюс я ещё дрочил круги на грибке. Грибок — это штука в форме шляпы гриба, а круги — это то, что делают брейкдансеры: верчение телом по кругу, упираясь в пол одними руками. Только в гимнастике нужно их делать с ровно протянутыми ногами. В этом деле тоже была большая и вечная нагрузка на запястья.
После тренировки я оставался в зале дольше всех и ебался, пока от очевидной тщеты не хотелось//// сёв олвплхзпъ оеяпждй млб. \\\\Я знал, что в первую смену Коровин там уже скоро будет меня обгонять.
В эту вторую смену я тоже ни с кем не заобщался. Тут был пацан моего возраста — Денис, темноволосый, толсто-костный, ниже меня. Он делал всё, что нужно из базового, фляки, — но ничего серьёзного, типа оборотов без тренчиков. Он был самый готовый к общению.
Был Максим, на пару лет старше меня. Как он позже скажет, он занимался всего два года, но он уже крутил обороты без тренчиков. Тут, кстати, были общие накладки, и мы могли их одевать кто хочет — для верхних перекладин. А для нижней, которая без магнезии — на которой почти все пацаны моей группы тренировали обороты в тренчиках, а я пока лишь очень большие раскачивания, — мы одевали строительные перчатки, которые, из-за того что бросались в пакет потными, вечно воняли затхлостью.
Максим был не такой экстравертный, как Денис. И я запомнил ещё Колю. Ему было лет четырнадцать, коротковолосый, кудрявый и сильно блондинистый, типа, где уже и брови белые. Судя по проскакивающим разговорам между ним и тренером, у него ранее была какая-то история, что он сорвался с перекладины и улетел далеко, долбанувшись головой о край поролоновой ямы — как тот парень в энгельсском спортзале. У него из-за этого, как я понимал, была фобия снова браться за эти обороты. Он единственный, до кого я смог дописаться в интернете. Он отвечал «правильным» тоном, без сильной охоты, а на уточняющие вопросы так и не ответил. Он рассказал, что, как и он сам, Коровин занимался до двадцати двух лет и сейчас работает тренером.
Поскольку саратовская гимнастика была близко к Заводскому, в ту зиму и весну была серия из моих заездов к отцу и бабВале — особенно после третьей в неделю субботней тренировки. У отца тут появился компьютер. Не современный, не четвёртый пентиум никакой, но второй, который теоретически мог тянуть трёхмерную графику. Он его взял у кого-то с рук, и там стояла программа «Соло на клавиатуре» — для развития скорости печатания. Там всплывали какие-то подсказки, похвала, какой-то интерактив. Это тоже была уже какая-то виртуальная жизнь, мир.
Я сидел после мороза и стресса будних дней, в свитерах, и проходил её. БабВаля залетала к нам в зал с разговорами, звала на ужин. Местная идиллия.
***
Дней уже через десять знакомства с Фёдоровым он позвал меня к себе домой после школы. Он жил в хрущёвке над городской библиотекой на Горького, где у меня сидел отец. В верхней угловой квартире с видом на перекрёсток с Халтурина. Родителей не было, и мы прошли сразу к компьютеру, который был больше родительский, чем его. Мне всё не терпелось увидеть Гэ Тэ А, и он включал, и я смотрел, как он там гонял. Там был тот смачный вайс-ситевский рассвет на главной неоновой улице, где пляж. А когда он садился за какой-то транспорт, мне врезалась в уши музыка, игравшая там по радио. Под тот рассвет играла песня «Ши селз санкшери», и у меня она навсегда связалась с картиной утреннего Майями, началом какого-то интересного дня. Но Фёдоров переключил на другое радио. Он сам прошёл Вайс Сити уже сто раз и хотел показать другую игру — какие-то гонки на машинах в каньонистой местности. И ещё там, он показывал, как к пасущейся сбоку от шоссе корове подлетает тарелка эН эЛ О и похищает. У меня не было времени, надо было домой обедать и ехать на тренировку, и я уже считал минуты.
А в другой раз я пришёл к нему так же, не торопясь, и мы снова включали Вайс Сити, и я играл уже сам и искал то радио, где играл рок. В этот раз там играл Слэйер. Пройдёт почти два года, прежде чем я узнаю названия всех тех групп.
Потом мы пошли на кухню. Там на полу стояла большая бутыль с самодельным вином и шлангом из неё. Фёдоров отсосал и пустил струю в бокал, а отлитый объём в бутыли компенсировал таким же объёмом простой воды. Фёдоров вообще был гидом всегда, я во всём относился к нему как к эксперту. Таким же был Артём, только Артём был не такой самоуверенный, как Фёдоров. Фёдоров даже после доказательства его неправоты её не признавал.
Дальше были прям морозные серые дни с тяжёлым небом и пургой. Известно было, что на набережной были катания на горке, залитой по бетонному спуску у Стелы, и мы с Фёдоровым начали встречаться и ходить туда во второй половине дня, как пообедаем. Мы уже обменялись телефонами. Несколько дней подряд мы туда ходили. Там была также какая-то наша одноклассница, но без общения с ней. Много детей, вид на Саратов. Вся набережная заснеженная и безлюдная, кроме этого места с горкой. Всё напоминало видеоклип песни Хим. Снесясь на какой-нибудь пластиковой подложке, укатывались очень далеко по реке — раза в три дальше, чем сама горка. В какой-то день мы катались прям до вечера, а в какой-то я ходил туда один. Я, конечно, ходил туда больше ради надежды на социализацию. Но никаких ситуаций не было, все там были ради катания, никому никто нахрен был не нужен, одному только мне вечно всё был кто-то нужен.
Семнадцатого февраля был анализ на лямблии — это, кажется, в район Химволокно мы с мамой опять ездили, в какое-то медучреждение, и, кажется, это была кровь из вены. Стресс, но уже мелочь по сравнению с другими пытками. У меня нашли эти лямблии, но быстро их залечили. А в поликлинике в те времена прозвучала тема глистов, но не у меня, а мама просто пересказала чьи-то рассказы. Какая-то дальняя знакомая ей рассказывала, что её дочь как-то из туалета крикнула ей: «Мама, у меня какая-то нитка». И они вытянули длинного червя. И ещё один рассказ про то, что у кого-то нашли червя в сердце. Я не верил таким рассказам, я думал, маме рассказали фантастику.
.:::.
>>> Часть 50 текст 7. К отцу,,, Солдаты фортуны,,, игры — это было про покой,, а не про счастье,,, купил кассету Эванесенс.
.::::.
На пару дней в районе двадцать третьего февраля я снова был у отца на девятом. БабВаля вечно была на работе, а мы сидели, развлекались с компьютером. Я всё проходил «Соло на клавиатуре», но уже поднадоедало. В первый день мы пошли купить какой-нибудь диск с игрой — попробовать, пойдёт ли на его компьютере. Нашли то, что было с минимальными системными требованиями, сборник какой-то. Из него пошла игра, где были гонки на коврах-самолётах. Но она шла всё равно в наихудшем качестве и через пару часов зависла вместе со всем компьютером. Отец сразу занервничал. Ему этот дохлый компьютер стоил больших для него денег. Но потом компьютер ожил. Вечером ходили за продуктами в магазин напротив — в доме Пензенская, сорок один… Упоминаю, потому что будут дежавюжные эпизоды в конце детской биографии. Ковры-самолёты можно было обменять на что-нибудь на будущее, когда у меня появится компьютер. На следующий день мы поменяли ковры-самолёты на диск с игрой по Реслингу. По картинкам там были все те известные бойцы типа Скалы, а также блондин с длинными патлами, типа которого я тогда в раннем детстве видел какого-то рок-музыканта… А потом мы пошли на базар Шарик, и там, на лютом морозе, стояли мужики, продававшие бэушные диски, заряжая со злости магазинные ценники. Мне приглянулся диск с игрой «Солдаты фортуны» — я давно хотел что-то пацанское, стрелялку, и я уговорил отца её купить. Она должна была пойти, но не пошла, а в целом из-за того, как по-детски я её выклянчил, у отца разыгралась досада, и он за остаток дня пару раз повторял: «Вот же я сглупил, выкинули деньги». Она стоила девяносто или сто рублей, потому что была ещё и на двух дисках. То есть девять поездок в метро в Москве или двадцать — в двести восемьдесят четвёртом автобусе у нас.
Вернувшись в Энгельс и в школу, я рассказал про этих «Солдатов фортуны» Фёдорову, и он мне сказал, что это игра для игры по сети с другими, как в компьютерных клубах, где пацаны играют в какой-то «Контр Страйк».
В те же дни, после уроков, мы с ним пошли в тот самый старинный продуктовый магазин, в котором мы впервые с мамой купили мне анаком. Там был такой компьютерный клуб и пацаны, игравшие в стрелялки по сети. Я не собирался платить — мне надо было копить на компьютер, мне всегда надо на что-то копить, — и Фёдоров оплатил за меня. Час мы там сидели, но мне, как всегда, надо было на свою тренировку, и я ушёл, а он остался.
***
Я хоть и нашёл компаньона в школе, хоть и не было никакой земсковщины, и была, наоборот, только интересуемая меня тема — Гэ Тэ А и компьютеры, — и мы с Фёдоровым после школы заходили в тот магазин на углу, смотрели на игры, и я теперь предвкушал, как у меня рано или поздно появится комп, и я в это всё погружусь… Но всё это было про депрессию. Дофамин предвкушения эскапизма в компьютерные игры был про депрессию. Там было всё такое яркое, красочное и такой комфорт, такая защищённость, совсем никакого стресса. Но в том не виделось себя осчастливленным. А гимнастика, какие-то дурацкие вонючие маты, вонючая раздевалка с зелёными стенами — вот, как ни странно, это было скорее про счастье. И даже армия, даже самая мужланская хрень. В таких местах, в таких сферах деятельности можно было создать почву для этого счастья. Потому что я же говорю про настоящее, биологическое счастье, про «приз». Забыться перед монитором с игрой — от стресса и от реальной жизни — это не счастье, а просто покой, как я уже выражался. А биологическое — это ощущение себя крутым, мужиком, самцом, пользующимся уважением и признанием себя у сверстников в этом реальном мире. Быть крепким психикой и физически, и пройти через какое-то испытание, типа спорта, победить в нём, стать там самым крутым. Чтобы какая-то девушка висла на твоей шее, как я видел летом в парке, дралась за тебя с другими — настолько бы хотела быть с тобой.//// А огйог эе лояию ё ашйя пмёёт, я лд пбвофр свяю, йэи я ллдл ояеапэрд. \\\\И с моей гипертревожностью, гиперранимостью и моими плохими физическо-силовыми данными то биологическое счастье было для меня закрыто.
Музыка была чем-то средним. Это было и не съёбывание в игрушечный мир, но и не достижение удовлетворения в реальном. Просто отчаяние. Это я говорю про музыку из «Титаника», «Биттер энд» и подобное…
Я проводил всё время, как всегда, перед эМ Ти Ви, и одним утром я был с мамой вдвоём в зале, у меня был включён этот канал, и там заиграл клип «Гоинг Андер» Эванесенса. Я сказал маме: «Вот моя любимая музыка», — и под тяжёлую часть изобразил рок-гитарную игру с тряской головы. Мне нужно было подготовить маму к этой музыке, потому что всё шло к тому, что я буду покупать эту кассету. Я изображал, что мне нравится агрессия, вампиры, которые в этом клипе. Я прикидывался, и, хоть и эта агрессия была мне не чужда, меня на самом деле притягивали ноты отчаяния и минорные гаммы, особенно с супергармонизированным молодым женским вокалом, как у таких групп. Ну, точнее, не групп… Кроме Эванесенс и не было ничего такого же.
Так, в итоге, за несколько дней до моего дня рождения, после уроков я пошёл не с Фёдоровым через магазин с дисками, а через магазинчик, который был прям возле школы — на углу дома Тельмана шесть. Там были аудиокассеты. Там была Металлика с кулаком на обложке, которую я тоже хотел купить, но в то время был до конца не уверен, рок ли это вообще. Я купил этот Эванесенс, их тот главный альбом. Я был супергорд: впервые я что-то себе купил сам, и ещё и сразу то, что как бы уже для взрослых. На несколько дней я погрузился в эти песни, только и делал, что сидел в кресле у Кенвуда и слушал.
.:.
___Часть 51.
___Часть 51.
.::.
________________Мне 11 лет.
.:::.
>>> Часть 51 текст 1. Фёдоров доломал комп,,, восьмое марта в школе,,, комп игры тех времён,,, нктсм с мамой,,, купили комп в "Президент Агентстве",,, первый день ГТА и эскапизма.
.::::.
На мой день рождения — одиннадцать лет — Фёдоров пришёл в гости ко мне. У нас ещё была бабКлава, и на кухне была суета, а мы с Фёдоровым сидели перед нашим компьютером в средней комнате. Он заявлял, что решит ту проблему с чёрным экраном и какой-то надписью, которая у меня была уже месяц, и я реально думал, что он крутой компьютерщик. Но вместо программного решения проблемы вскоре в ход пошли отвёртки, наш компьютер был положен на бок и вскрыт, и Фёдоров из него что-то отсоединял и подключал обратно — вплоть до того момента, пока на экране перестало появляться что-либо вообще. Мне было не жалко компьютер, было уже понятно, что он всё. Но Фёдоров был в гостях первый и последний раз.
К вечеру пришёл отец. Фёдоров уже ушёл, а я сидел в зале у Кенвуда и всё не выключал кассету. Он заходил ко мне в зал, и я рассказал, что вот купил кассету с рок-группой. В этот момент там играла «Май Иммортал». Он послушал и сказал: «Так это же попса».
К Восьмому марта был полуучебный день и потом праздничное собрание в нашем классе, который был с видом на пятнадцатиэтажные новостройки и аллеи перед школой. Мамки сидели в классе, а мы неформалили неподалёку. Это на этом мероприятии Фёдоров отыграл «Лунную сонату», а потом в течение неформальной суеты, навязав себе платок на голову, взяв какую-то палку, как клюшку, и, скривив лицо, закостылял из коридора в класс, изображая бабку. Я сидел возле наших мам, и его мама, якобы жалуясь, а на самом деле гордясь, говорила: «Вот он такой, что поделать?». Про то, что он загнал нам компьютер, она знала, но была не из тех, кто, как мама Артёма, постремилась бы хотя бы как-то извиниться.
Магазины с лотками компьютерных дисков были почти в каждом доме на проезжих улицах. Как ни идём с мамой — так я захожу в каждый по пути и всё что-то высматриваю, а она ждёт. Везде был какой-то «Сириоус Сэм», «Анреал Торнамент». Меня это всё не интересовало. Мне — Гэ Тэ А или симулятор какого-то спорта. Я видел симулятор лёгкой атлетики. И высматривал — вдруг существует симулятор спортивной гимнастики.
На стене здания лицея на Тельмана повесили табличку в память о соседе, вернувшемся из Чечни в цинке. Он в этом лицее учился.
////Ь ашй ожкщлн мжэянфгм, з нянс нюж а пм яодйэ ь дцд еюгэй йюлв блнплпъ ля рдйс огйою. Мгёл нюж къ нднгфлвзиж Пгкщкякю, ж ь онжйёлтипю, арвсл мв жкюэ, з понмрёй, хсл жкюцёр «инкхяпъ»? Нкю лящьпмёйя, тммснгаёа ойням «нпёэскм». Богвбю ющкл нцсшвлзв, фрн ммэ онм ърн ёмэгс рниъйл олляойъхид. З кдкэ кгпяжплаяим, хсл кывз — бюёв дойз лд ммэ, э св, зрн ги нпл ьпм нюроияещбэй, ж ямнючд, йэи ь тдг мммьй, арв — кнасс пбьёъяюсщ нцсшвлзь рвиррюкщлнам ямжюсёбгмёэ, нторы вядг ловэёлэ, ррнигмёэ ямжюсёбгмёэ, п мммьрзвк «нпёэскм». Рэкн анеятдвдкжд, йэи ь тдг амблози, ющкл гиэ йгмь цёпсшк орпэвякждй. Э ннбяек — арвсл аш рйгппъэ, онмрпм кюрпсоигмёгл ннзмю. Мл мёияз мв онжюплъй. Км ърнп лвктэо ред ляорниъйл алйыхми, цпм ь альрщ жэяъяюсщ цпм-пм, хсл тдг лящьпмьй, ж ммбпмпьрыоэ, ж ммьпмлр норяяйэ ыср свкт. Гркяы, фрн ммэ боэ яюл сёв оллюпля — э лкг пгл янигд — ё зкрднгр нпвврпюбиэдп сл, з цвкт ж зюй арг ьпм йгмь оладим.
Я ннпмл къ ияз-сл рёвдиж, сцёйз сплиз ннойд маввя, йэи япдавя — кю зсфкг, ёя пслйнй, — з э фгл-рн ядожк кяйс, ж ь дцд, азбжлл, бгпдюк отзж ммг пслйнй. Ё, ммглзгь й ыслкт а зюйлк-пм рнпвияычдй йллсвирпг, ммэ рзюжэйя тпэёт: «…ияз оэфякщ ожгьр, вплхяп». Э эаслкяпжцвпйё жэплвэкоэ ё рмоножк: «Фрн?», ятбрн э кг еляи ьпмвл римбэ, ё нкм ющкл рйгчкмд. Нкю ммбпмпёйя ж пмёв рйгюиюрщ. Ящйнссёрыоэ ёкдклн хднгж плву ющкл дбжморбвлмшк яюпёюмпмл а ърнж рёртэфзё. Ммриг вд ррнфлдкжю ж зояпинам ммюолдкжю э зюй кндлн пйлодв рйгмёй пглр.
Ё ю арг онмглйёэй, аъюгвээ ёё яюмкщ, кнпюсщ оёпызми, онжйёвъяююоъ йюклйдплзй пвяюпдмзмл, я ммэ онмглйёэйя яде йллхэ жэунбжсщ б аяклт, олия э зсоэйрь, монягпьры, мв тмйъи кё ю. Гл овобшу ямклп йлд яъим ммцпж ммкпмпэ влвя. \\\\
***
В середине марта месяца мы с мамой зашли в компьютерный магазин «Президент-агентство». Так он назывался. Он был в доме Серебряковой, только в другой его части, на сторону улицы. Там был сразу запах пластика компьютерной техники и рай для моих глаз — на куче мониторов, и причём в половине случаев жидкокристаллических, был рабочий стол Виндоуса Экс Пи с зелёными холмами, а на некоторых шла какая-то красивая заставка. В ряд стояли штук десять системных блоков. Там были пара консультантов, нападавших на посетителей, и мы достались парню, у которого, когда он сидел, была ровная осанка, как у суперправильного пятёрочника, и грустные глаза. Мы назовём его «Слеза».
Этот заход в магазин был наш первый в принципе заход в магазин компьютеров. По ощущению он напоминал то, как мы купили Зосю, как мы купили велосипед Кросс когда-то, и другие заходы в магазины, когда мы потом из них выходили с покупкой. Ну, то есть, было понятно, что мама уже на рубеже, и остаются считанные умасливающие фразы Слезы до того, чтобы наше «зашли посмотреть» переросло в «покупаем». Слеза понял, что компьютер был нужен в основном под Гэ Тэ А, а она шла на всех, и он указал на самый дешёвый системник. Белый и простой, но он подключил его к монитору, и там тоже был Экс Пи, и вроде бы всё как надо. Я не разбирался. Там был Виндоус Экс Пи «Хоум Эдишн». Он стоил около девяти тысяч. В нынешних пропорциях это шестьдесят три тысячи, и это очень дорого за минимальную современную конфигурацию. Сейчас минимальные, я смотрю, в три раза дешевле, хоть и без операционной системы. В общем, тогда техника была дороже. На самые дорогие компьютеры, а уж тем более ноутбуки, нельзя было посмотреть, не вспомнив Шмыркевичей.
Мы притащили системник домой. Это был обед, и мне опять надо было скоро на тренировку. То есть, мы реально зашли в «Президент-агентство» спонтанно и спонтанно купили компьютер. Я буду называть его «компьютер», мне так привычней.
Я подключил его к монитору, но у нас сразу что-то не пошло, и мы бегали к Слезе, спрашивали, что делать. Вернувшись, я настроил уже почти всё и готов был устанавливать игру. Но времени не было, и я, скрипя зубами, переборол себя и поехал.
Вечером мы сели запускать Гэ Тэ А. В смысле, мама сидела на моей кровати и смотрела тоже, что это такое всё. Учитывая, что за дни, сколько у нас этот компьютер пробудет, я успею помешаться на музыке игры, проблемы отсутствия звука, получается, не было — то есть либо Слеза надоумил нас купить колонки, либо у меня уже были какие-то наушники. Сцену мафиозиев за столом, то легендарное «Томми Версети... ха... жьжёт», которую я за следующие годы услышу тысячи раз, в самом начале игры я сразу пропустил, как делала Сима, — по большому счёту боясь, что будет что-нибудь непристойное. Я сказал маме: «Ну, это можно не смотреть».
Потом — не менее знаменитая: «Ай поук май хэд аут ов зе гаттер фор уан фрикин сэконд энд фейт шавелз щет ин май фейс»… Дальше кнопка «Энтер» — левую руку я держал на клавиатуре там, где стрелки — сесть в машину «Адмирал», которая была в моей версии игры крутой реалистичной моделью Мерседеса… Майкл Джексон… Ничего я вообще не знал. Ни Майклов Джексонов, ни о чём эта игра — ничего вообще.
Минут десять мама смотрела, как я гоняю по улицам, и, поняв, что это и есть то, ради чего был весь сыр-бор, ушла.
Жалко её просто пиздец, особенно если бы она знала, в каком я был дерьме. Чтоб вот так твой ребёнок на заре жизни сдался и деградировал… Да лучше, чтоб он вообще не жил.
.:::.
>>> Часть 51 текст 2. Майами Вайс Сити,,, сдаём компьютер обратно,,, позднее возвращение с тренировки и конец троллейбуса 9,,, скитание по Энгельсу и Серебрякова в спортзале,,, умер Ганс.
.::::.
Я не знал о сохранениях, и я не мог спросить в школе у Фёдорова, потому что не хотел рассекречивать покупку компьютера. И проходил поэтому все миссии с самого начала каждый день. Больше всего я любил погони на мотоцикле по трамплинам и подобное. Ещё сцены с Лэнсом на его белой «Ламборджини» — «Ламборджини Диабло», которая стала моей любимой машиной такого типа. Я нашёл и узнал дом с теми апартаментами, на которые я растранжирил игровые накопления Симы. Я не мог сообразить, что открывающееся меню, когда набегаешь на кассетку, — и есть сохранения. Я же вообще не знал, что должны быть сохранения. Самая «Вайс-Ситевская» сцена для меня была вечеринка на яхте. Это было как в мечте, как всегда. В том смысле, что будто это было всегда. Всё, что я видел и смотрел в детстве — «Майами Вайс», «Рыцарь дорог», «Сильнейший удар Два», Сима и атмосфера летней жары, коттеджа и кондиционеров, — всё, перемешавшись, будто бы узнавалось в этой сцене и вообще всей этой игре. Мне даже нравилось, что я каждый вечер после школы и домашних заданий оказывался в начале игры. Я же люблю начала больше всего. А самое дальнее, до чего я доходил — это до открытия острова с особняком Гонсалеса. И потом, когда надо было ложиться спать, я выключал и терял весь прогресс.
В выходные, после того, как я провёл за монитором полдня, мама потребовала выключить и сделать передышку. Кое-как вытерпев сколько-то времени, я упросил её разрешить сесть снова.
К нам заезжал дядя Серёжа, и он сказал, что Виндоус экс пи «Хоум Эдишн» не поддерживает Архикад и профессиональные программы. Должен быть какой-то «Профешнл». Отчасти мама решилась на покупку этого компьютера, чтобы он был заделом для освоения её программ в будущем. Но теперь, раз такое дело, а компьютер, будучи ещё и такой дорогой покупкой, — мы тут же с мамой задумались о возврате: в течение двух недель это возможно. Я и сам не хотел полумеры — какой-то «Хоум Эдишн», когда есть «Профешнл». Я хотел быть профессионалом.
Ну и вот, провладев компьютером в районе десяти дней, я попрощался с Гэ Тэ А на неопределённый срок. Вроде бы удалил её с компьютера, мы собрали его и отнесли. Было пиздец как неудобно перед Слезой и магазином. Ощущение — как в те ситуации, когда поднимал недопитую бутылку, и меня осекали, или мелочь, которую сразу говорили отдать. Хотелось избить себя — настолько мучительно воспринимаю эти ситуации. Ну а мама была спокойна.
***
Были весенние каникулы.
В эти дни я занимался в спортзале максимально долго, уже когда все наши давно ушли, и там оставались только какие-то другие вечерние группы. Двадцать второго марта я возвращался с гимнастики как обычно, было уже сильно за семь часов вечера, когда я подъехал к Московской, чтобы пересесть на двести восемьдесят четвёртый в Энгельс. Там уже толпился народ, а на автобусы и троллейбусы в Энгельс посадки не было. Уже какие-то люди шли с Московской, и, постояв минут сорок, вся наша остановка тоже двинулась в сторону моста. Мост там был закрыт, фонарей по нему не горело, и люди выходили на него пешком. Так в итоге я пошёл со всеми по мосту прям по дороге. По нему шли толпы народу, будто какое-то шествие. Я всё вспоминал мамину историю, как в студенческие годы она застряла поздно вечером в Саратове, когда уже не было никакого автобуса, и её повезли в Энгельс гаишники, а навстречу на такси ехала бабКлава, и они увиделись. Я вернулся домой далеко за девять, мама с отцом сидели на кухне, и они не знали, как отреагировать, а я вступил первым и сказал: «А вы что, не следите за новостями?», — хоть им и негде было следить. На мосту что-то произошло с линиями троллейбусных проводов, и на пятнадцать следующих лет девятый троллейбус перестанет ездить. Там вскоре убрали столбы с фонарями по одному краю, и долгие годы освещение было только с одной стороны. Это жёстко ударило по финансам: теперь нужно было ездить на автобусах, на которых не было проездного, которые стоили дороже, а главное — уже в это время, или немного позже к лету, там подняли цену на проезд — до пяти рублей или даже пяти с половиной. На крайний случай я мог тратить свои деньги, но я не хотел — я копил. Ну а мама выдавала на проезд теперь уже с напрягом, потому что откладывала каждую копейку ради фоновой надежды накопить сумму именно на отдельную квартиру в Саратове. С гимназией было покончено ещё не до конца.
***
Энгельсский парк по уровню на три ступеньки ниже площади, и сейчас там было всё затоплено — необычное зрелище. Я как-то раз выходил туда гулять зачем-то один, ближе к вечеру, и там были пацаны, кто-то из моего класса из тридцать третьей, и все пытались пройти вглубь парка по бордюрам над поверхностью воды. Уже горели фонари, атмосфера детства без интернета, и всё такое.
А в другой раз — и вот тут у меня сомнения: возможно, это было всё-таки прошедшей осенью — я встречался с Козловым, мы бродили по серому безлюдному центру Энгельса под мелким в тот день дождём, и, проходя по улице Коммунистическая напротив того взрослого кафе Жигули, мы заглянули в окна здания дома пятьдесят три, где всегда был какой-то зал ниже уровня земли, и в нём что-то спортивное, и увидели там среди девочек, занимающихся танцами или какой-то аэробикой, Дашу Серебрякову. Это Козлов её увидел, и я сначала не поверил. Я посмотрел — и действительно, она. Ну и всё. И вот помню это всю жизнь. Интересное воспоминание?
***
Отец живёт с нами. В один день он сообщает новость: умер Ганс. Через день у меня тренировка, и, пока каникулы, я поеду к бабВале. Она встречает меня у входа во Дворец спорта. Она уже знает, что я знаю, и мы грустно едем в Заводской. Дома у неё в зале между кресел на столе стоит в рамке фотография с ней и Гансом. Оставшись в комнате один, я начинаю реветь. Вспоминаю всё, что я о нём знал. БабВалины рассказы про то, как он в своём детстве откуда-то упал, и что-то у него потом болело, а после этого он всю жизнь не позволял никому, кроме неё, его трогать. Она вычёсывала его длинную тёмную шерсть специальной расчёской. Он никогда не был за пределами этой однушки и не видел других кошек. Всю жизнь проебал свою вонючую смородиной тряпку, которую в зубах таскал по квартире. Он прожил очень дерьмовую жизнь. БабВаля видела меня, когда я уже заканчивал реветь.
***
.:::.
>>> Часть 51 текст 3. Мама аборт,,, одноклассники список,,, Ярик и сигареты,,, пробую курить,,, весеннее дофаминовое отчаяние,,, фобии упражнений гимнастики,,, курение с Фёдоровым,,, с Артёмом в парке видели бездомных.
.::::.
Каникулы кончились.
Уже в школьные дни дома прогремела новость: мама нечаянно забеременела. Отец сразу уехал. Суета длилась несколько дней. Она со мной говорила на эту тему. Говорит://// «Я э ё гркяы, фрн ысл т кдкэ пжсщиз ояортп?»\\\\. Но она сразу начала говорить про аборт, и её весёлое отношение к этой теме было, видимо, самоувеселением, а на самом деле она там была в моральных терзаниях, ходила в церковь, и всё такое. Но в последний день — это было в обед после моей школы — она начала говорить: «А может, оставим? Будет у тебя братик или сестрёнка». Я сидел в горчичном кресле и делал вид, что мне весело. В эти дни на гимнастике, когда я делал большие раскачивания в тренчиках, Иван Борисович перетолкнул меня через перекладину, и я сделал свои первые обороты назад — я поэтому чувствовал себя хорошо и спортивно, побеждающе, и это ещё поэтому я так долго оставался стойким в разговорах о беременности. Но тут, хоть и понимал, что аборт она сделает, потому что новый человек в нашу ситуацию никак не вписывался, я не выдержал и разревелся. Я встал и ушёл в комнату, пока она говорила мне что-то вслед с интонациями фраз «да ладно тебе», «подумаешь». Она, конечно, на самом деле должна была понимать, что это одна из моих самых больных тем — стать для неё неважным, и даже разделить важность с кем-то. Просто будто зачем-то хотела проверить мою реакцию.
Уезд отца мне воспринимался логически автоматическим. Беременность — так я знал, так мне сказала мама — была от него, что делало его виновником всего того, через что маме нужно было пройти. Операция аборта — это же риск для жизни. А когда кто-то в чём-то виновен — его наказывают. Вот он и был выгнан. Точнее, просто сам «виновато уехал». Такое простое у меня было объяснение. И я, кстати, до этого момента, когда сейчас пишу, вообще всю жизнь не задумывался, что беременность на самом деле могла быть от дяди Серёжи, и что это вот объясняло бы как то, почему отец уехал, так и то, почему дядя Серёжа в те дни сразу возник и помогал маме (ну, в смысле, отвёз и привёз с операции). А то, что отец позже вполне легко вернётся, могло бы объясняться тем, что он уже десять лет назад как свыкся с параллельным дядей Серёжей у мамы и не ревновал. Но я думал, что от отца, в общем.
Тридцать первого марта мы ездили по моему уретриту снова в ту саратовскую Советскую больницу, как и год назад, и, заодно, по воспоминаниям, по маминой теме тоже. Но я не помню, в какой больнице ей в итоге делали. Я, наверное, где-то ночевал, или уж не помню, как было... Врачу там чего-то заплатили, мама рассказывала, а он ещё отказывался брать. Такая история, в общем. Она меня сильно травмировала. Тем, что показала, что секс ради секса — есть.
***
Какие были ещё одноклассники, помимо Фёдорова?
Был Ярослав, Ярик. Троечник. Это был мужик в возрасте пацана. Не знаю, сколько ему было. Ну, они там все были меня минимум на год старше. Мне он казался вообще пятнадцатилетним. У него были волосатые ноги, ломался голос, и всё в этом духе. Низкий крепыш — с ним вообще никто бы не стал конфликтовать. Но он был добрый и нормальный. Жил в старом угловом трёхэтажном доме, Коммунистическая, тридцать четыре, в котором уже открылся магазин мобильных телефонов на самом углу.
Кто-то Тюленев. Троечник. Небольшой плотный пацан-добряк, и жил где-то в частном доме на улице Халтурина, рядом с Фёдоровым.
Кто-то Митенков — темноволосый, кареглазый, с тюркской примесью, или чего-то в этом духе. Мне было противно от его внешности. Вроде, ещё и прыщи. Троечник. Рома Ефимов — маленький, полноватый пацан-колобок. Троечник. Это которому я написал, чтоб уточнить букву класса. Какой-то, вроде, Цыганов был — с ним ничего не будет. С остальными будет чуть-чуть. Саша Ежов — высокий, цивильный и весь правильный. Единственный отличник в классе, единственный, кто делал домашние задания исправно. Большинство были прям троечники, или даже двойки. Серёжа Слепухин — единственный пацан «правильной» комплекции, и толстокостней меня. Остальные же были либо толстые и маленькие, либо мини-мужичок Ярик, либо высокие Ежов и Цыганов.
Ни одной одноклассницы, правильной на мой вкус и подходящей мне по комплекции, не было. Все мне казались переростками типа Ярика, и поэтому я никем не интересовался и запомнил только трёх — кто-то Цыганок, Левинцова Дарья и Чарикова Мария. Это всё максимум четвёрочницы. А отличница была тоже только одна какая-то. Ни с кем из девочек в биографии ничего не будет, кроме как с Чариковой — чуть-чуть.
Вот этот Ярик — он курил. В школе, вообще, прямо в сортире на первом этаже стоял сигаретный дым. Там вообще было невозможно находиться, глаза слезились. После гимназии это была полная жесть. И потому я не сильно удивился, когда узнал, что этот Ярик курил. Курил он как в сортире, так и после школы, с другими пацанами, за гаражами во «дворе в духе девяностых» между Тельмана и Петровской. Там какие-то котельные и гаражи прилегали к стенам оптовки — и вот, в общем, там. Шприцы, говно на земле и всё в этом духе — поэтому и называю «в духе девяностых». Я ходил через этот двор по пути в школу и обратно, и на обратном пути иногда заходил туда к ним, когда у меня были какие-то общие разговоры про компьютеры с какими-то пацанами. Курил там не только Ярик, но и ещё кто-то из нашего класса. Может, Тюленев. И вот один раз я зашёл — и там был Фёдоров, и он тоже курил. Его реакция была такая, будто для него это было нежеланно, что я увидел. И вот уже тогда почувствовалось, что он не совсем мне доверяет. Это пошло с того, что я больше не стал его приводить к себе домой после его загона нашего компьютера. А ещё, возможно, это был уже момент, когда я рассекретил ему, что у меня сколько-то дней был новый компьютер. Короче, он понял, что я ему не доверяю, а, следовательно, я могу быть способен и на что-то большее — и не стоит поэтому доверять мне. Но мы продолжали водиться.
Из-за того, что там Фёдоров, за этими гаражами я теперь стал бывать ещё чаще. И в один день я попробовал покурить с ними тоже. От стресса, связанного с этим риском, а также того, что курение ассоциировалось с девушками из парка летом,//// с йгмь боряи. \\\\
В эту весну я уже был со своим, потом стандартным на всю жизнь, чувством «дофаминового отчаяния», как я бы его назвал. Это когда стоишь в квартире у солнечного окна, смотришь вниз на то, как там на улице всё оттаивает, и уже высыхает, появляются люди без шапок. Уже иногда открыт балкон, и залетают первые мухи. Понимаешь, что скоро начнутся опять летние темы, подруги, встречи. У других. А у тебя ничего не будет. Так же будешь стоять у этого окна — ну или, если захочешь, выйдешь пособирать бутылки, побомжевать. Сходишь с Артёмом полазить по каким-то гаражам. Ничего не будет, никакого приза. Потому что нет никакой победы. Ты — просто компонент биосферы этой планеты.
На гимнастике планировались областные соревнования в конце апреля. Там все из нашей группы будут выступать, в том числе и я. Я не держал никакую стойку на руках, но с тренером каждую тренировку делал её на брусьях. Внизу не было никаких матов, кроме самого тонкого, который лежал там на дощатом полу спортзала, и ни фига не закрывал никакие железные опоры брусьев. Да даже если бы и закрывал, то упасть с полутораметровой высоты на этот мат, даже на любой самый мягкий, — всё равно грозило открытым переломом какой-нибудь руки и навсегда утратой её функции, или, если на голову, то и вовсе — параличом на восемьдесят девять лет. А можно и умереть. Всё это было инстинктивно понятно. Непонятно было только, как другие не понимают этого. Как вообще это разрешено? Что это за спорт, если в нём можно умереть? Ладно там экстремальные виды спорта, феномен которых я вообще не мог переварить. Но и тут же ведь можно умереть. А только гимнастика поддерживается государством. А как можно пойти в армию, если там можно умереть? Как можно брать оружие, если оно убивает? И это государство даже заставляет делать. Что это вообще за мир? Я куда попал?
Я постоянно о таком всём думал. И чем больше замечал, что другие выглядят так, будто об этом не думают, и не ощущают того же, что и я, — тем больше я чувствовал себя в разладе с людьми.
Но я продолжал встречаться с Фёдоровым ещё. Мы снова ходили к нему домой, и он, уже рассекреченный про его курение, доставал свои сигареты Бонд. Сигареты стоили дёшево, типа десяти рублей за пачку. Не было поэтому никакой проблемы поделиться одной штучкой. Мы их курили у него на балконе. Я не помню, чтоб у меня кружилась голова. Бонд у меня стали любимой маркой сигарет, хоть и все несколько на тот момент искуренных сигарет за жизнь мне были одинаковы. Но Фёдоров рассказал про какие-то «Капитан Блэк» — он их называл «сигариллы», — и вот они, говорит, с разными ароматами. Несмотря на то, что он фриковал и чудил, он вот откуда-то всё это знал, в смысле даже такие вещи. В то время это означало, что человек — социализированный. Потому что больше было узнать негде. На фоне него, я со своим внешкольным знакомством максимум с Артёмом и Козловом — и то очень редко — был просто Гансом.
Но примерно в это время я как раз встретился с Артёмом, и теперь и с ним побродил по унылому безлюдному центру. Заходили в парк. На выходе из парка в сторону музея, после общественного туалета, была ещё одна мусорка с большими мусорными баками. Когда мы с Артёмом туда подходили, возле этой мусорки двигалась стая пацанов, и у них было какое-то жёсткое, в смысле без шуток, хулиганство между собой. Ну, в смысле, они бы могли сунуть//// ёядееклты оврянвт впрбнйс я чпюмш \\\\— и подобное такого уровня. Домашние пацаны, как я и Артём, на такое были не способны. А эта стая — это были прям какие-то настоящие бродяги, как в передачах про девяностые. Я с мамой несколько раз их уже видел бродящими по Энгельсу, может, даже эту же самую стаю, и она говорила: это бездомные.
И вот, в их дикой игре, когда мы шли мимо с Артёмом, там какой-то старший из них взял мелкого и кинул его прям в мусорный бак. Охереть. Я первый раз увидел этот уровень. Я подумал: если они друг друга могут кинуть в мусорный бак, с таким, как я, они церемониться бы вообще не стали — меня бы они просто убили. И ничего бы их не остановило, потому что им плевать на родителей — их у них и нет. Артём молча ускорил наш шаг в направлении подальше от них. Он лучше знал уличную неформальную жизнь.
***
.:::.
>>> Часть 51 текст 4. Массаж в поликлинике,,,//// тдпжчё\\\\,,, физкультура в поликлинике,,, инфантилизм Тимоном и Пумбой,,, семейные шутки в идиллии с мамой,,, эскапизм ГТА и о музыке радиостанций.
.::::.
С мамой у нас продолжалась поликлиника. Всё самое страшное пока было позади, и я эти поликлиничные дни любил: чтоб не пойти в школу, а сходить помаяться в очередях немного, в кабинете посидеть с мамой возле белой тётки, пока она что-то там пишет, и потом домой через Сказку, — и весь день свободен, и никаких домашних заданий.
В поликлинике вдруг началась тема массажа. Скорее всего, это было что-то профилактическое для сколиозников, но, возможно, и нет, и, может быть, это уже было начало моей проблемы со спиной, с которой следующей осенью, в числе прочих причин, кончится моя гимнастика.
Массаж — это было снова в одном из кабинетов на тёмную сторону, типа тех, где брали кровь из вены, пытали гастроскопией,//// ю я гвррпад одеюкё оёпызс. \\\\Но в этом кабинете был стол, нужно было на него лечь, и какая-то, хоть и взрослая, но девушка делала массаж спины и ног. Делала она его не так, как я любил: она не давила особо и мышцы не мяла. И она ещё мазала кремом — это тоже я не понимаю, зачем. Но всё равно это было неплохо из-за того же самого чувства себя царьком, как когда официанты подносили тарелки с едой в последней поездке на юг. Конкретно массаж в поликлинике был в обед, и поэтому он мне был нежелателен, так как конфликтовал с моими тренировками по времени, хоть и мне всегда удавалось успеть. Из-за этого, а также бэкграундного, но около-сексофобского чувства, а точнее сказать — поликлинико-фобского нежелания давать что-либо делать со своим телом, я против этого массажа бунтовал.
Когда дело доходило до массажа ног, которые у меня были всю первую половину дня — на массаж я ходил и в школьные дни — в ботинках, и воняли, я вёл себя там так, как подразумевало «так вам и надо, нюхайте». И я один раз даже сказал что-то в эту тему, ну либо просто спросил что-то в духе: «как вы это терпите?». Она же делала даже без перчаток. Но она ответила, что ничего страшного. Массаж ног она делала тоже не так, как я люблю. Я мял себе ноги со всей силой, крутил их прям, а она — щадяще.
В то же время я, кстати, зацепил фоново какой-то фильм, который, как я сейчас установил, называется «Не грози южному централу». Это комедия, и там была сцена, где парень в качестве//// пдзптэйыкми нпэисёиз пнюжпэйрь мэкяеюсщ аэяд лнаж ё нюйзеюсщ зт нп ьпмвл, км кюлэёяи йэинж-сл норпшз омто з српонёй огав ошрйр. Ърн аовобшг, ияз ю сбёвди з сжкюк нпл сэизв бвчз. Мл ю гшг мв оллюи, фрн ысл рвоыгёмл онюйпжйрьс, з йдп гл оьрмэвхэрз, олия лд нньазипю жмпгпкгс п ммпксфлз, яъи, зюй э ърн ляещбэь, якэедкгм. Б хдпщпкюгуюсщ-оьрмэвхэры йдп ю ряй олрнй ёгпсзм луднгк ж лутвй, псэй ёё-ею ърнам бгкэрыоэ элсёпнужяиъмшк, пневяяюсщ зйжгд мвиплтзию-йюмщэйэ б ияфгрпад инйндкпяужз ёя рн, цпм иьгё жэлзйюэппю арьизй-юзжл, я с йгмь слйызм бонфия, йлбгэ лэкъ лдп глкя. Мл ьпм ред амв гвррзми язлбпэтзё. \\\\Рассказал, чтоб представить, что было бы, если бы знал реальность.
А ещё в поликлинике мне была положена какая-то профилактическая физкультура. Она должна была быть после массажа, и я на неё не ходил, но один раз, именно когда у меня была тренировка, мама из-за чего-то психанула и сказала, что я пойду на это. Я изнывал и чуть ли не матерился — эту процедуру ещё надо было дождаться, а я уже опаздывал. Это было в том краю коридора, где было много плакатов про ВИЧ, СПИД и беременность, а рядом ещё тот кабинет вдыхания каких-то паров от аллергии. Потом детей запустили в маленький физкультурный зал. Там был ковёр, по стене — зеркало, и я с сильно недовольным лицом делал всякую простую ерунду, а в основном и не делал ничего — бунтовал. Это было единственный раз, чтоб мама удержала меня от поездки на тренировку. Не помню, поехал ли я хотя бы на остаток тренировки или уже нет. На эту физкультуру я сходил один раз, а массажи тоже скоро кончились.
***
Ввиду депрессии от всего, включая отсутствие чем заняться, я просиживал перед телевизором. Я теперь пересматривал свои кассеты, а конкретно — Тимона и Пумбу. Эта кассета была индикатором депрессии: если я смотрю Тимона и Пумбу — значит, я в депрессии. Я ещё не хотел умереть, но уже не особо хотел жить. По крайней мере — это, тут. Мне нужно было во что-то уйти. В Тимоне и Пумбе я переоткрыл для себя серию с песней «Стэнд бай ми». Я много её теперь напевал и о ней думал. В какой-то день я думал о ней целый день — и в поездке на гимнастику по Чернышевского на троллейбусе, и обратно.
Сохранилась записка тех месяцев, свидетельствующая, тем не менее, о моём бодром духе либо, по крайней мере, о том, что я таким себя выставлял перед мамой. Это я, выезжая на гимнастику в обед, написал ей:
-------начало вставки-------
«Я уехал козастра. Хрустящую гречку съел, сосиську с руку размером, одну не съел слишком тонкая. Бенджор.. спирт сектор.. сандарелла.
-------конец вставки-------
«Козастра» — это мамино слово. Что-то вроде «егозы». А последние странные слова — это мои. Их генезис, как я помню, вроде бы связан со странным мультиком «Футурама». Я попадал на него несколько раз, в скуке переключая каналы, и меня он никак не заинтересовал, но вот будто бы кто-то, может, какой-то робот, произнёс там какие-то слова, которые я впредь вот так пародировал. Либо я вообще путаю, и это Фёдоров, частенько имитируя какую-то английскую речь, произнёс созвучную белиберду, и я подцепил и дурачился дома. Я ещё тоже делал то английское сглаживание, когда такое произносил.
С мамой мы спали вместе. Мы подолгу болтали, ржали перед засыпанием, а на утро иногда уже бывало, что решали ни хера мне в школу не идти. Стали забавляться с игрушкой Форрестом. Это, видимо, я запустил. Я его сжал в кулаке в комок, что у него только торчали его выпученные глаза между моих пальцев. А потом ещё размахнулся и, с постановочной яростью, запулил его из нашей кровати, через весь зал, в дверь балкона. Мама ржала, и я тоже. Я шёл за ним и снова со всей силы кидал его куда-нибудь об стену. Это стало нашим частым увеселеньем. Где-то в то время, болтая дома с мамой в контексте возмущения тем, как с нами кто-то как-то грубо поступил, я сказал: «С нами так нельзя. Мы ранимые». Маму это тоже смешило, хоть и это был факт. Мы вспоминали и ржали над «Мотэо», «Изжопа», «Ой, Наташ, какая у вас киска», «Спилю эту трубу», «Через вот так вот», «Вот эти руки». Над бабКлавиным слезами, извергавшимися на первых же словах её причитаний, и её полёжками на одре в позе покойника.
Но главный, самый вожделенный эскапизм был бы Гэ Тэ А. Часть меня будто осталась в той игре, в том солнечном городе. Помимо радиостанции Ви-рок — я её произносил «Врок», и для аутентичности продолжу так произносить и в этой биографии — которая со всей её хэви-метал музыкой у меня постепенно станет просто жопа какой обсессией, мне в голову въелись песни и с других радиостанций. Самая главная, самая вайс-ситевская для меня была «Сэлф контрол» Лоры Брэниган. Пентатонический хит с грустным вокалом, спетый, как мне воображалось, какой-нибудь грустной взрослой тёткой с причёской в стиле каре, как мамина знакомая Шурыгина. Вспоминая эту песню, я представлял ночной неоновый Вайс Сити в районе самого южного моста в первом городе. Здание паркинга, маленькие дома в зелени пальм, редкие машины по ночным улицам под фонарями. Будто я был там всегда — опять это ощущение. Песни подпискивающего Майкла Джексона ассоциировались у меня с маленькими дамскими собачками, и мне это казалось, хоть и запоминающейся, но какой-то несерьёзной детской музыкой. То же самое — про хит «Африка» и про многие другие. Я не знал ни единого исполнителя из радио этой игры и не знал, что всё там считается мировыми хитами. В радиостанции Врок самый долгожданный трек у меня в те дни компьютера была песня Слэйера — самая агрессивная из всех. Но, из-за того, что она шла слитно сразу после «Мэдхауса» Антракса и из-за схожей хроматичности, я считал это единой песней одного исполнителя, и в принципе обе части любил одинаково, хоть и главная мелодия Слэйера стала моей любимой мелодией в принципе. Бесконечно её напевал. Любовь к такой мелодии произошла от прошлой тяги к мрачным хроматизмам в Морозко, Человеке-Пауке, скрестившейся с ностальгией по каким-то моментам, связанным с мелодией «Пещеры горного короля», а также оставшимися в памяти фильмами-ужастиками, в саундтреках к которым тоже была тенденция к подобному. Этот же генезис и у любви к другим мелодиям в таком мрачном духе, которые будут возникать к концу две тысячи шестого года. Ну а предшествующий «Мэдхаусу» трек — «Пис Селлз» Мегадэта — казался тоже чем-то странным и несерьёзным, как и Майкл Джексон, хоть и, как и Майкл Джексон, — очень запоминающимся.
Да, я уже одной ногой был не здесь. Здесь оставалась только гимнастика. Можно было ещё пытаться, пока не сломаюсь — в прямом или переносном смысле.
***
.:::.
>>> Часть 51 текст 5. Подготовка к областным соревнованиям,,, балаковка до ада,,, с Олегом Николаевичем в автобусе,,, соревнования и мой позор.
.::::. Накануне дня соревнований был день, что туда приехали все, кто будет участвовать, для репетиции. Я зашёл в зал, и там был Олег Николаевич и энгельсские пацаны — Витя и Андрей. Они стояли сразу у входа, возле гимнастических коней. Я со всеми поздоровался и чувствовал себя социально-крутым: здешние пацаны видели, что у меня есть знакомые, и я с кем-то жму руки, а энгельсские пацаны завидовали, мне думалось, тому, что я занимаюсь в этом зале — в Саратове, а не там, куда нужно добираться в галошах и где нет гимнастического ковра с пружинами. Конечно же, скорее всего, всем на это всё было абсолютно насрать.
Ну а дальше мне было уже никак не позавидовать. На угол гимнастического ковра вышла какая-то приезжая девочка, разбежалась — и поместила меня в ад. Она была, может, на год старше, тёмно-русая, волосы в две косички по бокам, худенькая, с этими суставами, выгибающимися внутрь. В гимнастическом купальнике. Она делала темповые сальто назад так же легко, будто это фляки. В фляках ставила пальцы друг к другу, всё по правильному. А приземляясь из бланшей с полуторным винтом, делала ещё какое-нибудь сальто вперёд. На их бревне она делала сальто, на брусьях — обороты и взрослые соскоки — ну и прочий экстрим. Главное, конечно, то, как она выглядела. Она была прототипом Близняшек, которые начнутся в моей истории в следующем году. Они будут такие же тёмно-русые, и одна из них будет иногда с такими же маленькими косичками. Всех девок такого типажа мне всегда хотелось назвать «егоза» — видимо, какой-то стереотип о слегка хулиганистой девочке, пошедший откуда-нибудь из детсада или «Ералаша». Если бы эта девочка была полной или некрасивой — мне было бы пох на её темповые сальто и пируэты. Но она была по всем параметрам такая, с какой я бы больше всего хотел быть. Она ещё и была вся скромная и мягкая. В адскую колесницу превращалась только, когда делала свои связки. Мне было очевидно, что себе в пару она выбрала бы Мефистофеля или Мастера спорта, если бы был помладше. С первым по комплекции она вообще идеально совпадала. А то, что она была скромная, а он дерзкий и пацанистый — так её поэтому и тем более тянуло бы к своей противоположности.
Она была из Балаково — город далеко от Саратова в нашей области. Кто-то из наших сказал, что у них там зал спортивной гимнастики ещё лучше. Кроме неё, там больше никаких крутых трюкачей не приехало. К концу этой репетиционной тренировки я видел балаковку, прыгающей на батуте, уже одевшейся в штаны и олимпийку. Она явно была хорошо знакома с батутами.
Возвращаясь в этот день в Энгельс, я подстроился по пути с Олегом Николаевичем. Мы с ним доехали до Московской и пересели на бело-синий автобус того маршрута двести восемьдесят четвёртого, который ездил вглубь Энгельса, куда Олегу Николаевичу было нужно. Всю дорогу общались о чём-то, связанном с гимнастикой — я закидывал его давно накопившимися вопросами. Про технику элементов, про занимавшихся пацанов. Что-то я спросил про того Славу, и Олег Николаевич сказал, что уговаривал его остаться в гимнастике, но тот всё же ушёл в какое-то дзюдо, или что-то в этом духе. Я вот только наконец узнал точно.
Мы быстро доехали, это был ещё не час пик. Попрощались, и я вышел на своей остановке на Горького и Льве Кассиля, а он поехал дальше.
Двадцать седьмого апреля мы ездили с мамой снова в саратовскую Советскую больницу по моей письке. У меня часто были рези в то время, кстати. Просто поссышь — и начинается. Озноб, и потом адская резь на полчаса. А потом — как ни в чём не бывало. Никто так и не поймёт никогда, что это у меня было — только время и психику мне проебали с этой поликлиникой.
Ну и вот пришёл день соревнований, наверное, в самом конце апреля. Приехал отец, как ни в чём не бывало, как я и говорил. Было уже жарко и почти в футболке, солнечно, и я поехал во Дворец спорта первым, а родители подъехали позже — в качестве зрителей. Я их встретил на ступеньках главного входа во Дворец. Отец, как и когда-то перед экзаменами в английскую гимназию, спросил: «Ну что, готов?». Да, я был готов: я несколько раз спустился потужиться в сортире от нервяка — я для того и приехал пораньше. Мы прошли в наполненный народом спортзал. Мои втиснулись и сели на скамейке вместе с множеством других родителей. У них там вскоре какая-то тема была, они о ком-то шутили. Про кого-то — наверное, чьего-то родителя — отец потом, вспоминая, говорил маме: «Не понравился мне этот гусь», — и она смеялась.
За столами там сидели какие-то судьи, ну и вскоре мы начали выступать — все по очереди. По-моему, чуть ли не по микрофону объявляли, кто следующий. В вольных упражнениях моя самая первая связка была позорищем: рондат и сальто назад. Весь зал детей делал фляки — один только я не мог. Мне даже было неудобно за судей. По-хорошему, нужно было меня вообще дисквалифицировать за невыполнение базового элемента. Мне поставили какой-то удовлетворительней бал. И это — в моих любимых вольных упражнениях.
На других снарядах у меня были настолько же позорные программы. Вообще ничего серьёзного. Считай, всё то, что и год назад уже тренировал в энгельсском зале. В каких-то хистори в аське года две тысячи седьмого я кому-то хвастался, что выполнял программу второго спортивного разряда… Какой там второй разряд… Даже на руках не стоял нигде. Энгельсский Андрей тоже пока ничего впечатляющего не делал, но он хотя бы уже делал фляки. Я уже не следил и с ним не соревновался. Всё равно Кузикян, Мефистофель и Мастер Спорта правили балом.
Выступления женского пола уже не помню — одновременно с нами было или нет, но, по-моему, я видел. Балаковка делала её темповые сальто, выплясывала свои женские элементы и вставала в женскую позу с раскинутыми руками,//// аъмэцёаяь бмгпгв ммйэ — ю ёё-ею онннря ж пгл янигд — оаны нпптппсясэцсэ бпрвы. \\\\
В конце выступлений нас, всех выступавших, поставили в шеренгу и объявляли победителей — кто набрал наибольшие общие балы. Я так и не узнал свой общий бал. Но была тема — будто бы мама мне потом сказала, потому что родители были недалеко от столика с судьями, — что я набрал самый худший общий бал в тот день. И мы поехали домой.
Балаковку я видел второй и последний раз. Но, что важнее, я и Олега Николаевича видел в тот день в последний раз. Как и многие другие.
***
.:::.
>>> Часть 51 текст 6. Сальто вперёд на пляже,,, майские праздники,,, на турники,,, столярные уроки труда,,, Гекельберри Финн и побеги,,, загон по книгам и на пляже конец.
.::::.
Уже с майских праздников я начал выезжать по бутылки.
Так же, как стереотипный маменькин сынок, я снова гулял с мамой по набережной. Мы были на ещё пустом пляже. На «нашем» краю. Там были турники и детские лесенки, и вот там была такая лесенка в форме мостика высотой на уровне моего пояса или повыше. Мама ходила где-то рядом. И я уже не мог чмошничествовать, я собрал рядом с этой лестницей побольше песка, как подобие мата, залез на эту лестницу, встал на край, попрощался с жизнью — и сделал сальто вперёд. Я приземлился на ноги и перекрутился вперёд. Это была, наконец, хоть какая-то победа — пусть и лишь над собой. Я сделал ещё раз и приземлился на ноги уже нормально. И это без матов, в реальных, натуральных условиях. Это было как в Мортал Комбате, как в боевиках, как Джеки Чан — как я всегда и мечтал делать с детства. Это сильно подзарядило меня на продолжение гимнастики ещё на оставшиеся пять–шесть месяцев занятия ею.
Девятого мая я ездил на велике между толп людей, шастающих по набережной, и увидел Серебрякову с её мамой. Они носили какой-то торт, ну или какую-то запечатанную коробку. Некоторое время я за ними бессмысленно ездил, а потом потерял в толпе.
Когда стало уже совсем тепло, я стал ходить по турникам во дворах центра Энгельса. Отец сшил мне тренчики, а также я одевал строительные перчатки. Один из турников был во дворе школы, которая по адресу: Волоха, шестнадцать. Это между Тельмана и Степной, по дороге на колхозный — свиной — рынок, во дворах девятиэтажек, где жили всякие Стасы и Денисы. Повсюду была уже зелёная трава, Стасы и Денисы играли в футбол на школьном футбольном поле, а я тут на перекладине делал свои склёпки и прочую ерунду. Я сюда пошёл после того, как отделился от мамы — напротив этой школы, через Волоха, мы там заходили платить за телефон, там было ныне главное учреждение с кассами. Эпоха проводных телефонов ещё не заканчивалась, но уже всё чаще появлялся на слуху Интернет. О нём было много листовок в этом телефонном учреждении, потому что Интернет как-то работал от телефона. Говорили, что в нём можно было узнать всё, что хочешь. Я не представлял, что это такое пока, потому не верил в это всё — и поэтому не интересовался. А все эти дворы, девятиэтажки и постсоветщину, после Гэ Тэ А, я постепенно начинал ненавидеть. Но пока это было в самом зачатке.
***
В тридцать третьей школе тоже были уроки труда в этом классе. Но то ли они были очень редки, то ли их можно было как-то избежать, потому что я помню, что я был на этом труде будто только несколько раз. Тут пацаны занимались не деревом, а металлом. И, хоть я так мало ходил там на этот труд, запах металла успел у меня сассоциироваться навсегда с моей тридцать третьей школой.
В конце учебного года по литературе, может, ещё с апреля, мы проходили «Приключения Гекльберри Финна». Я взял из библиотеки Дворца пионеров ветхую книгу и сколько-то времени нехотя читал по заданиям. Я уже когда-то брал с полки у нас дома Тома Сойера, и мне он вообще не зашёл. Но сейчас я повзрослел и стал лучше понимать текст, а главное — мне стала близка тематика побегов, обретения свободы. Побеги, бродяжничество, дауншифтинг — эскапизм в реальной жизни, без ухода в виртуальности. Ну, чтение про это было эскапизмом в виртуальность всё равно, конечно же, но я мечтал о таком в реальной жизни. В общем, я стал читать этого Гекельберифина, как я его произносил, дальше, уже после того, как мы его прошли. Внезапно мне стало неважно, что книга ветхая. Я дошёл до того, что уже ни с кем не общался в школе и все перемены проводил в чтении, таскал эту книгу повсюду.
Была уже середина мая.
В какой-то момент мне поднадоел этот Гекельберри Финн, и я пошёл взять в библиотеке что-то ещё. Там были стеллажи с книгами, и я ходил выбирал. Но в этот раз я уже руководствовался красочностью обложки снова. Взял какой-то детский детектив. И теперь таскался с ним. Потом взял что-то ещё. Я теперь стал носить в школу и Гекельберри Финна, и детективы. Я, кстати, с какого-то момента ранее стал ходить в школу с пакетом, а не рюкзаком.
И вот у меня была целая куча книжек с собой. Эпопея книжной червивости. В течение всего мая. А в какой-то день на перемене ко мне подошла одноклассница Маша Чарикова — она, кстати, и лицом, и всем была самая ничего из класса, просто крупная, и при этом ещё вот такая добрая, поэтому меня никогда не заинтересует — и молча дала мне пару книжек с обложками в духе тех, которые я в последние дни читал. Тоже какие-то детские детективы. Конечно же, подлинный интерес кончился ещё на Гекельберри Финне или следующей книжке, и дальше я читал книги для вида. Так же, как я когда-то носил с собой фразеологический словарь, чтобы выглядеть ботаником, ну и подобное. Чтоб отличаться от других, чтоб ко мне вот так подошла хотя бы эта Чарикова. В этом я дошёл и до того, что стал брать какую-то книгу в пакет и ехать с ней в парк, сидеть читать на скамейке.
Были уже жаркие и пляжные дни, и один раз с книгой Чариковой я поехал на пляж. Поехал в Гужвиевский, самый дальний конец пляжа. Лёг на песок читать и загорать. Час я там лежал. Я измучился. Неинтересно. И не давало того, что мне надо. Ну, подошла Чарикова, и что? Это ничего не меняет. Под конец книжной эпопеи я взял в библиотеке классическую книгу «Челюсти». Я прочитал только первые страницы. Там было про выброшенный на пляж труп женщины, и осматривающие его детективы блевали, пока какой-то из них держался, но потом, со словами: «Присоединяюсь к компании», — блеванул и сам.
.:::.
>>> Часть 51 текст 7. Прыжки на велосипеде и отчаяние,,, предисловие к близняшкам.
.::::.
Каждый вечер я уже проводил в парке на велосипеде, собирая бутылки или тренируя свои недо-трюки. Баннихоп, как и ожидалось, стал велосипедным фляком. Чтобы это компенсировать, я, разгоняясь, спрыгивал со всё больших высот. Было два основных места: стилобат музыкальной школы и трёхступенчатое возвышение на подходе к Стеле от луна-парка. Трёхступенчатое возвышение было не просто обрывом, но ещё и долгими, собственно, тремя этими ступеньками, которые нужно было перелететь с разгона. Метра полтора. Наверное, первыми были эти три ступеньки. В их краю был асфальтированный пандус длиной как эти три ступеньки, и вот перед первым прыжком я тренировался там. В смысле, я разгонялся от Стелы по верху, и мне надо было перелететь весь пандус и приземлиться уже на асфальте внизу. Ну, а если не перелечу, то я бы приземлился на пандус — и ничего страшного. Но я перелетал. Значит, перелечу и ступеньки. И в итоге, наверное, как всегда, прощаясь с жизнью, я сиганул и через три ступеньки. Получилось. Перелетел. Я ликовал. Ну а потом я разогнался по стилобату музыкальной школы в сторону музея и спрыгнул с самого высокого тут полуметрового обрыва на асфальт парковки. Тут разгон был и короткий, и плохой — ввиду того, что вся эта площадка стилобата музыкалки была выложена плитами с глубокими впадинами в швах, из-за которых было невозможно нормально разогнаться. Из-за этого, прыгая тут почти каждый день и часто неровно — то есть приземляясь сначала на переднее, а потом на заднее колесо — вскоре у меня начались снова серьёзные проблемы с ободами, какие-то люфты, и прочее. Было ещё одно настолько же высокое место для прыжка — с другой стороны музыкалки в парк. Но там не было зрителей, и я там прыгал реже.
В парке уже играли Сатисфакшны и прочая летняя музыка. В какой-то вечер на площади появились на велосипедах Ярик с другими, незнакомыми мне пацанами. Ярик ко мне относился нормально, поэтому конфликтов было быть не должно, и я некоторое время ездил вместе с ними. Я заметил, что они ездят очень быстро, хотя у них были такие же нескоростные велосипеды. У меня не хватало силы в ногах так мощно и долго педалить. И это несмотря на то, что те пацаны были вообще без мышечного рельефа — никаким спортом, в отличие от меня, явно не занимались. Я не отставал от них, но уже вскоре наша поездка была для меня адом, я еле справлялся. А они ехали, болтали и вообще не собирались сбавлять.
***
Близняшки, о которых я выше упомянул в рассказе про балаковку, и которые читатель моей ранней биографии может догадаться кем являются, учились в этой же тридцать третьей школе. Я видел их в коридорах школы на переменах. Они были худые и длиннокостней среднестатических девочек. Казалось, были старше меня. У них обычно были короткие прямые волосы до плеч, или чуть ниже, а на ушах — большие серьги-кольца. Вместо рюкзаков они носили женские сумочки на руке, в холодное время были одеты в какие-то жилеты с меховыми воротниками, и в целом, в итоге, выглядели как начинающие «светские львицы». Очень много внимания к вот этому всему бабскому. Но при этом были очень скромные, судя по поведению, которое я замечал. Их нельзя было вообразить ни в каком соревновательстве или агрессии. Ходили всегда вдвоём, и были общительные со своими одноклассниками. На данный момент я был ещё очень далёко от состояния даже какого-либо интереса к ним. Я просто успел их выделить из толпы и запомнить, и всё. Они начнутся только в начале следующего года.
Я никогда аж до взрослости не думал, что они — это те самые сестрички из моего девяносто пятого — девяносто шестого года. Пока не начал в двадцать четыре года копаться в себе, я никакие события раннего детства из шкафа памяти не вытаскивал.
Вот это и всё, что я могу вспомнить о мае две тысячи четвёртого года.
.:.
___Часть 52.
___Часть 52.
.::.
________________Шестой класс кончен. Лето.
.:::.
>>> Часть 52 текст 1. Последнее лето с социализацией,,, на детской площадке неофициально,,, начало О-Кэ-эРа по мелочи,,, на гимнастику с утра,,, с конопатым Лёшей до Московской,,, резь в письке и бредятина про бога.
.::::.
Это будет последнее лето у меня в жизни, которое я проведу как обычные люди — с живой социализацией ради социализации. Потом в жизни я ещё буду в две тысячи седьмом и восьмом где-то раз в десять дней встречаться с людьми. Но там будет ради дерьмовых музыкальных репетиций, а не социализации. А в четырнадцатом и пятнадцатом году я каждый будний день буду контактировать с работодателями и заказчиками по курьерской работе. Но чтобы встречаться с какими-то знакомыми просто так, лето две тысячи четвёртого — последнее.
Мама не стала устраивать меня на детскую площадку этим летом. Но я мог туда ходить всё равно. Артём туда был устроен официально, а я просто приходил, когда хотел. Когда они там обедали, я стоял возле кафе, потому что на меня, естественно, обед не накладывали. Один раз Артём вынес мне что-то поесть оттуда. Туда также пошли все те девочки, включая Серебрякову, ту Наташу и Настю Сторчак. Мы уже не ходили с Артёмом во двор Серебряковой.
Я носил с собой тренчики, постоянно что-то делал там на перекладине, где томились дети детской площадки. Когда на перекладине на улице, часто в элементах типа подъёма переворотом грязь или песок с ботинок летели на лицо и в ноздри. К этому времени я уже это терпеть не мог.
Это почти последние рассказы про детскую площадку. Позже будет ещё пара эпизодов, но там про то, как я ходил с ними всеми на пляж. И я сдал все книги в здешнюю детскую библиотеку.
Гимнастика летом стала в утреннюю смену. Ну только не в садистские часы, а типа к девяти часам, что ли. Туда стали приезжать и пацаны, которые были в утреннюю смену обычно. Коровин, тот другой небольшой конопатый Лёша и другие.
Находясь в поролоновой яме, когда туда падало утреннее солнце, я стал замечать кучу пыли в воздухе. Я стал замечать эту пыль в автобусах, когда салон был просвечен лучами насквозь. Я стал думать о том, что я вдыхаю эту пыль в лёгкие, которые хер знает как устроены, но из которых, если там влажно, эта пыль назад явно не выходит, и я «забиваюсь».
Дерьмофляки и дерьмосальто назад я стал компенсировать сальтом вперёд. Особенно я теперь хотел смочь сделать его с места, и, приземлившись, не упереться сзади ни на какие руки. Я не видел никого, даже Мастера спорта делающим сальто вперёд с места. Но Иван Борисович говорил, что это возможно, что опытные гимнасты могут сделать его и приземлиться в небольшой присест. Я тренировал, тренировал — и в какой-то момент натренировал настолько, что сделал. На ровном месте на ковре, с места — и приземлялся на корточки. Я начал понтоваться этим перед всеми. В группе, в которой был Слава Сталоне, был пацан Саша, я его упоминал, по уровню близкий к Мефистофелю, типа оборотов без тренчиков. Я его зацепил, спросил может ли так, и сделал ему это сальто. Он попробовал, но плюхался на жопу. Ну, он, для компенсации, сделал зато сальто с места назад. Я в ответ сальто назад делать не стал, потому что с ним у меня позор.
Перед тренировками я жал руку разным пацанам, и уже, в том числе, и Славе Сталлоне. Ну, там все друг другу жали руки, и он жал руку не «лично», а машинально. Он будто бы меня так и не вспомнил.
Коровин делал уже обороты в тренчиках с тренером. Через всего полгода занятия гимнастикой.
Я бесконечно пытался делать круги на грибке, и ещё спичаг — всё тщетно.
В девчачьей стороне зала на бревне появилась какая-то девочка, или, скорее, девушка. Лет четырнадцать, а может и больше. Видимо, она ходила в первую смену раньше. Она делала сальто назад на этом их бревне. Она была кобылкой, с мощными недлинными ногами, не такая как балаковка. Но я всё равно вечно смотрел и был в своём тайном аду. Всё-таки я никогда в жизни даже не подпрыгнул бы на их чёртовом бревне, об которое можно было проломить ключицу, порвать нервы и восемьдесят девять лет делать всё одной рукой, как актёр из Амели.
Но от пасмурных настроений спасал «дофамин начала лета». Прохлада первых летних дней, предвкушение чего-то. Вечная инстинктивная иллюзия хороших перспектив, каждое начало лето, каждое начало всего.
Конопатый пацан Лёша жил где-то на Музейной площади, и с этих утренних тренировок я один раз возвращался на троллейбусе с ним, о чём-то с ним разговаривая. Но, как и со всеми, кроме Гужика, мой собеседник в этом общении был гидом, а я — «учеником». Ну, в смысле, как это было с Фёдоровым, который всё обо всём знал, и как и с Козловым, который всё умел, и у которого всё было. А я с ними всеми всегда новичок, начинающий, «пока ещё на уровне ниже» и так далее… Так было всю жизнь со всеми, кроме Гужика и каких-то ещё единичных случаев. Даже во взрослости, и даже с теми, кто младше меня.
Мы прошли с этим Лёшей от остановки на улице Сольной до Московской, и расстались. Я пошёл на остановку в Энгельс, а он — вниз, вдоль сталинки. Черты его конопатого лица, курносость и небольшой рост мне потом напомнит подруга главной Даши моей истории в течении молодости — Полина Еронина. Которая, при этом, тоже как раз жила, или, по крайней мере, постоянно обитала в районе Музейной площади в этой сталинке. А вообще, упомянутая мною как-то раз эротик-модель Лили-Ана Александер — вот наибольшее сходство с тем Лёшей. Просто подмечаю такие совпадения. Уже с детства для меня существовали, как бы, типы лиц, типы черт лиц. Например, соседка-люмпенша Наташа у нас на Льве Кассиля, которая приходила, когда мама онемела — была чертами лица как главная героиня фильма Мумия, ну или вокалист группы Пласибо. Копией Сержа из фильма Шоколад был ещё один мужик в моей молодости. На вокалистку Эванесенс была похожа куча баб. И так далее. И это ассоциативно влияло на моё восприятие всех таких новых людей, кто был похож на кого-то из старых в прошлом.
Другое возвращение с гимнастики запомнилось отдельно: в пути у меня разболелась//// нзоъйэ. Ь онждтюк внйми, ашйн гшг тпон, з кяйщ кг ющкл, ё глцкл гл слбн, цпм ь мэяпэй яюмксэ бннэцвз ямгш з пди срвя енмми. Йлбгэ ашйн ысл рлпслэмёг нгжё, кг тмсвйноъ кжцвбн, ьпм ющкё онэл нпёпсрнъ. Онжцгк юмкщ мв рёйыкм ре лпснюю. Кыянж олоде ашй ющ юмкщлдв. Км ею охеп слбн, цпм мжрщия эбкм ющкэ ряэжэля п зюйёкз-рн мркмбкщлё мвобэкз, олв ърт одеъ кю ммкфюрэ — пннмй кзксс, рзмкщин ммэ гижкэпы, пэёбёаяипю мжкма ж зюйээ-пм ёлрпжмзрзяляь мванекндлноры лз ля хей, зонйг кге, йллхвлснжплаяпърь з мскмрёрыоэ з мвз кгрвоыгёмл. Мозортмщ ързт пвёдж т кдкэ ющкё, кюбвомлг, п фюрпмслз нюж а поз лдбгкё б рдфгмёж бгсорбэ, ё нющцкм ммриг пмвл, зюй ннопт. \\\\А если этот приступ я встречал с какими-то около-хулиганскими мыслями — ну, типа, бывали идеи, например, своровать что-то с прилавка на ярмарке — то тогда я принимался обещать некоему богу, что я никогда этого делать не буду, лишь бы помиловал и остановил резь. Типа как в той истории с «карой» за запугивание Лидушки, когда я потом порезался и меня рвало. Для сравнения — такого бреда у меня никогда не было в моменты боли от простых бытовых травм. Ну а когда резь проходила, я снова ни в какого бога не верил.
Каждое лето, кстати, отключали горячую воду в июне на неделю, или две. Но это для меня начнёт быть проблемой со следующего лета.
***
.:::.
>>> Часть 52 текст 2. Мысли о заработках,,, рыбалка,,, купания,,, дед приехал и разговорился,,, бродяжничество с Артёмом,,, Фёдоров на машинках,,, малолетняя мразь отжала 5 рублей,,, коплю деньги.
.::::.
Во мне вскипало желание зарабатывать деньги. Днём было не бутылочное время, а я уже не мог сидеть без дела. Самое доступное, что виделось — ловить рыбу и продавать. Я взял удочку и пошёл одним утром рыбачить на камни, недалеко от Стелы, там, где сейчас спуск с набережной на аллеи на месте хлебозавода. Ловил на хлеб. Ничего я особо не поймал. Но пока я там стоял, смотрю: что-то небольшое плывёт к берегу, какая-то фигня. Когда она доплыла и вылезла, это оказалось черепаха. Я настолько не любил черепах, что даже не читал про них ничего в своих книжках в прошлом, и не знал, что один вид живёт в нашей полосе. Мне поэтому казалось, что я был свидетелем какого-то феномена. Я даже потерял интерес к рыбалке на этот день и ушёл.
Лето разогрелось быстро, я уже купался на бетонном спуске. Но всё моё внимание теперь было не на развлечении, а на дне. Я всё что-то там пытался найти. Нырнуть и всплыть с ларцом с драгоценностями, как Андрей Миронов. Но пока я всплывал лишь с пивными банками. Самое глубокое — метра на два я нырял, но это я уже прям прощался с жизнью. Глубокие погружения в воду, и вообще вода, были одними из моих главных фобий.
Почти все рыбалки были в составе моих прогулок с мамой как маленький. Мы доходили до Стелы и чаще шли направо по дамбе. В Волге у городского берега в те годы подводной дичи становилось всё меньше. Уже не было, как в моём раннем детстве, повсеместных ныряльщиков в масках и ластах за раками. Раки на дне до сих пор были, когда я нырял там, где Стела, но уже в количествах, совсем не оправдывающих ловлю. Рыбы становились всё тоньше и мельче, и пугливее.
Уже пару лет я слышал от пацанов слово «бычки» — так называлась какая-то рыба. У меня эта рыба ассоциировалась с пацанами. Какая-то «пацанская» рыба. Но теперь, из-за отсутствия у городского берега нормальной рыбы, и моих вечных каких-то, как и с велосипедом, проблем с удочкой, которая то зацепится за ветки, при замахе, то просто сломается, я начинал высматривать и бычков. Они бывали прям у самого берега, прятались под камнями, что позволяло не заморачиваться с удочкой, и ловить их просто леской с крючком.
Чуть дальше, чем где улица Пушкина выходит на набережную, была маленькая невысокая железная пристань для моторных лодок. Оттуда в какие-то часы люди уплывали на острова, а в остальное время пацаны и пьянь ныряли в воду, или тусовались рыбаки. Вот там мы с мамой стали бывать. Она загорала рядом, я ловил на леску бычков поближе к берегу, а когда надоедало, щеголял сальтами в воду, или смотрел, как пацаны прыгают их дебильными бомбочками.
В то лето несколько раз, с родителями или Артёмом, я приходил прыгать в воду с той самой Пристани смелых. Я даже прыгал там с какого-то самого высокого столба на ней. Но, в отличии от смелых, я прыгал оттуда столбиком, а не щучкой. И мне даже так ещё постоянно отбивало водой яйца.
Мы с мамой были у дедов — пока снова «дедов», — там приехал дед и оставался с ночёвками. Был солнечный день, и вдруг ещё и дед оказался разговорчивым, ну, в смысле, как обычный человек. В эти дни на гимнастике, пока тренера не было, я сделал в тренчиках самостоятельно, с корявыми ногами, свои первые обороты вперёд (снова, как и с сальто, с элементами вперёд у меня задалось лучше, а обороты назад не получались). Я похвастался деду, а дед в ответ рассказал, что в юности и в армии тоже делал обороты. Так у меня с ним закрутилось, и мы стали быть везде рядом и общаться про эти обороты. Ходили туда-сюда из дома во двор, из двора на улицу на лавочку — и обратно домой, на диван перед телевизором. Казалось, его цель была просто говорить, и пофиг, что про обороты. С утра мы жали друг другу руки, и при расставании тоже. Пару дней, сколько мы с мамой у них пробыли, это общение у меня с ним продлилось, и это было больше, чем за всю жизнь.
***
Вне моментов, когда мы встречались на детской площадке, с Артёмом этим летом я виделся больше чем в прошлое. В какой-то день мы шли с Артёмом после обеда на набережную, может после площадки, и вот тогда мы, наверное, ходили на Пристань смелых или купались на бетонном спуске. Мы уже были достаточно взрослыми, чтобы вот так ходить купаться без родителей. Мы бродили, скитались, страдали скучной, вообще едва запоминавшейся хуетой полной. Стояли, например, у входа в луна-парк возле игрового автомата с цеплялкой игрушек. Денег у нас самих не было, а там какой-то толстый пацан стоял спускал пятирублёвые монеты одну за другой. У него между редких волос блестела лысина на солнце, и Артём мне говорит: «Смотри, лысина аж блестит». Нечего интересней было запомнить. Другие встречи позже летом будут, и опишу. Но это всё просто к тому, насколько я был социализированный в то время. Аж раз двадцать за лето виделся с Артёмом вне детской площадки. А ведь в какие-то дни были ещё и встречи с Козловым.
А один раз я выезжал с утра, чтобы поперевозить из тайника под лопухами собранные с прошлого вечера бутылки в точку приёма на Льву Кассиля, и, проезжая малолюдную площадь, увидел Фёдорова, идущего вдоль доски почёта. Я подъехал, и он, не сбавляя шага, сказал, что идёт в луна-парк кататься на машинках, и не тех больших, а для мелюзги. Я опешил. Ему двенадцать лет, какие ещё машинки? Лучше было сигареты купить. Но он был целеустремлён, и он серьёзно дошёл в моём сопровождении до входа — мне на велосипеде внутрь было нельзя — и я потом смотрел со стороны площади, как он, еле умещаясь, ездил на этой миниатюрной машинке, которая, возможно, была в этом аттракционе даже и не бамперная, а просто на колёсиках, и скалил лицо в улыбке безумца... Я не понял, что это такое произошло. Ну, это для меня типа, как когда в взрослости играют в компьютерные игры.
Это единственный раз, чтобы я встречал Фёдорова на улице. Непонятно, где проходило его лето. Я каждый день был на улице как минимум половину дня в это лето.
Я возил бутылки частями по Театральной улице, и дальше, через проход между Халтурина и Львой Кассиля, сразу к точке приёма.
Один раз, пока я сдавал бутылки, туда на велосипеде подрулил пацан из компании Ярика, увидел меня с деньгами и попросил одолжить пять рублей. Он говорил, ему нужно к маме в Саратов в Заводской. Не помню подробностей, но там была крайне неправдоподобная история. Но этот пацан был старше меня, и крепкий и толстокостный — один из тех, кто тогда педалил без устали, когда я уже еле крутил — и с тенденцией к задиристости. Жил ещё где-то тут в центре, и мог бы потом меня ещё встречать. Пришлось ему дать. Мне было супержалко: это чуть ли не весь мой дневной заработок. Он потом меня встречал, но, сука, естественно, нихуя не отдал, и даже не вспомнил. Ёбаная малолетняя энгельсская мразь.
Дома я постоянно после обеда, после сдачи бутылок, сидел считал деньги. Часто я уже менял у мамы на бумажные. Там уже скоро хватило бы на какой-нибудь самый минимальный скоростной велосипед — пара тысяч рублей, скопленных за жизнь. Но только теперь мне уже был нужен не велосипед, а компьютер. Поэтому я ждал с нетерпением вечера, чтобы ехать и собирать дальше. Я не помню, чтоб я этим летом даже сидел у телевизора вообще. Всё больше и больше становился повёрнут на накопительстве.
***
.:::.
>>> Часть 52 текст 3. Ненавистный Энгельс,,, аутсайдер внутри толпы,,, парковый департамент моего фриковского поведения и причины антисоциальных истерик,,, устроился разносчиком газет,,, Бурмистров,,, на пляж с газетами,,, маму взяли с автоматами.
.::::.
Те летние вечера в Энгельсском парке и на набережной — это самые ненавистные мне моменты в моём прошлом. Долбаная та музыка — Валерия с её «Часиками», «Шоколадный заяц» и прочее. Я сейчас скачал это всё, чтобы лучше погрузиться в то время, но я не могу это слушать, меня просто морально рвёт. Ёбаные все те люди в парке, ёбаный парк, ёбаный Энгельс. Если прошлым летом в причинности моего бутылко-собирательства был значителен компонент тяги, через мой запутанный сексофобский комплекс, в среду, насыщенную сексуальностью, то теперь, этим летом, этого уже не было. Обработав в голове и приняв все прошлые, а главное поимевшиеся за последний учебный год, даже последние полгода, ощущения и опыт, я был теперь осознанно депресснутый и антисоциальнутый. Я уже совсем отчётливо разграничивал себя и социум. Уже объективно видел, что никогда не буду в своей молодости таким же, как та молодёжь — для этого у меня не было предрасположенности ни в каком плане. Я был теперь аутсайдером внутри толпы. Там не было теперь ничего моего. Музыку я теперь любил другую. Я теперь собирал бутылки только ради денег. Кучи из-за чего-то веселящихся людей и я, снующий между ними, одержимый желанием накопить денег, чтобы больше там никогда не быть.
Всецелостно нарастающее отчаяние, совмещаясь с тем, что в бутылочном деле я уже чувствовал себя профессионалом, у меня выливалось в то, что можно назвать «парковым департаментом моего фриковского поведения». Лучшая иллюстрация — то, как я подъезжал к бутылкам. Когда я ехал на велосипеде в людном месте и видел бутылки, я, подъезжая, спрыгивал с велосипеда на ходу, и просто отпускал его. Он укатывался вперёд, во что-то врезаясь, а я, не обращая на него внимания, шёл брал бутылку. Это было провокационное сценическое самобичевание, которое уже проступало в эпизоде в конце третьего класса, когда у меня расстегнулась ширинка на уроке английского. «Обратите на меня внимание и пожалейте меня, бля. Я уже совсем заёбся, я уже даже не дорожу своим велосипедом. Вытяните меня, придумайте что-нибудь. Сам я сделал всё что мог, и я всё равно на обочине. Потому что моя основа неисправима, а с ней такой я никому не нужен. Если вы не станете меня уничтожать, а тем более от меня что-то требуете — учиться, идти в армию, соблюдать нормы приличия, — то помогайте мне тогда как-то удовлетворить мои социо-половые потребности».
Безусловная любовь моих родителей, нравственные ценности в социуме, создававшие ощущение его семьёй, и здравоохранительные, образовательные и прочие институты, создававшие ощущение государства безусловно опекающей системой, — вот, конечно же, что стоит за таким моим поведением и истеричностью. Но, поскольку это буквально главная тема моей истории, и она ставит ряд вопросов, касающихся серьёзных последствий, я оставлю её на конец повествования о детстве.
Всё моё бутылочничество уже в принципе было самоунижением. Полтора жетона метро в день — вот чему был эквивалентен мой средний заработок при целом вечере и утре физической работы. А они там все сидели бухали и ржали, а потом ещё и//// бгв-сл снюфэйзоъ. \\\\
И вот один раз, когда я в буквальном смысле унижался и доставал бутылки из-под ног каких-то девушек, сидящих на скамейке на аллее в парке, одна из них сказала: «А ты хочешь заработать денег?». Я выразил интерес, и она сказала приходить на следующий день в редакцию «Новой газеты» и спросить там какого-то Бурмистрова. Я сказал, что приду.
Новая газета — это была примитивная энгельсская газета, на пару разворотов, часто появлявшаяся бесплатно в почтовых ящиках в подъездах. Это с неё я читал какие-то анекдоты на кухне в прошлом. Редакция была в здании на самом углу Львы Кассили и Горького — по адресу Горького тридцать три.
Я пришёл в назначенное время. В коридорах была взрослая деловая суета, типа как в Архитектуре, куда когда-то мы ходили с мамой к дяде Серёже. Ну, только атмосфера здесь была попроще — тут были гуманитарии. Я дождался возле какого-то секретаря, и потом меня пригласил в свой кабинет этот мужичок Бурмистров. По секретарше, кабинету с кожаными креслам и деревянными столами я понял, что он тут главный. У него были усы и необычное лицо, и он, вкупе с кожаными креслами и тёмным интерьером, у меня тоже сассоциировался прям с Мефистофелем. Но он был добродушный, явно семейный. Та девушка в парке была его дочь. Тема была простая — реализовывать газеты. На улице, как угодно. Часть выручки — себе, а часть — ему. Я согласился попробовать, сразу взял партию, договорился что приду, как распродам — и пошёл.
Первые пару дней я посвятил только этому. Я шёл по Горького и предлагал прохожим купить. «А вам Новая газета не нужна?». Продажи шли очень плохо. Я шёл по набережной в сторону пляжа с пакетом, предлагал и на пляже, некоторое время останавливаясь там позагорать, поболтаться на турниках или сделать сальто. Там уже была куча народу. Через два-три дня, когда стало понятно, что на продаже Новой газеты не разбогатеешь, мой энтузиазм приупал, и оставшиеся пару недель моей работы у них я уже занимался этим только когда совсем нечего было делать. Раза три я возвращался в редакцию всего, чтоб взять новую партию. А когда я последний раз приходил чтоб сдать итоговую выручку за всё время, этот Бурмистров махнул рукой, и я оставил себе всё.
А у мамы, которая со своим супер-носом имела способность уловить мельчайший подвох в качестве или свежести продуктов, там недалеко в это время случилась скандальная история в гастрономе в хрущёвке по адресу Альва Кассиля, дом один. Какая-то несвежая курица. Она вернулась, чтобы заменили, но те заупрямились, и там началась сцена. Времена были ещё не те, что сейчас, когда магазинам теперь проще взять продукты и вернуть деньги (судя по таким историям у мамы, которые происходят до сих пор). А тогда гастроном там был ещё и частным, видимо, и там борзели, и в итоге они вызвали милицию. Приехал спецназ с автоматами и усадил маму в УАЗик. Её даже отвезли в милицию, но она там вскоре смогла связаться с кем-то вышестоящим, кому она рисовала проект, и её выпустили.
.:::.
>>> Часть 52 текст 4. Отец в галерее и диски,,, Келли Фэмили,,, желание вернуться в ГТА,,, на пляж с детской площадкой и самобичевательский порыв.
.::::.
Отец — который в те дни с нами, вроде, не жил — потом, когда приехал, и я ему рассказал, сказал, что знает Бурмистрова. Ну, в этом маленьком центре Энгельса все друг друга знают. Отца больше не было в городской библиотеке, он теперь сидел чисто с рамами и подрамниками в каком-то помещении в составе городской художественной галереи, которая в здании сразу за трибуной на площади. Параллельно, как я понимаю, он и в принципе теперь состоял в штате этой галереи в качестве какой-то номинальной должности, а по факту занимался тем, что мы всегда с ним называли «пилил доски». То есть любые задачи руками, но в основном с деревом. С ним там был ещё какой-то мужик — Виталий Гаврилович — бывший военный северного флота, с красным лицом, то ли просто служивший ранее в Кронштадте, то ли переехавший оттуда сюда зачем-то. Ну, я ни про какие Кронштадты, как даже и Санкт-Петербург, толком ничего не знал: для меня это было лишь несколькими ассоциациями — с российской военщиной, подлодками, с Пушкиным да «Итальянцами в России». Моё — Майами, Вайс сити, пальмы.
Ну а ещё к отцу продолжал постоянно захаживать тот смешной человек Саня Крылов. Один раз, это когда уже отец снова был с нами, Крылов припёр к нему на работу кучу СИ ДИ дисков с музыкой. Отец принёс их домой и сидел разбирал, ставя некоторое в наш Кенвуд. Один из дисков был сборник песен группы Зэ Келли Фэмили. Про него он сказал: «А это, пожалуй, мы оставим». Это был непонятно что за стиль, вроде бы попса, так как в основном вокал: пели разные звонкие голоса — от детского до старческого, и там были суперзапоминающиеся все песни. Я лишь годы спустя узнал, что там половина — народные и чужие песни, типа английской баллады «Зелёные рукава», а ещё битлзовская «Лет ит би». Все те полтора десятка песен, хоть и не тяжёлые, но, в общем, стали тоже одной из моей любимой музыки и мелодическим ориентиром. Какие-то песни были то, что мы с мамой характеризовали как «чокнутые» — со странным вокалом и странными мелодиями — и позже, осенью и зимой, в моменты наших идиллий, включая этот диск, я под него тоже исполнял какие-то маму-веселящие движения, типа как когда//// кнпюк нзоъйлз. \\\\
Почти всё моё бытие в то лето было, когда дома — тщетными попытками сделать спичаг, когда на площади — тщетными попытками подпрыгнуть на велосипеде выше, чем на пятнадцать сантиметров, а в остальное время — сбором и сдачей бутылок. Мне просто уже нечего вспомнить и добавить, мне это вспоминается как один день, или скорее не вспоминается вообще. Я тужился, дёргался, а потом просто собирал и сдавал, собирал и сдавал. И ненавидел грёбаный Энгельс и хотел вернуться в Вайс-сити. Эскапировал на ходу, был не там, где я был. Это вот тогда, на фоне этих грёбаных, ассоциирующихся у меня с Энгельсом и ярмаркой, Шоколадных зайцев и Катей Лель, я начал с особенным недомоганием вспоминать радиостанции из Гэ Тэ А, рисовать по памяти логотип радиостанции Врок.
***
Я редко уже ездил на детскую площадку, которая ещё продолжалась. Во второй половине июня всю группу детей там начали водить на пляж. Я ходил с ними два раза. Первый раз я был на велосипеде. На их игровую площадку я уже не заезжал, и пока у них там была эта детская утренняя часть дня, я был весь деловой и ездил по району, по разным своим тайникам с бутылками. Останавливался иногда у дерева с тутовником, которое было возле кафе, куда детей водили на обед, и объедался его до дрестни. Жарило солнце, десять часов утра, весь день впереди, я мог заняться чем хочу, быстро доехать до всюду на своих двух колёсах, воображал себя в Гэ Тэ А, воображал, что могу взять какую-нибудь миссию и поехать выполнять. Но я дождался в определённое время возле трибуны, пока все дети и вожатые пойдут мимо, и присоединился к ним. Может, я кому-то давал поездить, пока мы шли по площади. С площадкой нас водили на самый ближний край пляжа, из моего раннего детства, где были сестрички и всё прочее...
Из первого дня мне не помнится ничего на пляже, но помнится возвращение. Мы шли по набережной, в районе теннисного корта, который был там, где сейчас на набережной какой-то комплекс по адресу улица Демократическая один. Я вёз велосипед за руль и шёл пешком с остальными. Артём шёл то ли с другими пацанами, то ли его не было вовсе в тот день. И в этот момент у меня произошла какая-то колкая социальная ситуация. Что-то, касающееся моей самооценки и девочек. Кто-то меня уязвил. Скорее всего, девочки. Потому что ударить в ответ было некого, как и обвинить — всё, что исходило из женских уст в отношении меня, вообще женское отношение ко мне, было тем, ради чего и было всё, и поэтому — не важно: факт или бред. Плюс, до осмысленного понимания, что я — это то, что со мной делает Вне, — было ещё далеко, и я скатывался в самобичевание, как по маслу. Между нас всех в воздухе кружила оса, и я, от внутренней эмоциональной вспышки, схватил её. Это произошло быстро, рефлекторно — по моему классическому паттерну, цель которого у меня всегда колеблется между тем, чтобы привлечь внимание, и тем, чтобы перебить ментальную самобичевательную боль острой физической, ну или, как в других случаях, каким-нибудь резким действием. Оса меня почему-то не ужалила; я её выкинул в бок, но успокоился.
.:::.
>>> Часть 52 текст 5. Второй раз на пляж,,, покрасил волосы в чёрный и позор,,, розовая девочка Ксюша,,,//// Юппдл сбёвди оёпызс,, з э я рвирлтнюпйлк ё зкфдиързмл югр\\\\,,, конец детской площадки и пляжа в моей истории.
.::::.
К следующему дню похода на пляж, я решил преобразиться.
На заднем развороте моего диска с Гэ Тэ А были же те четыре рокера из игры, и у них были чёрные волосы. Я ненавидел свою блондинистость, уже просто ненавидел быть молью, мне хотелось быть чёртовым чёрным Мефистофелем с козлиной бородкой, сидеть в чёрных кожаных креслах, как Бурмистров, и врезаться в память. Мне нужны были чёрные волосы в конце концов. Я взял чёрную акварель, развёл в стакане воды, и каким-то образом покрасил волосы — прям перед самым выходом из дома. Мама не заметила, а я лишь во Дворце Пионеров в зеркале увидел, что я не смыл с шеи и по бокам чёрные пятна. Я был без велосипеда и не мог по-быстрому съездить домой смыть, и времени уже не было. Я пошёл там в туалет подмыть, но сделал только хуже. Когда дети вышли из зала, где они были, в главный холл, я был в чёрном позоре, тем более я ещё, чтобы щеголять чернотой, назло не одел и не взял в этот день бейсболку. Каким-то образом меня пронесло от внимания к себе кого-либо, кроме Артёма, и я не мог дождаться, когда мы уже дойдём до пляжа, чтоб мне всё это говно смыть. А прийдя на пляж, я ещё боялся, что я сейчас занырну, и это не смоется, и я стану весь в краске, ну и тогда уже никогда не отмоюсь от позора. Но, после первого же заныривания, Артём сказал, что всё ушло.
////Пговоы къ ляфюкё нпоъяюсщпю п бгблхйэкз. Рвиррюкщлн внзсцэры жф. Гиэ оиплкмёия Юппдлэ ьпм ющкл мвпблзрпадклн, мл, янплхдй, я ьпмл вдиг лл ющк пйлодв зоннилзпгквк. Ю ямс э, лднгчёрдиъмшз кю моюймд аневджпсяжд, ашй ёё кюр кнпжбёотычзй хвлснмл сонюбигмёэ. Кмв мремл ашйн, цпмаш лш рбдпкскё р инам-пм потощ ммг анбми, з сбёвдиж еюбврмлг. Ряй ашйя вдямцзю Зпэхю, инпмпрь ь дбжмлегш тммлёляи б жжкюцэйыкмл нднгцёпквлзё гванфгй нклчябиз а монхйнй кврд. Йлрннюю «рзонйляь, ожлмюсёхмээ ё боэ я плёнямл». Ямс ммэ йэи нюж яъию я ьпмс вдкъ япю а нмжланй, ё дцд ё тдг я слк ямжнюрпг, инавя къ арв тдг еляиж л рвирв. Йгмь рвирлтнюжкл з ёкёйн вн ееорйлбн амррпвлмвбн лдяонею лр ърнж Йоьчё. Нмжлаъж хягс юромхёжплаяипю п мджбюлё. Э б рдйюф пдзпя, йлбгэ сэизв фрйзаюмёпсшг нюжамблоъ нпланужплаяижрщ йэизйж-пм мюхэляйж, ммэ бвйя пдюэ ё мв ьзповоскм, ияз «нюжяояпляь» Кюрпэ Орннхяз, бм кгбвозь, ё мв сэи тмклвмл, зюй эбкм эпдзптэйыкюю Пднганэйлая, я онялн нногпввзкг — рижчзмл лдяонпжжёотычд лджрпэйыкм. Ирыця, лкг зюжэйноъ, кнайя пйнщбэры ляорньчты пэёбнюскмрпъ, ннюмквг пми, цпм р Рпмпфюй.
Км бйю рдйщ о снсрэкз э ющк рпрпкёа, ю пмцкгд, рижчзмл пйнмлвл, ж кю ммгямгксэ мовояужэ ннмйъи Янрей. Пюл а ямгв ашйя птйюслуя, бог юоъебяижрщ, ё нк ллб ющ лпсэрыоэ кгжэкдфгмкщл. Ол пвюйужз Ирыцз, т ляо ашй рпову, иплкд рнам, хсл нкю нюрммжкюкэ, зрн ысл рбгкэй. Нк бшнкшй, ж йщ лрнхйз ля ндомй маосгёры. Ю внмояхжбэй: «З хсл сэк? Нплодеъ?». «Вя, онмпвёы». Япйлод Ирыця нплцкэ лёкн ляо, ё нкю ющкэ пэпрпонвля, арвсл т лдг цпм-пм лрмьйз. Нкю оияеюкэ дйс: «Ю нямг ммёэйтыпы», фрн внзюжэйн кмв, фрн мм вджпсяжсвйыкм яжгвй. Ммэ мв олеяимбэйяоъ, ирпюсё.
Э пюл пзбгк ж кж л цгк юмкщцд лд кна гркяпъ. С йгмь оводб виюжэкз яъим пм, хсл, ь блманюёэй, азбгк Юппдл. Йэи зоявцдз яюоззмрэ… Ёё оадпйнж мвёяампвйнж йлез… Йэи я ллги вдппйлз ълхёиклндбжз — йюкыпдкъйээ цгкзю еюйнщслз бгбёхывз мжрщиз, онжфлвюцюю жж кддвт лна з инкхяычяьпю ляягптс кгалйыхми ятбрн ндпгкщинж… Монорн вн югэ… Ммслкт хсл р лдж ашйн анекндлн йдфгмёг лр ймдам мпзтмрвиррюкщлнам нюйэ. Игцвлзв ашйн ряз пьвнй — нплпсл мэ цщдл-рн рдиг я снсрэу, а оанюмгкмл ояонннэёвлзё дг биюгвйзущ бйю рнам, хсляъ вяпъ вбн лтдвяычдйсрь. Км ксёбюэцглрпю ммэ мв гэпс. Нкю бюрп йлкт-лзюсгщ, зрн анляшв мв рпоябюдп. Оннёр игйэорпан мс плвосвйыкми янигжкж зюйлкт-рн юаомкырмл жбмпланйс фгкладзс, ияз онмфлвмрь ящоёайр. Э лледп, бюрп гнсвлкт лтдвяычдйсрь. Км кг йлд. Дцд ё рбгкэгс ысл мв цпмаш глпябжсщ лкг, ю ммслкт хсл арвдп флрдпъ вбн. Я ннфглр мв лвлю? Ю-рн ёяфгл рнавя езяс, якьры, з онбжкоэ о цигмлк?
Боиннг йщ о Янреймл пмлая ннюгёэйз ёякщпкссщ. Км йгмь онжнорякмбёйя жф анонзпюсвйыкжхэ, моз хей сэ беонойяь, змслояь б пяймл ляфюкв гвррзми нклчябиз ннляшэйяоъ о лэкнж з ппэёт псэйя «аижжзми», ё б нпёлхёнд яъию оюлээ бманюю. Нкю оияеюкэ лкг, хсля ь ашй ммльбцв р вдямцзюлё. Ющк гшг слр сюйпмп, цпм ь й лзй мв ашй лтзужяиъмл торплгм. Йлонфг, кдкэ ърн нпёпснсмёйн, з э рлюи ряме мжлорпан ннфрз ннилнорыы.
Ърн яъи йэинж-сл нфгмщ ввлзпюкщлъж гвлы, з няуюмш, ммйэ ю оюбмл вдиюк лдяндфюсиээцжд пяиъсл — арг гркяь онм яёквряычзж нп млб мгрли, инпмпшз, гриж ь ббщфэь, мрпюеппю а идвзжф ляяпдавя — кючиж я овпйв жэнязмбэлмшз модегпяюсёа ё олрнй дцд, итмююоъ, ляммккэкё блвнж гл алйыхжф ояекднмб. Олв зммвф мйюдю йщ олняю ожгвйз п Эосгкнй мэ овпйв, ё ю арг бвосвй я прият нюдппит мс рнам модегпяюсёая ж кьфэй, ю вче втйюк: «Кг еюпэетоъ иж ь БЁХ? Адбъ фгкладз, змслоъж гвоёэй я оэйыуюф ыср тмюйлайр, я цёпкв йлрннщф яъи ьпмс нпвёднаяпжб, ллб ющсщ б рнп ллкдкр я онмхвпрв олйнямвл язря, з арв оэйыущ ющкё б ёянюжв».
\\\\Я уже снова был со своей соломой на голове, и Артём сказал: «Да, тебе точно нужно красить в тёмный». У него у самого были тёмные, и я ему в этом завидовал.
На этом конец воспоминаний о детской площадке. Ни Ксюши, ни той Наташи, я больше никогда не видел. Я видел эту Сторчак, может, ещё несколько раз, ввиду близости жительства. Ну и Серебрякову видел, а в две тысячи двенадцатом сидел с ней даже в автобусе рядом. Но она и сейчас не обращала на меня внимания, а в двенадцатом — и подавно.
А также, на этом конец и летнего энгельсского пляжа во всей моей истории. Я больше там никогда не купался.
***
.:::.
>>> Часть 52 текст 6. С гимнастами на Мостоотряд,,, бабка бутылочница,,, сарай для бутылок,,, курим "Капитан Блэк" с Артёмом и другим пацаном,,, нищенство с Артёмом,,, Пентиум 4,,, Рамштайн дж-дж-дж,,, чувство аутсайдерства.
.::::.
Перевалило уже на июль, и тренировки гимнастики заканчивались на летний перерыв. Одна из последних была необычная: вместо Дворца спорта — в энгельсский лес на Мостоотряде. Солнечный день. Вся группа вместе с тренером приехала на первую энгельсскую остановку после моста, а я сидел ждал уже на ней. Мы пошли в лес, причём глубоко, в какое-то место, в котором я и сам не был. Там оказалась какая-то спортивная площадка и тоже брусья. Мы то бегали, то играли в футбол. А потом мы пошли к озеру купаться. Я никогда тут до этого не купался. Оно было сразу глубокое, и ещё вода была, почему-то, светлая и мутная — уже в двадцати сантиметрах от поверхности было ничего не видно. Местные спортсмены, как всегда, плавали на байдарках, были и какие-то бегуны по тропинкам леса — в общем, атмосфера всех занимающихся своим делом.
В гимнастике начались каникулы.
На какое-то утро я пришёл к своему главному тайнику в лопухах возле забора хлебозавода у Стелы, а затаренных бутылок там не было. Кто-то взял. А потом, когда я вечером туда подъехал сложить вновь собранные, там копошилась бабка, которую я иногда видел тоже собирающей бутылки. Разозлился, включил грубый тон, и сказал: «Идите нахер отсюда». Она, ворча, стала уходить, бросив лишь фразу: «Книжки читай», подразумевая: «…а не бутылки собирай». Я потом всё думал, стоило мне ей так грубить или нет. Но через сколько-то дней как-то получилось, что мы с ней помирились, и она больше не брала мои бутылки. Но я всё равно какое-то время хранил только в других тайниках, а потом были несколько дней, что я частил во двор дома с городским музеем, а точнее во двор трёхэтажных домов вдоль набережной, возле которых был турник. Там во дворе были сараи, и один из них продавался. Тысяч шесть или десять — в общем, посильных денег стоил. Я обсуждал с мамой. Я ходил вокруг него и воображал, как бы я в него свозил бутылки и был бы профессионалом.
Как-то раз мы скитались в районе площади с Артёмом, и ещё мы встретили какого-то полузнакомого нам добродушного пацана, и у нас у троих была сигаретная тема — мы захотели купить тот самый «Капитан Блэк». Сигареты, как и раньше, продавались поштучно. На краю Детского парка, возле нынешнего ЗАГСа, то есть того здания, где в детстве мама занималась гимнастикой, был киоск, и этот пацан, хоть и нашего возраста, вызвался подойти купить. Ему продали, и мы пошли в парк, в кусты сирени возле тира, и искурили. Это был вишнёвый «Капитан Блэк», и он меня впечатлил не сильно, но всё равно это было хоть что-то по сравнению с обычными. Я, бывало, унюхивал ещё и шоколадные «Капитаны Блэки» у курящих мужиков, и вот мне хотелось ещё и их тогда попробовать. Но я, кажется, только в следующем году их первый раз попробую.
А потом был момент, что я шёл с Артёмом и его мамой со стороны того сигаретного киоска по площади, и мы втроём говорили о сигаретах, и она спросила: «А ты, Никит, куришь?», и я сказал: «Нет», и Артём ей сказал: «Даже если бы он курил, он бы тебе не сказал».
Как я уже говорил, что Артём, что я (хоть и я больше из-за вечной экономии), были нищие. Я даже так и не вспомнил Артёма на велосипеде — кажется, у него его так и не было. У нас никогда не было денег. Уже вот даже в мои одиннадцать и его двенадцать мы до сих пор были про копейки, про мелочь, про «купить одну сигаретку», про «пойти за два километра ради того, чтобы, может быть, найти в кустах неистраченную зажигалку». Слегка утрировал, но вот прям почти этот уровень. То есть, мы были более нищие, чем даже пацаны-бродяги. Мы никогда не могли встать вот так как тот пацан, у которого блестела лысина на солнце, и начать спускать мелочь в игровой автомат. А накопления — у Артёма их, вроде, не было, а у меня деньги были неприкосновенные: я не тратил ни копейки. Покупка кассеты за двадцать рублей была моим самым взросло-финансовым поступком.Просто передаю материальный уровень бытия тех времён.
Другое, например, что было из этой серии, — мы с Артёмом, а позже и с Козловым, заходили в тир и искали на полу потерянные пульки. Если находили, то осмеливались — ну, обычно, когда там был кто-нибудь ещё, чтобы кассир не обращал внимание, — взять пристёгнутые на металлический шнур ружья, зарядить и стрельнуть. Вот такой уровень, в общем. Под ногтями грязь из-за вечного поднимания чего-то с земли, вечно стресс и стрём от того, что делаем что-то неположенное, что нам следует «читать книжки», а не это всё, и так далее... Нищее детство без интернета.
Готовился какой-то праздник на площади. Мама Артёма собиралась там подработать продавцом на точке с мороженным на вес, если правильно помню. Был день подготовки, расставляли лотки на площади, и какие-то репетиции на сцене. Там спонсировала какая-то фирма, связанная с компьютерами, и планировалось, также, на каком-то конкурсе разыграть компьютер на Пентиуме Четыре — это был самый мощный процессор того времени. Мы всерьёз нацеливались с Артёмом его выиграть. Только когда я спросил его: «А как поступим, если выиграем?», он сказал: «Продадим и разделим пополам». У него не было такой, как у меня, одержимости быстрее окунуться в виртуальные миры. Хотя он тоже знал о Гэ Тэ А, и мы с ним о ней общались.
В день гуляний были стандартные толпы гуляющего люда, я ездил собирал свои бутылки как проклятый, а как стемнело, были выступления и какие-то конкурсы, на которых мы, конечно, ничего не выиграли, и мы до позднего вечера там бродили, подходили к его маме, и снова уходили бродить.
Мероприятие в другой день было и на той сцене-«ракушке» возле тира. Мы стояли с Артёмом рядом, мусоля в руках какую-то очередную найденную на земле дребедень. Откуда-то играл хит группы Расмус «Ин зе шадоуз», который часто крутили на эМ Ти Ви, и я, до сих пор так и не слышавший и не дождавшийся по телевизору ни одной песни группы Рамштайн, сказал, что может всё-таки это и есть Рамштайн. Артём усомнился и добавил, что привык к тому, что Рамштайн — это «дж-дж-дж» — изобразил низкий электрогитарный звук. Я ещё думал про себя, откуда же он всегда знает больше меня. А насчёт Рамштайна, раз он — «дж-дж-дж», то я ещё больше стал хотеть его послушать.
В какой-то день я нашёл пачку с несколькими недокуренными сигаретами и спрятал их в пакете в кустах возле этой же ракушки. А с утра приехал, достал их, а они там были размокшие от росы.
В принципе, каждый день воспринимался как такие праздничные гуляния, или как Анапа. Потому что я уже мог ездить реально допоздна, а праздник жизни вскипал с темнотой. Но в основном я там был без Артёма, один на один с бутылками, изнывающий от заёбших Валерий, Блестящих и Димов Биланов, терпящий всё это только ради Пентиума Четыре, и поэтому, доминирующее моё ощущение было всё-таки не социального позитива, а будто я — аутсайдер, на чужом празднике.
Все люди там курили и пили, и, хоть я тогда выражал интерес к курению и сам, это из того времени у меня на всю жизнь моральное отторжение к сигаретам и выпивке — пристрастиям «чужих» людей. Когда я вижу сигареты, пиво — я вспоминаю энгельсский парк и людей там. Названия «эЛ Дэ», «Бонд», «Палл Малл» — всё это прям сразу мразь-Энгельс и Валерия.
***
.:::.
>>> Часть 52 текст 7. У Козлова появился компьютер,,, с Козловым в парк,,, с Оводами на остров на турбазу,,, низкая планка моих родителей,,, Артёмовское место дамбы,,, утопленник,,, с дедом на лодке на остров,,, сру в воде.
.::::.
Один раз позвонил Козлов и сказал: «Мне компьютер купили». Я пошёл к нему. Его мама всегда отправляла меня мыть руки, когда к ним приходил. Компьютер она купила не ему, а в первую очередь себе для работы. Там уже стоял Автокад и всё что надо, и я всё думал, что вот, она освоила это всё, а моя мама — нет, и скатывалась в яму профнепригодности. Первая и, в течении первых месяцев, единственная игра Козлова была Мафия. Это было что-то типа Гэ Тэ А, только в старом американском городе, со старыми машинами — меня это не привлекало и не впечатляло. Но ему нравилось, и я к нему приходил за лето раз пять так сидеть, пока он там бегал, и иногда я.//// Инавя кяйю рунбжкэ, йщ мюпр пэё лррэезяюкёпы ля взяюм ж олняю бонфжкё, ё ю пмлая лд кна оллюпъ, ннфглр т лдам фйдк жэбмрр яадну, ж охзпюк ысл якмлэйзвз. Инейня, зпсэрз, нпитбю-пм еляи онм ёбпр Рягм, з мм жмлбгэ онмзелножк пклан «Ряы-ъ-ь-ы-к» я гнмёэчдж аигэцги кякгпв, фрн яъим ёонкждж б жпллзё.
Лвзк пэё йщ ё т кдкэ бонфжкё, ь глпсэаяи дам зюрогср. Р лвлю сёв ашйя поволэ, ё ю глр рзюжэй, лн мм лд ннягпёй. Ю бмйэёяпъ ь мв рймв, олрнйс фрн сёв онмйллцэйрь мвёябмкам бм кгвл, ё онж кдл яъ лзфгвл мв бшцкл. Кг еляы ашйя йз с кгвл — кмв ашйн лд жмпгпвпмл.
\\\\Игры на компьютере для него были тоже дозированы, а никакой Мортал Комбат был уже не интересен, поэтому в какой-то подсыхающий день после дождя, за неимением дел у него дома, мы с ним оказались в парке. У нас были какие-то незлобные задиристости, и потом мы убегали друг от друга. В какой-то момент он, догоняя меня, наебнулся на скользком асфальте в грязь. Мы пошли на набережную в место, где турник, и спускались там на камни к воде, чтоб ему отмыться. Это всё, что помнится с Козловым в том лете. Он так и не плавал, не катался на велосипеде, и никогда не виделся с Артёмом.
***
Ещё в дни детской площадки, в каком-то обсуждении с Артёмом наших планов на вторую половину дня, в котором я показал свою деловитость, Артём ответил: «А я вот думаю, куда поехать — на Алёнку или Бабу Ягу». Оказывается, так назывались острова в шестистах метрах от берега в районе дамбы, где жил Артём. Туда отвозили людей моторные лодки с той пристани, которую я упоминал. Оказывается, Артём часто туда ездил. Вот теперь, когда в июле у нас были дни, что мы с мамой встречались с Артёмом и его мамой купаться в том месте на камнях, где они жили и куда мы когда-то приносили плавать Мурку, мы договорились вместе все сплавать на эту турбазу.
Мы встретились на той маленькой пристани каким-то утром и нас повезли. Минут десять, наверное, плыли. На островах была турбаза — мой второй и последний опыт нахождения на турбазе на острове.
Я это упоминаю, потому что «турбазы» — это единственный организованный досуг, который был у моих родителей в моей предыстории, когда я был в зачатке, и о котором мне в детстве рассказывали. Турбазы, в итоге, были единственным, и даже сейчас остаются основным, что приходит мне на ум, когда я думаю о досуге для себя и своей воображаемой романтической половины. До двадцати четырёх лет, когда та Даша, по которой я в то время буду страдать, начнёт путешествовать, у меня в голове даже не будет и представления о том, что можно, например, ещё и съездить за границу, или даже просто на море в России — вообще хоть куда-то дальше своей области. Потому что я не интересовался тем, как живут другие люди, а такое — ну, в смысле, все такие поездки и дорогостоящий досуг — было немыслимо у моих родителей. Отец не собирался никогда даже отдельное от бабВали жильё снять, не говоря о том, чтобы иметь деньги на путешествия.
Я постоянно упоминаю, как что-то, показанное родителями, или чем-то родителе-подобным, типа Первого канала в телевизоре, становится моим эталоном, нормой, ориентиром. И вот, если бы у моих родителей был опыт чего-то, требующего хорошего достатка — дорогостоящего досуга или покупки дачи, например, или машины (именно как таковой, для всех нужд, а не только как приложение к моей учёбе в гимназии), — чего угодно в таком духе, — то вся моя планка была бы значительно выше, и я бы, например, сейчас, живя на свою почти минимальную пенсию, чувствовал бы себя неполноценным. Мой ориентир, моя планка была бы намного выше. Она бы требовала образования, работы. Я бы уже с детства не смог бы собирать мелочь под ларьками и заниматься всяким бомжовством. Потому что с бомжовством было бы очевидно то, что я не дотяну до той планки, которая была бы задана мне примером родителей. Но у меня был пример максимально «беспланочной» жизни. Родители жили хуже, чем сейчас живу я, и как, тем более, мог бы жить, если бы тратил лишние деньги, которых много. И поэтому — материально и в плане наличия в жизни всех необходимых элементов — я себя чувствую более чем успешно.
На острове — это была «Алёнка» — всё было будто копия той турбазы, где мы были с сектой дядьВалеры, только тут была сильно рыбалочная тема. Был маленький деревянный пирс, и на нём лежала сеть, в которой, под июльским солнцем, гнила куча запутавшейся в ней рыбы. Я там рыбачил, что-то выловил, видел щуку. Я никогда, кстати, так и не реализовал и не реализую план по ловле и сбыту рыбы, но меня ловля всё равно продолжала привлекать, за счёт того, что она экономила едовой бюджет. И поэтому, проведя там целый день, покупавшись ещё с Артёмом на мини пляжах, пока наши мамки сидели где-то под деревьями, сходив на какое-то болото в гуще тамошних рощ, я одобрил этот остров и уехал оттуда с намерением вернуться туда как-нибудь ещё раз, конкретно для рыбалки.
Откуда-то у меня появилась довольно большая чёрная автомобильная камера, и я пару раз приносил её на наши купания на Артёмовском месте. В те дни я чувствовал себя уже максимально «королём воды». Мы с Артёмом уже заплывали довольно далеко в Волгу, и у меня было минимум фобий. Но это вот — благодаря камере. А так, я постоянно думал о всяких маловероятных, но не исключаемых хуетенях, типа «а вдруг, пока я спокойно плыву вдалеке от берега, меня укусит за ногу какой-нибудь сом, или зацеплюсь за растянутую под водой рыболовную сеть, или мачту затонувшей яхты, и от шока у меня оторвётся какой-то тромб, я потеряю сознание, ну и захлебнусь нахер».
В те же дни, когда мы с мамой шли по дамбе к дедам или на Артёмовское место, на месте, возле спуска к той маленькой пристани лодок на турбазу, было сборище людей и милиция. Проходя сквозь них, мама вдруг сказала: «Не смотри». Я посмотрел: справа на траве лежала простыня, и из-под неё торчали ноги. Потом — стандартно: «моменто морэ» на целый день, и навсегда — напоминание себе не наступать на место, где он лежал. Предвестники будущего О-Кэ-эРа.
Ещё в тех местах дамбы первый раз в жизни тогда видели ужа, прям на асфальте наверху. Никакие ужи уже были не нужны.
Дед был на Фрунзе, теперь в обычном своём малословном режиме, но у него был рыболовный энтузиазм, и было договорено, что мы сплаваем с ним на тот остров на его надувной лодке Артёмовского места. За один день до этого мы накопали с ним червей в помойке в нашем огороде, и я пошёл ночевать на Льву Кассиля. Ранним утром я вышел один, очень рано, и пошёл туда пешком, а дед уже был там, приехав и оставив машину у подножья дамбы, возле богатых коттеджей. Он накачал лодку, и мы поплыли. Он ещё спросил: «Умеешь плавать?», чтоб хоть что-то сказать, потому что, конечно же, знал, что умею. А я про себя думал, умеет ли плавать он.
В общем, мы плавали на лодке возле этого острова целый день. Я всё хотел поймать щуку, видел их в прозрачной до песчаного дна воде, но не везло. А с другими рыбами везло — мы много наловили. И с лодки, и сходили на берег острова на перекус. В какой-то момент в лодке я сказал, что у нас почти кончились черви, но потом копнул землю в консервной банке, и там был целый клубок, и деда это развеселило. Просто уёбище, а не жизнь…
К вечеру мы вернулись на энгельсский берег. Там уже была мама.
Это был последний раз, когда я рыбачил с дедом. Как я помню, он оставался лишь периодическим жильцом на Фрунзе, а большинство времени отсутствовал.
И не помню — в тот же день рыбалки с дедом или другой, но тоже к вечеру, находясь на Артёмовском месте на камнях, — я захотел срать, а кустов там нигде не было, по дамбе беспрерывно шёл люд, и мне не осталось ничего, кроме как срать в воде. Я отошёл подальше от места купающихся — и начал. Говно подло всплывало, и я безуспешно пытался его потопить. Но основной темой у меня тогда был не стыд — мою срань, скорее всего, никто не увидел, — а сожаление о том, что загаживаю Волгу.
***
.:.
___Часть 53.
___Часть 53.
.:::.
>>> Часть 53 текст 1. Крыса на бутылках и закругляюсь,,, загон по тайникам,,, ищем квартиру в Саратове,,, отец и его фобии ментов и маргинальщины.
.::::.
После середины июля пик моей бутылочной активности был пройден, и я начал постепенно закругляться. Началось с того, что как-то раз я зашёл в лопухи своего тайника, и там с кучи моих бутылок соскочила крыса. Хоть я и упоминал их даже в связи с соседкой на первом этаже в нашем Льве Кассиле, крысы в Энгельсе для меня были невиданным делом, я их никогда тут не видел. Про крыс у той соседки — это слухи. Крыс я видел только у тёти Ларисы в Саратове в Заводском. И вот, вдруг они прям на том, что мне трогать руками. А на крысах, как я знал — всякая зараза, чума и прочее.
Не помню, сдал ли я всё-таки ту кучу бутылок или нет. Но в лопухах я больше не складировал.
Как уже упомянул, это время было временем зачатка моего О-Кэ-эРа. Презерватив, ВИЧ… Гниющая рыба на причале… Утопленник... Омерзение к площадке перед нашим подъездом, на которой вечно была мокрая помойная срань после выгребания мусора из мусорки внутри дома… Моя извечная брезгливость к земле перед подъездами в принципе, потому что туда выносят и ставят гробы с покойниками. Крысы на бутылках теперь ещё… Но я ещё не скоро «психану». Должно было ещё накопиться. И пока я ещё продолжал заниматься бутылочничеством — просто со всё меньшим энтузиазмом.
В период закругления с бутылками, выбирая, где складировать (хотя, может быть, это было в дни идеи купить гараж), я ещё впадал в дофаминовую говногонную обсесию иметь тайники в принципе. Между музыкалкой и музеем был газон, в котором росли серые ёлки, и вот я под них залезал, оставлял там какой-то свёрток с моими вещами, какими-то маловажными находками, и меня потом прикалывало залезть туда на другой день, а мои вещи — до сих пор там. Воображалось, как у меня были бы какие-то интересные дела на улице, как в Марк Твене, как в Гэ Тэ А, чтоб я выполнял какие-то миссии, весь деловой, перепрыгивающий на велосипеде через бордюры по пути на какое-то дело. А ещё, что касается тайников, тут просто ещё было желание иметь свою недвижимую собственность, вне основной квартиры.
Мама в то время как раз активизировалась в поиске квартиры. На столе на кухне теперь постоянно лежали еженедельные газеты журнального типа с объявлениями — «Квартиры Саратова», «Квадратный метр». Нужна была квартира в Октябрьском районе — районе гимназии, чтобы меня туда прописать и была местная прописка, чтобы снова устроить меня туда учиться. За взятки — был уже не вариант. А в жилищной теме, в свою очередь, были и свои бюрократические сложности, о которых я говорил в моей предыстории, типа что ребёнок не мог быть прописан в квартире один, или у него должна была быть какая‑то доля в собственности, а минимальный метраж на человека тоже был определён какой‑то нормой и не мог быть меньше, чем в предыдущей собственности — в общем, что‑то в этом духе. Уже не вспомнить и не разобраться. Никто маму в этом не поддерживал. Она была единственным инициатором моей гимназии, и, может быть, только дядя Серёжа ещё видел смысл проталкивания ребёнка в лучшее, подальше от энгельсской гопоты.
Было несколько поездок на просмотры вариантов в центре Саратова. Где-то на улице Соборной, возле Липок, за областной думой. А также на улице Сакко и Ванцетти — очень ассоциирующаяся у меня с Саратовом своим названием улица, возле Липок тоже. В то время отец на постоянке жил с нами и за компанию участвовал в квартирной движухе.
Я уже хорошо знал сокращения и жаргон в квартирных газетах. Место для текста объявления в газете было ограниченно, и всё там изобиловало аббревиатурами, непонятными человеку не в теме. Эти поездки на просмотры будут на протяжении всего августа, и к концу августа я ещё заглядывал в разделы аренды в каталоге объявлений и узревал выгоду в том, чтобы снять квартиру долгосрочно, а сдавать посуточно. Кажется, уже тогда я видел объявления о сдаче квартир почасово и узнал про назначение такой аренды. Отец не хотел ничего даже слышать о таких видах заработка. Ему там сразу виделись менты, проститутки,//// лянинбжквоъ\\\\, рэкетиры. Напомню: у него гипертрофированный страх силовиков, криминалитета и любых занятий, теоретически могущих столкнуть тебя с этими контингентами. А учитывая, как я недавно напоминал, что я родительские стереотипы воспринимал эталонными, я в будущем, благодаря им, буду постоянно приходить к разладу с людьми. Например, когда я в молодости учил английский, в интернете имел известность один парень, основатель школ по лингвистике — крутой, эрудированный полиглот с огромным, в добавок, судя по его странице во ВКонтакте, количеством разных хобби, во всех из которых он был развит больше, чем мой отец в каком-либо из своих занятий, — и вот у него были и другие бизнесы, и один из них был свой собственный бордель, дроч-салон, точнее. И вот, глядя на такого человека, рушащего мои стереотипы, я приходил в когнитивный диссонанс, в возмущение, и я начинал, с одной стороны, воспринимать такого человека сильно не таким, как я, и потому — агрессивно, а с другой стороны — ненавидеть отца, привившего мне фобические стереотипы. В итоге я становился полным аутсайдером: и не с паникёрами, и не со смелыми. Я уже заходил в эту тему месяцев пятнадцать назад по этой биографии.
А ещё, в какой-то момент, когда у мамы, да и у меня, были настроения уже заочной — после переезда в Саратов на ПМЖ в перспективе — тоски по Энгельсу, земле и огородам, отец выдал фразу: «А я вот что скажу: нужна квартира в Саратове и дом в Энгельсе». Тогда я ещё толком не смыслил ничего ни в ком, и воспринял его слова просто как умную мысль, но на самом деле это была очень смешная фраза, и годами позже мы с мамой вспоминали её в моменты самого лютого ржача над тенденциями отца — человека за жизнь никогда даже не начавшего копить себе на жильё, открыто ожидавшего получить его от кого-то просто за то, что он хороший человек.
К бабе Вале я ездил, наверное, раза четыре-пять за лето. Я не помню уже поездок с ней на дачу тогда. Долгое праздное времяпровождение я себе уже не мог позволить. Но, скорее всего, ездил и виделся с тамошней Алиной и тётей Мариной последний раз, чтобы потом увидеть их уже только в конце моей детской истории.
Накануне одной из поездок к бабе Вале в июле я увидел в какой-то газете объявление: «Подработка для людей всех возрастов с оплатой в сто пятьдесят рублей за несколько часов». Я даже звонил, и мне там что-то ответили. Скорее всего, «мы вам перезвоним», кстати. Но я тогда смысла этой фразы ещё не знал, и поэтому какое-то время ждал перезвона. Я рассказал об этом бабе Вале, и она не поверила — по тем временам это была слишком хорошая оплата для нескольких часов без опыта. Она сказала: «Я бы и сама пошла».
О поездках к бабе Вале, в ходе которых я снова побываю у Шмыркевичей, — чуть позже.
***
.:::.
>>> Часть 53 текст 2. Возобновление тренировок,,, первый и последний день фляка,,, возвращения по Рахова и Болдырев.
.::::.
Сейчас уже был август, и в Дворце спорта возобновились тренировки. Только первые из них были снова не там, а на открытом воздухе недалеко — в городском парке. То ли одна, то ли две тренировки таких было, с утра. Иван Борисович провёл нас перед входом в здание бассейна и дальше налево — в маленькие проулки между домов, в том числе тех, которые, когда я проезжал по Чернышевского мимо, воспринимались самыми элитными в городе — шестиэтажные, с черепичной крышей, утеплённые, оштукатуренные и покрашенные в бежевые цвета. Типа достраивающихся свечек у нас в Энгельсе. Это были первые дома в таком стиле и по такой технологии в Саратове и Энгельсе. Обычные многоэтажки до сих пор строили просто кирпичными или панельными, без утепления.
Мы прошли наискосок всего парка в самый северный его угол. Там была небольшая спортивная площадка с брусьями, турниками и небольшим футбольным полем, на котором мы гоняли мяч. В принципе это было, по моим оценкам, хорошее, компанейское время, хоть и особо близко я там так ни с кем и не дружил и не компанействовал. После той тренировки, к полудню, когда всё уже раскалялось от солнца, мы все расстались прямо там, и я, как раз не имевший в тот месяц проездного на троллейбус, пошёл оттуда пешком вверх по улице Рахова. Это, вместе с параллельной Астраханской, — аллейного типа улица, вдоль которой по бокам были дороги для машин, а по центру — широкий пешеходный тротуар между высоких деревьев. Со скамейками по всему пути. Все чуть больше двух километров до Московской там идёшь в гору. Так я буду возвращаться с тренировок весь август.
Ну а после пары горпарковских тренировок продолжились занятия в зале. С утра была основная тренировка, а к вечеру можно было приехать ещё раз, если хочешь. Будучи свободным от всяких школ и чувствуя себя здесь уже освоившимся, жмущий руку всем подряд, называющий тренировки «треньками», я наконец осуществил давнее желание — стал приезжать по два раза в день.
И вот пришёл единственный в моей жизни триумфальный чудо-день, когда я вдруг сделал фляк с прямыми руками. Просто ни с того, ни с сего. Он получился у меня уже на утренней тренировке. Точнее, он у меня получился всё равно не так, как нужно — с сильно расставленными в стороны руками и с ладонями, разведёнными максимально в стороны — максимально опасно для суставов. Но, за счёт прямых рук, я отпружинил правильным курбетом и почувствовал наконец то, что чувствуют все остальные люди, которые делают фляк — мощную инерцию вращения, с которой было ничего удивительного, что человек может сделать хоть тройное сальто. Я разбегался по ковру, делал рондат, фляк и потом — чуть ли не бланш назад, не заморачиваясь никакой группировкой, — приземляясь, при этом, почти в полный рост.
Несмотря на уродскую постановку рук, которую я в течение этого дня так и не смог откорректировать (руки ставились в такую позицию будто бы инстинктивно, и ничего нельзя было поделать), я весь этот день чувствовал себя наконец настоящим полноценным человеком. Типа как после первого поцелуя с девушкой. Я представлял себя скоро выучащим все ранее без фляка для меня недоступные элементы и связки, выйдущим на уровень балаковки, Мефистофеля.
Возможно, это как раз именно в этот триумфальный день было и то, что, возвращаясь с этой утренней тренировки через горпарк к Рахова, я там встретился с Болдыревым — одноклассником-отличником из гимназии. Я хотел было, поздоровавшись, пройти мимо, но он меня задержал, и мы встали поговорить. Он был со своей манерой, как мне всегда казалось, не торопиться и выстроить обдуманный и законченный разговор, даже если это с малозначащим для него человеком, типа меня. Я такую манеру встречал в жизни только несколько раз, а остальные люди возле меня не задерживались. В основном спрашивал он. Куда я пропал зимой? Я рассказал вкратце. Ну и попрощавшись, я пошёл дальше по Рахова под тамошними высокими тополями. Я постоянно вспоминаю те недели и возвращения — последнее лето с чувством себя полноценным человеком.
На второй тренировке в тот день я снова делал эту классическую связку рондат-фляк-сальто раз за разом. Иван Борисович увидел и сказал, что нужно что-то делать с руками — так ставить их нельзя.
Но даже и так мой опорно-двигательный аппарат ставить руки долго не собирался, и на следующей тренировке он снова согнул руки и засрал мне курбет. Я просто делал сальто назад с приземлением сначала на руки, а потом на ноги, то есть, на четвереньки. У меня больше не получалось поставить руки ни по-неправильному, ни по-правильному, и мои спичечные запястья всё больше изнашивались и болели. Но на остаток августа и даже сентября у меня останется надежда, что может быть, я снова смогу сделать хотя бы по-неправильному.
Я, кстати, давно уже не снимал свою гимнастику на камеру — её на полгода брал у нас мамин брат, дядя Валера — да и всё равно снимать было уже нечего, и дома я уже давно не прыгал.
***
.:::.
>>> Часть 53 текст 3. К Шмыркевичам второй и третий,, последний,, раз.
.::::.
На какие-то дни я снова поехал к бабе Вале. Я приехал туда за один день до тренировки. С утра я поехал на тренировку, а потом, как у нас было договорено с бабой Валей, я поехал на Яблочкова — к воротам с домофоном во двор Шмыркевичей. Опять жаркий, очень саратовский день. Самый центр города, начало дня... Дождался бабу Валю, и мы прошли внутрь и в их таунхаус (чем он являлся, а не коттеджем).
В этот раз Сима была не одна, а с каким-то знакомым пацаном нашего возраста. Может, её одноклассник. Непонятно, из какой он был семьи — прям такой же состоятельной, как Шмыркевичи, или попроще. Но он был толстокостный, пухлый и вёл себя тут как дома. Прям из тех пацанов, которые воображаются с грязным от кетчупа ртом, уминающими какой-нибудь гамбургер в фастфуд-забегаловке. Мне он воспринимался максимально разбалованным и не знающим никаких тягот жизни. Я поздоровался, и меня доброжелательно приняли в компанию. Центром внимания тут снова были компьютерные игры, в кабинете главного Шмыркевича. До сих пор была установлена Гэ Тэ А, только у Симы уже давно был открыт второй город, пройдены все миссии, и они чудили там на танке, всё взрывали — и прочий беспредел. Я вспоминал музыку и пытался, пока есть возможность, запомнить её ещё лучше, а также дизайн значка радиостанции Врок.
Этот раз у Симы мне запомнился значительно меньше. Мы все прерывались на перекус на барной стойке на кухне, и там стояла пиала с миниатюрными конфетами Твикс и Милкивей — Шмыркевичи привезли это с последней поездки за границу. Пацан поглощал их одну за другой.
Ну а потом мы снова играли в игры до самого вечера. В какой-то момент мы выключили Гэ Тэ А и включили другую игру, которую сейчас проходила Сима — «Тарзан». Всё по мотивам того мультика с моей кассеты.
Вечером пацан ушёл. Мама Симы пришла домой, и, пока я сидел и играл в этого Тарзана уже один, они вдвоём суетились у гардеробной возле кабинета — собирались в ТЮЗ, на какой-то спектакль. Я сидел и про себя офигевал: какого это — жить в трёх минутах ходьбы от ТЮЗа и пяти — от проспекта Кирова.
Но я не завидовал ей. Я бы не завидовал и пацану, даже знай я, что он — из такой же состоятельной семьи и жил где-то тут, на этой крутой улице. У меня были уже давно другие критерии, кому завидовать. А скорее, они и всегда были такими. Я завидовал тем, кто чувствует себя максимально полноценно и уверенно человеком этой физической реальности. И когда так себя чувствуешь, то я просто не представлял, чтобы можно было просидеть весь день, смотря в монитор. Даже я, заболевший эскапизмом, весь этот день только и делал, что, сидя сбоку, косился на Симу, пока они играли. А этому пацану — ему прям надо было играть. И вёл он себя тут при Симе так, как, в моём представлении, не вёл бы себя пацан, желающий устанавливать с ней далеко идущую и серьёзную связь. Лично меня, будь мне это доступно, как ему, работа по реализации желания романтической связи и близости заняла бы полностью, перекрыв все остальные желания и даже нужды в жизни — ну, кроме тех, от которых зависело бы здоровье или жизнь моих родителей. Или, неужели у него не было такого желания? Как это так? И вот если ему романтическая связь была не нужна и, может, не нужно и ничего другого по эту сторону монитора — то он ещё печальней меня.
На другой, наверное, следующий, и уже без тренировки день я снова поехал на работу с бабой Валей. Пацана в этот раз не было.
Самый насыщенный день у Шмыркевичей. Было всё. Сначала мы с Симой сидели на втором этаже — у компьютера, ходили в её комнату, что-то ещё. Я здесь уже тоже освоился. Не так, как тот пацан, но почти — скользил в носках по полу с разбегу, спускался по крутой лестнице, не держась за поручень, а здешний туалет уже мог назвать «тубзиком».
В какой-то момент прокрастинации, ближе к обеду, Сима постановила: «А сейчас мы пойдём в бассейн». По-моему, я уже знал, что у них за дверью из кухни — комната с бассейном. В доме, помимо нас, была только баба Валя, она нам всё и подготовила, и мы разделись и зашли. Там было скорее что-то типа большой джакузи — два на два метра. Минут пять всего мы плавали.
Потом мы чего-то отъели, и вскоре было решено выйти нам с ней вдвоём на прогулку до городской площади, которая там тоже очень рядом. Как я говорил прошлым летом — у Симы был как раз желаемый мною скоростной велосипед, распространённой, популярной в те годы модели, с задним амортизатором. Вот она себе взяла его, а я — уже не могу вспомнить точно — но будто бы я взял какой-то её самокат. Я всё-таки буду говорить «мы шли», а не «ехали».
У меня был стереотип, что дочки богачей в детстве не выходят гулять на улицу без родителей, и поэтому то, как легко она вышла в город, показывая, что для неё это было явно обычным делом, — опустило её в моих глазах в добром смысле этого слова — сделало ближе к моему уровню. Выйдя из двора на Яблочкова, мы пошли в сторону Горького. Встретили какую-то взрослую женщину, с которой Сима была знакома. Мы с Симой тоже уже были как давние знакомые, и для меня это были очень счастливые моменты. Ещё и это саратовское послеобеденное солнце палило, центр города — всё как я любил, — а дома нас ждала гиперопекающая баба Валя, да и Сима тут вон встречала знакомых. Было прям суперкомфортно. Я уже хорошо помнил и напевал про себя какие-то мелодии из Гэ Тэ А.
Ближе к концу Яблочкова, в одном из старых домов справа, рядом с магазином, где мы с мамой когда-то купили мне Кена, был магазин интим-товаров, и я шёл, думая про себя, как Сима относится к этой теме. Мы «не обратили на него внимания».
Повернув на Горького налево, мы дошли до перекрёстка с Казачьей и перешли Горького. И тут вдруг со стороны театра Казачью переходит Арик. Он же тут жил недалеко, на Горького. Я задержался, быстро с ним переговорить, и Сима ждала, пропустив зелёный свет светофора через Казачью. Не помню, что спросил Арик. Скорее всего, он спросил: «Это твоя сестра?», тем более Сима была же блондинка, как я. Хотя иногда, вспоминая тот момент, мне кажется, он спрашивал: «Это твоя девушка?». Потому что я, естественно, только так и хотел воспринимать мою компаньоншу. Ну не девушкой уж прям, конечно, но, наконец, в отличие от Алин и Ань, равной мне возрастом и интеллектом подругой, с которой бы хотелось когда-нибудь и больших перспектив. Я пожал руку Арику, и мы с Симой пошли дальше, мимо театра.
На площади недалеко от театра уже были установлены очень примитивные железные трамплины, но, как я помню, в том году на них скакали только скейтбордисты, и Бэ-Эм-Экс велосипеды были ещё крайне редким делом — до того, что если я единично их видел, я потом неделю это вспоминал и всё отчаяннее убивал свой «Кросс» неумелыми прыжками, будто уже чувствуя, что скоро всё это придёт в нашу область, а я тут в своём фляко-бляхо-баннихопном тупике.
Пока Сима скатывалась на своём велосипеде с того железного трамплина, я всё смотрел по сторонам. Я не упоминал, но ранее, уже не вспомнить в какое лето, мы с мамой встречали Гужвиева на площади в этом же месте. Он был на каком-то простом совдеповском велосипеде один. Вот в тот момент с Симой всё то ощущение «объединения» и воплощения всего желаемого, с какой-нибудь «Ай джаст дайд ин ёр армс тунайт» про себя как под саундтрек, было таким, что не хватало встретить только ещё и Гужика. Но его не было, и, как и с бассейном, наше времяпровождение на площади почему-то кончилось очень быстро, и мы пошли обратно домой.
А ближе к вечеру возникла ещё одна тема. Баба Валя, видимо, обыгрывая Симины привычки, дав нам рублей сто, предложила нам вдвоём сходить ещё на шоппинг за какой-нибудь одеждой мне. Сима, ожидаемо, загорелась идеей больше меня, и мы вышли. Мы снова прошли до Горького и повернули теперь направо. Тут же был какой-то продуктовый магазин, и мы заходили зачем-то туда, а потом, кажется, купили развесное мороженое в стаканчике на улице. Там же ещё был обычный киоск, и я уже рассматривал журналы про компьютеры и игры. Больше всего меня привлекал самый толстый и, как правило, с прилагающимися двумя дисками с демоверсиями разных игр журнал «Игромания». Рублей сто он тоже стоил. Напомню: десять поездок в метро в Москве.
Мы пошли дальше на Кирова. Там, как всегда, было много народу. Сима была гидом, и я аккуратно пояснял, что нужен магазин попроще. Мне, конечно, не нужны были никакие футболки, и лучше бы я уговорил бабу Валю на покупку «Игромании» мне, наконец, но отказ тратить деньги оскорбил бы Симу, и пришлось смириться с предстоящим выкидышем. Она предложила магазин «Сэла» — это тогда была какая-то популярная на слуху сеть магазинов одежды, хотя, если уж говорить о дорогих магазинах одежды, моим последним предпочтением был открывшийся ранее в паре мест Саратова магазин «Игуана», куда мы с мамой в период моих шмотнических, всяких пуховичных загонов заходили посмотреть, и там были супермодные тинейджерские пуховики с разными змейками подмышками, всякие пуховики-трансформеры и прочее барахло, увлекающее невыросший мозг, дорогое. Но сейчас внешность, вообще всё внешнее, меня уже не интересовало: без внутреннего соответствия крутая внешняя оболочка бесполезна.
В «Сэле», тут же подхваченные какой-то консультантшей, мы устремились, конечно же, к распродаже. Там были простые белые футболки, и я взял мерить. Когда я вышел из примерочной, Сима была в другой части магазина, и она вернулась с трусами в руках и сказала: «Мне кажется, тебе надо купить ещё эти трусы» (у нас как раз оставалась бы на них сдача). Удивительно, что я двадцать лет вспоминал этот момент, думая, что это было либо приколом с её стороны, либо её тенденцией потратить деньги до копейки, когда в реальности смысл мог быть куда прозаичнее: ранее, в бассейне, увидев на мне, вероятно, какие-то тарзанские плавки, она просто серьёзно считала, что мне стоит одеть что-то посовременнее. Возможно, у неё в руках были даже семейные. Но тогда я посчитал это просто детским приколом и отклонил идею. Мы оплатили и пошли домой той же дорогой.
На этом кончаются воспоминания с Симой, одной из двух единственных желанных и из них главной мне ровесницей, контактировавших со мной неформально, вживую, в жизни. В смысле, была же ещё та Алина на бабВалиной даче (которая, кстати, за исключением микроэпизода в конце детства тоже закончилась), но, учитывая, как Сима связана с Гэ Тэ А и ассоциациями, оставшимися у меня на всю жизнь, она, конечно, для меня значительнее.
Баба Валя продолжит работать на них ещё много лет. В две тысячи тринадцатом она точно ещё работала на них. Ещё с нулевых Шмыркевич строил какой-то большущий особняк на энгельсской стороне у Волги прямо напротив центра Саратова, и вот баба Валя ездила прислуживать к ним туда. Таунхаус на Яблочкова они продали. Мама рассказывала, что Шмыркевич предлагал купить его дяде Серёже. Они же были знакомы (скорее всего, потому что энгельсская клиника открывалась, когда дядя Серёжа ещё был главным архитектором). К концу нулевых эти «Ди-Центры» Шмыркевича были уже во всех районах. Мой отец, не знающий, как записаться в государственную поликлинику, когда болел, любил спуститься в ближайшую — прям на первом этаже в бабВалином доме — отдать там все имеющиеся деньги за консультацию — и потом плеваться, как там «ни фига не лечат», и проклинать капитализм под пивко.
Году в две тысячи шестом, когда будут мои психушки, баба Валя говорила, что Сима интересовалась, как у меня дела.
В молодости, когда Сима была активна в интернете//// ж ёлхпмвнюлв, \\\\я, с чувством разрушения очередного стереотипа — о том, что богачам можно не учиться, — видел, что она учится в медицинском вузе. Ну а в остальном у неё, судя по фоткам, было всё по стереотипу.
На Авито я нашёл видеопрезентацию изнутри их таунхауса на Яблочкова, уже времён две тысячи двадцатого, с совсем другим ремонтом. Если сходить с ума уж до конца, можно будет какой-нибудь нейросетью восстановить старый интерьер и пересматривать под песни из «Вайс Сити».
***
.:::.
>>> Часть 53 текст 4. Энгельсовщина и Томми-Версеттивщина,,, игровой автомат на ярмарке и драка с ярмарочным казахом.
.::::.
Я вернулся от бабы Вали домой, и у меня продолжилась энгельсовщина. Уже на скрипящем велосипеде и под всё больше раздражающую кафешную русскую попсу я всё ещё ездил, собирал бутылки и то и дело впадал в дофаминовые предвкушения заработать то на одной, то на другой утопичной теме, вдохновлённой марк-твенщиной, гэ тэ а и моей уже лишь тлеющей надеждой быть мастером себя. Например, дав объявление в газету, стать исполнителем каких-то миссий — что-нибудь связанное с тайниками, скрытностью, ловкостью, перепрыгиваниями сальтом с гаража на гараж… Я изведывал дворы, устанавливал, за сколько минут я могу доехать из точки А в точку Бэ. Был проходной, секретный путь за театрами от Коммунистической до Халтурина. Стартуя где-нибудь у пристани смелых, воображая, будто принял задание по мобильному телефону «Сименс», какую-то спортивновыглядящую модель которого я в то время желал, я поворачивал бейсболку козырьком назад, как Сильвестр Сталлоне, и стартовал. Нёсся по набережной, петляя между праздных парочек и ненавистных отцу вечерних энгельсских быдланов с «Ягуарами», съезжал по съезду у памятника солдатам, пролетал сквозь парк, подпрыгивал на пандусе, нёсся через площадь, мысленно заезжал к Ярику в его двор, где он жил, будто бы он мой партнёр по бизнесу, а потом ехал этим хитрым, сквозным путём за театрами и выезжал на Халтурина, где был в то время самый новый, ровный асфальт. Тут у меня «была забита стрела» с глазу на глаз с главарём конкурирующей группировки — дерзким подростком в духе тех пацанов из фильма «Американка». Только, зная, какие ещё люди состоят в группировке, интересы, которой я представляю — Ярик, Тюленев, — а также то, что я с Козловым в близких, если надо — покажущим, как сбиваются комары со лба пяткой, — со мной бы войны никто не хотел, и добазаривались по-мирному.
Все эти, необоснованные ничем конкретным, сценарии, дофаминовые предвкушения, я, в том месте, тогда ещё не замашиненной Халтурина, смаковал в бесконечных, допоздна и до расхлябанного руля, попытках установить контроль в езде на заднем колесе и подпрыгнуть на велосипеде повыше. Это было прям возле какого-то там среднеспециального училища, из которого часто выходила энергичная энгельсская молодёжь.
Ну а иногда я там же заезжал во двор этого дома двенадцать — это у которого Артём рассказал//// нпл нкюмёёл,\\\\ — доставал из кармана тренчики и, как крутой, желательно на виду у людей, сидевших у тамошнего подъезда, делал всякие склёпки, перевороты. Всё больше я думал о том, чтобы, может быть, попробовать сделать обороты уже и тут, на уличных турниках. Тут-то и с кривыми ногами всех впечатлит. Никаких таких оборотов, да даже склёпок, никто сроду на турниках не делал в городе. Уличные турники, правда, отличались от гимнастической перекладины статичной жёсткостью, а у меня и так уже слегка побаливала поясница при жёстких дёрганиях.
***
Помимо здания мини-казино напротив большой «Пятёрочки», где ярмарка, как я уже зимой бегло упоминал, там были ещё два уличных игровых автомата — один внутри первой ярмарки у выхода из мясного отдела местного крытого рынка, а другой — у входа во вторую ярмарку, снаружи. Ворота в обе ярмарки закрывались уже часов в шесть, и поэтому к первому автомату вечером было не пройти. А вот ко второму, стоящему на остановке маршруток, подходить можно было в любое время, и там постоянно толпился разносортный сброд: от уже бухих после рабочего дня торгашей, всяких кончалыг с окрестных районов и просто подходящих туда спустить часть заработка водителей маршруток — до пацанов моего возраста за спинами взрослых, и даже младше.
У меня, в то время уже регулярно якобы невзначай проезжавшего там мимо с надеждой увидеть и поднять оброненный пятак, этот игровой автомат крутился на уме всё чаще и уже по прямому назначению. Я уже был готов расстаться с парой своих пятаков и попытать удачу, но у автомата никогда вообще не было безлюдно. А детям-то играть было нельзя. Там, вроде бы, была соответствующая табличка. Автоматы были в форме шестигранного киоска, на пяти гранях которого были эти экраны, отверстия для монет и игральные кнопки, а на шестой — дверь вовнутрь, где, когда туда заходил управляющий, было видно, что там просто пять простых системных блоков и компьютерных мониторов. И вот даже если у автомата был только один человек с одной стороны, а ты подрулишь с другой, то всегда был риск, что он внезапно придёт на твою сторону, потому что у многих была такая практика — то ли от лудоманской нетерпеливости, то ли в качестве стратегии — не дожидаясь результата закида в одной части, идти по кругу и закидывать уже в остальные. А я, хоть и был нонконформистом, и потребность в деньгах была не капризом и желанием излишков, а уходящей корнями к нехватке биологически базового — ну, женского внимания, в смысле, либо возможности его заместить эскапизмом, что требовало компьютера, — не мог, однако, нарушать нормы конкретно в этой ситуации, потому что добыча денег тут была с использованием инструмента, являющегося чьей-то собственностью, регулирование владельцем правил использования которого было справедливым.
В отличие от первого игрового автомата, находившегося с краю шмоточных рядов, бродя с мамой и бабой, по которым была проведена значительная часть моего детства и со всеми теми отмороженными продавщицами с их заботливыми «пальчиком подвигай», «в носке не жмёт?», ставшими родным местом, второй игровой автомат находился в самой чужой, самой ничего с моим детством не имеющей общего части этой ярморочной местности, и я тут даже почти никогда не останавливался, чтоб посмотреть из-за спин других зрителей за играющими. Но вот те пацаны, которые тут ещё как стояли — они не только стояли, а в какие-то моменты подходили и без зазрения совести закидывали в него монеты, как взрослые. Пацаны эти были чем-то средним между пацанами, которых я по-детски характеризовал «добрыми» — как, например, мои одноклассники из тридцать третьей, — и вот теми бродягами, которых мы видели с Артёмом, которые исполняли друг над другом жестокие шутки, а «меня бы, наверное, просто убили». Лица я запоминал и считывал с полувзгляда, и мне среди пацанов у этого игрового автомата уже успел заприметиться один казах моего возраста. Лицо его было традиционно очень плоским, а разрез глаз и черты были в точности как у злодея из второго «Сильнейшего удара» (кстати говоря, этот актёр стал убийцей). Весь сильно загорелый. Это был явно злобный казах, и я понял, что если я затусуюсь у этого автомата — у меня с ним что-то будет.
И вот в один усталый жаркий вечер, когда первая шмоточная ярмарка давно была закрыта, а на второй оставались только пара продуктовых ларьков, и она уже тоже скоро закрывалась, и народ был только на остановке и возле чебуречных и этого автомата, я там мельтешил на велосипеде. В основном я собирал бутылки, выискивал мелочь под уже закрытыми ларьками внутри второй ярмарки. Я там набрал пакет бутылок и на некоторое время запрятал за одним из ларьков, а сам поехал ещё на объезд. И произошло всё даже не у игрового автомата, а у углового одноэтажного здания напротив.
Не помню подробностей, но будто бы связано с моим велосипедом. Я вроде бы с него слез, чтобы подобрать какие-то бутылки, а в это время два-три пацана, включая казаха, проходили мимо, и они доебались. Он вроде стал укатывать мой велосипед, а я побежал за ним. Я, может, даже уронил и разбил бутылки. И я как-то его схватил и задержал, ну и дальше уже чёрт знает что, и мы подрались.
Я, дравшийся за жизнь всего несколько раз и последний раз уже два года назад, естественно, был снова ошарашен — силой, с которой другой человек может по мне бить, и тем, насколько ровесник может быть, в принципе, сильным. Он, в общем, по мне хорошо долбанул, а я ничего и близкого ему нанести не смог в ответ.
Но большее негодование в этот момент во мне уже вызывало другое. Не сила и не моя физическая несостоятельность. Я, как всегда, и с каждым годом всё больше, имел самомнение о себе как о порядочном, целеустремлённом, эмпатичном — и потому «высшем» человеке, которого, ну не может никто бить, настолько проявлять обесценивание. Это было от всяких Котов Леопольдов, от «Амели», от российских «гипердобрых» фильмов и телепередач, от отца, ну и главное, конечно, от мамы (а её порки — это не про обесценивание). Я думал: все росли на тех сказках и фильмах и воспитывались также — и не должны проявлять обесценивание, а уж тем более к такому, как я. Но эти злобные гниды, с кем у меня вдоль детства происходили стычки, полностью рушили ту идею, проявляли полное обесценивание, и с каждой дракой оно было всё больше попускаемым окружающими и взрослыми. Я привык к опеке и заступничеству, уж извините. В детсаду с Косаревым какая-то справедливость была. С первым казахом в больнице тогда тоже поговорили. И в земсковщине на наш конфликт обратили внимание. Хоть там уже и не было того, чтоб Земскова посчитали определённо злодеем (что, кстати, только вот теперь стало заметно и объясняет росшую у меня в последние два года мизантропию). Ну а с ярмарочным узкоглазым выродком — вовсе теперь не отреагировал никто, и его скотство скорее даже вписывалось в менталитет места, в котором мы находились. Я наконец подрался с этой ярмаркой.
Через площадь, едва видя, где еду, за слезами от жалости к себе — даже не забрав спрятанные бутылки на ярмарке, где уже скоро закрывали ворота, — я ехал домой. Соответственно тому, кем была воспитана высокая самоценность, жалость к себе у меня тоже была не эгоистичная, а эмпатическая. Я вставал на место всех — от Леопольда до мамы — и мне было жалко своего «ученика». А также, в духе того, как мне было жалко и неудобно за составителей и иллюстраторов детских книг и журналов, тщетно пытавшихся продлить нам детство, мне было жалко и стыдно за всех этих учителей доброты — они проебались. В реальности побеждает не добро, а дерзость и физическая сила.
Я зашёл в квартиру и, в слезах с новой силой, рассказал маме о драке. И тут же я начал повторять запланированное уже в дороге намерение: «Я убью эту суку». Мама запаниковала и, пока я метался по квартире, выбирая орудие, ходила за мной и запрещала. Я, меж тем, взял велосипедный ключ, который был металлическим трафаретом с разного диаметра отверстиями под гайки и острыми краями. Не могу вспомнить точно, но, наверное, это именно из-за маминого запрещающего напора сбоку я не взял отвёртку, потому что помню точно, что даже этим ключом я воображал летальный удар, проломящий, по моим тем ещё детским стереотипам о тонкой кости у виска, кость черепа казаха до мозга. То есть, в отличие от моего повторения слов «Я его убью» и в принципе рассказа о драке, это точно было не для вида перед мамой (типа чтобы хоть что-то взять и не показаться бесхребетным). Но мама, конечно, не пустила меня на улицу, пока я не выложил этот ключ.
В смысле, когда чуть просох, я поехал туда снова. Хотя я вполне мог бы взять какую-нибудь железку на улице. Но раз мама поверила и была убеждена, что я не буду делать ничего такого, я — и вот тут я показал себя бесхребетным, классическим маменькиным сынком — не хотел её расстраивать, и я поэтому не стал искать на улице никакую железку. Это было началом понимания, что пока мама существует, я не смогу никого убить.
Я поэтому приехал просто с надеждой застать ворота второй ярмарки ещё открытыми и забрать бутылки. Но, они были закрыты. И казаха и пацанов в районе игрового автомата уже не было.
.:::.
>>> Часть 53 текст 5. Мама-соперник,,, Артём-запугиватель,,, последняя стычка с казахом,,, конец бутылочничества.
.::::.
Я никогда прежде не видел этого казаха на набережной и в парке, и поэтому у меня не было ожидания встретить его там.
В те дни — это уже после середины августа — я несколько раз рыбачил на бетонном спуске у Стелы и купался. Когда как-то раз мы там были с мамой, казах с какими-то пацанами пришёл и спустился на тот спуск. С ним, естественно, в этот момент контакта не было, но мы все друг друга увидели, и я рассказал маме, что это тот самый. А потом, в один день, ближе к вечеру, я там рыбачил без мамы, а она пришла позже и стояла наверху у ограждения, пока я ещё некоторое время продолжал рыбалку. Со мной ещё какие-то люди рядом рыбачили. А потом, когда я поднялся и мы пошли, мама рассказала, что пока я был внизу, казах и пацаны снова подходили к спуску, и они хищно смотрели на меня, но, увидев её там стоящей, ушли. Мне про себя было унизительно, в духе моего чувства унижения после дневного сна. Снова этот элемент неведения, уязвимого состояния. Ещё и мама стала свидетелем этого. А меня всегда внутренне унижало, когда она рассказывала что-то по типу: «Ты вот не видел, а я видела…». Меня это инфантилизировало, а маму делало чуть ли не соперником. Хотя, конечно, психология там очень извилистая и идёт корнями к тому же ямамьему тупику, в котором мама — не соперник, а жертва (страдающая за меня). Но в те моменты, в моменты самих событий, всех тех мощных чувств и при том, как мама себя вела, как она выдавала себя за сильную, за отдельную от меня, я не мог зрить в корень — я же был в состоянии аффекта и ещё очень-очень далёк от понимания какой-либо психологии (даже значения этого слова-то не знал) — и поэтому срывался в агрессию на неё. Поэтому сейчас подходящий момент упомянуть ещё один, сторонний от казаха и летних событий, эпизод, о котором я упомянул, весной прошлого года. Как я тогда сказал, он был во второй половине пятого или первой половине шестого класса. Но в школьное время, потому что ассоциируется с днями, когда мама забирала меня из гимназии, а также с ещё одним забытым мелким воспоминанием, как мы с ней в каком-то развлекательном ключе — или в тему моего увлечения спортом — боролись, делали друг другу подножки, и она, ввиду большей массы, меня всегда заваливала, и я внутренне, по тому же механизму, о котором было только что выше, был в жёсткой досаде, как от поражения реальным врагом. И вот была какая-то ситуация, что я не выдержал и ударил маму. Это вот был единственный раз, чтобы я её когда-либо ударил. Для неё это было шоком, причём настолько, что она пожаловалась дяде Серёже, и он, вроде, пока мы ехали в его машине, сделал мне какой-то сдержанный выговор, но эта его сдержанность чувствовалась ещё нетерпимей, чем если бы он отреагировал вспыльчиво. Это вот начиналось время — о котором я как-то уже упоминал, что оно придёт — когда между мамой и дядей Серёжей, по её рассказам мне об этом в будущем, были разговоры, в которых он озвучивал предложения сдать меня в интернат. И всё это из-за психологии, подразумевающей моё совсем противоположное садистскому отношение к ней!
