Искусство грешного пути

Глава 1

Шум города, похожий на странную какофонию разливался по улицам, придавая особую атмосферу для туристов. Резковатый запах дыма, топлива и навоза резал нос, отдаваясь на языке неприятной кислотой.

Фортшпиль — относительно старый город, с еще классической архитектурой и обширной историей.

Башни здесь будто выросли одна на другой: каменные фундаменты времен первого подъема увенчаны латунными пристройками, потом паровыми мансардами, потом стеклянными чердаками, в которых гнездиться чайки и безработные алхимики. Балконы кривились, как брови скептиков, а ставни держались на честном слове и паре молекулярных винтов. Каждый дом будто конкурировал с соседями: кто издаст больше шума, кто выдует больше пара, кто выплюнет больше искр.

По улицам неспешно текли пешеходы, тележки, чумазые дети, механические собаки и одинокие шестеренки, катящиеся без видимой причины. Улица могла кончиться аркой. Перейти в мост, которые перекидывался на другую крышу, а затем — снова в улицу. Никто уже не помнил, зачем так сделали. Возможно, чтобы запутать инспекторов по технике безопасности.

Город был живыми организмом, которому все время делали неудачные импланты, и он выжил. Фортшпиль дышал. Пыхтел. Клокотал. И, как говорят местные, ругался на незнакомом языке труб и капканов.

В самом сердце, на площади, Писклявого Рупора, возвышался Исследовательский комплекс № 13 имени Профессора Невмесного — весь из труб, башенок, стеклянных куполов и абсурдной гордости.

Вдоль центрального канала, называемого «Сточной набережной» по причине как эстетической, так и функциональной, тянулись кафе, лавки с мутными витринами и мастерские.

На углу между Сточной Набережной и Паровым переулком стояло незаурядное кафе «Посмертие». Сквозь темные стекла витрин с трудом пробивался тусклый свет прожекторов, а вульгарная оперетта, под окомпановкой джаза едва перебивало шум гудящих труб.

Не смотря на столь ранний час в «Посмертии» уже были люди. Кто-то сидел здесь со вчерашнего вечера пуская слюни на дорогой дубовый стол, а кто-то пришел отведать фирменного завтрака, прославившего это заведение.

На втором этаже, в VIP – зоне, лениво раскинувшись на мягком зеленом кресле сидел высокий блондин. У него было вытянутое лицо и пухлые губы, что придавали ему милое и невинное выражение лица. Среди светлых прядей можно было различить тонкие зеленые ветви и едва различимые кошачьи уши.

Из-под его пальцев, нервно отбивающих неясный ритм по столешнице, то и дело вырастали забавные цветы.

— Тебе не стоит все время сидеть здесь. — за его спиной раздался баритон с лестницы. На второй этаж не спеша поднялся молодой человек, на вид лет 26. Черные волосы топорщились в разные стороны, будто он только встал с кровати. Обе его руки до локтей были черными как смоль, а один из глаз абсолютно белый. — Может все же сходишь на занятия? Ты явно не сдерживаешь свой аппликатор.

— Я тебе мешаю, братец? — Финн закинул голову назад, лукаво улыбаясь, — А вот Лисси бы со мной так не поступила!

— Лисси поступила бы хуже. К тому же она и так слишком много для тебя сделала.

— Ой да ладно тебе, — парень выпрямился, разглядывая как не молодая танцовщица скидывает последнюю юбку, оголяя пестрое боди, с откровенным разрезом декольте и многочисленными стразами, светящимися в свете прожекторов, — Занятия в НИКУдышно[1] действительно никудышные. Не знаю даже, что Лисси в нем нашла? Преподаватели занудные, пары тоже. Аппликаторами вообще не занимаются.

В мире, где у почти каждого человека был свой волшебный атрибут, которые называли аппликаторами было важно овладеть им в полной мере, независимо от того, какой силы она была. Всех учили одинаково, даже если человек мог всего лишь охлаждать алкогольные напитки, выжимать воду из любого предмета или же если он обладал бессмертием. За исключением тех, чья способность проявлялась внешне в виде звериных ушей, хвостов, лап, рог, крыльев и много чем еще.

Финн, по своему личному мнению, обладал «девчачьей» способностью и не менее простым и скучным вторым именем Зеленый Шепот, даже близко не стоящей со способностями и именами своего брата и сестры, Ткачем Савана из Тумана Забвения и Владыкой Зыбкого Очага и Лживых Отражений.

Йен, старший брат Финна, Ткач Савана из Тумана Забвения, мог управлять смертью и болезнями, насылать морок на людей и воскрешать мертвецов, считал, что брат слишком преувеличивает важность силы аппликатора, ведь из них троих только один человек работает на прямую через аппликатор. Практически сразу после выпуска из СОВФ[2], Йен открыл «Посмертие» и уже 90 лет ведет спокойную, даже порой скучную жизнь, в которой единственные проблемы и заботы — это перепивший клиент, подъем цен на поставку и подбор рабочего персонала.

— У тебя по истине прекрасный дар, ты можешь работать на благо народа! — в сердцах воскликнул парень, сев на свободны стул, в сотый раз начиная старый разговор.

— Так и ты тоже, только почему-то уже практически век сидишь в своем кафе. Всю молодость здесь просидел!

— И все же доучись, хотя бы просто для себя. Чтобы не прирастать к каждой мокрой деревяшке!

— А вот не надо так о девушках. Я, конечно, любим всеми представительницами прекрасного пола, но не у всех 4 размер. — Финн игриво ухмыльнулся, — Не хочу я учиться. Я жить хочу.

— А сейчас ты не живешь, ты лежишь мертвый в земле? Не говори глупостей.

— Как не приду, вы все время ругаетесь. Самим не надоело еще? — огонек свечи дрогнул. У неспокойной капли, с тихим «пуф» появились ручки и ножки, и он безвольно упал на стол. Капля неуклюже прошлась до края стола, оставляя за собой черные выезженные точки. «Вы угробите мои столы…»: отчайно простонал Йен, проводя рукой по небольшим углублениям.

Огненный сгусток начал вытягиваться, приобретая человекоподобный вид. С тихим свистом огонь начал втягиваться к центру, излучая яркий белый свет.

Когда свет погас, на столе уже сидела прекрасная девушка. Личико было округлым, а большие зеленые глаза и пухлые губки придавали ей детский вид, огненные кудри бесформенной шапкой спадали на плечи, а между упругих локонов ярко выделялись черные чуть вздернутые к верху рожки. Руки до локтя были покрыты огненными рунами, похожими на жерло вулкана. Руны пульсировали, излучая жар. Тонкие кисти прятались в массивных кожаных перчатках.

Это была Калиста Стёре, она же профессор Стёре, Лисси, Кики и Владыка Зыбкого Очага и Лживых отражений. Она была самой старшей из тройни.

— Привет, Лисси. — Ткач вымученно улыбнулся, — Как дела? Как комплекс?

— Все как обычно. — девушка отмахнулась от вопроса как от назойливой мухи, — Практиканты в истерике закрывают долги, аспиранты сходят с ума.

— Вы нашли бедную Бабель? — участливо поинтересовался Финн, усилием воли сдерживаясь чтобы снова не засмеяться с истории неуклюжей аспирантки, что, прийдя в архив поддалась гипнозу сторожа данных и пропала на целый месяц.

— Еще на прошлой неделе, но она опять потерялась, где в отделе особо секретных. — Лисси достала из внутреннего кармана плаща две медные трубки, предназначенные для пневмопочты и протянула их братьям, — Окажите мне честь съездить со мной в экспедицию?

— Я не буду участвовать в ваших экспериментах! Мне хватило прошлого раза! — Финн протестующе завопил, вскакивая с места, — И вообще у меня нет нужно вам образования!

— Что случилось Лисси? —Йен нахмурился, игнорируя яростные высказывания брата, и чуть наклонился вперед, рассматривая информационную наклейку на тубах.

Приказ о командировке, преподнесенный действующим Асом[3] ОРМЭНСа[4], звучало пугающе даже для действующих сотрудников, что уж говорить про бывших сотрудников.

— И вообще мы на пенсии! — не унимался младший, глядя на тубу как на молекулярную гранату с вырванной чекой.

— Во-первых, на пенсии только Йен, но он подлежит мобилизации если так решит начальник отдела, то есть я; а во-вторых, в НИКУдышно сейчас начинается полевая практика в магических отделах и профессор Гренривер, по моей просьбе, определил тебя к нам. Если бы пришел на жеребьевку выбрал бы себе другой отдел. — Калиста достала из другого кармана небольшую металлическую кнопку и поставила ее на стол, — Здесь более подробное задание. На острове Уль-Намар замечены резкие всплески повышения магической активности, в какой-то из много численных развалин. Аномалия настолько сильна, что сломала несколько амлушек[5].

— Амлушек? — блондин язвительно фыркнул, — Эта старая херня даже наши тренировке не сдерживала! Что уж говорить про аномалии.

— Эти амлушки сделали всего год назад. — Владыка по-хозяйски подхватила полупустой стакан с теплым черным кофе и отпила, — И они прошли все проверки на высшую оценку.

— Подожди, а причем здесь мы? Я сомневаюсь, что в отделе не нашлось молодых и сильных сотрудников. — брюнет нахмурился, забирая свою тубу и пряча ее в подолы длинного камзола, — Не думаю, что от калеки и обалдуя-недоучки будет толк.

— Свою жизнь я готова доверить только «Весникам», а потому выбрала вас.

— То есть Мокрый едет с нами? — Финн тут же отвлекся, будто ничего и не случилось.

— Финн, ты как маленький ребенок. Помолчи уже, пожалуйста. — беззлобно шикнул Йен, — Ты уже зашла к нему? Он согласен ехать?

