Искусство падения

Глава 1. Полная пустота

Она рассказывала свою яркую историю жизни, сидя напротив меня в одной из уральских кофеен, так спокойно и непринужденно, будто в очередной раз перечитывала мемуары толпе собравшихся почитателей на закате насыщенной жизни. Пролетающей сквозь время, наполненной энергией движения и развития, настолько привычной своим волшебством, что обыденный пересказ не вызывал у нее эмоций. Так равнодушно, словно земная жизнь – это лишь остановка на отдых в придорожном отеле, скучная сцена физического существования в паузе между великим путешествием души к неизведанному и его великим финалом. А весь человеческий мир лишь декорации для слушателей – нас с вами, покорно разинувших рты, живших свои первые и последние жизни на этой земле.

Она продолжала рассказывать свою историю, но я не мог раскусить эту девушку, нарисовать ее душевный портрет, психологические приемы не работали. Я кусал губы, анализируя текущие из ее уст слова, и упирался в предел научных знаний, за которым она существовала. Чтобы разгадать человека, надо опираться на тривиальные правила, лежащие в основе развития обычного индивида. Таким мог быть, например, обыденный я, но не эта девушка, рассказывавшая мне историю своего переезда в другой город и ее небольших по меркам вселенной приключений. Девушке был двадцать один год.

Она рассказывала о своих переездах, занятиях, старых знакомых и новых открытиях, болезненном опыте взросления, забродившем и отстоявшемся, как дорогое вино. Слушая ее сладкий голос, я чувствовал себя глупым, отсталым в развитии ребенком гусеницы. Она была похожа на многих, но состояла из особого минерала. Я видел отчетливую грань между ней и толпами обычных ветреных людей, которых носит по миру в поисках несуществующих вещей, людей, не находящих ответы, не задающих вопросы. Пустых, состоящих из ничего. Она была иной, спокойной, развитой, адекватной, неспешно прожившей много жизней в разных физических оболочках, прежде чем предстать передо мной в облике юной девы. Такая скромная разница в возрасте между нами, но это уже следующее поколение, воспитанное и выросшее в 21-м веке, с легкостью совершающее поступки, которых мы боялись, стыдились, никому о них не рассказывали, а рассказав, становились изгоями. Теперь многое стало нормой.

«Общество уходит в отрыв, – подумал я, – в свой последний полет». Самый незабываемый и торжественный, в направлении сверкающей точки духовной сингулярности, конца и начала одновременно. Новые люди рождаются одаренными, прошедшими весь наш путь еще в колыбели. Мы в одном шаге от вечного знания. «Бог все-таки сможет существовать», – решил я, смотря на эту девушку. Через поколение все люди смогут к нему прикоснуться. Эгоистично я пытался впитать как можно больше нового из ее слов, но девушка была равнодушна, иначе бы не зацепила. Она очень мудра, бесконечно великодушна, но пока не знала ничего о себе, а я сидел, широко раскрыв рот, мысленно припадая к ее священным ногам. «Если бы я выпивал, то бросил бы», – подумал я. Это не примитивная человеческая любовь, это скорее служение Всевышнему через одно из его воплощений, очень удачное, красивое и молодое. Незаметно ловил себя на мысли, что Бог никогда не бывает старым, ему проще умереть в юном теле и заново переродиться, нежели признать свое бессилие перед старением.

Я сидел напротив его перерождения в главной на тот момент точке вселенной, наблюдая за тем, как тону в отражении женских глаз. Точка называлась «Старбакс», а мы – Максим и Катерина. Еще был кофе, но о нем уже поведано чересчур много бессмысленной книжной воды.

– Можно нам воды? – обозначил я вслед бегущему официанту.

Мы запивали кофе и все сладкое водой, потому что так хотели.

Мы не собирались крутить роман, это была рабочая встреча. Зачем ограничивать себя отношениями, если можем вместо этого завершить историю человечества? По крайней мере быть к этому причастными. Заведомо выполнимые планы, которые, как мне казалось, нам предстояло вместе осуществить. А пока мы просто жили ради какой-то парочки влюбленных в глубине душного зала, которым всегда известно, что весь мир существует во имя и только ради них.

Мы сидели на высоких барных стульях, устав по дороге с общественного мероприятия в книжном клубе. За окнами кафе проплывали огни суетливых машин, размытые гуашью февральского снега, легкого и уже привычного с начала зимы, ставшего бы почти романтичным, не выпадай он никогда. Люди пробегали мимо нас по ту сторону окна, затем слышался хлопок входных дверей, с улицы приходил свежий морозный воздух, вызывая дрожь у сидящих за столиками, но уже через мгновение возвращался тягучий кофейных запах и жизнь продолжала кипеть всеми оттенками теплоты. Мы болтали ногами, пытаясь дотянуться до пола, грелись, как в последний раз по дороге домой.

– Вроде бы уже поздно, Максим, как считаешь? – спросила Катя, посмотрев на пустевшие за окном дороги.

– Время летит, – ответил я.

Мне не хотелось ничего, только слушать ее, отвлекшись от своих мыслей и дел. Иногда она вставала, ходила попудрить носик или вовсе лежала на столе, но чаще всего – сидела сбоку, за дурацкой барной стойкой у окна.

– Что ты вообще думаешь о времени? – спросил я.

Нужно было его потянуть.

– Как… о субстанции? – спросила она, поняв мой вопрос.

– Вот поэтому с тобой и легко. – Я сделал глоток воды, наслаждаясь продленным моментом.

– Насколько мне кажется, – она повернула голову, взмахнув волосами безымянно-пепельного цвета, – времени вообще не существует как такового. Его придумали, чтобы себя ограничить. Люди все делают с одной лишь целью – залезть в рамки и жить спокойно. Рамки. Я против. – Она всплеснула освободившимися от горячего стакана руками.

– Против всего, что можно легко описать? – навел я.

– Именно.

– Например, как твои волосы?

– А что с ними? – спросила она.

– Описать, какого они цвета или длины, – значит ограничить простыми словами их непостижимую красоту, загнать себя в рамки, внутри которых скучно и уныло, – ответил я. – Как и внутри времени.

– Ага, чудесный комплимент, – ответила девушка, потрогав волосы руками и покраснев.

– Я не пытался, – сказал и поплыл в потоках романтичной ванили собственных мыслей, как осуществивший все мечты разом ребенок с билетом в Диснейленд и пропуском в стриптиз-клуб.

Я водил рукой по ее тени на столе, по одежде и воздуху, который она выдыхала, стараясь не переходить черту вседозволенности, которую сам же себе и придумал. Наслаждаясь любой паузой, продлевающей сладкий момент, я потерял свою индивидуальность, стал чувствовать пространство вокруг, был всем этим миром и его Абсолютом. Чтобы достичь этого, религиозные люди служат Богу, а такие халявщики, как я, – божеству. Мы не дышали с ней одним воздухом – мы сами им были.

Парочка влюбленных позади нас тем временем обнималась и целовалась. Высокий брюнет и голубоглазая шатенка сливались губами в постоянном вихре интимной игры, били своей энергией через край. За угловым столиком посреди огромного города взрослых и их детей, стариков и животных, ветра и стужи, в эмоциональном угаре, в этом безжалостном мире. Они единственные были реальны, оставляя других невинной выдумкой времени, в том числе и нас.

– А вдруг вся наша встреча – иллюзия? – спросил я, не делая ничего.

– Все может быть. Для одних иллюзия, карма для других, – ответила Катя и больно ущипнула меня, чтобы разбудить. – Ведь роза пахнет розою…

– Хоть реальной назови ее, хоть нет, – скривил я лицо от боли.

Легко было существовать лишь воображаемыми потоками энергии в личном мире двух влюбленных людей за соседним столиком. Наши мнимые руки были развязаны для непотребства, как в чужом страстном сне, последние секунды отсчитывали несуществовавшее время до бесповоротной черты, которую нам обоим не хотелось переступать, ведь интимная страсть убьет всю божественность. Тощий официант принес спасительный счет за минуту до возникновения черной дыры между нашими мыслями и действиями, заработав огромные чаевые и нажив очередного врага, пока улыбался нам с девушкой. Катя облегченно допила кофе, доела маффин, догрызла фри, домяла салфетку и завернулась в меховое пальто и шапку из овечьей шерсти с помпоном. Все это крутилось в моих глазах, как кино, которое хочется пересматривать бесконечно, повторяя, как мантру, все ее действия, лишь бы они не прекращались.

Тем не менее мы пошли по домам, я лишь напросился проводить ее, чтобы взять почитать одну книгу. Дорога была недолгой и невыносимой. Снег сыпал в лицо, забивал мокрыми хлопьями наши глаза, и казалось, это никогда не закончится, не взойдет солнце, не расцветет трава, не нагреются реки и озера, не заблагоухает природа, а с ней и все мы, простые люди, не вдохнем полной грудью тепло и уют. Мои мысли были грустные, потому что все заканчивалось – эффект от кофе, общение, знакомство, приятное чувство взгляда ее одурманенных глаз на моем лице, которое иногда называют чувством взаимности. Мы пришли к дому, поднялись, отряхнулись от налипшей на нас стихии, я был приглашен на стакан воды, потому что всю дорогу предусмотрительно ныл о своем сушняке после выпитого в кофейне.

Она уронила ключ перед лифтом, затем еще раз на своем этаже, копошась и дергаясь, как в день, когда впервые привела в свой дом кошку. Я лишь улыбнулся в ответ ее краснеющим невинным щекам. Несколько лишних секунд возни, и яркий свет озарил привыкшие к потемкам глаза, это был свет ее совершенной квартиры. Так я решил еще при знакомстве – у идеала все идеально, ведь так. Поэтому легкий бардак пятой степени я списал на происки случая и пушистую серую кошку, мяукающую из всех углов разом.

– Мяу, – это звучало примерно так.

«Похоже на финал «Колыбели для кошки», когда весь мир, кроме этой квартиры, уже замерз», – подумал я, но полет мысли был прерван виновницей всего.

– С газом или без газа? – спросил ее голос из кухни.

– Без газа, – хмыкнул я, осматривая обстановку в поисках возможных путей отхода, чтобы не дай бог не переступить черту.

У нее завибрировал телефон.

– Ну, мне пора, – с вызовом сказал я.

– Подожди, книга!

Девушка бросилась к книжному шкафу, к полке с многотомными сочинениями, я остался стоять в коридоре. Она перебирала сборники белоснежными пальцами, пока не нашла бело-синий том «Бхагаватам», и рванула обратно ко мне с радостным взглядом. Я предусмотрительно не сделал ни шага навстречу. Она сунула книгу мне подмышку, и мы перекинулись парой типичных для этой ситуации слов о различиях между направлениями индуизма и об эфемерном буддизме, который полностью из них вытекает. Я не погладил ее пышные волосы, она не провела рукой по моему плечу. Мы говорили о душе, сверхдуше, тонком теле в тот момент, когда я не поцеловал ее мягкие губы, а девушка не раскраснелась, как обычно бывает. Мы впервые пребывали на таком уровне возбуждения, что все низменные желания оставались где-то в разбитых кусочках летящей вверх жизни. Хотелось делиться чувствами со всем миром, петь и плясать, я не взял ее в тесные объятия и не положил на диван, она тяжело не задышала. Секунды текли вспять, момент высшего наслаждения. Мы обсудили випассану, санньясу, макросъемку, покадровое брекетирование, легкую атлетику, настольные игры, часовые механизмы, рождение, смерть, вторжение инопланетян. Я не вознес ее тело над своим, она не застонала, как одурманенная. Мы не видели собственного соития. Оно было в другом месте и называлось совсем иначе. Происходило между теми влюбленными из кофейни, ради которых все в этом мире и существует, в том числе наши бессмысленные действия посреди коридорного парящего в воздухе возбужденного очарования, мы лишь образы, увертюры чьих-то страстей.

Я обвел пальцами бороздки ее ладони и закрыл ладонь в нежный кулак. Все самое лучшее сошлось в одной точке. Ею был предел наслаждения жизнью.

«Убейте меня сейчас. Я готов», – сказал я в уме.

– Тогда ты не познаешь, что лучшего момента уже не будет, – издевательски ответила вселенная, которой все сходило с рук.

«Так в этом и весь смысл!» – крикнул я беззвучно, но вселенная уже полетела дальше.

Тишина и молчание – лучший ответ на вопросы о смысле бытия, все остальное будет ложью, наглой и беспринципной. Меня не убили, и я продолжил жить. К слову сказать, меня не убьют еще несколько десятков раз.

– Мне пора спать, – тихо сказала Катя, и через несколько минут, которые невозможно никак описать, я уже был на улице.

Оставленный наедине с мыслями о прозрении, о низшей страсти и высшей материи, о тех двух влюбленных, ради которых мы существуем, о нирване, которая накрывает до самой макушки вместе с нашим багажом проблем, со всем этим дерьмом. Моя голова стала кристально чистым общественным туалетом. Как всегда, было чему радоваться и чему огорчаться, я выбрал все сразу. Это образовало черную дыру, которая меня засосала, перемолола, отодрала и выбросила с другого конца в обычный мир, который мы называем реальным. В котором у нас было все присущее нормальным людям.

Я проснулся следующим утром в теплой кровати, вспомнил, что живу в новой квартире, оплата которой забирает почти все свободные деньги, одежда валяется в каждой комнате, шкафы и ящики наполовину пусты, на кухне стоит два литра вчерашнего молока, пакет с хлопьями, несколько бутылок вина, которыми я любуюсь, не открывая, и засыхает яичница в остывшей сковородке на электроплите. Почтовый ящик всегда пустой, корзина для мусора полная, окна холодные, потому что на улице этот бесконечный чертов холод. Всему виной вечная уральская зима и недостаток позитивных эмоций.

Вторая половина кровати пустая, потому что недавно я разъехался со своей бывшей, случайно встреченной девушкой, сразу охотно поселившейся у меня. Я думал, что смогу создать с ней что-то вроде семьи, но не вышло, мы были совершенно разные... Прожили вместе год, но даже в те отчасти прекрасные, отчасти невыносимые моменты совместной жизни она постоянно работала в разных концах города манекенщицей, мы виделись только во сне, когда что-то теплое и уставшее залезало под одеяло. Иногда она приходила первой и сопела укрывшимся одеялом комочком, а уже я пытался неуклюже пробраться в теплые складки постели, но сути это не меняло, мы жили в одиночестве вместе. Так что после расставания почти ничего не изменилось. Каждое утро я подходил спросонья к окну, чтобы раздвинуть шторы и впустить неуловимый солнечный свет, которым не балует наша страна, богатая на одни лишь бескрайние снежные кучи до горизонта. Редкий неосязаемой гость освещал квартиру, так начиналось каждое мое утро. Я уже давно не путешествовал по миру и пускал мертвые корни в землю между работой и домом. Никаких пальм и придорожных мотелей с досками для серфинга у каждой двери. Голубые лагуны с их бронзовыми обитателями остались в прошлом и будущем, покрытые мраком оставшейся жизни. Морские поездки и нескончаемый ночной бриз были идеей, полностью пережитой и разбившейся о скалы потребностей. Мы насытились, а желание хотеть не ушло, идея фикс растворилась под тропическим солнцем Таиланда, ничего в наших жизнях не изменив, вернула нас обратно копаться в своих делах и телах. Теперь я стою по утрам у окна и смотрю на бело-коричневый снег, угрюмых людей, бегущих на работу затемно, ежедневно крутящих свое колесо однотипных действий, выжимающих эмоции для счастья из самых мизерных мелочей, насильно радуясь жизни. Я допиваю молоко, надеваю всю свою одежду, заворачиваюсь в шерстяной шарф и становлюсь одним из них. Раньше мы ловили кайф, называя это колесом сансары, теперь ловим ностальгию по разбитым мечтами сердцам.

Дваждырожденные заслужили жить в скромности, мы нашли временные работы для нашей временной жизни, занялись осмыслением прошлого, смирились с нашим путем и начали копить деньги на будущие путешествия. С другими вопросами и другими ответами. Почти так же, как раньше, колесо всегда крутится, мы повторяем одни и те же слова, похожие действия, уже знакомые нам поцелуи, слова русского языка, которых с годами не становится больше.

Наше море – это заснеженные дороги, наши пальмы – уличные киоски, наши путешествия – недвижимость, наша уверенность – это сомнения, наши гуру – мы сами.

Я сделал шаг, затем еще один, затем прошло двадцать восемь лет. Пройдет еще столько же, и придется обеими руками браться за голову. А пока надо пересчитать друзей, которые навсегда остались в «Клубе 27» и «Клубе 28». И еще тех, которые сломались под натиском собственных гормонов, глупее кончину и не придумать. Всё как в записках Ирвина Уэлша, в «Порно» и «На игле», только вещества гораздо хитрее обычных.

Ведь все мы – персонажи каких-то фантастических историй внутри пятого тома эпопеи «Трудись, пока подохнешь», с одним календарем на всех, одним напитком и одинаково нарисованными женщинами. Новая поросль, засыпанная пеплом активности великого поколения Х. Мы делаем великие вещи, но лишь повторяем за ними. С каждым разом всё лучше и лучше, но менять мы ничего не хотим и не можем, наслаждаемся свободой от долга и выбора, которую нам дали сильные мира сего, наши предки. По утрам я читаю чужие новости, выбираю самую чистую рубашку, разношу всякие вещи по комнатам, спросонья задевая углы. На стенах висят картины с уличных барахолок, они вместо обоев, которые мы не смогли подобрать.

Я собираюсь тихо, чтобы не нарушить магию утра, медленно прикрываю двери, и всю идиллию нарушает только кипящий чайник, дарующий нам бодрящую жидкость. Пакетик заварки, ломтик сыра, и можно сколько угодно растворяться в тишине сонного утра, медитируя на высокие материи, мечтая о далеких географически, но таких близких сердцу тропических островах, если бы не обязательный ответственный труд.

Каждый день я опаздываю на работу на одну минуту, которую теряю, любуясь на серый город из окна своей многоэтажки. Это наше бунгало. Это не признание поражения, это признание того факта, что материальное не имеет значения. Неважно, идешь ты на завод или же в храм, преданное служение всегда с тобой. А еще с тобой всегда твое собственное дерьмо.

Это все, что следует знать.

– Доброе утро Максим, – говорили коллеги.

Я улыбался в ответ. Пахло очередным заговором вежливости.

В тот день всем хотелось чего-то пожестче. Кофе не помогал, а до более тяжелых напитков оставалось еще восемь часов показательной порки трудом. Город плыл в мареве желтого смога и табака. Суперлуние било в окна всех офисов своим острым, пронзительным блеском. Я вспоминал прошлый вечер – книжный клуб, кафе, ее квартира.

Бумаги перекладывались между равными стопками на столе, работа кипела. Без жара и дыма, как в разряженном воздухе, как в безмятежном космосе, так она протекала каждый будний день. Я не думал о Кате, читая поток ее сообщений в телефоне. Она в этот момент листала книгу у себя дома и тоже изо всех сил не думала обо мне. Я водил пальцами по электронной клавиатуре, ждал возвращения друга из долгой поездки, отсчитывая минуты, обедал в паршивом «Сабвее», чтобы день пролетел быстрее. Написал очередное сообщение Кате, все еще стараясь о ней не думать.

Она мне ответила в ту же секунду.

– Какой бред! – сказал я.

Полное безумие, бессмыслица, ахинея. Надо было отвлечься от окружавшей со всех сторон страсти, куда-то от нее убежать, чтобы не расстраивать себя и невинную девушку. Часы на стене слишком медленно приближали окончание рабочего дня.

Я позвонил другу, Матвею Славолюбову, возвращения которого из Нью-Йорка мы так долго ждали, но абонент оказался недоступен. Шел третий час дня, утренний рейс уже давно должен был приземлиться. Наверное, у него села батарея. Немудрено с такими долгими перелетами и пересадкой в Москве, по уши в зимней суматохе, орущих детях и багаже. Я надеялся на братский сувенир, вроде магнита для холодильника или надувной прокладки под бедра для просмотра футбола, но абонент по-прежнему не отвечал.

Зато отвечала Катя, которой было вовсе не обязательно это делать. Мне не хватало совести сказать ей это прямо, но в общем и целом я надеялся, что обстоятельства нас разлучат. Иначе все шло к похабщине отношений. Мужчина и женщина в самом центре бурлящей жизни способны на что угодно, лишь бы не начать бессмысленно думать, они ломают дрова и строгают из них детей. Но, вспоминая Катину улыбку, я ничего не мог с собой поделать. Вот почему меня это радовало, ее невинные ответы и скромные вопросы, с которых все начинается. Но чтобы прояснить ситуацию – меня также радовали пошлые фильмы, беспорядочные связи, крепкие напитки, ксенофобия, булимия, экономический кризис. Вот так меня радовали ее сообщения. Мои же ее доставали, но девушка ничего не могла с собой поделать.

Она лежала дома в джинсах и топике, с босыми ногами и пила заварной чай. Я лежал на офисном стуле, закрывшись монитором от проверяющих и цветком на подоконнике от всего остального мира. И пил заварной чай.

Если называть это общение самым бессмысленным в истории, что будет истинной правдой, то следует также отменить все романы и браки, заключенные после рождения Зигмунда Фрейда.

Я не написал ей ни одного комплимента, она их и не ждала, краснея от каждого моего намека на милоту и фантазируя продолжение. Кем была бы Лолита без педофилов?

– Тобой, – написал я.

И восторженно спрятал телефон в карман джинсов, стараясь как можно дольше не трогать его и не читать прозвеневший ответ.

Со мной оставались мой чай, осадок от прошлых, умерших отношений, вся моя жизнь и еще шесть часов до полуночи. День стремительно продвигался к закату. Когда кукушка пробила отбой, я уже выезжал с рабочей парковки в направлении к дому Матвея за своими магнитиками с Эмпайр-стейт-билдинг и материалами для новых статей. Улицы тянулись медленной чередой серых кварталов, стоящих посреди бурных потоков машин. Самый обычный час пик в мире работающих в офисах горожан был далек от воспоминаний и мечтаний о тропических буднях с пальмами и песочным бездельем. Пусть даже по радио играл могучий духовный нью-эйдж и елочка-пахучка со вкусом манго болталась на лобовом стекле. Изредка она закрывала вид на тягучую пробку, действовала подобно сладкому бальзаму на душу во время средневековой чумы. Ничто не могло полностью заменить неосуществимую мечту о дальних странствиях.

– Ну давайте же, скорее! – сигналил я каждому проходимцу в зажатом потоке машин.

Хотел первым получить свою порцию впечатлений, успев попасть к дому Матвея раньше всех наших друзей. С одной стороны, они были свободными от работы творческими личностями с огромным запасом времени, с другой стороны, это сильно вредило их дисциплине. Я же, наоборот, с прошлого вечера был на коне и гнал его к цели со скоростью пять километров в час. Дом возвращавшегося туриста виднелся на горизонте. Я запарковал машину возле открытой калитки. Одноэтажный белый коттедж, отделанный белым сайдингом. Освещенный яркими фонарями, он утопал в неубранном снегу, разбросанному по всему частному сектору, похожему зимой на небрежно брошенное одеяло с холмиками из крыш домов и гладкими прогибами в белом снегу – плавные благодаря ветру пейзажи Безье.

На лужайке перед небрежно очищенным от снега крыльцом лежали свежие следы, я уже чувствовал исходящий от них запах Нью-Йорка – бензин, перемешанный с дымом от бродяжных костров под мостами. Почистил обувь от налипшего снега и на мгновение замер перед входной дверью. Вкушал ценность момента – когда мы вновь увидимся одна эпоха сменит другую, оставив очередное круглое кольцо на стволе дубеющей жизни. Моя рука прижалась к холодной двери.

Взрослые примечательны тем, что у них есть собственная история. Наполненная страстью и болью, пронизывающая своим резким порывом многие судьбы на протяжении долгих цветущих лет и тоскующих зим, оставляющая грубые швы на румяном теле воспоминаний о нашей невинности. Такая особая история, которую не хочется пересказывать без лишней бутылки вина с твердым сыром или двух литров тягучего крепкого чая. У Матвея она была, так же как у меня, поэтому наши налитые свинцом глаза иногда встречались в полном понимания взгляде, что являлось редкостью в современном мире. Не то чтобы мы любили любоваться друг другом, мы вообще были мало знакомы. Но какая-то загадка все время манила меня, я пытался докопаться до самого сердца его истории. Основные факты я знал наизусть, но самое главное оставалось туманным.

От моего толчка дверь открылась, поманив внутрь домашним теплом. Натоплено и надышано – понял я. Но свет был выключен, один лишь шорох в кромешной вечерней тьме доносился из глубины гостиной. Я, стараясь не сильно затоптать пол, искал, где включается свет, давно я там не был. Внезапно раздался хлопок, и все лампочки вспыхнули разом. На меня полетели разноцветные бумажки конфетти из одиноко пущенного заряда. Инстинктивно я закрылся, выронив на пол пакет с гостинцами.

– С возвращением! – закричал первый голос из света.

– А, блин, это Максим, – сказал второй.

Парни вышли из укрытия и в расстройстве завалились на мягкий диван. Слива и Антон, тоже друзья, один пухлый и небритый, всегда в полосатых жилетках поверх выглаженной рубашки, в очках из какого-то европейского магазина и с короткой стрижкой, второй тощий, вечно в каком-то мятом тряпье, но всегда выбрит и идеально расчесан. Такими я их знал.

Слива, тот, что пухлый, недоуменно спросил:

– Где же Матвей? Есть в доме рабочий телефон, чтобы ему позвонить?

– Ты же сам здесь живешь через день, неужели не знаешь? – ответил ему худой Антон.

Я спешно поднимал выпавшие на пол пельмени и бутылку рома, все, на что хватило фантазии по дороге.

– Конечно, живу, коли хозяин мне разрешил, – уточнил Слива. – А сам-то сколько девушек сюда водишь? Своего дома нет, так вы тут все крушите, пока он в разъездах. И телефон раздавили вот, извращенцы, и ковер…

– Вот про ковер ни слова! – занервничал Антон. – Мы же договаривались! Ты дал слово джентльмена.

– Да-да, базара нет. Я просто волнуюсь. – Слива стянул с носа очки в толстой оправе и вытер их о свою полосатую жилетку.

Я переместился за их спины, складывая провиант в холодильник, заросший льдом, со вмерзшим куском старой ледяной рыбы и свежей связкой бананов, парни определенно постарались на славу, насколько хватило денег. И сказал:

– Звонил я ему! Успокойтесь. Каждые пять минут. Выключен абонент. А самолет приземлился шесть часов назад, такие дела, – договорил я и присел наконец на край большого дивана.

– Дела! – Слива почесал согнутой пластиковой бутылкой голову.

Мы втроем и куртка занимали весь диван, смотрящий на пустой вход с неявившимся гостем. Перед нами блестел пыльный след от ковра, когда-то лежащего на полу, теперь запорошенном разноцветными конфетти. Чуть дальше впереди нас была закрытая парадная дверь, крыльцо, улица, город и, возможно, вся наша страна. Я ничего не мог понять, думая совсем о другом человеке, – о девушке, с которой весь вечер переписывался короткими сообщениями, так ни разу и не отдохнув с момента вчерашней встречи. Внезапно меня озарила далеко не самая важная мысль.

– Владислав Вениаминович, – повернулся я задумчиво в его сторону, – вы не курить ли тут собирались?

– Курить? – переспросил Слива. – А, это… – Он спрятал за пазуху скрюченную бутылку с куревом. – Привычка юности.

– Давайте без привычек, – буркнул я. – Что-то странное затевается… Кстати, читали его новую статью о Нью-Йорке?

– Да, вчера упала на мыло. Восхитительная работа.

– Это точно, – поддержал Антон. – Выше всяких похвал.

– Жаль, что это был последний материал из кругосветки. По возвращении Матвей еще долго ничего не напишет.

– Зато привезет нам уйму заметок, – ответил я. – И тогда уже мы займемся своим делом. Пора собрать статьи для полноценного бумажного выпуска. Чтоб было как у самых крутых журналов.

– Было бы замечательно, – произнес Слива и, освободив насиженное место, пошел возиться на кухню.

Я машинально завалился в опустевший нагретый угол дивана, впервые за день сомкнув веки. Столько мыслей пронеслось диким гулом и растворилось где-то в забвении, окутав меня на миг пустотой. От сильно хлынувшего расслабления все тело аж вздрогнуло, заставив меня проснуться. Я взвился как ужаленный, подскочив на месте. Оказалось, что, обессиленный неожиданными знакомствами и несостоявшимися встречами, я проспал почти час.

Слива уже варил пельмени, а его друг Антон пытался разблокировать мой телефон. Они оба познакомились с Матвеем в его путешествии по Азии, вместе арендовав соседние комнаты в домике на берегу океана, разговорились, оказались родом из одного уральского города, с тех пор стабильно поддерживали отношения. Им было даже дозволено использовать этот гостеприимный дом при условии содержания его в идеальной чистоте. Слива устраивал тематические вечеринки с такими же ценителями киноискусства, каким являлся он сам. Пару месяцев назад я ходил на такую вечеринку, все смотрели «Касабланку» в оригинальной озвучке, пили коктейли со свежевыжатым соком, слушали старую музыку в современной обработке, типа саундтреков из новых фильмов о «ревущих двадцатых». Антон же водил сюда девушек исключительно для собственного удовольствия, личного жилья не имев по причине своеобразного характера и слабых моральных устоев. И наследственной бедности. Вечеринки были каждую неделю, и, видимо, ковер не пережил одну из таких.

Я закрыл телефон ладонью, пока он его окончательно не доломал.

– Хотел позвонить Матвею, – ответил Антон. – Ты тут целый час проспал. Надо что-то делать.

Исключив все поводы для недоверия и поставив вызов на громкую связь, мы снова услышали слова робота об отсутствии абонента в сети.

– Надо что-то делать, – все сильней волновался Антон.

Он был самым молодым из нас.

В конечном счете я познакомился с этой троицей через наш общий журнал, на который стал работать по велению сердца. Парни же пришли к нему через литературные собрания, на которые следовали за магнетической харизмой Матвея. Ради его общества они посещали эти тщеславные посиделки, где все хвастаются своими будущими достижениями, пытаясь открыть в этом мире еще хоть что-то уникальное. Матвей умудрялся ловить главный смысл общественных трендов, поэтому все тянулись дружить с ним, но получилось только у нас троих, повторявших древнюю историю Александра Дюма.

Но в тот вечер многое изменилось. Это была либо большая игра, либо большая трагедия.

– Позвоним в полицию? – спросил Антон.

– Давай лучше его отцу, – ответил Слива. – Может, он что-то знает? Сейчас только найду записную книжку.

Отец Матвея ничего не знал, разозлился, что его отвлекают в столь поздний час, и мы на ночь глядя заторопились в аэропорт. Я, сразу одевшись, читал новые сообщения в телефоне. Еще был пропущенный звонок от Кати. Судя по оповещению, очень короткий и поэтому подозрительный. После него прекратили поступать ее сообщения. Собравшись с мыслями, я перезвонил в ответ, но монотонные гудки закончились ничем.

Молчаливые парни убирали комнаты дома уже без единой нотки радости, пытались оставить все в идеальном состоянии, будто для выставки или, не приведи боже, грустного собрания всех родственников под одной крышей.

– Я говорил сразу поехать встречать его в аэропорт! – злился Антон.

– Да ты видел, какие там толпы? – кипел Слива. – Ты хоть раз там бывал?

– Побольше некоторых! – Антон швырнул подушку на диван. – Будешь мне рассказывать!

– Конечно, буду. Максим работает допоздна, поэтому решили подождать лишний часок и собраться все вместе, – объяснил Слива. – Не на то обращаешь внимание! Человек пропал! А ты ноешь.

– Да я хотя бы думаю, в отличие от некоторых.

Нервное напряжение, которое эти творческие натуры держали в себе целый час, перелилось через край.

– Ничего ты не думаешь, только портишь. Я больше всех забочусь об этом чертовом дерьме, которое ты называешь журналом!

– О еде ты только заботишься! – нервничал Антон. – Человека просрали, а этот обжора пельмени накладывает!

Они начали драться подушками, как нервные дети с замедленным развитием. Вместо того чтобы принять чью-то сторону, я снова набрал необычной девушке Кате. К моему удивлению, абонент тоже был недоступен. Меня окутало удивительным ощущением дежавю. Каждый раз голос автоответчика повторял одно и то же. Неожиданный удар так расстроил и обессилил меня, что я даже не стал разнимать дерущихся, вышел на свежий ночной воздух, походил кругами и в итоге сел на капот своего автомобиля, залипнув взглядом на уличном фонаре. Старался нервничать как можно сильнее. Беда не приходит одна, и когда она раскрывается всей своей драмой, почему-то хочется оказаться в самом ее эпицентре, лично засвидетельствовать все от и до. Это по-нашему, по-шекспировски. Маска жертвы сменяла маску романтика, а виновато, как всегда, было поколение Х, благодаря своему непобедимому характеру придумавшее все эти проблемы, с достоинством прошедшее через них, но не научившее нас, бесхарактерных, как их решать.

Сначала это поколение всемогущих стариков подсадило нас на мобильную связь, а потом разорвало ее к чертям собачьим. Не дало нам связаться по телефону, поиздевалось, как над беспомощными детьми. Зачем же было ее изобретать? Оторвать от меня двух близких людей за один вечер – это особо тяжкое преступление. Я знал адрес Кати, был полон уверенности в ее отсутствии дома, но все равно решил ехать, проверить, удостовериться.

«Может, они с Матвеем сбежали вместе?» – подумал я. Да нет, полный бред, они даже не знакомы. Наверное. Что я знаю о Катерине? Почти ничего.

Тучи сгущались на невидимом небе, закрытом от нас коварством подлой судьбы.

А что я скажу, если она окажется дома? Очередной детский лепет про заскучавшего паникера, который по каждой мелочи теперь будет ее терроризировать? Чтобы отвлечься, я зашел в соцсети, но ее аккаунт был удален, стал серой бессмысленной пустотой. А с ним и вся наша история переписки оказалась вычеркнута из жизни. Нас заманили к жизни в социальных сетях, но не предупредили, что человеку в них так легко испариться.

Я затянулся бы сигаретой, если бы курил. Пришлось лишь пускать белый пар, укутавшись в воротник куртки, и ждать двух драчунов, которые спешно закрывали обитель пропавшего человека. Слива вышел на морозный воздух с фотографией Матвея трехлетней давности, лежащего на гамаке меж двух деревьев в белой сетчатой шляпе и солнцезащитных очках на груди. При поиске человека любая деталь может оказаться полезной, особенно изображение его улыбающегося лица.

Шел первый час ночи. Я спешно посадил обоих молодых людей в такси, скомандовал сонному водителю ехать в аэропорт, а сам пообещал присоединиться сразу же, как решу один маленький волновавший меня вопрос. Любая большая проблема в человеческой жизни раздувается из крохотной мелочи. И чем больше стала проблема, тем невиннее эта мелочь была. Например, один час наедине, один выпитый кофе и недопитый стакан воды – это ничтожная мелочь в масштабах нашей горящей молодости. А вот постоянные мысли, бесконечные сообщения по каждому поводу, разглядывание ее страницы, ассоциации со всем окружающим – это уже явление с большой буквы. Она меня запутала, свела с ума, и чтобы решить проблему на пике привязанности друг к другу, разрубить гордиев узел, я должен поехать в логово этого необузданного создания. Встретиться с ней лицом к лицу, сказать пару ласковых слов, улыбнуться, спросить, почему оборвала связь. Мы живем в великом множестве параллельных вселенных, так вот в одной конкретной вселенной это было критически важно, и никто не представлял себе жизни иначе. К тому же я просто-напросто затосковал.

Через несколько минут приятной свободы на опустевших, блестящих снегом дорогах я приехал по адресу из памяти. Все осталось как днем прежде. Такие же вывески, здания, фонари. Какая-то мрачная дама в соблазнительном макияже, короткой юбке поверх обтягивающих чулок и крошечном пуховике на мощном бюсте заходила в нужный подъезд. Я заскочил следом за ней и подождал в предбаннике, пока женщина уедет на нужный этаж, чтобы не показаться насильником, затем снова вызвал лифт. Я нервничал, как мальчик на первом свидании, чувствовал озноб, несмотря на теплую куртку, которая не согревала снаружи, зато сердце горело в трепетном предвкушении непонятно чего изнутри. Дверь в квартиру была на своем месте, я помнил, как Катя смущенно роняла ключи. Спустя одни сутки здесь еще витал запах ее духов, так мне казалось. Дверной глазок источал свет и уверенность в скорой развязке.

Я снова набрал ее телефонный номер и после отказа оператора постучал в дверь. Раздался тихий шорох, я стукнул еще. Свет в глазке заслонился, я представил, как девушка заигрывающе смотрит на меня своим самым красивым из глаз. Ничто и никогда так не обламывает, как реальность. Дверь открыл злой мужчина лет сорока в больших тапках, семейных трусах и спальной майке без рукавов, растянутой на груди.

– Ты че, охренел? – примерно так он сказал.

За спиной послышался плач ребенка.

– А Катя дома? – оторопел я.

– Нет здесь никаких Кать! – рявкнул он. – Вали, пока я тебе морду не начистил.

Дверь захлопнулась, свет маленького глазка снова прикрыл его выжидающий взгляд.

Сцена меня шокировала, и все тело в миг онемело. Последовала долгая пауза, после которой я поочередно стал чувствовать свои члены, выходящие из оцепенения, кровь снова побежала по телу, я мысленно сматерился и пулей выскочил на улицу. Осмотрел дом, дорогу от кофейни, знакомые рекламные плакаты, все было на месте. Это казалось невероятным. Один большой сон под покровом реальности. Я умудрился потерять то, что не успел обрести. На огромных пустотах без света и воздуха летал маленький шарик под названием Земля, на котором кто-то разрешил случаться такой глупости. Какой-то жалкий трус, боящийся открыть свое космическое лицо, играл с нами, как африканский колдун с куклами вуду.

Я вытер лицо пригоршней снега, чтобы охладить пыл. Дошел до «Старбакса», посмотрел внутрь через широкие окна напротив вчерашнего барного стола, который еще помнил тепло наших тел. Стоял как одурманенный перед витриной любимой кофейни, пока не привлек удивленный взгляд уборщицы. Это была старая смуглая женщина в серой форме, с длинной лохматой шваброй. Она тоже подошла к окну и стала смотреть на меня изнутри угрожающим взглядом. Так мы и замерли, как два истукана.

Я оказался настолько ошарашен и подозрителен к происходящему, что передавал это ощущение всем окружающим, заражая их энергией недоверия, бьющей из меня, как раскаленные камни из недр вулкана по пролетающим самолетам. Хотелось бросить все и уехать, но, так как бросать было уже нечего, следовало действовать наоборот. Меня обходили на шаг, а может быть, на два. Ох уж эта странная паранойя!

Есть прекрасные мотыльки, живущие один день, бабочки, о которых пел Линдеманн по-английски, бывают залетные гастролеры с корыстными намерениями, бывают ветреные путешественники, сжигающие за собой чужие мосты, но Катя явно не относилась к их числу.

Вот если бы можно было вычеркнуть всего один день, а другой растянуть на всю оставшуюся нам жизнь! Если бы люди летали. Если бы вода превращалась в вино, а из всех уст всегда звучала лишь правда. Мы бы воспарили над снежными небесами, отправились на самый край суши, где всегда светит солнце и дует приятный ветер, построили бы дом из веток заброшенных гнезд на стыке стихий земли и воды и под расслабляющие звуки прибоя качали бы на руках своих маленьких демонов, из которых при большой любви и заботе вырастают прекрасные человеческие создания. Добрые и всегда идеальные.

Глава 2. Одиссея

Всю ночь я провел в раздумьях, ворочаясь с боку на бок. То были странные переживания – с одной стороны, не давала покоя пропажа лучшего друга, с другой – одолевал страх за себя самого, если полиция почует неладное и начнет подозревать всех подряд. Я прекрасно понимал их возможные сомнения в очень странной и запутанной ситуации, главными свидетелями которой могли выступать только мы с товарищами. На некоторое время страх отвечать перед непредсказуемо произвольным законом даже затмил собой пугающие переживания за судьбу человека. Я переворачивал сырую от нервного пота подушку несколько раз, пока сон окончательно не растворился в полусознании. Уже не спящий, но еще и не бодрствующий, я кое-как встал с кровати. На часах было пять утра. Стояла такая глубокая, абсолютная тишина, что ее можно было услышать, вернее сказать, почувствовать. Весь многоэтажный дом спал, город спал, и я не сомневался, что весь наш меридиан затаился в неподвижном небытие. То был загадочный момент перехода между сутками, на который у создавшего мир за шесть дней Бога не нашлось фантазии, поэтому на короткий отрезок времени все погружается в тишину. Мир замирает и перестает существовать, пока идет чернейший экран загрузки нового дня. Я, словно шекспировский призрак, добрел до кухни и нарушил покой вечности шумом кипящего чайника, заварил чай. Из кружки с зеленым пакетиком начал подниматься ободряющий пар, наполняя воздух вокруг себя запахом нового дня. В окнах разными оттенками света блестели, как звезды, уличные фонари – желтые, белые, голубые, образовывали плеяды и туманности в клубах выходящего из-под земли пара. Настоящие звезды, естественно, не виднелись.

После кружки крепкого чая мои мысли вернулись из небытия, а сон временно отошел на второй план. Я почувствовал в себе страх совершить ошибку, не сделав чего-то важного, нужного в этот момент. Только вот что я мог предпринять? Великое множество возможных действий кружили голову, не позволяя выбрать что-то конкретное. Но в любом случае просто лечь спать было самым худшим из вариантов, интуитивно противным, а значит подсознание через отвращение к мятой кровати пыталось дать мне намек. К сожалению, ничего конкретного оно не говорило, лишь повторяя, как мантру, что я обязательно найду Матвея, а может и пропавшую Катю, и что жизнь моя в этот момент только начинается.

Поставив на кухонный стол ноутбук, я стал рыться в электронных письмах от друга, отправленных из разных частей света во время его так странно завершившейся кругосветки. В каком-то из них должен был прятаться скрытый смысл, между строчек или в первых буквах слов. Я по несколько раз открывал сообщения, но ничего необычного не находил. Стал обращать внимание на дату и время отправки, записывая числа, чтобы с ними как следует поиграть, ведь математика – универсальный язык жизни, но потом вспомнил, что в момент написания писем Матвей находился в разных часовых поясах и не стал бы использовать такой метод шифровки – получатель не мог быть уверен, что выбрал верное время. Я обессиленно опустил голову на кухонный стол. Мысли крутились одна за другой в хороводе бессмысленных образов, пока я не почувствовал острую боль во лбу от въевшегося металла. Эврика. Резко подняв голову, увидел с грохотом упавший перед глазами, едва не оцарапавший мой нос железный предмет. Он звонко вернулся на стол, где находился все время, пока я не положил на него голову. Это была связка ключей от старой квартиры Матвея, доставшейся ему в наследство от матери. Он прожил с ней вместе большую часть жизни и теперь не мог решиться продать старую память. Вместо этого он часто прятался там от всего мира в порыве неконтролируемого вдохновения, а через несколько дней выдавал очередной журналистский шедевр. Перед кругосветкой он оставил мне ключи, просто, на всякий случай. Это была зацепка, ключ – в прямом и переносном смысле слова, в квартире должна была ждать подсказка, указывающая на верный путь поисков. Но подобно Антону и Сливе, которые вечером так и не решились поехать на известные в городе вписки Матвея, боясь оставить улики и привлечь к себе нежелательное внимание, если дело примет фатальный уголовный окрас, я тоже боялся приближаться к любому возможному месту его проживания. И без того слабое алиби прошедшего вечера могло полностью раствориться в пучине закона, утянув в нее и меня.

Я смотрел на две лампочки на кухонном потолке, словно желая получить их совет, полностью растворялся в ярком свете, от которого даже не отдает болью в глазах, и внезапно придумал, что могу попросить далекого родственника Матвея сходить в его тайное гнездышко, якобы беспокоясь, все ли с ним хорошо после долгого перелета. Алиби это не разрушало, а выбор подходящего человека сделала за меня генеалогия – у друга в этом городе был только один родственник – двоюродная сестра. Ее звали Ирина или Марина, и мы никогда не общались. Пять часов утра – не самое подходящее для знакомства время, но я уже завелся и не хотел спать, теряя драгоценные минуты, а скорее всего, и не смог бы.

Достав из корзины для фруктов два яблока и смешав кофе с порцией кипятка, я вернулся к ноутбуку, чтобы точно вычислить девушку. В век цифровых технологий и при полном отпечатке личности в интернете задача оказалась проще простого. Выборка из электронных друзей Матвея, сверка по возрасту и образованию – и вот я уже вижу перед собой Ирину Никитину двадцати пяти лет в белом купальнике на берегу моря, на не менявшемся с прошлого лета аватаре. Она была похожа на образ с их совместной с Матвеем фотографии, год назад случайно мною увиденной. Всегда жизнерадостный и общительный, он резко менялся, когда речь заходила о семье, при любом личном разговоре будто чувствовал себя не в своей тарелке, пытался уйти от темы, и единственное, что я узнал о его сестре, – это имя. Он вообще никогда ничего не говорил о семье, словно ее и нет. Такие мрачные и отсутствующие отношения с родственниками скрывали в себе какую-то тайну, его очередную загадку. Прилетев прошлым вечером и испарившись, он из человека с плотью и кровью превратился в сплошную головоломку. А я, завороженный феноменом Баадера – Майнхоф, теперь видел тайну во всем, что касалось пропавшего друга. Внезапно такой близкий и знакомый человек превратился в клубок интриг, который следовало развязать.

За сбившимися в кучу ночными мыслями прошло двадцать минут. Я уже знал адрес и телефон Ирины, но обращаться к незнакомой мне сестре Матвея было еще очень рано. Время тянулось тем медленнее, чем я пытался его подогнать. Устав любоваться ярким светом лампочек под потолком, я решил проехаться по городу под спокойную утреннюю музыку, которую обычно крутят по всем радиостанциям. Оделся я не очень тепло, но машина быстро прогрелась, а по радио заиграли самые неспешные композиции кантри, которые принято смаковать в самом конце долгой ночи под остатки виски, горького, как наша жизнь. Сам факт езды по пустым темным улицам наполнял спокойствием и наслаждением, как во время длительной медитации. Я бесцельно проехал пару-тройку кварталов, откинув тяжелую голову на спинку водительского кресла, удерживая руль одной вяло свисающей вниз рукой. Не придавая маршруту никакого смысла, я начал осознавать, что он идет по местам, так или иначе связанным с Матвеем. Так же сильно, как он, мне в душу запала его загадка, даже инстинкты не могли от нее оторваться. Проехав несколько нарушавших покой черно-белой ночи светофоров, я оказался перед зданием Белой башни. Такой высокой и притягательной казалась она в ночи, что я, засмотревшись на одноногого, опирающегося на трость бетонного исполина, в последний момент повернул вместе с огибающей башню дорогой. Смотря на некогда самое высокое здание Уралмаша, я вспомнил, как вместе с Матвеем поднимался на самый верх. Сам бы я не решился, но безудержный поток энергии, коим являлся мой друг, потянул меня ввысь, что наполнило мою жизнь очередным ярким событием. Мы тогда участвовали в городском квесте, отгадывая зашифрованные по всем районам места со спрятанными в них подсказками местонахождения следующих точек. Одна из них оказалась отмечена на Белой башне. По-летнему мягкий воздух грелся на зеленой траве, а задорный, игривый ветер охлаждал отдыхавших на пикнике вокруг этого архитектурного памятника. Наша команда долго рылась на первых этажах, не понимая, где именно искать ключ, но Матвей потянул всех на крышу, найдя первым искомый предмет, а заодно и сделав несколько памятных фотографий с нами в защитных касках поверх испуганных лиц. Заново переживая приятные вдохновляющие эмоции, я остановился перед башней и достал телефон. Палец тянулся открыть папку со старыми снимками, но сильнее ностальгического порыва был двойной страх лишиться друга, с одной стороны, и стать этому свидетелем или, не дай бог, обвиняемым – с другой. Я открыл социальную сеть на сохраненном контакте Ирины и увидел, что она наконец-то в сети. В семь часов утра многие просыпаются на работу, значит первые общие черты этой девушки начали складываться у меня в единый образ уже тогда.

Я написал что-то вроде скомканного приветствия, деликатно представился другом ее двоюродного брата и рассказал, что случилось в общих чертах, не нагнетая обстановку кипящими во мне эмоциями. Сообщение еще долго висело непрочитанным, одиноко смотря на меня со светящегося в темноте экрана мобильного телефона. Я снова вернулся из красочных летних воспоминаний в леденящее душу утро. Лежащий кругом снег крупных городских улиц не светился ярким светом надежды в удачном конце истории, как вокруг моего дома на окраине, до которого не доезжали посыпочные машины с реагентами и песком. Все вокруг томилось в угрюмом сером пейзаже, похожем на фотофильтр старого нуар-фильма, и даже включенные всю ночь фонари не могли наполнить окружающее пространство светом. Без ностальгических иллюзий, связанных с присутствием в этом месте Матвея, Белая башня казалась унылым столбом-переростком, тонущим в мертвенных испарениях уходящей на глазах ночи. На окружающей лужайке для пикников лежал размешанный с грязью перестарелый снег. Серые прямоугольники окружающих однотипных хрущевок создавали ощущение бесконечности жизни именно в этом ее заурядном и угнетающем виде. Один лишь экран телефона светился, как сердце Данко, оставаясь для меня единственной возможностью продолжить поиски.

Потом оказалось, что Ирина была в сети пять минут назад, видимо, посмотрев пришедшие за ночь сообщения, после чего отправилась заниматься своими утренними делами. Я беспомощно ждал ее возвращения. Мимо пронеслись несколько первых такси, знаменующих начало жизни нового дня. При новом взгляде на телефон я встретился глазами с девушкой, пока виртуально. Она без особого энтузиазма ответила, предложив позвонить Матвею на сотовый. Что ж, никто не говорил, что будет легко. Понимая, что терять нечего, я принялся настойчиво объяснять необходимость заглянуть к нему в гости. Потеряв несколько драгоценных утренних минут, Ирина, возможно, из вежливости предложила встретиться через час у нее на работе, прислала адрес и исчезла из сети. Такое глупое утро с глупыми поисками и перепиской могло бы раствориться в насыщенной истории жизни, не оставив следа, но интуиция мне подсказывала, что это начало какой-то большой и долгой дороги. Словно всю жизнь прожив в коконе, я почувствовал, как внезапно в спине прорезаются крылья, а тело тянется к нитям судьбы. Только бы они не оказались нитями паутины.

Находясь в замешательстве от рождающегося внутри дуализма привычного тела и совершенно новой вылупляющейся души, я поехал по медленно светлеющим улицам города, небо над которыми по всем законам нуара уже меняло свой окрас с черного на серый. В нашей стране безмолвный художник Бог не всегда берет цветную палитру.

По дороге я взял в круглосуточном KFC кофе и сэндвичи с мясом, которые мне тут же вручили в толстом утепленном картоне прямо через открытое водительское окно. Любое знакомство, особенно деловое, следует начинать горячим напитком и сытной едой. К тому же я совсем забыл подкрепиться, и неизвестно, какие события ждали меня впереди. Улыбчивая кассирша мастерски отточенными словами пожелала хорошего дня, смотря сквозь меня в какую-то беспробудную пустоту жизни серыми заспанными глазами. Я подобно джойсовскому Улиссу продолжил свою короткую одиссею, богатую на крошечные бессмысленные события, которых в любой самый будничный день можно найти превеликое множество, стоит лишь присмотреться к вещам повнимательнее, углубляясь в них, как в бесконечно повторяющиеся при увеличении фигуры множества Мандельброта. Опасаясь застрять в безостановочной дихотомии одного конкретного утра, я пытался выбраться из стягивающего меня страха за себя и Матвея, но все пространство вокруг, как и время, словно сужалось и не давало выйти за его пределы, чтобы спокойно посмотреть на ситуацию со стороны. Стараясь не нагнетать панику в своей голове, я пытался дышать медленно и расслабленно. Это дало плоды, и нервное напряжение стало медленно уходить, позволяя гораздо спокойнее продолжить свой путь.

Отражаясь светом приборной панели в лобовом стекле автомобиля, я ехал к месту работы Ирины – цеху в складском районе Екатеринбурга, вдалеке от спальных районов и магазинов. Заводская улица кишела мрачными черными фурами, полнилась синими выхлопными газами и серым стоячим смогом, который ветер ленился по утрам разгонять. Я проехал через длинный коридор пара из канализации и дыма от круглосуточно работающих производственных зданий, изредка освещаемых яркими фонарями, но свет этот не внушал ничего хорошего, делая темноту за своими границами еще более мрачной и пугающей. Зрачки, привыкающие к белому, не видели почти ничего в остальных местах. Небо затягивала дымка тумана, смешанного с тягучими, словно прилипшими к городу, облаками. Я проехал самый насыщенный предприятиями район и на его окраине, ближе к окончательной серой пустоте загородного пространства, на одной из последних имевших название и отображавшихся в навигаторе улиц, я увидел аккуратный, маленький свежеокрашенный синий цех, укрывшийся в череде одинаковых безжизненных зданий, которые всегда обрамляют собой естественные границы любого крупного города. Официально очерченная стоянка возле здания была заполнена еще теплыми, не покрывшимися инеем автомобилями прибывших на работу сотрудников, но я с легкостью припарковался на пустой, почти никому не нужной окраинной дороге. Длинная фура, с трудом завернувшая сюда с прилегающей трассы, остановилась задом у входа в цех, и несколько грузчиков резво стали забирать из нее тонны замороженных овощей своими автоматическими погрузчиками. В восемь часов утра город, как единый слаженный организм, наполнялся работой каждой из составлявших его миллионов живых, взаимосвязанных друг с другом клеток. Не заглушая двигатель, я вылез из теплого салона автомобиля, держа в руках два пластиковых стакана свежего кофе. Ирина уже шла ко мне, показавшись со стороны кабины длинной и неуклюжей фуры. На ней были короткие зимние сапоги, темно-синие джинсы, плотная белая куртка с пуховым воротником и серая шапка поверх черных волос. Лицо было гладким, без явных морщин, но ничем особо не привлекательным – обычное, проходное лицо, которое с трудом можно запомнить. Взгляд ее был недоверчивым, а движения аккуратными, она видела меня в первый раз.

Одновременно с личным знакомством в офлайне я предложил девушке кофе, и мы на морозе выпили первый и последний в нашей жизни общий напиток. Сесть в машину погреться она уклончиво отказалась, ссылаясь на работу и множество дел.

– У нас с утра сейчас самый аврал, – сказала она хриплым прокуренным голосом, как у подростка с окраины любого города. – Не уверена, что это хорошая идея. Мы с Матвеем совсем не общаемся с тех пор, как я вернулась из Омска.

Она, видимо, там училась или что-то вроде того. Такой незначительный факт показался мне не заслуживающим пристального внимания. Я продолжал настаивать, что маленький родственный визит не создаст никаких проблем. Для убедительности я покрутил в руке запасной ключ от квартиры Матвея, который он так любезно оставил.

– Не знаю вообще, я тебя первый раз вижу, – не унималась Ирина. – И с братом мы вообще не ладим, мы как чужие друг другу. Два инородных предмета на едином генеалогическом древе.

Так или иначе, как следует давить на совесть я мог, к тому же мог вызвать изрядную долю жалости, так что девушка перестала прямо отказывать.

– Ладно, может, я смогу выделить время, но тогда мне понадобится помощь, чтобы развезти до обеда всю нашу еду.

Ирина работала в компании, занимающейся кейтерингом – готовкой и доставкой еды, в основном в крупные и малые офисы на постоянной основе по договорам. С восьми до одиннадцати часов каждого буднего дня они жарили и варили десятки блюд на промышленной кухне – наборы из супов, гарниров, десертов, диетических комплектов, вегетарианских, постных, всех прочих, а потом доставляли проголодавшемуся офисному планктону. Работа невесть какая, но Ирина говорила о ней с придыханием и уважением к собственному труду, чувствуя гордость и собственную важность. Потом отведенное на перекур время закончилось, и она побежала обратно в контору – синее окрашенное здание, в котором уже кипела работа над разгруженными из фуры овощами.

Первое утро нового месяца окончательно вступило в свои права над городом, разогнало черно-белый нуар, привнесло новый оттенок мартовской желтой сепии, будто совершив скачок из тридцатых годов 20-го века в пятидесятые. Началась оттепель. Под прямыми лучами солнца иней на машине таял и стекал тонкими змейками, а грязный, пролежавший с ноября снег на улице заблестел непонятно откуда взявшимися белыми огоньками – это растаявшие снежинки по-иному преломляли свет. Все это было похоже на обложку альбома Dark Side of the Moon. Я взял отгул и хотел съездить домой принять душ или поработать со статьями, но, отпив половину кофейной кружки, едва успел поставить ее в держатель для напитков у подлокотника и медленно, но неотвратимо сладко уснул.

То была внезапно нахлынувшая дремота, во время которой чувствуешь и воспринимаешь почти все происходящее, но никакого интереса к нему не проявляешь. Я замечал, как засыпаю, и одновременно с этим полностью лишился сознания. Время перестало идти куда бы то ни было – скорее, я мог идти по нему в любом направлении, назад или вперед, пребывая одновременно в каждой точке трехчасового пространства, на которое закрылись глаза. Нервное напряжение просто вырубило тело, я был везде и нигде. Затем, как говорится, ко мне постучали.

Дернувшись, как при ударе током, я подскочил на водительском кресле, ударившись одним из пальцев о руль. Слева, за дверным стеклом, я отражался неизвестным лицом с женскими чертами и даже косметикой. Проморгавшись, я признал в нем Ирину, самую обычную и непримечательную внешность которой не запомнил при первой встрече. Она сдержанно улыбалась и махала рукой, постукивая костяшкой указательного пальца по моему стеклу. Ответным жестом я пригласил ее садиться со стороны пассажира. Удивительно, но даже насмотревшись на фотографии девушки в соцсетях перед знакомством, я так и не смог запомнить ее. Загадочная и во многом ценная внешность, за которую многое отдадут спецслужбы любой страны, использующие незаметных шпионов. Талант может появиться откуда не ждешь.

– Поможешь мне загрузить всю эту еду? – открыв правую дверь, спросила Ирина. – За два часа это надо доставить в несколько точек.

Ее маленькая машинка оказалась припаркованной прямо перед моей, а рядом стояла большая тележка со сложенными утепленными коробками для еды.

– После обеда мне надо вернуться на работу и фасовать заказы для корпоратива, – продолжила она, – так что даже не знаю, как нам успеть к твоему другу… И моему брату.

Понимая, что выхода нет, и смотря в ее ожидавшие одного-единственного ответа глаза, я галантно предложил отвезти заказы вместе – на моем более быстром и вместительном автомобиле – и помочь ей поднять в офисы тяжелые коробки, сэкономив тем самым необходимое время. Она одобрительно кивнула, довольная тем, что смогла использовать меня с выгодой, еще ничем не помогая.

Коробки оказались тяжелыми и при первом касании холодными, но, когда в попытке удержать большой вес я сжимал руки сильнее, плотно прижимая внутренние свертки фольги, начинал чувствоваться нестерпимый жар, из-за которого едва не уронил первую упаковку. Потом смог приноровиться и погрузил оставшиеся три штуки в багажник. Время теперь снова бежало, не давая остановиться или вернуться назад, поэтому девушка быстро села на пассажирское кресло, подгоняя меня хриплым прокуренным голосом. А я стоял возле своего автомобиля на окраине Екатеринбурга, наконец покинув пределы кокона окружавшего меня страха и посмотрев на ситуацию со стороны. Возле каких-то производственных зданий я проспал все утро в машине, в которой теперь сидит незнакомая ранее девушка, а в багажнике лежит результат трехчасовой работы целой компании, который я теперь должен вместе с ней доставлять. Зачем все эти глупости? Ради чего? Конечно, ради Матвея, но можно ли было сделать иначе? Увы, самый верный способ устроить то или иное дело мы никогда не узнаем. Обречены действовать наугад, стараясь, чтобы среди ошибок не было повторения уже совершенных.

– Ну ты едешь, Максим? – спросила Ирина, и я поехал.

Она сидела в машине немного скованно, и вся ее открытость общения и дружеские подталкивания заключались лишь в необходимости быстро и качественно выполнить свою работу. Девушка наслаждалась ею, даже находясь рядом с незнакомцем, помогавшим без особого энтузиазма. Она в любом случае была рада, что странная встреча и совместная поездка, на которую согласится не каждая девушка, поможет выполнить свои обязанности чуть быстрее. Этот стимул чувствовался в ней всю дорогу. Я удивлялся.

Мы вывернули на Московскую и поехали на север к бизнес-центру «Аврора», где должны были разгрузиться к полудню. Широкая дорога без пешеходных переходов позволяла разгоняться, взвывая двигателем; зимняя резина шоркала по реагенту, стуча его ошметками по кузову автомобиля. Звуковое представление длилось десяток секунд, затем приходилось тормозить перед каждым светофором, вставая в короткую пробку желающих побыстрее разобраться со своими будничными делами. Мы ехали наскоками, как кавалеристы, от одной точки к другой. Ирина оставалась неразговорчивой и, чтобы разбавить тяжесть молчания, мне приходилось переключаться между радиостанциями, лавируя между рекламой и болтовней ведущих. Под музыку сидеть с незнакомым человеком в машине было легче, и мы могли оставаться погруженными каждый в свои мысли.

Солнце окончательно поднялось над домами, достигнув такого уровня своего слепящего могущества, что решило показать его всем людям, не желая более прятаться за городскими постройками. Задремав утром в ожидании Ирины возле ее работы, а затем резко проснувшись, я мигом переместился из тягостной мрачной ночи в яркий ослепительный день. Ленная слабость сразу сменились энергией бодрости, заряжая электричеством солнечной батарейки. Душевная хворь отступила под натиском дел, навалившихся на меня вместе с новой знакомой, и появилась надежда избавиться от внутренних демонов страха, выпущенных на свободу пропажей лучшего друга, и нарушившей такой хрупкий баланс чувств и эмоций. Тогда я еще не догадывался, что на несколько месяцев оказался выбитым из колеи и возвратиться обратно поможет страх гораздо больший, чем в тот момент, а помощь незнакомой девушке окажется самым невинным поступком в поджидавшей меня впереди череде безумных событий, какие годами копятся на верхушке гор наших противоречий и, если их вовремя не преодолеть, набравшись веса, снежным комом летят вниз. А мы с Матвеем только и занимались оттягиванием решительных поступков, плыли по течению жизни, не замечая, как тяжелеем под грузом ошибок. И когда течение перестает нас держать, остается лишь нервно барахтаться в надежде поймать новый баланс.

Молчание погружало в мысли, опасно поселившиеся в голове и быстро размножающиеся в тепле человеческого мозга. Поняв, что слишком накручиваю себя, я сделал несколько медленных вдохов и постарался расслабиться. По радио играла хорошая музыка, за окном светило солнце, и город даже окрасился несколькими цветами, развеяв душевный нуар на несколько теплых дневных часов.

– Вот «Аврора», – сказала Ирина, указав на круглое синее здание из стекла с примесью разноцветной мозаики, как на картинах Герхарда Рихарда, – объедь вокруг и стань в переулке.

Синий цвет бизнес-центра символизировал небо, а прямоугольные вкрапления разных цветов походили на радугу в стиле конструктивизма. Понимая, что занимаюсь самообманом, я все-таки принял скромный знак судьбы и почувствовал, как на лице появляется теплая улыбка, беззаботно прожившая там несколько счастливых секунд, пока вечно бдящее подсознание не прогнало ее восвояси.

Весь центр города, в том числе переулки, был платным для долгой парковки, но двадцати минут, предоставляемых на оплату, нам должно было хватить для доставки еды. На улице оказалось намного прохладнее, чем в теплом уюте, созданном печкой внутри машины, и мы энергично, чтобы не замерзнуть, занялись работой. Я выгрузил нужное количество еще теплых коробок, а Ирина подготовила документы. Вокруг сновали увлеченные делами люди, не обращая на нас никакого внимания. Не зная, как надо себя вести, я остерегался придирчивых взглядов, будто какой-то преступник, боящийся сделать что-то не так. Впрочем, ситуация оставалась неловкой лишь для меня, а сестра Матвея, подобно всем окружающим, делала все привычно, гордясь своим местом и пользой для общества. В конечном счете через несколько минут я тоже смог стать шестеренкой огромного механизма города, работающего как часы.

По переулку, ведущему от парковки ко второму входу в «Аврору», я шел с коробкой позади Ирины, несущей нужные документы. Внутри здания я оставил ее возле поста охраны и вернулся к машине за второй упаковкой еды, весившей около десяти килограмм, но сложенной в такой большой неудобный прямоугольник, что принести за раз я мог только одну утепленную изнутри коробку. Пешеходы почтительно расступались, позволяя мне почувствовать часть беспредельной гордости, которую испытывала Ирина на протяжении нашего короткого знакомства. Оформив временный пропуск, мы погрузились в лифт и поднялись на нужный этаж, где кипела работа крупной консалтинговой компании, состоящей из десятков работников, желудки которых, какими бы профессионалами их владельцы ни являлись, уже требовали подпитки. Мы поставили коробки у входа в офисы, раскрыли и вынули из них парящие теплыми запахами обеденные наборы, плотно запечатанные в фольгу. Я помог девушке пересчитать каждую порцию и повторно свериться с необходимым заказом, но почти все делала она сама. Мое присутствие выиграло ей минут пять от силы, которые я потратил на возврат за второй упаковкой в машину. Хотя, будь Ирина одна, ей в любом случае пришлось бы проделать такой двойной путь. И точно так же подписать документы на посту охраны и в офисе на пятнадцатом этаже, а затем разложить и пересчитать порции бизнес-ланча. Я просто оказался путающимся под ногами помощником, который в лучшем случае лишь компенсировал потраченное на меня время. Стало понятно, что девушка просто переложила на меня физическую нагрузку и затраты на бензин. Если учесть, как внезапно я ворвался в ее жизнь и начал просить об услуге проверить квартиру брата, оказавшегося ей глубоко безразличным, такой обмен услугами был более чем равноценным. С этими мыслями я стал таскать коробки с гордостью и самоуважением за ответную помощь, которую получу не просто так, а в оплату за честно проделанную работу. Мы вернулись в машину с двумя одинаково сияющими самодовольными лицами.

В некоторых частях города обед уже начинался, поэтому мы торопились успеть в два оставшихся места, благо они были рядом друг с другом, поэтому было достаточно оставить машину где-то посередине и не искать лишний раз свободное парковочное место. В обед город кишел транспортом и толпами спешащего куда-то народа, становилось тесно, критически не хватало пространства и кислорода, то был ад мизантропа. Мы долго пытались повернуть возле дендропарка на Куйбышева. Пока наша длинная полоса желающих совершить неудобный всем другим участникам движения маневр простаивала в ожидании нужного сигнала светофора, слева от нас колыхались зеленые ели, сохранившие цвет в течение долгой, высасывающей краски зимы, которая, если ее вовремя не закончить, оставляет после себя серое ледяное безмолвие. Но, слава богу, деревья с иголками в очередной раз выдержали испытания и пережили белый плен. Не зря древние люди праздновали новый год в начале весны. Для них весна была освобождением из сжимающихся лап голодной смерти, а для нас освобождением из пробки стал зеленый сигнал светофора. Чтобы не заниматься дальше сравнением разных эпох, я решил развеять гнетущую тишину.

– Не знал, что вы почти не общаетесь с Матвеем. Иначе не стал бы тебя беспокоить и отрывать от дел.

– Без почти, – ответила Ирина, скромно держа руки на коленях. – Мы совсем не общаемся. Мы с ним разные.

– Конечно, не хочу лезть не в свое дело... – намекнул я, ведя машину по Куйбышевскому мосту через Исеть.

Но вместо ответа девушка лишь вздохнула.

– Поверни направо и ищи место для парковки, – сменила она тему.

Пока я следовал ее указаниям, в мысли стало закрадываться подозрение о неправильности происходящего, будто я пошел по ложному пути, выбрал какую-то глупость в попытке узнать о пропавшем друге. Все было лучше тупого бездействия, но был ли это самый подходящий способ поисков? И вообще, кого я больше ищу? Матвея или потерявшегося себя? Как и следовало ожидать, на мои вопросы не существовало ответа. Многие бегут от себя к чему-то более вдохновляющему, чтобы выбраться из рутины, если воображение, конечно, им позволяет. Иные же, вроде меня, не могут выбрать, куда бежать, поэтому бегут за кем-то, кто точно знает свою цель. Лишившись Матвея, я потерял и его цель, за которой вместе с ним следовал, словно тень. Теперь он пропал, и я бегаю на месте как хомяк в колесе, занимаясь развозом пищи с молчаливой незнакомкой. По крайней мере, могло быть и хуже.

Как только заняли единственное пустое место на уличной парковке, Ирина сразу всучила мне документы.

– Без десяти час, – сказала она, выпрямляя потрепанные бумаги. – Если пойдем вместе, то не успеем, поэтому надо разделиться. Я понесу коробку в торговый центр, а ты иди в «Небо», тут за углом.

Удостоверившись, что я понял, где находится моя цель, она схватила свою часть груза и быстрым шагом последовала вверх по улице, ища удобную возможность ее перейти. Простояв минуту без дела, я пытался вспомнить, было ли на ней обручальное кольцо, когда она снимала перчатки в машине. Вроде бы нет. Идущая ко мне спиной, виляющая обтянутыми джинсой бедрами, девушка казалась мне помешанной на работе трудоголичкой, требующей в отношениях с парнем такой же беспрекословной ответственности и дисциплины, что никакой кандидат не мог под это подстроиться. Тогда я еще не понимал, по каким именно признакам вычислял одиночек, но они очень сильно бросались в глаза. Не успев подумать, могло ли у нас с Ириной что-нибудь получиться, я услышал гневный крик от обернувшейся на другом конце квартала девушки и быстро принялся за дела.

Бизнес-центр «Небо», куда скромнее предыдущего, находился перед большой парковкой, за которой текла речка со старой набережной. Грязных, с налипшим снегом машин стояло так много, что вид портился целиком и полностью, но я помнил, как красиво гулялось здесь в теплый летний выходной день, когда вся парковка и дорожка над водой были заняты лишь мягкими заботливыми лучами яркого солнца. Я понял, что зимой – а март здесь определенно зимний месяц – работать доставщиком ланчей мне не нравится, и сделал усилие над собой, чтобы осуществить свой первый и последний заказ. Выходящий из офисного здания человек придержал дверь и помог мне протиснуться с уже не обжигающей руки коробкой. Еще кто-то придержал лифт, и я вовремя добрался до нужного этажа, получив подпись заказчика за минуту до крайнего срока. Уже опытными движениями разделил слипшиеся от жара свертки фольги, сверил названия. Два куриных бульона, котлеты с пюре, пять мисо-супов, гарниры из печеных овощей, шесть порций грибного крем-супа с сыром и два вида свеженарезанных салатов к каждой порции, лежащих отдельно от горячего. Принимавший заказ удивленный клерк среднего возраста с сединой на висках ожидал увидеть Ирину, но я выдумал объяснение, что сегодня мы подменяем друг друга на соседних точках, после чего мужчина передал мне заготовленную заранее шоколадку и я ревниво, сквозь зубы, пообещал, что передам презент адресату. Не имея конкретных романтических целей, я злобно отнесся к попыткам другого человека сблизиться с девушкой, которая сегодня со мной. Пусть даже мы с ней незнакомы и почти не общаемся, но это наш день. Пусть клерк ждет своего. С этими мыслями я покинул здание бизнес-центра.

Вечно голодные черные птицы перелетали над людьми, садясь на обрубленные конечности изуродованных бензопилами тополей. Несчастные покалеченные деревья оставляли соответствующий отпечаток в душах угрюмых, неулыбчивых пешеходов, встречавших меня тяжелыми пустыми взглядами. Как осторожные звери, не доверяющие ничему, кроме своих зубов, они существовали в одном на всех городе, но делали вид, что никого рядом нет, живя каждый в невидимом пузыре своей собственной реальности. Я шел к машине между чужими людьми и оставался чуждым для них. Даже Ирина, с которой мы уже познакомились, не впускала меня в собственную версию окружающей нас жизни. И самое обидное крылось в том, что я был точно таким же замкнутым на себе, отрешенным, как и все, мизантропом. Лавируя в море людей, я оставался в пустыне эмоций. Будто кто-то в масштабах целого города открыл клуб глухонемых эгоистов с примесью садизма и мазохизма по отношению к ближнему своему, если тот вдруг ослаб. В таком обществе, если кто-то пытается залезть на следующую ступень пирамиды Маслоу, все общество хватает его за ногу и тянет назад. Вместе с недостатком света после долгой зимы я испытывал и недостаток общения.

– Успели? – спросил я у Ирины, в очередной раз пытаясь разбить стеклянную стену между нами.

– Да, спасибо. Теперь у меня всего час на обеденный перерыв и снова надо работать.

– У меня с собой сэндвичи, а чай или кофе можем прикупить по дороге к Матвею, – прямо напомнил я об утренней просьбе. – Кстати, вот еще шоколадка от какого-то седеющего клерка из офиса.

– А, спасибо, – даже не засмущалась Ирина.

Девушке некуда было деваться, и целый час своей жизни она теперь была вынуждена посвятить мне. Безликое в утренней темноте лицо теперь окрасилось рабочим румянцем и налилось солнечным светом. Линии носа, рта и бровей наконец позволили мне запомнить этот женский образ. Ранние морщины вокруг рта и на лбу, гусиные лапки у накрашенных век не вызывали дикого желания покорить девушку своим жарким мужским началом, но и не отталкивали от себя так сильно, чтобы не захотеть познакомиться с ней. Идеальный маленький подбородок под тонкими линиями губ был самой красивой частью ее лица, аккуратная шея пряталась в воротник плотной куртки, на время закрывающей от обзора тело Ирины, лишь с бедер снова показывая ее достоинства во всей репродуктивной красе. Для меня стакан был наполовину…

– Может, поедем уже? – спросила она с пассажирского сидения, отогревая дыханием замерзшие без перчаток тонкие пальцы со свежим красным маникюром.

Я завел двигатель и, как любой мужчина в самом начале знакомства с женщиной, мысленно решил, буду ли я клеить Ирину, если она не станет подавать откровенно негативных сигналов. Кто-то может отшучиваться, кто-то нагло врать, но, между нами говоря, все мужчины делают это. И не реже раза в месяц пересматривают свое мнение относительно уже знакомых девушек, мысленно переписывая свой тайный список.

Началась непринужденная беседа, прожившая дольше пяти секунд благодаря расслабившему Ирину вкусному сэндвичу, после которого она стала ко мне чуть добрее, как прикормленный с руки одичалый зверек, пойманный в этом мире двуногих злобных животных. Мы рассекали бетонные джунгли, проскальзывая по ним машиной словно древние путешественники своими мачете. Как незнакомые прежде конкистадор и амазонка, мы постепенно сокращали недоверие между собой, обменивались первыми неравнодушными взглядами, делились любимыми увлечениями, познавали повадки и привычки друг друга. За пятнадцать минут поездки я узнал любимое блюдо Ирины – блинчики с курицей и икрой, ее любимую страну – Турцию (потому что она больше нигде не была) и любимое животное – кошку (потому что других питомцев она никогда не держала). Отвлекшись на разговор, я не заметил, как приехал по нужному адресу.

Старое жилье не вернувшегося из кругосветки Матвея все так же располагалось возле УрФУ, на улице Мира. За несколько лет общения с ним мне ни разу не выпало возможности побывать в бывшем гнездышке друга. Наверняка это место наполняло его личными воспоминаниями об ушедшей матери, поэтому парень запирался здесь в одиночку и, проваливаясь во времени и пространстве воспоминаний и чувств, просто творил, никого не пуская в свой мир. Хоть он и оставил мне на всякий случай запасные ключи, мы оба прекрасно понимали, куда не стоит лишний раз наведываться, ограничиваясь лишь его новым домом, в котором на время кругосветки жили Антон со Сливой. Поэтому даже в таком форс-мажоре, как исчезновение друга, я боялся нарушить границы его публичной и частной жизни. Мы так и сидели в машине, я – в нерешительности, Ирина – в непонимании.

– Может быть, он просто высыпается с дороги? – Моя пассажирка развеяла тишину.

– Нет, это на него не похоже. Тем более он удалился из соцсетей, это явно какая-то спланированная акция, – сказал я, смотря в ее лицо обычной с вида соседской девчонки, которую сразу не обольщаешь, оставляя вариантом на черный день.

– Ну ключи-то у тебя есть, мог бы сходить без меня, – ответила она, разглядывая мое щетинистое, с широкими скулами, невыспавшееся лицо, уже придумывая в голове, как игриво отбреет меня, если начну приставать.

– А вдруг с Матвеем что-то случилось? Мы с друзьями работаем с ним в журнале и не хотим посещать его квартиру в такой ситуации без свидетелей, – ответил я, раздумывая, хочу ли начать действовать – совершить первый шаг, положив руку на подголовник за ее пышными черными волосами, освободившимися из-под шапки.

– Ну а родители? У него же есть отец – мой дядя… Хотя он живет далеко отсюда совсем другой жизнью. Но, может быть, все-таки общается с ним больше, чем я? Да кто угодно, увидевший его случайно на улице, уже общается с братом больше меня, – сказала она, встревожась, что я не начну приставать.

В чем дело? Может, девушка не накрасилась?

– У отца мы сразу спросили, но тот остался равнодушен, будто ничего его не колышет. Я, конечно, не осуждаю, к старости жизнь может наложить какой угодно чудовищный отпечаток… – проговорил я, кладя руку на подлокотник между нами, ладонью вверх.

Девушка из моих грез обязательно бы вложила в нее свою.

– Ну ладно, давай покончим с этим скорее. Только иди со мной. Не хочу иметь с ним лично никаких отношений, даже на расстоянии.

Мы вышли из машины, а я так и не узнал, что за черная кошка пробежала между братом и сестрой. Душу заполнила свербящая любознательность, а в глазах появилась зудящая белая рябь. Спустя пару мгновений я понял, что это пошел снег, кружась невесомыми пушинками вокруг нас. Очень мелкий, почти незаметный, но создающий наполненное невесомостью пространство. Казалось, что не он падает, а мы медленно летим вверх, становясь лишь фигурками, сотканными из миллионов снежинок. Хотелось отбросить земные тяготы и пребывать в этом парящем состоянии всю оставшуюся жизнь, пока не расшибешься в падении или не выйдешь за край мира в полете. Синхронная пляска снега походила на расслабляющую медитацию, которой мне так не хватало. Еще минуту назад я смотрел на Ирину, полный решимости влезть в их семейную жизнь своими любознательными вопросами, чтобы расставить все точки над i, а теперь потерял всяческий смысл в такой лишней, ненужной, а может быть, и вредной для меня информации. Остатки желания как можно больше узнать трансформировались в улыбку. Ирина улыбнулась в ответ. Глядя на девушку, я обычно знал, что хотел, – но внезапно щелкнувшая меня по носу вселенная наполнила все пространство вокруг и тело внутри меня такой самодостаточной свободой и пустотой, лишенной тяготящих сердце желаний, что я просто расслабился и поплыл по течению вслед за беззаботными, но от того гораздо более мудрыми, чем я, снежинками.

Вот примеры того, что дальше не произошло:

– А знаешь, я не похож на твоего брата, мы очень разные. Я бы точно ценил такую интересную и независимую сестру, – не сказал я.

– Аха, да ладно тебе, не смущай, – не ответила она, не шлепнув меня по плечу.

– Мне кажется, тебя невозможно смутить, ты же не какая-то там неразборчивая и неопытная девочка, – не засмеялся я.

– А ты умеешь пошутить, – не ответила она с улыбкой, не прильнув к моему телу.

– Знаешь, это ведь длинная история – рассказать обо всем, что меня к тебе привело. Прямо какой-то невероятный знак свыше, цепь далеко не случайных событий. Можем пообщаться об этом вечером после работы, – не сделал я резкий галантный выпад.

– До семи часов вечера я, пожалуй, смогу потерпеть без этой истории, – не согласилась она в ответ на все, до тех пор, пока я ловлю волну.

Так далее и тому подобное. И да, у нас не родились дети. Зато в молчаливой гармонии со мной город наполнился всевозможными красками, отражавшимися в дисперсии каждого клочка летящего снега. Непонятно откуда взявшиеся радость полета и счастье от нежелания. Все было похоже на демоверсию какого-то дорогого и редкого товара, за который в будущем придется дорого заплатить. Очень дорого. В молчании мы подошли к дому Матвея. Странная безликая нить отношений натянулась между мной и Ириной. Они одновременно и существовали, и нет, как в двух параллельных вселенных, сблизившихся настолько, что из одной было видно другую. Мы пребывали в суперпозиции. Мы были всесильны что угодно вокруг себя возвести, но выбрали свободу без рамок и ограничений. Я выбрал за нас двоих. Иногда самые лучшие отношения в жизни те, которые решаешь не начинать.

Мы обошли ресторан «Мама Азия» и оказались в старых дворах, ютившихся за современной вывеской красивых фасадов зданий внутри каждого уважающего свою историю квартала. Узкие, заставленные машинами серые проходы тонули в забвении между домами, скрывавшими от них солнечный свет. Они вернули меня с небес на землю, с планеты вечного счастья Голока на нашу бессмысленную Землю. Красоты во дворах стало намного меньше, развеялась минутная эйфория от радости, застлавшей пеленою глаза. Демоверсия счастья закончилась так же внезапно, как началась, оставив после себя только веру, что благоденствие и гармония достижимы. Жизнь вернулась в серые подворотни, в которых когда-то, четыре миллиарда лет назад начиналась. Я хотел во что бы ни стало снова достичь такой неописуемой благодати, но сначала требовалось, как Улиссу, завершить свою одиссею, так внезапно начавшуюся с утра и весь день дробящуюся на более мелкие события. С этим надо было кончать, я хотел перевернуть страницу своей временно взятой из библиотеки книги жизни. Мы как раз подошли к дому Матвея.

Нас приветствовали серый обвалившийся козырек над коричневой железной дверью подъезда с налипшими обрывками объявлений и черные кучи снега, подтаявшие вблизи подвальных проемов, в каждом из которых грелось по несколько кошек.

– Ты представляешь, – сказала Ирина, – я ведь здесь еще не была.

– Я думал, Матвей живет здесь всю свою жизнь.

– Вот и я о том же.

Мы вошли внутрь и поднялись на нужный этаж, попутно облаянные маленькой злобной собакой и осужденные взглядом ее крупной толстой хозяйки. Из открытого на одном этаже лестничного окна дул свежий морозный воздух, заглушая привычную жаркую духоту зимнего отопления. Горящая днем лампочка пятого этажа освещала дверь Матвея со всеми вставленными в нее и повешенными на ручку рекламными проспектами. Судя по всему, хозяин действительно не появлялся. Если висящие объявления можно было не трогать, то агрессивно торчащие из дверной щели бумажки с рекламой обязательно выпали бы при открытии. Чтобы не привлекать лишнее внимание соседей, я взглядом показал Ирине, мол, видишь, о чем я тебе говорил. Неподвижностью и молчанием она ответила: «Это ничего не меняет, мне все равно неприятно здесь находиться, хоть я и понимаю свой социальный долг помочь в сложившейся ситуации». А возможно, она ничего и не отвечала.

Ключ в двери повернулся, она немного скрипнула и открылась, попутно усеяв этаж приветственным конфетти из разлетевшихся разноцветных флаеров, выпавших из щелей. Пока девушка нерешительно всматривалась в темноту квартиры, я собрал весь бумажный мусор и подтолкнул ее ближе к порогу.

– Ау, есть кто дома? – спросил я, стараясь направить весь звук только вперед, но он предательски разнесся эхом в подъезде.

Ответа не последовало, и я спешно вошел внутрь, галантно придерживая Ирину то ли из страха войти первым, то ли не давая ей убежать. Нащупав входной выключатель света, я зажег все лампочки и закрыл дверь, для надежности повернув запор внутреннего замка. Коридор встречал меня в том же оставленном три месяца назад виде, вся мебельная стенка прихожей покрылась пылью, из открытых комнатных дверей на нас мрачно смотрели неподвижные задернутые шторы. Я посадил Ирину на тумбу у самого входа, чтобы сняла грязную обувь, сам поступил так же, и мы пошли разведывать кухню и комнаты. Самое страшное в жизни – это чувство ожидания чего-то плохого, пугающее нас в разыгравшемся воображении самыми жуткими образами, хотя, если даже они сбудутся, мы отреагируем не так судорожно, как в предвкушающих их мыслях. Я боялся увидеть все, что только возможно, что за сотни лет эволюции нарисовала нам поэзия, музыка и кино, но увидел просто пустую квартиру со спертым воздухом, потому что открывать на несколько месяцев окно, да еще и зимой – плохая идея. Давящий полумрак и неловкая тишина развеялись со звуком распахнувшихся штор, когда Ирина аккуратно развела их в стороны. Вместе с их шуршанием комната налилась светом и разогнала страх. Я медленно подошел к девушке, чтобы не испугать, и предложил в будущем включать только свет вместо такого резкого изменения экспозиции в квартире, в которой до выяснения обстоятельств лучше ничего не менять.

– Вот блин, – заговорщицки прошептала она. – Я как-то не подумала.

– Ничего страшного… Ну вот, смотри, как живет твой двоюродный брат.

Не считая толстого слоя пыли, с которой уехавший человек ничего не может поделать, в квартире царили идеальный порядок и чистота, позволяющие сложить хорошее впечатление о хозяине таким внезапным гостям, как мы. И вот Ирина стояла посреди квартиры и не могла ни к чему придраться. В этом была и моя заслуга – так редко получается ничего не испортить.

– Конечно, побольше моей, – протянула она. – И район неплохой. Когда-нибудь я тоже заработаю на такую квартиру.

По моим ощущениям, девушка была ровесницей тридцатилетнего Матвея или на несколько лет младше. Я слушал, что она говорит, позволяя молчаливой сестре друга выплеснуть накопившиеся с утра эмоции.

– А это фотография из Африки? – указала она на изображение папуасов в рамке, стоящее на коридорном трюмо. – Не знала, что он даже там побывал.

Она увлеченно ходила по комнатам, словно открывая для себя мир родного человека, пока имелась возможность. Учитывая полное отсутствие общения между ними, второго шанса могло и не быть. Я тоже растерянно озирался в надежде увидеть записку или лежащую не на своем месте вещь.

– Надо же, весь холодильник в магнитах, буквально весь, – сказала Ирина и принялась внимательнее разглядывать изображения и надписи на них.

В этот момент я понял, что мог бы чаще проведывать квартиру Матвея, чтобы позаботиться о некоторых вещах во время его кругосветки. Внутри холодильника, наверное, все поросло снегом и льдом – морозным отблеском долгой, надоевшей зимы. Впрочем, проверять это уже не хотелось, появились проблемы и поважнее. В пустой убранной квартире с разложенными по местам вещами легко было заметить полное отсутствие записок или тайных знаков. Втянув руку в рукав куртки, я принялся открывать ящики тумбочек и шкафов через ткань, чтобы не оставлять свои отпечатки. Не до конца осознавая смысл подпольной скрытности, я не мог поступать иначе, войдя в раж детективного поведения и практически стал копаться в грязном белье, с той лишь разницей, что все белье в квартире Матвея было кристально чистым. Ящики с одеждой особого интереса не вызывали, а вот у письменного стола пришлось повозиться – внутри оказалось много бумаг. Я подвинул поближе стул, касаясь его руками через рукав, и присел, сразу почувствовав жар в теле под толстым слоем зимней одежды. Хотелось раздеться и спать, но, естественно, не в этом месте. Над письменным столом висел постер группы The Doors с обнаженным до пояса Джимом Моррисоном. То была любимая группа Матвея, а погибший в двадцать семь лет ее вокалист был идолом целого поколения и символом девиза: «Живи быстро, умри молодым». Я еще сильнее испугался за друга, стараясь удерживать страх где-то внутри желудка, не выпуская его на свободу, затем встряхнул головой и отвлекся от постера на стене. Было слышно, как Ирина с энтузиазмом шуршала на кухне, делясь вслух эмоциями, обрывки которых долетали до комнаты.

– В квартире, которую я снимаю, такие же шторы, – говорила она.

– Так сколько, говоришь, вы знакомы? – спрашивала она.

– Ха-ха, Матвей коллекционирует спичечные коробки со всего света! – восклицала она.

Пытаясь унять нервную дрожь в кончиках пальцев и расслабиться, чтобы меньше потеть в теплой куртке, я перебирал бумаги из ящика его письменного стола. Большинство из них были оттисками статей, которые я уже видел, но с карандашными исправлениями и комментариями Матвея, совершенно незнакомыми для меня. То были его сокровенные чувства и размышления, не годящиеся для массовых публикаций. Я водил глазами по строкам и будто погружался во внутренний мир друга. Многое из наших статей его отвращало, но собственное мнение по этому поводу казалось парню настолько диким, что он не решался делиться с кем-либо сокровенными чаяниями и просто писал это, как говорится, в ящик, освобождался от засевших в душе эмоций, выплескивал энергию в пустоту. Я перебирал одну бумагу за другой, погруженный в живое сознание друга, явственно представшее передо мной, но не находил главного – ключа или скрытого сообщения. Я так и не узнал, куда подевался Матвей. С кончиков моих волос на затылке медленно капал за шиворот пот, но раздеваться, оставляя тем самым еще больше следов, не хотелось. Медленно поднявшись из-за стола и поставив стул на прежнее место, я принялся бесшумно бродить по квартире, как призрак потерянного прошлого и неизвестного будущего. Апатия и родившийся из нее страх стремительно сводили с ума. Казалось, что сейчас в закрытую дверь ворвется полиция и арестует нас с Ириной за похищение или убийство. За девушку я особенно не волновался, но вот собственное сердце колотилось все чаще. Захотелось вдохнуть свежий воздух, но открывать окна было опасно. Захотелось побежать, но скрипеть старым полом было страшно. Я взял себя в руки и решил поскорее избавиться от этого захватившего меня в заложники бесконечного дня, с каждой минутой замедляющего свой ход, чтобы не закончиться никогда. Словно узник в его непробиваемых стенах я ощущал подлинное бессилие, не в силах вырваться за пределы пространства-времени, закапывающих меня в одном маленьком дне. Я страшился повторить судьбу бедолаги Джойса и застрять в этих сутках на целое десятилетие, судьбу, высасывающую лучшие годы и убивающую все живое внутри человека.

– Никаких следов, – сказал я, стараясь держать ровный тон. – Пошли отсюда.

– Ты чего, тут столько всего интересного! – возмутилась Ирина, затем замолчала и свела брови, осматриваясь по сторонам, словно вернулась с небес на землю, смахнула пелену с глаз. – Ну да, ты, наверное, прав.

Мы задернули штору и поочередно обулись, стараясь капать растаявшим снегом только на коврик у входа. В подъезде нас снова облаяла маленькая безудержная собачка и смерила осудительным, злобным взглядом ее хозяйка. Во дворе все так же лежал подтаявший по краям дома снег. А при выходе на широкую дорогу нас снова заворожил яркий, сочный пейзаж живой улицы, полной света и разноликих людей, создающих каждый своей скучной посредственностью одну большую воодушевляющую индивидуальность. Дышалось легко, а перегретое тело с радостью избавлялось от накопившегося тепла. Ирина шла рядом и выглядела путешественницей во времени, вернувшейся из параллельного измерения в привычный для нее мир. Короткий экскурс в жизнь чуждого ей двоюродного брата закончился, а я не решался спрашивать о причинах столь холодного отношения между родственниками, своим нерешительным молчанием упуская идеально подходящее для расспросов неловкое молчание. Затем оно прервалось, навсегда закрыв за собой окно возможностей.

Обед давно закончился, и девушка спохватилась насчет возможных проблем на работе. Даже телепортировав Ирину в продовольственный цех, я не доставил бы ее вовремя, а мой автомобиль не был способен и на половину скорости света. Нас ждали добрые полчаса пробок и проездов на желтый сигнал светофора. Мы сидели в молчании, пронизывая город, как время пронизывает пространство. Посматривая на мелькавшие вокруг дороги образы улиц, мы прекрасно понимали, что зерна наших будущих чувств не попали на почву гипотетических отношений и просто ждали, когда же впереди появится синее здание на окраине города, в котором Ирина, извинившись перед начальством, продолжит гордо работать, все так же оценивая своих гипотетических кавалеров, разве что теперь будет иногда первой начинать разговор, чтобы не получилось как со мной – потерять шанс первой бросить настырного парня.

Широкие улицы закончились, плавно перейдя в пригород с разбросанными повсюду промышленными зданиями и складами. Я остановил машину на том же месте, где утром забирал девушку, попрощался с ней и помахал вслед уходящей фигуре. К счастью для всех нас, мои действия ничего не значили, поэтому Ирина махнула в ответ, изобразив на лице выработанную годами пустую улыбку. Девушка исчезла в двери теплого цеха, и я остался один. День, уже давно перешедший через экватор, следовало закончить и забраковать как неудавшийся экземпляр на длинном конвейере моей жизни, насчитывавшем уже двадцать восемь лет повторяющихся восходов солнца и его непременных закатов. Следуя на запад, к очередному заходу умирающего светила, я под невыносимую музыку радиостанций добрался до своего дома в другом пригороде медленно погружавшегося в темноту Екатеринбурга. Я был расстроен и опустошен второй день подряд. Пытаясь убить ненавистный вечер, я медленно разъезжал по знакомым улицам и вглядывался в пустые лица людей. Время текло медленно, посмеиваясь над попытками обычного человека ускорить его. Оно упорно сжимало меня изнутри.

Не желая возвращаться домой и непременно впадать в уныние, я оставил машину на привычной обочине и пошел гулять, быстрыми шагами сбегая от холода и от себя. Встречался взглядами с прохожими, но по традиции делал вид, что их не существует, получая взаимность в ответ. Наматывал прогулочные круги вокруг дома и небольшого торгового центра, расположенного за ним, сидел на лавке и читал новые сообщения в надежде увидеть новости о Матвее, но ничего, кроме нервных репостов смешных картинок от залегших на дно Антона и Сливы, не приходило. Вечер постепенно клонился к логическому концу, а я, развеяв досаду от безуспешной вылазки, почувствовал сильный голод, как бывает, когда за день съешь только один сэндвич. Пустой желудок маленькой черной дырой съеживался внутри живота, будто пытался всосать в центр себя весь накопившийся во мне негатив, создав там подобие жемчужины, которая растет внутри раковины под сильным давлением. Что-то во мне созревало, но, только открыв самого себя, можно было узнать, что именно. Только совершив самое сложное в жизни усилие над собой. А пока что черная дыра продолжала сжиматься в желудке, засасывая меня внутрь собственных страхов и нерешенных проблем. А как хорошо все начиналось! Пару лет назад, вдохновленный знакомством с Матвеем, я думал, что мир лежит у моих ног. Все так думают, окрыленно порхая по жизни, мечтают прославиться и стать звездами, пока злобное солнце не сжигает их крылья и они не падают на самое дно своей раковины, в которой раздавленные весом собственных желаний сворачиваются в маленькую черную жемчужину, которой не суждено больше увидеть солнечный свет.

Зайдя в тупик, я осознал, что ключ к пропаже друга лежал далеко в прошлом, когда мы оба вдохновенно парили в небе, не догадываясь, что крылья человеку даны только одни.

Глава 3. Несущий свет

Когда видят двух разных людей рядом, говорят, что противоположности притягиваются. Подобно двум мыльным пузырям липнут друг к другу. Несмотря на крылатое выражение, их место соприкосновения априори должно быть общим, иметь многие сходства. И чем сильнее притягиваются эти люди, тем больше становится взаимная грань интересов. Если повезет, два этих человека в конечном счете сливаются в один большой шар. Чтобы понять, почему я познакомился именно с Матвеем, а не любым другим человеком на планете, нужно почувствовать силу, которая толкала нас друг к другу, постепенно сплющивая наши мыльные пузыри. Поначалу это проходило медленно и незаметно.

Пару лет назад во времена, которые ничем не отличались от настоящей эпохи глобального потепления и тайного передела мира, Саша, моя старая знакомая, возвращалась с проходившего в Крыму фестиваля ретрита и йоги.

– Максим, вставай! Солнце взошло! – кричала она.

– Саша, отстань, – бурчал я в старенький телефон.

– Кстати, привет.

– Кстати, да.

Тогда я еще страдал от самого болезненного в жизни расставания с одной обаятельной путешественницей Дианой, прошедшей огонь, воду и крыши Бангкока, моей сильной любовью и самой большой вдохновительницей, для которой весь мир был домом. Сотни аэропортов в качестве прихожей, тысячи базаров как огромная кухня, монастыри всех религий ей заменяли спальню. В таком огромном уютном пространстве моя скромная лачуга с работой под боком казалась ей клеткой, в которой невыносимо было сидеть с прижатыми к телу крыльями. Я ни капли не соответствовал образу жизни Дианы, поэтому ее очевидный уход из моей жизни очень сильно травмировал примитивную мужскую психику. Если кого-то вдруг забыли научить этому в школе, то скажу, что страдание от расставаний занимает огромную часть нашего бытия. Оно воспринимается гораздо острее, чем в фильмах и книгах, куда обиднее поражения любимых спортсменов по телевизору и в сотни раз несправедливее речей наших политиков. Обнадеживает, затем расстраивает, после чего нагибает за новой надеждой, обходя сзади и в самый беспомощный момент вставляет огромную палку с шипами в наш неприкрытый…

– Макси-им! – Знакомая перебивала сон с новой силой.

– Ну что еще, Саш? Дай выспаться перед великим днем.

Оказывается, девушка все еще висела на телефоне. Задолго до ее поездки на фестиваль ретрита я начал заниматься растяжкой и уже был готов перейти на уровень полноценной йоги, единственного занятия, которое могло научить управляться с желаниями и чувствами. Чтобы забыть свою любовь, перестать страдать этим великим даром и начать наслаждаться им. Спастись из бесконечного плена собственных чувств, в котором томятся все обусловленные создания нашего маленького земного сообщества. Некоторым это надоедает, и они превращаются в Сашу и начинают все скоропалительно пробовать и изучать, утопая в идее поиска смысла бытия. А некоторые понимают, чего конкретно хотят и превращаются в Максима.

– Для чего тебе нужна йога? – спрашивала Саша за завтраком в пиццерии, где мы сразу же встретились.

– Ты же должна прекрасно понимать, для чего она нужна, – возмутился я в ответ, кладя кусок пиццы в рот.

Даже сытым всегда был готов есть это мучное блюдо, а будучи в то утро голодным, набросился на него с тягой вечного ученика к своему учению, с какой Саша поехала в Крым. Рядом лежали сувениры и фотографии с полуострова, которые она показывала, прилетев ненадолго в Екатеринбург по пути домой. Специально для меня, чтобы поделиться великим счастьем нового опыта. Или великим опытом нового счастья.

– Я от сенсея ни на минуту не отставала, – продолжила Саша с гордостью идеального ученика. – Но мне интересно знать, что видишь в этом учении ты.

– Ну я не так много ею занимался, – бубнил, глотая сочные куски сыра с грибами через каждое слово. – Всего несколько месяцев и преимущественно растяжкой.

– Ну а зачем ты начал?

Она удивленно посмотрела на то, как ненасытно я поглощал пиццу, и пододвинула свою порцию, оставшуюся нетронутой. Она привезла из поездки щедрость и теплоту.

– Когда ты последний раз ел? – спросила она.

– Наверное, вчера, я не помню, – ответил я и, вспомнив предыдущий вопрос, добавил: – А йогой начал заниматься, чтобы пересилить любовь.

– А-а-а, – протянула Саша. – Ты все об этом. Помогу, чем смогу.

Диана, виновница моих чувств, и Саша, помощница в моей борьбе с ними, в реальности были подружками, вместе путешествовали и идеально подходили друг другу, однако на меня оказывали такое разное воздействие. Как ангел и бес на разных плечах. В той редкой ситуации, когда ангел пинает под зад, а бес помогает и утешает, потому что недавно подхватил совесть от чихнувшего рядом доброго человека.

Саша провела мне все мастер-классы с этого фестиваля прежде, чем уехать домой. Мы сидели вдвоем на коврике в моей комнате с ароматическими маслами и тихой музыкой мантр. Ощущали изменение воздуха под их гармоничным слогом. Помещение наполнялось общим теплом и светом крохотных огоньков наших проблемных чувств. Они приходили в состояние покоя. Во время медитации мы чувствовали весь мир, одинаково успешно вмещавшийся и в моей маленькой комнате, и на поверхности огромной Земли. В состоянии душевного транса масштаб исчезал, представляя нам всю Вселенную на ладони, точкой во лбу. Чуть выше глаз лился свет бесконечного танца сансары миллиардов живых существ. Мы были всем и все было нами. Моя растяжка сработала, и мы слились в потоки энергий, которым открыли свои скованные тела. Я повторял за ней, добавляя что-то свое.

– Вот сейчас ты должен прочувствовать, – говорил ее голос, но секундой раньше я уже стонал от ментального счастья.

– Я не успеваю сказать, а ты уже это повторяешь, – говорила она.

Чакры открывались, проталкивая энергию дальше, йога была служением, и целью ее были мы сами, а именно то бесконечное нечто, что могло жить внутри физических тел. За несколько дней мы прошли все стадии открытия, получив огромный удар счастья по сознанию в течение этого времени.

– Теперь разум засыпает, – говорила она. – И проявляется то настоящее, чем мы являемся на самом деле и что нами управляет.

Но я уже ощущал этот диалог с подсознанием, когда обычные мысли настолько устали от изматывающих упражнений, что замолкают, открывая более низкий уровень чувствительности, на котором возможно прямое управление нашим телом и чувствами, к чему я стремился. Это был короткий луч света, пропавший в следующее мгновение.

– Практика нужна, чтобы научиться попадать в это состояние и оставаться в нем? – спросил я об очевидном.

– Да, и самое главное не сдаваться перед усталостью.

– И управлять из этого состояния своими чувствами и эмоциями, – произнесли наши голоса вместе.

– И главное не забывай, что все это ради всевышнего, который состоит из всех нас.

Храмами оказались не здания, а людские тела. Мы провели в восторге от служения Богу через самих себя очень много времени или очень мало, в энергии нет понятия минут и часов. Из уст Саши я слышал все сказанное ее учителем, девушка была отличным проводником. Прирожденным, как говорят, в этом, безусловно, одно из ее жизненных предназначений. Не знаю, скольким людям она еще передала то, что вертелось на кончике ее языка, но в то же время было настолько для девушки неуловимо. Она поднесла жаждущему такой прекрасный глоток новой жизни и поехала домой к своим собственным проблемам.

Я же, отдавшись служению со всей искренностью, через несколько месяцев начал получать плоды своего счастливого труда и немножко менять направление летящей в адский котел жизни, обуздал терзавшие меня чувства, научился любить их, и они научились любить меня. Как одомашненный зверь, они стали служить мне верой и правдой. Еще Саша успела показать технику чакрового дыхания для бега во время дыхательной йоги, и я наконец-таки побежал, окрыленный избавлением от любовных мучений.

По городу, в парке, на стадионе и беговой дорожке. Как персонаж фильма, освободившийся от оков. Я мог бежать всюду, надо было лишь правильно вдыхать воздух двумя сильными вдохами и выдыхать такой же парой выходов. Маленькая хитрость не давала запыхаться, и я, окрыленный жаждой новых возможностей, усиленно тренировался, бегая, как счастливчик, вставший с коляски, как Форрест Гамп, выживший в 90-х. Наконец ход жизни переломился, и несчастный разрушитель собственного здоровья понял, что можно повернуть часы вспять, сделать что-то полезное если не для общества, так для своего тела, которому отныне хотелось служить. Мне нужен был крепкий храм для преданного занятия праведным делом. Йогой где попало не занимаются, должен быть подобающий интерьер из крепких мышц и здоровый запах из легких.

Это была не прочитанная фраза из толстой книги, не чья-то добрая мысль, абсолютно не воспринимаемая чужим подсознанием, а собственное искреннее желание. Острая жажда обычного человека пережить разрушительную любовь и навсегда оставить ее мучения позади. Принять себя и весь мир, чтобы никогда больше не испытывать сердечных мук. Вот откуда пошло это преданное служение. У некоторых бывают храмы, воздвигаемые на деньги прихожан, а у йогов есть лишь их тело – единственная вещь, которая позволяет напрямую общаться с тем самым Богом, известным под разными именами во всех уголках мира. Некоторые никогда об этом не узнают, другие, как я, с большим трудом добираются к сокровенному знанию, а некоторые просто рождаются просвещенными и живут с ним, как один мой чудесный знакомый.

– О, Макс, привет, – произнес Матвей Славолюбов после двухчасового занятия йогой в одном из залов города.

– Не знал, что ты тоже практикуешь.

Мы все занятие сидели напротив друг друга и равнодушно смотрели прямо перед собой, принимая нужные асаны и повторяя упражнения, лишь после завершающего пения мантр и благодарения всех пришедших, дружески заулыбались и сошлись ближе.

– Делаю осторожные шаги, – скромно ответил я.

– Это похвально. – Он вытер голову блестящим шелковым полотенцем. – Могу достать приглашение на специальные закрытые практики. По воскресеньям хожу.

– Было бы здорово, – загорелись мои глаза.

– Ну ладно, надо бы уже переодеться.

– Да, конечно.

Мы занимались в одинаковых черных шортах и белых футболках. Мне они еще не облегали некоторые мышцы, а у Матвея все было в полном порядке по телесной классификации Леонардо да Винчи. Вообще любые упражнения и начинания давались ему очень легко. Такое бывает, если человек рожден с божественной отметиной где-то в душе. Я старался подолгу на него не смотреть, отворачиваясь в разные стороны. Мужские раздевалки в залах для йоги оставались редкостью, и мы, будучи единственными представителями сильного пола, переодевались в тамбуре на входе.

– Чувствую такой прилив энергии! – закричал Матвей.

Он тряс головой, чтобы высушить свои желтые кудрявые волосы. Под ярким светом они выглядели явно не русыми, хотя раньше при плохом освещении мне так казалось.

– Очень мощная штука, – ответил я.

– Читал мою новую статью? – Он уже переоделся и заталкивал вещи в свой маленький походных рюкзак.

– Не успел еще, много работы.

– А о чем она?

– О Камбодже. Не обычной, которую все знают, – поднял он градус интереса. – А о кхмерской, дореволюционной. Когда еды у всех было много, а развалин у Ангкор Вата намного меньше, чем сейчас.

Я тоже запихивал вещи в спортивную сумку, слыша приближающиеся к выходу женские голоса.

– Долго ты там прожил? – спросил я напоследок.

– Целый месяц в одной деревушке год назад, когда отправился в первую кругосветку, – ответил он, открывая мне дверь. – И еще месяц на обратном пути домой, так получилось неожиданно. Прожил с деревенщинами, такими далекими от жизни. Кажется, они только и делали, что выращивали коричневый рис. Но тот месяц определенно не потерялся, очень аутентичная атмосфера для творчества. Столько знаний и опыта… Обязательно вернусь туда в ближайшую кругосветку. Статья получилась на загляденье. Прочитаете с товарищами, и сразу опубликуем.

Мы уже выходили на улицу, пропуская вперед женщин, спешащих в другие спортивные центры на следующие практики с мастер-классами, которыми был забит их день.

– Завидую тебе по-белому, – с горечью сказал я.

Слова вырвались прямо из глубины души.

– Абсолютно зря, – сразу оборвал Матвей. – Все эти поездки по странам в поисках мечты не более чем утопия.

– Но ты ведь реально их все объехал.

– Реально, ничего в итоге не получив, а лишь растеряв свою человеческую наивность, увидел весь мир, прочувствовал все лишения на собственной шкуре. – Он стал крайне серьезным. – Все впечатления не более чем рутина, мечтать о них глупо. Я думал, что с каждой новой страной придет долгожданное счастье ответов на все вызовы жизни, я увижу все нужные мне ответы. Старые вопросы действительно ушли, только вот их место заняли новые, гораздо более сложные.

– Что плохого в таком саморазвитии?

– То, что это лишь удушающая петля, которая затягивается новыми, все более сложными вопросами жизни. У всего должен быть предел, который надо вовремя заметить и волевым решением удержаться от дальнейшего удушья. – Постепенно он стал подавленным. – Я свой предел по неосторожности переступил.

Матвей стал двигаться в сторону своего старого автомобиля, которым пользовался только в редкие месяцы оседлой жизни.

– Неужели есть вопросы, которые невозможно решить? – спросил я напоследок.

– Поверь мне, есть. Ну ничего, будем над ними работать, – вернул он свой жизненный оптимизм.

Казалось, последнее действие далось ему с изрядным усилием.

Тем временем заканчивался морозный зимний месяц март, редеющий снег постепенно уступал место грязи с травой, до исчезновения Матвея оставалось два долгих года. Это сейчас так кажется, будто мы все уже знали, только лишь потому, что вспоминали те события гораздо позже, когда неминуемое уже произойдет. Я бы многое хотел передать себе прошлому от себя настоящего, в основном чтобы предупредить. Но та моя реинкарнация ничего не могла услышать, хоть и старалась достичь божественной способности, великого знания. Будь это возможным, я не смотрел бы равнодушно, как приятель уезжает на своем «форде» от места нашего разговора после йоги. Я бы знал, что хочу остановить Матвея после того, как он открылся мне искренне, взывая о помощи между строк. Такое бывало нечасто и мне посчастливилось узнать начало его истории. Причины всех будущих проблем и удач. Удалось услышать его крик души и, не сделав никаких выводов, уйти восвояси. Потому что иногда мы принимаем верные решения, только когда проходит слишком много времени и безвозвратно утекают реки, в которые уже не войти. Вот и тогда мы просто разошлись по домам, я продолжил свои беговые тренировки.

Под напором огромной энергии я записался на марафон «Европа – Азия», вдохновленный своей жаждой активности, разыгравшейся от учения йоги с ее бескрайними пластами возможностей. Поначалу я тренировался на скрипучей беговой дорожке в спортивном зале, а когда растаял снег и дожди смыли прошлогоднюю пыль, вышел бегать на улицу. Вокруг парков и гуляющих мам, велосипедистов и собаководов с длинными и короткими поводками. Напившись воды и надев наушники с быстрой музыкой, я делал несколько кругов на одном дыхании, считая время на часах торгового центра через дорогу. Пробегая мимо своих рабочих окон, видел, как из офиса уходили последние засидевшиеся в «Одноклассниках» коллеги. Порой они держали путь мимо парка и махали мне рукой, спеша на свой автобус, некоторые подходили и о чем-то расспрашивали. Я делал тише игравший в плеере альтернативный хеви-метал и рассказывал про скромные тренировки, а когда разговор заканчивался, включал музыку погромче и ускорялся, вдохновляемый драйвовыми ритмами.

Но тело не слушалось и быстро уставало. Ушли недели на то, чтобы его приучить. Йога помогала с растяжкой и мотивацией, я мечтал пробежать марафон, потому что впервые в жизни мог это сделать. Оставалось лишь убедить в этом тело. В уверенности залог всех наших побед – в одной маленькой окрыляющей возможности прыгнуть выше головы и получить грамм химического счастья, награду от организма. Наркотическая тяга к новым возможностям, которые открывались одним только искренним желанием их достичь, стоило лишь захотеть. И в качестве трофея за победы над старым собой получить прилив запрещенных законом веществ прямо в глубине мозга. Самый безопасный канал, который не перекроет ни одна спецслужба мира. Новые достижения вырабатывают гормоны, которые делают нас радостными, счастливыми, одухотворенными. Лишь бы было быстрее, чем в прошлый раз, выше или сильнее. Люди зависимы от того, чего еще не испытывали. Это внутренний допинг, бесплатная замена всем наркокартелям.

Долго и планомерно, в течение нескольких месяцев, я с бескрайней силой убеждал свое тело развиваться в погоне за новыми эмоциями, от которых зависел. Хотелось вообще не останавливаться – дома растягиваться и отжиматься, а на улице наматывать круги возле парка, прогоняя через свои потные железы тонны воды. Казалось, возможности организма не ограничены ничем, кроме наших собственных мыслей.

Но после стремительного взрыва формы до двенадцати пробегаемых километров в час, последовал первый коллапс. Это был потолок, который приходит ко всем спортсменам и любителям. Его слышно по стуку, когда растерянно бьешься лбом о невидимую преграду. Профессионалы расшибают и лоб, и преграду, проносятся дальше, я же боялся боли и черного вида крови, поэтому задержался в развитии. Чем реже приходили новые достижения, тем сильнее раздражала зависимость от вырабатываемых ими химических радостей. Возникал гормональный голод, лишающий эмоциональной подпитки и смысла жизни. Все вокруг становилось серым и скучным, как после паузы в приеме запрещенных веществ. Не все люди выдерживали такие лишения и публично сводили счеты с жизнью. Хотелось броситься вслед за этими погибшими знаменитостями в спокойную бездну спасения от химических зависимостей.

Пришедшая в мае жара спустила меня с райских небес всесилия на грешную землю, где у нас лишь две руки, две ноги и чуток сил, чтобы пережить день и проспать еще одну ночь. К тому же от усталости приходят мор и болезни, поэтому пришлось отдыхать больше и качественнее, подключив спортивное питание, пассивный отдых и эмоциональное разнообразие. Например, походы в кинотеатр, на выставки, прогулки по бульварам в центре города. Чтобы не пропадала энергия, отвлеченная от тренировок, даже пришлось пойти на двухмесячные курсы массажа. Потому что надо куда-то девать излишки своего химического счастья, контактировать с телами других людей и делиться с ними избытками чувств, как учила нас йога.

Становилось все жарче и свободней, забывались морозы и недостатки зимы, лето обещало быть райским. Но только если нам удастся прийти к этому раю и удержать его, не просрав, как бывает всегда.

Своей журнальной сворой мы организовали поход на классику Феллини в кинотеатре «Салют», заняв весь первый ряд в крохотном зале «А» за мужским туалетом. Там постоянно крутили арт-хаус и фестивальный короткий метр. Те, кто знали об этой коморке, сидели на мягких креслах как у себя дома. Я занял место с краю, затем устроились удобно Антон, Слива и Матвей. Вдохновленный нашим с Матвеем разговором в предбаннике, я не мог сконцентрироваться на черно-белой картине. Я был поражен и обескуражен гордостью и завистью в равных пропорциях от услышанного чуть раньше начала сеанса, когда в предвкушении итальянской классики мы подкреплялись блинами в кафетерии на первом этаже кинотеатра.

– Сколько ты уже пробегаешь? – спросил тогда Антон.

– По двенадцать километров два раза в неделю, – ответил я, кромсая вкусный блин с сыром и ветчиной. – Иногда пропускаю, если надрываюсь дома или на йоге. Но это чертовски неправильно.

– Что именно неправильно? – спросил Слива.

– Жалость к себе, поблажки, нарушение графика, – фальшивил я неискренне, стараясь показать академичность, хотя плевать хотел на все правила.

На этих моих словах в разговор включился Матвей Славолюбов со своей необычной фамилией, запивая еду крепким кофе:

– Ерунда все эти графики, – сказал он. – Я тоже поддался беговому ажиотажу, когда узнал о Максиме. Действительно интересно.

– И ты готовишься не по графику? – переметнулся на его сторону Антон.

– Конечно, нет. Просто бегу что есть мочи. Сейчас пробегаю двадцать километров за два часа, хочу к лету достичь марафонских сорока в день и пробежать всю Россию.

Это ошарашило нас.

– Ты раньше тренировался? – спросил я.

– Нет. Плавал тогда в Азии по несколько километров, но прежде не бегал, – довольно сказал он. – Кстати, мне нужен будет штурман с автомобилем, чтобы везти багаж и питание по всему пути от Владивостока до Москвы.

Он действительно решил пробежать всю страну, не вызывая ни капли сомнений в будущем успехе. Дальнейший разговор я уже четко не различал, уткнувшись в свою кружку, а затем в киноэкран, когда начался черно-белый сеанс. Думал только об этом человеке. Среди большинства ничем не примечательных жителей планеты есть усердные люди, которые со временем учатся чему-то новому и счастливы этим. А есть избранные всевышним разумом единицы, которые появляются на свет, все уже зная и умея, они бесцельно пытаются найти применение своим врожденным навыкам и талантам, достигая разных вершин мастерства и прыгая между ними, как скучающие дети, которые, в отличие от своих сверстников, уже знают бессмысленный принцип устройства вселенной. Такие люди не получают удовлетворения от обычных успехов, насколько я смог понять это после первого нашего с Матвеем общения, они лишь вызывают эмоциональное возмущение на спокойном теле общества с рябью от зависти самых жалких братьев по разуму. У меня он вызывал вдохновение и веру в достижение самых невозможных фантазий. Он не был жалок и глуп, как великий Гамлет, не приклонялся перед пороками, а оставался открыт всему богатству красок жизни, что вызывало внутри моей заблудшей души еще больше черной зависти, которая после занятий йогой стала белеть. Не был рабом мучительной любви, от которой вынуждены страдать обычные люди, ведь не существовало на земле создания, способного покорить его сердце. Так всем нам тогда казалось. Уже тогда он познал увлеченность всем сущим, через себя и свое энергетическое тело. Я начал понимать и чувствовать это, потому что сам прикоснулся к величайшей любви. Не той примитивной биологической зависимости, о которой слагают поэмы, а о великом независимом чувстве ко всему, что воспринимают наши органы. Матвей любил затрагивать новые грани жизни через невероятные достижения. Так легко и непринужденно, витая в воздухе, не касаясь грешной земли.

Ноги монотонно гудели от нагрузок после жалких двенадцати километров бега – дистанции, которую я осваивал несколько месяцев. Ничего особенного, бывает намного лучше. Я пропустил почти все диалоги из фильма в маленьком зале кинотеатра, пока мечтал стать таким же сильным, как Матвей Славолюбов, представлял себя в его шкуре избранного природой. Но у любой жизни есть минусы, которые сводят на нет любые преимущества. Например, чем меньше ты прыгаешь по вершинам успеха, тем крепче стоишь на ногах. Я же не хотел терять свою прочную заземленность, несущую стабильность и гармонию от самых простых человеческих мелочей, будь то рутинная работа по строгому графику или домашние уютные вечера за ароматным чаем с любимой книгой. Этого счастья лишены многочисленные герои, парящие в облаках вседозволенности. Я не хотел быть зависим от безрассудства. Все мы жили в балансе с природой и были абсолютно равны. Оставалось только реализовать свои плюсы и не завидовать некоторым личностям, а лишь вдохновляться ими.

Так и закончился «Восемь с половиной» Феллини, я ничего не понял и решил пересмотреть в следующий раз. И не стал браться за написание материала по фильму в журнал.

– Кто напишет рецензию?

– Давай я, – звучали голоса за моей спиной.

На следующий день я закупился энергетическими напитками для спортсменов и с новой силой взялся за преодоление планки в двенадцать километров за час.

Испытательной ареной был выбран маленький парк, находившийся между моим домом и работой, доказывая теорию о том, что человек может счастливо жить на пятачке в несколько километров, без далеких поездок и путешествий. Здесь был и Дворец культуры с лужайками, и супермаркеты, и большая парковка. Парк изобиловал деревьями и прогулочными дорожками вокруг большого поющего фонтана, это было место обитания молодых мам с колясками и обязательный пункт прохождения для всех гуляк на районе. Они расслабленно передвигались между зелеными насаждениями ближе к струям освежающей воды, откуда не было видно торговых центров и шумных дорог. Но за фигурным гранитным забором с колоннами никто не толпился и редко ходил, чем я и пользовался. В моем распоряжении был весь периметр, составлявший один километр, с четырьмя сторонами – двумя прямыми по триста метров, для тренировки ускорений или отдыха, одним подъемом для тренировки выносливости с дыхалкой и быстрым спуском для игры в супермена. Каждая мелочь идеально подходила для общей картины занятий бегом и, может быть, велоспортом. Я нарезал круги вокруг парка, пока гуляющие наслаждались его видами изнутри, хотя снаружи мне иногда и встречались прохожие семейные парочки с бутылкой пива и коляской. Когда я пробегал мимо таких, девушки стыдливо косились на свои вторые половинки с алкоголем и сигаретой в руках, а мужчины косились на меня. Женщины игриво посматривали на мои оголенные ноги и руки, блестевшие потной пленкой на солнце, дарили соблазнительные улыбки. Казалось, я не заслуживал такого внимания – не оббежал всю Россию от края до края и не покорил множество стран, даже не прожил сезон в камбоджийской деревне, был приземленным, обычным жителем своего маленького района города, смирившимся со своей ролью, но этого оказалось достаточно для успеха. За неимением других конкурентов на спортивных дорожках в большинство слишком холодных или слишком жарких уральских дней я становился достопримечательностью, иконой стиля на районе, что очень меня забавляло, ибо выглядело крайне смешно.

Что может быть глупее гедониста, диктующего моду, причем в ней совершенно не разбирающегося. Я покупал самые дешевые вещи по скидкам в магазинах спортивных брендов, как на подбор немецких. Я всегда любил американские Reebok и Nike, но, видимо, строение моего тела было скорее арийским, нежели демократически толерантным. Обжегшись несколько раз на барахолках, никогда не покупал такие жизненно важные спортивные вещи, как штаны, шорты и майки в обычных магазинах, боже упаси, в такой одежде нельзя заниматься бегом и вообще хоть как-то двигаться без опасности получить мозоли, порезы и чесоточные аллергии.

После облачения в удобную форму я прибегал к любимому парку. С одной стороны, через дорогу, в блестящем массивном офисном здании у торгового центра находилась моя работа, с другой – аккуратный сквер с елочками, с третьей стороны, за проезжей частью, стоял отреставрированный Дворец культуры с широким променадом и зеленым газоном. В оставшемся направлении, через спортивную площадку, находился короткий путь домой. На этом благоухающем островке посреди тихих дорог и располагался мой маленький вдохновляющий закуток, на который я приходил творить телесное наслаждение, переодевшись после работы.

Бег – это одно из тех пугающих занятий, в которых, преодолев страх боли, попадаешь в наркотическую нирвану. А потом несколько часов лежишь дома в полном расслаблении под танцующими в теле звездами лучшего из миров.

Каждый вечер я хватал бутылку минеральной воды и к шести часам вечера выбегал на заветный участок. Иногда в паре со знакомыми, держащими мой ритм в течение двух кругов. Затем они помогали с речевками и мотивацией. Выходные оставались для отдыха, и надо было успеть чем-то заняться, пока не закрылся доступ к безграничной силе творца и первооткрывателя. На пике формы я разменял двухмесячный срок до марафона, в который оставалось преодолеть еще половину тренировочного пути, а затем еще столько же для усвоения пройденного, все сроки горели из-за чересчур медленного набора формы и очень сложного ее удержания. Матвей тем временем уже протер до дыр несколько пар обуви, нашел себе штурмана во Владивостоке и на поезде отправился в дальнюю точку старта своего собственного забега. Я пожелал ему удачи и пошел на долгожданные курсы массажа, как только накопилась нужная сумма денег.

Группа давно собралась и ждала только меня, своего шестого участника. Мы начинали каждое воскресенье в десять часов утра и до вечера постигали великую науку массажа с молодой и дипломированной преподавательницей. Половине группы это нравилось, каждый хотел показать свои лучшие стороны перед красивой учительницей, поэтому первым делом мы начали с успехов в учебе, оставив разочарование своими неудачами на потом. Я с нетерпением ждал возможности массировать другие тела и самому получать живительное блаженство.

После вводного ознакомительного занятия прошло второе и третье, в самые жаркие июньские дни все скромно записывали в тетрадки теорию и даже не осмеливались знакомиться. Все шестеро были молодыми и современными, но вот с общением как-то не строилось. Мы заговорили только спустя три недели, когда пришло время долгожданной практики с необходимостью трогать и гладить тела друг друга.

– Я хочу стать массажистом, – сказал пухлый парень, набившийся мне в партнеры. – А ты?

– А я просто занять свое время, – сонно ответил я. – Ну и еще, может, научиться помогать людям. Саморазвитие, все дела.

Он встал надо мной, намазал руки толстым слоем белого крема и начал грубо массировать каждую косточку. Я вздрагивал и сжимал зубы от боли.

– Меня, кстати, зовут Борис, – сказал парень, хотя мне становилось полностью безразлично все в этом мире, кроме его потных рук и волосатых подмышек.

Я и опомниться не успел, как попал к нему в пару. В классе стояли шесть парт у доски и три массажных стола возле окон. На стенах висели схемы строения человека и всех видов мышц. Маленький мирок массажа с шестеркой учащихся и страстной учительницей, которая чувственными движениями показывала на нас все приемы, а затем требовала безукоризненно повторять. Причесанный парень с чрезмерно накачанными руками делал все идеально и молчал о своем прошлом, как партизан, не общаясь с нами. Другая девушка-студентка с черными волосами и большими выпученными глазами чувствовала себя самой молодой и молчала уже от стеснения. Куда более старшая худая крашеная блондинка пыталась приковать к себе наше внимание смешными и наглыми фразами, но всем было наплевать. Пухлый женатый Борис, лишивший меня возможности выбрать себе партнершу, отчаянно лез ко всем в друзья и единственный из всех наивно хотел выучиться на массажиста и пойти им работать. К шестой оставшейся студентке, девушке, самой обаятельной из всех, я пригляделся только на третьем занятии, когда мы все наконец-то заговорили во время короткого перерыва на отдых.

Узнали, что гладко зачесанный парень с бицухой – тренер по армрестлингу, что стеснительная студентка – действительно молодая и очень скромная. Затем на себя обратила внимание та самая, последняя девушка, повернувшись в мою сторону пышным бюстом и взмахнув вьющимися русыми волосами ниже плеч.

– Вам тоже обещали трудоустройство? – внезапно спросила она.

Первым встрепенулся пухлый Борис:

– Да! – сказал он. – Только не знаю, как это будет выглядеть.

– Никак, – сказал я, расстроив парня.

Впервые заострил свой сонный воскресный взгляд на сидевшей спиной к нам девушке, так эффектно вертевшей бюстом. Я не собирался знакомиться на курсах массажа, поэтому не питал особого интереса к женскому полу, игнорировал их и даже не запоминал. Но к третьему занятию девушка все же смогла затронуть какие-то внутренние желания, обратила на себя мое пристальное внимание.

– Может, хотя бы напишут рекомендации? Или дадут номера телефонов? – спросила эта обаятельная особа.

Тренер по армрестлингу печально усмехнулся. Он выглядел очень достойно и аристократично. Его звали Сергей Арнольдович, и сразу было понятно, откуда пошли такие замашки.

– А ты уверена, что сможешь работать? – спросил он.

– Не знаю, – смутилась прекрасная незнакомка. – Как минимум хочу научиться этому для себя.

– Я тоже! – подхватила стервозная блондинка, которая всех бесила. – Хочу делать эротический массаж своему парню, ну может еще кому, – старалась она подружиться с девушкой.

– Ну да, это здорово, – скромно ответила та.

– Я, кстати, Таня. Будем знакомы, – заявила блондинка.

– Юля, – скромно сказала шатенка, обратившая на себя мое внимание.

Новоявленная подруга бесцеремонно подсела ближе к девушке и навязчиво продолжала беседу:

– Это я не тебя видела в «Пассаже» вчера вечером?

– Нет, я была дома в Заречном.

– Вау! – закричала Таня бесцеремонно. – Работаешь на атомной станции?

– Ну вроде того.

– А чем еще занимаешься?

– Ну сейчас начала йогой, – ответила Юля, смутив собеседницу, которой вдруг нечем стало поддержать разговор.

У меня в голове что-то щелкнуло, отключив режим безбрачия и безразличия. «Юля», – повторил я в уме, присматриваясь к светлому созданию. Оказалось, она как две капли воды похожа на путешественницу из далекого прошлого, мою бывшую, после которой новыми красками заиграло желание выжить и сбежать от ее чарующих любовных оков по спасительной дороге саморазвития. Благодаря ей я уже не страдал от чувств, а лишь наслаждался ими. Блаженно и перманентно. В любой момент времени. Куда бы ни посмотрели мои осчастливленные глаза. А тогда я смотрел на невинное лицо Юли и любил ее.

– А каким видом йоги? – Я включился в их диалог. – Как часто?

– Хатха. Каждое утро, – игриво смутилась Юля.

Ее большие голубые глаза были подкрашены тушью, в остальном же на нежном бархате лица не было ни капли косметики, благодаря чему расцветала натуральная красота, затмевая даже мое непреодолимое желание спать или послать все к черту. Щеки ее были румяные и горячие на вид, губы налитые, будто в них закачали божественного нектара. Хотелось его попробовать, прокусив ее уста зубами, высосать без остатка. Затем долго любоваться формой груди, бережно охраняемой парой холмиков на белоснежной футболке. И соблазнительными формами бедер под синими джинсами, которые облегали все упругости ее тела и мне так нравились. Идеальная одежда для приключений, обдуманных и не очень. После долгих секунд, когда я безвольно тонул в огромных голубых глазах, она вытащила меня наружу взмахом русых волос. В них хотелось закутаться с головой и гладить, пока не ударит током. Разряд, еще разряд, меж наших взглядов. И мы вернулись в массажную комнату, откуда исчезли пару мгновений назад. Все осталось на своих местах, и никто не успел моргнуть глазом, но между нами уже произошло все что надо.

– А я люблю кундалини, – вспомнил наш прервавшийся диалог.

– Ну я не сильно разбираюсь в йоге, какие у нее есть течения, – ответила Юля, смятенная нашим внезапным знакомством и уже испуганная риском меня потерять.

– Так, для здоровья, – добавила она. – И для развития.

Мы так и зависли не в силах оторвать друг от друга глаз, пока не вернулась учительница, избавив нас от смущения. Молодая наставница громко озвучила задание, и мы продолжили массировать друг друга разными техниками. Я никак не мог дождаться завершения издевательств Бориса над моей спиной и навсегда зарекся становиться в пару к пухлым парням без чувства меры и сожаления. Вечером я отвез Юлю на вокзал, чтобы посадить на автобус в ее родной город Заречный. Мы поговорили еще полчаса и получили массу удовольствия. Затем пришлось расстаться до конца следующей недели.

Прилетев домой как на крыльях, я спустил всю лавину эмоций на часовую пробежку по району, после которой обессиленно и довольно заснул на своем диване, представляя, как трусь лицом о волосы Юли и касаюсь ее сказочных губ.

Весь следующий день я атаковал свою подругу Сашу в чате, звонками и смс. Прошло больше полугода с момента нашей последней встречи, когда она погрузила меня в чудесную практику йоги, но я светился от счастья, как в самый первый опыт открытия сахасрара чакры.

– Ты не представляешь! – говорил я. – Она само совершенство!

Разгорающийся внутри пожар сжигал остатки жира, заодно сводя на нет всю набранную к марафону физическую форму, а Матвей уже начал свой всероссийский пробег и безостановочно вел в соцсетях свой дурацкий дневник, вызывавший бурю восторженных комментариев. Но мне было плевать, я радовался как ребенок своим куда более скромным, но таким великим успехам.

– Хочу сделать ей предложение! – кричал я в трубку, листая каталог ювелирного магазина.

– А сколько ей лет? – спросила Саша.

– На три года старше меня. Но выглядит как студентка. Само совершенство, не подвластное времени.

– Очень рада твоему счастью. Я же говорила, что так все и будет, стоит лишь заняться собой и поверить, – холодно отвечала Саша, у которой не клеилось в личной жизни.

– Я знаю, это я говорил.

Несколько суток я не находил себе места, с трудом преодолевая несколько километров на беговой дорожке и возвращаясь домой к переписке с Юлей. На третий день я уже выбирал обручальное кольцо, но решил не спешить. Мы договорились увидеться, как только закончится последняя смена на станции. В пятницу, когда девушка доработала неделю в своем атомном городке, я в нетерпении встретил ее на автовокзале и сразу взял за руку. Началось наше первое свидание. Ради таких дней снова хотелось жить, забывая про тягость тренировок и бремя скучного существования. Меня вновь окрыляли гормоны, несли вперед. Тогда я еще не знал, какую сильную зависимость они вызывают и насколько тяжело будет в будущем без этого допинга свободного полета в невесомости счастья. Измотанные целой неделей разлуки, мы прилипли друг к другу в первое же свидание, как идеальные по форме магниты. Был первый поход в кафе с головокружением от наших общих симпатий, первый поцелуй на смотровой площадке самого северного небоскреба мира.

– Здесь так красиво, – сказала она, смотря с высоты птичьего полета на большой город, лежащий на наших ладонях. – Никогда не видела его целиком.

Затем мы поехали ко мне и у нас произошло еще много первого, что бывает у двух молодых людей разного пола. На все выходные я заполучил идеальную женщину, которая была так похожа на мою бывшую и так от нее отличалась – имела постоянную работу, человеческий характер и мысли о спокойной жизни без экстрима прыжков с парашютом в жерло вулкана. Весь следующий день мы прогуляли в парке, смеялись и фотографировались с живыми фигурами, ели осетинские пироги, запивая их чашей бескрайнего счастья, которым запросто могли захлебнуться.

– На кого я похожа? – спрашивала Юля возле фонтана.

Ее желтое платье сарафанного кроя просвечивало, и я восторженно любовался ее формами и ничего не мог в этим поделать.

– На русалку.

– С хвостом я бы меньше тебе нравилась?

– Ненамного, – раззадоривал я девушку. – Главное, чтобы остались губы или глаза. Иди ко мне.

И она шла. На следующий день мы уже вместе приехали на курсы массажа. Обстановка выглядела иначе, кабинет блестел, как после химчистки, учащиеся кругом улыбались и вообще существовали лишь ради нас двоих, так нам казалось. Это было сущей правдой. Нашу связь быстро вычислили, разбившись по парам и оставив нам отдельный массажный стол. Такой идеальной прелюдии самому не придумать. Мы гладили друг друга, натирали маслом, разминали мышцы всеми доступными техниками, меняясь каждые полчаса. Я чувствовал мягкие прикосновения, впитывал кожей всю теплоту ее шелковых рук. Как прекрасно, когда тебя массирует не всесильный мужик, а идеальная женщина, с которой вас предусмотрительно оставили наедине. Я разминал ее спину, мягкую шею, сливаясь руками с ее покрытой бархатным загаром кожей под едва уловимый трепет дыхания. Гладил беззащитные бока, вызывая возбуждение от щекотки, касался края груди, красиво выпирающей из-под лежащего тела. Так мы учились.

За месяц до марафона я оказался готов только наполовину и решил пробежать хотя бы двадцать один километр, что было, несомненно, шикарной дистанцией для первого сезона. Матвей писал из Хабаровска душещипательные истории о преодолении себя и коварстве дикой природы, которые мы сразу выкладывали в онлайн-журнал. Он питался обедами из придорожных кафе для экономии бюджета, натер несколько сот мозолей, но пребывал в отличном настроении, преодолев семьсот километров на своих двоих. Он был из другой лиги, далекой, инопланетной. Как Майкл Джордан и «Космический Джем». Возможно, ему не хватало искреннего внимания или любви, и он всеми силами старался убежать туда, где оно, как казалось, пребывает в избытке, но я слишком сильно увлекся жизнью, чтобы размышлять так глубоко. Снова не обращал внимания на тихие сигналы бедствия его души. На то была уважительная причина.

Я хотел каждое мгновение быть с Юлей, но удавалось жить вместе лишь по выходным. В рабочие дни она трудилась в своем областном городке во славу «чистой энергии». Один раз я даже приехал в гости и совершил замечательную экскурсию по атомной станции, поплавал в самом теплом и чистом озере на Урале и крепко спал на кровати с девушкой и ее мурчащим котом. Из открытого окна их общего таунхауса дул свежий летний ветерок, мы сладко обнимали друг друга и часы на стенке неумолимо чертили круги, с каждым часом приближая конец страстной утопии. Тот момент останется в памяти и будет жить вечно. Потому что он идеален.

Несколько последних перед забегом тренировок дались особенно тяжело из-за моей активной фазы хронической любви, когда все время занял массажный роман. Зато мы много сюсюкались и обнимались, как идеальная пара вроде Джоли и Пита. И, к сожалению, как и у них, наши отношения были обречены закончиться прежде, чем самое жаркое за последние годы лето догорит и уступит место грустной осени разбитых сердец. Последнюю тренировку я уже совершал на автопилоте, потому что окончательно спекся с обеих сторон кожи – от солнца снаружи и внутреннего пожара безудержных и безграничных эмоций. К своему удивлению, я смог пробежать лишь пятнадцать километров за неделю до старта. Самый главный день в году обещал стать самым тяжелым и самым запоминающимся. Любимая девушка, воплощенная в живом теле, и массажная наука, позволяющая творить чудеса с клиентами в любом экзотическом городе на планете, куда бы ни занесла жизнь с таким навыком. Тотальное удовольствие и красный диплом в одном флаконе, что может быть лучше? Оставалось пройти настоящую практику в горячих полевых условиях. Мне повезло, что нашу группу массажистов назначили обслуживать городской марафон и мне не пришлось бы ничего пропускать, удалось бы одновременно оказаться в обоих местах. Зато надо было бы и бежать, и массировать остальных бегунов сразу после забега. При условии, конечно, если я выживу в многочасовой парилке сорокаградусного зноя и смогу после этого провести столько сеансов массажа, сколько требует красный диплом.

Все события сошлись в одной точке, даже Матвей пожелал мне удачи, отчитавшись очередным дневником из дебрей Амурской области. Он был восхитителен и недосягаем для обычного смертного вроде меня. Ожидаемый всеми горожанами забег и нами шестью красный диплом были в самом центре города и всей жизни, когда мы с Юлей приехали в район старта вместо привычных воскресных занятий в массажной школе. Я переоделся в шатре для мужчин, выпил остатки минеральной воды и напоследок поцеловался с девушкой, которая затем ушла в палатку массировать бегунов, а сам отправился в разноликую пестрящую толпу атлетов, занявших всю площадь 1905 года перед линией старта.

Ровно в девять часов утра с грохотом выстрелили пушки с разноцветными конфетти, и под радостный гул толпы мэр города с первым номером на футболке пробежал линию старта и увлек за собой многотысячный пелотон. Все запустили часы и, преодолев главную площадь, устремились за своими пейсмейкерами – специально подготовленными спортсменами с крупными цифрами на майках, задающими конкретный темп. Я нашел такого помощника, бегущего на финишное время в два часа ровно, и облегченно вытер первые капли пота с горячего лба. Не участвовавшая в мазохизме часть города стояла вдоль трассы и поддерживала героев речевками. Болельщики махали флагами, держали в руках плакаты, морщились от аномальной жары. Юные волонтеры караулили нас с бочками воды через каждые несколько километров, щедро одаривая и поливая первых пробегающих атлетов. Молодежь не знала, что бегунов будет несколько тысяч, и растратила почти все запасы жидкости на первую сотню счастливчиков.

После второго скромного водопоя с огромными лужами от пролитой воды под ногами до большинства участников нашего пелотона дошло, что первые пьют больше, а последним не достанется вообще ничего. Дикая жара стала самым главным соперником для всех бегунов. Добрые болельщики начали таскать бутылки из магазинов, а наш забег превратился в гонку за право получения оставшейся дистанционной воды. Мы все еще веселились, лишь перед водоносами ускоряя бег в попытке обогнать как можно больше конкурентов в погоне за влагой. Некоторые бежали в карнавальных костюмах или балетных пачках, устраивая перформанс. Наверху жужжали доставучие квадрокоптеры, заменившие собой выгоревших к августу мух.

Все изменилось после долгого подъема на двенадцатом километре и поднявшегося еще выше солнца на чистом, безоблачном небе. Улыбки пропали даже с лиц «балерин», начавших выглядеть очень смешно. Они вытирали с лица пот и тяжело кряхтели. Перформанс закончился и началось выживание. Профессионалам еще предстояло сделать огромный крюк, а мы вместе с полумарафонцами повернули обратно, осушая все запасы воды, как африканская саранча, и все равно ее нам катастрофически не хватало.

На пятнадцатом километре я допустил ошибку, съев апельсин на пункте питания, хотя на тренировках никогда этого не делал. Тело подумало, что пора расслабляться, и прекратило всякого рода борьбу, я, как и многие, перешел на неуверенный шаг. Остаток дистанции мы то шли, то бежали с моим новым товарищем, хватавшимся за бедро. В какой-то момент он поравнялся со мной и предложил держаться вместе, разговорились. Поддерживали друг друга и толкали вперед короткими, но отчаянными рывками. Большой запас времени, который мы получили в первой половине забега в погоне за лишней водой, позволил показать хороший результат, даже проведя несколько километров за поеданием апельсинов и разглядыванием городских видов. Дороги были закрыты, и мы чувствовали себя единственными зрителями, главными звездами, все было сделано ради нас.

На финише я получил заветную медаль, кусок сахара и целую бутылку чистейшей воды. Еще несколько минут остывал под ледяным душем в специально оборудованной под это палатке. Вода, подаваемая в краны из пожарной машины, тоже закончилась почти сразу. Я из последних сил дополз до зоны массажа, где меня расцеловала Юля, светящаяся от переизбытка симпатии. Остальные коллеги едва заметно кивнули, всеми силами разминая забитые мышцы участников, отстоявших длинную очередь за расслаблением. Грозная директор школы массажа показала пальцем на красный диплом и дала мне футболку обслуживающего персонала с ее собственным логотипом и тюбик массажного крема. Время, остановившееся на дистанции, теперь стремительно побежало. Я выпил и съел все сладкое, что было заготовлено в рюкзаке, и принялся трудиться на благо каждой живой души. Беговой марафон сменился марафоном массажным.

– Нам тебя не хватало, – сказала Юля, нежно размяв мои ноги.

– Ну тогда попробую не умереть от усталости.

– Мы два часа уже раком гнемся, можем тебя понять. Но лучше не падай, пока смотрит директор, – предупредила девушка.

Чем быстрее мы обслуживали посетителей шатра, тем больше приходило новых атлетов. На каждого по пятнадцать минут, энергично размять бедра, успокоить колени, растрясти икры и расслабить уставшие стопы. Затем вымыть руки, вытереть горячий пот с лица и вдохнуть полной грудью, пока следующий клиент медленно забирается на кушетку. Он просит избавить от боли, эгоистично забывая о мужестве после преодоленного марафона. Я трясу медалью финалиста, висящей на мокрой груди, намекая, что он не единственный страдает за правое дело. Шорох блестящего серебра по футболке усмиряет клиентов, но очередь все растет. Где-то сзади гремит музыка, и ведущий объявляет общий финиш самой длинной дистанции, скоро все это закончится, как жуткий сон, который тем не менее захочется пересматривать.

И, как в любом самом глубоком сне, все исчезало медленно и неотвратимо, постепенно становилось пустым бледным холстом для новых мазков. Мы устали и перегрелись, молили об отдыхе в далеком отрешении пустоты. Все мои знакомые бегуны, Юля, мэр города с кубком России по марафону и одногруппники, столпившиеся в палатке и вокруг нее, тускнели, с годами исчезая из памяти, оставляя в истории лишь одно событие, собравшее всех вместе на постаменте нерукотворного памятника жизни, воздвигнутого нашей неукротимой жаждой развития и новых побед.

Я израсходовал всю энергию, накопившуюся за год, был чист и прекрасен в тот светлый день. Поставил на ноги восемь участников состязания и одного маленького ребенка вне очереди, когда шатер стал закрываться под возмущенные вопли огромной очереди. Пришла пора всем организаторам и волонтерам разойтись по домам. До заброшенной линии финиша еще добегали изможденные люди, а площадь пустела и наш массажный полумарафон подходил к завершению. Уставшие сокурсники моментально испарились, как влага на жарком солнце, пока я лежал на кушетке не в состоянии двинуться. Предстояло отпраздновать событие с Юлей, выпить шампанское за порцией роллов впервые за долгий упорный сезон трезвости и уснуть на груди девушки, как младенец после радостного первого шага. Я достиг своей цели, получив диплом и медаль, но вновь потерял смысл. Ничего не изменилось, кроме нескольких мелочей, возносящих нас до небес, жизнь всегда остается прежней. Потому что всегда привыкаешь к тем героическим мелочам и возвращаешься к началу своего пути за неведомым, снова угрюмый под тяжестью сковавших желаний и предрассудков. Мечтаешь получить новую дозу, но не знаешь, как именно. Ведь мы зависимы лишь от того, чего еще не испытывали. И познав однажды наркотик новых эмоций, подсаживаемся на них и можем получить окрыляющее чувство невесомости полета, лишь увеличив дозу страстей.

Истинное счастье ощущается только в парящем состоянии, когда ничто не в силах тебя удержать, поэтому оно и называется свободным падением. Когда не контактируешь ни с чем бытовым даже по инерции.

День памятного забега, конечно же, завершился, предстояли мелкие тренировки, занятия, подготовка к зиме, расставание с Юлей, все это время тайно страдавшей по своему женатому коллеге из атомной лаборатории, с чем я не мог смириться. Затем предстояло возвращение Матвея, добежавшего к зиме до Екатеринбурга и получившего какую-то премию за упорство, но так и не покорившего за календарный год всю Россию. Любую другую страну он пробежал бы вдоль и поперек, но не нашу, с ее бессмысленными пространствами, целями и идеями. Где все истории повторяются с каждым новым поколением, а уроки не извлекаются. Где загадочная русская душа бродит по землям и наделяет нас все новыми качествами, с которыми не разобраться без революций духовных. Рано или поздно кому-то надоест хождение по мукам в поиске бесконечного счастья, и с очередным достижением и пережитым расстройством от возвращения в никуда он начнет действовать.

Глава 4. Искать больше нечего

С востока в очередной раз пришло интимное таинство света. Показался яркий рассвет и озарил своим блеском тихую рябь океана, холодными лучами зимнего солнца играя на складках его крохотных волн. Далеко внизу они походили на одинаковые акварельные мазки всех оттенков синего цвета, которые только могло пропустить через себя стекло иллюминатора. Неважно какое на море волнение, добродушно ли оно настроено к путникам или же разгневанно их поступками, с высоты десятка тысяч метров оно выглядит безмятежным. Спокойно вибрируя миллионами крошечных волн, порождая их из хаоса и снова растворяя, создавало блестящую музыку света, чтобы случайные путники с неба заметили, как на Земле все прекрасно и не выдумывали про нее глупости. Такими Бог видит всех нас, неважно воюем мы или занимаемся любовью. Ему даже не нужен для этого самолет. А всем остальным, чтобы насладиться видами с высоты, приходится ютиться внутри тесного фюзеляжа и смотреть на мир через крохотные окошки, в которые как раз сейчас проникал режущий глаза утренний свет. Многие сразу же закрывали шторки, а самые выносливые наблюдали переливающееся теплотой приветствие океана, не имевшего начала и конца, уходящего к горизонту, пока не закружится голова.

Последним из пассажиров по правую сторону фюзеляжа закрыл окно молодой мужчина, на вид около тридцати лет, когда его попросила об этом сидящая сзади мама с орущим годовалым ребенком.

– Спасибо, – сказала она спокойно, хотя половина самолета уже боролась с мыслью выбросить ее и малыша с двумя парашютами над Атлантикой.

Слева от парня сидела разговорчивая пожилая женщина по имени Лидия Михайловна, уже успевшая познакомиться со всеми соседями.

– Матвей, доброе утро. Правда оно чудесно? – спросила она у парня.

– Как и любое утро, которое встречаешь в путешествии, – ответил он, разминая затекшую за короткую ночь шею и снова осматривая свою временную соседку, восстанавливая в памяти момент их знакомства.

У нее были седеющие русые волосы и старомодный серый костюм, достойно переживший долгие годы забвения и снова вернувшийся в модные каталоги благодаря хитрой фантазии модельеров. Переживая вторую молодость, она радовалась долгожданной пенсии и достойной работе сына в Америке, о которой рассказывала Матвею весь вечер после вылета из Нью-Йорка, пока не погасили свет. Еще левее, у одного их двух проходов Боинга-777 сидел бездетный сорокалетний афроамериканец со сложной фамилией, похожей на Джулсон, мечтавший поскорее увидеть Москву. Он подключил наушники и смотрел фильм «Брат-2» с английскими субтитрами, чтобы лучше погрузиться в нашу историю.

Где-то далеко впереди сидела спортивная команда подростков, одинаковые синие футболки которых постоянно мелькали в проходе. По салону было разбросано множество бизнесменов, коих выдавали характерные костюмы, идеальные прически и часы на руке. Их больше никто не носит. Во всем остальном это был обычный межатлантический рейс, наполненный детьми богатых родителей, которых сопровождало отсутствие азарта в полете и духа воображаемых приключений от каждой мало-мальски подаренной жизнью поездки. Таким типично неоднородным был изнутри самолет, как все в нашей жизни.

Стюардессы разносили напитки, готовя пассажиров к горячему завтраку. Первому классу дадут блюда от манхэттенских шеф-поваров, а экономклассу – от бруклинских. Все оголодавшие люди, уже давно не спавшие благодаря орущему малышу, затаили дыхание в предвкушении. Солнце стремительно поднималось над блестевшим синим платком океаном со скоростью несущегося на него самолета, и так же резво накатывал голод.

Матвей снова открыл свою статью о Нью-Йорке и быстро пробежал по ней глазами. С утра она выглядела не хуже, чем накануне вечером, когда он отправил текст в редакцию из зала ожидания аэропорта. Перед глазами вновь проплывали картинки его большого кругосветного путешествия, складываясь мозаикой в образы и вдохновляющие истории. Его маленькая и дружная редакция из Екатеринбурга думала, что главной целью такой изнурительной одиссеи были именно эти яркие, окрыляющие статьи о каждой стране и каждом городе, который может внезапно встретиться на пути. Безусловно, работа и творчество были смыслом командировки, но только поверхностным. Такой славной целью, которую легко можно рассказать любому человеку в двух словах, не боясь быть непонятым. У всех в голове должен сложиться образ того, что ты делаешь. Неизвестное лишь отпугнет и разозлит. Поэтому Матвей держал в секрете свой истинный план поездки, который он бы все равно не смог объяснить чужим людям. А образ путешествия по странам в поисках открытий и приключений уже давно втемяшен в головы через телевизор и интернет. Любой его поймет, и любой из редакции его понял как следует. И все доходы были брошены на перелеты Матвея ради эксклюзивных статей, типа той, что он дочитывал в этот момент. Но существовала и другая цель – более важная и сложная для понимания. Ею были заняты все мысли молодого человека, пока в них не вклинилась белокурая женщина с соседнего кресла.

– Вы будете говядину? – спросила она.

Ее круглые, окруженные морщинами глаза смотрели в упор, а чуть сзади нависала улыбчивая блондинка-стюардесса в красном костюме и шарфике, целиком с обложки полетного журнала за спинкой каждого кресла, непререкаемым глянцевым взглядом следившая, пристегнуты ли ремни безопасности.

– Yes, да, спасибо, – среагировал Матвей.

– Spasibo, – повторил ей американец у прохода, поймавший момент для практики своего произношения.

И растянул белоснежную улыбку.

Все были счастливы. Половине предстояло важное дело или путешествие, а остальные наслаждались удачным завершением своих насыщенных и, конечно же, очень важных поездок, суть которых была в открытии нового, расширении кругозора во все стороны света, насколько это возможно. Лидия Михайловна, потеряв удобного собеседника в момент размышлений Матвея, переключилась на только учившего русский язык американца. Пытаясь рассказать как можно больше из своего громадного багажа пережитого опыта, она размахивала руками, рисуя в воздухе причудливые фигуры, компенсировала языковой барьер фантазией и подагровой жестикуляцией. Чем меньше оставалось неразгаданных слов, тем яснее горела радость в глазах рассказчицы, она хвасталась такой удачной поездкой и своим родным сыном. Ведь для этого мы и живем – чтобы хвастаться.

– Мой сын такого же крепкого телосложения, – говорила она. – Вам бы он понравился. Особенно ваша общая любовь к спорту, так прелестно.

– Вы очень любезны, – отвечал собеседник фразами из словаря.

Американца Джулсона еще только ждало погружение в непреодолимый водоворот новых открытий, как только он отпустит все мысли о работе на автомобильном заводе в Детройте и помчится за тем, что заставит его сердце замирать и биться сильнее, избавляясь от тяжести привычного ритма жизни с каждым новым ударом света в оживающие зрачки. Открытие неведомой для себя страны было еще впереди, а он уже готовился создать новый фотоальбом, разослать всем друзьям приглашения в бар и, усевшись с ними вместе одним уютным весенним вечером, рассказать о своем опыте, не упустив ни одной мелочи. Оказаться в центре внимания, когда все друзья и знакомые, даже те, кого он всегда боялся, будут молча слушать и восхищаться, потому что сами никогда не видели эту страну. Американец будет наслаждаться минутами своего эмоционального превосходства. Он будет хвастаться.

Матвей сидел опустошенный. Он был везде и видел многое, чем делился с друзьями и читателями их небольшого онлайн-журнала. У него была мечта, к которой он уверенно шел. Он пробежал половину огромной России, один маленький Непал, переплыл Босфор, посетил четверть всех храмов мира, нашел миллион друзей, сделал селфи у всех достопримечательностей по эту сторону от Венеры, сделал все, что хотел. Он должен был стать чистой энергией, сыном Господа или каменным исполином, но вместо этого он стал обычным пассажиром рейса SU-123. Не то чтобы такой исход невозможно было предугадать, просто в эмоциональном угаре, когда кровь становится смесью адреналина и эндорфина, особо не думаешь о последствиях, просто несешься к цели, как Икар, сжигая все кругом, воспламеняя крохотную звезду Солнце, чтобы она могла делиться твоим огнем с остальными жителями Земли, которые обожествляют все явления природы, не зная, что за ними стоят обычные люди из самой обычной кожи с термоядерной реакцией атомов водорода и гелия под ней.

Матвей отвлекся от разговора и думал о своем возвращении, об ожидающих дома друзьях, рутине – одинаковом распорядке жизни, который повторяется бесконечно. Он пытался вспомнить, зачем это нужно, объяснить себе, ведь поиск смысла был его любимым занятием, самым главным делом, визитной карточкой. Он лихорадочно перематывал в уме варианты, но вместо ответов появлялась только усталость. Неужели вся его жизнь – один сплошной поиск цели? В голову приходили воспоминания о том, когда он впервые об этом задумался.

Это началось почти год назад, на вершине горного хребта, затерянного посреди Анд, глубоко в дебрях Перу. Был туманный солнечный день с лучами, пробивающимися через густую горную дымку, воздух медленно заплывал через узкое горло в легкие и очень тяжело выходил обратно. На высоте 2400 метров ощущалась нехватка кислорода и жидкости, которую почти всю истратили, несмотря на высокую влажность. Трава на склонах горы скользила под каждым неловким шагом, грозя унести путников прямиком в ущелье реки Урубамбы, опоясывающей горный массив с двух сторон.

Матвей поднимался со своим перуанским другом Луисом из Куско, сдававшим свою комнату через каучсерфинг и увлекшимся идеей идти с ним в пеший поход к затерянному в горах древнему городу инков Мачу-Пикчу. Хотя со времен его открытия европейцами прошло очень много времени и каменный город в горах оброс туристическими дорогами с гидами на каждом шагу и подъемниками, два парня шли по старинке, как первооткрыватели, с палаткой, котелком, веселыми песнями, набором еды из супермаркета, GPS-трекером, свистком от диких животных и сигнальной ракетницей.

Восхождение длилось два дня, если не считать первую ночевку в долине, и немного отставало от сжатого графика обычных туристов, которых привозили на автобусах и вертолетах, поднимали по оборудованным дорожкам и возвращали обратно в гостиницу, пока не зашло солнце. Матвей старался не думать об этой коммерческой вакханалии. Возможно, наверху нет никаких туристов, им показывают первую нижнюю постройку, дают сфотографироваться и увозят от греха подальше, а самое главное и прекрасное скрыто от посторонних глаз на самой вершине и ждет момента, чтобы с нетерпением явиться одиноким путникам в своей первобытной красе. Здесь, на краю света, за облаками, в вечнозеленой глуши, гораздо дальше, чем заканчивается несмолкаемый шум океана, за его пенными скалами, глубоко внутри земель необитаемых и коварных. Неподалеку от смертоносной выжженной Атакамы на крайнем рубеже Амазонских лесов, где-то на поверхности кружащейся вокруг Солнца планеты. Выдуманные миры Толкина были куда ближе к нашей цивилизации.

На самой вершине склона показались рукотворные каменные террасы. Луис, еще учившийся в университете, с проворством настоящего потомка инков забрался на первый широкий выступ и поднял за собой рюкзаки, пока Матвей совершал последние усилия перед главной целью похода, его финалом, открывающим вид на самое далекое чудо человеческой природы, которое только можно себе представить. Еще карабкаясь по склону, он видел остатки каменных жилищ древних индейцев, обросшие зелеными растениями. Природа молчаливо приняла плоды труда наших предков и поглотила их в симбиозе жизни и смерти, где одно не отличить от другого. Вершина, которая в предрассветной мгле казалась безжизненной, теперь играла всеми красками зеленой палитры, шевелясь на ветру, вырастая на солнце и давая пищу животным, обитающим на каждом клочке земли.

Матвей готов был постигнуть облегчающую пустоту нирваны, но вместо этого он стал обычным туристом, коих там оказалось навалом, растворился в толпе. Вся вершина горы, каждый древний храм или дом были наводнены разговорами, щелчками фотокамер и шипением открывающихся бутылок с газировкой. Все благодаря новой порции утренних автобусов, провозгласивших эпоху глобализации, стирающей границы на глобусе и мечты в душе, заменяя их полуфабрикатами с конвейера поп-культуры.

Ставший теперь самым обычным туристом, Матвей, на которого долго и удивленно смотрел местный гид, сел на траву в самом центре великого древнего комплекса.

– Одно из семи новых чудес света, – гордо сказал Луис по-испански.

Его родной Куско был всего в пятидесяти километрах оттуда.

– Когда его открыли? – Матвей рукой с разноцветными повязками на запястье закрывал от солнца глаза, сидя на земле, поджав ноги к груди.

– Сто лет назад экспедиция из США, – ответил южноамериканец словами своих школьных учителей.

– Хотел бы я оказаться среди этих первооткрывателей. – Испанский Матвея звучал с трудно уловимым акцентом. – Посмотри на эти зеленые горы вокруг. Они стремятся вверх из бесконечной толщи земли, чтобы закрыть от постороннего взора место великой силы, указанное самими индейцами.

– Ты почувствовал эту силу? – спросил Луис, оглядываясь по сторонам.

– Как только коснулся этой земли, – и парень предложил своему новому другу последовать его примеру – сесть, потрогать землю рукой.

– А теперь вдохни и отключи свои желания. Просто принимай.

День шел своим чередом под щелчки фотокамер и крики экскурсоводов. Не хватало разве что киоска с хот-догами и офиса страхового агента на раскладном столике под открытым небом, но его заменяла витрина местной жительницы, продающей самодельных зверей-идолов древних инков. Вскоре ее товар закончился, и на двух безмятежно сидящих людей стали переключать свое внимание многочисленные туристы. Их удивляло отрешение от красочного пейзажа, который, по их мнению, следовало фотографировать и обсуждать, чтобы не дай бог не остаться наедине с природой и самими собой.

– Сто лет назад здесь было совсем иначе. То завершалась эпоха великих открытий, белых пятен на глобусе становилось все меньше. Карты новых земель добирались до больших городов, попадали в руки капиталистов, печатались в рекламных брошюрах и под видом мечты о дорогих товарах запихивались в головы обывателей, символизируя собой райское наслаждение. Бери от жизни все и пусть весь мир подождет. Не тормози, экскурсни.

Половины слов Луис не понимал, а Матвей и не собирался их переводить. Паренька это расслабило, сделав из всегда сосредоточенного потомка индейцев отрешенного от мира мыслителя.

– Мечты этих туристов неправильны?

– Они пошлы. Мечты первооткрывателей были настоящими самородками, выращенными природой внутри волшебных проявлений бесконечности жизни – в самих людях. – Матвей на секунду запнулся, вдыхая чистый горный воздух. – А туристы просто повторяют за другими, пытаясь показать, что живут свою собственную жизнь. Хотя являются лишь механизмом конвейера индустрии бесконечных смертей и рождений. Природа, она даже в этом.

Природа была везде, в маленьких кузнечиках, снующих в высокой траве, в худощавых змеях, которые засыпали днем и не тревожили конвейерный строй туристов. В горах, бескрайних вершинах и склонах все новых и новых массивов, вдаль на многие километры, которые напоминали зеленую перину огромного земного одеяла, измятого буйным ребенком. Хотелось сталь Гулливером и лечь на их мягкую поверхность, застилавшую само небо с его мокрыми облаками.

Время обеда заканчивалось, и туристы стали интересоваться, почему их уводят обратно к автобусам, а двух самых загадочных парней никто не тревожит. Фотокамеры на шеях и одинаковые сувенирные шляпы на головах стали робко приближаться к их месту силы.

– Ты грустишь, мой друг? – спросил наконец Луис на все том же испанском.

– Смотря что называть этим словом, – ответил ему грустный Матвей.

Он гладил траву, проводил ее между пальцев, как волосы. Покров земли, на которой он жил.

– Ты не достиг своей цели? Хотя мы так долго шли, – продолжал новый друг, вспоминая подвиги путешественников из тяжелого прошлого и их копирование в легком настоящем.

Матвей молчал, тем самым давая исчерпывающий ответ и давая парню продолжить.

– Сто лет назад ты нашел бы здесь, что искал?

Кузнечики запрыгали в стороны от окруживших парней туристов.

– Нет, я бы этого не нашел. Мой смысл жизни не в этом.

– А мне показалось, что в прошлой жизни ты был этим первооткрывателем из США.

– Кто-то из нас определенно им был.

Матвей с глубоким чувством приговоренного к смерти солдата заглядывал в свое окутанное высокогорным туманом настоящее. Оно рушилось под тяжестью собственных душевных открытий, как окружавшие его развалины крушились под воздействием времени. Он был честен перед собой и принимал начальные признаки поражения перед скопищем его фантазий и мистических желаний, которые только в голове кажутся такими идеальными, а в реальности никак не ассоциируются с настоящим, ничем за него не цепляются и поэтому недостижимы.

Цели первооткрывателей были ясны, как небо без облаков в момент солнечного зенита, цели туристов – иллюзорны, подобно печатному солнцу на рекламной брошюре, а вот цели Матвея для всех оставались загадкой. В глубине души он знал, чего ищет, но боялся в этом кому-либо признаваться. Всех нас пугает перспектива потерять бронзовый покров мужественности и загадочности. Он был сильным, поэтому сжимал тайны крепко внутри самой крохотной клетки своей темницы души. Но в момент наивысшего и сокрушительного избавления от иллюзий на вершине горы Мачу-Пикчу, затерянной посреди Анд, глубоко в дебрях Перу, когда он постиг высшую точку человеческого удовольствия и последовавшее за ним неземное разочарование, он готов был открыться.

– Знаешь, цель всех моих путешествий… – робко проговорил он своему товарищу и снова замялся.

– В чем она?

– Не суди меня строго...

Внезапно один из туристов в сандалиях и шортах на белых, искусанных комарами ногах, в клетчатой зеленой рубашке и солнцезащитных очках поверх белого носа осмелился их перебить, показывая жестами, что у него нет больше времени ждать.

– Простите, но мы опаздываем в автобус, – сказал турист. – Без нас он никуда не уедет, но люди будут злиться.

Он говорил на испанском, хотя на самом деле был англичанином.

– Они куда-то спешат? – в один голос спросили парни.

– Конечно. В гостиницу, в аэропорт или на следующую экскурсию.

– Понятно, и простите великодушно, но это не наш автобус.

Мужчина в клетчатой зеленой рубашке удивился и приподнял свои солнечные очки.

– Вы не приехали с нами?

Парни покачали головами растерянно и испуганно, как не сумевшие сберечь тайну заговорщики.

– Тогда откуда же вы взялись?

– Просто пришли сюда. – Они махнули руками в сторону склона. – А скоро просто уйдем. Не берите в голову.

Незнакомец случайно прервал попытку откровенного рождения из сердца Матвея чего-то спрятанного там, в глубине, и окно возможностей снова закрылось, как объектив снимающего фотоаппарата, вернув парня в привычное состояние, в котором он был всегда.

– В любом случае, надеюсь, вы не против попасть в мой фотоальбом? – не унимался иностранец.

– Да валяйте.

Затвор продолжал щелкать, но руки туриста тряслись, и он достал трехногий штатив из своего рюкзака. Затем развернул белый платок, чтобы вытереть надоевшие соленые струи пота, текущие тонкими ручейками по морщинистой коже, похожей на испещренную горами и долинами поверхность земли. Если присмотреться, то было видно, что пейзажи повторяли складки его дряблой кожи. По сути он состоял из того, что видел вокруг, и это лишь доказывало, что все живое было создано по единому образу и подобию. Определенно, он был творческим человеком. Но знакомиться никто не хотел.

Матвей с Луисом сидели на земле и, даже еще не успев толком умереть, становились сырьем для фабрики человеческих целей. Такие разбитые и деморализованные, они попадали в объектив фотоаппарата, чтобы затем попасть в чужой домашний альбом – символ бесцельного путешествия по чудесам света. Если фотографии будут удачно отредактированы, кто-то посмотрит на них и загорится желанием обязательной поездки в горы, на автобусе, с гидом и страховкой от укусов кузнечиков и компенсациями от туроператора в случае сильной жары.

Матвей запомнил тот затянутый фотосет как момент смены полюсов своего душевного компаса. Цель его жизни нельзя было настигнуть, потому что она постоянно перемещалась по миру, она была неуловимой и поэтому живой, самой одушевленной из когда-либо созданных богом и дьяволом.

Затвор тем временем щелкал, оставляя на флешке манящий красочный след их неописуемо сложного бытия. Весь этот гребаный отпечаток индустрии, который отвлекает тебя в самые неподходящие минуты, не дает опомниться от скоротечности жизни, строит образы, которые ты должен любить. Созданный когда-то искусственный мир людей и вещей потерял всякое управление. Он боится утратить власть, он должен управлять твоими желаниями, иначе он перестанет быть миром вещей. Ты должен хотеть только то, что он производит, лишь те предметы, образы и путешествия, которые заложены в его индустриальный конвейер, дышащий пламенем сгорающих личностей и хрустящий их перемолотыми костями. Он пропускает через себя только мягкое тело без твердых признаков сопротивления. Кому-то хватает смелости сдаться ему сразу и сохранить кости, а кто-то вроде Матвея выжимает из себя все до последней капли свободы, он принимает судьбу, только испробовав все методы поиска и борьбы.

Точнее сказать – судьба принимает его, ибо это ей предначертано.

Фотограф в клетчатой рубашке раздавил коленом спаривающихся кузнечиков, когда оперся о камень для лучшего ракурса. Вдалеке рявкнул злой гром, а небо заволокло грозными тучами. Провожатый из автобуса начал свистеть, призывая отставших к комфортному спуску с горы. Скоро все должно было закончиться, оставив лишь спокойствие и шум ветра в пустоте грозового неба.

Но стоило Матвею отпустить свою загадочную цель, о которой он почти смог рассказать Луису, как она поманила его с новой силой. И раз уж он сам не идет к горе (потому что не знает, к какой именно), то гора должна пойти к нему.

Он вскочил и быстрым движением вывернул свой походный рюкзак, разметав содержимое по земле. Там было самое нужное для кругосветного путешествия – все, что только можно себе представить. Залатанный спальник, большой котелок, газовая горелка, одежда, сменная обувь, веревка, набор для шитья, сухой паек перуанской армии, разборный топорик, швейцарский нож, таблички с китайскими иероглифами, медикаменты, миска, бритва, один маленький ноутбук, разменные деньги, завернутые в непромокаемый пакет документы и множество других вещей. Все они разлетелись на площади в несколько метров, на вершине горы Мачу-Пикчу, под тяжелым свинцовым небом, которое еще светило ослепляющим солнцем, на фоне великих развалин. Матвей быстро схватил черный маркер и большую табличку с иероглифом для общения на дорогах Китая, перевернул ее случайно оставшейся чистой задней стороной и написал несколько слов. Затем, когда уходящий фотограф-турист обернулся для последнего снимка, парень, стоя посреди своих разбросанных вещей – всего, что имел в жизни, поднял табличку с надписью «Искать больше нечего».

Последовал щелчок. Пошел дождь. Автобус уехал. У туриста в клетчатой рубашке и смешной шляпе был сын – редактор национального географического журнала. Совершенно случайно он увидел эту фотографию и опубликовал ее.

Так же случайно, как все в нашей жизни, Матвей летел в самолете из Нью-Йорка в Москву и вспоминал отголоски своего путешествия, которое изменило весь мир внутри одного человека. Высотный завтрак подошел к концу, и, когда стюардесса забрала пустые подносы и остатки еды, пассажиры с нетерпением вывалились в проход разминать свои затекшие члены. За окнами еще плыл бескрайний океан, навевая тоску по твердой глади земли. Уходил восторг от бархатной синевы и переливающейся на солнце воды, оставляя после себя лишь страх перед опасным глубоководным миром и недоверие к его манящим зыбким волнам. Даже самые стойкие люди переставали им восхищаться, вспоминая, что были рождены для жизни на суше.

Лидия и Джулсон уже наболтались и смотрели кино в спинках впереди стоящих кресел, надев маленькие наушники и подложив под голову крохотные подушки. Они смотрели советскую классику с английскими субтитрами и пили американский яблочный сок из картонных коробочек с трубкой. Матвей пил апельсиновый, находясь физически со своими попутчиками. Но морально он был очень далеко, углубившись в себя в попытке сообразить, что же ему делать по возвращении. Перед глазами после его последнего в этой кругосветке полета и пересадки на рейс в Екатеринбург стояла абсолютная пустота, конец, ничего дальше не существовало. Будущее было пусто, его забыли создать. Зато прошлое трубило о себе в полную силу.

После горного и дождливого Перу он приехал в солнечную Бразилию, остановившись в хостеле Рио-де-Жанейро неподалеку от Копакабаны, почти в самой гуще красивых девушек и парней, стройных, накачанных и загорелых. Каждый поход в магазин, аптеку, интернет-клуб или просто прогулка к морю сталкивали с этими прекрасными бразильцами. Даже рождаясь смуглыми и сильными благодаря своим африканским предкам, они настолько любили свои тела, что истязали их загаром, тренировками и пластическими операциями. Они ступали по своей земле, наслаждаясь каждым шагом, и постоянно говорили на универсальном языке улыбок, лишь по краешкам рта отличая угрозу от флирта. Впрочем, в их распутном поведении, постоянных намеках, пошлых движениях и уличных прикосновениях для проверки намерений приглянувшегося партнера угрозой являлся выстрел, а флиртом – уже сама интимная близость. Остальное считалось светской беседой в их новом собственном мире свободных потомков несвободных людей. Все сцены из Библии, от чистого первородного греха до тотального грехопадения, развивались в Городе Бога, перед глазами одного его каменного сорокаметрового христианского сына, смотрящего на мелкие шалости свысока. В это фантастическое место после горного перуанского разочарования приехал Матвей. С ним увязался Луис, взявший академический отпуск и остатки стипендии на первое время.

Его скучную деревенскую жизнь в Куско прервал странный белый человек, не похожий на остальных. Он искал вещи, которые невозможно никак описать, а значит нереально хотеть, он находил места, которых прежде не существовало, своими вдохновляющими речами создавал мировоззрение юноши. Он был громом среди ясного неба над долиной, веками живущей традиционным укладом. Он был свободой, которую сам же нечаянно создал в душе бывшего крестьянина с высоких латиноамериканских гор, где смыслом жизни было родиться, вырастить четыре десятка урожаев и умереть на счастье будущих поколений. Не будь Луис студентом, он не захотел бы ничего иного, но современное образование открыло ему крохотную сельскую дверь, которую мог легко выбить горный ветер, в мир возможностей и ошибок. Взявшись за одно, мы совершаем второе. Матвею было жалко увлекать парня в свою великую бездну созидания и саморазрушения, но мы не в ответе за тех, кого приручили. Бейте того, кто говорит вам иначе. Это не мир святого Экзюпери, это бессмысленный мир Дон Кихота.

А значит и Санчо Панса занимал свое важное место на жертвенном алтаре. Потомку великих инков это должно быть понятно на генном уровне.

Как все божественное сокрыто за пеленой апостольских наставлений и необъяснимой целью за гранью нашего понимания, такой же казалась тайная цель путешествий Матвея, о которой он так и не смог рассказать. Она манила своей духовной печатью тайны. Порой Луис сидел часами, уткнувшись в путеводитель или новую книгу на привычном испанском языке, и старший товарищ не знал, о чем с ним поговорить, свое родное одиночество было гораздо ценнее чужого, и казалось неправильным его нарушать ради другого, далекого человека. Матвей знал, что юноша ждет продолжения истории, его личного откровения, и тем страшнее казалось ему перспектива такого интимного разговора. Поэтому он делал то, что получалось лучше всего в его жизни, – тянул время, на многие тысячи километров. Он знал, что его бесконечности хватит, чтобы опоясать земной шар несколько раз, пока не закончатся дороги и люди, которые по ним ездят.

Две недели заняла поездка автостопом из Перу в Бразилию. После пересечения границы возле водопадов Игуасу количество испаноязычных книг резко уменьшилось, и Луису приходилось довольствоваться путеводителями, которые он покупал в каждом туристическом магазине. За неимением фотокамеры они были главными свидетельствами его длинного приключения. Их он покажет дома родным и друзьям, эта красочная бумага с рисунками – единственное доказательство смысла его протекающей жизни. Для Матвея же этот смысл был окончательно и бесповоротно потерян.

Он оглядывался на юношу и видел свое прошлое. Машина времени проносила их через равнины южной Америки. После увиденной ярмарки тщеславия сотен туристов у водопадов Игуасу, которая ничем не отличалась от предыдущего их столкновения с ними на горных развалинах Мачу-Пикчу, парни сделали долгую остановку в Рио. Заняв свободное место в хостеле, куда их привез водитель-юрист из Буэнос-Айреса, они сразу пошли на пляж. Друзья не могли бросить багаж в незнакомом месте, поэтому шли по песку с огромными рюкзаками, ловя улыбки девушек в одних лишь бикини. Казалось, что с ними флиртуют, но соблазнительные взгляды, покусывания губ и откровенные позы еще ничего не значили в мире пошлости и разврата.

Ближе к океану песок становился мокрым и уже не проваливался под ногами. Наконец у самой границы воды и пенистых волн они присели на теплый край берега. Свежий морской бриз обдувал их загоревшие лица. Вода плескалась, и люди бегали вокруг них. Атлантический океан говорил о том, что материк отныне покорен с запада на восток.

– Это край света? – Луис был по-детски наивен.

– Нет, есть еще пять континентов.

– Там должно быть много всего необычного.

– На самом деле ничего нового там нет. Сплошные повторения, как на печатном конвейере. Только вместо газет крутится наша планета, а человек лепит на нее одно и то же. Чтобы товар был всеми узнаваем.

Луис застенчиво спрятал за пазуху несколько красочных брошюр, которые до этого держал перед глазами. Они все еще представляли для него духовную ценность.

Шум волн успокаивал и ускорял течение времени. Мнимый край света требовал провести типичную для него церемонию – замолчать и расслабиться, отдавшись звукам природы, раствориться в пустоте, которую он олицетворяет собой.

Парни долго сидели, устремив глаза вдаль, пока в них не прилетел волейбольный мяч. Прибежавшая девушка долго что-то говорила по-португальски, но предложенного перехода на английский не выдержала и устремилась обратно, подбрасывая миллионы частиц песка своими крепкими пятками.

– В этой стране я почти никого не понимаю, – признался Луис.

– Я тоже, это нормально, таких стран большинство. Все равно мы найдем с ними общий язык – жестов и шуток.

Перуанец был с рождения смуглый и почти сливался с местными, в отличие от Матвея, но успехи в общении оставались на стороне чужеземца, что делало их дуэт необычным для Бразилии. Смуглый потомок индейцев в компании своего бледнокожего, более опытного товарища, который ведет его через дебри Америки в предполагаемое светлое будущее. Он – удачная возможность увести юношу подальше от уготованного ему места на семейном кладбище в большой мир ярких личностей и множества целей, которые лежат перед глазами, как туристические открытки на прилавке магазина, оплата в котором – собственная душа.

Они мирно провели остаток дня, а на следующее утро пошли искать дорогу к очередному чуду света, к статуе Христа-Искупителя на вершине горы Корковаду.

Новый рассвет предвещал повторение старого, цикличного жертвоприношения времени всеми жителями города и планеты, замаскированного мнимой важностью дел, которые должны повторяться вереницей одинаковых действий. Дорогие машины все так же неслись по Жардин-Ботанику, пытаясь найти лучшее место между элитными особняками района и сочными вывесками курортного Копакабаны. Девушки на роликах позабыли вчерашнее мороженное и уже ели новое, на полной скорости пролетая мимо двух туристов с рюкзаками, державших путь на гору.

– Вот вывеска. – Матвей указал пальцем на вход в городской парк, над которым в далеком небесном ореоле светилась статуя, укрывая своим широким жестом всех жителей города.

– Хорошее место, – сказал Луис. – Красивые дома и природа. Я бы остался здесь жить.

– Как у Христа за пазухой.

И они вошли в самый большой и красочный в мире внутригородской лес. На ветках сидели какие-то желтые птицы, кричали пестрые попугаи. Люди толпились под зеленой листвой, пытаясь поймать нужный кадр. Они восхищенно ловили ракурсы, не замечая времени, перебегали от одного дерева к другому, размахивая палками для селфи, как первые конкистадоры шпагами в джунглях. И только два парня шли спокойно вперед, уворачиваясь от них, маневрируя между организованными группами, спускающимися вниз и поднимающимися наверх. Серпантин в несколько километров длиной заполнялся торговыми ларьками и сидящими на траве отдыхающими. С каждым новым подъемом количество радостно смотрящих вверх уменьшалось, заставляя все больше людей внимательно смотреть под ноги, поддерживая на плечах рюкзаки, маленькие и большие. Но на самом верху, на высоте птичьего полета и духовной свободы от земных хлопот, стояло на постаменте новое чудо света. Статуя наблюдала за безумной городской суматохой и показывала свой пример освобождения от суеты. Никаких желаний, никакой жадности и ненасытности материальными благами, одна лишь высота и чистый тропический ветер. Это был памятник человеку, принесшему в жертву все материальное. А они сделали из этого культ и построили много дорогих городов, чтобы его распространять.

– Мне мама рассказывала об этом месте! – Луис не сдержал эмоции. – Никогда не думал, как быстро здесь окажусь.

Он растроганно припал в объятия Матвея, тот дружески похлопал юношу по плечу. Они стояли под святым образом Освободителя. В Латинской Америке христианские традиции самые сильные в мире, почти никто не может сдержать слез под ликом своего Искупителя на вершине горы. Как на ладони лежали богатые кварталы Рио, нищие фавелы, круглая бухта Гуанабара, золотистые пляжи Копакабана и Ипанема, овальная чаша стадиона Маракана и бескрайний молчаливый Атлантический океан. Умиротворение накрывало парней, оно их действительно освобождало. Всякая мирская суета под названием «наша жизнь» ничего не стоила под устремленным в бесконечность взглядом тридцатиметрового Христа, стоящего над тобой с распростертыми объятиями, способными охватить целый город, доказавшего, что путь к духовности лежит через жертву.

Парни впали в божественный транс, на неопределенный срок потеряв ощущение времени, отрешились от бесчисленных толп туристов, толкающих в спину и наступающих на ноги, лезущих из всех щелей, будто на городской рынок в разгар ярмарки. Распихивающих конкурентов за лишнюю долю умиротворения, свободы и божественного благословения. Все хотят получить как можно больше, но мало кто хочет поделиться с окружающими. Каждый из нас является частью этих людей и несет ответственность за извращение Бога, поклонение липкой сладости греха и критику слепой благодетели без награды. Матвей повидал больше, чем можно себе представить, и уже сложил картинку человеческих слабостей, однако Луис мало что понимал на вершине горы.

– Куда все эти люди торопятся? – спросил он.

– Им жалко тратить столько времени на диалог с Богом, который проявляется в этой прекрасной статуе, в этом райском виде, в чистом небесном воздухе и красивой дороге сюда, олицетворяющей принесенную жертву, – ответил Матвей. – Они поднялись очень быстро на горном поезде и уже заняли место на ближайший спуск обратно. Они хотят получить жертвенное благословение, не потеряв своего драгоценного мирского времени, направленного на получение ценностей и возвышение над остальными людьми. Это необъяснимый парадокс.

– Тогда давай скорей убираться отсюда, – предложил Луис.

– Куда?

– Обратно в дорогу.

– Думаешь, лучшее решение проблемы – это бегство? – спросил Матвей.

– А разве нет? Ты же сейчас здесь, в двадцати тысячах километров от своего дома.

– Я скорее бегу не от чего-то, а к чему-то.

– Бегство к себе? – рассмеялся Луис.

– К моей цели. Я должен ее найти. – Матвей снова подошел вплотную к раскрытию своей тайны, но резко себя оборвал.

Они с утра ничего не ели, и предстоял долгий спуск обратно.

Он отпустил все терзающие душу мысли, достал из рюкзака заготовленный плакат с надписью «Искать больше нечего» и раскрыл его над головой на фоне статуи Христа-Искупителя. Последовали щелчки фотоаппаратов огромной толпы. Многочисленные туристы, ловящие в кадр любую мелочь, которую они раньше не видели, добавляли в свои коллекции очередную фотографию. Каждый из них оформит альбом и в тихом омуте родного города будет хвастаться приключениями перед своими знакомыми, которые никогда сами не видели такой экзотики, а потому будут слушать с открытыми ртами, даже если оттуда выпадет дорогая еда. Туристы достигнут очередной цели, созданной для них сансарой индустрии переработки человеческих жизней, останется всего лишь бесконечное число новых целей. Все ради того, чтобы человек родился, прожил и умер, так и не поняв, что ничего не понимает.

Матвея отличало лишь то, что он это понял. Но толку это не приносило, за каждым новым ответом следуют два новых вопроса, и все это длится немного дольше, чем максимально допустимая продолжительность жизни. Вдобавок ко всему самолет начало сильно трясти, будущее в миг помрачнело вместе с освещением над головой. Загорелись табло «Пристегните ремни», стюардессы забегали по салону, спотыкаясь о выпавшие в проход сумки пассажиров. Пенсионерка Лидия, сидевшая рядом с Матвеем, выпила капли от сердца и попросила кислородную подушку.

Парень, не найдя всех ответов в прошлом, вернулся в необходимое настоящее. Пилоты по громкоговорителю предупредили о сильной турбулентности, но трясучка лишь усиливалась, и паника нарастала. Стюардесса, бегущая с кислородной подушкой, ударилась о спинку сидения и упала в проход.

– Иногда такое бывает, для паники нет причин, – говорил женский голос в динамиках.

Свет потолочных огней вдоль сидений погас, кто-то закричал, кто-то начал молиться. Борясь с наступающим головокружением, Матвей посмотрел в горящий солнечным светом иллюминатор. В далекой безмятежности и ровности горизонта была уверенность в надежности полета и отсутствии риска падения, который сразу же рисовал внутренний страх, Матвей это понимал, но ничего не мог с собой сделать. Морская линия вдалеке обрывалась пенными осколками суши, это были скалы Шотландии. Вскоре показались ее высокие горы, проявив себя из пустоты сквозь многие мили плотного воздуха. Чуть дальше нависали белые облака, укрывая своей периной сушу от посторонних глаз. Такая красота не могла отпугнуть первобытный страх, она лишь делала его сильнее своей эпичностью. Сердце предательски стучало внутри, грудная клетка сдавила легкие, не давая воздуху протолкнуться. Оставалось лишь пытаться спокойно дышать и думать рационально. Пока он вспоминал, как надувается спасательный жилет под его сиденьем, тряска закончилась и сотни световых лампочек вновь озарили салон. Повод для катастрофы оказался надуманным. Скоро должна была появиться злоба на допущенную сентиментальность, заставшую Матвея врасплох и вызвавшую панику в человеке, повидавшем все в этом мире. Он извинился перед соседями и выбежал в проход, хватаясь за спинки кресел, ища в конце самолета пустой туалет с его личным неприкосновенным пространством, где можно остаться наедине с собой.

Он закрыл замок, склонился над узкой раковиной, со злости сжимая ее сильными трясущимися руками. Безудержно захотел, чтобы этот венчающий годовое путешествие перелет домой скорее закончился, подобно поиску его сокровенной цели, которая закончилась ничем. Он хотел, чтобы Шотландия, которую они сейчас пролетали, была его домом и чтобы он уже через несколько минут выпрыгнул из этой летающей консервной банки и побежал по родному Глазго, где выросли все его гипотетические друзья. Но реальность была иной. Он жил гораздо дальше и его многочисленные друзья выросли равномерно на всей поверхности планеты, а не в одном северном городке.

Он искал свою цель в парках, отелях и храмах множества стран, но не находил, он оставлял рукописные знаки, но на них никто не отзывался. Возможно, пройдет очень много времени и на них кто-то откликнется, но дни, часы и минуты катастрофически заканчивались и требовали признать свое поражение здесь и сейчас, в туалете Боинга-777, на высоте девять тысяч метров над уровнем предательских шотландских гор, вина которых была только в том, что они попались под его горячую руку.

Матвей оставлял безмолвные знаки, подобные запечатленной фотографами надписи на фоне руин Мачу-Пикчу и у статуи Христа-Искупителя в Рио, в еще нескольких странах мира, где пролегало его творческое кругосветное путешествие. В каждой стране он писал длинную статью и отправлял ее в редакцию своего маленького авторского онлайн-журнала, пока не вышедшего в свет на бумаге. Написав о Бразилии чуть меньше года назад, он отправился в Рим, к его семи древним холмам, покрытым изящными следами культуры эпохи Возрождения и тысячелетней историей Ватикана, как драгоценным налетом глубокой истории. Он сразу взялся за перо и долго не мог остановиться, описывая все богатство культуры и истории, возникавшее перед глазами. Весь город – это большой мраморный торт, огромная, словно живая скульптура, из которой все лишнее высечено руками Рафаэля, Бернини, Донателло, Микеланджело и сотнями других мастеров. На несколько дней он даже забыл о потерянном смысле своей жизни и ее тайной цели, спрятанной под мишурой поездок и журнальных статей, настолько любил искусство во всех его проявлениях. В храмах, соборах, фонтанах, скульптурах, картинах и даже улицах, которые проектировали великие архитекторы. На пару дней Матвей даже родился заново, как много раз прежде, но вскоре эмоции, как обычно, сошли на нет, оставив человека наедине со своим истинным существом, пугавшим и терзающим разум. Его внутренний мир был даже богаче внешнего, римского, но от этого лишь быстрее разворовывался и разрушался. Чем ярче были его драгоценные камни души, тем быстрее они пропадали во тьме воровского мешка жизни.

Матвей уложил постиранные вещи в свой рюкзак и, расплатившись за номер, вышел из маленькой гостиницы на окраине города, ускоряя шаг навстречу новому дню. За ним поспевал Луис, согнувшись под тяжестью накопленных сувениров и рекламных буклетов в своем багаже. Он едва заметно хромал, потому что натер ноги в своих дешевых перуанских кроссовках, и чувствовал себя очень усталым, но молчал о своих проблемах. Парень боялся оказаться брошенной обузой, отстать от своего маяка Матвея, который манил его, как единственный надежный сигнал посреди тухлого моря уныния и запрятанных во тьме каменных скал роковых сомнений. Он смог выбраться из ненавистного течения жизни и шел за своим спасителем по улицам древнего города прямиком к базилике святого Петра.

Они перекусили уличными панцеротти, заплатили за камеру хранения и, оставив позади все вещи, которые связывали их с внешним миром, абсолютно легкие и свободные вошли в Ватикан. Осязаемый блеск земного солнца сковал их эмоции, они просто шли, рассматривая здания. Вместо совершения многочасовых остановок у каждой колонны они обходили все сразу, чтобы иметь полную картину экспозиции и потом уже выбрать, что больше остального заслуживает пристального внимания.

Матвей все меньше заботился о Луисе. С каждым днем интересная авантюра и крепкая дружба теряли заложенный в них смысл. У старшего парня были тысячи бывших друзей, сотни печатей в паспорте и десятки красивых историй именно потому, что он быстро от всего отвыкал. Не привязывался к земле и людям, ее населяющим, а вместо этого прощался или просто молчаливо исчезал в бескрайней дали на случайной попутке, заводя в машине новое знакомство, такое же временное, как утренний ветер.

В этот раз ему ничего не мешало поступить так же еще в Перу или, на худой конец, в Бразилии – просто развернуться и тихо закрыть за собой дверь, пока Луис дремлет в своем спальном мешке на дешевой гостиничной койке. Не мешало так сделать ничего, кроме зерен сомнения, посеянных бесконечным повторением одного и того же. Ведь повторение – это признак рутины, а ему хотелось чего-то нового, отвлекающего от мыслей. Поэтому Матвей просто шел вперед, давая юноше за собой поспевать. Их долгие разговоры уступили место тяжелому молчанию, которое наступает, когда двум людям уже ничего не хочется обсуждать, а все их действия привычны и понятны без лишних слов. Это был новый для Луиса вид человеческой связи, который уже осточертел Матвею.

Он шел по площади Святого Петра, заросший светлыми кудрявыми волосами и длинной щетиной, как раскаявшийся грешник в поисках веры. Однако искал он не только ее. Парень ходил между группами туристов, заглядывая каждому в лицо, стараясь не пропустить никого. Некоторые улыбались в ответ и здоровались, другие отворачивались и делали несколько шагов в сторону, а он упрямо игнорировал древнюю архитектуру и разглядывал исключительно лица. Туристы уходили, уступая место новым, еще неизученным. Зазвенели церковные колокола, возвестившие о начале службы, пора было идти дальше. Матвей в очередной раз не нашел того, что искал.

– Пошли отсюда, – сказал он Луису на испанском.

С момента их вылета из Бразилии юноша находился в информационном вакууме, почти никого не понимая.

– Так скоро? – спросил он с досадой. – Мы же почти ничего не посмотрели. Я оплатил экскурсию.

– Останься, потом нагонишь, – ответил Матвей.

– Где тебя искать?

– Я буду у Колизея с плакатом. – И он показал на карте дорогу.

Освободившись от тяжелого морального груза, взяв в камере хранения свой походный рюкзак, который придавал ему, казалось, еще большую легкость, будто заполненный гелием или воздушным чувством свободы и независимости от любой точки мира и человека, Матвей поднял голову и в долгожданном одиночестве отправился к Колизею, осуществить свой скромный перформанс.

Через Тибр и мост Виктора Эммануила, объединивший его древние берега, по красивой одноименной улице, мимо Музея древней скульптуры и церкви Святого Лоренцо. Мимо фасада базилики Сант-Андреа в стиле барокко и площади Торре-Арджентина с древнеримскими руинами, дышащими великой историей. Мимо множества пиццерий – памятников кулинарному искусству, мимо площади Венеции, Капитолийского холма с античными колоннами и барельефами великого Капитолия, при виде монументальности которого хочется обернуться куском мрамора и стать навсегда привязанным к этому месту. От обычной прогулки захватывало дух похлеще, чем от американских горок. Почему всем этим людям разрешают здесь жить? Они привыкают к божественной красоте и перестают ее замечать, тем самым принимая на себя великий грех. Почему простых горожан обрекают на такие страдания? Ходить здесь и не замечать неземного великолепия. Они, как и все остальные люди, как и Матвей, – жертвы глобализации. Он всматривался в лица прохожих, но тщетно. Его образ был спрятан в одном из тысячи мест на поверхности Земли, бесконечно кружащейся вокруг своей оси, с каждым оборотом меняя местоположение его цели случайным образом.

Парень достал из рюкзака плакат с надписью «Искать больше нечего» и подошел к Колизею.

Все зеленые скверы и манящие своей древностью улицы вокруг него были наполнены шумом и множеством разных людей, объединяла которых лишь глобальная жажда открытий и любовь к хвастовству своими успехами, заключающимися лишь в оплаченном большими деньгами перемещении из дома в другую точку планеты и в страдании, вызванном крохотной мозолью на пальце от нажатий спуска фотоаппарата. Да и то, мозоли можно было избежать, купив себе новую легкую беззеркалку. Вся их жертва, весь труд, источник неописуемой гордости заключались в одном звонке в туристическую компанию, уже все разведавшую. Раньше люди много работали, чтобы обставить свой дом красивой мебелью и удобной техникой, купить новый автомобиль. После этого они пресытились и стали работать меньше, поэтому глобальная индустрия через телевидение и ложные слухи вбила им в голову золотую идею путешествий и географических открытий, давно совершенных и подготовленных для самых ленивых людей, у которых могли заваляться лишние деньги. И граждане снова стали работать усердно и сверхурочно. Чтобы похвастаться фотографиями в том самом городском баре.

Матвей обошел храм Венеры и Ромы через триумфальную арку Тита, повернул у арки Константина, чтобы не встречаться с назойливыми гладиаторами, нагло требующими звонкую монету за фотографию или просто за то, что ты смотришь на них. Потеряв счет времени и увиденным лицам, он развернул плакат и долго стоял перед Колизеем, первое время не привлекая к себе никакого внимания. Туристы в центре такого богатого города насытились видами сполна, и какой-то странный человек с длинными светлыми волосами не привлекал внимания. Их разморило на солнце посреди бескрайнего музея под открытым небом, заполнившим под завязку место на картах памяти фотоаппаратов. Зато Матвей привлекал внимание бдительных карабинеров и жадных до внимания гладиаторов. Взвесив все за и против, он прилепил свой плакат к столбу и ушел на безопасное расстояние.

В душе повисла тяжесть и разочарование в бесконечном поиске. Одного человека было мало, чтобы осуществить его цель. Матвей простоял еще полчаса под теплыми лучами летнего солнца у стен одного из домов на Пьяцца-дель-Колизео и собрался уходить по своему любимому направлению – в неведомую даль прекрасного мира открытий, где ты не можешь ошибиться, потому что не планируешь свою жизнь. Он поднял рюкзак, окинув решительным взглядом свою надпись у Колизея, помятую средиземноморским ветром и селфи-палками туристов, и уже собрался раствориться в толпе, как увидел одинокого растерянного Луиса, стоявшего под знакомой табличкой и беспомощно озирающегося по сторонам. Вот этот момент и настал, Матвей отвернулся, как делал раньше десятки раз, и медленно пошел по улице, вспоминая самое лучшее, что было между ним и парнем. Его терзало смутное дежавю множества повторений одного и того же, длинная вереница событий, приведшая к этому дню, поставившая его на грань отчаяния от нерешенных задач. Он вспомнил слова великих: чтобы решить проблему, надо изменить образ мышления, который к ней привел. Возможно, чтобы исправить свою жизнь и накопленные ею ошибки, следовало изменить поведение, тем более что божественные знаки давно трубили об этом Матвею на каждом шагу. Уличный торговец окликнул его через плечо:

– Два крема фритта по цене одного!

– Заверните, пожалуйста, – повернулся он к усатому повару.

Пешеходный вечерний шум и грохот клаксонов общественного транспорта кружили уставшую голову Луиса. Он не понимал, что говорят все эти люди по-итальянски, не знал, как спросить маршрут до гостиницы, искал в толпе одного-единственного человека, следы которого обрывались где-то здесь, стоял на одном месте под мятым оборванным плакатом, боясь сделать шаг в сторону пустоты, страшившей его. Внезапно среди шума незнакомых слов он услышал родной испанский язык:

– Я принес нам поесть, – сказал Матвей.

И они стали готовиться к поездке в Азию. Хотя Вечный город еще долго раскрывал перед ними свои глубокие тайны, мысли постепенно начинали бежать впереди ног. Парни занялись ревизией багажа, вернувшись в маленький отель на окраине Рима. Из квадратного окна была видна лишь пара холмов из семи, по соседству стояла придорожная пиццерия, где готовили дешевую моцареллу, ничем не уступающую по вкусу своим знаменитым мишленовским аналогам. Ее следовало обязательно чередовать с pizza ai frutti di mare, наполненной морепродуктами, чтобы не деградировали вкусовые рецепторы. От натурального вина из Лацио парням приходилось отказываться ввиду их моральных и эстетических принципов. На трезвую голову и сытый желудок лучше живется, они находились в гораздо более приподнятом настроении, чем предыдущие дни, дело спорилось.

После сушки одежды они разложили ее на кровати перед упаковкой в багаж. Вещи следовало ужать по объему в несколько раз, что требовало большого опыта и сноровки. Матвей показывал, как утрамбовывать ткань. Когда все бытовые помощники, карманные принадлежности и еда материальная были сложены, осталось чуть места для традиционной духовной пищи – книг. Матвей, как обычно, положил в рюкзак своего затасканного «Дон Кихота» Сервантеса, а Луис удивил его малоизвестной книгой «Жизнь Франциска Ассизского» в невзрачной серой обложке с пятнами церковного воска.

– Дали бесплатно в Ватикане. – Перуанец угадал мысли друга и заранее ответил на вопрос. – Когда ты оставил меня досмотреть экскурсию.

– И ты будешь читать это? – задумался Матвей.

– А ты читаешь своего «Дон Кихота»? – резонно парировал Луис.

Эта книга вовсе не открывалась, а была лишь символом, хранящимся в рюкзаке.

– Он хотя бы на испанском, по нему можно вспоминать язык.

– А моя новая книга на английском. Я хочу изучить его, чтобы перестать быть обузой, – сказал Луис. – Это единственная бесплатная англоязычная книга, что я нашел.

– Ну хорошо, – улыбнулся Матвей. – Будем улучшать твой английский.

Ради интереса он пролистал книгу о Франциске Ассизском. Обычно он никогда особо не вникал в литературу и читал, лишь чтобы расширить свой лексикон. Страницы были похожи одна на другую, изредка наливаясь размытыми из-за дешевых печатных чернил рисунками, затем вновь превращая глубокие черные образы в хаос беспорядочных букв. Но стоило присмотреться к их бегущим строчкам, и узнавались слова, предложения и абзацы. Он искал знаковые места, чтобы начать с них изучение английского. До вылета в Бангкок оставалось еще несколько дней, он решил начать с самых простых слов, которые имели идентичное значение на всех западноевропейских языках, затем плавно усложнять и переходить к незнакомым.

Парни занимались в пиццерии, в общественном транспорте и многочисленных парках, свидетелях вдохновения Леонардо, Микеланджело, Рафаэля и, конечно же, приезжего Тициана.

– А кем был Донателло? – спрашивал Луис.

– Скульптором. Он жил чуть раньше других.

Но еще раньше него прямо на этих улицах, в этих парках гулял святой Франциск Ассизский, по книге о котором перуанец учил английский язык. Во времена Возрождения на фоне борьбы церкви с инакомыслием этот язык стал символом греховного падения и предавался Римом анафеме. Англия продвигала свою собственную церковь, независимую от папства. Во времена инквизиции, когда на кострах сжигали за одно лишь «неверное» изложении Библии, такой ход дел казался чудовищным преступлением против Бога, веры и всего смысла жизни. Но прошло много лет, церкви стали миролюбивее и издают свои книги даже на английском языке. Некоторые из них далеки от учебных пособий, но возникшее поначалу у Матвея желание раскошелиться на учебник из магазина растворилось в поучительной и святой жизни Франциска, которую он скрупулезно разбивал на временные этапы, чтобы показать, как работает грамматика языка.

Это была история о наследнике богатых родителей, прожигавшем жизнь во времена бушевавших пороков и костров инквизиции на раздробленной территории тогдашней Италии. Он купался в разврате и похоти короткой жизни золотой молодежи (в те времена у многих была короткая жизнь), тратил бесконечно растущее состояние своего отца и неумолимо сокращающееся собственное время. Обрастая бесчисленными друзьями, он предавался безудержному веселью, нередко переступая грань дозволенного, причиняя беднякам страдания, унижая простолюдинов, как заправский средневековый мажор. Возможно, если бы тогда существовали открытые границы между городами и странами с автомобильным и воздушным сообщением, он бы так же отправился в наполненное великим смыслом жизни бесцельное путешествие, как и Матвей. К счастью, в те времена существовали военные походы, единственное мероприятие, хотя бы отдаленно похожее на современные путешествия. Франциск с радостью участвовал в них, открывая для себя новые города и чудеса света.

– Вот бы мне иметь столько денег, – говорил Луис, отвлекаясь от заучивания прошедшего простого времени английского языка.

Они подходили к более важному – настоящему продолженному и будущему простому времени.

В одном из многочисленных походов Франциск пресытился безграничной свободой молодого богатого дворянина. Его жизнь безо всяких моральных и материальных ограничений приводила к бессмысленным и опасным попыткам почувствовать еще больше свободы и наслаждения, закручивая свою душу в растущую спираль неуправляемого распутства. Франциск так и остался бы неизвестным средневековым кутилой, будь он абсолютно плохим человеком. Но где-то в глубине души томилась и другая сторона его божественной личности, которая заговорила с ним через универсальный язык подсознания. Он увидел сон, побудивший его избрать для себя новый путь. Когда бесконечный внутренний дурман от доступности разврата материального мира превзошел все мыслимые пределы, его душу вывернуло наизнанку. Она оказалась гораздо приятнее на ощупь, чем можно было себе представить. Франциск перестал разбрасываться деньгами, но начал жертвовать их на благо нуждающихся. В дальнейших поездках все большее место в его сознании занимала помощь другим людям. Его возмущали жалкие подати в пышных храмах, он сыпал все свои деньги в чаши для подношений. Через некоторое время окончательно забросил развлечения и друзей, их боготворящих, стал путешествовать только по нищим местам и небольшим ветхим храмам. Когда заканчивались деньги в карманах, он собственным трудом помогал ремонтировать здания, а затем возвращался домой за новой порцией серебряных и золотых монет. Благотворительность вернула ему погасший некогда жизненный кайф. Франциск в тайне от отца продавал запасы его торговой компании, отправляя все деньги в приюты для нищих и церквушки, особо нуждавшиеся в ремонте. В конце концов попав в немилость к отцу, он, единственный сын, вовсе ушел из дома. Но, подобно любому другому занятию, благотворительность наскучила молодому человеку, и он снова пал жертвой одержимости все новыми и новыми желаниями. Наступил следующий этап.

– Future Simple, – громко сказал Луис через несколько дней тренировок. – Будущее простое.

Раздав беднякам все, что имел, освободившись от удушливой ноши богатства, которым невозможно помочь всем окружающим, Франциск в очередной раз постиг новые горизонты праведной жизни. Он понял духовность нищенства, его ценность для последователей Христа. Длинные вереницы обездоленных и прокаженных с протянутыми из лохмотьев костлявыми руками деревянными чашами олицетворяли предельную крайность свободы от всего мирского, грешного, но вместе с тем и давали возможность совершить реальное доброе дело. Помочь им самым малым, имевшимся в захудалых карманах, оттого самым ценным. Начать проповедовать заветы древних святых, которые учили искать свободу и счастье в отречении от привязанностей к гунам материальной природы. Франциск стал человеком в лохмотьях, обретя навек долгожданное чувство счастья благодаря правильности своих поступков. Так говорил его святой внутренний голос. Путь к духовности лежит не через дорогие покупки, а исключительно через собственные жертвы, которые необходимо принести, чтобы получить дар свыше.

Он женился на госпоже Бедности, стал проповедовать в маленькой церквушке, отстроенной своими руками, читать проповеди и обзаводиться собственными последователями. К нему приходили мужчины и женщины, испытавшие многое в своей жизни, но только не счастье свободы от бесконечных желаний. Их тошнило от ненасытной жажды денег, материальных богатств, должностей. Удовлетворение каждой новой страсти приносило лишь большее разочарование и желание намного сильнее прежнего. Они подобно Франциску устали от растущей спирали потребностей, закручивающей их души в адский узел. Спасением оставалось лишь отречение от всего по образу древних апостолов. Все эти люди принимали обет нищенства, раздавали все свое имущество и получали свободу от ненасытного гнета желаний. Они стали называться францисканцами.

Матвей учил друга английскому языку, так это выглядело со стороны, но в глубине души он открывал для себя неведомые доселе стороны жизни, прочитанная история затрагивала всю бездну его трепетавших эмоций, даже тех, что спали в самых дальних ее уголках. Зачитывая книгу вслух, он проникался уважением к человеку, не изменившему своим принципам, не испугавшемуся их тяжелого бремени, а прошедшему жизненный путь до конца, со всеми его извилистыми поворотами, которые многие сочли бы за стену, непреодолимое препятствие и развернулись назад.

По приземлении в Бангкоке Луис уже мог связать несколько слов на английском, остальное доучивал на практике, в уличных разговорах с азиатами. Они добродушно улыбались, отвечая на каждый вопрос. Указывали направление к дешевым рынкам или бесплатным ночлежкам, а будучи за рулем собственных автомобилей, радостно предлагали отвезти путников в любое место на карте, пусть даже им было не по пути. С тех пор дорога для парней стала легче и возвышенней, подобно воздушному шару, сбросившему ненавистный балласт и парящему в легких небесах более счастливой свободы, чем прежде.

Матвей удивлялся, насколько значимым было попадание в его руки случайной книги, подошедшей к его душе, как древний ключ к оберегающему богатства замку. Если бы он ушел прочь тогда в Риме, бросив Луиса, как бросал десятки других знакомых на распутьях вселенских дорог, если бы выбрал надоевшую стезю бесконечных поисков людей и бегства от необходимости их приручать, все продолжилось бы по-старому. Но, услышав свою интуицию, он вернулся обратно к одинокому Луису, принял чужого юношу в свое личное пространство. Он вырос духовно, преодолев свое гнетущее сознание. Сразу же после этого увидел божественный знак, эту книгу, которая по нелепой случайности оказалась в его руках. В мире, где случайностей не бывает, это было знаком, ярким сигналом долгожданной правоты его действий.

Парни сливались с ветром, сидя в кузовах пикапов, несущихся по вечнозеленым джунглям на огромной скорости, Матвей с Луисом держались за плечи друг друга, давая лихому солнцу касаться восторженных лиц. Вся их земная масса была помножена на ускорение, это давало силу продолжать свои поиски. Юго-восточная Азия, колыбель духовной терпимости, без принуждения и бюрократии.

Поднимаясь все выше в заповедные горы Чианг Мая, они прикасались к древней энергии буддийских храмов и экономили деньги, останавливаясь там на ночлег. Почти рядом с монахами, в окружении каменных статуй, в атмосфере послушания природе и трепета перед своим внутренним миром. Это пугало христианина Луиса до глубины души, и на обратном пути он уговорил Матвея, не задерживаясь, промчаться мимо поражающей своей божественной легкостью монашеской жизни в каменных храмах. Сложно было понять простоту местной религии человеку, нагруженному тяжестью католических правил, законов и булл. Луис пугался всего этого, как таинственного греха, который взрослые запрещали совершать, пока не вырастешь.

Парни ехали в Мьянму, к древней пагоде Шведагон. Это стометровая буддийская ступа цвета золота, окруженная расписными храмами. Зрелище столь очаровательное, что Матвей решил провести в нем свой личный перформанс, а заодно выследить в толпах паломников и туристов то, что он непрерывно искал всю свою жизнь. Акция обещала пройти незамеченной, как прошлый раз, если бы не публикация старой фотографии в новом выпуске географического журнала. На ней во весь рост стоял Матвей с надписью «Искать больше нечего» и кучей разбросанных вещей под ногами, на большой зеленой поляне, окруженный руинами инков и высокими горами. И стоило Матвею поднять над головой свой маленький, но гордый плакат, как раздался шум толпы, окружившей его в ту же минуту. Сначала они просто фотографировали, затем, когда самый смелый запрыгнул к парню на постамент для личного снимка, выстроились в беспорядочную очередь, чтобы запечатлеть себя с человеком из журнала.

Он стал винтиком безжалостной машины – индустрии рекламной пропаганды. Звеном цепи, с которой боролся. Символом рекламы туристических мест. Интересно, сколько еще новых неискушенных людей благодаря этой случайности станут рабами своих корпораций в жажде провести отпуска в Перу и Мьянме и еще бог знает где? Это многие тысячи заработанных кровью и потом долларов, позволяющих загрязнить души еще сильнее. Кровавые деньги.

Один из туристов, решив, что парень ведет нищий образ жизни, после фотосессии оставил ему купюру. Матвей почувствовал себя Франциском Ассизским наоборот. Он уже почти влюбился в этого святого, глубоко засевшего в сознании и с каждым новым днем делавшего парня счастливее от одних лишь мыслей о нем. Но мыслей недостаточно, нужны еще и действия. Каждый новый подаренный судьбой знак медленно раскрывал внутреннюю скованность Матвея, освобождая из клетки сомнений того человека, которым он должен стать.

– Мне не нужны ваши деньги, – сказал он, вернул туристу его купюру, достал из кармана свои собственные и бросил в толпу.

Публика замерла в удивлении. С одной стороны, перед ними стоял обычный человек, поступок которого мог вызвать лишь смех, с другой стороны, этот человек был идейным и к тому же звездным лицом туристического журнала, значит его поступки следовало не критично оценивать, а принимать за эталон поклонения в их медийном мире. Не привыкший к столь пристальному вниманию Матвей постепенно пятился от толпы, сворачивая плакат, чтобы новые паломники религии фотоальбомов не окружали его до скончания века. В тот день он посмотрел в сотни лиц, не найдя, как обычно, ничего нового.

Он остался рад неожиданно свалившемуся на него вниманию, помогавшему распространять его мысли и приближавшему то сокровенное, что он искал через свои сообщения. Парни уезжали из Мьянмы в приподнятом настроении, одержимые предвкушением перманентного счастья непосредственно в душе, а значит и на всей Земле.

– Давай будем считать, что тебе покровительствует святой Франциск.

– В буддийской стране? – прищурил глаза Матвей.

Луис пожал плечами, ожидая услышать более подходящий вариант.

– Тогда пусть лучше Иисус. В его времена не было христианства, зато существовал буддизм.

Как и договаривались раньше, они не останавливались бесплатно жить у монахов и заниматься духовными практиками, пока не восстановится нормальный ритм сбитого христианского дыхания Луиса. Его нервы оголились, взгляд наполнился очарованием, а голову вскружил дикий коктейль пролетающих мимо красот и культурных открытий. Он провалился в клиническое блаженство. Путь пролегал через сотни высоких гор и глубоких ущелий, рек и деревушек на их берегах, где счастливые странники общались с десятками местных жителей, изучали язык и культуру, в конечном счете оказавшись в Камбодже, у храмового комплекса Ангкор-Ват. Он был помечен красным крестиком на карманной карте Матвея, поэтому вопросов не вызывал.

Каждый новый день в пустоте без домашних хлопот безудержно отрывал от земли, к которой прирастают люди в суете привычной им жизни. Забывались элементарные мелочи вроде ежедневной уборки, оплаты услуг, походов в продуктовый магазин, к кухонной плите, в туалет и к мусорным бакам. Дни наполнялись легкостью, очищающей их от рутины. Парни меньше ходили за покупками, чаще сами раздавали свои вещи и получали от жизни гораздо больше, чем можно себе представить. Растратив почти всю наличку на благотворительные цели, Матвей обнаружил, что жизнь сама дает ему пропитание и ночлег через других добрых людей, имевших хорошую карму. Каждый день поездки накрывал им сытный обед и расстилал уютную мягкую постель в гостеприимных домах местных жителей.

Луис прирос к своей цели – быть рядом с Матвеем и видел страшные сны о том, как он ее терял в озерах ложного счастья, которые мелькали по краям дороги, отражая боковые пейзажи. Красочная обманка, единственным смыслом которой было сбить их с пути. Он крепко знал, что надо идти вперед, не поворачивая вспять под тяжестью страхов. Он твердо верил в Матвееву цель, которая на самом деле была лишь витающим в голове несформированным образом. Вакуумом, всасывающим ожидания счастья и радости из соседних четких мыслей и образов. Паразитом без собственных ДНК, хитро поедающим слабые чувства во славу великого Абсолюта, к которому неумолимо стекаются все наши жизни.

Матвей чувствовал эволюционные изменения внутри себя, посещая регионы, в которых уже побывал. Камбоджа давно запомнилась ему бедной страной с голодными, грязными жителями, коим лишь предстояло развиться в образованных и полноценных граждан. Таковы были его прошлые суждения о многих людях и населенных ими областях. Теперь же в уютной хижине деревни Пуок, рядом с большой семьей фермеров, любезно его приютившей, он понял, что уже преклоняется перед их стилем жизни, чувством меры и скромностью. Он трепетал от могущества связи этих крестьян с природой, частью которой мы, люди 21-го века, были до рождения и вновь станем лишь после смерти. Люди природы, в свою очередь, никогда не переставали ею быть. Они благополучно отстали от нас в безудержном стремлении к захвату и порабощению мира и самих себя. Они оставались чистыми посреди куч мусора и уличной грязи, потому что не имели богатства, чтобы запятнать свою душу. Поняв это, Матвей приоткрыл смысл своей вечной неописуемой цели. Он стал понимать, к чему шел. И радовался, что за этим можно скрыть свою самую сокровенную мечту, о которой не говорил даже Луису, боясь осознать, что она стала лишь навязчивой идеей.

– Хочешь ли ты еще о чем-то высказаться? – искренне спрашивал Луис в моменты максимальной душевной близости.

– Нет, мне больше нечего раскрывать, – лукаво отвечал Матвей.

Поздней ночью они добрались до комплекса Ангкор-Ват, заночевав в палатке на его замкнутых берегах. От жужжания и укусов насекомых приходилось скрываться в мягкой пустоте медитаций. Опытный путешественник учил своего юного друга отключаться от мира чувственных ощущений и слушать только неосязаемую энергию, из которой состоит вся природа.

– Отпускай все ощущения и мысли, пока не заметишь явление за гранью твоего понимания. Это силы, пронизывающие всю материю.

– Как я узнаю, что это оно?

– По главному признаку – ты никак не сможешь им управлять. Если получится контролировать – значит перед тобой лишь мираж выдумки собственных мыслей.

Наблюдение за чем-то невидимым, молчаливым и неосязаемым можно вести только на основе косвенного поведения вещей, его окружающих. Когда предмет изучения слишком мал или неуловим для наших измерительных приборов или внутреннего понимания, о нем остается судить лишь по изменениям других понятных нам вещей, на которые он влияет. Например, энергетические потоки видны лишь по ощущениям организма, которые они вызывают. Ну а крохотные физические частицы, невидимые для средств измерения, изучаются по влиянию, которое они оказывают на более крупные осязаемые объекты.

– Физики используют такой подход для космических открытий, тибетские монахи – для подчинения стихий и бессмертия, ну а мы – для борьбы с комарами, – сказал Матвей.

На следующее утро, натерев мазью зудящие места укусов и собрав палатку в большой походный рюкзак, парни вошли в храмовый комплекс. Гигантский мистический Ангкор-Ват поражал своим величием многие поколения местных жителей. При его виде любой приезжий белый воротничок хотя бы на мгновение решал все бросить и постричься в монахи, лишь бы никогда больше не покидать это место. Высокие башни буддийского храма, окруженные массивными расписными галереями и мелкими архитектурными элементами с бесконечным резным орнаментом, не оставляющим ни один участок стены ровным. Все его каменные чувства были обращены к богу Вишну.

Матвей незаметно возник перед группой туристов с плакатом «Искать больше нечего» на английском языке. Застрекотали объективы, через серую массу которых он по привычке смотрел в лица собравшихся. Поглощенный открывшейся истиной, которую впервые источало его сердце, он почти позабыл, зачем ездил по миру и смотрел в глаза людей, пытаясь увидеть одни-единственные. Он взирал на всех уже по наитию, чувствуя интуитивно, что невозможно найти кого-то специально. Можно лишь оказаться найденным. Он уже размышлял, чем займется, когда бросит безнадежные поиски. В кармане закончились деньги, мысли очистились от соблазна желаний. Прежде никогда он не чувствовал такую сильную правоту своих действий. В прошлом он бросил так много хороших людей посреди дороги, но вселенная терпеливо ждала, когда в нем наберется достаточно мудрости, чтобы изменить своим принципам и вернуться к юноше, привязавшемуся к нему как надежный и верный друг. И именно в тот момент у Колизея Вечного города вселенная через руки Луиса вручила ему приз – книгу, которую он искал в терзаниях вечного дуализма. Вселенная не вручала ее раньше и не собиралась повторять знаки потом. Она знала, когда настанет этот единственный и необратимый момент.

И вот теперь он возвращался домой после годового путешествия по своим внутренним и внешним мирам. Боинг-777 готовился к посадке в Москве, чтобы услужливо передать Матвея на пересадочный рейс до его старого, затерявшегося в уральских лесах, позабытого Екатеринбурга. Многие туристы подхватили его загадочный перформанс и ставят плакаты с придуманной им надписью возле освещенных неоновыми огнями рекламы древних памятников, пишут ее на стенах курортных зданий. Его дело будет жить, его слова будут передаваться из уст в уста, поэтому одна лишь его телесная оболочка, которая все сказала, теперь мало что значила. Он выплеснул себя в лицо миру и остался лишь тенью того всесильного человека, которым когда-то являлся. С тех пор, как он удалился из соцсетей, весь поток писем от коллег-путешественников и поклонников шел через Луиса. Тот часто звонил ему из своего затерянного в Андах Перу и передавал самые важные сообщения. Юноша чувствовал себя важным звеном работающего механизма восстания из ненавистных жизней. Оказывается, в глубине души он был революционером. Или стал им после общения с новым другом. При каждом звонке он обещал, что разберется с домашними делами и прилетит в гости в Россию. Многие из писавших письма разделяли придуманный Матвеем призыв, хотели объединиться, развить начатое. Они избавлялись от лишних денег, дорогого имущества, учились жить в гармонии с землей, быть независимыми от индустрии желаний и финансового порабощения. Луис справедливо считал, что самое сильное из обществ – это независимое. Как только иссякнут желания покупать вещи и впечатления, не станет и никакой подчиненности глобальному конвейеру человеческого труда. Индустрия порабощения сама окажется зависима от голоса обычных людей, ибо может существовать, лишь пока в ее смазанных долларами механизмах течет их свежая кровь. Она затрепещет перед тем, кто может ее разрушить, всего лишь гордо повернувшись к ней спиной. Луис принимал сообщения и координировал всех последователей своего нового друга.

Матвей же, как обычно, был очень далек от серьезных последствий, которые вызывает его стремительное существование. Он не знал, почему люди так остро реагируют на его обычную жизнь. Просто он был природным явлением, которому не дано осознать всей своей сущности. Он понял только, что скитания по свету не приблизили его к цели – к счастью, которое он так долго искал. Цель сама должна найти его, в этот раз он не ошибется. Бескрайние мятежные поиски надо заменить вечным ожиданием, все знаки расставлены, плакаты развешены. Остался шаг, чтобы слиться с легендой, последнее действие в жизни. Люди со всего мира будут приезжать к нему сами. И тогда в один случайный момент, уже давно запланированный вселенной, он увидит нужные глаза.

Глава 5. Притяжение

Иногда природа вела себя очень загадочно. Каждую ночь по мере приближения лета окно, подобно мистическому порталу, становилось источником связи с миром, кажущимся потусторонним. Через него проникал низкий воющий шум, срабатывая как будильник из параллельной, дьявольской вселенной, где все должны вставать в пять утра и еще долго метаться между бессонной реальностью и сладким забвением. Я закрывал слегка приоткрытую створку окна, и вместе со свежим воздухом в комнату переставал проникать этот угнетающий утренний шум, предвестник рассвета. Штука полезная, если жить в деревне и работать от зари до зари по хозяйству. Посреди спящего города, где часы активности резко съехали с естественной природной оси, я смотрю во мрак пустоты, из которой вырастают высокие дома, деревья и мертвые автомобили. Пустая бетонированная дорога со светодиодными фонарями показывает, как сильно изменилось красное смещение времени в пространстве нашей истории, в дебрях которой мои предки вставали под утренний шум, чтобы успеть покормить домашний скот, быстро согреть себе завтрак и подготовиться к тяжелому физическому труду. Человек прошлого воспитывал себя усердным трудом, без которого не было бы пропитания, и создавал собственное жилье без чьей-либо помощи, иначе мог замерзнуть, заболеть и даже умереть посреди наполненного жизнью прекрасного мира. Человек настоящего сетует на шум за пластиковым окном, разбудивший его на час раньше будильника, и уже готовится провести ближайшие сутки обиженным на несправедливость нового дня, который проведет в удобном офисе, отвечая на телефонные звонки, получая за это деньги, которые можно обменять на всевозможную пищу, ценности и удобства мира, наполненного мертвым богатством. Я стою в полутьме, как сомнамбула в облаках полусна, сквозь эти облака пытаюсь решить проблему, развеять их окончательно и совершить хоть что-то полезное для будущего себя или же провести следующий час в нервозных попытках отключиться и жадно принять еще несколько мгновений сна, спасающих от необходимости что-то делать.

Иногда утро просто не могло начаться иначе. Тот зловещий вторник я решил разбавить черным эспрессо из аппарата и стаканом артезианской воды, чтобы смыть горький вкус кофе во рту. Чуть позднее придет время и для расслабляющего зеленого чая, но пока только жизненно необходимое – горечь, которая перебьет собой все остальные гадости, вроде утренней работы в озлобленном офисе или общения с журналистами. И если в первом случае я шел в кабинет добровольно, то в террариум с самопровозглашенными акулами пера я мог войти только под страхом казни. А покуда надо мной уже несколько дней висел дамоклов меч визита в нашу редакцию, пришлось выпить гадкого кофе без сахара и благодаря рвотным рефлексам понять, что пережить остальное не составит труда.

Тогда мы еще хотели оставить свой след в истории, добиться всех благ успешного нигилизма, которыми нас кормит культура попсы и стремления к славе. Последняя даст финальный толчок в бездну к остервенелым фанатам, находящимся на первой ступени всей этой выдуманной пирамиды культурной эволюции, обрамленной репостами, короткими твитами, бравурным Фейсбуком и багетом рифленого Инстаграма. Сначала мы были на первой ступени, как миллионы фанатов, работающих на своих грозных начальников и не задающих лишних вопросов в обмен на пригоршню монет и каплю свободного времени, чтобы тешить свое пубертатное стремление к саморазвитию. Все они двигают эту огромную махину высоких форм жизни, вращаясь по бесконечной спирали сансары. Самые талантливые отрываются от края и, преодолевая силу инерции, попадают в центр круга, на который обращены миллионы глаз. Почти все разбиваются, но из миллиардов бессмысленных жертв выживают несколько успешных, новых, очередные поп-идолы. В этом и была наша цель – сделать хоть что-то. Возможно, даже создать документальный фильм, или выпустить журнал, или книгу, к которой присмотрится Голливуд. Или хотя бы «Мосфильм».

Так мы попали на вторую ступень желающих излить свой внутренний свет и разделить его с другими людьми, самыми популярными в бурном течении Стикса. В его заболоченной старице и крутятся в угаре сансары все девять кругов поп-чистилища Данте. Беспощадного и неотвратимого. Пока строишь карьеру внутри, между чанов с интригами, бурлящих водопадов гордости, в сернистых туманах тщеславия, думаешь, что это единственная реальность, величайший смысл всех наших жизней. Мы не были талантливыми, но и умирать бесследно тоже не собирались.

Именно когда пьешь отвратительный кофе, и задумываешься о таких высоких материях. Горькую жижу можно было подсластить сахаром, но все его запасы в доме закончились еще на прошлой неделе – след экстремальной экономии, которая может доказать ничтожную значимость денег. Я ставлю эксперимент по аскетичности, чтобы выяснить, какие наши ценности истинны, а какие растворятся в очищенном воздухе, стоит лишь отделаться от привычных желаний. Как оказалось, на моей кухне был месячный запас консервов и круп, который можно растянуть на целую вечность, если отказаться от лишнего веса. Я пожарил омлет из последних яиц и сметаны, поэтому холодильник теперь можно было выключить для экономии на электричестве. Кофе заканчивался гораздо медленнее сахара, поэтому приходилось пить его в виде доппио, проходя через все круги ада. С последними глотками я, обезумевший, выбежал на улицу, завел своего верного железного друга и был готов дать бой за наш журнал, его сотрудников и оставшихся рекламодателей.

– Ты только без нервов, хорошо? – осторожно сказал Антон, когда я ворвался в нашу творческую студию в одном из дворов литературного квартала неподалеку от набережной Исети. – Сядь, выпей воды, – добавил он.

В длинной комнате с мягкими диванами и журнальным столом с ноутбуками находились только я, он и Слива.

– А где представитель «Туристов Урала»? – спросил я.

Часы на стене показывали астрономический полдень, я, конечно, опоздал на час, но, если бы наши гости пришли раньше, парни просверлили бы мне все мозги звонками с угрозами. Уличная парковка выглядела по-воскресному опустошенно, и вообще никаких признаков жизни в округе не наблюдалось.

– Они не придут, – сказал Слива.

Хорошо, что у нас было чем заняться и без этих высокомерных рекламодателей. Например, утвердить новые статьи наших стажеров – Надежды и Димы с журналистского факультета УрФУ.

– Стажеров тоже не будет, – перебил мои мысли Антон. – Они ушли в какую-то академию или мастерскую, черт ее знает. В общем там лучше условия и перспективы, они сказали.

– Там больше платят? – спросил я.

– Там просто платят. Дают деньги за работу, в отличие от нас.

Суровая реальность обрушилась на меня, как гром средь ясного воскресного дня, ударила, как боксер-профессионал, не дав прийти в себя и вовремя увернуться.

– Да мы тоже хотели платить! – Я начал терять самоконтроль. – Я же чуть жопу не надорвал, договариваясь с этими «Туристами Урала», и статьи от Надежды с Димой должны быть по этой тематике. Горы, реки, деревья, Священный Грааль путешественника. Где это все? Мы ведь почти разорвали заколдованную цепь безысходности, когда нет рекламы из-за отсутствия материала и нет материала из-за отсутствия рекламы и денег.

– Да, у нас почти получилось, но ты же знаешь, кто держал все эти ниточки вместе. В наше время без утверждающей силы личности никуда.

Я догадывался, почему все пошло под откос, но боялся в этом признаться, пусть лучше кто-нибудь сам это скажет. Например, Антон. Или, может быть, Слива? Почему бы и нет.

– Наверное, никто из них уже не придет, – сказал пухляк, прочитав мои мысли. – С тех пор как исчез Матвей…

Вот они. Волшебные слова, возвратившие нас на самое дно, вскрывшие раны наших общих воспоминаний.

– С тех пор журнал развалился, – подытожил Слива. – Мы несколько месяцев с момента пропажи Матвея старались удержать его на плаву, но нас троих мало. Чего-то в нас не хватает. Был снежный март, когда он исчез, а сейчас уже лето, и ни черта мы без него не сделали!

Наступила неловкая пауза, во время которой я пытался выпить всю воду в кулере, смыть липкий налет кофе и всех услышанных мною слов. Или отравиться, если нам сильно повезло и мастер по чистке тэна оставил внутри слишком много хлорки.

– Послушай, Максим, – прервал паузу Антон. – Я знаю, как тяжело это слышать, но мы должны на хрен все тут закрыть.

Слива закивал и поднял свое тяжелое тело, чтобы пройти в конец комнаты, к маленькому железному сейфу под единственным столом.

– Перестанем гореть на аренде, хоть что-то хорошее в этой новости.

Я понял, что становлюсь слишком вспыльчивым и психую по каждому поводу, когда вскочил на ноги после этих слов Антона и схватил его за горло.

– Для Матвея это было делом всей его жизни! – закричал я. – И для нас тоже! А ты предлагаешь просто так вычеркнуть человека и похоронить все, что от него осталось?

Антон не мог выдавить из сжатого мною горла ни слова и просто белел, отбиваясь от меня руками и ногами. В этот момент Слива наконец открыл сейф и, кряхтя, достал из него пыльную бутылку французского коньяка. Это была единственная материальная ценность нашего журнала. Он с важным видом обогнул меня с уже синеющим Антоном в руках и медленным движением, оберегая бутылку как зеницу своего ока, поставил ее на ноутбук. Затем подошел к нам, взял меня за корпус, поднял, как невесомую куклу, и отнес в сторону. Антон наконец задышал, как жадный еврейский мальчик в магазине бесплатного воздуха.

– Вы же не убьете друг друга? – угрожающе спросил Слива. – Или мне теперь жить с вами по очереди, как мамаша-гусыня, и следить, чтобы один плохой мальчик не залез к другому ночью в окно и не задушил его в теплой кроватке?

– Спроси у Максима, – буркнул Антон.

– А не надо быть таким мелочным и считать цену аренды важнее памяти о лучшем друге и блистательном человеке! – ответил я.

– А ты не говори о нем как об умершем! Может быть, с ним все хорошо! Нашел себе папуасочку в Америке и поселился с ней на острове, – прокряхтел Антон. – Знаешь, сколько там в мире всех этих островов? Не пересчитаешь и не проследишь, сколько в полицию ни обращайся. А мы тут сидим и нюни по нему распускаем. Тем более ты единственный из нас работаешь официально, а мы последние копейки в общак складываем.

Антон выговорился и остыл, расхотел давать сдачи. И пришел момент откровений.

– Я тоже не работаю. Закрыли компанию, – сказал я. – Такой же теперь, как вы, творческая богема. Ем фасоль и пью кофе без сахара. Скоро буду ночевать по впискам и предлагать себя в клубах задешево, чтобы собрать очередной взнос по ипотеке и заправить машину.

Наступила очередная неловкая пауза.

– Прости, Максим, я не знал, – нашелся Антон.

Слива сел между нами и положил руки нам на плечи, по-дружески приобняв.

– Конечно, Матвей может сейчас валяться голышом на тропическом острове в компании миниатюрной мулатки, – сказал он. – А может быть похищен или разобран на органы, все что угодно может быть, когда не знаешь истины.

– Аминь, – сказал я.

Бутылка старого коньяка стояла перед нами и напоминала о моменте, для которого была заготовлена, – когда мы выпустим печатный номер журнала, то есть пройдем весь творческий путь до конца. Нам не хватило нескольких месяцев, чтобы реализовать потенциал этой бутылки. Теперь ее судьба казалась такой же разбитой, как и наши. По крайней мере мы были хотя бы живы и находились в относительной безопасности.

– Я не могу вот так вот втроем, – сказал я Сливе, доставшему маленькие стаканы. – Сейчас не самый торжественный случай, и это бутылка на четверых, а нас пока лишь трое.

– Строишь тут из себя Александра Дюма, – сказал он, убирая стаканы обратно.

Мы обещали друг другу вскоре встретиться снова и что-нибудь придумать, но я знал всю мощь великой силы саморазрушения, которая обязательно скажет первой свое громкое слово. Один неуверенный шаг – и она уже засасывает тебя в свой мир легкого наслаждения, доступной страсти свободы в очаровательной пустоте. Я боялся, что мы уже не встретимся, но судьба имела другое мнение на этот счет.

И вот проходит несколько дней, и я уже в баре заблудших сердец угощаю какую-то дамочку разбавленным надвое ромом, потому что денег хватило лишь на одну порцию. Девушка усердно танцует, особо не слушает, что ей говорят, но искренне улыбается в попытках не потерять свой счастливый билет – общение с кем-то отличным от обычной тусовки рабочего пригорода. Ее черные волосы развеваются в такт музыкальному эквалайзеру, кудрявые и мягкие, как накуренный воздух. Розовые щеки, светящееся улыбкой лицо, подкрашенные губы, черные глаза – эротичный нуар. Она думает, что это игра. В мире насилия, жадности, болезней и грязных убийц-мужиков поначалу всегда видишь только игру. По странному стечению обстоятельств вопреки опасностям, скрывающимся в клубах табачного дыма, девушке попался единственный не-насильник. И сам не знающий, как его туда занесло. Она не спрашивала имени и свое тоже не раскрывала, держась со мной за руки в интимном ритуале посреди танцпола, думала, это шикарная романтическая фишка. Конечно, это удачная идея, только если вы двое – жертва и потный насильник, желающий остаться инкогнито. Она думала, что показывает свое целомудрие, столь доверчиво отдавая себя в руки неизвестному герою ночи. Но я был не против такой откровенной тайной игры, ведь даже если бы она оказалась клофилинщицей или маньячкой, сильнее бы я уже не расстроился. Мы танцевали после ромовых коктейлей посреди ночи, у которой не бывает начала и никогда не будет конца. Я обнимал ее теплую чувственную шею, обнажая часы на запястье. Смотрел на них и высчитывал туманные шансы быть последним из нашей журнальной компании, кто еще не сорвался в пучину разгула к этому времени. Незнакомая женщина в твоих руках, неизвестно чем она занимается и чиста ли ее душа. Незнакомый мужчина из толпы алкоголиков и разгильдяев, неизвестно, как часто он насилует девушек, и остается загадкой, кому из вас сегодня не повезет. Но вы все равно кружитесь в угаре беспечного танца. В клубах дыма натыкаясь на других незнакомых людей. В состоянии свободного падения есть прекрасное чувство невесомости. Нигде больше не испытать такой космической легкости бытия, как в бесконечной глубине жизни. И вот вы парите сквозь время, пока наивность игриво спасает от катастрофы, уготованной в центре черной дыры, к которой с непреодолимой силой притягиваются все тела в свободной от забот невесомости.

Вокруг вас медленно испаряется табачный дым, уносящий прочь остальных людей, все жизненное пространство заполняют ваши тела. Невозможно обуздать свою жажду, вам хочется пойти до конца, какую бы печаль ни скрывал финальных занавес. Молнии проблещут, звезды попадают с насиженных мест, где-то в Японии пройдет землетрясение силой двенадцать баллов и никого не заденет. Боги забудут о силе греха и припадут к своим телевизорам. На цветном экране будут расплываться ваши тела, как в глубоком сне сказочных существ Марианской впадины. Таком глубоком, что никакие земные катаклизмы вам не страшны. Затем сон пройдет, и жизнь снова продолжит заканчиваться.

Утром я проснулся в ее теплой кровати посреди милой квартиры на метро Космонавтов. Я спросил, можем ли мы встретиться снова в этом же месте, она загадочно промолчала. Девушка помогла найти мои мятые вещи и побежала на работу, оставив меня посреди сонной улицы. Так прошла моя первая вписка в новом статусе свободного творца своего грехопадения. Душа пела заразительно-красивым фальцетом, но прохожие делали вид, что ничего не слышат, лишь бы не радоваться за чужака. К ближайшему вечеру я сдал свою квартиру посуточно какому-то респектабельного вида пожилому мужчине с похожей на его внучку десятилетней девочкой. В руках у нее был огромный плюшевый мишка, а за щекой – леденец на длинной палочке.

Получив задаток за двое суток я пулей рванул во вчерашний бар «Металлист» на Уралмаше. В нем все так же недоставало софитов и модных ди-джеев, зато имелся перебор пьяных подозрительных лиц, куривших дешевые папиросы и смотревших на меня с недоверием. Я занял место у стены в дальнем углу лицом ко входу, чтобы видеть, когда придет моя незнакомка. Чтобы не потратить всю наличность на выпивку, я взял в руки книгу Милана Кундеры, прикрыв ее журналом Playboy, чтобы не вызывать подозрения у публики. Так я и сидел, читая художественную литературу в самом гадком месте к востоку от Уральских гор, пряча ее сложное название за разворотами с голыми девицами. Вокруг то и дело ходили злые рабочие после двух стаканов крепкого, полные решимости выплеснуть негативную энергию кулаками в лицо захудалому интеллигенту вроде меня, но журнал с голыми бабами стал оберегом, делая меня таким привычным и незаметным. Главное было вовремя его смахнуть, когда придет девушка.

Наступил закат, но никто не превратился в вампиров, это был хороший знак. Внезапно ко мне подсел необычный молодой человек в кепке и с высоким воротником зеленого пальто. Любой местный надел бы капюшон, но парень явно отличался своеобразностью.

– Дома не дают нормально расслабиться? – спросил он тонким, дрожащим голосом.

Я продолжил читать упрятанную в журнал книгу, наркоманы через минуту-другую обычно уходят, но парень не хотел присоединяться к их числу.

– Просто ты так долго рассматриваешь каждую картинку, – продолжил он. – Только семейный человек способен на столь продолжительные фантазии в уме.

Я криво улыбнулся, перевернув страницу так, чтобы не выдать потайной книги и продолжил читать.

– Прости, мы кажется незнакомы, – не унимался собеседник. – Я Ион. Меня так зовут, это библейское имя.

– Очень приятно, – из вежливости ответил я и растянул натренированную офисной работой улыбку.

Его тонкий нос торчал между козырьком кепки и высоким воротником. Скулы, брови, подбородок, все могло порезать своей остротой, а длинные черные волосы походили на небрежные мазки художника по завершении быстро набросанной карикатуры. Он еще выше поднял воротник, чувствуя себя уютнее в личном пространстве. Я не заметил, как этот странный парень вошел в бар, и теперь точно мог не заметить девушку.

– Прости, – сказал в направлении его бледного лица, – но я жду человека. Он или она должны прийти и сесть на место, которое ты сейчас занимаешь.

Я скривил дипломатическую улыбку, достойную обложки журнала «Политика и жизнь». Парень, скорее всего, сделал вид, что не заметил намека.

– Любовницу, да? Понимаю, нам семейным иначе не обойтись.

Чтобы окончательно запутать меня, он придвинулся к самой стенке и больше не загораживал вид на дверь. Большую дверную ручку все еще трогали только грубые мужики.

– Да, – ответил я. – И она не любит, когда я болтаю с другими мужиками. Ревнивая, знаешь ли.

– Понимаю. Сам прошел через это все. – Он делал наигранные паузы, словно актер на исповеди. – И знаешь, что я из этого вынес?

Я молчал, но Ион продолжал мимически вопрошать, поднимая брови и выпячивая глаза.

– Не знаю, – ответил я.

– Это все путь в никуда.

– Возможно.

– Ты слышал о Библии? – спросил он.

– Да, ты только что о ней говорил.

– В более масштабном смысле. Есть много вещей, которые приносят спасение. Мне лично Библия не помогла, но есть очень много вещей…

– Если ты толкаешь мне химию, то я пас. Зверею от нее и могу голову кому-нибудь отрубить, – приврал я, чтобы его напугать.

– Нет, я об абсолютном спасении, чистом, как душа младенца.

Ион подсел ближе, снова поправив воротник своего зеленого пальто и натянув на уши старомодную кепку.

– С чего ты взял, что оно мне нужно? – выдав свой интерес, я прокололся на ровном месте.

Теперь от него было уже не избавиться.

– Всем оно нужно. Особенно когда ищешь прибежище внутри пошлых журналов и часами фантазируешь с каждой фотографией, даже не опуская руки. И если ищешь дешевых любовниц, пока дома сидят два маленьких сорванца и их уставшая мать.

– Разве сюда не может зайти дорогая любовница? Ну или хотя бы средней ценовой категории? – продолжал я рыть себе яму из-за чистой любознательности.

Парень теперь казался обычным религиозным фанатиком или грабителем, который косит под религиозного фанатика. Насильника и собутыльника я уже исключил.

– Да брось, это место – нижайшее дно. Если ты пришел сюда, значит скоро твое милое лицо коснется самого пола, покрытого засохшей блевотиной и почерневшими окурками.

Он точно не любитель потрещать за жизнь. Исключалась одна версия за другой.

– Я сам был таким, – продолжал говорить уже пугающий меня парень. – А потом нашел спасение. Посмотри, я больше не листаю порнуху и не делаю все те грязные вещи за гаражами по двести рублей с человека, если их больше десяти.

– Прекрасно, – вырвать мне помешала только давнишняя пустота в желудке. – Ты знаешь, наверное, я перепутал бар. Мне нужно срочно идти. Вдруг она сидит сейчас в другом и выдумывает про меня всякие жуткие вещи.

– Тебе надо прийти в одно волшебное место, – продолжал он. – Никаких обязательств. Просто халявный бальзам на душу.

– Хорошо, обязательно заскочу к ним на выходных. – Я уже протиснулся мимо него и пятился к выходу. – Оставь для меня одно сидячее место, не люблю долго стоять.

Я вышел на улицу и глянул на свои потрепанные часы. Девушка точно сюда не вернется, наверняка она уже спала после длинного и тяжелого дня, одного из тысяч в рутинной веренице, когда одно из звеньев цепи якобы случайно выпало, освободив тебя на целые сутки от всех обязанностей и моральных устоев. Она этим жадно воспользовалась, а затем возвратилась в свой привычный мир. Тот фантастический день прошел, и я, возможно, никогда больше не увижу ее кудрявые черные волосы, узкую талию и стройную спину. Поэтому девушка не сказала своего имени, все должно оставаться сказкой, где Золушка может стать королевой бала на одну ночь, и никто ее потом не узнает.

Я миновал слепящий фонарь, висевший высоко над баром, и по пути к большой парковке у ближайшего метро меня повалил Ион. Забрал кошелек с наличностью и визитками. Он так быстро все провернул, что я запомнил лишь последние слова.

– Это тебе за то, что отвергнул спасение! – крикнул он.

Некоторые фанатики похожи на одержимых безумцев. Они проникаются какой-то мелкой фразой, вытащенной ими из контекста любого духовного предания, и творят любые бесчинства, лишь бы оставаться преданными этой крохотной безумной идее, которая заполняет их голову и движет их животными инстинктами.

– Зря он это сделал, – сказал Слива, впуская меня домой тем вечером. – Чудак увеличил градус кипения своего личного ада.

– Психов хватает, – ответил я.

Впервые со времен сотворения мира я ночевал у Сливы, а не наоборот. Вторая вписка за два дня означала стремительный полет в бездну, открытую впервые Матвеем. Надеюсь, посреди бескрайней поверхности дна он уже накрывал нам полянку для пикника с желтым сыром эдам и застоявшейся бутылочкой коньяка, которая была только для четверых. Мы, как и все герои со страниц собственных жизней, должны были вновь воссоединиться. В любом из бесконечного числа миров, неважно. Хотя бы в одном.

Мы сидели на тесной кухне, пока сестра Сливы со своим годовалым ребенком и мужем спали в большой комнате.

– Знаешь, – сказал Слива, прихлебывая чай, – близкие люди должны помогать друг другу в сложных ситуациях, это нормально и правильно. Я всеми руками за.

– Сейчас должно последовать но? – спросил я, мешая ложкой горячую заварку, чтобы быстрее остыло.

– Но что мы еще можем сделать? – расстроенно сказал он. – Все обыскали, всех расспросили. Чтобы помочь человеку, надо хотя бы к нему приблизиться. А это невозможно.

Его подвешенный язык изрекал истину, которую я сам хорошо знал, но, строя из себя героя, прятал глубоко внутри, не давал ей сломить мое моральное сопротивление. Однако внутренний голос умудрился зайти с другой стороны, через слова Сливы. Его ритмичная, интенсивная речь всегда внушала доверие, необъяснимое, неоспоримое.

– Ни одного следа. Никаких весточек домой. Никаких намеков о себе за три долгих месяца, – продолжали сыпаться факты.

Он допивал одну кружку чая и гладил свою подстриженную бороду, пока остывала следующая. Домашняя футболка с черным крестом Guns N' Roses была точной копией его уличной. Я помню, как мы их купили. Только одна вещь в том модном музыкальном магазине могла налезть на его пухлое тело с толстой костью внутри. Парень был в два раза крупнее меня и звучал в два раза убедительней.

– Намекаешь, что надо взять и забыть, отпустить? – спросил я.

– На это ты сам намекаешь. Хочешь спрятаться за моими словами, чтобы остаться чистеньким в глазах своей совести?

– Я определенно думал об этом.

– Тогда прячься, за мной хватит места для всех, – сказал Слива.

На следующий день замок моей квартиры сломала полиция, скрутившая того милейшего деда, и посоветовала не сдавать ее первому встречному. Поэтому я снова вернулся в свое скромное жилище, прихватив двух товарищей по несчастью. Слива взял старый ноутбук с громкими клавишами, Антон прихватил чемодан носков и новую девушку – некую Машу, любившую много смеяться и танцевать. Ее легкомысленная и простая натура сразу отпечаталась в моей голове при нашем первом знакомстве. Тем не менее она делала Антона серьезным и очень полезным для работы человеком, трудолюбивым и адекватным. Видимо, он просто не в силах был превзойти ее поток легковесной дурости, посему увлекал себя другими, менее важными для него, но такими полезными для человечества вещами, как физический и умственный труд.

Мы решили дописать начатый номер журнала и раздать его бесплатно в память о Матвее. Волевым решением я взял паузу в наступившем миге отчаянья. Вселенная опять замерла, вновь усадив меня дома вместе с людьми, которые благодаря своей тяге к плохому не дадут свершиться ничему чудовищному. Звуки музыки вновь раздались во всей своей неописуемой красоте. Новый замок красовался на двери, не давая никому покинуть мои творческие покои без особой необходимости. Я мог открыть выход только после долгих часов убеждений, все остальное время танцы переливались между сосудами наших аморфных тел, деливших одно бесконечное пространство квартиры и спасительное христианское вино. Иногда стайкой обезумевших от счастья кузнечиков стрекотали вдохновенные клавиши ноутбука. Большой взрыв, вот чего нам всем не хватало.

Мы простили себе все недостатки, забыли грехи прошлого и отпустили мысли с привязи в этой вечной охоте за идеалом.

– Что мы празднуем сегодня? – вдруг спросила Маша в один из прекрасных дней.

Это была не глупость, просто девушка придавала всем вещам и поступкам особый символизм.

– День рождения! – моментально ответил Антон.

Уточнить его мысль не удалось по причине быстро меняющегося ритма ударных в музыке и вдохновения в голове. Он что-то задумал и все мысли направил на исполнение плана, запершись в туалете со вторым ноутбуком.

Маша заскучала, ведь никто ее не предупредил, что мы будем тупо строчить тексты о туризме. Трое мужчин в творческом заточении, окруженные разрешенными Библией веществами, представлялись крутыми рок-музыкантами или на худой конец программистами при деньгах, но все вышло гораздо скучнее для девушки. Поначалу счастливый труд сотворения рукописного мира утопал в мусоре бытовой напряженности. Но на третий день мы окончательно освободились от пут социального мира, открыв дорогу внутреннему творчеству.

Со стороны этот процесс ошибочно воспринимается одичанием, стремительным моральным разложением и безрассудством. Но разве плохо несколько дней побыть животными, свободными от человеческих рамок? Комнаты наполнялись электрическим напряжением, вытесняющим кислород. Мы наконец перешли на другую ступень осознания в чистилище бессмысленной жизни. Еще более мерзкой и унизительной, еще более творческой. Искры полетели из воздуха, никто не обращал внимания на белую женскую плоть. Маша скучающе завернулась в плед в маленьком кресле и уставилась в телефон. Вокруг нее происходил процесс созидания, как обычно, похожий на временную забастовку профессиональных бездельников.

– Открывай, иначе я ее выбью! – кричал Слива сквозь дверь туалета засевшему за творчество Антону.

Его угрозы доносились до кухни, где я резал бутерброды для девушки. Проходя мимо теплого комочка жизни внутри моего пледа, я вспомнил, что ни разу не уделил ей внимания. С гордостью обходительного джентльмена я нарезал ровные дольки сыра и колбасы. Такие озарения бывают в минуту спонтанной трезвости, когда вдруг осознаешь, что алкоголь может и навредить. Из-за временно заблокированного доступа к умывальнику, я прополоскал рот минералкой и понес девушке завернутые в ненужную бумагу свежие бутерброды. В комнате на журнальном столике уже дымил чайный заварник, который под страхом творческой смерти ни на минуту не оставался пустым. Из него поднимались редкие клубы пара, вокруг были разбросаны увядшие после многих заварок листья зеленого чая. Свежая вода наполнилась глубокими нотками его высокогорного преосвященства.

– Спасибо, – сказал грустный комочек.

Я нашел пустую кружку и налил свежего чая. Маша сразу же стала греть ею руки и заерзала внутри пледа, чтобы тот упал с плеч.

– Вы очень любезны. – Она общалась с нами на вы.

Я рассматривал ее длинные черные волосы и зеленую полосатую блузку. Маленький девичий нос и красные губы моментально порозовели и даже на бледных щеках проступил благородный румянец. В самом начале я ожидал от нее развратных сюрпризов сексуального характера или просто неадекватных поступков, однако девушка вела себя скромно и непринужденно. С каждым новым глотком я понимал, что ей просто негде жить и любвеобильный Антон попался в самый подходящий момент. Тем более он – неизвестно, знала ли Маша это с самого начала, – так и не захотел притрагиваться к ее доступному телу, весь погруженный в творческие муки.

– Ваш друг выпил очень много этого чая. – Она показала на прыгающую фигуру возле запертой ванной комнаты.

– Наверное, мне стоило обустроить запасной туалет в кладовой, – ответил я, чтобы поддержать разговор.

– Мы с Антоном вас не сильно стесняем? – скромно спросила она, выдавая взглядом осознание того, что ее уже давно раскусили.

– Нисколько, – улыбнулся я. – Зови меня просто Максим. Сколько тебе лет?

– Восемнадцать.

– Любишь танцевать?

– Очень.

Я вспомнил, как два предыдущих дня она кружилась по комнате, замирая лишь на тихий миг перед новой мелодией. Она откуда-то бежала, думала, что нашла себя, а теперь, когда ее отпустило, укуталась в плед и в первый раз в своей жизни поняла, что отчаянно ошибалась. Самое первое заблуждение из великого множества предстоящих. Оно всегда бывает особенным.

– Ты же понимаешь, что мы здесь делаем? – спросил я.

Она уверенно кивнула, но лицо выдало обман с точностью до запятой. Я сделал вид, что этого не заметил. Лишь удивился, как непринужденно она поглощала еду на глазах у незнакомого человека.

– Возможно, ты хочешь нам помочь? – спросил я.

Глаза девушки раскрылись, лицо замерло. С набитым ртом она перестала жевать и быстро закивала.

– Конечно, хочу, – Она бубнила, а щеки ее смешно раздулись из-за еды.

Наивный страх потерять крышу над головой в такой непростой период жизни выдавал ее девственную натуру. Казалось невероятным, что она попала к нам в руки еще не использованной и подло выброшенной на улицу. Бог явно давал новый ослепительный шанс сделать все правильно. Нам либо ей – я так и не понял, хорошие мы были или плохие.

Наконец из ванной комнаты выпорхнул Антон с криками: «Я это сделал!» Залетел в комнату и начал кружиться в ритме вальса. Маша сразу покраснела и смущенно заулыбалась, но парень продолжал парить в творческих облаках, не обращая на девушку никакого внимания. Она была нежным цветком, тянущимся к далекому солнцу вопреки пошлым желаниям окружающих. В ее влюбчивых юных глазах Антон выглядел умным, честным и мужественным христианином, полной противоположностью себя настоящего.

Девушка тянула к нему руки с прилипшей к одной из них бумажкой, которой я оборачивал бутерброд. Маша пыталась обнять Антона, но парень не замечал ничего по ту сторону своего встревоженного сознания. Он выхватил из принтера свежие распечатки и, довольно перелистывая их, убежал на кухню. Я все еще смотрел на Машу.

– Знаешь, в чем заключается твоя помощь? – внезапно спросил я. – Ты ведь помнишь, о чем мы сейчас говорили?

– Да, да, конечно, помню. Что я могу для вас сделать? – Она продолжила уплетать сочный бутерброд.

Круглые черные глаза ее были полностью раскрыты, чтобы показать все свое детское внимание.

Я достал телефон и открыл на нем карту города, поставил отметку и показал ей.

– Ты должна каждый вечер, с девяти до полуночи, ходить в бар «Металлист» и ждать там одну одинокую девушку. Брюнетку с длинными волосами, – сообщил я. – Она появляется не часто, но именно там должна произойти наша встреча. Запомни, она очень важный член нашей организации.

На слове «организация» я перешел на таинственный шепот. Маша, испугавшись всей серьезности ситуации, еще сильнее раскрыла большие глаза и тоже заговорила шепотом, будто кругом стояли подслушивающие устройства.

– А что я должна сделать, если увижу ее?

– Сразу же звони мне. Вот номер телефона, – довольно ответил я, а когда девушка все записала, добавил: – Именно так делаются идеальные журналы. Скрытность и талант.

Мы с Машей провели приватную чайную трапезу, сблизившись на расстояние вытянутой руки. Я пододвинул к девушке второе кресло и укутался краем ее пледа. После нескольких терпких чашек чая мы пустились в расслабленное путешествие, даруемое сигналами нервных клеток. Мышцы приятно вздрагивали, когда гипотонус нервной системы доходил до нового участка тела и успокаивал его. С этой девочкой наконец стало приятно общаться – молча и отрешенно. Она отпустила свои путающиеся мысли и поймала нужную частоту на нашей общей волне чайного общения без слов. Я о чем-то подумал, она взглядом что-то ответила. Мария определенно не была безнадежна. Мы просидели долгие полчаса, пока у нас не закончился кипяток. Я крикнул Антону поставить еще чайник, в ответ он лишь прибежал к нам, взъерошенный.

– Не видели вступление к материалу про Аркаим?

– Нет, – ответили мы, переглянувшись.

– Черт, это самое классное вступление во всей моей жизни! – трясло Антона. – Оно просто великолепно, я не знаю, не знаю, что делать! Я на грани отчаяния.

Маша снова потянула к нему руки с прилипшей к одному из локтей оберткой от бутерброда, желая наконец-то обняться. Он пригляделся к бумажке и схватил ее резким движением.

– Аллилуйя! – крикнул он.

На засаленном белом листке оказалось его вступление. Вместо обнимок он радостно побежал колотить в дверь ванны и сообщать сквозь нее хорошие новости Сливе. По хлесткому бултыханию воды было понятно, что Слива плещется в моей ванной. Я окончательно пожалел, что установил в квартире сантехнику.

Так или иначе, от Маши я избавился на все вечера в видимой части будущего, а все остальное время я спал или готовил обед, не обремененный вести беседу с девушкой, которая постоянно садилась рядом и любознательно смотрела мне через плечо. Антон вообще забыл о ее существовании, еще несколько раз невольно оттолкнув от себя это юное создание. Я так грубить не умел, поэтому она все чаще интересовалась моими делами.

Новое утро я начал с тревожащего меня вопроса:

– Ты встретила эту брюнетку?

– Нет, там одни мужики. Вонючие и наглые, – ответила Маша. – Пришлось притворяться дочкой бармена.

– Отличный ход, продолжай в том же духе. Наша цель вот-вот появится.

Затем я готовил повседневное блюдо из привезенных Сливой запасов – жареную лапшу с овощами, курицей, яйцом и соевым соусом. Параллельно для ужина варилась истерзанная тупым ножом картошка. Маша все чаще пристраивалась рядом и наблюдала за нехитрым процессом. Чувствовалось, что ее короткая красивая жизнь не давала повода проверить свои кулинарные навыки. Но я пользовался случаем и заставлял девушку чистить овощи. Она охотно соглашалась, все меньше вспоминая об Антоне. Молодая натура ветреная, этим она прекрасна для наблюдателя и коварна для воздыхателя. Возможно, она хотела чего-то другого, завязывая со мной все больше разговоров, но я спрашивал лишь о брюнетке из клуба. Прекрасная незнакомка так в нем и не появлялась. Время тянулось все дольше, статьи писались все медленней. Наша творческая лодка потеряла парус и попала в тоскливый штиль. Оставалось собрать готовый материал и попытаться слепить из него толстый журнал.

Шикарная статья про Аркаим была готова, длиннющий материал про Маньпупунер завершал стадию верстки, за которую отвечал Слива со своим волшебным ноутбуком и головой шеф-дизайнера. Мы добавляли страницу за страницей, когда поняли, что материала накопилось в избытке. Пришлось даже исключить несколько посредственных заготовок про Кунгур и Старую Линзу. Но мы были награждены. Неделя в заточении, полном духовного и физического поста, явила нам свои ожидаемые плоды.

Мы снова тешили себя ложной надеждой пройти все ступени признания человеческого таланта, пробиться через девять кругов ада горящих амбиций и доказать всему миру, что, раз уж мы можем мыслить и так сильно любим себя, значит достойны самого глубокого почитания, которое только может предоставить эта планета. Мы забыли, что семь миллиардов человек думали так же и готовили эту участь себе. В конечном счете мы просто дурачились в мире сплошных неудачников. Разница между которыми лишь в количестве подписчиков в соцсетях.

Последние страницы нашего творения были распечатаны на цветном принтере и уложены на журнальный столик посреди освещенной уличными огнями комнаты. Маша уже уехала на свою очень важную миссию по выслеживанию таинственной незнакомки, с которой у меня была самая страстная и необычная связь в короткой изломанной жизни. Наверное, особый шарм этой связи придавала секретность и отсутствие социальных штампов наподобие имени, фамилии, возраста и разговоров о любимом певце. С каждым днем шансов вернуть незнакомку оставалось все меньше. Еще глупее затея выглядела с учетом того, что девушка никогда мне не принадлежала. Когда мы в тот единственный раз лежали на общей кровати, я успел ухватить момент и запомнить его как лучший в своей жизни. Такое иногда бывает – сидишь или лежишь и вдруг осознаешь, что лучше уже не будет. Запоминаешь момент, а потом смакуешь бесконечными дождливыми вечерами, сидя в большой куче своих пахучих проблем.

Мы окружили маленький столик с нашей первой и последней совместной рукописью, куда попали и тексты Матвея, и я понял, что лучше уже не будет. Добавил этот момент в крохотную копилку памятных кадров, которые обязательно пролетят перед глазами, когда случайно сорвешься с крыши или кто-нибудь пустит пулю тебе в лицо. Те короткие секунды жизни, ради которых необходимо долго и упорно страдать. Еще одно мгновение и момент уйдет навсегда – кто-то скажет, что пришел муж, или больно ущипнет тебя за руку. Или разрыдается, как сейчас неподражаемый Владислав по прозвищу Слива.

– Ничего страшного, выпусти все, что накопилось внутри, – сказал Антон в ответ на его внезапный рев. – Мы тебя не осудим.

Он медленно достал телефон и незаметно поставил в режим видеозаписи, но я грозным движением головы заставил прекратить съемку, пока наш громкий товарищ ничего не увидел. Когда слезы Сливы иссякли, мы встали вокруг распечатки и подняли бокалы с вином в честь недостающего друга, которого заменяла бутылка коньяка, нераскрытая, потому что была только для четверых. Она олицетворяла Матвея и стояла во главе стола. С трех других сторон находились всего лишь мы.

– Наверное, он скоро объявится, – сказал я.

– Наверное, всегда так бывает, – ответил Антон.

Мы все проходили через потерю близкого друга или подруги. Они просто оказывались в другом месте без малейшего желания продолжать с тобой общение, несмотря на многое, что вас раньше связывало. Как бы ты ни был уверен в человеке, всегда повторяется одно и то же. Мы боялись, что рано или поздно кому-то на небесах надоест пичкать нас приторной жизнью, и этот всесильный владыка решит изменить своим правилам, не только спрятав от нас очередного близкого человека, но, может быть, даже убив его. К такому удару нас готовила сама жизнь, поэтому мы были перед ним беззащитны.

Решили чокнуться, сохраняя естественный оптимизм. Слива так сильно ударил бутылку коньяка, что она разбилась бы о пол, если бы не раскинутый на полкомнаты плед. Еле сдержав очередной приступ рыданий, он поставил сосуд на место, отерев с него рукой всю залежалую пыль.

– Где ты нашел Марию? – спросил я неожиданно.

– Не помню, наверное, на сайте знакомств, – ответил Антон.

Ближе к полуночи появился соблазн позвонить ей первым и узнать, как работает план слежения. Я решил казаться выдержанным и ждать ее оговоренного звонка. Телефон молчал весь вечер. В мои мысли прокрался неожиданный страх за девушку, отправленную мной на глупое задание лишь для того, чтобы не мешала сосредоточиться, когда она еще была мне полностью безразлична. Но ее молодая, наивная, любознательная натура сделала свою работу, и я по велению инстинктов наших дедов и отцов проникся симпатией к Маше и желанием ее защищать на правах хозяина, которого она выбрала. Был очевидно упущен тот факт, что с такой же легкостью она может уйти еще к кому-то. Молодость не удержишь.

Спустя час после полуночи я ей позвонил. Абонент оказался выключен. Я попытался вспомнить, откуда взялось ощущение дежавю, но усталость от долгого и азартного празднования завершения работы над рукописью заставила отложить этот вопрос до утра.

Ночью мне приснился большой чудо-змей со множеством огнедышащих лиц, который поодиночке забирает всех моих друзей и знакомых. Они все голые сидят у него в животе и просят о помощи, зовут меня по имени. А я ничего не делаю, меня вообще нет в этой красочной сцене. Когда моим друзьям и знакомым надоедает безнадежно взывать о помощи, все до единого начинают заниматься любовью в большом и теплом животе многоликого монстра. В самый отвратительный момент я неожиданно просыпаюсь.

Обычное утро ничем ни примечательного рабочего дня, когда нет нужды заводить будильник и торопиться усадить свое нервное тело за офисный стол к девяти часам утра. Плюсы безработного образа жизни, безусловно, есть и, безусловно, они незначительны. Я поприветствовал очередной день сурка без точной даты и названия, оглядел пустую кровать и тихую комнату. Накинул большой теплый халат и, пока закипал чайник, обследовал свои скромные владения. Слива с Антоном и бутылкой коньяка уехали в типографию, аккуратно прибрав за собой. Маша, скорее всего, не возвращалась из клуба. Я почти забыл, как опасно привыкать к девушкам, которым требуется забота, если они переключаются между тобой и другими парнями даже чаще, чем принимают участие в священном таинстве любви. Версию о пропаже и несчастном случае я отложил про запас – утро началось слишком спокойно.

Спустя несколько кружек кофе и тарелок сыра внутри меня наконец что-то дернулось, и я пулей рванул в бар, куда отправил беззащитную на первый взгляд девочку. Впервые за неделю выходя из дома, я, как водится в таких случаях, боялся засады или подвоха. Ожидал за дверью безумца Иона с кирпичом в одной руке и слепой верой в другой. Когда перепьешь в хорошей компании, город кажется безмолвным убийцей. Но в очередной раз ничего не произошло, жизнь сонно тянулась своим чередом, город убивал лишь своим безразличием.

Дверь в бар открылась, как только я постучал, – редкая честь быть первым клиентом. И очень ответственная – на меня сразу же уставились недовольные глаза бармена, вынужденного отложить газету и протереть от ночной пыли несколько стаканов разного объема на всякий случай. Я просто подошел к стойке и сел рядом, не понимая, как начать разговор.

– Пива, – сказал он.

Я не стал спорить.

Раз уж я смотрел трезвым придирчивым взглядом, он наполнил пол-литровый бокал до краев, дал подняться пенке, в непривычной для себя манере смахнул ее излишки старинной английской линейкой и долил напиток, как положено в самых традиционных барах на континенте. Я поблагодарил его за обходительность легким кивком головы. Долго пытался глотнуть этот особенно горький с утра напиток, чтобы не выказать неуважения к профессии бармена. Желудок сильно тянуло на белое полусладкое с закуской, но я предпочел не рисковать с такими утонченными вещами на Уралмаше.

– Я ищу девочку, – наконец выдавил из себя подобно киношному детективу и сразу добавил: – Восемнадцать лет, средний рост, темно-русые волосы, почти черные, зеленая полосатая блузка, добрые глаза, хитрые мысли...

– Да хватит, – одернул меня бармен. – Я понял, о ком ты. Думаешь, сюда заходит много восемнадцатилетних девочек? Да еще каждый вечер подряд.

Он ухмыльнулся. Я ожидал продолжения, но он замолчал и уткнулся взглядом в бокал, который перетирал кухонным полотенцем, ворочая своими усами, чтобы меньше чесались. Пауза продлилась минуту, и я почти догадался, что бармен хотел денег за информацию. Но утренняя заторможенность сыграла добрую службу, и он решил, что мое молчание слишком брутально для его алчных намеков.

– А тебе это зачем? – спросил он после паузы. – На ее парня или отца ты не походишь.

– Снимает у меня комнату, – активизировался я. – Сказала, что приехала откуда-то из области. Раньше снимал ее парень, но ушел в армию, теперь вот по знакомству предложил ей. Я много не беру, знаете ли…

– А-агх, – то ли ухмыльнулся, то ли прочистил горло бармен.

Он был старым для своей профессии, пятидесятилетним, пробитым жилистым мужиком, знающим свое дело.

– Тогда понятно, – продолжил он. – Наверное, сложно терять клиента? Лишними деньги никогда не бывают.

– Почему терять? – удивился я.

– Да подкатывал к ней один парень. Я его плохо знаю, сиплый такой, в кепке. Он со мной никогда не разговаривал, но заходил часто.

– И они ушли вместе?

– Да, он обещал ее куда-то увезти. Все по согласию, никакого насилия. Я такие вещи тут не приму, так и знай.

С души как камень свалился, оставалось уточнить некоторые нюансы.

– То есть, если что-то случится, вы сможете подтвердить, что она была не со мной? – спросил я. – Все-таки долго арендовала комнату, ко мне сразу придут, если что.

– Да без проблем, мужик, – отмахнулся бармен полотенцем и продолжил натирать пивной бокал.

Казалось, мужчина не знал, чем занять руки в отсутствие привычной газеты.

– Меня, кстати, Жора зовут, – добавил он.

– Максим, – ответил я, закончив слово пивной отрыжкой и развеяв воздух рукой.

Окрыленный, я вышел из бара. Когда вопросы начинают так быстро и легко решаться, все говорит об одном – скоро тебе конец. Но я решил еще немного поиграть с судьбой и сделать попытку найти спасение для души и тела, как говорил тот чудак в кепке.

Дождавшись вечера, я пошел к самым нетрадиционным успешным спасителям как своих собственных душ, так и всего остального мира – к буддистам. Их старый окрашенный домик все так же раздавал теплоту и источал благоухание при встречном ветре. Посреди частного сектора Екатеринбурга он казался смешным. Неподалеку стоял цыганский район, с другой стороны шли заводские рельсы и трамвайные пути к областной больнице. Но между всего этого располагался обычный частный сектор с покосившимися или ухоженными низенькими домами, редко дотягивающими до второго этажа. Возле их разноцветных заборов стояли старые разобранные машины, валялись ржавые бочки, гнили доски, положенные поверх луж. Дороги покрывали заплатки асфальта всех исторических эпох, начиная с Великого потопа и заканчивая разливом горячей воды при недавних опрессовках. Я был на месте, когда начало смеркаться.

К домику буддистов съезжались машины, подходило время медитации.

Я замешкался заходить внутрь, что-то неведомое доселе меня отталкивало. Свет из окон манил пестротой разноцветных полотен. Шторы оставались открытыми, благодаря чему я заглядывал внутрь дома, находясь на противоположной стороне узкой улицы. Буддисты один за другим усаживались на теплый застланный пол, скрещивали ноги, сводили ладони, смотрели на учителя и, открывая рты, утопали в гармонии, медленно и бесповоротно спасались. Некоторым действие было в новинку, они источали больше всего энергии искренней доброты.

Но что, если ты уже все испробовал и повторение пройденного больше не может заставить тебя брызнуть хотя бы капелькой этой энергии? Я понял, что меня останавливало там, на улице, – невозможность войти в одну реку дважды. По губам я читал их мантры, примерял на себя эти восторженные эмоции, которые, к сожалению, просто проваливались в пустоту большого кровеносного сосуда – моего тела. Чтобы не привлекать лишнего внимания, я перестал пялиться в окна и медленно побрел в центр города. Благодаря летним красочным месяцам темнело совсем поздно и даже глубокие вечерние часы освещались солнечным светом.

Не найдя ответов, я забыл, каким был вопрос, и пытался найти хотя бы его. Вся жизнь была лишь случайным потоком событий, протекающим через ладони со сжатыми от жадности пальцами. Я хотел поискать спасения посреди такого же бурного течения, но единственная наша река Исеть текла очень медленно. Однако и мост, способный показать все величие безысходности, был тоже один. Я побрел в его сторону под ночным светом прекрасного явления природы – летнего солнцестояния. Изредка по мосту проносились одинокие машины, сигналя вслед такому же одинокому путнику, но по-настоящему сотрясали мост последние ночные трамваи, шедшие в депо. В момент их оглушительного проезда становилось страшно и казалось, что конструкция упадет. Однако она выдерживала, что позволило мне отмерить ровно середину моста и залезть за стальные перила. На полметра еще торчал плоский каменный парапет, а дальше виднелась лишь бездонная речная прореха.

Я подстелил шелковый платок, подарок от бывшей девушки, и уселся на самый край, свесив в пустоту ноги. Неподалеку сидел какой-то мужчина лет сорока пяти, возможно, рыбак. Но я все равно подумал, что для такого опасного для жизни места там было слишком много людей.

– Не видишь, здесь занято? – с привычной уральской грубостью спросил он.

– Я вам не помешаю, – ответил я рыбаку.

Мы сидели в нескольких метрах друг от друга. Я сразу заметил остальных удильщиков на левом берегу реки, там было безопасно, и в руках они держали удочки, а не блокноты с ручками и непромокаемые прозрачные пакеты, как человек возле меня. Вероятно, мужчина что-то записывал, возможно, рисовал, а я сбил его с мысли. Ну ничего, в яростной погоне за спасением нет места вежливости.

– Зачем ты это делаешь? – туманно спросил он.

– Просто кое-что потерял, – ответил я, не задумываясь.

– А-а, ну да, понимаю.

И мы долго молчали. Начался новый день, шел первый час ночи, и солнце, уже давно севшее за горизонт, все меньше освещало бессонное небо. Я уже не мог разглядеть черты лица незнакомого человека. Все ярче казался ослепительный свет фар проезжавших мимо машин и торопящихся в парк трамваев. Сердце крепко сжималось каждый раз, когда с грохотом проносился, раскачивая мост, очередной железный исполин.

Я смотрел в ужас черной речной глубины и отчетливо понимал, что в ее мутных илистых водах идеальное место для обитания коварного смысла жизни, такого же скользкого и размытого, как отражение серого дна. Рано или поздно об этом раздумывают все самоубийцы и рыбаки, сидящие долгими вечерами на разнообразных мостах.

Наконец я бросил думать, возненавидел никуда не ведущие размышления и постарался выбросить их из головы. Просто нужен был знак, один маленький, но заметный сигнал. Указатель верного направления, вселенский дорожный регулировщик с полосатым жезлом в руке. «Клуб 28» уже маячил за ближайшим углом, от высоты кружилась голова и я держался обеими руками за поручень. Наверное, я не заслужил никакого знака свыше, вся моя жизнь лишь огромная потребительская корзина, из которой я тянул все подряд, оставляя за собой пустоту, поступая как большинство жителей мира. Моя карма не в состоянии была притянуть позитивное озарение, она своими гнусными поступками заслуживала только исправительных наказаний. Оставить мятежного Максима здесь и бездушным телом вернуться доживать свои праздные дни?

Внезапно сидящий рядом человек заерзал и начал кричать. Я подумал, что он срывается с моста, и бросился в его направлении. Серое, почти бесцветное в потемках тело стремительно сползало с узкого парапета, но я успел ухватить его рукой, всеми остальными конечностями зацепившись за поручень, как муравей с расстройством опорно-двигательного аппарата. Мужчина оказался тяжелым, всем своим весом тянул меня вниз, вцепившись в мою руку, и кричал все громче, оглушая меня.

– О господи, я передумал! Вытащи меня, пожалуйста!

– Так ты не рыбак?

– Не-ет! Пожа-алуйста! – Он вопил.

– И не художник?

Ответа не последовало. Я не мог двинуть рукой, слушая треск рвущейся на его плече ветровки, и затаил дыхание от испуга, когда мимо проезжала очередная железная махина. Даже оглушительный стальной лязг не мог перекрыть истерических криков висящего на мне гражданина. Я начал перебирать в голове варианты – их было два. Либо человек упадет один с оторванным рукавом, либо мы упадем оба. Мои мысли прояснились от нахлынувшего адреналина, и я прикинул, что высота слишком мала, чтобы разбиться насмерть, а течение практически отсутствует, чтобы в нем можно было захлебнуться и утонуть. Но существовала огромная проблема – объяснить это орущему человеку. Я почти начал стряхивать его с плеча, как сверху подбежал водитель остановившегося трамвая и начал вытаскивать нас на мост изо всех своих недюжинных сил. Он уже выволок гражданина и почти дотянул меня, как поскользнулся о влажный железный поручень и резко отпустил мое плечо в самый неподходящий момент. Я два раза взмахнул руками в попытке вернуть равновесие, но мост уходил из-под ног… Однако в последний момент меня схватил другой человек и рванул к себе.

Мы все выбрались на безопасный тротуар и оперлись о спасительный поручень, только тогда я разглядел во втором спасителе носатого чудака из бара, задолжавшего мне чистую куртку и три тысячи рублей.

– Ты че, следил за мной? – рявкнул я со злости.

– Немного. Но в хорошем смысле! – ответил Ион.

– Каком еще к черту хорошем?

– Хотел вернуть тебе кошелек. – Он порылся в глубоком внутреннем кармане пальто и протянул украденную у меня собственность.

– Вы че там делали? – перебил нас водитель трамвая.

– Рыбу ловили, большое спасибо за помощь, товарищ вожатый.

– Ловили значит? А удочки ваши где?

– Утонули, выронили. Кто-то там дернул со всей дури, снизу.

– А хрен с вами, бывайте. – Он побежал обратно в бесхозно стоящий трамвай.

Ион повернулся другим боком и достал из потайного кармана пальто маленькую бутылку, открыл ее ловким движением и влил в себя несколько глотков, а затем всучил мне.

– Простишь? – спросил он.

– Ты весь день преследовал меня?

После этих слов я отпил немного крепкого напитка и полной грудью выдохнул напряжение. Затем передал бутылку неудачнику-самоубийце, резко воспылавшему любовью к жизни.

– Я просто хотел как лучше, понимаешь? – бубнил Ион. – Не все решаются сразу идти к спасению, оскорбляют Великую истину, и тогда я взрываюсь. Видит Он, я этого не хочу.

Стало очевидно отсутствие смысла дожидаться внятного ответа от такого фанатика. Я уже искал, куда бежать и чем отмахиваться в случае очередной резкой перемены его настроения.

– Ты на меня не в обиде? – повторился вопрос. – Он мне этого не простит. Выбросит на этот раз точно! И пути назад не будет, мне больше нельзя косячить.

– Прощу, – не вытерпел я и удивленно продолжил: – Кто Он?

– Мой духовный наставник, – ответил Ион спокойно и сразу же возбудился. – О, ты же с ним еще не знаком! Великий человек, к нему все идут.

– А Машу ты куда увел? Молоденькую девочку из бара.

– К Нему! – ответил Ион. – Малолетка сказала, что ей совестно жить на вписке у каких-то старых задротов, а Он приютит под своим крылом всех страждущих, за бесплатно.

Взбудораженный идеей парень достал из своих бесконечных внутренних карманов несколько рукописных листовок и всучил нам с мужиком в руки. Недоумевающий от происходящего неудавшийся самоубийца искренне ими заинтересовался и начал вникать в суть написанного, а я просто допивал халявное содержимое бутылки, спасаясь от усталости. Через несколько жгучих глотков мне пришло в голову задать очень важный вопрос, даже если покажется, что я заинтересовался предложением Иона, с которым он больше от меня не отстанет. Показалось, что игра стоила свеч.

– Тут иногда люди пропадают, в этом городе, – сказал я. – Может быть связано с твоей организацией?

– Здесь ты не прав, организация далеко не моя. Всем заправляет Он с помощниками, – ответил Ион. – Но я слышал, что многие запутавшиеся люди бросают свои греховные жизни и уходят к Нему искать спасение. Спасение и благодать. Ты бы его видел!

Ответ меня обрадовал и ошарашил, появилась капля надежды отыскать пропавшего человека, хоть вероятность и была мизерной.

– Один мой друг недавно пропал, – продолжил я играть удачливого детектива. – Был человек и исчез. Бросил все деньги, имущество, друзей и испарился.

– О-о-о, это очень похоже на Его заветы! Отринуть материальные ловушки для души, освободить свое сердце от заточения в благах греховного мира. Очень похоже. Твой друг может быть среди счастливых последователей. Видел бы ты, как они все прекрасны. А меня к себе не пускают. – Ион вдруг расплакался. – Заставляют вести исправительные работы в этом алчном, лживом городе, который тянет меня за собой в геенну…

– А как к нему попасть? – спросил я.

– В брошюре все подробно написано, – сквозь слезы ответил он.

Спасенный гражданин не на шутку интересовался брошюрой, видимо нашел альтернативу сведению счетов с жизнью. Пока вновь заинтересовавшийся бытием мужчина перекидывался словами с Ионом, я улучил момент для побега. Укрылся за ослепляющим светом фар встречных автомобилей и по тротуару ушел с надоевшего моста. Плескался ли во мне горячительный напиток или же город действительно переливался безмолвной ночной красотой, не знаю. Теплый ветер согревал тело и облизывал своими порывами волосы, темные улицы сияли внутренним светом радости от бесконечно меняющейся энергии, из которой они состояли. Меня пронизывало вдохновение от недавно услышанных глупостей, от уверенности в правильности своих действий и волны вселенской гармонии, случайно пойманной моим циклично меняющим частоту душевным приемником. Я обязательно хотел открыть брошюру и поехать в то загадочное место, притягивающее многих людей безвозвратно. Но прежде я хотел вдоволь насладиться состоянием полета в невесомости, в свободе от внезапно упавшего душевного груза. В отличие от прошлого опыта погружения в бескрайнюю нирвану, когда мне пришлось накачать себя химией, совершить все смертные грехи, чтобы вывести осознание за пределы человеческого тела и получить аналогичную свободу, сейчас я был практически чист физически и духовно. Катарсис настиг меня в свободном полете сквозь жизненный опыт одного непримечательного человеческого тела, с которым я слит воедино и с которым я только что нашел связь, потратив на печальные поиски так много лишних движений.

Еще час назад ты сидел на холодном бетоне, просил помощи полностью разрушенный самокопанием, но прошла пара мгновений и мир вновь у твоих ног, направление движения откорректировано, приборы навигации восстановлены. Штурман указывает курс. Я брел в темноте спящих кварталов, наслаждаясь всеми красками подаренной мне свободы, отложив все дела на другой, менее сказочный день. Когда я встану утром под звуки дождя, заварю чай и разверну брошюру Иона, начинающуюся рукописными неразборчивыми словами: «Есть другой мир, я проведу тебя туда».

Глава 6. Через дорогу

Разве можно опоздать, если всегда торопишься, пытаясь ухватиться за любую спасительную соломинку, дарованную медленным течением времени. Постоянно что-то делаешь для самоуспокоения в любую осознанную минуту существования. Пытаешься успеть закончить сначала мелкие домашние дела, потом дела по работе, заняться спортом, организовать всевозможные встречи, записаться в кружок самодеятельности. Изучение языков, покорение стран и народов, построение бизнес-империи в цокольном этаже своего дома. Пытаешься заполнить возникающие пробелы, обвести толстой линией все дни оставшегося календаря бытия. Разве можно опоздать на собственную жизнь, если торопишься? Оказывается, что да.

Мы с нашей неуемной человеческой суетой и активным бегством от угнетающего покоя наступаем на разбросанные во тьме грабли самообмана. Мы никогда всего не успеем сделать или постичь, зато очень талантливо можем прятаться от наплыва дотошных мыслей за деловой маской энергичности. Неосознанное бегство от своего больного человеческого желания успеть покорить мир заканчивается в роковой пустыне самоосознания, когда все окружающее предстает в истинном и пустом гармоничном свете, принимая тебя в свои чарующие покоем объятия.

Я еще не пришел к своей пустыне осознания, а лишь видел сочные миражи возможного успеха и популярности. Чем быстрее я карабкался к ним по зыбучей тропе, тем сильнее они отдалялись, чем медленнее я полз, тем покорнее они стояли на одном месте. Чем больше мы пытаемся успеть, тем длиннее наш путь в безысходную пустоту.

Я подготовился к организованной Ионом поездке и вызвал такси, чтобы начать день раньше появления общественного транспорта на душных дорогах. Повесил в свою укромно стоящую во дворе машину табличку «Позвони, если мешаю» и загрузил объемный рюкзак в багажник яркого смолящего «логана» с оранжевыми шашками на крыше. Заспанный водитель с пятого раза смог выбрать нужный адрес на планшете у лобового стекла, и счетчик весело зачирикал своим электронным хронометром. Я предусмотрительно хотел выспаться по дороге, но после нескольких кочек и выездов на встречку внезапно потерял желание кемарить и неустанно следил за глазами водителя. Он несколько раз клевал носом и вздрагивал от страха потери внимания, заставлял мое сердце замирать на мгновение, и только неутомимый электронный планшет считал преодоленные километры и накопленные монеты. В окне проплывали обреченные на пустое существование улицы, я радовался, что долго их не увижу.

Высадив меня на крохотном автовокзале, таксист с будоражащим сонное утро грохотом умчался досыпать свою смену. Я приехал самый первый, только что отошел ранний областной автобус и улица обезлюдела. Надо было чем-то занять свои мысли, пока они вновь не почуяли пустоту в моих действиях, которую всегда можно было заполнить своей безудержной агонией жизни. Усевшись на лавку (я не знал, придется ехать стоя или сидя), медленно будил спящий утренний мозг, вспоминая свежие английские слова, новости из интернета, поучительные басни Коэльо. Почти начал делать отжимания от пыльной земли, ведь с последней тренировки прошло аж двенадцать часов, но от самокопания меня отвлек подошедший парень лет двадцати с большими черными усами будто с плаката городского рок-клуба начала 80-х. Он встал рядом, дав понять своим навостренным взглядом, что нам по пути, и молчал, уставившись в серую стену через дорогу. Я чуть было не заговорил первым, но вовремя осознал всю глупость этой идеи. Отжиматься при нем было крайне безрассудно, а просто сидеть на лавке, как нормальному, спокойному человеку, не позволял нахлынувший позапрошлой ночью приступ активности с элементами самокопания и поиска себя в этом мире. Мой взгляд ретиво перескакивал с одного скучного объекта на другой в попытке заинтересоваться всем сразу. В пелене утреннего тумана глаза наверняка выглядели неспокойно, мятежно. Я злился на усатого парня, который был тихим, как баобаб, был всем доволен и смотрел в стену с осознанием скромного смысла своей крохотной жизни. Ему было достаточно, все устраивало. Иначе бы он сбрил это ужасное черное растение из-под носа. Я бы хотел попросить у Бога, если его увижу, именно такого смирения, какое было у парня. Интересно, чего же тогда недоставало ему? Чего ехал просить он?

Медленно приближаясь по прямой с другого конца улицы, как вечный мираж вдалеке, к нам подошла молодая пара, влюбленная или просто дружная, держащаяся за руки. Я назвал их двумя голубками, с умилением вспомнив все свои красиво начатые, но небрежно законченные романтические истории. Как прекрасные наброски густыми, богатыми красками на лощеных холстах художника-неудачника, отчаянно бросавшего полуготовые работы в пыльный сарай с далекими от идеала творениями. И там, глубоко во тьме забвения, краски смешивались между собой в законченную картину, оставляя в памяти образ совершенного чуда человеческих отношений. О них я потом долго и мечтательно вспоминал, упуская из вида весь негатив.

Я бы попросил у Бога такую любящую меня девушку-партнера, которой выглядела эта милая голубка в руках своего парня. Глупцы имели больше, чем думали. Интересно, чего они хотели просить там, куда мы все едем?

Совсем рассвело и загудели вихри машин. Наконец к нам подошел Ион с каким-то ребенком, ведомым им за руку. Костлявый парень в неизменной кепке приветливо поздоровался с собравшимися, сделав небольшую, но тяжелую паузу на мне.

– Привет, Максим, – сказал он. – Очень рад, что ты решил попробовать. Обещаю, не пожалеешь.

Наша пестрая компания стояла молча, каждый погружался в свои личные думы, мы репетировали, как и что будем просить, если рассказы правдивы и все действительно встретят Его. Четверо персонажей суровой реальности на пути в воображаемый Изумрудный город. Каждый хотел получить недостающий душевный орган, имеющийся у остальных. О чем мечтал один из нас, то имели другие трое. Почему герои страны Оз не остановились в самом начале и не поделились с ближним всем, что имели? Почему мы по пути в страну грез не сделали то же самое? Авторитет жадности оставался непререкаемым, поэтому никто не поднимал сей вопрос. Выходит, красочные страницы нас не обманывали – сказка сплетается с жизнью, ведь она так правдива.

Мы стояли очень далеко от сказки, на маленьком автовокзале Екатеринбурга, четверо героев и маленький ребенок-Тотошка. Я не сомневался, что малыш быстро устанет и останется у родственников в одном из множества крохотных городков на нашем пути. Это было одним из того многого, в чем я ошибался. Как читатель идеального детектива, постоянно сбиваясь с толку и промахиваясь в каждом прогнозе всех поворотов судьбы. Череда таких ошибок поразительным образом совпадала с периодом моей жизни.

Я не стал спрашивать про ребенка, пока не подъехал гремящий междугородний автобус. На областные маршруты еще иногда ставили старые экспонаты. Водитель неспешно вышел и открыл багажный отсек для наших сумок. Все прошли мимо, и только усатый парень засунул туда свой неказистый отцовский чемодан. Пропустив вперед влюбленную парочку, я оглянулся на Иона, все так же выглядывающего из-под козырька своей кепки в чужой, отторгающий мир.

– Я не поеду. – Он остался на месте. – Те нарушения, за которые меня выгнали обратно в город, я их еще не вымолил.

– Остаешься просто проводником в тот загадочный мир, о котором постоянно рассказываешь? – спросил я.

– Да, – с гордой насмешкой ответил он. – Сегодня вот четверо паломников и все от меня. Надеюсь, там мне зачтется. Они серьезные люди, все учитывают и ничего не забывают.

– Я сейчас снова передумаю, – озадаченно бросил я.

– Не-а, не сможешь, – покачал Ион головой с острым, как заточенный грифель, носом. – Ты заинтересовался! Попался на крючок и не хочешь с него соскочить. Потому что это твоя собственная удочка, которой твой внутренний Бог хочет найти спасение для такого паразитического носителя. Он хочет жить, поэтому ты уже никуда не денешься, не вернешься в свои греховные ночные клубы, не окунешься в кислый дурман алкогольных танцев со шлюхами, не разнесешь болезненное семя по почве угнетенной матери-земли…

Он снова ударился в свои религиозно-фанатичные разговоры, увлекающие его разум и подтверждающие силу его веры во что-то никому неизвестное. Хотелось вступить в утреннюю екатеринбургскую полемику, но я помнил, как легко он ограбил меня тогда на дороге и, не сказав ни слова, начал подниматься в загазованный автобус. Внезапно он замолчал и схватил меня за руку.

– Чуть не забыл, – сказал он. – Отвезешь туда моего племянника?

Мальчишке на вид было лет десять, за его спиной висел только детский десятилитровый походный рюкзак, а в руке на веревке – непромокаемый сверток с теплыми вещами.

– Это разве законно? – спросил я. – Увлекать несовершеннолетнего религией.

– Как ты не можешь понять! – разозлился Ион. – Там не религия, не секта. Там просто высшее, божественное общество, потому что там есть Он. И всех к Нему тянет. И твоих друзей в том числе.

– Ты точно не украл ребенка?

– Все нормально, вот доверенность, – успокоил он. – Я же сказал, почему не могу поехать.

Ион помахал рукой своему племяннику, его звали Степка. Тот шустро вскочил в автобус и со знанием дела уселся на одном из многочисленных пустых сидений возле окна.

Огромный неуютный салон казался вонючим хранилищем заходящих отовсюду своих же выхлопных газов. «Господи, куда мы едем?» – подумал я. Водитель вернулся за баранку и, неспешно выворачивая многотонную махину, тронулся навстречу неизвестному. Гарь еще долго не выветривалась из салона. На остановке стоял скрытный остролицый парень в кепке и провожал автобус тяжелым взглядом. Его наказали и выдворили из любимого места, заставили жить в ненавистном городе и быть проводником для людей между разными мирами. Он был мифическим Хароном на краю улицы, уводящей все новых людей за невидимую грань по извилистой, мощеной современным асфальтом древней реке Стикс. Я вновь ошибался, думая, что мы были готовы ко всему. Мы лишь раздумывали, чего же попросим у воображаемого волшебника. Несчастные жертвы наивных сказок.

На заднем сидении увлеченно переговаривались бабушки, незаметно для меня просочившиеся в салон. Большинство мест пустовало. Мало кто среди недели ехал в другой конец области. Разве что могли ринуться толпы студентов на летние каникулы, но те были заняты июньской сессией и учебными хвостами. Так и ехали всемером в большом кряхтящем автобусе. Сквозняк, бивший из всех щелей, сначала обрадовал свежестью чистого от выхлопов воздуха, а потом заставил укутаться в теплые вещи. Сидящие неподвижно, как и все мы, парень с девушкой замерзли первым и свернулись калачиком. Мальчик Степка прилип к окну с левого края салона, потому что я занял такое же справа. Смотрели на чистые дороги с ухоженными улочками и на первых торопящихся работать горожан, которые скоро вновь все испачкают. На выезде из Екатеринбурга, возле частного сектора, зашли несколько грибников, хорошо знакомых с водителем. Они просто махнули ему с обочины и за проезд не платили. Сели на первых рядах и начали громко обсуждать погоду и урожайность опят.

На областной трассе дорога закружилась монотонным калейдоскопом, крутящим в окне разноцветные, бессчетные сочетания похожих друг на друга обочин, деревьев и гребней скальных массивов. Автобус устремлялся на самый север области.

Я кемарил до сильной тряски, начавшейся на заваленных лежачими полицейскими улицах Нижнего Тагила. Маршрут зачем-то проходил через самый центр города, собирая на пути к автовокзалу все пробки. Укачало и затошнило от ежесекундных ускорений и торможений нескладной многотонной машины. По прибытии на остановку захотелось ступить на твердую землю и долго ее держаться, пока не успокоятся внутренние органы. Стоянка затянулась, все побежали в туалет и просто отдыхали за углом здания вокзала, чтобы водитель не загнал всех обратно. Он постоянно смотрел на часы, торопился закончить смену. Был из коренных северян.

Перекусив ларечными хот-догами – свою еду мы берегли для похода – снова поехали через удушающую паутину уличных пробок в края дикой свободы и легкости, к уходящей вдаль трассе. Сытый и довольный, я снова дремал в уже заполненном наполовину автобусе. День тянулся медленно и насыщенно. Мыслей о непременном заполнении чем-то свободного времени не возникало. Я принадлежал дороге с ее всеобъемлющей силой приключений и впервые за долгое время не терзал себя болезненными попытками успеть сделать еще что-нибудь полезное. Совесть покоилась в чистоте. Дорога всегда была и останется бегством к себе и одновременно спасением от себя.

Размяли косточки в Качканаре, куда вел небольшой крюк. Потратили еще час времени и горсти карманной мелочи на придорожные развлечения вроде туалета и шаурмы. Некоторые пассажиры с большими сумками бодро уходили восвояси, их места сразу занимали другие. Многим лесникам и туристам подходили любые автобусы. Они ловко перемещались по дорожной артерии, почти на тысячу километров растянувшейся с юга на север. С самой начальной остановки и до конечного пункта ехали только мы, еще мало знакомые друг с другом путники. На коротком привале в Верхотурье немного разговорились.

– Вы там уже были? – спросил парень, постоянно державший руку своей девушки.

Все молча мотнули головой, и он добавил:

– Меня, кстати, Василий зовут. А это – Василиса. – Он улыбнулся своей половинке.

Усач так и молчал, он был по-юношески скромен и не по годам надменен, похож на компьютерщика или математика средней руки. Десятилетний мальчик, выждав некоторое время, сказал, что он там уже был. И сразу смутил нас, взрослых, своей опытностью в насущном вопросе. Конечно, там бывал и проводник, который подсядет к нам по дороге, так что путешествовать через таежный лес, полагаясь лишь на ребенка, нам не придется.

В Серове, выждав пока выйдут почти все оставшиеся пассажиры, зашел наш проводник. Как и описывал его Ион, в охотничьем костюме цвета хаки, в высоких кирзовых сапогах и плотной шапке пестрой окраски, из которой при необходимости можно соорудить любой предмет обихода и несколько видов ловушек на мелкого лесного зверя. Щетинистый и смуглый, он бросил обернутый защитной тканью зеленый рюкзак под ноги, не собираясь расставаться с ним на время поездки. Окинул нас взглядом, оставил какие-то пометки карандашом в маленьком карманном блокноте и дал знак, мол, поговорим по приезду.

Мы тащились еще два часа, пока солнце не опустилось в свой поздний закат чуть ли не в той же области неба, с которой вставало. Оно делало полный круг почти у нас на глазах. Еще севернее и мы бы с ним не расстались. Прекрасная и загадочная вещь, эта природа. Ранней ночью под светом голубого неба нас выгрузили на конечной станции Ивделя. Водитель по привычке остановился под единственным дорожным фонарем, чтобы тот освещал открытый багажный отсек. Но его ламповый свет с трудом пробивался сквозь яркость белой ночи. Усатый парень взял свой родительский саквояж, и мы толпой пошли за проводником, торопящимся расположить нас на короткий ночлег.

– Как зайдем, сразу отведаем ужин, – сказал он заученно. – Затем восемь часов крепкого сна, уж постарайтесь, вам пригодится.

Проводника звали Семен. В качестве гостиницы нам предоставили пустой домик одного местного жителя, который должен был везти нас на север в своем внедорожнике, пока дорога совсем не закончится. В первой комнате его хибары стоял накрытый деревянный стол с тарелками, полными вареной картошки и сочных кусков прожаренного мяса. В центре сверкал рубиновым блеском графин с компотом из таежных ягод. Во второй комнате, самой большой в доме, лежали добротные советские матрасы в полметра толщиной, наверно, по два на человека, заправленные постельным бельем. Эти многочисленные услуги входили в бесплатный для всех пакет помощи по приобщению к чему-то великому и непостижимому. Все участники этой восторженной своим чудом общины так рьяно хотели делиться с окружающими людьми своим опытом, что помогали желающим безвозмездно. Внутренняя энергия искренней благодати распирала их, заставляя дарить свои заразительные флюиды всем и каждому. Ведь какой смысл в благочестивом счастье, если им не с кем поделиться?

Мы кое-как расположились с набитыми всякой всячиной рюкзаками и чемоданами, открыли настежь окно, чтобы спать с чистым воздухом, и укрылись предоставленными хозяином одеялами. Суставы мои затекли в сковывавшем движения автобусе, но я представлял, какая долгая им предстоит разминка на следующий день, поэтому старался расслабиться как можно больше. Опыт усердных беговых тренировок помогал растормошить мышцы, не двигаясь, отключить бесчисленные нервные окончания и забыть до утра об их существовании. Так мы все и лежали, при свете сумерек, разглядывая друг друга и комнату. В окно были видны даже ближайшие к дому леса. Так до конца и не потемнев, стало вновь рассветать ослепительным желтым огнем, будто каждую минуту невидимый дворецкий включал все новые лампочки.

Ровно в семь утра послышался резкий звон колокольчика. На столе в соседней комнате дымился свежезаваренный чай с домашними ватрушками и кренделями. В кастрюльке остывали вареные яйца. На заднем дворе стоял курятник, без которого не прожить в такой дикой глуши. Мы дружно позавтракали и уже через полчаса грузились в уазик хозяина дома, тарахтящий, как маленький трактор, и клубивший синим тяжелым дымом. Солнце уже давно выскользнуло из того места, в которое, как казалось, садилось.

Мы резво двинулись с места, прыгая на кочках и рытвинах. Гнали на север еще час по узкой незримой дороге. Все внутренние органы перемешались в большую кашу и вместе с завтраком летали внутри грудной клетки. Водитель знал свое дело и проскакивал на полном ходу непроходимые виражи. Надо было проехать здесь минимум раз двести, чтобы так уверенно совершать маневры в условиях, где ошибка могла привести к поломке и разбитому лобовому стеклу. Промчали Вижай, пострадавший после большого пожара, и пустились вдоль таежной реки Лозьва, увидели на другом берегу маленькую деревушку местной народности манси. Дома квадратные, покосившиеся, из местных пород дерева и скальных камней. Показалось несколько фигур, двигавшихся вокруг жилищ, – по своей земле, на которой мы были чужаками. С тревожным чувством неловкости из-за вторжения в чужие края доехали до большой поляны База Ильича. Там было несколько человек, собиравших палатки в походные рюкзаки. Водитель остановил совсем рядом с ними, чтобы мы скорей выбрались и дали зайти ехавшей обратно группе восторженных путников.

Их лица светились улыбками краше бесконечного летнего солнца. Ничего не сказав, они лишь окинули нас завистливыми взглядами. Их усмешки говорили: «Счастливчики, еще вдоволь нарадуетесь там. А мы, к сожалению, вынуждены ехать домой». Такое блаженство мог испытывать только замученный человек, которому разрешили наконец умереть, но те путники, наоборот, выглядели живее нас. Они казались настоящими на фоне посредственных изделий социального конвейера – городских жителей вроде нас.

Команда грустно запрыгнула в уазик и исчезла в клубах иссушенной пыли. Мы взвалили на себя рюкзаки и оказались в абсолютной власти проводника, уязвленные его опытом. Он командовал звонким голосом матерого путешественника:

– Через минуту выдвигаемся! Идем за мной, никуда не сворачиваем! Привалы раз в час по моей команде. Никакой самодеятельности.

В его морщинистом лице читалось пренебрежительное отношение к новичкам на дальних маршах. Уж он-то навидался сотен таких, как мы. Во всех точках длинного Уральского хребта, от Заполярья до западного Казахстана. Он наперед знал все наши ошибки и возможные действия, даже такие, о которых мы не подозревали. Вот что читалось в его лице, когда он общался с нами, чувствуя себя в этих лесах как рыба в воде в своей каждодневной рутине. Мы просто молча кивали и повиновались его приказам.

– А здесь водятся медведи или волки? – спросила девушка, Василиса.

– Водятся, – ответил Семен и достал из глубокого кармана штанов револьвер.

Девушка испугалась и зажмурила глаза, успев только взвизгнуть от неожиданности.

– Ничего не бойтесь, просто держитесь меня, – продолжил проводник, пряча оружие обратно в штаны. – Мы должны двигаться со скоростью пять километров в час и дойти в лагерь поздним вечером. Так как в пути будет несколько труднопреодолимых участков, на ровной дороге я буду ускоряться быстрее указанной скорости. Если замешкаетесь и собьетесь с ритма, то придется ночевать в пути с единственной на всех нас палаткой.

– Не замешкаемся, – сказал Василий, успокаивая свою девушку.

Он переложил некоторые вещи из ее рюкзака себе, чтобы облегчить его.

Усатый парень взял неудобный чемодан в руки и кивнул проводнику, сильно его расстроив своим подходом к туризму. Но Семен, не подавая вида, двинулся в путь.

Затрещал покрытый мхом валежник. Таежный лес расступался строем высоких сосен и елей, хмурых и молчаливых, как уральский характер, дающий возможность пережить любую погоду. То и дело под ноги попадались объеденные белками шишки, поваленные грозой массивные ветки преграждали дорогу.

– Забыл сказать, – кинул через плечо проводник. – Если встретим туристов, а мы их встретим обязательно по пути, говорим, что идем фотографировать перевал Дятлова. Всем понятно? Лагерь не для того прятали, чтобы на весь мир о нем трезвонить.

Все ответили утвердительно, и я, ускорив шаг, поравнялся с Семеном.

– Но ведь рано или поздно о нем обязательно все узнают? – спросил у него. – На месяц позже в лучшем случае. Сколько он уже существует, кстати?

На мои вопросы проводник не ответил, сказав лишь, что лагерь обязательно переедет, когда придет время, и почти никому об этом не скажут. Но нет никакого желания передвигать его каждую неделю.

Он ускорил шаг, и наша маленькая группа закряхтела и побежала за штурманом. Впереди тянулся ровный участок тропинки, без поваленных деревьев и карстовых ям. Эти метровые углубления, возможно, являвшиеся домом местных животных, иногда замедляли скорость движения. Через час пути и ровно пять километров трекинга устроили короткий привал. Заклеивали первые мозоли, ходили в туалет и пили напитки из термосов.

– Смотрите! – крикнула девушка, указывая пальцем в сторону от дороги. – Какая гора! И такая штука на ней!

Слева возвышалась верхушка хребта Чистоп, вырастающая прямо из леса большая округлая гора, с какой стороны на нее ни смотри. На вершине блестела заброшенная радиолокационная станция. Мы сделали несколько фотографий, на которых ничего не было видно из-за огромного расстояния, и пошли дальше, с нетерпением ожидая следующего привала. По пути то и дело поворачивали головы влево, представляя, как, подобно древним первопроходцам, огибаем величественную гору, которой наверняка молятся местные жители. Манси любят поклоняться вершинам северного Урала, некоторые выглядят действительно невообразимо и чаруют своей красотой.

Счищая скорлупу с вареного яйца на втором привале, я вновь насладился чувством легкости из-за того, что мой внутренний голос спал. В городе он сверлил насквозь желанием успеть как можно больше, прожить жизнь, не упустить ее, не отдать на съедение времени. Но в дороге, особенно такой удаленной от мира и близкой к самому краешку света, внутренний голос молчал. Он получил подношение и жадно им насыщался. Поход на север глушил его бесконечное эхо, повторяющее одни и те же тревоги. Как можно все успеть? Реализовать себя в этой жизни? Чушь собачья, можно только уйти от этого, убежать, сорваться в диком порыве, как я делал много раз прежде в разных формах. Но содержание всегда оставалось одним – свободный полет, без груза ответственности, с вожделенной невесомостью падения. Находясь в путешествии, мы понимаем, какое это великое чудо и блаженство – находиться в нем как можно дольше, в этом свободном полете. А когда все заканчивается и пыль дорог оседает, смотрим из родного дома на все это со стороны, осознаем, как сильно заблуждались, когда куда-то шли, бежали от себя. Чем быстрее шагали, тем, оказывалось, крепче стояли на одном месте.

Но я не хотел смотреть на это глазами домашнего человека, хотя бы потому, что шел спасать своего друга Матвея, интуиция говорила, что парень там, в лагере. Конечно, Ион тоже обмолвился о совпадающих приметах друга, но не стал ничего рассказывать, ибо «это неописуемо» и я «должен сам все увидеть». Я убил сразу всех зайцев, отправившись в дальний путь. Обманул своих демонов и получил свободу в награду. Узник замка Иф, бросившийся наконец со скалы в бурлящие воды свободы.

На третьем привале меня уже одолевала поясничная боль, усталость и тяжесть в ногах, но я держался. В отличие от усатого парня, который надорвался своим неказистым родительским чемоданом, и юной Василисы, сбившей ноги до кровавых мозолей. Проводник насчитал ровно пятнадцать километров и пообещал, что осталась самая малость, но никто не хотел его слушать, и общим голосованием устроили очень длинный привал, полный нытья и истерик. Один только мальчуган Степка со своим маленьким рюкзачком оставался бодрым и энергичным. Он жадно глотал яйцо, пока Василий перевязывал своей девушке ноги. Тянулись долгие минуты, но никто не вставал с места. Проводник уже отчаялся нас взбодрить, как вдруг неподалеку в кустах зашуршала листва. Потом еще раз. Она шуршала снова и снова.

Мы испугались и уже через несколько секунд быстрым шагом двигались вперед, подгоняемые сзади Семеном. Он держал револьвер наготове и успевал оглядываться по сторонам, как филин, контролируя все кругом. Переход к следующему привалу показался мгновенным. За этот напряженный и страшный час каждый из нас сумел перебороть ничтожное чувство жалости к себе и поклясться, что непременно дойдет до конца и вообще больше не почувствует боль и опасность. Именно так бывает, когда долго мучаешься, проходишь через тернистые заросли сомнений, а потом в решающий момент встречи со своими страхами, когда бежать уже некуда, принимаешь бой, правила игры и пересекаешь грань сомнений, становишься лучшей версией себя на некоторое время.

Мы прошли боевое крещение и уже равнодушно плелись позади настырного проводника с револьвером в руке. Затем, в одну из остановок, он вручил мне мачете и поставил во главе колонны, а сам снова занял важное место в конце. Если вдруг дикий зверь набросится на нас спереди, он успеет среагировать и помочь, но чаще всего хищники атакуют сзади, так они устроены, думают, в хвосте идет самый беззащитный член стаи. Поэтому опытный Семен оказался позади нашей группы.

При виде встречных туристов он спрятал оружие, а мы улыбались им и на вопросы отвечали, как было оговорено ранее, что идем по следам дятловцев. В ответ нас предупредили, что поблизости пасется стадо лосей, и пошли дальше.

– Ну хотя бы не волков, – облегченно промолвила Василиса.

Мы дали добрых полкруга вокруг хребта Чистоп, неустанно возвышавшегося по левую сторону от тропинки, пресытились его видом на редких полянах, когда высокие хвойные деревья временно расступались. Дорога все круче шла вверх, впереди возникал тот самый, знаменитый в этих краях перевал. Мы прошли сорок километров за восемь часов, марафонскую дистанцию, но так сильно боялись хищных зверей, что были готовы проползти еще столько же, лишь бы не ночевать под открытым небом в единственной на пятерых человек палатке. Только тогда я заметил, как усатый парень, разуверившись донести свой чемодан до лагеря, выбросил его под дерево и просто плелся с вещами первой необходимости в руках, еле удерживая спину чуть выше горизонтального положения.

Восхождение на перевал оказалось самой трудной частью похода. Мы несколько раз падали, обессиленные, на поросшую мхом тенистую сторону склона. Не было сил насладиться действительно волшебным и пугающим местом, хранящим такую мистическую историю. Для здешних племен манси оно всегда было местом силы, теперь таким же стало и для южных людей, которых мы представляли.

Малыш Степка первым добрался до монумента и, бросив на него свой невесомый рюкзак, махал нам руками, кричал ободряющие слова. Весь мир в его глазах казался маленьким и простым, ожидающим, когда его полностью покорят. У нового поколения так много сил на великие свершения и столько энергии, что оно как ежедневную рутину будет совершать поступки настолько значительные, что мы в свое время даже боялись подумать об этом. Первым к Степке с его довольной мордахой поднялся Семен, потом дотянули оставшихся. Второе, третье и все последующие дыхания отказывались работать, и нас просто дотолкали до вершины перевала, дальше гравитация уже не мешала катиться вперед. Последнюю часть пути шли окрыленные последним дыханием. Тело боялось расслабиться и умереть, поэтому двигалось исправно, скрипя изношенными суставами.

Подобие тропинки закончилось, когда повернули в сторону Коми, как сказал нам Семен. Дальше он вел группу гуськом сквозь заросли таежного леса, забрав у меня мачете, но дав вместо этого револьвер. Он размашисто рубил некоторые кусты, но большая часть зелени уже была придавлена и гнила под ногами, по этому едва заметному следу и ориентировался наш проводник. Страшно было подумать, какие кругом водятся звери. Но становилось легче от мысли, что за углом не прячется обезумевший наркоман с острым обломком бутылки и желанием выбить из тебя деньги и душу. Со зверьем было проще, его можно убить безнаказанно в целях самозащиты. Но я никогда прежде не сталкивался с фауной лицом к лицу, поэтому чертовски боялся. Остальные участники похода, казалось, тоже сходили с ума от безумного сердцебиения.

– Хребет закончился, – тихо сказал Семен.

Его непривычно спокойная речь соответствовала ночной тишине опасного леса. Голос в этих суровых первобытных краях действовал магически, мог вызвать все что угодно. Семен старался не привлечь внимания мохнатых хозяев тайги или уставшее солнце, только что севшее за горизонт и ждавшее своего скорого возвращения на яркий ночной небосвод. Фонарики не использовали, читали карту при естественном освещении. Несколько раз очень тихо выругались, ошибочно считая, что пришли в нужную точку. Но через несколько часов раздался наконец радостный вопль Семена, сразу же закрывшего себе рот от испуга из-за собственного крика посреди ночной тишины. Он увидел раскрашенное красками дерево – единственный знак правильного пути.

Мы вышли к лагерю, почти незаметному издалека. Просто одна форма леса сменилась другой, менее вертикальной. Распиленные деревья вырастали частоколом из хвойных зарослей, обозначая рукотворный, едва заметный периметр. Сквозь щели виднелось несколько деревянных домов, срубленных из сосны, погруженных в ночное спокойствие. Гораздо больше места занимали землянки и шалаши, собранные из веток и теплого можжевельника, согревавшего от постоянного холода. Лето казалось понятием относительным на приполярном Урале с его арктическими ветрами с Северного Ледовитого океана, до которого оставалось несколько сот километров. Мы радостно проходили между землянок, шалашей и домов, облегченно вздохнув, когда закрылись ворота, отделяющие дикий мир природы от привычного людского. Семен искал пустое строение, чтобы уложить нас отдыхать. Не считая основательных изб, высота остальных крыш едва доходила до уровня груди. Покрытые можжевельником, они пахли таежным лесом, свежим смолистым запахом свободы. Мелкие шалаши стояли так низко, что было видно все до конца лагеря, многие ряды натуральных палаток без добавления загрязняющих природу искусственных материалов. То, что в них спали люди, слышалось едва уловимо. В центре лагеря, напротив самой большой избы пустовала истоптанная округлая поляна. Вся трава на ней лежала прибитой к очень ровной блестящей земле. В этой зоне никто не ночевал, она предназначалась для каких-то особенных случаев. Все ночевали в основном по краям лагеря, у невысоких стен. Я насчитал три добротные избы, два десятка землянок и шалашей. Некоторые оказались укреплены камнями и имели деревянный фундамент, защищавший от мелких вредителей. Признаков религиозного поклонения или жертвоприношений не наблюдалось, но я слишком устал, чтобы внимательно все разглядеть. Мы старались не разбудить мирно спящих людей, аккуратно, на цыпочках следуя за часовым, указавшим пальцем на пустую землянку, предусмотрительно обшитую досками, утепленную мхом и свежесобранным можжевельником. Степка знающе побежал в большую избу, а мы вчетвером остались в темноте закрытого почти со всех сторон безоконного помещения, не пропускающего ночные солнечные лучи, пропахшего хвойным запахом и смолой, будто недавно там взорвался баллончик с освежителем воздуха. В носу непривычно зудело, но никто не обращал внимания на такую мелочь. Хотелось спать, времена суток смешались в наших головах безудержным танцем вечного солнца и побежденной ночной темноты.

Не помню, как мы упали в мягкие спальники и потеряли сознание от усталости, но последующие несколько часов сонного бреда казались переходом между всеми девятью кругами беспощадного ада. Вокруг мелькали вспышки от боли миллиардов уставших клеток, мое тело вытягивали в очень длинную спираль, затем его сворачивали в узел и выжимали. Где-то внутри вспыхивал странный свет, и процедура издевательства повторялась заново на каждом новом кругу, пока я не прошел от первого до последнего, всесильного девятого и секретного, не описанного Данте десятого. Затем все вдруг успокоилось, и я провалился в абсолютную пустоту, свободную от ложного вакуума.

Судя по ощущениям в мышцах на следующее утро, меня били, нещадно насиловали, бросали в ледяную воду, доставали и снова молотили по костям толстыми железными палками. Весь наступивший день мы провалялись в землянке, не в силах ходить. Еду нам приносил энергичный Степка, помогавший одновременно всему лагерю. Если жизнь его не угробит, вырастет отличным парнем, богатырем. Тайга наполняла его силой и буйной энергией. Сначала он приволок нам бульон в горячей кастрюле, тарелки были у каждого свои. Затем поделился кусками жареного медведя. Выглядывая на улицу, я видел, как несколько человек жарили его на большом вертеле, крутя в несколько рук над огнем, освежеванного, усыпанного лесными травами, как ресторанными специями. Запах разошелся по всему лагерю, вызывая бурю житейской радости и словесного шума. После торжественной трапезы начались проводы какой-то группы людей. Не в силах подняться, я слышал, как их отправляют в глубь необъятной тайги, на север, к какой-то святыне. Из щели между заменяющими входную дверь досками я заметил несколько силуэтов, мужественных и крепких, игравших мускулами в лучах полуденного солнца. Они надевали теплые шкуры животных – лосиные, волчьи, медвежьи. Не успев понять одну важную вещь, я упустил момент, когда они под напутственный рев толпы выбежали за ворота и скрылись в шелесте гнущихся от северного ветра деревьев, качавшихся как тонкие и беззащитные ростки юных саженцев. Огромные вековые сосны казались хрупкой травой под ледяным дыханием ближайшего полюса.

Вечером новичков заставили размять мышцы особой гимнастикой, Семен вытащил нас на полянку и заставил повторять движения за ним. Мучительной болью откликнулось тело, но кровь побежала, разнося тепло по забитым на холоде косточкам. Нам принесли самодельные можжевеловые одеяла и обмыли каждого в нагретой кедровой бочке, затем уложили обратно в пропахшую хвоей землянку. Стало чуть темнее и холоднее. Значит либо налетели тучи, либо началась июньская приполярная полуночь.

Стало чуть легче спать, ко второй ночевке уже не хотелось вывернуть себя наизнанку, чтобы позвоночник перестал ныть. Весь день нас поили приготовленным для таких случаев отваром, и его побочным, а может, и основным эффектом было успокоение и полное наплевательство на отголоски бушующей боли, она покрывалась невидимой пеленой. Захотелось узнать рецепт таежного отвара, но мальчик Степка, разливший его в железные кружки, ретиво выскочил на улицу, заниматься другими делами. Казалось, он отдыхал всю прошлую жизнь и родился вновь, чтобы показать себя миру.

Мы кое-как заткнули сквозящую входную дверь-доску своими рюкзаками и усердно пытались спать.

Усатый парень жалобно плакал, повернувшись к земляной стене, и вздрагивал, полагая, что никто не заметит. Влюбленная парочка слиплась щеками подобно сиамским близнецам, слышен был шорох разгоревшейся таежной любви. А я бездумно ловил кайф от горячего напитка на местных травах.

Утром следующего дня силы вернулись, природа для нас вновь ожила, окружающая обстановка предстала во вполне осязаемом виде. Мы возвратились в реальность, которая оказалась так далека от всего виденного прежде. Те забытые города и дороги с неоновыми огнями, горы изобилия в супермаркетах и бескрайняя людская жадность казались выдумкой, галлюцинацией. Настоящим же была только нетронутая человеком тайга и скромные жилища, дарованные природой. Мучительный переход, истощивший все силы и заставивший тело переродиться, отрезал рудиментарный отросток цивилизации от нашего тонкого тела.

Как только мы выпили свежую порцию целебного отвара, Семен сразу стал раздавать команды. Куда-то отправили усатого парня, что-то назначили все еще влюбленной парочке. Меня пока не трогали, наверное, были заранее предупреждены, что не сильно верю в их идеалы. На обеденной поляне нас познакомили со всеми жителями лагеря, их набралось человек сорок. Кроме россиян присутствовали несколько иностранцев, один из них казался главным, старостой, хотя выглядел молодо и плохо знал русский язык. Но ведь то был не трудовой лагерь и не общество диких бардов. Все люди казались возбужденными, их выдавал огонь, вырывающийся из беззащитных перед истиной глаз. Они восхищались этой жизнью и своим предводителем, которому поклонялись. В разговоре с бородатым соседом, оголившим на солнце свой торс, я узнал, что Матвей действительно среди них, но буквально вчера ушел в ритуальный поход к Сердцу природы.

– Конечно, он здесь, рядом с лагерем. Где ему еще быть? Оглянись кругом.

Все пребывали в эйфории от переизбытка эмоций, кислорода и природного совершенства, которого не достичь в далеких и бездушных мегаполисах. Я и сам позабыл, что такое социальное неравенство и победа капитализма, чего уж говорить о сидевших вокруг меня людях, которые казались куда более одичалыми. Их возбужденные добротой слова перемешивались чувственной массой звуков, передающей скорее эмоции первобытного человека, нежели привычный ранее информационный поток. Стало понятно, почему Иона выгнали отсюда. Слишком много злобы в словах и душе.

Я пожалел, что был слишком слаб, чтобы найти Матвея днем раньше, когда они уходили в этих звериных шкурах в свой божественный поход. Но последние сомнения развеялись – конечно, он здесь. В этом священном месте, которое является таковым не благодаря идолам и поклонению религиозным культам, а вследствие человеческого стремления к бегству от ложных идеалов и поиску божественного внутри самих себя. Если сложить энергию, исходящую от радостных лиц собравшихся, набиралось почти полтора Бога. И все хвалили своего идейного вдохновителя.

– Таких людей мы еще не видели, – вылавливал я из лавины словесного хаоса некоторые слова. – Он – чистая энергия, природа, воплощенная в человеке. Никаких масок и упрямого характера, в общем, всего того, что отравляет божественное семя внутри нас. Он – сквозной передатчик, вселенная.

– Ему даже не нужно с нами разговаривать, – собирал я их речи в один членораздельный поток. – Слова только портят, создают ненужные рамки. Человечество всегда стремилось к удушающему порядку и губило себя его разрушительным бессилием. Он молчит, когда делает свои великие дела. Просто смотрит на нас и этого достаточно для наслаждения. Заглядывает в лицо каждому вновь пришедшему. На такое способен только Бог где-то внутри его тела.

Я бродил по лагерю, впадая в прострацию. Сотни километров до оставшихся позади творений цивилизации, тяжелые горы, густые леса. Безумная жизнь, сокрытая теперь так далеко от наших глаз, казалась нелепицей, ложным витком эволюции, губящим целые виды. Я бежал от себя городского, поэтому уважительно воспринимал новые правила, как бы они меня ни пугали. По крайней мере они были достойным ответом на вопросы, которые задавал безудержный мозг в попытках успеть как можно больше, успеть в этой жизни еще и еще. Ответ был понятным и лаконичным – бессмысленно отвечать на эти призывы, если они исходят от ложных идеалов. А здесь кругом пахло хвоей и свежестью, все было до предела понятно.

В очередной раз передавая грязную посуду дежурной по кухне, совершенно внезапно встретился лицом к лицу с Катей. Той самой девушкой, околдовавшей меня несколько месяцев назад, одним зимним вечером, а потом пропавшей бесследно. Она улыбнулась первой, подождала ответной реакции и привычно обняла, как делали многие в этом лагере. На девушке висел балахон из остатков модной одежды, ныне похожей на простыню. Волосы плелись толстыми небрежными косами. На лице краснела привычная для здешних мест искренняя улыбка.

– Рада, что ты меня нашел, Максим, – сказала она. – Будем наслаждаться этим блаженством все вместе.

Я не стал уточнять, что искал здесь совсем не ее, но, увидев прекрасную, умудренную не по годам девушку вновь, почувствовал забытую теплоту в груди, открытые пазухи в носу и дрожь нисходящего напряжения в затылке – все, что осталось от старой влюбленности. В глухом лесу бывшая муза выглядела на десять лет старше, с обнаженными морщинами вокруг глаз, беззащитная перед взглядом мужчины. Она ничего не скрывала, была счастлива, как и прежде, идеально сливаясь избытками внутренней энергии и умудренности с окружающими людьми, жадно эту энергию поглощавшими. Она вновь улыбнулась и кокетливо побежала по делам, помахав мне изящной рукой.

Я вынужден был напоминать себе, что пришел вовсе не за девушкой, а за другом, успокоив себя, что она жива и здорова. Она идеально смотрелась в этом обществе благодаря природной мудрости и независимости от всего бытового. Уводить ее силой было сравнимо со сжатием в руке прекрасного цветка, понятно, что с ним после этого произойдет.

Кто-то, как она, убегал в малую хозяйственную избу, а другие, наоборот, появлялись из неожиданных мест. Проходившие мимо землянки заросший парень и девушка, сказали, что группа охотников, с которой ушел Матвей обернется через неделю. В нескольких днях пути на север возвышались над землей великие Столбы выветривания, одно из чудес света.

– Они пошли на место силы устанавливать связь с планетой, – сказал парень

– Маньпупунер, – сказал я. – Мой друг писал о них.

– Это чудесно, – отвечал он, кивая головой, и, проваливаясь в собственную улыбку, закатывал глаза. – Хотел бы я познакомиться с твоим другом.

Не дав мне ответить, он вместе с подругой ушел прочь, плеская родниковой водой из деревянных ведер. Я узнал в девушке Машу, которая тоже узнала меня, но не стал ничего говорить – пусть живет своей жизнью.

Вслед за ними бежал Степка, неся в два раза больше воды на коромысле, не проливая ни капли. Он работал за семерых вместе с иностранным вожатым лагеря, лишая других людей негативных последствий переработки. Кому-то выделялся час труда, некоторым и того меньше. Я вовсе ходил как неприкаянный, избавленный от обязанностей и фанатичной пропаганды возбужденного счастья. Наверное, попал в касту сомневающихся, особенных, с которыми обходятся аккуратно и без давления.

В свободное от блаженных посиделок время община работала, строила и улучшала свой дом. Женщины поддерживали огонь в главном костре, резали и варили таежные корешки. Мужчины с холодным оружием уходили из лагеря за упавшими деревьями, сухими кустами и хрупким валежником. Иногда приносили туши старых оленей, которых было легко выследить и поймать. Долго их потом жарили и варили, посыпая травами. Сооружали новые деревянные конструкции взамен старых, ломавшихся под нескончаемым ветром. Но в основном они просто сидели с улыбками на лицах вокруг чарующей поляны в центре лагеря, пили целебный отвар и наслаждались жизнью, молча общаясь по энергетическим каналам, как мириады окружающих сосен делали это на протяжении многих лет.

Я потерял счет времени еще в походе к этому лагерю, и все завертелось, запуталось неразрывным узлом. Желание спать сменялось чувством голода, а чувство опасности – наслаждением. Все жизненные колебания уравновешивались единым стремлением к покою. Природа убаюкивала и стирала границы мышления, созданные людьми. Астрономическая ночь отличалась от знойного дня чуть менее ярким небом и неописуемым холодом. Когда небо затягивали мрачные облака и хмурые тучи, день окончательно сливался с ночью. Все это походило на секретный эксперимент по размытию границ между соседними сутками, временами года и смыслом всего происходящего вокруг нас. Но это была лишь природа, с которой, оказалось, очень интересно соприкасаться. Тем более что смысл всего остального я потерял очень давно.

Однажды Катя вспомнила о моем существовании и подбежала из-за спины, жадно схватив мою руку. Возбужденная растерянность внутри меня сменилась осознанием серьезности происходящего.

– Пошли скорее, – равнодушно говорила она. – Все должны присутствовать на похоронах, это важно.

Я не заметил, как днем ранее умер один из жителей поселения. Пятидесятилетний на вид мужчина с уже бледным лицом при жизни был очень сильным и здоровым человеком, пока его не сломил приступ острого аппендицита. Все последующие дни Катя ухаживала за ним, поэтому я не видел девушку, хотя и не сильно старался. Затем с мужчиной произошло неминуемое, и в постоянно растущей общине временно стало на одного члена меньше.

– Встань со всеми и ничего не говори, – сказала Катя.

Мы вышли за пределы частокола на маленькую утоптанную полянку с несколькими крестами. Они были странной формы, не православные. Просто резные доски для обозначения места упокоения человека. В тесном промежутке между лагерем и густым лесом ставили уже четвертый памятный знак. Никто особо не горевал, сохраняя привычные улыбки на непробиваемо счастливых лицах.

– Всье ми часть природи, – сказал иностранец на ломаном русском. – Теперь его енергия материльзуется в дерево. Оно даст шишки, их съест звери, потом зверя съест человек и выделит семя, родит потомства…

Дикая природа удивляла своим пренебрежением к личности. Лишала ее всякой цели. Важным оставался лишь круговорот жизни, ее баланс, духовная наполненность и пустота одновременно. Как в вакууме, где постоянно рождаются и исчезают миллиарды атомов и частиц, молекул, клеток, бактерий, растений, животных, людей, государств и планет. Чем больше важности придаешь какой-либо вещи, тем большим бессмыслием она для тебя закончится.

Мы стояли в тесноте вокруг незаметных могил, еще живые, но в масштабе планеты мертвые изначально. Ради ее обновления и красоты, которой некому наслаждаться, так быстро все оборачивается. Я почувствовал себя плоть от плоти этим похороненным дядькой, убитым собственным аппендиксом. Благо я мог еще ходить и немного думать. Зачем-то.

После недолгой церемонии, все как ни в чем не бывало продолжили заниматься хозяйством. Закончившие ежедневный труд жители садились радостно медитировать, отдавая дань Богу и Пустоте, бесконечно сменяющимся в вечном великом вакууме. Я начал плыть, подобно им терять дар изысканной речи. Медитация на дикой природе, отрезанной от рудиментарных органов человека – больших городов, создавала в душе эффект взрыва ядерной бомбы блаженства и радости. Но вдалеке от привычного общества приходилось жертвовать потерей социальных навыков. Я забавлялся над собой, когда забывал нужные слова или фразы. Неуклюже лепил предложения, как грязного снеговика из отброшенного на обочину снега, в отсутствие добротного материала. Наконец бросил отчаянные попытки строить красивую речь и просто молчал. С каждым днем становясь все более похожим на окружавших меня лесных обитателей.

По обе стороны от входа в лагерь зеленели грядки привычных растений – лука, моркови, петрушки. Но в условиях короткого северного лета все это росло очень медленно, только картошка на далеком пустыре, оставшемся от срубленных сосен, обещала дать урожай, если ее не съедят дикие кабаны. Довольствовались мясом ничего не стоящих для природы старых животных и запасами приходящих в лагерь людей. Каждый приносил не меньше пяти килограмм овощей и риса для вегетарианцев. Только один усатый парень не справился с задачей, выбросив тяжелую поклажу на полпути, за что был наказан тягловыми работами по доставке бревен к лагерю с ближайшего заготовительного участка. Дела делались до обеда, затем следовал отдых, духовные практики, пранаямы и медитации. Некоторые тренировались во владении боевыми приемами и холодным оружием, другие развивали столярное ремесло. Девушки оттачивали свои кулинарные навыки на большом костре в центре лагеря, где была общая кухня и трапезная. В плохую погоду, при дожде мы обедали под навесом из досок и веток, перекинутым между двумя избами. В сами дома новичкам вроде меня запрещали ходить. Было внутри что-то священное, уютное и ценное для такой глубокой глуши. Покой в четырех стенах в одичалом обществе ценился выше всех земных благ. Мужчины поочередно с женщинами пользовались маленькой баней. Кедровую бочку грели для вновь пришедших либо в подарок ко дню рождения. Жизнь текла своим чередом.

Когда солнце перестало кружиться над головой и ныряло все глубже за линию горизонта, ночи стали более осязаемы. Еще темнее и холоднее, чем раньше. Дневное тепло уже приходилось ловить как редкого зверя, вечно ускользающего из рук, стоило лишь отлучиться в густой лес, в баню или сходить в туалет. Тучи расступались перед солнцем все реже, возможность загорать на редком клочке освещенной земли становилась насущнее и главнее желания пообедать. Стеснительные девушки, загорая, прятались за ширму, другие как ни в чем не бывало сбрасывали с себя балахоны и принимали витамин D всем трепещущим телом. Суровые мужчины старались оголиться выше пояса, когда рубили деревья на солнечных пятачках. Шли дни и ночи, но время отсутствовало с тех пор, как я посадил все свои резервные аккумуляторы для телефона и сломал наручные часы, застряв между сосен и получив небольшое увечье.

Катя снова явилась ко мне, как ангел, перевязав мою раненную руку, и, как много раз прежде, пропала в никуда. В нашем маленьком диком мире в пятьдесят метров диаметром. Девушку возвышала ее недоступность. А я больше думал о том, что скоро произойдет событие, которого я так долго ждал. Наконец это случилось.

Когда через неделю тьма отвоевала у света первый после солнцестояния час, вернулась группа охотников. Они входили под радостные крики собравшихся вокруг центрального круга жителей лагеря. Шестеро мужчин в теплых звериных шкурах несли на длинных деревянных носилках тушу медведя, точнее то, что от нее осталось – засаленная вырезка и свежая вонючая шкура. Все замотано марлей, прикрыто от насекомых. Шестеро прошли в лагерь и остановились внутри центрального круга. Мы стояли завороженные, в тишине, ожидая чего-то великого. Я узнал Матвея, обросшего волосами, с бородой, в медвежьих шкурах, в грязи.

– Хочу посмотреть на вас, – сказал он давно забытым мною голосом, очень тихим и грубым, как эхо далекого камнепада.

Меня вместе с новыми пришедшими людьми вытолкнули к центральному кругу. Я снова оказался рядом с усатым парнем, влюбленной парочкой и еще несколькими студентками после сессии, пришедшими гораздо позже. В наших глазах стало меньше человеческого и больше великолепного дикого. Все выглядело как последний этап крещения, после которого нас примут в семью. Требовалось лишь заглянуть в полную энергией пустоту.

Матвей сбросил шкуру, оголив жилистый торс. Под внезапно вышедшим полуденным солнцем он выглядел героем из Библии, не хватало только грома и молнии. Казалось, это он вызвал редкое в этих краях светило, чтобы лучше нас разглядеть, настолько уверенным выглядело его каменное лицо. Он подходил в упор, вглядываясь в нас глубоко, обходя сознание, сразу в душу, будто что-то искал внутри. Начал с девушек-студенток, затем осмотрел Василису и только потом заглянул в лица мужчин. Ничем не удостоив дрожащего усатого паренька и испуганного Василия, наконец остановился напротив меня.

Время застыло, я приник к нему взглядом не в силах сдержать радость встречи, но и без шансов преодолеть дикий страх от увиденного. Старый друг, который так надолго пропал, восстал предо мной в новом виде – мужественном, серьезном и бесконечно добром. Именно последнее завораживало и притягивало к нему как магнит. На инстинктивном уровне все тело кричало от восхищения. Я смотрел в его глаза. Невозможно словами объяснить эту силу. Наши вербальные средства коммуникации не передают энергетических колебаний, они – просто слова, дела, ненужные сплетни, кухонная болтовня.

– Я… – выдавил из себя.

На большее я оказался не способен. Так и стоял, дрожа от радости и страха одновременно. Язык онемел почти сразу, ему давно не приходилось вступать в разговор.

– Ты… – добавил я, окончательно разуверившись в собственной адекватности.

Матвей едва заметно улыбнулся, никто кроме меня не увидел этого. Я всегда чувствовал в нем красоту и лишенную материальных оков энергию сердца. Но в мире интернета, мимолетного общения на стандартные темы, телевидения, проникающего сорняком прямо в мозг, трудно было разглядеть его добрую душу, бескрайний потенциал. А теперь, сбежав по велению своего сердца из цепких лап общества поклонения ненужным вещам из рекламы в неизвестную лесную глушь, я видел его будто освобожденными от пелены разврата глазами.

– Привет, друг, – сказал он. – Рад, что ты с нами.

Он обнял меня, это было прекрасно. Я смешался с окружающими людьми в их безумии тишины, отрешения от лишних, навязанных благ мертвой цивилизации. Пусть они забыли, как строить предложения на мертвых человеческих языках, передающих лишь информацию, зато научились чувствовать все остальное. Как у слепого человека обостряются другие органы чувств, так же и для нас великим даром за воздержание стала восприимчивость к внутренней доброте, энергии божественных измерений. Надо было лишь отбросить неоновые лики идолов из телевизора, ради которых мы должны были вечно работать. У нас появилось счастье в мире, где все обязательно умрут, невзирая на количество автомобилей, богатства и популярность.

Я подумал «у нас», будто стал частью их дикой природы. Решил повторно обнять Матвея, но тот уже повернулся спиной и путь мне преградил иностранец, всем тут заведующий. Он внимательно уставился на меня, намекая, что нельзя трогать этого человека, пока он сам тебя не обнимет. Это выглядело не жестоко, но очень серьезно. Привычная для этих людей доброта никуда не девалась.

– Аккуратнее с ним, Луис, – сказал Матвей старосте, заходя в свой запретный дом. – Это важный гость.

После этих слов массивная деревянная дверь со скрипом закрылась и все начали общаться с оставшимися пятью охотниками. С интересом ожидая услышать историю их путешествия, накрыли стол со свежими овощами и отварной крольчатиной. Самые шустрые девушки потащили принесенное мясо в глубокую землянку, выполнявшую роль холодильника. Оставшиеся воины-охотники, измазанные теми же потом и грязью, что и Матвей, принялись дегустировать дары жителей, их желудки целую неделю наполнялись непонятно чем, судя по тому, как они набросились на домашнюю пищу. Малой Степка собрал на дощечке всех овощей понемногу и, оторвав сочную лапу кролика, понес все это в большую избу главному охотнику и вдохновителю происходящего. Женщины довольно смотрели, как мышцы их мужчин перекатываются под блестящей на солнце кожей. Все радовались, улыбались друг другу, даже уставшие от тяжелой дороги охотники. Впереди предстояли посиделки вокруг костра с подробным рассказом о путешествии к огромным столбам Маньпупунер, великому чуду света посреди таежных равнин и холмов. Все будут восхищаться, затаив дыхание, потом неожиданно кричать и хлопать в ладоши. А в конце вечера разбредутся по своим хижинам и землянкам, чтобы предаться самому первобытному из инстинктов.

– Ты знал его в прошлой жизнь? – спросил Луис по пути на ночлег.

– Да, и очень долго, – ответил я.

– Как я тебе завидовать.

Глава 7. Случайный бог

Когда в середине лета на лагерь обрушились ночные заморозки и погубили весь урожай, огорчились немногие, велика еще была сила энтузиазма. Обросшие мужчины и чумазые женщины в поношенных городских одеждах лишь усмехнулись под масками незыблемой веры в лучшее. Окружающий мир неустанно вдохновлял их и радовал – научившийся видеть хорошее человек навечно потерян для душевной хандры. Напротив, они, даже затрепетали от возбуждения: вновь увидят талант своего идола во всей красе. Потеря урожая – это отличная экстремальная ситуация для того, чтобы насладиться успешным выходом из нее, который должен был придумать Матвей, так им казалось. Половина лагеря наслаждалась опасной близостью черты, отделяющей их от смерти, дышала воздухом свободы, задуваемым из ее пустоты, другая половина бросила все дела и вернулась в цивилизацию, в том числе и Катя, постоянно сбегавшая от наскучивших ситуаций. Такое девичье непостоянство спасло в том числе и ее жизнь. Два десятка человек собрали личные вещи и следующим утром образовали собой длинную вереницу беженцев, вынужденных из-за холода и нехватки провизии покинуть свободный край и вернуться в свои города. В депрессию, пустоту, человеческий мрак, так им казалось. Но голод не тетка, поэтому они уходили.

– Ви пожалеете! – кричал им вслед Луис, окруженный возбужденной группой единомышленников.

Они впали в полную зависимость от своих представлений о Матвее, казались завороженными. Но все еще добрыми. И даже голод не сразу сломил их цветущее чувство любви, оставив его на закуску.

Работа в лагере встала, больше никто не следил за его развитием, все отправлялись по ягоды и грибы, выходя через узкую щель в воротах во внешний мир. Две девушки готовили на костре ужин из последних остатков выращенной еды. Стихия, надевшая маску холодной мачехи, изрядно хмурилась и пыталась затушить огонь, ей что-то не нравилось. Сильный ветер задувал одинокие языки пламени по краям костра, капли дождя постепенно гасили его слабое сердце. Наши жизни зависели от непредсказуемой воли стихии, мечтавшей лишь обновляться в бесконечном круге перерождений. Я боялся, что наступит момент осознания, когда все решат, что природа от них отвернулась. Ведь не бывает вечной благодати нескончаемого лета, всему приходит конец. Даже их непоколебимому душевному настрою. Империи всегда рушатся, и их маленькое царство земное шло к своему логическому концу. Оставшиеся люди жили, завороженные своей любовью и восхищенные Матвеем, на маленьком клочке земли под разозлившимся небом, зачитывавшим на своем громогласном наречии их смертный приговор. Это пугало меня и любого, кто еще мог слышать что-то кроме своих собственных мыслей.

Но хуже всего прочего оказался страх уйти в полный опасностей человеческий мир, в котором я не знал, сколько могу протянуть – день, год или пятьдесят лет, все варианты имели свой ограниченный отрезок, конец, а значит были никчемны. Возле Матвея же царила атмосфера спокойствия и благодати, свободная от времени бесконечность. Он лишь смотрел из деревянного окна, улыбаясь, и продолжал заниматься своими загадочными делами в главной избе, нам этого хватало. Наверное, я потерял статус лучшего друга и оказался лишь одним из многих, наравне с незнакомыми людьми, живущими рядом с ним. Но такой расклад меня устраивал гораздо больше, чем прежде. Я хотел вернуть друга домой любыми средствами.

Когда лагерь обезлюдел, свободного места стало больше, а недоверчивых глаз – меньше, у меня появился осязаемый шанс вытащить Матвея из смертельных объятий поклонников, но я не мог действовать, пока не разгадаю его тайну: что он тут ищет? Чего ждет? Зачем все это?

Он почти не разговаривал, лишь ждал чего-то особенного. Каждый день спрашивал у помощника насчет новых пришедших. Но больше никто не являлся. Мы остались наедине с северными ветром и опасной тайгой. Серые тучи сгущались все ниже над нашим островком жизнедеятельности, открывали все свои краны и лили холодным дождем. Огонь постоянно затухал, издеваясь над нашим разгорающимся аппетитом. Из последних обработанных досок построили укрытие для пламени и жгли все, что осталось в лагере, чтоб не замерзнуть. Но даже тогда Матвей оставался в отсыревшей избе, не выходя на долгий контакт с людьми. Возможно, именно на этом держалась его магия почитания и обожествления. Невозможно разочаровать поклонников, если не разговаривать с ними, а оставаться недосягаемым божеством, мелькая только в газетах или же деревянном окошке избы в нашем случае. Я поражался, как искусно он тянет время, ждет чего-то. Разгадка была под носом, я это чуял. Мне оставалось найти маленький ключ в стоге сена, чтобы открыть им секреты, освободить себя и всех, кто этого пожелает.

Мы почти успели отравиться упорным поеданием одного вида супа из собранных наспех грибов, трав и ягод, но, к счастью, они быстро закончились, раздразнив не проходящее чувство голода. Промокшие люди вновь обратили свой взор в сторону холодного бора, собрав большую экспедицию с грузовыми корзинами и рюкзаками. Они ушли в чащу, борясь с невыносимым желанием съесть сырыми любые грибы, попадавшиеся на коротком пути. Их мучение длилось недолго, потому что второй поход за дарами леса закончился очень быстро – напуганные волками люди один за другим возвращались в лагерь со сбитым дыханием и круглыми, как монеты, глазами. Увидев целую стаю волков, люди бежали сквозь лес, побросав все, спотыкались и рвали одежду о сучья и корни. Пронзительный крик одной из девушек, напугавший хищников своей непривычной тональностью, сбил их с толку, и все собиратели успешно вернулись обратно в лагерь без ягод, сумок и рюкзаков. Некоторые кричали от страха, стонали от ссадин, пытались закрыть за собой хлипкие ворота, но им мешали другие, вновь прибегавшие мужчины и женщины, парни и девушки. Наконец, когда все возвратились, ворота окончательно закрыли, укрепив остатками заброшенных шалашей. Первым делом смыли всю кровь водой из огромных бочек, доверху наполненных обильным дождем, и закопали окровавленную одежду. Костер уже не горел, вся лежащая в радиусе нескольких звуковых лет земля промокла, образовав липкие грязные лужи с отражением пустоты. Оставалось только бояться и пить накопленную дождевыми бочками пресную воду, гадкую, как обозлившаяся на нас природа.

Всю следующую ночь никто не спал, разбирали ненужные жилища и заделывали огромные прорехи в окружавшем лагерь частоколе, подгоняемые свежим запахом мокрой псины из глубины леса. Хозяйство окончательно развалилось, от былого света человеческих лиц не осталось и следа. Время повернуло свой ход, принося из усохшей древности почти позабытые темные времена. Дни стали короче, иногда под свинцовыми тучами свет вовсе не проступал. Рассветы ленились наступать, а закаты спешили, как одержимые. Полуденные часы казались мрачнее самых поздних ночей в дни летнего солнцестояния. Некогда цветущий всеми красками радуги солнечный лагерь погружался в хаос кружащей стервятником безысходности. Дождь и проклятие, наложенное природой, отпугивали новых путешественников. Никто больше не появлялся, не приносил свежую городскую еду. Матвей больше не мог ходить внутри дворового круга и заглядывать новым людям в глаза, как он любил. Он почему-то вообще перестал выходить из дома.

Я занял целую землянку, делимую раньше на четверых. Следов усатого парня и влюбленной парочки уже не осталось, как и тепла их полезных для согревания тел. Один в огромном помещении чуть ниже уровня земли, продуваемом из щелей сквозняками, укутывался по ночам всеми оставшимися вещами. В самые поздние часы, когда усталость превосходила чувство голода и нас от истощения клонило ко сну, слышался близкий вой стаи волков. Они поселились вокруг лагеря, как бездомные вокруг богатого магазина, ожидая, что еда сама выйдет к ним на своих слабых от голода ногах. Не осознавая своего природного хитроумия, звери терпеливо ждали следующего шага запертых в ловушке людей. Миллионы лет звериной эволюции против отравленных социумом людей. Безошибочная машина против карточного домика счастливых надежд под шквалистым ветром отчаянья.

Как это бывает, одичавшие люди не стали говорить друг с другом больше обычного, а дальше замыкались в себе. Я со страхом ждал момента, когда стены лагеря размоются дождем, падут под диким напором первобытного голода, смешав людей и животных в единой массе перерождения бессмертной природы. Интуиция подсказывала единственный путь к бегству.

В последний адекватный вечер, когда голод еще не превалировал над гуманизмом и любовью к ближнему своему, мы сидели в центральном круге лагеря, освещаемом светом полной луны. Совсем рядом, подстегивая свой аппетит, выли неспящие волки. Полнолуние манило их не меньше свежего мяса. Мы сидели в кругу и из последних сил пытались придумать выход из положения. Вокруг валялись никому не нужные пустые тарелки, мокрые угли от костра и до блеска вымытые дождем носилки для переноса добычи, сделанные из кожи медведя, давно не использовавшиеся по назначению. Землянки, залитые водой, постепенно ровнялись с землей, представляя собой невидимые глубокие ямы посреди мелких луж. Мы снова жили в тесноте нескольких оставшихся шалашей и второй избы. Третья разрушилась под тяжестью скользких бревен, будучи неаккуратно сложена, а в первой сидел Матвей, и орава его яростных почитателей никого внутрь не запускала. Уже не из большой любви и уважения, а просто по старой привычке. Они перестали видеть высшие материи, искать духовное спасение от суеты городов, постигать Всевышнего. Пирамида Маслоу рушилась на глазах, обнажая примитивные нужды вроде сна и утоления голода под размытыми летним дождем песочными замками их самовнушения. Они лишь смотрели друг на друга и надеялись на внезапную смерть ближнего, чтобы получить заветную порцию мяса. Ступень за ступенью мы возвращались к основам своего бытия без выдуманных идеалов спасения или самообмана, духовного развития, творческих устремлений ради временного успеха. Спускались с высоты социальной лестницы, где все мечтают о власти над другими людьми и дорогих побрякушках, будто унесут все в могилу, падали в цепкие лапы единственного природного порядка – бессмертия жизни благодаря постоянной смерти живущих. Становились тем, кем мы были всегда под многослойной маской эгоизма и высокомерия – обычным мясом на костях, которое будет съедаться и размножаться.

На любом другом отрезке времени нас уже или еще не существовало, кроме одного-единственного мгновения, когда мы сидели в круге лагеря с последними остатками здравомыслия в решающий вечер прекрасно-ужасного похода вселенной сквозь пустоту. Невозможно было представить, как совсем недавно мы с друзьями пытались подняться по ступеням творческой популярности, издать журнал, получить вожделенные награды и премии. А теперь мы обычные куски мяса с отмороженными от холода и ливня мозгами.

Когда тучи немного рассеялись, осветив центр лагеря лунным светом, мы начали совещаться. Семнадцать оставшихся человек, не считая Матвея. Толком не понимая собственных слов, предлагали варианты дальнейших действий. У нас еще оставалось многочисленное холодное оружие и два револьвера. Тогда еще никто не знал, что патроны полностью отсырели.

– В лагерь заманивать волков бесполезно, – сказал Семен, опытный проводник. – При желании они давно бы уже пролезли сюда. Значит и в открытые ворота не войдут. Ждут пока мы сами к ним выйдем от безысходности.

Он держал в руке револьвер на случай внезапного нападения двуногих или четвероногих хищников. Второй огнестрел хранился у Луиса в кармане штанов. В потрепанном облачении всех сидящих вокруг сложно было узнать одежду, модные узкие джинсы, рубашки, джемперы, кардиганы, пуловеры. Все растянулось и приобрело мешковатый вид и коричневую расцветку сезона лето-земля – 2018. Грязь на лицах не то чтобы являлась целебной, но единственную ценность, воду, берегли как зеницу ока и лишний раз не умывались. Но людей все равно можно было различить по уникальному выражению глаз. Так наши предки узнавали друг друга.

– А что, если выманить их на пустырь и там разобраться? – спросила одна из девушек, которых осталось всего лишь трое.

Но по физической форме и решимости они давали фору многим мужчинам.

С нескольких сторон лес окружали равнины и горные ущелья. Любой из этих типов местности лежал максимум в нескольких часах ходьбы.

– Они набросятся, – поддержала другая девушка, – а у нас у каждого мачете и даже пистолет.

– Только если один прикроет другого, – сказал Семен. – Конечно, опасно и кто-то может пострадать, но сидеть и дальше без дела еще хуже.

– В какую сторону пойдем? – спросил один дядька.

– К перевал Дятлова. Черес кребет, – уверенно сказал Луис.

Латиноамериканец чувствовал себя правой рукой Матвея, по сути, ею и являясь. В течение нескольких месяцев, пока мы считали своего друга пропавшим без вести или даже погибшим, он успел хорошо изучить историю здешних мест. Они тут радовались жизни вместе с этими людьми, сидящими вокруг меня. А теперь каждый мечтал о несчастном случае, чтобы свежим человеческим мясом немного продлить себе жизнь и потом все равно когда-нибудь умереть. Потому что все умирают.

– Нас поведет Матвей? – спросил Семен.

– Нет, он тяжело ходить, – ответил Луис. – Он подождет нас в дом.

Все растерянно переглянулись, не придав последним словам особого значения, так как все внимание было полностью сконцентрировано на изнуряющем голоде и тошноте, которую вызывала дождевая вода. Решили хорошо выспаться и отправиться на рассвете, чтобы лучше видеть зверей. Выманить их на открытое пространство пологого уральского хребта и там разделаться хотя бы с несколькими волками. Предполагалось, что после смерти вожака они разбегутся, а мы вернемся в лагерь к Матвею и, утолив голод их мясом, снимемся с места и пойдем к ближайшей деревне обратной дорогой.

– Убьем их как… – Луис забыл слово и повернулся к сидящему рядом мужчине в грязи, словно в глиняной маске, что-то спрашивая по-испански, затем вновь повернулся к нам: – Убьем их как подношение Матвею. В честь него.

Лагерь задрожал от одобрительного гула. Не потому, что люди еще хотели купаться в доброте своего божественного вождя или его чистой энергии, а просто по привычке. Необъяснимой, непонятной для первобытных инстинктов привычке. Они уже забыли, как выглядел их бывший кумир. Даже я толком не помнил, хотя работал с ним долгие годы. Что уж говорить о давно одичавших от счастья людей.

Последнее, что осталось у них, – это привычки. Но и те уже забывались. Я тоже терял связь между собой и происходящим вокруг. Все казалось чужим, неуместным, неосознанным. Мы больше не спрашивали себя о том, что делаем, о чем думаем, чего хотим. Жизнь стала неосмысленной, а значит невинной. Нам будто сделали укол обезболивающего в дозе, достаточной для целого стада слонов. Если кто-то из присутствовавших в кругу пришел в этот лесной лагерь, чтобы пережить катарсис и встряхнуть свою психику, он явно не прогадал. Оставалось надеяться, что хоть кто-то знал, как вернуться из неосознанного состояния обратно к нормальной жизни. Силы упасть есть всегда, а вот как обрести заново разум, сохранив лишь смутные о нем представления, – большая загадка. Ведь ты уже потеряешь львиную часть интеллекта, без которой обратно не поумнеть. Под эти гнетущие мысли, которыми мозг из последних сил тонизировал сам себя, и под нескончаемый вой оголодавших волков я уснул в последнюю ночь в этом лагере. Расстраиваться и сожалеть, к счастью, не приходилось.

На утро лагерь наполнился звуками лязгающих ножей и скрипящих досок, ловушек на зверя. Люди составили план победы над природой и стремительно по нему продвигались. Вместо завтрака, которого давно не имелось, сразу начали перекличку в центральном кругу. Поочередно издавали нечеловеческий крик, рычали, вдохновляясь на предстоящий бой. Наша жизнь стала тем страшным сном, от которого хочется скорее проснуться, но никак не получается. Точкой выхода из капкана реальности была победа над зверем. По крайней мере, так гласил их план. Я же придумал свой собственный.

Рано утром шестнадцать человек выстроились напротив ворот с оружием наготове, они были на грани между геройством и отчаянием. Дождь наконец перестал лить с неба, оставив на земле непросыхающие лужи и грязь. Ветер тоже умолк, природа затаилась, приняла вызов горстки людей. История древности повторялась на моих глазах, ведь то, что произошло однажды, происходит всегда в безвременном мире. Природа перестала любить человека, и он пошел против нее. Горы должны были стать местом сражения, а бивни черных скал – молчаливыми секундантами, в миллионный, юбилейный раз. Ворота лагеря отворились под громогласный крик: «О-о-о!» Крепкая рука Луиса вытащила меня, спрятавшегося в шалаше, и толкнула к основной группе. Один за другим мы выбежали в лес, перешагивая через баррикады с ловушками для волков, на которые они не клюнули. Выскочив со всеми из лагеря, я спрятался за покосившимся частоколом и, когда Луис, выйдя последним, довольный своим успехом, растворился между коричневыми стволами деревьев, я заскочил обратно. На всякий случай огляделся, но хищники сняли осаду с лагеря, отправившись вслед за группой бойцов, пахнущих человечиной, – шестнадцать подсоленных потом вкусных людей. Я же, наоборот, потерял любую связь с далекой человеческой природой и пах, наверное, как сосновая шишка, на которую могли позариться только белки.

Не мешкая, я рванул к дому Матвея. Его беззащитное, с пустым взглядом лицо, виднелось через окно. С трудом открыв покосившуюся деревянную дверь, я наконец вошел в запретную избу. Она представляла собой единственную прямоугольную комнату со столом и книжными стойками. Окно без стекол и ставней красовалось в ближней стене, выходящей на центр лагеря. Возле него на кровати лежал, не двигаясь, безоружный Матвей. Вместо пола здесь была покрытая плесенью сырая земля. Я подбежал к другу. Он смотрел на меня молча и с ужасом, подумав, что я собрался его убить. Но вел себя спокойно.

– Матвей. Ты меня помнишь? – начал я издалека.

– Да, Максим, – сказал он хриплым голосом. – Как дела?

Его длинные желтые волосы свисали ниже плеч, свежая щетина покрывала большое волевое лицо с выпирающими подбородком, бровями и скулами. Большая медвежья шкура скрывала остальное его тело до кончиков ног. Он оставался неподвижен на своей деревянной кровати. Смотрел на меня таким же безнадежным взглядом, с каким и прежде выглядывал к нам во двор. Я старался найти в его глазах желание, но видел только глубокую пустоту.

– Как у меня дела? – переспросил я. – А ты как думаешь?

– Я не знаю, – растерянно сказал он. – Расскажи.

Мы будто сидели в его городской гостиной и беседовали на светские темы. Будто ничего в последний месяц не происходило, будто мы не поселились в сердце природы, доме всего цветущего и четвероногого, населяющего эти края. В природной обители, где все это родилось и выросло, к которой по-семейному привыкло, но для нас остающейся коварной чужбиной. Мы явились как незваные гости в спокойный, размеренный мир.

Где-то в лесу раздался вой домашних волков и крики диких людей. Они начали долгожданную бойню, а я смотрел на Матвея, пытаясь помочь нам обоим.

– Мои дела как раз заключаются в том, чтобы вернуться с тобой обратно домой, – сказал я.

– Зачем? – спросил он равнодушно, похожий на восковую фигуру.

Я долго смотрел на друга, не веря своим глазам. Природа высосала его жизненную энергию. Ту великую и чудотворную энергию, которая поражала и вдохновляла сотни людей. Последние шестнадцать из которых, впрочем, бросились воевать с волчьим богом. Неужели Матвей пытался умереть раньше, чем испустит дух его дело? У него ничего не вышло.

– Все закончилось, – сказал я. – Еда, вода, тепло. Люди ушли. Никто больше не придет.

– Как никто? – Он впервые показал ясную эмоцию страха на лице.

Точнее она сама выскочила, как пробка под давлением, но он снова вернул себе каменный взгляд.

– Лето рано закончилось, – сказал я. – Тем более ушедшие неделю назад люди расскажут всем, что тут холод, голод и нечего делать.

– Нет, нельзя. Должен прийти еще один человек! – на его лицо вернулось желание.

Матвей попробовал поменять позу, но руки соскользнули с кровати и ничего не получилось. Только тогда я заметил, как неуклюже двигаются его ноги. Они не слушались.

– Какой человек? – спросил я. – Лесник? Егерь? Фотограф? Ты хочешь, чтобы журналисты написали об этом большой материал с фотографиями?

– Нет, какой ты глупый! Девушка! Должна прийти девушка!

Вой людей и крики волков постепенно глохли, удаляясь от нас все дальше. Мой план по использованию плана охотников действовал – они отводили угрозу от нас. Открывали окно для побега.

– Диана! – продолжил он. – Не приходила ли девушка, Диана?

– Думаю, что нет. Уже месяц никто не приходит. А из старых я не помню ничьих имен, кроме Семена, Луиса, Катерины – ответил я.

Конечно же, моя душа сразу откликнулась на имя Диана бурей эмоций, спрятанных несколько лет назад. Так ведь звали мою безответную любовь, принесшую мне столько страданий. И теперь, когда чувства вновь должны были выйти наружу, мой разум боялся быть разорванным их безумным напором, сдержанным в тот раз лишь отчаянным усилием воли. Но стоило мне приготовиться к возвращению всех прошлых страданий, как оказалось, что воспоминания о Диане врываются в мою голову не с напором нагретого шампанского, а с легким дымком грусти от пережитых страстей. Невероятно. Моя реакция была спокойной и зрелой. Недаром занимался йогой, бегом и много чем еще. Выходит, что Саша – наша общая с ней знакомая – очень сильно помогла мне пережить расставание.

– Ты же всегда встречал новых паломников, – сказал я, пытаясь вернуть к реальности. – Знакомился с каждым лично, зачем-то заглядывал в их лица, глаза.

– Да, глаза, они не обманывают, – прошептал он. – Я помню ее глаза.

На самой большой книжной стойке помимо старых, выцветших литературных шедевров громоздились журналы Национального географического общества. Мое внимание привлек самый верхний экземпляр с фотографией Матвея на обложке. Там он величаво стоял напротив огромной толпы людей где-то на развалинах Аркаима и смотрел в чьи-то глаза.

– Зачем ты заглядывал всем в глаза, душу? Здесь, в лагере, при мне, еще где-то, – продолжал я гнуть свою линию. – Оценивал их внутренний потенциал, устанавливал энергетическую связь? Программировал их на служение твоим идеалам? У тебя отлично получилось.

Я перебрал все версии, которые приходили в голову долгими днями раздумий над происходящим, не мог упустить момент, чтобы лучше во всем разобраться.

– Никого я не программировал, – сказал он.

– Оценивал?

– И не оценивал, и ничего не устанавливал, – угрюмо добавил он. – Я просто искал эту девушку, но, чтобы не объяснять всем мою историю, смотрел во все без исключения глаза.

Разумеется, это могло быть лишь совпадением. Девушек с таким именем сотни, даже тысячи, и глупо в такой тяжелый момент тратить время на выяснение подробностей. В глубине души я сразу все понял, но оттягивал невероятный момент признания себе и Матвею как можно дольше.

– Так что это за девушка? – спросил я, скрывая свои подозрения.

– Я повстречал ее три с лишним года назад во время моей поездки по Индии. Я заболел малярией и только ее искренняя забота помогла мне выкарабкаться. Помню, как в бреду я уже был не в состоянии цепляться за жизнь, но случайно встреченная попутчица ухаживала за мной, как ангелы ухаживают за теми, в ком еще теплится жизнь. Как только я пошел на поправку, девушка сразу уехала, а я даже не запомнил ее лица, ничего кроме глаз – глубоких, красивых, живых. Расспрашивая окружающих, я узнал, что зовут ее Диана, что она любит путешествовать по разным диким местам, чем сложнее, тем лучше. Отвергает весь этот гребаный мир денег и власти. Волшебная девушка, явление природы, такое же красивое и неудержимое для обычных рук. Чудо света.

Ну нет, совпадений быть не могло. Описание сходится на двести процентов. И, о господи, меня будто поразило молнией самого Верховного вершителя судеб – я ведь подружился с Матвеем как раз после расставания с Дианой. Меня тогда тянуло к теме путешествий и всяческой духовной свободы, и неудивительно, что образовавшуюся в душе пустоту я, сам того не ведая, занял точно таким же человеком. Диана намагнитила мой жизненный полюс и, покуда она исчезла из моей жизни, полюс прилип к Матвею – ее реальной второй половинке, а не той обманчивой, какой был я. Их образ жизни, мышление и энергетика выходили из одного космического начала, притянувшего меня к ним обоим так же, как оторванная конечность прирастет только к телу с одинаковым ДНК. Матвей и Диана были созданы друг для друга, и я тому самое настоящее живое подтверждение.

– И ты поехал за ней?! – восторженно спросил я.

– Поехал искать, надеялся встретиться. Ходил по опасным местам, в дебрях джунглей, по склонам отвесных гор, жил в закрытых монастырях… Но ее след невозможно было найти. – Матвей наливался былым вдохновением от сокровенной истории, придававшей ему сил. – И вдруг я понял, что невозможно найти эту величайшую девушку по собственной воле. Только если она сама захочет тебя отыскать. И я решил оставить везде знаки типа «Искать больше нечего», чтобы она уловила сигнал и перестала ездить по этому бескрайнему миру и вернулась туда, где все началось. Решил сам стать тем загадочным диким местом, в котором никто ничего не ищет, а только получает, которое ей захочется посетить напоследок, чтобы разгадать тайну этих знаков, облетевших весь свет.

– Ты ее так сильно любишь?

– Конечно. Хотя это нечто большее, чем обычные чувства. Это цель жизни, самая великая и достойная из возможных. Это наш человеческий максимум.

– Все или ничего? – улыбнулся я.

– Ага. Диана – это чуть больше, чем все. Я лишь маленький беззащитный слабак по сравнению с ней. И энергетически я в подметки ей не гожусь.

Я отошел от Матвея, положил все журналы в его рюкзак, который мой предусмотрительный друг все это время держал готовым к отходу. Вещей оставалось мало, поэтому сборы не могли занять много времени.

– Но ты же основал собственное духовное движение? Вдохновил людей перейти на следующую ступень осознания, – говорил я. – Создал такой невесомый язык общения, который обходился без слов. Без длинных проповедей, глупых молитв и заветов, основанный лишь на твоем внутреннем мире, говорящем на бессловесном диалекте потоков энергий. Ты же видел, как они трепетали, когда ты заглядывал в их жадные глаза!

– Он не был наполнен словами, потому что его нечем было наполнить! Это пустота, ошибка слушателя. Неправильная интерпретация. Я не собирался ничего создавать!

– Разве ты не создал новую мировую духовность? Без тяжелого груза религии внутри.

– Да нет же! – его голос нервно дрожал. – Я просто искал эту девушку.

Матвей выкрикнул последние слова и неуверенно замолчал. Тишина ударила по нашим ушам. Люди, волки – все – уже убежали далеко, ветер впервые замолк. Ни одна иголка на таежных деревьях не шевелились. Никакие доски не скрипели, капли дождя не падали сверху. Сплошная внезапная тишина, испугавшая нас. Матвей выговорился, казалось, впервые в жизни. Долгие годы ждал этого момента, упустив уйму возможностей раскрыть душу прежде. Ему стало легче, лицо вернуло себе живые оттенки. Глаза начали подавать признаки жизни.

– И никто из этих людей не знает всей правды? – спросил я.

– Как-то к слову не пришлось, – живо ответил он. – Я боялся, что спугну их, поэтому почти всегда молчал. Чтобы существовал такой лагерь нужны многие пары рук. И сотня ртов, чтобы донести слух до самых умудренных жизнью путешественников.

– Вроде этой девушки?

– Да, вроде Дианы. Иначе ее не отыскать. Только если сама заинтересуется. Как природное явление – ветер или дождь – невозможно найти, можно лишь дождаться его прихода.

– И ты ее ждал столько месяцев?

– Честно, я не считал. Просто ушел в себя, – сказал он, шевелясь на кровати. – Казалось, так я быстрее ее притяну.

– Ты действительно притягивал все больше нестандартных людей и всеобщего внимания. Могло повезти, – ответил я. – Но теперь точно некого ждать. Если ты хочешь еще когда-нибудь найти Диану, нам срочно нужно уходить. Пока не вернулись волки. Или одержимые тобой люди, что еще хуже.

Матвей нервно заерзал, осознание всего кошмара происходящего снова ожило в нем. Он даже нащупал рукой свою обувь на земле под кроватью.

– Они уже одичали, стали двуногими животными, забыли, кому служат и кого обожают. А знаешь, что будет, когда выяснится, что ты обманул их?

Матвей впервые за долгое время пребывания в этом северном лесу напрягся. Я нашел нужные рычаги, чтобы наконец повернуть ситуацию в нужное русло. Как сильно должен был сломаться этот особенный, энергичный человек, чтобы я смог им манипулировать? Быть может, мне просто везло, но я решил не упускать возможность для нас обоих поскорее оттуда выбраться.

– У меня есть знакомая, лучшая подруга которой – путешественница Диана. Возможно, та самая. По крайней мере по описанию очень похожа. У тебя появится шанс найти ее, если мы уйдем, – уточнил я. – Но, оставшись, ты навсегда упустишь его. А заодно погубишь себя.

Конечно, я не стал говорить о моих былых чувствах к ней. Эта лишняя и уже неактуальная информация могла оказаться моральным ступором для Матвея и помешать его счастью. Эта пара скитальцев, две одухотворенные личности, должны быть вместе. Я осознал свою роль в их истории и не хотел ее переигрывать. Захотелось помочь им найти друг друга, а потом незаметно удалиться из их жизни.

Тишина снова наполнилась гулом ветра, скрипом досок и шелестом бесконечных листьев. Шумело на деревьях, под деревьями, везде... Шишки падали, рассыпаясь множеством семян.

– Что у тебя с ногами? – спросил я.

– Повредил на последней охоте, когда спускался с горы.

– Можешь идти?

– Боюсь, нет. – Матвей вспомнил свое недавнее состояние вселенской апатии.

Я поднял шкуру, лежавшую на его ногах, и увидел многочисленные ушибы и нарывы, воспаленные раны.

– С каждым днем становилось все хуже, – обреченно сказал он. – Не хотел заказывать антибиотики, люди бы меня не поняли.

– Все равно с тех пор никто больше не приходил, – утешительно проговорил я, будто от этого должно стать легче.

Мой план потребовал корректировок и еще нескольких чудес, чтобы закончиться успешно. Чудеса – это вещи спонтанные, случайные, ничего от тебя не требующие. А вот корректировки нужно было придумывать самому.

– Понесу тебя на плечах, – сказал я.

– Не получится. Тяжело и очень скользко. – Матвей поник. – Иди без меня. И передай всем мои слова…

– Старик, успокойся. – Я попытался уловить какую-то мысль, возникшую в дальнем уголке сознания. – Ты сказал, скользко! Нам этого хватит.

Я вспомнил про носилки для доставки добычи в лагерь. Их кожаная основа легко могла скользить по грязи. Выбежал во двор как подстреленный, искал их глазами, нигде не находил. Обошел все строения и в последний момент увидел засунутыми под покосившуюся крышу ушедшей под воду бани. Они были целы. Большие, длинные, с деревянным каркасом, с веревками для волочения. Отмытые долгими дождями от следов туш убиенных животных. Как новенькие, только сырые.

Время заканчивалось, я вывел Матвея во двор и положил на носилки. Их мягкая кожаная основа не придавала им твердости, поэтому волочение по неровной, ухабистой земле могло отбить его внутренние органы и переломать позвоночник. В качестве твердой опоры сгодилась большая дверь в виде широкой доски, закрывавшая вход в большой дом. Единственный предмет инженерного мастерства во всем лагере – она даже висела на петлях, ржавых, скрипящих, из какого-то старого хлама. Я просунул в щель большой затупленный тесак и воспользовался им как рычагом. Петли, прибитые обычными гвоздями, отделились от необработанного дерева, и я пошатнулся, стараясь не пришибить себя освободившейся дверью. Стоило положить ее не землю и потянуть к месту сбора носилок, как вся изба, гордость лагеря, жилище его вожака, с жутким треском и нарастающим гулом развалилась. Полетели щепки и брызги. Она рассыпалась, как карточный домик. Лес испугался, высокие деревья изверглись десятками птиц. Мы обратили на себя слишком большое внимание, и я боялся, что в любой момент вернутся новоявленные охотники, с добычей или без. Криков их бойни с волками давно не было слышно, будто природа всех поглотила и вернулась к своему привычному спокойному существованию.

Одновременно с этим упали некоторые столбы частокола, развалив собою ворота. Оставшиеся землянки продолжали гнить в огромных лужах. Лагерь исчезал на глазах, стоило присмотреться. Природа переваривала его своим гармоничным хаосом перерождения. Мы находились в центре большого желудка, соком которого служили дожди с недосягаемых небес. Все здесь было заодно. Кроме людей.

Мы спешно оборудовали носилки укрепляющей доской от бывшей двери, я положил Матвея на шкуру, повернутую мехом убитого медведя вниз, чтобы ничто не выдало природе наших кровавых наклонностей. Лес бушевал ветром, сдувавшим капли дождя с верхушек деревьев, вызывая слепой дождь из остатков воды. Я растолкал несколько скользких бревен, оставшихся от бывших ворот, и выволок носилки за пределы лагеря, обвязал веревочными лямками свои плечи, чтобы все держалось само, не соскальзывая, и в последний раз окинул взглядом исчезающий в пасти горного леса построй.

– Как быстро он рушится, – проговорил Матвей. – Полгода труда.

– Природе виднее. Надо убираться отсюда.

Я не мог разглядеть впереди ни одного шанса на спасение. Но иногда приходится делать вещи, успех которых сомнителен. Только потому, что не делать их – еще хуже и безответственнее. Я вспомнил свое тягостное желание успеть совершить как можно больше деяний. Занять любую свободную минуту времени в надежде найти свое истинное предназначение. Боялся остаться наедине с совестью, лихорадочно придумывал новые дела. Пудрил себе мозги самообманом. Считал, что движение – это жизнь. Возможно, тогда я фатально ошибался, но только ради того, чтобы поверить в это сейчас. Искренне убедиться, что именно в этот час настал тот истинный, первый в жизни момент, когда действительно нужно что-то делать. Когда это не обусловлено страхами, комплексами, с детства навязанным обществом алчным желанием прославиться. Все это осталось в осознанном, глупом, бесцельном прошлом. Теперь я действительно хотел идти вдаль, успеть провернуть задуманный план от начала и до конца. Впервые интуиция одобряла мои дела. Внутренний голос не останавливал. Так легко было двигаться без груза сомнений. Не ради бегства от себя и своих мыслей, но ради действительно важного дела. Я снова почувствовал настоящий катарсис, достичь которого можно было лишь в свободном падении.

Конкретно в тот момент мы стремительно падали по пищевой цепи, становясь кормом для хищников.

Проваливаясь в тягучую грязь, я энергично перебирал ногами крепкие корни, отталкиваясь от них вперед, чтобы скользящие по мокрой земле носилки не останавливались и не увязали. Матвей, как мог, отталкивался специальным посохом, словно гребец в каноэ. Мы пробивались через заросли дремучего леса на восток, к горной равнине. Я свыкся с мыслью, что в любой момент на нас набросятся разъяренные волки или другие животные, но чувство голода и ненависти к этому месту преобладало над глупым инстинктом. Стараясь не издавать лишнего шума, мы двигались в тишине. Я мысленно смирился со смертью, преодолел грань освобождения от тягостных оков человечности в самом плохом смысле этого слова. Под проливными дождями тайги совершил обряд очищения природой и был готов жить или умереть, неважно. Матвей, судя по недавнему разговору, тоже отпустил жизнь, разорвав все нити, связывающие любого человека коварными материальными путами. Так мы и пробивались сквозь лес. Иначе было нельзя. Во всех остальных физических измерениях мы делали нечто другое, бессмысленное и бесполезное, лишь бы отсрочить неминуемый роковой час.

Но здесь и сейчас мы просто шли, окрыленные чувством свободы и принятием истинных правил природы, ее несокрушимой силы и гарантированной нам бесконечной жизни в круговороте вещества, энергии ее смертельных объятий. Точнее сказать, шел только я, тянув за собой носилки, карабкаясь, как альпинист, по ровной земле, а Матвей с обездвиженными ногами отталкивался палками что есть мочи. Мы шли в два раза медленнее походного темпа, к полудню заметив разрежение строя деревьев, и удивлялись, как долго не встречали следы животных или людей. Наша дорога стала глаже и круче, лес заканчивался, унося с собой бьющий в нос запах смолы и хвои. Повеяло прекрасным, свежим воздухом. Мы позабыли его чистую легкость, успев хорошенько соскучиться, заново привыкали к его невесомости в легких. Поэтому не сразу обратили внимание на подозрительный запах железа. С каждым новым вдохом он сильнее оседал в горле, заигрывал с обонянием, дразнил его и заставлял искать в памяти знакомые нотки. На последних перед пустынным склоном деревьях виднелись красные следы, источник знакомого запаха.

– Там впереди кровь, – сказал кто-то из нас.

Теперь в носу не осталось ничего, кроме тяжелого запаха железа. Ветер нес его с вершин горного перевала. Почти рядом с нами, на камне валялся забрызганный кровью нож с комком шерсти. Мы молча проследовали вперед, к еще большему количеству кроваво-мохнатых кусков. Я вспомнил, что шкуры были на многих из шестнадцати охотников, вышедших утром из лагеря. Тянуть носилки стало труднее, Матвей почти самостоятельно толкал себя в гору. Я отпихнул ногой лежавший на земле револьвер с застрявшими патронами и сгорбился еще сильнее, просунув руки под натирающие плечи веревки. Крепко сжал их и тянул из последних сил по все еще скользкой земле. До вершины перевала гравитация играла против нас, зато потом можно было скатиться, как на санях. Раньше я думал, что кровь должна быть заметна на мокрой земле, как в красочных фильмах, но без запаха испарений я не сразу бы ее разглядел в темноте многочисленных луж. Очень сильный, режущий нос аромат, смотря кино, о таком не задумываешься. Иногда попадались обрывки грязной одежды – бывшей модной коллекции в стиле кэжуал из торговых центров Екатеринбурга, теперь куски окровавленных тряпок. Многочисленные ручейки воды, наполненной эритроцитами, стекали по склону горы Холатчахль. И тишина, непривычная для большой охоты, окутала эти края. В километре впереди нас, на вершине перевала, Матвей увидел какое-то движение. Задыхаясь от усталости с горьким привкусом железа, мы ползли через средневековое поле битвы человека с природой. Тяжелые облака закрывали путь на небо для падших здесь душ, поэтому мы шли дальше, в нашем случае на восток, голодные, изможденные, но спокойные.

– Можешь понять, кто там наверху? – спросил я с надрывом.

– Пока нет, – выкашлял Матвей.

– Ну и пофиг.

Обессиленные, мы преодолевали метр за метром, карабкаясь к вершине Уральского хребта, раскинувшегося на несколько тысяч километров от Северного Ледовитого океана до жаркой казахской степи. Впервые в жизни я радовался относительной плоскости этой громко названной горной цепи. Средняя высота вершин составляла меньше тысячи метров, а местами представляла собой и вовсе сплошную равнину. От бескрайне раскинувшего свои зеленые ветви леса у подножья массива нам пришлось одолеть всего пятьсот метров в высоту и несколько километров в длину. Такое странное восхождение по лужам с черной водой, с обрывками человеческой одежды, словно в фантазии Босха, венчала стая волков, выстроившихся в ряд на вершине горы. С трехсот метров мы их отчетливо разглядели, но еще целый час карабкались по грязи, только к вечеру достигнув вожделенного перевала, за которым должен был ждать легкий спуск. Дикий страх раздавался в голове дальним эхом, не в силах привлечь к себе потерянное внимание. Прежние «мы» давно уже умерли и лишь по привычке шли к чему-то новому, подготовленному природой. Могли запросто переродиться в клыках стаи волков или продолжить дальше свой жизненный путь. Я тащил носилки за веревки, уже натершие кровавые мозоли, Матвей отталкивался длинной палкой и руками, лежа на животе головой назад, всеми силами пытаясь отдалить от себя жуткий склон. Сытые звери выстроились по обеим сторонам перевала, провожая нас взглядами. Они выглядели довольными, наевшись на долгие недели вперед. Забрали у людей все, что должны были. Природа, как обычно, брала свое.

– Ты это видишь? – спросил я, одурманенный.

– Волки стоят кругом, – подтвердил Матвей.

Я насчитал шестнадцать голов. Каждая олицетворяла собой жизнь, всесильную и неостановимую даже перед лицом человеческой жадности и эгоизма. Люди не захотели жертвовать своим ненасытным желанием потребления, отдавать свою жизнь в дар всеобщему бессмертию, но природа взяла свое силой. У волков было одинаковое выражение глаз, будто ими управлял коллективным разумом. На их беззаботных мордах алели огромные пасти, из которых сочно текла слюна вперемешку с кровью. Наверное, они были счастливы.

Мы шли как на казнь, но никто нас не трогал. Мы сами приговорили себя, не спросив мнения природы, и вот она наконец высказывалась. Через одобрительное молчание диких зверей. Кто действительно должен был принести свою жертву – уже это сделал. А кто внезапно для себя обретал свободу – должен был к ней добраться.

Мы дошли до священной вершины. Не зря манси ей поклонялись, оберегали от злых духов из больших южных городов, считали священным местом, куда запрещено ступать чужаку. Это была их точка равновесия мира. Минуя волков, мы источали спокойствие не потому, что были героями, а потому, что были слишком слабы, чтобы дать отпор, сломавшись раньше времени, еще в лагере. Но мы вняли урокам и поэтому получили свободу, потеряв вместе с человечностью все присущие ей грехи и пороки. Мрачные тучи гневно нас провожали.

Когда подъем закончился и начался медленный спуск, солнце быстро стало скрываться за вырастающей позади нас горой. Еще несколько часов мы тащились рефлекторно, по инерции, не в силах остановиться и почувствовать невыносимую боль и усталость. Боялись расслабиться и окончательно обессилить, не представляя, что делать дальше – до цивилизации оставался целый день бодрого марша. Потом крутой склон стал сливаться с широкой равниной, становился пологим и незаметным. Гравитация перестала помогать нам двигаться вниз, не прилагая больших сил, и мы окончательно зарылись в сырую землю в самом конце спуска с большого горного перевала имени каких-то древних туристов, о которых мы в бессилии позабыли. Оставалось надеяться на новое чудо и ночевать с мыслями о голоде, пожирающем тебя изнутри. Мы повернули мехом вверх медвежью шкуру и завалились на большую деревянную дверь, вставленную в носилки, отделившую нас от холодной земли.

– Как твои ноги? – спросил я у Матвея.

– Почти не чувствую, – ответил он мне. – Но, возможно, их еще можно спасти.

Он знал, о чем говорил, имея за плечами огромный опыт путешествий по миру в самых разных обстоятельствах. Не стал бы бросаться словами на ветер. Исследователь мира… Все его устремления оказались куда прозаичнее.

– Ты все еще хочешь найти Диану? – спросил я, глядя на звездное небо.

Тучи, конечно, все закрывали, но мы оба знали, какое чудо спрятано там, наверху.

– Объездил бы весь мир снова, – ответил он без сомнения. – Лишь бы найти. В этот раз я не упущу свой шанс.

Некоторые люди пренебрегают отношениями с ближним своим, разбрасываются моментами единения, думая, что ничего не исчезнет, что все у них в кармане. А некоторые планету готовы остановить ради одного лишь взгляда любимого человека.

– Кстати, мы выпустили печатный номер журнала, – сказал я. – Который ты вместе с нами задумал

Рядом торчал мой старый рюкзак, специально подсунутый под веревки, чтобы они не перетерлись о край доски. В безлунной ночной темноте я на ощупь достал из него единственную распечатку журнала, его первую версию, и всунул рукопись в руки Матвея. Но сумрак помешал изучить журнал – текст был плохо виден, бумага уже давно размякла от сырости и грязи, особенно пока мы карабкались по лужам весь день. От нее осталась непонятная наощупь скользкая масса, которую наверняка невозможно было читать. Но я все равно ею гордился. Друг, наверное, улыбнулся, сжав ее онемевшими от непосильных трудов руками.

– Там есть твоя главная статья, – гордо добавил я. – Про Маньпупунер.

Странное эхо откуда-то сверху повторило мои слова и унесло в темноту. Когда над нами проплывала особенно мрачная туча, глаза абсолютно ничего не видели, будто завязанные шарфом для игры в жмурки. Казалось, невидимая сила накрепко закрывала нам веки. И как бы сильно мы ни раскрывали глаза, глубокая чернота не сдвигала своей пелены. Потом грозная туча улетала восвояси, преследуемая белыми облаками, пропускавшими лунный свет, и мы снова наблюдали вокруг нечто темное, непонятное, но уже не засасывающее своей пустотой без единого луча света. Матвей трепетно мял остатки журнала в руках, представляя, как перелистывает его.

– Столбы выветривания, – сказал он. – Раньше была моей любимой статьей. Они ведь совсем рядом с нами. В одном дне бодрого марафонского бега. Две недели назад мы именно туда и ходили.

Он вспомнил, как преодолевал огромные дистанции, пробегал целые страны при помощи только своих ног, опухших теперь и пульсирующих от боли. Не будь этих тяжелых ранений, голода и непреодолимой усталости, он к следующему вечеру добрался бы до этого чуда природы и воротился бы обратно, полный прекрасных эмоций.

– Написал я очень давно, – продолжил он. – После первого посещения. Тогда я начитался хвалебных отзывов, насмотрелся фотографий из Инстаграма и рванул по следам пеших туристов. Одно из семи чудес России. Каменные гиганты, оставшиеся от огромной горы после миллиона лет нестерпимого ветра. Они были символом противостояния силам природы, внушали веру в слабость стихии и в свою собственную силу, которую нужно ей показать. Несломленные, величественные, похожие на шестерых героев старинных былин. Предмет гордости и хвастовства для всех, сделавших селфи на их красочном фоне. С их помощью люди могли доказать остальным, как полно они живут. В современном мире это нуждается в доказательствах.

Матвей ухмыльнулся, его лицо покрывала вуаль темноты, но в отблесках лунного свечения оставалось понятно, где лежит он, а где стоят горы и лес. Я устроился совсем рядом, почти касаясь его одежды, старался не отключиться от усталости, сразу как закрою глаза, а сначала немного расслабиться, чтобы не потерять сознание из-за шока перехода от неимоверного напряжения к расслаблению. Мне еще никогда не было так тяжело выдерживать процесс релаксации. Матвей, видимо, достигал того же путем разговора.

– Но все это была ерунда, – сказал он, порвав журнал на ошметки и пустив их по ветру.

Невидимая рука подхватила их и унесла в темную пустоту.

– Было и не стало, – продолжил Матвей. – Тогда я путешествовал ослепленный жаждой повторения, чтоб у меня было не хуже, чем у других. Соцсети связали всех нас тугим узлом зависти и хвастовства. Все сразу зашевелились, перевернули маленькую планету с ног на голову, лишь бы не сидеть на месте в ужасающем спокойствии и гармонии, пока сосед фоткается у подножия Эвереста. Или перед уральскими титанами, столбами выветривания.

Я уже давно молчал, сжав зубы до хруста и пытаясь заставить себя дышать. Вдох, еще раз, пока не закончатся силы. А Матвей продолжал:

– Я думал, это символ непокорности силам природы, а оказалось, наоборот. Это символ ее всемогущества. Никто не удивится, если пропадет горный массив или, наоборот, вырастет из толщи земли слишком высоко – таковы процессы мироздания. Но вот источить огромную гору так изощренно, что останутся только шесть прекрасных столбов, напоминающих титанов, держащих небо на своих плечах, – это высочайшее мастерство. Ветер аккуратными движениями, подобно Буонарротти, отсек все лишнее в камне, говоря нам: «Вот она, природа. Не смейте идти поперек». А люди увидели в этом лишь предмет постоянной рекламы и хвастовства друг перед другом...

Он стал говорить все медленнее, глотая некоторые слова, окончательно расслабившись, до обморочного блаженства. Что было в оставшиеся до утра часы, никто не помнит, я даже не видел сны, я вообще выпал в клиническое состояние небытия. Пустота, которая вспыхивала картинами нашей жизни, где Матвей ведет за собой сотни последователей своей веры, хотя на самом деле лишь ищет любимую девушку. Но люди хотят верить в свою безошибочность и выстраивают вокруг него лагерь счастья и благодати. Потом они объявляют незыблемость придуманных ими заветов Матвея, а природу нарекают личной собственностью. Приходит эпоха дождей. Наступает голод. Черный круговорот, шестнадцать ушедших охотников, борющихся с голодом и стихией, столько же разъяренных волков. Поглощение лагеря утробой природы, побег из него сквозь тернии леса, через гору, усеянную следами побоища. И незабываемые глубокие взгляды хищников, провожающих на свободу пару обреченных и смирившихся со смертью людей. Возможно, мы невольно усвоили какой-то урок природы, гласящий, что ей нельзя бросать вызов, но можно уважительно преклонять голову. Спуск с горы и отдых, смертельный голод. Меня унесло в состояние несуществования. Я чувствовал мир, свободный от меня. Высшая степень счастья, оторванная от всех клеток жадного тела. Я провел в сингулярности целую вечность. Когда ничто физическое не удерживает от сладостного ощущения полета, которое чувствуешь при бесконечном падении. Время ничего не значило, не существовало его, меня, желания успеть сделать как можно больше человеческих дел, вроде покупки нового телевизора или выпуска собственного журнала. Даже не существовало никаких чувств и эмоций, чтобы это все описать.

Потом стало оживать тело, прояснилась голова, появились разные сны. В одном я бегал по лесу на четырех лапах и пил сладкую воду из луж, в другом лазил по хвойным деревьям, цепляясь за них маленькими когтистыми лапками, и обрывал с веток вкусные шишки. Потом стоял, как каменный столб, несколько миллионов лет, без нужды двигаться, пребывая в полной гармонии с собой. Если бы я захотел – то сдвинул бы каменные ступни, но мне это было ни к чему. Потом представился божеством народов Севера, они приносили мне в жертву оленей, танцевали в коротких шубах вокруг шамана с бубном и кружились на месте, подпрыгивая. Потом почувствовал, как меня тормошат. Очень сильно, до головокружения и тошноты, какая бывает при морской болезни. Останься хоть что-то в желудке, меня бы вырвало сразу.

Я открыл глаза под ослепительными лучами белого солнца. Попытался упасть в темноту от прострелившей спину острой боли, но не смог, меня держали чьи-то сильные руки. Со второй попытки я все-таки привык к утреннему свету и разглядел очень волосатого и толстого человека в низкополом кафтане, опоясанного кожаным ремнем поверх узорной вышивки, и в распахнутом на плечах полушубке. Его круглая голова смотрела на нас глазами, затерявшимися в растянутых чертах лица, которые будто застыли еще в детстве и забыли, что надо стареть.

– Живы? – спросил пухлый человек.

Я кивнул, посмотрев на Матвея, который нехотя шевелился, лежа на носилках рядом со мной. Нас нашел местный житель из племени манси, так дивно он выглядел, что было не спутать. Одну из их деревень я проходил месяц назад, когда шел искать Матвея, и совсем позабыл об этом спасительном факте. Они любили здешние места, считали святым, ходили на охоту или просто погулять, переругавшись с домашними.

– Еда, – выдавил я из себя, решив, что больше ничего не смогу сказать, и оказался прав.

Рот сразу же закрылся, а язык онемел.

Не до конца поняв, кто нас притащил сюда на самодельных носилках, мансиец напоил нас водой из походной фляги и, дав пожевать несколько сухарей, схватил веревочные поводья и потащил нас в сторону своей деревни. Очень мощный и крепкий человек, впитавший силу тайги, он пошел бодро, чуть ли не побежал. Иногда останавливался, чтобы помочь нам закрепиться в широких импровизированных санях. Я сладко дремал, жуя один сухарь за другим, просил каждый раз еще. Матвей тоже уплетал за обе щеки. Обессиленные, мы толком не могли разговаривать.

Через реку Лозьву переплыли на мансийской рыбацкой лодке, тут уже вся семья вышла помочь нашему неожиданному спасителю, когда он громко позвал своих гулким басом. Его родственники или товарищи выглядели очень упитанными и добрыми, довольными тем, что имеют. В деревне вокруг пустого столба для жертвоприношений стояли несколько квадратных миниатюрных домиков. Намного меньше привычных нам изб, но почему-то вмещавших гораздо больше людей. Нас сразу разместили на мягких кроватях возле круглого стола в самом большом жилище, подстелив много тряпок под нашу грязную одежду. Положили на две тарелки жареные куски оленины, черный таежный хлеб и поставили огромный заварник душистого горного чая, занявший половину стола.

– Иван-чай, – сказал Матвей, когда мы смогли проглотить несколько ломтиков хлеба и по одному куску сочного мяса.

Пока мы аккуратно объедались дарами хозяев, жена нашего спасителя увидела ноги Матвея и бросилась к огромному мешку сухой травы, заменявшему собой подушку на спальном месте в самом центре домика, видимо, главы этого семейства. Поначалу мы удивились энтузиазму, с каким она отмерила две горсти неизвестных растений в большую посудину, напоминавшую кастрюлю, в которой варят пельмени на всю семью.

– Это для ног, – сказала добрая женщина.

У нее были округлые черты лица.

– Снять воспаление. Ромашка, шалфей, кора дуба. Мы кладем их под подушку для деда, чтобы ему лучше спалось.

Она заварила импровизированный сбор в кипятке, нагретом для чая, охладила на свежем воздухе, пока бегала за сохнущим во дворе полотенцем, и подставила посудину под опухшие ноги Матвея. Не дотрагиваясь до них, выжимала отвар из полотенца, пока не ушли самые сильные болевые симптомы, а потом опустила его ноги целиком в темную жидкость. Несколько минут они распаривались в этой народной анестезии, а мы доедали единственную и самую вкусную пищу за последнюю неделю.

– Нужно срочно в больницу, – сказала женщина. – Айи, готовь снова лодку и те странные носилки. Повезешь их в Вижай. Как же вас угораздило?

Она не дожидалась ответа и озадаченно повела головой.

Уже вечером, переплыв реку и добравшись до ближайшей деревни, мы садились в вызванную из Ивделя машину скорой помощи. Я сторонился всей этой медицинской подмоги, чувствовал, как силы вернулись после радушного мансийского гостеприимства, боялся влипнуть в ненужную историю с больницей, готов был сбежать на ближайший автобус или поймать попутку. Но Матвей, хотя и не признавал этого, нуждался в помощи, которая так внезапно явилась к нему в дебри уральской тайги, населенной сплошь фанатиками духовного наслаждения, обманувшими самих себя. Он надеялся, что любовь всей его жизни приедет на влекущий зов загадочных поселенцев. Я же, наоборот, не понимая, зачем туда направляюсь, просто следовал тихому шепоту внутреннего голоса, и осознание правильности этого поступка не заставило себя долго ждать. Хотя в относительных величинах ожидание было очень и очень долгим и опасным, граничащим с исступлением и безрассудством. Но в итоге все встает на свои места. Если сможешь до этого момента дожить.

– Так ты знаешь, где искать Диану? – спросил Матвей, отвлекаясь от медицинских работников, ненавидимых им до мозга костей.

Они погрузили его в скорую, а меня усадили рядом с ним.

– Я знаю ее подругу – Сашу. Однажды она очень сильно меня выручила, – ответил я.

– Ты же понимаешь, как много людей с таким именем?

– Понимаю. Но я уверен, что это она. Иначе жизнь не имеет смысла.

Это все, что хотел услышать Матвей после долгих мучительных дней полных боли. Он провалился в глубокий сон, какой наступает с исчерпанием всяческих сил, – резкий и неконтролируемый, как хлопок взрыва. Взрыва сверхновой в его голове, образовавшейся после исчерпания себя старого без остатка. Он застыл в пространстве и времени, уносясь куда-то в глубины сознания. Мышцы его лица и тела вздрагивали невпопад, как бывает при полете во сне. Он выглядел самым напуганным и самым счастливым человеком одновременно. Не знаю, в чем именно дело, но при взгляде на Матвея вновь появлялась уверенность в существовании счастья, заставлявшая всех следовать за ним.

Глава 8. Она

Улочки затерянного в Гималаях селения Ташидзонг ведут свое размеренное существование, величественно оберегая историю жизни многих поколений людей, ходивших по этой сухой земле от рождения до самой смерти, влекущей, как они думают, реинкарнацию. Утрамбованные сухой глиной, испещренной морщинами, присыпанные горной пылью, словно покрытые сединой, они хранят в себе мудрость земли и питают ею своих жителей, рождающихся, взрослеющих и умирающих в сансаре. Жителей, не уходящих дальше ближайших пастбищ и пары-тройки раскинувшихся на высокогорье таких же зависших во времени деревень, живущих по законам цикличности, согласно великой вере перерождаясь в других существ во всех уголках вселенной, без необходимости открывать новые земли и города здесь и сейчас, в этой временной и такой быстро пролетающей жизни. За несколькими сезонами выгула яков наступает зрелость, рождаются дети, взрослеющие после каждой малоснежной зимы, заново открывающие мир для себя, забывшие все после реинкарнации. Они учатся пасти горных животных, познают ремесло, и уже не надо противиться старости, лишь сидеть у окна своей теплой тибетской хижины в ожидании новой возможности, которую несет с собой смерть. Так живет Ташидзонг.

В согласии с легкомысленным небом и мудрой землей, между миром демонов и богов, отдыхает от высокого сезона туристов, проходящего здесь весной. Залечивает духовные раны, нанесенные приходящими из других культур и религий альпинистами, не уважающими ничего, кроме своей великой цели покорения горных вершин. Иностранцы приезжают на рычащих железных повозках, которыми в своих дальних странах пользуются вместо яков, устанавливают палатки на кажущейся им свободной земле, поднимают пыль, пачкают пастбища бензином и маслом. Повсюду белолицые мужчины и женщины – высокие ростом и высокомерные духом, гордые своим богатством и богатые гордостью, они снимают дома местных жителей, нанимают их безмолвными носильщиками и дешевыми поварами, платя деньги, на которые можно кормиться весь год и даже покупать импортные товары. Туристы дают работу нуждающимся, оскверняя их душу и священную землю, обрекая тибетцев желать навсегда остаться на этой ступени кармического пути, ведь погружаясь в мирские страсти, они обедняют себя духовно и лишаются будущего в следующих жизнях. В высокий сезон старейшины и божественная земля, держащая на себе великие горы, молча терпят и ждут, когда это закончится с приходом периода дождей, смывающих чужой дух холодными высотными потоками и воющим ночами ветром с не по-летнему сильным снегом. Самые почтенные старики, хранители веры и мудрости, бесстрастно переворачивают страницы еще одного пережитого года. Суровым летом и промозглой осенью, месяц за месяцем преподносят дары бодхисатве – воду, благовония, рис и цветы, живя в прямом смысле прямо у алтарей, поставленных внутри каждого дома.

Статуи Будды заменяют им телевизор, радио и даже часы. Время относительно и суетливо вносит хаос в размеренную жизнь последователей текстов древних священных сутр, которые можно использовать вместо календаря, прогноза погоды, курсов валют и всего прочего, что обычные люди могут планировать и ожидать от нового дня. Старейшины погружаются в древнее знание и освобождают душу настолько, что выходят за рамки времени и пространства, не ведая зудящего шороха стрелок часов и глупого страха смерти. Спокойная и размеренная жизнь, о которой хотя бы раз, но мечтал каждый житель нашего мира. Но не это привлекает внезапных туристов, появившихся в низкий осенний сезон, когда их никто не ждал. Их влечет драгоценность иного рода.

Невзрачный дешевый автомобиль, арендованный в далекой Лхасе, кажется, на последнем издыхании доезжает до старых побеленных домиков Ташидзонга, выкашливая клубы несгоревшей солярки, и останавливается в облаке коричнево-синей пыли, заставляя сонливых яков испуганно убегать в другой конец деревни, привлекая всех ее жителей звоном колокольчиков на своих необъятных могучих шеях. Любознательные сельчане, до этого занимавшиеся лишь покорным ожиданием своей следующей жизни, озадаченно переговариваются через улицу, их смуглые дети с интересом выглядывают из входных проемов своих жилищ, повисая руками на толстых деревянных дверях, улыбаясь, показывают молочного цвета зубы, – эдакие полумесяцы на вечернем небе. Для одного безымянного осеннего дня событие интересное, все моментально приковывают взгляды к приехавшим не в сезон туристам. Хотя странники и маскируются поношенной тибетской одеждой и солнцезащитными очками, одного из них сразу же выдает непривычно высокий рост и собранные в хвост длинные русые космы, предательски торчащие из-под непримечательной бурой кепки. Они достают из скрипящей машины серые холщовые рюкзаки, в которых челноки возят овощи, старые вещи, любой бытовой хлам, но у двух путешественников в них запрятаны профессиональные видеокамеры с микрофоном, объективы с треногами и прочим инвентарем мастеров своего дела.

Свободные от забот жители приветственно выходят в начало главной улицы, и путники понимают, что их тайный план терпит крах. Высокий блондин с рюкзаком на плече делает шаг вперед и приветствует собравшихся, второй гость, чуть пониже, делает то же самое. На них плотные горные штаны цвета хаки с карабинами и пятнами неотстирываемой грязи долгих лет путешествий и темно-зеленые свитера из овчины, в головах конкретная цель, к которой они идут, а в сердцах покрытая туманом загадка, которую пытается понять местный столпившийся люд, смотрящий на все молчаливо и выжидательно. Из-за частокола черноволосых голов выходит еще более низенький, чем один из гостей, староста, имеющий самый большой опыт общения с иностранцами. Он по-английски предлагает им угоститься сладкими вареными корнями дромы и пресными лепешками с чаем, жестом руки провожая их в свой дом, из которого вместе с дымом печи уже начинает исходить манящий голодные желудки уставших путников запах. Любезно принявшие приглашение гости приветливо кивают улыбающимся местным мужчинам, женщинам и их детям, осчастливленным таким красочным и богатым на обсуждения окончанием дня.

В горах солнце заходит стремительно, как атлет, долго стоящий на мостике для прыжков, собирающийся с мыслями и прокручивающий в голове план своих телодвижений, а потом резко ныряющий в воду. И наступает странная темнота, освещаемая отражениями лучей от соседних, еще освещенных склонов гор. Когда солнце прощается и с ними, остается только легкий свет близкого неба, которое на такой высоте уже почти можно потрогать, и его вечной спутницы, луны. Перенявшие часть общей культуры тибетцы включают электрические приборы, подключенные к генераторам, и собираются у очага.

Староста узнаёт имена двух путников, говорит им свое и предлагает остановиться в специально подготовленном для таких случаев, играющем роль гостиницы доме. Широком, каменном, с новой побелкой двухэтажном строении с ванной комнатой и туалетом на несколько комнат, все из которых по понятным причинам пустуют. Низенький даже по местным меркам старик гладит свою белую бородку свободной от кружки с чаем рукой и кивает почти при каждом слове, предлагая такие же низкие, как этот сезон цены. Но, немного смутившись и не находя интереса в глазах гостей, он просит их остаться бесплатно, пока они не найдут то, за чем приехали в эти прекрасные, дивные, самые лучшие на свете края. Мужчины неловко переглядываются, стараясь не оскорбить местное гостеприимство, отвечают, как могут, мягко и обтекаемо, участвуя в долгой вечерней беседе с многочисленной семьей старосты, насчитывающей уже четыре поколения, компактно рассевшихся полукругом между очагом с одной стороны и буддийский алтарем с другой. Целый час местные жители в обмен на еду и тепло слушают истории путешествий так неожиданно приехавших к ним гостей, которые, в свою очередь, со знанием дела, очень красноречиво и без запинки проводят этот неписаный ритуал знакомства. Под чарующие рассказы о далеких странах ночь медленно вступает в свои права, и сидящие на коленях у родителей дети, все чаще зевают и трут маленькими кулачками глаза. Значит пора закругляться. Допив остатки холодного чая, члены семьи старосты расходятся по своим комнатам и соседним деревянным пристроям, оставляя путников наедине с маленьким улыбчивым стариком. На нем затертый, толстый черный халат, похожий на кимоно, подвязанный широким поясом, из-под слегка раскрывшихся складок виднеется фуфайка. В таком виде не холодно даже на улице, поэтому, оставшись наедине с гостями, он выключает печку, экономя ценную энергию солнечных аккумуляторов, и спрашивает, зачем туристы приехали на самом деле. Повидавший жизнь, удрученный опытом старец знает, что для альпинистов у них слишком мало вещей, а для операторов телеканалов и фотографов известных журналов слишком неуверенный вид. Он их не боится, страха в сердце эти люди не вызывают, и добродушная улыбка на морщинистом лице, оголяющая остатки неровных зубов, вызывает в них взаимные чувства.

Сложно выбрать из всего множества вдохновляющих предположений, что именно могло привлечь людей в эту высокогорную жемчужину мира, известную своей религией, благодаря недоступности цивилизации сохранившейся в своей первозданной красе. Если же они равнодушны к духовности, то могут беззаветно любить растянувшийся на многие сотни красочных километров хребет, с вершин которого открывается чарующий душу вид, или природу, соединившую в одной точке силу земли и космос, с неимоверной мощью поднимающуюся именно в этом месте прорыва литосферных плит, так называемом месте силы. Список предположений можно продолжать бесконечно, поэтому двое гостей прерывают задумчивые метания старосты и с осторожностью, будто боятся задуть одиноко горящую спичку, встревоженно сообщают, что их жемчужина не в горах и не в храмах, она прямо здесь, на полпути между землей и небом, возможно, даже в этом селении. Затем один из них, тот, что постарше, с придыханием называет женское имя, электрическим эхом пронзающее тесное комнатное пространство. Тогда старику все становится понятно, его лицо освещается еще более доброй, заигрывающей улыбкой, он задорно чешет свою седую бородку. С видом хранителя самого большого в мире сокровища он сообщает туристам, что знает нужную им девушку и понимает их интерес, он рад, что за пределами этой деревни у него теперь есть друзья, разделяющие с ним такое необычное счастье общего с ней знакомства. Затем он, кряхтя, поднимается и ведет их в маленькую комнату, снаружи напоминающую чулан. Светловолосый мужчина безропотно замирает у порога, готовясь к самому большому в жизни сюрпризу, но после скрипа сбитой из кривых досок двери оказывается, что в комнате пусто. Там есть лишь энергия и, может быть, запах девушки, жившей в ней месяц назад. Старик с радостью продолжает о ней говорить, не замечая расстройства от принесенной им плохой вести. Он вдохновенно описывает, как она у него гостила, где спала, чем питалась. И как вишенку на торте ушедшей из-под носа двух мужчин цели достает из складок черного кимоно разноцветную мандалу, оставленную путешественницей на память о себе. Маленький набор деревянных палочек и ниток переливается всеми цветами радуги, несет благословение и безопасность тому, кто верит в буддизм, но безжалостно ранит сердце любого, надеявшегося увидеть здесь искомую девушку.

Она ушла рано утром так же тихо и незаметно, как и пришла в эту деревню в один непримечательный безымянный день. Староста не заметил, как она, буквально свалившись с неба, оказалась перед его домом, и ровно так же не углядел, как исчезла, погостив у него и рассказав историю целого мира, способного уместиться на поверхности небесно-голубых с зеленоватым оттенком глаз.

Пока солнце еще не взошло, разбудив ярким светом крепко спавших сельчан, она вылезла из спальника, своего единственного и никогда не подводившего спутника, вышла из оборудованной под ее нужды подсобки на улицу, вдохнула легкий горный воздух, через который общалась с чем-то невидимым, неизвестным, наполнила им грудь, раскинула в стороны затекшие с ночи руки и поняла, что пора уходить. Пока не проснулся и не начал горланить единственный в селении петух, она со знанием дела упаковала вещи в выцветший желтый рюкзак, не забыв о сушившемся в коридоре сменном белье и мешочках с подаренными старостой крупами, застегнула внешние ремни и прикрепила снизу скрученный темно-синий спальник. С бутылками питьевой воды в боковых карманах конструкция весила больше двадцати килограмм. То были самые необходимые вещи, начиная с газовой горелки и заканчивая аптечкой, – пожитки, на которые девушка всегда могла положиться, заменившие ей имущество целого мира, которым все люди так отчаянно и ненасытно пытаются завладеть. Только самое необходимое, дающее искреннее духовное счастье, в рюкзаке за спиной и теплый походный комбинезон на теле, заработанный за месяц работы в гостинице в Лхасе. Местами потертый и сменивший уже десяток владельцев, но этим лишь доказавший свою надежность, он слишком сильно грел на высоте четырех километров. Последний раз посмотрев на успевшего стать родным старика, мирно спящего под шерстяным одеялом, она положила перед его лицом сделанную накануне мандалу как оберег от несчастий и просто как память, как доказательство их встречи, обязательно затеряющейся среди течения убивающей все живое жизни. Выйдя на цыпочках из дома гостеприимного буддиста, она прошла несколько сотен метров и, удостоверившись, что больше никого не потревожит, сняла слишком теплый для четырехкилометровой высоты комбинезон. Накинула его на рюкзак, как на вешалку, доведя общий вес багажа до тридцати килограмм, и медленно пошла в сторону гор, повторяя в уме, как мантру: «Мне это привычно, я могу через это пройти».

Весь день она шла вверх по тянущейся вдоль мелкой реки дороге. Быстрое течение несло талую воду с самых высоких ледников на Земле. Девушка подкреплялась сваренными накануне яйцами, запивая их горной водой. Тяжелый вес давил на привыкшие к испытаниям плечи, тело пыталось устать, но душа парила, счастливая отсутствием зоны комфорта, неслась ввысь как птица, проскользнувшая между жесткими прутьями клетки человеческих страхов. Лишь вдалеке от цивилизации ее не гнело чувство обыденности, не убивала проходящая мимо жизнь, за которую надо успеть сделать все и стать всем. Лишь оставаясь в движении, девушка находила общий язык со своим сердцем. В каждом новом городе она осваивала еще не изведанную профессию и узнавала еще не попавшие в туристические путеводители тропы, ведущие к новым открытиям и чудесам, впитывала в себя эмоции и чувства от этих мест и растворялась в них одновременно. Обменивалась с природой частицами ДНК, создавая все более мощную и всесильную смесь. Если девушка не становилась всем миром, она медленно угасала. Некоторым приходится бежать от себя, чтобы не умереть от остановки ретивого сердца, переставшего быть человеческим, и с каждым новым взаимным смешением ДНК с окружающим миром стремящегося к состоянию бога. Даже вселенная движется к нему, улучшаясь с каждым витком эволюции, так почему к этому не может тянуть конкретно взятую девушку? Стремясь стать всем миром, она принимает безмолвный вызов.

Шаг за шагом она приближалась к своей конечной истинной цели. Коричнево-золотистые склоны образовывали ущелья, и на дне каждого текли дающие жизнь реки. Оглядевшись по сторонам и ожидаемо не увидев ни одной живой души, она полностью разделась и омылась в водах Ронгчу. Рюкзак пылился на сухой каменистой земле, и, вернувшись к нему, девушка заметила севшую на ее вещи любопытную синюю птицу. Пернатое существо с умным видом разглядывало нагое тело девушки, блестело на солнце так же ярко и красочно, как мокрые капли на женской коже размножали в дисперсии солнечный свет. Мокрые волосы человеческого существа ложились на плечи русыми волнами, заинтересовав дотошную птицу, внимательно смотревшую на девушку, будто посланник из прошлой жизни, лишь только сейчас достигший своей цели. Они так и любовались друг другом, пока тело девушки высыхало на солнце и горном ветру, а потом, словно осознав, что злоупотребляет гостеприимством, птица сорвалась с места и улетела. Проходили обычные, безымянные дни.

Следующим вечером уставшая, как всегда, к этому времени суток путница добрела до стен самого высокогорного в мире монастыря Ронгбук. То были обычные одноэтажные жилища монахов из побеленного камня и высушенного на солнце красного кирпича. Перед десятком подобных друг другу домов стоял чортен – большая ступа в несколько человеческих ростов с духовным реликварием внутри, которому поклонялись служители веры. К ее шпилю крепились веревки с привязанными к ним кусками разноцветной ткани и лучами солнца расходились к каждому зданию, объединяя монастырь сотнями колыхавшихся на ветру вымпелов цветов тибетского флага. Всего там жило около трех десятков монахов, двое из которых, выполняя уборку прилегающей территории, молчаливо встретили девушку и, объясняясь жестами рук, проводили в трапезную, где уже начинался скромный для желудка, но дорогой для души ужин. Путница положила рюкзак у входа, не боясь, что из него может что-то пропасть, села за стол и сразу же приняла чашку с жертвенным отварным рисом и изюмом, ложку которого съедал каждый сидевший за столом, а остатки затем ставились на алтарь. Девушка так много жила в храмах всего мира, в том числе и буддийских, что провела ритуал автоматически, оставаясь погруженной в собственные мысли. Обстановка не обязывала от них отвлекаться. Скромные монахи за все время ее пребывания в Ронгбуке так ни разу с ней и не заговорили, получая всю необходимую информацию из собственных направленных к духам мыслей из коры головного мозга, расположенной за лбом, на котором у древних ариев был третий глаз. Так они с девушкой и общались, на едином языке энергии всеобщего духа, к которому движется Вселенная как единое целое и каждый человек по отдельности. А может, все просто отвыкли от разговоров – они в своем усердном служении, она – в своем долгом переходе вверх по склонам величественных Гималаев. Кроме духовной была еще и практическая сторона дела – девушка принесла монахам посылку от настоятеля дворца Потала из Лхасы. Сверток с освещенными ламой благовониями, несколько баночек цветного риса и новые распечатки молитвенных текстов. Лица монахов светились от счастья, и они даже не подумали, что девушка никак не задействована в их религиозной системе и просто была рада помочь. Она спала в выделенном ей маленьком закутке холодного дома, но была благодарна за крышу над головой и пищу, в которой не было недостатка. Монахам привозили все необходимое проезжавшие мимо туристы или просто неравнодушные шерпы из деревень в долине, и даже учитывая, что от многого скромные блюстители поста отказывались, на пропитание одинокой странницы хватало с лихвой.

На высоте в пять тысяч километров становится трудно дышать, и первое время чувствуешь себя как рыба на льду, но в течение нескольких дней тренированный организм полностью адаптируется к пониженному давлению и нехватке кислорода в воздухе. Девушка чувствовала себя хорошо даже на куда большей высоте. Каждый день пребывания в монастыре она выходила на утреннюю зарядку в долину со стороны от зданий, имевшей меньше всего окон. Ее притягивало состояние одиночества, когда никто не мог наблюдать за ее воссоединением с дикой природой, с которой девушку разлучили при рождении, оторвали живым куском от единой вселенной. Девушке всю жизнь хотелось восстановить нарушенную с обрезанием пуповины связь. Выходя на середину длинной, вытянувшейся к самым горам долины, вдыхая воздух, сходящий с северной стены Джомолунгмы, она разминала суставы, растягивала сухожилия и принимала неподвижные позы, черпая безграничную энергию из самой высокой в мире горы. Вставала в вирабхадрасану, как крошечная песчинка перед гигантом, держащим на своих плечах небо. Долина с монастырем лежала в неописуемо дивном желобе на склоне горы, словно вип-ложа для самых ценных гостей, словно первый ряд для свидетелей наступавшего конца света. Задерживая дыхание на минуту, девушка переходила в ардха ширшасану, из нее в дханурасану, бакасану и так далее. Завтрак души, предоставленный телом. Никто этого не видел, зрелище предназначалось только горе. Если бы камни могли мечтать, они захотели бы именно такого единения с человеком. Девушке было известно, что они живые существа, и она исполняла их сокровенные желания, незримо витавшие в воздухе. Совместив акклиматизацию и помощь монахам, она прожила в монастыре несколько однообразно сказочных дней.

Порой, гуляя в долине с видом на Эверест, она наталкивалась на улыбчивых шерпов, спускавших с горы пустые баллоны для кислорода, которые те, подрабатывая, отдавали на дозаправку. Помогая одному из них, она решила поднять на оставшиеся до базового лагеря альпинистов полтора километра часть своих припасов и горючего для плиты, попутно собирая попадавшиеся по пути отходы жизнедеятельности туристов. В низкий сезон, когда мало кто восходил в непогоду, землю медленно очищали. Шерпа звали Пхубу. Маленький, небритый, в своей единственной белой шерстяной шапке и толстой коричневой куртке, он был рад помощи белой девушки, ведь обычно он лишь прислуживал людям с таким цветом лица. Ее светлая кожа, уже порядком подзагоревшая, но под тонким налетом бронзы выдававшая черты европейского человека, восхищала маленького непальца, волею судьбы оказавшегося по другую сторону хребта. Выносливость этого небольшого в прямом и переносном смысле народа и горный ген устойчивости к высоте ценились к северу от Эвереста так же сильно, как и с юга. Недавно показавший паре путешествующих пенсионеров жизнь в базовом лагере, он решил задержаться на высоте и помочь очистить от мусора свою землю. С первого взгляда сорокалетний, но, если присмотреться, скрывающий за морщинами лица свой истинный возраст, он восхищался русыми волосами девушки, собранными в красивый хвост, поражался зеленовато-голубыми глазами, меняющими цвет в зависимости от настроения, и восторгался решительным, целеустремленным взглядом на напряженном лице, где каждая мышца, казалось, знала свое предназначение. Очень много он повидал подобных ей типажей, но встречал только требовательные взгляды, заставлявшие его им прислуживать либо просто источавшие высокомерное снисхождение, и никогда не мог надолго задерживаться рядом и просто бездельно на них глазеть. Он так привык быть бесправным помощником, что наслаждался ни к чему не обязывающей компанией девушки, с которой случайно свела их судьба. Его новая знакомая была такой искренней и откровенной, что наполняла неописуемым оптимизмом и будто заливала его своей радостью жизни, перед которой нельзя было устоять даже такому утомленному тяжелой работой, немолодому непальцу.

Вдвоем они поднимались наверх за кислородными баллонами и пустыми бутылками, превозмогая сильный ветер и снег, с трудом переставляя отяжелевшие ноги с привязанными к ним стальными кошками-ледоступами. Каждый, побывавший на такой высоте, знает, что, сколь бы тренированным ты ни был, любое движение там в несколько раз тяжелее, чем в низине. Вот и девушка терпела усталость, но делала это спокойно, больше обращая внимание на сигналы счастливой одухотворенной души, нежели бренного и данного ей лишь на одну жизнь тела. Крупные хлопья снега, как в ускоренной перемотке, неслись им в лица, закрывая вид с высоты, но девушка знала, что, когда настанет время идти одной, природа откроется во всей своей обворожительной наготе. Поднимаясь налегке, оставив многие свои вещи в монастыре, она воспользовалась моментом, чтобы поднять продовольствие и горючее для своей плиты на как можно большую высоту, пока рядом есть добрый и отзывчивый шерпа. Вместе они поднялись на полтора километра до пестрящего немногочисленными заброшенным на время низкого сезона палатками штурмового лагеря ABC. Пхубу сразу бросился собирать в рюкзак сложенные пирамидой опустевшие баллоны из-под кислорода, а девушка стала оценивать состояние оставшихся прибитых к склону разноцветных конструкций из полиэстера. Палаток было меньше десятка и многие требовали снятия и установки заново, а то и вовсе замены, но нашлась одна подходящая для ночевок, ярко желтая, в форме маленькой юрты с намертво вбитыми в камень кольями. Внутри было чисто и сухо, что легко было понять благодаря шедшему снегопаду, лишь изредка затихавшему на время смены направления ветра. Не теряя столь ценного в горах времени, девушка сложила внутрь палатки свои запасы еды, в основном рисовую и гречневую крупы, а также дополнительное топливо для горелки, которое пригодится, если погода очень долго будет неблагоприятной. Убедившись, что припасы теперь в безопасности и палатку не сдует, она быстро вернулась к Пхубу, уже собравшему баллоны и готовому спускаться обратно. До ночи оставалось совсем немного времени, а дорога предстояла неблизкая. Для путников было очевидно, что последний перед монастырем отрезок пути они пройдут уже под сверкающим звездным небом, если, конечно, их не накроет мягкой белой периной, но самую сложную часть спуска они хотели пройти дотемна. Цепляясь кошками на ботинках за каменный склон, вгрызаясь ими в лед, словно зубами, они шустро спускались, привязав себя друг к другу веревкой. Так и шли двое страхующих друг друга опытных горцев – один по праву рождения, вторая по праву выбора.

Они почти не общались, но всеми действиями и общей целью слились в единый взаимосвязанный организм. Всю свою долгую жизнь маленький шерпа общался с людьми только словами, узнавая их чувства или мысли с помощью языка слов, но теперь, без нужды что-либо говорить, он, сам того не ведая, ощущал универсальные колебания окружающей энергии, которые интуиция расшифровывала в его мысли. Окончив только три класса школы, никогда не практикуя йогу, не увлекаясь религией и духовностью, всю жизнь занимаясь заработком денег, он вдруг без всяких усилий подключился к транслятору, источавшему все, чего ему не хватало. В сердце Пхубу вселилась гармония. Впервые в жизни он чувствовал то, о чем невозможно было сказать и кому-либо передать. Устало опираясь о палку, стараясь случайно не дернуть веревку, он удивлялся всесилию этой женщины.

Как ожидалось, к ночи они спустились в долину, заботливо приютившую монастырь. Выбившиеся из сил, они попрощались друг с другом под светом луны и звезд, разогнавших снежные тучи, мешавшие светилам наблюдать за трогательным часом расставания. Пхубу получил самую дорогую в своей жизни, бесценную благодарность – улыбку, которая навсегда останется с ним, даже если исчезнут все деньги мира. Окрыленный непривычным чувством, с одной стороны, и открывшимся вторым дыханием, с другой, он побрел дальше, чтобы встать лагерем чуть ниже по течению Ронгчу, считая себя недостойным приближаться к священному монастырю. Определенно он хотел еще хотя бы раз в жизни увидеться с этой девушкой, еще не зная, как человеческие желания чужды вселенной, живущей лишь случайными, неожиданными событиями, оттого столь памятными и неповторимыми. Невозможно второй раз войти в реку, когда хочешь чего-то или кого-то конкретного. Ожидания, договоренности и контракты – суть бизнеса, а не счастья. Повторная встреча Пхубу и девушки была бы только усладой для необузданных человеческих желаний, которые надо в себе победить, она не была бы благословлена космическим богом, к которому мы стремимся. В ту ночь Пхубу лег спать счастливым.

Девушка еще пару дней отдыхала, а затем простилась с монахами, не желавшими вопреки своему аскетизму ее отпускать, взвалила на себя полегчавший без части провизии, но все равно тяжелый рюкзак и вышла в нерукотворный желоб долины Дзакар Чу, поднимающейся вдаль, к северной стене Джомолунгмы, венчаемой горным пиком на фоне голубого, близкого к космосу неба.

После романтического восхода по пологому склону начался настоящий подъем. Постоянно прибывающий снег увеличивал глубину проседания ног, делая каждый новый шаг ощутимо сложнее. Сильный ветер раздувал неисчислимые белые хлопья, но их уровень тем не менее увеличивался. Часы в домах на далекой равнине умело отмеривали круги маленькой стрелкой, вселяя в отдыхавших от долгой работы людей спокойствие и уверенность в новом дне, который обязательно наступит после того, как влекомые кверху стрелки сойдутся в единой точке, после чего неспешно отправятся вниз. Их движения были естественны, и ни у кого не возникало вопроса: легко им или тяжело. Ответ на этот вопрос знала девушка, карабкавшаяся по склону по колено в снегу. Не понимая, который час, не чувствуя ничего, кроме усталости и холода, она подобно стрелке часов восходила на самый верх, но не для того, чтобы покорно спуститься, а чтобы раз и навсегда остановить ненавистное время – единственное, что ей еще не покорилось. Время было изобретением человека, а поэтому отвлекало на себя слишком много нашего внимания, мешая стремиться к Богу. Даже если страждущий индивид отпускал все материальное, он вряд ли мог отпустить время.

Девушке это на миг удалось. Не понимая, сколько она поднималась сквозь непроходимую снежную кашу, часто просто стоя на месте, пока метель откроет видимость хотя бы на несколько метров, она нащупала руками старые веревки между вбитыми в камень кольями. Не понимая прошедших часов и времени суток, не чувствуя, насколько именно проголодалась, направив всю волю на превозмогание мышечной боли, она полностью освободилась от любого понятия времени, сбежала от него, как неуемный пилигрим, открывающий человечеству новые континенты, планеты и миры, как хомяк в клетке, своей непоседливостью крутящий колесо сансары. Она была полна счастьем, которое невозможно было раньше вообразить.

В лагере ABC, как желтое пятно горного солнца, стояла подготовленная палатка. Закрывшись от ветра и снега, девушка расчехлила выступающий наружу дымоход и разожгла газовую горелку, дарующую живительное тепло. Она отдохнула неизвестное количество более не существовавшего времени, понимая, что нельзя штурмовать самую высокую в мире вершину в один заход. Оставленный на время низкого сезона и почти стертый в лица горы лагерь стал ее временным домом. Снег, который можно было топить на огне, делал запасы воды бесконечными, но еды при самом экономном использовании могло хватить только на пару недель. Вдобавок девушка не хотела, чтобы ее кто-то настиг. Она удостоверилась в монастыре, что никто не планировал восхождение прямо за ней, но, оставшись на столь долгий срок в штурмовом лагере, уже не могла быть уверена, что в любой момент сюда не поднимутся гости. Меньше всего ей были нужны другие люди, с их общением, хлопотами, а самое главное – временем. Они могли вновь заразить исцеляющуюся от него душу. Почти все, кто ее когда-либо видел, тянулись к ней и мечтали всегда быть рядом. Это стремление было похоже на тягу к Богу, дарующему благодать всем находящимся рядом и ничего не требующему взамен. Люди пользовались ее одухотворяющим, волшебным обществом, чтобы наполнять смыслом свои опустевшие жизни. Все готовы получать, но никто не готов отдавать. Но хватит. Довольно тягостной благотворительности! Ей надоело, поэтому она и бежит. Она знает, что по пятам всегда следуют люди, желающие увидеться с нею, желающие осушить ее хрупкий сосуд смысла жизни и ничего не оставить взамен. Все способны только потреблять. Она уже простилась с мыслью найти спутника, способного давать не меньше, чем забирать.

Несколько полных одиночества дней она просидела в палатке, отваривая на горелке рисовую и гречневую крупы, запивая их чистой водой. Усталость от восхождения на полтора километра до отметки 6400 постепенно растворялась в общем тяжелом состоянии организма на такой высоте. О полноценном отдыхе с полным восстановлением и речи не шло, но как опытный путешественник она знала, сколько нужно ждать перед рывком к такой вожделенной цели, до которой теперь было подать рукой. Каждое утро девушка просыпалась и под наблюдением горной вершины делала физические упражнения, насколько позволяла погода. Они с исполинским пиком чувствовали энергию друг друга и медленно соединяли свои ДНК. Девушка впитывала все, вместе с разряженным воздухом, горным снегом и видами окружающих склонов и вершин, разбросанных в сверкающую белую бесконечность, переходящую в Млечный Путь.

За это время она написала целую книгу в своей голове, в ночных высокогорных видениях облетела весь мир. Иногда казалось, что она говорит с настоящими людьми в тысячах километрах от нее, узнает от них то, чего никогда раньше не знала, слышит все новости. И лишь когда они пытались узнать ее местонахождение, резко вздрагивала и поднималась вместе со спальником, встречая рассвет в мире без времени. Окружающие горы на своем непередаваемом языке обещали поддержку и покровительство.

Наконец, взяв горелку с остатками газа и еду еще на несколько дней, одинокая странница, опасаясь, что кто-то может вычислить ее перемещения и пуститься вслед, отправилась к следующему лагерю выше по склону горы.

Она прошла под нависшей на леднике шапкой снега, в любой момент готовой сорваться вниз и уничтожить все живое, словно голодный дух, вызывающий в человеке страх смерти. Но девушка не боялась, и грозная стихия вынуждена была продолжить прозябать. Временами снегопад прерывался, открывая взору всю красоту этих мест, окруженных пиками ревниво следящих за восхождением гор. Не они интересовали девушку, побывавшую уже на многих восьмитысячниках в составе организованных экспедиций. Теперь ее не интересовало множество похожих друг на друга многомесячных восхождений, где участники тешат свое самолюбие и рисуются друг перед другом. Ей нужна была медитация в движении за гранью человеческих сил, как многодневная випассана в черной комнате, с той лишь разницей, что света вокруг было гораздо больше, чем мог осилить человеческий глаз.

Пользуясь ледорубами, чтобы не сорваться с отвесной скалы, и цепляясь страховочным карабином за старые натянутые по склону веревки, она преодолела несколько сотен метров высоты. Глубокий снег замедлял ход в несколько раз, но благодаря отсутствию побежденного времени она ощущала себя как обычно, если здесь применимо это простое слово. Чувствовала себя как в прошлые восхождения, только солнце металось по небу в разы быстрее, сменяя собой звезды и заслоняя их снова с неземной скоростью. Осколки некогда всемогущего времени представляли собой пространство – минуты мерились шагами, а часы километрами. Жизнь девушки потекла относительно того, сколько она прошла, а не сколько раз смотрела на бестолковые стрелки часов. Даже усталость и голод приходили в зависимости от пройденного пространства, неважно сколько сил или солнечных циклов на это ушло. Свобода от последних сдерживающих душу оков наших чувств. Со стороны казалось, что девушка, скользя кошками по отвесной скале и отчаянно хватаясь руками за любой выступ, карабкается на вершину горы, но на самом деле она поднималась к раю, описанному в Библии, Талмуде, Коране и Упанишадах. К тому Эдему, который каждый должен создать в себе сам.

Резкий порыв ветра смахнул ее державшийся на самом кончике ледоруб, и она пролетела пять метров вниз, повиснув на страховочной веревке, проложенной кем-то раньше. Отверстия в камне со вбитыми в них крюками расширялись от перепадов температур и проникающей внутрь воды, поэтому на них нельзя было полностью положиться. Девушка оттолкнулась влево на пару метров, давая себе разгон, а потом что было силы прыгнула вправо, используя натянутую веревку как маятник, ухватилась за выступ скалы, вскарабкалась на него и при помощи оставшегося ледоруба вернулась в то место, откуда только что сорвалась. После ее падения на склоне остался белый шрам от кайла. Ветер также согнал лавину в расщелину, не так давно покорившуюся девушке. С безразличием в глазах, с волнением в сердце она вышла на относительно пологий склон, по которому, если хорошо упираться кошками, можно идти в полный рост. Вьюга создавала в воздухе эффект электрического разряда, парализуя любого, оказавшегося на ее пути. Между руками и головой девушки проскакивало напряжение, словно она поднималась по высоковольтным проводам, от резких движений тело пронзали удары.

В состоянии оторванности от собственного тела, будто став парящей душой, она дошла до перевала – северного седла на высоте 7800, где по торчащим вымпелам нашла и вырыла из-под снега палатку. Старую, потертую режущим снегом, оставленную очередной экспедицией, отдавшей горе все свои силы и справедливо решившей, что себе дороже нести этот груз вниз. На Эверест могут подняться только богатые туристы после изнуряющего месячного восхождения, поэтому многие бросают свое отслужившее снаряжение где придется, лишь бы вернуться на равнину живым. Некоторым это не удается, поэтому в ясную погоду, когда остатки выпавшего снега сдувает неиссякаемый ветер, на склонах гор обнажаются пестрыми точками на белом полотне трупы погибших на этом пути. Ее величество смерть могуче рисует эту картину перед каждым альпинистом, принимающим риск и переступающим через тела, порой еще дышащие обледеневшими ртами. Покорители горы понимают, что такая судьба может постичь любого, и никто не поможет, никто не спустит неподвижного человека вниз. На такой высоте, где из последних сил держишься на ногах, это попросту невозможно. Спустить один труп стоит целое состояние, поэтому так и лежат на склонах горы заледеневшие памятники в комбинезонах всех цветов появляющейся здесь только в таком виде радуги. Любой опытный гид скрывает не одну историю о перешагивании через умирающего в угоду цели своих клиентов, так много поставивших на кон. А многие даже и не скрывают.

С северного седла открывается вид на многие вершины, в том числе на Лхотзе, еще один восьмитысячник по соседству. В самый волшебный момент достижения девушкой очередной цели ветер стих и воздух освободился от снегопада на многие километры вокруг. Девушка, не в силах даже дышать, села на колени и представила себя на ковре-самолете высоко над облаками, на высоте семи километров от земли затянувшими все небо для обычных людей. Но она теперь находится с другой стороны, над небом, над жизнью и смертью и до конечной цели один лишь рывок – подъем по гребню горы, по узкой грани из камня, обе стороны которой почти вертикально обрываются вниз. Тонкой сверкающей лентой она тянется к своему логическому концу, венчающему вожделенную высоту.

Путница уже не могла толком дышать. Даже отдых в старой палатке, наполовину оторвавшейся от земли, по затратам энергии больше походил на безостановочный марафон. Она чувствовала, что мышцы не восстанавливаются даже во сне. Отлежавшись за несколько солнечных циклов и сварив остатки еды в котелке с растопленным снегом, она съела, как казалось, последний ужин перед вхождением в какую-то новую, доселе неведомую, но такую расхваленную на страницах Библии, Корана, Талмуда и Упанишад жизнь. Привязав рюкзак к палатке и подперев все вместе большим валуном, она пошла дальше налегке, если так можно было сказать. На высоте больше восьми тысяч метров сам факт существования организма ставится под вопрос. Нести собственный вес да еще и по коварно крутому склону горы кажется сложнее, чем бежать по равнине в противогазе с грузовиком на плечах. В разреженном воздухе только каждый десятый осмеливался подниматься без кислородных баллонов, а значит и девушка требовала от себя точно того же. Многолетняя закалка от нескончаемых путешествий и врожденная способность к преодолению любых трудностей должны были ей в этом помочь.

В бесконечной войне ветра со снегом первый начал побеждать и раздувать появлявшиеся прямо из воздуха хлопья, открывая все больший обзор. На тонкой полоске гребня горы стало проще идти, если это слово вообще применимо к штормовой обстановке на высоте восьми с лишним тысяч метров. Но покрытая толстым слоем снега она представляла бы куда большую опасность. Девушка стала видеть, куда наступает, и даже раскопала несколько прибитых к скале веревок, сразу же цепляя к ним свой карабин. Порывы ветра сдували ее с горы, как пушинку, и только страховка удерживала на верном пути. Когти снегоступов ожесточенно впивались в любую неровность подъема. Так продолжалось всю ночь, а затем, с первым лучом солнца, показалась пугающая стена так называемой первой ступени – почти вертикальная груда каменных глыб на высоте 8560. При каждом организованном подъеме гиды и шерпы крепят рядом со старыми страховочными веревками новые – другого цвета, чтобы не перепутать их с ненадежными прошлогодними. Не зная, какой цвет был выбран в этом году, девушка остановила свой взгляд на наиболее ярком, не успевшем выгореть на свету, и прикрепила свой карабин. Для надежности руками она держалась сразу за всю охапку протянутых рядом веревок и лезла наверх. Каждую ногу приходилось уговаривать сделать новый подъем, медленно переставляя их и подтягивая тело на несколько сантиметров выше. Асфиксия заиграла новыми красками, застилая галлюцинациями реальность. Смертельно опасная обстановка окончательно сбросила маску с коварного лика судьбы, и путница почувствовала затылком ее леденящий взгляд. Руки и ноги продолжали двигаться интуитивно, поднимая тело куда-то наверх. В голову несвязными образами хлынули воспоминания самых опасных моментов жизни. Витая где-то выше самых отчаянных облаков, девушка со стороны видела свой давний побег из лагеря индонезийских работорговцев, когда несколько дней и ночей пробиралась сквозь горные джунгли с вывихнутой ногой, таща на себе потерявшую сознание подругу. Ударил очередной порыв ветра, сорвавший вцепившиеся в гору руки и ноги. Стало понятно, что приключение в джунглях было проще. Девушка, как песчинка, отлетела в сторону от скалы, оставшись висеть на страховочном тросе, который мог оборваться в любую минуту. Стиснув зубы до острой боли, глотая костную крошку, она вскарабкалась по веревке, преодолела первую ступень и пошла ко второй. В голове беспорядочным вихрем крутились мысли, полностью оторвав ее от рвущегося вверх тела. После того, как солнце прошло верхнюю точку и медленно покатилось ко сну, впереди показалась вторая ступень – отвесная сорокаметровая скала на высоте 8610. Девушка ринулась на нее, пытаясь опередить прилив смертельного страха. Пристегнувшись к задубевшей, почти не сгибающейся старой веревке, она просто лезла по ней, отталкиваясь ногами от склона горы и фиксируя себя карабином. Умоляя свои мышцы сделать очередное движение, она несколько часов занималась волевым торгом, но на середине подъема окончательно остановилась. Последние силы покинули ее далеко позади, кислорода критически не хватало. Дыхание смерти обдувало затылок и спину, стоило лишь оглянуться, чтобы увидеть ее лицо и принять гибельный поцелуй.

Девушка словно была под водой. Она вспомнила самую высокую волну знаменитого пятидесятилетнего шторма у берегов Южной Австралии, которую выслеживала целый сезон, чтобы сразиться со стихией один на один. Тогда серф вошел в воду, как родной, поднявшись почти на самый гребень волны, на высоту сорока метров, но, когда инерция стала гаснуть, потоки воды обрушились на девушку, сбив ее с доски и утянув на огромную глубину. Получив удар по голове от собственного серфа, она выдохнула весь воздух, но смогла сохранить сознание. Подводное течение уносило все глубже, и в течение пяти минут океан ревностно удерживал ее в своих жадных объятиях.

Никому неизвестно, какие силы таятся внутри человека и какой у них потолок. Прожив заново тот кошмарный момент утопления, благодаря тем же самым спасшим ее духовным способностям, она вновь смогла выдержать бой со стихией и выплыть наверх. На высоту сорокаметровой скалы, где вновь начинался относительно ровный подъем. Шедшая по пятам обделенная добычей смерть лишь набирала силу, но ничего не могла сделать, пока девушка в страхе не обернется. Так ей нагадал много лет назад один шаман: «Просто не оборачивайся». Так она и делала.

Третья ступень была всего десять метров на высоте 8710. Но в ситуации, когда две ее предыдущие сестры уже выбивали дух и лишали всех сил, этого было достаточно для пополнения горной коллекции трупов в ярких комбинезонах. Когда дувший с утра до ночи ветер прогнал свежий снег, десятки мертвых тел в виде красочных пятен на белой горе показали, кто здесь главный и кто кого покоряет, навсегда оставаясь в сердце спустившегося.

В наступившей неосвещаемой звездами темноте девушка не могла прицепиться к новой веревке, ее надежный стальной карабин внезапно сломался, разлетевшись на несколько мелких частей. Путница достала запасной, но ее сбило с ног порывом ветра, и железяка выскочила из рук, прыгая все дальше вниз по каменным склонам горы. Ветер перебивал все звуки, кроме отчетливого хохота смерти, стоявшей уже в упор. Напоминая себе ни в коем случае не оборачиваться, девушка просто ухватилась руками сразу за все годами висевшие веревки и поползла вверх. Она жадно глотала воздух, но на голову будто накинули целлофановый пакет и крепко склеили вокруг шеи скотчем. Назло всему она продолжала подтягиваться, упираясь кошками на ногах в выступы коварной скалы. Галлюцинации все чаще и явственнее сменяли друг друга. Перед глазами пролетела поездка в душном поезде через Индию, где она встретила заболевшего малярией парня. Он бредил, часто терял сознание, но держался очень мужественно и достойно. Девушка привезла его в ближайший монастырь, где помогала справиться с недугом, но сразу же уехала, как только у парня спал жар. Но уехала она уже другой – наполненной какой-то магической полнотой и уверенностью в существовании счастья. Было что-то в этом парне необыкновенное, сильное, светлое. Вроде его звали Матвей… Неизвестно, почему девушка вспомнила этот случай именно во время самого решающего усилия на вершине горы. Возможно, она заново прожила свою жизнь в течение двух крайних дней до почти лишенного кислорода рывка. После третьей ступени шел пологий удобный склон до самой макушки мира. Солнце вновь поднялось с другой стороны небосвода, так же, как и путница, сбившись со счета своих кругов. Девушка победно передвигала опухшими ногами, с каждым шагом приближаясь к разноцветному возвышению, где каждый покоритель Эвереста оставлял свой флаг, вымпел или что-то еще. Сбросив остатки разорванного опустевшего рюкзака, она села на камень в самой высокой точке мира. Вокруг лежало покрывало из кучевых облаков, пронизанное верхушками застывших гор. На высоте 8848 даже воздух был инопланетным, передавая совсем другую гамму цветов. Бескрайние просторы белого неба, расположенного внизу, пронзенные острыми пиками восьмитысячников, будто сталагмитами, срывающимися с него в бесцветную космическую пустоту. У девушки закружилась голова, и она увидела все вверх ногами, увидела настоящую райскую Брахма-локу, в центре которой теплилась одна человеческая жизнь. Все начало вращаться, как в наркотическом трипе. Раздираемая всем человечеством, она наконец осталась одна, на вершине мира. Именно там, где искала долгожданное счастье. Она хотела заплакать, но слезы замерзали в уголках глаз. Девушка закрыла глаза и собралась умирать в одиночестве.

Неожиданно ее обмороженное лицо накрыла кислородная маска, а тело – теплый комбинезон. Девушка смогла разглядеть фигуру высокого мужчины с выбивающимися из-под шапки волнистыми светлыми волосами. Подниматься в такую погоду было безумием, но, выйдя на след девушки, он уже не мог упустить шанс и теперь вместе с нанятым шерпом помогал ей спуститься с небес. Кто-то смог доказать, что готов пожертвовать всем ради нее, а значит смерть подождет, можно дать жизни второй шанс. Вдруг он окажется более удачным.