Обложка Испытание духа

Испытание духа

Павел Юрков

0% прочитано
Стандартный
Павел Юрков

Испытание духа

Глава 23 Девять кругов ада

Что такое сознание, вы знаете? Нет, не умными научными фразами — простым житейским языком. Вот человек проснулся и осознаёт себя живым. Это ведь первая мысль, приходящая к старикам — и к тем, кто серьёзно болен и ждёт наступления вечной ночи как избавления от страданий. Я не отношусь ни к первой категории, ни ко второй. Я вообще не отношусь ни к одной из категорий просыпающихся по утрам людей. Я дух погибшего человека, витающий где-то между мирами, скопированный ипостасью Повелителя Пространства Стикса в момент гибели тела.

Два года пролетели для меня в одно мгновение, и сейчас я утвердился в мысли: если не найду возможность вернуться в мир живых, то в скором времени просто растворюсь в Сути Мира пройдя путь таких же бродячих духов, как и я. Но перед всеми у меня есть одно немаловажное преимущество: у меня есть хоть и мёртвое, но всё же сохраненное тело, и в нем есть ядро, которое хранит всю информацию о мне — о каждой клеточке, о каждом нейроне и каждом атоме и даже глубже. И мне нужно найти тот единственный путь, ту силу, что вернёт мне тело и, главное, втиснет в него мою заблудшую душу.

Путь мне показал Повелитель. Осталось найти в себе силы и преодолеть барьер, разделяющий меня и тело, — напитать его живительной энергией Сути Мира и вернуть к жизни хотя бы в изначальном виде.

Сейчас я нахожусь в пустоте, и только мысли роятся в моей виртуальной голове. Из какого вещества или энергии я состою, мне абсолютно непонятно — да и в принципе не имеет значения. Нужно включить осязание и попробовать охватить нечто большее, чем мой внутренний мир. Сколько я сделал попыток, сосчитать трудно: счёт вообще в астральном теле даётся с трудом, здесь нет понятий времени, нет мгновений до и после, всё висит в безмолвной пустоте и кажется, что даже времени просто не существует. И вот неожиданно где-то вдали, в темноте, появилась точка — настолько бледная, что поначалу я подумал: показалось. Но через мгновение к ней добавилась ещё одна, уже в другом месте, потом ещё… и ещё. И вот уже вокруг виртуального меня соткался шар из белого света, в котором всё чётче и чётче стали появляться отдельные элементы — шары и нити, связывающие их в одну огромную и необъятную структуру.

Через какой-то промежуток времени появилась возможность рассмотреть ближние из шаров. В них, в неистовом хороводе, кружились миллиарды сгустков разной формы и величины. Иногда от сгустков отделялись частицы и, проникая в нить, устремлялись к другим элементам системы, а некоторые выходили за пределы своей сферы и пропадали в другой. Вокруг меня кипела жизнь — своя, непонятная, но настоящая, кипучая и живая. Где-то далеко, на границе бесконечности и сферы, периодически проплывали два пятна: одно окрашивало поверхность возле себя в красный цвет, второе, наоборот, поглощало свет — и, казалось, будто сама тьма ползёт по бескрайнему небосводу.

Вообще, всё охватываемое пространство походило на галактику — со своими облаками, туманностями, звёздами и чёрными дырами. Но эта субстанция однозначно была живой и динамичной. Она существовала, следуя только ей известным законам и порядку вещей. Охватив разумом всё необъятное величие, я понял: эта субстанция из вещества и энергии Сути Мира и есть Я. Это моё тело, мои воспоминания, эмоции, мои страхи и сомнения. Это я, это энергия моего разума и моей души. Осталось только найти путь и вернуться туда, за грань, в действительность — туда, в мир, к боли и крови, к надеждам и любви. В мир — к друзьям и близким. Да, сейчас я не знаю, сколько на это уйдёт времени, но другого пути просто нет. Сейчас или никогда: нужно найти возможность и запустить процесс восстановления тела и дальнейшего переноса в него сознания.

Сначала я пытался притянуть к себе ближайший сгусток энергии, но он, как будто пугаясь, отшатывался от меня и отдалялся. Чем сильнее я давил, тем дальше от меня уходила Суть Мира — она как будто боялась моей воли и моего желания. И тогда я перестал бороться. Парадокс, но именно отречение стало первым шагом. Я всю жизнь — сначала живым человеком, потом бестелесным духом — пытался схватить реальность руками, подчинить её, навязать свою волю. Здесь это не работало. Суть Мира не берётся силой. Она отвечает только на замысел, который не давит, а просит. На мольбу души, а не на приказ.