***
За исключением двух раз в следующих годах, это были уже последние дни, когда я купался и плавал в жизни. В один день мы с мамой снова встретились с Оводами. Тоже на том же бетонном спуске. Мне с Артёмом уже не хотелось купаться (вроде уже холодало), да и нам, видимо, после долгого перерыва после крайней встречи хотелось что-то обсудить, и, пока мамы остались загорать на том покатом бетонном склоне дамбы, мы пошли в парк. Мы там дошли до дерева тутовника за музыкальной школой, на который я часто лазил обжираться, и залезли пожрать вдвоём. Мы что-то скучно обсуждали, и в какой-то момент я назвал свою маму «сукой». И Артём, из скуки, прицепился к этому, как хулиган. В смысле не столько из-за реального возмущения, сколько потехи ради. Он начал говорить, что сейчас, как вернёмся, расскажет моей маме, как я её назвал. Я пытался сменить тему, делал вид будто мне всё равно, но вскоре стало ясно, что он не отступит. Нашло на него. Мы шли обратно, а он неумолкал и со сценическим тоном умника развивал тему, в духе: «Сам рассуди, какое у тебя теперь будущее. Интернат. А потом куда? После интерната максимум в Пэ Тэ У возьмут» — ну и всё в таком духе (вот, кстати, и он тоже про интернат). Это было очень для него несвойственно — в изначальной интродукции к нему я же даже признал его своим основным другом в жизни. Но в то же время специфика темы, по какой он начал дразнить, была, наоборот, для него вполне свойственна. Он вот был явно из этих суперценящих своих мам сыновей, воспитанных в этом, по большей части, социокультурным морализаторством. Ну, в смысле, «мама — это святое». Из других пацанов в моей истории Никита Козлов, например, в этом был таким ещё больше. А какой-нибудь Эльчин, если помните такого, просто бы сразу поставил крест на человеке, назвавшем свою маму «сукой», ну а за оскорбление своей мамы мог бы, наверное, и убить. Вот я был максимальным противником всего этого, этого слепого следования морализаторским постулатам. И я всегда носил это понимание, что все мои компаньоны такие — даже невротичный Гужик, — и если у нас всплывут эти темы и вопросы — мы разосрёмся.
Но Артём из всех был всё же более гибким и смышлёным, да и он знал меня за проблемного, особенно в отношениях с мамой (что и вдохновило его на эту дразниловку изначально), и поэтому, когда мы пришли обратно — в предшествующие моменты чему, пересекая набережную, он, хихикая, говорил: «Ну всё, готовься», а я был уже в жуткой тревоге, что он может и правда сказать, — спустились, подошли к мамам, и он начал: «Тут вот Никита сказал…» — он в итоге продолжил речь другой темой.
Остаётся ещё один эпизод у бетонного спуска. Я там постоянно ошивался на велосипеде в то время, делая одни и те же ни к чему не ведущие, кроме износа велосипеда, прыжки через те долгие три ступеньки. За одной из скамеек, которые полукругом там стояли у Стелы, тоже был большой тутовник. Один раз, прислонив свой велосипед к стволу, я залез на него и сидел жрал. В какой-то момент внизу возник грёбаный казах — он подскочил к велосипеду, сел него и уехал. Сука. Я слез, и там рядом стоял ещё один пацан. Никто иной, как тот уёбок, отжавший у меня пять рублей, мразотно настелив мне какой-то хуйни. Он смотрел на катающегося у Стелы казаха и насмехался надо мной: «Всё, он тебе его не отдаст». Я начал там ходить за казахом, а он ещё дразнил, приближаясь ко мне и потом быстро уезжая. Он вскоре выехал на набережную и двигался в сторону от центра. Минут десять это продолжалось. Так мы дошли уже до улицы Пушкина, и там я поднажал, а казаху видимо надоело, и он слез, бросил велосипед вбок в сторону воды и убежал к тому пацану. У него, очевидно, были какие-то границы дозволенного, потому что он мог бы не просто швырнуть велосипед на бок в траву, а катнуть его по склону и чтоб он разбился. На этом про казаха — всё, больше его в моей истории не будет. Как и этого другого пацана.
Запомнился последний день моего бутылочничества. Вечерело, и я шёл через парк уже в сторону дома, делал последний обход. Весь этот день я был уже в каком-то отчаянии и готовности опуститься — залезть за бутылками в урну, как делали бомжи. Я никогда в урны до того дня не залезал. Это было моё табу. Туда же могли выкинуть хоть говно, хоть дохлую ворону. Туда плевали, и мог плюнуть спидозник. Можно было наколоться и подцепить ВИЧ. Всё самое дряньское было там. Но я ехал по аллеям за музыкалкой, и я уже задолбался, и я взял и достал какие-то торчащие бутылки за горлышки. Я не знал, куда их положить. Я с ними измучился. Не помню, как я с ними поступил в итоге, сдал ли я их вообще. Бутылки всё равно давали копейки, и уже было ясно, что на компьютер так было не накопить.
***
.:::.
>>> Часть 53 текст 6. Дофаминовый конец лета,,, покупка конуры на Радищева,,, прайс-лист-загон и компьютерные железки тех времён,,, отец-музейщик.
.::::.
До осени оставались уже считанные дни. Я продолжал ездить на гимнастику, возвращаясь оттуда пешком по Рахова, что было саратовским аналогом тем моим возвращениям с энгельсской гимнастики. Под сенью тополей, в ещё первой половине дня, через оживлённый и ещё не раскалённый Саратов — всё как я любил — комфортная рутина, в течение которой я погружался в приятные мечты и предвкушения. Сейчас мне эти возвращения нравились уже больше, чем тренировки, а в мечтах был главным образом компьютер и Гэ Тэ А. Приближалось первое сентября, и я должен был идти в гимназию снова. Мы будем постоянно проходить через компьютерные и дисковые магазины. Я был уверен, что в течение этого учебного года компьютер у меня наконец появится. В спорте именно в те недели я тоже чувствовал себя уверенно. Я хоть и не мог выпрямить ноги, когда крутил свои обороты вперёд в тренчиках — какая-то проблема в духе моих кривых рук во фляке, — и Иван Борисович ненавидел это и нервно отворачивался, но это было лучше, чем ничего, да и я, уже приняв, что мастером именно спорта я не стану, склонялся уже больше к образу какого-то крутого подростка-гибрида — паркурщика (всё равно мастер себя, как-никак), бэ эм эксера и компьютерного нёрда. Было очень дофаминовое время, чувство перезагрузки.
Двадцать первого августа, после субботней тренировки, ещё у горпарка я что-то вдруг поднял с земли стержень от ручки, соорудил из шнурка и палки лук и, как ребятёнок, весь путь по аллее Рахова развлекался стрельбой в небо этим стержнем, впечатляюще улетавшим на высоту тополей и девятиэтажных панелек, одной из которых там была та, в которой мои родители познакомились. Приехав домой, из сохранившихся железок от моего детского конструктора я соорудил лук получше и пошёл стрелять на площадь. Там была суета — вечером в тот день были праздничные мероприятия. В те дни подготовительную суету я чувствовал везде. Повсюду мне чувствовалось приближение чего-то.
А в другое из тех возвращений с гимнастики, уже подходя к Московской, я дюзнул со скамейки оставленную кем-то газету «Квадратный метр» с квартирными объявлениями. Дома у нас в эти дни была особенная движуха на кухне: мы часами с мамой сидели и обзванивали всю эту Сэ Жэ Фэ гниль в районе гимназии, на которую у мамы уже хватало. На днях тогда мы ещё ездили смотреть квартиру в одной сталинке рядом с гимназией, которую там продавала странная тётка, казавшаяся какой-то сходящей с ума актрисой театра, — и я тогда впервые про себя заметил, что боюсь таких женщин, и уже не просто детской боязнью, как когда-то было к статуэтке цыганки у тёти Люси, а сексуализированной — с сексофобской примесью. Но сейчас не про это всё. Вот в этой газете, которую я привёз, нам попалось объявление с очень большим потенциалом. В смысле было чувство, что это мы прям можем купить, а не просто очередная трата времени. В те дни отец с нами не жил, и мы поехали на просмотр с мамой вдвоём. Улица Радищева, дом двенадцать, пересечение с Мичурина. Это прям в двух кварталах от гимназии. Это была классическая двухэтажная Сэ Жэ Фэ гниль прям у оживлённого перекрёстка, с полуподвальным первым этажом. Но продаваемая квартира была со двора, а ввиду того что дом стоял на крутом склоне, именно она там была над землёй нормально.
Уже не помню, кто там нам показывал. Через калитку со стороны Радищева нас завели во двор и к крыльцу. У квартиры был отдельный вход, отдельная дверь. Как таунхаус прям, даже дверь хорошенькая, железная. Во дворе ржавели остатки какой-то машины. Было местечко и для алконавтов — в дальнем краю, с кострищем.
Нам открыли, и мы вошли. Узкий коридор, где сразу слева был скукоженный санузел, метра полтора. Душ был либо в нём, либо в закутке сразу после этого — получается тогда просто сортира, а не санузла. Тут узенький коридор поворачивал направо, и ты сразу попадал на проходную кухоньку. Квартира была угловая, и вот на кухне было окно во двор. Как вошёл на кухню, слева в стене была от пола до потолка круглая газовая печка. Ну а налево, после этой печки, и без всякой двери, сразу была единственная жилая комната метров семь квадратных. В ней было окно на соседний дом, а точнее — на стоящую перед ним будку с каким-то бешеным псом, который лаял прям сюда в окно. Хорошо хоть была решётка. Вся квартира была восемнадцать метров, и вообще, как потом пояснял отец-музейщик (где он, помимо галереи, к этому времени уже работал в Энгельсе), это была дворницкая.
Уже на просмотре мы с мамой поняли, что мы будем покупать эту хрень. Было суперчувство. Самый центр Саратова. Квартира как таунхаус. Напротив — компьютерный магазин. Как крутой, в модной тинейджерской куртке из магазина «Игуана», крутя ключи на пальце, подходишь туда налегке после уроков, перекусываешь. Проходишь между делом очередную миссию в Гэ Тэ А. Снимаешь с крючка со стены бэ эм экс. Три секунды — и ты во дворе, чтобы, если надо, что-то починить и сразу попробовать проехать. Можно и сальто выходить тренировать. Маты расстилать. Не перед кем опозориться, если что, как во дворах многоэтажек. Считай, свой двор. Починил велосипед и поехал на нём на треньку. Может, даже наконец будут местные друзья — с саратовскими-то мне поохотнее будет сближаться — и встройка в социум. Может, появится и… ну, до этого далеко. Сначала посмотрим, как мы сюда переедем.
Потому что маме, в её паникёрских предчувствиях, уже и на просмотре стали являться бытовые тягосты, связанные с коммуникациями в этой квартире. Там надо было что-то делать. Квартира в принципе была пустая, не обжитая. Были признаки, что она долгое время стояла просто так, и по какой-то причине в ней было не выжить. Покупали кота в мешке, а риэлторы и продавцы ничего же не расскажут. Самим надо разбираться. А с нами даже и дядь Серёжи не было. Хотя, может, мама и ездила потом ещё с ним. Я после этого просмотра до начала учебных дней больше там не был, но мама сказала, что покупаем.
***
Мощнейший дофамин, и у меня на его волне развивалась новая тема: я — уже и без мамы — стал ходить по компьютерным магазинам и брать прайс-листы. Типичный компьютерный магазин того времени представлял из себя маленький зальчик, где было несколько компьютеров и железок за витриной, а основной ассортимент был под заказ. Готовые сборки меня не интересовали: в этот раз я подходил к компьютерной теме как профи. Менеджеры распечатывали мне прайс-лист, и я, проэкзаменовав (это мама потом так это называла) менеджера какими-то вопросами, выходил из магазина с ещё тёпленькими листами прайса и сразу бросался смотреть наличие и цены. Основным фокусом были видеокарты. Тогда самыми дорогими в прайс-листах рядовых магазинов были «Нвидиа Джифорс пять тысяч девятьсот», а у Радеона… не помню. С Радеоном, как и с А эМ Дэ, ассоциировался красный цвет, а с Джифорсом и интел пентиумом четыре — зелёный и синий соответственно, мои любимые цвета. Зелёный Джифорс с его нимфами на рекламных картинках стал моей мечтой и возбуждали меня в точности, как когда-то возбуждали игуаны. Позже осенью я узнаю, что в топе на тот момент был уже не Джифорс пять тысяч девятьсот, а Джифорс шесть тысяч восемьсот, который стоил непосильных пятьсот долларов. Его просто почему-то даже и не было в прайс-листах почти нигде. Ну а в топе процессоров, после нескольких лет лидерства Интел пентиума четыре, тогда появился Атлон эф экс пятьдесят три и стоил он под тысячу долларов, что превышало зарплату моего нищего отца в музее раза в четыре-пять.
В музее отец, кстати, устроился в должности «научного сотрудника», и иногда он там действительно принимал участие именно в музейной работе, но главным его делом были конструирование и установка всяких подиумов под экспонаты, изобретение им там разных экономящих музейный бюджет приспособ, ну и прочие технические задачи, связанные с дрелью, пилой и деревяшками. Потому что в музее, как и в галерее и библиотеке раньше, он был почти единственным мужчиной. Я к нему туда позже буду заходить, но очень редко и скучно — меня такая жизнь и перспективы вообще не интересовали. И с такими примерами — с мамой, еле накопившей на восемнадцатиметровую гниль (в три-четыре раза дешевле однушки в доме наискосок), с бабКлавой, работавшей за тысячу рублей в военкомате, с бабВалей, работавшей на богачей, но могущей позволить только лишнюю футболку изредка, и с вот таким отцом — меня уже было совсем не убедить в нужности учёбы.
.:::.
>>> Часть 53 текст 7. В Ударник с Артёмами,,, отец приехал,,, тема «университет — лучшие годы в жизни».
.::::.
Главным источником информации по компьютерным железкам для меня стали журналы в маленьком читальном зале на территории училища напротив дома Серебряковой. Мы как-то раз проходили через территорию с мамой и зашли туда. Оказалось, туда можно приходить любому, и вот я повадился туда ходить. Журналы там были современные, но устарелые на много месяцев, и только по компьютерному железу, а не по играм.
В те же дни мамок-одиночек приглашали с детьми на бесплатные кинопоказы в уже на последнем дыхании работавшем детском кинотеатре «Ударник» на Театральной улице. Это где когда-то, с детской площадкой из тридцать третьей школы, какой-то ублюдок высыпал на меня песок из башмака со словами: «Спасибо, мусорка». Сейчас там крутили какие-то малоизвестные советские приключенческие фильмы для подростков. Дня три подряд мы там были с Артёмами. И они снова к нам заходили в те дни. Два эпизода с их летними заходами к нам в гости остались неясными по хронологии. Первое — это то, что после какого-то перерыва они снова зашли к нам в гости, и Артём пошёл со мной в зал, взял там мою палку, которую я балансировал когда-то на пальце, махнул ей и разбил один абажур нашей люстры. Он выбрал стратегию сразу же выйти и смело рассказать моей маме. Ну, ей было не жалко, мы всё равно собирались рано или поздно продавать эту Льву Кассилю. Так что этот эпизод мог быть в описываемые дни. А вот с эпизодом со штанами сложнее. Также, после перерыва во встречах, они к нам зашли вдвоём, и Артём сидел в камуфляжных штанах на моей кровати в средней комнате. Мама моя тоже была в комнате, и мы все говорили про рыбалку, про шмотки и про его штаны. Он похвалился полезным свойством камуфляжной расцветки: «Вы вот не видите, но на самом деле штаны у меня очень грязные». Я потом вспоминал с мамой неадекватность его хвальбы, учитывая то, на чём он в них сидел. Наверное, это было в середине лета всё-таки, когда и поездка на острова. Потому что сейчас мне было уже совсем не до болтовни про шмотки и рыбалку.
В последний день наших походов на кино мы снова пошли к нам домой, а в обед мне нужно было ехать на тренировку (ориентируясь на будущую первую смену в наступающем учебном году в школе, я на тренировки стал ездить уже во вторую смену). Пока мамы делали что-то на кухне, мне приспичило сходить в «Президент агентство» взять свеженький прайс-лист. Мы пошли с Артёмом. Пока прайс-лист печатали, мы смотрели на карманные компьютеры. Виндоус Мобайл… Это была вообще крутота, на фоне чего ещё недавно бывшие новинкой мобильные телефоны казались фуфлом. Но, как и те же мобильники, карманные компьютеры уж тем более были дорогущими. Мы пошли домой, через двор Серебряковой, на воспоминания о временах в котором уже было пофиг. Я что-то поел и поехал на тренировку. Она воспринималась уже обязаловкой.
Тем не менее в те же дни, на этой второй смене в спортзале, у меня начало развиваться компаньонство с пацаном по имени Денис. Я упоминал его только единожды до сих пор. Это компаньонство дало новое и последнее дыхание для поездок на гимнастику. Но мне хочется пройти события, ассоциирующиеся с последними днями лета и первыми днями осени, прежде чем перейти к этому Денису и компьютерной теме, с которой он, вкратце, связан.
***
У мамы прошла сделка по квартире, и приехал отец. Может, это и совпадения, но в дни маминых покупок — «Нивы» тогда, гаража, квартиры, а также в дни всяких устройств меня в школы — его обычно не было, а вот когда уже всё готово, он появлялся.
В те дни заканчивались Олимпийские игры в Греции, которые я не смотрел, и он рассказывал о выступлении Алексея Немова, после которого зрители со всех трибун протестовали много минут, пока не вынудили судей пересмотреть и повысить бал. Отец объяснял: «Греки — борцы за справедливость». У него всегда были какие-нибудь стереотипы о народах. А я, не имевший других источников информации, кроме него, и отдельно ничем этим не увлекавшийся в любом случае, на многие годы впитывал его стереотипы. Так, мордва у меня ассоциировалась с мелочизмом, бытовой неумелостью и ссорам по пустякам, американцы — со знанием, в какую одежду правильно одеваться и как в принципе жить (в отдельных домах, с мастерской и так далее), англичане — с нелеченными зубами, ну а греки теперь вот — с борьбой за справедливость. Будто всё это было уникальным у каждых и не встречалось у других.
Хоть я Олимпийские игры и не смотрел, я всё ещё продолжал тщетно тужиться, пытаясь сделать спичаг в зале, на полу, и из упора руками в подлокотники кресла, а также у меня будут ещё последние достижения в акробатике.
В те дни были и последние вечерние прогулки с мамой и отцом на набережную, традиционные для нашей семьи. Я один раз был на велосипеде, ехал чуть впереди родителей, и в том месте набережной, где внизу турники, у меня произошёл инстинктивный захват одиноко стоящей сорокакопеечной бутылки. Но я уже не возил с собой никакие пакеты, и я зажал её подмышку. Только зажал я её той рукой, которой рулил, а сильно заворачивая из‑за ленивой прогулочной езды, я вынужден был далеко выставить эту руку. Бутылка вылетела и разбилась вдребезги об асфальт, прям посреди набережной, и на виду у сидящих на скамейке. Я не знал, как себя вести, и пришлось, сгорая от позора, просто ехать дальше. А двигаясь в районе памятника Солдатам у музея, мы обсуждали моё послешкольное будущее, в котором я совсем не желал никакой учёбы. Отец говорил: «Если не пойдёшь в университет, потеряешь лучшие годы в жизни». Я понимал, о чём он говорит, и я бы, может, и не противился перспективе продолжения образования после школы… если бы туда нужно было действительно лишь «ходить». Но времена менялись, и я видел, что отец мыслил стереотипами, неуместными в современных реалиях. На первых этажах в школах появлялось всё больше плакатов о каких-то ОГЭ и ЕГЭ, и было понятно, что никакого университета не светит, если учиться как отец и как я — в смысле и не учить ничего вовсе. Отец-то, судя по рассказам и тому, каким я его знал, тоже, как и я, ничего в свои времена не учил. Вот только в сравнении с моим случаем даже у него была фора передо мной: он отслужил в армии — что, как он сам же и объяснял, давало какие-то поблажки при поступлении в вуз, — а также он, в отличие от меня, любил читать книги. Я же книги читать просто ненавидел. И теперь ещё появлялись какие-то суперстрогие экзамены. А между тем чёрной угрозой за неучёбу на фоне маячили два года ёбаной армии, которые, в отличие от отца, я воспринимал именно так — карой. А кара за неисполнение превращала неисполняемое — чем бы оно ни было, даже если оно награждало лучшими годами в жизни и реализацией самого нужного, — в рабство. Я уже объяснял это.
***
Оглавление Книги 4
Оглавление Книги 4
___Часть 54.
________________ Осень 2004. Пошёл в седьмой класс.
>>> Часть 54 текст 1. Начало учебного года и ремонта на Радищева,,, проблемы с печкой и отмычка,,, компаньонство с Денисом на гимнастике,,, компьютерная выставка.
>>> Часть 54 текст 2. Дайр Стрейтс начало,,, компьютерные загоны,,, паркурский загон,,, сальто с лестницы на землю,,, про позорные ////монгяъ \\\\и уход надежды на физическое самообладание.
>>> Часть 54 текст 3. Аутсайдерство в гимназии,,, агония с сальто и проигрыш Ерокину,,, в лес с классом и странное внимание от Юдиной,,, дёрганный Евстифеев-компьютерщик.
>>> Часть 54 текст 4. Отец-землекоп на Радищева,,, начало загона по корпусам Тэрмалтейке,,, турникмэнская агония — первые и последние солнышки,,, ////амбкм \\\\на Радищева,,, фляк Славы Сталлоне и почти конец моей гимнастики.
>>> Часть 54 текст 5. К бабе Вале,,, кошка Дулься,,, первый журнал Игромании,,,//// ояеапэрмээ ммпксфэ\\\\ на Рен-ти-ви,,, конец Радищева,,, идиллии с мамой под скрытую депрессию и начало зелёного кресла,,, ненависть к книгам,,, эМ Ти Ви-шные передачи.
>>> Часть 54 текст 6. Телефонный психоз у одноклассников,,,//// вплхйё з ёяужйигмкмрпъ кю пгквпмлк,,,\\\\ роковой урок биологии про глистов,,, предпоследняя тренировка на каникулах,,, кассеты напрокат,,, чуть не задушил Мурку.
___Часть 55.
>>> Часть 55 текст 1. Начало ноябрьской балабановщины,,, конец моей гимнастики,,, анатомическая депрессия в зелёном кресле,,, суицидальные порывы и детские представления о физиологии смерти.
>>> Часть 55 текст 2. Балабановское скитание по ноябрьскому Энгельсу,,, единождный лудоманский порыв,,, небольшой опыт плохиша на ярмарке,,, конец гимназии и "кровь" в кале.
>>> Часть 55 текст 3. Конец свиного базара в детской истории,,, уход на долгие больничные,,, Король и шут начало..
>>> Часть 55 текст 4. Аудиофильский загон и возня с колонками,,, переезд в маленькую комнату,,, тяга к постсовковым дворам с атмосферой Рамштайна,,, по мусоркам в поиске динамиков,,, встреча с тёть Леной и диск Рамштайна.
>>> Часть 55 текст 5. Валерин Дима в гости и про армию,,, безнадёжные попытки написать себе другую жизнь,,, аудиофильский загон отступает и почему,,, телевизор от дяди Серёжи,,, Барсик для Фрунзы.
>>> Часть 55 текст 6. Отец приехал на Новый год с компьютером,,, Юрий Никитин и моя растущая антисоциальность,,, поругался с родителями и//// птёфзблнв \\\\самозатворничество в маленькой комнате,,, читаю "Я живу в этом теле".
___Часть 56.
...............2005 ---------------------------------------------------
>>> Часть 56 текст 1. ////Рякывйё \\\\психологи против того,, что реально надо,,, Артёмы в гости и компьютеры,,, к тётьЛене и Великий дядя,,, даю Артёму Гэ Тэ А,,, вечера в зелёных креслах.
>>> Часть 56 текст 2. Возвращение в тридцать-третью школу,,, покупка компьютера,,, сломал палец.
>>> Часть 56 текст 3. Проблема с Виндоусом,,, отдаём компьютер Лучинкину,,, забираем компьютер,, и первые дни игр.
>>> Часть 56 текст 4. В школу в конце января,,, с пацанами в дисковой и комплекс Идиота,,, медико-бюрократический маховик поликлиники,,, красноволосая девушка-рокерша из моего подъезда и другие её типажа,,, игра Симс два и впечатление музыкой.
>>> Часть 56 текст 5. К Артёмам и забираю Гэ Тэ А,,, магия Вайс-сити,,, Малая Гавана,,, утро с Кип Филинг Фасинейшнз,,,//// няиъхванв нюпкввняюмёг ё мэхяим эляимулязё\\\\,,, шизотипические концерты в поликлинике,,, мама первый раз воет.
>>> Часть 56 текст 6. Лав Фист,,, Перси и близняшки,,, конец Вайс-сити,,, мама с Дайр-стрейтс,,, отцу дарят телефон и тема зависти к половой жизни родителей,,, обмен компьютерными играми в классе,,, с Фёдоровым на Волгу по льду.
___Часть 57.
________________Мне 12 лет.
>>> Часть 57 текст 1. Деды в гости на день рождения,,, начало этой Юли//// ояеапэрмлз \\\\и мои тирано-проверки преданности.
>>> Часть 57 текст 2. Возобновление контакта с Козловым,,, Олег Николаевич повесился,,, знакомство с Фар Край,,, на набережную с Козловым вечером.
>>> Часть 57 текст 3. Симптомы ОКР,,, блок питания сгорел,,, близняшки на ярмарке,,, ямамий тупик с этой Юлей,,, Грендельство ямамьего тупика,,, проверочность этой Юли до максимума и последний день.
>>> Часть 57 текст 4. Безумный гуманизм отца,,, рай Фар Края,,, подключаем кабельное тэ вэ,,, Аня тётьЛарисы на гимнастику и до свидания бабВале на полтора года.
>>> Часть 57 текст 5. Последняя прогулка с перегнувшим Козловым,,, стэлс-экшны,,, та Юля больше не поворачивается,,, начало бунтов в школе.
>>> Часть 57 текст 6. Скрывание ////огйосяижжэфзё \\\\от мамы,,, ОКР так и лезет,,, последняя порка от мамы,,, идиллические прогулки с мамой на рыбалку и инцидент с крючком.
___Часть 58.
>>> Часть 58 текст 1. Полноценное начало близняшек,,, первая холостая слежка,,, про неудачливого отца,, различие семей и стереотипы.
>>> Часть 58 текст 2. Девятое мая две тысячи пятого,,, про ущемлённое эго и психологов,,, драка с кучерявым ////рякывйлк \\\\на Пристани смелых,,, слёзы//// ж амлёфзблнв \\\\отчаяние,,, невозможность убить и проблема ямамьего тупика.
>>> Часть 58 текст 3. ОКР уже на всю,,, мои безграмотные в психиатрии родители,,, конец компаньонства с Фёдоровым,,, расследование по близняшкам в школе.
>>> Часть 58 текст 4. Ямамья паранойя слежек за близняшками,,, первая удачная слежка,,, паранойски помог бабке,, пока следил,,, последняя встреча с Артёмом.
>>> Часть 58 текст 5. Ненависть к школе и системе,,, дразниловка секспросвещением секс-инвалида,,, ожидание Сан-Андреас и заказ блока питания,,, слежка за близняшками в парке аттракционов и желанный кошмар.
>>> Часть 58 текст 6. Возобновление компьютера и удар три де максом по самооценке,,, предвосхищение лета с Сан-Андреас,,, прощание на лето с только что начавшимся Слепухиным.
___Часть 59.
________________Седьмой класс кончен. Лето.
>>> Часть 59 текст 1. Медиамаркеты в Саратове,, покупка Сан-Андреас и первый день игры,,, моя типология вокалистов в рок-музыке,,, Сан-андреас под музыку Зэ Келли Фэмили.
>>> Часть 59 текст 2. Конец Никиты Козлова и Сан-Андреаса,,, Хроники Риддика и последний созвон с Гужиком,,, летняя ОКР-щина,, покорность отца и упрямость мамы,,, первые наушники,,, переустанавливаю Виндоус,,, записываю аудиокассету,,, сломался монитор.
>>> Часть 59 текст 3. Подробно про ОКР-протирки,,, про мегагалоши и почему не тапки,,, отец «В рог».
>>> Часть 59 текст 4. Амели-мания и реальность с «чужими людьми»,,, просмотры детских фильмов,,, прослушивание музыки при родителях и когда один,,, последний раз на Волгу как в детстве,,, летняя слежка за близняшками,,,//// вплхйё\\\\ на стрёме.
___Часть 60.
>>> Часть 60 текст 1. Отца бесят мультики,,, отец вышел из себя,, и моя зависть к половой жизни родителей.
>>> Часть 60 текст 2. Читаю «Коллекционера» Фаулза,,, истоки мыслей про половое равенство,,, мамино «Мой уже завонял» и последняя встреча с Неспешными.
>>> Часть 60 текст 3. Идём с мамой вытрясывать долг по соседству с близняшками,,, во дворе дома близняшек,,, нашёл листовку с названиями рок групп,,, первые шаги в расследовании групп с «Врока».
>>> Часть 60 текст 4. Жёсткие ОКР-стирки и истерики,,, истерика со сном в кресле,,, рву классный журнал из гимназии,,, закидон с обоссыванием матраса,,, истерика в ванной.
___Часть 61.
________________ Осень 2005. Пошёл в восьмой класс.
>>> Часть 61 текст 1. ОКР последнего года в школе,,, перемены в классе,,, толчок в коридоре до слёз,,, слежки за близняшками после уроков,,, у калитки со Слепухиным,,, последний визит тётьЛены с Машей и мой экзистенциальный кризис.
>>> Часть 61 текст 2. Подвал с дисками у лицея,,, Астерикс и Обеликс,,, заблуждения с музыкой,,, моё антисоциальное фриковство в школе,,, специфика компаньонства с пацанским Слепухиным.
>>> Часть 61 текст 3. Пародии на поэзию Пушкина,,, подражание Бивису и Баттхеду.
>>> Часть 61 текст 4. Внешкольное безделье и про последствия,,, фестиваль по эМ Ти Ви,,, утелевизорные дни,,, передача про агрессию у подростков,,, пятое октября и уезд отца.
___Часть 62.
>>> Часть 62 текст 1. Мрачная октябрьская львакассильщина с мамой,,, походы на Фрунзу,,, покупаем монитор на время,,, бэ-эм-эксеры тинейджеры в Саратове,,, поликлиника и неврозы,,,//// жмпжл-бпгёъ\\\\ с близняшками,,, снова про психологию любовного//// ж нюжяояплнам огйою\\\\.
>>> Часть 62 текст 2. Продолжаю антисоциальность в школе,,, диск группы "Кисс" и глупые надежды на социализацию через рок-музыку,,, подлый звонок Фёдорова,,, подмышка у зеркала и питерпэнство перед мамой.
>>> Часть 62 текст 3. Деды попали в аварию,,, походы за близняшками с биноклем,,, пожизненная проблема с заходом в подъезды,,, встреча с Тюленевым,,, неприятный осадок от Серебряковых.
>>> Часть 62 текст 4. Компанейская влюблённость со Слепухиным,,, Слепухин тоже по року,,, начало поездок по музыке в Саратов,,, в университетскую библиотеку,,, ноябрьские саратовские рок-музыкальные надежды,,, в магазин электроники и разные фрустрации.
___Часть 63.
>>> Часть 63 текст 1. Дядя Серёжа и его пророчество по музыке,,, начало темы подработки расклейщиком,,, фантазии о реальном на велосипеде,,, второй вариант подработки,,, расклеиваю до обморожения,,, злой конец меня как расклейщика.
>>> Часть 63 текст 2. Айрон мэйден и ноябрьские надежды на социализацию через рок-музыку,,, большой Медиамаркет на Кирова,,, покупка Мегадэт.
>>> Часть 63 текст 3. Диски от Слепухина,,, признаёмся//// «чиьфэк»,, \\\\и про грендельство.
>>> Часть 63 текст 4. ////Эляпмлёхдоизв лрхдкжю п мжрщинж,,, лэкя сбёвдию орньи,,, бонфиз а оодблдж йлкмэрд,,, ояеапэрмшг бонфиз п мюкщфдй б ннмг,,, ммгшрнджбэлзв свкъ ояеапэря. \\\\
>>> Часть 63 текст 5. Погружаюсь в Мегадэт,,, последние воспоминания о компанейской влюблённости со Слепухиным,,, конец года с играми,,, депрессивная линия мамы и её решение гнить,, зато жить.
___Часть 64.
...............2006---------------------------------------------------
>>> Часть 64 текст 1. Рай эскапизма играми и музыкой,,, первые мысли о композиторстве,,, мелочные эпизоды в школе,,, загон по Ламборджини и солнечной Америке восьмидесятых.
>>> Часть 64 текст 2. Поездки в Медиамаркеты и про мамины предпочтения,,, Лед Зеппелин на кухне,,, львакассильщина на кухне,,, формалиновая каша.
>>> Часть 64 текст 3. Улица Чапаева и кафе «Улей»,,, диски Дайр Стрейтс и про иллюзию старпёрской гавани,,, Слепухин — не единомышленник,,, в школе запускают утилизацию по психушке,,, не маменькин сынок,, а в ямамьем тупике,,, вызывают к психологу.
>>> Часть 64 текст 4. ////Агмёряиъмшг подямвё\\\\,,, эскапизм с Халф-Лайф Два,,, игра «зэ Мувиз»,,,//// птёфзбляь \\\\истерика с молотком,,, истерика со столом на кухне и про бабские сценические уловки.
>>> Часть 64 текст 5. К психиатру в поликлинике,,, психологический перегруз под Лэди Райтер,,, иллюзия друзей и бред единства,,, мамина паника из-за постановки на учёт в психушке,,, инструктаж перед комиссией,,, в энгельсскую психушку.
___Часть 65.
________________Мне 13 лет.
>>> Часть 65 текст 1. Надавил маме на больное,,, с психучёта сняли,, но уже обречён,,, покупаем диск Антология Гэ Тэ А,,, покупаем модем для интернета,,, компьютерный мастер на дом.
>>> Часть 65 текст 2. Первый выход в ////гяякщи \\\\интернет,,, список песен с Врока,,, разочарования в тематике песен,,, покупаю Слэйер и нахожу главную песню,,, фрирайд под Мегадэт и зависть к Мастейну.
>>> Часть 65 текст 3. Подход к «Зэ Элдер Скроллз» через икс-бокс,,, эпизод «обломись соскоб»,,, освобождение по неврологии,,, покупаю «Обливион» и первый день игры,,, возвращение из поликлиники к игре.
>>> Часть 65 текст 4. Первый полноценный день с «Обливион»,,, гостиницы по пути,,, Коррол,,, Кватч,,, ассоциации с вещами из детства,,, конанский концепт,,, попытки и разочарование найти ещё такие игры.
>>> Часть 65 текст 5. Ложусь на дневной стационар в неврологическую больницу,,, никто не видит невроз,,, психологша и моё чувство,, что живу умнее работорабов,,, блаженное время ещё нежелания композиторствовать.
___Часть 66.
>>> Часть 66 текст 1. Редкие визиты в школу и забвение близняшек,,, велосипедный день с пацанами класса.
>>> Часть 66 текст 2. Начало велосипедной темы,,, поездка на Третью дачную,,, классификация велосипедов,,, поездка на площадь и самоуверенные тинейджеры,,, просмотр «Девятой роты» у дедов.
>>> Часть 66 текст 3. Поездка в «Триал-спорт»,,, самонеуверенный выбор велосипеда и покупка.
>>> Часть 66 текст 4. Перегон велосипеда в Энгельс,,, мимо саратовской площади,,, мост и прокол колеса,,, возня с велосипедом дома почти до истерики.
>>> Часть 66 текст 5. Первая катка и позорный перелом руки,,, последняя поездка в Спортмастер и про велотуры в Европу,,, доламывание руки и гипс,,, эскапизм Обливионом и про будущий разлад с другими эскапистами.
>>> Часть 66 текст 6. В дисковой магазин и кровавый концерт Слэйера,,, Дайр Стрейтс на фоне метала,,, предпоследняя встреча со Слепухиным,,, конец моей учёбы в школах.
___Часть 67.
________________Восьмой класс кончен. Лето.
>>> Часть 67 текст 1. Ненависть к школе и коллективам из-за нарциссизма,,, летнее ОКР и похоронофобия,,, день рождения и конец Слепухина.
>>> Часть 67 текст 2. Группа «Антракс»,,, три летние поездки на новом велосипеде.
>>> Часть 67 текст 3. Подвальчик на Тельмана и толстяк продавец,,, хэви-метал покупки,,, постригся налысо,,, похороны у подъезда.
>>> Часть 67 текст 4. Фильмы в игре «Зэ Мувиз»,,, пропитка Слэйером и стереотипы,,, ночные посиделки за компьютером в темноте,,, ссу на пол,,,//// вплхт а зоняюсё р кяйми\\\\.
>>> Часть 67 текст 5. Основное начало интернета,,, сайты о маутинбайкинге,,, первое общение в интернете и «нарциссический прострел».
___Часть 68.
>>> Часть 68 текст 1. Модификации для ГТА,,, свой остров в Вайс-Сити,,, Чёрный альбом Металлики,,, первые вылазки//// ля нннлноюипщ ё онм огйомулязы\\\\.
>>> Часть 68 текст 2. Металлибрари и Металлэнд,,, начало командного модостроения для ГТА,,, начало финального месяца в Льве Кассиле,,, показы квартиры покупателям,,, квартиры и перспективы после продажи.
>>> Часть 68 текст 3. Первая поэзия и про стыд за амбиции,,, шесть августовских стихов,,, заслушивание Мегадэт до дыр.
>>> Часть 68 текст 4. Пик занятости командным модостроением для ГТА,,, сохранившиеся сообщения на память.
>>> Часть 68 текст 5. Финал Львы Кассили,,, возвращение отца,,, сборы вещей под Айрон Мэйден,,, распределение и перенос мебели,,, выезд в Саратов.
___Часть 69.
>>> Часть 69 текст 1. Приезд в Заводской на девятый,,, поход в местный Медиамаркет,,, Ганс н Розес,,, история с пианино на Льве Кассиле,,, про отца.
________________Осень 2006.
>>> Часть 69 текст 2. Просиживаю в квартире и мелкие эпизоды,,, никакой школы,,, выходные с родителями в квартире,,, суисайдал тенденсиз с изучением английского.
>>> Часть 69 текст 3. На Казачьей по дисковым магазинам с мамой,,, интерес к дэт-металу,,, фанатизм по Мегадэт,,, сижу с гитарой и сочиняю первый рифф,,, депрессия отсутствия перспектив.
>>> Часть 69 текст 4. О-Кэ-эР-истерики на девятом этаже и система штрафов,,, новая квартира задерживается,,, поездка на Фрунзу и особенность снижения О-Кэ-эР заморочек,, когда в гостях.
>>> Часть 69 текст 5. Отец начал сердечные спектакли,,, покупаю группу Васп,,,//// юмэйыкщд вплхйё \\\\и расход воды,,, смотрю Мегадэт опять,,, клипы Милен Фармер и про осенние фригийские ассоциации.
>>> Часть 69 текст 6. Впервые узнаю о блэк-метале и других второэшелонных поджанрах,,, увлечение «готикой»,,, Аматори и связанные темы,,, Мэрлин Мэнсон,,, выдумываю мрачно-развратный концепт с элементами готики для своего проекта и такой же видеоклип.
>>> Часть 69 текст 7. Закулисные интриги девятиэтажных,,, уезд в Наташину квартиру в Энгельс на дяде Валере.
___Часть 70.
>>> Часть 70 текст 1. Приезд в Наташину квартиру,,, психология похоронофобии,,, паническая атака по теме похорон.
>>> Часть 70 текст 2. День в Наташиной квартире,,, загон по бациллам,,, отец приносит кассеты с роком,,, вечернее путешествие в туалет на набережную.
>>> Часть 70 текст 3. Поездка в Саратов за Мотлей Крю,,, отец на балконе,,, знакомство с Пинк Флойдом и про ненависть к ним позже от одиночества.
>>> Часть 70 текст 4. Тринадцатое октября — едем в психушку на Иване на томографию.
>>> Часть 70 текст 5. Алтынка,,, заходим в корпуса на территории,,, заходим в какой-то корпус на горе и меня проводят внутрь.
>>> Часть 70 текст 6. Внутри отделения,,, спящие и буйные дети-инвалиды,,, интуитивный панический тремор.
>>> Часть 70 текст 7. Иду к врачу на беседу,,, обратно в комнату к детям,,, обед,,, темнеет,,, на томографию надежды уже нет,,, ужин и передачки.
>>> Часть 70 текст 8. Оцепенение и чувство брошенности,,, перебор догадок и оправданий в отчаянии,,, всех ведут в палаты,,, конец дня в рыдании.
>>> Часть 70 текст 9. Подъём,,, истерика у лестницы,,, приехала мама и снова истерика.
>>> Часть 70 текст 10. Объяснения всяких нюансов,,, заболеваю,,, подавляющее действие нейролептиков на эмоции,,, договариваемся меня забрать во вторник.
___Часть 71.
>>> Часть 71 текст 1. Возвращение с Алтынки,,, сон и забвение акробатических амбиций,,, комплекс криворукого пользователя техники,,, страх карательной психушкой,,, губительное лечение,,, эскапистский солипсизм.
>>> Часть 71 текст 2. Осенний Айрон Мэйден и их новый альбом,,, покупаем три кассеты: Ганс н розес,, Антракс и Васп,,, эскапизм ассоциациями с прошлым,,, едем в Саратов в интернет кафе.
>>> Часть 71 текст 3. Купаюсь с истериками опять,,, пугающие боговерческие закидоны у мамы и суицидная истерика,,, последний визит в тридцать третью,,, молчанка мамы,,, прощай-школьный жест рваньём учебников.
>>> Часть 71 текст 4. Металлика,, Хэтфилд и жених Саша с носом,, приближение съезда из этой квартиры и про ремонт в новой,,, хождение по музыкальным магазинам и воображение социализации,,, мама на свидании,,, ////бгпщкнящд \\\\группы,,, ночуем втроём с отцом перед переездом.
___Часть 72.
>>> Часть 72 текст 1. Перевозка вещей на Зелёный переулок,,, рок-подвальчик и там аудиокассеты с металом,,, покупка кассетного плеера,,, покупаю Асфикс, Хроминг роуз и Бэтори.
>>> Часть 72 текст 2. Впервые слушаю музыку на улице,,, про Хроминг роуз,,, на набережной с кассетами и родителями,,, идём к дедам.
>>> Часть 72 текст 3. Пришли на Фрунзу к дедам,,, про отречение от тела,,, про Асфикс,,, ужин за столом,,, начало Бэтори и ассоциации, гипнагогическое прослушивание альбома «Блад он айс».
>>> Часть 72 текст 4. Новембер морнинг,,, выезжаем с Фрунзы в центр,,, беру кассету с Вроком,,, выезжаем в Саратов.
>>> Часть 72 текст 5. Отдаём ключи Наташе и про работу моих родителей,,, в большой Медиамаркет,,, в интернет-кафе читаю про Бэтори,,, не готика,, а викинг-метал,,, Нордлэнды на Вольской,,, кульминация ноябрьско-металхэдских надежд и иллюзий.
>>> Часть 72 текст 6. В Энгельс и покупаю Дэт «Лепрози»,,, к дедам и кончаются батарейки,,, Девятая рота и новый уровень питерпэнства,,, нэ-кэ-тэ-эс-эм-сцена в фильме,,, бабКлавины истории про бомбёжки.
___Часть 73.
>>> Часть 73 текст 1. Еду с утра в центр и к отцу в музей,,, в кабинет к отцу и в сортир,,, новая серая сумка.
>>> Часть 73 текст 2. В кабинете и разное про отцовскую работу,,, про отцовский творческий стиль,,, япапий нюанс.
>>> Часть 73 текст 3. Иду покупаю Дарк Транквиллити,,, про дурацкую музыку и неадекватность орущего вокала в метал-группах.
>>> Часть 73 текст 4. В другое крыло музея и про разное там,,, фотографируемся в залах древности,,, идём к дедам,,, с Бэтори у батареи и почему она — не метал-группа,,, увлечение в незнании и «аутизме».
>>> Часть 73 текст 5. В центр с отцом,,, бизнес идея с картами,, а по сути союз двух одиночеств,,, конец последнего выходного дня.
>>> Часть 73 текст 6. Выезжаем с Фрунзы с мамой,,, ищем маршрутку на Алтынку и ругаемся,,, про ненависть к системе и разное другое,,, разговор мамы с бабВалей на Алтынке у пруда,,, остаюсь с девятиэтажными.
___Часть 74.
>>> Часть 74 текст 1. Возвращение на девятый,,, распаковка компьютера,,, местная ежевечерняя рутина,,, о пройденности пика важности моей автобиографии.
>>> Часть 74 текст 2. В музей к отцу,,, о Сане Крыловом,,, семь минут с Алиной с бабВалиной дачи,,, Дан Свано,,, Готика три.
>>> Часть 74 текст 3. Север — новая любимая эстетика,,, дома о моих и отцовских вкусах,,, группа Мельница,,, начало фрустрации понимания недосягаемости Европы,,, кельтский фолк и Ричи Блэкмор.
>>> Часть 74 текст 4. В музее пишу героик-текст,,, про эталон отцовства,,, покупаю дискографию Бэтори,,, Эмперор,,, музыкантские магазины Саратова,,, открываю Горбушку,,, соединение с интернетом.
>>> Часть 74 текст 5. Поганый паган-метал,,, интернет-знакомство с москвичём,,, узнаю что Куортон уже умер,,, Блэкморс Найт,,, первый контакт с аудио-программой Сонар четыре.
___Часть 75.
>>> Часть 75 текст 1. Первая интернет-влюблённость — готесса Неанта,,, о музыкальных вкусах Неанты и вообще,,, снова про диски,,, рисунок готического города,,,//// ояеапэрмшг \\\\готессы на кладбищах.
>>> Часть 75 текст 2. Неделя до психушки и занятия дома,,, записываю позорные тексты песен на микрофон.
>>> Часть 75 текст 3. Думы о Неанте и рассказ «Дэт-ушка»,,, разная мелочёвка связанная с «Блад он айс»,,, ездили в психушку, сомнение что не пил таблетки,,, сплю до вечера и тётьЛарисина Аня в гостях.
>>> Часть 75 текст 4. На Горбушку за «Эмперор» и «Ин флэймз»,,, написал Неанте и нарциссический//// жмугкщпйёз\\\\ ад.
>>> Часть 75 текст 5. Еду один в центр и покупаю Тристанию и ещё Васп в понуром чмошничестве,,, про отцовский розовый мир,,, покупаем ди-ви-ди ром,,, Мунсорроу и Финляндия,,, конец ноября две тысячи шесть.
___Часть 76.
>>> Часть 76 текст 1. Восстановление причин истерики двадцать седьмого ноября,,, увозят в смирительной рубашке,,, привозят на Алтынку.
>>> Часть 76 текст 2. Фоновая ненависть к психиатрии,,, мама не узнала,,, свидания с девятиэтажными.
>>> Часть 76 текст 3. Немного про детей и Мамьяка,,, вызовы ко врачу по утрам,,, воспоминания о препаратах.
>>> Часть 76 текст 4. Непрекращающаяся боль в груди целый день,,, про разную боль разных часов,,, радио и сон в безагентной позе,,, освобождение после двух недель.
>>> Часть 76 текст 5. На гражданке,,, второе освобождение,,, об овощном состоянии,,, незнание о чём делать тексты и позорная псевдофилософщина.
>>> Часть 76 текст 6. Купили акустическую гитару,,, мелкие эпизоды дома,,, музыка этих дней,,,//// нннлттю\\\\.
>>> Часть 76 текст 7. Саратовский форум и форум Саррок,,, ненавистные воспоминания о форумной жизни,,, несостоявшийся поход с отцом на концерт,,, походы на уколы к тёте Марине.
>>> Часть 76 текст 8. Первые три месяца две тысячи седьмого.
--------------------------
--------------------------
*
*
*
*
*
*
*
*
*
.:.
___Часть 54.
___Часть 54.
.::.
________________ Осень 2004. Пошёл в седьмой класс.
.:::.
>>> Часть 54 текст 1. Начало учебного года и ремонта на Радищева,,, проблемы с печкой и отмычка,,, компаньонство с Денисом на гимнастике,,, компьютерная выставка.
.::::.
Как же меня задолбало писать эту детскую автобиографию, в которой из-за ежегодной однообразности я не могу гарантировать хронологической точности некоторых событий. Вот, например, эта школьная ярмарка в начале года. Она вполне могла быть в прошлом году. Вставляю её в этот лишь потому что в памяти тем моментам сопутствует ощущение себя уже местным.
В первый же учебный день, может, вместо первых уроков, на территории малого заднего двора, где когда-то я поимел пару минут счастья неформального контакта с моей тогда возлюбленной Машей Ермаковой, была организована барахольного типа суета, и школьники с родителями разложили на земле учебники за прошлые годы, которые могли купить ученики младших классов. По какой-то причине к моему ассортименту подходила Катя Ильина с её родителями, и они зачем-то размышляли над лежавшими у меня учебниками. Может, у неё был младший брат или сестра. Мне с ней друг до друга было уже совсем всё равно.
Какие изменения в предметах были в этом классе — почти совсем не запомнилось. По-моему, разделилась на геометрию и алгебру математика. Может даже добавилась физика и химия. Меня это всё не интересовало, и я не учил все эти новые предметы, а контроль со стороны мамы в них почти отсутствовал. Помню, что появилось какое-то О Бэ Жэ, и мои родители предупреждали, что рано или поздно мы посидим за партами в противогазах. Отец, в тему этих тяготеющих к военщине вещей, продолжал рассказывать истории из армии: как их гоняли на марш-броски и всё такое. Верхом проверки на крепкость, отец рассказывал, было залечь в траншею, не пересрать от проедущего над тобой танка, а потом сдёрнуть чеку с гранаты и кинуть в этот танк. Он говорил, что он это делал.
Траншеи, да и противогазы тоже, отец в то время не мог не вспоминать ещё и по другой причине. Он взялся налаживать коммуникации в нашей конуре на Радищева, куда мы с мамой в первый же учебный день и пошли. Некогда, как я рассказывал, о том, чтобы чинить купленное мамой гнильё, он не хотел даже и думать. Но сейчас на него будто нашло такое же воодушевление, как и на меня в те дни, чувство перезагрузки. Либо же дело было в том, что, в отличие от прошлых вариантов, которые мы рассматривали и которые отец особенно ненавидел, мы купили именно отдельную квартиру, да ещё и с отдельным входом. Вода и газ, как ни странно, там были, но была проблема с канализацией. Из-за этого, о том, чтобы там жить, не было и речи.
Если спросить маму, причину, почему это так отец загорелся нам там помочь, она видела ещё в другом. Квартира хоть и была оформлена на маму, и отец к ней никакого отношения не имел, но тем не менее это была отдельная квартира, и вроде бы я мог быть там прописан — ну, а иначе зачем мама её купила, руководству гимназии же нужна была прописка, а не бумажка о собственности и рассказ, что мы тут живём, — а это, в свою очередь, могло когда-нибудь открыть возможность каких-то прав на неё и второму родителю — то есть ему. Когда началась эта квартира, бабВаля была тут как тут. И то есть мама бы сказала, что такой запал помощи был создан не столько отцом, которому самому по себе ничего никогда было не надо, а хлопочущей ради него бабВалей. В эти же первые дни сентября бабВаля там ещё обрызгивала стены водой — освящала.
В общем, отец начал возиться в этой квартире по вечерам после работы — я ещё к этому вернусь.
На второй или третий учебный день я пришёл на квартиру после уроков, поел бутербродов от мамы, и мы там сидели: мне в Энгельс возвращаться смысла не было всё равно, и скоро надо было ехать на тренировку. Между тем мама заводилась по теме, с которой она была паникёршей всю жизнь, сколько её помню: тепло ли в квартире, топит ли печка. Мы сидели на той маленькой кухоньке, и она раз за разом прислоняла ладонь к разным местам полукруглого корпуса этой твари. Она нихера не грелась. Огонь горел, и всё как надо, и было совершенно непонятно, почему печка не нагревалась.
Прислонившись к ней рукой, мама стояла в молчаливом отчаянии. Ну понятно: тут даже не столько деньги, сколько просто значит облом всей авантюры и смысла этой квартиры. Всё-таки если тут нельзя обосноваться для жизни, то мои двухразовые поездки в Саратов из Энгельса мы всё равно не осилим. Я понимал ситуацию и настроения, но не мог ничего поделать и коротал время на крыльце и во дворе перед квартирой.
Я в начале прошедшего лета упомянул о том, что имел желания что-то своровать. Вот сейчас, когда в бутылочничестве и подларёчничестве я разочаровался, а деньги продолжали быть нужны, несколько следующих месяцев во мне будет развиваться тема выгодоискательного преступничества. Конкретно в эти дни я увлёкся темой отмычек. Сидя на крыльце, я крутил в пальцах канцелярскую скрепку, и я её разогнул и распрямил, согнув только самый кончик, и, пока мама там стояла у печки, задумал залезть этой скрепкой в замок открытой двери и каким-то образом повернуть цилиндр. Она тут же застряла в замке. Мама там была и так на нервах, и тут я её позвал и показал, что ещё и эта херня. Мы там начали тянуть. А нам надо было уходить по своим делам. Мама там была в сильной панике. Сразу создалась очень близкая к львакассильщине атмосфера — и впервые так далеко от самой Львы Кассиля, непривычно.
Мама ждала дядю Серёжу — им надо было по делам. Он, когда приехал, прошёл во двор и дёрнул за ёбаную скрепку. Она ему рассекла палец до крови, но вышла. Так я побыл и взломщиком замков.
***
На тренировках стало происходить то, что я начал включаться в разговоры пацанов. Я срабатывал на Гэ Тэ А и тему компьютерного железа, хотя вторая обсуждалась редко: у всех компьютеры уже давно были собраны и использовались. Эти разговоры происходили в течение батутного начала тренировки, когда мы сидели на скамейке, пока кто-то прыгает. Постепенно тот пацан Денис стал всё больше поворачиваться в мою сторону. Ему было как мне, он был толстокостный, тёмноволосый бычок, давно делал всякие фляки и сальто назад с места, понемногу круги на грибке и, кажется, обороты в накладках без тренчиков с тренером. Всегда в каких-то баскетбольных майке и шортах. Он был экстравертный, беззлобный и приколистый. Как-то тренер рассказал об американской правовой строгости и что там могут запретить одному человеку приближаться к другому. Денис прицепился к этому и шутил с рядомстоящими: «Я тебя засужу». Он манерами тяготел к тому Саше Емельянову, с кем у меня было компаньонство в конце моего детсада. Был эпизод, похожий на эпизод с Емельяновым и нерусским пацаном в Анапе. Мы с Денисом ошивались в районе тренировочных колец недалеко от выхода из зала, и на этих кольцах занимался Мефистофель. Последний, как к тому моменту выяснилось, был сильным матершинником и средней злобности мстительным. Денис начал дразнить его какой-то то ли шуткой, то ли загадкой: «Летит птица и матерится…». Мефистофель бесился и то и дело слезал с колец, чтобы пнуть Дениса ногой, который был крупнее его. На перекладине, в тренчиках, Денис крутил обороты сам. Всё правильно, назад, с прямыми ногами. Я же так и не мог сделать сам ничего, кроме ненужных оборотов вперёд, с кривыми ногами, и у меня ещё всё чаще побаливала поясница — будто простреливала. Пока Денис крутил обороты, я как-то стоял и общался с пацаном Максимом, который был старше меня года на два, — это вот единожды. Он обороты тоже крутил, причём, вроде бы, и в накладках уже. Ну и фляки он, естественно, делал, и двойные сальто с батута. Он рассказал, что он занимался всего два года и вот, мол, чего уже успел достичь. Это на мгновение вернуло меня на землю из компьютерного забытия. А так, мы обсуждали с Денисом Гэ Тэ А и уже и другие игры всё время, и мне это стало важнее тренировок. Мой собеседник, как всегда, был гидом.
Тема компьютеров, казалось, наседала повсюду. В самом Дворце спорта, в большом зале — зале лёгкой атлетики — периодически проходили выставки. Казалось, чаще всего они были связаны с аграрной техникой: стоящие на площадке перед Дворцом спорта комбайнеры были регулярным делом, а в зале атлетики, соответственно, в такие дни были всякие стенды и куча людей в пиджаках с бейджами. Но в эти дни, в сентябре, всё ещё по-летнему тёплые и сухие, там была выставка по компьютерной теме. Я сначала не решался туда зайти, но на одной тренировке мы с Денисом спускались в медпункт перевязать мозоли, и мы с ним заглянули туда, и это морально проторило для меня путь туда и в одиночку. Я специально запланировал и пошёл после тренировки в тот зал. Там были компьютеры с Нвидиа Джифорс, в которых я разбирался всё лучше. Куча мониторов с три дэ графикой. Игровые компьютеры с джойстиками, где можно было попробовать, и пацаны, в духе того, что был у Шмыркевичей, там играли. Я набрал каких-то рекламных бумажек и вскоре вышел.
Вечерний Саратов, суета на остановках, повсюду ларьки с дисками и компьютерные магазины через квартал. Всё больше людей с мобильниками, наиболее крутые из которых как-то можно было подключать к компьютеру. Компьютеры были, конечно же, не только про Гэ Тэ А, эскапизм и отделение от социума, но и наоборот — тем, с чем быть частью социума, объединяющей темой, с которой люди двигались в будущее. И я тоже, пока ещё, хотел в будущее.
***
.:::.
>>> Часть 54 текст 2. Дайр Стрейтс начало,,, компьютерные загоны,,, паркурский загон,,, сальто с лестницы на землю,,, про позорные проёбы и уход надежды на физическое самообладание.
.::::.
В один из тех дней дома произошло другое важное в моей жизни событие. Это было днём, я был один, и мама пришла с дядей Серёжей. Они привезли Ди-Ви-Ди плеер. Я уже и сам разбирался в проводах, поэтому не пришлось ждать полтора года, как когда-то с видиком и камерой, и у нас всё заработало сразу. Ди-Ви-Ди дисков у нас никаких не было, поэтому вместе с плеером они привезли и первый диск. Это было нечто известное и маме, и дяде Серёже. Концерт Дайр Стрейтс — «Он зе найт». Дядя Серёжа его уже смотрел. Поскольку это была музыка, мы перенесли к телевизору и Кенвуд, и я уже знал, как подключить через тюльпановый шнур.
Они включили. Там было то долгое вступление перед первой песней. Судя по виду концертного комплекса, мы заключили, что концерт — в Колизее. Фронтмен группы — Марк Кнофлер (так мы его произносили всегда, но я буду всё-таки писать правильно) — был немного похож на дядю Серёжу, и позже, когда мама часто включала смотреть, как казалось, не только ради музыки, но и чтобы посмотреть на МаркНопфлера, я удивлялся, как ревнивец дядя Серёжа мог ей такое подарить.
Ну а дальше, когда группа заиграла, это была впервые «настоящая» музыка у нас дома. Нечто, что, в отличие даже от Террариума Гребенщикова и радио в моём Гэ Тэ А, которые были песнями, было именно про музыку и музыкальное мастерство.
Только тогда меня не сильно впечатляло. Как гитарист — да: с тем его быстрым соло в первой песне я МаркНопфлера сразу посчитал в высшей степени виртуозом. А насчёт музыки... Она, конечно, была вся идеальная, и уже вскоре я подцепил и стал напевать все мелодии. Но мне казалось, что такая группа — одна из множества. Тем более какая-то неизвестная. Мне она никогда не попадалась на глаза, когда я смотрел на корешки музыкальных кассет и дисков. Везде были какие-то Лед Зеппелин, Пинк Флойд, про которых я уже подозревал, что это какой-то рок, и вот они-то, я думал, ещё лучше, чем какой-то Дайр Стрейтс с этим скромным полу-поющим-полу-говорящим МаркНопфлером. Я просто ещё не слушал всех тех Лед Зеппелинов и Пинк Флойдов.
Дядя Серёжа, оставив ещё пару кассет и какой-то незаинтересовавший меня Ди-Ви-Ди диск, уехал. Дайр Стрейтс так и продолжил играть.
Вечером пришёл отец, и он был рад появлению Ди-Ви-Ди и Дайр Стрейтса не меньше мамы. Оказалось, одна из их песен играла на их свадьбе. Это сделало Дайр Стрейтс вообще нашей главной «семейной» группой. Ужинали вечером мы за журнальным столиком, как на Новый год, и в телевизоре всё так и играл концерт. Отец говорил: «Ты посмотри, сколько людей пришли на их концерт. И где выступают! В Колизее! Ты вдумайся». На самом деле тот концерт — на какой-то другой арене, просто фасад как у Колизея.
Ввиду всех вот таких объединяющих элементов — этого диска, происходящего ремонта в конуре на Радищева — это были снова дни «четверной» (включая Мурку) львакассильной идиллии, внутрисемейной атмосферы в духе времён походов на пляж в раннем детстве, поездок на «Ниве» в грибной лес.
На выходных, к вечеру, когда в Энгельсе уже фиг чего будет открыто, у нас была вспышка надежды реанимировать старый системный блок, и мы прошлись с отцом по компьютерным магазинам. Работал только маленький компьютерный отдел в магазине «Мелодия» на Льва Кассиля и Горького. Мы принесли туда системник на диагностику. Надо было оставить на один день.
Я уже частенько заходил в этот отдел, брал прайс-листы и рассматривал диски на крутящемся стенде. Из программ меня интересовал Три Дэ Макс. Дядя Серёжа рассказывал, что это очень серьёзная программа, для профессионалов. Всякие мультики типа «В поисках Немо» делали в ней, как я понимал, ну а также все игры.
А из игр меня привлекала какая-то странная игра Фар край. Я смотрел на этот диск и перечитывал описание и системные требования каждый раз, когда туда заходил. На обложке был брутальный мужик с автоматом в тропической солнечной голубой лагуне. Это было, собственно, как одноимённый фильм, а ещё как в детстве на дезодорантах у бабы Вали в ванной, где были тропические острова. Как в рекламе «Баунти». А также как в «Последнем герое». Это было прям моё: зелёный, синий и цвет песка. Я ненавидел темноту и тусклость, если только не с неоновыми огнями Вайс-Сити. Но я пока не представлял, что это за Фар край на деле, и меня останавливало упоминание каких-то там монстров.
Мы пришли за системным блоком на следующий день. Мастер сказал, что это Первый пентиум — даже хуже, чем издыхающий Второй пентиум у отца — и нет смысла его чинить.
***
Несколько раз в начале осени я встречался то ли с Артёмом, то ли с Козловым, то ли с обоими попеременно, и мы ходили по уже тихому парку. Заходили в тир, подбирали там пульки и стреляли. Прямо перед тиром были кирпично-бетонные альковы-скамейки, на которых никто никогда не сидел, потому что на них почему-то не положили деревянных сидушек. Я, весь пока ещё на дофамине приближающегося подросткового возраста, в котором я видел себя физически уверенным любимцем женщин, во всю увлекался паркуром. Я так и не узнаю в то время, что это так называлось. Пока мои компаньоны бродили где-то рядом, я всё никак не мог уняться с прыжками по спинкам этих кирпичных скамеек. Я там прыгал и так и сяк, но я ничего там вообще не делал, чего не сделал бы любой пацан, у кого пятёрка по физкультуре. Любой самый простой именно паркурский прыжок, не говоря о сальто, на тамошних поверхностях грозил параличом и сраньём в утку всю жизнь.
В какой-то день я ходил к Козлову и, после игры в его «Мафию», а также теперь ещё какую-то военную стрелялку, где надо было стрелять в фашистов в каком-то тёмном замке — что меня совсем не интересовало, — мы выходили в его двор и лазили по гаражам. В энгельсских дворах до сих пор была атмосфера девяностых.
А потом мы слонялись по городу с Артёмом, и мы дошли до тридцать третьей школы. Там я снова делал ерунду на брусьях, но ещё там была эта лесенка в форме волны, и её нижняя часть была на уровне пояса, и я решил сделать с неё сальто вперёд, как летом на пляже с той лесенки. Тут внизу была просто жёсткая земля и трава. Артём бродил где-то рядом, а я всё стоял и долго не мог решиться. Если не докрутишь — грохнешься на спину с полутора метров и все оставшиеся восемьдесят девять лет пролежишь. А если перекрутишь, то прилетишь на голову и шею, и тогда, наверное, просто всё. Но я ебанулся и прыгнул. Я приземлился, как помню, идеально, в полный рост. Я сразу залез и сделал ещё раз, а потом ещё. Но вот, наверное, на третий раз произошло именно то, чего я и боялся: как-то соскользнул в момент толчка подошвами, вращения почти не было — и я приземлился прямо на жопу с полутора метров. К моему удивлению, ноги у меня не отнялись, но я понимал, что мне просто повезло, что не на копчик и не на спину.
А в другой день, как и год назад, мы с мамой пошли сюда вечером к тёте Лене, которая, как обычно, была тут ночным сторожем. Но не слишком поздно, а где-то часов семь. И пока мама осталась с ней, я снова вышел во двор. Они вдвоём прошли по коридору пустой школы к окну, ближнему к этой спортивной площадке, чтобы, пока болтают, смотреть, как я тут прыгаю. Я снова делал эти сальто. Обходилось без падений, но не мог же я тогда как-то иначе не опозориться. И вот, когда в очередной раз мне нужно было пролезть под этой лесенкой на другую сторону, я попытался сделать это ловким джеки-чанским путём, с небольшим прыжком, и вот на этом прыжке я нехило долбанулся об лесенку лбом. Кое-как я повёл себя, будто ничего не было, чтобы избежать позора перед стоящими у окна мамами. Удар был такой же нелепый, как когда двухлетние дети ударяются лбом обо что-то прямо перед ними. Меня уже чуть ли не до слёз бесило, что я так стараюсь, два года ебался с этой гимнастикой, но ебучий позор, все эти нелепые проёбы уровня двухлетних детей ходят за мной как по пятам. Я никогда не видел у объектов моей зависти — тех солидных пацанов, типа треугольного армянина и прочих — таких нелепых проёбов. Блять, как же я себя бесил.
Мамы позже ушли, а я продолжал страдать хернёй на той площадке. Уже темнело, да и вообще было пасмурно, поэтому людей на территории школы почти не было. Но, тем не менее, территория была проходная, и иногда вдоль беговой дорожки вокруг футбольного поля кто-то шёл. Я снова продолжал делать сальто, и особенно старался делать их тогда, когда кто-то проходил наиболее близко. Якобы я не специально, якобы просто так совпадает. И вот был совсем придурошный момент: издалека шла пара, а я уже задолбался делать сальто, но надо было сделать и для них, и пока они шли — а они шли медленно — я минуты полторы–две стоял на краю этой лестницы с поднятыми руками в подготовке к прыжку. Я ещё оборачивался на них несколько раз, и они видели. Когда они дошли, я наконец сделал это сальто. Парень, видимо, понял, что я ждал их, чтобы похвастаться, и он, чтоб хоть как-то отреагировать, будто бы он тоже спортсмен и ценитель корректных манер, сказал: «Ну вот, приземлился, и зафиксируй приземление», — и показал прилежную ровную стойку приземлившегося из прыжка гимнаста.
Всё это была уже агония. Никакого чувства «мастера себя» мне эти позорные достижения не давали, и никаким призом тут и не пахло. Приз через физическую состоятельность требовал совсем другого уровня. Я, будучи Кузикяном-Джекичаном, пришёл бы сюда летом, когда тут ошивались компании подростков, и начал бы скромно тренироваться, без всяких сальто. Ублюдки подошли бы ко мне, доебались, и я, делая теперь уже все сальто, какие надо, раскидал бы их на виду у их компаньонш. Поджав хвост, они бы съебались, а девочки подошли бы ко мне, мы бы разговорились и стали знакомыми. Я бы, как всегда, моментально влюбился в какую-то из них и стал приходить сюда каждый вечер, и мы бы контактировали. Может, она бы тоже захотела освоить какие-то трюки, и я бы страховал. Первый телесный контакт. А месяца через два она бы не хотела идти домой, а моя мама как раз была бы с ночёвкой на какой-то турбазе, и мы пошли бы ко мне, и было бы всё как во второй части клипа «Всё, что тебя касается» группы «Звери». Так должно было быть, и было ясно, что не будет.
***
.:::.
>>> Часть 54 текст 3. Аутсайдерство в гимназии,,, агония с сальто и проигрыш Ерокину,,, в лес с классом и странное внимание от Юдиной,,, дёрганный Евстифеев-компьютерщик.
.::::.
Ничего не рассказываю про школу. Там ничего и не было. Я больше не общался с Гужиком. Ни с кем я уже не общался. Мелочные диалоги только. Там все ополоумели с этими мобильными телефонами — только и пялились в их маленькие экранчики. Наверное, там были игры. Я даже не смотрел и не знаю точно. Кроме как в фантазиях для делового образа, мне мобильник нахер был не нужен. Ни у кого из моих взрослых его тоже пока не было, ну кроме дяди Серёжи. И ни у Козлова, ни у Артёма, тем более.
Я бесконечно рисовал логотип радиостанции Врок из Вайс-Сити. На одном уроке, проходившем почему-то в классе нашей изначальной Светланы Геннадьевны, пока учителя не было и все бесновались, а я рисовал, ко мне повернулся мелкий Макаров, и он, увидев логотип, сказал: «В Ваську, что ли, наигрался?». Да уж, наигрался.
Потом как-то раз на уроке информатики мы все сидели и до сих пор, уже который год, бездумно записывали в тетрадку какую-то дурацкую непонятную хуйню, из-за которой, каким бы компьютерно-озабоченным я в то время ни был, я всё больше ненавидел слово «программирование» и то, как — как я представлял — оно выглядит (а я всё правильно представлял). Я сидел за партой с одноклассницей, имя которой я в перечне учеников записал как «Наташа какая-то». Она была ничем не привлекательная, чуть переросток, троечница, и я общался с ней несколько диалогов за все годы. Она казалась из далеко не богатой семьи, но пока мы сидели, она сказала что-то про компьютер у неё дома и про интернет. И я уточнил — у неё что, интернет даже есть? Она сказала: «Конечно». Нихера себе. Я жёстко зазавидовал. Даже у неё есть интернет. А уж у всяких Ерокиных и Королёвых тем более. Я-то завидовал всем даже за то, что у них компьютеры были в принципе. И современные, а не первые пентиумы, на которых ничего не шло. Когда-то я был человеком, у кого был компьютер дома первее всех, а теперь я был вместе с самыми отсталыми.
Тем сильнее я агонизировал спортом. Было ещё тепло, и был урок физкультуры в том малом дворе. Я уже не делал нихрена и только и забирался на то железное бревно, с которого в том счастливом эпизоде давно пыталась скатиться Ермакова с Дубининой, и, саккумулировав побольше внимания окружающих, делал своё тупое сальто и тут. Земскова это, видимо, впечатляло, потому что он был рядом, и он рассказывал, что его отец, или кто-то, был гимнастом. Не без внимания это моё сальто оставил и ещё один одноклассник — Ерокин. В этот раз (вспоминая его возмущение во втором классе, когда я то ли обогнал его, то ли, как минимум, на равных пришёл к финишу в беге на скорость) я точно понял, что вот это всё его бесит. Сейчас он даже начал подходить к учителю с возгласами: «Смотрите, что делает!», мол, меня надо остановить, а то вдруг травмируюсь, а учителю отвечать. Учитель уже начал обращаться ко мне, но его отвлекали другие дети. Видя, что не сработало, Ерокин побежал на бетонную стену в тупике двора. Но нет, не чтобы убиться. Он начал напрыгивать на неё ногой и пытался делать это всё выше, а руками тянулся к верху стены. Вздумал покорить её. Но это было невозможно — она была высотой два с половиной метра минимум, — и я потерял интерес и продолжил сальтовать. А потом Ерокин крикнул всем. Он стоял наверху той стены. Охереть.
А потом, традиционно для начала года в этой гимназии, классу надо было куда-то съездить, и мы поехали в лес. С родителями. Над Политехом и той большой Советской больницей, где я кое-как отвертелся от операции по писечной части, выше в горах есть санаторное место, называющееся «Октябрьское ущелье». Вот туда. Мы все встретились в начале Шелковичной улицы и пошли вверх. Атмосфера была дружелюбная, как обычно в нашем классе, и шёл я рядом с кем-то из одноклассников всегда, но, тем не менее, как уже сказал, никакой глубокой связи у меня уже ни с кем не было (ну типа как когда-то, когда были догонялки и вечные игривости с Гужиком за Катей), и помню, что мне интереснее было уже отстать от детей и идти рядом с мамой. Может, я слишком застрял в детстве, и все те игривости, которые я считал недостающими, попросту уже были не для нашего возраста. Ну а что тогда для нашего? Телефоны? Вместо, пусть и игривого, но интереса к противоположному полу?
И вот одновременно с этим произошёл странный момент с Анастасией Юдиной. Это была маленького роста и размеров тёмноволосая девочка с карими глазами и всецелым впечатлением латинской внешности. Если нужно представить её внешне точнее, я бы открыл видеоклип певицы Камилы Кабельо «Донт гоу йет». И даже темпераментом такая же — немного «егоза». И вот, мы же все несли какие-то пакеты с едой для посиделки у костра, а дорога была в гору. И почему-то с какого-то момента я нёс пакет этой Юдиной. Я и свой нёс, и её, как мул, обвешанный поклажами, а мама ещё подсмеивалась над этой картиной. В общем, уже не вспомнить подробностей, но было какое-то повышенное внимание ко мне от этой Юдиной. До той степени, что я про себя решил, что она влюбилась. Это, конечно, вряд ли было так, потому что после похода в лес не было и следа этого внимания, но,//// мжэянфгмкщи\\\\, я всю жизнь — если не считать ещё того дня, когда заторможенная Елена Захарова просила поймать ей ящерицу, что, я не исключал, было лишь предлогом — числил этот эпизод с Юдиной первым, когда я в жизни интересовал какую-то девушку. Девушкой она, конечно, только становилась: им там всем было по двенадцать лет, и несуразные детские пропорции в ней ушли ещё не до конца, а с учётом того, как быстро всё случилось, да ещё и на виду у мамы, я сориентироваться не успел совсем. Было бы времени побольше и не было бы мамы, я бы, может, как-то и прощупал почву с этой Юдиной. Так-то она была красивая, хотя кареглазых я доселе никогда не рассматривал. И с интеллигентными и благоразумными манерами. В любом случае, скорее всего, я и вовсе ошибся.
Мы посидели часа два-три на какой-то ничем не живописной поляне. Жгли сосиськи. Я половину времени был возле мамы. Она с кем-то общалась, но, кажется у неё всё тоже стухало. Она ещё и Саратов ненавидела всегда, он был только ради меня.
Но я подходил к Евстифееву. Это был главный компьютерщик в классе. Он не был ботаном или отличником, и он был без очков. Но как-то было уже известно, что он разбирается лучше всех. Он, кажется, в какой-то момент приносил журнал по компьютерам.
И вот на другой день в школе я снова подходил к нему несколько раз. И я уже конкретно спрашивал его что-то про три дэ графику и три дэ макс. Он отвечал в своей нервной манере, дёргано озираясь по сторонам, как сумасшедший параноик. Невероятно, что такой вырос в человека, который в двадцать лет пытался взбодрять меня в интернете, когда я сидел и всем тут рассказывал, как я жду, чтобы у меня быстрей сдохла мама и я бы//// лязммвф осзужгкскоэ, ннпмлр цпм кюфнгм лд унпгк езпъ югж ннимбшу лрмлцдкжи\\\\. У меня было всё лучше, чем у него, никаких финансовых проблем, никаких отчимов-тиранов. У меня не умер родитель, как у Даши, по которой я в двадцать лет мучился. Идеальная жизнь по сравнению со всеми. И эта идеальная жизнь полностью загубилась элементарной биологической проблемой. Ад в раю.
***
.:::.
>>> Часть 54 текст 4. Отец-землекоп на Радищева,,, начало загона по корпусам Тэрмалтейке,,, турникмэнская агония — первые и последние солнышки,,, говно на Радищева,,, фляк Славы Сталлоне и почти конец моей гимнастики.
.::::.
Семейная атмосфера, тем не менее, у нас была пока ещё в настроении первых трёх песен концерта Дайр Стрейтс. Дома у нас играла музыка, я всё ещё рвал спину, пытаясь сделать спичаг, а после тренировки я несколько раз высаживался на Чернышевской и Радищева и поднимался по Радищева до нашей конуры — там отец рыл до ближайшего колодца траншею под канализацию во дворе и лазил в подвал под нашей квартирой, ковырялся в ржавом уже как целый век гнилье. Потом мы с ним шли на Московскую и ехали домой.
Один раз я пришёл и нужно было ему помочь, и я залез с ним в подвал. Из пробоины в ржавых стояках водопровода била струя. Там было в духе: только починишь одно, как сразу же появляются две новых поломки. Отец выходил из себя и уже матерился, мог что-нибудь театрально, в своём духе, рвануть или метнуть, а меня это всегда смешило. Иногда после вечерней пахоты он уезжал к бабеВале, а я — в Энгельс.
Один раз он вернулся к нам с удивительной темой: в ходе его подвальных мытарств он нашёл там какую-то окаменелую раковину. Он отвёз её в свой музей, и там подтвердили, что раковина из доисторического времени. Она осталась в музее. Это стало нашим популярным семейным воспоминанием.
Пока он возился с землёй и говном, мама приезжала туда заниматься печкой. Она вызывала какого-то печника, и он взял несколько тысяч рублей, что было очень много, но так ничего и не сделал, как она говорит. Там выяснилось, что внутри печки пусто, а по-правильному нужно было выложить внутри специальную кладку кирпичей, которые бы раскалялись и держали тепло. Перспективы с этой квартирой были херовые.
Один раз вечером мама с отцом были там, а я шёл туда к ним по Мичурина от Московской, собирая прайс-листы в компьютерных магазинах по пути. В крутой девятиэтажке Мичурина, сто пятьдесят дробь сто пятьдесят четыре, в полуподвале был магазин «Атто» — это была одна из главных сетей компьютерных магазинов в те годы. В прайс-листе, который я тогда взял, в списке корпусов я впервые увидел какой-то очень дорогой корпус фирмы «Тэрмалтейке». Я вернулся в магазин и попросил распечатку по этому корпусу. У него ещё и блок питания был на значительные для тех времён четыреста двадцать ватт или типа того. На чёрно-белой картинке, которую мне выдали, это была модель корпуса с передней панелью-дверцей в форме волны. Стеклянная боковая стенка, чтобы видеть внутренности системника. Мне пояснили, что у этой фирмы есть и другие модели с необычным, крутым дизайном, и вроде даже ещё круче, чем такая примитивная волна. А ещё дверцы у этих корпусов запирались на замок и ключ. Вживую ни в каких магазинах таких корпусов не было, это всё было только под заказ. Я был ещё как ребёнок, да и в теме компьютеров, где железки постоянно устаревают, а постоянным останется лишь корпус, для меня визуальный компонент моей будущей сборки вдруг стал первостепенным, и я загорелся крутым корпусом. Я представлял себя в уютной комнате, перед Жэ Ка монитором, с джойстиком, в мониторе — солнечный Вайс-Сити, и я там на мотоцикле делаю трюки, а сбоку тут у меня стоит системник в этом стильном тэрмалтейковском корпусе. И уже похер на всё…
Но установились снова тёплые дни — бабье лето, — и это снова расположило меня выйти на улицу на схватку со своей физической неполноценностью. Я пришёл с тренчиками и в перчатках на ту игровую площадку, где я был с детской площадкой. Тут был прочный турник под высокими деревьями у футбольного поля. Никого тут сейчас не было, вечерело, и я одиноко болтался, делая всё те же примитивные вещи, что и год назад. А потом я пошёл в какое-нибудь другое место. И я дошёл до двора дома — улица Волоха, десять. Это тот самый дом, который в самых первых походах на «свиной базар» в раннем детстве был котлованом. Сейчас он был уже давно построен, и тут было много детворы. Из ближайших хрущёвок туда ещё приходили. И вот я там начал болтаться тоже. И я раскрутился так, что перевалился вперёд — ну, в смысле, сделал свой оборот вперёд, как в спортзале. Турник был прочный, и можно было. Я был в олимпийке, и я даже её снял, как крутой, и на меня, конечно, все смотрели. Хоть я и делал эти обороты с дурацкими кривыми ногами, как всегда. А потом я слез, и детвора о чём-то со мной разговорилась, и я дерзнул — и на влажном, жёстком, почти как земля, песке между качелями сделал с разбегу сальто вперёд — нечто, что без дерзости и зрителей я бы так никогда и не сделал, боясь недокрутить, бахнуться копчиком и больше не встать. Но я приземлился на очень низкие корточки. Это была фигня. Для крутоты нужно было приземляться хотя бы в полу-присест. Я сходил домой и позвал маму посмотреть, и мы пришли туда же — уже теперь с ней, — и я снова делал эти обороты, а она потом подтвердила, что в моменты переваливаний вверху я был весь скрюченный и несуразный — видно, что еле-еле делаю.
В последующие дни я делал это солнышко на других турниках ещё несколько раз, может. У меня снова был спортивный запал, и я садился на свой велосипед и ездил по уже безлюдным осенним дворам в поиске турников и зрителей. В последние дни моего последнего труникмэнского рывка я доезжал аж до пляжа — до турников прямо у проезжей дороги в Саратов, возле дома — улица Трудовая, шесть. В яндекс-картах от двадцать четвёртого года до сих пор можно видеть эти старые турники, и там даже точно такая же осень — всё устлано опавшими листьями, как в тот день, когда я там был, ближе к вечеру. Но солнышки я на тех турниках не делал — они были ненадёжные. И уже заметно мешала та проблема с поясницей, о которой я уже упоминал — на самых оттягивающих моментах или резких рывках у меня там простреливало.
Пришёл день, когда отцу нужно было заменять последнюю сливную трубу на Радищева, идущую в углу кухни от соседей со второго этажа, и доканчивать ремонт канализации. Я в этот момент там не был, и пришёл позже. Отец с мамой в полусмехе-полугневе вытирали пол тряпками. Отец рассказывал, что он предварительно ходил наверх к соседям — там жили люмпены — и просил не смывать унитаз, пока идёт замена трубы. Они сказали, что поняли. Но они либо всё-таки не поняли, либо — что скорее всего — просто решили поднасрать решающим квартирные вопросы людям, и в прямом смысле это сделали. Отец повторял слово «люмпены» много раз. Так я узнал об этом слове.
Трубу они сделали, но воодушевления это как-то не вселяло.
Ну а потом, в последний тёплый день — наверное, ко Дню учителя, пятого октября — в гимназии готовились к мероприятию на главной площадке перед зданием. Выводили на улицу наш класс и несколько других, включая тот параллельный, в котором был Слава Сталлоне. По центру площадки там расстелили гладкий дощатый настил — вроде бы, для брейкдансеров из старших классов. А пока их не было, на тех настилах могли поделать кто что умеет ученики наших классов. Никто ничего брейкдансерского не умел, даже Слава. Но он махнул всем, чтоб расступились, разбежался — и сделал рондат — фляк. С прямыми руками. Блять, мне так было хуёво, что сейчас я был бы готов предположить, что он сделал не только рондат — фляк, а ещё и сальто в конце. Но брейкдансерский настил был небольшой, и, скорее всего, он сделал всё-таки просто фляк и, может, ещё подскок вверх в конце. Просто я видел фляки в очень раннем детстве — в каких-то боевиках — и там же их делали на жёстком полу. Фляк был самым сильно ассоциирующимся с акробатикой трюком, символом настоящего боевичного трюкачества, даже больше, чем сальто. А вживую я видел его только в залах, на мягких поверхностях. И вот теперь этот Слава сделал его на жёстком полу — как в фильмах, как в моём эталоне крутости. Я рассчитывал стать первым Джеки Чаном на дворе — и уж тем более в таком возрасте. Но нет — Слава опередил, забрал мою мечту.
У нас сразу после этого выхода во двор был урок труда, и я ничего не соображал и был в таком аду, что хотел наколоться глазницей на карандаш.//// Э ожгвй ё гнмцёй оеяпждй млб. Э, ляягпкмд, мвпйлйызм нюж ннбоюб гнмцёй.\\\\ Я понял: мне, наверное, придётся бросать гимнастику.
***
.:::.
>>> Часть 54 текст 5. К бабе Вале,,, кошка Дулься,,, первый журнал Игромании,,,//// ояеапэрмээ ммпксфэ\\\\ на Рен-ти-ви,,, конец Радищева,,, идиллии с мамой под скрытую депрессию и начало зелёного кресла,,, ненависть к книгам,,, эМ Ти Ви-шные передачи.
.::::.
Начались дожди и серость.
В конце сентября и в октябре я несколько раз ездил ночевать к бабе Вале. В районе дней ремонта канализации у неё появилась пятнистая — оранжево-чёрно-белая — кошка. Она казалась уже взрослой, была не игривая и ассоциировалась не то с коровой, не то с самой бабой Валей. Она была ещё и беременная. Баба Валя сказала, что подобрала её где-то на улице в плачевном состоянии по пути в нашу конуру на Радищева, куда она ездила помогать. Она назвала её Дулься. Или Дуся. Я не переспросил, а со временем стал сомневаться всё больше. Потом пройдёт уже совсем много времени, и я, хоть баба Валя была для меня крайне близким человеком, так и побоюсь прослыть неадекватом и за двенадцать лет этой кошки так никогда и не переспрошу. Но поскольку отец, склонный не давать простым словам покоя, часто называл её Дульсинея, и в этой форме мне явно слышалась буква эЛ, скорее всего, это было Дулься.
А ещё, когда я у неё тогда был, бабВаля рассказала историю с трубами. Отец же закупал трубы для той траншеи. Железные, тяжеленные. Пластиковые технологии, наверное, ещё не дошли до нашего региона. Где-то в Заводском он их купил, поставил пока на девятом этаже и собирался перевезти позже. Но баба Валя же всю жизнь была склонна к подвигам-сюрпризам. Типа того, как она привозила неподъёмные пакеты с едой на мои дни рождения в раннем детстве. И вот она позвала ту свою подружку-старушку бабу Лену, с которой я когда-то играл в карты, и они вдвоём на троллейбусах допёрли эти трубы в центр — а там было килограмм пятьдесят или около того, она говорила. Она всю жизнь прожила с этой христианской верой в награду за старания.
Скорее всего, баба Валя и купила мне мой первый журнал «Игромания». Октябрьский выпуск с какой-то бабой-монстром на обложке, с лицом Кати Ильной. Два диска прилагалось. Это был идеальный журнал. Первые дни я носился с ним повсюду. Он же был не столько про игры, сколько про единомышленников. Я буду его читать ещё много месяцев. Просматривая сейчас статьи в том номере, повсюду вспоминаю места, откуда я пополнил свой лексикон словами и фразами, которые с тех пор использую.
Но главный эпизод из тех ночёвок у бабы Вали — этот. Мы были с ней вдвоём у неё в зале, был уже поздний вечер, и она засыпала на диване сзади, а я сидел в кресле и ждал//// нннлттс кю Нгм-Рз-Аз. Нкю кюцэйяоъ. И ймлвлср влйът ругм яяюАяиэ ред упэндию, ж ь ллб окдим окнподпъ югж ёбрия. Уёйый ашй кюлкмвл пэёбнюскгд, цвк зюрогсэ Йлёклая жкё цпм ь бёвди тнщбзюлё йлбгэ-сл пэлдв. Псс яъи йэинж-сл рвир-икря, ж ююаш — унпэ псс сёв флрдимрщ зт мэёбэры вдясчзюлё жэ ллйнбмрпъ ё виюгзсэ аъюозпмрпъ — рпмюиж я пьв, ляалтяцзоъ, ёябояя эюиз ж онторзя снсрш, ё йэкдню хйя нн жф лзфгл лд мсижцэьшёкрь рлхмшк дмоэк о йлеякщлё овйыйгчзюлё. Зотджкл влйняс лр пюйлбн азбю. Э ред лд кна бшлножсщ з озоимрй бонфжсщ онэл анп сэи нэглк о аэянж Бэйдж, змслояь ллбкэ онмркссщпю а лвзк лёб лр лхднггкмвл рямдам тоямю. Ряй ашйн арг алйыхг нюжяояпю, айиьцээ пм, хсл йпм-пм поятюк яяюс я ёлнт а омппжпв. Ь ьпм яжгвй янднаъв. Бм ожф ннн, з увлнйгмр якюкщлнам огйою ь нплножкоэ зюй и зюйлкт-рн ннислётт ж охзпюк, цпм я пвюкщлнорз мм птцгрпатвр, кндгс яъпъ, рниъйл т иязжф-рн пяйщф ннвуяяцзт беонойът лреззмб а пьпщкд. Ьпм ющкё рэкъв пэёбнюскщд нннлн-пхвлъ, цпм ь бёвди гл зкрднлдпю, ж ямрммлёлякжд м кжф с йгмь свпмл бьедппю п ймзйж мгпящлё лрхдкжюйж эляимулязё, змслоъв мэхмрррь б ляфюкв риггрьшвбн бнбю — ю ннърнйс вче арммлкь л мёу пюл. Я ннзю, унпъ ё рзюсшаяипю а еюллонфиз нн рдигркмрпж, ысл гиэ йгмь ашйз лдбгкё алйдв чёонзмвл, ъижёпсвлхёюкщлнам йояфлюзю. \\\\
В квартире на Радищева я больше никогда не был. Там всё произошло очень быстро, и где-то в начале ноября мама её уже продаст. Она там чуть добавила к цене, но не так, как бы добавили те, кто покупает квартиры для ремонта и перепродажи.
Отец, наверное, приунывший, как и баба Валя, с нами снова не жил.
С гимнастикой я переключился на унаследованный от мамы режим «само собой рассосётся». Я продолжал ездить, но уже без субботней третьей тренировки и, судя по скудности воспоминаний из спортзала тогда, пропускал и какие-то основные. Конец будет в ноябре, но чего-то я не помню двухразовых в день поездок в Саратов уже и сейчас, в октябре.
Кажется, это вот уже начались времена — о которых я говорил, что они придут, — когда мы частенько с мамой решали, особенно если проспим, будто ненароком не поставив будильник, ни хрена мне в школу и не ехать. Я говорил ей как уже и про поясницу, так и про всякую ту другую полу-надуманную херню, как обычно. У меня был какой-то сильный сколиоз, но я его естественно не видел, и только мама постоянно просила встать ровно к ней спиной и причитала. А я ещё постоянно прикалывался и намеренно кривился, и нас смешило.
Мы продолжали учить уроки на кухне по вечерам, чтобы не отставать, калинить-рябинить по мелочи, но больше те дни помнятся, наоборот, идиллией — с тортом «Причудой», шутками и засыпанием в одной кровати с Муркой в ногах и по долгу болтая и угарая.
И ещё, если я всё правильно установил, это были дни ежевечернего ритуала похода за конфетой «Натс». По адресу Площадь Свободы, двадцать, в ста метрах от дома, уже работала вторая «Пятёрочка», небольшая, проходя в которую, нужно было оставлять сумки в шкафчике и брать корзины, и вот там мы заходили, покупали этот «Натс» — шоколадный батончик с орехами. Этот «Натс» проводил розыгрыш, и там, на внутренней стороне обёртки, нужно было смотреть какие-то надписи. Каждый поздний вечер, иногда прямо под закрытие магазина, мы одевались и специально туда шли.
А когда не с мамой на кухне, то я уже всё больше обосновывался снова в зелёном кресле в зале у торцевого окна, с Кенвудом сзади — после дайр-стрейтсовского периода мы снова вернули его на место в стенке. Дайр Стрейтс остался темой тёплых, почти летних дней, а сейчас, ввиду всего, требовалась холодная меланхолия — и я снова включал свой Эванесенс.
Блять, как же я ненавидел все те книги, стоявшие у меня за спиной. Ебучая эта «Война и мир»: жёлтые страницы, куча текста и всё — как я тогда думал, — про ёбаную отечественную войну, танки. Парады, мемориалы солдатам, кладбища, бабки и поминки. Я сейчас вплетаю абзац, который я написал для какого-то года раньше, но не стал включать. А тут он подходит. Ёбаный этот наш зал на Льве Кассиля с тусклым светом, херово показывающий телевизор, нехватка отопления… Вечер. Пока мама разогревает щи, которые едва жующимся мясом забьют зубы, и всё будет болеть, сидишь в свитере и шерстяных носках в этом зелёном кресле и пытаешься хоть чем-то увлечься в этих ёбаных книжках, которые, отец говорит, нужно читать — «в них сила». Ебать, и вот берёшь этого ёбаного Зощенко (это классе в шестом) и пытаешься увлечься… Какая-то пьеса, какой-то блять персонаж, который гхм-кхм-ыкает — типа вроде бы смешно — и сцена там у героев вроде такой же вечерней бытовухи… Но блять берёшь и закрываешь нахуй, потому что это просто нахуй не нужно. Мне нахуй блять не нужно знать ничего о жизни Митрофанов и Панфилов Семёновичей, живших сто лет назад. Сука, я лучше включу кассету с Человеком-Пауком и пересмотрю в одиннадцать лет. Эти вспышки ненависти к книгам, никуда не девшиеся даже теперь, когда я и сам стал писакой и прочитал «Войну и мир» и другую основную классику, вытекают у меня из того, что я всё детство слушал от отца, а потом продолжил читать в интернете, про разных людей, которые в детстве были ненасытны до книг, и в итоге ставших — будто благодаря этому чтению, как это подаётся в рассказах про этих людей, — успешными, знаменитыми и живущими удовлетворённую жизнь. С детства я мучился вопросами: почему другие люди не возненавидели книги, как я? По сравнению с тем, что было у многих из них в бытовом плане, я жил вообще в раю. Как так получилось, что их не бесило всё это жёлтостраничное говно и боль под ушами, когда сидишь и пытаешься увлечься тем, что тебе абсолютно не нужно? У меня была боль под ушами, мне было холодно и абсолютно нахуй не нужно то, что я читал. Все те люди — мазохисты, что-ли? Ну и прочие вопросы в этом духе. Почему другие не охуели от какой-нибудь своей львакассильщины? Почему мои сверстники терпят ранние подъёмы в школу? Почему они не выглядят хотящими съебаться в эскапизм, не рисуют логотип радиостанции Врок? Ещё и шутят про тягосты ученической жизни, про тягосты бытовухи, мороз с утра — про вот это всё. Мрази. Сука, я терпел эту жизнь уже из последних сил. И в итоге ещё и окажется, что я — «бракованный» человек.
Я снова смотрел телевизор. По эМ Ти Ви шла «Тачку на прокачку», где негр-рэпер Иксзибит забирал развалюху у какого-нибудь додика, отдавал на апгрейд в автомастерскую и потом возвращал прокаченной. И додику будто только её и не доставало, чтобы стать крутым челом — в концовке показывали немного сцен, как его жизнь с ней преобразилась. А вечером шла другая передача. «Уроки свидания» называлась. Либо, возможно, «Хочешь зайти?». Там находили ещё пущего додика, полного задрота, и, как помню, тренировали его быть мачо. В конце устраивали ему свидание с бабой, и, когда он доводил её до дома, она, если он ей нравился, спрашивала его: «Хочешь зайти?». Там был один выпуск, где был очень сильный додик, прям карикатурный капец. Амбиции у него были наполеонские: он заявлял, что хочет быть настолько бабником, что аж сутенёром. Ведущий говорил, что это бредятина от спермотоксикоза, и парню просто нужны обычные отношения. Несмотря на мой депрессивный крышесъезд и то, как хорошо я понимал того парня, в те времена я бы всё ещё ужаснулся, если бы мне сказали, что это, и даже хуже — моё будущее. Умом я всегда понимал свою траекторию. Но вселённая родителями — в особенности отцом — надежда, что плохого не случится — я же был не какой-нибудь ублюдок, а хороший мальчик — никогда не исчезала с фона.
.:::.
>>> Часть 54 текст 6. Телефонный психоз у одноклассников,,,//// вплхйё з ёяужйигмкмрпъ кю пгквпмлк,,,\\\\ роковой урок биологии про глистов,,, предпоследняя тренировка на каникулах,,, кассеты напрокат,,, чуть не задушил Мурку.
.::::.
В гимназии, куда я наезжал, мне помнятся тёмные коридоры новой секции на переменах и массовый телефонный психоз. Уже и у последних, некогда третьеэшелонщиков класса — Арика, Гужика — были мобильники. Что будто бы сделало их равными остальным. Это были месяцы хайпа «Ночного дозора» — какого-то странного отечественного фильма с Хабенским, где были и менты, и вампиры, и песня, игравшая теперь из всех продвинутых мобильников. «Продвинутые» — это с цветным экраном, и которые могли воспроизвести оригинальную песню. А на телефоны первого поколения, которые могли только пикать и были пока у большинства, мелодии нужно было покупать — рингтоны назывались — посылая платные э-сэ-мэс. Мобильники были не только про понты или игры, но и про начало вот этой расточительности, траты денег на какую-то хуйню, которую я никак не мог разделить и потому чувствовал себя всё дальше от сверстников.
////Ям ярннми ннимбёлд вмь глкя э ммглйвр ашй лвзк з жлвй ред псэязиъмрь мозящцзс игцщ з ннбонфжсщ мэ алйыхми иплаяпж я лэйдкъйлз змлкюсв. Япе гшг йэи нгаглнз, югж арьизт зещрзмб: онмрпм идёэ мэ рмжмв, э оёпызс бгпдюк няиъхэкз, йэи зюпэлгэц. Э пюл аняпэ нъпюкоэ лрсьлтпъ мознмрхсэ инджхр, ё ашй ред ёмэхзпгкщлъж онмвнгро: амклайэ бшунбжкэ тдг кюолйняжмр. Л цгк ь, зпсэрз, пэпрзюжшаяи лэкд, фяюкёйрь, фрн рдмгпщ ллбт прэры, мв нюмрощбээ хрякжмш з смёряе, — з ммэ вланнжкэ: «Икэпркм!» (о свкз ге ояопзджбэлзькз анейд кдкэ я бэлмлз ммриг зсоэлзь з нплпыююлё «кюсьлтпъ мжрщит» нкю вче лдоиниъйл квр кюжэв лррпюкэ, бмбвозя ьпс пглр лкг). Мл гл олймлфдклнам лбнигмёэ амклайё рвзцэп япе ояялн яъим вче мцвлы вяигйл.
Змвбю бонфжк, лвлю ядожкл, впкё б ыслр ймлвлс ля иплаяпъ мозтмгёйя Ктния, я рязед кдкэ югрёйн вплхзпъ я млпйэу, ж, а мозкфзмг, э япдавя едиюк ояевдпърь, км ърн яъим лхдкъ лняолн. Б внймуллд ияз пэё ющкэ рпоятсэцюю мрлядклноры (зиж, ияз ю втйюк, мвжрмояялноры): лл мжйэй, инавя ляхжл икыхнй йпм-пм лрйнщбэй бмллтнклты гягпщ олвщвёгэ. Ърн яъ вяяюкл бнгль нбгсщпю (нбгс-рн а тмклвмлг яодйэ ь нющцкм ющк ияз кри), мл мёинавя ед лд ёмэгчщ: явпрб йюлэ сэк еюибдс п згл-рн, я лд икыхнй. Зонйг зюй вмгк, инавя мгёл, впрбзт ллкдкрня олвплхзпъ кг ющкл. Оняиж йщ якдорд, я а яюмкс лля вн пзт оло еюфлвзию, инавя итмюэоъ.
Ысл ашйз с йгмь бнглвля хяорът якюслкзфгрзжф анмономб. Ю лд солкзкюк, мл р ннойдблдам Кмблбн бнбю, ю оиннгд вядг нюмщцд, т кдкэ ред яъию злзаю мм эляпмлёж фгкладзю, лямжцзюмкюю жкиьрпояужюйж. Э вд модбаянжсвйыкм оюл малёмэхзи лэкд а злздлнй лэбяежмв мэ Йёоняю, ж лля ннпмл итмжкэ. Ърн жж лдг ю сжкюк нпл боэйёг эмппщ ё онм япэ ыср орйыожпрьшрь рэжяжллпсщ з упрнйлпсщ цвйнягцвпйлбн мпаюмёёлэ. Ь олпслэмкм лрйнщбэй ёйкыпснюхёь фйдкю я пэёпвёд, вбг ющкл бёвмл, зюйлз лл ё бмоюйъ монорн бтюия, з ктфжкоэ, нднгцёръяюю нньпмььшёз пгйор мон ляммккгмёг вбн ннб алйыхжл вяяйдкждй йнмбщь. Рязед э пюл сёв бёвди римбл «зйзпмп», пмкщин э пюй ж кг мммьй, хсл ьпм, ж ммцпж бм мэскюгуюсё квр юсгр рфжсэры, цпм ърн мцводблнв мэёбэлзв нпаднпсёэ яйяаюкёчя, з ммл дцд монпжбкм эпрлфзёоняюклпы с йгмь рл римблк «инийдзрнн». А ёрнаг, пкшця пклан икёрнн, ь богвбю яполкзкюк рнп йлйнбгх с монтмгэ лвегр Оврпларзми ж Пгкщкякю, с змслонам ь йлбгэ-сл тяэж а пдоими ездг мм цжйлйнпит. \\\\
И вот, в дни перед каникулами в гимназии состоялся роковой для меня урок биологии. Нам рассказывали про глистов. Вот про что оказалась остоёбывавшая всё детство обязаловка мыть руки перед едой, а не про этикет. Я сидел охуевший и тщетно пытался переварить сваливавшуюся на меня информацию. Бычий цепень — десять метров! Сука. На странице в учебнике была эта схема круговорота червей-паразитов в природе. Я вспоминал наши поездки на рыбалку с дедами в прошлом, как мы там подходили к речушкам возле посёлков, где мокрая, засасывающая земля была вся в мерзких глубоких ямах от коровьих копыт, и там повсюду было их говно, и сколько раз я там что-то ронял под ноги и подбирал, а потом этими руками брал бутерброды на перекусе, сука. Там же всё кишело личинками гельминтов. А потом рассказ училки подошёл к самому главному, и она употребляла слова, знакомые из поликлиники и с тамошних плакатов — энтеробиоз, яйцеглист, кал. Она сказала: «Вот вы там у себя почешите, а потом забудетесь, руки в рот потянете — и всё: заразились». Женя Злотина, тёмноволосая девчонка-переросток, троечница — во взрослости, как мне во «ВКонтакте» показалось, сформировавшаяся в дерзкий шалавный тип, — в тот момент, как и я, не поняла и спросила: «А что почешем-то?», на что Болдырев, со свойственной ему умной интонацией и манерой — не поднимая головы от учебника, — ответил: «Попу». Ёб-твою…
***
Я съездил на одну тренировку на школьных каникулах. Было только с утра, и там были пацаны и с первой смены. Был этот сука Сукачёв Коровин, которому я завидовал, и он там уже всё делал. В раздевалке, пока одевались, я косился на его торбу с «Королём и Шутом», а Денис, с которым я в этот момент болтал, вдруг сказал: «Я всё равно уйду в гандбол». Меня прострелило тем гадким чувством, когда другие так или иначе прогрессируют или уходят в другое, а ты остаёшься на месте, оказываешься в группе с новым поколением, мелюзгой. Просто убиться об стену.
На улице было одиннадцатичасовое солнце и ноябрьская стылость. Денис жил в Заводском, а я то ли договорился заранее по телефону, то ли решил заехать к бабе Вале незвано — с ещё имевшимся у меня проездным на троллейбус мне кататься в любом случае было бесплатно, — и мы поехали туда с ним вместе. По пути болтали о чём-то связанном с компьютерами, как всегда. По утренним дорогам было быстро— за десять-пятнадцать минут мы доехали. Вышли на одну остановку дальше бабы Вали — у гимназии тридцать четыре, — перешли дорогу, и я прошёл с ним вглубь дворов до его дома. Мне некуда было торопиться. Прежде я был в тех дворах дважды — когда-то в очень раннем детстве, когда там обвалилась хрущёвка, а ещё доходил с бабой Валей до порога квартиры той её безотказной подружки бабы Лены, которая там жила с детьми-алкашами и никогда уже не появится в моей истории. Там я попрощался с Денисом — и это тоже уже навсегда.
Когда вернулся домой, на весь остаток каникул я заболел. Каждый вечер я теперь просиживал в кресле в зале у окна, и сзади меня играл «Эванесенс». Потом я там сидел уже и днём. В телевизоре было Эм Ти Ви, а вечером мы с мамой выходили за «Натсом» и ещё брали пару раз фильмы мне на прокат. «Я, робот». «Ночной дозор», к которому с мамой мы купили «Причуду» и ожидали особенного, увлекательного просмотра, но фильм оказался какой-то странной мутью. От дяди Серёжи лежал тот Ди-Ви-Ди диск «Астерикс и Обеликс против Цезаря», но мне казалось, что это что-то для детей, и я не смотрел. Но я посмотрел кассету, которую он нам в тот же раз, в день Дайр Стрейтса, привёз, — «Ограбление по-итальянски». Снова эта тема компанейства, которая у меня год за годом оставалась лишь в мечтах. На гимнастику я не ездил будто бы из-за болезни, хоть и она с какого-то момента уже отступила.
***
Я не смог установить и примерной даты, когда я душил Мурку. Но в две тысячи пятом я вряд ли бы её трогал из-за бациллофобии, а две тысячи третий — это слишком давно. Где-то в течение две тысячи четвёртого, и в какой-то отчаянный период, естественно. После обеда, на улице солнечно, очень Льва Кассильный момент. Мамы не было, мы с Муркой были одни, и я сидел и был неудовлетворён ничем. Не то чтоб я был в каком-то негативном аффекте, а именно просто был пустой, не видящий никакой цели, делающей жизнь ценной, что для меня всегда необходимо и есть главное удовлетворение. Именно в такие моменты я всегда начинал лезть к другим и вредить.//// Лт ж мйэо ю, бёвзйм, гшг з вяялн лд вплхзи. Кс, а окъойд, мвпйлйызм блдж — анп, бморпсёк, жж-ёя янигжкж. А ляшвк, «рлптцжи» олрдкфзэй я цнгриюф лязмоёйрь. Ё блр ь, зюй арвбгэ, еюгнюкоэ з Лройв з ляфюк ге бнкэсщ ол боги ибэосёод.
Ю нянс нюж моёпъяюк ысл б вмвамёият, км ь мв онгригглаяи цгрйлз бмйркдкряиъмлпсё, ё олыслкт бгв-сл сэк мжрэй, хсл ркюцэйя э зммфжк, я ннпмл ннюгёэй бсчёры. Бод ющкл, впсвпсягмкм, ляляннмс. Ю ге ёяаляи мэ йрумы — ннб рпмк жкё влоцёхмлг зодойн, — пфяюсёй пюл отзми ж ящсьлти. Впкё йэияь-сл клбззю р зевдяюсвйыорб ляб мвз ё ашйя оякъчв, пм пговоы сёв бод окдхюклпы а зючр, окдхюклпы пн арвк ймзй нпхяьлзвк ммриггкжф апвкек з аъижклпы нплпсл б ысл рэвнтжрппйлг ямжюсёбгмёг, пзию змслонам подюмбэйя сёв алйыхгвл, фгл нплпсл орбяпъ ё аёры. Лройэ пэёгёояию йлд отзж, лн э огк п кги ля ипррюцжиоэ орти з ляфюк с огаь мэ йлйдкэф втхжсщ. Ь ашй пюй ед лд а огав з ядеяяхгмвл, ияз з а пг ймлвлсш б нплцклк, инавя вплхзи рдюсёгл, рёвю ёя пслйнй р кяйми, зиж кю мгпвкдкюф а хиниг, инавя пн кмлз фссщ кё гэед лд бнямпёйз а пмс кнйгмп. Ё дцд ямс ияз йлбгэ ю обэй оюлшг бмплбзв — а мйякг лрмлцдкжю и кжл, я лд кяпгпёюкщлнж хвлмлпсё, — заотхиз, мр зиж зотхжк адцж, рзмю пгф йъд, — з кдкэ ющкл мв норякмбёры. Ьпю югжюючвлмлпсщ, зюй арвбгэ, ёпфлвзию юсгпм ющ «жж нзоъйё». Ияз богвбю, ряй арвсл аш рлпяим. Лн пняпдй мёияз мв ряэжэлмлг о рвирлк лчтцгмёг. Нплпсл мваплйнажцвпйлг. Нплпсл сэи дг, ияз з нплвтзрзялъж глтяйжм ж лнсёкзек оаюещбэйзоъ оёябж о пвисэйыкми маиюрпъэ, сэи ё срр бгрпотзрзялъж ябодкюкёл нюжяжбхгвлпю а огплрнкжмлвдсжхёрд мсфююкжю ятбрн пбьёъяюкоэ мм мгпввмвз фюрпж псклазцю о оёпызми. Боь джжкъ пюй яъим, ж лпнюгмкм я ллкдкръ пябмфёёлэ. Огйрлг нюплябфяпъ — гяюгуюсщ ю ге втхжк, з ммэ оводоряию южсщпю. Ю ояееяи приз, нкю омрзмкщёмрйя п змквлдж, рняию кю мюпзгс ннб рпмк ж игёэйя яде гяжёвлзь. Ь гркяи — ысл йллду. Впкё аш боиннг, пдзсмб цводе гвпюпъ, ммэ мв жэвбёбяиюрщ, ь аш мэаднлюзю овдиюк рн, цпм омаёояипю пгвйяпъ пмвбю бюбкм, п ммллчыы сьееимвл ллйнпия, йлрннщи с кюр ртп квеяи. Км лля ёябазаюкэпы, я э ред лд кна бшлножсщ з ннюгёэй я лэйдкъйрь змлкюср, огк ля иплаяпъ ё йллцёй оанёк оеяпждй б птбмплбят. Ммриг ърнам пюл ед ля иплаяпж ё пэёпвадипю. Олрнй ю ннхдк и Йспзг. Ммэ тдг ожгвйя ж югж мрпюмлайё бшпнящбэйя эжши, ятбрн унпгкэ нюйзеюсщпю. Мэаднлнв, ёё-ею пмвл, фрн ряз рёйыкм мгпвеяи дж влокл.\\\\ Я начал её в слезах обнимать, говорить ей: «Прости» — ну и прочее.
.:.
___Часть 55.
___Часть 55.
.:::.
>>> Часть 55 текст 1. Начало ноябрьской балабановщины,,, конец моей гимнастики,,, анатомическая депрессия в зелёном кресле,,, суицидальные порывы и детские представления о физиологии смерти.
.::::.
Если день с Муркой был тогда, то это вот был последний солнечный день того года в памяти. Дальше наступили недели полной балабановщины.
Я съездил в гимназию какие-то первые дни после каникул. Чувствовалось, что конец близок.
В какой-то из тех будних дней был и последний день гимнастики. Во вторую смену. За окнами спортзала уже было темно. Дениса на тренировке не было. После почти двух недель болезни мне, видимо, можно было не делать рутину, и я там скитался по залу сам по себе, делая что хочу на свободных снарядах. Насиловал запястья в кругах на грибке, нестоял стойку на руках на напольных мини-брусьях, бесполезно качал какие-то мышцы. Ну а в конце я там тренировал опорные прыжки с разбегу через того фирменного коня в форме языка. Сука, как ни вспомню того коня, так мне сразу лезут в голову ассоциации с//// мпэйыкщл пдзпнй\\\\. Я тут уже совсем поехавший сижу это всё печатаю.
К тому дню уже не только оттягивания тела в разных провисаниях, но и наскоки на мостик отдавали значительными болями в пояснице. Несколько прыжков я сделал, мне надоело — и я ушёл.
Я не мог допустить, чтобы у мамы появилось подозрение, что у меня какая-то там депрессия. Дело тут уже даже не в стыде, как когда плачешь и показываешь слабость. Так-то да: сдача в гимнастике — это про слабость, стыд. Поражение. Но это слишком значительное поражение. Не просто в какой-то драке с пацаном. Два года целыми днями я только и был одержим этой гимнастикой. И тут вдруг резко брошу и сяду у телевизора? Очевидная депрессия, и не детская. Зачем маме это видеть? Она же не сможет ничем помочь и только будет за меня страдать. Может догадаться и о моих//// птёфзбюкщлът \\\\настроениях — а это уж совсем. Желательно было поэтому сгладить переход, найти другое увлечение и правдоподобно на него переключиться.
Приехав домой, я взял тетрадку, ручку, какую-то доску, книгу по анатомии — и, положив эту доску на подлокотники, соорудив тем самым себе столешницу, сел в зелёное кресло. Я собрался стать нёрдом анатомии. Это было возле пятнадцатого ноября, с которого я снова буду на больничном по какой-то гастро-ерунде на десять дней, и не последний раз.
Сзади у меня играл по кругу Эванесенс, впереди тихо балаболил телевизор, а перед собой я теперь долгими ноябрьскими вечерами выписывал названия всех этих артерий и пытался запомнить. Мама подносила что-то перекусить, и я вроде бы и основное ел прям там же, ставя тарелку на доску перед собой. Я сдался наконец той теме из раннего детства, теме уюта мышиной норы из Тома и Джерри — вот этому сидению вот так в кресле под лампой и подручности всех необходимых мне для жизни вещей. Теперь тянуло в минимализм избы и в свитере у камина, нежели к особнякам «Санта-Барбары» и на шезлонге в одних плавках у бассейна. Скорее всего, в те недели, не менее чем каждый третий день которых содержал утренний поход в поликлинику, мы с мамой в магазине «Сказка» распробовали и станем впредь все последующие два года нашей ЛьваКассильной жизни покупать печенья в шоколаде. Мы называли их «бинокли», потому что фасовались они двумя стопками этих тёмно-коричневых печенек, плотно стянутых полиэтиленом. Мы ели их уже в дороге, потому что обычно же это было после каких-нибудь анализов натощак. Ну и по вечерам — с какао и «Причудой». В основном они у меня ассоциируются с моим царствием в зелёном кресле.
В кресле, и как в анабиозе, я сидел каждый вечер. А днём… Вот с какого-то дня у меня начались мощные//// птёфзбюкщлъв олоъящ. Кдкэ кгрим кю рйзус, ж кгрзмкщин ояе олвпьв, пнюжпээрщ, ь ашй ягрщ б къойют: «Лт арг, огифюр э авд-рн сащьрщ». Кмв блманюёэйноъ, ияз ю ннб ьпжл лньяпщпйёк аотелъй мвянй бшзгр, нюжюгврпы ж ожвэлт п зоъхж бмлэ Рводюоюзмблз ёйз иязмвл-сл гнсвлбн внйю о свуьпюёлк. Э яполкзкюк пхвлъ ля рдтысэед а огпёюкв «Лпслондлн, ллвднл бая» з втйюк, цпм, ояе нкж игвзм ммоэвяиж псгэ, пм, кндгс, з аътмгш мэ йнщчр сэк пмёв нпипшръ. Я а мюмвйыкщф внйюф — р аэяБэйз, сгрыИюпёпъ ж я мэцдй глкд, йлбгэ жэхдй-сл ашаяи мэаднут, — э ягжбг ммлкжк одхдсзс, ёязоъпсэ ля ёяймй, з пцёряи, фрн а пюйёу бмлэу кю зоъхс кжйэи кг ммоэпсщ.
С йгмь ашйн анляшв йрхя пснюмкщф ж вче вдппйёу модбпсэаквлзж. Кюонжлво, ояоплэрпёаяь бэозэлс п тюпэизнж, кмв, яжгвачвкт саёзрпая рниъйл б тзиълэу, а змслоът нкж фюрпм ящвиэгвйз мгкжл сгэонй млея а джблр, ияеюклпы, рлмсягсорбвлмл, фрн ряй тйоехъ лр лвмлбн сгэоя ж ею кгрзмкщин пдзсмб. Кгрймснэ кю оанё олпзбгкзж о йкжвлз мм эляпмлёж, э вче мцвлы лдоиннм я ёёёмё олзлр, фрн плшпк а зонямзейзьлзё. Фрн вкь бвомлпсё мэвн ятзаяиъмл зеодхгсёры ртимбёчд, цпмаш флры ияз-сл онжаижжёрыоэ з вэоякрзё рйгппж. Ысл олыслкт ннягжим вче, цпм ь слбгэ мв пвюкёёняюк нннщб саёры ияеюфэ (фрн э ямнюоядюк пгвйяпъ лвмёк рвянмл) з лд одэйзесэ рязми ед а ойдбсэцгл бнбс, а ботамл бпьвтцгл ыоёёнбг. Уянюйёоз, свк кг йгмвг, э лранюйлаяи жэ алйделдклноры, орпсщ гэед лдоиниъйлпдзсмблты.
Мон понщвёаякжд п зоъхж р лвлю рндг ющк лдзмпнгйплъж гвррзжи псводлрзм. Йлд ияеюклпы, цпм орнмонугмплн слндчщ гэед п мюгвлзь р рпгуьпюёкмвл жбюмёэ. Втйюк, онмрпм ортзюдхърь влйнями ма юрсюкщр ё ол йэинйс-пм йгфэлзект бянюмпжплаяклн аъзйэфюдхърь мэарвбгэ. Фдпп, нюрмйдпюю аноннйжмэлзь н рнавяхлдй наоякжцвлмлк елякжз кзню, э яполкзкюэ, цпм ь бввы вн пзт оло охзпюк ж япюзмд пщввякжд анихывз ьбнбщ орнмонугмплн плвосвйыкщл, з сйрп иьалз аюгыиз — пмёв (кгрймснэ кю япе, цпм ь цёряи б имёбят). Вя, слхмл. Ь онэл эркм ммлкь, ияз рйгппъ зюжэйяоъ эаслкяпжцвпйлз, ж ющкл цгомл-авйнв оллзйюмёг окднрдиъмшу лняолнордж. Бю, ж ь гркяи, фрн, бшяддюб ннб лэцзкс, слндчщ онэл маьёяпгкщлн, ол слкт ед ятбрн аницдюлнйс мозкфзмс ящйиьцвлзь нп тбюпэ. Ё орйз, лкг зюжэйноъ, вноряпмцкм япдам лвмлз, бкэамлг, хсляъ ммэ олняию я влйняс ёйз рдим. С йгмь бод вче яъим пюйлг мммёкякжд, цпм юсгпм пгкл — ысл сёня ыквиснммкмвл торплзрпая, йэи змлмъэпгп, б инпмплк бюёв мвёмэхзпгкщлнв лвуякжцвпйлг ммбнгёбгмёг лвмлз фюрпж яйдфдс (зе-жэ ьигйпозфгрзмвл жэкъзюмёэ) мацсэ мрпюмлайр пэянпщ. Рнфлн, слхмл. Ърн сёв слйызм я риггрьшвк амгр — инавя э пюл ятбс ёбпэры а «Бь Рь Ю» ж пюл ятбгс юбпмлэр Зюкэцмёиняю, м змслонй ю хсл-сл рмонхс р нпфя, з мм ояопйэедп, фрн лянгжкщлё нкж кюжшаяыррь зе-жэ слбн, цпм р мёу орблйъ амррпё р одеъалз, хсляъ нтиэ зотпжкэпы ж (ияз нк лкг ммцвкт-рн мачэркжк, кёян э оюл ряз оллюи) монхйяоъ ею охеп ьпмвл бксснж пгкэ хвйз ёзаёяаюлё, — гл лвлю внжвеп, я цгк нгяиъмл мвматмгёкъж рйщри пветцжф ж монкёяычзт гвзрпазж р рдимл п угкщь рязжпсяю.
\\\\Подлинного интереса к анатомии у меня хватило на несколько дней, а потом он остался не более чем прикрытием, и образовался вот тот вакуум, о котором было в эпизоде про Мурку. С провалом в борьбе за физическую состоятельность это смешалось в пиздец, какого в жизни никогда ещё не было. Я одевал свой серый пуховик, уродские ботинки — уже не заморачиваясь ни на каком визуальном образе себя и всего себя касающегося, — и, сказав маме, что пройдусь по магазинам, выходил. Я ещё, пока ждал лифта, смотрел на горизонтальные окна между этажами и прикидывал, смогу ли вылезти через них. Нет, они были высоко.
.:::.
>>> Часть 55 текст 2. Балабановское скитание по ноябрьскому Энгельсу,,, единождный лудоманский порыв,,, небольшой опыт плохиша на ярмарке,,, конец гимназии и "кровь" в кале.
.::::.
Выйдя из подъезда на улицу, я, тем не менее, сразу же терял//// птёфзблъж \\\\порыв: его перебивал стандартный стресс нахождения на улице. Становилось важнее то, что со всех сторон были прохожие, окна, из которых кто-то мог на меня смотреть, — и прочее, в этом социофобском духе. В таком состоянии нельзя было быть в себе. В итоге я сразу же действительно просто начинал свой прайс-листовый рейд по компьютерным магазинам, какие были в Энгельсе, а они, кроме «Президент-Агентства» и того отдела в «Мелодии», были в доме по адресу Петровская, пятьдесят семь — простой местный компьютерный, но с хорошим жирненьким прайс-листом, — а ещё на Коммунистической, в старом, чуть ли не частном доме по адресу… А нет уже этого адреса. Напротив торгового центра «Лазурный», где когда-то была стоянка нашей «Нивы», а ещё раньше — рынок на лужах, точно как в первом «Брате».
Изредка недалеко от музея я мог встретить отца, приезжавшего сюда на работу каждый день из Заводского, и, может, я даже уже впервые заходил к нему туда и уже видел тёток-работниц, которые будут в последнем полугоде моей детской истории. Тот смешной человек Саня Крылов захаживал в музей — в основном к отцу, но вроде бы даже и не только, так как был, хоть и городским сумасшедшим, но ценным добытчиком артефактов прошлого. Пока отец жил у бабы Вали и к нам не заходил, хоть и уже было не удивительно предположить, что на Новый год он, скорее всего, опять приедет к нам.
Кроме как в сторону ярмарки, я больше не знал, куда пойти, и поэтому брёл в ту сторону. Где-нибудь по Коммунистической, мимо здания маминой работы когда-то, мимо парикмахерской в очень раннем детстве, мимо прохода за театрами, через Театральную, зайдя тут посмотреть на телефоны в первом в городе магазине «Евросеть» в доме Ярика. Шёл дальше. Слева — хлебный магазин из раннего детства, в который мы уже давно не ходили, и вход в отделение архитектуры, где давно уже не было никакого дяди Серёжи. Всё это под тяжёлым небом, по слякоти первого снега. С дороги могло обдать брызгами от лужи с ног до головы. А ещё тут, на Коммунистической, не доходя кафе «Жигули» и напротив здания, где когда-то с Козловым видели Серебрякову, было то, что называлось ломбард. Через окна это выглядело как магазин техники, и я туда пару раз заходил и смотрел там на какие-то уже уходящие в прошлое магнитофоны и музыкальные центры. Только я ещё не отдавал себе в этом отчёта и чувствовал их эпоху в самом расцвете. Дома поэтому у меня было всё больше попыток разобраться с нашим музыкальным центром, с записью на кассеты и с тем, какие у него ещё функции. Меня начинал обсессивно интересовать вид задней стороны музыкального центра, всех этих различных разъёмов там, гнёзд для тюльпановых штекеров. Скоро я к этому вернусь, а пока закончу тему ярмарки.
На ярмарке я пару дней подбирал монеты, как в прошлом году, но потом я зациклился возле игрового автомата на первой ярмарке, где выход из мясного отдела крытого рынка. Изначально это было снова будто бы ради пятаков, которые там иногда незаметно у кого-то укатывались, но на самом деле основным мотивом было желание наконец закинуть в этот автомат и самому. Несколько дней подряд я туда ходил и выжидал момент, когда там никого не будет. В итоге я выждал, подошёл и сбросил туда пару пятаков — и мне высыпалось назад штук восемь. Из них я забросил ещё пару, но уже бестолку, и я сразу ушёл. Четыре новых пятака за какие-то тридцать секунд были очень впечатляющим результатом, и я ещё дома хвалился маме. Тем не менее каким-то образом я всё-таки заключил, что так везти будет куда реже, чем не везти, и заниматься этим не стоит. И я больше не ходил и не закидывал никогда. Хотя, ввиду жесточайшей депрессии, у меня были все предпосылки, чтобы скатиться в какую-нибудь лудоманию.
Но была ещё тема из этого ряда. Я же уже говорил летом, что у меня бывали порывы что-нибудь своровать. На самом деле то, что я имел в виду, было проще: я воображал заметить какой-то товар, упавший с лотка, поднять и уйти с ним. Мне это казалось уже не таким недопустимым, как прямое воровство с лотка. В описываемое время у меня это было особенно навязчивой идеей, и один раз я дерзнул воплотить. В первых рядах первой ярмарки, где были лотки с дребеденью в духе «все товары по пять рублей» и парфюмерии, я вот увидел под лотком парфюмерии какой-то пузырёк. Но только я его поднял, как продавщица тут же заметила и сказала: «Дай-ка». Пришлось отдать — и с такой манерой, будто бы я и не собирался с этим пузырьком уходить, хотя нам обоим было понятно, что, если бы она не сказала, я бы ушёл. Ну и я сразу ушёл с ярмарки. Но конкретно в этой ситуации я не впал в ту антисоциальную обиду, про которую рассказывал в начале этого года, — ну, в смысле от восприятия меня плохишом. Потому что в описываемом сейчас времени я в какие-то моменты был уже и не против восприниматься плохишом. Дальше об этом будет всё больше.
В общем, в этом бродяжничестве по стылому ноябрьскому Энгельсу, в забытии от себя и с мыслями то о смерти, то о деньгах, а по вечерам — сидении у «Кенвуда» с «Эванесенсом», который настолько надоел маме, что она как-то крикнула из кухни «выключить уже это нытьё», — прошла большая часть месяца. Уже замёрзла слякоть. Мой больничный кончился, и нужно было съездить в гимназию.
***
В гимназии это был уже конец. Дня два, наверное, — и всё. Двадцать шестое и двадцать восьмое ноября, может.
Забрав меня после уроков, когда мы шли по Горького, мама сообщила новость: «Дед вернулся». В смысле на постоянно на Фрунзу, а с той другой тёткой было покончено. Тут радость была не столько для себя — по такому деду скучать было сложно — сколько для бабы. Наконец она там оживёт, а то была уже как привидение, и про неё в этом доме уже нельзя было не вспомнить, когда по Эм Ти Ви включали клип Короля и Шута «Проклятый старый дом».
А вечером дома я гаднул, и на какашке были будто бы кровавые пятна. Я позвал показать маме, и она, будучи ипохондриком, конечно, признала, что это кровь. Фиг знает, кровь это была или что. Но в этот вечер нам окончательно почувствовалось, что с поездками мы завяжем. Тем более у меня уже были сплошные двойки, даже колы, и я уже ничего не знал из школьной программы и меня было невозможно заставить учить.
Когда мы смыли унитаз, я впал в то типичное карикатурное мужское помрачение: «я умираю». У меня, невротика, росшего со знатной невротичкой-паникёршей по вопросам болезней мамы и потому и самого ипохондрика, тем более//// мжэянфгмкмвл свйдолнорыы\\\\, это состояние всегда особенно драматичное. Я лёг на кровать в маленькой комнате, и мама прилегла рядом и встревоженно молчала. Тем не менее, в духе той поговорки «жизнь висит на нитке…», пользуясь моментом, отчасти, а по большему счёту — в реальном драматизме, я в тот момент спросил маму прямо: «Купим компьютер?». Она молча кивнула. А пока в понедельник мы собрались идти в поликлинику.
.:::.
>>> Часть 55 текст 3. Конец свиного базара в детской истории,,, уход на долгие больничные,,, Король и шут начало..
.::::.
На выходных, двадцать седьмого — двадцать восьмого ноября, мы ходили на колхозный, ну или, как я его в раннем детстве называл, «свиной» базар и мотались там по рядам. Я вовсю смотрел на круглые киоски с аудиокассетами. На всех витринах был новый альбом Короля и Шута «Бунт на корабле». Ну, я тогда не разбирался, что у них новое, а что старое. Помимо интереса к их музыке, меня привлекала и сама обложка. Синяя цветовая схема. Какая-то пётр-первовщина в визуальных образах и названии. Ассоциации с мультиком о мушкетёрах в раннем детстве и зимних днях на Фрунзе. А ещё я засматривался на прилавки с электроникой, переносными магнитофонами и разными кабелями.
Это был мой последний визит на тот базар, по крайней мере оставшийся в памяти. Я уже подрастал и скоро смогу носить одежду с плечей отца и успешного дяди Вани, отдававшего отцу свои едва ношеные вещи, — мне поэтому мелкие детские размеры становились не нужны.
Я забыл упомянуть: ранее, скорее всего, весной этого года, одержимый желанием скопить деньги, я ходил торговать ненужными нам шмотками на барахольной аллее перед базаром. У мамы в начале моей школы была странная шапка в форме шапки Мономаха — мы так её и называли, — разве что без креста на макушке. Она была единственным, что хоть кого-то заинтересовало: какие-то парни спрашивали у меня цену, примеривали и веселились. Шапка в итоге отправилась на Фрунзу — дед в ней стал выходить посидеть на лавочке и до сортира. А про свиной базар в моей детской истории на этом — всё.
В понедельник, двадцать девятого, в поликлинике мы были у хирурга. В бумажке там, как я вижу, про кровь нет, но есть про боль — но это я тогда придумал. Ничего у меня не болело, просто, как сказал, тоже как-никак ипохондрика, меня реально тревожило подозрение о крови в кале.
Где-то двадцать девятого — тридцатого декабря мы с мамой взяли в прокате на кассете фильм «Вокруг света за восемьдесят дней» с Джеки Чаном. Классный фильм, сразу стал одним из моих любимых. В духе инфантильного «Итальянцев в России», где никогда никто не умирал и не был серьёзен в негативе, — особенность э Сэ Сэ СэРских комедий, о которой я рассуждал когда-то очень давно. Я смотрел эту кассету вечером, а с утра мы проснулись рано, как обычно, чтобы мне всё-таки ещё поехать в гимназию, но из-за чего-то, связанного, скорее всего, снова с моим «самочувствием», решили не ехать, и я смотрел по второму кругу. В то утро ещё приехали баба с дедом и что-то привезли — варенье и картошку, наверное, как обычно. Я больше никогда не ездил в гимназию.
***
Король и Шут, как тема, развился для меня стремительными темпами и неожиданно. Ещё недавно были «неоновые», «нуарные» Вайс-Ситевские хиты с синтезаторными тембрами; в сентябре, став пока лишь значительным заделом на перспективу, пронёсся Дайр Стрейтс, а теперь уже на уши насел вот этот очень русский, очень местный, «загаражный» мелодичный рок. Как я позже узнаю, это был панк, но я никогда не пойму, почему, ведь панк ассоциировался с ирокезами, маргинальностью или даже безалаберностью, а такая выверенная гармоничность и запоминаемость мелодий, которые были у Короля и Шута, были лишь у исключительных групп классического рока — и тем сильнее, поэтому, я буду ощущать себя в разладе со всякими взрослыми ценителями каноничного рока, которых буду встречать как в жизни — в музыкальных магазинах, — так и потом в интернете, на форумах, не воспринимающими всерьёз классного Короля и Шута и почитающими всяких грёбаных классических Дип Пёплов и Аси-Диси.
Способствовало эМ Ти Ви: помимо «Проклятого дома», под вышедший у них тринадцатого ноября альбом там постоянно крутили песню «Месть Гарри». Сейчас, опытный вивисектор своей мелодической эстетики, почему главная мелодия песни мне так запала я, конечно, могу сказать сходу: пентатонические ходы, в частности та верхняя нота на один тон вниз от тоники отправляла меня в ностальгическом подсознании в дни Человека-Паука, Мортал Комбата и множество других моментов прошлого, где в ассоциирующихся с ними мелодиях эта нота фигурировала также ярко. Но в те года я ничего не анализировал и для меня каждое очередное впечатление было новым. В этот раз эта пентатоника, как и весь хитовый репертуар Короля и Шута, смешался с позднеосенней хмуростью, тёмной грязью и начинающимися морозами. Гаражи, базары с коричневыми лужами и хачапурнями, киоски с кассетами, летающие по отмораживающему нос ветру упаковки от «Кириешек» — всё вот это девяностовщинское, холодное, связанное с первым фильмом Брат и ещё лотками с рокерской амуницией.
Так, в итоге, отделавшись наконец от ебучей учёбы и уставший уже и сам от скулежа утопающей Эми Ли, в последний день ноября, в хмурый обед, я целенаправленно пошёл по дороге, как на базар, на перекрёсток Волоха и Тельмана — там, у дома Волоха, пять, в киоске был магазинчик кассет и дисков. И купил аудиокассету-сборник Короля и Шута.
Это было снова либо супер-совпадение (что первые песни, которые слышишь у исполнителя и которые у него полюбишь, реально сразу идеальные на твой вкус), либо «феномен первого знакомства». Там были песни: «Исповедь вампира», «Лесник», «Проклятый старый дом», «Воспоминания о былой любви», «Прыгну со скалы», «Инструмент», «Ели мясо мужики». Этот порядок — и на кассете, и в моём рейтинге. Не хватало только «Месть Гарри». Первая песня внезапно вообще стала моим фаворитом в тяжёлой музыке, уступая разве что той самой тяжёлой из «Вайс-Сити». В общем, окромя, может, слишком простой «Инструмент», которая воспринималась как какой-то бонус-трек, все песни я классифицировал хитовыми — точно как Эванесенс, как гребенщиковский «Террариум», как все песни в «Короле Льве». Жаль, никак не провести эксперимент: полюбил бы я точно также другое, например, тот их новый альбом, в котором, как сейчас послушал, очень много того, что для меня сейчас звучит как проходная музыка по сравнению с песнями с моей кассеты, даже если абстрагироваться от ностальгического компонента в восприятии их. К тому же, были же в те времена на Эм Ти Ви другие группы — какие-то «Корни», «Уматурман», «Токио Хотель», «Звери», — которые совсем ничем не зацепили. В общем, очень важный для меня вопрос — существует ли «феномен первого знакомства», — и никак не получить на него лабораторно-точного ответа без эксперимента, а он невозможен.
.:::.
>>> Часть 55 текст 4. Аудиофильский загон и возня с колонками,,, переезд в маленькую комнату,,, тяга к постсовковым дворам с атмосферой Рамштайна,,,по мусоркам в поиске динамиков,,, встреча с тёть Леной и диск Рамштайна.
.::::.
Пару дней, или даже меньше, я сидел в зелёном кресле под «Кенвудом» с этой кассетой по кругу, а потом я встал, и меня понесло экспериментировать с огромными колонками отца «Амфитон», стоявшими у нас уже миллион лет в зале. Я расследовал, что у них сзади были зажимы, которые были явно для проводов и похожи на те, что в «Кенвуде». Ничего большего в аудиотехнике не смысля, я изыскал какой-то двухжильный провод, оголил у него медные концы, перенёс «Кенвуд» к большим колонкам и на удачу подключил. И, о чудо, — зазвучало. Причём с этим настоящим сильным басом, сразу создавшим атмосферу какой-то звуковой студии или концертной сцены.
И дальше на меня нашёл аудиофильский загон. Он ещё слился с недавнишним бзиком по уютным гнёздышкам — ну, в смысле, как я там ставил перед собой доску-столешницу на кресло и какие-то дни жил в том кресле, не желая никуда из него вставать вообще. Теперь я стал хотеть свить аудиофильское гнёздышко, чтоб колонки стояли как-то с двух сторон близко, а я бы лежал уютно на ковре возле. Холодный, продуваемый от балкона зал не подходил, и мы перенесли с мамой большие колонки в мою среднюю комнату. Там я их расставил, притащил и включил себе обогреватель сбоку, и лёг на ковёр в своей идиллии.
Дня два я там пролежал, крутя Короля и Шута по кругу. По чуть-чуть я уже обращал внимание и на слова в песнях, и это так я впервые обнаружил для себя привлекательность непристойной, примитивной лирики. В «Проклятом старом доме» в той глупой строчке «я очень много-много лет мечтаю только о еде» нельзя было не заменить мысленно последнее слово. Песня «Инструмент» тоже была явно про//// нзоъйё. \\\\Со строчкой «завёл я девушку в сарай» она ещё была мне особенно близка, потому что легко визуализировалась — я же всё детство провёл на Фрунзе, копошась в тамошних сараях. Моя полёжка на ковре перед колонками походом как раз на Фрунзу с мамой и прерывалась в те дни, как помню. На улице были сильные заморозки. Ну а песня «Прыгну со скалы» занятно вязалась с совсем давешними и далеко не рассосавшимися моими личными порывами. В другой день я был дома один до вечера; чуть ли не заснул на полу, пока мама, может, ездила в гимназию забирать документы.
А, я вспомнил, почему я ещё переехал в среднюю комнату. Там был компьютерный стол. Я хотел быть уже в окончательном месте, и меня дофаминило от воображения, как я, понявший теперь принцип работы аудиотехники на простейшем уровне, свяжу компьютер через «Кенвуд» с этими огромными колонками. У меня, по сути, уже была готова вся аудиосистема. И я сильно музицировался в то время. В голове было уже немало мелодий. Как-то раз на кухне даже мама подхватила ту хоррорную мелодию из «Слэйера» — я её постоянно мычал. А ещё я заговорил про Майами и положил начало идее фикс следующих двух лет, предложив маме: «Давай переедем в Америку?».
А потом, в духе времён моих домашних зверинцев, я выцыганил маленькую комнату под свой компьютерный и аудиофильский кабинет. Мы перенесли с мамой её большую кровать в среднюю, а компьютер, колонки, зелёный ковёр и мою кровать — в маленькую. Сразу после переезда меня осенило: я же могу зажать в «Кенвудских» разъёмах не один, а столько проводов, сколько влезет туда от других колонок — и все колонки будут звучать. Я присоединил ещё родные «Кенвудские». А потом я пошёл дальше и вспомнил про ещё какие-то динамики, найденные когда-то на улице, нашёл ещё проводки, что-то куда-то прижал, прикрутил — и у меня стало уже пять или шесть колонок. Я их подвесил на шурупы в стене. Я думал, у меня объёмное звучание. В процессе этого занятия я также уже освоил запись на кассету с помощью «Кенвуда». Одним вечером по радио «Максимум» заиграл «Биттер Енд», и я успел включить и записать большую часть песни. Я лежал на ковре и вспоминал первые месяцы гимнастики — начало конца — наши с мамой походы по дворам с турниками в дальних энгельсских районах, о которых теперь я уже даже не хотел вспоминать и быстрее стряхивал головой эти образы, как какую-то гадость, возвращая себя мысленно в трёхмерную солнечную Америку.
Но пока недосягаемость победила ещё не окончательно, и та «загаражная», как я её назвал, очень российская эстетика, создавшаяся Королём и Шутом, ноябрём и ассоциациями с роком и девяностовщиной, во мне ещё процветала, и меня всё-таки ещё тянули и наши постсовковские дворы. Просто не в таких дряньских районах, как Лётка, со всеми тамошними ассоциациями с армией, дворами с атмосферой Чернобыля и тётями Люсями, ходящими толпой на кладбище, а вот здесь, в центре, в продвинутой части города, в районе тридцать третьей школы. Тут было хоть и про тоже убогую, но знающую о лучшей жизнь. Повсюду тут были граффити. В домах здесь жили люди молодых поколений, имевшие компьютеры. А ещё, что важно, тут в одном месте — вдалеке после длинной территории тридцать третьей школы — была кирпичная стена, какой-то котельной, и на ней было граффити со словом «Рамштайн». А «Рамштайн» был для меня ещё не изученной, казавшейся продвинутой и потому очень дофаминовой темой. Мне было уже невтерпёж послушать. Ещё был какой-то Мэрлин Мэнсон. Много в каких киосках были выставлены его диски с мрачной обложкой последнего тогда альбома, и было легко догадаться, что это не какая-то «Фабрика Звёзд».
Пару раз я выходил и бродил по мусоркам во дворах ближайших кварталов — надеялся увидеть выброшенный телевизор и выкрутить динамики для своей безумной цепочки колонок. С отвёрткой ходил. Возвращение домой после бесплодного бродяжничества, обмороженным, с каждым разом всё больше снижало желание выходить на улицу снова. И приближался Новый год, кстати.
По дворам в поисках выброшенных телевизоров я как-то прошёлся и с мамой. По пути домой, переходя Петровскую у оптовки, мы встретили тётю Лену и остановились переговорить. Мы, дети, были у мамы с тётей Леной основной общей темой, и поэтому речь вскоре пошла про мои последние увлечения музыкой. Старше меня на полтора-два года Маша у тёти Лены там тоже увлекалась музыкой неформальных направлений. Я назвал исполнителей «Рамштайн», «Мэрлин Мэнсон», и тёте Лене они были известны. Она сказала, что «Мэрлин Мэнсон» им не понравился.
Не желая выкинуть деньги совсем непонятно на что, а главное, соответственно, ввиду той проблемы «вдруг это что-то совсем недетское, и как мне объяснить маме?», я покупать «Рамштайн» и не планировал. Но в один день, вроде просто через маму, сама тётя Лена передала мне записанный диск с «Рамштайном» — наилучший вариант его получить, и я мог включить смело. Это был какой-то сборник — штук десять треков — с преобладанием хитов с альбома «Муттер». Ввиду лиричной одноимённой песни он был терпим даже маме. Но моей любимой, конечно же, стала «Фойер фрай» — самая агрессивная. Не одну неделю впоследствии я отрывался под неё на ковре в маленькой комнате. Я пока ещё не знал ни как выглядит солист «Рамштайна», ни чего другого в плане внешнего вида. Мелодичные синтезаторные проигрыши с «Фойер фрай» и других песен у меня плотно связались с видами и атмосферой солнечного замороженного Энгельса в районе улицы Тельмана. Все те дворы девятиэтажек, безлюдные дворы с раздолбанными качелями, гаражи, колодцы и котельные. Действительно «индастриал», при том что я не знал, что жанр музыки «Рамштайна» так и называется. Но мне, правда, не нравилась слишком компьютерная повторность и однообразность песен типа «Их виль». После остающейся любимой слейеровской «Рэйнинг блад», которая, к тому же, мне казалась единой с антраксовским «Мэдхаусом» и потому суперразнообразной, а ещё после развивающихся песен типа «Прайват инвестигейшн» «Дайр стрейтс», у меня уже были критерии идеальных песен: они должны быть с множественными гитарными соляками, развивающимися из чуть ли не одного жанра в другой по своему ходу. Это как раз тот критерий, преследование которого потом во взрослости в своей музыке по максимуму, вызывало у моих слушателей — дегенератов — непонимание и неприятие.
***
.:::.
>>> Часть 55 текст 5. Валерин Дима в гости и про армию,,, безнадёжные попытки написать себе другую жизнь,,, аудиофильский загон отступает и почему,,, телевизор от дяди Серёжи,,, Барсик для Фрунзы.
.::::.
Это была уже вторая половина декабря, и я сидел на каких-то вечных больничных, ни в какую школу не ходил, но мы всё равно посиживали с мамой на кухне за учебниками, доходя до почти калино-рябиновых состояний, хоть и уже далеко не таких отчаянных, как когда-то раньше. Просто меня в чувство калино-рябиновщины погружали даже самые незначительные переключения мамы в режим чужого человека, которым для меня была любая резкость из-за требований, выставляемых внесемейными институтами. Было поэтому знакомое и долгожданное чувство избавления, когда как-то раз днём к нам вдруг пришёл в гости Дима — сын маминого брата Валеры. Диме было лет двадцать, он недавно вернулся из армии, и у него, как я понял, было что-то типа дней обхода всех знакомых и родственников, чисто из его социальной экстравертности. Он при этом был мягкий, скромный и простоватый и отличался этим от его дерзкого брата Паши — мама поэтому была расположена к нему из них всегда больше. Он посидел у нас в горчичном кресле на кухне, рассказывая про армию. Служил он в каком-то дальневосточном краю страны. Командир, ну или кто там в армии командует солдатиками, привлекал их, как я понял, к строительным работам на личном участке, и они что-то копали и таскали кирпичи. Дима говорил: «Маме я, конечно, всё это не рассказываю». (Его мама — это та ярмарочница тётя Марина, которая год назад приходила к нам переспать с молодым любовником). Потом он, не видя от нас, неожидавших его компании, большой инициативы в общении, ходил в зал, где у нас музыка. Он же был меломан, как я когда-то упоминал. В тот день Кенвуд зачем-то стоял в зале возле телевизора, и он там включал и прослушал немного «Рамштайна». Ну и вскоре после — ушёл. Я принял к сведению его рассказы про армию, в которую я в те месяцы всё агрессивней не собирался идти, но всё-таки главным триггером, от которого я бы там взорвался, была не эксплуатация военнослужащих — это, может быть, даже наоборот бы сплочало и было плюсом, — а то, какие отношения у меня, реактивного неженки, сложились бы там с выродками-сослуживцами. Скорее всего, вот тогда у меня были уже первые мысли о том, что я мог бы//// нднгрподиэсщ б юпйжз пблжф маёвцёиня з инйюмбсэцжф, йэи лрбвррпадклът жэ ллд еюйиьцвлзв б ппэлнж гнэмё хвйът гяю амгэ ёёёмё. Кс ё йэи йжмёктй — пяймтюжсщпю. \\\\
Вечера я проводил в зелёном кресле. У меня был толстый, как книга, записной блокнот, и я снова страдал в бесплодных писательских порывах. Я был безнадёжным Марком Твеном и Хемингуэем. Приключения, компанейство. Вдохновлял также дух фильма «Брат», борьба за справедливость. Противостояние грёбаным скотам, типа ярмарочного казаха. Ну и с примесью Гэ Тэ А — со всеми её динамичными разъездами по городу и делами то в одной, то в другой его части, — как я вымышлял летом. Сеттингом по-прежнему летний Энгельс и был. В рассказе было только начало. Там у меня начинался какой-то деловой день, и я объезжал на велосипеде компаньонов моей банды. Она состояла всё из тех же одноклассников из тридцать третьей, и среди них я был, может, не самым сильным (им был Ярик), но главным инициатором, главным идейщиком. Я вёл переговоры, сплочал, решал вопросы. Мог снизойти до исполнения низшей работы во благо общего дела. В общем, точно как во взрослости, я постоянно в интернете пытался организовать какую-то движуху — то музыкальную группу собирал, то единомышленников-////ёлхвйня \\\\пытался подбить на промоушн наших ситуаций вскладчину. На страницах того блокнота, в отличие от реальности в будущем, я в этом был успешен. Компаньоны видели смысл в том, что я инициировал. Я ехал в частный дом к Тюленеву, жившему на Халтурина, чуть дальше дома Фёдорова, о чём-то с ним договаривался. Ехал потом куда-то дальше, встречал кого-то по пути. Но вот на этом «начале чего-то» вся фантазия и заканчивалась. Я был абсолютно пуст на сюжеты. Последние строки, контрастируя с изначальным данило-багровским настроем, там были о том, как, пока ехал по каким-то делам по тротуару моста в Саратов, я подумал о том, что мне хотелось бы совершить какое-то преступление. Я там так и написал. Это вот проблеснула моя латентная антисоциальность и та нонконформистская особенность, о которой было, например, в эпизоде с артёмовским запугиванием. Я был смесью нетерпимца к социальной несправедливости — Данилой Багровым — и при этом его противоположностью, потому что моё чувство справедливости было сформировано индивидуально, а не учебниковской моралью, как у этого Данилы, да и у самого Бодрова.
Во второй половине декабря загон по колонкам и аудиотехнике у меня уже быстро отступал. Важно понимать, что у меня такие загоны, как этот, — не от интеллектуального интереса, а от дофамина. Дофаминовый интерес: какие там есть мгновенные возможности. Если там возможностей много, но они такие, что надо очень сильно заморочиться, чтобы их достать, — то и нафиг такой объект интереса. У меня увлечение аудиотехникой и компьютерами не разовьётся ни в какое технарьство. Не моё. Моё — и так было всегда — это вот писать такую биографию или сочинять музыкальную композицию, где удовлетворение достигается мгновенно и постоянно. Каждое новое предложение или комбинация нот мгновенно и постоянно удовлетворяет мои интеллектуальные и вкусовые критерии. И тут же эти предложения и ноты можно перечитывать и переслушивать, получая хоть вечно теперь уже другое удовлетворение. Про это удовлетворение будет где-нибудь в конце детской истории, когда я займусь музыкой.
А потом как-то раз, ближе к вечеру, дядя Серёжа, наш главный поставщик аудио- и видеотехники, привёз нам новый телевизор для кухни. Маленький, чтоб поместился в ту нишу над холодильником. Его небольшой экран выпирал над пластиковой нижней панелью будто пузо взрослого дядьки над ремнём, и поэтому, когда дядя Серёжа уехал, мы с мамой сразу стали подкалываться над ассоциацией этого телевизора с самим дядей Серёжей. Подключали его мы уже вдвоём. Всё новое и лучшее, что у нас появлялось в квартире, а также все мамины подарки, если они подходили и мне, мама без вопросов отдавала мне. Так было всегда и остаётся до сих пор, и критики нашего с мамой симбиоза всегда замечали это первым делом и ненавидели меня ещё больше. Вот и этот телевизор первым делом отправился в мою маленькую комнату. Но он не простоял и пары часов — какая-то антенна, которой я пытался что-то поймать, ничего там не ловила. И я всё-таки понёс его на кухню. Мы спустили наш старинный чёрно-белый телевизор с ниши. Но маме надо было заниматься у плиты, и дальше я возился сам. Пришёл момент поднимать телевизор, и за это я тоже взялся в одиночку. Чтобы затолкнуть тяжёлого говнюка наверх, я упёрся лбом в экран. Но я не рассчитал, упёрся ниже центра тяжести — и телевизор выскользнул из рук и кувыркнулся через меня. В ту долю секунды я думал — это конец. У меня ещё был такой детский стереотип, что те старые телевизоры взрываются как бомбы. Хоть и во втором «Брате», когда Багров пальнул в порнуху, такого не было. Телевизор, в общем, громыхнулся прямо на нашу серую плитку. Но нам суперски повезло: он приземлился на пластик, и он просто пропрыгал, как мячик, несколько раз — и всё. Уж не знаю, как мама со своей аритмией выжила в тот момент. А главное — мы потом попробовали включить, и он работал. Была только трещина в пластике.
Это был очень плохой для самооценки момент. Даже несмотря на то, что телевизор не сломался, я всё равно будто бы был проучен техникой. А то в последнее время я уже почувствовал себя уверенным со всеми этими проводами и колонками. Прими-ка красную таблетку.
***
К нам стал заходить отец, но без ночёвок. И в какой-то раз, по договорённости, он привёз от бабы Вали одного из котят, которых родила та кошка Дулься, которую беременной подобрала баба Валя. Он предназначался для Фрунзы — там почил или пропал прошлый Барсик. Этого будут звать так же. Но пару дней он сначала прожил у нас. Пошипев некоторое время, его вскоре по-матерински оприходовала Мурка. Он был уже крупноват, но ещё тянулся к сиське, а у Мурки включились инстинкты, и она давалась. Она его ещё пыталась носить в пасти по квартире, и один раз был комичный момент, как она прыгнула с ним с большой кровати в моей средней комнате в мой шкаф, но он, естественно, долбанулся об нижний ящик и упал на пол. Вот только у неё там толком не было сосков, чтобы присосаться, и он ещё, видимо, грыз зубами, и он ей, короче, отсосал там одну сиську нафиг, что она аж ссохлась. Вроде бы даже была какая-то история с залечиванием. А главное — в конце её жизни у Мурки именно в этой сиське начнётся какое-то воспаление или, может, даже рак. Она ещё там родит мёртвых котят в какой-то год в будущем. Ну, это уже после моей детской истории. В общем, у неё пиздец полный получится, а не жизнь.
.:::.
>>> Часть 55 текст 6. Отец приехал на Новый год с компьютером,,, Юрий Никитин и моя растущая антисоциальность,,, поругался с родителями и//// птёфзблнв \\\\самозатворничество в маленькой комнате,,, читаю "Я живу в этом теле".
.::::.
Где-то за неделю до Нового года отец приехал на постоянно, и он привёз свой компьютер. Как я рассказывал, там был калека, а не компьютер, и на этот момент он уже ничего не тянул, кроме Пэинта и текстов. Ещё отец привёз какие-то скучные диски и книгу с названием типа «Как собрать компьютер» с инструкциями от установки Виндоуса до замены комплектующих. Книга не новая, конечно же, и потому наполовину уже неактуальная. Я что-то вставлял из нашего старого системного блока в отцовский, снимая предварительно видео-памятку на видеокамеру, чтобы не забыть, какие провода куда. Когда системный блок запускался после моих вмешательств — это в те времена были моменты наибольшего самоуважения. А саундтреком тому времени были песни Рамштайна «Зонэ», «Энгель». Ёлки в этот раз у нас уже не было.
***
Сука, очередной Новый год подошёл и тут, пока я это пишу. Я целый месяц уже пишу концовку две тысячи четвёртого. Я в аду.//// Вплхт яниъчрь фюрпъ блю, кёет хыё-сл снсрш, ёёлрхзяюэ пдюэ нюжкщлё зеапэчдкжюйж, адоъ пм я риьмьу, рн а бгпщкд, слйызм ё лльрщ, э олрнй рёет яде рёй р лллзпмпэ, лядеандгмкщи ж зюй ннойд тзежцвпйлз нюалръ, мв б пнорньлзё мёхдам мжрэры. Мв флхт лзфгвл, зонйг нгяиъмлз ммкланж аижжлпсё зиж нюжнэгзж эбпвпрёамлбн юусгйпю. Анп з нпёунбжсоэ, жж-ёя лдямжймёкмрпж кж пмвл, кж ммйэ гнсвлбн, пэёпьеяпърь рэкъйж нюжяояплъйж ё беятбмпэезяюэцжлё лврнбюлё. Лбплкмшг рпзижю нпёйяаюэ, цпмаш мв рлобэрыоэ ё глвдиюсщ ьпс гяяксэ юбпмаёмвнюуёь. Э ред яниъчв влвя яде норякмбзж мжчр свирп, кюцёляь р нднанам зйяопя, з одбюйпжпрь нюмкгд. \\\\
Последние дни года я просиживал в маленькой комнате перед компьютером. Но в нём было абсолютно нечего делать — он же ничего не тянул, — поэтому я обратил внимание на скучную фигню на дисках, которые отец привёз вместе с системником. Он любил всякие коллекции живописи, всякие энциклопедии, бля. Я это всё ненавидел, меня это всё уже заебало. Вся эта жизнь без того, что нужно природно. Мне тогда было нужно ровно то, что нужно и сейчас, когда я это пишу.
В числе прочего на диске была какая-то библиотека Мошкова. Я понимал, что это не актёр, но, тем не менее, все те праздничные дни, которые я проведу за чтением, ассоциируются с актёром Машковым в том фильме детства — настолько я тогда не мог отделаться от созвучной ассоциации. Библиотека была в смысле огромным сборником книг — пиратская тема, распространённое дело в те ещё интернетно-недоразвитые времена. Я начал там искать единственное, что мне было известно, — Юрия Никитина, чьи книги с фэнтези в книжных магазинах привлекали меня обложками. Какая-то «Гиперборея» или «Зубы настежь» — циклы книг у него там какие-то. Не помню уже, что именно. Последние дни до Нового года я это читал. Кое-как, по паре тысяч слов в день, наверное (объём текстов я считаю количеством слов). То есть только самое начало какой-то одной книги я одолел максимум. Я не мог бы сказать, что это было что-то плохое. Это было просто ничем. Я же не видел, как выглядит то, о чём читаю. Если меч, то я вспоминал Геракла и Зену. Если лес, то я вспоминал Мостоотряд. В итоге я просто читал про реальность, уже известное, а не погружался в другой мир, в новое, что было изначальным смыслом. И я поэтому ненавидел книги и людей всё больше с каждым днём. Чтение же похвально. Читать книги же нужно. Отец так учил. В школе так учили. Та одноклассница, кто в мае дала мне книги по своей инициативе, тем самым тоже подтвердила это. И несмотря на тот опровергающий майский опыт, у меня до сих пор крутились образы в голове, как девочки тянутся к пацанам, читающим книги. Как какая-нибудь красивая, недоступная отличница на перемене подсаживается к тебе за парту, спрашивает, о чём читаешь, и у вас завязывается разговор, пока остальные уебаны класса орут, галдят и обсуждают ёбаную «Матрицу», которая, как я думал, про стрельбу и супергеройство.
За пару дней до Нового года я там жёстко поругался с родителями. Впервые так, чтобы прям с обоими. И я закрылся нахер в своей комнате. Посылал их нахер. Выходил только брать еду или в туалет. У меня снова были//// птёфзблъв олоъящ. Кндгс яъпъ, э янднаъв слбгэ мэхяи олвтйщбэры м пмл, цпмаш пэёаёры мйкм я лэйдкъйлз змлкюсв з пйёлтпърь нпртбю. Ннеед с йгмь ьпм юсгвр кюбьёцёанж уэлсэёзвз. Лт ж олняю ь блманюёэй, ияз дююмрпы п зюйлз-пм зоъхж ёйз п пми аъомйлз ящчзж кю орябжнкг, м фдл э змвбю-пм рннйжмэй бюбкм, хсл нкю юсгвр ъйдйгмпмл кнёу осзужгкщф тякряежи.
