Исток. Том 1
ЧАСТЬ 1. ПРИНЦ Пролог. Два моря
Он к нам не приближался ни на шаг. В паху его царил бездонный мрак. Спина его была уж не видна. Не оставалось светлого пятна. Глаза его белели, как щелчок. Ещё страшнее был его зрачок.
Как будто был он чей-то негатив. Зачем же он, свой бег остановив, меж нами оставался до утра? Зачем не отходил он от костра? Зачем он чёрным воздухом дышал? Зачем во тьме он сучьями шуршал? Зачем струил он чёрный свет из глаз?
Он всадника искал себе средь нас.
И. Бродский «В тот вечер возле нашего огня…»
Суждено мне изначально
Возлететь в немую тьму.
Ничего я в час прощальный
Не оставлю никому.
Но за мир твой, с выси звездной,
В тот покой, где спит гроза,
В две луны зажгу над бездной
Незакатные глаза.
С. Есенин «Там, где вечно дремлет тайна…»
«Я поставлю перед человечеством задачу.
Если она не будет решена за 564 года, всё человечество –
и люди, и лемурийцы – будет уничтожено».
Марк Салливан, также известный как Та Хеспер, Звезда Заката
Пролог. Два моря
«Дитя, оглянися; младенец, ко мне; Веселого много в моей стороне: Цветы бирюзовы, жемчужны струи; Из золота слиты чертоги мои».
«Родимый, лесной царь со мной говорит: Он золото, перлы и радость сулит». — «О нет, мой младенец, ослышался ты: То ветер, проснувшись, колыхнул листы».
И. Гете, «Лесной Царь» в переводе В. Жуковского
Даже имя у мальчика было теперь не свое, а чужое. По-настоящему его звали Эрик фон дер Вальде – фамилия дедушки, оставшегося на Вайолет в своем Домике-над-Утесом, фамилия матери. Но здесь он стал Ши-но Эйрику, сыном старшей наложницы Господина Императора, вторым в очереди на престол.
Мальчик плохо помнил раннее детство на Вайолет. Все путалось из-за снов. Во снах ему являлось море. Море было одновременно холодным, северным, с зябкой рябью цвета ртути на поверхности, льдисто блестевшей под тусклым переменным светом Ригеля D. К морю от Домика-на-Утесе надо было спускаться по длинной металлической лестнице, а это не так-то легко в три неполных года, особенно когда в тело утеса за спиной бьет ветер с фьорда. Мать порывалась нести его на руках, но он отбивался, уже тогда понимая, как ей тяжело. Госпожа моя Мать… нет, госпожой она стала позже и оставалась ей недолго, а тогда просто мама. Ее глаза были цвета морского серебра, волосы чернее ночи, и когда она все-таки поднимала маленького Эрика на руки, волосы хлестали его по лицу – вот как сильно дул ветер. Внизу была узкая полоска галечного пляжа и лодочный сарай. Мать любила катать его в каноэ. Только она и маленький Эрик в оранжевом спасательном жилете. Она совсем не боялась ветра и волн.
Но было и второе море, теплое, просвеченное более ярким солнцем, зелень и голубизна, ласкавшие глаз, мягкий песок пляжа неподалеку от Ниццы. Беломраморная вилла, прячущаяся в зарослях пальм, эвкалиптов и пиний. Здесь к воде тоже вела лестница, только не металлическая, с узкими опасными пролетами, а широкая, древняя, и тоже из мрамора. Она была засыпана сухими, разлапистыми листьями пальм и маленькими пятернями платанов, и лишь изредка старый слуга-человек сметал их в сторону. Дом звался вилла Сфорца и являлся Эрику во снах. Его владельцем был сенатор Флореан Медичи, и именно на его попечение дочь оставила маленького сына. Его вторая мать, Мать-из-Снов, русалка с золотистыми волосами, которую он видел так редко. Она решительно подхватывала сына на руки и забегала с ним воду, совсем не похожую на холодную влагу морей Вайолет. Брызги летели во все стороны, и в них горело желтое жаркое солнце Земли.
Когда Эрик впервые спросил свою настоящую мать об этом сне, Маргарита фон дер Вальде нахмурилась. До переезда в Большой Дворец на Ямато она хмурилась так редко, что Эрик очень хорошо запомнил тот день. Между бровями матери пролегла заметная вертикальная черточка.
- Отец часто говорил, что его род происходит от Эрика Салливана. Твоему дедушке так хочется верить в каплю волшебной крови у нас в жилах, что он даже просил меня назвать тебя Эриком, а я хотела Роландом. Может, не стоило уступать ему?.. Но знаешь, Рик, все это сказки. У Марка Салливана и Лауры Медичи не было детей, да и пробыли они вместе слишком недолго.
- Как ты и папа? – спросил Эрик, хмурясь так же, как мать.
Маргарита неожиданно вспыхнула, прижав ладони к щекам. Из-за бледной кожи мать всегда легко краснела, и откуда бы взяться загару под вечно затянутым облаками и туманами небом Вайолет?
- Это совсем другое, Рикки. Твой отец… у него дела. Он не может.
- Он не может жениться на тебе, как порядочный человек.
Мальчик повторил то, что уже несколько недель ворчал дед, сидя у камина в ветренные дни, когда море внизу, во фьорде, ревело и грызло черные скалы.
И тогда мать ударила его, в первый и в последний раз. Отвесила пощечину. Голова Эрика резко дернулась, из глаз брызнули слезы – не столько от боли, сколько от нежданной обиды.
- Прости! – вскрикнула Маргарита, упала на колени и обняла его, крепко-крепко. – Прости, прости, солнышко.
За что она просила прощения? За пощечину? За то, что отец так и не женился на ней, даже забрав ее с сыном в Большой Дворец? Или за все, что произошло позже? Бывший Эрик, а теперь Ши-но Эйрику, не знал, он так и не успел спросить, а теперь спрашивать было уже некого.
Некого спросить о том, почему его дед, прецептор ордена викторианцев Генрих Мария фон дер Вальде, потомок гордых рыцарей Храма и белоглазых демонов с Геода, и даже, вроде бы, легендарного Марка Салливана, остался в своей убогой миссии на Вайолет и так и не был назначен официальном послом Земной Конфедерации на Ямато. Зато главой земного посольства, пускай и невыездным, оставался подлец, лжец и предатель Моносумато-но Хайдеки, сгубивший младшего принца, ранивший Господина Отца и чуть не разрушивший столицу.
Некого спросить о том, почему Госпожа Сиреневая Цапля, Фудзимару-но Мисаки, так возненавидела его мать.
Некого спросить о том, почему Малый Дворец уже больше пяти лет лежит в развалинах, почему господин Первый Наследник, принц Ши-но Дайтаро, смешно одевается, пляшет ночами на вымощенных брусчаткой улицах Веселого Квартала, почему от него несет сладкой и гибельной дрянью.
Почему тоичи в саду всегда поет перед чьей-то смертью.
Почему служители Леди Волны носят желтое, хотя пастилки ори серого цвета.
Почему отшельника из Малого Дворца все презирают на словах, но на самом деле боятся.
Почему тигр не нападает на тех, кто ведет на него охоту, но может ранить невинных.
Почему убили его мать.
Глава 1. Охота на тигра
Господин Ши-но Дайтаро, наследник, ворвался в его покои после полудня, в ума-но токи, Час Лошади. На плече сиятельного брата под косодэ все еще белела фиксирующая повязка, кажется, из запасов Моносумато. Глаза наследника были красны, его круглое лицо пылало и было покрыто бисеринами пота, у него несло из подмышек, а огромное тучное тело летело прямиком на Эрика. Мальчик успел подумать, что наследник просто затопчет его, словно взбесившийся слон.
Однако Дайтаро лишь подхватил брата, вздернул в воздух и затряс, словно собака пойманную на помойке крысу.
- Это ты, - проревел он, - ты убил Мисаки… Госпожу Фудзимару. Ее укусил черный паук… Все видели, как ты возишься в саду с пауками, мерзкий крысеныш, ненавистный, я размозжу твою голову о столб, и мне ничего за это не будет!
Поврежденное на охоте плечо ему, похоже, совсем не мешало. Эрику надоело болтаться в воздухе, и ему неприятны были брызги слюны, летевшие изо рта сиятельного брата, так что он просто ткнул орущего великана пальцем в правый глаз. Господин наследник взвыл, уронил мальчика на легкую циновку-годза и схватился за лицо. В комнату ворвались слуги, началось столпотворение и суета. Эрик подумал, что надо отползти в сторону, пока его все-таки не затоптали, но тут вопли брата прервались, и все замерло. Мальчик поднял голову. Двери-фусума стояли распахнутыми – как только Дайтаро не вывернул их вместе с рамой, не порвал тонкую, расписанную ирисами бумагу? – и в них медленно входил Господин Император.
- Все вон, - тихо сказал владыка.
И все, кланяясь, засеменили прочь, включая сиятельного брата, всё так же прикрывавшего ладонью поврежденный глаз.
Господин Ши пересек комнату и опустился на колени на циновку рядом с Эриком. Мальчик едва не хмыкнул. Какой почет, и это от человека, который за пять лет едва сказал ему два слова. Взяв Эрика за подбородок, отец поднял его голову, заставив глядеть себе прямо в глаза, и спросил:
- Это ты напустил пауков в постель фрейлины, Эйрику?
Сын ничего не ответил, только пожал плечами. Потом вспомнил, что здесь этот жест ничего не значит и может быть принят за знак неодобрения, и почтительно опустил взгляд, но продолжал поглядывать сквозь ресницы. Глаза отца, суженные, непроницаемо-черные, холодно блестели. В них не было ни любви, ни понимания, но этого Эрик и не ждал. Еще в них было нетерпение. Тоже ожидаемо, хотя обычно Господин Император не допускал подобных слабостей.
- Повторяю, это ты подложил госпоже Фудзимару ядовитого паука?
Как много слов.
…В первый раз Господин Император обратился к ним – не к Эрику, конечно, а к его матери – на посадочной площадке, когда челнок с «Махаббары», земного левиафана класса А, совершил посадку, и Маргарита фон дер Вальде с трехлетним сыном спустилась по трапу.
Ветер, поднятый снижавшимся челноком, еще не улегся.
Ветер развевал синие и золотые флаги с эмблемами дома Ши. Ветер развевал черные и белые гривы коней, широкие хаори и кимоно, всадники придерживали мечи и сидели в седлах неестественно прямо. Высокие прически, красивые, расшитые яркими нитями наряды, музыканты с гобоями-хитирики, цепочка зрителей за рядами стражи, непривычной формы крыши города вдалеке, и, главное, солнце, бело-голубое и такое яркое, что Эрик невольно зажмурился. Слезы выступили на глазах.
«Поклонись, - шепнула мама. – Поклонись, как я тебя учила».
Из-за слез он толком не видел, кому кланяется, но услышал голос. Далекий и сухой, словно эхо в горах. Этот голос сказал на родном языке Эрика (чтобы не поняли придворные, как он догадался позже):
- Это он, Рита?
Чьи-то пальцы коснулись его подбородка и заставили задрать голову. Он попытался открыть глаза, но солнце опять ударило, ослепило до боли. Человек стоял в голубом сиянии и смотрел на него сверху вниз.
- Маленький и худой для своих лет. И он не слишком похож на меня. Это может быть проблемой.
Но проблемой было не это, а ощущение сверлящего, пристального взгляда, направленного на него из толпы придворных. Этот взгляд обжигал сильнее, чем лучи голубого солнца, и кому он принадлежал?
Второй раз Господин Ши заговорил опять не с ним, а с его матерью, спустя три месяца. Это было в покоях старшей наложницы, и снова в его голосе звучало неодобрение.
- Мальчик не успевает в классе. Наставник говорит, что он не слушает и часто отвлекается.