И я стал вспоминать себя, свою жизнь. Я вспомнил свою первую любовь, своих детей. Я вспомнил, как Айя пела Элли колыбельную. Как Элли дышала мне в плечо, когда я был ещё никем — только тенью, едва теплившейся в её подсознании. И стало понятно: вот он — ключ. Не подавление, а любовь. Не захват, а приглашение. И я начал напевать ту далёкую и почти забытую мелодию чувств. Не голосом — его у меня не было. Я пел самой душой, выводя из себя в пустоту тончайшую нить намерения. Она дрожала, рвалась, рассыпалась в ничто — сотни, тысячи раз. Но с каждой попыткой она становилась чуть плотнее, чуть длиннее, чуть увереннее. Нить становилась толще и как будто осязаемой. И вот она дотянулась до ближайшего шара. Просто коснулась его. И шар — живой, тёплый, поющий в своих внутренностях миллиардами сгустков — ответил. Он дрогнул безмолвно. Один раз. Второй. И потянулся ко мне, как тянется цветок к солнцу, о существовании которого даже не догадывался.

Я почувствовал, как по мне, прошёл первый настоящий поток живой энергии — мягкий, вскармливающий, как первое после длительной болезни дыхание. Моя ментальная оболочка стала впитывать его, и я вдруг с изумлением понял: я узнаю себя в ней. Каждый сгусток, что вливался в меня, находил внутри меня своё место — как пазл, которого ждал всю вечность. И стало ясно: я не заимствую эту субстанцию. Я её часть, оторванная и брошенная сюда Повелителем Пространства, чтобы когда-нибудь вернуться.

Так был запущен процесс. Не усилием воли в привычном понимании — а слиянием. Я позволил Сути Мира течь сквозь себя, и она, узнавая во мне собственную частичку, начала собирать меня заново.

Сначала появились очертания. Не тело — просто контур, призрачный силуэт, который я сам для себя нарисовал. Я взял за основу образ из детства: свой рост, плечи, свою худобу, своё юношеское, хрупкое тело. Я чётко понимал воссоздать точную копию меня до боя не получится, нужно время и колоссальный бьём энергии и строительного материала. Ядро хранило всё — до последнего атома. Мне оставалось только одно: позволить субстанции заполнить этот контур. Да, это была бледная копия того человека, что шёл в последний бой, — но всё же это было моё родное тело.

Заполнение оболочки шло мучительно медленно. Поначалу — капля за каплей. Я не мог ускорить его: каждое влитое зерно энергии должно было найти своё место, срастись с соседними, принять на себя отпечаток моей памяти. Первым вернулось сердце. Оно просто началосжиматься — слабо, неровно, как у утопающего, которого только-только вытащили на берег. И с первым ударом во мне проснулся самый первый и самый простой инстинкт: я захотел жить. Не абстрактно, не философски. Просто — жить. Здесь, в этом бескрайнем холодном свете, где ничего не болит и ничего не радует.

Потом начали проявляться сосуды — тонкие, свивающиеся, как корни растения, которые пробивают камень. Потом — нервы. Они росли медленнее всего: каждая нить должна была не просто прорасти, а запомнить, куда тянуться, к какому органу, к какому участку кожи. Я чувствовал, как по телу восстанавливается карта болевых точек, — и это было странно приятно. Значит, тело начинает быть моим снова.

Всё больше и больше шаров Сути Мира подтягивалось ко мне и вступало в понятную только им работу.

Кости складывались из плотной светящейся кристаллической субстанции, похожей на застывший в воздухе сгусток света. Мышцы — из более подвижных, дышащих волокон, которые то сжимались, то распускались, пробуя себя. Кожа пришла последней — тонкая, живая, ещё полупрозрачная, но уже держащая форму. Я смотрел на свои руки — и впервые за два года видел их. Не виртуальной проекцией. Настоящими. Пальцами, которые когда-то держали женщину, мечь, ребёнка на вес руки.

Но главное пришло не сразу и не извне. Когда структура тела была собрана процентов на восемьдесят, во мне что-то замкнулось — словно цепь, которая, наконец, нашла оба конца. Все мои воспоминания, все страхи, все обиды, все мгновения счастья, которые я хранил в ядре, хлынули в новое тело — не потоком, а волной, струёй, прибоем. Они насытили каждую клетку, и клетка стала не просто биологическим материалом — она стала моей памятью во плоти.

И тогда я впервые за долгое время заплакал. Не от боли и не от счастья — оттого, что вспомнил запах. Запах дыма, сена, мокрой травы, пота, женского волоса, детского сна. Всё это в одно мгновение нахлынуло на меня — и я понял: я почти вернулся. Осталось последнее и самое трудное — пройти через грань и осознать свое тело и стать живым.

Пустота ещё держала меня в себе. Свет, пространство, живая субстанция — всё это было по эту сторону. А там, за невидимой границей, ждала реальность: холод, голод, опасность, боль. И те, кого я любил. Я не знал, сколько ещё времени займёт переход. Но теперь я знал главное: он возможен. Я нащупал путь. Я собрал себя. И ничто в этом мире — ни пустота, ни Стикс, ни смерть — больше не могло мне помешать.

Оставалось сделать последний шаг — просто влить себя в измождённое, высушенное свёртыванием ядра, мумифицированное тело.

