Источник для проклятого

Глава 1

Я очнулась от того, что спине было холодно, а лицу жарко.

Подо мной лежала солома, слежавшаяся от тепла тела, жёсткая, сухая, с острыми стеблями, которые кололи лопатки и бедро. Надо мной поднималась высокая крыша на тёмных балках, и сквозь дыры в черепице день сыпался вниз белыми точками, будто над сараем застряло чужое звёздное небо. Пыль кружилась в косых столбах света. Воздух пах старым сеном, прелой древесиной и кирпичной пылью.

Я лежала голая.

Стыд пришёл раньше памяти: плечи сами сложились внутрь, колено само поднялось к груди, ладонь сама легла на живот, хотя смотреть было некому. Кожа чувствовала всё сразу — холод снизу, где солома разошлась до земли, тепло сверху, где свет падал на плечо, и эту незащищённость, острую, как гвоздь. И вместе с ней, странно и тихо, во мне стояло другое: ощущение силы. Не в руках. Не в груди. Где-то глубже, под рёбрами, будто я могла бы встать и сломать этот день пополам, если бы только вспомнила, как. Силы самой я не чувствовала. Чувствовала только пустое место, где она должна была быть.

Я села. Голова качнулась. Солома посыпалась с груди и с живота. Я провела ладонью по рёбрам и не нашла ни раны, ни имени.

Сарай был пыльный и светлый одновременно. Свет не заливал его целиком: он бил пятнами сквозь дырявую крышу, ложился золотыми полосами на стог сена справа, оставлял в тени дальние углы и кирпичную стену впереди, где серая штукатурка осыпалась кроваво-тёмными кусками. Посередине лежали прямоугольные тюки, одни ещё держали форму, другие развалились, и из них тянулась рыхлая солома, та самая, на которой я спала. В тюк упирались вилы с деревянной рукоятью. Слева к толстой балке прислонялась высокая лестница, тёмная, истёртая. В стороне, ближе к полу, валялся опрокинутый железный таз. В глубине чернел проём в другую часть сарая, уже светлее, уже с намёком на выход.

Я встала. Ноги держали. Ступни нашли холодную землю между стеблями. Я обошла стог вдоль стены, одной рукой прикрываясь по привычке, которой не помнила. Ни одежды, ни еды, ни чужого сапога в пыли. Только сено, пыль, свет и тишина, в которой слышно было, как где-то снаружи стучит дятел.

Я попробовала позвать кого-нибудь и не услышала собственного голоса. Из горла вышел только тёплый воздух.

Под рёбрами было пусто. Не болело, не тянуло — просто пусто, будто там раньше лежало что-то важное, а теперь его вынули и унесли вместе с памятью. Сердце стучало ровно. Руки и ноги слушались. Тело было целым, только я в нём будто не жила, а временно помещалась.

В углу, за разваленным тюком, нашёлся холщовый мешок из-под зерна. Я накинула его на плечи, затянула горловину жгутом из соломы и вышла наружу.

Сарай стоял на самом краю воды.

За порогом не было ни двора, ни тропы, ни дома. Трава сразу становилась мокрой и высокой, холодной по голым ступням, и через несколько шагов земля под ней уже чвакала, отдавала водой. Воздух был густой, молочный, и пах свежестью так остро, что в груди невольно расправилось дыхание: мокрый лист, тёплый ещё не сошедший туман, тина у самого берега и что-то сладкое, цветочное, едва уловимое. Небо над лесом уже горело — не днём, а рассветом, розовым, персиковым, почти оранжевым у горизонта, и этот цвет лежал на воде широкой полосой.

Озеро тонуло в тумане. Дальний берег исчез. Деревья стояли тёмными островами в молоке, одно тонкое, с редкой листвой, отражалось в глади вверх ногами, и отражение это дрожало, едва держась. Камыш рос прямо из воды, высокий, жёсткий, с бурыми метёлками, и между его стеблями темнела ряска — зелёные островки, круглые, плотные, лежавшие на чёрной воде так густо, что зеркала почти не оставалось. Слева берег уходил в густую зелень, справа туман съедал лес целиком. Было тихо. Даже дятел, который стучал ещё в сарае, здесь замолк, или туман съел и его.

Я шла к воде, потому что блеск между ряской был единственной ясной вещью. Холод поднялся по икрам, когда я ступила в осоку. Мешок намок по подолу. Я опустилась на корточки у тёмного просвета, где ряска разошлась, зачерпнула ладонью и только потом наклонилась ниже — напиться, умыть лицо, понять, жива ли я ещё.

В этом чёрном просвете между зелёными пятнами лежало небо, и в небе лежала я.

Молодая женщина. Очень светлые, почти белые волосы упали вперёд и закрыли воду, тяжёлые, длинные, и в рассветном свете они казались ещё светлее, чем кожа. Светлая кожа, тонкая шея, ключицы под краем мешка. Глаза смотрели прямо — зелёные у края и голубые к середине, цвета этой самой воды, если смотреть не в ряску, а вглубь, туда, где дна уже не видно. Лицо было красивое и совершенно чужое.

Я смотрела на неё и ждала, что она мне что-нибудь подскажет. Она молчала. Туман шёл у меня за спиной, камыш чуть слышно скрёбся о камыш, и под рёбрами снова отозвалась та же пустота: у этой женщины отняли что-то важное, и она забыла, что именно, так чисто, что даже горе по забытому не пришло. Осталось только лицо в чёрной воде и холод на ладонях.

В животе была ещё одна пустота, проще и злее: голод. Он не спрашивал про имя и не ждал, пока я вспомню себя. Я выпрямилась, поправила мешок и пошла вдоль берега искать, чем закрыть хотя бы его.

У кустов на опушке, уже выше тумана, нашлись тёмные ягоды. Я точно знала, какие можно брать, а какие обойти. Откуда я это знала, я не знала. Руки выбирали сами, и я ела с пальцев, пачкаясь соком, потом напилась из того же просвета, где только что видела себя, и пошла в лес. Если где-то были люди, они могли объяснить, кто я. Если людей не было, лес всё равно казался лучше пустого сарая.

Сначала я слышала только птиц и воду. Потом ветка хрустнула слишком громко. За спиной кто-то коротко усмехнулся. Я обернулась — между деревьями стоял мужчина с ножом у пояса. Слева вышел второй, с топором. Справа третий, молодой. Потом из-за ели появился четвёртый.

Они не спешили. Им некуда было спешить.

Я прижала мешок к груди. Ткань была тонкой, узел резал шею, голые ноги холодил мох. Я попятилась назад, пока лопатки не упёрлись в ствол дуба.

Молодой мужчина посмотрел на мои волосы, на мешок, на босые ноги и сказал:

— Гляньте, какая. И совсем одна бродит.

Старший ждал, что я заговорю. Я открыла рот. Голоса не было. Это заметили все.

Они сделали ещё шаг, и между мной и лесом не осталось просвета.

Глава 2

Первым подошёл молодой. Бородёнка рыжая, клочьями, переднего зуба нет, на шее шнурок с медвежьим когтем. Шёл вразвалку и всё оглядывался на своих: смотрите, мол.

— Чья будешь? — спросил он. — Молчит. Ну и молчи. Мне с тобой не разговоры разговаривать.

Сзади заржали.

— Мешок-то с чужого плеча, — сказал тот, что с топором. — Глянь, что под ним. Может, и смотреть не на что.

— Есть на что. Я по ногам вижу. - сказал молодой.

Я вжалась в дуб. Кора цеплялась за мешковину. Справа торчали корни, слева стоял старший с ножом и жевал травинку. Он с остальными не смеялся, и от этого было страшнее.

Молодой взялся за узел у меня под горлом. Пальцы липкие, несёт луком и дёгтем. Я вцепилась в холстину обеими руками. Он дёрнул — соломенный жгут выдержал. Дёрнул ещё раз, со злостью, и жгут лопнул.

Мешок сполз до локтей, а с локтей упал в мох.

Руки сами закрыли грудь, колени свело. Ногам и животу стало холодно, а лицо горело. Кто-то присвистнул. Молодой отступил на полшага, чтобы лучше видеть, и хмыкнул:

— Ну вот. А прятала.

Он протянул руку к моим волосам. Я открыла рот, чтобы закричать. Вышел только сиплый воздух.

— Остановитесь.

Сказали это негромко, из-за деревьев. Так говорят люди, которым не приходится повторять.

Рука молодого замерла у моего плеча. Старший вынул травинку изо рта. Все повернулись в одну сторону.

Между двумя елями стоял мужчина. Он, видно, только от ручья: рукава закатаны, руки мокрые по локоть, с пальцев капало. Высокий, на голову выше молодого, плечи широкие, тяжёлые. Поверх льняной рубахи кожаная безрукавка. На поясе висел нож. Волосы тёмные, отросшие до воротаю На висках уже седина, хотя старым он не был. Короткая борода. От брови к скуле тянулся старый шрам, бледный и ровный, от клинка.

И глаза. Серые, тёмные под тяжёлыми бровями. Суровые. Но было в них и другое. Усталость человека, который давно ничего хорошего не ждёт и не ищет.

Он посмотрел на меня один раз — в лицо, не ниже. И отвёл взгляд на молодого.

— Север, да мы ж только... — начал тот.

— Отойди.

Молодой отошёл. Старший сплюнул травинку в мох и тоже шагнул назад. Топор опустили к сапогу.

Тот, кого назвали Севером, подошёл, нагнулся, поднял мой мешок и накинул мне на плечи.

— Пойдём за мной.

Больше он ничего не сказал. Я держала мешок дрожащими руками, затем завязала порванный жгут на два узла. Он уже уходил к ручью и не оборачивался. Я пошла следом по мху, босиком. Остаться с теми четырьмя было страшнее, чем идти за ним.

---

Лес редел. Запах дыма пришёл раньше лагеря: смола, варёное мясо, мокрая шерсть. Потом показались шатры и навесы, кони на привязи, костёр в середине, мужчины у котла. Кто-то свистнул, увидев меня в мешке. Кто-то хохотнул. Он не обернулся — только кивнул налево, к низкому дому из тёмных брёвен с узкой дверью.

Внутри пахло дымом и сухой травой. Пол земляной, у стены нары, на столе миска, нож, кусок хлеба. Окно маленькое, свет в нём уже послеполуденный, косой. Он бросил на нары свёрнутую рубаху — мужскую, грубую, длинную и коротко кивнул:

— Переоденься.

Я повернулась к стене. Мешок упал. Рубаха пахла чужим потом и дымом. Она висела ниже колен и рукава пришлось подвернуть. Когда я обернулась, он уже стоял у очага и мешал что-то в котелке деревянной ложкой.

В животе у меня заурчало так громко, что стало стыдно даже без голоса. Он услышал. Не улыбаясь налил в глиняную миску жидкую похлёбку — немного крупы, лук, кусок мяса на дне — и поставил передо мной на стол.

— Ешь.

Я ела руками и ложкой сразу, обжигаясь, не глядя на него. Голод затыкал страх. Когда миска опустела, он сел напротив, положил локти на стол и спросил:

— Как звать?

Я открыла рот. Воздух вышел. Звука не было. Он подождал. Не повторил вопроса громче, не стукнул кулаком — просто ждал, и в этом ожидании была та же суровая печаль, что в глазах в лесу.

Я покачала головой и коснулась горла пальцами.

Он кивнул один раз, будто и так знал ответ.

— Тогда будешь Найда, — сказал он. — Нашли — и ладно. Служить мне будешь. Воду, котёл, бельё, что скажу. За это мои тебя не тронут. Кто протянет руку — ответит мне. Поняла?

Я кивнула. Слово «Найда» было явно не мое, но это было лучше, чем пустота.

Он встал, снял с крюка короткий плащ и бросил на нары рядом со мной.

— Ночуешь тут. Из избы не выходи пока, ребята только после сражения, у них еще не остыла кровь.

Дверь он закрыл за собой не хлопнув. В доме стало тихо. Пахло похлёбкой и его плащом. Я сидела на нарах, в чужой рубахе, с теплом в животе и всё ещё с пустотой внутри — и вдруг пустота шевельнулась.

Не болью. Наполнением.

Туда, где было пусто, будто вернулась первая капля. Тёплая, тонкая, чужая и своя сразу. Я прижала ладонь к груди и не поняла, чего испугалась сильнее: пустоты или нового, старого, забытого чувства.

Я подняла глаза на дверь, за которой он только что стоял, и увидела то, чего минуту назад не было.

Вокруг того места, где ещё держался его след — запах дыма, тяжесть шага, голос «Найда», — висело лёгкое марево. Не дым очага. Не пыль. Голубое, небесное, прозрачное, как воздух над водой на рассвете. Оно окутывало память о нём, тянулось к порогу и таяло. Я моргнула — марево осталось. Я не знала, как это назвать. Знала только, что цвет этот не злой.

И я решила: в душе он всё-таки добрый. Суровый — да. Страшный даже для своих — да. Но это марево не лгало так, как лгут слова. Я хотела узнать про него всё: откуда шрам, почему глаза печальные, зачем остановил тех четверых, если мог пройти мимо.

Вместе с этой мыслью капля под рёбрами стала гуще. Горло саднило уже иначе: не от сухости, а оттого, что внутри снова лежало слово и искало выход.

Я открыла рот и выдохнула тихо:

— Най...

Звук вышел хриплый, чужой, наполовину сорванный. Но он был. Не воздух. Голос. Тонкий, слабый, мой.

Я прижала пальцы к губам и повторила ещё тише, уже для себя одной, уже без силы договорить имя, которое он мне дал. В доме потрескивали угли. За стеной кто-то смеялся у костра. Плащ на нарах пах дымом и им.

Я легла, подобрав ноги под рубаху, и слушала, как под рёбрами тихо, упрямо заполняется то, что ещё утром было пустотой. Голос вернулся первым кусочком. Остальное — имя, прошлое, сила — ещё молчало.

Но теперь я знала, за кем идти, чтобы узнать хоть что-то.