Исполняющий обязанности

Главы 1, 2

Пролог

Когда Серый зевал, а зевал он всю дорогу, Коляну казалось, что он, Серый, делает это нарочно. Нервирует. А чего нервировать? Дело верное, дело привычное, дело наваристое. Почистить дачку в степи — что может быть проще? Ну да, его вроде бы сторожит пара хрычей, так что они, хрычи, могут? Самое умное — забиться в уголок, ничего не видеть, ничего не слышать.

Машина, древний «газон», подкатил к воротам. Чушь и дичь. Ворота посреди степи, просто кино.

— Погляди — скомандовал Серый. Ну да, Серый командир, Серый с городскими знается, они, городские, и дали наводку.

Колян вылез из кабины, подошел к воротам. В предрассветных сумерках они, ворота, выглядели неказисто, однако на фу-фу не возьмешь. И бурьян почти в рост. Ничего, танки грязи не боятся.

— Может, с обратной стороны отпереть можно, — сказал он Серому.

— Может, может, — из-за зевка послышалось «Оет, оет».

Участок обозначался небольшой канавкой. Шаг ширины, по колено глубины. Ерунда.

Он шагнул — и упал. Поскользнулся и покатился. Катился долго, прежде чем остановился. Ничего. Не разбился. Он поднялся, огляделся. В овраг скатился, даже в овражище. Откуда взялся? Он и дурь нынче не курил, с чего ж мерещится?

Вокруг валуны, что дома. И ни машины, ни забора, ни особняка впереди. Никого. Он позвал:

— Серый!

Но сам не узнал голоса.

Куда занесло? Нужно оглядеться.

Не успел. Из-за валуна выскочило что-то огромное, страшное — и словно сосульку сунули в живот. Тарантулу всё равно, гусеница, так гусеница, жучок, так жучок, а если человечек попадётся, можно и человечка взять, главное, чтобы маленьким был, с мураша. Ужалил, парализовал и утащил в норку. Там отложил в живую плоть яички. Скоро ждите маленьких тарантулят!

Серый же, видя, что Колян исчез в канавке, подошёл и исчез, точно как сказывали, приближаться к опасному месту не стал. Задом сдал машину на двадцать метров, и только затем развернулся и погнал назад, в Семилетовку, где должен был доложиться самому Золотому, городскому авторитету.

1

Неделя выдалась непростой.

В понедельник со мной решительно рассталась Ольга. Во вторник мне объявили, что продолжить тернистую дорогу к знаниям я смогу только на платной основе. В среду меня разыскал представитель адвокатской конторы «Николаев и сыновья» и объявил, что ему поручено ввести меня в права наследования. Умер мой дядя, оставив по завещанию всё имущество мне.

По порядку. С Ольгой я был, как принято называть, «в отношениях» полтора года. С середины первого курса. Сейчас она уезжает в Финляндию, а я нет. Вот и повод, вот и причина расставания. Родители Ольги — «средний класс» нашего города, скорее, его сливки. Не того класса, который двести баксов в месяц получает, а настоящего. Отец — успешный адвокат, мать — депутат областной думы. Срок депутатства у матери истекает осенью и, хотя она наверное стала бы депутатом и на следующий срок, но решила, что пришло время сменить обстановку (решает в семье Ольги мать). За год они продали три магазина, три квартиры, зубоврачебную клинику, детский сад, хорошую дачу и много того, о чем я и не знаю. Ольга говорит, что ей ещё не поздно получить приличное образование, а в нашем Чернозёмске как ни учись, чернозёмцем и останешься.

Я не спорил. О чем тут спорить. У Ольги бабушка натуральная финка — это раз, сама она читает финские газеты и смотрит финские фильмы без субтитров, это два, капитал её родителей, полагаю, несколько миллионов евро — это три.

Ну, а я? Нет, попасть в Финляндию дело не невозможное. Нелегкое да, но кто боится трудностей? Дело в другом: не хочу я в Финляндию. Страна хорошая, так их много, хороших. И потом, я уверен — в Финляндии нам будет не до отношений. Я стану искать работу, найдя — работать всерьёз, я халтуры не люблю, да и финны тоже. Она же будет учиться в университете, общаясь преимущественно с обеспеченной молодежью. Даже не из-за денег как таковых, а просто само собой получится. Базис надстройку определяет. Куда пойдем гулять? В «Гассарап». А то, что поход в этот клуб равен трёхдневному заработку рабочего-эмигранта (и хорошо, если трёхдневному), то это дело рабочего-эмигранта.

Да никто меня в Финляндию за собой и не звал, если честно. Пробел. Точку не ставлю — жизнь из всякой точки способна сделать запятую. Но вряд ли.

Второе. Учусь я разно. Предметы нужные и интересные знаю хорошо. Остальные — удовлетворительно. Не первый, не последний. Медная середина, что не так и дурно, поскольку золото в наших палестинах преимущественно самоварное.

В связи с оптимизацией университета решено на моём факультете десять бюджетных мест перепрофилировать в платные. Нужно спасать альма-матер финансово. И выбрали тех, кто должен спасать. Почему я попал в их число — не знаю. Тёмны и мутны решения университетского начальства. Может, возраст мой смущает — двадцать семь лет, для второкурсника многовато. Может, отсутствие авторитетных родителей — у меня с пятнадцати лет их вовсе нет, родителей, ни авторитетных, никаких. Может, просто жребий бросили, выбрали людей, среди которых можно бросать жребий, и бросили.

Переходить на платное обучение я не хотел. С деньгами я бы выкрутился, стой оно, обучение, этих денег. Но тут Ольга права: наш университет — провинциальный в плохом смысле слова. Попахивает, как барак, который давно бы пора сломать, да руки всё не доходят. Учёных с мировым именем нет, учёных с всероссийским именем тоже нет, зато учёных с областными именами — династии. Все друг другу сыновья, племянники, невестки. И все хотят хорошо жить, ведь они этого достойны. Потому зачёт — готовь деньги, экзамен — готовь деньги. Это и называют бесплатным обучением. Требуют обыкновенно не с человека, а с группы. Соберите определённую сумму, и всё пройдёт гладко, без проблем. При такой системе отказаться — пойти против пусть не обязательно товарищей, но сокурсников непременно. С теми, с кем в одной группе учишься. Тут даже заядлые отличники кряхтели, а деньги сдавали. Боялись остракизма. Я отличником не был, остракизма не боялся, денег не давал. Полюбите нас чёрненькими. А группа, что группа. Передайте преподавателям, что Иван Петрович Триаршинов мзды не берет и не даёт. А встретите государя императора, передайте и государю императору, что так, мол, и так, а только Иван Петрович Триаршинов мзды не берёт и не даёт. Ему за фамилию обидно.

Потому от меня университету никакой прибыли. Вот и вычеркнули. Ничего личного, только бизнес.

Я и сам планировал уходить. Реальными знаниями университет делится скупо, выпускники работают, где придётся. Окна пластиковые продают, страховым делом занимаются, в ростовщических конторах чужие деньги чужим людям втюхивают. Я нарочно выборку сделал весной. Взял список выпускников факультета за позапрошлый год и потратил несколько часов внеучебного времени.

Тех, кто уехал из города, я, конечно, не искал (а уехала треть), но из оставшихся по специальности работает что-то около пяти. Около — поскольку две в декретном отпуске. Нет нужды в биологах в нашем славном Чернозёмске. Даже в школах. Старых учителей выгонять приходится, куда уж новых-то брать.

Почему вообще поступил на биофак, да ещё в Чернозёмске? Потому что на биофаке работал профессор Рукавишников. Исключение из правил. Учёный с всероссийским именем. Я хотел разобраться в некоторых интересных для меня вещах, и считал, что Рукавишников мне поможет. Не могу сказать, что ошибся полностью. Целый год я учился у профессора Рукавишникова, тот вцепился в меня — интересный-де случай, я вцепился в него, так и жили. Но Рукавишникову зимой исполнилось семьдесят четыре года, намекнули, что пора на покой, освободить дорогу молодёжи (невестке вице-мэра, если расставлять точки над ё). И он уехал к внуку. В Великобританию. Мы с ним переписываемся, но ради переписки учиться в нашем университете не обязательно. К тому же то, что мне нужно было выяснить, я выяснил: российская наука ещё далека от решения моей проблемы. Проблем много, учёных мало, денег вовсе нет. Разве что где-нибудь в тридевятые годы появятся. Но вы держитесь.

Потому я решил годик побыть вне местного университета. Даже два или три. Сколько потребуется. А там можно будет и продолжить учёбу. В МГУ, к примеру. И я стал думать, чем заняться сейчас. Можно было отправиться в Москву, можно — в Санкт-Петербург, армейские друзья звали. Можно было на Каспий — тоже звали. Можно было заявиться куда-нибудь незваным, да вот хотя бы в Крым, охранником или официантом. Опыт есть, и неплохой опыт.

Но я решил три дня подумать.

Хватило и одного: в среду ко мне пришёл Александр Николаев, младший партнер юридической фирмы «Николаев и сыновья», и сообщил, что мой дядя умер, и я его единственный наследник. А его, Александра Николаева, задача — ввести меня в права наследования.

Чувствовал себя юрист в «однушке», что я снимал, не вполне уютно (в ней даже тараканы чувствовали себя не вполне уютно, потому и разбежались ещё год назад), но я не суетился. Усадил его на чистый стул, загородил кровать ширмой, китайской, но в японском стиле, почистил зубы, причесался, оделся в костюм номер два, и лишь затем спросил, о каком наследстве, собственно, идёт речь, и в чем заключается процесс введения в права наследования.

Дядю моего, Федора Федоровича Анкундинова, я видел лишь однажды, четырнадцать лет назад, на свадьбе у тётушки, чьё имя останется неупомянутым. Перекинулся с дядей парой фраз, мать меня одёрнула, отчего-то дядя ей не нравился, и больше я с ним не разговаривал, а потом и не виделся. После гибели родителей родственники поделились на тех, которые приняли во мне участие (таких оказалось немного), и тех, кого я не интересовал. К последним отнесся и Федор Федорович Анкундинов. Разумеется, я ответил симметрично: с первыми поддерживал и поддерживаю отношения, о вторых не вспоминаю. Впрочем, дядюшкой мне Анкундинов был весьма далёким: с моим отцом они были троюродными братьями, следовательно, общими у нас с ним была моя прапрабабка, о которой мне ничего не известно. Откуда? Родители погибли, а родственники такой не помнят. Кто у нас помнит чужую прапрабабку, родившуюся в девятнадцатом веке?

Введение в наследство, сказал адвокат, штука непростая, небыстрая и ответственная, но фирма «Николаев и сыновья» проделала, согласно воле завещателя, необходимую работу полностью, и всё, что мне остаётся — подписать некоторые документы сейчас, а другие — попозже.

Документы хранились в настоящем кожаном портфеле, которые только у адвокатов и нотариусов, похоже, и остались.

Я стал читать. Завещание, запросы, постановления суда, решение суда... В законах наследования я разбираюсь немногим больше, чем любой гражданин России, но уж очень немногим. Потому перешёл к заключительной части: мне причитается участок земли площадью сто шестьдесят две тысячи шестьсот квадратных метров расположенный на территории Кунгуевского сельсовета Семилетовском района Чернозёмской области со всеми строениями, расположенными на нём, а также движимым и недвижимым имуществом, как упомянутом в отдельном списке, так и неупомянутом, но находящемся на указанной земле и в строениях. План участка. Схематические чертежи строений. Список движимого и недвижимого имущества — три стандартных машинописных листа, начиналось со «стола дубового письменного, двутумбового», и ещё разные бумаги технического характера, которые смотреть сейчас, как заверил Александр Николаев, нет нужды, но они могут пригодиться в будущем. После чего передал два ключа. Один от ворот, другой от дома. А остальные ключи должны быть внутри дома, как лично его отцу, Николаеву-старшему, при составлении завещания сказал Федор Федорович Анкундинов. Верно, среди неупомянутого в списке движимого и недвижимого имущества.

Потом мы несколько раз расписались в положенных местах, указывая дату — пятнадцатое августа две тысячи двадцать второго года. Адвокат писал золотой перьевой ручкой, я — простенькой гелевой. После чего адвокат часть бумаг вернул в портфель («они будут храниться в адвокатской конторе до вашего распоряжения») а часть отдал мне, посоветовав хранить документы аккуратно и в надёжном месте, при этом ненавязчиво дав понять, что в этой комнате надежных мест маловато.

Я для приличия спросил, когда и как умер дядюшка и где похоронен. Николаев-младший для приличия ответил, что дядюшка скоропостижно скончался от остановки сердца минувшей зимой, по завещанию был кремирован, а результат кремирования, опять же по завещательному распоряжению, передан в утилитарий крематория. Говоря проще, это невостребованный прах, который, согласно воле покойного, стал обыкновенным мусором, и потому с ним и поступают соответственно.

Я понял, что пора расставаться. Адвокат понял, что я понял, встал, дал мне визитку (хотя реквизиты фирмы присутствовали на множестве оставленных документов) и сказал, чтобы я при затруднениях обращался именно к ним, поскольку завещатель оплатил заранее юридическое сопровождение на неопределенный срок. Насколько неопределенный, спросил я. Для вас — пожизненно, ответил адвокат. Взял портфель, надел шляпу и ушёл.

2

После смерти родителей меня принял к себе другой дядя, настоящий. Старший (и намного старший!) брат мамы. Не Федор Федорович Анкудинов, а Леонард Альбертович Кант. Сейчас он на пенсии, а тогда преподавал русский язык и литературу в коммерческой школе в одном из пригородов Санкт-Петербурга. Предмет знал и любил, особенно русскую литературу девятнадцатого века, говорил подчеркнуто правильно, а порой и вычурно, я даже начал перенимать его стиль, но вовремя остановился. Однако порой замечаю рецидивы.

В шестнадцать лет я поступил в профтехучилище, или, как говорили не поступавшие в него одноклассники, в чушок. Хотел выучиться на официанта, не хотел сидеть на дядиной шее. Никакого неудовольствия с дядиной стороны я не чувствовал ни до, ни после поступления. В семнадцать, учась, подрабатывал боем, сиречь мальчиком на все руки, в безалкогольном кафе. Пройдя курс обучения с отличием, получил соответствующий документ, три месяца, скрепляя теорию практикой, проработал в хорошем месте (дядя похлопотал), — и пошёл отдавать долг Родине. По завершении срочной службы стал контрактником, и был уволен по окончании срока контракта. Служил я ни разу не официантом (хотя во время визитов высокого начальства приходилось вспоминать гражданскую профессию). Внутренние войска. Чем только не занимаются внутренние войска! Но чем именно занималось подразделение, в котором я служил — сказать не могу. Не имею права. Ладно, намекну: помимо вполне полноценного солдатского питания (у нас не воровали), нам полагался недельный доппаёк: сто граммов горького шоколада настоящего, без соево-пальмовой лабуды, 25 пакетиков чая, опять же настоящего, без бергамота и мелиссы, две банки шпрот, опять же рижских, настоящих, пятьсот граммов сала, пять куриных яиц и хлеба вволю. Не помогла подсказка? Вот и славно. Кстати (вот и ещё намёк), несмотря на доппаёк, я в двадцать пять лет ушёл из армии с весом в семьдесят девять килограммов, что при росте метр восемьдесят девять босиком вполне простительно. Слишком упитанных в нашем подразделении вообще не было. Итак, демобилизовался, приехал в Чернозёмск, отнёс документы в приёмную комиссию, хочу стать биологом, а чтобы жить лучше и веселее — пошёл в ресторан по первой профессии, спасибо чушку. За два года заработал хорошую репутацию и у работодателей, и у клиентов, потому я не совсем уж стеснён в средствах. Но и от излишков не лопаюсь. Не живу в общежитии, а снимаю однушку — тоже понятно. Семь лет я провёл в казарме, хватит. Ещё у меня есть автомобиль, патриотическая «шестерка», старенькая, но держится. Как то колесо, что до Москвы доедет, а до Канзаса вряд ли.

И потому наследство мне кстати.

Но увы. Так как в завещании я был указан единственным наследником, а о деньгах не было сказано ни слова, логично предположить, что их, денег, просто нет. Дубовый стол с двумя тумбами, штука, конечно, хорошая, но куда я его поставлю? Да я и не писатель, не учёный, мне хватает компьютерного столика, что в уголке комнаты.

Сельский дом? Шестнадцать гектаров земли?

Шестнадцать гектаров земли — это то, что нужно для загородного дома. Не пятнадцать соток, а именно шестнадцать гектаров. Не для товарного производства, а для отдыха. Жизни.

Я не раз был в усадьбах, расположенных на подобных участках. В качестве официанта, разумеется: вечеринки, свадьбы, праздники по поводу назначений, наград и тому подобное. Если хочется провести праздник без посторонних, это дешевле, чем выкупать целиком ресторан, а если погода хорошая — то и приятнее. Слушая откровенные разговоры (официанта, особенно после третьей рюмки, как правило, не стесняются, он, официант, становится человеком-невидимкой и скатертью-самобранкой одновременно), знал, что порой эти гектары получены за очень смешные деньги. Сейчас, конечно, за смешные не купишь, особенно если ты власти посторонний, но не всякий участок в цене. Нужно, чтобы он, участок, был не слишком далеко от губернского города, в живописном месте, с рекой или озером под боком. Но Семилетовский район даже для нашей провинции несусветная глушь. А уж Кунгуевский сельсовет и вовсе дыра в дыре.

На часах полдень. Я открыл ноутбук, вывел карту, посмотрел. Гугль говорил, что Кунгуевка в двухстах километрах от моего дома по оптимальному маршруту. А моё наследство в семи верстах от Кунгуевки. На спутниковом снимке там лесостепь, и какие-то строения. Копия трёхверстки, что мне дал адвокат, рядом с Кунгуевкой показывает «отдельно стоящие строения», для верности обведенные красным кружком.

Двести километров с хвостиком — три, а с учетом езды по городу, и все четыре часа езды. Сегодня поздно, сегодня я работаю. В ресторане «Трактир на Пятницкой», куда устроился по протекции армейского товарища — его двоюродный брат был владельцем ресторана.

И я пошёл работать. Кончил к двум ночи, а к трём уже спал на своём диване.

Встал в восемь утра. Что делать? Нужно забирать документы из университета, но это может подождать. Лучше съездить, посмотреть на наследство.

К полудню доеду. Часов пять проведу там — ну, если потребуется. Успею обернуться.

Я сложил документы в сумку ноутбука, туда же втиснул сам ноутбук, и отправился в путешествие.

До Семилетовки, посёлка городского типа с населением в шесть тысяч человек, я доехал за два с половиной часа. Заправил двадцать литров в бак, сориентировался по карте, и поехал в село Кунгуевку. Ещё двадцать пять километров, сорок минут времени — я редко спешу в дороге. Небо пасмурное, но не грозовое. Светло-серое. Поля подсолнечника, пшеницы, но частенько и бурьян. Немало пустующей земли вокруг Кунгуевки. Так что вряд ли она особо в цене.

Сверился с картой. На трёхверстке мои нечаянные владения по-прежнему находились в семи верстах от села и кружочек, обводящий «отдельно стоящие строения» тоже был на месте. Но хорошо бы справиться о направлении у знающего человека.

Магазин оказался закрытым, на двери бумажка: телефон продавщицы и призыв, кому нужно, звонить. Я достал телефон. Два деления. Бывает хуже. Но звонить не стал — мне требуется реальный человек, а не голос в устройстве. Напротив магазина почта, тоже закрыта. Посмотрел: работает во вторник и пятницу. А сегодня среда.

По дорожке к магазину подъехал на скутере паренёк лет пятнадцати. Скутер пегий, неопределенной породы. Паренек заглушил двигатель, вытащил мобильник и начал названивать. Верно, продавщице.

Я подошел к нему, дождался, пока тот кончит разговор.

— Не скажите, как проехать к дому Анкундинова Федора Федоровича?

Паренек осмотрел меня внимательно, явно запоминая. Ну да, чужак в деревне.

— Он умер, Анкундинов.

— Я знаю.

— Тогда зачем вам туда?

Решив, что таиться смысла нет, я признался, что наследник. Родственник, вот и наследник.

Паренёк тут же отвёл глаза в сторону.

— Ехать нетрудно, вот по этой по дороге, через рощу — он показал на грунтовку, под углом отходящую от главной Кунгуевской магистрали. — В роще будет развилка, свернуть направо. Прямо к воротам и приедете. Там ветряк, его издали видно.

Я поблагодарил и вернулся в машину.

Грунтовые дороги моей «шестерке» не в радость, но сейчас сухо, а семь верст — не околица.

Опять подсолнечник, опять бурьян, и вот она, роща. Роща знатная, иного леса стоит. По фронту от края до края, поперёк три километра по дороге. По прямой меньше, километра два, но кто же ездит в лесу по прямой. Пересёк рощу, свернув, как сказали, а как выехал, ветряк и увидел. Непростой, роторный, «волчок». И дом.

Я проехал ещё километр, вокруг непаханая степь, и добрался до ворот имения — так я решил называть полученное наследство.

Ворота в имении были, а стены не было. Никакой. Ни стены, ни забора, ни живой изгороди. Смысл в воротах? Ах, нет, по периметру родовых владений шла канавка сантиметров тридцать глубиной, не больше, а шириной в полметра. С покатыми краями, поросшая травой, видно, канавке этой немало лет. Ничего непреодолимого, скорее, символ преграды. А ворота — символ входа. Въезда. Только, похоже, никто сюда не въезжал год. Или больше. Бурьян стоял перед воротами могучим и наглым гегемоном запустения.

Я подошел ближе — и с каждым шагом бурьян терялся, робел и мельчал, пока не исчез вовсе, открывая пусть и слабонакатанную, но грунтовку.

Слышал я про такие фокусы...

Сами ворота выглядели обыкновенно. Железные, на железных столбиках. Однако заперты. Замочная скважина прикрыта язычком. Я вставил ключ, на удивление замок открылся легко, будто новенький. И ворота распахнулись без скрипа.

Я въехал и остановился, решив закрыть ворота. Вроде бы и глупо, смысла никакого, да и сам я назад поеду скоро, а всё же — и закрыл, и запер. Путь будет, как было. А там посмотрим. Если ворота заперты, значит, это кому-нибудь нужно. С умом запирали.

Впереди белел дом. Теперь он мой. Два этажа с мезонином. Крыша, похоже, плоская, а мезонин круглый, на все четыре стороны. Причуда архитектора ли, заказчика, а, может, такой была мода.

По обе стороны от грунтовки по-прежнему лежала степь. Или лесостепь — слева высились дубы, стоявшие группкой, полторы дюжины деревьев. Не очень большие, но не сказать, чтобы маленькие. Внушают.

А дом на глазах становился выше и светлее. Первый и второй этажи — известняк, а мезонин деревянный, крашеный бежевой краской.

Я остановился, вышел, по-хозяйски осмотрелся. Портик на две колонны. По фасаду десять окон в ряд на первом этаже, и двенадцать — на втором. Разница — из-за парадного входа. На окнах и там и там — кованые решетки. Я не торопился, обошёл дом кругом. От левого крыла отходила крытая галерея, ведущая к небольшому строению метрах в двадцати. С тыльной стороны есть терраса, крытая зелёным стеклом, сквозь которое в ясный день светило солнце. А тут как раз прояснилось. Получалось как в аквариуме. Только рыб нет. С террасы вниз вели каменные ступени. В торце правого крыла дома ещё один ход, верно, чёрный. Дом и видом, и работой говорил, что это не новострой, а почтенное дворянское гнездо. Девятнадцатый век, скорее, первая половина. Приличное жилище помещика средней руки, владеющего тремя, а то и четырьмя сотнями душ. Конечно, приходилось видеть дома куда больше, с вертолётной площадкой, двадцатипятиметровым бассейном и сторожевой башней, дома, окружённые трёхметровым забором плюс колючая проволока поверху, но выглядело то не вполне естественно. Как парик на лысине. Возможно, синдром зелёного винограда.

А теперь и у меня нежданно объявился виноградник. Буквально. Метрах в пятидесяти от дома. На глазок — сотки четыре. А ещё на моей (моей!) земле стоял двухэтажный флигель метров в восемьдесят на этаж, и разные постройки неясного пока назначения. Курятник уж точно есть. Слышно. Ну, и ветряк, само собой. Ветрогенератор. В двухстах метрах от усадьбы. Не такой, как в Европах, поменьше, и с виду попроще. Метров пятнадцать высотой. Лопасти вращались тихо, небыстро, так и ветер слабый.

Кто же за этим всем следит? Тот, кто живёт во флигеле? А кто же там живёт?

Признаться, я был ошеломлён. Чего я ждал? В лучшем случае — того самого флигеля на восемьдесят метров, много на сто. А тут...

Хотя следует ещё посмотреть, что — тут. Стол дубовый письменный...

Дверь тоже была дубовая, плюс три кованые полосы поперёк. Ключ и сейчас провернулся гладко. А она толстая, дверь. С добрый вершок. Над дверью полукруглое световое окошко, а выше, во втором этаже — крохотный балкончик.

Через маленький тамбур я прошел в просторный вестибюль. Света из окон — два справа, два слева — достаточно. Просторный вестибюль. Пол мозаичный, шахматный. Мрамор. По правую руку лестница средней ширины дугой шла на второй этаж. Мраморная же, с перилами, с ковром на медных прутьях. И другая лестница — вниз, в подвал, опять же дугой, но уже по левую руку. И без ковра.

Из вестибюля — три двери. Направо — паркетный зал на шесть окон. Метров шестьдесят, удобно приёмы устраивать. Сельские радости, для соседей-помещиков. Наверху балкончик для деревенского оркестра на четыре смычка. Из всей мебели — две люстры на высоком, пятиметровом потолке и две дюжины стульев вдоль стен. Стулья непростые, как бы не мастера Гамбса, под бриллианты. Нигде ни пылинки.

Направо — столовая. Большой стол, за которым спокойно усядутся две дюжины гостей, а в тесноте — так и две с половиной. И те же стулья с гнутыми ножками и спинками, и опять две люстры. Всё. И здесь ни пылинки, я специально провёл по столу пальцем.

Третья дверь вела в коридор, что тянулся от окошка в левом торце до двери в правом. Довольно тусклый коридор. Из него четыре двери. Одна — в залу на три окна. В зале — бильярдный стол, по стенам стулья, тумбочки со статуэтками, и картины. Вторая — охотничий зал, она же курительная. Опять три окна. На стенах ковры, а на коврах ружья, по виду даже и фитильные, пики, сабли, пистолеты. Я присмотрелся — неужто ковры дырявили? Нет, все на цепочках, а гвозди, держащие цепочки, поверху. Видно, мода такая была. Над дверью кабанья голова, меж окон — волчья и оленья. Шкаф, за дымчатым стеклом угадывались всевозможные бутылки, стаканы и чаши. Особливая полка для трубок — от коротеньких носогреек до длинных, с аршинными чубуками. Выход на террасу, дверь дубовая, заперта.

Третья комната — кабинет. Два окна, стол о две тумбы, жесткое кресло, напротив — пара кресел мягких. Диван. Стеллажи под потолок, а потолок высоченный. Стремянка на колесиках. Отдельно два дубовых шкафа, нижняя часть — сплошное дерево, верхняя — непрозрачное стекло, похоже, на свинцовой паутине.

Я хотел было примериться к креслу, но воздержался. Ещё не всё осмотрено. Ещё ничего, по сути, не осмотрено.

Четвёртая дверь вела в ванную комнату, просторную, с мраморным полом. Душевая кабина, биде, унитаз. И ванна большая, на львиных лапах.

Поднялся на второй этаж. Комнаты по обе стороны коридора, из них обжита одна, спальня. Остальные тоже — спальни, детская (веселенькие обои, маленькая мебель), дамский кабинет, музыкальный салон с роялем фирмы «Блютнер» и дюжина полукресел, верно, для слушателей...

Сама же лестница вела ещё выше, в мезонин.

В мезонин я подниматься не стал. Погожу. Утомился. Трудно вот так охватить всё богачество разом. Непривычно. После хрущевской однушки. Где-то триста метров этаж. Два этажа, стало быть, шестьсот. Да мезонин. Да ещё в подвал дверь уходит. Да ещё строения всякие — флигель, то, сё.

Нет, я конечно, знал, что тысяча метров для областного чиновника не предел, и две тысячи встречаются, и три. Опять же олигархи... Но от дяди я этого не ожидал. В моём смутном представлении, основанном на косвенных репликах родителей, он был человеком ненадёжным. То ли артистом бродячего цирка, то ли искателем метеоритов, то ли вовсе страховым агентом. И да, любил выпить, жён у него было во множестве, и все без регистрации, якшался со всякими сомнительными типами, в общем, лучше от него держаться подальше, а то оглянуться не успеешь, как втянет в авантюру, из которой выйдешь без штанов. Почему родители так думали, не знаю, теперь не спросишь. Но дом был внушительный. Одни стены в шестьдесят сантиметров толщиной, я прикинул. А внутри, между комнатами — по тридцать. Это вам не хлипкий гипсокартон американских коттеджей, которые я видел в кино. Там, в кино, эти стены пробивают кувалдой, молотком или просто кулаком.

Я зашёл в кабинет и сел за дубовый стол. О двух тумбах и с матовой столешницей.

Хороший стол, и дуб, похоже, не просто дуб, а морёный.

Я потянул на себя центральный ящик. Открылся легко, без скрипа. В нём — самовзводный револьвер неизвестной мне конструкции, отдельно поясная кобура. Удостоверение в кожаной обложке дремучего вида. Книга-ежедневник в кожаном, но уже новом переплете. Механический карандаш. Резинка, чтобы стирать, если что не так написал.

Первым делом я взялся за револьвер. Небольшой. В барабане патроны числом шесть. Похоже, не игрушка.

Ежедневник чист. Пиши жизнь сначала. Удостоверение удивило. «Министерство государственной безопасности СССР. Бессрочное удостоверение номер 2/11 на предъявителя. Даёт право на владение и применение любого вида оружия. При необходимости звонить по телефону Москва 2 — 17 — 14». Печать и подпись — закорючка, а отдельно, печатными буковками «Абакумов В.С.», причем не типографская печать, а машинопись. Раритет. Или фейк.

Открыл правую тумбу. Четыре выдвижных ящика. В первом — деньги, и много денег. Десять пачек пятитысячных купюр в банковской упаковке по сто штук. Стало быть, пять миллионов. Ещё десять — тысячными купюрами, на размен. Считай, миллион. Доллары — десять пачек по десять тысяч в каждой. И то же с евро. Однако. Удивляли и суммы — всего около двадцати миллионов в переводе на рубли, и что они лежали не в сейфе, замаскированном невесть где, а в столе, не запертом даже на ключик — хотя замочки были. Ну да, в замаскированном сейфе я бы их и не нашёл, а так — бери, пользуйся. Ай да дядюшка, ай да благодетель!

Мдя... Если деньги не фальшивые (я, вскрыв банковскую бандероль, вынул несколько купюр из серединки, на ощупь и вид настоящие, но я не эксперт), я становлюсь богатым человеком. Не по меркам чиновников, депутатов и прочих излюбленных людей, там счет на миллиарды, а по студенческим.

Да и револьвер вот так запросто — не перебор ли? Может, мой покойный дядя всё-таки был тайным депутатом? Пишут, средняя взятка депутату нынче миллион, а именным оружием их награждают, чтобы поспокойнее было. Спокойствие, конечно, мнимое, так у населения и такого нет.

На револьвере, однако, никакой гравировки типа «тов. Анкундинову за беспорочную службу» не было. На нём вообще ничего не было — ни марки производителя, ни серийного номера, ни даже царапин. Будто вчера доставлен из тайной мастерской НКВД.

