Истинный Наследник

Глава 1. Планета, о которой забыли и боги, которые вспомнили.

Эпизод 1. Боги и Наследство

Где‑то там, далеко, где нет ни времени, ни пространства, только белая хмарь и безмолвие…

— Ладно, Дан, хватит прикалываться, — раздался ироничный рыжий голос. — Ну вот, и посмурнеть немного не дают, — притворно расстроено отозвался Тёмный. — Ну, Дан, ну милый, ты чего? — повисла у него на шее рыжая Судьба. — А ну, Анька, подвинься, а то вечно первой как повиснешь — тебя потом и не сдвинешь, — немедленно отозвалась вторая, тоже Судьба и тоже рыжая. — Ты бы потише, Эйза, а то сейчас набегут, — вздохнула когда‑то простая рыжая земная девчонка, всё убегавшая от своего Счастья, а сейчас — немножко так богиня, аккуратно освобождая место для подруги.

Та уже присоединилась к улыбающейся парочке с возгласом:

— Ну вот, накаркала. Орда набежала.

И тут же, в два голоса, выдали то самое:

— Мест нет, всё занято… приходите завтра.

Но набежавшие богини их не послушали. Девятка — личная девятка Дана — столпилась вокруг своей невозможной любви и улыбалась, как умеют только те, кто слишком много видел.

Белая хмарь дрогнула, став чуть светлее. На её краю обозначился силуэт — огненно‑рыжий, с ленивой походкой, чужой и свой одновременно.

— Ну что, молодой Демиург, — протянул Локи, прищурившись. — Ты уже настрадался в позе «я тут один за всё отвечаю»? Или нам ещё постоять, подождать, пока ты дотоскуешь до просветления?

— Я вообще‑то драму репетировал, — невозмутимо ответил Дан, не убирая рук Аньки со своей шеи. — Вы мне атмосферу порушили.

— Драму, — фыркнула Эйза. — Ты максимум фарс можешь, милый. И то в двух действиях, с антрактом на кофе.

— Да? — иронично хмыкнул молодой демиург, и Эйза тут же покраснела и поправилась с немного нервной усмешкой и каким‑то мечтательным выражением в глазах: — Ну ладно, не в двух... —

Он удовлетворённо кивнул и обнял свою вечную спасительницу, а она чуть не замурлыкала. Или замурлыкала?

— Не наезжай на внука, — хмыкнул Локи, подходя ближе. — Он у нас первый раз в роли полного Демиурга, не забывай. В этой песочнице старше его никого нет. Кроме меня, но я «в отпуске».

— В отпуске он, — буркнула одна из богинь Девятки. — Как всегда: «я только посмотреть».

В хмари проступили ещё двое. Мужчина и женщина. Простые внешне, без пафоса, без корон, но с той особой плотностью реальности вокруг, которая ни с чем не путается.

— Мы вовремя? — спросил Он. Голос был спокойный, земной. — Вы, как всегда, — усмехнулся Дан. — Как только я начинаю делать вид, что сам разберусь, — сразу приходите смотреть, во что я опять вляпался.

— Это часть родительской функции, — мягко заметила Она. Та самая, что когда‑то в другом мире была просто женой Сына и матерью их «бандитского выводка». — Ты сам нас так учил, кстати.

— Парадокс, — улыбнулся Локи. — Демиург, который учит своих детей быть хорошими родителями. А мы думали, ты только хаос умеешь.

— По делу, — Анька отлипла от шеи Тёмного, разворачиваясь к появившейся паре. — Что с твоей забытой копией, Дан?

Хмарь между ними загустела и вспыхнула изнутри. Появилась прозрачная сфера. Внутри — крошечная синяя планета. Знакомые очертания континентов, нити судеб, мерцающие огоньки сущностей. И кое‑где — тёмные воронки, как затянувшиеся синяки.

— Вселенная Хранителя, — тихо сказала Она. — Твоя. Здесь ты — единственный верхний уровень. Все остальные старшие — твои боги. Девятка, дети, внуки… А ты туда давно не заглядывал, младший.

— Я заглядывал, — возразил Дан. — Просто… не до конца.

— Переводя с демиургского, — лениво пояснил Локи, — «я посмотрел, что вроде всё не взорвалось и пошёл устраивать бардак в другом месте».

— Угу, — кивнул Отец. — А тут тем временем подрос Хранитель. Точнее, тот, кто должен им стать. Твой наследник. И всё пошло немного… иначе.

— Там кто‑то очень громко кричит, — вмешалась Анька, глядя в сферу. — Уже три их дня. Не голосом, а так, по линиям: «Живи. Всё поймёшь». И тонет в чужой боли.

— Наследник, — Дан перестал улыбаться. — Добрались, значит.

— Добрались, — кивнул Отец. — Твой знак, твой отпечаток силы. Мальчишка с копией твоего упрямства. Девочка рядом — связана так, что мне самому лезть туда не хочется. Слишком тонко сплетено.

— И если ты, молодой Демиург, — добавил Локи, — не примешь Наследство и не признаешь его официально, туда придут другие. Те, кто любят зачищать чужие недоделанные проекты.

Девятка переглянулась. Богини, уровень ниже, но уже выросшие до статуса, когда даже Локи их считал «коллегами», одновременно посуровели.

— Мы слишком долго играли в «у нас ещё есть время», — сказала одна из них. — Внизу время идёт иначе. По факту, старше тебя здесь нет никого. Даже мы — уже ниже уровнем. Мы можем подсказать. Но право — за тобой.

Белая хмарь чуть потемнела, будто спрашивая вместе с ними. Планета в сфере дрогнула — на одной из больничных коек кто‑то снова открыл глаза.

— Ладно, — выдохнул Тёмный, слишком по‑взрослому. — Значит так. Я признаю: Наследство — за ним. Хранитель — растёт там. Я не лезу к нему «сверху» прямой силой. Туда идёте вы и берёте с собой тех, кому доверяете.

— Детей? — уточнил Локи, ухмыляясь. — Внуков, правнуков? Хулиганскую роту?

— А кого ещё? — Дан пожал плечами. — Старшие уже слишком сильны. А эти… сведут с ума планету, и у неё есть шанс уцелеть.

— Тогда мы, — сказал Отец, который вообще‑то его сын, — собираем вылет. Я поведу. Это моя часть Наследства тоже. Я был Хранителем в другой версии, теперь — сопровождающий здесь.

— Согласна, — кивнула Она, его жена и Мать дочерям. — Я пойду с ним. Наши дочери и внуки будут в команде. Четыре девочки, двенадцать внуков и внучек. Этого хаоса достаточно?

— Для начала, — усмехнулся Дан. — Девятка, присмотрите сверху. Локи — ты как всегда «случайно проходил мимо». Если что, я буду на тебя ругаться.

— Уже чувствую, как меня это пугает, — театрально вздохнул Локи.

Хмарь сложилась, как крылья. Планета приблизилась. Где‑то внизу, под белым потолком, мальчишка с чужой болью в голове вздрогнул.

Решение было принято. Наследство — запущено.

Эпизод 2. Наследник и наследство

Очнулся. Проснулся… Опять белый потолок. Опять выплыл. Опять жив.

«Уже три дня этот бред. На меня навалилась эта чужая боль», — думаю я, тупо пялясь в потолок.

Курить не тянет — бросил. Пить тоже не тянет — хотя пить я так и не бросил. Только мысли.

Да, три дня я уже тут. Поменялся, как всегда, с предшественником, и на этот раз — никаких подсказок. Ни шёпота в голове, ни снов‑инструкций. Пусто.

Только одно ощущение. Будто кто‑то очень далеко стоит и орёт:

— Живи. Всё поймёшь.

Я и живу. День за днём. Постепенно тоня в старых, не моих страхах и тоске.

И эта девчонка. Постоянно рядом.

Рыжая. Мой типаж. Прямо мой: цвет волос, глаза, улыбка. Даже то, как она пальцами лезет в волосы, когда нервничает.

Но у меня нет обычных к ней ощущений. Вообще.

Не хочется обнимать, прижимать к стенке, целовать. Не тянет рассматривать её колени, губы, шею — ничего.

Хочется закрыть. Защитить. Прикрыть от мира, усадить на диван, укутать пледом и не подпускать к ней чужих.

Будто младшая сестра.

Странное отношение.

Хотя фамилии у нас схожи. Слишком схожи.

Латин — это я. Несклоняемое. Латис — это она. Несклоняемая. И мы — парочка… несклоняемые…

Даниил Латин и Анастасия Латис. Вечная пара уже сколько лет.

И с этими мыслями я подскакиваю с кровати.

Мир чуть качнулся. В глаза ударили обрывки чужой жизни: серый коридор интерната, металлические кроватки, её детская ладошка, цепляющаяся за мою, школьный двор, где нас всегда двое — тёмный и рыжая.

— Дан? — тихий голос за дверью. — Ты не упал там?

Дверь открывается, не дождавшись ответа. Она никогда не ждёт разрешения. Входит и замирает на пороге, держа ручку как спасательный круг.

Та самая. Рыжая. В моём типе. Но не моя.

— Ты опять не спал, да? — она прищуривается. — Лицо… ещё хуже, чем вчера.

— Спасибо, — бурчу я. Голос — чужой, будто настройки сбились. — Комплимент дня.

— Я волнуюсь, идиот, — срывается она. И тут же мягче: — Врачи говорят, что это просто адаптация. Но ты сам знаешь… с тобой никогда ничего не бывает «просто».

Я знаю. Или должен знать. Внутри — каша. Часть меня помнит, как мы росли вместе. Как делили последнее яблоко, последнюю сигарету, последнюю надежду. Другая часть шепчет: «Стоп. Ты здесь недавно. Ты только что впал в эту жизнь. Тормози».

— Как тебя зовут? — спрашиваю вдруг. И сам вздрагиваю от собственного голоса.

Она дёргается.

— Очень смешно, Дан. Три дня шутишь странное, да? Решил добить меня амнезией?

— Серьёзно, — я сажусь на край кровати, чтобы не падать. — Скажи.

Пауза тянется чуть дольше, чем надо. Она подходит ближе, смотрит в глаза, как будто проверяет — я ли это.

— Анастасия, — наконец произносит. — Латис. Твоя… вечная напасть. Напарница. Соседка по жизни. Выбирай, что легче переварить.

Имя врезается в тишину, как ключ в замок. За ним сразу поднимается волна: роддом, три месяца, две кроватки, песочница, серая стена, один общий страх и одна общая привычка — держаться рядом.

— Мы… давно знакомы, — выдыхаю я.

— С твоего первого осознанного «ау», — кивает она. — Ну ладно, может, с третьего. Первые два ты больше на котёнка был похож.

Её ладонь ложится на мою. Легко, по‑свойски. Как будто так всегда и было.

— Слушай, Дан, — Настя смотрит серьёзно. — Ты сейчас странный. Очень. Ты иногда говоришь так, как будто ты не ты. Но я всё равно тебя узнаю. Даже если ты сам не очень понимаешь, кто ты.

«Не понимаю», — честно думаю я. «Понимаю», — где‑то глубоко усмехается тот, кто пришёл раньше.

И мы оба молчим.

Где‑то над белым потолком кто‑то явно довольно кивает.

Эпизод 3. Наследник и прошлое

Прошлое. Май 1988‑го.

Она родилась.

Роддом. Крики, тяжёлые роды, запах крови и лекарств. Акушерка матерится шёпотом. Врач выдыхает хриплый: «Живы». Но живы не все.

Мать ушла. Тихо. Как будто её и не было.

Бумага «отказ от ребёнка» подписана аккуратным, почти красивым почерком. В истории так и записали: «отказалась». В настоящей истории всё было чуть сложнее. И намного больнее.

Девочку тут же забрали ответственные люди в штатском. Папки, короткие фразы, пустые глаза. Никто не удивился, никто не возмутился. Так было надо.

Её отправили в странное закрытое заведение. Интернат — но не простой. Элитный.

Там было всё: игрушки, планшеты, особые программы развития, обследования, лучшие врачи и психологи. Кроме одного. Тепла. Человеческого тепла. Не было.

Через три месяца у неё появился друг. Почти по кроватке.

Две маленькие кровати в одном боксе. Одна — с рыжей крошкой, которая орёт так, будто спорит с миром. Вторая — с серьёзным чёрноглазым мальчиком, который смотрит в потолок, как будто пытается его пробить взглядом.

Потом — одна песочница. Одна воспитательница, вечно спешащая куда‑то ещё. Один двор, обнесённый высоким забором и камерами.

Потом — один садик. Одна группа. Одна школа.

Странный интернат вырос вместе с ними. Становился всё «элитнее»: новые корпуса, лаборатории, программа «для одарённых». Но главное в нём так и не изменилось: всё было выверено, рассчитано, просчитано.

Там было всё, кроме тепла.

Камера дёрнулась и перескочила ещё на несколько лет вперёд.

Парень и девушка. Тёмный и Рыжая. Нет, не пара. Просто друг и подруга. Почти брат и сестра.

Они идут по Жизни рядом и вместе: он — чуть сбоку, чтобы прикрыть от удара, она — на полшага впереди, чтобы первой поймать мир за хвост.

Школьный двор. Он дерётся с теми, кто слишком громко смеётся над её рыжими волосами. Она потом оттирает ему кровь с губ и ворчит, что он идиот.

Общага того же интерната. Занавеска, две кружки, общий чай в пакетиках. Они делят на двоих старый ноут, конспекты и редкие, совсем их, смешки ночью.

Потом школа кончилась, и вот — институт, поступление и полетела Жизнь.

Новый город, большие аудитории, серая лестница. Пахнет кофе и надеждой.

Они поступают почти на один факультет, не сильно разойдясь. Хватаются за любую работу. Он по ночам разгружает фуры на складе, она подрабатывает репетитором.

Они не знают, что у них всего четыре года, чтобы…

…прожить обычную человеческую молодость. …научиться смеяться, влюбляться и ошибаться. …так и не открыть свои настоящие силы.

Камера рвётся дальше, на куски.

Вечер на крыше. Город внизу, огни, ветер. Она рассказывает о какой‑то дурацкой сказке, где у девочки не было ни мамы, ни папы, только странный друг, который всегда рядом.

Он говорит, что в этой сказке не хватает хэппи‑энда.

И хэппи‑энд вроде бы приходит. Но не так, как принято в книжках.

Появляются другие. Те, кого они называют «нашёлся человек».

Её уводит высокий, уверенный парень с хорошей машиной и умением слушать. Его уводит тихая девушка с тёплыми руками и улыбкой, в которой много терпения.

Потом — свадьбы. Не пышные, уставшие. Но честные.

Потом — дети.

Первый крик малыша. И…

Сперва она. Она не успела, она не смогла, и… врачи кричат, но ничего не могут сделать… Потом он. Он не успел, он не смог… машина… авария, всё закончилось.

В этой истории они чего‑то не смогли и ушли, в другой… они, наверно, появились. Это цена, странная и страшная, и ничего нельзя сделать, пока не выполнишь предназначение…

Только вот какое?

Они уходят. Не из Жизни — в другие её слои.

Туда, где, как им кажется, будет больше счастья и меньше боли. Туда, где дети смогут жить без того груза, который взрослые так и не научились носить.

Мать Наследника, как всегда, «просто отказалась» и ушла из роддома. Так это записали люди.

Боги записали иначе.

Наследника отметили знаком, снова и снова. Связали с рыжей девчонкой, которая должна была стать ему всем, чем когда‑то не стали их собственные родители.

Камера дёрнулась, распалась, и всё снова утонуло в белом свете.

А где‑то над этим светом кто‑то уже собирал чемоданы для «хулиганской роты».

Эпизод 4. Решение

********************************************************

— Ну что, полетели? — спросил высокий темноволосый мужчина средних лет, уже стоя на портальной площадке замка.

Сын. Без имени. Просто Он. Почти функция. Но сейчас — очень живой.

— Полетели, — тут же отозвалась красивая рыжая девчонка. Или женщина. Не поймёшь совсем, если честно.

Его жена. Та, что когда‑то была земной. Та, что сейчас — проводник между Судьбой и Хранителем.

Он усмехнулся и скомандовал, чуть приподняв голос:

— Хулиганская рота, на вылет!

Площадку тут же заполонил детский гомон.

Двенадцать огоньков. Двенадцать правнуков и правнучек Хранителя и Судьбы. Дети четырёх дочерей Сына. Шесть девчонок, шесть мальчишек — разновозрастная, но очень слаженная стая.

Они выскочили, кто в кедах, кто босиком, кто в плаще поверх пижамы. Шутливо поотдавали честь, кто как понял, и выстроились полукругом.

Где‑то за спиной, в тени, переговаривались мужья дочерей — зятья Сына. Они уже привыкли, что в этой семье команду на вылет отдают вот так — на полуслове.

— Командир, — подал голос один из старших мальчишек, с тёмными глазами и слишком умным взглядом. — Мы точно туда, где хоть какой‑то интернет ловит?

— Там, где вы будете, интернет будете вы ловить, — ухмыльнулся Он. — Техномагический. Дедушка Дан уже всё настроил.

— О, — протянула одна из девочек с рыжим хвостом. — Опять пра‑деда игрушки тестируем.

— Тихо, — рыжая жена толкнула ближайшую внучку локтем. — Сейчас официальная часть. Хоть вид сделайте, что вы воспитанные.

Он улыбнулся. Улыбка была отдалённым эхом другой, тёмной, демиургической, но в ней уже было больше мягкости.

— Дети мои, — начал торжественно. — И примкнувшие к вам взрослые, которые до сих пор прикидываются детьми…

— Это ты про нас, что ли? — вполголоса уточнила Юна, одна из средних правнучек, рыжевато‑тёмная, с глазами в дедушку.

— Если подошло — значит, про вас, — не моргнув, продолжил Он. — Сегодня у нас ответственная миссия. Мы летим в мир, где один очень упрямый человек очень не понимает, кто он и что с ним происходит. И это плохо. Потому что он — Наследник.

— Наследник чего? — немедленно вклинился самый маленький, с чёрными вихрами и сияющими глазами.

— Наследия Хранителя, — спокойно ответила бабушка‑рыжая. — Того самого, вашего пра‑прадеда. Только пока он сам об этом не знает.

— А мы знаем? — уточнил кто‑то из близняшек.

— Мы знаем достаточно, чтобы не лезть напрямую, — вмешался голос со стороны.

На краю площадки лениво проявился Локи. В гостях. Вечно «мимо проходил». Усмешка, руки в карманах.

— Папа Дана, — прошептала одна из девочек, и кто‑то тут же шлёпнул её по плечу.

— Тихо, — шикнули хором несколько голосов. — Он не папа. Он… ну… Локи.

— Я для вас — просто дед по хаосу, — милостиво согласился он. — Сегодня ваша задача простая. Не дать этому мальчишке окончательно свихнуться. И по возможности не разнести его планету. Слишком сильно.

— А можно немножко? — вежливо спросил один из мальчиков.

— Чуть‑чуть можно, — кивнул Сын. — Но потом сами всё чините. Сами. Я в этот раз «случайно занят».

Смех прокатился по ряду.

— Пап, — вклинилась Юна, возвращаясь к своей любимой теме. — Раз уж я в этот раз лечу, может, без «детской группы»? Я взрослый боевой юнит.

— Конечно, — протянул один из двоюродных братьев. — Мы тебе там такого жениха найдём. Настоящего, земного. С ипотекой и кризисом среднего возраста. Тебе же нравятся сложные случаи.

— А то всё тебе не так, всё не этак, — подхватила сестра. — Всех уже распугала. Один мир, второй, третий… Где ты, там у женихов массовое вымирание.

Юна фыркнула, вскинула подбородок.

— Я их не распугала. Это вы их бьёте одного за другим, как только кто‑то на горизонте появляется. Как тут кто‑нибудь выживет до предложения?

— Мы фильтр, — абсолютно серьёзно сказал Сын. — Качество претендентов на руку и сердце правнучки Хранителя и Судьбы должно соответствовать.

— Соответствовать чему? — уточнил самый младший.

— Остаткам дедушки Дана нервной системы, — мрачно хмыкнул Локи. — Их, между прочим, немного.

Рыжая жена рассмеялась, тихо, по‑домашнему. Площадка под ногами начала светиться. Техномагический рисунок, собранный Даном, вспыхнул, складываясь в сложную схему перелёта между вселенными.

Воздух сделался гуще, звеня от предвкушения.

— Итак, — Сын поднял руку. — Цель: одна из копий Земли во вселенной Хранителя‑демиурга. Поле игры богов, но сейчас там одному нашему очень одиноко.

Он чуть усмехнулся.

— Задача минимум: помочь Наследнику не утонуть в чужой боли. Задача максимум: аккуратно подвинуть пару фигур, чтобы мир не поехал совсем.

— А если всё‑таки поедет? — осторожно поинтересовалась одна из правнучек.

— Тогда дедушка Дан выйдет из тени и скажет: «Ну и кто тут опять накосячил?» — подсказал Локи. — И все дружно сделают вид, что это не они.

Дети засмеялись.

Огни под их ногами вспыхнули ярче. Тела начали превращаться в россыпь огоньков — каждый с оттенком своей стихии: молочно‑голубые, огненно‑рыжие, тёмные, как ночное небо, золотистые, травяные.

— Не забывайте, — крикнула рыжая жена, пока их уже тянуло в портал. — Вы — не просто детский сад на выезде. Вы — правнуки Хранителя. Ведите себя… ну, хотя бы не хуже, чем в прошлый раз.

— Это нас и пугает! — донёсся чей‑то голос, уже искажённый вибрацией.

Площадка опустела. Лишь несколько искорок ещё плясали в воздухе, складываясь в детский смех и обрывки фраз, а потом тоже втянулись куда‑то вниз, к синей планете.

Сын и его рыжая жена остались на краю круга. Она положила голову ему на плечо. Он позволил себе роскошь — на секунду прикрыть глаза.

— Отпустили, — выдохнула она. — Наших девочек и мальчишек.

— Угу, — кивнул он. — А дальше — их игра. И игра того, кто внизу, под белым потолком, всё ещё пытается понять, чья жизнь у него в руках.

Где‑то выше, в слое Демиурга, Дан и Анька смотрели вниз, молча.

— Опять, — тихо сказала она. — Всегда, — ответил он. — У нас же семейка такая. Мы не бросаем тех, кто кричит: «Живи».

********************************************************

И первая искра уже начала падать к мальчику по имени Даниил Латин, который никак не мог понять, почему его жизнь так похожа на чью‑то чужую историю.

Глава 2 Они уже рядом и он почти вспомнил

А в небе, где‑то далеко и уже совсем близко к той самой Голубой планете, летят не журавли и совсем не перелётные птицы. Это боги, истинные, возвращаются на свою планету. Забрать своё Наследство. А кто‑то недоволен, кто‑то уже напрягся.

Времена меняются — понимают все. Даже те, кто, казалось, незыблемо сел на узлы власти и силы. И люди, и власть, и те, кто повыше людей, но пониже богов.

Они летят. Они уже близко. И они чувствуют всё ярче и ярче эту боль. Это неверие. Они уже рядом.

— Чувствуете? — первая из сестёр чуть щурится, глядя вниз сквозь невидимое стекло, которого здесь нет. — Прямо в кости бьёт.

— Что, тяжесть? — отзывается вторая, та, что постарше и посерьёзнее. — Или вот это… липкое… «ничего не выйдет»?

— Всё вместе, — морщится третья, младшая, самая смешливая из четвёрки. Теперь уже не смеётся. — Слишком много наслоено сверху. Страх, апатия, усталость. И всё это на того, кто и так еле держится.

Они плывут в техномагическом коридоре, который для людей выглядел бы как метеорный рой. Для богов — как удобный, слегка шуршащий поток. Двенадцать детских искр где‑то дальше, смеются, спорят, едва не устраивают пожар в самом портале — но эти четверо пока тише.

Четыре дочери Сына. Четыре внучки Хранителя и Судьбы.

— Я не понимаю, — вздыхает одна. — Зачем так? Зачем столько боли на одного?

— Потому что он — ключ, — спокойно отвечает старшая. — И потому что никто не верит, что ключ может быть живым. Его все тянут, крутят, ломают, а он… он всё ещё пытается просто жить.

— И всё ещё верит, — негромко вставляет третья. — Я его чувствую. Там, под этим белым потолком. Упрямый. И очень одинокий.

— Мы опоздали? — спрашивает тихо четвёртая. Та, что обычно молчит.

Пауза тянется, плывёт, прямо как живая.

— Нет, — отвечает старшая после небольшой задержки. — Странно, но нет. Нас ждут. И снизу, и сверху.

Они на минуту замолкают, просто слушая планету. Голоса людей, шум машин, новости, молитвы, ругань в пробках, плач новорождённых, хриплое дыхание тех, кто в реанимации. И сквозь всё это — тонкая, но очень чистая нить:

«Живи. Всё поймёшь».

— Ладно, — нарушает тишину младшая. — План какой? Мы же не можем просто ворваться туда и сказать: «Привет, мы пришли, сейчас всё наладим».

— Мы никогда так не делали, — ехидно замечает вторая. — Мы обычно сначала всё устраиваем, а уже потом признаёмся, что это были мы.

— Сначала мы сделаем вид, что мы никто, — резюмирует старшая. — Обычные девчонки. Обычные студенты. Обычные соседи по общаге. Обычные бизнесмены. Посмотрим, как он двигается сам. Мы не имеем права отбирать у него выбор.

— А лечить? — шепчет третья. — Он уже… дырявый весь, изнутри. Сердце, голова, память.

— Только если будет совсем край, — отрезает старшая. — Это его путь. Мы — страховка, а не замена.

И где‑то рядом, в той же нереальности, тихо течёт уже другой разговор.

— Что‑то идёт, — произносит безличный, ровный голос. — Мы все это чувствуем.

Комната без окон. Большой стол. Несколько фигур, силуэты в полутьме. Никаких имён, титулов, только холодная власть, у которой давно уже нет лица.

— Что именно? — спрашивает другой голос. Такой же сухой. — Технологический скачок? Политический кризис? Очередной экономический «шторм десятилетия»?

— Нет, — третий голос чуть глуше. — Что‑то старое. Очень старое. Как будто… хозяева возвращаются. Вы же помните, как тогда…?

Пауза становится ощутимой.

— Хозяева чего? — осторожно уточняют.

— Этого мира, — спокойно следует ответ. — Или, если хотите, те, из‑за кого этот мир вообще не развалился раньше.

Шорох бумаг. Щелчок выключателя. Короткий смешок.

— Вы же не верите в богов.

— Я верю в статистику, — спокойно отвечает первый. — И в то, что слишком многие слишком давно чувствуют себя безнадзорными. А когда возвращается надзор… система начинает перестраиваться.