- Он совсем малыш, Хиро. Дай ему время.
Так он узнал, что Господина Отца зовут Хиро. Хирохито, в честь какого-то древнего правителя из мира Первого Солнца. Никогда больше это имя не прозвучало вслух: оно было поглощено священными предками в день коронации, чтобы остался лишь вечный Господин Ши. Так будет и с Эриком, если он по какой-то нелепой случайности все же взойдет на трон.
- Он должен был уже выучить язык.
Лицо матери вспыхнуло, как и всегда, когда она обижалась или злилась. Она не желала выходить на веранду для вечернего чаепития или совершать приличествующие ее положению прогулки в саду, в сопровождении фрейлин и под кружевным зонтиком, а сидела взаперти, в этих комнатах, устланных разноцветными циновками и заставленных экранами с пляшущими журавлями. Заставленных сундучками, нелепыми, инкрустированными яшмой, столиками, так непохожими на их простую мебель в Домике-на-Утесе. Солнце, беспощадное пламя Ригеля А, ранило ее еще сильнее, чем сына.
- Вы не разрешаете нам пользоваться трансляторами. Вообще никакими нормальными приборами, даже коммами, чертово средневековье. И он не может быть шунтирован, ты же знаешь, почему.
Отец, опустившись в кресло, усмехнулся. У него было красивое тонкое лицо, с чуть раскосыми черными глазам, и его длинные, собранные в пучок на макушке и украшенные серебряным гребнем волосы еще не тронула седина, несмотря на двух взрослых сыновей и целый выводок разновозрастных детей от наложниц. Он, Эрик, был самым младшим, хоть никогда и не задумывался о том, почему.
- Конечно, знаю, Рита. Эта ваша сказка о ведьминской крови.
- Не ведьминской.
- Помолчи, когда я говорю. Тебе следует привыкнуть к нашим обычаям. Здесь женщины не перебивают мужчин.
- Повторяю, не ведьминской.
- Да, крови великого колдуна Марка Салливана.
Только он сказал смешно – «Сарривана». Эрик едва сдержал смех. На самом деле он выучил ямато котоба, древний язык здешней знати, еще на Вайолет, и ему было просто не интересно повторять за наставником глупые слова и иероглифы.
Отец тряхнул широким рукавом, делая величественный жест.
- Мальчик должен выучить язык до весеннего праздника Ханами. Я намерен представить его придворным как второго наследника. Потрудись, чтобы он не выглядел перед ними глупо.
Его так и подмывало сказать, что выглядит глупо Господин Отец, сидя в этом кресле, как на троне, и раздавая приказы. Но он сдержался. Он уже понял, что в Большом Дворце лучше придержать язык, чем остаться вовсе без языка.
- И в третий раз спрашиваю тебя, сын: ты замышлял против госпожи Фудзимару?
Воистину царственное терпение, только Эрик все равно был терпеливей.
Его признание или отрицание ничего бы не значили, поэтому он просто смотрел на циновку из тростника, раскрашенную в красный – цвет скорби. Как уместно. Почему в день смерти мамы Господин Ши не почтил его своим визитом, но примчался, когда речь зашла о какой-то фрейлине? Лишь потому, что в гибели матери Эрика не подозревали? Но вот тут он в своей невиновности как раз не был уверен.
…До утра Большой Императорской Охоты Эрик видел только дворцовые сады, и потому не подозревал, насколько густы и непроходимы джунгли Ямато. Растения тут громоздились в три яруса, один над другим, и каждое норовило удушить соседа, так что внизу царил почти непроглядный сумрак. Растения вились, ползли, цеплялись усиками, выпускали сочные побеги, обвивавшие более мощные стволы. Под их кронами было влажно и душно, с ветвей капало. Здесь пахло цветами, землей, тлением. Пахло смертью и разложением. Откуда-то он знал этот запах. Белые цветы распускались в сумраке, чтобы умереть в тот же день. Они приманивали насекомых одуряющим ароматом, а некоторые воняли сырым мясом и пожирали заползших в их чашечки мух, а то и изумрудных прытких ящерок.Куда до этого буйства жизни редким хвойным лесам и пустошам Вайолет, ее открытым всем ветрам нагорьям и фьордам… Здешнее солнце было намного, намного щедрее, бело-голубой далекий огонь в небе, чье пламя пробивалось даже сквозь лесной полумрак.
Тем не менее, караван Господина Ши продвигался вперед. Лошади были обучены, слуги несли факелы, а бегущие впереди керай – ловчие государя – ловко вырубали негустой, задушенный чащей наверху подлесок.
Мать, старшая наложница, ехала рядом на норовистой вороной кобылке по имени Муса – «Грёза» на здешнем языке. Эрику выделили маленькую пузатую лошадку, которую господин Моносумато насмешливо называл «пони». Сам он ехал на белом высоком жеребце по правую руку от Государя, и все трещал, все гундел, заглушая даже жужжание мух и крики птиц и обезьян в кронах. Сейчас он рассказывал, как в Древней Ямато на тигров охотились на слонах, и, как всегда, врал, и все знали, что он врет, но никто не останавливал и даже не прерывал наглеца.
- Слон – это такое животное о четырех ногах, размером с дом. А из морды его растет длинная гибкая рука, похожая на змею и называемая хоботом. Этим хоботом слон мог обхватить самого крупного тигра поперек живота и так приложить о землю, что лютая зверюга тут же испускала дух… Государи же, правители земель и дайме, ехали наверху, в расшитых жемчугом и драгоценными камнями седлах, и их сопровождали служители с опахалами…
Следом за Моносумато тащился на низкорослой лошади с большими ушами («осел», вспомнил мальчик) долговязый, длиннолицый, белоглазый геодский священник, вечно сопровождавший земного посла. Ноги геодца волочились чуть ли не по земле, он испуганно озирался, видимо, ожидая, что страшные хищники вот-вот набросятся на него из зарослей, и являл собой зрелище еще более прискорбное, чем упитанный сиятельный брат со своей Сиреневой Цаплей. Но, может, после гибели материнской планеты все геодцы выглядели так? Второй наследник уже давно понял, до чего тяжело быть чужаком в чужом мире, а эти были чужими везде и существовали лишь по милости викторианцев…
Госпожа мать наклонилась к Эрику с седла и шепнула:
- Все он врет, Рикки. Слоны не водились в Японии. В Индии, вероятно, но и там они давно вымерли. В Китае могли быть слоны, как дар какого-нибудь раджи, но кто бы их повез на острова через океан…
Слоны были мальчику совершенно не интересны. Он не любил рассказы Моносумато, который врал всегда так нарочито, словно открыто издевался над слушателями, да и вообще лесной сумрак и плотоядные растения с вечными мухами не способствовали мечтательности. Вот и сейчас он размышлял только о том, что неудобное седло натирает зад, насекомые кусаются и ведут себя настырно, пропотевший хаори липнет к спине, а Государю давно бы следовало оборвать наглого лжеца. Почему же Господин Отец молчит, и хмурится, и слушает нелепые побасенки земного посла? Почему – мальчик спрашивал себя об этом не раз и не два – этого шута просто не казнили в тот день, когда его попытка переворота так странно провалилась? Ведь говорят, что земляне ранили отца. А брат его – не глупый жирный Дайтаро, который ехал сразу за ними в сопровождении слуг, домочадцев и вечно льнущей к нему Госпожи Сиреневой Цапли – а второй, тот, что был красив, умен, любил слагать стихи и хотел уйти в Киган вслед за своим учителем – тот вообще погиб. Как-то глупо погиб – стоял на крыше Малого Дворца, вместо того чтобы бежать с остальными в горы, и его зацепило пулей, а Дворец еще и рухнул…
Из этих неприятных раздумий мальчика вырвал крик. И запах. Кричали загонщики откуда-то справа. Они шагали сквозь джунгли цепью, голосили, стучали колотушками по стволам и размахивали факелами, чтобы спугнуть зверя. Запах был резким, как удар, и очень скверным. Эрик стремительно повернулся, чуть не вывалившись из седла, и ему почудилось, что из зарослей на него пялятся огромные желтые глаза. А потом…
Потом, вспоминая это, он не мог сказать, откуда и почему знал, что зверь набросится именно на его мать. А было: красная полоса, вырывавшаяся, как язык огня, из сплетения мясистых ветвей. Крик. Рев, ударивший по ушам. Эрик увидел, вот в ту же самую секунду он увидел, как все будет: тигр сорвет мать с седла и потащит в чащу, и керай не успеют, охотники из свиты не успеют, и сам государь не успеет. Его двустволка, подаренная Моносумато и богато украшенная позолотой и резьбой, просто не выстрелит.
Но в тот миг не было слов, только запах, ставший красным цветом тигриной шкуры, и рев, и тогда Эрик что-то сделал. Он и сам не понял, что, но зверь прыгал на маму, а прыжок его завершился в другом месте, в десятке локтей позади них, где пронзительно завизжал Господин Брат.
Вместо четвертого вопроса Господин Ши ударил его по щеке. Его ударили во второй раз в жизни. Не так, как сделала когда-то мать – быстро, бездумно, чтобы потом сразу обнять и утешить. Нет, это был хлесткий и расчетливый удар. Возможно, сиятельный отец думал, что мальчик заплачет. Он не заплакал. Его глаза были сухи уже неделю, сухи, как пустоши под отрогами Красного Хребта, с которого все когда-то и началось.
У него были серые глаза. Светло-серые, как у матери, ничем не похожие на холодный мрак очей Его Величества. Может, поэтому меж ними так и не возникло родственной любви. Если подумать, у второй его матери, Матери-из-Снов, тоже были серые глаза.
…Ничего страшного на охоте в итоге так и не произошло. Лошадь сиятельного наследника рванулась в сторону, сбросив неуклюжего всадника, и Дайтаро вывихнул плечо, рухнув на него всем своим немалым весом. Неистово завизжала почтенная фрейлина, Фудзимару-но Мисаки. А Господин Отец выпалил из дареной винтовки, да так ловко, что угодил тигру в затылок и завалил зверя на месте.
Страшное случилось позже, вечером, когда госпожа Фудзимару заглянула к ним. Правда, Эрик тогда еще не знал, что это страшное. Просто некрасивая, с чернеными зубами и фальшивой улыбкой женщина, несущая в руках лакированный поднос. На подносе стояли заварочный чайник и хрупкие фарфоровые чашечки.
- Ах, дорогая сестра, - заверещала Фудзимару с порога. – Какой волнительный день, какой день! Бедный наследник совсем измучился от боли, его плечо…
Мама глядела на нее, морщась. После охоты она никак не хотела отпускать Эрика, все ощупывала его, как слепая, чтобы убедиться, что с ним все в порядке. Это уже успело порядком надоесть мальчишке, и он был бы рад ускользнуть из материнских покоев.
- Такие трагедии надо переживать вместе, - продолжала частить фрейлина. – Вот, занесла вам целебный чай от матушки Ичидобу, тут настойка горного растения чамши и собранные этим утром лепестки жасмина…
Эрик решительно отступал к дверям, мама морщилась, фрейлина, поставив поднос на столик, разливала чай по двум – не по трем – изящным чашечкам с вечными сиреневыми ирисами и цаплями.
Наутро маме стало плохо. Эрика к ней не пускали. Он топтался у дверей, и сначала служанки выносили какие-то дурно пахнущие тазы и тряпки, потом прошел озабоченный дворцовый доктор, господин Исао Тахакаси, со своим чемоданчиком. Потом еще один незнакомый врач. Потом, уже под вечер, Эрику разрешили войти. Мама лежала под красным покрывалом, совсем бледная, и лицо ее было покрыто багровыми точками. Это полопались сосуды. В комнате пахло рвотой и кровью. Эрика она не узнала. Он сел на подушку в углу и стал ждать. В комнату вошел желтый монах и еще какие-то женщины в черном. И, когда уже совсем стемнело, ворвался Господин Отец, а Эрика выгнали.