— Ну не то, чтобы у вас был выбор… — Калиста смущенно почесала затылок свободной рукой. Между ее волосами вспыхнула короткая искра и тут же потухла, — И я еще не ходила к нему. Да и засиделась я тут с вами, пойду… мне к Джету нужно, еще к паре дознавателей зайти и офисным совам…

Поспешно попрощавшись, девушка щелкнула пальцами и растворилась в огне свечи.

Пару минут спустя она уже стояла на мощенной набережной, с которой открывался прекрасный вид на море и на большой порт, служившему верой и правдой Фортшпилю уже порядка 500 лет. На водной глади медленно покачивались частные лодки и яхты, производственные теплоходы и круизные лайнеры.

Порт «Драконий удел» принадлежал семье повелителей водной стихии. Род Эльм относился к расе драконов и все их потомки обладали характерными чертами, что сразу выделяли их среди других.

Как только девушка прошла проходную, к ней на встречу выбежал маленький, чумазый мальчишка. Руки и волосы мальчика были перепачканы в машинной смазке, футболка пестрила пятнами неизвестного происхождения, а за спиной волочился длинный драконий хвост и крылья. Бирюзовая чешуя весело поблескивала на солнце. Даже на щечках и острых худых плечах можно было рассмотреть еще пока что мягкие, молочные чешуйки. Между пальцами тонкой пленкой натянулись перепонки.

— Тетя Лиса! — радостно завопил мальчуган, доставая из кармана перламутровую ракушку и идеально круглый камешек, — Как дела? Ты к нам на долго? Смотри, что я из сети достал!

— Умница, красивые ракушки. А где сейчас Джет? — девушка сдержанно кивнула, тепло улыбаясь.

— Он сейчас у отца, помогает собирать документы. — быстро-быстро затараторил мальчик, показывая рукой в сторону возвышающегося дома, — Я вас провожу!

— Хорошо, проводи пожалуйста, Тэгей. — покорно согласилась Калиста, следуя за мальчиком.

Тэгей Эльм, в припрыжку побежал в сторону центральных построек.

Еще чуть больше 500 лет назад Фортшпиль был изолирован от мира, как в далеком 17 веке от мира отделилась Англия, из-за того, что построена была на острове. В то время род Эльм жил под водой, в ныне потерянном городе Лонсъеху, городе водных драконов. Он долго процветал, скрываясь от людей, царствующих на планете 21 век, но, к сожалению, пал то ли из-за смещения тектонических плит, то ли из-за чего другого.

Юный наследник престола, Канга, сумел найти дом для всего своего обширного рода и построил тот самый известный порт «Драконий удел».

Величественное здание возвышалось среди клубящихся утренних туманов, словно железный исполин, пробудившийся от векового сна. Этот дом не строили — его собирали, как собирают сложный механизм, где каждый винтик, каждая шестерёнка находилась в строгой гармонии с общим замыслом.

Фасад представлял собой причудливый симбиоз кирпичной кладки викторианской эпохи и промышленной архитектуры. Стены из темного, почти черного кирпича были оплетены сетью медных труб различного диаметра, которые изгибались причудливыми спиралями, то исчезали в стене, то вновь появлялись на поверхности, чтобы влить свое содержимое в латунные колбы с мерцающей внутри жидкостью цвета старого виски. Винты, заклепки и болты с выпуклыми шляпками, отполированными до зеркального состояния миллионами капель солёных дождей, скрепляли конструкцию с нарочитой, демонстративной прочностью.

Главный вход обрамляла арка из кованого железа. Украшенная барельефами, изображающими шестеренки разного размера, вписывающими в композицию с папоротниками и виноградными лозами. Массивная дверь из темного дуба была укреплена стальными накладками, а вместо обычной ручки латунный рычаг сложной конструкции, напоминающий то ли джойстик парового экскаватора, то ли регулярного давления. Над дверью, под козырьком из рифленого стекла, тикали, вращались и показывали разного значения три циферблата: барометр, термометр и хронометр стрелки которых были сделаны из синей стали.

Девушка достала из небольшой сумки, похожей на железный ящик, еще одну медную трубу. Малёк остановился перед дверью и кивнул в длинный коридор:

— Я не пойду дальше, папа велит делать уроки… а еще не достроил свою базу! Там есть и амлушки и большие паровые пушки и…и…

Тэгей уже ушел в сторону своего небольшого логова, продолжая в слух рассуждать о своей базе, что он построил в «секретном» месте.

Капитан оттолкнула приоткрытую дверь и зашла в дом.

Проходящий мимо рабочий склонился в почтительном поклоне, не скрывая теплой улыбки:

— Здравствуйте, госпожа наследная богиня. — приветливо сказал он, — Как погодка? Как обстановка в Заоблачном Краю?

— Здравствуйте, погода отличная. — Калиста сдержанно улыбнулась, усилием воли сдерживая себя от дерзкого и негативного ответа, что не подходит ее статусу ни как мага, ни как представителя правительства, — Не знаю, я давно не была в Заоблачном Краю и надеюсь, что не скоро вернусь туда.

Едва зайдя за угол, Владыка дала волю накатившим чувствам и закатила глаза, от столь пафосного и высокомерного прозвища.

Она была одной из самых талантливых магов в своем роду. Ее семья, некогда сильные и почитаемые шаманы, не раз возносившиеся духом на небеса, получили божье благословление. В роду начали появляться не просто талантливые шаманы и вельвы, но и дети с огромной силой, дарующей им бессмертие и делающей их равной богам.

Чуть более двухсот лет назад у самой молодой и искусной шаманки родились трое детей, чьим отцом считают не то молодого и слабого бога, не то одного из демонов, что бушевал на северных землях. Старший ребенок, Калиста была прямым доказательством родства с демоном, так ей была подвластная человеческая хитрость, а огонь стал ее прямым продолжением, проявляясь в виде все поглощающих огненных рун, что опоясывали ее предплечья и кисти; Йен, средний брат, стал воплощением богов смерти и еще в раннем возрасте научился управлять смертельными болезнями, сначала исцеля людей, а после… самым младшим был Финн, тот кто практически не подавал надежд на яркое и известное будущее. Простой лесной дух, который умел только взращивать цветы. Однако, люди полюбили Финна больше, чем его брата и сестру.

В Варгхейме, их родном городе, с ранних лет их возносили как богов, приходя с просьбами, молитвами и подношениями к резной люльке. Фермеры просили об урожайном сезоне, задаривая лесовичка деревянными игрушками и сладкими фруктами. Кузнецы приносили девочке искусные украшения, моля о постоянном и жарком пламени в своих горнах.

Вскоре после рождения семья Стёре переехала в большой город, а спустя 50 лет Варгхейм пал от странного, пугающего бедствия.

Чума тысячи зрачков, как ее назвали ученые, распространялась быстро, словно воздух. Люди боялись смотреть друг другу в глаза, словно только взглянув на безумный, постоянно дёргающийся лишний глаз тут же заразится.

В первые дни человек страдал от сильной параной, а лицо, шею и предплечья покрывали мелкие точки, словно перламутровые жемчужины. Они стремительно росли, словно созревший фурункул. Достигнув размера с грецкий орех, кожа на этих точках начинала лопаться, источая зловонные трупные миазмы и истекая зеленовато-желтым гноем, а десятки глаз выходили на свет.

Глаза нервно дергались, заливаясь кровью и сукровицей, а человек сходил с ума от боли и расплывчатой картинки, ведь каждый из этих глаз мог видеть мир перед собой.

Кто-то вырывал их, кто-то вырезал, но спустя пару дней на месте бугристого шрама, вырастало два новых глаза.

Спустя год от большого города не осталось и следа. Болезнь ярко вспыхнула и так же ярко и внезапно пропала. Ученые долго лопали голову, что стало причиной болезни, кто был нулевым пациентом, как ее лечить, но, к сожалению, ничего о ней так и не выяснили.

Ничего — кроме пустоты на картах и пепла в памяти.

Калиста часто думала, что Варгхейм исчез так же, как исчезают сны на рассвете: без следа, без объяснений, оставив лишь смутное ощущение, будто что-то важное было у нее украдено. В ее воспоминаниях город всегда оставался живым — узкие улочки, выложенные гладким камнем, запах горячего хлеба у рыночной площади, звон колокольчиков на шеях у лошадей и коров, и кроны древних деревьев, тянущихся к небу, словно хотели удержать солнце.

Она помнила мост через реку Серебряных Туманов — старый, резной, с узорами в виде переплетающихся рун. Там она с братом любили сидеть по вечерам, свесив ноги над водой и слушать как город медленно засыпает. Тогда она еще не была Владыкой, не была «наследной богиней» — просто Калиста, с обожженными пальцами от неконтролируемого аппликатора, с веснушчатым носиком-кнопкой и копной рыжих волос.

— Привет, Кики. — над ухом раздался тихий баритон.

Девушка натянуто улыбнулась уголками губ, повернувшись к говорящему. У большой резной двери, с вырезанным водным драконом стоял высокий молодой парень. У него были такие же бирюзовые крылья и хвост, как и у маленького Тегэя. Иссиня-черные волосы, выбритые, с одной стороны, а на их месте виднелась черная витиеватая татуировка. Яркие голубые глаза, цвета льда, с теплотой смотрели на девушку. У парня были прямые и резкие черты лица.

— Привет Джет, давно не виделись. — девушка протянула ему медную трубу, — Это приказ на твою мобилизацию.

— Куда поедем?

— Не боишься? Вдруг я опять поведу нас на смерть?

— Я готов идти за тобой, хоть на край света. — Джет забрал из рук тубу, благоговейно сжимая ее в руке. Открылась деревянная дверь и из нее вышел пожилой мужчина, похожий на стоящего перед девушкой юношу.

— Рад видеть тебя, Калиста. Когда свадьба?

— Пап! — Джет смущенно окликнул отца, его хвост нервно дернулся, — Это не лучшая тема для разговора, и мы пока не решили.

— Я вам, что зла желаю? Я же как лучше хотел… — виновато ответил Канга, в его седых волосах и выцветшей чешуе еще хранилась память былых лет, — Вам уже практические 200 лет, а у вас не то что детей, официальных отношений нет… а ладно, не будем о грустном, пойдем лучше чаем угостим нашу гостью. Как, к слову, братья поживают?

— К сожалению я вынуждена отказаться. Завтра я уезжаю в командировку и пришла передать приказ Джету. А сейчас, если вы не против, я пойду. Нужно решить пару вопросов до завтра. — наследная богиня повернулась к возлюбленному одарив его теплой улыбкой, — Приходи завтра к комплексу, на главную площадь в 8:30.

— Конечно, моя леди. — туба оказалась на небольшом декоративном столике, — Я провожу тебя.

Обратный путь до двери, прошел в неприятном молчании. Хотя неприятным оно было лишь для Джета, в то время как Каллиста с удовольствием любовалась своими любимыми картинами. Во всем доме висело несчетное количество изображений драконов, что археологи относили к творчеству Восточной Азии с 16 по 21 века. Длинный мудрые ящеры со змееподобным телом служили символами власти, удачи, мудрости, но сами потомки некогда прославленных драконов не раз оспаривали этот устоявшийся стереотип. С общей массы великой расы, наберётся не больше 100 могущественных драконов, да и те склонны предаваться простым человеческим соблазнам.

Но Калиста любила эти изображения не за скрытый смысл, а за их красоту. За плавные линии, образующие причудливые узоры, за драгоценную работу мастеров и точнейшие мельчайшие детали.

[1] НИКУдышно — национальный исследовательский колдовской университет.

[2] СОВФ — сокрытая обитель восходящего феникса, открытая в 2976 году одним из последних Даосов.

[3] Ас — начальник команды быстрого реагирования

[4] ОРМЭНС — отдел регулирования магической экологии и нестандартных ситуация. Один из главных отделов Исследовательского комплекса №13 Профессора Невмесного.

[5] Амлушка — дымовой механизм, служащий для сдерживания магических аномалий.

Глава 2

С тех пор, как рассталась одна из самых перспективных и молодых команда Асов минуло уже 80 лет, но не смотря на столь долгий срок площадь Писклявого Рупора и Исследовательский комплекс № 13 практически не изменились, как и не сдвинулась с места загадка всего исследовательского фольклора, сводятся с ума как бывалых работников, так и совсем зеленых аспирантов и стажеров: где находятся остальные 12 комплексов имени профессора Невмесного или они носят имена других известных и не очень ученых?

Джету нравилось гулять по площади, предаваясь ностальгии, хоть и делал он это крайне редко, предпочитая спрятаться в своем порту. Воспоминания сами всплывали в голове, стоило только глазу опуститься на площадь, где стоял небольшой фонтан, где не редко 'освежали' проспали кадетов или на неприглядном проход, спрятанный за вечнозелеными ивами, где не редко можно встретить влюбленную парочку.

В этот день у фонтана стоял большой дирижабль, а вызванные дознаватели и полисмены отгоняли любопытных зевак подальше от опасной машины, выпускающей пар и искры.

У трапа дирижабля стояли пара офицеров, несколько кадетов, прославленные капитаны, с десяток служащих заносящие немногочисленный багаж на корабль и в центре этого хаоса стояла Калиста. Девушка вела сухую, деловую беседу с запасным составом, который должен в случае чрезвычайно ситуации отправиться следом за «Весниками».

Она была похожа на ярко экосистемы, вокруг которой кружится весь остальной мир. Полы походного камзола развивались на ветру, оголив тонкие ножки, обрамлённые черными зауженными штанами. Легкого кроя белая рубашка была идеально выглажена. В прочем, это была лишь парадная походная одежда, удел которой остаться в дирижабле и вернуться в Фортшпиль раньше хозяев.

— Надеюсь я не опоздал. — Джет приветливо улыбнулся, подходя к Владыке, невольно рассматривая усыпанные веснушками ключицы, просвечивающейся из-под тонкой майки и выглядывают из-под двух верхних пуговиц, которые она никогда не застегивала.

— Нет, ты вовремя. — девушка официально кивнула, приветствуя и показала рукой на трап, — Можешь заходить, я дождусь братьев.

— Подожду с тобой… тут так мало чего изменилось…

— Да нет, практически все здесь новострой. Только копируют все с оригинального комплекса. Даже трещины и сколы. — Калиста не отвлекаясь подписала последние листы инструктажа.

— Профессор Стере, здравствуйте! — сквозь толпу робко протолкнулся молодой курсант, по-видимому, только недавно устроившийся в комплекс. Голос у него был довольно нежен, еще не сломавшийся от переходного возраста, а на лице пока сохранилась мальчишеская красота, — Извините, что отвлекаю… это вам…

Мальчишка робко протянул маленькую медную книжку. Заплатки были грубо припаяны к основе, а не подходящие по размерам клепки нелепо топорщились, возвышаясь над самой книжкой в паре сантиметров. Кое-где торчали искрящиеся провода, а где-то темно-синей аурой витала магия. Именно, что самая настоящая магия крови, ведь в Учении глухой кузни[1] считалось, что магия крови намного сильнее.

В отличие от СОВФ, где важна была духовная энергия и особое внимание уделялось ци[2], Учение глухой кузни получили широкое распространение за счет своей простоты в отборе учеников и легкости обучения. Практически все работники каждого отдела комплекса №13 были выпускниками именно кузни.

— Большое спасибо, а что это? — Калиста тепло улыбнулась, принимая подарок.

— Это молекулярные цветы! Ну, точнее медные цветы! — парень просиял от гордости, за свою подделку на неповторимый оригинал.

— О правду? А откуда ты узнал, про них?

— Ну… — парень замялся, неуклюже почесав затылок, — Я прочитал, про них… в библиотеке!

— Да ну! — Джет безцеремонно ввязался в разговор, — И в какой, к примеру книжке они были? Не в журналах команд 3040 года?

— Да что вы, нет!

— Может все же да?

— Да что вы, нет!

— Отставить! — громкий бас разразился над площадью, заставив замолчать всех, даже говорливых корреспондентов.

К трапу дирижабля, под равномерный звон протеза подошел директор военно-исследовательского отделения комплекса, в котором как раз находился отдел ОРМЭНСа, генерал Вакслер. Хоть пожилой директор давно был на пенсии, все от мало до велика называли его именно генералом, дабы почтить великую отвагу и преданность своей родине.

У Крейка Вакслера было от 2 до 10 протезов, но никто, даже записи из архива, не могли сказать точно, какие-то были видны, а об остальных приходилось лишь строить догадки. За глаза его окрестили Компостером. Толи по тому, что от нег за версту несло разлагающейся плотью, то ли от того что когда-то, как гласили солдатские байки у генерала произошел системный сбой, в ходе которого голосовой имплант, вместе со встроенным умным ассистентом, подключились к молекулярным громкоговорителям, огласив на весь комплекс ровным роботизированным голосом: «Понятно. Активирую протокол «боевой каструль». Всех подчиненных — в переработку». После этого случая осталось много вопросов, к примеру что такое «каструль» или что подействовало на импланты генерала: чья-то глупая шутка или всплеск его собственной магии.

— Здраве желаю, товарищ генерал! — хором поприветствовали своего бывшего рекрута Калиста и Джет, а юный кадет растерянно попятился и чуть не споткнувшись о собственную ногу, сбежал.

— Как настрой перед операцией? — генерал Векслер, окинул внимательным взором бывших подопечных. — Давно я вас не видел, мистер Эльм. Вы, кстати, ничуть не изменились за это 80 лет, хотя вроде стали чуть толще и тускнее… как вам гражданская жизнь? Нравиться?

— Да сер. — честно ответил Наследник Солнечного Шепота и Коралловых Костей, — Занимаюсь развитием водной промышленности.

— Это хорошо. — Компостер перевел изучающий взгляд с парня на девушку, потом мельком окинул взором всех присутствующих и его лицо с трудом вытянулось в изумленной гримасе, от количества протезов, — Капитан, вы же собирались возродить «Весников», а насколько я помню вы шли в комплекте вместе с 2 кадетами. Где они?

— Здраве желаю, генерал! Пришлось немного задержаться. — тени резко начали сгущаться и спустя пару минут перед генералом стоял Йен, в парадной форме и с 2 чемоданами. Рядом с ним можно было услышать тихое, еле заметное жужжание.

— Повторю свой вопрос: где полный комплект Стере?

— Забыл. — несколько виновато пробормотал Ткач, осторожно запуская руку в нагрудный карман камзола.

Спустя пару минут от извел оттуда уменьшенного Финна, что кране сильно напоминал брелок-робот, получивший сильное распространение в народе из-за своей способности шевелиться.

— Да какое ты имеешь право так со мной поступать?! Я уже не 50-летний ребенок! Я взрослый мужчина! — Финн, пискляво верещал, покачиваясь от собственных движений, развернулся лицом к сестре и возвышающимся над ней парнем, — Емае, какой знакомый ебальник! Мокрый, ты что ли? Давно не виделись!

— Еще столько же с тобой не виделся. — фыркнул Джет.

Генерал разразился громким хриплым хохотом, что-то похожим на смех Санта Клауса, только более пугающую версию.

— Да, забавная эту штука ваша ци! — наконец отсмеявшись выдавил генерал, — Ладно и так уже слишком долго тянули кота за яйца. Дирижабль готовиться к отправлению.

Потратив еще с полчаса на торжественные проводы, дирижабль наконец поднялся в воздух.

Из клапанов лился серый пар, негромко поскрипывала часть механизмов.

Финн, увеличенный до своего обычного размера, обиженно сидел в спальном помещении, громко проклиная весь свет. Дверь в комнату поросла колючими лозами. Йен скрылся в кабине пилота, то ли намереваясь выведать маршрут, то ли просто поговорить со старым знакомым о былом.

Калиста заняла место в кабинете, занявшись изучением материалов. Керосиновые лампы разбросанные по комнате, слабым желтоватым светом, вытягивая из темноты кусочки комнаты. Хотя медные трубы и многочисленные журналы и лежали горой на столе, сама Владыка с умилением рассматривала медную открытку.

Стоило легонько подцепить ногтем тонкую страничку, как та, распахнувшись начала проецировать иллюзию цветов. Цветы медленно кружили, словно танцуя вальс. Пыльца поднималась то вверх, то вниз, преломляя лучи света.

Да эта открытка была бесспорно красивая и приятная, только до оригинала ей было еще далеко. Ту, самую первую открытку, что придумал и подарил ей Джет, Калиста с благоговением хранила в магической колбе, чтобы не растратить ее энергию ци.

— Откуда он узнал, про эту открытку? — дверь в комнату открылась бесшумно, что можно было считать триумфом, исходя из внешнего состояния дирижабля. Джет вошел окутанный такой темной аурой, что ее можно было буквально собирать руками, то ли из-за зависти, то ли из-за головокружения. Хоть он и был драконом и крылья его прекрасно работали, летать он не любил, даже боялся.

— Я не знаю. — девушка даже не повернулась, осторожно закрывая открытку, нежно проводя рукой по лепестку из меди.

— Тогда как он узнал?

— Спросил может у кого или сам придумал. А ты, что ревнуешь? Сам то, когда в последний раз мне что-то дарил?

— Не давно!

— И когда же? — девушка натянуто улыбнулась уголками губ, а огонек в керосиновой лампе старого образца нервно покачнулся из стороны в сторону, — Я что-то не припомню, напомнишь?

— Я…я… — Джет собирался выдвинуть какой-то заумный ответ, больше похожий на попытку защиты, но дирижабль резко качнулся из стороны в сторону.

«Клеймор» завис на краю реальности, как стальная игла над калейдоскопом из грязного стекла. Его корпус, привыкший к сопротивлению плотного, дымного воздуха Фортшпиля, сейчас казался прозрачным, невесомым. Капитан щелкнул тумблером, стоящей на небольшой панели и с тихим всепоглощающим ш-в-у-у-у-у-мм паровое сердце дирижабля перешло на предпрыжковый ритм. Весь корабль затрепетал.

Дверь в спальню зону резко открылась, разрывая зеленые лозы. Удивительный Финн вышел из комнаты, недоверчиво оглядываясь:

— Что это было?

— Подготовка к прыжку. Пристегнитесь. — Корабль вздрогнул еще раз и начал падать вниз.

Стеклянные иллюминаторы потемнели, а затем вспыхнули немыслимыми цветами. Это было так называемое под пространство. «Клеймор» проталкивался сквозь слои эфира, упругие и плотные, как камнеугольная смола. В углу комнаты перекатываясь как заряженные протоны неуклюже барахтались Финн и Джет, вцепившись друг в друга. Воздух внутри стал теплым, насыщенным запахом озона, раскалённого металла и старой пыли с бесконечными шестеренками. Эти шестеренки проступали в темноте, за бортом — громадные фантомные очертания маховиков и поршней размером с собор: они вращались беззвучно, скрипя лишь на подсознательном уровне, нарушая в пустоте законы тяготения и времени. Свет рождался лишь в местах их сплетения — вспышками холодного электрического синего и багрового зарева, будто от распаленных тиглей.

Корабль стонал. Его стальной каркас, скрепленный заклепками, скрипел под давлением невесомых, но могущественных сил. На коже у каждого выступила испарина, моментально покрывавшаяся инеем эфирного холода. Дыхание становилось хриплым, прерывистым — в легкие врывался то леденящий сквозняк из ниоткуда, то волна удушливого жара, будто из топки. На языке стоял вкус стали и статики.

А время… Время вело себя как пар в неисправной машине. Оно то растягивалось в мучительной вечности, когда взгляд на стрелку хронометра казался вечным падением в колодец, то сжималось в мгновенную судорогу, за которую, казалось, проживаешь час. Сердца бились вразнобой с ритмом парового сердца, то замирая, то бешено колотясь.

И тогда, в самой гуще этого металлического хаоса, появилась Цель. Сначала — как крошечная лампочка-маячок в угольной шахте бесконечности. Потом она разрослась в сияющий, сложный медальон из золотых и латунных траекторий. Он не просто светился — он тянул. Воздух (если это можно было назвать воздухом) вокруг «Клеймора» закрутился вихрем, и корабль, преодолевая последнее, самое упрямое сопротивление среды, ринулся в этот теплый люк.

Запахи сменились молниеносно. Сквозь озон и пыль прорвался угольный дым, запах мокрого асфальта после дождя и жареных с улицы каштанов. Звуки — отдаленный, но знакомый грохот подземки, гул многоголосой толпы. Реальность звала своим шумным, грязным, осязаемым голосом.

Прибытие не было мягким. Это был удар. «Клеймор» вырвался из эфирной топи с хрустом ломающихся пространственных реек и шипением, будто его обшивку драли по меди. Он материализовался в небе нового города с глухим ударом по атмосфере, заставив содрогнуться стекла в верхних этажах небоскребов.

Воздух — настоящий, плотный, тяжелый — с силой ударил в корпус. Гравитация, старая знакомая, разом навалилась всеми своими фунтами на каждую заклепку, на каждого члена экипажа.

«Клеймор» выровнялся, его паровые двигатели с привычным горловым рокотом подхватили ритм, чтобы бороться с настоящим ветром настоящего мира.

— Поздравляю с вашим первым квантовым прыжком. — Калиста, что за все время даже не дрогнула, заговорила ровным монотонным голосом, как запись на диктофоне в речевом аппарате робота или личный ассистент генерала Вакслера, — В первые часы после прыжка вы можете ощущать недомогание, головокружение, судороги или же деление молекул.

— Что молекул? — испуганно взвизгнул Финн, пытаясь скинуть с себя тяжелый, холодный хвост в сторону.

— Такого раньше не было… — прохрипел Джет, прижимая руку к ушибленным ребрам.

— Так его изобрели всего 20 лет назад. И первые испытания были весьма трагичны, так что радуйтесь тому, что вы не попали на них. — девушка миловидно улыбнулась.

— А что было на первых испытания?

— На самих испытаниях ничего, а вот во время первого использования, только половину дирижабля переместилась. Жалкое конечно беднягу Чинхуа, только приехал в командировку и уже разделило пополам.

— Не тот ли это парень, которого потом ты просила «сшить»? — из темного угла раздался неожиданно оживленны голос. Среди теней еле различимо выделялся Инг.

— Да и его правая часть тела отправилась в Коксгейт, а левая осталась в Фортшпиле.

— Да, классное было время. Жалко, что я не был на начале запуска. — с неподдельным восторгом отозвался Ткач, предаваясь чудесным воспоминаниям.

— Почему тебе это нравится? Человека разрубили надвое, и ты говоришь «класс»? — Финн с трудом поднялся на ноги, чувствуя, как по спине поднимается холодок, а перед глазами появился мужчина.

Он стоял. Это было первое, что нарушало все законы биологии и простого человеческого сострадания — он стоял. Не лежал, не был распят на щите, а стоял прямо, упершись единственной пяткой в металлический пол каземата.

Он был не человек, а чертеж человека, вырванный из атласа анатомии и воплощенный в плоти. Вид сбоку должен был быть невыносимым — чистая, пугающая пустота. Но спереди...

Спереди это был мужчина лет сорока. Широкая грудь, покрытая шрамами и старой воинской татуировкой, частично съеденной странными, тонкими, как паутина, золотыми швами. Швы не стягивали рану — они обрамляли ее. Они бежали от ключицы вниз, по грудине, огибали сохранившийся сосок и терялись под реберной дугой. Плоть на срезе была не кроваво-красной. Она напоминала полированный воск или застывшую янтарную смолу — полупрозрачную, мерцающую тусклым внутренним светом. Сквозь нее угадывались призрачные контуры того, чего не должно было быть видно: ребер, словно вырезанных из темного дерева, и медленного, тяжелого движения чего-то в глубине, на месте сердца.

Начиная с середины ключицы, его левая половина просто прекращалась. Не было плеча, не было руки. Горизонтальный срез проходил через основание шеи, оставляя нетронутой лишь гортань и половину кадыка, и устремлялся вниз по диагонали, через грудь, чтобы исчезнуть где-то ниже последнего, уцелевшего ребра с правой стороны. Легкое, если оно там еще было, должно было быть открыто миру, но его не было видно — только эта странная, запечатанная янтарная плоскость.

Самое чудовищное было в деталях. На сохранившейся половине лица все было на месте: усталый, пронзительно-синий глаз, обведенный морщинами, коротко стриженные волосы с проседью, жесткая щетина на щеке. Ухо. Но это лишь подчеркивало абсолютную пустоту там, где должно было быть второе. Голова не была расколота — она была аккуратно удалена, как половина яблока. От левой скулы, виска, темени не осталось и намека. Срез проходил по переносице, оставляя от носа лишь узкую перегородку, и сходил к углу рта. У него была лишь половина рта. Один уголок, способный кривиться в подобие усмешки или гримасы боли. Когда он дышал — а он дышал, ровно и глубоко, — воздух входил и выходил через одну ноздрю и этот полуоткрытый рот, со свистом проходя через пустоту на месте носоглотки.

Он был архитектурой выживания. Его позвоночник, должно быть, заканчивался где-то в грудном отделе, превращаясь в тот же янтарный монолит, который и держал его вертикально. Все, что требовалось для жизни — сердце, одно легкое, часть печени, желудок — было компактно «упаковано» в эту переднюю плоскость, запечатано и законсервировано волей нечеловеческой науки. Его кожа на спине… Ее не было. Тыльная сторона этого живого рельефа была той же гладкой, мерцающей поверхностью, что и боковые срезы. Он был барельефом самого себя, прикрепленным к невидимой стене реальности.

И при этом в единственном глазу горел осознанный, тяжелый огонь. Он смотрел. Он видел. В этой урезанной, минималистичной форме была страшная, неумолимая цельность. Он не был инвалидом. Он был законченным манифестом, написанным на языке плоти и запретной алхимии. Существом, для которого понятия «спины» или «затылка» потеряли всякий смысл, ибо все его существо было обращено вперед — в мир, который он мог видеть лишь наполовину, но чувствовал всей жуткой геометрией своего бытия. Он был воплощенным фронтальным видом. Живым доказательством того, что для существования достаточно всего одной, бескомпромиссной стороны.

Не выдержав этой ужасающей, кровавой иллюзии созданной сестрой Финн, упав на колени опорожнил желудок в углу комнаты. Практически сразу на месте неприглядной субстанции появились благоухающие рододендроны, под аккомпанемент хохота.

— А что, от любой твоей жизнедеятельностью цветы растут? — Джет ехидно усмехнулся, смахивая выступившие слезинки с глаз.

— Пошел нахуй! — злобно выплюнул лесной дух, утирая уголки губ, — Лисси, какого хрена?!

— Не удержалась. — Калиста махнула рукой, и ужасающая галлюцинация пропала, — Ты всегда так мило пугаешься. Ладно, я переодеваться, а вы не прибейте друг друга в мое отсутствие. Следи за ними, — уже в дверях продолжила девушка, переводя аккуратный даже в перчатках пальчик с Финна на Джета, — Бить можно — убивать нельзя.

— Мы не дети. — заверил ее дракон, — Зачем нам этим заниматься?

Как только дверь в кабинет зарылась, а Финн смог встать на ноги, повисла гнетущая тишина.

Казалось, будто сам воздух пропитался черной, наэлектризованной аурой, исходящей от Джета и Финна. Никто точно и не помнил почему между ними зародилась вражда. Может Финн возмутился глупыми и нелепыми подкатами к сестре, может они просто были противны друг другу.

— Ебырь чертей. — язвительно выплюнул Финн, намереваясь поставить точку в этой перепалке.

— Ему больше подходит трахать богов. — с азартом от предстоящей драки сказал Йен.

— Кики как-никак богиня. — с самодовольной улыбкой согласился Джет, легко похлопав приятеля по плечу и вышел из комнаты.

***

Они сошли на берег Уль-Намара, и мир вокруг них словно перелистнул собственную страницу.

Пар, вырвавшийся из бронзовых клапанов их десантного катера, поднялся тонкими, дрожащими лентами и тут же растворился в воздухе, который здесь был не просто влажным — он был насыщенным ожиданием, тяжелым, как дыхание перед грозой. Казалось, сама атмосфера острова прислушивалась к их шагам, взвешивала их присутствие, примеряла к себе их тени.

Под ногами лежал черный песок, словно перемолотый обсидиан, и в его глубине поблескивали стекловатые кристаллы — осколки магического всплеска, застывшие в форме света. Каждый их шаг отзывался не звуком, а эхом памяти: тихим, призрачным звоном, будто земля еще помнила тот момент, когда небо и глубины острова закричали друг на друга на языке сил, которых никто из живущих не должен был слышать.

Берег поднимался перед ними уступами камня, рассеченными светящимися жилами. Эти линии тянулись по скалам, как следы небесного огня, как вены самой земли, в которых медленно, лениво текла остаточная магия. Свет пульсировал в них мягко, почти нежно, словно остров пытался убаюкать собственную боль, скрыть ее под красивым, обманчиво спокойным сиянием.

Между этих каменных ребер прятались руины.

Они не выглядели разрушенными — они выглядели покинутыми в спешке, словно время здесь не шло, а просто отвернулось. Медные арки, покрытые патиной, склонялись друг к другу, будто старые стражи, уставшие держать небо. Колонны, рассеченные трещинами, напоминали кости исполина, оставленного гнить под открытым небом. Обломки труб уходили в землю и исчезали в корнях деревьев, словно механическая кровь острова была поглощена живой плотью.

Мхи и лишайники лежали на металле, как мягкие, зеленые покрывала, и казалось, что природа не завоевала эти строения — она их успокаивала, укрывала, чтобы они могли спать, не вспоминая, кем были и для чего их создали.

Джунгли начинались сразу за руинами — не постепенно, не вежливо, а резко, стеной, шепотом, дыханием. Листва сплеталась в плотный свод, через который свет пробивался редкими, золотыми копьями. Лианы, толстые и гибкие, как живые канаты, обвивали ржавые шестерни, каркасы машин и сломанные антенны, превращая их в странные, почти сакральные тотемы, где металл и зелень заключили хрупкий, но вечный союз.

В кронах что-то тихо тикало.

Этот звук был не громче сердцебиения, но он был везде. Казалось, что сам остров — это огромный, скрытый под слоями почвы и камня механизм, чьи шестерни вращаются не ради времени, а ради памяти.

И над всем этим — свет.

Он не падал с неба, как положено свету. Он поднимался снизу, из трещин в земле, из жил в скалах, из воздуха между листьями, словно магия здесь не была силой, а состоянием мира. Она струилась, как туман, и переливалась, как дыхание: то теплая, то холодная, то почти невидимая, то вдруг вспыхивающая мягким ореолом вокруг каждого живого существа.

Когда члены команды делали шаг вперед, этот свет дрожал, реагировал, менял оттенок, будто остров узнавал их по именам, которых они сами о себе не знали. Их тени вытягивались по песку и камню, переплетались с тенями лиан и руин, и на мгновение казалось, что Уль-Намар уже вписал их в собственную историю.

В воздухе витали запахи: влажной земли, нагретого металла, цветущих растений и чего-то еще — горьковатого, искристого, похожего на озон после грозы. Этот запах был следом катастрофы, шрамом, который не виден, но ощущается кожей, легкими, сердцем.

Где-то в глубине джунглей раздался крик — не птицы, не зверя, а чего-то промежуточного, как будто сама магия попыталась вспомнить, как звучит жизнь. Эхо прокатилось по руинам, коснулось арок, скользнуло по трубам и растворилось в листве.

Команда замерла на границе песка и зелени, на тонкой линии между тем, что они знали, и тем, что никогда не должно было быть найдено.

— Нам нужно обойти все руины? — лесовик недовольно нахмурился, переводя взгляд с одних руин на другие, уходящие за горизонт.

— Да. — Калиста уверенно кивнула, заправляя карту за широкий пояс. Девушка облачилась в свою рабочую форму: что-то среднее между ханьфу и традиционной одеждой монахов. Любовь к этому наряду девушке была привита еще в ученические годы, проведенные на востоке. Одеяние темно-зеленого цвета подчеркивало и оттеняло ее огненно-рыжие волосы.

— Прям все?

— Да, Финн, все руины и даже все этажи. А у руин часто бывают большие катакомбы и нам нужно изучить все. А теперь вперед!

[1] Учение глухой кузни — школа, открытая во многих городах Торговой Федерации, раньше США

[2] Ци — в даосизме животворная энергия, которая течет в организме человека по духовным меридианам (сосудам), не менее важная для жизнедеятельности, чем кровеносные сосуды. Энергия ци действует изнутри наружу.

Глава 3

Уль-Намар встретил их тишиной.

Не той мирной. Морской тишиной, в которой слышен шелест волн и крики птиц, а странной — настороженной, будто сам остров наблюдал за незваными гостями. Даже ветер здесь дул иначе: короткими порывами, словно пробуя воздух на вкус.

Дирижабль, с тихим свистом и скрежетом, совершил обратный прыжок в Фортшпиль, а дальше «Вестникам» пришлось идти пешком. Почва под ногами была сухой, растрескавшейся, местами покрытой сероватым налетом, похожим на пепел. Растительность вблизи берега встречалась редко — искривленные кусты и низкие деревья, будто пережившие слишком много бурь.

Впереди, между поросшими вьюнками колонн уже виднелись первые руины, покрытие темным, обгоревшим налётом.

Когда-то остров Уль-Намар заселяла продвинутая цивилизация, первая освоившая магию и совместившая ее с паровыми машинами, подарив измученной планете и ее обитателям второй шанс. Теперь же все выглядело так, словно город просто… вымер, оставив после себя пустую оболочку.

— Слишком тихо. — пробормотал Джет, оглядываясь по сторонам.

— Для заброшенных мест это нормально. Здесь нет живых. — ответил Йен, с изумлением рассматривая покрытую не то коррозией, не то странным растением металлическую табличку, исписанную забытым наречием, — Это останки северного аванпоста… или порта, не разборчиво.

— Ты все еще можешь прочесть, что там написано? — Калиста подошла чуть ближе к брату, рассматривая причудливый шифр: палочки и кружочки перекручивались между собой, образуя забавный витиеватый узор.

Она с большим трудом могла различить повторяющиеся символы и перевести их, но почему-то одно слово выделялось на фоне остальных, будто сам металл выталкивал его вперед, а не прогибался под ним.

— Это же зайфу? — девушка осторожно дотронулась кончиком перчатки до таблички, проводя по рельефному оттиску.

— Да. Кажется, здесь ее хранили.

— А разве зайфу не является ядром веры народа Зайнугири? — Джет подошел к табличке с другой стороны, нахмурившись, — Они на другом конце света обитали!

— Зайнугири поработили племя Йерра´м-Такару, полностью поглотив их культуру, веру, обычаи и архитектуру как губка. И зайфу изначально имела другое значение, это у Зайнугири она стала аналогом мужского семени, ведь эти северные дикари были ярыми последователями патриархата, а Йерра´м-Такару были последователями матриархата, — Йен с нажимом провел рукой по табличке, снимая тонкие поросли травы, — И у них зайфу являлась сакральной субстанцией, созданной из редких масел, частичками минеральной пыли из магических камней, залежи которого мечтают найти наши археологи, и пепла предков.

— Да и использовали Йерра´м-Такару совсем по-другому. — Калиста кивнула в знак согласия, — Ею покрывали тело человека всего три раза за жизнь: при рождении, при причастии[1] и при смерти.

— И как это должно нам помочь? Сомневаюсь, что эта «сакральная субстанция», не высохла за все эти тысячелетия. — Джет скептически фыркнул.

— Чисто технически ни как, но если здесь хранили зайфу, то скорее всего где-то рядом должен быть вход в цистерну[2]. И если она пуста, то мы сможем без проблем добраться до центра города, миновав эти противные заросли.

— Вы видели это? — Финн с криков влетел на небольшой пустырь, небрежно отряхиваясь от пыли, — Да, что вы прицепились к этой никому не интересной херне? Пошли, что покажу!

Не дожидаясь никакой ответной реакции, парень двинулся в обратную сторону, с трудом поднимая ноги. За то короткое время, что он простоял, зеленые вьюны плотно вросли в землю, уходя корнями на большую глубину к грунтовым водам.

— Вы идите, я поищу пока вход в цистерну. — Джет опустился на одно колено, зарываясь пальцами в твердую землю.

— Научитесь уже ладить. — Калиста легко похлопала парня по плечу и удалилась в след за братом.

Пройдя через густые заросли лиан и других непонятных растений, девушка очутилась на обугленной поляне. В радиусе 20 метров не было ни растений, ни травы, ни даже следов животных. По обугленной, засыпанной пеплом земле пробегали мелкие заряженные магические импульсы, а в центре, в взрыхленной воронке лежала половина амлушки.

Механизм был буквально разорван изнутри: только металлические стенки выгнулись наружу, словно их распирало нечто невидимое. Медные трубки расплавились, превратившись в застывшие потеки, а кристаллический стабилизатор, который долен был находиться в центре устройства отсутствовал — на его месте зияла оплавленная пустота.

— Это новая модель. — тихо сказала Владыка, проводя пальцем по обугленному металлу, — На них самые мощные заклятия и обереги, а металл обрабатывали по древнескандинавским заветам, даже не представляю какой силы должно быть существо, чтобы сотворить с ней это!

— Видимо, кто-то крайне сильный. И скорее всего мы здесь не одни. — Финн нервно оглянулся на руины впереди, — Нахрен я с тобой поехал? Сидел бы лучше дома…

— Тебя выселили, за неуплату.

— Спасибо, можно было и не напоминать.

Из глубины джунглей раздался громкий металлический грохот, отдавшейся эхом в покинутом лесу.

— Мы нашли вход! — громкий оклик Джета раздался по округе, забавно искажаясь от разодранной амлушки.

***

Лестница спускалась вниз не ступенями, а вздохами камня, каждый из которых был прорезан временем и следами бесчисленных ног, исчезнувших ныне во тьме небытия. Сводчатый проход, подобный гигантской глотке подводного существа, заглатывал скупой свет вечного, парового факела, работающем на зачарованном угольке, оставляя лишь дрожащее марево на стенах, где когда-то струилась влага, а теперь застыли слезы известняка. Воздух здесь был не чистым и легким с приятной отдушкой в виде легкого цветочного и морского аромата, а густой, затхлой памятью — пахнущей пылью, тленом и чем-то неуловимо-сладким, угасающим, как воспоминания о давнем пире.

С каждым шагом вниз тишина меняла свою природу. Она становилась не отсутствием звука, а его мумией — плотной, вязкой, поглощающей собственное эхо. Своды цистерны открывались внезапно, подобно черной бездонной чаше, высеченной в самом сердце земли. Свет от факела, словно испуганная птица, метался, выхватывая из мрака исполинские ряды колонн. Они стояли не как строения, а как древние стражи, пленённые каменным сном, их капители, утонувшие в тени, напоминали сплющенные короны забытого царства.

Под ногами, немного возвышаясь над полом – не вода, а зеркало из тьмы, чёрная гладь, неподвижная и глубокая, в которой тонули отражения колонн, создавая иллюзию бесконечного падения вниз головой в другую, перевёрнутую вселенную. Это была цистерна, но не для живительной влаги. Некогда её каменное лоно хранило сакральное масло – золотую кровь веры, густой, благоуханный эликсир, светившийся во тьме, как сгущённый солнечный свет. Воздух, если прислушаться к его молчанию, всё ещё звенел эхом молитв, шёпотом ритуальных песнопений, лязгом медных черпаков, зачерпывающих жидкое благословение. Аромат миры, ладана и священного елея въелся в пористый камень, превратившись в призрачный шлейф, в соль, осевшую на стенах. Но теперь это царство принадлежало умершему народу. Их присутствие не было явным – не было ни костей, ни одеяний. Оно было тотальным. Каждый квадратный ладонь пространства дышал их отсутствием. Они ушли, забрав с собой свет, звук и смысл этого места, оставив лишь каменную оболочку – скорлупу от гигантского яйца, из которого вылупилось и улетело время. Колонны стали надгробиями не людей, а целой культуры; тишина – их общей эпитафией. Рукой, дрогнувшей не от холода, а от благоговейного ужаса, можно было коснуться стены. Камень под пальцами был холодным и влажным, но в его шероховатости угадывалась когда-то тёплая гладкость, отполированная руками и зайфу. Где-то в толще этих стен, быть может, замурованы последние капли того масла – не вещества, а символа, застывшие, как янтарь, в котором навеки поймана душа эпохи. И стоило замереть, закрыв глаза, как воображение, подстёгнутое гнетущим величием места, рисовало обратные картины: вот по зеркальной поверхности священного масла плывёт отблеск тысячи лампад, вот тени жрецов скользят меж колонн, вот воздух колышется от песнопений, тяжёлых и сладких, как сам елей. А потом – тишина. Уход. Забвение. Открываешь глаза. Факел скупо пожирает тьму у самого лица. Чёрная вода молчит. Каменные стражи спят. Цистерна-базилика больше не хранит масло. Она хранит покой. Вечный, безмолвный и страшный в своём совершенстве покой народа, ставшего тенью, и веры, превратившейся в эхо. Это не подземелье. Это каменное легенда, высеченная в сердце мира, гробница не тел, а душ, где последней святыней является сама беспощадная, величественная память земли.

— Вау… — с нескрываемым восторгом прошептал Финн, — Как вообще люди могли это сделать?..

Парень остановился, по щиколотку в воде, разглядывая высокие своды.

Странно отозвалось эхо — не его собственный голос, а какой-то сдавленный, будто тишина, эта вязкая мумия звука, нехотя пропустила слово сквозь свою толщу и исказила их, придав отзвук древнего мира.

— С трудом и огромной верой. — мягко, почти невесомо добавил голос за его спиной. Калиста шла в конце, замыкая всю процессию. Ее паровой факел, работавший на зачарованном угольке голубоватого антрацита, шипел тише, чем дыхание, отбрасывая на влажные стены не дрожащие тени, а плавные, текуче силуэты. Она стояла на последнем «вздохе» каменной лестницы, не спускаясь в черную гладь и ее фигура, вытянутая за счет длинных элементов ханьфу, казалась еще одной колонной, ожившей на мгновение, — Камень поддается на только зубилу. Ему можно предложить форму, если попросить.

Финн медленно повернулся, и вода вокруг его сапог заволновалась, разбивая иллюзию зеркальной тьмы. Круги побежали к подножьям колонн, на ми ему показалось, что их отражение в глубине закачались ожидая чего-то.

— Ты так говоришь, будто они договорились с самой горой.

— Слабые любят молиться и перекладывать свою ответственность на других. — девушка сделала шаг вниз, и странный свет ее факела выхватил резную границу на ближайшей колонне — не геометрический узор, а что-то вроде стилизованных волн или языков пламени, струящихся вверх, — Поэтому у каждого народа есть свои боги. Джет, ты чувствуешь куда идет жидкость?

Девушка не спеша двинулась вперед.

Ее правая рука в тяжелой кожаной перчатке поднялась небрежно, почти лениво. Пальцы щелкнули раз — негромко, но с той отчетливой резонансной четкостью, которая рождается только в полной тишине. И факел в ее левой руке — тот самый, скупо пожирающий тьму у самого ее лица, — просто перестал существовать.

Это было не «потух». Это было «перестало». Пламя не дрогнуло, не отступило под напором невидимого ветра. Оно исчезло мгновенно и беззвучно, как будто сама идея огня была отозвана назад, в его породившую ладонь. Наступила темнота — густая, абсолютная, живая. Но она длилась меньше вздоха.

Потому что Калиста начала светиться.

Сначала она сняла перчатки. Медленно, неспешно, будто совершая обыденный ритуал. Тяжелая, пропахшая дымом и временем кожа соскользнула с длинных, изящных пальцев, обнажив бледную, почти фарфоровую кожу. Она заткнула перчатки в одну из петель, расположенных на широком поясе.

И тога свет родился внутри.

Он начался с ее волос. Не с факела, не с шара в руке — с живой, рыжей копны тяжелых кудрей. Каждый завиток, каждая медная спираль будто проснулась изнутри. Сначала это было глухое, тлеющее свечение, как у раскаленного докрасна металла, скрытого пеплом. Затем оно набрало силу. Рыжина вспыхнула чистым, теплым, живым золотом. Не ослепительным, а глубоким и бархатистым, словто сами пряди стали жидким светом, струящимся по ее плечам и спине. Отсветы заплясали на влажных стенах, и внезапно проступили детали — каждый шрам на камне, каждый изгиб резного узора на колоннах, о которых раньше можно было только догадываться. Но она не остановилась на этом. Она подняла обнаженные руки, ладонями вверх, как бы представляя их самой тьме. И кончики ее пальцев загорелись. Не пламенем — точечными, крошечными, невероятно яркими звездами. Десять миниатюрных солнц, бело-золотых, холодных и чистых, разгорелись на ее ногтевых ложах. Свет от них был не рассеянным, а сфокусированным, режущим, вычерчивающим в пространстве четкие лучи. Он бил в потолок, в пол, в дальние углы, скользил по черной воде, и та под его прикосновением перестала быть просто черной — в ней проступили отливы темного нефрита, тайные глубины, скрытое движение теней. Теперь она была центром. Не просто источником света — само освящённым алтарем в этом заброшенном святилище. И свет этот был иным. Он не боролся с тьмой, как жалкий факел. Он ее преображал. Мрак под его влиянием не отступал, а становился прозрачным, насыщенным, обретал объем и тайну. Цистерна предстала во всем своем грандиозном, подавляющем масштабе. Колонны, которых раньше хватало лишь на пару, уходили теперь бесконечными рядами вдаль, теряясь в золотистой дымке у ее границ. Своды оказались выше, чем можно было предположить, и на них, залитые теперь мягким сиянием, проступили грандиозные фрески — лики богов или героев, стилизованные солнца и волны, вся история народа, выписанная охрой и лазуритом. Черная вода под ее ногами превратилась в идеальное зеркало, отражавшее этот новый, рожденный ее волей небесный свод, создавая ощущение, что она стоит в самом центре хрустальной сферы, между двумя мирами — реальным и отраженным. Воздух зазвенел по-новому. Не эхом шагов, а легким, едва уловимым гудением — будто откликался самый камень, отзываясь на чистую, неискаженную энергию. Даже запах изменился — ушла на мгновение затхлость, и в воздухе повис призрачный, но отчетливый шлейф того самого, давнего аромата: миры, ладана и священного, густого елея.

— Так, ты чувствуешь куда нам идти? — Владыка обернулась, на застывшего Джета. Казалось, парень выпал из реальности, с обожанием рассматривая медные кудри.

— Да… нам туда. — Джет, вынырнув из своих фантазий поспешно показал в сторону одного из проходов. Туда, где вода телка без препятствий, выходя из большой основной цистерны, в небольшую купальню, находящейся во внутреннем дворце, рядом с домом правительницы.

— Тогда веди.

— Здесь есть кто-то еще. — неожиданно сказал Йен. Он как зачарованный шел ко второй, маленькому проходу, — Я не чувствую в нем жизни… возможно это тот, кто нам нужен.

Золотое сияние, исходящее от Калисты, мягко колыхалось в неподвижном воздухе цистерны, и в этом свете лица «Вестников» выглядели почти нереальными — будто высеченными из старого камня, покрытого тонким слоем теплого янтаря. Где-то вдали тихо журчала вода, перетекая по древним каналам, и этот звук неожиданно стал единственным напоминанием о времени, которое всё ещё продолжало двигаться.

Йен стоял неподвижно, чуть наклонив голову, словно прислушивался не к звукам, а к чему-то, лежащему глубже — к самому пространству.

— Там, — повторил он негромко и указал в сторону второго прохода, узкого, почти полностью скрытого тенью колонн. — Оно не движется… но и не мертво. Словно что-то осталось, когда всё остальное уже ушло.

Финн недовольно хмыкнул:

— Звучит именно так, как начинаются все плохие истории.

— Все важные истории начинаются одинаково, — спокойно ответила Калиста. — С места, куда никто не хочет идти первым. Она повернулась к Джету: — Поток воды туда не уходит?

Парень на секунду прикрыл глаза, прислушиваясь к едва заметному течению под каменными плитами, затем медленно покачал головой.

— Нет. Основной поток уходит в купальни. Этот проход… будто отдельный. Старый технический канал или внутренний коридор.

— Тогда всё сходится, — тихо сказал Йен. — Если амлушка была уничтожена, остатки должны быть где-то рядом с источником возмущения.

Калиста на мгновение задумалась, затем кивнула.

— Хорошо. Идём туда.

— Нет! Нам нужно в купальни! — возмущенно завопил Финн, — А если там, даже не «если», а сидит и ждет нас кокая-то опасная тварь? Не готов оставить свою жизнь ради мнимой защиты! Она даже не доберется до Фортшпиля!

— Помимо Фортшпиля есть еще много других городов и стран. В них тоже живут люди. Это закон. — сдержанно ответила девушка.

— Наш родной город никто не спасал! — в сердцах воскликнул Финн. В цистерне воцарилась напряженная тишина, — Они дали нашему родному городу умереть, а ты бежишь спасать их?

— Варгхейм было не спасти. А теперь, не мешай мне делать свою работу, а тебе получать нормальное образование.

Они двинулись вперёд не строем, но привычно распределившись так, как всегда происходило в опасных местах: Джет чуть впереди, внимательно следящий за уровнем воды и уклоном пола; Финн — ближе к центру, то и дело оглядывающийся на колонны; Йен — почти бесшумно скользящий вдоль стены, словно стараясь держаться ближе к самому камню. Калиста шла последней, и её золотое сияние тянулось за ними длинным мягким шлейфом, превращая тёмный коридор в узкий тоннель света.

Проход оказался ниже, чем казался издали. Потолок постепенно опускался, колонны сменились массивными плитами, и воздух здесь стал тяжелее — влажным, прохладным, пропитанным запахом старого металла и застоявшейся воды. Где-то впереди слышался редкий, глухой металлический звон, будто капли падали не на камень, а на полую конструкцию.

Йен остановился первым.

— Мы близко.

Свет Калисты скользнул дальше по коридору — и там, в конце узкого зала, из тени медленно проступили очертания массивного механического корпуса, частично погружённого в воду и словно вдавленного в каменный пол ударом невероятной силы.

Финн тихо присвистнул:

— Похоже, мы нашли то, что осталось от второй амлушки.

Но чем дольше они смотрели, тем яснее становилось: механизм был не просто разрушен. Камень вокруг него был оплавлен, словно на мгновение здесь вспыхнуло нечто настолько горячее, что даже древние стены не смогли выдержать его прикосновения. И именно из центра этого искорёженного корпуса продолжал доноситься тот самый редкий, металлический звук — медленный, равномерный, как будто внутри всё ещё что-то пыталось работать.

[1] Причастие — в племени Йерра´м-Такару обозначало совершеннолетие, когда человек становился причастен к жизни племени.

[2] Цистерна — помимо общеизвестного значения большого резервуара для хранения и перевоза жидкости, так же существует и понятие «Цистерна Базилка» — уникальное подземное сооружение, предназначенное для хранения воды. В дальнейшем в тексте используется слово «цистерна» со значением «цистерны базилики».

Глава 4

Они ступили в каменные недра, и сырость тотчас обволокла их, точно вязкое, холодное дыхание самого подземелья — древнего, забывшего солнечный свет и человеческие шаги. Воздух здесь утратил всякую легкость, сделался густым, тягучим, словно настоявшимся на плесени, прелой известке и застоявшейся воде. Им невозможно было дышать полной грудью — казалось, само пространство с неохотой впускало живых в свои затхлые, гниющие недра, отторгая каждое движение, каждый вдох. Лестница уходила вниз круто, резко, почти угрожающе, и с каждой ступенью холод набирал силу, становился все более цепким, въедливым, пробирающим до костей, будто подземелье медленно, но неотвратимо вытягивало из них тепло.

А потом лестница — точнее, то, что от нее осталось — кончилась.

Вернее, она не оборвалась, а исчезла, утонула, растворилась под водой.

Последние три ступени скрывались в неподвижной, тяжелой, почти маслянистой глади, занимавшей ровно четверть прохода — по щиколотку, по самую голень. Пол исчез, растворился в этой темной вязкости, и оттого все вокруг утратило привычную устойчивость, лишилось опоры. Казалось, что лестница была не просто переходом, а вратами в темный колодец, заполненный тьмой, которая лишь по странному недоразумению приняла облик воды. То была не вода — нет. Это было черное зеркало забвения, опрокинувшее в себя своды цистерны и превратившее обычный коридор в бездонную расселину между двумя мирами — живым и мертвым.

Первый шаг отозвался гулким, вязким всплеском — звук этот, влажный, чавкающий, многократно отразился от низких, нависающих сводов и, искажаясь, улетел в темноту, словно предупреждая её о вторжении. Вода, несмотря на исходящее от Калисты тепло, была ледяной, обжигающе холодной, будто сама вечность коснулась кожи — или же она вытягивала из Йена могильный холод, возвращая его в свою изначальную форму. Холод мгновенно проник сквозь подошвы, поднялся выше, сковывая щиколотки, впиваясь в мышцы, и в этом прикосновении чудилось что-то древнее, первобытное, чуждое всему живому.

— Странно… — Джет остановился напротив толстой полуколонны, чьи канелюры почти полностью разрушились под натиском времени и воды.

Вручную вырезанный камень размок настолько, что порода начала крошиться, осыпаясь под пальцами, и покрылась густыми, бархатистыми наростами плесени, похожими на серо-зеленые лишайники. Парень осторожно положил руку на самую уцелевшую канелюру — и в тот же миг вода вспыхнула мягким, почти призрачным бирюзовым светом. Вспышка, как живая, сорвалась с места, стремительно унеслась вперед, скользя по поверхности, и на короткое, мимолетное мгновение осветила пространство — прежде чем вновь раствориться в непроглядной тьме.

— Что? — Йен подошел ближе, чуть наклонив голову набок, по-птичьи, вслушиваясь в глубину прохода, откуда доносился едва уловимый, надломленный плач — настолько тихий, что, казалось, его слышал только он один.

— Помещение относительно небольшое… — Джет нахмурился, — и по всем законам вода должна была заполнить этот коридор полностью, осушив верхний этаж цистерны… возможно, даже канализацию. Но она… — он провел рукой по поверхности, — везде на одном уровне. И у коридора нет конца… — он покачал головой, недовольно, с нарастающим беспокойством. — Ты точно уверен, что кого-то слышал?

— Да. — Йен ответил почти сразу, не отрывая взгляда от темноты. — Это, скорее всего, уже мертвец… но здесь были части амлушки…

— Может, вы в пути поговорите? Я прирастаю! — Финн с болезненным, почти жалобным стоном выдернул из ноги несколько молодых побегов, влажных, бледных, и с отвращением отбросил их в сторону.

— А я говорил, что учеба — это не впустую потраченное время. — Ткач тепло улыбнулся, мягко, почти насмешливо, поднося два пальца к губам. На кончиках его темных пальцев зажегся тусклый серый огонек, источающий черную, лениво клубящуюся дымку, которая потянулась к Финну, словно живое существо.

— Ты опять собираешься мной уменьшить?! — взвыл парень, отступая, словно раненный зверек.

Громкий, звонкий шлепок разорвал пространство, оглушительным эхом прокатившись по помещению. Калиста, даже не меняя выражения лица, недовольно закатила глаза и убрала за пояс одну из двух перчаток.

— Не может принять помощь — закрой рот и не жалуйся.

— Я и не просил мне помогать! — вспыхнул Финн, голос его дрогнул от раздражения, — И вообще это унизительно! Сами-то к себе требуете уважения — а я чем хуже?!

— Тем, что ты идиот с манией величия. — Джет усмехнулся, брезгливо стряхивая с руки налипшую тину, вязкую и холодную. — Уменьшай его и пошли уже.

— А тебя вообще никто не спрашивал, бесполезный ящер!

— Бесполезный? — Джет приподнял бровь. — Но хотя бы не идиот.

— Тихо. — Калиста обвела их тяжелым, холодным взглядом. На мгновение повисла тишина. Затем она едва заметно кивнула Йену.

Черная дымка, до этого лениво клубившаяся, резко ожила, сгустилась, словно обрела плоть, и полностью поглотила Финна, стягиваясь вокруг него, точно тугая веревка. Она уплотнялась, формировалась, принимая более четкие очертания, и одновременно с этим уменьшалась. Прошло несколько долгих мгновений — и Финн уже был размером с месячного котенка, все еще не касаясь воды.

Йен лениво, почти небрежно, поманил пальцами — и дымка, как послушное животное, потянулась к его плечу, аккуратно опуская на него Финна.

— Прекрасно. — голос Калисты стал холоднее. — Запомните: за драки и ссоры — буду наказывать лично.

— Что, расстреляешь? — Зеленый шепот закатил глаза. — Ах да… ты же у нас добрейший человек, сердце мира.

— Надо будет — расстреляю. — спокойно, без тени шутки ответила она. — А теперь о главном. Мы внутри барьеров, созданных старейшиной И. И я не уверена, что они ограничиваются одной лишь цистерной — возможно, они накрывают весь остров. Именно поэтому вода не подчиняется законам физики. Сейчас у нас один путь — найти то, что зовет Йена. Пошли. Я не собираюсь торчать здесь дольше необходимого.

«Вестники» двинулись вперед, нащупывая ногами невидимое, зыбкое дно. Вода, мутная, зеленовато-бурая от ила, гнили и вековой пыли, неохотно расступалась перед ними, скрывая в своей глубине черт знает что — быть может, всего лишь скользкие камни… а быть может, нечто такое, о чем лучше было бы не думать вовсе.

На поверхности лениво покачивался сор — обломки древесины, похожие на крошечные корабли, потерпевшие крушение в этом стоячем, мертвом море; размокшие клочки бумаги, раздувшиеся и деформированные, напоминающие доисторических насекомых.

Свет, исходящий от Калисты, мягко скользнул по воде — и та вдруг ожила. Заиграла тусклыми, дрожащими бликами, в которых золотистый свет дробился на бесконечные осколки. В этом мерцании крылась странная, тревожная двойственность: вода не просто отражала стены — она удваивала их, переворачивала, опрокидывала в свою глубину, создавая под ними призрачный коридор, уходящий в бесконечность.

Они шли по тонкой грани — между явью и отражением, между тем, что существует, и тем, что лишь кажется. Под ногами мерцал тот же сводчатый потолок, с теми же потеками плесени, и от этого зрелища кружилась голова, словно «Вестники» балансировали над бездонной пропастью, вымощенной камнем.

В тишине, нарушаемой лишь осторожными, вязкими шагами, отчетливо проступали иные звуки. Где-то далеко, в недосягаемой темноте, размеренно падали капли — редкие, тяжелые, словно само время сочилось сквозь каменные своды. Каждый их удар о воду расходился идеальными, почти математически точными кругами, на мгновение искажая отражение подземного мира — и тут же возвращая ему прежний, застывший облик.

Стены здесь давно перестали быть просто стенами — они стали летописью сырости, забвения и времени. Плесень покрывала их причудливыми узорами, серо-зелеными пятнами, напоминающими карты неведомых земель. В одном месте из камня сочилась тонкая струйка воды, и за долгие годы она выточила едва заметную ложбинку — словно сама порода уступила перед терпеливым, неумолимым течением.

Идти становилось все труднее. Ноги вязли в густой подводной жиже, норовящей засосать башмаки, удержать, не отпустить. Каждый шаг давался с усилием, будто сама тьма не желала пропускать их дальше, цеплялась, тянула назад, нашептывая беззвучно: «Не ходи… не тревожь… оставь нас в покое…»

Холод поднимался выше. Теперь зябло не только тело — зябло сердце.

И вдруг Йен резко остановился.

Он оглянулся, напряженно, резко, будто пытаясь уловить ускользающий след — не то призрака, не то звука, не то самого ощущения чужого присутствия.

— Что опять? — недовольно протянул Финн, оскалившись. — Чем быстрее начнем — тем быстрее уйдем. Пошли уже!

— Почему здесь все такое… новое? — Джет резко дернул рукой, словно подзывая что-то из глубины.

Вода дрогнула.

С противным, чавкающим звуком из темной глубины всплыл сгусток — плотный, беспокойный, словно живой. Изнутри него исходило холодное бирюзовое свечение, вырисовывающее и тут же стирающее очертания: наутилус, мечехвост, краб… формы сменяли друг друга, не находя покоя.

Существо билось в агонии. Сжималось, дергалось, выгибалось, словно пыталось вырваться из собственной оболочки.

И вдруг — пронзительный визг. Сгусток лопнул, разлетевшись брызгами.

— Я не могу использовать здесь свою силу… — тихо, почти шепотом произнес Джет. — Будто рядом амлушка.

— Не думаю, что целиком… — голос Калисты стал тише, глубже. — Скорее… кристалл-стабилизатор… только вот, зачем кому-то потребовался только кристалл? Он ведь сам по себе не управляем…

— Не управляем? В каком смысле? — Йен нехотя отвернулся от коридора, переводя заинтересованный взгляд на сестру, — Неужели магический артефакт приходит пустой?

— Нет, он просто блокирует любое проявление магии. — Джет с выражением крайней печали прожигал взглядом растворяющиеся в мутной воде остатки его фамильяра, — К примеру нам он просто не дает ей воспользоваться, а вот другие артефакты и создания в основе которых лежит чисто ци или магия, разрывает.

— И откуда ж тебе это известно? — с выражением чистого отвращения фыркнул Финн, закатив глаза. Он неуклюже наворачивал круги на широком плече брата, уклоняясь от капающих с потолка капель, — Может ты подвинешься уже?!

— Да как-то привезли огромную партию таких кристаллов. Они вывели из строя все наши приборы и половину рабочих. — Джет с досадой развел руками, — Две недели простояли на складе, а за нами никто не пришел. Даже в Комплексе про этот заказ ничего не слышали.

— И мы до сих пор не знает кому могла понадобиться такая огромная партия катализаторов. В итоге все они стали основной для новых амлушек.

— То есть и для тех, которые определили сюда? — высокий писк стал слишком серьезным, для своего хозяина, — А не могла ли это быть ловушка?

— Исключено, остров давно не обитаем. Мы проводим проверки каждый месяц, фактически все переворачивая на этом острове. — отрезала девушка, — Скорее ошибка при сборке амлушки.

Темный коридор, казалось, стал меньше от их голосов. Раздался тихий щелчок и с грохотом начал открываться в разные стороны пол. Вода с громким заглушающим все звуком полилась вниз, а «Весники», не успевшие, от шока, рухнули вниз с громким криком.

Пол с оглушительным щелчком встал на место. Помещение замерцало яркими огнями, коридор, как и все стоящие в нем предметы начали растворяться в воздухе, распадаясь на книжные листы. Среди этого хаоса, можно было с трудом различить силуэт миловидной, низкой девушки. В руках она держала кривой посох, на кончике которого висела склянка с мерцающий жидкость и длинное перо. Большая синяя шляпа скрывала лицо девушки, а черное платье, созданное из тех же самых книжных листьев, из которых был создан и весь коридор.

— Наконец, я нашла вас, Безликие.