Я пошарил в глубине ящика. Две коробочки револьверных патронов по тридцать шесть штук в каждой. Калибра шесть с половиной миллиметров. Пули золотистые.

Я аккуратно положил всё обратно в ящик. До времени.

Начал обследовать другие ящики — и не нашёл ничего. В левой тумбе тоже ничего. Только ключи. Три связки. В верхнем выдвижном ящике. На ключах ярлычки с чёткими надписями. Одна связка — ключи от дома, от комнат, которые можно, буде в том нужда, закрыть и открыть. Другая — ключи хозяйственные — от гаража, от амбара, от кухни и прочего. Оказывается, тут внешняя кухня. Ну да, соединенная галереей. Оно хорошо, запахи не смущают. Третьи ключики небольшие. От стола, от шкафов, от сундуков. Так и на ярлычке: сундук А, сундук Б, Сундуки В-Е (одни ключ на все). И так далее. Могучая связка маленьких ключиков.

Три сундучка стояли прямо в кабинете. В углах. Ничего необычного, сундуки теперь встречаются в лучших домах. Винтажности ради.

В сундучке по правую от стола руку, довольно пиратского вида, оказались золотые монеты. Самые разные. Александровские червонцы, Николаевские червонцы, советские «сеятели», крюгерранды, гинеи и даже совсем мне неизвестные, с пятиконечными звездами, весьма похожими на морские. Я хотел погрузить руки по локоть, но они не погружались. Плотно лежали монеты, не пускали. Золотой закон Архимеда. Тогда я набрал их в пригоршню и пустил между пальцами обратно в сундук. Прикинул: монет здесь килограммов на восемьдесят будет, если не на все сто. Увесистый сундучок. Деньги в роли сокровищ. Три тысячи тройских унций — это уже капитал. Закрыл сундук запер замочек «от своих» — любой вор подденет ломиком, и готово, но меня почти не удивило ни золото, ни отсутствие мер предосторожности. Вернее, я считал, что они, меры, есть, и вполне эффективны, раз уж золото и бумажные деньги не украдены. Просто я о мерах пока не знаю. Ну, а сумма, что сумма... Вот у водителя нашего губернатора дома нашли то ли двести, то ли сто миллионов рублей в мешках для мусора (сначала нашли двести, а пока довезли до хранилища, оказалось сто), так то водитель губернатора! А разве редки новости, что, мол, у безработного на улице грабители отняли сумку с миллионом евро? И это здесь, в провинции, а в Москве суммы побольше.

Ладно, сначала я стал богатым, а спустя несколько минут очень богатым. Как водитель губернатора.

Догадываюсь, почему деньги не указаны в завещании: во-первых, источник их может быть небезупречным, во-вторых, государство обложит налогом. А дядя, похоже, государство кормить не собирался. Не в его стиле. Хотя что я знаю о его стиле?

Другие сундуки отложил на потом. Вдруг и там золото, тогда недолго и лопнуть от богачества.

Подошёл к шкафу, тоже старинному, немецкой работы — или венской, или английской, уж не знаю, ни разу не знаток, просто мебель выглядела и добротно, и стильно. В музеях такая стоит, но в музеях не прислоняться, не садиться, не касаться. А тут — вполне действующая мебель. Сейчас такую на местной мебельной фабрике под угрозой расстреляния не сделают — не сумеют.

Открыл. За непрозрачным стеклом нашёл коллекцию восковых фигурок, выполненных с большим изяществом. Маленькие копии с больших людей. Стояли на крохотных постаментах. А ещё — заготовки фигурок, без лиц. Главное же — иголки. Золотые, стальные, костяные.

Ай да дядя...

Походил, глядючи на комод, но открывать не стал. Тут свежая голова требуется, а я немного утомился.

Я вышел на крыльцо. Подышать и подумать. На просторе думается яснее, и видно дальше. Правда, и сам на виду, но сейчас, судя по всему, бояться некого.

Главы 3, 4

3

И тут дверь флигеля открылась, из него вышли двое и направились ко мне. Мужчина и женщина. Оба лет пятидесяти. На обоих — полевая офицерская форма, мужская и женская соответственно. Но без погон.

Ну-ну.

Шли неспешно, но и не мешкая. По-деловому шли. И дошли быстро, сколько тут идти, метров пятьдесят.

— Добро пожаловать, Иван Петрович, — сказал мужчина.

— Нам бы у ворот вас встретить, но решили — вам сначала осмотреться нужно — сказала женщина.

— Мы у вашего дяди, Федора Федоровича, служим, — пояснил мужчина.

— То есть служили. Двадцать восемь лет, — добавила женщина.

— Ну, и у вас будем служить, если не прогоните, — сказал мужчина, но так сказал, что ясно стало: прогнать их захочет только совсем уж глупый человек.

— Откуда вы меня знаете? — первый вопрос я задал простой и естественный.

— Дядюшка ваш, Федор Федорович, много о вас рассказывал. И фотографии показывал, и видео, — сказал мужчина.

— И мы свидетели завещания, — добавила женщина.

— То есть Войкович Владимир Васильевич и Яцукевнова Анна Егоровна, — блеснул памятью и я, вспомнив завещание.

— Точно так. Я — Владимир, она — Анна, — сказал очевидное мужчина. Странно, если бы было наоборот. Хотя нынче всякое бывает.

— В чём же заключается ваша служба? — задал я второй вопрос.

— Занимаемся хозяйством. Дом, животные, растения — всё на нас, — сказала Анна.

— Животные? Растения?

— Куры, гуси, три козы, ещё кролики. Небольшой виноградник, небольшой огород. Натуральное хозяйство. Квазинатуральное, конечно, кое-что приходится закупать. Муку, растительное масло, рыбу... — просветил меня Владимир Васильевич.

— Простите, вы учитель? — рискнул перебить я.

— Да, после университета я пять лет год в год проработал учителем, — подтвердил Войкович, ничуть не удивясь моей проницательности.

— Пойду, стол накрою, — сказала Анна, — а то вы, хозяин, верно проголодались. Мы не знали, когда вы приедете, так что не обессудьте, обед будет простой.

— А мы пока осмотрим нашу ветростанцию, если хозяин не возражает. И вообще осмотримся.

— Зовите меня Иваном, — попросил я.

— Будет неловко. Особенно для нас.

— Тогда Иваном Петровичем.

— Это можно, — и мы пошли к постройке метрах в ста от усадьбы.

— Много работы? — спросил я учителя.

— Немало, но если делать её планомерно и равномерно, то не труднее, чем в колхозе, на заводе и даже в школе.

— А почему вы...

— Почему я из учителя стал слугой?

— Ну... — я сделал вид, что смутился.

— Слугой, ничего плохого в этом слове нет. Служить Родине — почётная обязанность, почему бы не служить и человеку?

Я не нашёл, что сказать. Да и не искал. Собственно, я ведь и сам официант в свободное от учёбы время. Не исключаю, что Войкович об этом знает.

— Усадьба построена в конце восемнадцатого века графом Карагаевым, героем Бородинского сражения. Но в Эрмитаже, в зале славы войны двенадцатого года, портрета Карагаева нет: генерал оказался в числе заговорщиков, принадлежал к Южному обществу. Однако в Сибирь не попал. То ли не хватило доказательств, то ли Карагаев искренне раскаялся, неизвестно, в документах следственной комиссии отмечено, что соответствующие листы изъяты по приказанию императора. Опальный генерал не был лишен званий и наград, ему лишь предписали не покидать имения, что было несомненной милостью. Он и занялся виноградарством, в лучшие годы имение продавало до ста тысяч бутылок игристого вина. Потомки графа тоже придерживались либеральных взглядов, переписывались с Некрасовым, но главное — с декабря шестнадцатого года вплоть до февральской революции здесь восстанавливал здоровье Иосиф Сталин, бежавший из туруханской ссылки.

По этой, или по какой другой причине имение уцелело. В доме завели коммуну для беспризорников, но коммуну очень строгую. А в тридцать седьмом году, к двадцатилетию Октября, решили здесь устроить музей революционного движения. Директором назначили молодого даже по революционным меркам Владимира Тукмаркова, сына местной крестьянки. Молва считала, что отцом был Сталин. Вернули уцелевшую мебель, провели ремонт, но дальше случилась война, восстановление, борьба с космополитами. Не до процветания. После смерти Сталина музей жил ни шатко, ни валко — слишком далеко оказался от магистральных путей. В начале девяностых его лишили жалкого финансирования и статуса «памятника истории», выставили на продажу за совсем небольшие деньги, под конкретного покупателя. Им был местный крёстный отец, депутат и губернатор, но прежде, чем оформить сделку, он отлучился по неотложной надобности в столицу, где его и застрелили прямо у входа в бордель. Нашёлся другой покупатель, тоже из миллионеров во власти, но внезапно исчез. Выехал из дому и исчез. Автомобиль нашли, коллекционный «Роллс-Ройс», а хозяина — нет. Вот тогда ваш дядя и стал владельцем и дома, и прилегающих гектаров. Никто покупку не перебил, всем было интересно, что из этого получится.

Мы шли неторопливо, и Войкович, убедясь, что его слушают, продолжил:

— Усадьба стоит на меловом основании. На глубине в сорок метров мел практически сплошной, и он подступает к самой поверхности. Плодородный слой почвы тонкий, распашке не подлежит, это не метровые чернозёмы. Для огородных нужд сюда завезено пятьсот тонн чернозёма, размещенных на площади в двадцать пять соток.

Из-за особенностей породы здесь особый микроклимат: земля легко нагревается, воздух идёт вверх, разгоняя ненастье, и потому над усадьбой почти всегда ясно.

Мы подошли к ветряку.

— Ветродвигатель конструкции Прянишникова, изготовлен в тысяча девятьсот пятьдесят втором году. Предназначался для отдалённых гарнизонов. Фёдор Фёдорович его в таком гарнизоне и отыскал, в Туркмении. Максимальная мощность пятнадцать киловатт, практическая — четыре-пять.

— Работает?

— Электронику мы обновили, аккумуляторы, инвертор. А механика — ту на страх делали. Плюс комплект запасных частей — подшипники, лопасти. Думаю, механика сто лет отработает. Или двести.

— Я что-то не заметил в доме ни розеток, ни лампочек.

— А их нет. Чтобы не нарушать дух времени. Фёдор Фёдорович предпочитал дом держать отключённым. Электричество мешает эффективно мыслить.

— Что, впотьмах жил?

— У него отличное... было отличное ночное зрение. А для бытовых нужд обходился свечами и керосиновыми лампами.

— Керосиновыми? А фонарики хотя бы есть?

— Найдем. Я принесу их к вечеру.

Мы зашли в небольшую пристройку рядом с ветряком.

— Вот здесь аккумуляторы, вот распределительный щиток, затем кабели идут в курятник, крольчатник, гараж, на кухню, во флигель... Опять же культиваторы электрические, на аккумуляторах. Мы потихоньку огородничаем,. Чуть-чуть, чтобы своё есть.

— Натуральное? — подсказал я.

— Скорее, местное. Человек состоит из того, что он ест. А если в Чернозёмске питаться, к примеру, аргентинским мясом и египетским картофелем, получится дисгармония. Сшибка, как говорил академик Павлов.

Мы вышли из распределительной и пошли дальше.

— А вода? Как тут с водой?

— Летом за месяц выпадает тридцать миллиметров осадков. Это здесь, в пределах усадьбы. Тридцать литров на квадратный метр. Площадь крыши над домом триста метров, выходит девять тонн. Собирается в особые цистерны, там фильтруется и используется для всяких нужд. Потери при сборе не превышают десяти процентов. Подобные же сборники на всех службах. Если не хватает — заказываем артезианскую воду в соседнем посёлке. И, конечно, есть запас воды в бассейне, шестьдесят кубов. На всякий пожарный.

Вот, а я плакался, что бассейна нет. Вон он, бассейн изумрудного города. Зеленым был стеклянный купол над бассейном. Сам он, бассейн, не двадцатипятиметровый, даже не десяти. Овал, метров восемь по большому радиусу. И накрыт стеклянным шатром со стеклянными же стенами — чтобы пыль не попадала или, скорее, чтобы сам бассейн не испарялся. В воздухе сушь.

— Это наш, вернее, ваш бассейн. Архитектор Беркович, тысяча девятьсот девятый год. Северная половина глубиной в три с половиной метра, южная — метр двадцать пять. Мрамор, плюс дополнительная гидроизоляция. Если обойдете бассейн, увидите наш Кара-Бугаз, маленький заливчик, на пять кубов. Ничем не закрыт, потому испаряется довольно быстро.

— А зачем?

— Зачем испаряется?

— Нет, зачем он нужен?

— Птицам облегчение. Коршунам, филинам, мелочи всякой. Ближайшая речка, Орлица, в шести верстах, а тут всё под крылом. Прилетай и пей. Спаиваем пернатых.

Я приоткрыл дверь шатра. Внутри было влажно и тепло. Ну да, парниковый эффект.

— Желаете поплавать?

— Возможно, потом. А сейчас покажите гараж.

В гараже стоял грузовичок-трехтонка, прицеп просто, прицепная цистерна чистая, с насосом («тонна воды, мы из речки забираем»), прицепная цистерна грязная — («выкачиваем отходы фекального характера, тут двойная канализация, одна — душ, посуда, стирка и тому подобное, идёт после фильтрации в подземную реку, а вторая, фекальная, после биологической обработки — на поля к одному земледельцу, по договору, технические культуры удобряем»). Три легковых автомобиля — моя «шестерка» («я взял на себя смелость загнать его под крышу»), и две «Нивы», одна попроще («Федор Федорович распорядился, что бы мы, я и Анна Егоровна, использовали её для всяких поездок») другая — «Нива-Шевроле» («пятнадцать тысяч пробега, на ней Федор Федорович ездил»)

Кроме того, в сторонке стоял мотоблок, тележка, навесные приспособления — «это для огорода», и мотоцикл «Хонда» на сто двадцать пять кубиков («практически необъезжен», куплен по случаю«).

Сведения я запомнил, но усваивать не стал. Позже. После еды.

Накрыли мне в столовой. За огромным столом было неуютно. Нужно будет приказать поставить рядом столик поменьше. Или вообще подавать на террасе.

Прислуживал Войкович. Старался, но тонкостей не знал. Одно слово — учитель. Возможно, стоит ему дать два-три урока.

Еду на тележке дореволюционного вида подвозила Анна Егоровна.

Меню перечислять не буду. Простая здоровая вкусная еда. Местная.

После еды я отправился в кабинет, Войкович меня сопровождал. Я лег на диван и наказал разбудить меня ровно в восемнадцать ноль-ноль, после чего остался один.

Появилось время подумать.

Было о чём.

Начну с людей. Видно, дядя мой очень доверял этим людям, если вот так, запросто оставил в свободном доступе двадцать миллионов и сундук золота. Предположим, и Войкович, и Анна Егоровна были ему преданны, зависели от него, молились на него, но будут ли они преданны мне, будут ли зависеть от меня? С чего бы это вдруг? Или они просто кристально честные люди? Но сказано же: «не вводи во искушение».

Второе. Нужно связаться с Коваленко, владельцем ресторана, и заявить об уходе. Глупо работать официантом, имея в своем распоряжении двадцать миллионов наличными и пять пудов золота или около того. Особых неудобств Коваленко мой уход не причинит: в ресторанном бизнесе, как и в стране в целом, растёт необходимость в оптимизации, сиречь сокращении штата. Я наверное знаю, что такое планировалось и в «Трактире на Пятницкой», правда, сокращать собирались не меня, а начинающего официанта, парня старательного, но моего уровня пока не достигшего. Что ж, ему повезёт — сократят меня, а его оставят.

Третье — нужно забрать документы из универа. Ну, это понятно. В связи с обстоятельствами непреодолимой силы.

Четвертое — отказаться от съёмной квартиры. Зачем мне снимать убогую, в общем-то, хрущёвку, если за четыре-пять миллионов в нашем Чернозёмске можно купить вполне приличную холостяцкую квартиру? Но останусь ли я в Чернозёмске? Не факт. Ладно, за квартиру уплачено на два месяца вперед, есть время.

Пятое. В принципе я даже могу отправиться в Финляндию. Денег теперь хватит, даже не учитывая золота, а как переправлять золото, я пока не знаю. Но опять — не хочется. Ну не финн я.

Далее о вещах. Если первый пункт из списка имущества, стол, оказался с таким сюрпризом, нужно внимательно осмотреть и другие вещи, причем делать это следует основательно, без спешки. И осмотреть само имение. Возможно, оно куда более ценное, чем я поначалу представил. Ведь и о письменном столе я думал, как о громоздкой вещи, не более, а оно как вышло...

А как оно вышло? Стол и сундук — это своего рода вариант камня на распутье. Хочешь — бери деньги, возвращайся в Чернозёмск и продолжай жить, как жил, с поправкой на миллионы. При умеренной рачительности, их хватит на то, чтобы и университет завершить, и устроить скромное счастье. Но можно и остаться здесь, перед книгой с белыми листами. Писать свою судьбу. Наверняка подстерегают опасности, недаром же рядом с книгой револьвер, а там как напишется, так и будет.

Я задремал. Тут и недосып, и обед, а больше всего — покой. Тишина. На много вёрст кругом никого, кроме слуг, которых, как и положено господам, я отдельно от себя не считал.

Но проснулся по армейской привычке за минуту до назначенного срока, и встретил Войковича сидя.

— Изволите брать ванну? — спросил он.

— Изволю брать душ, — ответил я, памятуя о засушливости мест.

То, что смены белья я не захватил, помехой не оказалось. Дядюшка обо всем позаботился. Бельё, одежда разная — прогулочная, представительская, тренировочная, охотничья, туфли, берцы, кроссовки, кеды, перчатки, кепи, шляпы. Длиннополое пальто. Дублёнка. Шуба лисьего меха. Парка на гагачьем пуху. Целый чулан одежды. Гардероб.

— Всё по вашей фигуры подбиралось, у Анны Егоровны глаз-алмаз. А если что — поправит вмиг.

Поправлять ничего не пришлось, фигура у меня стандартная. Или, как пристало говорить барину, классическая. По совету Войковича, который явно ностальгировал по восьмидесятым, я выбрал джинсовый прикид. Не застиранно-дырявый, по сегодняшней провинциальной моде, а будто с иголочки, наилучшего качества, в подобных костюмах знаменитые артисты или поэты советских времен выступали перед публикой на стадионах. Евтушенко или Высоцкий. Сам-то я тех выступлений не застал, конечно, я тогда даже не родился, но видел фотографии в старых журналах, которые читал за годы службы. По восемь раз каждый. Новых-то журналов не завозили, вот и читал, что было.

Освежённый и обновлённый, я поднялся в мезонин, надеясь позвонить в Чернозёмск, но телефон показывал одно деление, да и то непостоянно, явится и растворится.

— Обыкновенно мы звоним по спутниковому телефону, хотя, признаться, ваш дядюшка не жаловал ни телефоны, ни интернет, считая их игрушками Большого Брата, — сказал сопровождавший меня Войкович.

— Что ж, позвоним по спутниковому, — сказал я.

— Могу я спросить, по какому делу?

Я рассказал.

— Возможно, вы предпочтёте поручить хлопоты «Николаеву и сыновьям», им это привычно.

— Да, это проще, — согласился я. — Где же спутниковый телефон?

Он оказался в жестяной коробке, коробка завернута в освинцованную резину, и аккумулятор хранился отдельно. Паранойя, так паранойя.

Я вспомнил, что номер юридической конторы у меня где-то в бумагах, но искать не пришлось, номер был в памяти телефона. Мне не пришлось даже раскрывать рот: Войкович и позвонил, и распорядился чрезвычайно дельно. И насчёт университета, и насчет ресторана, наказав непременно взять характеристику (это было моё пожелание, характеристика хорошего ресторана стоит дорогого, а что будет со мной послезавтра, я не знал), и насчёт предупредить хозяина квартиры, что через два месяца она будет свободна. Связь была громкая, и я слышал — «разумеется, сделаем. Что-нибудь ещё?»

Войкович посмотрел на меня, увидел, что ничего более пока не требуется, и закончил разговор.

— Кто обычно живёт в мезонине? — спросил я.

— Ваш дядя и живёт, то есть жил. Вид из окон ему нравился.

— Хорошо. Положим, дяде нужно было что-то вам поручить. Или просто позвать. Он что, кричал? Или звонил по спутниковому телефону?

— Не совсем. Он свистел в свисток. Свистнул один раз — нужен я. Свистнул дважды — Анна Егоровна. Частые свистки без счета — всех наверх! — и он протянул мне серебряный свисточек на цепочке. — Разумеется, свисток продезинфицирован.

Я дунул — и ничего не услышал.

— Инфразвук.

— Но как же вы слышите?

— Практика. Вы тоже научитесь. Если захотите.

— И далеко слышно?

— На двести шагов.

— А если дальше?

— Что ж, тогда можно протрубить в рог. Если отсюда, с балкона мезонина, слышно на пять километров, — и он показал мне на охотничий рог, висевший на стене.

— Не очень удобно, — заметил я.

— Вашего дядю устраивало. Разумеется, мы можем использовать рации, но Фёдор Федорович считал, что минутный разговор по рации действует на мозг, как рюмка самогона. Нарушает эффективность мышления.

— А если десять минут поговорить?

— Эффект не нарастает, — видно было, что Войкович серьёзен.

— А как насчет шапочки из фольги?

— Этот дом в некотором роде и есть шапочка из фольги. Под штукатуркой — мелкоячеистая сеть, потому электромагнитные волны внутрь практически не проникают. Единственное исключение — мезонин, если окна открыты, вот как сейчас. А закрыть ставни, та же клетка Фарадея.

— И не страшно — в мезонине с открытыми ставнями?

— Федор Федорович любил повторять, что не всякий свист в степи — пуля. Одно дело, когда высокочастотный источник приставлен прямо к голове, другое — если он в Кунгуевке. Или в космосе.

Я посмотрел вверх, на небо. Над усадьбой парил коршун.

— У нас есть крохотная дубрава, вы её, должно быть, видели. Там и гнездятся парочка коршунов, — пояснил Войкович.

— Цыплят не таскает?

— Цыплята и куры под сетью. Они, коршуны, больше по грызунам. В степи их много, грызунов.

— А филинов здесь случайно нет?

— Из соседней рощи прилетают, — невозмутимо ответил Войкович. — И воду попить, и поохотится.

Я начал уставать от его присутствия. Он, похоже, это уловил и сказал:

— С вашего позволения, я займусь по хозяйству. Постель вам приготовит Анна Егоровна и в спальне, и мезонине. Или есть другие пожелания?

Я заверил, что достаточно постелить в спальне. А других пожеланий пока нет.

И мы расстались.

Если и кабинет, и бильярдная напоминали музейную экспозицию из жизни помещиков-крепостников, то мезонин, скорее, представлял себе жилище прогрессивного советского писателя в представлении художника шестидесятых годов. Он, мезонин, круглый (причуда, но помещики и прогрессивные советские писатели позволяли себе причуды), делился на две полузалы. Северную половину и южную. Метров по тридцать в каждой половине. Или по тридцать пять, пи эр квадрат пополам.

Я был на южной стороне. Ход на круговую террасу опять же с крышей зелёного стекла. Полукруглые стены покрыты панелями светлого дерева. Белые жалюзи на окнах — узких, по шести штук на полузалу, как часы на циферблате. Крепкие внутренние ставни. Золотистые портьеры на светло-желтых карнизах. На светлом письменном столе механическая пишущая машинка «Любава» белого корпуса. Полукресло перед столом, два стула рядом. Небольшой, на полторы сотни книг, стеллаж. Избранная русская классика — от Карамзина до Трифонова. И, конечно, хороший диван светлой кожи, диван, преобразующий обычную реальность в социалистическую. На особой подставке — скульптура. Хищная птица, похоже, орёл-ягнятник или халзан, распростёр крылья и, вытянув голову, смотрела строго на юг. Метра полтора, между прочим, полезной площади отнимает. Позолоченная бронза? А вдруг золотая?

Небольшой телескоп-рефрактор, объектив в сто пятьдесят миллиметров. Подставка с часовым механизмом. Стульчик низкий, но с удобной спинкой.

Я вышел на балкон, сошёл на крышу — стеклянную, но стекло особое, закалённое, с нарочитыми бороздками, по которым, верно, стекали небесные воды в особенные баки. Закалённое, не закалённое, а я вернулся на террасу. Мало ли. Отсюда вид открывался замечательный. Изумрудным шатром виделся бассейн. Открытый крохотный прудик, птичья поилка-купалка. Виноградник. Огород. Ворота вдалеке, но не в таком уж и далеке.

Захотелось по-ноздревски воскликнуть, что всё, что до леса — моё, и лес — мой, и за лесом тоже — моё. Эк меня раззадорило! Горожанину, поди, кажется, что шестнадцать гектаров — королевство, а селянин знает, что это лишь на зубок. У Чехова, писателя великого, но ни разу не богача, имение Мелихово было вдесятеро больше. И то — не процветал, едва при своих оставался. Сам-то он, положим, в агрономии был профаном, душой не к земле, к высокому стремился, но батюшка его, занимавшийся поместьем, был хозяином жестким. Ан — бесприбыльное получилось дело, приходилось торговлишку пристёгивать, чтобы в ноль выйти, без убытка пожить.

А ныне... Техника дорогая, горючка дорогая, семена дорогие, удобрения дорогие, кредиты дорогие. А посредники... А власти... Власть белая, власть серая, власть чёрная, и каждая требует — дай, дай! А не то худо будет!

Тут я устыдился. Ещё вчера утром не имел ни клочка земли, а сегодня готов стенать, мол, маловато. Да на что мне вдесятеро больше? Что я и с этой землёй делать буду?

Любоваться? Любоваться, это, конечно, хорошо, а налоги? А плата слугам (понятие слуги уже не смущало мой ум)? Надолго ли хватит моих миллионов? И дядя, дядя — чем он жил, зарабатывал пропитание и всё остальное?

Проще всего спросить Войковича, но я решил погодить. Попытаться самому раскрыть тайну — если, конечно, есть какая-то тайна.

Солнце тем временем клонилось к горизонту. Время в праздности летит быстро.

Я вернулся в мезонин и прошел на другую половину. Северную.

Здесь было прохладнее, хотя в крайние оконца солнце и заглядывало. Но и мебель тёмная, и панели чёрного дерева создавали иллюзию тьмы. Хотя почему иллюзию? Тьма и есть. Полуночная сторона мезонина.

И стол был черный, быть может, даже эбеновый. И опять орёл, но теперь серебряный. Просто Минводы какие-то.

Диван, чёрный близнец южного. И стулья с тёмно-фиолетовой обивкой. И стеллаж с книгами в чёрном переплёте.

Я пригляделся. Ленин — но не в синем общедоступном издании, а переплетён особо, на заказ. То ж и Сталин. У нас в гарнизонной библиотечке соседствовали оба, и обоих я прочитал. «Капитал» Маркса — его, признаюсь, не сдюжил. Даже обидно. Ведь впервые «Капитал» публиковался во французской рабочей газете, и писался языком, понятным рабочему. Или я путаю?

Посмотрел дальше. «Спутник партизана» сорок второго, наставления по снайперскому делу, рельсовой войне, «Тактика и стратегия ведения допроса», опять же сорок второго года... Специфическая библиотечка.

А пишущей машинки на столе не было. Был чёрный ящик. Если в нём то, о чём я думаю...

То.

Хрустальный шар. Не из тех китайских шаров, что продаются в лавках магии вместе с пластиковыми черепами и чучелами сов, зачастую тоже пластиковыми. Нет, это был заслуженный шар из кварца, размером с подмосковную дыньку. На подставке чёрного дерева.

Теперь я начал догадываться. То есть догадывался я и раньше, один бурьян перед воротами чего стоил, но вот оно, подтверждение. Лошадь ведут на свадьбу не водку пить. Уж если дядюшка подобрал мне гардероб по мерке, то и дело тоже подобрал. По способностям. Ну и шар подобрал тоже. Вполне возможно, что и китайский, только не современной работы, а времен династии Шан. Хотя это совершенно не важно.

Шар вместе с подставкой я вернул в ящик. Остыть нужно. Настроиться. Обрести душевный покой. А для обретения душевного покоя нет средства лучше прогулки по окрестностям.

Я спустился вниз, вышел из дома. Земля и в самом деле тёплая. Воздух тянет ввысь, будь я чуть полегче — полетел бы. Но — не полетел. Потому что шагал осторожно, по въевшейся за армейские годы привычке: на незнакомой местности смотри в шесть глаз. Вот я и смотрел, куда ступаю. И смотрел по сторонам. И смотрел вверх. И оглядывался. Немного утомительно, зато жив. Правда, подкрадываться было некому. Степь. Но и в степи могут водиться тигры и драконы.

Я шёл и шёл, внимая природе. Возвышенность хоть и невелика, а позволяла видеть далеко — как солнце продавливает горизонт, как два самолета чертят параллельные прямые у того же горизонта, как полетел к дубравке коршун, как яркая звезда, Венера или Сириус, открыли ночь, — и нечувствительно оказался у границы моего поместья. Канавки с пологими краями. Опять взыграла ноздрёвщина, хотелось полей, лесов и рек, но я её, ноздрёвщину, быстренько придавил. Лесов мне не хватает, понимаешь. Лесной фонд покамест казённый, потому непродажен и неукупен. Хотя для нужного человека могут, пожалуй, сделать исключение, но кому нужен я?

Я раздумывал, идти ли дальше, нет. Решил — чуть-чуть можно. Сумерки сгущались, но до полной тьмы было время.

Перепрыгнул через канавку, и во время коротенького прыжка в груди замерло, будто во сне летаю. От свежего воздуха, верно. От лёгкости.

Прошёлся и по чужой земле. Ладно, не чужой, федеральной. Приблизился к лесу, но остановился. Что в степи полумрак, в лесу — тьма. Можно и лицо разбить, и глаз потерять запросто. В степи ногой в чужую норку угодить, и хорошо, если только растяжением связок обойдется. Нет, при малейшей возможности ночь следует проводить в своей норе.

Я ещё раз вгляделся в дальнюю даль. А потом в даль ближнюю. Где-то шагах в двухстах показалось, будто стоит девушка в сарафане, стоит и манит рукой, иди, мол, ко мне. Конечно же показалось. И темно, и далеко, и откуда здесь девушки, да ещё в сарафанах, и, опять же, зачем им я нужен?

Просто показалось, и всё тут.

Я решительно, назло мороку, повернулся и зашагал домой. Еле-еле разглядел канавку, и то скорее мышечная память подсказала. Прыгнул обратно — с тем же чувством полёта во сне.

Где-то на пути к бассейну увидел странное: на земле медленно двигались синие огоньки. Спиралью. Как водоворот. Крохотные, как звезды Утиного Гнездышка. Водоворот этот был метра два в поперечнике. Я нагнулся, даже встал на четвереньки, пытаясь разглядеть, что же это тут светится. Не сумел. Решил, что светлячки, только очень маленькие. Может, они в Красную Книгу занесены, или даже пока не открыты.

Я осторожно обошёл водоворот, стараясь не раздавить чудесных насекомых. Сколько я при этом раздавил нечудесных, в счёт не идёт.

Уже у бассейна меня встретил Войкович, с фонарем. Такой фонарь ненаправленного действия, кампусный. Тебя все видят, а ты лишь метров на пять. Ну да, он специально такой и взял, чтобы я его издалека углядел. Мы дошли до барского дома, ну, то есть просто до дома, и Войкович передал мне фонарь, сказав, что аккумулятора хватит на тридцать шесть часов непрерывной работы, а когда вот тут замигает красный огонёк, значит, требуется подзарядка, и он тогда возьмет и зарядит от ветряка. Потом дал ещё два фонарика, мелких — один налобный, другой ручной, с направленным светом.

— А керосиновая лампа? — спросил я.

— Есть свечи. В каждой комнате. Могу принести и керосиновую лампу, но если у вас нет навыка обращения с ней, то, возможно, стоит отложить лампу на завтра?

Я согласился. Керосин, стекло, фитиль — все это лишняя морока. Зачем она, когда светодиодный фонарь давал достаточно света, особенно в помещении. Как дюжина свечей.

Войкович проводил меня до спальни, где рядом с кроватью стояла тележка с холодными закусками, а на массивном столике тяжелый стакан, бутылка водки и бутылка коньяка.

— Коньяк — продукт местный. Ну, пусть бренди, но дядюшка ваш именовал коньяком. Виноград свой, бочки натурально дубовые, опять же из местных дубов. Водку делает Анна Егоровна, преотличная водка. Из районной пшеницы. Если у вас другие предпочтения, могу принести вино. Дядя ваш употреблял перед сном обыкновенно водку, иногда коньяк.

Я ответил, что довольствуюсь тем, что есть, а там посмотрим. И да, дом на ночь запирают?

— Разумеется. Он же был заперт, когда вы приехали. Хотя чужих здесь давно не видели, но порядок есть порядок. Ваш дядя и оружие часто при себе держал, револьвер. Для порядка. Хотя ни разу на моей памяти не выстрелил.

— Это хорошо, — ответил я чистую правду. Блажен муж, которому нет нужды стрелять из револьвера.

Войкович ушел, пожелав напоследок спокойной ночи.

Он ушёл а я остался.

Нет, спать я не собирался, пока, во всяком случае. И водку пить тоже не собирался — ни свадеб, ни поминок в пределах видимости нет. А просто так пить пока не выработалась привычка.

Я посидел пять минут на кровати, не очень уж и широкой, рассчитанной на здоровый сон одинокого человека, сидел, оглядываясь по сторонам. Чёрная шёлковая пижама, и шёлк натуральный. Хотя вряд ли местный. Хотя кто этих Карагаевых знает.

По сторонам стояла тяжёлая мебель натурального дерева, всё тот же девятнадцатый век: ни пластика, ни древоплиты. На полке пара подсвечников, каждый на две свечи. Подсвечники серьёзные, чугунного литья, такими шулеров бить удобно. Свечи на месте. Щипчики для снятия нагара. Спичечница — для наших дней редкость.

Я осмотрел кампусный фонарь. Основательный. Не из дешёвых. Ага, есть три режима работы. Поставил на экономный, стало светить втрое тусклее. Поставил на сверхэкономный — свету в полспички. Вернул на экономный.

Стал испытывать налобный фонарь. Четыре режима — стандартный, экономный, красный и зеленый. И, наконец, ручной фонарь. Кисть продел в петельку. Режимов только два — яркий и очень яркий. Поспешил выключить и стал заново привыкать к полутьме.

Сколько не оттягивай, а дело нужно делать.

Взял кампусный фонарь и вышел в коридор. Во имя стиля лучше бы зажечь свечи и идти с подсвечником в высоко поднятой руке, но я пока не знаю, есть ли в доме сквозняки. Кампусный фонарь не задует ни неожиданный ветерок, ни бойкое приведение. А в этом доме привидения есть. И это не фигура речи, не украшательство. Я их чувствую, привидения. Ну, или то, что принимают за привидения.

Но сейчас не они не давали мне спать. Время не пришло, взаиморасположение небесных светил не привиденческое.

Я поднялся в мезонин, зашёл в полуночный зал, достал из футляра хрустальный шар, поставил перед собой на стол, сам сел в кресло. Фонарь перевел в спичечный режим, а потом и вовсе выключил. В окнах августовская ночь в фас и профиль. Звёзд много, луна явится сразу после полуночи. Будем ждать, недолго уже.

Вокруг жизнь. Стрекот цикад, уханье филина, рокот ветряка, шелест травы. Слух потихоньку очищался после городской сажи. Да и сам зал, верно, играет роль акустического усилителя.

На востоке посветлело, а потом и месяц поднялся, стареющий.

Что ж, пора.

В хрустальном шаре, освещенном звёздами и луной, заклубилось марево. Что оно клубится в моем сознании, а шар — это лишь экран, проекция, не столь и важно. Важно другое — что я в этом мареве увижу.

Мудрить не стану, пойду классической тропой. Настоящее время. Ну, о ком думаю я, смотреть не стану. Потому что смотреть, в общем-то, некого. Ольга? Лучше не надо. Известно ведь, не хочешь узреть неприятное — не подглядывай. Ну, как не одна она, Ольга?

А вот разглядеть тех, кто думает обо мне, всерьёз думает, напряжённо, следует обязательно. Если таковые существуют.

Существуют?

Существуют.

Но сие не в радость. Меня хотят либо убить, либо посадить на цепь. Очень хотят. На уровне готовности номер один. Что любопытно — совершенно незнакомые мне люди.

Интермедия

Обезличенный кабинет начальника не слишком большого, но и не совсем уж маленького. Перспективного майора, быть может, даже подполковника. Или из штатских того же чина. В кабинете ничего лишнего: стандартная мебель, портрет на стене, недорогой кондиционер. Что недорогой, ясно по дребезжанию, но оно, дребезжание, похоже, всех устраивает, иначе бы давно выключили: ночь, жары нет, скорее, наоборот, прохладно.

На казённом столе — бутылка водки, баллон минералки, корнишоны, мясная нарезка, всё — едва тронутое. Пакет эконом-магазина. Заглянет кто — увидит, что люди снимают напряжение после серьёзной работы. Но никто сюда просто так не заглянет. Кроме автора.

За столом трое, возраст от тридцати до сорока. Одеты, как и полагается перспективным майорам в штатском. Для удобства назовём их Решительный, Осторожный и Умник, тем более что и выражение лиц, и мимика, и движения, и речь этих персонажей тому не противоречат.

— Нужно было его грохнуть ещё тогда, — сказал Решительный.

— Когда — тогда? — спросил Осторожный.

— Да хоть вчера.

— Тогда сегодня мы бы скидывались на венок, — отрезал Умник.

— С чего бы это? Он нам не друг и не родственник, — возразил Решительный.

— Тебе бы скидывались. Забыл, с кем дело имеешь?— Умник посмотрел на Решительного, словно прикидывая, достоин ли тот хорошего венка, или годится подержанный, которыми задешево торгуют кладбищенские воры.

— Прям уж мне... Я ж не сам. Нашли бы человечка, — возразил Решительный, но без былого напора.

— Человечка бы мы, очень может быть, что и не нашли бы никогда. А вот отдавший приказ... Помните, как умирал Гочланков? Такой смерти хочется? — по Осторожному было видно, что он — помнил.

— Ну, так тогда сработал Старик, зверь матёрый. А этот — желторотик, щенок подращенный, а по жизни полустудент-полухалдей, — Решительный всем видом выказывал презрение к желторотику.

— А можно поподробнее? — спросил, а на самом деле приказал Умник.

Решительный вздохнул, как вздыхает двоечник, вызванный учительницей к доске, мол, сколько можно, марьсемённа, всё меня да меня, всё Пифагор да Пифагор, но начал бодро:

— Триаршинов Иван Петрович, одна тысяча девятьсот девяносто пятого года рождения, родители — отец инженер, мать — медсестра. Учился в средней школе номер два города Иркутска, среди учителей и одноклассников считался мальчиком со способностями выше среднего, но и только. В возрасте пятнадцати лет лишился родителей — те погибли в авиакатастрофе...

— Какой катастрофе? — перебил Умник.

— Рейс SB1778 Москва — Иркутск, самолет после посадки выкатился за пределы взлетно-посадочной полосы и врезался в гаражи, погибло сто двадцать пять человек, плюс шестьдесят три человека ранены, — без запинки продолжил Решительный.

— А фигурант...

— Он не летел этим рейсом, а проводил лето в лагере отдыха. Был взят дядей, братом матери, Леонардом Альбертовичем Кантом, жителем города Павловска Ленинградской области. В сентябре поступил в профтехучилище номер шестнадцать по специальности «Организация обслуживания общественного питания», уже во время учебы работал в кафе и ресторанах города. В восемнадцать лет был призван в армию, отслужил срочную, затем пять лет контрактником, вышел на гражданку два года назад в звании старший сержант.

— А где служил-то? — спросил осторожный.

— Во внутренних войсках, — продолжил Решительный. — ВЧ такая-то.

— И что он делал в этой ВЧ?

— Это закрытые сведения, но через свои источники удалось узнать: охрана и сопровождение особых объектов. И не спрашивайте, что за объекты: тут нужен доступ самого высокого уровня. Можно, конечно, сделать запрос, но улита едет, где-то будет. Плюс возникнет вопрос, зачем нам это? И, как знать, не возьмутся ли за любопытных?

— Ладно, ладно, — сказал Осторожный.— Старший сержант, он и есть старший сержант. До старшего сержанта дослужиться можно путями простыми.

— Тогда я продолжу? — спросил Решительный, и, не дожидаясь ответа, продолжил:

— Поступил на дневное отделение биологического факультета Чернозёмского университета.

— А к нам его каким ветром занесло? Родные, близкие? — перебил Умник.

— Таковых не выявлено. Если, конечно, не считать ФФ.

— Отчего ж не считать? Вот тут, похоже, самое время посчитать — сказал Умник, словно носом ткнул в очевидное. Но Решительный не поддался и продолжил, как ни в чём не бывало:

— Учился хорошо, хотя и не из первых. Сразу начал по вечерам подрабатывать в ресторанах, сначала в «Петровском», а затем в «Трактире на Пятницкой». И в университете, и в ресторане характеризуется положительно. В рамках оптимизации лишен бюджетного места в университете с правом перехода на коммерческое обучение.

Проживает в съемной квартире, владеет автомобилем «Жигули» шестой модели выпуска две тысячи пятого года. На карточке сбербанка двадцать восемь тысяч рублей. В отношениях с Ольгой Вилорайнен, которая, впрочем, вместе с родителями отправляется в Финляндию.

— Это те самые Вилорайнены? — спросил Осторожный.

— Те самые, те самые. Других в Чернозёмске не найти, — и Решительный закрыл перед собой невидимую папочку, дав понять, что это — всё.

— Негусто, — сказал Умник. — Словно в райотделе полиции готовили.

— А там и готовили, — простодушно сказал Решительный. — Триаршинова никто специально не вёл, кто он ФФ, четвероюродный, что ли, племянник. Со степенью такого родства насчитывается более шестисот человек — это с доказанной степенью. А всяких случайных родственников — кто знает? Триаршиновым стали заниматься вплотную лишь узнав, что ФФ завещал ему усадьбу. Причем завещал через обязанных ему людей. Потому, что успели собрать, то и успели. У нас же после всех пертурбаций штаты — я, да полтора землекопа в подчинении. Причём ни меня, ни моих землекопов от прямой службы никто не освобождал.

— А какая у тебя прямая служба? — спросил Умник, будто не знал.

— Служба у меня и опасна, и трудна — борьба с коррупцией в рядах борцов с коррупцией, — ответил Решительный.

— Да, крепко, — непонятно, к чему относились слова Осторожного, к сути службы или к тому, что её поручили Решительному.

— У вас там и генералы, бывает, в окно прыгают, — добавил умник.

— Это называете дефенестрация, — ответил Решительный. — Да что генералы, бывает, и царей того... за ноги и в окошко.

— Это ты про какого царя говоришь? — оживился Умник.

— Это я про Дмитрия Иоанновича, проходящего под кличкой Григория Отрепьева.

— Мы отклонились, — осторожно сказал Осторожный.

— Ну, приклоняйтесь, — решительно сказал Решительный. — Надумаем убрать — будем убирать, людей, которых не жалко, найдём, есть шанс, что и получится. А надумаем наблюдать — будем наблюдать, не в первый раз.

— Будем наблюдать. Пока, — подвел итог Умник. — В полной готовности. И, кстати, халдей — это маг и волшебник, смертельно опасный для недругов. Так пишут в умных книгах.

4 Предсказатель погоды достался мне бонусом. В память об армии. Случилась пустяковая контузия, два дня в госпитале, две недели «лёгкая служба», и в строй по полной. Функционально не проявляется, иначе кто б меня держал, на контракте-то. Все нормативы выполнял по первому разряду, мог бы, верно, стать и мастером по военному пятиборью, ладно, кандидатом, да только наше подразделение в соревнованиях не участвовало. То одно задание, то другое. Мешало соревноваться. Но я и практически, и теоретически здоров, вот только утром голова побаливает. Если сильно — к грозе, если умеренно — к дождику и ветру, если чуть-чуть — к ясной погоде. А часам к десяти, много к полудню боль проходит. Во время службы о болях я помалкивал, конечно. А на гражданке помалкивал и подавно, кому это интересно? Сегодня голова не тревожила совершенно. В смысле — не болела. Мысли, конечно, беспокоили, как не беспокоить, но это другое. Да и мысли были всё больше ясные, толковые. Утвердить план и выполнять его по пунктам. Первое. Обследовать дом. Второе. Обследовать весь участок. Третье. Подумать. Сделал упражнения, комплекс номер два. Пробежался по границе участка, то есть вдоль канавки три круга — около шести километров. Поплавал в бассейне. Позавтракал остатками ужина. И приступил к выполнению плана. Сел за дубовый двутумбовый стол, подул в неслышимый свисток, и у явившегося Войковича спросил: — Скажите, что есть в доме того, что я должен знать обязательно и сразу, а что может и подождать? — Дом сам подскажет, когда и что, а если вам требуется нечто конкретное, то лучше сразу спросить у меня. Или у Анны Егоровны. — Вам знакомо содержимое сундуков? — я показал на три сундука, стоящие по углам. — Знакомо. В этом — он показал на пиратский сундучок, — мобильный запас золота. В том, что слева от вас — набор целебных мазей и микстур. А в комоде, что у двери, ничего нет. Пустой. — Мобильный запас золота? — переспросил я. — Точно так. Среди определенного рода кругов принято расплачиваться за определённые же услуги не бумажными деньгами, а золотом. — Федор Федорович расплачивался золотом? — Чаще с ним расплачивались золотом, — ответил Войкович. — А мази и микстуры? Не лучше ли хранить в холодильнике, а не в сундуке? — Электрохолодильников в усадьбе нет вообще. Мы пользуемся ледниками, их у нас два, большого мороза и малого. Но и мази с микстурами запросто не портятся, как не портится коньяк, да и сундук это не простой, а айдар-толбас, в котором можно хранить вещи сколь угодно долго. Пустой комод тоже айдар-толбас, так что если вам вдруг понадобится сохранить что-то нестойкое, лучше места не придумать. — А сундук с золотом? — Сундук с золотом — просто сундук. Крепкий, окован тяжелым железом, но вот хранить в нем простоквашу, звёздный снег или шаровую молнию не стоит. Испортятся. Про звёздный снег и шаровую молнию я спрашивать не стал. Не время. Я спросил про стратегический запас золота. — Он находится в хранилище, в подземных этажах. — И много там золота? — Точно не знаю, полагаю, что достаточно, — ответил Войкович. Достаточно для чего? Но спросил я другое: — Можно посмотреть? — Разумеется, вы же хозяин, — но особого энтузиазма в голосе Войковича я не расслышал. — Тогда я хочу посмотреть подземные этажи. Мы вышли в вестибюль, где в особливом шкафу Войкович взял пару керосиновых ламп, «Летучая мышь». Ну, заодно поучусь и обращению с лампами. Мы начали спуск. — Это нулевой уровень, — сказал Войкович, при скудном свете сверху зажигая лампы. Одну дал мне. Перед нами была двустворчатая дубовая дверь с железными полосами для вящей прочности. А у меня — ключ, который я взял по совету Войковича. — Нулевой уровень первоначально использовался для хранения предметов из тех, что выбросить жалко. Античердак. Сейчас здесь хранятся экспонаты музея. — Их никуда не забрали? — Не нашлось желающих. Всем музеям подобного рода не до жиру. Ну да. В тусклом свете я различил картины, расставленные по особым стойкам, как велосипеды. Самих полотен не видно, они упакованы, но на некоторых, которым в стойлах не хватило места, можно было рассмотреть надписи «Ленин в Разливе», «Калинин встречается с доярками». В девяностых на подобные картины спрос упал. Сейчас, пожалуй, снова растет. Неподалеку на полу стояли бюсты. Маркс, Ленин, Сталин. Большие бюсты. — Бронза? — спросил я. — Бронзовые распродали, ещё музейцы. Чугун. Я поёжился. — Плюс восемнадцать, — сказал Вергилий. Мы вернулись к лестнице, спустились ниже, я отпер новую дверь. Минус первый уровень ничем не поражал. Повсюду стояли длинные пустые полки — и мощные опоры, поддерживающие дом. — Прежде, ещё при графах Карагаевых, здесь хранили вина. В бутылках. Вино, бренди, виноградная водка, шампанское. Всё — из местного винограда. После революции, правда, виноградники пропали, и пропали надолго. Пятнадцать лет назад ваш дядя начал экспериментировать, но, конечно, в миниатюре. И в самом деле, около тысячи бутылок заполнили лишь малую толику помещения. Я взял одну. И бутылка, и этикетка были самыми простыми. Никаких дизайнерских находок. Пробка, тем не менее, настоящая. Я вернул бутылку на место. — Больше смотреть на этом уровне нечего? — Разве что гигрометр. Плюс двенадцать. Влажность пятьдесят семь процентов. А больше нечего, — подтвердил Войкович, и мы вернулись к лестнице и её дверям. Минус второй уровень можно было использовать, как кинозал. Или как бомбоубежище. Длинные скамейки поперек большого, на весь уровень зала. Человек двести поместятся. И пара отдельных комнат-клетушек, в роли туалетов. — Так и есть, с конца сороковых тут было бомбоубежище, — подтвердил мою догадку Войкович. — Неужели в музее было столько работников? — Нет, но по эвакуационным планам здесь собирались разместить областной партархив. С работниками. — Двести работников? — Двадцать. Но скамейки стоили недорого, вот и поставили с запасом. Я пригляделся. Недорого, значит, недорого, но выглядели они добротно. — Немецкая работа, — пояснил Войкович. — Военнопленные делали, в двадцати километрах отсюда, на станции Болотной были столярные мастерские, там пленные и работали. Те же плюс двенадцать. — А не замерзнут архивариусы? — Напротив, тут главное отвести тепло. Двадцать человек по две с половиной тысячи калорий в сутки... А если шестьдесят человек? Спустились ещё ниже. — Глубоко копал граф Карагаев, — заметил я. — Копали мужики. — Крепостные? — Нет, граф нанял артель. Вернее, граф нанял архитектора-немца, Маллера, а тот — команду строителей. Вышло недёшево, но Карагаев считал, что оно того стоило. — Откуда вам это известно? — Из дневников Карагаева. Они были спрятаны на последнем уровне. — И я могу их почитать? — Конечно. Теперь они в шкафу в кабинете Федора Фе... в вашем кабинете. Третья полка. Почерк у графа, правда, не из лучших, да и писал он по-французски. — Ах, по-французски... Минус третий уровень был темным. Казалось бы, какая разница, ведь и окон, и других источников света не было ни на нулевом, ни на минус первом уровне. Однако здесь свет «Летучих мышей» не доставал до противоположной стены. Я даже фитиль вывернул посильнее — всё равно не доставал. — Просто всё выкрашено вулканическим пеплом. То есть краской на основе вулканического пепла. Я подивился, что это за краска, но спрашивать опять не стал. Учительские манеры Войковича продолжали утомлять. А краска и в самом деле замечательная. Стену я разглядел только с трех шагов. Те же опорные столбы, наверху — балки-перекрытия. Как в детской страшилке — всё чёрное-чёрное. А на каменном полу — чёрные ящики. Одни похожи на гробы, другие — просто прямоугольные, но все — не слишком большие. Два сильных мужика поднимут, если, конечно, они не набиты золотыми слитками. А если набиты, то не поднимут. Тут приспособление нужно, особые тележки. Хотя и с тележками как такой груз тащить? — Здесь, то есть дальше, имеется подъёмная машина. Ещё со времен графа Карагаева, — опять угадал мои мысли Войкович. — Паровая машина? — Нет, какое. Одна лошадиная сила. Система блоков, позволяющая поднимать — и опускать — двадцать пудов. Медленно, но и время было неспешное. — А сегодня? — Сегодня электромотор в два киловатта. — Что-то я не заметил лифта в доме. — А он и не в доме. Ход идёт под углом, и выходит в тридцати метрах. Так даже удобней на случай бомбардировки выбираться, если дом обрушится. — Ну, после бомбардировки ветряк вряд ли уцелеет. — Так можно самому. Ноги, руки, голова. Потихоньку, полегоньку. В пятидесятые и шестидесятые проводили учения. Теперь-то нет. — Но вы пробовали? — Когда-то. На всякий случай. Ничего невозможного. Мы медленно шли среди ящиков. — Кстати, а что в этих ящиках хранится? — Запасы на случай войны. Я уже говорил, сюда планировали эвакуировать партийный архив. Но архивисты должны были не просто сидеть на бумажках, а всемерно поддерживать авторитет советской власти. Словом и делом. — То есть это были бы военные люди. — Несомненно. Штатских архивариусов оставят в городе, а сюда — архивариусов боевых. Тут есть небольшая типография, оружие, боеприпасы, амуниция и всякое другое-третье, необходимое, чтобы подавить всякие нездоровые выступления людей, которым вдруг помстится, что если ядерная война, то и власти конец. — И золото? — И золото. Да ещё дядя ваш потом добавил, — но как добавил, зачем и сколько, не сказал. — Но почему потом это не забрали — оружие и прочее... — По документам — забрали. Но оставили. Бензин продали налево, это ж начало девяностых. — Но это же оружие... — Тяжёлый авианесущий крейсер «Киев» был продан неустановленному лицу за полтора миллиона долларов. В начале девяностых. При стоимости в миллиарды. Так что всякая мелочь... По документам — передали в помощь братскому афганскому народу ещё при Горбачёве. — Но зачем они дяде? — Он решил, что избавляться от подобного груза себе дороже. Сразу начнется расследование, глядишь, и покупку имения признают незаконной. Лишние хлопоты. Да и кто знает, что будет завтра. Пусть уж здесь полежит. Темно, прохладно, сухо, никого нет. Лучшего места для хранения и придумать трудно. Мы тем временем продвигались среди ящиков. Не все они стояли на полу, большей частью на стеллажах, а стеллажи большие, по пять ярусов. — Тоже дуб? — Лиственница, — вопреки обыкновению коротко ответил Войкович. — Нужно вскрыть ящик-другой. Посмотреть. — Как скажете, — он отошел в сторонку и вскоре вернулся с инструментами: ломиком-гвоздодером и молотком. — Которые ящики требуется открыть? — Ну, для начала этот — я показал на третий ярус стеллажа и приготовился стаскивать. Не пришлось. Войкович опять удалился и приехал на погрузчике. Велосипедная тяга в одну человеческую силу. Не скоро, но споро. Погрузчик поднял до нужного уровня ухватчики (в погрузчиках я не силен, может, конструкторское название и иное), подцепил ящик и не спеша, аккуратно, положил его на пол. — Судя по маркировке, здесь двенадцать самозарядных карабинов Симонова, — сказал он. — Вот и проверим, — ответил я. Но проверял Войкович. Он ловко, словно только этим и занимался, вскрыл ящик (хотя следует признать, что ящики и сбиты были так, чтобы их было легко вскрывать и заколачивать), откинул верхнюю часть. В вощаной бумаге, в густой консервирующей смазке лежали они, самозарядные карабины Симонова. Пересчитывать я не стал, и незачем, и от смазки долго отчищаться. — Я удовлетворен, — сказал я, и тут же Войкович столь же ловко вернул ящик в первобытное состояние. — А патроны? — Да, есть и патроны. Показать? — Нет, но... Сколько же им лет, этим патронам? — Ящики, в которых упакованы цинки, помечены от шестьдесят первого до восемьдесят шестого года. Те, восемьдесят шестого, чешского производства. Учитывая, что температура стабильно плюс двенадцать... Я не удивился, что плюс двенадцать, я удивился, что чувствую только легкую прохладу. — Ветра нет, воздух сухой, плюс адреналин подогревает. — А золото? Тут где-то золото? Войкович провел меня в угол, где стояли небольшие ящики. — Будем вскрывать? — Хотелось бы знать, что внутри. — Испанское золото. После поражения республиканцев из Испании в Советский Союз было вывезено золото, а у Испании, поверьте, за века скопилось его немало. — И все оно здесь? — Нет, разумеется. Тонн десять, не больше. И он открыл ящик, подготовленный заранее. Слитки как слитки. Напоминали коробки с костяшками домино. Только не черные, а жёлтые. И надписано соответствующее, мол, столько-то унций испанского золота, смотрите, не перепутайте. Никто и не путал. — Что ещё интересного есть на этом уровне? Вместо ответа Войкович подвел меня к двери в стене. — А что там? Алмазный фонд? — Там ход, ведущий в древнее подземное поселение. — Насколько древнее? И насколько подземное? — Граф Карагаев считал, что поселению — он звал его Навь-Городом — не менее десяти тысяч лет. Что до глубины — сам граф спускался ещё на четыре уровня вниз, но что-то заставило его отказаться от дальнейших изысканий. — А работники музея? — Этот ярус был режимным, а с режимом шутки плохи. И второй-то ярус можно было посещать лишь в сопровождении особых людей во дни учений, а уж третий... — А дядя? — Он просил показать ход вам. Ключ к двери у вас. — Но ведь это научное открытие мирового значения. — Вы когда-нибудь слышали про город Деринкую? — спросил меня Войкович. — Не припомню. — Это подземный город в Турции, открыт в шестьдесят третьем году. Тысяча девятьсот шестьдесят третьем. А так ему четыре тысячи лет — по мнению археологов. — Что, тоже на четыре уровня в глубину? — Открыто десять. А там, может, и все тридцать. Археологи спешить не любят. В библиотеке вашего дяди, простите, в вашей библиотеке есть книга о Деринкую, солидное издание позапрошлого года. — На французском? — не удержался я. — На турецком и английском, параллельно. — Это ладно, это другое дело. Мы не спеша поднялись наверх. — Всё-таки удивительно. Такие ценности — и никто не хватился. — На территории СССР существовали куда более серьёзные объекты. Десятки тысяч тонн химического оружия, например. — Его ж нейтрализовали. Утилизовали. Кажется. — Утилизовали едва ли сотую часть. Тут много причин: износ ёмкостей, не позволяющий транспортировку, да и просто неизвестно, где хранятся все эти тонны люизита, изготовленные в годы первых пятилеток. После чистки армии в тридцатых... Тут, вот прямо здесь, на третьем ярусе, сорок бочек газа Нафферта, хранятся. В отдельной камере. Может, будут какие распоряжения? — Какие уж распоряжения. Пусть и дальше хранятся. — И вот так по всем губерниям. Наследство Советского Союза. — Ладно, отравляющие газы — штука вредная. Ладно, стрелковое оружие — его, если считать с трофейным, по стране десятки миллионов стволов. Но золото! Десять тонн золота! — Это по минимальным подсчетам десять, — уточнил Войкович, и продолжил: — Вы человек молодой, а ещё до вашего рождения вдруг оказалось, что золотой запас СССР, тысячи и тысячи тонн, взял, да исчез. Сгинул, будто и не было. Даже иностранных сыщиков нанимали искать — не нашли! — Ну да, золото партии... — Золото было государственным. И сплыло. Мы уже были в дядином — то есть, конечно, моём — кабинете. — Ну, хорошо. Положим, есть у меня злато, есть булат. Вы, Владимир Васильевич, всё показали, да только не сказали, что мне с этим добром делать. — Показал я не всё, но лишь главное. А уж что делать — не ко мне вопрос. Собственно, у многих состояние, переведи его в золото, и побольше вашего будет. Губернаторы, друзья власти, входящие в Круг — те, кто на виду. Но есть и скромники. Живут потихоньку... Разговор Наставника с Недорослем прервала Анна Егоровна: — Иван Петрович, у ворот налоговая инспекция ждет. Вы сами выйдете, или как? — Сам. Явлю себя инспекции. Видно было, что и Войковичу, и Яцукевовне ответ мой не вполне понравился, они, верно, ждали вопроса, как в таких случаях поступал дядя. Но раз уж назвался хозяином — хозяйствуй. А спросить я успею. Я не спеша шел к воротам. У меня прежде никаких личных контактов с налоговой не было, выдали ИНН, да и все. Но, работая в ресторане, знал о них немало. Ну, и время, проведенное здесь, в имении, уже начало действовать. — Как вы принимаете гостей? — раздраженно сказал налоговик, выйдя из машины. Автомобиль, «форд экплорер», для налоговиков штука обыкновенная. За рулем, понятно, водитель, потом налоговик лет тридцати, и дама лет двадцати двух, то ли младший налоговик, то ли, наоборот, старший. Я огляделся. Чуть позади, шагах в десяти, стояли Владимир Васильевич и Анна Егоровна. Принимали экзамен. — Где тут гости? Не вижу. — Как нам проехать к дому? — напористо продолжил налоговик. — Это зависит от того, какой дом. — Не умничайте. Нам поручено кое-что проверить. По налоговой части. — А я-то здесь причем? — Вы обязаны обеспечить полный доступ. — К чему? — Для начала — к дому. — Я не хочу, чтобы вы шли к дому и вообще ступали на мою землю. Это понятно? Но если так велит вам долг — идите, что вам мои желания. Забора нет, канавка крохотная. Хотите — машиной рискните, хотите — пешком идите. — Так вы нас приглашаете? — С чего бы это вдруг? Я просто не мешаю вам делать вашу работу. А сам буду делать свою. — Но нам нужно пройти в дом. — Работа такая, понимаю. Решайтесь. — Мы вас оштрафуем. За препятствие. Крупно. — Поторопитесь, а то не успеете — и я развернулся. — Подождите! Подождите! — кричала женщина. — Вы этого дурака простите. Ну, дурак он, так не своей волей сюда послан. — А вы? — обернувшись, спросил я. — И я не своей. — Все получат в зависимости от чина и звания, — и я вернулся в дом. Прошёл в кабинет. Открыл шкаф с восковыми фигурками. Взял чистую заготовку, тонкие фломастеры и в четыре движения превратил безлицего в налоговика. Потом взял золотую иглу и, ни секунды не медля, вонзил её в левую ягодицу. Все это я совершил в полной уверенности целесообразности сделанного. И лишь потом подумал, что так сходят с ума. Хотя физиономия куколки походила на налоговика изумительно. А я художник плохонький. «На боевом посту» к праздникам оформлял, вот и все достижения. Значит, сработало место, время, ну, и я тоже не подкачал. Возможно. Владимир Васильевич и Анна Егоровна мои чудачества восприняли не только с пониманием, но и с уважением. Даже с капелькой страха. Я попросил приготовить постные щи и вообще чего-нибудь вегетарианского, и Анна Егоровна с явным облегчением удалилась. Владимира Васильевича я отпустил просто, мол, пусть займется тем, чем нужно. И он ушел в раздумьях. О чем раздумывал — о нужных занятиях, о новом хозяине? Я же наслаждался волей. Как человек, двадцать лет назад научившийся ездить на велосипеде, но потом от велосипеда отлучённый. И вот получил, и не детский, а самый что ни на есть взрослый. Ну да, как раз двадцать лет прошло. Меня перед школой родители отвезли к бабушке, на море. В Крым, в маленькое селение в десяти верстах от Коктебеля. Бабушка была не родная, троюродная, но ближе родственников на море не было. Или не звали. А она позвала. Вернее, прислала письмо, слышала-де, что Ваня зимой сильно болел, так привозите, солнце, море, рыба, фрукты и вообще Крым — это Крым. Видно, другой возможности оздоровить меня (это доктор говорил «оздоровить», мол, после такой болезни съездить на юг — необходимо и обязательно) не было, денег едва на жизнь хватало, вот и отвезла меня мама. Зато на самолете, видно денег призаняли. Поездом долго, а я слабенький. Привезла, пожила три дня, и уехала назад, теперь уже поездом, в плацкартном вагоне. А я остался. С начала мая до самого конца августа. Селение было многоязычным — русские, татары, греки, украинцы, и я даже нечувствительно выучил сотни четыре татарских слов или даже больше, причем не слов, как таковых, а слов живых — мог по-татарски произнести несколько предложений подряд, лишь изредка в случае нехватки вставляя русское. Про украинцев и не говорю. То есть буквально — говорить не говорил, не требовалось, но всё понимал. Вот с греческим не сложилось: греческие дети говорили по-русски. Где-нибудь совсем между собой, может, и по-гречески, но на людях всегда по-русски. Играли, купались на мелководье совершенно без присмотра — или так мне казалось, что без присмотра, всегда с нами был кто-то из старших братьев или сестер, лет двенадцати а то и пятнадцати, в шесть лет с копейками разницу не сразу и поймешь. Ел рыбу, фрукты и был счастлив. А ещё бабушка учила меня видеть и думать. Не колдовству учила, не ворожбе, а именно так — видеть и думать. И, где можно — выбирать путь. Себе, и никогда — другим. Ну разве путь других пересекается с моим, и пересекается нехорошо. Или, напротив, слишком хорошо для них, но не для меня. Как водится, велела это держать в секрете, но какие в селении секреты... Все знали, что бабка моя, Серафима Александровна, не из простых (так и говорили обиняками, «не из простых», не решаясь сказать прямо), её уважали, но и сторонились, побаивались. А меня, напротив, не сторонились, а наоборот — везде я был желанным гостем, и лучшие куски всегда предлагались мне. Я полагал это вполне естественным, ведь я такой хороший, умный и красивый, но потом понял, что так, через меня, старались угодить бабушке. Учился я легко, в детстве вообще учиться легко, голова-то пустая, конфликта старого знания с новым нет. Ну, как писать на чистой бумаге, а не на старых газетах, как бывало когда-то. А потом лето кончилось, и я уехал. С бабушкой не переписывался, она не велела, только раз, на седьмое ноября послал открытку с благодарностями и наилучшими пожеланиями — так мама велела. А в декабре она умерла. Это я во сне увидел — бабушку, которая говорила, что пора ей идти дальше, а то старость не в радость. А мне быть осторожным, покуда в силу не войду, а когда войду — сам пойму. А потом быть ещё осторожнее. Месяца через три весть о смерти бабушки дошли и до родителей, и они осторожно сообщили об этом мне, напирая на то, что бабушке было восемьдесят восемь лет, и дай всякому столько пожить, да ещё в Крыму. Крым в нашем краю был синонимом Рая, да он и для меня стал Раем, в который, я, однако, возвращаться не спешил. Недостоин пока, и буду ли — не факт. Хотя если выбирать между Финляндией и Крымом — не сомневался бы ни минуты. Может, и зря, недаром же бабушка призывала к осторожности. Все меняется, и будут ли ко мне дружелюбны татары и украинцы (греки-то, верно, будут)? Да и русские тож. Всё непросто. По возвращении от бабушки вернулась обыденность. Без моря и солнца. То есть солнце-то, конечно, было, но другое. И жизнь другая. Никто чужой не радовался мне лишь потому, что я — это я. Но, памятуя бабушкины уроки, я видел пути, лежащие передо мной. Не очень далеко, но видел. И выбирал соответствующий. Потом стал как-то позабывать. Четырнадцать лет, пятнадцать, критическое восприятие себя-прошлого, окружающей действительности, и так далее. В армии мне более пригодились начатки татарского. Ну, и навыки прежнего, потому, как пишут в анкетах, я пользовался заслуженным уважением среди товарищей и начальства. Но вот сегодня на велосипед толком сел впервые за долгое время. Ничего, вспомню. А если и не вспомню, то буду вспоминать. Детство, оно всегда с тобой. Никаких особых усилий я не прилагал — просто дал волю собственным желаниям фигурантов. То есть подтолкнул к тому, к чему они и так изо всех сил тянулись. И пусть никто не уйдет обиженным.