Следующим утром желтый монах объявил, что чистейшее ори госпожи старшей наложницы унесла Леди Волны, а тело ее будет забальзамировано и помещено в фамильный склеп. И, о великая честь, ее похоронят в той же усыпальнице, где покоится Госпожа Императрица, законная супруга правителя.
Что касается пауков, то Эрик действительно знал, где в саду, под кустами розовых колокольчиков, роют норы большие черные крестоносцы. На их толстых волосатых спинках четко проступал белый ионнанитский крест, что всегда его очень интересовало. Зачастую он проводил время у клумбы с колокольчиками, принося паукам то кузнечика со сломанной лапкой, то саранчу с поврежденными крыльями. Насекомых он клал у норки паука, а сам укладывался неподалёку на живот и наблюдал, как паук выскакивает из своей серебристой обители и утаскивает добычу. Они охотились даже на ящериц, как те красные цветы в джунглях. Мальчик знал, что их яд считается смертельным, но не был в этом до конца уверен.
В чем он был уверен, так это в том, что в покоях госпожи фрейлины тем вечером орали голосом его брата, наследника.
- На кой ты это сделала, идиотка? – голосил невидимый, но вполне узнаваемый Дайтаро. – Ничего страшного с моей рукой не произошло, и откуда тебе знать, что она злоумышляла против меня?
- Гайдзинка ведьма, - негромко отвечал женский голос, и Эрику представлялось два ряда черненых зубов, оскаленных в любезной улыбке. – Она прочит на трон своего ублюдка. Подумай головой, Дайти – она ведьма, она хочет тебя извести, и вдруг этот тигр. Даже такой дурачок, как ты, должен понять, что к чему. Если бы я ее не остановила, она почувствовала бы вкус вседозволенности, и попробовала бы еще, и еще раз, пока не преуспела бы.
Клумба с колокольчиками была недалеко от окон, под которыми подслушивал мальчик. В вечернем саду, благоухающем ирисами, нарциссами и вечной сиренью, пробовал голос тоичи. Пауков Эрик ловил почти неделю, просто потому, что никогда нельзя знать, окажется ли смертельным единственный укус. И всю эту неделю его светло-серые глаза оставались сухими.
- Я могу продолжать так до бесконечности, - сказал Господин Отец.
Похоже, он отбил свою изящную руку. По крайней мере, массировал пальцы. Щеки Эрика горели, губы были разбиты, и во рту стоял вкус крови. Еще гудело в ушах.
- Почему ты упрямишься? Расскажи, что знаешь о смерти госпожи Фудзимару. Тебе ничего не будет, обещаю, но эти нелепые слухи пора прекратить. В Большом Дворце не место сплетням, и тем более – сплетням о каком-то убийстве.
Голос владыки был ровен и холоден, и в нем опять слышалось нетерпение. Мальчик поднял взгляд.
- Я ничего не знаю о смерти госпожи Фудзимару, - спокойно произнес он и слизнул кровь с губы. – Но я точно знаю, что в саду еще много черных пауков с ионнанитским крестом на спине.
Господин Отец вскинул брови. Кажется, он действительно был удивлен.
- Ты угрожаешь мне, Эйрику?
Он спросил это по-голландски, но назвал его здешним именем. Потом, подавшись вперед, вгляделся в лицо сына.
- Я действительно любил твою мать, хоть ты этого сейчас и не поймешь. Она была для меня всем…
Он повел рукой, и Эрик чуть не отшатнулся, но удержался. Однако Господин Отец больше не собирался его бить, только прошелестел рядом широкий шелковый рукав.
- Ты не поймешь. Всем, что не принадлежит этому миру. Прав был Акира – мы не живем, а будто играем замшелую пьесу из жизни древних дайме и их слуг. Играем то, чего, по сути, и не было. А она умела жить по-настоящему. Как бы я хотел вырваться отсюда, хотя бы на вашу Вайолет…
Мальчик вздрогнул – в голосе отца ни разу не звучала такая усталая безнадежность.
- Но мы обречены. Я надеялся, что ты станешь решением, привнесешь свежую кровь…
Император поморщился, будто упоминание о крови его рассердило.
- Не следовало тащить вас сюда. Ни ее, ни тебя. Более того, не следовало Генриху привозить ее на тот дурацкий прием, устроенный Моносумато, нам вообще не следовало встречаться. Никогда. Однако ты должен знать, что я сожалею.
«А я нет», - подумал Эрик и мысленно пересчитал оставшиеся норки с пауками.
Господин Ши провел рукой по лицу, словно смывая с него тревогу, озабоченность и печаль – и вот на сына снова глядел утонченный аристократ, никогда не дававший волю чувствам.
- Ты должен понимать, что я не могу оставить тебя в Большом Дворце. Либо ты, либо Дайтаро, а он мой первый наследник, сын законной жены и принц чистой крови. Наш народ не любит чужаков, и, как бы мало ни значило мнение черни, что-то оно да значит. Ты поселишься в Малом Дворце через две недели, когда левое крыло приведут в порядок. До тех пор не покидай свою комнату. Есть будешь тут, и сюда же будут приходить все твои учителя. И не вздумай отлынивать от уроков. Ты понял меня, мальчик?
- Я понял тебя, отец, - ответил Эрик.
Позже он поймет еще кое-что – а именно то, что избавил Господина Отца от массы проблем, несравнимых с простой необходимостью развести старшего и младшего сыновей по разным дворцам. Поймет и то, что поспешил, что госпожа Фудзимару могла умереть гораздо более мучительной смертью.
На пороге Господин Ши обернулся и сказал:
- Я послал за твоим дедом. Он должен присутствовать на похоронах дочери. Он будет здесь через две недели. Если решишь улететь с ним, я не буду перечить, но и одобрить это я не могу.
Эрик коротко кивнул, еще не зная, что ответить. Вернуться в Домик-на-Утесе, к потрескивающему камину и вечному ветру с фьорда, под дождевые облака Вайолет… этого хотела бы мать, но хотел ли он?
Позже, когда за отцом закрылась дверь, он заплакал – не столько от чувства потери, терзавшего его все эти дни, сколько от боли в разбитом лице. В конце концов, ему еще не исполнилось и девять стандартных лет.
Глава 2. Малый Дворец
Большой Дворец, к которому Эрик успел привыкнуть, был лабиринтом, нагромождением построек, возводимых, ветшавших и приходивших в полную негодность в течение восьми тысячелетий. Эрик знал, что во внешнем мире прошло не больше тысячи стандартных лет, потому что время на Ямато течет в восемь раз быстрее. Это объясняли огромной электромагнитной аномалией, баюкавшей планету в ладонях и спасавшей ее от невероятного пожара материнской звезды, голубого гиганта Ригеля А. Ямато находилась вне зоны обитаемости, оттого-то ее второе открытие так задержалось. Чтобы не сгореть и не сдохнуть от радиации даже под защитными полями, левиафанам флота Земли приходилось выныривать прямо в ионосфере. Короткие прыжки через изнанку были самыми трудными, тут требовалось большое умение навигаторов-сновидцев. Плюс каждый прыжок был как термоядерный взрыв над планетой, так что ими старались не злоупотреблять. Все это успела Эрику рассказать мать еще во время их первого – и последнего – совместного путешествия.
«А как люди вообще попали на Ямато?» - спрашивал он.
Действительно, как? Никто не знал. Достоверно было известно, что один из ковчегов разбился, рухнув на Вайолет, в двух тысячах астрономических единиц от Ригеля А, и немногочисленная горстка выживших спустя столетия полностью растеряла былые навыки и технологии, превратившись в первобытное племя утан. Утан обитали в районе Красного Хребта, и во времена Реконкисты их открыли – то ли геодцы, то ли викторианцы, по крайней мере, именно там началась история Марка Салливана. Может, поэтому Генрих фон дер Вальде и вызвался наблюдателем в тамошнюю викторианскую миссию, хотя наблюдать было особо не за чем: племя так и не разрослось, а генетический проект, запущенный на Вайолет Салливаном почти шесть столетий назад, заглох после обрушения гипертуннелей. Сейчас его медленно возрождали, и мать Эрика как раз была одним из психогенетиков, изучавших популяцию утан. От нее мальчику передался смутный интерес к биологии, в частности, к ядовитым паукам, обитавшим в колокольчиковой клумбе.
Появление людей на Новой Ямато объясняли спонтанно возникшим пространственным коридором, одной из аномалий, появлявшихся и мгновенно разрушавшихся в зоне голубого супергиганта. Коридор пропустил ковчеги и навеки захлопнулся. Мама рассказывала, что о здешних поселенцах Земная Конфедерация ничего толком не знала тысячу стандартных лет. Ходили какие-то слухи – о них говорили самые сильные психики, ими бредили Одержимые, и о них смутно упоминали геодцы-апокалиптики, чей мир под светом красной умирающей звезды представлял собой чуть ли не большую невероятность, чем сама Новая Ямато. А после повторного открытия планеты, еще совсем недавно, и вовсе бытовала дикая теория, согласно которой изначально этот мир находился куда дальше от Ригеля А или вообще был частью двойной системы Ригеля B, а к голубому сверхгиганту его зашвырнуло неведомой силой уже после того, как на планету высадились земные колонисты…
Все это беспокоило Эрика лишь отчасти, мелькало вопросами на краю сознания. Он думал о дедушке. Улететь или остаться? Узнает ли он вообще деда? Он помнил пышные седые усы над улыбающимся крепкозубым ртом, помнил крепкие пальцы старика, трепавшие его, маленького, по затылку. Наверное, дед ожидает увидеть все такого же малыша, а не угрюмого почти подростка, ведь для него не прошло еще и года по стандартному исчислению Земной Конфедерации. Понравится ли он деду? Захочет ли тот забрать его на Вайолет, а потом, может, на Землю или Марс? И хочет ли этого он сам?
Две недели. За эти две недели должны были починить левое крыло разрушенного пять лет назад Малого Дворца. Дед должен был добраться с Вайолет – Моносумато-но Хайдеки, опальный, но непотопляемый посол Земли, отправил за ним «Махаббару». Через две недели Госпожа Мать должна была упокоиться в родовой усыпальнице дома Ши.
Он прилежно учился. Выводил кисточкой тонкие иероглифы, усваивал историю междоусобных войн дайме, слагал стихи – последние не особенно удачно, вдохновению мешало беспокойство. Отец больше не заходил в его комнаты, не почтил визитом и скорбный плечом и глазом сиятельный брат, что, возможно, к лучшему. Однако кое-кто все же пришел. Кое-кто нежданный. К Эрику, Ши-но Эйрику, второму наследнику престола, наведался господин Моносумато.
Он пришел, как всегда, не один. Долговязый геодец маячил у двери, подпирая налысо выбритой макушкой верхнюю перекладину рамы. На апокалиптике был привычный коричневый плащ или мантия с капюшоном, а на Моносумато – богато расшитый зеленый кафтан, не похожий ни на местные одеяния, ни на одежду жителей Земной Конфедерации. Ни этим, ни тем, как и всегда – так холодно и слишком взросло подумал Эрик, а еще он подумал, что все обличье Моносумато маска, вроде тех голомасок, о которых рассказывала Госпожа Мать. Маска, не слишком хорошо сидящая, да господин посол и не особенно старался...
Примерно год назад Эрик видел его поединок с местным зарвавшимся князьком-дайме, кажется, из дома Бишамон. У дома была недобрая слава, из него происходили как почтенные царедворцы, в том числе теперешний Министр Правой Руки, так и безумцы вроде опального отшельника-Акиры, и вот такие спесивые дурачки, как этот. Наверное, вызов на поединок можно было считать очередным покушением на земного посла, которых за последние годы насчитывалось уже тринадцать или четырнадцать, но эта попытка выглядела самой нелепой. Князек повздорил с земным послом на пиру и потребовал, чтобы оскорбление было смыто кровью противника. Моносумато только рассмеялся, однако вызов принял. Все это, захлебываясь от волнения и брызжа слюной, рассказал Эрику сиятельный брат, тогда еще не успевший возненавидеть младшего родственника.