Я упал в него, как в кисель, — плавно, без единого всплеска.

А за падением наступил АД. Начался путь на мою голгофу.

Это не было похоже на боль, которую я знал при жизни. Живая боль — она тёплая, она говорит с тобой, предупреждает, заставляет отдёрнуть руку от огня. Здесь боли не было. Здесь был ужас, сотканный из боли: каждое нервное окончание проснулось одновременно — и закричало. Не криком горла — криком самого вещества. Кажется, для меня настало время расплаты за грехи, и первый круг этого ада — кипящая лава. Она не облизывала кожу снаружи. Она текла внутри кожи и под ней, в трещинках между клетками, которые должны были срастись. Будь у меня возможность — я бы потерял сознание, но такой возможности не было. Как и не было возможности кричать, выдыхая воздух. Я кричал всем разумом одновременно, каждой своей клеточкой и, наверное, каждым атомом своего тела, — а тело лишь молча лежало и горело изнутри, потому что кричать было нечем: ещё не было ни языка, ни даже рта.

Сколько продолжался первый круг — не знаю. Я научился отсчитывать удары сердца и однажды хватился, что не помню, на каком сбился. Так, я понял: начался второй.

Боль ушла глубже. Лава добралась до мышц и жил — и теперь не жгла, а рвала. Волокна, которые ещё вчера пробовали себя, сжимаясь и распускаясь, вспыхивали и скручивались, словно волосы в огне. Я чувствовал каждую из тысяч нитей по отдельности — и каждая рвалась со своим звуком, со своим тембром, как струны на живом инструменте. А потом — нарастание и спад, и всё снова, но уже в другом месте. Это было хуже первого круга: там боль была цельной, как океан. Здесь она была многоголосой, и в этом хоре невозможно было ни раствориться, ни оглохнуть.

Третий круг ознаменовался дроблением и сращиванием по новой программе уже костей. И вот здесь я понял настоящую цену возвращения. Кость не отрастает — она ломается. Каждый суставчик каждой косточки пальцев, каждая мелкая костяшка стопы, рёбра, позвонки — всё это с хрустом раскалывалось, надламывалось, перестраивалось по чертежам из ядра, а боль первых двух кругов никуда не делась — она просто стала фоном, привычным жаром, на котором выделялись новые слои. Я научился ненавидеть звук собственного скелета. Хруст не был громким. Он был точным, деликатным, почти вежливым — и от этого страшнее всего. Как будто кто-то очень терпеливый и очень спокойный разбирал меня на детали, сверяясь с описью.

Остальные круги я помню плохо. Сознание уже не фиксировало — оно выживало. Что-то текло, что-то лопалось, что-то растягивалось до предела и возвращалось на место. Помню только, что где-то на одном из кругов я перестал просить о пощаде. Не потому, что стал стойким, а потому, что понял: просьбы здесь никто не слушает. Здесь нет ни кого... кроме меня.

Утихать всё стало после самого страшного и длительного круга — круга восстановления нервных волокон и именно головного и спинного мозга. Наступившего уже после того, как новое реальное сердце совершило свой первый удар, уже после того, как первый выдох боли вырвался из лёгких, а желудок послал в горло первый рвотный спазм.

Миллиарды тончайших нитей, каждая из которых должна дотянуться от мозга до последней клеточки кожи — и не просто дотянуться, а научиться читать: боль, жар, прикосновение. Этот круг не жёг и не ломал. Он заполнял. В голову, медленно, сантиметр за сантиметром, вливалось ощущение — а вместе с ним просыпалась память, и я снова проживал всё: и лучшее, и то, о чём молчал даже с собой. Нервы не давали потеряться в этом потоке — они каждый импульс боли несли мне, адресуя по имени. Долго-долго. Пока я не перестал понимать, где кончается «я» и начинается то, что вливают в меня.

А когда всё стихло, я понял, что завидую тем, кого переносят за одну секунду, тем, кто просто оказывается в новом мире даже не замечая разницы. То же тело, тот же разум, только головная боль да кислый привкус во рту. Ну и, если повезёт, — урчание перерождённых.

Мне не повезло. Я получил всё. И весь счёт — сразу. Может, это мне так отомстил Повелитель, за нытьё и надоедание в его мире, а может, другого пути и нет вовсе. Но это ещё не был выход из ада. Это было только его последнее кольцо — потому что дальше ждало худшее. За стеной пустоты лежал не ад боли. Там ждала реальность. И я ещё не знал, что настоящие круги начинаются только после возвращения.