— Нас предупреждали? — интересуется ещё один, тот, что всё время молчал.

— Нет, — честный ответ. — Но власть всегда чувствует подобное. Мы на пороге чего‑то. Вопрос лишь — чего именно.

— Революции? — — Отката назад? — — Или… судов? —

И вдруг один почти выкрикивает:

— Закрытые архивы, вы что, забыли? Они всегда передаются по наследству.

Голоса накладываются друг на друга, сливаются в гул. Кто‑то нервно стучит ручкой по столу.

— Что мы делаем? — наконец спрашивает самый практичный.

Пауза. Потом:

— Наблюдаем. И готовим ходы на оба случая. Если это новое божество — будем договариваться. Если это старые — будем притворяться, что честно служили людям всё это время, да и вообще, почитайте архивы… нам сказали тогда… ну, сами разберётесь.

И снова повисла тишина, а потом:

— А людям что скажем?

— То же, что всегда, — усмешка почти слышна. — Что мы всё контролируем.

А где‑то за стеной, за небом, за космосом, ещё очень далеко и очень близко от их комнаты, по небу уже летят двенадцать маленьких огоньков и четыре чуть более ярких.

И вдруг чья‑то мысль почти истерит:

Главное, чтобы не пришли те, кого боятся даже боги… С остальными можно жить, а эти очень нервные, когда видят обиды, нанесённые Мечте…

Ещё одна группа — незримая для людей — тоже напряжённо слушает приближение чего‑то могущественного и такого знакомого.

— Они возвращаются, — произносит один. Голос как ржавый металл. — Наши… хорошие родственники.

Лёгкий смешок в темноте.

— Твои — хорошие, — язвит другой. — Мои вечно лезут со своими «правилами игры». Как будто мы сами не знаем, как перераспределять боль и страх.

— Сейчас не время для привычных игр, — третий глухо шипит. — Если Хранитель вернётся — он вспомнит, кто именно здесь хозяйничал, пока он был в стороне. А вы ведь помните… он тут главный.

— И что? — холодный смех. — Нас отзовут? Разве можно отозвать то, чем люди сами себя кормят? Страх. Алчность. Бессмысленная ярость. Мы всего лишь… обслуживающий персонал.

— Не обольщайся, — мрачно отвечает первый. — У него есть право закрыть лавочку. Он уже делал так в других мирах.

— И лучше, если он просто закроет. Лучше… чем если придут эти фурии.

Пауза. Тишина становится вязкой.

И вдруг появляется навязчивое прощупывающее внимание, как будто предупреждающее:

— Не надо так, а то…

И все вздрогнули, внимание мигнуло и исчезло…

— Повезло, — мелькнула мысль сразу у всех.

И тут же сменили тему:

— Значит, нам нужно… — — …перехватить Наследника, — заканчивает фразу ещё один. — До того, как он поймёт, кто он. — Или убедить его, что мы — его единственная опора. — Или хотя бы так запутать, чтобы он не отличал наши голоса от своих.

Смеются. Тихо, по‑змеиному. И снова пропали.

А где‑то далеко, в том самом светлом техномагическом коридоре, четыре внучки Хранителя невольно передёрнули плечами, не совсем понимая, почему стало чуть холоднее.

Они летят. Они уже близко. И все, у кого есть хоть немного чутья к судьбе, чувствуют это.

— Что‑то должно случиться. Мы на пороге, — летит чья‑то весёлая мысль.

И небо над копией обычной Земли на секунду блеснуло чуть ярче, хотя ни один метеоролог этого не заметил.

__________________________________________________________________________________________________

Я очнулся. Снова очнулся. Снова эта палата.

Ну да, стало плохо, поместили подлечиться, — бьются мысли в голове, и я постепенно вспоминаю, кто я… пока тот, чьё место занял.

Восемнадцать лет, интернатский. Высокий, нескладный и немного странный. Все смешалось...помню… силу, мощь, счастье. Но ещё наслаивается отчаяние и видения о рыжей.

Так и рехнуться можно…

Понимаю я и беру себя в руки. И новые мысли:

— Надо чем‑то заняться.

Дверь палаты открывается, и в проёме возникает врач — усталый, с помятым халатом.

— Ну что, товарищ Латин, — он заглядывает в историю болезни, как будто там есть ответы. — Давление пришло в норму, картина по анализам стабильная. Состояние… условно удовлетворительное. Готовы к свободному плаванию?

— То есть выкидываете меня, — уточняю я.

— Мы выписываем вас, — поправляет он. — Голова — ваша. Сердце — тоже ваше. Нервная система… ну, как у всех.

Врёт, — вдруг отчётливо вижу. Не словами. Цветами, оттенками эмоций. Внутри врача — лёгкая тревога, примесь усталости, капля жалости: «Мальчишка не дотянет, если дальше так пойдёт».

Я моргаю. Картинка исчезает. Было — не было?

— Распишитесь вот здесь, — протягивает он листок.

Я расписываюсь. Рука уверенная, как будто давно привык к этим бессмысленным бумагам.

В коридоре меня уже ждёт Настя. Опираясь о стену, с телефоном в руке. Увидев меня, она тут же суёт телефон в карман, подскакивает.

— Ну? — в глазах — тревога и облегчение вперемешку.

— Освободили, — отвечаю. — Повышенным условно‑здоровым.

Она смеётся, выдыхая:

— Пошли домой, условно‑здоровый.

Мы выходим из больницы. Воздух снаружи кажется слишком ярким, слишком шумным. Машины, люди, реклама, дети, собаки — всё это давит разом.

И над всем — тонкий зуд под кожей. Как будто кто‑то невидимый щекочет меня эмоциями прохожих.

На перекрёстке к нам цепляется троица. Классика жанра: двое пошире, один пониже, но самый языкстый. Возраст — «не доросли, но уже опасные».

— Эй, красавица, — тянет один, перекрывая нам дорогу. — Чего с таким дохляком гуляешь? Пошли с нами, мы тебе тут…

Дальше я почти не слушаю. Потому что происходит странное.

Вокруг голов этих троих начинают вспыхивать оттенки. Красный — злость, адреналин. Грязно‑чёрный — похоть. Тускло‑серый — скука. И тоненький, почти невидимый тёмный, как игла чёрного страха, — страх, который они сами в себе не признают.

Я вижу их эмоции. Бред? Я моргаю — не пропадает.

Настя тянется ко мне поближе, сжимает моё запястье.

— Дан, пошли, — шепчет. — Не связывайся, ты только из больницы.

Парень пониже делает шаг ко мне, ухмыляется.

— Чё, больной, да? Ты, если помрёшь, мы её приголубим, не переживай.

Внутри меня что‑то щёлкает.

И я вдруг знаю, как можно сделать так, чтобы он больше не хотел ни приголубить, ни вообще стоять на ногах.

Не магия. Нет. Просто… мысль. Чёткая, чужая, но родная: «Подкрути ему страх. Поддай паники. Запутай сигналы тела».

Я не уверен, делаю ли это сознательно, но смотрю ему в глаза и мысленно дотрагиваюсь до того тонкого чёрного пятна.

— Тебе сейчас станет очень страшно, — шепчу я про себя. — И очень стыдно.

Слова — ни о чём. Но эмоция подцепляется, разрастается, как пожар в сухой траве.

Его зрачки расширяются. Он дёргается, отступает на шаг, потом ещё. Натыкается на своего широкого друга. Тот фыркает, подталкивает его вперёд — и в этот момент у него, сами по себе, просто… заплетаются ноги.

Он спотыкается о ровный асфальт, размашисто валится на спину, от неожиданности выдыхая что‑то очень невнятное. Лежит, таращит глаза. Внутри — паника.

— Ты чё, придурок? — рычит один из широких, но уже с меньшим энтузиазмом.

Я смотрю и чувствую: достаточно. Чуть‑чуть добавляю сверху ощущение — как будто сейчас кто‑то из окон снимает их на камеру. Стыд. Неловкость. Желание исчезнуть.

— Пошли, — говорю Насте, беря её за локоть.

Мы сворачиваем в боковую улицу. За спиной ещё слышны обрывки:

— Да чё с тобой, блин? — — Я… не знаю, меня как… — — Пошли уже, на нас и так уставились…

Настя идёт молча, пока не оказываемся подальше.

— Ты это видел? — выдыхает она. — Он просто… как будто ноги у него отнялись.

— Подвернул, наверное, — отмахиваюсь. — Асфальт коварен.

— Асфальт тут ровный, — она подозрительно щурится. — И ты смотрел на него так, как в детстве, когда лампочки лопались.

Я ничего не отвечаю. Потому что сам не понимаю, что именно сделал.

Общежитие встречает нас привычным запахом: еда, порошок, чужие духи и лёгкая плесень где‑то в дальнем углу.

На лестнице — толпа людей, суета.

— Что случилось? — Настя цепляет за рукав кого‑то из соседей.

— С Пашкой что‑то, — оборачивается тот. — На третьем этаже. Свалился, говорят, с сердцем. Вызвали скорую, но она ещё не доехала.

Мы протискиваемся наверх. В коридоре — люди, кто‑то плачет, кто‑то полушёпотом обсуждает.

Пашка лежит на полу, подложив под голову чужую куртку. Лицо серое, губы синеватые. Дышит рвано, задыхается, похоже.

Я подхожу ближе — и снова вижу.

Но теперь не эмоции. Внутри него — как будто мутный силуэт, сеть, где несколько нитей порваны, а какие‑то узлы светятся красным, зелёного совсем мало.

Сердце. Ритм. Сосуды.

И ещё… какая‑то чужая, тяжёлая, чёрная штука, висящая над грудной клеткой. Страх. Скопившийся, невыплаканный.

«Ты можешь», — где‑то в глубине отзывается тихий голос. Не мой. Но и не чужой.

«Можешь… если аккуратно».

Я опускаюсь на колени рядом, даже не очень понимая, зачем.

— Латин, ты чего? — шипит кто‑то. — Не мешай, сейчас скорая будет.

— Если подождать, — говорю странно спокойным голосом, — будет поздно.

И кладу ладонь на грудь Пашки. Прямо поверх футболки.

Внутреннее «зрение» усиливается. Я вижу, как сердце дёргается, сбиваясь. Как кровь не успевает проходить. Как чёрное облако страха давит сверху.

Я делаю вдох. И на выдохе представляю, как часть того света, который почему‑то есть во мне, просачивается внутрь.

Это не луч. Не молния. Скорее — тёплая вода, вливающаяся в зажатую губку.

Порванные нити начинают смыкаться. Сердце находит ритм. Чёрная тяжесть чуть отступает.

И вдруг я по наитию формирую сканирующую сеть. Она невидима для всех, лишь для меня она сейчас окрасилась в зелёный цвет и обрушилась на него, мгновенно выдавая непонятные пока параметры.

А у меня мысль просто истерично хохочет в голове:

***********************************************************************************************

Привет тебе, Потеряшка № 2. Сейчас отсканируешь, потом немного подлечишь… Вспомнил ты пару наследств прошлых вселений. Только не надо нехорошим говорить «замрите» или «утопитесь в унитазе», и со Смертью ругаться не надо — она нервной становится и бегает потом от тебя. Они всё буквально понимают, перестают дышать, топятся в унитазе и вообще…

***********************************************************************************************

Мысль свалила, а я на автомате завершил сканирование и немного подлечил ключевые узлы в стиле того самого Потеряшки, обрушив зелёные буравчики на повреждённые узлы нервно‑информационного скелета.

Пашка вздрагивает, делает глубокий вдох. Цвет лица медленно возвращается из серого в нормальный.

Кто‑то ахает.

— Что ты делаешь?! — кажется, это Настя, но я слышу её будто издалека.

Я убираю руку. Связь обрывается. Накрывает слабость, но терпимая.

Пашка открывает глаза. Моргает.

— Чё… чё это… — бормочет он. — Я… я где?

— В общаге, дурак, — выдыхает кто‑то, опускаясь рядом. — Ты нас пугаешь.

Скорая приезжает через пару минут. Врачи, проверив пульс и давление, смотрят недоумённо.

— А что, собственно, случилось? — спрашивает один.

— Он… — начинают объяснять все сразу, перемешивая слова и жесты.

Меня никто ни о чём не спрашивает. И это прекрасно.

Я медленно поднимаюсь, чувствую, как дрожат ноги, и смотрю на Пашку. Внутреннее «зрение» уже не так острое, но я всё ещё чувствую, что с его сердцем стало лучше, чем было до приступа.

— Ты как? — тихо спрашиваю.

Он смотрит на меня странно, будто через меня. И вдруг шепчет:

— Спасибо…

Я отвожу взгляд.

Мы идём по коридору. Настя — молча. Я — тоже.

У её комнаты она останавливается.

— Ну? — говорит, не глядя. — Ты мне потом расскажешь, что ты такое?

— Сам бы хотел знать, — честно отвечаю.

Она кивает, как будто это устраивает её больше, чем враньё.

— Ладно. Живи пока, условно‑здоровый, — и исчезает за дверью.

Я дохожу до своей, открываю, прохожу внутрь.

Дом. Если это можно так назвать.

И где‑то на границе сна и яви уже что-то качает следующий эпизод.

_________________________________________________________________________________________________

—Ну вот я и дома, — думаю я и падаю на кровать, растягиваюсь и замираю.

Матрас проминается под позвоночником, простыня шершавит кожу, потолок — тот же, что всегда. Старая побелка, трещинка в углу, паучок, который живёт тут дольше меня.

—Можно немного отдохнуть и подумать, что и как дальше, — бьётся мысль в моём беспокойном разуме.

И я незаметно засыпаю…

…и так же незаметно просыпаюсь.

—Очнулся, уже вечер, никто не беспокоил, — как‑то вяло размышляю я. В окне — полоска закатного света. В общаге непривычно тихо.

Взгляд падает на старенький ноутбук, притаившийся на столе. Чёрный, потёртый, с наклейкой, половина которой уже оторвалась.

—То, что надо, — понимаю. — Самое оно, чтобы разобраться в сегодня и сейчас.

Я перетаскиваю ноут к себе, включаю. Он думает дольше, чем хотелось бы, гудит вентилятором, но в итоге сдаётся и показывает мне привычный рабочий стол.

Пальцы сами набирают пароль. Экран загорается лентой новостей, пара щелчков и вот он выбор:

*****************************************************

Политика.

Одни и те же лица, которые менялись за последние годы, как маски на карнавале, но смысл не менялся: «Мы всё контролируем». Я листаю и чувствую в каждом заголовке — тонкий привкус страха.

Кто‑то где‑то кого‑то обвинил. Кто‑то вышел на площадь. Кто‑то сказал «нет», а кто‑то сказал «вы все предатели».

Карта мира переливается мнениями: тут санкции, тут война, тут «специальная операция», тут «защита наших ценностей», там «угроза демократии».

Я читаю — и вдруг понимаю, что опять вижу эмоции. Но не отдельного человека, а целых стран.

Серые, черные, грязные пятна...зависть, обиды…

И полыхающие красные- ярость, злость.

И над всем этим — тускло‑серый, липкий, как старый мёд, страх.

*****************************************************

—Странный у вас тут мир, — бормочу себе под нос. Или не «у вас»?...у " Нас" ?

Для меня — он вроде как «мой», но где‑то в глубине свербит: «Нет. Ты здесь гость. Причём уже не первый».

Я листаю очередную статью: политики говорят о мире, одновременно подписывая новые договоры на поставки оружия. Экономисты обсуждают кризис, банки — новые кредитные программы, чтобы люди могли ещё чуть‑чуть потерпеть.

—Вечная игра, — думаю. — Качели: нагнетание — отдушина, страх — таблетка, потом снова всё по кругу.

И новый раздел — Техника:

************************************************************

В другой вкладке — реклама. Гаджеты, новые смартфоны, умные дома, умные часы, умные колонки. Всё такое умное, что иногда кажется — люди рядом уже не очень нужны.

Видео: роботы на заводах, беспилотники в небе, дроны, доставляющие пиццу. Статья о том, как скоро самоуправляемые машины выдавят обычных водителей.

Я смотрю и чувствую странное. В этих видео почти нет эмоций. Техника не злится, не боится, не завидует. Она просто делает то, для чего её создали.

А люди вокруг техники… Внутри них — смесь восторга и тревоги.

****************************************************

—Мы делаем себе замену, — шепчет кто‑то во мне. — Или костыль?

Я читаю о новых медицинских устройствах, которые могут следить за сердцем, давлением, сном. Об интерфейсах «мозг — компьютер», которые уже тестируют на мышах и добровольцах.

Смешно. Мне для того, чтобы увидеть чужое сердце, не нужен ни один датчик. Но у меня нет инструкции. И нет гарантии, что я не сломаю, пытаясь починить.

И новое, новое, во всех смыслах:

***************************************************

Нейросети.

Отдельная вкладка — статьи и обсуждения. Картинки, которые рисуют программы. Тексты, которые пишут алгоритмы. Голоса, которые синтезируют машины.

—ИИ заменит писателей, — гласит один заголовок. — Нейросети — угроза профессиям, — кричит другой. — Это всего лишь инструмент, — успокаивают третьи.

Я открываю чат‑бота. Просто смотрю на строку «введите вашзапрос».

Смешно, — думаю. — Я сам сейчас примерно такой же «бот», только засунутый в человеческое тело. Без инструкции и без гарантий.

Люди спорят в комментариях: одни боятся, что машины «отнимут душу» у искусства; другие рады, что можно быстрее делать то, на что раньше уходили годы.

Я вдруг понимаю, что во всём этом есть очень человеческая надежда: «может быть, кто‑то другой — пусть даже без тела — поймёт, как нам тяжело, и подскажет, как жить».

Нейросети как новая форма «оракулов», только вместо дымящихся пифий — серверные комнаты.

******************************************************

—А Мечта где? — вырывается у меня вслух.

Не идея о том, как ещё больше заработать. Не страх потерять работу. Настоящая. Детская. Та, от которой внутри становится светло, даже если снаружи всё плохо.

Я листаю, листаю…

***************************************************** Люди мечтают уехать, заработать, выспаться, похудеть, разбогатеть, отомстить, выжить. Всё по кругу.

Где‑то мелькают редкие «хочу построить свой дом», «хочу научиться играть на гитаре», «хочу увидеть океан».

****************************************************

Но общей, большой Мечты — нет. Нет той, которая могла бы объединить хотя бы половину мира.

—Может, ждёт, — шепчет что‑то в глубине. — Только где?

Я ловлю себя на том, что ищу глазами новости… о чём‑то другом. О чём‑то, что не связано с очередным скандалом, падением курса, новым гаджетом.

Что‑то, где было бы:

«Мы хотим сделать так, чтобы… было лучше. Не только нам».

На секунду попадается статья о волонтёрах, которые собирают помощь для больных детей. Видео о парне, который один восстановил старый парк. Интервью с женщиной, которая открыла бесплатные курсы для тех, кто давно махнул на себя рукой.

В этих текстах — тот самый свет. Тёплый, настоящий.

Небольшой. Локальный. Но есть.

—Значит, не всё потеряно, — выдыхаю.

И одновременно чувствую, как та самая чужая, тяжёлая тоска поднимается из‑под рёбер. Чужая — но уже и моя.

«Рассыпались мечты…»

Строчка всплывает сама. Песня? Воспоминание? Или подсказка сверху?

Я закрываю ноут. Надо остановиться, пока меня не унесло окончательно.

_______________________________________________________

Эпизод 4. Рассыпались Мечты

Ну вот и всё. Пока хватит, решаю я и откладываю ноут в сторону.

Пальцы чуть дрожат. Голова гудит, как старый трансформатор. В комнате становится тесно, хотя стены не сдвинулись ни на миллиметр.

Я устало потягиваюсь, слышу, как щёлкают позвонки. Задумываюсь — и снова наплывает то самое состояние «грогги», как будто пыльным мешком, да по голове.

—Всё как‑то бессмысленно, бесполезно, — думаю я и понимаю: — А это не моё. Чужое. Но от него так трудно избавиться…

Рассыпались мечты — да и только.

Фраза встаёт в голове, как заголовок. За ней медленно поднимается мелодия. Я её не помню, но чувствую, как в грудной клетке что‑то отзывается на каждую ноту.

Когда‑то, в другой жизни, в другом теле, я, кажется, уже пел это. Или писал. Или просто слушал, втыкая в серый потолок той же общаги.

Рассыпались мечты, нукак стекло дапод ногами… И вроде шли ведь к высоте, а только вновь вернулись с теми вот долгами…

Слова сами нанизываются в голове, как бусины.

Я вижу перед глазами картинки:

******************************************************

Ребёнок, который мечтал стать космонавтом, а стал курьером. Девочка, которая хотела рисовать, а заполняет бесконечные таблицы в офисе. Парень, который верил, что сможет изменить систему, а просто устал и теперь только платит ипотеку.

Мечты ломались не громко. Без фейерверков. Просто один день не получилось. Потом второй. Потом стало «не до того».

И вот ты уже говоришь: «Ну, мечты — это для молодых. Мне бы до выходных дожить».

Рассыпались мечты, словно пепел в ладони… Мы хотели — огонь, получили… «ладно, и так сойдёт»…

****************************************************

Я чувствую, как чужое отчаяние снова поднимается. Волной. Тяжёлой, клейкой.

Это не только его, того, кто был до меня. Это — у многих. Почти у всех, кого я сегодня видел в новостях.

****************************************************

Страна, которая мечтала «догнать и перегнать», а теперь мечтает «лишь бы не стало хуже». Человек, который хотел «спасти мир», а радуется, если удалось помочь хотя бы одному.

***************************************************

—Может, так и должно быть? — вслух спрашиваю я пустую комнату. — Может, Мечта всегда рассыпается, чтобы на её осколках выросло что‑то реальное?

Ответа, конечно, нет.

Есть только строчки, которые продолжают сами:

**************************************************

Мы забыли Мечты

Разбежались они

И улыбка Судьбы

Будет всё...ты пока что поспи

**************************************************

Я чувствую, как внутри две силы спорят.

Одна говорит: «Смирись. Все так живут. Надо адаптироваться, найти своё маленькое счастье, не лезть в большие смыслы». Другая, тихая, упорная, шепчет: «Нет. Ты не для этого сюда пришёл. И не для того, чтобы просто повторить чужую жизнь».

Чужая тоска пытается лечь поверх моего собственного беспокойства, как тяжёлое одеяло.

Я вдруг понимаю, что если сейчас я просто лягу и позволю себе погрузиться в это ощущение «рассыпавшихся мечтаний», то могу не выбраться.

В голове звучит почти физически:

«Рассыпались мечты…» «Рассыпались мечты…» «Рассыпались…»

Я сжимаю кулаки, цепляюсь за край матраса.

—Стоп, — шепчу. — Это… не только моё. Не только.

Картинки льются бесконечной лентой:

*****************************************************

Рыжая девчонка, которая в детстве мечтала о семье, а получила интернат. Парень, который хотел стать кем‑то большим, а стал очередным «никто» в длинной очереди. Больничная палата. Белый потолок. Взгляд вверх. Одна и та же мысль: «Ну и зачем всё это?»

****************************************************

—Зачем? — повторяю я вслух. — Хороший вопрос.

Где‑то на краю сознания, еле‑еле, как радио на слабой волне, щёлкает другое:

«Живи. Всё поймёшь».

Может быть, ответ ещё не сейчас. Может быть, всё, что от меня сейчас требуется — не дать этой чужой, тяжёлой волне смыть меня.

Я медленно встаю с кровати, подхожу к окну. Смотрю вниз.

Двор общаги. Пара людей с сигаретами, кто‑то тащит пакеты из магазина, вдалеке — огни города.

Город живёт. Люди всё ещё что‑то делают. Кто‑то смеётся. Кто‑то ругается. Кто‑то прямо сейчас, возможно, делает шаг к своей Мечте, даже если сам об этом не думает.

—Может, не всё так плохо, — говорю я почти мирно. — Может, «рассыпались» — это не конец, а просто… стадия.

И тут — стук в дверь.

Резкий, но не агрессивный. Два коротких удара, пауза, ещё один.

Я моргаю, возвращаясь в комнату из своих мыслей, и иду открывать.

Рука ложится на ручку. Дёргаю. Дверь чуть скрипит, открываясь.

—А вам что надо? — вырывается у меня первым делом.

На пороге — кто‑то, кого я ещё не успел разглядеть.

И на этой полуфразе глава обрывается, как недопетая песня.

Глава 3 Он и Они уже рядом?

Стук в дверь разорвал тишину и те мысли. Я обернулся и пошёл, а стук-то не простой — настойчивый и даже требовательный.

Ручка повернута, дверь на распашку.

— И неожиданность, власть пожаловала? — с каким‑то нервным смешком подумал я, кивнул и спросил первое, что пришло в голову: — Вы ко мне?

А напротив, ещё за дверью стояла троица:

…Классический участковый, в форме и даже с пистолетом. …Мужик, весьма представительный, средних лет, в костюме, галстуке и с таким взглядом, будто все ему должны — от рождения и по гроб. …Ну и бык. Или бычок, скорее. Молодой, дурной, со стволом под курткой и твёрдой уверенностью, что сейчас он всех накажет.

— Даниил Латин? — спросил участковый, забыв представиться, и тут же добавил, непонятно зачем: — Чем занимаетесь, что здесь делаете?

Ну я и ответил в тон:

— Учусь. Сейчас отдыхаю. А вы?

И он завис. Потом резко побагровел и попытался наехать:

— Я при исполнении. Власть.

Я улыбнулся, кивнул и ответил:

— Очень приятно, Власть. Чем обязан?

И он окончательно завис.

— Участковый лейтенант полиции Громов, — всё‑таки выдавил он. — Это… проверка. На вас поступила жалоба.

— На что? На учёбу или на отдых? — поинтересовался я. — Или на моё существование в целом?

— На избиение, — вмешался наконец костюм. Голос тяжёлый, поставленный, привыкший к переговорам и приказам. — Моего сына.

Он сделал полшага вперёд, заглянул в комнату, как будто проверяя, достаточно ли я для него ничтожен.

— Виктор Сергеевич Лагутин, — представился. — Директор компании «СеверТехСтрой». Это мой юрист, — кивок в сторону быка. — А сын… сам представится, когда придёт в себя.

— А, — кивнул я. — Это тот вежливый молодой человек, который на углу решил, что Настя — общественное достояние?

Бычок дёрнулся.

— Ты чё, пацан, совсем оборзел? — прохрипел он. — Ты нашего малого уронил при всех. Ты понимаешь, с кем разговариваешь?

— С мужиком в костюме, который не знает, что такое воспитание, — вежливо уточнил я. — И с бычком, который до сих пор думает, что пистолет под курткой делает из него человека.

Участковый кашлянул, явно не зная, за кого держаться. Формально — за закон. Фактически — за костюм с деньгами.