Интермедия — Ты чего сдала-то, Ирка? — спросил Степан Николаевич. — Подумаешь, прыщ на ровном месте. И не таких обламывали. — Кому Ирка, а тебе Ирина Викторовна, это первое. И почему вдруг срочно послали тебя, не думал? Это второе. — Смешно. Начальство велело, вот и послали. И не меня, а нас. — Ага. Оценить кадастровую стоимость. — Ну да. — Это тебе не избушка на пяти сотках. Это историческое здание на пятнадцати гектарах. — На шестнадцати. — Тем более. Не по Сеньке шапка. Кадастровая оценка — это вообще не твоя специализация. И не моя. А уж когда речь идет о таком... Кто тебе такой кусок даст? С какой стати? — Ну... Тебе дали, а меня в пристяжку. — Я, дорогой наш Степан Николаевич, в положении особом. Если что, так меня и не жалко. Выходит, и тебя не жалко тоже. О том, что Ирка, то есть Ирина Викторовна, болеет чем-то серьезным, то ли СПИДом, то ли гепатитами Б, С и ещё чем-то, в налоговой шушукались, но шушукались тихо — Ирина Викторовна была дочкой очень большого человека. В налоговой шушукались, но автор-то знает точно, да, болеет и находится в оранжевой зоне: средняя продолжительность жизни при подобном состоянии три года. Но и Степан Николаевич тоже мимо ушей ничего не пропускал, и потому задумался — а, правда, с чего это ему такая честь? На подобном задании люди берут хорошую мзду, даже очень хорошую, но он в категорию подобных людей не вхож, родом не вышел. Да и вообще, оценить за день — а командировка была суточной — подобный объект просто невозможно. Видно, и в самом деле их пустили поле проверить — минное оно, картофельное или алмазное поле чудес. Если минное — так и не жалко. Его, Степана, давно подсиживают, у начальства дети подрастают, ну, а насчет Ирки — это уж её проблемы. — Ладно, что будем делать? — спросил он миролюбиво. — Что-то... Перепишем прошлое заключение, а кому не нравится — пусть проверит сам. И, помолчав самую малость, добавила: — Таково наше дело. — А раз дело, то самое время принять. А то не по себе там было. Через канавку прыгать не хотелось почему-то. — Чуйка сработала, вот и не прыгнул. — А ты, Конюховский, почему не поехал? Или не выдержала бы подвеска канавку? — спросил Степан водителя. — Была бы «Нива», то рискнул бы. — У «Нивы» проходимость лучше? — У «Нивы» ремонт дешевле. Поставив точку на разговоре, Степан вытащил из сумки полулитровую бутылочку «Кока-колы». На самом деле газировки в ней было четверть литра, а остальное водка, но по виду сразу и не скажешь. Ирка, то есть Ирина Викторовна, заморачиваться не стала, и вытащила плоскую фляжку граммов на двести. Открутила пробку и хлебнула прямо из горла, прямо как маршал Жуков. Конечно, взятого им хватило только до Семилетовки, где, приказав Конюховскому остановиться у гастронома, они взяли по четветинке водки: Степан — «Столичной», а Ирина Викторовна «Московской». Ну, и мятных конфет, само собой. Конюховский тоже время не терял, и пока те были в магазине, пустил по вене проверенную дозу зелья. Только-только взбодриться и успокоиться, такое вот оно чудесное, зелье.. В Чернозёмск, в контору они приехали за час до закрытия, на удивление бодрые, Ирка даже по линии десять шагов прошла — не сбилась. Начальство встретило неласково, но и не сурово. Приняв отчет устный — «ну, с виду ничего там не изменилось, если что», и согласившись подождать отчет письменный до завтра, оно, начальство, отпустило подчиненных и тут же позвонило не своему начальству, нет, а вбок. Доложило, что все обошлось без происшествий. Доложило, достало из тумбочки бутылку «узо», которое («узо» ведь среднего рода, нет?) и ополовинило под шоколадную конфету, большего в кабинете не было, после чего уснуло прямо за столом.. А тот, которому звонили, не поленился доехать в гараж, найти нужную машину (водитель спал на заднем сидении) и скачать показания видеорегистратора. Потом вернулся уже в свой кабинет и посмотрел интересующую его часть под «плиску», которую выпил до дна, и уснул на диване. Запой длился неделю, но с кем не бывает, главное — специалисты хорошие. Анализы на ВИЧ и гепатиты у Степана Николаевича оказались отрицательными, то есть теми, о которых мечтают (это вам не романы, где отрицательный герой вовсе не герой, а плохиш), однако доктор настоятельно посоветовал повторно сдать их через три месяца.

Главы 5, 6

5

Я сидел на полуденной половине мезонина, смотрел на бронзовую птицу и думал, что попал в положении рыбака на утлой лодочке, мечтавшего о сазане, но поймавшего белую акулу или даже плезиозавра. Бросить жалко, но ясно, что я тут вовсе не рыбак, а наживка. В любую секунду ударит чудище хвостом по лодочке, а то и так слопает, вместе с ней.

Взять хоть золото. Одну, две, даже дюжину монет реализовать не сложно. Интернет-аукцион, антиквары, да хоть банальная скупка лома. А вот сто, двести монет уже непременно привлекут внимание. А если больше... А испанский слиток? Да, можно обналичивать через властные или криминальные каналы, но для этого нужно самому быть частью властного или криминального мира. А нет — тут же пойдешь в разработку. Утюги, паяльники, да мало ли способов докопаться до истины в ходу у населения. А уж десять тонн в слитках испанского казначейства?

Вариант отдать родному государству не рассматривается. Даже если бы на уровне не было оружия на батальон, если не на полк, всё равно подбросят героин и посадят, как крупного наркодельца, а золото просто исчезнет, не знаем никакого золота, он был сумасшедший, ваш Триаршинов, оттого и удавился в камере. Уж лучше повесить ППШ на грудь и выйти на Красную площадь с лозунгом «Долой буржуев».

Сидеть над златом — буквально, как Кощей? Быть счастливым лишь от мысли, что это золото — моё? Скорее, я — его. Буду отгонять всяких проверяющих, вроде сегодняшних налоговиков, и так до конца жизни. Не хочу.

Самому пойти во власть? Усердием и верностью служить партии власти? Почему нет? В политическом смысле я белый лист, что хочешь, то и рисуй. Глядишь, лет через десять стану районным депутатом, а через двадцать — так и областным.

Нет, чушь, это встреча с налоговиками разрядила мой мыслительный аккумулятор, вот и лезет всякая ерунда.

Разрядила — будем заряжать.

Второй вариант — пойти во власть не бедным родственником, но крупным игроком. Провести референдум, объявить волость верным наследником Советского Союза, провозгласить право жить по принципам развитого социализма, организовать Красную Гвардию человек в сто или двести... Раскатают танками. Или разбомбят. Или со дна Каспийского моря подлодка выпустит ракету «Калибр». Не зря же на сирийцах тренируются.

Да и не Ленин я по природе. Совсем не Ленин. Скорее, Савинков. Или Че Гевара. Но и Савинков, и товарищ Че кончили плохо. А кто хорошо? Всё равно все умерли, а кто пока не умер, умрёт непременно.

Поток мыслей, достойный рядового восьмиклассника уездной общеобразовательной школы (это когда не светит ничего, то есть совершенно, разве что армия, и то дальше сержанта путь закрыт) прервал обед.

Собственно, чем плохо быть сержантом? Я и сам сержант. Старший.

До генерала далеко, вот чем плохо. По служебной лестнице если идти. А если по горизонтали — вот он, генерал, рядом.

Я спустился в столовую и вкусил вегетарианской пищи. Как заказывал. Летние щи из капусты. Салат. Фальшивый заяц. Чай из трав. Стручки молодого гороха на десерт.

Душа считала, что это именно то, что нужно. Кто я такой, чтобы спорить с душой?

Обыкновенный обед переводит меня на полчаса в состояние сонное. Тут ещё и армейская привычка, и армейский рацион и армейские нагрузки. Два года, как нагрузок нет, но послеобеденная пара для меня — время передышки. А сегодня я уже через пятнадцать минут был свеж и бодр. То ли травы в чае особые, то ли малая калорийность обеда, а, может, ещё и природа, окружение.

Я вернулся в мезонин, но о золоте уже не думал. Золотой перерыв. А думал я о подземном граде. Войкович подал обещанную книгу. Турецкий я не знаю, но английским владею даже без словаря. Хорошо читаю, понимаю разговорную речь и сам говорю — в ресторанных пределах и чуть больше.

Деринкую меня поразил. Это, действительно, не пещера, а город, уходящий под землю на шестьдесят метров. А рядом другой город — Невшихир. Каждый из городов населяли тысячи, а по другим данным — десятки тысяч человек. Возраст — пять тысяч лет. Есть города и поменьше, и они связаны между собой многокилометровыми тоннелями. Причем сами города исследованы едва на десять процентов, и некоторые ученые утверждают, что в глубину города простираются куда глубже, чем предполагается. Но с исследованиями не торопятся. Бюджет не позволяет, города слишком велики, да и политическая обстановка последнее время не радует.

А вдруг и здесь подземный город доскифского периода? Это не десять тонн золота, это сокровище бесценное. Десять тонн золота — создать действующий музей, с научным центром, увлеченными гидами и обсерваторией (почему-то вдруг подумалось, что обсерватория с небольшим телескопом, семидесятисантиметровым рефлектором, очень даже пригодится. Больше нельзя из-за восходящих потоков воздуха).

Погоди-погоди. Не в обсерватории дело. Положим, сегодня это невозможно: всё отберут, самого законопатят, а то и убьют, а музей замурыжат. Но почему этого не сделал граф Карагаев? Почему не сделали в годы советской власти, которая науку, в общем-то, уважала, особенно в шестидесятые и семидесятые годы?

Полно, с чего я решил, что там — город? Может, что-то типа пещер Киевской Лавры? Тогда ни графа-вольнодумца сначала, ни атеистическое государство позднее подобные находки не интересовали настолько, чтобы отрывать от необходимого ради третьестепенного. Или вообще нечто, куда соваться не след?

Нужно будет самому проверить. Не сегодня. Попозже. Подготовиться. А то и заблудиться недолго.

Позвать, что ли, армейских друзей?

Я начал перебирать. Служба была такой, что нас беспрестанно тасовали: сегодня ты в одной команде, через месяц в другой, ещё через месяц в третьей. Чтобы уменьшить вероятность возникновения личных отношений. Не в смысле сексуальных, а просто чтобы доверять друг другу доверяли, но и проверять проверяли. Докладывали друг на друга при малейших признаках нелояльности, дабы исключить возможность сговора.

Но я, то ли из-за самоуверенности, то ли ещё отчего, мог бы собрать человек десять. Или двадцать. Да только зачем? Попить-покушать, наследством похвалиться? Золотом испанским? Это приведет только к тому, что вместо одного меня законопатят десятерых. Да и вообще у каждого своя жизнь, каждый более-менее устроился. Семья, работа, повседневные заботы. Ради чего их грузить заботами своими? Разве что вот Влад Смирнов... Неважная у него жизнь, совсем неважная. Болеет он. Тяжело и непонятно. Вся группа, выполнявшая задание, вдруг заболела. Ну, их и попросили вернуться на гражданку. Ту группу я знал шапочно, новички, а с Владом успел пуд соли съесть. Он, Влад, в той группе был за старшего. На гражданке Владу поставили диагноз апластической анемии, иными словами, тяжелого малокровия. Удалили селезенку, лечат всякими препаратами — и живет он в полжизни. Или в четверть. Как в том мультфильме, еле-еле сил хватает телевизор смотреть. В случае со Владом — читать книгу, телевизор он на дух не переносит. Уж не знаю почему. Утром и вечером гуляет по часу, какая бы погода не стояла, а остальное время дома или в библиотеке. Это он мне однажды письмо написал. Ручкой по бумаге, бумагу в конверт, конверт на почту. Редкость по нашим временам. Мне так ещё дядя Леонард пишет.

Но дядя Леонард по-прежнему (понемножку, за штатом) преподает, а вот Влад пропадает. Дело не во второй группе инвалидности (она у него побольше иной учительской зарплаты будет, не потому что большая, а потому, что учительская зарплата крохотная), а просто дела у него нет. Ну, и будущего тоже. Он человек трезвомыслящий, хотел быть шофером-дальнобойщиком на собственном моторе, а потом даже фирмочку поднять на три-четыре фуры, а теперь какая ж фирма, если всей энергии хватает на два часа прогулки неторопливым шагом? Писал он мне, спрашивая, как мое здоровье, не хвораю ли. Не хвораю, ответил я, умолчав о головных болях. Учусь, подрабатываю помаленьку, в общем, на гражданке, как на гражданке.

Больше письмами мы не обменивались, чай, не девятнадцатый век на дворе. И не созванивались. Нужды не было.

А сейчас возникла.

Я взял спутниковый телефон, посмотрел номер в своем мобильнике и позвонил Владу. Поздоровавшись, сказал, что получил домик в деревне в наследство, неплохой домик, и пригласил пожить — и помочь разобраться со всякими доставшимися в наследство ништяками. Денег, если что, на дорогу переведу. Влад ответил, что деньги у него есть, чай, в соседней губернии живёт, а не на Сахалине, спросил, как проехать и пообещал быть завтра ближе к вечеру. Его, мол, шурин привезёт. Отбой.

Видно, жизнь у Влада нерадостна, раз вот так, без размышлений, сразу, он готов уехать, да не сам уехать, а шурин отвезёт.

Ничего. Федор Федорович полагался (я думаю, что полагался) на своих людей. Нужно и мне обзаводиться своими. Нет, я, конечно, присмотрюсь к Владу, всё-таки время и обстоятельства нас меняют. На уровни в первый же не поведу, о золотом и оружейном запасе делиться не стану. Пусть просто погостит. Я был уверен, уж и не знаю почему, что здоровье Влада здесь поправится. Пусть не полностью, не совершенно и не сразу, но чувствовать себя он станет лучше, чем сейчас.

А там поглядим.

Я спустился в кабинет, не мезонинный, а тот, что на первом этаже. Захотелось восстановиться после разговора по спутниковому телефону — мне и в самом деле стало казаться, будто в мыслях возникла некоторая неупорядоченность.

На столе лежала папка. Обыкновенная. Тонкого серого картона. Давеча не было, а теперь появилась. Не иначе Войкович принес.

Я раскрыл. Машинописная страничка, и более ничего. Именно машинописная, на механической пишмашинке — и неровные ряды, и неровность окраски, и буквы а, е и я не мешает прочистить.

Итак.

Пуля, выпущенная из русской трехлинейной винтовки образца 1891 года, в народе именуемой «мосинка», разбив стекло, снизила скорость до шестисот восьмидесяти метров в секунду, и потому путь от окна до головы Валеры, сидящего за партой в третьем ряду, преодолела быстрее, чем за одну сотую секунду.

Человек не способен отчетливо выделить подобный промежуток времени, и потому для Анны Киселевой, учительницы математики, ведущей урок в восьмом Б классе, дырочка в оконном стекле и чудовищное изменение головы Валеры слилось в одно событие. Более того, ей казалось, что сначала лопнула голова ученика, и лишь затем появилась дырка в стекле.

Уроки безопасности в школе проводили кое-как, формально, и потому одни — больше девочки — просто визжали, другие бросились к двери, третьи — на пол, а четвертые устремились к окну, посмотреть, кто там стреляет. Будь это реальный террорист, ученикам пришлось бы плохо, но более выстрелов не последовало.

Через сорок минут прибыла полиция. К вечеру же выяснилось, что же случилось. А случилось вот что: член Совета Федераций Федерального Собрания Российской Федерации от Законодательного Собрания Чернозёмской области (заглавные буквы обязательны) Олег Замоскворецкий приобрел для своей коллекции новый экспонат и, опробуя, сделал вид, что целится — и выстрелил. То есть сымитировал выстрел — он был уверен, что винтовка во-первых, в небоевом состоянии (сточен боек, распилен ствол и т.п.) и во-вторых, не заряжена. Так он объяснился в полиции, после чего был с извинениями отпущен как бы под подписку о невыезде. Был ли Замоскворецкий в состоянии наркотического опьянения, был ли белый порошок, найденный в его доме наркотиком, неизвестно, следовательно, и говорить не о чем. Расстояния от виллы члена Совета Федераций до школы равнялось трёмстам пятидесяти метрам, и попасть в голову ученика можно было лишь случайно — на этом настаивали представители Замоскворецкого. Случай, несчастный случай, а всё остальное — домыслы врагов России.

Правда, тут же нашли прошлогодние фотографии в инстаграме самого Замоскворецкого — как он с «мосинкой» позирует то на фоне убитого медведя, то лося, то кабана но тут же аккаунт стрелка закрыли, а снимки и вовсе не комментировали.

В итоге дело завершилось примирением сторон (то есть Замоскворецкого и родителей убитого ученика), плюс Замоскворецкий пообещал оплатить замену разбитого стекла. Случилось это в октябре 2021 года.

Я позвал Войновича. И приготовился ждать.

Но не пришлось — он пришел секунд через пятнадцать.

— Звали, Иван Петрович?

— Звал, Владимир Васильевич! Один короткий свисток. Сами научили.

— Что-либо требуется?

— Требуется. Во-первых, завтра к нам должен приехать гость, мой армейский друг, Влад Смирнов. Он болен, в принципе тяжело, но насколько скверно чувствует себя сейчас, не знаю. Постель, питание, покой, прогулки, чтение. Дело я ему подыщу сам. Если что — можно медсестру в районной больничке нанять для ухода. А хоть и в городе, поручить нашим юристам. Инъекции делать, капельницы. Но это позже, сначала нужно будет посмотреть на Влада. Лишнего медицинского внимания он не любит... не любил, когда я его хорошо знал.

— А сейчас, значит, знаете не очень хорошо?

— Болезнь с человеком разно уживается. До поры. Посмотрим.

— Будет сделано. А во-вторых?

— Во-вторых я нашел на столе вот эту папочку, а в папочке — листок — я показал его Войковичу. — Откуда и зачем?

Войкович осторожно взял листок, посмотрел с напечатанной стороны, посмотрел с обратной, а затем аккуратно вернул назад в папку.

— Это ваш дядя печатал. Его манера. Да и пишмашинка его, «Любава».

— Хорошо, дядя. Но кто положил папку на стол?

— Этот вопрос не имеет простого решения. Мы в таких случаях просто считаем, что это работа дома.

— Домовые, что ли, водятся?

— Не могу ответить ни да, ни нет. Но в данном случае эту папку положил на стол я. По привычке. Ваш дядя требовал, чтобы раз в неделю я доставал из ящика «неначатое» дело, и помещал его на стол.

— Из неначатого?

— Именно так.

— И что дальше?

— Дальше ваш дядя решал, стоит ли дело начать, или поручить кому-либо, или вернуть в ящик.

Теперь уже я перечитал текст.

— Начать в качестве кого? Частного детектива, писателя, общественного защитника или, напротив, общественного обвинителя?

— В качестве судьи. Ваш дядя был полным судьёй значительной части Чернозёмской губернии. Примерно трети. Полным — это значит, что он одновременно был и прокурором, и адвокатом, и приставом, и палачом.

— Что-то я не слышал о таких судах и таких судьях. «Крестного отца» разве что смотрел, но до конца не досмотрел.

— В разных местах этот суд и зовут разно, а мафия — если убрать голливудски-литературный флёр — это прежде всего древняя судебная система, да. Но преступлений с некоторых пор стало слишком уж много, и вот сначала в качестве помощи Судье появились судьи от власти, а потом они и стали властью. А Судьи ушли в тень. Но не исчезли вовсе. Ваш дядя и был таким судьей.

— Не имею никакого желания быть Крестным Отцом.

— Не имеете — и не будете. А листок в мусорную корзинку выбросите, или в камин. Прикажите разжечь камин?

— Погода не подходящая.

— Ну, подождем подходящей. И, кстати, от желания тут мало что зависит. Но вы пока и не судья, чего нет, того нет. Вы — исполняющий обязанности. То есть можете занять должность исполняющего обязанности. Если так сложится.

Говорил Войкович слишком уж затейливо. Я даже заподозрил, что он опробовал местной водки. Или бренди. Но нет, запаха никакого. Мы уже несколько минут рядом, непременно бы учуял.

Я продолжать разговор не стал. Сказал лишь, что пойду, пройдусь по усадьбе, спать буду в мезонине, на тёмной половине, и хотел бы выпить чашку травяного чая, а более ничего.

Войкович, то ли осознав, что для слуги он вел себя неподобающе, то ли ничего не осознав, а просто по долгу службы, слегка поклонился и вышел.

А я положил папку на стол и отправился на вечернюю прогулку. Шёл не торопясь. Эк куда дядюшка меня поставить хочет, будто чугунную пешку на фарфоровую шашечницу. На страх игрокам.

А я не токмо пешкою, но и самим ферзем в чужих руках не хочу обретаться.

Подумал и рассмеялся. Это уже не Чехов, не Тургенев даже, а Ломоносов. Большой силы поэт, как считал дядюшка.

Гулял я, и потихоньку проникался видами. А заход солнца наблюдал из мезонина.

Прогулка навела меня на идею. Пустую, нет, покажет опыт, сын ошибок трудных.

6

Я закрыл все окна на ставни. Все, кроме одного, того, что смотрело в сторону Чернозёмска. Над окном так и написано было: «Чернозёмск» и указан градус. Север, понятно, ноль градусов, юг — сто восемьдесят, а Чернозёмск — девяносто два к западу от севера. Не совсем точно по окну, но в принципе виден. Ну, если бы земля была плоская, а воздух кристально чистый. Этакая ментальная камер-обскура, всплыло древнее название. Или долговременная ментально-огневая точка. Или будка киномеханика.

Потом я установил кресло у границы «север-юг» и сел, повернув его в сторону губернской столицы. Всё инстинкт, всё инстинкт. Никаких инструкций. Ну, может, дом нашептал.

Выключил кампусный фонарь и, успокоясь, сколько можно, стал ждать.

Но не ждалось. Вдруг захотелось пить. Потом наоборот, и пришлось спускаться. С удобствами как-то у графа не очень. Урыльники, верно, были, за которыми следила крепостная прислуга, а граф Лев Николаевич Толстой ночные вазы собственноручно опорожнял и детей приучил.

Мне же легче по дому прогуляться. Сходить в барский ватерклозет.

На обратном пути встретил Анну Егоровну. Та несла мне — нет, не урыльник, а две ароматические свечи. И воск, не сомневаюсь, с местных пасек, и травки местные. Дядя любил именно такие свечи. Комаров отгоняют, беспокой.

Я взял, поблагодарил и вернулся в мезонин. Почему бы и не свечи? Электричества дом не любит, это я уже понял.

Устроил свечи в подсвечники, такие запросто не упадут, низкий центр тяжести. Пожаробезопасные. Зажёг, взяв спичку из спичечницы. Поставил на стол.

Воск — не стеарин, не парафин. Горит не спеша. Запах едва слышный. Чуть горьковатый, полынная нотка.

Вернулся в кресло. Никаких перемен.

Тогда я перебрался на диван — и уснул. Обычное дело. Всё-таки непростой день был. Теперь пора ночи, диван мягкий, тишина, а я устал.

И понял я, будто я вовсе не я, а серебряная птица из мезонина. Только огромная. Меньше ти-рекса, но не очень. И сижу на дубовом суку, прочном и толстом, с хорошее бревно. На Дереве Правды и Лжи. Краем глаза вижу золотую цепь размерами из тех, к которым крепятся якоря крейсеров. Но никаких ученых котов. Не их время. А я, хоть и птица, но одет как судья. В старой доброй Англии. Чёрная мантия и парик с буклями. По левое крыло от меня на коротенькой скамейке сидит загорелый, бодрый мужчина в полном расцвете сил. По правое крыло на такой же скамейке — неясная тень. Маленькая.

Я, хоть и серебряный, чувствую себя вольно. Захочу — на луну полечу.

Но не лечу, а усаживаюсь поудобнее на птичий манер и молвлю на манер говорящего ворона:

— Обойдемся без формальностей. Олег Вениаминович Замоскворецкий, вы признаете, что своими действиями привели к гибели Валеры Учнина? — имена, фамилии вылетают сами, будто я это дело изучал от корки до корки.

— Не совсем, ваша честь. Случай и только случай. Никакого умысла. А нет умысла — нет преступления. Суд, наш российский суд, учел это и закрыл дело за примирением сторон.

— Валера Учнин! Ты признаешь, что примирился с Олегом Вениаминовичем Замоскворецким?

— Знать не знаю никакого Вениаминовича. И уж точно не примирился. Я-то умер, а он жив, какое уж примирение.

— Я протестую! — вскочил Замоскворецкий. — Примирение было достигнуто с родителями этого мальчика.

— Этого недостаточно. Необходимо примирение с самим погибшим.

— Но это невозможно именно потому, что он погиб!

— Раз так, объявляю свое решение: Олег Вениаминович Замоскворецкий отныне и до конца жизни один раз в неделю будет умирать. На два часа. Ночью. В сновидениях.

— Хе! То есть буду видеть сны, будто я умираю, да?

— Не только умираете, но и всё остальное, входящее в процесс по ту сторону жизни, тоже явится вам во всей достоверности сна.

— Наяву-то, поди, ничего сделать не можете, вот и снитесь, — но бодрости в голосе не было.

— Валера Учин! Ты согласен с моим решением?

— Совершенно согласен, господин судья. Уж он-то теперь узнает, какие сны в том смертном сне приснятся!

— Всё. Апелляцию любая из сторон вправе подать через пять лет.

И всё подернулось дымкой. С горьковатой ноткой полыни.

Глава 7

7

Проснулся я в два часа пополуночи. Так мне говорил и организм, и часы, старые, «командирские», выпущенные ещё при советской власти по заказу МО СССР. Подарок командира. Неформальный. Со своей руки снял, вытер о рукав гимнастерки и вручил — носи.

Вот и ношу. Командиру они всё равно ни к чему. Когда он погиб (двадцать пятого декабря двадцать первого года, официально это назвали автокатастрофой, раз взорвался автомобиль), часы как шли, так и продолжали тикать. Не остановились, как следует из мистических рассказов. Я почувствовал, они нет.

Свечи сгорели едва на четверть. Я их затушил специальными колпачками («бережливость — мать достатка»), после чего раскрыл все окна. Показалось свежо, и я побрел в спальню, где и уснул уже по-хозяйски, в пижаме и под легчайшим одеялом.

Спал я долго. До десяти утра. Пока умылся, оделся, прогулялся, опять умылся и прогулялся, уже и полдень. Легкий завтрак был позади, а настоящий обед — с грибами и тушеным цыпленком — далеко впереди.

И тут раздался автомобильный гудок. Никак, опять налоговики? Или водопроводчики?

Я глянул в окно. Обыкновенный российский автомобиль, «девятка». Ах, да. Неужели Влада уже привезли?

— Полагаю, это ваш гость, — невозмутимо сказал оказавшийся вдруг поблизости Войкович.

— Приходится полагать, хотя я ждал его не раньше вечера, — ответил я.

Вдвоем мы спустились в гараж, сели в мою «шестерку» и поспешили к воротам. И не зря. Потому что у ворот стоял Влад, баул и всё. Машина, что привезла его сюда, уже подъезжала к лесу (ну, или роще, как посмотреть). Вместе с шурином, я так думаю. Привезли, выгрузили и ходу. А мог бы и отдохнуть, и познакомиться, и пообедать. Видно, с Владом у шурина не очень. Или наоборот.

Ничего. Шурины приходят и уходят.

Войкович тем временем распахнул ворота, вернулся, сел за руль (я, как барин, ехал сзади) и подъехал к Владу.

Я вышел. Влад стал оглядывать меня. Я — его. Потом обнялись.

— Да, раздобрел ты на ресторанных харчах, — сказал Влад.

— Это видимость плюс свежий воздух, — ответил я, не касаясь внешнего вида самого Влада. А что касаться, плох Влад. Ростом мы равны — были, а сейчас он на полголовы ниже меня. То ли мышцы сдулись, то ли диски межпозвоночные просели, то ли сутулится вдобавок. И весит пуда четыре, не больше.

Пока Войкович пристраивал баул гостя в багажник, я распахнул дверь «шестерки»: — Садись, дорогой, гостем будешь.

Влад сел, но как-то неловко, словно в горбатый запорожец.

— Поехали, — сказал я гагаринское, и Войкович мягко тронул с места.

— А бурьян? — спросил Влад.

— Оптико-осязательный обман чувств. Для введения в заблуждение врагов и просто праздношатающихся.

Далее мы ехали молча, но сколько было ехать, даже на второй скорости? Пару минут.

Войкович остановил автомобиль, выскочил, открыл мою дверь, а уж я — дверь со стороны Влада. Протокол графа Карагаева.

— Это — твоё? — спросил Влад, глядя на мезонин.

— Моё.

— Больших денег стоит.

— Не знаю, не покупал. Да и продавать не собираюсь. Наследство.

— Понятно, — он потянулся за баулом, но Войновский уже унес его в дом.

— Поживешь барином девятнадцатого века. Ну, там Онегины, Печорины, Рудины и прочие Обломовы.

— В смысле?

— Телевизора нет, компьютера нет, электричества, в общем, тоже нет.

— А что есть?

— Природа, естественная еда, вино. Книги. Рояль. Телескоп. Бильярд. Свобода делать то, что хочется, и не делать ничего, если не хочется. Можно свистеть в свисток, трубить в рог, следить за звездами, писать длинные проникновенные письма, а надоест — придумаем что-либо ещё. Ну, а потом нас ждут великие дела.

— Ты великие дела не откладывай, а то у меня насчет «потом» большие сомнения.

— Отдохнуть недельку-то можешь? Мне вот отдохнуть нужно, — сказал я и почти не солгал. Чувствовал себя не разбитым, нет, напротив, бодрым, но казалось, что бодрости этой я хлебнул самую малость. Как первая кружечка из ведра. А ведро у колодца.

Мы с Войковичем отвели Влада в его покой. Анна Егоровна все приготовила — кровать застелена, занавесочки на окнах чуть раздвинуты, букет полевых трав на столике, два подсвечника на две свечи каждый, и всё остальное. Даже урыльник. Мало ли что. Войкович отвел Влада в ванную комнату, а я прошел в кабинет. Подумать. Тайно.

Положим, сон он сон и есть. Всякое присниться может. Только тема нашей с профессором Рукавишниковым работы — частью планируемой, а частью уже проведенной, звучала как «Сновидение как способ ментальной связи высокоорганизованных особей путем активизации специфических отделов нервной системы». Проще говоря, в ряде случаев сны — это естественное телевидение человека (а, может, и других существ с достаточно развитой нервной системой). Иногда связь односторонняя, иногда двухсторонняя или даже многосторонняя. Только исследования показали, что до телевидения большинству, в общем-то, далеко. Даже до чёрно-белого. Да и радио не близко. Скорее, это опыты Александра Попова, который фиксировал грозовые разряды особым приборчиком. То ли мозги у человечества не доросли, то ли мы ими как следует пользоваться не научились. А то есть ещё теория, которую особенно поддерживал профессор Рукавишников, что способностью этой — получать информацию во сне — в самой примитивной форме — наделены пять процентов населения, чего вполне довольно, иначе ментальный эфир просто засорится. Если эти пять процентов принять за сто, то особливые пять процентов этой сотни видят вещие сны часто, а если опять особливцев принять за сто, то ещё пять процентов от пяти процентов — могут достоверно отличить сон вещий от ерунды. Ну, и верхушка скалы, пять процентов из предыдущей ступени, где-то два-три человека на миллион в общей сложности — могут этими способностями рационально пользоваться. А могут и не пользоваться, если не хотят сгореть на костре или провести остаток жизни в закрытых лабораториях спецслужб. Потому мы с профессором тему даже и не заявляли. Думали, на третьем курсе успеем. И то бочком, применительно к собакам. Я, если честно, был более подопытной крыской, нежели умом, честью и совестью науки, но вместе мы составляли тандем. Недолговечный, увы. Порой я думал, что неплохо бы и в самом деле на пару лет в спецлаборатории поработать, изучить возможности сна по косточкам, но потом желание исчезало. Кто ж крысу выпустит на волю, тем более живую? Нет, не хотелось, чтобы мой мозг в качестве препарата демонстрировали на всяких закрытых докладах, указывая, что вон они, огромные пирамидальные клетки, ответственные за сновиденческую связь и предвидение будущего.

Помимо собственно сновидений, были и иные эффекты, но слабые. Может, я один из миллиона по сновидениям, один из тысячи по внушениям и один из десяти по угадыванию злодеев в детектиных сериалах. Ну, в хорошие руки крымской бабушки попал. И с Федором Федоровичем в каком-никаком, а родстве, что подтверждает предположение о генетическом характере феномена.

Все теории отошли на третий план. Или ещё дальше. Теперь иначе. Либо под веник мышкой спрятаться, либо летать вольным филином. По ночам. Бесшумно. Чтобы никто не увидел. Делать то, что хочу. По большому счету хочу, а не эскимо на палочке, «Мерседес» или даже «Мерседес» с мигалкой.

Да знаю, чего хочу. «Счастья для всех даром» и так далее. И знаю, что это невозможно. «Лишь тот достоин счастья и свободы, кто каждый день идет за них на бой». Что делать, я был литературным подростком. Не очень долго, но был. Из всех романтических героев мне более других нравились капитан Немо, инженер Гарин и Арамис. А больше всех — Ленин. Первые-то выдуманные, а Ленин настоящий, хотя как бы и нет. То в закоулках школы находил я стенгазеты и стенды, посвященные Ленину, то в старых учебниках, сваленных в подвалах — учебники, где Ленина называли величайшим человеком в истории, потому что он уничтожил капитализм, строй, при которых заработки тысяч присваивали единицы. Причем слащавые книжечки о родном и близком вызывали у меня неприязнь, как от меда, подслащенного сахарином. Куда интереснее были реалистические биографии, но и они — ни одна! — не отвечали на тайну. Как? С чего бы это вдруг люди поверили заурядному помощнику адвоката, который в суде не блистал: ярких дел за ним так и не нашли, всё больше повседневная бытовуха типа покражи портков мещанкой Гореступовой у мастерового Пичугина. Защищал Ленин, ясное дело, мастерового, и защитил, но выше этого уровня так и не поднялся. Брат государственного висельника, не лучшая аттестация в суде. А вот партию создал как будто из ничего. Ни положения, ни денег, ни личной известности. Разве что брат государственного висельника? Пожалуй, на висельника все и клюнули: этот не подведёт, не предаст, из одного стручка, родная кровь — недаром в ленинской партии было много людей из народов, ценящих кровные связи и кровную месть.

Потом место Ленина в моем подростковом пантеоне сменил Савинков. Мне и самому хотелось быть человеком действия, рисковать собственной жизнью, а не жизнями других. Тоже прошло. Нарисковался до рвоты.

Но это подростковые мысли, рывками переходящие в мысли молодого человека. А сейчас? Вот что сейчас, в двадцать семь лет? О чем мечтать, к чему стремиться? К тому, что литераторы девятнадцатого века называли «мещанским счастьем», приводя в пример Ивана Федоровича Шпоньку или доктора Ионыча? Сегодня это — маленький, мест на двенадцать — шестнадцать, ресторан. Или, как у Влада — небольшая транспортная контора на три-четыре автомобиля. Ладно, на пятнадцать. Но не больше.

Жить, отбиваться от налоговиков. Сейчас-то я сообразил, что меня всего лишь слега прощупывали, а стоит ждать прощупывания серьезного и готовить адекватный ответ. Или гиперадекватный. Что б отвадило надолго. Если не туз, то хотя бы валет в рукаве.

Я открыл стол, достал ежедневник, карандаш.

Раскрыл ежедневник и написал:

1. Создать партию ленинского типа, поначалу пусть совсем небольшую.

2. При партии создать аналитический отдел.

3. Создать отдел связи с народом.

4. Создать боевой отряд.

Писал карандаш на удивление приятно, но я притормозил полёт мысли. Каждый из пунктов тянул либо на тюремный срок, то на пулю от неустановленного лица. Потому добавил:

5. Действие партии не распространяется на территорию российской федерации и сопредельных государств.

Ловко?

Для пятиклассника.

Мне даже страницу вырывать не пришлось — писал-то я в уме. В школе нас учили считать в уме — сложение, вычитание и прочее, а я взял, да и выучился писать. Выходило даже лучше. «Вовка дурак» — драка, родителей в школу. Подраться — отчего ж за правду и не подраться, а родителей жалко. Поэтому напишу про Вовку в уме, да прямо на его курточке, а потом весь день ему в спину кричат почему-то «Вовка-дурак!», «Вовка-дурак!».

Стыдно, а да, был у меня такой заскок в пятом классе. С октября до зимних каникул. Потом понял — нехорошо.

Я посчитал деньги. Странно. В первый день было шесть миллионов рублей, а теперь на сто тысяч больше. Прибавилась пачка тысячерублёвок. Валюта, впрочем, в том же количестве.

Я по свистку вызвал Войковича. Успел привыкнуть к свистку. Действительно, удобно. И — да, слышу. Или воображаю, что слышу.

— Ваш гость, приняв ванну, изволил почивать.

— Прямо там, в ванне?

— Нет, в своем покое. Шторы прикрыли, полумрак, тишина, отчего ж и не поспать. Путь неблизкий, да и он, позвольте сказать прямо, не в лучшей форме.

— Отдохнет — поправится, — сказал я, но особой уверенности не выразил.

— Поправится — куда более уверенно сказал Войкович. — У нас и воздух целебный, и травы, и грибы особые, да, мне нужно отлучиться на полчаса. Икры осетровой взять.

— Так-таки и взять?

— Неподалеку, километрах в двадцати, рыбоводческое хозяйство. При апластической анемии осетровая икра — отличное лекарство.

— Ага, понятно. И вы за двадцать минут обернетесь?

— Икру сюда подвезут, вернее, в Кунгуевку. Тут получаса хватит.

— Хорошо. Рыбоводческое хозяйство, значит.

— Отменно поставленное рыбоводческое хозяйство. Акционерное общество с ограниченной ответственностью. Порой и напрямую продают, мимо кассы. Хозяйству тоже нужны чёрные деньги.

— Да, вопрос: у меня в столе прибавилось денег, с чего бы это?

— Стол ваш, Иван Петрович, прежде мог открыть только Федор Федорович. А теперь, стало быть, вы. Вы не смотрите, что там замков нет, система хитрая, вроде крыловского ларчика. Хозяину открывается просто, а другому — нет. А те сундуки, где замочки есть — их любой ключом открыть может. Отмычку не подберешь. С виду замочек хлипкий, но он тяжелого железа. Автоген, кислота, я уж о ножовке не говорю — бесполезны.

— Но деньги-то откуда взялись?

— Полагаю, гонорар. Вы ничего особенного последнее время не делали?

— Трудно сказать... — не говорить же, что я ночью был судьей. Да и не землю из городской собственности частнику отдавал. Хотя, может, во сне расценки особые. Или я в первый день от волнения просчитался?

— Деньги полностью в вашем распоряжении, не сомневайтесь, — сказал Войкович.

— Хорошо, не буду сомневаться. Теперь вот: на икру, на ваше жалование, вообще на хозяйство...

— Для этого у нас есть специальный ящик, так и зовем: хозяйственный. Денег в нем пока довольно, а будет нужда, я скажу.

— И тогда?

— Теоретически можно разменять на бумажки золото — он показал на золотой сундук, — через надежный банк, точно по курсу.

— Теоретически?

— За всё время, что я служил, в хозяйственном ящике деньги не кончались. Вот как у вас: откроешь, а там прибыток.

— И не лопается ящик-то? От прибытков?

— Нет. Баланс сводится строго. Лишнего копейки не появится. Тут, я имею вообще усадьбу, дармовых денег нет. За все заплачено и продолжает платиться.

— Интересно. Тогда что ж, тогда за икрой.

— А вайсы, — продолжил как бы по инерции Войкович, — те менять вообще не стоит.

— Вайсы?

— Монеты со звездами. Их покупательная способность выше золота на порядок. Да что на порядок, за них в базарный день можно купить то, что за бумажки вообще не купишь, будь то хоть евро, хоть фунты, хоть рубли. Предметы иной технологии.

— В базарный день?

— Простите, забежал вперед.

— Ну, тогда за икрой. И на мою долю захватите. Давно не ел икры.

Войкович удалился, а я стал думать о том, кто есть этот Войкович. Серый кардинал, а я — зиц-председатель?

Но переключился на другое. Дворянин в начале двадцатого века, особенно дворянин потомственный и не с пустым кошельком, был полиглотом практически нечувствительно. Сначала в гимназии латинский и греческий как базис, французский и немецкий как надстройка. Потом поездки по делам или для развлечения — Берлин, Париж, Лондон (тут тебе и английский), Рим (итальянский), Мадрид (испанский), Лиссабон (португальский), языки скандинавских стран... Это я биографию шахматного чемпиона читал, Александра Арехина.

То ли дело наши дни. Человеку черни, то есть бедному, голову латынью не забивают, да и прочими языками тож. Зыс из э тейбл в школе — и всё. Ну, немножечко можно английского набраться — «ту тикет ту даблин», но это если приподнимется. Мне вот двадцать семь полных лет, а в Европе не был. Язык выучил по самоучителю плюс кино с субтитрами, спасибо Интернету. И потому про тейбл скажу, а обидчика фейсом о тейбл повожу (или наоборот, он меня, я ж не супермен), а вот в остальных языках дело швах.

Но я все-таки отыскал дневник графа Карагаева. Умели же делать вещи! Что обложка, что бумага, что текст — всё выглядит лучше нового. Вернулся за стол, открыл бутылку местного бренди — так требовала мизансцена, налил хрустальную большую (железнодорожную, естественно) рюмку, но не выпил и даже не пригубил, а просто открыл дневник.

Чернила, верно, натуральные, и перо гусиное. Но интереснее другое: слово за словом я стал понимать текст. Нет, он не превратился в русский, и я вряд ли освоил французский. Просто понимал то, что написал граф Карагаев.

"Мефодьев, по всей видимости, пропал. Третий день его никто не видел ни дома, ни в селе, ни на поле. Бежал? Но, во-первых, у меня осталось двести рублей денег, что он дал мне на сохранение, во-вторых, бежать просто нет причины. Со всеми он в отношениях ровных, да и случись что, зачем ему бежать? Рассказал бы мне, глупость бы исправили, а что серьезнее глупости — разобрались бы по совести.

Нет, он именно пропал. Где-то открылся ход в Навь, он сгоряча решил стяжать славу новооткрывателя, забыв, что ходы открывают не только жители Нави, но и магматические существа. Да и мудрено не забыть: о магматических существах он слышал только от меня и, пожалуй, решил, что я преувеличиваю, если вовсе не сочиняю.

Но насколько вероятно подобное событие. Ихнатоп (жители Нави носят имена, схожие с египетскими времен древних династий, не думаю, что это случайность) считает, что активность магматических существ напрямую связана с активностью Солнца. В свой простенький телескоп я наблюдал Солнце, вернее, его проекцию на экране, и видел с полдюжины темных пятен. Зарисовал их, пометил дату, пятое августа одна тысяча восемьсот пятидесятого года по европейскому стилю. Рано или поздно, но Россия перейдет на европейский, сиречь григорианский календарь, и я загодя пишу по-новому. Отчасти причуда, а отчасти фронда, мол, я себя тешу мыслью, будто нахожусь в Европе. Но это всё гиль, я просто оттягиваю время и не хочу признаться, что Мефодьева нет в живых. Не в календарях дело, а в том, что во время активного солнца магматические существа поднимаются из глубин, недоступных Нави, и могут выходить на поверхность, и, как знать, даже покидать пределы нашей планеты. Ход же за ними быстро схлопывается, и горе тому, кто, не владея искусством внутриземельного перемещения, окажется в лазе магматического существа.

Так ведь нет, лезут. Надеются на необыкновенные клады, просто по молодечеству, а иной свалится и случайно. Поэтому наиболее вероятный в отношении появления магматических существ участок я и сделал барским местом. Дом и строения надежно — будем надеяться — защищены от магматических существ способом, который передали жители Нави, а именно использованием в основании особых базальтовых и гранитных плит, скрепленных надлежащими растворами.

Но помимо магматических существ, которые весьма редки и которые стоит принимать, как стихийные бедствия вроде молнии, существуют и подземные монструозии, фауна подземного мира. Аналоги наших зайцев, лис, волков и медведей. Последние вблизи поселений Навь-Города встречаются редко, жители Навь-Города, охотятся на них, считая доблестью уничтожение злокачественных тварей, но мелких монструозий в отдельные годы плодится немало, и потому навьгородцы всегда путешествуют при оружии. Свинцовые пули на монструозий действуют слабо, более раздражают и бесят. Лучшее, как показал опыт Навь-Города, это пули из смеси золота и серебра в соотношении четыре к шести. Хорошо и холодное оружие, но тут нужна большая сноровка, поскольку монструозии ловки и проворны.

Сноровкой я похвастаться не могу, и потому, спускаясь в лабиринт, беру с собой шестиствольный пеппербокс и двуствольное ружье с дробью, изготовленной по формуле Навь-Города, сопровождающий же меня казак Осип предпочитает саблю, коей владеет мастерски. Впрочем, ни его, ни мое мастерство применения не имело: мы видели лишь следы монструозий, но не их самих. Возможно и потому, что не спускались ниже шестого уровня, а возможно и потому, что существа тьмы не любят света масляных ламп, которые мы, наподобие лондонских полисменов, берём с собой, спускаясь во чрево.

Но то, что мы обследовали, составляет лишь мизерную часть обширной страны, скрытой до сей поры от человечества наземного. Когда прошло разделение? В соседней губернии в имении Костенки есть пещеры, где первобытные люди жили тысячелетия тому назад, быть может, десятки тысяч лет. Хозяин имения не спешит предавать находки огласке, хотя ещё Петр Великий краем уха слышал о гигантских костях, которые при оползнях выходят наружу, повелел достать их и перевести в Санкт-Петербург, но за множеством более важных дел, а более из-за истощения казны, до конца не довёл.

Само пребывание на земле, близкой к Навь-Городу, действует на меня плодотворно, возможно, именно это является истинной причиной, что я держу при себе как можно меньше слуг, не желая, чтобы поползла молва о чудесном месте. Так, я прекрасно вижу при свете звезд, слух обострился до совиного, я способен не спать по трое суток кряду без малейшего ущерба здоровью и, кажется, ощущать то, что трезвый ум считает мистикой. Пришло это не сразу, а спустя год после того, как я поселился здесь, и поначалу выражалось в малой степени, но сейчас, когда счет идет на десятилетия, я нахожусь в отменном здравии — за исключением малого...

Тут буквы опять стали складываться в слова непонятные. Сеанс легкого чтения завершился. Хорошего понемножку.

Что ж. Я поместил дневник в стол, рядом со своим, пустым.

Потом взял револьвер. Ага, должно быть, тут пули, золотые с серебром. Ну-ну. Хорошо бы сердечник из обеднённого урана сделать, что б уж стрелять, так стрелять. Хотя Федор Федорович и сам способен был дойти до такой мысли и воплотить её в изделие. Если не уран, то вольфрам. Для бронебойности: мне почему-то казалось, что среди монструозий есть твари, покрытые хитиновыми панцирями, аки крабы, и мягкая золотая пуля их просто не пробьет.

Поскольку спускаться на нижние уровни прямо сейчас я не собирался, то и револьвер убрал в стол.

А тут и Войкович вернулся — шум автомобиля я услышал, как только тот выехал из рощи. Возможно, тоже обострение органов чувств? А я не то, что года, недели не пожил здесь. Три дня неполных. Приехал шестнадцатого августа, а сегодня восемнадцатое.

Я сидел, думал, пока по дому не прозвенел тихий гонг (если гонгу вообще положено быть тихим): господа, время обедать.

Обедать я хотел.

Глава 8

8

Икры мне досталось с чайную ложечку. Маленькую чайную ложечку. Икра была размазана по бутерброду со сливочным маслом, и был тот бутерброд не больше листка земляники. Зато была тарелка крапивных щей (думаю, где-то рядом специально разводят крапиву, потому что натуральная в августе стара), блюдце отварной цветной капусты, две вареные картофелины, каждая со сливу, две большие столовые ложки печёной свёклы и стакан свежевыжатого морковного сока. Смешанная диета. Немного животных продуктов и чуть больше растительных. Именно так следует питаться на пороге тридцатилетия, если нет желания переходить в другую весовую категорию. И для мозгов полезно: обилие витаминов группы Б, находящихся в растениях, стимулируют защитные силы разума.

А Влад ел икру столовой ложкой, все сто пятьдесят грамм (я не взвешивал, но взгляд официанта не даст соврать). Борщ украинский с пампушками. Яичницу из двух яиц и трех помидоров. И стакан сухого виноградного вина. Все лучшее — гостю.

Я не возражал, полагая, что диета моя оптимальна в данном состоянии. А Влад поначалу оторопел, стал говорить, что столько не съест, один перевод продуктов, но — съел. Не за пять минут, даже не за десять. Пятьдесят восемь минут длился обед. Светские разговоры, птичий щебет за окном, игра солнечных лучей на посуде, люстре, полировке мебели.

Светские разговоры были самые немудреные: о погоде, о том, почему на мобильнике одна черточка, и та куда-то пропадает, есть ли в доме вай-фай. Я вежливо отвечал, что в середине девятнадцатого века никаких вай-фаев нет, но при необходимости мы что-нибудь придумаем, поставим спутниковый Интернет или просто поедем в район, тут езды всего-то полтора часа в оба конца или чуть больше. А, собственно, зачем нам вай-фай? Письмо можно и от руки написать, при свете свечи, почту получать в Кунгуевке по вторникам и пятницам, вот как раз сегодня была почта, любезный Владимир Васильевич как раз съездил в Кунгуевку. Нет ли нам писем?

Писем не оказалось, но Войкович привез газеты — «Российскую», «Коммерсант» «Советский спорт» и «Коммуну», некогда орган обкома, а теперь как бы независимую газету, финансируемую областной думой. Всё это выписал загодя мой покойный дядя, когда не был покойным. Чего же боле?

Вот так, ложка за ложкой, и пообедали.

После чего прошли в курительно-охотничью комнату, оставив Анну Егоровну убирать столовый зал. Владимир Васильевич проверил, нет ли где пыли, раздвинул занавески, предварительно спросив нас, нужно ли, отпер дверь на террасу («сейчас плюс двадцать семь в тени, господа»), поставил бутылку бренди и два стакана (знак веры в благоразумие), и удалился, оставив нас наедине с газетами.

Газетами мы пока пренебрегли, курением тоже, и вышли на террасу, где ждали нас два светлых плетеных стула и светлый же плетеный же столик накрытый легкомысленной скатертью, а скатерть, чтобы не унёс ветерок, держали графин с водой и два стакана, чаша с яблоками и ножом для резки фруктов. От всего этого разило негой и отдыхом.

— Значит, ты теперь барин. Неоконченная пьеса для механического пианино, дворянское гнездо и всё такое... — медленно сказал Влад. Сказал и налил воды из графина. Бренди мы оставили в доме. Не хотелось.

— Сам пока не понял. О наследстве узнал во вторник, сюда прибыл в среду, сегодня пятница. Не успел забуреть.

— Я слышал, наследство вещь канительная, вот так запросто не решается.

— Подготовительная работа была сделана заранее. Ещё при жизни дядюшки, быть может. Впрочем, поживём — увидим.

— И какие планы?

— Планы вызревают скоростными темпами, но не мгновенно. Изучаю ситуацию.

— Институт свой, поди, бросишь, не барское это дело?

— Как раз барское, только переведусь в Москву, Питер, а, может, Берлин. Если языки выучу. Но не сейчас, а через годик. Или через два.

— А почему обо мне вспомнил?

— А почему нет? Прежде я был во-первых, занят с утра до утра, во-вторых, жил жизнью российского студента. Приглашать погостить в хрущевку, а самому убегать то на работу, то на учебу, да и личная жизнь... Ни тебе комфорта, ни мне. А сейчас другое дело. Убегать не надо, учёбы нет...

— А личная жизнь?

— А личная жизнь уезжает в Финляндию.

— Ну так не меня приглашай, а её! Порази великолепием, шампанским с омарами... тут есть омары?

— Раки, думаю, найдутся.

— Ну, хоть раки. И пиво. Ещё лучше. Покатай по окрестностям, искупай в озере — есть тут озеро? — устрой бал какой-нибудь, вон какие залы пустуют... Думаешь, устоит?

— Уверен. Она а) — хочет учиться, бэ) — хочет учиться в Европе, и вэ) — у неё вполне обеспеченные родители. Местные красоты ей понравятся, положим, на неделю, на две. Опять же ты с чего начал? С вай-фая. Вот и она без Интернета — как лиса без хвоста. Так что две недели — максимальный срок. И вообще, не увиливай. Сам-то как?

— Сам я весь здесь. Как лист перед травой. Ну, что рассказывать. Про болезнь ты знаешь. Одна болезнь, а стоит дюжины. Злокачественное малокровие. Костный мозг кровь не вырабатывает. Ну, почти. Если бы совсем, я бы умер. Скажем так, моя боеспособность в хороший день — двадцать процентов от прошлого Влада. А в обычный — десять. А в плохой и вовсе с дивана не поднимаюсь, едва-едва до сортира добредаю.

— Живешь как? Денег хватает? Ну, не вообще, а на самое необходимое?

— Вот если бы я ногу потерял, то хватало бы. Нога что? Поставил протез, и скрипи, сколько на роду написано. Притом и работать можно понемножку, подмётки латать, к примеру. Или в киоске крадеными телефонами торговать. А у меня на лекарства всё уходит, причем лекарства не те, что лечат, а те что не дают быстро умереть. Главное в лечении — пересадка костного мозга от очень близкого родственника. А я, как ты знаешь, сирота.

— А лекарства, их же бесплатно должны давать?

— Должны-то должны. Но не дают. Я сгоряча психанул, ругаться пошёл, нарвался на такого же психа. Тот мне папку с бумагами, где переписка с министерством. Губерния говорит, денег нет на важнейшие лекарства, без которых умрут, а Москва — ну, ты знаешь, «денег нет, но вы держитесь». И отдельную, именную бумажку показал, в смысле — по моему случаю. Возможны поставки препарата в третьем квартале будущего года. Будущего — это двадцать третьего, Петро. И возможны, понимаешь. Возможно поставят, возможно нет. Назло Франции — препарат производят во Франции.

Но за деньги можно и у нас купить. Привезут. Цена выходит такая: за двухмесячную пенсию лекарств хватает ровно на четыре недели. А пить, есть, коммуналку платить? Так что на лекарства я забил. Один раз попробовал только. Четыре недели. Толку не почувствовал. Кто их знает, настоящие это лекарства, или фальшак. Так что проживу, сколько проживётся. А там видно будет.

— Ты мне зубы-то не заговаривай. Колись до конца.

— Всегда-то ты, Петро, за два угла видеть умел.

— Никаких углов. Я видел прямо: шурин высадил тебя в общем-то совсем незнакомом месте и уехал. Обычно так не поступают.

— Ну, это какой шурин. Но ты прав, разладились семейные отношения, если когда и были. Я ведь сразу после срочной женился. Ну, а через год на контракт ушёл: в нашем городке мне тесно показалось. А жена, она мастером в парикмахерской работала, и говорит, мол, чем на дядю стараться, не лучше ли открыть нам свой салон красоты? Квартира у меня была, она собиралась пока пожить у матери в двушке, что тоже терпимо, а там деньги повалят — лопату ищи побольше. Крым тогда был только в проекте, нефть дорогая, каждый норовил новую машину купить, да что б непременно иностранную. Ну, помнишь. Я и решил, почему нет. Пусть бизнесвуменшей станет. Я-то по любому стричь-брить не буду.

Оформили честь по чести, на двоих, меня и её. Я за директора, она заместитель. Квартиру — ну, мою двушку, переделали в салон, почти все деньги ушли, но что деньги, заработаем деньги. Всё, что контрактником зарабатывал, на общий счет шло. Отслужу, вернусь, свое дело открою с прибылей-то, и будем укреплять средний класс. Тут шурин прибился, из Киева, мол, нужно не просто салон, а институт красоты сделать. Он старше Вальки, жены моей, на восемь лет, а ещё врач по образованию, вернее, косметолог. Ну, ботокс и всякая фигня. Вот он и будет младшим партнером в фирме. Дамочек омолаживать, ну, и мужиков, у которых весь ум в красоту ушёл. Ладно, пусть. Шурин кредит взял, аппаратуру из Германии выписал — так у косметологов-де положено. Зато озолотимся.

А там Крым, Донецк, Луганск, рубль рухнул, а кредит остался, да ещё валютный. Народу резко стало не до ботокса — я наш городок имею в виду, в столицах, поди, по-прежнему молодятся, — взяли другой кредит, третий, в общем, когда я, комиссованный, вернулся, оказалось не дело, а горе, одни долги, и долги пухнут день ото дня — они какие-то дурные кредиты брали под сумасшедшие проценты только для того, чтобы платить по процентам прежним. Значит, денег нет, здоровья нет, в общем, ничего нет. Квартиру мою, которую под салон перестроили, за долги отобрали вместе с оборудованием, так нет же — долгов только больше стало, такая система. Шурин и подначивает, мол, возьми кредит, проценты гасить нечем. А какой кредит, если их на мне и так невпроворот — дело-то общее, и кредиты, стало быть, брал как бы я. Директор же.

— А подпись?

— А право подписи я жене передал, как иначе — я на службе, то там, то сям. А жена дело ведет. В общем, огляделся — нет ничего. Жить стали у тещи на правах паршивой кошки. Ну, пенсия моя, понятно, тоже теще — за жилье, еду и прочее. Потому и лекарства купил лишь единожды. А так больше суп для нищих. Одно хорошо — в соседнем доме библиотека. Наберу книг, и читаю — в читальном зале, а как устану — через часа полтора — возвращаюсь к теще и на диван. А та ворчит, понятно — зять-паразит, только книжки читать горазд.

Я несколько раз пробовал устроиться на работу, да без толку. Однажды три дня продержался — мой рекорд, а так а второй день выгоняли. Правильно выгоняли, какой я работник, если мне еле сил лежать хватает. А жена говорит, проси помощи у людей, по телевизору, мол, миллионы на операцию собирают, глядишь, и мы чуть с долгами разделаемся — то есть мысль у нее была не на лечение деньги собирать, а долги каким-то дядям отдавать. Потом вообще стали на улицу выталкивать — оденься, медали повесь на грудь, сядь в инвалидную коляску и проси на прокорм защитнику отечества. Они-де с нужными людьми договорятся, там с настоящих инвалидов много не возьмут за место. Вот так и день за днем. Одно удержало от петли — недолго жить, куда торопиться. Ну, а тут ты позвонил. Меня шурин и повёз, говорит, назад не возвращайся без денег, у друга твоего деньги, поди, водятся, если в гости зовёт. Так возьми как бы в долг, и побольше, побольше. Так что учти — начну просить — не давай....

Дался рассказ Владу тяжело, он весь графин выпил, хорошо, вода, а если бы виски?

Но на слезу не пробил.

Я отвечать не торопился. Позвал свистком Анну Егоровну, чтобы переменила графин. Посмотрел на зелёное небо, на западе облачка собирались по трое, видно, к дождю. Выждав мхатовскую паузу, сказал:

— Как фамилия жены?

На удивление, фамилию жена оставила свою.

— Как фамилия шурина?

На удивление, у шурина была фамилия первого мужа матери жены. То есть другая.

— Интересно люди живут. У меня есть знакомый юрист, поручу ему разобраться. Может, банкротство проведёт, или ещё что.

Жить у меня можешь, покуда не надоест. Дом, сам видишь, большой, мешать друг другу не будем, хозяйство почти натуральное, не объешь. Недельки через две покажем тебя местным светилам, может, что присоветую толкового. Или в Москву свозим. А пока ешь, пей, веселись.

Влад посмотрел на меня с долей опаски:

— Ты, поди, кое-что про Вальку и шурина знаешь.

— Я про тебя кое-что знаю, а про твоих жен и шуринов слышу первый раз. А проверка не помешает. Сам ведь говоришь: век живи — век проверяй.

— То я про оружие.

— Наши жены — пушки заряжены. Ты как себя чувствуешь?

Он посидел, потом встал.

— А знаешь, ничего. Вот только в сортир нужно.

— Куда идти знаешь?

— Первым делом узнал.

Потом мы неторопливо походили по усадьбе, и я показывал то, что позавчера мне показывал Войкович. Хвалился. Даже до курятника дошел, где, помимо дюжины кур и красавца-петуха, жила пара гусей, три индюшки и, наособицу, три дюжины перепелок. Все под маскировочной сетью.

— От налоговиков прячетесь? — пошутил Влад.

— Коршуны у нас тут резвятся.

— А ружьишка поновее у тебя нет? Я видел в курительной старые ружья, могу и их приспособить, но тогда порох чёрный понадобится, а у тебя его, конечно, нет.

— Ружьишко подобрать можно, и порох сыщем, а нет — так сделаем, но стрелять в коршунов, филинов, лис, зайцев и прочую дичь не моги: это мой персональный заповедник. И вообще, ты что, не настрелялся на службе?

— Меня это успокаивает — стрельба. Без нее чего-то не хватает. Нет, не по... Ну, ты понял. Сам процесс: берЁшь винтовку, заряжаешь, целишься... Мне не нужны даже волки, я согласен на мишень. Хотел воздушку купить подержанную, они совсем не дорогие, мне по средствам — жена не дала. Да и где мне с дивана стрелять? Это я тут приободрился... Хотя, боюсь, и сейчас стрелок я аховый. Как комиссовали — ничего стреляющего в руках не держал.

Было видно, что запасы бодрости у Влада на исходе, и мы вернулись на террасу, где ждал полдник, как в пионерском лагере. По стакану простокваши. Каждому.

Пили мы простоквашу так, как рекомендуют диетологи: не спеша, маленькими глотками, с перерывами. Так требует переход с условно «городского» ритма питания на здоровый сельский, о которой написано в толстой медицинской книге «Einführung in die Diäologie», изданной в Берлине аккурат в августе одна тысяча четырнадцатого года. Книгу принесла Анна Егоровна по просьбе Влада «чего-нибудь почитать». Газеты он прочел ещё в городе. Ну, а я нет, я газет вообще давненько в руки не брал, за исключением служебной надобности, когда в «английской комнате» «Трактира на Пятницкой» какой-нибудь джентльмен требовал к пятичасовому чаю бренди и газету, обычно тот же «Коммерсант» или спортивное, «Советский спорт», «СЭ». Джентльмену газета по статусу положена.

Ну, а раз я теперь вроде барина, могу тоже почитать.

На удивление, выходило приятно. Не прыгала в глаза реклама, не канючили, чтобы отключил Adblok, и грамматических ошибок было немного меньше. Немного, но меньше.

Мы почти допили простоквашу, когда случилось воздушное происшествие. Коршун в небе схватился с невидимым противником, а потом с победным клёкотом полетел к дубраве.

А на землю что-то упало. Метрах в ста от нас. То есть я чётко видел все детали, но сообразил не сразу. Дрон, конечно, дрон. Беспилотный летательный аппарат.

Все-таки допив простоквашу, мы, опять же не спеша, пошли к побеждённой машине. Не доходя пяти шагов, Влад остановил меня:

— Погоди, эти штуки бывают и мёртвые опасны.

Сам он, видно, опасностей не боялся. Подошёл, сделал круг, подошел совсем близко, наклонился.

— Не, не тот случай. Смотри!

Подошел и я. По виду — детская игрушка, упала и разбилась.

— Ну, так почти и есть. Если в стране таможня нормальная, можно из Китая выписать детали долларов на пятьдесят, а то и дешевле, и собрать на радость детям. А можно и готовый взять. Над соседями летать, подглядывать, над озером, над полем. Долго не проработает, ресурс не тот. Но это другое — он показал наклейку. Красным по белому было напечатано «ООО Аргус».

— То есть это не самоделка?

— Не, это дочка какого-нибудь «Оборонсервиса». Детали из Китая, сборка в Китае, наклейка тоже в Китае. Но стоит уже раз в десять дороже. Или в сто. Для серьёзной работы малопригоден, для серьёзной работы фирменный купят, израильский, а эти раздали по губерниям, мол, применяйте нанотехнологии в поисках преступников. Вот так залететь на чужую усадьбу, посмотреть, нет ли мака или конопли. Как будто для этого нужен дрон.

Я огляделся.

— Мака нет. Коноплю тоже не культивируем, разве что дикая, заповедная. Опять же шубохранилищ и дворцов для уточек нет. Зачем кому-то запускать дрон?

— Для отчета. Или посмотреть на твою реакцию. Вон у тебя коршун какой! А ночью, поди, филин сторожит спокойствие наших границ? Таких, действительно, стрелять грех. Стыжусь своих намерений, оправдываюсь неведением.

Я посмотрел на коршуна, но он уже скрылся в листве дерева.

Влад перехватил мой взгляд:

— Ну, снять его они не снимут, вряд ли, это снайпер нужен мирового класса. Или подобраться поближе? Проще отравленного мяса подбросить...

— Послушай, вот ты говоришь, а вдруг дрон все ещё работает? Не летит, но передает?

— Антенну-то я отключил на всякий случай.

— А внутренняя?

— Мощность у антенны слабая, само собой, требует прямой видимости. В полёте покрытие одно, а на земле в ста шагах уже молчание. Ну, в двухстах. Сейчас проверим, — он полез было поковыряться во внутренностях, но я перехватил его руку:

— Постой, чую я, тут непросто. Давай-ка я за рабицей схожу, накроем, тогда уж точно никакого сигнала, — и потащил прочь. Бегом. Влад понял, и когда дрон загорелся, мы были вне зоны поражения. Термитная смесь. Весь он не сгорел, но весь и не нужно. Микросхемы, записывающее устройство — в пепел.

—Вот теперь и вопрос: это был сигнал на самоликвидацию, или сработала автоматика? — сказал я.

— Ну да. Как в добрые старые времена. Я впервые за последнее время чувствую себя живым, — ответил Влад.

И мы пошли. Ужинать. Владу полагались три кровяные колбаски с тушеной капустой и маленьким бокалом «Каберне», мне только тушеная капуста.

Диета.

После чего каждый пошёл готовиться ко сну. Влад с «EinführungindieDiäologie» и третьим томом писем Чехова (выбор Войковича) под мышкой. Я же поднялся в мезонин. Тоже книжек захотелось почитать, подумать, побыть в одиночестве.

То, что Влад оказался куда бодрее, чем расписывал сам, ничего не значило. Смена обстановки: приезд к армейскому товарищу, хорошая еда, природа — всё это способно бросить в топку остаток энергии перед тем, как лампочка перегорит навсегда. Но возможно иначе — действительно, та же еда, воздух и вода способны направить организм на путь здоровья (такой плакат я видел в столовой одного из местных санаториев, где гуляла свадьба прокурора района). Посмотрим, каково будет завтра.

Теперь дрон. Прощупывают. Кто? Сейчас попробуем узнать.

Я открыл все окна.

Свежо. Темно. И неподалеку, километрах в четырех-пяти — гроза. Со всех сторон. Только над нами почти чистое небо — я специально выглянул и посмотрел на небо. Луны нет, кое-какие звезды проглядывают сквозь легкую дымку. Это пока легкую. Всплыло слово «хмарь».

Я достал хрустальный шар, он же ментальный концентратор (так называл его профессор Рукавишников, впрочем, до практической части тогда дело не дошло: в городе слишком шумно и в ментальном смысле), поставил на изолирующую подставку и стал вглядываться в шар — или в себя.

То ли гроза, то ли дождь, ливший в паре километров тому причиной, но помех не было вовсе. Разве что сверху, из космоса долетит что-то тихое, словно где-то маленькая мышь пела колыбельную совсем уже крохотным мышатам.

Я искал, искал — и нашел оператора дрона. А ведь нормальный парень, не пропащий. И хочет пойти другим путем. Так пусть идет, нужно только слегка подтолкнуть. В нужном направлении.

Я старался. Это как тяжелую бочку катить. Сначала очень тяжело, но потом чуть легче.

Спустя полчаса пошёл дождь. Было приятно: словно в пустыне встретить колодец. Я как раз докатил бочку до нужного места, дальше она сама, под гору-то самой способней.

Спустившись в кабинет, я взял револьвер, убедился, что он заряжен, и вернулся в мезонин. Не то, чтобы я думал, будто револьвер сегодня мне понадобится, нет. Просто нужно восстановить привычку — всегда держать оружие под подушкой. Лёг на диван в полуденной части, револьвер сунул на положенное место и уснул под шум дождя.

Интермедия

В шутку его звали командиром военно-космических сил службы по Чернозёмской губернии, но шутка попахивала. Тем более сейчас. Вадим прямо-таки чуял запах горящей пластмассы, хотя до дрона было больше километра, да и ветер дул с другой стороны. Всё. Нет у него больше военно-космических сил. И потому судьба его была туманно-незавидной. Он бы и сам сделал дрон, и гораздо лучше этого, и даже за свои деньги — так нельзя. Можно только купить у спецпоставщика. А денег на это нет, по придуманным кем-то нормативам этому дрону полагалось работать ещё два года. Потому следовало его, дрон, держать на складе или носить на руках, изображая полёты. Он так и делал, но вот получил приказ: облететь Усадьбу Карагаева (так это звучало) с проведением аудиовидеоразведки на предмет незаконной деятельности.

Да что тут облетать? Взял бинокль и хороший фотоаппарат, да за половину дня и обснимал бы со всех сторон, благо забора никакого. Ну, за день с учетом дороги. Но — приказ отдает начальство, а расплачивается подчиненный.

Вообще служба — это кому как. Ну да, жалование сносное, но не настолько сносное, чтобы купить, к примеру, квартиру в Чернозёмске в ближайшие пять лет. Ведь пить-есть нужно, и за съемное жилье платить тоже нужно. А специализация у него такова, что побочных доходов мало. Таскать каштаны из огня для начальства можно, а закатить под ковёр другой-третий каштан для себя — нельзя. Чином не вышел. Хорошо бы новую звездочку получить поскорее, но у него на поскорее денег нет. Общим порядком. Образцово нести службу. А тут — катастрофа с дроном. И непонятная катастрофа. Только дрон залетел в указанный район, как сигнал пропал. То есть совершенно. Он дал команду на экстренное возвращение, а потом, когда прошло десять минут, а от дрона не слуху, ни духу, сработал — вернее, должен был сработать — контур самоуничтожения. Заметания следов. Будто кому-то это нужно — следы заметать. От кого? И зачем? Но таков приказ.

Он сидел в старом фургоне, своем сверстнике, сидел один. Спецзадание. Ждал команды. После пропажи дрона, он, как и положено, сообщил начальнику, в ответ получил сухое «ждите решения» и вот теперь ждал. То ли про него забыли, то ли сигнал на мобильник не проходил: он и вообще не очень, чтобы очень, сигнал, а с грозой и этого не стало. Хотя он не переживал: внутри было относительно уютно, поскольку все здесь сделано его руками. Под себя. Как хомяк, тащил он сюда всевозможные микросхемы, и даже не микро, а и лампы были, в деле вроде и не нужные, от списанных и подлежащих уничтожению приборов, но в умелых руках...

А руки у него и в самом деле хорошие. Да и голова лишь однажды ошиблась по большому счету — когда привела его в Службу. Ну как же, это ведь круто. У полковников в квартирах миллиарды и миллиарды вот так просто на полу лежат, чего уж о генералах говорить. Так то у полковников. А он своими ушами слышал — через соответствующий девайс, понятно, — как начальник его начальника говорил, что ему, Вадиму, ходу давать не след. Разбирается в технике — вот пусть и разбирается. Если уж очень постарается — ну, премию дай. А к особым делам — ни-ни. Нам Сноудены ни к чему. Лучше возьмем чуть поглупее, но своего.

Особыми считались дела, на которых можно было заработать звездочку, а то и орден, или просто заработать, но много.

Поняв после этого, что он не свой, Вадим написал, просился в Сирию, но ему отказали, пока, мол, у Сирии потребности в Вадиме нет.

Ну, и с девушками не очень. Они, девушки, думают, что если в Службе, то крышуешь всё, от бутиков и ресторанов до заводов и стройконтор. Может, кто и крышует (и он точно знает, кто крышует), но он-то был тут не сбоку даже, а вообще — нигде. Ну, раз нигде, то пока-пока.

И вот он, как позабытый щенок, мокнет под дождём. Ладно, не мокнет, фургон он лично готовил к невзгодам и трудностям службы, но дела это не меняет. О нем просто не подумали, забыли. Или того хуже — решили проучить забвением. Уедет — нарушит приказ, не уедет — так ему и нужно. Однажды для острастки он двое суток следил за пустой квартирой, и лишь потом узнал, что операцию отменили, но ему забыли сообщить. Типа проверка для салаг.

И вдруг Вадим понял, что жить можно и лучше, и веселее. Безо всякой Службы.

Он завел мотор, тронулся с места и поехал, куда глаза глядят, а точнее — в соседнюю область. Была у него мечта поработать перекати-мастером: поездить по деревням и селам, чинить людям все, что чинится и даже не чинится — электрочайники, старые ламповые телевизоры и приемники, а можно и новые, настраивать тарелки, доводить до ума компьютеры, точить ножи, ножницы, мясорубки. В глухих деревнях старики с радостью ждут, кто им недорого и надежно починит воронежский «Рекорд» или рижскую «Ригонду». А вот он и починит. Птичка по зернышку клюет.

Мечту эту он лелеял и холил уже третий год, сделал надежные документы и на себя, и на фургон, любую проверку выдержат (это начальство думает, что всё от него зависит, а всё зависит от сержантов и прапорщиков), а в съёмной квартире у него и было разве что заношенное белье и парадная форма. Форму немножко жаль, конечно, он и надевал её считанные разы, но можно и без формы жить (на сегодняшнем задании он был в простецкой одежде, подходящей установщику «Триколора», у него и тарелка была, и ресивер, а в чемодане — две смены белья, германская опасная бритва (дед с войны принес, он войне ногу, война ему бритву) и всякие подобные пустяки.

Служба его особо и не искала. Те, кто был в курсе задания, полтора землекопа, списали всё на происки усадьбы Карагаева, а для несведущих сослуживцев он стал вероятной жертвой бандитов.

Но он ещё поживет! Сначала поколесит по России, ремонтируя старые вещи на радость пенсионерам, для которых «Ригонда» не просто радиола, а дорогой друг, который воскресит усопший было винил с «Песнярами», «Цветами» и Анной Герман, потом женится на деревенской девушке, будет жить в мире со своей совестью, а это дорогого стоит. Откуда знаю? Так я же автор, что вижу, то и пишу. Врать не приучен, сочинять не умею.

Главы 9 и 10

9

— Барин, а барин? Не угодно ли кофию в постель?

Я сел, рука сама нырнула за револьвером, но тут же и вынырнула. Это Влад пришёл будить. Видно, энергия всё прибывала. Я бы, например, ещё полчасика поспал. Взглянул на часы — шесть ровно. Что полчасика, я бы и пару часов поспал. Потому что бочки катать — штука изнуряющая.

— Давай кофий, братец. Люблю по утрам кофий пить.

Влад поднялся. У него и в самом деле был поднос с кофе, и ещё два тоста с капустными листьями.

Я взял чашку. И не кофе вовсе, а цикорий. Уверен, местного происхождения. Локализация организма, понимаешь.

— Сам, поди, опять икру трескал?

— Икра будет на обед, барин. Я кумыс пил. Литровую кружку.

— И как?

— Вкус специфический. А по спирту вроде легкого пива. Выпил литр и немножко захмелел. Вот и поперся к тебе, взял у Войковича поднос, заверил, что ты будешь рад встать пораньше, и поперся. Ты ведь рад?

— Несомненно, — я чинно пил цикорий, похрустывая капусткой.

— Да, хорошо живешь. И птица... Где-то её видел... Или читал? Точно, «Бронзовая птица»!

— Что за бронзовая птица?

— Книга. Детская. Советских времен.

— Я вырос при капитализме, извини.

— Книга от этого хуже не стала.

— Ну, и о чем же книга?

— О пионерах и комсомольцах, о чем же ещё. Но сюжет классный. Дело происходит в усадьбе какого-то графа, фамильный герб которого — орёл-халзан. Ну, и статуя птицы стоит в мезонине, вот как у тебя. Там много чего — и таинственное убийство, и богатейшиеклады, и зловещий призрак графа, который, держа отрубленную голову в руках, смущает селян. Но комсомольцы его, ясен пень, разоблачили, а богатейшийклад отдали милиции.

Он походил вокруг птицы.

— Прямо будто отсюда списано.

— Почему нет? Тут прежде музей был, люди ездили, смотрели.

— Да вряд ли. В книге усадьба где-то под Москвой, комсомольцы постоянно гонцов посылают, родителей трясти насчет еды, время-то — только гражданская кончилась. За день оборачиваются. Да, там внутри птицы тайник. Нужно одновременно на оба глаза надавить, голова откинется, а внутрисекретное место.

— И что было в секретном месте?

— Карта, показывающая, где зарыты сокровища.

— Будет время, проверю, — сказал я. Влад понял, прыть поумерил и стал вести себя, как сержант в гостях у капитана — чинно, благородно, руки по швам, а не то, чтобы статуям в глаза тыкать.

— Как твое самочувствие?

— Продолжает быть хорошим, — и он постучал по столу. — А ты писателем быть не хочешь? Пишущая машинка есть, вид из окна отличный, и на службу ходить не нужно. Сиди и пиши.

— Я подумаю, — сказал я. — Дай мне пару часов, и мы пройдемся по окрестностям. А сейчас, если не трудно, пришли ко мне Войковича. И спасибо за кофе.

Вот так. Доброжелательность само собой, но и дистанцию держать нужно, и чем скорее Влад это почувствует — а уж я постараюсь, чтобы процесс не затянулся — тем лучше. И дело не в том, что я вдруг стал владельцем поместья, а он — преследуемый кредиторами бедняк. Будь наоборот, нужда в дистанции была бы ещё больше. Мы вполне можем жить здесь месяцами, даже годами, но для этого нужны четкие правила, и первое из них — не докучать друг другу без нужды. У меня ведь и в самом деле дел непочатый край. Ничего, появятся дела у Влада — а я на это рассчитываю — всё пойдет естественнее.

— И ещё, — громко сказал я спускающемуся по лестнице Владу. — Как графа того звали?

— Вроде Карагаев, товарищ барин, — ответил Влад.

Однако. Впрочем, Карагаев — лицо историческое, отчего бы и не вставить его в книгу. А имений у графа могло быть несколько, в разных губерниях. Как у Тургенева.

Пришел Войкович.

— Вот что, Владимир Васильевич. У меня гостит товарищ, не исключено, что я приглашу ещё двух-трех друзей.

— Разумеется, — сказал Войкович, — как пожелаете.

— Не будет ли это для вас с Анной Егоровной в тягость? Чтобы не снижать, так сказать, стандартов, вы, быть может, возьмете себе помощников. Это возможно?

— Это возможно, и это практикуется. Когда к Федору Федоровичу съезжались гости, мы всегда добирали людей.

— И где же вы их брали?

— А рядом, в Кунгуевке. Кунгуевка она сейчас, переименована ещё по высочайшему повелению Николая Первого как знак немилости. А до того это была Карагаевка. Собственностью графа она, разумеется, осталась и после переименования. Там и жили крестьяне, как дворовые, так и оброчные.

— Крепостные?

— Вольную граф Карагаев дал своим крестьянам сразу после победы над Наполеоном, считая, что это меньшее, что он может сделать для них. Открепились, правда, не все.

— Почему?

— Крепостное право отчасти напоминает колхозный строй, собственно, создание колхозов и было реставрацией крепостного права в условиях социализма. А колхозы бывали разные. Если председатель крепкий, и люди не бездельники, жили хорошо — клуб, школа, больница, потом и пенсия. Фермерское хозяйство способствует расслоению — сразу появляются богатые и бедные. Это бы ничего, но очень быстро бедные становятся очень бедными, и тут уже страшно. В хорошем хозяйстве и при крепостном праве дворовые, например, получали жалование натурой и деньгами. Оброчные крестьяне платили оброк — но размер его был меньше суммы сегодняшних прямых и косвенных налогов. Ну, а барщинные крестьяне трудились три дня на барина, три дня на себя, на крестьянской, то есть общинной земле. С непременным отдыхом в воскресенье. Что для колхозников было несбыточной мечтой. Конечно, были хозяйства, и немало, где царский указ о трех днях барщины не соблюдался, но там часто появлялись красные петухи: мужики вовсе не отличались ангельским терпением. Так вот, людям дали выбор — жить обособленно, на свой страх и риск, или жить командой, под руководством барина. Немало выбрало последнее. После реформы шестьдесят первого года крепостное право исчезло, крестьянин получал надел, и вертись, как хочешь. А половина — примерно — земли оставалось за барином. Некоторые хозяйствовали сами, а некоторые — как Карагаев, например, — сдавали землю в аренду под определенные условия, становясь некоторым образом неформальными лидерами общин. В общем, везде по-разному было, но Карагаева уважали. Недаром после революции усадьба уцелела — ни сожгли, ни растащили.

— А судьба самого графа?

— Неизвестна. Слухов — как про Элвиса Пресли в Америке. То ли он стал директором секретного института, то ли личным советником Сталина, то ли поехал в Америку, стал миллиардером и продавил «ленд-лиз» для Советского союза во время войны. Чушь, не стоящая внимания.

Так что набрать пять, десять а то и двадцать прилежных и добросовестных работников не составит труда — неожиданно вернулся к теме Войкович. И тут же продолжил:

— Граф Карагаев заложил традицию: ежегодно он наиболее отличившихся школьников посылал за свой счет в университеты. Одного-двоих, много троих, не больше. Ваш дядя, Федор Федорович, возродил эту традицию. Теперь, конечно, это на ваше усмотрение. Скажу только, что в плане финансов это для усадьбы необременительно.

— Разве в Кунгуевке есть школа?

— Восьмилетка. А потом продолжают в райцентре, в интернате. А интернат, он опять создает что-то вроде землячества, союза.

— Хорошо, допустим дядя мой оплачивает университет. И что, они потом возвращаются сюда врачами и учителями?

— Нет, зачем. Они работают в Москве, Санкт-Петербурге, некоторые в Германии или Франции. Или сразу поступают в иностранные университеты. Если способности есть. Но связь поддерживают.

— Письма пишут?

— По-всякому, — ответил Войкович, тоном давая понять, что я и сам могу догадаться.

— Ну, хорошо. Но уже август, все поступившие поступили.

— В этом году я взял на себя смелость отправить на учебу в МИФИ одного очень способного паренька.

— Ну, раз отправили, будем надеяться, что из него выйдет толк. Но впредь это буду решать я.

— Разумеется, — сказал Войкович, подразумевая обратное. Ну, ну.

— Значит, вы, буде на то надобность, наймете людей по потребности. Только бы вот чтобы среди них не было казачков засланных...

— Такие сюда сами не пойдут. Засланным казачкам здесь не место. То болезнь, то другая болезнь, а то и вообще... В зависимости от.

— От?

— От причиненного хозяйству — и лично хозяину — ущерба, прямого или косвенного.

— Тогда я удивляюсь, что сюда вообще кто-то идет. Мало ли.

— Оно в обе стороны действует. Хорошим людям здесь хорошо — и здоровье улучшается, и настроение поднимается. Ну, и деньги тоже не лишние, тут, в селе, три тысячи в неделю хороший заработок, а пятьзамечательный. Работы-то мало. С огородов живут, ну, и пенсия ещё.

— А молодые?

— А молодым пенсию не платят.

Закончив поучительный разговор, мы расстались. Я, совершив обязательные утренние процедуры, включая разговор с адвокатом по спутниковому телефону, решил посмотреть окрестности. Как и обещал Владу. Только не пешком, а на машине.

Влад сидел на террасе и читал чеховские письма.

— Ну, готов прокатиться по окрестностям?

— Готов. А каковы они, окрестности?

— Не знаю. Когда сюда ехал, краем глаза видел что в пределах дороги, а с тех пор ни шагу.

— Тем интереснее. Только давай в мою комнату зайдем.

Мы зашли. Влад достал из баула кобуру с пистолетом.

— Травмат, — пояснил он. — Из него, конечно, не постреляешь, но при случае может выручить.

— Ты ж говорил, тебе жена не дает воздушку купить.

— Травмат у меня с тех времен, когда я был директором салона красоты. Директорам без травмата никак.

— И разрешение есть?

— А как же.

Мы подошли к гаражу. «Шестерку» я решил поберечь: после дождя местные дороги ей были не на пользу.

Заглянул в «Ниву-Шевроле». Ключи и документы на мое имя оказались в бардачке. Как и предполагал. Влад сел рядом, и сделал это куда ловчее, чем давеча. Видно, отдых ему на пользу.

Здесь, вокруг дома, следов дождя почти не было. Что-то попало в резервуары, что-то ещё куда-нибудь, а что-то испарялось прямо на глазах в лучах утреннего солнца. Ну да, особенности местной геологии с метеорологией.

Я медленно двинул машину, у ворот затормозил, открыл ворота, выехал, закрыл.

Ворота и не скрипнули.

А вот в голове скрипнуло. Если Влад взял оружие, это знак. Как же я его прошлепал?

— Посиди минутку, если хочешь — радио послушай. Я кое-что забыл, — сказал я и быстренько вернулся в дом. Поднялся в кабинет, заглянул в стол и взял пачку тысячных. Потом открыл свою сумку и взял не травматик — у меня его не было, — а небольшой нож-выкидушку. Небольшой, но хорошей стали, крепкой конструкции и остро наточенный. В ресторане после гулянки кто-то оставил.

И бегом вернулся.

— По области объявлен траур. О похоронах Олега Николаевича Сяндиковского будет объявлено дополнительно, — траурное объявление сменилось музыкальной рекламой, призывающей срочно взять кредит на поездку в Крым под небывало низкий процент. Ну да, скоро сентябрь, самое время.

— Что за траур? — спросил я.

— Губернатор Поволжской области скоропостижно скончался.

— Молодой?

— Чуть за сорок.

— Вот тебе и судьба. Богатые тоже умирают.

— Это уже четвертый губернатор за этот год. Да в прошлом году шестеро.

— Чума африканская, что ли?

— Ты что, Интернет вообще стороной обходишь?

— Нет, почему. Просто как-то губернаторами не интересуюсь. Наш, слышал, жив-здоров, и славно. А другими не интересуюсь, где я, а где Поволжская область. Да и со временем не очень было. Учеба, работа, личная жизнь... — и я загрустил. О личной жизни. Нужно позвонить Ольге.

— А стоило бы поинтересоваться. Губернатор сегодня профессия опаснее, чем любая другая. То несчастный случай, то авария, то вот скоропостижно, то просто был — и нет его. Были даже заявления некой «Народной Воли XXI» — что воров народного достояния будут казнить, и начнут с губернаторов. Мол, выбирайте — отставка, возвращение награбленного и открытый суд, либо смерть. [автор неназойливо напоминает, что прошлогодние события описаны в романе «Рикошет»] Потом правда, стихло, но губернаторы продолжают умирать. Того и гляди, толпой в отставку запросятся.

— Ну-ну...

«Нива-Шевроле» ехала бойко, дорогу не так и развезло, и вскоре, миновав рощу, мы въехали в Кунгуевку. Я пытался определить, кто здесь верен старому графу. Не сумел. Ещё и потому, что людей на единственной улице было мало. То ли работали, то ли спали, а может их просто мало. Я развернул карту. Можно было, свернув направо, съездить в райцентр, Семилетовку, но невелик посёлок, нужного могло и не быть. А можно, свернув направо и проехав ещё десять верст грунтовкой, выйти на трассу и через тридцать километров будет другой райцентр, Каменка, на пятьдесят тысяч жителей.

И я повернул направо.

Или меня повернули?

10

Настроение, утром вполне приемлемое, с каждым оборотом колеса стало портиться. Словно идешь к стоматологу. И знаешь, что нужно, что безопасно, что практически безболезненно, но воспоминания детства, когда лечили тяп-ляп безо всякого обезболивания, что заплатил — то получил, а денег-то на платного доктора не было — всё это напрягало.

И я напрягся.

Меж тем всё вокруг располагало к приятному времяпрепровождению: распогодилось, солнце грело и здесь, вдали от усадьбы, мелкие птицы летали по своим мелким делам, да и дорога, хоть и скверная, была вполне по силам «Ниве-Шевроле», «Нюше», как я назвал её без претензии на оригинальность, и мотор не рычал, а, скорее, урчал, как здоровый кот. Я, как водится, не спешил: тридцать километров в час создавали ощущение езды на велосипеде, а езда на велосипеде для меня связаны с ранней-ранней молодостью. Я и сейчас, конечно, молод, но вхожу в пору восковой спелости. А с некоторых сторон закалён, как булат, спасибо армии за это.

Влад тоже смотрел по сторонам, но видно было, что чувствует себя он не совсем вольно. Ну да, вчера долго добирался до меня, сегодня снова в дороге — пожалуй, перебор. Ладно, мы быстренько. Миновали ржавые таблички, первая сообщала, что мы покидаем Семилетовский район, вторая — въезжаем в Каменский.

Верстой дальше посреди дороги оказался полицейский «луноход», рядом с которым стояли двое полицейских. Ну, стояли и стояли, только вот при виде «Нюши» один из них жезлом указал на обочину, мол, тормози.

Я послушно затормозил.

Человек с жезлом подошел с водительской, то есть моей, стороны, наклонился к открытому по случаю лета окну и сказал:

— Впереди авария. Грузовик с «Нивой» столкнулись. А ещё грузовик кругляк вез, так он весь на дороге. Ну, и работают, конечно, трое погибших — не шутка. Не проедете до вечера.

— Значит, разворачиваться?

— Вам на трассу? Здесь идет старая дорога. Неважная, но и не сказать, чтобы плохая. Проедете без проблем. Правда, крюк придется сделать, километров пять лишних.

— Пять — это не страшно. Куда ехать-то?

— А вон, — он указал жезлом. Действительно, там был съезд, уходивший в лесопосадку. — Проедете три километра, увидите деревеньку Ладную, проедете её, ещё два километра, и трасса.

— Что ж, благодарю.

— Счастливого пути, — сказал полицейский, и даже честь отдал.

Я осторожно съехал. Сквозь посадку проехали без проблем — ни сучьев, ни веток поперек. Чувствовалось, что по дороге редко, но ездят. Далее дорога шла через поле подсолнечника. Подсолнечник, ясно, не сам вылез, его посеяли, и по дороге, что мы ехали, видно, двигалась и сельхозтехника. В нужное на то время. Как всякая деревенская дорога, она слегка отклонялась то в одну, то в другую сторону, сообразно рельефу, и вскоре подсолнечник нас окружил.

Но запаха подсолнечника, знакомого с детства, не было. Видно, сортовой, европейский, вон как ровненько стоит.

— Не глянулись мне эти парни, — сказал вдруг Влад.

— Полиция как полиция. Вежливые. Исполняют свой долг.

— То-то и оно. Я понимаю, кабы мы начальством были, или хорошими знакомыми... Видно, он твою машину узнал, а по ней и тебя, ты в округе, думаю, не последний человек.

— Всё может быть, — согласился я.

— Останови, сорву погрызть, — сказал Влад.

Я остановился. Влад вышел — и ноги размять, и кумыс свое брал. Он же его литр выпил.

Потом стал откручивать подсолнух.

— Погоди, — я подошел, достал выкидушку и легко срезал головку подсолнуха. — Бери.

— А себе?

— Я как-то равнодушен. Тебе, наверное, организм диктует, ему, организму, нужны всякие витамины и масла.

Вдалеке слышался шум мотора.

— Видишь, вслед нам едут. Полиция дело знает. Поехали, нечего пробку создавать, — сказал я, и мы вернулись в «Нюшу».

Я поехал быстрее, только-только, чтобы не съехать в подсолнечник. Наконец, поле кончилось, и перед нами предстала деревенька. То, что от нее осталось. Заброшенные дома, опять заброшенные дома, ни собачьего лая, ни куриной бестолочи, ни козьего блеяния. Лишь один дом, похоже, пока жил, и даже из трубы курился дымок. И пахло как в мясном отделе неплохого магазина. Левая коптильня. Бывает. Чтобы не работать по санитарным нормам, не платить налоги.

И это бы ничего, но, миновав коптильню и проехав с полсотни метров, пришлось «Нюшу» остановить: поперек дороги лежало дерево. Не очень большое, но со всеми сучьями и даже листьями, пусть и жухлыми.

Я заглянул в бардачок, где прежде заметил две пары рабочих

перчаток. Как раз на такой случай: за ветви тащить, или во внутренностях покопаться, не испачкав рук. Одну пару надел сам, другую дал Владу.

— Во-во, говорил же, что вежливый полицейский — это неспроста, — ответил он, и тоже оперчатился.

Мы подошли к дереву. Нет, вот так запросто вдвоем его не осилить. И нюшина лебедка не в раз выручит. Масса дерева больше массы автомобиля, а уж сцепление с землей сучьями и ветвями сильнее, чем сцепление шин с дорогой.

Что ж, нужно разворачиваться, да отправляться домой. Как раз прогулка получится не слишком длинная, но и не совсем уж короткая.

Но не успели: полицейский «луноход» встал впритык. И полицейские быстро вышли наружу. Не похоже, чтобы помочь. У одного в руке наручники, у другого — пистолет.

— Быстро руки за спину, тогда будет не больно, — сказал тот, что совсем недавно был доброжелательным полицейским.

— С чего бы это вдруг? — естественно возразил я.

— Машина в розыске, похитители тоже. Проедем в райотдел, проверим.

Второй молчал, только двигал пистолетом. То на меня наведет, то на Влада. Раздумывает, с кого начать?

Я вытянул руки вперед и пошёл к Говоруну. И, синхронно со мной, то же сделал Влад.

— По одному! — окоротил нас Говорун, но видно было — доволен. Подчинились. Ещё одни. Как по писаному. До чего же они предсказуемы, овцы.

Ошибся он в главном — овцами мы не были. Скорее, волкодавами. Пять лет в отряде «М» — это не срочная служба, где через день — на ремень, через два — на кухню. Мы бы и рады на кухню, ан нет, это было бы поощрением. А у нас — тренировки и командировки.

Влад выстрелил Молчуну в голову, а потом ещё разок — травмат с пяти метров — штука ненадежная. Я же тем временем сковал Говоруна его собственными наручниками. Пошарил по карманам, нашел ключи. Потом пошарил в тайных местах и опять нашел ключи и нож-выкидушку, почти как у меня. Хитрый. Но одно — иметь дело с беззащитным обывателем, другое — со старшим сержантом отряда «М», пусть и запаса.

Вторым комплектом наручников я сковал Молчуна, который был жив, хотя и не вполне здоров. Резиновая пуля все-таки пуля. Хотя и резиновая.

— Ты что творишь! — заговорил штампами Говорун, поднимаясь с дороги. — Ты на кого руку поднял! Считай, ты уже труп!

— Килограммов двадцать, двадцать пять, остальное сбой и кости, — сказал я Владу, не обращая внимания на Говоруна (на деле очень даже обращая).

— Мой малость полегче, но тоже мясо, — ответил Влад. — Поведем их в разделочную, там и ясно будет.

И мы жестко повели обоих в сторону избы, из которой пахло копченым мясом и — совсем немного — кровью.

Ворота и ограду слегка подправили, чтобы совсем уж не заваливалась. Но не крепость. К тому же у меня были ключи, которые я нашел у говорливого.

Мы открыли ворота, потом открыли избу.

Так и есть: разделочные столы, инструменты — ножи, пилы, которые, верно, запитывались от автомобиля, кастрюли. Холодильника, понятно, нет, так и электричества в деревне давно нет. Видно, приезжают, разделывают, коптят и увозят. А отходы?

Я так и спросил Говоруна, но тот в ответ попытался меня боднуть. Крепкий мужик. На таких-то харчах немудрено. Я его успокоил немножко, не рукой, а зубчатым молотком из тех, которыми специально отбивают мясо. Я сказал немножко, так и есть. Мне нужно, чтобы он мог и думать, и двигаться.

Я почти нежно взял под руку, это нетрудно, когда руки скованы за спиной, и повел по коптильне, зашел в другую комнату, вышел в сени, прошелся по двору, зашел в соседний двор, где дом почти разрушился, но погреб с двойными дверьми уцелел. Оставив Говоруна, заглянул в погреб. На свету моя способность видеть в темноте поблекла, однако разглядел я достаточно. И расслышал тоже: мухи при свете распоясались.

Я закрыл погреб и отвел Говоруна назад. Ничего не спрашивал, вел, как манекен. Нужно дать человеку понять, что для тебя он более не человек.

В разделочной Влад изучал телефон Молчуна. Рядом на столе лежали пистолет (обычный «ПМ») и удостоверение сотрудника полиции. Всё правильно.

— Думаю, что работают здесь они недолго. С полгода, — сказал я, и вытащил из кармана Говоруна уже его удостоверение. Открыл, сравнил с корочкой Молчуна, показал Владу.

— Ну, ты всегда был мастер догадок, им и остался, — сказал Влад.

Оба (фамилии будут неназваны, много чести) работали в РОВД Каменского района Чернозёмской области с марта две тысячи двадцать первого года. Оба сержанты. Но не братья.

— Вероятно, свояки, — сказал я Владу.

— Я тоже так подумал, но этот — молчит.

— Да пусть молчит. Его право.

— Вы того... Если отпустите нас, то мы про вас забудем, — сказал Говорун, но я сделал вид, что не слышал.

— С телефоном разобрался? — спросил я Влада.

— Не бином Ньютона.

— Выведи список тех, кто звонит чаще всего.

Он так и сделал. Я от руки, карандашом в блокнот, переписал. — Потом проверим. В первую очередь женщин, работающих в мясной торговле, кафешках, ресторанах и тому подобное. Лучше всего владелиц палаток. Людоедство часто дело семейное. По фамилиям вычислим (в телефоне женщинами были просто Лена, Валя, Светлана и одна — Татьяна Викторовна).

Говорун не дернулся — внешне. Просто вспотел.

Я дал Владу телефон Говоруна, с виду он был близнецом первого телефона, а раз Влад разобрался раз — пусть разберется и второй. Опять список имен, практически совпадающий, но я дотошно его переписал, пометив колонку «с телефона Г.»

Переписал и данные удостоверений. Пригодится.

— Тут функция диктофона есть? — спросил я Влада.

— Обижаешь. Можно и видео заснять.

— Видео не нужно. Хватит диктофона. Подготовь, и покажи, как его включить, как выключить, — я бы, дай мне пять минут, и сам бы разобрался, но не хотел терпеть ни одной лишней секунды.

Влад сделал, как нужно.

— Сейчас я нажму кнопку, и пойдет запись. Говори все, что хочешь. Это, так сказать, твое последнее слово, — сказал я Молчуну. И нажал кнопку.

Молчун коротко меня послал. То есть не совсем коротко, он оказался заикой. Я подождал чуть-чуть, не последует ли продолжения, после чего выключил телефон и показал Владу:

— Точно выключен?

— Стопудово.

— Ну и хорошо.

Положил телефон на столик, вытащил из кобуры ПМ Говоруна, так и висевшей на поясном ремне (когда руки скованы за спиной, это дополнительный фактор фрустрации).

— Отведи его туда, к дальней стеночке.

Влад отвел. Молчун и не сопротивлялся. Не верил.

Когда Влад вернулся назад, я выстрелил в людоеда трижды: в живот, в голову и в грудь. В таком вот порядке. При попадании пули в тело возможно образование микробрызг, летящих навстречу по направлению выстрела на расстояние до трех метров, потому и потребовалось расстояние. Тут было метров шесть, более, чем достаточно.

— Значит, так. Молчун выстрелил в Говоруна. То ли из личной неприязни, то ли решил оборвать конец, неважно. Но, будучи раненым, Говорун сумел открыть ответный огонь и убить людоеда. Как-то так.

Потом я взял телефон Говоруна и повторил процедуру. Говорун говорил минут десять, после чего замолчал. Видно, понял.

Влад подошел к лежавшему Молчуну, кивнул мне, чтобы я отошел.

Я и вовсе вышел. Снаружи выстрел был почти не слышен. Или я не хотел его слышать. Подождав минуту, вошел внутрь.

Сначала проверил я, потом Влад. Во мнении сошлись: оба людоеда мертвы.

Опять же тщательно осмотрели коптильню. Чужого не взяли, своего не оставили.

Вышли, прикрыли дверь, прикрыли ворота.

Вернулись к машинам. «Луноход» я отогнал к воротам коптильни, проверил видеорегистраторы — выключены, конечно, но я забрал флэшки. Потом постоял у «Нюши». Послушал. В коптильне, по идее, быть никого не должно, коптильщики должны были выезжать по звонку, но мало ли. Вдруг убежали и спрятались в хижинах или в подсолнухах. Влад не мешал, старался даже не дышать.

Никого. Точно.

Мы оба сели в салон. Я развернул «Нюшу», и мы поехали назад. Ну да, след протектора, но я об этом не слишком беспокоился. Грязи на дороги не было, да тут, когда найдут пропажу, такое движение будет... Да ведь и искать особо не будут, постараются замять. Ну да, идеальный герой сдал бы их в полицию. И сам тут же очутился бы за решеткой, где внезапно скончался — это уж непременно. И оказался бы главным людоедом, а полицейские — герои, разоблачившие его.

— Сколько, думаешь, их здесь? — спросил Влад.

— Человек пять-шесть. Кто-то по продовольственной части, у кого-то автомастерская, возможно, ещё кто-то и в полиции.

— Наши действия?

— Завершены. Мы, как сознательные граждане, пресекли неправомерную деятельность людоедов. Дальнейшее расследование — это уже зона ответственности полиции.

— Думаешь, они поверят, что вот так друг друга они и ухлопали?

— Ну, в полиции разные люди служат. Но дураков среди них мало. Эту парочку задним числом уволят, дело сведут к минимуму.

— Их там много было? — Влад имел в виду жертв.

— С десяток. Но я ведь только одно место глянул, а тут просторы...

— А о полугоде как догадался?

— Прежде здесь дядя жил. Он бы не позволил. Я так думаю.

Мы покинули подсолнухи, миновали посадку, выехали на дорогу и поехали восвояси. Не очень-то поездочка и получилась. Я думал и сам развеяться, и Влада развлечь, а оно вон как обернулось. С другой стороны, если бы мы не поехали, на нашем месте оказались бы гражданские. Может, целая семья. А потом ещё. И ещё.

— Все правильно сделали, — сказал Влад. — Но мяса я пока есть не буду.

Главы 11 и 12

11

Ну да, вместо мяса он съел летние щи, перепелку, виноградных улиток и бокал вина. Икра будет вечером.

Я ограничился щами. Есть не хотелось. Обыкновенная, привычная утренняя головная боль к полудню отчего-то не прошла. Не очень сильная, однако докучливая, она донимала, покуда мы ехали назад, ставили машину в гараж, плавали в бассейне, переодевались. Мне был выдан очередной прикид из восьмидесятых: груботканая рубаха, тяжелые джинсы на заклёпках и ковбойские сапоги. Хоть шерифа играй в любительском спектакле. Владу же досталась парадная форма морпеха, и как угадали, что срочную он служил именно в морской пехоте?. Осмотрели место, где давеча упал дрон, но ничего не нашли. Оказывается, утром Войкович собрал обломки в пластиковый мешок, а землю почистил парковой щеткой. Он предложил принести мешок, но мы отказались — копаться в горелой пластмассе после того, как облачились в свежее, было ни к чему. Да и вообще ни к чему — я знал, кто его послал, зачем, а особенности конструкции меня не интересовали.

Когда вошли в дом, головная боль прекратилась, но следы остались: так, саранча, улетев с поля, оставляет после себя пустоту. Вот и в голове стало пусто до гулкости.

Но когда я, пообедав, вышел на террасу, боль вернулась. Ага. Я вернулся в дом — опять прекратилась. То ли чистая психология, то ли экранирующие свойства дома. Вспышки на солнце, магнитные бури или кто-то пристально смотрит на землю в поисках непослушных.

Влад же после обеда пошёл спать. Говорит, что устал, но самую малость. На вид устал сильно, но не до дна. Пригласил друга в гости, называется. Развлечь хотел. Вот и развлек, да ещё даром — колоду тысячерублёвок, так и не распечатанную, я вернул в стол. Хотел купить того, другого. Хорошую воздушку, например. Поиграться. А жизнь напомнила, что время игрушек ещё не пришло.

Я поговорил с Войковичем. Попросил поискать в запасах два пистолета, в идеале — «Маузеры», ну, и патронов побольше. Тысячу. Или две.

Войкович сказал, что нет ничего проще, «Маузеры» дядюшка ценил, более за внешний вид, и потому в нужном месте как раз полсотни маузеров и лежит. А патроны он возьмет, патронов вволю. Всё будет в охотничьей зале.

Мальчишество, конечно. Но пусть будут.

В мезонине опять накатило — окна-то нараспашку ещё с ночи. Давит и давит, словно кто-то злой и умелый ощупывает имение, ищет цель.

Я в полуденной половине взял томик Алданова и лег на диван.

Ну да, людоедов нужно уничтожать. Увидел — уничтожь. Но одно дело, когда ты в армии, а другое — на гражданке.

В армии во-первых, приказ, во-вторых, опять приказ.

А на гражданке приказ нужно отдавать самому себе. Неся полную ответственность за последствия. Или не отдавать, а покорно идти, куда ведут. Порой на бойню. Порой буквально.

Я понял, что оставлять это дело на произвол судьбы нельзя. Понял, успокоился и стал читать. На пятой странице головная боль ослабла, на десятой — ослабла до едва ощутимой, на пятнадцатой исчезла вовсе. Вот и хорошо.

Я уснул.

12

Проснулся сам. День клонился к вечеру. Голова ясная. Влекомый голодом, спустился в столовую. Предчувствие меня не обмануло: легкие закуски, полусредние закуски, полутяжелые закуски. Икра, как и обещано.

Я сделал бутерброд: тоненький кусочек белого хлеба, двадцать граммов масла и тридцать — икры. В малом объеме много энергии, а она пригодится. Ну, и капустные листья. В них, в капустных листьях, много витамина У. Для ума, стало быть, как говорил полковник Масягутов.

Влад пришёл на втором капустном листе. Поел поболе моего. И правильно.

Перекусив, пошли на прогулку.

— Мы того... Наручники с них сняли? — спросил Влад.

— Сняли. Я снял и положил на стол.

— Ага, вспомнил. Ладно. Что дальше будем делать?

— Ну, что-что. Ничего. Набираться сил, готовиться к созидательному труду.

— Оно конечно, — сказал Влад. Но без энтузиазма.

Энтузиазм появился, когда мы вернулись в дом и прошли в охотничью залу, где обнаружили на столе два маузера, а в придачу две кобуры орехового дерева, две портупеи, два кожаных футляра, в каждом по четыре полные обоймы и, в отдельном кармашке — деревянная коробочка для инструментов. А рядом цинк на тысячу патронов 9×19.

— Глазам не верю! Это... Это Маузер К-96, образца 1916 года!

— Как скажешь, — в истории оружия я профан.

— Сейчас, сейчас, — он взял пистолет двумя руками, почти как реликвию — вот, на рукоятке, смотри.

Я посмотрел.

— Вот, цифра «9», видишь?

— Вижу.

— Значит, 1916 год.

— Однако, логика... Шестнадцатый год — это хорошо?

— Это замечательно. После войны по Версальскому договору немцам запретили делать пистолеты с длиной ствола более десяти сантиметров. И станки прециозные забрали в счет репараций. Так что маузеры комиссарские, те, что у большевиков, трубой пониже. А эти — полноценный ствол, сто сорок миллиметров, шесть нарезов, вершина мастерства, настоящая немецкая работа. В общем — вещь!

Тут он тревожно стал осматривать пистолет.

— Только не говори, что пистолет деактивирован. Ну, испорчен нарочно.

— А я и не говорю. Нормальный пистолет. Рабочий. Зачем его портить. Разбери, посмотри, собери. И выбирай себе любой из пары. Подарок.

Влад открыл коробочку с инструментами, с их помощью разобрал пистолет. Неполная разборка, но не на скорость, а из уважения. Неторопливо.

— Ружейного маслица бы!

Ружейное маслице нашлось в шкафу. В старой жестяной масленке.

Собрал пистолет. Произвел пробный выстрел — просто щелчок. Потом разобрал, смазал и собрал второй пистолет.

Положил перед собой. Взял правый. Приладил к кобуре — получилось вроде маленькой винтовки. Отсоединил. Спрятал в кобуру.

— Если не шутишь насчет подарка, то этот — мой.

— С оружием шутить не приучен, — ответил я.

— Я назову его «Пикассо», — сказал Влад.

— Почему?

— Ну, пишут, что существуют коллекционеры, заказывающие музейным грабителям картины мастеров. Пикассо, Рафаэля или Айвазовского. По вкусу. Показать их они никому не могут, по крайней мере, явно, и хранят картины в тайных комнатах, где тайно и любуются ими. Вот и пистолет. Незаконное владение оружием, статья двести двадцать два, до четырех лет лишения свободы.

— А ты подкован.

— Да посещала прежде шальная мыслишка, ещё до контракта. Ты-то сам — не боишься статьи?

— Нет, — ответил я. С помощью обоймы загнал патроны в магазин, положил пистолет в кобуру, кобуру пристегнул к портупее, пристегнул и футляр с обоймами (предварительно вскрыв цинк и заполнив использованную обойму), портупею надел так, чтобы кобура была под левую руку (я амбидекстер, проще говоря, для меня что левая рука, что правая — без разницы).

— Пристреляем завтра, а то темнеет.

— Где пристреляем?

— Найдем место, — ответил я, пожелал Владу спокойной ночи, и поднялся в мезонин. Проверить кое-что.

Достал спутниковый телефон. Вышел на крышу. Набрал код Москвы, пятизначный номер, указанный в удостоверении, подписанном Абакумовым. Да, московские телефоны давно семизначные, но это даже лучше.

— Администрация президента, отдел госбезопасности, — ответил женский голос.

— Я по поводу удостоверения два дробь одиннадцать.

— Минутку... Удостоверение рабочее. Подтверждение необходимо?

— Нет. Не нужно подтверждения. Пока не нужно.

Без лишних слов связь разъединилась.

Мдя... Ну да, я слышал о пранкерах, чудаках, выдающих себя по телефону за артистов, спортсменов, президентов и прочих известных людей, но пранкеры — это звонки входящие. А у меня — исходящий. Сидят пранкеры и ждут, когда я им позвоню, как же. По этому номеру.

Однако почему администрация президента? Это-то как раз ясно, госбезопасность требует присмотра. А обладатель удостоверения, стало быть, связан с госбезопасностью? В широком смысле каждый гражданин связан с госбезопасностью. В них, то есть в нас, госбезопасность и заключается. В широком смысле.

Но тут всё узко.

Или дядя, а до него кто-то ещё — секретные агенты царя? Но от кого они таятся? От злых и неправедных бояр? Тоже вариант.

Стоя на крыше, я смотрел, как уходит солнце. Сумеречный час — это не просто переход от дня к ночи и наоборот, это особое время. Сумеречные птицы, сумеречные бабочки, сумеречные цветы, сумеречные запахи. И сумеречные мысли.

Я дождался первой звезды, потом второй, десятой...

Вернулся в мезонин. Закрыл окна за исключением трёх, смотрящих в сторону Каменки. Нужно работать. Шар переставил на стол полуденной половины. Открыл. Показалось, будто по шару пробежали светящиеся зеленоватые червячки, да так быстро, что следы их слились. Но через секунду всё исчезло.

Ну... Я видел немало игрушек, которые вытворяли штуки и поудивительнее. Недорогих игрушек. Общедоступных.

Или это опять не шар, а внутри головы?

Я уселся поудобнее и стал смотреть на хрустальный шар. А хрустальный шар стал смотреть на меня.

Поначалу шум и гам. Очень далекий. Потихоньку голоса становились громче, мешая друг другу. Пригодился опыт официанта, отделить сначала то, что ко мне вообще не относится, а потом рассортировать то, что относится на экстренные, спешные первой очереди и спешные второй очереди.

Как у нас обычно призывают официанта? «Официант», «Эй, официант!», «Любезный!», а наиболее продвинутые «Человек!». В смысле — безлично. А вот если кто позовет по фамилии, а пуще того по имени-отчеству — тут включается особый модуль.

Вот и я пытался услышать, не зовет ли кто меня по имени. Нет. А о людоедах не говорят? Нет. Не слышно, как я не старался. А о пропавших полицейских? Тихо и невнятно. Ага. Несчастный случай при обращении с оружием. Двойной несчастный случай.

Понятно. Решили замять дело.

Я раскрыл все окна. Пусть мир будет со мной. Может, кто-то в мире меня ищет, зовёт?

Меня не зовёт. А вот дом с мезонином зовут.

— Дом с мезонином спрашивает, кто и откуда его зовет?

Сквозь ментальную какофонию пробилось «Париж».

Ага, Париж. Где тут у нас Париж? Я оторвался от хрустального шара и прошёлся вдоль окон, закрывая теперь ставни — за исключением тех, над окном которых было написано «Paris».

Вернулся к столу. Помехи смолкли, словно из общего зала перешел в кабинет. Или покрутил верньер точной настройки.

— И как в Париже?

— Над всем Парижем безоблачное небо.

Ментальный голос беден интонациями. Мужчина, женщина — не понять.

— Ну и славно. Вы по делу, или просто связь проверяете?

— Проверка связи и есть дело — на сегодня. До видения. Берегите себя.

И связь оборвалась самым вульгарным образом: я тюкнулся головой о стол и потерял сознание. Или наоборот — потерял сознание и тюкнулся головой о стол.

Очнулся я на диване. На голове полотенце, смоченное холодной водой. И лицо мокрое.

Я открыл глаза, поднял голову. Итак, я по-прежнему в южной половине мезонина. На столе, но далеко от шара, горит свеча в подсвечнике. Парижское окно закрыто. В голове тихо. Рядом со мной на стуле сидела Анна Егоровна. Увидела, что я очнулся, и тут же предложила закрыть глаза и полежать ещё.

— А давно вы здесь? Который сейчас час?

Оказалось — четверть после полуночи.

Я осторожно сел. В глазах не темнело, голова не кружилось, только полотенце свалилось на пол.

— У вас кровь носом пошла, так я холод на лоб. Лёд в полотенце. Проверенное средство.

— На ком проверенное?

— У Федора Федоровича, бывало, тоже носом кровь шла. От напряжения мозга. Это он так называл — напряжение мозга. Таблеток не признавал, лучшее лекарство в этом случае — лёд на голову и покой. Ночью выспится, а наутро здоров.

— И часто ним подобное случалось?

— Редко. Не каждый месяц. Только если уставал. Лучше бы до этого не доводить, конечно.

— Я тоже думаю, что лучше не доводить. Но уж так получилось.

Я попросил стакан чая — вечернего, мята и мелисса. Если можно. Конечно, можно, мята своя, карагаевкая. Десять минут — и будет чай.

Когда она ушла, я вернулся к столу, уложил шар в футляр. Крови на столе не заметил, но поверхность была влажной, и пахло чем-то приторно-химическим, как пахнут обычно пятновыводители.

Я вернулся на диван. Снял портупею с оружием, положил на пол. В голове не то, чтобы стучало, а так... постукивало.

Итак, за всё нужно платить. И ментальная связь с Парижем стоит скачка артериального давления с носовым кровотечением и кратковременной потерей сознания. Так и до микроинсульта дойти можно. И даже не микро. От чего умер дядя? От сердечного приступа? Ну, положим. Питание у него, подозреваю, было как и у меня, диетическое, воздух чудесный, прогулки... Впрочем, это лишь догадки.

Анна Егоровна принесла чай.

После чая я улегся поосновательнее, но сон не торопился — я же днем спал лишку.

Зачем нужна ментальная связь, когда есть Интернет, радио, наконец — почта? Понятно, что одновременно с почтой возникли и чёрные кабинеты, в которых особо на то поставленные люди читали, о чём пишут обыватели, нет ли крамолы какой, или оскорбления царственных особ. Нашли — сразу человеку на ватник пришивают тряпочку «Щ — 854», и птичка, будь здорова. Радио? Сам факт работы радиопередатчика выдает злодея, и едут по улицам фургоны с антеннами-пеленгаторами на крышах, и люди с усталыми, но добрыми глазами вламываются к шпиону, берут его под чёрны руки и опять «Щ — 854». Ну, а Интернет и того проще. Бери всё, написанное или сказанное за месяцы, и проверяй. И как проверяй! Во времена почты обыкновенной опытный сотрудник чёрного кабинета мог проверить до тридцати писем в день (почерк скверный, писали много, и опять, конверты вскрывать и заклеивать заново следовало аккуратно). Поневоле проверяли выборочно. А в Интернете хорошая программа на быстрой машине проверяет всё. Не почти всё, а именно всё. И хорошо бы, если только в режиме реального времени, они ж и прошлое ворошат. А прошлое — штука такая: то, что полгода назад было забавной шуткой, сегодня опять «Щ — 854».

Вопрос в том, насколько возможно контролировать ментальную связь. Но если и возможно, где контролёров взять? По нашим с профессором Рукавишниковым прикидкам, людей моего типа и моего уровня в стране человек сто, а выше моего уровня и вовсе человек пять. Гипотетический контролер должен быть выше моего уровня. То есть нужно отыскать пять человек, развить в них способности — и посадить в чёрный кабинет на прослушивание? Вряд ли. Опять же, побочные действия в виде носовых кровотечений скажутся на сроках службы. Разве что держать в заточении, как расходный материал? Но где его взять, столько расходного материала, да ещё чтобы качественного, если менталист — или ментамен? ридер? — встречается немногим чаще, нежели лягушки на Луне?

Это как травить недруга ядом за двадцать миллионов долларов. Ну, одного можно — чтобы боялись. А если их тысяча? Самого обыкновенного мужичка с топором хватит: отрубят голову, всего и делов-то. Загасить ментоспособности повальным использованием мобильников, когда человек добровольно и за свои деньги разрушает собственные способности, принося при этом прибыль и опсосам, и производителям гаджетов, и государству, получающему свою долю в виде налогов — разве не умно? И потому из ста человек, о которых мы размышляли с профессором, реально пользуются своими способностями лишь малая часть и в малой степени. Насколько малой? Да ведь и я сам из них: иногда и по чуть-чуть.

Надо развивать способности. Пусть по телефону звонят другие. И да, неплохо бы всеволновой приемник купить, чтобы и полицейское радио слушать. Сам, конечно, не буду, а поручу... да вот Владу и поручу.

С такими мыслями я и уснул.

Сон

Я в Париже. Нет, я не вижу Эйфелевой башни или реки с табличкой «Сена» и книжными лотками вдоль набережной, но точно знаю — это Париж.

Я внутри кафе. На окнах плотные шторы — светомаскировка. Между окнами — зеркала, в одном из которых отражаюсь я. Только это не совсем я, а господин в черном костюме и с бабочкой, лет пятидесяти, склонный к полноте. Передо мной — шахматная доска с расставленной позицией.

Подходит кельнер, и я заказываю ему чашку кофе и рюмку арманьяка. Говорю по-французски, хотя наяву во французском совсем не силен. Это не первая чашка и не первая рюмка за сегодняшний вечер.

Кофе скверный, арманьяк хорош.

Открывается дверь, входят трое: офицер и двое рядовых. Немецкая, знакомая по кинофильмам, форма. У рядовых — автоматы, у офицера — пистолет в кобуре. Ничего удивительного: во сне идёт одна тысяча девятьсот сорок третий год.

Офицер подходит ко мне:

— Герр доктор, вы готовы?

— Я готов. А вы?

— Разумеется. У каждого по два фонаря плюс по паре запасных батареек.

— Я думал, вас будет больше.

— Я тоже. Но начальство считает иначе. Вот если мы предоставим доказательства, можно рассчитывать на большую операцию. А в разведку ротами не ходят.

— Французы?

— Двое ажанов у входа с приказом никого не впускать.

— Что ж, тогда приступим, — я поднимаюсь. Официант ведет нас на кухню, оттуда — крутая лестница вниз. Подвал. Второй подвал. Толстая дверь. Большим ключом он отпирает её, и мы, спустясь ещё на двадцать ступенек, оказываемся в катакомбах. Вдоль стен встречаются кучки человеческих костей. Черепа отдельно, небольшими пирамидками. Некоторые — на стеллажах, но чем дольше, тем стеллажи реже.

— Мне говорили, их здесь миллионы — говорит офицер, направляя луч фонаря на очередную пирамидку.

— Так и есть, — подтверждаю я. — Но свободного места предостаточно.

— Ведите, доктор, — говорит офицер, доставая из кобуры «парабеллум». Солдат протягивает мне штык-нож. Я отказываюсь, похлопывая себя по карману пиджака.

Идём вперед. На голос. Голос этот слышу только я. В шаге позади офицер, светит фонарём с широким лучом. У одного солдата в руках автомат наготове, второй с мелом в одной руке и фонарем в другой, пишет на стене числа по порядку через каждые десять шагов и рисуя стрелку острием назад. Лабиринт сложный, легко потеряться. Не со мной, конечно, но вдруг обратный путь придется делать без меня? Один, два, сорок пять, сорок девять.

Идем медленно, кругом тишина, воздух тяжелый. Костяной, хотя костей стало меньше.

Сто семнадцать сто восемнадцать.

Иногда пробегают крысы, но чем дальше мы идем, тем их меньше. С едой в катакомбах не очень, а там, где нет еды, крысам делать нечего.

Двести тринадцать, двести четырнадцать...

— Мы приближаемся, — говорю я.

Ещё три десятка шагов, и лейтенант сказал:

— Запах...

Да, запах изменился. Прежде была смерть древняя, сейчас же — свежая. Так пахнет на полевом кладбище спустя неделю после большой битвы.

Поворот налево. Ещё десять шагов. Ещё... С каждым шагом трупный запах становился сильнее.

— Мы пришли, — сказал я, указывая на лаз с правой стороны, уходящий вниз. Лейтенант посветил.

Лаз узкий, без ступеней. То тут, то там следы крови. И старой, и не очень старой. Вчерашней.

— Вы полагаете, что штурмбаненфюрер Леннарт... там, внизу, герр доктор?

— Внизу логово. Вурдалаки ревностно относятся к границам своих владений.

И если Леннарт сбился с пути по дороге в ваш бункер, да даже не сбился, а просто шёл один, то он мог стать добычей. Судя по всему, стал.

— А эти... вурдалаки тоже внизу?

— Сейчас ночь, а ночью они активны. Рыщут по галереям, поднимаются вверх, выходят на улицы Парижа и предместий, подстерегая в темных закоулках одиноких прохожих. Так что нет, в логове их сейчас нет.

— Штольц, Гейдрих — вперёд, — скомандовал лейтенант.

Гейдрих — однофамилец? родственник? — аккуратно нарисовал над лазом стрелочку, завернул мелок в бумагу и положил в кармашек мундира, после чего, сняв автомат, привел его в боеготовность и, согнувшись, полез в лаз, держа автомат в одной руке и фонарь — в другой. За ним двинулся и Штольц.

Через минуту кто-то, Штольц или Гейдрих, крикнули:

— Мы на месте. Это ад. Кухня дьявола.

— Ждите меня, ничего не трогайте, — сказал лейтенант и повернулся ко мне.

— Герр доктор, вы со мной?

— Я останусь здесь. Защищать тылы.

— Хорошо, — и лейтенант пошёл к своим солдатам.

Четверть часа спустя все трое вылезли из катакомбы. Молчаливые, бледные, испуганные.

Я достал из кармана фляжку, небольшую, на две унции.

— Это спирт, пейте осторожно.

Лейтенант сделал глоток, передал фляжку Гейдриху, а Штольц допил остатки.

Глава 13

13

Ложбинка была невелика, но человека скрывала с ручками. А в длину метров сто. Тоже немало.

Здесь мы устроили стрельбище. Постреляли, приноравливаясь к новому оружию, а теперь чистили его на раскладном столике. Вернее, я стоял в сторонке, а чистил Влад, заверив, что ему это необходимо, что он соскучился по оружию, да и руку приучить к «маузеру» не помешает. «Маузер» не «Макаров», разобрать и собрать его запросто не получается.

Пусть. Он оружие любит и ценит много больше моего, и возня с железками его радует. А радость — хорошее лекарство.

Я вытащил вату из ушей.

— Этот пистолет создан в те времена, когда ставку делали на меткость. Ганфайтеры, пистолерос, ворошиловские стрелки, наконец, — разглагольствовал Влад, а руки тем временем работали. — Идеалом было соотношение один патрон — один враг. Понятно, до идеала дотянуть было трудно, но старались. А уж если за патроны из своего кармана платишь, как охотники, ещё и экономический стимул. А потом пошло-поехало: во время второй мировой войны амеры на одного убитого врага тратили двадцать тысяч патронов, а во время войны в Заливе — сто двадцать, опять же тысяч. Это ж как стрелять нужно, чтобы из ста двадцати тысяч выстрелов уложить только одного врага!

Да, за сегодняшнюю стрельбу Владу поставили бы «весьма похвально». Он сто патронов использовал, а я — только три, и решил, что с меня хватит. Главное, что пули легли туда, куда я хотел. Тройка, семерка, туз. Я и до стрельбы знал, что так будет, но никогда не мешает проверить предчувствия практикой. Выстрелил три раза, положил пистолет на столик и отошёл в сторонку, чтобы не так били по ушам выстрелы, а в нос — пороховые газы. Тут хоть и ложбинка, а ветерок тянул, вот я и стал с наветренной стороны. В ушах, понятно, вата.

За то время, что я провел в усадьбе — а какое время, приехал в среду, сегодня воскресенье — и слух, и нюх, и зрение обострились, я даже не пользовался биноклем, чтобы смотреть, куда ложатся пули. Так видел. Хотя до мишени было сто шагов, и хороших шагов.

— А снайперов, хочешь верь, хочешь, проверь, в первую мировую презирали. Не амеры, англичане.

— Почему?

— Да кто их поймет. Шестую заповедь блюли, или от гуманности великой, культуры. Война-то шла далеко, на чужой земле, враги родную хату не жгли, семью не убили, отчего не быть гуманными? Да они и сейчас с приветом: расстреляет какая-нибудь мразь полсотни детей, как в Норвегии, а мрази этой трехкомнатную камеру с видеоиграми и бассейном представляют, с ресторанным питанием. Психологи навещают, журналисты за него книгу пишут, как он воевал за чистоту расы. Ну, и мразью ублюдка называть, понятно, не смей, политкорректность.

После чистки пистолетов собирали гильзы: нечего захламлять землю. А пули — почти все — ушли в ловушку за мишенью. Стеночка из горбыля в два ряда, мешки с песком и опять стеночка.

Вышли из ложбинки, оставив столик Войковичу, потом заберёт.

— Интересно, слышал кто наши упражнения? Вряд ли, соседей у тебя нет. Разве в роще кто грибы собирает.

— Звук в небо уходит. Но если кто и слышал — не беда, пусть знают.

— А полиция?

— А что полиция? У меня есть разрешение и на хранение, и на применение оружия.

— На применение?

— Потом покажу.

Шли неспешно. Молча. Среди тишины и чистого воздуха, хотя от Влада и попахивало пороховой гарью. Сто выстрелов — это немало. Но Влад одет в армейское, для армейской формы нотка пороховой гари — как духи в стиле «милитари». Может, и есть такие.

Я в который раз разбирал сон. Вот как Влад — маузер. Нет, у Влада получалось лучше. У Влада все детали становились на место. А у меня нет. С чужими снами это бывает. Положим, пещеры — это пещеры под домом. Вурдалаки — это проекция людоедов. Но откуда гитлеровцы, да ещё такие, с которыми на короткой ноге? И кем это я был во сне?

— А не сходить ли нам в лес? — вдруг сказал Влад. — Что-то захотелось грибов поискать.

— Можно и сходить. Вот только лукошко возьмем. Грибы положено с лукошком искать.

Положим, мы не только лукошком озаботились: немножко закусили (Влад — бутербродом с икрой, которая ему никак не надоест, я полудюжиной лесных орехов), Влад снарядил обоймы и пистолет, который унёс в свою комнату, я добавил три недостающих патрона в магазин, и оставил при себе, шериф шерифом, только захватил абакумовское удостоверение, предварительно спрятав его для сохранности в свою записную книжку, а книжку — в нагрудный карман шерифской рубахи.

Поехали на «Нюше», хотя Влад рвался идти пешком, мол, что тут идти, рукой подать.

— А ну как грибы в лукошко не поместятся? — сказал я, и мы поехали.

Ехать и в самом деле недалеко, от ворот километр с хвостиком, а ворота уже открыты стараниями Войковича.

Август грел по-июльски, ветерок освежал, и я, загнав машину в тень дуба, что стоял наособицу перед опушкой, вышел и осмотрелся.

Роща виделась иной, нежели вчера, и совсем иной, нежели во вторник. Не она изменилась — я. Начал чувствовать её — нет, не всю, но шагов на пятьдесят, точно зная, где птица, где мышь, где лиса. И грибы, конечно.

Присутствия человека не ощущалось. Ну, роща большая, а я вижу недалеко. Пока.

И мы пошли вглубь.

Грибов был умеренно, вот через недельку попрут из земли, как законы из Думы. Но хоть и умеренно, а лукошки свои, точнее, пластиковые ведра, наполнили за час отборными боровиками. Могли бы и быстрее, да я не спешил. Хотел приглядеться к лесу. Но увы, гляделка моя оказалась слабоватой и понемногу сдувалась. Под конец я мало чем отличался от обыкновенного грибника, прекратил поиски и сразу почувствовал, что ментальные аккумуляторы переключились на подзарядку. Всё правильно, всё в рамках материалистического миропонимания. Пусть я имею дело с неизвестной покамест науке силой, она подчиняется общим законам: тратишь — убывает, не тратишь — копится. Как вода, собираемая в баки.

Мы повернули назад. Невдалеке протарахтел моторчик, слабенький, у полиции таких моторчиков не бывает, да я и не ждал полиции так скоро. Я вообще её не ждал.

Мы вышли на опушку, «Нюша» стояла от нас в дюжине шагов: внутренний компас сбился на самую малость.

Неподалеку от машины стоял скутер, за рулем которого был паренёк. Тот самый, у кого я спрашивал дорогу в имение.

— Вас зовет дед Захар, — паренёк прямо перешел к делу. — Умирает дед, и говорит, что у него дело важное.

— Ко мне?

— К тому, кто за Федора Федоровича теперь. Значит, к вам, — говорил он, глядя на мое правое плечо. А в глаза не глядел.

— Срочное, говоришь, дело?

— Срочное, ночью дед Захар умрёт.

— Раз срочное, тогда что ж, тогда нужно ехать. Ты путь показывай.

Паренек завёл скутер, лихо развернулся и поехал. Мы — следом.

— Что за дед Захар? — спросил Влад.

— Первый раз слышу. А паренька этого — второй.

— И ты вот так едешь?

— Дел-то у нас других нет. Навестим деда, узнаем, зачем мы ему понадобились.

Мы миновали рощу, проехали полями, которые были всё те же, что и вчера, въехали в Кунгуевку и остановились у небольшого домика. Во дворе поставлен был стол — две двери на козлах, и скамейки — доски на табуретках. За столом сидели пожилые люди, кому шестьдесят, кому семьдесят, пили самогон из больших, в четверть, бутылок, закусывали варёной картошкой, салом и немудреными соленьями, смеялись, того и гляди — запоют. Чувствовалось, что граница с Украиной от Кунгуевки в полусотне верст. Даже ближе.

Во главе стола сидел старик, на вид ничуть не умирающий, напротив, веселился он едва ли не больше всех.

Увидев нас он крякнул, вытер тылом кисти запорожские усы (а вот Запорожье от нас далече) и встал:

— Извиняюсь, гражданы, последнее дело справить надо.

Граждане налили самогонки — нужно сказать, граммов по десять, — выпили и извинили. На нас глянули мельком, не останавливая взгляда.

Иное дело старик: смотрел он пристально, словно эксперт на аукционе картин старых мастеров. Задержал взгляд на кобуре с маузером, чуть усмехнулся, потом посмотрел в глаза. Ну, гляди, гляди.

Надолго его не хватило. Секунд на десять.

— Проходи в дом, прошу. Поговорить нужно, — сказал старик и пошёл первым.

Я за ним.

— Ладно, я тут побуду? — спросил Влад.

— Ладно, — ответил я.

И сени, и горница были чисты и опрятны. Ничего лишнего. Никаких ковриков, салфеток, вазочек. Были — телевизор ламповый, «ВЭЛС», радиола «Рекорд», круглый стол, четыре стула и казарменная тумбочка.

— Садись, — хозяин отодвинул стул для меня, сам открыл тумбочку и вынул папку светло-коричневого цвета.

— Значит, ты теперь вместо Федора Федоровича, — не спросил, а констатировал он.

Я промолчал.

— На «ты» не обижайся, ты мне в правнуки годишься. Это по документам мне восемьдесят два, а так все сто двенадцать. Граф Алексей Федорович заговор наложил: буду жить без болезней, а умру сразу, вот как лампочка светит — и перегорает. Сегодня проснулся и понял — этой ночью выйдет мне срок. Вот и позвал. Народ — попрощаться, а тебя по делу. Дядя твой документ искал, а месяц назад мой внук, он в Чернозёмском архиве работает, его отыскал. Вот здесь, в этой папке, — он раскрыл её, положив на колени.

Я заглянул. Да, странный документ.

— Смысла в ней я никакого не вижу, да и не моё это теперь дело, — он закрыл папку, завязал тесёмки и передал мне. — А теперь, если не побрезгуешь, прошу к столу. Не меня помянуть, что я, а крестного моего, Алексея Федоровича Карагаева. И да, готовься, не сейчас, но скоро и тебя будут звать в крестные. Не подкачай.

Мы вышли из дома. Люди смотрели не на меня — на деда Захара. Что-то они разглядели, потому что дружно встали, поклонились в пояс, уж не знаю, деду или мне, впрочем, знаю, и позвали:

— К нашему столу просим, не побрезгуйте.

Ну вот, только барином не назвали.

Я кивнул Владу, мол, давай, раз уж так.

Подошли. Сели, я по правую руку от деда Захара, Влад по левую. Дед Захар попытался — как бы попытался — уступить мне место во главе стола, но я отмахнулся, мол, в другой раз.

Подошла баба с чугунком:

— Горячая картошка, карагаевская, только с огня.

Картошка и впрямь была горячей. И вкусной. Вкусными были и малосольные огурцы, и сало («свинки — той породы, что старый граф привез из Англии»), и, конечно, самогон («картофельный первак, сама баба Кука на травах настаивала»). Самогона налили немного, с пониманием — за рулем. Граммов двадцать.

Что ж, двадцать граммов не волк, двадцать граммов можно и принять.

Если от меня ждали каких-то слов, типа «я ваш отец, вы мои дети», или наоборот «служу трудовому народу», то напрасно. Я выпил, закусил, то ж сделал и Влад, и через пять минут мы удалились, как те самые свиньи — по-английски. Закуска, травы или двадцатиграммовая доза тому причиной, но опьянения я не ощущал, хотя и ехал медленно, двадцать километров в час, и потому успел затормозить, увидев, что через дорогу ползут змеи. Много. Потоком.

— Вот и белочка! — сказал Влад.

— Где белочка? А, ты о той белочке... Нет, вряд ли. С чего бы это вдруг у обоих одновременно, да белочка?

— Мы ж не знаем, на какой траве настоян самогон, — резонно возразил Влад. — Пусть не белочка, а обыкновенные глюки.

— А вот проверим, — я достал телефон и сделал несколько снимков. — Телефон трезвый, его не обманешь.

Но и я, и Влад знали, что змеи настоящие. Просто не торопились это признавать.

Гадюки? Великоваты для гадюк — метра полтора в длину каждая. И толстые, как губернаторы. Темно-зелёные, в цвет подлеска.

— Старый граф завез откуда-нибудь, ну, не знаю, из Патагонии, что ли. Чтобы по климату подходила, — предположил Влад. — У вас, графьёв, свои причуды. Чтобы никто в рощу войти не смел, грибов не рвал, лес не рубил.

— Мы-то вон, грибов насобирали вволю.

— Первый и последний раз.

— Да ладно. Это ужики, безобидные и весёлые.

— Ага, ужики.

Поток иссяк, последняя змея переползла дорогу и скрылась в кустарнике.

— Сколько их было? Сотня?

— Не меньше, — ответил я. Сто двадцать четыре, подсказывал внутренний голос, но пусть и останется внутренним.

— И куда они ползут? И что они едят? Им же еды немеряно нужно.

— Змеи обыкновенно едят мышей, лягушек, птенцов, насекомых и прочую мелкую живность. В случае голода друг дружку. А куда ползут, не знаю. Заморозок предчувствуют и в какую-нибудь нору забиваются? Или на ристалище? Будут выбирать короля змей путем взаимного пожирания? Не знаю, — повторил я, и мы продолжили прерванный полёт. В смысле поездку. Десять минут — и дома.

Я позвал Влада в кабинет, посмотреть на архивный документ.

Бумага выглядела достаточно старой, но и только. А вот написанное — или нарисованное — озадачило. Закорючки, рисунки, иероглифы, и всё как-то несерьёзно.

— Словно пятиклассник играл в таинственное общество «Черная Рука», — сказал Влад. — Или из киношки, «Гарри Поттер и русские колдуны»

— Или наоборот, «Черная Рука» подделывается под ребяческие шалости, а на самом деле написан рецепт изготовления динамита или гибких пуль, — предположил я. — А пуще — зашифровали месторасположение клада Ермака.

— Ну да, версту пройдёшь — алмаз найдёшь, другую пройдёшь, изумруд найдёшь, третью пройдёшь — ничего не найдёшь... Это я в книжке читал, — пояснил Влад, чтобы я не подумал, будто он сам сочинил.

Мы замолчали, настраиваясь на серьезный лад. Но рисунки и символы — или руны? я в этом профан, — всё равно не складывались в понятное послание. Не в серьёзе, видно, дело.

— Похоже на египетские иероглифы, — наконец, сказал Влад.

— Или на пиктографическое письмо исчезнувших народов доколумбовой Америки, — я вернул лист в папку, а папке спрятал в пустой ящик стола. Нужно подумать. Всё, что следует, мозг воспринял, и теперь в фоновом режиме будет обрабатывать.

— Грибы... — сказал Влад.

— Что грибы?

— Грибы нужно на кухню отдать. Пожарить или замариновать, не знаю.

Мы вернулись в гараж, достали грибы, вышло два больших ведра, немало, и отнесли Анне Егоровне. Она на кухне наставляла женщину лет сорока.

— У нас пополнение, — сказала Анна Егоровна. — Людмила Сергеевна Мануковская, повар из кафе «Робинзон». По семейным обстоятельствам вернулась в Кунгуевку, где жили её деды и прадеды.

— По семейным обстоятельствам? — переспросил я.

— Муж под залог квартиры занял деньги. Автомобиль купить хотел, «Вольво». И купил. Но разбил и сам разбился. Квартира была записана на мужа, пришлось продать, чтобы вернуть долг, да ещё проценты. А жить на съемной в мои годы глупо, — ответила Людмила Сергеевна. Говорила она четко, чисто, грамотно. — Работы не боюсь, но особенно люблю настаивать водки и наливки, печь пироги и выращивать овощи. Цветы тоже. Это из работы.

— А вне работы? У нас, пожалуй, скучновато.

— Вне работы сочиняю дамские детективы.

— Успешно?

— Издано три книги, все — под редакционными псевдонимами.

— Денежно?

— Нет. Я не Агата Кристи. Обыкновенная труженица.

— Вы в каком институте учились? — спросил я.

— В технологическом. Специальность «виноградарство и виноделие». Закончила с отличием.

— И?

— Наш завод закрыли. Звали в подпольные цеха, но не пошла — слишком много криминала. Проучилась на повара и пошла работать в кафе. Понравилось: и сытнее, и денег больше.

— Значит, мы с вами почти коллеги. Я — студент-недоучка и официант.

Она промолчала.

— Хорошо, ещё один вопрос. Вот наша добыча — я поставил на стол ведро с грибами, Влад рядом — своё. — Что будем делать?

Людмила Сергеевна посмотрела один гриб, второй, пятый.

— Сушить. Сушить натуральным образом, погода тёплая, место сухое. Сушеные грибы хорошо будет зимой добавлять в первые блюда или грибную подливку сделать.

— Ну, сушить, так сушить. И да, подайте, будьте добры в мезонин какой-нибудь закуски. На двоих. Мы немного перехватили в Кунгуевка, но именно немного.

— Закуски к водке? К вину?

— Пожалуй, к вину. Но тогда и само вино не забудьте.

— Какое?

— На ваш выбор. Мы с товарищем солдаты, к винным изыскам не приучены. Чтобы и не сладко, и не кисло, и с ног не сразу валило — нам и довольно.

— Это можно. Кода подавать?

— Минут через тридцать. К трем часам.

— А обедать, стало быть, не будете? По полной программе?

— По полной не будем. С учетом этого и закуски.

Мы оставили женщин на кухне.

— Воля твоя, барин, а радио не мешало бы завести. Телевизор — ладно, можно и обойтись, а радио пригодилось бы. «ВЭФ», «Океан», а лучше бы всеволновой приемник, — сказал Влад. — Он, радиоприемник, не роскошь, а средство несения культуры в массы.

— Хорошо. Поищем и радиоприемник. Но сначала перекусим.

Мы сидели в мезонине. Влад читал «Тактику ведения допроса», я, взяв со стола бинокль, смотрел в окна. Сначала в одно, потом в другое, третье. Зрение мое остро, по крайней мере здесь, в имении, но бинокль давал двадцатикратное увеличение, не требуя никакого напряжения. Чтобы удобнее смотреть, я использовал монопод, а сам сидел в кресле.

На севере — роща, а за рощей — Кунгуевка. Само село я толком не видел, видел лишь железную трубу котельной, что отапливала школу, с которой я толком не познакомился, а надо бы. Но лето ещё. Все отдыхают. Детей вывезли в Адлер, в лагерь отдыха «Орлята» — из Чернозёмска, чартерным рейсом. За дядин, то есть уже за мой счет. Традиция. Впрочем, и перелет, и лагерь отдыха давали скидку. Значительную. Много-много лет.

Кстати, почему Людмила Сергеевна не пошла учительницей в школу? Верно, здесь ей платят больше? Или вакансий нет? В школе учителя хорошие, им, помимо зарплаты, идёт кунгуевская стипендия, нет, не из моего кармана, но дядюшка нажал в районе. На кого следует нажал. Мне тоже придется нажимать, если начнут артачится — это всё Войкович утром рассказал. Рассказал ещё, что согласно моего распоряжения (так и выразился: «согласно вашего распоряжения») берёт трех человек в усадьбу. Людмилу Сергеевну я уже видел. Ещё ожидаем Прохора Ильича Санина, механика-водителя и мастера на все руки, пятидесяти пяти лет, за плечами служба в танковых войсках и четыре экспедиции в Антарктиде. На подходе и Глеб Иванович Горбовский, садовник и фельдшер, и тоже мастер на все руки, опять же четыре экспедиции в Антарктиде. Оба наши, из Кунгуевки. Прибудут завтра.

— Что делал танкист в Антарктиде, я понимаю. Тракторы, моторы, вездеходы. А садовник, пусть даже фельдшер?

— По основной специальности Глеб Иванович — гляциолог, кандидат наук. Только институт закрыли. Его звали в Америку, но, узнав что Федор Федорович умер, он попросился сюда — сначала на годик, а там по обстоятельствам.

— Хорошо. А жить где будут? В господском доме место есть, но...

— В господском доме им жить нельзя. Будут мешать одним присутствием.

— Так где же?

— В Кунгуевке. Сюда ездить на службу.

— На чём?

— Купим три автомобиля. «Нивы». С пробегом. Недорого выйдет, опять же деньги на это отложены специально. Прохор Ильич машины уже присмотрел. Небольшой ремонт — и хватит на годы. Ну, а если что — во флигеле шесть комнат. Из них одна гостиная, общая для всех. Они с Анной Егоровной занимают две комнаты. Свободны ещё три. Так что в случае необходимости новые работники без крыши не останутся, всегда смогут и переночевать, и просто отдохнуть.

Вспоминая в ролях утренний разговор с Войковичем, я продолжал разглядывать окрестности. И размышлять. Что берутся трое работников — правильно. Я к ним присмотрюсь, не понравятся — дам от ворот поворот. Но Людмила Сергеевна мне показалась дельной женщиной. Не скажу, что сразу разглядел её насквозь, но кое-что разглядел. Злонамеренности не заметил. Со временем увижу и больше. А виноградарь и винодел лишними не будут.

Механик опять же понадобится, как и садовник. Лентяи в Антарктиде четыре экспедиции не зимуют, а работящие и умелые усадьбе очень даже понадобятся. Тем более Глеб Иванович — фельдшер. Будет кому за Владом понаблюдать, хороший фельдшер, да ещё с опытом полярной экспедиции дорогого стоит.

Закуску принесли вдвоем — Анна Егоровна и Людмила Сергеевна. Одной-то и неудобно было бы, тележка сюда не проедет. Один поднос с мясом, рыбой, икрой, маслом. На другом яблоки, капустный салат, натертая вареная свекла.

Вино «Карагаевское красное» и два бокала.

Ну, понятно. Я покорно принялся за капусту, Влад съел две ложки икры, запивая красным кроветворным вином. Я же вино только пригубил, и приналёг на свёклу. Влад ел, но без былого энтузиазма.

— Ешь икру, тебе полезно — сказал я.

— Да как-то того... не лезет.

— Ешь-ешь, Ленина, вождя мирового пролетариата, икрой вылечили от злодейской пули, и тебя вылечат.

Он съел, но, похоже, организм решил, что для него уже довольно. Поймав мой взгляд, Анна Егоровна незаметно кивнула: учтём на будущее.

Если бы будущее можно было предугадать...

Поели, попили, и, по барскому обычаю, разошлись спать. Собственно, я-то никуда не пошёл. Улегся на диван в мезонине. Влад пошёл к себе, его явно клонило в сон. Ну, ещё бы — еда сытная, да ещё вино. А мне капуста со свеклою дарила мысли легкие, возвышенные, которые парили высоко над землей, и я обозревал имение с высоты спутника, наподобие гугль-карты. Обозревал, обозревал, да ничего не выобозревал. На рукопись, что хранилась в письменном столе, ничуть не похоже. Что ж, это было бы слишком просто. Дед Захар, собравшийся помирать в сто двенадцать лет, до которых дожил без серьёзных болезней — это умно. Я бы и сам не прочь. Особо внимание на то, что по документам ему восемьдесят два. Тоже хорошо, внимание не привлекает. В отличие от ста двенадцати. То есть жить можно очень долго, но хвастать всему миру об этом совсем не обязательно. И как он сказал? Будут звать меня на крестины? То есть я, возможно, являюсь инициатором долгожительства? Или чем-то вроде монтёра, просто соединяю жизнь субъекта с объектом? С Кунгуевкой, сиречь с Карагаевкой? А бросит человек родовое гнездо, уедет куда-нибудь в Аделаиду или Рио-де-Жанейро, что тогда?

И, наконец, змеи. Так-то их было немало, а разделить на всю рощу? Если предположить, что в роще шесть квадратных километров, то есть шесть сотен гектаров, получится по одной змее на пять гектаров? Ну, это если мы видели всех. А если только часть? Окрас маскирующий. Ужи, не ужи — мне почему-то казалось, что не ужи — они способны выполнить роль охраны. Что, если я ещё и повелитель змей? Оно бы неплохо...

Интермедия

Когда-то новенький, чемоданчик ныне был под стать хозяину — подержанный, побитый временем. И не только временем. Последние годы были тяжелыми, хоть и провёл он их в красной зоне на положении, скажем так, полупочётном. Однако не всем то нравилось. Там такие полупочётные не в диковинку. Отстаивай свое место, не то сгинешь.

Но сейчас ему вместе со старым чемоданчиком дали новый шанс. Прояви себя, как в добрые старые времена, и лети, куда душа пожелает. Вместе с чемоданчиком и подъёмными. Перебросят в Донецкую область, а там уж сам обустраивайся. Ремесло есть, спрос на ремесло есть. Да хоть в Сирию, к птице Сирину!

В глубине души он сомневался, что перебросят. Сам бы он такого не отпустил. Пристрелил, а лучше бы прирезал. С другой стороны, как начнешь связи рвать по принципу домино, так и никогда не кончишь. Убить исполнителя. Убить убийцу исполнителя. Убить убийцу убийцы исполнителя — это сколько же пустых хлопот и лишних трат. Себя проявил правильно: на допросах молчал, на суде молчал, в зоне молчал. Или говорил о футболе. Вдруг и отпустят.

Он лежал на маскировочной подстилке, прикрывшись маскировочной же сеткой. И одет в маскостюм. Обыкновенный человек в пяти шагах пройдет — не заметит. Некоторые говорят — в трёх, но в пяти будет вернее.

Лежал он с утренней зари. Смотрел за поместьем. И глазами, и в прицел винтовки. Прицел четырехкратный, зато небольшой и не отсвечивает. Всё равно отсюда до усадьбы не достать. То есть в усадьбу-то он попадет, и даже в нужное окно есть шанс попасть, а вот в объект уже вряд ли. Километр триста метров.

Объект непростой, его предупредили. Подробностей не сказали, рылом не вышел, но предупредили: опасен. Очень. Но любит одиночество, в том его слабость. На близкий контакт не идти, без шансов. Только издали завалить, и тут же бежать. Опрометью. Не оглядываясь.

Утром он видел, как объект с напарником въехали в лес. Другой бы не выдержал, постарался бы поразить цель, и дело с концом, но он не другой. Во-первых, всё равно расстояние было около полукилометра, для передвигающейся на автомобиле цели неприемлемое. Во-вторых, их было двое. Объект вооружен, телохранитель, возможно, тоже — всё утро стреляли где-то в ложбинке. Значит, если он промахнётся — а шансы на это немаленькие, — то за ним в лесу откроют охоту, а в лесу от его винтовки с четырехкратным прицелом толку мало, в лесу открытого пространства на девять с половиной шагов не всегда сыщешь.

Нет, у него план. Выяснить обстановку, дождаться вечера, подползти поближе и аккуратно выстрелить. Потом вернуться в лес, достать из-под валежника велосипед и — в точку назначения. Или, если страшно, куда-нибудь, но тогда не будет ни документов, ни хоть каких-нибудь денег.

Он посмотрел на часы. Без пятнадцати три. Лежал он удобно, да и кусты рядом. За них он и отошел — нужду править, шоколадку съесть, руки-ноги размять, пару глотков минералки выпить. В книжках, что доводилось читать на зоне, снайперы сутками лежат недвижно, а делают под себя. Вранье. От неподвижного лежания наступает онемение конечностей, а обхезаешься — насекомые налетят, да и самого учуют издалека. Всё хорошо в меру.

Потому он медленно-медленно привстал, медленно-медленно отошел за кусты, прошел двадцать шагов в рощу, там справил малую нужду, сжевал двадцатиграммовую шоколадку «Гвардия» и выпил три глотка из пластиковой, зеленого цвета, бутылки. Пора и на место.

Ещё медленнее он двинулся к опушке. Вот те раз: стоило на минуту отлучиться, а место-то и занято! На подстилке грелась змея, тоже, видно, из снайперов — он разглядел её лишь с метрового расстояния. Хорошо, в руке нож, без ножа по лесу ходят только бараны да овцы. Но убивать змею не хотелось — испачкает подстилку, опять же запах крови... Он поискал веточку. Змеи, они, говорят, людей боятся, змеи центрального черноземья. Пугливы наши змеи. Трусоваты.

Но тут икру пронзила судорога. Укусили, заразы. Не та, что на подстилке. Другая. А там и третья, и четвертая.

Он начал отмахиваться ножом, но разве так отмахиваются? Так дамы в операх веером завлекают кавалеров. Ничего, главное не упасть, уберечь голову и шею, а змеюк этих он одним движением...

И когда он уже полностью был покрыт живым ковром, рука самостоятельно дергалась, будто пыталась искрошить гадов в лоскуты. Да только жаль, нож из пальцев выпал.

Змеи людей не едят. Во всяком случае, целиком. Не тот зубной аппарат. Но вот яды у змей бывают разные. Бывают и такие, что, впрыснутые в тело, начинают переваривать его, и быстренько переваривать. А потом каждая змея берет свою долю. Не куском, а кашицей. Граммов по двести на сестру. Заглотит, уползет в укромную щель и сыта три дня, а то и неделю. От температуры зависит.

Вслед за змеями, а точнее, вместе с ними за дело берутся мухи, жуки, муравьи. Знаете, за какое время потомство одной-единственной мухи способно сожрать слона? А тут и не слон вовсе, и муха не одна. И муравьи ужас как соскучились по родной сельве. Зиму они проводят в подземельях, но мечтают о возвращении в Южное полушарие. Впрочем, это очеловечивание насекомых. Им бы поесть...

К вечеру от снайпера остался один скелет. Ну, и винтовка, и нож, и одежда, и подстилка и даже часы «командирские». Змеям чужого не нужно, мухам и муравьям тоже.