С усилием разлепив слипшиеся веки, я увидел силуэт на фоне светлого пятна. То, что это разумное существо, было понятно по плачу, пробивавшемуся сквозь забитые кровью уши, и по движению рук — видимо, они протерали моё истерзанное, но обновлённое тело. Постепенно боль начала утихать, и я смог разжать рот и попробовать сказать — а точнее, прошептать — просьбу: дать мне воды, хотя бы глоток. Человек меня понял, хоть и не сразу. Вскоре я почувствовал, как мне в горло льётся не просто вода, а живец. Этот напиток буквально мгновенно впитывался в тело, принося облегчение и успокоение истерзанной сути. Сколько было влито, я не осознавал, но вдруг поток живой воды закончился — и пришло сожаление и понимание: телу нужно много энергии, и живец здесь мало чем поможет. Нужен жемчуг. Хотя бы красный. Этой мыслью я впервые за эти годы уснул, и мне даже показалось, что я улыбался.

* * *

О том, что в подвале что-то происходит и это совсем нерадостные события, Женя поняла, как только открыла дверь, спустившись по длинной лестнице. В её спортивном «храме» пахло кровью и ещё чем-то отдалённо знакомым.

Сбросив куртку на диван, девушка, ускорившись, прошла по коридору и толкнула дверь — и та, открывшись полностью, будто выдохнула, выпуская наружу плотный, тяжёлый воздух. Запах ударил первым: кровь, палёная кожа, горелые волосы, кислый привкус рвоты — всё это смешалось в одну густую, липкую вонь, от которой внутри всё сжималось и хотелось зажмуриться, чтобы не чувствовать этого смрада.

Лампочка опять перегорела, отчего в комнате был полумрак — только узкая полоса света из коридора падала на пол, выхватывая из тьмы угол и цинковый ящик. Старый, с потускневшими заклёпками и едва заметной ржавчиной по углам. Он стоял на двух деревянных брусках — там же, куда его поставили почти две недели назад шестёрки королевы.

Женя сделала шаг, и свет скользнул по крышке — она была чуть сдвинута: это она вчера, уходя к себе, не стала закрывать её до конца. Девушка подошла ближе, пальцы сами сжались в кулаки, а в груди всё съежилось от странного предчувствия. Она потянула крышку на себя, металл тихо скрипнул, и в этот момент ей вдруг показалось, что она снова в той самой камере — в той, где очнулась в этом забывшем о человечности месте. Тот же запах, та же тишина, в которой слышно, как капает вода с потолка, то же ощущение, что время здесь течёт иначе.

Оттого, что она увидела, Женя перестала дышать.

Потому что перед ней было не то сухое, жёсткое и тёмное, похожее на кусок старого корня мёртвое инопланетное создание, которое она тёрла тряпкой и пыталась поить живцом ещё несколько недель назад. Не мумия, не оболочка, из которой будто выжгли всё живое. Сейчас в цынковом гробу лежал парень, а, скорее всего, подросток — годков пятнадцати или, может, чуть больше. Кожа уже нормального цвета, не пергаментная обтягивающая одеревеневшие кости и мышцы, готовая треснуть от любого прикосновения — она стала живой, розоватой, будто к ней, наконец, вернулась кровь. Плечи — не корявые и впалые, а с настоящей, с ощутимой плотью. Грудная клетка медленно, почти незаметно поднималась и опускалась, и от этого движения у Жени внутри что-то дрогнуло — потому что раньше она была точно уверена, что существо не могло дышать никаким образом.

Волосы, которых раньше не было на изуродованном черепе, теперь лежали мягкими, слегка вьющимися светло каштановыми локонами. Голова и лицо изменились кардинально: вместо огромной перекошенной уродливой головы — ровный череп, как у всех нормальных ребят этого возраста; лицо почти спокойное, будто он просто уснул посреди бури. Глаза закрыты, ресницы тёмные, длинные, лежат ровно. На коже ещё оставались следы — тонкие царапины, едва заметные шрамы, будто по ней провели раскалённым лезвием, но даже они казались не ранами, а чем-то временным, поверхностным.

Это был молодой человек. Настоящий. Живой. И от этого контраста — от того, каким он был и каким стал — Женю накрыл шок, тяжёлый и холодный, как ледяная вода. Она стояла и смотрела, и в голове стучало только одно: «Это невозможно. Так не работает. Так не бывает». Перед ней лежал не перекорёженный, окаменевший монстр, не мумия этого проклятого мира, а парнишка, который будто вернулся из-за грани — собранный заново.

А потом он дёрнулся всем телом — едва заметно, как будто под кожей пробежала судорога. И следом послышался — тихий, едва слышный стон, похожий на выдох ветра в пустой трубе.

Онемение лопнуло и Женя упала на колени рядом с ящиком, пальцы наконец-то ожили — торопливые, дрожащие, но точные. Она схватила тряпку и бутылку с живцом, оставленные здесь, и, поливая, осторожно начала протирать его лицо, шею, грудь — везде, где кожа казалась особенно уязвимой, будто боялась, что эта новая, живая плоть рассыплется от одного лишнего движения.