— Гражданин Латин, — он попытался взять голосом. — Есть заявление о нанесении телесных повреждений. Вам придётся проехать с нами в отделение для дачи объяснений.

— Ага, — кивнул я. — Можно только уточнить? Там в заявлении указано, что парень угрожал девушке, лез руками, а потом по собственной глупости споткнулся о ровный асфальт?

Костюм прищурился.

— Ты, мальчик, не путайся под ногами у взрослых, — мягко, но очень неприятно сказал он. — Вопрос решается просто. Ты сейчас извиняешься перед моим сыном и подписываешь бумагу, что ты признаёшь неспровоцированное нападение. И мы расходимся. Ну, конечно, потом суд будет, денежку придётся заплатить. Или твоя подружка отработает. Иначе…

— Иначе что? — искренне поинтересовался я. — Меня попробуют сломать через колено? Или вы уже привыкли, что все вокруг подпрыгивают по щелчку и штабелями укладываются в постель?

И тут же я добавил:

— Ой, извините, я не знал, что вы из этих, ну, которые неправильные? Это, видимо, наследственное у вас, сынок, похоже, со мной хотел познакомиться, а я и не понял. Но я не по этим, честно, вы лучше как‑нибудь междусобойчик устройте, ну и Власть можете прихватить заодно.

Я уже откровенно стебался, а эта троица побагровела.

Бычок шагнул вперёд. Я отчётливо увидел, как у него под курткой дрогнуло тёмное пятно чёрного — злость и желание доказать, что он тут главный. Рядом с ним слабым серым фоном — усталость участкового, а над всем — тяжёлое, почти масляное тёмно‑серое у костюма: «опять приходится разбираться с мелочью».

— Слышь, герой, — бычок рявкнул, — щас поедешь в отдел, а там тебя быстро научат уважать старших.

— Подожди, — поднял руку я. — Давай по порядку. Во‑первых, уважение зарабатывают, а не выбивают. Во‑вторых, старшие — это не про возраст, а про мозги. В‑третьих… — я чуть наклонил голову и взглянул в глаза участковому. — Ты правда хочешь, чтобы твоё начальство сейчас посмотрело видео с камер? Там же всё так красиво видно: трое на одну, угрозы, попытка схватить. Тебе самому не стыдно?

Участковый промолчал, растерянный, а бычок дёрнулся. Я почувствовал, как тонкая чёрная игла страха внутри него на секунду засветилась ярче.

— Какие… камеры? — буркнул он, но уже не так уверенно.

— Те, которые висят на каждом перекрёстке, — вздохнул я. — Город у нас умнее, чем некоторые его обитатели.

— Хватит, — обрубил костюм. — Лейтенант, оформляйте. В отделении поговорим.

Участковый открыл было рот… но тут за его спиной раздалось спокойное:

— Зачем в отделение? Мы прекрасно поговорим и здесь.

В коридоре стало как‑то тесно. Двое в штатском, без формы, но такие, что сразу ясно: вот с ними спорить бессмысленно. Документы мелькнули быстро, почти символически.

— Федеральная служба безопасности, — представился один. — Капитан Орлов. Это мой коллега, старший лецтенант Синицын. У нас по этому адресу — свой интерес. Гражданин Латин стоит на… скажем так, особом контроле.

Участковый побледнел.

— Товарищ старший лейтенант, — забормотал он. — Я… тут просто проверка, заявление, я…

— Вы молодец, — Орлов даже улыбнулся. — Всё правильно делаете. Но дальше — наша зона ответственности.

Он повернулся к костюму.

— Гражданин Лагутин. Ваш сын уже зарегистрирован в паре баз, — сообщил он буднично. — Три драки, одно дело по хулиганке замяли, одна попытка наезда на сотрудника ДПС. Мы готовы предоставить вам копии, если вдруг вы их потеряли.

Лагутин дёрнулся, но быстро взял себя в руки.

— Молодость, товарищ… — он чуть запнулся, не зная, как к ним обратиться. — Ошибки. Я всё улажу.

— Мы верим, что вы постараетесь, — кивнул Орлов. — Поэтому давайте по‑простому. Сейчас вы забираете своё заявление. Ваш юрист… — взгляд на бычка. — …забывает дорогу в это общежитие. А мы считаем, что ничего не было. Все довольны.

— А этот… — Лагутин ткнул подбородком в мою сторону. — Он же… напал на моего сына.

— Ваш сын споткнулся, — ровно сказал Синицын. — На ровном месте. Бывает.

Я не выдержал и хмыкнул.

— Видите? Даже спецслужбы подтверждают, — развёл руками я. — Заключение экспертов.

Настя как раз в этот момент появилась в коридоре — в растянутой футболке, с собранными в хвост волосами, с тем самым взглядом, от которого слабые прячутся, а сильные начинают оправдываться.

— Что тут у вас? — она впилась глазами сначала в меня, потом в костюм, потом в бычка. — А, — догадалась. — Семейка обиженных?

Она шагнула вперёд, встав между мной и троицей.

— Смотрите сюда, — спокойным, почти ледяным голосом сказала она. — Ваш сын полез ко мне на улице. Не в первый раз, кстати. Говорил гадости, хватал за руку. Дан его даже пальцем не тронул. Он сам от страха ноги заплёл. Камеры это видели. Люди это видели. Я это видела. Вам мало?

Бычок открыл рот, но закрыл, поймав мой взгляд. Я не делал ничего специально — просто намекнул его внутреннему чёрному, что сейчас можно ещё раз вспомнить тот страх. Этого хватило, чтобы он промолчал.

— Девушка, — попытался смягчиться Лагутин. — Мы можем решить этот вопрос цивилизованно. Вам, возможно, нужна помощь… с учёбой, с работой. Я…

— Мне не нужна помощь от людей, которые считают нормой давить чужих детей, — перерубила Настя. — И если ваш сын ещё раз ко мне подойдёт, я напишу заявление сама. Со всеми фамилиями.

Повисла тишина. Орлов с Синицыным наблюдали молча, но я чувствовал: они внимательно фиксируют каждое слово, каждый жест.

Наконец Лагутин выдохнул.

— Ладно, — произнёс он. — Лейтенант, снимаете заявление. По‑моему, нам действительно показалось.

Участковый кивнул так быстро, что едва не клюнул носом.

— Есть, — пробормотал он.

Бычок ещё раз косо глянул на меня. Я улыбнулся и почти вежливо посоветовал:

— И тренируйся ходить по ровному асфальту. А то, не дай бог, ещё где‑нибудь упадёшь. Без свидетелей.

Он фыркнул, но промолчал. Троица развернулась и собралась уходить, а Орлов с Синицыным вдруг так добро улыбнулись, что костюм побледнел.

Я просто физически видел его мысли:

— Ну вот, доигрались, надо было раньше уходить.

И он не ошибся. Прозвучало язвительное:

— Господин Лагутин, что‑то мне подсказывает, что вашему сыну не хватает воспитания. Надо бы немного по воспитывать, ну так, годик — наверно, хватит. Можно в местах не столь отдалённых, а можно отдать долг Родине по‑настоящему, где‑нибудь там, с белыми медведями в обнимку. Приедет настоящий мужчина, честно, это проверено.

И замолчал, а Лагутин только обречённо кивнул, и они ушли, а ФСБ‑шники остались.

— Гражданин Латин, — Орлов посмотрел мне прямо в глаза. — У вас… интересный талант к привлечению внимания.

— Я вообще‑то просто учусь и отдыхаю, — напомнил я. — Это мир ко мне цепляется.

— Мир часто цепляется к тем, кто не похож на остальных, — заметил он. — Не совершайте глупостей. Остальное — пока под контролем.

— Под вашим? — не удержался я.

— Под чьим надо, под тем и под контролем, — уклончиво ответил он. — Спокойной ночи.

Они ушли.

Дверь закрылась. Тишина снова заполнила комнату. Настя посмотрела на меня так, что я почувствовал: вопросов у неё выше крыши.

— Ну? — сказала она. — Ты точно просто студент?

— Днём — да, — вздохнул я. — Ночью… сам не уверен.

Она хмыкнула, но спорить не стала.

Днём я уже ловил себя на шутках, на острых репликах, на том самом хулиганстве, которое когда‑то было нормой. А ночью…

Ночью накатывало. Сны — кусками. То я лечу куда‑то по техномагическому коридору. То стою под другим белым потолком, в другой палате. То смотрю сверху на себя — нынешнего, восемнадцатилетнего, и думаю почему‑то каким- то старческим голосом:

«Шевелись, Латин. Время идёт».

Просыпаешься — и не поймёшь, кто ты: студент, Наследник или тот самый Потеряшка № 2, который уже когда‑то пробовал жить по полной и даже сумел.

Весёлый днём. Грустный ночью. Два в одном, по акции.

— Прошлое, оно никогда не остаётся навсегда в прошлом, — подумал кто‑то и обратился к присутствующим: — Ну что, господа, что скажете по нашему объекту?

И тут же подорвался один из господ, явно приученный под костюмом носить не только рубашку:

— Объект ведёт себя спокойно. Второй тоже никак не проявляется. Контроль постоянный, никаких особых способностей не замечено ни у него, ни у неё. Живут как обычные студенты. Единственное, что странно: они очень близки, но связи нет, и никого у них нет. Были случайные связи, «на попробовать», и всё.

Он осёкся и после небольшой паузы добавил:

— Может, подвести кого к ним?

Первый резко качнул головой:

— Не вздумайте. Пускай идёт, как идёт.

И все замолчали.

Комната была без окон. Стены — матовые, звукопоглощающие панели. На стене — календарь: март 2006 года. Крупными цифрами обведено число «15».

За большим столом — семь человек. Никаких имён. Никаких табличек. Только голос, вес и привычка решать.

— Он всё равно притянет к себе кого‑то, — негромко заметил один из сидящих, с хрипловатым голосом. — У таких всегда так. Либо мы аккуратно контролируем, кто это будет, либо отпускаем и потом разгребаем.

— Мы уже пробовали «контролировать», — сухо отозвался другой. — Помните? Закончилось тем, что контролёры стали проблемой похлеще объекта.

Кто‑то хмыкнул. Календарь на стене будто бы стал чуть тяжелее.

— Всё-таки, — вмешался третий, со спокойной интонацией, в которой слышались годы переговоров, — нам важно одно: он пока не активен. Ни как сила, ни как политический фактор. И она — тоже. Они даже о себе не знают.

— Это пока, — возразил первый. — У нас уже есть отчёты по подобным… случаям. И у нас, и не у нас. Чем дольше откладываешь момент, когда человек понимает, кто он, тем жёстче потом отдача.

Пауза.

— Коллеги, — сказал тот, что сидел во главе стола. Голос — усталый, но очень собранный. — Мы с вами не первый год в этом Кабинете. С 1918‑го, напомню, эта конструкция работает. Институт преемников — не игрушка. Наши предшественники уже встречались с таким. И оставили нам инструкции.

— Инструкции времён гражданской войны, — усмехнулся кто‑то. — Тогда мир был проще. Сейчас у нас и глобализация, и интернет, и все эти новые… технологии.

— Мир никогда не был проще, — спокойно парировал глава. — Просто формы менялись. Тогда — телеграммы и пароходы. Сейчас — спутники и интернет.

А суть та же: есть люди, от которых слишком много зависит. И есть мы, кто должны следить, чтобы их не размазало по стенке.

— И чтобы они не разнесли всё, — добавил с краешка стола человек с военной выправкой. — Не забывайте вторую часть.

— Никто не забывает, — кивнул глава. — Поэтому давайте так. Раз: не вмешиваемся в личные связи. Два: усиливаем наблюдение. Три: никаких «специально подведённых» людей. Мы уже видели, чем заканчиваются попытки свести судьбу и оперативную работу.

— А с преемниками что? — подал голос тот, что до этого молчал. — Нашими. Человеческими.

— Они в курсе, — отозвался человек с дипломатической, выверенной интонацией. — Молодые, амбициозные, каждый со своим видением. Но им пока рано. Этот Кабинет ещё не их. Мы только начали вводить их в курс — по крохам.

— Сначала пусть научатся хотя бы держать язык за зубами, — буркнул военный. — Один уже умудрился в интервью сказать лишнее. Мы полгода отмывались.

— Поэтому мы и здесь, без протокола, — напомнил глава. — Без имён, без должностей. Просто… старые люди, которые понимают, что за вот этим мальчиком с девочкой — слишком длинная цепочка.

Он коснулся пальцем папки перед собой. На ней — никаких пометок, кроме даты и аккуратного штампа.

— Давайте признаем честно, — сказал он чуть тише. — Мы боимся не его. Мы боимся того, что через него может прийти. И того, что в этот раз нам, возможно, не дадут играть так свободно, как раньше.

— Кто не даст? — спросили.

Он посмотрел на календарь.

— Те, кого боялись даже наши предшественники. Кто останавливал войны не дипломатией, а… другим.

Повисла тишина. Каждый из присутствующих на секунду увидел перед собой не стол, а старые документы. Протоколы 1918–1922 годов. Фамилии, которые вслух сейчас не произносили. Решения, после которых целые города выдыхали — или исчезали.

— Значит, по объекту так, — подвёл итог глава. — Наблюдаем. Не провоцируем. Не лезем в личное. Если проявится сила — работаем через тех, кто умеет говорить с такими. Не своими методами.

— А если не проявится? — осторожный вопрос.

— Тогда, — он медленно выдохнул, — считайте, нам повезло. Хотя везёт нам, как вы помните, редко.

Календарь на стене чуть дрогнул от сквозняка — или показалось.

Где‑то далеко, в общежитии, перень по имени Даниил Латин в это время отшучивался от местной «власти» и не подозревал, что за его обычной студенческой жизнью следят люди, у которых на столах лежат документы с грифами выше, чем небо.

— Ну вот и институт снова, — подумал я, уже входя с утра в тот самый институт.

— Да ещё и почти в обнимку с рыжей милкой, — рассмеялся я про себя.

Она покосилась на меня, потом прыснула и переспросила:

— Ты чего такой весёлый, даже подозрительно?

— Да вот, все думают, что мы с тобой ну прямо жених с невестой. Смешно, правда?

Она ткнула меня кулаком в бок и вдруг трагично зашептала:

— А ты что? Запал на меня? Чего хочешь, хулиган? Ну там… по дружбе?

Шутки — шутками, а в глазах — напряжённое внимание.

Я просто обнял её за плечи и прошептал:

— Не будем портить дружбу. Она редкое явление. Мы ещё найдём своё.

И она кивнула мне в ответ.

Мы прошли в аудиторию. Будний день, утро, стандартная пара по экономике. Препод, сухой дядька с седыми висками, что‑то чертит на доске: спрос, предложение, равновесная цена.

Я гляжу на графики и ловлю себя на том, что понимаю это как‑то… глубже, чем полагается студенту. Линии спроса и предложения в голове превращаются в реальные сети: кто кому должен, кто от кого зависит, где провал, где перегрев. Цвета вспыхивают сами: зелёный — там, где жизнь, деньги, рост; тёмно‑серый — там, где стагнация; чёрный — провал, дефолт.

— Латин, — вдруг слышу я. — А вы с нами?

Я моргаю. Препод смотрит ожидающе.

— Вопрос повторите, пожалуйста, — честно прошу.

— Мы тут, между прочим, обсуждаем, что влияет на поведение потребителя, — с лёгкой иронией говорит он. — У вас, говорят, богатый жизненный опыт. Поделитесь.

— Страх, — автоматически отвечаю. — Страх потерять, страх не успеть, страх оказаться хуже других. Его сейчас больше, чем желания.

В аудитории кто‑то фыркает. Препод приподнимает бровь.

— Нестандартно, — замечает он. — Обычно говорят про доход, цены и моду.

— Доход, цены и мода — это уже следствие, — пожимаю плечами. — Сначала в людях что‑то дёргается, а потом они идут и покупают. Или не покупают.

Он смотрит чуть внимательнее, чем надо, но ничего не говорит. Отворачивается к доске.

Пара тянется, как всегда: формулы, графики, лёгкий гул. Настя что‑то рисует в тетрадке, периодически пихает меня локтем, чтобы я перестал витать в облаках.

После занятия мы вываливаемся в коридор вместе с остальными. Народ шумит, смеётся. Вроде всё как всегда.

До тех пор, пока к нам не подходят трое.

Не те трое. Другие.

Во главе — высокий, худой, с тонким носом и чёрными глазами. Акцент — характерный, кавказский. Двое по бокам чуть пониже, но тоже не хрупкие.

— Рыжая, — тянет он, не обращая на меня внимания. — Ты чего такая красивая ходишь, а? Не стыдно парня своего позорить?

Настя напрягается. Я чувствую, как её эмоции вспыхивают зелёным и тёмно‑серым — жизнь и досада.

— У меня нет парня, — спокойно отвечает она. — И не будет, если он начнёт вести себя, как ты.

— Ты меня не обижай, — он ухмыляется. — Я же по‑добру к тебе. Пошли кофе попьём. Поговорим. Познакомимся.

Он тянется рукой к её плечу.

Я встаю между ними.

— Стоп, — говорю. — Там, откуда ты, вроде как есть правила. Нельзя к девушке лезть, когда рядом её друг. Это… не по понятиям. Нет?

Он замирает. В глазах — на секунду удивление. Его друзья тоже переглядываются.

— Ты кто вообще такой, а? — шипит он. — Ты мне будешь мои правила рассказывать?

— Я — тот самый друг, рядом с которым к девушке лезть нельзя, — спокойно поясняю. — Даже если ты из очень гордых мест.

Кто‑то из проходящих студентов уже замирает в ожидании драки. Воздух густеет. Я чувствую, как вокруг начинает разрастаться красный — злость, и тёмный — начало страха.

— Ты меня, русик, не путай, — он делает шаг вперёд. — Я с тобой аккуратно поговорю. На улице.

— Здесь хватит, — отвечаю. — У нас тут, знаешь ли, тоже свои правила.

Он замахивается. Я давно так не двигался, но тело помнит. Сдвиг, шаг в сторону, лёгкий удар в плечо, чтобы сбить центр тяжести. Второй — в солнечное сплетение, не сильно, но метко. Он сгибается, выдыхая.

Его друзья дёргаются, но останавливаются: им пока непонятно, насколько далеко они готовы зайти.

— Я тебя убью, — хрипит он, выпрямляясь.

— Позже, — говорю. — Сейчас ты подумаешь, хочешь ли дальше позорить себя перед своей же братвой. Потому что, если ты продолжишь, завтра по всему институту будут рассказывать, как ты полез к девушке при её друге и получил по зубам. И кто после этого ты?

Я вижу, как внутри него чего‑то клацает. Для него куда страшнее не драка, а потеря лица.

— Ладно, — он сплёвывает. — Ладно. Рыжая, твой друг тебя сегодня спас. Но ты всё равно моя будешь. Потом.

— Скорее ад замёрзнет, — отвечает Настя. — И то под вопросом.

Он разворачивается, уводя своих. Народ вокруг начинает расходиться, раздаётся нервный смех.

Настя смотрит на меня.

— Слушай, — говорит. — Ты точно не с ума сошёл?

— В процессе, — признаюсь. — Но я стараюсь делать это весело.

Ночью веселье отступает.

Я лежу на кровати, смотрю в потолок, а в голове — не сегодняшняя драка, а другие. Те, где я был выше, старше, сильнее. Где в ход шли не только кулаки, но и зелёные сети сканирования, белые спирали разума и чёрные провалы тех, кто не выдержал.

Вспоминается что‑то из прошлых жизней, как будто кто‑то листает альбом:

************************************************************************

— вот Потеряшка лечит людей; — вот Хранитель закрывает портал; — вот какая‑то девчонка с рыжими волосами смеётся, а потом плачет.

************************************************************************

И эти строки всплывают в разуме:

***********************************************************

Ничего не забылось Ничего не прошло Память в сердце вселилась И, видать, проросло.

Рыжий локон и взгляд Изумрудно‑зелёный, Нежность рук — то отпад, Голосок тот хрустальный.

************************************************************

Я переворачиваюсь на бок, сжимаю глаза, чтобы не видеть этих картинок. Но они всё равно приползут во сне.

Днём — шутки, драки, институт. Ночью — прошлое. Моё? Не моё?… которое не уходит.

— Ну вот и Москва, — сказала Вера, уже выходя из «мягкого вагона» поезда Рига–Москва.

За ней потянулись и остальные. Полный набор.

**************************************************************************

И уже завтра во всех таблоидах: «Семья Латинес прибыла в Москву. Уважаемые бизнесмены, их жёны, детишки в возрасте от восемнадцати и до двадцати лет. Богатые… очень богатые». И главное, как в том анекдоте: не знаю, кто, но очень…

************************************************************

Подумали они со смехом и как‑то одновременно.

На перроне Ярославского вокзала — привычный хаос: проводники, таксисты, встречающие с табличками, запах кофе и чего‑то жареного.

Вера Латинес — высокая, рыжевато‑русые волосы, собранные в аккуратный пучок, зелёные глаза, в которых тёплая ирония и сталь. На ней светлое пальто, удобные ботинки — никакого глянца, но любая бабушка на вокзале поймёт: женщина «при деньгах».

Рядом с ней — Егор Латинес. Широкоплечий, в тёмной куртке, с вечной лёгкой улыбкой, как будто он идёт не по вокзалу, а по своей территории. Ветер в волосах, даже если вокруг штиль. Смотрит по сторонам так, что любому неосмотрительному мошеннику сразу расхочется подходить.

За ними — троица:

— Сен, как он себя называет, — парень с тёмными, чуть вьющимися волосами, задумчивый взгляд, серо‑зелёные глаза. На вид — обычный студент, внутри — аккуратно собранный бардак из идей и планов. — Окта — высокая девушка с короткой стрижкой, в кожаной куртке. Хмурый лоб, но улыбка — тёплая. Может выглядеть пацанкой, но в нужный момент становится очень женственной. — Ной — самый младший из этой тройки. Худощавый, с серыми глазами и вечной ироничной полуулыбкой. На нём — шарф, джинсы и футболка с каким‑то странным английским слоганом.

Чуть поодаль — вторая пара.

Надежда и Андрей Латинес.

Надя — светловолосая, с очень светлыми глазами, почти льдистыми, но при этом тёплой улыбкой. Шарф поверх пальто, аккуратная шапка. Выглядит как «идеальная мама из рекламы», только с таким видом, будто может сама собрать отчёт для любой налоговой.

Андрей — высокий, белобрысый, с короткой стрижкой и спокойным, немного снежным взглядом. На нём — тёмное пальто, хорошие ботинки, в движениях — размеренность и уверенность.

И их троица цветов жизни:

— Дек — серьёзный парень с чёткими чертами лица и чуть насмешливым взглядом. — Яна — стройная девушка с ледяными глазами и неожиданно мягким голосом. — Феб — взъерошенный, в наушниках, в широком пуховике, вечно зябнущий, но при этом самый эмоциональный из всех.

А следом и третья пара вышла уже на перрон.

Любовь и Виктор Латинес.

Любовь — тёмноволосая, с ямочками на щеках, когда улыбается. На ней яркий шарф, куртка с цветочным принтом. В глазах — вечное желание всех обнять и накормить.

Виктор — чуть сутуловатый, в очках, с тёмной шевелюрой и мягкой улыбкой. Пальто попроще, чем у остальных, но сидит так, будто сшито под него.

И их дети, олицетворение весны:

— Майя— рыжеватая, с веснушками и широко раскрытыми глазами. — Ап — худой, длинный, в кедах и с рюкзаком, весь какой‑то угловатый и резкий. — Марта — тёмноволосая, с серьгами, с браслетами и с телефоном, который почти не выпускает из рук.

И, наконец, четвёртая пара.

Света и Ярослав Латинес.

Света — светловолосая, почти белая, с мягкими чертами лица и очень внимательным взглядом. На ней светлое пальто, шарф в пастельных тонах.

Ярослав — высокий, смуглый, с лёгкой небритостью и глазами, в которых спрятано слишком много шуток и слишком много опыта. Его сейчас зовут Яр, но когда‑то это имя звучало иначе.

Их дети:

— Юна — маленькая, озорная, рыже‑тёмная, с глазами в кого‑то знакомого, любимица семьи. — Цезарь — высокий, спортивный, с какой‑то почти театральной осанкой. Внутри — смесь актёра и полководца. Того и гляди рванёт захватывать Питер или Париж и положит его или их к ногам своей Мечты. — Августа — тёмноволосая, с очень прямой осанкой и взглядом человека, который привык всё планировать.

Вся эта компания, вроде… ну точно — просто очень обеспеченная семья, приехавшая покорять Москву.

— Так, — Вера огляделась. — Сначала — такси. А потом уже будем разбираться, кто где живёт и кого какие деканы боятся.

— Нас — все, — мечтательно протянула Юна. — Мы же приличные люди.

— Только вот в это мало кто поверит, — фыркнул Ной. — Видели наши лица в зеркало?

Они двинулись к выходу. На пути тут же всплыли двое таксистов.

— Машину? Семья? Дёшево, быстро, довезём!

— У нас заказ, — мягко отстранил их Егор. — Спасибо.

— Какой заказ? — один из таксистов прищурился. — Тут очередь. Надо по правилам.

— А у нас свои правила, — тихо сказала Надежда, не повышая голоса. Внутри неё на секунду вспыхнул белый — разум, расчёт, и зелёный — забота: дети, багаж, время.

Откуда‑то из‑за угла уже выруливал микроавтобус. На боку — логотип транспортной компании. Водитель махнул рукой.

— Латинес? — уточнил он.

— Мы, — кивнул Виктор.

— Тогда грузимся, — улыбнулся водитель. — До адреса с комфортом. Меня предупреждали.

— Кто? — спросил Сен, подхватывая чемодан.

— Люди, которые любят, когда всё идёт, как надо, — уклончиво ответил тот.

Пограничный контроль на вокзале прошли буднично. Документы — в порядке, багаж — чистый. Один из охранников вокзала бросил взгляд на паспорта, на фамилии, на лица — и инстинктивно решил, что лучше не связываться.

Попробовали обмануть один раз — мелкий носильщик попытался включить «дополнительный тариф за чемоданы».

— Молодой человек, — мягко, но очень внятно сказала ему Любовь. — У вас на стене написаны тарифы. Там нет ни слова про «дополнительно за чемоданы». Вы или берёте по правилам, или мы пойдём спросим у вашего начальства, с чего это вам захотелось покреативить.

Он моментально сдулся, пробормотал «извините» и исчез.

В микроавтобусе было тепло. Дети расселись по местам, переговариваясь, обсуждая Москву, планы, учёбу.

— Ну что, — протянул Цезарь, глядя в окно. — Официально: операция «Москва» объявляется открытой?

— Официально, — кивнула Юна. — А неофициально — посмотрим, кто кого. Город нас или мы город.

— А Дан и Настя уже здесь, — тихо сказала Майя. — Почти рядом. Чувствуете?

Вера улыбнулась.

— Чувствуем, — ответила она. — Но не будем бежать впереди своих мыслей. Сначала — доехать, расселиться, выдохнуть. Потом — действовать.

Микроавтобус выехал на улицу. Москва встретила их пробками, рекламой, серым небом и тем самым странным ощущением, когда под асфальтом — слишком много историй.

Где‑то в другом конце города парень по имени Даниил Латин спрашивал в пустоту: «А вам что надо?» — открывая дверь своей общаги.

А навстречу ему уже ехали те, кто собирался ненавязчиво подстраховать Наследника — и, заодно, слегка встряхнуть эту копию обычной Земли.

А меня что‑то потянуло к окну, взгляд на улицу, и проезжающая внизу машина вдруг просто притянула к себе. Я коротко бросил Насте:

— Я сейчас, — и рванул вниз, с одной мыслью: — Успеть.

Сайгаком промчался по лестнице, рывок к дверям и почти врезаюсь в них… открывая и…

Глава 4. Надеюсь повезет

— Ну вот, выскочил и опоздал, — с каким‑то немного грустным настроением подумал я, уже стоя на улице и глядя на скрывающийся за углом микроавтобус. Фары мигнули, корпус машины исчез за домом. Всё. Как будто ничего и не было. И вдруг мысль мигнула в голове: — Судьбу увезли от меня? И тут же пошла раскачка эмоций: — Как всегда, всё как всегда… не успел, опоздал. Как там пел Тальков?..

Не своевременность, вечная драма, Где есть он и она…

И вдруг мне кто‑то отчётливо врезал по рёбрам, пропев:

Гордый взгляд, Шире шаг, Всех поймает Пионерский наш отряд!

И эта наша считалка из детства одним махом обнулила все сомнения и тревоги. — Я всё больше становлюсь тем… Футболистом. Потеряшкой. Наследником, — подумал я и вдруг почувствовал настороженное внимание. Ещё миг — и отпустило. Только Настька тут, рядом, и внимательно смотрит в глаза, спрашивая: — Ты как? И я отвечаю: — Нормально. Пошли, посидим в кафе. Она кивает, и мы пошли.

Кафе рядом с общагой было простым, как три рубля: пара залов, стойка, витрина с подозрительными пирожными, запах кофе, смешанный с чем‑то жареным. Зато своё, привычное. — О, Латин, рыжая, — машет нам рукой кто‑то с дальнего стола. — Идите к нам, что вы как чужие? Там уже тусуется наша группа: человек семь‑восемь. Саша‑ботан в клетчатой рубашке. Лера — вечно накрашенная, с идеальными стрелками. Тёмка — высокий, худой, в майке группы, которую никто, кроме него, не слушает. Две Ани, которые вечно спорят, кто из них «та самая настоящая». Мы плюхаемся на свободные стулья. Официантка привычно кидает на нас быстрый взгляд: «Ну, эти по студенческому меню». — Что берём? — спрашивает Настя. — Кофе, чай, всё, что поддерживает иллюзию жизни, — вздыхаю я. — И что‑нибудь сладкое. Мозгу нужна глюкоза, сердцу — поддержка, печени — страдания. — О, философ, — хихикает Лера. — Латин, ты сегодня на острие. Чё, влюбился? — Конечно, — серьёзно отвечаю. — В учебный план. Это взаимно разрушительные отношения, но мы держимся. Смеются. Парни кидают на Настю заинтересованные взгляды. Девчонки — на меня. — Дан, — наклоняется ближе одна из Ань. — А ты чего всё с Настей да с Настей? Мы, между прочим, тоже ничё так. — Вы — вообще огонь, — соглашаюсь. — Но я пока в режиме… э‑э‑э… технического обслуживания. На гарантийке. Нельзя крутить ручки, а то сломается. — Перевод: боится, — шепчет Лера Насте, но достаточно громко, чтобы я услышал. — Он не боится, — спокойно парирует Настя, ковыряя ложкой пирожное. — Он просто ждёт. — Чего? — хором спрашивают сразу трое. Я чуть улыбаюсь. — Свою, — говорю. — Это редкая зверюшка. Её нельзя ловить сетью. Она сама приходит. Или нет. — Романтик, — цыкает одна из Ань. — Так и состаришься с гитарой на подоконнике. — С гитарой ещё ладно, — вздыхает Тёмка. — Я вот боюсь состариться с дипломом в ящике и кредитом на ноутбук. — Не ной, — отмахивается Саша. — У нас у всех будет блестящее будущее. Мы же экономисты. — Да‑да, — киваю. — Будем считать чужие деньги и делать вид, что от нас что‑то зависит. Снова смех. Но тень в словах остаётся.

К нашему столу подваливают ещё двое парней с соседней кафедры. — Настя, привет, — один из них, в модной рубашке и с гелем в волосах, сразу цепляется к ней взглядом. — А мы тут хотели спросить, ты сегодня вечером свободна? — Зависит от вопроса, — спокойно отвечает она. — Есть хороший бар недалеко. Музыка, коктейли, всё как ты любишь. Пошли с нами, а? — он делает вид, что меня не существует. — А Дан? — уточняет Настя. — Я с ним уже договорилась. Мы вместе. — Да что он, — отмахивается второй. — Он ж как брат, да? Можно же без брата сходить. — Нет, — она улыбается, но в глазах — лёд. — Нельзя. Парни переглядываются. Один переключается на меня: — Слышь, брат, — пытается улыбнуться. — Дай девушке отдохнуть. Чё ты её привязал к себе? — Она сама привязалась, — невозмутимо отвечаю. — На взаимной основе. И отдыхать мы тоже умеем. Вместе. — Да вы хоть раз по отдельности погуляйте, — не сдаётся он. — А то уже как пенсионеры, честное слово. — Погуляем, — кивает Настя. — Когда захотим. С кем захотим. И вот сейчас, например, мы хотим посидеть тут. С вами — нет. Она говорит спокойно, без злобы. Просто фиксирует факт. Парни мнутся, бурчат что‑то неопределённое и сваливают к своему столу. — Жёстко, — цокает языком Лера. — Ты их так всех распугаешь. — Да нормально, — пожимает плечами Настя. — Кто надо — не распугается. Девчонки иногда подмигивают мне, парни пробуют бросать в сторону Насти какие‑то фразы. Но всё это — на уровне игры. Ни я, ни она всерьёз никого из них не воспринимаем. Просто хорошие ребята. Просто хорошие девчата. Свой круг, который с тобой на паре, в кафе, в общаге. Но не те, ради кого внутри что‑то щёлкает окончательно.

Где‑то к середине вечера кто‑то уже стучит стаканом по столу, требуя тост: — За новую жизнь! — орёт Тёмка. — Чтоб сессия сгорела, а мы выжили! — За новую жизнь, — хмыкаю я, поднимая кружку с чаем. — Чтоб нам хватило ума не профукать самое важное. — И чтобы нам, наконец, повезло в любви, — добавляет Лера. Мы чокаемся — кто с пивом, кто с соком, кто с тем же несчастным чаем. Внутри — смешное ощущение: вроде всё только начинается. И в то же время — как будто я уже это проходил. Другие столы, другие лица, но тот же смех, те же реплики, тот же вкус — когда жизнь, несмотря ни на что, кажется возможной. Новая жизнь действительно начиналась. Просто я ещё не до конца понимал, какой именно.

— Да, неплохо погуляли вчера, — думаю я, уже сидя на паре и делая вид, что слушаю.

Я ведь многое вспомнил уже из тех жизней. Не всё, не досконально, но многое. И прекрасно помню те школы, институты, экзамены и зачёты. Меня трудно уже чем‑то удивить и, вообще, меня учить — только портить.

Мелькают какие‑то весёлые мысли в голове, а Настька рядом под столом пинает меня ногой, когда я совсем ухожу в себя. — Латин, — препод по маркетингу щурится на меня. — Может, вы нам что‑то расскажете про сегментацию рынка? А то у вас вид, как будто вы этот рынок уже купили и перепродали. — Сегментация — это когда людей режут по интересам, — автоматически выдаю. — Кто любит кофе, кто любит чай, кто любит, чтобы его не трогали. Потом на каждого вешают ценник. Аудитория хихикает. Препод закатывает глаза. — В целом не так уж и далеко от правды, — признаёт он. — Но давайте всё‑таки обойдёмся без… садизма. Откройте, пожалуйста, учебник, страница… Я открываю. Внутри — скучные схемы, которые на самом деле не такие уж и скучные, если умеешь видеть их вживую. Я смотрю на потоки стрелок, и они сами собой подкрашиваются:

Жёлтый — время. Зелёный — жизнь, деньги, рост. Синий — потребности, вода и воздух. Чёрный и тёмно‑серый — страхи, провалы, кризисы.

— Ты опять рисуешь радугу? — шепчет Настя, заглядывая в мою тетрадь. — Она сама рисуется, — шепчу в ответ. — Я только ручку держу.

На перемене мы вываливаемся в коридор. Шум, толчея, запах кофе из автомата, чей‑то дешёвый парфюм. Смешно, но в этом всём есть какой‑то уют. — Слышь, Дан, — окликает меня Тёмка. — Сегодня футбол играем вечером, идёшь? — Если не вырублюсь, — отвечаю. — Ночь опять была… насыщенная. — Да он с нами на виртуалке гоняет, — вставляет кто‑то. — У него же теперь онлайн‑жизнь. — А у некоторых вообще только онлайн‑жизнь, — язвит Настя. — Тёмка, я на тебя смотрю. Тот фыркает, но не обижается.

Мы стоим у окна, обсуждаем какую‑то ерунду: у кого какой препод долбанутый, кто где подработку нашёл, кто какой фильм посмотрел. И тут ко мне подходит он. Тот самый кавказец со вчерашнего дня. Только сегодня — без свиты. Он останавливается на расстоянии пары шагов, смотрит на нас спокойно. Без ухмылки. — Можно? — кивает на подоконник рядом. — Место общественное, — пожимаю плечами. — Садись. Он прислоняется к стене, складывает руки на груди. — Рыжая, — обращается к Насте, но голос уже другой — более сдержанный. — Я хотел извиниться. Мы с Настей переглядываемся. — Неожиданно, — тихо говорит она. — Продолжайте. — Я вчера был неправ, — он выдыхает. — Горячка. Привычка. У нас там… — он делает неопределённый жест в сторону юга. — Девушек иначе видят. Тут, я понял, так нельзя. Мне сказали. «Кто сказал?» — мелькает у меня. Но я молчу. — Ты имеешь право выбирать, с кем говорить, — продолжает он. — Я… хотел познакомиться по‑хорошему. Не вышло. Извини. Настя смотрит внимательно. Я чувствую, как внутри неё зелёный смягчается, тёмно‑серый уходит. — Извинения принимаются, — кивает она. — Но ты пойми: решаю всё равно я. Не твои друзья, не твои традиции, не Дан. Я. Он на секунду задумывается, потом кивает. — Понимаю, — говорит. — У нас тоже… по правилам, если девушка сказала «нет», дальше лезть — себя не уважать. Я вчера был неправ. Больше не повторится. Он переводит взгляд на меня. — И ты… — качает головой. — Ты правильно сказал про друга. Там, откуда я, так и есть. Я перегнул. — Значит, живём, — пожимаю плечами. — Без долгов. Он протягивает руку. Я чуть думаю — и жму. Внутри красный гаснет, остаётся просто… нормальное человеческое серое. — Я Руслан, — представляется он. — Если что, можешь ко мне тоже приходить. Вопросы решать. — Дан, — отвечаю. — Если что, лучше не доводить до вопросов. Мы почти одновременно усмехаемся.

Он уходит. Настя мотает головой. — Ты его вчера так прижал, что он решил проявить высший пилотаж, — говорит она. — Молодец, в общем. — Я вообще стараюсь выращивать вокруг себя адекватность, — ворчу. — Хотя получается плохо. — Получается, — мягко возражает она. — Ты просто этого не замечаешь.

Пара следующая начинается, жизнь продолжается. Мелкие шутки, лёгкие перепалки, ощущение, что мир, при всём своём идиотизме, не безнадёжен. Где‑то в глубине я понимаю: это только передышка. Но пока она есть — я собираюсь прожить её честно.

— А я сижу уже дома. Это институт, домашек тут нет, — мелькают мысли в голове, сменяемые банальным: — А может, сходить прогуляться? Поискать кого. Вон вчера как клеились… И не хочется. А меня уже тянет в сон: минута, вторая, третья — и я чувствую, что вырубаюсь. А в разуме стучится:

Повезёт или нет?

И я проваливаюсь в сон.

Сначала — темнота. Не страшная, не давящая. Просто пустое пространство, где даже нет привычного чёрного — скорее какой‑то глубокий синий, как море ночью. Потом где‑то далеко загорается зелёная точка. Она тянет к себе. Я оказываюсь на каком‑то перекрёстке. Не Москвы. Не того города, где сейчас живу. Дороги — другие, дома — другие, но чувство… знакомое. На одной стороне — я. Тот, нынешний, в джинсах и футболке. На другой — он. Тот самый Потеряшка, но старше меня лет на десять. В глазах — усталость и улыбка одновременно. — Ну, привет, — говорит он. — Думал, не зайдёшь? — Я думал, это просто сон, — отвечаю. — Все наши встречи — просто сон, — усмехается он. — Но последствия — очень реальные.

Мы садимся на бордюр. Машин нет. Ветер — где‑то там, наверху. Тишина. — Ты спрашивал: «Повезёт или нет?» — напоминает он. — Ты вообще понимаешь, о чём спрашиваешь? — О Мечте, — честно признаюсь. — О том, что… найдётся она или снова мимо. — Мечта — это не она, — он кивает куда‑то в сторону, где должно быть небо. — И не конкретный человек. Это состояние. Когда ты делаешь то, ради чего дышишь. И рядом с тобой те, ради кого не страшно умереть. — Как философски, — вздыхаю. — А по‑простому? — По‑простому, — он смотрит на меня серьёзнее. — Есть три уровня «повезёт — не повезёт». Первый — мелкий: сессия, работа, бытовуха. Тут всё просто: либо стараешься, либо плывёшь. Второй — посерьёзнее: здоровье, близкие, выборы по жизни. Тут уже вмешиваются другие, и многое от тебя не зависит. Третий — главный: услышишь ли ты себя. Или заглушишь. Если услышишь — повезло, даже если жизнь будет тяжёлой. Если нет — хоть золотом засыпься, толку ноль. — А с ней? — упрямо спрашиваю. — С той, рыжей. В каждом сне. В каждой жизни. Он долго молчит. — С ней… — наконец говорит. — Сложнее. Вы оба упрямые. Оба лезете на рожон. Оба любите спасать всех, кроме себя. И оба плохо умеете просить помощи. — Это приговор? — мрачно уточняю. — Это предупреждение, — он смотрит мне прямо в глаза. — В прошлый раз… — он на секунду замолкает. — В прошлый раз вы оба решили, что сможете всё сами. И закончилось это… как закончилось. — Сейчас у тебя есть шанс сделать по‑другому, — продолжает он. — Но повезёт ли… зависит не только от тебя. И не только от неё. Тут уже Другие смотрят. — Те самые? — спрашиваю. — Которых боятся даже боги? Он усмехается. — Они, — кивает. — Им, вообще‑то, всё равно на наши романы. Их интересует одно: испортишь ли ты свою Мечту окончательно или всё‑таки доведёшь до ума. — А если испорчу? — спрашиваю честно. — Тогда, возможно, повезёт кому‑то другому, — он пожимает плечами. — Мечту можно уронить. Можно разбить. Но её нельзя убить. Она просто уйдёт дальше. А ты останешься… у разбитого корыта.

Мы сидим молча. Где‑то далеко начинается мелодия. Тихая, но упрямая. Я её знаю. Или знал.

Я верю в цифры и верю я в судьбу, Что забрала, должна она отдать. И вот теперь, наверное, я жду — Два дня ещё… тогда и будем знать.

Есть ли надежда? Возможен ли расчёт? Жива ли та мечта? Надеюсь, повезёт.

— Ладно, — говорит Потеряшка, поднимаясь. — Время у нас пока есть. Но не бесконечное. Не тормози. Не закапывай себя в страхах. И… — он наклоняется ко мне. — Не забывай: ты не один. Даже когда очень хочется так думать. — Ты… всегда будешь рядом? — спрашиваю. — Пока надо, — кивает он. — А потом ты сам станешь тем, кто садится рядом с таким же идиотом и объясняет, что Мечта — это не девушка, а способ жить.

Мир вокруг начинает расползаться. Дорога уходит в зелёное. Небо темнеет. Последняя мысль, которая приходит уже на границе пробуждения: — Надеюсь, повезёт…

Столик на Арбате. Ещё достаточно тепло, и за ним, прямо на улице, сидят четыре красотки с шампанским. И странно, но никто не подходит и не пытается познакомиться с этими дивами. Не потому что страшно. Просто… что‑то в них такое, что любой нормальный мужик на подсознании считывает: «занято навсегда». Они выглядят по‑разному. Огненная — в ярком платье, рыжие волосы волной, глаза смеются, в каждом движении — лёгкая осень: ещё тепло, но уже с золотым намёком на глубину. Осень. Светлая — в мягком свитере, волосы собраны, в глазах — та самая хрустальная ясность, когда веришь в чудеса и одновременно умеешь считать до ста в уме. Весна. Холодная — в строгом пальто, накинутом на плечи, почти белые волосы, губы красят неярко, но взгляд такой, что любую глупость обрезает без ножа. Зима. И та, что будто собрала в себе солнце и ветер: тёмные волосы, собранные в хвост, простая рубашка, джинсы, несколько тонких браслетов на запястье. Она смеётся чаще всех, но за смехом — тёплая, густая уверенность. Лето.

Они чокаются бокалами, болтают, то смеясь, то чуть хмурясь. Для прохожих — просто красивая компания женщин, которые могут позволить себе посреди дня шампанское на Арбате. Чуть поодаль, за соседним столиком, — четверо мужчин. Каждый — свой тип: один в деловом костюме, другой в куртке, третий в свитере, четвёртый в джинсах и футболке. Они не лезут в разговор, не командуют, не вмешиваются. Просто сидят рядом, пьют пиво, иногда переглядываются со своими — и этого достаточно, чтобы стало ясно: они — пары. Настоящие. Независимые и вместе. Те самые, которые «за руку и до конца». Они дают возможность своим Мечтам быть равными, решать всё, а они всегда рядом, и они тоже решают всё. Они свободные в этом праве быть вместе, и это крепче любых союзов.

— И всё равно… — Осень задумчиво проводит пальцем по краю бокала. — Смотришь на людей — и как‑то странно. Живут. Не бедствуют. Войны нет, голода нет. А вот это… — она чуть стучит себя по груди. — Будто выкрутили. — Не выкрутили, — мягко возражает Весна. — Заменили. Вместо любви — удобство. Вместо «хочу быть с тобой» — «со мной так выгодно». Работает же. — Работает, — вздыхает Лето. — Только не греет. Зима молчит, смотрит на поток людей. В её взгляде — привычка видеть чуть глубже, чем просто лица. — Трагедий нет, — наконец говорит она. — Массово. Нет катастроф, нет тысяч сломанных судеб, как раньше. Но есть другое: обнуление. Как будто чувства закатали в асфальт и сделали вид, что так и надо. — И нам туда, — поднимает бокал Лето. — В этот асфальт. Немножко потрескать. — Аккуратно, — усмехается Зима. — А то опять будет «вы поломали нам уютный мирок». — Уютный… — Осень хмыкает. — Уютный мирок, в котором парень выбирает не ту, от которой сердце скачет, а ту, у которой квартира побольше. Девушка — не того, кто глаза светит, а того, кто «перспективный». И оба при этом вроде довольны. Вроде. — Но ночью, — тихо добавляет Весна, — всё равно лежат и думают: «А вдруг было где‑то иначе?»

Мужчины за соседним столом переглядываются. Один — тот, что в свитере, с тёмными волосами и спокойными глазами, — чуть улыбается. — Вы же для этого и здесь, — напоминает он. — Не войны останавливать. Не пожары гасить. Тут другой фронт: вернуть людям смелость чувствовать. — Для начала — хотя бы показать, что это возможно, — кивает Весна. — А там уже… как пойдёт. Лето смеётся, глядя куда‑то в сторону: — Вон, кстати, один наш кандидат идёт.

По Арбату, чуть пританцовывая в такт какой‑то своей музыке, идёт парень в джинсах и ветровке. На вид — обычный студент. В руках — кофе в бумажном стаканчике. Волосы растрёпаны, глаза смеются, но внутри у него — странная смесь: зелёный жизни, голубой поиска и лёгкий тёмный оттенок одиночества. Даниил Латин. Рядом с ним — рыжая девчонка в куртке, с глазами цвета лесного озера. Настя. Они спорят о чём‑то, перекидываются колкостями, периодически толкают друг друга плечом. — Влюблены? — интересуется Осень. — Нет, — отвечает Весна. — Дружат. Честно. И оба ждут. Просто ещё не поняли, что именно. — А она? — Зима чуть наклоняет голову, глядя куда‑то за спину Дана.

По мостовой, с другой стороны, идёт Юна. Тёмно‑рыжие волосы собраны, шаг чуть ускорен, в руках пакет с книгами. Она смотрит по сторонам, как будто что‑то ищет — или кого‑то чувствует. — Она, — тихо улыбается Лето, — вообще пока не понимает, во что скоро вляпается. — Три штуки, — подытоживает Осень. — Наследник. Его лучшая подруга. И девочка, от которой всё полыхнёт. Без трагедий, без ужаса. Просто жизнь, которая ждёт, когда её уже, чёрт возьми, начнут жить.

В этот момент у соседнего столика появляется он — местный «король Арбата» в своём воображении. Мажорчик лет двадцати трёх, в модной куртке, с дорогими часами. Рядом — двое таких же, но скромнее. Он останавливается возле стола богинь, ухмыляется: — Девочки, — тянет. — Вы тут одни? Может, составим вам компанию? Шампанское у вас какое‑то… слабенькое. Я могу получше заказать. Лето лениво поднимает глаза. — Спасибо, — мягко говорит она. — Но у нас уже есть компания. — Где? — он окидывает взглядом мужей за соседним столиком, но как‑то не слишком серьёзно. — Эти? Да ладно вам. Я вам настоящий праздник устрою. Весна вежливо улыбается. Осень чуть прищуривается. Зима даже не удостаивает его ответом, просто делает глоток шампанского. — Мужчина, — спокойно говорит она, — вам правда кажется, что мы нуждаемся в празднике, который вы можете устроить? Он фыркает. — Я вижу четыре красивые женщины, которые сидят и обсуждают фигню, — ухмыляется он. — Это же скучно. Пошли куда‑нибудь… повеселимся. Я не кусаюсь. — Пока, — тихо добавляет один из его друзей, посмеиваясь.

Прохожие чуть притормаживают. Кто‑то уже достаёт телефон: мало ли, будет шоу. Дан с Настей как раз поравнялись со столиком. Настя бросает взгляд на сцену, и её лицо меняется. — Видишь? — шепчет она. — Классика жанра. Сейчас начнёт «я знаю, чего вы хотите». — Зато у него уверенность, — хмыкаю я. — Можно было бы на экспорт продавать.

Мажор тем временем чуть наклоняется к столу богинь, позволяя себе лишнее: — Ну что вы, красавицы, — голос становится вязким. — Не ломайтесь. Я же вижу, вы ждали именно такого, как я. И вот здесь у меня внутри что‑то клацает. Не громко. Просто… клац. Я делаю шаг вперёд, встаю рядом с их столом, не залезая в личное пространство, но и не отступая. — Молодой человек, — вежливо говорю. — Вам не кажется, что вам уже достаточно весело? Может, отпустим дам отдыхать? Он оборачивается, скользит по мне взглядом сверху вниз. — Ты кто? — с явным презрением интересуется он. — Охранник? Моральный полицейский? — Просто прохожий, — пожимаю плечами. — Который умеет читать сигналы. А сигнал сейчас такой: вам — туда, — киваю в сторону улицы. — Им — спокойно досидеть вечер. — Ты мне ещё указывать будешь? — его голос поднимается на полтона. — Слушай, студент, не лезь, где не просят, ладно? — Но вас уже попросили, — спокойно вмешивается Зима. — Только вы сделали вид, что не услышали. Он раздражённо фыркает: — Господи, какие вы все… — ищет слово. — Принципиальные. Да кто вы такие вообще? — Те, кому ты сейчас очень настойчиво портишь настроение, — отвечает Лето, всё ещё мягко, но в голосе начинает звенеть сталь. Настя подходит ближе, становится рядом со мной. — Мужик, — говорит она устало. — Серьёзно, просто отойди. Тут не тот столик, на котором стоит тренировать своё эго. Найди себе попроще. — Нашёл уже, — ухмыляется он, скользнув по ней взглядом. — Вот, например… Я даже не успеваю до конца подумать, что скажу дальше, как тело само делает полшага вперёд. Не агрессивно. Просто между ним и столом. — Всё, — говорю. — Хватит. Дальше будет некрасиво.

Он делает ещё шаг, но вдруг замирает. Не потому, что я такой страшный. Просто в этот момент от соседнего столика встаёт один из мужчин — тот, что в свитере. Он подходит не спеша. В его движениях — какая‑то спокойная сила, без пафоса. — Молодой человек, — говорит он ровно. — Давайте так. Либо вы сейчас разворачиваетесь и идёте гулять дальше, сохраняя лицо. Либо вы продолжаете в том же духе — и его придётся отмывать долго и мучительно. Вам точно это надо? Мажор на секунду ловит его взгляд — и отводит свой первым. Там, в этом спокойном взгляде, слишком много того, чего он понять не может, но инстинктивно чувствует: лучше не играть. — Да ладно, — бурчит он. — Чё вы все такие нервные. Пошли, пацаны. Он разворачивается, отходит, ещё что‑то бросая через плечо. Но уже без прежней наглости. Просто чтобы хоть как‑то сохранить остатки самоуважения.

Толпа расслабляется. Кто‑то вздыхает: «Ну, ничего интересного и не случилось». Телефоны убирают. Я выдыхаю. — Нормально? — тихо спрашиваю я, глядя на богинь. Осень смотрит на меня с лёгкой улыбкой, в её взгляде — интерес и узнавание. — Спасибо, — говорит она. — Мы бы и сами справились. Но… приятно, когда мир подсказывает, что не всё ещё умерло. — Мир, — хмыкаю. — Тут скорее просто прохожий, которому не нравится, когда к нормальным женщинам лезут как к товару. Весна кивает Насте: — У вас хороший друг. — Знаю, — улыбается Настя. — Бережём.

Лето переводит взгляд куда‑то дальше — туда, где в толпе мелькнула Юна, задержавшись на секунду, словно учуяв что‑то важное. Но та уже прошла мимо, даже не подозревая, что в нескольких метрах от неё только что чуть‑чуть сместилась ось чьей‑то истории. — Ну что, девочки, — поднимает бокал Лето. — За то, что даже в этом… функциональном мире у нас ещё есть такие вот прохожие. — За тех, кто всё ещё умеет заступаться просто так, — добавляет Весна. — За тех, кто не продаёт своё сердце оптом, — говорит Осень. — И за тех, кто ещё не боится чувствовать, — заканчивает Зима. Они чокаются.

Я с Настей уже идём дальше по Арбату. Она молчит какое‑то время, потом толкает меня плечом: — Ты понимаешь, что только что вступился за четырёх женщин, которые явно сами могли тебя отшлёпать одним взглядом? — Тем более приятно, — усмехаюсь. — Может, им просто хотелось, чтобы за них кто‑нибудь хоть иногда заступился.

Где‑то за спиной тихо смеётся Лето. — Наш, мы его нашли, — шепчет она. — Он настоящий. — Берём в разработку? — приподнимает бровь Зима. — Уже, — улыбается Весна. Осень смотрит вслед Дану и Насте и вдруг очень спокойно говорит: — У них впереди много всего. Но, по крайней мере, стартуем без крови и без драмы. А дальше — наша работа. Вернуть им не трагедии, а радость.

И у того, кто сейчас идёт по Арбату с бумажным кофе, внутри на секунду теплеет так, будто солнце выглянуло из‑за туч. Он этого не понимает. Пока. Но мир вокруг уже начинает понемногу оживать.

Глава 5 Скажи зачем растаяло в тумане

____________________________________________________________________________________________________

— Ну вот и очередная неделя почти закончилась, — думаю я, уже выходя с занятий, и вдруг вижу, как идущая передо мной девчонка просто падает в обморок. — Вот так вот: шла, шла и упала, — как‑то нервно размышляю я, ещё мгновение — и я уже рядом. Я помню всё… как и что надо делать:

Наследство Потеряшки. Скольких он там вылечил… Правда, он ещё, из лучших побуждений, конечно, заливал их Жизнью и пробуждал Источники, получая Магинь Жизни и сестёр в магии, а потом пристраивал их к друзьям, князьям — так, немножко. Но нет, я пока не буду делать подобного, а то этот мир совсем с ума сойдёт, бойня начнётся за Магинь Жизни. Пока они поймут, кто они и как с ними надо обращаться, тут столько дров наломают, что… Нет, это я отложу на потом, а пока просто…

Асфальт у корпуса, толпа, чей‑то крик: «Эй, аккуратнее!» Девчонка лежит странно мягко, будто её не грохнуло, а ровно положили. Лицо белое, губы с синевой. Пульс на шее — нитка, дыхание — рваная тень.

— Разойдись, не трогаем её, — говорю ровно. — Кто‑нибудь «скорую» уже набрал? — Набираю! — отзывается парень за спиной. — Алло, девушка, у нас тут…

Я опускаюсь на колени. Одну ладонь кладу ей на грудь, вторую — на лоб. Снаружи — обычная первая помощь, внутри — совсем другая история.

Я снова проваливаюсь в то странное состояние настройки на другого человека и начинаю видеть… чувствовать…

Я не лью туда Жизнь. Я только:

ловлю ритм сердца; подхватываю его, когда оно срывается; выравниваю, как дёргающуюся стрелку метронома.

Вижу цвет: вокруг сердца — тёмно‑серый, с красными вспышками паники. Где‑то глубже — тоненькая, почти потухающая зелёная ниточка.

— Нашёл, — думаю. — Тебя просто дёрнули раньше времени.

Я аккуратно хватаюсь за эту ниточку, как за стержень, и начинаю «наматывать» на неё ритм. Сердце под ладонью поскальзывается, но уже не проваливается. Дыхание становится чуть глубже.

— Дыши, — шепчу. — Я с тобой. Дыши.

Толпа шумит где‑то сбоку, но до меня долетает только:

— Она шевельнулась! — Глаза открыла! — «Скорая» через три минуты, сказали!

Девчонка моргает, смотрит сквозь меня, как через воду.

— Что… где… — еле слышно.

— Всё нормально, — отвечаю. — Ты у института. Тебе стало плохо, ты упала. Сейчас тебя довезут до больницы, проверят сердце.

— Опять… — она морщится. — Сердце…

Я ещё немного держу ритм, пока он совсем не стабилизируется, потом потихоньку «отпускаю» систему, оставляя ей свой темп, но без подпорки. Ладонь с груди убираю, остаюсь только на лбу — снимаю остатки лишнего давления.

Сканирование не стал делать, всё понятно, в принципе.

Подъезжает «скорая». Врачи отрабатывают своё: манжета, ЭКГ, пара вопросов. Я кратко и чётко проговариваю:

— Потеря сознания, вероятно, на фоне аритмии. Пульс был слабый, рваный. Сейчас 90–100, ровнее. Сознание вернулось пару минут назад.

Фельдшер смотрит на меня внимательнее, чем на обычного свидетеля, но кивает.

— Едем, — говорит он. — Кто с ней?

— Я, — говорю автоматически. И в этот момент рядом возникает Настя.

— Я с ним, — подхватывает она. — Я — подруга. Он — спасатель выходного дня.

Я только фыркаю, но спорить не ухожу. Если уж встрял — доведу до конца.

Больничный холл встречает хлоркой и скукой. Девчонку увозят на обследование, нас усаживают на пластиковую лавку.

— Ты опять «это» делал, да? — Настя говорит тихо, чтобы никто не услышал. — Опять, — подтверждаю. — Но по минимуму. Никаких Источников, никаких меток. Просто сердце на место поставил. — Молодец, — она коротко сжимает моё плечо. — Я видела, как она падала. Там было очень похоже на «минус один». — Я тоже так подумал, — мрачно отвечаю. — Убегать от этого — себе дороже.

Я уже ей многое рассказал о себе. Нет, не о пападанце, просто немного мистики, чтобы было объяснение, почти правда, — о способности видеть, о способности лечить и о Потеряшке, который как бы я, но лекарь.

Она приняла эту версию. Она знает, что всё не так просто, но молчит.

Я дороже, чем условности, и она мне дороже, чем просто подруга детства.

Думаю я, стоя с ней рядом.

Через полчаса к нам подходит врач. Лет сорока с хвостиком, уставший, но ещё не выгоревший.

— Это вы были с Вероникой? — спрашивает. — Мы, — киваем. — Жить будет, — говорит он. — Сердце врождённо слабое, плюс стресс, кофе, всё вот это. Приступ серьёзный, но вы, похоже, вовремя среагировали. Обычно после такого они отходят дольше.

Смотрит на меня прицельно:

— Вы медик? — Нет, — честно отвечаю. — Просто… кое‑что знаю. Личный опыт.

Он хмыкает, но дальше не лезет.

— Её отец уже едет, — добавляет врач. — Я сказал, что вы были рядом. Он захочет поблагодарить.

— Куда ж мы денемся, — вздыхает Настя.

Отец появляется быстро. Такой тип, которого сразу видно: не последний человек. Костюм, часы, но главное — манера держаться. Не швыряет деньги, не орёт. Идёт быстро, но без суеты.

— Где моя дочь? — спрашивает у врача. — В палате, под наблюдением. Состояние стабильно, — тот отвечает спокойно. — Приступ, но не критический. И… — он кивает на нас, — благодаря вот этим ребятам всё обошлось легче.

Мужчина переводит взгляд на нас. Подходит, смотрит внимательно:

— Это вы были с ней? — Я, — говорю. — И Настя. Просто проходили мимо. — Что вы сделали? — он спрашивает так, будто уже знает, что там было не только «позвать скорую». — Поймал, чтобы головой не ударилась, — перечисляю. — Проверил пульс, дыхание. Помог выровнять ритм. К вашему приезду, она уже дышала нормально.

— Вы, значит, «просто проходящий экономист», — прищуривается он. — Почти, — усмехаюсь. — Третий курс. Маркетинг, все дела. — А вы? — он смотрит на Настю. — Фрилансер, — отвечает она. — Пишу тексты. Иногда — сценарии. Учусь на том же факультете, только на курсе помладше.

Он на секунду задумывается, потом достаёт визитку.

— Меня зовут Игорь Сергеевич, — говорит. — Я отец Вероники. И по совместительству — человек, который привык платить по счетам. Вот мой прямой номер. Я хочу с вами ещё раз увидеться, когда всё успокоится. Поблагодарить так, как вам будет удобно. И… возможно, обсудить кое‑что по работе. Для вас обоих.

Настя поглядывает на визитку и тихо свистит:

— Ничего себе, — шепчет. — Это же…

Название компании делает своё дело. Это не лавочка у метро. Это серьёзный холдинг.

— Позвоню, — говорю. — Когда голова после «скорой помощи» встанет на место. — Не затягивайте, — спокойно отвечает он. — Такие встречи редко бывают случайными.

Он кивает нам и уходит к палате. Мы остаёмся вдвоём.

— Ну всё, Дан, — Настя толкает меня плечом. — Официально: ты начал собирать клиентов. — Я вообще‑то людей спасаю, а не клиентов, — бурчу. — Одно другому не мешает, — философски замечает она. — Спасай дальше. А я буду рядом и подбирать за тобой последствия.

Мы выходим на улицу. Вечер уже подсел на город, фонари зажглись. Где‑то в глубине груди тихо отзывается: первый серьёзный узелок в этом мире затянулся.

И зачем‑то я говорю про себя:

И да, Потеряшка, я тебя слышу. Я пока играю аккуратно. Но ты же знаешь: долго аккуратным мне быть не дадут.

_________________________________________________________________________________________________

Снова вспышка. Туман. И из него — как всегда, в который уже раз — проявляются Он и Она. Наследник и Наследница.

Интернат. Длинный коридор, пахнущий краской и манной кашей. Темноволосый высокий парнишка, чуть сутулый, потому что вырос быстрее остальных. Маленькая рыжая девчонка с огромными глазами и вечной привычкой задирать подбородок, когда страшно.

Вечная пара и не пара.

— Даня, — она дёргает его за рукав. — Пошли на улицу, там снег пошёл! — Пошли, — вздыхает он, но улыбается. Потому что если она что‑то хочет, весь мир всё равно сдвинется.

Годы летят быстро, как старый кинофильм. Драки во дворе — когда кто‑то решил назвать её «беспризорной кошкой». Ночные разговоры под одеялом о том, что «когда‑нибудь мы всё равно уйдём отсюда в нормальную жизнь». Первые книжки, которые он таскает из библиотеки. Первые стихи, которые она пишет в тетрадке в клеточку.

1984 год. Им по восемнадцать, и они уходят в большую жизнь.

Он — в институт, на радиотехнику. Потому что это престижно, потому что «умным нужно быть, чтобы выжить». Она — на филфак. Потому что слово — единственное, что у неё никогда не отнимут.

Сложные 80‑е. Всё трещит, но не падает. Страна идёт по краю, но каким‑то чудом не заваливается сразу в пропасть. Где‑то наверху появляются правильные преемники у власти, но внизу этого ещё никто не чувствует: там всё по‑старому — очереди, талоны, смешные зарплаты.

Он и она учатся. Пытаются раскрыться. То там, то тут находят вроде любовь — но какую‑то не ту.

У него — девушка с соседнего курса. Симпатичная, но вечно недовольная: «Ты всё с этой своей техникой, с книжками. А я хочу в ресторан, чтобы как в кино».

У неё — парень с чужого факультета, романтик с гитарой. Красиво поёт, красиво врёт, красиво уходит «искать себя» к другой.

Они сидят на кухне коммуналки на пятом этаже, курят по очереди одну и ту же сигарету (других нет) и смеются:

— Слушай, — говорит она, — а может, мы с тобой какие‑то неправильные? — Может, — соглашается он. — Может, нам вообще не положено пока нормально любить. Договор такой.

Она фыркает, не верит, но где‑то в глубине щёлкает: слово «договор» цепляет.

1988 год. Время кончилось.

Договор, о котором они не знают, сработал. Они не смогли — не успели. Родили наследников — и снова ушли.

Она — после рождения дочки. Влюбилась, рассталась ..Сердце. Молодая, уставшая, но счастливая, она не успевает даже толком понять, что произошло. Последний взгляд — на крошечное лицо, на рыжий пушок на голове. И темнота, мягкая, без боли.

А он, как всегда...случайность, подвиг ..их будто вычерчивают из этой жизни.

Шестимесячная дочка уезжает в интернат. Там, где умеют принимать тех, кого мир не удержал.

Рядом уже новый паренёк, ещё в кроватке. Его мать отказалась, оставила в больнице, написав заявление дрожащей рукой. Отец бросился в пожар, спасая людей, и не спасся сам.

Две маленькие жизни, почти одновременно оставшиеся без опоры, оказываются в одном коридоре. В разных кроватках, в разных группах. Но нитки уже протянуты.

Они не совсем умерли, эти двое — Наследник и Наследница из восьмидесятых. Они ушли, дав дорогу новым Наследникам.

Договор. Вечный договор, который никто не может нарушить.

«Вы живёте, пока умеете жить не только за себя, — шепчет где‑то голос, тот самый, который Потеряшка слышал в огне. — Как только вы сворачиваете в сторону страха и закрываетесь — вы уходите. Но не насовсем. Вас сменят те, кто ещё раз попробует пройти эту дорогу. До конца».

Это бесконечная история, которая будет писаться до конца, до тех пор, пока не придут те, кого ждали.

Картинка смазывается. Интернат. Рыжая девочка в колыбели. Темноволосый мальчик в другой палате. Воспитательница, которая ворчит, но всё равно гладит их по головам перед сном.

Туман снова поднимается, унося с собой их лица.

А где‑то в настоящем Дан Латин сидит на своей кровати и понимает: это были не просто чужие кадры. Это — он. И она. В другой раз. В другой попытке.

И да, договор ещё действует.

___________________________________________________________________________________________________

Вечер. Снова вечер, и снова накатывает.

Настька уже ушла спать, а я стою у окна и думаю:

А зачем всё это мне? Если любовь всё никак не приходит, и жизнь непонятно куда идёт.

Странные мысли и странная жизнь. Ещё эти видения — почти каждую ночь — о Наследниках, предназначении, рыжей, которая то уходит, то остаётся, то плачет, то смеётся.

Я уже ничего не понимаю…

Город под окном шуршит фарами. Общага дышит: кто‑то орёт музыку, кто‑то ржёт в коридоре, кто‑то зубрит конспект перед завтрашней парой. А у меня в голове — туман и обрывки чужих, своих, непонятных жизней.

— Может, я просто поехал крышей? — вслух спрашиваю себя. — Может, это не Наследники, не договор, не рыжая, а обычный перегруз по голове?

Ответа нет. Есть только привычное щемящее чувство в груди: что‑то не на своём месте. Я — не на своём месте. Время — не то. Люди — не те. Или я не тот.

И тут — крик.

Не истеричный, не визг. Короткий, срывающийся, такой знакомый голос.

— Эй! Отпусти.

Тело двигается раньше мыслей. Я дёргаю раму, распахиваю окно и, даже не оценивая, прыгать или нет, прыгаю.

Третий этаж. Для обычного человека — как минимум перелом. Для меня — просто сильный удар о землю.

Я как‑то подспудно понимаю, что мне ничего не грозит, а вот кому‑то сейчас будет плохо.

Удар о пол. Колени и пятки отзываются глухой болью, но это мелочи. Я уже рву вперёд, на звук.

За углом общаги — знакомая картина. Настя стоит, прижавшись спиной к стене, перед ней четверо. Тот самый неумный обидчик из прошлой истории — тот, кто пытался «закадрить рыжую по понятиям», — решил поквитаться. И друзей привёл, для убедительности.

— Я же говорил, что просто так это не закончится, — он скалится. — Ты меня при всех опустила. Теперь будем разговаривать по‑другому. — У тебя только один способ разговора, — язвит Настя. — Лбом об стенку. Но можешь продемонстрировать.

Они сжимаются вокруг неё полукругом. Дальше по логике двора — либо кто‑то подойдёт, либо будет некрасиво.

И тут к месту одновременно подбегаем мы. Я — со стороны общаги, а ещё один паренёк — со двора.

Тёмные волосы, шарф, похоже, вечная ирония в глазах. Он как‑то сам собой оказался вовремя, как будто его сюда притянули.

— Ну что, — говорит он, останавливаясь рядом со мной. — Концерт без нас начинать не будем? — Лирическая часть закончилась, переходим к прикладной, — отвечаю.

Четвёрка оборачивается. Один морщится:

— О, этот… спасатель. Опять ты? — И ещё один клоун в шарфике, — добавляет второй.

— Парни, — спокойно говорю. — У вас ещё есть шанс сделать вид, что вы просто гуляли мимо. И уйти. Красиво. С полностью функционирующими… органами.

Они ржут.

— Ты кто такой вообще? — тот самый, главный, хмурится. — Думаешь, если разок меня при всех поставил на место, теперь король района? — Мне не нужен район, — вздыхаю. — Мне достаточно того, что ты сейчас очень настойчиво просишь о последствиях. — Слышь, философ, — один из его друзей делает шаг вперёд. — Может, ты сначала за себя побоишься, а не за рыжую? — Поздно, — вмешивается паренёк. — Он уже подписался.

И начинается.

Я не люблю драки. Но бывает, что по‑другому нельзя. Тело помнит сотни таких эпизодов: Потеряшка бился, Футболист бился, Наследник будет биться — когда надо.

Четверо против двоих — обычно не лучший расклад. Но тут:

один — горячий, двое — стая, четвёртый — уже сомневается.

Мы с парнем работаем, как будто давно тренируемся вместе. Я принимаю удар на корпус, отвожу, бью по руке, не по лицу — ломаю контроль, не человека. А он, казалось бы, ленивыми движениями уводит второго в сторону, ставит подножку, чуть добавляет локтем в живот.

— Ребята, — говорит он невозмутимо. — Вы правда думали, что четверо на одного — честно? Получите двоих на четверых. Это уже ближе к математике.

Пара минут — и «математика» заканчивается. Никого не убили, ничего критического не сломали, но иллюзий мы им выбили много.

Они лежат, стонут, матерятся.

— Так, — говорю я, подходя к главному. — Слушай внимательно, пока я добрый.

Я присаживаюсь рядом, кладу ладонь ему на живот, чуть ниже пупка. Внешне — как будто просто держу, чтобы не дёргался. Внутри — щёлк.

Я отключаю. Не навсегда. Не грубо. Но чётко и по адресу.

Мужские функции. Всё то, чем они сейчас так гордятся и через что меряют силу.

— Ты чё… — он пытается подняться, но взгляд уже начинает метаться. Он чувствует. Там, внутри, как будто кто‑то выдёрнул вилку из розетки.

— Спокойно, — говорю. — Ничего не оторвал. Просто выключил. На время.

— Ты… кто… — шепчет он, уже без бравады.

— Тот, кто очень не любит, когда к тем, кто ему дорог, лезут как к товару, — спокойно отвечаю. — Слушай условия. Сейчас вы все четверо поднимаетесь, идёте домой, переосмысляете жизнь. Через неделю вы уходите в армию. Все. Откосы, справки, «ой, у меня плоскостопие» — забудьте. Служить будете честно. Год. Не срок, выживете.

Они таращатся.

— И пока вы там служите, — продолжаю, — у вас ничего работать не будет. Вообще. Ни у одного из вас. Если через год вернётесь другими людьми — я верну вам всё. Если нет… ну, значит, вам это было не нужно.

— Ты бредишь, — один пытается усмехнуться. — Такое не бывает. — Уже бывает, — вмешивается паренёк тихо. — Сейчас вы думаете, что он вас просто пугает. Через пару дней поймёте, что это не шутка. И тогда придут ваши родичи. И тогда уже говорить будем не тут, а спокойно, за столом.

— Пусть родичи приходят, — киваю. — Я с ними поговорю. Деньгами, обещаниями, договором. Я не враг вам. Я просто ставлю вам паузу. Чтобы вы не натворили того, что потом никогда не отмоете.

Мы встаём. Настя подходит, смотрит на них сверху вниз.

— Парни, — говорит она ровно. — Вы сами это выбрали. В следующий раз, когда захочется «поквитаться», подумайте, чем именно вы рискуете. Не только носом.

Мы уходим втроём.

— Жёстко, — тихо говорит Настя, когда сворачиваем за угол. — Мягко, — поправляет парнишка. — Жёстко — это когда навсегда. А он им дал шанс. — Они же не поверят сначала, — вздыхает Настя. — Поверят, — говорю. — Как только поймут, что там ничего не работает, даже от картинок в телефоне.

Она сглатывает, передёргивает плечами.

И тут я понимаю:

— Паренёк, надо познакомиться, да и они с Настей друг на друга как‑то посматривают, даже не с интересом, а просто… тянет, что ли?

И я протягиваю руку:

— Даниил, можно просто Дан.

И тут же меня начинает нести:

— А это Настя, моя подруга по горшку с садика, всё никак парня не найдёт себе, — и многозначительно смотрю на неё и на него.

Он улыбается, берёт совсем небольшую паузу и, похоже, что‑то решает, протягивая руку и отвечая:

— Я Ной. Это прозвище, но оно ближе, чем имя. Я Ной, и я рад с вами познакомиться. Особенно…

И концовка фразы повисла в воздухе, а Настька вдруг покраснела под его откровенным, но совсем не пошлым взглядом, что при её рыжести смотрелось просто нереально…

И он продолжил:

— Пошли посидим в кафе? Познакомимся нормально…

И Настька решительно кивнула.

— Точно запала, — думаю я и тут же добавляю про себя: — И он тоже, похоже.

Мы сидим, болтаем, и они, похоже, становятся всё ближе, а у меня какая‑то грусть:

— Ну вот, она уходит, и я останусь один.

И воспоминания опять те… реально‑нереальные:

Так всё тогда и было. Мы расходились, а потом… И снова пожар, дети…

И вдруг она протягивает руку и говорит:

— Дан, я не уйду, я с тобой навсегда, и если кто‑то поставит такое условие, я выберу тебя.

А Ной вдруг отвечает:

— Этот кто‑то не я.

И я верю: всё так и будет, у нас другая история…

Где‑то через пару недель они и правда приходят. Не сами — с родичами. Лица бледные, глаза испуганные, в голосах — ни капли прежней бравады.

Но это уже другая сцена. Разговор за столом, деньги, обещания. И год паузы, который либо сделает из них людей, либо докажет, что им и не нужно было быть мужиками.

А деньги… деньги лишними не бывают. Они сами предложили — сто тысяч за каждого, за просто обещание снять всё, если они снова не залетят.

— Я бы и так всё снял, и они это точно поняли, но ещё они поняли, что сейчас надо так, — думаю я и ещё:

Надо всё‑таки брать деньги за помощь, когда дают. Люди не ценят дармовщину… А так — всё в их системе, всё на своих местах. Они понимают: всё стоит денег.

И ещё, это самое:

Скажи, зачем все эти чувства, Когда повсюду аз воздам…

Уже не так режет сердце… что‑то изменилось.

_____________________________________________________________________________________________

Осень. Москва уже в лёгком сером пальто. Асфальт блестит от недавнего дождя, листья шуршат под ногами.

Вера стоит на Арбате, и ей плохо. Она зла.

Высокая женщина в тёплом плаще, рыжие волосы собраны в хвост, глаза — того самого цвета, когда в них и золото, и тоска.

Егор — рядом. Он как ветер, тот самый, осенний, могучий и немного диковатый: Егор, муж. В куртке, джинсах, с руками в карманах. Осенний Ветер, который умеет не только сдувать листья, но и обнимать.

Она молчит, смотрит на Москву. На витрины, где продают аккуратные, правильные жизни. На парочки, которые идут, не глядя друг на друга, потому что оба в телефонах. На девчонок, которые смеются слишком громко, чтобы не слышать собственную пустоту.

— Ну? — тихо спрашивает Егор. — Говори уже вслух. Я ж всё равно слышу. — Знаешь, — Вера щурится, глядя на людей, — я, кажется, впервые за долгое время по‑настоящему злюсь. — Это я заметил, — Егор чуть улыбается. — По шкале от «просто хмурюсь» до «сейчас пойдут ливни и снос крыш» ты где? — Где‑то посередине, — признаётся она. — Не хочется ни топить, ни крушить. Хочется… потрясти. Чтобы они хоть что‑то почувствовали.

Он молчит, давая ей выплеснуться.

— Посмотри на них, — Вера кивает на толпу. — Живут. Не бедствуют. Войны нет, голода нет. Вон кофе в бумажных стаканчиках, вон куртки новые, вон туфли. А вот тут… — она стучит себя по груди, — будто выкрутили. Поставили регулятор на «минимум». — Не выкрутили, — мягко говорит Егор. — Заменили. — Знаю, — зло выдыхает она. — Вместо любви — удобство. Вместо «хочу быть с тобой» — «со мной так выгодно». Вместо «я тебя чувствую» — «мы совместимы по интересам и доходам».

Она замолкает, смотрит, как мимо проходит пара: он — в дорогом пальто, она — в шубке. Они не держатся за руки. Они обсуждают ипотеку.

— Работает же, — усмехается Вера. — Дом есть, машина есть, дети по расписанию. Вот только по ночам всё равно лежат и думают: «А вдруг где‑то иначе?»

Он подходит ближе, обнимает её за плечи. Его объятие — не шторм, не ураган. Тёплый, устойчивый порыв, который не сдувает, а держит.

— Ты не одна это видишь, — говорит он. — Люба тоже злится. Света грустит. Надя вообще говорит, что чувствам сделали обнуление, как в бухгалтерии.

Она чуть улыбается краем губ.

— Я знаю, — шепчет. — Но сегодня моя смена. Мой Арбат. Мои люди. И вот там… — она кивает в сторону, — идут те, ради кого мы здесь.

По мостовой идёт Дан с бумажным стаканчиком кофе, рядом — Настя, рыжая, живая. Где‑то чуть дальше спешит Юна, ещё не понимая, что тоже уже вписана в эту осеннюю историю.

— Наследник, — тихо говорит Вера. — Ещё один. Снова. — И Наследница, — добавляет Егор. — Рыжая. Упрямая. Как ты любишь. — Они пока ничего не понимают, — вздыхает она. — Он ещё спорит с собой, верить ли вообще во всё это. Она ещё считает себя просто умной девочкой из общаги. А мы уже знаем, что их снова ставят на линию судьбы. — Договор, — напоминает Егор. — Его когда‑то подписали. И продолжают выполнять.

Она молчит. В её глазах мелькают все прошлые попытки: восьмидесятые, нулевые, войны, пожары, дороги, на которых они не успевали друг до друга дойти.

— Я не хочу крови, — наконец говорит она. — Не хочу очередной трагедии ради Мечты. Хочу… радости. Чистой. Настоящей. Чтобы они не убивались за любовь, а жили в ней.

Он только сильнее прижал её к себе и:

— Тогда мы сделаем по‑другому, — говорит он. — Не будем ломать мир, будем трескать асфальт. Потихоньку. Там, где под ним ещё жива трава.

Она дёргает уголком губ:

— Немножко потрескать уютный мирок? — Аккуратно, — подмигивает он. — Чтобы слишком нервные не кричали: «Вы поломали нам всё!»

Они стоят вдвоём, как обычная пара, глядя на Москву. А люди проходят мимо, ещё ничего не зная и не понимая.

Егор трогает её волосы, чуть треплет прядь.

— Я с тобой, — шепчет. — В любом варианте. Хочешь — устроим ливень. Хочешь — туман. Хочешь — просто подуем им в спины, чтобы чуть‑чуть сдвинуть. — Начнём с малого, — решает Вера. — С него. С Наследника. Пусть хотя бы он поймёт, что не сумасшедший, а просто слишком много помнит.

Она смотрит на Дана, который в этот момент как раз оглядывается по сторонам, словно пытаясь поймать чей‑то взгляд.

На секунду их взгляды пересекаются. Женщина в рыжем, мужчина в куртке. Он не знает, кто они. Но где‑то внутри у него вдруг теплеет, будто солнце выглянуло из‑за туч.

— Чувствуешь? — тихо спрашивает Егор. — Чувствую, — кивает Вера. — Значит, ещё не всё выкрутили. Есть за что бороться.

Они стоят, обнявшись, как обычные люди, и смотрят на Москву. На город, в котором им предстоит снова и снова возвращать право любить не по расчёту, а по Мечте.

И да, она зла. Но это та злость, из которой потом растёт очень упрямая, очень живая надежда.

Глава 6. А это ведь Сентябрь пришел

— И снова институт и вновь пары, семинары, коллоквиум, — думаю я, стоя на перемене в институтском буфете и с улыбкой глядя на эту сладкую парочку.

А Ной и Настя, стоящие передо мной, увлечённо обсуждают, что взять и чего не надо, и шутливая перепалка грозит затянуться.

— Нет, ну признай, Ной, — Настя упрямо тычет подносом в сторону витрины, — вот салатик постный и бульон с яйцом — куда полезнее?

А Ной, похоже, прямо разрывается между желанием понравиться этой красотке и пониманием, что это для него совсем не еда:

— Настя, ну правда, — почти страдальчески говорит он, — лучше пирожков набрать, да чтобы с мясом… ну и ещё чего… с мясом.

Я уже смеюсь с них и завершаю диспут своим фирменным:

— Рыжая, не хулигань, у него же потом сил не будет… сама пожалеешь.

И происходит чудо: Настя скромно улыбается и подкладывает Ною на тарелку… пирожки, беляши, чебуреки. А он в полном ошеломлении на неё смотрит.

— Да, всё с вами ясно, — думаю я. — Но я никаким местом не сторож. Я лишь присматриваю, чтобы не обидели. Но это явно не тот случай…

Мы выходим из очереди, неся по подносу каждый. У меня — стандартный «набор программиста»: макароны, котлета, чай. У Насти — её «здоровое питание» плюс кусочек торта «на всех». У Ноя — тарелка, на которой мясо победило всё остальное.

— Ты понимаешь, что сейчас нарушила все каноны ЗОЖ‑секты? — шепчу я Насте, пока мы садимся. — Тебя не возьмут в адепты правильного питания.

— Я и не собиралась, — парирует она. — Я собираюсь, чтобы мой… — она делает вид, что подбирает слово, — …знакомый не падал в обморок на парах от голода.

Ной всё это время с лёгкой, почти растерянной улыбкой смотрит то на тарелку, то на неё.

— Я могу сам себе набрать, честно, — наконец произносит он. — Но… спасибо. Это как‑то… тепло.

— Привыкай, — отмахивается Настя. — У нас так: если ты наш, тебя будут кормить. Если не наш — сам крутись.

— Рад быть «вашим», — серьёзно отвечает он.

И как‑то в этой фразе внезапно нет шутки. Настя ловит это, чуть смущённо отводит взгляд, засовывает вилку в свой салат.

— Так, — переключаю тему, чтобы они совсем не утонули в сиропе. — Кого сегодня убиваем: маркетинг, статистику или логистику?

— Маркетинг, — хором отвечают оба.

— Логистику убивать жалко, — добавляет Ной. — Там хотя бы цифры честные.

— А маркетинг, — добивает Настя, — это когда людей делят на котиков, сов и платёжеспособных идиотов.

Мы едим, перекидываемся колкостями. Вокруг гудит буфет, кто‑то громко обсуждает сессию, кто‑то — шансы на «халяву». Всё как обычно. Только мне изнутри очень ясно, что ничего «как обычно» уже нет.

Периодически я ловлю на себе взгляды девчонок с соседних столов. Раньше они чаще липли ко мне, теперь прицел куда‑то сместился: половина смотрит на Ноя, половина на нас с Настей как на «интересную, но занятую пару».

— Чувствуешь? — тихо спрашивает меня Ной, когда Настя отвлеклась на звонок.

— Что именно? — делаю вид, что не понимаю.

— Что вокруг тебя стало… как бы это сказать… гуще, — он чуть щурится. — Люди цепляются, ситуации притягиваются. Как будто кто‑то поднял тебе уровень сложности.

Я вжимаю плечи.

— Есть такое, — признаю. — Ты тоже это видишь?

— Я — Ной, — спокойно отвечает он. — Я вообще по туманам и сгущениям специалист. Просто пока официально не предъявлялся.

— И что скажешь по прогнозу погоды? — ухмыляюсь.

— Местами возможны просветления, — отвечает он тем же тоном. — Но в целом — затяжные дожди. С элементами судьбы.

Настя возвращается, бросает на нас подозрительный взгляд:

— О чём шушукаетесь?

— О погоде, — честно отвечает Ной.

— О твоём бойфренде‑синоптике, — добавляю я. — Он мне тут климатическое потепление пророчит.

— Класс, — Настя смеётся. — Я всегда знала, что с вами мне не придётся скучать. Один лечит, другой комментирует.

Дальше — обычный институтский день. Пары, лекции, конспекты. Ной садится к нам на пару по маркетингу, хотя он вообще‑то с другого факультета. Просто «ему тут интереснее».

Я чувствую, как незаметно выстраивается новый треугольник: я — центр, который тянет на себя все странности мира; Настя — голос и смех; Ной — дождь и туман, добавляющий глубину.

На семинаре препод просит разобрать кейс.

— Представьте, — говорит он, — у вас есть продукт, который люди боятся, но он им нужен. Как вы будете его продвигать?

— Ага, — думаю я. — Знакомая тема.

— Не называя это лечением, — поднимает руку Ной, — называя это поддержкой. Человеку страшно идти «к врачу» или «к психотерапевту», но не страшно — к тому, кто «помогает навести порядок в голове и жизни».

— То есть вы предлагаете завуалировать суть? — уточняет препод.

— Нет, — вмешивается Настя. — Мы предлагаем сменить фокус. Люди не покупают «операцию», они покупают «жизнь после неё». Так и здесь.

Препод смотрит на нас троих, хмыкает:

— Латин, мне кажется, вы завели себе консультантов, — кивает в сторону Ноя и Насти. — Опасная команда.

— Мы просто тренируемся, — пожимаю плечами. — На котиках.

А где‑то в глубине, под всей этой болтовнёй, я очень отчётливо чувствую: эти двое рядом — не случайность. Это уже команда. И скоро нас начнут использовать всерьёз. И да, Потеряшка, я понял намёк. Ты не хочешь, чтобы я шёл один.

— А вечер — это вечер, — думаю я, заходя уже вместе с Настей в натуральный особняк.

Высокий забор, кованые ворота, охрана, камеры. Внутри — аккуратный двор, дорогие машины. Всё, как в кино про «успешных людей».

— Ну что, Наследник, — шепчет Настя, — ты готов к высшему свету?

— Свет как свет, — бурчу. — Только лампочки дороже.

Мы договорились, отзвонились, дождались машину и поехали на встречу с отцом той самой девушки. И вот нас встречают: вежливый охранник, администратор, проводник по коридорам.

Ещё пара минут — и мы уже в кабинете, вчетвером: я, Настя, та девчонка — Вероника, — и её отец, Игорь Сергеевич. И я вижу: ей опять поплохело.

Она сидит в кресле, спина прямая, лицо бледное. На столе — стакан воды, таблетница.

— Надо лечить, — понимаю. И обращаюсь к отцу семейства:

— Можно я сначала посмотрю на неё? В буквальном смысле.

Он кивает без лишних вопросов:

— Мы для этого и позвали. Я не собираюсь задавать вам глупых вопросов «кто вы такой». Вы уже один раз показали результат. Дальше — предметный разговор.

Вероника пытается улыбнуться, получается плохо.

— Вам не обязательно… — начинает она.

— Обязательно, — перебиваю мягко. — Мне всё равно, кто твой папа и о чём он со мной договорится. Но ты либо будешь жить нормально, либо продолжать ждать следующего приступа. Я — за первый вариант.

Я подсаживаюсь ближе, стул напротив. Не хватаю её за руки, не «нависаю». Просто смотрю в глаза.

— Можно? — спрашиваю. — Я не буду делать ничего, что тебе навредит. Если почувствуешь, что тебе не по себе — скажешь «стоп», и я остановлюсь.

Её взгляд цепляется за мои слова, за тон. Она кивает.

— Хорошо.

Я кладу ладонь ей на запястье — как будто просто мерю пульс. Вторая рука на спинке кресла, за её плечом. Внутри — переключение.

Сердце. Тот же знакомый рисунок: слабый мышечный каркас, проводящая система, которая иногда даёт сбои. Много серого, но теперь ещё и жёлтого — времени, которое она уже провела в страхе.

— Долго так живёшь? — негромко спрашиваю.

— Три года, — отвечает она. — Первый раз — в школе. Тогда думали, что просто переутомление. Потом… стало чаще.

— Страх какой? — уточняю. — Что умрёшь или что подведёшь?

Она вздрагивает. Попал.

— Что подведу, — шепчет. — Папу. Маму… — на секунду сжимается. — Ну, мамы уже нет, но… — машет рукой. — Неважно.

— Важно, — говорю. — Всё, что важно, сидит в сердце.

Я не только выравниваю ритм. Я забираюсь глубже — туда, где у неё узел из: «я должна соответствовать»; «я не имею права ломаться»; «если со мной что‑то не так, значит, я плохая».

— Тебе нельзя быть слабой, да? — продолжаю.

— Нельзя, — автоматически отвечает она. — У нас в семье так: «соберись, возьми себя в руки, не ной».

— И вот теперь тело показывает, что оно не железное, — вздыхаю. — Смотри, что происходит.

Я говорю и одновременно показываю ей внутреннюю картинку — насколько она способна её почувствовать: как каждое «нельзя» сжимает сердечную мышцу. Как каждое «должна» добавляет лишний удар.

— Ты не обязана быть идеальной, — спокойно произношу. — Ты обязана быть живой.

Я аккуратно «отлепляю» от сердца те убеждения, которые вообще к нему не должны были прицепиться. Не всё, не сразу, но самое ядро.

Цвет вокруг меняется: серый уходит, становится больше мягкого зелёного и жёлтого — времени, которое ещё можно использовать не на страх, а на жизнь.

Пальцами я чуть подстраиваю ей дыхание:

— Вдох… выдох. — Вдох… выдох.

Она незаметно для себя синхронизируется. Плечи опускаются, взгляд теплеет.

— Как? — спрашиваю спустя несколько минут.

— Тише, — удивлённо говорит она. — Как будто внутри… отпустило.

— Не жди, что я сделал чудо, — сразу фиксирую. — У тебя врождённая штука, с этим придётся жить. Но граница между «жить» и «бояться умереть» — в голове и в сердце, а не в диагнозе. Я могу помочь тебе отрегулировать сердце, убрать часть лишнего страха и нагрузки. Но своё придётся тоже делать: режим, обследования, нормальный врач.

— С этим я помогу, — спокойно говорит Игорь Сергеевич. — Лучших кардиологов я найду сам. Вы — про остальное.

Он смотрит на меня уже без маски «просто благодарного отца». Там во взгляде — оценка: он решает, с кем имеет дело.

— Сколько? — задаёт он прямой вопрос. — За то, что вы уже сделали, и за то, что сделаете.

— Смотря, сколько я сделаю, — отвечаю честно. — Один раз подлечить приступ — это одно. Вывести её в стабильное состояние, научить жить без постоянного страха — другое. И это не только сеансы, это ещё и то, чем вы сами будете её грузить или не грузить.

Он кивает. Понимает.

— Давайте так, — продолжает. — За этот сеанс — вы называете сумму, которую считаете честной. Я её не обсуждаю. За курс, если он нам будет нужен, — сядем отдельно, обсудим формат.

Я называю сумму, исходя из его статуса и из того, что не хочу демпинговать свою же работу. Не космос, но и не «студенческая подработка».

Он не моргает. Просто достаёт телефон, пару движений — и мне приходит СМС о переводе.

— Устроит? — спрашивает.

— Более чем, — честно говорю.

— Теперь по поводу… — он переводит взгляд на Настю, — слов.

Настя чуть выпрямляется.

— Мне понравилось, как вы объясняете, — говорит он ей. — Я читал ваши тексты. Да, я попросил показать мне ваши работы. У вас есть то, чего нет у моих маркетологов: вы любите людей больше, чем цифры.

— Это пока, — шепчу я в сторону. Она пинает меня под столом, но улыбается.

— Мне нужен человек, который поможет нам переписать коммуникации с клиентами, — продолжает он. — Человеческим языком. Не прямо сейчас, вы оба ещё учитесь, но начать можно уже. Несколько проектов, потом, возможно, штат или долгосрочный контракт.

Настя резко не кидается соглашаться — и за это я её уважаю ещё больше.

— Пришлите образец, — говорит она. — Я посмотрю, что у вас уже есть, и предложу варианты. Если сойдёмся по стилю и по деньгам — поедем дальше.

Он усмехается:

— С деньгами вы точно сойдётесь. Я не экономлю на том, что приносит результат.

Потом смотрит на меня:

— А вам, Дан, — говорит, — я буду приводить людей. Тех, кому медицина уже ничем помочь не может, кроме таблеток. И тех, кто пока ещё не дошёл до врачей, но уже стоит на грани. Я не знаю, как вы это делаете. И знать мне не обязательно. Но я знаю, что в этом мире мало тех, кто может честно сказать: «Я попытаюсь вытащить вашего ребёнка / жену / отца». И не сбежать при первом же приступе.

Он произносит последнее слово — «приступе» — так, что я понимаю: это не только про сердце дочки. У него там тоже своя история.

— Договорились, — отвечаю. — Но с одним условием.

— Слушаю, — кивает он.

— Я не буду «обслуживать» ваших партнёров, чиновников и прочих важных людей, чтобы они могли дальше безнаказанно творить что хотят, — говорю прямо. — Я работаю с теми, кто сам готов что‑то менять. Или хотя бы не ломает дальше.

Молчание тянется пару секунд. Потом он неожиданно улыбается:

— Тогда вам придётся отсеять процентов семьдесят, — честно признаётся. — Но оставшиеся тридцать будут вам благодарны по‑настоящему. И да, — добавляет, — я из тех, кто готов платить за честность. Даже если она неудобна.

Мы встаём. Вероника уже выглядит лучше: цвет лица вернулся, в глазах нет той стеклянной паники.

— Спасибо, — говорит она негромко. — Не только за сердце. За то, что… — замолкает, подбирая слово, — отпустили немножко.

— Это только начало, — улыбаюсь. — Остальное — твоя работа.

Мы с Настей выходим из особняка. Машина увозит нас обратно в наш «реальный» мир: общага, пара, ноутбук, фриланс.

— Ну что, — говорит Настя, откидываясь на спинку сиденья. — Официально: мы теперь не только студенты, но и… как это называется… «независимые консультанты по жизни и текстам»?

— Смешно, — фыркаю. — Но по сути — да.

И где‑то там, внутри, договор снова щёлкает: ещё один шаг сделан. Мы уже не просто выживаем. Мы начинаем работать.

— Ну вот я и вернулся, уже дома, — думаю я, закрывая дверь общаги.

Настька опять убежала. Говорит — в комнату, но что‑то мне подсказывает, что на свиданку с одним пареньком. И я за неё совсем не боюсь. Не обидит он.

— Ной не из тех, — говорю себе. — Если уж он вписывается, то по‑честному.

Комната встречает привычным бардаком: книги, тетрадки, чашка с засохшим чаем, плед на кровати. Я падаю на стул, потом всё‑таки ложусь, закинув руки за голову.

Тишина. И в этой тишине начинают лезть мысли.

О том, что я устал ждать. Ждать «её». Ждать «сигнала». Ждать, когда мир соизволит подвести ко мне ту самую рыжую, ради которой внутри всё станет на свои места.

Опора — песня. Она лезет в голову сама, без спроса:

Спи мечта, душа засни Все замрёт до той поры Стоп тут кадр до весны Может, что решится или.....Или снова всё как было? День за днём пойдут года И ничто опять не мило И замрёт совсем душа

Нет, я больше не хочу Я устал, пора решать И надеюсь, что смогу Тут аккорд финальный взять.Я даже не помню, как именно там идут строки. Я их додумываю, подставляю свои. Но суть проста: можно до бесконечности жить в режиме «жду свою половинку» и при этом вообще не жить.

— Может, хватит? — спрашиваю себя. — Может, надо уже просто… жить?

Картины в голове сменяются: Настя и Ной в буфете, спорящие о еде; Вероника, задыхающаяся от страха и вдруг отпускающая; те четверо, которым я отключил мужские функции; Осень на Арбате, злая и светлая одновременно.

И везде — я. В середине, на стыке. Тот, кто ждёт, вместо того чтобы идти.

— Я же не мальчик, бегающий за призрачной принцессой, — ворчу. — Я Человек. У меня есть работа, сила, ответственность. И да, Мечта тоже где‑то рядом. Но если я буду сидеть у окна и петь ей серенады в пустоту — толку ноль.

Слова сами складываются в своеобразный внутренний манифест:

Но нет, я больше не хочу Жить только тем, что будет «потом». Есть этот день, есть этот воздух, Есть этот город за стеклом. Есть те, кому нужны не сказки, А просто чай, и тёплый взгляд, И пара слов: «Дыши, держись, Ты не один — я тоже рядом».Я вспоминаю, сколько раз уже видел её — рыжую, смешную, настоящую — во снах. В прошлых жизнях. Как мы расходились, как теряли, как погибали.

— Слышишь, — обращаюсь к ней мысленно. — Я не отказываюсь от тебя. Я просто отказываюсь от идеи сидеть и ждать, когда ты сама найдёшь меня через весь мир. Я буду жить. И если мы ещё нужны друг другу — нас всё равно сведут. А если нет… значит, Мечта у меня о другом.

Страх внутри поднимается волной: «А вдруг, если перестану ждать, она не придёт?»

— Значит, не твоя, — отрезаю себе же. — Моя — та, с кем я могу жить, а не мучиться.

Смех из коридора. Кто‑то хлопает дверью. Я поднимаюсь, иду на кухню, наливаю себе чай из общего чайника.

На подоконнике сидит какая‑то первокурсница, болтает ногами, листает телефон. Рядом — парень, пытается её смешить. Они спорят, какая пицца лучше, ржут над мемами.

— Живут же люди, — думаю. — Без договоров, без Мечты, без богов. Просто — живут.

И мне вдруг становится завидно. По‑хорошему.

Я возвращаюсь в комнату, достаю тетрадь. Не конспект. Ту самую, куда я иногда записываю то, что приходит.

Пишу:

«Не ждать. Жить. Делать своё. Любить тех, кто уже рядом. Не выжигать себя ожиданием того, кто может и не прийти. Если Мечта — человек, она всё равно найдёт дорогу. Если нет — значит, Мечта — жизнь, а не конкретное лицо».Смеюсь: пафосно звучит. Но мне сейчас нужно именно это — чётко сформулировать себе позицию.

Я устал ждать. Я хочу жить.

И да, Потеряшка, я знаю, ты сейчас там хлопаешь в ладоши. Потому что ты слишком долго прожил в режиме «жду и спасаю», а не «живу». Я выбираю второе. А там — посмотрим.

--------------------------------------------------------------

Сентябрь в городе. Прямо и косвенно.

Календарь показывает начало осени, но воздух ещё тёплый. Днём — почти лето, вечером — уже прохладно. Люди ходят в лёгких куртках: кто‑то упрямо держится за майки, кто‑то уже в шарфах.

И этот парнишка стоит на Арбате и смеётся.

Он — Сен. Хулиган. Младший из братьев, который всегда умудряется устроить бардак там, где все уже расслабились.

На вид — лет девятнадцать‑двадцать. Высокий, поджарый, в кедах и худи. Волосы растрёпанные, глаза — сияющие, как у того, кто только что придумал отличную пакость, но ещё не успел её провернуть.

Он подпевает себе под нос:

Сентябрь — хулиган, он рвёт афиши, Срывает пледы, гонит всех гулять. Он шепчет в ухо: «Живы? Ну вот и вышли! Пора любить, смеяться и играть».Мимо проходят люди. Кто‑то ускоряет шаг: осень, дела, работа. Кто‑то, наоборот, замедляется, ловя последние тёплые дни. Сентябрь смотрит на них и ухмыляется.

— Эй, вы, — негромко говорит он в пространство. — Лето кончилось, но это не значит, что всё хорошее уже было. Алло, просыпаемся.

Он дует — не как Ветер, не так мощно. У него порывистый, резкий, немного дерзкий ветерок. Шевелит волосы девчонке, стягивает вниз капюшон с головы парня, срывает с чьей‑то руки рекламную листовку.

Листок летит, цепляется кому‑то за грудь. Парень машинально ловит, читает:

«Курс по поиску себя. Старт новой жизни. Места ограничены».— Ага, — фыркает Сентябрь. — Поиск себя за деньги. Тоже вариант. Но я предлагаю бесплатно.

Он подталкивает парня локтем — так, чтобы тот вдруг заметил идущую навстречу девушку. Та — с книгой в руках, чуть нахмуренная. На секунду их взгляды встречаются. И в этот момент что‑то щёлкает.

— Вот, — довольно шепчет Сентябрь. — Пошло.

Он идёт дальше, пританцовывая. Останавливается у уличного музыканта. Тот играет что‑то грустное, сентиментальное.

— Не‑не, — морщится Сентябрь. — Давай повеселее.

Он наклоняется к уху музыканта, шепчет идею. Тот вдруг прерывает мелодию, улыбается и начинает играть что‑то живое, с хулиганской нотой. Люди, которые до этого шли мимо, останавливаются, кто‑то даже пританцовывает.

— Вот так лучше, — кивает Сентябрь. — Осень — не только про грусть. Она ещё про «последний раз в этом году делаем глупости, пока не замёрзли».

Он замечает Дана. Тот идёт по Арбату с кофе в руке, задумчивый, как обычно. Рядом — Настя, рассказывающая что‑то жестами. Где‑то неподалёку мелькает Юна — та самая, ещё не понимающая, что она уже в сценарии.

— Наш герой, — протягивает Сентябрь. — Наследник, ага. Уже притомился от своей глубины.

Он подходит незаметно, встаёт в потоке людей так, чтобы пройти прямо мимо Дана. Чуть задевает его плечом.

— Ой, сорян, — улыбается. — Сентябрь.

— Что? — не сразу врубаясь, переспрашивает Дан.

— Месяц такой, — подмигивает парнишка и уже исчезает в толпе.

Настя фыркает:

— Странный какой‑то.

— Как будто откуда‑то сверху сошёл, — пожимаю плечами. — Сентябрь, говоришь…

Сентябрь оборачивается на ходу, смотрит на них со смешком:

— Догадаешься потом, кто я, — шепчет. — Пока просто живи. Я тебе тут пару встреч устрою.

Он перекидывается через перила, спрыгивает на нижний уровень, где сидят парочки с кофе. Подходит к одной: парень и девушка сидят, уткнувшись каждый в свой телефон.

— Эй, — говорит он, невидимый для них, но очень ощутимый. — Вы вообще видите друг друга?

Он дунул. Не сильно. Просто так, чтобы им вдруг стало неуютно в своих экранах. Девушка отрывается от телефона первая, смотрит на парня.

— Слушай, — говорит, — а давай просто… погуляем без всего этого?

— Без чего? — не понимает он.

— Без телефонов, без фоточек, без «смотри, какой вид». Просто… пойдём.

Он моргает, убирает телефон в карман.

— Пойдём, — соглашается. — А то и правда, как дебилы.

— Вот и молодцы, — довольно улыбается Сентябрь.

Он поднимает глаза к небу. Там, где‑то выше, чувствуется знакомое присутствие: Вера‑Осень с Егором‑Ветром, наблюдающие за городом.

— Я начал, — кричит он им беззвучно. — Дальше подхватите.

Осень улыбается где‑то в вышине:

— Подхватим, мелкий. Твоя задача — раскачать. Наша — собрать.

Сен возвращается взглядом к людям. Ему нравится это время: когда ещё тепло, но уже пахнет переменами. Когда все немного пьяны воздухом и лёгкой грустью.

Он снова напевает под нос:

Душа той осени — сентябрь, И сердце тут, конечно же, октябрь. Но то она… она — то Окта. И вот Ноябрь… ох, много разума.И где‑то очень близко к нему, на том же Арбате, идут три человека: Наследник, его рыжая подруга и девочка, которая скоро подожгет их мир. Они пока об этом не знают. Но Сентябрь знает. И ему чертовски интересно, что будет дальше.

Глава 7. И Окта души согревает

— Да, новый день и новая жизнь? — думаю я разглядывая на экране смартфона сумму, приятно греющую душу.

Баланс счёта: … пятьсот тысяч рублей.

— Да, вроде вчера почти нищий студент, а сегодня уже деньги… — продолжаю про себя и тут же захожу в раздел «Платежи». Дальше — без всяких сомнений:

Контакт: Рыжая Банк: Сбер Сумма: 100 000

И палец сам нажимает:

Выполнить.

Деньги улетели, а мгновением спустя распахивается дверь, и влетает Рыжий ураган.

— Спасибо, — звучит от неё с порога.

И тут же, почти в том же вдохе:

— Не надо было…

А я:

— У нас всё общее. И жизнь тоже.

И она вдруг заплакала. Не напускные слезинки «ой, как трогательно», а честно — рот дрогнул, глаза блеснули, и уже потекло.

— Эй‑эй, — я поднимаюсь и сажу её на кровать, рядом с собой. — Рыжая, ты чего?

— Я… — она выдыхает, пытаясь поймать воздух. — Я привыкла, что… что надо самой. Что никто… — машет рукой. — Ты понимаешь.

— Понимаю, — честно отвечаю. — Но у нас с тобой другая игра. Я не спонсор, ты не содержанка. Мы просто вместе, как семья. Ты впахиваешь не меньше моего, иногда и больше.

— Да какое «больше»… — она всхлипывает и утирает глаза тыльной стороной ладони. — Я просто пишу текстики, а ты людей вытягиваешь у смерти из зубов.

— «Текстики», — фыркаю. — Вот именно благодаря твоим «текстикам» у нас сейчас вот это, — киваю на телефон. — Потому что если бы я сам формулировал, кто я такой, мы бы сидели с объявлением «починю карму, дорого, без гарантий».

Она хихикает сквозь слёзы.

— Ладно, — сдаётся. — Но сто тысяч — это много.

— Нет, — качаю головой. — Это честно. У нас сейчас полмиллиона. Четверть — сразу в резерв, чтобы нас не сдуло первым же чихом. Часть — на развитие. Остальное — на жизнь. И ты к этой сумме приложила руку не меньше, чем я. Так что не спорь.

Она молчит, смотрит на меня пристально, как будто проверяет, не вру ли. Потом кивает.

— Хорошо, — тихо говорит. — Тогда… я возьму их не как «подачку», а как свою долю.

— Вот, — улыбаюсь. — Совсем другое дело.

Настя вздыхает, выдыхает последние остатки слёз и почти сразу переключается:

— Итак, господин Наследник, — говорит уже привычным деловым тоном, — что у нас по плану? Ты — великий спасатель сердец, я — скромный маркетолог без диплома. Ной — богатый мальчик‑сюрприз. Как живём дальше?

— По порядку, — отвечаю. — Я продолжу брать только тех, кому реально могу помочь, не лезу во всё подряд. Ты — фильтруешь запросы, помогаешь мне не погрязнуть в «ой, погадайте по фото бывшего».

— Уже фильтрую, — фыркает. — Из последнего: «Хочу, чтобы он вернулся», «хочу, чтобы она похудела», «хочу, чтобы начальник умер». Всех послала вежливо, со ссылкой на психолога и спортзал.

— Вот и умница, — одобряю. — Ной…

Мы оба замолкаем на секунду. Имя повисает в воздухе.

— Ной, — медленно повторяю, — это отдельная статья. Официально — хороший парень с очень хорошим доходом и странным чувством юмора.

— Неофициально, — добавляет Настя, — ходячий барометр, человеческий ноябрь.

— Да, это точно. Хороший парень, — соглашаюсь я с улыбкой и тут же добавляю: — Знаем только, что он вписывается, помогает, не лезет поперёк. И что он тебе нравится.

Щёки у неё моментально розовеют.

— Я… — она делает вид, что собирается возмутиться, но только машет рукой. — Ладно. Да. Нравится. И что?

— И ничего, — спокойно говорю. — Я рад, что у тебя есть кто‑то, кроме меня и Мечты. Это… правильно.

Она удивлённо на меня смотрит:

— Ты не ревнуешь?

— К Ною? — смеюсь. — Рыжая, если я начну ревновать всех, кто смотрит на тебя как на живую, мы задохнёмся. Ной — норм. С ним я готов делить пространство. С кем‑то другим — возможно, нет.

— Как мило, — хмыкает она. — Ты выдал ему допуск уровня «одобрен Наследником».

— Ну, как‑то так, — соглашаюсь.

Мы ещё немного болтаем про планы: она рассказывает о предложении от Игоря Сергеевича, какие тексты ей уже скинули, какие хочет править, как сделать «теплее» и «по‑людски». Я делюсь, что после Вероники надо будет делать паузу: не хочется превращаться в «дежурного мага».

— Только одно меня напрягает, — наконец говорю. — Чем больше к нам приходят людей, тем выше шанс, что к нам придут… не только люди.

— В смысле? — не понимает Настя.

— В смысле, — вздыхаю, — любой поток денег и внимания рано или поздно видит кто‑то в погонах. Или рядом с погонами. И захочет «разобраться». Или «поучаствовать».

Настя морщится.

— Ты про государство? — уточняет. — Про нашу родную «заботу»?

— Про ФСБ, прокуратуру, «контрольные органы» и прочих любопытных, — перечисляю. — Им может быть не по себе от того, что какой‑то студент лечит людей, деньги ходят мимо официальной системы, и вообще «а вдруг это секта».

— Мы же не секта, — искренне возмущается она.

— Мы — нет, — пожимаю плечами. — А вот как это будет выглядеть в их бумагах — вопрос.

Словно по заказу, в дверь стучат. Не настойчиво, но так, что сразу понятно: это не сосед по общаге.

— О, — говорю. — Говорили о волке…

— И волк пришёл, — шепчет Настя и отступает к столу.

Я открываю. На пороге — двое. Не в форме, в гражданском, аккуратные куртки, хорошие ботинки, стрижки «под приличного человека». Но по осанке и взгляду я их узнаю сразу: силовики.

— Добрый вечер, — вежливо говорит тот, что постарше. — Даниил Латин?

— Он самый, — не отступая, подтверждаю.

— Можно буквально на пару минут? — показывает корочки. — Федеральная служба безопасности.

— Проходите, — отступаю в сторону. — Но не обещаю, что будет «быстро».

Младший осматривает комнату быстрым взглядом, задерживается на Насте, кивает ей почти уважительно:

— Добрый день.

— Уже вечер, — сухо парирует она. — Но тоже здравствуйте.

Они садятся — старший на стул, младший остаётся стоять.

— Мы по поводу вашей… деятельности, — начинает старший, смотря на меня спокойно, без нажима. — Поступила информация, что вы оказываете некие услуги, связанные со здоровьем граждан, не будучи врачом. И получаете за это деньги.

— Информация верная, — не увиливаю. — Только я не «оказываю услуги», а помогаю тем, кому официальная медицина уже сказала: «Живите как‑нибудь». И деньги беру не «за чудо», а за своё время и силы. Как репетитор, только не по математике.

— Вы понимаете, что подобная практика может представлять опасность для граждан? — формальный вопрос.

— Понимаю, — киваю. — Поэтому я никого не уговариваю, не обещаю невозможного и всегда говорю: «Врачей не отменяем, таблетки не выбрасываем». Я не лечу онкологию на последней стадии и не обещаю вернуть умерших. Я снимаю страх, подправляю то, что могу, и отправляю к кардиологам, психотерапевтам и так далее.

Младший вскидывает брови:

— То есть вы сами сотрудничаете с официальной медициной?

— Я не идиот, — отзываюсь. — И я люблю жить. А ещё я люблю людей. Так что нет, я не собираюсь подставлять никого под уголовку.

Старший чуть улыбается краем рта. Похоже, ему нравится тон.

— Деньги, — продолжает он. — Значительные суммы.

— Для меня — значительные, — соглашаюсь. — Для тех, кто платит, — нет. Я не беру с пенсионерок последнюю пенсию. Я беру с тех, у кого есть возможность. Условно: бизнесмен платит за себя и за двоих тех, кто не может.

Настя молчит, но я чувствую, как она напряжённо следит за каждым словом.

— Зачем вы к нам пришли? — спрашиваю прямо. — Вы хотите меня закрыть? Поставить на учёт? Вписать в какой‑нибудь список?

Старший качает головой:

— Мы хотим понять, что вы за человек, — отвечает он честно. — Есть практика, когда подобные… одарённые люди становятся инструментом в чужих руках. Сект, политиков, иностранных служб.

— Я не инструмент, — спокойно говорю. — И не собираюсь им становиться. У меня есть своя голова и свои ограничения. Я не работаю с политикой, не работаю с «сделайте так, чтобы он подписал контракт», не работаю с «сделайте так, чтобы он умер». Если кому‑то очень надо, могу даже письменно это оформить.

Младший хмыкает:

— Расписку, что не ведьмак? — шепчет.

— Хоть так, — пожимаю плечами.

Старший смотрит на меня внимательнее. В его взгляде появляется то самое: оценка «свой / не свой».

— Мы будем наблюдать, — говорит он. — Не вмешиваясь, пока не будет повода. Но есть просьба: если к вам придут люди… скажем так, с особыми запросами, касающимися безопасности страны, — он делает паузу, — лучше откажите им. И, возможно, сообщите нам.

— Я не стукач, — спокойно отзываюсь. — Но если ко мне придут с заказом убить полстраны инфарктом — да, я вас найду. И очень быстро.

Оба усмехаются.

— Этого достаточно, — поднимается старший. — Хорошего вечера, Даниил. Девушка.

— И вам, — кивает Настя.

Когда дверь за ними закрывается, Настя вздыхает:

— Как думаешь, много таких визитов будет?

— Надеюсь, нет, — честно отвечаю. — Но это была самая мягкая форма. Могло быть гораздо хуже.

— Типа «давайте делиться»? — прищуривается она.

Я улыбаюсь уголком рта:

— Это уже другой жанр. Студенческий.

И, как по сценарию, вечером меня ловят у корпуса трое. Не бандиты, не гопота — свои, родные, студенческие «бизнесмены». Один в модной куртке, второй с модной стрижкой, третий с модной пустотой в глазах.

— Латин, — говорит главнюк, преграждая дорогу. — Поговорить надо.

— Говори, — не останавливаясь полностью, а чуть замедлившись, отвечаю.

— До нас дошла инфа, что ты тут уже не нищий студент, — он ухмыляется. — Клиенты, деньги, всё такое. А мы, между прочим, тут территорию держим. Как‑то некрасиво, что ты мимо кассы.

— Мимо какой кассы? — искренне интересуюсь.

— Нашей, — вступает второй. — Понимаешь, как это работает? Любой движ в общаге, который приносит бабки, — он показывает пальцами кавычки, — проходит через нас. Иначе начинаются проблемы.

— Понимаю, — киваю. — Только есть нюанс: я не барыжу ни веществами, ни шпорами, ни левыми справками. Я лечу людей. Иногда. За их же деньги. И если вы хотите «долю», — смотрю прямо в глаза главному, — вы будете брать с больных ребят, которые и так на грани.

Он чуть дёргается. Видно, что ему некомфортно оказаться в роли того, кто «берёт с больных».

— Да это же не так… — начинает третий. — Ты ж не только их лечишь. Там и богачи, и…

— Богачи переводят мне с личных карт, — перебиваю. — Нал я почти не беру. Хотите долю — давайте, я буду вам перечислять с каждого сеанса по безналу. С пометкой «вымогательство». Норм схема?

Настя бы мной гордилась. Парни — нет.

— Ты что, совсем… — главный делает шаг ближе. — Мы по‑хорошему пришли. А ты нам тут…

— По‑хорошему — это когда вы приходите и говорите: «Слушай, Дан, давай мы тебе поможем, если что, если кто будет лезть. А ты — нам». А вы пришли с позицией «с тебя процент, иначе проблемы». Не тот подход к Наследникам, — спокойно говорю.

Он моргает.

— К кому? — не понимает.

— К тем, кто умеет ломать, — чуть наклоняю голову. — Но предпочитает чинить.

Я не пускаю «силу» вперёд, не давлю. Но позволяю им почувствовать, что перед ними не просто одногруппник, а что‑то… погуще. Как Ной говорил.

Они мрачнеют.

— Ладно, — отступает главный. — Считай, не было разговора.

— Считаю, что был, — поправляю. — И что вы сделали правильный выбор. Живите. Занимайтесь чем‑нибудь полезным. Хотите — я вам даже помогу что‑то придумать. Без вымогательства.

— Спасибо, не надо, — бурчит второй.

Они уходят. Я выдыхаю. Внутри тихо щёлкает: ещё один слой «случайных проблем» отвалился.

— Ну, Наследник, — думаю. — Тебя реально вывели на новый уровень сложности.

И почему‑то от этого становится… не страшно. Интересно.

*******************************************************

— Ну что, никто не забыл информацию из закрытых архивов по теме «Наследники»? — задаёт вопрос присутствующим Генсек.

Кабинет на Старой площади. Высокие потолки, тяжёлые шторы, длинный стол. На стене — карта страны, на столе — папки, графики, отчёты. И воздух, в котором уже девять лет витает одно и то же: удержать, не уронить, не развалить.

— Не забыли, товарищ Алиев, помним, — отвечает за всех Премьер. Машеров говорит спокойно, как человек, привыкший держать удар реальностью.

Алиев кивает и переводит взгляд на Главу КГБ:

— Товарищ Примаков. Доложите о текущем состоянии объектов.

Тот неторопливо встаёт, поправляет очки, открывает тонкую папку с красной полосой.

Объекты: Даниил и Анастасия. Недавно закончили школу и поступили в МГУ, нашего вмешательства не потребовалось. Сейчас уже адаптировались и спокойно вживаются в студенческую жизнь. Я считаю, лучше не трогать и наблюдать.

Он поднимает глаза:

— Это всё, что можно сказать на текущий момент. Никаких признаков деструктивной активности. Никаких попыток использовать способности в криминальных целях. Наоборот: несколько эпизодов, когда объект Даниил вмешивался для предотвращения тяжёлых последствий.

— Подтверждается ли это медициной? — сухо спрашивает Язов, Министр обороны, сидящий чуть поодаль, но всегда настороже.

— Подтверждается косвенно, — отвечает Примаков. — Отзывы врачей, статистика по конкретным случаям. Прямую связь доказать невозможно, но мы и не ставим такой задачи.

— То есть вы предлагаете оставить их в покое? — уточняет Зайков, руководитель Москвы, который особенно внимательно слушает всё, что касается столицы.

— Я предлагаю не пытаться их «вербовать» и тем более подчинять, — спокойно говорит Примаков. — Наследники — не те, кем можно командовать приказом. Мы это уже проходили. Итоги помним.

В комнате на секунду повисает тишина. Каждый вспоминает свою версию этих «итогов»: кого‑то из старых, кого‑то из учителей, чьи досье они читали в тех самых закрытых архивах.

— Нам девять лет как передали всю информацию, — медленно говорит Алиев. — С семьдесят пятого мы не только «приёмники», но и ответственные. И каждый раз, когда я открываю этот раздел, меня трясёт не меньше, чем при виде сводки по ядерным боеголовкам.

— Потому что и то, и другое — вещи, которые нельзя использовать «немного», — негромко добавляет Романов, представляющий Ленинград. — Либо по‑настоящему, либо никак.

— Именно, — кивает Алиев. — Поэтому ещё раз: объекты под наблюдением, контакты — минимальные, вмешательство — только в случае угрозы их жизни или жизни окружающих. Согласны?

Взгляды встречаются, расходятся. Негласное голосование. Никто не возражает.

— Тогда переходим к остальной повестке, — переводит тему Генсек. — Ситуация в стране.

Корниенко, Министр иностранных дел, получает слово.

— Внешний контур стабилен, — докладывает он. — Запад продолжает давить экономически, но прямой конфронтации избегает. По Афганистану — продолжаем линию на поэтапное сокращение присутствия. Китай — отдельно, там всё сложнее.

— Насколько глубоко они понимают, что у нас есть такие… объекты? — уточняет Машеров.

— Официально они не знают, — отвечает Примаков. — Неформально — догадываются. У американцев была своя программа по людям с аномальными способностями. Закрыли её после нескольких скандалов, но хвосты остались. Полагаю, какие‑то слухи доходили. Но подтверждений у них нет.

— И мы не дадим, — жёстко говорит Алиев. — Это наш внутренний вопрос. Как и наши слабости.

Слабостей у страны в восемьдесят четвёртом много. И все за этим столом это знают.

— Экономика буксует, — честно говорит Машеров. — Ресурс старой модели исчерпан. Жить на нефти и энтузиазме бесконечно нельзя. Люди устали от дефицита, от вранья районного уровня.

— Армия устала от войны, которой официально «нет», — добавляет Язов. — Мы не можем бесконечно списывать гробы на «учения».

— Москва устала от пробок и очередей, — усмехается Зайков. — Но терпит. Пока верит, что всё это «временно».

— Ленинград устал от вечных реконструкций и вечных обещаний, — кивает Романов. — Но тоже держится.

— Вопрос, — вмешивается Корниенко. — Мы собираемся реформировать систему или латать до бесконечности? Мир меняется. Если мы не подстроимся — нас сметёт.

Алиев опирается локтями о стол, смотрит на карту. Девять лет у власти — достаточно, чтобы увидеть и достигнутое, и упущенное. С семьдесят пятого они тянут эту конструкцию, стараясь не повторить ни сталинских перегибов, ни хрущёвских зигзагов, ни брежневского застоя. Получилось… наполовину.

— Мы не можем гнать реформы, как в сорок первом войну, — наконец говорит он. — «Вперёд, а там разберёмся». Цена ошибки слишком высока. Но и стоять на месте нельзя. Поэтому план такой.

Он разворачивает папку. Там — аккуратно напечатанные предложения по экономике, управлению, социальной сфере. Не революция, но эволюция: больше ответственности на местах, меньше идиотских запретов, осторожный допуск частной инициативы под контролем государства.

— Мы даём людям возможность дышать, — поясняет Алиев. — Но не позволяем вытащить из‑под нас опору. Как только они почувствуют, что могут всё без нас, — нас сметут. История это уже показала слишком много раз.

— Вы хотите сказать, — уточняет Примаков, — что мы должны дать им пространство, но сохранить вертикаль?

— Да, — отвечает Генсек. — И именно поэтому мне важно понимать, что происходит с такими, как Наследники. Они — маркер. Если они начнут действовать против нас — значит, мы где‑то перегнули. Если они останутся в стороне, продолжая делать своё, — значит, ещё держим баланс.

— Уточнение, — осторожно вставляет Машеров. — «Против нас» — в каком смысле? Против конкретных людей во власти или против самой идеи страны?

Алиев улыбается уголком рта:

— В их системе координат, товарищ Премьер, нет «против нас» и «за нас». Есть «по совести» и «против совести». И если мы начнём серьёзно расходиться с этим понятием, никакой КГБ, армия и МИД нас не спасут. Ни я, ни вы не сможем долго сидеть в креслах, если люди перестанут верить, что мы хотя бы пытаемся быть честными.

Повисает тяжёлая пауза. Каждый думает о своём: о семьях, о прошлом, о том, что будет после девяностых.

— Ладно, — вздыхает Алиев. — Это уже философия. Вернёмся к практике.

Они ещё долго обсуждают: энергетику, поставки зерна, переговоры по газу, положение в Восточной Европе, риски «управляемой открытости». Иногда возвращаются к теме «особых людей» — больше через намёки, чем прямо. Но в этой Москве, в этом кабинете, уже принято несколько тихих решений:

— Наследников не трогать без крайней необходимости. — Не пытаться использовать их как оружие. — Следить, но не душить.

И где‑то далеко, в другой временной точке, один такой Наследник, ещё не знающий всего этого, сидит на своей кровати в общаге и думает, как ему просто жить.

И снова ночь, и вновь накрыло, летят странные образы. Но всё‑таки становится легче, с каждым днём. И только память всё бьёт и бьёт по нервам, вспоминая былое. Моё, не моё… Кто знает?

И я засыпаю с этими мыслями, проваливаясь в сон.

…А там — как всегда. Сначала просто темнота. Потом вспышки.

Город, которого больше нет. Плечо, к которому привыкаешь как к дому. Крик, который разрывает горло: то ли мой, то ли чужой. Падение. Холод. Чужая кровь на руках, которую уже не отмыть.

Кадры не идут ровно. Они рвутся, как старую плёнку кто‑то перематывает туда‑сюда. То я — солдат, то врач, то мальчишка в деревне, то старик, глядящий в окно. Везде одно и то же: я снова и снова пытаюсь кого‑то спасти. Иногда успеваю. Чаще — нет.

И среди этого хаоса вдруг выныривает песня. Та самая, которая родилась не в этой жизни, но прилипла намертво:

А я пишу по памяти все образы былого, Переплетаю нити: где там «я», а где не «я»? Вчерашние потери вновь встают живым церковным звоном, И каждый шаг мой — между «нельзя» и «можно», между «надо» и «нельзя».Строки не держатся ровно, они смещаются, обрываются, накладываются на картинку: вот я стою над чьим‑то телом, вот держу за руку женщину, которая уже не дышит, вот кричу на кого‑то в белом халате, вот сам сижу на полу, уткнувшись лбом в колени.

Сон не линейный, он как песня, в которой куплеты — разные жизни, а припев — один и тот же:

А я пишу по памяти, как будто этим можно Вернуть назад, исправить то, что не успел. Но каждый лист, исписанный до дрожи, Сгорает, как тот дом, где я когда‑то жилГде‑то на краю этого сна мелькает Рыжая. Настя — не Настя, а все её прототипы сразу: девчонка на лавочке, женщина с чемоданом на вокзале, рыжая ведьма с веснушками, которая смеётся мне в лицо и исчезает через минуту. В каждом варианте я не успеваю. В каждом варианте остаётся привкус вины.

— Хватит, — хочу сказать, но во сне голос не слушается.

И тут меня кто‑то трясёт за плечо.

— Дан. Дан, проснись. Эй!

Я выныриваю резко, как из холодной воды. Комната, потолок общаги, тусклый свет ночника. Надо мной — Настя. Настоящая, живая, в старой футболке и с растрёпанными волосами.

— Ты орёшь, — шепчет она. — Весь коридор слышно. Я сначала думала, кошмар, сейчас сам выйдешь. Но ты не выходил.

Горло саднит. Я провожу рукой по лицу — влажно, то ли от пота, то ли от слёз.

— Сорян, — хриплю. — Опять накрыло.

Она садится рядом, поджимая под себя ноги.

— Хочешь — расскажи, — говорит. — Не хочешь — просто сиди. Я посижу с тобой, пока отпустит.

Я молчу немного. Потом всё‑таки начинаю. Не в деталях, не во всех картинах, но в сути.

— Опять эти… жизни, — выдыхаю. — Как будто кто‑то включил плейлист «лучшие провалы столетия». Я снова и снова… не успеваю. Не спасаю. Теряю. И каждый раз — рука тянется, а не хватает пары секунд, одного слова, одного шага.

— И мозг всё это складывает в «я виноват», — тихо подсказывает она.

— Ага, — киваю. — И вот уже лежу в своей общаге в двадцать первом веке и думаю, что должен всем по всем жизням.

Мы замолкаем. За стенкой кто‑то слушает музыку в наушниках, слышно только глухой бас. За окном проезжает машина, свет фар полоснёт по потолку.

— Ты знаешь, что это не твоя вина, — напоминает Настя. — Головой.

— Головой — да, — усмехаюсь. — А тело помнит. И сердце. И вот оно пишет свои «по памяти» и вываливает мне в снах.

— Может, ему так легче, — пожимает плечами. — Пишет — значит, живое.

Мы сидим в тишине ещё немного. Потом она вдруг спрашивает:

— Слушай, Дан… а ты правда всё ещё… ждёшь?

— Кого? — хотя прекрасно понимаю, о чём она.

— Её, — прямо говорит Настя. — Свою Мечту. С большой буквы.

Я вздыхаю.

— Жду, — честно признаюсь. — Хотя сегодня днём уже решил, что хватит. Что надо жить.

— Это не противоречит, — мягко возражает она. — Можно жить и при этом ждать. Вопрос в том, что главное.

Я верчу в руках ручку, потом кладу на стол. Смотрю в окно, на тёмное небо.

— Я слишком много раз искал её в других, — говорю тихо. — В каждой рыжей, в каждом смехе, в каждой девчонке, которая хотя бы чуть‑чуть похожа. И каждый раз не то. Сейчас… не хочу так больше. Хочу, чтобы, если она придёт, — я был живой. А не развалина, которая всю жизнь просидела у окна.

Настя смотрит на меня как‑то особенно. В этом взгляде — и забота, и что‑то ещё, что она сама, кажется, только недавно внутри у себя распознала.

— Знаешь, — медленно говорит она. — А я свою Мечту, кажется… нашла.

Я поворачиваюсь к ней:

— Уже? — не то чтобы удивляясь, скорее уточняя.

Она кивает, нервно теребя край футболки.

— Я думала, у меня тоже будет что‑то такое… мистическое. Судьба, знаки, сны, громы‑молнии. А оказалось, всё проще. Он просто… рядом. Он слушает, когда я говорю. Он не давит. Он смешной. И мне с ним… спокойно и радостно. Не «ах, страсть, порву мир», а «я могу с ним молчать и это ок».

Я молчу. Имя и так ясно.

— Ной, — говорю.

— Ной, — подтверждает она. — И да, я влюбилась, — выдыхает, как будто снимая груз. — И мне страшно. Потому что я понимаю, что у тебя — своя дорога, свои боги, свои Наследники. А у меня… своя жизнь. И я не хочу тащить тебя за собой или тащиться за тобой. Хочу, чтобы мы шли рядом, но… по‑честному.

Я улыбаюсь, но внутри щемит. Это щемление не про ревность, а про то самое: «дети выросли и уходят».

— Рыжая, — говорю мягко. — Слушай своё сердце. Серьёзно. Не меня, не Ноя, не судьбу. Себя. Если с ним тебе тепло и спокойно — это уже много. А остальное… будете разбираться вдвоём.

— А если я ошибусь? — шепчет она.

— Ошибёшься — будешь жить с этим опытом, — пожимаю плечами. — Ты не стеклянная. Треснешь — соберёшься. Я рядом. И он, кажется, тоже не из тех, кто бросит при первом шухере.

Она вздыхает, потом вдруг резко встаёт.

— Я позвоню ему, — говорит, глядя на экран телефона. Время — почти полночь. — Если он спит — значит, не судьба. Если нет…

Она нажимает на контакт. Гудки. Я слышу, как ей учащается дыхание.

— Алло, — раздаётся в трубке ещё более хриплый, чем мой, сонный голос. — Настя?

— Привет, — улыбается она так, будто он её видит. — Я… не сплю. И ты, похоже, тоже. Пойдём гулять?

Пауза. Потом — тихий смех.

— Уже выхожу, — отвечает Ной. — Через десять минут буду у общаги.

Она сбрасывает звонок, смотрит на меня.

— Я… — начинает.

— Иди, — киваю. — Рыжая, серьёзно. Иди. Живи. Я тут ещё посижу, попишу свои «образы былого».

Она вдруг обнимает меня — быстро, крепко.

— Спасибо, — шепчет. — За то, что ты есть. И за то, что отпускаешь.

— Я ж не тюрьма, — хмыкаю. — Я — Наследник. У меня пропуск без права задержания.

Она смеётся и вылетает за дверь, как всегда — ураганом.

Я остаюсь один. Но одиночество сегодня какое‑то другое. Не «никого нет», а «все там, где им надо быть».

Сажусь за стол. Открываю тетрадь. Пишу:

«А я пишу по памяти все образы былого, Но в этот раз добавлю строчку про сейчас. Про рыжую девчонку, что нашла дорогу к своему Ною, И про себя, что наконец решился жить, а не ждать наказ».Смешно, криво, но честно.

За окном кто‑то, похоже, включил холодный ночной воздух. Где‑то там, между домами, сейчас встречаются двое — Настя и Ной. А я — да, опять один. Но впервые за долгое время это не кажется приговором.

Это просто точка в одном куплете. Перед следующим.

-------------------------------------------------------------

— Да, хороший город, особенно ночью, — думает красивая девчонка, бредя по улице.

Осенний ветер слегка треплет её волосы. В свете фонарей они кажутся почти медными. На небе — рваные облака. Город светится окнами, машинами, вывесками.

Она — Окта. Октябрь. Душа того самого месяца, который в календаре всегда про «листья, дожди и депрессию», а на самом деле — про жар в груди, про последние вспышки перед зимой.

Она идёт без спешки, наблюдая. Витрина с тортами — кто‑то задерживается, облизываясь. Пара целуется в тени подъезда. Компания студентов спорит, куда пойти — в бар или домой. Всё это — её поле.

Внутри у неё напев:

Октябрь — Окта, душу согревает, Шуршит листвой, смеётся, как вино. Когда всем кажется, что всё остыть желает, Она зажжёт ещё одно окно.В подворотне мелькает движение. Четверо. Типичная ночная «бригада»: двое понаглее, двое помоложе. Куртки, сигареты, взгляды, которые ищут объект.

Объект они находят быстро. Один из старших облокачивается на стену, перекрывая ей проход.

— Э‑й, красавица, — тянет он. — Ты куда так поздно, а?

Она поднимает на него глаза. В них — не страх, а скорее усталое любопытство.

— Гуляю, — спокойно отвечает. — Город смотрю.

— А мы вот тоже, — второй усмехается, делая шаг ближе. — Может, вместе посмотрим? Веселее же.

Младшие хихикают, переглядываются.

Окта вздыхает. На секунду ей даже становится… неловко за них. Маленькие, глупые, ещё не понимающие, с чем играют.

— Мальчики, — говорит она мягко. — Вы точно этого хотите?

— Чего? — не врубается старший.

— Чтобы ночь вам запомнилась, — она усмехается краем губ. — По‑хорошему или по‑плохому — зависит от вас.

— О, — один из младших хмыкает. — С характером попалась. Я таких люблю.

Он тянет руку, чтобы ухватить её за локоть.

В следующую секунду мир для них меняется.

Фонарный свет будто сдвигается, становится холоднее и резче. Тени вытягиваются. Лица друг друга и её — на миг чужие, словно перекошенные. Запах дыма от сигареты резко сменяется чем‑то металлическим.

Окта не делает резких движений. Она просто чуть наклоняет голову, и улыбка превращается в оскал. Совсем на секунду, но этой секунды им хватает.

Глаза — не человеческие, слишком яркие, слишком глубокие. Зубы — чуть длиннее, чем должны быть. В воздухе звенит фраза, которую она произносит нарочито театрально, по‑старому, из анекдота:

— Мяса хочу. Крови хочу.

Она не кидается, не шипит, не брызжет слюной. Она просто есть. Воплощённый ночной кошмар, которого их дворовое воображение могло себе только придумать под страшилки.

Реакция — мгновенная. Старший отдёргивает руку, младший спотыкается о собственные ноги.

— Пошли отсюда! — визжит один. — Пошли‑пошли‑пошли!

Они несутся прочь, не оглядываясь, матерясь вполголоса. Один роняет сигарету, другой чуть не выворачивает ногу на бордюре. Их запах страха ещё долго висит в воздухе.

Окта смотрит им вслед, вздыхает и возвращает себе обычное лицо. Свет фонаря снова тёплый, тени — обычные.

— Дети, — качает головой. — Играются в хищников, не понимая, что настоящие звери не топчутся стаями по подворотням.

Она идёт дальше. Чуть пританцовывает, напевая:

Октябрь смеётся, ночи поджигая, Шурша листвой и кармой под ногой. Кому‑то — страх, кому‑то — ласка тайная, Кому‑то — шанс начать с себя, живой.Её маршрут сегодня не случаен. Она чувствует, где в городе особенно густо. Где в чьём‑то сердце, как в старом доме, потрескались стены, и сквозь щели сочится тьма. Где кто‑то почти сдался.

Почти у общаги она замедляется. Здесь — особая точка. Здесь живёт Наследник. Здесь — его Рыжая сестра. Здесь сегодня ночью что‑то поменялось.

Она чувствует, как волна отчаяния накатывала на Дана пару часов назад, почти захлестнула — и потом отступила. Как из его комнаты, как из сломанного радио, пробился новый сигнал: не «жду и умираю», а «жду и живу».

— Так‑так, — шепчет Окта. — Наш мальчик наконец начал взрослеть.

Она поднимает взгляд к окнам. Одно — тёмное, второе — с тусклым светом ночника. Там — Дан. Чуть дальше, во дворе, по дорожке бегут двое: Настя и Ной. Он в тёмной куртке, она в руках крутит телефон, но уже не смотрит на него.

— Вот вы где, птенцы, — улыбается Окта. — Один учится отпускать, вторая — выбирать, третий — быть опорой.

Внутри у неё снова поднимается песня — уже мягче, теплее:

Октябрь — Окта, душу обнимает, Не даст упасть, но и держать не будет. Она приходит к тем, кто засыпает, И шепчет: «Жив, покуда ты ещё кого‑то любишь».Она останавливается на мгновение, ловит ту тонкую нить, которая тянется от Дана к небу, к Потеряшке, к Мечте, к тем, кто наблюдает за всем этим сверху.

— Эй, — тихо говорит в темноту. — Я свою часть сделала. Раскачала. Дальше — ваша.

Откуда‑то сверху, из осеннего ветра, доносится знакомый смешок Ноября и усталое, но тёплое дыхание Осени.

— Видим, — отвечает Вера‑Осень. — Спасибо, дочка. Дальше подтянем.

— Только не давите его, — хмыкает Окта. — Он и так весь в шрамах. Ему сейчас не громы‑молнии нужны, а чай и люди рядом.

— У него уже есть, — шепчет Ветер. — Рыжая и Ной. И ты.

Окта усмехается:

— Я — всего лишь месяц в календаре.

— Ты — кусок сердца, который умеет гореть, когда остальное гаснет, — возражает Осень.

Окта пожимает плечами и идёт дальше, растворяясь в ночи. Её шаги шуршат листвой, её смех прячется в шепоте ветра.

А наверху, в своей общаговской комнате, Дан кладёт ручку, тушит свет и впервые за много ночей засыпает без того, чтобы хвататься за сердце.

Октябрь держит над городом свою ладонь. И пока она тёплая, никто из них не падает в полную тьму.

Глава 8. А это ведь Ноябрь...

— Да, утро, и мне пора, — думаю я, уже вылетая из дверей общаги, а Настька в дверях, прислонившись к косяку, закатывает глаза.

— Бегун-стипльчезист, — фыркает она. — На метро всё равно опоздаешь, ты же Дан.

— Я — точный, как квантовые часы, — успеваю бросить, перешагивая через чей‑то забытый рюкзак в коридоре.

Общежитие живёт своим обычным утренним апокалипсисом. Скрипят кровати, хлопают двери, кто‑то матерится из туалета: «Где, блин, моя зубная щётка?», сосед из соседней комнаты слушает что‑то про «плохих парней» на полную громкость с Ютуба. На лестничной площадке уже толпятся курильщики, делясь ночными мемами и планами на сессию, которая всё равно всех прижмёт к полу.

Я вылетаю на улицу. Холодный ноябрьский воздух бьёт в лицо. Асфальт подтаял и снова схватился ледяной коркой — классическая московская хирургия по суставам. Я поправляю рюкзак, втыкаю в уши наушники. Плейлист перемешивает вчерашние треки: что‑то из старого русского рока, чуть‑чуть электроники, пара треков, которые Настя назвала «слезливой фигнёй для девочек», но почему‑то переслала мне сама.

До метро десять минут пешком. Маршрут выучен до сантиметра: лавка, на которой каждый день сидит дед и кормит голубей; маленькая аптека с вечной очередью; ларёк с кофе навынос, где бариста уже кивает мне, не спрашивая, что я возьму.

— Двойной американо? — кивает он. — Ты экстрасенс, — отвечаю по привычке.

Метро встречает привычным гулом. Эскалатор ползёт вниз, ленты реклам мелькают: курсы английского, новый смартфон, «подарки к Новому году». Внизу — человеческая река. Люди с пластиковыми картами, с телефонами, с наушниками, с усталыми лицами, одинаково сосредоточенно втыкающие в экраны.

Я скольжу взглядом по их лицам. Иногда мне кажется, что я могу увидеть, как над каждым из них тянется тоненькая ниточка вероятности: кто‑то сегодня поскользнётся, но отделается синяком; кто‑то встретит того самого человека; кто‑то не доживёт до следующего утра. Но в целом — это обычный, шумный, живой город.

В вагоне пахнет мокрыми куртками, дешевым парфюмом и чем‑то жареным от вчерашнего. Двери закрываются с фирменным глухим «бам», голос объявляет станцию, поезд дёргается и уходит в тоннель.

Напротив — девчонка в ярко‑красной шапке листает ленту в ТикТоке, ухмыляясь над чем‑то. Рядом парень в худи читает с планшета конспект по матану. Дальше мужчина лет сорока, в костюме, с таким видом, словно он уже три года не высыпался, хотя часы на его руке стоят дороже всей нашей общаги.

Я сажусь, прислоняюсь к холодной стенке и вдруг ловлю себя на том, что просто… наслаждаюсь этим слепком современности. Метро, интернет, смартфоны, мемы, бесконечные пробки, доставщики на жёлтых и зелёных велосипедах, маркетплейсы, еда за двадцать минут, онлайн‑пары, стримы, вайны, чат‑боты, смешные стикеры в мессенджерах.

Мир, в котором я сейчас живу, в котором я — Дан, студент, вроде бы обычный. Мир, который очень тяжело представить тем, кто стоял на берегу Ладоги с мечом и шлемом на голове. Хотя, если честно, у них тоже были свои мемы, просто устные и скоморошьи.

Поезд едет, перегоны стучат: ту‑дук, ту‑дук, ту‑дук. В голове — странное спокойствие. Да, сегодня начнётся наш марафон. Пары, столовка, встречи, случайности, Ноябрь, который лечит. И где‑то между всем этим — она.

Окта.

Но пока — пересадка, ещё одна линия, автобус до института, привычная остановка с облезлой рекламой «Учись у нас, будешь великим программистом», и серое здание факультета, которое я уже почти люблю. Почти.

Начинается день.

_________________________________________________________________________________________________

— Закончились пары. Первые две, — осознаю я и чувствую, как желудок поднимает знамя протеста. — Пора в столовку, иначе я съем кого‑нибудь из одногруппников.

Мы вываливаемся из аудитории плотной колонной. Кто‑то обсуждает только что написанную контрольную, кто‑то ругает препода за «бессмысленные лекции», кто‑то уже строит планы на вечернюю катку. Коридор пахнет пылью, дешёвым кофе из автомата и чем‑то мучным — столовка дразнит.

Я сворачиваю к лестнице — и замечаю движение в конце коридора. Толпа чуть расступается, как в старых фильмах, когда сюжет собирается в одном узле. Трое парней, явно из старших курсов: один в спортивке и с накачанными руками, второй — в модной футболке с логотипом какого‑то рэпера, третий — с дешёвой «пацанской» причёской, уверенной в своей уникальности.

Они прижали к стене девушку.

Окта.

Я узнаю её сразу, хотя вижу вблизи в первый раз: характерный изгиб подбородка, прищур, как у того, кто привык смотреть чуть сверху на мир. Волосы собраны в низкий хвост, на плече — рюкзак с нашивкой в виде какого‑то древнего символа, который я тоже… слишком хорошо знаю.

— Девочка, ты чего такая гордая? — тянет худой. — Пошли, покажешь нам, как вы там у себя на курсе умные.

— Отойди, — спокойно говорит она, и в этом спокойствии есть сталь.

Они, конечно, не отступают. Один из них пытается схватить её за предплечье.

Я не люблю драк. Честно. Любая схватка в наше время почти гарантирована: камеры, телефоны, сториз, вызов охраны, родителей, полицию, объяснительные, деканат и выговор. Но ещё больше я не люблю, когда трое на одну, да ещё и вот так, «по‑понтовому».

Резко убыстряю шаг.

— Парни, — говорю, вклиниваясь между ними и Октой, — вы, по‑моему, какую‑то фигню делаете.

Секунда тишины. Они переводят взгляды на меня, как на неожиданно выскочившую из ниоткуда помеху в кадре.

— Ты кто вообще? — фыркает «качок». — Герой Марвел?

— Я тот, из‑за кого вы можете опоздать в травмпункт, — улыбаюсь я. — Давайте без этого?

Я не успеваю договорить. У «пацанской причёски» мгновенная реакция: дергается вперёд, толкает меня в грудь. Я отступаю на полшага, пропуская импульс, и по инерции кладу ему кисть на локоть, чуть перенаправляя. Он сам летит в сторону, цепляется за друга.

— Ты что, охренел?! — рычит «качок» и бьёт.

В обычной жизни в такие моменты всё превращается в хаос. В моей — наоборот. Время слегка растягивается. Звук отходит на второй план. Я вижу траекторию его кулака, как линию на прозрачном экране. Вижу, как напрягается его плечо, как переносятся мышцы, как он открывает правый бок.

Я делаю шаг внутрь удара, чуть разворачиваю корпус, подставляю предплечье — удар скользит по нему, теряя силу. Одновременно битой рукой легко касаюсь его подколенного сухожилия. Он теряет устойчивость и оседает на пол, матерясь.

— Хватит, — говорю уже жёстче. — Я серьёзно.

Тонкие, почти незаметные импульсы пошли от меня в пространство. Не сверхсила, нет. Просто напоминание тканям вероятности, что сейчас лучше не разгоняться.

Парни на секунду замирают. Я вижу, как у «качка» в глазах мелькает не страх даже, а… растерянность. Система дала сбой: нельзя было так легко упасть.

— Пошли, — бурчит один. — Чего с придурком связываться.

— Ещё увидимся, герой, — кидает другой напоследок.

Они отходят, громко ржут, чтобы спасти остатки лица, и растворяются в коридоре. Несколько студентов рядом делают вид, что ничего не видели, но телефоны в руках говорят обратное.

Я оборачиваюсь к Окте.

— Ты в порядке?

Она смотрит на меня внимательно, как будто видит меня насквозь. Лёгкая усмешка, чуть приподнятая бровь.

— В порядке, — отвечает. — Ты прям в учебнике по самообороне живёшь?

— Скорее в комиксе, — улыбаюсь. — Я Дан.

— Знаю, — неожиданно говорит она. — Я Окта.

Я хочу сказать ещё что‑то — глупое, вроде «приятно познакомиться» или «будь осторожна», — но она уже делает шаг назад.

— Спасибо, — бросает она коротко. — Мне надо.

И уходит. Лёгкая, быстрая, как кошка, растворяясь в потоке студентов.

Я остаюсь стоять посреди коридора, держа за лямку рюкзак, и чувствую, как внутри накатывает странное ощущение незавершённости. Как будто сцена написана не до конца. Как будто дальше по сценарию мы должны были обменяться телефонами, соцсетями, чем‑то ещё… но нет. Она ушла.

Дома, в их квартире, уже вечером, она будет рассказывать об этом сёстрам.

Юна, старшая, слушает, поджав ноги под себя на диване. В руках у неё кружка с чаем, волосы собраны в небрежный пучок.

— То есть, — медленно уточняет она, — неизвестный парень красиво уложил троих идиотов, даже не вспотев?

— Не троих, — поправляет Марта, листая журнал мод. — Двоих. Третий сам навернулся.

— Оно и есть «красиво», — фыркает Яна, постукивая ногтем по экрану телефона. — Ладно, Окта, дальше.

Майя и Августа шушукаются у окна, но тоже слушают.

— Он… странный, — говорит Окта, глядя в одну точку. — Не дёрганый, не пафосный. Как будто знал, что всё будет именно так. Даже не злился. Просто… вмешался. Спокойно.

— И симпатичный? — поднимает бровь Марта.

— Нормальный, — пожимает плечами Окта, но уголки губ выдают её. — Но дело не в этом.

Юна кивает.

— Иногда нужные люди появляются именно так, — говорит она. — Как будто случайно. Главное — смотреть внимательнее.

Окта молчит, вспоминая взгляд Дана. И где‑то в другом конце города я тоже сижу и думаю о ней, не зная, что уже стал сюжетной линией в чьём‑то вечернем разговоре.

_______________________________________________________________________________________________

Вот и дома. Дверь захлопнулась за моей спиной, коридор привычно встретил ботинками, разбросанными по обеим сторонам, и курткой, которая точно не моя и не Настина, но живёт у нас уже месяц.

Настя, натягивая сапоги, мелькает мимо, как комета.

— Я на свиданку, — сообщает она. — Не жди. То есть жди, но не жди. Короче, ты понял.

— Понял, — вздыхаю. — Если не вернёшься до утра — унесу твою кружку в музей.

Она показывает язык и исчезает за дверью, оставляя после себя запах духов и лёгкий звон браслетов.

Квартира затихает. Я бросаю рюкзак на стул, вырубаю звук у телефона, чтобы он не отвлекал бесконечными уведомлениями чатов, и вдруг чувствую, как на меня снова наваливается какая‑то чертовщина. Та самая, которую обычно называют просто: «настало время подумать о вечном», хотя я, по идее, и так про него думаю чаще, чем стоило бы обычному человеку.

Я включаю плейлист. В динамиках разливается знакомое вступление. Песня номер тринадцать. «Любовь, любовь».

Слова льются, и я ловлю себя на том, что перестаю слышать их как фон. «Любовь — высшая сила…» Да, слышал я это. И не раз. И каждый раз что‑то внутри отвечает: «Ты понятия не имеешь, что это такое».

Я сажусь на подоконник, притягиваю ноги к груди и смотрю на тёмный двор. В окнах напротив мигают экраны телевизоров: кто‑то смотрит шоу талантов, кто‑то новости, кто‑то сериалы про любовь, страдания, предательства, реклама между ними обещает счастье в кредит.

Любовь как продукт. Любовь как стимул. Любовь как фоновые обои смартфона. Но где‑то под всем этим по‑прежнему есть то, что не измерить лайками.

Я вспоминаю её — ту, рыжую, недавнюю. Двадцать лет человеческого счастья, втиснутые в миг моей жизни. Её смех, её привычка греть ладони о кружку, её «ты опять забываешь купить хлеб», её глаза, когда она впервые увидела снег в горах.

Я помню, я все помню.

Любовь — высшая сила. Да. Она выше любых моих технологий, выше моих знаний, выше всей той Империи Росс, которую мы когда‑то строили, думая, что непобедимы. Потому что она остаётся, когда всё остальное рушится.

В песне голос повторяет:

Любовь — это то, что сильнее нас, то, что лечит и ранит.Я думаю о том, что любовь — единственное, что заставляет бессмертного добровольно идти в человеческую жизнь ещё раз. Потому что если ты хоть раз любил по‑настоящему, ты уже никогда не сможешь довольствоваться ролью просто Наблюдателя.

Я думаю об Окте. О Насте. О тех, кого любил раньше, ещё в других эпохах, в других мирах. Каждый раз это было по‑разному, но всегда одинаково по сути: ты вдруг понимаешь, что есть кто‑то, ради кого ты готов нарушить собственные правила.

Может быть, Хранитель вообще не рождается из расчётов и отборов. Может быть, он рождается из таких вот нелепых, иррациональных решений, когда кто‑то вроде меня вдруг решает: «я ещё раз рискну, ещё раз войду в тело, ещё раз полюблю, даже если опять будет больно».

Песня заканчивается. Комната снова наполняется тишиной. Я чувствую, как где‑то на границе сознания шевелится что‑то новое. Как будто сама планета, Голубая, тихо шепчет: «Да. Так. Через это».

— Любовь, любовь, — повторяю я вполголоса, глядя в ночь. — Ладно. Посмотрим, что ты приготовила на этот раз.

________________________________________________________________________________________________

Улица. Ноябрьская тьма легла на дорогу плотным пледом. Фонари рисуют жёлтые круги на асфальте, между ними — прослойки мрака, где не видать ни зги. Ветер тянет по тротуару одинокие листья, которые забыли, что осень уже почти закончилась.

Я иду без особой цели. Иногда полезно просто идти. Город в такие вечера становится почти живым собеседником: машины шепчут фарами, дома дышат тёплым воздухом из подъездов, редкие прохожие спешат к своим маленьким вселенным.

Где‑то внутри всё ещё отзываются слова песни о любви. Но поверх них накатывает другое ощущение — знакомое, почти физическое. Как будто воздух вокруг сгущается, меняется давление, и в этом сгущении слышится шаг того, кого я знаю давно.

Ноябрь.

Песня номер четырнадцать всплывает сама собой. «Ноябрь лечит». Первые аккорды я уже слышу в голове, хотя плейер выключен. Он действительно лечит, если правильно к нему прислушаться.

Я сворачиваю в более тихий двор. Здесь меньше света, больше темноты. Асфальт блестит от недавнего дождя, лужи отражают редкие окна. И вдруг я чувствую: где‑то рядом совсем плохо одному парню.

Не конкретное «вижу лицо и биографию», нет. Скорее — резкий провал в тканях вероятности. Как будто одна из нитей времени вот‑вот оборвётся, если её не подтянуть.

Я останавливаюсь, прислушиваюсь — не ушами, чем‑то другим. Иду на этот внутренний зов.

За углом небольшого сквера нахожу его. Парень лет двадцати. Тонкий, в чёрной куртке, с капюшоном, надвинутым на глаза. Сидит на скамейке, сутулясь, локти на коленях, пальцы судорожно сжимают сигарету. Рядом — пустая бутылка из‑под дешёвого алкоголя. Лицо бледное, глаза уставшие до дна.

Телефон в руке. На экране — чат, в котором последнее сообщение: «Мне тоже жаль. Удачи тебе». Имя отправителя стёрто, но я и так понимаю.

Он смотрит на это сообщение уже, кажется, час. Внутри всё разваливается. Девушка ушла. Учёба валится. Дома постоянный ор. Денег нет.

И самое страшное — он верит, что никому не нужен. Типичный ноябрьский диагноз для человеческой души.

Я подхожу неспешно, будто случайно.

— Закурить есть? — спрашиваю, хотя давно не курю.

Он смотрит на меня, как на помеху в своей трагедии. Пожимает плечами, протягивает пачку. Руки дрожат.

— Холодно сегодня, — говорю я, присаживаясь на край скамейки. — Ноябрь лечит.

Он фыркает.

— Чего он лечит? Всё только хуже.

— Ноябрь лечит тем, что снимает лишнее, — произношу я почти словами из песни. — Оставляет только то, что правда твоё. Остальное отмерзает и отваливается.

Он молчит. Делает затяжку. Дым дрожит в воздухе.

— Тебя как зовут? — спрашиваю.

— Сашка, — наконец отвечает он. — А тебе‑то что?

— Мне — интересно, — честно говорю. — Потому что сейчас ты стоишь на развилке. Либо дальше по стандартному сценарию: ещё одна бутылка, ещё один тупой поступок, который будет аукаться годами. Либо… пауза.

Он смотрит на меня долгим взглядом.

— Ты психолог, да? — устало ухмыляется. — Или из этих, волонтёр, спасатель заблудших душ?

— Нет, — качаю головой. — Просто проходил мимо.

Пауза. Где‑то наверху шумит ветер, вдалеке проезжает машина. В голове всплывают строки:

Ноябрь лечит — обостряет, выжигает всё лишнее, оставляет только главное, если не испугаешься.— С девушкой поругался? — мягко уточняю.

Он криво усмехается.

— С девушкой… С жизнью. Она сказала, что я «никакой», что с таким ничего не построишь. Мать орёт, что я ни на что не гожусь. Препод завалил. Работа летит. И… — он замолкает. — Короче, всё.

Я киваю.

— Знаешь, в такие моменты очень легко поверить, что они правы. Что ты — сумма их оценок. Но это неправда. Ноябрь просто снимает с тебя все чужие ожидания. Больно, мерзко, мокро. Но под этим слоем есть ты настоящий. Который не равен ни одной их фразе.

Он хмыкает.

— Красиво говоришь.

— Потому что знаю, — улыбаюсь. — Поверь, у меня было достаточно своих ноябрей.

Я не лезу дальше. Не начинаю долгих лекций о смысле жизни. Просто сижу рядом, даю ему почувствовать: он не совсем один в этом чёртовом месяце.

Песня внутри доходит до припева. «Ноябрь лечит…» Я чувствую, как вокруг нас воздух становится чуть плотнее, теплее. Как будто сам месяц наклоняется, глядя на этого пацана.

Сашка тушит сигарету, вздыхает.

— Ладно, — говорит наконец. — Домой пойду. Хватит тут киснуть.

— Правильное решение, — киваю. — У тебя ещё много шансов доказать, что они все ошибались.

Он смотрит на меня ещё раз, чуть внимательнее.

— А тебя как зовут?

— Дан, — отвечаю.

— Странное имя, — усмехается он. — Но спасибо, Дан.

Он встаёт, прячет телефон в карман, натягивает капюшон и уходит в сторону остановки. Его шаги по асфальту уже звучат по‑другому — не как шарканье обречённого, а как шаги человека, который, может, впервые за долгое время решил не сдаваться сегодня.

Я остаюсь на скамейке ещё на минуту. Смотрю в тёмное небо, где за тучами прячутся далекие, чужие, но такие знакомые звёзды.

— Ноябрь, — говорю я вполголоса. — Спасибо.

Ветер чуть стихает. Где‑то во дворе зажигается поздний свет. Мир делает ещё один вдох.

И я иду дальше по ночному городу, чувствуя, как каждая такая маленькая сцена — с Октой в коридоре, с песней о любви на подоконнике, с этим пацаном на скамейке — по‑своему вписывается в линию, которая ведёт меня туда, где однажды появится Хранитель.