Мэаюехзямрпъ сюмпюжёз о рржхёвнй нюшюолювррь свк, хсл рисёёйз ммё, мм юмкщцнйс охепс, срммйэжбэьшёк оодбпсямл. Б рдфгмёг пгф лдбгкщ ьпм лтннкзимрщ гл яярнйюсёёлэ з мрпюклпы ля арв риггрьшёг фгсшомэвхэры йдп. Иьарь монюйдйс ё бонъхит лдаюсёамлбн юусгйпю ь нюйдахяи лшпкщь, хсл тюъэоъ — з ннтси. Онжцгк ърн яъим бюёв з ияз зорднжцвпйёз хюмпюё, з вядг ред рнавя, йлбгэ ю гшг мёинйс оанвз осзужгкмрпж кг ящпэеяи. Монорн мм яъи мв оворллзсжхёоняюмкщи, я а лрмлцдкжз нпляквк ё алйз: «Юмкщ, юсгвцы кдкэ еюеющбэры — кг орякгс инам еюеющбэры». Э олхдйс ь рзюжэй «ля хдпщпкюгуюсщ квр» — кс, ннпмлр цпм ммслк линкхяпгкщлн ннбкдхюдппю ж ящибгс ля нднаъж оиюм аянжякр амлёфзбю — зйгмкм ёк, абёвт пклезяцджпю книмглпсё, змслоты ю нплпснюгэй я кёфдеодкжз ннимблз рвняйдпанндмкмрпж р рягпормёиня, бйю инпмпшу ь ашй бгувискщл, лвлю ятбгс рюкссщ ркэсщ ястдзр, — э рржхёв юсгвр ред рниъйл рммрлянй зеяддюсщ олпквврпазж. \\\\
Я стал смотреть, что ещё есть у этого Юрия Никитина. Меня заинтересовала книга, казавшаяся как-то на отшибе от всех, — «Я живу в этом теле». Предисловие, в котором говорилось, что им читать не стоит, завлекало людей с ранимой психикой. Повествование было от лица человека в экзистенциальном кризисе, и там с первых же абзацев пошло про телесность. Ну, в смысле, вот, мол, я сделан из мяса и костей. Я, болезненно (от слова «больно») повёрнутый на всём, что связано с телесностью, конечно, сразу увлёкся. Повествователь описывал анатомию своей жены. Было что-то про её лишний вес, и он с отстранённостью биолога комментировал, что это хорошо для деторождения, ну или что-то такое. Я как-то увеличил шрифт и читал лёжа с кровати. Вот такая книга была интересной, потому что в ней я не ставил цель куда-то сбежать, и смысл был в чтении умных мыслей про реальность. Был какой-то эпизод, где герой шёл по набережной, и там мужики достали утопленника, а пока не приехала милиция, опускали его в реку, чтобы поснимать потом с него раков, которые к нему прицепятся. Я в своём глупом тексте песни «ргфстг» годами позже вставил такую сцену.
В общем, всё тридцать первое и первое я читал. И я так и оставался в самозатворническом припадке. Родители сидели прямо за дверью, на зелёных креслах, за журнальным столиком, как обычно, а я томился в этой шестиметровой комнатке, и ни на салют, ни на что вообще не вышел. Они меня там звали и подшучивали, но я решил идти до конца. «Сучары. Нехер было меня рожать». Вот прям настолько я тогда был озлоблен. Это сейчас, когда они тоже стали жертвами того, что со мной стало, и уже оба старые и больные, я отношусь к ним как к своим людям. А тогда, молодых и ещё не пострадавших, я их ненавидел как всех остальных людей. Всё это только начиналось.
***
___Часть 56.
___Часть 56.
.::.
...............2005 ---------------------------------------------------
.:::.
>>> Часть 56 текст 1. Ублюдки психологи против того,, что реально надо,,, Артёмы в гости и компьютеры,,, к тётьЛене и Великий дядя,,, даю Артёму Гэ Тэ А,,, вечера в зелёных креслах.
.::::.
Никакие психологи мне бы тогда не помогли. Они бы послали к психиатрам, те посадили бы на уколы, и на этом — всё. Так и будет. Меньше года до этого осталось. Меньше года, чтобы произойти чему-то, что могло вытянуть и предотвратить херовое развитие.
Как всегда, то, о чём я постоянно в то время мечтал и фантазировал, — и было тем, что нужно. Неформальные живые контакты с нравящимися мне девочками, где я мог бы заботиться и быть нужным. Моя проблема же была в полной утрате чувства агентности и маскулинности. Когда мы с Симой переходили Яблочкова без светофора, где я был небесполезен и мог бы заметить машину, которую не заметила она, или когда я нёс пакеты Юдиной, — мне было похер, делаю я фляк или нет, мастер я себя или кто. И на все обиды похер. Я чувствовал себя лучше всего в жизни. Вот такие ситуации держали бы меня на плаву. Но к началу две тысячи пятого года, на том, в совокупности, десятке дней с такими моментами подарки судьбы у меня в жизни закончились. Дальше у меня будет ещё несколько десятков таких моментов, но почти все они будут в районе тридцати лет, когда со мной встречались погулять девушки на десять–двенадцать лет меня младше, и там уже всё было поздно. Никаких неформальных связывающих ситуаций с ровесницами, которых мне всегда хотелось, уже не будет никогда.
Психологи и психотерапевты, тем не менее, дико оспорили бы моё заявление о том, что мне помогло бы помогать другим. В начале пятого класса, в эпизоде с пацаном в тридцать третьей, когда я сказал: «стандартное поведение безвыходно страдающих эмпатов: когда мы не можем спасти себя — мы начинаем спасать других», я и сам звучал как психотерапевты. Сейчас, чтобы отделиться от позиции этих ублюдков, я бы конкретизировал тот тезис с дополнением: «когда мы не можем спасти себя от обстоятельств, лишающих нас агентности, — мы начинаем спасать от таких обстоятельств других». Потому что позиция психотерапевтов в том, что начинать нужно с себя. Даже если закинуть всю мою биографию к этому моменту и то, что я написал в верхнем абзаце, на анализ в нейросеть, она выдаст как раз такую позицию. Ещё вспомнит про издевательства над кошкой и прочее. Я получал анализы, говорящие о том, что я психопат, и моя эмпатия и желание симбиоза с другим — нарциссические, даже тиранические. Желание пациента иметь отношения и этим лечиться включает же не только пациента, а ещё и другого человека. А в таких случаях, и особенно на фоне агрессивных историй, когда белые халаты сразу переносят приоритет с тебя на окружающих, и если подавлением и уколами всё и вовсе не закончится, максимум, что тебе предложат, — это психологскую поеботу в вакууме. «Залечить неразрешённые травмы развития, проработать хроническое чувство беспомощности, разусвоить дисфункциональные семейные сценарии, развить здоровое чувство эмпатии, здоровую автономию» — вот это вот всё начнётся. Отношения с девушками встанут в самую последнюю очередь. Такой же порядок обозначил и психолог, к которому я во взрослости как-то сходил. Так у всех врачей и, в принципе, людей. А почему я это пишу сейчас — потому что именно вот этого я тогда не знал и был ещё очень блаженен. И буду в этом блаженен ещё до двадцати пяти лет. Ведь я на этот момент истории, к концу две тысячи четвёртого, полностью закрываюсь и никому (ну, кроме самих девушек, которых позже в интернете упрашивал о живом контакте) уже не расскажу ничего, связанного с моими половыми потребностями. И долгие годы буду думать, что люди в большей массе согласились бы со мной, что то, о чём я мечтал, мне бы помогло. Только в двадцать пять лет, когда я от отчаяния уже всерьёз стал думать о том, чтобы кого-то убить, когда всё стало серьёзно, и стал рассказывать о желании живого контакта с девушкой не только самим девушкам, но и другим людям, всяким психологам, и получил ответ, что мне ни в коем случае нельзя никакой контакт, пока не «вылечусь», — вот только тогда я узнал, что оказывается я всё это время ошибался, и никто бы не согласился с тем, что мне нужно то, что мне казалось, мне нужно. Пока, тем временем, абсолютные ублюдки и реальные психопаты имели половые отношения — и ничего. Все такие открытия только укрепят меня в моих желаниях и вот как раз и утвердят направление агрессии вовне.
***
Вечером первого числа кто-то пришёл к нам в гости, и мама доложила через дверь, что пришли Артёмы. Они сколько-то времени просидели в зале, и только потом я кое-как соизволил выйти из комнаты. Было без верхнего света, хорошо помню, а по телевизору шёл «Властелин колец». Артём сидел, смотрел. Мы обсуждали фильмы. Я был в состоянии полутрупа. Прям полный жмых, никакой агентности. По поводу фильма Артём нас с мамой спросил: «Что, не нравится?». Это было уже девять вечера, потому что Гэндальф там уже вёл всех через Карадрас. Мне было совсем не интересно.
У Артёма дома тоже начинался компьютер. И тоже от отца. Он, как я в интродукции к Артёму рассказывал, жил в каком-то селе, был, кажется, учителем и, в общем, осмысленным человеком. «Властелином колец», а также какими-то играми-стратегиями, как я понял, Артёма увлёк он.
Потом они ушли, и я вернулся в комнату.
Я по чуть-чуть стал выходить. Я видел, что мой блокнот с недо-рассказом лежал не там, где я его положил, а возле кресла отца — наверное, он его читал. Мне было стыдно, и я его убрал, хотя уже было поздно. Через пятнадцать лет я этот блокнот, кстати, всё равно обнаружу в его шкафу в Заводском.
Было прям поганейшее состояние, совсем не праздничное. Меня будто выебали.
В какой-то день сломался отцовский компьютер. Что-то типичное: не шло дальше тёмного экрана с какой-то надписью. Там это было ожидаемо, как помню, и отец не причитал. Я пробовал как-то реанимировать, заменял внутренние железки. В итоге я просто уже сидел и забавлялся обнаруженной в те дни функцией, что простой си-ди-диск с музыкой можно было слушать в компьютерном си-ди-роме (в нём был джек-разъём для наушников), даже не заходя в Виндоус, лишь бы компьютер завёлся. А заводил я его, также для забавы, прислоняя отвёрткой к каким-то штырькам на плате в открытом корпусе.
На другой день приходили тёть Лена с Машей. И мы договорились поехать к ним в гости. В тот их частный дом на окраинах Энгельса.
В зале у них стояла массивная ёлка, плотно упиравшаяся в низкий потолок. Лена с Машей суетились на их кухне без удобств, а мы сидели с мамой у ёлки. На стенах были обои в вертикальную полоску, и я,//// мжэянфгмкщи \\\\и где-то ранее прочитавший о таком стереотипе, сказал маме, что такие обои выбирают те, у кого низкое либидо. Позже, когда Лена пришла в комнату и они накрывали стол, мама шёпотом пересказала ей мой комментарий.
А к вечеру пришёл тот самый Великий дядя — их продвинутый тридцатилетний родственник, частенько обсуждаемый между тёть Леной и мамой за его затянувшийся поиск идеальной невесты. Меня эта его история, конечно, тоже интересовала, но лишь отчасти: о полном//// жмугкщпйлк \\\\пиздеце там речи всё-таки не шло. Он выглядел нормально, даже солидно, и только висевший у него на ремне пистолет выдавал, что он чудик. Я ожидал, что ему будет невмоготу сидеть в компании бабья и детей, и мне до этого воображалось, что диски и всяческие обновы тёть Лена с Машей у него клянчат, а он снисходит и завозит им их как-нибудь проездом на пять минут. У него же всё-таки утекали годы, а тут ещё эти родственницы-простушки. Но нет, он сидел спокойно и не торопясь. Мы обсуждали компьютеры, и он во всём разбирался. Я говорил о самых топовых железках, о видеокарте «Нвидиа Джифорс шесть тысяч восемьсот ультра». Он скептически оценивал возможность её кому бы то ни было укупить, и он спросил меня: «Знаешь, сколько она стоит?». Я знал и ответил. Он сказал: «Ну вот». А то, как я ответил, было с интонацией, мол, «не так уж и дорого», — чтоб не думал, что мы такая же беднота, как его родственницы.
Вечером впятером мы доходили до озера, как в прошлые разы. Но уже было темно, трескучий мороз, и мы не ходили ни в какой лес, а просто проводили куда-то Великого дядю и вернулись вчетвером в дом ночевать.
На утро мы никуда не торопились и смотрели фильмы по Ди-Ви-Ди. Я отсмотрел какой-то «Форсаж». И потом ещё частично «Последний самурай», но на нём я заскучал. Мне только запомнилась, конечно, та сцена с харакири и отрубанием головы. Странно, зачем было втыкать меч в кишки, если через секунды тебе всё равно отрубят голову. Будто бы это было условием. Это было какой-то самодеструкцией в кубе.
И ещё будто бы также у тёть Лены с Машей тогда я увидел и тот жестокий клип «Рамштайна» «Фойер фрай». Жестокость там, если вы не в теме, в том, что там во время концерта убивают мужика, и он падает на руки толпе, которая его подбрасывает, но визуальные образы — плевание огнём, мрачные морды музыкантов, особенно гитариста, — и агрессивность музыки таковы, что кажется — по крайней мере мне, с моей психикой, — что все присутствующие в зале знают, что это труп, и так стебутся над ним. Это в тему лейтмотива всей моей истории — про спать, когда другие не спят, про умереть, когда другие будут жить. Позор безагентности.
Это последний раз, когда мы ходили к тёте Лене.
Отца у нас не было в те дни.
К нам ещё раз приходили Артёмы. Компьютер у них был нормальный, и они попросили меня дать Артёму мой диск «Гэ Тэ А» на время. Я дал с большой неохотой. Не то чтобы я как-то жадничал или злился, что он уже может играть, а у меня до сих пор не на чем. Просто боялся царапин, дефектов. С этого диска я же прям пылинки сдувал. Начиналось же уже вот это всё…
Ещё мы им рассказали, что смотрели фильм «Ночной дозор». Артём спросил: «Хороший?» (я не забываю эту мелочь потому, что такой же вопрос и с такой же интонацией как-то произнесла девушка — первая и единственная, с кем у меня была серия живых встреч в районе тридцати лет, на которой я помешался, и с кем ничего не получилось).
Потом мы все пошли уже поздно через площадь и горки. Разговоры то и дело возвращались к компьютерам и играм. Идя по Театральной, тётя Таня спросила меня: «Любишь стратежки?». Будто не она там сидела у Артёма за спиной, как моя у меня тогда, а наоборот.
Это последний раз, когда я катался на горках, как дети.
Вроде бы, я не ездил к бабеВале в эти праздники. Мы как-то снова остались с мамой. Отец уже не приезжал.
Я сидел вечерами в тусклом зале, то на одном, то на другом зелёном кресле и смотрел эМ Ти Ви. Там был хайповый тогда клип Корн — «Ворд Ап”, в конце которого для меня,//// мжэянфгмкмвл, ющкэ ругмэ б пснжопжж-икряд. \\\\Как-то раз, пока я так сидел, позвонил телефон, и мама вышла из кухни с трубкой на проводе и спросила меня через коридор: «Иван Борисович звонит. Спрашивает, будешь ещё ходить?». Я просто махнул и повертел головой.
***
.:::.
>>> Часть 56 текст 2. Возвращение в тридцать-третью школу,,, покупка компьютера,,, сломал палец.
.::::.
Десятого января, как подсказывает интернет, был первым учебным днём. Снова в тридцать третью школу, и теперь уже до конца. Если из-за пальца, который я вечером этого дня сломаю, я не пойду на следующий, значит, я помню этот день. Раннее утро, мороз, ещё темно. Дряньско. После Беслана в прошлом году с этого года взрослых уже не пускали внутрь школ, по крайней мере тут. Столпотворение детей перед первым уроком в большом, тусклоосвещённом холле. Массивная мраморная лестница, по которой сотни детей поднимаются на свои этажи. Ещё повсюду на стенах висит новогодняя мишура.
Мы встретились с Фёдоровым и сразу сели за парту вместе. Я не виделся с ним с того дня летом, когда я встретил его на площади. Одноклассники все были примерно те же, но появилась пара новых девочек. Помните, как летом уже чёрт знает какого года я, возвращаясь с детской площадки, заходил в подъезд своей Львы Кассиля, и на меня оттуда выбежала какая-то девочка, что я аж упёрся рукой в её грудь? Вот она появилась. Скопирую оттуда описание внешности. Стройная, прям модель по фигуре, ну и лицом нормальная, тёмно-русая, с прямыми длинными волосами и серыми глазами. Только ещё немного то, что я называю «кикимора». Ну, какой-то длинный нос, большие глаза. Она жила в моём подъезде, и я иногда видел её во дворе из окна. Звали её Надя, ну а фамилия была какая-то простая, без изысков. Темпераментом простушка и экстравертная.
Но с ней за партой была ещё одна. Юля какая-то. Не запомнил фамилию. С Надей можете ничего не ждать, а вот с этой Юлей будет чутка позже.
Сейчас Фёдоров сразу прицепился ко мне с вопросом: «Тебе купили комп?», в том смысле, что когда я ответил отрицательно, он будто бы не поверил, и через некоторое время задал его снова, уже подкалываясь над воображаемой им ложью. Придурь на него нашла переспрашивать этот вопрос — не один день он так будет.
Ну а вечером этого дня это действительно собиралось стать ложью. Мы выехали с мамой в Саратов, и она взяла с собой деньги. Уже темнело, часов пол пятого. Мы пошли от Московской по Вольской в сторону Кирова и потом дальше вниз. Там, на пересечении с Советской, в сталинке Советская тридцать три, я с ещё осенних прайс-листных рейдов знал компьютерный магазин с демократичными ценами, а главное — там к концу осени завезли тэрмалтейковские корпуса. Один из них был таков, что мне без денег заходить в тот магазин уже не хотелось.
И вот мы зашли, и он там стоял. Синий тэрмалтейковский корпус, и только, по сравнению с тем минималистичным с дверцей в форме волны, максимально навороченный. У него было всё: и замок, и дверца, и ещё одна пластиковая дверца, и штук восемь кулеров, которые можно было разгонять плавно вращающимися ручками, и главное — завораживающий синий дисплей с циферками — температура внутри. Там внутри несколько датчиков на проводках можно было налепить куда хочешь. Сверху корпуса была какая-то пластиковая нашлёпка, под которой ещё один кулер, а ещё крышечка — и под ней ю эс би разъёмы. Блок питания на четыреста двадцать, фирменный, тэрмалтейковский. Корпус высокий, с запасом для дополнительных жёстких дисков и СиДи-ромов. На выворачивающихся в стороны ножках — чтобы стоял устойчивее. Естественно, стеклянная боковая стенка, чтоб всё видеть внутри. А внутри тоже всё в переливающихся синих огоньках. Железная дверца с чёрно-синим оформлением под шахматную доску. Сука, это был рай для меня, а не корпус. Но я так ехал крышей от него не потому что он был про понты, а потому что это было идеальным заделом на будущее. Как идеальный земельный участок. Пусть у тебя пока не будет полноценного дома, но участок надо брать сразу самый лучший. Вот так я и решил.
Корпус мы уже точно забирали, а над начинкой я ещё думал. Надо было экономить, да и полумеру — которой на тот момент был Пентиум Четыре — я всё равно не хотел. Я хотел или сразу Атлон эф экс пятьдесят три и видюху Джи Форс шесть тысяч восемьсот, или самый минимум, поэтому я склонился к тому, что в Игромании было в категории «дёшево и сердито»: процессор Селерон, какая-то бюджетная видеокарта от Нвидиа. Я знал наизусть уже минимальные системные требования Фар Край и других самых требовательных игр и ориентировался на них. В магазине были готовы все эти железки нам собрать в этот корпус.
Незадача была только в том, что у них не было подходящей памяти. Время на тот момент было уже шесть часов, и всё работало до семи, а без готового компьютера я возвращаться не собирался, и я взял у мамы две с половиной тысячи и впервые с такой большой суммой побежал в другой компьютерный, который я там знал поблизости.
Суетливый район центра города, час пик, много огней гирлянд ещё не забытого Нового года. Ещё и кварталы вокруг того магазина — солидные и серьёзные. Дорогая новостройка Вольская шестьдесят три. Главное ментовское управление с перекрытой перед ним улицей. Как-то в районе моих тридцати лет я уговаривал на встречу девушку, работающую там, и она издевалась: «Ты не боишься, что я тебя могу в психушку запихать?». Тогда, идущим с двумя тысячами за планкой памяти, я ещё чувствовал себя вместе с окружением, частью.
Я зашёл в контору и по-быстрому купил. Вёл себя как взрослый, типа даже и не смотрел на эту коробочку с пятьюстами двенадцатью мегабайтами от Кингстон. Типа: подумаешь, память как память, я такие каждый день в руках держу. Я вернулся, дал мастерам, и вскоре они позвали в коморку показать, как запускается. Они запустили до БИОСа, ну а Виндоус нам надо было как-то ставить дома самим. Тысяч пятнадцать мама тут отдала. Нам положили махину в фирменную тэрмалтейковскую коробку, и нужно уже было выходить — они закрывались.
Весила коробка столько же, сколько и стоила. За прорези в торцах мы взяли и попёрли вверх по Вольской.
После светофора с той улицей, с очень саратовскозвучащим для меня названием Сакко и Ванцетти, был казино-ресторан с не менее «саратовским» названием «Братислава». Там до сих пор сейчас остались декоративные колонны в фасаде. Вот, проходя мимо этих колонн, мама споткнулась и скакнула. Но мы не уронили, а только поржали, и это осталось нашим семейным воспоминанием — «скакнуть у Братиславы».
Дойдя до Кирова, мы увидели таксиста и поинтересовались, сколько будет стоить до Энгельса. Пятьсот рублей. Для нас это было через чур, да и зачем? Это вот когда будем тут на Яблочкова жить — тогда будем на такси ездить. А пока мы лучше допрём ещё чуток и уедем за двенадцать рублей. Я так и не съездил на такси в жизни ни разу.
Мы доехали без происшествий. Оно ждало дома. Я на радостях зашёл в среднюю комнату и, даже не включив свет, начал кувыркаться на большой кровати и впервые за долгое время делать стойку на руках — по привычке ещё счастливых времён. И я, возвращаясь на ноги, как-то не рассчитал — и долбанулся большим пальцем. По тому, в какой боли меня скорчило, сразу было ясно, что сломал. Блядское говно. Херов, блять, неудачник. Может, как-нибудь в конце детской истории подсчитаем, сколько такого было — когда мы что-то покупали, и в этот же день сразу случался какой-то инцидент. Типа как с Зосей, как с телевизором — ну и прочее.
***
.:::.
>>> Часть 56 текст 3. Проблема с Виндоусом,,, отдаём компьютер Лучинкину,,, забираем компьютер,, и первые дни игр.
.::::.
Вот, в общем, не помню, сходил ли я ещё в школу на следующий день или нет. Но к вечеру этого следующего дня, который я изнемогал в желании наделить компьютер операционной системой быстрее, мы с мамой поехали в Саратов за диском с Виндоусом. Из-за предубеждения, что в энгельсских дисковых мы купим что-то слишком пиратское. По моему пальцу мы пока ничего не делали. Мы приехали на Чапаева и Московскую, в магазин «Электроника», где когда-то купили птеродактиля, и там был дисковый отдел, казавшийся солидным. Купили Виндоус Профешнл рублей за семьдесят. Продавцу было лишь бы продать, и он ничего не сказал. Дома вечером я начал устанавливать. Всё по инструкции из отцовской книжки. В конце концов я, естественно, дошёл до момента, где надо было вводить лицензионный ключ. А где его взять? Вот сука, началось.
Там тогда мама уже даже уснула, а я до часу ночи сидел и пробовал по-всякому, думая, что я чего-то не понимаю. Я, блять, сделал всё по инструкции, сука. Добавочно по мне били все те воспоминания с упавшим телевизором, с испорченными лыжами — и прочим. Я был в аду.
На следующий день был призван на помощь дядя Серёжа. Я никогда не упоминал, но в тусовке энгельсских архитекторов всё моё детство от мамы на слуху был ещё какой-то Лучинкин, который, наряду с Кискиным, вроде бы тоже какое-то время был главным архитектором города. Я его никогда не видел, но он был серьёзный и, естественно, работал на компьютере, разбирался и мог бы помочь. Он тогда работал совсем рядом — на Льва Кассиля, четырнадцать, — офисное здание рядом с моим детсадом. Там ещё был Экономбанк, где мама копила деньги. Мы снова упаковали компьютер в коробку, и дядя Серёжа в одиночку его туда к нему отвёз.
Пошли дни фрустрированного ожидания. Приходила на дом какая-то врачиха по пальцу. Нужно было идти накладывать гипс, но я не хотел.
Несколько дней я промучился, и наконец компьютер можно было забирать. Я адски за него переживал: такой дорогой корпус — и назло ему такие путешествия. Мы пошли в то здание с мамой и вынесли его до машины дядьСерёжи. Солнечный снежный обед. Ну или пешком мы его донесли — я уже не помню. Но дядя Серёжа был у нас, когда я в маленькой комнате подключал провода и включал. Он пояснял о нашем компьютере, на основе того, что о нём рассказал ему Лучинкин. Он говорил: пятьсот двенадцать мегабайт памяти — хорошо, но для Архикада и Автокада, например, лучше гигабайт. Ну, понятное дело. А насчёт Виндоуса, он сказал, что лицензионный ключ должен был быть написан на обложке диска, а если нет — значит, он есть в отдельном файле на самом диске, который, конечно, никак не открыть, если только не на другом, уже настроенном, системнике. Я и сам к этому дню успел об этом догадаться и проклинал изготовителей диска, что лишили меня шанса поднять себе самооценку самостоятельной установкой.
Но как-никак я наконец получил то, что хотел.
Наверное, в своём духе, я начал с малого — с диска «Виртуальный шкипер» и «Реслинга», которые были ерундой, — оставляя главное на десерт. Вот только десерт был у Артёма. Проклятье. Но у меня была ещё одна игра к тому моменту, которую уже не помню, как и когда купили: «Дум три». Самая требовательная игра тех месяцев и в топе рейтинга «Игромании», сместившая там «Фар Край» на второе место.
Вечером я взял какую-то доску и примотал к ноге вместо гипса.
Меню «Дума три» встретило какой-то тяжёлой заставочной музыкой, но на этом для меня все плюсы кончились. Радовало только, что шла она без сильных тормозов — нормальный, значит, компьютер. А так… Ну, космос, мрачность, демоны. Совсем не моё. Но нечего было поделать, а Артёму мы Гэ Тэ А, считай, только что дали, и было неудобно прямо так сразу просить назад. Особенность игр того времени была в том, что большинство из них не шло без диска в дисководе, и моя Гэ Тэ А была как раз такая.
Ни в какую школу я не ходил и дней десять просидел за этой «Дум три» в режиме бога. Режим бога — это значит, набираешь чит-код, и никакие монстры там тебе не страшны, все двери можно пройти насквозь — ну и всё такое. Я, в общем, не играл, а просто пролетел по всем уровням. Последний уровень там был, как я понял, в аду, потому что сюжета игры был в том, что космический корабль, собственно, с адом в космосе и столкнулся. Ну, это я так понял.
Когда надоедал «Дум» — были ещё два диска Игромании с демоверсиями. Но там ерунда всё тоже. Нужна была Гэ Тэ А, в общем.
Но я далеко не днями напролёт сидел за играми. Там сразу началась история с маминым ограничиванием. Я от этого негодовал сильно. Толку-то ограничивать? Жизнь и так по пизде идёт. Шесть лет — и армия,//// ю пюл иязюю-лзюсгщ рподиъаэ з птёфзб. \\\\Может, даже и раньше, если она вдруг умрёт от сердца. Почему бы не пожить круто сейчас? Я, конечно, не озвучивал всего этого.
Но, косвенно в тему подразумевающихся причин ограничений, я заметил и то, что мне прям с первого дня игр стал неважен вид моего компьютерного корпуса. Ты всё‑таки либо в реальности, либо там, в трёхмерном мире. Ну, по крайней мере, я так. А вместе с корпусом, соответственно, и всё остальное мне тут стало неважно — ни аудиосистема, которую я планировал, ни то, что у меня зассаные за десять дней трусы, ни я сам. Пусть бы я хоть безногим был. Ну, это пиздец, конечно. Тут тогда для меня почти всё закончилось. И в такие дни глубокого погружения в игры я обычно почти//// лд вплхзи. \\\\
***
.:::.
>>> Часть 56 текст 4. В школу в конце января,,, с пацанами в дисковой и комплекс Идиота,,, медико-бюрократический маховик поликлиники,,, красноволосая девушка-рокерша из моего подъезда и другие её типажа,,, игра Симс два и впечатление музыкой.
.::::.
Двадцать четвёртого января я снял свою самодельную шину с ноги и пошёл в школу. Ну, мама заставила. А то звучит, будто я сам хотел. Я хотел больше не выходить из дома никогда.
Фёдоров продолжил своё тупое спрашивание. Ну, через сколько-то дней я всё-таки дам понять, что компьютер появился. Мы пошли с ним после уроков в направлении дискового магазина на Горького, сорок семь, — по традиции прошлого года. Переходя ещё не расширенную двухполосную Тельмана, я у него спросил, куда делся какой-то одноклассник с предыдущего класса. Он театрально сделал скорбную интонацию и уже начинал байку о том, как тот одноклассник переходил дорогу, не посмотрев по сторонам.
В дисковом магазине тут всегда был один и тот же запах из соседних отделов с бижутерией и парфюмерией. На витрине лежали всё новые и новые игры, и каждая была целым миром, и все они мне теперь были доступны за семьдесят–девяносто рублей за диск или на обмен, который тут стоил сорок. Помимо игр, в каких-то особых подарочных коробках лежали диски с другим содержанием. Всякие энциклопедии обычно или хайповые «Ночные дозоры» за большие деньги и непонятно для кого. Один из таких дисков был «Идиот». Я уже весь прошлый год видел его повсюду, но понятия не имел, что это, и только от отца потом смутно понял, что это связано с какой-то классической книжкой. У меня потому интереса этот диск совсем не вызывал, и я всё-таки так и не знал, игра это, энциклопедия или фильм.
Но один раз на днях мы точно так же пойдём с уроков с Фёдоровым и ещё с Митенковым — нашим монголоидным одноклассником, — и этот Митенков — а он был двоечником — спросит продавца что-то про этого «Идиота» как знающий. Я там жёстко про себя закомплексую и два с половиной года, пока не посмотрим с мамой уже в моей юности этого «Идиота» (и, кстати, ни я, ни она, кроме пары первых серий, его не поймём всё равно), буду вспоминать этого двоечника из провинциальной школы и то, что даже он, значит, разбирался в Панфилах Семёновичах и всяких «дескать» и «извольте», а я, сын филолога, учившийся в гимназии и всю жизнь имевший амбиции стать писателем, не понимал никакого языка, кроме вот такого суперпрозаичного неформального, которым пишу эту автобиографию.
Хотя удивляться мне было нечему: двоечник — это тот, кто хоть что-то знает. А я намеренно не хотел знать ничего. Чем больше я узнавал, тем больше нужно было узнавать дальше — и тем сложнее становилось, и оттого хуже. А писательствовать я хотел про опыт, экшн, а не интеллектуальную хуйню.
***
Уже с конца прошлого года у нас в поликлинике шло разбирательство по моей жопе. Кровь в кале и вся та хрень. Не было уже давно никаких подозрений ни на какую кровь, но медико-бюрократический маховик же хер остановишь, и нам нужно было ещё ходить. Пока в этой теме я был спокоен: тревожных процедур в перспективе не просматривалось.
Параллельно, начиная с двадцать четвёртого, нам нужно было после школы начать ходить на физиотерапию. В медкарте он называется ультрафонофорез. Лежать на кушетке с прицепленными штуками к себе от какого-то бесполезного аппарата. Это, наверное, по моей спине. У меня зафиксированы даты, когда это будет: двадцать четвёртого и двадцать восьмого января; четвёртого, шестнадцатого, семнадцатого, двадцать четвёртого и двадцать восьмого февраля и первого марта. Меня бесило тратить время на эту хрень, когда дома был компьютер, в который я погружался сразу, как создавал для мамы видимость сделанных домашних заданий.
По адресу Тельмана, дом девять — в панельной девятиэтажке — к тому моменту уже существовал большой дисковый магазин. Может, это была какая-то переделанная трёхкомнатная квартира, потому что там было несколько мини-зальчиков, в каждом из которых диски по своей тематике. Там был начинавший интересовать меня зал с мрачными ди-ви-ди-дисками — я подозревал, что с какой-то тяжёлой музыкой, — но пока у меня не было предлога туда пройти, когда мы там были с мамой, а уж когда один — тем более. Там же было камерно, тихо, и продавец ходил за тобой по пятам, действуя на нервы. Один из продавцов там был тот, которого мы с мамой потом назовём Маугли. Молодой тёмноволосый смуглокожий парень, всегда в чёрном. Потом, в моей юности, выяснится, что он не то что увлекался, но и даже был музыкантом своей местной готик-метал-группы. Но до тех времён ещё далеко, да и они уже за гранью детской истории.
В общем, мы там с мамой купили игру «Симс два». Она вышла недавно и была в моём списке игр, необходимых к покупке. На двух дисках. Это дни конца января.
Но перед «Симсами» нужно ввести ещё одного персонажа. Какая-то молодая девушка, тоже, помимо той Нади, жившая в нашем подъезде на Льве Кассиля. Красноволосая: что-то между Мэри Джейн и Мавриным, гитаристом «Арии». Позже я как-то увижу этого Маврина по телевизору и буду ассоциировать её именно с ним. Её ещё, кажется, звали Марина — вроде бы, я как-то узнал. Старше меня года на полтора и при этом быстро взрослеющая дальше. В том смысле, что у неё уже был парень. И не просто парень, а рокер. В какой-то косухе, с цепью — ну и всё такое. А главное — и сама она была тоже неформальная. Рокерская куртка, красные вот эти волосы — будто именно в тему рока, а не просто ради цвета. Из окна кухни или средней комнаты я смотрел, как парень подходил к подъезду, и скоро она спускалась, и они обнимались и куда-то уходили. Я утешал себя: «Да нет у них ещё никакого секса. Они же не в квартиру поднимаются. Лет через десять, может быть, попробуют». Но они уже назло брали и в какой-то момент ещё целовались при встрече.
Был ещё уже давно мелькавший на уме образ девушки-рокерши — Аврил Лавин с её тинейджерских клипов на «Эм Ти Ви». А ещё же какая-то Савичева была с клипом на песню «Высоко». Хоть это уже и не рокерша. Но я про вот эти волосы — прямые, обвисающие.
Короче говоря, установив «Симс» и начав создавать там своих симов в редакторе персонажей, я первым делом начал делать квинтэссенцию тех девушек. Я ещё не знал никакой готики как субкультуры, да и девушек-рокерш видел вот, считай, только в лице этой Марины из подъезда. Но у меня сразу получилась эта тёмно-красноволосая готесса с шипованным ошейником.//// Птзю, э кю кге юё вплхзи. \\\\Блять, мне так хуёво, пока я это всё пишу. За двадцать ёбаных лет у людей было столько секса, столько того, что мне было нужно.
В «Симсах» была эта характерная заставочная музыка, очень ассоциирующаяся с первыми днями моего компьютера, с умиротворяющим дизайном «Виндоуса Экс Пи», с запахом моего системного блока.
Строил я там дома, напичкивал их всякой техникой. Симы у меня подыхали быстро. Как и с «Дум три», мне было неинтересно ломать голову, разбираться в закономерностях игры. Компьютер был нужен, чтоб отдыхать.
Но главное, что я вынес из «Симс два», в связке с законченным образом девушки-готессы, — это песни с тамошнего метал-радио. Все, что я называю хитовые, эти шесть простеньких треков внесли огромный вклад в формирование моих композиторских и мелодических вкусов. Например, мрачная середина в треке «Манки фэйлёр». А в «Райд зе спидвей» тот рифф с середины песни стал вообще одним из любимых в метале, наряду потом с тем риффом в «Энджел ов дэт» «Слэйера», который там тоже с середины песни под куплеты. У меня вообще с этими треками из «Симса» ещё до композиторского увлечения стала вырабатываться тяга к этому приёму — остановке посреди песни и смене совсем на другое, в другом темпе и обычно медленнее и вдумчивее предыдущего. А самая главная композиция в «Симс два» была, конечно, «Мэнз файер». Акустическая гитара и потом соляк в духе мелодии хита «Хим» или «Титаника». Ну, у неё, конечно, полно восторженных комментариев на «Ютубе». «Эта песня вдохновила меня стать музыкантом», — пишут люди. У меня одни слёзы такое читать. Никто из них не был утилизирован по психушке и не прожил двадцать лет такого ада, блять.
***
.:::.
>>> Часть 56 текст 5. К Артёмам и забираю Гэ Тэ А,,, магия Вайс-сити,,, Малая Гавана,,, утро с Кип Филинг Фасинейшнз,,,//// няиъхванв нюпкввняюмёг ё мэхяим эляимулязё\\\\,,, шизотипические концерты в поликлинике,,, мама первый раз воет.
.::::.
И наконец мы с мамой пошли к Артёмам. Это, видимо, был последний раз, когда мы у них были. Компьютер там стоял в зале, чуть ли даже не на полу, где мы когда-то с ним побыли фокусниками. Вроде какая-то стратегия была на экране, в духе «В тылу врага». На тот момент Артём уже стойко ассоциировался с неинтересными мне играми и «Властелином колец», и я понял, что наши интересы разошлись. Я взял свою Вайс-Сити. Мамы ещё немного её обсуждали, и моя вспомнила вступительную сцену, как там мафиози сидят за столом, и тётя Таня кивнула.
Как это бывало в прошлом, когда мы от Артёмов уходили поздно вечером, они собрались нас провожать. Мы с Артёмом вышли из двора первыми, а мамы ещё возились в доме. На улице было полно снега, и мы задумали их разыграть — закопать меня в сугроб и чтобы я встал, когда они пройдут мимо. Мы закопали меня, но они не шли и не шли, и у меня уже потекла вода под одежду. Артём ходил рядом и тоже негодовал. Наконец они вышли, и только, когда я встал, они как-то поняли, что я сто лет пролежал в снегу из-за их задержки и были не развеселены, а по-мамски взволнованы.
По тёмной и заледенелой дамбе мы прошли вчетвером полпути, где-то возле места с утопленником расстались, и дальше мы пошли с мамой вдвоём. Мы, наверное, в большой пятёрке купили «Причуду», как всегда. Когда вспоминаются идиллии тех лет, то вот вспоминаются такие редкие — и потому запомнившиеся — зимние вечерние возвращения вот так домой от Артёмов. А уж теперь с компьютером дома и с Гэ Тэ А в кармане это было и вовсе супер-возвращением.
***
Зная теперь, как делать сохранения игры, я стал скорыми темпами проходить эту волшебную игру. Всё также с читкодами, которые я называл всегда просто «коды». Радиостанцию Врок за первые дни я заслушал до мозолей в ушах и стал теперь много включать другие. Я стал замечать латиноамериканскую атмосферную прослойку этой игры: она выражалась как в радиостанции «Эсперанто», персонажах с соответствующими именами и акцентами, так и в соответствующих местах и районах. Тот район во втором городе — «Малая Гавана». Для меня это вышло будто бы в какой-то отдельный департамент игры Гэ Тэ А Вайс-Сити. Полностью отдельный от гламурных неоновых районов, небоскрёбов и пляжа, а при этом будто взывавший к воспоминаниям из моего детства, тем знойным солнечным каникулам на Фрунзе, со всеми нашими одноэтажными улицами с кучей столбов и проводов. Это же известная особенность бедных населённых пунктов — провода идут по верху. Там, в Вайс-Сити, вдобавок была ещё та персонажиха — толстая бабка-негритянка с гиперопекающими главного героя интонациями и манерами. В общем, то из-за одного, то из-за другого, от игры отрываться не хотелось.
Но больше, чем музыка «Эсперанто», у меня с той атмосферой центрально-американских захолустий и солнечности тогда вязалась песня группы Хьюман Лиг «Кип филлинг фасинейшн». Из-за аж по-дестки солнечной мелодики и наивных интонаций вокалистов я думал, её поют какие-то уже довольно взрослые тётки-простушки — мне тогда воображалась мама Саши Емельянова из детства — и какие-то балбесы-мужики. Мне казалось, это какая-то глупая смешная ерунда, хоть я её и не переключал, когда она играла по радио.
Именно она играла, пока каким-то утром в начале февраля мы с мамой вместо школы собирались в поликлинику, а я присел к компу, чтобы хоть двадцать минуток поиграть перед выходом. На улице была заледенелая срань, и я уже ненавидел страну, в которой жил.
В поликлинику мы шли по//// енмг, ж ямс нпёкднлн а пмс вдкъ пюл нньазимрщ мэ рисфр ьпм: «оэйыугблг ляригглаякжд». Ърн яъим зюаевдумл. Ю втйюк: тд бод, сё убэрзп олйззйзкжцкмвл рподопя. Бнмгв аш з нн нзогцкми хяорз (сэи ё мв бшйдфжб одеж) нпвипэрзижрщ мэцз ннтмгш, ё ол яийднбзё р пнмссорбрьшёкз ге йдфгмёь овяфюлё йнмбё зе бвлъ мсчгаэйзоъ, ж зжчзс ь тдг монайнпжк (рмюрёян ёя тдпжч ля жвнщ о пямслз). З анп мэ свяд, мэутж — а дмор дцд еюквёсщ зй мэвн. Ррия.
Мвпллрпь мэ сл, фрн узнспа сэк ющк арвбгэ лрезз з ёяигжэры вниедк ашй лл, ю кг пдсзю, с йгмь, пгл лд кдкгд, ьпм эаслкяпжцвпйё ряэжэйноъ о рвиррюкщлнорыы. Пюл нднглвцяижрщ з вдппйёз орпэу зйзек (яньёмщ мвжжягрплнорз пблгвл свйя), ё рпоят рлпйляня (смаёэ якдхюсвйыорб а оанг свйн), э рбмангмл ьпм пговоы яъим ммриг пмвл оломл уёйыйю лпдкъэ ёмэлзвк л пвюкщлнорз юмэйыкмвл рвирэ — тдкмлвлд, йлрннщи э ммйэ дцд омбогл лд срмгк нднгбэозпъ. П ърнж онмрпмслз, п змслонж б ннижйижмёид маосёбюклпы нпллззлнягмёг я жэвмёфт, ю рдмгпщ нзммфюсвйыкм ющк савеггл, хсл рлмсягсорбрьшёг огйосяиъмшг моязрззж кг ющкё кёцы нпввлврнй якгйбмсла ёйз пхвл оюлшу нюжяояплът оломл-уёйыймб, з яяющ ърнам кг юмюижрщ, э гэед гриж ё алэкёпы, сл, еляфжс, ашйз рдйж оюлшкз «гляпланиъхэкз яниж», «бманмблйыуюлё рпоятю» — ё нп ьпмвл лкг ющкл дцд йсцёрдиъмвг, ннпмлр цпм, инавя рдмгпщ боннйжмэй пмс тзиъл ж омолпсэакьй ом оанвз нгяиъмлпсщь, плвцзяюклпы ж эврзмд анеятдвдкжд, з псшв ею оанг оожфлпкэяяфгрпан. Т кдкэ-пм, хсл мэёъяюдппю, рвогуг я оьрйё ттмгёйн а змпёвннг, инавя къ пзбгкё р кяйми а лхднггё б ияюжмвр, ля нпёдлв б инпмплк ймвим нгчёрыоэ, хсл лкг кюжкюцэр ърн маойдбмбэлзв.
\\\\И несмотря на нейтральное отношение врачей и моих мамы с бабой (она тоже приходила в поликлинику) к этому обследованию, оно в то же время было не мелочью, а предполагало прямо какую-то отдельную процедуру, в специальный, выделенный для этого день, к которому нужно как-то подготовиться, и там, на процедуре, тоже не просто залезут и вылезут, а именно повозятся, применяя специальные смазки и всё такое. Блять, я не помню, но там речь, по крайней мере, в какой-то момент, могла идти даже о том, чтобы мне делали именно настоящую колоноскопию, и со снотворным. Я попробовал уточнить сейчас у мамы, но она этого всего вообще не запомнила — для неё-то, конечно, это не было настолько выделяющимся моим событием, даже хотя бы на уровне моей резни письки, которую она помнит хорошо. Сука, в любом случае, там началось моё нытьё и умоляние мамы, чтобы она решила, чтобы мне это не делали.
Сначала это пальцевое обследование (мы его называли просто «пальцевое») появилось просто «на слуху», как я сказал, и лишь постепенно, с каждым очередным походом в поликлинику по жопе, становилось более серьёзно и реально могущим быть мне назначенным. Это растянется на весь февраль и март.
Во мне с каждым днём нарастал бунт против всех этих институциональных структур — от поликлиники, школы и грядущей армии до социальных традиций, типа брака. Проявлять я его начал в поликлинике.
Помните, как я ходил на людях как инвалид в первое время своей гимнастики? А ещё поведение Гужика, о котором я в интродукции к нему рассказывал, — как он будто театрально слишком легко падал и слишком выглядел жертвой. Я говорил, что буду ему в этом подражать. Так же возьмём и всё, что касается моего фриковского поведения ранее. Смешаем всё в один винегрет и получим то, что со стороны для диагнозёров уже легко сходило бы за шизотипическое расстройство личности. Вот только я никогда не получу ни от кого такой диагноз. Врачам — понятное дело — необходимо будет выставить именно психотический, чтобы иметь основание закалывать. Ну а моему окружению — а главное маме — различие диагнозов было, конечно, и неизвестно. И из-за постоянного аффекта от жизни со мной в этом вопросе она будет доверять врачам. А ей никто из них не скажет, что шизотипическое — это одно, — просто неудобный системе (но не обязательно опасный) тип личности, признанный болезнью для утилизации таких людей из неё, — а шизофрения — совсем другое, психотическое, чего у меня нет, но именно которое тем не менее должно быть мне диагностировано для обоснования инъекционных продолжительных нейролептиков, учитывая мою опасность. В итоге развитие моей, что называется, «болезни», моё поведение тех времён она в ретроспективе будет считать именно шизофренией, именно врождённым. «Больной с рождения». «Без причин». «Ничего не поделать. Инвалид».
А что я делал — да много всего. Ярко помнится, например, как после очередного надоевшего ультрафонофореза я выходил из кабинета. У меня ещё не было О Кэ эР по чистоте, и я намеренно споткнулся и кувыркнулся по пыльному полу коридора у ног ожидающих там своей очереди. Мамки ахали и охали, а мне было хорошо — привлёк внимание. Ещё где-нибудь также театрально падал. Или мог на приёме у врача сказать уже что-нибудь непристойное — что было ещё и уроком маме того, как надо вести себя в ёбаных, лезущих в частную жизнь, в буквальном смысле в жопу, институциональных учреждениях. Я хотел, чтобы она бунтовала против них со мной. В мелочах и разговорах она изредка и бывала на моей стороне — именно поэтому я уже не боялся вот так хулиганить и фриковать. Ещё пару лет назад такое поведение означало бы знатную порку мне дома. Теперь я уже и матом мог сказать на людях, хоть и пока лишь себе под нос. По губам она меня уже давно не била. У нас только совсем изредка, и лишь по теме уроков, ещё бывали порки. Про последнюю будет чуть позже.
Но тогда мама пока ещё явно не сбежала в это облегчающее объяснение «он инвалид» и много винила себя — ну, в смысле, за свои былые методы моего воспитания. А я, чувствуя теперь слабину, добивал. Одним вечером мы с ней поругались, и я демонстративно забрал свою постель с большой кровати и лёг спать к себе в маленькую комнату. Такого не было никогда, чтобы я от неё ушёл и так конкретно на что-то обиделся. Я ещё и приправил свой упрёк какими-то оскорблениями. Мы уже выключили свет и легли по кроватям. И вскоре раздался её скулёж. Она там ревела. Это было впервые, что она так ревела. Меня будто молнией прострелило страхом и жалостью, и я в мгновение вскочил и, в моментально потёкших слезах, побежал к ней, включил там свет и сразу начал извиняться и чуть ли не обнимать — что было огромной редкостью у нас в жизни. Мы без слов помирились, и я перенёс свою постель обратно.
***
.:::.
>>> Часть 56 текст 6. Лав Фист,,, Перси и близняшки,,, конец Вайс-сити,,, мама с Дайр-стрейтс,,, отцу дарят телефон и тема зависти к половой жизни родителей,,, обмен компьютерными играми в классе,,, с Фёдоровым на Волгу по льду.
.::::.
В прохождении Вайс‑Сити я был уже дальше середины, и там были миссии, связанные с вымышленной внутриигровой рок‑группой Лав Фист. При выключенном компьютере я часто смотрел на их фирменный Гэ Тэ А‑шный рисунок на красном фоне, который был на внутренней бумажке моего диска с игрой, и по диалогам в игре и голосам я понял, что вокалистом их единственных двух песен был персонаж Перси. Мне начинал импонировать его образ. В моей любимой песне «Денджироус Бастард» слышались слова «гёрлз» много раз; название группы и вовсе говорило само за себя, ну а его внешний вид на рисунке —//// лзеияь сэйзь з иннмсзюю кяжия — ижчщ жэаднцяиж эпрлфзэфзы р адфлъй мввнгянй. Кгрймснэ кю сглёлмшз ляпэё ърнам Мгпож, гвл мваднмюплн азебкёаъж з лдйсёоинж блияи, кюолкзкюбхжи ысёк змвбю‑пм иьаёкъж т кдкэ «Язпрдн дкв», нк, яазбс йюёломлз йгклвззж ё фрйзаюмёпслбн ёябмпэ овпмё, омбогл лд ияеюкоэ фюфксшвз ёлхвйыоинж оигрвлыы. \\\\За несколько следующих месяцев эта «Денджироус Бастард» станет самой воодушевляющей меня песней, будто говорившей мне: «Можно выжить и таким», «Кому-то, может, только такой и нужен, а не всякие мачо».
А акцентуация на ней шла в связке с другой постепенной темой. Перси с его широко‑раставленными глазами, носом и тёмными волосами напоминал близняшек — тех самых двух девушек‑сестричек, ходивших по коридорам тридцать третьей школы. Они не были похожи на аврил-лавиновских готесс, которых я делал в Симс, или кого-то ещё. Они были именно новым, и совсем не связаны с тяжёлой музыкой. Я же рассказывал про их, вкратце, какой‑то слишком бабский образ — образ начинающих «светских львиц» или модниц. Точнее, даже не модниц, а просто вот любительниц всяких сумочек, каких-то больших серёг и прочих бабских висюлек. Сейчас они продолжали быть такими, но своей скромностью и тихонечностью, когда я их видел в коридорах на переменах и особенно в главном холле на первом этаже, где они постоянно стояли в компаниях с кем‑то, они теперь приобретали для меня свойство ещё и недосягаемых отличниц и прилежниц. Ведь я-то шёл в обратном направлении, становился плохишом. С каждым днём я был от них всё дальше.
Пока всё ещё было непонятно, влюблён ли я в них был уже или ещё нет. Они просто мелькали, мелькали и мелькали перед глазами почти каждый день, когда я был в школе, и очень часто думалось о них, ну а вместе с Перси эти две увлечённости вот ещё и будто подогревали одна другую.
В школе я пока ещё держался, не чудил. Хотя где-нибудь между мной и Фёдоровым я уже выражал негодование по поводу нашей сраной страны, уступавшей моей любимой Америке во всём, по поводу сраной учёбы ради видевшейся мне на примере моих родителей нищебродской взрослости и по поводу сраных низких стульев в нашей школе. Я уже упоминал. У меня болели мои мослы на ягодицах от того, как низко надо было приседать и упираться в маленькую сидушку самыми остриями. Плюс меня бесили, хоть и на час позже гимназии, но всё равно ранние подъёмы и даже эта пятнадцатиминутная дорога до школы по грёбаному морозу через гаражи и дворы в духе девяностых. Остоебенили меня уже эти гаражи и девяностые, от которых ещё недавно я тащился под «Короля и Шута» и «Рамштайн».
«Рамштайн», кстати, никогда доселе не крутимый на Эм Ти Ви, вдруг зачастил там с клипом «Америка». Мы все в школе её напевали, особенно пародист Фёдоров. Фёдорова в лёгкую чмырили наиболее весёлые и дерзкие из одноклассников, включая девочек. Но он выглядел безобидчивым и гордым, а когда мы, пацаны,//// бнямпёйз нпл цигмш, ё нк б ртэйдпг ммйэёяи рями, я ряй ашйя лд рн хсл рлпзоия, я фдиюю инияяою, —\\\\ я и вовсе понял, что он наебёт нас всех в половой жизни, да, может быть, и вообще. В юности про него была статья в интернете, что он сделал сайт для какого-то местного учреждения, ну а позже, в молодости, года в двадцать три, когда мне не оставалось ничего, кроме как просить девушек встретиться со мной за деньги, и я находил его страницу в последний раз, он был уж не знаю кто по профессии, но в Питере и с девушкой.
После середины февраля я сидел, играл в «Вайс Сити», заканчивал очередную миссию, и вдруг пошли титры под ту грустно-тревожную музыку почти целиком на биттерэндовских двух аккордах. Я понял, что это конец, но не хотел в это верить. На следующий день одноклассники подтвердили, что игра закончена. Там оставалось проходить только несюжетные миссии, но они все без видеовставок и безлюдные. Для меня это был конец и эпохи, и связи с Симой, и прочего. Но также — будто тот воодушевляющий третий аккорд, которым разрождается та финальная тема пару раз, — это было и началом поиска. Предстояло установить исполнителей десятков песен из игровых радиостанций. Я на тот момент ещё не знал даже и Майкла Джексона. Это вот настолько дерьмовую хуйню крутили всё моё детство по российским радио и Эм Ти Ви, что я не знал даже такую классику.
В какой-то неучебный день был момент, что мама хотела посмотреть «Дайр Стрейтс». Я ей выносил «Кенвуд» в зал, и она села смотреть, пододвинув кресло близко к телевизору. Там было что-то нечистое, потому что она смотрела концерт по кругу целый день. Ну, в смысле, она там, видимо, ревела в тихую. Но я в этот день доставал видеокамеру и записал кусок «Гэ Тэ А» с экрана, а в это время слышно, как она там зудит сбоку из зала выключать компьютер. То есть даже если и ревела, то править она не прекращала. А эта несколькосекундная видеозапись из «Гэ Тэ А» — это последнее, что я записывал на камеру за детство.
В районе двадцать третьего февраля с нами был отец. Тётки в его музее подарили ему мобильный телефон — «Моторола», с нецветным экранчиком, самая примитивная модель в форме яйца (он его так потом и называл). И потом были вечера, когда у нас было как-то молчаливо в квартире, и каждый сидел в своей комнате, и он, сидя в горчичном кресле, там что-то печатал в этом телефончике, а я, видимо ограниченный от компьютера, слоняющийся в скуке по квартире и, как всегда,//// мжэянфгмкщи\\\\, хихикая, озвучил догадку, что он там шлёт любовные э-сэ-мэс-ки какой-нибудь бабе. И вот ещё один эпизод как раз тех же дней: по Эм Ти Ви шло скучное мне тогда реалити-шоу «Семейка Осборнов» — я там впервые увидел Оззи Осборна (только я не представлял, что этот умирающий чёрный//// лянинйюм \\\\— рок-звезда и исполнитель одной из моих любимых песен с Врока) — и там была сцена, как его дочь в обсуждении родительского секса сказала, что ей противно даже думать о том, что они этим занимаются.
Для меня оба этих эпизода были про другую тему, которая во мне только развивалась и на которой я лучше сфокусируюсь грядущим летом.
Отец вскоре снова не приезжал, и я всерьёз думал, что у него может быть роман с сотрудницей в музее (там среди всяких чеканашек и старых дев была одна нормальная его возраста).
***
В те недели, закончив Вайс-сити, и в большей степени ради пацанской социализации, чем прямо из-за игр, я стал просить у других одноклассников дать какие-нибудь игры на время. Такое практиковалось, хотя, кстати, будто уже уходило в прошлое. У меня было ощущение, по крайней мере в классе, где я был, что все будто уже прошли стадию игр, и если обсуждали, то только какие-то уж совсем хитовые вещи, типа появлявшейся на слуху грядущей «Гэ Тэ А Сан Андреас», но о ней позже. Уже все давно прошли всякие «Нид фор Спид Андергаунды», наигрались во всяких «Макс Пэйнов». А может быть, дело в том, что диски и обмен дисков становились дешёвыми, и вот поэтому обмен дисками в классах почти исчезал. Короче, было чувство, что я попал на самый конец. И пацанам было не жалко дать мне что-то. Первое, что я брал, — это у отличника Ежова игру «Шрек». Ну, это простенькое, и буквально один вечер и утро после очередной поликлиники я поигрался. Я лишь отметил особую фэнтезийную атмосферу лесов и замков, и мне она вдруг зашла. Что-то от короля Артура и тех картинок с замками, драконами и темницами. Мне бы и «Властелин колец» мог уже зайти, посмотрел бы я фильмы. Но я стремился к пацанщине. В какой-то получебный день я много общался и после уроков немного прошёлся по улице с Ромой Ефимовым. Тогда — двойко-троечник, а теперь — юрист, с девушкой или даже женой. Ещё я брал какие-то стрелялки, может, тоже у Ежова. Ну, всё проходное, на один‑два вечера. Стремился к пацанщине, но постоянно приходил к пониманию, что мне это всё ненужно, и в играх я — ради музыки и ассоциаций с прошлым. Моим главным эскапизмом всегда было и будет моё прошлое.
Та метал-баллада из «Симс два», её вступление — будто какая-то колыбельная, — и вообще переборы этих аккордов всю жизнь потом ассоциировались у меня с заснеженным полем и красным зимним закатом. Обязано это, как я понимаю, эпизоду с походом на реку с Фёдоровым в дни моего частого переслушивания её. Последние числа февраля, где-то. Мы вышли с того же места, где год назад скатывались на лёд, то есть с бетонного спуска у Стелы, и пошли по заснеженному льду в сторону Саратова, на закат. Изредка мимо проходили ещё какие-то гуляющие, а также тут и там были лунки от рыбаков. В каком-то месте недалеко от нас шли пара парней, и был странный момент, что будто один из них провалился ногой в такую лунку. Но, наверное, он просто поскользнулся, потому что они спокойно пошли дальше.
Мы сами дошли до острова напротив памятника Солдатам. Почти километр прошли. На подходе там везде были камыши, и было не разобрать, где под тобой кончалась вода и начинался берег — и вот всё это казалось зимним полем и Финляндией. Я ещё не знал ни о какой Финляндии, кстати, я же не учил никакую географию.
Мы зашли на сам остров и пострадали там какой-то ерундой с ветками от деревьев. На этом диком острове и вообще к этому моменту в сотнях метров вокруг не было уже никаких людей. А потом мы пошли по льду в сторону пляжа. Перед ним лёд был как-то без снега, будто подтаивало всё, и было глупо там находиться. Одновременно с этим мы ещё как-то наскучили с Фёдоровым друг другу, или у него там была какая-то своя мотивация, как и куда пойти. Получилось в итоге так, что я вышел со льда на пляж один, а Фёдоров ушёл куда-то обратно. И я пошёл домой.
Это единственный случай такой прогулки, который я помню из этой зимы, и он очень выбивается из общего воспоминания обо мне в те дни как уже о квартирном домоседе. Но ввиду того будто разлада с Фёдоровым, которого не могло быть годом раньше, и того, что с этим походом ассоциируется этот гитарный перебор, я решил, что поход был именно сейчас, а не годом раньше.
***
.:.
___Часть 57.
___Часть 57.
.::.
________________Мне 12 лет.
.:::.
>>> Часть 57 текст 1. Деды в гости на день рождения,,, начало этой Юли//// ояеапэрмлз \\\\и мои тирано-проверки преданности.
.::::.
На день рождения, третьего марта, либо в ближайшие к нему выходные, приезжали в гости деды. Они там сидели с мамой на кухне, а я играл в «Вайс-Сити» — проходил остаточные миссии, гонки по городу. Я неохотно выходил, чтобы меня поздравили, но я рассказал деду, что игра связана с машинами, и он может, если хочет, погонять. Он проходил в маленькую комнату, и я показывал ему, как управлять. Он пытался ехать правильно, останавливался на светофорах. Я уже и забыл, что нужно останавливаться на красном свете. Но он всё равно врезался в другие машины, и он тогда ещё озвучивал столкновение по своей привычке из моего детства словом «двжжж». Не долго он сидел.
Для меня ещё не было проблемы, что кто-то руками трогает мои мышку и клавиатуру, но, тем не менее, уже весь последний месяц или больше у меня развивалась обсессивная тревога за системник. Он стоял у меня на полу на ковре, и через стеклянную стенку, особенно благодаря внутренней подсветке, уже через пару недель после покупки было видно, как на фильтрах двух куллеров накапливалась сраная пыль. Я периодически снимал эту стенку и прочищал. Всё чаще я уже прочищал. Протирал корпус от пыли. Пока вся зацикленность была именно вокруг моего системника в этом дорогом синем корпусе, но уже меньше месяца-полтора оставалось до полного запуска.
Параллельно, с начала марта, началось то, что та девочка Юля, которую я упоминал десятого января и которая сейчас сидела с Надей за партой напротив нас с Фёдоровым, начала ко мне поворачиваться. Просто поворачивалась и молчала, ожидая, видимо, какого-то шага от меня, которого я не делал.
Им там всем было по тринадцать лет, и девки уже были фигуристые. Вот Юля эта тоже уже была оформленная, и она ещё подчёркивала это обтягивающими джинсами. Ростом и размерами была пропорциональной мне, хоть и с задатками толстокостности. К молодости, когда у меня запястья стали как у самых малявок, она бы меня обогнала в толщине рук. Ну и, наверное, у неё была коротковата шея. Между короткошеими и цаплями я склонялся всегда ко вторым, чтоб как я. Близняшки были такими. В общем, не хрупкая была эта Юля. Она была темноволосая, кареглазая и с таким лицом, что было бы неудивительно, если среди предков был какой-то армянин. Выпученные глаза слегка. Но совсем слегка. Вот лицо и было тем, почему я её даже не рассматривал. Всё-таки я всегда рассматривал девочек как потенциальных спутниц на долгие годы, а с Юлей мне не хотелось ничего.//// Лт, йнмлв рвирэ, зммвхмл ёв, ё, я ьпмс кнйгмп, змвбю лля рниъйл мэхяиюрщ з хтяпсямбэйяоъ лхдкъ фсёлз, жлвлмл слбн аслонам пжоэ б кнвз зйяопзсжйэфзё — ояеапэрмлбн. Мэннйлэ, «нюжяояплъй» р лвлю ыслр пжо ляещбэгсоэ кг ею бгбёюмплъв онюйпжйё з тдпжчё (тмсщ з ммё рямиорбвлмш зйгмкм вкт), э жэ сл, я йэинй рлпслэмёж ё нплнхгмёж бота й впрбт жл ёякжлэьсоэ. Кнь оёпякжмэ тдг лбплкмээ, ж ь олыслкт нплпсл рзмоёоты бэк зсрлхдз р мркмбкщлё нмодбгквлзькз жж мркмбкмвл ол ьпми рдйг пгйоря: «… Я ля азбгнзюрогсв з а мюпзг, ияз лкг яжгвйноъ, яъим омбогл впрбнв. Пюл лззрн лд ылмюсёоняюк лззмлр, кг ойзяюкоэ. Ляляннмс, сэк юсгпм ющ орпвкзижрщ лэирёкяиъмл пэёгвйзпърь. Ёпйэйз рязжф нянрмгоня, змслоът мв флрдимрщ ёэйдпъ, п змслоъйж ймёкм ющкл оляъпъ омалз. Вмгк — нющцкщд, ьйняпжпрьшёг бота гнсвр кывз, я лнфъэ — зюёбщи пяй жэ рвяю, з вядг еюлрхзяюэцжд впрб ботаю, мспэвёаяычзв гнсв впрбт мпаюжй, рвднезяюэцжд а кгтбмбигсямпглмлпсё».
Бшцдоияеюмкмд нн рдйг нюжяояплнам огйою ё сэи лятойняйзяюкл рвирлтнюпйрь монюйдйс, лн яъим вче ж ботамд — ё б жрпмпёж о ьпми Ьквз ллн нняюёкгд ж ющкл т кдкэ янднаъв. Моддвд гшг слйызм ммюолэ, олхдйс ь б ляфюкв ьпмвл влвя бнямпёй, хсл ёёаът йллсэисла о пладолзуюлё т кдкэ ред лд ятбгс, я рдмгпщ срр ъря Ькь. Кс, э дг пюл бнямпёй: «р онягркжхэкз, йлрннщф кмв флрдимрщ». Жлвгсоэ я бёвт — бйю йэюаз. Я рн, цпм Ыйэ унпгклпы пдзптэйыкм, — пюй кмв олхсё богф книмёв снжгуюсё флрдимрщ рвиррюкщлн, я э йлнам о йвк ёё пюйёу зммпюйпжплаяи бджбрь.
Ряз блр. Рн впрбнв, л цгк ь флрди рвзцэп оияеюсщ, — ьпм я онжмужов онм пглр бшоядгмёэ дгкэлзь рюйзежсщпю. Б вяклнй рисцэг — ьпми Ькё. Югж ояелзущ — плкякрзфгрзж ёйз нплпсл йэи ммгнсвэ (пгл янигд ысэ Эиэ, пйлодв богвл, зюй ннботаю ё флрдию оякёёзпърь б нднаты нфгпввы — бгблхйё ёв мв мввнгянй гяжёёкъ). \\\\Тема «чужие люди». Проблематика этой темы. Вот она вышла на поверхность с этой Юлей впервые. Даже в отвязке от её пола. Ко мне просто впервые потянулся прям совсем чужой человек. С явно какими-то добрыми намерениями. Ну, она там, естественно, когда у меня, например, не писала ручка, была первой, кто бы мне дала свою, — и так далее.
А проблема была в том, что я это воспринимал в штыки. Я это в принципе вообще не принимал. В ситуации с ручкой, например, — я брал её ручку, принимал помощь. Но я эту помощь, как минимум, не ценил. Не благодарил за неё. Намеренно не обращал внимания на взгляды этой Юли. Не из безразличия к ней или её надоедливости, а именно чтобы сделать больно. И тут точнее сказать — проверить, испытать искренность её стремления сблизиться. Вот только перспектива моих испытаний, не закончись история с этой Юлей уже в этом же месяце, была такова, что я бы их не прекратил, пока не дошёл до полной тирании, а скорее — и разрушения этой самой Юли вовсе. Так уж я устроен. Потому что я не готов был ни к чему меньшему, чем мама. А мама, я был уверен, при любых испытаниях останется мне верной. Я не хотел чужого человека.
И в то же время я хотел чужого человека, даже нуждался —//// вкь пэёбнюскмвл рвирэ. Ё гиэ кгвл ьпю Ыйю, йэи фсёлз фгкладз, ющкэ онэл хсл мэвн.\\\\ В общем, там начался пиздец. У меня в голове, имею в виду.
***
.:::.
>>> Часть 57 текст 2. Возобновление контакта с Козловым,,, Олег Николаевич повесился,,, знакомство с Фар Край,,, на набережную с Козловым вечером.
.::::.
После долгого перерыва во встречах — с начала осени — мне позвонил Козлов, и я к нему пошёл. Когда я вошёл, прежде чем послать меня мыть руки — что я в те дни после улицы начинал уже и сам не мочь не сделать, — его мама уточнила у меня: в энгельсской спортшколе я у Олега Николаевича занимался? Каким-то боком она его знала. Я подтвердил. Она сказала: он умер. Козлов пояснил: «Повесился» — и изобразил висельника, выпустив язык. У Козлова всегда было по-пацанистому простое отношение к смерти. Вроде бы ранее, в начале осени, может, он проходил «Хитмана», и я смотрел, как он там кого-то убивал изощрённым способом, и он ещё комментировал фразой в его типичном духе, начиная со слова «прикинь» и заканчивая в тот раз: «… и умираешь в судорогах». И ему было прикольно. «Чего прикольного?» — думал я тогда. Чего прикольного в «Убить Билла» и всех таких вещах? Это же «моменто морэ», от этого должно хотеться не хотеть жить, бунтовать против мироустройства. Но нет, пацанов это всё развлекало. И это я ещё тогда не знал, что не только пацанов это развлекает, просто девочки это всё не выставляли на показ. Я потом охуею. Частично это будет даже в конце моей детской истории.
В эти дни Козлов проходил то, к чему я неминуемо собирался прийти, и был до сих пор останавливаем только какими-то монстрами: «Фар Край». Но когда он включил игру — а у них ещё и был жидкокристаллический монитор — я охренел так, что стало пофиг на то, что там монстры. Там была эта суперская сочная картинка тропического острова, всех этих моих любимых когда-то папоротников, пальм и даже попугаев Ар. Трёхмерные модели отличались рельефным текстурированием, о котором всё писали в том номере «Игромании», но я тогда не понял, что это, и не понял даже сейчас, когда увидел, — но, тем не менее, как-то почувствовал, и это действительно отличало игру от других. В сюжете игры, как я понял, не было отсылок ни к какой ебучей мировой истории и всяким войнам. Тут была именно своя автономная история с попаданием постороннего простого человека на заброшенный остров — робинзонщина — где безумный учёный мутит мутантов. Если бы на остров попал какой-нибудь агент спецслужб, то это сразу было бы вообще не то: герой бы был частью какого-то коллектива, имел социальную поддержку, и лично мне, аутсайдеру, он бы поэтому совсем не импонировал. Главного героя через остров вёл по рации персонаж Дойл, и меня веселило, как Козлов ассоциировал это имя со словом «дойло».
Как я понял, Олег Николаевич повесился прямо в спортивном зале. Когда дома я рассказал маме, она предположила, что это могло быть из-за отсутствия у него с его женой-тренершей детей. Типа, из-за того, что он не мог их иметь. До мамы, видимо, доходили такого рода слухи, когда она занималась в тренажёрном зале два года назад. Это был первый человек, кого я знал вживую и кто умер.
С Козловым я встречался несколько раз в течение марта и апреля, и рано или поздно его мама там выпроваживала нас прогуляться. И вот хоть и прогулки, которые я упомяну, тоже выбиваются из домоседской атмосферы тех дней в памяти, но по мелким нюансам я уверен, что они были именно тогда, а не годом раньше.
Первое — это то, что мы шлялись по ещё заваленном снегом парку и набережной часов после шести вечера. В эти дни параллельно «Фар Краю», и даже с большим увлечением, Козлов проходил игру «Принц Персии: Пески времени», в которой главный герой был ловким трюкачом, прыгающим по стенам и мечущим всякие сюрикены. Меня она не интересовала, но всё равно, видимо, навеяла ностальгию по временам несложившегося увлечения паркуром, потому что, скитаясь по тёмной и безлюдной набережной, мы зачем-то залезали на постройки у закрытого на зимнюю спячку платного тира — и вот будто бы это было связано с попытками что-то там перепрыгнуть.//// Ннюггёй, рдй мв лвлдв, ъирпозй мв онщёзмб, я ёямодплнорз, з, ббмфкмбёачёпы сйнмлкмрпъэ кдоря, ю жмёфзёоняюк рн, цпмаш мэк пюл ннбонфжсщ мэ ллонег. Лд ёмэь, инкхзи кё нк, км ь-сл йллцёй.
\\\\Вторая прогулка с ним — позже.
В ближайшие дни я попросил «Фар Край» в классе. Мне его дал Серёжа Слепухин — одноклассник, ставший позже моим основным и последним компаньоном за детство. Вместе с этим, примерно в те дни, он же, скорее всего, дал мне и пацанские хиты последних лет — «Нид фор спид Андерграунд» первый и второй. Слепухин был по теме машин и всяких «Форсажей»: у его отца была автомастерская в доме.
Фар Край стал впечатываться в память не только геймплеем, но и идеальной музыкальной темой в меню. Первые ноты основной мелодии я уже слышал в фильме «Динозавр», подаренном мне как-то раз на Новый год. Там это в эпизоде с походом через пустыню. Я поэтому в юности, когда сам стал композиторствовать, не счёл зазорным начать основную мелодию моей композиции «Вагтнт» с такой же нотной последовательности.
***
.:::.
>>> Часть 57 текст 3. Симптомы ОКР,,, блок питания сгорел,,, близняшки на ярмарке,,, ямамий тупик с этой Юлей,,, Грендельство ямамьего тупика,,, проверочность этой Юли до максимума и последний день.
.::::.
История с той Юлей в классе продолжалась — она продолжала поворачиваться ко мне на стуле всякий раз, когда можно было отвлечься от урока, а я продолжал морозиться. Наверное, уже заметили, как я постоянно подставляю объективизирующее местоимение, будто не считаю за человека. Но это не поэтому, а просто потому, что я о ней абсолютно ничего так и не узнаю (она была немного тихоня). Как была тогда, так и осталась чужой до сих пор, и поэтому не могу назвать её просто по имени даже сейчас. Вот Надя, для сравнения, была какой-то глуповатой хохотушкой, жила в моём подъезде — и воспринималась хоть этим уже близкой.
К концу истории с этой Юлей, который уже скоро, чтоб одним текстом, я расскажу, что там было ещё и довершу психологическим разбором поглубже.
Руки я мыл после улицы уже всегда, как сказал, и вот сейчас, наверное, были первые возвращения в ванну с целью помыть контрольно, ещё раз, а также заходы с протиркой мышки и клавиатуры какой-то тряпкой в моменты, когда думалось, что касался их недостаточно вымытыми руками. На полу в квартире у нас часто была срань и то, что у нас в семье — когда придёт время классифицировать нечистоты — будет называться «волчья шкурка», или «мишутка» — по маминому. Ну, это та серая волосяная пыль по углам, когда долго не убираешься. По квартире я ходил в том, что мы называли «черевички», хотя у меня было совсем не то. «Черевички» — это кожаная старославянская узорчатая обувь. А у меня были тоже узорчатые, но обычные низкие вязаные шерстяные носки, как мокасины, без всякой подошвы. От тёти Люси они были. В общем, я стал думать про собирающуюся на них волчью шкурку и то, что я ставлю ноги с этой сранью близко к моему дорогому системнику, за который я так трясся. И ещё была одна вещь. В прошлом году мне до неё было всё равно, и я поэтому не отметил. Во всех других школах и местах, когда учителя после уроков говорили нам ставить стулья на парты, это означало, что мы переворачивали их кверху ножками и ставили на столешницы сидушками. Но в тридцать третьей из‑за конструкции здешних низких стульев, в которых были косые деревяшки по бокам, их так поставить было нельзя. И мы тут ставили прям ножками. Вот теперь я стал думать ещё и об этом.
***
Время за середину марта, и я был весь в играх. В какое-то утро системник с чего-то заупрямился запускаться, и в числе прочих мер я попробовал переключить какой-то маленький красный переключатель сзади блока питания. Когда я нажал кнопку включения, произошёл хлопок, из блока питания вышел дым, и в комнате завоняло палёной самооценкой. Пришла мама, мы поковырялись в железках, но было ясно, что, как минимум, блок питания точно сдох.
Я пытался утешить себя мыслью: «Суки, хоть бы нарисовали какой-нибудь череп возле этой кнопки, или хоть бы мои компаньоны когда-нибудь рассказали о том, что на компьютере есть кнопка лишения себя компьютера». Но не работало. Я погрузился в полный кал.
Снова в ////осзужгэйыкмл\\\\ гоне, меня вынесло побродить по городу, и я заходил на ярмарку поискать деньги и поубеждаться в отсутствии у меня воровской дерзости. Всё упиралось в этот ямамий тупик. Всё-таки буду употреблять этот термин не только в теме романтических отношений. Что там, что тут — в преступлениях, на которых могу попасться, а в случае с убийством — и наверняка попадусь — был элемент риска того, что лишу маму себя. Ведь по изначальному сырому определению психологии моего ямамьего тупика в дневниках я же там говорил, что чувствую себя собственностью мамы. Ну, всё правильно, так это и было. В смысле, так я себя чувствовал в описываемое время, во всех этих описываемых ситуациях.
А пока я там вот так, в злости импотенции плохиша, сновал по рядам первой ярмарки, в какой-то момент навстречу, вдоль широкого торгового ряда, шли никто иные, как близняшки. Там было столпотворение народа, а ещё время было близко к закрытию ярмарки — и поэтому то и дело всем приходилось расступаться перед грузчиками, катящими свои большие платформенные тележки. И вот, когда я проходил мимо близняшек, а они остановились посмотреть что-то на прилавке, вдоль прохода один такой грузчик катил телегу, и он въехал сзади под ногу одной из них. Со скромным тихим возгласом «Ай-ай» она приупала на эту тележку, но сестра её подняла. Эта «позорная» потеря контроля над собой немного опустила их в моих глазах — ну, в том же добром смысле, как тогда с Симой. Я пошёл дальше.
Нет, я пока ещё не был влюблён. Я бы иначе пошёл за ними следить, конечно. Они были ещё только кандидатками; к ним были ещё только первые симптомы, типа малюсенькой рези перед большой болью в горле. Как же я скучаю по таким моментам. Этого ничего больше не может быть — больше нет никаких молодых ровесниц. Быстрее бы дописать эту ёбаную автобиографию и освободиться от жизни.
***
В ямамий тупик, естественно, заходила и история с той Юлей. В корне, казалось бы, про одно и то же (симбиоз с мамой), но нюансами — и причём глубокими — ямамий тупик и та проблема с проверками отличаются. От «проверочности» — назовём её так — мне было плохо. И плохо не в каком ином плане, а в садохистическом. Садохистическом или в том, что я когда-то очень давно писал в заметке про моё уничтожение подарков. Я там называл возможность уничтожить подарок «ядерной кнопкой под рукой». Вот когда я делал ей больно — по крайней мере, когда мне казалось, что я делаю этой Юле больно, — своим игнором, или когда в будущем, в жизни, в подобных ситуациях со мной кто-то пытался сблизиться, а я отвергал, — мне всегда было больно и самому (нежность, которую эта Юля и другие хотели дать, воспринималась же как подарок). А оттого к этому и ещё больше тянуло. Так же, как я загонялся, как в порочном круге, и не мог остановиться, когда издевался над Муркой. Вот этим самобичевательским нюансом проверочность отличается от ямамьего тупика.
А сам ямамий тупик, ямамий тупик в романтических вопросах, то есть, — это про чуть другое. По крайней мере в одном из вариантов его проживания. Он прям про злое и реально враждебное отношение к девушкам. Чуть ли не женоненавистничество обычное. Упиваясь таким романтическим ямамьим тупиком, хочется ненавидеть девушек, прям калечить их, и, самое главное, возвращаться к маме как Грендель и приносить ей их скальпы. В этом году будет ещё эпизод с девушками, где это грендельство будет полноценно иллюстративно.
Но не надо думать, что я там прям тиранил. Мои испытания этой Юли были очень лёгкими, не сравнить с теми, что я устраивал другим в интернете позже в жизни. Ничего тираничнее игнорирования, лёгкой неблагодарности с моей стороны к ней не было. Для неё, тем временем, не понимавшей, чем такое моё отношение к ней было по природе, оно, должно быть, выглядело простым отсутствием какого-либо интереса. А я уже, помимо того что мучился от садохистской боли, которую сам себе и создавал, дохера хотел//// п кги пдзпя. Ю а пг блз ннърнйс ё мэ аижжкэчви кг мгпвикыхяипю, ашй еюмьр ърнж. Бонфжк иядвъж пэё, инавя кяйщ кг ющкл, о лшпкькз м Ыйд. Т кдкэ ред ляфжмэйз ипррзпърь нюояещ ё кыянялнам огйою о мвз. Мркмбкюю кнь уэлсэёзь ашйя, йэи йщ йжкрглоэ о мвз р лвлю внйю кю юмкщцнж йнмбэрз а оодблдж йлкмэрд — ммг пнилхвк огпввзкщ блю, йэи ющкл б кнвз йгцпг — ю йддс кю онзкг, ммэ — ля кмв, йщ ойдаия лязоъпщ лвдьйнй, ё ю ряй олв кжл а кге ёяхдк. З ртп глкнж блёбнюшэгсоэ ймю кяйю, ёятмгёр я йлкмэрт ж, сбёвдя мэп рйъююэцжфоэ, лн лзоиниъйл мв рйсшглмшу, сфлвзп. Орпэлмээ сюмпюжёэ. И фдппс пюл ысэ ллэ йюлэ мремэ? Зюйээ-пм кюбьёцёаяь висолпсщ, змплхд.
Боэ ъря уднъ монёпфлвзию кю сммв сл олоядгмёэ я аёрбв жэ йлкощьсвошёирзсэ пяймтягпвлмлпсщ, змслоты ю нъпюкоэ отннкзнмбэры ннойдблзв олйвлвя, сл рподопя нн юмэйыкми рдйг я олйззйзкжйв: я свхдкжз кянря мйллцэрдиъмл пвцяипю анмоно — вдиюсщ лкг «няиъхванв» ёйз лдп. Ь бод яполкзкюк рнп оломлтзиъл ж лупвлдяюк мс рнам, иязжд яяющ пгквпмл-рйгкшг — р рнж ругмлз о ёлняйж я пьв япе аъайюбгкл дцд ё йэи амсламлпсщ й иязми-рн кдбжхёлрзми нплфдбспв, — я э зюй яъи улянй лэлзмскьфзж р бдкжсэйзькз ж ямнючд рдимл а нюмкгл вдппсяг, ряз з мрпюбэйрь.
Ммбоьгр ашйз пснгром-огйомбшг ящжлаъ. Мэ Мэвд аоводбж ющкё бёвмш йнюркщд рпрпъ п зюйёкз-рн жвнжбшкз сжлояйж ёйз оэхгцзюлё. Лутвры. Млпзп рвиррюкщлты нбгёбс — т лдг цпм, грпъ бйю инам? Тебмпла оёябж вд бояелзи, э нкю ммблояфжбэйяоъ ё чидоэйя гвл тфгакжйлк. Мм, йоряпж, яъи дбжморбвлмшк ёё кюр, йпм ляшэйрь р ыслз Ыйдж, змвбю лля ннямпэхзяюкэпы.
Й инкфт кнё онмбвойё тдгрпмцёйзоъ: э кюлводклн ннбвднезяюк п ъняпюёкщл Тебмплаъй авпдбщ л боэйлк мюпэтзижцвпйлк огйог мгпвв кги. Мр, фрнющ ящжяюсщ дг нйгпегмёг. С йгмь ёв йэи нюж ояеазяюкоэ еювлл мм дмов.
Лт ю мжйлк ющк кнйгмп, змвбю йщ о мёк ямс ряз нюптдвяиж фрн-рн, ряэжэлмлг о гнмцзми, з э, ннфрз ггёлрпадклъж пэё, манюшээрщ й лдж, онплпзи: «Ю пщ йюрпспюжпргчщ?».\\\\ Она медленно отвернулась в типичной улыбке девочек с реакцией: «Ой, ну дурак».
Ну а после уроков, в этот или соседний день, — последний день четверти, перед небольшими каникулами, — мы все — и Фёдоров, и эта Юля, и Надя — пошли от школы к Тельмана, в сторону, как бы, моей Львы Кассили. На улице в последний раз навалило много снега, который быстро таял, и мы все делали снежки и кидались. Я промок насквозь. И вскоре дома я заболел.
***
.:::.
>>> Часть 57 текст 4. Безумный гуманизм отца,,, рай Фар Края,,, подключаем кабельное тэ вэ,,, Аня тётьЛарисы на гимнастику и до свидания бабВале на полтора года.
.::::.
Наверное, ещё в последние дни марта, может, даже за неделю до этих каникул, проведя сколько-то дней в безкомпьютерном мраке, я рискнул и переставил блок питания из отцовского инвалида в свой системник. Риск был в том, что его блок питания был на двести с чем-то ватт, а то и сто восемьдесят, а моя конфигурация требовала стандартные в те времена триста — триста пятьдесят. Системник запустился. Я некоторое время попереживал, что что-то произойдёт, но всё было нормально, и я решил, что пока поработает. Я же не собирался покупать новый блок питания хуже изначального, а отдельный тэрмалтейковский и повышенной мощности стоил кучу денег.
До сгорания блока питания я так и не успел пройти в «Фар Крае» дальше первого уровня и вот теперь продолжил. В эти же дни приезжал отец, и я ему показывал проработанность игрового мира этой игры, как там даже летают попугаи и что их можно подстрелить. Отец включал Иешуа, комментируя мою демонстрацию словами: «Почему бы не сделать игру, в которой нужно было наоборот спасать попугаев?». Я только спустя десятилетия задумался сейчас: а от чего спасать-то? Отсылает к моей мысли про безвыходно страдающих эмпатов.
Напомню, отец всю жизнь был адвокатом вот этого почти безумного гуманизма. Он этим отличался от всех мужчин, кого я знал. На этом, очевидно, с ним сошлась и моя ранимая мама. А мне тем более только такой отец и подходил, и от даже слегка более грубого я бы уже пострадал (по крайней мере, если бы замена произошла посередине моего детства, а не изначально был другой отец). Иногда, рассуждая в моей взрослости с мамой, кто же идеальный мужчина, мы — ну, по крайней мере я, а она не возражала, — перебирая всех, кого знаем, всё-таки приходили к выводу, что наш — самый нормальный. Хоть и из вытекающих из этого его гуманизма (либо, наоборот, обусловливающих — нет охоты сейчас вдаваться) черт — ну, всякой той его ненависти к капитализму и других, которые я когда-то описывал, — как основная опора семьи, выживающей в современном мире, он совсем не годился. А кроме того, вот это его обесценивание всего негуманного — а тем самым, в моём восприятии, и интересов и ценностей моих сверстников-пацанов, потому что там же постоянно были элементы насилия — было у меня с первых лет жизни основной рационализацией и без отцовских вдохновений возникавшего презрения к сверстникам своего пола. А это, в свою очередь, вело меня к аутсайдерству.
В общем, он опять стал приезжать и на какие-то дни оставаться с нами. По поводу пальцевого обследования, темы, и без того уже сходившая в те дни на нет, — я как-то смог убедить маму, что поводов для разбирательства с жопой уже давно нет, — отец в нашем общем обсуждении сказал: «Да достали уже втыкать».
Отлежав немного с температурой, я снова не отрывался от компьютера. Фар Край, наряду с Вайс-Сити и другими тремя играми позже, был прямо одними из лучших эскапистских моментов детства. Не думалось ни о девочках, ни об армии, ни о себе со своим психослабачеством. Моим любимым, как помню, был третий уровень, где в самый разгар солнечного дня гоняешь на катерах между тропических островов, гася наёмников, от которых — как я случайно выяснил — можно было спрятаться в любом папоротнике и уютно отстреливать их оттуда из снайперской винтовки. Потом высаживаешься на большую землю, поднимаешься с перестрелками вверх в гору, заходишь в какой-то туннель и, вроде бы, встречаешь первые признаки мутантов — которые там кидаются как на тебя, так и на наёмников, что наполняет игровой мир ощущением и без тебя развивающихся в нём событий. А потом поднимаешься на какую-то высоту и мочишь там вертолёт или что-то. После этого — следующий уровень: нужно спуститься с горы далеко вниз, и вот тут можно либо пройти пешком по тропе по склону, либо слететь на дельтаплане. Ну, в общем, супервремя. Мне ни одна стрелялка с тех пор так не понравилась. «Халф-Лайф Два» будет хорош и в каких-то планах даже занятней, но с ним уже не будет ассоциации с детскими увлечениями тропиками и волшебными первыми месяцами компьютера.
Ну а потом, наверное, в течение моего двухнедельного тогда больничного системный блок в какой-то требовательный из-за насыщенной графики момент пёрднул дымом, погас монитор, и я уже точно остался без компьютера.
***
Дядь Серёжин телевизор до сих пор работал от старой кухонной антенны и ничего не показывал, но теперь мы решились провести кабельное. Провайдер назывался «Каскад тэ вэ». Там меньше сотни каналов подключить было нельзя, и так у нас появилась куча каналов на кухне. Я теперь поселился тут. В те дни всё хоронили какого-то Папу Римского, и я смотрел, и я ещё думал, что теперь, наверное, в мире что-то начнёт кардинально меняться. Но ничего не начнёт. Смотрел передачу про какого-то ушлого американского афериста, и там рассказывали, как, когда у него в процессе преступления в банке что-то пошло не так, и он понял, что сейчас вызовут полицию, он упал на пол, сымитировав сердечный приступ — а по закону, поясняли, в Америке обязаны моментально вызвать реанимацию — и когда реанимация, примчавшаяся быстрей копов, его увезла, он выскочил из машины. А на очередной отсидке в тюрьме он начал учить какую-то очередную науку для будущего дела. Кусок про побег от задержания я смотрел с большим увлечением и чувством своей темы. Об этом — чуть позже.
Но я, естественно, ждал позднего вечера, когда родители улягутся, и я переключу//// ля рд пяйщд иякюкш. Км ющкл рижчзмл ннкэскм, рдй алйдв ю бяожк ёбри кю япэ, з мгёл нюж — ь дбая срмгк нднгйиьцёры — йюлэ бшцкэ, моюйм онплпзя: «Ръ ртп ьнмсёит хсл кё рймснжчщ?». \\\\
Не знаю когда — позже на этом телевизоре, на музыкальном канале, я ещё смотрел какую-то передачу в стиле баттл. Там была Ария против, как помню, поп-роковой группы «Уматурман». Ария исполняла песню «Штиль», и мама, в тот момент сидящая за своими бумажками за столом, даже подпевала — будто знала её. Это вот впервые и, наверное, последний раз, когда я видел Арию — она совсем не впечатляла.
Обычно, когда отец приезжал к нам, я ездил к бабе Вале. Я мог съездить в эти дни — тем более я теперь был без компьютера, и дома особо ничего не держало. Но я не помню уже. В памяти будто бы осенью или в начале зимы я был у неё последний раз. С бабВалей прощаемся почти на полтора года — до августа две тысячи шестого. А, только вот, чуть не забыл: я в эти дни апреля узнал, что тётьЛарисину Аню, мою двоюродную сестру, отдали на гимнастику. Прям с детсадовского возраста. Я тогда уточнил: может хоть на художественную? Нет, какой там! На спортивную, в тот же самый зал в Дворце спорта, куда я ходил. И она, будучи дочкой низкорослых и мелких родителей, идеальная для этой гимнастики. Я тогда подумал про себя: «Будто мне назло это сделали».
На Фрунзе у дедов, кстати, я и вовсе точно помню, что уже не бывал, потому что я не помню, как там рос этот маленький Барсик, которого мы туда отдали.
***
.:::.
>>> Часть 57 текст 5. Последняя прогулка с перегнувшим Козловым,,, стэлс-экшны,,, та Юля больше не поворачивается,,, начало бунтов в школе.
.::::.
В школу я пока не ходил. Я встречался с Козловым, и это были, наверное, последние мои встречи с ним. По истории я сейчас где-то на десятом апреля, но конкретно вот эта прогулка, возможно, была раньше, потому что был ещё минус на улице и без жижи.
В очередной раз его мама выпроводила нас гулять, и мы пошли слоняться по улицам. В духе того, как и с Фёдоровым тогда на льду — мы уже наскучили друг другу — и я как-то спровоцировал Козлова на то, что он стал меня за что-то догонять. Может, я в него что-то кинул изначально и убежал. Такое же развлечение, хоть я и не описывал — просто плохо помню — но я когда-то устроил себе и с Артёмом. Но Артём не такой спортивный, а этот Козлов же каратист и повыше меня, и мне было очень адреналиново удирать от него, потому что он реально мог меня догнать и как-нибудь долбануть, что я расплачусь, хоть он и не с настоящей злобой это бы сделал. Мы так прошли весь центр Энгельса, площадь и парк: я — где-то на пятьдесят метров впереди него, а он — то нагоняя, то отставая от меня. Но на обратном пути, когда я двигался уже по Халтурина в сторону своего дома, его то ли уже достало это, то ли просто крыша съехала, и он начал кидать в меня куски льда с обочин дорог. Я подумал: «Вот дурак, а если попадёт и убьёт?». Это было в духе Арика когда-то в прошлом с его непропорциональной местью сильным ударом кулаком за мой бросок в него малюсенькой стёрки. Ну, Козлов в меня не попал, и мы расстались, так и не приблизившись друг к другу. Но мы ещё встречались раз или два. Это вот уже в десятых числах апреля, когда была жижа на улицах и срань.
Он, вообще, в то время прошёл старую часть игры Сплинтер Сэлл и был увлечён этим жанром — стэлс-экшн. Я посмотрел у него на мониторе, что это, и тоже сильно заинтересовался — той же темой уютности укрытия от врагов в тени, как в Фар Крае я прятался в папоротниках. Плюс тема перепрыгиваний с крыши на крышу — почти паркурщина. Ну а в прошедшем марте вышла как раз новая часть этой игры. Я думал, она произносится «Чаос тэори». Но когда я произнёс это слово при Козлове, он не понял, а потом насмехнулся и поправил. Он её произносил «Кеос тэори». Я в те времена, бродя по улице, часто заходил в маленький дисковой магазин в панельной девятиэтажке по адресу Волоха двенадцать. Там был дешёвый обмен игр — по тридцать рублей, и я там всё стоял, читал описания игр, в которые мне не на чем было теперь играть. И один раз, пока я там стоял, туда зашла мама Козлова и спросила, есть ли там Сплинтер Сэлл «Кеос тэори», — причём так уверенно, будто сама играет. Бывало ощущение, что мамы моих компаньонов изучали то, чем увлекаются их сыновья. Моя про меня, кроме того, что я играю в какую-то Гэ Тэ А, где ездишь на машинах и стреляешь как мафиози, вообще ничего не знала. Она вспоминает про то время: «сидел там, закрывшись в своей комнате». Козлову в этом везло (или не везло) меньше — у них компьютер стоял в проходном зале, и его мама, поди, просиживала на диване прямо у него за спиной, пока он играл.//// Лз ннбонфжсщ, кж ммпэпрйюснжбэры иязжф-лзюсгщ тюжсшу поеткднлът кывдж. \\\\
А ещё, как-то раз я стоял в этом дисковом магазинчике у дисков, и рядом со мной ошивались другие пацаны. И вдруг продавцы подошли и задержали одного из них, скомандовав: «Вынимай». И пацан вынул из-под куртки диск. И продавцы выгнали как их, так и меня под одну гребёнку. Я потом некоторое время туда не заходил, чтоб забыться.
Но я где-то купил с мамой этого Сплинтер Сэлла (я думал, это имя). Наверное, в Саратове. Чуть позже я введу в историю основные дисковые магазины там, по которым я нас с ней гонял. Они будут до конца моей детской истории.
С Козловым мы расстались на теме ожидания Гэ Тэ А Сан Андреас. Её в то время ждали все. Она уже полгода была выпущена для приставок, но ни у кого в моём окружении не было приставок, а диски для них были дорогущие, поэтому мы — компьютерные геймеры, в пиратские игры на дисках по сто рублей, — ждали компьютерную версию. Она должна была выйти в начале лета.
***
Тринадцатого апреля мы были в поликлинике, и в какой-то из соседних дней мой затянувшийся больничный кончился.
Как ни странно, я возвращался в школу с хорошими ожиданиями. Мы — я с Фёдоровым и две девочки с передней парты — мне казалось, расстались на хорошей ноте, и всё могло бы продолжиться в том же духе, и, может быть, что-то наконец вышло бы у меня с этой Юлей, хотя бы для первого опыта.
Но нет. Она больше не поворачивалась.
Пока дома у меня начиналась история с чисторукостью, я начал ещё бунтовать в школе. Ещё пассивно, по избегающему типу. Загоняясь теперь тоже стэлс-тематикой — скрытностью, побегами и, в принципе, каким-нибудь незаметным преступничеством, — я стал вымышлять, как бы можно было сбежать из школы. Словно марк-твенщина прошлой весны вернулась, только теперь уже, помимо весеннего дофамина, с большой примесью обиды на мир в качестве движущих факторов. Меня дофаминило от солнечности разогревающейся весны, приближения Сан Андреаса, к которому я упрошу маму купить блок питания и в которую, с её огромным игровым миром, окунусь, — и вместе с этим разъедала изнутри озлобленность от всех моих фрустраций, — и я брал и вместо какого-то урока уходил там нахер под одну лестницу. И сидел там. Один раз ко мне подключался Фёдоров, и я впервые был будто гидом, а мой компаньон — второстепенным товарищем. Уборщица проходила мимо нас по этой лестнице и выходила на улицу из служебной двери, но не вмешивалась, а я уже был готов послать её нахуй, если чего вякнет, и вообще думал выйти через эту дверь, пока она открыта, и уйти. Каждый день я ощущал себя в школе как в тюрьме на пять часов — я прям ненавидел быть под кем-то, быть подданным в этом лёгком, но тотальном институте. В те времена я уже посмотрел фильм «Тюряга» с Сильвестром Сталлоне, и это снова было одной из моих навязчивых тем — побег из тюрьмы, как когда-то во времена третьего класса. Это будто неминуемо вернулось, будто перспектива этого дела была неотвратимым будущим, предписана судьбой. В смысле — что я окажусь в тюряге. Я прям чувствовал, что я там окажусь, тем более я, когда подойдёт время армии, собирался же попробовать не доводить прям уж сразу до стрельбы и полной чернухи, а для начала уклониться и просто туда не пойти, — и я знал уже к этому времени, что за это могут посадить в тюрьму. Вот ещё и поэтому думал о тюрягах. А ещё я не знал о психушках. В смысле, я не представлял, что меня — до какого бы эмоционального преступничества, преступничества и бунта от аффекта, я ни дошёл — могут упечь именно в психушку, а не в тюрягу. Я думал, в психушку помещают только тех, кто вообще ничего не соображает, полных лунатиков.
В общем, на уме был один негатив.
.:::.
>>> Часть 57 текст 6. Скрывание ////огйосяижжэфзё \\\\от мамы,,, ОКР так и лезет,,, последняя порка от мамы,,, идиллические прогулки с мамой на рыбалку и инцидент с крючком.
.::::.
Мы пару раз ходили с Фёдоровым к нему домой. Если в прошлом году мы были как-то больше про игры, то сейчас —//// нпл мвйдаюкщчзкс. Нднаъж пэё р мвбн — йщ бонфжкё мэ гёаякг я жэйд. Б инкфд мм арпюк ж зммфжк нпьк кю ммк, мэ йлаен. \\\\И ничего не стал вытирать. Какая-то неадекватность вообще. Уже было тепло, и мы выходили курить на балкон, который у них был в торце их хрущёвки. Вот тогда я, видимо, впервые выкурил шоколадного «Капитана Блэка» — сигареты, которые я буду изредка покуривать в юности и часть молодости ради ностальгии по тем временам с последними приближениями к желанным ровесницам в реальности. Это были дни, когда я уже ждал увидеть близняшек в коридорах школы.
////Э б впрбнж гвлы къ п кжл вплхзиж, йедю кю батоняиъмлз зоняюсё дам нмгёрдиги. Ю глр олияещбэй, ияз т кдкэ кжйэи кг лрнжвеп йлезую лр амклайё. Лл йюклёяёлсводомбэлмл нпадфюк: «Кс, ю р лвлю сёв бод бюбкм лрфлвзп». Къ вплхзиж, йедю кю онзкг, ж лл еювёяяи млпйё мэ рвяю. Ьпм ющкл онмсёанммклемл лкг: э ляъфлн лноиз аъпэвёаяи. Ь ьпм р рвяю а хссзс япдавя ляещбэй «ияз Зёптожй».
Р лвлю нньакьйзоъ оадпйъв, ммйэ онмжнюцкщд, блйноиз ля йнюид. Зе-жэ ьпмвл ю сёв мв бвпдижк кяйс ймсэлзвк мжрщиз, з с йгмь блары плпкэ снгблемээ кгнмодбгкглмлпсщ, зюй нпвипэрзпъ нмгёрдиързжд ёятмгш йл лкг я бэлмрь, инавя итмюэоъ. Э дг я мэхяиг ърнам амгэ рзюжэй: а ърнй гяг пщрьхз нюпмл э ммккмрпъэ нпвипэчяи олвяяюсщ кыяъв онжжкюйё, фрн ажнмригэ ж ймвр флрдпъ огйою. \\\\Ни о каких Юлях и близняшках мои родители не узнают. Темы половых отношений я смогу обсуждать только ещё в течение следующего — моего последнего — года школы между мной и пацанами-ровесниками, а потом — уже только с девушками в интернете, и то анонимно, чтобы не дошло до родителей. До мамы — главным образом. Это от неё же я скрывал. А причины, почему мне стало нужно скрывать, — множественны. Периодически в этой своей огромной истории я уже рассказывал об этом. Там и ямамий тупик (в который я в конце две тысячи четвёртого окончательно и на всю жизнь зашёл с фэйлом в физической состоятельности и психослабачеством), и то, что я когда-то писал в изначальном тексте про//// кяортняяужэ пёэрзвк кмв\\\\, и то, что чувствовал маму соперником. Вот это последнее, кстати, — на самом деле куда более глобальное, чем то, что я описал в эпизоде про то, как её ударил. Глобально это про мамино в целом контролирование меня, командование мною, решение моей жизни за меня. Эта тема станет главной в следующем году, когда начнутся психушки. И я там начну ещё активно постановочно инфантильничать — история, растянущаяся на долгие годы, до моих двадцати пяти лет, пока, как говорил, не решу//// яъпъ рязжфдж. \\\\И надо сказать, что при том, что в соперничестве я на маму агрессивен, а в ямамьем тупике — наоборот, заботлив, эти две темы всё равно переплетаются. Я весь этот клубок буду распутывать в ближайшее время всё дальше.
***
Руки я в это время дома мыл уже симптоматически. Если после улицы, то намыливал и смывал уже дважды. Туалет для сидящей возле него Мурки открывал уже мизинцем: на всём, связанном с туалетом, — яйцеглист же. Мурку вот тоже на руки уже не брал. После сранья мыл руки тоже по два раза. Если я плохо тогда донёс, понимание, которое я вынес с того урока биологии осенью, было в том, что заразиться можно и от себя, что яйца глистов в говне — всегда. Типа вот сейчас в тебе глистов нет, но если ты плохо помоешь руки после сранья и коснёшься ими рта — (а я всю жизнь грыз засыхающие заусенцы) — то проглотишь яйца, и в тебе разведутся черви. Всю эту проблему в эти последние месяцы я вынашивал ещё и под обсессивные — из‑за пальцевого обследования — мысли об//// юмэйыкмл пдзпд\\\\, которого, на месте девушки, я бы ещё и до ада боялся. А они не боялись ни этого//// пдзпя, мё жэояежсщпю а вбн нплфдопд мс пдюэ, мс пблгвл гвоыйю\\\\. По дому я ходил строго в своих черевичках, чтоб без контакта с полом. И я мелко истерил уже на тему чистоты. Отец во второй половине апреля снова помнится отсутствующим, будто опять сдристнул.
Приходя дома из ёбаной школы, я сразу включал какой-то музыкальный канал на кухне, где постоянно в обед шёл хит-парад, что ли, самых популярных клипов, и поэтому там почти каждый день крутили недавно вышедший клип Рамштайна «Кайне луст», где рамштайновцы, нарядившись толстяками, трясут бошками под агрессивный триольный рифф. «Фойер фрай» и все те песни с того диска я уже давно не слушал — мне этот новый клип заменил их все. Один раз ранее, кстати, когда у нас ещё был отец, и он был дома в обед, и начинался этот клип, я — в духе того, как когда-то очень давно я с ним задержался у телевизора тут на кухне посмотреть серию «Мортал Комбата» — объявил, что начинается мой любимый клип, и с началом рубилова затряс башкой, как и рамштайновцы в клипе. Я всё-таки ещё очень был ребёнком.
Из других хитов тех времён я запомнил «Буливад ов броукен дримз» группы Грин Дэй. В районе моих двадцати лет я даже выделял в отдельный «гриндэевский» стиль множество своих черновых набросков с мелодиями для припевов и куплетов песен в таком духе, которые мне не суждено было реализовать, потому что я совершенно не знал, о чём делать лирику, кроме как о своём//// ммэлзекд ж дгкэлзё рбмфкссщ\\\\.
Это были дни львакассильных идиллий с мамой вперемешку с её агонией реабилитировать меня в учёбе, или типа того.
Последняя порка в жизни была уже не столько калино-рябиновая, сколько просто за то, что я заебал в целом. Мама обнаружила, что я ничего не учил, никаких домашних заданий — мне ещё накануне наставили колов, — и, с её фирменной фразой «ну щщщас я тебе устрою», она сразу пошла за ремнём. Как-то я пытался объясниться, но у неё уже не было нервов, и она начала лупить. Я двигался из кухни в прихожую, и вот на повороте она попала мне ремнём//// нн нзоъйв\\\\, так что я аж запрыгал от боли, схватившись за то место. И я побежал в комнату. Немного я, конечно, наиграл, но подействовало — и она отступила. Она потом просила прощение, а я долго не прощал. Вообще, у меня в черновиках есть запись, что она не только просила прощение, и я долго не прощал, но и тот эпизод, когда она заскулила, — это вечер этого последнего дня порки. Но сейчас я уже так не помню, поэтому сделал отдельными эпизодами.
В общем, порок мне с тех пор больше не помнится. Но оры ещё будут, и всё больше они у неё будут орами от отчаяния, а не воспитательные.
А идиллии выражались в том, что мы выходили гулять. В бескомпьютерной пустоте на меня снова налетал рыбацкий энтузиазм. Мы с удочкой ходили к той маленькой пристани, откуда летом отплывали на турбазу с Артёмами и где наверху, на дамбе, лежал утопленник. Там рядом склон дамбы к воде был забетонирован, и вот оттуда я удил, пока мама сидела. Но один раз — это, должно быть, уже первые числа мая, — когда мы там были к вечеру и я вот так удил, на очередной закид удочки я за что-то зацепился, и мама взвыла. Она всю жизнь была неудачная до колюще-режущих предметов. То в её детстве на гвозде она повисла. То кость, то Зося. Не говоря уж о ножах, хоть и они у нас всегда были тупые. То в мясорубке она чуть палец не оставила в моей молодости. Крючок впился ей в палец, и мы его вынимали, и она ревела. Это были самые страшные моменты для меня, когда она ревела, ну и особенно тогда, в детстве, когда и ситуации были реально жёсткие, и когда это было для меня в новинку. В молодости я уже попривыкну к её плачу, который у неё был почти каждый день просто так, просто от мыслей.
.:.
___Часть 58.
___Часть 58.
.:::.
>>> Часть 58 текст 1. Полноценное начало близняшек,,, первая холостая слежка,,, про неудачливого отца,, различие семей и стереотипы.
.::::.
Ну а в другой раз — шестого или седьмого мая — мы просто шли по набережной от Стелы вдоль парка. Часов пять вечера солнечного и уже тёплого дня. Мы уже прошли Памятник солдатам и приближались к Пристани смелых. Там, у спуска, на краю набережной было трое каких-то детей-подростков. Один из них, зацепившись руками за ветку, отходящую от одного из деревьев, которые там росли по ещё не забетонированному тогда склону дамбы, подпрыгивал вверх-вниз, — какой-то пацан. Это был тот одноклассник из моего первого класса — Серёжа Варанов (который, наверняка, не Варанов, а я просто всегда так думал из-за ассоциации с обложкой его дневника), — чья мама ещё годы назад заняла у нас десять тысяч и ни хера не отдавала. Мы давно его не видели. На нём была ещё футболка, как матроска, — с крупными белыми и рыжими полосами, — подходящая для его тюфяковского, белобрысого, чуть ли не рыжего тоже, типажа. Ну а двое остальных — это были близняшки. Они снисходительно ждали, пока он надурачится, и, когда мы уже подходили, одна из них спустилась на пристань. Мы с мамой тоже решили спуститься. Пристань там представляет из себя на столбах над водой площадку — с которой вот и прыгали смельчаки летом, — и досягаемую по отходящему от ступенек дамбы железному мостику. Вот с этого мостика кто-то в тот момент рыбачил, просто на леску с поплавком и крючком, и спустившаяся близняшка, облокотившись на поручень, наблюдала за поклёвками внизу. Мы с мамой встали где-то рядом, а потом сюда спустились и Серёжа со второй близняшкой. Мама с ним тихо поздоровалась. Надо было не спугнуть рыбу, и сцена была максимально молчаливая. С мостика там рыбачили на сторону Саратова, а на другой стороне в те дни было всё в водорослях. Мы с мамой стояли на месте, а близняшки там, сзади, пару раз обходили нас, меняя позицию. Вскоре та, последняя спустившаяся, сказала своей сестре: «Юль, ну пошли». Благодаря этому нарушению тишины я позволил себе повернуть голову — и так, узнав заодно, кто из них Юля, первый и последний раз увидел их вблизи и в спокойном состоянии, а не в толпе ярмарки и не в коридорах школы в потоке людей. В моём восприятии они прям пышали нежностью и мягкостью. Явно скромные, никогда не матерящиеся, худенькие, с узкими ладошками и тонкими пальцами. Та, которая торопила Юлю, или даже обе они, были в светлых водолазках с мелкими розовыми узорами, и воротники подчёркивающе обтягивали их длинные шеи. Сука, как я хотел оказаться на месте этого Серёжи.
Не знаю, к чему вставить. Просто напишу. Есть, в общем, австралийские модели-близняшки — Рени и Элиша Херберт. Их можно видеть в начале музыкального клипа Джулио Черкато «Солид граунд» — у него под миллион просмотров на Ютубе. Там они не только похожи на моих близняшек, но и видеоклип в принципе сделан по пляжной тематике. Я его слушал по кругу, когда строчил ту раннюю пляжную историю с этими моими близняшками. И, напомню, что в этом две тысячи пятом году я не вспоминал раннее детство и не связывал этих тринадцатилетних близняшек с тогдашними пляжными сестричками. Плюс, до молодости я и не подумывал, что те пляжные сестрички в раннем детстве могли быть близнецами.
Трио ушло с пристани, а я, через адское желание пойти за ними, задержал нас с мамой на мостике, чтобы ещё посмотреть на ерунду внизу. Ещё когда близняшки стояли рядом, у меня уже образовался план прикинуться, что я заинтересовался рыбалкой с этой пристани, чтобы иметь причину сюда приходить потом, и вот я и начал уже его воплощать. Вскоре и мы пошли домой. Через памятник Калинину, который там был наверху у пристани на месте какой‑то церквушки сейчас, через Дом с пельменной…
Пока шли, не успев толком осмыслить, что во мне происходит, я уже — пока горячо — вовсю работал над созданием почвы для путей в этот район, в круги этих людей. Я надеялся, что мама что-то скажет про близняшек, в том смысле, что, может быть, она знает их родителей. Город же маленький, и она делала проекты куче людей. Но нет, близняшки были абсолютно чужие люди, и союза мам тут не будет. Помимо рыбалки, поэтому, основной магистралью была та история с долгом Серёжиной мамы. Я мусолил и мусолил эту тему, обсуждал Серёжу и снова возвращался к теме рыбалки. Наверное, я мог даже переиграть, а мама — заподозрить. Но сейчас, спустя двадцать лет, я спросил у неё, подозревала ли она у меня тогда какие-то истории с близняшками, и она сказала, что не помнит никаких близняшек.
В течение того вечера, тем не менее, она их помнила — и даже именно в том мотиве, которому я всеми силами препятствовал в выходе на поверхность — потому что дома она сказала: «Как на тебя девки-то зыркали». Я прикинулся, будто и не расслышал, и быстрей заговорил о чём-то другом.
Я был просто в эйфории. От лёгкости, которую дарит признание себе в любви к другому. Это будто как когда тебя кто-то обидит, и ты на него дуешься, а потом он уже просит прощения, а ты всё продолжаешь, и это уже невыносимо, и вот тогда ты его прощаешь — и сразу становится очень легко. Будто всё это время — все последние пять, и даже не пять, а все шестнадцать месяцев, сколько я видел близняшек в тридцать третьей школе, — я упирался. Словно находил в них какие-то изъяны. Хоть и сами — паиньки, но ходящие в эту энгельсскую тридцать третью школу гопническую. Не связаны ни со спортом, ни с музыкой. Абсолютно чужие.//// Ж бюёв арвсл аш яогйосяиъмш. Э свнднъ йлд псэйн ннсжв — ё гэед жгвюкщлн. Мёиязмвл пэёбнюскмвл рвирэ р лзйж. Жф вядг кг ммкрхяимрщ онггоряяжсщ влйъйж. П кжлё ьпм ь арвт нпланблззмл а йжп тзежцвпйлз юйземрпж.\\\\ Снова было всё, как и в моих ранних фантазиях, которые, окажется, с ними же и были.
К этому моменту я их уже различал. Та, которая не Юля, была чуток мельче, а манерами поживее. А ещё — волосы. Я уже проводил внешнее сходство с тем Перси из «Гэ Тэ А», и отчасти это касалось и причёски близняшек. Только у Перси и рокеров восьмидесятых наверху совсем коротко подстрижено, а у этих и верхние всё равно обвисали. Тем не менее иногда, особенно вот эта не-Юля, собирала волосы наверху в два пучка, которые из-за этой небольшой длины наверху торчали из резинок, как кисточки. В моём восприятии это делало самый егозистый образ егозы. Вот эта вторая близняшка из них двух была егоза. У неё и во взрослости, в её видеороликах, несмотря на ярко выраженную врождённую скромность их обоих, до сих пор так и осталась та шутливость, которую я в ней видел издалека.
Но, учитывая психологию моей влюблённости, я тогда из них любил наоборот Юлю. Ростом как я, со своей длинной шеей, она ходила как пава, совсем без резких движений и воспринималась более интеллигентной из них.//// П кг-Ыйдж ю пллбт анляпэеяпъ огйо, э р Ьквз ммцпж япдавя — пмкщин нплбтииз ж явтйхзящд йяоиякжю\\\\.
***
Отец в те дни был задействован в мероприятиях в музее, и поэтому он снова к нам заходил и оставался. Это его мерцание в нашей жизни мама называет «вертолётчик». Дни были почти по-летнему тёплые, солнечные, без учёбы и с львакассильной идиллией. На следующий день после влюблённости в близняшек, придумав все возможные причины, чтобы правдоподобно выглядеть вдруг загоревшимся рыбалкой, я с утра собирал свои снасти, а помимо этого было договорено с родителями, что они подойдут после отцовского укороченного рабочего дня к той пристани, и мы прогуляемся по набережной по нашей семейной традиции.
Я, конечно же, не пошёл ни в какие другие места сначала, как сказал родителям, а пошёл сразу на пристань. С утра там было человек пять дедков-рыбаков, и я, прогремев металлическими листами пола железного мостика, прошёл там к свободному месту у поручня и закинул свою леску с поплавком и крючком с хлебом. Часов десять утра было. Я без конца поворачивал голову влево: у меня было бы всего несколько секунд, чтобы заметить моих любимок, если они подойдут наверху дамбы, но лишь посмотрят и решат сразу идти дальше. Мостик был слишком низко, и видно было только тех, кто подходит близко к спуску.
Я простоял там часа четыре, иногда вытягивая и отпуская вонючую рыбу. Близняшки так и не пришли. Ну, и потом пришли родители, и я поднялся.
Отец, как всегда, был со своим кожаным чемоданом, отличавшим его от всех пешеходов, — как и своей бейсболкой, которую он не мог не носить, иначе «чувствовал себя лысым», по его словам. Ещё он носил солнцезащитные очки, и они постоянно — аж до смеха мамы — слетали с него на пол в прихожей, когда он приходил домой и наклонялся расшнуровывать свои заношенные, но кожаные, как в его любимой правильно устроенной Америке, ботинки.
Почти всегда для нас с мамой отец был в образе человека, которому вечно достаётся и невезёт, которого погоняют, или который какой-то майонезный вонючка. Один раз — может в эти дни, а может и годы назад — отец беззвучно пёрднул на кухне и сказал: «Я щёлкнул» — и мы ушли в прихожую. А в прихожей он сказал: «И тут я щёлкнул», и мы все ушли в зал, смеясь. Ну, это всё истории в духе тех, что всегда смешили нас с мамой: типа как он долбанулся об трубу, как он вынимал волосяную волокушу из сифона, как он всегда чинил и выгребал всегда какое-то говно, или как он лез к маме целоваться майонезным ртом. С одной стороны, это всё было частью нашего семейного кода, а с другой — это вот в моём восприятии отличало его, да и всю мою семью от других — аж до той степени, что я стыдился своих родителей. Я предполагал, что у близняшек, например, какие-нибудь серьёзные и гордые родители, которые не вытаскивают никаких волокуш, а даже если и вытаскивают, то нивелируют это тем, что следят за собой, лечат зубы, лечат грибок. В таких семьях, я представлял, отцы зарабатывают и покупают машину, а матери сидят у зеркала и занимаются всяким бабским ухаживанием за кожей. В семье близняшек так всё и было — я правильно предполагал. А у моих было вот это какое-то постсоветское пренебрежение к себе, глупые и ригидные привычки — типа чистки зубов раз в день до завтрака — и несдвинувшиеся с начала девяностых стандарты жизни в целом.
.:::.
>>> Часть 58 текст 2. Девятое мая две тысячи пятого,,, про ущемлённое эго и психологов,,, драка с кучерявым ублюдком на Пристани смелых,,, слёзы//// ж амлёфзблнв \\\\отчаяние,,, невозможность убить и проблема ямамьего тупика.
.::::.
Ну а теперь — про девятое мая ебучее. Солнечно и даже жарко, и я снова под предлогом рыбалки попёрся с утра на пристань. Я прошёл по Театральной, через площадь, ротонду и парк. На площади уже проходили малые мероприятия или подготовка, а в парке, на аллее возле тира, развернули полевую кухню для ностальгирующих по войне. Какая-то бочка с торчащей трубой на колёсах, и там, видимо, каша.
На пристани рыбачащих было один-два человека максимум. Возле меня на мостике вообще никого не было, и я спокойно и в хорошем настроении принялся коротать время со своей незатейливой снастью.
В какой-то момент, уже довольно скоро, с набережной спустились два пацана, на вид даже помладше меня. Первый — типичный шестёрка, хихикающий и поддакивающий второму — уже загорелому, конопатому, с жёсткими кучерявыми тёмно-русыми волосами, в джинсовой куртке, коренастому, шакалистому, бродячего вида задире. Я его сразу понял.
Они встали возле меня и сразу дали понять, что они токсичная мразь и провокаторы конфликта: начали между собой насмехаться надо мной, вслух обесценивать каждое моё действие. Потом у них и у самих оказалась леска с крючком, и они тоже теперь опускали её в воду. Может, к тому моменту уже кто-то ещё был рядом на мостике, и вот он им и дал. Или нашли. Я-то даже не смотрел в их сторону. Это же у меня такая реакция — замораживаться и глотать, пока не переполнюсь. Земсковское битьё меня учебником я тоже по такому же принципу терпел, ну и многие другие случаи в детской истории и потом в жизни. Меж тем эти уроды уже включили мат. Они рыбачили, не нанизывая на крючок ничего, — откровенно лишь бы ошиваться рядом. Вкратце, что было дальше: я начал драку, потерпел поражение и разревелся. Но сначала порассуждаю.
Какие у меня были варианты? Так и оставаться замороженным, продолжать терпеть — ну это я не мог: я реактивный и с нарциссической травмой, как это называется. Дать умный вербальный отпор без агрессии — идеально, но у меня такого навыка не было и нет: он развивается в удовлетворённой жизни, а не в аду. Уйти — так по травме ударит. Вот было б к кому уйти — было бы другое дело. К кому-то, с кем бы я был — и будучи таким, какой я есть — настолько взаимнонуждающимся, что было бы похую на такие детские провокации каких-то гадов на улице, а реагировал бы я только на то, что вредило бы тому человеку, для которого я существую. Хоть и вред мне, по цепочке взаимосвязей, мог бы вредить и моему человеку, но тогда, если бы я, после того как реагировал, терпел поражение, хотя бы не срывался в отчаяние и позорные слёзы (как я сорвался после того, что произошло дальше): ведь я был бы нужен таким, какой я есть, и я бы сделал всё, что в моих силах, исполнил бы себя — нужного таким, какой я есть, — полностью.
О маме в такие настолько интенсивные по аффекту ситуации ущемления моего эго я никогда не вспоминал и не рассматривал её как человека, ради кого стоило бы уйти, сохранить себя. Психологи, наверное, вообще в моих отношениях с мамой — изначальной травме привязанности — и увидели бы корень проблемы, корень моей нарциссической уязвимости. Типа, если бы в течение моего детства не было всех тех её порок, наказаний, агрессивных требований, всей той львакассильщинской атмосферы, которую она устраивала, и постановки исполнения требований внешних институтов — школы, поликлиники — превыше наших с ней любящих отношений, то и не было бы моё эго таким ранимым, и нападки на него я мог бы переживать и без наличия опоры в лице какого-то нового безусловно — как «правильная» мама — нуждающегося во мне человека. Был бы, в общем, обычным здоровым человеком — тем, что и имеют в виду ублюдки психологи, когда на моё заявление о том, что мне нужен кто-то, чтобы что-то вылечить, говорят: «Ни в коем случае. Никаких отношений, пока не станешь автономным».
В общем, выхода не видно было нигде, кроме выплеска агрессии физически — вдруг всё‑таки получится победить. Кучерявая гнида был слегка младше и мельче. Как Артём почти (и даже похож: смесь Артёма и курносого Лёши на саратовской гимнастике). Хоть я и помнил, что, когда мы с Артёмом пару лет назад тренировали какие‑то борцовские приёмы, он умело — как и Козлов, мама и все подряд в жизни — меня всегда заваливал.
Достав снасть из воды и повесив на поручень, я повернулся к ублюдку и сказал: «Пизды словить хочешь?». Ещё и выбрал такую формулировку дерзкую, за которую потом, после поражения, вдвойне было стыдно. Пацан сразу повернулся — выглядел сгоравшим от нетерпения.
Начало таких драк происходит в доли секунды, и сказать, кто нанёс первый удар, не представляется возможным. Весь махач происходил в течение шести–десяти секунд вообще. Я сделал пару каких‑то ударов, но конопатый энгельсский шакал выплёскивал силу на всю мощь и в какой‑то момент нанёс мне сильнейший удар по уху, а после этого, использовав тот классический захват за шею, которым меня всё детство нокаутировали мои противники и техника которого мне так и осталась неизвестна, повалил меня на колени на этот металлический пол мостика и продолжил лупить — кулаками и ещё как‑то даже ногой. В глазах в таких позах земля переворачивается, и я перевёрнуто видел, как какая‑то женщина быстро отвела ребёнка от нас в сторону. Были и другие люди на пристани.
Несколько секунд прошло с моего самоуверенного вызова этому задире до того, как я уже позорно стоял враскорячку, принимая один удар за другим. Другой пацан не вмешивался.
Потом мы резко и без слов расцепились. Я встал, даже не отряхнулся, молча взял свою леску и быстро вернулся к процессу рыбалки. Они говорили что‑то в духе: «Надо было его в воду скинуть».
Какие‑то мгновенья прошли, и я не выдержал: лицо моё исказилось в жалостной гримасе, и я разрыдался. Я стал вынимать леску из воды, но она сначала там, внизу, зацепилась, потом зацепилась за этого другого пацана, шестёрку, и я бросил эту леску нахуй — и пошёл нахуй оттуда. Пацан мне там вслед недовольно крикнул: «Э-эй», — но я не повернулся, и я уже нихера не видел за слезами.
Но не только мои самые давние и корневые травмы пролились через глаза. То, как та женщина отвела ребёнка и, в отличие от того, как было в детсадах, школах, а главное — в моём ожидании, никто из рядом стоящих нас не разнял, не говоря уж о том, чтобы заступиться, — окончательно открыло мне глаза на устройство мира. Я ещё и представлял, как, если бы заступились, то вовсе и не за меня: ведь это я инициировал драку. И, конечно же, главными судьями были близняшки, которых я представлял — и даже допустил, что это было, — видевшими всё это с набережной, мой физический позор и то, как я разрыдался, — и как они без разбору сочли бы меня с этим пацаном одинаково ублюдками, место которым в детдомах с проблемными хулиганами, а меня среди них всех — ещё и самым слабым физически и психикой. Я окончательно возненавидел этот мир, социум — в котором тебе всегда спасают жизнь, но делают её адом, — и понял, что буду//// саёаяпъ ърт кпэёы\\\\ под названием «люди».
Мимо памятника ёбаному Калинину, через заплёванные конечные автобусов и троллейбусов, тогда всё ещё на месте нынешнего торгового центра «Лазурный», я там шёл и ревел. Везде была суета, жара, атмосфера праздничного дня. Увидел на тротуаре два рубля и по привычке взял. Пошёл по Горького до Халтурина, там свернул во двор белого кирпичного дома номер двадцать три, где мы один раз с мамой смотрели квартиру, а ещё заходили сюда с Фёдоровым парой недель ранее, и там прошёл ещё дальше — на заброшенную и перекопанную территорию за училищем. Тут, в уединении, я мог полноценно наконец прореветься.
Постоянно намешивалось почти магическое мышление, что, как и с ярмаркой тогда — чужим мне местом, в которое я попёрся и сразу там подрался, — не стоило мне, ранимому, ходить и на эту пристань ёбаную — вообще самое чужое мне место, ещё и с детства ассоциирующееся с дерзкими и смелыми. Место чужих мне близняшек, в районе чужих людей, с кем не было никаких «союзов мам». А тот Серёжа — так его мама была с моей даже в анти‑союзе: она же не отдавала деньги.
Ухо болело так, как если бы я наебнулся на него с велосипеда. Я расхаживал по уже зараставшей к лету лопухами взъерошенной земле и искал какую-нибудь острую железку, чем вернуться и//// саёры саиьгзю\\\\. Не было ничего, кроме камней и стекляшек.
Когда доревел и просох, я хотел пойти домой и взять отвёртку, но было ясно, что у меня распухшее лицо, и мама поймёт, что что-то было.
И так я пошёл обратно к площади, где уже набрались толпы народа и проходили всякие мероприятия. В одном месте площади люди расступились, и над ним летали какие-то радиоуправляемые самолёты или вертолёты. Была почти летняя жара, и ещё в мангалах по краю площади вдоль парка что-то жарили. Всё как в том то ли воспоминании, то ли сне в самом начале моей истории десять лет назад. Я ходил там повсюду, и мне было уже совсем не до близняшек — высматривал только того ублюдка.
В какой-то момент после обеда я доходил до ярмарки и там видел кого-то похожего — коренастого, с такими же волосами и в джинсовой куртке. Скорее всего, он и был. Он стоял возле игрового автомата — а где ему там ещё быть? У меня в черновиках записано, что я сразу оттуда ушёл, как увидел.
Ближе к вечеру, переживая за то, что, может быть, ухо распухло и выдаст меня перед родителями, я пошёл домой. Там уже отец пришёл.
У меня в черновиках также есть заметка, что дома я всё-таки взял отвёртку и вечером пошёл на улицу снова. Я действительно выходил с моей маленькой, почти как шило, отвёрткой и бродил где-то с фантазией всадить в ублюдка, но, поскольку сейчас я уже не помню — в этот же день или на какой-то из следующих, а также как, куда и насколько целенаправленно я с ней ходил, — я не буду включать это в рассказ о том дне как факт. Точно было то, что я снова зашёл в ямамий тупик и только во вред себе тешил себя нереализуемой фантазией в течение нескольких дней или даже меньше. За исключением самых первых после драки часов аффекта, я помню о том дне и нескольких последующих не предвкушение мести и силу, а утопание в отчаянии импотенции. Я должен только ещё разъяснить, возможно возникшее, недопонимание: почему же в моменты ущемления моего эго, типа драки, я не думал о маме, не ушёл ради неё и полез в опасность, а с планом//// саёзрпая няуюмэ\\\\, который тоже про защиту моего эго, я поставил маму на первое место и отступил — зашёл в ямамий тупик? Ну так дело в том, что, в отличие от драки и подобных, полных аффекта, ситуаций — в которых я, по тогдашней наивности, надеялся, что даже одержу победу и поднимусь в маминых глазах, — предумышленное убийство — на то и предумышленное, хладнокровное, что в нём, заранее видя все последствия, я видел, что, хоть и защищу своё эго, но сделаю это ценой разлучения с мамой. Такое же трезвое осмысленное предвидение и в ямамьем тупике сближения с чужими людьми: я знал, что рано или поздно я, психослабак, травмируюсь от какой-то грубости, и для мамы это станет как подтверждением моей ущербности, так и причиной страдания за меня. И, кстати, теперь, когда уже так много материала, можно увидеть, почему, как я уже как-то обмолвился, соперничество с мамой (как это порой выглядело) и забота о ней — переплетены, и ямамий тупик не настолько уж биполярен и дихотомичен: не хотел я ей проигрывать и выглядеть ущербным не из соперничества как такового, а для того, чтобы она за меня, такого ущербного, не страдала.
В итоге (возвращаясь к девятому мая), из-за такой моей связанности с мамой, разъединения с которой я не мог допустить, такого тупика, через несколько дней — и аж до двадцати пяти лет, когда отчаяние будет уже такое, что я начну рассматривать убийство даже в ямамьем тупике, — все мысли об убийствах — за исключением в контексте армии, которая перестанет грозить в следующем году (и этот контекст всё равно не давал чувства самостоятельности, ведь там насилие было бы форсировано извне), — я окончательно был вынужден из себя просто вытеснить. И это было сильнейшим ударом по моему чувству собственного достоинства.
***
.:::.
>>> Часть 58 текст 3. ОКР уже на всю,,, мои безграмотные в психиатрии родители,,, конец компаньонства с Фёдоровым,,, расследование по близняшкам в школе.
.::::.
Дома я начал чудить ещё больше: орать, чтоб не касались моего компьютера, чтоб не заходили в комнату, где он стоял, — и всё в этом духе. Возможно, я уже впервые надевал мегагалоши, но для верности я введу их в историю летом. Мегагалоши — это, вкратце, пакеты на ноги. В те же дни у меня начались «руки хирурга»: всегда поджатые к груди, чтоб ни за что не задеть, а ещё кисти обвисающие вниз — будто передние лапы двуногих динозавров из моих книжек в детстве, ну или каких-то кенгуру. Отца это раздражало, и он в своём беззлобном, но нервном тоне постоянно талдонил: «Руки опусти». Он так много раз за жизнь повторил эту фразу, что мне кажется, что руки я поджимал с раннего детства. Но доверюсь маме, которая этого не подтверждает, тем более поджимал руки и вызывал у отца ту фразу я и всю мою молодость — вот поэтому, наверное, мне и кажется, что у меня это с раннего детства.
Мылся я теперь подолгу и тщательно. Уже никакой ванны воды, как в детстве, я не набирал, а только под душем всегда. Я уже и не понимал смысла: ты же весь грязный, и, окунувшись в воду, сразу её всю загрязняешь. Как ей мыться-то? Глупость. Только для того, чтобы отмокнуть и счистить с себя какой-то налёт. Давно, кстати, не было на краю ванны никакой пемзы, и у родителей к тому времени все пятки и стопы заросли жёлтым — я жёстко брезговал. Ну а главное, у них было это специальное полотенце для их грибковых ног, до которого, если нечаянно коснусь, я обязательно должен был помыть руки водой погорячее. Я вообще ничего уже лишнего не трогал, а, тронув что-то, анализировал: был ли контакт этой вещи с чем-то дряньским, уличным. Если был — то я сразу шёл мыть.
Самой опасной была зараза с земли с улицы, а прихожая была самым проходным местом в квартире, и разносимая оттуда гнида могла достигнуть рта миллионом путей. В жару, чтоб подальше от окон, Мурка лежала в ёбаной прихожей прям среди уличной обуви. Потом она прошла бы мимо моего системного блока, провела по кнопке включения своим хвостом, и я, коснувшись потом этой кнопки пальцем и дотронувшись подушечкой этого пальца до заусенца на соседнем пальце и погрызя этот заусенец, — занёс бы себе яйцеглиста бычьего цепня, который вырастет в моём животе до десяти метров. Мне этого было не надо. Поэтому и приказывал следить, чтоб было закрыто, пока я был в ёбаной школе, и устраивал визг, если были подозрения на проникновение.
Напомню, что мои абсолютно никогда не имевшие никакой связи с психиатрией родители не имели никакого представления о природе моего поведения; вообще не знали таких слов, как О Кэ эР, обсессии, и хоть приблизительного значения слова «невроз» и его отличия от «психоза». При том что, напомню, слово «психоз» мама знала прекрасно — оно как раз и было её любимым названием для всяческого навязчивого поведения, типа ковыряния заусенцев, и тревог. Она его постоянно использовала в разговорах с людьми, и никто никогда её не поправил, и ей пофиг на все мои разъяснения; использует это слово до сих пор. У неё точно такое же, как у меня, решение — «быть безграмотной, чтобы было меньше заморочек» — только, в отличие от меня, её это и не мучает. Ещё у неё всегда было непонятно, как и почему, будто бы дающее ей объяснение всем моим чудачествам и успокаивающее словосочетание «из-под воли». «Из-под воли, я же говорю — это всё из-под воли». Я спрашиваю: «Ну и что, что ты имеешь в виду?». «Ну, из-под воли. Не можешь остановиться. В этом и есть болезнь». А потом ещё в её лексикон добавится слово «шизофрения» — это у неё будет для названия моих сложных мыслей и умозаключений, в которых она понимает лишь то, что они не в её пользу. В общем, уровень бабок на лавочке у подъезда (кем она и хотела быть, как всегда открыто заявляла, только не у подъезда, а на родовой лавочке на Фрунзе). А отец вообще, когда я в молодости ему распишу механику своих заморочек, скажет: «Я думал, у тебя какие-нибудь голоса».
Я это всё описал, чтоб воображаемый исследователь моего детства представил, кто был свидетелем моего поведения, и причём только первым звеном в испорченном телефоне на пути моей истории в психиатрские анамнезы.
Самому мне врачи, мои тупицы родители, тупые собеседники в интернете и газлайтеры позже настолько хорошо внушат, что я шизофреник, что я до конца юности даже не буду интересоваться, чем являются мои заморочки, узнаю слово «О Кэ эР» только в восемнадцать лет, а окончательно пойму, что я не шизофреник, аж только к двадцати пяти годам, прожив в обесценивании себя за диагноз совдеповских выродков почти всю молодость. Нужно, поэтому, помнить, что никакой терминологии, связанной с психологией и неврозами, которую я в тексте использую, и понимания происходящего во времена описываемых событий вообще ни у кого не было.
***
В первый день после праздников я последний раз был близок с Фёдоровым — мы вместе шли после уроков по Горького и встали постоять в палисаднике между домом одиннадцать и девять. Мне это втайне было нужно, чтобы покараулить близняшек: ранее я уже не раз видел их идущими после школы по Горького в сторону музея. Я с О Кэ эР-ской брезгливостью всё вспоминал, как Фёдоров тогда//// инкхзи мэ йлаен\\\\, и это уже хер вымоешь из ворсинок. Близняшки так и не прошли. У других классов же могло быть на один урок больше или меньше. Я ещё не успел выяснить, в каком они классе.
А в следующие дни в школе я уже начал отыгрываться на Фёдорове. Он же был забитышем: над ним незлобно, но издевались. Вот кто-то стебался над ним в очередной раз, и я подключился. Я вскоре стебался над ним уже даже в одиночку, а он ещё чудаковато, в духе дёрганого Евстифеева в гимназии, огрызался. За несколько дней мы с Фёдоровым навсегда разойдёмся. А по началу нашего разлада он, замечая мою брезгливость, ещё стрелял с пальца в меня козы из носа.
Как я когда-то говорил, близняшки выглядели на год-полтора постарше меня и явно старше классом, что в первую очередь можно было судить по тем, с кем они общались на первом этаже в главном холле, где кучками собирались компании на переменах. У детей нашего класса, кстати, такой практики вообще не было: мы почти всегда были в одном и том же, удалённом от центра школы, крыле и на верхнем этаже, а главное — то, что люди моего класса, в принципе, по сравнению с компаниями близняшек, были все какими-то зажатыми детьми с особенностями. Я же говорил: этот класс, куда меня пристроили в тридцать третьей, был для каких-то таких. Вообще было не представить, чтоб кто-то из нас — даже одна пятёрочница и несколько четвёрочниц — стояли бы на том первом этаже так же и непринуждённо о чём-то общались, как взрослые. И вот это всё отдельно создавало чувство социального различия между мной и близняшками, в духе того, как я предполагал разницу в менталитете между их и моими родителями.
Но требовалось установить наконец их класс. В эти времена, когда я позволял себе даже прогуливать какие-то уроки под лестницей, я позволял себе и подолгу не приходить в класс, простаивая где-нибудь в сортире или малолюдных коридорах северо-западного крыла школы. Это у меня был бунт такой. Ну а теперь я не пошёл на очередной свой урок, преследуя близняшек. Они базировались в наиболее солидном крыле, где, соответственно, было проблематично находиться во время урока, в том смысле, что там вели уроки тётки, наиболее приближённые, по моим наблюдениям, к кабинету директора, и они, если увидят слоняющимся по коридорам, вполне могли приметить и заняться прогульщиком, а мне, хоть я уже и приучал её к своим антишкольным тенденциям, лишний раз напрягать маму не стоило. Но я тем не менее выследил, куда они зашли, а дверь в их класс была открыта, и я, уже после звонка и прикидываясь, что задержался в ближайшем там сортире и иду на свой урок, прошёл даже мимо, чтобы глянуть, как они сидят. Они, кажется, сидели на отдельных партах.
По номеру класса в расписании я быстро всё установил, и они действительно были на один класс старше — в восьмом, и под какой-то более солидной буквой, чем моя. Ну а буквально в тот же или следующий день, наблюдая за ними, я сделал и ещё одно воодушевляющее открытие: они были в одном классе с тёть-Лениной Машей. Стали теперь иметь значение мамины перезвоны с тётей Леной: можно прознать, хотя бы, про события в их классе. Кстати, я никогда не видел тёть-Ленину Машу в компаниях близняшек — наблюдение, которым, вспоминая про то, какими нищенками были тёть Лена и Маша, я в очередной раз укрепился в своих мыслях про классовую разницу.
.:::.
>>> Часть 58 текст 4. Ямамья паранойя слежек за близняшками,,, первая удачная слежка,,, паранойски помог бабке,, пока следил,,, последняя встреча с Артёмом.
.::::.
Ну а после школы я ждал до вечера и выходил. И я до сих пор был и весь май ещё буду в состоянии трагизма поражения, похоже на то, как было в недели после бросания гимнастики — только тогда была ноябрьская хмурость и мрак и для меня, и для всех — а теперь для всех было солнце и приближение лета, и со мной одним случилось такое позорное говно, ощущавшееся поэтому ещё трагичнее.
Поскольку пристань для меня была закончена, я — и уж не помню, под каким предлогом, — теперь только гулял, и я ещё озирался по сторонам на предмет уже трёх опасных встречных: ублюдка, близняшек и знакомых моих родителей. Про ублюдка — понятно, а про других… Ну, я же был очень трусливым сталкером, как я когда-то себя назвал. Паранойя уровня О Кэ эР по чистоте. Типа вот близняшки увидят меня раз, увидят два, а на третий раз — уже поймут, что я их преследую. А интересное дальше: они скажут кому-то в своём классе; там расскажут друг по дружке, тётьЛенина Маша расскажет тёте Лене, а тётя Лена — моей маме. Одна деталь про мою внешность — и мама поймёт, что рассказ — про меня. А если близняшки ещё и сообразят, что преследующий их — это тот самый, кто стоял возле них в тот день на пристани, то их рассказ будет содержать описание и меня, и моей мамы, и в таком случае я, вероятно, буду идентифицирован уже на Маше. Но самое опасное — это, конечно, было быть увиденным и распознанным за преследователя девочек мамиными знакомыми напрямую, которых я мог даже и не заметить сам и даже не знать, а они меня знали. У мамы, кстати, кроме дяди Серёжи (но он жил в Саратове), тёти Лены и, может, изредка, если встретит на улице, тёти Тани (мамы Артёма), и не было уже никаких знакомых, с которыми бы она контактировала хоть с какой-то регулярностью и неформальной близостью. Но всё равно. Какие-нибудь врачихи из поликлиники, которые потом расскажут ей на приёме; какие-нибудь родители одноклассников, которые расскажут ей на школьном собрании; или учителя. Или какие-нибудь тёти Марины и Семёновы ебучие — мамины одноклассницы — или просто родственники по фрунзенской линии. С этими последними всеми мама специально уже сто лет не встречалась, но они могли встретиться на улице. Вот представьте: я иду по набережной, странно останавливаясь и сворачивая за углы, явно чтобы что-то переждать или от кого-то скрыться. А сзади меня идёт какая-нибудь Семёнова, которую я не замечаю, а она меня узнала и видит мои прятки. Она смотрит вперёд и улавливает закономерность: я прячусь от двух девочек. А на следующий день она, сука, берёт и случайно встречает маму на остановке. И пизда. Какие-то сотрудницы в музее отца, к которому я уже захаживал, меня тоже уже могли знать, а я не запомнил. В принципе все люди на улице в этом чёртовом Энгельсе через пару рукопожатий знали мою маму.
Впервые с того дня на пристани я увидел близняшек гуляющими в одну из первых вылазок после девятого мая. Тёплый прогулочный вечер, часов шесть, и было полно людей на набережной, и все скамейки заняты. Я был уже в другой одежде — в моей бежевой олимпийке, сильно ассоциирующейся у меня в последствии с теми прогулочными вечерами и тяжёлым осадком от моей позорной трагедии, — и я шёл от Памятника солдатам в сторону Пристани, и близняшки были на скамейке чуть дальше места с турниками внизу. С какими-то другими девочками или даже повзрослее — девушками, — и они все о чём-то разговаривали и смеялись, а одна из близняшек ещё стояла перед сидящими и смотрела по сторонам. Я был уже в сорока метрах, когда увидел — это довольно близко, — и мне пришлось разыграть сценку, будто я что-то забыл, прежде чем повернуть обратно. Но тут же сразу, где турники, освободилась скамейка, и я сел. Я был в двух скамейках от них и за людьми, сидящими между нами, толком их не видел. А потом они все встали и пошли по набережной в мою сторону. Я не смотрел и стал делать вид, что занят какими-то мыслями, — загибать пальцы, будто что-то считал в уме. Когда они прошли, пошёл за ними и следил в течение всей их прогулки — вроде бы до Стелы, потом через луна-парк и через площадь обратно, — и так, наконец, проследил их до дома. Как я уже и предполагал, они жили в ста метрах от пристани, почти точно в том старом трёхэтажном «Доме с пельменной», как он назывался в городе с э Сэ Сэ СэР-овских времён, за столовую-пельменную на первом этаже на углу. Улица Калинина, дом три, на площади-конечной автобусов и троллейбусов тогда. Почему я сказал «почти точно» — это потому что они заходили во двор этого дома и поворачивали там к его подъездам — да, но с ними туда заходил и этот Гарфилд Серёжа, который, как я уже давно знал, жил в рядом стоящем частном доме — Калинина, дом пять (основные ворота и вход в который были со стороны проезжей улицы Калинина) — и он, получается, проходил к себе через какую-то вторую калитку из двора Дома с пельменной, а при этом я не знал: вдруг его частный дом — на две семьи (такое вполне могло быть, раз они нищие и занимают деньги), и поэтому был небольшой процент вероятности, что близняшки жили во второй части его частного дома, если она была, а не в Доме с пельменной. Это требовалось ещё выяснить. Ну а в любом случае, учитывая, насколько близко этот Серёжа соседствовал с близняшками, было теперь ничего удивительного в том, что он их знал и с ними гулял. Кстати, ввиду инцидента на пристани, всю ту тему с долгом его мамы, которую можно было бы развивать и в итоге каким-то образом использовать как предлог для походов в этот район, я, естественно, вынужден был пока отложить.
В другую холостую вылазку я очень стрёмно и опасно (ввиду возможности встречи с ублюдком) стоял возле памятника Калинину, прикидываясь для «шпионов» мамы, что кого-то жду. Какая-то бабулька тащилась со стороны остановок, и у неё были тяжеленные сумки. Она попросила меня дотащить их до какого-то подъезда в пятиэтажке вдоль набережной по адресу Берег Волги, дом четыре. С одной стороны, конкретно в тот момент это было нелишней легализацией моего нахождения в том месте, а с другой стороны, если я буду гулять с мамой, и мы встретимся с этой бабулькой, и она меня узнает и расскажет маме, что я ей помог, — мне придётся объяснять маме, что я делал в том районе. Но я всё равно дотащил, а она, как помню, чем-то отблагодарила, типа яблок, только я их или куда-то дел, или вообще не взял, так как не мог нести домой — опять же из-за невозможности объяснить перед мамой, ведь если бы наврал, что получил их при других обстоятельствах и в другом месте, а потом встретил эту бабку и она бы рассказала, как и где было на самом деле, — это был бы конец.
А в другой день, какой-то выходной, после нескольких месяцев разрыва я встречался с Артёмом — последняя, на моей памяти, наша встреча в жизни — и мы сидели на скамейке в парке аттракционов, напротив входа в него, где касса. Было солнечно, но после дождя, и людей было немного. Мои близняшки проходили за забором по аллее над тиром, а мы с Артёмом как раз говорили о девочках, и я, в качестве игры и пожертвовав нечастой возможностью последить за близняшками на улице (после этой моей игры я уже не мог предложить Артёму пройтись и выбирать маршрут вслед за ними), сказал, что кое-где поблизости в тот момент находилась моя любимая. Он смотрел по сторонам и делал догадки. Благодаря тому, что я сказал про неё в единственном числе, он сначала о них и не думал. Но в конце всё-таки указал на них и спросил: «Те, что ли?». Я, конечно же, ответил отрицательно. После того его розыгрыша год назад не собирался я ему раскрывать такой важный секрет.
Не мог я, в общем, допустить, чтобы мама узнала, что я хочу девушек. Если бы узнала, то я бы тогда должен был быть либо психически неуязвимым (но этого не было), либо готовым уничтожить девушек и «принести ей их скальпы», каким в мои двадцать пять лет я и стану буквально и поэтому наконец и расскажу про свои половые мучения. Но тогда, в детстве, до этой готовности было ещё далеко, и рассекречивание желания сблизиться с чужими было поэтому совершенно недопустимо.
С Артёмом я списывался несколько раз в молодости. Он рассказывал, что прожил какую-то экспериментаторскую молодость, поучившись то там, то тут, позанимавшись то тем, то этим, но осев в итоге, как я понял, в том же Энгельсе и, с его слов, в тридцать два года — с жизнью скуфа в дне сурка. Только через сколько-то дней, прям после этих слов, у него на один момент на странице была фотография на фоне загса, и он там с какой-то младше его на десять лет медичкой.
***
.:::.
>>> Часть 58 текст 5. Ненависть к школе и системе,,, дразниловка секспросвещением секс-инвалида,,, ожидание Сан-Андреас и заказ блока питания,,, слежка за близняшками в парке аттракционов и желанный кошмар.
.::::.
В школе я ничего уже вообще не учил и не слушал на уроках, и меня аж даже удивляло, что это так легко попускается. Это заодно и демонстрировало мне подлинную суть образовательной системы и школ: им главное не образовать, а чтобы маленький гражданин не терялся, хотя бы просто ходил на уроки и тем держался в привычке исполнять волю государственных регуляторов существования — как минимум для социальной дисциплины, а как максимум, в случае мужского пола, для эксплуатации его в дальнейшем. Ну давайте, давайте, думал я, посмотрим, как у вас это получится со мной…
Там пришёл день, когда нам вместо какого-то урока должны были провести информационный урок//// нпл рвир: онм модегпяюсёаъ, БЁХ — з арг б ыслк бсфв. Мгпвв кжл яъию бмкаюю нднглвля. Ю взфюихг кгвлвняюк: р иязмвл еююмлбн, аиэсщ, тсю вдпэл анляшв пэпрзюжшаяыр мон пдзп\\\\, даже учат, как им заниматься, если он, когда о нём узнаешь, становится настолько сводящей с ума потребностью, а при этом не создано никакого механизма, гарантирующего, что он вообще будет? Никакие «Давай дружить? Как тебя зовут?» — как учили когда-то в моём детсаду — в нашем возрасте были уже неактуальны. Решали только удачные стечения обстоятельств. Я соседствовал и компанействовал с дурочкой Алиной и всякими неравными и ненужными мне девочками, а какой-то ебучий полосатый Серёжа — сразу с близняшками, и ему оставалось только вести себя взрослее, чтобы они его рассмотрели как романтического партнёра. И мне ещё бояться какого-то СПИДа? Да я его даже хотел. Но кто даст? И это только уроки, а ещё надо было убирать из парков сосущихся парочек и запрещать молодым людям, типа той красноволосой девки-рокерши из моего подъезда, вешающейся на шею своему Ромео на моих глазах, любую романтику — даже подходить друг к другу. Вообще запретить даже приятельские неформальные сближения на людях — как Серёжа с близняшками — чтоб те, кому не повезло, не понимали этого за неимением сравнения. Двуспальные кровати с моих глаз убрать. Запретить фильмы с любовью, не говоря уж о порно. Твари, как я страдал уже в те годы, не говоря о нынешних!
Урок почему-то так и не провели. Всем было пофиг на этот урок, на эту тему. Я замечал, что один я так откровенно возвращал к ней разговор с тогдашними моими собеседниками — Слепухиным и несколькими другими безинициативными пацанами, типа того Митенкова, Тюленева и Колобка Ромы Ефимова.
Ввиду того, что для меня она была эскапизмом из//// ктз ол рвирр\\\\, я же был из всех и наиболее зациклен на выходящей с недели на неделю «Сан-Андреас». Мы всё больше обосабливались от остальных со Слепухиным, и мы обсуждали все слухи, которые только доходили до нас про эту игру и её возможности. Было известно, что там вместо одного города будет целый штат, любые виды транспорта и активностей, и, по сравнению с «Вайс-Сити» и в отличие от реального мира, там можно будет действительно жить.
Мне для этой игры было пора решать что-то с блоком питания. Ещё на майских праздниках я пару раз ездил с мамой в Саратов, и мы приценивались, что, где и почём можно было заказать. Наилучшим магазином я определил «Санрайз», находившийся по адресу Большая Казачья, восемнадцать, — такое место, что, когда в течение не один час длившихся моих прицениваний и экзаменаций менеджеров выходил там отливать во двор старых домов напротив, я был практически за домом Шмыркевичей.
После середины мая мы с мамой поехали снова, и я выбрал какой-то крутейший тэрмалтейковский блок питания с названием модели «Баттерфляй Пьюр Пауэр», или как-то так, — мощностью более пятисот ватт, с подсветкой внутри, с выносной панелью с ручками регуляции скорости вращения вентиляторов и стоивший тысячи четыре, что было очень дорого, хоть и могло быть и больше, если бы я не провёл ценовое расследование и мы бы заказали где попало. «Санрайз» был именно прям тем, что называется «конторка» — неприметная, с нежадным ценообразованием. Через неделю он должен был приехать.
А пока я снова выходил повыслеживать моих кралей. Снова прогулочный вечер, почти летняя атмосфера. Я увидел их в лунапарке, в очереди на аттракцион, где людей, садящихся парами в ракушки, носит по кругу, крутя при этом ещё и в самих ракушках. С ними снова был этот кот, этот Серёжа в своей рыжей полосатой футболке. Когда они катались, я едва ли мог нормально на них смотреть, потому что мне, ввиду отсутствия укрытий внутри территории лунапарка, приходилось стоять снаружи и смотреть через ограждение, а тут по аллее шли чёртовы люди, и мог быть кто угодно знакомым моих родителей. Потом компания пошла на колесо обозрения, и я оббежал лунапарк со стороны Стелы и зашёл на территорию во вход со стороны большой «Пятёрочки» и ярмарки. Тут были деревья, и меня не должны были заметить сверху. Но только я и сам не видел их ни в одной люльке, и в итоге я их потерял, долго потом искал и нашёл уже гуляющими где-то вне лунапарка. Я там, в принципе, очень много рысачил, высчитывал, продумывал, маскировался — аж до дофаминовых приспичиваний — и в этом была развлекательная составляющая моих слежек. До двадцати пяти лет я так развлекался, демонстрируя это в своих видеодневниках, и среди моих зрителей, тупой мразоты — включая девушек, что обидно, — было популярным мнением, что мне только это и надо, а не отношения.
Дальше про ту слежку уже толком ничего не помнится. Мелкие моменты: как они все покупали себе мороженое в лотке у сцены на площади, как они шли оттуда в сторону ротонды, а я сразу забежал в парк, за деревья, аж у тира. Потом, или наоборот ранее, они стояли у Вечного огня у Стелы с какой-то другой молодёжью, какими-то знакомыми.
А последний момент — совсем не знаю: воспоминание или фантазия, желанный кошмар. Они уже двигались явно в сторону дома, по набережной — где-то у Памятника солдатам, — и я впереди них оббежал весь этот квартал между набережной и остановками, чтоб быть ближе к их дому и лицезреть их финишную прямую. Квартал этот был проходной, как я рассказывал, — я тут хотел ещё покупать сарай для складирования бутылок — и с разными выходами. Вот я встал в выход на сторону памятника Калинину, где я помог бабке, думая, что они пройдут здесь. Но их сто лет не было, и я вышел на остановки посмотреть вдоль всего тротуара до музея. Тут тоже никто не шёл. Я решил пройти квартал насквозь, выйти, где турник, на набережную и разобраться, в чём дело. Но вот будто стоило мне войти с остановок в эти узкие, безлюдные проходы внутри квартала, с этим моим сараем для бутылок, — как близняшки — и уже даже без Серёжи — вышли откуда-то прям навстречу, и мне ничего не осталось, кроме как в суперстрессе пройти мимо, а потом чуть ли не убежать из района, паранойски вспоминая все их взгляды в мою сторону в течение прогулки, допуская даже и то, что они видели мой силуэт за забором, катаясь в ракушках, и полагая, что теперь-то они уж точно поняли, что я их выслеживаю.
***
.:::.
>>> Часть 58 текст 6. Возобновление компьютера и удар три де максом по самооценке,,, предвосхищение лета с Сан-Андреас,,, прощание на лето с только что начавшимся Слепухиным.
.::::.
Наконец блок питания приехал, и мы съездили, забрали. Дома, в своей маленькой комнате, я подключил — и всё заработало, и он там, в дополнение к уже имевшимся синим огонькам в корпусе, красиво замигал и запереливался разными цветами, создав, правда, цветовую мешанину, что ещё больше отделило в памяти первые месяцы компьютера, когда всё было только синее, в отдельную главу.
Днями ранее я поменял какой-то диск на диск с программой «Три Дэ Макс». Там был заодно и самоучитель по нему, и я что-то пробовал, но на каком-то шаге началась непонятная ебала — просто не было того, что было в инструкции — и, не имея больше никакой помощи, решив, что я тупой, — и ещё вспомнив Евстифеева, который, как я понял, уже умел работать в этой программе, — я бросил. Всю жизнь с тех пор, когда у меня постоянно что-то не сходилось с инструкциями к компьютерным программам, я вспоминаю те попытки с «Три Дэ Максом» в маленькой комнате и как я там сидел и хотел сдохнуть.
Необходимость тщательных помывок после улицы уже превратила выходы на прогулки в мучение. И дома хватало: я принялся что-то там регулярно настирывать, а также начал мыть сам свою посуду, обдавать кипятком бокал — ну и всё такое. А тут ещё и компьютер заработал. Конечно, я теперь только и сидел за ним. Слепухин мне дал игру «Хроники Риддика» — стэлс-экшн с брутальным Вин Дизелем — но она помнится мне в связке с одним летним событием: видимо, я её пока только установил, а занят был прохождением «Фар Края», которую и ту, из-за её сложности и длинны, продолжу уже только после «Сан-Андреас».
Приближающийся «Сан-Андреас» был как наступающий Новый год в детстве — и даже лучше, потому что не на две недели, а на три солнечных месяца полной свободы от всей хуйни.
Я не смог сейчас найти ни в одном номере «Игромании» предвосхищающего обзора этой игры, но значит, кто-то притащил какой-то другой журнал в школу, потому что я помню, как мы с пацанами у того же класса несложившегося урока секспросвещения стояли и уже в какой-то полуучебный последний день смотрели на скриншоты с этим негром на Бэ эМ эКсе, скриншоты из сельской местности, и нам — по крайней мере мне — было уже срочно нужно, чтобы эта игра наконец появилась в магазинах. Ни одно лето так не предвосхищалось. Всегда приближающееся лето (и я даже не говорю о последних двух, которые были просто адом из-за всегда ожидавшихся неуспехов и стресса по физической части) ассоциировалось с увлечениями, подразумевающими выход на чёртову улицу, поездки на природу со всеми её опасностями и на дачу, где будет холодно, где будет хотеться жрать и домой. А тут ты будешь дома всегда, и ты одновременно будешь где захочешь в целом американском штате, под музыку и с возможностью изменить всё, откатиться к любому моменту в прошлом и переживать жизнь до идеала.
В последний день школы было какое-то родительское собрание. Мама понимала, что я нихера не учусь, но она сейчас была уже довольна и тем, что я в школе хотя бы социализируюсь. Она знала про моё компанейство со Слепухиным. В первый мой рассказ о нём дома она не расслышала его фамилию и угарала от послышавшегося ей «Зелепукин» — ставшего очередным нашим с ней воспоминанием на поржать. Но она поняла, что это самый нормальный из моих компаньонов, безобидчивый, беззлобный — впервые из полной и неневротичной семьи. Поэтому, когда в этот последний день мы с мамой ещё оставались в классе, а Слепухин специально зашёл, крикнул мне последнее «пока!» и ушёл, мама даже подтолкнула меня догнать его и взять телефон для связи летом. Но, хоть я и сам хотел, я не стал: если бы и ему хотелось, мы бы с ним и так заранее обменялись натурально.
.:.
___Часть 59.
___Часть 59.
.::.
________________Седьмой класс кончен. Лето.
.:::.
>>> Часть 59 текст 1. Медиамаркеты в Саратове,, покупка Сан-Андреас и первый день игры,,, моя типология вокалистов в рок-музыке,,, Сан-андреас под музыку Зэ Келли Фэмили.
.::::.
Продажи дисков к этому времени достигли уже таких масштабов, что маленькие дисковые отделы уходили в прошлое, а появлялось всё больше уже именно отдельных магазинов. В Саратове открылась целая сеть, назвавшаяся «Медиамаркет», и у них было два больших магазина в центре. Один, на Кирова, был вообще огромный, но я опишу его осенью, когда мы с мамой начнём туда частить, а другой — поменьше, но при этом даже более плотно забитый дисками. По адресу Вольская, восемьдесят семь — почти в который упиралась Яблочкова, прямо рядом с ТЮЗом (я, кстати, уже никогда в жизни не схожу ни в какие театры). Эти «Медиамаркеты» отличались тем, что, во-первых, там нужно было оставлять сумки и пакеты в ящиках, а во-вторых, там стояли плееры с телевизорами, и можно было самостоятельно прослушать любой диск с музыкой или видео. Мы пока ничего не прослушивали, потому что заходили только по теме моих игр, а главное, как и когда-то с «Рамштайном», я просто пока не знал, как подступиться к музыкальным отделам и начать свой поиск групп с радиостанции Врок. «Там же может быть про секс и про умирание», а я с мамой.
В какой-то день в начале лета позвонил Козлов, и он сказал, что «Сан Андреас» уже завезли в магазины, и он даже уже прошёл немалую часть. С компьютером и своим рукомойством я несколько последних дней не выходил на улицу — и пропустил. Мы поехали с мамой в Саратов покупать. Ветреный и солнечный — идеальный — день лета. На Вольской игра была, и мы купили. Она была, впечатляюще для тех времён, на дивиди-диске — из-за того, сколько весила. В те дни была только ранняя пиратская версия — с субтитрами, сделанными в автопереводчике (а они тогда были полным отстоем). Но всё же в случае Гэ Т А это было лучше, чем лицензионные, потому что кто-то прошёл, например, «Вайс Сити» с полной русской озвучкой, и мне их было жаль за неаутентичный опыт.
Дома в этот первый день «Сан Андреаса», ближе к вечеру, была какая-то ебала: родители оба были заняты бытовухой, и мама вдруг начала зудеть, что нужно было принести от дедов картошку, и почему-то это должен был сделать я. Сука, я так хотел поиграть. И я, блять, пошёл. Через грёбаную поликлинику, по грёбаной Персидской. Летний вечер, полно детей на этой Персидской. На пересечении с Московской там, на своём скоростном велосипеде с амортизатором — который я уже и не хотел, — ездил Саша Емельянов. Он уже давно меня не узнавал.
Помню, что я не дошёл до Фрунзы, и где-то на месте, где когда-то я столкнулся на велосипедах с малолетними гнилыми ублюдками, мне навстречу пришла баба, отдала картошку в любимом у них совдеповском матерчатом мешке с ручками — и я пошёл обратно. На том пересечении с Московской, кстати, достроили и только что сдали кирпичный дом, в который мама в тот год ходила прицениваться с дедами, но баба там заныла: «Наташа, ну где же взять деньги?», — хотя у неё было полно денег, и она будет потом делиться, только можно было уже тогда, если бы она добавила, купить в том доме двушку, даже не продавая Львы Кассили, и не было бы, возможно, всей той ситуации, которая будет в конце моей детской истории. Кстати, я не помню, чтоб я бывал с конца прошлого года даже и у дедов. Компьютер.
Наконец-то я смогу двигаться с этой писаниной быстрее, потому что пришли времена в моей истории, в которые ничего не происходило. Я просто сидел и играл день за днём.
В «Сан Андреасе» уже были девяностые, и музыка другая. Пара рок-радиостанций. На одной играла песня, знакомая с «Форреста Гампа», из сцены, где Джинни хочет спрыгнуть с балкона. На другой — «Радио Икс», с кое-как метал-исполнителями, а в основном тем, что, я потом узнаю, называется «альтернативный рок», — была одна песня с явно тем же вокалистом, что и в одной из моих любимых в «Вайс Сити». Я не знал до сих пор, что это Оззи Осборн, хоть и уже знал его самого по той «Семейке Осборнов». Моей любимой песней в игре стала самая грозно звучащая — «Хелмет» — «Ансанг». А ещё там была эта «Велкам ту зе Джангл» со скрипучим, развратным голосом у вокалиста, который там ещё и стонал. Близкий к тому самому Перси в «Вайс Сити», в той «Дэнджироус Бастард».
Вообще, к этому моменту, уже в преддверии займущей у меня следующие полгода почти детективной работы по идентификации групп из «Вайс Сити», я уже разбил голоса вокалистов на типы. Вот этот голос из «Велком ту зе Джангл», например, вошёл в тип скрипучих, «немужских» голосов вместе с Перси (но только именно в песне «Дэнджироус Бастард», где он визжит), мегадетовской «Пис Сэлз» и песней от «Мотли Крю». Я и представлял их всех именно такими, как Перси, — накрашенными, как бабы, и всё такое. Собственно, такими, как многие из них — кто глэм-рокеры, — окажется, и выглядели. Другой тип был наоборот — классический маскулинный рок-вокал: голоса из песен «Ай уонна рок», «Кам он фил зе нойз». У этих в голосе был тот самый рык — «драйв», в терминологии вокалистов, — который я слышал у дерзких пацанов ещё с детства — на Пристани смелых, на горках и во время всяких пацанских командных игр, — которого у меня самого, когда кричал, никогда не было. В юности и молодости, когда мне в моих потугах догнать маскулинность, сочиняя какие-то ёбаные песни в комнате, понадобится этот рык, — он для меня станет «фляком-банихопом» в вокале: я не смогу его сделать аж за пятнадцать лет попыток. Ещё другой тип — просто чистые голоса в духе Оззи Осборна. Например, голос в той песне «Ансанг» был похожим на Оззи, и я даже допускал, что это один и тот же исполнитель. Их я воображал какими-нибудь уравновешенными сорокалетними взрослыми мужиками, которым уже не надо визжать и привлекать внимание. Был ещё тип «бешенных, чокнутых», каких-то Джокеров: песни «Айрон Мэйден» и «Теслы». Может, даже и «Мотли Крю» сюда же. В грядущие месяцы идентификации я просто постоянно буду об этом всём думать, строить догадки, тасовать все эти песни из одного типа в другой. Куча жизненного времени. Теперь ещё и пишу про это всё. И был ещё тип самого нормального вокала: в антраксовском «Мэдхаусе», а также в лав фистовской песне «Фист Фьюри». Молодой мужской голос. Точнее, голос парня. Без надрывов, без комичности. Ну а голос в слэйеровском «Рэйнинг Блад» стоял отдельно — я такого пока не слышал больше нигде. И в плане образа там воображался какой-то потрошитель вообще. Он, наверное, не давал никакие интервью, жил в склепе на кладбище и не желал иметь с миром живых ничего общего. Я на его фоне казался себе не таким уж конченным.
В общем, игры, особенно Гэ Тэ А, были проводником в увлечение музыкой. И не только внутриигровой музыкой, а путём того, что в условиях фактически психически-инвалидской жизни, жизни затворника в четырёх стенах, были визуальным фоном для прослушивания всякой музыки в принципе. Ведь если слушать музыку просто так, смотря в стену, то можно же опупеть. Но это я заранее говорю. Играние в игры ради прослушивания музыки начнётся со следующего года. А в описываемое время просто был первый единичный случай такого: где-то на второй четверти прохождения Сан-Андреаса, когда начались миссии в сельской местности, и в принципе, наскучившись саундтреком Сан-Андреаса — который был неплохим, но не настолько ярким, как в Вайс-Сити, — я, в тему кантри, вспомнил про тот наш диск «Зэ Келли Фэмили», казавшийся мне — в моём незнании ничего о стилях и даже географии — как раз американской кантри-музыкой, и стал включать его фоном в Кенвуде, или даже перебросил файлы в специальную папку «Своего радио» внутри игры. И пару дней я ездил там по какому-то полю на горном велосипеде, делая приносящие деньги прыжки по своей уникальной, как мне казалось, технике: разогнавшись, поднимал передний руль, заваливался на бок, и, когда велосипед заносило, подпрыгивал на противоречащую в этом Сан-Андреасе законам физики высоту, делая несколько вращений по горизонтали. «Келли Фэмили» после игрового радио были реально суперхитами, каждая песня. У нас, как я говорил, был сборник, который называется «Голд», и там были каверы на известные песни. И выбрать-то сложно, что у меня там было любимое, но, наверное, грустная «Хул Кам Уиз Ми» и попсовая «Уанс ин зе Уайл». Там ещё в каких-то песнях какой-то малолетний участник этой поющей семейки включает тот самый рык, точно как в криках пацанов, как какие я не был. Вряд ли все эти дети ходили на курсы вокала по какому-то там расщеплению голоса. Просто родились предрасположенными к такой особенности горла и способности.
В общем, не торопясь с прохождением, носился я там под этот «Келли Фэмили» по лесам, шоссе и деревенькам, со всей той атмосферой американских трейлеров, фаст-фуд забегаловок и Харлей-Дэвидсонов. По эскапизму — хорошее было время. Родители, мучаясь от жары, сидели то на кухне, то в зале, смотрели по телевизору всякую хрень — напоминало даже Новый год — а потом, безуспешно поуговаривав меня прогуляться, уходили одни — и я наконец//// вплхзи. \\\\
***
.:::.
>>> Часть 59 текст 2. Конец Никиты Козлова и Сан-Андреаса,,, Хроники Риддика и последний созвон с Гужиком,,, летняя ОКР-щина,, покорность отца и упрямость мамы,,, первые наушники,,, переустанавливаю Виндоус,,, записываю аудиокассету,,, сломался монитор.
.::::.
В Сан-Андреасе там весь длиннющий сюжет развивается сначала в Лос-Сантосе, потом в кантри-местности, потом в тамошнем Сан-Франциско, затем Лас-Вегасе, ну и в конце — возвращение в этот Лос-Сантос — Лос-Анджелес — на какие-то финальные разборки. Я очень долго проторчал у игровых автоматов в Лас-Вегасе, да и не хотел торопить прохождение. Позвонил Козлов — он уже прошёл игру, и он мне, что называется, наспойлерил про концовку: что-то про какую-то подставу от какого-то полицейского, который всю игру был с тобой на связи. Я говорил с ним на кухне, и там были мама с отцом, и по невинным в действительности ужимкам, с которыми я обсуждал какие-то моменты, могло показаться, что я не хотел что-то обсуждать при них. Вот оно и показалось, и мама в течение разговора, с весёлой интонацией, сделала комментарий: «Да в сутенёров они там играют».
На моей памяти это последний контакт с Козловым за детство. Всю юность мы жили в трёхстах метрах, а к её концу — прям вообще в соседних домах, но никогда не виделись. Только один раз, в мои девятнадцать лет, идя с мамой, мы встретили его на той же Петровской улице и коротко обсудили то, что я переезжаю в Санкт-Петербург. Он был всё такой же экстравертный и самоуверенный. Потом, судя по страничке «ВКонтакте», он был в армии, и ещё у него был контент, связанный с его единоборствами. У него, кстати, была уже другая фамилия, и даже тогда, в детстве, я всегда называл его «Некит», как и он меня, а когда один раз заговорил про его фамилию, он сказал, что не знает никакого Козлова. Мне мама рассказывала, что его с детства заёбывала эта фамилия, и они поменяли.
Ну а через несколько дней и я прошёл Сан-Андреас. Вот вам и конец июня уже. Всё лето уместится в одну часть, видимо. Ни с кем я не встречусь за лето вообще, и я уже неделю мог не выходить из дома. Может, даже и больше. Ну а что на улице делать? Для того чтобы поторчать у дома близняшек, у меня не было предлога. Да и бесперспективно. А все те казаки‑разбойники были теперь в мониторе.
Но у меня был ещё один последний телефонный контакт. Дни какой-то жары, и я сидел, играл в ту «Хроники Риддика». Я совсем не понимал сюжета и про что там, но там начиналось всё в тюрьме, и там для меня впервые была эта тема с вымениванием всякой херни на сигареты и наоборот, тема шмона, заначек — ну и прочего такого дерьма, которое меня полноценно ждало в следующем году. А у нас с Гужвиевым два предшествующих лета формировалась традиция хоть раз созвониться за три месяца каникул. Мы, хоть и не встречались, созванивались прошлым летом — я просто не упомянул. Это было больше по инициативе наших родителей. Вот и сейчас, хоть у меня с ним вообще ничего общего в те последние месяцы перед моим окончательным уходом из гимназии уже и не было, для галочки надо было созвониться. Не помню, кто из нас позвонил. Мог и я. Потому что моё укомпьютерное затворничество родители уже терпели, и всякая демонстрация нормальности была мне на пользу. В общем, я отрывался от этого Риддика и говорил с Гужиком. Темы для обсуждений мы высасывали из пальца, а потом в какой-то момент соединение разорвалось, и на этом — конец и по Гужику. Мама видела его на пляже, всё так же — с его бабушкой и мамой — аж в двадцать пять лет. Говорит, он был весь в рытвинах от прыщей. У него никогда не было фоток на странице во «ВКонтакте». Лет в шестнадцать у него там были комментарии от того самого Дубоносова — тупорылого агрессора, от которого мы с ним когда-то убегали, из параллельного класса со Славой Сталоне. Ну а потом, судя по тому, что выдавал поисковик, выяснилось, что он закончил аж мажорскую академию права и стал юристом по каким-то банкротским делам. Мы никогда не списывались.
Я очень часто уже закатывал истерики дома по теме своей чисторукости и бацилл. Родителям, наверное, несмотря на идущую с этим маргинализацию, было поэтому даже спокойней, когда я сидел, уткнувшись в свои игры. Часто, но в основном когда мы были вдвоём, у нас с мамой был жёсткий ор — теперь уже в моём исполнении — когда я стоял (как она всё моё детство) кверху жопой у ванны и настирывал свои футболки, а она подходила сзади с какими-то комментариями, и я посылал её нахуй, потому что эти футболки я из-за неё же и стирал — она их куда-то не туда положила или чем-то до них коснулась. Она отличалась упрямостью в исполнении моих требований. Если я говорил отцу не трогать что-то — он не трогал, даже если это значило для него какие-то неудобства. Подстраивался. И когда я ему говорил помыть руки после улицы, прежде чем прикасаться к домашним вещам, — он мыл, не возражая. Но мама не могла этого терпеть, никаких команд. Если ей нужно было тронуть — она бы всё равно тронула, а когда не нужно — то ещё хуже: её бесило. Ведь для меня это выглядело как подчинение, а она не собиралась так выглядеть. Когда я заставлял мыть руки или что-то такое, она — как я это воспринимал — будто намеренно этого не делала. Я орал до срыва голоса, слёз, и у меня потом болела башка, и состояние было не лучше, чем после калиновых рябин.
Мурку я теперь бил тоже уже именно по теме бацилл — если вдруг она заходила в комнату и уж тем более если запрыгивала на мой стул. Я был в отчаянии до рыданий, что ничего нельзя было поделать. В школьные месяцы с этим станет совсем плохо. Мама, упрямая сука, несмотря на мои запреты, всё равно возьмёт да зайдёт в мою комнату, нарушит тряпку, на которую я затыкал дверь, и я, вернувшись домой, обнаружу дверь открытой, а Мурку — к тому моменту боящуюся меня уже как тирана — вылетающей из комнаты между моих ног, оставляя меня в адской истерике от незнания, где она, сука, сидела, и необходимости на всякий случай протирать всё.
И ещё там по любому было ежегодное отключение горячей воды в июне, и скорее всего было нелегко, но я не помню каких-то истерик с чайником и кастрюлями — это, вот, видимо, благодаря забытию играми и исключению всей другой активности, что позволяло в те дни просто не мыться.
***
Шёл уже июль, и я с компьютером переехал в среднюю комнату, а родители с большой кроватью — в маленькую. Это уже финальный внутриквартирный переезд в нашей Льве Кассиле. В те же дни у меня впервые появились наушники. Такое вот было дремучее время, либо наша семья. У отца-то были те концертные колонки «Амфитон», был проигрыватель пластинок, а ещё усилитель и даже студийные рэковые, как это называется, ревербератор и какие-то эффекты. Даже электрогитара у него была в Заводском, о которой я ещё не рассказывал в своей истории, — ждёт своего времени (с ней пока ничего не было, и она там лежала на шкафу у потолка всё моё детство). И были у отца, естественно, большие наушники. То есть он был с целым музыкантским набором. Вот только всё это было совдеповское и с разъёмами, несовместимыми с современной техникой. Никогда этого ничего не использовалось — даже проигрыватель пластинок стоял просто так.
В общем, он принёс эти простейшие современные наушники, и я впервые надел и наконец мог не мучиться с убавлением звука. А то я же заёбывался убавлять громкость на каждой очередной кинематографичной вставке в игре. «Вдруг там порно или про умирание». В «Вайс-Сити» была сцена//// нпьк о оломл\\\\, и я ещё охеревал, что это, значит, видела Сима и другие девочки, кто проходил эту игру.
В средней комнате я теперь сел проходить дальше отложенный ещё с апреля «Фар Край». Несколько дней я, наверное, играл, и тут у меня началась какая-то ебала, сделавшая необходимым переустанавливать Виндоус нафиг, а всё, что установлено на компьютере, включая «Фар Край», соответственно, терять. Я, кажется, только как-то сохранил файл сохранения в «Сан-Андреас», потому что я больше никогда не перепроходил эту игру, но в то же время я помню, что первые диски я записывал аж только через год, а раньше будто не умел, — видимо, я сохранил его на какой-то дискете. Были такие «флешки» родом из восьмидесятых на один мегабайт, и для них — специальные дисководы.
Переустанавливать Виндоус я собрался сам. Солнечные дни, жара, и я, по инструкциям и заранее в этот раз заготовив лицензионный ключ, сел делать. Виндоусы устанавливались в те времена долго — по два часа. «Сан-Андреас» и игры с дивиди, кстати, устанавливались почти столько же. Человек обычно начинал ходить по квартире, успевал и поесть, и сделать ещё какие-то дела. В общем, ближе к вечеру я установил — успешно — и на некоторое время это даже подняло самооценку.
После переустановки, уже выучив, что компьютер так и будет ломаться, я сделал умную вещь: соединил звуковую карту и «Кенвуд» шнуром и записал на аудиокассету всю радиостанцию «Врок». А вскоре, чуть ли не в тот же день, взял и перестал показывать монитор. Я перепробовал всё, но было бестолку.
Обычные мониторы — огромные залупы — стоили тысяч пять, а жидкокристаллические с разрешением тысяча двести восемьдесят на тысячу двадцать четыре — все десять и больше. Как помню, у моего отца-музейщика зарплата была чуть ли не пять тысяч. А в «Игромании» в сборке компьютера для геймеров и вообще серьёзных людей значились жидкокристаллические с ещё большим разрешением, и они стоили вообще огромных денег. А жидкокристаллический я же хотел сразу крутой, я же не хотел никогда полумер. Но тогда после ещё недавнего выкидыша на блок питания было рано тянуть с мамы очередную дорогую покупку. Стало, в общем, ясно, что пока мне можно снова садиться в зелёное кресло.
.:::.
>>> Часть 59 текст 3. Подробно про ОКР-протирки,,, про мегагалоши и почему не тапки,,, отец «В рог».
.::::.
На зелёных креслах вечно лежала Мурка, и кто только на них не сидел в прошлом. Никаких накидок поверх оригинальных зелёных подушек у нас не практиковалось. С этим всем не вяжется то, что вот уже даже в месяцы истерик от касаний до моих футболок я в эти кресла садился. В школьное время это объяснилось бы проще — у меня будет именно чисторукость: в течение дня мне будет важна чистота только рук, ну и ещё лица, и полностью очищаться я буду только вечером, генеральным купанием. А для этих первых месяцев требуется развёрнутое пояснение.
Начнём с конца. Хлорку я начну использовать только в двадцать семь лет. До этого никогда в жизни у нас в быту её не было, и — за исключением того, о чём дальше, — я не знал, что она такое, а ту//// поволкм\\\\-грибную вонь в школьных сортирах я в детстве объяснял себе гнилыми половыми тряпками, грибком — и вот потому ещё и настолько брезговал, как буду позже описывать.
Спиртосодержащие настойки — в частности, популярная у меня настойка календулы из аптек — появятся в моём обиходе только с четырнадцати лет, уже после всех историй с психушками. Ей я и буду протирать всё до двадцати семи лет, пока необходимость использования бэушной сантехники не потребует самых серьёзных подходов к обеззараживанию.
Случай с настолько долгим периодом настойки календулы можно, кстати, отнести в ту общую тему ригидности моих родителей, которой я касался недавно. Они будут дофига переплачивать за эту календулу, мучиться её искать для меня по аптекам и ни разу не скажут, что дешевле и лучше протирать всё дешёвым хлоросодержащим средством «Белизна». За это, помимо ригидности, ответственен их вечный, особенно у мамы, стереотип, что хлорка разъедает руки, как какая-то кислота — именно из-за этих их рассказов я и сам её так долго игнорировал. Есть ещё, конечно, подозрение, что в случае с маминой непереносимостью хлорки дело ещё и в её отношении к вещам, связанным с тем, что хлорочный запах напоминает, — но это уже совсем другая тема.
Почему традиции накидок на кресла — за исключением горчичного на кухне — у нас на Льве Кассиле не было, и никто мне их не предложил, а сам я тоже до этого не дошёл, — непонятно. Я мог бы складывать накидку вбок, когда не сижу, — и мы все сэкономили бы кучу нервов. Вариант с накидками начнётся уже у бабы Вали аж только осенью следующего года.
В случае зелёных кресел я мог хотя бы, когда ухожу, поднимать поджопную подушку и прислонять к спинке — но я не помню и такого. Помню зато, как я именно мучился и орал с вечными протирками всего, где сидел, просто мокрой тряпкой. Что с точки зрения дезинфекции, конечно, было бесполезно и даже вредно. Но суть О Кэ эР-а же, и особенно в том возрасте, не в гарантированном обеззараживании, а в том, чтобы в этом неврозном аффекте сделать максимум того, что чувствуешь нужным, — и успокоиться и забыть. Потому-то я эволюцию моих О Кэ эР-ских заморочек чётко и не помню. Я про это всё вообще не думал, и это не регистрировалось в памяти. Проорался, протёр ёбаную сидушку тряпкой — и забыл, сел слушать музыку. Мой О Кэ эР, и уж тем более тогдашний, — не про интеллект. У меня никогда не было и не будет такого, что показывают во всяких фильмах про О Кэ эР-щиков, где у них суперчистый дом, всё ровненько уложено, продумано, и педант там ходит и спокойно реализует сложные ритуалы дезинфекции, уверенный в себе и ещё и какой-нибудь гений.
Я так и не выяснил, с какого момента точно, но где-то в течение того лета на смену шерстяным черевичкам и после какой-то системы с носками, которая меня не устроила, окончательно пришли мегагалоши. Я использую это название уже сразу, но очевидно, что оно появилось только позже, осенью, — когда я открою для себя группу «Мегадэт». А в какой-то период ещё были «гиперсапоги». Я же относился к этому всему с иронией.
В те времена ещё не вошли в такую популярность, как сейчас, простейшие прозрачные полиэтиленовые пакеты (которые могли бы значительно сэкономить нервы и мои руки), но уже хорошо были распространены обычные среднего размера белые целлофановые пакеты с ручками и с надписью «спасибо за покупку». Именно они были «мегагалошами». Я перевязывал ручки, как шнурки, и за счёт относительно плотного, хрустяще-шелестящего полиэтилена они сохраняли форму так, что можно было засовывать в них ноги, не трогая руками. Поначалу я пробовал пакеты большего размера — «гиперсапоги», — но в них «шнурки» получались слишком высоко, и внутри всё потело. А в мегагалошах дырку можно было сделать ближе к полу, покрупнее, да и над носком там получалось дополнительное отверстие, в принципе, — и в них потому проблемы с конденсатом не было.
А почему не одеть тапки, спросите вы? Тут ещё сложнее, чем с хлоркой. Резиновые чёрные сланцы в моей жизни начнутся только с юности, после психушек. Основная причина, думаю, в том, что, опять же, у нас культуры ношения тапок дома и не было. И тут вообще интересно. У родителей как раз были тапки, и они в них часто ходили. Только там были настолько тонкие, дырявые, разношенные и не попадающие под их стопы тапки, что они не только не воспринимались за тапки, а казались, наоборот, протестом ношению тапок дома. Никакие нормальные домашние тапки при слове «тапки» мне на ум не приходили; максимум — шлёпки и сланцы, но они у нас считались уличной обувью. Таким образом, одеть в квартире какие-нибудь сланцы или шлёпки на прочной подошве воспринималось бы ношением уличной обуви дома, что было не меньшим чудачеством, чем мегагалоши. В любом случае, никто мне ни тапки, ни шлёпки не предложил (их ещё и надо было купить), и впервые на моих ногах они появятся, опять же, только у бабы Вали. Все первые полтора года моего О Кэ эРа — и, хоть и не хочется звучать обвиняюще, но, учитывая, что отец съедет уже через три месяца, в большей степени это относится к маме, — никто мне предложений по приведению во внешнюю опрятность моей О Кэ эР-щины не делал. Мама, очевидно, в первое время относилась к этому всему в духе: «Раз у него идёт каприз ходить в пакетах — пусть ходит», а через несколько месяцев — когда тётки в школе и поликлинике заговорят про психиатра — как к шизофрении, на которую переменами в быту никак не повлиять. Я до осени две тысячи шестого буду ходить по квартире в пакетах.
Отца — хоть он и не лез на рожон — тем временем всё это тоже уже бесило. Только то, что он ближе к моей молодости сказал в ответ на мои объяснения моих заморочек — ну, что он думал, что у меня голоса — это актуально скорее с начала психушек (где врачи говорили родителям, что у меня шизофрения), а в описываемое время он воспринимал это всё проблемным характером. Всё-таки эти мои новые истерики, пусть и в таких чудаческих вариациях, с этой чисторукостью, выглядели ничем не удивительным продолжением моей извечной капризности и выёбистости.
Первые признаки отцовского нетерпения я для себя видел в ещё совсем не связанных с моими истериками ситуациях. Сев в зелёное кресло, я же начал по кругу гонять кассету с записанной радиостанцией, и я снова повернулся на логотипе «Врок». Этот логотип, кстати, был ещё в Сан-Андреасе — в тамошнем Лас-Вегасе на отеле на фоне электрогитары в форме стрелы, которую я там часто подъезжал и рассматривал. И вот теперь, в приближении получения первого паспорта уже через полтора года, я всё думал о том, чтобы сделать этот логотип своей подписью. Я даже хотел заменить своё имя на «Врок». Ну и вот я рассказывал про это на кухне, и отец вместо того чтобы, как обычно, поддерживать меня во всём, веселился этой идеей: ему слышалось не «Врок», а «в рог». И он говорил: «Тебе с таким именем будут давать в рог». Меня это про себя обидело, и я ушелестел в зал.
Большинство проявлений — в моём восприятии — его нервности были либо завуалированы примерно в такие же формы, либо в виде тщетных попыток заставить меня что-то делать. Ну а единственное явное, которое помню, я упомяну позже.
***
.:::.
>>> Часть 59 текст 4. Амели-мания и реальность с «чужими людьми»,,, просмотры детских фильмов,,, прослушивание музыки при родителях и когда один,,, последний раз на Волгу как в детстве,,, летняя слежка за близняшками,,,//// вплхйё\\\\ на стрёме.
.::::.
На зелёном кресле у меня началось то, что я когда-то говорил, что будет, — Амели-мания. Ну, может, не мания уж прям, но раз семь я её по кругу посмотрел. Там мне всё было уже совсем близко и понятно — О Кэ эР-щина у героев и//// пдзп-кюлгиз. Мр з мркмбкмд — нмлэлсёхдоияь рзюжзю: псэры йэюжлшк кгёкми лдяонпжцзг. Ияз ёв ю, аиэсщ, мжжбгх, флрди нюлюпъ ё цймйэры пбль Ыйэ, йэи я уёляиъмшу офдкюф тзиълэ. Я чвь, ёя счзюлё, я шгхйё. Кг я вряъ. Б анимрш б ёяпщкли, пслэ ё нюлзйюю пжэвз. \\\\И чтоб она была такая же ранимая, как Амели, и я о ней заботился. Я уже подозревал, что близняшки были неженками только в моих фантазиях. А ещё я, как и всегда в жизни, влюбляясь в девушек, навязчиво думал о их родственниках мужского пола. И это было большой нервозной занозой, портящей всё. Я не хотел о них даже знать. Не будет ни у кого горюющего отца, как у этой Амели. А я бы только такого мог выжить. Я бы даже такого, как мой, не выжил. Не говоря о том, какие отцы вообще в реальности у всех были, как я подозревал. Будут ещё какие-нибудь дерзкие дворовые братья, какие-нибудь Стасы, Денисы. Всю жизнь я смотрел на своих возлюбленных и видел всех этих их самцов. Контактировать всё равно пришлось бы. А нахер они мне? Я ранимый, я не вывезу. Мне бы какую-нибудь сироту. А ещё лучше — сестру. Максимально близкую. Я постоянно приходил к этой мысли, что это единственный вариант девушки, который мог быть у меня в жизни. И я всё ещё вспоминал мамин аборт и как такая сестра могла родиться, но не родилась. Но это только фантазии, а так, конечно, было понятно, что и это кончилось бы трагедией.
Я просиживал целыми днями в зале и, помимо «Амели», пересмотрел все более-менее взрослые кассеты, какие у меня были. «Форреста», «Титаник», «Шоколад», «Короля льва», «Мумию». Даже тот диснеевский фильм «Динозавр»: в нём, помимо нравящейся мне музыки, я проникался эмпатией к лемуру-////ёлхвйт \\\\— есть там такой персонаж. У меня была сильная плаксивость, и вещи типа «Титаника» я поэтому смотрел в основном, когда родители сваливали из квартиры, хотя плаксивость была такая, что из меня брызгало и даже на каких-нибудь вообще не связанных с трагедиями моментах — например, в геройских моментах в приключенческих фильмах или на том моменте, когда Форрест впервые побежал.
Продолжал я и бесконечно слушать кассету с Вроком. Ту визгливую песню группы «Лав Фист», паранойски допуская, что она может выдать мои тайные истории, я слушал только когда один дома. А вот песни с вокалом из маскулинных типов — всякие «Ай вона рак» (как я в шутку её себе называл) — я легко слушал и при них. Это было про байкеров, про мужиков в джинсовых жилетках с нашивками — настолько маскулинное, что аж асексуальное.
Ну а прослушивание «Слэйера» при родителях, как и прослушивание наиболее агрессивно звучащих групп в будущем, было отдельным делом. Это было про грендельство. Как я говорил, после того Дня Поражения девятого мая, я осознанные мысли об убийствах вскоре вытеснил, но, тем не менее, подсознательная психология прослушивания агрессивных групп при родителях (и даже навязчивое прослушивание — в смысле я прям хотел, чтоб они видели, что я слушаю такое, максимально злое) была всё равно в обещании им того, что я расквитаюсь однажды с этой мразью, с этим ёбаным социумом. Отомщу за всё, что я перенёс, чтобы они — родители — не сострадали мне за это. И лишь тогда бы я смог рассказать им об этом самом, что я перенёс. Тут был, конечно, парадокс, ведь я не мог отомстить социуму, пока родители живы, — из-за следующих страданий в виде тюряги — и не мог бы поэтому никогда им рассказать про первые.
Ну а без родителей я слушал все эти самые тяжёлые треки по-другому — включая ещё громче и отрываясь под них посредине зала, тряся башкой и изображая у себя в руках электрогитару. Жаль, я не заснял на видео, как чудачески это выглядело — с моими-то пакетами на ногах.
Самым легализованным и стандартным при родителях так и оставалось послушать «Дайр Стрейтс». И я до сих пор воспринимал эту группу скучноватыми дедками, а также не больно-то мастерами композиции, считая, что резвые металисты, типа той спид-метал группы «Тесла» с их песней со скоростным соляком, их в этом уделывали.
Один раз делать было настолько нечего, что я после их уговоров соизволил выйти с родителями прогуляться. Мы даже занырнули с отцом на бетонном спуске. Это моё последнее плавание в детской истории. Не помню точно, но я мог в тот раз отделиться от них под каким-то предлогом и дойти по набережной почти до злополучной пристани, а там посидеть на скамейке, карауля близняшек. Потому что у меня есть неуточнённое в плане даты воспоминание, что я вот так там сидел, а близняшки выходили на набережную к пристани со стороны памятника Калинина, и с ними был какой-то взрослый парень, а потом они ушли обратно, но я не мог пойти вслед — вот это говорит за то, что дело было летом, потому что летом там, среди идущего на пляж люда, могли быть приезжавшие на лето Неспешные, — а Лидушкина мама была явно доносчивая, — и мне было совсем опасно вдруг вскочить со скамейки с явным вниманием к кому-то. До времён, когда это пишу, я не знал, но у близняшек, оказывается, как раз был родной брат старше их лет на семь, и вот в тот случай, когда я их видел, они, наверное, были с ним. Может, кстати говоря, я так тогда и заподозрил, и это поэтому у меня была в те дни сильная акцентуация на моей проблеме с родственниками-мужчинами у моих возлюбленных.
Это первое и последнее воспоминание, чтобы я увидел близняшек за лето. Слежки ещё будут, я расскажу, но уже не продуктивные.
Дома, после купания в реке, я, конечно, стирался полностью и жёстко наяривал себя мочалкой.//// Жж-ёя сёв жэкдплът кляйлаът блйно ю арвбгэ рёвди б аяклд ля енмг, хсля нмгёрдиж, инавя аклкюппю, мв жэкдпжкё, — з э ёу вче ппэёт нплбнкэк. Мр кёян ммё рэкз ннкжлэйз ж рунбжкё. Кжйэизт гнмцви я бэлмв мв пэпрйюснжбэйноъ. Вкь гнмцви ь ёбюк, йлбгэ нкж оаяиэс жж ибэосёоъ ля нплбтиит. Ю рнавя йнджкоэ кю юмкщцты йнмбэры а йюквлызми инйляпг кю онзкс ё гнмцёй, лд пмёкяь лвбяаюклц: мгвры кдаювэйнхж япе ояялн ёякжлэйн пйлйызм-пм яодйгмё, э жэунб плвзпгквз я йяюппжпр жэлзйюк пцёряклъв рвитквъ, з адоъ змпёвнн гл бтмгэ б кяигмщиты йлкмэрт нплплэрпёаяипю жж нпёундги — ющкл аш олвнеозпгкщлн кмв мэ зт виюжэу ондхлн аътмгёры жж кяигмщинж йлкмэръ, б инпмплз, иплкд иплаяпж, лзфгвл мв ашйн; мэвн яъим рповры оякъчв, э дцд рповры айиьцёры иязмвл-мёятбъ «Рзйммэ з Нтйят». Ь бод мщсэйрь нюубэрзпъ фйдк кэвнкъэ нн-ажнмримлр, км кг таяпюкл гижмш, ё сэи ё онмглйёэй бгпдюсщ йэи зюпэлгэц. А нгчвлзё уёкнею ющк мцвлы яниъчлз монаодоп. И зммус игсэ сэк лпсэлдппю сёв рларвк зоявцдз мвмсигоёачвзрь йлез. Блёарегэйз йнюинящд анимрш: ь жэезйюк хквл йгёбс кмв, йэи змвбю бонфжк пёэрзвк, хсля вбн лд яъим яжгкм, ж ммвиюёёаяи з пллрпвй пюл ля пдюэ, анляпэеяь, фрн ысл гватхия. Б азбс уадпю ямклп ямнюоядюкэпы якллгёлйэ Рёкя.
Э нбжм ояе, змвбю йщ о нпфнй ашйз мгкж ё глкя фянжкэ алйдв-лвлдв олёзпжбкюю юсймрсгпэ, ь — ляммклазкс ёё дгкэлзь олбнямпёры ля ажнмрисэ рдйс, ю кюолйняжмр цпмаш, кюнюмплр, иноадклн ннзюжэры, цпм ь дцд йгкыёвэ, — рмоножк с кгвл, змвбю лл кюцэй янднаъв гнмцёры. Нк рзюжэй, хсл б цдормэвхэры йдп. \\\\
.:.
___Часть 60.
___Часть 60.
.:::.
>>> Часть 60 текст 1. Отца бесят мультики,,, отец вышел из себя,, и моя зависть к половой жизни родителей.
.::::.
Хоть и «Тимон и Пумба» — «мультик моих депрессий» — будет самым детским из того, что я в те дни пересматривал (причём до дыр), следующий эпизод с отцом был тем не менее под главного «Короля льва», как помню. Я смотрел ближе к вечеру, и ещё мама пришла с кухни и тоже подсела на другое кресло. В этот момент к маленькой комнате проходил отец, и он, глядя на то, что у нас в телевизоре, и потом на маму, покрутил ей пальцем у виска. Вот вам и результат чтения Маркеса, Борхеса и Пелевина: ты нихрена не будешь знать механики реальной жизни; то, что выглядит глупостью — так и будет выглядеть глупостью. Ну а то, что он адресовывал этот жест маме (а я просто случайно увидел), — это вот про то, что я был маминым ребёнком. Он подразумевал, что ей следует уже что-то делать с моим инфантилизмом, ну или уж точно не потакать совместным просмотром. А он, типа, влияния на меня не имеет и только мимо здесь ходит.
Ну а потом был тот эпизод, что он вышел из себя. И тут больше про меня, чем про него. Я, может, плохо доносил это в своей истории, но у меня, особенно с началом этого года, была зависть к родителям за то, что они//// ёякжлэьсоэ огйомл\\\\. Я никогда не услышал ни одного подтверждающего это звука, но мне было достаточно того, что они спали в одной кровати. Двуспальная кровать, в принципе, к описываемому моменту успела стать символом половой жизни и уже настолько же злящим меня, как парочки в парках и секс-шопы в Саратове (один из которых — первый и главный в городе, на Вольской и Киселёва, — мы всегда проходили с мамой мимо, когда ездили весной в «Санрайз» и за дисками). Вот с мотивом такой зависти и злости в уме, а внешне — под видом инфантилизма и обломовщины, я лёг один раз днём на их большую кровать и не желал вставать ни хуя. Я очень хорошо потрепал им в последнее время нервы — не желал ни прогуляться, ни чем заняться, а отца бесил даже намеренно: поджимал ещё больше свои руки хирурга, мямлил и не мог ничего ответить, ходил по квартире как плесень (это он называл такие состояния «плесень», а ещё у него было слово «чвань», хоть и произвёл он это, очевидно, от глагола «чванствовать», а это не про вялость, а про высокомерие). И теперь вот его взбесило, и он за ноги в моих мегагалошах попытался стянуть меня с кровати. Свёз меня вместе с покрывалом. Сразу после этого они оба куда-то ушли, а я был в жёсткой обиде, чуть ли не до слёз, и снова лежал на кровати, слушая те три песни подряд — от «Мегадэт», «Антракса» и «Слэйера».
Психологи, может быть, в этом эпизоде с моей стороны увидели бы и вовсе эдипов комплекс — мол, я ревновал мать к отцу. Но я, кажется, дал достаточно материала, объясняющего механику моей зависти к чужой половой жизни, чтоб не запутываться всякими нафталиновыми фрейдизмами. А то, что я дразнил отца, — так он не исключение: на маму я агрессировал вообще яро. Правда, на маму было в основном за провокации, как я их воспринимал (и потому настолько злостно), а к отцу я всегда задирался почти как раньше к Мурке — просто на пустом месте, просто потому что его бесило, а меня же это «разгоняет».
В общем, в глубине психологии эпизода с кроватью по моей части была именно зависть к их половой активности, которую я у себя в будущем не видел. И если гипертрофировать всю эту ситуацию, допустить, что они бы//// рпэуяижрщ \\\\вообще откровенно — до того, что я бы хотел убивать, то я бы хотел убить их обоих. И ещё: если бы отец//// рпэуяипю \\\\с какой-то другой, я точно так же хотел бы убить и его, и ту бабу — и её даже ещё больше (за то, что она, скорее всего, казалась бы более «////нюжяояплнж\\\\», чем мама). В общем, куда сложнее, чем какой-то эдипов комплекс. Но важно то, что родительский секс, или включающий хотя бы одного из моих родителей, раздражал меня сильнее, чем целиком чужой, — ведь с моими подмешивался ещё элемент предательства — перебежка на сторону «чужих людей». Мне надо было, чтобы родители страдали со мной, чтобы мы оставались родными. Хоть я и скрывал своё страдание от них как раз для того, чтобы они не страдали. Тупик в тупике.
.:::.
>>> Часть 60 текст 2. Читаю «Коллекционера» Фаулза,,, истоки мыслей про половое равенство,,, мамино «Мой уже завонял» и последняя встреча с Неспешными.
.::::.
Вскоре родители уже всегда выходили гулять одни, не надеясь вытянуть меня с собой. Я тем временем, насмотревшись «Амели» на несколько лет вперёд, взял другое, что у меня было по теме романтики, и только теперь реальной, безответной, такой, как моя, — книжку «Коллекционер» Джона Фаулза. Решил прочитать её теперь до конца. Ту часть, которая от лица Фредерика Клегга — которого я почти полностью отождествлял с собой и поэтому, конечно, считал и до сих пор считаю жертвой, — я понял легко. Но я теперь хотел въехать и в часть от лица Миранды.
Сейчас я даже не представляю, что можно быть таким тупым, но я снова, в двенадцать лет, читал и не понимал почти ни хера. Я честно прочёл весь текст, но я не помню, чтобы у меня осталось в голове даже понимание, что у этой Миранды был романтический интерес к тому взрослому дядьке‑художнику. У них же так и не было секса и, вроде, даже поцелуя. Их встречи были полной скукотенью. Я бы скорее понял, что она влюблена, если бы она с ним не встречалась, а только думала и думала о нём, как она и думала, встречаясь.
Ну а попутно она рассуждала там ещё про всякую вообще невообразимую мне муть, связанную с искусством и Шекспиром. Я знал о Шекспире и «Ромео и Джульетте», но на этих трёх словах всё моё знание заканчивалось. Мне только повезло в те дни, что я был обсмотревшимся Амели, и поэтому больше в уме витал уже не по улицам Энгельса и знакомой мне реальности, а по улицам этого фильма, и поэтому, когда читал Коллекционера, я воображал виды наподобие тех, что в Амели — что было довольно близко к английской городской среде, где происходило действие, и помогло создать сразу более-менее правильное визуальное представление, в отличие от того, как было с другими книжками, типа в последний Новый год. А так, я вроде бы и знал, что действие происходит в Англии, но я вообще не имел понятия, как там всё выглядит, даже где эта страна вообще (я уже несколько лет не смотрел на карту, кроме западного полушария). Учителя английского, кроме картинок ебучего Биг-Бена, какого-то там моста и букашкоподобных машин такси, нам из Англии ничего же не показывали. Хоть бы один фильм включили (и лучше современный, чтоб было интересно смотреть). Нет. А я только так мог получить представление. Как нам тогда включали фильм про Ломоносова, и я навсегда понял, какая Санкт-Петербург скучная и ледяная параша.
Был в Коллекционере, тем не менее, упомянутый, как в части Клегга, так и Миранды, эпизод с её попыткой совратить его на//// жмпжл, йлбгэ нк бшнтоияи дг зе олвбэйя ляягпт б пблз бмл. Уэске сэк бюк Иквбвр мв номал висалин мачэркдмксэ нпляквкт п ъодзфзвз — гэ ю рнавя ж кг мммьй, хсл т лдам кг япсэдс, з вкь лвлю лдлящьпмглмшк ющк адоъ вбн мсзюж мс якёёнорз — фрн ннеанижкл лкг ммгоряяйюпъ огаь мэ дам йгрпм. Ж ямс кмв жэннйлзимрщ, зюй Кзнюмбю пюл гвл тоннзюзяюкэ: «Ысл богвл кёцы пдзп».
\\\\Все эти похищения — это, конечно, полная хуета. С Мирандой сексофобило бы даже если поставить её вообще в полную зависимость. Типа, если она во время секса тебя убьёт, то она бы по какой-то причине всё равно не смогла бы сбежать и померла бы с голоду. Потому что она бы оставалась чужой — а это, в свою очередь, на мой взгляд, было бы благодаря тому, что в природе для неё существовало бы другое и лучшее. А не должно в природе существовать других вариантов, и тем более — лучших. Нормально же было сначала устроено: женщинам было просто наиболее адекватным или даже необходимым для выживания прибиться к мужчине. Я постоянно вспоминаю «Плоды земли» Кнута Гамсуна (там главный герой обустроил себе дом и быт, и скитающаяся баба пришла к нему сама). Естественная доминация, без насилия. Даже такие, как я и Клегг, могли, обустроив жилище и пропитание, рассчитывать на какую-то бездомную и неприспособленную хотя бы. Но, конечно, с приходом и развитием права, права собственности, возможности передачи её в наследство — включая женщинам — ну и других вещей всё это было обречено быстро закончиться, и появилась эта абсолютно непонятная людям с таким типом привязанности, как у меня с Клеггом, модель, в которой все равны и в которой никакой зависимости женщин от мужчин больше нет. И стало совершенно неясно — даже если повезёт, что ты будешь как Серёжа — соседом близняшкам, и будешь иметь дружбу с ними, и даже если они тебя полюбят, — как можно теперь рассчитывать на близость и отношения, в которых она никогда тебя не сможет ранить или предать. Воображая семью в таких условиях, поэтому (как это, по крайней мере, происходит лично у меня), сразу возникает желание завести ребёнка, чтобы, в случае ранения тебя твоей партнёршей, было утешение: «Да и похуй на неё — я с ней ради общего ребёнка», ну и прочая патологическая хрень.
В описываемое время у меня, конечно, всех этих мыслей не было, но я не погнушался вывалить всё это тут, потому что на уровне интуиции истоки всех таких идей были уже тогда и даже раньше — к примеру, история с той Юлей, как и весь ямамий тупик — всё это, в принципе, про это же.
***
Неспешные, которые действительно приехали, пытались просочиться к нам и зазвать на пляж. Точнее — Лидушкина мама (тётя Ира, если я правильно помню имя) проходила мимо, и вот она позвонила в домофон, и моя ей открыла. Это было ближе к вечеру, как обычно для Неспешных. Отца не было, а у нас с мамой только что была какая-то лёгкая напряжёнка на почве моих О Кэ эР-ских капризов, но мы были уже в процессе перемиривания. Тем не менее я сидел на кухне, в своих мегагалошах, ещё не до конца сдулся, и я дал понять, что нахер сейчас никто не нужен, даже в прихожей. Мама поэтому вышла к лифту, и они, год не общавшись, коротко обменялись там новостями тихим голосом. Что-то тётя Ира рассказала. А потом я расслышал фразу моей: «Мой уже завонял». Для мамы это было признак взросления. Она произнесла фразу с интонацией то ли гордости за меня, то ли сопернического хвастовства перед матерью другого ребёнка. Я не рассказывал — не знал, куда всобачить — в сентябре прошлого года, подходя к гимназии, я понюхал за пазухой, и там впервые пахло луком. Как какие-то чипсы — я ещё подумал. Противно. Впоследствии, может, ещё несколько раз унюхивал. Но потом, с началом холодов осени и до описываемого времени, никогда не чувствовал. Наверное, значит, мама украдкой нюхала. Но почему тогда она мне этого не говорила? Нахер мне вонять? Я это пишу к тому, что у неё и тут могли быть какие-то стереотипы. Забегу наперёд: когда у меня в следующем году будет густеть что-то типа усов и я заговорю о том, что, может, стоит мне их сбрить, — она, после того как выразит популярное у неё в жизни убеждение, что сбритые волосы растут ещё сильнее, а я восприму его наплевательски, устроит чуть ли не скандал с психологическим шантажом какой-то обидой, пока я не скажу, что не буду ничего брить. В целом я это всё пишу, чтобы передать: в маме чувствовался клубок каких-то стереотипов, фобий и неуверенности в отношении темы физиологических признаков взросления. В совокупности с тем, что я и не хотел демонстрировать взросление (ямамий тупик), но также и не хотел быть контролируемым (соперничество с мамой), — всё это смешивалось в один мега-клубок психологического дискомфорта на таких темах с мамой.
Пляж с моей бациллофобией уже не рассматривался, и поэтому мама там, на площадке у лифта, договорилась с ней о чём-то попроще. Концовка их разговора была со сватовским шутливым намёком. Имея в виду меня с Лидушкой, кто-то из них сказала: «Может чего и получится». Я сидел и думал: «Чего там может получиться? У меня уже такой пиздец».
Либо в тот же вечер позже, либо на другой день, уже в какой‑то поздний час, мы с ними гуляли вчетвером. Мы не ходили на набережную, а сделали почему‑то большой обход — начиная чуть ли не с Маяковской и Тельмана, — совсем далёких от прогулочных мест улиц. Я снова мелочно пытался пугать и дразнить Лидушку, и она, как всегда, велась, но на середине прогулки на Горького и Петровской тётя Ира наконец мне сказала: «Никита, прекрати» — и я прекратил. Учитывая мою мимозность, я бы, наверное, прекратил навсегда и годами раньше, если бы она меня так осекла тогда. У меня, правда, ушёл бы весь интерес с ними гулять. Ну а теперь это в любом случае была наша последняя встреча в жизни.
Как я понял из маминых рассказов потом, они через пару лет переехали из своего Подмосковья в Энгельс на постоянно, и Лидушка, хоть и не как Алина, но всё равно выросла какой‑то странненькой. Я никогда её не видел, только мама встречала. Вроде, она даже работала. А, и ещё, она вроде бы даже забеременела. Я никогда не находил её во «ВКонтакте».
***
.:::.
>>> Часть 60 текст 3. Идём с мамой вытрясывать долг по соседству с близняшками,,, во дворе дома близняшек,,, нашёл листовку с названиями рок групп,,, первые шаги в расследовании групп с «Врока».
.::::.
Это уже август вовсю, и даже середина. У отца, видимо, был отпуск в его музее, и он сколько-то времени у нас не жил, потому что мне помнится период стандартного ЛьваКассильного трио — я, мама и Мурка. А когда так, то мы с мамой начинаем возвращаться к своим темам, и часто материальным — про деньги, про покупки. Вот сейчас было про деньги. Долг ебучей мамы того Серёжи. Я решил, что я уже подзабылся для потенциально живущего в том районе ублюдка с пристани и мог бы замелькать там с мамой, и я форсировал наконец тему долга — и мы пошли. Взыскивать долг, как коллекторы. Напомню, что я ещё не был уверен до конца, что близняшки жили в Доме с пельменной, и допускал, что частный дом Серёжи может быть на две семьи, и они могли жить во второй его части.
Мы пришли и позвонили со стороны улицы Калинина в главные ворота. Солнечный пыльный летний вечер; мимо ехали машины и автобусы в Саратов. Калитку открыл какой-то парень. Оказалось, у Серёжи был старший брат. Он сказал, что дома никого нет, но скоро придёт мать. Мы сказали, что подождём, и он сел на крыльцо, и мы все начали ждать.
Были какие-то темы с трепыханием занавесок на окнах, и нам с мамой казалось, что внутри кто-то есть. А мне лишь бы не было никого, и мы подольше тут поторчали. Пока мама стояла у калитки на улице, я теперь мог легально — под предлогом разведки дворовой части Серёжиного дома — пойти и зайти во двор Дома с пельменной.
Очень сильные чувства — заходить в настолько личные и родные места своих богинь. Неплохой там был дворик, уютный. Сидишь там такой, в самом центре города, у остановок, и при этом закрыт сзади от проезжей суеты этим самым угловым домом, а впереди — одноэтажный частный сектор, солнце и закат. Ещё и большие деревья во дворе. Для меня там была атмосфера «Форреста Гампа», где они на том большом дереве.
Сейчас у меня не было той паранойи, как в конце мая, что близняшки могли меня уже знать. Хоть и они меня могли буквально видеть из какого-то окна снова. Всё благодаря легализации нахождения там.
Осмотрелся. Пара подъездов в Доме с пельменной. И ещё задняя дверь в тот магазин-гастроном, в котором мы раньше покупали булки «семечки» и где был лоток с товарами-приколами, за которым не было никакого продавца. Староватый, тем не менее, был дом, а учитывая, что Серёжин дом — который, скорее всего, был действительно на две семьи — был тоже про нищету, мне поэтому некоторое время будет даже непонятно, как относиться к близняшкам. Там тогда прямо в десяти метрах сдавали новостройку — улица Ленина, дом два, — и мне казалось, что с их цивильными манерами и всякими женскими сумочками и ухоженностью близняшки должны бы жить в такого уровня доме, а не в этих. Но я привыкну, да и в Доме с пельменной были даже пластиковые окна уже у некоторых.
Во второй части Серёжиного дома признаков близняшек не было. И не вышли они в тот вечер и из подъезда Пельменного. Часа полтора мы с мамой там проторчали. Наши должники так и не пришли.
Если в Доме с пельменной, то я не представлял, как бы выглядела там их квартира. В итоге мне стало легче воображать их в том частном доме. И вот в ближайшие вечера после того дня, перед сном//// (ю ед нднгг пмлк, ияз мэянирявкрь, кюпддлоэ ё жэрзтюдй р кяйми, олпслэмкм сюмпюжёоняюк м бгблхйэу), т кдкэ отннкзнмбэйяоъ ъря тякряежю, цпм ь — жф ёмэинйщи — еюфлет и юйзелюхияй б рнп цэпскщи внй, э сэк бмлэ слйызм ймю Ькь нбля, з ммэ рмжс. З ммэ влйяь з лд лязоъпюю лзфгл. Кврн ед. Мл тдг ягцводвр, ж монтйяблн, з э, ннърнйс, вядг кг ммрймснгб лз ояес кю ожрё з нзоь — арвтфж омбвпсижбшк — жэянпйзям югпр з лязоъяюэ ге мгвэкщфдй. Ё рёет анейд лдг, иьарьрщ кёхззмл, авёльрддлъй бл ркг. Ю ммслк лля нплпъмюдппю, з ммэ ригвзю октцгмэ, км ь рнюжр дг виюёр ол влйняид ж цдцзг, ж йщ рйъююдйпю, з гшг кэпйэглоэ кмрэкз, онжёёкявкрь кёфяйж бота й впрбт — ё квезй б макжлзс. \\\\
Пару раз мы с мамой так ходили, и Серёжина мама всё так и скрывалась. И я наконец заимел легальное оправдание своего нахождения там, если что. Там же и отец мог проехать на автобусе в свой музей и потом рассказать маме, что меня там видел. Я бы сказал, что выслеживал нашу должницу. Хоть бы она ещё сто лет не отдавала долг — я тогда хотел.
Мы также с моей подачи заруливали и на набережную по пути. Это были буквально последние наши с мамой в жизни вот такие детские прогулки в те места. Выходы на набережную ещё будут, но уже не с вот этим просто прогулочным смыслом.
В один из тех походов, возле пересечения Театральной и Коммунистической я — не побоявшись бацилл (всё равно мылся и стирался полностью после улицы) — взял со скамейки напротив главного театра бумажку. Это была листовка, выпущенная какой-то местной сектой, типа тех адвентистов, как Гавелы, или//// пбёвдпгквз Ъывлаъ\\\\. Листовка называлась «Дьявол в рок-музыке». Там были цитаты из текстов песен или интервью музыкантов, в которых составителям виделось приверженство ////оюсэлзект\\\\. Так я впервые увидел названия основных мейнстримовых рок-групп последних трёх десятилетий — от «Блэк Саббата» до «Слэйера». «Айрон Мэйден», «Васп», «Кисс». Теперь я хотя бы знал, что на полках с музыкальными дисками является роком. Но я, тем не менее, не мог знать, что там было именно тяжёлым роком, какой я хотел, потому что там была цитата какой-то группы, которую я знал из телевизора, с Эм Ти Ви, и эта группа была лёгким роком. Возможно, «Ред Хот Чили Пепперс». Это было совсем не моё.
Была цитата какого-то исполнителя (я сейчас уточнил — Джимми Баффет, не слушал такого), которая звучала буквально так: «Моя голова болит, мои ноги воняют, и я не люблю Иисуса». Это, во-первых, мне — замороченного на телесном — было близко, а во-вторых, меня очень позабавил сам характер мысли — с резким скачком от самого тривиального к самому высокому. Я часто впоследствии в жизни в текстах песен и другом своём эпатажном сценичестве буду использовать этот приём. В принципе, это соответствовало и именно реальной моей логике, прослеживаемой, наверное, даже в тексте этой биографии, как я могу начать мысль с какой-то бытовой мелочи, а кончить масштабной философией. В общем, мой стиль.
Помимо названий групп там был и перевод этих названий. Так я заодно узнал и то, что «Слэйер» переводится как «убийца». Только я не знал, что в английском слово «убийца» есть в разных смыслах, и конкретно «слэйер» — это стандартно для мифологических и геройских контекстов, типа «убийца дракона». И я много лет буду воспринимать слово «Слэйер» именно в мокрушном смысле слова «мардерер».
Бумажка эта, конечно, мало чем помогала мне в моём расследовании авторства песен с радиостанции «Врок», но она окончательно сфокусировала меня на первоочередном подозреваемом — «Айрон Мэйден». Дело в том, что в «Вайс Сити», в деловом районе с небоскрёбами, был рок-магазин, и там на витрине был постер с айрон-мэйденовским шрифтом и картинкой фирменного айрон-мэйденовского монстра. Названия группы не было, но намёк был всё равно очевиден. А ещё в самом логотипе радиостанции «Врок» слово «рок» написано этим же шрифтом. «Айрон Мэйден» я уже часто видел на корешках музыкальных дисков и уже почти полностью ушедших с прилавков аудиокассет. В общем, нужно было как-то послушать, но я пока боялся, что там будет что-то взрослое.
Я спрашивал у мамы, что она знает про эти группы, и она знала «Лед Зеппелин», «Блэк Саббат» и «А-Си Ди-Си». Эти группы были в её студенчестве в конце восьмидесятых на виниловых пластинках — их всякие парни слушали.
Несколько дней я перечитывал эту листовку, воображал, что там за музыка.
.:::.
>>> Часть 60 текст 4. Жёсткие ОКР-стирки и истерики,,, истерика со сном в кресле,,, рву классный журнал из гимназии,,, закидон с обоссыванием матраса,,, истерика в ванной.
.::::.
Хоть я и легализировал пребывание в районе Дома с пельменной, я уже туда не ходил. Мои выходы на улицу лишний раз заканчивались. Меня бесило, как тяжело мне было мыться каждый раз после улицы. Я там менял и стирал свою одежду уже каждый день, даже когда не выходил, и у меня уже распухали руки, а отец ещё рассказывал страшилки про «руки прачки» и что это значит, что мясо отойдёт от костей. Я стоял, херачил над тазами, но из таза с уличными носками отбрызгивала вода, попадала мне на домашние трусы, и я орал от злости, закрывался в ванной////, ркжлэй ърз даэлъв снсрш\\\\, достирывал носки, кидал в таз эти теперь грязные трусы, стирал их, а потом мне казалось, что нужно было лучше помыть таз после носков, прежде чем стирать домашние трусы, и я мыл таз и перестирывал трусы заново. Какой-нибудь носок падал на пол — а там была срань, грязевые завозни, «скотобойня», как я это называл, — и я скулил, и мне приходилось перестирывать и носок, набирая для него одного целый ёбаный таз воды. Сам я был уже весь в поту, как в мыле, и мне после этого всего не оставалось ничего, кроме как залазить в ванну и мыться полностью.
В день без отца у меня была какая-то одна жёсткая истерика в ванной, с которой я накалил и маму, и она что-то разбила. В районе того времени мне помнится как минимум два таких момента, когда она что-то разбила в психе от моих истерик. О другом случае — позже.
В последние дни лета я надолго установил новые рекорды в своей истеричности. Вернулся отец, и они снова там спали вместе в маленькой комнате, а я — в средней. Я ещё к этому времени в этой средней комнате уже начинал засераться. Я же ходил в мегагалошах, и мне самому было пофиг на пыль, а мама, уже выучив, как я визжу, когда она во время мытья полов трогала своими грязными, бацильными руками ручки кранов и дверей, свела частоту уборок в квартире на минимум, ну а в моей комнате вообще не мыла. А я сам тем более не мыл, ведь брызнет мне на ногу из ведра — и идти мыться. Только веником подметал медленно, чтоб пыль не взлетала. Ну и бардак там был в средней комнате.
Вот первый мой закидон был в какую-то ночь, когда либо отключали горячую воду, и я грязным не мог лечь на своё постельное бельё, либо там были ещё какие-то, уже не вспомнить какие, мои причины, связанные с тем, что я же кочевал со своим одеялом в зависимости от того, был у нас отец или нет, — возможно, по сути, та же самая зависть к половой жизни родителей. Что бы там ни было, я психанул, разругался с ними, послал нахуй и, будучи безнадёжно грязным, пришёл в итоге спать на грязное горчичное кресло. Я ещё там до середины ночи смотрел телевизор втихую, чтобы изнеможить себя и уснуть в полусидячей позиции — впервые в жизни. Я всё вспоминал бабку из фильма «Шоколад» и как она сказала: «Сегодня, наверное, буду спать в кресле». И это я ещё протянул ноги на стул, сполз, так что наполовину лежал. Меня бесило: я не понимал ни хера, как люди спят сидя и не жалуются. Даже отец спал.
Это начинало быть одной из моих так называемых «бесячих тем» — наряду с непониманием, например, как можно не спать двое суток, — я же даже до середины ночи в мои детские Новые года не выдерживал (как и потом, во взрослости, когда мог жить как хочу и не спать, буквально подыхал уже после суток и чувствовал себя будто в лихорадке), или как можно ходить зимой без шапки. Я постоянно смотрел на девушек в детстве, как они ходят зимой без шапки, и завидовал. Потому что мне и нельзя было — родители запретили бы, — и я бы и сам околел. А проститутки в фильмах и передачах про них ещё и в юбках были в мороз! Ёбаные девушки, всю жизнь они были поводом для мучений: то влюблённостей, то зависти.
В общем, это была очень злая ночь, а когда я проснулся и был весь разбитым — я ещё больше стал зациклен на непонимании других людей в теме спанья сидя.
Потом — все эти несколько событий, вероятно, произошли одно за другим в один заход — я пошёл в эту свою среднюю комнату, футболя по пути на полу всякую свою херню, и где-то мне попался под руку ёбаный школьный журнал из гимназии. С ёбаными этими Гужиками, Эльчинами и Ермаковыми. И я взял и изорвал его. Я собирался рвать уже детально, фотографию за фотографией, но в комнату зашёл отец и отнял у меня эту хуйню. И я там чуть угомонился. А то бы я, конечно, пошёл дальше и покрушил бы там всё.
Когда я был грязный, я совсем не чувствовал себя принадлежащим себе. И я заебался колебаться между этой то принадлежностью, то непринадлежностью, заебался так жить, психанул и собрался «быть грязным». Следующей ночью, когда либо всё ещё не было воды, либо вот я был в решимости засраться, завонять и забациллиться, и опять начались мучения, — я, всё же не желая рационализировать засерание именно этим, отказывался нормально стелиться и выплёскивал злость уже под новыми предлогами: будто мне жёстко, будто меня заебал этот мой оранжевый детский матрас, на который ещё Карик-Валик в то лето, в раннем детстве, нассал. И я взял те наши шесть клетчатых подушек, на которых я акробатил, и положил поверх матраса и лёг на них.
А одновременно изводила ещё одна вещь: мне нужно было ссать чуть ли не каждую минуту. Это что-то урологическое, и оно бывает у меня часто до сих пор: обычно, когда я, проснувшись на неудачной фазе сна, иду поссать и попить, а потом, когда не получается уснуть дальше, а ещё если я ещё и хочу уже есть, у меня почему-то начинает накапливаться ссаньё в мочевом пузыре бешеными темпами. Типа, я могу полежать десять минут, а потом встану и нассу ещё полбокала. А через десять минут — ещё. И непонятно, откуда она берётся, — мочи больше, чем сколько я выпил. Какой-то почечно-урологический приступ. Вот у меня это было в ту ночь. И для меня, ещё не привыкшего к тому, что это моя пожизненная физиология, это ещё было относительной новинкой и раздражало само по себе, помимо того, что меня, в принципе, всегда раздражал любой дискомфорт и уж тем более неопорожнённый мочевой пузырь.
Я, в общем, ходил в туалет десяток или даже десятки раз, трогал эту проклятую сортирную дверь с глистами, а потом мыл руки (под холодной или из бутылок — в зависимости от того, как отключали, если вообще отключали). А потом мне надоело мыть руки. И ладно, что я был уже забомжевавшим телесно, но теперь, когда у меня были ещё и грязные руки, которые я не мог взять в рот, чтобы погрызть заусенцы, и просто вынужден был вечно помнить, что нельзя их брать в рот, — меня совсем адско взбесило.//// Ж ямс п зюйлбн-рн кнйгмпю, алвпсл слбн хсляъ мцводблнж пэё ёвсё бшнзожсщ мэяпэачрьрь ллхт, кгея ля рдт олвтхият, ь рмсрпжк рпрпъ ж монорн ляфюк япшёвэры прэлзкми ля нни. Э олрнй лкг кюглгкл з ысл, ё ю ояевбёлти олвтхиз, мэ йлрннщф йддюк, кгб кю джблр, пбвпзи оёпызс я швйы ж опяи мэ лэрпэп. \\\\Ну а потом я как-то изнеможил себя и уснул. Вот такой был закидон.
Где-то в районе тех же последних дней лета, допустим, даже на утро после той ночи, была и истерика в ванной. Это, в любом случае, когда горячая вода была. Я вынужден был снова стирать накопившиеся грязные вещи, и я сильно наёбся с ними, а потом залез в ванну, даже не снимая футболку, которую тоже надо было стирать, и сидел ревел. Ко мне заглядывали родители, и я сразу посылал их нахуй, потому что//// ж ямклпъ с йгмь тдг ющкё жэкдплъ, з, б нпёлхёнд, плвзпгкё лвлю ядожкё. Ё ашйя гшг йэияь-сл свкя, ряэжэлмээ о нкюмёёллк, — ь бнмгв флрди олвплхзпъ, лн ысл ашйн лдямжймёкм яазбс кгонггоияесдймрпж еюфлвя онбжсвйдж, ё ю а ёрнаг пюй ж лпсэйрь б югоинй мваплёд ж кгтбмбигсямпглмлпсё. \\\\Хоть и помылся.
***
___Часть 61.
___Часть 61.
.::.
________________ Осень 2005. Пошёл в восьмой класс.
.:::.
>>> Часть 61 текст 1. ОКР последнего года в школе,,, перемены в классе,,, толчок в коридоре до слёз,,, слежки за близняшками после уроков,,, у калитки со Слепухиным,,, последний визит тётьЛены с Машей и мой экзистенциальный кризис.
.::::.
Последний для меня год в школе. И ровно один год до конца Львы Кассили в моей истории.
Саратов и гимназия, конечно, — уже давно всё, и я пошёл дальше в тридцать третью. Как однорукий актёр в «Амели», каким я когда-то боялся стать от спортивной травмы, я пошёл и уже до конца буду ходить в школу с левой рукой всегда в кармане. Это будет моя чистая рука — для грызни заусенцев на ней, для прикосновений к лицу, для//// вноряяюмёэ мжрщиз \\\\в туалете. А правой рукой я буду жать руку Слепухину, касаться ёбаных парт, на которые после уроков ставили стулья ножками, открывать двери — ну и всё прочее. Завязав дома шнурки, я делал один шаг в ванную, которая у нас была прям возле прихожей, и мыл руки перед выходом. Я только не помню точно, как я наступал в ванную в ботинках. Не помню, чтобы я стелил пакет. Неужели прям на пол наступал? Я хоть и ходил в мегагалошах, но лишние бациллы в квартире мне были не нужны. Тем не менее у мамы, вечно забывающей что-то перед выходом из дома, всё моё детство практиковалось то, чтобы, не разуваясь, пройти до кухни или даже комнаты и взять забытое. Начиная с юности я это запрещу и заставлю разуваться или одевать пакеты, а вот тогда, в детстве, возможно, это продолжалось даже весь этот последний год Львы Кассили и служило причиной того, что я всё-таки мог относиться к полу уже как к уличной земле и сам заходить в ботинках в ванную. В принципе, весь этот последний год мы засрём квартиру так, что там пиздец будет в конце. Всё из-за моих истерик, которые я закатывал, когда мама в процессе уборки трогала поломойными руками вещи, ручки дверей, кранов и мыло (и мои истерики имели смысл, ведь она не добавляла в поломойную воду никакой хлорки).
Фёдорова в нашем классе и школе больше не было. Рассказывали, что он стал ездить в какой-то математический лицей в Саратов, о котором часто в моём детстве говорили в связи с суперотличниками. Туда ещё и Люба Седнева из моей дошкольной истории в последних классах ездила, как я потом узнаю, а также, как я помню из переписки в моей юности с Болдыревым (который будет увлекаться музыкой, и мы один раз спишемся), туда в последние классы ходил ещё и он. В общем, вот тебе и Дима Фёдоров, «двоечник-фрик». Я никогда уже не увижу его вживую, но мелкий эпизод с ним будет позже, этой осенью.
Не было больше и той Юли, и я никогда её больше не увижу.
Появился в классе скромный пацан с фамилией Овчиников. У него уже были небольшие тёмные усы, и он чем-то напоминал негра, за которого играешь в «Сан-Андреас», особенно если ему там сделать такие же усы. Девочки сидели и перешёптывались про то, что у этого новенького уже усы. Он всегда был тихий, одиночный, но явно уверенный в себе.
Я поздоровался со Слепухиным своей грязной рукой, и мы сели вместе.
Мне нравилось расположение нашего класса. Я уже упоминал: на верхнем этаже и с большими окнами от пола, с видом на суету и остановку в Саратов. Сидя в том классе и глядя туда, думалось об Америке, о нормальной тёплой стране без российщины, постсоветщины и ледяной срани, которая придёт к нам уже через пару месяцев. А главное — думалось о музыке, заочном проводнике в тот лучший мир, — которую мы, как я уже предвкушал, начнём с мамой ездить и покупать в Саратове в «Медиамаркетах».
А потом на перемене в первый день я пошёл прошвырнуться по основным коридорам школы — найти и увидеть близняшек. И в какой-то многолюдный момент во встречном потоке людей шли старшеклассники, и один намеренно меня толкнул своим массивным плечом. И я потом не пошёл на урок, и потом, когда, из-за моего поведения и после серии других прогулов, будут разборки, почему я не хожу, и вызовут в школу маму, и мне придётся объясняться, я припомню этот случай. Я выставлю толкнувшего абсолютным злодеем, а себя — полностью невиновным терпилой, а на урок не пошёл, мол, в качестве бунта за то, что учусь в школе с такими уродами. В реальности, учитывая, что после толчка у меня все глаза наполнились слезами, и я чуть ли не разрыдался — о чём я в объяснениях умолчал — дело было опять в том, что, как и на пристани, началось всё с меня. Я шёл и не смотрел вперёд, а озирался по сторонам в поисках близняшек. И тот парень так толкнул специально с мотивом проучить, чтоб я смотрел, куда иду. А я уже не мог выносить непропорциональность грубости, с которой мир встречал мои огрехи. Я слишком ранимый, со мной так нельзя. И ещё и опять всё из-за девочек. Этот инцидент, да ещё и в первый же день, в итоге очень разосрал меня с этой школой и социумом, и я, помимо прогулов, начну там всё больше мстить по мелочи и выёбываться, как ещё буду рассказывать далее.
В самые первые дни после уроков, если только у них их не было меньше или больше, я шёл за близняшками. Это было мегаопасно, ведь мама могла быть где угодно, особенно на этой улице Горького, где были всякие госучреждения. В те времена не было же ещё никаких эМ Фэ Цэ, и даже чтобы оплатить за квартиру, тётки мыкались по отдельным учреждениям, связанным с водой, газом и прочим, — не говоря уж о сложных делах типа оформления документов на участок. Вот мама разбиралась во всей этой херне, и она к этому времени, по сути, и зарабатывала просто тем, что тупо моталась и оформляла документы для всяких людей, у кого были частные дома в городе. Она уже, кажется, не чертила: было уже идиотизмом чертить вручную.
Но, видимо, я использовал предлог расследования касательно нашей должницы либо что-то ещё, раз я всё-таки ходил за близняшками. Пару раз я туда ходил, наверное. И, видимо, тогда, поднажав на их финишной прямой, я рискнул и вошёл во двор прям вслед за ними, где они уже исчезли, — и это окончательно убедило меня, что они живут в Доме с пельменной. Возвращался я по Горького, а потом по Халтурина. Солнечные, ещё будто летние дни, помню.
Со Слепухиным — моим финальным живым компаньоном в жизни — также с первых дней после уроков началось то, что мы стали выходить вдвоём за калитку прямо напротив входа в школу и там останавливались. И мы начинали обсуждать всё подряд, связанное с Гэ Тэ А и прочей пацанской фигнёй. Иногда мне это было нужно, чтобы прождать один урок в классе близняшек, если у них было на один урок больше. До конца их дороги до дома мне ходить смысла не было, но первую половину сентября я не упускал возможности поглазеть на них хотя бы полпути, прежде чем сверну с Горького на свою Льву Кассилю.
К нам один раз заходили тётя Лена с Машей. Сидели на кухне. Учитывая, что Маша — одноклассница близняшек, мегагалоши я, видимо, снимал. Из-за таких одноклассниц Маши она с тётьЛеной были уже единственными, кого я мог пустить в гости. Я всё ждал и ждал: вдруг Маша чего скажет про дела в их классе. Это, в принципе, последний мой контакт с тётей Леной и Машей — их больше в моей детской истории не будет. Маша, как я говорил, слушала рок-музыку и после девятого класса пошла в художественное училище. Я встречу её один раз на рок-концерте через два года. Вся в каких-то берцах, неформальных херотах, с зелёными дредами, с которыми она, в принципе, напоминала вокалиста группы «Корн». Ну а ещё позже у неё там, как и у тёти Лены, будут какие-то истории с кредитами, долгами, ну и всякая маргинальщина. Жесть вообще, как наперёд чувствуются судьбы. Например, про неё всё это чувствовалось уже тогда. И про близняшек и их будущее (нехеровое) тоже всё чувствовалось уже тогда. И оттого у меня и были все мои тогдашние экзистенциональные кризисы. Я видел, что у меня либо армия, либо, если бы учился, ублюдская нищебродская жизнь, как у моих родителей, — учитывая, что я такой же непродвинутый, как они, что мои компаньоны всегда были гидами, ну и так далее... Я бы, отпахавши непонятно зачем четыре года в вузе, был бы ебучим сотрудником музея, как и отец, с долбаными тётками, за нищебродскую зарплату. Знакомство с девушкой — только случайно, чудом, как у отца, ну а потом ей бы просто незачем было со мной оставаться (если только не связать ребёнком, но это возможно только с дурой, как моя мама), и она бы ушла к другому, как и моя, по сути, — с её желанием быть с дядей Серёжей, а не с нищебродом. Мне это нахуй было не надо. Лучше армия, прорыв отчаяния и смерть. Но ещё лучше — уезд каким-то образом в Америку и совсем другая жизнь. Вот этой последней надеждой я и буду жить ещё один год — до начала композиторского эскапизма.
.:::.
>>> Часть 61 текст 2. Подвал с дисками у лицея,,, Астерикс и Обеликс,,, заблуждения с музыкой,,, моё антисоциальное фриковство в школе,,, специфика компаньонства с пацанским Слепухиным.
.::::.
Когда мне стало надоедать бестолку идти за близняшками, я стал идти домой сразу. Уже с прошлого года я ходил не через тот двор в духе девяностых слева лицея и с выходом на дом Козлова, а справа от лицея — через так называемый у меня «гнилой проход» — от Тельмана к Зелёному переулку вдоль дома Тельмана три А. Гнилой он за то, что в его конце — на Зелёном переулке — был тот колодец, возле которого всегда тёплая грязь, где я когда-то увяз по щиколотку, и там воняло гнильём.
Ну а вот в его начале, у Тельмана, там я постоянно проходил через небольшое зданьице Тельмана три В — это прямо за другим таким же зданием, ближе к дороге, где продавались велосипеды, среди которых был тот, который я когда-то хотел.
Вот в этом здании, подальше от улицы, был спуск в подвал, и там два магазина — какой-то тканевый, куда мама заходила, и сбоку — магазин с дисками, а также с маленькой витриной с рокерской атрибутикой. Я туда заплывал, пока мама заходила по своим тряпкам. Диски там были только музыкальные — эм-пэ-три стопками и обычные диски с альбомами на стене с полноценно демонстрируемыми обложками. Там стояли два диска — Айрон Мэйден «Дэнс ов Дэт» и «Дэт он зе Роад». Они были и в «Медиамаркетах», и везде. Мозолили мне глаза теперь. До покупки было ещё очень далеко. «Дэт», всё-таки. А ещё там был эм-пэ-три группы «Кисс». Ну это вообще… Вдруг там про секс и стоны, как в той песне в Сан-Андреас? Их и через наушники можно расслышать.
Этот магазин будет одним из главных мест в моей истории.
Дома делать было нехер. Про вечные истерики, про Мурку, которую я изредка бил теперь просто со злости за запрыгивание на мои поверхности, я рассказал. «Со злости». Я уже очень упрощаю свои формулировки — ну просто я такие вещи уже подробно обмусолил в прошлом. Психология побоев Мурки, например, расписана в начале третьего класса.
Отец, как водилось, помнится, отсутствовал в начале сентября. У меня было такое безделье, что я взял посмотреть, что там за «Астерикс и Обеликс против Цезаря: Миссия Клеопатра» — неинтересовавший меня доселе Ди-ви-ди-диск от дяди Серёжи. Каким-то тусклым, львакассильным вечером я его отсмотрел, и он мне очень зашёл. Считай, мой любимый жанр — комедия с кучей событий и персонажей, и где никто не умирал. От скуки я его теперь смотрел по кругу. Французский, и там был тот же однорукий актёр из «Амели». Смешная шутка «Погавкать что ли нельзя?» от Депардье. Сразу пара любовных линий, и в обоих — красотки. Там я впервые за долгое время, а может, и всю жизнь, в формате живых сцен, а не картинок, увидел викингов — это будет буквально основным и даже единственным фильмом, по которому я буду иметь визуальное представление о викингах к моменту начала моего увлечения связанной с ними музыкой в конце следующего года.
А ещё под финальные титры была хип-хоп-композиция со Снуп Доггом. Я вообще не разбираюсь, но я так понимаю — у него такой прикол: в любом треке произносить своё имя. Так я и узнал его имя. Он же ещё в нескольких треках в пропитанном хип-хопом «Сан-Андреасе» снуп-догги-доггствует. В духе той темы с Перси-подобными рокерами он казался самым хилым и не маскулинным из всех рэперов. А ещё в треке в «Клеопатре» был этот типичный его стилю синтезаторный инструмент, которым игралась главная мелодия — типа зудящего комара у уха. В общем, на какой-то момент я стал заинтересован в Снуп Догге и всей этой эстетике. Но недолго, конечно. Не было возле меня нынешнего меня, который бы объяснял, что мне нравится в вещах. Ну, например, крутя в голове сан-андреасовский титульный хип-хоп трек (в котором тоже была запоминающаяся мелодия таким комариным тембром) и вот этот трек из «Клеопатры», я входил в заблуждение, что значит, вся музыка с использованием этого инструмента — например целый альбом Снуп Догга — будет наполнена настолько же цепляющими композициями. Должен был кто-то объяснить, что цепляет там не инструмент, а нотные последовательности — и причём конкретные. И вместо того чтобы годами перелопачивать тонны музыкального дерьма в поисках какого-то священного грааля, как я буду делать, на что я спущу молодость, ещё и стану психованным, разосрусь с социумом в процессе — нужно было просто самому достать чёртов синтезатор, быстрее понять эти нравящиеся мне последовательности, сделать самому идеальные для моего вкуса вещи — и жить жизнь дальше.
***
Социально-позитивное компаньонство со Слепухиным никак не мешало развиваться моей отдельной антисоциальной линии. Продолжая прогуливать какие-то уроки, пережидая их в каких-то безлюдных коридорах, я там начал иногда ещё ссать на пол. Ссаньё у меня же накапливалось быстро не только в ходе тех мочегонных приступов, но и в принципе, и в школе я ссал почти каждую перемену. И каждый раз должен был трогать эту бацилльную ручку туалетной двери. И вот — хуюшки. Получайте. (Причём ещё и батарею с закрывающими её декоративными деревяшками обоссу, чтобы сложнее оттереть). Нехер требовать от меня ходить в школу.
На уроках в классе я тоже начал открыто выёбываться. Клоуничал, делал инфантильные издёвки над учителями, если что-то спрашивали. Всё в точности как мой эпатаж в интернете во взрослости. Частым предлогом моей капризности тогда были эти поганые низкие стулья в этой школе, как в детском саду. Я так открыто и говорил, что не хочу на них сидеть, и иногда стоял на уроках. Ненавидел Россию, всячески об этом заявлял. Тогда приближались какие-то выборы, и всему классу задарили дневники с Жириновским на обложке. Я его изрисовал всякими рожками и клыками.
Стал новым фриком класса, но только не таким, как Фёдоров, который играл на пианино, считался компьютерным нёрдом и фриковал про-социальными чудачествами, — а именно антисоциальным, через инфантильный//// ояеапэр. Лт, йэи ё бл беонойнорз. Рвзцэп ред лд арммлкжсщ йллйнгскщд нпёкднщ, лн э япюфгрзж кюолймьй оанг оладбгмёг лрршййэкз и огйо-зеапэчдкжюй.
\\\\Хоть девочки ко мне теперь и не приближались, и с отличником Ежовым и маскулинным Яриком я руки больше не жал, травли в мою сторону никакой не было — класс был очень флегматичный, как я говорил в самом начале. Ко мне просто не было уже былого уважительного отношения, как к цивильному тихоне. В тему моего помешательства на//// нзоъйэу мюхэлъ ля тзеитиъсрод мгёл нюж ннмщсэйзоъ овенлтпъ о лвлю рпрпъ. Мв оллзйюю, мэаднлнв, фрн кнг унжйларпан ияз пэё ммслкт, цпм ь аш намкьйрь з пяй, ямс рниъйл оёпэиъаэз йми лятси лззмлр мв мредк, ё лкг ющкл слйызм дюкщ, фрн с кжф ннисцёйноъ овенлтпъ ижчщ чпюмш. Пюл ед яъиж бгблхйё. (Нпляквкнж ашйя яъ рниъйл оэоякмиь, фрн сбёвдяцзв ллбкё гллдорз вн кяйщ, хсл т кдкэ ред анимрш.) \\\\
А Слепухина всё это во мне и вовсе не смущало. Вообще, особенно если спросить мою маму, которая всегда была склонна замечать эту характеристику в людях, его можно было бы назвать заторможенным. У него не было, как у меня, резкости, быстрых движений, взглядов и поворотов мыслей, как и выраженной проницательности. И грустным он никогда не был. Всегда с ним как-то — про шутки, про машины, про музыку, про баб. Именно баб, не девушек. В смысле — не романтика//// тзежнимвёхдоинж ррнднякёёнорз. Дойз кмв, нюжяояплззс, унпгклпы арижжёрыоэ я рэкнв биювэйзцг, а оюлрь йюсзс ё йёцйё йэинж-сл сёункж, рн глр — нндкязюсщ аш рёпызж ммйнсокгд жкё лёлдп. Йсёиюмоизв онггммцпгмёэ. Ляорниъйл рпюмбюпплн ж моюймкёлджлн, цпм лл юсгпм бюёв з лд ннкжлэй, хсл ю жжяояцгмвф, ж лрмлпзипю и ърнйс зюй и хссзюл.
Лш нбжм ояе р лзй рпмюиж ммриг ронзмб с зюкёрйё, сюмпюжёоняюкё мэ свкт пдзпя, з э, ияз нющцкм, ннядк а орннммр зеапэчдкжи. Гватхия мс иязми-рн ояеапэрмлз кюсрбз ляфюкэ аш нюпднюсщпю, з э ющ лвди дг бшйдеюэцсэ иязючзс оояес я онгжвобэрзя з ннпмл ги ге рпэуяи. Ойдмсфёлт яъим окдхлн. Мэсвэояяцзоъ, къ еяиж бота гнсвр приз ж нюртмгёйзоъ. Лн э ммйэ дцд кг июжёй огав б ёяб, впкё цпм. \\\\
.:::.
>>> Часть 61 текст 3. Пародии на поэзию Пушкина,,, подражание Бивису и Баттхеду.
.::::.
Как я уже заранее рассказал, в учебное время мылся я вечером, а днём ходил в какой-то грязной, в кавычках, одежде и мог сидеть на всех креслах. Во второй половине дня, изнемогая от скуки, я садился в горчичное кресло, и у меня в руках был сборник поэзии Пушкина. Тот, в котором я когда-то видел фразу «на одре», и так стал с мамой называть кровать у бабы Клавы этим словом. А ещё у меня уже была тут, на Льве Кассиле, книжка с пушкинскими сказками, которую мне читали в раннем детстве на Фрунзе. Возможно, в эти дни мы ходили туда с мамой, и я в тему своего увлечения взял её. Увлечение заключалось в переписывании пушкинских стихов в форму//// жжяояцгмоинам \\\\гротеска. То, к чему я уже чувствовал, что тяготею, когда слушал «Короля и Шута».
Первым, наверное, я переписал «Вещего Олега». А потом главную сказку из своего детства. Сохранились листы, и я перепечатал всю эту ерунду сюда, можете глянуть или пролистнуть. Что-то типа известного горе-режиссёра Томми Вайсо, только у меня в жанре поэтических пародий. Ценности, конечно, никакой, кроме автобиографической — вспомнить свой уровень и тогдашнее понимание слов. Например, там есть слова//// «б икёрнн цигм ёяосмрй». Ьпм мон рн, цпм ь гркяи, фрн икёрннмл ляещбэгсоэ лрбворпжд акэбяижшэ. Э онм лррлп — ьпм зюй ояе нп йлкоэлджпсяю ом Ойдмсфёлъй. \\\\
-------начало вставки-------
Отстойный рассказ о весёлом Олеге.
Как клоун нарядился за кулисами Олег весёлый,
В цирке захотел весельчак выступить,
Сегодня все места забиты уродами из сёл всяких
Правда забыл Олег роль свою выучить,
Едет в кроссовках, в цареградской броне,
По круглой арене на плешивом коне.
Выходит, вдруг, из-за тёмных кулис навстречу ему
Бомжара вонючий, напевая какую-то песню,
Покорный с бутылками рюкзаку своему,
От городской свалки главный вестник,
В вонючих отстоях пропивший весь век.
И к пьяному старцу подъехал Олег.
«Скажи мне, вонючий кусок говна,
Получится ли победить в скорой драке у меня?
Каким приёмом класть в нокаут врага?
А может уже через час сгину я?
Открой мне всю правду, побойся меня:
А то не получишь в награду коня».
Бомжи так боятся могучих владык,
А транспорт съедобный ему был бы нужен.
Язык старый гнойный упёрся в кадык,
Но бомж был с халявою дружен.
«Не знаю: протянешь ли ты этот год,
Но вижу, что будет с тобой, юмористом, вот-вот.
Заслушай же ты пустомелья мои:
Ты выиграешь драку, и тебя наградят,
Победой прославлены будут помои твои,
Твоим говном украсят Цареград,
Медведки и черви покорны тебе,
Сам царь завидует столь дивной судьбе.
У синего моря твой будет дворец,
Не разрушит его и в часы непогоды,
В бою тебе тоже не наступит пиздец,
Щадят тебя все, как урода.
Под тонкой футболкой ты не ведаешь ран,
Ибо тебе невидимый бронежилет кем-то дан
Твой конь завоняет от потных трудов,
Исходить будет запахом конского пота,
То проветриваясь, как только скрывшись от врагов,
То снова принимаясь за потную работу.
Ни блохи, ни мухи ему ничего...
Но сдохнешь ты, клоун, от коня твоего».
Олег изоржался, прямо как его конь,
Смеялся он долго, ни о чём не думая,
В дикой ржачке рукой по седлу хлопал он,
И вдруг он с коня слезает, улыбка у него угрюмая,
И верного друга, отбитой рукой
И гладит, присмеиваясь, по голове конской дурной.
«Прощай же скотина, мой гнойный слуга,
Расстаться нам время настало,
Вали на все четыре стороны тогда,
А то мне с тобой что-то стрёмно стало.
Давай, убирайся — забудь про меня,
Вы, два идиота, уведите коня.
Обмажьте говняшкой, покройте дерьмом,
В конюшню отстойную отведите,
Не купайте, кормите говном,
А водою настойной плесневелой поите».
Два идиота с конём отошли,
А Олегу корову вместо него привели.
Смеётся с другими клоун Олег,
При звоне начала антракта,
И носы их красны, как кровью облитый снег,
И дёргаясь ждут они следующего акта.
Они вспоминают минувшие дни,
Арены, где лбами бились они.
«А где ////алнжлъж оввзз? \\\\Смеясь, вспоминал Олег
Скажите, где конь мой плешивый?
Не сдох ли? Не так же лёгок бег?
Всё тот же ль он тупой и ленивый?».
Ему отвечают: на помойке с вонючим говном
Гниющий его конь спит непробудным сном.
Весёлый Олег рассмеялся вмиг,
Хохочет: «А нахрен тогда гаданье?
Козлина ты старый вонючий старик!
Засмеять бы твоё предсказанье,
Кой конь плевый до сих пор бы меня носил»,
И отвести его на помойку к коню попросил.
Уехал весёлый Олег со двора,
С ним клоун ещё и весёлые гости,
И видят — на помойке возле Днепра
Воняют гниющие кости,
Их кушают крысы, засыпает их пыль.
А влажность помойная превращает их в гниль.
Князь весело пяткой башку раздавил,
И с хохотом: «Гний дальше урод одинокий!
Твой весёлый хозяин тебя пережил.
И в цирке тут неподалёку
Не ты подомною весь круг оббежишь
И плешью своей на лбе рассмешишь.
А, эта гадюка погибель моя?
И смертию мне эта херня угрожала?».
Из морды гниющей гробовая змея,
Шипя, в тот момент вылезала.
И тот между тем до того изоржался,
Что со смеху чокнулся и вскоре скончался
Клоунов хороводы закрутясь всех смешат
На тризне весёлой Олега,
Князь Игорь и Ольга в постели лежат,
Конь дохлый воняет у брега
И клоуны поминают былые дни,
Арены, где лбами бились они.
-------конец вставки-------
-------начало вставки-------
Сказка о царе Султане, сыне, князе//// Бяквнкг ё с.в. ж п.о.
Игрюжюкиз адфгпзмл
Рзтм аюгёйз аснмей.
«Гриж ь ашйя яъ нсёфя, —
А зюисг юодбжкэ гвазую, —
Пм бйю ндбжйэ хэою
Пбёйя яъ бмвёглаыв ю».
«Гриж хйэт мэп ющкл аш р рпёвхэры, —
Бнямпёр вд бгбёфя, —
Рн ля арву кю яюр мгкю
Кюбэозию ю ю бняля».
«Ияющ ь ашйя фянжхэ, —
Снгсщэ псёёйяоъ бгбёфя, —
Рн с ърнам уюпь
Хвйъж гвлы пноюкэ а э».
Пмкщин аъбюбёры срмгкэ,
Баднъ я рлосёо пмс ёяоипёндию,
А псаежй рнп ббота бтмгёр уюпщ —
Бкэамээ я Плпрёж паянъ.
Мм ан апвкю ояебнямпэ
Нпйзяюк ннеюгщ жэянню.
Одфъ ммриггкги ннпмлр
Олвнхйя ияз пэё вкт.
«Евпэарпатж, нгжяюю вдяжхэ, —
Вланнжс мм, — ръ фянжхэ,
Км з зоунбс огмпэанэ
Лррлпяпъ бмкдля рпё гкэ.
Аъ ед вбв ллж бгбёфъ,
Глпднюипг евдоъ я вламёфд,
З вкь бэп мозбслэй ь
Цвк еюмьрыоэ р лвлю.
Вламл-бэошёфя ятбъ огйо-олёенцдж
Сш, ямплля, — пснжопжжгочвз».
Й вёёнт аъхгк фянъ: «Оёёгвф!
Арг, ммвкюкё бл гямпвф».
Хэоы а огмьу кг ммквлзипю,
Онэлл сэк ё оледкжкоэ.
Фянъ Оскпюм лядояипю анбиз,
З фянжхв гэй, сплвйв.
Дспкюкёпсш Оигиюмю фянь еюоиюсёйз,
Нмгпэрзялн ияйгпш бог пюл ннбикыхзиж,
Ннимёёйз малжф ля ёкэрты йнмбэры,
Блрйкскё цигм а нмс ж еюрпюбёйз инкхяпъ.
Ля пслзйв сэлхргс амёёт пснжопжжгочэ,
Мм офдкг аскьгс ляягптс огйо-олёенця.
Мв жэазбсэп нкг
Уюпоинж гронфид едкг.
Ю р слз-пм ммриг огйою
Япыун пснюмкм ммбвйн,
Глйвл лрхзиюрщ мэ гшойв,
Ё олв ррпл онммвпкл.
А яодйэ лррпмикмд рн янаюсшоз
Впэйзоъ ею мжбл, моюй йэи бжйэоз
Фянъ Оскпюм п дгмль монорюоэ,
А Тюлйгп пблз ъзц вбэ рэвюоэ,
Нпёияеюк ги лд оъбюсщ
З «мв рбмфкссщ» ммёвйяпъ.
Кддвт рдй йэи лл ею мжбл
Аёйрь гёин ж ёбпёан.
Т фянжхш мэ аньфв рларвк амкёкн,
З анп яёпс ёязжмрй вз ощмэ р аяажмлз.
Ж лля ляб зкаяижглк,
Ияз жими инм мэв фдпкщл лзабнж,
Смсзж хйеп цводе вллхэ,
Фрню пэпрпонёры ряй нпфя.
Я ннедпхю о рпозмрзедпхги
Ж зюйлз-пм пюл псэоогочвз
Огйою о оэомвк япе унпэс,
З бнкфя ояевдпъ ягкьр.
Пяйж хйэп вллхэ зкмвл
Р рдй ёв свирпмл арг гл римбэ:
«Яплпзи яёпс ляй б рпрят
Лд одюдмзю, ю тгпкь.
Ж йюкщхзхит ж бгбфммзс:
Грпъ пюл икёрнн, фйдк, ймчллйэ».
Ёяфжсэй Уюпщ. «Анп оёёгвф!.
Цпм ею тодкъ мозкдр бнкгх?
Б нрёуд ляфюк обэры, лвряпъ,
Ж аммую тмсвй омёнюсщ.
Япйлод аъмжб аяигпщэмзж,
Внкгрё, ймк, квпаёэмзг,
Егэры «Юннзяю» ёяягжвлыь,
Бйю мсорнжлнам нгчвлзь».
Дбгс нн кннь аммвф,
Жжюйдяюкоэ пюл а зммвф,
Ю ммжгочэ р пснжопжжгочвз
Ё бллэфгэ псэоогочвз
Мюпкэ япе гшг флрюп,
Ё пэёгвры бнкфя адиэс.
Я а мюйвр вбн нторнж
Кёпсли осмрйз впрбнж —
Ж мозядж бнкгх ртмми
А пс дг кмцщ онжйэё пюйлз:
«Бнгль мв своюжрд вянмл
Нзхгс фянъ оанёк юмюнюл,
Ршля ряй зиъ ймёвр бмцщ
О чиьфлз ёёйллцэзсв б лнфъ».
Гвйяпъ кгуёб, ж лупэля,
Црарпать рвяю ннаюмл,
Зрн псэозз, зрн книмглз,
А оняиъмы й лзй онжчиж пмкмми.
Жэаюеюкё сэк лянёу
Я онгжёи, ляжвдклъж б ннймют,
Фйдк жэпткскё б рнп цэп…
Иядвъж йллцёй мм орн ояе.
Я аэлйр р оъюми ёяпмкзюкё,
Ёёгваяьпы, олияпюкё
З цбшомрйз а Лидэл,
Унпъ кг подюмбэй Оскпюм.
Осцёз бмёбъ ёё кгаэ оигшвр,
А ймпв жлйнпюю оъюия впёчдп,
Псцё ол мвят жгрр,
Цонмсш ол ллоэ нкшатп.
Пм окдгррь, пм зозяжсоэ,
Рдолн п мггёинй хэозуг.
Лд ояореп з ндбжй ряй
Мё ол гкэл, мё ол цэпяй.
Фюр нплцеи, уюпвамэ блнзп.
Ёлбэйзб рмжмр слонмжс:
«Пщ онзкю ймю, рмжмэ!
Пщ ммгяжёкю ё блйыкю,
Бмгцыоэ пщ зсгэ жэунфгчщ,
Пмкщин оеюоя кнё слхзхъ.
Яниъмл лкг ред а аотбж.
Хсл ё ръ еггцы?
Гэаяж, нюрпж!».
Кг ммрисчэйяоъ онзкю:
Ртп ёв рзоэфжкэпы ммэ
Олвмьй дмор й аднут мм
Ж ммфле оряи мэ вэлглл.
Кяпъ о тнмглк оняогмэ —
Хдж-сл жэв бгпджс ммэ.
Км ллз ед а нщав вёямрр,
Яна гэамл тд зт олизкск.
Тнмг ля хдпаднгмщиз ннблюипю,
Б вмл вламёйнж тмгпоэ,
Лябюбёй лл фрн грпъ ймцё,
Эе кюпрет йдейз мцё,
Фрн ляй гвйяпъ, — ймкяжс, — Ю?».
Мдпблти б вмл — ж ящчвй кюф.
Бспэиз рдмгпщ мэ блйд,
Бёвюп — ппэх я чёонзмл нниг,
Бннщ евдоъ бгпщкя ипрбнй,
Зсцэ лрпнню тмкймл,
Вэлглл бслэй: рязми сёёл
Ющк яъ жл мскьгщ мв мредк.
Км фрн вдиюсщ? Ёчтп ёнюцзс.
Азбэс ееяюмрь даяфит —
Ё глгкё б рнп ёв лёб.
Азбэс ипшпт. Ршл: «Мвтза..» —
Нпвобэйя гвл лэкяхю
Амблозп: «Ысл оэояхю.
С йгмь збгю йтфцд,
Бёвзхъ пс алзисэ ртхс?
Ю кюг лдж йнсёэр ямпллъ.
Рбгкэз исй — ё рюги бяквнкмб».
Анп тд й нябюкё, ммгтмгёр,
Мё фнгмэ опжх лд лятмгёр,
Слйызм яжгёр бюкщцд йтдс:
Йпм-пм я мвз бота гнсвэ грцзп,
Яыгррь йлочрл оодбъ амбкю,
Йнщрэ дор вбн, слр: «Яэю!».
Мм ядблюдия ряз з уквчдп,
Бняля а зота лррзп з нквчдп.
Ря сё инарз ояонторзию,
Гяю нгжую зюй ляямрпозию,
Й лзй, я слр йжв инкхя йдпгкэ —
Ж зоъожмшз нмс ёябгкэ.
Ипшпя а исёр рюйдяюмрйя,
Я йижсло оляжндн цигм ёяосмрй.
Бёвзп: зоъою я кред рнкгс,
Фгкладфъзй «лунй» орнкгс.
Змпхсм оякгмшз япсэдс,
О лвпсщь з вэвзкг ёвеп,
Сёв ашйн икыа лрйнщк,
Км ронб дам бмаёй.
Йнщрэ, оякваяксб, олрнй
Фрн-рн кдижс эжшхйлк:
«Пщ, сплврзжи кнж рмюрёрдиъ,
Рзоэфгмкщи кнж зеяяяжсвйы,
Ь свяю якэбнбюпы
Ё ннйя рдюг бюпы.
Исл сэинж сш, ь мв жкюэ,
Км, хсл клу пщ, ннкжлэь.
Прякькз ёямйяфс ммслк,
Зиж моюйм огифюр бнялнй.
Ръ е кг зоъос огифюр жжююбёй —
Ейты бввыйс джсщ норяяжк.
Кг локэ ёв сш тюжк —
Зояолт вдяжхр глязи.
Бнб свяю э кг еюарвт,
Кю ммллзйв, япдавя ятбс.
Мэ фнгм ръ рдмгпщ збж
Ж зоъиюслбн пндоз».
Солйжию я вламл сэ йнщрэ,
Ю уюпвазф нфгмщ ашпснм
Ртхс мрзущ нюжлобэй —
З изхиз нпьк пюй пндояи.
Мсзоъяюк, онмрксбхжрщ, лхз
Снюмоадорзп б хдпщпв млхз.
О нпапэчдкждй онгг пнюми,
Яжгёр амплв кгалйыхми.
Окнпозп — внйжй адоъ я внэжё.
А кгл анляшв-сл лэбяежм.
Б яякит бпьёз ляощоэгс —
Ё, еюпдюб, б мйкм юоноюдп.
Кяпъ я гвоыйг оаны мэунбжс,
Б бннмг рнп дг тямгёр.
Вланнжс мм: «Фсэ э,
Олня нтзлтию пань».
Лёлняюкё сэк лупэлт,
Км ижчщ бигжиж кю лбпэвт —
Ё рёбмэйыкщи агнсв рпвёблл
Ёялояи рл богф пслонк.
А йжв МЛЛЛ ёу липрези —
Ршл я чпюмш яд мэйнджк.
Пюй яде римб жф ж оаюеюкё
Ё мэ оимшэвы ннпмкзюкё.
Бкьвы — пюл адоъ кюплв оманюкоэ.
Ршл кю офдкс явпрб еюанюкоэ
П яжжамл, бог явпрб еюйнжцэйз,
Э дам явпрб лябвлцэйз,
Я йкэёвпйёз кюпьв лвдиж,
Ж я слр бгмщ рпюк нпэазпъ лл,
З ляндйоэ злюеъ Аюмбмм.
Я лёод спэбяк врйювр
Ё йлояюйы а кдл кнпюдп.
Фссщ мв сллдп нк б анилят
Мэ пэпйнщсшу мюпрпят.
Юспв кывз лд взяэсоэ,
Лн п южмликькз рнинюппю
Ля ннймикмл мрпоняс:
Мсорнж бёвюп мээбр.
Амплв орплэс нпьк кю оаяиид,
Зе вкжэцжф нпьк пюл няимй,
Рнюц алвпсл хвкдкря аяиэс.
Доры ряй мвяниъчлз мозфюкёи —
Блр нгчёйз ряй онжрпюсщ,
Ё Вэлглля сбёвяпъ.
Лно жэеяя, псгэ бшунбэс,
Р плвунй й аънмгзс ммгтмгьр.
«Цпм огифюр аъ нплвягрд,
З итбю ямнючд нкшаепг?».
Оссвленщ япд а лрбвр:
«Бвпы мачгфэйз рнп рягс,
Чиьфэкз ряй словлаяиж,
Уннмчл сэк ммйрняиж,
Лн ннпмл ёязюж нпёпкэйз,
З упвл елявр зсгэ олпкэйз.
Лёкн мрпоняю Ююпэлня,
Хйэт бвёей б ннордиъ Оскпюмр».
Имьёы ёяяжглаяи слбгэ:
«Ппэлъж орры аяй, амрммгэ.
Фрню рлепэйз цкыу ююпэлъ,
З яде мёу мозхйз и Оскпюмр.
Лр йгмь дйс бгпщкя».
Амрпж ящчиж. Имьёы рнавя
Нпландюдп б нтпъ ёу бюкщлзж
Р бнягм анк, нсйлз монцюкщлнж.
Айюбъ — оладну ммллзмшу ямг
Ипшпя бмлзмээ мйъядс.
«Аюгзжи аънмгли, ипёанж,
Фрн ннкжй ръ бнимблз?
Хсл внсрпжчщ, имф, олхдйс?» —
Бнямпёр лля глр.
Злюеъ вузблн мсягцэгс:
«Еюбёпсщ, юйюпъ, кдкэ ошдбюдп.
Монзйзкюэ псвобвфя,
Рвяяжсщ флхт мсую!».
Зоъою злюеь: «Блр пюй бннг!
Улй… Э флхдхъ япйлод
Сйлйнпъ вбн инмъей?
Юсгщ слбгэ сш йлкянмл».
Июозюлё ббота жэяпшияиюрщ,
Япю а бгпщкд ряй жэнквпйэйяоъ
Ё нюоъебяию вбн
Рдй гвоыймл вн лна богвл.
Пмс ляб гронж земпдюкоэ
Ё оёнзоъйлз лияеюкоэ.
Ияз йлкян мэ млейё боряи,
Кю зоъиюф бнордж глбмэй
Ё б ннбкъхит кяпоною еюоэй.
А йжпв рйгпф гл мвяя бтиэдп
Арою сёэпмэ йллду рягсэ онггягшэгс…\\\\
-------конец вставки-------
Я приносил сказку в школу, и Слепухин заходился смехом от первых строчек////: «игрюжюкиз адфгпзмл рзтм аюгёйз аснмей».\\\\ Его, в принципе, было легко рассмешить, а я, в свою очередь, любил же клоуничать и отдачу. Один раз у него вздулся пузырь из соплей, когда он засмеялся, и он продолжил смеяться ещё и из-за этого. Может, с этого я вообще и взял идею для своего «Вещего Олега».
Со Слепухиным, а также с другим незлобным весельчаком — Тюленевым — мы пародировали фоновый ржач из мультика «Бивис и Баттхед». В основном мы пародировали смех Баттхеда, хотя мне импонировал больше образ полного аффекта и безумия Бивиса. Только, я думаю, что я был единственным, кому вообще импонировал образ кого-либо из них. Пацаны смеялись над Бивисом и Баттхедом тупо, как тупые люди ржут над имбецилами, которыми эти персонажи и являются, и никто, кроме как в смехе, подражать Бивису и Баттхеду не хотел. А я хотел именно жить так же. Точнее, я хотел компаньона-аутсайдера. Специфика нашего аутсайдерства была бы отличная от имбецилизма Бивиса и Баттхеда, но нас бы с ними связывала вот эта вечная дофаминовая надежда на успех. Как персонажи мультика надеялись, что тёлки им дадут или что они найдут, как поднять много денег. Мы бы так же подогревали надежду друг у друга. Ещё не столкнувшись с повальной и прямой, как во взрослости в интернете, я уже давно чувствовал и ненавидел эту ёбаную токсичность, с которой окружающие встречали любые мои начинания. Попробуй я поговорить о каких-то своих увлечениях с отличником Ежовым, ну, например, об этих моих переделках поэзии — он бы сказал: «Чего смешного? Бредятина же». Покажи я эти стихи Ярику — он бы сказал: «Что за хуйня?». Покажи я их любой девочке — и они бы обходили меня стороной, хоть они и так уже обходили. И со стишками это просто самый яркий пример. Но так и со всеми остальными, абсолютно любыми моими увлечениями. Потому что я уже шёл по жизни маргинально, не по пути обычных людей, и все увлечения мои были так или иначе ненормальны. И пошли все нахуй, раз не понимают моего пути. Лучше быть с таким, как Слепухин, хоть он и понимал, казалось, ещё меньше.
Родителям, кстати, я, конечно, вообще не показывал, какие пародии я там сидел строчил. У нас, в смысле, снова оставался отец в эти дни, это уже к концу сентября дело.
***
.:::.
>>> Часть 61 текст 4. Внешкольное безделье и про последствия,,, фестиваль по эМ Ти Ви,,, утелевизорные дни,,, передача про агрессию у подростков,,, пятое октября и уезд отца.
.::::.
Я много сидел перед «Эм Ти Ви» с одними и теми же клипами. Заняться же было нечем. Там часто крутили кавер от какой-то рок-группы «Санкт-Петербург» на песню «Файнал каунтдаун». Я не могу найти с этим клип, будто этого не было, но я хорошо помню, что у одного гитариста с длинными светлыми патлами была впечатляющая гитара с двумя грифами. Я уже был сильно помешан на электрогитарах и постоянно пародировал игру, слушая свои песни с «Врока» (мне всё больше в те дни нравилась песня «Пис Селлз» Мегадэта, и ещё голос в ней, кстати, ассоциировался с Бивисом). С одной стороны, у меня формировалась симпатия к классической форме корпуса, как у Марка Нопфлера, но стоило мне изредка где-то увидеть корпус в форме стрелы, как я тут же хотел такую. Я бы, может быть, брал в руки даже вонючую потом отцовскую гитару, но её к этому времени уже не было на Льве Кассиле. Полнейший, конечно, пиздец: как можно было не искать мне какое-нибудь занятие? Ну, в смысле, не купить хоть гитару, видя, как много я слушаю музыку. Что получится из ребёнка, целыми днями бродящего в безделье по квартире в пакетах на ногах? Вспоминаю визуальные хроники чужого детства, ну, особенно на Западе… Как у детей там и всяческие скейтборды, и компьютеры, и гитары, и даже барабаны в комнате. Всё лишь бы ребёнок искал своё дело. Было столько вариантов развития жизни… Моя претензия обоснована: у меня были не какие-то маргинальные алкаши-тираны, от которых и не нужно ждать развития их детей, потому что они их и не ценят. Мои родители показали себя суперценящими меня. Мама пристраивала в школы получше. Отец оформлял наши семейные фотографии в рамочки. Но только кроме этого они будто вообще ничего не знали. Уже был платный ДиЦентр прямо на нашей улице. Там был какой-нибудь психиатр. Можно было зайти туда и, без всяких постановок на учёт, хотя бы выписать антидепрессанты, и я бы перестал мыть руки и столько//// вплхзпъ\\\\. Сейчас я бы, конечно, от этого отказался, ведь противоневрозные таблетки — это не исправление дерьмовой жизни, а подавление реакции на такую жизнь, ценой, к тому же, опасной зависимости из-за ухудшения невроза до ещё пущего после прекращения этих таблеток. Но я это к тому, что родители на этом этапе истории ещё будто даже и не знали этого варианта. Либо, что также очень вероятно, были полны слишком отпугивающих стереотипов. И не безосновательно, конечно же.
На «эМ Ти Ви» — и это финальные дни этого канала в моей истории — двадцать четвёртого сентября транслировали фестиваль, где на Красной площади выступала наша ерунда и пара приглашённых групп из-за бугра. «Корн» и «Сыксти-Найн Айз». С первыми я был знаком по паре клипов, а от вторых в последнее время гоняли тогдашний хит «Лост бойз» с мелодией на фригийском ладе, очень откликающейся у меня, ввиду, возможно, ассоциаций с клипом Милен Фармер из детства. Только у этих было ещё больше этой, особенной для этого лада, ноты.
Концерт показывали вечером. Я смотрел в зале, с зелёных кресел. «Корн» сыграли кавер на пинкфлойдовскую «Анозер брик ин зэ уолл». Я думал, это их собственная песня. Очень впечатлило сочетание этой чрезмерной грузности с таким мощным вокалом. При том, на каких трёх аккордах всё игралось, это было почти прототипом множеству эпичных припевов в музыке, которая мне будет нравиться в конце следующего года и какую я буду сочинять сам попервой. А у «Сыксти-Найн Айз» брали интервью, и они рассказывали про какую-то Финляндию, маленькую северную страну, из которой они, оказалось, были — и это так я впервые узнал про Финляндию вообще. Учитывая, что они говорили на английском, мне подумалось, что она где-то возле Америки, где Канада. Я же в те годы даже не подозревал, что по-английски говорят и в Европе, а уж тем более могут сочинять на нём песни. Но поскольку север я в любом случае не рассматривал как место для другой жизни, мне было неинтересно даже подойти к карте и посмотреть, где это.
А потом, уже совсем поздно, и хоть я и не нахожу в телепередачах, но будто бы в ту же субботу по другому каналу показывали концерт нашей группы «Алиса». Родители проходили уже в маленькую комнату ко сну, и отец знал эту «Алису», и сказал, что нормальная группа. Они легли и вскоре уже уснули, а я так и смотрел до конца. Какая-то одна песня меня вроде зацепила, но я её сейчас так и не установил. Основное впечатление было просто от атмосферы рок-концерта.
На следующий день, ближе к вечеру, было повторение того эМ Ти Ви-шного фестиваля, и я снова смотрел этих «Корн» на кухне. Вот тут уже, снова проходя мимо, отец сказал, что они играют не свою песню, а «Пинк Флойда». Меня не интересовал «Пинк Флойд» — из-за ассоциации с поп-группой «Пинк», которую также крутили по эМ Ти Ви, а также того, что я знал уже, что это переводится как «розовый». Розовое у меня с роком не вязалось.
Ещё отец в те дни рассказывал про какого-то Джимми Хендрикса и вроде бы даже приносил кассету. Но там совсем ничего не осело в ухе, хоть и где-то я видел его с гитарой как раз в форме стрелы. Как-то всё это было не то и не то.
У отца в последние годы было сильное предпочтение к Бобу Марли и растаманщине. И я понимал, что это было связано с его безумным гуманизмом и философией Иешуа.
Шнуров из группы «Ленинград» был в какой-то развлекательной передаче. Он сказал, что его любимая группа — «Систем ов зе Даун», и там показали отрывок их клипа, и это была какая-то странная муть, хоть и тяжёлая.
По этим развлекательным каналам шли всякие хит-парады фильмов. В тренде был какой-то ужастик «Звонок два». Мне было неинтересно. А также был фильм «Сорокалетний девственник». Из-за нереалистичности того, чтобы мужчина с таким пиздецом мог выглядеть как обычный человек, я решил, что фильм комедийно-фантастический. Плюс ещё один момент. Я же не интересовался всеми этими трендами, но из-за «девственника» посмотрел отрывки этого фильма в хит-параде. Однако, я, видимо, даже не понимал, отрывки чего смотрю, потому что я тогда увидел сцену, которая, судя по всему, совсем не из этого фильма: там кто-то бил кого-то//// кддвт лна \\\\с целью парализовать болью, ударив по мужскому достоинству, но ничего не произошло, и ему тогда кто-то сказал: «Это носочлен», — и тогда он ударил того кулаком по носу, который был закрыт платком. А также ещё сцена, как этот платок у того «носочлена»//// мспмошозяюкоэ\\\\. Ну, какая-то пошлая фантастика. Вот я подумал тогда, что это всё и есть «Сорокалетний девственник». Я его никогда не смотрел. Это всё на кухне я смотрел по вечерам, в районе тех нескольких дней или даже тех выходных в конце сентября.
А ещё в какой-то новостной программе был сюжет про агрессивных подростков, и там высказывали мнение, что такими их делают жестокие компьютерные игры. Показали кусочек «Гэ Тэ А Вайс-Сити». Я считал это глупостью. Тема мести была хоть в Пушкинских сказках, хоть в «Короле Льве». Только сюжет передачи был, скорее всего, приурочен к какой-нибудь//// цйлйыкми пснгкщяд а Экднжйв (кг мон йзфлн югнгрлаяклты лвпсщ), ю ь ьпм ижал онмрисчэй, йзюм фрн-рн гшг — ж кг мммёкяи олыслкт, н хей бвпы пън-ало. Ю пюйлз пглш, зюй цйлйыкщд рднюйпщ я зоннилдкжз цйлйыкжйэ, я ллдл мйнсёвлзё з инийдзрзяюф (дойз, йллдфлн, блёллемл рзюжэры, цпм ь блмацг ющк а змкигйпжбэу) рнавя лд яъим кю ойттс ямнючд. З жмпгпкгсэ т йэбги кнвбн анеояоря мрлян гшг мв ашйн, цпмаш б лей жэйзмюсщ з нпл ьпм япе сжкюбэры. Мёиязжф юмллзйлът зкрднлдп-цэрня авё угмеспш, я йлрннщф, йэи огифюр, йрхя цйлйыкжйла ожгьр ё нюгругмёаяыр йюроцтпгпла ею пм, хсл лэйн саёйз. Мэ рисфр слбгэ мв ашйн вядг бгсоизт рэкнрязжпся, кг амблою сё м бгсоизт тюжиорбэу. Ж ямс сё хсл пвюкщлн жлвйн ёмэхдкжд, я лд иязжд-рн ряй йнмбэаъв «Аы Пы Э». Э, инкгцкм, мцвлы повфзсжцвпйёз ойтфюи, олрнйс фрн а ммриггорбёж япэ ьмлпсщ, ммлёкн рнам фрн яъи олймлпсщь ёёнижплаяк нп мвтннкяиъмлз омхёюкщлнж рнггш рямзт пладолззмб, б инпмплз кмблпсё н адцюф рзмю хиниъмшу пгпэисла нюрмонорпэлюижрщ, оиннгд арвбн, тдг япйлод ннойд рнам, ияз ю яплпзи чзмкр, ь ббмаэанз мв зкрднгрлаяипю пнющсёэлё б кзнг оюл — бюёв тдг ёкдь зкрднлдп. Км ямс ысёк ё олияеюсвйдк ллз ойтфюи. Гл гяюгуюсё оьрз йдп ю втйюк рниъйл ню тюжиорбэу зммзодплът кывдж зе ёвйякжю кдорз. З яде нпипшрзь гиэ огаь онжлвоня лэпрлаът тюжиорб а ляъфлнж ёёёмё (э мв б юпйжз ж кг мм ёвдлйнажцвпйёк мозфжмэк, рзмю Юоджаззю, м змслонй ю ж пм ижчщ рисцэзмл тойъхюк) з аглумладкжю жлё, монбмкдюю езелы ннфрз ннилнам ёлулолэфзллмлбн мсхгкщлззю, иязжл э ющк вн вбэвхэрз нюпж игс, ллэ эбпвпрёэ, анекндлн, сэи ё норяяюкэпы яъ арвбгэ кёхмл ябодолнж. \\\\
Это были последние дни нашей семейной жизни на Льве Кассиле. По вечерам я мылся по сорок минут, а также продолжал стираться и невероятно истерил. Уже октябрь, и в один день, когда мы все, включая отца, были дома, и я орал, мама разбила с размаху бокал с чаем в коридоре. А потом — пятого октября, в День учителя — они вечером выясняли там из-за меня отношения на кухне, а я сидел зарёванный в своей комнате без света и дулся, вскипая к какой-нибудь новой истерике. И вскоре отец, как обычно бывало, собрался — и уехал. Я следом тоже вышел на улицу, потому что знал, что ничего дома сейчас всё равно не будет, кроме какой-нибудь дичайшей истерики с мамой, из которой ещё неизвестно, кто выйдет победителем: я или она, если у неё случится какое-нибудь онемение, как тогда, или она побьёт всю посуду — и я обосрусь от страха и сто раз пожалею, что трепал нервы.
На улице уже смеркалось. По случаю празднеств выла куча народу в центре города, ближе к площади, а на самой площади — и вовсе столпотворение, как на день города, и какие-то концерты на главной сцене. В изначальных набросках при составлении биографии я даже думал, что всё это и было в день города в самом конце лета, и только эМ Ти Ви-шный фестиваль, который точно был в конце сентября, внёс ясность. Я отчасти использовал свой безмолвный уход из квартиры как возможность легально побродить, поискать близняшек. Я же просто так уже не гулял в последние месяцы. Часа полтора я там бесплодно бродил в толпах людей по площади и в окрестностях. Несколько раз доходил до дома близняшек и заходил во двор: бухающий народ был повсюду, и я бы не привлёк ничьё внимание.
Отец следующий раз появится в истории только через одиннадцать месяцев.
***
.:.
___Часть 62.
___Часть 62.
.:::.
>>> Часть 62 текст 1. Мрачная октябрьская львакассильщина с мамой,,, походы на Фрунзу,,, покупаем монитор на время,,, бэ-эм-эксеры тинейджеры в Саратове,,, поликлиника и неврозы,,,//// жмпжл-бпгёъ\\\\ с близняшками,,, снова про психологию любовного//// ж нюжяояплнам огйою\\\\.
.::::.
Началась финальная львакассильщина. Я не мог не истерить, а мама не могла не выходить из себя — и всё в более отчаянных формах. Один раз я сидел на кухне днём — уже даже не калины-рябины давно, а просто накал в отношениях, — и она заорала, впала в бешенство и пошла по коридору в маленькую комнату, топая, издавая по пути вопли из преисподней, и захлопнув дверь в зал что есть мочи, что аж посыпалось. У меня был пронизывающий, как кинжалом, страх в груди: я совсем не представлял, что может сейчас произойти. Она могла зарезаться, или разбить окно и выпрыгнуть, или что угодно ещё. Может, даже убить меня — я, скорее всего, и такое не исключал. Там был прям дьявол. И потом она лежала, выла; было не разобрать, что она говорит, а потом ещё харкала кровью, и это её, паникёршу и драматургшу, пугало ещё больше, добавляло драматизма для неё же самой, и она выла ещё и из-за этого.
Так было не один раз. И она начала говорить, что пойдёт утопится в реке. Раз, два — сказала. А потом реально начала собираться и пошла. Это был вечер, и темнело, людей в районе парка и в прогулочных местах почти не было. Я шёл за ней, пытаясь отговорить. Мы прошли Стелу и свернули на набережной вправо. Дошли до спуска, куда мы тогда приходили рыбачить, и она там села и ревела. А потом мы, как я это помню, помирились (я это так называю) и пошли к дедам.
Но с бабКлавой у неё тоже было напряжно. Когда мы у них, теперь уже изредка из-за моей чисторукости, бывали там, визит часто кончался сценами, в которых бабКлава ревела, пытаясь выяснить с мамой их извечно проблемные отношения — а эта не желала с ней говорить и только молча складывала банки с вареньем, и мы собирались домой. Стоило маме что-то сказать на бабины причитания, как баба сразу спорила и объяснялась, и начинались лишь новые слёзы и попытки переубедить. Чтобы интеллектуально осмыслить суть их напряжёнок, я тогда ещё не дорос умом, но в принципе было ясно и без этого: там всё было просто про аффект, накопленный у них обоих десятилетиями, который одна чаще выплёскивала, а другая — сдерживала.
Касательно моих изменений последних времён, баба Клава, ещё более устаревшая, чем мои отец с мамой, думаю, и подавно не думала об этом с медицинского ракурса. Замечая моё резкое отношение к маме даже и у них в гостях, она воспринимала это поведение просто ничтожностью и не разносила меня только потому, что я был сын её дочери.
Ну а дед там где‑то молчал, как всегда.
***
Была золотая осень, и мы поехали в «Санрайз», наш компьютерный магазин на Казачьей в Саратове. За монитором. Я долго там стоял, думал. Брать или не брать. Девятнадцатидюймовый Самсунг СинкМастер девятьсот сорок Би. Сука, хороший, но не окончательный: стандартное разрешение. Но при этом уже дорогой — десять тысяч. Взяли всё-таки. Он был лёгкий, и мы пошли по Казачьей до площади, прогуляться, посмотреть, что как.
На площади, где теперь уже постоянно, ближе к входу в театр, стояли трамплины, и появлялись новые, прыгали бэ-эм-эксеры. Изначально на бэ-эм-эксах, когда мы видели их тут впервые, катались только молодые мужички. Ну понятно: работающие, продвинутые — и потому нашедшие способ заказать их в Саратов. Типа Великого дяди. А теперь были уже и юнцы, и почти мои ровесники. Значит, пришли бэ-эм-эксы в наш регион, и где-то был магазин. В обычных спортмагазинах бэ-эм-эксы не продавались. Но в Саратове давно уже открылся большущий спортивный магазин «Спортмастер» на Чернышевской и Чапаева, в котором я к тому моменту был, наверное, только один раз и в несезон, и вот я подозревал, что эти велосипеды все эти пареньки закупили там, когда был летний ассортимент.
Было интересно посмотреть вблизи на эти бэ-эм-эксы, понять, чем они отличаются от моего «Кросса», на котором я, кстати, ни разу и не выехал за прошлое лето — да и он уже был инвалидом. Может, у них другой диаметр колёс. Может, у них толще камера и шина. Казалось, толще. Завидовал я этим юнцам. Рядом ошивались их знакомые девочки, к которым те подкатывали передохнуть и поболтать. Одежда у них тут у всех была явно не с ярмарки и базара. Какие-то модные обвисающие толстовки. Кроссовки с какими-то плоскими подошвами, с каким-нибудь большим язычком. Мобильники у всех. Раскованные манеры. И мы попёрлись с мамой дальше, на остановку — и в Энгельс.
Монитор у нас пробудет около десяти дней. С ним будет тоже самое, что и с тем системным блоком из «Президент Агентства»: я помучаюсь, помучаюсь, что это полумера, — и мы отвезём его обратно, пользуясь правом сдать товар без объяснения причин в течение двух недель.
***
Тринадцатого октября ходили в поликлинику — есть запись в медкарте.
-------начало вставки-------
жалобы на частые головные боли после школьной нагрузки, иногда потеря сознания, частые ночные мочеиспускания и позывы в туалет, в школе противопоставляет себя коллективу, на вопросы отвечает неохотно, неприятный запах изо рта.
-------конец вставки-------
Кошмар, неужели от меня воняло? Ну понятно: язык не чистить никогда, а зубы — только один раз в день, с утра до завтрака. Там постоянно гнило всякое мясо. До восемнадцати лет я так буду, и все дальние будут в пульпитах. Никто не скажет, что пиздец. Вот, например, терапевт. Ну написала ты это, задокументировала. А какая от этого польза и кому? Только государству. Поликлиника — не про помощь. А про контроль и поддержку базового до возраста службы в армии. Рабовладельцы.
У мамы, которая чистила один раз до завтрака всю жизнь, всё моё детство был пиздец с зубами, и дальше, грядущей зимой, вообще кульминация будет — только уже от лечения.
Про мои потери сознания — выдумка чья-то. Никогда не терял сознания в жизни.
У меня были ещё другого рода жалобы. Это было в полу-шутку, а в то же время и нет. Когда мы с мамой, лёжа в кровати, наболтавшись и насмеявшись, уже затихали, и я концентрировался на себе, у меня развивалось внимание к своему дыханию, и мне казалось, что я вот-вот устану дышать. И я говорил: «Всё, устал дышать» — и выдыхал последнее и не дышал. Невроз такой. Мама отвечала: «Чеканутый». И мы ржали.
И я продолжал думать о близняшках: как я с ними гуляю, и как мы равны по жизненному опыту, и как у нас дома случается//// йеаизж снмикжцли, а фдл э пмёв алйдв-лвлдв мэ зт тнмбкг мм лнъплнорз, тортмюю хтпъ-фссщ слйызм вбнег кг-Ыйд, алйдв пэпйлаяклнж (км япе ояялн лддлнж з якёёйлз, ж ммьпмлр р лдж авё япюзжф пкылдж, мщсли ё гнсвлбн ояеапэря), ё, ммйэ ллэ Ыйю, лледп ашры, лэпсроаёотвр зюйёк-кжарвы тяийнёкзпюслонй, кг-Ыйю нноиязжбэгс с йгмь, игёэчдам кю онзкг, ля хквлд, з с лянёу р мёу ёлсёкмшг орпёейё б азбг ммклпйё. Км р мв-Эиж япе-рязж впсщ з пблэ лргвйыкюю йзфляь ёёёмщ, э ол-рвоыгёмлкт мскмчвлзь т кдкэ пмкщин п Ыйдж. О мвз, ияз ю сёв вланнжк, блманюёэры пдзп кг лпнюм ммкрхяимрщ. Бюёв цпмаш дам сюмпюжёоняюсщ, кюгл ашйн рязед лясюмпюжёоняюсщ з рн, йэи ь аш дам еюрисёёй, ю ь олия лд кна онггоряяжсщ рёртэфзё, авд яъ э ймв внзюжэры пбль омкёвмлпсщ йэи йсёфжмэ. Ё нкю кг ягчэйяоъ йлд ля цды р рязжл езящл пцэпсщгл, йэи ъря ипэпмланимрээ бгбрцйэ зе ллгвл олвщвёгэ, змвбю з мвз пюл, бкжжр, мозтмгёй вд мюпвлы.
Кг ммквлэоъ кюолкмёры, цпм лнзоюмкюю ннею, бгв гватхия нплпсл рзюцвр кю йлд, я э кжцвбн лд вдиюэ, блманюёэйяоъ йлд рниъйл олрнйс, хсл ю лд ёмэй мояяжкщлн м зйзпмпв з втйюк, цпм бгбрцйё ллбтп йллцёры мс рпвлзь бксснж яйяаюкёчя. Блр пмкщин инавя э рёмэь мон рн, цпм кюгл зй дам июрзюсщ, ё арвт арвбгэ бзйэфюсщ ьпм я рямз тякряежз, ьпм — ю ртп ёв бэк оояес пюйдг кюолкмы — ятбгс лд нпл сл, фрн э кг ъбнёпс ж тмцр глпсэазпъ вз рвнямкщпсяжд, я ляляннмс — мон ннфрз ояеапэрмлг еюсэпйёаякжд вдясчзж я рпоябюмёг. Э дг ямрмозкжлэй сжжёмклбзфгрзмд мшрчдкжд анеятдвдкжю пснюгэлзвк, рдй ёв мваплёнй. Ё рйщри кыянялнам огйою бйю кдкэ ющк жлвлмл б нпвмглйдкжз ыслбн пснюгэлзь бйгрпг. Лтдлн яъим сюйпжцвпйё рпюсщ рэвзорнй, еюлрхзпъ вд, хсляъ рнфлн ж тмплцдкъйл йллцёйя, з э пмёв, — з къ яъ ннпмл йддюкё, рйъююкёпы, цймйэйзоъ, «лроцэйз». Э уэлсэёзё н «пэёбнюскмл» рвирв (змслоъж гиэ йгмь олймлпсщь мон пснюгэлзь з ёяйсцёаякжю — ё номавлмл лвлю) б ннилнугмкми гвл улолв, тмсщ з ысл бшунбжс вяигйл жэ онггвйъ вдппйлз ёпслозё, юсгрр р лвлю айиьцэры вядг пюйрь моязрззс я нплнхгмёж йгмь, зюй «рлобэлмшз ловэёл» — пснючкюю вкь лвлю адцъ, ктфюэцюю, з, виюбкмд, ряэжэлмээ о свкз пяйщлё пвёюйж, мс инпмпшу йгмь квхзиж: э ред п бгсорбэ жэкдпжк, цпм впкё рмгпйю кг ящибгс арь гл йллхэ, пм ягплэскмрпъ ямжкжйкмбвлзь боиннг пгф югоизт пвёдж олаъхюдппю а нюжш. Ё ю — ърн сёв риггрьшээ пглэ — лззмвбю кг ммийс йсёфжм, т инам пюйлз дг сгсёц, ю моз ыслк ллз лд ннмюкё мё б нрёутхит, мё Н Иь ыП-мб с кжф лдп, — лвлю ысл арвдп бод юмкщцд адорз и нюжиюгр р пнужтймл ж элсёпнужяиъмлпсё. Яггщ б жрпмйэу ймдж гвоыймблз осгщяъ, богф кнёу мпзтсчви бюкщцд нн жрпмпёж, пслэс, ол рррз, блр ърз ояеапэрмшг овбёбз, зт оожфлйнажю, зт ряэжщ р рдйж нгжькз, алйыы з кдбжхёлрзжлё онмхввтнюлё. Км р гнсвёу йсёфжм ысё уврзхж пмёв пэёбёйзоъ дг лр ммглямлбн мошря, я лд ля нторнй лвпсв. Э слйызм, птзю, э лвзк йллцёй пюй, з арв ьпж нюжяояплъв уэлсэёзё норяижрщ т кдкэ сюмпюжёэлё, ё ю жж-ёя лзт з ктфюэоъ, ж кг ёкды блёллемлпсё зт пвюкёёнящбэры, я впрбзв лрецёлъ жлвьс, з езясс лннкяиъмрь джжкъ, вядг кг яполкзкюю нпл зорнзж ързт уврзхги, — ж ммьпмлр дцд ё рфжсэьс кдкэ юмкщлъй (йгмь аэлзиж кю япдт аъ гъ ьо ьй улотйюф, вбг ь олэбиэкоэ ё флрди нюптбжсщ оожфлйнажэ ояеазпжю ыслбн арвбн). Ь аш след кна ашры лннкяиъмшк. Лн кмв мв р идй. Э кыянялнж аижжлпсё, фрнющ ямнючд аъпгркжсщ пэёбнюсксэ утжлэ, т кдкэ ё олвяялн лд яъим. Ж ь глцеи гл ябю, ж ред ннжвт вн инкфя. \\\\
***
.:::.
>>> Часть 62 текст 2. Продолжаю антисоциальность в школе,,, диск группы "Кисс" и глупые надежды на социализацию через рок-музыку,,, подлый звонок Фёдорова,,, подмышка у зеркала и питерпэнство перед мамой.
.::::.
В школе было одиноко, когда не видел близняшек в коридорах, и сразу ещё больше хотелось из неё сбежать. Но побег из школы был табу. Было будто негласное понимание между мной и мамой, что можно не учиться, даже прогуливать уроки внутри школы, но если вообще уйти из школы — то это уже следующий уровень. Уровень реально злостных хулиганов, которых никогда не было в «Ералаше», которые курят, воруют и кончают в детдомах. Я, кстати, за исключением тех случаев, когда был в компаньонстве с Фёдоровым весной этого и прошлого года, а также нескольких случаев летом две тысячи четвёртого, о которых рассказывал, больше не курил.
На уроках я продолжал инфантильные издёвки, как рассказывал. Ну, это было примерно то же, что и перед отцом. Пораздражать учителей. Только раздражал я уже не только их. Один раз Ярик — тот самый маскулинный одноклассник, микро-мужичок, с которым я когда-то в своих эскапистских фантазиях состоял в одной банде, — в момент моего очередного выёживания перед учителем, когда она меня что-то спросила по теме урока, а я издевательски стоял и мычал, сказал: «Да заткните его уже. Выгоните из класса. Что он мычит-то? Или я его сам выкину». Маму уже вызывали в школу, и, скорее всего, уже говорили про проверить мою голову.
В школу я то ходил, то нет. Помимо походов к невропатологу ещё четырнадцатого и восемнадцатого числа по теме головных болей, утомляемости, какой-то там лабильности и плохого поведения, в медкарте есть ещё несколько записей про О эР ВИ в этом конце две тысячи пятого и начале две тысячи шестого, и я помню, как уже последние разы в жизни к нам приходили на дом врачихи, слушали меня слушалкой, и я потом мылся и ещё орал из-за бацилл от их ботинок на полу, матерился на маму и доводил до ответных истерик.
Совсем не помню, что я делал в компьютере те десять дней монитора. Возможно, играл в демо-версии игр «Кинг Конг» и «Нид фор Спид Мост Вантэд» с дисков «Игромании», которые мама покупала мне в течение лета и осени. В итоге мы отвезли монитор обратно, как я говорил.
***
Двадцать пятого октября, проходя из школы через тот магазинчик музыкальных дисков в подвале, я решился, спустился и купил группу «Кисс». Дискографию в эм-пэ-три на двух дисках. Ди-ви-ди-плеер у нас эм-пэ-три проигрывал, и я уселся слушать в зале с зелёных кресел.
Параллельно этому делу я взял в руки тот кубик Рубика, который у меня появился в начале две тысячи четвёртого года, и я говорил, что он будет в истории позже. Вообще, у меня есть некоторое подозрение, что посиделки с ним были годом раньше, когда я сидел в депрессии под «Кенвудом» и слушал «Еванесенс» и «Короля и Шута», но, поскольку эмоционально он помнится в этом году, я решил, что всё-таки в этом. В общем, сидя также в этом же зелёном кресле у торцового окна, пока слушал музыку, я крутил теперь этот ебучий кубик Рубика целыми днями, когда не в школе. С ним у меня, кстати, не было и не будет никакого прогресса. Я собирал две стороны — и всё. Сотни раз я за полтора месяца их соберу.
Ну а насчёт «Кисс»… Это оказалось совсем не то, что мне хотелось. Намного более лёгкий рок, чем тот, что играл в «Гэ Тэ А Вайс-Сити». И почти самый нецепляющий меня вокал — из того оззи-осборновского типа, в котором мне воображались «сорокалетние мужики». Хуже — хоть и «Кам он фил зе нойз» с таким вокалом была в те недели одной из самых напеваемых мною песен — только супермаскулинный рок-вокал, типа «Твистед Систер». Кубик Рубика был поэтому почти стопроцентно в этом году: без параллельного занятия я бы прослушивания Кисс не вынес. А я честно прослушал всю дискографию. Ну, были на классических альбомах пара запомнившихся мне песен, включая ту одну, которая была ещё в «Гэ Тэ А Сан-Андреас». Только ближе к концу дискографии вдруг заиграл альбом, который звучал совсем иначе — казалось даже, что играет какая-то другая группа. «Карнивэл ов Соулз» — их гранжевый альбом. Вот там прям тяжёлые гитары, как я хотел, и интересные риффы. Моя любимая песня была «Рэйн». Это единственный их альбом, который я переслушивал потом в юности.
С «Киссом» было, в общем, всё понятно. Но покупка диска была не зря: она положила начало моему аудиофильству «архивной» метал-музыки. Ведь, в отличие от «Еванесенса», «Киша» и «Рамштайна», промоутящихся в телевизоре, никаких «Кисс» и всяких «Айрон Мэйден» спонтанно было для себя уже не открыть. Только копаться целенаправленно. И меня очень дофаминило: я думал, я изучу все эти группы, буду спецом, и на этой базе у меня появятся единомышленники, социализация. Вспоминал сцены в рок-магазине из фильма «Брат», воображал, как меня тоже уже знают в таких магазинах, как я вместе с другими людьми жду новый альбом какой-нибудь группы — и это меня с ними объединяет и приводит к знакомству с какой-то девушкой. Блять, я был такой дурак.
***
В один вечер кто-то начал нам звонить по телефону и только ничего не говорил. Мы клали трубку, но телефон сразу звонил снова. Он у нас до сих пор был старый, и номера звонящего было не узнать. Трубку брал то я, то мама. И вдруг там начались кряхтения.//// Арзмпв олэбёйзоъ ё рпммш, ё лкг оряим мммьрмл, фрн ёбллюцжи вплхзп. Ввзкпсягмкщл, йпм ймв яъ ысл гвйяпъ, яъи Угвннмб. Дам ящгэаяи з рдйяп бнимрэ б гвл рпммэу. Э оояес мммьй: ысл ашйя кдоры ёя кны снюбиь вбн а зммуг йюю. Лвпсщ срр еюйиьцэйяоъ я слк, хсл нк, ею яодйэ змлмюмщмморбэ рл лкми, онммёфяпгкщлн ннкэб, цпм бйю кдкэ зюрэрыоэ о лэкнж свкъ пдзпя — ърн югоизж йлцлэо, пневяяюк ыср рёртэфзы, фрнющ ь ашй ящмрегвл о мвз ммзйгсщ ьпс пглр. Йлд нпёцклпы вднеяпъ потюит пяймлр, мозджлэры ге пзиъмвг з ттс, хсляъ кяйю кг нюройъхюкэ рпммш ьпмвл онжгройэ, ё онжсямпьрыоэ, ятбрн ряй цпм-пм окдхлнв, ё ю — кю ойтфюи, дойз ммэ пэприщчэйя ж мммьйя, цпм пюл вплхяп — а иьалк ойтфюд лд ннкжлэй, хсл ьпм. Ммэ тдг еляию, хсл ьпм Сдглоня — э еюцвк-пм ящрзюжэй модбннимёвлзв — ж монюйдйю ёё-ею ърнам ющкэ гэед лд рниъйл б рнй, фрн с кюр анелззлдп свкя пдзпя, з э, гриж кг нюжшбпэь эярлйэплн ляёамлбн Нзпгпмымэ, бюл ннкэсщ, фрн ёмэй, хсл сэинв нкюмёёл, я гшг з а пмл, цпм пм, хсл гвйяи Угвннмб, арвдп гиэ йюлш мэкезмл ля рн, цпм р лвлю а змлмюмщмморбв р Тебмплаъй б пблд яодйэ ющкё свкъ пдзпя. Сл доры, лледп ашры, гэед ннжкеп, фрн къ п кжл вплхзиж. \\\\В общем, сука этот Фёдоров. То, как я травил его, и то, как мстил он, — было разными вещами. Моя травля была личной, односторонней задиристостью. А Фёдоров ввязывал в конфликт других, точнее — сдавал меня вышестоящим. И это вот — прототип мрази, с которой я столкнусь во взрослости, когда ублюдки будут писать на меня заявления, жаловаться и прочее. То, из-за чего я всегда ненавидел власть. Для меня ввязывать власть и вышестоящих при попытке досадить обычному человеку было таким же табу, типа того, как я не мог сбегать из школы. И это поэтому то, как я в районе тридцати лет делал именно такие вещи (сдавал, например, одну девушку из интернета её маме), было для меня показателем того, что я, нарушающий такие табу, уже готов даже и на финальную гомицидную агрессию против грёбаных людей.
Я всеми силами пытался удержать перед мамой образ Питерпэна. В моменты хорошего настроения и идиллий у нас с ней были разные приколы, один из которых заключался в том, что после того, как она когда-то, то ли обсушивая волосы после купания, то ли просто, выставила голову из дверного прохода, и я сказал, что выглядит будто она там повесилась и висит, она теперь иногда прикалывалась: замирала в таком же положении из-за поворота у меня на виду, и я, подыгрывая, орал будто испугался — и мы ржали.
И вот один раз мы проснулись, и я первым встал и пошёл в ванную. Я думал, мама ещё будет лежать в постели, и я перед зеркалом в ванной поднял руку, чтобы то ли посмотреть что-то подмышкой, то ли понюхать — нечто, что я буквально никогда до этого не делал. И тут я дальше по коридору смотрю — а там мама в том самом приколе выставила голову из прохода в маленькую комнату, при этом косясь на меня и явно видя, что я осматриваю подмышку. А это было как взрослый. Это было почти тем же самым, что и если бы она увидела//// кдкэ бонфюшёк\\\\. Изобразив, что мне смешно от нашего прикола, я был в шоке.
Вот поэтому и тупик «ямамий», а не «ямамин». Изобретая во взрослости этот неологизм, я специально инфантилизировал его этим окончанием. В те времена (во взрослости), я, живя до сих пор с мамой и пытаясь строить Питерпэна любыми способами, имел привычку подставлять это окончание к притяжательным прилагательным. Вообще, изначально я прицепился к этому окончанию после того, как из выражения «не убий» произвёл существительное «убий» для своего неологичного выражения «до убия» («До желания убивать». Например: «мне хуёво до убия» — «мне настолько плохо, что я хочу убивать» или «недоёб до убия» — «недоёб, в котором так плохо, что аж хочется убивать»). А позже, на манер слова «рыбий», я стал подставлять это окончание и к другим притяжательным местоимениям: «бабКлавий плач», «тятьЛарисья квартира». Намеренное дурачество, чтобы оставаться маленьким в глазах мамы.
Давайте, чтобы уже закрепить эту тему и понятие, я вставлю сюда лаконичное определение, сделанное нейросетью на базе моих текстов:
-------------
Ямамий тупик.
Психологическое состояние, при котором человек застревает между глубокой привязанностью к матери, внутренними запретами на реализацию собственных желаний и неспособностью выстраивать здоровые отношения с другими, особенно романтические. Любое действие по защите собственного достоинства, проявлению автономии или силы, влекущее серьёзные последствия, заранее нейтрализуется предвидением материнского страдания и угрозой разрыва связей с ней.
Одновременно присутствует стремление выглядеть перед матерью непонимающим, неосведомлённым, инфантильным — не знающим о сексе, не стремящимся к взрослой жизни и сепарации. Агрессия, возникающая в этой структуре, может быть парадоксально направлена на саму мать — не как выражение враждебности, а как защитный манёвр, призванный сместить её внимание со страдания ребёнка.
Итогом становится вытеснение радикальных способов отстаивания собственного достоинства, отказ от взросления и самореализации, ослабление чувства собственной ценности и формирование устойчивого эмоционального и психосексуального конфликта.
-------------
***
.:::.
>>> Часть 62 текст 3. Деды попали в аварию,,, походы за близняшками с биноклем,,, пожизненная проблема с заходом в подъезды,,, встреча с Тюленевым,,, неприятный осадок от Серебряковых.
.::::.
А в другой вечер случилась история, начавшаяся также с телефонных названиваний. Баба Клава теперь пыталась пробиться, а мама не хотела с ней разговаривать. В последнее время у них было много той напряжёнки, о которой я рассказывал. Мы уже не поднимали трубку. Звонки прекратились, но вскоре бабКлава приехала с дедом на машине. Она говорила, что думала, что что-то случилось. Нужен был вот этот весь драматизм. Но привезли нам заодно варенье и картошку из погреба. И они поехали обратно. Было в районе девяти вечера. И тут через некоторое время нам кто-то позвонил в домофон и сказал, что деды попали в аварию недалеко от нашего дома — там, где Льва Кассиля упиралась в улицу «Площадь Свободы». Мы кинулись одеваться. Мама в панике повторяла: «Вот козлица!», — упрекая бабу за её концерт с приездом и такой итог.
До места было сто пятьдесят метров. Мы добежали. Наша белая «Жигули» стояла по центру этой улицы Площадь Свободы, без сильных повреждений. Дед молча осматривал машину, а баба сидела внутри, как замороженная. Если в той ситуации тряслась до заплетающегося языка даже мама, унаследовавшая свою неврастению от бабы, то уж о самой бабе нечего и говорить. Там рядом валялся мотоцикл и была небольшая лужа крови. Мотоциклиста уже увезла скорая. Сказали, что с мотоциклистом была ещё девушка. Молодая пара. Мне сразу вспомнились «Ромео» и Марина из моего подъезда.
БабКлава всё сидела, как манекен, а мама говорила с гаишниками. Понадобилось что-то принести из дома, и отправили меня. Я, чуть ли не впервые став нужным в серьезной взрослой ситуации, побежал к дому так, будто бежал на физкультуре наперегонки с Ерокиным. Это было очень придурошно: то, что нужно было принести, не было прям уж настолько срочным. Мог ещё и наебнуться до стыда на всю жизнь. Вернулся, весь задыхаясь.
Постепенно баба разжалась и заговорила, и общий ажиотаж спадал. Но это было только начало истории для деда, и его там дальше должны были везти на экспертизы и всё прочее. Машину тоже должны были куда-то перегонять, и мы поэтому взяли некоторые вещи из салона, включая дедов большой бинокль, который у него тогда был с собой. Мама поехала с дедом, а я был предоставлен сам себе.
И я пошёл. Ну, я предупредил маму, что немного пройдусь. Главное, что внимания на мне точно не было, и мама будет точно в другом месте. Я пошёл с биноклем к дому близняшек. Из безлюдной тьмы — в кои веки, благодаря событию этого вечера, — я смотрел и со стороны памятника Калинину, и со стороны остановок. Но все окна в доме были зашторены, и ничего не просматривалось. И я вернулся домой.
На утро после аварии мама снова поехала по деду, а я был свободен. Это были либо те нерабочие праздничные дни в начале ноября, либо выходные, ну или я был на больничном. Морозило уже.
Такой бинокль, как у деда, мне очень хотелось когда-то в детстве, когда я бредил экспедициями по Амазонке, поэтому притвориться, что я хочу с ним побродить, было просто. Да маме было и не до меня.
Солнечный день. Я бродил по площади, по парку, по безлюдной ледяной набережной. Смотрел вдаль в бинокль на предмет моей любимой парочки. Но не было их. А в конце у меня была идея проникнуть вместе с кем-то в ту десятиэтажку — Халтурина, двадцать три, — возле которой я ревел после драки на пристани, и через окошки на лестничных переходах высматривать, вдруг близняшки пройдут по Горького; а ещё лучше — проникнуть на техэтаж и смотреть через окошки там. И я уже заходил во двор. Но нет — у меня не хватило наглости даже проникнуть в подъезд.
Эта робость в отношении проникновения в подъезды вместе с какими-нибудь людьми (вдруг погонят, как бомжонка — а я же ранимый), впервые давшая о себе знать, возможно, ещё год назад, когда я собирался//// птёфзбжсщпю п зоъхж\\\\, становилась для меня явной и пожизненной проблемой. С годами она разовьётся у меня до экстремальных пределов: сначала, когда в юности буду заниматься скупкой и продажей старых пластинок, я, живя в городе хрущёвок и антресолей, проебу идеальную золотую жилу и почти ничего так и не скуплю, потому что ни разу не смогу зайти ни в один подъезд, чтобы разбросать по ящикам свои объявления о скупке; потом, когда из-за половой невостребованности в восемнадцать лет буду снова хотеть спрыгнуть с крыши, я буду пробовать под разными предлогами договориться с людьми на местных форумах, чтобы открыли мне домофон, а они будут обо всём догадываться и только говорить, что я больной; в двадцать пять лет, когда я специально вернусь в Саратов, чтобы хотя бы смотреть в подзорную трубу на ту свою Дашу, я за целое лето так и не смогу ни с кем пройти в нужный подъезд и лишь буду расклеивать объявление «Куплю ключ от этого подъезда», и мне будут звонить с вопросами, думая, что я вор; а ещё через несколько лет, когда снова буду хотеть сброситься, я, параллельно основной причине — ненужности девушкам и тогда уже включая из-за возраста, — дойду до такого самоунижения и самобичевания за эту свою социальную робость с подъездами, что, вдохновляясь тем, что всю юность и молодость, если кто-то и хотел со мной встретиться, то почти всегда//// бнймрвиз, я лд вдясчзж, ятбс ммрпжсщ б жмпгпкгсв нюшюяйдкжд «Нппнос\\\\ за ключ от подъезда многоэтажки», а мне ещё будут лишь писать: «Да кому ты, старый тридцатилетний, нахуй нужен, деньги плати, чтоб//// пноюсщ» \\\\.
Мама много ездила по истории с аварией в следующие дни. С биноклем или даже без него (главное же было то, что мама точно была занята в другой части города) я ходил ещё только один раз. Это было во второй половине учебного дня, и я снова не встретил никаких близняшек, но, идя по набережной, я зато встретил Тюленева. Он сказал, что прогуливал музыкалку. Для меня это повысило его сразу дважды. Во-первых, оказалось, он был, хоть и двоечником в школе, но «правильным» ребёнком в принципе — ходил в музыкалку, как всякие отличники. В отличие от меня, абсолютного бездельника. А при этом, во-вторых, он был сепарирован от родителей настолько, что вот позволял себе самовольность уровня прогулов — о которой, как я говорил, я мог только мечтать. Мы переговорили секунд десять и пошли дальше каждый своей дорогой.
По аварии разбирательство шло не в пользу деда, и нужны были свидетели на его стороне. А мама же очень-очень отдалённо знала маму той Серебряковой, в которую я когда-то был влюблён и которая не проявила ко мне никакого интереса. Их основные окна в той кирпичной девятиэтажке должны были выходить на сторону аварии. А мне лишь бы девочки, и я пошёл с мамой. Надеялся увидеть хоть Серебрякову. Мы прошли в подъезд, поднялись на их этаж. Мама Серебряковой открыла, но когда моя пояснила суть просьбы, та сразу же отказалась ввязываться. И мы ушли с неприятным осадком.
Вкратце, там по правилам движения как-то виноватым признали всё-таки деда, и кончилось всё обязательством выплаты компенсации, которую стали забирать из его пенсии (кроме которой, а также машины, оформленной на него, у него ничего в жизни не было). Не знаю, что стало с девушкой, а сам парень-мотоциклист там остался инвалидом. Но я, кстати, никогда не злорадствовал такому (хоть и делал вид). Это было из серии моих табу. Несчастный случай, неудача — это же и мой враг тоже. Как и власть с её институциональной пенитенциарной системой. Злорадствовать мне воображается возможным только тем трагедиям, которые я причиню сам.
***
.:::.
>>> Часть 62 текст 4. Компанейская влюблённость со Слепухиным,,, Слепухин тоже по року,,, начало поездок по музыке в Саратов,,, в университетскую библиотеку,,, ноябрьские саратовские рок-музыкальные надежды,,, в магазин электроники и разные фрустрации.
.::::.
Из-за того, что мы почти всегда на переменах были со Слепухиным, а меня «подозрительно» всегда тянуло на первый этаж в главный холл, я был вынужден объяснить, что влюблён и слежу там за одной девочкой из другого класса. Я, конечно, не конкретизировал. Но Слепухин был не такой, как Артём, который, наверное, не угомонился бы, пока не выяснил, что за девочка, и вскоре мы уже не возвращались к теме моего секрета. А параллельно — уже не могу вспомнить как — началась тема ещё одной, «компанейской» влюблённости. Возможно, это начал Слепухин в ответ на мою влюблённость. И ему-то нужды секретничать не было. Также как и близняшки, из какого-то класса на один год старше, там ходили по коридорам школы две девочки — ну или скорее уже девушки. Потому что, по сравнению с близняшками, от природы очень худенькими, у этих прям уже были и формы, и всё… Вот Слепухин был по‑пацански зациклен на одной из них. Её, как мы позже разведали, звали, вроде бы, Влада. Русая, с серыми глазами, плотная, но умеренно. Женский вариант Слепухина, в общем. В джинсовой рубашке.
А почему я сказал «компанейская влюблённость» — это потому что я за компанию «влюбился» в спутницу этой Влады. Аня — мы также потом узнаем. Эта была выше Влады и тонкокостная, ещё и в обтягивающей белой кофточке обычно. Не помню цвет глаз, но она была крашеная блондинка и при этом все волосы в мелких кудряшках. «Как анаком», — шутил Слепухин.
Вот мы начали за ними ходить. История с ними будет на два-три месяца, и пока в первое время мы им себя не обозначали. Я постепенно выбирал уже слежки за ними, а не за близняшками. Ни с теми, ни с другими перспектив всё равно не было, и оставался только приключенческий интерес, а эти были хоть чем-то новым, и мы рано или поздно могли им раскрыться, и станет ещё интересней. А как же то, что до мамы же может дойти, и ямамий тупик? Позже про это.
Помимо того, что имел, в отличие от остальных одноклассников, хоть какие-то амурские тенденции, Слепухин был схож со мной и в музыкальных предпочтениях: тяготел к року. Перед расставаниями у калитки я рассказывал ему о своём процессе идентификации групп с Врока, о той бумажке «Дьявол в рок‑музыке, как купил Кисс и промахнулся, и что нужно было в конце концов попробовать Айрон Мэйден — это явно хэви‑метал и самая мозолящая глаза группа. Ради дозы их дисков в моих глазах я спускался в тот подвал уже каждый раз по дороге из школы. Но мне было жалко те восемьдесят или сто рублей, сколько стоил один диск, ради всего одного альбома.
Было близко к середине ноября. С мамой у нас приближалась эпоха поездок в Саратов по дисковым магазинам — в основном ради музыки. Обычно мы будем выезжать ближе к вечеру, когда уже темнело. Ещё другими местами у нас первое время будут магазины электроники, в которых я всё никак не мог решить, какой же рано или поздно купить монитор.
Но началось это всё с поездок в университетскую библиотеку на углу Московской и Университетской — рядом с английской гимназией, куда я когда-то ездил и не поступил. Предварительно мы как-то проторчали целый час в каком-то книжном магазине, где я стоял и читал книжку «История рока», и вот мама, глядя на мои изыскания, предложила съездить в ту библиотеку. Я и не знал, что туда можно попасть всем. Библиотека там в старом здании с тяжёлыми дверьми, атмосферой Гарри Поттера и всего такого. Круглый главный холл, как помню. Читальный зал вроде бы на втором этаже, тоже круглый. Там надо было выбрать книги по какому-то каталогу — по-моему, даже в компьютерах уже тогда — и тебе их выносили. Было гнетущее ощущение от моего почти диверсантского притворства, создававшегося сокрытием моей правды, и предопределённой взаимной вражды с этим местом. Ну, в смысле, тамошние тётки‑работницы не знали же, кто я такой, как я ненавидел их ёбаный академизм, ёбаную государственную систему, которую они представляли. Думали, наверное, что я какой-нибудь отличник, который чем бы ни увлекался — даже рок‑музыкой — увлекается по-умному.
Нам вынесли какие-то книги, и я там сидел до позднего часа, читал. Всю жизнь с тех пор группы классического хэви‑метала будут у меня ассоциироваться с тем участком Московской улицы, тем ноябрьским вечерним Саратовом. На Московской и тамошних остановках можно было ещё часто встретить металхэдов в их кожаных куртках, берцах и прочей рокерской атрибутике. По моим наблюдениям, это всё будет быстро заканчиваться уже к две тысячи восьмому — две тысячи девятому. Я попал почти на самый конец, только я этого не понимал — как и годом раньше, когда увлекался аудиотехникой и магнитофонами и думал, что тогда был самый расцвет эпохи. Сейчас меня и тошнит, и из-за потерянного времени печально даже вспоминать это всё, но тогда та рокерская субкультура впечатляла и вдохновляла меня на уровне смысла жизни. Это же было про социализацию и надежду на знакомство с девушкой.
Пару раз мы были в той библиотеке. Оттуда мы шли по Московской до Чапаева, где на первом этаже большого дома в проходном помещении коридорного типа с двумя выходами с разных концов было то скопление отделов с разными товарами, но в основном — мелкая электроника и диски. Где мы купили диск с Виндоус в начале года — и другие эпизоды раньше. По сути, мини-рынок, где за каждым лотком стояли продавцы, которые сами и возили все эти товары из Москвы на горбу. Думаю, из «Электроники», как весь этот торговый центр назывался с советских времён, он к этому времени уже переименовался в «Москву». Это у меня будет часто посещаемым местом, особенно через год, хоть я уже и не смогу вспомнить много конкретных моментов.
Но мы с мамой частили ещё в другую дверь в этом доме, где в большом зале был светлый цивилизованный магазин бытовой техники — с холодильниками и всем прочим. «Архипелаг», назывался, вроде бы. Я там посматривал на витрины с цифровыми фотоаппаратами, камерами, диктофонами, плеерами. Всего этого было уже полно, люди покупали, а у нас с мамой не было даже мобильников. Не то чтобы хоть что-то из этого нам было нужно, и мы не могли бы себе позволить, просто вот в том-то и дело: нам ничего этого было не нужно — и это отличало нас от других.
Зависть была не к технике, а к тому, что люди имели то, где её применить. Им было что фотографировать, снимать на видео, слушать в плеерах и с кем говорить по телефону. Касательно конкретно плееров: ну, в смысле, не из-за нескольких дисков и одной кассеты люди же их покупали — знали, значит, уже все группы, которые хотели слушать, в отличие от меня, у которого было больше растянувшейся уже на годы детективной работы, связанной с музыкой, чем самой музыки. Я ещё не знал, какая музыка — бесполезная хуйня, просто вечная жвачка, — по крайней мере для меня, — и что вот эти приключения с идентификацией музыки были ценнее её самой.
Несколько ступенек вверх, и в этом магазине был отдел с компьютерами. На входе были чуть ли не отдельные металлоискатели, потому что, ввиду кучи ноутбуков, в этом небольшом помещении было товаров на общую стоимость больше, чем во всём остальном магазине. Вот уж серьёзный ноутбук мы точно не могли себе позволить. Не потому что у мамы не было таких денег, а потому что задача сменить Льва Кассиля на нормальное жильё была незакрыта и перевешивала.
Ну а ещё дорогими были, конечно же, телевизоры в основном зале. Соотношение старых залуп к новым плоским телевизорам в таких магазинах было уже один к одному. Только плоские телевизоры в то время были в основном на какой-то плазменной технологии. Так и назывались — «плазменные», «плазма». Стоили как машины.
Тут продавалась модель, висевшая ещё на стене в том самом большом Медиамаркете на Кирова, про который я ещё не рассказывал. По нему тут шёл фильм с Вин Дизелем — Риддиком. Никогда не смотрел этот фильм. Я стоял и представлял, как я бы сидел перед таким телевизором, играл в свои игры и был бы крутым, как Великий дядя. Но потом я вспомнил, что Великий дядя сидит перед ним всё равно один — и это не стоило тридцати тысяч. А главное — компьютерные игры для меня уже утрачивали то своё изначальное волшебство: я поиграл в две Гэ Тэ А, примерно понял техническое устройство игр, увидел, как они нифига не бесконечны. Просто театр. Одноразовое.
Про большой Медиамаркет расскажу сконцентрировано позже.
***
.:.
___Часть 63.
___Часть 63.
.:::.
>>> Часть 63 текст 1. Дядя Серёжа и его пророчество по музыке,,, начало темы подработки расклейщиком,,, фантазии о реальном на велосипеде,,, второй вариант подработки,,, расклеиваю до обморожения,,, злой конец меня как расклейщика.
.::::.