— Тише, тише… — шептала она, сама не понимая, кому это говорит — ему или себе. — Сейчас… сейчас всё будет…

Слёзы пришли неожиданно — как тёплая, солёная волна, которая просто накатывает и не даёт дышать. Женя плакала и протирала, убирала с его лба слипшиеся пряди, смывала с кожи остатки пепла, крови и старых ошмётков непонятно чего. И когда тряпка стала совсем тёмной, а бутылка — пустой, она отшвырнула её в сторону и потянулась к своей фляге со свежим живцом. Открутила крышку, наклонила горлышко над его приоткрытым ртом — и влила первую каплю. Потом вторую. Потом — чуть больше. Живец стекал по губам частично попадая в рот, впитывался, будто его жадно глотала сама кожа. Женя влила ещё, следя за тем, как под тонкой кожей на шее вдруг слабо забился пульс — едва заметный, как биение крыльев мотылька.

Она плакала и вливала, плакала и протирала уже снятой с себя футболкой, и в этом ритме — слеза, капля, движение тряпки — ей казалось, что она может удержать его здесь, не дать ему снова уйти в ту пустоту, откуда он вернулся. Её радости не было предела, когда глаза открылись полностью, а из горла раздался звук первого полного вдоха, а за ним и выдоха.

И вот только сейчас Женька осознала, что перед ней настоящий и живой человек, не монстр, не чудовище и даже не заражённый, перед ней был живой человек, смотрящий на неё своими светло‑карими, ясными, как осенний день, глазами. Она даже немного застеснялась его наготы и своих уверенных движений, но потом стеснение ушло, и она улыбнулась так тепло и радостно, что даже у самой защемило сердце. Обмен взглядами продлился мгновение, после чего возрождённый из небытия просто уснул, закрыв глаза и издав ровный, спокойный выдох.

Женя ещё долго сидела рядом, слушая ровное дыхание и стук молодого подросткового сердца. Потом сбегала за пледом, накрыла парнишку и с чувством глубокого сожаления ушла, прикрыв за собой скрипнувшую дверь.

Глава 24 Тревога В Цитадели

С того момента, как Душик в образе скребера посетил Цитадель, прошла неделя. В стабе всё двигалось в привычном русле, с привычным для всех темпом — так, как было заведено ещё во времена Безымянного и отлажено уже Воеводой и советом поселения. Составленный советом и утверждённый главой годовой план исполнялся с завидной точностью и скрупулёзно.

Если смотреть со стороны, Цитадель казалась местом, где течёт спокойная и размеренная жизнь. Да, случались происшествия, и даже бывали трагические случаи, в которых гибли заготовители или бойцы. Но такое происходило достаточно редко, и в основном Цитадель обходилась без смертей.

Прайд, согласно придуманному ещё Ядвигой кодексу, выполнял свою главную задачу — спасение выживших иммунных после перезагрузки кластеров. Сейчас, под управлением Фагота, это подразделение выросло до роты и насчитывало более сотни бойцов и военных специалистов. Сашеньку, ставшую адъютантом при командире, ребята приняли по-отечески — как вернувшуюся домой дочку. Ведь костяк бойцов составляли взрослые люди, повидавшие и в прошлой жизни, и в настоящей и беды, и горести.

Сегодня, отправив второй взвод на разведку дальних кластеров и проверив, как идут занятия в свободных подразделениях, Фагот засел вместе с замом, старшиной и Сашей за составлением заявки на материальные ресурсы и всякую мелочь на следующий год. От этого шумного процесса их оторвали Айя и Макс, войдя в штаб Прайда.

По лицам вошедших было понятно: либо что-то случилось, либо вот-вот должно произойти. Фагот встал и предложил всем сесть, выдвинув для женщины стул. Макс сел сам, чуть сзади, у стены. Когда все уселись, начала Айя, глядя фаготу в глаза начала говорить:

— Ребята, я пришла к вам за помощью. Естественно, сначала я побывала у Воеводы и поговорила с остальными членами совета. Вы все видели того… кто принёс долг за защиту родившихся Неназываемых. А вот через несколько дней моей дочке стали сниться странные и пугающие сны. Она почти каждую ночь видит своего отца, и в этих снах ему очень больно: он мучается и страдает. Ещё она видит примерное место, где это происходит. Вы меня поймите: я мать, и мне больно смотреть, как мучится ребёнок. Сны повторяются… И ещё Элли видит Душика в новом облике — и будто он идёт на помощь вместе со странным старым человеком. Дочка называет его домовым. Откуда такой образ, она сама не знает.

Я очень переживаю: ребёнок плохо спит, а если спит, то мучится во сне и кричит. Она стала плохо есть и почти не играет с детворой. Я не знаю, что делать и как реагировать.

Воевода просил поговорить с вами. Район, куда указывает Элли, — это стабильный кластер на острове. То, что она видит постоянно, — тёмное деревянное здание с белыми круглыми крышами и крестами на них, а ещё какой-то подвал и человека в нём, горящего в огне. Ему не терпимо больно и он просит о помощи.

Вы все знаете: Элли — очень сильный менталист и сканер. Она и раньше чувствовала меня и своего папу за десятки километров. Она говорит, что видит Суть Мира — а это уже правда Безымянного, ведь только он мог общаться с невидимыми сущностями Улья.

