Исправленная мечта (роман о первой любви)

Пролог. Улыбка из прошлого

Лариса Станиславовна, удобно устроившись в мягком кресле, листала альбом со старыми фотографиями. Она всегда доставала его, когда наваливалась особенная, свинцовая усталость. Интуитивно знала: рассматривание этих застывших мгновений из прошлого неизменно отвлечет ее и успокоит, а тяжесть в гудящих ногах уйдет вместе с накопленной за день усталостью. Дочь, которая сейчас мерно ходила по комнате у нее за спиной, укачивая на руках никак не желавшего засыпать внука, иногда полушутя называла эти бдения над альбомом «сеансами аутотренинга». Смех смехом, но старые фото и правда помогали Ларисе лучше любого «Афобазола», так навязчиво рекламируемого по телевизору. В них была жизнь — настоящая, непричесанная, еще полная надежд.

Она вглядывалась в пожелтевшие карточки, и прожитые десятилетия словно осыпались с ее плеч сухой шелухой. Вот лучшая подруга детства и юности Ленка Герасимова — вечная заводила, мотор любой компании. Ленка, а вернее, давно уже Елена Владимировна, счастливая мать троих детей. Иногда они созваниваются, порой встречаются, вместе ходят в баню по четвергам. Но у нее давно своя жизнь, своя семья, дети, заботы и семейные интересы.

Вот еще одна подружка, Алла — третья в их неразлучном некогда трио.

— Царствие тебе Небесное, — прошептала Лариса, глядя на улыбчивое лицо подруги и украдкой крестясь.

Алла ушла совсем молодой. Она первой из них выскочила замуж за парня на несколько лет старше, и не прошло и года, как он убил ее. Вернулся как-то домой пьяный и приревновал — безумно, дико и, как потом выяснилось, совершенно безосновательно. Обычная бытовуха, как сказал бы тоже уже три года как покойный муж Ларисы, всю жизнь прослуживший опером в райотделе: несколько ударов кухонным ножом, и Алка навсегда осталась двадцатилетней.

На следующей странице они были запечатлены все втроем — такие дерзкие, смешные и до смешного уверенные в своей взрослости. Здесь им по семнадцать, и какие же они красивые! Это был их выпускной вечер. Лариса Станиславовна засмотрелась на снимок, вспоминая колючее волнение той ночи: как целый месяц шили платье в ателье по выкройке из дефицитного журнала, как ездили с мамой и отчимом в Москву за заветными «модными» туфлями... Она так погрузилась в воспоминания, что не заметила, как из альбома выскользнуло другое фото и, плавно спикировав, приземлилось прямо под ноги дочери.

Та, стараясь не потревожить только что засопевшего сына, тихонько присела на корточки и подняла находку.

— Мама, — шепотом спросила она, — а с кем это ты здесь? Такая... сияющая.

Лариса взяла протянутый снимок, и сердце ее пропустило удар. Сколько же прошло с тех пор? Сорок лет? Вечность. На снимке они стояли в обнимку с Егором, улыбаясь прямо в объектив, будто спрашивали у нее сегодняшней: «Ну, как ты там, в нашем будущем?». Лариса Станиславовна непроизвольно улыбнулась им в ответ, глаза ее заблестели, и она словно провалилась в то далекое, залитое солнцем лето. На мгновение ей даже показалось, что она физически ощутила нежное касание его горячей руки на своей талии. Глупости, конечно... но память тела оказалась сильнее логики.

— Его звали Егор, — ответила она дочери после долгой паузы. — Егор Соколов.

— Ты любила его, мама? По-настоящему?

— С чего ты это взяла? — Лариса попыталась придать голосу будничность.

— Я же вижу, как ты на него смотришь. И какая ты счастливая на этой фотографии. По-особенному счастливая.

Лариса вздохнула и, потянувшись, ласково погладила склонившуюся над ней дочь по плечу.

— От тебя ничего не скроешь... Да и что тут скрывать? Это была моя самая первая, самая большая и бесшабашная любовь. Я просто с ума по нему сходила, дышать без него не могла.

— Ничего так, симпатичный, — по-своему оценила дочь ее спутника на фото. — Почему тогда не поженились?

Лариса долго молчала, глядя в окно на огни ночного города.

— Долго рассказывать, дорогая. В жизни не всегда все складывается по законам кино. К тому же, — она хитро подмигнула, стараясь скрыть нахлынувшую грусть, — поженись мы с ним тогда, и тебя бы на свете не было.

— А как же папа?

— Твоего папу я тоже любила, дочка. Ты не думай. Но это было уже совсем иначе. Совсем другая история.

Она аккуратно, почти благоговейно вложила фото в прозрачный уголок альбома и закрыла обложку, словно запечатывая портал в прошлое.

— Давай я уложу внука, а ты иди, умывайся и тоже ложись. Поздно уже.

Через полчаса в квартире воцарилась тишина. Спали все, кроме Ларисы. Она еще долго ворочалась в темноте: фотография с Егором разбередила душу, подняла со дна памяти почти забытые уже воспоминания тех юных лет. Воспоминания юности крутились в голове пестрым калейдоскопом и никак не давали забыться. Только уже под утро, когда небо за окном начало едва заметно сереть, ей удалось, наконец, задремать.

И был ей сон.

Глава 1. Ультиматум старшеклассниц. Первая странность

Декабрь 1978 года выдался в нашем городке на редкость снежным и кусачим. Мороз под тридцать пробирал до костей, но внутри старой школы жизнь била ключом. Величественное здание еще дореволюционной постройки с толстенными стенами и огромными окнами внутри напоминала растревоженный муравейник. На большой перемене здесь стоял такой гул и топот сотен ног, что порой не было слышно собственного голоса. Воздух в коридорах, пропитанный специфическим школьным запахом — смесью хлорки, мастики для пола, мокрых пальто из гардероба на первом этаже и аромата вкуснейших булочек по восемь копеек, что привозили в столовую из соседней пекарни, — казался плотным, почти осязаемым.

Егор Соколов, ученик восьмого класса, не спеша, шагал к кабинету физики на третьем этаже. Он чувствовал себя вполне уверенно в этой школьной реке. Его мысли были заняты предстоящей тренировкой по боксу в клубе имени Ленина и новостью о вышедшем новом диске группы «Smokie», магнитофонную запись которого обещал принести приятель из параллельного класса. Он шел, привычно поправляя на плече длинный ремень спортивной сумки, служившей ему вместо школьного портфеля, когда путь внезапно преградили три девушки.

— Это ты Егор Соколов? — спросила та, что стояла в центре.

Егор удивленно поднял голову. Перед ним стояли десятиклассницы, почти взрослые женщины, с его точки зрения, — выпускной класс, на целых два года старше. А два года в ранней юности — это не просто разница, это целая вечность. Это как для него сейчас шестиклассницы — какая-то сопливая мелочь, прыгающая через скакалки, на которую он даже не смотрит.

Он видел их и раньше: эта троица всегда держалась вместе, выделяясь среди школьной толпы каким-то особым, дерзким лоском. Две были «ничего так», вполне себе симпатичные по его внутренним меркам. Третья — не то чтобы дурнушка, вовсе нет, но совершенно не в его вкусе. Егор вообще был парнем разборчивым в отношении девчонок. На вкус и цвет, как известно, товарищей нет, и он осознал это довольно рано. Бывало, смотрит вся страна по телевизору на какую-нибудь актрису — пацаны слюни пускают, мол, эталон красоты. А Егор равнодушно переводит взгляд на второстепенную героиню, поскольку именно она на его вкус в этом фильме самая красивая. Или когда пацаны обсуждают какую-то красивую, с их точки зрения, девчонку, а он, опять же, не видит в ней ничего особенного, если бы был один — прошел мимо и внимания не обратил. Вот примерно и здесь такая же точно история: третья подруга была вовсе не уродиной, но и красивой Егор ее никогда бы назвать не решился. Хотя кто-то наверняка был в полной уверенности, что это именно она и есть единственная красотка среди стоящей перед ним и рассматривающей его с интересом троицы подруг.

Девушка пониже, остановившая его и, несмотря на то, что вместе с каблуками и взбитыми волосами на макушке ростом была ему чуть выше плеча, как-то умудрявшаяся (чуть прищуренные подведенные глаза, чуть сморщенный носик, чуть подернутые в усмешке уголки губ) смотреть на него сверху вниз, словно снисходя со своих заоблачных высот и одаривая редким орденом, кивнула на свою подругу, стоявшую рядом и рассматривающую свою обувь, и вызывающе объявила:

— Это Ольга. Ты ей нравишься, понял?

И опять, с этой плохо скрываемой насмешкой, прищурившись, уставилась на него, ожидая реакции. Наглая как танк, за словом в карман не полезет, сразу видно. Но сама ничего так, ничего… Стоп! Она что-то ему сказала?

— Э-э-э-э…, — протянул Егор, восстанавливая в памяти ее слова, тут же удивляясь им и не в силах сообразить, что ответить, настолько это все случилось неожиданно. Он взглянул на ту, о которой ему сказали, что он ей нравится и…

Вот лично вы верите в любовь с первого взгляда? Наверняка верите. Все в глубине души верят, хотя взрослые скептики называют ее «гормональным всплеском», а психологи — «достраиванием образа». Но что происходит в ту секунду, когда твой взгляд сцепляется со взглядом другого человека и внутри что-то с щелчком встает в пазы, словно для этого и предназначенные? Это уже любовь или просто химия, которая выветрится к следующему уроку? Автор не знает. Но с Егором случилось именно это. Классика жанра: тотальное поражение когнитивных функций мозга.

Едва взглянув на представленную ему Ольгу, Егор сразу поплыл. До этого мгновения он считал себя парнем не промах — на ринге не пасовал перед тяжами, на районе его знали как человека, который за словом в карман не лезет и может ответить за базар. Но тут словарный запас восьмиклассника Соколова схлопнулся до уровня питекантропа.

Ольга была прекрасна той особенной красотой, которая стоит выше любой моды. По внутренней шкале Егора она мгновенно выбила максимальный балл. «Самая красивая в школе», — успела пронестись здравая мысль, но ее тут же перекрыл другой голос. Громкий и уверенный голос, взрослый, словно пробившийся сквозь толщу лет: «Бери выше, пацан! Самая Совершенная Во Времени и Пространстве. Сокращенно — ССВВиП. Твоя единственная. Не смей ее терять снова!»

Егор тряхнул головой. «Это что сейчас было?» — панически вскрикнул здравый смысл. «Это судьба, тормоз», — издевательски хохотнул внутренний суфлер. И Егор не стал спорить. Он с жадностью исследователя осматривал дар Божий, сам падавший ему руки. Странная мысль для восьмиклассника, согласитесь? Но именно так он и подумал, ничего не могу с этим поделать.

Ольга была выше своей бойкой подруги, но все же значительно ниже Егоровых ста восьмидесяти шести сантиметров. Каштановые волосы, вьющиеся по плечам — блестящие, живые. Коричневое платье школьной формы с накрахмаленным белым воротничком, подол которого был чуть короче школьных правил (что поделать — мода!), открывая стройные ноги. Не такие, чтобы прям запредельно длинные, но идеально пропорциональные. А грудь... Грудь была, глаз радовала и сердце волновала, — это все, что он мог сказать по этому поводу. Размер Егора не то чтобы совсем не интересовал, но не был он и фанатом «больших мячей», если вы понимаете, о чем речь. Однако сам факт наличия форм у этого небесного ангела вызывал в нем сладкое и пугающее волнение.

Лицо Ольги ставило восьмиклассника в тупик. Если бы его попросили описать внешность Ольги, он бы не смог, твердя лишь одно: «Просто очень красивая». Надо сказать, что потом ни один из его знакомых так и не смог придраться к внешности девушки. Лишь пара придурков намекала, что грудь могла бы быть и побольше, но кому интересно мнение придурков, верно?

«Хорошо, что она, а не та, третья», — отстраненно подумал Егор, пытаясь разблокировать речевой аппарат. В голове бурлил винегрет из книжной классики и дворовых прибауток. Он еще раз выдал «Э-э-э-э» и окончательно завис.

Девушки продолжали смотреть в упор. Подруга-переговорщица щурилась — видимо, зрение было никудышное, а очки носить статус не позволял (Да и откуда, между нами, красивые очки в провинциальном городке конца 70-х? Их и в Москве-то днем с огнем не отыщешь).

Ольга же смотрела с вызовом, за которым пряталось слишком явное смущение. Скулы напряглись и порозовели — она наверняка боялась, что губы задрожат. И Егор вдруг парадоксально подумал, что он уже видел все это тысячи раз, откуда-то припоминая вкус ее губ. Да, что за чертовщина?

Пауза между тем затянулась. Звонок на урок бабахнул над ними, как выстрел из стартового пистолета. Бойкая девица, поняв, что Егор временно недоступен, произнесла внушительно:

— Она тебе напишет записку. Жди!

И, решив, что парень совсем затупил, на всякий случай уточнила:

— Ты понял меня или нет?

— Да, — Егор наконец-то услышал собственный голос, но так, словно со стороны, будто это не он говорил. — Я понял.

А потом — и это было абсолютно на него не похоже, — сделал решительный шаг к Ольге. Чуть улыбнулся, глядя ей прямо в глаза, и произнес то, от чего его собственное «я» где-то глубоко внутри забилось в панике:

— Тогда, может, поцелуемся, раз такое дело?

Ольга в шоке замерла, подруги за спиной синхронно охнули. А Егор сделал еще один маленький шажок и ловко чмокнул ее в полыхнувшую жаром щеку, даже не в щеку, а самый уголок приоткрывшихся в удивлении губ. Запах ее волос, знакомый с детства, ударил в нос. Что это опять, с какого еще детства?

— А… — только и смогла выдохнуть Ольга, поднося руку к губам, и лицо ее сравнялось с цветом пионерского галстука. Которого, впрочем, на ней не было, лишь комсомольский значок поблескивал на лямке черного, повседневного школьного фартука.

Егор продолжал улыбаться, не сводя с нее глаз, внутренне пребывая в полнейшем шоке от содеянного. Но раз уж сделал такое, то надо держать марку.

— Ого, какой наглый мальчик! — задумчиво протянула «переговорщица», в глазах которой надменность сменилась искренним интересом. — Ладно, посмотрим, что из этого получится. Пошли, девчонки, а то на литру опоздаем.

Троица развернулась и зацокала каблучками к лестнице. Отойдя на несколько метров, они одновременно обернулись, посмотрели на него и дружно засмеялись. Егор остался в почти уже пустом коридоре. Уши горели, сердце выпрыгивало из груди. Он не понимал, как он это сделал. Как посмел? Это было невероятно. Это было поведение не Егора Соколова, восьмиклассника, а какого-то опытного ловеласа. Словно в него на минуту вселился дух взрослого мужчины, знающего, что девушкам нравятся смелые парни, особенно в этом возрасте.

— Соколов, тебя за руку в класс заводить? — раздался насмешливый голос учительницы химии, Валентины Александровны. В ее интонации явно слышалось одобрение: «Ишь ты, каков наглец, а?!».

Егор побрел в класс, чувствуя: мир никогда не будет прежним.

Глава 2. Синдром восьмиклассника

Бухнувшись на свое место на задней парте, Егор на автомате вытащил тетрадь по физике. Его лучший друг, Вовка Кузьмин, в миру просто Кузьма, тут же попытался вцепиться в него мертвой бульдожьей хваткой.

— Сокол, а чего это было-то, а? Чего они от тебя хотели? — жарко зашептал Кузьма, брызгая слюной от возбуждения.

— Отлезь, — Егор досадливо отмахнулся. — Потом расскажу. Не до тебя сейчас.

Кузьма обиженно засопел, но Егор не обратил на его недовольство никакого внимания. Ему нужно было срочно разложить по полочкам только что случившееся с ним и при этом не укладывающееся в рамки привычного.

Кем Егор Соколов точно не был, так это идиотом. Кое-какой опыт общения с противоположным полом у него имелся, и он не был таким уж примитивным, как у большинства одногодок, типа хождения за ручку по улицам города. Егор знал, что обычно парни постарше гуляют с девчонками помладше, но не наоборот. И чтобы десятиклассница, которой наверняка уже семнадцать, которой скоро получать аттестат зрелости и уходить во взрослую жизнь, заинтересовалась им, восьмиклассником, — сопляком, с ее точки зрения… Разве так бывает?

«Розыгрыш, — упрямо твердил здравый смысл. — Сто процентов поспорили на что-то. На коробку конфет или на помаду». Девчонки, они такие — коварные, Егор это уже знал. Могли выбрать самого заметного восьмиклассника и устроить цирк, чтобы потом всей толпой посмеяться. Может такое быть? — Ну, не знаю, — обдумав, сам ответил себе, — сложно как-то, но все равно странно.

Егор вспомнил, как часто его сумка оказывалась спрятанной в женском туалете. Девчонки вечно подшучивали над ним таким странным образом. Он уже привычно заходил туда под возмущенные визги и крики, чтобы забирать свою сумку, обычно сиротливо лежащую на трюмо с большим зеркалом. Хорошо еще туалетные кабинки находились в следующей комнате, а эта было чем-то вроде прихожей, где девчонки прихорашивались.

Зачем они прятали его сумку? Он терялся в догадках. Завуч, дородная женщина с мудрыми глазами, только посмеивалась, когда Его поначалу приходил к ней с просьбами вызволить сумку. Кажется, она знала какую-то тайну о женской природе, до которой Егор еще не дорос. Впрочем, скорее всего, таким образом проявлялась подростковая заинтересованность. Так, может, вот эта троица его так разыгрывала?

«А если не розыгрыш?» — сердце вновь ёкнуло. И в памяти услужливо всплыла совсем недавняя история. Да, Надька же, елы-палы! Десятиклассница из третьей средней их небольшого провинциального городка. Он гулял с ней осенью, совсем недавно, месяца не прошло, как расстались. Или чуть больше уже? Как он мог забыть, там ведь тоже инициатива исходила именно с ее стороны! Егор расстался с ней довольно резко, соврав, что полюбил другую, хотя на самом деле Надька просто начала его утомлять своей навязчивостью. То есть, прецедент был! Значит ли это, что он, Соколов Егор, представляет собой тот самый тип парня, который почему-то выбивается из общего ряда и притягивает тех, кто старше? Ну, наверное, да, раз уж это второй случай. Да и выглядит он постарше своих лет на фоне одноклассников…

Эта мысль его немного успокоила и даже польстила самолюбию. Каждый подросток втайне мечтает быть «не таким, как все», быть особенным. И если одна десятиклассница уже западала на него, то почему бы и другой не втюриться? Он поморщился. Само слово «втюриться» применительно к Ольге Егору не понравилось. Оно отдавало чем-то дешевым, школьным, детским. А ему хотелось верить, что это то самое чувство — взрослое, глубокое, настоящее, которое на всю жизнь. Хотя, конечно, в пятнадцать лет верить в «вечную любовь» — занятие наивное, но именно в этом возрасте в нее и верят, разве не так? — Опять этот внутренний голос словно бы взрослого человека внутри…

Объективно говоря, Егор знал себе цену. Рост — метр восемьдесят шесть, телосложение спортивное, лицо, на которое девчонки заглядываются даже на улице. Нет, он не был самовлюбленным нарциссом, если кто-то вдруг так подумал. Наоборот, Егор уже успел подметить одну неприятную закономерность: те из девчонок, кто ему нравился до безумия, обычно оставались к нему холодны как лед, а липли те, к кому он не испытывал ровным счетом ничего. Жизнь вообще казалась ему несправедливой штукой в плане распределения симпатий. И вот теперь — такая удача: девушка невероятной красоты с лицом ангела, сама делает первый шаг. Должен же быть хоть какой-то подвох! Или нет?

А еще этот его поцелуй, словно кто-то другой в нем управлял его телом… словно на минуту он потерял управление и за руль сел посторонний… нет, не посторонний, будто бы он сам, только старше. Егор не стал на этом зацикливаться, в глубине души откуда-то зная, что не надо в этом копаться, как-нибудь само рассосется. Наверное.

В голову зачем-то полезли мысли о деньгах. Родители Егора были простыми работягами, бюджет семьи рассчитывался до копейки. Мать выдавала ему двадцать копеек в день на школьные обеды.

«А вдруг она в ресторан захочет?» — мелькнуло в сознании. В ресторанах Егор еще не бывал, только в кино видел.

«Тьфу ты, бред какой», — Егор тряхнул головой. Какие рестораны, он же в восьмом классе! Будут по парку гулять под ручку, как все. Если вообще будут...

Урок тянулся невыносимо медленно. Учительница несколько раз бросала на него строгие взгляды, явно подозревая, что мысли Егора парят где-то далеко за пределами законов физики. Кузьма рядом суетился, возбудясь от любопытства, то и дело толкал локтем, пытаясь подсмотреть, что там Егор чертит на полях тетради. А Егор чертил букву «О». Слушайте, ему всего пятнадцать лет, что вы от него хотите!

Заткнись! — мысленно ответил Егор подшучивающему внутреннему голосу.

На перемене его перехватила пятиклассница в наглаженном школьном платье. Девочка выглядела крайне важной, будто доставляла секретный пакет в ставку главнокомандующего. Она сунула ему в руку сложенный вчетверо листок бумаги, хихикнула и быстро скрылась за углом.

Егор почувствовал, как пальцы начали мелко дрожать. Он развернул записку. На четвертинке тетрадного листа в клеточку красивым, чуть наклоненным вправо почерком было выведено: «У нас сегодня вечер в 6 часов. Приходи, если хочешь. О.»

Мир в глазах Егора покачнулся, сердце отчаянно заколотилось, Егор дважды перечитал текст, и аккуратно сложив записку, задумчиво убрал ее в карман. Он знал, что сегодня у десятиклассников вечер, посвященный предстоящему Новому году, и там будет играть школьный вокально-инструментальный ансамбль. Объявление об этом висело на первом этаже. Вот только как он, восьмиклассник, будет чувствовать себя среди десятиклассников? С Надей, например, они только по улицам гуляли, иногда заходя к ней домой, когда родаков не было, чтобы нацеловаться всласть в тепле и уюте.

Однако мысли о том, чтобы игнорировать приглашение, у Егора даже не возникло. Но надо было кого-то взять с собой для храбрости, все же одному как-то стрёмно. Пожалуй, как ни крути, лучше всего подойдет Кузьма, его самый преданный друг, поскольку остальные могут на такое дело и не подписаться.

— Вован, — Егор схватил Кузьму за плечо, когда тот уже собрался бежать в столовую. — Слушай, ты мне друг или нет?

— Друг, конечно, — подозрительно прищурился простодушный Кузьма. — А чего надо-то? За тебя покурить сходить?

И он заржал собственной нехитрой шутке.

— Сегодня в шесть вечера я иду на вечер к десятиклассникам. Ты со мной?

Вовка Кузьмин, пацан надежный, но в любовных делах фатально невезучий, задумался. Единственный его опыт с противоположным полом закончился крахом, когда староста класса Фомушкина пыталась «взять его на буксир» по учебе через имитацию свиданий. Вовка в тот раз, помнится, только раз глянув на пионерскую грудь старосты, выдающуюся на фоне всех без исключения сверстниц, и являющуюся предметом их тайной зависти, был сражен сразу и наповал. Счастье его, однако, продлилось недолго, как и быстро потерпевшие полное фиаско планы эту грудь хотя бы потрогать. Фомушкина гулять с ним вечерами гуляла, до дома провожать себя дозволяла, разговоры разговаривала, помощь свою в усвоении учебного материала предлагала, но не то, что до груди своей допустить, она даже и поцелуев с Кузьмой, похоже, не планировала. Ну, или рассчитывала на более длительный и упорный приступ со стороны ошалевшего поначалу Вована. Он же дураком не был, довольно быстро раскусил ее хитрые пионерские планы и, разочарованный до глубины души женским коварством, отношения с ней прекратил, с видом опытного ловеласа рассказывая всем вокруг, что она ему, дескать, надоела — прилипла к нему, понимаешь как банный лист! Народ слушал, кивал, но, в основном, в его версию не верил, зная его в этом плане совсем с другой стороны.

— Ладно, идем, — решительно кивнул Кузьма. — Хоть посмотрю, что у них там интересного. А если что — я схвачу стул и буду прикрывать твой отход.

— Стул не понадобится, — усмехнулся Егор, чувствуя, как внутри разливается азарт охотника. — Главное — не дрейфить. Забыл, кто идет в девятый? — Одни ботаны, нормальные пацаны уходят после восьмого.

Егор еще не знал, что этот декабрьский вечер станет точкой невозврата, за которой его детство закончится, а начнется нечто такое, о чем позже, спустя сорок с лишним лет, он будет вспоминать как об упущенном волшебном шансе, подобного которому в его жизни ничего и близко не было. Первая любовь подкралась незаметно, со всей ультимативностью переходного возраста.

Глава 3. Метафизика женской жалости

Оля Лаврентьева, которой, вопреки твердой уверенности Егора Соколова, семнадцать лет еще не исполнилось (хотя до заветного дня рождения оставалось всего ничего), невзирая на этот формальный факт, полагала себя человеком достаточно взрослым и вполне самостоятельным. А кто, скажите на милость, в этом возрасте думает о себе как о ребенке? В шестнадцать-семнадцать лет ты уже кажешься себе сложившейся личностью с богатым жизненным багажом, а тридцатилетние тетеньки и дяденьки видятся глубокими стариками, чей поезд давно ушел.

Однако случилось так, что Ольга никогда ранее не слышала о том странном и необъяснимом серьезной академической наукой феномене, когда женщины влюбляются в тех, кого искренне жалеют. Объяснениями такой «несерьезной» дисциплины, как психология, в позднем СССР никто особо не заморачивался, а о людях с эмоциональной амплитудой зрительного вектора и знать не знали. Потому особенности сложной, противоречивой и порой совершенно алогичной женской природы Оля постигала исключительно опытным путем, методом проб, ошибок и внезапных озарений.

Ни в школе, ни дома об интимных движениях души не распространялись, ограничиваясь целомудренными пестиками и тычинками на уроках ботаники. Мамы и учительницы, видимо, разумно полагали: раз их самих в юности никто ничему «такому» не учил, то нечего и ребенку голову всякой пошлой ерундой забивать. Придет время — сама все поймет, переболеет и разберется, набивая собственные шишки, как физические, так и сердечные. Так оно, в общем, испокон веков и получалось — через тернии чувственного опыта к звездам житейской мудрости.

Но, помимо школы № 1 имени того самого, вечно живого Владимира Ильича Ленина, которую Оля уже заканчивала, была еще и другая школа — школа жизни. Уроками в ней служили собственные оплошности, из которых по умолчанию предполагалось извлекать выводы. Схема классическая, озвученная еще «нашим всё» Александром Сергеевичем: «опыт — сын ошибок трудных». Или, как иронично подметил один известный американский писатель: «Кошка, однажды усевшаяся на горячую плиту, больше никогда не сядет на горячую плиту. И на холодную тоже».

А случилось вот что. Случай был для нее совершенно неординарный, хотя, если подумать, и закономерный — первый в своем роде казус, повлекший за собой цепочку удивительных последствий.

Однажды Ольга с мамой, сопровождая ту по мягкому, но не терпящему возражений ее указанию, за какой-то надобностью зашли в районную больницу, — что-то там маме было нужно. Причина визита вылетела у Оли из головы почти мгновенно, вытесненная резким запахом того специфического тоскливого «больничного» духа, от которого всегда немного зудят зубы и хочется побыстрее выйти на свежий воздух. И вот там, в приемном покое, среди выкрашенных казенной масляной краской стен, они встретили мамину старую знакомую с сыном.

От нечего делать Ольга исподтишка принялась его разглядывать. На первый взгляд парень показался ей ровесником. Это уже значительно позже она узнала, что зрение ее подвело: мальчишка был младше на целых два класса и почти на два года. Ну, ладно, пусть на полтора, не суть. Однако, как пел в то время с хриплым надрывом Владимир Высоцкий, было уже поздно. Механизм первой любви, как выяснилось, был уже запущен.

Из разговора родителей выяснилось: парнишка пришел ложиться «под нож» — на операцию, то ли аппендицит, то ли еще какая досадная неприятность со здоровьем. Парнишка был симпатичный, чего уж там, это она мгновенно подметила. Девичье сердце дрогнуло в первый раз — пока еще робко, сомневаясь, как бы пробуя почву. Первое, что поразило Ольгу, было выражение мужественного безразличия на его симпатичном лице — так ей тогда привиделось. Это был второй, уже более уверенный сердечный толчок.

Будучи женщиной (пусть и в переходном возрасте), Ольга тут же окончательно решила: он наверняка в душе смертельно боится. Да и кто вообще не боится, когда резать будут именно тебя, а не соседа по парте? Ни о какой лапароскопии в те суровые времена еще и не слышали, все было по-честному: скальпелем по пузу, и чем разрез больше, тем хирургу удобнее. А что шов огромный останется на всю жизнь, так никто в те далекие и почти уже забытые времена этому значения не придавал. Как, впрочем, и стальным коронкам на зубах.

Но мальчик, хоть и боялся (ну, наверняка же боялся, правда?), держался очень достойно, пусть даже лицо его весьма благородно побледнело. Ну, так тогда Оле показалось или, что вероятнее, она себе это просто придумала для красоты образа (третий толчок сердечной мышцы на этот раз был заметно чувствительнее предыдущих). Она с детства была особой мечтательной и увлекающейся, с большой, можно даже смело сказать — необъятной фантазией. За это порой получала нравоучения от мамы в том смысле, что надо смотреть на жизнь трезво, вместо того, чтобы витать в придуманных девичьих мирах и прочих воздушных замках. Мама была, конечно, права по-своему — по-матерински. Но кто, скажите, в этом возрасте слушает мудрые советы родителей? В этом возрасте, именуемом переходным, поучения родителей кажутся такими далекими от современной жизни, в которой родители, будучи уже людьми явно престарелыми и отсталыми, конечно же, ровно ничего не понимают. Ведь в их молодости все было иначе! Как именно было иначе — никто из молодых этим вопросом не задавался, но иначе было точно.

Это заблуждение с неизбежностью пандемии поражает каждое поколение молодежи, без единого исключения, и проходит, к сожалению, часто лишь тогда, когда что-то изменить уже сложно. А чаще всего — вообще невозможно. Отсюда и народная пословица: если бы молодость знала, если бы старость могла. Народ в своих пословицах всегда очень мудрый и рассудительный, в реальной жизни умеет эти пословицы лишь изрекать с умным видом, но практически никогда ими не руководствуется. Сначала потому, что смысл еще не доходит, а затем — потому что слишком поздно дошел.

Между тем, парнишка ее, казалось, даже не замечал. Он был целиком обращен внутрь себя, готовясь к предстоящему испытанию — возможно, первому серьезному мужскому испытанию в его жизни. И вот тут-то все и случилось.

Четвертый сердечный толчок был просто оглушительным. Оля словно оторвалась от больничного линолеума и поплыла в гулкой тишине среди каких-то белоснежных облаков и розовых воздушных шаров. Кажется, там были еще какие-то маленькие разноцветные птички с золотыми коронами на крохотных головках, девушка уже не присматривалась. В ее воображении беленый потолок приемного покоя вдруг разверзся, обнажая бездонную лазурь, она увидела себя саму, но уже стоящую на палубе летящего по волнам парусника в объятиях этого парня. Мачты пели от веселого ветра, соленые брызги сверкали в лучах яркого солнца, но он уверенно держал штурвал, и она знала — только ее вера в него удерживает этот корабль на плаву. Образы сменяли друг друга с быстротой калейдоскопа: вот он раненый летчик, из последних сил тянущий рычаг штурвала над ледяными хребтами, а она — его далекая звезда-радиомаяк; вот они заблудились в пустыне, во фляжке остался последний глоток воды, и этот глоток он отдает ей, беззвучно улыбаясь потрескавшимися губами.

Лавина этой жертвенности, этой величественной обреченности на подвиг накрыла ее с головой, вымывая из реальности и маму, и очередь к врачу, и запах йода. Ей вдруг стало его так невыносимо жалко, что на глаза навернулись непрошеные слезы. Он казался ей таким красивым и таким одиноким в этой своей отчаянной борьбе с собственным страхом! И все только для того, чтобы доказать ей, Оле, что она для него важнее всех на свете…

Здесь Ольга неимоверным усилием воли остановила поток образов, немного смутившись такого их напора, даже чуть-чуть покраснев и отвернувшись, чтобы никто не заметил, делая вид, что рассматривает какой-то медицинский плакат на стене.

Откровенно говоря, если бы в тот момент кто-нибудь описал Егору его собственные переживания и ощущения в подобных выражениях, он бы, мягко говоря, очень сильно удивился. А говоря проще — офигел бы от удивления. С его точки зрения, он просто тупо стоял и ждал, пока мама наговорится со своей знакомой, вообще не обращая внимания на стоявшую рядом девчонку и думая о том, что под общим наркозом, как обещал врач, он даже ничего не почувствует, уж аппендицит-то здесь вырезать наверняка умеют.

Но мысли мужчин, даже подростков, порой настолько просты и примитивны с женской точки зрения, что не стоит их вообще принимать во внимание. Главное здесь не то, что там на самом деле чувствовал он, а что за него придумала она. Это и было верным и правильным, вам любая женщина подтвердит.

Ольге вдруг захотелось сказать ему что-то ободряющее или даже (о боже!) обнять его и нежно погладить по волосам, успокаивая и утешая, но, конечно, ничего подобного она делать не стала. Хотя привычное к подобным заскокам воображение девушки уже несло ее галопом (нет, лучше — аллюром, так красивее) в страну девичьей мечты, подгоняемое пубертатной плетью молодого организма. Говоря проще: в своих мыслях она его обняла, погладила и утешила, получив за это его робкий поцелуй и полный восхищения взгляд. Наверное, где-то в другом измерении, где осуществляются все наши мечты, так оно и было.

В глупой же реальности мамаши наговорились, обменялись сплетнями и, наконец, разошлись. Ольга, бросив последний, туманный и уже наполовину влюбленный взгляд на «героического» Егора, побрела к выходу, увлекаемая родительницей. Та, словно что-то почуяв, с подозрением покосилась на притихшую дочь, но на этот раз промолчала, что было для нее совсем нехарактерно. Тоже, между прочим, странность.

А ночью, когда Ольга до подбородка укрылась одеялом, был ей сон.

Глава 4. Сон и явь, похожая на сон

Это был очень красивый, пожалуй, даже, самый красивый из всех снов, которые она до этого когда-либо видела. Что странно, этот сон был вовсе не похож на сон. Будто бы она просто перенеслась в какое-то место совсем другой реальности, в которой все это было правдой и происходило на самом деле.

В этом ином мире воздух не имел веса, он был соткан из аромата нагретой солнцем тополиной смолы и свежескошенной травы. Ольга видела себя со стороны: на ней было летящее белое, почти невесомое платье, которое в реальности она видела лишь на страницах дефицитных иностранных журналов мод, что передавались из рук в руки по большому секрету — засаленные множеством рук, но с такими яркими картинками! Ласковое солнце дробилось в листве исполинских тополей, превращаясь в золотые монеты, рассыпанные по дорожке аллеи.

И вот появился он. Егор шел ей навстречу, и его фигура была окружена мягким сиянием, словно он сам был источником этого летнего света. В его взгляде не было той отстраненности, что поразила ее в больнице; напротив, он смотрел на нее так, будто она была единственным живым существом во всей бесконечной Вселенной. Они привычно взялись за руки, и Ольга ощутила кожей реальное, почти обжигающее тепло его большой ладони, в которой почти утонула ее ладошка. Каждый его шаг, каждый вздох отзывался в ее груди тихой волшебной музыкой.

Егор что-то весело рассказывал, наклоняясь к ее уху, смешно щекоча своим дыханием, и его голос звучал виолончелью — глубоко, с легкой хрипотцой, заставляя ее сердце трепетать, словно пойманная птица.

Она хохотала, закидывая голову, и видела, как в его зрачках отражается небо, ставшее вдруг пронзительно-лазурным. В этом сне он был ее долгожданным принцем, о котором она когда-то в детстве мечтала, как и все девчонки. И пусть белого коня поблизости не наблюдалось, во сне она точно знала, что он у него есть. Да и разве в коне дело? Ведь она давно не ребенок и в сказки не верит. Ну, или почти не верит.

Мир сна начал плавно трансформироваться, как в замедленной киносъемке. Аллея вдруг расширилась, превращаясь в бесконечное зеркальное пространство, стены которого были задрапированы тяжелым бархатом цвета ночного неба. И тут же зазвучала музыка. Это не был школьный ансамбль, это был грандиозный, невидимый симфонический оркестр, в котором сотни скрипок пели о любви и вечности. Егор обнял ее за талию, и они закружились. Ольга чувствовала, как почва уходит из-под ног, но ей не было страшно, потому что его руки держали ее крепко и надежно. Это был вальс, переходящий в ночной полет. Потолок зала, казавшийся бесконечно высоким, вдруг превратился в крону гигантского тополя, и оттуда, повинуясь такту мелодии, стал падать пух. Огромные, пушистые хлопья, похожие на снежные, медленно опускались на их плечи, запутывались в волосах и таяли искрами счастья в сердце. Весь зал был украшен диковинными цветами, которые раскрывали свои лепестки навстречу их танцу, и разноцветные атласные ленты струились сверху, переплетаясь с вихрями тополиного пуха. Музыка становилась все громче, все триумфальнее, увлекая их в самую гущу этого танца.

Его лицо было совсем рядом, она видела каждую ресничку, чувствовала его дыхание на своих губах. Глава кружилась от этого немыслимого восторга вместе с летним снегом, и она понимала: если это смерть, то она прекрасна; если это жизнь, то она достигла своего апогея. А потом он ее очень красиво целовал, а она отвечала со всем пылом девичьей любви, целиком отдаваясь этим волшебным поцелуям.

Проснулась Оля наутро полностью и окончательно влюбленной — так, как это бывает только в ранней юности, в пору первой любви, которая одна только и есть любовь настоящая, истинная, единственная, безрассудная, сумасшедшая — это именно о ней слагают стихи, пишут книги, поют песни, снимают кино, из-за нее стреляются на дуэлях. И пусть мы, взрослые, знаем, что потом тоже случаются разные любови, но знаем мы также и другое: они никогда не могут сравниться с любовью первой, ведь они не первые и не имеют уже ни первозданной новизны, ни кинжальной остроты чувств, ни надежды на вечность.

***

Страдала она от этой своей неразделенной и тайной любви, никому ничего не рассказывая целых три недели, прежде чем решилась открыться лучшей подруге.

Может быть, вы и не помните уже, но эти сладостные страдания первого настоящего чувства так же прекрасны и дороги нам, как и первые поцелуи, и с ними очень трудно расстаться! Так же трудно, как оторвать свои губы от губ любимого. Их хочется длить и длить, разрывая себе сердце страстным желанием ответной любви и не решаясь сделать шаг в страхе услышать отказ. Пусть лучше так, пусть лучше неизвестность! Ведь пока этот шаг еще не сделан, есть надежда, есть вера, есть мечта, есть прекрасные сны. Но если после сделанного шага ты получаешь отказ, то жизнь на этом прекращается, ибо без него не может быть никакой жизни, неужели вы не понимаете этого? Неужели вы этого уже совсем не помните?

Но момент, когда она больше не могла скрывать свои чувства, когда она решилась узнать свою судьбу, проверить, что там впереди — счастье или горе, жизнь или смерть, пан или пропал — наконец, наступил. Неизвестность и мечты увлекательны и полны чувственности, но глупому сердцу все же хочется знать правду, которую порой лучше бы не знать совсем.

И однажды на перемене она, наконец, решилась и рассказала все Ленке Герасимовой, с которой они с детства вместе — и в яслях на соседних горшках сидели, и потом десять лет учились в одном классе. Да и жили рядом, всего через три дома друг от друга. Ближе нее у Оли не было никого, и если она кому и могла открыться, то, конечно, только ей одной.

О, Ленка Герасимова — девушка боевая и не привыкшая тянуть кота за… скажем, хвост, поначалу удивилась такому необычному выбору подруги. Но потом, рассудив, что любовь зла, полюбишь и… восьмиклассника, тут же пообещав подруге все уладить, отправилась на разведку. Пройдя пару раз мимо Олиного избранника и проведя полный и тщательный визуальный осмотр, она решила, что на самом деле все не так уж и плохо, как ей представилось вначале. Мальчонка был высокий, смазливый и выглядел старше своих лет. А потому и подруга рядом с ним не будет смотреться как старшая сестра, и пара из них, пожалуй, получится вполне себе симпатичная. Успокоившись сама и уже увлеченная предстоящей интригой, сулившей отличное развлечение, она пошла успокаивать подругу.

Вернувшись к Оле, ожидавшей ее со страхом и надеждой, она тут же изложила свой план, от которого та пришла в ужас, но зная Ленку и ее опыт в подобных вопросах, покорно кивнула: была — не была, пусть вопрос жизни и смерти, наконец, прояснится. И чем быстрее, тем лучше. А там — будь что будет!

— Никуда он от тебя не денется, — между тем авторитетно вещала подруга. — Поверь мне, как только он тебя увидит, влюбится сразу, за уши потом будет не оттащить. Уж я-то в таких делах разбираюсь, ты меня знаешь!

Ленка в их компании действительно считалась признанным экспертом в любовных вопросах. И хотя мальчиков, с которыми она дружила, у нее было всего на одного больше, чем у Оли (три против двух), как-то так получилось, что ее авторитет в этих делах признавали всегда и все. В смысле — и Оля, и третья их неразлучная подруга Алла.

Впрочем, Лена, сделав таинственное лицо, не стала посвящать Ларису в тонкости вопроса, лишь скомандовала всем следовать за собой. Они и последовали: Алла — с нарастающим интересом и предчувствием интриги, Ольга — с дрожащими коленями и сердцем, колотящимся где-то возле горла.

А вот и Егор идет, вероятно, в кабинет на урок. Их пути пересеклись ровно посредине коридора, как и было задумано Герасимовой, где и произошел тот самый роковой разговор, который вы, дорогие читатели, уже слышали.

Вы слышали, а Ольга не слышала. Она стояла, не в силах оторвать взгляд от Егора, если точнее — от его лба (чистого, без единого прыщика), за который зацепилась глазами, крепко сжав зубы и сосредоточив все свои усилия, во-первых, на том, чтобы они не клацали от страха, а во-вторых, чтобы колени не дрожали и ноги не подкашивались. В ушах была вата, непонятно кем и когда туда запихнутая, поэтому до нее доносился лишь тихий звук разговора, смысл которого она совершенно не улавливала. Поэтому, когда Егор неожиданно оказался рядом, она недоуменно уставилась не него, не понимая, как это он вдруг оказался так близко.

— Тогда, может, поцелуемся, раз такое дело? — произнесли его губы, а смеющиеся глаза, как показалось, заглянули прямо в сердце.

— А… — только и успела вякнуть она, поворачиваясь к подругам в поисках поддержки, как ощутила тепло его губ на самом уголке губ своих. Боже, что это сейчас было? Это ведь все по-настоящему, точно?

И когда Ленка взяла ее под руку и, развернув, куда-то повела, она автоматически последовала за ней, словно какая-то ходячая кукла. Немного отойдя, Ленка обернулась и прошептала:

— Девочки, вы только посмотрите на него. Застыл как столб посреди коридора, вот умора!

И сама засмеялась первой. Вслед за ней, обернувшись, засмеялась и Алка. Ольга тоже обернулась, ничего в тумане не увидела, однако подруг своим нервным хихиканьем автоматически поддержала. Выглядело это немного истерически, но то уже мелочи, не стоящие абсолютно никакого внимания. И только уже у самого входа в класс, немного придя в себя, она решилась спросить:

— Он что, поцеловал меня?

— Прикинь, подруга! — весело хохотнула Ленка, — Малец, похоже, не промах, я тебе даже немного завидую! В общем, не боись, подруга, он твой с головы до пят. Когда я тебя обманывала?

И Олино сердце вновь куда-то провалилось, а перед глазами поплыли очень красивые разноцветные шары. Возможно, вы такие когда-нибудь видели.

Интерлюдия. Обратная сторона времени

Город детства встретил его запахом прелой листвы и какой-то особенной, тягучей тишиной, что бывает только в местах, где время замерло, не в силах угнаться за бешеным ритмом столиц. Шел 20... год, цифры на календаре казались Егору какими-то нереальными, почти фантастическими, как дата из романа братьев Стругацких. Ему уже перевалило за шестьдесят, и зеркало в скромном гостиничном номере бесстрастно отражало незнакомца с проседью на висках и сетью морщин возле глаз — следами прожитых лет, побед и, чего уж греха таить, многочисленных поражений.

Соколов вышел на улицу. Ноги сами, вопреки доводам рассудка, несли его туда, где когда-то, в прошлой жизни (а может, в прошлой версии реальности?), он был счастлив так, как потом никогда более.

Многие знали его теперь как писателя, автора психологических драм и фантастических романов, не то чтобы широко популярных, скорее прочно занявших свою нишу среди ценителей подобного творчества. Но сейчас, бродя по этим улицам, он чувствовал себя лишь смиренным летописцем собственных неудач и несбывшихся ожиданий. Весь его нынешний визит в этот город был связан с новой книгой — книгой о первой любви, которую он писал мучительно долго, выдавливая из памяти каждое слово. И чем дальше он продвигался в рукописи, тем отчетливее становилось странное, почти мистическое ощущение: он не просто переносит воспоминания на бумагу, он переписывает само прошлое, исправляя старые ошибки новым росчерком пера.

Вот и она — та самая тополиная аллея у стадиона местного отделения клуба «Спартак». Только тополя теперь были старыми, как и он сам, их ветви, переплетающиеся высоко в небе, превратили дорожку в странный тоннель, представлявшийся ему сейчас тайным переходом в собственную юность. Он грустно улыбнулся. Куда делось то ослепительное солнце из его снов, где ставший символом его первой любви летний снег из пуха? Сейчас под ногами хрустел лишь мелкий гравий и мусор, а вместо музыки невидимого оркестра слышался только отдаленный гул машин с соседней улицы.

Соколов остановился, прислонившись спиной к шершавому стволу дерева. Закрыл глаза, и на мгновение ему показалось, что если сейчас резко обернется, то увидит их двоих — тех, из семьдесят девятого. Увидит высокого, угловатого паренька в старенькой футболке с застиранной и почти уже нечитаемой надписью на груди, и изящную девочку-десятиклассницу с каштановыми волосами.

«Господи, какой же я был идиот», — беззлобно, почти даже безэмоционально, но с глубокой, саднящей тоской подумал стареющий Егор Николаевич.

Теперь, с высоты своего опыта, он видел все свои ошибки так ясно, словно они были начерчены мелом на доске его памяти. Он вспомнил, как часто он тормозил там, где надо было давить на газ. Как он, боясь выглядеть смешным или навязчивым, отступал, прячась за маской безразличия, в то время как Лариса ждала от него слов и смелых поступков. Он вспомнил те моменты, когда от него требовалась та самая напористость, которой он еще не имел тогда, когда она была так нужна. Потом он, конечно, отыгрался со многими и многими женщинами, что сменялись в его жизни и счет которым он давно потерял. Но ни одна из них даже близко не походила на его Ларису, и он забывал их так же быстро, как мимолетный дневной сон. С ними он был не просто смелым, он был дерзким, что женщинам очень нравилось, словно пытаясь доказать самому себе, как надо было действовать тогда. Они влюблялись в него — в уверенного в себе мужчину, — а он… он словно оставил свои чувства там, где была зима 1978 и лето 1979 года.

Как часто он тогда молчал, когда нужно было кричать о своей любви на весь мир! Как часто он позволял мелким обидам и дурацкой подростковой нерешительности, боязни сделать что-то не так, возводить стены между ними. Он «пропустил» все важные повороты их скоротечного романа, выбирая безопасные дороги, которые в итоге привели его в тупик экзистенциального одиночества.

— Эх, Соколов, Соколов… — прошептал он в пустоту.

Если бы он тогда мог знать все, что знает сейчас. Если бы мог вернуться в тот декабрьский день в коридоре средней школы №1 имени Владимира Ильича Ленина. Он бы обязательно сразу же поцеловал ее, а не стоял столбом, как в прошлый раз. Он бы научился слушать не только свои страхи, но и биение ее сердца. Он бы знал, что первая любовь — это не репетиция перед «настоящей» жизнью, это и есть сама жизнь в ее высшем, можно даже сказать — божественном проявлении.

Егор пронес это чувство через все свои браки, переезды, смены работ. Его женщины, те, что были после нее, часто обижались, интуитивно чувствуя — в его душе есть комната, в которую им вход строго воспрещен. И в этой комнате всегда пахло яблочным шампунем, звучал «Клен» из школьных динамиков, и вечно молодая Лариса Лаврентьева смотрела на него своим туманным, влюбленным взором.

Он гулял по городу, и каждое место отзывалось в нем колокольным звоном, как набатом памяти. Вот тот самый подъезд, где они прятались от мороза. Теперь там железная дверь с электронным замком, а тогда была лишь скрипучая деревянная створка, никому и в голову не приходило запирать подъезды. Кодовые, а потом и электронные замки — это наследие девяностых, попытка оградить дома от вдруг расплодившихся бомжей, а потом и террористов. Молодое поколение сейчас даже не думает об этом, для них замок на двери подъезда — это что-то естественное, что было всегда в их жизни. Как, например, для него в молодости были естественной частью пейзажа многочисленные красные лозунги про победу социализма и ведущую роль единственной в стране партии, или статуя Ленина перед школой, в которой этот лысый мужичок никогда не был. Они были настолько привычными, всегда в его жизни бывшими, что на них просто не обращали внимания.

Вот стадион, где они когда-то катались вместе под гремевшие из динамиков популярные в то время песни. Вот музыкальная школа, где Лариса целовала его, а он не смел даже обнять ее и крепко прижать к груди. Вот, чего он тогда боялся, почему не решался? Зачем был таким глупым?

Взрослый Егор понимал теперь: все его последующие достижения были лишь попыткой доказать той девочке из прошлого, что он был достоин ее любви. Просто ее не было рядом, чтобы это оценить, она жила своей жизнью, в которой не было его, возможно, не было его даже как воспоминания. Другой человек не обязан воспринимать жизнь так же, как ты, даже если вы когда-то были не просто знакомы. Судьба раскидала их, как сухие осенние листья, и он даже не знал толком, где она сейчас. Жива ли? Счастлива? Вспоминает ли она о нем хоть иногда в суете своих будней? Здравый смысл утверждал: конечно же, нет. Вся история их любви — это только его история, а не ее.

Он сел на скамейку, которая была почти точной копией той, из его юности, и почувствовал, как странная дрожь пробежала по телу. То самое чувство, которое он когда-то испытал в школьном коридоре — ощущение некоего пространственного тоннеля, соединявшего прошлое и будущее.

Егор Николаевич тряхнул головой и посмотрел на свернувшегося калачиком на другом конце скамейки уличного кота, вспомнив зачем-то, что коты, как и прочие тигры, могут спать до двадцати часов в сутки. А домашние и больше, ведь им не надо добывать пищу. Интересно, подумал он, может быть, они думают, что настоящая жизнь у них там, в их снах, а краткие периоды бодрствования проходят быстро, как во сне? Да и вообще, кто сказал, что время течет для них так же, как и для людей?

Ему показалась эта мысль интересной, и Соколов достал из сумки потертый блокнот, в который записывал разные идеи и наброски будущих глав, и на мгновение ему показалось, что неровные, торопливые строчки на бумаге стали едва заметно пульсировать, наливаясь живым теплом.

«А что, если…» — безумная мысль вспыхнула в его голове, будто продолжение предыдущей. — «Что, если время — это не прямая линия, а круг, водоворот, лабиринт — в зависимости от нашего желания? Что, если где-то там, на другом витке, я прямо сейчас принимаю другое решение? Что, если я могу передать себе самому, тому пацану-восьмикласснику, хоть крупицу взрослой мудрости? Что, если моя книга — это не просто текст, а ключ, взламывающий замки прошлого?»

Мысль, конечно, глупая и смешная, хотя и посещающая его периодически, но сейчас, словно в ответ на нее Соколову показалось вдруг, что он видит сквозь пелену лет тот самый школьный коридор. Он увидел восьмиклассника, застывшего перед тремя подругами. И Егор из будущего, писатель, привыкший управлять реальностью на бумаге, собрал всю свою волю, всю свою любовь и все свое отчаяние и мысленно прокричал через бездну времени, вкладывая этот крик в каждую написанную им строчку:

— Не тормози, Егор! Поцелуй ее! Будь смелым! Сделай шаг первым! Слышишь меня?!

В реальности 20... года в этот миг лишь на мгновение замер ветер в кронах тополей, да прохожий, непонятно отчего вздрогнув, удивленно оглянулся на странного мужчину, который сидел на лавке, сжав кулаки до белых костяшек и шепча что-то одними губами.

Егор открыл глаза. Наваждение исчезло. Перед ним была та же аллея, но XXI века. Однако на душе вдруг стало на удивление спокойно. Его посетило странное чувство, будто он сделал все, что мог. Он послал свой сигнал в прошлое. И кто знает, может быть, в какой-то из бесконечных реальностей этот сигнал был услышан, и буквы в его книге стали самой жизнью — не просто фантазией, а исправленной мечтой? Кто его знает, жизнь странная штука…

Егор Николаевич поднялся и медленно побрел в сторону гостиницы. Он знал, что завтра уедет отсюда навсегда. Но до конца своих дней он будет надеяться, что где-то там, во вневременье, Егор и Лариса все еще идут по солнечной аллее, взявшись за руки, и пух кружится вокруг них, как летний теплый снег, и впереди у них — целая вечность, не омраченная ни единой ошибкой.

Ведь если любовь истинна, она не подчиняется течению времени. Она не была и не будет, она просто есть. И, возможно, именно это он и пытался сказать себе самому всю свою странную и такую нелепую жизнь. А книга... книга расставит все по своим местам.