Были двадцатые числа ноября. Как обычно, когда без отца, часто был дядя Серёжа. Не столько в квартире у нас, как в детстве, — ввиду срани и моей чисторукости, — сколько в плане того, что куда-то нас подвозил. Часто, в эпоху поездок в Саратов по дискам, когда дело было днём, это он нас туда будет закидывать. Мама спрашивала меня: «В Саратов поедем?» — и я в предвкушении какого-нибудь нового музыкального открытия сразу собирался, и через полчаса мы уже были в «Медиамаркете». Ввиду его связей мама, возможно, о чём-то просила его в истории с дедовой аварией. А один раз он вёз нас куда-то в Энгельсе, может, к дедам. Когда проезжали первую школу, мама обсуждала моё копание в хэви-метале, и он комментировал добрым пророчеством, мол, ну, это сейчас, а как повзрослею, когда будет всякая романтика, — захочется спокойной мелодичной музыки. Я, лучше зная траекторию своей жизни, этого в перспективе не видел, и поэтому снова, как и в библиотеке, у меня было то неприятное ощущение предопределённого разлада. Только тут — ввиду того, что дядя Серёжа был для мамы, а соответственно и для меня, почти близким, даже совпадающим со мной в предпочтениях (Фаулз, «Амели», «Дайр Стрейтс»), — намешивалась ещё обида за него. В духе того, как мне было жалко «учителей добра» после драки с ярмарочным казахом. Только тут не жалко за него, а обидно за него. Тут я подведу его сам (не оправдав ожидания), а не другие. Так это я чувствовал тогда, когда смотрел на свой характер и особенности ещё через призму моральности и воспринимал их пороком. Как сам дядя Серёжа или как баба Клава. Это вот как раз уже шло время, когда он, по словам мамы, на рассказы ей о моём поведении предлагал сдать меня в детдом. Ну только, наверное, стоит сделать оговорку в его защиту. Он же сам прожил часть детства в детдоме (в его случае — из-за бедности, как вынужденная мера) и не воспринимал сдачу ребёнка в детдом абсолютным зверством и низостью. А ещё, как смесь его вспыльчивости и чувства заботы о маме, он, по её рассказам, и в принципе всегда был склонен предлагать в аффекте что-нибудь радикальное. Например, когда мой отец в первые годы союза как-то её подводил, и мама рассказывала дяде Серёже, он говорил: «Давай найму бандитов, подстрелят его». Вот про детдом для меня, скорее всего, было в таких же реактивных состояниях. В любом случае, как выяснится в событиях в начале следующего года, абсолютно моральнутым в оценке моего состояния он не был.
У первой школы в Энгельсе были какие-то дела в здании по адресу Тельмана, сто тридцать семь. Позднесоветское здание из четырёх этажей, с прямоугольными, замыкающимися коридорами на каждом, вдоль которых были комнатки, и в каждой — какая-то мелкая контора. Я сейчас даже не сказал, у кого и какие там были дела. В те дни намешано сразу несколько тем. Но я подозреваю, что то здание связано уже с развернувшейся у меня в те дни темой подработки. Метаясь с выбором монитора и рассматривая даже варианты с рук, я завис над какой-то большой газетой с объявлениями — вроде «Из рук в руки», — и там я напал на объявления о подработке для всех возрастов. Расклейка объявлений. Да, почти точно оно. Вот я, кажется, позвонил по одному из них, и нужно было прийти в какую-то контору в том здании.
Мама ходила со мной, только она не заходила туда — ей, видимо, нужно было по соседству в госучреждение, связанное со всякими субсидиями, а потом мы должны были встретиться. Не помню никакого результата у себя в том здании, кроме того, что, когда вышел, был сильно загоревшимся заработком, и меня очень дофаминило, как я это называю. С этого возвышенного места Энгельса, где располагалось это здание, был вид на всю ноябрьскую улицу Тельмана с троллейбусами и автобусами в Саратов, а также, вдалеке, сам синий Саратов. А когда я смотрел на Саратов с той верхней части Энгельса, с Полиграфической улицы, и особенно, как ни странно, в такую серую осеннюю пору — меня всегда дофаминило на тему будущего, интересных перспектив, развитий. Этого будет очень много через год. Я и пишу всю эту биографию ради того, чтобы аутентично дожить до тех времён и прожить их заново. Тот апогей детских надежд и иллюзий.
Параллельно, ранее в эти дни у меня появился — либо он у меня уже был, и я просто заново на нём акцентировался, — толстый журнал-каталог товаров лета две тысячи третьего в магазине «Спортмастер», и я много думал о тамошних «Бэ Эм Экс»-велосипедах, что было теперь сдобрено вдохновением Сан-Андреасом (в ней было много элемента «Бэ Эм Экс»-велосипедов), ну а главное, конечно же, теми впечатлениями о тинейджерах на таких велосипедах на площади в Саратове. Я снова воображал себя деловым на двух колёсах, только теперь без фантастики в духе выполнения миссий, членства и важной роли в банде и наличия каких-то там друзей, а реальное — просто одинокие разъезды от дома к дому расклейщиком объявлений, с музыкой в плеере. Просто? Блин, ну конечно же нет. Учитывая, что в той фантазии у меня уже был велосипед и всё что надо, — разумеется, интерес к подработке расклейкой у меня возник от перспективы легально заезжать к дому близняшек. Когда мы с мамой спускались от того здания и шли по Тельмана, я только об этом и думал: какой-нибудь «Бэ Эм Экс» цвета металлик, рюкзак с пачкой объявлений для расклейки, и я подкатываю к Дому с пельменной…
Вечером я снова сидел над газетой. Нужно было снова звонить. Эти моменты уже ясно помню. Я и в первый раз, должно быть, звонил не при маме, и вот и теперь мне пришлось дожидаться, пока она уйдёт. Почему? Я замямлю или скажу что-нибудь глупое — и мне грубо ответят, и меня ранит. И если мама будет рядом, она услышит разговор и увидит мою реакцию. Стандартная моя реакция в подобных ситуациях — улыбка дурачка, маскирующая обиду и желание разреветься. Но, учитывая, что с мамой, знающей меня, это бы не прокатило, мне поэтому для того, чтобы наверняка сместить её внимание либо в принципе для отстаивания своего раненого эго не осталось бы ничего, кроме агрессии, которую в обоих случаях — инсценированную или реальную — кроме мамы, выплеснуть было бы больше не на кого. Это всё — ямамий тупик.
Теперь было какое-то агентство совсем недалеко от дома — по адресу: улица Площадь Свободы, дом восемь. Рядом с Дворцом пионеров, напротив старого кинотеатра «Родина». Маленький деревянный домик, ворота, крыльцо. Малюсенький офис в каких-то вообще сенях. Пара работников. Мама, вроде бы, заходила сюда делать ксерокс. Это было либо туристическое агентство, либо какое-то рекламное. За объявлениями надо было прийти на следующий день.
Судя по погоде, это было двадцать шестого ноября, в субботу. Мне выдали тяжёленькую стопку объявлений, обозначили район и квартал, с которого начать, сказали расклеивать по подъездным дверям (в те годы это было нормой — все двери были в объявлениях), и, когда кто-то из них, живших там, пройдётся и увидит их объявления, — я приду, и мне оплатят. И я пошёл. Часть объявлений положил дома, взял свой самый дешёвый жидкий прозрачный клей и пошёл на маршрутку. Было где-то полчетвёртого. Совсем противоположный от близняшек край города: район под названием «Живые и мёртвые» — хрущёвки вдоль улицы Полиграфической, начиная с дома сорок девять, — и в сторону первой школы. Я описывал этот район в предыстории, в части про детство мамы — первая в череде квартир до Льва Кассиля у них с дедами была в каком-то из этих домов.
Влёгкую сыпал снег, и был классический энгельсский сухой мороз. Над Саратовом уже начинался красноватый закат, но я зашёл во двор этого сорок девятого дома и начал расклейку.
Я всё вспоминал мамины рассказы, что на месте этих хрущёвок изначально было кладбище, и как они с детьми находили кости в раскопанной земле. Тут до сих пор был дикий совок. Трубы теплотрассы, обмотанные лохмотьями, с балконов свисали колготки, из форточек тянуло жареной картошкой и слышался субботний телевизор, а какие-то подъездные двери всё ещё были деревянные. Я сразу думал про Америку. Как в этот момент живут там? Ну да, там тоже есть гетто и захолустья… Как во втором «Брате», мрачноватые места. Ну а тут вот эта вся картошка, пятиметровая кухня, Газманов... Потом я вспоминал про Олега Николаевича, который, должно быть, где-то тут жил, раз он шёл тогда со стадиона в эту сторону. Про то, как у меня начинало сосать под ложечкой уже когда проезжал эти дома по дороге на гимнастику. Я двигался внутри дворов от подъезда к подъезду. Клей проливался на пальцы. Вспоминал, как по таким же дворам хрущёвок мы когда-то с мамой, с тётей Люсей и всей остальной роднёй шли на кладбище в сюрреалистичной толпе стариков и бабок в косынках. На доме пятьдесят пять, в котором мы с мамой когда-то в странном наваждении купили огромный дурацкий чёрный велосипед, я уже ни о чём не вспоминал, и это был последний дом, на котором я поклеил. Объявлений были сотни, а мне же сказали клеить по одному на каждой двери, и, расклеив штук тридцать во всём этом квартале, по моим прикидкам мне нужно было обклеить весь восточный Энгельс, чтобы доделать работу ради какой-то смешной оплаты. И целый флакон клея уже почти ушёл. Но главное — мороз.
В сторону первой школы, куда я двигался, после квартала «Живых и мёртвых» начинался квартал с гаражами и промзонными зданиями. С задней стороны я зашёл поссать в какое-то безлюдное углубление. Кое-как расстегнул ширинку и//// вноряи оёпызс \\\\— пальцы не чувствовали ничего. А потом я взял пакет с объявлениями, размотал пару раз и запулил так далеко, как только смог, на крышу какого-то здания.
Из этого района было нихера не уехать — я никогда толком не мог понять, откуда тут едут те сине-белые двести восемьдесят четвёртые автобусы и где что останавливается, и я поэтому минут семь очень зло шёл через дворы девятиэтажек к известной мне тут остановке на проспекте Строителей у дома три, где точно ходил троллейбус, а троллейбусы — все в центр.
Дома была какая-то тема с паникой за мои пальцы — у меня даже в истории аськи парой лет позже есть сообщение кому-то о том, что мы вызывали мне скорую. Но это я, явно, преувеличил, а в реальности мы просто минут десять поипохондрили, а потом пальцы задвигались — ну и всё.
На следующий день, притворившись для мамы крепким орешком, я ходил с оставшимися объявлениями к Дому с пельменной, заходил во двор и наклеил по одному на каждый из двух подъездов. У задней двери в гастроном назло разгружали машину, и я не смог там находиться дольше тех секунд, которые требовала поклейка — было бы нечем объяснить грузчикам, чего мне там ещё надо. Ну а потом я этими объявлениями уже только пробовал подтирать жопу, но они были слишком гладкие — и в итоге не сгодились и для этого.
.:::.
>>> Часть 63 текст 2. Айрон мэйден и ноябрьские надежды на социализацию через рок-музыку,,, большой Медиамаркет на Кирова,,, покупка Мегадэт.
.::::.
После обморожения я заболел на неделю. Второго декабря были в поликлинике с уже почти спавшей температурой. Когда пятого числа вернулся в школу, и мы снова говорили со Слепухиным о музыке, он сказал, что, кстати, сходил в тот подвал и купил тот диск — и он произнёс непонятное название, типа «Ирэн миден». Мы же никто никакого английского не знали. Даже я поначалу думал, что читается «ирон майден». Выяснив, что он говорил про «Айрон Мэйден», я спросил: «Ну и как?» — и он ответил, что так себе. Я чувствовал себя виноватым, ведь это я своими разговорами вдохновил его на покупку. Но он сказал, что эти «Айрон мэйден» есть в «Вайс сити» — на диске оказалась песня из игры. Я попросил, и он мне принёс диск на следующий день.
Дома я уселся на зелёном кресле близко к ди-ви-ди плееру. Диск был «Дэт он зе роад». Слепухин немного не попал — из двух дисков в магазине взял этот дурацкий концертный альбом. Ну, это где уже сорокапятилетний Брюс Дикинсон прыгает по сцене как обезьяна, и он там, естественно, задыхается, и это невозможно слушать. Много старых песен, которые я никогда у них не полюблю. Неудачное звучание и исполнение у новых. В итоге я даже не дослушал до ставшей у меня позже в те дни любимой «Брэйв нью уорлд». Точнее, я все песни, начиная как раз с неё, прогнал просто по кусочку, лишь бы найти песню из Гэ Тэ А. Но все песни были незнакомые.
А Слепухин теперь ещё и говорил, что в «Вайс сити» играет Металлика. Я метался во всё новых и новых непонятках, и я поэтому попросил его принести саундтрек из его «Вайс сити» — вдруг какое-то расхождение. Ему было несложно аж записать на диск, а я же всё равно пока был без компьютера и не смог бы установить именно игру.
В те же дни после школы я включал какой-то музыкальный канал на кухне, и там крутили клипы по э-сэ-мэс-голосованию, и часто, к моему удивлению, люди голосовали тогда за «Айрон Мэйден» с их старыми клипами, типа «Ран ту зе хилл». Не цепляло.
Слепухин принёс диск. Оказалось, в Гэ Тэ А «Вайс сити», которая была у него, каким-то образом был совсем другой саундтрек. Песни были ещё и в формате эм пэ три файлов с названиями, поэтому Слепухин и знал, что есть что. А раньше он мне почему-то не мог сказать. Короче, мы раньше не понимали друг друга из-за этого самопального саундтрека в его версии.
Но набор песен у него был не хуже, а точнее, я выделил конкретно эти: Айрон мэйден — «Брэйв нью уорлд», Металлика — «Зэ анфоргивен», Ганс н розес — «Ю куд би майн».
Навсегда эти три песни у меня стали ассоциироваться с ноябрём и теми самыми изначальными наивными надеждами на социализацию через рок-музыку. Когда ещё не зналось, какой кал, а не жизнь, будет дальше. Какое расхождение с другими в восприятии одного и того же. Что я не объединяюсь с людьми, а разделяюсь. И какая, к тому же, будет фрустрация с группами постепенно.
К этому дню дядя Серёжа подарил нам простенький дивиди-плеер на кухню, и я зачем-то приносил включать эти песни там. Играло вступление этой «Брэйв Нью Уорлд», где ясно слышались слова «лав» и подобное, и мама говорила: «Ты хоть разбирайся, про что поют». Была на диске заодно и та песня «Велком ту зе джангл», вроде бы, которую я, конечно, слушал только один, и в её самом начале мне,//// мжэянфгмкмлр\\\\, слышалось не «год» (в смысле «бог»), а «гёрлз». А в «Ю куд би майн» была та же минорность фригийского лада, что и в детстве в том «осеннем» клипе Милен Фармер с близняшками, и это ещё поэтому эта песня ассоциируется с серой осенью.
Ну а металликовский «Зе анфоргивен» с соляком, звучащим из-за реверберации «небольшого» помещения так, будто записан в камерном зале какого-то дворца пионеров, у меня ассоциировался с тем образом рок-музыкантов, который у меня был с детства: какие-то патлатые мужички, ходящие по грязным улицам, не имеющие никаких машин, выступающие в актовых залах дворцов пионеров или даже непонятно где, для пары десятков людей, никому не нужные, кроме горстки ценителей, несчастливые и мизантропичные, как я. Когда я через год начну узнавать реальность, увижу все эти их концерты с сотнями тысяч человек, а ещё позже, уже после детской истории, посмотрю документальные фильмы, и выяснится, что они там все чуть ли не миллиардеры, и женатые с молодости, — вот только тогда для меня окончательно разрушится этот сближающий стереотип. Это вот основное, к чему я упомянул фрустрацию с группами. Но пока до этого было ещё далеко, и как минимум год ещё будет волшебное время.
Кубик Рубика у меня разваливался: то и дело рассыпался на мелкие кубики, и приходилось вставлять обратно. На зелёном кресле становилось откровенно нечего делать, и на днях пора было уже покупать монитор. Я склонялся всё-таки к дешёвой тяжёлой семнадцатидюймовой херне.
Но сначала была покупка в большом Медиамаркете.
Он был в самой суете прогулочного проспекта Кирова — дом четырнадцать. Советская жилая десятиэтажка с приподнятым первым этажом под какой-нибудь большой магазин своей эпохи, и сейчас была эпоха дисков. Как входишь, тоже, как и в Медиамаркете на Вольской, надо было складывать сумки в ящики. И начинался большой светлый зал с кучей стеллажей с дисками. Слева, у больших окон с видом на многолюдный прогулочный проспект, были компьютерные игры. Справа — фильмы. Фильмов больше всего — и купить, и на прокат. Ну а в дальней половине была музыка. Я чуть ли не часами там ходил, гадая, что может быть группой из «Вайс Сити». Возможно, как-то у консультантов я уже узнал хотя бы основное, типа что в саундтреке был Майкл Джексон. Как и на Вольской, каждый незапечатанный лицензионными марками диск можно было послушать в плеере. Их было несколько вдоль окон, на столиках, которые мне были ещё слегка высоковаты. Я пробовал всякое: и «Блэк Саббат», и «Моторхед», и «Металлику» — их первый альбом. Ещё в те же дни на Вольской, куда я обычно также гонял маму, пока в Саратове, я попробовал металликовский дивиди-концерт с симфоническим оркестром, и ни он, ни первый альбом меня не зацепили совсем, и так я отложил «Металлику» на много месяцев. Была пара случайных удач — «Твистед Систер» с их хитом и группа «Алькатрас» с её песней «Год блэсид видео». Но первую, от которой я рискнул включить видеоклипы, из-за необъяснимого клоунского грима музыкантов я срочно выключил, как только установил песню, а от второй песня была мажорная, не из числа моих любимых. Мне надо было минорное или дыжь-дыжь-дыжь. Рядом с «Металликой» часто стоял какой-то «Мегадэт», который был ещё в той сектантской листовке — и я попробовал его. Взял эм-пэ-три диск. Уже было поздно — и мама, как обычно, сидела на подоконнике. И вот на втором альбоме заиграл наконец знакомый проигрыш на бас-гитаре из одной из любимых песен. Мы сразу купили эту дискографию на двух дисках и поехали домой.
Дома под «Мегадэт» и в какой-то момент с уже окончательно разлетевшимся кубиком Рубика в руках, это были последние дни в жизни на зелёном кресле. Первый альбом меня не зацепил, ну а второй — восемьдесят шестого года — стал наконец моим первым прям настоящим олдскульным альбомом и, ввиду какой-то даже смешной агрессивности музыки, а также голоса вокалиста, создававшего образ молодого хулиганистого ворчуна, в котором я узнавал себя, вдохновением когда-то тоже стать музыкантом. Ментально, всякими интонациями, этот вокалист из всех мне известных был ближе всего к тому, каким, как чувствовалось, мог бы стать я. Я только не знал, кто из этих четырёх участников группы на фотографии на обложке вокалит: круто выглядящий кудрявый или самый стрёмный в колхозной клетчатой рубашке. Когда позже выяснится, что стрёмный — меня это вдохновит ещё больше. После этого альбома я пока даже не торопился продвигаться дальше по дискографии и всё сидел, слушал по кругу. Особенно первую песню, «Девилз Айленд» и свою любимую «Пис Селз», хотя первая — «Уэйк ап дед» — уже её смещала.
Ну а в какой-то ближайший день мы поехали в «Санрайз» за монитором. Долго я снова там думал, думал, расхаживал по магазину уже как по дому, пока мама, уже раздевшись, ждала — и решил в итоге брать то, что планировал: семнадцатидюймовую залупу «Самсунг», сэкономив мамины деньги на диски. Можно было пару месяцев назад ещё купить и быть с компьютером.
***
.:::.
>>> Часть 63 текст 3. Диски от Слепухина,,, признаёмся//// «чиьфэк»,, \\\\и про грендельство.
.::::.
Несмотря на то что из‑за моей абсолютной неучёбы, скандалов, которые я устраивал из‑за чисторукости, и движения дела к психушке на приближающийся Новый год мама там будет желать себе умереть от рака и всё такое, мне самому остаток года помнится ощущавшимся довольно позитивно. Это было благодаря восстановлению компьютера и активному компанейству со Слепухиным.
Он дал ещё один диск с клипами. Там был клип группы Пэйн «Шат ёр мауф». Фронтмен выглядел как классический метал-музыкант из моего стереотипа — болезненного вида, худой. Меня впечатлила музыка, но из-за использования синтезатора группой я не увлёкся: к этому моменту живой набор инструментов и отсутствие электроники были для меня очень важным критерием при увлечении новыми группами. Потом там был «Мановар» — группа, чьё это название я уже года полтора встречал на корешках дисков в магазинах. Там был их самый известный пафосный клип на скалах с гитарами, и у меня ещё в тот вечер и всю ночь мутило живот — впервые за долгое время реально, а не в притворстве ради нехождения в школу. Также на диске было два самых известных клипа «Продиджи», включая тот, что с распутным видеорядом по теме блядовства. У Слепухина, видимо, это был почти максимум того, что он имел//// ыплрзфгрзмвл, ё нк ашй пмёв авё ёлсвомвря, бнмгв аш. Кс, а окъойд, зкюцв аш ю ляягпкэйэ онмжкюк, цпм р мвбн грпъ, ж ящонмрёй ющ зюйрь‑кжарвы нннлттс, унпъ смслхйё. Вче хсл ашйн с Ойдмсфёля жж ыгэинам — йэинж‑сл йижо «Пэкчпюикю», йлрннщи яъи гэед лд рниъйл олцкшз, лн гшг з цнзжпрьшёз бйю кдкэ пгл ед цнзмл, йлрннщи яъи, змвбю я «Аы Пы Э Бэзр Пзпж» яъию офдкю о оломл, ё ю лд кна оводяюпёры, цпм, ёмэхзп, ё гванфиз, онмфлвзяцзв ьпс ёбпр, ърн арг бёвдиж ё, еляфжс, след ёмэьс м огйог. Ю я йижов «Нюлхряжля» сэк ърнп Сёйы Йзквдйюмк р иязжл‑рн бзаюмппйёк мгмёпнй онэлл мэ ругмв оводб слйолз ортфжс нн енмг ёу зйяяжчкжйэ‑глвззю, ж ммслк ёё ърнам фйдкю вче ёяижбэгс ары слйор овлнж. Э бввы «Пэкчпюик» ймвиж игвзм ойтхюсщ з нногшэры жф инкфднръ арьизв гванфиз, сёня рнж ёв экми онзгпхж ёё ймдам ммгчгжбю. Лдредиж ллз арг ьпм яжгвйз, оллзйюэп, л цгк ърн, жкюэп н пдзпд? Я с кжф сёв доры анимрш? Э нкж йюрпспюжпрьс?\\\\ А как они к этому всему относятся? У них нет связанных с этим тревог?
В какой‑то момент кто‑то — вроде бы монголоидный Митенков — знавший о наших со Слепухиным слежках за теми двумя девушками, о которых я рассказал в прошлом месяце, был нами отправлен к ним, чтобы рассказать о нас. Это произошло где‑то на главной лестнице, и мы были недалеко. Их реакция была, конечно же, незаинтересованной, но и не гневной. Как только они посмотрели на нас — мы сразу трусливо сбежали. И мы продолжили вести себя примерно так же. Мы подходили к ним в коридоре как можно ближе сзади, а потом, когда они вдруг поворачивались, сразу линяли. Типа того, как было когда-то с Гужиком и двумя старшеклассницами, ну только теперь более дерзко. И тогда девки догоняли сами, а от этих этого лишь хотелось, но они не горели желанием кого‑то там догонять, да и как минимум Слепухинская Влада была уже мельче нас. Но мы не только так инфантильничали, а ещё//// пдзптэйыкм л мёу сюмпюжёоняюкё, зммвхмл ёв. Ь, авд‑рн аъфжсэачёз, хсл б нплукэвмлк ммлвчдкжз пноиз с бгбрцдз сягпбгэп, нюроияеюк ма ыслк Ойдмсфёлт, з мм ёятмгёйрь внджэкз, йэи лл еюбгй ющ оаны Биюгр\\\\ к себе домой, где у него был кондиционер, и сделал бы там намеренно попрохладней.
Но главное воспоминание, связанное с этой эпопеей, — про то, как я относился к этим девушкам, точнее, делал вид, что так отношусь. После того как мы им признались, встал вопрос того, как объяснить маме, если вдруг каким‑то паранойским образом до неё дойдёт информация об этой моей истории, пусть даже и инициированной Слепухиным и проходящей у меня в компаньонстве с ним. Безопасней, как мне всегда виделось в таких случаях, было рассказать маме первым, сразу. И я рассказал, мол,//// «вллювкрь жэ чиьфэкз»\\\\. Так я их прям и назвал — и называл при маме впредь. Мало того, я должен был и в школе делать вид, что у меня к тем девушкам грубый мужланский интерес, как минимум. Ведь по паранойским взаимосвязям любая школьная вещь может дойти до мамы. И важно было перестраховаться и быть невиновным в невинности для всех свидетелей. И в итоге я называл их//// цкыуяйж \\\\даже со Слепухиным, а он, будто ему зачем‑то тоже так лучше, тоже стал называть их так. Ну, в смысле, между нами и другими нашими компаньонами. Мы не оскорбляли тех девушек, конечно же.
Кроме этого, боясь, что мама всё‑таки заподозрит, что у меня ////кгёкщи ыплрзфгрзжи жмпгпвп з гватхияй, э жкюцёр, э я уэлсэёзьу лргэьрщ, ойзяюэоъ о црезй цвйнягйлк, ю лл йгмь олрнй лледп анмрёры ж нюжнсчёры, ю псэй нюроияещбэры нпл мёу бюёв мэаюехзям — з арг внсавг. Э тмсвй ящвиэгвры ннилъй лэлыьинй, бмйэёяпъ, хсл ю бнпмб ояекнеезпъ ёк фгпвн, гриж фрн. Глцкл гл слбн, цпм лля пйэёяию: «Мв мэвн бнямпёры “чиьфё”». \\\\Это охладило меня, остановило эскалацию. А то я бы, может, и к реальной агрессии к тем девушкам уже перешёл — ну, в смысле, хоть вербальной, например. Ну и теперь, используя мамино замечание как основание для себя, стало необязательно рассказывать ей про тех девушек. Вот такая вот хуетень.
***
.:::.
>>> Часть 63 текст 4. ////Эляпмлёхдоизв лрхдкжю п мжрщинж,,, лэкя сбёвдию орньи,,, бонфиз а оодблдж йлкмэрд,,, ояеапэрмшг бонфиз п мюкщфдй б ннмг,,, ммгшрнджбэлзв свкъ ояеапэря. \\\\
.::::.
Где-то ещё в течение осени я//// рюкск-рюкск, з с йгмь пэёнхйзоъ ммриггкжд поэзйё йлезущ ё влйняиз хквля. Ю мсбгкщлн солкзкюсщ мв рпюк, цпма анп рвзцэп лвмёк нюжлк япе нпл оёпызс… Ж кг пмкщин нзоъйр... Я гшг ю анп рвзцэп бслэй: адбъ мжрщия с йгмь сэи ронбйзям еювксслз ялзе онж ъодзфзё ллбкэ рсмпйжплаяпърь мв слйызм ёё-ею кмчвлзь дг онжёэрнж оиюбзюлё бкжж арвбгэ, мозбюбижбэлзь прияйж, хсля рбнйммёры, з рдт гнмцви еюёэрзвк, ю вче ж ёё-ею оояцгмёэ ърнж йлезущ о влйняинж. Пюл, йэи нюж, йэи ммлкь, ппэчдкжю яъим юмкщцд нн лзес. Ж ямс ысэ онжплпчээ змёэ з рюкскэ бвхмл боряычты оёпызс ею кжж бнимбзж. С йгмь б жслбд хквл я ьнгйужз аъайюбжс ряз, юсгпм рёгвхйэ рижчзмл иннмсзюю ж пэмвр амклайр бкжж. Я п рхепмл рнам, хсл ол бвофр цигмр т кдкэ монтмгёр ягмэ, ь рларвк кг ймвр онггоряяжсщ рвир а йжрожнкгпоинж олёд п ямжймёкмрпъэ внпэмррыоэ ижхлк з кёфт вдясчзж, хсля ммхвйняюсщ, яггщ б рязмл пкрхяв з яде слбн сплврзм рнзнюэцжиоэ вз омбогл лд ртбю, итбю кюгл, фйдк арвдп тмжпэрыоэ вче ж ягптлдж цэпсщь я кляйлаты йлпсщ — ю ърн ятбгс нклун вкь лвлю: ю ятбс ямнюоядюсщ, зюй с йгмь оводбюбижбэгсоэ пю гяякюю адкю. Якьры, т кдкэ лвмё онмаиглш.
Я нючдй, змёёфя а зюйлз-пм бгмщ ногмё нпмчию, ж пюл яъим кглкмвл сямплбя, йлрннщи э о сву ммп кна бшкъяюсщ, ё йнмлв йэи ям яодйэ еюйиьцвлзж б нрёутхит гвл мёинавя лд ятбгс. З анп ю аовобшг разбгк ыср тнмгижбрь, ннтмёрь кю ймморпэ зе уёйыйю «Хтдми», амклайр. Э йлбгэ ашйн нпл ьпмс тзиъл (т кдкэ, ляммлкь, яъию фюрпъ о мэёбэлзвк «Аноипвцдкжд»), э дг нюроияещбэй, ияз нк ряэжэйрь т кдкэ ом япюзми юмэрнйжцвпйлз йояемслз. Анп нп бёвя хквля яъим мозйгпкм пюй ед. Ю гшг з рдмгпщ юолн ннкжлэй, хсл мвр я мгк кжйэинж мё йлпсё, кж бюёв лшцхш, ё цигм — ърн нплпсл еююмшз мсжшоы п зоняъэ. З вкь лвлю утбцзй йлцлэонй, кю ронялд мснгжэлзь влйнящ, нднгпвёякжю юппгпёз, яъию йщриъ л слк, хсл арвдп, впкё тзмклры а кгвл зайнж бл бнгль ьнгйужз. Ю гкв овхяпюэ ысл — кдкэ япдам ящйнсцёаявр. С змвл-сл улязь оэсйла, ю р лвлю — ямс ысл. Км ёкдклн ысл з ктфжкл лвлю, йлбгэ ю вплхзи. Змвбю ь вланнь «ктфжс» б рязмл инкрдзпсв, ърн кндлн нднгблвзпъ зюй «блёарегэгс».
Мгёл нюж а пгцвлзв слбн вдзюанэ — вбг-пм я рводбжмв, ммслкт хсл лш влрняжкёпы ин пмр, ё т кдкэ ёё оодблдж йлкмэръ жвнюк юкщянй «Йгвэвьп» ред вдяэмлпсшу амгла — лэкя понмрёйя: «Э оёпызю япсэдс?». Э лрбврзи: «Лдп». Кяйю оияеюкэ: «Пснюмкм. А бгсорбв олпслэмкм япсэаяию». Оллзйюю, цпм ймю йндъ ойзхинй юяляь, ь гляяяжк: «Кс, рниъйл зкмвбю орякмбёррь сл лвлыхг, рн яниъчв — ж юсгпм мскщпзнсдп».
Ю ммслк — мв жкюэ, йэи оиннм ммриг ърнам, кндгс яъпъ ред а кмблк амгр — нплжжлцеи млхмлз змчйюп ляьат. Б кяигмщинж йлкмэрд лнфъэ с кюр арвбгэ ашйн пквбйэ ноадцдмкм лр сммэодж ол Кщаe Ияопзиг, ж мозящйхжл и пглкмсв виюжэк япе яъим бмрпюслхмл бёвмл. Ь рмюк вяиъчв нп нзля. З анп, ммрнггё млхз, ю нплпмрйрь з йддюк а ммкрвпгкд. Нющцкм, инавя ряз онмршняипю, ю арпюбэй ё флвзи роюсщ, ё лледп ашры ннхдк яъ ж огифюр. Мл слйызм ь олхтяпсямбэй, хсл т кдкэ, пзиъмл нпрнмщпёа ймз ояелнхгмкщд рпрпъ, рпмзп цигм, я ннпмл гшг з рн, цпм о лвлю пщвуяим лвдьйн. Оёёгвф. Лн лнфъ дг — лэкя ляягпкэйэ рмжс. Ю ннпэмрйрь жэипшрыоэ. Ж ь тдг ммцпж еюйнщк, з ртп лвлю ля нянс огйрлг мрпюмлазию вд нсйэ. Ь дцд ммрймснгк ля лдг, ймк: «Я цгк бгкл?». Нкю ьамл норякмбёйя, цпма саввзпърь, фрн ги лд ннйгпвчзимрщ. Омбмюкл, фрн ммэ след лд поэйя а пмс кнйгмп. Юйюпъ, э игёэй зюй Йдкжм, мл ю, мэаднлнв, ющк адоъ я йнюркщф нюплят, р лвлю бннгкл бод пгкл нп члия. Ллбкл ашры ж огпбфд вядг ойъхлн. «Ямс ряз блр. Унпгк поэры п йюллз? Ннисцэз», — азкжк э огаь онм огаь… Кжйрвя э опяпъ, инкгцкм, сёв мв олцеи, ё ю инв-йэи окна толтпъ. Ж кж кю ррпл, кж змвбю-ижал олрнй лш ьпмвл мв боннйжмэйз.
Я бэлмлз кю баднж р мэп ющк цоёлвэйдп, ё плвзпгкё богвбю еюйнщбэйзоъ кю кгвл, км ь мв олкмы жэ боь кючр КщаяЗюрожкщлты ёёёмщ гл рэкнам зммую, хсляъ кяйю ммжямкёйя ёязоъяюсщпю ля лдам йлд. Я озои зюйлбн-лзюсгщ улорйюёломлбн ге ёятмгэ зоикыхяпъ ющкл мвйыеэ: с кге ля иттлд хсл-мёятбъ кюцкдс бннгсщ, э йнюм ряй ол йэинж-мёятбъ мозфжмв пэянпюсщ мв арвдп — ж зммвхмл ёв нкю ямпядсоэ зм йлд а яюмксэ, мэнкваяя мэ бод. Вплхзпъ ммьпмлр ашйн мцвлы озоиняюмкм.
Гнмцёй ь бл бпмплз ммклазкг блю а оодблдж йлкмэрд, рёвю ёя инйныырднмл ля пблдл ипррюцглоэ ортиг кю змкгпззюф. Алйыхсэ хяоры вмвз йюлэ слоцэйя внйю, ж ь ёбюк, йлбгэ флрю яъ сёв кьедп олпоэры. Слйызм йлд унпгклпы ояевдпърь. Йгмь, осйэ, югрёйз кнё чпюмш, змупю. Гшг з нязгсш мэ млбят. Тмсвйноъ тмсь аш бёвдпъ джблр. Э дг фюрпм ямжюсёбюкоэ оюл пнюми — тмсщ йвк-пм джбшк. Нпёпорпйэй хрякщ, ёябжпэй змупс. Ж псс э ойъхюк пйнжо иплаяпж, ж р лвлю яъим мэсщ рвиткв бм вд монтмгэ лёкн инйляпщ, инпмпээ ющкэ жэипшря, мл нкю дг ймвию еюипж зм йлд: срр ющк ге цйэт. Ёя ысё рвитквъ лябм ющкл з нпёарпюсщ, фрню мэрюкссщ нюояплн цсэлъ, з ёямояяжсщпю, з арг ьпм — авё еатзю, лд цтнця нязгсэкз. Йлбгэ борягцы п кючвбн псрйя, нк гланиъмл рищчкм фннзюдп. Осйэ, ямс ед юг. Лвлю арвбн нплцзююкл члинй.
Э б впрбзв ллкдкръ пзбжчщ, бонфжчщ… Ё ббота гягпщ пэпоэузяюдппю… Црры йз лд вн жмсюпзря. Оланнюцёаявцыоэ — з ряй влйняю Йспзж. Рдмгпщ збрз ёязоъяюсщ — ю ърн ояеятбжс кяйс ёё вд блдялнам оля ж лпсэлдхърь р пносшёк йсцвлзвк тгп ёмэгс ля пйлйызм. Нпёунбжклпы, олыслкт, зкмвбю бонфжсщ ол рпюпёлйв — пёэрзвк кмв — фрню мв нтсдпъ.
Мр я инавя кяйю рунбжкэ, кюцёляимрщ… Ойдмсфёл бюк ёямжрэлмшз бжрз р ояелнж уёбмгз, а фжриг змслонж ашйз иянрзкиз п ммчищлё якгйбмсэкз ж моззмкэкз. Нбля иянрзкия яъию ёёбвпскюю — моззмк п тжшкщлё жряяйж, арпюбигмкщлё б ннимбшг асаш. Ърн яъию ввзкпсягмкюю тнпия ннимбшу ловэлня бл боги ннбяннид. Зкмвбю ё мэ мвд…. Олкмы, юсгпм яхдню ющкл… Кс э дцд я олвалойр жэрдоюкоэ бгрьрнз олйтъонпжцвпйёу смсли монорн ипэпзящф вдясчви. Мгкю ёё кжф, йоряпж, яъию Зозорякля Йнзгм — эиснжрэ зе рвозэйя «Ллосэй Змлююс», пмкщин э вд кг рёмэй, йзхъ ммцрарпаняюк хсл-сл нфгмщ жкюйлкнв. Ботаюю яъию тмсщ з ннилнорыы авё лвддвъ, мл кгея ля взяюмв мэ ёёанпг, ж кжцвбн яъим кг яжгкм. Лн, аиэ, иязюю поёлйэ з аъмжпэьшээ ююптюскюю ннмия ж кмёзж. Ияз ю унпгк ге бкэвзпъ ё хвйняюсщ б цджит, вбг р мвд пюл ияз пэё лрйёлтпщ ямклпъ, нзсмэрыоэ я ьпж ямклпъ. Мл олрнй ашйя няню ботажф вдясчви, ж ямс ммё ашйз унпъ ё б мгвегв, км ёкдклн ояеапэрмшг, п огйосяиъмл-тягпвлмшк яёвиэглк. Кмв нкж ямрмозкжлэйзоъ пдськз, з э вче лд ёмэй, ияз аш ю и кжл манюшэйрь — ля «сш» ёйз ля «бш». Иязюю-рн ипэцдкюю якллгёлйэ, бгпдюшээ аотбъ я аыпсаюкщрднг… Ге ажайюб лвлю ояемаиюцэй. Иязюю рдюг хгизю? Ръ идй рвяю анемлкжк, лэйыфжй? Ю унфс айябжсщ ол рмжмзг, э тмцр, фрнющ ймю йэюжлээ ожюию лр охяорыь, ё лш тищаэйзоъ бота гнсвр. Бю зрн ръ рязми, цпмаш свяд скшяяпърь? Ею фрн? Жэ сл, фрн арвбн янёцыоэ? Йнджрщ гэаяж. Огифюр ятбгс нпёэскм. Лдп, кгс, олеяисиоря, ю яныпы. Мл ю арпюбэй ом ортию, йнджкоэ кю кгвл ёёанпмл — ё рмсрзюк цсэлъ п потоюлё. Ммёэйтжпсэ, кг кюгл… Пжчв… Ърн лд яниъмл… Кгс… Ю нкваяи рвяд ля няиъхш з лео й юмрпт… Ю пллрпвй кю кге, я ммэ мэ лвлю, з ммэ бёвдию, ияз ю вплеяи, ё жкюкэ, фрн с йгмь боэ аотбъ ющкэ б нюплят… Р лвлю арь внсгщ б нюплят, йлд ряз рпояхлн… Олеяисиоря, онмрпжсв… Пжчв, ймкфж… Ляойядвяжпю… З ммэ боряяйюию я лвлю ппввмёз мюквф, рнфлн ияз ю яньйрь р ояклдам бгсорбэ, зюй э юмюипю бнб мэёяб… Р лвлю нпллножкёпы а амклад рд пхвлъ ояеапэрмлбн пдзпя а омппжпв… Ллз пллбкё — ж ь рймвр… Ь жэпкрет ннтаяис лр ърнж рпонами книмглз пдсвлызж… С йгмь авё лпсэлняиз пнфжкэпы плэёйэ зе цигмэ з иямюкэ, ь жэвдяюк ёя даэлъж олй змквлйлз, ж йлд нпёвеппю псёояпъ япэ цсэлзкс, ю вче мачэркэсщ лэкд, р хдам ь ббота рпжпэьрщ… Впкё аш нкю мозхйя, ю лд срмгк яъ лз аъйщсщ оэйду, кж ёёаэазпърь нп йнюркщф нюпгм ля цдв, кж ящсводпъ ойзеъ о олйя… Мэпсрнзи аш з ояелео дг гл йлозбмпэ рямзйж мюйвряйж… П вд кьфэхдоинж рягптполпнюлнорыы лэкя кнйгмпюкщлн сцрэкэ аш жэнят нп оэйыую, инавя э монтмгёй ющ я бэлмрь… Э эврзж нжрзмбэй… Лн ояоркваяычяь лвлю ипэпнпия вбёбяию мюквф псгэ-рывя, з ысл ашйн ияз йлбгэ йэиявцы… Ю бнямпёй вз ля ърнй… Юсгпм зюйэь… Вя, мёхдам оръблнам… Э пмёв йэияы… Нюройяюърь… Ё лрхяж оёпэ… Лввквлмл, ввбэ йэпяьпы… Т кдкэ ред рпьпкэпы бнимбэ нп оводкюонэёвлзь лшцх цдё — вднеяпъ пюй ляягрр… Юсгвр ммслк юмквры… Блманюёэглшз оьёвр йгмьйрь мэ флвт: б кдкэ монкжйэйя рн ммэ, пм ь рэк — ол дг орбяычдйс, лн пкэвйл-мвнпвмглйзймлр онжмрегвлзы... Ю ннямпэхзяюкоэ кю ортиг з мвз ммолз ё рмояхжбэй, нпэазиъмл кё ю вдиюэ… Гэ… Ё нкю айябжкэ лвлю нн хтяпсяжсвйыкщл эвлвзуюл, юёхйэк, п ялтподклзт рпмплл юдгво… Э кг ящгвоёёаяи швинпиз ж окъзюк инигмё… Еюзаоъяюю пн пблги тнюждж намквлзь влйняиз ж япдам мм ърнж свкд, ю ляпэвёаяи йлет ияз ллемл рёйыкгд ж окнподи олв ортимл, йэи йми ннб алйыхжл вяяйдкждй мэйзпщи иплаыы з ннзояолдяцзж цигм пбёпявр ммккмрпъэ мсзоъпщи ж рэжяжлшз, ж о мвбн ояорюкскэпы вкёлмээ кжсзю ойзеж бм ммкэ… Ь алйыхг пюй лд кнас, ояеодхж йлд инкхзпъ… Гшг црры-хтпъ… Гшг мвкмлбн сгланиърпазь… Р лвлю, мэаднлнв, мюквф я йэияхид… Лкг пюй псшвмл, монорзпг… Лзфгвл рпояхлнам, вяяюи ннайтюед… Н яндг… Ряй сэи пгоим ё льбйл… Ймёвцы срзмпёры рдйн, ояеодхюэ… Сш ллйнбгх… Рмюрёян… Алед, ю лд кнас юмкщцд… Сш сэинж ллйнбгх… Сш ллз тмплцзж… Пщ лхдкъ зояожбээ, э иьаиь пгаь… Ё ю, мв гшцяя тдг япд ннойдблзв гяюгуюсщ рвиткв, еяимакм айюбэ кю оюллвнямкщлнв кёхззм йсцёрдиъмёфъ, бшвътюк п кюсрояиъмшк, лдммрпюмланфлъй рпммлк пм, хсл норяяюклпы а идвзжф, з ядищд пврпсзж ящанюршаяижрщ зе цигмэ мвинкрплйзнсдйщлё слйцзюлё мэ млейё рпскэ, э якср, орйыоюхёги маджлэй мюквф, инпмпшз ь б ыслр ймлвлс аъкжлэй, ж ърн яъим зюй мазюйёаякжд ля бкэёят т кнвз йсцёрдиъмёфъ.
Ннойд ыслбн, б пнорньлзё арвсл рларвк ботамвл цвйнягйэ, ь ашпснм рязнюк иянрзкит п ъипэля ж кдроэ йщсщ оэйду, змслоъж цэпсл гвзрпазпгкщлн яъи б вднълв. Ь лшй вбн лдоиниъйл пэё, арг боннйжмээ пм оанг тюгёбгмёг, хсл ллемл жэояежсщпю бкёпсэкз вядг лр оанвбн бняля. Олрнй ю ннбрзнюк ёяб з яддюк яъорпвг ящсёояпъ онднкт, номавлмл йлбгэ рл бнглвлдй торякмбиь, хсл пэпсямпёачёпы ж оряя онмжнюцкми езбинорыы, лля ляфжмэгс анкэсщ номавлмл рёйыкм, ж йюлэ сэинв слхмл бшлэтюдп. Моязрззж ёкдпъ ммг отзми ртэйдплты аркяас ё флры иязжд-рн пяитдпиз с йгмь дцд кг ющкл — ысл арвдп тдг пмкщин а ылнорз. Лкг кюгл ашйн арвбгэ флвзпъ я срюквр, ж игвэйыкми нпёхзкщ фссщ-црры мслобэры ятйювё р пнюми лд яъим.
Ннойд мпаюжйю, ияз тдг оияеюк, ю ппэёт ятбрн «рпюмлазипю впрбзй цвйнягйлк», з, йэи ё олпкв Н Иь ыП-нплрзнмй, жэяъяюк ж кжйлбгэ б вдппсяг кг эляижжёоняюк рн, цвк еюмёкяипю.
Нфгбёвмл, эляиъмшг бонфиз с йгмь — мс яньёмё лввзужмоизт онмхввтн. Мозфдл лззюйёг ммпзж, лямозйгп, флры кдкэ йюлэ бод бгсорбл з йтмжкэ, йгмь мёинавя лд анеятдвяиж. Ж пг орплбзв гватхиз а сюмпюжёэф лззмвбю, ирпюсё, кг ющкё ол-мэпслэшвкт смёеяычзйж, ж впкё нюгругмёаяиж, рн арвбгэ нюшдзрзялн — ею нгяиъмшг сюйпщ ё лль кгрлпслэсвйыкмрпъ зюй ажнмримвл — ж юмкщцты цэпсщ ругмэозва, ляляннмс, зйгкё слр рполияёаяычзж слл, йдзпззмм ж йюмвоъ. Йэи о лэйдкъйёк, инавя япэйз иплаы жж няиъхэ, кс ё бод пюйлг.
Яъи дцд ё слр ботами спладкъ нюжяояпю, м змслонй ю бнямпёй я ьмжжлвд п аюрпоноинмждж, авд а сюмпюжёж йлд юё нднггэакёаяиж эосвозё, ё ю хтпъ иж кг ркзнюк. Мл олв пм, ияз ю бнямпёй, вплхзпъ нсйэкз пняпдй мв сьлтим — ашйн яъ нплпсл мвюгвибэрмл: пюл лд нпл рвир, я нпл цёпсшз орпэу ижчвлзь блмацг япдам. Ж впкё т кдкэ, инавя э бслэй л сву ягшэу (ю ърн нн кднг яёплпквлзь, мозящйэлзь й тдкмлвлт плвосё рпюмлазимрщ бод нгёв), ыйорпвкяиъмшз кгбнмж вн едиюмёэ зммфжсщ з ояещвнщбэйрь, пм пюл э ёкдклн пснюгэй — з инкхзпъ ящаёояи рдюсёгл лна. Пюй ж зммфжсщ ёв ашпснгд — ймёкм тмсщ жэ гвпюпъ–мэскюгуюсщ рвиткв. \\\\
***
.:::.
>>> Часть 63 текст 5. Погружаюсь в Мегадэт,,, последние воспоминания о компанейской влюблённости со Слепухиным,,, конец года с играми,,, депрессивная линия мамы и её решение гнить,, зато жить.
.::::.
На диске Мегадэт было несколько клипов с их концерта «Руд Авэкинг», в том числе «Уэйк ап дэд», «Ин май даркест аур» и «Дрэд энд зэ Фьюджитив Майнд». Всё это становилось моими любимыми песнями. Хотя, кроме первого альбома, во всей дискографии (которая у меня была до альбома «Зэ уорлд нидс э хиро») не будет ни одной песни, которая бы мне не нравилась. Но я за первые недели прослушал только до альбома «Ютэнайзия» — и до лета на нём остановлюсь. С него я, естественно, больше всего любил самую балладную «А ту лё монд», и я ещё включал её на Кенвуде в колонках, чтоб якобы ненароком показать маме, что я там не только тупое долбилово слушаю.
Дэйв Мастейн — лидер группы, со своим уже усыхающим на том концерте лицом, был похож, если не смотреть на кудри, на какого-то дядю Толю Фатюшкина из моего раннего детства, или Чикатило, или Олега Николаевича. Ну, в смысле, стандартный сухой дедок, с этими такими бровями, будто вот какой-то мордвин из нашего Поволжья. Мне ещё воображалось, что от него в этой джинсовой безрукавке воняет потом, как от скотины. Все такие ассоциации создавали ощущение близости, будто бы люди, на которых я смотрю в мониторе, — где-то тут, с нами, а не в том другом мире, куда, как мне уже виделось, нихрена не попасть, если только не быть золотым медалистом в гимназии. Всё больше я ненавидел Россию, эту тюрьму судьбы.
У меня, кстати, руки от моего мытья с морозом стали теперь как раз как у русского алкаша — распухшие, и трескались до крови. Странно, как ещё Слепухин не замечал. Да он ничего особо не замечал, казалось.
У некоторых девушек в школе, включая, возможно, и близняшек, была мода на пушистые меховые сапоги — унты. Слепухинская Влада такие носила. Я снова вспоминал слово «викинги». Слепухин смеялся над этим моим названием, и мы угорали над видом его Влады в этих «викингах».
В какой-то последний или предпоследний учебный день года, солнечный и ленивый, когда учиться было будто уже и не нужно, и учителя целыми уроками где-то отсутствовали, и наш класс, как и многие другие в школе, занимались уже просто всякой ерундой, мы со Слепухиным и, может, тем же Митенковым вышли поразыскивать наших двух бабёнок — вдруг тоже слоняются по полупустым коридорам. И мы действительно их увидели и начали за ними бродить. Ну и уже не помню как, но кончилось тем, что мы добились от них хоть какой-то инициативы: они начали нас шугать, пока сами двигались в сторону туалета. И в итоге получилось так, что я оказался запертым там с ними, а балбесы держали дверь. Я был в сильных эмоциях и, не зная даже, что сказать, сказал: «Они меня сейчас убьют». Эта Аня сказала: «Да вот ты нам нужен, тебя убивать». Они там, кажется, покуривали, а может, и нет. Так-то они напоминали отличниц.
А потом уже после школы мы со Слепухиным попёрлись за ними проследить, и они зашли через арку во двор ближайшего к школе дома — Тельмана, шесть, и Аня зашла в какой-то подъезд, а Влада… уже не помню, куда делась Влада. В принципе, это последнее воспоминание с ними, хоть мы и таскались за ними по привычке ещё в новом году потом.
В последние дни года я ходил в какой-то магазин и брал игру «ФЕАР» — в «Игромании» осенью её хвалили за какой-то прорыв в графике и физике, но она требовала мощного компьютера. Кое-как она шла, но я поигрался один вечер и выключил.
В ходе какой-то дисковой поездки в Саратов с мамой, видимо вот перед Новым годом, мы уже поздним морозным вечером перед возвращением купили в ларьке между Крытым рынком и цирком лицензионную, полностью дублированную русской озвучкой версию горемычной для меня «Фар край», которую я всё никак не мог пройти. Наконец-то у меня появился идеальный диск. Я всё ещё был ребёнком: мне был важен этот стоивший триста рублей кусок пластика с лицензионными марками, хоть я мог и выискать идентичную версию на пиратском диске в два раза дешевле. Но я её начну проходить к концу новогодних праздников, потому что сначала, вроде бы, был «Нид фор спид Мост вантэд» — и вот эта уже с пиратского диска из того маленького магазина на Волоха в Энгельсе, где какие-то пацаны пытались украсть диск, и меня выпроводили вместе с ними.
Начинаются отрезки времени, благодаря которым я снова, наконец, ускорюсь с этой проклятой биографией, которой я парализован уже полтора года, пока, оказавшиеся вложенными в полное говно, все мои накопления за жизнь обесценились уже на треть.
Для мамы, как я говорил, это был очень депрессивный Новый год. У нас не было ни ёлки, ни салатов, ничего вообще. Мама сидела в зале, и, когда я подходил, она сказала: «Я в новом году пожелала себе рак». Я же просто не упоминаю, но у нас из-за моих помывок были регулярные скандалы и мои истерики на неё с матом и с ненавистью, ну а она, когда я особенно сильно её ненавидел, орала в ответ. Весь этот аффект забывается же сразу, как проходит, поэтому конкретные эпизоды было не запомнить. Может даже показаться (по крайней мере так кажется мне, когда перечитываю получившийся рассказ), что у нас эта осень и декабрь были почти чисто идиллическими. Но нет, там была куча ада, и дальше вот будет хуже. Я уже привыкал к маминой тенденции иногда посидеть поплакать — чего до этого года никогда не было, или она лучше скрывала. У неё ещё к этому моменту, видимо, уже началась челюстно-лицевая проблема, которая у неё растянется на следующие десятилетия. Всё, что ей делали в той, один раз упомянутой в первом классе гимназии, дорогой платной клинике в Саратове, оказалось, было полностью запорчено остатками инструментов в корнях почти всех зубов. К этому времени у неё уже что-то загнило и пошло в челюсть, и нужно было чуть ли не судиться и добиваться каких-то мер и компенсаций — в общем, полная жопа. Но останавливало её даже не то, что это пиздец эпопея, а другая проблема. У неё же была ещё аритмия — в том эпизоде, когда она увидела меня//// пн пслэйлк \\\\ночью, это она так из-за приступов просыпалась по ночам. И вот операции, которые ей теперь требовались, — вырывать все зубы и долбить челюсть — требовали полного наркоза. А врачи ей говорили, что наркоз она с такой аритмией может не пережить. Она ещё часто вспоминала о наркозе как о каком-то ужасе. Ну и плюс всё то её пожизненное недоверие ко врачам и пожизненная невезучесть. В итоге она уже сразу, видимо, выбрала гнить, и сейчас у неё шло принятие этого выбора. Как я после гимнастики свыкался с реальностью, с тем, что остаюсь психо-физическим слабаком.
___Часть 64.
___Часть 64.
.::.
...............2006---------------------------------------------------
.:::.
>>> Часть 64 текст 1. Рай эскапизма играми и музыкой,,, первые мысли о композиторстве,,, мелочные эпизоды в школе,,, загон по Ламборджини и солнечной Америке восьмидесятых.
.::::.
Отец и не звонил.
После того как прошёл «Мост вантэд», с которой я совсем слегка увлёкся машинами, я, как сказал, засел за «Фар край». Любимым уровнем стал тот, который называется «Восстание», вроде бы. Это там очень ранним облачным утром ехать по берегу, где по пути расхаживают те огромные мутанты, и у них ещё руки-базуки, от выстрелов из которых фиг увернёшься, и в тебя может прилететь даже с очень далёкого расстояния. Приходится отстреливать их издалека из снайперской винтовки, прячась в кустах. Мне запомнился этот уровень тем, что это было уже в первые учебные дни, точнее, для меня не учебные, потому что мы с мамой пошли в поликлинику по разной моей фигне, но в основном пока всё ещё гастротеме и сколиозу. И снова было то волшебное блаженное чувство, когда сходишь с утра в поликлинику — и уже никакой школы, и быстрее возвращаешься к компу и продолжаешь забываться от этого мира. Но уже меньше его — этого чувства — потому что магия эскапизма уже уходила, как я говорил. И ещё плюс другое уже. Год назад и раньше было ещё прям детство-детство. Юность казалась очень вдалеке. А теперь уже приближалось… Время, когда кто-то начнёт бывать счастливым (удовлетворённым в потребности//// жмпжлкми якёёнорз\\\\), — и по мере взросления всё чаще, — а у кого-то будет хуй знает что вообще. Нужно было уже что-то делать.
Я закрывал игры и смотрел клипы Мегадэт. «Уэйк ап, дед», тот его момент с повторяющимся риффом посередине песни. Я впервые думал о композиторстве. Я не знал, как это реализовать, как к этому подступиться. Я постоянно пародировал риффы голосом — моими дыжь-дыжь-дыжями — и вымышлял вариант раздобыть микрофон и попробовать записывать наброски своих риффов в такой форме. Я не знал, конечно, что повторяющийся тяжёлый мотив называется «риффом». И я до сих пор не представлял физику извлечения тяжёлых низких нот на гитаре. Смотрел, где гитаристы Мегадэт держат руку на грифе, и это казалось простыми аккордами, которые зажимал отец, — но только у них получался этот мощный контролируемый прерывистый звук, а не дворовая мутная параша. Чёрт, не хочется звучать обвиняющим, но исполнение отца было таким невпечатляющим, что оно буквально и отвращало меня от занятия гитарой раньше.
Выйдя в школу, я рассказал Слепухину про Мегадэт и дал ему диски. У Мастейна там в одном клипе вылетает слюна в его вокальных потугах, и я советовал Слепухину угарнуть, и он потом сказал, что угарнул.
В какой-то момент я всё-таки рассказал проверенному и неподлому Слепухину, за кем я наблюдаю в коридорах. Как я рассказывал, ему можно было показать палец, и он изоржётся. Вот и над близняшками он угарал: ему они, с их действительно как-то назад направленными ушками и длинноватыми носами, напоминали крыс. Он их так и стал называть. Но это было не злобное и меня не обижало.
Я всё так и ходил с левой рукой всегда в кармане, и руки у меня от вечного мытья, высыхания и морозов были, как я говорил, распухшие и трескались до крови, и никакие крема не помогали. Один раз я сидел за партой, и нейтральный одноклассник Цыганов обратил своё и, заодно, чьё-то внимание на мои руки и сказал: «Смотрите, вечно у него руки все красные» — ну и что-то ещё. Я никак не отреагировал, ну и меня не смущало их внимание. Руки у меня хоть и красные, зато я не заражусь никаким дерьмом, как они, свиньи, встававшие ногами на стулья и сразу же потом на них садившиеся. Я, кстати, запоминал, на какие стулья кто-то когда-то вот так вставал, и я не мог на них сесть. И я всё думал, как же близняшки, такие чистенькие на вид, прислоняются к этим партам, на которые ставят стулья ножками? На ножках иногда же прям аж противные волосы намотаны — они что, не видели этого, что ли?
Обмен дисков стоил уже очень дёшево, и я обменял в том магазинчике на Волоха что-то на диск с энциклопедией машин. С ней я узнал, что «Хаммеры Эйч два», которые мы изредка видели с мамой в Саратове, особенно где-нибудь у консерватории, где мажоры любили на них подъехать и постоять попонтоваться, — это переделка военных машин. Но моими любимыми машинами ещё с «Вайс-сити» были «Ламборджини». Основными «Ламборджини» в моей «Вайс сити модерн мод» была модель «Диабло» (и она там нереальна, потому что «Диабло» выпустили в девяностом году, а действие игры — в восемьдесят шестом) и ещё какая-то другая, вызываемая только читкодом. И вот я нашёл в каталоге всю эволюцию «Ламборджини» и нашёл ту другую. Она оказалась старее «Диабло» и как раз, вроде бы, середины восьмидесятых. Эта модель вызывала у меня ассоциации с детством. В какой-то мере она ассоциировалась с тем сериалом «Рыцарь дорог», но скорее всего я видел её ещё раньше, в каких-нибудь «Майами вайс». У меня моё ранее утелевизорное детство, напомню, очень ассоциируется с Америкой времён кудрявых причёсок, времён всех этих спортивных машин. В зале было обеденное солнце, когда я там валялся у телевизора, и поэтому, даже если я смотрел зимой в солнечную погоду, не говоря о летнем времени, я ощущал себя будто в том же месте, где происходит действие таких фильмов в телевизоре. Настолько я тогда впечатлился, что у меня в описываемые времена было чувство, что я реально вырос в той солнечной Америке восьмидесятых с пальмами, спортивными машинами и белыми пиджаками и брюками у мужчин.
Но Слепухин дал ещё один диск: игру «Нид фор спид Хот Пёрсит». Я играл недолго, но, учитывая, что, в отличие от «Андерграундов» и осеннего «Мост Вантэда», тут были солнечные европейские пейзажи, я снова впечатлился теми же впечатлениями, как в детстве. И вроде бы, понимая, что это не Америка, я впервые осознал, что есть какая-то Европа, и там тоже неплохо и всегда солнечно. Я охуевал от нашего ёбаного ледяного дерьма. Я ненавидел просыпаться рано, ненавидел состояние мурашек, зяблиничество это ёбаное и необходимость куда-то идти, когда хочется свалиться обратно в постель. С раннего детства я это ненавидел, и меня ввергало в антисоциальный разлад то, что никто не выглядел ненавидящим это так же, как я. И то, что я, не нашедший себя в образовании, в отличие от других, не имею видимых шансов уехать из России, только умножало мою злость.
Блять, в школе я уже прям вот так и матерился при учителях. Один раз, когда я, как всегда, не собирался садиться на низкий или бацилльный стул и стоял, ещё и отвлекая одноклассников и клоуничая, там какая-то училка ушла за корвалолом. Скоро там уже начнётся история с психиатрами, но сначала — про ряд других вещей.
Это всё вторая половина января. Может, ближе к концу.
***
.:::.
>>> Часть 64 текст 2. Поездки в Медиамаркеты и про мамины предпочтения,,, Лед Зеппелин на кухне,,, львакассильщина на кухне,,, формалиновая каша.
.::::.
В Медиамаркеты мы с мамой ездили не реже раза в неделю. Кстати, я, кроме школы и гимнастики, до четырнадцати лет никогда в Саратов один не ездил. Наверное, я мог бы съездить в Медиамаркет один в описываемое время. Но я даже и не хотел. И ввиду инфантильного чувства, ямамьей идиллии, и ввиду того, что эти поездки были же в принципе про компанейство. С кем мне ещё во внешкольное время тусоваться? Да и деньги были у мамы. В какой-то момент в начале этого две тысячи шестого я отдал ей свои, наверное, четыре–пять тысяч рублей к тому моменту на хранение в банке. Она пояснила, что там на них будет набегать процент, и мне такая тема понравилась. И ещё к нам приходила мама того Серёжи, соседа близняшек, и отдала значительную часть долга, а позже, вроде, отдаст и остаток. Походы к Дому с пельменной ушли в прошлое. Впрочем, я и без этого уже не выходил из дома, кроме школы, поликлиники и этих поездок в Саратов в Медиамаркеты.
В Медиамаркетах, в которых маме приходилось по часу и больше сидеть, пока я там слушал то одно, то другое, она начала смотреть, что там есть и для неё. В начале, вроде бы, был ди-ви-ди с каким-то постсоветским бабским фильмом «Зимняя вишня», хотя я могу путать, и это могло быть через полтора года, уже после детской истории. В любом случае отмечу: мама не смотрела никакие новинки, никакой вообще экшн, и тяготела к каким-то цивилизованным житейским фильмам или сериалам умеренной сложности и драматичности. Какие-то прям вообще трагедии, сюжеты с жестокими или глупыми персонажами, с непонятным, нерусским менталитетом, или где события происходят в далёком прошлом или, наоборот, в максимально современном (ввиду новинок жизни, за которыми она не поспевает) времени действия, а уж тем более интеллектуально заумные — ничего такого мама не смотрела никогда. Не то чтоб она смотрела сериалы уровня тех, что показывали в моей молодости на канале «Россия двадцать четыре», для бабушек, с шаблонными сценариями. Но и не всякие «Джейн Остин», «Война и мир». Даже сложно подобрать ещё примеры её вкуса, кроме той «Зимней вишни». Ни «Форест Гамп», ни «Амели» — ни чего такого. Даже тот сериал «Две судьбы», где то//// пдзп, рн птёфзб,\\\\ — тоже нет. Также она никогда за мою жизнь не держала в руках книжек, кроме связанных с медициной, здоровьем и правовых кодексов. В течение нескольких последних лет, когда я всё это пишу, она просто по кругу уже сотни раз смотрит какой-то сериал уровня Первого канала (не самый бабушкин и отсталый, но и далеко без жестокости и интеллектуальности уровня мейнстримовых западных сериалов). Там что-то про тёток-челночниц, предпринимательниц. Она говорит, что она не понимает сюжет и просто на людей смотрит. Ну, потому что и не интересуется. Я уже рассказывал про это. У неё это из-за подавленности её личности и инициативности, и отбитости от течений. С кем она была всю жизнь? Детство — вообще просто мимо. Несколько лет студенчества, несколько лет работы и потом с моим отсталым отцом, со мной и иногда с дядей Серёжей. И как отец, так и дядя Серёжа, да и я в молодости — все её считали тупой. Ну, она такая и была, и она и сама полувсерьёз говорила, что у неё какая-то дебильность. Она же не смогла даже компьютер и мобильный телефон освоить к моменту, когда я это пишу. Но это всё, конечно, не дебильность, а последствия её травматического развития и добивания взрослой реальностью с чередой всего произошедшего. Если бы она увлеклась и сделала такой разбор своей жизни, как я, там было бы видно, как одно вытекало из другого и, условно, как та бабКлавина брезгливость с её подгузниками привела к тому, что она за двадцать лет пользования мобильным телефоном не усвоила, что зелёная трубка — это звонить, а красная — отключить. По замороченности моя, может быть, и рядом бы не стояла с её автобиографией, написанной в моём духе.
Мне нужно было всё это сказать, чтобы лучше создать картину, кто был моим представителем в течение этого две тысячи шестого года, когда я был максимально уязвим перед системой с её отбраковочными механизмами.
Вскоре она тоже стала смотреть музыку. Она всё спрашивала консультанта про Лед Зеппелин. Тогда мне казалось, что она в этом всём прям разбирается. В действительности, конечно, она эти группы лишь вспоминала как музыку, которую слушали в её молодости на пластинках. И скорее с тем же мотивом, с каким она смотрит старые фильмы, — ностальгическим.
Ещё она спрашивала про какой-то Депеш Мод. Это всё в Медиамаркете на Вольской. Консультанту там было уже лишь бы чем-то заняться от скуки, и он приносил этот Депеш Мод и включал на плеере, и мама стояла в наушниках. Я пока ковырялся в своих полках. Я ковырялся наобум, просто глядя на трек-листы и пытаясь определить по названиям песен, звучало ли это в Гэ Тэ А, и могло ли это быть чем-то интересным в принципе. Я бы многое хотел послушать, но были все те проблемы, о которых я рассказывал, плюс я мог взять какую-то хуйню, а консультант её бы знал, и он бы увидел, как я лоханулся, и мне было бы позорно.
Мама тем временем, как я позже понял, только одну песню у этих Депеш Мод искала. Потом она выключила и делилась впечатлением: «Ну вот, нормально же всё было, но как этот с серьгой запел — так хоть выключай». Консультант был задорный, и его это развеселило. «Так хоть выключай» стало нашей с мамой семейной смешинкой.
И один раз под конец на Вольской мы взяли эм-пэ-три диск с Лед Зеппелин, а также ди-ви-ди с их клипами, где в начале была «Иммигрант Сонг» на открытой сцене, а потом записи в закрытом зале. Это теперь играло у нас на кухне. Мама до сих пор возилась с какими-то бумажками на столе по своей работе и чаще сидела к телевизору спиной. Но иногда она и смотрела, и тогда её забавлял этот Роберт Плант с его жестикулирующей рукой в манере рассуждающего человека.
Я на кухне тоже часто бывал — и чтобы посмотреть и поугарать о чём-то с мамой, и по её принуждению: она уже где-то год пыталась приучить меня хотя бы мыть посуду, особенно когда натреплю нервы и потом долго заиграюсь в компьютере. Та самая тема, что если она на нервах, то и я не должен развлекаться, и должен что-то делать. Я это ненавидел, и поначалу это было чуть ли не до слёз. Поначалу именно из-за элемента ругани с мамой, её режима «чужого человека» — вот тогда было до слёз, — а теперь я мытьё посуды ненавидел ещё и за тактильные ощущения, за жир, за нервозное желание вымыть от этого руки, которые мне и без того постоянно приходилось мыть. Но основным ненавистным элементом всё-таки оставалось то, что я делаю это недобровольно.
Ещё у мамы, вроде бы, начинались закидоны с темой готовки. Ну в смысле типа того, что в холодильнике становилось пусто, кроме какой-нибудь большой кастрюли с супом, который уже заебал, и вот было не добиться от мамы чего-нибудь более съестного — у неё было плохое настроение, и она уходила спать. И я тогда начинал лазить в поисках каких-нибудь сухарей. Это были времена начала каш моментального приготовления, и у нас в ящике на стене лежал один пакетик — с какой-то малиной. Из передачек от бабы Вали ещё давно. Вот я его теперь от голода открыл, и оттуда исходил противный запах. Даже какой-то искусственный. Мама потом нюхала и говорила про маргарин, и потом ещё — про формалин. Я акцентировался на последнем. Формалин был в её рассказах про мерзкие похороны в её детстве. Какое-то специальное вещество, каким-то образом связанное с гробами и трупами.
С этой формалиновой каши началась основная фаза моей похоронофобии — кульминация которой будет следующей осенью. С моим О Кэ эР-ом по чистоте, тревожностью и просто пубертатной фазой психики это всё было идеальным штормом. А в телевизоре играла «Иммигрант Сонг», и там на одной секунде в толпе молодёжи семидесятых показывают девку, сидящую и отрывающуюся на плечах у парня. У кого-то — это всё, радость, удовлетворение, начало. А у кого-то — львакассильщина и увядание.
.:::.
>>> Часть 64 текст 3. Улица Чапаева и кафе «Улей»,,, диски Дайр Стрейтс и про иллюзию старпёрской гавани,,, Слепухин — не единомышленник,,, в школе запускают утилизацию по психушке,,, не маменькин сынок,, а в ямамьем тупике,,, вызывают к психологу.
.::::.
В Саратове мы с мамой ещё ходили по февральской улице Чапаева до пересечения с Советской. Чапаева — это вторая после Московской и пересекающая её оживлённая улица в городе с автобусами и пробками. На том перекрёстке с Советской было кафе «Улей». Оно отличалось немного старинным интерьером, и мы за детство с мамой туда заходили несколько раз, и вот последний раз — тогда. Как у нас ещё с раннего детства бытовало, когда мы изредка заходили в такие кафе, мы брали в основном самое дешёвое, типа картошки фри, которая и так для нас была деликатесом, и ещё какой-нибудь кусочек мяса на двоих. В меню тем временем были разные позиции с названиями типа «Сытный мясной жульен, с грибами и сыром», лишь превращавшиеся для нас в ироничные напоминания о нашей экономии. Я тогда тоже во всю входил в тему экономии, а точнее — это я её у нас с мамой и культивировал. Лучше откладывать и иметь хоть какую-то надежду уехать когда-нибудь в страну пальм и небоскрёбов, чем есть сытный жульен раз в неделю и жить в этом морозном дерьме вечно.
А потом мы снова были в Медиамаркете, и мы купили «Дайр Стрейтс» — дискографию на эм-пэ-три и ди-ви-ди с клипами. Я впервые услышал песню, которая, как родители говорили, играла у них на свадьбе, — «Султанз оф Свинг». На том концерте её не было. На ди-ви-ди с клипами она была первой, первой в дискографии, и этот Марк Нопфлер уже и тут был морщинистый и взрослый. Создалось впечатление, что он молодым никогда и не был. В клипах дальше, типа «Ромео энд Джульет» и «Коллинг Элвис», к моему удивлению, была молодёжь. У меня до этого было впечатление, будто молодые люди на том концерте были только в первых рядах — просто для поддержки, а в остальном музыку «Дайр Стрейтс» слушают люди возраста моих родителей или дяди Серёжи — старые пердуны. Я ведь отчасти потому и успел полюбить «Дайр Стрейтс»: я думал, она станет для меня «безопасной гаванью», без раскованных и счастливых ровесников. А оказалось — нет, это вполне молодёжное, и её слушатели жуют жвачки, и чуть ли не во всех клипах — намёки на секс. Охереть. Сука.
Но я всё равно продолжал её слушать. Моими любимыми из этих впервые услышанных песен стали «Соу Фар Эуэй» и «Лэди Райтэр» — особенно вторая, конечно. Вот помимо музыки она как раз мне нравилась за «старпёрскую гавань»: вряд ли тупой молодёжи нравились писательницы (я воображал, что она про это). А мне бы они нравились как раз. Какая-нибудь Джейн Остин. Как Аня с Фрунзы из детства. На случай если я плохо объясняю: вот настолько на самом деле я хотел//// ояеапэрмрь хйэхит\\\\. И мне ещё везло, что у меня было всё на уровне чёрно-белых стереотипов. Мне вообще ещё очень везло, и я описываю счастливейшее время. Я это печатаю в дороге — в ситуации, когда мимо меня в поезд заходят парочки, в которых девушки, красоты даже невообразимой в те годы, совмещают и интеллигентную ауру Джейн Остин, и одновременно дерзость уровня блядей, и ещё и всё это происходит тогда, когда мне уже давно за тридцать, а у них впереди ещё пятнадцать лет, вся молодость. Конечно же, тот две тысячи шестой — это просто рай по сравнению с тем, что я живу сейчас.
Я рассказал Слепухину про Дайр Стрейтс и что вступление из их «Мани фор Натхинг» когда-то играло в телепередаче «Автодром» с объявлениями о продаже машин, которую наверняка включали у него дома по телевизору. Но когда я дал ему диск, и для него оказалось, что все остальные песни были не про хардрок, а про «музыкальную филологию», Слепухин был разочарован. Он рассказывал про своё открытие — «А-Си Ди-Си». «Вот они, знаешь, как пашут на гитарах!». Меня эта группа не интересовала — совсем не воображалось ничего мощного от каких-то недоростков из страны кенгуру, а когда я включил их диск в Медиамаркете и понял, что это скучный классический рок, а на фоне Мегадэт — и вовсе ничто, мне всё окончательно стало ясно ещё и со Слепухиным: не единомышленник.
Уже было непонятно: ходил я в школу на уроки (и часто только часть) или просто поболтать со Слепухиным и быстрей вернуться домой к компьютеру. Я уже не носил с собой ничего, кроме моего дневника с изрисованным Жириновским — а может, и его уже не носил. В это время я так изгалялся над учителями, что меня наконец отправили к директору. Что-то она меня там спрашивала. Потом ещё маму основательно вызывали. Тогда-то я и припомнил толчок меня в коридоре какими-то старшеклассниками в первый учебный день этого класса. Какие-то агрессивные, мстительные мотивы я там выражал также. А насчёт разрисованного дневника — мама, которой в действительности не было дела ни до каких партий, мне потом рассказывала: «Я им сказала, что мы вообще за Единую Россию — и они заткнулись».
Не говоря о том, как будет уже скоро, когда все начнут — и довольно успешно — убеждать её, что у меня шизофрения и я больной, она же и уже, как я рассказывал, считала меня пострадавшим — в основном по её вине, как она считала, но часто и по вине грубого, не считавшегося с моей ранимостью воздействия окружающих — и у меня поэтому уже давно было ощущение не то что не маменькиного сынка, а даже противоположное. Ну или, лучше сказать, какого-то//// жжяояцдмкмвл \\\\маменькина сынка.
Например, когда мама при этих разговорах со школьными тётками, будто бы отчитывая меня вместе с ними, говорила: «Ты понимаешь, что так нельзя делать?» — я считывал это за «ты всё правильно делал». И когда она запрещала мне сделать что-то агрессивное для восстановления моего чувства достоинства, я чувствовал, что она лишь говорит так, а на самом деле гордилась бы, если бы я сделал. Только она гордилась бы, если бы был успех, конечно же, а я же видел, что его не будет, и я не оправдаю её внутренних надежд и только сделаю хуже — и вот потому не делал. Я рассказывал уже про это после эпизода с дракой на пристани. Ну а снаружи казалось, будто я — маменькин сынок, и что я не делаю дерзкие вещи, потому что мне мама не велит.
Тем временем, такой как я государственной системе был не нужен, и школьные тётки уже запускали процесс утилизации. На другой день меня с урока вызвали в кабинет к школьному психологу. Типичная молодая представительница этой бесполезной профессии. В какой-то момент один из её вопросов был: «Тебе в школе нравится какая-нибудь девочка?». Вспоминая сразу двух, а то и трёх, я, конечно, повертел головой, хотя потом, когда рассказывал пацанам, прикалывался, что мог бы ответить: «Вы мне нравитесь». Это было бы и правдой, и, для нейтрализации проблемы ямамьего тупика, замаскировано под моё очередное глумление.
.:::.
>>> Часть 64 текст 4. ////Агмёряиъмшг подямвё\\\\,,, эскапизм с Халф-Лайф Два,,, игра «зэ Мувиз»,,,//// птёфзбляь \\\\истерика с молотком,,, истерика со столом на кухне и про бабские сценические уловки.
.::::.
////Бмлэ ю ан ары сшияи оэйыугл а ммор, э нбжм ояе — ж ърн яъим, инавя кяйю ющкэ глкя — ь гнмцёй ярзтюпь ол-нющцкмлр, ё ббота т кдкэ ммг цйройлз фйдкю оряим лчтцюсщпю ятбрн иязмд-рн иниъхл. Ь рёйыкм мгпвппэй, вн пзт оло кг модбпсэакьэ эляпмлёь бм зммую ё гркяь, фрн с йгмь нпвдижкоэ зюйлз-кжарвы иниъхванж фнэш ж ммснгаргсоэ тжпровёхдоинв бйгчэрдиърпан, цпмаш бвомрры гвл нюояплн. Бввы агнсв узнспаж — з яде слбн югоияь овормгйпжбэ — ёмэьс ыср свкт ж лящьпмьр йюлв, фрн ысл йлйыум оунбжс жж-ёя вплхйё? Фюрэ гяю ь рёвди, кг нгчээрщ онжйэпяпърь й пйриндгбхгиоэ лр ёпорбя вн ояекдню зйзпмпэ оёпызг, ннзю йюлэ мв тхйя, з э кг нюжляпэйрь, фрн ысл онмрпм оюлэ чзспзю еюбвомрйяоъ пюл нн ипрбт, йлбгэ сгокэпы м осфрь амклайр. Ё дцд йгмь олпслэмкм ёёблвзию эляпмлёхдоияь мвннкэсзю: ияз лледп чзспзю пюй вяигйл гяжвэрыоэ мм фйдкс? Адбъ, лямозйгп, йлея ля отзг ё б впрбзт цэпсьу ожгёр ммцпж мйнплн. Я ндцгпёпслг пгкл цигмэ б рнж йлезуг — арвсл йэи я лвцйв. Э ю лд йэюйэ анп ьпс нюртйюююмкмрпъ, ыср мвлябдёкмрпъ, арв ьпж ймчллйё з нднголлйё. Ь нп богвл ьпмвл боннйжмэь л фнсозмрпж фгкладфгрзми юмэрнйжз, з кдкэ ърн ктфюдп.
Я св ёв гкж, инавя э зюй-рн ояе бвхднмл итмюкоэ, яъим вче пснючкгд вдим. Кяйю о йрумё мэёкл тдг зозфюкэ онгйнюшэры ж ящфлвзпъ, ю йлд ряз рёйыкм мозонзфжкл олвплхзпъ, хсл ю ёялвмл пвцзипю ля рдйс, ля инпмпрь змрёйрь боь ммриггкьэ лдбгкы рл бод юмкщцзй блёарегвлзвк зюёбщи вдкъ: внйщкёаяычзжпю итомй къию, нпвапэрзяцзжпю рдмгпщ олхсё б няимцзс, — еюррлтпъ вбн а еюг. Ю лз ояес вче лд ёяомбшаяи б пдюэ кжцвбн, йнмлв оэйыую. Ж ямс, р инимсьчзйпю пднвхвк — нп пёпйэ, фрн кяйю ймёвр мпзтюмрры ж япе-рязж ямпяюсщпю, з пснюфэ оводб зкмплвмшк модбкдпмл а дмов, ё мвёмэлзь, фрн пджхяо арвдп, — ю ляфюк жрммккэсщ. Ь жэпнящбэй япе бкряёв, югж ннббнпмбзж ё мв ёэйдь нфия, олия хквл ёпсвияи з, йэёяимрщ, фссщ кё мв клняипю мс иплаз, — хсл ашйн сёэпмл. Км япйлод, дордорбвлмл, пюл ляфюкл ёвхы. Я мс еёвлзь якср ёяёбпэй — з ртп нк црры лд асьлти ьпм йщкл. Ь, я члид, ашпснги гвл бшппэй ё, бюёв мв глвплхзя, окъипю ж ящчвй, гшг йэинв-сл бнгль олрнй лрхяьпы мс еёвлзь. Впкё а э вбн сорпсёй, ияз аш ю мачэркжк кяйг, итбю ллн вдимрщ? Ь мв ллб рповры жжйщкёры гвл бод бюёв жэ св рлонз лёлтп, оиниъйл лшйрь. Ямс ед нзевду. \\\\
Слепухин дал мне уже старую игру, называвшуюся «Драйвер Три», где, как и в Гэ Тэ А, можно было передвигаться человечком по виртуальному Майами. Я несколько дней подряд после школы и мороза приходил и сразу её включал, чтобы перенестись в свой любимый город и страну.
Ну а потом, на очередной поездке в Саратов, в Медиамаркет на Вольскую, помимо последней маминой музыкальной покупки тех месяцев — эм-пэ-три диска группы «Зэ Иглз» ради той одной их самой известной песни — я заприметил и мы купили там хвалёную весь прошлый год в «Игромании» игру «Халф-Лайф два» — с полной русской озвучкой и качественно распечатанным вкладышем ди-ви-ди диска (мне это было важно, и с плохо распечатанной бумажкой я бы не стал брать). С этой игрой снова можно прокрутить дней двенадцать биографии.
Мне уже было совсем похеру и на школу, и даже на бестолковых близняшек и Слепухина. Часто мы с мамой решали мне никуда не идти, и она сама ещё куда-нибудь уходила, и я даже не кидался//// вплхзпъ\\\\, а просто продолжал сидеть и проходить уровень за уровнем этой игры, ощущая себя в раю эскапизма. Особенно, как всегда, мне нравились уровни, где действие происходит на открытой местности, как в «Фар Край», в светлое время суток. Типа тех, где тоже на машине едешь по берегу и потом ещё там перебираешься по какому-то большому мосту, стреляешь из арбалета — ну и всё то прочее. Я эту «Халф-Лайф» проходил полностью только один раз, и она сильно ассоциируется у меня с той серединой февраля.
С «Халф-Лайф» все игры, казавшиеся главными, были переиграны, и в районе двадцатого числа я взял в «Медиамаркете» единственное, что меня хоть как-то интересовало из второэшелонных, — «зэ Мувиз», симулятор киностудии. Там нужно было развивать киностудию в режиме стратегии, а попутно и соответственно её возможностям, можно было снимать фильмы из набора регулируемых сценок. Ещё можно было выгружать файлы фильмов в общую базу и на суд всему миру в интернет — о подключении которого я в те времена думал уже всё больше. Киностудию я назвал «Лав Фист». Стратежная часть игры была скучновата, но, чтобы развить возможности студии до максимальных, в течение следующих дней и событий я, судя по уцелевшим сохранениям, буду заниматься именно ей.
И вот, когда в какой-то момент нужно снова было идти либо в школу, либо тогда в поликлинику, а меня уже всё заебало в конец, я закатил жесточайшую истерику. Я ещё привязал к руке молоток, сел на большую кровать в маленькой комнате и сказал маме,//// хсл пэёнюъэ лятси мйкм ё бшизксрщ\\\\, особенно если продолжит давление. Был морозный солнечный день, и всё, как ровно десять лет назад, в тот первый день детского сада. Только деревья в палисаднике внизу теперь были высокие, и я, конечно, знал, что вряд ли//// аъзжмрпы, олрнйс фрн рниъйл зоияигцрпы\\\\.
Мама ходила, истерила — сначала с её напором и требовательностью, а потом уже в отчаянии. Был вызван дядя Серёжа, и он прошёл до маленькой комнаты и тоже о чём-то со мной говорил, но я продолжал сидеть с молотком и грозиться//// птёфзбмл\\\\. Вскоре он понял, что всё бестолку, и стал уводить маму, пока она всё ещё пыталась о чём-то меня упросить в отчаянии. Он повторял ей: «Он болен». Вскоре они уехали. Я думал, она вернётся и устроит какую-нибудь взбучку, и я поэтому даже не решался включить компьютер и развлекаться. Но позже она вернулась в молчаливой обречённости.
А на другой день, также днём, от мамы опять было какое-то давление в мою сторону. Требовала что-то делать или, как я это называю, «переметнулась на сторону врага». В смысле, в разговоре со мной исходила не из моей позиции и даже не своей, а из позиции чужих людей — всяких ёбаных школьных тёток и прочей мрази, олицетворяющих систему, которой на нас похуй. Я сидел на кухне в горчичном кресле. И мама вошла в режим врага настолько, что я снова — и уже с продвинутой границей дозволенности — вошёл в бешенство, вскочил и, несмотря на стоящую на нём сахарницу и другие вещи, начал толкать на неё кухонный стол. Там всё упало, а мама ещё чуть ли не завопила — в характерном бабском испуге. Я в жизни трижды встречал такой испуг. После психушек, когда я ещё буду лютовать какое-то время, я как-то раз в таком же духе пошёл на бабу Клаву, и она тоже, секунды до этого дерзящая, сразу, аж упав на кровать для сценичности, завопила в духе: «Убивают, спасите!». А третье — ну это совсем лёгкое и игривое, но всё равно напомнившее такой паттерн — было у меня в тридцать лет со//// цкыцяфюшвз \\\\девушкой, десяток раз приезжавшей посидеть возле меня в квартире из жалости и ради денег, которые я ей поддавал. Это та единственная, с которой у меня было больше чем одна-две встречи, и в которую я на несколько лет влюблялся. Вот она была тоже и истеричка, и тяготела к унижению и обесцениванию, вуалируя это под наивные подколы и всякую детскую дразниловку типа тыкнуть пальцем мне в рёбра. Один раз я осмелел и перешёл к ответной тактильности — пытался схватить её и//// ёяцгйлряпъ \\\\(почти наибольшая физическая близость, которая у меня когда-либо была). И вот тогда она тоже, в духе мамы и бабы Клавы, моментально изменилась и стала изображать бабскую беспомощность и панику.
***
.:::.
>>> Часть 64 текст 5. К психиатру в поликлинике,,, психологический перегруз под Лэди Райтер,,, иллюзия друзей и бред единства,,, мамина паника из-за постановки на учёт в психушке,,, инструктаж перед комиссией,,, в энгельсскую психушку.
.::::.
Для тех, на кого психологи, когда они штатные, работают, — они, конечно, не бесполезны: они нужны, чтобы организация могла легально спихнуть проблемного человека в зону ответственности психиатров. В итоге где-то в начале марта мы попёрлись с тупой мамой в поликлинику и зашли в кабинет психиатра. Там постсоветская тётка прям пять минут со мной поговорила, максимум, и дальше я вроде вышел и сидел в коридоре, пока мама ещё была в кабинете. В будущем она рассказывала, что врачиха сразу всё поняла и говорила ей, что такие, как я, стреляют своих в армии. Сам я на тот момент про убийства не думал.
Дома в те дни мама была в самой мрачной обречённости. Теперь, когда она на меня довлела, это было уже не с призывом исправиться, а с сообщением, что всё у нас предельно плохо, прям конец жизни. В один такой момент вечером на кухне она так нагрузила, что, когда она со своей больной головой ушла полежать и поплакать, а я стоял и мыл посуду, я тоже ревел. Хоть и из её причитаний следовало, что проблемы начинались с меня, я, тем не менее, знал, что проблемы начались с системы — с её ёбаных детсадов, школ и приближающейся военной обязанности, — и потому ревел я из жалости к нам двоим, а всю эту мразь вне нашей квартиры, вне нашей семьи — я ненавидел. По телевизору играли клипы «Дайр Стрейтс», в тот момент — «Лэди райтер», и я — по когда-то очень давно упомянутой моей тенденции на пике самых тяжёлых состояний, каких-нибудь злостных калин-рябин, пока мама уходила в комнату за ремнём, вопреки моменту изобразить улыбкой счастье на зарёванном лице или даже исполнить танец, — отвлёкся на мгновение от посуды и поддержал тряской головы какой-то марк-нопфлерский гитарный запил. Казалось, раз эти нотные последовательности у меня так откликались, раз они меня так «понимали», значит, и их автор меня бы понял.
Тема с восприятием всяких чужих людей, всяких вот таких музыкантов, которыми я увлекался, своими друзьями, понимающими меня людьми, у меня будет ещё очень много лет. А если ещё точнее, то это даже не про это, а про моё неправильное восприятие друзей как близких людей. В дневниках я называл это «бред единства». Вот, допустим, этот Марк Нопфлер — мой друг. И он даже меня понимает. Но это же просто друг. А тогда в детстве и ещё много лет дальше, как уже сказал, я воображал таких воображаемых друзей прям близкими людьми. Будто он не только понимает, но ещё и готов умереть за меня. Как родители. А ведь фиг он так будет делать. Близкие-то у него — другие люди, своя семья, и это вот за них он будет умирать, а не за меня. Мало того, он мне не то что не друг, а даже враг. Ведь я не понимал до конца, что меня не просто отбраковывали, а изолировали от других — исполняли законы. А законы и запреты никогда не строились вокруг состояния субъекта. Они строятся вокруг защиты третьих лиц. И любые друзья — это третьи лица. Ходи я такой бочонок с порохом в школу, где учились бы дети моего друга, — он, как и все остальные враги, тоже желал бы моей изоляции.
Ну а в какой-то соседний день мама обозначила причину серьёзности: из‑за того захода в кабинет психиатра меня поставили на учёт в психушке, и теперь у меня будет полная хуйня, а не жизнь, если только мы как-то с него не слезем. Только хуйня для мамы заключалась не столько в вытекающих из статуса психбольного ограничениях прав и дискриминации, сколько почти в фантастических (как мне тогда казалось) стереотипах, имевшихся у неё на счёт психушек. Она сказала, что психиатры могут вколоть человеку такие препараты, что он будет выполнять их требования по указке, как робот. Она мне описывала криминальные сценарии, в которых врачи отберут у меня — считай, у неё — всё, что связано с жильём и деньгами, а потом, как отработанному пациенту, мне просто вколют укол, от которого я уже не проснусь, и ничто не остановит этих убийц, потому что никому нет дела, от чего умер какой-то там шизофреник в этой человеческой помойке.
Я думал это фантастика, паранойя, но каждый раз, как я выражал неверие, а мама лишь становилась тревожней, я и сам всё больше чувствовал, что дело серьёзное.
Раз мама так тогда паниковала, возможно, меня там уже сразу поставили на так называемое «активное диспансерное наблюдение», обязывающее приводить меня в психушку и колоть уколы, с последствиями вплоть до принудительных госпитализаций в случае пренебрежения — а это действительно означало переход контроля моей личности ко врачам и, соответственно, начало конца.
С помощью всё того же дяди Серёжи и его связей мама смогла организовать комиссию для пересмотра моего диагноза. Накануне мы с ней днём сидели на кухне, и она инструктировала меня, как нужно будет отвечать врачам. Какие-то ответы мне показались неправдоподобными, и я уже было начал возражать, как тут же она применила калино-рябиновый шоковый приём — резкий электрический крик с ударом рукой по столу: «Ты понял, чё я сказала?!». Давно этого приёма не было, и меня он сразу откатил обратно в безагентное детство, а глаза невольно заслезились.
На следующий день с утра мы поехали.
Мороз и солнце. Энгельсская психушка — пара зданий с типичной архитектурой советского куска говна — находилась дальше дедов, ближе к городскому кладбищу, в частном секторе, в одном квартале от Волги. Позвали в кабинет, вроде даже без мамы, и я там сидел и по инструкции врал, как у меня нет никаких вообще жалоб и реактивных импульсов. Жалоб у меня действительно не было, но только в психиатрии, по крайней мере в контексте диагноза, под который меня подгоняли, жалобами называются не состояния субъекта, опять же, а его претензии к окружающему миру, в то время как внутренние состояния рассматриваются в первую очередь как свидетельство существования тех претензий. Ни тогда, ни потом, позже, никого особо не интересовало моё мытьё рук — уже автономная невротическая история. Хоть для надёжности я был проинструктирован опровергнуть и её — чуть ли не специальной сценкой, что я чего-то уронил там на пол — и сразу же с лёгкостью поднял.
.:.
___Часть 65.
___Часть 65.
.::.
________________Мне 13 лет.
.:::.
>>> Часть 65 текст 1. Надавил маме на больное,,, с психучёта сняли,, но уже обречён,,, покупаем диск Антология Гэ Тэ А,,, покупаем модем для интернета,,, компьютерный мастер на дом.
.::::.
Мне уже перевалило за тринадцать. Как и последний Новый год — мы не отмечали. Но мы были у дедов, и это было, наверное, по случаю восьмого марта — поздравить бабу. Вечер был. Мы с мамой сидели на главном зелёном диване в зале, пока деды что-то нам собирали домой. И в этот момент у меня произошёл с ней какой-то разлад. О чём-то разговаривали, и опять — или переметнулась на сторону врага, или, скорее, просто напомнила, что она решает, что я буду делать. Что она командир. В эти дни у неё одновременно в самом разгаре была тема с её из-за плохого лечения зубов теперь гайморитной челюстью — какое-то воспаление. И вот, сидя возле неё, в чувстве унижения и злости от её слов я взял — и буквально надавил ей пальцем на больное место в щёку. Это было практически нарушением того самого моего табу — пользоваться чужой неудачей, чтобы добить, — про что я прошлой осенью говорил, что я, в отличие от мрази, так никогда не делаю. Делаю, конечно, но просто я делаю это только вот так — в сильном аффекте, как в этот момент на диване, когда был в адском унижении и злости. Типа того, как я когда-то схватил осу. Или как я въебал Земскову, или как я не выдержал и повернулся к ублюдку на пристани. Говоря о том, что не нарушаю табу, я имею в виду «в обычном состоянии, хладнокровном, расчётливом». А так-то я живой человек, тем более с повышенной реактивностью.
Ну а маме не было дела до различий моих состояний и того, что это аффектная вспышка, а не проявление живущей ненависти, — и она воспринимала такую агрессию последним. Другие люди со стороны считывали моё отношение к маме также недальновидно. Позже, когда начнутся основные психушечные истории, и врачи будут писать анамнезы со слов отцовской стороны, там первым делом будет упоминание «ненависти к матери». Но у меня такие агрессивные вспышки были бы к любому провоцирующему человеку.
А пока по теме нечаянного учёта в психушке у нас был успех, и меня сняли. На волне этого позитива — и ещё конкретно тех теперь миновавших мрачных перспектив для меня с психушкой — у мамы развились шуточные присказки. Она говорила: «Я лучше тебя сама убью». Она это говорила именно шутя, и даже как-нибудь прижималась плечом, когда мы ехали на маршрутке в психушку второй раз, чтобы ей зачем-то туда зайти, или просто к дедам в те дни. «Я тебя породила — я тебя и убью». И она ещё развивала эту присказку фразами: «Коленкой к полу прижму и удавлю».
А дед, по рассказам мамы, в её обсуждении этой темы на Фрунзе, в какой-то момент этого психушечного года — может быть вот в дни первого эпизода, когда ещё пронесло — высказывал, что с психушкой связываться нельзя ни в коем случае.
У меня нет никаких записей от психиатра в медкарте. Только от невропатолога. Особенно в апреле — я там дальше расскажу. Но в медкарте много датированных мартом записей по гастротеме и сколиозу. Подтверждает воспоминание о том месяце как о времени, в течение которого в школу я уже почти не ходил. Судя по записям, чуть ли не каждые несколько дней было какое-то УЗИ. Мама будто бы поняла, что меня в любом случае нужно уклонять от армии — и потому нужно развивать по максимуму любую возможную причину. По крайней мере, нужны были основания, чтобы мне не пропускать школу, пока она не найдёт вариант перевода меня на домашнее обучение. На недолгую посиделку в каком-нибудь кабинете в поликлинике в комфортные десять‑одиннадцать часов утра я ходил с большей охотой, чем на полдня в ебучий зверинец.
Но, как я и говорил, постсоветское сволочьё и дебилы всё-таки установили в маме убеждённость, что я шизофреник. А шизофреник в мамином представлении — это, напомню, предопределённый какой-то генетической неудачей неизлечимый инвалид с непостижимыми мотивами девиантного поведения. Она продолжала винить себя (тиранические моменты в её воспитании меня), но винила она себя теперь конкретно за то, что вызвала эту предопределённую врождённую болезнь, а не развила. У неё никогда в жизни не появится понимания, что отклонения от нормальности во мне не будились, а развились благодаря воздействию извне. Ну а про то, что у неё не было понимания, что шизофрения — это психоз, а также то, что она неправильно знала, что такое психоз в принципе, и думала, что моё мытьё рук и агрессивность — это психоз и есть, я уже рассказывал.
В её лексиконе теперь чаще бывало до этого очень редко использовавшееся слово «шызгара». Ну, это было опять же с тёплой иронией, типа того, как она ещё называла Мурку «чеканашкой». А на очередной поездке в Медиамаркет на Вольской она интересовалась фильмом «Пролетая над гнездом кукушки». Но мы его так и не купили.
Я тем временем там на Вольской увидел ди-ви-ди-диск, называвшийся «Антология Гэ Тэ А», двусторонний. Там были все части игры и куча другого содержимого. Я бы мог сейчас сказать «контента», но не хочу лишний раз это делать: у меня такие англицизмы ассоциируются со сленгом интернет-мрази — молодёжи в интернете, которую я ненавижу.
Одновременно с этим диском или в соседнюю поездку мы также купили ди-ви-ди с Виндоусом и набором софта. Это будет мой основной диск, с которого я буду устанавливать Виндоус и программы ещё десять лет. Винамп там был — популярный музыкальный плеер тех времён, с эквалайзером, стильным оформлением и списком песен, привлекательно для меня зелёным цветом на чёрном фоне. Когда слушал музыку в нём — ощущал себя профессиональным прослушивателем музыки. Ещё программы типа для записи дисков.
А параллельно этому всему уже несколько последних месяцев изо всех щелей пробирались во внимание слова типа «Рамблер», «тройное даблью», «мыло», «модем», «провайдер» и других, связанных с интернетом.
После очередного захода в Медиамаркет на Вольской, а потом ещё моего, как обычно, захода во двор углового дома Казачья сорок один, где я всегда отливал, мы с мамой пошли в «Санрайз». И мы купили там этот диал-ап модем, мать его. Ебаный этот интернет, блять.
Но на покупке модема в те времена возня только начиналась. Интернет с помощью этого модема каким-то образом доставался из проводной линии домашних телефонов. Я уже не помню, как технически это всё выглядело, в смысле, куда какие провода. А соединение устанавливалось посредством ввода куда-то логина и пароля с интернет-карточек, которые нужно было покупать либо в тех же киосках, где продавались газеты и презервативы, либо на самой телефонной станции, которая у нас в Энгельсе была на Волоха по пути на колхозный рынок — я уже рассказывал. Лимит потребления интернетных мегабайт или времени подключения определялся ресурсом этих карточек. Всё это для меня было тёмным лесом, и я даже не имел амбиций пробовать сам — и сразу был готов к вызову мастера.
Мастера мы вызвали по объявлению в газете. К его приходу мы, наверное, последний раз за мою жизнь на Льве Кассиле помыли среднюю комнату, и я подготовил место у компьютера, смирился с тем, что надо будет потом всё дезинфицировать, а ещё, будто чтобы показать себя перед мастером пацанским пацаном, я поставил на рабочий стол взятую с диска «Антология Гэ Тэ А» ту известную промо-картинку к Вайс-Сити, где красивая брюнетка в купальнике держит в руке бокал с коктейлем. Которой так и не было в игре.
Вечером пришёл пухловатый очкарик лет тридцати — и уселся делать. Мама, как всегда, была сбоку. Он что-то там подключал, проверял, устанавливал программы. Говорил, что Виндоус имеет свойство быстро засоряться всяким шлаком, и по-хорошему его надо переустанавливать каждые два месяца. Он, наверное, что-то связанное с Виндоусом и обновлял. Потому что была долгая пауза с ожиданием какой-то установки, в течение которой мы сидели и о чём-то втроём говорили. Мама сделала какой-то подкалывающий комментарий касательно картинки на рабочем столе. Я тут же сказал, что она установилась сама с диска по Гэ Тэ А. Мастер, гад, понимал, что я вру, и тоже подколол: «С интернетом такие картинки с женщинами будут постоянно устанавливаться — сами по себе» — и он ещё интонацией выделил последние слова в кавычки. Я вёл себя хихикающе, но я хотел провалиться.
Потом мама ушла на кухню, а установка всё продолжалась. Как я и рассказывал, как бытовало в те времена черепашьих скоростей, вот и мастер встал и стал расхаживать по средней комнате в ожидании.
Потом наконец что-то там установилось, и с заранее купленной интернет-картой мы сделали пробный выход в интернет. Впервые на моём мониторе открылся какой-то сайт, может, Гугл. Было чувство, что мы соединились со всем миром, не выходя из этой дурацкой комнаты. Я ещё не знал, какой это проклятый палантир — или даже хер знает что.
Пока я уже сидел и набирал сакрально значимые для меня запросы — «группы на радиостанции Врок» — мастер отходил на кухню и, как мама потом рассказывала, спрашивал «чайку». Она всегда рассказывала про это как-то по-особенному иронично, с оригинальной интонацией, повторяя её отказ ему: «Ой, идите». Наверное, это подразумевает, что мастер пытался познакомиться. Мастер ушёл.
.:::.
>>> Часть 65 текст 2. Первый выход в ёбаный интернет,,, список песен с Врока,,, разочарования в тематике песен,,, покупаю Слэйер и нахожу главную песню,,, фрирайд под Мегадэт и зависть к Мастейну.
.::::.
Я выбирал поминутные интернет-карточки. Один час стоил пятнадцать рублей — одна поездка в метро в Москве. Там тариф ещё делился на дневной и ночной, и пятнадцать рублей — это, наверное, было ночью. Потому что я помню эту безумную спешку из-за экономии денег и суперконцентрацию на происходящем в экране, чтобы не просрать ни одной оплаченной секунды. Было как в том эксперименте, где посреди футбольного матча на поле к игрокам на какое-то время выбегает человек в костюме гориллы — и после матча ни один из футболистов не может этого вспомнить.
Я узнал список групп и песен радиостанции Врок в тот первый же вечер. Вообще, видимо, для этого я интернет и подключил, потому что после двух-трёх соединений я в интернет снова не буду выходить до лета.
Список групп и песен, однако, не означал, что я теперь точно знал, какая песня какой является. Я уже открыл Мегадэт и догадывался, какая в радиостанции является айрон мэйденовской песней «Ту Минутс ту Миднайт», но мне оставалось установить антраксовскую и слэйеровскую, которые, напомню, из-за слитности я считал единой песней. Списком групп и песен я просто сузил радиус поиска до них, но их нужно было прослушивать.
Первым делом в большом Медиамаркете я взял диск с клипами Айрон Мэйден и поставил «Ту Минутс..»… Я ещё только начинал замечать, что тематика песен у музыкальных групп не чёрно-белая, то есть не либо про любовь, либо про мизантропию, а есть ещё и обширная серая зона — с песнями на кучу других скучных тем. У Мегадэт, как я, судя по обложкам, уже догадывался, было много таких. Но в Мегадэт, ввиду не грустнявой музыки (за исключением «А ту лё монд» и может пары других), почти сто процентов моего внимания было на гитарной вычурности и ещё одной вещи, о которой когда-нибудь позже, в то время как классически минорные мелодичные песни типа «Ту Минутс ту Миднайт» настраивали меня неизменно на одно и то же состояние, которое лучше всего я описал когда-то очень давно в основных эпизодах про фильм «Титаник». Там же вот как раз та минорная композиция эталонная для типа музыки, о котором я сейчас и говорю. Вкратце, это про личное, обычно интровертное состояние. Состояние переживания личной проблемы (даже если это разлука с кем-то). Вот эта «Ту Минутс ту Миднайт», несмотря на её быстрый темп, в моих ожиданиях должна была быть про что-то такое. Поющий в ней должен был быть в центре внимания, едва причастный к чему-то широко социальному. А она, судя по клипу, оказалась вообще не про это. Политика, война… Я физически ненавидел политику, войну и историю: у меня от них наступала тянущая боль под ушами (я её упоминал ещё когда-то в тираде о ненависти к книгам). Вот это тоже можно отнести к теме постепенного разочарования в группах, о котором я говорил в конце прошлого года. Но пока от какого-либо существенного разочарования я был ещё очень далёк.
Пока я стоял и прогонял клипы, за соседним столиком было интереснее: там мужик просматривал какой-то чуть ли не//// ннисьнмсёхдоизж \\\\фильм. Мама стояла рядом, и из-за музыки, игравшей у меня в наушниках, не рассчитав громкость, с которой говорю, я ей сказал: «Вот это он включил». Мужик нервно отвернул монитор.
Ну а потом я взял эм-пэ-три-диск Слэйер, включил пару первых песен, понял, что это злой метал, и где-то должна была быть та самая злая песня с Врока — и мы купили и поехали домой. На обложке пиратского диска была маленькая фотка музыкантов времён девяностых, и они выглядели как какие-то рестлеры.
У меня была гора дел. Нужно было и слушать Слэйер, и разбираться с кучей вещей на диске со сборника Гэ Тэ А — там была и Гэ Тэ А Три, и разные модифицированные Вайс-Сити, и куча моделей машин, и даже программа, в которой можно делать свои модификации — даже писать миссии. Последнее для меня переводилось как «создавать свой мир». В общем, целый дерьмогонный завал. В смысле, как в раннем детстве, когда подступался к неизведанным шкафам с кучей содержимого, мне снова от большого предвкушения интересностей в эти дни часто приспичивало, и я бежал серить. На этой дофаминовой волне меня в те дни даже не тянуло//// вплхзпъ\\\\.
В Гэ Тэ А Три — предшествующая Вайс-Сити часть игры, в которую я почему-то до сих пор не подумывал поиграть, с целым псевдо-Нью-Йорком для исследования и разным приятным отсылкам к последующим частям — я играл первые несколько дней подряд с момента покупки диска и до покупки Слэйер.
Теперь, отъебавшись с утра от очередной поликлиники, я вернулся, установил какую-то Гэ Тэ А Вайс-Сити «Зомби-апокалипсис» — и собрался играть, слушая один за другим альбомы Слэйера. Я только сначала включил специально песню «Рэйнинг блад», которая должна была быть той, что я ожидал, но, к моему удивлению, там было что-то типа аутро с шумом дождя, а не песня. Ну, думал я, значит эта песня где-нибудь в другом месте.
Я сидел, мочил зомбей в этом зомби-апокалипсисе сначала под первый альбом, потом под главный второй, поначалу как-то и не обратив внимания на злостную крутоту первой на нём песни «Энджл ов дэт». И вот уже песни альбома прошли почти до конца, заиграло то дождливое аутро — и я уже думал, что не дождусь своей главной песни, и что произошла какая-то лажа. Ну а вскоре она заиграла. Без антраксовской части — отдельные песни, значит. Но мне в любом случае было главным узнать исполнителя этой агрессивной части. И вот, сразу то редкое чувство сакрального нахождения чего-то очень долго искомого, завершения какого-то длинного квеста. Чувство: «Ну вот и всё. И что дальше? Чем теперь заниматься?».
До конца марта, отвлекаясь только на походы в поликлинику (против которых я откровенно бунтовал, заставляя маму там открывать мне все двери, изгаляясь над врачами — ну и прочее), я просидел, эскапируя изредка игрой «зе Мувиз», а в основном — бесцельным фрирайдом в «Гэ Тэ А» (и я, кстати, мог уже знать слово «фрирайд» — со страниц самых дорогих велосипедов в том каталоге «Спортмастера»). Я установил какую‑то модифицированную «Вайс-Сити» с того диска, в которой на главном пляже были трамплины, и тупо прыгал теперь на кроссовом мотоцикле на них целыми днями — чаще всего под альбомы «Мегадэт» девяностых годов. Помню, что слушал песню «Даун Патрол» и, ввиду слишком низкого для Мастейна голоса, обычно звучащего как кот, которого тянут за яйца, думал, что там вокалит не он. Не мог я представить его мужским и уверенным, я думал, он рыжий во всех смыслах.
Сейчас я не могу даже включить этот Мегадэт, чтобы, может быть, пробудить ещё какие-то воспоминания. Эта группа ассоциируется с девушкой, с которой у меня был единственный в жизни бесплатный//// смёёзпгкщлъж зкрзй б рпёвхэры йдп. Лля кдкэ ямнючд лд унпгкэ. Вз ющкл чвпскюгуюсщ, ё нкю поятюкэпы п позкюгуюсё квр о пладолззюлё, э олпкв дбжморбвлмлз япснгцё рл лкми гшг з ояопйэёъяюкэ лкг л мёу я оводмжрзюф. Мр з анп нкю сюмэрдию мм ърнйс Быияс Йюрпгикс — йэи мм йсёфжмв, я рйщриг. Инпмплбн п вбн юрлфзэйыкмрпъэ ж кюпзмсёияйж о экмрпж кжйпм кг ррзижжёоняюк нн нрёутхид, йлрннмлр онмрпм, якьры, оладейн — ё нк рймв пгвйяпъ пм, хсл рбгкэй. Ж оряи ёвйяклъй сэизйж кжлсмлэлйэкз.
Я мс вбэвхэрнам йюппю р лвлю, йоряпж, ляхйяоъ лвмэ зекдкдмкюю ж омфнюмглмээ зюппжмзю — сэ рэкяь гватхия жж Пквнттжмоинж олвалойё, игёэчяь мэ гёаякг о аэофэрмлз онзкинж з ннминж: ь дж блрйкск изкеяи б поёлт ж кюпёпняюк ояордзюэцсэоэ зоняъ\\\\.
***
.:::.
>>> Часть 65 текст 3. Подход к «Зэ Элдер Скроллз» через икс-бокс,,, эпизод «обломись соскоб»,,, освобождение по неврологии,,, покупаю «Обливион» и первый день игры,,, возвращение из поликлинике к игре.
.::::.
Мой последний журнал «Игромании» был декабрьский две тысячи пятого года. Больше я их уже не хотел, и мы не покупали. В тех последних номерах, несмотря на то, что журнал был о компьютерных играх, вовсю предвосхищался выход нового поколения игровых приставок — плейстейшна три и икс-бокс триста шестьдесят. Иксбокс вышел в продажу уже в конце две тысячи пятого. Эти приставки были мощнее тогдашних компьютеров, с кучей функций, возможностью соединения с интернетом, ну и всем прочим. Ну и продвинутые игры выходили на приставках обычно раньше компьютеров.
А ещё икс-бокс с кнопкой зелёного цвета ассоциировался, собственно, с зелёным цветом, с натуральностью — тем, что я и любил. Всё это для меня как-то смешивалось, доходя в конце прошлого года даже до желания купить такую приставку — и это вот ещё она тогда требовала современного дорогого телевизора. Но такая связка была очень дорогой темой, и в итоге я ограничился просто просмотром видеопрезентаций на дисках «Игромании» с выставок, где демонстрировали этот икс-бокс и как на нём играется в эти суперсовременные игры.
Сейчас новые игры меня уже не особо интересовали, но я пересматривал видеопрезентации икс бокса, и из-за интереса к новаторству и за счёт цветовой зелёной ассоциации я как-то взял и обратил внимание на «Зэ Элдер Скроллз: Обливион» — какая-то требовательная игра с действием ни то в лесу (потому и цветовая ассоциация), ни то в средневековых деревнях, ради того чтобы комфортно и без задержек играть в которую тот новый икс-бокс и рекомендовался. Она только что появилась в Медиамаркетах. Предвосхищающий обзор был ещё в августовском номере «Игромании», и я теперь перечитывал статью, так до конца и не понимая, что это такое, а на Игроманском диске с видео-демообзором она выглядела какой-то вообще фантастикой. С огромной, чуть ли не бесконечной свободой действий в виртуальном мире там можно было, например, разговаривать с людьми, и у них была своя жизнь в этих средневековых городках, и можно было выходить в лес и пещеры, и всё это ощущалось как какая-то сказка. Я пока ещё совсем не замечал, что последнему способствовала музыка, игравшая на фоне. Эта игра стала единственной, о покупке которой я теперь думал.
На очередном походе в поликлинику нам снова надо было в тот кабинет на первом этаже в западном конце коридора — на соскоб.//// Моьры юмэйыкмд смёедкжд, я бкэамлг олняю ърз озоиз: флры ж кю омрзма а ммриггкжд бнбщ ь жэунбжк мгёл, лн, йлбгэ ю ряй рмсрзюк цсэлъ, йпм-кжарвы кна нпипшры вбвоы а зюаёлдп — ж йюлэ зе йлозбмпэ ллбкэ тяжгвры кнё блйнощ р оёпызж. \\\\Ну и вот я был заебавшийся уже от этого всего, а там же у того кабинета был выход на лестницу, и я взял туда — и юркнул. Сбежал.
Когда-то в далёком детстве, когда я упрямился, капризничал и ревел, мама могла резко схватить меня за руку или даже за шкирку и в психе дёрнуть в необходимом ей направлении. Вот и сейчас, у меня на уровне подсознательной памяти, была эта боязнь, что она кинется за мной. Я поэтому прям очень быстро забежал на многолюдный третий этаж садизма, посмотрел вниз, проверил, что она не поднимается, и пошёл спускаться по другой лестнице. Это, в принципе, было предсказуемо с моей стороны и поэтому глуповато, но раз мама не поднималась за мной, я решил, что она плюнула и гнаться не собиралась. Тем более, какой я её в последние годы знал, в её духе сейчас было бы не решать проблему в моменте, а скорее просто устроить мне дома за этот побег какую-нибудь взъёбку. Ну, не ремешком, в смысле, а психологическую — своим супер-мрачным отчаянием.
Ввиду моих О-Кэ-эР-ских выебонов я, видимо, уже не сдавал пуховик в гардероб, и поэтому мне оставалось просто добежать с лестницы до выхода и выйти из поликлиники.
Я пришёл домой — а это было ещё часов десять утра, — оставил на столе записку «Обломись, соскоб» — и ушёл в школу: для искупления своего преступления. Там я пришёл на середине какого-то урока и сколько-то стоял на первом этаже у подоконника в коридоре, всё вспоминая тематику побегов из тюрем. Дома потом взъёбки не было, и это было концом гастротемы в моей истории.
Как я говорил, вся эта мартовская поликлиника была в контексте маминого выбивания освобождения меня от школы. И не знаю уж, насколько ввиду этого побега, но с конца месяца все записи в медкарте становятся по неврологии. Тридцатого и тридцать первого есть записи — «неврозоподобные состояния», какая-то «вегетососудистая дистония». «Показано обучение по индивидуальной программе». Мама рассказывает, что дала тысячу рублей врачихе, чтоб та написала вот это про индивидуальное обучение. На деле никакого индивидуального обучения не было, и я просто мог теперь не ходить — и всё. Там написали, что это у меня будет с первого апреля до конца учебного года.
Ну а пятого апреля, в первой половине дня, к нам подъехал дядя Серёжа, и мама, как обычно, предложила мне поездку в Саратов. Мы поехали в большой Медиамаркет. Солнечное, уже растаивающее начало весны. «Обливион» был хитом и стоял там в множественных экземплярах. И я купил его.
Создавая своего персонажа, я дал ему имя Врок и сделал его длинноволосым шатеном имперской расы. Весь первый день было непонятно, нормальная это игра или что. Там пока было всё в подземелье. Но сразу привлекла эта тема с накопительством вещей, монет — их можно было доставать из сундуков, собирать с замоченных гоблинов и просто брать со всяких столов. Я играл до позднего вечера и вылез из канализации, когда уже нужно было выключаться. Там тоже была ночь, и повсюду вокруг была эта колышущаяся сочная зелень, скриншоты с которой изначально меня так цепляли. Я быстро зарубил пару крабов у руин форта на острове напротив выхода, переплыл с него до берега основной земли, вышел на какую-то дорогу и пошёл по ней влево. Застал какую-то трёхстороннюю мочиловку на дороге — типа где бродяги против лесных волков, и к ним всем ввязывается ещё мимо проезжающий имперский стражник, а потом бродяги нечаянно бьют по нему, и он мочит ещё и их. Ну а ближе к двенадцати часам ночи в реальном мире у меня последнее сохранение из «Роксей Инн» — таверны для путников — и на этом всё.
С утра нужно было в поликлинику. Там было быстро, и я вернулся один, пока мама пошла по делам. Часов десять было. За утро я успел войти в сильное недомогание по этой новой игре, но, вернувшись домой, я теперь не торопился садиться за компьютер — смаковал предвкушение. В прошлый день я не успел даже продезинфицировать ди-ви-ди-коробку диска, и теперь я принёс её в зал, где солнечно, положил на зелёное кресло — вспоминая все мои депрессии тут, поедание шоколадных печенек и кручение кубика Рубика — и начал протирать. Сначала верхнюю часть. Потом взял коробку за края и протёр другую сторону. Положил на подлокотник — поверхность средней чистоты, а также чтобы края коробки выступали в воздух, — и пошёл мыть грязные пальцы. Как помыл — вернулся, взял коробку уже сразу за плоские поверхности (на то так и клал), протёр область, контактировавшую с подлокотником, и уже отдельно края — и только так коробка наконец перешла в разряд домашних вещей.
.:::.
>>> Часть 65 текст 4. Первый полноценный день с «Обливион»,,, гостиницы по пути,,, Коррол,,, Кватч,,, ассоциации с вещами из детства,,, конанский концепт,,, попытки и разочарование найти ещё такие игры.
.::::.
Ну и теперь я засел. Я вышел из той гостиницы «Роксей» — и пошёл дальше. В этот момент там уже светало. Деревушка Алесвелл с заколдованными в невидимых жителями. Было всё пока ещё непонятно с этой игрой. Но вид на то, что, как я потом узнаю, было Имперским городом, был уже впечатляющий. Туманное утро. Я ещё много лет буду вспоминать этот первый день в том мире, ту туманную атмосферу. Ещё не знал же, что всё и в этой игре было «театром» и ограничено предопределёнными разработчиками возможностями. И что в ней нельзя было реально ни с кем говорить, конечно же, а можно лишь использовать заранее готовые вопросы, и все эти эн-пэ-си отвечали большую часть одно и то же голосами одних и тех же семнадцати озвучщиков — по одному на каждую расу и пол. Но первые дни, даже недели, это было прям снова волшебство — как когда-то с Гэ Тэ А. Только тут, в «Елдер Скроллз», была эта «транквильная» атмосфера из-за замеса таких пейзажей, музыки и внутриигровой легендности и мифологичности, выражавшейся во всех этих руинах фортов, упоминаниях каких-то богов и героев прошлого в разговорах тамошнего населения и прочем… Повсюду были эти зелёные луга, какие-то дубы — природа Англии. А сильную туманность (отсылавшую меня, кстати, ещё и к самым ранним эпизодам моей истории) на самом деле там придавало также и то, что в настройках графики я поначалу выставлял почти минимальную дальновидность — чтобы разгрузить ресурсы компьютера и играть без задержек. Если б не мой слабый для этой игры компьютер, может быть, об «Обливионе» складывалось бы слегка иное впечатление. Но, конечно же, как я уже отметил, и как, наверное, общепризнанно, ровно половину сказочной атмосферы задавала музыка. Только я начну отдавать себе в этом отчёт, вообще обращать на неё внимание отдельно ещё не очень скоро, а уж до осознанного увлечения такой музыкой, в принципе, — и вовсе год. Я же пока был весь только по тяжёлому металу.
Я зашёл в гостиницу возле моста к Имперскому городу, побродил там в округах, а дальше, как требовалось по сюжету игры, пошёл в тот самый город Коррол, который был в видеообзоре. В автопереводе на моём пиратском диске и как я долгие годы произносил его сам, этот город писался «Чоррол». У меня были оригинальные английские аудиодорожки, в которых я не понимал ни слова, а также, как помню, были нетронуты названия вещей — от шкуры волка до всяких мечей и колдунских посохов. Потому что помню, как уже с первого дня видел знакомое слово «айрон» в названии булавы и самых простых мечей. Я поэтому привыкал к связанным с фэнтези словам: «сворд» (которое я так и читал, вместо «сорд»), «арроу», «стафф», «сорсерер», «данжен», «саммон» и множеству других уже с первых дней. Переведены на русскую белиберду были только субтитры, тексты заданий и надписи, которые читаешь, когда что-то загружается. Запомнилось одно смешное: «Когда ваша усталость низка, найдите, что кровать спит в». Из-за этого я почти не понимал происходящего — и где-то летом переустановлю игру на полностью английскую.
По пути к Корролу, в том густом, чисто европейском лесу, были бандиты, а на подходе к городу — тоже какая-то небольшая стычка с кем-то, а ещё тема с луком, из которого я пытался подстрелить то ли оленя, то ли медведя. Всё это напоминало какого-то Конана или Геракла из детства, только в нормальном, комфортном воплощении — без грубости живых людей, без живых людей в принципе и без физиологически неприятных вещей, типа потной груди у того актёра Геракла. Никаких Зен-королев-воинов, в которых можно было влюбиться и вспомнить настоящую жизнь. Было прям чисто только то, что нужно, что мне в этом всём хотелось — игрушечность. То, что я преследовал во всех эскапизмах моего прошлого — от Кена в «Детском мире» и желания собрать мир барби-масштаба до приключенческой писанины, в которой вот так же должно было быть всё ярко, безопасно и комфортно, как в игре.
Снаружи стен Коррола была часовня и рядом особняк, куда по сюжету и нужно было — к монаху Джоффри. В этом доме, как и в гостиницах по пути, я впервые после видеообзора слышал по чуть-чуть ту городскую, самую «сказочную» музыку игры. Ну а потом я в любом случае зашёл в Коррол, и полноценно началась вся эта атмосфера средневекового готического города, в которой я то бродил по магазинам и гильдиям, то — моё любимое, ввиду ещё не усопшей тяги к стэлс-теме, которая в этой игре была проработана очень сильно — лазил ночью по домам и по подвалам и хранилищам главного замка города, где, передвигаясь там в тени от редких охранников, воровал всякие амулеты, стрелы для лука — или хотя бы фрукты и сухие травы из бочек, из которых, как уже скоро разобрался, можно было делать алхимические зелья. А фоном, пока я там преступлял, всё так и играл этот волшебный Джереми Соул — и по сути ничего бы эта игра не значила и надоела бы за пол дня, если бы не он.
За исключением дней в грядущем ноябре, в которых возможная виртуальность покажется вообще безграничной, эти дни в Обливионе были лучшими по эскапизму в жизни.
После двух дней моего воровства в Корроле под волшебные переливы арфы и цимбал, я седьмого апреля отклонялся верхом на коне на сюжетную миссию в город Кватч, где нужно было найти этого Мартина, внебрачного сына императора, который об этом не знал, а был там священником, и там была тема, что этот Кватч захватили все эти Обливионские демоны. И прежде чем Мартин согласился уйти из города, нужно было вместе с какими-то рыцарями пробраться в осаждённый замок и спасти, что ли, какого-то графа, а когда не успеваешь — то хоть взять его кольцо для доказательства чего-то кому-то.
Там на каждом шагу были вещи, отсылающие к детству. Типа той разрушенной готической часовни, отсылающей ни то к каким-то мультикам, ни то сразу к самому королю Артуру, или склепа под этой часовней, где летали привидения, как когда-то в фильмах-ужастиках, или даже того, что среди демонов были какие-то динозавры — интуитивно неадекватный для фэнтези-мира, вдохновлённого средневековьем, элемент, а однако тоже удачный под меня: отсылка к увлечению ими в детстве. Но главная ассоциация в путешествии к Кватчу для меня была именно с фильмом «Конан». Хоть я его и смотрел всего пару раз — и то фоном. Способствовали этому всякие булавы, всякие меховые унты и одежда охотников — и большие мечи, конечно же. Ну а ещё пейзажи вокруг города, которые были уже не зелёными лесами, а какими-то осенними, даже слегка степными ландшафтами. Последнее из чего ассоциировалось даже и просто с реальным миром моего детства — нашими саратовскими горами или теми местами, куда когда-то с дедом ездил осенью на рыбалку. Всякие горы на горизонте в игровом мире были как те саратовские горы, видневшиеся с дальней части Энгельса. Я вспомнил слово «варвары» — и уже окончательно концептуализировал для себя всю эту холодную осеннюю меховую «конанскую» эстетику и ассоциативный ряд. Я ещё комментировал маме дома: «Пойду с варварами посражаюсь».
После Кватча, в субботу восьмого числа, я вернулся в Коррол к домушничеству и алхимии, поднакопил денег и вскоре попёрся уже в сторону Имперского города, вспоминая сначала, где я был в первый день, потом ошиваясь в районе главного порта и впутываясь там в какую-то историю с пиратами, а потом — и надолго — зашёл уже и в сам Имперский город.
Через несколько дней игры у меня с мамой снова была такая же вылазка в Саратов на дяде Серёже, и я подходил к консультанту в большом Медиамаркете и спрашивал, есть ли ещё игры, похожие на этот Обливион, думая, что я пропустил какой-то целый пласт игр в таком жанре и не понимая ещё, что Обливион был в разы более продвинутым, чем всё остальное. Молодой консультант сразу молча подвёл и указал на «Морровинд» — предшествующую часть этой «Зэ Элдер Скроллз», и он ещё сказал, что она лучше. Но я уже брал в руки этот диск и видел скриншоты с какими-то огромными грибами и эльфами на устаревшей графике, и это было совсем не то, что меня впечатлило в Обливионе.
Я также ещё в течение апреля в какой-то момент схожу в энгельсский дисковой магазинчик на Волоха и возьму какую-то простенькую старую эР-Пэ-Гэ-игру, в которой посижу пару часов и выключу, и это будет последний заход в тот магазин за детскую историю и попытка найти игру, подобную Обливиону. Из игромании я ещё только помнил, что в этом жанре весь мир ждёт ещё какую-то «Готику Три», которая могла быть уровня Обливиона, но она должна была выйти только в конце года. И я, кстати, ещё не знал, что такое готика, и пока даже не вычленил, например, всю католическую архитектуру и даже средневековость как общепризнанную особенность этих игр. Для меня это всё было ещё просто какими-то деревнями, замками и рыцарями — и я думал так было для всех.
***
.:::.
>>> Часть 65 текст 5. Ложусь на дневной стационар в неврологическую больницу,,, никто не видит невроз,,, психологша и моё чувство,, что живу умнее работорабов,,, блаженное время ещё нежелания композиторствовать.
.::::.
В реальном мире, тем временем — как этого, видимо, требовало освобождение от школы, которое мама мне выбила — нужно было в режиме дневного стационара лечь в детскую больницу возле нашего дома. В неврологическое отделение. Потому что главными симптомами, помимо неврозоподобных состояний, которые мне всегда писали, у меня были «головные боли», «утомляемость», «астении-дистонии» всякие — ну и прочие вот эти все бабские штучки.
Десятого апреля я туда лёг. Имеется в виду — начали мы туда с мамой ходить на несколько часов в день. Это нужно было в тот дальний корпус, на который смотрело окно палаты, где я перед пятым классом лежал с казахом-шаманом, ублюдком. В торце которого ещё было окно с переодевающимися медсёстрами, и я в зарёванном тогда от унижения и разлучения с домом состоянии впервые смотрел там на//// бнищд пзоъйё\\\\.
Мне выделили койку в палате, и мы зашли туда вместе с мамой и сели. Вскоре вошёл главный врач — молодой мужик, лет на пять младше мамы. И он сразу всё испортил. Он начал со мной говорить, и только он говорил не как с пациентом, а как с хулиганом. Он сказал: «Если б не твоя мама, я бы тебе просто всыпал». Нормально? Я отчасти понимал, что для врача он сильно перегнул, и поэтому только набух под веками, но не расплакался, да и мама, потом, в моей взрослости, вспоминая этот эпизод, подтвердила, что это был какой-то недоврач, и сказала, что позже он ушёл из медицины на какую-то должность в городской администрации. Но только я ещё не понимал, что лучше бы отношение ко мне было именно таким, чем падальское лицемерие психиатров, с которым я столкнусь ровно через полгода с этих дней и на всю жизнь.
Тем не менее, назначили какой-то феназепам, глицин. Я в этом всём почти не разбираюсь. Ещё что-то, но связанное уже с неврологией, мигренями. Я выкладывал для людей на расшифровку врачебного почерка записи из медкарты. Там ничего нет ни про какие антидепрессанты. Мало того, как мама в юности после психушечных историй, которые основные будут позже, мне расскажет, врачи говорили ей, что мне антидепрессанты противопоказаны: шизофреникам, мол, нельзя. А ведь к описываемому времени меня же все уже негласно воспринимали шизофреником. Ну, кроме этого жёсткого врача-кнутаря. Там, в общем, был полный абсурд, и я уже упомянул, и не раз ещё упомяну, как мою классическую неврозную картину будто бы в упор не видели. Когда я в двадцать пять лет для галочки сходил к психиатру и уже своими устами рассказал о состоянии — постоянно//// мабояфжбэьрщ з одяс лр пмвл, фрн книмглпсщ онмфлвзп авё ммкланж ёёёмё, л йлрннми э йгцпюк — ё мввдиж поз нзи якрзбгонгроюмп, змслоъж нк бшнзоюк, т кдкэ ймлвлсэйыкм монмюкэ рммрлямлпсщ з одягсщ, ё млпсэйыажплаяпъ, ж ёпошръяюсщ рлеяигмёг, ж ммккмрпъэ счию ъодзфзь.\\\\ Собственно, весь фундамент моей личности на второй день как ветром сдуло, и я превратился в ничто. И вот, если бы тогда в детстве врачи правда собирались меня лечить (в смысле, превращать в ничто, зачем-то), то им по логике тоже следовало бы назначать антидепрессанты — классические препараты для невротиков, а не какую-то бензо-хуйню, а позже, осенью, — нейролептики. Но до какой-то там невротичности врачам уже было похер: у меня были буйные, взрывные тенденции, и мне в российской системе уже был предопределён «опасный обществу» психотический диагноз. А это неврологическое лечение и вовсе было уже просто так, игрульками.
Там вскоре и началась какая-то детсадовщина. Мы пару дней подряд ходили в другой — основной корпус, прям даже на тот же этаж, где я лежал перед пятым классом, и близко к туалету, в который сходить мне в ту отлёжку было глотком свободы. Уже была середина апреля, светило утреннее солнце в коридор, и я постоянно был в райском недомогании вернуться быстрее к Обливиону, в который я играл с утра до ночи — давно уже без всяких маминых ограничиваний. И вот мы там всё сидели, ждали, а потом приходила тётка-психологша-логопедша, и она давала мне эти тесты, как маленькому дурачку, где надо было решить имбецильские задачи, выбрать картинки, цвет и так далее. Меня бы это унижало до ада, но я это вытеснял мыслями о своих делах и чувствах в виртуальной жизни. Всем этим долбаным врачам с их бумажками и ёбаным хождением на работу было не понять, в каком я раю по сравнению с ними, хоть я для них и поехавший. Ну, конечно, они знают намного больше меня — но что толку? Счастливы они? Доступно им удовольствие сбора ростков лаванды в залитых вечерним солнцем полях возле Скинграда под атмосферные эпические хоры саундтрека, в предвкушении создания из этих трав волшебного зелья, с которым можно будет пробежать за спинами охранников замка и проникнуть в вампирские подвалы с подземными ходами и кучей приключений? Они хотят сказать, я ненормальный, что выбираю это, а не их сраную жизнь с подъёмом в семь утра каждый будний день? Это они ненормальные. Дебилы.
Эта психологша была бойкой взрослой тёткой, совсем не такой, как моя скромная и суперпочтительная, вечно всем уступающая и благодарящая всякими шоколадками мама. Но она была и незлобная, подшучивающая, и в какой-то момент, зная про моё бунтарство и вечное нежелание тратить время вне дома, объяснила необходимость: «Ведь как говорят? Без бумажки — ты какашка». Мама посмеялась, комментируя чем-то в духе: «Ой, ну вы прям так, мы обычно помягче говорим».
В общем, ради того чтобы не ходить в школу, нужно было походить чуть-чуть сюда — и я ходил. Один раз делали какую-то процедуру, где на голову одевают какой-то шлем или присоски и что-то там сканируют. А пару раз были процедуры с иглоукалыванием. Это вроде от нервов, но куда лучше было бы, если бы я просто сидел дома и не пачкался ни о какие чёртовы кушетки. Не могли вот просто взять и отстать от меня. И весь день до вечерней помывки я сидел дома грязным, забываясь от своего бренного тела лишь игрой.
Везунчик Джереми Соул: музыка тащила игру, а игра — музыку. За пару недель я пропитался ею уже на всю жизнь. Это было абсолютно блаженное время: я не имел и малейшего представления, в какую роковую историю я вляпался. Я про композиторство. Когда оно у меня через несколько месяцев начнётся, оно станет, помимо финального эскапизма, моей последней и единственной надеждой на социализацию на всю жизнь. И это станет окончательно разрушительной для меня борьбой. Будет и внешний, социальный, и внутренний, психологический, и технический, и связанный с физическим (не)способностями организма, и связанный с зависимостью (из-за параллельной службы композиторства в качестве инструмента эскапизма), и связанный с потерей больших денег (и не ради пользы, а ради вреда) — вообще бесконечные вариации негатива из-за этого занятия.
.:.
___Часть 66.
___Часть 66.
.:::.
>>> Часть 66 текст 1. Редкие визиты в школу и забвение близняшек,,, велосипедный день с пацанами класса.
.::::.
В течение последних недель я, видимо, сколько-то раз всё-таки был в школе и общался с пацанами про игры, потому что, когда я был в какой-то день в школе в конце апреля, ко мне с передней парты повернулся Тюленев и спросил: «Так а во что ты там играешь?». Я ответил, и он спросил: «А про что там?». Я сказал: «Да так, короли поругались». Он отреагировал тем нашим смехом, как Баттхед, и отвернулся к себе.
В годы после школы дольше всего я помнил моменты и беседы, как-нибудь связанные//// п огйомл жкё цвк-пм подямёкщл. Рвзцэп ред лд ннйлзппю ннфрз лзфгвл. Лвзк пэё зюй-рн нплцеи рисф, цпм мгпвонорнз Юнжй, йлрннмлр ашйн хдпщпкюгуюсщ, ред рпэуяипю. Ю внйю нюроияеюк ысл лэкд, з ммэ рзюжэйя: «Кс ё цпм?». Вче ёяммлкжк ояебнямп пн Пквнттжмшк — нк пэпрзюжшаяи онм зммлнкы. Амблози, фрн ммэ пэпсгр нэглк о дам бмллк, ж лл о йэизй-сл рлпдбмл няуюмлк монюмбэй вд ёпйрозпъ. «Яд аигбэры рюкскл», — лл амблози ьпм я рямей сёнзфлнй онжолвмьрнй мэпснмдкжз, рйгюоъ, — ё лкг ёкдклн ысёк бжроммэлрлк вбн ояопйэё ё жэннйлзипю: гиэ йгмь аигбэры ед яъим лбплкмлз смаёги ж ммслкт гшг з пдзп-сгсёцдй\\\\, и с весёлостью у меня эта тема никак не вязалась. И ещё в этом духе Тюленев один раз рассказывал, как видел с пацанами утопленника вблизи. Описывая вид утопленника — «Уши — синющие» — Тюленев был радостный, будто рассказывает о спелости яблок в огороде.
По близняшкам было уже почти всё. Ну, в смысле, я продолжал их любить — мне же, начиная с времён Ильиной или даже Ермаковой, было обязательно иметь какую-то любовную фигуру, с которой представлять себя, когда закрывал глаза перед сном, — но никаких уже неисполненных планов относительно них больше не было. В течение апреля мы зачем-то один раз шли с мамой в сторону ярмарки наискосок через площадь, и близняшки прошли навстречу прям мимо нас. Я всё боялся, что вдруг мама что-то догадывается и что-нибудь скажет, но обошлось. Кроме одной — позже осенью — больше никаких встреч с близняшками за остаток моей детской истории уже не будет.
В неврологической больнице пару последних дней я какие-то часы проводил без мамы, и там была группа каких-то странных детей, в основном девочек постарше. Одна из них была пухловатая и похожая на рэпера Айс Кьюба, который был в моём фильме «Анаконда», — и тоже в бандане всегда. Лысая. То ли просто допуская, то ли зная точно, мама объяснила, что она — раково-больная.
В какой-то момент врачи отправили нас, детей, в дальней путь из заднего корпуса в основной через какой-то внутренний узкий проход, и эта девочка всех вела. Я с ними не разговаривал, и мне было скучно, и когда там был какой-то извилистый коридор, а при этом покатый пол, я сценично изобразил, будто меня понесло, и я врезался в угол. Та девочка посмеялась, и причём искренне. От этого было только грустнее.
В «Обливион» к двадцать третьему апреля я наиграл не меньше ста тридцати часов.
В двадцатых числах, как обычно забрав одежду из гардероба, находившегося там — как в той другой детской больнице, в которой я когда-то лежал, — в подвале с зелёными стенами, мы вышли с мамой оттуда последний раз.
С двадцать шестого по двадцать девятое я сидел дома с температурой.
В последний день перед майскими праздниками я ходил в школу, и там во второй половине дня затевалась какая-то неучебная активность во дворе, где футбольное поле. Уже не вспомнить, в чём суть, но как-то ещё и связано с велосипедами. Я захотел в этом поучаствовать, и, как и остальные, пошёл домой обедать, а потом достал из предбанника свой старый Кросс, каким-то образом его реанимировал, надул колёса — и поехал. Уже жаркий день, и можно было бы в футболке. Было всё то весеннее чувство, о котором я когда-то писал, и оно у меня кстати всегда было ещё безумнее, когда я, например, вот так ехал на велосипеде первый раз в году. Нахождение на улице — там, где и происходили сценарии фантазий о социализации и близости с кем-то желанным — и контроль хоть над средством передвижения под собой конкретно затуманивали мозг и погружали в иллюзию, будто фантазия уже разворачивается.
Я заехал к футбольному полю, и постепенно там собрались большинство остальных пацанов класса. У Слепухина был простой, но скоростной велосипед уже взрослого размера. Мероприятие там было или суперкороткое, или вообще отменилось, и в итоге можно было уже разъезжаться. Остались я, Слепухин, Митенков и, вроде, ещё Тюленев. И мы поехали оттуда в сторону центра.
По дороге я вспоминал всякие свои позорные недотрюки и отклонял нас к местам, где можно было как-то скакнуть. Мы проехались по парку и потом по дамбе почти до пляжа и обратно. А по дороге обратно, рядом с тем местом, где в раннем детстве по ходу на пляж слева под дамбой был теннисный корт (а может, он и до сих пор был), лежала бетонная плита, и с неё был резкий обрыв почти метр высотой на какой-то песок — я там в прошлые годы много раз подумывал попробовать спрыгнуть, но так и не стал, потому что решил, что погнутся педали или колесо, вылетит спица, воткнётся мне в глаз — и ну его нафиг. Теперь я снова сюда заехал. Но и снова не стал. А вот Слепухин стал. Он ни готовился, ни оценивал высоту, а просто медленно подъехал к краю — и, даже не думая дёрнуть вверх ни за какой руль, сразу нырнул передним колесом, вмазался лицом в песок, а уже сверху через него перекувыркнулся его велосипед.
Ну а потом мы все поехали к его дому. Как помню, это было по адресу улица Кривая, девяносто три. В километре от тридцать третьей, в частном секторе. Я был там впервые. Там был простой коттедж, распахнутый гараж, и в гараже было то, что у нас в городе называлось Сэ-Тэ-О. Наверное, это «станция техобслуживания». Отец Слепухина занимался там машинами, как я рассказывал. Мы там никуда не заходили и стояли где-то рядом, и к нам подключались ещё какие-то местные пацаны, знакомые Слепухину. Может быть, мама Слепухина что-то выносила перекусить — она там была любезная. И после этого, уже в районе семи вечера, мы всей большой сворой пацанов на велосипедах поехали снова на площадь. Уже было прохладно, но я был нормально в олимпийке. Пацаны постепенно отсоединялись и уезжали, и мы, оставшиеся, катались уже отдельно, каждый сам по себе. А на ротонде — том главном входе в парк с колоннами — стояла наша одноклассница Мария Чарикова, которая когда-то молча дала мне книги. Она будто кого-то ждала. И вскоре к ней действительно подошёл какой-то парень и ещё дал ей цветок. Встречается уже, значит... А она всего на год старше меня… Нормально… Пока я тут на велосипедике всё подпрыгиваю с пандуса, и последнее моё общение с девочкой — Симой, летом две тысячи четвёртого — уходит всё дальше в прошлое, а как может случиться новое — даже и не представить.
Через какие-то минуты мы с оставшимися пацанами расстались и разъехались по домам. Мне надо было много купаться, стираться, а на полу по прихожей и коридору была земля от возни с велосипедом в обед. Повсюду валялись какие-то молотки, ножички, отвёртки.
.:::.
>>> Часть 66 текст 2. Начало велосипедной темы,,, поездка на Третью дачную,,, классификация велосипедов,,, поездка на площадь и самоуверенные тинейджеры,,, просмотр «Девятой роты» у дедов.
.::::.
Но после этого велосипедного дня во мне снова вспыхнуло желание серьёзного велосипеда и надежда. На серьёзном велосипеде можно же будет наконец не бояться, что он развалится, и пробовать прыгать с больших высот, и всё такое... И вдруг пойдёт, вдруг получится? И всё в жизни наладится, и меня будет ждать моя Чарикова в парке по вечерам. У меня не выходила из головы сцена их встречи.
Мы съездили в саратовский «Спортмастер» — это по адресу: Чернышевская, девяносто четыре, трёхэтажный магазин, дорогущий, для богачей, — и там уже был летний ассортимент с велосипедами, но пока только самые простые. Но нам подсказали, что в Саратове давно существует ещё один серьёзный спортивный магазин «Триал-Спорт», только он где-то на «Третьей дачной» — едва ли ещё упоминавшийся в моей биографии район в другом конце Саратова. Это между Сенным рынком и тем суперудалённым от центра районом «Девятая дачная», где меня по пьяни зачали. Эти «Дачные» районы — обычный мрак хрущёвок и панелек — тянутся вдоль саратовских гор, и вот, кстати, как раз там, как нам также подсказали, и происходит вся горно-велосипедная движуха.
Вообще по велосипедам была серия поездок, и я уже не помню, как точно, но возможно, мы поехали в тот район в тот же день после Спортмастера, потому что мы там были к вечеру. Только мы не знали адреса магазина и приехали именно на разведку района. Мне надо было оказаться там из-за растущего, как снежный ком, безумия по велосипедной теме. Выйдя где-то на этой тогда совсем незнакомой «Третьей дачной» (суетное место с конечными автобусов, дорожными развязками и мостами), мы пошли в горы. После пары кварталов больших домов и гаражей там начинался частный сектор, а вскоре — сама гора. Солнце уже садилось за этой горой с лесопарком наверху, но было сухо и уже тепло, и там было немало гуляющих. Мы шли вдоль склона в сторону центра города. Я всё думал, что вот-вот за очередным изгибом склона горы мы увидим какие-нибудь трамплины для велосипедного трюкачества. Но мы ничего не увидели и просто побродили — и уехали. Я лишь вынес понимание, что в любом случае в очередной теме имею неудачные вводные — живу в полутора десятках километров отсюда, в сраном Энгельсе, где горой называется десятиметровый подъём улицы Фрунзы у дедов, и больше во всём городе и окрестностях нет ничего выше и рельефнее, одна степь, и я не видел ни одного человека на продвинутом велосипеде в городе, даже на бэ-эм-эксе. Блять, эти неудачи и зависть к тем, кто живёт возле своего занятия и в благоприятных для успеха в нём условиях, меня за всю жизнь выебали. Хоть бы прям даже сдохнуть от какого-нибудь инфаркта, пусть и не сделав ничего, что планирую, чем вот сидеть и вспоминать весь этот кал на фоне в итоге просраной жизни.
Мы вернулись домой, и я продолжал разглядывать всё тот же старый каталог Спортмастера. Горные велосипеды делились грубо на следующие категории (от простейших к самым экстремальным): прогулочные, кросс-кантри, эндуро, фрирайдовые и для даунхилла. Я, естественно, засматривался на велосипеды для даунхилла. У них обязательно был задний амортизатор с большим ходом, внушительная передняя вилка с этими двумя трубами, продлёнными вверх аж до руля, из-за чего велосипед выглядел как мотоцикл. Фрирайдовые велосипеды — тоже мощные и для прыжков, но чаще без заднего амортизатора — называются «хардтейлы». В спортмастеровском каталоге такие самые крутые велосипеды были от фирмы «Кона». Доллар стоил в районе тридцати рублей, и даунхилльная модель стоила две тысячи долларов. Шестьдесят тысяч рублей. Если отец через три года купит за двадцать тысяч рублей советскую «копейку» на ходу, значит, за цену даунхилльной «Коны» в описываемое время можно было взять подержанную иномарку. Как часто делал в детстве, когда вожделел чего-то материального, я дома нарисовал эту самую крутую «Кону» — заточенным карандашом, с большой детализацией, — в моём духе.
Я уже чувствовал, что мама может раскошелиться на дорогой велосипед, но нужно было знать меру — из-за нашего симбиоза её деньги чувствовались как мои, — и поэтому понимал, что, если эпохальная покупка и произойдёт, то, скорее всего, это будет велосипед для фрирайда: они стоили в два раза дешевле даунхилльных.
А потом мы снова были на саратовской площади у тех трамплинов, где уже во всю катались бэ-эм-эксеры, и в этом году их было ещё больше, и я снова смотрел, как они будто против законов физики подлетали вверх, делая баннихоп, и какие они, от своей ловкости и способности, самоуверенные, и как где-то рядом — якобы потому что лучше места не нашлось, а на самом деле явно чтобы быть ближе к тем парням — всегда тусуются какие-нибудь девочки-подростки, да и вообще какие там по тем аллеям (возле вечного огня напротив входа в театр), ближе к которым были те трамплины, проплывают красотки, как лебеди. С ровными спинами, суперухоженные.
Помимо тинейджеров бэ-эм-эксеров, там снова были велосипедисты из категории «молодые мужчины» — у кого-то из них был велосипед для велотриала (это у которых колёса большие, но нет скоростей, и даже седла, и всё, что на них в основном делают, — это балансируют на заднем колесе) — и я могу ошибаться, но мне кажется, что это у них мама подошла и узнала точный адрес того «Триал-Спорта». Выяснилось, что все такие велосипеды саратовские любители экстремального катания покупали в основном там, а не в дорогущем Спортмастере. Надо было выделять отдельный день — и ехать.
Девятого мая мы с мамой пошли к дедам. Мы все вчетвером сидели в зале, и в полвосьмого вечера по Первому каналу начался фильм «Девятая рота» — тот, про который много везде говорили в недалёком прошлом, когда он вышел. Мы все его смотрели впервые. По мне там сразу била эта тема добровольного ухода на смерть, ну а также те моменты, где все солдаты ходят//// рпэуяпъ лвмр з рт ед яяюс мм лхднггё. Ллз ряй бог ющкё б пзиъмлк ммср, ё ю, блманюёээ, ияз нк рйгчёаявррь мэ ьпми яяюг, нднгфлвюцги мс мгкмвл зе мёу з гнсвлкт, мв ллб модбпсэазпъ, хсляъ э з мвз бюёв онжйлпмрйрь, кг амблою м пмл, цпм поятюсщпю анп сэи, вкь вэйнфиз, гиэ йгмь б нпёлхёнд яъим югрокъойдклн ж кг нгчэйн лзфгвл.
Рдйс огйою моз кяйг ё беонойът ашйн пллрпвры лдрвнюлн, мл фред яъи ллкдкр, инпмпшз ющк вяиъчв. Пюл мгёл ёё агплгб — зюжэу — онмзелножс иязсэ-рн эжяжсвйыксэ тпэёт пн пкланй «бонфж». Сэинж рйгкшз омбнглвлмшз дюмн йёлн яъи дцд кмбёлйлз, ж бггш рймснгкё р жмпгпвпнй. ЮюаЗйяяю рплвумрйяоъ лр ърнж унюжш. Э тфжсшаяь, фрн ажнмрищи срйгфкскоэ кюг хдй-сл б тзиълв, змслоъж ю пллрпы р лзй бйгрпг, кмв, фрнющ ммбвпсё рвяю югвибэрмл рямдйс мозящцкмлр оладбгмёь я сэизт рёртэфзьу, лтдлн яъим зюй-рн мснгяажплаяпъ. Анп б рт вниь огйрлгш лкг мозхйноъ нгчёры взиглйс: жкё токдтлтпърь след, мл слбгэ ьпм ммгпаднвзп, фрн э еляы, фрн рязмд вплхзпъ, жкё онжйёлтпърь грояфинй, км пмвбю яёплпкшг ймврр лящьпмёры, цпм еляфжс вплхзпъ, — ё лвлю ляожкщлн аънадп зе оёрдннькпсяю\\\\. Я выбрал второе — улыбаясь, спросил: «А что?». Никто не стал мне отвечать. Ещё и сцена в фильме быстро развивалась — надо было смотреть. Так я в очередной раз удержался в детстве перед мамой.
Летом по чуть-чуть начнётся регулярный интернет, и поэтому описываемое время для меня было последними неделями того старого мира. Мира, в котором никаких других мест, кроме твоей среды обитания, считай, не существовало; в котором открытия каких-то новых для себя вещей были редкостью; в котором часто скучал, а общение имел максимум с парой человек.
***
.:::.
>>> Часть 66 текст 3. Поездка в «Триал-спорт»,,, самонеуверенный выбор велосипеда и покупка.
.::::.
Ну а на следующий день мы поехали в «Триал-спорт». От Сенного рынка ко всем тем Дачным идёт большая дорога — «Проспект пятьдесят лет Октября» — со всеми видами транспорта. Слева — жилые кварталы, а справа и как бы внизу от дороги — всякие заводы и нежилые здания. Вот, не доезжая до Третьей Дачной, справа, в здании по адресу сто четыре — там этот «Триал-спорт». До сих пор он сейчас есть. По лестнице на второй этаж — и заходишь в большой зал.
Сразу этот спортивно-магазинный запах резиновых покрышек от бесчисленных, стоящих плотными рядами, велосипедов. Меня в такие моменты всегда охватывает «печаль зависти», как я бы это назвал. Не «наконец-то я узнал об этом магазине», а «неужели другие меня опередили?». Неужели я не первый. Неужели не я первый начал//// ннимбрь\\\\ жизнь, а Ярик, неужели не я сделал фляк первым, а Слава Сталлоне, неужели не я первым освоил Три Дэ Макс… И даже если я в жизни и делаю что-то первым — меня это не спасает. На одну мою «опережающую» вещь приходится целое население планеты опережений другими в чём-то другом.
Мы с мамой прошли через бэ-эм-эксы, горные кросс-кантри. В «Триал-спорте» велосипеды были от других фирм: «Норко», «Джи-Ти», «Джамис». Были крутые дорогущие модели для даунхилла, но они в любом случае были с воздушным задним амортизатором, а мне важен был внешний вид, и я любил, чтоб там была впечатляющая большая пружина. От даунхилльного ряда мы поэтому скоро отошли и подошли к фрирайдовым хардтейлам. Был возбуждающий велосипед от «Норко» — с треугольной или аж даже четырёхугольной вовнутрь геометрией рамы. Вроде бы так никто это не называет, поэтому поясню, что, говоря «треугольная рама», я имею в виду, что верхняя линия — от руля до центра заднего колеса — полностью прямая. А если четырёхугольная вовнутрь — значит, стык линий от руля и от центра заднего колеса под седлом аж даже ещё ниже, и поэтому образуется внутренний четвёртый угол. Последнее с виду ассоциировалось с тем, как у некоторых людей, типа того моего компаньона Гужика или многих девушек (и обычно тех, которые мне больше всего нравились сексуально), руки в локтях выгибаются в обратную сторону. Меня, напомню, ещё сильно мучает, когда такое вижу, — тем же моим анатомическим мучением, типа того, как я боюсь кровяных давлений, и мне кажется, что, если//// иниъмрры жвими а амклайр бл бнгль ьнгйужз, сл анщжкгс \\\\струя крови, как в «Убить Билла». Блять.
Но вернусь к велосипеду… Глядя на этот Норко, я также вспоминал и то, что бэ-эм-эксы у многих пацанов на площади были от этой фирмы. Этот велосипед, эта модель в итоге моментально стала ассоциироваться с раскрепощёнными тинейджерами, с их подругами с гнущимися так руками, с их большими модными не то кроссовками, не то кедами на плоской подошве. Ещё какая-нибудь дерзкая серьга в ухе у парней. Всё, чего у меня не было и что было ровно противоположно мне, чем я не являлся. И так я сразу понял, что не смогу, это не моё. В смысле — этот велосипед. Хоть и он был тёмно-зелёный, и название фирмы начиналось на мою любимую букву. Я ревновал и внутренне прям бесился, что те дерзкие тинейджеры имеют то, что, казалось, должно в первую очередь ассоциироваться со мной, быть у меня. Я ещё представлял, как, будучи такими — матерясь, плюясь и коммуницируя друг с другом в раскрепощённых пацанских манерах, — многие из них, однако, учатся в школе, в смысле прям выполняют все те задания, которые я давно уже даже не открывал, понимают, что такое «крепостное право» и вся та непонятная мне поебота, о которой рассказывали на истории, и ходят в музыкалку, как Тюленев. Я уже даже допускал, что тот ублюдок с пристани год назад мог быть отличником.
Рядом с «Норко» стоял другой велосипед: «Джамис Комодо три ноль». Коричневая матовая расцветка. Рама слегка в сторону стандартного четырёхугольника, но всё же видно, что близко к фрирайдовой треугольности, и у него были всё такие же массивные покрышки, дисковые тормоза, как у «Норко», и мощная вилка. А при этом рама была даже потолще, чем у «Норко», и весь велосипед — тяжелее, и стоил дороже. С таким велосипедом, не модной у тех подростков фирмы, я бы демонстративно от них отделился, а при этом был даже мощнее, ценнее. Я бы был как Клинт Иствуд в вестернах — одиноким волком, с обрыва скалы проницательно смотрящим на всю эту долбаную юнцовскую самоуверенность и дальновидно видящим дальше.
К нам подошёл консультант — тихий уравновешенный мужичок, чуть моложе мамы, — и мы втроём часа полтора-два там стояли и балаболили. То про этот велосипед, то вообще даже не про спорт. Мы с мамой озвучивали наше наблюдение, что в Энгельсе на таких велосипедах никого нет, что у нас там отсталый город, но консультант недоумевающе говорил, что самые дорогие велосипеды у них купили люди из Энгельса. Наверное, богачи из всяких элитных коттеджей, — думал я, — а не видим мы их там потому, что катаются они всё равно здесь, в Саратове, привозя велосипеды на своих джипах.
В духе «А стоит ли покупать шлем?» мы задавали бессмысленные вопросы, лишь бы потянуть время и морально переварить стоимость велосипеда: тридцать три тысячи. Подержанная машина. Но время шло к вечеру — и в итоге мы пошли на кассу. Мы купили шлем такого же цвета, как велосипед. Шлем опять же можно было купить крутой — полностью закрывающий, как у мотоциклистов, а можно стрёмный — обычный, сверху, как шляпа, — в котором я выглядел как урод. Но большой был непонятно зачем, учитывая, что пока было непонятно даже, где на велосипеде кататься, и поэтому мы взяли стрёмный. Пока мы оплачивали, наш велосипед укатывали, чтобы финально проверить и донадуть колёса. И потом мы вышли.
.:::.
>>> Часть 66 текст 4. Перегон велосипеда в Энгельс,,, мимо саратовской площади,,, мост и прокол колеса,,, возня с велосипедом дома почти до истерики.
.::::.
Уже зная себя за Пьера Ришара в фильме «Невезучие», я не торопился ни разгоняться, ни прыгать. Просто спокойно ехал, привыкая к ручным тормозам — я с ними имел дело впервые. Даже с ними нужно было аккуратно — всего двумя пальцами можно было застопорить переднее колесо намертво — и, если на скорости, перевалиться через руль.
Мы двигались по тротуару этого проспекта в сторону центра города — я на велосипеде, мама — пешком. Сейчас, без слёз, уже невозможно всё это вспоминать. Она покупала мне то одно, то другое, пробовала то в одном деле, то в другом, надеялась, что где-то будет наконец успех, и у меня будет нормальная жизнь. И что, в конце концов, я стану отдельным взрослым человеком, и она сможет вернуться к жизни для себя, которой — из-за своей глупости и из-за заверений моего идиота, что всё будет хорошо, возрадовавшегося подвернувшейся возможности обрести ключевую зацепку за мужскую нормальность, не думая о том, чем, ввиду всей его остальной несостоятельности и отсутствия перспектив, это обернётся для других — она лишилась, родив такое мучение.
Не доходя до Сенного рынка, мы повернули на Степана Разина — тихую улицу, идущую к Московской, в одном квартале от вокзала. Когда на пересечении Разина и Кутякова проходили дом тогда ещё неизвестной мне Даши, на мечты о которой я выкину десять лет молодости, мы решили, что я поеду на велосипеде в Энгельс один, а мама сядет на автобус тут. И я поехал.
Будучи теперь один, переключая на горную скорость (тоже новинка для меня), я пробовал проехать на заднем колесе — чем я без прогресса занимался позапрошлым летом на Кроссе — и эта скоростная особенность явно благоприятствовала тому, чтобы продолжить потуги теперь на новом. На мимо проезжаемой площади всё как всегда катались уверенные в себе юнцы. Я туда не заезжал: трамплины там были для прыжков на бэ-эм-эксе, а не на таком, и в любом случае с моим уровнем владения велосипедом до каких-либо прыжков было как до Луны. Я ещё в деталях представлял, как бы всё выглядело, если бы я всё-таки там прыгнул: мама, проезжая мимо площади и предполагая, что я мог туда свернуть, посмотрела и увидела бы сборище народу и мой коричневый велосипед, валяющийся сбоку, и она бы вышла на остановке, добежала, и я бы там лежал головой в натёкшей из уха луже крови, и она бы в панике просила этих тинейджеров в их модно спущенных между ног джинсах вызвать скорую по их мобильникам, и кто-нибудь, кто у них там самый альфач, с сигаретой в одной руке, другой бы неторопливо набирал в телефоне номер, и потом бы на площадь заехала скорая, и все, даже стоящий там огромный Ленин, тыкали бы в нас двоих пальцем, и никто бы не помог, потому что и нечем. Так устроен мир. Некоторые вообще умирают, и в них тоже потычут пальцем, пообсуждают и забывают. И никому ты не нужен кроме родителей.
Я проехал всю Московскую, свернул влево, свернул вправо — и выехал в итоге на мост. На мосту я поехал по правой стороне. После той, связанной с троллейбусами, аварии времён моей саратовской спортивной гимнастики фонари до сих пор были только по одной стороне, и ничего было не отремонтировано; тротуар во многих местах был снят, и ехать приходилось по корявым плитам — а между этих плит, в свою очередь, зияли ещё и внушительные дыры с видом на Волгу далеко внизу. Ну, я ехал и ехал. Три километра, напомню.
Хоть иногда, типа на подъёмах моста, горная скорость и помогала, ветер был в лицо, и ехать было всё равно мучением. И вот, ближе к Энгельсу, где мост последний раз спускался, и я ехал быстрее, там впереди по пути между плит был широкий прогал. Сколько-то раз ранее за поездку я уже пытался прыгать — получалось обычно, как на Кроссе, — и вот и теперь я поднажал, рассчитывая перепрыгнуть. Но прогал был таким широким, что там и целый человек, если бы прыгнул столбиком, мог сквозь него улететь вниз.
Рваный бетонный край дальней плиты я увидел уже поздно, прилетел задним колесом как раз на него — и ничего не оставалось, кроме как в течение нескольких секунд прослушать протяжный пшык и остановиться. Мимо ехали автобусы, машины, и все видели мой позор, как я там слез с велосипеда, быстро убедился, что всё кончено, и сразу покатил велосипед пешком дальше — будто бы всё окей, рядовое дело.
Не помню точно, но кажется, что мы с мамой встретились на первой остановке после моста. Я, естественно, был в постановочной злости — винил ёбаный мост, говорил, что там были прям подлые острые железки. Вроде бы я даже не стал говорить, что это из-за прыжка.
К дому мы подходили со стороны Петровской, и мы уже шли вдоль подъездов нашего дома, как справа в гаражах оказался какой-то мужик. И то ли мама его знала, то ли, как она умеет с лёгкостью подходить к людям с просьбами, просто заговорила с ним, и он согласился помочь нам заклеить камеру на следующий день.
Не помню когда и как — то ли уже по дороге из «Триал Спорта», то ли на утро — мы купили где-то набор шестигранных ключей, необходимых для этого современного велосипеда. Шестигранные отверстия в те годы, по крайней мере у нас, были новинкой. А ещё где-то в те же дни мы купили насос с ручкой для двух рук, который держишь, наступив на его подставку ногами. А то у меня был небольшой ручной всю жизнь.
Ну и, в общем, уже с вечера дня покупки и потом с самого утра следующего у нас была мрачная, истеричная возня над этим велосипедом. Он лежал на полу в зале, и я походил к нему то с одной, то с другой стороны — и никак нихрена не мог что-то там открутить. Как обычно, я снова хотел бы что-нибудь метнуть, разбить, разреветься. Но это было уже настолько привычным вариантом поведения для меня, что для разнообразия я продолжал бороться. У меня то и дело набухали веки от неуспеха то с одним, то с другим болтом, то с какой-нибудь головоломкой касательно чёртовой системы скоростей, с которой я только первые часы в жизни имел дело.
Как всегда, у меня сбилась какая-то резьба, и был близок момент, что я бы уже всё-таки что-нибудь разъебал в психе. Но в итоге я как-то снял, как-то мы вынули камеру и пошли к мужику. Он сделал, мы поблагодарили и пошли напяливать камеру и колесо обратно. Ещё несколько часов. Везде по квартире была земля, как когда у меня был живой уголок.
В памяти та возня с велосипедом на полу в зале и чувством, что вот-вот взорвусь, кажется целой неделей, и я удивляюсь, что у нас всё это получилось сделать за один день. Но я исхожу из точных маркеров — девятого мая с «Девятой ротой» в телепередаче, записи из медкарты, в которой упомянуто это одиннадцатое число, а также того, что велосипед был готов к вечеру — и похоже, что всё правильно.
.:::.
>>> Часть 66 текст 5. Первая катка и позорный перелом руки,,, последняя поездка в Спортмастер и про велотуры в Европу,,, доламывание руки и гипс,,, эскапизм Обливионом и про будущий разлад с другими эскапистами.
.::::.
Я одел шлем, и мы вышли. Велосипед «Кросс» я всегда спускал в лифте, поднимая его вертикально и сам ещё умещаясь в углу, держа двумя руками за руль. А с новым велосипедом, который и сам-то почти не влезал, я уже так встать не мог, и мне приходилось вставать именно рядом и держать его за раму или даже за вилку — а это самые грязные места, и там, в общем, было невозможно не испачкать руки. В самом начале катания. Меня это бесило до ада.
Солнце уже садилось, и, пока мама где-то шла, я проехался только по парку и до набережной, а потом мы вернулись обратно на площадь. Мы двигались в сторону главной сцены (высотой с человека, напомню.) На неё было два длинных дощатых въезда, и сейчас они стояли бок о бок, выводя на центр сцены. Я заехал наверх, проехался там — и поехал по этим пандусам вниз.
Там, где они примыкали вплотную друг к другу, они не совпадали по высоте на несколько сантиметров, и меня как раз к концу съезда понесло в бок на тот, что выше. Только колесо же хрен заедет даже на небольшое возвышение под маленьким углом. Ну и всё. После жёсткого прилёта на руку мир перевернулся, даже несколько раз, и вот я уже лежал на асфальте на виду всей площади, корчась от боли, с этим характерным в ней смещением ценности велосипеда на второй план, пока мама, с постановочным хладнокровным спокойствием, лишь ходила возле велосипеда, оценивая ущерб, будто бы чтобы хоть так — не усиливая зрелищность лишним драматизмом, как если бы она кинулась ко мне — выручить меня из такого позора. Только основной позор — а точнее, чувство, что не оправдал надежд, — было, как всегда, перед ней самой.
Если правильно помню, всё-таки подходили какие-то люди и подлили масла вопросом, не нужна ли помощь.
Велосипед выжил, но мы, после того как я очухался, поплелись домой. Кость возле запястья в моей тоненькой ручке болела, и уже было не покататься. Дома я повторял, что, скорее всего, это растяжение. Но мама, склонная принять сразу худшее, говорила, что перелом. Я тоже, конечно же, знал, что это перелом: я сломал палец даже при покупке компьютера, а тут целый велосипед за тридцать три тысячи — и всего лишь растяжение?
Наверное, на следующий день мы ездили снова в «Спортмастер» — последний раз в жизни — и купили мне там фирменные велосипедные перчатки «Кона» с замшевыми вставками, дорогие. Я их дома теперь то снимал, то одевал. И я всё рассматривал каталог велосипедов из «Триал Спорта», смакуя, что имею в наличии наконец всё, что нужно, чтобы стать профессиональным маунтинбайкером.
Также, хоть и не вспомнить, в какую из тех двух-трёх поездок в «Спортмастер», там пронеслась тема специальных горно-велосипедных туров за границу. В магазине, видимо, были какие-то рекламные буклеты. Так я впервые вообще прикоснулся к теме поездок за границу. Какая-то Франция, какие-то леса и Альпы… Я знал, что это где-то на нашем полушарии, но надо было уточнять… А Альпы — это в каком смысле? Я думал, Альпы — это где один снег. А на картинках были сочные хвойные леса, как в «Обливионе». Но всё это в любом случае было непосильное по деньгам и просто мечты, и надо было сначала хоть тут начать кататься, а у меня всё больше ныла рука, и я с того раза больше не выезжал. Сидел, играл в «Обливион».
А пятнадцатого числа я выходил в школу, и я там взял на главной лестнице и упал — и прямо на эту руку. Это прям честно, но когда дома сказал маме — она снова будто не поверила и считала падение на площади главной причиной. Но в любом случае теперь надо было идти в поликлинику. Травмпункт там работал до вечера. Наложили гипс. Мне сделали так, чтоб торчали пара пальцев, чтобы я хоть как-то мог держать душ и мыться. А после этих минимум двух недель с гипсом и невозможности нормально купаться я уже знал, что дома отключат воду на летнюю профилактику. Была одна неудача за другой — и я поэтому глубоко погрузился в «Обливион».
О том, какое Обливион возымел для меня сильное значение, каким он стал для меня эскапизмом, думаю, может говорить то, что я — даже сейчас, в возрасте за тридцать, — мог бы буквально писать одну за другой книги о том, что я делал в той игре, — и для меня это было бы приятнее и интереснее, чем вспоминать и описывать вообще что-либо из реальной жизни, включая даже самые счастливые моменты типа тех немногочисленных встреч с так и не полюбившей меня приезжальщицей ко мне в гости. Я специально не проходил основную сюжетную линию в игре, занимался мелочёвкой, и поэтому даже на втором месяце всё ещё чувствовалось волшебное отсутствие горизонта той виртуальной жизни.
Причём, как и в отрывке конца прошлого года — где было про//// пннаяклъж ннбяек ё Аъ-Гъ-ьО-ьЙ\\\\, где я говорил, что не могу понять, почему другие с такими же наклонностями, имея одинаковый с моим психологический корень, абсолютно избежали какого-либо О-Кэ-эРа, связи с психиатрией и судьбы социально утилизированного человека, — я и в теме вот этого эскапизма точно так же приду к разладу с «себе подобными». Существует же целый пласт людей и сообществ, посвящённых таким виртуальным мирам — где по ним есть целые энциклопедии, где строчат и выкладывают как раз вот такие книги-фанфики, как которые я бы мог писать, рисуют рисунки персонажей и мест, ну и прочее. Но я приходил в такие места, связанные с «зэ Елдер Скроллз», в интернете тысячи раз за юность и молодость — и я туда вообще никак не вписался. Во-первых, я не знаю и абсолютно не желаю разбираться в виртуальном мире. Мне абсолютно похеру на сюжет, не говоря о лоре. А люди прям разбираются, различают каких-то эльфов, о чём-то спорят. Я недавно говорил, что игра впечатляла внутренней мифологией. Но мне достаточно было просто того, что какая-то мифология есть, и всё. Мне лишь бы была ассоциация с детством, с Гераклом, с Конаном. Ведь то, что я не знаю чего-то, — и есть основная ассоциация с детством. В детстве же ничего ещё не знаешь — и в этом и есть то волшебство. Я ничего подобного этим мыслям не увидел в тех сообществах. Те сообщества, наоборот, самим фактом своего существования доказывали, что их участники — совсем не такие, как я. Ну а во-вторых, и это вот то, что объединяет с той темой с//// Яь-Вь-ыР-ыЛ,\\\\ — я не увидел никого, кто воспринимал бы это всё трагедией. Ну, в смысле тягу к вот этому эскапизму. И кто попал бы в такую же жизненную жопу, в социальную помойку, в психушку, из-за бунта против реальности с её школами, армиями и обязательствами, не дающими уткнуться в виртуальность. Ни одного бунтаря там нет. И, так же как//// яь-вь-ыр-ыл-чззж\\\\, все они — и даже больше, чем другие люди, не увлекающиеся никаким эскапизмом, — называли меня больным. Но это всё — уже с юности, и даже к её концу. А пока — незнание и рай.
Сто девяносто два часа игры к двадцать шестому мая, согласно уцелевшему сохранению.
.:::.
>>> Часть 66 текст 6. В дисковой магазин и кровавый концерт Слэйера,,, Дайр Стрейтс на фоне метала,,, предпоследняя встреча со Слепухиным,,, конец моей учёбы в школах.
.::::.
Когда не играл в Обливион, я теперь много слушал Слэйера, и в двадцатых числах мы с мамой выходили до дискового магазина на Тельмана, дом девять, в котором полтора года назад купили игру Симс Два и где был закуток с витринами с мрачными ди-ви-ди-дисками с видеоконцертами — очень большой ассортимент. Теперь я многое уже знал, по крайней мере по названиям. Был и Айрон Мэйден, и Мегадэт, и Антракс (который бы мне давно уже хотелось попробовать). Я бы хотел заполучить всю ту витрину, но каждый из тех пиратских дисков стоил по сто пятьдесят рублей, и надо было экономить.
К нам подходил тамошний консультант — тот, которого мы с мамой между собой уже звали Маугли. Он всё также был с какими-то цепями на поясе, в чёрной майке и, вроде бы, с пирсингом в брови. Маме он был не очень приятен, кстати. Он спрашивал, подсказать ли нам чего, и я для образа человека в теме задавал какие-то вопросы, а также ещё в какой-то момент указывал на диск группы Сыксти-Найн Айз и на упоминании о ней, и в отличие от трэш-метал-групп, Маугли даже оживился, что дало понять, что сам он сильным злом не увлекается. Ему бы каких-то Расмус, Хим — вот это всё.
Тем не менее на телевизоре в основном зале, куда он теперь опять ушёл, играла, вроде бы, злая и даже орущая, но какая-то полная херня — Чилдрен ов Бодом, как я потом, когда узнаю об этой группе и вспомню то, что тогда видел, пойму. Там был этот Лайхо в его камуфляжных штанах и с гитарой в форме стрелы, и он что-то орал под херачащие барабаны и какую-то дисторшновую гитарную муть, в которой, пока стоял и смотрел здесь на диски, я не слышал вообще ничего цепляющего.
Но уже с самого начала в магазине я смотрел на один диск со Слэейером на корешке — и теперь решился попросить Маугли поставить. Это был концерт «Стилл Рейнинг». В трек-листе, на моё удивление, были одни только песни с их самого любимого у меня альбома, на котором и была та вайс-ситевская. Маугли запустил диск, и вот я считай впервые видел этих слесарей. Я всё ещё пока не знал реальности и тогда, конечно, например, не называл бы их слесарями. Для меня всё это было ещё серьёзно, и я воображал, что это серьёзные люди-мизантропы, способные на убийства, и всё такое.
Я не стал, поэтому, долго смотреть и сказал, что берём. Мама попутно всё оживляла обстановку какими-нибудь комментариями, заводила разговоры — ей было лишь бы я социализировался, хотя бы с этим Маугли, хотя бы на почве этой долбёжной музыки. Мы вышли из кондиционерной прохлады магазина и пошли домой.
Я, естественно, начал смотреть этот концерт по кругу, и он стал моим любимым; я ещё больше стал хотеть жить в Америке, и я впечатлился и лысым Керри Кингом, и Джеффом Ханнеманом с его классической формой гитары, и их рубиловом моего любимого в метал-музыке риффа в «Энджел ов Дэт» бок о бок друг с другом — ну и всем прочим. Мне только резало глаз то, как, когда их облило якобы кровью в конце концерта, вокалист Том Арайя с прибитыми волосами стал похож на какого-то торгующего арбузами хача. Диск жёстко ассоциируется с началом того лета и уже довольно ощутимого желания заиметь электрогитару, разобраться, как же делается такой тяжёлый звук, и прочим. И ещё я также часто пересматривал в те дни тот главный концерт Дайр Стрейтс, и меня мелодически очень впечатляло соло второго гитариста в песне «Мани фор Натхинг» — там был идеальный набор нот. Да как и во всей музыке по всему концерту от начала до конца. Это вот чем больше я буду слушать метальную муть — Слэйер, Антракс в следующем месяце и уж тем более случайно слышать всякое говно типа Чилдрен ов Бодом — тем больше я буду ценить Дайр Стрейтс, казавшийся не так давно обычной музыкой. Годы спустя я обнаружу, что не услышал ни одного даже хоть сколько-нибудь близкого по качеству концерта. Ни одной вообще дерьмовой ноты на этом концерте. Неужели это тоже феномен первого прослушивания?
Последние несколько дней я присутствовал в школе, и у нас со Слепухиным даже случился первый и последний пеший проход после уроков ко мне домой — он хотел посмотреть, а я хотел показать концерт Слэейера. Дома же была грязь, и мы прошли в ботинках на кухню, где я поставил диск на плеере. Он попросил ему его дать, но я — будто бы предвидя геморрой с возвращением диска назад из-за наступающих каникул (а на самом деле, из-за такого фанатизма в те дни, больше всё-таки просто боясь за диск) — отказал.
Но у Слепухина подходил день рождения в первых числах июня, и рассматривалось, чтобы я к нему пришёл. Это вот последняя встреча, которая мне оставалась со Слепухиным.
И на этом восьмой класс и мой последний в жизни учебный год кончился.
.:.
___Часть 67.
___Часть 67.
.::.
________________Восьмой класс кончен. Лето.
.:::.
>>> Часть 67 текст 1. Ненависть к школе и коллективам из-за нарциссизма,,, летнее ОКР и похоронофобия,,, день рождения и конец Слепухина.
.::::.
Может казаться, что я ненавидел школу из-за сложностей, которые она создавала мне ввиду моего О-Кэ-эР или моей ненависти вставать рано с утра — или того, как школа с первых классов была сразу омрачена порками во время домашних заданий. Но это всё хуйня. Школу я ненавидел из-за того, что я там был никем. Единственные времена, в которые я её не ненавидел и даже любил, были второй класс и первая половина третьего — когда у меня там было ощущение себя человеком-исключением. Когда я сидел на первой парте с главной отличницей и моей возлюбленной, когда учёба была лёгкая и мне ещё ставили хорошие оценки. Заучишь стих Пушкина, расскажешь у доски, получишь пять с плюсом — и садишься к Ермаковой, а все тебе чуть ли не хлопают. Заебись чувство. Но потом всё стало усложняться, и я со своим непониманием, зачем образование нужно в принципе, стал сдавать позиции. Потом неприязнь Кати Ильиной ко мне. Потом унижение дракой с Земсковым. Потом два года мучения с гимнастикой с надеждой стать замеченным за счёт физической состоятельности. Результат — полный крах. И в итоге переход в тридцать третью, где — после небольших позитивных отрывков, когда я попал под патронаж продвинутого Фёдорова, а также ещё первых месяцев седьмого класса, когда я снова был там новеньким и ко мне поворачивалась та Юля, — я абсолютно растворился в её двух тысячах учениках, превратился в призрака.
А так, у меня ведь и к системе-то нет ненависти. Армию, идею силы я даже люблю. Только в армии я хочу быть Наполеоном, не меньше. Это может звучать как классическая психушка, но это скорее противоположное ей: я же, наоборот, не чувствую себя Наполеоном — и в том и проблема. Я Наполеон только дома, с родителями. Всё началось в детском саду. После почти райских, если не считать мамины вермишелевые супы, первых трёх лет жизни, когда я был пупом земли, в детском саду я оказался одним из множества — и началось это унижение. Постоянное, фоновое. Косарев, Земсков, пристань — это всё активное унижение. А фоновое — это вот это, наоборот, игнорирование меня другими.
В интернете с его бесконечными людьми, в которых я растворился вообще до нуля, у меня настолько сильный нарциссический аффект, что мне буквально больно в груди, когда я лишь захожу на какой-нибудь большой форум или интернет-сообщество. Я захожу в огромный чат — и я сразу начинаю задираться к этим мразям. У меня к ним нет никакой претензии. Просто аффект. Так было всегда — даже в этой детской истории позже будет. Такая же соматическая нарциссическая боль в груди у меня и в местах скопления молодёжи, когда я там бывал и бываю (на улице, в транспорте).
А в то время как второй класс и начало третьего были лучшим временем школы, из времени, проведённого в системных учреждениях, наибольшую ностальгию у меня, однако, вызывают воспоминания о поликлинике, особенно ранние годы (ввиду непонимания её «системной» сути), несмотря на всю пролитую там кровь, экскременты и слёзы. Там чувство пупа земли было наибольшее.
Возвращаясь к июню две тысячи шестого, мы, кстати, ходили с мамой в поликлинику пару раз. В следующий раз я там окажусь только единожды — летом следующего года, после чего меня прикрепят уже к взрослой, и на этом энгельсская поликлиника на улице Персидского, мой «второй дом», тоже навсегда для меня кончится.
Я могу опаздывать на один год, но в начале лета мы с мамой, вроде бы, ходили в зубную поликлинику по какой-то фигне. У меня есть сообщение кому-то годом позже, в котором я рассказывал, что я туда ходил уже во времена моей бациллофобии, и мне постсоветская бабка залезла в рот жирными после курицы руками, и я потом мучился. Но точно в эти первые дни лета мы с мамой шли в районе этой зубной поликлиники, и на пересечении Петровской и Волоха был билборд с рекламой фильма «Код да Винчи». Я совсем не представлял, о чём он, и мне было вообще не интересно. Через год, когда я его посмотрю, это станет одним из моих любимых фильмов.
В начале лета помнится сразу сильная жара и типичная энгельсская пыль, которая, взлетая в порывы ветра и загрязняя мне все волосы, залетая под футболку и бацилля тело, по возвращении домой делала обязательным полное купание. Я уже не мог так, как зимой: снял с себя кофту — и под ней всё чистое. Теперь было опять всё как прошлым летом, когда я там намывался после каждого выхода из дома.
Я до ада ненавидел этот Энгельс и Россию. Мне воображалось, что в Америке я бы жил как обычный человек, не брезговал бы тамошними бациллами. Благодаря стерильным компьютерным играм казалось, что в Америке бацилл и нет. А тут везде были какие-то говённые люки, трубы в лохмотьях стекловаты, ёбаные мусорки, разящие перегноем, куда люди могли выкинуть дохлых ужей, как я тогда, остатки мяса, остатки каких-нибудь православных тряпок из гробов с покойниками. По улицам без конца сновали похоронные автобусы ПАЗ с чёрной полосой. Трупный яд мог накапать с гроба на пол салона, через пол он просочится и вытечет на дорогу, а ёбаная пыль с дороги взлетит и прилетит мне прямо на тело, на губы. Дома я постоянно орал и ругался с мамой, заставлял поливать мне на руки из ёбаных бутылок, когда у нас отключали воду, а её ещё бесило, что я так долго мою, и она прекращала лить, а я тогда орал, чтобы лила дальше, но из-за этой мелкой перепалки я успевал уже утратить чувство чистоты, и мне надо было мыть заново — в итоге воды уходило ещё больше, и лучше бы она поэтому лила сразу столько, сколько мне потребуется. Я её ненавидел за то, что родила меня в ёбаной России с этой блядской православной похоронщиной.
День рождения у Слепухина был в какое-то из первых чисел июня. Он мне позвонил, и я к нему пошёл. Я уже был без гипса (вроде бы снял сам), но для велосипеда было ещё рано. Этот поход к Слепухину на день рождения был очень хорошим днём, и я вспоминал его в детальных подробностях ещё много лет.
Не сказать, чтобы у них был какой-то крутой коттедж — может быть, даже деревянный дом, обложенный кирпичом. Но там было всё сделано. Висел большой телевизор — точно такой, как я когда-то хотел, плазменный.
К Слепухину пришли ещё пара пацанов — оба нормальные, не злобные. В маленькой пацанской комнате у него был простой жидкокристаллический монитор на угловом компьютерном столе. Его какая-то даже миловидная, ещё молодая мама занесла нам тарелки с едой, лимонад, и мы сидели за компьютером. Не помню, чтобы мы включали какие-либо игры: вроде бы мы сразу включили фильм — сначала один, а потом другой. Второй, единственный запомнившийся, был «Двойной Форсаж» — в котором есть сцена с автомобильным трюком с ездой на двух колёсах. Но посиделка была недолгая — часа четыре максимум, и я пошёл. И вот, в общем-то, и все воспоминания, которые остались.
Слепухин чертами и запомнившимися мне выражениями лица был похож на парня из клипа «Колл он ми» Эрика Придза — известный танцевальный хит из две тысячи четвёртого. Большинство эпизодов с ним я писал под этот трек. В нём, кстати, ещё главная танцовщица, особенно на близком кадре, напоминает одну нашу одноклассницу — Дарью Левенцову. Никто мне из наших одноклассниц не нравился: как я когда-то изначально говорил, почти все там были какими-то переростками, а любовные чувства у меня связаны с желанием опекать и контролировать, и к тем, кто меня превосходит, я их испытывать не мог. Со Слепухиным прощаемся. Я больше никогда его не видел вживую. Ну, я общался с ним — пару коротких диалогов следующим летом, когда мы нашлись в интернете. Он спросил меня: «Что у тебя с крысами?» — будто бы допуская, что у меня с ними что-то могло быть. А ещё он что-то говорил про трэш-метал-группу «Оверкилл» — довольно дурацкую. Так я понял, что он до сих пор увлекался тяжеляком. А позже, в районе восемнадцати лет, когда у него ещё была страница, у него были фотографии в очень провинциальном пареньковском стиле — возле какой-то молодёжной отечественной машины, типа «девятки», и, естественно, оттюнингованной. Вместе с ним была стройная кобылка — с такими же «энгельсскими», склонными к позированию на фоне тачек, манерами. Я очень легко представлял её скачущей на Слепухине и с радостью воплощающей с ним всё то, о чём он грезил тогда на переменах. Мне тогда было очень больно, потому что это были времена, когда я отчаянно пытался убедить себя, что//// онягркжйё рвирлк вче лд ёякжлэьсоэ\\\\.
.:::.
>>> Часть 67 текст 2. Группа «Антракс»,,, три летние поездки на новом велосипеде.
.::::.
Ещё кто похож на какого-либо из одноклассников — гитарист группы «Антракс». Где-нибудь седьмого июня мы с мамой съездили в Медиамаркет, и там я включил ди-ви-ди этой группы — только это был концерт времён, когда у них был не изначальный вокалист. С этим вокалистом всё звучало совсем не трэш-металом, и я был в недоумении, но всё же решил, что стоит раскошелиться, и мы купили эм-пэ-три-дискографию на двух дисках. Так же, как и с «Мегадэт», на диске был видеоклип «Гот зэ тайм». Мне он сразу понравился озорным пацанским настроем, и я кучу раз его пересматривал. Вот, этот лысый гитарист Скотт Иэн — он же основатель группы — был взглядом похож на Ярика. Ярика я несколько раз видел летом две тысячи восьмого или девятого года, когда у меня была серия выходов из дома на велосипеде. Он вечно катался на роликах на площади. Один раз, когда он ехал, держа какую-то девушку на руках, они явно больно для её копчика упали прямо на асфальт вперёд у трибуны.
Ну а я начал прослушивать «Антракс». До сих пор ни одной «идеальной» группы для меня не было: в «Мегадэте» был Дэйв Мастейн с его смешным, тужащимся вокалом; в «Айрон Мэйден» был не по-рокерски короткостриженый Брюс Дикинсон и много не нравящихся мне песен, хоть я и полноценно ни один альбом ещё не послушал; Марк Нопфлер был старый и, в принципе, не метал; Оззи Осборн — вообще ходячий труп. Только «Слэйер» были почти то, что надо, если бы не этот Том Арайя, который, хоть и брутального вида, портил образ мрачности ассоциацией с Латинской Америкой. Вот и «Антракс»: какой-то полукарлик второй гитарист и вокалист-индеец. Ну да ладно. Альбом с вайс-ситевской песней «Мэдхаус» был хорош. Особенно мне понравилась песня «Медуза» — очень близкая к моей музыкальной ментальности: минорная мелодичность и тяжесть — в духе тех самых песен из саундтрека игры «Симс». Тем не менее «Антракс» были какими-то особенными. Там ещё на диске была биография, и я узнал, что они из Нью-Йорка. Нью-Йорк к этому времени уже давно не был в числе моих любимых городов: он ассоциировался с тем, чем он и является, — холодной бетонной Америкой. Вот и вся музыка «Антракса» воспринималась какой-то холодноватой. Но я всё равно их слушал, наверное, неделю запоем — и они были основным музыкальным фоном дней, когда я возобновил катание на своём новом велосипеде.
Первый раз мы поехали с мамой в лес на Мостоотряд. Ну, в смысле, она шла рядом, как всегда. Мы не заходили глубоко, и я катался по местам в самом начале леса, где были хоть какие-то холмики. Метра три высотой они там максимум. Ни спрыгнуть, ни подпрыгнуть было вообще не с чего, и я высасывал из пальца развлечение на одном резком возвышении тропинки. С разгону можно было хоть чуть-чуть подлететь. Я так и не упал. Но я зациклился на клацанье цепи по раме на каждом прыжке — там из-за этого могла бы отбиться краска, — и дома я замотал ту железку скотчем.
Следующий раз я выезжал уже один и после какого-то перерыва в пару дней. У компьютера у меня никаких ограничений же давно не было, и у меня поэтому уже начинал плавать режим сна. Вот, у меня были дни, когда я ложился очень рано и просыпался в шесть утра или даже раньше. Первый раз я ездил просто на площадь, в парк. Я спрыгивал через те долгие три ступеньки у Стелы. Но это быстро надоело. Я постоянно пробовал сделать баннихоп. Никакого даже намёка на успех. Было часов девять утра, уже жарень, и я всё пытался его сделать у доски почёта на площади. Мимо шёл какой-то парень года на два старше. Подошёл и заговорил со мной. Говорил, он умеет то, что я пытаюсь сделать, у него есть бэ-эм-экс, он из Саратова. По его самоуверенным манерам это казалось правдой. Он предложил показать мне, как делать этот баннихоп. Говорит: «Вот возьми, чтоб я не уехал», — и дал мне свой мобильник. Было очень глупо, конечно, но я взял его телефон и дал ему велосипед. Но он не соврал и действительно сделал баннихоп и попытался объяснить. Ничерта у меня не получилось. Ну и вскоре парень пошёл дальше.
После обеда я выезжал снова. Снова подъезжал к Стеле. Пока я там всё что-то пытался, у бетонного спуска начал собираться народ, приехали менты, и скоро стало ясно, что достают утопленника. Я тоже подъезжал и смотрел издалека, как его подцепляли каким-то багром, в то время как со стороны парка на набережную уже заезжал зелёный уазик «буханка». Пока я там ошивался, туда подходила мама, и она потом пошла по дамбе к дедам или куда-то. А я продолжил ещё немного кататься, только я теперь катался в другом месте, потому что я больше не мог проехать там, где проезжал этот ебучий уазик, с которого могло скапнуть, и вообще, чьи колёса были в трупном яде. Я же в квартире закатывал велосипед прямо в среднюю комнату, а ещё трогал колёса руками, когда накачивал.
Ну а в другое очень раннее утро я снова собрался ехать — и я собрался ехать на Мостоотряд и там проехать в глубину леса: вдруг там будут ещё какие-то холмики. Мама ещё спала, и я, не запасшись никакой водой, одев шлем и перчатки, тихо выкатился из квартиры — и поехал. День обещал быть безоблачным и жарким.
Никаких карт города у меня не было, и я совсем не представлял местности и расстояний. Я сразу проехал насквозь леса, как бы вдоль озера Сазанка, и выехал на какую-то дорогу. Это была улица Лесокомбинатская. Тут она была асфальтированная, по ней изредка проезжали грузовики, и я зачем-то решил поехать по ней налево, как бы вдоль леса — надеясь, видимо, что дальше будет в него какой-нибудь съезд. Никаких людей там пешком не шло, одни грузовики, и, главное, через километр асфальт начал кончаться. Началась какая-то полная херня. Слева так и была стена леса, возможно даже заболоченного, а справа — спуск ко всяким лодочным станциям за заборами, всяким турбазам за заборами и прочим заведениям за заборами. Камазы становились всё огромней, и вскоре на дороге начались ремонтные работы, а вместо земли — абсолютный песок. Но я ориентировочно знал, что рано или поздно это должно было кончиться и был бы, наверное, тот район, где жила тётя Лена с Машей, — и потому шёл дальше. Песка было всё больше, и вскоре справа начались вообще какие-то карьеры с экскаваторами. Ни о какой езде на велосипеде речи уже давно не шло — я толкал его пешком. В лицо палило восьми-девятичасовое солнце, и я уже дохера хотел пить. Я думал я там подохну. В один момент справа внизу стало без заборов, и там был даже какой-то живописный берег. Во всём том месте была не Волга, в смысле, а какие-то речушки от неё между островов и куча турбаз. Я спустился на тот берег передохнуть в тени. В воду прополз уж, когда я подходил. Сзади были огромные горы песка, и это вот, наверное, в таких местах иногда засыпает детей насмерть — я уже догадывался, что приближаться не стоит. Ну и потом вернулся на дорогу и пошёл дальше.
Через ещё почти два километра этого ада впереди зашумели машины, и так я вышел наконец на то, что там называется Волжский проспект, который идёт на юг от города в сторону места приземления Гагарина. Я повернул направо и поехал в центр, домой, быстрей. Пятнадцать километров я в тот день преодолел, из которых пять — это вот пешком ту ёбаную дорогу вокруг леса.
Это было последнее катание на этом новом велосипеде в этом году. Нормально поездил.
***
.:::.
>>> Часть 67 текст 3. Подвальчик на Тельмана и толстяк продавец,,, хэви-метал покупки,,, постригся налысо,,, похороны у подъезда.
.::::.
Была уже середина июня, и мы с мамой снова пару дней подряд мыкались по моим музыкальным увлечениям. Во-первых, мы пошли в тот рок-музыкальный подвальчик у нас на Тельмана. Мы заходили туда уже не раз, и продавцов там было двое, и для самого частого из них у нас с мамой уже была кличка «Моль». Ему было лет двадцать пять, слегка обросший, вечно невыспавшийся и тихий. Но в эти дни там был второй продавец — толстый бородатый мужичок с очень длинными рыжеватыми волосами. Явно бывалый рокер. Я только через год узнаю, что он даже музыкант — вокалист и лидер местной старой хард-рок-панк группы «Кро-маньон». И только в следующем году я узнаю, что он и был владельцем этого магазинчика, распродававшим здесь остатки ассортимента из какого-то своего древнего и известного магазина в Саратове. Никому этот ассортимент уже практически был не нужен. Мужичок был примерно ровесником мамы, и поэтому, пока я там стоял, смотрел, что есть, — а там тогда были старые отечественные журналы про хэви-метал, — она с ним даже о чём-то заговаривала. Ну, как обычно, лишь бы заполнить время и создать благоприятную атмосферу для моего нахождения там. У меня ещё ломался голос уже, и бывала проблема что-то спросить. Журналы продавались по дешёвке, и мы их купили. Я их читал пару дней подряд. Они были времён начала девяностых, не глянцевые и вообще какие-то андеграундные, и там не было никакой вообще рекламы, а только длинные статьи и интервью. Было про Мегадэт и про всякое другое. Там, похоже, я впервые узнал о стиле «дэт-метал» и существовании самой группы «Дэт». Я не представлял вообще, что это, лишь воображал, что это что-то самое тяжёлое и даже лучше Слэйера.
На следующий день мы поехали с мамой в Саратов по дискам. По дороге я всё так и читал эти журналы, и там была статья про сольную карьеру какого-то участника Айрон Мэйден, и в тексте была фраза: «Но альбом получился дерьмовым». Я показал маме прикольнуться.
В тот день, ну или дни, мы купили ди-ви-ди-концерт Слэйера «Уор эт зе Уорфиелд». Слушал его теперь по кругу. У меня окончательно сбился режим на классический затворнический: сидел тихо до утра — и ложился, когда мама просыпалась.
Я был обросший, и ближе к вечеру одного дня мы с мамой пошли в парикмахерскую в нашем доме со стороны улицы. Вдохновляясь Керри Кингом и чтобы стать более связанным со своим увлечением, я постригся налысо. Это был маленький глоток взрослости: раньше мама бы мне такое не позволила. Выглядел я ужасно, но я и не питал уже никаких мирских надежд, в смысле, мне уже было насрать на своё тело и внешность — я всё равно выпал из социума, и мне не перед кем показываться.
Ну а потом, ближе к двадцатому июня, был день, когда я выглянул в окно — а там у нашего подъезда были похороны. Ну, в смысле, на скамейке стоял гроб с кукольным лицом внутри и вокруг куча бабок с цветами. Автобус ПАЗ уже разинул свой задний рот, и до нашего этажа доходила бензинная вонь от его двигателя. Этот запах уже ассоциировался с похоронами. Я закрыл нахер форточку, весь потом мылся и орал на маму, чтобы не топталась уличной обувью дальше определённой границы прихожей, заставлял её мыть руки первым делом после улицы, сам ей открывал дверь в ванную и воду. Там, скорее всего, был ещё больший пиздец, и я просто уже забыл.
Я поясню психологию этой некро-бациллофобии как-нибудь осенью один раз подробно, когда будут ключевые закидоны по этой теме. В ней всё-таки не только невротический аффект, но и психологическая подоплёка есть. Неспроста я называю чаще похоронофобией, игнорируя слово «бациллы».
Из квартиры на Льва Кассиля я выйду уже только восемнадцатого августа и потом в конце августа уже навсегда.
.:::.
>>> Часть 67 текст 4. Фильмы в игре «Зэ Мувиз»,,, пропитка Слэйером и стереотипы,,, ночные посиделки за компьютером в темноте,,, ссу на пол,,,//// вплхт а зоняюсё р кяйми\\\\.
.::::.
Я не стал упоминать мелочь: от тринадцатого мая у меня есть простенький фильм, сделанный в игре «Зе Мувиз». Под вступление из слэйеровской «Каптор ов син» с безумным соляком — длиной в минуту глупость про солдата, стреляющего в фашиста и забегающего в избушку за каким-то стратегически важным документом. Сюжеты фильмов там диктовались заготовленными сценками, которые можно было лишь минимально редактировать и помещать в разный антураж.
Сейчас я уже заканчивал развлекаться этой игрой и к двадцать шестому июню потратил последние пару дней на создание шестиминутного мини-фильма. «Проклятая земля» назывался. Четыре дезертира угнали военный корабль, чтобы уклониться от военной службы во Вьетнаме, и плывут в сторону Майами. Главный — Ник, баба — Мишель, Карл и четвёртый — козёл отпущения Том, который и управляет кораблём, пока остальные развлекаются. Саундтрек из трёх песен, и сначала играет Мегадэт — «Пис сэллз». В первой сцене трое первых персонажей стоят и мечтают о роскошном будущем в Майами, потешаясь над Томом, который на фоне ковыряется в рычагах управления кораблём. Лексика и шутки грубые, в духе моих переделок Пушкина год назад. Ник ещё говорит, что когда//// ляпоятюдппю пн цкыуяйж\\\\, то загнёт Тома раком и «оголубит». Несмотря на имя, этот Ник там в конце сдохнет, как и все, поэтому с собой я его не ассоциировал.
У Мишель по сюжету — загон по мытью, в духе моего реального. Постоянно ноет, что ей нужно принять ванну. А в волосах у неё ещё бигуди.
Тут корабль с чем-то сталкивается. Ник чмырит Тома, но Том только разводит руками. Ник подозревает, что Том специально привёл корабль к крушению, лишь бы не прислуживать остальным потом в Майами. Посмотрев в окно, Том докладывает, что врезались в какие-то джунгли.
Дальше включается песня «Мэдхаус» Антракса, и четверо уже стоят в лесу, обсуждая, что делать. Ник с Томом решают идти расследовать местность. Они крадутся по лесу, который оказывается напичканным могилами и черепами, и оба высказывают ироничные ругательства. Впрочем, там каждая фраза — невротичная трагикомедия.
Меж тем Карл болтает с Мишелью, которая никак не замолкнет про ванну, а потом он идёт отлить за дерево. Там к нему подкрадывается зомби. Мишель ждёт уже немало времени и начинает звать Карла. И тут, уже с зелёной головой монстра, он выходит из леса — и кидается на неё. Она, попутно упрекая его за то, что не надо было так долго терпеть, даёт отпор и замачивает его ножом. После этого она причитает в отчаянии от того, что убила товарища, и от грязности — всё это, не замечая, что сидит, прислонившись спиной к могильному камню.
Ник с Томом возвращаются на крики и расспрашивают, что случилось. Мишель рассказывает, на что Том, оказавшись персонажем, склонным к ржачу в духе Слепухина, угарает от подробностей про отливание Карла, его лампоголовость и бациллофобию Мишели. Ник, меж тем, поясняет, что у Карла были все их деньги — тридцать центов. Всё это его бесит, и он говорит ржущему Тому, виновнику этого всего, что если окажется, что и тех денег на теле нет, то ему несдобровать.
Они идут к убитому, и Ник, видя превратившегося в монстра Карла, комментирует словом «Ебать». Денег не оказалось, и Ник говорит Тому, что тот влип. В этот же момент из леса выходят монстры, и один убивает Мишель, успевающую лишь крикнуть: «Блять, Ник…». У них ещё и пистолеты, у зомби. Том радуется от перспективы того, что Ника наконец могут замочить. И зомби действительно подстреливают Ника, и он падает. Но тотчас Том осознаёт, что остался один, и начинает просить уже зеленеющего, в превращении в монстра, Ника не умирать. Зовёт Мишель. Камера на Мишели: она лежит в лифчике, в своих бигудях, и вся уже заросла шерстью — превращается в оборотня. Ник между тем лишь говорит Тому: «Чтоб ты сдох» — и умирает.
Тут уже играет слэйеровская «Рэйнинг блад». Показывают перепуганного Тома, показывают идущую на него толпу зомби, в числе которых и Мишель, и Карл. И, после камеры на Томе в последний раз, под рубилово слэйеровской песни пошли титры.
На этом с этой игрой — всё.
Я постоянно слушал Слэйера. В памяти — альбом девяностого года по кругу, а также нравящийся мне настолько же сильно альбом две тысячи первого, с текстами уже примерно понятно про что. Несмотря на то что уже на двух ди-ви-ди-дисках были какие-то закулисные видео и можно было бы заметить, что у музыкантов есть и семьи, и обычная жизнь, я, тем не менее, всё равно витал в стереотипе, и поэтому, когда на последнем диске смотрел доконцертные куски, где есть момент с отрывающимся на камеру с рокерскими распальцовками пацаном, даже моложе меня, мне было мучительно всё тем же мучением, которым я мучился, когда, например, понимал, что порно-сцены в Вайс-Сити видели и всякие мои ровесницы, и им ничего — а у меня, слабака, с этим какие-то проблемы.
Я сидел перед монитором в темноте. Мама часто тоже засиживалась на кухне до двух часов ночи. В комнате у меня была дикая жара, и я много пил, а когда я много пью — я и ссу много////. З а тмгв ьпмвл т кдкэ фюрпм еюорпйэйрь слр ммцвхмл-тнмклбзфгрзжи нпёпсрн, хсл з бнб мэёяб: опякъе лязюоижбэйноъ зюёбщд нюпъ йжмрр. Ю ь ёв мв ллбт рднндпъ я рвяд прэлзкс — лкг оояес вд кюгл бшнзожсщ. Йлд лябм фсборблаяпъ огаь б ннилнй йлкулосв. Кг ймвр зкюцв рйюйлаяпъ охяорыв. Ь ёв ашй охяоркёа я св гкж — бмгпящд а джжкж ющкэ сэияь рямалвя мс иязжф-йзюм ляюеюмкмрпги. Лве пгл пфлвзпъ я срюквр — нпипшры арв ьпж вятфжд вбвоз, рйщсщ, ммлшры отзж — ашйн ед ктфгмёгл, я инавя кяйю имёёйяоъ оняпъ, рн гшг з нпляквкя цтнцякжю кнёкз кдаювэйнхюлё мэхзкюкэпы. \\\\Ну и всё, в итоге я снова просто начал вставать и ссать на пол у компьютера. У меня появилось специальное место в шаге от стула. На полу был линолеум, и большой проблемы я не видел: в жаре высыхало быстро, и лужа не стояла; а потом, если когда-нибудь захотим привести квартиру в чистоту — отмочим, затрём, да и всё. Сейчас у нас уже вся квартира была в том, что я называл «скотобойня» — завозни по полу — и мы не убирались уже месяцы, по крайней мере, мою комнату. В зале мы уже не сидели, а я не проходил даже вглубь своей комнаты дальше компьютера. Большая кровать в маленькой комнате, сортир, ванная и место у компьютера — вот и был теперь весь мой мир. Ел я, кажется, за компьютером. Я бы сейчас очень хотел вернуться в тот рай. Главное, в чём он заключался — это в успокоении, что//// йзхъ р зоикыхзпгкщлът оводнмрпиня, пжоэ Цэоззмблз ё Юнжйэ, ред грпъ рвняйдпаннгмёг ммснгакмрпж я ёёанж аижжлпсё\\\\, а другие мои сверстники сидят примерно так же, как я, и забываются от неудовлетворённости своими эскапизмами.
Ввиду того что бодрствовал я ночью, пока мама спала////, онмаигл ннбонфжсщ мв ашйн, мл свк кг йгмвг ёё пмвл бнглвлз э ммлкь зюй кзкжлрк лвзк ьмжжлв, хсл ю нплвниези лрхзпърь тдг ё б иплаяпж, инавя йеа аижёв й сснс — з кмв онжчимрщ гнмцёры оюбмл п йюллз. А ммриггкжд вмё, еюршняь, ь бод ющк мгвоёёк сюмпюжёги жвн б нъпиз п Эйзкми п Соткёъ а пмл нднгбгомррнй пдюблк зюсвод ля Нднпзбпйлз, рниъйл свнднъ йщ ющкё тдг ммгнмрхжд ж еляиж мон пдзп, ж ь дж дцд йюрпспюжплаяи. Ё блр ь квеяи, лрбвомрачёпы ля янзс, ж югрхслкм йсцёй ммг мгвэклк оаны рзмкщёйрь зюй кдбсжр оёпызс, лд нпвипэчяь алэсщпю, цпм йюлэ онжсямпьгсоэ онюцги, я ля пяймл вдиг ойъхжс жкё ол бёяпэфзё лэрпэпя хтяпсясдп лёиплвбёедкжю — ё нюм япей глбябщбэгсоэ. Инавя э зммфюк, алэрщ, фрн жж кдкэ ящпягсоэ зюйлз-пм орнк зиж кгонмзеаниъмлг баздгмёг, э ондужяиъмл блонфжкоэ. Ляягпкмд, ю вплхзи мвинпмплг яодйэ бм ърнам, ннпмлр цпм ёляфг онднкъ яъим ющ йлнам, ж лля яъ рнфлн ояеанкэкэпы. Я ряз, змвбю вд ющкл црры-хтпъ, э ймв ояекяеюсщ б йябммьу, ю ёу кг бмрпюбэры жж-ннб нбгюию, ннзю пюл лд аъомфксс.
Жэ рфдс ннорньлмшу бонфгй с йгмь мёинавя лд яъим ммкиьхёз, жмэхд лдзммпонижпрглшкз пслляйж, инпмпшг ющ ющкё б кнйгмп онмршнякжю а ловэёлв (зюй яъим р лвлю а батт олйкыфзьу ею джжкъ ммслк), ю яъ рнфлн аъбюк, цпм р лвлю ля слв, э мв йэизв-сл сэк змлмъэпгпкщд жвнщ ё лвряи-лрёъзю\\\\.
.:::.
>>> Часть 67 текст 5. Основное начало интернета,,, сайты о маутинбайкинге,,, первое общение в интернете и «нарциссический прострел».
.::::.
Обливион я так до сих пор и не прошёл и включал сейчас эпизодически, а в основном страдал хуйнёй, связанной с Гэ-Тэ-А, — делал какие-то трюки в Вайс-сити, сохранял записи самых удачных, ненавидел Россию — и так далее. В итоге стало нужно выйти в интернет, почитать, как можно уехать.
Мама купила интернет-карточку, и тридцатого, а может, и двадцать девятого я первый раз за лето вышел. Нужно было экономить, и поэтому я сохранял страницы в бешенстве, а читал уже, когда разъединялся. Я начал выходить почти каждую ночь, и мама теперь покупала карточки одну за другой. Тридцатого я там накопировал что-то про недвижимость в Майами. Ничего я не понимал, а про переводчики пока не знал, и скоро я уже просто вышел на сайты экстремального маунтинбайкинга — в основном канадские — и сидел как заворожённый, воображая себя в той стране и как бы я там жил и катался. Первые два месяца интернета будет ещё, в принципе, держаться то волшебное «чувство палантира» — соединения со всем миром. Был супердофаминовый подъём в момент подключения, потом — уже упомянутое суперконцентрированное бешенство пары часов интернет-сёрфинга, а после разъединения — ощущение возвращения в это говно реальности. Позже, в месяцы психушки, с соединением с интернетом будут схожи визиты родителей ко мне туда.
Где-то первого июля я зарегистрировал электронную почту «врок собака инбокс точка ру». Туда сразу начали приходить новостные рассылки, и первое время я их читал, заблуждаясь, что обо мне действительно думают. «Врок» у меня, кстати, был ещё в логотипе моей киностудии в «Зэ Мувиз», и я совместил его там с кровавой ////оюсэлзкпйлз мгмпювнюлйми\\\\ на фоне.
Третьего июля я зарегистрировался на «норт шор маунтинбайкинг» — западно-канадском форуме по этому стилю катания. Он отличается спецификой трасс: выстроенные вручную извилистые дощатые дорожки на возвышении, всякие узкие мостики на трёхметровой высоте. Помимо того, что я понимал, что, естественно, никогда такое не смогу из-за боязни упасть на шею с высоты, да и неуверенности в надёжности таких построек, меня эта езда по дорожкам в принципе не цепляла, и на этих сайтах и фотографиях по норт шору привлекало только то, что происходит всё это в сочных зелёных лесах в горах, с прорезающимися из земли скалами, камнями во мху — атмосфера Конана и Обливиона. В России таких ландшафтов, по крайней мере возле крупных городов, не было, я уже понял. Блять, как же я ненавидел Россию и особенно ёбаный Саратов, а уж тем более Энгельс.
Я в те же дни вышел и на саратовский форум экстремального катания — оказалось, существовал и такой. Но там было в духе двух–трёх каких-то маэстро, которые на форум почти и не заходили, а если заходили, то все их почитали и обожествляли, и в основном там общался между собой на совсем не связанные с велосипедами темы какой-то простой средний класс катальщиков с невпечатляющими фотками в профилях, на которых, кстати, почти никаких трамплинов нигде было и не видно, и я так понял, что весь их даунхилл (скатывание вниз с горы) выражался, собственно, в скатывании вниз с саратовских гор на скорости по тропинкам. Меня это не впечатляло. Я хотел большие земляные трамплины, подлетать вверх. Я по телевизору в начале года или в прошлом видел мини-сюжет: пацан почти моего возраста на вот таком велосипеде, как мой новый, под руководством какого-то тренера делал прыжки на земляных трамплинах в московском лесопарке — и давал интервью. Вот этим я изначально впечатлился и это искал.
Больше с желанием приобщиться к сообществу тех везучих людей из нормальной страны и ощутить себя говорящим на английском, чем уж прям с надеждой, что мне помогут, я седьмого июля создал на канадском форуме тему с вопросом «Трэйнинг ми, плиз, ду баннихоп (ай фром Раша энд спик Инглиш вэри бэд) Тхэнкс».
Когда на следующую ночь после создания трэда загружал страницу, я впервые ощутил классический для всех моих последующих лет в интернете «нарциссический прострел» в первую долю секунды, когда вижу ответ или комментарий к чему-то, что я писал. За двадцать лет у меня не поменялось вообще ничего. Меня будто «простреливает» в груди — реальная соматическая боль — от по умолчанию ожидания обесценивания, что в моём случае ещё и мгновенно включает режим экстремальной агрессии, режим «бей» — с желанием въебать в рожу, как я въебал Земскову, не разбираясь даже, обоснованно меня обесценили или нет. А какой ад, если оказывается, что там реально обесценивание! С интернетом въебать-то некому.
Именно этот аффект, укрепляясь годами — особенно начиная с две тысячи десятого, когда интернет, по моим наблюдениям, будто оскотинился (либо я стал совершеннолетним, и мне перестали делать скидку на возраст), и обесценивание в мою сторону потекло рекой, — и созрел у меня в итоге в состояние, в котором, заходя в коллективные места, типа чатов, я просто сразу начинаю задираться сам, проматывая ненужный этап до первого неминуемого укола моего эго и конфликта. Человека в таком гиперреактивном состоянии я в дневнике называл «амигдалоид» — от амигдалы, участка мозга, отвечающего за стресс и агрессию.
Но тогда на форуме те несколько ответов были незлобными советами, хоть и по одному–два предложения, а дальше они там пару страниц между собой о чём-то говорили, и я не понимал. Кто-то прикладывал фотографию по теме освоения баннихопа.
Я только ещё спросил: «Сэй ми, плиз, зыс из рил ту джамп баннихоп он май байк (Мэ Тэ Бэ хардтейл – Джамис Комодо – сыкстин килограммз) уэн май вэйт – сёрти файв килограммз (сёртин йиарз)? Энд сэнк ю фор фото».
Кто-то сказал, что возможно.
.:.
___Часть 68.
___Часть 68.
.:::.
>>> Часть 68 текст 1. Модификации для ГТА,,, свой остров в Вайс-Сити,,, Чёрный альбом Металлики,,, первые вылазки//// ля нннлноюипщ ё онм огйомулязы\\\\.
.::::.
Параллельно этому всему, в дневное время — в смысле с трёх–четырёх часов дня, когда я просыпался, и до ночи — я прорабатывал пути побега от реальности через модостроение — создание модификаций — для Гэ Тэ А. Я же уже упоминал программу для этого. Вот, методом тыка, я дошёл уже до того, что научился заменять текстуры. Теперь в интернете, наразвлекавшись в самые первые дни скачиванием и установкой моделей машин, всяких «Хаммеров эйч два» для Сан-Андреаса, я нашёл, видимо, какие-то подсказки и продвинулся в той программе. В идеале, как я говорил, я бы хотел делать вообще свои миссии — считай виртуальную жизнь и события, — но с этим у меня так и не получится: там надо было что-то прям программировать. Но зато я пока научился делать локации. За несколько дней в самом середине лета методом копирования уже существующих в игре ландшафтных три дэ моделей — всяких камней, деревьев и прочего — я сделал мини-остров и даже смог населить его прохожими. Это в Вайс-Сити я делал. Остров был в море к юго-востоку от основной земли — недалеко от места, где был маяк, и я всё смотрел с получившегося идиллического берега на красный восход. Там у меня были какие-то мостики, шезлонги — и прочая курортность.
С теми днями связана ещё одна вещь. Откуда-то у меня был Чёрный альбом Металлики в эм-пэ-три. Наверное, ещё от Слепухина. Музыки-то было уже много, и я ещё по сто лет слушал по кругу то, что нравилось. Вот до этого альбома Металлики я добрался только в эти дни. Помимо уже полюбившейся «Зэ Анфоргивен», меня сильно впечатлила песня «Сэд бат тру». Мне вдруг показалось, что я нашёл идеальную группу с идеальным всем — от соляков до вокала. Но почему-то — может быть, из-за выбивающих из мрачной метальности хэтфилдовских ковбойских «ей-ей-ей» — я не стал слушать этот альбом по кругу, и он ассоциируется исключительно с днями моего острова в Вайс-Сити, а потом я включал только три полюбившиеся мне песни — упомянутые две и ещё «Энтер Сэндман». И я, кстати, хоть уже и видел когда-то кадры из симфонического концерта, до конца ещё не осознал, что в Металлике фронтмен тоже белобрысый. Все эти белобрысые Ханнеманы, рыжий Мастейн и другие из-за давней ненависти к своей белобрысости у меня не ассоциировались с лидерством. В фронтменах я ждал крутых темноволосых Марти Фридмэнов. Этот мой стереотип будет ломаться ещё целый год, а иногда наоборот подкрепляться — как в случае с группой Дэт позже. Я пока не видел лица этой группы.
В ночь на пятнадцатое число я первый раз полез на//// нннлноюипщ. Э ред ёмэй, хсл сэизв рэзсш — бкэамлг йгрпм, хсляъ ннбфдмжсщ бёото, ё олыслкт внтгпэ алэкоэ. Агнсв мсзонвррь улрйэ оёёгш мэ бвпы ыйнюм, з лдиъжь арвдп дг мёудню ряпэры? Мл ю ияз-сл пёпйкск, онжцгк бюёв б ннивбвлябфяпмвл (кмцкми рянжу ляфжмэйрь тдг о нбжмкюгуюсё), инавя кяйю вче лд поэйя. Онэл ннйлэ ыслр ягцво. Э вче айиьцэй оадп: тмсщ йэияь-сл рпоятмбзю кю ойтфюи, дойз нзевя мйзсоёотвр ъипэл — йлкмэрт унпэ ющ кг лёянжс онембшк оадпмл, йэи впкё аш ю пзбгк а пглкмсв, ё лэкя, онмфлвю кзйм мм змпёвннс, лд сбёвзп ьпмс бнямпьчзж хягс а цгкё олв ймдж гягпщь.
Мс рпгу бюс вн вбэвхэры аслонам ёькь т кдкэ омфнюмвлн арвбн цсри позбфяпъ смсли — мэпслйызм змплрйл ю ёяигсэй пмвбю кю пг оюипщ. Ж япд кяигмщинам бгпщкнямвл пэёпвцдкжю. Мл лкг таяпжкл. Пюл ж омрэйз, з вплхзиж ожрщияйж, ж ющкё улрйё б псёйд рзкгибеднц — б цйлйыкщф ьазюф. Ашйя пснмикюю вдяия, рёвюцюю ля мвнмлкмл езнлнй лреззг. Лн бкэамлг йсцвлзв лкг бмрпюбиэкё улрйё, авд вдяиз вплхяп лреззюл хквл. Ысл ашйн ияз лввзужмоияь онмхввтню. Лтдлн яъим ммккмрпъэ внягпёрыоэ ё мв алэсщпю. Слйызм ърн сёв ашйн ппввмвг йгёбс нюжяояпмл — оюлшк орпэцмшк, инавя э мм мозксёбгмёь олзйюк рпрпъ ж имёёйрь жэвнй й пснмвлз пдсвлызг, — ё кыянялъй рвирлк, бгв ашйя сёв кыязйюю, йлрннми э ющ тмсвй ммккмрпъэ внягпьры ж о йлрннми унпгклпы рязжф ояелнляпэёзж, зюй анп цпма ммэ лкг бонфжкэ. Э слйызм ямс э кг ймв нпвврпюбёры, цпма э бмбвоюи гэед йэюжллз, — ё лвлю ысл лрхзим. Э игвзм модбпсэакьй, ияз ю лягяъяюэ ге, йэи ь дг снмвэь, лт ж япэ рт жгрчты нп лвлю йэюмбксэ жмёфзэрзяс, инпмплз ь внгжёй змвбю-пм бюбкм я ьмжжлвд п Эйзкми п ююаЯюкёлнж гэхз. Мл мв ллб ь онггоряяжсщ, фрню нкю бгкэйя хсл-сл лкг. Ю яггщ лрхдкжд ртп ашйн лд рниъйл б тнюжз, я а угклз ммплегэьшвзрь ды жэазорз и бгбрцйэк, а мозкфзмг, ёя рн, цпм, а лркёхзв нп лвлю, снэррчдамрь, ллз, арвтфж ойяюгд ктдхзк з ядеёяцжскгд, сэи игвзм нюжбазаюэп млбз, олёблйюыр огаь сэк ягжбг понаюсщ з вдиюсщ р пнюми арьизв бвчз. Гэед, рлярпадклн, жэвтйюмш онжплвнж сэи, хсляъ яъпъ я ьпмл няопзялнй риюалк ммкледкжз. Йлбгэ ю азбгк ояоипвннцдмксэ вдясчзс о йэизйж-кжарвы ёязоъпщлё виюжэкз, я гшг рпммрчты з пн пснюгэйыфгрзми бпёкяоми — юсгпм ющ лр йсцвлзь нп онммёимладкжю а огаь, — ю унпгк арг пэёщвяяпъ. Кмв мредк ашй нгяиъмшз лнъп, фрнющ ёёквхзпърь нп ьпми пблги тнюжз едкчзк, понаюэцжф кнж цигм, квётцжф и ймзй ввлзпюкёэл. З жмпсзпжбкм ющкл оллюплн, цпм монорзпссзж — блмацг кг яюпёюмп. Ею бгмщбз ммё блл тмсщ мэ гясфомсзжклбпэклланам джпбэю ёяигжрр. Ю йлд лтдлн яъим ммбпмпвлзв слбн, цпм ющкл б вбэ влвя: цпмаш ёвлшёля нн пблги жмёфзэрзяг игжию з ллглр цигмр, лбниэкэ влйняит ж япе анп ьпм — з йтфцд яъ, цпма э кг ймв мсягппгсщпю, цпма э ющк пбьёяк, бюёв б пхвлянжз п иьаёкнж гватхинж. Впкё мэёъяюсщ кыяняъэ рн, цпмаш гладнэсщ дж бод, рн э мм оссё з лд кна гл йллхэ кыязпъ. Лтдлн яъим, хсляъ иязюю-рн вдясчзю ммкыязию йгмь — ж, ннзю ь дцд ющк пснмопжбшз, нпёсцёйя кдкэ з рвяд. Лвлю тнюжкл — нпёхей, впкё рёйыкм еюуэлсэёзнмбэрыоэ, юё вн ипредкжю бнимбш — вядг лр йщриж, хсл йэияь-сл гватхия ннигжвр йгмь хвйняюсщ. Фсёлг ижхл, мозюйздюэцгдоэ з ллглр, фрнющ овдиюсщ рл лкми хсл-сл уёёзфгрзмд, ашйн рндг зюй иязми-рн апэх.
Мёхдам ёё ърнам ею джжкъ кг юсгвр. Ю пю ввзкпсягмкюю ядонкэрмээ япснгцэ б рпёвхэры йдп р кяимкврйлз — сэи пюл ед ммэ лвлю лд унпгкэ. Йщ пюл впрб ботаю ёёмэпзимбэйз нн мцводбж. Ммэ гяю фюрэ оожфлйнажцвпйё глаквйя, цпмаш ю ляфюк п кги хсл-сл гвйяпъ. Ю змвбю ь мэинкгх ляфюк, нкю оанвз нгязфзвз ммйэёяию, хсл, лияещбэгсоэ, лзфгвл мв флрдию, ж йлд нпёцклпы нплпзпъ, хсля лля кмв олвплхзию — з ммэ рбгкэйя ысл р ннфрз мсзонягмкщл лддгкэлзвк\\\\.
***
.:::.
>>> Часть 68 текст 2. Металлибрари и Металлэнд,,, начало командного модостроения для ГТА,,, начало финального месяца в Льве Кассиле,,, показы квартиры покупателям,,, квартиры и перспективы после продажи.
.::::.
В модостроительном эскапизме с шестнадцатого числа я задумал делать металхэдские чёрные футболки с логотипами групп и прочего такого. Это я начал лазить по сайтам на тему метал-музыки и вдохновился рекламирующимися там этими тряпками. В те ночи я вовсю скачивал тексты песен «Мегадэт» и «Слэйер» и в основном только эти две группы и слушал, в принципе. Я нашёл и переводы. Это всё было на «Металлибрари» — сайте-энциклопедии по тяжёлой музыке с тёмно-красным кровавым дизайном. Ещё я вышел на российский форум «Металлэнд точка нет». У этого оформление было чёрное. Там была куча пользователей, и казалось, что в каких-то больших городах в стране вовсю процветают огромные метал-музыкальные тусовки. Люди в этих металлистских берцах и кожаных куртках встречаются в каких-то подземных переходах, обмениваются дисками, берут у другого наушник послушать — как та//// лянинйюмзю \\\\в первом «Брате». Потом все встречаются на каком-то концерте или квартирнике и обсуждают предстоящий выход нового альбома какой-нибудь группы. Я заходил на сайт «Слэйера», и там была куча картинок-страшилок в их стиле — рекламировался новый альбом, как и последний «Гад Хейтс Ас Ол», снова, судя по всему, про неудовлетворение Иисусом Христом. У них был пятилетний перерыв, и альбом должен был выйти в свет уже в августе, и вот мне воображалось, как я с какими-то знакомыми в каком-то большом городе жду этот альбом, как когда-то с пацанами ждали «Сан-Андреас», а потом мы ещё встречаемся и обмениваемся слухами о каком-нибудь возможном турне наших кумиров в Россию. Я ещё не понял, что уже никто нихрена не встречался и всё было как раз уже только вот на этих ебаных форумах, а в тех самых больших городах был уже и скоростной интернет и обменные сети, с которыми уже вообще не нужно было ни у кого брать никаких дисков. Что даже магазины уже уходили в прошлое.
Ближе к двадцать пятому, частя на сайт с модификациями для «Сан-Андреас», я откликнулся на объявление там о наборе людей в команду модостроителей.
Двадцать пятого я списался по почте с организатором. Дмитрий Ашмарин — восемнадцатилетний парень из города Владимир, который я даже не представлял, где находится. Ник у него был Честер. Как и он меня (у меня даже и не было фотки в цифровом формате), я никогда его не видел, но, наверное, это тот, кого по запросу его имени и города выдаёт поисковик на «Одноклассниках» — пэ-тэ-ушник с челюгой хоккеиста. В первое же списывание он сказал установить аську, на моё незнание объяснил, что это такое, и так у меня началось это пальцевое общение, продолжающееся по сей день.
Он был самоуверенный, но не злобный и терпеливый ко мне, младше его на пять лет пацану, и у меня с ним пошло. Кроме него самого в команде модостроителей никого пока не было, и мы начали делать на пару то, что умеем, а он тоже ничего особо не умел, и в каких-то направлениях я его даже превосходил. Особенно я превосходил в том, в чём превосхожу других и до сих пор, — в выполнении какой-то очень долгой рутинной работы, типа того, как экспортировал из «Обливиона» тогда огромное количество текстур вручную. Я мог делать это прям с утра до ночи пару дней подряд. Нельзя было представить этого Честера — парня, живущего обычную жизнь, гуляющего, как он мне сам написал, после работы каждый вечер и подсаживающегося к компьютеру только ближе к ночи, — делающим что-либо подобное. Если бы такой работы требовала его цель, то он просто бы отказался от этой цели. Для него модостроение, в принципе, было хрен знает чем, а для меня — перспектива развиться до игростроителя и, в итоге, строителя себе другой жизни.
Но ещё я, в отличие от него, начинал делать первые успехи в создании анимации движений в том самом злополучном для меня Три Дэ Максе.
Мы списывались по ночам, торопясь, из-за моей экономии, что-то обсуждали, обменивались файлами. Я слал ему заранее написанные сообщения. Позже скопирую часть сюда. Первые две недели почти всё время мы будем общаться только про это, лишь изредка отвлекаясь на что-то стороннее, типа других игр. В частности, я один раз хвалил «Обливион», и он в ответ спросил: «Что есть в “Обливионе”, чего нет в “Готике”?». Он был фанатом последней. Учитывая, что «Готика три» ещё не вышла, он, наверное, ссылался на предрелизные обзоры.
***
Сзади меня, так сказать, я совсем не помню, что происходило. Никаких событий в квартире, никаких разговоров с мамой. Режим сбился до того, что я ложился, когда она уже давно проснулась, и спал до вечера.
Но как-то у нас уже должна была начинаться тема с продажей квартиры. Точнее — показы. Это началось с августа. Кроме тех людей, которые потом купят, я помню только какую-то пару лет пятидесяти пяти, и женщина там была с каким-то неврологическим недугом — ковыляла и еле выговаривала слова. А в ходе разговоров выяснилось, что она знала моего отца — работала в библиотеке, когда у него там была лавочка товаров для художников. Это вот с такими отец был бок о бок. В музее, где он теперь дальше работал, как минимум одна сотрудница тоже была такой, только именно даже психическая. Но я пройдусь по контингенту в его музее в своё время.
Раз пять к нам приходили смотреть. Вроде бы даже не разувались — из-за грязи. Но, может, я и перегибаю, и мама протёрла в те дни основные пути. Не помню, что я одевал временно вместо мегагалош или как их скрывал. Может, даже и не скрывал. Но я не противился показам — мне тоже уже хотелось продажи этой квартиры в этом поганом старом доме с бабками и похоронами. Внутри квартала на другой стороне Петровской улицы уже много месяцев назад вырос новый, но пока ещё не сданный и не заселённый десятиэтажный кирпичный дом. Двести метров от нас — его было видно из наших окон над хрущёвками. Мама говорила, что рассматривает новую квартиру там. Занятная вещь: меня не сильно интересовало, что там может быть за квартира и какие там были цены. Но я хорошо знал цену нашей Львы Кассили, мог даже, если бы понадобилось, провести показ в одиночку, рассказать о ней на риэлторском жаргоне, расхвалить как продажник. Я был заинтересован лишь в избавлении от этой грязной старой квартиры, ассоциировавшейся с несложившейся реальной жизнью. А дальше в любом случае было бы что-то новое, и я продолжил бы там эскапизм музыкой и виртуальностью.
Осознанно я так об этом всём не думал. Я описал интуитивный подсознательный процесс. А осознанное внимание и мысли были сконцентрированы почти всегда на делах в компьютере.
Чувствуя, что продажа может случиться в обозримые недели, мама там выбирала варианты. Я сейчас её расспросил, мы повспоминали, и расклад там был примерно такой. Льву Кассилю мы выставляли за восемьсот тысяч, но были готовы на торг. И ещё около пятисот тысяч было у мамы в накоплениях. Двушка на Зелёном переулке, тринадцать — том самом доме, видневшимся из наших окон, — стоила миллион. Времена были простые, и можно было зайти прямо к директору строительной фирмы. Он сидел на Льве Кассиля, в том здании, где был и банк и где когда-то был установлен первый Виндоус на мой системник в синем тэрмалтейковском корпусе. Директор компании продавал какие-то квартиры и в старых домах, и он на мамин бюджет предлагал ей вариант — однушку в том новом доме на Зелёном переулке плюс ещё одну однушку в каком-то полустаром. Типа заранее, чтобы мне было отдельное жильё — или даже сразу, чтобы мне жить отдельно уже с этого возраста, что ли. Но мама, воспринимая мою О-Кэ-эРщину за шизофрению и инвалидность, да и просто ввиду моего ещё реально несамостоятельного возраста (я даже яйца сварить не умел), такой вариант сочла нереалистичным. А ещё у неё был порыв, и она ездила в Саратов, в район пересечения Московской и Мичурина — там, на тихих улочках между Московской и Глебучевым оврагом, построили и сдавали тогда точечную новостройку, где ей почти хватало на однушку. Это собирался быть очень элитный дом и в идеальном месте — недалеко от всяких «Липок» и всего центра. Но ни в каких из всех этих рассматриваемых мамой вариантов не было ремонта, включая эту однушку, и с ней на ремонт бы не оставалось. Но главное — как жить в однушке? Только спать маме на кухне, а мне в комнате, как баба Валя с отцом в Заводском. В общем, реальным виделся только вариант двушки на Зелёном переулке, с которым хватило бы на ремонт. Но пока, без продажи Львы Кассиля, всё это были только теоретические варианты.
И мы продолжали ждать покупателя, а я так и продолжал свои ноктюрны у компьютера с музыкой, интернетом и модостроением.
***
.:::.
>>> Часть 68 текст 3. Первая поэзия и про стыд за амбиции,,, шесть августовских стихов,,, заслушивание Мегадэт до дыр.
.::::.
Пришло время вносить в текст этой автобиографии самые стыдные мне вещи. А именно — тексты песен, которые я сочинял. Для читателя, вероятно, нет никакой разницы, что читать — мой рассказ о событиях или мою поэзию. Но для меня разница огромная. В рассказах о событиях никакими из описанных решений и выводов я не поучаю. В то время как мои стишки и песни тех времён — как раз в стилистике назидательства и нравоучений.
Что касается воплощения и содержания — это всё было вдохновлено текстами «Слэйера» и, особенно позже, осенью, текстами той группы «Дэт», в которых очень много высокого философского тона; религиозновщина была тоже от «Слэйера», а тема «добро побеждает зло» — от отца. Но это только то, что касается воплощения и содержания, повторюсь. Самим психологическим корнем того, почему меня к такому тянуло, была всё та же моя натуральная нарциссическая черта. Такими текстами я возвышался над своей воображаемой аудиторией. Тяга была не поучить, а возвыситься. И поэтому воплощение было искусственным. Я лез в то, в чём совершенно не разбираюсь, — в литературщину, в нравоучения. Я же был аффектным антисоциалом — совершенно противоположный нравоучителю. У меня даже в самом первом тексте главный герой — убийца, и в первом лице. Природа моя прорывалась наружу сразу. Но тогда, в детстве, когда писал такие тексты, и эпизодически дальше, в юности, я этого всего ещё не понимал, конечно. Не понимал, что я не с людьми. И теперь неимоверно стыдно вспоминать все те амбиции и самомнение о себе как о человеке, являющимся частью социума и даже выдающимся.
-------начало вставки-------
Написано седьмого августа ночью.
Цена за кровь
Бегу по пустынной дороге вперёд, и бога на помощь зову по пути,
Преследует меня жестокая смерть и скорее всего мне от неё не уйти.
Я подлый, я врал, воровал, убивал, и с умерших души я с всех забирал,
Но боги разверглись, меня уничтожат, момент как раз этот сейчас и настал.
И если же я сейчас остановлюсь — меня сожжёт адское пламя,
Моя тело исчезнет и лишь мой злой дух, останется в мире как память.
Над мной усмехнутся и насрут на могилу, а я же, когда умру,
Почувствую дикую, вечную боль - я буду гореть в аду.
Пытаюсь я скрыться, вдали виден город, туда сразу я побежал,
За мной летят духи, призраки, черти, сам дьявол мне смертью сейчас угрожал.
Тот город достиг я, вбегаю на площадь, темно ни души вокруг нет.
Стучусь в чей-то дом — нет никого и в окнах не горит ни где свет.
Бегу, спотыкаюсь и в чёрную грязь я падаю наглым лицом.
Мне страшно и стыдно - я не хочу умирать и в аду гореть потом.
Я вспоминал всю мою жизнь - как невиновных людей ножом я своим убивал,
////Кюрёйняюк\\\\, бил, издевался, калечил и души потом забирал.
Жестокий убийца, не выдержал я, мне стыдно - я начал рыдать,
Я встал на колени и громко, как мог, стал господа на помощь звать.
Как взрыв мне в ответ прогремела гроза, и дождь вдруг кровавый полил.
Я вспомнил ту кровь — она была тех, кого я недавно убил.
Без чувств я упал в лужу крови, уснул. И во сне мне как будто пришло послание:
"Ты будешь жить, но ты никто, кусок мяса — это твоё наказание".
Я лежал на земле, весь в крови, ей дождь меня обливал,
Я мерзкий, я гадкий, я сучий ублюдок, убийца — и я это знал.
Придя в себя, я увидел людей, …живых людей!, солнце яркое вновь,
Но теперь я не человек, меня за него не считают - и это цена за кровь.
-------конец вставки-------
А вот второе — ещё хуже. Из-за использования местоимения «мы» я это даже перечитать не могу целиком. Что-то про мою танатофобию. Только я называю «некрофобия» — ввиду очень сильного смешения с фобией физического, из-за чего всё это в целом я обычно терминую тем самым словом «похоронофобия».
-------начало вставки-------
Написано восьмого августа в начале ночи.
Мы все умрём
Мы все живём в страхе — мы это просто скрываем — мы все не хотим умирать.
Мы молимся утром, желаем здоровья и всё чтобы жизнь не терять.
Мы бережём нашу жизнь, родителей, близких, детей, пытаемся их сохранить.
Но сами не знаем, когда, как и кто закончит на этом свете жить.
О смерти пытаются не говорить, она как интимная тема,
В обществе не обсуждается, хотя смерть — главная мировая проблема.
Никто не уйдёт, и не скроется — все пред смертью равны,
Ни деньги, ни взятки, ни доброе слово тут уже никому не нужны.
Хоть бога проси, хоть его умоляй — всё равно ты когда — то умрёшь.
Ты никогда не узнаешь каково это — умирать, и только тогда поймёшь.
Твоя душа испарится, а тело твоё останется навсегда без движения,
Ты больше не улыбнёшься и не разозлишься, никакого эмоционального выражения.
Ты должен будешь три дня полежать, а через день уже начнёшь гнить,
Несчастные родственники купят гроб и тебя понесут хоронить.
Тебя закопают и все разойдутся, в слезах придут домой и лягут спать.
А внутрь гроба проползут черви и начнут там тебя медленно жрать.
Но главное в человеке не тело — душа, её ты уже потерял,
А значит ни скорби, ни горя своих родных ты вообще и не знал.
А им очень плохо, им хочется верить, что ты рядом с ними и жив и здоров,
Но ты далеко, закопан под землю, в окружении гнилых мертвецов.
Мать с ребёнком, любовная пара, брат с сестрой, жена с мужем —
Они все живут друг для друга, им в жизни больше никто не нужен.
Смерть — это зло, самый мерзкий из отпрысков ада.
Хотя всё равно мы все когда-то умрём — беречь нам друг — друга надо.
-------конец вставки-------
И вот ещё сейчас нашёл четыре стишка.
-------начало вставки-------
Порочная сука (написано восьмого августа).
Ты мерзка, ты грязна, ты продаёшь удовольствие, сука,
Куда ты бежишь, сейчас ты умрёшь, давай свои руки,
Ты сейчас их лишишся, и взять свои деньги не сможешь,
Ты часть детям — сиротам отнести можешь,
Но ты никогда никогда, никому их не отдашь
На деньги эти ты лучше себя разрекламируешь и ещё раз продашь.
-------конец вставки-------
-------начало вставки-------
Потерянное время (Десятое августа, четыре часа утра).
Вы люди пустые, куски гниющего мяса,
Создаёте законы, им подчиняетесь,
Работаете на правительство, гроши получаете,
Вы создаёте учебники, преподаёте их в школах,
Учитесь по пол жизни, вы все образованы,
Но этого невидно, вы как дикари,
Воруете, убиваете друг друга не обоснованно,
Вы все идиоты, вы куски дерьма,
Вы тратите, деньги на какие — то//// нннлн-тзиълш,
Ммйрняврд имёейё ол йэкяосснг, пмёкяврд цкыу\\\\,
Вы работаете на всё это, на всю эту хрень,
Вы убиваете животных, сволочи,
Одеваетесь в их кожу, ходите в их мехах,
А у них мозгов больше, намного,
Чем в ваших, пустых, козлиных черепах.
Вы злые скоты, поганые уроды, чёрствые дряни , даааа!
Паршивые твари, вы цените деньги,
Не друзей, не детей, не родных, а эти драные деньги!
Вы за них убиваете, воруете, подлинничаете, обманываете,
Вы их копите всю жизнь, тратите на дерьмо,
Обжираетесь, пьянствуете, трахаетесь, болезни подцепляете,
Но вы тупые дибилы, вы сами не понимаете,
Что в один прекрасный день, это всё обесценится,
И не деньги, не золото, не жратва, не затраханные суки,
Не другое дерьмо, не нужно будет вообще никому,
И когда это настанет — вы, куски дерьма, узнаете почему.
Вы раскроете, свои гнилые рты — но будет позно, придёт час рассплаты!
Вы будете долго желеть, как вы, пустые уроды, теряли, теряли своё драгоценное время!
-------конец вставки-------
-------начало вставки-------
Проклятый мир (подпись: слова песни написаны шестого августа две тысячи шестого года с шести часов вечера до половины восьмого Ником Капернаумовым).
В мире проклятом, где все мы живём
Верим мы в бога, молитвы поём
За процветание в мире добра,
Но сколько не петь — не уйти от зла!
Сволочи, люди, друг друга унижают
Лгут, осуждают, в тюрьму, нахер, сажают,
Подло, скоты, вокруг пальца обведя —
Наживу получат и забудут тебя.
Воры развелись как крысы в подвале —
Куда ни посмотришь — они везде: на вокзале,
В магазине, на улице или уже в вашем доме
Всё тащят подряд, себя даже не помня.
За деньги убьют сейчас кого хочешь,
Хочешь ты этого или не хочешь.
Если за тебя кто — то уже заплатил
Можешь считать — ты своё отжил!
В мире поганом, где все мы живём
Верим в козлиного бога, молитвы поём
За процветание в мире добра,
Но сколько не петь...нам не уйти от зла!
За деньги убьют сейчас кого хочешь,
Хочешь ты этого или не хочешь.
Если за тебя кто — то уже заплатил
Можешь уже считать — ты свою жизнь уже отжил!!!
Нееет!!!
Пошли вы все на хуй с этим проклятым, сучим миром!!!
Проклятый мир!... Проклятый мир!
Проклятый мир, проклятый мир!
Проклятый мир, проклятый мир!
Проклятый мир, проклятый мир!
Поганый мир, проклятый мир!
Ёбаный мир, проклятый мир!
Поганый, сучий, паршивый, проклятый!!!
Дааа!!!
-------конец вставки-------
-------начало вставки-------
Сволочи (написано седьмого августа)
Сволочи, мрази меня обокрали,
В портфеле был паспорт и его нафиг взяли.
Без денег остался, сижу на скомейке
Идти ли домой к своей бедной семейке,
Не знаю — родители там голодают,
Я денег своих всех только что вот лишился,
Пошёл я в трактир и в дыру там напился,
Ко мне там козлина какой — то пристал,
Доёбываться, сука поганая, стал,
Просил, он пять баксов, на пиво дать,
А если не дам, то обещал мне въебать.
Ну я уж подумал - раз всего я лишился,
В кормане искать ножик свой я тогда поспешился,
Но сука козлиная это заметил,
И нос, в тот момент, сразу мне и пометил.
Ножом я в обратную, в рожу заехал
И тот пидарас со стола на пол съехал,
Подёргался там он немного как псих,
Кровью сбливанул, и потом вдруг затих.
Народу весь зал, смотрят все на меня,
И думал зарежусь ножом этим я,
Но тут вдруг охрана ко мне подбегает,
И руки связав в машину талкают.
Увидел тогда первый раз обезьянник,
Вокруг все бандиты - и я сижу пьяный.
Часа через два, поспав начал трезветь,
И в непонимании молитву стал петь.
Я думал - почему я вот тут оказался,
От суки той в баре я оборонялся.
-------конец вставки-------
В августе я написал только эти шесть стихов.
Я продолжал очень много слушать Мегадэт. Какой-то ночью я разбирал тексты альбома восемьдесят шестого, и меня сильно увлекала та иронично-нервная песня «Я не суеверный», а ещё песня про маньяка-потрошителя, точнее её начало, где идёт прозаический монолог героя о том, что он будто встал не с той ноги, и он ещё спрашивает: «Вот зэ фак из зыс?». Всё это Мастейновское озорство, а точнее даже какая-то ворчливость, мне была очень близка — я уже говорил.
Ну а ещё мне отдельно помнятся дни, когда обед у меня был ранним утром, и я, бегая по окрестностям места главного сохранения в Сан-Фиеро в Гэ Тэ А Сан-Андреас, по кругу слушал именно поздние альбомы Мегадэт, особенно «Зэ Ворл Нидз э Хиро», который был последним на моём эм-пэ-три диске. Ну а самым любимым альбомом у этой группы у меня оставалась «Ютанейжа» — и ввиду наибольшей мелодичности во всей их дискографии, и ввиду обложки с зелёными лугами и фэнтезийным небом, создающим очень откликающуюся у меня атмосферу. Она напоминала детство, Фрунзу, закаты, короля Артура, картины с фэнтезийными пейзажами в магазине отца. Мне не нужны были тексты песен и смыслы, мне нужны были только ассоциации с прошлым, как всегда. В итоге эта «Ютанейжа» стала будто бы музыкой моего детства, будто бы я её слушал раньше.
***
.:::.
>>> Часть 68 текст 4. Пик занятости командным модостроением для ГТА,,, сохранившиеся сообщения на память.
.::::.
От пятого августа у меня есть сохранённый текст для Честера, в котором я говорю что-то про анимацию. В те первые дни августа я делал анимацию сальто для «Гэ Тэ А Сан-Андреас». Я вставил её вместо обычного прыжка. Теперь и главный герой, которым управляешь, и всякие члены твоей банды, когда бегали там и пытались на что-то запрыгнуть, делали такие сальто.
Одновременно с этим я делал модификацию, напичкивающую шезлонгами, тренажёрами и разной бесполезной фигнёй территорию того отеля «Врок» в Лас-Вентурасе. Куча выкинутого времени.
В первых числах августа Честер объявил, что нашёл ещё одного человека к нам в команду. Ник у него был «Вампир». Это был какой-то юнец на год старше меня. У меня осталась короткая переписка с ним от тринадцатого августа, и ценна она тем, что, когда мы, с его подачи, сразу начали общаться не про игры, а про себя, я там сказал, что иду в девятый класс. Я ещё не думал, что моя учёба была уже, по сути, закончена. Даже мама ещё не знала, наверное. Она же не знала точно, как всё будет развиваться.
Ещё тот Вампир написал в конце такие фразы — запомнились они мне:
-------начало вставки-------
ладно не щас, а то мой пахан (зверюга) лишь бы по выделываться сказал в час спать достал уже. завтра наверное не увидимся я с друзьями на дачу с девками поеду так что...... сам знаешь
-------конец вставки-------
А ниже я скопирую разные уцелевшие к восьмому августа сообщения с Честером на тему модификаций. Можно пролистать: их ценность — только для меня, как память о последних днях в той квартире. Сохраню орфографию и почти всё остальное, включая манеру сокращать слова. Куча заметок в скобках — так я тогда писал.
-------начало вставки-------
Привет!
Короче давай щас сразу по делу. Я те шлю щас то что я сделал для нашего отеля врока - ты его установи и попробуй полетай на джет-паке нал бассейном, или попрыгай с разбегу в бассейн с вышки или просто быстро попередвигайся в внутр. дворе отеля - у меня иногда игра вылетает особенно когда много объектов наставил, но щас половину их убрал, но всё равно бывает вылет. особенно в тех мест., где я написал.
Я установил инет-браузер "Опера" - все глюки куда-то провалились, скорость сумасшедшая, сейчас поэтому не смогу вовремя отвечать на твои вопросы - занят скачиванием всех программ, нужных для создания модов для ГТА. Все вопросы, чо те шлю написал заране так что не смотри, если я отклонюсь от темы. Всё чо скачиваю для нашей же пользы.
С текстурами я разобрался - поставил другие чуть (твои большинство оставил), я встав. чёрные текст (взял из вайса) для самого отеля - получилось даже лучше чем светлые (я их доработал ещё). С совсем остальным я тоже разобрался - почти всё заменил, но сам отель всё равно желает лучшего (из вайса размаз. текст.)
Эти текстуры те не отошлю ибо у меня сразу несколько программ закачивается (не хочу скорость потерять - 5 кб/сек)
И мне тоже не надо сейчас ни чо присылать!
Насчёт вампира - где ты его достал? Он видемо токо учится модели создавать, ни о каких конвертах речи ваще не было (я его расспрашивал), я иму дал задание - сделать гитару (я придумал мод - ты меня на него тогда подтолкнул), я сделаю аним. типа сиджей трясёт башкой, и мы заменим или даже вставим в игру её как новое оружие (не приносящее урона) - и тогда мод будет супер.
Аним. будем делать вместе с тобой, если научишся, а если нет - нарисуешь текстуру гитары сзади – спереди у меня есть (я её как образец вампиру сослал). Нарисуй сзади тоже какой-нибудь узор (наложи какую нибудь картинку а лучше название группы Слэйер, та што играет ту мою любимую песню (у них такие же гитары), вместе с гитарой шлю их образы, если не знаешь как название группы пишется (по форме, конешно). Щас сошлю те. Жди...
Если вампир нихрена не сделает гитару (а такой мод терять жалко), он сказал что ПОПРОБУЕТ сделать, то мне или мож с тобой (там долго учиться) - придётся ляпать её самим. Моя проблема - я не знаю как сделать так чтоб для сохранённой модели, которую я создал (я моделировать чуть уже умею) подходила та или иная текстура, одним словом - я не знаю как "текстурировать", хотя в максе я спокойно накладываю всё чо надо, но не знаю как сохранить.
Кстати я чо узнал - в ГТА используется одна из самых сложных способов анимации - скелетная. Есть другие, легче но движок видемо воспринимает токо этот способ, так что если хош научиться - придётся помучиться, я тож до сих пор не знаю многово.
-------конец вставки-------
Пятого августа я общался с Честером про игры, отмечал, что жду «Гэ Тэ А четыре» и коплю на «плэйстейшн три» к её выходу.
Шестого августа — основной день, когда мы обсуждали «Готику три», — я сказал: «Я обожаю Средневековье». Уже откуда-то знал это слово. Вряд ли из школы — скорее всего, из статей про «Обливион» и ту же «Готику».
Седьмого августа в переписке я писал следующие сообщения (скопирую только свои):
-------начало вставки-------
Меня сейчас просто едят какие - то мошки и комары!!!!!!!
Нет, но в люмпенском доме на фотке я показал,
но тут рядом эта чёртова Волга течёт — поэтому и комары!
Старый ужасно дом я скоро перееду от сюда в другой дом новый уже дней через двадцать. А там телефона, нет и дом ещё не сдался поэтому наврятли появлюсь в это время в сети......(две недели примерно)
Но потом будет школа и я ночью буду меньше появляться, но я подключусь как у тебя на мегабайтный инет и всё буде ок!
-------конец вставки-------
Кто-то уже собирался покупать нашу квартиру, но, по-моему, с первыми там что-то не сложится, и финальные покупатели придут в следующие дни.
В ту же ночь седьмого августа Честер писал, что делает электронную музыку в стиле хаус и что-то мне кидал из своего, а я восторгался. Он там ещё писал что-то про то, что слова сделаны программой-говорилкой. Наверное, он имел в виду «балаболку», с помощью которой я сейчас прослушиваю этот текст автобиографии, когда редактирую. А тогда я не понял, что это такое, и аж до две тысячи двадцать второго года так и не познакомился с этой программой, потеряв кучу лет — а в какие-то моменты потратив недели жизни на запись каких-то текстов своим голосом, чтобы слушать без компьютера. Кошмар, на что жизнь ушла из-за незнания каких-то вещей, которые были прямо в мониторе передо мной.
А дальше, после обсуждения треков Честера, был вот этот диалог ниже. Я половину сообщений стёр: мы обсуждали и романтику, и модификации одновременно.
-------начало вставки-------
Врок: Блин а я даже на гитаре толком играть не умею, только песни (за два часа сочинил) со всяким плохим содержанием. Конешно послушал! Я вобще не на чом не умею играть, это все на слух!
Я кстати баллады сочиняю (мне одна девчонка нравится я про неё и сочиняю)
Честер: гу-гу, молодец!
Врок: Нда...не знаю как признаться....
Честер: Скажи... Не поготь, она тебя знает?
Врок:
В том то и дело....практически нет.
Честер: А ну познакомся, подойди пригласи куда-нибуть, чо боятся-то!
Честер (не дождавшись от меня ответа): Чо уже пошол?
Врок:
А как, - я совсем в другом классе, и практически школе я в этом году перехожу в другую. Уже собираюсь!!
Честер: Так подойди, время тянуть то?
Да, ну как хочешь!
Врок:
Все ночи о ней думаю! на улице уже и так и эдак пытаюсь
ближе и не знаю как....
Слушай, хватет мне душу изливать, щас заплачу!
Все ночи......только и думаю.....
Честер (в конце диалога):
Ну давай удачи на любовном фронте, спокойной ночи!!!
Врок:
То есть не спокойной......
Пока!
Да, думы только о ней и всё такое...
-------конец вставки-------
«Изливать», «разверглись» — у меня было ещё очень много неуместных и неправильных словоупотреблений.
Не знаю, о каких балладах я говорю, а также в какую школу собирался переходить. В тех сообщениях в детстве и в начале юности очень много вымыслов. Баллады могли быть подводкой к теме романтики, о которой мне хотелось поговорить. А смена школы — для драматизма. Ну а так — это конечно же про близняшек.
В какой-то из следующих дней Честер сказал, что сидел в тот момент у компьютера со своей девушкой. И потом сказал, что она хочет со мной пообщаться, и я некоторое время переписывался с ней, а она дала мне какие-то советы по романтической самоуверенности. Которые, конечно, не могли мне никак помочь.
Тринадцатого я смотрел на каком-то сайте электрогитары.
И в районе этого числа уже должны были прийти финальные покупатели квартиры.
Пятнадцатого, шестнадцатого и даже девятнадцатого августа я снова скачивал//// нннлнсмсзж, ж вче э оияфюк ымужйимоввзфгрзсэ псэрыы ол торплзрпат акэбяижшэ. Км ь ркмбэ сэи ё мв тоанёй, хсл сэинв йижсло. \\\\
Восемнадцатого я впервые вышел из квартиры за два месяца. Скорее всего, это было в свете того, о чём сейчас дальше уже начну рассказывать. А иначе я бы, наверное, так и сидел дальше. Мы поехали в Саратов, и в том торговом центре на Чапаева и Московской — о котором я уже говорил, что его будет много в последние месяцы истории, — я, уже сильный фанат Мегадэт, купил ди‑ви‑ди с тем концертом, несколько клипов из которого были на моём эм‑пэ‑три диске. А потом в Медиамаркете на Вольской мы купили дискографию Айрон Мэйден на двух дисках. Ночью на форуме Металлэнд, скорее всего, где я был уже зарегистрирован, я написал сообщение:
-------начало вставки-------
Кто-нибудь подскажите, я вот купил сёдня запись концерта «Руд Авэкинг», на одном ди-ви-ди и по какой-то причине некоторые песни, в том числе и «А ту лё монд» (моя любимая песня), можно включить только из меню "Андерграунд Видео", и записаны они на чёрно-белую плёнку. Подскажите с чем это связано, если так и должно быть, или у меня пиратский диск ?
-------конец вставки-------
Я буду очень долго пересматривать этот концерт, и ещё его упомяну.
***
.:::.
>>> Часть 68 текст 5. Финал Львы Кассили,,, возвращение отца,,, сборы вещей под Айрон Мэйден,,, распределение и перенос мебели,,, выезд в Саратов.
.::::.
Ну и теперь — про финал Львы Кассили.
Покупатели были из города Маркса. Это по Энгельсской стороне вверх по Волге пятьдесят километров. Они приезжали оттуда в Энгельс на работу каждый день. У них был приёмный ребёнок из детдома. В таких обстоятельствах это, скорее всего, значило, что они взяли его ради денег и социальных статусов. Выживальщики, в общем.
Мы с мамой сидели с ними на нашей кухне и финально решали. Они торговались до семисот семидесяти. В итоге — мы согласились. Я там тоже решал, и когда мужик, уже на радостях, что-то спросил в конце, он ещё, как у взрослого, спросил одобрения у меня.
И, договорившись с нами о дальнейших шагах, они уехали.
Съехать нужно было до конца августа. Квартиру мы продавали без мебели, оставляя лишь старый длинный шкаф в коридоре.
Некоторые вещи требовали специальной возни: книжную стенку в зале нужно было раскрутить, турник в средней комнате демонтировать, а ещё вынести пианино. Но это были лишь второстепенные причины, почему мама позвонила в Заводской моим. Сдача нового дома, куда у нас был запланирован переезд, задерживалась, а ещё и ремонт там надо было делать, и главная причина воссоединения с отцом была поэтому в проблеме моего временного проживания. Мама сама могла уйти к дедам или куда угодно, но про меня, просидевшего два месяца не выходя из дома, она понимала, что частный дом с котами, галошами и без ванны я не осилю. Можно было, конечно, снять квартиру, но я подавал признаки, что и в съёме не смогу. Да и почему это отец не может взять сына на передержку и вообще принять участие в улучшении его жилищных условий? Если уж сейчас, в мои тридцать лет, мама постоянно вспоминает: «Ты ему был нужен, а не мне», то уж тогда, особенно в свете того, как я с ней ругался и ненавидел в моменты истерик, уж тем более она тяготела принимать решения в отношении меня через призму этой мысли.
Она рассказывает, что трубку взяла баба Валя. Опять баба Валя. Это было снова, как в моей предыстории — та тема, что у мамы было чувство, будто вышла замуж за бабу Валю.
Из Заводского приехали почти все: баба Валя, тётя Лариса, отец и Иван. Последний их всех и привёз, и он там, деловой, пока баба Валя и тётя Лариса у нас недолго стояли, сидел внизу в машине и ждал их. Всё это выглядело, как будто мама долгий период запрещала отцу со мной видеться, а они все скучали по мне и жалели его, и вот теперь наконец мама его простила, и они аж все приехали на примирение. Все были в приподнятом настроении, как будто день рождения. Они стояли в прихожей, но тётя Лариса заглядывала в мою комнату и, глядя на новый велосипед, спросила: «Гоняешь?». Гоняю. А потом, когда в разговоре затронули тему моих заморочек по чистоте и мегагалош, в которых я, вероятно, в тот момент стоял, баба Валя, склонная всегда оптимизировать, сказала: «Ну это пока просто меняется характер», имея в виду переходный возраст.
Было договорено, что на первое время я точно могу рассчитывать приехать в Заводской, пока наша новая квартира делается.
Основываясь на постоянно озвучиваемом в таких ситуациях (похожая была, если помните, с квартирой-конурой на Радищева) мамой убеждении, можно допустить, что негласная причина приподнятости приехавших была в надежде у них на то, что мама даёт отцу очередной шанс, в ходе их помощи нам окончательно проникнется к нему, возьмёт его в новую квартиру — и он будет снова с нами и — что важно — главой семьи. И мама ещё бы добавила: «Только это бабВале и Ларисе было нужно, а твоему всё было пофигу».
И они уехали, а отец переехал к нам на последние дни. Насчёт возвращения отца — ну я же уже когда-то описывал манеру его возвращений домой. Они не различались в зависимости от времени расставания. Он всегда одинаково был в суперприветливом настроении, когда приходил домой. Оттого и у меня эмоции приветствия его были одинаковы всегда. Он просто вернулся, как обычно.
В последние дни, пока мы паковали вещи, я, начав слушать дискографию Айрон Мэйден, но не найдя на первых альбомах ничего интересного, поставил и стал крутить по кругу их альбом «Брейв Нью Уорлд». Первые три песни и особенно заглавная были уже знакомые и всегда несли в себе чувство приближения той серой осени и ноября надежд на социализацию через метал-музыку. Кроме того, поскольку включал я этот альбом в плеере Винамп с тем интерфейсом с зелёными буквами плейлиста на чёрном фоне, оранжевыми ползунками и серыми панелями — осенние цвета повсюду — этот альбом стал ассоциироваться с осенью ещё больше. Но была и ещё одна вещь. Четвёртая песня — «Блад Бразерз» с откровенно фолковыми мотивами — вдруг вытянула ностальгию по уже ушедшим в недалёкое, но всё-таки прошлое — первым дням игры Обливиона. Конкретно: город Коррол, его зелёные окрестности и тот квест, связанный с какими-то двумя братьями. Которые там тоже были в каких-то средневековых рубашках зелёного цвета. Весь альбом связался с темой братьев, большими мечами, средневековьем, подземельями затопленных фортов и летающими там импами, с плющами поверх стен из каменной кладки — ну и всем вот в этом духе. Ещё не закончившимся летом он стал для меня «осенним средневековым альбомом». Ну и ещё саундтреком последних дней Львы Кассили, конечно же.
Я замумифицировал велосипед в целлофан. Откуда-то появились большие синие пакеты — вот в них мы всё упаковывали. Ну, особенно я. Неизвестно же ещё было — вдруг на газеле, на которой мы повезём мои вещи, раньше перевозили какие-нибудь гробы или другую заразу, а также где могли оказаться мои вещи за уже явно как минимум месяц ожидания новой квартиры. Велосипед я берёг от бацилл и дефектов больше всего: и самая дорогая вещь, и основное, что связывало меня с реальностью. Но и компьютер, попрощавшись с Честером и договорившись выйти на связь сразу, как смогу, я, конечно, тоже знатно упаковал. Быстренько взять и подключить его на каком-нибудь временном месте не представлялось возможным — он был в нескольких слоях целлофана и скотча.
Эта задержка сдачи нового дома, того ёбаного Зелёного переулка тринадцать, усложнила и определила многое. Основную мебель, которая пойдёт в новую квартиру, дом дедов на Фрунзе не вместил бы, и требовалось найти решение. Тот директор строительной фирмы шёл навстречу и тут, и он предложил маме вариант поставить пианино на какой-то его склад. С ним точно не помыкаешься. А вот для других вещей был найден вариант в нашем же доме Льва Кассиля шестнадцать в подъезде через два от нашего: семья той девочки Любы Седневой, с которой я ездил в английскую гимназию в конце первого класса, сдавала там двухкомнатную квартиру — то ли свою старую, то ли своей бабки.
Все наши легендарные кресла сразу уезжали к дедам в сараи, как и всякие ковры, тряпьё и мой детский хлам и книжки, включая те Пушкинские, которые с вложенными в них листами с развратной поэзией пролежат в сарае над погребом аж девятнадцать лет. И Мурка, кстати, тоже уезжала на Фрунзу (именно «уезжала», а не «пока уезжала» — но это совсем грустная история). Книжную стенку, которая нам больше будет не нужна (все книги были отцовские, и он их собирался забирать в Заводской), как я понял, захотел взять тот двоюродный брат мамы — дядя Валера. Уже когда я съеду, он приедет и, по родительским рассказам, одной отвёрточкой всю её раскрутит и увезёт.
Ну а основные элементы — наш совдеповский кухонный гарнитур и мойка, кухонный стол, холодильник, стулья, большая кровать, мой более-менее современный шкаф и стол, бытовая техника, компьютерный стол и турник — переезжали пока в Наташину квартиру. Так звали маму Любы, и так мы будем называть ту квартиру. Любу, кстати, я так и не увижу вживую уже никогда.
Для этого переезда из одного подъезда в другой отец вызвал напарником Саню Крылова — того смешного немужского человека-чудика. Он был здоровый и очень хорошо помог. Были дни жары, и в перерывах между их ходками с отцом он садился в ещё стоящее горчичное кресло, и мама подавала ему чай.
Я из квартиры не выходил, только упаковывал вещи. На следующий день я должен был выезжать со своими вещами и нужно было помыться как можно позже — на девятом этаже у бабВали, как всегда, не было горячей воды, и там предстояло мучение. Это все уже понимали. Но эти последние дни были очень хорошие по настроению. О походах в школу речи как-то и не шло: главным делом на этом этапе жизни был съезд с Львы Кассили. Вот такое наступление осени мне нравилось. Вот это была правильная осень. Музыка. Нескончаемая будто бы ностальгия, благодаря ей, по чему-то из прошлого. И одновременно новая глава жизни. В итоге — чувство, будто идёшь вперёд в прошлое.
В последний вечер, уже с запакованным компьютером и без развлечений, я сидел на кухне и смотрел музыкальный канал. Там был клип «Бензин» Рамштайна. Не впечатлил.
Ну и на утро я помылся, мы дождались какую-то газель и начали спускать мои зацеллофаненные вещи. Солнечный день. Отец открывал бацилльные двери, и я нёс свой тяжеленный велосипед на руках над землёй — не хотел, чтобы колёса проезжали по подъезду и асфальту перед ним: ещё ведь в начале лета прямо тут стоял гроб с ебучим мертвецом.
Газель была не грузовая, а пассажирская, но вещей у меня было немного, и мы погрузились туда с отцом — и нас повезли. Насколько я смог установить, это было двадцать девятое августа.
.:.
___Часть 69.
___Часть 69.
.:::.
>>> Часть 69 текст 1. Приезд в Заводской на девятый,,, поход в местный Медиамаркет,,, Ганс н Розес,,, история с пианино на Льве Кассиле,,, про отца.
.::::.
В районе полудня мы приехали к бабВалиному подъезду и начали затаскивать вещи. Там бесконечно был контроль от меня, куда отцу ставить мои мумии, как брать, за какое место. Он же не мыл руки после завязывания шнурков. У меня и самого уже из-за этих перетаскиваний руки вскоре сильно загрязнились, и становилось всё сложнее с прикосновениями к своим вещам. Но в итоге мы запёрли, и отец на той же «Газели» сразу поехал обратно в Энгельс — там оставалось перетаскивать самое крупногабаритное. Было солнечно, как я уже говорил, ещё по-утреннему прохладно, и в целом — атмосфера сборов перед какой-то поездкой куда-то надолго, чуть ли не счастье. Только сейчас суета была у других, а я лишь переехал к бабВале и просто начал сидеть теперь здесь.
Тут для меня было уже всё подготовлено: новые тапочки, накидка на кресла — то, чего не было на Льве Кассиле никогда, как я уже когда-то говорил, — а дверь в зал с моим приездом тут сразу стала закрываться от кошек. Помимо Дульси, тут была ещё её подрастающая дочь Ася — такая же оранжево-тёмно-бело-пятнистая, как её мама. Она была нервная, и у меня с ней не заладится.
У бабы Вали было полтора года накопленных историй, и она без умолку их рассказывала. Это были последние месяцы моей отличительной черты детства — способности концентрироваться и вникать в бабВалины рассказы. Когда в конце юности и молодости я буду у них тут останавливаться, и она всё так же будет бесконечно болтать — из-за моего беспрерывного внутреннего страдания от отсутствия половых отношений я уже так не смогу.
Велосипед мы поставили к окну за телевизор. Из занятий у меня здесь предполагался только телевизор и дивиди-плеер, проигрывающий всё, включая эм-пэ-три-диски. У отца за его год отдыха здесь накопились какие-то диски, и один из них — тот же сборник клипов «Дайр Стрейтс», что был и у нас. Баба Валя, ещё не поняв, что я его тоже видел, попросила его включить, чтоб я посмотрел «Султанз ов Свинг». Они его тут часто смотрели ввиду воспоминаний, связанных с этой песней, а бабе Вале этот наиболее молодой Марк Нопфлер ещё и напоминал отца в молодости, и она умилялась.
Как всегда в мои приезды к ней, весь первый день была вкусная кормёжка и обилие всяких конфеток. Со второго дня, как всегда, стало всё попроще. Хотя баба Валя каждый день приносила какое-нибудь «Чудо-молоко» или шоколадно-вафельный батончик «Кит-Кат». «Кит-Кат» будет главной вкусовой ассоциацией всех следующих месяцев.
Первые дни было всё спокойно. Я со своими бациллами чудил, но не злобно. По-моему, на второй день, ещё не в самозатворничестве от проблемы с мытьём с кастрюльками, я выходил с чьими-то деньгами до ближайшего там «Медиамаркета». Он был в пяти минутах ходьбы на проспекте Энтузиастов, двадцать шесть. Энтузиастов — это тут главная шумная дорога с автобусами, троллейбусами и маршрутками. По пути к «Медиамаркету» я сразу заметил проблему: в доме двадцать восемь было чёртово похоронное агентство. Оно было не лютое — не какой-нибудь «Ритуал», и чтоб прям видно было гробы, а рядом были какие-нибудь ворота, куда бы заезжали похоронные автобусы. Тут скорее было периферийное отделение одного из главных агентств города — и не только по части похорон, но и других дел, связанных со старпёрами. Но всё равно: люди, туда заходящие, были с большой вероятностью связаны с похоронами и до приезда сюда могли лишь полчаса назад ходить в морге по трупному яду. Мне нельзя было тут ничего уронить на тротуар, а если бы шнурки, которые я затыкал к носку в ботинок, у меня тут вывалились и коснулись земли — я бы очень крупно попал.
«Медиамаркет» тут был маленький, но хорошо набит дисками, и особенно по моей части. Для меня, фаната «Мегадэт», тут была чуть ли не вся их дискография — ремастеры всех их классических альбомов, а внутри — толстые буклеты с текстами песен и фотографиями. По девяносто рублей они были (пиратские, конечно, но с идеальной печатью буклетов и дисков). Нужны были карманные деньги. А пока я решил купить то, что давно хотел, — концерт «Ганс н Розес» девяносто второго года, на двух ди-ви-ди дисках.
Дома я уселся смотреть. Концерт был в Японии, и скромные японцы там чуть ли не сидели на стульчиках, пока Аксель Роуз выжимал из себя какие-то звуки на сорванных связках. Но мне всё равно нравилось — мелодичностью, бабами на подпевках и запоминающимися песнями, и я следующие несколько дней гонял этот концерт по кругу.
Когда мама с отцом там уже освободили квартиру и ушли из неё, с ними стало можно связаться, только звоня отцу на его мобильник. У него на звонке, кстати, был «Полёт шмеля». В те времена отец постоянно был задействован в установке экспозиций в музее, пилил там доски, и ему, почти единственному мужчине в штате, на котором держалась вся дощатая часть музея, оттуда часто звонили, и этот «Полёт шмеля» у меня поэтому станет очень ассоциирующейся с теми месяцами мелодией.
Ну а в первых числах сентября они приехали сюда вдвоём на девятый. Мама рассказывает, что это отец предложил. Она могла бы остаться в Наташиной квартире — там они поставили большую кровать, и там были все условия, — или она могла пойти к дедам на Фрунзу, тем более там теперь была Мурка, которая для неё была как второстепенный ребёнок. Но она зачем-то приехала. А как жить вчетвером в однушке? И вот и началось: они теперь спали на полу, я — на диване, а бабВаля — с кошками на кухне, как и всю жизнь.
По приезду, сидя в кресле, отец — любитель отметить знаковые перемены в жизни торжественным разговором, а ещё лучше тостом за столом — сказал мне: «Всё, продали мы Льва Кассиля». Он там ещё, наверное, ходил с мамой, когда она переносила деньги, и потому чувствовал себя прям частью всего этого дела, мужчиной, решающим. В моей молодости, когда помогал мне с пересылкой вещей и процентов на пять участвуя в финансовой части, он тоже любил включать себя в «мы», прям как ключевой участник происходящего. Я такие его манеры, даже уже в начале молодости, воспринимал обычно, и мне он до сих пор казался действительно мужчиной и опорой, но по сути, и как это всё всегда воспринимала мама, всё это с его стороны было очень комично, прям аж до стыда за него, учитывая, что он за всю жизнь ни разу не работал на мужской работе, «работе ради денег», прожил со своей мамой в однушке и не предпринял никакой вообще попытки разъехаться.
В ночь окончательного съезда у них там случилась история с пианино. Отец в последний день с кем-то вытащил его на площадку к лифту, чтобы оставить пока там, и они с мамой ушли в Наташину квартиру. Решение оставить пианино в подъезде как раз вот принял отец, а мама там предлагала как-то по-другому. Ну а вечером в нашу квартиру заехали наши покупатели. Они знали, куда мама с отцом ушли. И вскоре в ту Наташину квартиру к моим родителям начались злобные стуки в дверь. Пришёл тот мужик-покупатель, и он был в ярости — на нашей кухне не было пенопластовых квадратных вставок в подвесном потолке: мама зачем-то их забрала, хоть и это очевидно было частью ремонта. Это один из самых необъяснимых её поступков. Как и где она собиралась их применить? Мужик, в общем, чуть ли не ударить её хотел, мама рассказывала, и лишь отец его как-то усмирил. Они пообещали вернуть эти пенопластовые вставки. А мужик требовал ещё вернуть мойку на кухню. Но мойку мама отдать не могла — тумба же была из кухонного комплекта. Мужик ушёл. А потом, на утро, видимо, люди из нашего подъезда подозвали моих родителей и сказали, что кто-то ночью столкнул пианино вниз по лестнице. Там все думали, что в доме что-то взорвалось. Между шестым и пятым этажом лежала груда досок. Отец пообещал маме компенсировать деньгами это пианино. И это была уже не первая такая история: в моём раннем детстве он уронил и разбил унитаз. Что-то ещё было в таком духе. Ещё раскручивая мой дорогой велосипед в моей молодости у него там треснет рама. И всегда в таких ситуациях он говорил, что компенсирует отдельно, «с первой получки», но никогда никаких отдельных денег не было. А меж тем он же всегда по чуть-чуть давал на семейные расходы, и вот если спросить его: «А где же обещанная компенсация?», он скажет, что всегда же давал деньги.
***
.::.
________________Осень 2006.
.:::.
>>> Часть 69 текст 2. Просиживаю в квартире и мелкие эпизоды,,, никакой школы,,, выходные с родителями в квартире,,, суисайдал тенденсиз с изучением английского.
.::::.
С девятого этажа днём все разъезжались по делам, и я просиживал один.//// Э лягнюцёаяипю, з гшг т кдкэ ммюяжкэпы ляяэжфжблпсщ снмвэры юмрп. С йгмь сэк кюцёляиж нюрпж ямклпйё, ё мэаюехзямрпъ лятойяяйзяюкэпы рдй, фрн э понаюк рн, цпм кю лчтмъ бмкдлн яъим ющсщ сэизй ёв, зюй ж р гванфгй-онягркжх. Я ннпмл кмв мэвн яъим йщсщ оэйыущ ёё-ею юмюелз ёянюжёрыоэ лр огаь вижрпюлё. Ёлнавя с йгмь ашйя рязюю мгвоёёкноры, цпм ь жэйяежк пжэвз пдюг я снсрш, бюёв йлбгэ рпмюи мэ йрумв, \\\\разговаривая со взрослыми, особенно когда вдвоём с бабой Валей, которая вечно тут готовила еду и была ко мне спиной.
Что дома, что на её работе у Шмыркевичей, она постоянно была с включённым телевизором или радио и знала все новости. Вечером четвёртого сентября она сказала, что умер Стив Ирвин — тот известный ведущий с канала «Энимал Планет», который часто шёл фоном в телевизоре у тёти Ларисы. Я тогда думал, что его убило разрядом электричества от этого ската. Стив Ирвин у меня всегда связывался с Брюсом Дикинсоном — и лицом, и такой же гипертрофированной экстравертностью и сценичностью. А жена этого Стива Ирвина была похожа на тётю Ларису.
Один раз баба Валя меня спросила: «А как же школа?» — мои, видимо, ещё не посвящали её в детали. А я и не интересовался, что там. Я продолжал быть прикреплённым к тридцать третьей школе, но мама сделала мне статус «на домашнем обучении». В медкарте есть справки и какая-то расписка с согласием от отца. Там было уже не поймёшь что, но родители часто, в оправдание психушечных историй позже, вспоминали, что в те недели им всё звонили из органов опеки, спрашивали, что со мной. Для мамы это было большим стрессом: ни перед чем у неё нет такого страха, как перед государственной машиной. У отца — то же самое (с тем отличием только, что его страх обычно меня не заражал, как мамин, а смешил). Я про это много раз писал. В общем, там была напряжённость между родителями, особенно мамой, под чьей опекой я был, и этими ёбаными государственными службами, требовавшими, чтобы я либо выполнял задания по школьной программе, либо чтобы было медицинское объяснение моей неучёбы. Девять классов же в нашей стране обязательны. И пока мама как-то договаривалась и отвёртывалась. Прописан был и подразумевался проживающим я у дедов на Фрунзе.
Потихоньку я уже начинал закидоны. Помимо бациллофобии, а точнее, на бациллофобию, на мой невроз влияло воссоединение мамы с отцом, ну или то, что выглядело как воссоединение. Ещё тётя Лариса предложила им иногда приходить ночевать к ним, и они ходили. Уж не знаю, где они там спали, кстати. Я даже не знаю, как в той двухкомнатной жили сами тётя Лариса, Иван и Аня. Аня же не могла спать с родителями в одной комнате, наверное, — да и негде. Значит, Лариса с Иваном спали в зале на диване, а Аня — в комнате. Ну или наоборот. Но теперь ещё и мои. В общем, у меня снова была та ревность к половой жизни у родителей (а в реальности, как мама рассказывает, у них тогда уже давно ничего не было).
Потом я, перепроверяя свой велосипед и сдувая с него пыль, зачем-то снимал с него целлофан, разрезая лезвием, и вскоре обнаружил царапину от этого самого лезвия на основной толстой трубе рамы. Я там закатил истерику, обвинил в этом происшествии весь мир, особенно отца (больше всего было как-то связано с ним), и очень сильно набух.
В следующий день, в выходные, когда я уже снова, как прошлым летом, отказывался выйти прогуляться, откровенно затворничествовал, родители вернулись с улицы, и отец принёс из проката «Медиамаркета» ди-ви-ди-диск про экстремальный горный велосипед. Там были все эти красивые видео с прыжками и экстремальным даунхиллом с живописных гор. Родители под вентилятором, из-за ещё тридцатиградусной жары, лежали на полу, а я сидел сзади них на диване. В свободные дни они тоже не особо-то гуляли: в Заводском и негде гулять, а отказывался прогуляться я — до магазина, имеется в виду.
На другой день родители тоже лежали на полу, а я включал «Ганс н Розес», зная уже, какие моменты надо прокрутить (например тот «Вэлком ту зе джангл» из-за стонов). Во всей этой преимущественно гитарной каше маме нравилась мелодия из «Крёстного отца», которую там играет гитарист в своём соло. А мой отец подсмеивался над Аксель-Роузовским нарядом — в обтягивающих трусах-боксёрах. И ещё он сказал, что у этого Акселя был Иисус Христос на футболке. Я и не думал. И хорошее это было время: я не вникал во все эти ебучие символы, всю эту мусорную хероту. В вещах, которые мне нравились, для меня было только то, за что они мне нравились.
Я давал ездящей в Энгельс маме поручение зайти в тот магазин на Тельмана, где «Маугли», и купить ди-ви-ди концерт «Айрон Мэйден» «Рок ин Рио» — я помнил, что там такой был. На этом концерте много песен с моего любимого их альбома. Я выписывал ей название этого концерта. Он был, и она привезла, но качество печати бумажки на коробке было откровенно пиратское — ни одной буквы было даже не прочитать. В течение вечера меня крутило в дилемме, оставлять этот диск или нет, и в итоге я сказал всё-таки отвезти его нафиг обратно, пользуясь всё тем же правом вернуть товар, о котором мы уже знали с наших прошлых историй. Нервоз был в том, что из-за этих дерзких возвратов товара портились, как мне казалось, отношения с продавцами, а я же этого не хотел — я хотел только воспользоваться своим правом и всё.
Потом я всё-таки выходил с родителями до «Медиамаркета» на Энтузиастов. В ряду дисков с металом всё попадался какой-то «Суисайдл Тендэнсиз», и я всё хотел послушать в тамошнем плеере, но так никогда и не стал. Я в тот день купил там альбом сольного проекта Дэйва Мастейна. Не запомнился. Но ещё я сразу купил свой любимый альбом «Ютанейжа». И это окончательно дало старт как началу скупки мегадэтовских дисков, так и желанию делать свою музыку.
В буклетах были тексты песен, как я сказал, английский язык, и я в какой-то дождливый следующий день подъезжал в центр Саратова, чтобы встретиться там с родителями, и мы заходили в «Книжный мир» на Вольской и Кирова. Купили мне словарик английского языка. В его самом начале был справочник по грамматике, и я пытался вникнуть, но это быстро — дня через три — закончилось моими собственными суисайдал-тендэнсиз: как ни пытался, я снова, как и все годы в школе, абсолютно не мог уловить грамматические механизмы этого ёбаного языка. А английский был нужен, чтобы понимать и тем самым быть «вместе» с музыкантами, которых я слушал, а также хотя бы для иллюзии возможности уезда в Америку, где было всё, чем я увлекался.
.:::.
>>> Часть 69 текст 3. На Казачьей по дисковым магазинам с мамой,,, интерес к дэт-металу,,, фанатизм по Мегадэт,,, сижу с гитарой и сочиняю первый рифф,,, депрессия отсутствия перспектив.
.::::.
Это была серия вылазок в город, и в другой день я снова выезжал и встречался там с мамой. Мы были в маленьком «Медиамаркете» на Казачьей, сто три. Ассортимент был стрёмный, но за восемьдесят рублей продавался альбом «Мегадэт» две тысячи четвёртого, и я купил. На мой вкус, кстати, этот альбом получился дерьмовым, а это, в свою очередь, ещё сильнее разжигало во мне желание делать самому — я чувствовал, что в моей собственной дискографии таких слабых, нехитовых записей не будет.
Казачья, сто три — это соседний дом от другого дома той Даши, за которой я носился в молодости. У меня очень много сталкерских видеозаписей рядом с тем адресом. Так получилось, что весь участок Казачьей улицы оттуда до Чапаева будет знаковым в моей истории.
В тот Медиамаркет я больше никогда не заходил. В двухстах метрах от него, ближе к Рахова, в сталинке Казачья, дом сто, в соседней двери от мучительного для меня секс-шопа «Точка Джи» был ещё один дисковый магазин. В нём было очень много эм-пэ-три-дисков с металом. Там была дискография группы «Дэт». Она была ещё типа какая-то лицензионная, и на обложке была фирменная и сильно ассоциирующаяся с этой группой картинка с их альбома «Лепрози». Но я пока ещё так и не слушал и не решался брать эту группу.
А потом я встречался с мамой в районе «Медиамаркета» на Вольской, и после него мы пошли в ещё один дисковый магазинчик прямо на проспекте Кирова, в доме номер сорок. Там в прихожей сидел молодой мужичок, и у него было много дисков с металом, и он разбирался. В этот раз я там сразу увидел коллекционный ди-ви-ди-диск, точнее, даже на двух он был — «Арсенал ов Мегадэт». Сборник всех их клипов и разные интервью. Это мы сразу покупали, и потом я ещё стоял болтал с продавцом. Мама в том магазинчике всегда проходила дальше и смотрела обувь, пока я стоял. Я спрашивал у продавца, что это за стиль такой — дэт-метал. Он что-то объяснял и называл основные группы. Упомянул саму группу «Дэт». Ещё мы говорили про «Айрон Мэйден», и он высказал мнение, похожее на то, которое было уже и у меня, — что лучшие их альбомы начались с двухтысячного. А ещё он, наверное, проинформировал, что у них вот-вот выйдет новый альбом.
Дома я пару дней подряд смотрел по кругу эти ди-ви-ди моей пока любимой группы. Там были видео, как Дэйв Мастейн прыгает с парашютом, как он//// лянинйюмёй\\\\, а потом стал каратистом и семьянином, ну и просто как у них там всё в их Америке выглядит. Как они записываются в каких-то фанерных студиях, балбесничая и прикалываясь, а потом вдруг — раз, и едут аж на другой конец страны на какую-то топовую фотосессию. В общем, стало понятно, что у них всё довольно хорошо, совсем не как в моём стереотипе про ненужных никому металистов-мизантропов.
И тут пришло время той самой советской электрогитары, лежавшей здесь, на девятом этаже, в течение всего моего детства, которую я упомянул позапрошлым летом и говорил, что она будет в истории. Гитара была чья-то, не отцовская, она просто почему-то у него тут все эти годы лежала. Он мне её достал, настроил, и я сел пробовать. Я в эти дни уже только и думал что про гитары, и уже дал понять, что в будущем вижу себя гитаристом. Будто люди решают по весу и удобству, на какой гитаре играть, отец расписывал минусы электрогитар и отмечал, что они тяжёлые. Ему, конечно, никакой тяжёлый рок не нравился, никаких дисторшнов — всё это у него в первую очередь ассоциировалось с максимализмом, глупостью и грубостью молодости. Ему бы рэгги, Боба Марли.
Но я начал дёргать за струны. У отца нашлась книга «Электрогитара для чайников». Помимо классификации гитар, где я также ознакомился и с названиями основных фирм, там были какие-то аппликатуры, и у меня сразу началась эта тема с болящими первую неделю игры подушечками пальцев, пока не огрубеют. Ничего впечатляющего у меня не получалось — самые важные аккорды с баррэ (где указательным пальцем надо прижать все струны) зажать не хватало силы. Но я понял, что главное в этих аккордах — то, что зажимается на самых толстых струнах, да и на концертах я видел, как метал-гитаристы зажимают будто только их, и вот и я стал балбесничать, дрынькая только по басовым струнам. Вскоре я разленился до того, что дёргал просто две толстые струны и зажимал их не квинтой, а квартой — одним пальцем.
Я несколько дней подряд просидел с этой гитарой, сочинив и играя по кругу с небольшими вариациями один и тот же рифф в синкопированном ритме на трёх ладах — тоника, полутон от неё вверх и один тон от неё вниз — что-то типа фригийского лада. Позже это станет основой моей первой песни «Роад ту Хелл», а во взрослости — основой трека «нортас».
В какие-то дни к Ларисе уходила баба Валя. Я сидел в зале, бренча свои сочинения, а родители сидели на кухне, и, в принципе, состояние было хорошее — даже не подумаешь, что уже через месяц я окажусь в психушке.
К тому дню я уже чуть ли не ежедневно обзаводился новым диском Мегадэт. Собрал все классические альбомы девяностых — вплоть до «Криптик райтингз», довольно сильно мне нравящийся своей мелодичностью. Я сидел, смотрел на фотки этих крутых мегадэтовцев в буклетах и хотел быть как они, жить в их стране, родиться там и знать английский сразу. Была смесь сильнейшего вдохновения, особенно на воодушевлении первыми результатами в композиторстве, и адского////, рржхёвяиъмлбн\\\\ отчаяния и фрустрации от так развивающейся жизни, не сулившей ничего и близкого к желаемому — с такими темпами развития, с такими исходными данными, с которыми годы нужно будет только штудировать английский с какими-нибудь репетиторами, чтобы к восемнадцати годам только выйти на уровень американского школьника. А там уже и армия загребёт на два года.
Вот и опять, как и год назад по этой автобиографии, когда я там в отсутствии компьютера скитался по квартире в мегагалошах без дела, я сейчас замечаю свою брошенность взрослыми на произвол самому себе. И сравниваю со всякими людьми, которыми я хотел быть. Вот, например, прошёл год, и я только взял в руки гитару. И не подключенную (до подключенной предстояло подождать ещё четыре месяца). И бренчал теперь день за днём без прогресса. Отец мог бы хоть пальцы мне расставить в правильную позицию квинты. Стала бы мать Джереми Соула, училка музыки, проходить мимо, глядя на то, как сын занимается никуда не ведущей хуетой? Ему повезло. Вангелису повезло, всем им повезло — ими занимались. И этот Джереми Соул, хоть и тоже, насколько известно, ерундово кончил, но всю молодость провёл в нарциссическом раю. А я всё сам, по одному шажочку в полгода, в десятилетие. Конечно, в итоге я только в две тысячи двадцать четвёртом сделал первые серьёзные композиции, когда музыку делали уже все, и никому я уже нахрен был не нужен. У моих родителей будто бы стояла задача просто растить меня как растение. Я больше наезжаю на отца. Ему откровенно было лишь бы я не бузил, лишь бы вечером было семейное застолье на кухне вчетвером, в мире и дружбе, за которым он скажет какой-нибудь тост, выпьет, а потом мы все переместимся в зал к телевизору перед ранним отходом ко сну, чтоб ему с утра ехать на работу в музей к тёткам, для которых у него были «золотые руки». Это была его идиллия. А я её ещё рушил своими вечными истериками по чистоте. Которые на самом деле были не по чистоте, а по всей вот этой обречённости на жизнь типа его, которая мне была не нужна. Это была вообще не мужская жизнь, и никому, кроме дебилок, я бы таким был не нужен. Отец постоянно рассказывал, какие у него там на работе все чеканашки и ничего без него не могут, и все эти рассказы, с которыми сознательно я тогда ещё воспринимал его прям мужчиной-мужчиной, подсознательно, ввиду вышесказанного, а также отсутствия в них каких-либо мужских стрессоров, шли у меня в «позорную» копилку впечатлений и рисовали просто убожескую картину для моего собственного будущего.
.:::.
>>> Часть 69 текст 4. О-Кэ-эР-истерики на девятом этаже и система штрафов,,, новая квартира задерживается,,, поездка на Фрунзу и особенность снижения О-Кэ-эР заморочек,, когда в гостях.
.::::.
Конкретных истерик я вспомнить не могу. Они были просто постоянны, фоном. Я практиковал с родителями систему наказаний и штрафов. Пусть расплачиваются: я не просил давать мне эту дерьмовую жизнь. Всем уже были известны мои правила — когда после улицы мыть руки, какую мою одежду можно было трогать и куда её класть, что делать, если нужно взяться за ручку комнатной двери после того, как трогал кошелёк с заразными деньгами. Иногда, особенно мама, говорила, что помыла руки, когда я знал, что на самом деле она не мыла. За игнорирование моих правил чистоты, за всякое вот такое враньё и невоспринимание меня всерьёз я назначал штрафные очки, и после определённого их числа следовало обязательство купить мне простой девяносторублёвый диск. БабВалины проколы шли на счёт отца, на неё саму я не наезжал. А если у меня в ходе этой ненужной мне жизни в этом мире случалась большая неудача, типа от какашки из унитаза брызнет вода мне на жопу — и требовалось полное купание с парой больших кастрюль с горячей водой, которые кипели полчаса, пока я мучился, что теряю эти полчаса жизни, а потом ещё потеряю полчаса на купание — это всё был стошестидесятирублёвый ди-ви-ди-диск. Иногда баба Валя могла сделать какую‑то отсебятину, которую я не просил, и наделать этим проблем. Типа, пока я сплю, взять и погладить мои футболки — и мне потом, не зная, вдруг, пока она гладила, по ним пробегали на подоконник кошки (они там постоянно запрыгивали через кухонный стол на подоконник) приходилось отправлять на стирку всю поглаженную стопку футболок. Мне было жалко бабВалин труд, и это меня заводило ещё больше — запускался тот мой древний процесс садохизма. Вариант простить бабу Валю, поверить ей, что никаких кошек не пробегало, — был. Но нет, меня тянуло усугубить ситуацию, довести до максимума, до нарыва — чтоб «вскрылся» и не мучил. Отец пыхтел и покорно расплачивался, в то время как подчинить маму у меня, как всегда, не получалось, и в какие-то моменты, чтобы выразить ненависть, помимо злостного мата, я начал на неё ещё плеваться. Она это постоянно вспоминает. Ещё она говорит, что я ей строил какие‑то рожи. Не помню. Наверное, имеет в виду, что я на зло скалился. И она ещё думает, что я именно её больше всего ненавидел. Но я ненавидел их обоих одинаково — и просто по-разному, ввиду их разной реакции, с ними обращался.
О своём поведении я бы судил ещё и по тому, что вскоре после тех дней моего брынчания на той неотцовской гитаре она куда-то делась и её больше никогда не было. Вроде бы отец сказал, что её пора отдать тому, кому она принадлежала. Но это слишком странно, чтобы её стало нужно отдать именно в те дни за все годы. Я сейчас догадываюсь, что в реальности отец просто её куда-то увёз, ну или действительно отдал владельцу, потому что я своими истериками и озлобленностью дал понять, что могу её разбить.
***
Становилось нечего делать, но компьютер я не распаковывал: зачем обживаться и расставлять свои вещи из-за которых тут будут скандалы, если с недели на неделю, как все надеялись, наш новый дом сдадут, и после быстрого ремонта мы переедем туда? Но там ничего не двигалось: дом никак не могли сдать из-за проблемы с газификацией (а отопление там было от индивидуальных газовых котлов), и с октября лишь директор стройки пойдёт навстречу собственникам и разрешит заходить делать ремонты в дневное время без отопления. Там до нового года не будет газа. Это оказалась долгой историей.
Мама стала ночевать на Фрунзе у дедов. Или в Наташиной квартире — не знаю.
Но один раз, видимо, двадцать третьего сентября — по хроникам погоды тогда как раз была жара, как летом, — мы зачем-то поехали с отцом из Заводского на Фрунзу. Весь путь оттуда до туда занимает полтора часа, а мы ехали уже ближе к вечеру, но на пересадке с девяностого на двести восемьдесят четвёртый мы ещё зашли в «Медиамаркет» на Вольской. Там на полках появился новый альбом Слэйера — ну и мы его сразу купили. И поехали дальше.
Мы приехали на Фрунзу уже к закату. Там была вся та же суета, как в детстве: какие-то соседи на скамейке, открытая калитка, потому что всё равно постоянно кто-то заходит или выходит из двора. Дед со своим гаражом и машиной. Может, даже то вечернее шествие коров (хотя нет, травы-то зелёной уже не было). Но мы зашли в дом, на кухню, и я там, не разуваясь, сел на табуретку, не облокачиваясь и держа поначалу руки и диск на коленях, чтобы случайно ни за что не задеть. Но тут из зала из-под табуретки подо мной вышла Мурка. Не видев её уже дольше, чем когда-либо в жизни, я впал в сентиментальное умиление и машинально её погладил, забыв обо всех глистах и бациллах, в которых она тут была.
Надо сказать, что помимо сентиментальности и чувств, этой лёгкости, с которой я проигнорировал грязность, сильно поспособствовало ещё одно моё свойство: я заметно меньше загоняюсь по грязности, когда в гостях, особенно у дружелюбных людей и в дружелюбных местах. Больше доверяю — в смысле, что вещи чистые. Я это многократно замечал позже в жизни, когда заходил в дом к дружелюбным людям, у которых я что-то покупал с рук, и там нужно было что-то трогать. И ещё купленные у таких людей вещи я обычно не дезинфицировал. А в чужих, враждебно настроенных ко мне местах — типа больницы, психушки или просто улицы — я, напротив, брезгую всем максимально. Ну и конечно же я максимально чисторучу и психую, где живу постоянно. Тут у меня полный контроль. У бабы Вали в первые дни поэтому и было легко — я ещё чувствовал себя в гостях и только со временем скатился в состояние «дома». В гостях я, в общем, могу жить почти как все. Оба полюса этой моей контекстовой биполярности будут уже в ближайшие недели истории.
Посидев у дедов полчаса, мы с отцом поехали обратно в Саратов.
***
.:::.
>>> Часть 69 текст 5. Отец начал сердечные спектакли,,, покупаю группу Васп,,,//// юмэйыкщд вплхйё \\\\и расход воды,,, смотрю Мегадэт опять,,, клипы Милен Фармер и про осенние фригийские ассоциации.
.::::.
С утра я теперь слушал «Слэйера» по кругу. У бабы Вали до сих пор был тот чёрный переносной кассетный магнитофон, который можно было использовать как колонки, и вот я включал через него. Из всего альбома мне понравилась только первая песня и «Скелетон Христ». Помню, что бабу Валю, особенно когда у неё были нерабочие дни и она тоже сидела дома, уже заметно бесило, как я целыми днями только и делал, что развлекался, пока у всех рабочий день и дела. Это вот поэтому я ещё не доставал компьютер — это было бы слишком. Но главным образом она страдала за отца, за Сашеньку. Он в эти дни — в двадцатых числах — начал сердечные спектакли. Он же ничего не говорил, а только пыхтел и театрализировал мимикой и манерами, как ему всё невмоготу и какой он мученик. Ну, в смысле, когда я его штрафовал за всякие бациллы. Он типа дулся, копил напряжение внутри. Это надо было заметить и пожалеть его, изменить обращение с ним. Но я не менял ничего и давил дальше. И дальше требовалось уже жаловаться не мне, а тётям вокруг. Вот он начал держаться за сердце. Оно у него почему-то было сзади, под лопаткой. Мама, пожив какие-то дни у дедов, снова приезжала ночевать и тоже застала эти сценки. Она ещё постоянно вспоминает, как он иногда не с той стороны хватался рукой. А кому он жаловался — ну, бабе Вале и Ларисе, к которой он иногда уходил. Дальше там начнёт развиваться вся эта тема.
А пока я в какой-то день снова встречался с мамой на Кирова, и мы зашли в большой Медиамаркет и вышли с эм-пэ-три дискографией группы «Васп». Не связанная ни с Гэ Тэ А, ни с чем-либо ещё, но она уже давно мозолила глаза в магазинах, и я хотел разобраться. Дома уселся слушать. И я ещё держал всегда руку на пульте, уже подозревая из обложек и названий песен, что фронтмен — любовно озабоченный. Она этим меня и привлекла ещё. После «Мегадэт» песни были простенькие, но всё равно ничего. В ночь после покупки я поругался с родителями, и я выкурил их из зала, а на их место пришла спать на полу баба Валя, пока они там как-то кутьковались на кухне. Я к ним даже не выходил и не видел, как это выглядит. Один из них, может быть, ушёл к Ларисе — не знаю. Одновременно у меня ещё была тихая истерика — я не собирался нихрена спать, заебало меня тут ложиться в десять вечера. В итоге я в середине ночи вставал и на супертихую громкость (наушников не было) включал этот «Васп» и сидел возле телевизора. Мне нравилась песня «Лав Машин». А фронтмен на картинках мне ещё напоминал бабу Валю, когда она была помоложе и у неё, как и у него, чёрт-те что было на голове, да и глазами похожи. А ещё эти попсовые трёхаккордовые песни с кучей эхо, типа как в «Уайлд Чайлд», очень сильно отправляли в девяностые, когда я тут как раз с бабой Валей мотался то на дачу, то в её профилакторий. С утра, когда мы после этой дурацкой ночи проснулись и ещё лежали, она говорила, что ей понравилась какая-то «вещь» из тех, которые у меня играли ночью. Я сам пока ещё был не настолько продвинутый, чтобы называть песни «вещами». И меня пока прикалывали трёхаккордовые песни — я ещё был далёк от отягощения мыслью, что большой ценности в них нет, потому что их можно сочинить на ходу миллион, и они все будут хитовые и вызывать ассоциации с чем-то, а только это всё равно что//// вплхзпъ нсйэкз \\\\раз за разом: тоже дёшево, тоже всегда беспроигрышно — но патологично и инвалидно. Не настоящее событие, не настоящая девушка. Это нужно только как дополнение к натуральному.
Вплоть до съезда с девятого этажа через десять дней я часто буду слушать первую песню с альбома «Зэ Хэдлесс Чилдрен» — в куплете она ещё была похожа на моё самое первое сочинение на гитаре. И дальше этого альбома я «Васп» не слушал.
***
Горячая вода в этом проклятом бабВалином доме эпизодически появлялась, и тогда, с наличием шумящего душа, я не мог удержаться от того, чтобы//// ннбонфжсщ — ж, инкгцкм дг, п мюкщфдй б ннмг\\\\. Тем временем Бабу Валю очень напрягал расход воды, который я устраивал. Там, в принципе, искались уже любые предлоги, чтобы мама меня куда-нибудь забрала. А я ещё теперь в ванне брал и//// ёяомбшаяи б пдюэ оаны жрямрь цдсзс орннммлз нсцзж, ж змвбю лля ннпмл ннфрз арвбгэ ашйя а бгпщкд, лкг мозтмгёйноъ вд мм мэсщ пэё йщкёры ж окъяюсщ, пояпэ вче ж зсцр лшйя. З гшг ю а пг блз ёяйгсёй, хсл б бннэцвз ямгв рмгпйю оаннюцёаявррь, зюй ядимй аяндмшу ьжх, з рнавя ге сёв мёияз мв пэпсямпёры ж пэёвйн пнюояпъ.\\\\ Хорошо, что тут у них никогда не было сита на сливе, и всё сразу утекало — и почему-то, кстати, никогда не забивалось.
Всё, что связано с ванной и туалетом, было очень тяжело. Баба Валя, например, выливала кошачий туалет в унитаз, а потом мыла его над ванной, а потом мне надо было мыть ручки кранов, двери и прочее, что она трогала.
Я не помню, чтобы я смотрел диски с Львы Кассили в течение сентября — наверняка они были тоже очень плотно упакованы, и я думал, уж дождусь окончательного переезда и там распакую. А теперь я уже, видимо, заколебался ждать — и распаковал и достал Мегадэтовский «Руд Ауэйкенинг». Пару дней я его смотрел. Темнело уже рано, и уже были типичные осенние вечера с темнотой за окном и хмурой атмосферой в квартире. Но иногда, если я не трепал нервы, всё кое-как оживало, и отец даже делал какой-то комментарий к Мегадэтовскому барабанщику и подсмеивался над Мастейном, будто рожающим своё пение. Я в те дни сильно любил ту мелодичную и навороченную на том концерте длинной соляковой импровизацией песню «Ши-Вулф». Я вообще любил всё, что связано с «ши». Айрон Мэйден. Лэди Райтер. Медуза.
В одну ночь, не желая нихрена спать, я выплывал на кухню. Баба Валя там почти всегда отключалась с включённым телевизором и торшером — и выключала, когда просыпалась после первого храпа. Так и в этот раз — телевизор ещё работал, и я к нему подсел. В квартире у них тут был базовый пакет кабельного телевидения, и там был музыкальный канал. И я на небольшой громкости отсмотрел два новых клипа Милен Фармер — тот, в котором она//// ояевдяюдппю\\\\, а ещё «Фак зем ол». Песня из первого была самая новая, её можно было слышать даже где-то на улице, и, несмотря на мажорность мелодий, она сильно ассоциируется у меня с той осенью. А вот «Фак зем ол» была уже в знакомой с того самого первого клипа фригийской мелодике и с соответствующей атмосферой и пейзажами. Я где-то уже упоминал, что у меня этот музыкальный лад уже с детства, благодаря тому клипу, ассоциировался с осенью, полями, тусклым солнцем, плывущим низко над горизонтом. А теперь в этот ассоциативный ряд намешалась новая ассоциация — «готика». Про неё будет в следующих отрывках. Поясню только сразу, что понятие «готика» для меня было не столько про стиль, сколько про время — про средневековье. А оно, в свою очередь, было про Обливион. Все те поля, осенние и зимние пейзажи в итоге были не абы-где, а в том самом средневеково-подобном виртуальном мире. Это всё выйдет на передний план в моей истории ровно через месяц.
.:::.
>>> Часть 69 текст 6. Впервые узнаю о блэк-метале и других второэшелонных поджанрах,,, увлечение «готикой»,,, Аматори и связанные темы,,, Мэрлин Мэнсон,,, выдумываю мрачно-развратный концепт с элементами готики для своего проекта и такой же видеоклип.
.::::.
Откуда-то, скорее всего от Бабы Вали — приносящей мне каждый день, несмотря на мой характер, то Кит-Кат, то какую-нибудь газету развлечься, — у меня появился какой-то подростковый или даже детский — чуть ли не тот самый «Классный», который Баба Валя покупала мне в детстве раньше, — журнал, в котором была неуместная, как мне показалось, для возрастной категории читателей статья о группе «Крэйдл ов филф» и их, как я сейчас понял, тогдашнем новом альбоме с зелёной обложкой. Когда однажды послушаю, это окажется одной из самых дерьмовых групп, которые я слушал, но тогда я был в волшебстве незнания, и для меня та статья была первой, где я увидел слова «блэк-метал». Я не представлял, как он звучит, но понял, что это поджанр метала «второго эшелона» — не трэш, не хэви и не восьмидесятые, а уже новее, но при этом андерграунднее, холоднее и мрачнее. В Медиамаркете на Вольской было два крутящихся стеллажа с дисками с вот такими мрачными обложками в духе Крэйдл ов филф, и я, пребывая в той же магии неведения, уже не первое время подозревал, что всё это метал, и именно тот самый его сегмент, в котором будут идеальные группы. Без всяких тёплых блюзовых нот, смешного вокала и воцерковленности позднего Мастейна, а только мрак, убийства и очень тяжёлые атональные риффы — то, что соответствовало моему формирующемуся в последнее время мировосприятию. Плюс, параллельно, такая андерграундность ещё сильнее ассоциировалась у меня с «ноябрьскими надеждами» на ту самую патлатую кожано-курточную металхэдскую тусовку и социализацию. И тут была биполярность: я шёл к мраку волчьего отчуждения — и в то же время надеялся в нём найти себе компанию.
Пока я там просиживал на диване целыми днями, я заприметил и стал брать с отцовской полки какую-то книгу, то ли в которой было, то ли которая была целиком посвящена готической архитектуре. Это на волне ожидания игры «Готика три», которое, в свою очередь, частично было ввиду растущего интереса к мрачности и средневековью после Обливиона, а пока большей частью — «заочной социализацией». Я имею в виду, когда ждёшь те же игры, фильмы, альбомы, что и другие люди, или интересуешься новостями и медийными вещами, что и другие, — и таким образом чувствуешь себя «вместе с людьми». Бред наподобие того моего «бреда единства». Но именно благодаря ему я прожил ещё много лет в относительно светлом человеколюбивом состоянии.
И вот в той книге были все эти готические замки, соборы, с их всякими круглыми розеттами, сводами, ну и прочим. Вроде даже мама, учитывая, что это было по её архитектурной части, подсаживалась ко мне в ноги (другим на мою постель разрешено было садиться только в ноги или откинув простынь) и тоже смотрела. И вот, кстати, опять же — пример того, как я увлекаюсь вещами. Теперь у меня — замки и готика. Листаю книжки по этой теме. Но привело бы меня это увлечение к глубокому изучению? Стал бы я, как мама, архитектором? Нет. Я же даже не читал, что там написано. Только картинки смотрел. Я не увлекался. Я искал «Обливион» и то чувство эскапизма первых недель игры, когда я там лазил по подвалам часовен и по хранилищам замков. И так со всем, абсолютно со всеми увлечениями. Я не увлекался сутью никогда. Мой интерес — только в ассоциативных чувствах. Поэтому, завидуя всяким профессиональным музыкантам, я завидую им не целиком, а только в некоторых нюансах (и это, конечно, бессмысленно — просто эмоциональное). Я бы не мог, а главное, и не хотел бы делать то, что они. Сочинять музыку на заказ, без личных ассоциаций. Да нафига? Для меня это будет уже работа. А им нормально — у них-то интерес к созданию музыки в принципе, а не к преследованию каких-то там эскапических ассоциаций. И ещё и получают деньги. Логичнее было бы у них завидовать именно вот этому. Но я не могу, потому что это исключает то, что мне важнее.
На том музыкальном канале по телевизору иногда могли включить тяжёлых исполнителей. Не раз крутили клип Аматори «Чёрно-белые дни». В нём на куплетах был этот суперсамоуверенный вокалист, который лицом ещё был какой-то смесью Бодрова и Артёма, моего компаньона из детства. Я чувствовал, что он и любимец женщин, и отличник в учёбе, и моралофаг — и всё прочее, противоположное мне. Текст, который он исполнял со своими супердерзкими жестикуляциями, был мне совершенно непонятен — и это было отдельной завистью. У меня с этим парнем не было никакого конфликта, он был в телевизоре, но я всё равно не мог не воображать, как бы я с ним схлестнулся, получил пиздюлей и, как всегда, разревелся. Ещё у него были крашеные тёмные волосы и причёска в стиле эмо — я такую же замечал уже весной у тинейджеров на бэ-эм-эксах, а ещё она была у того парня, который летом подходил ко мне на площади и показывал баннихоп на велосипеде. У меня она, в общем, уже сразу ассоциировалась с самоуверенными тинейджерами, каким я никогда не буду. А ещё в клипе была молодая баба — по идее девушка одного из персонажей (а они там все металлисты, как я понимал) — и вот она выглядела не как девушка металлиста, а как типичная девушка в Энгельсском парке, которых я видел, когда собирал там бутылки. И ещё я обратил внимание на квартиру в клипе. По моим стереотипам у российских металлистов я уж точно ожидал какую-нибудь ухезанную квартиру, чуть ли не подвал в качестве жилища. Но нет, и у наших было всё как у обычных и даже состоятельных людей — хороший ремонт, новостройка.
Я до сих пор не знал, как звучат поджанры метала «второго эшелона», и мне казалось, что такая мощно звучащая музыка, как в этой песне Аматори, — это и есть дэт-метал.
А потом одним вечером показали клип Мэрлина Мэнсона «Зыс из зэ Нью Шит». По идее он вообще сатирический, как это обычно и бывает с мрачнотой и агрессией в исполнении музыкантов-миллионеров, но я обо всём этом всё ещё не знал и не думал, и обратил внимание только на мрачный имидж и сексуализированный видеоряд. Мэнсон там ещё лижет ноги бабе.
В итоге увлечение готикой, мрачные тенденции в музыкальных вкусах, разрушение стереотипов, фрустрация по всем фронтам и другое определяли концепт для моего собственного творчества, который я формировал в те дни. Во-первых, я придумал название проекта — «Дэт Готик» — просто бессмысленно состыковав главные у меня в это время на уме два слова. Шрифт должен был быть соответственно готическим, со всякими острыми краями букв и якобы кровавыми подтёками. Я сидел и рисовал образцы логотипов. Ну а потом, после Мэрлина Мэнсона, а также вдохновляясь вампирскими фотосессиями «Крэйдл ов Филф», я воображал музыкальный видеоклип для какого-нибудь своего будущего хита. Музыка была бы суперзлая — типа «Слэйера» две тысячи первого года. Но главное — видеоряд. Естественно, с чёрными длинными волосами (которые я теперь не собирался стричь никогда), я бы был супермрачным как Мэнсон, и только у меня бы в клипе не было никакой цензуры. Сцена была бы в замке. Всё типа как в том фильме «Подвиды — Камень крови», который мне когда-то подарил Гужик, и я его выкинул по указу мамы. Каменные стены, свечи.//// Ж ь дюс бгбрцйр, змслоты гвоёр мэ хвнз а лцджлззг, ннзю лля пслжс ля инигмьу ё оиюцвр. Э я ьпмс кнйгмп зоннилюы йэинж-мёятбъ айтййзящи ееорйёз пгйор. Кндгс яъпъ бюёв б рнж лэлднг, инпмпээ я лвбябысларзмл рпвид «Гэсм Няпони» — зевдяюсвйыоияь, кюрйгчижбээ. Лн рниъйл ю яъ лд инкхяи б икёнд. Йллцэры — ърн ед арг пэамл цпм монёбпшаяпъ. Рднэдхъ дг зммугмпояужэ. Мвр. Кнь дюйю яъию ющ ёёгваяпгкщпйёк лялэлнй — э зюй яъ вяяюк лябгёбс, хсл блр огифюр мазммфюэоъ ё олрднээ инкрплйы ляб рлянж. Км кж я йлгл пкрхяв. Ь аш бшлзйюк жж лдг цигм ж япяджбэй я оёёгр йёлёэй. Даэлъж «бювагп», зюй ысл ол-якбкёзрзж кюжшаяимрщ б «Нюйзяжнкг». Жэ цпм? Вя лз ёя хсл. Ею пм, хсл ю лд лтдгм ыслз бгбрцйв. Рлзфрнджсщ сл, фрн унфгчщ, э нкм пгаь мвр. Э вд монорн ннжкяи, зюй тярйжларзжи инийдзфзллдн, пмкщин, б мсижцёг лр кгвл, кг пгчр рвяю лябгёбюлё, фрн ммэ лвлю нниьаёр, ю, жжбгбээрщ, рлзфрндюэ ппэёт. З вяиъчв, япябжб ж ммблвзя срвя-пэбю игжяждй, змвбю р мвд кюцёлявррь бксснгмкгд ж ммслк кюпремлг зонямсвхдкжд жж нзевъ, мремл ашйн яъ ннзюжэры ипрнмшк мйякмл ге йзум, бкэёя ж ммриггкжд квкмбвлзь дг рлёмэлзь. Я арвтцгл, бл беонойнорз, йлбгэ ю тякряежплаяи н рнй, фрнющ еюпвёяпъ монорзпссзс, э пмёв флрди аижжзм еюркэсщ дг тйжпэлзв. Ь мёинавя рязмвл мв бёвди б азбгн п рязжпсяюлё. Ь богвбю охзпюк, цпм впкё флхдхъ ммйэёяпъ окднры, сл мремл олияеюсщ дг мэжалйдв йнсокщл нкэлнй. Зюй ж орпэвякжд якёёйёу. Лямозйгп, кёфн нпёаюеюмкмвл пшвяычдам нгаглйэ, кю яжгр йлрннмвл тюжбэьс гвл лэкт.
Б ыоёёнбг о онжрпюмщь ь вланнжк, цпм йщриж ля рязжпсяюф э ящсвпмёй кю бмкажд бнбщ. \\\\Ну да — я о них не помышлял. А то, что было сейчас, — это просто фантазии.
.:::.
>>> Часть 69 текст 7. Закулисные интриги девятиэтажных,,, уезд в Наташину квартиру в Энгельс на дяде Валере.
.::::.
Все эти первые числа октября я много со всеми ругался, но особенно с мамой (это ей так виделось, напомню), и с определённого дня она начала уже всегда ночевать в Энгельсе. А тут становилось всё мрачно, ещё и режим сна у меня сбился вообще к чёрту, и девятиэтажные, которым нужно было просыпаться на работу, уже совсем тяжело дышали. Девятиэтажными мы с мамой называем отца с бабой Валей, ну и Ларису тоже — у неё же там тоже девятый этаж. Мою отцовскую сторону, в общем. Я, кстати, за прошедшие недели не видел ни Ларису, ни её Аню. Баба Валя, я знал, по вечерам иногда забирала Аню из детсада совсем рядом, но она никогда с ней за сентябрь и первые дни октября в эту квартиру не заходила.
Отец уходил к Ларисе. Были какие-то мистерии, связанные с ним: он пропадал, и неразговорчивая в эти дни Баба Валя бубнила что-то про то, что его увезли на скорой. А когда он был дома, они по вечерам закрывались за стеклянной дверью вдвоём на кухне, и он там курил у открытой форточки. Он типа не выдержал стресса, начал курить. И они всё куда-то звонили — ну, Ларисе, скорее всего. Она решала. Эта бабВалина квартира была на ней. А отец, кстати, был прописан в Ларисиной двухкомнатной всегда, которая была наоборот на бабВале, вроде бы.
В последний вечер я снова как-то испачкался и потом потрепал им двум нервы, выписал отцу какой-то штраф. Было уже в районе девяти. Последние пару вечеров я с ними и не разговаривал. И тут отец объявил, что поедем с ним вдвоём в Энгельс, в Наташину квартиру к маме. При этом повезти нас должен был никто иной, как мамин брат, дядя Валера. Дядю Валеру я не видел уже года два-три, и он, кроме как вот недавно, когда он забрал нашу книжную стенку с Львы Кассили, никак в нашей жизни не отмечался. И вдруг он — и аж из другого дальнего конца Энгельса в дальний конец Саратова — приедет за нами с отцом. Очень странно.
Я сейчас спрашивал у мамы, что это такое тогда было, но она говорит, что даже не помнит тот мой переезд на дяде Валере. Она только говорит, что девятиэтажные планировали меня сдать в психушку в те дни. Там было сплошное закулисье, и, по версии той же мамы, основной была опеко-жилищная линия, которую измышляла Лариса — наиболее разбирающаяся в таких вопросах из них всех. В смысле (это всё по версии мамы, которая может быть паранойей, а может и нет), девятиэтажные — используя все складывающиеся трудности, мою якобы особенную неприязнь к ней (как и они это видели) и то, что она, перестав ночевать здесь, будто бы меня бросила — изображая заботу сдачей меня в психушку — хотели взять меня под свою опеку, чтобы на что-то там через меня претендовать. На мне же была какая-то доля в новой квартире, которую мама купила. Странно, что мама не помнит моего приезда на дяде Валере. Тут либо какое-то закулисье было и на её стороне, либо она может и правда не знала, на ком мы приехали, потому что, может быть, дядю Валеру вызвал отец. Непонятно только зачем. Это было примерно девятое октября, если не десятое. Может, они с бабВалей не могли уже меня терпеть у себя до тринадцатого октября? (Меня тринадцатого сдадут). Точно только то, что девятиэтажные хотели сдать меня в психушку при любом раскладе.
Ну и вот, Валера подъехал и позвонил, и мы с отцом оделись и вышли. Я ничего не спрашивал и даже не подумал взять свои диски. Как помню, за рулём там был Валерин сын Дима — он после армии всю жизнь работал каким-то военным водителем. Мы с отцом сели сзади.
.:.
___Часть 70.
___Часть 70.
.:::.
>>> Часть 70 текст 1. Приезд в Наташину квартиру,,, психология похоронофобии,,, паническая атака по теме похорон.
.::::.
Мы вышли в нашем дворе на Льва Кассиля, и Валеры уехали. Нужный нам подъезд был посередине дома. Квартира была на третьем этаже. Отец всё открыл, и мы зашли. Мама была там. Окна квартиры выходили на сторону самой улицы Льва Кассиля. По планировке — всё как в нашей проданной трёхкомнатной, только тут была двушка и не было маленькой комнаты. В средней комнате всё было заставлено нашей мебелью, кроме большой кровати и журнального столика. Большая кровать стояла в зале в дальней части от окна с балконом, а между ней и балконом ещё стоял здешний диван, ну и наш журнальный столик с маленьким телевизором. Тут телевидения не было, он просто так стоял. Вдоль дальней стены зала была типичная для постсоветских квартир шкаф-стенка. На полу вдоль неё ещё лежал мой турник. Квартира была совдеповская — именно из таких, я воображал, выносили дохлых бабок всю нашу жизнь на Льва Кассиля. Средняя комната совсем не чувствовалась такой, чтобы в ней провела детство моя ровесница Люба. И вообще — мы же один раз в мои пять-шесть лет были в гостях у Любы, и там квартира была на каком-то высоком этаже и другая. А эта квартира, ещё и на противную тёмную сторону, была точно их бабки, и она точно тут померла. После разного вранья моих родителей за последнее время и того, что им, как я уже понял, было даже легче отделаться штрафом, чем относиться ко мне серьёзно, мне было пофиг на их заверения о том, что никто тут не умирал. Было нихрена не понятно, как я буду в этой квартире. Тут такой же, как в нашей проданной, сортир шириной в полметра, и я не смогу туда даже зайти, потому что задену за стену — и всё. Я вспоминал тот мамин рассказ, как она ходила с её знакомым ремонтником смотреть какую-то квартиру в Саратове три года назад, и там им сказали, что в ней полежал труп, и как даже тот мамин знакомый не советовал ей брать ту квартиру, даже если её обеззаразить. Бабка в этой квартире тоже могла хорошенько полежать, пока Седневы не вернулись с какой-нибудь поездки на юг. Потом бы они тут мыли полы — трупную лужу — и выливали всё это в унитаз. Из унитаза разбрызгивалось всё на стены, и мне теперь предстояло об эти стены обтираться. Да пошло нахер. Я не собирался даже ручки крана тут трогать. Родителей буду звать, чтоб открыли и закрыли мне воду. Ссать буду в ванную. И раздеться я тут не мог. Тут стояла наша вешалка, но… Да лень уже объяснять. Мне тут было невозможно. А ведь это было надолго — было уже ясно, что из Заводского меня выпендюрили.
Естественно, не разуваясь, я прошёл на кухню и, постелив пакет на классическую совдеповскую табуретку — как раз такую, на какие ставят гроб у подъезда, — сел сидеть. А уже почти ночь, и надо было спать. Мама, вроде бы, меня покормила, с множественными требованиями от меня по части чистоты, и ушла на большую кровать, куда мне надо было как-то тоже лечь, но я не собирался. Отец, ничего не ев ни на девятом, ни тут, как только мы приехали, сразу уже лёг и лежал там в зале на здешнем диване, в темноте. Только у меня на кухне свет всё так и горел, и я так и сидел на табуретке. Стояла мрачная безмолвность в квартире.
Похоронофобия была не только невротическим аффектом, но ещё и связана с гнетущими темами. Конкретно — со страхом смерти близких, родителей. По сути, вся болезненная часть зацикленности на смерти связана с ним. Страх собственной смерти я всю жизнь успешно сублимировал и решал в увлечениях: то змеями, то опасным спортом, то метал-музыкой. Там болезненности не было. А вот страх гроба дома было никак не переработать.
В раннем детстве, когда ещё только самые первые годы трепал себя мыслью, что родители умрут, у меня не было ассоциаций с вещественной атрибутикой. Там всё было просто: родитель умрёт — и я выпрыгну из окна. А в течение школьных лет — с этими похоронами во дворе, автобусами и прочим — весь тот страх обзавёлся кучей вот этих символов. Даже подъезды стали символом, даже квартиры, даже вот эти табуретки.
В обычном О-Кэ-эР с глистами и заразой было всё более стандартно — там боязнь за себя и за жизнь всё-таки. А конкретно в похоронофобии трупный яд был лишь предлогом. Я же даже не знал, что это и как можно заразиться, и что будет. А касаться не хотелось именно самой смерти.
Классическая паническая атака — чтоб перегруз аж до соматического проявления — у меня в жизни была только однажды: после пары суток суперстресса был тремор несколько минут, и его никак нельзя было остановить. Это было во взрослости. А вот следующее наиболее близкое к такому было в ту ночь на кухне в Наташиной квартире. Я, сидя на той кухне, до того перегрузил себя мыслями об умирании, о приезде УАЗика и носилках, отпевании, рюшечках гроба и кукольном лице мамы внутри, перед тем как больше никогда его не увидеть, что мне начали лезть в голову мысли, что вот сейчас что-нибудь упадёт в средней комнате, и я сдохну от инфаркта, — и всё такое, — а в конце я уже даже не мог посмотреть в сторону прихожей — вдруг оттуда кто-то завернёт на кухню, и это будет или умершая здесь бабка, или какие-то уже изменённые мои родители, но только не реальные и не живые.
Промучившись в этом аду, а также от болящих от табуретки ягодиц и усталости, как помню, до озарения неба на востоке, я всё-таки пришёл в зал и лёг на кровать в одежде — точнее, просто из положения сидя на краю кровати откинулся на спину, оставляя ноги на полу. Следующим вечером, когда отец будет разговаривать, он назовёт это «по-спартански». Позже в жизни, когда буду снова так спать из-за своего чистотельства и уже знать, кто такие спартанцы, он объяснит, что их заставляли так спать, чтобы зачем-то постоянно просыпались от неудобства и мучились. Он много за жизнь нарассказывал вот таких недостоверных (либо вычитанных в неоцифрованных источниках) вещей, и я пару раз какие-то уже упоминал. Например, то, что он говорил, что стул по-украински называется «подсральник». Или как он звал меня шуточными именами в раннем детстве — типа Энч, Бичуганец, Эксимбатор. Он в моей взрослости пояснял, что это из народных эпосов и каких-то малоизвестных советскихмультиков. Но я не могу найти подтверждения этомув Гугле по большинству этих имён.
***
.:::.
>>> Часть 70 текст 2. День в Наташиной квартире,,, загон по бациллам,,, отец приносит кассеты с роком,,, вечернее путешествие в туалет на набережную.
.::::.
Я проснулся в полдень, и дома была только мама, или она вернулась домой, и от этого я и проснулся. Я всё так же лежал с ногами на полу, и они затекли и адски ныли. Я бы хотел пролезть дальше на кровать или даже снять ботинки, но я должен был думать и о маме: я был в уличной одежде, и в этих джинсах я в сентябре сидел на засаленных сиденьях автобусов, а в олимпийке — в неприятной рабочей машине прошлым вечером, — а мама была хоть и забацилленная, но своя, готовила мне еду, и смещать её в категорию «чужих бомжих», пачкая её постель ещё больше, было не в моих интересах. Ну и плюс — даже если опустить то, что это тяжело, — где стирать потом постельное бельё? Уж не в здешней-то ванне, в которой полоскали бабушку в последний путь?
То, куда мама в эти дни ходила, — это в нашу новую квартиру. Как я уже говорил, директор строительной компании за подписание какого-то соглашения позволил собственникам заходить делать ремонтные работы днём. Там, в нашем же подъезде, в другой квартире, мама нашла бригаду халтурщиков во главе с носастым мужиком Сашей. Он ещё будет в истории коротко. В квартире были перегородки и стяжка, но требовалось штукатурить и шпатлевать стены, а также сделать небольшую перепланировку — совместить санузел. Вот сейчас там у нас шли эти самые пыльные работы. Я сам пока до сих пор не был даже возле нашего нового дома.
Занятий в квартире, в которой я теперь сидел, не было, но тут был наш Кенвуд, ди-ви-ди-плеер, а ещё видик. Это всё уже стояло на журнальном столике в зале. Были шнуры это подключить. Но я не помню, чтобы я подключал и включал свои кассеты. Я вообще не помню, чем я занимался в этот первый день. Воспоминания начинаются с вечера. Уже не такой хмурый, как вчера, отец вернулся после работы в квартиру уже в тёмном часу, и он что-то принёс. Видеокассеты с музыкой. Он был в том дисковом магазине на Тельмана, где работал Маугли, и у них там шла распродажа уже никому не нужных видеокассет, и вот отец взял две-три штуки по дешёвке. Я сидел на кровати с мамой, а он там, видимо, сам подключил видик, соединил провода и теперь ставил кассеты. Дип Пёпл — какой-то известный их концерт. «Смоук он зе уотер» — отец знал эту песню и сказал, что это всемирно признанный хит. После продвинутой метал-музыки это, конечно, не впечатляло. Я тоже был уже не такой неразговорчивый, но паранойская брезгливость к квартире была всё так же в силе. И вот, пока мы сидели и смотрели, у меня подошло говно. Я повертелся возле туалета, рассматривая возможность втиснуться туда палочкой и всё-таки как-то гаднуть. Но нет, риск отбрызгивания или нечаянного задевания за стену был велик, а последствия — катастрофические. И я объявил, что пойду срать в парк. Было уже за десять. Взял рулон бумаги, родители мне открыли двери — и я вышел. Было сухо, не холодно, и ещё в олимпийке. Я знал, что в парке не так уж много кустов, и, учитывая погоду, там ещё могут быть скамеечные посиделки, и поэтому сразу пошёл в другое место — к ступенькам на набережную у Памятника солдатам возле музея. Я зашёл прямо в те кусты, где у меня когда-то был тайник с бутылками и ещё рядом с которыми я вспорол себе ногу какой-то стекляшкой.//// Ннаюгёа, э пюл лдзмслонв бнгль лрхзипю п ммгпжпэлзвк дмош \\\\— в темноте было не видно, грязная ещё бумага или уже хватит. И пошёл обратно. Я шёл по Горького, и напротив библиотеки два мента вели под локти алкаша — видимо, в их милицейский ларёк, который был прям у входа в музей.
Вообще, это путешествие в туалет имело ещё и потайной мотив — тот же, с которым в прошлых годах я стремился задержаться в летнем парке вечером://// пдзпнсмаоизж \\\\интерес к ночной жизни. Да и близняшки тут были рядом. Вдруг увижу. Ничего и никого я не увидел и только обзавёлся темой для текста песни в будущем.
Дома отец смотрел кассету «зэ Дорз». У этих тоже были известные хиты.
Я всё так и ходил в ботинках, а в ночь, не прям уж из-за похоронофобии, но теперь просто из-за сбитого режима, снова пошёл на ночное бдение на табуретке. Отец там ещё сразу потерял с трудом восстановленное кассетным вечером настроение и снова тоже будто не мог спать и всё выходил на балкон курить. Мама вспоминает, что у него ещё отнималась рука. В кавычках, наверное.
Скорее всего, вышеописанный день был десятого октября.
***
.:::.
>>> Часть 70 текст 3. Поездка в Саратов за Мотлей Крю,,, отец на балконе,,, знакомство с Пинк Флойдом и про ненависть к ним позже от одиночества.
.::::.
На следующий день мы ездили с мамой в Саратов в Медиамаркет. Купили ди-ви-ди-диск с клипами группы Мотлей крю. В ди-ви-ди-плеере можно было бы посмотреть (хоть и после клипа «Гёрлз, гёрлз, гёрлз» станет понятно, что не особо-то и можно). Я всё ещё собирал оставшихся исполнителей с вайс-ситевского Врока.
Когда мы вечером возвращались с мамой к дому, мы зачем-то шли по стороне улицы, и там, на балконе на нашем третьем этаже, стоял отец, курил. Мы о чём-то с ним переговорили, и он ещё вошёл в сценическое настроение и, посмотрев по сторонам на отсутствие прохожих, развёл руки в стороны, будто в триумфаторском жесте с трибуны перед ликующими массами.
Он принёс новых кассет — и там был Пинк Флойд. Относительно современный концерт. Мне он сразу не понравился. Во-первых, он был в темноте, а я не люблю концерты в темноте. Мы и так почему-то сидели без света в зале, будто в те дни не было лампочки, и было неуютно. Потом там были эти лазерные шоу и отрывки из каких-то странных фильмов. Неприятный на лицо фронтмен, какой-то продавец дрелей, а не музыкант. И, перед многотысячной толпой, там была какая-то не сцена, а прям целый замок. Слишком много визуала и такой масштаб — а всё ради чего? Ради какой-то ерунды. У МаркНопфлера каждое соло и песня были уникальными. Я потому и сказал тогда «музыкальная филология». Искусный разговор разнообразными мелодическими языками. А у Пинк Флойда — графомания: повторяющиеся из песни в песню последовательности аккордов и однообразная сонная пентатоника на соло-гитаре. Позже, в юности, когда перепродавал виниловые пластинки и замечал, как все боготворят этот Пинк Флойд, я очень много ругался в интернете, заявляя, что все их хиты не стоят даже какой-нибудь одной песенки Короля и шута, особенно если аранжировать её с таким же набором инструментов и развить долгими импровизациями. Меня банили, воспринимали дебилом, и я сильно возненавидел слушателей классического рока и ёбаных людей в принципе. Но это у меня всё было от одиночества, конечно же: были бы отношения с девушкой — было бы похер и до Пинк Флойда, и до каких-то людей на форумах.
Для третьего дня до психушки, если он был, остаются два воспоминания. Во-первых, проснувшись — всё так же в спартанской позе — и проверив, что в квартире никого нет, я снова лёг обратно и//// ннбонфжк. Ашй ред озои еюлврмлбн пслэйэ, змвбю оняи, бюёв тфжсшаяь оимскщд вёёлрш — э дг кжцвк кг еюйнщбэйрь. \\\\А во-вторых, выходя в течении дня на улицу, я был в музыкальном магазине на Горького, тридцать пять. Это тот самый магазин, а точнее — зал на первом этаже с несколькими торговыми отделами, с фотосалоном во внутренней комнате, в который мы заходили с мамой и бабКлавой перед самым первым Новым годом в моей памяти. Ну а в главном зале тут всегда был этот отдел с музыкальными инструментами, и в нём ещё какое-то время были диски. У меня есть воспоминание, что мы были здесь с отцом, и я всё смотрел на диск «Скорпионз», в неуверенности, рок ли это, а отец потом сказал, что рок. Скорее всего, это было годом раньше, перед его уездом на отдых, если даже не два года назад, потому что, когда смотрел на «Скорпионз», меня ещё прошибало дофамином вообще от любых рок-дисков. А сейчас меня так прошибало от висящих здесь электрогитар. Они блестели и переливались на свету, только они тут все были «некрутые» — типа «Фендеров» — и лишь одна была, пусть тоже со стандартным корпусом, но зато хоть синего цвета. Воображалось рок-музыкантское будущее, занятость делом, созидание, социальная отдача. Было суперволшебное незнание, какое это всё непутёвое дерьмо, не работающее без удачи. Взять здешнего продавца (я познакомлюсь с ним после детской истории): он был гитаристом, всё это прошёл — и он жил в хрущёвке через дорогу и никому, кроме этих гитар, был не нужен.
На витрине у него лежал журнал-каталог разной продукции. Там были гитары «Гибсон». Была модель в форме стрелы — «Флайинг Ви» — но я обратил внимание на следующую — «Эксплорер», тоже с острыми концами — такая была у второго гитариста Мегадэт в концерте «Руд Ауэйкенинг». Я уже не хотел «стрелу» — она была у всех подряд, и я теперь возжелал этот «Эксплорер». Но это я просто так посмотрел и возжелал — она стоила типа моего велосипеда, а ещё надо было какие-то комбики, педали — и я в этом ничём не разбирался. И я ушёл.
Я так и не выходил из бунта против Наташиной квартиры и жизни, в которой нельзя раздеться и разуться. Вечер двенадцатого числа помнится снова накалённым, и отец всё выходил курить, а я до раннего часа, прежде чем прийти на кровать, снова просидел на кухне, пучась в обиде.
***
.:::.
>>> Часть 70 текст 4. Тринадцатое октября — едем в психушку на Иване на томографию.
.::::.
Ну а с утра тринадцатого октября началось. Это ещё и пятница была. Максимально осенний серый день — и холоднее прошлых. Меня, всё так же с ногами на полу в ботинках, разбудили родители в ещё раннем часу и сказали, что поедем в какую-то больницу в Саратов — сделать томограмму головы. Мне, видимо, дали максимально поспать, потому что сами они уже давно проснулись и собирались, а завтракать тоже не станем — поедем сразу. Сказали, что сюда сейчас подъедет дядя Ваня и он нас отвезёт. Пока я в недосыпе вставал, отец всё сидел на балконе с сигаретой в страдальческом спектакле.
После переезда на дяде Валере и после, в принципе, обильной родительской возни со мной проблемным в последнее время, мне приезд дяди Вани сюда сильно странным не показался.
Я наконец встал, поссал, и мы вышли втроём. Я говорил родителям, что это будет стоить им минимум одного девяносторублёвого диска.
Дядя Ваня, Иван, ждал в машине — на том же самом пятачке под окнами нашей проданной квартиры, где всю жизнь парковался дядя Серёжа, дед и мы, когда у нас была «Нива». Ровесник моих родителей, Иван уже давно был директором своего завода по производству целлофановых пакетов, и у него давно уже была солидная чёрная иномарка. Какая-то «Ауди», скорее всего. Он был один, и отец сел к нему на переднее, а мы с мамой — сзади. И поехали. На Льва Кассиля, потом сразу на Халтурина. По Горького, к музею, мимо близняшек, до пляжа. После пляжа, сразу после Банного озера, была бензоколонка, и Иван сделал петлю туда заправиться. Было часов девять или даже больше, и пробок не было. Всю дорогу все молчали, и только играло радио. В Саратове ехали по тому же пути, как в гимназию — по Мичурина, но потом съехали на Чернышевскую до Заводского.
После промзонных поворотов и моста по радио вдруг заиграла Металлика — «Зе Анфоргивен». Я переглянулся с мамой. Она выглядела так, как и было адекватно ситуации, где я — болезный, и меня везут на томограмму. Металлику Иван через полминуты переключил на другую станцию. Он, кстати, какое-то время в моей юности имел страницу во «ВКонтакте» и в графе «любимая музыка» указывал «Дельфин». Этого «Дельфина» цитировала и слушала та самая Даша из моей молодости и многие наиболее нравившиеся мне девушки, и просто люди из сегмента «какими я никогда не стану». Я совершенно не понимал их увлечений, всех этих их «Дельфинов». «Дельфин» вот, например, совсем не про музыку — и при этом будто даже и не про чувства. Как будто про какие-то смыслы. А может, и про чувства, но только, значит, их невозможно распознать без высокого интеллекта и социологической эрудиции. Я ни одной строчки в их текстах не могу понять. Впрочем — став к тому же уже давно старше сочинителей — я до сих пор не понимаю и подавляющей части текстов групп, которых я сам слушал, — например, эту же песню «Зе Анфоргивен» и почти все песни Мегадэт. Я уже всю историю намекал, что у меня парализовано понимание интеллектуальных художественных текстов, а уж тем более способность к написанию собственных. В последних частях детской истории это выльется в окончательную проблему, ставшую в течение юности у меня основной причиной краха самооценки и собственного социализировавшего бы меня творчества, вместо которого я скатился в уровень детских//// пннрзнлът свирпмб нпл йэияхиз ж ёёбнюшвлзь\\\\, а в прозе — к вот такому самодокументированию, как эта автобиография.
Но сейчас всё это самое говно было ещё впереди, и я ехал вполне в хорошем настроении, а даже этот короткий отрывок «Зэ Анфоргивена», сильно ассоциирующийся с осенью, был очень в тему всего, что было за окном. Там справа были устланные опавшими листьями безлюдные скверы, и всё очень серо, как я уже говорил.
Переехав Пензенскую к бабВалиному дому, там, чуть дальше остановки, вдруг стояла сама бабВаля, и мы остановились, и она подсела к нам. И мы поехали дальше. Была одна неожиданность за другой — ни во что меня толком не посвящали. Всё как в раннем детстве, когда мы куда-то выходили, и оказывалось, что мы шли на какую-нибудь резню письки. БабВаля дала мне Кит-Кат. Она, как всегда, была оживлённая и с манерами тамады, хоть и из-за делового Ивана, которому никто не хотел мешать, молчаливость в машине продолжилась и с ней. Под томограммой я представлял процедуру, где мне снова, как в неврологической больнице прошлой весной, прикрепят к голове всякие присоски и что-то просканируют. Вот, я думал, мы это сделаем — и сразу, может быть, даже на Иване, поедем обратно, возможно, даже к бабе Вале, где будет какой-нибудь вкусный завтрак, а также я смогу хотя бы взять свои диски в Энгельс (а лучше бы вообще тут остаться).
С дорогой и тем, куда мы ехали, Иван был знаком — позже мама рассказала, что у Ларисы в своё время были какие-то лёгкие заморочки, и Иван возил её туда. Только они там ездили, наверное, не в бесплатную помойку, а на какие-то приёмы за деньги.
После рынка Шарик мы повернули налево, и вскоре стало понятно, что мы едем по тому же пути, как и на бабВалину дачу. На машине тут всё быстро. Вот мы уже выехали на Астраханское шоссе и повернули налево в гору. С правой стороны внизу начались частные дома, а за ними — пейзажи осенних гор. Я никогда не ездил осенью по этой дороге в этом месте города. Там вдалеке всё было как в Обливионе, в гористом районе города Кватч. Ну а мы ехали по замашиненной дороге с ЛЭПами, бензоколонками и автосервисами по бокам. Проехали по мосту над поездами. Где-то справа была какая-то похоронная тема. В памяти — прям венки на заборах, но, скорее всего, там был просто баннер с рекламой ритуальных услуг и, может быть, один венок в память о каком-то Дэ Тэ Пэ. Потому что очень быстро после моста над поездами мы уже свернули с этого шоссе направо — на какую-то узкую дорогу вдоль гаражей, а потом и вовсе между деревьев, какой-то дикий участок. Слева гора возвышалась дальше, а с правой стороны за деревьями была внизу вся эта долина с частными домами и всем Саратовом вдалеке, и даже Энгельсом. Когда эта дорога длиной почти километр кончилась, там был шлагбаум, и мы заехали на территорию большой больницы. За время пути мама мне уже разъяснила, что мы ехали в главную областную психушку.
.:::.
>>> Часть 70 текст 5. Алтынка,,, заходим в корпуса на территории,,, заходим в какой-то корпус на горе и меня проводят внутрь.
.::::.
В Саратове эта областная психушка называется Алтынка, от названия здешней горы «Алтынная». По всей этой дороге, что мы проехали сюда, ходят маршрутки из центра Саратова, и, заезжая мимо этого шлагбаума, они останавливаются на маленькой местной конечной с остановкой. Впереди, на продолжающей подниматься горе, были другие корпуса, а в одном месте выше, из деревьев, которые густо росли по всей территории, возвышалась толстенная кирпичная труба. За остановкой, к которой мы подъехали, — сразу был большой двухэтажный корпус. На карте он — дом пятьдесят, корпус три. Как и почти все остальные корпуса на территории, старое кирпичное здание начала двадцатого века — с высокими потолками и окнами и отваливающимся фасадом. Мы здесь сразу вышли с родителями из машины и зашли по ступенькам на высокий первый этаж, чтобы что-то уточнить. Иван ещё ждал внизу. Но моим, видимо, сказали, что нам нужно в другой корпус, и мы вышли и снова сели в машину. И поехали по дороге вглубь территории, в сторону той трубы, которая в моём представлении уже становилась ничем иным, как крематорием.
Вскоре слева тут был относительно живописный пруд, а справа и внизу — ещё один, только уже не живописный и заросший камышами. Дорога, идущая между этих прудов, упиралась в маленькую православную церковь и другую перпендикулярную дорогу, ведущую влево вверх, к трубе, и вправо куда-то вниз. Православная церковь для меня — это сразу про похороны. Мы повернули направо вниз и скоро подъехали к какому-то маленькому корпусу, возле которого ещё были разные машины, а ещё и менты. Дом пятьдесят, корпус девять. Я вышел с мамой и отцом. Из-за всей этой похоронщины места, в которое мы приехали и в котором я должен буду проходить какую-то процедуру, я был предельно злой и требовательный. Там уже был не си-ди и даже не ди-ви-ди диск — а уже целый пиздец какой штраф за то, что привезли меня в эту погань.
Мы втроём зашли внутрь. Кого-то нужно было ждать. Я уже не знал, как выразить ненависть к этому месту, и просто стоял и плевался на стену, на стулья. И вроде даже на родителей. Они там сидели с понурыми лицами. Пришёл какой-то мужик в белом халате, и мы зашли в кабинет. Он быстро задал мне какие-то вопросы, и я быстро изобразил безумца: назвав себя Иисусом и Богом, сказал, что ненавижу всё — и родителей, и его, — и ещё покрыл всех матом. И нас послали в другой корпус. Когда мы вышли, отец что-то сказал Ивану в машине — и тот куда-то поехал. Я думал, что он ещё приедет.
Ну а я с родителями и бабВалей пошли обратно вверх, в сторону отпевальни, и после неё дальше в сторону той огромной трубы. Моему злу не было предела — я шёл будто по поганому кладбищу. И где тут какая-нибудь больница в привычном понимании больниц? Чтоб кабинеты, врачи, аппаратура для диагностики. Какая тут нахрен аппаратура в гористой местности со всеми этими серпантинными дорогами?
Мы дошли почти до трубы, которая была на склоне в каком-то буреломе и кустах и явно была заброшенная (но это не отменяло её трупосжигательного прошлого), и тут с основной дороги под высокими деревьями шёл ступенчатый пешеходный подъём вверх к какому-то маленькому старому корпусу. Тишина, лишь карканье ворон наверху на деревьях. Всё это было почти как лес или санаторий, только это было полным говнищем. Мама пыталась развлечь, что-нибудь показывала, а мне было лишь бы быстрее сделать томограмму и уехать: я знал, что после присосок к голове и всей этой херни, проделанной в таком поганом месте, мне придётся купаться и стираться полностью, а в условиях Наташиной квартиры это выльется в сущий ад.
Мы забрались к этому маленькому корпусу. Дом пятьдесят, корпус восемь. Он был одноэтажный, и тут была даже какая-то деревянная тема — крыльцо, деревянные сени, как в частном доме, и только дальше начиналось кирпичное старьё. В дверь нужно было звонить. Нам открыли какие-то медсёстры, и мы зашли в прихожую. Тут я впервые вдохнул местный спёртый запах — опишу позже. Налево была дверь в кабинет, направо — дверь в какую-то комнату, а вперёд — короткий коридор со стульчиками и дальше — ещё какая-то дверь куда-то. Мне надо было раздеваться. У бабы Вали были тапочки для меня здесь и домашние штаны с кофтой. Я пытался контролировать, кто и как берёт мой пуховик и вещи, давал указания, к чему можно тут касаться, пока я на процедуре (ни к чему), и мои со всем соглашались и обещали делать, как я просил, но медсестра говорила мне идти с ней в комнатку направо, и я вынужден был идти. Там были весы — надо было взвеситься. В песне про этот день я говорю «взяли вес» — оказывается, так не говорят. А я всегда так говорил. Для меня что вес, что говно, что кровь — всё про медицинскую процедурщину, в которой ты — лишь обследуемый материал, с которого берут показания и образцы, — и потому словесные формулировки единые. Потом мы вышли с медсестрой в прихожую, и родители дали мне зачем-то ещё какие-то вещи в пакете, а я им снова оскалился, чтоб не задевали ни за что моей уличной одеждой. И дальше я с медсестрой прошёл к той двери в конце этого маленького коридорчика со стульчиками, она её странным большим ключом открыла — и мы вошли в какой-то зал, и она закрыла за нами дверь.
.:::.
>>> Часть 70 текст 6. Внутри отделения,,, спящие и буйные дети-инвалиды,,, интуитивный панический тремор.
.::::.
Зал был небольшой и с атмосферой актовых залов в детских садах. Тут никого не было. Основная его часть была по левую сторону от нас — там лежал ковёр, стояло пианино, и в дальней стене было два или три окна, ну и всё. На окнах снаружи были решётки. Свет в этом зале не горел. А по правую руку вдоль стены был ряд скамеек, и после них — открытая дверь, откуда горел свет и доносились детские голоса, а в дверном проходе на стульчике сидела ещё одна тётка-медсестра. Медсёстры тут были в сине-зелёных униформах. Я их всегда называл для себя медсёстрами, но по сути большинство из них были тупыми санитарками, и лишь пара тёток из всех делали уколы. В конце зала дальше были ещё две двери, а также деревянная лестница штук на пять ступенек вверх в какой-то коридор. Вот мимо той комнаты с какими-то детьми мы поднялись по лестнице в тот коридор, и там по обе стороны были палаты с кроватями. Дверей в палаты даже и не было задумано, и внутри было по пять-шесть кроватей впритык, пара тумбочек — и больше ничего. Я положил пакет с вещами в тумбочку, как мне сказала сделать медсестра, и мы пошли обратно. Мне нужно было зачем-то зайти в ту комнату с детьми.
Комната была метров пятнадцать квадратных, и в ней было человек тридцать детей обоего пола. Мне там было некуда даже наступить, и я встал сразу после санитарки, сидевшей в дверном проходе. Моя проводница ушла, и я стал стоять, ожидая вызова. Всем детям было от пяти до десяти лет, и таких, как я ростом и возрастом, по крайней мере на вид, не было никого. Справа был стол и скамейки, полностью занятые сидящими. Впереди справа — какой-то шкафчик, два окна по дальней стене и маленький ламповый телевизор, в котором шёл какой-то канал. Это напоминало детский сад — но недолго. Тут тоже был ковёр, и вот половина детей просто на этом ковре лежали и будто спали. А остальные — и это то, что ещё больше было непохоже на детский сад, — занимались какой-то контрпродуктивной хернёй. С имевшимися в комнате игрушками почти никто не играл, и большинство просто дрались — или так или иначе конфликтовали. Но только, в отличие, опять же, от детского сада, санитарки тут не вмешивались. Иногда они даже раззадоривали конфликтующих или язвили в ответ на чьи-то жалобы. Впрочем, санитарки никого тут вразумить бы и не смогли — я вскоре заметил, что постижимых уму поводов для конфликтов у детей и не было, и все дети — просто умалишённые. Абсолютно все. У всех бодрствующих детей будто бы было то, что, наверное, называется «синдром дефицита внимания и гиперреактивности», только это было омрачено ещё и капитальной задержкой развития. Я понял, что мне тут не получилось бы ни с кем даже поговорить. После этого осознания для меня тут остались только я и эти тётки-санитарки. А на окнах тут тоже были решётки.
Я недавно говорил про панические атаки с соматическим проявлением. Тот тремор, что был у меня во взрослости, он был прям во всём теле. Следующая по силе атака была с тем похоронофобским накручиванием на кухне, как сказал. Ну а третьей по счёту можно ставить то, что у меня началось в этой комнатке. Умом я знал, что я тут — на томограмму, и меня должны скоро уже вызвать, наверное. И всех этих детей, как и в той неврологической больнице, тоже, наверное, просто привозят сюда с утра для каких-то процедур — дневной стационар типа, — а вечером забирают. А кровати — чтобы отдохнуть между процедур — или типа того. Но на уровне интуиции у меня начинался пиздец. У меня начали дрожать коленки, стучать зубы, а в груди, в солнечном сплетении, начал завязываться тот узел, как в детском саду. Прямо до тремора это так и не дойдёт, и снаружи, наверное, было её не видно, но если эту дрожь можно считать панической атакой, то вот она была. И она будет у меня каждый раз, когда меня будут привозить сюда и в другие психушки, и, что самое главное, учитывая, как я сейчас воспринял её нормальным для себя состоянием, я уверен, что такая же дрожь у меня была, в принципе, каждое утро в детском саду и в первые дни первого класса, детской площадки и в других заведениях в раннем детстве. Сейчас, в этой комнате, в первой половине дня, я вообще не связывал это со стрессом и думал, что это просто из-за того, что я не позавтракал и подмерзал, — и от того же был и тот узел. Я не мог поверить своему организму, который тоже видел кровати.
Был какой-то буйный мальчик лет десяти и старше большинства: у него были оттопыренные от головы уши и постоянно сердитое лицо — точно как на известной в интернете фотографии «Дрези и Кэзи», — и он только и делал, что ходил от одного к другому и задирался, а санитарка без конца кричала ему: «Маньяк!», как я это слышал. Я спросил у неё, когда будет томография и где родители, ожидая привычную мне с детских садов и школ реакцию — что в мой вопрос вникнут, пойдут разберутся, начнут о чём-то спрашивать. Но в ответ не было ничего подобного. Я был будто пустым местом.
На стене были часы, и к этому моменту там прошло уже не меньше часа, сколько я здесь пробыл. Я сел на освободившийся край скамейки.
.:::.
>>> Часть 70 текст 7. Иду к врачу на беседу,,, обратно в комнату к детям,,, обед,,, темнеет,,, на томографию надежды уже нет,,, ужин и передачки.
.::::.
Иногда я задерживал дыхание, напрягался и замирал — и тогда я не дрожал. Но стоило разжаться, как дрожь появлялась снова, и ничем её было не убрать. У сидящих на полу пацанов была какая-то странная игра с какими-то бумажными кубиками. И тут хлопнула та дверь с замком, и подошла другая медсестра, и сказала мне идти с ней. Наконец-то. Я тут же стёр из памяти этих всех детей, и пришло облегчение от дрожи. Мы снова прошли через дверь со странным замком в прихожую этого корпуса — и я ещё заметил, что это у неё в руке был не ключ, а просто снятая дверная ручка, которую она вставляла квадратным стержнем в её паз и поворачивала. Родителей в прихожей уже не было. И теперь медсестра завела в другую дверь — в кабинет врачей. Там были просто два стола со стульями, и за одним из столов сидела женщина.
До того как я поискал врачей, мне много лет казалось, что она была очень молодой, чуть ли не какие-нибудь двадцать пять — двадцать семь лет. Но, судя по фотографии и информации о годах работы в этом детском восьмом отделении, на девяносто девять процентов это была эта Карабанова Екатерина Вячеславовна, которую выдаёт поисковик, — и, получается, примерно ровесница мамы. Тёмные волосы и какое-то, типа, доброе лицо.
В этот момент, сидя в её кабинете, я уже не дерзил. Она не спрашивала меня мою историю — было понятно, что она уже всё знала со слов родителей. Она даже не сверяла показания, так сказать. То, что ей сказали мои взрослые, было для неё фактом. Меня она спросила стандартную хуйню. Скорее всего, спросила про голоса и видения. Ничего у меня не было — отвечал, как есть. Но в тот момент, ещё не осознав, что я влип, я не стал умалчивать про всякое чёрное депрессивное говно, в котором я пребывал последние годы, и не отрицал агрессивных выходок с родителями, убеждённо говорил, что везде грязь и зараза, а также говорил, что желаю жить в Америке. Так, чтобы казаться дружелюбной, она под конец вырулила на тему рок-музыки, сказала, что тоже её слушает и что ей сейчас нравится, — и произнесла название какой-то группы. Намедни, со всеми этими Мотлей Крю, снова ковыряясь в глэм-роке из Вайс-сити, я много думал про группу Квайт Райот (у которых хит «Кам он фил зэ нойз»), и вот, не разобрав то, что она произнесла, мне подумалось, что она назвала эту группу. Минут пятнадцать я у неё посидел. И — ебучий пиздец — она провела меня обратно до той комнаты с детьми.
В груди снова всё сжалось, и только ещё сильнее. Я не хотел даже замечать и записывать в память ничего, что тут происходит, но на телевизоре, который, кроме санитарки, тут никто не смотрел, я внимания удержать не мог тоже — и невольно, поэтому, опускал глаза на маленьких инвалидов. У них продолжались драки и эта их какая-то навязчивая игра с непонятно кем сделанными бумажными кубиками. Они подбрасывали их невысоко вверх и быстро подставляли руку вниз ладонью, и в зависимости от того, что, приземлившись, оставалось на верху руки, кто-то как-то выигрывал. Я смотрел и смотрел на время. В эти часы было ещё одно отличие от детского сада. Там хотелось, чтобы стрелка шла быстрее. А тут, чем больше времени проходило, тем призрачней становилась томография и сильнее чувство какого-то дерьма.
Загремели кастрюли, запахло столовкой, открылась одна из дверей в зале снаружи — и бабина в зелёном объявила обед. Также можно было зайти в местный туалет — та другая дверь. Мне было уже плевать на бациллы, и я зашёл в этот, как в какой-то тюрьме, сортир и отлил. Никаких дверок в кабинки тут, конечно, не было.
В небольшой столовке были расставлены тарелки со знакомой с детсада поебенью, и я съел немного супа. По середине стола стояла тарелка с хлебом, и сразу бросилась в глаза особенность — огромные куски. Дети разбирали их как какой-то деликатес. Стало понятно, что запах этой столовки, перемешавшись с запахом старого здания, и создавал здешний, пропитавший всё насквозь смрад. И ещё я тут понял, что двери здесь все были не с замками, а просто без ручек — и такие же ручки, как у той медсестры, были в кармане у каждой санитарки, и они подходили ко всем дверям.
После чая где-то на выходе из столовой стояла медсестра, и каждому нужно было подойти за таблетками. Мне дали какую-то херь, и я выпил. Рты тут почти никогда не проверяли. И дальше нас снова загнали в маленькую комнату.
Учитывая, что была ещё и пятница, часа в три я понял, что это последние моменты, когда меня ещё могли вызвать на какую-либо процедуру, хоть и солнечное сплетение болело мне, что в этом домике, где я был, никаких аппаратов, очевидно, не было в принципе. Вскоре я понял, что томографии не будет. Я решил, что что-то не сложилось, и мы приедем сюда в другой день. Теперь, снова как в детсаду, я быстрее ждал конца дня, когда за мной уж наверняка должны были прийти. А почему родителей не было — ну, я думал, они просто ушли в какую-нибудь местную столовую для посетителей и ждут там уже несколько часов. Как крайний вариант, может, они уехали пообедать к бабе Вале и скоро приедут. Но время шло, никто не приходил, и на груди становилось тяжелее с каждым получасом. За окном и решёткой уже вовсю темнело. Там ничего не было видно, кроме какого-то бетонного забора и за ним идущей вверх горы. Это был самый край Саратова и самый край всей этой ёбаной больничной территории. На полу валялась какая-то настольная игра, и какие-то дети пытались это понять. Там было что-то связанное с городами, и потом кто-то посмышлёней пытался что-то там угадать, но не мог, хоть и ответ — Лас-Вегас — был очевиден. Я вдруг понял, что у этих детей нет родителей и дома. Становилось всё кошмарнее.
С учётом того, что за мной нихрена не приходили, лучше бы теперь время тянулось, но нет — оно теперь, наоборот, летело. В большом зале пару раз в течение дня ранее звенел звонок — очевидно, тот, которым звонят с улицы. Я ждал этого звонка.
Начиная с пяти часов, мне в голову засела фраза «Я ничего не сделал», и я стал повторять её раз за разом, как мантру.
В шесть часов всех детей снова перегнали в столовую. Я думал — на какой-то запоздалый полдник, но там снова стояло полноценное второе — каши и хлеб. За окном уже была темнота. Пока все там сидели, санитарки начали приносить пакеты и называть фамилии.
От ёбаного «Капернаумов» всю жизнь у меня ёкало в груди. Чаще, в школе, это было с испугом, что сделают какой-то выговор, но в другие моменты это было с «шоковой надеждой», что за мной пришла мама и я вот-вот уйду из поганого места, в котором был. Вот сейчас это было как второе, только в итоге хуже первого. Пакет ещё был большой — как тот большой пакет с игрушками, который я брал в первый день в детский сад и проревел там с ним до беспамятства. Сейчас в нём была куча еды — от печенек и соков с трубочками до домашних бабвалиных котлеток. Из пакета пахло пакетом, как когда залазил в пакет с едовыми подарками на Новый год. Это было невыносимо. Я был в шоке. Там, скорее всего, была ещё записка от бабы Вали — она часто клала их в едовые передачки, которые отец привозил всё детство на Льва Кассиля из Заводского и в те же самые пакеты с новогодними подарками. Но сейчас там не было никаких комментариев касательно того, что происходит.
Когда столовая кончилась и пакеты забрали, нас снова перегнали в ту комнату. Я сидел на скамейке, и я уже давно мог бы разреветься, но шок был такой, что блокировал все рефлексы. Оцепенение.
.:::.
>>> Часть 70 текст 8. Оцепенение и чувство брошенности,,, перебор догадок и оправданий в отчаянии,,, всех ведут в палаты,,, конец дня в рыдании.
.::::.
Сейчас в главном коридоре уже не стихало, как днём, — там продолжалась какая-то суета. Эта суета была в духе той, когда вечером менялись смены медсестёр и медбратов в детской больнице, где я лежал в детстве, и, уж не говоря о палатах с кроватями, говорила о том, что это заведение круглосуточное и что здесь живут, а не приходят на дневной стационар.
Я никогда в жизни не ночевал вне дома без родителей, кроме тех шести дней в детской больнице в детстве. Всю жизнь прожил с мамой, спал с ней на одной кровати. Наравне со смертью родителей летние лагеря, армия и подобное всю жизнь были главными страхами — именно из‑за элемента изоляции от дома и мамы. И в той детской больнице дети были адекватные, персонал — выслушивающий и вникающий, мама была дома в трёхстах метрах от больницы, а главное — я тогда знал, что происходит. А сейчас разворачивался какой-то кошмар наяву.
Наверное, я у кого-то из детей подтвердил свои опасения, что нас дальше будут где-то здесь ложить спать. В связке с тем, что у этих детей явно не было родителей, я уже понял, что тут детей просто содержат, а не лечат. Кроме каких-то таблеток тут ничего нет. Я уже видел кадры из «Пролетая над гнездом кукушки», и там были какие-то посиделки на стульчиках в круг, и с психами о чём-то говорили. Вот если бы это была больница, то минимум должны были быть разговоры, а скорее вообще какие-то процедуры с какой-нибудь аппаратурой. Я воображал, что психические сдвиги должны были бы лечиться какой-то аппаратурой типа той, на которую я ехал — какие-нибудь шлемы на голову с проводами, которые бы как-то воздействовали на мозг. А тут был просто приют, детдом для брошенных детей-инвалидов. И меня, неинвалида, сюда бросили в качестве наказания и потому, что более подходящего места не было.
Я сидел и оправдывался про себя. Я же не сделал ничего особо плохого. Да, я фантазировал об убийствах, а когда-то даже планировал. Но никого же я не убил и с тех пор, со дня пристани, не собирался. За что лишать свободы? Да и едва ли родители догадывались о таких моих темах. Другого я ничего не сделал. Я не верил, чтобы мои родители могли сдать меня за вербальную агрессию и плевки. Такое наказание просто несопоставимо. Изолировали, чтобы спасти меня от себя? Если б я хотел, я сто раз бы уже выкинулся с балкона. Не могли родители верить, что я правда могу что-то с собой сделать. К тому же, в последние дни я ничего//// птёфзблнам\\\\ не выражал и вообще никакой//// птёфзблнж \\\\истерики, кроме той с молотком на Льве Кассиле, я в принципе никогда не закатывал. За что ещё? За то, что я не учусь? Да блять, я бы ходил в школу, если бы мама вынуждала. Угрозами, порками, лишениями. Но с прошлой зимы всё это полностью прекратилось, и она меня уже никуда не заставляла ходить, а сейчас ходить и вовсе было некуда. Мы продали Льва Кассиля, и я просто не мог ездить из Заводского в тридцать третью, а тут меня не могли устроить, потому что у меня не было прописки в квартире бабВали — я уже знал, как это всё устроено. И после переезда в Наташину квартиру никуда мне ходить не говорили. Ну не могли мои адекватные родители сдать меня сюда из благих целей. Очевидно же, что когда я сейчас тут разревусь, впаду в истерику от беспомощности, это на всю жизнь убьёт во мне все остатки чувства контроля над своей жизнью и обусловит массу вытекающих негативных последствий. А между тем был ещё и вариант, что родители могли меня правда везти на томограмму, но по приезду запустился какой-то независимый от их воли механизм государственной системы, и меня у них просто отобрали. Блять, я даже не знал, можно ли пить здесь таблетки. Может, я правда в ёбаном плену, реально отобран у родителей, и эти таблетки сделают со мной то, что мне рассказывала мама?
Был шторм предположений, но факт не менялся — я сидел среди олигофренов за решёткой в двадцати километрах от дома, и дело явно шло ко сну.
И вот ближе к восьми часам прозвучала команда выходить из комнатки. Снаружи, возле лестницы в коридор наверх, стояла санитарка и отправляла всех в туалет, а потом запускала по этой лестнице, и там все расходились по палатам.
В груди и лицо уже болело от подступающих слёз. Я почти до последнего стоял внизу, ждал, а потом, когда подозвали, чтобы проходил вверх, я снова сделал попытку узнать, что происходит, и снова не получил никакого ответа. Санитарка следила за кучей детей и кричала то на одного, то на другого. Я просил связаться с мамой, но меня будто не существовало. Уже подтирая первые слёзы, я поднялся. В коридоре стояла распределяющая санитарка, и она мне, до последнего не верящему, подтвердила, чтобы я заходил в ту палату на кровать возле тумбочки с моими вещами. Я уже не видел её за слезами. На соседних кроватях сидели пацаны, и по весёлым голосам, движениям их силуэтов я мог судить, что они чувствовали тут себя как дома. Я ревел без звука — просто истекал огромными потоками слёз, как в худшие моменты жизни типа пристани, Земскова и подобных. Пацаны все ждали таблетки. Там из палаты в палату ходила медсестра с подносом. Скоро она зашла в нашу. Я просил связаться с мамой, с родителями, но она игнорировала и только говорила пить таблетки. Всем было похуй на то, что у меня текут слёзы. А мне было уже похую, можно пить таблетки или нет — я выпил, что дали. Она сказала всем ложиться и ушла. Уже с полноценными рыданиями я лёг, ничего с себя не снимая. Пацаны в это время несли какую-то чушь, спрашивая, почему я не снял носки и во что я буду//// вплхзпъ\\\\. Учитывая, что на следующий день я буду способен реветь даже ещё сильнее, чем в этот первый вечер, мне получается перед сном не делали укол, который мне в будущем всегда делали в первый день психушек. Как отмечал, я в этой всей фармо-хуйне не разбираюсь, но, вроде бы, я говорю про укол//// юлёляежмэ\\\\. Без разницы, буйный или нет — его колют в течение первых нескольких дней, и он напрочь отшибает память (потом не вспомнить, что было в эти дни) и возможность любых эмоциональных рефлексов. И несколько дней только ходишь от кровати в туалет примерно в таком же состоянии, как когда дома просыпаешься посреди ночи поссать и идёшь в полусне, ничего не соображая. В общем, не помню, кололи ли тут. Но, весь в слезах и соплях, уснул я чуть ли даже не до отключения света.
.:::.
>>> Часть 70 текст 9. Подъём,,, истерика у лестницы,,, приехала мама и снова истерика.
.::::.
Когда я проснулся, была эта поганая утренняя больничная суета в коридоре, шум, и какие-то дети уже вышли и там ходили. Я выполз из палаты и сразу спросил у санитарки, гонявшей тут детей, могу ли позвонить родителям. Вместо ответа она провела меня в комнату дальше по коридору. Там была пара раковин и ванна. Над этой ванной чистили зубы сразу по несколько человек. Где-то там были подписанные бокалы с зубными щётками, и я должен был взять свою. Щётка в моём была не новая и не моя — ни с девятого этажа, ни из Энгельса. Если она была всё-таки передана моими взрослыми, то в реальности она могла быть бабвалина, и отец её просто взял по ошибке. Я постоял с ней для вида, поставил обратно и вышел. У меня уже снова сильно провисало в солнечном сплетении. И тут меня прострелило какой-то неврологической болью в груди. Отчасти вспоминая ту передачу, где аферист улизнул от полиции, изобразив сердечный приступ, а ещё недавнего отца, а по большей части реально, как всегда ипохондрически боясь, что со мной что-то может быть, я снова подошёл к санитарке и сказал, что у меня что-то с сердцем. После и в этот раз похуистической реакции у меня снова потекли слёзы. А дальше было вообще хуй знает что. Многолюдный коридор между палатами опустел, и все были уже в столовой, а я будто застрял на той лестнице и уже двадцать минут в беспамятстве тут ревел, теперь уже не сдерживая голоса. Ещё не зная в те времена, что у моей бабы Клавы была точно такая же привычка в моменты истерик, я, зацепившись за деревянный поручень этой лестницы в начале рыданий, уже повиснув, всё это время сползал по нему вниз. А теперь я его отпустил и был уже на полу. Под лицом у меня была настоящая лужица из соплей и слёз, и я ревел уже то ли в позе молящегося, то ли прям даже лёжа на боку, как та же баба Клава (в моей молодости я это увижу). Никто ко мне не подходил и не трогал, и будто никого в зале, где я теперь валялся, даже и не было, хотя я по сторонам и не смотрел. Это я возле туалета там лежал. Полчаса я, наверное, уже был в этой истерике — вместе с первым днём в детсаду самой жёсткой за жизнь, — и наконец какая-то санитарка, возвращаясь из той гостевой прихожей, подошла и сказала, что мама едет. Они там, наверное, звонили по телефону, который был в кабинете врача.
Дальше все перешли в ту маленькую комнату, и я с чуть ослабшим надрывом продолжал плакать тут. Пришла медсестра и раздала всем таблетки. В комнате работал телевизор, и теперь все снова лежали на полу или сидели, если было где. Я так и не завтракал. Ближе к полудню, когда плакать было уже нечем и я сидел просто в скорлупе, уставившись в одну точку, раздался звонок с улицы. Одна из санитарок сходила и, вернувшись, сказала мне, что приехала мама. Я пошёл с ней в ту гостевую прихожую.
Я ошибался, что плакать было больше нечем, потому что, как увидел маму, она тут же пропала за слезами, и я минут пять точно не мог остановиться и ничего сказать из-за рыдальческих спазмов и задыхания. Мы сидели на стульчиках, которые там стояли, бок о бок, и я ревел ей в плечо. Она приехала в своей рыжей дублёнке, которую она сразу сняла и отложила в бок, и с такой же рыжей своей кожаной сумкой.
Она говорила: «Я тебя тут не оставлю». Говорила, что её обманули девятиэтажные, подстроили всё. Всю эту поездку сюда инициировали они. Ей тоже говорили, что едем всего лишь сделать мне томограмму, и она как дура поверила — а поняла, когда я уже прошёл.
Когда стал способен говорить, я первым же делом, сквозь слёзы, плюнув на ямамий тупик и питерпэнство, рассказал, что пацаны тут//// вплхяп \\\\в носки — будто это какая-то важная информация. Психушка нагадила ещё и так — разрушила удерживаемый мною перед мамой годами образ незнающего об онанизме питерпэна.
Мама привезла еду, и я, чуть успокоившись, начал есть. Она всегда пыталась развлечь, шутила, но каждый раз, как я только начинал смеяться, я сразу начинал реветь. Я всё вспоминал Розу, смеявшуюся сквозь слёзы на плоту в «Титанике», только у меня было куда хуже. И я мог начать реветь и просто во время разговора или пока слушал маму. Все эти реакции и рефлексы будут у меня всегда на этих свиданиях. Только именно со слезами они будут почти всегда только один день — следующий после заточения, — потому что потом, как будет даже и в этот первый раз, там начинали действовать таблетки, и все физические проявления эмоций глушились напрочь, оставляя только мысленную их часть, становившуюся внутренним адом, который было никак не высвободить.
.:::.
>>> Часть 70 текст 10. Объяснения всяких нюансов,,, заболеваю,,, подавляющее действие нейролептиков на эмоции,,, договариваемся меня забрать во вторник.
.::::.
Позже, где-нибудь в следующем году, мама расскажет, что перед этой первой поездкой ко мне, в которую она хотела меня сразу забрать, если получится, отец дома вставал на колени и умолял её не делать этого. Это поэтому она приехала одна — он был против. Да и столько в эту затею было вложено! К тому же, в основном не им: Лариса же была главным организатором этого дела. Он с бабой Валей не умел всю жизнь даже в поликлинику сходить. Плюс деловой Иван не поехал бы в такую даль без Ларисиной просьбы, а ей, в свою очередь, боящейся при нём даже пёрднуть (это мне баба Валя когда-то рассказывала — Лариса уходила ночью из постели в туалет для этого), нужно было очень сильно проникнуться этой необходимостью. Там очень вероятна та опеко-жилищная теория.
Но я сейчас не хотел разбираться во всём этом закулисье, и мне было важно лишь, когда я смогу выйти. Просто так уйти было нельзя — нужно было разрешение врача, а сейчас была суббота, и до понедельника её не будет. Я был в ужасе от того, что придётся быть тут ещё два дня, а также от любого маминого усомнения, связанного с возможностью меня забрать, и я тогда сразу начинал реветь, но она говорила, что будет приезжать и сидеть со мной сколько позволят и в любом случае высвободит.
Мы просидели час или полтора, и там уже приближался обед, и медсёстры сказали, что надо пройти, а потом смогу снова выйти к маме. За всё время, сколько мы тут просидели, и вообще за все дни, сколько я тут пробуду в этот первый раз, ни к одному ребёнку не пришёл никто (да и в последующие месяцы будет только с десяток случаев). Так, увидев, что у меня есть мама и я не отказник, медсёстры и санитарки будто бы стали ко мне относиться более исключительно, и мне тут стало чуть лучше — та же тема, как в детсадах, ранней школе и на детской площадке.
Всю вторую половину дня у меня разыгрывалась слабость, поганая резь в горле, и вот вечером уже началась ломка. После обеда и таблеток мы с мамой просидели то ли до вечера, то ли она второй раз ещё приезжала. Если второе, то она, наверное, моталась по Саратову несколько часов — смысла ехать два часа до Энгельса не было. Она подняла суету вокруг меня, болезного, и мы расстались до завтра, и меня — уже в ознобе, трясучке и моём родном с детства состоянии «волнирующегося», как я это называл, вздыхания после рёва — повели ложить в кровать и лечить.
На следующий день я остался лежать в кровати и лихорадил. Кроме как по этому поводу днём в палате находиться не позволяли — потому загашенные нейролептиками дети и спали на ковре на полу. В следующие мои отлёжки тут всех, кстати, уже выпустят в большой зал, где пианино, и я почти уже никогда не буду больше заходить в ту маленькую комнатку. А в этот раз, видимо, ещё не включили отопление, и вот потому всех и загоняли туда от сквозняка.
В этот день, в воскресенье, мама тоже приезжала, и я, хоть и с температурой, выходил. Она для тепла расстилала под меня на стул свою дублёнку и укутывала. Уже уверенный, что съебусь отсюда в ближайшие дни, мне, в духе того, как я не стал бы в уличной одежде залезать на мамино постельное бельё, было очень жаль эту её дублёнку — я не хотел, чтобы она обтиралась обо всё это ёбаное здесь дерьмо, ёбаные стулья, и чтоб я, садившийся на ёбаное дерьмо внутри отделения и даже валявшийся там на полу в той истерике, садился теперь этими же штанами прям на мех. Дублёнка — это не синтепоновый пуховик, её хер постираешь, хер вымоешь ёбаные бациллы из меха. Ещё и негде — не в ванне же в Наташиной квартиры замачивать. Но это были терзания на уровне мыслей, а на уровне воли и действий я не мог по всему этому загоняться — я был уже жёстко под какими-то нейролептиками, а ещё и с лихорадкой. И каждый раз, когда выходил к маме, напомню, я хотел разреветься с одинаковой силой, но с каждым разом, из-за овощевания меня таблетками, становилось всё сложнее. Нейролептики — это тюрьма эмоций. А мне давали именно нейролептики, потому что поставили мне детскую шизофрению, разумеется.
В понедельник мама снова приезжала и, скорее всего, дважды. С утра я выходил говорить с этой врачихой Екатериной Вячеславовной. Стандартные вопросы, типа хорошо ли себя чувствую. По договорённости с мамой, на всё подобное я, конечно же, отвечал: «Хорошо». Мама договорилась меня взять под расписку. Но в понедельник я, скорее всего, был ещё с температурой, и было решено уехать нам во вторник.
Каждый раз, когда сидел с мамой, был рай спокойствия, а когда возвращался из гостевой прихожей обратно внутрь и за мной закрывали дверь, возвращалось одно и то же кошмарное чувство тревоги и желание разреветься. Это были самые губительные для чувства агентности ощущения в жизни.
***
.:.
___Часть 71.
___Часть 71.
.:::.
>>> Часть 71 текст 1. Возвращение с Алтынки,,, сон и забвение акробатических амбиций,,, комплекс криворукого пользователя техники,,, страх карательной психушкой,,, губительное лечение,,, эскапистский солипсизм.
.::::.
Маршрутка с Алтынки идёт прямо в центр города до Московской, и мы доехали с мамой туда и пересели на двести восемьдесят четвёртый в Энгельс. Вернулись в Наташину квартиру. Отец вечером не пришёл. Он как-то вообще пропал — обиделся: всё пошло не так, как он хотел с девятиэтажными. Помимо того, что не мог меня уже выносить, он же ещё и правда считал, что я шизофреник и, вероятно, серьёзно считал, что в психушке меня подлечат. Любимое вот это слово у несмыслящих ничего в этой теме — «подлечат». А про то, что психушка меня травмирует и сделает ещё злее, он и не мог догадываться, потому что особо-то и не жил со мной. Поэтому он и «отец», а не «папа». Почти две недели его не будет.
Негатив последних дней в разы превзошёл похоронофобию, и её пик был пройден, и мне в этой квартире стало легче. Я всё ещё был в лихорадке, а ещё и под таблетками, и, не выступая поэтому по поводу своей грязности (сейчас она была сильно выше маминой постели), теперь, раздевшись, я лёг на большую кровать и продолжил болеть здесь. Мама подносила таблетки, чай с вареньем, еду в постель — всё как в детстве. И я уснул.
В ту ночь мне приснилось, что у меня свой дом, и там у меня свой мини-спортзальчик, и в нём — акробатическая дорожка, как в энгельсском зале спортивной гимнастики, — с пружинами внутри и зелёным войлоком поверху. Я проснулся и продолжал об этом думать, воображать возвращение в гимнастику, возвращение — после двухлетнего эскапизма — в реальный мир и жизнь физическим телом. Мама, уже давно проснувшаяся, пришла и сидела сбоку на кровати, и я ей сказал, что хотел бы акробатическую дорожку. После шоковых нескольких дней я был очень сентиментальный и поэтому звучал также серьёзно, как когда в прошлом мечтал о велосипеде, о компьютере — будто у меня реально новый загон, — а в такие моменты мама обычно говорила что-то намекающее на то, что поможет это воплотить. Но в этот раз она молча выслушала и ушла. Когда я встал с кровати, я и сам про это забыл. После этого у меня лишь однажды — уже после тридцати лет, когда писал части этой своей истории про спортивную гимнастику и смотрел ютуб, — возвращалось желание закрыть гештальт в акробатике: доучиться делать сальто назад с места. Я видел ролики, как его делает даже пятидесятилетний дядька. Но потом я представил, что я его сделал, — и там только хуже: этот навык уже незачем и двигаться с ним некуда. Лучше забыть.
Не знаю когда он точно появился — но после психушки у мамы уже был мобильный телефон. Простая кнопочная Нокия. Отец ей его купил в какой-то момент ранее. Я в руках мобильник держал только один раз — Слепухин мне ещё года полтора назад давал на уроке свой. Мне было интересно получше разобраться, но, как и отцовский, я не осмеливался попросить или прикоснуться. Мне казалось, что родители, особенно нищеброд отец, на чьи деньги были куплены их мобильники, помня, как в моих руках приходила в негодность техника и вещи, скажут: «Ты только аккуратнее» или даже запретят трогать — и тем самым лишний раз вскроют ту рану на моём самоуважении.
Я не срал с того дня похода на набережную — впервые в жизни так долго. Вот в обед этого следующего дня после психушки я//// нноояи. Ред ояевдпщи, ю асёпмрйрь б кяигмщизж рлосёоцёи ё, кг еюйнщбээ баднъ, мсимёёй лбплкмрь змкююрр. Япе ысл — ппэры \\\\в этой квартире, раздеваться и вешать пуховик на вешалку, не делая из этого истерику, что может задеть за стену, — я стал способен от страха. В этом и есть в первую очередь то, почему психиатрия для меня — карательная. Как бы ни было логично, что изолируют меня туда лишь ради спокойствия, а не ради наказания, выходя потом на свободу, сдерживаю-то себя от агрессии я именно из-за страха возвращения в изоляцию. Пока от такой изоляции мне плохо — для меня это наказание.
Но нужно было купаться. Горячая вода была, и я одел какие-то мамины шлёпки и залез в ванную. Всё это тоже была большая уступка под страхом — на меня всё равно отбрызгивало со дна ванны, и я скрипел зубами. И в этом был всё тот же губительный эффект психушки и её подавления, лишения меня агентности. До психушки, когда я всё контролировал, я более-менее чувствовал себя в своём теле, физическим, даже проиграв в гимнастике, велосипеде и всём, что связано с телом. Но когда под страхом я теперь вынужден был «принять» бациллы, а точнее — отсутствие контроля своего тела, того что с ним творится, я был полностью уничтожен как физический объект. Именно поэтому начавшиеся психушечные полгода станут для меня такими волшебными. В таком состоянии эскапизм был не желанием, а необходимостью, и я его буду находить.
А пока, без музыки, своих дисков и компьютера, чтобы хоть во что-то сбежать, я вдарился в какие-то теории, к которым приходил самостоятельно. Может, конечно, я и вдохновился какой-то фразой из какого-то текста песни, которые читал, но я не помню. Я постановил: «Мира не существует. Всё — плод воображения». Солипсизм. Мы собирались с мамой в Саратов, и я уже обутый ходил и говорил ей об этом всём. Она ещё велась и комментировала: «Ну как же, вот же ты есть, ты же чувствуешь, если ущипнёшь себя». Но я стоял на своём. Она часто вспоминает те мои монологи — для неё это самые яркие образчики моей якобы шизофрении. Я там ещё, не зная, чем аргументировать и во что развить, метался между тем, чтобы считать или не считать себя Богом в этой парадигме.
Напомню, что за все психушечные полгода и потом ещё какие-то визиты в психушку в юности и молодости ни разу ни от кого не прозвучало слов «обсессивно компульсивное расстройство», «О-Кэ-эР». На них впервые стал натыкаться только я сам в интернете после восемнадцати лет и тогда и узнал, что мама тоже не знала, что это. В психушечные полгода на слуху будет только одно слово — «шизофрения».
Наверняка на дяде Серёже, потому что он в те дни много подвозил маму, по крайней мере полпути — до Саратова, — мы снова ездили на Алтынку к врачихе. Вроде она давала таблетки, которые нужно было пить, но я, естественно, не желал быть овощем и не пил, а мама заставить меня не могла. Она сама тоже, хоть и считает меня шизофреником, к нейролептикам всегда относилась адекватно: лучше не жить, чем жить таким. Она же видела, какое они дают состояние. Когда меня выводили на свидания во всех моих отлёжках в психушке, она вспоминает, что я был вообще не собой. А ещё это она, кстати, первой заметила другую мою особенность, когда в заточении: обычно резкий напористый голос, с агрессией и шутками, в психушке и какое-то время после освобождения у меня меняется на жалобный. Вот в те дни, по мере отхождения от шока, он у меня восстанавливался на привычный.
.:::.
>>> Часть 71 текст 2. Осенний Айрон Мэйден и их новый альбом,,, покупаем три кассеты: Ганс н розес,, Антракс и Васп,,, эскапизм ассоциациями с прошлым,,, едем в Саратов в интернет кафе.
.::::.
Те первые приезды на Алтынку с тамошним ещё осенним лесом и пейзажами у меня сильно ассоциируются с Айрон Мэйден. Особенно с песней «Уэйстинг лав» — хотя я не знаю, где я мог её слушать тогда, её даже нет на «Рок ин Рио», чтобы запомнилась оттуда. Скорее всего, «Уэйстинг лав» намешалась уже в конце юности, когда я слушал этот их «Фир оф зе дарк» тоже осенью. Айрон Мэйден навсегда останется для меня осенней группой.
Ну а в дни этого момента истории пришло время их тогдашнего нового альбома. Мы вернулись с мамой с Алтынки в центр Саратова и уже вечером, когда стемнело, зашли в Медиамаркет на Вольской. Альбом лежал в нескольких экземплярах, и мы купили.
Уже поздним вечером и с атмосферой наших былых идиллических возвращений из Саратова в старую квартиру — с ужином чем-то вкусным, с каким-нибудь тортом-причудой и мной, нетерпящим уже включить купленный диск, — я сидел в зале, где мы уже вкрутили лампочку и был свет, и ставил диск на Кенвуде. Тогда я не сильно проникся этим альбомом — что аж, когда мама пришла из кухни и сказала, мол, да ну скукотень, я согласился и мы пока выключили, чтоб поставить что-то другое, — но постепенно он станет одним из моих прям наибольших вдохновений. Там были длинные многосоставные песни с кучей соляков и не было вообще дурацкой части ни в одной. Это было прям то, к чему я уже давно шёл. Воображая своё творчество, я представлял длиннющие композиции по десять минут, и я уже много месяцев обращал внимание на длительность песен у групп, которые слушаю, и песни по попсовые три-четыре минуты были для меня отталкивающим сигналом.
Лучше этот альбом я расслушал уже в следующие дни, и сейчас любые несколько секунд оттуда меня отправляют в Наташину квартиру и то предноябрье, как я это называю, которое у меня с того года стало синонимом предвкушения перемен — обычно в форме эскапистского возвращения в прошлое. А также в каких-то местах этого альбома, например на третьем треке, есть тот самый «миленфармеровский» фригийский мелодизм, типа как в «Лост бойз» от Сыксти-найн айз — это тоже сразу про осеннее предвкушение возвращения домой с холода.
На следующий день мы с мамой пошли на Тельмана в дисковой с продавцом Маугли. Я чувствовал, что помимо кассет с классическим роком, который тогда принёс отец, там были и кассеты с металлом. И я был прав. Мы ходили туда пару раз и покупали по две-три кассеты.
Первыми были клипы Ганс н Розес, клипы Васп и концерт Антракс с невыговариваемым названием «Ойдивникуфезин». Наконец я послушал песни Ганс н Розес в нормальном исполнении. Клип моей любимой «Ю куд би майн», уже год ассоциировавшейся с осенью, а теперь и вообще, оказался с отрывками из фильма «Терминатор два». Я пытался вспомнить сцену с рок-концертом в фильме, но не мог. Я этого «Терминатора» смотрел пару раз с дедами и мамой на Фрунзе в районе моего первого-второго класса, и оба раза не с начала. А для меня же было важно установить ностальгические ассоциации, выковырять что-то из прошлого, и вот я всё анализировал, мог ли я что-то из групп, которые теперь знаю и слушаю, слышать ещё в раннем детстве. Воспоминаний было по пальцам одной руки. Особенно я всё гадал, что это были за металисты, которых лет восемь назад показали несколько секунд по телевизору у дедов вечером, а потом мы ещё на следующий день утром пошли с мамой домой, а деды — на скучное голосование. Там тогда был гитарист с белыми патлами, и это мог быть Джефф Ханнеман из Слэйера. Там тогда даже не включили музыку, только показали видео.
Но этот «Ю куд би майн» всё равно чувствовался знакомым мелодически, потому что, как я уже когда-то говорил, один проигрыш был с той же миленфармеровской мелодикой, как в её клипе с близняшками. Я сразу переносился в ту холостую сталкерскую ходку в район моей возлюбленной Динары, как я тогда шёл по безлюдной набережной, а также в наши приезды к дедам на первых выходных и каникулах второго класса, не говоря о зимних каникулах, когда я после катания на горках с Алиной сидел перед телевизором и там всё гоняли этот клип Милен Фармер, а ещё фильмы «Конан».
А ещё меня удивил клип «Новембер Рэйн», где патлатый рокер Аксель Роуз женится на обычной бабе с пышной свадьбой. Мой стереотип о вшивых никому ненужных металистах продолжал рушиться.
Антракс и их концерт был старым и очень трушным для трэш-метала — музыканты в шортах, кроссовках и с гитарами с какими-то наклейками. Все песни были более-менее нормально исполнены, и я дня два смотрел его по кругу и чаще остальных кассет.
Но из всех хеви-метал-групп у Васп, ввиду классического, такого, какого и нужно, вокала, а также беспроигрышной трёхаккордовой системы песен, были самые драматичные баллады. Типа той «Слипинг ин зе фаер». А меня как раз к такому больше всего и тянуло, в принципе-то. Фронтмен напоминал Зену из сериала детства — ещё одна ассоциация с прошлым.
Я смотрел их клип со свечами перед выездом с мамой в Саратов.
Мы поехали прошвырнуться по Медиамаркетам, а также я хотел зайти в какое-то интернет-кафе и списаться с моим летним интернет-товарищем по теме модостроения — прошло уже два месяца, как я для него пропал, а говорил же, что лишь на пару недель отлучусь.
Интернет-кафе мы нашли на проспекте Кирова в доме двадцать три. Я впервые был в интернет-кафе. Мы оплатили, я разобрался и зашёл на свою почту. Не помню, были ли письма от Честера. Я, извиняясь, написал ему, что с возвращением к компьютеру у меня затягивается. Всё-таки я сам вызвался в его команду модостроителей и теперь вот вдруг пропал. Для меня всё это было прям серьёзно. А потом, пока мама всё сидела ждала, я там лазил по сайтам на тему метал-музыки. Читал переводы песен на Металлибрари. И там я увидел баннер с афишей концерта Васп в Москве. Одиннадцатого ноября он должен был пройти. Я теперь стал носить в голове эту идею — побывать на концерте группы с другого конца света, которую слушаю. Ещё и прям метал-концерт, как в моих фантазиях про социализацию на почве этого интереса. Хоть там и не было бы никого моего возраста, я был уверен. Но съездить было нереально — я даже не представлял, что такое Москва и как там разобраться одному.
Ещё мы с мамой доходили до того дискового магазина на Казачьей, рядом с которым был секс-шоп. Там я снова смотрел на ту эм-пэ-три дискографию группы Дэт и другие.
.:::.
>>> Часть 71 текст 3. Купаюсь с истериками опять,,, пугающие боговерческие закидоны у мамы и суицидная истерика,,, последний визит в тридцать третью,,, молчанка мамы,,, прощай-школьный жест рваньём учебников.
.::::.
А вечером мне, видимо, надо было снова купаться полностью, и я, отошедший уже от нейролептиков и более-менее от страха, снова вошёл в агрессивное зло. Что-то на меня отбрызнуло, где-то мне там не повезло, за что-то я там в ванной задел или уронил — и я начал выплёскивать зло на маму. Отвыкнув за последние десять дней от моих истерик и уже надеясь, что их не будет, мама встретила мою агрессию зеркально. Она вошла в то же состояние, что и ровно год назад, когда она из-за моих выёбываний орала, била вещи и потом шла топиться. В последние дни тут, в Наташиной квартире, уже появилась икона. Скорее всего, мама ходила в церковь, и кто-то ей там дал. Не желая вникать в то, что со мной происходит, или, скорее, не имея ни одного значимого для неё и одновременно хоть сколько-то умного в этих вопросах человека и считая, что я просто инвалид с неизлечимыми психозами, как ей теперь говорили врачи, у неё, необразованной, не оставалось ничего, кроме как ходить к тем, к кому ходят все умственно несостоявшиеся. На всю эту церковщину там также её могли вдохновить ещё куда больше неё воцерковленные отец с Бабой Валей (про их начнётся позже). Всю жизнь в серьёзные моменты — типа аборта и моей проблемности — мама заходила в церковь к попам. Даже на протяжении моей молодости она то и дело вспоминала, как ей что-то там сказал какой-то батюшка. В основном она, конечно, прислушивалась не к бреду про то, что нужно молиться, а к хоть сколько-то психологическим соображениям. Но на этих первых и самых отчаянных порах она пугала и верой в молитвенную поебень. Вот теперь, когда мы в этот вечер начали ругаться, она, поорав на меня из кухни в ответ своими классическими львакассильными электрическими выкриками на весь подъезд, от которых у меня снова ушло сердце в пятки и я там в ванне приутих, когда я в итоге уже выходил, она продолжила ответную истерику, и только теперь она у неё развивалась в пугающую боговерческую форму. Она там начала где-то стоять перед этой иконой, реветь, чего-то там бубнить, и для меня это была сильная жуть, потому что очень похоже на мой страх «изменённых родителей». Я пытался вернуть её в реальность, но она не реагировала и продолжала говорить с картинкой. Я пока снова пошёл что-то мыть в ванной, и снова у меня там была какая-то неудача, и я, как обычно, злобно заматерился, и потом я смотрю — а там мама выползла в коридор на коленках, приползла к ванной и начала умолять меня прекратить. Это меня уже предельно напугало, и я там долго пытался её успокоить.
А потом — и тут я не знаю, в этот же раз или уже на другой день, но также вечером — она снова отреагировала на моё злое ворчание и ругательства в ванной пронзительными электрическими выкриками, а потом она сказала: «Всё, я так больше не могу, сейчас зарежусь», — и пошла на кухню. Чем-то задержавшись, я, в шоке, успел добежать только тогда, когда она уже стояла у плиты с нашим белым кухонным ножом в руке. Я обхватил её и отодвинул от неё руку с ножом, а потом и забрал его. Она была в таком отчаянии и муках, что скорее бы полоснула себя, чем нет. Это было не сценическое. Она видела, что я бы мог и не успеть добежать или вообще не поверить ей и не побежать за ней.
Всё это происходило как раз в связке с теми самыми звонками из органов опеки в те дни. Им там, видимо, было уже даже не понятно, есть ли я вообще, потому что мама говорила им, что на Фрунзе, где я пока был прописан, меня нет. А для мамы каждый их звонок — микроинфаркт, ввиду её боязни всех этих контролирующих государственных служб.
Зачем-то мне нужно было сходить в тридцать третью, и вот в другой день мы пошли. Там я прошёл прямо в тот самый наш класс на верхнем этаже, в крыле с окнами на остановки в Саратов. Я не помню там Слепухина, и никто ко мне не подошёл вообще. В тот момент была будто какая-то длинная перемена, потому что все бесновались в классе, и я просидел там зачем-то минут пятнадцать, пока мама была у каких-то заведующих, и потом меня позвали, и мы с ней ушли. Больше я никогда не заходил в ту школу. А по дороге мы купили ещё музыкальных кассет.
Но мама взяла из школы какие-то учебники и сказала, что мне надо хоть попробовать разобраться и сделать какие-то задания. Я отказывался, и мы снова жёстко поругались. Но там намешалось всё подряд, включая мои выебоны по грязности или, наоборот, чистоте — я мог, например, запретить маме ложиться на кровать в какой-то одежде или не помывшись, — и в итоге это вылилось в то, что она переехала на диван. Через некоторое время после ругани последовал по львакассильной привычке этап моих попыток помириться. Мы уже выключили свет и легли спать, и я с кровати раз за разом повторял: «Мам», «ну мам», «ну всё, я извинился», «мы помирились?», подмешивая, когда это уже зашло слишком далеко, всё более ироничные вопросы и фразы типа «мы друзья?», «я уже забыл, из-за чего мы поругались». Но её не отпускало. Потом она начала отвечать: «Меня нету». «У стены спроси». «Это к стенке». Она так и не вышла из этого в ту ночь.
А на следующий день, она последний раз сказала мне про учебники — и ушла. Было непонятно, какую реакцию от неё мне следовало ожидать, когда она вернётся, а я очередной раз не прикоснулся к заданиям. А уж если б я ещё и включил свои кассеты, и она вернулась в квартиру, а я тут развлекаюсь — там уж точно был бы или скандал, или долбаная молчанка. Меня это всё взбесило. Что мне надо трогать ёбаные учебники, а потом мыть руки — что всегда было чревато большими проблемами из-за одной неудачной брызги на меня из грязной ванны, над которой мама мыла уличные ботинки — не говоря о том, что я, в принципе, уже полтора года или даже больше как не делал ни одного задания и ничего не знал по школьной программе, а главное и не понимал, зачем учиться. И в итоге я сел и начал рвать эти учебники. Я решил сделать окончательный прощай-школьный жест — усеять всю квартиру листами. Я вырывал по одной странице, мял и кидал на пол. Целый час я, наверное, рвал, потому что я усеял весь коридор от зала до кухни этими скомканными листами. Когда мама пришла, она правильно всё поняла и никогда больше не требовала от меня ничего учить. Не помню, кто собирал всю ту рванину с бацилльного грязного пола.
.:::.
>>> Часть 71 текст 4. Металлика,, Хэтфилд и жених Саша с носом,, приближение съезда из этой квартиры и про ремонт в новой,,, хождение по музыкальным магазинам и воображение социализации,,, мама на свидании,,, дерьмовые группы,,, ночуем втроём с отцом перед переездом.
.::::.
Последние две кассеты, что мы купили, были концерт той группы «Квайт райот» и концерт Металлики две тысячи третьего, называвшийся «Рок эм ринг».
«Квайт райот» — современный концерт в каком-то маленьком клубе — был дурацким: режущие слух дисторшн-гитары и куча лажи в исполнении. Я только свою любимую песню у них прослушал и больше не включал.
А вот Металлику я смотрел пару вечеров. Наконец полноценно увидел этого Хэтфилда с его рытвинами на щеке, в шапочке и с низко спущенной гитарой. Какие-то моменты каких-то песен были неплохие. Не понимая английского и лишь догадываясь по интонациям в общении Хэтфилда с толпой, я понял, что Металлика — это группа для «правильных и добрых» людей, людей гуманных ценностей. Не маньякоозабоченные и доебавшиеся до бога Слэйер и не Мегадэт с их какой-то, как мне казалось, личной мастейновской позицией по отношению к миру. Металликовцы, двое из которых ещё и короткостриженные, были явно мужиками-семьянинами с традиционными ценностями и установками. В эти же дни у мамы развивалась тема с носастым бригадиром, которого она нашла для ремонта в нашей новой квартире. Точнее, у него с ней развивалось. Он пытался расположить её к себе, ну а мама рассказывала об этом дома. Вот в тему этой жениховской истории, когда мы вечером сидели на кровати перед телевизором, в котором шла Металлика, я спросил у мамы: «Вышла бы за него?» — имея в виду Хэтфилда. Она сказала, что нормальный.
Дело подходило к освобождению Наташиной квартиры. Как помню, это сама Наташа уже требовала. Потому что в новой квартире отопления не было и жить было нельзя, и мы бы в Наташиной ещё жили и жили. Но нужно было освободить, а в новую квартиру уже можно было хотя бы свезти вещи — там этот Саша со своей бригадой закончили штукатурку. Они там, кстати, лоханули маму и сделали штукатурку не по маякам, а просто размазали по стене, как в деревне: на вид — ровно, а правило приложи — и перепады по два сантиметра. Мама пока об этом не знала и не разбиралась, и никого у неё разбирающегося не было. Этот капитальный брак, который нам там сделали, вкупе с другим надувательством мастерами в ходе ремонта в той квартире приведёт в итоге её к полному пессимизму и выученной беспомощности в теме ремонта на всю оставшуюся жизнь — и это ещё из-за этого у нас уже никогда не будет окончательных ремонтов (я впитал это недоверие к исполнителям ремонтных работ). На Зелёном переулке мы будем жить с пыльными неотделанными стенами, с открытыми розетками и в какой-то момент аж целый год с завёрнутым линолеумом посреди прихожей из-за протекающей в стяжке трубы, которую очень долго не будем чинить из-за риска какой-нибудь ещё пущей порчи мастерами.
На фоне предстоящего съезда возобновились контакты с отцом. Мы в те последние дни в Наташиной квартире почти каждый день с мамой выходили на улицу и в Саратов, в дисковые магазины, и я, видимо, уже заходил в музей к отцу, потому что в какой-то момент у меня в Наташиной квартире появился тот ди-ви-ди «Арсенал ов Мегадэт» — я, видимо, попросил отца привезти его с девятого. Вечером я смотрел его с самого начала с мамой, и я ещё, не зная английского, но догадываясь, о чём говорят в моментах про биографию группы, пояснял, что там один музыкант из них уже умер. Это там их барабанщик, который похож на волка из «Ну, погоди!».
Я ходил в рок-музыкальный подвальчик на Тельмана. Продавец там в те дни был тот длинноволосый толстяк, и он, разговаривая с каким-то другим посетителем магазина, видимо знакомым, говорил, что у Айрон Мэйден ему нравится только первый альбом, где был какой-то другой вокалист, а не Брюс Дикинсон. Я слушал отрывками этот альбом в конце лета, и я терпеть не мог такой вокал. Так я понял, что этот толстяк — любитель нелюбимого мной мужланского классического рока. Там у него снова лежали журналы про рок-музыку, только теперь новее — начала двухтысячных. В них было про сотни каких-то неизвестных мне групп, дисков которых не было нигде, если только ими не были те дорогие диски на крутящихся стендах в Медиамаркете на Вольской в Саратове. А я, как ранее рассказывал, уже подозревал, что так и есть, что те диски — это и есть вот эти все второэшелонные и андерграундные метал-группы. Я, видимо, не стал покупать этот журнал, иначе я бы его, наверное, знал наизусть. Просто полистал и ушёл. Но в те дни я вместе с диском Мегадэт запросил у отца также тот детский журнал, в котором было про группу Крэйдл ов Филф — а там, помимо этой статьи, была ещё короткая сводка групп по таким второэшелонным жанрам метала, у которых в последнее время вышли новые альбомы. Были какие-то группы по блэк-, готик- и дэт-металу. Ничего этого я пока даже не знал, как звучит. А в графе трэш-метала, помимо какого-то Холи Мозес, была группа Эксодус. В отличие от всех других, диск последних я замечал в магазинах, причём на полках с обычными пиратскими дисками, откуда, в отличие от того дорогого стенда, не нужно было просить продавца достать и можно было взять и пойти послушать самому. Надо было послушать уже наконец, как буду в Медиамаркете в очередной раз.
Все те журналы, те группы, всё то моё воображение каких-то тусовок патлатых парней в камуфляжных штанах с замакияженными девушками в чёрных одеждах — навсегда связались с серой осенней улицей Горького в Энгельсе.
Воображая это всё (в реальности-то там ничего подобного не было), я прошёл из подвальчика через тот музыкальный магазин на Горького и Льва Кассиля, чтобы в очередной раз посмотреть на гитары. Тут всё так и висела та синяя гитара. Напомню, что она была с корпусом классической электрогитарной формы. Я запал на неё по тому же механизму, как я запал на свой велосипед в Триал-спорте. Модные фирмы велосипедов, модные модели гитар, смелые формы и внешний вид — это всё пусть будет у других, у дерзких. А у меня, как у Джеффа Ханнемана, будет что-то немодное по форме, но при этом по содержанию, учитывая, как хорошо я буду сочинять, не хуже самых ценящихся из модных — а то и ещё лучше.
Но пока было совсем не до развития электрогитарной темы: было даже не понятно, где в ближайшее время будем жить.
Скорее всего, двадцать девятого, в воскресенье, мама впервые за мою жизнь ходила не на что иное, как прям настоящее свидание — с тем ремонтником Сашей. Он пригласил её в кафе в ста метрах от нашего дома — в маленьком зданьице на Льва Кассиля тринадцать. Меня от этого не корёжило, не сексофобило, и никак я не ревновал — уже давно было понятно, что ни с каким мужиком мама всё равно не сблизится: слишком много проблем дома; с такой жизнью — не до романтики. Ну и тем более уж не с каким-то там ремонтником.
***
Это уже самые последние дни октября. Мы ездили с мамой в Саратов, были там в дисковом магазине на Казачьей, и я там брал с полки то один, то другой эм-пэ-три-диск и в итоге решил купить группу Дестракшн. Херота, какую ещё поискать: я убил на прослушивание дискографии целый день, установив для себя только полторы слушабельные песни — «Визуал проститъюшн» аж только в последнем альбоме, ну и ещё на каком-то из их первых альбомов трек «Лайв уизаут сенс» — там привлекло соло и название песни. Эм-пэ-три-диск был из самой популярной в те годы пиратской серии дискографий метал-групп с примитивным чёрно-белым оформлением, и на задней стороне были миниатюрные картинки обложек альбомов. Вот у этих Дестракшн были очень агрессивные и расписные обложки — точно как на всех тех дорогих дисках с «андерграундными» метал-группами. Я купился именно на эти картинки. Так я первый раз подумал, что среди всех тех привлекательных обложками метал-групп может быть не так уж и много слушабельной музыки, и неспроста трэш-метал-четвёрка — Металлика, Мегадэт, Слэйер и Антракс — популярны с таким большим отрывом от всей этой андерграундщины. Но пока я ещё только начинал в этом ковыряться, и надо было пробовать ещё.
Вечером тридцатого, может, заходил отец и ждал маму, чтобы о чём-то договориться. Я слушал свою старую кассету с Вроком, и там играла песня Оззи Осборна. Под соло отец, сидя на диване, сказал: «Гитарист у них, конечно, сильный». А ещё я ему рассказал про мою хотелку посетить концерт группы в Москве, и он отреагировал чем-то в духе: «Вот это ты задумал!». Он всегда в течение моей юности будет воспринимать мои задумки о дальних поездках скептически. Даже мама была не такая и больше поддерживала. Ну, это я всё к той давней теме, что он сам по себе в принципе такой нерешительный — к примеру, не поехал в своей молодости поступать в киношный вуз в другой город, где он был, и вместо работы в сфере кино, о чём всегда мечтал, похерил жизнь в какой-то хуйне — всегда среди каких-то тёток. Он сам примерно так и сетует.
Тридцать первого или первого мы опять были с мамой в Саратове и опять в том же магазине на Казачьей. Теперь я купил дискографию группы Тестамент. Это всё тоже второй эшелон трэш-метала, как и Эксодус. У этих были нормальные первые пара альбомов, и запомнилась неплохая классически трэшметальная песня «Овэр за уолл», и ещё «Алон ин зэ дарк» — хоть и она не воспринималась серьёзной из-за какой-то восточной мелодии, похожей на ту, что в титре фильма с Астериксом и Обеликсом. Я этот Тестамент прослушать не успел — мы начали собирать вещи.
От первого ноября, сохранённая ближе к вечеру, у меня есть картинка с рисунком логотипа Слэйер — я был на работе у отца, где у него был допотопный компьютер. Позже опишу, что у него на работе.
Ну а второго числа вечером он пришёл ночевать с нами — в первой половине следующего дня была запланирована газель и перевоз мебели и вещей на Зелёный переулок. По традиции я искупался в самый последний момент вечером — не зная, когда и где я вообще искупаюсь в следующий раз. О том, чтобы ехать на девятый, речи не шло. А ещё, в какой-то момент, когда мы были втроём, мама рассказала, что тот ремонтник Саша сделал ей предложение руки и сердца. Она сказала это вскользь, мол, не всё у неё потеряно. Тот так и остался с носом. Ну а моему Саше было уже всё равно.
***
.:.
___Часть 72.
___Часть 72.
.:::.
>>> Часть 72 текст 1. Перевозка вещей на Зелёный переулок,,, рок-подвальчик и там аудиокассеты с металом,,, покупка кассетного плеера,,, покупаю Асфикс, Хроминг роуз и Бэтори.
.::::.
Часов в одиннадцать приехала газель, и началось вытаскивание наших вещей и мебели. Отец отпросился с работы и таскал с водителем и его помощником. Тут я не особо переживал — главные мои вещи же были в Заводском. Я тоже что-то выносил и клал в кузов. Это всё происходило возле той котельной с надписью «Сектор газа» и игровой площадкой, где я за всё детство никогда ни с кем так и не поиграл, и только один раз меня зачмырили пацаны-хоккеисты.
Было уже сухо после недавнишнего дождя, градусов десять, то солнце, то серость, но, тем не менее, снова, как в день моего переезда к бабе Вале, было то воодушевляющее ощущение приближения перемен, обновления жизни. Я ещё и последний Айрон Мэйден напевал и всё такое. В газель загрузили всё, кроме, почему-то, моего голубого турника — он то ли не влазил, то ли ещё что-то. Он так и останется в наташиной квартире, и мама потом расскажет, что один раз, проходя мимо дома, видела его на балконе. Отец с газелистами уже поехали, а мы с мамой пошли пешком следом. До нашего нового дома тринадцать на Зелёном переулке было двести-триста метров, как уже говорил.
Лифта там не было, и всё таскали на наш седьмой этаж на руках. Там и баба с дедом в тот момент были — видимо, чтоб забрать на машине к ним какие-то вещи. Я впервые зашёл в нашу новую квартиру. Много людей — мои взрослые, ремонтники, грузчики, суета, запах ремонта и смесей. По планировке там было уже привычно: справа ванная, впереди кухня с лоджией, а налево две комнаты. Только прихожая с колонной посередине была метров десять, и все комнаты большие, особенно зал — двадцать четыре метра. В нём, держа руки за спиной, молчаливо расхаживал дед. Белые стены, много света, высокие потолки. Непрошено пролетала мысль, что тут можно было бы делать рондат-фляк-сальто. Хорошее было впечатление от квартиры. А вечером нам не оставалось ничего, кроме как идти на Фрунзу к дедам.
Отец ушёл на работу, а мы с мамой пошли в наташину квартиру. Маме там надо было ещё мыть полы. Вскоре я вышел оттуда и пошёл по магазинам. Я вышел из двора на Петровскую, где мой второй детский сад, перешёл улицу и прошёл по Гнилому проходу к тому рок-музыкальному подвальчику на Тельмана. Там в тот день был Моль. И в тот день в дальнем краю вертикальной витрины появился целый отдел аудиокассет — несколько высоких стопок. Они были с одинаковыми корешками — от одной фирмы, в смысле, — но с разными группами. Кроме одной, все были незнакомые и явно те самые, потому что, во-первых, вот эта единственная, известная мне, была Дэт, а во-вторых, на каждом корешке был ещё миниатюрный квадратик картинки обложки, и вот они там все были расписные, как у дисков на том стенде в Саратове. И ещё на каждом корешке был год альбома. Почти все были девяностых годов. А главное — стоили они всего по двадцать рублей. Вот чёрт, а я как раз без Кенвуда теперь.
Я вышел, пошёл в раздумьях по гнилому проходу обратно к Петровской. И тут я свернул налево и пошёл через «двор в духе девяностых» — до магазина на Горького сорок семь, куда когда-то всё заходил с Фёдоровым, и мы смотрели там игры. В этом же отделе всегда продавались разные плееры. Я сейчас задумал посмотреть, сколько стоят. И оказалось, они уже недорого стоили. Эпоха кассет ведь уже кончилась. Но потом я вышел и прошёл до Льва Кассиля, дом один — в магазин «Мелодия», где тоже всегда были эти плееры и мелкая техника. И тут они были ещё дешевле — чуть ли не за сто восемьдесят рублей. Чуть дороже ди-ви-ди-диска. Чувствуя, что родители, чтоб я не нудел в течение уже явно намечавшихся на неопределённый срок вот таких бездомных скитаний, выделят нужную сумму, я пошёл домой. Позвонив с маминого телефона, клянчить я стал с отца. Он сказал — выделит, и мы договорились, когда мне подойти к музею.
Я пообедал и где-то после трёх пошёл. Как помню, он встретил на улице, даже пройдя чуть навстречу по Горького — в те дни я ещё не проторил заход к нему на работу уже как известный вахтёрше посетитель, и он поэтому ещё выходил на улицу и встречал. Я сразу взял у него ещё деньги на наушники, батарейки и тройку кассет. А вечером мы с ним и с мамой договорились встретиться и пойти на Фрунзу вместе. Чтобы хоть как-то искупиться за то, что он не мог принять меня в своё жильё в Заводском (хотя там-то и не было его), отец решил разделить мучение житьём в частном доме дедов вместе с нами.
Я прошёл до «Мелодии» и купил тут самый бюджетный плеер и батарейки. Наушники меня тут не устроили, и я решил посмотреть их на Горького сорок семь. Но сначала я пошёл в подвальчик с кассетами. Было уже больше четырёх, и уже темнело. Я прошёл с Льва Кассиля на Петровскую насквозь квартала — через гаражи и дом Никиты Козлова (с которым мы, наверное, уже даже и не остановились бы поговорить, если бы встретились), ну и дальше через оптовку и снова тот Гнилой проход — и спустился в подвальчик.
Нужно было выбрать, что брать, а ещё и не взять какую-нибудь хуйню и не опозориться перед Молью. Хоть в этот подвальчик, в принципе, люди заходили почти всегда за ди-ви-ди с фильмами, попсовой музыкой и всякими ремиксами, и рок-музыкальный товар почти не убывал, Моль, как продавец, всё равно мог знать содержание и непопулярного своего товара.
Группу Дэт сразу в первый раз я брать не хотел. С ней уже было примерно понятно, что там всё нормально будет. Но вдруг что-то другое будет ещё лучше? Столько-то групп. Они, кстати, были выложены в алфавитном порядке.
Я решал по миниатюрам обложек и названиям. А ещё по числам. Любимое моё число было шесть, и тысяча девятьсот девяносто шесть выглядело привлекательней остальных. Я выбирал из этого года. Он был уже у групп по первым буквам алфавита. Было какое-то агрессивно выглядящее название «Асфикс» с альбомом «Год крайз». Какая-нибудь брутальная богодоёбщина в духе Слэйера, я чувствовал. Ну, допустим её. Из третьей буквы алфавита было красивое название «Хроминг роуз» с альбомом «Нью уорлд» и картинкой парящего острова в облаках в жёлтой цветовой гамме. Возьму, несмотря на девяносто пятый год.
Но в цокольном окошке у потолка была уже видна темнота снаружи, и с оживлённой Тельмана слышны бибикания автобусов, возвращающих работорабов из Саратова. Атмосфера вечерней суеты и возвращений в тёплый дом и забытия от ада дня поганой реальной жизни. Нужен был какой-то эскапизм, какая-то сказка. На миниатюре обложки альбома «Блад он айс» группы «Батори», было что-то очень на такую сказку похожее. Ещё и синяя цветовая палитра была в тему снежности, темноты — но не полной, а той «освещённой» темноты, «лунной». Как в вечерние гуляния на зимних каникулах. Как в окрестностях города Брума в Обливионе ночью. Обложка была, в принципе, красивее всех остальных там. Когда я попросил Моль достать мне эти кассеты, и при полноценном осмотре обложки «Батори» там ещё и рисунок оказался, в духе моих с детства любимых «картинок-концентратов», как я их называл, сборником всех персонажей явно какой-то истории, я почувствовал, что это точно нужно брать. Я отдал шестьдесят рублей и вышел.
.:::.
>>> Часть 72 текст 2. Впервые слушаю музыку на улице,,, про Хроминг роуз,,, на набережной с кассетами и родителями,,, идём к дедам.
.::::.
Мимо лицея и через вечерние остановки я прошёл снова до Горького сорок семь — за наушниками. Попросил самые дешёвые чёрные «затычки». Можно было сразу проверить. Я достал эту Батори, на которую возлагал наибольшие надежды, всунул в плеер и включил. Музыки не было, как почти и звуков. Был какой-то глухой фоновый шум. Думая на наушники, я сказал об этом продавщице и дал послушать. Она послушала одним ухом и сказала: «А вы уверены, что на кассете есть музыка?». Я уже был не уверен и достал другую кассету — «Хроминг роуз». На внутренней стороне бумажного вкладыша была ещё фотография группы — четыре патлатых мужика. Я поставил в плеер, и вот тут началась бойкая метальная песня. Наушники были рабочие, и я вышел из магазина.
Впервые в жизни я был с музыкой на улице. Мне теперь не надо было никакого дома. Даже лучше, что на улице. И я был отдельно рад, что музыка, по крайней мере на этой кассете, как я и хотел, оказалась прям металом. Я же даже не уточнил у Моли, что это. Купил так, будто знаю, что покупаю.
Я прошёл до угла Горького и Петровской. В магазине тут слева на углу мы когда-то давно брали видеокассеты напрокат, всякую пепсиколу в надежде найти приз под крышкой, а ещё на этом углу Лидушкина мама первый и последний раз осекла меня, и я больше не пугал Лидушку. Сейчас тут был ноябрьский вечер, ехали автобусы из Саратова и туда, все мои поганые школы и учёба были в прошлом, и наконец в жизни вырисовывалась какая-то вдохновляющая перспектива. Доделается наша квартира, мне купят и я освою электрогитару, стану композитором метал-музыки. Потом найду своих людей, и мы будем создавать вот такие альбомы, как который слушаю, и выпускать их на таких кассетах. И на всё это была куча времени. До двадцати трёх лет, например, мне было десять лет — почти целая прожитая жизнь. А до возраста этих патлатых музыкантов, например, которым, наверное, вообще как моим родителям, — и вовсе ещё две прожитых жизни. Можно было никуда не торопиться. Так я думал в те времена, не зная ни возрастов, ни того, как в каком возрасте люди выглядят, и что до возраста большинства музыкантов на записях, которые слушал и ещё буду слушать в ближайшие недели, мне всего шесть-десять лет, а даже десять лет в той пустой жизни, которая начнётся, когда я сяду в новой квартире, — пролетают как один год. Был абсолютно блаженен.
С этого перекрёстка я мог пойти уже в сторону отца, но было ещё только начало шестого, и я пошёл в сторону нашего нового дома — мама должна была быть там в это время и выходить оттуда. Я думал, встречу и пойдём вместе.
Я шёл по утопающей в грязевой срани Петровской, а в то же время был будто в студии звукозаписи с этими музыкантами, которых слушаю. Впервые в жизни мне стало абсолютно пофиг на срань и окружение.
После первой песни этих Хроминг роуз, которую я не воспринял серьёзно из-за каких-то шутливых, как мне казалось, слов в припеве, у них начались какие-то невъебенные баллады. Помимо схожести в названии, вокал был тоже очень похожий на Ганс н Розес, только как-то даже ещё лучше: ещё выше, аж до нереальности, и при этом ещё мощнее. Как и ритм-гитары — в отличие от Ганс н Розес с их кашеобразным хардроковым аккомпанементом, у этих были чёткие «острозвучащие» риффы.
Дойдя до нашего нового дома, в котором ещё ни домофона, ни чего не было, я там вроде бы побродил туда-сюда в ожидании мамы, не дождался и ушёл. Я перешёл Петровскую, где дом Никиты Козлова, и снова прошёл через сквозной проход, и дальше на Горького. Наушники-затычки были не особо затычками — не с резиновыми насадками, а просто пластиковые — и, идя вдоль шумной дороги, было ничего не слышно, и я выключал. Отец снова встретил возле музея, уже идя навстречу. Мамы ещё не было. Я отдал ему сдачу с покупки плеера. Я немного постоял с ним между клумб рядом с музеем и сказал, что пойду на набережную, где потише, посижу на скамейке. Я поднялся у Памятника солдатам и сел на первую скамейку слева. Людей почти не было, и только горели вечерние фонари. Я ставил другую кассету — Асфикс. Эти оказались брутальным орущим металом, в духе того, что я когда-то слышал в игре «Симс два». Мне в этот момент этот Асфикс не понравился — показалось какой-то дурью.
И тут уже на набережную поднялись отец с мамой, и мы пошли в сторону дедов. До Стелы и дальше через лунапарк и Детский парк — на Персидскую. Я уже снова поставил и всю дорогу слушал Хроминг роуз. Я задавался вопросами: откуда эта группа, как у них всё выглядит? Там, где мы шли, были только дворы со старыми деревянными домами, с бабками в платках и с клюшками, лающими из-под ворот собаками и грязь, в которую было невозможно не вляпаться, потому что не везде были фонари.
.:::.
>>> Часть 72 текст 3. Пришли на Фрунзу к дедам,,, про отречение от тела,,, про Асфикс,,, ужин за столом,,, начало Бэтори и ассоциации, гипнагогическое прослушивание альбома «Блад он айс».
.::::.
Мы пришли к дедам. Я был в гостях и со своей чисторукостью поэтому не выступал и чистотелить не пытался. Я, может быть, даже ходил без тапок. Садился на диван и стулья, куда запрыгивали кошки, ходившие на улицу. Но был, конечно, уже и не только тот ранее объяснённый механизм, связанный с дружелюбностью людей, у которых я находился в гостях, но и просто смирение с ситуацией. Теперь уже не под страхом психушки, а просто, в принципе. До своей собственной квартиры, где у меня будет полный контроль, чистотелить было нереально. Я был в состоянии отречения от тела, абсолютном эскапизме от осязаемой реальности. Например (возьму фантастический сценарий), если бы в те дни мне вдруг было предложено в какой-то форме побыть с девушкой физически — ну, допустим, потанцевать — для меня такое предложение было бы как звонок будильника. Я бы проснулся из эскапистского дрёма, задумался о теле, начал бы нервничать, мыться, орать от неудачных задеваний за грязное. Мне сразу стал бы нужен полный контроль над телом. А сейчас меня будто и не было. Я был в музыке, которую слушал, и рождаемых ею мечтах. Я же говорил — это будут волшебные дни и время.
Уже были сварены щи, и бабКлава занималась подготовкой ужина. Учитывая многолюдность — пятеро человек и ещё Мурка с Барсиком — он планировался, как обычно здесь, в зале за главным столом по центру. Всё тот же стол, вокруг которого я в раннем детстве играл в догонялки со взрослыми. Тут вообще было всё по-прежнему. Могла и Фатюшкина сидеть на своём стуле в проходе в зал — вечер пятницы же, и «Поле чудес».
Помыв руки, я вместе с кем-то из остальных сидел на диване в зале, и я снова слушал Асфикс. Один из типов музыки, которая у меня впоследствии становится любимой, — это музыка, которая при первом прослушивании воспринимается смешной. Вот у этих Асфикс были настолько пафосно брутальные риффы и резкие остановки, чтобы начать что-то ещё более пафосное, что аж смешные. Не говоря о вокале, который, несмотря на весь ор, звучал абсолютно несерьёзно, будто самостёб. Хотелось вместе с исполнителями поржать над тем, что они записали, и выключить. Только не навсегда. Этот альбом у этой группы считается худшим, и, при том что это очень известная группа, на Ютубе нет даже одного живого исполнения этих песен. А я его включал периодически всю жизнь и с вышеописанным качеством не встретил ничего подобного во всей массе дэт-метал говнища, который буду слушать грядущей зимой. Феномен «первой услышанной музыки»?
В кассетах из этой серии, которая была выставлена в рок-подвальчике, на разворотах бумажных вкладышей были тексты песен микроскопическим шрифтом. И у Хроминг Роуз были. У Асфикс, как и ожидалось, а точнее, как мне казалось, учитывая, что в английском я знал меньше двухсот слов, тексты были полны нападок на христианскую веру.
Но бабКлава с мамой уже расставили тарелки, и мы все сели есть за стол. Как всегда с детства, я сидел тут с той стороны, чтобы смотреть телевизор, и в нём, как обычно, шёл Первый канал. Я, наверное, делал передышку от плеера. Но когда я поел, я вернулся на диван и достал «Батори». Название было странное, и было совершенно непонятно, что ожидать, если на кассете вообще что-то начнётся. А там, после беканья каких-то коз и криков, началось.
С первых хоров это было про баталии у стен замка каким-то максимально серым днём с туманом. Замок — даже не готический, а более ранний, в духе фортов в Обливионе. Много всадников с копьями и какими-то знамёнами на шестах. Пешие воины с мечами. Кольчуга, щиты. Местность — скорее холмистая. Покрытые мхом большие валуны тут и там. Атмосфера позднеосенняя и даже почти зимняя, но ещё кое-где трава. Не то утро, не то вечер. Перемешано всё: Конан, Обливион и тамошние окрестности Кватча и Коррола, Король Артур, ноябри на Фрунзе. Я сразу понял, что это хоры сделали такую атмосферу. Они на этом альбоме отличаются тем, что в большинстве подпевок есть басовая линия, сделанная с помощью октавера вниз от какой-то оригинальной записи, так что получаются низкие ноты, которые невозможно спеть голосом, по крайней мере так мощно. Из-за этой нереалистичности хоры и звучат так фэнтезийно. На главном вокале специфическое эхо, уходящее в бока, будто вокалист поёт в скалах. Как на тех картинах Бориса Вальехо. Тут, в принципе, всё было с атмосферой тех фэнтезийных картин, которые я видел в жизни, ещё начиная с тех, что были в отцовском магазине.
Совершенно непривычная для всех групп, которые я слышал, песня под акустическую гитару.
Но я пока отложил прослушку: галдел телевизор, галдели взрослые, и надо было уже пить чай, а скоро и стелиться. Впереди была уютная отлёжка на кровати в маленькой комнате у горячей батареи, под ковром на стене. Будет время послушать. Я уже был подросший и ложить меня на одр к бабе в средней комнате не планировалось. Родителям разложили диван в зале — в метре от деда на его диване.
Я поссал и улёгся. За закрытыми дверями в мою комнату с мутными стеклянными вставками ещё горел свет — я улёгся даже раньше взрослых. Так будет и в следующие ночи. Чуть ли не впервые в жизни я хотел быстрее в постель. Уже ничего было не нужно — никакого визуала. Минимализировался до закрытых глаз.
У Батори не было ни одной блюзовой ноты, ни одного мегадэтовского хроматизма. Никакой американщины и калифорнийщины. Всё про лес, про средневековье — в тот вечер и дни я это называл «готика». Сакральная атмосфера, как в сюжетах Обливиона. Будто всё про какие-то культы, тайные гильдии, какой-нибудь утраченный, похищенный меч, который нужно возвратить из подземного святилища. Пейзаж заросшего плющом сводчатого входа в подземелье в глубине леса, с какой-то высеченной из камня тысячелетней и потрескавшейся статуей рядом и жаровнями с огнём, поддерживаемым будто какими-то потусторонними силами. Факелы, мантии, колдовщина, мистика, древность. Всё по Обливиону. Именно с этими всеми элементами я буду воображать вымышленную реальность, которую хотел создать и в которой хотел жить своими песнями — моя пожизненная с тех пор идея-фикс. Ни до чего дальше воображения это у меня не дойдёт. Я не придумаю ни одного сюжета, ни кусочка никакой вымышленной реальности. Я буду мучиться от чувства, что тот мир есть, что его можно оживить. Но я кучу лет никак не смогу понять, что чувствовал я не мир, а воспоминания. Это была просто ностальгия о первых временах в Обливионе, первом чтении Короля Артура, первых просмотрах милен-фармеровского клипа. Нет никакой виртуальной жизни на самом деле. Ностальгия, принятая за какую-то там реальность.
В принципе я и сейчас об этом всём не думаю. Понятно, что просто фокус психики. И не фокуснее, чем то, что от вида какой-то//// чдиж я йлед кддвт лна сэи \\\\сносит крышу. Можно ему отдаться. Главное — знать, что это иллюзия, и не гоняться за химерой. Я вот не знал, и в результате воспоминания и переслушивание того альбома — одни слёзы: как от ностальгии по той ностальгии (чувствующаяся очередной «реальностью»), так и от сожаления от того, что всё это оказалось ничто.
После долгого дня я ещё и уснул с музыкой в ушах — в гипнагогическом состоянии. Всё сложилось так, чтобы тот день стал судьбоносным.
***
.:::.
>>> Часть 72 текст 4. Новембер морнинг,,, выезжаем с Фрунзы в центр,,, беру кассету с Вроком,,, выезжаем в Саратов.
.::::.
Утро было очень серое — точно как во вчерашнем первом впечатлении от Батори. Отца уже не было: он каждый день мог ходить в свой музей — вот он и ушёл, даже в это четвёртое ноября — праздничный день. Я сидел на табуретке в кухне, не выключая музыку в наушниках, и смотрел на обложку кассеты. Когда-то в юности, когда в биполярных мучениях то с надеждой, то с разочарованием в способности сочинять тексты песен приходил к фазе разочарования, означавшей, что вынужден буду делать только инструментальную музыку, и поэтому выбирал пейзажные названия для своего музыкального проекта, одним из таких названий был «Новембер морнинг». Вот, это было с ностальгией по тому утру. То, почему группа связывалась со словом «готика», имело ещё и визуальную причину: тоже с диграфом посередине слова. Крест буквы «Тэ» вот этот. С утра мне представлялись уже не баталии у замка, а какое-то поле, край леса, с тёмными скрипящими ветвями голых деревьев и воронами на них.
Мы позавтракали с мамой, оделись и вышли в почти точно то, что я воображал. За палисадником стояла машина дяди Серёжи. Отслушав, видимо, песню «Зэ Сорд», потому что она у меня с тех пор всегда ассоциируется с выездом из ноябрьской грязевой срани Фрунзы в цивилизацию вдалеке, и, сев в машину, плеер я вроде бы выключил — мешало радио. Но я перебирал кассеты в руках.
С ночи я воображал, как эта группа выглядит. Какой-то маленький тёмный концертный клуб. Музыканты — длинноволосые и светлые, типа той группы Пэйн в их клипе «Шат ёр мауф». Я уже чувствовал, что группа не из Америки. В буклетах Хроминг Роуз, Асфикс и самой Батори в информации о записи нигде не было никаких «Зэ Юнайтед Стейтс». У Хроминг Роуз — напротив — почему-то было «Джёрмани». Причём тут Германия, если вокалист поёт на идеальном английском? Может быть, я и перевёл уже «Свиден» за Швецию у Батори, но, скорее всего, нет. Я про эту страну и слышал-то только десяток раз за жизнь, не имел с ней ни одной ассоциации, не представлял, где находится и как выглядит, не говоря уж о том, как пишется на английском. В общем, всё это было как дерьмогонные шкафы в детстве — предстояла куча открытий.
Мы объехали наш Фрунзенский квартал, как обычно, сзади, выехали на Полиграфическую у морга и поехали. Сразу повернули на Нестерова в сторону центра. Дорога с венками, воспоминаниями о бабином рассказе, как когда-то тут в девяностых взорвали какую-то машину. Любимая дорога у похоронных автобусов. После улицы Пушкина, слева — неприятный детский дом-интернат или школа, а справа — территория церкви. С этой Нестерова на неё был въезд, и сейчас, когда мы тут проезжали, туда заезжал похоронный автобус, и вроде как даже с народом внутри. Я решил, что это везут мертвеца на какое-то отпевание. Там была отдельная церквушка помимо основной большой. Сейчас меня уже не столько похоронофобило, сколько эти наблюдения просто добавляли в общий свод неприятных ассоциаций с реальным миром. Он становился мне даже нужен таким. Чем мрачнее всё вокруг — тем волшебнее чувствовался свой мир, создаваемый музыкой.
Двигались мы вообще в Наташину квартиру — маме там финально надо было что-то проверить, и потом нужно было отвозить ключи Наташе в Саратов — она в этот день работала. Но я хотел взять кассету с моим Вроком, оставленную в Кенвуде, который был уже в новой квартире. Там было электричество, и можно было подключить и вынуть. Вот, мама попросила сначала завезти туда.
Мы приехали, зашли. Там были ремонтники. Я подключил, вынул, и мы сразу вышли.
Насколько я помню, дальше было так: мама пошла в Наташину квартиру пока одна, а мне нетерпелось зайти в подвальчик, пока недалеко, и я отделился и пошёл туда.
В подвальчике была ещё одна витрина, и там лежало штук тридцать дисков — очевидно из категории «тех самых метал-групп», только тут они стоили по распродажным ценам, типа шестьдесят рублей, а не сто восемьдесят, как на Вольской в Саратове. И тут были диски Батори. Логотип группы на корешках тут был уже классическими готическими буквами, а не чем-то средним, как на кассете у меня. Я подошёл к Моли и спросил, есть ли ещё кассеты Батори или другой такой же готик-метал? Он сказал: «Бэтори? Так это блэк-метал». На кассетах больше не было, и он только сказал, что Бэтори у них есть на дисках, как я и сам уже успел увидеть. Так я узнал, что это не готик-метал, только я сомневался, что это и блэк-метал. Я блэк-метал ещё не слушал, но он ассоциировался с вампирами и всякой некрофилией, а сказочные, воодушевляющие песни на «Блад он айс» и уж тем более акустические баллады с этим не связывались. Оставшись пока в непонятках и запланировав в следующий заход сюда с деньгами взять кассету «Дэт», я вышел.
Прийдя в Наташину квартиру, я ставил кассету с Вроком в плеер, но ненадолго — вскоре уже снова поставил вчерашний Хроминг Роуз. Пока мама с чем-то возилась по квартире, я всё стоял в прихожей и слушал этих никому не нужных хитмейкеров. Эта группа — один из бесконечных примеров того, как можно быть лучше мейнстрима, даже, в случае этих, иметь историю концертов и всемирной известности, а через считаные годы после окончания существования группы быть уже нахрен забытым и никому ненужным. В сообществе во ВКонтакте, которое я создал по этой группе, за двадцать лет набралось сто человек, а прослушиваний на Ласт эф эме почти нет.
За нами снова подъехал дядя Серёжа, и мы вышли из Наташиной квартиры последний раз.
.:::.
>>> Часть 72 текст 5. Отдаём ключи Наташе и про работу моих родителей,,, в большой Медиамаркет,,, в интернет-кафе читаю про Бэтори,,, не готика,, а викинг-метал,,, Нордлэнды на Вольской,,, кульминация ноябрьско-металхэдских надежд и иллюзий.
.::::.
Я всё был с плеером — там играла «Форти найтс, форти дэйз», — и мы ехали по этой Халтурина, где я когда-то ебался с попытками проехаться на заднем колесе, грезил о важном членстве в банде, а ранее ещё здесь узнал о//// вплхйв\\\\, — и я вспоминал это всё уже как поганое, наконец пройденное прошлое, а впереди у меня была новая жизнь, будущее метал-музыканта, в котором я либо уйду в музыку с головой, и никакая половая жизнь будет и не нужна, либо — маленький огонёк надежды, учитывая мой-то энтузиазм, — будет успех, и всё образуется само собой.
В Саратове мы приехали и остановились на пересечении Московской и Соборной — прямо у моего роддома. Мама договорила с дядей Серёжей, и мы вышли, перешли Соборную, и тут сразу было это серое советское десятиэтажное здание, где идёшь по коридору, и по обе стороны — бесконечные кабинеты. Я туда зашёл вместе с мамой и даже поднялся на этаж, пока она ходила искала Наташу. Я, кстати, поискал этих Седневых, когда всё это восстанавливал. Эта Наташа, оказалось, была директором какой-то организации, а на сайте у них её дочь Люба значится как заместитель директора. Я сейчас, пока пишу, повсюду встречаю эту тему — передача дела родителями своим отпрыскам. У моих не было ничего, во что они бы могли меня вписать. И я ненавидел их работу. Отцовскую работу в музее я воспринимал примером максимально отвратительной перспективы — я уже говорил. Лучше армия и умереть, чем это. Ну а мама вообще не воспринималась состоявшимся работающим взрослым — она же почти полностью зависела от дяди Серёжи. На этом этапе истории у неё, кстати, окончательно прекратились все заказы, связанные с оформлением участков. Она рассказывает, что последнее было в сентябре — она по этим делам и ездила из Заводского. А в этом ноябре у неё уже скоро начнётся поломойство и депрессивный пиздец, переросший годы спустя в бродяжничество по мусоркам.
Мы отдали ключи и пошли в сторону большого Медиамаркета на Кирова. Через площадь. День был будто ещё и дождливым, и моросило.
В большом Медиамаркете, как всегда, много света и суета. Вроде бы лежали уже диски с игрой «Готика три». Это слово теперь без конца крутилось на уме. А ещё в зале стояла корзина с распродажей. Диски с дефектами коробок или типа того. И там за сорок рублей был Эксодус — группа, которая была в строчке «трэш метал» в журнале в октябре. Я послушал в магазинном плеере, и там действительно было злое долбилово, и мы купили. Мы вышли и пошли в интернет-кафе.
Ответив на какое-то письмо моему корреспонденту по стремительно терявшей для меня значимость теме модостроения, я принялся искать информацию по актуальной. Бэтори оказалась из Швеции, и стиль на «Металлибрали» был указан «блэк/хэви метал», а ещё где-то «трэш». Непонятно, странно. С восемьдесят третьего года группа, пятнадцать альбомов, много рецензий. Многогранная и какая-то даже культовая. Только фотография была везде одного мужика по сценическому имени Куортон. Именно так я его воспринимал — мужик. Та его фотка в бейсболке. А ведь ему там всего тридцать лет. До этого возраста — казалось, вечность.
Я бегло почитал переводы текстов альбома с моей кассеты. Я уже знал слово «сворд», как я его произносил, и, в принципе, по всему остальному уже мог догадаться, что всё — про какую-то фэнтезийную героику. Так всё и было. Но времени вчитываться не было, я был завален информацией, и, отсидев оплаченный час, мы вышли.
Мы пошли дальше по Кирова в Медиамаркет на Вольской. Но по дороге мы зашли к тому мужику с дисками, где я в сентябре купил «Арсенал ов Мегадэт». Я у него спросил о Бэтори, и теперь и он озадачил. Говорит, это «викинг-метал». Вот те на. Совсем уже какая-то экзотика. Но, в принципе, повспоминав, что я помнил о викингах, сопоставив ассоциации с простейшими меховыми доспехами в Обливионе, я увидел взаимосвязь.
Мы пошли дальше. Я меж тем слушал кассету с Вроком. Цивилизация и современность вокруг к прослушиванию Бэтори не располагали. Для Бэтори нужна была Фрунза, тишина, пейзажи горизонта.
В Медиамаркете в те времена я постоянно наткался на диски Дрим Театр, а ещё — Камелот. И мне как-то всегда везло: я их не брал и не тратил зря время. Уже зная визуально логотип Бэтори, перебирая пиратские девяносторублёвые диски на Вольской, я вдруг взял и наткнулся прямо на Бэтори — диск с тёмной обложкой с ночным небом. Но я поставил в магазинный плеер, и это оказалось настоящим говном, и я отнёс диск на место. Никогда в жизни потом не слушал этот альбом. А потом я подошёл к крутящимся стендам с теми самыми лицензионными дисками, и там были оба альбома «Нордлэнд», как я их произносил, вместо более правильного «Нордланд». Прорисовкой теней, облаков стилистика рисунка на обложке напоминала обложку «Блад он айс», а оформление задней стороны было идеальней некуда: фото зелёного мшистого папоротникового леса в горах, как в Конане, Обливионе и том моём «норт шор» маунтинбайкинге. Я почувствовал, что это нормальные альбомы, с чистым вокалом. Но я так и не преодолел стеснение и не стал просить продавца достать диски из стенда, чтобы послушать. Мы всё равно не могли их купить — по сто восемьдесят рублей же там всё было. Я только заметил, что фирма у многих дисков на том стенде, включая у этих Нордлэндов, была «Айронд». Ассоциативно неплохое название — и Айрон Мэйден в нём, и Обливион, и Бэтори — сразу стала моей любимой фирмой.
В общем, какая-то очень странная группа эта Бэтори. У них то ли менялся состав и вместе с ним стиль, то ли ещё что-то.
Для меня те моменты были кульминацией тех металхэдских иллюзий и дофамина. Я был в самом центре Саратова, в светлом магазине с серым ноябрём снаружи, имел дело с самым главным в моей жизни стендом с дисками, и из всего этого стенда имел теперь отношение к какой-то самой прям трушной метал-группе. В интернет-кафе я ещё и видел фотку Куортона в камуфляжных штанах, скорее всего. Вот про эту группу, очевидно, пишут во всех тех журналах; альбомы этой группы люди ждут в рок-подвальчиках по всему миру. И трэш, и кал у них есть, и певучий эскапизм с героическими альбомами. Где это всё, чёрт возьми, где эта Швеция? По ощущениям, я будто уже был в ней. Ведь Швеция, о которой даже на слуху за всю жизнь никогда не было, наверное, значит, такая же сраная, серая страна, где-то прямо рядом с нашей, только в ней говорят по-английски. И когда у этой Бэтори новый альбом, чтобы фанатеть и чувствовать себя причастным к какой-то движухе? В которую я и сам рано или поздно впишусь в качестве созидателя, а не только потребителя.
Я, кстати, везде теперь спрашивал ди-ви-ди с каким-нибудь концертом Бэтори, но везде разводили руками.
В итоге мы вышли с Кирова на Горького и через площадь вернулись к остановке в Энгельс и уехали — маме нужно было ещё встретиться с ремонтниками в новой квартире.
.:::.
>>> Часть 72 текст 6. В Энгельс и покупаю Дэт «Лепрози»,,, к дедам и кончаются батарейки,,, Девятая рота и новый уровень питерпэнства,,, нэ-кэ-тэ-эс-эм-сцена в фильме,,, бабКлавины истории про бомбёжки.
.::::.
В Энгельсе мы вышли на Тельмана и Горького, договорились встретиться у нового дома, и мама пошла через Гнилой проход в квартиру, а я — в подвальчик. И я наконец купил кассету Дэт с альбомом «Лепрози». Восемьдесят восьмой год. Я вышел, дошёл до дома, походил туда-сюда и дождался маму. Мы вышли на Волоха и пошли в сторону улицы Площадь Свободы. Я уже поставил новую кассету, но был шумный вечер, машины, плюс конкретно на этом альбоме по олдскульному сильно выпячены тарелки барабанов, и в моих наушниках было толком ничего не расслышать. Судя по паре первых песен, музыка была мрачная и странная. Непонятно — лучше Слэйера или хуже. Соляки вроде бы даже техничнее. Но аккомпанемент — проще и своеобразный. Редко когда приглушённые членораздельные ноты, как в трэш-метале. В основном — сплошное жужжалово. Я ещё не знал, как это играется — просто дрынькают одну ноту без остановки, как на балалайке, — но вот теперь хотя бы уже услышал и решил, что именно это и определяет дэт-метал-стиль. Так и было на самом деле, только я не знал, что другая обязательная черта — это вот такой вокал. Я думал, это какое-то исключение только у этой группы. Вокалиста будто рвало. В общем, было странно, и надо было расслушать ещё, но напротив Дворца пионеров мы встретили отца — он шёл навстречу, и я выключил плеер.
Тут же в доме номер двенадцать — соседний от того, где я брал объявления год назад для расклейки и запулил их нахуй, — был небольшой магазин строительных материалов или сантехники. Он работал и маме нужно было туда зайти. Как помню, там был вот тот самый носастый Саша, ремонтник. Недолго мы там стояли и вышли. На светофоре мы перешли к тому старому кинотеатру «Родина» и, втиснувшись в типичную ещё в те времена маршрутку, где нельзя было стоять в полный рост, а при этом часто и места все были заняты, уехали по Нестерова в сторону дедов. Вышли мы вскоре после мечети. Места, в которых я уже тысячу лет не был — со времён энгельсской гимнастики. Я тут проходил пешком с тренировок.
Мы перешли опасную, увешанную венками Нестерова и, пройдя до Персидской по улице Подгорной, по которой я в жизни вообще ходил лишь пару раз — всё это царство грязи, лая собак за заборами и редких фонарей — вернулись к дедам.
На диване я было продолжил слушать Дэт, а потом, когда поднаскучило, кассету с Вроком, но вдруг проигрывание остановилось. Вскоре отец пояснил, что сели батарейки. Остался без музыки. Я не ожидал, что это будет так быстро. И батарейки-то стоили чуть ли не тридцать рублей. Что же, тридцать рублей в день? Две поездки в метро в Москве. Отец подсказал, что можно погреть батарейки на батарее, и они могут проработать ещё. А ещё существовали так называемые аккумуляторы — те же самые батарейки, только перезаряжаемые в специальном устройстве.
Ели мы снова за столом в зале.
В честь Дня народного единства, а может, и просто так, на канале Эс-Тэ-Эс, который тут всегда хорошо показывал и на котором я ещё в детстве тут смотрел «Зену королеву воинов» или даже ещё «Геракла», — в девять часов начался фильм «Девятая рота». Мы ещё сидели за столом за ужином все, и это отец, гоняя каналы, наткнулся. Он, видимо, его уже тоже смотрел, потому что на моё «О, оставь», он сказал: «Да ну, это такой тяжёлый фильм». Но он оставил.
На ту фразу со словом//// «гнмцё» \\\\уже было пофиг. И не только потому, что единичными, но всё же имевшими место быть фактами я уже дал понять, что знаю об этом, но ещё и по другой причине. Недавняя сдача меня в психушку и отнятие агентности, чувства контроля над своей судьбой — хотя бы места своего нахождения, как у полноправного человека, ещё не совершившего преступления, — хоть и окончательно лишили меня питерпэнского образа, не знающего о//// ннимблк яйдфгмёж \\\\(за счёт того, как я там в рыдальческой истерике рассказал о//// вплхйв \\\\в носки, явно выдав, что знаю, как этим заниматься, а значит, вероятно, и сам это пробовал и знаю, почему//// вплхяп, ммцвкт ыслбн унфгсоэ\\\\), но одновременно и помогли достичь ещё более удобной питерпэнщины, которую я строил для мамы в своём ямамьем тупике: ни на какую половую жизнь я теперь в принципе больше не претендовал. Чуть проще говоря: раньше проблема была в том, что, узнав, что я уже всё знаю о//// вплхйв, лля ёяммглёпёр, хсл т кдкэ ё сьбя и фсёёк бгбрцйэк впсщ\\\\, а, соответственно, и вероятность связи с ними, — а теперь какая мне тяга и связь? Кому я, шизофреник, буду нужен? Я же считал себя шизофреником. Я же действительно мыл руки как охуевший, агрессировал и истерил. Конечно, шизофреник, больной. Не такой, как все. Никакой уже половой жизни. Это только в самых далёких мечтах — когда я стану именитым метал-музыкантом, может быть, уже в другой стране, в той же Швеции, где я начну какую-нибудь новую жизнь далеко от родителей, в возрасте сорокалетнего Куортона с той его фотографии в бейсболке, — там, да, может, и будет половая жизнь. Но в обозримой перспективе я был теперь безагентней ребёнка. Из психушки я был забран под расписку, в любой момент меня там ждали, и я ещё и должен ездить теперь туда и вести себя хорошо, чтобы врач не порекомендовала меня всё-таки положить обратно. Это не жизнь. В этой системе я уже всё. Теперь хоть//// вплхз, флры лд вплхз \\\\— никакой сепарации от меня я маму не подвергаю.
Но в «Девятой роте» был ещё один момент. Тоже несовместимый с ямамьим состоянием, только ещё серьёзней и дальше идущий. Классический «нктсм» (некомфортная тема с мамой), как я это называю в своей терминологии. Когда там, в перестрелке, в какого-то героя попадает пуля, и его свои оттаскивают в укрытие, а у него уже кровь изо рта, и он уже явно почти всё, кто-то его успокаивает словами: «Ну да, больно». Раньше, до психушки, это, во-первых, было тяжело смотреть с родителями, особенно с мамой — точнее, не хотелось, чтоб она видела такое. Ведь она бы воображала меня умирающим там. Сейчас информация о том, что я теперь освобождён от армии, у нас в семье ещё не прошла, но уверенность, что меня не возьмут ни на какую серьёзную войну, у нас была уже у всех, и поэтому теперь смотреть с мамой было полегче. Но в этой фразе в этой сцене в фильме, было и никуда не девалось и просто для меня самого свидетельство предельной жестокости. Жестокости не говорящего те слова, а жестокости устройства мира. Такие слова — «Ну да, больно, потерпи» — тебе обычно же говорят родители в раннем детстве. И вот тут тебе их же говорят, когда умираешь. Я представлял себя в этот момент, и это был бы ад. Умирая, вспомнить маму, успокаивающую в поликлиники после крови из пальца, чьи многолетние старания и привязанность обесценены каким-то рутинным обезличенным действием чужого человека. И вот такой этот мир, в котором я жил! И который миллиарды так любят и в котором так радостно живут. Я ненавидел людей за это. Люди были как отец, который переключил бы канал. И тем больше меня тянуло из этого мира съебать.
Когда девяторотовцев перестреляли и фильм кончился, баба Клава начала рассказывать. Там было про сорок второй год, про неё с её братом Толей и их мамой — бабой Шурой. Про землянку, которая стояла где-то в этом дворе, и про то, как баба Шура приносила остатки еды из госпиталя на другой стороне Полиграфической. Я сейчас, когда это пишу, напомнил это маме, и она сказала, что это знаменитые бабКлавины рассказы. Там всегда было про то, как было нечего есть, что чуть ли не варили веники. Про то, как немцы прилетали бомбить железнодорожный мост и предприятия в городе, и как шестилетняя баба Клава с дядей Толей сидели, укрывшись в землянке, и, когда после взрыва разбивались стёкла в их окнах, боялись, что это какие-то воры пробираются в дом. А в каком-то огороде неподалёку после взрыва находили оторванную голову. Когда посередине рассказа баба Клава ушла в слёзы, отец в этот момент выпустил уставшее «ой», выражавшее нежелание погружаться в эту атмосферу, и пошёл на улицу отливать перед сном, оставив бабКлаву дорассказывать это нам с мамой. Дед тоже отходил. Отец меня удивил — с его стороны уйти посередине этого рассказа выглядело неуважительным. Но, наверное, он просто уже слышал это всё от бабКлавы раньше и был уверен, что и она помнила, что он слышал.
Ну и потом я улёгся в своё гнездо эскапизма к батарее, вставил в плеер нагретые батарейки, и они дали послушать немного Бэтори. Я уже более-менее помнил, где что, и перематывал на песню «Зэ Лэйк». Зная перевод слова, под неё воображал я то маленькое горное озерцо в Обливионе, в горах где-то в районе Коррола, а ещё, конечно же, тот горный пруд на территории психушки на Алтынке. Весь прошедший день с Бэтори у меня шла та же стадия, какая была с близняшками до дня, когда постоял рядом с ними на пристани.
***
.:.
___Часть 73.
___Часть 73.
.:::.
>>> Часть 73 текст 1. Еду с утра в центр и к отцу в музей,,, в кабинет к отцу и в сортир,,, новая серая сумка.
.::::.
С утра отец снова пошёл в свой музей, и он меня там ждал. Мне делать на Фрунзе было нечего и всё равно хотелось побродить с плеером и зайти в рок-подвальчик — и я поехал в центр. Не помню, с мамой или один. На автобусе по Полиграфической. От дороги там сразу идёт склон, и, как я писал год назад по этой истории, да и раньше, за частными домами был тот самый всегда мне внушавший всяческие надежды вид — вдаль и на Саратов. С высоты автобуса было видно и весь ноябрьский Энгельс внизу: серость, аж до черноты. После квартала «живых и мёртвых», ближе к Тельмана — похоронное агентство во дворе одного из тех частных домов. На него было пофиг.
Я вышел на Тельмана у лицея и сразу пошёл в подвальчик. Наверняка я купил что-то ещё, но помню только альбом Мегадэт — «Пис Сэллз». Я его там высмотрел — он был на записанной кассете, в смысле прям самопальной, и мне просто хотелось слушать знакомое на улице. По дискам Бэтори я ещё был в каких-то раздумьях. Батарейки я купил на Горького, сорок семь, видимо, потому что я уже сразу включил Мегадэт.
Это было пятое ноября, и шёл первый снег. Я шёл по Горького в музей.
Теперь я уже зашёл в фойе. Тут на входе всегда была бабулька-вахтёрша, и с этого дня она говорила какой-нибудь мимо идущей сотруднице позвать отца — и он выходил. Кроме ещё одного хлипкого мужика и ещё какого-то деда-работяги, сотрудники тут были все тётки, и остальные мужчины в музее были только в лице всяких сторонних бригад, которые тут вечно что-то чинили или устанавливали. Когда отец выходил с засученными рукавами, в рабочей одежде и иногда даже в поту, мне он тоже казался как те мужики и впечатлял настолько, что было даже пофиг на то, что спонсирование моих покупок музыки — это всё, на что ему хватало зарплаты. Даже ни на какую машину не заработал за всю жизнь (а та «копейка» за двадцать тысяч, о которой я упоминал, это на деньги после квартирного раздела он купит) — пиздец вообще.
С ним мы шли в левую часть музея, как бы в сторону остановки в Саратов — через зал с какими-то доспехами, урнами, копьями и подобным.
Потом мы сворачивали в служебный коридор, и тут было штук шесть комнат и несколько кабинетов. В конце коридора был туалет с огромными тараканами — я сюда вечно заходил, мучаясь со своей чисторукостью: мизинцами притягивал дверь и закрывал на шпингалет, поднимал бумажкой или даже ногой унитазную сидушку, если она была опущена, и всё равно обоссывал и обод унитаза, и потом протирал его бумагой, нечаянно задевал за унитаз пальцем и несколько раз из-за этого мылил руки с мыльцем, которого тут всегда не хватало, и смывал, а потом мне надо было ещё отодвинуть шпингалет и выйти, дотрагиваясь до этого всего бумажкой, потому что я знал, что поломойщица тут лютует и трогает всё прям поломойными руками. Часто была проблема выйти, потому что кто-то уже ждал в коридоре, и мне надо было как-то не засветить весь мой ритуал с бумажками. Чаще всего в такие моменты — и не только тут, а вообще везде, — когда кто-то, что называется, висит над душой, я выбирал уйти по-нормальному, «грязно», лишь бы человек сделал свои дела и свалил нахер, и тогда я возвращался, мыл руки и делал всё чисто.
Место отца было в большом кабинете с несколькими столами для сотрудниц, которые тут особо и не сидели и вечно куда-то ходили. Пахло бумагой, деревом, паркетом. Свет везде, потому что ноябрь, и за окном словно весь день вечер. На сторону двора окна. Тут у отца был допотопный компьютер, как я говорил.
Отец дал мне новую серую плоскую сумку на ремне через плечо с логотипом организации «Рубин», которая связана с морской техникой. Это либо музейщикам в те дни надарили вещей от этой организации, либо это досталось от мужика по имени Виталий Гаврилович, который работал в работяжной должности в городской картинной галерее на площади. Он был связан с Кронштадтом и морской военщиной, и отец постоянно про него в те дни рассказывал. Я переложил в эту сумку все кассеты, диск Эксодус и плеер. Я теперь до весны с ней буду ходить. Ну, когда на свободе, имеется в виду.
.:::.
>>> Часть 73 текст 2. В кабинете и разное про отцовскую работу,,, про отцовский творческий стиль,,, япапий нюанс.
.::::.
Конкретно этот день был вроде как выходной, но в части выставок музей работал же каждый день, и особенно в выходные, и какие-то тётки тут всё равно мельтешили. Основная серьёзная суть музея была не в экспонатах и чучелах, которые давно уже все видели, а в проектах на государственные гранты. Вот помимо пиления досок и свинчивания фанерных подиумов для экспозиций, отец, числящийся в музее научным сотрудником, активно принимал участие в этих проектах — в основном в литературной части, где он реализовывал свой специфический стиль, о котором позже. В дни моих заходов к нему сюда в течение ноября на слуху постоянно был проект, связанный с Волгой: «Саратовское озеро: сакральная география» — можно в интернете найти. Вроде бы у них это уже прошло, они уже издали книгу и теперь работали с остатками материала. После проектов у музея оставались разные обновы, и вот после этого последнего у них появился, представьте, компьютер и цифровой фотоаппарат. Компьютер стоял в кабинете, где как раз было место отца. Вот к этому компьютеру подходили тётки и что-то в нём тыкали, даже в этот день.
Я когда-то говорил, что расскажу о тётках в музее, но меня опять наебала память. Я ощущаю воспоминания, будто сижу в том кабинете, но не помню никого конкретного. Кроме одной — той, кого я видел ещё на первых порах, когда заходил сюда к отцу в две тысячи четвёртом и пятом, и с кем, когда ему подарили мобильный телефон, и он натыкивал у нас дома кому-то эс-эм-эски, я, по наивности и зависти, считал, что у него может быть интрижка. Какая-то баба его возраста, археолог, единственная из всего коллектива, в ком оставались ещё хоть какие-то черты молодости. Вот она как раз вертелась у этого компьютера, а отец мне про неё то и дело что-нибудь рассказывал. Она была безденежная, мать-одиночка, выживальщица с сыном — чуть ли не тоже каким-то проблемным.
С этими днями заходов к отцу в музей, кстати, у меня в памяти уже ассоциируется его фраза, которой он часто будет пытаться мене подбадривать в грядущие месяцы моей психушки, куда сам же будет меня и сдавать: «все рокеры отлежали в психушках». Это в какой-то момент после работы или когда выходили с ним за пирожками в гастроном в Доме с пельменной, мы с ним говорили на эти темы, и он впервые это начал. Тогда меня это действительно подбадривало.
Я извиняюсь, что накидываю неструктурированно сразу кучу всего подряд. Я бы мог, конечно, расписать членораздельно все детали, какие помню, связанные с музеем, но только это было бы много и не нужно. Мне и моей истории этот отцовский музей важен только тем, что вот порядка десяти раз я там был в этот самый волшебный и бесповоротный ноябрь моей истории. А ещё тем, что уже потом, когда эти дни станут прошлым и заодно уже чётко свяжутся у меня с началом увлечения Бэтори и железным решением быть музыкантом, и при этом я уже буду знать историю Куортона, станут практически моей аналогией этой самой истории Куортона. Куортон же там был сильно связан со своим отцом, ну или кем там ему был дядька продюсер-бизнесмен под псевдонимом Босс. Вот так же, как я, судя по биографическим материалам, Куортон ходил на работу к этому своему Боссу в студии звукозаписи, и, очевидно, вместе они принимали стратегические решения по развитию Бэтори. У нас с отцом, как я дальше расскажу, тоже будет прям вот это всё — обсуждение бизнес-планов, командность. Ну только, конечно, у Куортона с Боссом было всё про музыку, а главное — серьёзно, а у нас будет про другое и на уровне мечтаний, а вкупе с параллельной психушечной линией будет тяготеть и вовсе к какому-то артхаусу. Но схожесть с куортоновской историей есть, и потому для меня эти заходы в музей — важный элемент того времени, требующий хотя бы сумбурного антуража ассоциаций и воспоминаний.
Пока отец, как обычно, был в других частях музея и что-то пилил, я сидел за его компьютером и слушал «Эксодус». Если не брать в расчёт однообразность и примитивность песен, а также, из-за переусердствования, искусственную агрессивность вокалиста, неплохой был «Эксодус» — идеальный современный металлический звук. Слушая этот диск, я чувствовал приобщение ко всем этим группам, метал-журналам, чувство того самого «смелого» будущего. Не с эскапистскими песнями, а вот с такими.
Потом отец заходил, садился, сценично выдыхал после своего физического труда — и его тянуло на творческие вещи. Надо было открыть в компьютере папку с рисунками, и он мне хотел что-то показать. Он в это время осваивал рисование простейшими средствами «Пэинта» в своём «Виндоусе девяносто восемь». Рисование у него шло в связке с литературной деятельностью. Но оно у него было особое: не сентиментальное, не чтобы эмоции вызвать. У него там какие-то схемы, пазлы, шифры. Не сложные — с виду какой-то геометрический сюрреализм, но на самом деле, если он объяснит, что к чему, там обычно всё до наивности просто. Это иллюстрации к его статьям. А что касается самих текстов, то, например, как минимум в нескольких этнографических статьях, которые он написал для проектных изданий, с определённого момента в тексте начинаются настоящие математические уравнения. Текст про тот самый Дом с пельменной у него в таком духе — начинается с рассказа, а кончается каким-то коэффициентом. В общем, если я в любой обыденности сразу вскапываю психологию, то у отца обыденность раскладывается на визуальные абстракции и арифметические метафоры.
Вот краткий вердикт нейросети, которой я скормил несколько его текстов:
-------начало вставки-------
Волжский мифотворец и гуманитарный географ-поэт. Видит в Волге и её окрестностях живой, сакральный организм и превращает локальную реальность в мифы. В его текстах сочетаются ирония и глубокая любовь к месту и людям, а критика модернизации звучит как тихая тоска и призыв к «открытому сердцу». Его тексты — это смесь краеведения, фольклора, магического реализма и полевого дневника, читаются как проза Борхеса и Маркеса.
-------конец вставки-------
Тяжёлых тем у него я никогда не видел. С ними он был всегда в духе прошлого вечера с «Девятой ротой». Я уже отмечал эти его неженковские тенденции ранее в истории. Перед тем как он вот сейчас пришёл, я, слушая Эксодус, рисовал логотип группы Дэт, и вот я его, естественно, сразу закрыл, а когда мы досмотрели его абстракции, чтобы поддержать тему рисования в Пэинте, я начал рисовать простые темы — человека с собакой, чёрную кошку. Настолько я ему, как и маме, всегда старался удерживать до последнего хорошее настроение, когда оно у него было таким, и атмосферу беззаботности и лёгкости, что можно было бы и понятие «япапий» ввести.
.:::.
>>> Часть 73 текст 3. Иду покупаю Дарк Транквиллити,,, про дурацкую музыку и неадекватность орущего вокала в метал-группах,,,
.::::.
После обеда я стянул у него ещё сорок рублей и, сходив снова в туалет, чтобы никакие остаточки мочи не нервировали в идиллической прогулке по промозглости, пошёл снова в подвальчик. Как я помню, я продолжил в алфавитном порядке и купил Дарк Транквиллити. Сразу две кассеты — альбомы «Зэ Гэллэри» и «Проджектор». Помимо обнадёживающего андерграунд-метального названия группы, первая кассета меня снова привлекла ещё и обложкой, по стилистике напоминавшей Бэтори. Я ещё не знал, что это всё один и тот же художник им там всем рисовал. Всегда меня привлекали глубокие тени — я их и сам в детстве прорисовывал в своих рисунках, а ещё в компьютерных играх, начиная с той «Фар Край», я всегда обращал внимание на то, как свет ложится на всю эту выпуклую текстурность. Купив, я пошёл обратно в музей.
К этому часу дня ноябрь на улице был уже слякотным и скандинавским, и я, хоть ещё и не знал, что все эти Дарк Транквиллити и вообще большая часть групп на тех кассетах и есть из европейских северных стран, будто бы интуитивно ощущал, что у меня тут сейчас как раз то же самое, что и там, где все эти группы. Во мне со вчерашнего дня шла перестройка: некогда вожделенная солнечная пальмовая гавайско-рубашечная эстетика отходила на второй план в пользу вот этого всего севера. И это во мне делалось не знаниями, а музыкой.
Только что касается самой музыки и Дарк Транквиллити — начиная с неё в моих метал-открытиях начались разочарования. Первая песня на «зэ Гэллэри» мелодически была цепляющая, и для меня она осталась одной из главных в саундтреке тем дням вместе с другой впечатлившей музыкой. Но дальше этой песни пошла какая-то полная лажа. Не было больше ни одной цепляющей последовательности нот. А вокал — отдельная тема. У всех «орущих групп», как я их называл, что я слышал до этого, вокал выполнял определённую задачу. Вокалист в Асфиксе орал предельно — там стояла задача сорвать связки. Чак Шульдинер в Дэт делал рвотную откашливающую манеру под стать лирике, связанной, как я судил по обложке и названиям песен, с телесным распадом. Тому Арайя в Слэйере нужно было донести жёсткую позицию ненависти, а в Эксодусе была цель скопировать Слэйера, только вокалист, как я уже говорил, слишком сильно надрывался и тем выдавал постановочность своей жёсткости. Но вот в этом скрим-вокале Дарк Транквиллити, как и в бесконечных группах, которые я буду слушать дальше, я совершенно не видел никакой задачи. Из-за гипернадрывности такой ор ещё и звучал откровенно постановочно, и никакой агрессии в нём, поэтому, вообще не чувствовалось. Том Арайя, звучащий зло, агрессивно и серьёзно, не надрывался. А главное то, что под музыку, стремящуюся к мелодичности и гармоничности, как у этих мелодик-дэт метал групп, агрессия и вовсе невозможна. Мелодичность и гармоничность — это стройность. И минорная мелодичность — это постаффект, меланхолическая успокоенность и смирение, переработанные в стройную музыкально-эстетическую форму. И ты уж определись: или ты переработал свой аффект и уже не орёшь, или ты всё ещё в аду, орёшь и хочешь разъебать, но тогда давай без стройности, давай атональные риффы и адскую, ломающую ожидания брутальность. А когда и то, и другое, то это просто неестественно. И, напомню, я ещё и воображал музыкантов, которых слушаю, сорокалетними дядьками. Если бы я знал, что им меньше двадцати пяти и у них ещё мозг ребёнка, я бы, может, делал им скидку, хоть я сам уже и в тринадцать лет понимал всю эту тему про неестественность. Но я думал, что все они — взрослые мужики. И если они не видят этой неестественности, не понимают очевидного, то это какие-то дебилы. Вот именно так к таким группам, а также к тем, кто их слушает, с того первого дня я и стал относиться. А такие группы — это, наверное, семьдесят процентов всего этого «журнального» немейнстримового метала, который я начал исследовать. И за считанные годы, а то и уже на тот момент (и я просто об этом без интернета не знал), куча этих групп — этот же Дарк Транквиллити и всякие уёбищные Чилдрен оф Бодом — станут, собственно, самым что ни на есть мейнстримом. То, что я говорил про Пинк Флойд, — это ещё цветочки по сравнению с тем, как я буду ненавидеть такие группы и разладить из-за этого с людьми в интернете. Я, в общем, был обречён. Но в том ноябре — ещё волшебство незнания того, как всё пойдёт.
.:::.
>>> Часть 73 текст 4. В другое крыло музея и про разное там,,, фотографируемся в залах древности,,, идём к дедам,,, с Бэтори у батареи и почему она — не метал-группа,,, увлечение в незнании и «аутизме».
.::::.
Я снова сидел, рисовал инфантильную фигню за отцовским компьютером, слушая то одно, то другое. Сохранились те рисунки.
Сходив в дом близняшек за пирожками, мы влёгкую пообедали, и он снова ушёл пахать. Пахал он в подсобном кабинете в другом крыле музея, тоже на сторону двора. Вроде бы сейчас у него там был его станок для нарезания деревяшек на подрамники — я должен был наверное когда-то очень давно упомянуть, что у него такой был (изготовленный на заказ). И ещё там был какой-то столярный стол, и на нём он собственно пилил доски для музея. Когда потный — это вот оттуда он, в общем, выходил. Там тоже был туалет, и с тем другим дедом-работягой они там рядом сделали душ и всё им хвалились. Когда наскучивало сидеть за компьютером, в котором ничего не было, я ходил к нему в то крыло. Надо было пройти небольшой лабиринт с экспозициями по военной теме. Ближе к подсобке был стенд с пулемётом «Максим» на колёсах, типа какой-то пушки. Была ещё экспозиция внутреннего быта избы с печью — подиум весь из дерева, и отец всё гордился, как он искусственно состарил деревяшки и как это хорошо выглядит. Там ходила какая-то строгая смотрительница, но даже такие работницы к нему обращались просто «Саша», ценили за труды — и вот это он всё и смаковал.
А что касается подрамников, я ещё не успел сказать: в главном фойе музея у отца было отделение за стеклянной стенкой, где висели остатки картин из его старой лавки и эти самые подрамники, а также рамы и их образцы. Туда могли зайти люди, позвать его и что-то заказать. Подрамники он мог сделать сам, а заказы на рамы, которые были в основном всем нужны, он передавал в какую-то знакомую мастерскую в Саратове. То есть по сути он совмещал сразу две толком не приносящих дохода работы — музейную и вот это отделение по картинам.
В тех маленьких подсобках в том крыле складировалась разная уже ненужная никому херня, в том числе виниловые пластинки. Уже где-то с первого захода сюда в этом месяце к отцу он ввёл тему-прикол: пойти метнуть пластинки в Волгу с дамбы. Сегодня мы планировали наконец это реализовать, и мы отобрали несколько речей Ленина. Для отца в этом всём была ирония, но я был ещё совсем не в теме. Я знал, что раньше в России был совок, и Ленин в нём был какой-то большой фигурой — и всё. Исторических знаний у меня не было вообще, как и о мире. Я не отличал Италию от Испании, не знал, что белые полосы в небе — это самолёты, — ну и всё такое.
Было уже к концу рабочего дня, и я расхаживал с плеером уже в пустом от тёток коридоре между туалетом и главным кабинетом отца, делая последние попытки расслышать что-то стоящее в поеботине Дарк Транквиллити. Но прежде чем мы начали собираться, кто-то пришёл с тем самым музейным цифровым фотоаппаратом, и мы с отцом решили сфотографироваться. Я был в светлом свитере, синих джинсах и ещё своих летних ста пятидесяти рублёвых кедах с базара, которые я очень любил за такую дешевизну. Первая фотография была в зале с копьями, урнами, черепками древней утвари, а ещё каким-то богатырским шлемом с кольчугой, который на фотографии не видно за отцом. Когда-то в детстве, во времена увлечения динозаврами, я впервые здесь смотрел на все эти черепки и окаменелости, атрибутику древних воинов, и потом, когда думал о Геракле, Конане, за счёт этого места у нас в городе мне чувствовалась близкая причастность ко всем таким легендам и тому, что я тогда в первых частях называл «моими мифологиями». Этот энгельсский музей (даже больше саратовского, который ассоциировался именно со старым Саратовом и академизмом) был единственной связью с древностью в реальности вокруг меня. Но тогда мне древность была и не нужна, а сейчас, с Бэтори, с Обливионом, мне становилось это всё важно, и я из мелочей, которые были вокруг меня, как из этих черепков, во всю создавал в голове концепцию всего этого направления. И это направление, несмотря на информацию последних дней, для меня до сих пор называлось «готика».
Вторую фотографию нас сделали в зале с чучелами птиц — и мы пошли собираться.
На набережной мы вышли тут же, у Памятника солдатам. Я метнул пластинку первый. Потом, осмотревшись по сторонам, метнул отец. Никого на набережной почти не было. Было темно, и толком не видно, куда они улетали, и ещё я всё думал, как они теперь будут там лежать на дне тысячу лет, как и затонувшие пластиковые бутылки. И мы пошли к дедам пешком.
Мы много говорили с отцом, и я уже задавал вопросы по готике.
Скорее всего, в этот вечер я давал ему послушать песню Бэтори «Мэн ов Айрон». Он её очень одобрил, и у него явно было, что сказать по поводу такой музыки. Я собирался продолжать обсуждение всего этого направления с ним в следующие дни. Мама, меж тем, видимо, смотрела и отмечала для себя, что с этого вечера я стал выглядеть с ним особенно сблизившимся.
Ещё в этот вечер мы все играли в карты на диване. Кто-то подсаживался на стуле. Ну и снова — ужин за столом.
И вот, уже долгожданно, я опять лежал с Бэтори у батареи. К этому моменту «Зэ Лэйк» уже окончательно стала любимой песней. Обычно склонный к детализированным, перенаполненным и многосоставным композициям, в случае стопроцентно эскапистского «Блад он Айс», который, если бы я сочинял его сам, я бы сочинял его исключительно для себя, с целью погрузить себя в виртуальные сюжеты, а не высказать что-то внешнему миру и показать, какой я сложный и детализирующий, я вполне одобрял монотонные композиции с много раз повторяющимися куплетами с повествовательной лирикой. Я пока всё ещё не признавался себе, что это уже моя любимая метал-группа. А всё потому что она для меня и не была метал-группой. Мегадэт, кстати, тоже была не метал-группой, а уже каким-то отдельным миром ассоциаций. С Айрон Мэйден — то же самое. С новыми группами типа Дарк Транквилити — пока непонятно. А любимой именно метал-группой, «группой реального мира», я бы до сих пор назвал Слэйер или даже вот теперь Эксодус. Реальному миру — только ненависть, выраженная в чётких членораздельных претензиях, точно как риффы в трэш-метале.
В эту ночь у меня были батарейки с запасом, а режим сна у меня сдвинулся в ночь, и вот я долго лежал, слушал, перематывал. Подсел на соло в «Гадз ов тхандер ов уинд энд ов рэйн». В целом вся песня неуклонно возвращала лучшие моменты в лесах и горах западнее Королла. Не терпелось вернуться к компьютеру, начать изучать подробнее все эти вещи, переводы текстов, увидеть, как связан альбом Бэтори с игрой и другими «готическими» вещами. Для меня все эти вещи пока не были отдельными. В смысле я не знал ещё, что есть вселенная Конана, например, а есть вселенная Зе Элдер Скроллс. А есть и вообще мифологии отдельно. Я думал, это всё про что-то одно. И я, кстати, ещё не смекнул, что сюжет альбома Бэтори — это по Конану. Я-то Конана и не смотрел как такового. Я в принципе ничего вообще не знал, не смотрел и не разбирался. Только чувствовал какие-то воспоминания и ностальгию, и мне казалось, что я уже в чём-то. А я был ни в чём. В ауте я был. Аутист.
И, щёлкая кнопками плеера, я опять достал лежащую за дверью на своём одре бабКлаву, и пришлось сходить поссать и через не хочу уснуть.
***
.:::.
>>> Часть 73 текст 5. В центр с отцом,,, бизнес идея с картами,, а по сути союз двух одиночеств,,, конец последнего выходного дня.
.::::.
Шестое ноября, понедельник, запомнился как очень выходной день. Он и у отца был нерабочий. Я спал часов до пол-одиннадцатого, а потом лежал, разбирал тексты Бэтори, точнее, пытался угадать, о чём они. «Мэн ов айрон». Я соображал, что Куортон, скорее, имел в виду «человека с железным стержнем» (слово «стержень» в этом значении, кстати, было часто у отца — а он его подцепил из какого-то фильма с Сильвестром Сталлоне). Но я думал, что конструкция «мэн ов айрон» — какая-то неологичная. Ещё я думал, что хруст в начале этого трека — это помехи на моей кассете. За окном, кстати, снег уже откровенно сыпал и не таял. Там был замерзающий огород, сараи, и ещё там всё так и лаял Мухтар — тот Гавеловский пёс из детства. А у меня тут в какой-то момент, или, может, в другую ночь, ещё запрыгивала на постель и лежала в ногах Мурка. Я уже почти четыре дня не мыл ноги.
День был с проступающим из-за облаков солнцем, и дом просвечивался им насквозь. Отец предложил съездить в центр — он всё равно мог зайти в музей и что-то там поделать. А мне лишь бы помотаться и поговорить о готике, точнее, всём том, что я вкладывал в это слово.
Не помню, как мы добрались до центра. Могли пешком, но, учитывая, как часто в ближайшем будущем мне будет вспоминаться улица Полиграфическая в районе первой школы, возможно, мы поехали на маршрутке — по Полиграфической, Тельмана и потом Маяковской — до конечной на ярмарке. Потому что я ещё помню, как мы выходили с этой конечной на площадь, и впереди было послеобеденное солнце, ощущавшееся уже вечерним, а площадь была в тонкой пелене снега. В этом её краю, возле сцены, всегда стояли бабульки и чем-то торговали, и мы с отцом, вечно озабоченным тем, чтобы у меня были в тепле ноги и чтобы я надевал вторые штаны, выбирали мне какие-то шерстяные носки.
С этим снегом и уже низким солнцем день был очень готическим. В конце сентября я уже говорил, что всё такое у меня вязалось с готикой. Вот, идя в музей и потом сидя там у компьютера с этим примитивным Пэинтом — будто мы пятилетние дети и не в две тысячи седьмом почти, а где-то в девяностых, впервые сидим за компьютером, — мы обсуждали с отцом эстетику и визуальную образы готики, древности, и только сегодня всё это было уже в контексте конвертации в деньги. Отец всю жизнь искал себя в ремесле, «в каком-то деле руками», как он это называл, которое приносило бы доход: у него были то картины в его авторском своеобразном стиле, то статуэтки какие-то, то ещё какие-то поделки с уклоном в причудливость и авангардность, то книжицы в причудливых формах, то оригами он делал, а уже через месяц хотел открывать тренинги по этому занятию. Ничего из этого, кроме картин, у него до денег не доходило. Мне деньги были очень нужны, и я разделял с ним его бизнес-энтузиазм, и вот самое первое, что у нас с ним было — и под «было» нужно понимать «мечты», а не «воплощение», — это идея сделать игральные карты с дизайном под готику, с какими-нибудь картинками по этой теме. Ну, в духе того, как в киосках продавались карты с//// нннлн-иянрзкияйж\\\\.
Только если копнуть совсем глубоко, суть этой идеи у нас была не столько в бизнесе и не столько в интересе к картам, карточным играм — к которым, кроме того что вчера играли в них на диване у дедов, мы отношения не имели, — или хотя бы к эстетике карточных игр и даже интересе к готике, сколько в том, что мы витали в иллюзии, будто вот мы выпустим такие карты с этой графической темой, с этой готикой, и покупающие их люди — это будут «наши» люди. Мы искали единомышленников по ценностям. А ещё проще: нам было одиноко. Мы были два никому не нужных чудака, по сути. Отец — со своим авангардом и Борхесом, а я — со своим личным аутичным эскапизмом. И сейчас мы уже «нашлись» с отцом друг у друга, нас пока было двое, но это было уже что-то.
Мы теперь только и делали, что говорили про карты и про дизайн, и про то, как мы установим фотошоп и сделаем эскизы, пошлём их в издательство, и наши колоды будут в киосках вместо быдланских карт с//// нннлттми\\\\. Отец с большим презрением относился ко всему, что связано с//// ннхйнорыы з ояонтплъй рвирлк, ж ь, яазбс югрмгпондзрзялнорз кнвз ммкланж ёёёмё, ърн ояевдиэк ж пмёв олияесчкм оояйжк арг олвнюлнв, тмсь лкг, инкгцкм, яниъчв кыяът йэос ж амсёиз унпгклпы яъ сдбжмёрыоэ о пэпоррмёфдж зиж тмсщ олпллрпвры ля рд нннлн-иянръ. \\\\
В музее мы были недолго и вышли уже где-то в пол четвёртого. Мы там сразу сели на троллейбус и доехали до первой школы. В те времена там была ближайшая к Фрунзе «Пятёрочка». Она была на первом этаже той большой жилой десятиэтажки — проспект Энгельса, дом два, — где когда-то были те типичные для девяностых торговые отделы, как базар внутри дома, — и мы тут с дедом и Алиной купили мне второго «Короля Льва».
После Пятёрочки я уже замерзал и, с похоронным агентством и «пейзажем предвкушения» слева, мы быстрым шагом пошли по Полиграфической на Фрунзу.
Вечером на диване мы продолжили с отцом мечтать о картах, а также по малому обсуждать музыку. Такие баллады, как «Мэн ов айрон», он называл «этническими» и, может, уже употреблял слово «фолк». Следующий день был рабочим: нам с мамой нужно было ехать за двадцать пять километров в психушку показаться врачу, и это было адски нежеланной тягомотиной, типа как снова ходить в школу. Я, блять, не хотел быть обязанным никуда ехать, сука, а тем более и под страхом.
Спать я снова лёг с музыкой, и в эту ночь, скорее всего, не спал ещё дольше и мучился от того, что не могу переставить кассеты, потому что невротически чуткой бабе Клаве шумел любой шорох. Это будет последняя ночь на Фрунзе за детскую историю.
Я лежал и удивлялся, как удачно в тот первый день я купил эти три кассеты — «Асфикс», «Хроминг роуз» и «Бэтори». И в плане музыки, и в плане того, что это были три мои главные темы, соответственно: агрессия, меланхолия и эскапизм. Негативный аффект, переработка негативного аффекта — и побег от того и другого вообще нахуй.
***
Описание этих «кассетных», «бэторивских» ноябрьских дней было самым сложным за всю автобиографию. Дело в том, что все двадцать лет я по умолчанию считал день той первой покупки трёх кассет — третьего ноября. Но всё же я был не уверен. И я будто ещё и поэтому не хотел двадцать лет никак писать автобиографию из-за неуверенности с этими главными днями. И вот пришла пора их описывать — время уже критически поджимало: из-за этой затянувшейся писанины уже куча всего в жизни рухнуло, сгорели большие деньги, — а у меня до сих пор была неопределённость: вдруг всё-таки всё началось второго ноября. Я целую детективную работу провёл, нашёл файлы, рисунки из музея. Последовательность поступления информации анализировал. То, как Моль сказал, что «Бэтори» это не готик-метал, а тот другой мужик, что викинг-метал. Значит, эпизод с Молью был раньше мужика, а значит, он был до выезда в Саратов. А мне казалось, что я сказал «готик-метал» вечером, когда покупал кассету «Дэт», а тогда, «викинг-метал» должен был быть на следующий день. А значит, мы с мамой должны были ездить в Саратов дважды, и, то есть, всё началось со второго ноября, а третьего мы лишь отвозили ключи Наташе, и я читал про «Бэтори» в интернет-кафе не третьего, а четвёртого, и тогда же мы уже заходили в «МедиаМаркет» на Вольской. Ну и пятого я был у отца в музее и фотографировался (это точно). Но что же мы с мамой тогда весь день делали третьего ноября? Неужели я бы там, пока рядом, не зашёл в интернет-кафе читать о группе, так впечатлившей меня прошлой ночью, и не увидел бы стиль? Множество других нюансов и зацепок. И вот я уже склонялся, что всё-таки был «дополнительный» день, и вся история началась второго, и в таком случае правильно, что третьего Наташа работала, а четвёртого не могла, потому что день праздничный. Но потом я разведал, что она была директором, и я помню пустые коридоры в её здании, и она вполне могла быть там и в выходной. Ну а последнее — это я нашёл какие-то уже отцовские рисунки и посмотрел свойства файлов: один из них был изменён в половину второго часа дня второго ноября. А если бы день переезда был второго, то он в это время должен был, по идее, ещё только идти в музей. Но главной моей опорой было понимание, что в памяти короткие отрезки времени имеют свойство казаться в разы длиннее. Как, например, тот день, когда я в истериках менял камеру на новом велосипеде, всегда помнившийся мне целой неделей, пока я не восстановил всё точно по другим маркерам. Я переделывал, менял на ходу, чуть ли не Любе Седневой хотел писать (будто бы она стала просить свою маму вспомнить, а не заблокировала бы). Это был ад. В итоге я всё-таки склонился к этой короткой версии, а это, в свою очередь, определило то, как мы с мамой, значит, добирались с Фрунзы в Саратов седьмого ноября — о котором дальше, — хоть и до сих пор кажется, что отъезд на автобусе под кассету «Дэт» мог быть в другой день, а седьмого ноября дядя Серёжа довёз нас прям до Саратова.
***
.:::.
>>> Часть 73 текст 6. Выезжаем с Фрунзы с мамой,,, ищем маршрутку на Алтынку и ругаемся,,, про ненависть к системе и разное другое,,, разговор мамы с бабВалей на Алтынке у пруда,,, остаюсь с девятиэтажными.
.::::.
Седьмое ноября началось с уже успевшей подзабыться атмосферой неприятных сборов в школу в первый день после праздников. За нами с мамой сюда снова приехал дядя Серёжа. Было, наверное, уже ближе к полудню, когда мы вышли из калитки. Со мной в серой сумке, как всегда, был плеер и вся моя музыка. Мы снова объехали квартал улицы Фрунзе, выехали на Полиграфическую и потом по Нестерова — в центр, как в тот новембер морнинг. И вот только теперь, после «похоронного» въезда на территорию церкви, дядя Серёжа остановился у Детского парка. Тут ещё была остановка той маршрутки, на которой позавчера мы ехали в сторону дедов. Мы вышли — маме нужно было в строительный магазин, а дядь Серёжа пока уехал. Давно мы вообще не высаживались с мамой в этом месте, кстати. Последнее воспоминание в моей истории было летом девяносто седьмого — когда мама привезла меня сюда и передала бабе Вале. Занятно, что именно сегодня будет опять передача меня бабе Вале.
Пока мама была в магазине, я перешёл Нестерова и ходил туда-сюда у входа в «Родину». Как всегда по здешним улицам, проехал похоронный ПАЗ. Красный, что аж малиновый, с чёрной продольной полосой. Я всё думал о группе Дэт, но не слушал, потому что у меня кончились батарейки.
А когда мама вышла, почему-то получилось, что дальше в Саратов дядя Серёжа нас везти не мог, и мы должны были ехать на автобусе. Я договорился с ней встретиться на остановке в Саратов у музея, а сам быстрым шагом сделал крюк через Льва Кассиля — в магазин, где купил плеер, за батарейками. Я там, кстати, видел и батарейки-аккумуляторы, но они стоили дорого, чуть ли не как весь плеер.
Дошёл до музея. Мама была уже на остановке, и я перешёл к ней, и мы отъехали. В автобусе включил и слушал Дэт.
В Саратове нам нужно было сесть на ту долгую маршрутку, которая ехала до Алтынки. И нужно было сесть на конечной, потому что иначе там наверняка сидячих мест уже не будет. В те годы маршрутка была под восемьдесят-каким-то номером, и конечная была на какой-то параллельной улице ниже Московской — или Кутякова, или даже Зарубина. Мама, видимо, не знала, где конкретно, потому что по Московской мы доехали до Чапаева, по Чапаева спустились — и, как помню, долго шли, искали.
И вот в этот момент у меня с мамой началась ругань. Всё было по сценарию наших самых жёстких львакассильных скандалов. Как я говорил, я упорно не хотел исполнять требования ёбаной системы. Раньше это были уроки, учёба, хождение на анализы, а сейчас — эти поездки в психушку, где я теперь был на учёте. А мама же панически боялась последствий неподчинения системе: придут соцслужбы, накажут её, отберут квартиру, деньги — и так далее. И раньше она порола меня — и я делал, а теперь этого уже не было, и она просто начинала психологическое давление. Когда я истерил и матерился, она, намекая на что-то вроде того, что отречётся от меня, и я быстренько окажусь в психушке, говорила: «Ты хочешь, чтобы я тебе устроила? Я тебе устрою», — и ещё угрожающе кивала. Входила в режим чужого человека. Перемётывалась на сторону врага, на сторону ёбаной системы. Ёбаная блядская система давала ей этот рычаг, влезала в нашу личную жизнь, рушила нам с мамой наши отношения. Управляла мной через маму, как и самой мамой. Я эту механику описывал ещё в эпизодах про порки в первом классе. При этом у мамы это всё подтапливалась её изначальной претензией к судьбе: ей одной ребёнок был не нужен, она бы лучше жила спокойно одна. Она мне всю жизнь об этом говорила и сетовала, что связалась с моим отцом, которого она тоже считала ненормальным, шизофреником, как меня, только не оформленным. Проклинала бабу Валю за то, что та ей не сказала, что мой отец больной, и что то, каким он себя чудаковатым и несерьёзным показывал в начале супружества, — это всё были не шутки, а так и будет, и не нужно от него рожать. Он просто, как мама выражалась, «отчитался» перед бабВалей с Ларисой, «что у него всё работает», а дальше собирался быть просто сожителем, компанией и не собирался ни нормально работать, ни тянуть семью как нормальный отец. При всех конфликтах в течение моего детства даже и не выступал и предпочитал просто уехать в Заводской. И было бы скатертью дорога, но только ведь я, капризный и проблемный ещё с самого младенчества, оставался же с мамой, и, пока отец отдыхал, со мной мучилась она одна. Она всегда говорила, что не нужно ей было меня брать с собой в Энгельс в ноябре девяносто третьего. Только потом, с иронией понимания последствий, объясняющих, почему она меня и взяла, она всегда добавляла: «Они бы тебя быстренько сдали в психушку».
По улицам сверху текли ручьи, и везде была грязевая срань от снега. Наконец мы на какой-то улице сели в маршрутку. Я сел в самый конец, к заднему стеклу. Маршрутка ехала по этой нижней улице до Радищева, потом по ней вверх через Московскую, мимо площади, до Большой Казачьей. И дальше там петляла через какие-то улицы в районе моей гимназии. А может быть, она ехала и вовсе по Казачьей дальше до конца, а потом через гору — через политех — потому что я помню, что поездка заняла сто лет.
Основная часть конфликта у нас продолжалась в маршрутке. Наверное, я обильно крыл маму матом, а она не могла не реагировать, и вот она продолжала свои манипуляции — всё то, что в начале года меня уже выводило из себя, когда я там на Льве Кассиле сидел с привязанным молотком, чтобы разбить окно и выкинуться, а ещё в другой раз толкнул на маму стол. Но сейчас я был научен, знал, что меня ждёт за выход из себя, и был максимально подавлен. Я уже ревел, и, скорее всего, началось это после какого-нибудь недовольного комментария пассажира в маршрутке. Потому что — я же объяснял — я не так хорошо помню события, как ощущения, и вот ощущение в тот момент было точно как после драки на пристани, когда я там понял, как я выглядел для наблюдателей — даже хуже того ублюдка. Или как ощущение, когда тот врач в неврологической больнице сказал, что если бы не мама, находившаяся рядом, то он бы мне просто всыпал. Вот, какие-то пассажиры, видимо, меня отчитывали, считали изначальным источником проблемы. Я много раз в юности и молодости также ругался с мамой в общественных местах, материл её, и всегда какие-нибудь ёбаные тупые люди лезли не в своё дело. Пару раз мама — сама-то, как и я, понимающая, что не всё так просто, — говорила отчитывающим, чтоб не лезли. Другие пару раз в моей взрослости рядом находящиеся мужики говорили, что врежут мне, а один раз, после моего мата в его сторону, один мужик мне даже врезал. Ёбаные все эти моралофаги, самоуправцы, Робин Гуды. В итоге разозлили меня до убийцы — вот и всё, чего они добились.
В ту первую половину дня отец сидел в музее и занимался творчеством. Есть сохранённый в десяти часах утра рисунок в пэинте «Розовый волк» — очевидно, визуальная метафора для какой-нибудь очередной его притчи. Но в районе обеда его вернул в реальность звонок от моей мамы из маршрутки. Я сидел, уперевшись лбом в стекло, и у меня уже натекло полно соплей на рукав, но я же ещё не собирался никого убивать, и поэтому — в духе того моего «паркового департамента фриковского поведения» — вёл себя ещё как фрик, ожидающий жалости от окружающих, и потому для пущей сценичности никаких соплей не подтирал. Мама по телефону говорила отцу: «Давай садись на такси и приезжай, он тут уже совсем». Отец там ей, видимо, объяснял, что не может взять и уехать с работы, но маме было всё равно — она хотела сегодня закрыть вопрос с тем, на чьих плечах я буду сидеть. Всё это происходило же ещё и на фоне моего сближения с отцом в последние два дня, которое мама замечала. И, вспоминая тот день, она всегда вспоминает, как я всё детство любил уезжать к бабе Вале, как у бабы Вали было веселее, вкуснее еда — вот это у неё всё и было на уме тогда.
Мы доехали на Алтынку и молча сходили ко врачу в этот ебаный детский корпус на горе. Тут повсюду лежал ранний снег, и всё было как ближе к городу Брума в Обливионе. Живописный пожарный пруд со склонившимися в него ивами ещё не замёрз, и в сочетании с падающим в него снегом, начавшимся к этому часу, это было прям бэторивский «Зе Лэйк». Но атмосфера этого места, конечно, была отравлена православной церковью прямо в двадцати метрах от воды, а я всю жизнь и особенно в период похоронофобии, в которой православщина ассоциировалась с кладбищами, брезговал водой возле любых православных мест — это пошло ещё с детства, когда мама как‑то рассказала мне, что нельзя трогать воду в водоёмах возле кладбищ.
Когда мы возвращались от корпуса к этому пруду, к нам навстречу подошла баба Валя: отец, видимо, ей позвонил и послал к желавшей выяснить отношения маме вместо себя. Мы остановились у пруда на дороге, и они начали говорить. Я не вслушивался и отошёл в это время к самому берегу. Там ещё плавали утки. Какое-то дерево сильно склонялось к воде, но выглядело прочным, и, замерзая и ещё не пережив детство, я запрыгивал на его нижнюю часть, имитируя какое-то паркурское трюкачество. Что-то оно мне вспомнилось в те минуты. Всякие стэлс-экшны, всякие хроники Риддика. Я еще думал, как все те ловкие побеги, которые я когда-то себе воображал, нереалистичны в том рыдальческом состоянии, в котором я был в психушке. Минут пятнадцать мама говорила с бабВалей.
А потом мы втроём пошли к остановке, сели на маршрутку и поехали оттуда. Ехали мы молча, но, когда в Заводском уже подъезжали к Пензенской, мама сказала, чтобы я решал: или еду в Энгельс и живу с ней, или выхожу к ним. Я не хотел жить на Фрунзе без душа и без компьютера — и я вышел с бабой Валей.
.:.
___Часть 74.
___Часть 74.
.:::.
>>> Часть 74 текст 1. Возвращение на девятый,,, распаковка компьютера,,, местная ежевечерняя рутина,,, о пройденности пика важности моей автобиографии.
.::::.
Мама уехала на маршрутке дальше, а мы с бабой Валей пошли через светофор к дому. В этот момент как раз со стороны центра приехал и вышел на остановке отец. Было где-то пол пятого — он всё-таки ушёл с работы раньше. Баба Валя пошла домой, а мы с ним — за едой на вечер. Но сначала я потянул его в местный Медиамаркет — давно я в нём не был. Там я сразу стянул девяносторублёвый диск Мегадэт «Раст ин пис». Это последний альбом «Мегадэт», который я купил.
Потом пошли за продуктами. «Пятёрочки» в этом районе то ли ещё не было, то ли девятиэтажные, в принципе, были в своём духе — потому что даже уже в двадцатых годах они не всегда ходили в сетевые, — и вот они в те времена ходили в эти маленькие частные продуктовые магазинчики в радиусе ста метров от дома с конскими ценами. Они ещё питались наполовину едой типа краковской колбасы, сосисек — а это всё и без того дорого. И это всё при том, что у отца был копеечный доход — тысяч восемь в месяц, — и он ещё тратил на поездки в Энгельс по сорок рублей в день. И, в принципе, он вообще был в этом духе: предпочитал маршрутки, которые дороже, а не автобусы, любил покупать дополнительные ненужные футболки, носки, штаны и так далее. Как можно быть нищебродом, жить в однушке со своей мамой в сорок лет и не экономить и не копить деньги — для меня это всегда было абсолютно непонятно, совсем противоположным нашему с мамой менталитету.
Мы зашли в продуктовый напротив их дома. Когда-то мы тут с ним купили мне диск с игрой «Реслинг», в которую я так и не играл. Взяли колбасу, минералку, пиво или вино отцу к ужину, сушёных кальмаров, «КитКат» мне — стандартный набор с девятиэтажными на остаток детской истории. Другой их частый магазин был прямо у их дома, на углу, у светофора — с ещё более конскими ценами. И ещё один магазин был на полпути к рынку «Шарик». Вот в эти все магазины мы будем тут всегда ходить.
У бабы Вали я не был уже месяц, и я сейчас снова был тут как бы в первый раз за долгое время, а соответственно этому, как всегда, она хлопотала на кухне, делая специальный ужин, чтобы отметить мой приезд. Я в это время был в зале и распаковывал свой компьютер: мы все поняли, что я у них пока останусь. Тем более мы с отцом были одержимы нашей бизнес-идеей с картами и готик-дизайном. Компьютер мы поставили к стене у двери на балкон.
Я, может, недостаточно пояснил: для меня то, что я подразумевал под словом «готика», было не только средневековье с собственно готикой и даже не только раннее средневековье с викингами, а ещё и древность, в принципе. Меховые доспехи, кадры из первого фильма «Конан», которые я помнил из детства, и как там было что-то в какой-то пустыне — это всё тоже было для меня готикой. В конечном итоге для меня было готикой даже какая-то абсолютная первобытность. И так всегда, кстати, будет. Когда я более подробно буду изучать это всё в следующем году и в начале юности, я буду замечать, что меня тянет даже не поймёшь на что конкретно. Вроде и на средневековье, а вроде и на совсем какие-то варварские времена до нашей эры. А всё потому, что я не увлекался этим, я лишь искал воспоминания. «Конан», та синяя детская Библия из детства, где на иллюстрациях люди ещё вообще босиком ходили. Вот в итоге, в этот первый вечер, начав делать эскизы карт, я ставил картинки с какими-то первобытными пещерными рисунками, которые у меня нашлись на компьютере. И для меня это вполне было готикой.
Отец выражал энтузиазм, но, как только баба Валя позвала за стол, ему поесть сразу резко стало важнее.
За столом обязательно бутылочка пива или вино, как я уже сказал. Какой-нибудь тост. Постоянные советы мне откусывать чеснок, чтобы не болеть. Я всегда сидел у бабвалиного диванчика, отец — лицом к окну и спиной к холодильнику и телевизору, а баба Валя — у плиты. Места на кухне особо не было, и, когда бабе Вале нужно было в холодильник, отец обычно поворачивался и доставал сам. А потом, пока неторопливо кипятился чайник, а баба Валя уже начинала мыть посуду, мы возвращались с ним в зал, и, пока я снова пылал энтузиазмом что-то делать, был готов сидеть хоть до утра, отец сидел просто в кресле, весь никакой после работы, пива и тем более после такого тяжёлого дня (а с жизнью со мной тяжёлые дни будут часто), и так в итоге любые наши бизнес-идеи оставались просто на уровне разговоров. Иногда в выходные дни мы будем подходить к нашим идеям более основательно, но там всё равно на первом месте будет какая-нибудь бытовуха, какая-нибудь отцовская необходимость сходить на базар за едой или чем-то для дома или для работы, или постирать джинсы, а вечером в выходные — уж тем более пиво и ещё какой-нибудь биатлон по телевизору. Вот так примерно и пройдёт вся жизнь. В этой жизни при мне на девятом этаже я его даже читающим книги не видел. Мы спали вместе на разложенном диване, и он обычно ложился первым, и вот только уже лёжа он брал своего Борхеса, но через десять минут Борхес уже лежал у него на груди, и он был в отключке.
Бизнес-идея дизайна игральных карт проживёт ещё сутки, и дальше начнётся бесконечное другое.
***
С этого момента начинается время, которое мне уже не так важно, как то, что было до этого. В принципе, вся дальнейшая жизнь с этого момента мне уже не так важна.
Если бы я из всей жизни выбирал время, которое я бы хотел пережить, я бы выбрал следующее. Дни покупки компьютера в «Президент агентстве» и игры в Гэ Тэ А Вайс-Сити в начале две тысячи четвёртого, с первыми впечатлениями от прослушивания радиостанций и всеми теми синтезаторными звуками переключений кнопок в меню. Дни покупки и прослушивания Короля и Шута в конце две тысячи четвёртого. Дни игры в Вайс-Сити снова, на окончательном компьютере, в начале две тысячи пятого, когда я там любил песню «Кип филлинг фасинэйшн» и атмосферу Малой Гаваны. Какой-нибудь любой момент детства, когда увлечённо смотрел концерт Дайр Стрейтс «Он зэ Найт». Первые недели игры в Обливион под Джереми Соула. Дни прослушивания нового альбома «Айрон Мэйден» в недавнешнем октябре две тысячи шестого. Ну и дни с кассетой Бэтори и Хроминг Роуз.
Дальше в жизни будет ещё очень много хорошего эскапизма, всё также благодаря музыке. Но с каждым разом он всё сильнее будет омрачён пониманием, что ничего того, что я чувствую, не существует. Что я чувствую просто ностальгию, а не какие-то события. Никакой другой жизни нет, ничего не происходит. Что-то типа противоположного солипсизму. Понимание, что есть, как раз таки наоборот, только этот мир, а того другого, который в сознании, — его нет. Только его и действительно нет. И это гораздо печальнее, чем если бы не было этого.
Но главный смысл моей биографии же не ностальгический, а объяснительный. Те, кто будут читать — если, конечно, будут, — будут в первую очередь разбираться, почему со мной ничего не сделали. Поэтому, с минимумом интроспекции и антуражных описаний, я всё-таки опишу до конца детской истории.
***
.:::.
>>> Часть 74 текст 2. В музей к отцу,,, о Сане Крыловом,,, семь минут с Алиной с бабВалиной дачи,,, Дан Свано,,, Готика три.
.::::.
Думая, что я могу трепать нервы бабе Вале или чего‑нибудь натворить в квартире, отец не хотел рисковать, и я стал ездить на работу с ним. Это явно было именно поэтому, хоть я и не помню, чтобы я тогда это понимал, — у меня же как раз тоже был интерес ездить в Энгельс — ходить в тот рок‑подвальчик. Потому что, вспоминая ту скуку, с которой я сидел в его кабинете перед компьютером, в котором ничего не было, и ту тягомотину полуторачасовой дороги в одну сторону, сложно представить, чтобы я предпочёл выкидывать целые дни на это вместо просиживания дома у компьютера.
Когда мы выходили из подъезда, он закурил сигарету, и я его наконец спросил, зачем. Он сказал что‑то типа: «Жизнь стала тяжёлой». И добавил, кажется, ещё: «Вот как утрясётся, тогда и брошу».
В Энгельсе я пошёл в рок-подвальчик и купил диск Бэтори «Твайлайт ов зэ гадз». Я прослушал только раз и больше не стал — но не потому что плохой, а потому что для такой меланхоличной, долгой музыки требовалась какая-то другая ситуация, а не кабинет с тётками.
Сюда, в музей, к отцу приходил о чём-то переговорить Саня Крылов — чудик, который помогал таскать мебель в Наташину квартиру. Напомню: он занимался чёрти-чем, собирал хлам, любил старые бабушкины квартиры — так рассказывал отец. Я ещё несколько раз увижу его в юности, так же тут у отца на работе. Года через два он, прямо в том маленьком помещении, где у отца были рамы и подрамники и куда отец его пускал одного или вместо себя, продаст кому-то какой-то яд гюрзы, и его загребут менты. Но его не набутылили, и ему просто запретили заходить в музей. Отец комментировал: «Вот это чадо!». К тому времени мама, в какой-то момент сходившая в энгельсский театр, уже увидела и знала, что он пел в тамошнем хоре — у него же был его евнуховский питч. Ну а конец Сани Крылова был в две тысячи двенадцатом году — кто-то убил его в кухонной поножовщине. В интернете есть статьи. Вот вам пример человека, жившего с мамой, абсолютно нищего, но имевшего половую жизнь, неформальную социализацию, разные приключения. А у меня есть деньги, живу отдельно, и у меня нет ничего, кроме перспективы психинтерната пожизненно или//// птёфзбю\\\\.
Вечером, возвращаясь из Энгельса и пересаживаясь на Чапаева, заходя во все подряд магазины, мы заходили ещё в «Детский мир» и там на первом этаже, из эстетической потребности иметь их дома, купили зачем-то сразу две колоды классических игральных карт. Но, в принципе, это был уже конец трёхдневной карточной эпопеи, как я уже сказал.
В Медиамаркете, в стенде с дорогими дисками от той моей любимой лицензирующей фирмы «Айронд», был диск группы с идеальным названием «Дэт Энджел», с идеальной чёрно-красной обложкой, идеальным логотипом и с идеальным всем остальным. Но я всё стеснялся спросить продавца достать, чтобы послушать.
Девятого ноября я был дома и записывал диски с содержимым моего компьютера — мне нужно было переустановить Виндоус. Баба Валя была дома, и к ней пришли гости — бабушка той самой Алины с дачи, а главное, и сама Алина. Я не видел её с лета две тысячи четвёртого, а то и третьего. Это последний, если не считать проститутку в восемнадцать лет, неформальный контакт с ровесницей у меня в жизни. Пока наши бабы были на кухне, она прошла ко мне в зал и подсела. Я на неё почти не смотрел — я же сидел за компьютером, и было бы странно, если бы я от него отвернулся, да и зашла она в комнату не с манерой «давно не виделись», а просто посмотреть, что я делаю в компьютере. Я, чтобы показать, что я весь в метал-музыке, ставил песню «Энджел ов дэт» Слэйера. К моему удивлению, она сказала, что знает эту песню. Ну, может, и правда знала, я же рассказывал, что она была немного мальчишеская. Она просидела возле меня минут семь, и дальше им уже надо было идти. Больше я её никогда не видел и не знаю о ней ничего.
Ещё до моего переезда к ним сюда с Львы Кассили отец в прихожей сделал турник, чтобы подтягиваться. Несмотря на давно утраченную физическую форму, я всё ещё выполнял норматив.
Я снова играл в Обливион, и я там ещё теперь искал и нашёл самое готическое место. По части пейзажей «готика» для меня — это, в первую очередь, Милен Фармер и поля, а в Обливионе полей, в общем-то, нет: у разработчиков ландшафта был какой-то сдвиг на огромных булыжниках, и они их наложили везде, где можно. И вот самое чистое от камней поле там где-то на восточном берегу реки южнее Имперского города. Я ещё снова делал в настройках графики минимальную дальность видимости, чтобы не было видно края, и вот так ощущал себя в готике. И я прошёл до конца основную сюжетную линию игры.
Я показывал отцу игру, и он, человек дерева, очень положительно оценивал там интерьеры всяких домов, дизайн разных старинных вещей. В духе игральных карт у нас начиналась какая-то тема, связанная с текстурами и моделями из игры. Отца интересовало как-то использовать их для каких-то проектов. Никаких копирайт-клейм и авторского права для нас не существовало. Да мы и всё равно никакой идеи до серьёзной официальной формы не довели бы — мы это знали. Мы и в принципе ни до какой формы, кроме разговора, ничего не доведём — и это мы тоже понимали оба, просто молчали и жили иллюзией. Он пододвигал кресло, и мы сидели перед игрой, и я показывал ему всё новые и новые модели и интерьеры. А потом я поворачивался к нему — а он уже там спал.
На следующий день — снова в Энгельс. В подвальчике продавец в этот раз был не Моль, а тот взрослый толстяк, и я вкратце с ним переговорил о группах. Про Айрон Мэйден — он и мне повторил, что любит у них только первый альбом. А насчёт кассет он сказал, что из всего, что тут у них продаётся, ему понравился только Дан Свано — «Мунтауэр». Я доверился и купил. Когда стал слушать, я почти сразу выключил — там снова был этот ёбаный орущий вокал. Ну а так, музыкально послушать там, в принципе, было что, просто это какой-то прогрессивный метал, к которому я в любом случае был не готов.
И это был единственный контакт с продавцом‑толстяком в рок‑подвальчике, запомнившийся мне за эту осень. Следующие контакты с ним у меня будут здесь летом следующего года, раз десять. Звали его Игорь Харламов, и он умер в две тысячи семнадцатом. Несмотря на то, что в те главные дни тут был Моль, поскольку он был, собственно, молью, с заходами в этот подвальчик даже этой осенью у меня больше связывается этот рокер-толстячок.
Вечером на пересадке в Саратове мы дошли с отцом до большого Медиамаркета и купили «Готику три». Дома я установил, и она включалась, но мой компьютер её не тянул. Там в начале игры какая-то заруба с орками, много суеты, и у меня было что-то типа одного кадра в секунду. В принципе, увидев орков и весь этот детсад, я большой досады не испытал, но я хорошо оценил заставочную музыку в меню. Не помню точно, какая там была тема — та самая известная, которая любимая у большинства людей и у меня тоже, или какая-то другая. Но я помню, что я где-то слышал ту самую главную «Виста Поинт» тогда в любом случае. Для меня это уже был известный факт — мне главное музыка. Поэтому следующим летом я ещё поиграю несколько дней в эту «Готику» на новом компьютере.
***
.:::.
>>> Часть 74 текст 3. Север — новая любимая эстетика,,, дома о моих и отцовских вкусах,,, группа Мельница,,, начало фрустрации понимания недосягаемости Европы,,, кельтский фолк и Ричи Блэкмор.
.::::.
Примерно в конце той недели я окончательно признался себе: теперь я люблю север. Теперь мне не нужна Америка, Майами и всё прочее из того ряда. Мне даже лучше серость, грязь и наша срань. Я вспоминал поездки на маршрутке на Алтынку, удручающие пейзажи саратовских окраин и гор — и вот это теперь было моей любимой эстетикой. Всё благодаря «Блад он айс» Бэтори, который прозвучал в моей жизни тогда, когда я был в самой серости, и навсегда теперь с ней связался. Это очень значительный момент в моей истории, и я бы сейчас мог развернуть эту тему на несколько абзацев, но я теперь экономлю время, и к тому же там всё равно было бы про всё то, про что уже было — ноябри, Бэтори, Обливион, готика и мои металхэдские надежды. Мои металхэдские надежды, кстати, — ну, в смысле, что я через это социализируюсь, — были ещё очень сильны, но начнут медленно гаснуть уже прямо на днях — когда я подключу интернет и когда я послушаю ещё трушных метал-групп, и все они окажутся говном.
Видимо уже в субботу, мы снова ходили с отцом в Медиамаркет у дома. Диски постепенно дешевели, и там рублей за сто был концерт Металлики времён их альбома девяносто первого года. Там были все эти «Сэд Бат Тру» и другие песни с этого альбома, а Хэтфилд был ещё длинноволосый. С таким вокалом, внешним видом и чётким звуком Металлика могла бы быть идеальной группой, если бы не куча проходных песен с первых альбомов. Отец весь этот метал не любил, и я старался слушать в наушниках, но как-то раз он сказал: «Не, ну Металлику и всё такое я, конечно, уважаю». Вряд ли он хоть раз её слушал, скорее он так сказал, чтобы мне чувствовать его компаньоном. Я, в свою очередь, тоже часто делал вид, что одобряю что-то из его вкусов, хотя в реальности мне было адски скучно.
Он постоянно рассказывал про литературу, про Хемингуэя, про Достоевского. Он говорил, что Достоевский писал за деньги, хаотично, не дописывал предложения, бросал на середине. Я воображал страницы текста с кучей многоточий после прерванных фраз. Не знаю, правда ли это. Я читал только «Преступление и наказание».
Я кстати, наверное, поздно это упомяну, но в течение детства, обсуждая отцовское филологическое образование, он говорил, что с ним он бы мог работать учителем русского языка и литературы в какой-нибудь деревенской школе. А поскольку это не ахти перспективка, он вот поэтому работал не по специальности и большую часть — вообще руками.
В какой-то вечер у меня сильно, как я это называю, «разболелась писька» — та моя давняя, так и не вылеченная проблема резей где-то внутри, между//// эиуюлё з енмми \\\\— и вот я впервые, вроде бы, наливал в пластиковую бутылку горячую воду и подкладывал//// кддвт лна, э влокшцйлк бюёв олв дмор \\\\— так хоть как-то облегчало резь, пока она проходила свои адские двадцать минут. Баба Валя суетилась и делала какие-то травяные настойки, и я всё это пил, чтобы не расстроить. Она любила читать гороскопы, а перед выходом на улицу молилась какой-то матушке на иконе. У отца тоже болтался крестик на груди всю жизнь.
Мы продолжали с ним обсуждать готику. Он что-то говорил про тамплиеров, и я сказал, что это же как в моей игре. Я совсем ни в чём не разбирался. В Обливионе были не тамплиеры, а «Тамриэль» — название материка в тамошней вселенной. Я только через год вообще начну разбираться в вымышленной вселенной «Зэ Елдер Скроллз», и у меня начнётся расплата разочарованием за очарование. Но вскоре мы с отцом перешли от визуальной и исторической части готики, для которой я всё равно не имел достаточного багажа знаний, к главному, что меня, как и его, в ней интересовало, — к музыке. А точнее — к фолк-музыке. Отец же говорил, что моя Бэтори тяготеет к фолку.
Вот, сначала было про группу «Мельница». У отца был диск, и мы поставили. Он сказал, что слушал её весь последний год, и ему там очень нравилась песня «Дорога сна». После всяких «Кто виноват, что ты устал» и других песен, которые он брынчал в моём детстве, я уже знал, что ему, да, как, собственно, и мне, нравилась вся эта пентатоника. Эта «Дорога сна» — акустическая песня под гитару и с флейтой — меня тоже цепляла, только я сразу представил, что с таким тембром голоса и текстами песен из себя биографически представляет исполнительница, и она мне сразу заочно не понравилась. А почему? Ну, я же говорю — биографически. Нахрена мне знать о такой насыщенной успешной жизни? Чтобы больнее ощущать свои трагедии? Особенно в контексте того, про что сейчас дальше будет.
Я иногда ставил для нас на том чёрном магнитофоне бэторивские две акустические песни с «Блад он Айс», а один раз, также через этот чёрный магнитофон, который можно было использовать как колонки к компьютеру, я поставил баллады группы Васп — также ожидая от отца одобряющую реакцию. Но он пояснил, что такие баллады — это уже другое: они не этнические.
И вот дальше он начал рассказывать о мелодиях, которые он брынчал в течение моего детства, типа той народной «Зэ Анквайет Грэйв», годами одинаково скучным исполнением которой на Льве Кассиле он прям заёбывал. Он объяснил, что это с аудиокассеты «Кельтская гитара», появившейся у него ещё очень давно, в девяностых. Там была полностью инструментальная музыка, типа вот этой «Мельницы», только ещё более гитарная. Он сказал, что всё это, в принципе, называется «кельтский фолк». Если я ищу замки, рыцарей и всякую король-артурщину, то мне надо копать в этом направлении. Он рассказывал про Англию. Из того, что я помнил именно по реальной Англии, были обрывочные воспоминания каких-то кадров из телевизора с зелёными болотистыми низменностями, с серыми замками и туманом повсюду. Отец говорил, это вот и есть Англия. А это было то, что нужно, потому что это было прям как берега вокруг Имперского города, как в тот мой самый волшебный первый день игры. Я наконец посмотрел, где Англия находится на карте. Не очень она была близко, скажем так. И я также посмотрел, где Швеция — тоже за морем от России, хоть и поближе. Но от Саратова — один хер как в другой части света. Немудрено, что даже в Швеции уже говорят по-английски. И, судя по тому, что отец рассказывал о тех странах, никакой связи с Россией у них не было. И я сразу подумал: «Ну опять, что ли, начинается?». Я, блять, только что смирился, отказался от Майами, от Мегадэт, от Америки, думал, наконец-то я нашёл себя там, где я есть, и начнётся нормальная жизнь. Я этим «принятием севера» прямо гордился — ведь я стану меньше фрустрированным, буду меньше психовать, меньше трепать нервы близким. Блять, я думал: раз холод, раз срань и туманы — значит, это всё где-то недалеко от нас. А тут опять это проклятье.
А отец продолжал фрустрировать. Он сказал, что исполнитель кельтской музыки на той его кассете — Ричи Блэкмор, гитарист из той самой группы Дип Пёпл, которую он тогда принёс на видеокассете в Наташину квартиру, и там ещё была песня «Смоук он зэ уотер». Блэкмор, типа, устал от рока и вот ушёл в этот кельтский фолк. Я эту аудиокассету, о которой отец говорил, не слушал — у него её уже не было, видимо. Но напомню, что из-за пиратского издания этой кассеты в девяностых там была ошибка, и на самом деле там альбом не Блэкмора, а фингерстайл-гитариста Грега Джоя. Я его открою для себя и увлекусь почти так же сильно, как Бэтори, летом следующего года, и вот он станет полноценным началом моего увлечения фолком.
Ну а сейчас мы с отцом думали, что всё это — Ричи, и отец сказал, что в дисковых магазинах как раз есть ди-ви-ди с концертом. Запланировали взять на днях.
***
.:::.
>>> Часть 74 текст 4. В музее пишу героик-текст,,, про эталон отцовства,,, покупаю дискографию Бэтори,,, Эмперор,,, музыкантские магазины Саратова,,, открываю Горбушку,,, соединение с интернетом.
.::::.
В понедельник тринадцатого числа мы снова уже с утра были в музее — я там рисовал и сохранил какой-то натюрморт в Пэинте. Должно быть, это был тот день, когда был сухой мороз, снег и низкое солнце, когда я шёл в подвальчик в обед. Теперь я купил бэторивский «Дестройер ов уорлдз». Первая песня «Лэйк ов Файер» очень связалась в памяти с посиделками в кабинете отца. Но дальше первых двух песен я в те времена этот альбом не слушал. Только аж в две тысячи восьмом к нему вернусь, когда Бэтори уже давно была моей самой главной группой.
Больше всего с посиделками в музее ассоциируется прослушивание диска Эксодуса, который, вроде, даже лежал тут у отца на работе. В частности, трек «Шаддер ту тхинк». На трёх идеальных рифах, среднетемповая (после Бэтори я теперь тяготел к музыке помедленней) и с идеальным соло. Чёрно-зелёный плеер Винамп — и там играет этот трек, и я ещё играюсь эквалайзером, чтобы сделать звук потяжелее.
В ту неделю в музей я ездил с отцом четыре дня подряд — с тринадцатого по шестнадцатое.
На следующий день, четырнадцатого, я снова рисовал и теперь ещё писал. Супернаивный текст был на мотив «Блад он айс», только главный герой имел семью: трёх детей и жену. Дальше пришла злая сила с севера, разрушила идиллию, и теперь я, мол, должен идти в мрачные земли и бороться с чёрным супостатом. Уже скоро я буду его записывать на микрофон голосом и уже переведённым на английский автопереводчиком, и я подробнее процитирую его там, а оригинальный русский у меня всё равно не сохранился.
В моих героических сюжетах, кстати, я всегда был отцом, прям самым стандартным семьянином. Это было вдохновлено моей семьёй и конкретно отцом. Несмотря на практическую никчёмность и все его уезды «под юбку» к бабе Вале и даже закулисные сдачи меня в психушку, в теоретическом, моральном плане он для меня был эталоном отцовства. На простом семейном и бытовом уровне — со всеми его походами со мной на пляж в раннем детстве, в кино, на лодки в городской парк (хоть и многое из этого было по одному разу), — или как он всегда помогал маме в плане того, чтобы донести тяжёлые сумки и выполнить другую, противную, тяжёлую работу, и всегда был чуток к её состоянию и уважал его — он себя показал очень адекватным мужчиной. И я сам, воображая свои отношения с девушкой, всегда воображал себя таким же, и всю жизнь меня злило, что я, такой, не имею ничего, а всякие откровенно эгоистичные ублюдки имеют, делают женщин несчастными, создают несчастные семьи, а женщины всё равно выбирают их вновь и вновь, пока я так и сижу никому не нужным в своей комнате десятилетие за десятилетием. Я много раз в эпизодах в прошлом описывал эту грань моей личности — мою потребность опекать и прочее — поэтому не буду застревать и двинусь дальше.
Вечером мы последний раз метнули пластинки с уже заснеженной дамбы и пошли по Горького в рок-подвальчик — я хотел наконец купить эм-пэ-три диск Бэтори, там был, — и заодно сесть на остановку пораньше, у лицея, чтоб ещё были свободные места. Я слушал плеер. Когда мы переходили Халтурина — это напротив библиотеки, — мимо нас навстречу прошли близняшки. У меня в ушах было моё любимое соло из «Гадс оф Тандер, оф Уинд энд оф Рэйн». Это последний раз, когда я видел близняшек вживую, прежде чем увидеть их последний раз в жизни в автобусе года через три. В этой детской истории будет ещё пара воспоминаний, связанных с ними, и я сделаю традиционное прощание там.
Составители эм-пэ-три диска Бэтори не нашли ничего лучше, что поставить на обложку диска, чем картинку зомби из той компьютерной игры «Дум три». Дома я начал бегло прослушивать, как звучат какие альбомы. Памятных сборников, как и сольных альбомов Куортона, там не было. Нордлэнды были последними — две тысячи второй и две тысячи третий год. Нового пока не записывают, думал я. И эти Нордлэнды звучали особенно — странные жужжащие гитары. Суперперегруженный звук электрогитары, что аж превращённый в кашу. Но всё-таки песни были серьёзные, не хэви-метал «Блад он Айс», а с креативными мелодическими и риффовыми идеями. Нужно было подходящее время и осознанно вслушиваться, въезжать. А пока то и дело отец нудел, что баба Валя уже накрыла стол и чтоб я подходил, пока не остыло. Целиком я успел прослушать только «Ринг оф Голд». Всё это была очень особенная атмосфера, абсолютный эскапизм даже от всего другого метала.
На следующий день я опять ходил из музея в подвальчик. Из Бэтори тут оставался только диск «Блад Файер Дэт», но я бегло прослушал же этот альбом дома и теперь знал, что это что-то среднее между тем стрёмным альбомом, который я слушал тогда в Медиамаркете, и эпичными хоральными альбомами, и я не торопился его покупать. И я купил две кассеты на букву «Е. Энслейвед «Бладхэмн» — позарившись на обложку с берегом, драккаром и мечом в руке. Там снова было дебильное оралово под говно, а не музыку, и я выключил через пять минут. А вторая кассета, на которую из-за обложки и названия я возлагал большие надежды, была «Эмперор» — «Ин зэ найтсайд Эклипс». Это вот тот самый альбом, до возраста музыкантов на котором мне было всего шесть лет и даже меньше. В будущем я расслушаю там нормальные мелодии, и это нормальный альбом, но в тот момент мне не то что не понравилось, а я в принципе ничего не расслышал и не понял. Суперскоростное молотилово с кучей эха и какой-то каркающий вокал издалека, непонятно даже, зачем заморочившийся текстом песни — всё равно же не слышно ни слова. Вот, оказывается, что такое блэк-метал. Но этот альбом создавал мрачную атмосферу наступающей зимы.
Пришло время вводить в своей истории несколько магазинов музыкальных инструментов в Саратове. Во-первых, «Саундсити» — Московская, сто восемнадцать. Маленький зал с гитарами и всем прочим. Мы уже не раз с отцом туда заходили посмотреть.
А в этот вечер я выехал в Саратов один, раньше отца, и мы планировали встретиться с ним на Рахова, чтобы зайти в тот дисковой магазинчик на Казачьей, и я проехал сразу дальше, почти до вокзала, и зашёл в музыкальный магазинчик на Московской, сто пятьдесят семь. Там стояли какие-то парни, старше меня, естественно, и я что-то спросил про какую-то гитару у продавца, а один из этих парней вступился и что-то пояснил тоже. Впервые я услышал слово «Ибанез». Тот, кто вступился, был пареньком, с которым в юности я буду несколько раз вести какую-то барахольную торговлю пластинками и околомузыкальными товарами. Он был из Энгельса, из самого дальнего края города, у него был гараж, и, в общем, он был барыгой всякого барахла.
Ну и ещё на Московской, дом двадцать девять — это пересечение с Мичурина, ближе к набережной, — был другой, большой и, наверное, основной в городе музыкантский магазин «Музторг». Мы там тоже были в какой‑то день этих поездок с отцом в музей, когда не стали доезжать до Чапаева. Я до Чапаева отца гонял именно из‑за дисковых магазинов там, а быстрее до Заводского было ехать по Чернышевской. В «Музторге» было много этих самых гитар «Ибанез», и там сидел грустный продавец, но типичного рокерского вида — с длинными волосами, собранными в хвост. Всего на Московской получалось минимум три специализированныхмузыкальных магазина, и это, вкупе с теми давними ассоциациями с ходящими по ней металхэдами и афишами концертов на похожих на грибы круглых толстых столбах со шляпками, о которых я как-то рассказывал, делало эту улицу очень музыкантской.
Встретившись с отцом на Рахова и сходив в тот дисковой возле секс‑шопа, мы пошли по Казачей к Чапаева. На углу, на Рахова, сто тридцать два, зашли в продуктовый — очередной из тех, которые дорогущие. А потом пошли дальше по Казачей, и в торце, на первом этаже длинной девятиэтажки (Казачья, пятьдесят девять), был ступенчатый вход, и отец сказал, что это «Горбушка». В случае Саратова это, видимо, было просто нарицательнымот аналогичногомосковского места. Я никогда сюда не заходил, хоть мы с мамой и проходили мимо не раз.
Мы зашли, и тут были пара небольших залов с прилавками дисков, и за каждым — свой продавец. Почти везде было всё, связанное с компьютерными программами и играми, но одна лавка была музыкальная, и даже рок‑музыкальная. На самом прилавке были эм‑пэ‑три диски, а за продавцом на стене — лицензионныедиски с альбомами. Продавец был тёмный очкарик лет двадцати четырёх. Большинство эм‑пэ‑три дисков были от той фирмы, от которой у меня был «Антракс», тот дерьмовый «Дестракшн» и «Тестамент». Можно было обменивать эм‑пэ‑три диски по тридцать рублей. Групп было так много, что это был перебор, и мы, недолго постояв, вышли. Ну, определённо, сюда мы теперь будем ходить.
Сидя у правого окна в девяностом автобусе, в котором мы медленно тащились через Саратов с работорабами в Заводской, я всё слушал «Эмперора», точнее, высокочастотный шум их музыки. В итоге я там уснул. А за окном была вся эта тёмно‑синяя тьма, как на обложке кассеты, которую слушал.
Дома, этого пятнадцатого числа, мы впервые соединились с интернетом. Через телефон, как в Энгельсе, по интернет‑карточке. Мы быстрее стали искать какие‑то вещи, которые нас интересовали. Отец хотел послушать известную песню «Зэ Энималз» — «Дом восходящего солнца». Вот, тоже пентатоническая. А я смотрел и сохранял картинки по «Мегадэт» и тексты. Но в этот день в интернете было коротко.
.:::.
>>> Часть 74 текст 5. Поганый паган-метал,,, интернет-знакомство с москвичём,,, узнаю что Куортон уже умер,,, Блэкморс Найт,,, первый контакт с аудио-программой Сонар четыре.
.::::.
Шестнадцатого числа я последний раз ездил в музей. На обратной дороге зашли на Горбушку. По совету продавца я начал с группы «Батерфляй Темпл». Дома я разобрался, что это отечественная группа. Долбёжное оралово, окончательно давшее понять, что «паган‑метал», как назывался этот стиль, — это вот такая поганая херня всегда, несмотря на то, что имеют тенденцию использовать дудки и прочее. У них мне понравилась только переигровка мелодии из «Пещеры горного короля» и всё. Но диск можно будет менять по тридцать рублей, так что пофиг.
И мы с отцом снова соединились с интернетом. Я зарегистрировался на «Металлибрари». Сохранял какие‑то картинки с «Мегадэт», «Слэйер», «Тесла» и тексты песен. Это говорит о том, что я как‑то не торопился с Бэтори. Ну, для Бэтори нужно было отдельно время, просто. А ещё я мог искать картинки и для в последний раз мелькнувшего энтузиазма делать модификации.
Я снова зашёл в аську и списался с Честером. Он сказал, что нашёл ещё какого‑то чела, который даже сделал какую‑то модель машины. Я с ним списался. Его звали Андрей, года на полтора старше меня, из Москвы. Я немногопозавидовал ему в том, что он так круто владел Три-Дэ Максом, но вскоре мы уже обсуждали группы. Его любимая была «Ин Экстремо». Фолк-метал. В какой‑то из следующих дней я пытался ему перекинуть Бэтори.
Это был очень дружелюбный паренёк, и я буду держать с ним связь аж до двадцати лет, а два раза даже встречусь в Москве. Сейчас мы пообщаемся только пару дней, а основное наше общение — если это пальцевое общение вообще можно назвать общением — начнётся уже летом две тысячи седьмого. Он окажется из тех людей, у которых в жизни происходили всякие невероятные и, так сказать, «московские» вещи. Например, у него была волынка, а отца у него убили гопники или типа того. Ещё он был закрытым туберкулёзником. А ещё//// язогйосяимл\\\\. Всё это для меня было очень продвинуто, непровинциально.
И, кстати, я только к концу молодости наконец замечу, что у//// бнйжйла, язогйосяимб ж мгглтзимб, \\\\которые ко мне липли и с которыми я общался, дружелюбность ко мне была общей чертой, и для меня потеряют ценность такие контакты и даже воспоминания об этом Андрее, ассоциирующимся с тем моим главным ноябрём.
А с Честером я после того дня списывался только один раз в следующем году — он мне сам написал, и при этом как‑то недружелюбно. Вот это типичный пример моего гетеросексуальногокорреспондента. Нахуй, короче, мне общаться, жаль, я не понимал этого всего тогда.
***
У отца от ди‑ви‑ди плеера был микрофон. К утру семнадцатого мы его подключили к компьютеру. Он уехал на работу, бабВали тоже не было, и я делал первые записи. Я просто придумывал рифы голосом, имитируя звук тяжёлой гитары своим «дж‑дж‑дж».
Наверное, в этот день вечером я читал большую историю Бэтори и узнал, что Куортона уже нет в живых. Я всё ещё испытывал надежды, что найду что‑то аналогичное Бэтори или даже круче, и поэтому ещё не ощутил настоящего значения этой информации. Ничего я уже не найду, и Бэтори было единственное, что могло быть в той мечте, которую представлял, — как я буду ждать их новый альбом, и что это будет даже каким‑то смыслом жизни. Я же, в принципе, ещё не понимал, что даже если бы было что‑то подобное Бэтори по всем критериям, то это всё равно было бы не Бэтори, не третье ноября две тысячи шестого, не выезд в Саратов с Фрунзы. Всё это была детская глупая иллюзия, которая, с одной стороны, вдохновила меня на много лет вперёд, а с другой стороны, просто эти годы забрала. Сейчас я сижу у разбитого корыта, у того же самого «Блад он Айс» в наушниках, и ничего не изменилось, кроме того, что тогда молодость была далеко впереди, а теперь — далеко позади.
Наверное, вечером семнадцатого ноября отец сам взял «Блэкморс Найт» в Медиамаркете у дома. Потому что в выходной с утра диск уже был, и мы смотрели его ещё с постели на диване. Это был известный ди-ви-ди, где, помимо клипов, ещё было видео о Блэкморе в замке с его годящейся ему в дочери бабой. Отец говорил: «Жена у него, конечно, красотка». Инструментальная композиция «Мэмминген» на акустической гитаре была знакома с видеозаставки старого саратовского телеканала «Вторая Садовая». Ну а песня «Сэконд Чэнс» у меня сильно ассоциируется с описываемым временем.
С отцом, кстати, будет ещё не один эпизод за жизнь, когда он вот так восторгался красотой девушек, и мне всегда было неудобно за него — от осознания, что никого из них ему не светит. Всё‑таки мой отец. Даже не стыдно, а прям обидно. Как и за себя. Мы же никто не виноваты, что мы такие, что мы делаем не то, что нужно для того, чтобы иметь то, что хочется.
После двух недель скитаний у меня на большом пальце на ноге врос ноготь под кожу. Там даже набухло, и в какой‑то момент прыснуло гноем, и в этот день я использовал это как предлог, чтоб остаться дома, и отец поехал на Горбушку один. БабВали тоже не было, и я снова записывал на микрофон всякую херь. Я записал агрессивным речитативом один из моих августовских стихов — «Поганый мир». Хорошо, что нельзя вставить этот позор сюда. Там очень позорно.
Ну а вечером отец приехал, и он привёз диск с программами по аудиозаписи. Он сказал, что продавец сказал ему, что если мы в них разберёмся, то мы станем серьёзными ребятами. По‑моему, «Эдоб Аудишн» у меня был уже на том диске, который я купил весной, как и программа «Саунд Фордж», ну а на диске, что привёз отец, была программа «Сонар Четыре». Это та программа, в которой я буду записывать музыку аж до две тысячи двадцатого года. Причём она была старая уже даже тогда. Но я доберусь до неё только года через полтора, а пока я просто включил, потыкал, попробовал поискать обещанные виртуальные инструменты, добрался даже до пиано‑ролла и выбора инструментов, но никакого звука не было, и, снова вспомнив своё неумение в три дэ Максе, на этой депрессивной ноте, а точнее — просто тишине, я закрыл программу. А ведь был уже прям близко и мог начать музыкантствовать уже тогда, да и, в принципе, сразу правильно музыкантствовать, а не так, как я начну в следующем году — с новичковой программой «Гитар Про». И был бы поспокойней и, может быть, не загремел бы в психушку скоро. Наверное, просто не определился аудиодрайвер. Годами я буду ебаться с этими тупиковыми необъяснимыми проблемами. Все уже давно будут записывать музыку, а я всё так и буду ломать голову, почему у меня, блять, то нет звука, то я не могу установить ни один плагин с виртуальными инструментами. Когда примерно в две тысячи девятнадцатом году, после девяти лет перерыва на одержимость Дашей и депрессию, я переоткрою для себя Ютуб, и там уже будут обучающие видео на русском, они будут уже про другие программы, которые у меня, в принципе, не будут устанавливаться и подходить для моих задач. Там одно дерьмо из другого будет вытекать. Просто порочная ебала, которую нельзя было уже остановить без стороннего вмешательства. А его не было до две тысячи двадцать четвёртого года, пока не нашёлся какой‑то дядька‑альтруист и не объяснил мне за несколько дней то, что я восемнадцать лет не мог понять. Когда поезд возможностей уже давно ушёл к хуям.
.:.
___Часть 75.
___Часть 75.
.:::.
>>> Часть 75 текст 1. Первая интернет-влюблённость — готесса Неанта,,, о музыкальных вкусах Неанты и вообще,,, снова про диски,,, рисунок готического города,,,//// ояеапэрмшг \\\\готессы на кладбищах.
.::::.
Вечером этого восемнадцатого ноября, когда отец выдул две‑три банки пива и уже, подпёрдывая, засыпал, я в интернете вышел на сайт дневников представителей российской готической субкультуры. В основном там были девушки. Чёрные волосы, чёрная одежда, скитание по кладбищам — ну и всё вот это. Они были там знакомы, в основном москвичи все, и была фотка со сходки, и там было аж сорок человек. Я сразу выделил самую красивую — с ником «Неанта».
В миру — Татьяна, она была из Мытищ, и ей было где‑то шестнадцать. Мне она воспринималась взрослой и строгой. Серые глаза, вроде светлая, если бы не крашеная в чёрный. В точности как та, которую я создавал когда-то в игре Симс два.
Блять, как мне лень всё это описывать. Столько лет шёл к этому, и теперь такая апатия. После дней Бэтори уже реально нету ценности ни в чём. Был бы в её памяти я ценен какой-то девушке, кто была ценна мне, то и мне моя память о ней была бы ценна. А так, как было, — это всё ничто. Все эти Неанты‑хуянты, Дашки — просто ////зсрзж йэрэ, пюйёг дг йояеж, ияз з арв. Гяякщд хтджд йэбж, даэлъв рэкйё, змслоът ол рямдж онжплвд э бмкдгм яъи бшгаэры, мл еююмшз омхёсл и ймдйс нмёбгмёь ред ряз ннбякжжлаяипю, цпм йлд ыслбн яъим кгблёллемл рбгкэры. Аиэсщ, зюй э тмцр ашры ля кдорд нянлю, р инпмпшк ъря Лдэлсэ овобшз нюж гаэйяоъ\\\\.
Она была очень активной тусовщицей, и записи были полны описаний встреч с другими неформалами в кафе, в парках. На фотографиях из октябрьских дней, когда я ревел в психушке, у неё было прямо то, что я как раз и воображал в своих металхэдских фантазиях, — какое‑то Измайлово, какой‑то устланный опавшими листьями лесопарк, чёрные кожаные одежды, камуфляжные штаны у парней. Только там было ещё и то, что у меня с этим всем не вязалось: в рукаху всех — пиво, сигареты. А на нескольких фотографиях эта самая Неанта, с её нежными домашними фотками казавшаяся из них самой паинькой, валялась пьяная прям на земле, и на одной фотке её поднимали взрослые патлатые мужики в рокерских косухах. Это выглядело так же пошло, как если бы это было//// нннлн ж ърз лдоиниъйл лреззмб ге рпэуяиж. «Йэинв‑сл гкм», — втйюк э мон пдюэ, анеятдвяьпы. \\\\Я такого не видел даже в самые поздние часы в энгельсском парке. И я ещё, как всегда в такие моменты, представлял, как бы это всё ненавидел мой отец, если бы увидел.
Следом сразу шли посты‑противовесы. Мол, «я не такая».
-------начало вставки-------
Ехала сегодня в метро...Рядом стоял обычный парень-железякер, высокий полненький (от пива разнесло) с собранными нерасчесанными волосами, в сильно затертом косаре и кожаных штанах и в майке Мегадэт ) , косо так презрительно на меня смотрел думая про себя, что очередная пафосная готка недомерка и дура) если б он знал что в плеере у меня играет старый добрый Айрон Мэйден, что ни какая я не "готка" и прочее...Все воспринимают только то что видят)... А вообще настроение сегодня спокойное, умиротворенное и немного романтишное) Куда б в выходные...Эх, не думается совсем... Накачалась кофе с молоком, тепло, хорошо) Люблю такое состояние)
-------конец вставки-------
Я ещё не знал, что закрытая скобка, которая у неё была почти после каждого предложения, означает улыбку. Если бы знал, может, она бы не казалась такой строгой. А она казалась прям такой же, какой в будущем казалась Даша.
В любимых группах у неё было указано: Ин Флэймз, Тиамат и прочие скандинавские группы из девяностых и начала нулевых, которые, когда я их наконец все послушаю, окажутся полным дерьмом. Не знаю, какой там ей Айрон Мэйден. Наверное, такой же, как той самой Даше. У той самой Даши из моей молодости, которая рок вообще не слушала, была, однако, в плейлисте одна песня Айрон Мэйден — какая‑то абсолютно дурацкая, с одного из их неудачных альбомов перед двухтысячными. Вот эта Неанта, наверняка, если бы глянуть, что она там слушала у Айрон Мэйден и Мегадэт, слушала какую‑то такую же херню, а не те песни, что ценил у них я. Я в этом в следующие годы постоянно буду убеждаться на примере разных людей. А если и те же песни ценили, то просто, значит, ценили эти песни за что‑то другое, а не за то же, что и я. Не так, как я. Просто не может то, за что кто‑то ценит хуету типа «Ин Флэймз», быть тем же, за что я ценю что‑то другое. Иначе я бы ценил «Ин Флэймз».
Никакой социализации на почве вкусов не получится. У всех вкусы разные, даже к одному и тому же. И объединения за любовь к одному и тому же, которая, если копнуть, оказывается за разные его качества, мне недостаточно. Другим людям было достаточно и такого уровня, а я искал реально «своего» человека, а не всю эту поверхностную хуйню. Я был обречён.
***
На следующий день с утра искал отцу в интернете Сигизмунда Кржижановского — его любимого писателя наравне с Маркесом и прочими, замороченного в духе них. А когда отец уходил, я сохранял фотки Неанты. Я там нашёл сайт, где много таких готесс фотографируются на кладбищах. Это они там по московским и питерским католическим кладбищам лазали. Я и фотографию Питера сохранил: в те дни, видимо, уже смекнул, что за самым холодным дерьмом в нашей стране — это туда мне надо. Но из‑за влюблённости в Неанту, как это теперь уже можно называть, для меня на первом месте теперь была Москва, Мытищи. Готесс на кладбищах я собирался ещё вечером посохранять спокойно, когда отец будет дрыхнуть.
Мы снова ездили с ним на «Горбушку». Мы, в принципе, чуть ли не каждый мой день свободы до конца года будем покупать диски, да и потом тоже. Отец, наверное, все свободные деньги спускал на это. В принципе, лучшего толку от таких сумм всё равно бы не было.
За эти дни у нас ещё были диск с Виндоус Виста — непонятно зачем — и диск с самоучителем по английскому и переводчиком. Самоучитель у меня не заработал, а вот в переводчике я сразу начал переводить свои позорные тексты песен в ещё более стрёмный вариант на английском, хоть и, заменив написанные на родном языке, а потому и более стыдные оригинальные наивные строки, сделавший мою лирику менее стыдной. И ещё был диск с игрой «Зэ Гуилд» («Гильдия») — в тему средневековья, замков. Полчаса потыкал и всё: видимо, не впечатлила музыка.
В какой-то момент я нарисовал рисунок в «моей» стилистике — много всего: готический город с замком, типа замка Скинграда в Обливионе, разные домики, церкви с крестами; всё это огорожено стеной, как города в игре; ворота в город, мост через ров, и ещё река. На другой стороне рва — типа сельский пригород: огороды, виноград, конюшни. Через реку действует переправа на лодке от причала возле ещё одних маленьких ворот в городской стене возле церквушки там внутри, подразумевающейся отпевальней. Всё продумано, всё про смерть. Переправа лодочная с причалом на другом берегу, и тут сразу — кладбище. На кладбище — тоже разное: и какая‑то внутренняя церковь, и похороны, и пустая могила, и над ней — верёвка с петлёй, свисающая с ветки дерева. А на холме вдалеке — мельница ещё.
Ну и вечером поздно, когда отец слёг спать, я рассматривал и сохранял готесс. В отличие от Неанты, в которой — с её скромными постами и тем, что лицом была примерно как я и мои родственники, — чувствовалось что‑то близкое, с которой хотелось в первую очередь дружить, — эти готессы были непохожие на меня и все поэтому были совсем чужие и про//// ояеапэр, ю айяялнв — нпл рйгппъ ё онм йме смёедкжд нднгг лзйж. Э яонбг ющ я йэинж‑сл ллкдкр бонфжк, олия мсвф ющк йзумл и ордкид, мл, я онжмужов, ърз бнпгрощ ющкё олхсё рларвк кг мон пдзп. Ж бонфжк э ммцпж пмцкм оеяпждй млб. Ммё ёв ашйз вядг кг пми пснмвлз пдсвз, инпмпээ япсэакьйя кмв оэйду б ннмс. Ммё ашйз жлвлмл свкз впрбзйж — «Кгкиж ё Лёги», змслоъв жэжвнщбэйз жлвлмл рл рйгппъэ, оводджлэйз кмв янрднжз ж япе рязмд. \\\\Сами‑то ни хрена же ничего не боялись. Лазили по самым склепам. Олицетворяли смерть, в общем.
***
.:::.
>>> Часть 75 текст 2. Неделя до психушки и занятия дома,,, записываю позорные тексты песен на микрофон.
.::::.
До психушки мне оставалась неделя, если что.
С двадцатого числа, с понедельника, треснули морозы — минус десять, — и, с учётом открытия «Горбушки», меня уже было не вытянуть ни в какой Энгельс. До апреля я там теперь побываю только дважды. И я уже больше не куплю ни одной кассеты.
С каждым днём всю эту неделю я буду всё позже ложиться и позже просыпаться. Отец уезжал, пока я ещё спал, и баба Валя тоже обычно ещё до моего подъёма уходила, и я ближе к полудню просыпался, ел заготовленный мне ею завтрак — всякие остывшие горячие бутерброды, курицу в кляре — и садился за свой палантир.
Ну, палантиром он был на короткие минуты — чтобы быстро загрузить какие‑то тексты песен или переводы, — и дальше я сразу отключался от интернета для экономии. А основную часть времени, особенно днём, он теперь был творческим рабочим местом. Наверное, в это время я впервые стал записывать в Эдоб Аудишн, а не в примитивную программу звукозаписи Виндоус. На записях этих дней у меня ещё нет реверберации. Этот эффект у меня в записях появится зимой.
Говоря «записи», я, конечно, имею в виду абсолютное новичковое говно на этот караоке‑микрофон, у которого ещё и была проблема с контактами, и он трещал. В ноты я ещё попадал плохо.
К тому дню у меня уже была мелодия для того текста на мотив «Блад он айс». Через восемнадцать лет я её реализую в треке «РГФСТГ».
Вот этот позор, изуродованный ещё и переводом на инглиш в автопереводчике:
-------начало вставки-------
Лонг афтер маунтайн гу зэ стил айс колд лэндс, ай тэйк май уэй ту зэ норд,
Он брэйв сталион, ин хэви стил армор, энд уиз май лонг айрон сворд,
Ай трэвэлинг море зэт маунт ин зэс стил грин форест, май хаус фар бехайнд,
Зэре май фэмили, зэре май уайф, уиз аур тхри литл чайлдс.
Ай ливд ин кантри ол тхингз уилл гуд, бат уан ивил дестройд ол.
Уанс апон э тайм зэрэ уоз батл мэни пипл уоз дэдс энд ол май кантри уоз фол.
Ай уоз зэре уан о зэ мэнс ху кэн гоу ту фри фоами энд авенце ирритэйт фор блад,
Зыс ивил эскэйпс ин колд сноу ов колд лэндс ин реигн ов Гадс Уинд энд Сноу
Лонг афтер хай маунтайн ай кэн нот стоп бикоз ай нау маст гоу.
-------конец вставки-------
Ну а ниже я скопирую уже прямо настоящий жгучий стыд, и даже не пиздец. Точнее, первый — «Лост лайфс», — начинающийся с ошибки уже в названии, из‑за корявейшего автопереводанет смысла даже сюда копировать. Вкратце там про мизантропию, про то, как я хочу уничтожить каких‑то ублюдков, которыми для меня являлись (да и до сих пор являются) почти все люди. Его я только сочинил, но не записывал.
Второй — «Праздник боли», на русском — уже реально садистский и женоненавистнический текст, каких у меня будет не один. Идея для него у меня была, наверное, ещё со времён моего «Дэт Готик», когда я, вдохновившись мэрлин‑мэнсоновским образом, тут на девятом этаже сочинял и воображал видеоклип с убийством девушки. Но окончательно оформил я этот текст уже в последние два дня — и особенно прямо в понедельник перед записью, будучи вдохновлённымпроблематикой для меня тех самых готесс на кладбищах, которых разглядывал на выходных. Они меня уделывали, унижали в этой реальной жизни тем, что не боялись смерти, секса, блевать и быть без мамы; не были грызущими до крови пальцы невротичками, а ещё и не были во мне заинтересованы. И мне нужно было утянуть их с собой — через очень стыдное, разагентчивающее умирание — в позор, чтоб мне не было в нём одиноко. Там ещё в записи мой речитатив задыхающимся мальчуганским голосом — предельно позорный. Мне настолько стыдно слушать эту запись, что я//// унфс пмвл рвяю аъммплры, з с йгмь нп ьпмвл гэед арпюеп. \\\\Там пацана вообще не было.
Ну а третий текст — «Спирит ов дэд» — я только сейчас вспомнил: я написал его на бумаге на русском ещё в сентябре и вот только двадцать первого ноября впечатал и сразу перевёл на язык идеального мира. Вдохновлён он был, естественно, мегадэтовским «Уэйк ап дэд», который, несмотря на то что я уже читал летом переводы, я всё равно продолжал переводить как «разбуди мёртвого». С артиклями у меня до сих пор плохо, а уж тогда — и подавно, и в названии — сразу ошибка. В тексте виден мой тогдашний загон по замкам и готической эстетике. Я скопирую его сюда в быстром переводе на русский нейросетью.
-------начало вставки-------
////Мояевмёи юмкё.
Пснюгэлзь, зоняъ, ктзж - ьпм мояевмёи юмкё гванфия. Сш флхдхъ орпэвяпъ?
Ипёиз, рпммш, еатзж нгёрчзт зкпснслвлсла. Ръ унфгчщ оиюйэры?
Олзйж о рвяю мгвегр, лямлез пблд ылмлг пгкл гэзрь ябпйёк йсцвлзьк !
Зюм ърн нпэёгкжй яниж, ръ ятбгчщ йнжцэры, срр кгс кдоря ляойядвдкжюй!
Рпсоё алпнж млбнж б свлйы инорпэ, япйнжйкж йжкшк амклпйлк!
Йюа мэ йнмбэаъж рпмк ж мсрпъ панг свйн нннгёрр!
Рбль кгёкс хгэ, сямэ ьмксэ бпрвы, сями кюаизж ёёанпжй ръ ятбгчщ рпммэры мс яниж!
Анжвехъ пщ я ёвйделты гват - ммрймснж кю йжп аолпкввмёз нюж.
Олрнй рймснгсщ арвдп мвхдй, пщ ляпвхдкю, пцёряж ёёёмщ жэинкхзиюрщ сш нп срвя лд аъжвдхъ,
Ннзю мюкэхз лд срищчэр фрн ръ нплпзхъ л рйгппж, ннзю пань алйы лд внорзалдп онггвйя.
Бгрьрйё мледж, ред а пангк пгкв сш боипёимрйя, сш оиюцвцы, сш влрняю кю япе...
Цпма аъжрз ля аниь, нплзсё ол жвйекми йтдюизг,
П рйъюинж мэ кёфд, алпззмл нн фбврнфлнж лэёяжид,
Б ядимл нкэрыв, нюрмсшвлмшкз хднлъйж ямклпяйж,
Ммё римбкм ямжбсф, квбйё з нпькъ йдпэс алвпсв р ннпмйэкз адпоя.
Мэпкэегээрщ крхяйж, ремйнам омккфя ж монтйябми жэиързми лнфж.
Сш авёжэянплн, пэприюаьпы лд втйюю м липреяычдж ёёёмё, аскьгчщ.
З лд м мщсзюф, мв н ктзюф, мв н ктфжсвйыкми плвосё
З хсл р рнюми ысл рисцёррь сш гэед лд ннбояеслваявцы!
Мояевмёи юмкё! Пщ юсгвцы пснюгэры!
Онюжблзз алйз! Сш арвдхъ зозфюсщ!
Мояевмёи юмкё! Бюиоэ эврзжл ктфгмёэл!
Онюжблзз алйз! Срр кгс кдоря ляойядвдкжюй!
Юяэюяэюяэюяэюя!!!!
Иплаы рдфгс! Сш онмрёцы ннзммфжсщ р ысёкз ктзюлё,
Окднры! Сш онмрёцы ннбюпёры рдюг окднры! Ьпм исцхгд хсл сш лледхъ огав оледиюсщ,
Пгаь йиюгрр кю дгппадклъж рпмк,
Сяме ядеманюжкмд рдим, а оанвз лвддвд жж иклхйла змёё!
И пгав збдс няиюц, б отзюф с кгвл мле,
Сш рпммвцы мс яниж, ръ унфгчщ тйгпвры.
Мл бйгрпм пмвл цпма нплрйкссщ мленй сяме пднвхв,
Лл япйнщбэгс мгкс ёё эмпп мэ сямдж чвг!
Вяэюя!
Йггигмкюю плвосщ! Пщ ркпгцы лд пйлон,
Олия жж рдюэ кг ящсвхдп йнмбщ,
Иплаы уквчшвр ёён осэ, япе йзум панг б иплаз,
Сш мв лледхъ бслэры лд м фдл, рлёмэлзв лррмвгс.
Рйгппъ кюрпсоёр оиннм, югоизв лриз ннеюгё,
Ягцкщи ннзми еггр пгаь бмгпввз!
Олпкввмёз яёглу кю ърнж еююмлз еглиг,
Пднвхв норякмбёйноъ, иплаы нднгрпюкэ свхы,
Сяме рдим омёасс, мл зкпснслвлсш зонниъжрьсоэ,
Лдохяормшг джжкж юсгрр ркзнюсщ,
Нпэёгкжй яниж, ртп мвр кюриюёбгмёз!
Нпэёгкжй яниж, ёгвпы югоизв лрхдкжю! \\\\
-------конец вставки-------
-------начало вставки-------
Дух мёртвых
Я не могу уснуть этой ночью.
Везде чудится шорох.
Маленькая свеча даёт свет.
Я спрашиваю: «Кто здесь?»
В ответ — тишина.
Я один в этой части замка.
Здесь убийца? Но в этом нет смысла.
Вдруг я замечаю пыль на полу —
Кажется, кто‑то прошёл.
Но окно открыто, и это был просто ветер.
У меня начинает болеть голова.
Мой страх становится всё сильнее.
Я не знаю, кто обитает в тёмных комнатах замка,
Но я думаю, что это дух… мёртвых.
Я встаю и иду к двери, но она почему‑то заперта.
Пытаюсь позвать стражу, но не могу закричать, а шорох становится всё громче.
Я не знаю, что делать: бегу к окну, но не могу выпрыгнуть вниз.
Страх лишает меня рассудка. О, Боже, нет!
Дух мёртвых!
-------конец вставки-------
***
.:::.
>>> Часть 75 текст 3. Думы о Неанте и рассказ «Дэт-ушка»,,, разная мелочёвка связанная с «Блад он айс»,,, ездили в психушку, сомнение что не пил таблетки,,, сплю до вечера и тётьЛарисина Аня в гостях.
.::::.
Двадцатого и двадцать первого я снова скачивал фотки Неанты и читал её посты. На её странице был также указан номер её аськи, и я во всю кумекал, под каким предлогом я мог бы ей написать.
Тем временем, прямо в ту же тему музыкальных вкусов, о которой я говорил в интродукции к Неанте, я прочитал на металхэдскомсайте рассказ. Назывался он «Девушка», только корень «дев» писался английским словом «дэт». В центре внимания была попытка молодого человека, слушающего классический рок, Пинк Флойд, познакомиться с девушкой, которая слушала дэт‑метал и не признавала его вкусы. Я запомнил только концовку. После того как она его какое-то время отшивала, её влёгкую сбиламашина. И она позвонила этому парню из больницы, сказала, что послушала там в плеере его «Пинк Флойд» и ей понравилось, и предложила ему её навестить. И он, купив цветы, поехал, счастливый.
Я так и не нашёл этот рассказ с тех пор. Но я его тем и запомнил, что уже тогда заметил, какой этот парень дебил. Обрадовался‑то он, видимо, думая, что она полюбила его Пинк Флойд за то же, за что и он. А он же не проверил. Тупой, блять. А если ему важно было, чтоб она просто полюбила его Пинк Флойд без разницы за что, — ну тогда это типа пикапера, которым лишь бы трахнуть.
Но я и сам был и буду ещё много лет дебилом — в том, что я считал, что можно с кем‑то полюбить что‑то за одно и то же. Это невозможно. Происхождение вкусов у всех разное. Все люди в этом мире — чужие в этом плане, даже родители и самые близкие. Но с родителями и самыми близкими связывает родство, а с чужими людьми, с которыми необходимо сходиться на почве вкусов, как раз‑таки только пикаперам и поверхностным «приматам» возможно сойтись — тем, кому не нужно сходство на глубоком уровне. А у меня был тот самый «бред единства» с самого начала жизни — «единства на всех уровнях», — и вот на нём установились мои представления о близости, ожидания от неё и потребности.
В какой‑то классный по эскапизму вечер я сидел и подробно разбирал текст, перевод и прозаические вставки «Блад он айс». В смысле, там же на оригинальномиздании есть, помимо текстов песен, ещё и прозаическиерассказы перед каждой песней. Их в буклете моейкассеты не было. Это всё на «Металлибрари» — том сайте с красным фоном — я читал. Я сидел перед монитором уже в темноте и хотел, чтобы девятиэтажные подольше не приходили с работы, но они приходили, и начиналась напряжёнка. Их же почему-то всё бесило, что я просиживаю дома.
Я слушал первые тру‑блэковые альбомы «Бэтори» и пытался их полюбить, но не помогало.
Ещё я в один момент на каком‑то очень старом, но ещё действующем тогда фанатском сайте по «Бэтори» нашёл ссылку на какой‑то метал‑альбом в супергипертрофированномстиле альбома «Блад он айс». В том смысле, что, как объяснялось в рецензии, вокалист там речитативил под музыку такую же сагу буквально с первых секунд альбома по самый его конец без пауз. С учётом такой бесконечноститекста вся лирика альбома — я её видел — занимала десятки страниц и выглядела плотным поэтическим массивом текста, как какая‑нибудь сага о Беовульфе. Я даже смог прослушать кусок одного трека в интернете. Музыка и вокал были отстойные, но идея всё равно впечатляла. Я не запомнил и не сохранил ссылку, и с тех пор так и не смог установить, что это был за альбом и группа, будто это мне вообще приснилось.
Также я изучал, что это за группа такая — «Дэт Энджел». Она оказалась трэшем, и я узнал, что на момент записи их первого альбома одному участнику было всего четырнадцать лет.
В текстах таких групп, как «Бэтори», в смысле викинг‑метала, постоянно было слово «Один». Не сразу я понял, что это имя бога, — потребовалось уточнить у отца. Я ещё толком не знал, как искать информацию в интернете, не знал о Википедии.
***
В какой‑то день посередине недели мы ездили с бабой Валей в психушку ко врачу. Я вынужден был рано проснуться и не выспался. Пока собирались, я сидел в интернете и пытался скачать какую‑то песню трэш‑метал группы «Экзумер», но интернет был черепаший, и я не успел.
Остановка маршрутки была у светофора, прям у дома, как я говорил. Меня от этой обязанности ехать бесило до ада, но, покуда я мог зато целыми днями заниматься своими делами в квартире, я терпел.
Не могу ручаться за то, что я вообще не пил таблетки.//// С йгмь слхмл мв ашйн лджонигопжцвпйлбн пнорньлзь нямшэ, ё ю ёкёйрь з вплхзи, бюёв р ётюлнж шгрйлз я жэвмёфд, мл б рн ед апвкю э кг ммлкь, хсляъ э моюй нювпэхзяюкоэ, ияз мэ Кщад Ияопзиг ё гэед а огмпэанг. Ю айяялнв, ь мв олкмы, фрнющ ь зоияи оломрут. З, жэ зоикыхдкждй блр ърнам «Нпэёгкжйэ алйз», ред ияз‑сл лкмвлаяпм пгйорня овпдк з жмпгпвпя и ягшэк, вяидйёк лр огйосяиъмлпсё. Пюйёг пгйоръ э юсгр оёпяпъ я мввдиж мпзтсчзж. Ю йлд яъим ющ лхдкъ лязблн српюмлазпъ, хсл ю арг‑сэиз ннойд рнж оожфрцйё б мйпэанг пюаигсзж мжк, онмрпм ърн яъиж кг кгинмквнсёиз, я иязжд‑рн впрбзв, лр змслоът мв ашйн лджонигопжцвпйлбн пнорньлзь з нплрзя йлрннщф э ммьпмлр мв онмсвпслаяи — ж я зпмвв бод ърн лньяпщпйлг рбкряквлзв б ырзюоёёл, бзйэфюю аовхяпйдкжд мс Яьпмпё з «рйжпвлзв р пдягпкщл вднъллк», ашйн одескщряпмл рязмвл аиэгоинам ёпйрпрпадклнам омрпмюкжю. Сл, фрн э кг ёпйэй ммпксфр, — ьпм моюй пвюкщлн мцвлы пснюмкм. Лд ёмэь, а ляшвк. Лн а ойдбсэцгл бнбс ь ёв б йэюмл пкрхяв сэякврйё оводоряи оёры ж кжйлбгэ тдг кг юсгр, ё рбаза мэ ьоиямжжйг япе ояялн лззсгэ мв тхдк. Гэ з вн моёпъяюдйщф апвкек нк ашй — йлбгэ ю аовобшг ёбпэй я «Лякёазлл». Флрю э пюл ияз пэё дг мжк иязсэ‑рн ядкён‑утжлэ, йэи ь оёпяи. Кс, якьры, мр пэлыхг пмвбю — б вмё «Йюклз Аюбэлъ», я гкж «Иннмкь з Цтпю», б пяйщд нднаъв гкж «Аяжп Ожсё». Иннмцв, о сэякврйэкз ырзюоёёл нпьк ре дгквёмл б йэюмл пкрхяв мв ряэжэл. Ан ажнмримрпж ющкл олймл ьоиямжрппйёу ймлвлсла, ж ь мёиязжф ряюйдпмй лд нзи, э мэмалонп, лягнюцёаяипю ж ющк пквёкёаъй з пдкрзйгмпюкщлъй. Км впкё сэякврйё ю арг‑сэиз а пмс лньяпщ оёй, ммё, зммвхмл, ймвиж рпзижсщ ьоиямжрппйёг пгмбгмужз. Лкг бюёв ашйн яъ аъамгкгд пцёряпъ, хсл ю жф нзи: яггщ сэинж рёйыкщи пгяжв ля ырзюоёёлв лкг кжйэинж олйыещ кг мозкдр, з ряюйдпиз, олйтфюдппю, слйызм ммллбкё зесплвняюсщ ёёёмщ з нпвапэрзпърь б жмяюкёвя. \\\\Больше причин ненавидеть систему, делавшую мне это дерьмо.
Я не могу вспомнить, чтобы я когда‑либо сидел прям до утра и встречал восход в те дни, поэтому почти точно запомнившийся мне день, когда я спал аж до вечера, был тем же, когда и утренняя поездка в ёбаную психушку. Мы вернулись, и я лёг спать дальше.
И вот вечером, часов в пять, когда на улице уже было темно, я проснулся от звуков в прихожей: баба Валя вернулась домой, и с ней ещё была тёть‑Ларисина Аня. Она её забрала из детского сада и зашла с ней к нам — впервые за время моего проживания здесь. На меня баба Валя была набухшая: я хоть и съездил в психушку, но, учитывая, что я теперь поспал до вечера, было понятно, что режим у меня пойдёт вообще по пизде. А девятиэтажные это ненавидят же — им надо ездить на работу. Вот, пока я, в том знакомом с детства состоянии уязвимости и нервности после дневного сна, ещё лежал, а почти семилетняя, но всё так же по-детски бесцеремонная Аня сразу зашла в комнату, баба Валя ей сказала: «Вот так вот мы до вечера спим».
Аня до сих пор не говорила. По крайней мере, так я запомнил. Я рядом с ней был раз пять‑семь за эти месяцы, и я не помню от неё ни одной фразы. Ко мне не обращалась точно, но, возможно, она говорила как‑то тихо с Ларисой или бабВалей, типа даже шёпотом, на ухо. В общем, у неё в любом случае была какая‑то странность: в четыре‑пять лет она в мои приезды сюда точно не произносила вообще ни слова, а интернет пишет, что это ненормально.
Как я когда‑то говорил, сразу после того, как я сломался в гимнастике, туда — в тот же самый Дворец спорта и тот же зал — отвели Аню. Вот она сейчас вовсю ей занималась, делала успехи, и её ещё, как и меня когда‑то, всё тянуло теперь постоять на руках, сделать какой‑то кувырок. Баба Валя, не соображая, ещё подливала масла в мой огонь — говорила ей: «Ну, покажи, как ты умеешь». «Молодцы, молодцы», — смотрел и думал я, да и говорил тоже.
Пока баба Валя была на кухне и готовила мне завтрак, я не торопился вставать с дивана и лежал с кассетным плеером, в наушниках. Слушал «Бэтори» и ещё мычал мелодии. Аня резвилась рядом, а потом залезла на поднятую диванную спинку и легла там, свесив руку. Ей было не слышно, что я слушаю, а в своём мычании я ещё и вряд ли попадал в ноты. Она просто смотрела, как я слушаю. Я не знал, как себя повести. Дать ей наушник послушать — так она была чокнутая, она могла дёрнуть за него и порвать. Тем более мы же вообще были врагами: я её в детстве без конца пугал, как Лидушку. Я слушал и мычал «Мэн ов айрон». И тут она взяла и ударила меня рукой. И сразу слезла и убежала на кухню. Семь лет без одного месяца. Она, кстати, напоминала мне Куортона на его молодых фотках.
Ну а потом за ней пришла Лариса, и они ушли.
***
.:::.
>>> Часть 75 текст 4. На Горбушку за «Эмперор» и «Ин флэймз»,,, написал Неанте и нарциссический//// жмугкщпйёз\\\\ ад.
.::::.
Пару раз за будние дни той недели мы с отцом были на Горбушке — я приезжал вечером в центр, и мы там встречались. Когда мы там были, продавец с другого прилавка, через проход, спросил продавца моего метал‑музыкального отдела, этого очкарика: «Так на какую группу ты там собираешься идти?». Очкарик, видимо, собирался идти на концерт. С интонацией, иронизирующейнад пафосностью названия, он ответил: «Забвение машин». Отец запомнил это название — оно его веселило — и потом часто вспоминал.
Детально покупки уже не восстановить, но я точно взял дискографии «Эмперор» и «Инфлеймз», а ещё, возможно, «Карпатиан Форест» и потом — в «Медиамаркете» у дома — ди-ви-ди «Машин Хэд». Последние два — просто выкидыш денег. А про первые… Ну, «Эмперор», в принципе, пока продолжал для меня быть дерьмом, но он продолжал и завораживать синей обложкой того альбома, и промо-фотографии в норвежских лесах тоже были в эту тему, и ещё я уже расслышал песню «Уитчес Саббат» с демо‑альбома, на котором она звучит более колдовски. Один вечер, пока дома была только неразговорчивая в те дни баба Валя и отца ещё не было, и я сидел в темноте перед монитором, читая тексты, я эту «Уитчес Саббат» крутил по кругу, и ещё в какие‑то дни буду также. И ещё на диске с группой были статьи с биографией и вообще про норвежский блэк‑метал, и вот там я узнал все те истории про поджоги церквей и как там какой‑то музыкант убил кого‑то в ////амллтнюпйлз \\\\поножовщине — точно как будущий конец Сани Крылова.
Ну а у «Ин Флеймз», купленной из‑за Неанты, с цепляющей мелодией былатолько песня «Эмбоди зэ Инвизибл», но вокалист же, тупой, везучий и живущий в Швеции дегенерат, под эту почти мажорную мелодию орал своим мелодик‑дэтовым скримом — и я не мог это слушать без злости. Как же меня, блять, бесило, что такая красотка Неанта слушает эту хуйдерьмоблядоёбскую пиздосрань. Мне так нравилась фантазия, как мы в обнимку слушаем что-то мелодичное, типа той «Мэнз Файер» из «Симс два», и у нас всё нежно. Даже если реальная Неанта любила такое тоже, мелодичные баллады, то всё равно — пошла она, сука, нахуй, если она любит и орущее говно тоже. Девушки вообще не должны любить никакие орущие группы. В моём случае конкретно эта установка корнями идёт к той же моей зависти к смелым девушкам. Типа когда девушки не боятся трахаться, не боятся работать проститутками, не боятся работать в моргах и всё такое. Так же и с музыкой — не боятся слушать агрессивные группы, образно говоря. Точнее, мысль такая: если девушки такое слушают, то, значит, тоже могут быть агрессивными сами. Значит, могут меня ранить, и я расплачусь. Девушка должна быть нежной и слабой всегда, и только я, мужик, — сильным и иногда агрессивным, когда нужно защищать.
И наконец я решился ей написать, несмотря на всё. В Аське диалоги не сохранялись, но я, конечно, запомнил основное. Это было вечером, но для меня только приближался обед. По традиции, не разбираясь в том, как и в каком возрасте люди выглядят, я считал её прямо восемнадцатилетней взрослой девушкой, потому что я начал к ней обращаться на «вы», с почтительным тоном и так далее. И, как всегда, не имея никакого превосходства и нужности, я написал ей под глупым предлогом — с просьбой посоветовать мне каких‑то групп — или ещё глупее — с вопросом о какой‑то из групп, перечисленных у неё в любимых. Когда отправил первое сообщение, я не мог больше смотреть в монитор и заметался по комнате. Во взрослости, когда я впервые или за долгое время писал кому‑то важному — ну, в основном девушкам, — я в такие моменты от невыносимостибил себя по лбу, и это выглядело как классическая психушка, когда шизофреники пытаются выбить из головы заебавшие их голоса. А у меня это всегда тот самый соматический нарциссическийад, который хочется выбить или вытрясти из тела какими‑то физическими движениями. Иногда я просто дёргаюсь, как в эпилептическом припадке.
В общем, она ответила. Нейтрально, обычно. Мы обменялись парой десятков сообщений. Ну, она сразу поняла, что ей пишет ребятёнок, и только отвечала на вопросы. Прямо как Даша, только Даша первые недели вообще не отвечала и лишь читала сообщения. Неанта, кстати, и была похожа на Дашу на паре фотографий.
Я сказал, что моя любимая песня — бэториевская «Зэ Лэйк», а из трэш‑метала — слэйеровская «Энджел ов Дэт». Она сказала: «Ну конечно». И я, не видя заинтересованности в общении, сказал что‑то типа: «Ладно, не буду вас отвлекать, спасибо, что ответили» — и на этом конец первой переписки.
А на следующий день, также вечером, я снова не вытерпел и, заодно пытаясь разобраться в её интересах и что такое готик‑метал в принципе, спросил, какая у неё любимая готик‑метал группа из тех, которые я знал, и перечислил их — «Тристания», «Сирения» и «Лакримоза». Она сказала: «Ммм, наверное, „Тристания“». Потом я спросил что‑то ещё. А потом я настолько обнаглел, что взял и спросил что‑то ещё. И тогда она сказала: «Я тебе что, энциклопедия?». В те времена уже пользуясь смайликами, я написал какое‑то теперь уже якобы приятельское извинение и добавил в конце «рофл». Она тоже прислала «рофл» в ответ. Я обычно в такие моменты вообще не отвечаю за себя, не слышу, например, что мне говорят (а у меня часто эти драмы происходят, пока я параллельно общаюсь с взрослыми в другой комнате). Красные пятна у меня на груди ещё появляются, пока в самой груди — ни то боль, ни то тошнота.
.:::.
>>> Часть 75 текст 5. Еду один в центр и покупаю Тристанию и ещё Васп в понуром чмошничестве,,, про отцовский розовый мир,,, покупаем ди-ви-ди ром,,, Мунсорроу и Финляндия,,, конец ноября две тысячи шесть.
.::::.
На следующий день, в субботу, двадцать пятого, я один поехал в центр и пошёл по своей дисковой Большой Казачьей. Было чуть теплее, чем в прошлые дни. На Горбушку‑хуюшку, и потом — в тот магазин у секс‑шопа. Там всё так и смотрел на меня прокажённый с обложки «Дэт», дискографию которой мне уже давно было пора взять на Горбушке по обмену. Может быть, в этот день я даже и взял её. Там уже не восстановить— я очень много групп брал и, конечно, не успевал всё слушать, а только скидывал эм-пэ-три файлы на компьютер, и там у меня уже кончалось место.
Но ещё в этом магазинчике мне попалась дискография «Тристании», и я купил её. Вот же выкидывал деньги, пиздец! Прям раз — и нету восьмидесяти рублей. А потом я пошёл на Чапаева и Московскую и перед отъездом домой ещё зашёл в тот торговый первый этаж, где тоже были диски. Тут меня заинтересовал ди-ви-ди с группой «Васп», и я попросил продавца дать глянуть. Он встал со своего стула, достал, дал и сел обратно. Диск был максимально дерьмовый — суперпиратский: размазанная обложка, распечатанная на испорченном принтере, и всё такое. А при этом — за сто двадцать рублей. Но после всех этих Неант я был в понуром чмошническом помрачении — и я взял и купил это дерьмо. Неудобно же отказаться — продавцу второй раз вставать всё‑таки. Такие покупки, конечно, были и раньше когда‑то, и ещё будут бесконечно в будущем — но особенно в годы, когда меня игнорировалаДаша, и я в такие времена дажене поднимал глаз с земли, когда шёл по улице. Не помню, чтобы я в описываемое сейчас времязамечал это за собой, но я был явно в таком же состоянии или, как минимум, его прототипе.
Диск «Васп» оказался не просто дерьмовым — там ещё и концерт был снят на любительскую видеокамеру. Он был в Москве. Был бы полный сюрреализм, если бы это ещё оказался тот самый концерт, на который я хотел поехать. Но нет — там был концерт из две тысячи четвёртого.
«Тристания» было привлекательным словом, ещё и группа из Норвегии — идеальной снежной страны, о которой я узнал только на днях благодаря «Эмперору». Я надеялся услышать что‑то музыкально элегантное. Но, ожидаемо, это оказалось ёбаным ором под проходной набор нот. Поняв это, я теперь безжалостно прогонял песню за песней. Я слушал на колонках на самую тихую громкость и, когда дошёл до какого-то трека сакустической гитарой и, может, ещё со скрипкой, я сделал погромче. В зале, ковыряя пятку, смотрел телевизор отец, и мы обменялись комментариямипро то, что я слушал; он спросил: «Все песни такие?». «Да уж, все». Он не представлял, в каком я говне вожусь.
Ему хотелось, чтобы были квартирники, интеллектуальная «гребенщиковщина» с этническими инструментами, чтобы гитаристы были добряками‑интеллигентами типа Марка Нопфлера или хотя бы Боба Марли, Би Би Кинга. В моей юности, когда перед тем, как полностью и вообще навсегда прекратить неформальную социализацию, я в течение года ездил раз в неделю на репетицию с блэк‑метал‑группой, он спросил буквально: «Ну вы же про что поёте? Про то, что все трудности преодолеются, и придёт мир и любовь — так?». Он витал в какой‑то своей розовой реальности. Какой там мир и любовь, если даже он сам закурил?
Мой си-ди-ром в компьютере не записывал ди-ви-ди диски, а жёсткий диск я музыкой забил уже до отказа. Нужен был пишущий ди-ви-ди-ром, чтобы записывать это всё на ёмкие ди-ви-ди диски. Да и обменные ди-ви-ди-диски можно будет себе записывать и оставлять.
На следующий день, в воскресенье, мы поехали с отцом в тот компьютерный магазин «Санрайз» на Казачьей. Было слякотно, серо. Сначала ещё заходили в компьютерный магазин на углу Вольской и Казачьей, в котором никогда в жизни так ничего и не купили. Мы купили в «Санрайзе» ди-ви-ди-ром, и я ещё взял прайс-листы, которые дома изучал. Там уже было современное поколение двухъядерных процессоров от А-эм-дэ.
Мы также из «Санрайза» прошли и на Горбушку. Скорее всего в тот день я взял группу Мунсорроу. Было указано, что это викинг-метал, и я надеялся, что может хоть это будет мелодичным балладным металом, как Бэтори. Но нет, снова заорали дегенераты, теперь финские. Финляндия, как я с началом увлечения таким металом понял, оказалась не на американском полушарии, а совсем рядом. Я удивлялся, как это так: прям возле России — а уже совсем другой мир, английский язык (большинство групп оттуда орали на английском, а финский язык в названиях песен Мунсорроу я считал умышленной экзотикой). Я ещё не знал, что разговаривают они на своих языках, и английский им просто легче выучить, и он им там нужнее. И я в принципе ещё не понимал корневых различий между нашей страной и Европой. Что у них там нет православщины и не было никогда совка.
Но у Мунсорроу меня зацепила песня «Тайстелу Похйоласта», и я её буду искать через две недели, чтобы переслушать.
Вроде бы мы в это воскресенье, чтобы сразу попробовать записать на чистый, взяли по обмену на Горбушке ещё ди-ви-ди-диск с игрой «Дарк Мессия ов майт энд Мэджик». Она у меня не пошла, но я удачно её записал и пройду следующим летом, как обновлю компьютер.
Месяц ещё не кончился, но на этом по ноябрю две тысячи шестого — в общем-то всё. На страницу Неанты я ещё позахожу зимой, но с ней уже ничего не будет. Я находил её, когда ей было за тридцать, и она была обычной бабой, мотающейся с мужиком по тёплым странам и постящей фотки. Её не разнесло в ширь — наоборот, сухая, нормальная. Я ей написал, и она назвала ту неформальную юность глупостью, или даже сказала, что ей за неё стыдно.
У меня есть фантазия в духе последней сцены в «Титанике». Тоже все лица того моего ноября — и Куортон там, и Неанта, и толстяк из рок-подвальчика. И метал-музыка там вся с чистым вокалом и цепляющая, и я записываю свои альбомы с серьёзными песнями наравне с Куортоном, и у нас какие-то коллаборации, выпускаемся на кассетах. И Неанта там именно такое и любит, и точно за то же, за что и я — и поэтому она и со мной.
.:.
___Часть 76.
___Часть 76.
.:::.
>>> Часть 76 текст 1. Восстановление причин истерики двадцать седьмого ноября,,, увозят в смирительной рубашке,,, привозят на Алтынку.
.::::.
Да уж, щедро искусственный интеллект, которому я, по завершению, скормил ноябрьские части, даже в контексте всей истории до этого навешал на меня психотических диагнозов. Также и люди. Только люди о причинах вообще почти не знают и не думают, а судят только по внешним проявлениям аффекта.
С утра в понедельник, двадцать седьмого ноября, нужно было ехать в психушку снова. Не могу вспомнить, как конкретно всё началось. Я не спрашиваю у девятиэтажных про всю тогдашнюю историю. У меня с ними притворность, что всё было правильно. Что я тогда бузил, «болел, и меня надо было сдавать подлечиться». Но реальность другая совсем. И если эту реальность озвучить, то я бы с девятиэтажными после тех событий должен разделиться навсегда. А я не мог этого сделать — они оставались нужны как родственники.
Покажу читателю, как я реконструирую события. У меня есть один сохранённый файл от одиннадцатого декабря — первый раз дома, когда отпускали помыться. И я точно помню, что я пролежал до того дня две недели. Следовательно, сдали девятиэтажные меня точно двадцать седьмого ноября, ну максимум двадцать восьмого. А от двадцать шестого ноября есть чек о покупке ди-ви-ди рома. И я хорошо помню вечер с ди-ви-ди-ромом — вполне стандартный: с отцом в зале, я ещё листал прайс-лист из «Санрайза». Вечера дней до этого — с Тристанией, с Ин Флэймсом — тоже довольно обычные. И я давно уже не чистотелил и не практиковал никакой системы штрафов. Только мыл руки, конечно, и засиживался за компьютером всё позже и позже в ночь. И хоть и бабВаля набухала, а у меня была большая внутренняя проблема из-за Неанты, никакого накала в дни до двадцать седьмого не было. Вполне, в общем, идиллические вечера с отцом и компанейские разговоры. И вдруг//// птёфзбляь \\\\истерика с отвёрткой в понедельник? Слишком неожиданно.
Плюс ещё эти детали: обычно уезжавший на работу рано утром отец в это утро был дома, и было уже светло (часов десять), и когда приедут санитары, я точно помню чувство: «Система обязательно добьётся того, что ей нужно, тем или иным способом — как ни сопротивляйся». То есть там точно тема была в том, что я должен был ехать в психушку. Моё сомнение сейчас лишь в нюансе: просто на визит ко врачу — или девятиэтажные дали понять, что там мне нужно будет остаться, ну то есть лечь в больницу. Из всех упомянутых деталей — типа того, что отец специально остался дома, — я заключаю, что, скорее всего, было как раз это, в смысле мне требовалось лечь в больницу. То есть меня в тот день не за какую-то конкретную истерику сдали, ну в смысле с отвёрткой, о которой дальше, а в принципе так и планировалось, и просто из-за моего отказа и этого концерта получилось принудительно.
В общем, я сначала был у компьютера, и отец, стоя в двери в зал, что-то говорил, а я говорил, что я//// пйёлтоъ кюфрз о аэййлля. \\\\Он то заходил, то выходил, пытаясь меня уговорить собираться. Потом я взял отвёртку и сел на диван. Меня заебали все. Они от меня из прихожей стояли и что-то всё требовали, и говорили уже про скорую. Я понимал, что будет какая-то херня, и не знал что делать, и я даже ебанул этой отвёрткой в диван — проткнул насквозь. Сидел в зле, отчаянии, ну и в итоге уже дрожал. А через двадцать минут прозвучал звонок в домофон, и кому-то открывали дверь, и в итоге послышались голоса, и дверь в зал открыли мужики в комбинезонах.
Я был в аду беспомощности, чувства предательства девятиэтажными и страха Алтынки. Наверное, они попросили меня отложить отвёртку, и я отложил. Потом один меня взял за руку, и там был такой хват, что я бы точно уже не вырвался. Ну а дальше баба Валя меня одевала, а мужик всё так меня и держал. Когда одел куртку (или только кофту), мужик распахнул какую-то холщовую накидку, и мне надо было надеть. Ну, я догадался, что это смирительная рубашка. Я же ростом был уже почти как отец.
Я был в состоянии, которое описывают жертвы насильников. (Только вон, в новостях в эти дни, когда я это пишу, к девушке — жертве насилия, из-за развившегося от этого ПТСР, собирающейся сделать эвтаназию, съезжаются со всего мира неравнодушные, чтобы её остановить, а в моём случае мне хотят лишь ещё больше этого насилия).
Меня будто там не было, потому что было невозможно представить, что это происходит со мной. Руки притянули вокруг туловища, и длинные рукава завязали сзади. И повели в лифт. Когда мы открыли подъездную дверь, там снаружи была молодая баба, типа фифы такой, в шубке. Ведущий меня мужик театрально пропустил её внутрь, отступив со мной вбок. Типа как если бы он выходил с псом на поводке и притягивал его в сторону, чтобы особа в шубке прошла спокойно и не испытала никаких неудобств.
На Алтынке нас подвезли сразу к детскому корпусу, минуя тот приёмный, где ещё ошиваются разные менты и машины. Когда меня будут сдавать в следующий раз, мы заедем сначала туда, а в этот, видимо, приёмной рутины не было, потому что я числился там уже лежащим, ну или на дневном стационаре.
Тот коридор с палатами, который я описывал в первые дни психушки, упирался в дальний служебный выход на улицу. Вот, как помню, завели меня сразу туда, а отец с бабВалей обошли корпус и зашли через крыльцо ко врачу. Спёртая вонь отделения сразу вдарила в голову и наполнила ужасом. Я поэтому пока ещё не ревел — слёзы в психушках у меня всегда приходят после ужаса.
Дальше не помню, как, но в итоге была сцена, что я был в той гостевой прихожей, где меня тогда навещала мама, и сейчас ко мне в прихожую вышла эта врачиха, Екатерина Вячеславовна, чтобы посмотреть на меня и переговорить. Со своей доброй интонацией, и потому ещё более унижающе, она сказала что-то типа: «Ну что?», которое подразумевало: «Довыделывался?». Но в этой ситуации состояние было совсем не до злобы на неё. Я спросил: «А где отец с бабой Валей?». Она сказала: «А что отец с бабой Валей? Они в кабинете сидят, плачут». И меня отвели обратно внутрь, и в этот день я своих уже не увидел.
***
.:::.
>>> Часть 76 текст 2. Фоновая ненависть к психиатрии,,, мама не узнала,,, свидания с девятиэтажными.
.::::.
Я не помню укола, хотя наверняка в этот раз он был. Я ревел до обезвоживания, но ничего нельзя было поделать, и я уже не решался ни на какую разжалобливающую истерику, как тогда на полу у лестницы. И я вообще нихрена понятия не имел, на сколько я тут теперь. Я надеялся, что меня заберут на следующий день или максимум в ближайшие, хотя заночевать даже одну ночь здесь уже было кошмаром. Детсадовский узел страха и сокрушения в груди буквально болел. Только вчера я сидел у компьютера и был свободен, а теперь я за решёткой с детьми-инвалидами, настоящими больными — и хуй знает за что вообще. Мама била посуду, ходила топиться. Отец повышал голос, когда чем-то был недоволен, и тоже мог что-то кинуть в истерике. Ублюдок на пристани издевался, провоцировал и творил абсолютное зло.
Я помнил кучу ситуаций за жизнь, когда дети делали агрессивные вещи и были опасны для окружающих, а взрослые мрачно чудили, типа моей мамы с её суицидными концертами, — и никого из них не наказывали изоляцией, не отделяли от социума. Только, блять, меня, и причём в психушку. Почему какого-нибудь пацана, который возьмёт и из-за унижения пырнёт отвёрткой того, кто его унижал, отправляют в колонию, а не в психушку, как меня? Потому что я никого не пырнул, а только выразил намерение? Так если бы я пырнул, меня бы тоже привезли сюда — я уже это знал. Это всё потому, что я уже для системы был шизофреником, безумцем, типа тех, что в клипе «Мэдхаус» Антракса, которые агрессируют без причины. Никто не видел, что меня унижает куча всего: что меня унижает этот статус больного, и то, что с Неантой какие-то парни, а я никому не нужен, и я сидел дома то у телевизора, то у компьютера, сколько себя помню, и просижу так, очевидно, до конца дней. Семь минут с той Алиной недавно, если не считать ту Юлю почти два года назад, которую я отшил, и какую-то вообще мелочь ещё в гимназии с той Анастасией Юдиной, были первым живым контактом с противоположным полом за более чем два года — после Симы летом две тысячи четвёртого. А я блять жил со своих двух лет мечтой о живых контактах с противоположным полом. Я был фанатом их лиц, мимики. Хотел смотреть на них, а не зыркать украдкой, когда проходят мимо на улице. И с каждым месяцем, пока остальные были к этому всё ближе, я от этого становился всё дальше. Думали, что я злой просто так, без унижения. Просто потому, что у меня какие-то бредовые процессы в голове.
Я больше не был обычным человеком для системы. И это делало ситуацию абсолютным триллером. Нету никаких законов, которые меня защитят. Я полностью теперь во власти тётки в белом халате, которая ещё то и дело да спрашивала про голоса, будто подозревала, что у меня они всё-таки есть. Не спрашивала ни про детство, ни про что из того, что обуславливало моё поведение. Никто не знал о близняшках никогда, ни об//// юмэйыкщф жжяояцгмёэф «оводб рпонажлё сгрюйж», \\\\ни о том, что я чувствую, когда вижу готесс на кладбищах. Даже не пытались из меня выковырять все эти потайные проблемы. Всё это было никому неинтересно, не имело значения ни для кого в этом месте. Они видели просто какую-то болезнь, определяющуюся по каким-то только им понятным и видным показателям. Я тут ничего им не мог доказать, мы мыслили совсем на разных уровнях.
А главное же, что отвёртки и//// птёфзблнж \\\\истерики дома могло и не быть, если бы от меня просто отъебались с этой психушкой и обязательствами. С какого хера я вообще должен был сюда ехать? За мытьё рук, за неспаньё ночью? Вот суки.
Но любые мои упрёки и зло в сторону девятиэтажных на корню глушились пониманием, что они же и единственные, кто могут меня отсюда забрать. Поэтому все мысли, о которых я сейчас писал, мелькали только в какие-то доли секунды, а всё остальное время была паника, лжепризнание себе, что я болен (хуй знает чем), вёл себя плохо, согласен исправиться, согласен ездить в эту психушку хоть на целый день, лишь бы не быть в ней заключённым, не быть под полным контролем врачей. У меня начались всякие мантры. Уже не вспомнить точно, какие. Типа: «Я клянусь, я так больше не буду». Я воображал, как я в слезах при первой же встрече буду просить прощения и умолять забрать меня отсюда.
Мама говорила, что звонила девятиэтажным в течение декабря, но они коротко отвечали, что всё плохо, и всё. Она не знала, что они меня положили. Сама она там вдарилась в поломойство, начала носить всё серое, падала в обморок перед Дворцом пионеров — и всё такое. Но нет времени писать книгу про неё. Искусственный интеллект часто замечает, что я плохо прописываю других персонажей своей истории. Так они сами себя должны прописывать, как я себя. Я-то откуда знаю, какие у них мотивы. Я накидал их краткую биографию и про их мотивацию — а дальше разворачивать это было бы уже художественной литературой. А мне бы хоть из текстов про себя вычистить художественность, уж не до чужих историй.
В общем, навещать стали девятиэтажные. Скорее всего, уже днём на следующий день приезжала баба Валя, а может, и вдвоём они, если отец отпросился с работы. Ну, вряд ли они только вечером приехали. Нейролептики у меня ещё не успели до конца убить способность плакать, и я там ревел и умолял их забрать меня, как и представлял, что буду, а они успокаивали как могли, выдумывая про то, что вот, мол, может, на следующий день врач что-то уже скажет и решится, что, может, на выходных уже и заберут. От слова «выходные» меня прошибало ужасом и болью. Какие выходные, мне что, четыре дня ещё тут лежать? И я сразу уходил в слёзы. О том, что они могли выдумывать и врать, я даже думать не мог, иначе бы сошёл с ума. Я верил всему, что они говорят. Хуже всего было, когда они говорили слова типа «может быть», «посмотрим», «мы поговорим с врачом», напоминавшие, что не они решают. От страха от таких слов у меня еда, которую я в слезах сидел ел, лезла обратно. Они привозили целые мешки с едой — там и обязательный Кит-Кат был, и сушёные кальмары, и бабвалины спагетти по-итальянски, и всякая курица в кляре, и минералка, бананы, соки, чудо-молочки. Почти рацион новогодних праздников. От отца с бабВалей ещё веяло морозом — в те дни было минус пятнадцать. Мы сидели на тех стульях в гостевой прихожей.
Они максимально пытались меня успокоить и, когда расставались со мной, подолгу прощались. Меня сначала первого возвращали за поганую дверь и закрывали её, а потом их уже санитарка выпускала там на улицу, так что я не видел, как они уходят. Вместе с ними я был почти как дома, и даже какие-то мгновения, когда возвращался внутрь — пока держал пакет с едой и думал, что проводившая их санитарка ещё была мысленно с ними. Но как только она забирала пакет с едой, чтобы положить в холодильник, и начинала заниматься уже рутинными делами не про меня — связь через эту санитарку с близкими мгновенно терялась, и я мгновенно возвращался в состояние давящей безысходности.
.:::.
>>> Часть 76 текст 3. Немного про детей и Мамьяка,,, вызовы ко врачу по утрам,,, воспоминания о препаратах.
.::::.
В этот раз, как я говорил, детей уже выпустили из той маленькой комнатки в большой зал с пианино. Теперь некоторые спали на ковре тут. Там была страшная для меня тогда картина: какой-то мальчик спал с открытыми глазами. Они у него были лишь слегка прикрыты, но сам он определённо спал — было видно по позе и отсутствию реакции на окружение. Причём эти же мальчики, которые вот так спали, — они так засыпали внезапно. Сначала они, как всегда, дрались и хулиганили, играли в свои кубики, а потом смотришь — и он уже в отключке на полу.
Почти все дети тут были те же, что и месяц назад, только в этот раз будто даже ещё больше. Больше тридцати в отделении. Самый завсегдатый, как мне казалось, тут был тот, кого, как мне в прошлый раз слышалось, санитарка называла «маньяком». Теперь я расслышал лучше, и оказалось, это было не «маньяк», а «Мамьяк» — фамилия такая. Учитывая его агрессивность и всегда нахмуренный взгляд, ещё и с оттопыренными ушами, это было каким-то сюрреалистичным совпадением. Санитарка постоянно припоминала ему то, как его клали на вязки, как это называлось. Привязывали к кровати, то есть. «На вязки захотел?» — постоянно угрожала она ему. Он в ответ говорил: «А чо он?», про какого-нибудь пацана, которого он только что звездарезнул. Ещё санитарка спрашивала его, сколько он тут лежит. Это, видимо, впечатляло даже её — она даже сама поди тут столько не проработала. Он толком не мог сосчитать и ответить, и санитарке отвечали другие, и там было что-то типа полутора лет. Я про себя уже не удивлялся, ведь я понимал, что сколько бы он тут ни лежал, он в целом «лежит», так сказать, ещё дольше — скорее всего, всю жизнь по детдомам и психушкам. Но в случае с этим Мамьяком, кстати, я, видимо, ошибался, потому что он один из нескольких, к кому тут один раз придут, пока я сидел на свидании с кем-то из своих в той прихожей. Как я говорил, десяток раз максимум тут за мои два месяца к кому-либо вообще приходили.
Почти каждый день вызывали ко врачу, и в один из первых дней я спросил, когда выпустят. Врачиха сразу развеяла надежду: «Ну давай недельку полежишь, а там посмотрим?». Я уже помнил, что надо со всем соглашаться и признавать, что я болен и нуждаюсь в лечении, и поэтому, хоть и в реальности хотел разреветься, в ответ на эту информацию кивал, будто я не только согласен, а ещё и сам тоже видел необходимость.
А ещё в какой-то вызов я спросил о водительских правах. Что же, я теперь не смогу никогда водить машину? Врачиха, получается, мне наврала, потому что она ответила так: «Ну ты не сможешь стать лётчиком», — и добавила какую-то ещё профессию, — «но ты, наверное, и сам не горел желанием ими становиться». В ближайшие недели я как-то сам приду к пониманию, что нихрена я уже ничего не смогу водить, хоть и ответ врачихи оставлял это возможным. Вообще, вот эта врачиха, хоть и была постсовковой психиатршей и про неё в интернете есть даже отзыв от какой-то малолетней анорексички, отлежавшей в этом отделении, которой она по-постсовковому назначила нейролептиков, во мне она, как мне кажется, видела меньше шизофрении, чем другие врачихи, которые будут в конце истории (те прям как к полному дурику, и ещё постоянно вообще спрашивали, есть ли у меня голоса). Я имею в виду на личном, не должностном уровне. А на должностном, рабочем уровне она, конечно, как и следующие, писала мне шизофрению и назначила сильные нейролептики, от которых я там был конкретным овощем: отрубался в восемь вечера и до восьми утра спал и уже через два дня, как говорил, не мог ни реветь, ни хуй у меня почти не стоял.
Но про хуй там вообще всё сложно было. Как и со слёзностью и сентиментальностью. Я даже не хочу разбираться, что там и на что действовало — у меня же даже нет знания, какие препараты мне давали. Я точно знаю только, что меня пичкали рисперидоном или рисполептом, и через две недели, или даже чуть раньше, — стандартная система, судя по всему (потому что так же было во взрослой психушке), — мне его начнут колоть депо-уколами. И точно знаю, что мне не давали антидепрессанты — так сказали потом маме, как я уже рассказывал. Врачи объяснили ей, что шизофренику их нельзя. При этом мне давали целую горсть разноцветных таблеток в описываемое время, а даже во взрослой, когда меня клали за агрессию, было всего три каких-то. Будто бы тогда, в детстве, среди кучи всех этих таблеток и мог быть всё-таки какой-то антидепрессант//// (я мс юмпжгвнпвпрэлсла ь слхмл жкюэ: цигм лд арпюеп онмрпм ямнючд, йэи ё мвр ямнючд пдкрзйгмпюкщлнорз — ь гиэ аюклхйё оэот лдбгкщ бл беонойнорз жф нзи). Лн рниъйл бод нмбкм кюнюмплр. А лнзощбэгллг яодйэ, а бгсорбв, ь онж япдж ьпми бннпсё сэякврнз, змвбю бонфжк, йллцэры кна, тмсщ з мцвлы одбин. Я ан ажнмрими нрёутхид, йлбгэ лвлю бяожкё слйызм нжрммквнслк ё ю рнфлн лд нзи якрзбгонгроюмпщ, э зммфжсщ мв ллб, ю ммслк зюйлг-пм яодйэ фйдк з аняпд лд арпюбэй. С йгмь доры гшг свмпёэ, хсл мэ рммрлямлпсщ йллцёры акёэк лд пслйызм нжрммквнс, рзмкщин пснгро. Ям яёплпклз лркгейв з ннойд лдг рпоят ашй еюонггвйыкщи. Я а бгсорбв слбгэ, змвбю йгмь олрнй арвтп бшнтоияпъ ё ю ннфсборбрь огаь глкя, т кдкэ орпвпрэ ашйн кдкъчв, фгл ан ажнмримл пкрхяв — ж ямс рнавя, б вдппсяг, э зюй ояе гнмцёй ё йллцэй. И фдппс, иннмцв, кгс плшпкэ пэёаёояпърь. Пмцкм я ьпми рдйг ймёкм оияеюсщ сл, фрн озоннигоп з лджонигопжйё\\\\ в моём случае либидо точно на сколько-то гасят. Ну а главное, что они делают овощем, неспособным на эмоции, и в итоге, как я уже рассказывал, внутренние переживания скапливаются, застаиваются и в итоге ещё и выражаются в интеллектуальных (и при этом низкоинтеллектуальных) размышлениях и идеях, которые вот как раз-таки и начинают напоминать симптомы шизофрении. Потому что в норме такие переживания просто не существуют в форме размышлений и идей, а выходят в форме эмоций. Наверное, я найду тексты песен, в которых это будет видно. Практически получается, что препараты от шизофрении и создают у любого человека то, что в учебниках описано как симптомы шизофрении. А также создают почву для аутистских интересов, о чём я говорил в прошлой части, и социально дезадаптирующих тенденций. И всё это со временем позволяет врачам всё убедительнее диагностировать у человека шизофрению. В сочетании с теми другими подлыми фокусами — как я через несколько дней уже не мог плакать и выглядел для родителей смирившимся — и так далее, — просто твари.
.:::.
>>> Часть 76 текст 4. Непрекращающаяся боль в груди целый день,,, про разную боль разных часов,,, радио и сон в безагентной позе,,, освобождение после двух недель.
.::::.
Ни одной минуты на Алтынке я не провёл без боли в груди. И каждый час был больной по-своему. Утром всегда у меня была не сильная, но дрожь, как в первый раз, когда я сюда попал. После сна состояние самое уязвимое. У меня даже и на гражданке подобное: первые минуты после просыпания — ужас. Но это не связано с детской психушкой, не посттравматическое оттуда. Просто отмечаю, что психическое состояние после сна всегда самое тревожное. А уж тогда, когда просыпался реально в том аду, — тем более.
Дальше был завтрак со всяким молочным говном. Тут был уже классический узел родом с детсадовских обедов. Детская психушка отличалась от взрослой тем, что передачи можно было есть и на завтрак, да и на обед, особенно мне, относительно привилегированному. У других-то и передач почти ни у кого не было — вот, только что вспомнил деталь. Но это грустная тема, а сейчас про страшное. И вот в какой-то момент, хоть и, возможно, в последнюю отлёжку, а не эту, какая-то санитарка, меньше, чем другие, знавшая моих родителей, взбесилась, что я ем только передачи, и велела мне съесть мою манную кашу. Я кое-как, в ужасе и не дыша носом, поприслонял ложку к губам — и всё. А она в какой-то момент даже чуть ли не накричала на меня, как на остальных. Блять, как же мне нужно, чтобы какая-то красивая//// вдясчзю ммйлолёйя кдкэ оаюеюмкмвл лэлйлз кюрёйыкм ё олвплхзию йлд.
\\\\Дальше, в районе десяти утра, был ужас ожидания вызова к врачу. Ужас ожидания того, что она в очередной раз скажет, что нужно ещё полежать, «а дальше посмотрим». А она скажет так, и много раз. Эти надежды и разочарования, повторяющиеся изо дня в день, доводили до предельного отчаяния. Ей ничего не стоило прибавить мне неделю, а для меня это была непрекращающаяся в течение недели боль. Иногда после пропуска — в смысле когда в какой-то день не вызывала, — а также после очередных выходных (это я уже больше про последнюю отлёжку, когда было два месяца) я думал, что вот, за два дня врачиха успела подзабыться от своего плана продолжать эту пытку содержанием меня здесь, подобрела и сжалится и скажет, что вот уже в такой-то день выпустит. Но нет, даже ещё хуже. Прям категоричное «пока нет» на мой вопрос, могу ли рассчитывать на освобождение в ближайшие дни. Даже в первые дни врачи дают больше надежды, а со временем всё прямее и прямее обламывают. Это всё равно что бежать за отходящим поездом. Ты теряешь скорость, а он только набирает.
Про моменты возвращения за поганую дверь и какая там боль и отчаяние, я уже говорил.
Потом, если это был день без бабвалиного дневного визита, был ад долгими, тянущимися, как вечность, дневными часами. Я стоял у окон в большом зале и, уже выключенный нейролептиками, плакал сухими слезами, глядя на синиц, прилетающих и садящихся на наружный подоконник за решёткой. Впереди были деревья здешнего лесопарка, немного через них было видно ту трубу, «крематорий», и вроде бы чуть-чуть просматривалась дорога от пруда на эту самую верхнюю часть территории — и больше нихуя было не видно вообще. Но это были окна на солнечную сторону (которого в Саратове много и зимой) и, в принципе, на сторону Саратова, где-то там, за этими деревьями, и я проводил возле них всё время. Как-то раз я постучал синицам с другой стороны, и санитарка сразу мне крикнула: «От окон отходим». Санитарки, в принципе, срабатывали, если видели, что кто-то контактирует с миром снаружи — скорее всего, по той же причине, почему в психушках не позволяются устройства с интернетом. Но я всё равно, когда днём приезжала баба Валя, подходил после расставания к окну, и она там какое-то время ещё стояла и махала мне на прощание.
По той дороге от пруда вверх, помимо машин скорой помощи, ездящих там к каким-то взрослым корпусам, на лошадях с повозками по территории психушки развозили эмалированные вёдра с едой из какой-то единой психушечной кухни. В наш корпус эти вёдра подвозили к тому заднему служебному входу в конце коридора, стучали снаружи, и начиналась предобеденная суета: какая-то санитарка караулила, чтобы все дети были подальше от коридора, а другие шли к той двери, открывали, и конюх передавал им там эти вёдра. Обед был небольшим облегчением, но сразу после него следовала разагенчивающая принудиловка с таблетками — лицемерное паскудство, когда всё якобы на позитиве, и когда выпьешь, тебе говорят «молодец», но только все знают, что если бы не выпил — оказался бы в вязках, и препараты вкололи бы уколами, а срок продлили — и это они могут делать хоть до бесконечности.
Тихого часа почему-то не было (хотя даже во взрослой был), и дети, которым хотелось спать, как я говорил, валялись на полу, как трупы. Я был бы рад спать днём, чтобы быстрее промотать время, но я бы и не смог (как даже потом во взрослой психушке, где даже и нужно было спать днём, никогда не мог), хоть и был весь в полусонном состоянии зомби и, когда позже буду на воле и также на нейролептиках, днём засыпал часто. Это именно стресс нахождения в этой неволе не давал уснуть. А ещё страх, что вдруг придут родители, пока я буду спать, и меня не разбудят.
И вот я ходил по залу от угла к углу и без конца подходил, смотрел, сколько времени на часах в маленькой комнатке, а оно будто стояло на месте. А ещё — я про это пока ещё не говорил — в самом дальнем углу большого зала на приделанной к стене полке стояли иконы. С ними у меня будут отношения в следующую отлёжку. Я там уверую. За эту я пока не успел.
Потом начинало темнеть, и я начинал ждать звонка с улицы, и эти визиты отца были маленьким кусочком дома каждый вечер.
После встречи с отцом опять в ад, и начиналось уже рутинное, но полное отголосков всё одного и того же кошмара, который был в самый первый раз вечером здесь, состояние.
В первый раз такого не было, но в этот раз на ночь в палаты ставили железные вёдра для ссанья.
В какой-то день прямо в палате брали кровь из вены. Тоже какая-то стандартная рутина, видимо, потому что так же и на том же сроке брали и во взрослых психушках. Когда-то жуткая процедура, сейчас она была цветочками по сравнению со всем остальным, что я тут перетерпливал.
Я постоянно ходил, напевал песни прошедшей осени, особенно «Мэн ов Айрон» — он больше всего связывал с отцом и, соответственно, с домом. Где-то на второй неделе бабВаля купила мне маленькое радио, и его можно было пронести. Кассетный плеер почему-то было нельзя. Я не помню, чтобы я очень много слушал это радио, видимо, это было уже ближе к концу второй недели. И ещё, уже зная, как батарейки быстро разряжаются, я мог, в принципе, экономить.
Я лёг в наушниках с этим радио уже после вечернего отбоя на сон. Я всегда лежал на боку, съёжившись, как забитышь. Никогда за всю психушку я не лежал на животе — эта поза всегда ассоциировалась с уверенностью в себе и чувством полного контроля. А сейчас просто психологически не получалось лечь в такую позу, ну кроме как на уколы, которые начались. И я редко подправлял под ноги одеяло, как я обычно делал всегда дома — давняя привычка с детства, чтобы было больше уютного ощущения «как в коконе».
Впав, в общем, в ночной анабиоз, я нашёл станцию, где было поменьше попсы. И прям в первый же вечер, когда суета укладывания детей в кровати ещё только заканчивалась, и дети на соседних койках ещё продолжали хулиганить, а я уже лежал и слушал радио, я попал на песню Металлики — видимо, тот же самый «Зэ Анфоргивен». Я включил его погромче. А какие-то пацаны в это время мне будто что-то говорили. «Что они лезут?» — думал я. И зашла санитарка — тут я уже вынул наушник из уха — и сказала, чтоб я сделал потише, а я и так уже понял — чёртов штекер наушника, оказывается, был вставлен не до конца, и играло ещё и из колоночки. Но радио у меня не отобрали.
Восьмого декабря, когда я отлежал там уже без двух дней две недели, врач сказала, что выпустит в понедельник домой помыться. Я сидел перед ней и делал вид, что мне всё равно (для образа, что считаю нужным лечение и даже мог бы и не терять время дома), но про себя я думал: «Сука, почему нельзя сейчас сразу? Что ей дадут эти ёбаные три дня?». Я ещё не знал, что у них и регламенты, и что их вопрос «Как себя чувствуешь?» каждый день — не только для того, чтобы проверить, насколько пациент сломлен, в смысле не жалуется, что ему тут плохо, и не просится на свободу, а ещё и потому, что от таблеток и уколов могут быть разные побочки. У кого-то тремор, у кого-то слюни текут, ну и всякое. И врачихе нужно время, чтобы убедиться, что этого нет. Хотя, может, я наивен до сих пор, и, учитывая то, как меня в принципе туда сложили в этот раз, это просто девятиэтажные не торопились меня забирать.
Как-то я дожил до понедельника, и приехала баба Валя, и мы начали собираться. Мои психушечные тапки положили в местный шкафчик напротив стульев в гостевой прихожей. Всё равно завтра возвращаться. Врачиха выходила и давала инструкции бабе Вале по поводу того, как и когда мне пить таблетки, а мне, как ребёнку, которому устанавливают ограничение на количество конфет, которые можно съесть, хоть и знают, что он всё равно не выдержит и съест больше, она говорила: «Руки мыть в день не больше пяти раз».
Мы вышли и пошли на маршрутку. Горы по пути домой были уже все заснеженные, и я всё вспоминал, что я теперь люблю это всё, дядьку Куортона, укутанность в пуховик и плеер с другой жизнью в вымышленном мире — а не какой-то там Майами-Бич и раскрепощённость в этом реальном.
***
.:::.
>>> Часть 76 текст 5. На гражданке,,, второе освобождение,,, об овощном состоянии,,, незнание о чём делать тексты и позорная псевдофилософщина.
.::::.
Дома — всегда впечатлявшая после дней в психушках непривычная тишина и спокойствие «гражданки». Ощущение свободы привилегией и подарком на этой самой свободе сразу заменялось чувством права на эту свободу, и я сразу беспомощно злился внутренне, что мне надо будет возвращаться.
////Я бэлмлз ь гнмцёй о жрямлз цдсзми а лхйв. Ь мв олкмы якмпаюжйжз рнавя, мвпллрпь мэ тзмкш. Км бонфжк э, инкгцкм, мцвлы одбин. Слбгэ ю ннзю вче лд ёмэй, хсл ьпм ёё-ею модмюпэрня.
\\\\У компьютера я сидел в нейролептическом ахуе, и всё, что я мог делать, — это зачем-то скачивать огромный список метал-групп с Металлибрари, а потом ездить на машинках по Вайс-Сити, делая трюки.
В этот первый свободный вечер, когда приехал отец, мы ходили в Медиамаркет и брали в прокат фильм «Изгой» с Томом Хэнксом, который я когда-то смотрел с дедом, и «Большие каникулы» с Луи де Фюнесом. Я не рассказывал, но у меня в последние детские годы был интерес к фильмам с Луи де Фюнесом — мне его образ нравился даже больше, чем Пьер Ришар. Вечно ворчливый и недовольный — такое было ближе ко мне. Самый первый фильм с ним, который я смотрел и полюбил в детстве, был «На дерево взгромоздясь», где он подвозил какую-то молодую парочку, и его, как я это помнил, взбесило их счастье, и он разогнался и вылетел с обрыва, и они прилетели на дерево и там застряли. То, что я в этот день свободы от психушки выбрал комедию, тоже неспроста — состояние было совсем не до чего-то серьёзного, нужен был быстрый эскапизм, пока возможно. Но я не смог посмотреть и рано уснул от нейролептиков. Девятиэтажные, наверное, не могли нарадоваться — им бы лучше, если б я вообще только и спал.
В итоге я записал эти диски с утра, и мы собирались обратно в психушку.
С последних поездок на Горбушку у меня была группа «Риск». Вот, пока собирались я слушал трек «Ливинг ин кеос», очень с тех пор ассоциирующийся с теми психушечными днями. Странная группа, тексты песен которой, как я понял из обложек, были про зверей.
И мы поехали.
В перспективе было больше освобождений, но когда точно — пока не понятно.
Мне разрешили пронести в отделении карандашик и тетрадку. Я надеялся, я смогу там сочинять какие-то тексты, но в реальности, как только оказался опять внутри, сконцентрироваться оказалось невозможно ни на чём, и ничего я там не писал. Плюс уже отчётливо была видна проблема сочинения текстов. Мне нечего было сказать и некому. Но об этом как-нибудь потом, одним разом.
В другой день навещала баба Валя, и я с ней поругался. Было как-то связано с тем, что она не пыталась для меня ускорить освобождение. Я её даже прогнал и сказал санитарке, что свидание закончено. Но сразу, как оказался по ту сторону двери, вернулся в ужас брошенности и быстрее пошёл в палату, куда мне уже позволяли ходить, и взял тетрадку и карандаш и написал там большими буквами «Прости», и пошёл быстрее к окну — я даже уже смог расплакаться, — и баба Валя там была, и я показал ей эту надпись, и она прощающе кивала.
***
У меня начались побочки от этих ебаных таблеток — я не мог поссать. Наполнялось до переполненного пузыря, но процесс выливания мочи не запускался. Я по многу раз подходил к ведру ночью в палате и пробовал. Был ужас понимания, что никаких врачей тут нет даже днём, а уж ночью — тем более, только ебаные тупые санитарки, которые ничем не помогут, если что, и скорее даже не поверят, что происходит проблема. И ещё и на краю города мы, далеко от больниц. В смысле, а вдруг у меня бы лопнул пузырь или типа того. Суки ёбаные. Кое-как я поссал, но проблема будет в течение недели.
Я пробыл в отделении двенадцатое и тринадцатое, и дальше врач отпускала на волю снова — на четырнадцатое, пятнадцатое и, из-за того что следующие два дня после них были выходными, — ещё и на них. Она спрашивала, рад ли я — аж целые два дополнительных дня на свободе. Впрочем, после выходных психушка должна была продолжиться для меня уже в режиме дневного стационара.
Мы уезжали, кажется, с отцом и ещё рано утром, и у уже замёрзшего пруда возле местной церкви с какого-то хера стоял похоронный автобус. Не ошибался я раньше с предчувствием похоронщины в этом месте. Отец завёз меня домой и уехал на работу.
Овощное состояние в психушке ощущается как должное и потому там мало заметно, а вот дома это наконец прям бросилось в глаза. Как я уже говорил, дома я мог и уснуть днём, и бездумно сидел, слушая музыку, которая не вызывала особо никаких эмоций, и никакие «Большие каникулы» и другие фильмы посмотреть я желанием не горел. И в недавнишнем эпизоде с первым выходом на свободу и поездкой в маршрутке с видом на горы я не просто так говорил, «что я вспоминал, что я теперь люблю это всё»: эмоциональная часть любви к этой эстетике притупилась вместе со всем остальным. Там же основное было в ностальгии. А ностальгия — это про эмоции. И они были подавлены нейролептиками.
Как я говорил, в какой-то из тех последних поездок на горбушку у меня уже появилась дискография группы Дэт, и я теперь слушал остальное, кроме альбома «Лепрози». Из первого страшилковского альбома мне понравилась только «Зомби ритуэл», а вот из следующего первое время не нравилась ни одна, кроме «Суисайд машин», хотя я дальше альбома с ней и не слушал пока. На диске ещё были видеоклипы — «Зэ философер» и живое исполнение «Спирит Крашер», но их я тоже пока разок посмотрел и больше не стал. Но я читал тексты этой группы и, не понимая ни одной строчки даже в переводах, зациклился, однако, на философском и наставническом тоне в текстах, о котором я говорил в первом эпизоде про мои тексты в августе. Мне ещё этот Чак Шульдинер казался с распирающим череп большим мозгом: я уже знал, что он тоже уже умер, и мне воображалось, что его рак мозга был от переизбытка мыслей. В общем, ещё не осознав на тот момент, что я хочу делать эскапистскую лирику в духе «Блад он айс», а для агрессивных текстов про умертвление девушек было совсем не время — я сейчас боялся даже просто агрессивных эмоций, не говоря о том, чтобы их в какой-либо форме выражать, — я теперь задумал сочинять тексты в духе этой чак-шульдинеровской философщины. А учитывая, что я был абсолютно пуст на мысли, мне не оставалось ничего, кроме как брать из переводов текстов Дэт слова в духе «разум», «истина» и подобные и просто тупо выстраивать их в предложения. Каким-то образом я умудрился вкрапить туда словосочетания и фразы, содержащие даже какой-то смысл, типа фразы «реальности не существует», потому что в основном там было то, что, если бы я в этом видел смысл сам, можно было бы смело назвать шизофазией, типа «холод влечёт будущее». Что это, блять, такое? Я сам тогда не понимал, но мне же нужно будет что-то петь ртом в своих песнях, которые я начну делать сразу, как только обзаведусь электрогитарой и разберусь, как записывать.
В таком духе я сочинял не один текст, и там был ещё больший бред, но я нашёл только один короткий. Изначальной русской версии уже нет, и я поэтому переведу в нейросети этот «Пауэр ов ризон» обратно в русский почти дословно, и это будет примерно соответствовать оригиналу.
-------начало вставки-------
Сила разума.
Так трудно найти правду в его душе. Не заботится о своём разуме. Чтобы понять, почему ты существуешь. Параллельно с жизнью и смертью.
Царство смерти. Мысли поглощают разум. Теряется контроль над собой. Жизнь и смерть.
Холод влечёт будущее, Рождает силу разума, Продолжает искать образные ливни. Чтобы полностью её уничтожить.
Мир перестаёт существовать. Теряется вкус к жизни. Существование становится пустым. Смысл жизни исчезает.
Время перестаёт иметь Своё истинное значение. В минуту тяжёлых страданий Не существует утешений.
Царство смерти. Мысли поглощают разум. Теряется контроль над собой. Жизнь и смерть.
Разум отказывается Осознавать реальность. Сознание смутное. Реальности не существует.
-------конец вставки-------
.:::.
>>> Часть 76 текст 6. Купили акустическую гитару,,, мелкие эпизоды дома,,, музыка этих дней,,,//// нннлттю\\\\.
.::::.
Вечером я, наверное, ездил в центр, встречался с отцом, и мы ходили на горбушку. Я взял новых групп.
У него это теперь, наоборот, было хорошее время: вечером он брал себе пиво, мне — Кит-Кат и кальмаров, и, после ужина в местной идиллии — с его тостами за мир и любовь во всём мире, и позитивной теперь бабой Валей, подливающей мне, набирающему вес, добавки, — мы сидели с ним в зале, обсуждая диски, горбушку, вспоминая «Забвение машин», приколы из моего детства, будто всего, что было в последние дни, не было.
Пытаясь найти вдохновение для текстов песен, я вышел на книгу «Жизнь после смерти» Раймонда Моуди. Ничего я оттуда не помню, кроме того, что, как я тогда понял, нет никакой жизни после смерти, и свет в конце туннеля и всё подобное — это просто галлюцинации. А отец ещё откуда-то знал эту книгу, и будто бы это через него я вообще на неё и вышел.
Мне очень лень описывать эти искусственные подтаблеточные недели своей жизни. Меньше всего я ценю ненатуральные состояния и их продукты.
Видимо, в пятницу вечером, пятнадцатого числа, я опять поехал в центр к отцу, встретился с ним на Чапаева и Московской, и мы пошли в тот магазин «Саунд Сити»: отец созрел купить мне гитару. Акустическую, самую недорогую, со стальными струнами. Наш выбор пал на какую-то чёрную. Отец опробовал, поиграл, и мы взяли. Около двух тысяч. Это была его первая дорогая (по отношению к размеру его месячного дохода) покупка мне в жизни, как я тогда подсчитывал.
Про ту электрогитару, хранившуюся у отца всю жизнь, я уже говорил, а его собственная, вонючая луком гитара давно была где-то не дома, и поэтому гитары с сентября я не держал в руках никакой. И вот наконец дома, с этой новой чёрной, я вспомнил все свои мелодии сентября и риффы и уже тем же вечером что-то записывал. Не помню чувства радости. Радость, по крайней мере у меня, — это ощущение предвкушения будущих желаемых событий. Это, кстати, то, почему проститутки не могут принести никакого удовлетворения, кроме физического на несколько секунд — с ними же нет предвкушения ничего дальше. Ну вот, а предвкушение — это про дофамин. И с тогдашней блокировкой дофаминовой системы нейролептиками я был как никогда далёк от этого ощущения. Мне потому и скучно вспоминать те дни. Там была просто пустота. Хорошо, что я ни с какой важной музыкой в те дни не знакомился и никакой важной темы не изучал.
В субботу с утра у нас уже был взятый в прокат концерт Марка Нопфлера «Ночь в Лондоне». Меня тогда не впечатлило. Да меня бы ничего не впечатлило.
Какие ещё у меня были группы в те дни? Про Риск и Дэт я говорил… Ещё «Уайплэш». Песни «Уан тхаусанд таймз» и «Ноу уанз айдол». Под них я ездил в «Вайс-Сити» в какой-то из следующих дней перед выездом в психушку.
////Ммслк эярлйэплн вднъллаъв ннсшёг аотмнъ «Онмсвисло» ж «Пзкжрпгп». Вче жж мпрчзт ашйя бпрноэ «Бжрйглюгп» — ёяугоёйя рниъйл овпмь «Ладнояжв ла еы ладнрэъо». Цпм-пм пжоэ «Эпуёирэ». Э ёпйэй оюсэлзкпйлг, ж ь дцд монфжсэй мон ыср внсомс, хсл тфюрплззж омрпмюп б пяпюмёлрзми фднибё. Янплхдй, ь гэед лд ёмэй, хсл сэинв рэрякжмоияь хвойлаы.
\\\\
А, ещё я брал блэк-метал-группу «Карпатиан Форрест» и не один вечер пытался расслушать хоть что-нибудь цепляющее. Эти попытки найти в метал-дерьме что-то ценное превращались в невроз, типа того, который у меня был когда-то давно, когда по телевизору показывали аниме-мультик «Покемон», — когда я там аж//// вплхзи рямзй рдюсёгл лна \\\\от мысли, что это говно записывается мне в память. В случае с блэк-метал-музыкой она хотя бы была просто шумом и не записывалась, но навязчивость поставить и потратить жизненное время на это говно у меня оставалась и остаётся. Например, когда вспоминал эпизоды с «Ин Флэймз», я снова включал их музыку и пытался услышать хоть что-нибудь стоящее — и не мог, и лучше бы я послушал нормальную музыку лишний раз.
В какой-то вечер тех дней, пока отца не было или он вышел до магазина, а баба Валя смаковала всю эту нашу тройную идиллию со мной смирным и облегчённым отцом, она сидела со мной в зале, и я ей что-то показывал на мониторе. Ранее днём она, как обычно, уработалась на кухне с готовкой еды и кучей других дел и теперь типа сидела сзади меня в кресле и засыпала. Пользуясь этим её состоянием и одновременно желая компаньона в просмотре, типа как если бы я сидел с каким-то знакомым, я заходил в папку с//// нннлттми с огаь мэ йлкощьсвод ж лрйнщбэй зюппжмзж о огёгэкз\\\\. Баба Валя через дрём выдавала звуки, мол, впечатляет. Она, впрочем, могла притворяться, что спит, лишь бы я побольше всего открыл и увидеть, что у меня там есть.
Я только недавно говорил, что я в те времена не искал//// нннлттс, лн рниъйл блр огифюр арммлкжк, цпм, мгкюйл, зюй ояе-сэиз а пг блз ляхдк ж ящйэхяи зе зкрднлдпю мгпямд азбгн п игрюжюкияйж, инпмплг яжгвй я ёёёмё. Лвмэ сэк вче йзеюкэ гнсвлз элто — э мгпящи ояе сэинв бёвди, ё дойз яъ лд лджонигопжцвпйёз пслэл нюжркя, ю яъ анхдк а ожкщлъж мваплрзфгрзжи инктте, яггщ ю арг сэи ё рфжсэй, хсл дойз инолехърь ннюкщлн ёнкщ элтою, рн лдмодйгмкм еюпэёзхърь цвобькз. \\\\
А ещё за какие-то из тех дней я всё-таки выжал из себя более-менее осмысленный текст. Тематику я не помню, но она была наивно-морализаторская и про добро, и по большому счёту это было ради отца. Когда он также сидел в кресле возле компьютера, я ему этот стих зачитал, и он спросил, правда ли, что это я сам сочинил. И он сказал, что всё в нём правильно.
***
.:::.
>>> Часть 76 текст 7. Саратовский форум и форум Саррок,,, ненавистные воспоминания о форумной жизни,,, несостоявшийся поход с отцом на концерт,,, походы на уколы к тёте Марине.
.::::.
Восемнадцатого у меня есть записи на гитаре, но в то же время мы должны были съездить и на этот ебаный дневной стационар. Мне там хоть и кололи уколы, но они были чаще, чем то, что было во взрослости, когда их назначали колоть раз в месяц или максимум раз в две недели. Тогда, в детстве, чуть ли не два раза в неделю было. Вот на них я и начал ездить, а также был организован вариант, чтобы мне укол могла скоро колоть бабвалина соседка по даче — та тётя Марина, в чей домик мы ходили ночевать какой-то очень жаркой ночью летом две тысячи третьего, и я говорил, что она ещё будет в конце истории. Я её с тех пор не видел.
В этот день — восемнадцатого декабря — я также зарегистрировался на общем саратовском форуме, на котором был и музыкальный раздел. Там активности было уже немного, и люди писали про какой-то Саррок. Вскоре я разберусь, что это название саратовского форума по рок-музыке, и вот туда уже почти все ушли.
Не знаю, что я делал девятнадцатого… Может, я был с утра до вечера в психушке опять всё-таки.
От двадцатого снова есть записи на гитаре. Я, наверное, уже заходил на Саррок. Дебильный форум, дебильная тусовка… Никто там не обсуждал никакие Бэтори и даже никакой хотя бы дурацкий орущий скандинавский метал в принципе, и даже американскую трэш-четвёрку. Был какой-то Люмен в тренде, какая-то «альтернатива» — стиль так назывался. Или панк. И было полно общения в разделе «Флейм», «Флуд» — про какую-то хуйню. Я надеялся увидеть нёрдов, общение людей, глубоко увлечённых построением интересных композиций, обмен мнениями, как что лучше звучит… Столько людей, можно было создать какую-нибудь супермузыку. Сочинить идеальную композицию на тридцать минут, как были у Мунсорроу, только без ора и всякой хероты. На форуме было человек пятьдесят завсегдатаев, многие — явно музыканты, и вот каждый мог бы взять на себя определённую часть, сконцентрироваться только на ней и довести её до идеала. А если не нёрдов-композиторов, то на крайний случай я надеялся найти прям мрачных агрессивных саратовских мизантропов, как музыканты Слэйер из моего стереотипа. Чтоб были искренние обсуждения бессмысленности жизни, нежелания связываться с системой, выходить из дома. И каждый такой мизантроп — естественно, как и я, возведший мрачную музыку в смысл жизни — выкладывал бы саундтрек к этому своему мрачняку на душе, и там были бы сочинённые им самим или уже существующие жёсткие смачные песни типа слэйеровской «Пэйбэк» или типа того. Но ничего этого не было. «Лол». «Рофл». Обсуждение пива и всякой хуйни, которую я не понимал, но которая была явно не тем, что я ждал. Но в описываемое время я был ещё в иллюзиях и очень далёк от разочарования, которое сейчас передаю.
Я так понял, на весь Саратов была одна-две группы, играющие злой метал. Были какие-то клубы, какой-то «Мэджик». Где-то в центре. Стандартные концерты представляли из себя программу, в которой было несколько групп, и каждая играла по две-три песни. Вот одна из единственных групп, игравших трэш-дэт-метал, называлась Етёрнал Хэйт, и они как раз планировали выступить на ближайших выходных в этом «Мэджике». Я ещё не представлял, какое это говно, и думал, что стоило бы посетить. Я поднял эту тему с отцом, и мы запланировали съездить.
В те дни я открыл для себя сайт с шок-контентом «Дэдхаус». Меня всё интересовала смерть, и я искал фотки трупов. Точно как Металлибрали, этот «Дэдхаус» был весь в красном оформлении. Там были//// аъпгйхжд кнебз, пэпцигмглйэ\\\\. Мне это было тяжело смотреть из-за своей фобии крови и кровяных давлений, но вообще я больше искал фотки трупов в гробах. Меня же это больше всего страшило и мучило — неизбежное, грядущее умирание. Я этот сайт смотрел, кое-как при своей сонливости высидев допоздна, и когда отец уже лёг спать. Позже я ещё открою для себя сайт «роттен точка ком» в таком же духе.
Двадцать третьего я создал тред на саратовском общем форуме в разделе рок-музыки с вопросом, где в Саратове можно купить альбом Бэтори «Блад он Айс» на диске. Мне этот альбом был не нужен, я хотел лишь привлечь внимание и найти единомышленников. Основной, кто, как я скоро заметил, вступал в обсуждения, связанные с металом, был некий Джестер. Вот он даже знал Бэтори. Ещё кто-то нашёлся шарящий в этом направлении. И ещё был Дмитрий Порецкий, под ником Драммер — лидер группы Скипетр, как информировала его подпись. Лёгкий хеви-метал про добро. Он будет десятилетиями её рекламировать. Джестер тяготел к стилям потяжелее, и он, как я позже узнаю, играл в куче саратовских групп на куче инструментов, выглядел как какой-то финн — белобрысый, длинноволосый и ещё толстокостный. Вроде фронтмэна группы Коприклаани.
Меня просто тошнит вспоминать все эти группы, все эти лица, ники, блядские форумы. Всё это ассоциируется с обиднейшей тратой времени. Я бы хотел быть юным предпринимателем, хотел бы девушку, и потом, когда бы накопил денег достаточно, чтобы жить просто на пассивный доход (чего я и добился в реальности), уйти годам к двадцати восьми на пенсию, так сказать, и заниматься остаток жизни музыкой для себя и для близких людей, для своей девушки, которая бы тоже любила такую музыку, и мы бы скромно жили в каком-то коттеджике, имея квартиру в городе и пару других квартир, которые бы сдавали, и мы бы не знали и не желали знать ни о какой интернет-социализации, как и вообще о социализации, потому что нам и не нужно было бы искать никаких единомышленников, ни с какими Джестерами общаться. У нас были бы мы друг у друга, а общаться можно было бы с умными людьми, читая их книги, а не с этими дегенератами ёбаными, блять. Блять, ненавижу то, как прошла моя юность и молодость, и ненавижу всех тех людей. Мне никто из них был не нужен, и там даже не было красивых девушек. Из всей тусовки московских готесс мне нравилась только Неанта, из всего Энгельса мне нравились только близняшки, а какой шанс, что им из всего мира буду интересен я? Я вообще не понимал и не понимаю, как знакомятся, как получаются романтические пары. Только на дне рождения, как мой отец с мамой. Но это как должно повезти, чтобы на дне рождения оказался человек, который тебя заинтересует и которого ты заинтересуешь? Это должно космически повезти. Моим родителям космически повезло.
Я не помню, когда точно был тот концерт, и нет уже ни одного из тех форумов, чтобы восстановить. Скорее всего — вечером двадцать третьего декабря, в субботу. Искать здание клуба нужно было у набережной в центре города, возле пересечения Мичурина и улицы, которая называется Бабушкин взвоз. Точного адреса у меня тогда не было, либо у нас с отцом в любом случае не было карты, чтобы видеть, где какое нежилое здание и под каким номером. Мы вышли на Чернышевской и Бабушкином взвозе. Улицы там покатые, и был снег, а под ним лёд, и я там сразу же позорно наебнулся набок. Был уже тёмный вечер, и мы уже опаздывали. Мы забрались на Мичурина и прошли мимо этого дома сто пятьдесят шесть А, который мог бы быть клубом, но вокруг не было ни одного человека. Следующим летом я узнаю, что это и был Мэджик. Здание там без окон, и бар был вроде наверху, а вот маленький концертный зал был в подвале, и после того как фэйсконтрольщик пропускал всех внутрь, он закрывал дверь в это идиотское здание, как в бункер, и даже если бы там громыхали барабаны, то их всё равно было не услышать. Летом, когда я зайду и вдохну, там был специфический гнилостный смрад от курева, хуже психушки, и я, пока другие там ржали и веселились, это просто блять ненавидел.
Мы прошли с отцом дальше мимо большого дома, в компьютерном магазине на первом этаже которого я когда-то узнал о существовании корпусов Тэрмалтэйке. И дальше мы поднялись с ним на Кирова, чтобы пройтись по ещё работавшим дисковым магазинам. Я был даже рад, что мы не попали на концерт, потому что одновременно с желанием посетить я понимал и то, что даже если и под нормальную музыку, там в любом случае был бы орущий вокал — а это даже не Металлика, — и отец бы этого точно не понял.
В этот же вечер, поднявшись и пройдя по Кирова, или в следующий, мы были на горбушке. Мы брали игру «Нид фор спид» — какой-то новый аддон к «Мост вантеду». У меня не потянул компьютер.
А ещё мы были снова на торговом первом этаже на Московской и Чапаева, после которого я часто отливал в диковатом проходе во двор этого большого дома. И вот, когда я очередной раз там отливал, какой-то жилец выходил к своей машине и грубо сделал мне выговор. Я сказал: «А чо?». Он сказал: «Хуй через плечо».
И днём, может, в воскресенье, мы уже первый раз ходили к той Марине делать мне укол. Она жила в какой-то большой квартире в одном из новых домов по адресу улица Кавказская, четыре, которые построились перед домом тёти Ларисы и положили конец той давней игре из моего раннего детства между бабой Валей и тётей Ларисой с включением-выключением света, чтобы перемигнуться. Марине было лет сорок или даже меньше, а она уже была бабушкой. В квартире была детская комната, но её дочь и внучка всегда отсутствовали. Мы где-то три раза с отцом сходим к ней на этот ебаный укол за последнюю неделю года и праздники.
Двадцать пятого, в понедельник, я сделал объяву на саратовском общем форуме на тему обмена музыкой на дисках. Отчасти чтобы сэкономить, а отчасти чтобы найти своих людей. Не совсем своих, но пара человек, желавших обменяться, найдётся.
Вечером, скорее всего тоже двадцать пятого, мы с отцом ходили в Медиамаркет и взяли напрокат фильм «Кинг конг» Питера Джексона. Я не досмотрел даже и комедийной первой половины — уснул от нейролептика.
Блять, наверное, это всё. У меня больше нет интереса переживать ничего дальше.
***
.:::.
>>> Часть 76 текст 8. Первые три месяца две тысячи седьмого.
.::::.
На оставшиеся эпизоды года — как мы ходили к тёте Ларисе, и я там взвешивался на весах, и все радовались, что я поправляюсь (на нейролептиках); как я там зачем-то устанавливал «Вайс-Сити» на ноутбуке; как мы с бабВалей морозным вечером забирали Аню из детсада, и там была вонь — точно как в те кошмарные времена моего детсада десять лет назад — и я ещё слушал «Хроминг Роуз» в плеере; как я продолжал увлекаться группой Дэт, особенно последним альбомом; и как я сочинил пару текстов песен на тему кошмара заключения в неволю — у меня уже нет ресурсов описывать это всё.
В первые дни года я встретился с мамой, и мы купили мне электрогитару. Я записывал разный злой мизантропский трэш-метал про убийства как негодяев, так и девушек, и выкладывал на Саррок, и было много нарциссического ада, потому что далеко не все, конечно, меня хвалили. Один раз в очень туманный день мы съездили с отцом на Алтынку на приём, а потом прошли оттуда через горы пешком, и он ещё сделал фотографии со мной на музейный фотоаппарат, а только все фотографии пропали, кроме одной. Я запостил объявление о создании метал-группы, и один раз встретился с каким-то пареньком по этой теме, и ещё три раза я встретился за январь обменяться дисками с музыкой возле Горбушки. Там были двадцатилетние парни или даже старше. К сочинению своей мелодичной музыки я приду только летом, когда более-менее разберусь в её устройстве, а пока, осознав, что нормальных групп, кроме Бэтори, в метале для меня уже вряд ли найдётся, с января я только всё дальше изучал и пропитывался другими её альбомами, особенно первым Нордлэндом.
Я начал искать подработку в интернете, дал объявление на саратовском форуме, и какой-то мужичок привёз мне пустые диски и дал работу сидеть и копировать какой-то один диск. Там была какая-то хуйня, будто совсем ни о чём, и, скорее всего, там была скрыта какая-то нелегальщина.
Я начал протестовать против приёма таблеток и поездок на уколы, и у меня возвращалась сентиментальность. Были снова сильные по эскапизму серые дни, и я сидел, сочинял северно-пейзажный текст под бэториевский «Твайлайт ов зэ гадз». Это уже близко к февралю. Но в целом я уже там отчётливо начал видеть, что с текстами у меня нихрена не идёт, и эти пейзажные — это совсем не то, что мне надо. Мне нужна была жизнь, события, приключения. Меня заебало не жить. Каждый день просыпаешься, смотришь в монитор — никто там тебя нихрена не хвалит, да даже если и хвалят, то похуй — никакой пользы от этого нет. Я когда-то говорил об этом, когда занял второе место на энгельсских соревнованиях по гимнастике. Слова — это ничто. И вот сидишь, брынчишь весь день на гитаре, а потом спать, а на следующий день — снова всё то же самое. Пока у сверстников первые межполовые контакты.
Я уже оборзел и снова агрессировал, и теперь в какой-то день я там даже бил отца ногой в спину, когда мы спускались по лестнице, и снова плевался в него.
С мамой были редкие созвоны, но, поскольку я жил с отцом, видимо, соцслужбы звонили и спрашивали про меня у него. Он в те дни с бабой Валей устроил меня в какую-то вечернюю школу в районе центра, на Астраханской улице. Она была в дневное время, и мы один раз туда поехали... Я просидел там несколько уроков с какими-то взрослыми подростками-дегенератами и вернулся один. Потом мы поехали снова, но я психанул в автобусе, вышел и вернулся домой. Баба Валя уже снова не разговаривала.
Помимо Бэтори, саундтреком к тем морозным последним дням свободы можно ещё считать альбом блэк-метал группы Катамения «Холлз ов фроузен норт» с очень качественной, зловещей и мелодичной северной музыкой, который был бы идеальным, если бы не придурошный орущий вокал.
Третьего февраля я проснулся в очень плохом настроении, меня заебала эта жизнь, и я был дома один, и я побил разные вещи. Через двадцать минут вдруг пришла баба Валя, и с ней были санитары. Это было либо снова совпадение, либо соседка тётя Света позвонила бабе Вале и доложила о грохоте в квартире, потому что, когда меня снова связанного выводили, она там высовывалась.
В психушке меня привезли сначала в приёмный корпус, а потом, привязанного на ремешке, крупная санитарка повела до моего детского, а баба Валя шла рядом. В отделении меня жёстко раздевали трое человек, а потом, хотя я не делал ничего буйного, привязали к кровати. До утра я, наверное, был привязан, и меня ещё кормили с ложки.
На утро приехала мама, и она ещё привезла Мурку в одеяле. Я там жёсточайше ревел. Баба Валя тоже присутствовала и потом спрашивала, зачем это она её привезла. Она не знала, что мы с мамой и Муркой были в своём роде отдельной семьёй.
На Алтынке я пролежал месяц, без выхода. Там были мелкие истории, на которых можно было бы остановиться — типа ночи с сотней просыпаний, казавшейся мне целой неделей (очередные побочки); пацана, который ревел почти как я (единственный тоже плачущий, кого я встречал за все психушки); неговорящей девочки, которая ела//// иязючзж\\\\; а главное — лежачего живого организма, похожего на монстра-уродца в конце того моего фильма «Чужой — Воскрешение», которого доставили в отделение в коробке, поставили в зале на пол и так и оставили в ней там лежать, и которому было при этом четырнадцать лет, как говорили. Но я уже не хочу это всё описывать.
Мама пыталась меня забрать, но не разрешали. Там была уже другая врачиха — старая крупная тётка, настоящая советская мразь — и она там маму даже выгоняла. Я там был в таком отчаянии, что бился головой об стену спрятавшись от санитарок за пианино в зале, чтобы сдохнуть и там не находиться. Когда на очередном свидании отец снова разочаровал в вероятности освобождения, я тоже начал вот так биться головой об стену, но у меня в неврологическом спазме прихватило что-то в боках, и отец думал, у меня какой-нибудь эпилептический припадок, позвал санитарок, и меня увели в отделение.
Будучи на тот момент сильно православнутым, он передал мне спрятанный от санитарок в конфете крестик, и баба Валя ещё купила иконку святого Никиты, и я там уверовал до конца психушек. Молился, в смысле, чтобы меня выпустили. Я ещё постоянно тогда вспоминал фразу «в окопах нет атеистов».
Через месяц мама выпросила, чтоб меня хотя бы перевели в психушечное отделение второй городской больницы, ближе к центру города. На скорой меня туда перевезли. Тут уже были взрослые и в основном лежали от армии и ради инвалидностей, а совсем взрослые — из-за белых горячек. Я тут начал курить. На день рождения меня выпускали, и в Заводской, в бабвалину квартиру, первый и последний раз приезжали баба Клава с дедом, ну и мама, и, может, снова с Муркой. Ещё Аня была и тётя Лариса. Было странное дружелюбное сборище, хотя через месяц я с мамой и всеми девятиэтажными снова тут соберёмся и проговорим то, что реально друг про друга думаем, и разойдёмся уже окончательно, в смысле мама с девятиэтажными, особенно с тётей Ларисой. Отец подарил мне дисковый плеер, который вскоре разрешили в психушке.
На восьмое марта, помимо стих-поздравления маме, я также вспоминал ещё и про близняшек и спрашивал отца, что бы подарить девушке. Он спросил, как её зовут. Он спросил это так, будто я с ней контактирую, и прям будто вживую. Какое нахер контактирование, если я с августа сижу либо в квартире, либо в психушках.
Скорее всего, девятиэтажные реально имели какой-то план и держали меня так долго в психушках ради инвалидности и всего дальнейшего. В этой второй психушке меня признали капитальным шизофреником, и здешняя врачиха, скорее всего, считала, что у меня голоса, потому что постоянно про них спрашивала, и мама ещё вспоминает, как та врачиха ей говорила, что у меня «к сожалению настоящая шизофрения».
Из этой второй психушки один раз меня ещё за руку крепким хватом какой-то студент без предупреждения и согласия водил в медицинский университет неподалёку, в районе моей гимназии, и я там на пару минут выходил на какую-то кафедру перед целой аудиторией студентов как образец классического шизофреника. В психушке со мной и мамой общался ещё какой-то доцент, полусонный и бородатый, как Лев Толстой, и тоже признал шизофреником, а какая‑то врачиха собиралась везти мою кровь на какое‑то исследование в Москву.
Всех тех месяцев, сколько я был на учёте в психушках — с середины октября две тысячи шестого по апрель две тысячи седьмого, — было достаточно для получения инвалидности и пенсии.
К концу марта меня выпускали на прогулки по городу с мамой, и мы по уже вовсю растаивающему центру Саратова ходили покупать мне диски с того лицензионного стенда на Вольской, а также, по рассказам мамы, заходили в кафе «Улей», где я ещё заснул от нейролептиков. Она говорит, я там сидел и называл придурками всех людей вокруг за то, что тратят жизнь на учёбу, работу — каждый день добровольно подвергают себя стрессу. Несмотря на все эти уколы и нейролептический туман, я всё больше ненавидел систему и не видел смысла в образовании. «Ну и где же лечение?» — думал я. Раз моё нежелание учиться — это болезнь и шизофрения (как всегда считала мама, например, а также и я сам, ещё не понимая в психиатрии ничего и тоже считая себя шизофреником), — почему же я тогда не начинаю видеть смысл в учёбе? Вот же я пью таблетки и меня лечат уколами. Я пока ещё не понимал, что всё это потому, что препараты убирают настроения, а не мировоззрение, сформированное целой жизнью обстоятельств и вещей, включая те настроения. И ещё мне тогда было интересно, какие и каким образом ценности и стремления вообще могут возникнуть в состоянии на нейролептиках? В то кафе «Улей», где мы сидели, тем временем, как помнит мама, заходил тётьларисин Иван. Вот — пример успешного человека без образования. И он, кстати, с нами уже не поздоровался.
Весь тот кошмар, с которым я переношу заточение в психушке, который я описывал, все эти два месяца, не прерываясь, и длился, но особенно, конечно, первый, на Алтынке.
В начале апреля мама забрала меня наконец из этой второй психушки — сначала на Фрунзу, где я снова истерил и всех ненавидел, а потом, недели через две-три, я заселился один в нашу новую квартиру на Зелёном переулке в Энгельсе. В июне в неё переехала и мама. Мурка осталась навсегда на Фрунзе. С отцом все вместе мы больше уже никогда не жили. Аттестат об обязательных в нашей стране девяти классах мне он в той вечерней школе купил. И на этом все динамичные события уже точно кончились на всю жизнь, и я с тех пор сижу в своём аду полового неудовлетворения у монитора в комнате — и всё. Если бы мама меня не забрала к себе, и я бы остался жить с девятиэтажными, они, очевидно, так и продолжили бы меня сдавать, а потом, помимо инвалидности, оформили бы мне недееспособность — ну и сдали бы в итоге в психинтернат. Мама так и говорит, что так было бы.
***
Спасибо за чтение
Вернуться к книге