Мальчику даже разрешили посмотреть на поединок, вероятно, для воспитания в нем боевого духа. И кое-что Эрик сумел оценить, хотя урокам кэндо и баттодо предпочитал каллиграфию, стихосложение или даже скучную историю бесконечных войн Новой Ямато – по сути, все что угодно. Тем не менее, учитель Кагэмура, наставник в искусстве владения катаной и синдзо и один из телохранителей господина Эйрику, ухитрился внушить ему некоторые знания, пускай в основном и теоретические.
Зрители стояли на украшенной флагами деревянной галерее, а поединок разворачивался внизу, во внутреннем дворе, на утоптанной земляной площадке. Противник Моносумато, князек из дома Бишамон, нацепил пластинчатые доспехи. Это было смешно, потому что земной посол пришел в одном из своих обычных нарядных кафтанов, а, когда скинул его, остался лишь в нательной рубашке, белой, как снег. Моносумато не отличался ни высоким ростом, ни могучим сложением – был, скорее, приземист, толстоват, неблагородно кряжист, имел круглое сонное лицо и маленькие хитроватые глазки. Восьмилетнему Эрику было интересно, как он вывернется на этот раз, без помощи колдовства, технологий и посольской стражи.
Бой мог бы закончиться быстро. Князек следовал путем иайдо и с криком ринулся на противника, желая мгновенно выхватить меч и покончить с выродком одним ударом. Однако Моносумато легко отступил, и по тому, как он это сделал, по пляшущей походке, с которой не мог сравниться даже боевой шаг учителя Кагэмуры, Эрик понял, что князек проиграет. Бишамон должен был умереть в течение первой минуты боя, но посол Земли медлил. Играл, как кошка с мышью. Пропускал мимо себя все его беспорядочные, сопровождавшиеся боевыми кличами атаки, даже не вытаскивая катану из ножен. Вот противник во время одного из своих яростных выпадов не удержал равновесия и шлепнулся лицом прямо в землю, и Эрику на мгновение показалось, что Моносумато поддаст ему ногой под зад – но у посла-убийцы хватило достоинства этого не делать.
- Кончай, Хайдеки, - прозвучало с галереи, из-под высокого балдахина с багровыми кистями, вышитого жемчугом.
Это сказал Господин Ши.
Хайдеки Моносумато, прижав квадратную – совсем не благородного вида – кисть к груди, чуть поклонился. И покончил с князьком одним ударом, когда тот соскребал себя с земли, просто перерубив ему шею. Не помог и доспех. Сам удар Эрик заметить не успел – только тусклый отблеск серебра от катаны, только веер алых капель в пыли и откатившаяся к краю площадки голова. Не поединок, а публичная казнь. Мальчика затошнило. Старший брат, стоявший рядом, заулюлюкал и завыл, как загонщик на охоте.
Тем все и закончилось. И все же Эрик, внимательно наблюдавший за поединщиками, заметил еще кое-что. Он изучал математику, динамику и пространственную геометрию, разумеется, не с дворцовыми наставниками, а с Госпожой Матерью. Посол Земли как будто не вписывался в собственные объемы во время быстрых уходов от атак глупца-Бишамона, выходил из очертаний своего неказистого тела. Этот тучный человек вмещал в себе нечто гораздо более поджарое и проворное. Будь у Эрика возможность, он изучил бы разрез на шее злосчастного Бишамона, чтобы проверить, какого роста был наносивший удар – но, конечно, экспериментировать с отрубленной головой ему никто бы не дал. Пока оставалось лишь строить предположения. Так могла работать запаздывающая от скорости поединка голомаска, или что-то еще, о чем Эрик не знал.
- Охаро годзаимасу, молодой принц, - сказал посол и чуть поклонился, прижав неблагородную пятерню к кафтанной груди. – Я пришел выразить вам свое сочувствие по поводу потери вашей почтенной матушки, госпожи старшей наложницы, и…
И замолчал, потому что молодой принц ответил ему таким взглядом, какой испепелил бы на месте любого, менее наглого придворного. Напоминать ему в эту минуту, что мать была всего лишь наложницей, отвратительное нахальство.
- Я понял, - улыбнулся Моносумато, раздвинув в улыбке пухлые губы.
«И ты рви, да не зарывайся, щенок», - отчетливо прозвучало у Эйрику в голове.
Мальчик едва не разинул рот.
Так мог говорить с ним дед, и изредка говорил, когда на ветру неудобно было кричать – но Генрих фон дер Вальде был психиком, викторианцем. Значит, и этот толстяк… впрочем, да, конечно. Эрик был глупцом, если не понимал этого раньше. Кого еще могла направить Земная Конфедерация в качестве главы посольства?
«Вижу, ты понял».
Мальчик быстро взглянул на долговязого, подпиравшего дверь геодца. Но как же?..
«И, вижу, ты в курсе про «красный шум»», - по-хозяйски продолжил Моносумато у него в голове.
Как всегда, когда говорили в мыслях, было непонятно, на каком языке идет речь, но это был точно не ямато котоба.
«Не беспокойся. Он мне не мешает. Не потому, что я так же силен, как твой предполагаемый предок… Просто я применяю другое. Как, кстати, и ты – не задумывался, почему присутствие геодца тебя не беспокоит?».
И правда, первые несколько раз, пересекаясь со священником-ионнанитом, маленький Эрик ощущал тупую головную боль и пульсацию в висках, но затем все прошло. Так в чем же отгадка? Ори? Моносумато говорит с ним в ори? Но это же невозможно. У гайдзинов и даже у полукровок не было ори, что бы там ни ляпнул желтый монах. Это были лишь церемониальные пустые слова, насчет того, что душа его матери ушла к Леди Волны. Над этим изъяном чужеземцев сокрушались учителя второго наследника, особенно учитель стихосложения и мастер мечного боя, и потешались придворные, сильнее всех – сиятельный брат. Тот никогда не упускал случая выразить свое презрение неполноценному полукровке.
«Успокойся, мальчик, это не ори. Не то, что местные князьки называют таковой, желая возвыситься над чужеземцами... Неважно. Ты уже понял, наверное, что я пришел не для обмена любезностями».
Тут Моносумато снова улыбнулся и опустился на подушки, рассыпанные по татами. При этом он даже не снял туфли, полностью игнорируя тот факт, что топчет грязной обувью постель наследника.
«Вот что. Скоро прилетит твой дед. Ты, наверное, в курсе, что я направил за ним «Махаббару». Он захочет забрать тебя, на Вайолет или даже на Землю. Не соглашайся».
Щеки у Эрика вспыхнули, совсем как у Госпожи Матери, когда та испытывала сильное волнение или гнев. Как смеет этот предатель ему указывать?
Улыбка Моносумато стала змеиной.
«Ты знаешь, я не добил твоего почтенного батюшку, хотя, может, и стоило. Что же касается любящего деда… Без левиафана и его навигатора вам не покинуть Ямато. Если же попытаетесь бежать в челноке и укрыться где-то на планете, даже если найдется дурак, готовый спрятать вас в своем поместье, хоть здесь, хоть за океаном… Левиафаны умеют охотиться в атмосфере. Ты когда-нибудь видел охотящегося левиафана, мальчик? Думаю, нет, и очень не советую. Будь милым и ласковым с дедушкой, но скажи ему, что предпочтешь остаться здесь и унаследовать трон. Если будешь делать, как велено, я это устрою. Если же нет, судьба братца Дайдзиро покажется тебе предметом для лютой зависти».
Сказав это у него в голове, посол Земной Конфедерации поднялся с татами, неспешно расправил полы камзола, кивнул своему геодцу и вышел вон.
Эрик, нахмурившись, пнул подушку, на которой сидел негодяй. Конечно, пауков в колокольчиковой клумбе осталось достаточно, но что-то подсказывало ему, что не страшны оборотню Моносумато никакие пауки.
А спустя два дня Эрика все же навестил старший брат, господин первый наследник. Кажется, Дайтаро был нетрезв или под действием макового зелья, потому что изрядно покачивался. И все же на постель брата он усесться не порывался, просто свалился кучей тряпья у порога. Эрик сумрачно смотрел на него из-за низкого столика для каллиграфии. Брат заявился как раз тогда, когда младший Ши окончательно отчаялся написать трогательное хайку на смерть матери, заданное учителем, собрал принадлежности для письма и намеревался отужинать.
Господин Дайтаро с трудом сел, опираясь спиной о стену, и сказал неожиданно жалобно:
- Ты это, малой… прости меня.
Эрик недоуменно вскинул брови, тонкие, материнские. Чего он не ожидал от брата, так это извинений. Впрочем, первый наследник был очевидно пьян, что многое объясняло.
- Вы не должны просить у меня прощения, сиятельный брат, - ровно ответил мальчик, складывая кисти в кожаный футляр. – Вы ничем передо мной не провинились.
Опустив взгляд, он уставился на исписанный иероглифами листок конопляной бумаги. Какое убожество.
Весенний ветер –
шёлковый рукав в пруду
не шевелится...
Мало того, что он ничего не чувствовал, так еще и этот дурацкий шевелящийся рукав. Вспоминались только широкие шелестящие рукава кимоно отца. Как отец хлестал его по лицу. И рукой, и этими вот рукавами. Если Его Величество увидит эти стихи, наверняка снова почувствует в них угрозу.
Брат у двери завозился и снова загудел:
- Нет, должен. Должен! Это все она, эта лисица Мисаки. Но я не знал. Я не хотел.
- Вы не должны извиняться, - настойчиво, но уже с нарастающей злостью повторил Эрик.
Он и сам не понимал, на кого злится – на братца-дурака, на никак не складывающиеся стихи, на себя?
Дайтаро, словно не замечая раздражения мальчика, продолжал:
- Конечно, не была твоя мама ведьмой. Прекрасная женщина, любящая и хорошо воспитанная, не то, что эта уродина. Она охмурила меня, запутала. Одно слово, лиса. Хотела сначала улететь на Землю с Моносумато и щеголять там в платьях из звездного шелка, а потом, как поняла, что дельце не выгорит, взялась за меня. И Дайдзи она с пути сбила и привела к смерти. Она, все она, надо было удушить ее намного раньше.
Он сделал жест руками, как будто душил фрейлину, обхватив мощными пальцами тонкую шею.
Эрик презрительно скривил губы. До какого позора и унижения еще дойдет первый наследник, пропивая разум в кабаках Веселого Квартала? И несло от него, как от навозной кучи.
Между тем Дайтаро хлопнул себя по лбу.
- А вот, совсем забыл. Для чего я пришел. Малый Дворец отремонтировали, ты переселяешься завтра. Надо собрать все, что хочешь взять с собой. Хочешь, помогу? Или позвать слуг? Но знаешь, когда они роются грязными пальцами в дорогих сердцу вещах...
Пальцы первого наследника тоже были далеко не чисты.
Эрик огляделся. Хочет ли он что-то забрать с собой? Нет. Разве что принадлежности для письма, деревянный меч боккэн, к которому привыкла рука, да кинжал вакидзаси – этот подарил ему наставник Кагэмура после неожиданно удачного тренировочного боя. Еще несколько древних книг на английском и фламандском, из тех, что привезла с собой мать, и картину с людьми, катающимися по замерзшей реке. Репродукция старого голландского мастера, «Зимний пейзаж с конькобежцами и ловушкой для птиц». Маме всегда нравилось на нее смотреть. Эрику нет – она была слишком маленькой, эта старая Земля, слишком тесной, как кладовка с метлами-хоуки, люди и в космос тогда еще не летали. Однако мать любила картину, а ему хотелось сделать ей приятное. Мальчик даже просил у деда коньки, чтобы промчаться по фьорду, только фьорд замерзал лишь у берега, и лед был опасен и тонок. Возможно, следует попросить коньки у Господина Отца и покататься по зимнему дворцовому пруду? Если он провалится в холодную воду и умрет от пневмонии, тут никто особо переживать не будет.
Вместо коньков дед подарил ему спиннинг, и его тоже следовало забрать, потому что мама привезла его с Вайолет. Наверное, воображала, как они с сыном будут ловить серебряных карпов в желтых водах Фурисодэ, чего на самом деле так и не случилось… Болезненно поморщившись, мальчик взглянул на сиятельного брата. Тот спал у двери, похрапывая и испуская кислые ароматы. Надо было позвать слуг, чтобы собрали одежду.
…Так вот, о Малом Дворце. По сравнению с Большим он был действительно ничтожно мал: центральная часть и две пристройки, в которых в былые дни обитали слуги и наложницы живущих тут опальных принцев. Почему-то неугодных Императору сыновей всегда ссылали в Малый Дворец, оттого он не блистал особой роскошью и в лучшие времена. Сейчас же, развалившийся и печальный, служил обителью мышей и сов. В этом Эрик убедился сам сразу после переезда. Левое крыло кое-как залатали, черепичная крыша в комнатах протекала, в окна дуло, а по стенам ползла плесень. Но стены стояли хотя бы ровно. В остальных частях здания царили разруха и запустение.
Когда небо расцветили привычные изумрудно-синие отсветы Малой Вуали – покрывала Леди Волны, или протуберанцы Авроры, как называла их мать – Эрик незаметно выскользнул из наружной двери в сад, бесшумно пройдя мимо подремывающего толстого слуги. Спустившись по ступеням веранды, где не хватало как минимум пяти досок, он углубился в заросли. Здесь было хорошо. Свежий, а не пропахший пылью и плесенью воздух, чередование света и тени. За пять лет запустения сад разросся и ничем не напоминал дворцовый, с аккуратно присыпанными гравием дорожками, с изящными клумбами, прудиками и беседками. А тут растения обрели свою истинную силу, боролись за жизнь, как в джунглях, и побеждали сильнейшие – самые колючие, самые вьющиеся, самые цепкие. Между плетями вьюрков, выпустивших белые, пахнущие дурманом соцветия, перепархивали сапфировыми искорками светляки. Небо над столицей никогда не было чернильно-черным, как на Вайолет. Нет, из-за Малой Вуали, из-за сияния напряженной магнитосферы, из-за огней Большого Дворца и Веселого Квартала в нем всегда плясали отсветы, так что мальчик без труда нашел первый же пролом в стене, ведущий в центральную часть развалин. Двери со стороны левого крыла заколотили досками, но из сада сюда можно было проникнуть беспрепятственно.
Вступив под ненадежные своды, он засветил заранее заготовленный факел. Разумней было бы воспользоваться храмовой лампой, представляющей собой два десятка мерцающих зеленью шариков в стеклянном сосуде – мать говорила, что это комки ионизированной плазмы, стабилизированные странным электромагнитным полем Ямато, а монахи называли их пойманными заклинаниями хёсубэ, болотными духам – но Эрик немного опасался. Всякому известно, что нечисть тянется к нечисти, а встретиться в развалинах с оборотнем или лисой ему не улыбалось. Эрик фон дер Вальде, сын психогенетика Маргариты фон дер Вальде, конечно, в такие глупости не верил, но вот Ши-но Эйрику допускал существование странного.
Итак, факел с треском вспыхнул, взметнув свой рыжий свет в переплетения просевших и частично рухнувших балок, густо опутанных паутиной. В полу тоже были дыры. И всюду валялся мышиный помет. Здесь пахло мышами и птичьим пером, гнилью и отжившим свое временем, но никак не человеческой пищей – а Эйрику надеялся отследить отшельника именно по запаху еды, ведь не грызунов и не пауков он пришел сюда искать. Справа и сверху недовольно завозилось и ухнуло. Эрик повернулся и чуть не заорал, узрев два уставившихся на него и пышущих яростью огненных глаза, но тут же сообразил, что это просто глаза ленивой, не отправившейся на ночную охоту совы, отразившие пламя факела. Он подошел поближе, и тут же стало понятно, почему совиный матриарх не вылетел на ночную охоту. Птица сторожила гнездо. Мальчик довольно присвистнул. Совят он до сих пор не видел и был очень не прочь посмотреть. Он завертел головой, отыскивая что-нибудь, на что можно встать, потому что гнездо располагалось высоко, под диагонально торчащей балкой. Факел пока воткнул в щель между досками – довольно беспечно, учитывая количество сухой, готовой вспыхнуть от малейшей искры древесины. Неподалеку валялся перевернутый на бок столик-котэцу, и Эрик подумал, что, если подпереть его досками, то можно добраться до большого гнезда, сложенного из веток и пуха. С трудом подтащив столик к балке – сова все это время злобно наблюдала за ним с высоты, то приподнимая, то складывая крылья и сверкая глазами – мальчик укрепил его кучей хлама и стал карабкаться наверх. Мать-сова чуть отступила от гнезда и яростно щелкнула клювом, распушив перья. Не обращая внимания, Эрик подтянулся, опираясь о рассохшийся брус, и заглянул в гнездо. Оттуда на него смотрело три очень милых, шарообразных, желтоглазых и луноликих птенца. Начисто забыв об отшельнике, мальчишка протянул к ним руку… и в затылок ему впились острые крючковатые когти, и крылья захлопали по голове. Он вскрикнул, пошатнулся, сорвался со своей шаткой опоры и полетел вниз, в черноту.
Глава 3. Отшельник и оборотень
Горели угли в низкой, стоящей на полу жаровне. Сначала Эрику показалось, что он все еще смотрит в яростные, пылающие красным демоническим светом глаза матери-совы, защищающей своих отпрысков – но нет, просто угли, просто огонь. На жаровне запекались… мыши?? Эрик резко сел и тут же схватился за голову. Голова кружилась и болела так, будто его самого макнули лицом в костер. Под пальцами он ощутил повязку, и смутно понадеялся, что она чистая, а не из какой-нибудь собранной по мышиным норам ветоши.
Напротив того места, где он лежал на полу, по другую сторону от жаровни, сидел старик. Тощий, заросший седоватым волосом, с длинной, но жидкой бородой, которую непрерывно покручивал в пальцах. Одет старик был в накидку-хаори, настолько рваную и грязную, что определить ее изначальный цвет представлялось невозможным. Также непонятно, было ли под ней кимоно, или отшельник сидел у жаровни полуголым.
Заметив, что мальчик очнулся, обитатель развалин взглянул на него. Взгляд для выжившего из ума старца оказался неожиданно острым и вроде бы даже насмешливым.
Эрик кашлянул – кашель отозвался резью в пересохшем горле – и неловко спросил:
- Ты Акира Бишамон? Учитель моего брата Дайдзиро?
- Ничего хорошего, - невпопад ответил старик и перевернул палочку, на которую были нанизаны мышиные тушки.
- Ничего хорошего в чем? В том, что мой брат погиб? Или в том, что ты ешь мышей? Я могу приказать слугам принести тебе нормальной еды.
- Ничего хорошего в том, - шевеля усами, сказал странный отшельник, - чтобы лезть в гнезда к совам. Скажи спасибо, маленький лорд, что они не выцарапали тебе глаза. Здесь не умеют их восстанавливать, и тебе пришлось бы отправиться на Землю – если он, конечно, отпустил бы тебя. Но зачем ему слепой наследник?
«Маленький лорд»? «Ему»?
- Ты говоришь о Его Величества, моем отце?
- Конечно, нет. Об этом вороне и шакале. Об оборотне.
- Моносумато?
Ободранные совой голова и шея болели так, что только ой, в глазах мутилось. Моносумато. Оборотень в голомаске, умеющий говорить в голове, не боящийся ни Императора, ни заглушек-геодцев, способный снести голову человека одним ударом. Эрику очень некстати вспомнился их последний разговор. Но речи об отшельнике не было, только о дедушке, и мальчик пока не мог понять, хорошо это или плохо.
- Зачем ты ешь мышей? – спросил он.
- Что годится Перси, то годно и мне, - равнодушно проговорил старик, снимая обжаренные мышиные трупики с огня и запуская в них зубы.
Кожу он с них не содрал и не выпотрошил, так что выглядело и пахло угощение крайне неаппетитно. К счастью, юному принцу отшельник его не предложил.
Эрик огляделся. Они сидели в просторном и таком же разрушенном, как все остальные помещения центральной части дворца, зале. Вероятно, прежде зал состоял из нескольких комнат и коридора между ними, но сейчас все межкомнатные перегородки обвалились. Сквозь дыру в крыше – прямо у них над головой, туда тонкой струей тянулся серый дым от костра – видна была розовая Шимори, младшая из лун Ямато. Она простирала в пролом свои бледные пальцы, и струи дыма окрашивались в цвета траура и крови. Факел делся непонятно куда, и вообще все было довольно-таки непонятно.
- Ты спас меня? – нахмурился мальчик.
- Спас ли я тебя? – прокаркал в ответ старик. – Спасу ли? Все относительно, время – субстанция ненадежная.
Он поковырял в зубах, выплюнул мышиную косточку и продолжил:
- Опять же, если говорить о спасении, то что важнее: спасение тела или спасение духа? И если для второго надобно уничтожить телесную оболочку, то следует ли поступить так?
Эрику стало окончательно не по себе. Он один, в огромном разрушенном здании, и Бишамон – если это он – абсолютно точно сошел с ума. Кричи – не кричи, а, пока слуги услышат и прибегут, старик успеет сделать с ним все что угодно. В лучшем случае – накормить мышами, в худшем же…
- Твоя ори совсем съежилась, маленький лорд, и пищит, как мышь. Тебе не следует бояться меня. Вот того, того да…
- У меня же нет ори, - сердито ответил Эрик. – Я наполовину гайдзин.
- У всех есть ори, - помотав бородой, возразил отшельник. – Даже у мыши. А твоя может спалить эту планету дотла, хотя сейчас ты мал и напуган…
Неизвестно, что бы еще сообщил старый безумец, но тут из темноты послышались стук и треск, и в зал ворвались новые люди. Несколько слуг, вооруженных прямыми мечами, мастер Кагэмура и – вот уж сюрприз – Моносумато-но Хайдеки собственной персоной. Руки скрещены на поясе, лицо – то, что не скрыто тенями – искажено яростью. Телохранителей и земного посла сопровождали возмущенные птичьи крики. Для совы эта ночь тоже выдалась беспокойной.
- Какого черта? – заорал Моносумато, наступая на отшельника с его кособокой жаровней.
Эрик не сразу понял, что вопит посол по-английски.
- Ты, Акира, совсем кукухой отъехал? Кто разрешал тебе общаться с принцем, а тем более – утаскивать его в эти развалины? Почему мальчишка перевязан, он ранен?
Эрик передернулся. Фамильярное обращение посла задевало его и прежде, но сейчас Моносумато переступил все границы приличий. Бишамон, однако, вовсе не был смущен. Огладив негустую бороду и разложив ее по коленям, он ответил не без иронии:
- Не подозревал, Хайдеки, в тебе такой заботливости. Но прошу заметить, что молодой лорд сам забрел в мою обитель, напугал Перси, чуть не спалил его гнездо…
Значит, Перси – это сова? И он самец, а не самка? Но почему Перси?
- Этот идиот считает себя кем-то вроде аватары лорда Байрона, - рявкнул Моносумато, даже не удосужившись повернуться к мальчику. – Застрял в своем последнем киган-ори и тронулся рассудком.
Слуги слушали с каменными лицами, не понимая ни слова.
- Ты хоть знаешь, кто такой Байрон?
Эрик кивнул. Про Байрона он знал и даже читал – без всякого удовольствия – привезенного матерью на Ямато «Чайлд-Гарольда». Мама сравнивала «Паломничество» с «Повестью о блистательном принце Гэндзи», весьма популярной при дворе книгой, и находила между ними глубокое сходство. Эрику и то, и другое внушало скуку, он предпочитал дневники Чарльза Дарвина, звероловческие похождения Даррела, а больше всего ему нравился роман Левински-Кречетова «Черные сны» о первых опытах погружения в Бездну и совместного сна с левиафанами. Вот это было здорово, а всякие моно-но аварэ, любование цветами жасмина и каплями утренней росы на лепестке сакуры просто чушь собачья.
Зато теперь хотя бы было понятно, почему Бишамон назвал своего друга-сову Перси[1].
- Не дело оборотню, - между тем отвечал отшельник, явно не желавший уступать земному послу в этом споре, - рассуждать о том, кто и кем себя считает. И мальчика я тебе не отдам.
Говорил он тоже на чистейшем английском, но это Эрика уже не удивило, на каком еще языке говорить лорду Байрону?
- Да кто тебя спрашивает, старая развалина, - хмыкнул Моносумато, делая шаг к Эрику и протягивая принцу руку.
Тут одновременно случилось несколько вещей. А именно, Бишамон, до этого мирно сидевший в позе агура и мусоливший мышиные кости, вдруг выдернул откуда-то из-под задницы пистолет, удивительно напоминавший дуэльные пистолеты девятнадцатого века, и выпалил прямо в земного посла. Перси Филин, вылетевший из соседней комнаты, набросился на вооруженных мечами слуг, и те заметались, размахивая руками. Эрик, оглушенный выстрелом, зажал уши, по залу разнеслось эхо и поплыли пороховые облачка, а Моносумато, коротко выругавшись – от пули он, кажется, увернулся – перешагнул через жаровню, выдернул из ножен катану и огрел Бишамона рукоятью-цукой по голове, угодив ему металлическим колпачком-касирой в самое темечко. Старик без слова повалился ничком, едва не сунувшись лицом в жаровню, а учитель Кагэмура подскочил к Эрику и подхватил его на руки.
- Хороший вечер, - заметил Эрик, глядя в склонившееся над ним, исчерченное складками и озабоченное лицо старого самурая. – Побольше бы таких.
Кагэмура позволил себе моргнуть – он не понял ни слова, потому что второй наследник изволил произнести свою речь по-английски.
…Мальчик спал, и ему снилось море. Во сне у него теперь было две матери, и различить их можно было только по цвету волос. Черные у Маргариты, золотистые у той, что, как он знал сейчас, носила имя Лаура Медичи. В остальном они были похожи – обе занимались психогенетикой утан, только Маргарита фон дер Вальде на Вайолет, а Лаура в лабораториях Марса, обе обожали море, обе брызгали на маленького Эрика соленой водой, и лица обеих скрывал беспощадный блеск солнца. Обе любили Эрика так, как никто не любил его в реальном мире. Вот черноволосая схватила мальчика за руку, пытаясь притянуть к себе и увести на берег, но за вторую руку тянула русалка со светлыми волосами. Затягивала его в воду, хотела увлечь к сияющему лазурью и зеленью горизонту. Морская вода хлынула в горло, Эрик забарахтался, ощущая едкий вкус йода и соли на языке. А в следующую секунду он понял, что стоит уже не в море, по пояс в ласковых волнах, а посреди огромного разрушенного зала Малого Дворца, и за руки его тянут старый Бишамон в нелепом фригийском колпаке, с филином Перси на плече, и Моносумато, угрюмый, высокий, непохожий на себя, тот, кто скрывался под маской. Эрику стало больно, он дернулся, высвобождая руки из цепких пальцев, и, вырываясь на свободу, прокричал: «Оставьте меня! Мне не нужен никто!».
В это же время в мире живых, под неверным светом двух лун, в спальне Малого Дворца мальчик, ворочавшийся и стонущий на тощем футоне, заплакал. Он плакал, слезы скатывались по твердой, набитой гречишной шелухой подушке, слезы впитывались в пропахший мышами и пылью матрас. У слез был вкус морской соли, вот почему ему снилось море.
Следующее утро началось с неприятных сюрпризов. Во-первых, к нему наведался лекарь, господин Исао Тахакаси. Он промыл раны на затылке мальчика, неодобрительно поджимая губы, сменил повязку и велел ему три дня не выходить из комнаты. Эрик был очень зол. Ему неприятно было видеть врача, связанного со смертью матери. К тому же юному принцу надоело затворничество, и он наделся, что хотя бы после переезда в Малый Дворец все отстанут от него и разрешат гулять по саду. А, может, удастся даже ускользнуть к реке, половить в заводях Фурисодэ головастиков и жаб и посмотреть, как в ивняке купаются под присмотром своих служанок, кормилиц и нянь другие императорские дети.
В последнее время его особенно интересовала рыжая, смешливая и высокая девочка по имени Юкихимэ, дочь ведьмы из горного княжества Кумасо. Конечно, ее мать никто не называл ведьмой в лицо, но известно, что она владела искусством траволечения. Именно наложница Кураками-но Мико исцелила государя, когда он по нелепой случайности был ранен во время неудавшегося переворота Моносумато. Правда, Эрика интересовала не столько сама девчонка, наверняка вздорная и высокомерная, как и все их племя, сколько искусство ее матери – но для начала все равно надо было познакомиться с рыжей поближе. И вот опять сидеть взаперти. Занятия при этом врач не отменил: очевидно, с сотрясением мозга и расцарапанной шеей полезно корпеть над бумагой и шелком, выводя иероглифы, изучать конфуцианские основы управления государством, а также слушать занудную хронику войн и побед непокорных дайме с западного берега Юнагиган. Запретили только фехтование и игру на арфе кото, что как раз Эрику не пришлось по душе, потому что музыку он любил, а Кагэмура, хоть и преподававший утомительные боевые искусства, был лучшим его наставником. И на прощание врач преподнес ему еще один сюрприз – оказывается, у него появится новый учитель космографии. Кто именно, господин Тахакаси не упомянул, а, собрав свой яшмового цвета чемоданчик, удалился из комнаты, поднимая ноги высоко, как цапля, и оставив ученика гадать, о ком может идти речь.
После скудного завтрака, состоящего из рисовых колобков, рыбы и маринованного корня лотоса – кормили в Малом Дворце из рук вон плохо, сразу видно, что императорская кухня выделила опальному принцу самого бездарного повара – Эрик выдержал три часа борьбы с каллиграфом и, в особенности, с учителем поэзии и ритмики, господином Си-но Кабэ. Господин Си-но был мелкопоместным дворянчиком, неудавшимся царедворцем и поэтом, и все свое недовольство жизнью вымещал на ученике. Шмыгая красновато-сизым пористым носом, верным признаком большой любви к сливовому вину, учитель раскритиковал его стихотворение про шелковый рукав в пруду, обозвал принца бездарностью и чурбаном, глухим к прекрасным созвучиям, и заставил написать новое хайку.
Черные волны...
Солнце тонет в них –
Мамины косы.
Это господина Си-но удовлетворило, а, может, он слишком стремился отправиться в дом Кэйсэй-мати в Веселом квартале, где хватало и сговорчивых девиц, и сливовой бражки. Эрик же, бросив кисточку и уже начисто забыв об утренних новостях, с отвращением пялился на листок бумаги. Какие косы? Мать ненавидела заплетать волосы, а любила, когда они вольно струились по плечам, когда их пушил и трогал ветер… Это было словно не про его маму, а про какую-то незнакомую Госпожу Мать, возможно, покойную супругу императора. И Эрик с ужасом подумал, что из-за солнца, свирепого солнца во снах, начинает забывать мамино лицо, что ее черты размываются волнами моря.
Он сам не заметил, как, подхватив кисточку, начал выводить на новом листе, на родном языке своего деда и матери:
Ты ушла от меня. Куда?
Так, где в небе течет вода.
Так, где плавится горизонт,
Ось земную золой обсыпав.
Ты осталась осколком дня,
Ты из Бездны звала меня…
За его спиной раздались редкие издевательские хлопки. Мальчик резко развернулся, чуть не потеряв равновесие. Под черепной коробкой будто ударил колокол, в глазах помутилось – все же сотрясение не прошло даром – а рукав кимоно, конечно, угодил в чернильницу и заляпал тушью весь лист со стихотворением. Проморгавшись и справившись с чернотой в глазах, Эрик обнаружил, что на него сверху вниз смотрит ненавистный Моносумато-но Хайдеки. На лице земного посла играла насмешливая и злая улыбка.
- Браво, Чайлд-Гарольд. Еще немного, мой принц, и вы превзойдете самого великого Акиру Бишамона, то есть, пардон, лорда Байрона.
- Что вы тут делаете? – процедил второй наследник.
- Вопрос не в том, что тут делаю я, господин Ши-но Эйрику, - с прежней издевкой ответил посол. – Хотя скажу откровенно, что я прибыл учить вам космографии, по личной просьбе Его Величества. Вопрос в том, что делаете вы, а вы, очевидно, бездельничаете.
- Я не…
- Вы вообразили себя великим поэтом, это понятно. То-то вас тянет к Акире, такой же бездарности. Однако поэзия не поможет левиафанам пересечь галактику…
- Это спорный вопрос, - брякнул Эрик и тут же об этом пожалел.
За исключением редких инцидентов, вроде того допроса по случаю безвременной кончины госпожи Сиреневой Цапли, мальчик старался не дерзить, не перечить старшим и вообще держать свое мнение при себе. Так было проще и безопасней. Однако этот Моносумато бесконечно его злил, и не хватало сил сдерживаться, особенно когда так болела голова.
- Спорный, значит?
Моносумато улыбнулся ему улыбкой шакала и опустился на колени по ту сторону от низкого столика для каллиграфии.
- Прекрасно, мой принц, давайте поспорим. Как поэзия помогает левиафанам перемещаться по изнанке?
- Ну…
Принц совершенно некуртуазно вонзил зубы в кисточку для письма, ощущая, как продавливается лакированная поверхность. Лак был сладковатым на вкус, а древесина под ним – горькой.
- Есть мнение, - поразмыслив, сказал он, - что вся изнанка состоит из информации. Информация может перемещаться быстрее скорости света, что доказали уже больше тысячи лет назад на примере квантово запутанных частиц. Сон, общий для левиафана и сновидца – тоже информация, огни населенных миров в ней как отдельные дата-кластеры…
- Ах, - сказал Моносумато. – Как прелестно.
Какое-то мгновение Эрику казалось, что он снова зааплодирует.
- Наш Чайлд-Гарольд умен и начитан, под ж ты, - рассеянно произнес земной посол, поднимая листок со стихотворением и стряхивая с него черные капли туши, той, что еще не успела впитаться в бумагу.
- Не зовите меня Чайлд-Гарольдом.
- Буду звать, пока не докажешь обратного. Итак, погружаясь в общий информационный сон, левиафан и его всадник пересекают некое подпространство. Под музыку стихов, почти полет на драконе. Вы ведь в курсе, что ваш ныне покойный брат Ши-но Дайдзиро увлекался драконами? Он даже считал, что один из них спит под Малым Дворцом, и пытался пробудить его тем злополучным днем…
- Когда вы его убили, - чуть слышно произнес Эрик.
Он уже тысячу раз мысленно проклял себя. Почему нельзя сдержаться, промолчать? Этот человек не только убил второго наследника. Он почти прикончил Императора, вечного Господина Ши, и это сошло ему с рук. Он может прихлопнуть Эрика – по злой иронии, теперешнего второго наследника – словно назойливую муху. Над планетой кружит его левиафан «Махаббара», вооруженный бог знает каким ужасным оружием, способный пожрать или сжечь столицу или даже целый континент, воспламенить железное сердце Ямато, сокрушить ее кости. Даже дед ему не угроза и не помеха. Почему просто не засунуть язык куда подальше и не сделать то, чего он хочет?
- Вы очень разумны в ваших мыслях, господин Ши-но Эйрику, - сказал Моносумато, и улыбка его, как ни странно, смягчилась. – Почему же они расходятся с делом?
- У меня сильно болит голова, - тихо сказал принц. – Вы не могли бы уйти или хотя бы не рыться у меня в мозгу?
- Нет, я не могу уйти, потому что у нас урок космографии, - ответил Моносумато и, вытащив откуда-то из-под полы своего кафтана песочные часы, поставил их на столик, прямо перед Эриком. – Я не уйду, пока не вытечет песок из верхней колбы. Но, может, вы способны заставить его течь быстрее?
Эрик вскинул голову – в глазах опять потемнело – и уставился на земного посла. Похоже, тот не шутил. Значит, еще один чокнутый.
- Я не могу изменить силу тяжести или ширину отверстия, - процедил мальчик.
Моносумато пожал плечами и одернул полы кафтана.
- Жаль. Тогда, юный Чайлд-Гарольд, расскажите мне о причинах завершения войны между Лемурийским Протекторатом и Земной Конфедерацией. Хочу понять общий уровень вашей эрудиции.
Он снова врал, паясничал, издевался. Как тогда, когда вернулся – вернулся ли? – на эту планету спустя шестнадцать лет изгнания, вернулся в качестве полномочного представителя Земли и рассказывал Господину Императору и его придворным о внешней политике Земной Конфедерации и Лемурийского Протектората. Та информация, которую он скормил доверчивым яматским аристократам, устарела как минимум на полтысячелетия[2].
[1] Речь идет о Перси Шелли, одном из близких друзей Байрона
[2] Подробно описано в рассказе Ю. Зонис «Гимн уходящим»
Глава 4. Урок космографии
Пятьсот с лишним лет назад по времени Земной Конфедерации и почти четыре тысячи по времени Новой Ямато лемурийцы попытались отбить Церерус. И у них это даже получилось. Правда, ненадолго.
В последние недели перед отъездом Эрика старик фон дер Вальде встрепенулся и попытался вкратце изложить трехлетнему внуку историю их семьи и их звездной империи. Он вывел на голоскрин комма схематичное изображение того, что показалось маленькому Эрику двумя сцепившимися иглами морскими ежами. В центре каждого ежика вращался бронированный шар. Две боевых станции, Церерус и Лакшми, в розетке гипертуннелей, ведущих к звездным системам Приграничья. Пятьсот пятьдесят лет назад Церерус принадлежал землянам, но за полтора века до этого его отбили у лемурийцев.
- Кто такие лемурийцы, дед? - спросил тогда Эрик.
Старик нахмурился.
- Ах да. Это… ну, тоже люди, в каком-то смысле, хотя во времена Марка Салливана, твоего, мальчик, предка, их принято было называть «мартышками». Когда-то, давным-давно, в двадцать четвертом веке…
- Тысячу лет назад, - заботливо вставила мама, сидевшая, как всегда, на ручке невысокого кресла, куда Эрик забрался с ногами.
Два кресла стояли у камина, в камине трещал огонь, пахло золой и сырым ветром с фьорда. Тогда, тысячу лет назад, хотя нет – всего шесть, а по стандартному счету только девять несчастных месяцев.
- Да, в начале третьего тысячелетия люди, земляне, открыли пузырь Уилера и систему гипертуннелей. И первые переселенцы отправились в путь на больших ковчегах. Они не знали наверняка, что найдут по ту сторону – но первые исследовательские дроны обнаружили на выходе каждого из туннелей систему с пригодными для заселения планетами. Терра, Шельф, Либерти… а потом нашлись новые входы в туннели, и люди пошли дальше, и дальше, и потерялись на просторах галактики. Они вернулись спустя двести лет… немного другими.
- Вот не надо этого расизма, - перебила мать. – Рикки, не слушай его. Просто на их планетах были очень разные условия обитания, и вместо того, чтобы подгонять под себя новые миры – а это долго и не всегда вообще возможно – они начали изменять себя. Они стали генетически пластичными. Гены – это такие штуки… А, да неважно. Просто они стали разными. Могли дышать в воде, как рыбы. Могли летать. Могли жить при низкой, при повышенной гравитации, при другом проценте кислорода в воздухе, могли намного лучше землян переносить радиацию. Ну и внешне тоже поменялись, хотя лемурийцы были все еще похожи на нас. Да что там, они и сейчас есть среди нас, в тебе наверняка есть их гены…
- Вот это вряд ли, - фыркнул дед.
- А почему он тогда не унаследовал твои психические способности, папа? У тебя o-индекс под сотку, не могло это просто так исчезнуть.
- Мой дед, кстати, тезка твоего сына, тоже был нормалом. И это не помешало мне иметь индекс под сотку. Да и вообще, Рита, не торопи события. Способности могли еще не проявиться…
Тут Эрик отвлекся от их спора и начал собирать головоломку, и уже позже, на следующий день, узнал, что между землянами и лемурийцами разразилась война. То затухая, то разгораясь, эта война длилась триста лет, земляне отбили у лемурийцев Церерус, потом потеряли Церерус, а потом пришел Марк Салливан – его знаменитый предок, по уверениям деда, и самый сильный психик за всю историю Викторианского Ордена, как мог рассказать любой житель Земной Конфедерации старше двух лет. И Салливан взорвал Бетельгейзе, часть энергии взрыва использовав на то, чтобы обрушить систему гипертуннелей. В итоге, противников разделили сотни и тысячи световых лет, и воевать стало невозможно… до тех пор, пока сновидцы не начали нырять на изнанку в общем сне с левиафанами.
Ясно было, что дед не любит лемурийцев и против них (как положено викторианцу и психику, потому что лемурийцы испоганили чистую кровь человечества своими генетическими модификациями, и ни одна «мартышка» не показывала даже подпорогового e-индекса), а мама скорее за, потому что ей нравится идея генной пластичности, и потому что «в конечном счете, мы многим им обязаны».
- Чем обязаны? – спросил Эрик, уже тогда понимавший, что слово «обязан» значит не только «очень благодарен», но и «когда-нибудь придется вернуть долг».
Мама почему-то смутилась, а дед, наоборот, разулыбался, как плосколапый макот, поймавший особо жирную рыбу в ручье. У него даже усы поехали вверх.
- Мама так шутит. На самом деле это они нам обязаны, да так, что нескоро выплатят должок.
И Генрих фон дер Вальде рассказал внуку, что в момент обрушения гипертуннелей флот Лемурийского Протектората, огромная армада биокораблей, уже вынырнул из пузыря Уилера и направлялся прямиком к границам Солнечной системы. К счастью, не весь. Когда туннель схлопнулся, и головной отряд сообразил, что оказался в ловушке, один на один со всем боевым космофлотом Земли и Марса, с орудийными станциями пояса Койпера и громадными облачными батареями Европы и Энцелада, лемурийцы бесславно сдались. Они были очень практичными, лемурийцы.
- И их отправили в концлагеря, - яростно прошипела мать, отбросив в сторону пару уже негодных шерстяных свитеров Эрика.
Она собирала вещи для их путешествия на Ямато.
- И их отправили в особые зоны поселения на Марсе и спутниках Сатурна…
- И в рудники пояса астероидов…
- Абсолютно добровольно! – рявкнул дед. – Они добровольно приняли участие в программе репатриации и в генетических исследованиях ордена.
Настолько добровольно, сказала ему потом мама – ей не хотелось раздражать деда перед разлукой – что сейчас не найдешь ни одного чистокровного лемурийца. За полтысячелетия их заставили ассимилироваться, слиться с землянами и марсианами, разумеется, с теми, у кого психических способностей не было. Гены лемурийцев, того полумиллиона солдат, снабженцев, командиров, штурманов, специалистов по биоаппаратам, медиков, ваятелей плоти и навигаторов, которые застряли на вражеской территории без надежды вернуться, растворились в общем генофонде пятидесяти миллиардов обитателей Солнечной системы.
А потом оказалось, что их боевые биокорабли, левиафаны, способны нырять на изнанку – в Бездну, как ее тогда называли – и переносить через нее людей и грузы, при условии, что все разумные на борту погружены в общий сон навигатора. Но это произошло намного позже, около двух веков назад. Люди тогда снова повстречались с лемурами – однако войны толком не получилось, потому что земляне готовы были убивать и умирать, а вот лемурийцы не особо. А еще потому, что к Земле неслась «змея Салливана»…
- Ой! – заорал Эрик.
Он, оказывается, настолько отвлекся, что начисто забыл про зловредного Моносумато и его вопрос. Между тем непрошенный учитель подкрался к нерадивому ученику и огрел его по пальцам веером, не иначе, сделанным из железных прутьев. Мальчишка заорал и замахал рукой. На тыльной стороне кисти выступили красные полосы с капельками крови.
- Почтенному наследнику, - процедил земной посол, холодно наблюдая за кривящимся от боли учеником, - следовало бы больше внимания уделять словам наставника, если он не хочет остаться вообще без рук. Предупреждаю, что на следующий наш урок я прихвачу розги. И если юный Ши-но Эйрику, напрягая свой блестящий математический ум, прикидывает, сколько пауков придется на меня извести, то вынужден тебя разочаровать, мальчик – я нечувствителен к большинству ядов.
«Чтобы ты сдох», - громко подумал Эрик, испытывая некоторое мстительное удовольствие от того, что оборотень наверняка читает его мысли.
- Когда-нибудь это произойдет, - невозмутимо произнес учитель, вновь усаживаясь в позу сэйдза напротив ученика, оставляя между ними забрызганный тушью столик, - но не так скоро, как вам бы хотелось, юный Чайлд-Гарольд.
- Не называйте меня Чайлд-Гарольдом!
- Не любишь Байрона, молодой принц?
Моносумато перегнулся через стол и впился взглядом черных глаз в лицо Эрика. Над глазами нависали тяжелые веки, и взгляд должен был быть ленивым, а был – горящим, как у проклятого тигра из западных джунглей.
- Хорошо. Если ответишь на мой вопрос, и ответишь верно, буду звать тебя Чайлд-Роландом.
Эрик вздрогнул. Откуда проклятый оборотень мог знать, что Роландом его хотела назвать мать?
- Итак. Почему прервалась и почему не возобновилась война между Лемурией и Земной Конфедерацией?
Мальчик вздохнул. В последнее время что-то слишком часто его били. Ему не улыбалось снова получить веером по пальцам, поэтому он неохотно ответил:
- Прервалась, потому что рухнула система гипертуннелей. Противники больше не могли добраться друг до друга. А не возобновилась… ну, наверное, из-за того, что лемурийские корабли не умели ходить через Бездну, и из-за «змеи Салливана». Мы их просто захва…
- Твои сведения устарели, - мрачно перебил его учитель.
Принц нахмурился.
- Почему? Что я сказал не так?
- Не «змея». Дед тебе не рассказывал? Как же так, не узнаю Генриха… Впрочем, ты был почти младенцем, когда покинул Вайолет. Так вот, не змея. Последние двести лет этот пучок гамма-лучей называют «левиафаном Салливана». Догадаешься, почему?
Эрик уставился на все еще кровоточащие кисти рук. Бисеринки крови… отчего-то их очень хотелось слизнуть.
