Исполнитель мечты. Том 2

Глава 18

Том Вандом замер на пороге школы. В груди набатом отдавался пульс — не от страха, а от предвкушения. Теперь у него была сила, способная перечеркнуть прошлое. Годы издевательств и тихой ярости отлились в одно-единственное решение: сегодня время платить по счетам.

Он толкнул тяжелую дверь и вошел. Пожилой охранник, вскинувшись, преградил путь человеку с обрезом в руках, но Том лишь на секунду задержал на нем взгляд. Этот старик просто делал свою работу.

— Прости… — сорвалось с губ Тома.

Короткий жест — и воздух вокруг охранника мгновенно кристаллизовался. Старик застыл ледяным изваянием, навеки запертый в моменте своего испуга.

Миновав статую, Том двинулся по коридору. Эхо его шагов тонуло в панических криках, но он шел с неотвратимостью терминатора. Он не видел толпу — он искал цели. Грохот выстрелов разрывал тишину, однако пули находили лишь тех, кто когда-то втаптывал его в грязь. Остальных он просто не замечал, словно они были тенями.

У дверей нужного класса Том на мгновение затаил дыхание. Рывок — и он внутри. Дети в ужасе шарахнулись, учительница, бледная как мел, бессвязно забормотала слова успокоения, но Том оборвал её холодным взмахом ствола.

— Всем к окнам! Живо! — прорычал он.

Класс оцепенел, подчиняясь первобытной силе. Учительница попыталась что-то возразить, но Том перебил её, не оборачиваясь:

— Молчать! Или первая пуля — твоя.

Когда заложники вжались в подоконники, втянув головы в плечи, Том начал зачитывать список. Его голос, низкий и пугающе ровный, резал тишину, как бритва:

— Максим Кольтов. Евгений Суворов. Андрей Андреев. Ярослав Конин. Павел Кузьмин. На середину!

Пятеро парней, еще вчера считавших себя королями школы, теперь выползали из-за парт, словно сломанные марионетки. В каждом их шаге, в каждом всхлипе слышалось эхо их собственного страха. Том обвел их взглядом, в котором заплясали искры холодного безумия.

— Ну что, герои? — он оскалился. — Теперь попляшете под мою дудку.

Реальность вокруг него начала искажаться, повинуясь воле нового «диктатора».

Первый, тот, кто разбивал его очки, вдруг обнаружил на своем лице пять пар тяжелых линз; Том швырнул ему том «Войны и мира», приказав читать задом наперед, пока язык не превратится в кашу. Любитель подножек рухнул на пол — его ноги сплелись, заставляя изображать мерзкую гусеницу под гогот невидимых теней. Тот, кто воровал чужие обеды, теперь давился сухим собачьим кормом, который возник прямо из воздуха.

Четвертый, вечно насмехавшийся над обносками Тома, в мгновение ока оказался в тесной розовой пачке, выставленный на посмешище всему классу. Но самый страшный приговор ждал главаря. Том заставил главного задиру встать на колени и, захлебываясь слезами, выпевать слова собственного позора.

Класс оцепенел. В воздухе висел тяжелый запах пороха и озона, но мольбы и слезы больше не трогали Тома. Каждое всплывающее воспоминание о перенесенных унижениях подливало масла в огонь его ярости. Он ждал триумфа, но вместо него росла черная, сосущая пустота.

Грохот выстрела разорвал пространство. Первый упал. Следом — второй, третий. Крики о пощаде тонули в сухом лае обреза. Том смаковал этот обжигающий гнев, превращая свою вендетту в кровавое пепелище.

И в этот момент хаос пронзила тонкая фигура. Юлия — самая хрупкая в классе, та, на кого у Тома никогда не поднималась рука — бросилась на него в отчаянном порыве остановить безумие. Она вцепилась в ствол, пытаясь отвести его в сторону. Короткая борьба, палец на спуске дернулся сам собой... Выстрел.

Мир замер. Юлия осела на пол, и её кровь медленно потекла по линолеуму, окрашивая реальность в цвет непоправимой ошибки.

Том рухнул на колени. Он выл, концентрируя всю свою мощь, пытаясь повернуть время вспять или вырвать её душу из когтей смерти. Воздух вокруг дрожал и трескался от напряжения, но магия пасовала. Великий «диктатор» осознал горькую истину: его дар, способный замораживать жизнь, был абсолютно бессилен перед её концом.

Снаружи послышался рев и грохот. Дверь разлетелась в щепки, и в класс ворвался отец Юлии. В его глазах горела не просто ярость — в них пылала такая же сверхъестественная сила, как и у Тома. Мужчина не задавал вопросов; он шел убивать.

Бой был коротким. Том, парализованный горем, защищался почти механически. Он одержал победу, легко отбросив противника, но этот триумф стал его окончательным поражением. Глядя на свои руки, Том Вандом понял: он не герой и даже не мститель. Он — монстр, оставшийся в абсолютном одиночестве среди руин собственного гнева.

Он захлопнул дверь своей комнаты, отсекая вой сирен и крики. Дрожащими пальцами Том нащупал контроллер — единственный якорь, способный удержать его в этой реальности. Экран вспыхнул, заливая комнату призрачным светом. Звуки виртуальных сражений заполнили пространство, но вместо привычного азарта Том ощутил ледяной отлив. Сила, бурлившая в венах, уходила, оставляя после себя лишь серую немощь того самого «очкастого неудачника».

— Погодите… — прошептал он, глядя на свое отражение в черном стекле. — Этого не может быть!

Паника липкой волной сдавила горло. Перед глазами запестрели лица обидчиков: их глумливый хохот, толчки в спину, липкое чувство беззащитности. Каждый пиксель на экране теперь казался насмешкой.

— Я не хочу быть слабым! Не хочу!

В яростном порыве он вырвал диск из дисковода. Пластик хищно блеснул в полумраке. Том стиснул его в руках и с хрустом переломил пополам. Звук был таким, будто раскололась сама его душа.

Тяжело дыша, он смотрел на острые осколки.

— Я… я ведь могу это исправить? — он протянул руку к обломкам, концентрируя остатки воли, умоляя чудо повториться.

Но осколки остались просто мусором.

В этот момент входная дверь внизу разлетелась под ударами приклада. Топот тяжелых ботинок по лестнице, крики «Работает ОМОН!», ослепляющие лучи фонарей. Силуэты в черном ворвались в комнату, беря его на мушку.

Том медленно поднял пустые руки. Глядя в черные зрачки стволов, он почувствовал, как на губах кривится горькая, почти безумная ухмылка.

— Игра окончена, — выдохнул он, и в его голосе не осталось ничего, кроме звенящей пустоты. — Ну что, ребята, — Том вскинул брови, и на его лице промелькнула тень снисходительной усмешки. — Оперативно сработали, ничего не скажешь. Почти как в голливудском боевике, только бюджета на спецэффекты вам явно не хватило.

Полицейские сжали зубы, стволы в их руках подрагивали. Старший группы, багровея от ярости, шагнул вперед:

— Заткнись, мразь! В тюрьме тебе не жить, падаль. Там таких, как ты, свои же в первый день в бетон закатают.

Том не ответил. Он лишь представил себя монолитом, несокрушимым и вечным, как сама сталь. Сделав шаг вперед, он оскалился, обнажив зубы в хищном оскале.

— Вы уверены, что у вас хватит полномочий? — его голос прозвучал низко, с вибрирующей угрозой. — Или это просто попытка выслужиться, пока руки не отсохли от страха?

Самый молодой из оцепления, парень с бескровным лицом, не выдержал. Глухой выстрел разорвал тишину комнаты. Пуля со свистом ударила Тому прямо в грудь, но вместо того, чтобы пробить плоть, она с жалким звяканьем отрикошетила и ушла в стену, выбив крошку штукатурки.

Полицейские оцепенели. Секундное замешательство сменилось паническим шквалом огня. Грохот заполнил тесную комнату, гильзы градом посыпались на пол, но Том продолжал идти. Он двигался сквозь свинец, словно танцор в свете софитов, не замечая металла, который таял, не долетая до его кожи.

Он наслаждался их ужасом. Заикания, расширенные зрачки, прерывистое дыхание — этот коктейль был слаще любого вина. Он не хотел их убивать. Смерть — это слишком быстро. Ему нужно было стать их вечным кошмаром.

Том замер в шаге от ближайшего спецназовца. Наклонившись так близко, что тот почувствовал исходящий от него холод, Вандом прошептал:

— Ну что, страшно, ребята?

Его улыбка стала шире, переходя в бездонный овраг безумия.

— А ведь это только начало…

Том медленно выпрямился, возвышаясь над заваленной гильзами комнатой. Его взгляд, тяжелый и неестественно яркий, медленно обвел замерших людей в форме.

— Вы пришли за мной? — в его голосе зазвенела сталь. — Неужели вы всерьез верили, что горстка свинца и кевлара способна меня остановить? Вы даже не представляете, какую бездну потревожили.

Он выдержал долгую, мучительную паузу, упиваясь их замешательством и тем, как дрожат их пальцы на бесполезных рукоятках.

— Но сегодня я милостив, — внезапно произнес он, и его тон стал вкрадчивым, почти мягким. — Я дам вам шанс. Уходите. Сейчас же. Выметайтесь и забудьте, что когда-либо видели мое лицо. Иначе… иначе вы узнаете, что такое настоящий ад. И поверьте, в нем не будет спасения.

Том сделал лишь один резкий шаг вперед, и этого хватило. Спецназовцы, словно подчиняясь единому инстинкту выживания, бросились врассыпную. Грохот ботинок по лестнице, брошенное в спешке оружие, лязг захлопывающихся дверей машин — дом очистился от них в считанные секунды.

Том стоял у окна, глядя вслед уезжающим сиренам. В его глазах, отражавших багровый закат, плясали отблески нечеловеческого, холодного торжества. Он остался один. Но теперь весь мир был его игровой площадкой.

***

В кабинете директора детского дома стояла та особенная, «казенная» тишина, которую нарушал лишь сухой шелест бумаг. Директор — безупречная женщина лет сорока с застывшей укладкой — методично перелистывала личное дело, изредка качая головой. Светлане казалось, что в каждом этом движении, в каждом наклоне головы уже звучит окончательный приговор.

— Мне искренне жаль, Светлана, — произнесла директор, и в её голосе послышалось профессиональное, хорошо отрепетированное сочувствие. — Но мы не можем передать вам опеку над братьями.

— Но почему?! — голос Светланы сорвался. — Мне восемнадцать. У меня есть работа, я снимаю квартиру, я… я справлюсь!

Директор поверх очков взглянула на девушку — строго и бесконечно далеко.

— Видите ли, ситуация гораздо сложнее, чем кажется. У мальчиков серьезные психологические травмы, — отрезала она, как будто ставя диагноз. — Мы, как государственная организация, обязаны гарантировать им реабилитацию и стабильность, а не возвращать их в ту же среду, из которой их изъяли. В неизвестность.

Светлана невольно опустила голову. Она знала, что «среда» была адом. Перед глазами всплыла мать: вечно нетрезвая, меняющая сожителей чаще, чем белье, и забывающая, что в соседней комнате плачут голодные дети.

В шестнадцать Светлана выгрызла право на эмансипацию. Она до сих пор помнила холодный зал суда, свои трясущиеся руки и то, как пыталась объяснить судье: они с братьями выжили только потому, что держались друг за друга. Тогда ей отказали из-за возраста. Теперь, когда заветная цифра «18» была достигнута, стена бюрократии оказалась еще выше.

Весь свет надежды, который она по крупицам собирала, вкалывая на двух работах и экономя на еде, в одно мгновение разбился о равнодушный стол директора.

— Я вкалывала на двух работах, чтобы у нас было будущее! — голос Светланы дрогнул, сорвавшись на шепот. — Я просто хочу, чтобы они были дома, со мной. Им не нужны ваши психологи, им нужна сестра!

— Понимаю, — директор сложила руки в замок, и этот жест поставил точку в их беседе. — Но поймите и вы: мальчикам нужна не только любовь, но и профессиональная реабилитация. В нашем учреждении они в безопасности. Это жизненно важно.

Светлана чувствовала, как внутри всё выгорает, оставляя лишь едкий пепел. Все годы борьбы, все надежды — всё разбилось о вежливую улыбку и сухие параграфы закона.

Она вышла на крыльцо детского дома, едва переставляя ноги. Воздух казался слишком тяжелым, а мир вокруг — серым и безжизненным. Опустошение накрыло её с головой, мысли метались, как сорванные ветром листья. И в тот момент, когда она готова была разрыдаться от бессилия, тишину прорезал голос, окликнувший её по имени.

Светлана обернулась.

Перед ней стоял незнакомец. Высокий, в вызывающе бордовой одежде, с длинными волосами цвета запекшейся крови. Алая оправа очков хищно блестела на солнце. Его облик кричал об опасности, заставляя сердце Светланы пропустить удар.

Она узнала его. Весь день ленты новостей пестрели этим лицом. «Первый индиго», виновник кровавой бойни в школе, человек, вышедший за пределы возможного.

— Том Вандом?.. Так всё это время это был ты?

В памяти всплыл другой образ: щуплый, неловкий мальчишка в вечно сползающих очках. Тихий аутсайдер, над которым издевались все кому не лень. Теперь перед ней стоял кто-то иной — монументальный и пугающий. Том сделал шаг навстречу, и Светлана кожей почувствовала, как воздух вокруг него начинает вибрировать от сдерживаемой мощи.

— Света, — произнёс он, и в этом знакомом до боли голосе прозвучало что-то пугающе мягкое. — Пойдем в кафе? Нам есть о чём поговорить.

Она кивнула, сама удивляясь своей смелости. Они устроились за столиком уличной террасы. Страх постепенно отступал, вытесненный странным, ностальгическим спокойствием. Шум города и аромат кофе сплетались в кокон, отделяющий их от безумия сегодняшнего дня.

— Ты так изменился, Том, — тихо заметила она, разглядывая его новое, резкое лицо. — Стал… знаменитостью. Тебе не страшно сидеть вот так, на виду? За тобой охотятся спецслужбы всего мира.

Том лишь снисходительно улыбнулся, пригубив напиток.

— Я наложил иллюзию. Для всех остальных за этим столом сидит обычный прохожий. Мы в безопасности.

Светлана почувствовала укол горькой зависти. Вся её жизнь была чередой унижений перед закрытыми дверями, а он просто стирал эти двери из реальности. Мысли о собственной никчемности навалились тяжелым камнем.

— Тебе повезло, — она горько усмехнулась, опустив взгляд в чашку. — Судьба выдала тебе сверхсилы, а меня наградила лишь талантом быть невидимой и слабой.

— А ты уверена, что слаба? — Том подался вперед, в его красных линзах блеснул интерес. — Покажи мне, на что ты способна.

Светлана колебалась, но под его гипнотическим взглядом сдалась. Она закрыла глаза, концентрируясь на внутреннем ощущении тяжести, заставляя клетки своего тела подчиниться.

— Вот, — выдохнула она через минуту.

Том внимательно изучил её лицо.

— Твои волосы… они стали на тон темнее?

Светлана нахмурилась, коснувшись пальцем едва заметной тени у губ.

— Нет же. Я сделала себя старше. На несколько лет.

Том снова улыбнулся — на этот раз почти по-доброму.

— Честно говоря, разница почти неуловима. Но что, если я скажу, что могу взломать твой код? Что, если я усилю твой дар так, что ты сможешь менять не только возраст, но и саму суть вещей?

Светлана замерла, её брови взлетели вверх. В этом предложении звучала надежда, от которой кружилась голова.

Том заговорил о планах — масштабных и пугающих. Он хотел создать организацию, силу, стоящую над законами стран и правительств, и Светлане в этой структуре отводилось ключевое место.

— Я собираю своих, Света. Тех, кто знает цену боли. И Эвелина… я думаю, она должна быть с нами.

Светлана на мгновение задумалась, но горькая усмешка искривила её губы. Она достала смартфон и открыла Instagram.

— У неё и без нас всё слишком хорошо, — бросила она, протягивая телефон Тому. — Просто взгляни на её профиль.

Экран вспыхнул калейдоскопом безупречной жизни. Белоснежные яхты, вечеринки на крышах небоскребов, лазурные пляжи и бесконечные селфи в дизайнерской одежде. Эвелина сияла на каждом снимке, воплощая мечту, которая была недосягаема для обычной девушки из бедной семьи.

Том медленно пролистывал ленту. Его взгляд задержался на одной из фотографий, где Эвелина смотрела в камеру — слишком прямо, слишком пристально. За фильтрами и блеском дорогих отелей он увидел то, чего не замечали миллионы подписчиков: ту же пустоту и скрытую ярость, что жгли его самого.

Он вернул телефон, и его улыбка стала почти понимающей.

— Красивая картинка, — тихо произнес он. — Но я вижу трещины в этом золоте. Она идеальный кандидат.

***

Реальность Эвелины была пропитана запахом дешевого мыла и вареной капусты. Весь «люкс» оставался в пикселях смартфона, а здесь, в тесном коридоре детского сада, она была лишь бесправным младшим воспитателем — «нянькой», которую презирали даже сопливые карапузы.

Мятый белый халат, волосы, стянутые в крысиный хвост, и взгляд, в котором плескалось одно глухое желание: «Господи, скорей бы сдохнуть».

Она толкала тяжелую тележку, с грохотом расставляя тарелки с ненавистной кашей. Красный диплом о высшем образовании пылился дома в коробке из-под обуви — без опыта он годился разве что в качестве подставки под кофе. А здесь правила бал Анастасия Ведуковна — женщина, чей голос напоминал скрежет ржавой пилы.

— Эвелина, ты что, совсем дура? — Ведуковна возникла за спиной, обдав запахом дешевых духов. — Сколько раз повторять: стаканы — в центр стола!

Эвелина до боли сжала края подноса. Вчера эта мегера орала, что стаканы должны стоять у тарелок. Сегодня концепция изменилась.

— И почему нет салфеток? — продолжала распинаться «благодетельница».

«Да потому что они их жрут, а не вытираются ими!» — бешено кричало внутри у Эвелины, но вслух она лишь выдавила:

— Сейчас исправлю.

Она драила полы, вычищала детские горшки и отмывала жирный налет с тарелок, до крови стирая кожу об абразивные губки. Но стоило детям вернуться с прогулки и принести на подошвах уличную грязь, как Ведуковна снова была тут как тут.

— Посмотри, какой свинарник! — она с торжествующим видом ткнула пальцем в невидимую пылинку на дверном косяке. — Ты чем тут занималась, пока мы гуляли? Спишь на ходу?

Каждый такой тычок был как пощечина. С работы Эвелина не уходила — она уползала, оплеванная, раздавленная и пропахшая хлоркой. И каждый шаг к дому давался ей с трудом, потому что дома её не ждало ничего, кроме такой же серой, удушающей пустоты.

Дома её ждал «хозяин жизни». Егор, этот безработный тюлень, врос в геймерское кресло перед монитором, а на кухне возвышался Эверест. У её благоверного была скотская привычка: поесть, швырнуть тарелку в раковину, а проголодавшись — взять чистую и повторить цикл. К вечеру гора грязного фаянса грозила обрушиться.

Эвелина стояла над мойкой, и внутри у неё всё дрожало. Весь день она драила посуду за чужими детьми под лай Ведуковны, и теперь, вместо отдыха, её ждала та же бесконечная рутина. Хотелось хватать эти тарелки и бить их об пол, вдребезги, вместе со всей своей несостоявшейся жизнью.

Она ведь мечтала стать Человеком. Верила, что диплом — это путевка в мир, где не пахнет кислыми объедками. Но и спроса у парней она не имела, вот и вцепилась в первого встречного. Егор тогда заливал про бизнес, а она, дура, развесила уши. Когда же выяснилось, что весь его «бизнес» — это материнские квартиры и 20 тысяч со сдачи одной из них, было уже поздно. Прикипела. А идти некуда — на одну зарплату воспиталки в десять тысяч не выжить, только лечь и сдохнуть.

В соседней комнате вечно кашляла Ирина Владимировна. Мать Егора болела, в доме стоял неистребимый дух запустения и пыли, но этот лоботряс и пальцем не шевелил. Он просто ждал, когда Эвелина придет и всё «вылижет».

«Я ему не жена, — яростно думала она, сдирая жир с очередной сковородки. — Мы в свободном поиске. С какого черта я должна тащить этот быт, пока он даже не пытается стать добытчиком?»

Единственный плюс — Егор иногда снисходил до плиты, сказывалось поварское училище. Пока Эвелина сражалась с посудой, он лениво помешивал на сковороде вчерашнюю картошку.

— Ну, как на каторге? — бросил он через плечо, даже не оборачиваясь. — Добыла чего-нибудь съедобного из детсадовских закромов?

— В сумке посмотри, — буркнула она, не поднимая глаз.

Егор с энтузиазмом мародера выудил из её сумки добычу: два помятых контейнера со слипшимися макаронами и вчерашним салатом, пару заветренных булочек и йогурт. Единственное «преимущество» этой каторги — объедки за детьми, которые в этой квартире считались деликатесом.

Он быстро раскидал еду по тарелкам, наполнив кухню запахом разогретого жира и казенной выпечки.

— Мам, иди жрать! — крикнул он, пряча макароны в холодильник «на завтра».

Ирина Владимировна, тяжело припадая на ногу из-за подагры, вползла на кухню.

— Ох, пахнет как вкусно… — просияла она, усаживаясь за стол.

— Это всё Эвелина, кормилица наша, — хохотнул Егор, и мать одарила девушку лучезарной, почти святой улыбкой.

Они ели в тишине, пока Егор не решил «вскрыть нарыв».

— Слушай, Эв, — начал он, ковыряя вилкой картошку. — Нам денег впритык. Ты в нашей квартире живешь, ресурсы тратишь… Я тут подумал, может, пора начать вкладываться? Раз уж работаешь.

Эвелина поперхнулась макарониной.

— Чего?! Ты же сам орал, что тебе за глаза хватает этой аренды!

— Хватало. А теперь — нет.

— У меня зарплата — десять тысяч! — сорвалась она на крик. — Совесть поимей, Егор! Я в этом саду в дерьме тону, пока ты диван продавливаешь!

— Я же не всё прошу, — он оставался пугающе спокойным. — Половину отдавай в общак. Плюс интернет — ты же в своем инстаграме сутками торчишь? Справедливо будет.

Внутри у Эвелины что-то с хрустом лопнуло. Эти жалкие копейки были её единственным шансом. Она откладывала каждый рубль, мечтая накопить на раскрутку своих картин, чтобы вырваться из этого бытового гноя и стать художником, а не поломойкой. И теперь этот тюлень хочет сожрать её последнюю надежду?

— Пошел ты… — прошептала она.

Не дожидаясь ответа, она рванула в комнату и начала лихорадочно швырять вещи в сумку. Горькая решимость жгла изнутри. К черту Егора, к черту его кашляющую мать и этот вечный срач. Лучше вернуться к родителям, но не кормить этого «тюбика», который решил выжать её досуха.

«Пусть ищет другую дуру, — проклинала она его, застегивая молнию на сумке. — Игра в "счастливую семью" окончена».

***

Эвелина тащила чемодан по разбитому асфальту, и грохот колесиков в ночной тишине казался предательски громким. Парк Ашманн встретил её промозглой сыростью и запахом прелой листвы. Фонарик старого телефона — подачка от очередного любовника, обитателя тесной общаги — едва пробивал плотную мглу. Она могла бы заночевать у него, но мысль о еще одном чужом диване и запахе мужского пота вызывала лишь тошноту.

Трое возникли из темноты внезапно, преградив узкую тропинку. От них веяло перегаром и дешевой агрессией.

— Опа, какая краля в лесу заблудилась! — хохотнул первый, переглядываясь с дружками.

— Куда спешим, сердцеедка? — подхватил второй, перекрывая путь отхода.

— Давай познакомимся поближе, — самый наглый шагнул в круг света, протягивая руку к её плечу.

Эвелина не стала кричать. Годы унижений в детсаду и жизни с Егором выжгли в ней страх, оставив только сухую ярость. Когда ладонь подонка коснулась её куртки, она сработала на инстинктах, вбитых еще в школьной секции самбо. Резкий разворот, захват, хруст — и нападавший взвыл, припадая к земле с вывернутой кистью.

— Я сказала «нет», — отрезала она, тяжело дыша. — Пошел вон.

Двое оставшихся кинулись на неё, но не успели сделать и шага. Лес вокруг внезапно ожил. Тени под деревьями сгустились, превращаясь в живую, пульсирующую массу. Из этой мглы вырвались черные жгуты, которые с нечеловеческой скоростью обвили первого забияку и уволокли его в чащу под захлебывающийся крик. Второй попытался бежать, но тьма настигла его в прыжке, поглотив целиком.

Третий, прижимая сломанную руку к груди, успел лишь выдохнуть: «Не надо…», прежде чем тени сомкнулись над его головой.

Тишина стала абсолютной. Эвелина застыла, не в силах опустить телефон. В слабом луче света из темноты проступил высокий силуэт. Ярко-красные волосы в свете экрана казались всполохами пламени, а алая оправа очков блестела, как глаза хищника.

— Не бойся, Эвелина, — голос мужчины был лишен эмоций, но вибрировал такой мощью, что деревья вокруг вздрогнули. — Тебе я вреда не причиню.

Он шагнул в круг света, и реальность вокруг него начала искажаться, как при сильном зное.

— Здравствуй.

Глава 19

Эвелина не успела перевести дыхание, как из теней вынырнула вторая фигура и принялась ядовито аплодировать:

— Браво, маэстро! Появление выше всяких похвал. Напугать девушку до икоты — именно так мы и планировали «мягкую вербовку», да? Гениально!

Эвелина прищурилась, пытаясь разглядеть в тусклом свете невысокую девушку с азиатскими чертами и двумя косичками. В голове всплыл полузабытый образ из школьных коридоров.

— Света?.. — неуверенно выдохнула она.

— Бинго! — Света просияла, картинно указывая на рыжего гиганта рядом. — А теперь попробуй угадать, кто этот «терминатор» в алой оправе.

Эвелина медленно перевела взгляд на мужчину. Тот театрально развел руки, словно приветствуя стадион фанатов.

— Том… Неужели это ты? — прошептала она, не веря своим глазам.

— И это абсолютно верный ответ! — провозгласил он, и в его голосе звякнула медь.

Вскоре они сидели в самом сердце леса. Древние кроны смыкались над ними, отсекая мир людей. Костер танцевал между ними, выхватывая из темноты лица, превращая их в причудливые маски. Пламя отражалось в очках Тома янтарными искрами, а воздух, пропитанный дымом и запахом жареного мяса, казался густым от незримого напряжения.

Света и Эвелина сидели на поваленном бревне, зачарованно слушая его манифест. Том говорил медленно, и каждое слово ложилось в тишину, как печать:

— Старый мир сгнил, вы же видите. Я создаю новый порядок — пространство, где никто не посмеет встать на пути вашей воли. Я хочу, чтобы вы стали его частью.

Эвелина подалась вперед, в её глазах отразился огонь костра:

— Но чем я могу помочь? У меня нет твоей силы. Я… я никто.

— Я разделю свою мощь с вами, — Том заглянул ей в самую душу, и в его зрачках вспыхнул фанатичный блеск. — Я взломаю реальность и для вас. Вы станете моими апостолами. Вместе мы выжжем несправедливость и построим общество, где ваше «хочу» станет законом. Вы умны, вы решительны, и вы достаточно настрадались, чтобы иметь на это право.

Лес замер. Даже насекомые смолкли, словно сама природа затаила дыхание перед лицом грядущей бури. В этом круге света, среди ночной мглы, рождалось нечто великое и ужасное.

— Почему именно мы? — в голосе Светланы всё еще сквозило сомнение, наткнувшееся на стену логики.

— Потому что вы были людьми, когда я перестал им быть, — просто ответил Том. Его взгляд, до этого пылавший фанатизмом, вдруг потускнел, отражая лишь угли костра. — Вы были добры к неудачнику, которого мир мечтал стереть. Я этого не забуду. Только вы можете стать моими апостолами и выдержать тяжесть новой реальности.

Он поднялся, и его тень накрыла лес.

— Но каков бы ни был ваш выбор, я отплачу за ту старую дружбу. Прямо сейчас. Завтра ваша жизнь изменится навсегда.

Мир вокруг Светланы и Эвелины поплыл, растворяясь в вязком мареве сна.

...Резкий, дребезжащий звонок телефона вырвал Светлану из забытья. В комнате еще царил предрассветный сумрак, а на экране настырно горело: «6:47». Она схватила трубку, чувствуя во рту привкус гари, как будто только что сидела у костра.

— Алло?

— Светлана? Это директор детского дома. Простите за столь ранний час... — голос женщины, вчера еще стальной и уверенный, теперь дрожал от плохо скрываемого подобострастия и вины. — Произошла чудовищная ошибка. Все документы оформлены. Вы можете забирать Святослава и Святополка прямо сейчас.

Сердце Светланы пропустило удар, а затем пустилось вскачь. Вчера её выставили за дверь как попрошайку. Сегодня — «чудовищная ошибка»?

— Вы серьезно? — она села на кровати, сжимая телефон до побеления суставов. — Прямо сейчас?

— Да-да, разумеется. Комитет пересмотрел решение за ночь... Приезжайте, мы подготовим бумаги к вашему визиту. Еще раз извините за путаницу.

Светлана медленно опустила руку с телефоном. Тишина комнаты казалась оглушительной. В голове бились два имени: Святослав и Святополк. Её братья. Её семья.

Она начала собирать сумку на автопилоте: паспорт, заначка, бутылка воды. Руки ходили ходуном, а в голове эхом отдавались слова Тома: «Ваша жизнь изменится навсегда». Это не был сон. Но какой ценой «комитет» вдруг изменил свое мнение за одну ночь?

Детдом на окраине встретил привычной серостью стен и удушливым запахом хлорки, но сегодня этот лабиринт коридоров вел к свету. Директриса, чье лицо за ночь превратилось в изможденную маску с залегшими тенями под глазами, лишь коротко кивнула, избегая прямого взгляда:

— Они готовы. Можете забирать.

Дверь спальни распахнулась. Перед Светланой стояли две её маленькие копии — худые, темноволосые, неразлучные.

Святослав сорвался первым. С радостным криком «Сестра!» он буквально впечатался в неё, обхватывая за шею тонкими руками. Он смеялся, дергал её за рукав, и его глаза сияли первобытным восторгом. Веселый, живой, настоящий — он был воплощением её надежды.

Святополк остался стоять поодаль. Руки по швам, плечи напряжены. Его взгляд был пуст и неподвижен, как у фарфоровой куклы, пережившей слишком много зим.

— Полк… — Светлана протянула к нему свободную руку. — Иди ко мне.

Он сделал шаг. Медленный, механический. Он не улыбнулся и не издал ни звука, но когда его ладони коснулись её куртки, Светлана почувствовала, как судорожно вцепились его пальцы в плотную ткань. Он прижался к ней всем телом, и она ощутила его частое, прерывистое дыхание.

Светлана зажмурилась, вдыхая их родной запах — смесь дешевого мыла и казенной пыли. Слезы жгли веки, а в голове набатом стучали слова Тома:

«В благодарность за дружбу… Ваша жизнь изменится навсегда».

Вчерашний холодный отказ директора, ночной костер и этот внезапный звонок — всё сложилось в единую, пугающую мозаику. Том не просто «помог», он прогнул реальность под её желание.

— Мы домой? — Святослав так и вился вокруг неё. — Пирог будет? Настоящий? С яблоками?

Святополк молчал, но его рука в ладони Светланы сжалась еще крепче, словно он боялся, что этот сон развеется от первого громкого звука.

Светлана через силу улыбнулась, вытирая слезы.

— Всё будет, маленькие мои. Всё, что захотите. Теперь — всё.

***

Эвелина выползла из детского сада, чувствуя себя выжатой ветошью. Тихий час превратился в форменный ад: дети, чуя её внутреннюю слабость, носились по спальне, вопили и игнорировали любые просьбы. Стоило Ведуковне, допившей свой кофе, вплыть в комнату, как воцарилась гробовая тишина. Харизма хищника работала безотказно.

— Ты никчемная, Эвелина, — бросила Ведуковна, поправляя прическу перед зеркалом. — Даже трехлетки об тебя ноги вытирают. Гнать бы тебя в шею, да работать некому.

Эвелина шла по улице, размазывая слезы по щекам, когда ожил телефон. Егор.

— Слышь, Эв... вернись, короче. Деньги свои можешь оставить себе, хрен с ними. Будет всё как раньше.

Она замерла, глядя на мигающий экран. Голос бабушки в голове завел привычную шарманку:

«Плохенький, лентяй, страшненький — зато свой. Одной-то пропадешь».

Страх одиночества и привычка быть жертвой потянули её назад, к дивану и горе грязной посуды.

Дрожащими пальцами она открыла приложение соцсети, чтобы в последний раз взглянуть на свою группу с рисунками перед тем, как окончательно сдаться. И мир вокруг неё перевернулся.

Стена уведомлений сошла с ума. Тысячи лайков, сотни репостов. Комментарии летели один за другим: «Боже, это гениально!», «Где купить оригинал?», «Новое слово в сюрреализме!». Личка была забита предложениями от галерей, рекламных агентств и частных коллекционеров. Цифры гонораров в сообщениях заставляли глаза лезть на лоб — это были не десять тысяч воспиталки, это была свобода.

«Может, и не нужен мне никакой Егор?» — пронеслось в голове.

Она посмотрела на свои руки, пахнущие хлоркой, а затем на экран, где её называли гением. Пророчество Тома сбылось: мир увидел её настоящую.

Прошёл год.

Стены модной галереи буквально вибрировали от гула голосов. Выставка Эвелины стала главным событием сезона: её полотна — яростные, сочные мазки боли, переплетенные с ослепительной надеждой, — приковывали взгляды. Вспышки камер слепили, шампанское искрилось в бокалах, а сама Эвелина в элегантном черном платье выглядела воплощением триумфа. От вчерашней «нянечки» в мятом халате не осталось и следа.

Дверь распахнулась, впуская струю прохладного вечернего воздуха. На пороге появилась Светлана. Она выглядела спокойной и сильной, а по бокам от неё, как два верных спутника, шагали братья.

Святослав, повзрослевший и еще более энергичный, первым нарушил светский этикет.

— Тётя Эвелина! — он вихрем пронесся через зал. — Это всё твоё?! Вот это круто-о-о!

Святополк шел медленнее. Он всё так же мало говорил, но его взгляд стал острее, глубже. Он остановился у центрального полотна — на нем был изображен мальчик, забившийся под ванну, на чьем тонком запястье проступала странная, светящаяся татуировка.

Полк замер, а затем медленно ткнул пальцем в холст.

Эвелина подошла к нему и положила руку на плечо.

— Видишь суть? — тихо спросила она. Мальчик едва заметно кивнул, и в этом жесте было больше понимания, чем во всех хвалебных статьях критиков.

Светлана подошла к подруге, и они обменялись долгим, понимающим взглядом.

— Мы следили за каждой твоей выставкой, — улыбнулась Света. — Мы гордимся тобой, Эв.

Эвелина обняла мальчишек, чувствуя, как внутри окончательно затихает эхо прошлого. Егор, Ведуковна, запах хлорки и вечный страх «не выжить» остались в другой жизни, стертые по одному щелчку пальцев Тома.

Они были счастливы. Но где-то на периферии сознания каждая из них помнила: за этот год тишины и благополучия скоро придется платить. И «первый индиго» обязательно придет за своим гонораром.