Воевода пока не хочет поднимать вопрос о каких-то кардинальных действиях. Он просит подумать нам вместе, что мы можем предпринять в этих условиях. Ведь два года ничего подобного не происходило: мы все были уверены, что он погиб, и дочь не чувствовала отца. Так почему всё изменилось? И что мы сможем предпринять? Как нам разобраться, чтобы не стало поздно?

Когда Айя закончила монолог, теребя край куртки, никто не стал говорить. В кабинете повисла тишина: все только недоумённо хлопали глазами, переводя взгляды друг на друга.

Неожиданно для всех первой начала говорить Саша:

— Нужно срочно допросить Табакерку, пока он здесь и никуда не улетел вместе со сталкерами, а то болтается как хрен в проруби — то здесь, то там. Все цветы в круге перевёл. Чего не уймётся… Он должен знать наверняка, что за место. Моё мнение — это что-то у муров. Возможно, церковь в Хабарле, но это не точно.

Фагот, дослушав, поднёс рацию и чётко проговорил:

— Дежурный по Прайду, ответь Первому.

— Первый, дежурный на приёме. Приём.

— Отправь пару бойцов, пусть найдут срочно Табакерку — парня, гоняющего на древнем мотоцикле, — и приведут сюда. Просто попросят настойчиво. Грубить и силой не надо, скажите — Саша просит. Он сам побежит.

— Первый, распоряжение принял. Отправлю сейчас. Как найдут — доложу. Приём.

— Жду, — ответил Фагот, смотря на Сашу, которая собиралась уже высказаться по существу реплики. — Знаю, перебор. Не шуми, а то встанет на колёса — ищи потом его по всему Улью. А так смотри, минут через десять сам прибежит… Поклонничек, блин.

После тирады Фагота остальные будто проснулись и начали излагать предложения и даже строить планы.

Старшина с именем Казачек — крепкий дядька с лихими казачьими усами и чёлкой, сейчас не прикрытой неизменной папахой, — вообще заявил:

— Чего мы все сидим и смотрим на этот муровской гадючник? Нужно ударить всем миром и снести его к чертям собачьим, чтоб и духу их на этой земле больше не было… Реально задолбали: то засада, то свежаков уведут. А потом вы сами знаете куда. Вон Грек только со своими щиплют, но этого мало совсем. Нужно их всех кончать. Прямо там, на острове, вместе с этой Жасмин. Королева блин, недоделанная... бензоколонки.

От его монолога народ аж онемел, глядя то на старшину, то на Фагота.

Прервав оцепенение, Фагот сказал:

— Так, базар заканчиваем. Каждый обдумает конкретные предложения — в частности, по разведке, а в целом — по всей ситуации. И мне к вечеру до совещания всё выдайте. Только прошу — письменно и через Сашу. Такие вопросы решать будет совет. Мы же пока займёмся другими делами. Ну а вы, ребята, держитесь. И главное — не оставляйте дочь без присмотра. Она хоть и мелкая, но уж больно шустрая: слиняет — не заметим. Я караул предупрежу и ребят за мониторами тоже. Пусть внимательнее смотрят. А сейчас предлагаю заняться нашими текущими делами.

Дождавшись, когда за Айей и Максом закроется дверь, Фагот, глядя в пустоту, прошептал:

— А ведь я говорил: "Безымянного так просто не убить. А мне не верили… А теперь и не знаем, что делать и как выручать".

Совещание Прайда продолжилось, только уже в тяжёлой, задумчивой атмосфере.

Испуганного Табакерку привели в сопровождении целой боевой пятёрки. Парнишка морщился, держась за бок, то и дело косясь на обвешанного оружием сержанта, шедшего чуть сзади и сбоку.

Фагот принял доклад и, отпустив командира, показал задумчивому парню на стул рядом с собой. Дождавшись, что Табакерка займёт место, произнёс:

— За хлопцев извини: они ребята резкие, иногда просьбу передают грубо. Значит, смотри: мы тебя пригласили к нам с одной конкретной целью. Нам нужно найти место по расплывчатому описанию. Где-то, где кругом вода, возможно, это остров. Стоит старая церковь, из дерева, уже почерневшая. На церкви — три купола с крестами. Есть подвал или склеп, что-то в этом роде. Где это может быть, как ты думаешь?

Табакерка ответил, как только командир Прайда проговорил последнюю фразу:

— Да чего там, в натуре! Это точно Хабарла. Даже к мамке не ходи. Там, конечно, уже не молятся давно. В мою бытность там сидел Фюрер. Теперь, если ничего не поменялось, трон заняла Жасмин. К ней лучше мужикам не приближаться: будут сопли размазывать по морде, да на коленях стоять. Говорят, она сильнейшая ведьма приворота. А то, что Хабарла — даже не сомневайтесь. Я даже дорогу ещё немного помню. Готов показать. Конечно, за ништяки, если что…

Парня отпустили, приказав ни куда не уезжать и с утра быть в расположении Прайда для уточнения планов.