Почему «левиафан», а не «змея»? Сфокусированный пучок гамма-радиации, погруженный в канал из холодной плазмы, не рассеявшийся за полтысячелетия, несся прямиком к Земле. Он должен был выжечь все живое на ней, хотя теоретически создать такой луч было совершенно невозможно. Как, впрочем, и схлопнуть систему подпространственных туннелей, но Салливану, Звезде Заката, Та Хеспер из пророчества ионнанитов-апокалиптиков – это каким-то образом удалось. «Я поставлю перед человечеством задачу. Если она не будет решена за пятьсот шестьдесят четыре года, всё человечество – и люди, и лемурийцы – будет уничтожено». Последняя передача ИНК-станции Геода, за несколько секунд до того, как Бетельгейзе вспыхнула, сбрасывая массу, и родная планета апокалиптиков исчезла в огненном ореоле сверхновой.
Вот каким сомнительным родством гордился его дед.
- Чайлд-Гарольд, - снова ворвался в размышления жесткий голос учителя, – я дождусь ответа сегодня? Или, может, помедитируем, унесемся в мечты на крыльях ори?
- Не знаю я, - буркнул Эрик.
В отличие от своего великого предка, он никогда не был ни самым умным, ни самым сильным, ни самым талантливым. Упрямым, возможно, но тут нашла коса на камень.
- Не знаешь. Ну поразмысли. Это задание на следующий урок, и рекомендую не забывать о розгах.
Моносумато легко – слишком легко для такой тучной фигуры – встал, и, не удостоив ученика прощальным поклоном, вышел из комнаты. А Эрик, злой, избитый и уязвленный, остался досиживать свои три дня взаперти. Будь мама жива, он спросил бы у нее. Но Маргариты фон дер Вальде не было среди живых уже шестнадцать дней, и даже дед все не мог добраться с Вайолет – до которой, как ни прикидывай, куда ближе, чем до царства мертвых.
Следует признать, что после скудного обеда Эрик завалился на постель и принялся размышлять отнюдь не о змеях и левиафанах, а о том, как бы изобличить Моносумато перед сиятельным отцом и придворными. Желательно таким образом, чтобы оборотень претерпел как можно больше позора. Однако для начала следовало вообще доказать, что он оборотень, что невысокий ленивоглазый крепыш – это маска, под которой скрывается… кто? Впрочем, неважно. Это будет следующим шагом.
Эрик раз за разом прогонял в памяти поединок Моносумато и глупого князька из дома Бишамонов. Показалось, или последний удар земного посла был нанесен под углом, сверху, как не мог бы рубануть человек низкого роста? Это было проще всего проверить. Сначала Эрик решил поставить чернильницу повыше и попросить учителя ее достать, но в его комнате не было подходящей высоты полок, да и с какой стати Моносумато выполнять его просьбу? Хлестнет взглядом, как розгой, и велит нерадивому ученику самому пошевелиться, а еще и добавит настоящим прутом, если Эрик не будет достаточно прыток. Значит, не подходит. Было бы неплохо опустить верхнюю раму двери, чтобы Моносумато треснулся о нее головой при входе, но это потребует работы плотника, плюс оборотень может заметить. А что, если…
Эрик решительно нырнул в сундук с принесенными из Большого Дворца вещами, а, вынырнув, держал в руке моток тонкой лески, прилагавшейся к дедушкиному подарку, спиннингу. Леска была почти незаметна. Ничего не стоит привязать ее у двери, натянув несильно – если еще один придворный внезапно скончается рядом со вторым наследником, из Малого Дворца ему придется переселиться в императорскую тюрьму, и это в лучшем случае – а просто так, чтобы проклятый Моносумато, наткнувшись на нее горлом или лицом, основательно вздрогнул и выругался. Эрик тщательно отмерил предполагаемый рост оборотня, воткнул по обе стороны от двери в стену два острых рыболовных крючка из того же набора. Призвав младшего из слуг, проворного Хирото, он велел ему следить за подступами к дворцу и садом, чтобы заранее предупредить о визите Моносумато. Леску следовало привязать перед самым приходом негодяя, чтобы на нее невзначай не наткнулась прислуга. При удачном стечении обстоятельств крючки еще вылетят из стены и вопьются Моносумато в лицо или шею, вот будет потеха. Эрик вздохнул, предвидя грандиозную порку, потом улыбнулся, предвкушая триумф, и опустил голову на жесткую, вечно почему-то влажную подушку.
Утро прошло как обычно, только господин Си-но Кабэ, любитель поэзии и сливового вина, отчего-то не явился на урок. Эрик по нему не скучал. Он ерзал на месте от нетерпения и, когда проворный Хирото подал условный знак, вскочил с подушек, быстро привязал леску и затаился в углу, за некогда красивым расписным, а теперь потрескавшимся и пыльным экраном с танцующими журавлями. Он изо всех сил старался прогнать из головы мысли о леске, спиннингах и голосящем от боли оборотне. Если Моносумато не лжет, если он не носит голомаску, то спокойно пройдет под леской. Если же нет…
Двери раздвинулись, кто-то сделал стремительный шаг в комнату, и раздался долгожданный вопль. Эрик выскочил из-за экрана и в недоумении уставился на дело рук своих. Посреди комнаты стоял опутанный леской, окровавленный старик из развалин. Акира Бишамон, только отмытый, в чистом кимоно и с пристойно расчесанными волосами и бородой. За его спиной у порога маячил треклятый Моносумато, улыбаясь самой злокозненной улыбкой. Эрик мысленно выругался. Не стоило полагаться на глупого слугу. У Хирото не хватило ума предупредить, что к нему на урок идут двое.
Бишамон стенал и пытался выдрать из плеча рыболовный крючок. Моносумато подошел к недавнему противнику и произнес с убийственной любезностью:
- Позвольте, мой дорогой друг Акира, избавить вас от этого приспособления.
Эрик тупо подумал, что Бишамонам с Моносумато как-то не везет.
Между тем земной посол ловко выдернул крючок из плеча старика – тот снова печально вскрикнул, как умирающий журавль – и окликнул:
- Эй, слуги! Зовите врача, почтенный учитель ритмики и поэзии ранен.
- Не надо, не надо, - проскрежетал Акира. – Это все пустяки.
Однако Моносумато настойчиво вытолкал его за порог, навстречу спешащему на помощь врачу, закрыл за старцем дверь, после чего обернулся к Эрику. Сердце мальчика ухнуло в пятки. Если за один рассеянный взгляд и минуту невнимания он получил веером по рукам, то что будет сейчас?
- Верно мыслишь, Чайлд-Гарольд, - поспешил укрепить его страхи земной посол. – Задумка была на все сто, исполнение на единицу. Встань на колени и вытяни руки перед собой, ладонями вниз.
Мальчик оглянулся на окно. Оттуда бил радостный дневной свет, сад шелестел мясистой, розово-красной и фиолетово-черной листвой. Может, к черту все это? Выскочить сейчас в окно и просто убежать, и пусть его ищут сиятельный отец, посол и вся их уродская свита. А он будет прятаться в зарослях и заброшенных сараях у реки, пока не прилетит дед и не заберет его на Вайолет.
Моносумато улыбнулся и сделал пару плавных, но быстрых шагов, отсекая мальчика от окна.
- Ты слишком много думаешь, молодой принц, и слишком медленно действуешь. План был хорош, но не учитывал одно обстоятельство – я найду тебя везде, в любом лодочном сарае, и очень быстро. И тогда наказание будет еще суровей. А пока делай, что велено: встань на колени и вытяни руки. Первый урок, который следует усвоить юноше, претендующему на отцовский престол – это не буйство, а надлежащее смирение и покорность.
«Будь ты проклят», - подумал Эрик и опустился на колени, вытянув перед собой руки.
Неужели со смертью матери он не только лишился единственного любящего его человека, но и обречен ежедневно испытывать боль и унижение?
- Так оно и бывает, - непонятно сказал Моносумато и огрел мальчика по рукам неведомо откуда взявшимся жестким прутом.
Эрик поклялся себе на этот раз не кричать, но все же заорал во всю глотку. На тыльных сторонах кистей, еще не заживших после вчерашнего наказания, вспыхнули новые кроваво-красные полосы. Мальчика затошнило. «Это просто сок агайи, - подумало он. – Не кровь, а сок. И это не боль, а… не боль. И испытываю ее не я, а кто-то другой». Медитация не помогла, и, когда розга свистнула во второй, и в третий, и в четвертый раз, он снова закричал. После пятого крика многострадальная дверь рухнула прямо в комнату, и на пороге появился растрепанный, сверкающий глазами Акира Бишамон, по пояс голый, в каких-то нелепых куккури, подвязанных у щиколоток, с тощей впалой грудью, с наполовину перевязанным плечом. За ним по воздуху стелилась длинная полуседая борода и полоска шелкового бинта, а также несся крайне недовольный и вездесущий господин Исао Тахакаси.
- Не смей! – проорал Бишамон, отчего-то опять по-английски. – Не смей бить мальчика. А ты, Эрик…
Он обернулся к принцу и попытался изобразить дружелюбную улыбку, но улыбка получилась жутковатая из-за порченых, гнилых зубов – вероятно, результата поедания мышей и прочей дряни.
- Встань и никогда не позволяй ему так с собой обращаться. Борись!
Акира гневно сверкнул глазами, являя собой образ непокорной и не слишком достойной старости.
Эрик не знал, плакать ему или смеяться, радоваться ли тому, что его спасли, или испытывать стыд от того, что спаситель так жалок.
Между тем Моносумато и не думал убрать розги. Какую-то секунду мальчику казалось, что посол Земли огреет Акиру прутом по лицу, однако оборотень сдержался и даже любезно улыбнулся.
- Рад тому, что вас так заботит судьба юного принца, почтенный коллега, - заявил он. – Однако юноше следует понять, что негоже вгонять рыболовные крючки в учителей, которые трудятся лишь для его будущего счастья и процветания.
Воспользовавшись паузой, Эрик вскочил на ноги и отступил к окну, но сбежать не успел, потому что господин Тахакаси, всплеснув руками, кинулся к нему и принялся суетиться вокруг его пораженных розгой конечностей. Лекарь громогласно велел слугам принести свой саквояж и твердо вознамерился обработать раны принца целительным бальзамом, о чем его никто из присутствующих не просил.
«Да чтоб тебя», - подумал Эрик голосом своего дедушки, Генриха фон дер Вальде.
Старик часто так говорил.
Да чтоб его, теперь продержат взаперти еще неделю, а то и больше. Но вслух он этого не сказал, а спросил:
- А что случилось с господином Си-но Кабэ? Зачем мне еще один учитель поэзии?
Моносумато откровенно хмыкнул. Бишамон же печально вздохнул и прицокнул языком.
- Господин Си-но Кабэ был известен своим пристрастием к веселящим напитком. Вчера в забытьи он шагнул в реку, и его унесло течением. Ваш сиятельный отец лично попросил меня заняться вашим образованием, чтобы оно никоим образом не пострадало из-за этого печального случая.
«Вот как, - мрачно подумал Эрик. – И чьи же это проделки?»
Логично было бы обвинить Моносумато, который способен еще и не на такое, но зачем оборотню присутствие Бишамона, который столь явно его ненавидит? А, может, и не было никакого злого умысла, просто учитель Кабэ слишком разнежился в Кэйсэй-мати? Или повстречался у реки с разбойниками, а те раздели пьяного и бросили в воду?
Как бы то ни было, теперь у него новый наставник. Эрик не знал, радоваться этому или печалиться. С одной стороны, Акира был жутковатым, с другой, смешным со своим ручным филином Перси, вроде старика Мерлина из древних английских сказок. И, что там ни говори, старый чудак спас его от порки… да и сиятельный отец вряд ли доверил бы сына и второго наследника совершенно помешанному, потому что это навлекло бы в первую очередь позор на весь дом Ши.
«Посмотрим», - подумал Эрик.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге