Исповедь палача

Глава 1. Дмитрий. 1999 год.

Холод пробирает до костей, впиваясь в тело ледяными иглами. Изодранная наволочка, которой я прикрываюсь, едва спасает от сибирской зимы. Холодный ветер гуляет по квартире, пробираясь сквозь щели в стенах нашей хрущевки, заставляя меня дрожать всем телом, как осиновый лист. Каждый вдох превращается в маленькое облачко пара, тут же растворяющееся в промозглом воздухе. Хочется лежать, свернувшись калачиком, прижав колени к животу, чтобы хоть как-то сохранить тепло, но если засну — могу не проснуться. Так уже было с Витькой из соседнего подъезда — нашли его утром возле теплотрассы, синие губы, стеклянные глаза, застывшие в последнем удивлении...

Утро начинается с привычного кошмара. Продрав глаза, вижу привычную картину: два человека, которые называют себя моими родителями, вместе со своими пьяными дружками разбросаны по комнате, как мешки с картошкой. Воняет перегаром, потом и чем-то кислым — запах безысходности, въевшийся в эти стены навсегда. Один из них, дядя Коля, лежит лицом в луже собственной блевотины, его куртка пропиталась рвотой, но ему, похоже, всё равно. Всю ночь орали, били бутылки об стену, мать орала что-то про "проклятую жизнь", а теперь лежат, как дохлая скотина, недвижимые и бесполезные. На столе — окурки, утопленные в тарелке с вчерашними объедками, покрытыми жирной плёнкой. Если это можно было назвать едой.

Я смотрю на них из угла, куда забился, чтобы не затоптали во время очередной пьяной драки. Здесь, за шкафом, у меня есть одеяло — грязное, вонючее, пропитанное годами страха и отчаяния, но моё. Единственный островок безопасности в этом море дерьма. Теперь можно выбраться, пока они не очнулись от своего пьяного забытья.

Аккуратно переступаю через пьяные тела, стараясь не задеть. Отец хрипит во сне, когда я нечаянно задеваю его ногу. Сердце замирает — вдруг проснётся? Но нет, только поворачивается на бок, бормочет что-то невнятное и снова затихает. Пустые бутылки звенят под ногами, как погремушки, отмечая мой путь к свободе. На кухне — привычный бардак: гора грязной посуды, на плите — кастрюля с чем-то заплесневелым, что когда-то, возможно, было супом. Шарю по столам — крошки, окурки, следы вчерашнего "праздника жизни". Холодильник гудит, как умирающий зверь, пытаясь сохранить последние крохи холода. Внутри — две заплесневелые корки хлеба, в которых уже копошатся тараканы, чувствуя себя полноправными хозяевами. Беру одну — откусываю. Плесень горькая, но есть хочется так, что даже это кажется пиршеством.

Тихо одеваюсь. Куртка на три размера больше — досталась от какого-то соседа, который больше в ней не нуждался. Она пахнет чужим потом и тоской, но греет. Перед выходом плюю в лицо отцовскому собутыльнику — пусть хоть так жизнь медом не кажется. Маленькая месть за все унижения.

Дверь хлопает за спиной, звук кажется невероятно громким в утренней тишине. Утро. Серое, холодное, как и вчера, и позавчера. Во дворе — ни души. Только бродячие псы роются в мусорке, выискивая объедки. Они, как и я, борются за выживание. Вот и новый день. Опять буду искать, где согреться. Где найти хоть кусок еды. Где не бьют. Где можно на минуту забыть, что такое дом.

Немного о себе. Меня зовут Дмитрий, мне двенадцать. Родился в 88-м — вроде бы еще при Союзе, но я его уже не застал. Помню только обрывки разговоров взрослых — про дефицит, очереди, а потом про какие-то путчи. В этом году должны были быть выборы, но полгода назад власть в стране взяли какие-то военные. По телевизору, который иногда включают в пивнушке на углу, говорят, что теперь у нас "порядок". Только почему-то с этим "порядком" миллионы людей потеряли работу и рухнули на самое дно.

Я видел, как бывший учитель физики, дядя Петя из пятого подъезда, теперь роется в помойке в поисках еды. Видел, как старуха Нина Ивановна стоит на морозе, пытаясь продать фамильное серебро — чайные ложечки в футляре. "На лекарства", — говорит она каждому проходящему. Но люди спешат мимо — у самих проблемы.

Вы спросите, откуда у двенадцатилетнего пацана такие познания? Да все просто — об этом трезвонят на каждом углу. В бесконечных магазинных очередях, где люди стоят часами за пайком. В переполненных электричках, где все едут на рынок — кто продавать, кто воровать. В подворотнях, где греются бомжи, рассказывая друг другу, как они "раньше жили при коммунизме". Не услышать невозможно.

Мои родители... Их образ жизни вообще никак с новой властью не связан. Отец потерял работу еще до всех этих перемен — то ли пьянствовал слишком усердно, то ли просто никому не был нужен. Не знаю. Не пытался даже искать новую. Мать — бывшая наркоманка, хотя, по правде, "бывшей" ее можно назвать с большой натяжкой. Пару раз я видел, как она колется в ванной — стеклянные глаза, тонкие руки с синяками. Они просто ушли в запой, как в нору, и сидят там уже который год. Иногда приносят домой какие-то деньги — то ли украли, то ли мать с кем-то переспала. Мне все равно.

У меня нет ни одного светлого воспоминания, связанного с ними. Вообще ни одного. Ни совместных праздников, ни подарков, ни даже обычного "как дела в школе". Только крики, пьяные драки и вечный голод.

Иногда кажется, будто я родился уже взрослым — с холодом внутри и пустотой вместо детства. Когда другие дети играли в футбол во дворе, я учился прятаться от пьяного отца. Когда они ходили в кино с родителями, я искал, чем бы поживиться на рынке.

Я формально окончил школу — вынужденно, после пятого класса. Не успел начаться октябрь, как нашу школу закрыли. Сначала говорили, что "на ремонт", потом — что "нет финансирования". Теперь здание стоит пустое, с выбитыми окнами, как и половина учреждений в округе. В спортзале теперь ночуют бомжи, в кабинете химии — торгуют самогоном. В нынешние времена образование стало привилегией, доступной лишь малому проценту населения. Те, у кого есть деньги, учат детей дома. Остальные... Остальные просто выживают. Как я.

Многие магазины, наряду со школами, закрылись не так давно. Раньше на углу был "Гастроном" — теперь там только вывеска криво висит. Теперь их заменяют стихийные рынки, где торгуют товарами, добытыми людьми, у которых еще сохранилось хозяйство в деревне. Бабки продают картошку из мешков, мужики — самогон в пластиковых бутылках. Именно так и выживает город — обменивая последние ценности на мешки картошки и банки домашних солений. Хотя такой город, как Москва, прокормить сложно — с каждым днем очереди становятся длиннее, а лица людей — злее. Вчера видел, как мужик ножом пригрозил старухе за банку тушенки.

Осмотревшись вокруг и не обнаружив преследующей меня стаи бродячих собак (на прошлой неделе одного мальчишку загрызли насмерть), я выдвинулся в привычное место сбора нашей шайки — полуразрушенный сарай в двух кварталах от рынка. Это место стало для нас и убежищем, и штабом, и домом. Здесь мы храним свои "трофеи" — банки сгущенки, пачки сигарет, иногда даже деньги. Здесь спим, когда дома особенно опасно. А рынок... Рынок был моим рабочим местом уже три месяца. С тех пор, как понял: если хочешь есть — нужно работать. Даже если тебе всего двенадцать. Даже если "работа" — это воровство.

Зайдя в наш полутемный штаб — сырой сарай с прогнившими стенами и разбитой крышей, — я сразу увидел Степу и Олега. Моих коллег. Моих друзей. Единственных людей, которых я могу назвать семьей. Мы знали друг друга с первого класса — вместе дрались со школьными хулиганами, вместе прогуливали уроки, вместе голодали. А теперь... теперь вместе воровали, чтобы не умереть с голоду.

— Ну наконец-то! — раздался хрипловатый голос Олега. — Мы тебя второй час ждем, обмороженные уже тут сидим. Где пропадал?

Олег, самый высокий из нас, сидел на перевернутом ящике, куря самокрутку. Дым вился сизыми кольцами под потолком, смешиваясь с паром от дыхания. Ему тринадцать, но выглядит на все пятнадцать— высокий, жилистый, с пронзительным взглядом. Он всегда был у нас лидером — хоть вслух мы с Степой этого никогда не признавали. В его жилах текла цыганская кровь (как он сам любил говорить), что делало его более жилистым и выносливым, чем мы. А главное — он умел находить выход из любых ситуаций. В прошлом месяце именно он придумал, как вытащить меня из-под облавы милиции.

Степа, примостившийся на груде старых мешков, молча кивнул мне. Он всегда был самым молчаливым в нашей троице. Низкорослый, щуплый, с большими серыми глазами. Но когда дело доходило до дела — его цепкие руки могли вытащить кошелек из кармана так, что жертва даже не почувствует. А уж как он умел пролезать в узкие окна и форточки — это вообще легенда.

— Ну что, пацаны, работаем сегодня? — я швырнул на пол свою потрепанную сумку — трофей с прошлой "операции".

Олег хитро ухмыльнулся, показывая отсутствующий передний зуб (потерял в драке год назад): — Работаем, Диман. Как обычно. Только сегодня будем осторожнее — вчера на рынке двух пацанов словили. Говорят, отвезли в детдом.

Степа вздрогнул. Мы все боялись детдома — ходили слухи, что там бьют еще хуже, чем дома.

Закончив подготовку, мы разошлись на «охоту». Первый этап — разведка. Каждый из нас неспешно бродил по своей территории, высматривая уязвимости торговых точек. Я шел, опустив голову, как обычный голодный пацан — никто не обращает на таких внимания.

Рынок был поделен на три равных участка — по километру лавок на брата. С самого утра и до позднего вечера здесь толпился народ — одни продают, другие покупают, третьи (как мы) ищут, чем бы поживиться. Владельцы ларьков изо всех сил старались уберечь свой товар. Ставили стеклянные витрины (разбить — крик поднимется), прятали самое ценное в задние помещения (но туда нужно пробираться), нанимали охранников (обычно таких же алкашей, но с дубинками). Но люди всё равно воровали. Как воровали и мы.

Я методично обходил свой сектор, делая вид, что просто прогуливаюсь между рядами. В овощном ряду — слишком много народа, у мясников — здоровенные мужики с ножами. Ничего стоящего не попадалось — всё либо слишком хорошо охранялось, либо не стоило риска. Но когда до конца моего участка оставалось совсем немного, я заметил, как рабочие устанавливают новую лавку — продуктовую.

Вот он, шанс.

Пока строители возились с каркасом (один что-то кричал про "чертовы гайки"), а хозяин — пухлый старик с седой бородой — что-то обсуждал с юристом (слышал, как он говорил про "лицензию"), рядом стояла фура. Задняя дверь была приоткрыта, и я успел разглядеть внутри ящики. Наверняка загружена под завязку. Сердце забилось чаще — такая добыча могла нас кормить неделю!

Сделав последний круг, чтобы убедиться, что за мной не следят (охранник у входа дремал, прислонившись к стене), я отправился обратно в штаб. Степа и Олег уже должны были вернуться. Пора было обсуждать план.

Мои напарники тоже нашли пару вариантов для «работы» (Степа присмотрел лоток с сигаретами, Олег — палатку с самогоном), но когда я рассказал про фуру, все внимание переключилось на мой план. Правда, была одна проблема — возле грузовика толклись два здоровенных охранника с дубинками. Через таких просто так не пройдешь.

Нам повезло хотя бы в том, что кузов фуры был не металлическим, а закрытым плотной тканью — значит, можно попробовать сделать надрез и пролезть внутрь. Пролезть будет проще, но и добыча, скорее всего, окажется небогатой — в таких фурах редко возят что-то действительно ценное. Но даже если там окажутся просто продукты, мы могли бы либо сбыть их через левых перекупщиков (дядя Гена из соседнего двора всегда берет товар без вопросов), либо просто съесть самим. Последний раз мы ели досыта три дня назад.

Главное — успеть. Ларьки сейчас ставят быстро — видел, как за пару часов собирают. Скоро рабочие начнут разгрузку, и тогда все — шанс упущен. Нам нужно было действовать сегодня, сейчас.

— Может, один отвлечет этих бугаев, а остальные пролезут внутрь и вынесут что смогут? — предложил Степа, потирая худые руки от холода. На его пальцах — синие отмороженные пятна. В прошлую зиму он чуть не лишился мизинца.

— Не вариант, — фыркнул Олег, швыряя окурок в угол. — Как только кто-то увидит, что в кузов лезут, поднимут шум, и нас быстро вычислят. А эти охранники — не местные алкаши, им заплатили именно за то, чтобы сторожили.

— Тогда, может, тихо их вырубим? — я сжал в руке ржавый гаечный ключ, который всегда носил с собой на такие случаи. В прошлый раз им хорошо получилось оглушить сторожа на складе.

Олег презрительно скривился, показывая отсутствующий зуб: — Если дотянешься до их голов, то, может, что-то и выйдет. Но посмотри на них — каждый килограммов под сто, бывшие вояки, судя по выправке. Скорее тебя самого схватят и отпинают так, что мама не узнает.

Я вздохнул. Он был прав. Тогда я вспомнил про шаткие деревянные опоры соседних ларьков — видел, как они качаются на ветру.

— Тогда диверсия, — предложил я. — Может, повалим пару колонн? Шум привлечет охрану, а мы в суматохе пролезем в фуру. Главное — потом успеть смыться до того, как все опомнятся.

Олег задумался, почесывая щетину. Потом резко кивнул: — Работает. Но быстро и четко — никаких косяков. Степа — ты на разведке, смотри, куда побегут охранники. Диман — ты самый мелкий, лезешь в фуру. Я — страховка. Если что, отвлекаю.

Мы переглянулись. План был рискованный — если поймают, в лучшем случае изобьют, в худшем — сдадут в милицию. Но другого шанса могло и не быть. Завтра фуры уже не будет, а есть хочется сегодня.

— По коням, — хрипло сказал Олег, поднимаясь с ящика.

Я глубоко вздохнул. Еще день. Еще одна попытка выжить.

Глава 2. Не те люди.

В доме Димы

Владимир пришел в себя первым.

Сознание возвращалось медленно, словно продираясь сквозь густой смоляной туман. Голова раскалывалась так, будто внутри кто-то методично долбил ломом по черепу, а во рту стоял вкус медной монеты - он прикусил язык, когда падал. Сквозь слипшиеся веки он разглядел привычный бардак, освещенный тусклым светом уличного фонаря, пробивавшегося сквозь грязные окна:

Пустые бутылки из-под дешевого портвейна "Три звездочки", валявшиеся на полу, как павшие солдаты после боя. Окурки, втоптанные в линолеум, оставившие на нем черные подпалины. Чей-то потрепанный ботинок посреди комнаты - видимо, дяди Коли, который, как обычно, отключился лицом в луже засохшей блевотины, пуская пузыри и похрапывая.

Владимир поднялся с дивана, пошатываясь, как матрос после месячного запоя. Его руки дрожали мелкой дрожью - с похмелья всегда трясло, но сегодня было особенно плохо. Начал прибираться на автомате, совершая привычные ритуалы: собрал бутылки (механически потряс каждую - вдруг осталось на донышке хоть глоток?), поднял с пола смятые пачки "Примы" - пустые, черт побери. Даже протер стол тряпкой, оставив на липкой поверхности разводы из кетчупа и пепла, которые только усилили ощущение грязи.

Он даже не заметил отсутствия сына.

Вообще забыл, что у него есть ребенок.

В последний раз он видел Диму... когда? Вчера? Позавчера? Или может неделю назад? Время в их квартире текло по-особенному, измеряясь не днями, а количеством опустошенных бутылок. Мальчишка всегда где-то шлялся, как тень, появляясь лишь затем, чтобы стащить что-то съестное и снова исчезнуть. Лишний рот. Еще одна проблема, которая то появлялась, то исчезала, как призрак, напоминая о себе лишь редкими криками матери: "Опять этот падла ничего не принес!"

— Вставайте, падлы, — Владимир пнул ногой дядю Колю, ощущая под носком ботинка мягкое брюхо. Тот застонал, но не проснулся, только перевернулся на спину, обнажив грязную майку с пятнами непонятного происхождения, которая когда-то была белой.

Марина, его жена, лежала в углу, свернувшись калачиком, как большая грязная кошка. Когда-то, лет десять назад, она была настоящей красавицей - стройная, с длинными ногами, за которыми бегали все мужики в районе. Теперь же... Теперь это было заплывшее жиром тело с опухшим, как у жабы, лицом. Кожа желтая, как старая газета, волосы редкие и сальные, зубы черные от кариеса. От нее пахло потом, перегаром и чем-то кислым - как от протухшего рассола.

— Марин, подъем, — Владимир дернул ее за плечо, ощущая под пальцами жирную кожу. — Всех на выход. Пора проветриваться.

Она открыла один глаз, тут же зажмурилась от света, будто он резал ее, как нож. Ее веки были красными и опухшими, как после долгого плача.

— Отъебись... — прохрипела она, и из ее рта пахнуло таким перегаром, что Владимир невольно поморщился.

— Деньги кончились, — просипел Владимир, роясь в карманах своих засаленных брюк. Нашел смятый пятак, пару бумажек - не то чеки, не то обрывки газеты. — Ты не заметила? Что делать будем? Надо же на новую бухлу собрать.

Он хотел сказать прямо: "Иди на трассу, продавай себя". Но язык не повернулся. Не потому что совесть заговорила - просто знал, что сейчас на такую, даже самый отчаянный дальнобой не клюнет. Да и какая из нее теперь путана - лицо опухшее, тело дряблое, кожа серая. Разве что совсем уж отчаянные согласятся, да и то в темноте, да пьяные в стельку.

Марина с трудом поднялась, опираясь на стену, оставляя на обоях жирные следы от пальцев. Ее движения были медленными и неуверенными, как у глубокой старухи, хотя ей едва перевалило за тридцать пять.

— В холодильнике... — она хрипло кашлянула, держась за живот, — ...в холодильнике что-то есть? А то у меня желудок сводит.

Владимир распахнул дверцу старого "ЗИЛа", который когда-то был белым, а теперь покрылся желтыми разводами и пятнами ржавчины. Внутри - пустота и запах плесени. Только банка с каким-то коричневым месивом - то ли тушенка пятилетней давности, то ли уже новая форма жизни, выращенная в этой благодатной среде.

— Хер там, — хлопнул дверцей, от чего с верхней полки посыпались крошки какого-то заплесневелого хлеба.

Они выгнали собутыльников - те ушли, бормоча проклятия и пошатываясь. Квартира наполнилась тишиной, которая давила на уши после ночного гвалта.

— Может... — Марина вдруг заговорила, глядя в окно, затянутое слоем грязи и копоти, — может, Диму спросим? У него же там... с этими пацанами...

Владимир резко обернулся, так что у него даже закружилась голова:

— Ты о чем?

— Да он же ворует, блядь! — Марина хрипло рассмеялась, и этот звук напоминал скрип несмазанных дверей. — Вечно тащит то банку сгухи, то пачку печенья. Видала я, как он с рынка бегает, озирается, как крыса. Да и соседи говорили...

Владимир задумался. Впервые за долгое время. Обычно его мысли не шли дальше того, где бы раздобыть на бухло. Но сейчас в его алкогольном тумане забрезжила идея.

Сын. Деньги. Возможность.

Он подошел к окну, раздвинул грязные занавески (когда-то они были белыми с кружевами) и посмотрел во двор - туда, где обычно кучковалась местная шпана, такие же отбросы общества, как и он сам, только помоложе.

— Надо его найти, — сказал Владимир, и в его голосе прозвучали нотки чего-то, что могло бы быть решимостью, если бы не было так жалко.

Но не успел он закончить фразу, как дверь в квартиру с грохотом вылетела с петель, ударившись о стену и оставив вмятину в штукатурке.

В проеме стояли трое в черных балаклавах, залитые светом уличного фонаря. Первый удар дубинкой пришелся Марине по голове - она рухнула как подкошенная, даже не успев вскрикнуть, только издала короткий звук, похожий на лопнувший пузырь. Владимир инстинктивно рванулся вперед, но второй мужчина ловко подставил подножку, а третий всадил ему в солнечное сплетение тяжелый кожаный перчаточник, от чего все внутри сжалось, и Владимир рухнул на колени, давясь рвотными позывами.

— Собирайся, алкаш, — прозвучал хриплый голос из-под маски, пока Владимир, слюнявя пол, пытался отдышаться. — Нам нужна твоя туша. Босс хочет поговорить.

Владимир, давясь рвотными массами, успел заметить татуировку на запястье одного из нападавших - перекрещенные ключи, выполненные синей тушью. Знак, который знал весь район.

"Бля... Клюевские..." — промелькнуло в голове, прежде чем ему натянули на голову вонючий мешок, пахнущий картошкой и чем-то химическим.

Последнее, что он услышал перед тем, как потерял сознание от удара по затылку - скрип тормозов черного фургона во дворе и крик какой-то старухи из соседней квартиры: "Опять пьяные дебоширы!"

Тремя часами ранее. На рынке

Мы выдвинулись на рынок, внешне ничем не отличаясь от обычных пацанов, слоняющихся между рядами. Но каждый из нас прятал под одеждой свое «оружие».

В моей потрепанной куртке лежал гаечный ключ — старый, покрытый рыжей коррозией, уже давно непригодный для ремонта. Зато за последний год он не раз становился холодным продолжением моей руки, оставляя кровавые следы на лицах тех, кто пытался нам помешать.

Степа прятал за пазухой кусок арматуры — кривой, как судьба нашего района. Таким не проткнешь — форма не та, но для того, чтобы отбиться от своры бродячих псов или оглушить слишком любопытного сторожа, сгодится.

Олег, как всегда, шел с битой за спиной. Длинная, обмотанная изолентой рукоять выглядывала из-под воротника его тесной куртки. Он размахивал ею, как настоящий профессионал — ну, или как те самые бейсболисты с американских фильмов, которые иногда показывали в уцелевшем видеосалоне. Избитые им «ботаны» (так мы называли всех, кто был не из нашего района) потом долго не могли разговаривать — если вообще выживали.

На подходе к рынку мы заметили группу мужчин в черных кожаных куртках. На фоне серой, выцветшей от бедности одежды простых людей, их наряды выглядели вызывающе дорогими.

— Клюевские, — прошептал Олег, резко сменив направление.

Мы все знали — на этих лучше даже не смотреть. Их власть распространялась дальше, чем мы могли пройти за день. От их гнева не спасали ни друзья, ни родственники, ни даже милиция, которая давно уже ела с их руки.

Пройдя мимо, затаив дыхание, мы остались незамеченными. В принципе, они не должны были нам мешать — наш маршрут всегда пролегал окольными путями, через разрушенные подворотни и заброшенные стройки. Украденное мы уносили в штаб кружным путем, где нас не могли выследить ни торговцы, ни их покровители.

Заняв позиции, мы начали операцию. Степа, притворившись нищим, подал условный сигнал — почесал затылок. Олег моментально среагировал — резко толкнул прохожего мужчину прямо на шаткий деревянный столб, поддерживающий навес. Прежде чем жертва успела понять, что произошло, Олег уже растворился в толпе, не оставив даже воспоминания о своем лице.

Я замер, наблюдая. Несмотря на высокие риски — ведь падающая конструкция могла покалечить невинных людей — мы выбрали именно этот план. Олег знал свое дело лучше всех — столб рухнул ровно туда, куда нужно, на крышу соседнего склада, не задев ни одного человека. Идеально.

Пока все внимание было приковано к происшествию, я подкрался к задней части фуры, оставаясь вне поля зрения оставшейся охраны. Через щель в пологе я видел, как оба охранника бросились к месту аварии. У меня было не больше минуты — нужно было вырезать в брезенте отверстие, достаточно большое, чтобы протащить ящики с провизией, но достаточно аккуратное, чтобы не бросалось в глаза.

Дрожащими руками (от холода или адреналина — я не мог понять) я достал заточенный кусок стекла. Послышались крики — охранники возвращались! Олег подбежал, и помог закончить дыру. Мы успели вовремя, охрана ничего не услышала. Дело прошло без проблем, Олег сам выбирал какие ящики брать, почему-то именно они были в два раза тяжелее обычных.

Мы выбрали по два ящика на каждого - мои руки дрожали не столько от тяжести, сколько от адреналина. Олег нес свой груз легко, будто в руках у него были пустые коробки. Степа кряхтел, но держался - его худенькие руки напряглись до синевы, но он не выпустил добычу.

"Быстрее, пока не хватились", - прошептал Олег, озираясь по сторонам. Мы двинулись знакомыми задворками, петляя между развалинами.

Путь лежал через заброшенный квартал - здесь когда-то кипела жизнь, а теперь только ветер гулял между пустыми глазницами окон. Мы шли мимо:

Школы, где еще висели обрывки плакатов "С Новым учебным годом!"

Детского сада с покосившимися качелями

Завода, где ржавые ворота скрипели на ветру как старые кости

Во дворах копошились бичи - опустившиеся, серые, как и все вокруг. Они даже не подняли голов, когда мы проходили мимо. Что им мальчишки с ящиками? Они уже давно потеряли интерес к чужой добыче. Да и не догнать бы им нас - молодых, голодных, отчаянных.

"Эй, смотри!" - Степа показал головой на одного, который ковырялся в мусоре. Это был бывший учитель химии - мы узнали его по очкам с одним стеклом. Теперь он рылся в отходах, выискивая хоть что-то съедобное.

Штаб встретил нас знакомым запахом сырости и плесени. Мы швырнули ящики на пол, и Олег тут же плюхнулся на ящик, вытирая пот со лба.

"Фух, наконец-то", - его голос звучал расслабленно, но глаза продолжали бегать по углам. Старая привычка - никогда не чувствовать себя в безопасности.

Степа лишь промычал что-то - он всегда был немногословен после "дел". Его пальцы дрожали от усталости, когда он пытался расстегнуть куртку.

Я уже рвался раскрыть первый ящик, когда Олег резко схватил меня за запястье.

"Тише ты, куда так торопишься? С утра что ли ничего не ел?" - в его голосе прозвучала непривычная нотка паники. Он редко терял самообладание.

"Именно поэтому и беру", - огрызнулся я. - "Разве не голод был причиной всего этого?"

Олег вздохнул и протянул мне батон и пакет молока. "Вот, жри. Возьмем себе немного, остальное - на продажу. Только не дяде Гене - нашел точку, где дают больше".

Мы начали сортировку:

Консервы - в угол, под тряпье. Хлеб - завернуть в бумагу. Сахар - в банку, чтобы не отсырел

Пока я перебирал продукты, пальцы наткнулись на что-то круглое, холодное. Вытащил - и мир остановился. В ладони лежала граната Ф-1, "лимонка".

Мозг отказался понимать:

Почему она здесь? Насколько она опасна? Кто подложил?

Я успел заметить, как тени в дверях зашевелились. Олег что-то кричал, бросался ко мне...

Удар по голове. Искры перед глазами.

Темнота.

*Через некоторое время. Непонятно где

Я резко проснулся.

Сложно не проснуться от прилетевшей пощечины и ведра ледяной воды, вылитой на голову.

Сознание возвращалось медленно, как будто сквозь густой туман. Я сидел привязанный к стулу, посреди темной комнаты с каменными стенами. В воздухе стоял запах сырости, крови и чего-то химического — может, хлорки.

Прямо напротив была дверь — массивная, металлическая, с крошечным окошком под потолком. По бокам от меня сидели Степа и Олег, тоже привязанные. Они уже проснулись — судя по красным щекам и разбитым губам, точно таким же образом, что и я.

Я сразу понял — мы попали в плен к Клюевским.

Все же не стоило лезть в эту фуру...

Она была приманкой, но явно не для нас.

— Значит так, мальчики, — убаюкивающим тоном проговорил человек в черном, выходя из тени.

Он был высоким, широкоплечим, с лицом, скрытым под маской. Только глаза — холодные, как лезвие ножа — сверлили меня насквозь.

— Сейчас вы расскажете нам, на кого вы работаете.

Он сделал паузу, давая словам повиснуть в воздухе.

— Такие слова, как «нет» и «не знаю», не принимаются. Всего у вас десять попыток... — он ухмыльнулся, — ...столько же, сколько ногтей на ваших ручках.

Одновременно с его речью в комнату зашел другой человек, толкая перед собой тележку. В полумраке было трудно разглядеть, что на ней, но я точно увидел щипцы, пилу и... что-то, завернутое в окровавленную тряпку.

Степа всхлипнул. Олег стиснул зубы.

А человек в черном достал нож и начал неспешно чистить им ногти.

— Кто первый?

Мы молчали.

— Еще раз. Кто первый?

Мы все еще молчим.

— Значит выберу с кого начнем. Эники Бэники ели...

— Мы ни на кого не работаем, мы просто воры — резко выкрикнул я. И тут же заорал от резкой боли в безымянном пальце.

— Ну нет дружок, это не прокатит. просто ворам под силу украсть батон из ларька, но никак не попытаться опустошить фуру. Раз уж вызвался ты, давай разговаривать с тобой.