* * *

Когда мама уложив спать сынишку вошла в комнату к дочери, Элли лежала на резной кровати — такой, будто её сделали для принцессы: с высоким изголовьем, украшенным завитками и листьями, с нависающими балдахинами и лёгкой вуалью, которая мягко колыхалась от каждого движения воздуха. Девочка прижимала к себе потрёпанного плюшевого зверя — когда‑то, по‑видимому, леопарда, а теперь просто старого друга с облезлым мехом и одной чуть оторванной лапкой. Рядом, свернувшись калачиком, дремал Тотошка — маленький пушистый комочек тёплый, доверчиво прижавшийся к хозяйке.

Элли смотрела на экран огромной телевизионной панели. Там мультяшный герой сражался с драконом: чудовище изрыгало потоки огня, а богатырь, прикрываясь щитом, шёл вперёд, крепко сжимая в другой руке меч. Пламя лизало броню, но он не отступал — и в этом упрямом шаге было столько надежды, что даже в такой сцене оставалось место для веры в счастливый конец.

Айя тихонько забралась на кровать и, прижавшись сзади, обняла всю эту маленькую компанию одной рукой — дочку, игрушку и сонного Тотошку. А потом, сдерживая рвущиеся наружу слёзы и целуя родную макушку, тихо шептала прямо в остренькое ушко:

— Милая моя, всё будет хорошо. Ты ведь помнишь, как твой папа любил повторять: «В жизни, тем более в этом странном месте, нет ничего невозможного. Попав сюда, я снова стал верить в чудеса и сказки. И вы верьте, верьте, что всё будет хорошо. Какие беды на вас ни обрушатся — всегда верьте только в лучшее. И оно сбудется». И мы, доченька, должны верить, что всё наладится. И если он и правда жив, то папа к нам вернётся, и всё будет хорошо.

Элли не отрывала взгляда от экрана, но вдруг тихо, почти беззвучно, прошептала — так, будто боялась спугнуть собственное чувство:

— Мам… я чувствую, как папа также как этот богатырь борется с драконом. Он не сдаётся. Дракон жжёт огнём, кусает, ломает кости, крушит всё вокруг… а папа, несмотря ни на что, снова встаёт. Он восстанавливается и идёт дальше. Я его чувствую, мам. Прямо здесь, — она прижала кулачок к груди. — Он держится и сражается, чтобы вернуться к нам.

Айя замерла на мгновение, её пальцы чуть сильнее сжали плечи дочери. Слова девочки ударили прямо в сердце — не как утешение, а как горькая, обжигающая правда: ребёнок, измученный снами, всё равно тянулся к надежде, цеплялся за ощущение, что отец где‑то сражается и не опускает рук.

И вот тогда ком, застывший в груди, стал невыносимым. Айя не выдержала этой боли — и слёзы потекли, капая на плечо притихшей девочки. Она всё ещё обнимала их троих — дочку, тряпочного леопарда, Тотошку — будто пыталась удержать этот хрупкий островок тепла посреди огромного, жестокого мира.

* * *

Собрание руководства стаба, по просьбе Айи решили провести на крыше крепости, во всеми любимом месте отдыха. Конечно, не было ни шашлыков, ни музыки, ни весёлого смеха и возни ребятни. Сегодня на крыше древнего котельного комплекса когда-то много лет назад силами сторожил превращенного в непреступную крепость царила напряжённая атмосфера.

Присутствовали все члены совета, всё боевое звено — от комбата до взводных Прайда, а также Грек с замом и Повар с Циклопом — только вчера приехавшие по делам из Радужного в Цитадель.

Начал разговор Воевода: положил на столик небольшую папку с документами и, осмотрев всех собравшихся, произнёс:

— Вы все уже сами чувствуете, что атмосфера в Цитадели после прихода скребера кардинально изменилась в худшую сторону. Конечно, в этом нет вины того создания — дело в другом. Но если смотреть глубже, то окажется, что всё связано и крепко. Уже неделю во сне к Элли приходит дух её отца, погибшего в бою более двух лет назад. Всё это время мы не сомневались в его гибели, произошедшей на глазах бойцов Прайда — и в частности нынешнего командира Фагота, присутствующего здесь. В утрате его тела над водохранилищем нас заверили и внешники, показав кадры практически разорванного тела, падающего при обрыве троса. Была ли это подделка или действительно тело было уничтожено — доподлинно не известно. Имя Безымянного навечно внесено в списки погибших героев Цитадели.

Но вопреки здравому смыслу и логике этого мира у девочки недавно начались видения, и в них её считавшийся ранее мёртвым отец невыносимо страдает и просит помощи. Эти страдания переживает маленькая девочка, они также накладываются на её маму и, уже усиленные в виде ментальной волны, давят на всех в Цитадели и её окрестностях. Жители стаба, во‑первых, плохо спят, так как ночью ментальное воздействие заметно усиливается. Во‑вторых, они подавлены и днём, отчего страдает весь коллектив. Люди, уходя в рейды, уже с видимым нежеланием возвращаются домой. А в поселении Вольных группа людей вообще собралась переселяться в Радужный... Мы собрались сегодня по просьбе Айи и Макса, чтобы обсудить проблему и принять оптимальное для всех решение. В принципе, ваши предложения по решению проблемы мы с советом уже обсудили и у нас есть мнение. Но хочется послушать всех — и уже потом сообща решить, как действовать в создавшейся ситуации.

После вступительных слов главы наступила какая‑то гнетущая тишина. В воздухе просто висело чувство напряжения, неопределённости и какой‑то странной обречённости. А ещё сильные ментаты чувствовали волну досады некоторых людей на самих себя — за то, что не верили тем, кто просил ждать и не хоронить основателя Цитадели. В том числе и маленькой девочки. И самая сильная боль шла от её мамы — как‑то разом осунувшейся и поблёкшей за эти дни. Прервал затянувшееся молчание неожиданно гость стаба Циклоп. И начал он с того, что встал. Для всех цитадельских этот жест уважения был удивителен: здесь привыкли разговаривать сидя и спокойно. Циклоп, откашлявшись, начал:

— Я уверен, что вы примете однозначно очень грамотное и взвешенное решение. Я только хочу высказать своё мнение — и уверен, что оно совпадёт с мнением руководства Радужного. Радужный никогда не забудет вклада, который внёс ваш основатель, и в жизнь, и в наше развитие… Короче, я считаю, нужно сформировать мощный боевой кулак и окружить Хабарлу с требованием выдать нам тело. Если они не пойдут навстречу уничтожить всё это осиное гнездо — раз и навсегда. И весь Радужный готов встать на вашу сторону. Я уже с утра убуду к себе, и независимо от вашего решения мы отправим максимально возможное количество и техники, и бойцов к Хабарле, надеясь встретить ваших ребят там. Оглядев всех присутствующих, Циклоп закончил:

— Я сейчас сказал, что думаю и во что искренне верю. Вон и Повар мне утвердительно кивает. Я, в принципе, всё сказал, а уж вам решать, что да как.

После Циклопа уже все высказывались открыто, как и привыкли. Обсуждение затянулось и как-то тихо, незаметно переросло в семейный ужин в кругу друзей и единомышленников. Тётя Наташа организовала и накрыла стол, а Непоседа достал коньяк — и никто не отказался. Все помнили: Безымянный хоть и не сильно налегал на спиртное, но от хорошего коньячка никогда не отказывался.

Сегодня выпили не чокаясь — но за жизнь и воскрешение. Всё-таки хоть и крошечная, но в каждом вдруг поселилась надежда на чудо.

Решение было принято однозначное: завтра будет приказ по Цитадели с оговорёнными сроками по всем этапам операции. Впереди в разведку и подготовку маршрута, как всегда, пойдёт Прайд и Первая, оставляя по пути усиленные блокпосты в крепких зданиях по маршруту — с системой ретрансляторов для поддержания постоянной связи с Цитаделью и резервом.

Циклоп с Греком рано утром уходят ускоренным маршем в Радужный — для передачи плана операции его главе Пьеро. В Южный к внешникам, отправится квадрокоптер с предупреждением о невмешательстве в дела Улья — дабы избежать ненужных смертей и непонимания.

Офицерам и старшинам были отданы распоряжения о подготовке людей и техники к маршу. Выход колонн назначили на десять часов дня, а для Прайда, первой роты Алабая и связистов — на шесть утра.

Саму разработку операции по зачистке муровского стаба было решено перенести непосредственно на место — по прибытии и его окружению. Для блокировки дорог по направлению к Озёрному кластеру, чтобы не допустить прорыва помощи или заражённых, решили привлечь всех лояльных сталкеров — как из своего городка Вольных, так и из других известных мест. Для чего было принято решение направить к ним небольшие подразделения на лёгкой технике.

В Цитадели остаётся только Третья рота, которая заступит на бессменное дежурство. На время операции вход за пределы Цитадели любых групп и одиночек будет закрыт полностью — включая и территорию Вольного лагеря, во избежание диверсии и проникновения посторонних в стаб.

Ужин затянулся и тихо перерос в беседу-воспоминание. Люди смотрели на горящий огонь костра и тихонько переговаривались между собой, вспоминая былое и так внезапно ушедшее — то мимолётное, с таким трудом добытое время покоя и тишины в обжитом и защищённом от ужасов Стикса месте.

В том, что они справятся, никто не сомневался. Уж что-что, а веру в себя Безымянный вбил в них вместе с мозолями на руках и ломотой в спине. Искры тихонько улетали в тёмное небо, а с ними уходила печаль и тревога, оставляя только злость и решительный настрой на победу.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге