Искушение величием

Пролог

Рим, август 1492 года.

Утреннее августовское солнце лучами разливалось по улицам Рима – некогда символа и столицы могущественной Римской империи. На улицах многолюдно и неспокойно, ведь в этот день решается судьба всего христианского мира. Уже на протяжении многих лет Рим является культурным и религиозным центром Европы, который возглавляет верховный понтифик, Папа Римский, избираемый коллегией кардиналов, которых на время конклава запирают в Сикстинской капелле. Трудно представить, что ещё больше века назад этот Вечный город, прозванный так в античности, больше походил на деревню, находившуюся в забытом Богом месте. Население Рима стремительно сокращалось, а величественные античные постройки уничтожались временем и местными жителями, которые разбирали город по камню для собственных нужд. Кроме того, на протяжении почти всего четырнадцатого столетия Священный престол находился вовсе не в Риме, а в Авиньоне, во Франции. Вскоре некоторые кардиналы активно выступали за возвращение престола Святого Петра в Рим, что привело к беспорядкам и расколу в католическом мире. Позднее это событие назовут Великим западным расколом, который продлился тридцать девять лет. В это тяжёлое время три служителя церкви объявляли себя истинными наместниками Господа на Земле. Ныне же Священный престол возвратился в Рим, а благодаря постоянно прибывающим людям со всей Европы, жизнь в городе вновь била ключом. Стекающиеся в Рим художники, скульпторы, философы и учёные занимались не только развитием своих идей, но и изучением архитектурных памятников минувших веков, застывших призраками среди множества величественных церквей, торговых лавок, широких площадей, грязных трущоб и роскошных дворцов римской знати.

В общем, Рим переживал второе рождение, заиграв новыми красками и став одним из самых оживлённых городов эпохи Возрождения, однако за этой необычайно привлекательной ширмой скрывалась порочная сущность Вечного города. Несмотря на то, что Ватикан, как и сам Рим, был центром католической веры, в действительности он являлся не столько средоточием христианства, сколько непомерной роскоши. Являясь слугами Господа, кардиналы, или как их ещё называли – князья церкви – жили необычайно богато, попирая принесённые ими клятвы, которые составляли суть жизни священников. Кроме того, римское население было очень разношёрстным и далеко не всегда приветливым. На ступенях базилик, в трущобах – повсюду на улицах Рима можно было увидеть бедняка, просящего милостыню. Многочисленные бордели окружали куртизанки, сладко зазывавшие прохожих мужчин. Но наибольшую опасность для любого римлянина и особенно гостей, прибывших в город, представляли воришки, орудовавшие как днём, так и ночью. В тёмное время суток город словно вымирал. Никто не решался показаться на улице ночью, опасаясь столкнуться с грабителями, которые могут отнять в лучшем случае кошелёк, в худшем – жизнь. В общем, жизнь в Риме была крайне возбуждённой.

Однако сегодня город бурлил сильнее обычного, ведь конклав, на котором заседала Священная коллегия кардиналов, затягивался. Утирая пот из-за непрекращающейся жары, князья церкви несколько дней не могли избрать нового наместника Бога на Земле, а народ всё прибывал и прибывал на площадь Святого Петра, обратив свой взор на возвышавшуюся над крышей Сикстинской капеллы печную трубу. Люди толпились у стен базилики Святого Петра по несколько часов, а окружившие Ватикан солдаты с алебардами наперевес внимательно следили за порядком. Внезапно толпа оживилась, указывая в направлении Сикстинской капеллы. Из печной трубы начали подниматься клубы белого дыма – это был долгожданный знак, новый Папа наконец-то избран. Рим утонул в колокольном звоне. Спустя несколько минут к людям вышел кардинал Франческо Пикколомини и объявил:

– Свершилось, Папа избран! Достойный занять этот пост – Родриго Борджиа, избравший себе имя Александр!

После этих слов к людям вышел высокий крупного телосложения человек с выразительными чертами лица, чуть полными губами, с которых не сходила улыбка, немного орлиным носом и сильным подбородком. Несмотря на то, что ему уже шёл шестьдесят первый год, он по-прежнему был хорош собой. Это был испанец по происхождению Родриго Борджиа, новоиспечённый Папа – Александр VI, облачённый в роскошное белое архипастырское одеяние, а Его голову венчала высокая тройная тиара. Толпа взорвалась оглушительными криками:

– Да здравствует Папа!

– Да здравствует Борджиа!

Сердце Александра VI колотилось как сумасшедшее, а в голове вырисовывались картины минувших лет. Окинув взглядом толпу, он не верил, что это с ним происходит. С самого детства испанец Родриго Борджиа знал, что свяжет свою жизнь со служением Господу. В этом ему помог его дядя, ныне покойный понтифик Каликст III, первый Папа из рода Борджиа. В 1456 году, спустя год, как Священный престол занял Каликст III, Родриго Борджиа был рукоположён в сан кардинала. На следующий год он был повышен до звания вице-канцлера Римско-католической церкви, второго по значимости человека после Папы. Родриго Борджиа занимал этот пост при пяти понтификах, заслужив репутацию одарённого, весьма грамотного и находчивого человека, что определённо доказывало его ценность в римской курии. Однако в Италии он оставался чужаком, испанцем, к которым многие в Риме питали далеко не тёплые чувства, но Родриго Борджиа сумел выстоять, и даже укрепив своё могущество и благосостояние, и спустя тридцать шесть лет добиться высшей степени власти. И вот уже Александр VI давал своё первое благословение «Городу и миру».

Среди ликующей толпы затерялся один человек, испытывавший намного большую радость за Родриго Борджиа, нежели остальные собравшиеся. То был один из сыновей Александра VI, шестнадцатилетний Хуан Борджиа, хотя каштановая ухоженная борода делала его намного старше. Тёплый ветер играл его тёмными слегка волнистыми локонами, а под тёмно-зелёным дублетом скрывалось крепкое тело. Конечно, Папам, равно как и кардиналам, строго запрещалось обетом безбрачия иметь детей. Однако соблюдался он лишь на словах. Кардиналы не только посещали куртизанок, но и охотно содержали своих любовниц. Предшественник Александра VI, Иннокентий VIII, имел сына, и это только один пример.

Простояв ещё минуту, Хуан Борджиа с трудом пробрался через густую толпу, направившись на улицу Монте-Джордано, во дворец семьи Орсини, где он вместе со своим младшим братом Джоффре и сестрой Лукрецией жили на попечении Адрианы де Мила, кузины Александра VI. При этом его отпрыски тепло общались со своей матерью, Ванноццей деи Каттанеи, но не столь часто.

***

Пока Рим, затаив дыхание, ждал избрания Папы, во дворце Орсини, сидя перед зеркалом в своих покоях, двенадцатилетняя Лукреция смирно ожидала, когда её длинные белокурые и мягкие, словно шёлк, локоны, ниспадающие вдоль спины, расчешет молодая служанка. В отражении зеркала, Лукреция видела, как Адриана де Мила мерила комнату шагами, ожидая завершения процедуры утреннего туалета своей племянницы.

– Тётя Адриана, как вы думаете, мой отец станет Папой? – внезапно спросила Лукреция.

Адриана де Мила повернулась к ней, взглянув на свою воспитанницу через зеркало. Адриана видела, как серые глаза Лукреции искрятся любопытством.

– Зависит от того, сколько Родриго наберёт голосов, – ответила Адриана де Мила. – Для избрания необходимо набрать две трети голосов или сверх того. Но не только твой отец желает стать понтификом. Есть и другие охотники за тройной тиарой. Родриго составляют конкуренцию опасные соперники, в особенности кардиналы Асканио Сфорца, и Джулиано делла Ровере. К слову, последний не желает, чтобы твой отец стал Папой сильнее остальных, а посему приложит все усилия, чтобы Родриго не взошёл на престол Святого Петра.

– Почему?

– Он ненавидит Борджиа сильнее, чем Сфорца. Уж не знаю, что произошло между Родриго и Джулиано, но ни один из них не уступит друг другу место на троне Святого Петра.

– Тогда я буду молиться, чтобы моего отца избрали следующим понтификом, – твёрдо заявила Лукреция. – Уверена, Господь услышит меня.

В этот момент раздался колокольный звон, постепенно разносившийся по всему городу. Лукреция и Адриана де Мила повернулись к окну. Девочка резко вскочила со стула, подбежала к окну и распахнула его. Опёршись ладонями в подоконник, Лукреция пристально смотрела в сторону Ватикана. Она чувствовала, как биение её сердца участилось, как ей хотелось, чтобы её мольбы были услышаны. Оторвав свой взгляд с видневшегося вдали Ватикана, Лукреция подняла глаза на ярко-голубое небо, которое было в тон её сегодняшнему бирюзовому платью. Мысленно она просила только одного, чтобы её мольбы помогли отцу.

Через несколько минут Лукреция, окончив утренние процедуры, уже о чём-то беседовала со своим десятилетним братом Джоффре, самым младшим из детей Родриго Борджиа. Поначалу тот не признавал Джоффре своим сыном, но Ванноцца убедила его в обратном. В конце концов, кардинал Борджиа сдался, признав Джоффре своим сыном, но отношения Ванноццы и Родриго к тому моменту окончательно сошли на нет. Кардинал Борджиа свёл бывшую любовницу с Джорджио делла Кроче, служившим личным секретарём Папы Сикста IV. У них родился сын, Оттавиано, который вскоре умер. В 1486 году Джорджио делла Кроче тоже скончался, и тогда же Ванноцца вышла замуж за итальянца по имени Карло Канале.

Лукреция и Джоффре услышали приближавшиеся шаги в коридоре. Дверь в комнату отварилась, и вошёл Хуан. Обняв сестру и взъерошив рыжеватые волосы младшего брата, он загадочно улыбнулся.

– У меня потрясающие новости, – сказал Хуан, заглянув в глаза Лукреции и Джоффре. – Наш отец избран новым Папой!

В отличие от Лукреции, Джоффре отреагировал сдержанно. Он ещё толком не понимал всех хитросплетений политической подоплёки и интриг, творившихся за стенами Сикстинской капеллы. Осознав сказанное Хуаном, Лукреция подпрыгнула с дивана, захлопав в ладоши. Её звонкий смех был столь громким, что в комнату вошла Адриана де Мила, желая узнать, что так развеселило Лукрецию.

– Тётя Адриана, Господь услышал мои мольбы! – широко улыбаясь, радостно воскликнула Лукреция. – Наш отец избран Папой!

Глаза Адрианы округлились от удивления.

– Не может быть.

Хотя, по правде говоря, её это удивило лишь отчасти. Адриана давно знала Родриго, знала его изощрённый ум, таланты и недюжинное честолюбие, сделавшее его одним из самых богатых кардиналов. Для Родриго Борджиа не существовало тех препятствий, которые не позволили бы ему добиться поставленной цели, но разве что кроме одного – собственной смерти.

***

Солнце медленно клонилось к горизонту, близился вечер. Рыночные площади города Пизы не спеша пустели, а торговцы закрывали свои лавки, убирая товар. Стоящий на реке Арно город славился не только своей падающей башней, но и университетом, в садах которого в одиночестве, заложив руки за спину, прогуливался статный, высокий, хорошо сложенный, человек с тёмно-каштановыми локонами, слегка касавшимися его плеч, прямым носом и гладко выбритым лицом. Он был довольно привлекательным молодым человеком, что подмечали безоговорочно все. На вид ему было семндцать лет. Человек был одет в тёмную мантию, напоминавшую скорее монашескую рясу. Это был последний по количеству, но один из первых, сыновей Александра VI, Чезаре Борджиа, довершавший своё обучение в университете Пизы. В его стенах Чезаре постигал тонкости таких наук как каноническое право, теологию, философию и ораторское мастерство, которое пригодится ему в дальнейшем. Но больше всего его интересовала военная история и стратегия, коим он уделял всё свободное время. Чезаре славился незаурядным умом, и как студент был на хорошем счету, преподаватели всегда выделяли его на фоне остальных, называя «надеждой своей семьи».

Внезапно Чезаре услышал, как его кто-то окликнул.

– Чезаре! Чезаре!

Он обернулся и увидел бежавшего к нему своего друга Микелотто Корелла. Он был одет так же, как Чезаре, но ростом немного уступал ему. На худом скуластом, грубоватом лице виднелась лёгкая, слабо растущая щетина, особенно на щеках. А чёрные волосы едва закрывали тонкие уши.

– В чём дело, Микелотто? – поинтересовался Чезаре.

– Письмо из Рима – отдышавшись, сказал Микелотто, и протянул Чезаре конверт.

Юноша, подгоняемый любопытством, мигом вырвал письмо из рук Микелотто, быстро достав его из конверта. От прочитанного текста Чезаре всё сильнее и сильнее менялся в лице. Оно медленно озарялось улыбкой, которая становилась всё шире, а брови поползли вверх. Микелетто заметил, как руки Чезаре всё сильнее и сильнее впивались в бумагу, сминая её. Наконец он окончил чтение и, оторвав глаза от письма, посмотрел вдаль.

– Мой отец стал новым понтификом, – чуть слышно произнёс Чезаре.

Казалось, он позабыл всё на свете и весь привычный мир для него перевернулся с ног на голову. Чезаре вдруг осознал, что в его жизни начинается новая глава, в разы насыщеннее и увлекательнее. Он залился смехом, прокричав во всё горло:

– Да здравствуют Борджиа!

Казалось, что каждый житель Пизы услышал этот ликующий крик, уносимый ввысь под слегка позолочённые закатными отблесками солнца, облака.

Часть 1. Глава 1. Да здравствует Борджиа!

Рим, сентябрь 1492 года.

Яркое солнце стояло в зените, золотя своими лучами крыши Рима. Около городских ворот верхом на коне восседал Хуан Борджиа, всматриваясь вдаль. По-видимому, он кого-то ожидал. Вскоре на горизонте появился всадник, стремительно приближавшийся к городу, оставляя позади себя облако дорожной пыли. Подъехав к воротам, он осадил резвого скакуна, заставив его перейти на спокойный шаг. Выехав на Пьяцца-дель-Пополо, наездник увидел Хуана Борджиа, направляющегося ему навстречу. Оба обменялись радостными улыбками и тёплыми приветствиями. Таинственным гостем, только что проехавшим через северные ворота города, был Чезаре Борджиа, сменившим студенческую мантию, на простой дорожный костюм. Окончив обучение в университете Пизы, он как можно скорее мчался в Рим. Ему не терпелось увидеть свою семью, по которой он так скучал.

Братья медленно тронулись к Ватикану, вынуждая идущих навстречу прохожих, расступаться в стороны, а Чезаре с любопытством осматривался по сторонам. В глаза бросались те же лабиринты узких улиц, половина из которых была покрыта не камнем, а аккуратно засыпана песком, что в непогоду доставляло римлянам немало трудностей. До слуха Хуана и Чезаре долетели отголоски игривого смеха. В одном из сквозных переулков, они заметили, трёх куртизанок, которые слегка приподнимали подолы своих весьма нескромных платьев, подразнивая проходящих мимо мужчин.

– За время моего отсутствия Рим нисколько не изменился, – внезапно сказал Чезаре.

– Чего не скажешь о Ватикане, – ответил Хуан. – Поверь, грядут большие перемены. Не только для церкви, но и для Рима, для всего христианского мира.

В этот момент уличные лабиринты расступились перед братьями Борджиа, словно портьеры, скрывавшие за собой Пьяцца-делла-Ротонда. Взору Чезаре и Хуана открылся Пантеон – один из архитектурных символов Древнего Рима, «Храм всех Богов», построенный из кирпича. Пантеон совмещал в себе прямоугольную и круглую формы строения, украшенного шестнадцатью колоннами на входе, и венчанного массивным куполом. Чуть поодаль, стоя на небольшом помосте, громко и чётко о чём-то извещал граждан глашатай. Пока Хуан заигрывал с проходящей мимо симпатичной дамой, Чезаре прислушался к речам глашатая.

– Славные жители Рима, Его Святейшество, Папа Александр сообщает о том, что каждый четверг он будет принимать просителей, чьи споры или жалобы не были урегулированы простым судом. Кроме того, по воле Папы с завтрашнего дня в силу вступает указ об учреждении должностей тюремных инспекторов и комиссаров, в чьи обязанности входит охрана спокойствия на улицах города.

– Смотрю, отец уже принялся за работу, – заметил Чезаре.

– Это лишь малая часть того, что нам предстоит сделать, – отвернувшись от девицы, ответил Хуан. – Отец намерен основательно преобразовать Рим. Во-первых, покончить с бандитскими группировками, держащими в страхе народ. Они настолько почувствовали свою безнаказанность, что совсем забыли об осторожности. Кроме того, необходимо избавиться от продажных судей, заменив их на тех, для кого глас закона звонче звука монет. В общем, работы достаточно.

Покинув Пьяцца-делла-Ротонда, всадники вновь углубились в лабиринты улиц.

– А что Лукреция и Джоффре?

– Отец перевёз их в Ватикан. Отныне они живут во дворце Санта-Мария-ин-Портико, неподалёку от Ватикана.

Перевёз Александр VI поближе к себе и свою новую любовницу Джулию Фарнезе, невестку Адрианы де Мила. Еще будучи кардиналом, Родриго Борджиа часто бывал во дворце Орсини, где на тот момент жили его дети, там же жила и Джулия, которая считалась одной из самых красивых девушек Рима, за что её называли «La Bella»[1]. Разумеется, Родриго, падкий на женщин, не мог устоять перед пленительной красотой Джулии. Он стал бывать во дворце Орсини чаще обычного, желая увидеть Джулию. Так продолжалось до тех пор, пока Родриго не решил сменить любовницу. Он расстался с Ванноццей деи Каттанеи, сохранив с ней тёплые дружеские отношения. Несмотря на то, что Джулия была женой сына Адрианы Орсо Орсини, догадавшись, что Родриго влюбился в юную девушку, её свекровь не препятствовала намерениям кардинала Борджиа, полагая, что сумеет тем самым обеспечить некоторые привилегии сыну. Да и сама Джулия не противилась воле Родриго. Он по-прежнему выглядел вполне привлекательно для своего возраста, умел повеселить и поддержать разговор. Джулии определённо нравилось внимание кардинала Борджиа. Быть может, она действительно прониклась к нему искренней любовью? А может всему виной холодный расчёт. Памятуя о том, что через любовную связь с Родриго Ванноцца обеспечила себе достойное положение, Джулия сообразила, что став любовницей кардинала, сумеет обеспечить благополучие собственной семьи. Что же до Ванноццы, то Родриго Борджиа помог ей стать состоятельной женщиной, владевшей несколькими постоялыми дворами, а её последующие два брака были устроены самим кардиналом Борджиа.

Вскоре Чезаре и Хуан добрались до района Борго, в котором и располагался Ватикан. Помимо этого, в Борго было множество дворцов, многие из которых принадлежали кардиналам, а также пристанища для паломников со всего мира. Этот район был намного ухоженнее и чище, в сравнении с остальными, а дороги были выложены брусчаткой. Добравшись до Апостольского дворца, папской резиденции, Чезаре и Хуан спешились, предоставив лошадей заботам конюхов. Не дойдя несколько шагов до лестницы, ведущей во дворец, Чезаре остановился.

– Постой, – сказал он.

– В чём дело? – в недоумении поинтересовался Хуан.

– Прежде чем идти к отцу, я хочу увидеться с Лукрецией.

– Конечно, иди к ней, а я подожду тебя у отца, заодно сообщу о твоём прибытии.

Хуан направился в папский дворец, а Чезаре повернул в противоположную сторону. Добравшись до дворца Санто-Мария-ин-Портико, Чезаре спешился, отдал лошадь подбежавшему молодому конюху и вошёл в просторный зал. Слуга проводил его по мраморной лестнице на верхний этаж, пройдя по длинной, ярко освещённой солнцем, анфиладе роскошных залов, Чезаре услышал, как из самой дальней двери доносится звонкий смех. Он сразу узнал голос сестры, который не мог спутать ни с чьим другим. Войдя в комнату, он увидел Лукрецию, сидевшую на диване оливково цвета. Рядом сидела Джулия Фарнезе, ни чем не уступавшая Лукреции в красоте. Круглолицая, такие же золотистые волосы, тёмные, как ночь, глаза, и такая же обаятельная улыбка. Джулия встала, поприветствовав Чезаре.

Увидев брата, Лукреция не сразу одумалась, но после резко вскочила с дивана, помчавшись к нему, будто на крыльях, прижалась к нему с такой силой, что чуть не повалила Чезаре на пол. Оказавшись в крепких объятиях сестры, Чезаре казалось, что она его задушит в порыве радости.

– Я так скучала по тебе, – сказала, наконец, Лукреция.

– Я тоже рад тебя видеть, дорогая сестра, – с улыбкой сказал Чезаре. – Я смотрю, ты сменила обстановку?

– Стараниями нашего отца, – отпрянув от брата, игриво ответила Лукреция. – Я усердно молилась, чтобы он стал следующим Папой, и мои мольбы были услышаны. Но расскажи, как ты?

– Что можно рассказать об учёбе в университете? – усмехнулся Чезаре. – Про ежедневные дискуссии о теологии, оттачивание ораторского мастерства и красноречия? Я так долго ждал того дня, когда смогу вернуться в Рим, и вот этот день настал.

При последней фразе Чезаре подхватил Лукрецию за талию как пушинку и закружил в воздухе, пока та заливалась смехом, обнажая белые, подобно снегу, зубы. Через мгновение Лукреция вновь почувствовала под ногами твёрдый пол, устланный ковром.

– Теперь ты, наконец, волен делать, что пожелаешь? – поинтересовалась Лукреция, продолжая улыбаться.

– Не совсем, – тут же помрачнел Чезаре. – Когда ещё в прошлом году отец убедил Папу Иннокентия назначить меня на должность администратора епископства Памплоны, я начал догадываться, к чему всё идёт. Вероятно, отец желает сделать меня кардиналом.

– Разве ты не рад этому? Тётя Адриана говорит, что даже сан далеко не всегда сдерживает желания князей церкви.

Чезаре пристально посмотрел на Лукрецию, после чего снова усмехнулся, потупив взор.

– Это так, но меня интересуют несколько иные цели. Я не создан для духовного сана.

– А мне кажется, ты делаешь поспешные выводы. Во всяком случае, одно мне известно точно – ты станешь самым красивым кардиналом.

Лукреция снова засмеялась, подбодрив Чезаре. Его тонкие губы тронула лёгкая улыбка. Он знал, Лукреция всегда отыщет способ сгладить острые углы и прогнать любые мрачные мысли.

После тёплой встречи с сестрой Чезаре поспешил в папский дворец. Он отыскал Александра VI в его кабинете, где уже находился Хуан, сидя в кресле. Увидев Чезаре, Папа встал из-за стола, заваленного бумагами, и подошёл к сыну, обняв его. Александр VI сменил массивное парадное папское облачение на простую длинную белую сутану. Положив руку на плечо Чезаре, Папа подвёл его ближе к столу, а Хуан поднялся с кресла.

– Итак, – начал Александр VI, – теперь, когда вся наша семья в Риме, мы можем приступить к работе.

Чезаре и Хуан старались не пропускать не единого слова отца.

– Заполучить папскую тиару было крайне трудно, но мы добились этого, – продолжал Папа. – Кроме наведения порядка в Риме, мы должны сосредоточить все силы на укреплении нашей семьи. Каждый из вас займёт свою нишу, трудясь на благо нашего рода. Наступает наша эра, эра Борджиа.

[1] Красавица (итал.)

Часть 1. Глава 2. Первые удары

Рим, сентябрь 1492 года.

Взойдя на престол Святого Петра, Александр VI действительно положил начало преобразованию Рима. Большинство членов бандитских группировок были схвачены и вскорости казнены, отчего численность банд в городе серьёзно сократилась, а продажные судьи лишились своих постов. Ко всему прочему, Папа велел начать масштабные работы по прокладке новой широкой улицы, ведущей к Ватикану. В общем, работа в Риме велась полным ходом.

Днём Александр VI направился в ту часть папского дворца, где велись ремонтные работы по переустройству некоторых залов, дабы оценить ход трудов рабочих. Папа задумал переоборудовать некоторые помещения дворца под свои покои. Понтифик был вполне доволен работой мастеров и уже сообщил Бернардино Пинтуриккьо о том, что именно ему выпала честь заняться росписью папских апартаментов. Однако Александр VI не забыл о своей первоначальной цели – укрепление власти Борджиа. Для этого Папа вознамерился вплести своих детей в полотно политической жизни Италии. Но судьбы Лукреции, Хуана и Джоффре были по-прежнему окутаны туманом из-за неясной политической обстановки. С Чезаре было всё иначе. Его судьба, распланированная Александром VI на годы вперёд, не зависела от направления политического флюгера. Папа знал, что направит Чезаре по той же дороге, по которой некогда прошёл сам, а потому через несколько недель после своего избрания облачил его в пурпурное одеяние, назначив архиепископом Валенсии, коим прежде являлся сам. Решив, что Чезаре готов узнать о своей дальнейшей судьбе, Александр VI не стал затягивать. Папа направил к сыну своего давнего друга, верного советника и по совместительству личного секретаря Франческо Гасета, с которым они сдружились ещё в Испании. Тот сообщил Чезаре, что понтифик желает его видеть. Чезаре был неглупым человеком, а потому догадывался, о чём пойдёт разговор, которого он так хотел избежать.

Он вошёл в кабинет Александра VI, не проронив ни слова.

– Чезаре, – начал Александр VI – входи. Мне необходимо поговорить с тобой. Думаю, ты готов к тому, чтобы узнать своё будущее. Теперь оно лежит как на ладони, а стало быть, держать его в секрете до лучших времён бессмысленно. В следующем году я планирую расширить Священную коллегию, в которую войдёшь и ты, приняв сан кардинала.

В тот же миг лицо Чезаре помрачнело. Все его догадки полностью подтвердились.

– Но отец, я совершенно не гожусь для этой должности, – зашёл издалека Чезаре.

– Вздор! – бросил Александр VI. – Твоих способностей более чем достаточно, чтобы вжиться в роль князя церкви.

Чезаре понял, что не имеет смысла ходить вокруг да около. Он решил сказать прямо, в надежде достучаться до отца.

– Но у меня нет желания связывать свою жизнь с духовным саном. Для меня это станет настоящей пыткой.

Правая бровь Александра VI поднялась вверх. Он никак не ожидал такого ответа от сына, сдержавшегося во время рукоположения в сан архиепископа.

– Чезаре, ты меня удивляешь, – возмущённо сказал Александр VI. – Как ты можешь не ценить того, что имеешь, отвергая столь ценный дар судьбы? Кардинальская мантия – предел мечтаний для многих. Вылезая из кожи вон, далеко не все достигают этого звания, а ты, мой сын, отказываешься от него? Ты знаешь, что Джулия каждый день пытается уговорить меня сделать её брата Алессандро кардиналом?

– Исполни его мечту. Из Алессандро выйдет кардинал получше меня. Может для него это и предел мечтаний, но не для меня.

– Нет, Чезаре, в первую очередь в облачении кардинала мне нужен ты.

– Неужели ты хочешь заточить меня в этих стенах, как в клетке? – Возмущение Чезаре нарастало. – С какой целью?

– Успокойся, – сурово осадил Александр VI сына. – Во-первых, это не заточение. Во-вторых, ты не осознаёшь, что даёт тебе сан кардинала. Оглядись, в этих стенах вершится судьба не только Рима, но и всего христианского мира. Неужели ты не осознаёшь, всю мощь этой власти?

– Ну и что из того?

– А то, что в будущем ты станешь моим преемником, Чезаре. Я хочу, чтобы после моей смерти следующим Папой стал именно ты. Поэтому тебе грех думать, что ты обделён, получая сан кардинала.

Многие бы на месте Чезаре упали без чувств, услышав эти слова. Стать Папой, значит стать хозяином мира, в сравнение с которым не идут ни короли, ни герцоги, ни императоры. Но Чезаре был не таким. Его не манила ни папская тиара, ни та власть, которой она наделяла своего носителя. Чезаре интересовала нечто иное, но намного приземлённое и желанное – положение воина, полководца, и повелителя, но мирского.

– Но меня вовсе не прельщает власть, дарованная понтифику, – продолжал упорствовать Чезаре.

– Вот как? – повысил голос Александр VI. – А ты подумал о нуждах семьи? Я бы отдал всё, только бы обеспечить наше благополучие, но мне не под силу сделать это, если нас не будут окружать верные сторонники. Ты не желаешь быть кардиналом, тогда назови мне имя того, кто должен занять твоё место из нашей семьи. Джоффре слишком юн, а Хуан думает только о женщинах и выпивке. Так на кого же мне положиться, когда в Коллегию кардиналов входят те, кто грезят о моём низложении, и ко всему прочему даже мои собственные дети выступают против меня? Запомни, Чезаре, мы все жертвуем чем-то во имя семьи, пришло время и тебе поступиться некоторыми желаниями ради процветания нашего рода, который дал тебе всё, что ты имеешь. Поэтому ты станешь кардиналом, вопреки всему.

Неожиданно в дверях появился высокий, не слишком худой, почти лысый человек примерно пятидесяти лет в чёрной сутане. О его уже немолодом возрасте говорило овальное лицо, изрезанное неглубокими морщинами. Это был Франческо Гасет. Александр VI мгновенно перевёл взгляд с Чезаре на него.

– В чём дело Гасет? – спросил Папа.

– Ваше Святейшество, у меня важные новости, – отозвался тот.

– Разговор окончен, Чезаре, – сказал Александр VI, повернувшись к сыну. – Ты можешь идти.

Чезаре хотел возразить, но суровый взгляд отца с нахмуренными бровями охладил его пыл. Он понял, что все его попытки переубедить Папу обречены на провал. С удручённым видом Чезаре покинул кабинет Александра VI.

А в это время Франческо Гасет докладывал Александру VI последние новости.

– Ваше Святейшество, – начал Гасет, – похоже кардинал делла Ровере начал первый акт своей мести. При его посредничестве Франческетто Чибо, сын Папы Иннокентия, продал две области – Черветри и Ангвиллару, которые получил от отца.

– И кто покупатель?

– Вирджинио Орсини.

– Стало быть от простых обвинений в симонии делла Ровере перешёл к более существенным методам портить мне жизнь? Напиши от моего имени письмо в Браччано синьору Орсини. Передай ему следующее: как Папа, мы не можем допустить отчуждения церковных земель. Незаконнорождённый сын покойного понтифика не имел права продавать церковные земли. Посему мы объявляем купчую недействительной. Нутром чувствую, что делла Ровере мне принесёт ещё немало хлопот.

***

Чезаре был недоволен решением отца. В его душе бушевал ураган, который он не мог унять. Сан кардинала для юного Борджиа был равен заточению в каземат замка Святого Ангела. Однако слова Александра VI назойливо звучали эхом в голове Чезаре. Встряхнув головой, он поспешил в сад Ватикана. Ему, Чезаре, нужен был свежий воздух, чтобы собраться с мыслями. Выйдя на улицу, он прошёл вглубь сада по аллее, огороженной зелёной изгородью аккуратно подстриженных кустов квадратной формы, остроконечных, вздымавшихся к небу, кисточек кипариса. Найдя тенистое место под раскидистой кроной кедра, Чезаре сел на мраморную белую скамью, смотря куда-то вдаль. Удивительно, но спустя несколько минут Чезаре начал замечать, как разъярённая буря в его душе затихает. Он слышал, как где-то справа от него журчал небольшой фонтанчик, в небе щебетали птицы, а нос улавливал медовую смесь ароматов роз, пионов и прочих цветов, растущих в ватиканском саду. Вокруг царила умиротворяющая тишина, словно Чезаре был один на земле. Здесь можно было побыть наедине с собой, укрывшись от городской суеты.

Внезапно эту тишину вновь нарушили слова Александра VI, которые не выходили из головы Чезаре. Бродя по тернистым тропам своих мыслей, он тщательно обдумывал слова отца. Несомненно, Чезаре понимал, что сан кардинала – это ступень к папской тиаре, но его сущность всеми силами сопротивлялось, пытаясь не позволить, Чезаре стать тем, кем он не являлся. Но чем дальше он уходил вглубь своих размышлений, тем яснее мысленно соглашался с Александром VI. Он был прав. Священная коллегия не состояла из верных союзников Борджиа, а если таковые и были, то явно меньшинство. Многие кардиналы грезили о низложении Александра VI. Кто как не его собственные дети поддержат Его, дав отпор недругам их семьи? Чезаре осознал, что, захлестнувшая его с головой, волна гнева накрыла здравый смысл. Из троих сыновей Александра VI разумнее всего было назначить кардиналом именно Чезаре. О Джоффре и речи быть не могло, его возраст, мягкий характер и совершенная атрофированность такого необходимого качества, как хитрость, не позволяли ему принять сан кардинала, да и для него Папа начал измышлять иную комбинацию. Хуан хоть и был довольно смышлёным, но больше отдавал предпочтение плотским утехам и разносортным дамам. Какой из него кардинал и тем более Папа? Чезаре знал, что в отличие от него, Хуан обделён острым умом, харизмой и комплексными методами решения любой проблемы. Хуан с трудом усваивал какие-либо знания, и Александр VI понял, что кардинала из него не выйдет. Поэтому способности Чезаре сами подсказали Папе, по какой стезе нужно провести сына. Единственное, что слегка подбадривало Чезаре – состояние, которым владели кардиналы, а значит вскоре и он обзаведётся несметным богатством, открывающим любые двери.

Часть 1. Глава 3. Отголоски скорой войны

Рим, декабрь 1492 года.

Спустя два месяца пришла зима. Лёгкий снег посыпал Рим, словно сахарной пудрой, постепенно надевая на крыши домов пушистые шапки. Горожане кутались в тёплые шарфы и плотную одежду, топили свои головы между плечами, едва почувствовав дуновение холодного ветра да мороза, подобно голодному зверю, кусавшему щёки, окрашивая их в алый цвет, а дети резвились, играя в снежки, заливаясь радостным смехом. Может серая палитра, в которую был окрашен Рим, не очень располагала к прогулкам, но находились и те, кому ни снег, ни мороз не могли помешать покинуть тёплые и уютные дома, чтобы засесть в таверне и за стаканом вина послушать последние новости, узнать, что же происходит за пределами города. На самом деле тем для обсуждений было немало: начавшееся ещё в начале августа путешествие Христофора Колумба, изгнание евреев из Испании и прочее, прочее, прочее. Однако обсуждение сводилось к единственной животрепещущей теме – приближающейся войне. Обсуждали многое, но в итоге приходили к одной и той же, более животрепещущей теме. Северный ветер доносил из Милана раскаты назревавшей войны против Неаполя. Миланский правитель Лодовико Сфорца по прозвищу Моро из-за смуглого цвета кожи вознамерился прибрать Неаполитанское королевство к рукам. Что на самом деле было не в новинку для Италии времён Ренессанса. Местные синьоры то и дело воевали друг с другом, потом заключали мир и снова воевали. Дело в том, что как такового государства Италии в те времена не существовало. Апеннинский полуостров был раздроблен на множество независимых графств, герцогств и королевств, называясь Италией условно. Правители этих городов-государств погрязли в междоусобных войнах, желая оторвать у соседа часть земли, всё больше и больше омывая Италию кровью. Лодовико Моро был одним из таких синьоров. Будучи регентом при своём племяннике Джане Галеаццо, он пожелал властвовать над Миланом самостоятельно. Отстранив юношу и его мать от власти, Лодовико заточил их в крепость Павию. Лодовико Моро думал, что устранил основную помеху, но просчитался. Джан был женат на Изабелле Арагонской, дочери герцога Калабрийского, сына короля Неаполя Ферранте. Когда она родила ребёнка, то слала письмо за письмом в Неаполь, умоляя короля защитить права её сына на миланский престол. Разумеется, Лодовико Моро не мог допустить этого, и Ферранте, желая утвердить права своего правнука, начал готовиться к войне. Лодовико Моро знал, что Неаполь опасный противник, так как королевство являлось самым большим в Италии, а значит, Милану требовались союзники, поиском которых Моро и занялся.

Собрав все эти, несомненно, ценные новости, Франческо Гасет помчался к Александру VI, доложив обо всём.

– Несомненно, и Милан, и Неаполь будут бороться за моё благоволение, – заявил Папа. – Чтобы достичь Неаполя Лодовико потребуется моё дозволение пройти через Папскую область, чему Ферранте попытается воспрепятствовать, пытаясь заручиться поддержкой Ватикана.

– Верно, сын Ферранте, Фредерик д’Альтамура, уже прибыл в Рим, – ответил Гасет. – Мой Вам совет, Ваше Святейшество, не давайте поспешных обещаний.

В дверях появился слуга, доложивший о приходе принца Альтамурского. Александр VI велел ввести его. Средний сын короля Ферранте был среднего роста, круглое лицо с орлиным носом обрамляла тонкая борода, отвечавшая в тон его каштановым, всклокоченным от волнения, волосам. Приблизившись к Александру VI, восседавшему на троне, Фредерик д’Альтамура поцеловал Его папский перстень, что было обязательным ритуалом для любого, кто просил аудиенции у верховного понтифика.

– Мы рады приветствовать вас в Ватикане, принц д’Альтамура, – торжественно произнёс Александр VI. – Нам известна цель визита: вы приехали просить поддержки для Неаполя в борьбе с Миланом.

– Вы весьма прозорливы, Ваше Святейшество, – отозвался Фредерик. – Для Неаполя настали тёмные времена, осветить которые можете лишь Вы.

– Мы нисколько не питаем враждебных чувств к Неаполю. В конце концов династия Арагона имеет непосредственное отношение к Испании, откуда и тянутся корни рода Борджиа. Мы с удовольствием откликнулись бы на зов короля Ферранте, однако есть одно обстоятельство, которое может помешать этому.

– Молю, назовите его, – дрогнувшим голосом просил Фредерик д’Альтамура, нервно потирая вспотевшие ладони.

­ – Вассал короля Ферранте, – ответил Александр VI. – Вирджинио Орсини имел наглость приобрести у незаконнорождённого сына покойного понтифика Иннокентия папские земли, отчуждение которых нас возмущает до глубины души. Мы сообщили синьору Орсини о признании сделки недействительной, но до сих пор не получили ответа. Ферранте предлагает Нам закрыть глаза на это вопиющее пренебрежение волей наместника Господа на Земле?

– Ваше Святейшество, Ваш гнев мне понятен, но, как известно, старые враги могут примириться перед лицом общей опасности. Прежде чем дойти до Неаполя, миланским войскам придётся пересечь Папскую область, что может негативно отразиться на самом Риме.

Александр VI усмехнулся. В его глазах принц был похож на утопающего, хватающегося за любую соломинку, насколько бы эта попытка не была бесполезной.

– С чего вы взяли, что Милан представляет угрозу для Рима? – поинтересовался Папа. – Лодовико Сфорца, как и Неаполь, ищет поддержки Ватикана, и если Вириджинио Орсини не решится прибыть к Нам, дабы урегулировать вопрос с Черветри и Ангвилларой, то единственное, что Нам останется – распахнуть ворота для Сфорца и закрыть их для Ферранте.

Фредерик д’Альтамура был сокрушён, задерживаться в Риме более не имело смысла. Последняя надежда Неаполя не оправдалась. Александр VI отпустил поникшего принца. Папа видел, как пройдя через дверной проём, Фредерик д’Альтамура на мгновение замер, смотря куда-то в сторону, но после поспешил удалиться. Его шаги потихоньку стихали в коридорах Апостольского дворца.

– Смею предположить, что теперь Ферранте ещё даст нам ответ, и весьма дерзкий, – подал голос, молчавший всё это время Франеческо Гасет.

– Нестрашно, – ответил Александр VI, – пока потянем время. Единственное, что он сможет сделать – это рассыпаться в обвинениях и проклятиях на мою голову. Хотя, есть ещё один, более отчаянный, путь, пойти по которому решится только тот, кому нечего терять.

Александр VI не успел закончить свою мысль. Он заметил, как в зал медленно, даже слегка вальяжно, вошёл один из кардиналов. Его, выглядывавшие из-под кардинальской шапки тонкие чёрные волосы, овальное лицо с правильным носом Папа не мог спутать ни с кем. Это был Асканио Сфорца, нынешний вице-канцлер церкви, назначенный Александром VI сразу после своего избрания в благодарность за то, что Асканио отдал на конклаве свой голос за него. Также в качестве благодарности Папа подарил кардиналу крепость Непи. Асканио Сфорца тут же стал ярым сподвижником Александра VI, но этого ему было мало: породнить свою семью с семьёй Борджиа – вот к чему стремился Асканио.

– В чём дело, кардинал Сфорца? – спросил Папа.

Он догадался, что во время переговоров с принцем Фредериком, Асканио находился в коридоре. Вот, что заставило принца остановиться, прежде чем уйти.

– Ваше Святейшество, – ответил Асканио Сфорца, – у меня к Вам серьёзный разговор, но узнав, что здесь посланник из Неаполя, я решил обождать. Как я понимаю, принц д’Альтамура просил о союзе Рима с Неаполем, но судя по его мрачному выражению лица, мольбы его не были услышаны.

– Кардинал Сфорца, я скажу вам то же, что и принцу Фредерику: пока вопрос с Черветри и Ангвилларой не будет решён окончательно – о союзе с Неаполем не может быть и речи.

Асканио Сфорца ликовал, но старался не подавать вида. Разумеется, он протестовал против сближения Рима с Неаполем, отстаивая интересы Милана. Рассудив, что настал благоприятный момент, вице-канцлер решил действовать.

– Ваше Святейшество, в наше время крайне трудно отыскать надёжных союзников, но помните – Вы всегда можете рассчитывать на Милан. Однако нейтралитет редко идёт на пользу тому, кто его поддерживает. Война не за горами, а значит рано или поздно предстоит сделать выбор. Со своей стороны предлагаю Вам всё же склониться к Милану, чему мой брат Лодовико был бы несказанно рад. Как сообщает мне Лодовико, скоро среди его сторонников окажется очень влиятельный и опасный союзник, и Неаполю будет не избежать поражения. Кроме того, союз со Сфорца поможет вам противостоять козням делла Ровере, которому мы также как и Вы стоим костью в горле.

– Да, но Борджиа для него большая кость, нежели Сфорца, – усмехнулся Папа. – И каково ваше предложение?

– Предлагаю династический брак, который скрепит союз Рима и Милана. Я прямо сейчас могу назвать Вам имя жениха, который составит хорошую партию прекрасной Лукреции.

– И кто же это? – полюбопытствовал Александр VI.

– Джованни Сфорца, Ваше Святейшество, – торжественно ответил Асканио Сфорца. – Владыка Пезаро, и что самое важное – родственник Лодовико Сфорца.

– Это интересное предложение, вице-канцлер, Мы тщательнейшим образом обдумаем его.

Александр VI следовал совету Франческо Гасета: тянул время, намеренно не давая окончательного ответа ни одной из сторон, поскольку политика – дама непостоянная. Спешно принятое решение может дать отрицательный эффект. Однако Папа решил принять необходимые меры предосторожности.

Поклонившись, Асканио Сфорца покинул зал с гордо поднятой головой, словно уже знал, что Папа примет сторону Милана.

– Гасет, хоть мы пока и не дали никому окончательного ответа, – сказал Александр VI, – нам стоит принять необходимые меры предосторожности. Вели немедленно приступить к ремонту укреплений Ватикана и замка Святого Ангела. Кроме того, пусть в замке разместятся постоянные гарнизоны. Наступают тяжкие и непредсказуемые времена.

Часть 1. Глава 4. Первый союз

Рим, март 1493 года.

Вскоре зима отступила, передав бразды правления весне, звеневшей пением птиц, благоухавшей ароматами распускавшихся цветов, и сорвавшей с земли снежное одеяло. Начиная с декабря, на протяжении нескольких месяцев, вплоть до самого марта, вся Италия была словно одной пороховой бочкой. Оставалось лишь ждать, кто же первым рискнёт высечь ту искру, которая разорвёт эту бочку. Милан и Неаполь продолжали готовиться к войне, разыскивая союзников и собирая армии. А Александр VI, переехав в свои новые, полностью готовые покои, упорно сохранял невозмутимость, не давая однозначного ответа обеим сторонам конфликта. Вместо этого сегодня Он принял послов из Испании и Португалии. Просьба, о которой они просили, привела Александра VI в восторг, зная, что теперь он может укрепить связь с Испанией, в чём ему поможет Хуан. Его время пришло. Отпустив послов, Папа тот час же послал за Чезаре и Хуаном. Для Джоффре Александр VI пока что не мог подобрать подходящей функции, которая могла бы поспособствовать укреплению власти Борджиа. Папа встретился с сыновьями зале Свободных искусств, где теперь располагался его рабочий кабинет. На фресках в этом помещении были изображены такие науки и искусства как Геометрия, Астрономия, Риторика, Музыка, Диалектика, Арифметика и Грамматика, выполненные в прекрасных женских образах.

– Чезаре, Хуан, – начал Александр VI взглянув на каждого из сыновей, – пришло время вам стать частью большой политики. Сегодня у меня были послы Испании и Португалии. По всей Европе ветром разлетелась новость об открытии Колумбом новых, неизведанных земель. По его словам, они богаты золотом, пряностями и прочими ценными вещами, а главное – они населены людьми, служащими своему Богу. Для Их Католических Величеств это необычайно восхитительный подарок, но свои права на Новый Свет предъявила Португалия. Фердинанд Арагонский и Изабелла Кастильская просят меня разделить эти дикие земли между Испанией и Португалией. Я, конечно же, удовлетворю их желание, но взамен порошу у Их Католических Величеств утверждения твоих прав, Хуан, на герцогство Гандийское.

Внутри Чезаре, словно всё перевернулось верх дном. Он не мог поверить, что отец удостоил Хуана столь высокой чести. Хуана, не помышлявшего ни о чём другом, кроме развлечений да рек вина. Как он будет править герцогством, и как организует его оборону, ничего не зная о военном деле в принципе? Усиливало досаду Чезаре тот факт, что он уже знал, что его ждёт в будущем – сан кардинала. И хотя он уже год носил звание архиепископа Валенсии, Чезаре никак не мог смириться с этим. Духовный сан по-настоящему тяготил его, он чувствовал себя будто связанным по рукам и ногам, не в силах высвободиться. Единственное, что утешало Чезаре, пусть и самую малость, то, что его бенефиции приносили ему доход более чем в шестнадцать тысяч дукатов в год.

Хуан же от нескрываемой радости и удивления округлил глаза ещё сильнее, он даже не мог сориентироваться, чтобы поблагодарить отца, но спустя мгновение сумел взять себя в руки.

– Отец, – начал он, – я даже не знаю, как тебя отблагодарить.

– Отблагодарить меня ты сможешь своими поступками, достойными герцога, сын мой, – ответил Александр VI. – Когда-то этим герцогством правил ваш покойный брат Педро-Луис, первый герцог Гандийский. К сожалению, судьба отняла его у нас, посему ты, Хуан, станешь вторым герцогом. Кроме того, я попытаюсь добиться согласия Фердинанда и Изабеллы на твой брак с Марией Энрикес де Луна, двоюродной сестрой короля Фердинанда, что также поспособствует укреплению наших связей с Испанией.

– А как быть с Неаполем и Миланом? – поинтересовался Чезаре.

– Пришло время выбрать, на чьей мы стороне, – задумчиво ответил Папа, подперев кулаком подбородок. – Ферранте пришёл в бешенство, узнав, что Сфорца предложили мне союз, но, поставленные мною условия, Вирджинио Орсини не выполнил. Даже Ферранте не подтолкнул его к этому. Лодовико ведёт тайные переговоры с неким потенциальным союзником Милана, способного стереть в порошок Неаполь. Кроме того, Сфорца недолюбливают делла Ровере, равно как и мы. Посему предлагаю сблизиться с Миланом.

– А если в будущем этот союз станет для нас помехой? – спросил Хуан.

– В таком случае следует оставить лазейку, которая позволит нам в любой момент разорвать договор, – отозвался Чезаре, опередив отца. – Либо действовать радикально, но наверняка.

– Верно, Чезаре, этим я и займусь, но не торопись проливать кровь понапрасну, – ответил Александр VI. – Это крайняя мера. Значит, решено, мы примем предложение Сфорца, и Лукреция станет женой Джованни Сфорца, обеспечив нам союз с Миланом.

– А какова моя задача? – спросил Чезаре, хотя он уже знал ответ на свой вопрос.

– Я уже говорил, в этом году ты пополнишь состав Священной коллегии, где нам необходимо укрепить наши позиции. И это не обсуждается, Чезаре.

На сей раз Чезаре отреагировал более сдержанно, зная, что у него нет иного выбора. Он вынужденно приносит эту жертву на семейный алтарь.

– Теперь вам известны ваши предназначения, вы знаете, что должны делать. Вместе мы будем трудиться на благо семьи, не щадя ни средств, ни сил, ни времени. Чезаре, иди к Лукреции, сообщи ей о предстоящем замужестве.

***

Последние лучи солнца скользили по зелёным холмам, скрываясь за неровной линией горизонта, а Александр VI только вышел из своего кабинета. Вместе с Франческо Гасетом он тщательно вырабатывал текст буллы о переделе Нового Света между Испанией и Португалией. Почувствовав поступь сна, Папа направился в свои покои. Открыв дверь, в тускло освящённой свечами комнате, Папа увидел сидевшую на кровати Джулию, всё так же красивую и вечно манящую. Такой человек как Родриго Борджиа не мог не разглядеть красоту прекрасной Джулии, происходившей из достаточно знатного рода.

Она не сразу заметила приход понтифика, эпическая поэма Петрарки «Африка», повествующая об африканском походе Сципиона, затянула её с головой. Но спустя пару мгновений, боковым зрением Джулия увидела, что в дверях стоит какая-то белая фигура. Оторвав взор от книги, девушка подняла голову и тут же отбросила её в сторону, энергично спрыгнув с кровати и подбежав к Александру VI.

– Я уже соскучилась! – протянула она, одарив его нежной улыбкой. – Мне начало казаться, что ты забыл про меня.

– Моя красавица, как бы я посмел допустить подобное, – улыбнувшись в ответ, сказал Папа, поглаживая её белокурые пряди, от которых так и веяло приятным ароматом лаванды. – Грядут большие перемены, и мне необходимо больше времени.

– Знаю, – удручённо ответила Джулия. – Слышала, в этом году ты собираешься увеличить состав коллегии кардиналов?

– Это необходимо для упрочнения моего положения среди князей церкви. Стоит ввести в Священную коллегию как можно больше преданных мне людей.

– А имя одного такого человека тебе известно.

– Я знаю, о ком ты говоришь, – покачав головой, усмехнулся Александр VI, положив руки на плечи Джулии. – Милая Джулия, ты напрасно беспокоишься, атакуя меня нескончаемыми просьбами, сделать Алессандро кардиналом. На предстоящей консистории, когда будут объявлены имена новых кардиналов, он займёт своё место среди них.

Глаза Джулии заблестели, а пухлые губы изогнулись в улыбке, слегка обнажив белые зубы. Она была готова прыгать от радости. Ведь назначение её брата кардиналом позволит ему в дальнейшем бороться за престол Святого Петра. Тогда влияние и богатства рода Фарнезе непременно упрочится.

– Ты слишком нетерпелива, Джулия, – добавил Александр VI. – Ты не умеешь ждать, желая заполучить всё и сразу.

– Верно, – кокетливо ответила Джулия, отойдя на несколько шагов назад. – И знаешь, чего я желаю прямо сейчас?

– Просвети меня.

Бросив призывающий взгляд на Александра VI, Джулия, не торопясь, спустила лиф платья, а затем сбросила всю одежду на пол, представ полностью нагой, выпятив изящную грудь. Хоть Александр VI не раз видел Джулию Фарнезе обнажённой, её прекрасное тело всегда приводило Его в неописуемый восторг. Изящно перешагнув, лежавшее под ногами платье, Джулия направилась к Александру VI, покачивая своими округлыми бёдрами. Проведя по его руке, плечу и лицу, Джулия страстно поцеловала Его, а затем взяла за руку, и повела к кровати. Через минуту они уже наслаждались друг другом, слившись воедино.

Интересно, чтобы сделал несчастный Орсо Орсини, узнай, чем занимается его прекрасная жена в Риме, пока он, вот уже месяц, коротает дни в Бассанелло, куда его отослал Александр VI?

***

Пока Александр VI наслаждался обществом Джулии Фарнезе, Чезаре прибыл во дворец Санта-Мария-ин-Портико, пройдя по потайному ходу. Он заметил, что в комнате Лукреции ещё горел свет, значит Чезаре не потревожит её сон. Он успел вовремя, Лукреция собиралась готовиться ко сну, и её камеристка Пентасилея подошла к ней, чтобы помочь снять платье, но в этот момент появился Чезаре. Он попросил служанку выйти, а сам приблизился к сестре.

– Полагаю, только веская причина могла заставить тебя прийти ко мне в столь поздний час, дорогой брат, – сказала Лукреция, смотря на Чезаре удивлённым взглядом. – Что-то случилось?

– Не беспокойся, я не отниму у тебя много времени, – с улыбкой ответил Чезаре. – Меня послал к тебе отец, чтобы сообщить о твоём предстоящем замужестве.

– Я знаю, ведь моя помолвка с Гаспаре де Просида остаётся в силе, – ответила Лукреция. – Отец ещё два года назад запланировал её.

– Тогда наш отец был кардиналом. Сейчас планы изменились, и де Просида не тот человек, который нам нужен.

Глаза Лукреции, казалось, стали одного размера с монетой, её тонкие брови одновременно приподнялись, а рот непроизвольно приоткрылся. Она не могла заставить себя вымолвить хотя бы одно слово. Наконец совладав с собой, она спросила:

– Но кто же тогда мой будущий муж, если не дон Гаспаре?

– Его зовут Джованни Сфорца, властитель Пезаро и граф Котиньолы.

– Расскажи мне о нём подробнее. Каков его возраст?

– Двадцать семь лет.

Подобно ледяной воде, слова Чезаре окатили Лукрецию с ног до головы. Ошеломлённо вздохнув, она сделала несколько шагов в сторону от брата.

– Он же старше меня на тринадцать лет! – воскликнула Лукреция, повернувшись к Чезаре.

На тот момент Лукреции Борджиа было тринадцать лет, что вполне соответствовало нормам для невест средневековой Европы.

– Лукреция, успокойся, – сказал Чезаре, подойдя к сестре и приобняв её.

Он чувствовал, как Лукрецию начинает бить дрожь, точно осуждённого на смерть перед казнью. Хотя в некоторой мере для неё это и была смерть – смерть её светлых грёз и детской мечты. Родриго допустил просчёт, не успев расторгнуть последнюю помолвку своей дочери. Столь близкая возможность занять папский престол и ожесточённая борьба за него выбили его из колеи, и он позабыл о том, что его дочь уже была помолвлена с испанцем Гаспаре де Просида. Но став Папой, Родриго понял, что муж Лукреции должен быть совершенно иной крови. Лукреция не особо горевала по Гаспаре де Просида, ведь она его ещё толком не видела и мало что о нём знала. Может он был не лучше Джованни Сфорца, но это уже не имело значения, ведь речь сейчас шла не о Гаспаре де Просида.

– Замужество – это не самое страшное, с чем мы можем столкнуться в жизни, – успокаивал Чезаре сестру. – Уверен, ты полюбишь Джованни, к несчастью, успевшего побывать вдовцом. Его первая жена скончалась при родах, он скорбит день и ночь.

Лукреция взволнованно положила руки на медленно вздымавшуюся, грудь брата.

– Чезаре, молю тебя, поговори с отцом, или лучше я сама это сделаю.

– Не будь наивной, Лукреция, ни тебя, ни меня он и слушать не станет, тем более, когда на кону стоит судьба нашей семьи. Если бы мне было под силу влиять на решения отца, думаешь, я стоял бы перед тобой в сутане архиепископа?

– Но что же мне делать? – жалобно протянула Лукреция.

– Единственное, что ты можешь – попытаться принять это. Пойми, Лукреция, нам не изменить решений Папы, это всё равно, что ловить дым голыми руками. Я понимаю, ты хотела бы стать женой другого человека, но взгляни на меня. Думаешь мне был предоставлен выбор своей судьбы? Нет. Каждый день я упорно противился желанию отца обременить меня духовным саном, но каждый раз мои попытки рассыпались в прах. Отец делает всё для блага семьи, во имя которой я принёс в жертву свои устремления, навеки похоронив их глубоко под сутаной. Каждому из нас придётся чем-то пожертвовать ради семьи, настала твоя очередь принять участие в строительстве царства Борджиа.

Глаза Лукреции заблестели от наворачивавшихся слёз. Заметив это, Чезаре заключил сестру в объятия, Лукреция прильнула к его груди и тихонько заплакала. В объятиях брата она чувствовала себя как за стенами непреступной крепости, которую девушке очень не хотелось покидать. Лукреция неспроста называла Чезаре «самым любимым братом», она действительно любила его больше других. Самому Чезаре было больно видеть сестру в таком состоянии, но он ничего не мог изменить. Лукреция мысленно прощалась со своими беззаботными годами жизни, уткнувшись лицом в грудь брата. Не о таком счастье она мечтала. Подобно любой девочке, Лукреция грезила о безоблачной жизни с прекрасным принцем в роскошном замке. Мечтала под звонкое пение птиц прогуливаться с ним в зелёных садах, вдыхая чарующий аромат лета и цветов, часы напролёт говоря о любви. Но теперь все её мечты рухнули подобно театральным декорациям, явив истинную картину мира, за пределами которой, как оказалось, Лукреция жила до этого момента. Теперь она усвоила первый горький жизненный урок – далеко не всегда наши желания осуществляются, а если и осуществляются, то порой не так, как нам бы того хотелось.

Лукреция не покидала объятий Чезаре ещё минуту, пока не почувствовала, что мощные крепостные стены рук брата пали.

– Не переживай, сестрёнка, – ласково произнёс Чезаре, вытирая капельки слёз с влажных щёк Лукреции, – всё будет хорошо. Знай, что я всегда рядом. Ну всё, вытирай слёзы и успокаивайся, а мне пора идти.

Проводив Чезаре взглядом, Лукреция упала на кровать, издав сокрушённый вздох. Вернувшись, Пентасилея увидела заплаканное лицо своей госпожи и мигом подбежала к ней. Она пыталась узнать причину горя Лукреции, но та не желала говорить. Теперь Лукреции было не заснуть до самого утра. Покой сестры был священен для Чезаре, но всё же ему пришлось нарушить его.

Часть 1. Глава 5. Отголоски прошлого

Рим, май 1493 года.

В мае Александр VI официально объявил о предстоящей свадьбе своей дочери и Джованни Сфорца к огромному неудовольствию короля Ферранте, обрушившего на Папу столько проклятий, сколько это было возможно. Ферранте начинал осознавать, что его шансы на победу тают, как снег на весеннем солнце. Но Папе было не до предсмертной агонии старика, который в действительности был не столь далеко от смерти. Сегодня в Рим вновь прибыли послы Испании и Португалии, дабы узнать решение Александра VI относительно передела Нового Света.

Для такого знакового и исторического момента Александр VI пригласил послов и их сопровождающих в самое большое помещение апартаментов Борджиа – в зал Понтификов. Учитывая площадь зала, Александр VI принял решение использовать его как аудиенц-зал, зал для собрания консистории, а также для проведения всевозможных торжественных мероприятий. Во всех залах пол папских покоев был выложен майоликой, но оформление стен и потолков отличалось, отражая название зала. Стены зала Понтификов, два больших окна которого выходили во внутренний Бельведерский двор, украшали портреты пяти выдающихся понтификов: Этьена II, Льва III, Урбана II, Григория XI и Николая III. Каждый из них внёс свой бесценный вклад в развитие и укрепление церкви и самого Ватикана. Так, например, усилиями Григория XI Священный престол был возвращён в Рим, а Урбан II стал первым, кто провозгласил крестовый поход.

Поднявшись с трона, Папа подозвал послов к небольшому столу, на котором лежала карта, открытых Колумбом, земель.

– Ввиду общего желания Испании и Португалии владеть Новым Светом, – начал Александр VI, – Мы сумели найти компромиссное решение данного вопроса.

Сделав пол-оборота, Папа протянул руку Франческо Гасету, который стоял в двух шагах с большим циркулем в руках. Тот молча передал инструмент Александру VI. Уперев один конец циркуля в карту, плавным движением Папа провёл линию по нарисованным территориям Нового Света. Озадаченные послы внимательно следили за действиями Александра VI.

– Наше решение таково: земли, которые Испания открыла или откроет в дальнейшем западнее меридиана, проходящего в ста лигах от островов Зелёного Мыса, принадлежат Их Католическим Величествам, – объявил Папа, ведя пальцем вдоль начерченной линии. – Землями, которые будут открыты восточнее этой линии, владеет Португалия, но лишь в том случае, если они ещё не находятся под покровительством других христианских держав. Таково Наше решение, закреплённое соответствующей буллой.

– Ваше Святейшество, – заговорил испанский посол, – Их Католические Величества будут очень довольны Вашим решением. Я заранее передаю Вам их искреннюю благодарность.

– Лучшей благодарностью станет удовлетворение Нашей просьбы об утверждении Хуана Борджиа в правах на герцогство Гандийское, а также на брак с Марией Энрикес де Луна.

– Будьте покойны, Ваше Святейшество. Король и королева непременно исполнят её.

Простившись с послами, Александр VI не успел выйти из зала, как вошёл Чезаре.

– Отец, некий Гаспаре де Просида требует аудиенции, – сказал он.

Папа задумался, потупив взор.

– Де Просида? – переспросил он. – Ах да, теперь вспомнил. Что же, веди его сюда.

Через несколько минут вошёл молодой человек среднего роста с рыжеватыми, довольно густыми, волосами.

– Приветствуем вас в Ватикане, дон Гаспаре. – торжественно произнёс Александр VI, протягивая руку с папским перстнем.

Приблизившись к Папе, Гаспаре поцеловал перстень.

– Так что же вас привело к Нам?

– Ваше Святейшество, – начал Гаспаре, – я прибыл в Рим, дабы напомнить Вам о моей свадьбе с Лукрецией Борджиа, которую Вы обещали организовать ещё год назад, незадолго до вашего избрания. Моя помолвка с Лукрецией не была расторгнута, но Вы уже пообещали её дому Сфорца. Я требую уважения своих прав.

– Не забывайтесь, дон Гаспаре, – вмешался Чезаре. – В разговоре с Папой я прошу вас сбавить тон.

– Архиепископ, умерьте ваш гнев, – гневно остановил сына Александр VI. – Мы не ищем ссор, ведь любой конфликт можно уладить мирным путём. Дон Гаспаре, никому из нас не нужен скандал, поэтому Мы предлагаем вам компромисс: вы отказываетесь от намерений жениться на Лукреции, за что вам будет выплачено, скажем, три тысячи золотых дукатов.

– Ваше Святейшество, желает откупиться от меня?

– Зачем же так, дон Гаспаре? Это вовсе не откуп, но выражение вам, простому дворянину, нашей благосклонности, в золоте. Однако её можно лишиться столь быстро, как и приобрести.

Гаспаре де Просида молчал, обдумывая слова Александра VI. А может быть оно и к лучшему? Он отыщет себе невесту более отвечающую его требованиям. О семейке Борджиа и без того ходят тошнотворные слухи, к чему погружаться в эту грязь? Быть может, сам Бог отводит Гаспаре от беды, которую может принести брак с дочерью Папы. В свою очередь Александр VI готов был пойти на любые уловки, лишь бы не допустить огласке того, что происходит на его глазах. Скандал, связанный с помолвкой Лукреции годичной давности мог ударить по союзу Рима и Милана.

– Хорошо, я согласен, – выдал Гаспаре де Просида.

– Превосходно, архиепископ Валенсийский проводит вас к казначею, и вы получите свои деньги.

Гаспаре де Просида покинул зал, следуя за Чезаре. На мгновение комната наполнилась тишиной, пока Александр VI не вздохнул с нескрываемой усталостью. Теперь он точно знал, отголоски прошлого всегда могут настигнуть нас в настоящем, особенно, когда об этом не вспоминаешь.

***

После полудня над Римом сгустился серый купол туч, вскоре заплакавших дождём. Капли барабанили по крышам домов и стучали в окна. Тибр, отражая небо, приобрёл оттенок свинца, в одних районах Рима по каменным дорогам текли лужи, а в других размыло песок, отчего бедняга, решивший пройти по такому пути в поисках укрытия непременно вяз, собирая на подошвы своих ботинок комки грязи, грузом тянувших к земле. Кто-то успел добраться до дома, а кто-то пережидал непогоду в шумной таверне. Лукреция не выходила из своей комнаты. Она не могла думать ни о чём другом кроме скорого замужества, и это её очень волновало, как любую девушку перед столь знаменательным событием. Однако если одни невесты испытывают радостное предсвадебное волнение, то Лукреция совсем наоборот. Она глядела в окно, наблюдая за каплями дождя, скатывавшимися по стеклу, словно слёзы по щеке. В этот день небо плакало вместе с душой Лукреции, словно жалея её. То, что она чувствовала, идеально подходило под описание сегодняшней погоды.

– Лукреция! – раздался женский голос.

От неожиданности Лукреция вздрогнула, а обернувшись, увидела Джулию Фарнезе с каким-то причудливым ларцом в руках.

– Джулия, ты меня напугала, – нервно глотая воздух, произнесла Лукреция.

– Разве я настолько страшна? – шутливо спросила Джулия.

– Конечно, нет, я просто не ожидала, чьего-либо визита. Кроме того, ты вырвала меня из тёплого и уютного царства моих мыслей.

– И о чём же ты размышляла, если не секрет? – полюбопытствовала Джулия, входя в комнату. – Хотя постой, я сама догадаюсь. О предстоящей свадьбе?

– К сожалению, да.

Поставив ларец на туалетный столик Лукреции, Джулия мигом подошла к ней, шелестя подолом своего платья, и приобняла подругу.

– Милая, я понимаю, природу твоей тревоги, но такая уж наша женская доля. Думаешь, я имела возможность выбирать себе мужа? Я тоже волновалась, как и ты, как и любая девушка. К слову, я слышала, что Джованни Сфорца весьма привлекателен, а увидев тебя, он потеряет дар речи, потому что ты будешь неотразима. Не грусти, я уверена, ты полюбишь Джованни. Твой муж не сможет не боготворить такую красавицу как ты.

– Может ты и права, но его возраст… Для меня он старик, в отличие от дона Гаспаре.

Тем не менее, слова Джулии в какой-то мере успокоили Лукрецию. Возможно, всё и впрямь будет не так уж плохо, как она успела нафантазировать. В конце концов, далеко не всегда жён не устраивает муж, которого им выбрали, и Лукреции ещё предстоит в этом убедиться на собственном опыте.

– Так, Лукреция, – энергично заговорила Джулия, – полно сокрушаться. Скоро прибудет твой жених, ты же не собираешься встречать его с лицом мрачнее туч за окном?

Она взяла Лукрецию за руку и подвела её к туалетному столику.

– Я тебе кое-что принесла, – интригующе сказала Джулия.

Изящным движением рук Джулия открыла принесённый ею, инкрустированный золотом, ларец с великолепной резьбой. В свете свечей слегка поблёскивали драгоценные украшения: браслеты, кольца, подвески с крупным жемчугом, фероньеры и прочие изделия, созданные искусными ювелирами.

– Это тебе передал твой отец, – пояснила Джулия. – Он хочет, чтобы его любимая дочь затмила всех дам своей красотой в такой знаменательный день. Тебе нравится?

– Великолепные изделия, спасибо, – произнесла Лукреция, перебирая украшения пальцами.

– А теперь, я хочу показать тебе ещё кое-что – твоё платье, в котором ты будешь на церемонии бракосочетания. Твой отец не поскупился ради своей дочери и потратил на него пятнадцать тысяч дукатов. Идём скорее.

Действительно, Александр VI не скупился на украшения, угощения, и подарки для своей любимой дочери. Он собирался устроить свадьбу, которая будет отвечать положению дочери понтифика.

Часть 1. Глава 6. Джованни Сфорца

Рим, июнь 1493 года.

Наконец в Рим пришло лето, а это означало окончательное пробуждение природы от зимнего сна. Солнце поднималось из-за холмов намного раньше под щебетание птиц. К полудню воздух уже становится тёплым, но к несчастью и душным. В садах благоухал пёстрый ковёр разносортных цветов, деревья одевались в зелёную листву, а воды Тибра золотились в лучах солнца. Люди охотно избавлялись от тёплых одежд, меняя их на лёгкие костюмы. Город заиграл совершенно иными красками, наполняя каждый день буйством красок. Июнь подобно художнику разукрасил некогда серую картину под названием Рим.

Лукреция по-прежнему не покидала своих покоев дворца Санта-Мария-ин-Портико. Она не замечала этого природного великолепия и суматохи, царившей в её дворце. Все готовились к празднованию свадьбы дочери Папы. Однако Лукреции не давала покоя душевная боль при мысли, что она не может сама вершить свою судьбу. Успокаивающие слова Джулии подействовали, но совсем не на долго. В её голове постоянно крутились слова Чезаре: «…нам не изменить решений Папы…». Лукреция не понимала, что же ей делать. Сердцем она жаждала борьбы, желая перестроить свою судьбу по собственному усмотрению, но разум твердил ей о бессмысленности и самое главное – опасности этой затеи, которая может навредить семье. С грустью Лукреция понимала это как никто другой, она не осмелится пойти против родного отца.

В комнату вбежала Джулия, прогнав мысли Лукреции, разлетевшихся за секунду, как стая голубей.

– Лукреция, Джованни в Риме, скоро он достигнет Ватикана. Идём же скорее.

***

У городских ворот, верхом на конях, Чезаре и Хуан встретили Джованни Сфорца, сопровождаемого своей многочисленной свитой. Эта пышная кавалькада, приковывавшая к себе взгляды не менее крупной толпы зевак, которую сдерживала стража живой изгородью вдоль дороги. Братья Борджиа, приветствуя своего будущего шурина, и все тронулись к дворцу Санта-Мария-ин-Портико. Пересекая мост Святого Ангела, который соединял район Понте на левом берегу Тибра с двумя, примыкающими друг к другу, районами Борго и Прати на правом берегу, всадники приближались к огромному замку круглой формы, окружённого крепостными стенами с четырьмя круглыми широкими башнями, расположенными по углам. На многометровой высоте виднелись не очень частые окна. В эпоху Древнего Рима это строение было гробницей императора Адриана, но теперь – это цитадель Рима, служащая убежищем понтификов. Присмотревшись, можно было заметить, что гладкие стены, идущие сверху вниз, внезапно прерывались, переходя в обшарпанные и неровные, местами обнажая большие блоки. По центру, на уровне окон, опоясавших замок, находилась центральная лоджия, смотревшая нам мост Святого Ангела, а выше, на самой крыше, стояла статуя ангела. Свернув налево, процессия продолжила свой путь прямо, приближаясь к Ватикану. Все, как по команде, обратили внимание, на дорожные работы между домами справа. Это и была та самая улица, которую приказал проложить Александр VI. Через пару минут колонна свернула к дворцу Санта-Мария-ин-Портико, где в лоджии с мраморным открытым балконом сидела Лукреция. Позади неё стояла Джулия Фарнезе, сложив руки на животе. Подъехав ко дворцу, колонна остановилась. Джованни Сфорца поднял голову и увидел Лукрецию, выразив ей знак почтения. Лукреция оценивающе разглядывала своего жениха, после чего она, как и учила её Адриана де Мила, поклонилась ему.

– Ну и как тебе твой будущий муж? – наклонившись к Лукреции, тихонько спросила Джулия.

Джованни Сфорца был, среднего роста, тёмные волнистые волосы, доходившие до широких плеч, а на лице была заметна ухоженная бородка.

– Думаю, ты была права, он вполне хорош собой, – ответила Лукреция, не отводя взгляда от Джованни Сфорца.

Джулия решила, что подруга осталась довольна своим будущим мужем, но на самом деле Лукреция немного лукавила. Может Джованни и обладал привлекательной внешностью, но он не сумел найти отклик в сердце дочери понтифика. Но Лукреция надеялась, что сможет побороть себя и ради своей семьи привыкнуть к Джованни Сфорца.

***

В день церемонии бракосочетания в Соборе Святого Петра было не протолкнуться: римские бароны, родственники Борджиа, в том числе Хуан с Джоффре, стоявшие в первых рядах, особо приближённые к Джованни Сфорца и много кто ещё. Ничуть не меньше людей было на площади Святого Петра. Ещё бы, не каждый день дочь Папы выходит замуж.

Через дверь, слева от алтаря, вошёл Александр VI в сопровождении свиты епископов, среди которых находился и Чезаре. Толпа разом умолкла. Джованни Сфорца, разодетый в парадный камзол с золотым шитьём, уже стоял перед Папой. Мгновением позже, двери базилики отворились, и в зал, грациозной походкой вошла Лукреция Борджиа, облачённая в платье золотистого оттенка с кремовыми рукавами и лифом, расшитым жемчугом. Пучок белокурых волос был зафиксирован сеткой с драгоценными камнями, а вдоль щёк свисали несколько прядок волос. На изящной шее красовалось жемчужное ожерелье. Следом за невестой шли Джулия Фарнезе, Адриана де Мила и Ванноцца деи Каттанеи. Сердце Лукреции бешено колотилось от волнения. Ей казалось, что оно вот-вот вырвется из груди. Александр VI мягко улыбнулся дочери, та ответила тем же. Хоть для Джованни это не первая женитьба, но он тоже чувствовал лёгкое волнение, в первую очередь из-за красоты Лукреции, сразившей его. Лукреция и Джованни Сфорца медленно опустились на колени на, вышитые золотом, маленькие подушечки у ног Александра VI. Благословив молодожёнов, вперёд выступил епископ Конкордии. Пока он совершал таинство бракосочетания, а молодожёны приносили клятвы верности, обмениваясь кольцами, граф Питильяно, Никколо Орсини, как того требовали традиции, держал над женихом и невестой обнажённый меч, символизирующий соблюдение верности или смерть. Церемония бракосочетания была окончена, отныне Лукреция Борджиа являлась правительницей Пезаро и графиней Катиньолы.

Продолжение торжества перенеслось во дворец Санта-Мария-ин-Портико, в зал, где гостям была представлена комедия Плавта «Менехмы». По окончании представления новоиспечённым супругам начали преподносить подарки: дорогие ткани, ювелирные украшения, столовый сервиз из серебра и прочее. Подарков было столько, что гости уже сбились со счёта. В завершение празднества гостям было предложено лёгкое угощение. А вечером, когда основная масса гостей разошлась, в зале Понтификов Александр VI устроил пир для более узкого круга лиц, среди которых были, разумеется, молодожёны, братья Лукреции, Адриана де Мила, Джулия Фарнезе, Ванноцца деи Каттанеи и кардинал Асканио Сфорца. Зал освещали пляшущие огоньки свечей, большой, дубовый стол, на котором стояли канделябры со свечами, ломился от закусок на любой вкус от мяса до десертов и фруктов. Лукреция и Джованни вновь принимали поздравления. Сначала были танцы, потом ещё одна небольшая комедия, в которой участвовали высокородные дамы. Когда представление было окончено, дамы отвесили гостям поклон, поблагодарив за внимание. В этот момент к каждой из девушек подбежали слуги с серебряными блюдами в руках, на котором лежало воздушное печенье.

– Этот дар Его Святейшество преподносит вам в знак благодарности, – поясняли слуги дамам.

Тем пришлось подставить подолы своих платьев, куда слуги и высыпали угощение. Эта шутка, может и не совсем удачная, вызвала смех и перешёптывания гостей. Однако на подобных празднествах не было из ряда вон выходящих вещей, кроме того, гости не увидели ничего столь уж непристойного, учитывая одежду знатных дам. Но и этого хватило, чтобы враги Борджиа попытались описать свадьбу Лукреции Борджиа как нечто развратное и омерзительное, граничащее с настоящей оргией.

В столь динамичной обстановке никто не замечал течения времени, однако час был уже поздний. Александр VI подошёл к Лукреции, веля Хуану сопроводить её в свои покои.

– Но разве я не должна покинуть празднество со своим мужем? – удивилась Лукреция. – Как же наша первая брачная ночь?

– Дитя моё, тебе ещё рано становиться женщиной, – ответил Александр VI.

Джованни Сфорца, застыл на месте, не сумев сказать ни одного слова. Он молча смотрел на Лукрецию, а та на него, потом на отца. Заметив это, Асканио Сфорца поспешил на помощь своему племяннику.

– Ваше Святейшество, Вы не допускаете жену к её мужу? – поинтересовался вице-канцлер.

– Кардинал Сфорца, Лукреция ещё слишком юна для супружеской жизни, – ответил Александр VI.

Асканио попросил Папу отойти вместе с ним в сторону и побеседовать наедине. Они подошли к одному из больших оконных проёмов.

– Ваше Святейшество, как это понимать? – недовольно спросил Асканио Сфорца. – Брак был заключён на законных основаниях, а теперь Вы препятствуете его консумации.

– Кардинал Сфорца, вы ошибаетесь, полагая, что Мы плетём интриги против вас. Лукреция действительно ещё не готова к тому, чтобы разделить с мужем одно ложе. Предлагаю подождать до ноября сего года.

– Уж не собираетесь ли Вы разорвать союз со Сфорца, воспользовавшись этой отсрочкой?

– Что за вздор, Асканио?

– Было бы уместнее задать этот вопрос Вам.

Александр VI нахмурил брови, в его голосе звучали металлические нотки.

– Не забывайтесь, кардинал Сфорца. Вы смеете подвергать сомнению слова верховного понтифика? Не вижу смысла продолжать эту глупую беседу.

Папа покинул вице-канцлера, подав знак Хуану, дабы тот проводил Лукрецию в её покои. В ту же минуту она вместе с братом растворилась во мраке, выйдя из зала. На душе у Асканио Сфорца было неспокойно. Слова Александра VI не убедили его. Кардинал был уверен, что Папа ведёт свою игру. Тут же к Асканио подошёл Джованни Сфорца.

– Не нравится мне это, – заявил Асканио, продолжая смотреть в сторону дверного проёма, через который вышли Хуан и Лукреция.

– И что же нам делать? – в недоумении спросил Джованни Сфорца.

– Последуем приказу Папы, но будь начеку. Борджиа редкостные хитрецы. Такой союзник полезен, но, когда он становится твоим врагом – неизвестно, откуда ждать удар. Кто знает, может быть, Его Святейшество жаждет сам овладеть Лукрецией? А может и её братья.

Часть 1. Глава 7. Французская угроза

Рим, июнь1493 года.

Свадьба Лукреции Борджиа и Джованни Сфорца, несмотря на то, что Александр VI не допустил дочь в постель к мужу, укрепила союз Рима и Милана. Вскоре из Испании пришли добрые вести: Хуан Борджиа утверждён в правах на герцогство Гандийкое, а семья Марии Энрикес де Луна выразила готовность отдать её за сына Папы. Александр VI тот час же отправил Хуана в Испанию, отослав немало подарков для своей невестки, а заодно и внушительную сумму денег.

– На тебя возлагается важная задача, сын мой, – напутствовал Хуана Александр VI. – В Испании ты продолжишь род Борджиа, там, где он и зародился. Относись с почтением к Фердинанду Арагонскому и Изабелле Кастильской, но главное – к своей жене и её семье. Не опозорь нашу фамилию.

Александр VI осенил Хуана Крёстным знамением, пожелав благоприятно добраться до Остии, откуда тот отплывёт в Испанию. Вернувшись к себе в кабинет, Папа разбирал письма от просителей, когда через полчаса примчался Франческо Гасет, сообщив о визите Фредерика д’Альтамура, требовавшего срочной аудиенции.

– Как обстоят дела в Неаполе, синьор Фредерик? – довольно спросил Александр VI.

– Вы прекрасно знаете ответ, Ваше Святейшество, – сдержанно ответил Фредерик д’Альтамура, хотя спокойный тон, с которым Папа произнёс эту фразу, задела его. – До нас дошли вести о свадьбе Лукреции и Джованни Сфорца, вопреки Вашим заверениям в дружелюбных отношениях к Неаполю. Король Ферранте в отчаянии.

– Кажется, Мы ясно дали понять, что союзу Рима и Неаполя не бывать, пока Вирджинио Орсини владеет частью папских земель. Однако же волею судьбы вы снова в Риме, и, вероятнее всего, намерены вновь просить Нашей поддержки.

– Волею судьбы и моего отца, Ваше Святейшество. Мне не к чему лукавить, положение Неаполя крайне тяжёлое. Мой отец угасает с каждым днём. Мало того, что Вы заключили союз со Сфорца, но Лодовико Моро заручился поддержкой Феррары, Мантуи и Сиены, а также самого короля Франции Карла Восьмого, гарантировав ему свободный проход через Милан. Вам ли не знать, когда жертва загнана в угол, она бывает ещё опаснее, ибо ей нечего терять. Зная о неизбежности вторжения в Неаполь, король Ферранте может ударить первым, направив свою армию на Рим.

Подперев кулаком подбородок, Александр VI задумался. «Вот значит, о каком мощном союзнике говорил Асканио Сфорца – Франция» – подумал Александр VI. В то же время Папа не мог допустить разграбления Рима неаполитанцами, но в противном случае этим могут заняться французы. Однако угроза, исходившая от Карла VIII, была ещё не столь близка, как решение Ферранте напасть на Рим. Его армия достигнет города намного быстрее французских сил. Это и был тот отчаянный шаг, о котором Александр VI не успел сказать Гасету, и всё же Папа думал, что у Ферранте не хватит мужества решиться на подобное. В любом случае было ясно, как день, – дальше заигрывать с Неаполем опасно.

– Быть посему, – заявил Александр VI, – Мы предложим Вирджинио Орсини компромиссное решение вопроса владения Черветри и Ангвилларой. При таких условиях Мы готовы рассмотреть возможность союза с королём Ферранте.

– Всецело надеюсь на это, Ваше Святейшество, но этот союз должен скрепить брак представителя Вашей семьи и моей. Король Ферранте надеялся, что Хуан Борджиа женится на Санчи Арагонской, дочери герцога Калабрийского. Это принесёт ему княжества Сквиллаче и Кориати.

– Сожалеем, но Хуан женится на Марии Энрикес де Луна, – ответил Александр VI. – Однако взамен Мы предлагаем Нашего младшего племянника Джоффре.

Называя своих незаконнорождённых детей племянниками, некоторые Папы пытались доказать соблюдение целибата, но разумеется, мало кто этому верил.

Фредерик д’Альтамура изменился в лице. Стало понятно, что кандидат его не устроил.

– Джоффре? – переспорил он. – Ваше Святейшество, но он ещё слишком молод. Если не ошибаюсь, ему всего одиннадцать лет.

– А сколько Санчи?

– Ей шестнадцать.

– В таком случае Мы не видим никаких преград. Санчи повезло, в старости у неё будет молодой и красивый супруг, а мужчины из рода Борджиа не имеют изъянов, – с улыбкой произнёс Александр VI. –Но в ваших словах есть здравое зерно, посему предлагаем с бракосочетанием подождать до Рождества.

С одной стороны Фредерик д’Альтамура был рад, что переговоры удалось сдвинуть с мёртвой точки, но с другой – потенциальный жених Санчи Арагонской его беспокоил. Принц рассчитывал на Хуана или Чезаре. Но первый вот-вот станет герцогом Гандийским, войдя в испанскую семью, а последний связан духовным саном. Кроме того, Фредерик опасался, что Александр VI может воспользоваться возрастом Джоффре, чтобы отказать Ферранте в браке с Санчей. Но учитывая обстоятельства, выбирать не приходилось. Необходимо было хвататься за любую возможность отвести беду.

– Со стороны Неаполя имеется ещё одно условие, Ваше Святейшество. Вы назначили кардинала Асканио Сфорца вице-канцлером, мой король требует его отстранения от, занимаемой должности, и удаление Асканио подальше от Рима.

– А кто же, по-вашему, должен заменить Асканио на посту вице-канцлера? – спросил Александр VI.

– Кардинал Джулиано делла Ровере. – ответил принц.

Минуту, Александр VI пребывал в раздумьях, удар, нанесённый Фредериком, попал в цель. «Уж не сам ли делла Ровере натолкнул Ферранте на эту мысль?» – думал Папа. Отстранение Асканио Сфорца означало бы войну с Миланом, а этого понтифик не мог допустить. Вскоре Александр VI собрался с мыслями и заявил:

– К сожалению, Мы не в состоянии выполнить последнее условие. Кардинал делла Ровере не раз выказывал свою ненависть, прилагая все усилия, дабы навредить Нам, не понимая, что наносит урон самой Церкви. В данной ситуации любой другой Папа, давным-давно отлучил бы его от церкви или приказал бы арестовать.

Выдержав небольшую паузу, Александр VI добавил:

– Впрочем, существует иное решение этого вопроса. Мы прощаем измену Джулиано делла Ровере и дозволяем ему возвратиться в Рим, но кардинал Асканио Сфорца остаётся в городе, продолжая занимать должность вице-канцлера.

– Думаю, этот вариант вполне устроит моего государя, – недолго думая, ответил Фредерик.

Политика – дело тонкое и хрупкое, любое слово, сказанное некстати, или жест может повлиять на многое. Кто-то скажет – мелочь, – но в таком непростом ремесле мелочей не бывает. Политика сравнима с полосой препятствий, где только и успевай маневрировать между могущественными силами, а также в политике не обойтись без хитрости. Для общего блага приходится примиряться со своими заклятыми врагами, но в таком случае нужно всегда держать ухо востро.

– Теперь нам придётся вести двойную игру, Гасет, лавируя между Миланом и Неаполем, – сказал Александр VI, дождавшись ухода принца Альтамурского.

– Вероятно, делла Ровере рассчитывал, что после Вашего отказа выступить на стороне Неаполя, неаполитанские войска двинутся на Рим, низложив вас, – отозвался Франческо, молчавший на протяжении всей аудиенции. – Вот почему Ферранте заступился за делла Ровере. Низложив Вас, король поспособствовал бы избранию делла Ровере на папство, а тот, возможно, посулил Ферранте защиту от притязаний Карла.

– А может он вовсе не собирался защищать Неаполь. Ферранте для него лишь инструмент, с помощью которого он надеялся уничтожить меня, а затем просто передал бы Карлу Неаполь. А Ферранте просто был зол на мой отказ выступить на его стороне. Делла Ровере пойдёт по головам, только бы лишить меня тиары. Нет никакого сомнения – он ведёт свою игру. Но мне придётся вернуть его в Рим, соблюдая условия Неаполя.

– А Лодовико?

– Лодовико боится, что Ферранте всё же найдёт способ лишить его власти над Миланом, вернув её Джану Галеаццо. Поэтому Сфорца важно уничтожить Арагонскую династию в Италии, для чего он и обратился к Карлу.

Хищный взгляд Карла VIII в сторону Италии, а конкретнее в сторону Неаполя, не составлял большой тайны. Король выражал свои претензии на трон Неаполитанского королевства, ввиду того, что он происходил из династии Валуа, являясь родственником монархов Анжуйской династии, которые правили в Неаполе почти двести лет. В 1442 году они лишились Неаполитанских земель. Теперь Карл VIII желал вернуть себе то, что, как он думал, его по праву. Король верил, что ему это удастся, ведь французская армия считалась одной из лучших в Европе. Однако Лодовико Моро не собирался уничтожать Арагонскую династию путём усиления власти Франции на Апеннинском полуострове. Требовалось уничтожить сегодняшнего врага, не допустив усиления завтрашнего. После захвата Неаполя французские войска будут измотаны долгим походом. Тронувшись в обратный путь, они, как предполагал Лодовико, встретятся с ним. Тогда Моро продиктует королю свои условия, и если тот хочет увидеть родной Париж, выполнит их.

Лодовико Моро вполне мог бы соперничать с Александром VI по части хитрости и интриг. Ведь своими действиями Лодовико не только нанесёт удар по Неаполю, но и собьёт спесь с Борджиа, ведь французским войскам предстояло в обязательном порядке пересечь Папскую область.

Часть 1. Глава 8. Двойная игра

Рим, июнь1493 года.

На следующий день после отъезда Фредерика д’Альтамура в Рим в спешке прибыл посол Франции Перон де Баски. Аудиенция была короткой, буквально несколько минут. Французский посол прибыл в Рим с целью воспрепятствовать примирению Папы с королём Ферранте, а также требовать инвеституру на Неаполитанское королевство для Карла VIII. Но путь к отступлению был отрезан, поэтому Александр VI избрал единственный способ – отвергнуть предложение французского посла. В конце концов, враг, находящийся у самых границ опаснее врага, за много лиг. При этом Александр VI не разорвал союза со Сфорца, но был готов заключить его с Ферранте. Папа поймал себя на мысли, что поспешный союз с Миланом становится помехой. Перон де Баски вернулся домой ни с чем. Прибудь он в Рим раньше принца Альтамурского, возможно и сумел бы добиться желаемого.

Тем временем король Ферранте возрадовался, впервые за столько времени. Он был уверен, что его союз с Папой помешает вторжению французов в Неаполь. Вопрос о скреплении договора браком был решён, оставалось урегулировать спор с Вирджинио Орсини. Разумеется, Александр VI был категорически против отчуждения церковных земель, но ради своего блага, а также блага римлян, ему пришлось пойти на жертвы.

Днём Вирджинио Орсини был уже в Ватикане. Его провели в кабинет Александра VI. Тот тепло поприветствовал гостя, но Вирджинио старался не терять бдительность, ведь он знал, к кому пришёл.

– Трудно представить, насколько вы удивлены, синьор Орсини, – с радушной улыбкой начал Александр VI. – Наш спор о, купленных вами, землях изрядно затянулся. Думаю, пришло время покончить с ним, вы согласны?

– Безусловно, Ваше Святейшество.

Вирджинио не переставал удивляться происходящему, он непрерывно выискивал подвох в словах Папы, зная, что Борджиа опасно доверять.

– Безусловно, Нам тяжело отрывать ленные земли от церкви, но данный вопрос не может вечно оставаться нерешённым, – добавил Папа.

– И каково же Ваше предложение?

– Оно таково: вы, сеньор Орсини, сохраняете за собой Черветри и Ангвиллару до конца жизни, но после вашей смерти, земли будут возвращены во владение церкви. А в качестве компенсации за временное отчуждение церковных территорий вы заплатите ту же сумму, за которую приобрели земли у Франческетто Чибо – сорок тысяч дукатов. Вполне справедливая сделка, не находите?

На удивление Вирджинио Орсини не пришлось долго уговаривать, и он согласился с предложением Александра VI. Договор был подписан, и теперь союзу Рима и Неаполя ничего, кроме союза с Миланом, не мешало. Однако французы скоро должны были вступить на земли Италии, и Александр VI принял необходимые меры, по укреплению собственных позиций. Он созвал консисторию, на которой собирался объявить имена новых двенадцати кардиналов, за счёт которых состав Коллегии увеличился почти наполовину. За полчаса до начала консистории, Александру VI сообщили о приезде кардинала Джулиано делла Ровере. Папа велел привести его к себе в кабинет. Встретившись взглядами, соперники минуту молчали. Крепко сложенный, не уступавший в росте Александру VI, с ямочкой на подбородке, классическим носом, заметными скулами и бородой, растущей в основном по линии челюсти, слабо доходя до щёк, Джулиано делла Ровере являл собой образ храброго, бесспорно умного и хитрого человека. Он был племянником покойного Папы Сикства IV, благодаря которому и стал кардиналом Сан-Пьетро-ин-Винколи, должность которого ранее занимал сам Сикст IV. Джулиано делла Ровере редко улыбался, казалось, что его лицо высечено из камня руками виртуозного скульптора. А с того дня, как тройная тиара ускользнула из его рук, он вечно ходил мрачный. Никто не пытался умалить храбрость и настойчивость Джулиано делла Ровере, ярчайшим примером того является борьба с Борджиа. В отношении этого семейства делла Ровере был несгибаем, поставив перед собой цель – искоренить этот сорняк из сада Святой Матери-Церкви. Кто ещё мог так упорно и изощрённо плести интриги против Борджиа? Однако после помощи Вирджинио Осрини в сделке с Франческетто Чибо и поддержки короля Ферранте Джулиано, не смотря на свой храбрый нрав, решил перестраховаться, укрывшись в Остии, выжидая выступления армии Неаполя к Папской области. В общем, Джулиано делла Ровере делал всё возможное, чтобы сбросить Борджиа с той вершины, которую они заняли. Казалось, само существование этой семьи оскорбляет делла Ровере. Мало того, что он проиграл этому испанцу, так ещё Александр VI окружал себя многочисленными сторонниками, руша один план делла Ровере за другим. Всё это раздражало кардинала, подпитывая его злобу к Родриго Борджиа, который к тому же ещё много лет назад увёл у делла Ровере Ванноццу деи Каттанеи. Но Джулиано знал – его час настанет. В то же время кардинал был в замешательстве, прознав о примирении Папы с Орсини и Ферранте. Делла Ровере вновь потерпел неудачу, полагая, что армия Ферранте подойдёт к границам Папской области, после чего в игру включится сам Джулиано, поддерживаемый Орсини и Колонна. В этом случае, по задумке кардинала, Борджиа не выдержал бы двойного внешнего и внутреннего, в стенах Рима, натиска. Но делла Ровере не предполагал, что Александр VI сумеет достигнуть соглашения с, казалось бы, ещё вчерашними врагами. Как Джулиано делла Ровере не старался скрыть своё презрение к Борджиа, но его хмурое выражение лица говорило само за себя. Эта искра ненависти горела в его глазах. Но Александр VI не обращал на это внимания, первым нарушив молчание:

– Мы рады вновь видеть вас в Риме, кардинал делла Ровере. Выглядите довольно свежо и бодро. Путешествия пошли вам на пользу.

– Любой человек расцветает в путешествиях, открывая для себя что-то новое, – ответил Джулиано. – Рекомендую Вам, Ваше Святейшество, тоже чаще совершать прогулки.

– Благодарю, кардинал делла Ровере, Мы учтём ваш совет. Но сейчас нам лучше поспешить. Через несколько минут начнётся консистория, на которой будут объявлены имена новых членов Священной коллегии.

В зале Понтификов собрались все кардиналы, сидевшие друг напротив друга, образуя живой коридор, а на троне восседал Александр VI. По правую руку от него стоял Франческо Гасет, скрестив руки на животе, а по левую – церемониймейстер Бурхард со свитком в руках. Подняв руку, Папа попросил тишины, после чего велел Бурхарду зачитать имена новых членов Священной коллегии.

– В соответствии с решением Верховного Понтифика Александра Шестого, – начал Бурхард, – новыми кардиналами, входящими в состав Священной коллегии, становятся следующие служители церкви: Джан Антонио ди Сан-Джорджо, Фредерик Казимир Яггелон, архиепископ Краковский, Бернардино Лопес де Карвахаль, Жан де Билер-Лагрола, аббат Сен-Дени, Раймон Перо, Джон Мортон, епископ Кентерберийский, Ипполито д’Эсте, Доменико Гримани, Бернардино Лунати, Джулиано Чезарини, Алессандро Фарнезе…

После слов Бурхарда об Алессандро Фарнезе послышались недовольные высказывания, заставившие Бурхарда прерваться. Александр VI вновь потребовал тишины, велев Бурхарду продолжать.

– …Чезаре Борджиа, архиепископ Валенсии, – окончил Бурхард.

Недовольство кардиналов усилилось. Причина тому была проста: их не устраивали два последних имени в списке новых кардиналов.

– Фарнезе?! Почему Фарнезе? – возмущался кто-то из князей церкви.

– Что? Ещё и Борджиа? Предыдущие кандидаты ещё куда ни шло, но Фарнезе и Борджиа! Это просто возмутительно! – гремел уже почти весь зал.

– Тишина! – закричал Александр VI, поднявшись с трона.

Под сводами огромного зала ещё несколько секунд звучал его крик, подобно грому.

– Прежде, чем противиться воле понтифика, вспомните, что находились и те, кто не приветствовал ваших назначений, – добавил Папа. – Мы убеждены, что все перечисленные служители церкви заслужили носить кардинальскую шапку.

– Особенно Фарнезе и Борджиа, – язвил Джулиано делла Ровере.

Некоторые кардиналы моментально подхватили это и встали на сторону делла Ровере.

– Не следует так акцентировать внимание на Алессандро и Чезаре. – ответил Александр VI. – И Алессандро и Чезаре вполне готовы стать князьями церкви. На этом всё, таково Наше решение. Или кто-то ещё хочет высказаться?

Ответа не последовало, никто более не посмел сказать слово поперёк Александру VI, но вовсе не потому, что разделял его точку зрения, а потому, что перечить ему было не только бессмысленно, но и опасно.

– Консистория завершена по решению Его Святейшества Папы Александра Шестого, – громко произнёс Бурхард.

Александр VI покинул зал, а вслед за ним Бурхард и Франческо Гасет. Папа продумал всё весьма недурно, угодив Милану, Венеции, Ферраре, Англии, Германии, Франции, Испании, а также Венгрии и Польше, что сделало почву под Александром VI более устойчивой в предстоящих дипломатических схватках. Ведь теперь, государства, имевшие своего представителя в Священной коллегии, не посмеют даже заикнуться о низложении Александра VI, зная, кому обязаны этими назначениями. Среди новоиспечённых кардиналов находились и родственники Папы. Джулиано Чезарини был членом одной довольно влиятельной римской семьи. Ещё в 1482 году он женился на одной из первых дочерей Александра VI Джироламе, породнившись с Борджиа.

Дождавшись ухода Александра VI, кардиналы, как по команде, встали со своих кресел, и скучковались, бурно обсуждая сложившуюся ситуацию. Лишь пять кардиналов отделились от основной группы, и отошли в сторону, выйдя в коридор. То были кардиналы Пикколомини, Сансеверино, Колонна и Савелли, возглавляемые Джулиано делла Ровере.

Первым заговорил кардинал Пикколомини:

– Думаю, теперь наш казначей Алессандро с гордостью может носить имя Френьезе[1], зная, благодаря кому он получил шапку кардинала. Вне всякого сомнения, Его Святейшество многое перенял от своего дяди, Каликста, но пошёл намного дальше него. Хуан вошёл в семью испанских монархов, брак Лукреции обеспечил союз Борджиа с Миланом, Джоффре вот-вот станет частью Арагонской семьи, а Чезаре сможет бороться за престол Святого Петра. Борджиа пытаются построить свою империю.

– Что ты хочешь этим сказать? – поинтересовался Савелли.

– А то, что коли так будет продолжаться, недолог тот час, когда испанцы вновь начнут стекаться в Рим, в надежде получить у своего соотечественника Борджиа лакомый кусок.

– Значит, погоним их обратно как делали это прежде, – решительно заявил Колонна. – Империи имеют свойство возвышаться и падать.

Предводитель этой компании, кардинал делла Ровере по-прежнему не проронил ни слова, а терпеливо выслушивал мысли своих единомышленников.

– Остыньте, братья, сейчас у нас есть проблема посущественнее непотических наклонностей Борджиа, – внезапно вставил Сансеверино.

– Согласен, – сказал Пикколомини, взглянув на делла Ровере – Джулиано, ты уверял нас, что сделка между Орсини и Чибо спутает Борджиа карты, а что на деле? Папа не только разрешил конфликт с Вирджинио, но и породнился с Ферранте, который, как мы рассчитывали, обнажит меч против Папы. А теперь свергнуть Борджиа с престола Святого Петра стало ещё труднее.

– Не забывайте ещё про Хуана, вошедшего в семью испанских монархов, – подхватил Колонна. – А также Джоффре, который вот-вот женится на Сачне Арагонской.

Наконец своё слово сказал и делла Ровере, понимая, что Александр VI и впрямь переиграл его.

– Успокойтесь, мы проиграли битву, но не войну. Прискорбно, что Неаполь не помог нам отрубить голову этой змее Борджиа. Значит, обратимся к другому королю, который сделает это.

– Интересно к кому же? – спросил Савелли.

– К королю Франции, – ответил Джулиано. – Не забывайте, что армии Карла VIII надобно пройти через Папскую область, прежде чем достичь Неаполя. Мы ещё сумеем загнать Борджиа в угол. Я немедленно отправляюсь в Париж. Придётся поторопить Карла выступить в поход, а заодно, я попытаюсь убедить его созвать Великий совет.

Великий совет выступал, в какой-то степени, ограничителем папской власти. С его помощью Папа мог быть низложен, чем и собирались воспользоваться кардинал Джулиано делла Ровере и его союзники, для свержения Александра VI. Однако Папа всё же сумел внести разлад в ряды своих недругов, но двойная игра, которую он вёл, рано или поздно должна была прекратиться. Настанет момент, когда ему придётся решить, кому Борджиа окажут поддержку: Милану или Неаполю.

[1] Итальянская игра слов, обозначающая половой акт, а в данном случае вариацию прозвища, полученного Алессандро Фарнезе – «кардинал от юбки». Поскольку Алессандро стал кардиналом благодаря своей сестре Джулии Фарнезе.

Часть 1. Глава 9. Ошибка Борджиа

Рим, октябрь 1493 года.

Утром Чезаре, теперь облачённый в алую мантию кардинала, был уже у отца. Отныне он носил сан кардинала Санта-Мария-Нуова, хотя предпочитал называть себя кардиналом Валенсийским, поскольку также возглавлял и эту епархию. Александр VI, меряя комнату шагами, был явно чем-то озадачен.

– Боюсь, Чезаре, мы допустили ошибку, согласившись на союз со Сфорца, – начал он. – Мы не можем позволить Карлу захватить Неаполь. Теперь, когда мы ясно дали понять, что намерены пойти на сближение с Ферранте, делла Ровере открестится от него, присоединившись к Франции. Мы дали своё согласие на союз с Миланом, но вовсе не собирались потворствовать Франции, а это сделает нас врагами в глазах Сфорца. Посему, если Карл захватит Неаполь, мы окажемся в кольце: с севера будет давить Сфорца, с юга – Франция, подталкиваемая делла Ровере, который не оставит попыток свергнуть меня, пусть и руками Карла. Оказав отпор Милану и Франции, мы обрежем все нити заговора делла Ровере. Мы должны разработать план обороны Рима от французов. Отправляйся вместе с кардиналом Фарнезе в Орвието, что к северу от Рима. Нынче в городе разруха, но он ещё может послужить нам, прикрыв подступы к Риму. Это задержит армию Карла. Но необходимо возвести новые укрепления, отремонтировать крепостные стены и прочее. О деньгах не беспокойся, я выделю вам с Алессандро необходимую сумму.

Чезаре что-то хотел спросить у отца, но в этот момент вошёл Франческо Гасет.

– Ваше Святейшество, кардинал делла Ровере покинул Рим, – сказал он.

– Так я и думал, – усмехнулся Александр VI. – Бежал будто напакостивший ребёнок, и отправился во Францию, дабы настроить Карла против меня.

– Но ведь он продолжит строить свои козни, – вставил, до сих пор молчавший, Чезаре.

– Пусть строит, но лучше за пределами Папской области, нежели у меня под боком, – спокойно ответил Александр VI.

– Нужно было с ним покончить ещё год назад, – не унимался Чезаре. – Он должен заплатить за те оскорбления и клевету, которыми осыпал нашу семью.

– Остынь, Чезаре, отыщи сдержанность в своём сердце. Не позволяй гневливости затуманивать твой разум. Если я стану реагировать на каждое оскорбление, брошенное в мой адрес, то придётся арестовать пол Италии, если не пол Европы. Запомни, ты никогда не заставишь всех молчать и возносить тебя до небес. Всегда найдутся те, кто будут тебя ненавидеть, даже сквозь века, когда ты покинешь этот мир. Я не предлагаю закрывать глаза на унижения, но нужно верно рассчитать время и момент для ответного удара. Учись пропускать мимо ушей многие нападки, сын мой. Зачастую люди швыряются оскорблениями, подражая большинству, или от незнания всей подноготной, а иногда просто из слабости. Я не хочу начинать свой понтификат с мести. Да и к чему делать из делла Ровере мученика, независимо от способа, которым я уберу его с дороги? Я не собираюсь уподобляться ему.

– Но новый правитель, не колеблясь ни секунды, должен избавляться от тех, кто может представлять для него угрозу.

– Ты говоришь как мирской государь, но сан понтифика – дело иное и более сложное.

– Душой я и есть мирянин, жаждущий править и вести армию в бой, а не проводить целые дни в молитвах.

Александр VI понимал, к чему клонит Чезаре, но желая избежать очередного спора, он перевёл взгляд на Франческо Гасет, терпеливо ждавшего окончания словесного поединка оцта и сына.

– Что-нибудь ещё, Гасет? – спросил Папа.

– Да, из Испании пришли скверные вести о Хуане. В Барселоне не стихают разговоры о его разгульном образе жизни и неутолимой страсти к низкопробным удовольствиям.

Слушая Гасета, Чезаре усмехнулся, скрестив руки на груди. Когда же Гасет замолчал, кардинал Валенсийский сказал:

– Видимо плод власти и свободы столь сладок, что опьянил Хуана до потери рассудка.

Александру VI было неприятно слышать подобное о сыне, на которого он возлагал ничуть не меньше надежд. Хуан сильно контрастировал на фоне Чезаре. Не смотря на то, что они родные братья, но казалось, совершенно разные люди, вобравшие в себя противоположные друг другу, качества. Хуан получил желаемое, но своим поведением умудрился доставить неприятности своей семье. Чезаре, вопреки своему желанию, стал кардиналом, и прекрасно справлялся с этой должностью.

– Чезаре, прошу тебя, напиши Хуану, отрезви брата, – досадно произнёс Александр VI. – Будь его разумом и советчиком, но не соперником.

***

За три дня до отъезда в Орвието Чезаре, как и просил отец, написал Хуану, в надеже образумить брата, пока тот не сотворил то, что может навредить семье ещё гораздо сильнее, нежели пустые слухи и донесения.

«Даже мой кардинальский сан не огорчает меня столь сильно, как твои омерзительные деяния, брат. До Его Святейшества уже дошли известия о твоих пьяных ночных прогулках, в ходе которых ты убиваешь собак и котов, а также посещаешь публичные дома, развлекаясь с потаскухами. И это вместо того, чтобы предаваться упорядоченной супружеской жизни и повиноваться твоему тестю дону Энрикесу, а самое главное – почетать свою жену донью Марию? Ты огорчаешь нас, Хуан. Отец наделил тебя такими возможностями, за которые я многое бы отдал, но ты крайне глупо ими распоряжаешься. Призываю тебя, оставь эти, неподобающие для герцога, занятия, иначе навлечёшь на себя беду. Своими легкомысленными поступками ты не только выставляешь себя на посмешище, но и ранишь семью. О Борджиа и без того ходят тошнотворные слухи, а ты только подбрасываешь поленья в этот костёр, который мы тщетно пытаемся погасить. Ты неосознанно даёшь нашим врагам новые темы для обсуждения, и поводы возвести поклёп на наш род. Искренне надеюсь, что ты меня услышал Хуан.

Твой брат, кардинал Валенсийский».

Но Хуан отреагировал весьма неожиданно для Чезаре. Вместо того, чтобы прислушаться к советам брата, он ощетинился. Хуану определённо не нравилось, когда его пытались поучать, особенно Чезаре, который всюду старался быть первым, готовый достичь любой цели всеми возможными способами. Разумеется, между братьями всегда присутствовал дух соперничества. То, что Чезаре завидовал Хуану, не составляло секрета, да и среди родных братьев это не считается диковинкой, чем и воспользовался герцог Гандийский. Он обвинил брата в зависти его положению, заявив, что не нуждается в его советах, не преминув указать ему на сан, которым обременён Чезаре. Несомненно, кардинал Валенсийский был задет столь резкой реакцией брата, но не стал посылать ответное письмо, зная, что добром это не кончится. Хуан озлобится ещё больше, считая, что Чезаре пытается занять его место. Герцог довольно остро переживал собственные обиды, не считаясь с другими.

Часть 1. Глава 10. Александр VI меняет лагерь

Рим, март 1494 года

Проведя несколько месяцев в Орвието, кардиналы Борджиа и Фарнезе вернулись в Рим. Новый 1494 год начался довольно печально для Неаполя. Старый король Ферранте скончался, проведя свои последние недели в страхе, что в дверь его покоев войдёт гонец с известием о вступлении французов на земли Италии, а Александр VI как назло медлил с отъездом своего сына Джоффре в Неаполь. Ферранте уже начал подозревать, что Папа собирается предать его, оставив на растерзание Франции. На почве отчаяния несчастного короля начали всё чаще посещать мысли о попытке примирения с Лодовико Моро и Карлом VIII. Быть может, Ферранте надеялся воззвать к их милосердию? Но судьба рассудила иначе. Стало известно, что неаполитанские послы были высланы из Франции, что стало сигналом того, что Карл VIII завершил подготовку к походу, и вот-вот тронется в путь. Эта весть окончательно добила и без того подорванное здоровье Ферранте, который так и не узрел ожесточённой борьбы за его королевство.

Однако и в Ватикане было далеко не всё так гладко. Каждая консистория непременно становилась полем битвы между сторонниками Арагонского дома, и Сфорца с Карлом VIII. В Коллегии кардиналов произошёл раскол. Как только Александр VI публично объявил, что считает Альфонсо ди Калабриа, сына покойного Ферранте, истинным наследником неаполитанского трона Асканио Сфорца с ужасом понял, что Папа более не собирается поддерживать Милан, а потому решил присоединиться к единомышленникам Джулиано делла Ровере: кардиналам Пикколомини, Сансеверино, Колонна и Савелли. Асканио твёрдо решил отстаивать интересы своего брата Лодовико Моро, даже идя против воли Папы, который в свою очередь явил своё вероломство в отношении Милана.

В преддверии своего выступления в Италию, Карл VIII решил дать Александру VI ещё один шанс прислушаться к голосу разума, в выборе сторон конфликта.

– Ваше Святейшество, Вас хочет видеть посол Франции, Перон де Баски, – войдя в кабинет, объявил Франческо Гасет.

– Снова он, – хмуро произнёс Папа. – А Карл настойчивее, чем я ожидал. Зови.

Через несколько минут появился высокий, худой человек примерно тридцати лет.

– Итак, с чем же вы прибыли в Рим на сей раз? – спросил Александр VI.

– Не вижу смысла повторять это, Ваше Святейшество, – отрезал посол. – Вам прекрасно известно, чего требует мой король: предоставить его войскам свободный проход через Папскую область, а также инвеституру на правление Неаполем, после чего короновать его как законного короля Неаполитанского королевства.

– В таком случае, Мы не видим смысла давать ответ на просьбу короля, ибо он остаётся неизменным. Мы признаём Альфонсо ди Калабриа законным наследником короны Неаполя, – в тон ответил Александр VI.

– Вы играете с огнём, Ваше Святейшество, а это, как вам известно, опасное занятие. Опрометчиво гневить моего короля, поскольку ему будет нетрудно лишить несговорчивого Папу тиары. Тем паче, что Европа слухами полнится о тех способах, которыми вы проложили себе дорогу к престолу Святого Петра.

Брови Александра VI сошлись у переносицы, а губы поджались. Медленно поднимаясь с трона, он пригвоздил дерзкого посла суровым взглядом.

– Ты смеешь угрожать Нам, наглец?! – закричал Папа. – Верховному понтифику? Напрасно и глупо, Мы не принадлежим к числу трусов. Наш ответ остаётся неизменным. А теперь, коль вы хотите увидеть Париж и своего короля, сейчас же покиньте Рим. Аудиенция окончена.

***

У подножья лестницы, ведущей на площадь Святого Петра, стоял эскорт, окруживший карету, окна которой закрывали шторы с гербом Неаполя. Кавалькада явно кого-то ожидала. В это время Александр VI давал последние напутствия Джоффре.

– Сегодня ты открываешь новую страницу своей жизни, сын мой. Пришло время тебе повзрослеть, приняв участие в строительстве королевства Борджиа, стать настоящим мужчиной. Я молю тебя лишь об одном, не повторяй ошибок своего брата Хуана. Не опозорь нашу фамилию. Ты должен произвести впечатление на Санчу Арагонскую и короля Альфонсо.

– Но отец, Санча намного старше меня, – возразил Джоффре. – Не думаю, что мне под силу расположить её к себе.

– Не смотри на свой ещё слишком юный возраст. Ведь ты не уродлив и не прокажённый. Уверен, со временем, Санча поймёт, как ей повезло с мужем. Помни, ты Борджиа, а не простолюдин.

Чезаре и Лукреция проводили младшего брата до выхода из папского дворца. На улице Джоффре уже ожидали его сопровождающие, сообщившие, что всё готово для отъезда. Лукреция поцеловала брата в щёку на прощание, и тот неохотно последовал за своими спутниками к карете. На душе у Джоффре было тяжко. Ему было трудно покидать Рим и семью. В голове младшего Борджиа мысли кружились в яростном вихре вперемешку со страхом, страхом неясности. Он ехал в неизвестность, не представляя, как будет жить вдали от родного дома. Но такова была воля его отца. Александр VI окончательно признал сына покойного Ферранте Альфонсо II законным королём Неаполя, а значит, пора было выполнить условие договора и позволить Джоффре сочетаться узами брака с дочерью короля, скрепив союз Рима с Неаполем.

Провожая взглядом удалявшийся кортеж, Лукреция обратилась к Чезаре, который стоял от неё по правую руку.

– Неужели ради благополучия нашей семьи мы должны исполнять роль марионеток, которым не дано вершить собственную судьбу? – спросила она.

– Я уже говорил, Лукреция, это жертва, которую мы приносим во имя процветания нашей семьи, – ответил Чезаре – Одному Богу известно, что было бы с нами, если бы не отец. Чем скорее ты это поймёшь и примешь, тем скорее тебе станет легче. Нам нужны союзы, они наш фундамент, который не должен пошатнуться, а значит, мы тоже должны быть несгибаемы перед любыми обстоятельствами.

– Я это уже слышала, но мне трудно принять роль пешки в чужой игре.

– Такова воля Папы, Лукреция, и не нам её осуждать, – заключил Чезаре.

После свадьбы с Санчей Арагонской Джоффре, как и было обещано, получил герцогство Сквиллаче и графство Кариати, а чтобы выразить свою благодарность Александру VI и одновременно упрочить его благоволение Неаполю, Альфонсо II подарил Хуану Борджиа, княжество Трикарико и графства Кьярамонте и Лаурия. Сомнений больше не было, Папа окончательно решил встать на защиту Неаполя, но по-прежнему не расторг союз с Миланом, что беспокоило мужа Лукреции. Поскольку Джованни Сфорца отныне принадлежал не только к семье Сфорца, но и Борджиа, он находился меж двух огней. Кроме того, союз Рима и Неаполя печалил Джованни, поэтому он решил обсудить сложившуюся ситуацию с Папой, но получил довольно суровый ответ:

– Вы слишком часто стали интересоваться моими делами, Джованни. Впредь советую вам более не повторять этой ошибки. Я терпелив, но у всего есть предел. Что же до ваших мук, выбор за вами.

***

В полдень Александр VI позвал к себе Лукрецию. Поскольку политический накал усиливался, он решил прибегнуть к радикальным мерам.

– Дитя моё, тебе необходимо уехать из Рима, – сказал Александр VI, приобняв дочь за плечи. – Вместе с тобой поедут Джулия и Адриана. Отправляйтесь в Пезаро, владения твоего мужа. Джованни будет сопровождать вас, я приказал ему собрать войска и оказать помощь неаполитанской армии в борьбе с французами в Романье.

– Значит опасность намного существеннее, нежели я думала? – испуганно спросила Лукреция.

– Тебе не о чем волноваться, объединившись с Неаполем, мы разобьём армию Франции, и всё же, я не могу рисковать вами. Французы пойдут на Рим, поэтому вы должны быть за его пределами как можно дальше.

– Но как же ты? Отец, молю поезжай с нами. Ведь теперь, когда мы встали на сторону Неаполя, тебе угрожает опасность от сторонников Франции, которые остались в Ватикане.

На опасения дочери Александр VI ответил лишь спокойной улыбкой.

– Я понимаю причину твоего страха, дитя моё, но не могу покинуть Рим. Оставить город в такой час, значит лишить себя тиары и передать её делла Ровере, который тут же объявит о моём низложении. Поезжай, и молись за наше благополучие.

Александр VI осенил дочь крёстным знамением, после чего поцеловал в лоб. Глаза Лукреции блестели от слёз, она боялась за жизнь отца.

– Если ты не можешь уехать из Рима, то будь осторожнее, – сказала Лукреция и удалилась.

– Гасет, ты поедешь с ними, – сказал Папа, обернувшись к Франческо, стоявшему позади. – Докладывай мне обо всём важном.

Узнав о приезде Лукреции Борджиа со своими спутницами и мужем, Пезаро был украшен цветочными гирляндами, триумфальными арками и прочеё мишурой. Но в день прибытия высоких гостей в Пезаро на город обрушился ливень, сорвавший цветочные гирлянды и валивший установленные арки, а жонглёры, акробаты и музыканты вмиг разбежались под крыши и навесы. Однако весьма тёплый приём, оказанный высоким гостям, скрасил это прохладную непогоду. Разместившись в своих апартаментах, Лукреция тут же написала отцу о благополучном прибытии в Пезаро. Следующие несколько дней Лукреция, точно маленький ребёнок, с любопытством изучала владения, которые теперь принадлежат и ей, как жене Джованни Сфорца. Пезаро, рассекаемый извилистой лентой реки Фолья, был зажат между живописными зелёными холмами. Улицы, вымощенные булыжником, в некоторых районах имели крутые уклоны, а из дворца, где поселили Лукрецию, Джулию и Адриану, открывался прекрасный вид на Адриатическое море, в которое впадала река Фолья. Несмотря на это великолепие, летом в этой резиденции было очень жарко, но недалеко от города находилась «Императорская вилла», построенная примерно в середине пятнадцатого века. Пленяющая своими тихими садами, благоухающими свежестью, а также просторными залами, вилла позволяла укрыться от городского шума.

Лукреции определённо нравилось в Пезаро, о чём она сообщила в письме своему отцу. В ответ Александр VI снова велел женщинам оставаться в Пезаро. Но им отнюдь не приходилось скучать, особенно Лукреции и Джулии. Они с головой погрузились в безудержное веселье, светские мероприятия, танцы, поражавшие пёстрым калейдоскопом роскошных нарядов. Лукреция без устали меняла платья несколько раз за день, соревнуясь с Джулией в их роскоши и моде. Кроме того, Лукреция активно заводила новых друзей, среди которых была, недавно приехавшая в Пезаро, Катерина Гонзага, супруга графа Оттавиано де Монтевеккья. Между ней и дочерью Александра VI завязалась крепкая дружба, которой Катерина, как она неоднократно говорила, очень дорожит. О самой Лукреции Катерина Гонзага отзывалась безукоризненно, одаривая её комплементами. Она восхищалась её умом и манерами настоящей дамы. В общем, в Пезаро царил мир и радостная суматоха, словно на горизонте вовсе не было никакой войны, но в действительности, она была близка как никогда.

Часть 1. Глава 11. Протест Джулии Фарнезе

Пезаро, июль 1494 года

За окном стояла чудесная погода, приглашавшая горожан покинуть свои дома, дабы пройтись под тёплыми лучами летнего солнца и насадиться звонким пением птиц, паривших в голубом небе. Ребристая поверхность лазурного моря бликами играла на солнце подобно драгоценным камням, волнами разбиваясь о берег. Но Лукреция, сражённая недугом, не выходила из покоев, освещённых солнечным светом. Джулия навещала свою подругу почти каждый день, а вот Джованни наносил визит своей жене не столь часто, по причине его занятости подготовкой армии. Лёжа в кровати, Лукреция думала об отце и о брате, моля Бога, уберечь их от беды. С севера постоянно приходили дурные вести, о том, что Карл VIII вот-вот выступит на Италию. Вокруг Лукреции суетилась её камеристка Пентасилея, когда в комнату вошла Джулия. Она села у изголовья кровати, одарив Лукрецию дружеской улыбкой. Пентасилея отошла к окну, сложив руки перед собой.

– Как сегодня чувствует себя моя дорогая подруга? – как всегда в энергичной манере спросила Джулия.

– Сегодня гораздо лучше, – улыбнувшись, тихо ответила Лукреция. – Однако ещё немного кружится голова.

– Ничего, скоро ты выздоровеешь, а чтобы это произошло как можно быстрее, я тебе кое-что принесла, – при этих словах Джулия, протянула Лукреции красное яблоко, источавшее сладкий аромат. – Фрукты пойдут тебе на пользу.

– Спасибо, дорогая, – поблагодарила Лукреция Джулию, взяв яблоко. – Джованни не проявляет ко мне столь пылкой заботы. Он поглощён подготовкой к войне.

– К слову о нём, ты его жена уже год с небольшим. Как тебе Джованни?

– Трудно сказать. Я была бы счастлива, освободиться от уз брака, которые связывают меня с ним. В моём сердце нет любви к Джованни. За столько времени я научилась жить с ним по привычке. Даже в постели с ним я не испытываю удовольствия, зная, что всё происходит не по любви. Наши отношения подобно зимнему холоду.

Диалог Лукреции и Джулии прервала, вбежавшая в комнату, Адриана де Мила. На её лице застыла гримаса тревоги. Лукреция и Джулия переглянулись. Обе подумали самое страшное: французы вошли в Рим, Александр VI низложен или вообще мёртв, а на престол Святого Петра взошёл Джулиано делла Ровере.

– Джулия, пришло письмо из Каподимонте, – наконец сказала Адриана. – Твой старший брат Анджело тяжело болен, и с каждым днём ему становится хуже. Лекари пытаются сделать всё возможное, но боюсь, что это бесполезно. Мы должны немедленно ехать в Каподимонте.

Джулия резко подняла голову, смотря на свою свекровь влажными, от подступавших слёз, глазами.

– Конечно, – дрожащим голосом ответила Джулия, смотря на Адриану влажными от подступающих слёз, глазами.

Адриана молча вышла из комнаты, за ней собиралась последовать и Джулия, но вдруг Лукреция, собравшись силами, встала с кровати, одетая в длинную ночную рубашку, и схватила её за руку. Лукреции, ещё неуверенно стоявшей на ногах, казалось, что пол под её ногами плывёт, поэтому ухватилась за одну из опор рамы балдахина, висевшего над кроватью.

– Джулия, молю не покидай Пезаро, – уговаривала её Лукреция. – Папа запретил нам выезжать за пределы города, это опасно.

– Я не могу, Лукреция, – всхлипывала Джулия. – Анджело мой брат, он часть моей семьи. Будь ты на моём месте, поступила бы также.

– Я понимаю, твоё горе, но Его Святейшество дал нам чёткие указания. Быть может, следует написать ему и испросить совета? Ведь он предупреждал о приближающихся военных действиях.

– Нет, за это время Анджело может испустить дух, и я не успею попрощаться с ним. Мы с Адрианой едем в Каподимонте. Не беспокойся, уверена, мы благополучно доберёмся до города, избежав встречи с французами.

Обняв подругу, Джулия покинула комнату, а Лукреция, поддерживаемая Пентасилеей, рухнула в постель. Внезапно она попросила камеристку подать колокольчик. Лукреция позвонила, и в дверях появился слуга, которому она велела немедленно позвать её мужа. Через несколько минут Джованни Сфорца уже был в покоях жены, подгоняемый опасением, что её стало хуже.

– Лукреция, в чём дело? – спросил Джованни.

– Джулия и Адриана собираются ехать в Каподимонте. Отговори их, убеди остаться в Пезаро и не покидать его, пока не поступит соответствующее распоряжение Папы. Меня они не послушали.

– Но Лукреция, почему тогда они должны прислушаться ко мне, если даже твои попытки переубедить их не оправдались?

– Потому что, позволив им уехать, мы навлечём на себя гнев Его Святейшества, не попытавшись уберечь тех, кто ему дорог, от беды. Поэтому иди, и хотя бы попытайся отговорить их от опасного путешествия.

Последовав просьбе Лукреции, Джованни отправился к Джулии и Адриане, дабы отговорить их от рискованной поездки. Однако вернувшись в жене, Джованни лишь пожал плечами, объяснив, что все уговоры бесполезны. Горе Джулии и Адрианы настолько велико, что всякие доводы бессильны. Рано утром следующего дня Джулия и Адриана выехали в Каподимонте. Лукреция не смогла проводить их, поскольку её силы ещё не восстановились. К сожалению, Анджело вскорости скончался, а Джулия и Адриана, убитые горем, решили остаться в Каподимонте на некоторое время.

***

Франческо Гасет поспешил сообщить Александру VI о непредвиденном отъезде Адрианы и Джулии. Как и предупреждала Лукреция, Папа обратил свой гнев против неё и Джованни Сфорца, направив в Пезаро короткое, но весьма резкое письмо.

«Воистину, Лукреция, ты, и твой муж разочаровали меня. Осознавая всю серьёзность политической ситуации из-за приближающейся войны, и игнорируя мой запрет покидать Пезаро, вы всё же позволили Джулии и Адриане выехать в Каподимонте. Хотя вам было прекрасно известно, что это вызовет моё негодование. Я очень огорчён, Лукреция, мне больно, от того, что даже моя дочь ведёт свою игру против меня, да ещё и в сговоре со своим мужем.

Папа Александр VI».

Как дочери, Лукреции было неприятно читать обвинения в заговоре против отца, да ещё от него самого. Но она понимала, сколь дороги ему Джулия и Адриана, поэтому поспешила развеять все подозрения Александра VI ответным письмом, выдержанным официальным стилем.

«Ваше Святейшество, Вы напрасно полагаете, что мы осознанно позволили Джулии и мадонне Адриане покинуть Пезаро. Я и мой муж всеми силами пытались разубедить их ехать в Каподимонте. Рекомендовали спросить Вашего совета, но их горе было столь велико, что все доводы оказались попросту бесполезны. Честно признаться, если бы не Ваш запрет, и моё нездоровье, я бы отправилась в путь вместе с Джулией и Адрианой, и поддержала бы их в горький для них час. Прошу Вас не обвиняйте ни меня, ни моего мужа в том, в чём нашей вины нет. Мы не плетём против Вас никаких интриг.

P.S. Относительно политической обстановки, я слышала, что Ваши переговоры с королём Альфонсо Неаполитанским оказались весьма успешными. Хочу выказать Вам свою радость и поздравление по этому поводу.

Лукреция Борджиа».

Но отъезд Джулии и Адрианы из Пезаро ещё полбеды. О себе неожиданно напомнил муж Джулии, Орсо Орсини, требовавший, чтобы та немедленно приехала к нему в Бассанелло. На сей раз, не зная, как поступить, Джулия решила написать своему любовнику Александру VI и попросить его совета. В свою очередь Папа приказал Джулии вернуться в Рим. Уж лучше пусть она будет находиться подле него и всегда на виду. Но вдруг, Джулия, не моргнувшая глазом перед отъездом в Каподимонте, была в замешательстве. Она не знала, кому подчиниться, мужу или любовнику. Решив избежать прямого ответа Александру VI, Джулия схитрила, написав Папе, что должна посоветоваться с мужем. Однако она ошиблась в своём выборе. Александр VI был не так прост, и всегда поступал так, как считал нужным, невзирая на обстоятельства. Он был в бешенстве, и его письмо любовнице было написано в соответствующих тонах.

«Неблагодарная Джулия. Мы крайне возмущены твоим поведением. Ты столь часто клялась Нам, в своей верности. Убеждала, что будешь беспрекословно подчиняться нашей воле и не приблизишься к Орсо. А нынче же ты готова поступить вопреки всем клятвам. Неужели ты не понимаешь, какой опасности подвергаешь себя, выехав в Бассанелло, и вообще выехав из Пезаро? Теперь ты готова вновь броситься в объятия Орсо? Однако Мы выражаем глубокую надежду на то, что ты и неблагодарная Адриана осознаете свою ошибку и непременно раскаетесь. А пока, учитывая обстоятельства, Мы запрещаем тебе и Адриане покидать Каподимонте без нашей на то воли под угрозой отлучения от церкви. Тем более выезжать в Бассанелло.

Папа Александр VI».

Однако этим Папа не ограничился. Написав настырному Орсо Орсини, Александр VI приказал ему выехать в лагерь герцога Калабрии. В случае неповиновения понтифик грозил мужу Джулии серьёзными неприятностями. Орсо знал, что с Борджиа опасно шутить, поэтому ради собственной безопасности он сдался, и подчинился воле Его Святейшества. Задумав отвоевать свою честь, Орсо Орсини решился на смелый шаг, но, увы. Борджиа оказались ему не по зубам. Орсо выпросил у Папы лишь денег, дабы рассчитаться с наёмниками. Более он не помышлял о приезде своей супруги в Бассанелло. Дискредитировав своего соперника, Александр VI вновь рассудил, что всё же ему будет спокойней, если Джулия будет подле него. Посему, сгорая от нетерпения и желания увидеть свою любовницу, приказал Джулии и Адриане выехать из Каподимонте в Рим как можно скорее. В начале декабря Джулия и Адриана выехали в Рим.

Часть 1. Глава 12. Вторжение французов в Италию

Рим, декабрь 1494 года

Пока Лукреция, Джулия и Адриана де Мила пребывали в Пезаро, до Рима дошли вести о движении французской армии, насчитывавшей девяносто тысяч человек, через Альпы. Карл VIII начал свой поход. Французы уверенно продвигались на юг Италии, не встречая сопротивления. В Милане короля ждал тёплый приём. Лодовико Моро со всеми почестями встретил Карла VIII, после чего оба нанесли визит Джану Галеаццо в крепость Павию. Однако после отъезда высоких гостей пленник неожиданно скончался. С одной стороны, его здоровье и без того было подорвано суровыми условиями заточения, но с другой стороны, Лодовико Моро более не угрожала месть короля Ферранте, а значит и надобность в Джане Галеаццо исчерпана. Посему народ склонялся именно к этой версии, версии отравления. Как только новость о смерти Джана дошла до Карла VIII, он выразил желание видеть на троне Миланского герцогства именно Лодовико Моро. Тот, действуя методами кнута и пряника, склонил на свою сторону городской совет, членам которого ничего не оставалось, как провозгласить Моро законным правителем Милана. Что же до Франческо Галеаццо, сына покойного Джана, тот отныне путь на миланский трон ему был закрыт.

Тем временем французская армия продвигалась вглубь Апеннинского полуострова, приводя в ужас его жителей. В ноябре Карл VIII занял Флоренцию, что привело к краху господства дома Медичи. Не сумев организовать оборону, тогдашний неофициальный правитель Флоренции Пьеро Медичи был изгнан из собственного города. Флорентийцы предпочли Медичи доминиканского монаха и проповедника Джироламо Савонаролу, который уже тогда был весьма популярной фигурой во Флоренции, но теперь фактически стал её неофициальным правителем. Карл VIII вновь направил послов к Папе с требованием пропустить его армию через Папскую область. Как и следовало ожидать, Александр VI дал решительный отказ захватчикам. Карл VIII был обескуражен и одновременно восхищён подобной дерзостью и в то же время храбростью Папы. Александру VI сообщили, что армия короля марширует к Риму, но он, к немалому удивлению, не выказал беспокойства. Он знал, что на границах Папской области стоят отряды Вирджинио Орсини, которые непременно окажут сопротивление французам.

– Отец, у нас большие проблемы! – ворвавшись в кабинет, воскликнул Чезаре.

Он вбежал так быстро, что Александр VI уловил дуновения воздуха, рассекаемого быстрыми движениями Чезаре. Папа не сразу ответил сыну, настолько его вторжение было неожиданным, но взволнованное лицо кардинала Валенсийского было красноречивее любых слов. Александр VI понял, случилась беда.

– Вирджинио Орсини предал нас, – пояснил Чезаре. – Он открыл французам ворота городов Ангвиллары и Браччано.

Эта весть была страшнейшим ударом, своими действиями Вирджинио подставил под удар весь Рим и Папскую область.

– Что?!

– Теперь Карл может беспрепятственно дойти до Рима.

– Подлец, предатель… Наглецу оказалось мало церковных земель, и он пожелал большего?! Неблагодарный мерзавец! Неужели французы посулили ему нечто такое, чего не смогли мы?

– Возможно, – сделав шаг вперёд, согласился Чезаре, – но есть ещё кое-какие обстоятельства, которые могли побудить Орсини переменить лагерь. Во-первых, армия Карла оказалась сильнее, чем мы предполагали, нашим войскам крайне тяжело сдерживать их натиск. Хуже того, кто-то вздумал бросить слух, будто ситуация столь безнадёжна, что мы и король Альфонсо намерены заключить союз с султаном Баязидом, отчего дух армии раскололся окончательно.

– Но это же абсурд! – воскликнул Александр VI. – Как верховный понтифик Католической церкви может заключить союз с иноверцем?

В ответ Чезаре лишь развёл руками. Кто-то хорошо постарался, чтобы эти слухи принимались за чистую монету. Неужто очередные происки кардинала Джулиано делла Ровере?

– Стало быть, Центральная Италия в руках врага, – спохватился Папа, резко повернувшись к Чезаре.

– К несчастью, да, неаполитанским отрядам пришлось отступить на юг, для защиты собственных границ.

Александра VI трясло как на трескучем морозе, ему казалось, что его сердце замерло в груди, а ноги стали подкашиваться, словно он взвалил на себя тяжёлую ношу. В глазах отца, кардинал Валенсийский прочёл страх и ужас. Чезаре было бросился к Папе, но в дверях появился слуга, сопровождавший гонца, одежда которого была забрызгана грязью. Гонец сообщил, что у него письмо для Его Святейшества. Забрав письмо, Чезаре сломал печать, но Александр VI, трясущимися руками, вырвал у сына распечатанное письмо и шёпотом принялся читать, быстро шевеля губами. Через минуту лицо понтифика побледнело, почти совпав с цветом его белой сутаны. Нервно глотая воздух, он метался по кабинету, словно зверь в клетке, повторяя снова и снова:

– Джулия! Джулия! Джулия!

Чезаре сразу понял, что произошло, загадка была более чем проста. Джулия столкнулась с французами, и те, вероятно, пленили её.

– Какую же я совершил ошибку! Глупец! – воскликнул Александр VI. –Ты себе и представить не можешь, Чезаре, какую оплошность, пожалуй, единственный раз в своей жизни я допустил. Джулия и Адриана в плену у французов. Проезжая Монтефьясконе на пути к Риму, они были схвачены капитаном Ивом д’Аллегра, это его письмо.

– Чего он хочет?

– Я так хотел увидеть Джулию, – продолжал корить себя Александр VI, словно не слыша сына. – Я был уверен, что рядом со мной она будет в безопасности, не ввязываясь ни в какие интриги. Всё этот Орсо, Орсо! Решил отстоять свою честь, чем спутал мне все карты. Если бы не он, Джулия и Адриана давно были бы в Риме, или остались в Каподимонте. Быть может, там они были бы в безопасности.

– Отец! – закричал Чезаре, взывая к рассудку Папы. – Чего желает капитан д’Аллегра?

– Денег, разумеется. Он требует выкуп размером три тысячи дукатов. После его уплаты д’Аллегра готов даровать пленницам свободу.

На минуту в зале воцарилась тишина, после чего, взглянув на Чезаре, Александр VI сказал:

– Положение становится крайне тяжёлым. Коль Орсини нас предали, нам предстоит защищаться самим. Если армия Карла действительно настолько сильна, боюсь, нам не остановить её натиск.

– Но почему Испания не вступается за Неаполь? Их Католические Величества представители рода Трастамара, к которому принадлежит и Альфонсо Неаполитанский. Хуан мог бы прибыть в Италию от имени Фердинанда и Изабеллы, оказав нам поддержку в борьбе с французами.

– Всё не так просто, Чезаре. Путы политики намного крепче родственных уз. В январе прошлого года Испания заключила с Францией мирный договор, обязуясь сохранять нейтралитет на время итальянской кампании Карла. Посему Фердинанд Арагонский запретил Хуану покидать Испанию. Положение твоего брата, как подданного испанской короны, стало зависеть от воли Фердинанда, поэтому будем справляться самостоятельно.

– Но что мы будем делать, когда войска Карла подойдут к стенам Рима?

– Нужно немедленно собрать всё ценное и необходимое, затем перевезти в замок Святого Ангела, где укроемся и мы. Это отличное убежище. Не зря в начале своего понтификата я приказал провести там ремонтные работы. Уверен, этот замок послужит ещё не одному Папе. В любом случае, покидать Рим нам нельзя, иначе делла Ровере непременно низложит меня и объявит себя новым понтификом. Отдай все необходимые распоряжения, но сначала отправляйся к казначею. Проследи, чтобы необходимая сумма была приготовлена и отправлена капитану д’Аллегра.

Забавно осознавать, как французы продешевили, имея на руках такой козырь, как любовница понтифика. За неё они могли бы выторговать у Александра VI всё, что угодно. Папа, не колеблясь ни секунды, пошёл бы на любые уступки, возможно, даже вплоть до предоставления французам свободного прохода через Папскую область, но поддались приятному звону монет, ласкающего слух. Однако и тут французы оплошали, ведь могли запросить в несколько раз больше, и без сомнения, получили бы желаемое.

Часть 1. Глава 13. Французские вандалы в Риме

Рим, декабрь-январь 1494-1495 года

Целый день гудел, окутанный тревогой, Ватикан. В коридорах и залах не стихала суматоха, слуги бегали из одного помещения в другое, набивая сундуки самыми необходимыми и ценными вещами: столовое серебро, ковры, гобелены, драгоценности и прочее. После чего в спешке перевозили их в замок Святого Ангела. Пока кардинал Валенсийский вместе с Бурхардорм контролировали сбор ценностей, Александр VI, расположился в новых комнатах, переоборудованных под жилые помещения для понтифика. Чтобы безопасно перебраться в замок Святого Ангела Папа воспользовался специальным коридором, соединявшим Ватикан с замком на многометровой высоте. Замок Святого Ангела поистине удивительное сооружение, совмещающее в себе тёмные, тесные камеры для заключённых и залы, предназначавшиеся для погребения императоров эпохи Древнего Рима на нижних этажах, с роскошными, расписанными фресками, высокие сводчатые залы и покои, просторные внутренние дворики, террасы и лоджии на верхних этажах. Более того, в замке присутствовали несколько карцеров, и казармы для войск, а на крепостных стенах уже были установлены пушки. Не приходилось беспокоиться и о продовольствии, поскольку в замке находились несколько хранилищ зерна и масла, а также цистерны для воды. В общем, замок Святого Ангела был оборудован таким образом, чтобы выдержать долгие, насколько это возможно, осады.

Но Александр VI не мог думать ни о чём другом, кроме его обожаемой Джулии. Он по-прежнему не находил себе места. Когда же слуги внесли в зал, заставленный раскрытыми сундуками, последнюю партию гружёных вещей, вслед за ними вошли Чезаре и Бурхард, а из-за их спин, вышла сама Джулия. Александр VI со всех ног бросился к ней, заключив в свои крепкие объятия и покрыв её лицо нескончаемыми поцелуями.

– Мы увидели, как к воротам замка подъехала карета, – заговорил Чезаре. – На ней и приехали Джулия и мадонна Адриана.

– А где же сама Адриана? – спросил Александр VI, не выпуская стройную талию Джулии из своих рук.

– Она пожаловалась на сильную усталость и перенесённый стресс. Я распорядился проводить её в покои и предоставить всё, что ей понадобится. Но Джулия, упрашивала нас привести её к тебе.

– Красавица моя, надеюсь, французы не причинили тебе вреда? – вновь повернувшись к Джулии, спросил Александр VI.

– Вовсе нет, но мы с Адрианой испытали нешуточный страх, – ответила та. – Нам сообщили, что Папа уплатил требуемый выкуп за нашу свободу, после чего король, который надо признать, не лишён галантных манер, велел организовать почётный кортеж и сопроводить нас до самого Рима.

– Я бы заплатил куда больше, только бы освободить вас. Пусть эти французские дворняги подавятся моими деньгами. Главное, вы с Адрианой в безопасности.

Радость от того, что Джулия снова рядом с ним, живая, заставила Александра VI позабыть о её странных играх, затеянных с Орсо Орсини. Теперь для Папы это не имело никакого значения, главное – всё позади, и Джулия вернулась к нему целая и невредимая.

***

Получив подкрепление со стороны баронов Орсини и Савелли, Карл VIII продвигался вглубь Апеннинского полуострова, не встречая на своём пути сопротивления. Однако войска короля не чурались грабежей и других варварских, сопровождающих любые войны, деяний в небольших городках, пролегавших на их пути в Рим. В конце декабря французы подошли к предместьям Вечного города. Карл VIII пригрозил Папе штурмом и последующим разграблением Рима, если тот окажет сопротивление. Александру VI ничего не оставалось, как подчиниться требованиям короля, и в начале января 1495 года французы вступили в Рим. С неба срывались лёгкие хлопья снега. Морозное серое утро наполнилось оглушительным грохотом барабанов и, сотрясавших город, твёрдых шагов, под шум которых армия Карла VIII проходила через городские ворота. Первыми в город вступили германские ландскнехты, вооружённые длинными алебардами. Вслед за германцами шествовали отряды французской пехоты, закованной в железные латы и возглавляемые офицерами. После в город вошли гасконцы, вооружённые аркебузами и арбалетами. Вновь двинулась пехота, сменившаяся тяжёлой кавалерией, среди которой ехал сам Карл VIII, сопровождаемый гвардейцами. Завершила этот пёстрый, но по-настоящему внушающий страх, парад артиллерия, исчислявшаяся тридцатью шестью пушками длиной восемь футов. Карл VIII держал путь во дворец Сан-Марко, где и оборудовал свой временный лагерь.

Влившись в Рим бурной рекой, французские войска вновь развязали себе руки. Дворец Сан-Марко превратился, чуть ли не в казарму. Роскошные залы, кабинеты и другие помещение были завалены соломой, служащей подстилкой для солдат, на мраморных каминах стояли свечи, воск с которых капал на пол, оставляя жирные пятна. Кроме того, стремительно росло число грабежей. Французские солдаты, которым не досталось места под кровом, врывались в чужие дома, выгоняя жителей на улицу, а добираясь до запасов продовольствия, выпивали и съедали всё, что попадалось им на глаза. Стоя на центральной лоджии замка Святого Ангела, выходившей на район Понте, соединённый с районом Борго мостом Святого Ангела, Александр VI с ужасом наблюдал за теми зверствами, творившимися на улицах Рима, окроплённых кровью. Вскоре на лоджию вышел Чезаре.

– У меня есть для тебя крайне важное поручение, сын мой, – сказал Папа, не поворачиваясь к нему.

– Я во внимании.

– Ты должен отправиться к Карлу, выкажи ему почтение, а главное – узнай его намерения, касаемо Рима. Ты меня понял?

– Да, отец, не беспокойся.

Александр VI перекрестил сына, после чего тот покинул лоджию. Делегация из шести кардиналов, возглавляемая Чезаре, торопливо шла к дворцу Сан-Марко, озираясь по сторонам. Картина, представшая перед их глазами, ужасала. Французы везде оставили свой след. Всюду выломанные входные двери и выбитые окна, осколки которых валялись на земле, залитой ещё не остывшей кровью, трупы, лежащие на каждом шагу, стоны, плачи и душераздирающие крики тех, кто пытался защитить себя и свою семью от нападения захватчиков, ветром носившихся по городу с мечами наголо. На душе у Чезаре стало неспокойно, он подумал о своей матери, чьи несколько домов так же были разграблены. Наконец, добравшись до дворца Сан-Марко, кардиналов проводили к королю. Войдя в большой зал, Чезаре и его спутники увидели Карла VIII, восседавшего на троне, расшитом жёлтыми лилиями на синем фоне с внутренней стороны спинки. Внешность Карла VIII с трудом совпадала с той грозной армией, которой он командовал. Маленького роста, выдающиеся вперёд губы на бледном лице, чуть длинный нос с горбинкой. Кто бы мог подумать, что этот король управлял едва ли не самой сильной армией христианского мира? По правую руку от Карла VIII стояли кардиналы делла Ровере, Сфорца, Пикколомини, Сансеверино, Колонна и Савелли. Чезаре заметил, как первый принялся что-то нашёптывать королю на ухо. В глазах делла Ровере Чезаре прочёл торжество победы над Борджиа.

– Ваше величество, – поклонившись, почтенно поприветствовал короля Чезаре.

– Честно признаться, я был бы рад, если бы Его Святейшество лично почтил меня своим присутствием, – надменно произнёс Карл VIII. – А в место него явился его незаконнорожденный сын.

– Ваше величество, Папа Александр был бы рад не меньше вашего, окажи вы Священному городу намного больше уважения, – парировал Чезаре.

Карл VIII усмехнулся, но сделал вид, что не услышал колкости, брошенной в его адрес.

– Ну что же, в таком случае вам и предстоит держать ответ передо мной. И что же вы скажете мне, кардинал Борджиа?

– Ваше величество, в городе хаос, улицы захлестнуло насилие, а по вековым плитам Рима текут потоки крови. На улицах лежат горы трупов ни в чём не повинных людей, и повсюду следы грабежа. Его Святейшество Папа Александр требует немедленно прекратить бесчинства.

– Требует? – снова усмехнулся Карл VIII.– Сдаётся мне Папа не в том положении, чтобы требовать. Рим в моих руках.

– Вы правы, но город принадлежит Папе, а Александр остаётся действующим верховным понтификом, который выше любого короля.

– Возможно, но несговорчивого Папу можно низложить, – вставил Джулиано делла Ровере. – Тем более того, кто занял Священный престол путём симонии, пренебрегая церковными заповедями.

– А что насчёт вас, кардинал делла Ровере? Вы, или ваши приспешники, стоящие подле вас? Чтите ли вы заповеди с таким же рвением, с коим о них говорите? Вы обвиняете Папу Александра в симонии? Коли так, каким образом вы допустили в свои ряды, тех, кто в своё время получил от него разного рода дары, за свои голоса в его поддержку на конклаве?

– Ложь! – воскликнул кардинал Колонна, с такой яростью, что на его шее вздулась вена, а на кругловатом лице играл каждый мускул.

– Ложь? – теперь уже усмехнулся Чезаре. – А как же кардинал Сфорца? Асканио получил должность вице-канцлера, которую некогда занимал сам кардинал Родриго Борджиа, а также крепость Непи, после чего оказывал всяческую поддержку планам Папы Александра. Кстати, кардинал делла Ровере, не забыли ли вы, что три года, во время конклава, в Ватикане упорно ходили слухи, что Генуя выделила вам сотню тысяч дукатов, дабы обеспечить вашу победу? И вы имеете наглость обвинять Папу Александра в симонии?

Однако Чезаре умолчал об ещё одном обстоятельстве, связанным с этим скандалом. В Ватикане ходили слухи не только о вложениях Генуи в победу Джулиано делла Ровере, но и о самом Карле VIII, который якобы выделил ещё двести тысяч дукатов на победу делла Ровере. Чезаре так и подмывало припомнить это Джулиано, но кардинал Борджиа решил ограничиться Генуей. Оскорблять самого короля, да ещё в его присутствии, всё равно, что ходить по лезвию ножа, где каждый неосторожный шаг может обернутся смертью. Но и без того слов Чезаре хватило для того, чтобы вывести делла Ровере из себя.

– Мерзавец! – взорвался оглушительным криком тот, подавшись вперёд, но кардиналы остановили его.

– Ваше величество, не поддавайтесь лживым речам этого каталонского выродка, – вмешался Асканио Сфорца. – Борджиа играют словами не хуже кукловода.

Джулиано делла Ровере собирался что-то сказать, но Карл VIIIостановил его, движением руки.

– Довольно! – воскликнул он. – Бесспорно, Чезаре Борджиа, ты истинный Борджиа. Храбрый, дерзкий и крайне изворотливый, подобно змее. Однако не будем превращать дипломатические переговоры в перепалку.

– Выход вам прекрасно известен, сир, – сказал делла Ровере. – Низложить Борджиа, дабы престол Святого Петра занял истинный наместник Бога на Земле.

– Стало быть, вы собираетесь мечом прорубать себе путь к Священному престолу, делла Ровере? – вновь заговорил Чезаре. – Ваше величество, ясно как день, что делла Ровере и его сообщники только возрадуются низложению Папы Александра, но что насчёт других монархов, признающих его авторитет? Готовы ли вы лишиться их доверия, когда они узнают, что вы держите в плену верховного понтифика, берясь судить того, кому даровано право судить людей именем Господа? А что скажет ваша жена, королева Анна Бретонская? Не думаю, что подобные бесчинства её мужа доставят ей удовольствие. Готовы ли вы заплатить столь высокую цену в угоду прихоти делла Ровере?

Карл VIII молчал. Несомненно, слова Чезаре попали в цель. Джулиано делла Ровере и, сопровождавшие его, кардиналы нервно переглядывались. Выдержав паузу, король заговорил:

– Полагаю, вы правы, кардинал Борджиа. Я непременно разберусь с мародёрами в моей армии, даже прикажу вернуть всё награбленное. Однако это произойдёт лишь в том случае, если будут выполнены мои условия: во-первых, Его Святейшество лично явится ко мне на аудиенцию в Ватикан, во-вторых, сдача замка Святого Ангела для нужд моей армии в случае неудачного исхода кампании, и, в-третьих, вы и принц Джем должны стать моими пленниками, дабы я был уверен, в искренности Папы. В противном случае мною будет созван Великий совет с требованием низложить Папу Александра, как того требует кардинал делла Ровере.

Часть 1. Глава 14. Османский принц Джем

Рим, январь 1495 года

Велев кардиналам возвращаться в замок Святого Ангела, Чезаре поспешил в сторону дома, где жила Ванноцца деи Каттанеи. Подойдя к дому, он увидел, сорванную с петель, дверь. У Чезаре ёкнуло сердце, что его ждёт в этом доме? Увидит ли он свою мать живой, или склонится над её бездыханным телом? Тревога кардинала Валенсийского усилилась, когда он вошёл в переднюю. По спине Чезаре пробежал холодок. В доме царил сущий бедлам. Осколки стёкол валялись на полу, вся мебель была перевёрнута, некоторая и вовсе разбита вдребезги, шкафы нараспашку, зеркала разбиты, портьеры совраны, а вещи валялись по всему дому. Поднявшись на третий этаж, Чезаре увидел Ванноццу, прижавшуюся к груди её мужа Карло Канале. Тот пытался её успокоить, но безрезультатно. Они сидели среди разбросанных вещей, сбитых в кучу ковров, а также поломанной мебели. Вероятно, тут была ожесточённая борьба. Бардовое платье Ванноццы было изорвано, причёска растрёпана, а на лице, которое к её пятидесяти трём годам уже тронули лёгкие морщины, виднелись следы слёз. Карло Канале выглядел далеко не лучше. Его коричневый кафтан был так же изорван и слегка забрызган кровью, на гладкой щеке, ярко выделялась свежая рана, нижняя губа была разбита, а волосы всклокочены. Периодически Карло проводил рукой по затылочной части своей головы, после чего его ладонь окрашивалась в алый цвет крови.

Чезаре подбежал к матери и приобнял её.

– Что здесь произошло? – спросил он.

– Солдаты ворвались в дом, забирая всё, что представляло для них ценность, – ответил Карло. – Я пытался остановить их, но это только подзадоривало мерзавцев, а Ванноцца… Меня оглушили чем-то тяжёлым по голове, я упал без чувств, а когда пришёл в себя, она сидела возле кровати, в изорванном платье. Ублюдки забавлялись с ней, воспользовавшись моим положением.

За всё это время Ванноцца не произнесла ни слова. У неё был шок, она смотрела куда-то вдаль, словно её дух был далеко отсюда.

– Не беспокойся, матушка, они за всё ответят, даю слово, – сказал Чезаре, повернувшись к матери. – Карло, позаботься о ней, а мне нужно идти.

Покинув дом Ванноцы, Чезаре поспешил в замок Святого Ангела. Он чувствовал, как гнев разливается по всему телу, как руки сжимаются в кулаки. Видя французских солдат, он с трудом удерживал себя от того, чтобы наброситься на них, но понимал, что из этой схватки живым не выйдет. В опасных для жизни ситуациях эмоции не должны преобладать над разумом, это учение своего отца, Чезаре помнил всегда и старался ему следовать. Наконец кардинал Валенсийский предстал перед Александром VI, который подбежал к сыну и положив одну руки на его плечо.

– Где ты был? – спросил Папа. – Я забеспокоился, увидев, что ты не вернулся с остальными кардиналами.

– Я был у матери, – ответил Чезаре.

– У Ванноццы? Что с ней?

– Французы устроили погром в её доме. Ей и её мужу крепко досталось, они в ужасе.

– Негодяи, – процедил сквозь зубы Александр VI. – Ничего, Чезаре, мы ещё поквитаемся с Карлом за всё. Он пожалеет о том дне, когда вторгся в Италию. Итак, как прошла аудиенция?

Чезаре в красках пересказал отцу всё, что произошло во дворце Сан-Марко, и передал требования короля, не упустив ни единой детали.

– Мы не можем отдать Карлу замок, – сказал Александр VI. – Это значит лишиться главной цитадели Рима, и одновременно нашего убежища.

– А как же Джем? – спросил Чеазре.

– Захватив Неаполь, Карл намеревается организовать крестовый поход против Османской империи, а Джема использовать в качестве козыря против его брата султана Баязида. При помощи Джема, Карл посеет зерно раздора в рядах мусульман. Кроме того, я уверен, до Карла дошли слухи о том, что мы, якобы, собираемся обратиться за военной помощью к султану. Вероятно, напуганный этим, король хочет заполучить Джема под своё крыло. Для Карла важнее всего Джем, нежели замок, поэтому пусть забирает принца.

– Но мы же обещали Джему убежище в Риме.

– Боюсь, у нас нет выбора. Во время войны приходится чем-то поступаться, чтобы в будущем приобрести нечто более ценное. Нам придётся принять условия Карла, в противном случае я буду низложен, и моё тело будет покоиться на дне Тибра. Кроме того, нельзя, чтобы французы продолжали свои зверства. Вспомни, что они сотворили с Ванноццей. Думаешь, я хочу капитулировать перед Карлом, зная, кто марионетка, а кто дёргает за нити? Делла Ровере приложит все силы, только бы лишить меня тиары.

Но Александр VI помнил, какую горькую чашу судьба заставила испить Джема. Его драматичная жизнь складывалась далеко не лучшим образом. Его отцом был султан Мехмед II, завоевавший Константинополь в 1453 году. После его смерти, дети султана начали ожесточённую борьбу за власть, в особенности Джем и его брат Баязид. Джем имел достаточно сторонников. Собрав войска, он пошёл войной на Баязида, законного наследника султана. Однако Баязид оказался сильнее брата. Потерпев поражение, Джем бежал на остров Родос, где нашёл убежище у ордена госпитальеров. Великий магистр ордена Пьер д’Обюссон узрел в Джеме желанную возможность уничтожения Османской империи или хотя бы надежду на перемирие с турками, ведь пока Джем в руках христиан, Баязид не осмелится поднять на них оружие, о чём немедленно сообщил Папе Иннокентию VIII. Но ситуация могла осложниться требованием султана выдать ему брата как мятежника, а поскольку Джем был крайне ценен, Пьер д’Обюссон поспешил переправить его во Францию. С этого момента принц Джем стал предметом торговли. Все христианские монархи желали заполучить его под своё крыло, используя как сдерживающий механизм агрессии Османской империи. Но когда до Пьера д’Обюссона дошёл слух о переговорах Карла VIII с султаном Баязидом, предложившем королю огромные деньги за выдачу Джема, госпитальеры забеспокоились, и для безопасности настаивали на переправку Джема в Рим. Не желая портить отношения с Орденом, Карл VIII согласился, и Джем прибыл в Рим, где жил в одном из дворцов Ватикана. Баязид, раздосадованный невозможностью заполучить брата в свои руки, предложил Иннокентию VIII компромисс: султан готов платить по сорок тысяч дукатов ежегодно за безвылазное пребывание Джема в Риме. Когда Священный престол занял Александр VI, Баязид продолжил оплачивать пребывание своего брата в Риме. Более того, Джема часто видели в обществе Борджиа, чаще всего Хуана. Так продолжалась угрюмая жизнь османского принца, потерявшего всякие надежды вновь оказаться в родном Стамбуле.

Александр VI и Чезаре вновь вышли на центральную лоджию замка, ощутив прикосновение прохладного зимнего ветра. Они снова окинули взглядом захваченный город.

– Значит, решено, – твёрдо заявил Чезаре, – мы с Джемом едем в Неаполь вместе с Карлом. Не беспокойся, отец, я тебя не подведу.

– Сегодня, ты доказал, что храбрости тебе не занимать, сын мой, – улыбнулся Александр VI, положив руку на плечо Чезаре. – Но важнее всего для меня ты, а не Джем. Я уже потерял одного сына и одну дочь, и ни за что не допущу, чтобы с тобой, Хуаном, Джоффре или Лукрецией что-нибудь случилось. Идём, обсудим детали твоей поездки.

Часть 1. Глава 15. Победная капитуляция

Рим, зима, январь 1495 года

Утром следующего дня Александр VI прибыл в Ватикан для переговоров с Карлом VIII. Папа уже восседал на троне в зале Понтификов, ожидая прихода короля, который будучи очень набожным, не мог не восхищаться величественным убранством этого помещения.

– Кардинал Валенсийский передал Нам ваши условия, – начал Александр VI. – Первое из них Мы выполнили и непременно выполним и оставшиеся, но лишь в том случае, если будут соблюдены и Наши условия. Во-первых, вы должны публично принести Нам клятву верности как законному верховному понтифику и признать Нас истинным наместником Бога на Земле. Во-вторых, принц Джем и кардинал Борджиа отправятся с вами на юг, но Чезаре поедет не в качестве пленника, а на правах папского легата, которому будет велено помазать вас на престол Неаполя. Лишь в этом случае Мы готовы предоставить вашим войскам свободный проход через Папскую область и двинуться на Неаполь.

– Я согласен, однако, есть ещё одно, очень важное для меня, обстоятельство, – ответил Карл VIII. – Поскольку я намереваюсь возглавить Крестовый поход против неверных, мне необходимо Ваше назначение меня главнокомандующим этого предприятия.

– Мы сделаем это, но только после того, когда Неаполь окажется в вашей власти.

Соглашение было достигнуто. Через несколько дней обе стороны подписали соответствующий договор. Утром у подножия ступеней базилики Святого Петра, представ перед Александром VI, Карл VIII на глазах у всех римлян, а также кардиналов, в соответствии с ритуалом трижды преклонил колени перед понтификом, после чего поцеловал его ступню и пастырский перстень на правой руке, за чем Папа наблюдал с нескрываемым удовольствием. Чего нельзя было сказать о Джулиано делла Ровере и его сторонниках, чьи хмурые лица багровели от злости и горечи очередного поражения. Затем Карл VIII взял слово:

– Я приношу Вашему Святейшеству своё повиновение и благоговение подобно моим предшественникам, занимавшим французский престол. Я признаю Вас верховным понтификом христиан, законным преемником апостолов Петра и Павла, и истинным наместником Христа на Земле.

– Как верховный понтифик Мы даруем вам три милости, – ответил Александр VI. – Назовите их.

– Я прошу подтвердить, что моё правление осуществляется по воле Господа, в соответствии, с чем я и моя семья имеет право на все привилегии, даруемые Всехристианнейшему королю. Я прошу благословить мой поход на Неаполь. Я прошу возвести Гийома Бриконе, епископа Сен-Мало, и Филиппа Люксембургского, епископа Ле-Мана, в сан кардинала.

Это определённо была победа для Борджиа. Приняв клятву, Александр VI добился признания законности своего избрания, что отныне мешало Карлу VIII созвать Великий совет и требовать низложения Папы.

***

В конце января наступил день, которого римляне с нетерпением ожидали. Французская армия выступила из Рима, направляясь на юг. Едва Карл VIII и его армия покинули Вечный город, как в их адрес начали распеваться оскорбительные песни. Римляне не скрывали своей радости от освобождения своего города от захватчиков. Однако им предстояло продолжать восстанавливать порядок, избавляясь от следов пребывания французов. Кардиналы делла Ровере, Савелли, Колонна и Сфорца оправились вместе с Карлом VIII. Чезаре ехал рядом с Джемом. Ему было почти сорок лет, смуглое, но вечно мрачное, лицо украшали длинные усы. За счёт своей необычной для Европы, восточной одежды, он всегда выделялась в Ватикане, чего стоил один тюрбан на его голове. Не смотря на то, что формально Чезаре являлся пленником, он с интересом наблюдал за действиями французских командиров, их тактикой и стратегией. Здесь он чувствовал себя комфортно, нежели в залах Ватикана, но ни на миг не забывал о своей первостепенной задаче. Кругом была холмистая местность, порой вдоль дороги высились голые стволы деревьев, на ветвях которых лежал снег. Однако каша грязи и снега размыла дороги. Особенно тяжко было с артиллерией, чьи колёса вязли в грязи. Было принято решение остановиться в небольшом городке Веллетри, пока не установится благоприятная погода. Вскоре перед городом вырос лес шатров французского лагеря. На Веллетри опустилась тихая и безлунная ночь, что не мог не подметить кардинал Валенсийский. Он и Джем коротали время, играя в шахматы. Чезаре всерьёз беспокоился за состояние своего спутника. Вот уже несколько дней Джема донимал сильный кашель и слабость во всём теле, а горло словно кололи тысячи иголок. Видимо, непогода сказалась на его здоровье.

– Джем, я надеюсь, ты понимаешь, что Папе вынужденно пришлось передать тебя в руки французам? – спросил Чезаре, передвинув пешку на клетку вперёд. – Иного выбора не было.

– Не трудись объяснять, Чезаре, – ответил Джем, передвинув коня. – Политика вещь неблагодарная. Мне не привыкать. Много лет я провёл в бегах, скрываясь от возмездия брата. Мне казалось, что в Риме моим скитаниям придёт конец, но, видимо, Аллах продолжает испытывать меня. В тоже время я очень устал, устал быть разменной монетой в чужих руках, игрушкой. Моё единственное желание – вновь оказаться в Стамбуле, поквитаться с Баязидом за смерть моего сына, которого он казнил. Огузу было всего три года. Быть может, с помощью короля Людовика мне удастся лишить Баязида трона. Пойми, я устал жить в изгнании, вдали от родного дома. Надеюсь, твой Бог убережёт тебя от подобной участи, и ты никогда не испытаешь, каково это, быть изгоем в родном доме, в котором прошла твоя жизнь.

Чезаре сочувствовал Джему, но сейчас его заботило нечто более важное. Кардинал Валенсийский вовсе не собирался задерживаться в лагере Карла VIII, посему облачился в дорожный, утеплённый костюм. Он планировал как можно скорее покинуть французов, но как же Джем? Стоит ли брать его с собой? Судя по всему, жизнь в Риме ему опостылела, он рвался на свободу, которую, как он полагал, может получить благодаря Франции, свергнув Баязида. Но самое главное – ему будет тяжело скакать до Папской области, а бежать нужно будет как от огня. Значит, придётся оставить Джема на попечение французам, но и говорить ему о побеге теперь было нельзя. В конце концов, у французов ему ничего не грозит, мёртвый он им ни к чему.

Было уже около полуночи. Окончив партию, тяжело вздохнув и кряхтя, Джем медленно лёг на кушетку. Выйдя из палатки, Чезаре увидел стражников, которые стояли в двух шагах от неё, охраняя ценных пленников. Сказать по правде, сторожили они своих пленников без особого энтузиазма, ведя разговоры на разносортные темы.

– Я схожу к лекарю, – сказал Чезаре солдатам. – Кажется, принцу стало хуже. Проследите за ним.

Проскользнув через ряды палаток, освещённых светом больших жаровен, Чезаре осторожно, выбирая тёмные места, куда не дотягивался свет огня, выбрался за пределы лагеря, избегая стражников. Повезло, что на небе не было ни звёзд, ни луны. За близлежащим холмом его ожидал высокий, но весьма худой мужчина лет сорока с вытянутым лицом. Это был один из жителей Веллетри, державший под уздцы осёдланную лошадь. Прогуливаясь днём по городу, Чезаре наткнулся на этого конюха, договорившись с ним о побеге. Усевшись в седло, кардинал Валенсийский передал конюху кожаный мешочек, с дукатами.

– Это вторая половина твоей оплаты за помощь, – пояснил Чезаре. – Запомни, ты меня не видел. Узнаю, что проболтался, расплата не заставит себя долго ждать, это я тебе обещаю. У меня длинные руки.

В неровном свете факела Чезаре выглядел так зловеще, а его слова звучали столь угрожающе, что конюх понял, с этим человеком опасно шутить. Ему казалось, что его сердце ушло в пятки, и он быстро закивал головой, не сумев выдавить из себя хоть слово. Пришпорив коня, Чезаре, будто призрак, растворился во мраке ночи. Теперь оставалось определиться с маршрутом, но только не в Ватикан, и даже не в Рим. Узнав о побеге, люди Карла VIII первым делом заявятся туда. Лучше всего было отправиться в крепость Орвието, комендантом которой Чезаре по-прежнему являлся. Там он сможет переждать бурю королевского гнева. Добравшись до крепости, кардинал Валенсийский написал отцу о своём благополучном побеге, и о том, что задержится в Орвието на некоторое время. Теперь Александр VI был спокоен, возблагодарив Деву Марию, что отвела беду от его сына. Папа призвал Чезаре быть осторожнее.

Часть 1. Глава 16. Французы в Неаполе

Рим, февраль 1495 года

Днём камерарий Папы Франческо Троке, временно заменивший Фраческо Гасета, сообщил Александру VI о прибытии французского посла Перона де Баски, и, судя по его суровому виду, он был настроен на более чем серьёзный разговор. Догадываясь о цели визита посла, Папа велел привести его.

– Ваши визиты в Ватикан стали столь частыми, что Нас это перестало удивлять, посол, – усмехнувшись, сказал Александр VI.

– Ваше Святейшество, я прибыл в Ватикан, поскольку меня привело крайне важное дело, не терпящее отлагательств, – ответил Перон де Баски. – Мой король, обуреваемый гневом, желает знать, где кардинал Борджиа?

– Вы задаёте странные вопросы, господин, право слова, – изобразил удивление Александр VI. – Кардинал Борджиа отправился в Неаполь с королём Карлом. Где же вы пропадали, коль не ведаете этого?

– Не держите меня за дурака, Ваше Святейшество, – возмутился де Баски, не умеривший, своей дерзости даже после последней встречи с понтификом. – Мне прекрасно известно, что кардинал Борджиа отправился в Неаполь. Однако ночью несколько дней тому назад он бесследно исчез, оставив свои сундуки, набитые камнями вместо багажа.

– Что вы говорите? И каким же образом кардинал Борджиа сумел удрать от самой грозной армии в Европе?

– Вот Вы мне и дадите ответ на этот вопрос, – отрезал Перон де Баски.

– Вы полагаете, что Чезаре скрывается в Ватикане? – улыбнулся Папа. – Это смешно. Мы понятия не имеем, о местонахождении кардинала Борджиа, но коль он покинул ваши ряды, значит, у него были на то веские причины. Скажем, опасение за свою жизнь.

– Король Карл дал слово, что не причинит вреда пленникам, – возразил посол, будучи уверенным, что Папа потешается над ним. – Вашим словам грош цена. В любом случае, даже если Чезаре Борджиа не в Ватикане, мы всё равно отыщем его. Он должен ещё объяснить, что произошло с принцем Джемом.

Тут Александр VI насторожился, сбросив маску фальшивого удивления и недоумения.

– Поясните, уважаемый посол, – потребовал он.

– Поразительно, как ловко Вы притворяетесь, будто Вам ничего неизвестно, – презрительно прищурившись, произнёс Перон де Баски. – Принц Джем жалуется на плохое самочувствие. Его мучают жуткие головные боли и рези в горле.

На этот раз изумление Александра VI не было поддельным. В своём письме из Орвието Чезаре умолчал о недомогании Джема. Но Папа дал сыну чёткие указания, и о Джеме речи ни шло.

– Это прискорбно, но причём тут кардинал Борджиа? – поинтересовался Папа.

– Последний, кто беседовал с принцем наедине, был именно Чезаре. Они всё время находились в одном шатре. Ночью он вышел из шатра, сказав, что направился к лекарю, а вскоре кардинала Борджиа и след простыл. После этого принцу стало ещё хуже.

Догадываясь, к чему ведёт Перон де Баски, Александр VI поднялся с кресла. От наплывавшего гнева его лицо побледнело, приобретя суровые черты, а в глазах вспыхивал огонь, брови сошлись у переносицы, образовав складку. Подобные оскорбления Папа не собирался спускать самодовольному французу, который явно забыл, кто стоит перед ним.

– Вы смеете обвинять Нас в преднамеренном отравлении?! – воскликнул Александр VI. – Наглец! В таком случае, соизвольте обосновать ваши обвинения в адрес наместника Христа. С какой целью Нам убивать столь ценного союзника, как Джем, за которым охотится чуть ли не вся Европа, торгуясь за него, как за товар?

– Ответ напрашивается сам собой, Ваше Святейшество, – спокойно ответил Перон де Баски. – Желание навредить королю Карлу. Откуда нам знать, что Вы не отравили Джема перед отъездом? Ведь поговаривают, что Ваша семья использует яд, от которого не только нет противоядия, но и действует намного дольше, протекая как обычная болезнь, дабы отвести всяческие подозрения. А может дело куда серьёзнее. Недавно король получил письмо весьма любопытного содержания, перехваченное у турецкого гонца и доставленное кардиналом делла Ровере. Согласно письму, султан Баязид предложил Вам умертвить принца Джема за триста тысяч дукатов. Может, Вы всё же сумели связаться с султаном и исполнили его просьбу?

– Негодяй! – раздался громогласным криком Папа. – Чтобы наместник Христа вступил в сговор с вождём неверных? Стража!

В кабинет вошли два стражника с алебардами наперевес, обступив Перона де Баски с двух сторон.

– Выведите посла из замка, – приказал Александр VI. – Аудиенция окончена. И Наш вам совет, господин де Баски, если вам удастся отыскать кардинала Борджиа, в ваших же интересах, чтобы он был цел и невредим. Поскольку всем известно, что Чезаре отправился в путь в добром здравии, в противном случае, уже словам короля будет грош цена.

– Несомненно, однако учтите, что за Ваше вероломство Карл может вновь пройтись по улицам Рима.

С этими словами Перон де Баски покинул кабинет, а в коридоре постепенно затихал звук быстро удалявшихся шагов.

Однако не только в Ватикане, но и во всём Риме жители не на шутку перепугались, прознав о дерзком побеге кардинала Валенсийского. Александр VI знал, что сильно рискует, но с другой стороны, Карл VIII был уже далеко от Рима, и вряд ли он остановится на полпути. Опасаясь мести короля, к нему поспешила депутация, состоящая из римской знати, и заверила Карла VIII в непричастности римлян к побегу Чезаре Борджиа. Александр VI знал, особенность французов принимать свершившиеся факты, потому Карл VIII не вернулся в Рим, а продолжил свой путь к Неаполю. Было это притворством или нет, но король сменил гнев на милость, отложив расправу над Вечным городом. Карл VIII хоть и выразил своё возмущение по поводу побега Чезаре, но успокоил римлян. Подкрепив свои слова письмом, которое передал римской депутации. Таким образом, инцидент был исчерпан. А король, не сумев распознать ложь Борджиа, продолжил поход на Неаполь.

По-прежнему не встречая на своём пути сопротивления, восемнадцатого февраля Карл VIII вступил в Капуа, но короля печалило стремительно ухудшавшееся состояние принца Джема. Он едва держался в седле, а боли не отпускали его. Когда стало понятно, что самостоятельно продолжить путешествие Джем не сможет, его было решено уложить на носилки. В таком состоянии он продолжил путь до самого Неаполя, который, на удивление Карла VIII, также не сопротивлялся.

Узнав о захвате Капуа, король Альфонсо II понял, что сопротивляться не имеет смысла. Приняв своё поражение в этой войне, он отрёкся от престола в пользу своего сына Фердинанда, ставшего Фердинандом II, и, отплыв на Сицилию, укрылся в монастыре, объявив о желании посвятить остаток своих дней покаянию и молитвам. Однако Фердинанд II понял, что ситуация непоправима настолько, что всяческие попытки что-либо исправить обречены на провал. Движение французов уже было не остановить. Они захватывали город за городом без усилий. В результате Фердинанд II покинули Неаполь со своей семьёй, отправившись в Искью. Спустя три недели после выступления из Рима двадцать второго февраля французы вошли в Неаполь без боя. Но сладкий вкус победы отдавал горечью, омрачив радость Карла VIII. Несмотря на все попытки лекарей, Джем угасал на глазах. Через три дня после взятия Неаполя он скончался. Выдвинули две причины смерти: пневмония, возникшая как последствие бронхита, либо, на чём настаивали больше всего – яд, поскольку смерть высокопоставленной фигуры всегда сопровождается слухами об отравлении. Отравителей называли без колебаний – Борджиа. Так Карл VIII лишился второго, не менее ценного пленника Джема, с которым связывал надежды на Крестовый поход. Отношения с Ватиканом и без того оказались подпорчены и, дабы не усугублять ситуацию, Карл VIII принял естественную причину смерти Джема.

Вероятно, так и оно и было, поскольку Александр VI ясно дал понять, что не желал принцу смерти. Даже косвенная причина того – навредить Карлу VIII – принесла бы пользы не меньше, чем живой Джем, козырь против Османской империи и рычаг давления на султана Баязида. Более того, смерть Джема перерезала одну из финансовых артерий казны Ватикана. Ведь теперь Баязид имел полное право прекратить ежегодную выплату в сорок тысяч дукатов. Даже триста тысяч, которые султан, якобы, обещал Папе за смерть Джема, не идёт в сравнение с ежегодным пополнением казны, пусть и на сорок тысяч дукатов. Однако теперь на свет появилась одна из мрачных легенд о яде, и не просто яде, яде Борджиа.

Карл VIII приказал набальзамировать тело Джема и перевезти в замок Гаэты. Через четыре года останки принца будут перенесены в некрополь его предков в Бурсе.

Часть 1. Глава 17. Священная лига

Рим, июль 1495-июль 1496 года

Французы овладели Неаполем, празднуя лёгкую победу. Но летом их положение стало ухудшаться. Армию Карла VIII одолевал невидимый, и непознанный враг, который, как считалось, был привезён из Нового Света. Новая болезнь – сифилис – была прозвана «французской болезнью», исходя из того, что именно среди французов в Неаполе она впервые была обнаружена. Недуг, действительно, оказался отвратительным. Он начинался с гнойников и язв на гениталиях, но по мере развития болезни мог обезобразить спину, лицо, руки. «Французскую болезнь» пытались лечить различными средствами, например, ртутными мазями, но скорость её распространения ужасала. Королевская армия редела на глазах, швейцарские наёмники массово покидали войско, возвращаясь на родину. Сами итальянцы изрядно устали от пребывания французов на их родине, что часто стало выливаться в организованные нападения на представителей французской свиты. Поговаривали, что сам Чезаре Борджиа организовал одну из ловушек для французов, отомстив за насилие над матерью и погромом в её доме. Охотники стали добычей.

Опьянённый победой, Карл VIII, вопреки всем бедам, свалившимся на него, не унывал и направил в Рим гонца, дабы требовать нового папского легата, который короновал бы его как законного правителя Неаполя, но упустил из виду сгущавшиеся тучи на севере. Итальянцы твёрдо решили не допустить прорастания французской лилии на Апеннинском полуострове, даже те, кто позволил заронить её семя на земли Италии. Иронично, но Лодовико Моро, первый впустивший французов на полуостров, первым же показал зубы. Видя всю мощь и ту скорость, с которой французы захватили Неаполь, он испугался, что в будущем Карл VIII может пожелать покорить всю Италию. Поэтому объединив свои силы с Венецией, Лодовико приступил к разработке плана по борьбе с французами. С этим же предложением в Ватикан прибыли послы Милана и Венеции. После непродолжительных переговоров было принято решение о создании Священной лиги, объединённые силы которой были призваны изгнать французов из Италии. В Лигу вошли Милан, Венеция, Рим, Испания и Германия, поскольку действие нейтралитета, заключённого с Карлом VIII, прекратилось, так как Неаполь уже находился под контролем Франции. Но Карл VIII и слышать ничего не желал о зародившейся антифранцузской коалиции.

– Что итальянцы смогут противопоставить нам, коль они не сумели остановить мою армию и организовать достойный отпор? – твердил он своим советникам.

Но самоуверенность и нежелание Карла VIII признать очевидное возымело действие. Первым по французам нанёс удар Лодовико Сфорца, напав на французский флот у берегов Генуи. Теперь Карлу VIII было не до бахвальства, ситуация становилась опасной, грозясь обернуться полной потерей контроля над Неаполем. Король тут же двинулся на Рим с войском численностью десять тысяч человек, оставив в Неаполе гарнизон под командованием маркиза д’Обиньи. Карл VIII надеялся всеми силами отколоть Александра VI от Священной лиги, заставив его вновь подчиниться своей воле. Но войдя в Рим, король узнал, что Папа покинул город. Под охраной венецианской пехоты понтифик, его двор, а также Священная коллегия укрылись в Орвието, об укреплении которого Александр VI позаботился ещё два года назад. Тогда Карл VIII повёл армию на Орвието, но узнав о приближении французов, Александр VI и его окружение перебрались в Перуджу. Достигнув Орвието, король в ярости понял, что Папа водит его за нос, и помчался за ним в Перуджу. Пока Карл VIII гонялся за Александром VI, словно кошка за мышкой, ему доложили о стягивании сил Священной лиги на севере, а силы Испании вот-вот начнут наступать им на пятки с юга. Король понял, что может оказаться в кольце, которое ему не разорвать, а точнее почувствовать, какого это находиться между молотом и наковальней. Карлу VIII пришлось резко изменить все свои планы, и он выдвинулся на север, стремясь как можно скорее вырваться из окружения прежде, чем капкан захлопнется. Пробираясь с боями, французы спешили к Альпам. Разбив войска Священной лиги в битве при Форново 6 июля французы сумели проложить себе путь к отступлению, который вёл в Асти, а затем и вовсе покинуть Италию. С одной стороны для членов Лиги это было поражение в битве, но с другой – большая победа в войне, ведь цель была достигнута. Так окончилась военная кампания Карла VIII, замахнувшегося на неаполитанский престол. Однако в самом Неаполе оставалась ячейка сопротивления под командованием маркиза д’Обиньи, с которой требовалось покончить. Для восстановления власти Арагонского дома на юге Италии Испания отправила войско под командованием Гонсало де Кордовы, высадившегося в Калабрии в начале 1496 года, соединившись с отрядами под предводительством Франческо Гонзаги Мантуанского. Совместными силами они сумели выдворить остальных французов из Неаполя, и маркиз д’Обиньи отправился вслед за своим королём, а в июле Фердинанд II занял отцовский трон Неаполитанского королевства. Власть Арагонского дома на юге Италии была восстановлена.

Часть 1. Глава 18. Кара предателей

Рим, август 1496 - март 1497 года

Августовским жарким днём у ворот Порте Портезе стояла внушительная кавалькада, возглавляемая кардиналом Валенсийским. Вскоре на горизонте показалась колонна, впереди которой ехал всадник. Въехав через городские ворота, он остановился, улыбнувшись Чезаре. Тот не сразу узнал своего брата Хуана, прибывшего из Испании. Облачённый в одеяние из коричневого бархата, расшитое жемчугом и прочими драгоценными камнями, игравшими в лучах солнца, герцог Гандийский восседал на лошади, накрытой золотой накидкой. А её упряжь была украшена серебряными колокольчиками, приятно звенящими при каждом движении. За герцогом следовала его небольшая, но всё же внушительная свита, разодетая в цвета Гандии. Поприветствовав друг друга, братья двинулись к Ватикану. Внимание Чезаре привлёк таинственный человек на белом коне, закутанный в чёрные одежды. Кардинал Валенсийский не сумел разглядеть лица незнакомца, поскольку его скрывала маска. Чезаре насторожился, но тут же отогнал от себя дурные мысли и не предал значения странному человеку, сопровождавшего его брата.

– Вижу, жизнь в Риме постепенно обретает былой порядок, – сказал Хуан, осматриваясь по сторонам.

– Не только Рим, но и вся Италия постепенно восстанавливается после нашествия французов подобно природе, пробудившейся от зимнего сна, – ответил Чезаре, повернувшись к брату.

– Сожалею, что не сумел приехать раньше. Сначала меня удерживал король Фердинанд, а после появились другие обязательства перед испанской короной.

– Нестрашно, теперь ты наверстаешь упущенное время. Я поведаю тебе о том, как мы одурачили Карла. Он ещё долго не вспомнит дорогу в Италию, а наша семья, наконец, снова в сборе. Лукреция и Джованни вернулись на время из Пезаро, Джоффре и Санча тоже решили погостить в Риме. К слову о делах и семье, как тебе Гандия?

– Превосходный город, расположенный на берегу шумного моря, и защищённый горным массивом с суши. Однако я порой скучаю по Риму. Придёт время, я привезу сюда своих детей. Пусть маленькие Хуан и Изабелла узнают, где и как проходила одна из глав моей жизни. Но довольно обо мне, лучше поведай мне о планах отца. Он просил меня прибыть в Рим столь настойчиво и скоро, что меня это немного встревожило.

– Отец счёл нужным не сообщать мне всех подробностей. Он ждал твоего приезда, но всему виной Орсини. Ещё в начале июня я подозревал о новой буре, как только Папа опубликовал буллу, в соответствии с которой семья Орсини была отлучена от Церкви, а их имущество и земли были конфискованы в её пользу. Кажется, мы стоим на пороге новой войны, но уже внутренней.

Удивительно, но всю дорогу до Апостольского дворца Чезаре и Хуан беседовали, как ни в чём не бывало. Будто бы и не было их размолвки в письмах. Вероятно, Хуан поостыл и забыл это недоразумение. В конце концов, нельзя же вечно таить обиду да ещё на родного брата. Чезаре не вспоминал о тех днях, он был счастлив, что их отношения с Хуаном наладились.

Через несколько минут оба уже находились в кабинете Александра VI, возле которого стоял верный Франческо Гасет, вернувшийся из Пезаро вместе с Лукрецией и Джованни Сфорца.

– Рад, что ты наконец-то приехал, сын мой, – обняв Хуана, сказал Александр VI. – Твоё возвращение крайне важно для нас, поскольку тебя ждёт ответственная миссия. Мы изгнали французов из Италии, но требуется покарать мятежных баронов, причинивших нам столько горя. Нам и Неаполю. Полагаю, Чезаре сообщил тебе, что речь идёт об Орсини. В тот момент, когда на них рассчитывали мы и Неаполь, они распахнули ворота Карлу. Этого нельзя так оставлять. Полдела уже сделано, Вирджинио Орсини арестован и находится под стражей, но остальные члены семейства должны ответить за содеянное. Одной буллы мало, мы должны подкрепить её мечом Священного престола. Для этого мне необходим новый гонфалоньер церкви, который возглавит папские отряды, поскольку я приказал лишить Никколо Орсини, графа Питильяно, этого поста. Думаю, ты понимаешь, что я имею в виду, Хуан.

– Да, отец.

– Ты займёшь этот пост, возглавив военный поход против Орсини. Поведёшь войска в бой.

Глаза Хуана загорелись торжествующим огнём. О подобной милости он и мечтать не мог. Однако Чезаре вовсе не разделял радости брата. В этот момент он так завидовал брату, как никогда и никому до этого. Мечта, к которой Чезаре стремился всю жизнь стоит в двух шага от него, но в то же время недосягаема. Кардинал Валенсийский отдал бы всё, лишь бы сбросить ненавистную кардинальскую мантию и оказаться на месте брата. Если бы он мог переубедить отца… Однако несогласие Чезаре выражалось и более рациональными соображениями. Не выдержав, он вмешался в разговор:

– Отец, при всём уважении к тебе и Хуану, но мой брат дилетант в полководческом ремесле. Он не владеет стратегическим мышлением, которое необходимо для любого полководца. Хуан не участвовал ни в одном реальном бою, мне хотя бы доводилось наблюдать за действиями французов. Сожалею, но Хуан далёк от военной науки, как луна от Земли.

Взглянув на брата, Чезаре поймал на себе его, наполненный обидой и в то же время яростью, взгляд, а его вопросительное выражение лица сменилось на гримасу злости и презрения. Но Чезаре держался уверенно, он не шелохнулся, а твёрдо стоял на ногах, скрытых полами кардинальской мантии. Он не собирался скрывать правду, когда дело касалось войны.

– Мы все были дилетантами, Чезаре, – спокойно ответил Александр VI. – Это легко поправимо. Я пригласил весьма талантливого и опытного кондотьера, Гвидобальдо да Монтефельтро, герцога Урбино. Он будет в Риме уже через несколько дней. Уверен, Хуан переймёт у герцога много знаний о военном искусстве, но Чезаре отчасти прав, Хуан. Тебе незнакома обстановка реального боевого столкновения. В отличие от твоего брата, ты даже не наблюдал за военными действиями со стороны. Поэтому отнесись со всем пониманием и полной отдачей в постижении военного дела. Прислушивайся к Гвидобальдо. Я возлагаю на тебя большую ответственность и большие надежды, сын мой. Не подведи меня.

– Не беспокойся, отец, – отведя взгляд от Папы, Хуан сурово посмотрел в глаза Чезаре. – Не подведу.

Удивительно, с какой лёгкостью Александр VI распределял роли среди своих сыновей. Хуан, не повидав ни одного сражения, становится гонфалоньером церкви, а Чезаре, наоборот, тяготеющий к полководческому делу, битвам и умеющий выстраивать военные тактики, облачается в сан кардинала. Казалось бы, совершенно нелогичное решение. Особенно, когда его принимает такой человек, как Родриго Борджиа, с незаурядным складом ума, сумевший провести Карла VIII и своего противника Джулиано делла Ровере. Это попросту невозможно. Однако Папа был уверен, что Хуан сумеет справиться с поставленной задачей, тем паче под руководством опытного кондотьера. Вероятно, Хуану пришла пора подкрепить делом свой титул герцога, который обязан уметь организовать оборону своих владений. Но в тоже время ход мыслей Александра VI нетрудно понять. Возможно, он в глубине души понимал, что Чезаре стал бы отменным воином, а не кардиналам, однако других кандидатов принять сан среди своих сыновей у Александра VI не было. По сути, Папа рассчитал всё грамотно. Может он и не учитывал желания своих детей, но делал это только ради блага своего рода, а не по воле прихоти.

***

К октябрю подготовка к войне с Орсини была завершена. Гвидобальдо да Монтефельтро и Хуан Борджиа разрабатывали план атаки. Александр VI также поручил герцогу Урбино командование папскими войсками. Фактически Хуан делил свой пост с Гвидобальдо. В конце месяца герцог Гандийский официально был провозглашён знаменосцем Церкви, получив жезл главного капитана папского войска. Такой же символ главнокомандующего получил и Гвидобальдо да Монтефельтро, принявший участие в церемонии, проходившей в соборе Святого Петра. Стиснув зубы, Чезаре наблюдал, как его брат, распираемый от чувства собственной важности, бахвалился своим назначением. На следующий день армия выступила в поход. Начало военной кампании складывалось более чем благоприятно для папской армии. В течение нескольких недель десять крепостей, подконтрольных Орсини, сдались одна за другой. Папа был уверен, что война не затянется надолго, и его армия сможет разбить легионы Орсини, а значит, он не ошибся, назначив Хуана командующим армией. Вскоре папское войско подошло к Браччано, главному городу Орсини, стоявшему на берегу одноимённого озера, кое-где опоясанного лесистыми холмами, словно краями чаши. Над городом, стоя на пригорке, возвышался, причудливой треугольной формы, замок, увенчанный короной из пяти круглых крепостных башен, на которых развевались знамёна Франции. Выйдя к озеру Браччано, Хуан и Гвидобальдо решили разделить армию на три части. Первая маршировала к Ангвилларе чуть восточнее, вторая к Тревеньяно, городу на противоположном берегу озера, намного севернее Ангвиллары, а третья под командованием герцогов Гандии и Урбино направилась к городу Браччано. Эти три города заключали озеро в большой треугольник. Однако с этих дней удача покинула армию Ватикана, и кратковременная война грозила затянуться надолго. Ангвиллара и Тревиньяно оказали мощное сопротивление, но больше всего крови было пролито у стен Браччано. Под командованием одного из самых храбрых и отважных кондотьеров Италии Бартоломео д’Альвиано гарнизон крепости с лёгкостью отбивал неоднократные попытки папской армии взять город штурмом. Потери армии Ватикана увеличивались с пугающей скоростью. Поля перед городскими стенами были усеяны трупами с раскроенными головами, переломанными костями, стрелами и шпагами в теле, полностью обгоревшие от кипятка или горящего масла. Повсюду валялись обломки копий, мечи, алебарды и аркебузы, которые папские отряды, отступая в суматохе, оставили. Теперь некогда блаженную тишину нарушали назойливые крики ворон, которые кружились над холодными трупами, чтобы полакомиться мертвецами. Посовещавшись, Хуан Борджиа и Гвидобальдо да Монтефельтро пришли к единому решению – осада. Отныне стало окончательно ясно, что война не будет окончена и до Рождества. В крепость Браччано предусмотрительно успели завезти внушительное количество боеприпасов и продовольствия.

С наступлением зимы положение папской армии стремительно ухудшалось крепчавшим морозом. Хуже того, правитель Читта-ди-Кастелло, Вителлоццо Вителли, а также сторонники Джулиано делла Рвоере, собрали собственные отряды, выступив на помощь Орсини. Однако среди недругов Бордижа нашлись те, кто отказался поднять на них меч. Ненависть к Орсини семейств Колонна и Савелли перевесила ненависть к Борджиа. Наступил январь 1497 года, а Браччано по-прежнему оставался в руках Орсини. Тогда папская армия снова решилась на штурм непокорного города, но Небеса явно благоволили оборонявшимся. Гвидобальдо да Монтефельтро получил серьёзное ранение. Солдаты ожидали приказов своего второго командующего, но Хуан Борджиа не сумел взять инициативу в свои руки, и продолжить атаку. Ему не удалось организовать свои отряды, видя, как воины разбредаются по всему полю, словно муравьи. Оставшись, фактически, без командиров, папская армия отступила в лагерь зализывать раны. Защитники Браччано чувствовали запах скорой победы, а потому решили поглумиться над армией Рима. Через два дня ворота крепости распахнулись, и солдаты выпустили осла, направившегося в сторону лагеря римлян. На его шее висела табличка с надписью: «Пропустите посланника к герцогу Гандийскому». Под хвостом у осла обнаружили записку, в которой Бартоломео д’Альвиано обещал заплатить вдвое больше тем, кто покинет лагерь Борджиа, предварительно подняв герцога Гандийского на копьях к небу.

Дни летели один за другим, надежда на успешный захват Браччано угасала, как последний луч солнца на закате за горизонтом. Боевой дух солдат Рима трещал по швам, часты стали случаи дезертирства. Но тут пришла отличная новость, приободрившая римлян. Тревиньяно пал, и теперь почти вся армия стягивалась к Браччано. В то же время за стенами крепости также множились упаднические настроения. Осада продолжалась слишком долго, солдаты начинали голодать, исчерпав запасы продовольствия. Как и в папском лагере, люди д’Альвиано стали подумывать о капитуляции. Внезапно, в конце января, дневную тишину, словно раскатом грома, нарушили звуки боевых труб за холмами. Все насторожились. На вершине холма появились всадники, над головами которых реяли знамёна Читта-ди-Кастелло и алой розы – одного из символов родового герба Орсини. Защитники Браччано ликовали, на помощь им вовремя подошли отряды Вителлоццо Вителли и Карло Орсини. Над крепостью Браччано разрывались приветственные крики: «Орсини! Орсини!». Боевой дух вновь наполнил сердца осаждённых, наблюдавших с крепостных стен за, видневшимся вдалеке, лагерем папский войск.

Через мгновение мёрзлая земля задрожала под стуком копыт отрядов Вителли и Орсини. Галопом, сбежав с холма, они налетели на лагерь римлян словно коса, что резким движением скашивающая высокую траву. Спустя ещё пару минут большая часть папского лагеря полыхала в огне, палатка за палаткой. Скоро от него ничего не осталось, кроме пепелища и гор новых трупов. Отряды Вителли и Орсини, превосходившие численностью отряды Ватикана, рубили неприятеля одного за другим, со всего размаху нанося удар мечами и копьями. До защитников Браччано доносились яростные крики нападавших, стоны раненных и умирающих, металлический звон оружия и запах гари. Предвидя своё поражение, изрядно потрёпанная, папская армия обратилась в бегство. Никто уже не думал о сопротивлении, тем более о победе. Всех волновало спасение собственной жизни, которая могла оборваться в любой момент. Видя своих мёртвых товарищей, затоптанных насмерть лошадьми, с перерезанным горлом или размозжённой головой, все стремглав мчались, куда глаза глядят. Гвидобальдо да Монтефельтро отчаянно пытался остановить беглецов и организовать отпор, но всё было напрасно. Солдаты уже не подчинялись ему, разбредаясь, кто куда. Под шумок, отделавшись лишь ранением в голову, бежал и Хуан Борджиа, смешавшись с собственными солдатами. Оставшись среди остатков редеющей армии Ватикана, герцог Урбино попал в плен. Оглянувшись на миг, Хуан увидел, как Гвидобальдо да Монтефельтро обступил отряд конницы, наставив на того копья. Отыскав коня Хуан, помчался вРонсильоне, спеша как можно скорее скрыться из виду.

***

Александр VI и Чезаре о чём-то оживлённо беседовали, когда в кабинет ворвался Хуан. Папа и кардинал Валенсийский на миг лишились дара речи, увидев с трудом державшегося на ногах герцога. На его лице до сих пор остались следы засохшей крови и грязи. Вероятно, Хуан спешил в Рим столь резво, что не успел умыться. Справа на его голове алела рана, нанесённая мечом, но пряди волос слегка скрывали её.

– Хуан… – испуганно произнёс Папа, осторожно, словно опасаясь чего-то, приближаясь к сыну. – Что произошло?

– Орсини разбили нас, – ответил герцог, отчего из раны на его разбитой губе начала сочиться кровь. – Мы не смогли взять Браччано.

Хуан рассказал обо всём, что произошло у стен крепости. О неудачных попытках взять её штурмом и долгой осаде. Наконец, об отрядах Вителлоццо Вителли и Карло Орсини, которые смели лагерь папской армии, как крошки со стола. Подойдя к Хуану, Александр VI, не сумев обуздать накрывший его лавиной гнев, отвесил ему пощёчину тыльной стороной ладони.

– Я рассчитывал на тебя, доверив столь важную миссию, а что в результате? – гремел Папа. – Неужели ты ничему не научился у Гвидобальдо за такой срок? Как не горько это признавать, но Чезаре был прав. Ты не оправдал моего доверия, Хуан. Ты подвёл меня, не только как полководец, но в первую очередь как сын.

В голову Александра VI начали закрадываться дурные мысли. Неужели он всё же допустил ошибку, назначив Хуана командующим папскими войсками? Неужели он снова так грубо просчитался?

– Отец, моей вины в нашем поражении нет, – протестовал Хуан. – Она целиком лежит на Гвидобальдо.

– В самом деле? А что же предпринял ты, чтобы исправить ситуацию? Ведь ты тоже являешься главнокомандующим армией.

– Мы не смогли предугадать неожиданный приход отрядов Вителли и Орсини. Они воспользовались эффектом внезапности, кроме того, их численность превосходила нашу.

– Однако ты здесь, а Гвидобальдо нет. Где он?

– В руках Орсини, они требуют за него выкуп.

– И когда ты собираешься его уплатить?

– Я? – широко, раскрыв глаза от удивления, возмутился Хуан. – Я не стану расплачиваться за чужие ошибки.

– Думаешь, такой опытный кондотьер как Гвидобальдо мог подвести меня? Умерь своё высокомерие, Хуан. Ты не желаешь расплачиваться за чужие ошибки? Я тоже не стану расплачиваться за твои. Пошёл прочь с глаз моих!

На минуту воцарилась тишина. Александр VI медленно зашагал к столу, потупив глаза. В первую очередь ему было больно как отцу, чей сын не оправдал тех надеж, которые на него были возложены. Сначала история в Испании, теперь Орсини.

– Любопытно, что же Хуан сделал с тем нечастным ослом? – внезапно спросил Чезаре. – Быть может, они всё же о чём-то договорились.

– Замолчи! – воскликнул Александр VI, резко повернувшись к сыну. – Неудачи твоего брата не повод для зубоскальства.

– А чего ты ожидал от меня услышать? Разве я не предупреждал тебя, что Хуан дрянной полководец?

– Прекрати, одно отступление ещё не является поражением.

– Верно, но пока ты не прислушаешься к моим словам, этих неудач и отступлений у нас будет в избытке. Я вновь повторю тебе, Хуан не наделён теми качествами, которые присущи любому полководцу. Это не его стезя.

– Но и не твоя! Я знаю, к чему ты ведёшь, твои помыслы написаны у тебя на лице. Ты желаешь отказаться от сана и занять место Хуана на посту гонфалоньера. С самого начала ты хотел быть на месте брата. Не забывайся, Чезаре. Уясни раз и навсегда: ты кардинал и останешься им. Твоя судьба заключена в этих стенах.

– В которых я похоронен, будто покойник в холодном склепе, – вставил Чезаре. – Думаешь, почему я стремлюсь вырваться отсюда? В Ватикане я не живу, а лишь существую.

– Я понимаю, ты пытаешься помочь, но будешь это делать на своём поприще. Помогай, вознося молитвы Господу за благополучие нашей семьи.

Ничего не ответив Александру VI, Чезаре быстро удалился. Он чувствовал, как пылало его лицо, но не от стыда, а от гнева и досады. Отец оградил Чезаре от всего, что было мило его сердцу. Кардиналу Валенсийскому в очередной раз пришлось ощутить на себе отцовскую железную хватку. Он не знал, что должно произойти, чтобы Папа осознал всю глупость своего решения, назначив Хуана гонфалоньером Церкви.

После разговора с отцом, Чезаре вспомнились его слова: «Будь его разумом и советчиком, но не соперником». Ради семьи кардиналу Валенсийскому, вновь пришлось переступить через себя.

– Если я не могу сражаться сам, то стану орудием Хуана, исправив его ошибки перед семьей, – сказал себе Чезаре.

На следующий день кардинал Валенсийский направился к Хуану, желая оказать ему помощь в разработке плана ответной атаки на Орсини. Перед тем, как войти в кабинет Хуана, Чезаре столкнулся с тем самым таинственным человеком в маске, которого довольно часто видел в обществе брата. Особенно, поговаривали слуги герцога Гандийского, оба возвращались в Ватикан далеко за полночь. Они переглянулись, но не обменялись ни словом. У Чезаре этот незнакомец не вызывал никакого доверия. Он хотел было расспросить Хуана, но тут же спохватился, ведь тот ничего не скажет. «Значит, буду действовать через своих доверенных лиц, – подумал Чезаре, проводив взглядом чёрную фигуру, скрывшуюся за углом». Войдя к герцогу Гандийскому, тот встретил брата отнюдь не улыбкой и даже не приветствием. Он явно был не рад приходу Чезаре.

– Ба, – нарочито протянул Хуан, – смотрите-ка, его высокопреосвященство кардинал Валенсийский почтил меня своим присутствием. Чем обязан столь высокой честью?

В голосе Хуана слышалось призрение, уж слишком свежа была обида, нанесённая ему словами брата.

– И я рад тебя видеть, Хуан, – спокойно ответил Чезаре, и его тонкие губы тронула лёгкая усмешка.

– Итак, его высокопреосвященство снизошёл до своего никудышного брата. Интересно с чего бы?

– Оставь паясничество, Хуан. Неужто ты до сих пор дуешься на меня из-за моего несогласия с твоим назначением на пост гонфалоньера? Полно, мы же братья, а разве братья не могут попенять друг другу за те промахи, которые они совершают? Я же хочу помочь тебе.

– Помочь, значит? – продолжал язвить герцог. – Не смеши меня, братец, – на последнем слове Хуан сделал особый акцент. – Каким же образом ты собираешься мне помочь? Советами, которые ещё более дискредитируют меня в твою пользу в глазах отца? Давай смотреть правде в глаза: тебя задевает, что не ты командующий папской армией, но отдал бы всё, только бы оказаться на моём месте.

– Ошибаешься, Хуан, – медленно покачав головой, ответил Чезаре. – Я радею о благе нашей семьи не меньше, чем ты. Поэтому и указываю на те ошибки, которые ещё можно исправить, избежав фатальных последствий. Затем я и пришёл к тебе, только и всего. В одиночку тебе не разработать стратегию дальнейшей войны с Орсини, а мне есть, что тебе предложить. Думаешь, в университетах я изучал одну лишь теологию да каноническое право? В свободное время я зачитывался деяниями Юлия Цезаря, и как ты знаешь, сумел увидеть действия капитанов и их отрядов в реальных боевых условиях. С моей помощью ты реабилитируешься в глазах отца.

– Красивые слова, да только ты забываешь, кто из нас кардинал, а кто полководец. Я не нуждаюсь в твоих советах. Отец обратился к Их Католическим Величествам. Скоро в Рим прибудет Гонсало де Кордова. С ним-то мы и сокрушим Орсини. Твой же удел – молиться за нашу победу, как велит тебе твой сан.

Чезаре начинало трясти от гнева. Кровь отпрянула от его лица, а руки непроизвольно сжались в кулаки. Чезаре чувствовал себя котёнком, которого уткнули носом в пролитое молоко. Нечеловеческими усилиями Чезаре усмирил зверя, проснувшегося внутри него, и сказал:

– Мой сан не мешает мне помогать тебе добрым советом. Я всего лишь стану тем, кто направит твою руку в нужном направлении, а ты мечом, сокрушающим наших врагов.

– Возможно, но мне мешает твоё присутствие, поскольку я уже сказал, что не нуждаюсь в твоих советах.

– Глупец! – не выдержал Чезаре. – Твоё высокомерие станет твоей гибелью. Подумай об отце, который надеется на тебя, а своими действиями ты приносишь ему лишь разочарования. Хоть раз подумай о семье, а не только о себе.

Резким движением тела Чезаре развернулся, заставив полы своей мантии и длинные каштановые локоны описать круг, и быстро направился к выходу. Отношения двух братьев накалились ещё больше, нежели раньше. Несомненно, Хуан был зол на Чезаре. Его самолюбие было настолько задето обидными словами брата, что он и слышать ничего не желал от него. Чезаре понял, отныне надежда на перемены к лучшему в отношениях с братом медленно таяла, как воск свечи, расплавляемый зажжённым фитилём уже далеко не первых размолвок.

***

Одержав славную победу над Борджиа в битве при Браччано, Орсини и их сторонники готовились отбить последние одиннадцать крепостей, остававшиеся под контролем Рима. Александр VI решил закончить войну с Орсини как можно скорее, для чего в Рим и прибыл Гонсало де Кордова. Для нанесения завершающего удара Папа решил не рисковать и предоставил командование армией Гонсало, вместе с которым отправились Хуан Борджиа и Джованни Сфорца. Под грамотным командованием Гонсало де Кордовы папская армия одержала ряд побед, проредив отряды Орсини. Довольно быстро войска Ватикана добрались до Остии, где держали оборону сторонники Джулиано делла Ровере. Уже двадцать первого февраля город был взят в осаду, а после небольшого сражения и вовсе капитулировал. К пятнадцатому марта папская армия под командованием Гонсало де Кордовы вернулась в Рим. Рядом с главнокомандующим ехали Хуан Борджиа и Джованни Сфорца, которые после возглавили парад войск-победителей.

Александр VI добился своей цели пусть и чужими руками. Проявив милосердие к побеждённым, он не предавал их суду и не отправлял на плаху. К чему уничтожать под корень одну высокородную семью, усиливая другие? Главное – военное и политическое могущество Орсини было подорвано, этого вполне достаточно. Папа даровал Орсини свободу, вернув некоторые захваченные города, кроме Черветри и Ангвиллары. За эту милость Орсини пришлось пополнить казну Ватикана на полсотни тысяч дукатов. Решив смыть позор, который Хуан навлёк на себя поражением у стен Браччано, Александр VI дозволил ему присвоить победу, одержанную Гонсало де Кордовой, себе. Генерал не мог стерпеть столь вопиющей наглости, отказавшись принять из рук Папы благословенную пальмовую ветвь, да ещё после герцога Гандийского. Прибегнув к языку дипломатии, Александру VI удалось потушить недовольство Гонсало де Кордовы, даровав ему Золотую розу – высшую награду христианских государей, преподносившуюся в знак почтения. К счастью, на этом конфликт был исчерпан, а выкуп за Гвидобальдо да Монтефельтро пришлось уплатить его родственникам. В любом случае, война с Орсини была окончена, принеся какую никакую, но победу Борджиа.

Часть 1. Глава 19. Горизонт нового союза

Рим, апрель 1497 года

До семнадцатого дня рождения Лукреции Борджиа оставалась неделя. Юная властительница Пезаро была в предвкушении предстоящих торжеств, к которым она так успела пристраститься. Ей не терпелось вновь ощутить эту волшебную бурную атмосферу, наполненную музыкой, танцами, комедиями и прочим изысками светской жизни. Прихорашиваясь у зеркала, Лукреция в очередной раз обратила внимание, что за эти несколько лет в ней произошли некоторые перемены. Её лицо, которое приобрело более взрослые черты, по очертаниям одежды было видно, что её высокие груди заметно округлились, став более полными, налившись молодостью. Нельзя было не обратить внимания, что Лукреция серьёзно прибавила в росте. Она видела и чувствовала себя взрослой девушкой, к тому же она уже замужняя. Рим был окутан апрельскими сумерками, когда Лукреции доложили о приходе камергера её мужа. Он сообщил о намерениях синьора Джованни Сфорца покинуть Рим и требовании, чтобы Лукреция непременно присоединилась к нему. Её настроение мигом омрачилось. Несмотря на то безудержное веселье, которому она предавалась в Пезаро, по-настоящему счастлива она была Риме, рядом с семьёй, с которой не чувствовала себя одинокой.

– С чего вдруг такая спешка? – поинтересовалась Лукреция.

Камергер не успел дать ответ, как в комнату вновь вошёл слуга, известивший своё госпожу о визите кардинала Валенсийского. Лукреция знала, что Чезаре недолюбливает Джованни Сфорца, а значит не к чему ему видеть слугу её мужа у себя, дабы не давать повод для лишних домыслов.

– Прячьтесь за ширму, быстро, – приказала она камергеру. – Не издавайте ни звука, если не хотите плачевных последствий.

Обеспокоенный камергер резко прыгнул за ширму, прижавшись к стенке с такой силой, что казалось, он пытался пройти сквозь неё, чтобы ускользнуть из комнаты. Лукреция велела позвать кардинала Валенсийского. Войдя в комнату, Чезаре обнял и поцеловал в щёку сестру.

– Лукреция, я принёс тебе новость, которая, думается мне, обрадует тебя, – нежно улыбнулся Чезаре.

– Ну-ка, удиви меня, – заинтригованно ответила Лукреция.

– Близится день твоего рождения, и отец, жаждая угодить любимой дочери, решил пойти навстречу твоим желаниям. Он окончательно пришёл к выводу, что твой, скажем прямо, неудачный брак с Джованни Сфорца не только тяготит тебя, но и больше ничего не может дать нашей семье. Лодовико Моро вновь пошёл на сближение с Францией, отделившись от Священной лиги. А мы в свою очередь очень сблизились с Испанией за время совместных действий против короля Карла и Орсини, что не устраивает дом Сфорца. Однако непостоянство и непредсказуемость Лодовико не устраивает нас. Посему, отец освободит тебя от общества Джованни, расторгнув ваш с ним брак.

Лукреция вопрошающе смотрела на брата, не зная, что сказать. Казалось, её точно молнией пронзило. На Лукрецию словно снизошло озарение. Не понимая почему, но в её голове возникла жуткая догадка, о природе желания Джованни покинуть Рим так скоро.

– Отчего же я не вижу твоей белоснежной улыбки? – удивился Чезаре, – Разве ты не рада?

Выдержав короткую паузу, Лукреция собралась с мыслями, и ответила вопросом на вопрос:

– Но на основании чего развод будет осуществлён?

– Это будет не совсем развод, – пояснил Чезаре, заложив руки за спину. – Видишь ли, официальное расторжение брака повлечёт за собой слишком большой скандал. Поэтому Джованни просто исчезнет.

Лукреция издала испуганный вздох. Она отшатнулась, прижав руки к груди, и посмотрела на брата ошарашенными глазами.

– Исчезнет? – переспросила Лукреция.

– К сожалению, более лёгкого и безопасного способа не существует, – спокойно ответил Чезаре.

– Нет! Нет! Нет! – закричала Лукреция.

Она развернулась, и в ужасе подбежала к окну, уперев руки в раму. Взору Лукреции открылись мрачные, стремительно пустевшие улицы Рима, освещённые неровным светом факелов, отражавшимся в тёмных водах Тибра, как в кривом зеркале.

– Лукреция, неужели в тебе неожиданно проснулись чувства к этому бесхребетному трусу, страшащемуся собственной тени и живущему по чужой указке?

– Вовсе нет, – повернувшись к брату, резко ответила Лукреция. – Ты не хуже меня знаешь, что в моём сердце никогда не было и не будет любви к Джованни. Моё желание освободиться от него безгранично, но я не хочу отнимать его жизнь ради собственных мирских удовольствий.

– Дорогая сестра, в наше время жизнь нисколько не прибавила в цене. Люди убивают друг друга и за меньшее, а в случае с Джованни всё складывается ещё проще. По-твоему сближение Сфорца с Францией, нашим врагом, не является предательством интересов Борджиа? Разве то, что Джованни не сумел сделать тебя счастливой или хотя бы матерью не является преступлением по отношению к тебе?

– Возможно, но я не хочу обрекать наши с тобой бессмертные души и душу отца на вечные муки в адовом огне. Не хочу пятнать их грехом пролитой крови. Да ещё подвергать нас опасности со стороны Сфорца.

– Лукреция, ты, видимо, недостаточно хорошо знаешь своего любимого брата. Если я что-то предлагаю, значит это осуществимо.

– Но ты замышляешь убийство.

– Убийство? Помилуй, Лукреция, я говорю о несчастных случаях, способных кардинально изменить ход истории. Смерть Джема была несчастным случаем, но она разрушила планы Карла о крестовом походе, и уберегла османов. Эти капканы судьбы расставлены на каждом шагу. Вопрос лишь в том, кто и когда станет её очередной жертвой.

Лукреция подбежала к брату, положив руки на его мирно вздымавшуюся грудь. Удивительно, насколько спокойным было дыхание кардинала Валенсийского, словно речь шла о чём-то обыденном. Хотя, учитывая обстоятельства, так оно и было.

– Нет, Чезаре, молю тебя, ты не должен допустить этого. Поговори с отцом, переубеди его. Джованни может не лучший муж и зять, зануда и трус, но он определённо не заслуживает такой кары. Не обрекай на вечные муки ни тех, кто тебе дорог, ни самого себя.

Чезаре обнял сестру, нежно поцеловав её в лоб. Он чувствовал, как Лукрецию трясло, словно от холода, сковывавшего в трескучий зимний мороз.

– Поверь, Лукреция, мы с отцом сделаем всё, для твоего счастья, но порой за него нам всем приходится платить немалую цену. Мы хотели найти иной, менее радикальный, способ, но Джованни ни под каким предлогом не согласился на развод. Нам придётся осуществить задуманное ради блага семьи.

Простившись с сестрой, Чезаре удалился. Его разрывали противоречивые чувства. Идя к Лукреции, он был уверен, что та не станет препятствовать устранению Джованни Сфорца, но столкнулся с непоколебимым сопротивлением и отстаиванием собственных интересов. Достойная Борджиа, однако, в Лукреции было то, что значительно отличило её от Чезаре – милосердие, к голосу которого она прислушивалась намного чаще, нежели её прагматичный брат, руководствовавшийся холодным расчётом. Конечно, династические браки редко подпадают под число счастливых, но порой чудо случается. Лукреция понимала, что отчасти Чезаре прав – её брак с Джованни Сфорца вовсе не пестрил красками счастья, и, действительно, складывался весьма скверно, о чём сам Джованни неоднократно писал Асканио Сфорца. Однако Лукреция не могла допустить, чтобы Джованни стал жертвой честолюбивых взглядов её отца и брата, только не таким способом. Она никогда не простит себе, если закроет глаза на убийство, которому могла помешать, позволив любимому брату и отцу запятнать свои души пролитой кровью невинного. Пусть ради этого Лукреции придётся пойти против семьи, которую она любит всем сердцем. Судьба вынуждает её сделать шаг, на который она ни за что бы не решилась.

Лукреция велела камергеру покинуть своё укрытие. Лицо у бедняги было бледным, как у покойника, а руки тряслись, как у закоренелого пьяницы. Нетрудно было представить, какой страх он испытал, находясь в нескольких шагах от того, кто обсуждал убийство его господина.

– Ты всё слышал? – спросила Лукреция.

Обезумев от страха, камергер не знал, что ответить. Казалось, в его горле застрял ком, поэтому он неуверенно закивал головой.

– Тогда беги к своему господину, и предупреди его об опасности, которая грозит ему. Живо!

Камергер ветром вылетел из комнаты, хлопнув дверью, а Лукреция упала на диван, стоявший в шаге от неё, и погрузилась в размышления о завтрашнем дне. Какой силы будет гнев её отцы, когда он узнает, а это случится в любом случаем, что сотворила его дочь? Что ждёт её саму после подобного своевольства?

В туже ночь Джованни Сфорца, подгоняемый страхом неминуемой смерти, покинул Рим. Под утро следующего дня он добрался до Пезаро, но не успел въехать в город, как его конь, загнанный до смерти, рухнул замертво на землю, захлёбываясь собственной пеной.

***

Выйдя от Лукреции, Чезаре направился к себе. В тускло освещённой приёмной его ждал Микелотто Корелла, сидя в кресле. За прошедшие года он особо не изменился. По-прежнему не отличался общительностью. После университета дружба Микелотто и Чезаре не распалась, а укрепилась ещё сильнее. Микелотто стал работать на кардинала Валенсийского, выполняя его самые разные поручения, независимо от цели и задачи, подобно солдату, не задавая лишних вопросов. Увидев кардинала Валенсийского, Микелотто встал с кресла.

– Микелотто, рад тебя видеть, – обратился к нему Чезаре, отводя к окну. – Надеюсь, ты сделал всё, о чём я просил?

– Да, Чезаре, но боюсь мне нечем тебя порадовать, – ответил Микелотто, огрубевшим за минувшие несколько лет, голосом. – Никому ничего не известно о новом друге герцога Гандийского. Ни откуда он родом, ни о ремесле или чём-либо ещё. Даже о маске никто ничего толком не знает. Горожане сторонятся его и особо не интересуются, зачем он приехал в город.

– Проклятье! – выругался Чезаре. – Не нравится мне этот тип. Хуан упорно не желает рассказывать о нём даже Папе. Мне кажется, что он имеет влияние на моего брата. Отец считает, что я выискиваю подвох там, где его нет, но зная характер Хуана и памятуя его поведение в Испании, от него можно ожидать многого.

– Сожалею, что не сумел раздобыть для тебя ничего важного, но мне удалось кое-что разузнать о самом Хуане.

– Выкладывай.

– Я слышал, тебя беспокоят ночные прогулки твоего брата. Сложно сказать, насколько это окажется полезным, но в данном случае я думаю, что любая информация может пригодиться. Многие поговаривают о любовных похождениях Хуана, которым он, вероятно, и предаётся по ночам.

– И что из того? Для Рима подобные россказни не редкость. Борделей в городе предостаточно, выбирай любой.

– Да, но эти слухи расходятся по городу столь быстро, что могут навредить твоему брату. Всем известно, что у Борджиа достаточно врагов, думаю, если мужья, отцы или братья тех девушек, которых посещает Хуан, узнают о его походах, герцог обзаведётся новыми врагами. А судя по разговорам, твой брат предпочитает не только шлюх, но и более знатных особ. По всему Риму множатся разговоры о том, что Хуан обесчестил дочь представителя одного знатного рода.

– Знаешь какого?

– Молва твердит о дочери графа Антонио Мария делла Мирандола.

Чезаре на мгновение задумался, подперев кулаком подбородок.

– Не нравится мне это. Спасибо, Микелотто, хоть какие-то вести ты раздобыл. Держи в знак благодарности. Чезаре передал ему мешочек, в котором призывно зазвенели дукаты. Поблагодарив его, Микелотто направился к выходу, а в голове Чезаре множились вопросы, на которые он не мог отыскать ответы.

Часть 1. Глава 20. Буря в доме Борджиа

Рим, апрель 1497 года

В эту ночь Лукреция так и не сомкнула глаз. Лёжа на кровати в объятиях темноты, она повернула голову в сторону окна, через которое в комнату проникал холодный лунный свет. В сознании Лукреции ширились мрачные мысли, заставлявшие её сердцебиение учащаться. Из роя своих размышлений Лукреция раз за разом выхватывала единственную мысль – сумел ли Джованни выбраться из Рима? С этой мыслью ей всё же удалось заснуть, но лишь под утро, незадолго до того, как Джованни Сфорца оказался у стен Пезаро. Проснулась Лукреция в подавленном настроении, её глаза источали холод и равнодушие ко всему. Даже скорые собственные именины не могли вновь разжечь прежний огонь в её душе, который Чезаре потушил в тот миг, когда покинул покои сестры дуновением захлопнувшейся двери. Ангельское лицо Лукреции застыло в гримасе печали. Она сидела на диване совершенно не подвижно, словно мраморная скульптура, изваянная рукой самого Верроккьо. Лишь мирно вздымавшаяся грудь напоминала, о живом состоянии Лукреции, но в данный момент её мысли были далеко отсюда. Пентасилея всячески пыталась взбодрить свою госпожу, но все её попытки разбились о непреступную стену отчаяния.

– Что тревожит вас, графиня? – спросила камеристка. – Излейте мне свою душу, может я смогу унять вашу боль.

– Увы, дорогая Пентасилея, – вздохнула Лукреция, – никто мне не сможет помочь. Я в ловушке, в ловушке обстоятельств, законов политики и проклятых обязанностей женщин знатных семей. Я не знаю, что делать. Не знаю, как вырваться из этой клетки.

– Быть может, мы сумеем помочь?

Услышав знакомый голос за своей спиной, Лукреция неохотно обернулась. В комнату вошли Александр VI и Чезаре. При виде понтифика и кардинала Валенсийского Пентасилея сделала реверанс, поприветствовав их. Поднявшись с дивана, то же сделала и Лукреция, но намного медленнее, будто её одолевала слабость. Жестом руки Александр VI велел Пентасилее покинуть комнату. В то же мгновение та исчезла в соседнем дверном проёме. Лукреция по-прежнему хранила молчание.

Поймав взгляд сестры, Чезаре показалось, что по его телу пробежал тот же холодок, что источали её серые, словно ледяные, глаза, наполненные душевными терзаниями. Приблизившись к дочери, Александр VI спросил:

– Лукреция, дитя моё, скажи мне открыто, не таясь, где твой муж?

– Понятия не имею, – отрезала Лукреция.

– Вот как? – усмехнулся Папа. – А я так не думаю. Остерегись, Лукреция, ты смеешь лгать своему отцу и верховному понтифику?

– Я не знаю, где Джованни, – с прежней невозмутимостью, давшейся ей с огромным трудом, повторила Лукреция, стараясь сохранять твёрдость голоса.

Александр VI ещё на шаг сократил расстояние с дочерью и, буравя её пристальным суровым взором, смотрел на неё сверху вниз. Лукреция чувствовала, как тяжесть отцовского взгляда, казалось, прибивала её к полу, и она будто становилась невообразимо маленькой, стоя перед огромной грозной скалой.

– Лукреция, ни к чему скрывать правду от отца, – сказал Александр VI. – Ты знаешь, я не потерплю интриг за моей спиной, особенно от собственных детей. Мне казалось, ты выучила этот урок после истории с Джулией и Каподимонте. На кону стоит будущее нашей семьи, благополучие которой в твоих интересах. Поэтому, если тебе что-либо известно, скажи мне прямо сейчас.

Оборона держалась недолго. Не выдержав натиска отца, Лукреция рассказала обо всём, что произошло прошлым вечером. О визите Чезаре, а затем о том, как предупредила Джованни Сфорца, в ту же ночь покинувшего Рим. Папа бросил суровый взгляд на Чезаре, и Лукреция сразу поняла – отец не знал о вечернем приходе её брата. Ей казалось, что Александр VI вот-вот обрушится на неё ужасающим гневом, словно Зевс, обрушивая тысячи молний на её голову. Подобного исхода ожидал и Чезаре, готовясь принять на себя удар вместе с Лукрецией. Прочитав мысли друг друга, они быстро переглянулись. Но к удивлению обоих, внешне, Александр VI был спокоен, но Чезаре и Лукреция ни на секунду не сомневались, что внутри у него бушевала гроза.

– Но зачем тебе это, дитя моё? Неужели ты не хочешь освободиться от нелюбимого мужа, к которому ты не испытываешь ничего, кроме жалости, как я погляжу?

– Хочу, но так же я хочу, чтобы Джованни остался жив, – решительно заявила Лукреция.

– Дочь моя, ты знаешь, как Папа, я не приемлю убийства, но Джованни не оставил нам иного выбора. Дом Сфорца стал для нас бесполезен. Я пошёл тебе навстречу, потому что люблю тебя, но также этот шаг необходим для нас. Не забывай о своём предназначении, которое ты должна исполнить ради блага семьи.

– Моё предназначение – это быть пешкой в твоей игре! – вырвалось у Лукреции. – С самого начала мне была отведена роль пешки, которую передвигают по шахматной доске.

В душе Лукреции бушевал вулкан, готовящийся взорваться раскалёнными потоками слов и эмоций. А Чезаре молча продолжал наблюдать за происходящим. Нутро подсказывало ему – надвигается буря.

– Не говори так, – утешал Папа Лукрецию. – Ты вовсе не пешка, я же сказал – у тебя, как и у всех нас, особое предназначение.

– Если не пешка, то кто же тогда? Особое предназначение значит? Я сыта по горло этим предназначением. Ты играешь нашими жизнями, как тебе заблагорассудится. Это жестоко, мне надоела такая роль.

Лицо Александра VI начинало багроветь от гнева, который он был уже не в силах держать в узде.

– Да, я не люблю Джованни, но жалею его, – продолжала Лукреция. – Почему он должен становиться жертвой твоих честолюбивых устремлений? Лишиться жизни из-за твоего безмерного честолюбия?

– Не смей так со мной говорить! – прорычал Александр VI. – Ты упрекаешь меня в жестокосердии? Говоришь, я играю вашими жизнями? Может мои методы бывают жестокими, но обстоятельства вынуждают меня действовать именно так, а не иначе. Думаешь, я занимаюсь устройством ваших жизней по велению личной прихоти? Я радею о вашем благополучии.

– Вершишь наши судьбы, не считаясь с нами? – огрызнулась Лукреция. – Так ты радеешь о нашем благополучии? Считаешь, я хотела стать женой Джованни Сфорца? Или Чезаре хотел стать кардиналом? Да вот только твои решения далеко не всегда идут на пользу и тебе самому. Ты возложил столько надежд на Хуана, а что в итоге? Он выставил себя на посмешище не только в Испании, но и в Италии, не сумев организовать командование армией.

– Придержи свой язык! Не забывай, с кем ты говоришь. Чего ты хочешь? Чтобы я позволил тебе самой избрать себе мужа? Что же, вперёд, выбирай, но помни – своими необдуманными действиями ты нанесёшь удар по собственной семье ничуть не меньше, чем Хуан, а может и больше. Чем же тогда ты отличаешься от него?

– Тем, что это будет моё решение, а не твоё. Хуана сделал ты гонфалоньером церкви и ошибся.

– Значит, у меня были на то веские причины, и не тебе их осуждать. Мне напомнить тебе, что враги беспрестанно роятся вокруг нас? Делла Ровере и ему подобные только и ждут момента, чтобы уничтожить наш род. Называй свою роль в семье как хочешь, но она важнее, чем ты думаешь, в том числе и для тебя. Без прочных союзов мы ничто, а твои браки способствуют укреплению нашего рода в Италии. Лишись я тиары или жизни, что будет с вами? Своим положением вы обязаны мне. Не думаю, что стань делла Ровере Папой, он примет вас с распростёртыми объятиями. Поверь, Лукреция, я больше всего хотел бы, чтобы ты была счастлива в браке, но политика диктует свои условия. Мы все неразрывно связаны с ней, с чем нам приходится считаться. Союзы посредством династических браков заключаются сплошь и рядом. Прискорбно, но такова реальность, таково бремя власти монархов и их детей, с этим ничего не поделаешь. Прежде чем осуждать меня, испей ту чашу, которую судьба поднесла к моим губам. Ощути это, когда кругом враги, и положиться можно далеко не на всех, и как видно, даже на собственных детей. Почувствуй в действительности, каково это быть правителем и насколько тяжела его корона и бремя власти, ради сохранения которой приходится идти на крайние меры. И дело вовсе не во властолюбии, а в том, что лишь обладая властью, я могу обеспечить ваше благополучие, ради которого пойду на всё.

– Хочешь сказать, что для укрепления нашего рода все средства хороши? – спросила Лукреция.

– Это говорю не я, а наша жизнь. Ты можешь предложить иной выход? Что мне остаётся делать, когда мою семью окружают недруги, от которых я стараюсь оградить её? Не забывай, что и твоё положение укрепится за счёт браков со знатными синьорами, но для этого они должны быть полезными нашей семье. Потому я и другие монархи устраивают браки своих детей.

С этими словами Александр VI, велев Чезаре следовать за ним, покинул комнату дочери. Лукреция рухнула на кровать и, зарывшись в подушку, разрыдалась, осознавая, в каком замкнутом круге она находится. Она не может сделать ни шагу без отцовской воли. Словно птица, рвущаяся в объятия небес, но запертая в клетке, через которую может лишь созерцать манящую высоту. Но ещё больше Лукрецию разозлило, что отец не поделился с ней своими планами, не позволив ей высказать собственное мнение, относительно развода с Джованни Сфорца. Она чувствовала себя спелой ягодой винограда, из которой выдавили все соки. Теперь в душе Лукреции остался лишь дым, клубившийся над вулканом, взорвавшемся минутами ранее.

– Ты поступил крайне опрометчиво, предупредив Лукрецию о Джованни, – сказал Александр VI, обратившись к сыну.

– Но кто же мог предугадать, что она бросится защищать его? – спросил Чезаре. – Ведь Лукреция никогда не питала к Джованни тёплых чувств.

– Однако теперь его будет непросто вернуть в Рим. Кроме того, Джованни уже наверняка сообщил обо всём Асканио и Лодовико. Желая избежать большого скандала, мы всё же навлечём его на себя. Что же, из любой ситуации можно найти выход. Коль мы решили пойти навстречу желаниям Лукреции, будем идти до конца. Её гнев тоже можно понять. Она умна и весьма проницательна, но ещё не до конца осознаёт некоторые реалии нашей жизни.

– Ничего, – ответил Чезаре. – Время – хороший учитель и лекарь.

***

Оказавшись во дворце Санта-Мария-ин-Портико, Джулия Фарнезе заметила, суету, царившую во дворце. Слуги бегали по коридорам, залам, галереям, собирая вещи и укладывая их в сундуки, которыми был заставлен холл. Поднявшись по главной лестнице, Джулия направилась к Лукреции, которая также собирала свои личные вещи, укладывая их в ещё одни сундуки вместе с Пентасилеей.

– В чём дело, Лукреция? – спросила Джулия.

– Я устала, Джулия, – ответила Лукреция. – Мне хочется вырваться из этих стен. Уехать туда, где я буду вдали от политики и интриг.

– И куда же ты собралась, если не секрет?

– В монастырь Сан-Систо. Там я смогу побыть наедине со своими мыслями. Можешь передать мои слова Папе, для меня это уже не имеет никакого значения.

– Я не думаю, что он будет рад этому.

– Меня это не волнует.

Совершенно незаметно для Лукреции, Джулия покинула её покои. В этот момент явился слуга, сообщив, что всё готово к отъезду. Лукреция хотела как можно скорее отправиться в путь. Стены монастыря Сан-Систо казались ей спасительным островком покоя и безмятежности, где она и встретит свой, не особо радостный, семнадцатый день рождения.

Часть 2. Глава 1. Ужин в Трастевере

Рим, июнь 1497 года.

Летом атмосфера в стенах Ватикана продолжала оставаться напряжённой, а случившийся раскол в семье Борджиа печалил Александра VI. Мало того, что он поссорился с дочерью, так ещё его сыновья, Чезаре и Хуан, никак не могли примириться. Один Джоффре, которому уже исполнилось пятнадцать, не вмешивался ни в дела отца, ни братьев, ни сестры. Казалось, он живёт в своём отдельном мире, не принимая особого участия в семейных делах. К тому же он закрывал глаза на утверждения о развратном образе жизни своей жены Санчи. Всюду говорили, что та спала то с герцогом Гандийским, то с кардиналом Валенсии, да и в целом искала развлечений среди старших мужчин. В обществе Джоффре ей было скучно, но тот смиренно терпел это, зная, что жена предпочитает ему других. Что же до Лукреции, то Александр VI одобрил её отъезд в монастырь. Он надеялся, что дочь сумеет понять, что единственная его цель – укрепление дома Борджиа. Несомненно, за это придётся заплатить высокую цену, но только так Александр VI сможет защитить своих детей. Однако Папа уже начал готовить новый замысел по расторжению брака Джованни Сфорца и Лукреции, в чём её отъезд может сыграть Борджиа на руку. Ведь как жена она оказалась брошена своим мужем, а что лучше всего может выразить печаль Лукреции, если не уединение в монастыре? И всё же спустя неделю Папа велел своему посыльному испанцу Педро Кальдесу, или как часто его называли Перотто, регулярно наведываться к Лукреции в монастырь с целью держать его в курсе о состоянии дочери, но и попытаться примирить её с ним.

А пока что Александр VI сосредоточился на иных заботах, для обсуждения которых вызвал к себе Чезаре.

– Из Неаполя пришла весть о смерти короля Фердинанда от дизентерии, – сказал Папа, переплетя пальцы рук. – Теперь трон унаследует его племянник Федериго, которого ты коронуешь на правах папского легата. Ты поедешь в Неаполь вместе с Хуаном, а также Джоффре и его супругой, коих потом вы сопроводите до Сквиллаче.

– Отец, ты уверен, что Хуану обязательно стоит ехать с нами? – осторожно поинтересовался Чезаре.

Он опасался, что не сможет комфортно чувствовать себя рядом с братом, равно как и сам Хуан рядом с Чезаре. За последнее время они настолько отдалились друг от друга, что старались не встречаться, и крайне редко обменивались хотя бы словом.

– Да, – твёрдо ответил Александр VI, пристально посмотрев на сына. – Такова моя воля. Вы должны восстановить тёплые отношения, зарыть топор войны, разделяющий вас. Как отцу мне больно наблюдать, как мои сыновья каждую минуту готовы перегрызть друг другу глотки. Этому нужно положить конец. Тем более, после вашей совместной поездки в Неаполь Хуан вернётся в Испанию.

– Если тебе так угодно, я попытаюсь примириться с братом, – вздохнул Чезаре. – В прочем, зачем тянуть? Наша матушка пригласила нас к себе в Трастевере на ужин. Она ждёт нас через два дня. Меня, Хуана и Джоффре.

– Превосходно, Ванноцца будто читает мои мысли на расстоянии. Для вас это дополнительная возможность примириться.

Вечером в назначенный срок троица Борджиа в сопровождении внушительной охраны прибыла в виноградник Ванноццы деи Каттанеи под открытым небом, расположенный в районе Трестевере. Этот район находился на западном берегу Тибра южнее Ватикана. Вымощенные булыжником улицы здесь были узкими, извилистыми и имели неправильную форму. Проехав чуть дальше, почти за город, они поднялись на холм Яникул, где и располагался виноградник Ванноццы. Поселение лучи солнца скользили по неровной холмистой линии горизонта, и взору путников открылся Рим, объятый оранжевым светом закатного солнца, будто языками пламени. Одетая в шёлковое фиалкового цвета платье, расшитое жемчугом и белыми вставками, Ванноцца обняла своих сыновей, тепло поприветствовав их. При взгляде на неё, сердце Чезаре радовалось, ведь Ванноцца успешно оправилась от нашествия французов, равно как и её муж Карло Канале. Хоть Чезаре и отомстил солдатам Карла VIII, он ни разу не завёл разговора на эту тему, дабы не бередить старю рану матери. Её слегка морщинистое лицо светилось от счастья, а значит, все горести она сумела оставить в прошлом. А сегодня её цель заключалась в окончательном примирении своих сыновей. Ванноцца пригласила их за стол, но прежде чем последовать за матерью, Чезаре обернулся и увидел, того самого человека в маске. Тот что-то прошептал Хуану на ухо, герцог ответил молчаливым кивком, отпустив своего спутника. Наконец, гости уселись за большой длинный стол, на котором не было свободного места от изысканных блюд. Отбивные из индейки, гусиная печень, свежие оливки и прочие лакомства соседствовали со спелыми фруктами, в том числе и засахаренными, порезанными на небольшие кусочки. У гостей разбегались глаза от количества снеди на столе, а ароматы блюд перемешивались друг с другом, щекоча ноздри словно пером.

На город, тусклые огни которого виднелись с холма, уже опустилась ночь, в тёмном небе зажглись далёкие, но вечно манящие, огоньки звёзд, окружавшие неполный жемчужный диск луны. Изредка дул прохладный лёгкий ветерок, который после дневной жары словно глоток воды для путника в пустыне, дарующий необычайное блаженство. Ночную тишину нарушал лишь стрекот сверчков. Рим погрузился в сон, улицы опустели, будто город вовсе вымер. А гости Ванноццы были заняты своими беседами, разбавленные шутками. Виноградник освещали пляшущие неровные тёплые огоньки свеч на высоких подсвечниках. Слуги то и дело подливали тёмно-красное вино в кубки гостей. Чаще всего герцогу Гандийскому. Не успели Хуану наполнить кубок, как он через пару минут его осушал. Ванноцца беседовала с Джоффре, в том числе и о Санче Арагонской. Но как только Джоффре изменился в лице, Ванноцца поняла, что эта тема причиняет сыну немалую боль, и она тут же увела разговор в иное русло. Беседуя с младшим сыном, Ванноцца внимательно следила за Чезаре и Хуаном, и не могла поверить своим глазам. Впервые за последнее время оба брата общались, как прежде. Казалось, между ними никогда не разгорался костёр вражды. Они охотно общались между собой, время от времени отбрасывая одну шутку за другой, после чего заливались безудержным смехом. Быть может, братья действительно потушили огонь, отдаливший их, и все прежние обиды забыты? А может просто вино оказало своё влияние на обоих. Во всяком случае, сегодня между Чезаре и Хуаном царил мир без единого намёка на очередной конфликт. В конце концов они трудятся над общим делом – процветание семьи. При взгляде на старших сыновей губы Ванноццы тронула умилительная улыбка, она добилась своего. Этим вечером за столом царила тёплая семейная атмосфера, которая ещё совсем недавно дала трещину.

– Значит, после нашей поездки в Неаполь ты вернёшься в Испанию? – спросил Чезаре.

– Да, – ответил Хуан, дожёвывая кусок жареного мяса. – Мне радостно находиться с вами в Риме, но меня ждёт и моя собственная семья. Да и в целом, за это время, проведённое здесь, я понял, что моя душа всё же лежит к Испании, а не к запутанному клубку итальянской политики, в которой ты, брат, нужно признать, как рыба в воде. Тебе по душе распутывать политические интриги, заговоры и прочее, но меня привлекает обычная жизнь герцога.

– Когда-нибудь я обязательно побываю у тебя в Гандии и познакомлюсь со своими племянниками, – улыбнулся Чезаре.

– Ловлю тебя на слове, брат, – похлопав Чезаре по плечу, усмехнулся Хуан. – А что Лукреция, по-прежнему сердится на вас с отцом?

– К сожалению, да. Ей нужно время. Из-за разлада с отцом ей тоже горько на душе. Наша сестра не так уж и проста, если надо она может показать зубки.

– Уверен, поездка в Испанию взбодрит её. Узнав, что я собираюсь вернуться в Гандию, она пожелала отплыть со мной. Ей нужно отвлечься, а с Марией у неё будут сотни тем для разговоров. Моя жена поможет вернуть Лукреции её былую яркую жизнерадостную улыбку.

– Хорошая идея. Воздух Испании развеет её горестные мысли.

Подняв голову, Чезаре взглянул на ночное небо, ощутив спокойствие и безмятежность. В такие моменты понимаешь, что возможность созерцать, творить, мыслить, в общем, жить – есть одна из основных ценностей для человека. Рассматривая яркие звёзды, Чезаре ощущал острую жажду жизни, даже на мгновение, забывая о своём духовном сане. Он был счастлив, что живёт. Но самое главное, что доставило ему большую радость – это тёплая беседа с Хуаном. Кардинал Валенсийский пребывал в отличном настроении не только от вина, но и от того, что наконец-то смог спокойно поговорить с родным братом, и никто не припоминал друг другу обиды минувших месяцев, отбрасывая колкости.

Час был уже поздний, пора было расходиться. Простившись с Ваноццей, братья сели на коней и направились в папский дворец в сопровождении своей свиты. Джоффре злоупотребил вином, и Чезаре с Хуаном пришлось помогать ему сесть в седло. Всю дорогу они придерживали младшего брата с двух сторон, пока тот покачивался в седле, как тряпичная кукла, распевая какую-то песню, слов которой Чезаре и Хуан не могли разобрать. На улице не было ни души, а под мостами приятно журчала мутная извилистая полоса Тибра, Борджиа добрались до города. Наконец, троица доехала до моста Святого Ангела, но Хуан неожиданно натянул поводья своего коня и остановился.

– В чём дело, Хуан? – недоумевал Чезаре.

Кардинал Валенсийский присмотрелся. Тьма зашевелилась между двумя домами, освободив из своего плена того самого человека в маске. Он подошёл к герцогу Гандийскому, а Чезаре пристально посмотрел на брата.

– Отправляйтесь в Ватикан, а у меня есть одно дело, – пояснил Хуан.

– Что? – удивился Чезаре, нахмурив брови. – Какие могут быть дела в такой час? Не уж-то у тебя ещё хватит сил нанести визит какой-нибудь даме? А если твои дела заключаются в чём-то ином, мой тебе совет – обожди до утра. Ночью по улицам Рима ходить опасно.

Хуан протестующее покачал головой.

– Не беспокойтесь обо мне. Я вернусь чуть позже, возвращайтесь в Ватикан. Пусть мои слуги сопроводят вас до Ватикана.

Хуан подозвал своего сопровождающего в маске, и тот уселся на круп лошади своего господина. Чезаре не доверял этому подозрительному другу Хуана, но понял, что не сумеет отговорить брата от его затеи. Можно было подумать, что Хуану требовалось решить вопрос жизни и смерти. Однако Чезаре вспомнил слова Микелотто о любовных похождениях брата, которому не впервой уходить среди ночи в неизвестном направлении. Чезаре пришлось сдаться.

– Хорошо, но будь осторожен.

– Разумеется.

Хуан приказал остальным своим слугам следовать за братьями, оставив подле себя лишь одного конюшего, не считая человека в маске. Втроём они скрылись в тёмном переулке, который вёл в сторону Площади Евреев. А Чезаре и Джоффре пересекли мост Святого Ангела, свернув к Ватикану.

– Куда это направился Хуан? – неуверенно поинтересовался Джоффре, покачиваясь в седле.

– Кто бы знал, – ответил Чезаре, оглянувшись на противоположный берег Тибра. – Кто бы знал.

Часть 2. Глава 2. Убийство

Рим, июнь 1497 года.

Рано утром Александр VI был уже на ногах. Он стоял у окна, созерцая видневшийся вдалеке, Рим, позолоченный лучами рассветного солнца. Обернувшись, Папа вновь бросил взгляд на обнажённую, едва укрытую лёгким одеялом, Джулию Фарнезе, которая по-прежнему пребывала в царстве Морфея. В этот момент она казалась Александру VI ещё более прекрасной и манящей, как спелый, налившийся соком, плод. Царившую в папских покоях безмятежность нарушил кардинал Валенсийский, от чего Джулия тут же проснулась, прикрыв своё тело одеялом.

– Чезаре, зачем тревожить меня в столь ранний час? – с укором спросил Александр VI.

– Прости, отец, но я не стал бы тебя беспокоить, не будь это так необходимо, – ответил Чезаре.

– Надеюсь. Ну и что же у тебя на уме?

– Я собирался побеседовать с Хуаном, но его слуги сообщили, что он до сих пор не объявился.

– И что же тебя смущает, сын мой? Ты не хуже меня знаешь, что Хуан и раньше пропадал на всю ночь, возвращаясь под утро. Уверен, он остался у какой-нибудь красотки, что более вероятно.

– Но не в этот раз.

Чезаре в ярких подробностях пересказал отцу события минувшей ночи в винограднике Ванноццы, а также о том, как они расстались с Хуаном у моста Святого Ангела, после чего тот скрылся по направлению к пьяцца делла Джудекка в сопровождении всего лишь двух человек.

– Причём Хуан не назвал цели своего таинственного ухода, – продолжал Чезаре. – Не думаю, что если бы он собирался к сговорчивой девке, то не обмолвился бы об этом. В противном случае к чему эта таинственность?

– Успокойся, Чезаре, не стоит сгущать краски. Уверен, Хуан скоро вернётся. Если он не сообщил тебе, равно как и мне до ухода к вашей матери, о своих планах, значит, у него были на то веские основания. Наберись терпения.

– Может ты и прав, – ответил Чезаре, задумчиво пожав плечами.

Хотя кардиналу всё равно было тревожно за брата. Интуиция подсказывала ему, что Хуан попал в неприятную историю.

В полдень Александр VI ещё работал в своём кабинете, совместно с Бурхардом подготавливая необходимые бумаги для расторжения брака Лукреции и Джованни Сфорца. Услышав быстрые шаги в коридоре, Папа поднял голову, устремив свой взгляд на двери. Александр VI мысленно перебирал варианты тех, кто мог войти или вернее будет сказать – вбежать сейчас в зал, судя по скорости приближения и частоте шагов. Этим визитёром оказался Франческо Гасет. По его запыхавшемуся виду, мокрому от пота лицу и тяжёлому дыханию можно было понять, как он спешил. Его ноги слегка подкосились и, чтобы не свалиться, Гасет опёрся рукой о стену.

– Родриго, случилось нечто ужасное, – жадно глотая воздух, выдавил из себя Франческо Гасет.

Александр VI удивлённо поднял брови.

– Родриго? – переспросил он. – Боже, если ты обратился ко мне мирским именем, случилось нечто невообразимое.

– Конь герцога Гандийского был обнаружен недалеко от дворца кардинала Пармского с обрезанными стременами.

– Что? – у Александра VI перехватило дыхание.

– А на площади еврейского квартала ещё утром нашли тяжело раненного конюшего Хуана.

– Он успел сказать, что произошло?

– К несчастью, нет. Бедняга скончался.

Ясный взор Александра VI затянула тьма. Франческо Гасет, стоявший в нескольких шагах от стола, превратился в размытое пятно, как и всё вокруг. Понтифик вмиг побледнел, оцепенев от страха, который ледяной рукой сжал его сердце. Холодный пот выступил на лбу Папы, ему казалось, что он не может надышаться, поэтому всё усерднее и усерднее глотал воздух. Гасет и Бурхард испугались, что Александр VI вот-вот рухнет без чувств.

– Гасет, бери с собой Чезаре и немедленно организуйте поиски Хуана, – с трудом вымолвил Александр VI, взглянув обезумевшими от страха, глазами на Гасета. – Если потребуется, переверните весь город, но найдите мне моего сына!

Через полчаса вся городская стража, сломя голову, носилась по Риму с клинками наголо, расспрашивая о герцоге Гандийском всех, кто попадался на пути: бродяг, нищих, проституток, рыбаков и прочих. В городе поднялась настоящая паника. Горожане спешно закрывали свои лавки, баррикадировали двери в своих домах, а кланы Колонна, Савелли, Орсини и Каэтани вооружались до зубов, ожидая столкновения с папской гвардией. Увы, всё было впустую. Никаких сведений о Хуане Борджиа ищейкам не удалось добыть. Папа потерял покой, он не мог спать, есть, а все его мысли были обращены к пропавшему сыну. Александр VI не представлял, как ему пережить эту ночь, длинною в жизнь. На следующий день поиски возобновились, в Риме по-прежнему царил переполох. Опустившись на берег Тибра, сыщики увидели сутуловатого, лысого лодочника лет сорока-сорока пяти, чья барка стояла на якоре недалеко от моста Святого Ангела. Лодочник представился именем Джорджо Скьяви, и на него тут же набросились с расспросами о событиях той ночи, когда пропал герцог Гандийский. Почесав лысину, Джорджо нахмурил своё обветренное, испещренное морщинами лицо, пытаясь восстановить в памяти картину ночи с четырнадцатого на пятнадцатое июня. Возможно, она могла бы пролить свет на таинственное исчезновение Хуана.

– Благородные синьоры, – хриплым голосом начал Джорджо, – в ночь на пятнадцатое июня я остался на своей барке, чтобы присмотреть за брёвнами в ней. Сами знаете, народец у нас любит заграбастать в свои ручонки всё, что плохо лежит. Так вот, – прокашлявшись, продолжал лодочник, – около двух часов ночи я заметил двоих человек. Они вышли из-за угла госпиталя Сан-Джироламо и остановились у спуска к воде, в том месте, где обычно сбрасывают мусор. Они огляделись, как будто опасались, что за ними могли следить. Потом один из них тихо свистнул, после чего из того же переулка выехал всадник на белом коне.

– Не заметил ли ты каких-нибудь особых примет у этого всадника? – спросил Чезаре.

– Ваше высокопреосвященство, единственное, что мне удалось разглядеть – это золотые шпоры.

Чезаре нахмурил брови, подперев подбородок, и велел Джорджо продолжать.

– Значит так, всадника сопровождали ещё двое мужчин, шедших по обе стороны. Приглядевшись, я понял, что они придерживают мёртвое тело, перекинутое через круп лошади. Всадник остановился на берегу, а двое его слуг сняли тело, раскачали и бросили в воду. Я смог расслышать, как всадник спросил, утонуло ли тело, на что получил ответ «да, монсеньор». Не решившись слезть с лошади, всадник подъехал ближе к воде, и заметил, как что-то всплыло на поверхность. Вероятно, это была накидка того, кого эти синьоры утопили. Четверым слугам было приказано утопить накидку, и они начали швырять в неё камни, которые увлекли накидку на дно. После чего господа скрылись тем же путём, каким явились сюда.

При последних фразах лодочника Чезаре резко бросил взгляд на мутную рябь Тибра. Страшно представить, сколько человеческих душ поглотила эта река, подобно голодному зверю. При мысли о том, что где-то на дне этой водной могилы лежит его брат, Чезаре стало не по себе. Он ощутил холодок, охвативший его тело, словно чья-то огромная рука. Как только Джорджо Скьяви окончил свой рассказ, кардинал Валенсийский изменился в лице, и с суровым видом бросился к лодочнику, схватив его за воротник.

– Отчего же ты сразу не сообщил обо всём властям, негодяй?! – воскликнул Чезаре.

Выпучив глаза, перепуганный Джорджо трясся, как лист на ветру. Он чувствовал, как бешено бьётся сердце в его груди. Джорджо пытался что-то сказать, но язык не подчинялся ему. Кое-как, запинаясь через каждое слово, лодочник промямлил дрожащим голосом:

– Ваше высокопреосвященство, смилуйтесь. Не подумайте ничего дурного. Дело в том, что за свою жизнь я повидал немало, особенно мертвецов, сброшенных в Тибр. На моей памяти их было не меньше сотни. Вы же знаете, в какое время и в каком городе нам приходится жить. Подобные вещи у нас происходят то тут, то там. Мертвецов частенько сбрасывают в Тибр, но ещё никто не проявлял сколь-нибудь серьёзного интереса ни к одному из них. Только поэтому я никому не сообщил о том, что видел.

Чезаре отпустил напуганного лодочника, упавшего на колени. Он без обиняков принял правоту Джорджо Скьяви. Под водной толщей Тибра было действительно не счесть мертвецов. Винить лодочника было не в чем. Тех, кого поглотила река, никогда не пытались искать. Для Рима это стало своеобразной жестокой обыденностью. Месяца не проходило, чтобы Тибру не принесли новую жертву, лишённую жизни по самым разным причинам. Чезаре повернулся к Фрначеско Гасету, всё время стоявшему рядом с ним.

– Гасет, нужно обыскать русло реки, – сказал Чезаре. – Отправь наших людей, пусть созовут лодочников, рыбаков и матросов. За свои труды они получат по десять дукатов.

Три сотни человек откликнулись на зов служителей Ватикана. Одни ныряли в реку, другие забрасывали сети. Сначала удалось достать тело неизвестной женщины, и лишь ближе к вечеру тело герцога Гандийского, было выловлено одной из сетей. Её владелец окликнул кардинала Валенсийского и Франческо Гасета. Подбежав к рыбаку, они увидели бездыханное, мокрое тело Хуана, покрытое песком и илом. К бледному, словно полотно, лицу прилипли пряди мокрых волос. Герцог был одет точно так же, как и в тот вечер на ужине у Ванноццы. Подойдя к мёртвому брату, Чезаре ужаснулся, но его глаза ни на миг не увлажнились от слёз.

– Боже… – еле слышно проговорил он.

Опустившись на одно колено перед телом брата, кардинал принялся внимательно осматривать его. Позади Чезаре стоял Франческо Гасет. Их окружили стражники, оттеснявшие любопытных зевак.

– Ему нанесли восемь… нет девять колотых ран и перерезали горло, – констатировал Чезаре. – Руки связали, мерзавцы поработали на славу.

Чезаре продолжил осмотр тела брата, и ему бросился в глаза любопытная деталь, на которую он тут же указал Франческо Гасету.

– Любопытно, кошель с дукатами на месте. Даже кинжал не тронут, а ведь он украшен драгоценными камнями. Это было не ограбление.

– Стало быть, месть, – предположил Гасет.

– Вероятно, но кто, а главное – за что мог отомстить Хуану столь жестоким способом? Погрузите тело герцога на лодку и перевезите в замок Святого Ангела. Пусть начнут приготовления к похоронам.

– Я займусь этим, Чезаре. – ответил Гасет.

– А я сообщу Папе.

Солдаты подняли тело герцога и начали грузить его на лодку. Снова взглянув на мёртвого брата, Чезаре вновь не проронил ни слезы, но в его сердце велась настоящая борьба между эмоциями. Он чувствовал, как внутри него схлестнулись злость и печаль. Чезаре мысленно злился на брата, который пренебрегал его советам, хранил тайны, которые теперь уйдут в землю вместе с ним, став причиной его гибели. Не будь Хуан столь высокомерным и остро воспринимающим обиды, возможно, между ним и Чезаре не разгоралась вражда. Быть может герцог сейчас не лежал бы на носилках в лодке с остекленевшими глазами, которые были устремлены в ясное небо, но ничего уже не могли увидеть. Отчего в сердце Чезаре шевелилась грусть и скорбь по Хуану. В конце концов они были братьями одной крови, стремившиеся к общей цели. Чезаре не знал, что же одержит над ним верх – грусть или гнев, или всё разом, но точно знал, что его семье нанесён непоправимый урон. А враги Борджиа уже наверняка предаются ликованию и празднованию довольно крупной для них победы. Дух ненавистных Борджиа, особенно Папы, подорван основательно.

Чезаре направился в Ватикан. Увидев сына, Александр VI бросился к нему, и, схватив за плечи, тотчас же начал расспрашивать о Хуане. Кардинал Валенсийский поведал отцу обо всём, что произошло на берегу Тибра, около моста Святого Ангела. На глазах Папы проступили слёзы. Вместе с Чезаре он помчался в замок Святого Ангела. Увидев своего сына, лежавшего на носилках. Александр VI бросился к нему, в отчаянии упав на колени. Комнаты замка наполнились громкими душераздирающими рыданиями Папы. Казалось, его стенания слышны даже за пределами замка, на самом мосту Святого Ангела.

– Мальчик мой, – всхлипывал Александр VI, – кто же посмел отнять тебя у нас?

Его рыдания, перемешанные с криками, становились всё громче и громче, а слёзы, застилавшие глаза, размывали всё вокруг него, падая градом на каменный пол. В третий раз судьба поднесла к губам Родриго Борджиа чашу утраты и скорби, которую он, будучи кардиналом, испил до дна после смерти своих первенцев: сына Педро-Луиса, затем дочери Иеронимы. Теперь Папе вновь предстоит сделать то же самое, оплакивая Хуана. Над Ватиканом реял стяг траура и скорби.

***

В тот же вечер Хуана Борджиа омыли от ила и песка и обрядили в доспехи гонфалоньера церкви. Тело уложили на роскошные носилки и траурная процессия двинулась через мост Святого Ангела, после чего свернула к церкви Санта-Мария дель Пополо, неся герцога Гандийского вдоль Тибра. Впереди шли сто факельщиков, освещавших путь, замыкали процессию прелаты, клирики, камергеры и прочие служащие Ватикана, хаотично следовавшие за носилками. Александр VI не мог сдержать слёз, с трудом переставляя ноги. Его истошные причитания покрывали весь остальной шум. На всём пути процессии со шпагами наголо вдоль дороги стояли солдаты, образуя живую изгородь от высыпавшей на улицу толпы. Все пытались рассмотреть лицо покойного герцога, но в свете факелов, казалось, что он вовсе не мёртв, а всего лишь спит. Ещё до наступления темноты процессия добралась до церкви Санта-Мария дель Пополо. Тело Хуана Борджиа было предано земле в часовне, которую Ванноцца деи Каттанеи готовила для себя.

Убитый горем Александр VI затворился в своих покоях, откуда доносились ужасные горестные крики и плач, выворачивающий душу наизнанку.

– За что, Господи? За что Ты причиняешь мне такую невыносимую боль? Почему забрал моего мальчика? Ответь! Ответь, молю Тебя! – обливаясь слезами, взывал к Богу Александр VI.

Папа отчаянно звал Хуана, словно надеясь, что его мольбы вернут сына к жизни. Казалось, понтифик теряет рассудок от горя, которому не было предела. Всецело разделявшая боль своего любовника, Джулия Фарнезе не отходила от запертых дверей, ведущих в его покои. При каждом его вскрике её до костей пробирала дрожь, а слёзы невольно наворачивались на глаза. Слуги Папы, Джулия, Чезаре, Джоффре, Франческо Гасет – все пытались уговорить Александра VI прилечь и попытаться поспать, но тот решительно отказывался от всего, в том числе и от еды. Он позабыл про сон, беспрестанно оплакивая своего сына. Лишь через трое суток Александра VI всё же удалось уговорить поесть и немного поспать. На четвёртый день после похорон Хуана была объявлена консистория. Собравшиеся кардиналы ужаснулись тому, что предстало перед их широко раскрытыми глазами. В зал вошёл одряхлевший, измученный, морально разбитый, старик с осунувшимся лицом и покрасневшими глазами, в котором не сразу признали наместника Господа. Казалось, что за эти четыре дня Александр VI постарел на несколько лет, став лишь тенью былого Родриго Борджиа. Папа медленно, не взглянув на членов Коллегии, подошёл к трону и уселся в него, опираясь на ручки. Наступила мёртвая тишина, которую никто не осмеливался нарушить. До слуха кардиналов долетало тяжёлое дыхание Александра VI. Опустив глаза, вновь не обратив внимания на князей церкви, словно зал вовсе был пуст, Папа прервал своё молчание, сказав:

– Невозможно описать ту боль, что терзает Нашу измученную душу. Невозможно было причинить Нам большее горе, чем смерть герцога Гандийского, которого Мы нежно любили и которого у Нас отняли. Ничто… ничто, даже папская тиара не способна унять Нашу боль. Обладай Мы семью тиарами, то без колебаний отдали бы их, лишь бы вернуть Хуана к жизни. Нет никаких сомнений, гибель герцога – кара Небес за наши грехи. Отныне все Наши помыслы и действия будут нацелены на духовные нужды нашей Святой Матери-Церкви, отравленной ядом продажности и развращённости.

Выдержав небольшую паузу, не поднимая глаз, Александр VI продолжил:

– Мы должны осуществить масштабную реформу церкви, в том числе и самой римской курии. Для столь ответственной миссии Нами будет учреждена комиссия, в состав которой войдут кардиналы: Карафа, Коста, Сан-Джорджо, Пикколомини, Риарио и Паллавичини. Однако убийцы герцога Гандийского до сих пор не найдены. Необходимо усилить заставы на всех выездах из Рима и приступить к немедленным поискам убийц.

Разумеется, всем было ясно, что эти меры вряд ли принесут свои плоды. С момента смерти Хуана Борджиа прошло достаточно времени, чтобы у его убийц была возможность покинуть Рим. Поэтому шансы отыскать истинных виновников таяли как снег под лучами мартовского солнца. Однако оставался небольшой шанс, что тот, кто направил руку убийц, мог быть по-прежнему в Риме, дабы не вызывать подозрений поспешным отъездом. А может он находился намного ближе, чем все думали.

– Кардинал Борджиа, – сказал Александр VI, – Мы поручаем вам вести следствие о смерти герцога Гандийского. Совместно с Нашим секретарём и доверенным лицом Франческо Гасетом вы будете осуществлять поиски убийц и докладывать Нам об их результатах.

Окончив свою речь, Александр VI махнул рукой и медленно поднялся. Бурхард понял жест Папы и громко объявил об окончании консистории. Кардиналы покидали зал один за другим.

Невзирая на невосполнимую утрату и огромное горе для Борджиа, но их недруги вовсе не злорадствовали над смертью Хуана, во всяком случае, не выказывали этого на публике. Однако в Ватикан летело одно письмо за другим. Все выражали Александру VI свои глубокие соболезнования, даже тот, кто с первых дней понтификата Борджиа беспрестанно плёл интриги против него – Джулиано делла Ровере, находясь за пределами Италии. Как только кардинал делла Ровере понял, что его последний шанс свергнуть Борджиа в лице Карла VIII потерпел неудачу, то поспешил покинуть Апеннинский полуостров, укрывшись во Франции. В душе кардинала по-прежнему шевелился страх за свою жизнь. Джулиано опасался, что на сей раз Александр VI непременно пошлёт по его душу наёмных убийц. Но ни тогда, ни теперь, Папа даже не помышлял об этом. В своём письме делла Ровере выразил искреннее сочувствие горю понтифика. Может Джулиано делла Ровере действительно решил сделать первый шаг к примирению с Папой? В качестве ответного жеста и встречного шага Александр VI написал кардиналу, дозволив вернуться обратно в Рим, простив, уже дважды, все прежние обиды, какими бы они не были. Удивительно, но не остался в стороне и флорентийский проповедник Джироламо Савонарола, отлучённый от церкви ещё в мае, за свои, как говорил Папа, «подозрительные речи». Монах выказал свои соболезнования понтифику, но не преминул вновь упомянуть о порочности церкви, призывая Александра VI отринуть безбожных и нечестивых советчиков и прислушаться к голосу истинных ревнителей христианской веры, и тогда Господь непременно пошлёт ему утешение. Савонарола решил прервать на некоторое время свои речи, выказав сострадание к Папе, пороки которого обличал столь длительное время.

А безутешный Александр VI продолжал оплакивать Хуана, зная, что боль утраты будет тенью вечно преследовать его. Все планы и надежды, которые он возлагал на Хуана, канули в небытие. Единственное, что Папа мог попытаться сделать – реформировать церковь, в надежде искупить свои грехи.

Часть 2. Глава 3. Расследование

Рим, июнь 1497 года.

Тем временем Чезаре Борджиа и Франческо Гасет взялись за поиск убийц герцога Гандийского, или того, кто направил их. Определив круг подозреваемых, дознаватели стали вызывать их в замок Святого Ангела по одному, дабы тщательно допросить. Первым оказался вице-канцлер Ватикана кардинал Асканио Сфорца, у которого было предостаточно причин ненавидеть и желать зла Борджиа.

– Кардинал Сфорца, известна ли вам причина, по которой вас вызвали? – спросил Франческо Гасет.

– Разумеется, вы подозреваете меня в организации убийства Хуана Борджиа, – спокойно ответил Асканио Сфорца.

– Признаёте ли вы свою вину в этом злодеянии? – резко спросил Чезаре.

– Нет, кардинал Борджиа, не признаю, поскольку мне не было нужды лишать жизни вашего брата.

– Хотите сказать, даже смерть вашего мажордома не сумела побудить вас убить герцога? Всем известно, что не так давно вы крупно поссорились с Хуаном из-за того, что он приказал убить вашего мажордома, имевшего дерзость бросить колкость о его незаконном рождении. Неужели это не подвигло вас к мести?

– Не стану отрицать, что я был зол на Хуана за его поступок. Герцог вёл себя слишком надменно, чем и спровоцировал моего мажордома. Но с другой стороны, я не желаю отвечать головой за глупость моих слуг, ставя под удар безопасность нашей семьи. На место одного приближённого всегда приходит другой.

В разговор снова вклинился Гасет.

– А ваш племянник, Джованни? Мог ли он отомстить Борджиа смертью Хуана за страх, перенесённый им во время вынужденного бегства из Рима? Ведь он утверждает, что Борджиа якобы планировали его убийство.

Асканио Сфорца небрежно усмехнулся, отвернувшись в сторону.

– Уверяю вас, Джованни ни за что не покинет Пезаро, поскольку, как вы верно подметили – он боится до смерти за свою жизнь, которой по его словам угрожают Борджиа, – ответил Асканио, переведя взгляд на Франческо Гасета. – Вы знаете, что фамилия нашего рода происходит от производного слова, обозначающее силу? За свои прославленные деяния кондотьер Аттендоло Муцио получил прозвище Сфорца, что означает сильный. Джованни совершенно иное дело. Несмотря на то, что он занимает пост кондотьера, наша фамилия для него подобно ожерелью на дамской шее, не более. Мой племянник незаконнорождённый. В нём нет и толики отваги Сфорца. Поэтому он никогда бы не осмелился пойти на подобное злодеяние, тем более против Борджиа. К тому же, ничего не указывает на присутствие Джованни в Риме, особенно в ночь смерти Хуана. Любой человек скажет вам, что наживать врага в лице понтифика себе дороже. Если только человеку нечего терять. Хотя союз Сфорца и Борджиа пошатнулся, Милану нужны хорошие отношения с Римом, поскольку Франция грезит о реванше в Италии. Посему с моей стороны подсылать убийц к герцогу было бы крайне неразумно, навлекая на себя гнев моей и папской семьи.

Чезаре откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди.

– В таком случае, кардинал Сфорца, ответьте на последний вопрос. Если не вы и не ваш племянник, то кто, по вашему, мог желать смерти моему брату? – спросил он.

– Таких людей не счесть, кардинал Борджиа. Чуть ли не вся римская знать желала смерти Хуану. Я не знаю, кто именно мог убить герцога, но опираясь на людскую молву, советую искать убийцу или организатора убийства у себя под боком.

– Как это понимать?

– Ходят слухи, что к убийству Хуана мог приложить руку ваш младший брат, Джоффре.

– Как вы смеете?! – вскричал Чезаре, подавшись вперёд.

– Заметьте, кардинал Борджиа, я не утверждаю, что это истина, а всего лишь пересказываю слухи, блуждающие по Риму, – сохранив самообладание, ответил Асканио Сфорца. – Как вы знаете, Хуан был весьма любвеобильным человеком, равно как и супруга Джоффре. Возможно, Джоффре решил избавиться от рогов, которые ему наставил старший брат вместе с Санчей. Но супруга Джоффре была далеко не единственной, кого посещал герцог. Похождения Хуана наделали много шума в городе. Вряд ли этого не заметили отцы и мужья тех женщин, с которыми спал Хуан. Быть может, Джоффре усмотрел в этом возможность поквитаться с братом, вместе с другими мужчинами, организовав заговор с целью умертвить герцога.

– Как вы думаете, Асканио, граф Антонио Мария делла Мирандола имеет отношение к гибели Хуана? – вдогонку спросил Гасет. – Мог ли он убить герцога, желая отомстить за свою дочь? К тому же, дом делла Мирандола находится недалеко от Тибра.

– Я хорошо знаком с графом, он вспыльчив и разбрасывается угрозами как транжира деньгами, но не более того. К тому же в ночь убийства Хуана Антонио отсутствовал в Риме.

Чезаре пристально смотрел на Асканио Сфорца. Он не мог поверить, что Джоффре убил родного брата. Наконец, допрос был окончен, Асканио Сфорца покинул зал. Чезаре встал из-за стола и стал ходить взад и вперёд, размышляя о словах вице-канцлера. «Неужели снова? – мысленно спросил себя Чезаре. – В очередной раз Борджиа делают крайними, даже тогда, когда речь идёт о смерти члена их семьи. Видимо такова судьба нашего рода – всю жизнь бороться с клеветой и оскорблениями, словно отражая атаки врага на поле боя».

– Ваше высокопреосвященство, – сказал Франческо Гасет, вырвав Чезаре из его мрачных размышлений, – я сообщу Его Святейшеству о результатах допроса, но думаю, обоих Сфорца и графа делла Мирандола можно исключить из списка подозреваемых за отсутствием состава преступления.

– А что, если Гвидобальдо да Монтефельтро виновен в смерти Хуана? – спросил Чезаре, словно не услышав слова Гасета. – Хуан оставил его в плену Орсини, обвинив в поражении при Браччано. Чем не мотив?

– Возможно, но я знаю Гвидобальдо. Он не тот человек, который опустится до мести. В его жизни и без того немало было поражений, бед и неудач, которые он всегда встречал с улыбкой на лице. Гвидобальдо силён духом, он человек чести и выше каких-либо обид. Его слово твёрдо и нерушимо, о чём в Италии прекрасно знают.

– Сомневаюсь, что подобное можно простить.

– Ваше высокопреосвященство, порой люди непредсказуемы. Одни прощают крупные обиды, другие не выносят самых незначительных. Не думайте, что я защищаю герцога Урбинского, я лишь указываю на факты, которые мне известны. К тому же, после освобождения Гвидобальдо из плена, Папа написал ему письмо, выражая свою радость и надежду, что герцог пребывает в добром здравии.

– Ну и что из того?

– Гвидобальдо твёрдо заверил Его Святейшество, что был и остаётся преданным союзником Рима, вопреки всем обстоятельствам. Хоть и несколько опечален тем положением, в котором волею судьбы ему пришлось оказаться.

– Скорее, волею Хуана, – заметил Чезаре. – Но так и быть, Гасет. Если ты уверен в невиновности Гвидобальдо, я поверю тебе.

***

Слухи о причастности Асканио Сфорца к убийству Хуана Борджиа распространялись весьма быстро и находили немало согласных в этом, что было на руку недругам вице-канцлера, которые всячески намекали Папе на виновность Сфорца. Зная, в каком подавленном состоянии пребывал Александр VI, Асканио подумывал тайно покинуть Рим, не желая расплачиваться за грехи, которых не совершал. Однако, ознакомившись с результатами допроса, Папа оправдал Асканио Сфорца и его племянника Джованни. В том числе обвинения были сняты с графа делла Мирандола.

Список подозреваемых сократился на три человека, следствие продолжалось. Желая добраться до истины, Чезаре всё же решился проверить версию вице-канцлера. Хоть Джоффре и редко попадал в чьё-либо поле зрения, но, как известно, в тихом омуте… Возможно, Джоффре опостылела то пренебрежение, с которым к нему относилась Санча, безропотно отдаваясь Хуану или, согласно слухам, Чезаре.

– Скажи мне правду, Джоффре – ты приказал убить Хуана? – спросил Чезаре.

– Нет. Как тебе это могло прийти в голову? – недоумевал Джоффре.

– Сожалею, брат, но у тебя был весомый мотив. Санча неоднократно изменяла тебе с Хуаном. Быть может, ты устал мириться с подобным обращением с собой?

– Чезаре, тебе ли не знать, что я закрывал глаза на развратность Санчи. Пусть с болью в сердце, но закрывал, зная причину её похождений. К слову, она спала не только с Хуаном, но и с тобой, как утверждают. А что касается Хуана, то в ночь его убийства я был настолько пьян, что не мог стоять на ногах, не то, что держать в руках кинжал. Не веришь мне, спроси моих слуг. Они могут поклясться, что я не покидал своих апартаментов. Санча изменяет мне со многими мужчинами. Стало быть, я должен был убить каждого из них, включая тебя? Если хочешь, могу поклясться чем угодно, хоть собственной жизнью.

– Ладно, Джоффре, я тебе верю. Ты слишком малодушен, чтобы пойти на братоубийство.

Чезаре уже направился к двери, как вдруг Джоффре окликнул его.

– Послушай, помнишь, того человека в маске, которого часто видели рядом с Хуаном? Уверен, ему что-нибудь известно о той ночи. Ведь он поехал вместе с Хуаном. Может он и есть убийца?

– Возможно, но эта теория не прочнее замка из песка, – досадно ответил Чезаре. – Во-первых, после смерти Хуана его и след простыл. Во-вторых, Микелотто ничего не сумел разузнать об этом человеке, а значит и мотива, побудившего его убить своего хозяина, нам не подобрать. Разыскивать его не имеет смысла, поскольку нам ничего о нём неизвестно, и то, куда он мог отправиться, нам не узнать. Но не беспокойся, брат, я найду того, кто отнял жизнь Хуана.

Часть 2. Глава 4. Каинов грех

Рим, июль 1497 года.

Расследование гибели Хуана Борджиа продолжалось целую неделю, но так и не возымело необходимого результата. Как только слухи о виновности Гвидобальдо да Монтефельтро достигли Урбино, герцог лично написал Папе, заверяя его в своей невиновности, подтвердив слова Франческо Гасета. Отныне все, ранее упомянутые, подозреваемые были признаны невиновными, а поиски новых оказались бесплодными, как и попытки собрать хоть какие-то улики. Чезаре не находил себе места. День и ночь, наморщив лоб, он беспокойно мерил свой кабинет твёрдыми шагами, лихорадочно размышляя, кому ещё мог помешать его брат. Все мысли кардинала Валенсийского были обращены к покойному брату, и внезапно он остановился посреди комнаты, будто его ноги приросли к полу. Чезаре осенило, словно обожгло прикосновение холодного ветра в самый разгар зимы. Он напал на след.

– Орсини… – чуть слышно произнёс Чезаре.

Мысленно он возрадовался и одновременно выругался на самого себя. Как же он раньше не заметил столь очевидной нити, ведущей ко вторым, после Джулиано делла Ровере, врагам его семьи? Несомненно, у Орсини было не меньше причин желать смерти Хуану, нежели у Гвидобальдо да Монтефельтро, Сфорца или даже Джоффре. Война против Орсини была не только карой за предательство в пользу Франции, но и идеальной возможностью отобрать земли, чтобы в дальнейшем передать их Хуану. Орсини ни за что не спустили бы это Борджиа с рук, что вполне могло стать первой причиной убить сына Александра VI. Наконец, смерть главы семейства, Вирджинио Орсини, заточённого в тюрьму ещё королём Неаполя Фердинандом II. Чезаре был уверен, что на сей раз он доберётся до истины и выведет убийц своего брата на чистую воду. Было решено вызвать для допроса кардинала Джованнибаттиста Орсини. Он был среднего роста, лет сорока-сорока пяти с круглым морщинистым лицом и карими глазами, а из-под его кардинальской шапки едва выглядывали тёмные прямые волосы.

Допрос пришлось вести кардиналу Валенсийскому, поскольку Франческо Гасета немедленно вызвал к себе Александр VI.

– Кардинал Орсини, полагаю, вам известна причина, по которой вы оказались здесь? – спросил Чезаре.

– Более чем, – ответил Джанбаттиста Орсини, – поэтому сразу скажу, что не имею никакого отношения к трагической смерти герцога Гандийского, да помилует Господь его душу. Не забывайте, кардинал Борджиа, я служитель церкви, а не воин.

Чезаре облокотился на стол, сложив перед собой руки, образуя пальцами купол пирамиды.

– Спасибо, что напомнили, Джанбаттиста, – отозвался он. – Однако не так уж сложно послать собственных слуг выполнить всю грязную работу. Или же это могли сделать люди одного из членов вашей семьи.

– С какой целью нам убивать вашего брата, навлекая на себя гнев Папы?

– Порой, кардинал Орсини, месть опьяняет столь сильно, что побеждает здравый рассудок. Во-первых, проигранная вами война с Римом, которая, видимо, по-прежнему кровоточит у вас раной. Во-вторых, Вирджинио Орсини дерзнул предать, уже ныне покойного, короля Неаполя Альфонсо, а вместе с ним и Священный престол, за что был справедливо брошен в темницу. В январе сего года Вирджинио скончался, и вы, как говорят, обвинили Борджиа в отравлении вашего родственника. Желая отомстить за Вирджинио, вы решили ответить смертью на смерть, убив герцога Гандийского.

Посмотрев на Чезаре исподлобья, Джанбаттиста Орсини усмехнулся, и покачал головой.

– Хотите знать, в чём ваша ошибка, кардинал Борджиа? – ехидно спросил Джанбаттиста. – Вы наивно полагаете, что все знатные семьи как две капли воды похожи на вас, но это, отнюдь, не так. Вы обвиняете мою семью в мстительности? Кто, как не вы первыми принесли на наши земли знамя мщения? Не вы ли развязали войну против Орсини? Далеко не все живут по законам, которые чтите вы, Борджиа. Если, конечно, для вас вообще приемлемы хоть какие-нибудь законы.

– Довольно витийствовать, Джанбаттитста, – отозвался Чезаре. – Хотите сказать, поражение в войне и смерть главы вашей семьи, взваленная вашими стараниями на Борджиа, не является достаточным поводом для мщения Папе? Не смешите меня. Ведь вы твёрдо уверены, что именно Борджиа отправили к праотцам Вирджинио.

– Вы можете не верить и играть словами как вам заблагорассудится, но вы не сумеете доказать причастность Орсини к смерти вашего брата.

– А как вы объясните, что лошадь Хуана была обнаружена в квартале, где предостаточно ваших сторонников и соплеменников?

– Это не является неопровержимым доказательством, виновности Орсини. Хуан отправился в сторону Пьяцца делла Джудекка, но конечный пункт назначения герцога вам неизвестен, равно как и мне, а значит, где именно на него напали неясно. Учитывая, что в момент нападения стремена были срезаны, лошадь могла испугаться. Стремясь, как можно скорее, покинуть опасное место, она могла бежать, куда глаза глядят, пока не очутилась в квартале, где, как вы выразились, предостаточно наших сторонников и соплеменников.

– А всадник на белом коне с золотыми шпорами? Такое сложно не заметить, что доказал лодочник Скьяви.

Джованни Баттиста Орсини вновь усмехнулся. Допрос определённо забавлял его. Либо он пытался своеобразным образом продемонстрировать свою искреннюю невиновность, либо насмехался, зная, что причастность его семьи к гибели герцога Гандийского не будет доказана.

– Ваши отчаянные попытки взвалить вину на Орсини схожи с утопающим, увязшем в болоте, – саркастично улыбнулся кардинал. – Чем больше движений вы совершаете, тем быстрее тонете. Золотые шпоры указывают лишь на принадлежность убийц к знатному сословию, а белых коней в Риме немало. Неужто вы станете допрашивать каждого горожанина, у которого есть белые кони, тратя попусту драгоценное время? Вы можете допрашивать меня целый день, но я повторю снова – вины Орсини в гибели вашего брата нет.

Разумеется, Чезаре не верил словам кардинала. Он считал, что Орсини наиболее вероятные кандидаты на убийц Хуана, имевшие более весомые мотивы, нежели прежние подозреваемые. Однако к величайшему неудовольствию Чезаре, он не мог доказать вины Орсини из-за отсутствия более точных улик, а те, что имелись, были лишь косвенными. Это мешало каким-либо образом доказать вину Орсини, который с такой лёгкостью, будто играючи, отмахнулся от всех, предъявленных ему и его семье, обвинений.

– Тогда поделитесь своей точкой зрения, кардинал Орсини, – сказал Чезаре. – Как вы считаете, кто убил Хуана?

– Восстал Каин на Авеля, брата своего, и убил его, – с чувством произнёс Джанбаттиста, пристально посмотрев на Чезаре.

– Вы слегка запоздали, кардинал Осрини, – усмехнулся Чезаре, откинувшись в кресле. – Его Святейшество снял все обвинения с моего младшего брата.

– А кто сказал, что речь идёт о Джоффре? – спокойно спросил Джанбаттиста Орсини.

Чезаре почувствовал, как все мышцы его тела разом оказались напряжены, а с лица испарилась насмешливая ухмылка. Он подался вперёд, вновь облокотившись на стол.

– Объяснитесь.

– Речь идёт не о Джоффре, а о вас, кардинал Валенсийский, – сохранив хладнокровие, ответил Джанбаттиста Орсини. – Всему Риму известно о вашей с братом вражде. Известно, что вы, Чезаре, питали нестерпимую зависть к его положению, и желали оказаться на месте Хуана. В наше время ради власти и титулов кровь родственников проливается подобно осенним дождям. А быть может, причиной всему не только зависть, но и ревность.

– Ревность?

– К мадонне Лукреции. Вся Европа только и говорит о том, что вы с Хуаном делили в постели собственную сестру.

Начиная багроветь от гнева, Чезаре резко поднялся с кресла, буравя кардинала Орсини, налившимися кровью, глазами.

– Как вы смеете произносить столь отвратительную клевету?! – разразился криком Чезаре.

– Может это всего лишь слухи, однако не бывает дыма без огня. Может, вы нападаете на Сфорца, Орсини, и да Монтефельтро, в надежде отмыть собственные руки от крови? Вот, что я вам скажу, если вы желаете отыскать настоящего убийцу своего брата, подойдите к зеркалу.

Джанбаттиста Орсини было собрался удалиться, направившись к двери, но неожиданно вошёл Франческо Гасет.

– Его Святейшество распорядился немедленно прекратить расследование смерти герцога Ганджийского, – сказал он. – Отныне следственно-розыскные мероприятия более не будут возобновляться.

Наступило молчание. Кардинал Орсини медленно обернулся, встретив испепеляющий взгляд Чезаре Борджиа.

– Не трудно догадаться, почему, – отрезал Джанбаттиста и удалился.

***

В тот же день в зале Понтификов Александр VI принимал у себя членов, созданной им комиссии, докладывавшей о результатах разработки проекта Церковной реформы. Кардинал Рафаэле Риарио передал Папе пергамент с подробным содержанием Реформы. Александр VI вчитывался в суть проекта и параллельно слушал доклад кардинала Риарио.

– Ваше Святейшество, по результатам работы, проведённой комиссией, был разработан первоначальный проект реформации церкви. Суть Реформы заключается в ряде пунктов. Всякому кардиналу запрещается владеть более чем одним епископством или бенефициями, приносящими доход размером более шести тысяч дукатов. Всякий кардинал не должен занимать должность папского легата более двух лет, а также князьям церкви строго запрещается принимать участие во всевозможных светских мероприятиях. Максимально количество слуг, которое разрешается иметь кардиналу, не должно превышать восьмидесяти человек, а также запрещается иметь свыше тридцати лошадей. У кардинала не должно быть ни шутов, ни музыкантов, а также юношей и подростков в качестве лакеев. Кардиналы должны жить при курии, а сумма на организацию их похорон не должна превышать полутора тысяч дукатов. В течение десяти дней после вступления в силу данной буллы все без исключения служители церкви должны немедленно отказаться от сожительниц. В противном случае они незамедлительно будут лишены своих бенефиций. Обеты, данные незаконнорожденными детьми, будут объявлены также незаконными. Наконец, необходимо прекратить продажу индульгенций. Кроме того, разного рода злоупотребления в передаче церковного имущества и стоимости канцелярских активов будут пресекаться суровым образом.

Подняв глаза на кардинала Рафаэле Риарио, Александр VI одобрительно кивнул. Внезапно в зал ветром ворвался Чезаре, принеся с собой порывы бури, которые ощутили все присутствующие. Суровое, источавшее гнев лицо кардинала Валенсийского ввело в замешательство всех кардиналов, отошедших чуть в сторону, но не Папу. Его лицо осталось таким же равнодушным, а голос зазвенел металлом.

– Кардинал Борджиа, на каком основании вы смеете врываться к Нам, прерывая совещание? – спросил он.

Остановившись в трёх шагах от отца, Чезаре ответил повышенным тоном:

– На весьма веском основании, Ваше Святейшество, не терпящее отлагательств. Мне необходимо поговорить с Вами о расследовании смерти герцога Гандийского.

Кардиналы настороженно переглянулись, словно они знали нечто большее, нежели Чезаре. Вероятно, до них уже успели дойти слухи о том, что Чезаре убил родного брата, но из всех нашёлся лишь один смельчак, сумевший сказать это кардиналу Борджиа в лицо. Однако очень скоро подобных смельчаков появится великое множество, как грибов после дождя.

– Умерьте ваш тон, кардинал Борджиа, – осадил Чезаре Александр VI. – Не забывайте, с кем вы говорите, Мы не позволим врываться сюда в тот момент, когда Мы вершим судьбу нашей церкви. Впредь разговаривайте с Нами более учтиво. А сейчас немедленно покиньте Нас, полагаю, вам требуется как следует отдохнуть перед завтрашним отъездом в Неаполь.

Раздражение Чезаре стремительно нарастало. Он не мог не заметить, с каким равнодушием, пренебрежением и недоверием, разговаривал с ним отец, притом, что ранее подобных выпадов с его стороны Чезаре не замечал по отношению к себе.

– Ваше Святейшество, Вы меня удивляете, речь идёт о Вашем сыне, а Вас волнует мой отъезд? В начале я должен получить ответ на свой вопрос.

– Главное, что вы должны – это неукоснительно подчиняться воле верховного понтифика, кардинал Борджиа.

– Должно быть с делла Ровере Вы будете более любезны.

– Может он был Нашим врагом, но его речи, хоть и преисполненные гнева и недовольства, всегда были ясны, прямы и искренни. Чего, к сожалению, не скажешь о Наших сыновьях. Теперь покиньте Нас, кардинал Борджиа, либо вам поможет стража.

Чезаре был удивлён и взбешён одновременно. В его голове появилась страшная догадка. Что если Александр VI велел прекратить расследование, потому что нашёл, как он предполагал, убийцу своего сына, и имя ему – Чезаре Борджиа? До сего дня никто не предполагал, что виновником убийства герцога Гандийского мог оказаться кардинал Валенсийский. Эта мысль закралась в головы кардиналов, Папы, жителей Рима и наконец, была произнесена вслух. Чезаре не мог ни есть, ни спать. Его распирали гнев и в тоже время ужас при мысли, что даже собственный отец негласно, обвинял его в каиновом грехе. В том не было никаких сомнений, глаза Александра VI говорили красноречивее его завуалированных изречений. Это был самый болезненный удар не только в душу, но и по репутации Чезаре Борджиа. Слухи о смерти герцога Гандийского от рук родного брата очень быстро расползались по всей Италии, а народ охотно верил этому, играя на руку недругам Борджиа. Несмотря на то, что, как и в случае со Сфорца, Орсини, Гвидобальдо да Монтефельтро и Джоффре Борджиа, улики против Чезаре были лишь косвенными, а не прямо указывающими на его виновность. Однако этого было достаточно, чтобы над Чезаре Борджиа закрепили мрачное, забрызганное кровью, знамя братоубийцы.

Утром следующего дня, будучи в крайне скверном настроении, кардинал Валенсийский уехал в Капуа, сопровождаемый свитой в двести человек, а также братом Джоффре и его супругой Санчей. Все мысли Чезаре смешивались в кашу. Смерть брата, которая навсегда останется нераскрытой и безнаказанной, холодное поведение отца, а теперь ещё и очередное клеймо, оставленное недругами. На многие оскорбительные выпады Чезаре с лёгкостью закрывал глаза, но то, что теперь его имя навеки будет запятнано обвинением в братоубийстве, жгло его душу калёным железом. Однако он находил утешение в том, что это обвинение никогда не будет доказано, оставшись лишь домыслом и предположением. И всё же тот факт, что тебя открыто обвиняют в убийстве собственного брата, ранит абсолютно любого человека, даже такого расчётливого прагматика, как Чезаре Борджиа.

На юге кардинал Валенсийский долго не стал задерживаться. Прибыв в Капуа, он торжественно короновал Федериго, объявив его законным правителем Неаполитанского королевства. После церемонии Чезаре, Джоффре и Санча, находясь в составе пышного парада, направились в Неаполь, торжественно проехав по улицам города. В центре сего действа находился король Федериго, восседая под золотым балдахином, и сопровождаемый крупными вельможами королевства. Неаполитанское королевство являлось самым большим, занимая почти половину Апеннинского полуострова. Однако на долю Неаполя выпало немало тяжёлых перемен. Спустя почти восемьдесят лет после падения Римской империи, Неаполь, как и вся Италия, был отвоёван у остготов императором Византии Юстинианом I. Со временем Неаполь получил статус независимого герцогства, пока не был захвачен норманнами. А в 1130 году был присоединён к новоиспечённому Сицилийскому королевству, основателем которого стал король Рожер II. Это новоявленное королевство занимало ту территорию, на которой расположилось Неаполитанское королевство, а далее началась смена одной династии за другой. В 1266 году Карл I Анжуйский получил инвеституру на Неаполь от Папы Климента IV, основав Анжу-Сицилийскую династию. Однако правление Карла Анжуйского омрачилось народным восстанием, поднятым в 1282 году на Сицилии. Народ активно выступал против власти Анжуйской ветви династии Капетингов, и Карл утратил контроль над островом. Со временем в Неаполе воцарилась ветвь рода Валуа из Анжуйской династии, а после Неаполь был завоёван Альфонсо V Арагонским, ставшим Альфонсо I Неаполитанским. Так к власти в Неаполитанском королевстве пришла династия Трастамара, из которой и происходил король Федериго, коронованный Чезаре Борджиа.

После проведения всех необходимых мероприятий, связанных с коронацией и последующими торжествами, которые, в действительности, сейчас меньше всего заботили Чезаре, он ещё на несколько дней остался в Неаполе, решив написать сестре, желая излить на бумаге всё, что гложило его душу, а заодно поделиться с Лукрецией последними сведениями, касаемо смерти Хуана. К сожалению, на данный момент лишь ей он мог доверить свои мысли.

«Дорогая сестра, надеюсь, ты пребываешь в добром здравии в столь тяжкие для нашей семьи временя. Прости, что длительное время не писал тебе, за последнее время у меня не было времени взяться за перо, и лишь сейчас, находясь в Неаполе по поручению Его Святейшества, мне удалось выкроить немного свободного времени, дабы послать тебе весточку. Поверь, мне было остро необходимо излить, пусть и на бумаге, всё то, что накопилось в моей, израненной острыми обвинениями, душе.

Неделю назад Папа приказал завершить следствие о смерти Хуана, и если ты думаешь, что убийца нашего брата найден, тот это отнюдь не так. Личность убийц, или того, кто направил их руку, осталась не установленной, и вряд ли когда-нибудь таковой станет. Его Святейшество наотрез отказывается объяснять причину своего столь неожиданного и странного решения. В Ватикане лишь твердят, мол, Он отыскал убийцу своего сына, и это я. Да, Лукреция, отныне твой любимый брат, стараниями гнусных клеветников, наречён братоубийцей. Утверждая, что я, ведомый завистью к положению Хуана и ревностью к тебе, лишил собственного брата жизни, народ охотно принимает эти слухи за чистую монету. Пусть мне будет весьма трудно закрыть глаза на подобное обвинение, но я сделаю это назло нашим противникам, как делал это прежде. Предвижу твой справедливый вопрос – есть ли доказательства моей виновности? Нет, нет ни одной ниточки, ведущей ко мне, равно как и нет ни одной улики, указывающей на виновность иных подозреваемых. Вероятно, трагическая гибель Хуана навеки останется нераскрытой, а мерзавцы, убившие нашего брата не понесут наказания. Однако меня беспокоит совсем другое. Ты знаешь, я не привык предаваться отчаянию, но я всё больше убеждаюсь, что даже отец верит в мою виновность. Это для меня больнее всего. Достаточно было видеть выражение его лица, когда он говорил со мной. Его глаза овевали меня холодом и равнодушием, будто я для него чужой, а в его голосе чувствовалось недоверие. Я уповаю, что ты не увидишь во мне то чудовище, которое усмотрел отец.

Твой брат кардинал Валенсийский».

Через несколько дней, Александр VI сообщил Чезаре вторую цель его пребывания в Неаполе, отчего кардинал не спешил возвращаться в Рим. Речь шла о новом браке Лукреции, насчёт которого кардиналу Борджиа и предстояло договориться с Федериго. Однако кардинал Валенсйиский счёл нужным умолчать об этом обстоятельстве, пока не настанет благоприятный момент.

Тем временем, Лукреция не замедлила послать Чезаре ответное письмо.

«Милый брат, я полностью разделяю твою боль. Читая твоё письмо, я едва сдерживала слёзы. Даже сейчас, когда я пишу эти строки, они вновь наворачиваются на глаза от горя, свалившегося на нашу семью. Не могу поверить, что убийца Хуана так и не понёс наказание за боль, причинённую нам. Однако знай, я нисколько не верю, что именно ты убил нашего брата. Мне также мерзко слушать, как нашу семью смеют обвинять в грехе кровосмешения, но мы должны стойко выдерживать все удары, которыми нас осыпают, пропуская речи врагов и завистников мимо ушей. Мы делали это раньше, будем делать и впредь. Помни, нам не под силу заставить молчать всех. Всегда найдутся те, кто будут пытаться нас оболгать, поскольку люди охотно верят в то, во что им хочется и выгодно верить. Главное мы знаем правду – ни один член нашей семьи не виновен в гибели Хуана, а за правду приходится бороться.

Что касается Папы, тебе следует поговорить с Ним. Суметь убедить Его в своей невиновности. Ему сейчас крайне тяжело, отчего Он мог попасть под влияние дурных слухов, памятуя ваше с Хуаном соперничество. Его Святейшество испытывает боли, пронзающие душу намного глубже и острее, считая, что Его сын убил другого сына. Поэтому не стоит держать на Него зла. Желаю тебе лёгкой дороги до Рима.

Любящая сестра Лукреция».

В очередной раз Чезаре имел возможность убедиться в мудрости, дарованной не по годам, Лукреции, мудрости, достойной Борджиа. Она всегда умела подобрать верные слова, чтобы если не исцелить, то облегчить душевную боль, и помочь отыскать луч света в непроглядной тьме, коим и являлась сама. Но лишь время по-настоящему сможет затянуть шрам, оставленный на всю жизнь.

Часть 2. Глава 5. Исповедь кардинала Валенсийского

Рим, сентябрь 1497 года.

Решив, что кардинал Валенсийский в полной мере выполнил свои обязанности, король Федерего не стал его задерживать, и отпустил в Рим. Предварительно сопроводив Джоффре и Санчу Арагонскую до Сквиллаче, в начале сентября Чезаре уже вернулся в Рим. Члены Священной коллегии выехали ему навстречу, сопроводив до самого Ватикана. Александр VI созывал консисторию, дабы торжественно поприветствовать кардинала Борджиа в папском дворце. Войдя в зал Понтификов, заполненный кардиналами, Чезаре чувствовал, как колкие взгляды впиваются в него, словно иголки, но, гордо вскинув голову, уверенно приблизился к Александру VI, заглянув ему прямо в глаза. В них по-прежнему читалось недоверие и холод. Чезаре прикоснулся губами к папскому перстню, после чего Папа обнял и поцеловал сына в обе щеки, не произнося при этом ни слова.

По окончании консистории Франческо Гасет сообщил Чезаре, что Александр VI желает видеть его. Войдя в кабинет отца, Чезаре бросилась в глаза внушительная стопка писем, лежавшая на столе, тех самых скорбных писем, поступивших в Ватикан после похорон Хуана Борджиа. Александр VI сидел за столом, откинувшись на спинку кресла со сложенными на животе, руками.

– Полагаю, коронация Федериго прошла без эксцессов, и твоё путешествие оказалось весьма продуктивным? – спросил Александр VI с прежним металлом в голосе.

– Верно, отец, – ответил Чезаре. – Всё прошло как нельзя лучше. Более того, король готов рассмотреть потенциальный брак Лукреции с представителем Арагонского дома.

– Отлично.

– Но меня волнует отнюдь не это.

– А что же тогда?

– Думаю, тебе и самому это известно.

– Вероятно, так и есть. Ты хочешь знать, почему я велел прекратить расследование смерти твоего брата. У меня были на то свои причины, которые тебе знать необязательно.

Чезаре не верил своим ушам. Причины, которые ему знать необязательно? Речь идёт о его брате, а отец утаивает от него ценные сведения, словно от чужака. Чезаре убеждался всё сильнее, что в сознании Папы произошли кардинальные перемены, и, видимо, ему что-то было известно.

– Вот как? Ты скрываешь от меня тайну гибели моего брата? – удивился Чезаре. – Стало быть, наше расследование не имело никакого смысла, и ты решил оставить смерть твоего сына безнаказанной? Что же, этим ты лишь показал, что всякому отребью по силам подорвать дух Борджиа и самого понтифика, выйдя сухими из воды.

– Не смей говорить со мной в таком тоне! – вскричал Александр VI, резко поднявшись с кресла. – Тебе не понять, что я чувствую. И дня не проходит, чтобы я не думал о моём мальчике. Каждый час, каждую минуту мои мысли обращены лишь к Хуану, а ночью, закрывая глаза, я постоянно вижу его лицо.

Красные, слегка опухшие, глаза Александра VI заблестели от выступивших слёз.

– Мне невыносимо горько, что в моей семье случился разлад, на фоне которого сыновья проливают кровь друг друга, – добавил Папа.

– Проливают кровь друг друга? – переспросил Чезаре, притворившись, что понятия не имеет о чём идёт речь.

– День за днём мне приходится выслушивать обвинения в твой адрес, Чезаре. Обвинения в братоубийстве.

– О, теперь я понимаю, в чём причина столь поспешной остановки следствия. Тогда ответь мне на вопрос: ты веришь этим безосновательным слухам?

– Я уже не знаю, чему верить. Мой рассудок, будто в тумане, а глаза застилает тьма, скрывающая истину. Но давай взглянем на факты: между тобой и Хуаном воцарилась вражда, с самого начала ты желал жить той жизнью, которая досталась Хуану, ты завидовал ему, стараясь везде и во всём быть первым, всегда. Я уже говорил, твои помыслы написаны на твоём лице.

Чезаре совершенно спокойно выдержал атаку отца. На его лице не дрогнул ни один мускул. Сделав несколько шагов назад, Чезаре встал в центре комнаты.

– Коли так, зови стражу, отец. Вели заточить меня в каземат замка Святого Ангела, а после брось под топор палача. Моя жизнь за жизнь Хуана. Но прежде чем ты примешь решение, окажи мне одну милость – выслушай меня. Ты хотел узнать правду? Изволь. Да, я действительно завидовал Хуану, желая оказаться на месте, которое занимал он. Соперничество среди братьев отнюдь не редкость, а скорее обыденность. Однако меня злило, что Хуану воздаётся хвала и почести за те таланты, которыми он от рождения не обладал. Тебе был нужен храбрый и бесстрашный полководец, способный мечом подкрепить авторитет Ватикана, он перед тобой. Ты всегда знал это, знал, но намеренно игнорировал мои желания. Но я не осуждаю тебя, поскольку знаю причину твоего решения обрядить меня в сутану, а Хуана в доспехи. Знаю, что так было нужно на благо семьи, и я пожертвовал своими целями ради неё, доказав свою преданность. Я тяготился своим положением, но заметь, в отличие от Хуана, я никогда тебя не подводил, в то же время его чествовали за фальшивую храбрость и победы, добытые чужими руками. Ты знаешь, я всегда радел о благе семьи, но при этом думаешь, что я пролил бы кровь Хуана, зная, как ценен для нас союз с Испанией, обеспеченный с его помощью? Ты думаешь, что я нанёс бы такой удар по нам, ослабляя семью? Чтобы тебе не говорили о моей виновности – это слухи, которые на руку нашим врагам. Они пользуются твоей скорбью в своих интересах. Я спрошу снова – ты веришь, что кровь Хуана на моих руках?

Картина перед глазами Александра VI размывалась, превратившись в набор бесформенных пятен. Слёзы застилали взор Папы, а после, словно из переполненной чаши, медленно текли по щекам. Протерев пальцами глаза, Александр VI двинулся к Чезаре. Остановившись в метре от сына, он обнял его. Чезаре чувствовал, как содрогается тело отца от сдавленных рыданий.

– Нет, – сквозь слёзы выдавил Александр VI. – Не верю. Прости меня, сын мой. Прости, что посмел усомниться в тебе, нанеся глубокую рану. Спасибо, что облегчил мои страдания, избавив меня от тяжких мыслей. Но что нам делать дальше? Убийца не найден, у нас нет ничего. Все наши планы погребены во тьме вместе с Хуаном. Теперь они не имеют смысла.

– Нет, пока остаётся даже один человек, готовый бороться за их свершение, – воодушевлённо произнёс Чезаре. – Мы должны продолжать идти вперёд, невзирая на удар, нанесённый судьбой. Наши враги ликуют, считая, что им удалось сломить дух Борджиа. Они ждут, что мы уничтожим друг друга, но этому не бывать. Мы предстанем перед ними с гордо поднятой головой, улыбаясь им в лицо, доказав, что Борджиа по-прежнему сильны и непоколебимы. И это будет лучшей местью тем, кто убил Хуана. Даже в мантии кардинала, я приложу все усилия, чтобы укрепить нашу семью, и приведу её к славе. Я – Чезаре Борджиа.

Часть 3. Глава 1. Расторжение брака Лукреции Борджиа и Джованни Сфорца

Рим, сентябрь 1497 года.

Наступивший сентябрь сменил летний зной на осеннюю прохладу. Над Римом тяжёлым балдахином нависли низкие плотные серые тучи, словно щитом закрывавшие город от солнечных стрел, которые ещё совсем недавно золотили крыши домов и водную рябь Тибра. Кое-где на деревьях уже пожелтели листья, срываемые резкими порывами ветра, который осыпал ими Рим, будто золотыми монетами. А небо всё чаще поливало город холодными дождями, размывавшими дороги в кашу. С момента смерти Хуана Борджиа прошло почти четыре месяца, и Александр VI практически оправился от горя, зная, что государственные дела требуют его острого ума и здравого рассудка. Слова Чезаре отрезвляюще подействовали на него, и Папа был полон решимости не сворачивать с намеченного пути, а уверенно идти прямо к поставленной цели – укрепить не только церковь, но и влияние собственной семьи, – отчего в его глазах вновь загорелся тот огонь, от которого некогда оставались лишь тлеющие угли.

Первым сигналом стал неожиданный роспуск комиссии, занимавшейся разработкой Церковной реформы. Отныне Александр VI более не собирался возвращаться к этому проекту. Причины тому могли быть разные, известные лишь одному Александру VI. Возможно, вдохновенная речь Чезаре заставила Папу вспомнить, о том, что он Борджиа, и проведение Реформы не только не убережёт его детей, но и в некой степени навредит им. В особенности Чезаре, которому, как незаконнорождённому, пришлось бы сложить с себя сан к его величайшей радости и глубокому неудовольствию Александра VI. А быть может, Папа не пожелал ограничивать себя в удовольствиях, которых лишала его Реформа, а может всё разом или нечто другое. Так или иначе, известно одно – реформирование церкви откладывалось на неопределённый срок, и документ, составленный кардиналами, Александр VI убрал в ящик своего стола. Однако он решил провести одно показательное действо в отношении епископа Козенцы, Бартоломео Флореса, занимавшегося изготовлением фальшивых булл и продажей индульгенций вместе со своими сообщниками. Епископ сознался в совершённых преступлениях и был приговорён к пожизненному заточению в каземате замка Святого Ангела. А вот его подельникам повезло меньше, их ждал костёр.

Теперь Борджиа намеревались закончить начатое дело – аннулировать брак Лукреции с Джованни Сфорца. Александр VI нацелился на сближение с Арагонской династией, царствующей на юге Италии. Для Папы это было крайне важно, поскольку в Его голове созрел весьма амбициозный план, с помощью которого он собирался взять под свой контроль большую часть Италии. Но сейчас важно было расторгнуть брак Лукреции. Если бы не смерть Хуана, Александр VI сделал бы это намного раньше. Опасаясь, что Джованни Сфорца не удастся выманить из Пезаро простыми уговорами, Папа направил к нему гонца с письмом, в котором сообщил, что его брак с Лукрецией Борджиа будет расторгнут. Обескураженный этой новостью, Джованни поспешил выехать в Рим, и Папа принял его и кардинала Асканио Сфорца, не менее встревоженного намерением Александра VI, в зале Понтификов.

– Ваше Святейшество, узнав о Вашем решении расторгнуть мой брак с Лукрецией, я мчался сюда так быстро, как только мог, – начал Джованни Сфорца, получив дозволение Папы взять слово. – Однако я не вижу никаких веских причин для того, чтобы разлучить меня с женой.

– Уверяем вас, граф, они есть, – ответил Александр VI. – Поскольку со дня вашего брака с Лукрецией прошло уже четыре года, и по прошествии столь длительного времени он остаётся бездетным, у Нас есть основания полагать, что этот союз не был консумирован.

Джованни Сфорца был поражён. Он не мог собраться с мыслями, потупив бегающий взгляд. Не меньше племянника удивился и Асканио Сфорца, но сумев совладать собой в отличие от Джованни, поспешил ему на помощь.

– Ваше Святейшество, осмелюсь напомнить, что именно по Вашему приказу Джованни не допускали до его супруги, – заметил Асканио Сфорца.

– До ноября того года, когда был заключён брак, кардинал Сфорца, – парировал Папа. – Этот срок, напоминаем вам, истёк четыре года назад.

– Допустим, но Лукреция длительное время жила вместе со своим мужем в Пезаро. Неужели вы полагаете, что Джованни и Лукреция ни разу не скрепили свой союз на брачном ложе, будучи вдали от Рима?

– Не просто полагаем, вице-канцлер, но твёрдо уверены в этом, согласно показаниям Лукреции.

– Что?! – вскричал Джованни Сфорца, словно очнувшись ото сна, и резко поднял глаза на Папу. – Каким ещё показаниям?

– Вы не ослышались, Джованни, – подав знак Франческо Гасету, стоявшему по правую руку, ответил Александр VI.

Секретарь передал Папе документ, который тот принялся просматривать глазами, словно впервые видел его.

– Согласно показаниям Лукреции, вам не удалось лишить её девственности, а значит, брак не был консумирован.

– Но это невозможно, это наглый поклёп, – возмутился Джованни Сфорца.

– Хотите сказать, что Лукреция наговаривает на вас? – спросил Александр VI, оторвав глаза от текста, и посмотрел на Джованни.

– Именно так. В Пезаро мы неоднократно вступали с ней совокупление.

– Принимая во внимание противоречие ваших с Лукрецией показаний, можете ли вы подкрепить свои слова весомыми доводами, граф?

– Мой камердинер и прочие слуги могут подтвердить, что мы несколько раз были с Лукрецией.

Брови Александра VI взмыли вверх от удивления.

– Ого, хотите сказать, что вы позволяли им наблюдать? – поинтересовался он.

– Конечно же, нет! Есть вещи, которые священны, а потому неприкосновенны для посторонних глаз даже в эпоху наших свободных нравов.

– В таком случае, ваши слуги могут лишь подтвердить, что вы и Лукреция находились в одной комнате, что не является доказательством. Кроме того, согласно показаниям вашей супруги, вы, Джованни, не лишили её девственности по причине своего мужского бессилия.

Последняя фраза сразила Джованни Сфорца и кардинала Асканио, на повал. Джованни был готов провалиться сквозь землю, но в то же время, он чувствовал закипающую в нём ярость, ярость, направленную Лукреции.

– Это подлая ложь! – взорвался Джованни Сфорца. – Я не являюсь и не могу быть импотентом.

– Показания Лукреции, скреплённые её клятвой, говорят об обратном, – ответил Александр VI.

– Ваше Святейшество, – снова вмешался Асканио Сфорца, – это очень серьёзное обвинение, оскорбляющее честь не только моего племянника, но и всех Сфорца. Уверен, есть способ, чтобы Джованни доказал свою мужскую силу.

– Возможно, кардинал Сфорца, – ответил Александр VI. – Джованни может ещё раз совокупиться с Лукрецией в присутствии представителей Борджиа и Сфорца.

Асканио Сфорца перевёл взгляд на Джованни Сфорца, побелевшего как мел. Тот повернулся в сторону вице-канцлера, в поисках поддержки. Асканио прочёл в глазах племянника неподдельный страх и волнение.

– Вы согласны, любезный граф? – спросил Александр VI.

– Я… Нет… Я не смогу, – еле выдавил из себя Джованни Сфорца, повернувшись к понтифику.

Он услышал досадный вздох Асканио Сфорца, склонившего голову.

– Стало быть, вы признаёте, что не сумели лишить Лукрецию девственности по причине мужского бессилия? – спросил Александр VI.

– Не признаю и никогда не признаю, – ответил Джованни Сфорца. – Это просто нелепо! Всей Италии известно, что моя первая жена Магдалина де Гонзага скончалась при родах.

– И которая, согласно некоторым сведениям, имела близкую связь с одним из ваших слуг. Мы говорим не о прошлом, граф. Речь идёт о настоящем, а в настоящем мы имеем то, что ваш брак с Лукрецией бездетный. Она заявила о вашем мужском бессилии, а вы отказываетесь убедить нас в обратном.

– Потому что на меня оказывается давление, и на нервной почве я могу оказаться несостоятельным. Ваше Святейшество бросили в меня столь унизительное обвинение, что стоит мне признать его, и вся Италия станет потешаться надо мной. Я стану настоящим шутом! К тому же, в моей памяти по-прежнему свежи угрозы кардинала Валенсийского, злоумышлявшего против меня.

– Каким же образом?

– Он намеревался убить меня.

В ответ Александр VI усмехнулся.

– Очевидно, вы плохо знаете Чезаре, синьор Джованни. Внешне он кардинал, но душой воин. А подобно доблестному воину, он бы никогда не нанёс удар в спину или из-за тёмного угла. Мы более чем уверены, что он поступил бы так, как подобает воину – сразился бы с вами в честном бою, а не уподоблялся отребью, подстерегающему прохожих в переулках.

Джованни Сфорца осознал, что ему не удастся переиграть хитрых и коварных Борджиа. Любой его аргумент непременно будет развеян по ветру. Тогда оставалось прибегнуть к последней тактике, которая если бы не склонила чашу весов в пользу Сфорца, но, по крайней мере, не запятнала бы позором репутацию Джованни.

– Коли Вашему Святейшеству угодно расторгнуть мой брак с Лукрецией, пусть будет так, – сокрушённо произнёс Джованни Сфорца. – Однако окажите мне одну милость – пусть причина расторжения брака будет иная.

– Невозможно, – отрезал Александр VI.

– Ваше Святейшество, помнится до брака с Джованни, Лукреция была помолвлена с доном Гаспаре де Просида, – вставил Асканио Сфорца. – Эта помолвка была расторгнута Вами впопыхах незадолго до свадьбы Вашей дочери с моим племянником. Объявите, что брак Лукреции и Джованни аннулирован, поскольку Лукреция была помолвлена с доном де Просида.

– Мы понимаем, ваше стремление защитить своего племянника, кардинал Сфорца, однако данная процедура не выдержит никакой критики в комиссии, которая будет рассматривать вопрос расторжения брака. Как вы точно подметили, предыдущая помолвка Лукреции была расторгнута незадолго до её свадьбы с Джованни, посему не может являться помехой этому браку.

– В таком случае я не согласен прослыть тенью настоящего мужчины на всю Италию, – заявил Джованни Сфорца.

– Что же, Мы дадим вам несколько дней для принятия решения, дабы вы не упрекали Нас в оказании на вас давления, – ответил Папа, жестом позволив Асканио и Джованни Сфорца удалиться.

Разумеется, обвинения в сторону Джованни Сфорца были ничем иным, как фальшью, выгодной Александру VI. Пусть расторжение брака станет громким, но позволит убедить всех в невинности Лукреции. А значит, она станет более выгодной партией для очередного союза. Джованни и Асканио Сфорца понимали, что Борджиа не из тех, кто отступает, они добьются своего любой ценой. Точку в этом вопросе решил поставить Лодовико Моро, написавший Джованни гневное письмо, заявив, что не желает портить отношения с Папой ввиду возможного повторного вторжения Франции в Италию. Посему Моро выдвинул Джованни Сфорца ультиматум – либо тот принимает условия Александра VI, либо лишается своих владений и может навсегда забыть о поддержке со стороны своей семьи. Выбор у, загнанного в угол, Джованни Сфорца был невелик. Поэтому с тяжёлым сердцем он принял условия Папы. Через два месяца были подготовлены необходимые документы, тщательно изученные специальной комиссией, и восемнадцатого ноября Джованни Сфорца подписал признание в неконсумации брака с Лукрецией Борджиа. В день официального расторжения брака Лукреция вернулась в Рим, дабы заслушать оглашение её развода с Джованни Сфорца, на котором не было лица. А вот Лукреция явно не жалела о расставании с мужем. Однако многие обратили внимание на то ли слишком свободную одежду Лукреции, то ли на её округлившийся живот. Но всё это уже не имело значения, бумаги были подписаны, брак расторгнут.

Добившись своего, Александр VI нанёс удар не только репутации Джованни Сфорца, но и самой Лукреции. В действительности мало кто верил в её невинность, как и заверения в неконсумации брака. Опозоренный Джованни Сфорца вернулся в Пезаро, затаив глубокую обиду на Борджиа, но будучи не в силах сдержать болезненные нападки со стороны недругов и простого народа, он принялся отвечать оскорблением на оскорбление. Джованни начал активно распространять слухи о том, что Папа оклеветал его, чтобы самому придаваться плотским утехам с Лукрецией. Так Джованни Сфорца нанёс удар по всему семейству Борджиа, подлив масло в огонь и подготовив новую почву для разговоров об инцесте в семье Борджиа.

Часть 3. Глава 2. Монастырь Сан-Систо

Монастырь Сан-Систо, июнь - декабрь 1497 года.

Погрузившись в омут политических и дипломатических хитросплетений, мы совсем позабыли о Лукреции, которая на протяжении шести месяцев, с июня по декабрь пребывала в монастыре Сан-Систо, недалеко от Аппиевой дороги. Для того чтобы проникнуть за стены монастыря, нам необходимо вернуться назад, дабы увидеть, как жила Лукреция эти шесть месяцев.

Прогуливаясь в саду монастыря, Лукреция по-прежнему пребывала в подавленном настроении. Даже медовый аромат алых, жёлтых, кремовых и прочих роз, украшавших небольшой квадратный дворик, окаймлённый колоннадами, не мог хоть на миг вызвать её улыбку. В голове Лукреции мелькали назойливые картины её ссоры с отцом, вперемешку с нескончаемыми вопросами. Может, она, в самом деле, погорячилась? Но с другой стороны, что же плохого в том, что она не желает пачкать свою душу чужой кровью, о чём просила и Чезаре, заботясь о тех, кто ей дорог? Ей не хочется, чтобы дорога её счастья была окроплена кровью.

Размышления Лукреции прервал оклик Пентасилеи. Оглянувшись, Лукреция увидела, как за её камеристкой следовал молодой человек.

– Ваше сиятельство, к вам посыльный Его Святейшества, Педро Кальдес, – объявила Пентасилея, отступив в сторону.

Ничего не ответив, Лукреция бегло окинула гостя хоть и равнодушным взглядом, но не могла не признать, что дон Педро Кальдес был весьма привлекателен. Высокий, русые не очень длинные волосы, приятные черты гладко выбритого лица, и обаятельная улыбка.

– Что привело вас сюда, дон Педро? – холодно спросила Лукреция.

Подобно любому мужчине, Перотто не мог не обратить внимания на то, какой красавицей была Лукреция Борджиа. Молодой испанец был восхищён её нежными чертами лица, пусть омрачённого печалью.

– Я к вашим услугам, мадонна Лукреция, – ответил испанец, отвесив поклон. – Можете звать меня Перотто. Я прибыл по воле Его Святейшества, велевшего мне передать вам письмо.

С этими словами Перотто запустил руку в кожаную сумку, висевшую через плечо. Он извлёк письмо, и протянул его Лукреции, которая неохотно взяла его, но желание удостовериться, что её семье ничего не угрожает, а также узнать новости о её грядущем разводе одержало верх над гордостью.

– Благодарю вас, Перотто, – ответила Лукреция. – Я не задерживаю вас. Пентасилея, проводи гостя.

Лукреция вновь бросила свой цепкий оценивающий взгляд на, всё ещё улыбающегося, посыльного. От него так и веяло лёгкостью и непринуждённостью. Пентасилее показалось, что её госпожа заинтересовалась молодым испанцем, но не одарила его своей улыбкой в ответ. Перотто нехотя, словно его что-то удерживало, удалился, единожды оглянувшись назад. Он видел, как Лукреция медленно зашагала в дальнюю часть сада, пока она вовсе не пропала из его поля зрения. Устроившись на лавке, в уютном тенистом уголке под высокой сиренью, Лукреция распечатала письмо, начав читать про себя. Она узнала, что Александр VI намерен официально и абсолютно на законных основаниях расторгнуть её брак с Джованни Сфорца. При этом жизни графа Пезаро ничего не угрожает, что определённо радовало Лукрецию. Она была счастлива, что отец всё же прислушался к её мольбам, пусть и далеко не сразу. Отныне никому не придётся умирать и пачкать руки в крови. Кроме того, Александр VI, как и подобает любящему отцу, интересовался здоровьем любимой дочери, попросив изложить на бумаге все пожелания, которые у неё могут возникнуть. Внимание Лукреции привлекли две последние строчки, в которых Папа сообщал, что Перотто будет часто навещать её, сообщая обо всём, что происходит в Риме и в Ватикане, особенно о ходе развода. Лукреция подняла голову, и устремила взгляд на угол здания, за которым скрылся Перотто, уводимый Пентасилеей. Снова образ молодого, весёлого испанца встал перед её глазами. На первый взгляд он производил впечатление жизнерадостного и смышлёного человека, умевшего располагать к себе. Лукреция была не против, что Перотто станет частым гостем в монастыре. Она поднялась в свои покои, предназначенные для знатных особ и гостей монастыря. Села за стол и написала короткое письмо, текст которого занял только половину листа. Лукреция поблагодарила отца за заботу о ней, а также выразила надежду, что с ним, братьями и матушкой ничего не стряслось. Однако Лукреция подписалась полным именем, дабы выказать, ещё отягощавшую её душу, обиду.

Через два дня Перотто вновь прибыл в монастырь с очередным письмом. Лукреция велела Пентасилее отнести его к ней в комнату, а сама пригласила Перотто прогуляться по саду.

– Поведайте мне, любезный Перотто, как идут дела в Риме? Что слышно из Ватикана? – сказала Лукреция. – Я знаю, что Папа, вероятно, изложил ответы на эти вопросы в письме, но мне хотелось бы услышать их от вас.

– Не извольте беспокоиться, мадонна Лукреция, – снова легко, с улыбкой на лице, ответил Перотто. – Всё идёт своим чередом. Его Святейшество назначил кардинала Валенсии легатом в Неаполь, дабы тот короновал нового наследника неаполитанского престола, Федериго.

– А что Джованни Сфорца?

– Насколько мне известно, он не появлялся в Риме. Что же до вашего развода с графом, к сожалению, пока ничего весомого не могу вам сообщить. Но я вижу, вы заскучали?

– Прозорливо, Перотто, – ответила Лукреция, повернувшись к собеседнику. – Жизнь в монастыре тихая и уединённая. Ничто не нарушает эту безмятежность, за которую приходится платить отказом от развлечений, к которым я так пристрастилась, подобно любой светской особе. Порой я скучаю по всему этому.

– Уверяю вас, мадонна Лукреция, это совсем не беда и легко поправимо.

– Каким образом? – удивилась Лукреция.

– Сейчас узнаете, – сказал Перотто, и быстро удалился.

Лукреция села на ту же скамейку, где читала письмо от отца. Слова Перотто заинтриговали её. Спустя полминуты она увидела, как он бежал к ней с лютней в руках.

– Да вы не только посыльный, но ещё и музыкант? – спросила Лукреция.

– Можно сказать и так, – ответил Перотто, усевшись рядом с Лукрецией.

Пальцы Перотто скользнули по струнам, заиграв приятную мелодию. Вскоре её украсил его голос, соответствующий его симпатичной внешности. Песня оказалась столь прекрасна, что Лукреция не заметила, как её губы тронула нежная улыбка. В ответ улыбнулся и Перотто, видя, что его желание развеять грусть Лукреции возымело положительный результат. Молодой испанец был покорён пленительной улыбкой Лукреции, у которой заметно поднялось настроение. Когда Перотто окончил петь, он встал и поклонился в знак благодарности, подобно артисту, выступавшему в театре. Лукреция ответила хлопками в ладоши.

– Надеюсь, мадонна осталась довольна? – спросил Перотто, хотя радостное выражение лица Лукреции было красноречивее любых слов.

– Вы шутите? – воскликнула Лукреция. – Это было потрясающе.

– Творцу всегда приятно, когда его работу оценивают по достоинству.

– Эта песня вашего собственного сочинения?

– Одно из моих увлечений, когда мне не приходится выполнять поручения Его Святейшества, – опустившись обратно на скамью, ответил Перотто, положив лютню на колени. – Несмотря на свою репутацию, для меня Рим – это город творцов, вдохновляющий посвятить жизнь служению Музе. С самого детства Рим будоражил моё воображение. Моя семья была, мягко скажем, не в восторге от моего решения уехать в Италию. Отец хотел, чтобы я стал виноделом, как и он, продолжив семейное дело, но моя душа желала совершенно иного. Я грезил об искусстве, считая, что моя судьба находится в Италии. Погнавшись за рассказами о красотах Вечного города, пропитанного духом древности, я получил неплохое образование, я скопил кое-какие деньги, работая у своего дяди кузнеца, и тайно покинул родную Испанию, отправившись в неизвестность, прекрасно понимая, чем это обернётся, если в один прекрасный день я вернусь домой. Но я не собирался гнуть спину ради того, что не приносит мне счастья, а доставляет лишь разочарование, и рискнул. В Риме у меня не было ни друзей, ни родственников. К тому же, в городе оставались те, кто не жаловал испанцев, памятуя о том, что случилось после кончины Папы Каликста III. Мне приходилось слышать о тех мрачных событиях. И вот много лет назад, уже не припомню, какой тогда был год, угораздило меня столкнуться с небольшой кучкой персон, у которых одно упоминание об испанцах заставляло кипеть кровь. Пять или шесть человек, кажется. Трезво рассудив, что мои шансы уйти хотя бы живым ничтожно малы, я со всех ног бросился вглубь города, пока не набрёл на дворец синьоров Орсини. Там я по счастливой случайности наткнулся на Его Святейшество Папу Александра, тогда ещё кардинала. Выходя из дворца, он спас меня от жестокой участи оказаться на дне Тибра. До сих пор не знаю, почему, может я чем-то понравился его высокопреосвященству, но кардинал Борджиа предложил мне крышу над головой, сытную пищу и безопасность, за что я должен буду служить ему, выполняя различные поручения. С тех самых пор я служу Его Святейшеству.

– Судя по всему, не то, чем вы хотели бы в действительности заниматься, – сказала Лукреция.

– Не то чтобы, но я ни секунды не жалею об этом. Я живу в Риме, служа знатным господам, а не гну спину на винодельне. Это всяко прибыльнее и интереснее – служить тем, кто управляет этим миром. Я безмерно благодарен Родриго Борджиа за то, что он не отказался помочь чужаку.

– Мы, Борджиа, сами фактически являемся чужаками для Италии, – заметила Лукреция.

– Возможно, однако только своим служением Папе я могу отблагодарить его за, оказанную мне, милость. Ведь если бы не он, не сидеть бы мне рядом с такой прелестной дамой, мадонна Лукреция. К тому, же ничто не препятствует мне отдаваться творчеству, имея столь могущественного покровителя.

– Перотто, называйте меня просто Лукрецией, – сказала она, выдержав небольшую паузу.

– Что вы, мадонна? Я не могу позволить себе столь вольное обращение к дочери Его Святейшества.

– Это приказ, мессер Перотто, – кокетливо улыбнулась Лукреция. – Приказ графини, коей я пока ещё являюсь.

Взглянув на Лукрецию, Перотто увидел, блеск в её глазах, но отнюдь не холодный, которым она его встретила в первый раз, а тёплый и нежный, лучившийся искрами счастья. Он не мог устоять перед этим взглядом, и, поддавшись чарам Лукреции, сдался. Перотто сумел растопить лёд, что сковывал сердце прекрасной Лукреции, а от её печали не осталось и следа. Несомненно, Перотто понравился Лукреции. Не только жизнерадостный и смышлёный, но ещё и человек тонкой души, внимательный и чуткий к чужим радостям и печалям, а также мечтательный, но не обделённый духом бунтарства, который присущ и самой Лукреции. Ей казалось, что они с Перотто родственные души, имеющие так много общего. Побеседовав с Лукрецией ещё полчаса, Перотто простился с ней и, забрав свою лютню, направился к выходу. У ворот его уже ждала Пентасилея.

– Ну что? – с нескрываемым любопытством спросила она, видя светящееся лицо испанца.

– Всё хорошо, даже очень, – ответил Перотто. – Я должен поблагодарить вас, дорогая Пентасилея, за добрый совет.

Он взял её руку и поцеловал.

– Забудьте, я ещё вчера заметила, что моя госпожа проявила небольшой интерес к вам. Кроме того, ей это только пойдёт на пользу. Она и без того дни на пролёт печальна, точно вдова. Ваши визиты помогут мадонне вернуться к былой жизни, забыв о страхах и печалях прошлого. Счастливой дороги!

В ответ Перотто кивнул, одарив девушку приятной улыбкой.

Наблюдательная Пентасилея решила помочь своей госпоже поднять настроение, а потому провожая Перотто из монастыря в прошлый раз, предложила ему развеселить Лукрецию музыкой или стихами. Поэзия – одно из лучших лекарств, исцеляющих душу. Пентасилея не ошиблась, всё сложилось даже лучше, чем она ожидала.

Часть 3. Глава 3. Долгожданная любовь

Монастырь Сан-Систо, июль 1497 года.

Месяц продолжались встречи Лукреции и Перотто. Молодой испанец почти каждый день навещал Лукрецию в монастыре, развлекая её песнями на лютне и стихами. Они часами гуляли по тропинкам сада монастыря, беседуя обо всём, что приходило им в голову: о музыке, живописи, делились секретами и прочим, а порой под звуки лютни пели вместе. Время шло, и между Лукрецией и Перотто завязалась крепкая дружба. Разумеется, Перотто не забывал о своей первостепенной цели, и исправно продолжал доставлять Лукреции время от времени письма Александра VI. Довольно быстро Перотто заслужил полное доверие Лукреции, всё чаще сиявшей радостной улыбкой, которой не мог налюбоваться Перотто. В его обществе Лукреция чувствовала себя легко и свободно, будто у неё выросли крылья, способные унести её в ясные небеса. Впервые за столь длительное время Лукреция ощутила свободу, находясь вдали от опеки отца. Каждый день она, сгорая от нетерпения, ожидала приезда Перотто. Лукреции начало казаться, что их дружба вот-вот переродится в нечто большее, о чём она так давно мечтала – об искренней и чистой любви. Подобные мысли всё чаще стали закрадываться и в голову Перотто. Он мчался в монастырь Сан-Систо, желая как можно скорее встретиться с Лукрецией, при виде которой его сердце учащённо билось. Его магнитом тянуло к ней. Каждый раз, заглядывая в серые глаза Лукреции, Перотто тонул в них, словно в глубоком море, в котором он не боялся захлебнуться. Как бы он хотел, чтобы этим встречам не было конца, а время замедлило свой неумолимый бег. Перотто осознал, что не мыслит свою жизнь без Лукреции, и пойдёт на всё, лишь бы остаться с ней навечно. Отпираться более не имело смысла – он окончательно и бесповоротно влюбился.

– Мне кажется, я влюбилась в него, Пентасилея, – улыбаясь, сказала Лукреция, не в силах усидеть в кресле.

– Я рада за вас, ваше сиятельство, – ответила камеристка. – Тогда зачем же оттягивать неизбежное?

– То есть?

– Думаю, настало время вскрыть все карты и признаться друг другу в чувствах.

– Считаешь, Перотто любит меня?

– Конечно, мадонна, в этом нет никаких сомнений. Вы видели, как он на вас смотрит? Так смотрят лишь те, кто по-настоящему любит. И у меня есть одна очень интересная идея.

Лукреция прищурилась, в голосе Пентасилеи звучала интрига, подогревшая её любопытство.

На следующий день Перотто, уже по обыкновению, прибыл в монастырь. Лукреция как обычно ожидала его в саду. Сообщив, что никаких важных вестей из Рима Перотто с собой не привёз, он сел рядом с Лукрецией, взяв её за руки.

– Лукреция, мне нужно кое-что тебе сказать, – начал он. – Может тебе это покажется странным, но для меня это очень важно. Я не прощу себя, если не скажу этого.

– Слушаю, – ответила Лукреция.

– Проведя здесь немало приятных дней, я осознал одну вещь – мне никогда не было так хорошо, как рядом с тобой. Я благодарю Небеса, что они свели меня с такой восхитительной девой, подобной которой я никогда не встречал. Когда я вижу тебя, моё сердце готово выпрыгнуть из груди. Я днями напролёт хочу петь для тебя, только бы лицезреть твою обаятельную улыбку, которая наполняет моё сердце счастьем.

Лукреция едва сдерживалась, чтобы не закричать от радости, переполнявшей её. Она догадалась, о чём Перотто пытается сказать ей. Теперь всё встало на свои места – они оба любят друг друга. Поняв, что настал благоприятный момент, Лукреция решила не мешкать. Закрыв глаза, она стала медленно наклоняться в бок. Ещё мгновение, и Лукреция оказалась бы на земле, но Перотто успел подхватить её, не позволив упасть со скамьи.

– Что с тобой, Лукреция? – испугался Перотто.

– Ничего, всё хорошо, – слабо ответила Лукреция, держась за голову. – Должно быть, сказалась долгая прогулка под солнцем.

– Давай я отнесу тебя в твои покои.

– Спасибо. Я укажу тебе путь, но боюсь, что не удержусь на ногах.

Не произнеся ни слова, Перотто подхватил Лукрецию на руки, словно пушинку, и аккуратно понёс наверх, медленно нащупывая ногами каждую ступень лестницы. Увидев эту картину, Пентасилея бросилась следом за Перотто и Лукрецией, стараясь не выдать своего присутствия. Поднявшись на верхний этаж, Перотто попросил Лукрецию указать на дверь её апартаментов. Она указала нужную дверь и открыла её, будучи на руках испанца. Перотто внёс Лукрецию в комнату и положил на кровать, не заметив, что дверь за ними захлопнулась. Перотто было собрался помчаться за лекарем, но Лукреция тут же схватила его крепкой хваткой за руку и резко села, опираясь другой рукой на кровать. Перотто недоумевал, что происходит. Оказывается, Лукреция была совершенно здорова. Удивлённое выражение лица Перотто её слегка рассмешило. Убрав руку с его предплечья, Лукреция обвила ею шею ошеломлённого испанца, после чего притянула его к себе, страстно поцеловав в губы. Никогда ещё они не были так близко друг к другу, как в тот момент.

– Признайся, Перотто, – игриво улыбнулась Лукреция, – мы же оба хотим этого.

Их губы вновь слились в поцелуе. Теперь их уже ничего не могло остановить. Перотто быстрыми и ловкими движениями расшнуровал корсаж платья Лукреции, помогая ей избавиться от него. Оставшись полностью обнажённой, Лукреция отбросила платье на пол почти к самой стене, пока Перотто, успевший избавиться от собственных одеяний, пожирал её, приятно пахнущей ванилью, жаждущим взглядом, что не могло не нравиться Лукреции, которая изгибами своего тела демонстрировала непоколебимую решимость, гордость и призыв. Вскоре своды комнаты отразили стоны наслаждения, разрывавших тишину. Для Лукреции и Перотто время остановилось. Для них не существовало ничего, кроме друг друга. Почувствовав руку Перотто на своей спине под водопадом белокурых, пахнущих лавандой волос, Лукреция ощутила, как тысячи мурашек пробежали по её телу, пронзив таким блаженством, от которого она закатила глаза, издав страстный стон. От наплывающего удовольствия, Лукреция прикусила губу, ощущая тело Перотто, которого пробила приятная дрожь. Вне всякого сомнения, они оба были счастливы, забыв обо всех горестях, пережитых ранее.

***

Нанося многочисленные визиты в монастырь Сан-Систо, Перотто разукрасил серую и скучную монастырскую жизнь Лукреции, а главное – помог похоронить недавние мрачные воспоминания глубоко в недрах её памяти. Вспыхнувший костёр любви разгорался с каждым днём всё сильнее и сильнее. Когда Лукреция и Перотто встречались вновь, держась за руки, они не отходили ни на шаг друг от друга, наслаждаясь сладкими часами счастья. Пока Лукреция нежилась в лучах долгожданной любви, Ватикан погрузился в траур. Вскоре после похорон Хуана Борджиа, Чезаре сообщил сестре о трагической смерти их брата, и о том, что Папа велел провести расследование. Продолжая исполнять роль посыльного между Лукрецией и Ватиканом, Перотто доставил своей возлюбленной горькое письмо. Он, как и подобает мужчине, подставил Лукреции плечо, пытаясь всячески её утешить.

– Я даже не смогла проститься с Хуаном, и теперь никогда не смогу этого сделать, – вытирая слёзы, говорила Лукреция. – Почему? Почему столько бед сваливается на нашу семью?

– Не беспокойся, любовь моя, – обняв Лукрецию, ответил Перотто. – Уверен, кардинал Валенсийский непременно отыщет убийц герцога. К сожалению, враги есть у каждой знатной семьи, и от этого никуда не скрыться.

– Однако почему-то у Борджиа их в избытке.

Вскоре Чезаре отправился в Капуа, а позже в Неаполь, откуда написал Лукреции, которая вскорости послала брату ответное письмо. Велев прекратить расследование смерти Хуана, в сентябре Александр VI вновь взялся за расторжение брака Лукреции и Джованни Сфорца. Но прежде чем начинать бракоразводный процесс, требовалось раздобыть некий козырь против Джованни Сфорца. Для этого Чезаре поехал в монастырь Сан-Систо.

Под цокот лошадиных копыт кардинал Валенсийский в сопровождении Микелотто скакал по брусчатой Аппиевой дороге, вдоль которой высились раскидистые кедры, и кое-где стояли развалины различных древних сооружений – очередное напоминание об утраченном могуществе Римской империи. Через несколько метров Чезаре свернул на грунтовую дорогу, вдалеке уже виднелся шпиль колокольни, возвышавшейся над монастырём Сан-Систо. Путники остановили лошадей у массивных деревянных ворот монастыря из жёлтого кирпича. Спешившись, Чезаре отряхнул с сапог и походного костюма дорожную пыль, передал поводья Микелотто и, подойдя к воротам, несколько раз постучал. Через несколько секунд одна из дверей медленно отворилась, издав металлический скрип петлей. На пороге появилась монахиня лет шестидесяти-шестидесяти пяти, облачённая в чёрную рясу и с такой же накидкой на голове, скрывавшей волосы.

– Ваше высокопреосвященство, – поприветствовала женщина Чезаре.

– Добрый день, – кивнул Чезаре, входя в небольшой внутренний двор монастыря. – Сообщите графине Лукреции о моём визите. Подожди меня здесь, Микелотто.

В то же мгновение монахиня торопливо скрылась за углом. Спустя ещё минуту она вернулась уже с Пентасилеей. Жестом Чезаре попросил монахиню оставить их, и та вновь подчинилась, уйдя в часовню. Пентасилея поприветствовала кардинала Валенсийского и повела его в сад, где днём по обыкновению любила гулять Лукреция. Устроившись на своей любимой скамье под сенью начинающей опадать сирени, она ожидала появления Чезаре, которого она не видела с июня. Увидев, как тот по обыкновению властной походкой вышел из-за угла, Лукреция поднялась, сложив руки на животе. Чезаре, одарив её нежной улыбкой, приблизился к сестре, обнял её и расцеловал в обе щеки. Лукреция с любопытством рассматривала возмужавшего брата. Определённо Чезаре ещё немного прибавил в росте, а его красивое лицо, которым Лукреция не переставала восхищаться, окаймляла аккуратная небольшая борода, соединённая с усами, делавшая его не только старше, но и ещё привлекательнее, подчёркивая его образ.

– Должно быть, моя дорогая сестрица успела заскучать в этой обители вдали от бурной жизни Рима? – с прежней улыбкой спросил Чезаре.

– Нисколько, – усмехнулась Лукреция.

Чезаре был уверен, что сестра просто дразнит его, но в действительности, она подумала о Перотто. Не было ни дня, чтобы мысли Лукреции не обращались к обаятельному испанцу. В то же время в сознании Лукреции ширилась некая тревога, которую она всячески старалась скрыть от брата.

– Жаль, ведь мы с отцом ужасно скучаем по тебе, и надеемся, что ты захочешь вернуться.

Выдержав небольшую паузу, Лукреция ответила:

– Я вернусь в Рим, когда дело о моём разводе с Джованни Сфорца будет окончено.

– В таком случае это случится уже скоро.

– Скоро?

– Уверен, через пару недель ты будешь дома, в своём дворце, если, конечно, не возникнет осложнений.

– Осложнений? – недоумевала Лукреция.

– Потому я и приехал к тебе. Оставь нас, Пентасилея.

Убедившись, что камеристка покинула их, Чезаре жестом пригласил Лукрецию прогуляться по саду. Они медленно зашаги по тропинке вдоль, уже не такой зелёной как летом, изгороди.

– Отец знает, как разорвать твой брак с Джованни, удовлетворив твои желания, – продолжил Чезаре, заложив руки за спину. – Но Папе требуются некий козырь против Джованни, чтобы расторгнуть ваш с ним брак законно и бескровно, как ты того и хотела.

– И что же это за козырь? – заинтригованно спросила Лукреция, устремив свой взгляд на брата.

– Твоё слово, – ответил тот, повернувшись к сестре.

– Я не понимаю, объясни.

– Видишь ли, для того чтобы расторгнуть твой союз с графом Пезаро на законных основаниях, Папа решил прибегнуть к единственно возможному способу, не противоречащему церковным законам – объявить о неконсумации брака.

Потупив взор, Лукреция минуту размышляла над словами брата, пока не догадалась, что он имел в виду.

– То есть отец намерен объявить, что у меня с Джованни не было… близости? – настороженно спросила Лукреция.

– Не просто не было, – ответил Чезаре. – Ты должна написать, что Джованни не сумел лишить тебя девственности по причине своего мужского бессилия.

Чезаре уловил тревогу в глазах Лукреции. Она знала, что эти показания будут фальшивыми, ведь, находясь в Пезаро во время вторжения Франции, Лукреция неоднократно предавалась совокуплению с Джованни Сфорца, но делала это не по собственному влечению, а скорее по воле супружеского долга, который Лукреции приходилось исполнять.

– О чём ты задумалась? – спросил Чезаре, прервав размышления сестры.

– О том, что дав эти показания, я совершу грех лжесвидетельства.

– Лукреция, подумай сама, четыре года ты жена Джованни, но за столь продолжительный срок по-прежнему бездетна. По-твоему это не доказывает несостоятельность твоего брака, равно как и несостоятельность Джованни как мужчины? Я не вижу никаких противоречий.

– Мне всё это ясно, но быть может, следует попробовать поговорить с Джованни?

– Убедить его согласиться на расторжение брака по собственной воле? Лукреция, Сфорца ни за что не пойдут на это. Этот союз для них гарантия того, что в случае нового вторжения Франции, Рим встанет на сторону Сфорца как союзник. Ты хочешь освободиться от Джованни, а сделать это можно только надавив на него. Отец и без того пошёл тебе навстречу, так пойди же и ты. Помни, интересы семьи превыше всего.

Лукреция поняла, что вновь оказалась загнана в угол. С одной стороны, она дрожала за свою бессмертную душу, которая будет запятнана грехом лжесвидетельства, но с другой стороны, ей просто не оставляют выбора. Однако и допустить убийство Джованни Сфорца Лукреция не могла. В конце концов, она сдалась. Она готова отмаливать этот грех, столько, сколько потребуется. Если такова цена спасения невиновного, она заплатит её. Солгав во спасение.

Получив необходимые показания от Лукреции, Чезаре обнял и поцеловал сестру, после чего отправился обратно в Рим.

***

Пока Александр VI всячески старался убедить Джованни Сфорца согласиться на развод с Лукрецией, та пребывала в бесконечной тревоге. Её опасения подтвердились. В порыве любви и страсти любовники оказались крайне неосторожны – Лукреция забеременела. Некоторое время эту тайну успешно смогут скрыть свободные платья, но скоро эти меры окажутся бесполезны. В отличие от Лукреции, Перотто был на седьмом небе от счастья, однако его возлюбленная не разделяла его радости. С каждым днём страх железной цепью обвивал её сердце. Лукреция даже представить себе не могла, как Папа разгневается, когда обо всём узнает. Она рисковала подставить под удар его авантюру с Джованни Сфорца. От одной мысли о возвращении в Рим Лукрецию бросало в дрожь, зная, что этот день недалёк.

Наступил декабрь. Округлившийся живот Лукреции свидетельствовал о том, что роды не за горами, и свободные платья уже с трудом скрывали её положение. Последний раз Перотто доставил Лукреции письмо, в котором Александр VI велел дочери прибыть в Рим для официального объявлении о расторжении её брака с Джованни Сфорца. Отныне пребывание Лукреции в монастыре Сан-Систо подошло к концу. Во время оглашения в соборе Святого Петра расторжения брака Лукреции и Джованни Сфорца, она была в простом, но при этом просторном с высокой талией коричневом платье и надетой сверху накидкой, подбитой мехом. Внешне Лукреция была абсолютно спокойна, но она чувствовала, как бешено бьётся сердце в её груди. Лукреция чувствовала, что все без исключения взгляды прикованы к ней и к её животу, который ей чудом всё же удалось скрыть, не без помощи Пентасилеи, но его округлая форма под множеством тканей предательски вырисовывалась. Не могли не заметить этого и Александр VI с Чезаре, мысленно пришедших к единому мнению. В голове Лукреции роились тысячи различных мыслей, среди которых выделялась лишь одна. «Скорее бы это всё окончилось, – твердила про себя Лукреция». И наконец её мольбы были услышаны. Сумев ввести присутствующих в заблуждение, Александр VI и Чезаре решили немедленно вызвать Перотто, пока Джулия Фарнезе провожала Лукрецию во дворец Санта-Мария-ин-Портико.

– У нас есть подозрение, что Лукреция носит дитя, – начал Александр VI. – Ты навещал её почти ежедневно, а значит знаешь достаточно о том, что происходило за стенами монастыря. Расскажи всё, что тебе известно, но не смей ничего утаивать. Если дело касается нашей семьи, мы не замедлим приказать вздёрнуть тебя на дыбе, пока не доберёмся до истины.

Угрозы Папы полностью подтверждали серьёзность его намерений, но Перотто и не помышлял о попытке скрыть правду. Он был вовсе не из числа тех, кто владел искусным умением лгать. Поэтому, чувствуя, как суровый и пристальный взгляд Александра VI пронизал насквозь, а медленные шаги Чезаре то влево то, вправо разрывали царившую тишину, играя на нервах, будто струнах, Перотто поведал обо всём, что знал, а также о том, кто настоящий отец ребёнка. Лицо Александра VI побледнело, брови сошлись у переносицы, а Чезаре прекратил мерить кабинет спокойными шагами. Оба переглянулись, и Папа, поднявшись из-за стола, подошёл Перотто. Напуганного испанца била дрожь, а по лбу катились капли холодного пота.

– Мерзавец! – обрушился на Перотто Александр VI. – Столько лет мы кормили и оберегали тебя, и вот твоя благодарность за нашу доброту? Как ты посмел покуситься на мою дочь? Твоя задача была предельно простой – поддерживать связь между мной и Лукрецией, а ты воспользовался не только нашим доверием, но и её подавленным состоянием. Если бы тогда я знал, что ты доставишь нам столько неприятностей, то не вступился бы за тебя.

– Ваше Святейшество, – начал Перотто, сумев совладать со страхом ценой нечеловеческих усилий, – я понимаю Ваш гнев, но молю, не думайте, что мною двигала лишь похоть. Поверьте, я поддался гласу любви, которому никто не в силах противостоять.

– По-твоему это должно меня утешить? Ты даже не представляешь, что натворил. Твоя любовь дорого нам обойдётся.

– Ваше Святейшество, Вы же знаете, как любовь может вскружить человеку голову, заставляя днём и ночью думать лишь о своей возлюбленной. Знаете, как она опьяняет нас, толкая на безрассудные поступки.

– Замолчи! Не желаю ничего слушать. Ты подвёл меня и поплатишься за свою наглость. Пошёл прочь!

Чезаре слегка повернул голову, в сторону двери, за которой торопливо скрылся Перотто. Но шаги испанца затихли почти сразу, как только он покинул кабинет, словно кто-то или что-то заставило его остановиться. Губы Чезаре тронула дьявольская улыбка.

– Этого нельзя так оставлять, – сказал Чезаре, повернувшись к отцу, вернувшегося обратно за стол. – Мы не для того пытались убедить всех в невинности Лукреции, чтобы какой-то юнец погубил наши замыслы.

– Что ты предлагаешь? – спросил Александр VI.

– Микелотто позаботится об этом обольстителе женских сердец, – сказал Чезаре, снова бросив взгляд в сторону двери. – Однако остаётся ещё одна проблема – Пентасилея. Она посвящена в историю романа Лукреции и Перотто. Столь опасные тайны не стоит доверять женщине. Переговоры о новом браке Лукреции ещё не завершены, а значит, нам не нужны лишние разговоры, как и свидетели.

– Не думаю, что и на сей раз стоит прибегать к столь радикальным мерам. Твоя затея с устранением Джованни провалилась между прочим по твоей же вине. Почему бы нам просто не подкупить обоих?

– Это пустая затея. Перотто не Гаспаре де Просида, с лёгкостью забывший о Лукреции при звоне монет. Перотто принадлежит к тем, кто, ведомый безграничной любовью, преступит закон или сам положит свою голову на плаху. Для Перотто любовь дороже золота. Вспомни его слова и поймёшь, что я прав. А значит, он будет противиться нашему решению, чиня препятствия на пути. Лукреция в этом охотно ему поможет, уж будь уверен. Если она пожелала спасти нелюбимого человека, то любимого сам Господь Бог велел.

– Допустим, но Пентасилея…

– Мы можем подкупить её и отослать подальше из Рима, но как долго она будет держать рот на замке? Нет никакой гарантии, что одно неосторожное слово не сорвётся с её языка, зная женскую любовь к сплетням.

– Но что мы скажем Лукреции?

– Мне правда жаль, что так вышло, но Лукреция допустила ошибку, которую мы должны немедленно исправить любыми способами. Чтобы отстоять честь сестры и семьи, я пойду на всё. Другого пути у нас нет. А чтобы не повторить собственную оплошность с Джованни Сфорца, мы не станем говорить Лукреции, куда в действительности пропали Перотто и Пентасилея для её же блага.

– Делай, что считаешь нужным, – сказал Александр VI, сдавшись перед упорством и доводами сына.

Часть 3. Глава 4. Римский инфант

Рим, февраль 1498 года.

Мрачная завеса раннего утра давно одёрнулась, позволив золотому диску солнца добавить немного радости и красок римлянам и самому городу. В одиночестве Лукреция сидела на диване, откинувшись на мягкую спинку, сложив руки на животе, который за прошедшее время округлился ещё больше, и подставив лицо нежным и тёплым солнечным лучам. Внешне Лукреция казалось совершенно спокойной, но мысленно она повторяла одни и те же вопросы, на которые не получала ответов. Лукреция не могла не заметить, что Пентасилея исчезла через день после приезда в Рим, ничего не объяснив. Вместо неё с Лукрецией часами сидела Джулия Фарнезе, занимая подругу беседами да расспросами о серой монастырской жизни. Не было никаких вестей и от Перотто. Лукрецию это настораживало. Она пыталась выведать у Джулии хотя бы крупицу сведений о Пентасилее и Перотто, но тщетно. Либо Джулия действительно ничего не знала, либо мастерски притворялась. Размышления Лукреции прервал скрип отворявшейся двери. С трудом Лукреция обернулась, краем глаза увидев фигуру в белой сутане, она сразу поняла, кто нарушил её одиночество. С усилием вдавив руки в диван, Лукреция собиралась подняться, но Александр VI поспешил остановить её и тут же подошёл к дочери, после чего помог ей сесть обратно, поддерживая за руку и спину.

– Как твоё самочувствие, дитя моё? – спросил Александр VI, нежно улыбнувшись дочери.

Как не старалась Лукреция, она не могла заставить себя поднять глаза на отца. Её гложило чувство вины за своё столь легкомысленное поведение, которое привело к счастливой и безоблачной любви, но и непредвиденным последствиям, которые чуть не подставили под удар семью. Так и не найдя в себе силы, Лукреция, подобно маленькой нашкодившей девчонке, уставилась в узорчатый ковёр, лежавший на полу. Заметив смятение дочери, Александр VI сделал ещё полоборота к ней.

– Посмотри на меня, Лукреция, – спокойно сказал Папа.

Не понимая, как она решилась, но в тот же миг Лукреция медленно повернулась к отцу, словно его голос взял под контроль её тело.

– Успокойся, – улыбнувшись, сказал Александр VI, – тебе нечего бояться. Всё забыто, и всё прощено, но впредь будь осмотрительнее. Никогда не совершай того, что может навредить тебе и твоей семье. Подгоняемая обидой, ты бежала от моей опеки, не разбирая дороги, пока не заблудилась в лабиринте собственных эмоций. Вот к чему это привело.

Лукреция бросила взгляд на свой живот.

– Я знаю, тебе кажется, что я держу тебя здесь, как в клетке, распоряжаясь твоей судьбой по собственному усмотрению, – продолжил Александр VI. – Но пойми, всё, что я делаю, всё, что я делал – было ради твоего блага и блага твоих братьев. Мы семья, и должны держаться друг друга. Если мы отдалимся, то погибнем. Мои мысли заняты не только политикой, но и вашим благополучием. Грамотно дёргая за нити политики, я приближаю ваше счастье. Вопрос лишь в том, сумеете ли вы его удержать. Наступит время, и ты обретёшь желаемое, наберись терпения, дитя моё.

Слова Александра VI сбросили ослепляющую пелену юношеского протеста с глаз Лукреции. Словно она вышла на свет после долгих скитаний во тьме. Постепенно она начинала понимать, что отец пытался донести до неё в день их громкой ссоры, ставшей поворотным моментом. Однако это вовсе не отменяло того факта, что Лукреции по-прежнему суждено быть политическим орудием в руках отца, которого она, несмотря ни на что, крепко любила. Возможно, только приняв правила игры, как сделал это Чезаре, она сумеет обрести своё истинное счастье.

– Возможно, я была не справедлива к тебе, отец, – сказала Лукреция. – Я не желала слушать голоса разума и сбилась с верного пути. Прости меня.

– Я понимаю твоё негодование, в котором ты не одинока. Но, к сожалению, зачастую всё складывается не так, как нам того бы хотелось. Я никогда не желал тебе зла. Моя цель обеспечить ваше положение и безопасность от наших врагов. Вот почему я так старательно выбираю тебе мужа, который будет оберегать тебя от нападок даже после моей смерти.

– Молю, отец, не говори так! – воскликнула Лукреция. – Я не выношу подобных разговоров. Мне даже жутко подумать о твоей кончине.

– Понимаю, но она в любом случае произойдёт, Лукреция. Рано или поздно.

– А где Перотто? И Пентасилея? – вдогонку спросила Лукреция, желая поскорее сменить мрачную тему.

– Хотел бы я знать, дитя моё. Я слышал, что их обоих видели, скачущих во весь опор по Виа Фламиниа прочь из Рима. Где они теперь, известно лишь одному Богу.

Лукреции показалось, что она почувствовала, словно что-то разбилось внутри неё. Неужели она ошиблась насчёт Перотто, показавшегося ей таким обаятельным и открытым мужчиной? А Пентасилея? Неужели она могла положить глаз на Перотто? А может быть дело совсем в ином? Лукреция не могла поверить, что её предали дорогие ей люди, особенно Перотто.

– Порой люди хотят казаться достойными, а не быть ими, Лукреция, – сказал Александр VI, словно прочитав мысли дочери.

– Все, кто мне дорог неизбежно покидают меня, – подавленно сказала Лукреция. – Сначала Хуан, теперь Пентасилея и Перотто.

– Не говори глупостей. Прошлый год был крайне скверным для нас. Нашу семью преследовали неудачи и горе, но теперь всё изменится. Наши поражения и ошибки закалят нас, а значит мы добьёмся намного большего.

– Я неустанно буду молить Господа об этом, но мой ребёнок? Какова его судьба? Даже стены Ватикана не смогут скрывать его от посторонних глаз.

– Не беспокойся, мы с Чезаре непременно позаботимся о нём.

– Каким образом? Поскольку речь идёт о моём ребёнке, я не могу оставаться в неведении.

– Сразу после рождения ребёнка Чезаре объявит себя его отцом, а матерью – женщину, имя которой он не желает придавать огласке. Убедить в этом народ будет очень просто. Ведь по слухам постель, можно сказать, второй дом твоего брата. Я издам соответствующую буллу, дабы отвести от тебя подозрения. Нигде не будет упоминаться твоё имя, как матери этого ребёнка. Однако для пущей убедительности его придётся перевезти к Чезаре.

– Нет, – отрезала Лукреция. – Что угодно, но только не это. Разлука со своим ребёнком для любой матери смерти подобна.

– Ты напрасно тревожишься, моя дорогая, – успокаивал Лукрецию Александр VI. – Это лишь временная мера. Через несколько дней, когда утихнет весь шум, ты заберёшь своё чадо к себе и будешь воспитывать его как родного племянника, но в действительности как сына.

Выдержав короткую паузу, Лукреция ответила:

– Хорошо, пусть будет по-твоему. Только бы мы с моим малышом были в безопасности.

– Так и будет, – ответил Александр VI, поцеловав дочь в лоб.

Выйдя от Лукреции, Александр VI почувствовал, как что-то сжимает его сердце. Вопреки обстоятельствам ему было не очень приятно, что пришлось солгать родной дочери, но только так он мог уберечь и её саму, и её честь. Ни Перотто, ни Пентасилея не покидали Рима. Ночью, после разговора с отцом, Чезаре велел Микелотто позаботиться о них. Их доставили в каземат замка Святого Ангела, откуда они уже не вышли живыми. Через шесть дней из Тибра выловили очередных мертвецов – молодого мужчину и молодую женщину, явно задушенных, о чём говорили борозды на шее. Это были Перотто и Пентасилея, посмевшие встать на пути Борджиа, чем совершили роковую ошибку и поплатились собственными жизнями. Александр VI, конечно, жалел Перотто. Честный, благородный и верный слуга. Такого было крайне сложно отыскать, но Папа понимал, что изгнание из Рима не решит эту проблемы. Рано или поздно искушение может возобладать над Перотто, равно как и над Пентасилеей, развязав обоим языки, и тогда на Борджиа обрушатся новые беды.

В марте 1498 года Лукреция родила мальчика, которого она пожелала назвать Джованни, в честь её покойного брата, герцога Гандийского, а Чезаре, как и было условлено, объявил мальчика своим сыном. Отныне переговорам с королём Федериго о замужестве Лукреции ничего не мешало. Но обвинения в инцесте, подпитываемые Джованни Сфорца, по-прежнему преследовали Борджиа. На фоне этого активно стали поговаривать, что, так называемый, «римский инфант» действительно сын Чезаре, но матерью ребёнка является не неизвестная куртизанка, а сама Лукреция. Некоторые пошли ещё дальше, утверждая, что этот ребёнок сын Лукреции и самого Александра VI. Привыкшие к необоснованным нападкам, Борджиа игнорировали подобные россказни, к чему призывали и короля Федериго, заявляя, что эти грязные слухи распускает граф Пезаро в отместку за то ярмо унижения, которое на него взвалили Борджиа. Федериго прислушался к уговорам Папы, памятуя о том, кто помазал его на неаполитанский престол, и восстановил дом Арагона на юге Италии после нашествия французов.

Часть 3. Глава 5. Флорентийский пророк

Флоренция, март 1498 года.

Собравшиеся в зале Понтификов кардиналы разделились на небольшие группы и занялись беседами в ожидании Александра VI. Через пару минут Папа вошёл в зал в сопровождении Бурхарда и Франческо Гасета. Кардиналы, как по команде, встали в две шеренги, образовав коридор. Дождавшись, пока Папа займёт трон, кардиналы опустились в свои резные кресла.

– Мы распорядились созвать консисторию, – начал Александр VI, –касаемо Джироламо Савонаролы, чьи надоедливые обвинения в адрес Рима уже порядком измучили Нас.

– Ваше Святейшество, речи Савонаролы не утихают, – заговорил Чезаре. – А своё отлучение от церкви он считает незаконным, в чём убедил флорентийцев, продолжив свои проповеди с ещё большим упорством. Это можно расценивать как бунт, к которому Савонарола подстрекает жителей Флоренции.

– Уверяю вас, кардинал Борджиа, это ещё не самое худшее, – отозвался Джулиано делла Ровере, сидевший напротив Чезаре. – Стало известно, что Савонарола написал письма к государям всей Европы, призывая их созвать Вселенский собор, дабы низложить Вас, Ваше Святейшество.

Прищурив глаза, Чезаре не отворачивался от Джулиано делла Ровере. Удивительно, но в его голосе не звучало никакого злорадства, как прежде. Однако это ещё больше насторожило кардинала Валенсийского.

– Тем скорее нужно заставить этого монаха умолкнуть и признать авторитет нынешнего наместника Бога на Земле, – добавил Чезаре.

– Это тот редкий случай, когда я полностью разделяю точку зрения кардинала Валенсийского. – сказал престарелый кардинал Хименес, потирая костлявые пальцы. – Мы не можем медлить. С каждым днём влияние Савонаролы растёт. Я считаю, что будет более разумно арестовать дерзкого монаха, как посягнувшего на интересы и безопасность Святой Матери-Церкви. Поскольку, как точно подметил кардинал Борджиа, действия Джироламо можно расценивать как подстрекательство к мятежу против церкви.

– Не спешите рубить с плеча, кардинал Хименес, – охладил пыл старца Александр VI. – Далеко не всегда стоит прибегать к радикальным мерам. Даже в вопросах защиты христианской веры. Лишь в крайнем случае Мы можем действовать противоположно. Меньше нетерпимости и возможно этот мир видел бы меньше крови. Вам ли не знать, какие беспорядки вызвала испанская инквизиция в Кастилии и Арагоне.

– Теперь не удивительно, что Борджиа приютил евреев, которых Фердинанд Арагонский и Изабелла Кастильская изгнали из Испании, – наклонившись к кардиналу Пикколомини, прошептал кардинал Карафа.

Заметив перешёптывания кардиналов, Папа повысил голос:

– Кардинал Карафа, быть может вы поделитесь своими соображениями с консисторией? В конце концов, речь идёт о безопасности церкви.

– Вот именно, Ваше Святейшество, – резко ответил кардинал Карафа, – о безопасности, которой Вы пренебрегаете, не предпринимая сколь-нибудь решительных мер против Савонаролы. Пока Вы пребываете в раздумьях, власть Джироламо укрепляется, а число его последователей увеличивается. Сколько нам ещё ждать, пока Вы прижмёте к ногтю этого монаха, возомнившего себя пророком? Тем более, когда неверные угрожают всей католической Европе. Когда речь идёт о защите Христианства, не должно быть никаких полумер. Только благодаря своей решительности Их Католические Величества отобрали Гранаду у мусульман. Благодаря инквизиции число евреев, обратившихся в христианскую веру, увеличилось в разы. Это ли не доказательство истинного благоговения христианских монархов перед Господом нашим, чью веру все мы призваны защищать?

– Но какова цена подобных обращений? – парировал Папа. – Вы можете поручиться, что новообращённые приняли нашу веру из искренности, а не из страха за собственную жизнь? На людях они могут славить Господа нашего, но за закрытыми дверьми возносить мольбы Моисею. Остерегитесь, кардинал Карафа. Быть может вы, как и Савонарола, желаете отбросить нас в эпоху мрачного средневековья, из которой мы уже вышли?

– Кончено, нет, Ваше Святейшество, – насторожился кардинал Карафа. – Я лишь беспокоюсь о благополучии нашей церкви.

– Мы ценим ваш пыл, но не позволяйте его огню ослепить вас. Мы тщательным образом обдумаем сложившуюся проблему и не замедлим отыскать для неё решение.

– В таком случае, Ваше Святейшество, – вставил кардинал Риарио, – осмелюсь сообщить, что в нынешней ситуации целесообразно отправить одного из князей церкви во Флоренцию, дабы усмирить Савонаролу, явив Италии истинную суть его деяний и отстояв честь нашей Святой Матери-Церкви. Но главное – вывести на свет сбившихся с пути флорентийцев.

Предложение кардинала Риарио было встречено единогласной поддержкой.

– Вы правы, кардинал Риарио, – ответил Александр VI. – И как удачно, что ваше предложение совпало с днём, когда состав Священной коллегии пополнится ещё одним князем церкви.

Папа трижды хлопнул в ладоши. Двери распахнулись, и в зал вошёл среднего роста мужчина лет двадцати восьми, облачённый в пурпурное епископское одеяние. Его молодое, скуластое лицо вовсе не соответствовало его возрасту, делая его намного моложе своих лет, а из-под пурпурной шапки едва выглядывали тёмные густые волосы. Епископ, которого звали Хуаном Борджиа Лансоль, поклонился Александру VI, которому он приходился внучатым племянником.

– Добро пожаловать, епископ Мелфи, – сказал Александр VI. – Мы считаем, что епископ Мелфи достоин возвыситься до звания кардинала, ввиду его долгого, упорного и верного служения церкви. Посему, принимая во внимание угрозу, исходящую от Савонаролы, Мы повелеваем епископу Мелфи немедленно отправиться во Флоренцию, дабы вернуть её жителей в лоно церкви. По завершении своей миссии, епископ, вы будете рукоположены в сан кардинала.

Жестом Александр VI приказал Бурхарду окончить консисторию, кардиналы начали расходиться.

– Кажется, скоро вся Испания пополнит ряды Священной коллегии, – сказал кардинал Асканио Сфорца.

– Борджиа неуклонно продолжает идти по стопам Папы Каликста Третьего, – подхватил Франческо Пикколомини. – С течением времени меняются города, мода, но не человеческие помыслы.

***

– Запомни, племянник, – наставлял Александр VI Хуана Борджиа Лансоль, – твоя цель не просто усмирить Савонаролу, но склонить его на нашу сторону.

– Это будет нелегко, – ответил младший Борджиа. – Савонарола всячески выказывает своё пренебрежение к церкви. С чего бы ему соглашаться на наши условия?

– Но можно попытаться, – вставил Чезаре. – Савонарола опасный враг, но может стать ценным союзником, имея мощное влияние во Флоренции.

– Чезаре прав, – сказал Александр VI. – Такой человек, как Савонарола, ещё может быть полезен не только Борджиа, но и самой церкви. К тому же, уже давно поговаривают, будто король Карл задумывается о повторном вторжении в Италию, а значит, Флоренция вновь не станет чинить ему препятствий. В этот раз Карл может действовать более жёсткими методами, посему необходимо заставить Флоренцию примкнуть к Священной лиге при посредничестве Савонаролы.

– Но каким образом? – спросил Хуан Борджиа Лансоль.

– Пообещай ему отпущение всех грехов, совершённых перед церковью, и кардинальскую шапку. Скажи, что мы забудем его гневные выпады против Рима и вновь примем в объятия церкви.

– А если он откажется?

– Значит, будем действовать иными способами, – снова вклинился Чезаре. – Для начала поговорим с этим монахом на языке дипломатии. Отец, быть может, мне стоит поехать вместе с Хуаном?

– Нет, – ответил Папа. – Ты нужен мне в Риме. К тому же, у тебя будет иная задача – переговоры о браке твоей сестры.

– Ваше Святейшество, позвольте мне поделиться одним соображением, – сказал Хуан Борджиа Лансоль.

Откинувшись на спинку кресла, жестом Папа позволил племяннику говорить.

– Я считаю, что мы не должны столь явно вмешиваться в дела Флоренции. Даже я, будучи в Испании, слышал о провалившемся заговоре Пацци, который был поддержан Папой Сикстом Четвёртым. Все мы знаем, чем это обернулось для Рима и для Флоренции.

– Объяснись, – сказал Александр VI, пристально посмотрев на племянника.

– Я полагаю, что было бы более разумно одолеть Савонаролу минимальными движениями со стороны Рима. Как верховный понтифик Вы уже отлучили Джироламо от церкви.

– И это отлучение он упорно называет незаконным, в чём убедил и флорентийцев, – заметил Чезаре.

– Верно, но это позволяет нам обвинить Савонаролу в еретических проповедях. Наложите на Флоренцию интердикт и остальные города побоятся торговать с Республикой, опасаясь гнева Ватикана. Так мы нанесём первый удар по авторитету Джироламо.

Подперев подбородок кулаком, Чезаре довольно усмехнулся. Ему определённо нравился ход мыслей Хуана Борджиа младшего.

– Молодец, племянник, – сказал Чезаре, переведя взгляд на отца. – Хуан прав. Наши поползновения в сторону Савонаролы должны быть минимальными, если понадобится, то тайными. Если мы открыто начнём нападать на него, то вызовем на себя гнев Флоренции, который может воплотиться в любых последствиях. Да и к чему делать из Савонаролы мученика?

– Допустим, и что же вы оба предлагаете? – спросил Александр VI.

– Победить Савонаролу его же оружием, – ответил Чезаре. – Он сгорит в огне, который разжёг собственными руками. Пусть те, кто возвёл Джироламо на пьедестал, сами и сбросят его оттуда.

– Каким образом?

– Настроим народ против Савонаролы, – сказал Хуан Борджиа Лансоль.

– Именно, – подтвердил Чезаре слова племянника. – Флоренция живёт торговлей, в первую очередь с Римом. Необходимо запретить ввоз флорентийских товаров в Папскую область, а те, что уже находятся на её территории – конфисковать. Это нанесёт удар по торговым гильдиям Флоренции, которые быстро отыщут причину своих бед. Кроме того, будет не лишним наложить интердикт на Флоренцию. Подобно огню, это будет подогревать недовольство флорентийцев Савонаролой.

– Согласен, – кивнул Александр VI. – И всё же этого недостаточно. За счёт недовольства одних торговцев нам не победить.

– В таком случае я немедленно отправлюсь во Флоренцию как и было условлено, – вставил Хуан Борджиа Лансоль. – Прикрываясь папской миссией, я попытаюсь переманить Савонаролу на нашу сторону, предложив ему кардинальскую шапку и отпущение всех грехов перед церковью. Сомневаюсь, что он примет наше предложение, но я сделаю одну попытку. Параллельно я разузнаю, какие настроения царят в городе и вернусь в Рим как можно скорее.

– Отлично, – похлопал Чезаре племянника по плечу. – Узнаю родную кровь. Но будь осмотрителен. Любая мелочь может оказаться полезной.

– Конечно, кузен, – ответил Хуан Борджиа Лансоль. – Можешь на меня положиться.

– Я отправлю с тобой Микелотто. Он будет защищать тебя. Можешь всецело доверять ему. И вот ещё.

Чезаре извлёк из-под своей мантии кинжал и протянул его кузену.

– Но зачем? – замешкался Хуан Борджиа Лансоль. – Думаешь, он мне пригодится? Я священник, а не воин, защищающий нашу веру и нашу церковь словом, а не клинком.

– Времена нынче суровые, Хуан. Даже священник рано или поздно может стать воином, обагрив свои руки кровью во спасение не только веры, но и собственной жизни. Поверь мне. Если бы мой покойный брат и твой кузен Хуан прислушивался к моим советам, то находился бы сейчас в Гандии, а не в земле.

Сдавшись перед доводами Чезаре, Хуан Борджиа Лансоль осторожно принял кинжал из рук кузена, делая это настолько неуверенно, будто опасаясь, что оружие вот-вот оживёт. Епископ Мелфи удалился. Чезаре провожал племянника восхищённым взглядом. Несомненно, он был в восторге от находчивости своего родича, чем можно было воспользоваться в будущем. Но простодушие младшего Борджиа требовалось исправить. Губы Чезаре тронула торжественная улыбка. Вероятно, у него уже созрел план, в котором он отводил своему кузену главную роль.

***

В эпоху Возрождения Флоренция была гордой и весьма процветающей республикой, хотя фактически ей правила династия Медичи, чей банк к 1434 году стал одним из самых крупных в Италии. Но своего расцвета Флоренция достигла при Лоренцо Медичи, прозванного Великолепным, который после смерти своего отца стал главой семьи, банка и по сути самой Флоренции. Лоренцо Великолепный день и ночь думал о нуждах города и его жителей, не скупясь на преобразования и украшения Флоренции. Он активно приглашал скульпторов, художников и прочих творцов искусства, щедро оплачивая их труды. Тратил огромные деньги на книги, делая с них копии для пользования итальянских учёных, по его приказу в университетах открывались кафедры философии, и, конечно же, он спускал немалые деньги на грандиозные развлечения, турниры и прочие действа. В то же время Лоренцо Великолепный сам частенько взывал к Музе, сочиняя музыку и стихи. Однако для поддержания своей власти он не забывал щедро одаривать тех политиков Синьории, которых флорентийцы любили и уважали. В отличие от Рима, который жители разрушали собственными руками, разбирая древние сооружения, Флоренция наоборот, расцветала и перестраивалась, являя собой великолепный город, где кипит жизнь. Так Лоренцо Медичи удалось сконцентрировать в своих руках основные ветви власти, способствуя процветанию не только Республики, но и собственной семьи. Однако после изгнания Медичи из Флоренции Синьория стала высшим исполнительным органом власти, влияние которой со временем превзошёл Джироламо Савонарола, получивший широкое признание флорентийцев, которые встретили Хуана Борджиа Лансоль и его спутника Микелотто весьма прохладными взглядами. Хуан то и дело озирался по сторонам, видя лишь угрюмые лица сновавших то тут, то там монахов-доминиканцев.

– Жаль, что мой первый визит во Флоренцию, которую мне описывали как восхитительный благоухающий цветок, выпал на столь скверные обстоятельства, – сказал Хуан.

– Это ненадолго, – ответил Микелотто. – Скоро этот «Цветок Тосканы» расцветёт с новой силой. Прежде чем осматривать город, предлагаю найти сколь-нибудь приличную гостиницу.

Позаботившись о ночлеге, Хуан Борджиа Лансоль и Микелотто направились в сторону монастыря Сан-Марко, настоятелем которого был Джироламо Савонарола. Углубившись в город, они заметили, что флорентийцы зачем-то выносят из своих домов картины, пачки книг, роскошные одежды и прочие предметы. Не успел Хуан задать вопрос Микелотто о причинах, побудивших людей выносить из дома своё имущество, как в нос ему ударил запах гари.

– Пахнет костром, Микелотто, – сказал Хуан Борджиа Лансоль. – Чувствуешь?

– Да, но откуда? – спросил Микелотто, осматриваясь по сторонам.

Подойдя к городской площади, они увидели столб чёрного дыма, вздымавшегося над крышами домов, и запах палёного усилился. Они вышли на площадь Синьории, в центре которой горел большой костёр, чьи языки пламени были высотой почти в два этажа.

– Взгляните, ваше преосвященство, – указал Микелотто, – вот куда флорентийцы несут своё имущество. Они сжигают его.

– Но зачем?

– Полагаю ещё одна прихоть Савонаролы.

Кроме того, что флорентийцы, как заворожённые, сжигали роскошные одеяния, светские книги, зеркала, музыкальные инструменты и прочие «греховные вещи», внимание путников привлекло высокое здание, выстроенное из коричневого кирпича. Палаццо Веккьо являлся резиденцией флорентийского правительства. Заслоняемый вздымающимися языками пламени дворец возвышался над той же площадью, освещённой костром. Крышу дворца украшала корона зубцов, от которой ввысь уходила одиночная башня. Этот дворец был похож скорее на грозную крепость, нежели на резиденцию правительства, в стенах которого вершилась судьба Республики. Отсюда же виднелся огромный купол собора Санта-Мария-дель-Фьоре, символа Флоренции.

Епископ Мелфи и Микелотто двигались дальше, но картина не менялась. На других городских площадях так же горели костры, вокруг которых толпился народ, а по улицам, подгоняемый ветром, разносился запах палёного. Пройдя ещё два квартала, Хуан Борджиа Лансоль и Микелотто вышли к монастырю Сан-Марко. Они подошли к воротам и Хуан постучал несколько раз. Через несколько секунд распахнулась маленькая зарешечённая форточка, прорезанная в воротах. Сквозь решётку нежданных гостей поприветствовал привратник с щуплым морщинистым, как изюм, лицом и прямым, как колонна, тонким носом.

– Что вам угодно? – спросил монах.

– Сообщите фра Джироламо, что прибыли послы Его Святейшества Папы Александра, – ответил Хуан Борджиа Лансоль. – Нам необходимо встретится с ним.

Ничего не ответив, монах закрыл форточку, после чего заскрипел замок, и ворота отварились. По-прежнему не проронив ни слова, монах провёл папских послов в келью Джироламо Савонаролы. Они застали его молящимся.

– Фра Джироламо, вас желают видеть послы из Ватикана, – сказал привратник.

Савонарола, окончив молитву, перекрестился и поднялся с колен, одёрнув полы чёрно-белой рясы. Джироламо Савонарола был довольно высок, худое лицо с грубоватыми чертами лица и орлиный нос. В принципе, именно таким Хуан Борджиа Лансоль и Микелотто представляли флорентийского пророка, сумевшего покорить город не огнём и мечом, а лишь словом.

– Благодарю тебя, брат Сильвио, – сказал Савонарола. – Ты можешь идти.

Монах вскорости покинул тесную келью.

– Признаться, вы удивили меня своим визитом, – продолжил фра Джироламо, переведя взгляд на Хуана и Микелотто. – Хотя думаю, этого следовало ожидать. Полагаю, Папа чувствует, как мои речи, подобно землетрясению, сотрясают его тройную тиару.

– Фра Джироламо, я епископ Хуан Борджиа Ласноль. Я и мой спутник прибыли от имени верховного понтифика. Его Святейшество выражает вам глубокою признательность. Не смотря на ваши обвинения в адрес Ватикана, Папа Александр ценит ваше рвение в защите истинной веры, а потому он готов пойти вам навстречу. Понтифик готов рукоположить вас в сан кардинала как ревнителя Святой Матери-Церкви.

– Папа поступил весьма опрометчиво, направив вас ко мне с подобным предложением, – усмехнулся Савонарола. – Я не вхожу в число лицемеров и лизоблюдов, коими Папа Александр окружил себя. Для которых вера не более чем предмет торговли и щит, прикрывающий их пороки.

– Полагаю, вы не за того меня принимаете, фра Джироламо, – парировал Хуан Борджиа Лансоль. – Я вовсе не какой-то торгаш, а посланник верховного понтифика, выказывающего вам безмерное уважение, которое символизирует шапка кардинала, предлагаемая вам.

– Уважение? Далось мне его уважение. Оно не спасёт мою душу. В отличие от неё, понтифики смертны. Наступит время, когда на место Александра придёт другой. Только глупец променяет спасение души на временные почести.

– Как вы можете говорить о спасении души, публично понося церковь? Этим вы лишь подтверждаете еретическую природу ваших проповедей, фра Джироламо. Вам ли не знать, чем карается ересь.

– Вы Борджиа все манипуляторы как на подбор. Видимо в вашем роду не нашлось место благочестивым и богобоязненным людям. Играйте словами сколь вам угодно, но вам меня не провести. Я обращаю свой гнев отнюдь не против церкви, а против людей, что возглавляют её. Церковь нуждается в реформации, исцелении от той скверны, которой её отравил Папа Александр и ему подобные. Мне казалось, что гибель герцога Гандийского заставила Папу прозреть, но я ошибся.

– И поэтому возобновили свои проповеди? – спросил Хуан Борджиа Ласноль. – Возомнили себя миссией, фра Джироламо?

– Нет, епископ Борджиа. Наши судьбы в руках Господа, и только Ему решать, куда их направить. Если Богу угодно сделать меня тем, кто исцелит церковь, кто я такой, чтобы противиться Божьему замыслу? Я не отступлюсь и исполню своё предназначение, вопреки всему, даже воле самого Папы.

Раздался колокольный звон.

– Время мессы, – пояснил Савонарола. – Увы, я больше не смогу уделить вам время. Моя паства ждёт меня. Думаю, я доходчиво объяснил свою позицию. Передайте её Папе Александру.

Хуан Борджиа Лансоль и Микелотто, не проронивший за это время ни слова, вышли во двор монастыря, провожая пристальным взглядом Джироламо Савонаролу.

– И что же нам делать теперь? – спросил Микелотто.

– Предлагаю послушать мессу этого монаха, – ответил Хуан Борджиа Лансоль. – Быть может мы сумеем отыскать нужные крючки в его словах, поняв, каким образом проповеди Савонаролы находят отклик в сердцах флорентийцев.

Хуан Борджиа Лансоль и Микелотто поспешили в церковь Сан-Марко, являвшуюся частью монастыря. Церковь была заполнена людьми настолько, что в ней было не протолкнуться, а своим епископским одеянием Хуан Борджиа Лансоль выделялся подобно маку на зелёном поле. Устроившись рядом с выходом, Хуан и Микелотто видели, как Джироламо Савонаролы поднялся на кафедру, окинул суровым взглядом своих прихожан и начал свою проповедь громким и чётким голосом.

– Мои братья и сёстры, – начал Савонарола, воздев руки к сводам потолка, – до меня всё чаще и чаще стали доходить слухи о тех, кто угрожает нашему Богоугодному делу. Теперь на меня возводят поклёп не только в борделе под названием Рим, но даже здесь, во Флоренции силами Папы Александра. Призываю вас, братья и сёстры, боритесь, боритесь с этой скверной, что неизбежно отравит ваши души, загнав их в адово пекло. В Риме моё учение называют ложным, а меня самого ложным пророком. В Риме! В царстве разврата, чревоугодия и прочих пороков и грехов. В Риме, где князья церкви содержат любовниц, посещают куртизанок, набивают свои карманы золотом, живя в роскоши. И вы правда думаете, что моё учение ложно? А учение Папы Александра? Не ложно ли оно, как и он сам? Я не устану повторять, Александр VI – ложный понтифик, развращающий нашу церковь, он и ему подобные. Разве истинный наместник Господа прольёт кровь невиновного? Разве истинный наместник Господа станет содержать любовниц, при этом разделяя своё ложе с собственной дочерью? Папа Александр – подобие Нерона. Его не заботят никакие нужды, кроме его собственных, и его незаконнорождённых отпрысков. Он извращает учение Христа. Разве это не ложно? Александр стремится утолить жажду власти, а не прославлять и укреплять нашу веру и церковь. Не уподобляйтесь этому распутному язычнику. Прислушайтесь ко мне, и я развею тьму в ваших душах светом Божьим.

***

Наступил вечер. Лучи заходящего солнца ярко освещали Флоренцию. Выйдя из монастыря Сан-Марко, Хуан Борджиа Лансоль и Микелотто не спеша побрели в сторону собора Санта-Мария-дель-Фьоре.

– Каковы наши дальнейшие действия, ваше преосвященство? – спросил Микелотто. – Возвращаемся в Рим?

– Пока нет, – ответил Хуан, осматриваясь по сторонам. – Слишком рано. Думаю, имеет смысл задержаться во Флоренции ещё хотя бы на один день.

– Но что вы намерены делать?

– Наблюдать и слушать, Микелотто. Сейчас это единственное, что мы можем.

Едва они пересекли площадь Сан-Марко, как увидели толпу монахов, стремительно движущихся по противоположной улице, примыкающей к площади. Хуан Борджиа Лансоль остановил Микелотто, и они оба уставились на эту странную процессию. Когда монахи вышли на площадь Сан-Марко, Хуан и Микелотто сумели их рассмотреть.

– Судя по большому количеству ряс коричневого цвета, это францисканцы, – констатировал Хуан.

– Взгляните, ваше преосвященство, они идут к монастырю Сан-Марко, – заметил Микелотто. – Думаю, нам стоит подойти ближе.

Вид у францисканцев был весьма суровый, особенно у того, кто шествовал впереди процессии. Невысокий мужчина около пятидесяти лет с аккуратно выбритой тонзурой на голове, которую держала короткая, с трудом заметная шея. Этот монах подошёл к воротам монастыря и громко постучал. К этому времени Хуан Борджиа Лансоль и Микелотто затерялись среди толпы, которая окружила площадь, наблюдая за происходящим.

– Я желаю видеть Савонаролу, – сказал монах-францисканец привратнику. – Пусть он встретит меня у ворот монастыря.

Толпа оживлённо переглядывалась. Через несколько минут через ворота монастыря прошёл Савонарола, остановившись в нескольких шагах от францисканца.

– Я рад приветствовать своего духовного брата, – начал Джироламо Савонарола, ощущая на себе взгляды кольца толпы. – Что привело тебя в нашу обитель?

– Джироламо Савонарола, – слегка вздёрнув острый, заросший щетиной подбородок, ответил францисканец, – моё имя Франческо ди Пулия. Я и мой орден остались единственными, кого вы не сумели ослепить своим ложным учением. Своими проповедями вы погрузили Флоренцию в хаос, благодаря чему весь город оказался в немилости у Ватикана, торговцы разоряются в считанные дни из-за запрета ввозить наши товары в Папскую область. Более того, вы принялись шпионить за жителями Флоренции. Я намерен положить этому конец, доказав, что Господь осуждает ваше учение. Я вызываю вас на ордалию огнём. Готовы ли вы вступить в огонь вместе со мной, дабы доказать истинность и силу вашей веры и учения?

Воцарилась тишина. Опешившие флорентийцы буравилиизумлённым взглядом Савонаролу, чьё каменное лицо источало невозмутимость.

– Я с удовольствием принимаю ваш вызов, Франческо ди Пулия, – спокойным голосом ответил фра Джироламо. – Меня не страшит возможная смерть, поскольку я убеждён в истинности своего учения.

– Да будет так. Через три дня на площади Синьории Господь решит, чьё учение истинно, а чьё ложно.

С этими словами процессия монахов-францисканцев во главе с Франческо ди Пулия зашагали в обратном направлении. Пока у стен монастыря толпа бурлила жаркими обсуждениями увиденного, Хуан Борджиа Лансоль и Микелотто поспешили в гостиницу. Поднявшись к себе, они попросили хозяина подать ужин к ним комнату.

– Вот мы и добились желаемого, не замарав руки, – сказал Микелотто, обгладывая кость жареной птицы.

Напротив него за столом сидел Хуан Борджиа Лансоль, задумчиво потупив взгляд и подпирая кулаком острый подбородок.

– Ваше преосвященство, вы чем-то встревожены? – поинтересовался Микелотто, заметив, что по возвращении в гостиницу епископ Мелфи не проронил ни слова и даже не притронулся к еде.

– Меня беспокоит этот Франческо ди Пулия, – ответил Хуан, не поднимая глаз. – Особенно его затея вызвать Савонаролу на ордалию огнём.

– Что вы имеете в виду?

– Исход ордалии окончательно утвердит авторитет либо Савонаролы, либо ди Пулии. Однако если Савонарола не сгорит, то мы окажемся бессильны. Авторитет Папы будет презираться Флоренцией, поскольку они будут считать, что на стороне Савонаролы сам Господь Бог, а сам Савонарола пророк, который приведёт людей в новую, реформированную церковь. Убедить в этом народ будет нетрудно, ведь Савонарола проповедует о том, что Папа Александр ложный понтифик.

– С отважностью, верой и рвением фра Джироламо слишком наивно было бы считать, что он спасует и откажется от испытания огнём, – сказал Микелотто, вытирая жирные руки плотной салфеткой. – Но вы действительно думаете, что Савонарола останется жив?

– Возможно, – ответил Хуан Борджиа Лансоль. – Мы должны быть готовы к любому развитию событий.

– И что же вы предлагаете?

– Мы должны разыскать этого францисканца. Стоит поговорить с ним. На что он рассчитывает, готовясь вступить в огонь.

***

Утром Хуан Борджиа Лансоль и Микелотто отправились на поиски монаха-францисканца Францеско ди Пулии. Расспрашивая прохожих о месте нахождения францисканцев, они вышли на площадь Санта-Кроче, на которой стояла одноимённая базилика. Войдя в церковь, они подошли к первому встречному монаху и попросили провести их к Францеско ди Пулии.

– Боюсь сейчас это невозможно, – ответил молодой монах.

– Отчего же? – спросил Хуан Борджиа Лансоль.

– Брат Франческо молится.

– Это не удивительно, учитывая, что ему предстоит сделать. Однако мы не стали бы тревожить брата Франческо, не будь это необходимо.

– Дело в Савонароле, не так ли? Я видел вас вчера около монастыря Сан-Марко. Только слепец не заметит пурпурную мантию епископа.

– Можете быть спокойны, мы не сторонники фра Джироламо, – заверил Хуан монаха-францисканца. – Будь это так, мы бы не пришли к вам. Поверьте, у нас дело крайней важности.

Немного помолчав, францисканец молча кивнул и провёл Хуана и Микелотто к Франческо ди Пулии. Три раза постучав в деревянную дверь, францисканец тихонько, будто крадучись, открыл её.

– Брат Антонио, разве я не говорил, чтобы меня не беспокоили? – поднявшись с колен, гневно спросил Франческо ди Пулия.

– Простите меня, брат Франческо, – слегка поклонившись, сказал монах, – но эти люди настойчиво искали встречи с вами. Они говорят, что у них к вам важное дело.

– Ладно, пусть заходят, коль пришли, – сказал Франческо ди Пулия. – Можешь идти, Антонио.

– Спасибо, что приняли нас, фра Франческо, – сказал Хуан Борджиа Лансоль. – Дело, которое привело нас в вашу обитель, касается Савонаролы.

– Вот как? – вскинул брови ди Пулия. – Любопытно.

– Точнее дело в предстоящей ордалии огнём, – пояснил Хуан. – Не опасаетесь ли вы, что Савонарола переживёт испытание?

– Считаете, что Божественное вмешательство убережёт Савонаролу от гибели? – усмехнулся ди Пулия. – Не позволяйте себя обмануть, епископ.

– Неужто по-вашему фра Джироламо настолько жесток, что даже Господь не протянет ему руку помощи? Как известно, Седрах, Мисах и Авденаго, брошенные в огненную печь по приказу царя Навуходоносора Второго, выжили, не получив ни малейших ожогов. Кроме того, судя по разговорам в городе, Савонарола немало сделал для Флоренции как служитель церкви. Живёт в апостолической бедности, избавился от роскоши в монастыре, жертвует деньги бедным, учреждает кафедры иностранных языков, чтобы доносить свои мысли как можно большему числу прихожан.

– Фарс, епископ, – отрезал Франческо ди Пулия. – Не позволяйте добродетели Савонаролы ослепить вас. Хоть Джироламо и монах, но ему не чужда мирская хитрость. Он создал шпионскую сеть, состоящую из молодых мальчиков, которые время от времени врываются в дома, проверяя, не греховодничает ли кто-либо игрой в карты или чем-либо ещё. Жертвует деньги бедным? Какому же простолюдину не будет отрадно наблюдать, как имущество богачей раздают беднякам?

– Тогда мне не понятно, как вы, флорентийцы, позволили Савонароле возвысится до фактического повелителя Флоренции?

– Не смешивайте причину и следствие, епископ. Во-первых, я никогда не разделял методов Савонаролы, который уже ранее являлся во Флоренцию со своими проповедями. Только тогда народ не принял их, и Джироламо покинул город, пока не нашёл надёжного покровителя в лице Джованни Пико делла Мирандола, который был восхищён не только проповедями, но эрудированностью и богобоязненностью Савонаролы. Именно делла Мирандола убедил Лоренцо Медичи назначить Джироламо настоятелем монастыря Сан-Марко. Возможно, свою роль сыграл авторитет делла Мирандолы, но на сей раз народ по-иному взглянул на проповеди Савонаролы, который возомнил себя ещё и пророком. Многие из его пророчества сбывались, в особенности о вторжении французов как меча, который станет карой Господней за грехи всей Италии и в частности Рима. Потому Савонарола считает, что необходимо изменить церковь, очистить её от порочного смрада, которым её пропитали греховодники кардиналы и им подобные понтифики, которые обращены к светской жизни, а не к духовной. Не удивительно, что влияние Савонаролы крепло с каждым днём, но я никогда не входил в число тех, кто рукоплескал ему. Во-вторых, многими флорентийцами, которые поддерживали Джироламо, руководило желание избавиться от Пьеро Медичи, прозванного Глупым. К сожалению, он не унаследовал ни народной любви, ни мудрости своего покойного отца Лоренцо Великолепного, отчего и проиграл. Савонарола активно настраивал флорентийцев против Медичи, считая, что они возомнили себя хозяевами мира, погрязшими в грехах, а Пьеро, не осознавая того, лишь подтверждал слова монаха своим разнузданным поведением. Когда пришли французы, Пьеро понял, что не сумеет дать отпор мощной армии Карла, а потому решил откупиться от него несколькими крепостями в предместьях Флоренции и двумя сотнями тысяч дукатов. Флорентийцы не могли стерпеть столь унизительной капитуляции и встали на почву, подготовленную Савонаролой, изгнав Пьеро Медичи как изменника. А когда король Карл занял Флоренцию, Савонарола сумел убедить его пощадить город, выказав своё благоволение королю. Савонарола был убеждён, что Карл Восьмой станет тем, кто защитит Европу от продвижения османов на запад. Кроме того, он заверял народ в том, что Флоренция станет подлинной республикой, коей она в действительности не являлась, поскольку вся власть фактически была в руках Медичи. Потому-то флорентийцы и предпочли Джироламо.

– И передали власть в его руки, при этом продолжая грезить о республике, – заметил Хуан Борджиа Лансоль. – Стало быть, разница между прежней и нынешней Флоренцией не столь велика. Она выражается лишь в повелителе и его методах управлять. Народ, в том числе и сама Синьория, прислушивается к Савонароле, сделав его своим повелителем. Вы освободились от Медичи, но Флоренция пребывает в упадке. И всё же народ яро защищает Савонаролу.

Микелотто был удивлён здравой аргументацией Хуана, стоя в шаге от него. В его голову закралась мысль, что Чезаре и Александр VI недооценивают своего родственника, который оказался не так уж прост, каким кажется на первый взгляд.

– Вы правы, епископ, но только отчасти, – ответил Франческо ди Пулия. – Число недругов Савонаролы множится. Некоторые начинают уставать от аскетичной жизни, наполненной лишениями. Кроме того, полагаю вы знаете и об интердикте, что наложен на Флоренцию Папой, и о запрете ввоза флорентийских товаров в Папскую область. Рано или поздно этот костёр распалится и Савонароле вновь придётся бежать из Флоренции. А я лишь подтолкну народ к избавлению от страданий.

– Даже ценой собственной жизни? – спросил Хуан Борджиа Лансоль. – Вы же допускаете, что можете не выжить?

– Да, но ради веры и спасения паствы я готов вверить свою душу Господу.

– Мы восхищены вашей храбростью, фра Франческо. Да поможет вам Бог.

Выйдя из базилики, Хуан Бордижа Лансоль и Микелотто направились обратно в гостиницу. Они сделали всё, что было в их силах. Теперь им оставалось только наблюдать и надеяться на волю Провидения.

***

Наступил день ордалии огнём. Улицы Флоренции стремительно пустели. Народ стекался на площадь Синьории, в центре которой возвели два высоких помоста, обложенных сухими дровами. Если кто-нибудь прошёлся бы улицам Флоренции в тот день, то он бы решил, что город вымер, но громкие крики, доносящиеся из глубины Флоренции, вмиг разрушили бы эту иллюзию. На площади Синьории люди едва не ходили друг другу по головам, только бы увидеть предстоящее действо. От непрекращающихся возгласов и топота казалось сотрясается вся площадь, а вместе с ней и палаццо Веккьо. Среди этой толпы затерялись Хуан Борджиа Лансоль, сменивший пурпурную мантию на простой дворянский костюм, и Микелотто. Мельком они заметили, что на отдельном помосте под натянутым балдахином находились представители Синьории, которые о чём-то переговаривались. Через несколько минут толпа замолкла. Над площадью повисла тишина, которую нарушал лишь немного прохладный утренний ветер. На площади появились Франческо ди Пулия, сопровождаемый братьями-францисканцами, и Джироламо Савонарола в окружениидоминиканцев. Оба пристально посмотрели друг другу в глаза, словно обмениваясь мыслями. Все, затаив дыхание, смотрели на Савонаролу и Франческо ди Пулию, которые, не торопясь, поднимались на свои помосты. С обеих сторон к помостам начали подходить солдаты с зажженными факелами в руках. Вдруг ветер усилился, ясное небо заволокло тучами. Все как по команде взглянули на небо, купол которого начали сотрясать раскаты грома. В то же мгновение с неба пролился сильный дождь. Толпа взорвалась возгласом жуткого изумления, не в силах сдвинуться с места. Настолько все были поражены увиденной картиной, которую нельзя было назвать никак иначе, как вмешательство Высших сил. Франческо ди Пулия стоял не подвижно, но было бы ложью, сказать, что то, что он видел, не удивило его. Внезапно его и всех людей привлёк Савонарола, который умудрился прорезать своим голосом шум дождя, пляшущего по крышам.

– Узрите волю Господа нашего! – воскликнул Савонарола. – Он рассудил, чья вера истинна, а чья ложна! Братья и сёстры, Господь на нашей стороне!

Разумеется, противники Савонаролы, которые ожидали, что тот, пожираемый огнём, будет корчиться в ужасных муках предсмертной агонии, были в ещё большем шоке. Так объявив о своей победе, Савонарола удалился в монастырь Сан-Марко.

Весь день Хуан Борджиа Лансоль и Микелотто провели в раздумьях, скрываясь от дождя в гостинице. Они беспрестанно гадали, что произошло на площади Синьории? Неужели Небо действительно вмешалось в дела смертных? Но если так, то кому же Оно благоволит, Савонароле или же Франческо ди Пулии?

Утром следующего дня Хуана Борджиа Лансоль и Микелотто разбудил шум на улице. Выглянув в окно, они увидели толпу, которая бурной рекой двигалась в неизвестном направлении. Быстро одевшись, Хуан и Микелотто выбежали из гостиницы, последовав за толпой. Когда они увидели, что подходят к монастырю Сан-Марко, Микелотто схватил за руку Хуана и они быстро отошли в сторону.

– В чём дело? – широко раскрыв глаза от удивления, спросил Хуан.

– Ваше преосвященство, будет лучше, если мы понаблюдаем за всем в стороне, – сказал Микелотто.

– Ты думаешь…

– Именно так. Похоже они пришли за Савонаролой. И насколько я могу судить, они пришли не затем, чтобы поздравить его со вчерашней победой. Теперь мы точно добились желаемого. Флорентийцы низвергнут того, кого сами же поспешили возвысить.

Не прошло и пяти минут, как из дворца вывели Джироламо Савонаролу, закованного в кандалы.

– Удивительно, что Синьория не попыталась пресечь беспорядки, – заметил Хуан.

– Значит не только простой люд, но и флорентийское правительство устало задыхаться от железной хватки Савонаролы на своей шее, – ответил Микелотто, видя, как фра Джироламо выкрикивает гневные речи, пытаясь вырваться из цепких рук толпы.

Недовольные исходом ордалии огнём флорентийцы заточили Савонаролу в темницу палаццо Веккьо вместе с его сторонниками: Доменико Буоновичини и Сильвестро Маруффи. Хуан Борджиа Лансоль вспомнил слова Франческо ди Пулии о костре, который рано или поздно распалится. Вспомнив, что Флоренция находится под папским интердиктом и ограничена в своих торговых сделках, флорентийцы словно пробудились от многолетнего сна. Представители Синьории и кардинал Флоренции присутствовали при допросе Савонаролы, которого обвиняли в подстрекании флорентийцев к мятежу против церкви, ложности его пророчеств, а также распространении ереси посредством своего учения, вредившего церкви. Фра Джироламо всё отрицал. Тогда было решено подвергнуть его пыткам. Ему связали руки за спиной, подвесив на дыбе, а к ногам привязали одну гирю. Два дня подряд продолжались мучения Савонаролы. Два дня подряд его поднимали почти под самый потолок. Комната, в которой происходило это жуткое действо, наполнилась ужасными криками Джироламо, чьи кости хрустели всякий раз, когда ноги его отрывались от каменного пола. Только на третий день Савонарола признался во всём, в чём его обвиняли. Утром четвёртого дня Джироламо Савонаролу, Доменико Буоновичини и Сильвестро Маруффи привезли на площадь Синьории, где уже затаились Хуан Борджиа Лансоль и Микелотто, наблюдая за последними мгновениями Савонаролы и его сторонников, одетых в белые рубахи. Когда все трое поднялись на эшафот, на их шеях затянули петли. В это время они пристально наблюдали за многочисленной толпой, которая ещё совсем недавно славила их, а нынче предавала смерти, как еретиков. Савонаролу, Доменико и Сильвестро подняли вверх, петли обхватили их шеи, сдавливая всё сильнее и сильнее. Они бились в предсмертной агонии, пока не испустили дух. После этого под мёртвыми телами разожгли большой костёр. А когда огонь сделал своё дело, их прах был выброшен в реку Арно.

– Огонь поглотил тех, кто посеял его, – сказал Микелотто. – Полагаю, мы можем возвращаться в Рим.

– Да, но вначале я напишу Папе и Чезаре, о том, что всё кончено, – ответил Хуан Борджиа Лансоль. – Письмо доедет до Рима быстрее, чем мы.

***

Прочитав письмо от Хуана, Чезаре и Александр VI были очень довольны, что очередная проблема разрешилась, да к тому же сама собой. Но особенно был рад Чезаре, поскольку Хуан наконец-то возвращался в Рим, а значит кардинал Валенсийский мог привести свой план в исполнение. Однако прежде перед Чезаре стояла не менее сложная задача – убедить Александра VI.

В отличие от Чезаре, Хуан Борджиа Лансоль относился к званию князя церкви с большим уважением и трепетом. Он был наслышан о скандальной репутации своего рода, но ещё далеко не все тайны были открыты для него. С одной стороны, быть может и хорошо, что он пребывал в некоем неведении. Некоторые тайны должны оставаться тайнами. Но с другой, Хуан был прекрасным шансом для Чезаре сбросить оковы красной мантии кардинала. Хуан Борджиа Лансоль всегда знал, в чём кроется его предназначение – служение Святой Матери-Церкви. Он превосходно проявил себя на этом поприще ещё в Испании. Обладая мягким и спокойным нравом, ему не составляло труда наставить своих прихожан на путь веры и спасения. Однако Хуан Борджиа Лансоль порой забывал, к какой семье он принадлежит. Жизнь Борджиа – вечная борьба, чему он не предавал большого значения. Добродетель Хуана была сильна, но ему не доставало хитрости, которая для многих, в особенности для Борджиа, являлась мерой, способной обеспечить желанное благополучие. Подобно Джоффре или Лукреции, Хуан Борджиа Лансоль ярко выделялся из своей семьи. Тем не менее, до Чезаре снизошла многообещающая идея – сложить с себя сан кардинала, свернув с дороги будущего папства, по которой Александр VI так долго и упорно его вёл. С этого момента Чезаре вознамерился превратиться из ведомого в ведущего. Хуан займёт его место на посту кардинала Валенсии и вступит в борьбу за престол Святого Петра, а Чезаре поможет ему стать следующим Папой. В некоторой степени марионеткой. Сомнений быть не могло, Хуан Борджиа Лансоль станет достойным наместником Господа на Земле, но под руководством Чезаре, сумеет привести не только род Борджиа, но и самого Чезаре к славе.

Часть 3. Глава 6. Отказ от сана

Рим, июнь 1498 года.

Въехав в Рим, Хуан Борджиа Лансоль, не теряя времени, направился к Ватикану. Проезжая Пьяцца делла Ротонда, он услыхал, как глашатай, стоявший на небольшом помосте, громко напоминал столпившимся вокруг него римлянам о предстоящей свадьбе Лукреции Борджиа и Альфонсо Арагонского, герцога Бишелье и князя Салерно. До свадьбы оставалось три дня. Для Хуана Борджиа Лансоль это мало о чём говорило, ввиду его неполного знакомства с делами семьи, но для Папы и кардинала Валенсийского предстоящее замужество Лукреции имело величайшее значение. Оказывается, пока Хуан находился во Флоренции, Александр VI и Чезаре благополучно завершили переговоры с королём Федериго, касаемо очередного брака Лукреции. На этот раз честь стать мужем самого Папы Римского выпала семнадцатилетнему внебрачному сыну бывшего неаполитанского короля Альфонсо II, а также брату Санчи Арагонской, на которой был женат Джоффре Борджиа. Папа продолжал следовать намеченному курсу, сближаясь с Арагонской династией, а значит не только с Неаполем, но и Испанией. Приданное Лукреции насчитывало сорок тысяч дукатов, в свою очередь молодой, не понаслышке, красавец Альфонсо Арагонский принёс Борджиа герцогство Бишелье, княжество Салерно и город Корато. В зале Понтификов вновь стоял длинный стол, на который то и дело слуги ставили всё новые и новые блюда и наполняли кубки гостей вином. Новобрачные только и успевали принимать многочисленные поздравления и подарки. После пира, когда гости набили свои животы до предела, их вниманию были представлены несколько коротких комедий, за которыми последовал маскарад, пестривший красками и разнообразием причудливых костюмов и, конечно же, масок, коих здесь было на любой вкус. Многие из них были довольно сложной работы, украшенные изысканной резьбой, драгоценными камнями и перьями. Некоторым удавалось раздобыть маски животных, например, кота, или даже мифологического существа. Многие с нескрываемой иронией поглядывали на Чезаре Борджиа, чьё лицо было скрыто под маской единорога – символа духовной частоты и целомудрия.

– Кардиналу Борджиа определённо не откажешь в чувстве юмора, – сказал кто-то из гостей.

От костюмов и масок некоторых гостей так и веяло венецианским колоритом. Участники маскарада без труда узнавали маску Баута, Чумного доктора, Скарамуша, шута и прочих постоянных спутников венецианского карнавала. В общем, каждый проявлял свою фантазию как мог. Множество свечей освещали зал, игравшие в углу музыканты заставляли гостей кружиться в танцах, словно музыка возымела для них гипнотические свойства. В самом центре этого урагана находились Лукреция и её новый муж, от которых было крайне трудно оторвать взгляд. Альфонсо Арагонский вполне мог стать предметом тайных грёз любой молодой девушки. Он был высок, весьма симпатичен, а обаятельная улыбка пленила бы любую красавицу, попавшуюся ему на пути. Его тонкие черты лица идеально сочетались с его возрастом, а каштановые, едва доходившие до плеч, волосы колыхались на ветру в ритме танца. Лукреция была на год старше Альфонсо, и по её сияющим глазам Папа и Чезаре поняли, что сумели угодить ей. Громкий смех Лукреции над каждой шуткой Альфонсо лишь подтверждал это. Хоть Джованни Сфорца был весьма недурён собой, он не мог тягаться с юным Альфонсо Арагонским. Лукреция вдруг почувствовала тепло в своём сердце, тепло, свидетельствовавшее о возрождении любви, погребённой под слоем обиды и сожалений после исчезновения Перотто. С появлением Альфонсо Арагонского, воспоминания об испанце-мечтателе несколько изгладились в памяти Лукреции. Теперь все её мысли занимал лишь Альфонсо, которого она не хотела отпускать от себя ни на шаг. Да и сам юный герцог не стремился покинуть общество своей прекрасной и такой манящей жены. Вне всякого сомнения, они идеально подходили друг другу. Удивительно, как брак, заключённый по политическим соображениям, может пробудить настоящую любовь. Лукреции казалось, что её мечта об истинной любви, которую она успела похоронить, пробудилась в её сердце с новой силой. Всё так, как она мечтала в детстве, она вышла замуж за настоящего принца. Ей хотелось петь и танцевать без остановки, словно она не чувствовала усталости. Казалось, что не ноги несли её в ритме танца, а крылья. Лукреция была готова денно и нощно возносить благодарности Небу, за встречу с Альфонсо, но ещё больше она благодарила отца и брата. Вскоре празднество подошло к концу. Уставшие, валящиеся с ног, гости разошлись по домам, а молодые супруги удалились во дворец Санта-Мария-ин-Портико, где официально скрепили свой союз.

***

Утром следующего дня Чезаре уже был в кабинете Александра VI.

– Теперь, когда с Савонаролой покончено, – сказал Папа, – а брак Лукреции укрепил наш союз с Испанией и Неаполем, настало время поговорить о твоём возвышении. Я решил, что с целью увеличения твоих шансов на получение папской тиары, будет разумно, если ты займёшь пост вице-канцлера, сменив Асканио Сфорца.

Чезаре глубоко вздохнул, отвернувшись в сторону, слегка поджав свои тонкие губы.

– Моё решение тебе не по душе, как я понимаю.

– Более чем, – ответил Чезаре, повернувшись к отцу. – Пять лет мне приходилось носить ненавистную кардинальскую шапку. Однако я безупречно выполнял те обязанности, которые ты возложил на меня, но довольно. Я устал, устал быть тем, кем я не являюсь. Я могу солгать кому угодно, но только не самому себе. Отныне я не желаю оставаться кардиналом, и тем более становиться вице-канцлером или Папой. Я намерен сложить с себя сан, и вступить на путь моего истинного предназначения.

Папа был удивлён столь резкой смелостью сына, который говорил решительнее, чем когда-либо.

– Я устал повторять тебе – оно в Ватикане, – ответил Александр VI с прозвучавшим металлом в голосе. – Ты займёшь престол Святого Петра, как и было задумано.

– Задумано тобой, но отнюдь не моей судьбой.

– Хорошо, тогда ответь мне, в чём ты видишь своё истинное предназначение, уготованное Провидением?

– Быть повелителем, королём, императором.

– Королём чего?

– Королём Неаполя, а может и большего.

Густые брови Александра VI одновременно взмыли вверх. Он выдержал короткую паузу, обдумывая слова Чезаре. Затем, облокотился на ручки кресла, сцепив пальцы замком.

– Допустим, титул короля всех королей тебя не прельщает, и ты нацелен на чуть более скромную власть. Но каким образом, ты намерен её заполучить?

– Нет ничего проще, – ответил Чезаре, подойдя ближе к столу уперев ладони в его крышку. – Ты нацелен продолжать укреплять связь с Арагонской династией. Лиши меня сана, и убеди короля Федериго отдать за меня его дочь, Карлотту Арагонскую. Она законнорождённая, а значит, став её мужем, я обеспечу себе трон Неаполя.

Александр VI молчал, прищурив глаза, и отведя их в сторону. Чезаре ликовал, он одержал, пусть и небольшую, но первую победу. Раньше Папа не желал ничего слышать об отречении Чезаре от сана, обрывая его на полуслове. А теперь он, вероятно, всерьёз задумался о многообещающем предложении сына. Чезаре не стал медлить, и нанёс следующий удар.

– Подумай, хорошенько. Став королём Неаполя, я обеспечу процветание нашей семьи на века. А церковь обретёт надёжного союзника, сдерживающего желания османов продвигаться дальше на запад. Под моим контролем окажется неплохая армия, которую можно пустить в дело для объединения разрозненных папских земель, мнящих себя независимыми государствами. Неужели ты не видишь, какие перспективы для церкви и для Борджиа сулит этот смелый шаг?

– Убедительно, – сказал Александр VI, переведя взгляд обратно на Чезаре, не верившему собственным ушам. – Хотя мне жаль, что ты намерен свернуть с моей дороги, но видно мне тебя не удержать. Должно быть такова воля Провидения. Однако я лишаюсь надёжного приемника, который мог бы продолжить оберегать нашу семью в Италии.

– Вовсе нет, – ответил Чезаре. – Ты собирался пожаловать Хуану Борджиа Лансоль шапку кардинала. Пусть он займёт моё место, став новым кардиналом Валенсии. Он станет достойным твоим преемником, как наместник Господа.

– Возможно, – кивнул Папа. – В его душе достаточно веры и желания служить церкви, и всё же он не обладает некоторыми качествами, столь необходимыми сегодня, и благодаря которым мы остаёмся у власти. Ему недостаёт хитрости, которой в избытке у тебя. Вот почему я так стремился подготовить почву для твоего понтификата.

– Это поправимо. Ты постепенно посвятишь его в суть наших дел, и подготовишь почву для его будущего понтификата как Папа. Как служитель церкви, Хуану не будет в тягость носить тройную тиару. Я со своей стороны буду не только опекать его, но и направлять в необходимое русло.

– То есть, он станет марионеткой в твоих руках, – сказал Александр VI.

– Лишь для того, чтобы обеспечить наше благополучие, и оградить его самого от сладких, но лживых речей недругов. Хуан не сумеет противиться воле своих родственников, которые позволят ему стать Папой. Итак?

– Быть по сему, – сказал Александр VI, хлопнув ладонью по столу. – Теперь ты. Возможно, я сумею убедить Федериго на ещё один брак с Борджиа, но пока ты не сложишь сан, в том нет нужды. А для того, чтобы ты вернулся в мир, потребуется единогласное голосование Коллегии кардиналов, на результаты которого я, увы, повлиять не могу.

– Кардиналы столь яро протестовали против моего назначения. Сомневаюсь, что они станут противиться моему отречению.

– Хорошо, я призову кардиналов в Рим, а пока они будут добираться до города, напишу Федериго.

Через несколько дней Папа созвал консисторию. Кардиналы покинули свои загородные виллы, где спасались от римского зноя, и прибыли в Вечный город. Дождавшись дозволения Александра VI, Чезаре поднялся с кресла, окинув взглядом членом Коллегии, в чьих глазах он, разумеется, не прочитал ничего, кроме презрения и ненависти. Это было уже само собой разумеющееся. Но на сей раз, эта буря усилилась осведомлённостью кардиналов о намерениях Борджиа. В том, что Чезаре намерен сложить с себя сан, уже не было ни капли тайны.

– Ваше Святейшество, братья, – начал Чезаре, взглянув сначала на отца, а после на кардиналов, – я грешен. Грешен отсутствием в моей душе духовного служения. В течение этих пяти лет вы видели, сколь много усилий я прилагал, чтобы стать достойным князем церкви, однако не преуспел в этом. Правда кроется в том, что в моём сердце нет, и никогда не было желания быть не только кардиналом, но и просто священником. Я не желаю идти супротив совести, притворяясь, что меня не манит мирская жизнь. Я молю вас, дозвольте мне обменять духовную жизнь на светскую. Дозвольте отказаться от своих должностей и бенефиций, дарованных мне Святой Матерью-Церковью.

Окончив свою речь, Чезаре приклонил колени перед троном Александра VI. На мгновение воцарилась тишина, в которой был слышен шелест кардинальских мантий и активные перешёптывания.

– Каково будет ваше решение, братья? – обратился Александр VI к кардиналам, подперев подбородок большим пальцем.

– Я поддерживаю просьбу кардинала Борджиа. – отозвался первым Джанбаттиста Орсини. – Он не раз доказывал, что не достоин, занимать место в Священной коллегии, не достоин сана князя церкви. Кардинал Борджиа неоднократно пренебрегал клятвами, попирая священные традиции. Такому человеку не место среди князей церкви.

Чезаре почувствовал, как задрожали оковы, сдерживавшие его в Ватикане, словно узника. Ещё немного, и он освободится от них, став другим человеком. Настоящим Чезаре Борджиа, рождённым для великих свершений.

– Согласен, – отозвался кардинал Рафаэль Риарио. – Кардинал Валенсийский не создан для духовной жизни. Он запятнал свою душу и саму Коллегию многими грехами, которые меркнут в сравнении с его нежеланием служить церкви. Мантия кардинала тяготит его, пусть же он отыщет себе поприще по сердцу. Он не достоин, носить шапку, венчающую его голову. Вы согласны, братья?

Кардинал Риарио окинул беглым взглядом остальных князей церкви. В ответ он услышал одобрительные возгласы. Это была победа. Мысленно Чезаре был уже за стенами Ватикана, представляя, как сбросит мантию и облачится в роскошные одеяния дворянина. Как он боялся, что это окажется не более чем сладкой иллюзией, плодом его воображения.

– Нет, я не согласен, – раздался чей-то громкий, но старческий, немного хриплый голос, заставивший Чезаре немедленно подняться на ноги.

Кардинал Валенсийский лихорадочно искал глазами того, кому принадлежал голос. Кардиналы умолкли, обратив свой взор на протестующего. Им оказался шестидесяти двух летний худой и высокий испанский кардинал Хименес. Он встал со своего кресла и вышел в центр зала между другими кардиналами.

– Я не согласен, – решительно повторил он. – С одной стороны, я разделяю позицию членов Священной коллегии. Кардинал Борджиа не тот, кто должен носить одеяние князя церкви. Само его присутствие в священных помещениях оскорбляет нас. Его отречение смоет тот позор, который он навлёк на Ватикан. Но, с другой стороны, я не могу допустить того, чего не случалось почти полторы тысячи лет. Ни в римских, ни в авиньонских стенах. Ни одному кардиналу, принёсшему священную клятву, за всю историю церкви не давалось подобное разрешение. Мы не можем отбросить вековые традиции, являющиеся основой нашей церкви. Мы должны сохранять их, а не попирать. Удовлетворив просьбу кардинала Борджиа, мы совершим преступление против церкви. Посему, умоляю вас, братья, прислушаться к голосу разума, и отказать кардиналу Валенсийскому в его просьбе.

Чезаре буравил кардинала Хименеса испепеляющим взглядом. Удивительно, но смелый кардинал не получил поддержки со стороны своих братьев по сану, оказавшись в меньшинстве.

– Напоминаю Священной коллегии, – громко и чётко заговорил церемониймейстер Бурхард, – что для того, чтобы просьба кардинала Борджиа была удовлетворена, остальные кардиналы должны проголосовать единогласно за его отречение.

– В виду тупиковой ситуации, – вмешался Александр VI, – Мы предлагаем Коллегии собраться вновь через час, дабы окончательно решить данный вопрос.

Кардиналы разошлись, бурно обсуждая выпад Хименеса, которого Чезаре никак не ожидал. Теперь его мучил вопрос, как заполучить голос бунтовщика-кардинала на следующей консистории. Чезаре поспешил в кабинет отца.

– И что теперь? – нервно спросил Чезаре, не в силах устоять на месте. – Как нам заполучить голос Хименеса?

– Убеди его, – ответил Александр VI. – Уверен, ты сумеешь склонить его на свою сторону.

– Ты верно смеёшься? Он никогда не проголосует в пользу моего отречения от сана. Рвение, с которым он выступал яркое тому подтверждение.

– Вот оно. То же самое слышал и я шесть лет назад – никогда. «Никогда более испанцу не занять Священный престол!» – кричали мне. Запомни, сын мой, к любому человеку можно найти подход, зная его сильные и слабые стороны, его интересы и цели. Используй эти рычаги, и любая помеха мигом исчезнет. Пойми, я не смогу помогать тебе вечно. Коли ты желаешь обрести трон, овладей искусством не только находить надёжных союзников и уничтожать своих врагов, обнажая их слабости, но и прибегать к дипломатии. Ты упрекал меня в том, что я воздавал хвалы Хуану за те таланты, которыми его Господь не наградил. Так докажи, что они есть у тебя. Одна победа, ещё не делает тебя непобедимым. Не медли, Чезаре. Я дал тебе ценное время, за которое ты должен попытаться заставить кардинала Хименеса отступить. Иди же.

***

– Не спешите, кардинал Борджиа.

Идя по коридору, Чезаре не сразу понял, кому принадлежал этот голос, пока не посмотрел в ту сторону, откуда он доносился. В оконном проёме стоял Джулиано делла Ровере, объятый тёплым солнечным светом.

– Чего вы хотите, делла Ровере? – поинтересовался Чезаре.

– Не беспокойтесь, я вас надолго не задержу. Подойдите, кардинал Борджиа. Есть разговор.

– Ба, неужели я слышу это от вас? – иронично спросил Чезаре. – Признаюсь, я польщён. Никак не думал, что у нас с вами могут быть общие темы для бесед.

– Отныне будут, кардинал Борджиа, и довольно не мало.

Последние слова делла Ровере насторожили Чезаре. Однако он всё же подошёл к кардиналу, на лице которого играла дружелюбная улыбка, столь редкое и неожиданное явление для него.

– Полагаю, вы направляетесь к кардиналу Хименесу, дабы заполучить его голос на следующей консистории, – сказал делла Ровере. – Я могу оказать вам небольшое содействие в этом вопросе.

– Содействие?

– Помочь заставить Хименеса отступиться, и позволить вам отказаться от сана.

Чезаре недоверчиво прищурил глаза, стараясь проникнуть в суть истинных замыслов кардинала.

– Чего вы добиваетесь? – спросил Чезаре. – Вы намерены помогать Борджиа? Я скорее поверю, что с завтра пойдёт снег, чем вы окажете поддержку своим первым врагам, против которых так старательно на протяжении нескольких лет плели интриги, в надежде сместить моего отца с папского престола.

– Отрицать не стану, но порой первые враги в одночасье становятся первыми союзниками. Вам должно быть это хорошо известно. Однако мне более чем ясны ваши опасения. После всего, что было, вы имеете безоговорочное право не доверять мне. Но прошлое живёт в прошлом, а мы должны стремиться к будущему. Я зарыл топор войны с вашим отцом, и более не намерен его откапывать. Папа мог бы в любую минуту арестовать меня, заточить в темницу или вовсе отдать в руки палача.

– Меня не более вашего удивляет, почему же он этого не делает, – заметил Чезаре.

– Потому что Родриго не чуждо милосердие, даже к тем, кто неоднократно пытался уничтожить его. Думаю, я ошибался, насчёт вашего отца, Чезаре. Я стою перед вами, лишь потому, что он мне позволил. А чтобы выразить свою безграничную благодарность за его доброту, я готов оказывать вам любую помощь, равно как и сейчас. Честно сказать, я всегда восхищался вами, Чезаре. Даже не смотря на конкуренцию с Его Святейшеством.

– Конкуренцию, мягко сказано.

– И всё же, в вас есть то, чем нельзя не восхищаться. Бесстрашие. Это весьма ценное, но редкое качество в наши дни, как и многие другие. Вы должны гордиться, что Господь одарил им вас.

– Мне лестно слышать тёплые слова и заботу, которую вы проявляете к моей судьбе, – ответил Чезаре. – Однако она происходит из ваших собственных побуждений. Как только я откажусь от сана, то лишусь возможности стать Папой после смерти моего отца. Так вы избавитесь от ещё одного, как вы выразились, конкурента в моём лице.

– Если на то будет Божья воля, мою голову увенчает тройная тиара, – сказал делла Ровере, – но в этом случае вы обретёте нового могущественного покровителя в Ватикане. И вновь я вижу сомнения в ваших глазах. Но уверяю, Чезаре, я могу быть благодарным, и докажу это. Первый шаг на пути к вашему доверию – заставить Хименеса отступить. Сделать это не столь трудно, как кажется. Важно лишь отыскать его слабости, которые, как вижу, вам не известны. Я укажу на них, и вы сумеете добиться желаемого результата.

Чезаре задумался. Делла Ровере говорил вполне убедительно, и даже нотки искренности звенели в его голосе, но в памяти снова и снова всплывали картины минувших лет, за которые Джулиано изрядно попортил кровь Борджиа. Чезаре опасался, что делла Ровере измышляет очередную западню, но что-то подсказывало ему, что в этот раз кардинал преследовал иные цели, связанные с потеплением в отношениях с Борджиа. С другой стороны, дружба с врагом бывает полезной, особенно, если держать его на близком расстоянии. Чезаре понимал, что ничего не теряет, согласившись на предложение делла Ровере. Возможно, Джулиано и впрямь окажется полезным союзником. Тем более что он был прав, Чезаре не ведал, какими слабостями обладал кардинал Хименес, а порой идя на ощупь во тьме, можно сорваться в пропасть.

– Хорошо, – наконец ответил Чезаре, – пусть будет по-вашему, делла Ровере. Вы были правы, мой отец действительно не обделён милосердием, пусть и далеко не всегда применяет его. Но не питайте иллюзий, будто вы тут же станете моим другом. Мою дружбу, особенно вам, нужно заслужить. Итак, что у вас на уме, касаемо Хименеса?

***

Чезаре отыскал кардинала Хименеса в Сикстинской капелле. Как и любой ценитель прекрасного, кардинал Валенсийский всегда восхищался этим величественным зданием, построенным по приказу покойного Папы Сикста IV. Это было большое, прямоугольной формы, высокое здание, окна которого находились почти под самым сводчатым потолком, расписанным под звёздное небо. Стены украшали фрески, на которых были изображены сцены из жизни Христа и пророка Моисея.

Чезаре подошёл к Хименесу, молившегося у алтаря.

– Решили испросить совета о верности вашего протеста у Бога, кардинал Хименес? – спросил Чезаре.

– Что вам от меня нужно, Борджиа? – в ответ спросил кардинал, не обернувшись к Чезаре.

– Полагаю, вам это известно.

– В настойчивости вам не откажешь, но вы поступили весьма опрометчиво, придя ко мне. Кажется, я чётко дал понять, что не проголосую за ваше отречение. Поэтому прошу избавить меня от вашего присутствия.

Усмехнувшись, Чезаре заложил руки за спину.

– Должен признаться, вы меня удивили, Хименес. Я полагал, что вы придерживаетесь консервативных взглядов насчёт церковных обычаев, но вы такой же, как и остальные кардиналы, – политик, скрывающий свою суть под сутаной священника, будто под щитом. Вероятно, Испания опасается, что сложив с себя сан, я сближусь с Францией, вечно враждующей с вами. Вот природа вашего несогласия.

– Что вы сказали?! – недовольно воскликнул кардинал Хименес, повернувшись к Чезаре.

– Вы прекрасно слышали, что я сказал, и мне нет нужды повторять дважды.

– Не ровняйте меня по себе, каталонец.

– Разве я не прав, кардинал Хименес? – спросил Чезаре. – Руководствуйтесь вы одной лишь верой и любовью к Господу, помнили бы, что нерадивого пастыря неизбежно ждёт геенна огненная. Стало быть, вы пренебрегаете своим священным долгом?

– Вы наивный глупец, – рассмеялся кардинал Хименес, – раз полагаете, что отречение от сана спасёт вашу чёрную душу. Она давно искалечена бессчётными грехами, которые не смоет никакое раскаяние. Чтобы вы не делали, как бы ни извивались, вас непременно ждёт адское пламя.

– А что ждёт вас, если вы, находясь в священном месте, отказываетесь спасти душу, кающегося грешника? – спросил Чезаре. – Сомневаюсь, что этим вы обеспечите себе вхождение в сады Эдема.

Чезаре попал в цель. Задетый дерзким оскорблением и обвинением в пренебрежении верой, кардинал Хименес слегка побледнел. Однако чтобы окончательно сломить его, этого было недостаточно. Крепостная стена вокруг Хименеса содрогнулась, но не пала.

– Вы ошибочно полагаете, что я представляю угрозу для Испании, – добавил Чезаре. – Уверяю вас, я не питаю к Их Католическим Величествам враждебных чувств. Напротив. Моё отречение сулит Испании немалые выгоды. Я с превеликим удовольствием, не колеблясь ни секунды, передам свои многочисленные бенефиции испанскому духовенству. Доходы с этих епархий достигают тридцати пяти тысяч дукатов ежегодно. Всё это достанется приверженцам владык Испании. Посему не вижу никаких оснований для отказа в моей просьбе.

Кардинал Хименес молчал, отведя взгляд в сторону. Однако Чезаре почувствовал, что его терзают сомнения. Ещё немного, и его оборона с грохотом рухнет.

– Неужели вас не устраивает столь лакомое предложение, кардинал? – удивился Чезаре. – Может, в глубине души вы действительно радеете о сохранении церковных традиций, но в одиночку вы бессильны. Эти традиции попираются уже не одно десятилетие, и не потому, что на престоле Святого Петра Папа Александр. Это горькая правда, которую вам придётся принять, поскольку вы находитесь в меньшинстве. Плывя против течения, вы быстро теряете силы, пока не уходите на дно. Но, отдавшись течению, вы спасаете свою жизнь. А в данном случае, приобретаете крайне весомый дар.

Этот удар стал решающим. Кардинал Хименес сдался, согласившись на предложение Чезаре.

– Вне всякого сомнения, вы живое воплощения хитрости и коварства, кардинал Борджиа, – сказал Хименес.

– Сочту это за комплимент, ведь порой благодаря хитрости и коварству можно добиться многого.

– Но будут ли плоды вашего решения горьки или сладки решит Господь.

Через час Священная коллегия вновь собралась в зале Понтификов.

– Итак, – начал Александр VI, – Мы снова поднимаем вопрос о желании кардинала Борджиа сложить с себя духовный сан, дабы вернуться в мир. Голосуем, Бурхард.

– Кто за то, чтобы дозволить кардиналу Борджиа сложить с себя сан? – громко спросил Бурхард.

Кардиналы поочерёдно стали поднимать руки к сводчатому расписному потолку. Чезаре внимательно и настороженно окинул взглядом кардиналов. На его глазах медленно продолжал вырастать лес красных рук. Чезаре посмотрел на кардинала Хименеса, тот так же воздел руку к сводам зала. Кардинал Валенсийский перевёл взгляд на Джулиано делла Ровере, сидевшего напротив него, и слегка улыбнулся одними губами, сделав благодарственный кивок. Кардинал делла Ровере ответил тем же. Так был сделан и второй шаг к примирению Борджиа и делла Ровере.

– За отречение кардинала Борджиа проголосовало двадцать семь человек, – подсчитал Бурхард.

– Единогласно, – констатировал Александр VI.

Кардинал Валенсийский мгновенно ощутил на себе уколы взглядов своих уже бывших собратьев по сану. Он был уверен, что среди двадцати семи человек, обязательно найдётся хотя бы один, кто смотрел на него не со злостью, а с завистью.

– Консистория порешила, – сказал Александр VI. – Мы с глубоким сожалением принимаем отставку Чезаре Борджиа. С этой минуты он более не является кардиналом и лишается своих бенефиций и назначений, которые переходят к епископу Мелфи, Хуану Борджиа Лансоль. Отныне он займёт пост кардинала Валенсии.

Чезаре медленно поднялся с кресла и зашагал между кардиналами к выходу, ощущая на себе всё те же пристальные колкие взгляды, которыми кардиналы провожали своего бывшего брата. Чезаре Борджиа, чувствовавший, будто родился заново, и ощущавший, как участилось его сердцебиение от прилившего обилия эмоций, твёрдым и уверенным шагом покидал зал, вступая в новую жизнь. Спустя пять лет мучительного ожидания он, наконец, покидал свою тюрьму, сдерживающую его амбиции, планы и таланты, свой склеп, в котором он пребывал точно покойник. Но теперь он воскрес, и с уверенностью смотрел в свою будущее, видя себя королём. Ему казалось, что это всего лишь грёзы, шутка его воображения, которая исчезнет в свете зари. Но нет, это было наяву. С гордо поднятой головой Чезаре Борджиа покинул зал Понтификов, оставив позади всё, что связывало его с кардинальской должностью. Он перевернул новую чистую страницу своей истории.

Часть 3. Глава 7. На пути к короне

Рим, июль 1498 года.

Днём Чезаре и Лукреция прогуливались по ватиканскому саду, идя по аллеям, огороженными зелёными кустарниковыми изгородями. Оба светились от счастья, переполнявшего их сердца. Они испытывали одинаковые чувства, но противоположные по природе. Лукреция была рада за брата, на лице которого гораздо чаще стала играть довольная улыбка. Будучи кардиналом, она редко озаряла его хмурое лицо. Но теперь, когда Чезаре точно знал, что свернул на собственную, правильную дорогу, указанную ему судьбой, он понимал, что в его жизни грядут большие перемены. Возможно даже в нём самом.

– Прошло уже три дня, а я по-прежнему не могу поверить, своему счастью, – сказал Чезаре. – Столько лет мучений, и вот я добился своего. Отныне я могу вздохнуть полной грудью, следуя за своим предназначением. Сейчас я чувствую, будто мне под силу горы свернуть. Теперь я понимаю, что испытывал Хуан, когда почувствовал этот сладкий и опьяняющий вкус светской свободной жизни, но игнорировал глас рассудка.

– Я рада за тебя, милый брат, – улыбнулась Лукреция. – За нас обоих. Полагаю, мы обрели счастье, о котором мечтали и которое заслужили.

– Ты, возможно, но моё счастье ещё впереди, за пределами Рима. Отречение от сана было лишь первым шагом к нему. Я намерен взять намного больше от этой жизни, имея возможности, коих меня лишала шапка кардинала.

– Ты прав, но моё счастье находится здесь, – ответила Лукреция, бросив взгляд в сторону папского дворца. – И имя ему – Альфонсо. Он воздух, которым я дышу, мысли с которыми я засыпаю и просыпаюсь. Наконец я получила то, о чём мечтала с самого детства, подобно любой девчонке. Стать женой прекрасного принца, который любит меня, а я люблю его. За это я обязана вам с отцом. Альфонсо полная противоположность Джованни Сфорца. Он куда привлекательнее его, но главное обходителен и нежен со мной. В его сердце горят храбрость и отвага, которых Джованни, увы, не доставало.

– Вот видишь, порой любовь и политика могут сосуществовать в гармонии, соединяя любящие сердца, пусть и крайне редко.

– К слову о политике. Поговаривают, будто ты намерен сблизиться с Францией. Это так?

– Тебя это беспокоит? – спросил Чезаре.

– Признаться, да. Франция враждует с Испанией, нашими союзниками. Если ты попытаешься растопить отношения с королём Карлом, как воспримут это Фердинанд Арагонский и Изабелла Кастильская?

– И Альфонсо, надо полагать?

Лукреция смолчала, но Чезаре прочёл ответ по глазам сестры, грамотно завуалировавшей истинную природу её волнений.

– Я понимаю твои опасения Лукреция, – успокаивал Чезаре сестру, взяв её за плечи. – Но уверяю тебя, никакой опасности нет. Даже если мне и придётся пойти на сближение с Францией, то лишь для того, чтобы получить ключ, который откроет мне дверь к трону Неаполя, не более того. Поскольку Карлотта Арагонская живёт при французском дворе. Но потворствовать интересам короля Карла я не намерен. К тому же, есть шанс обойтись без Карла. Уверен, Федериго и без того даст своё согласие на мой брак с его дочерью.

– Хорошо, я верю тебе, – ответила Лукреция. – Но всё же знай, может я не горевала по Джованни, однако расставания с Альфонсо не переживу.

Слова Лукреции укололи Чезаре в самое сердце. Ему было совершенно ясно, к чему клонит, и о чём предупреждает его Лукреция. Внезапно они услыхали чьи-то, приближающиеся шаги.

– Кардинал… Прошу прощения, синьор Чезаре, Его Святейшество желает немедленно вас видеть, – сказал, появившийся Франческо Гасет.

Поцеловав на прощание Лукрецию, Чезаре предстал перед Папой спустя считанные минуты.

– Только что я разговаривал с французским послом, – сказал Александр VI. – Король Карл скончался.

– Скончался? – переспросил Чезаре с немалым удивлением.

– Несчастный случай. Посол сообщил, что, будучи в Амбуазе, король сильно ударился головой о притолку, проходя через низкую дверь. По всей вероятности получил черепно-мозговую травму и вечером того же дня скончался. Теперь французский престол занял бывший герцог Орлеанский, а ныне король Людовик Двенадцатый. И он уже заявил о подготовке нового похода в Италию.

– Он желает пойти по стопам своего предшественника и захватить Неаполь?

– О, куда больше. Он выказал свои права не только на Неаполь, как наследник Карла, но и на Милан, который некогда принадлежал его предкам Висконти.

– Людовик ищет поддержки Святого Престола, как я понимаю?

– Да. Посол поручился, что Людовик не намерен притеснять церковь. Его цель лишь Неаполь и Милан.

– Короли никогда не делают ничего по доброте душевной, не увеличив свою выгоду, – заметил Чезаре. – Людовик потребовал что-нибудь ещё, кроме безоговорочной поддержки со стороны Рима?

– Расторжение его брака с Жанной Валуа, дочерью покойного короля Людовика Одиннадцатого. Король желает наследника, а его брак с Жанной бездетный. Вместо неё, он хочет жениться на вдове Карла, Анне Бретонской, а также добыть шапку кардинала для своего советника, Жоржа д’Амбуаза, епископа Руанского.

– Ты согласился?

– Соглашусь, если Людовик пообещает оказать содействие в твоём браке с Карлоттой Арагонской.

– Разве Федериго не дал своего согласия? – насторожился Чезаре.

– Увы, нет, – вздохнул Папа. – Он увильнул от ответа, заявив, что ему необходимо посоветоваться с Их Католическими Величествами.

– Считай, дал тактичный отказ, – процедил сквозь зубы Чезаре.

– Поэтому мы можем воспользоваться предложением Людовика, взяв с него необходимое обещание, в обмен на кардинальскую шапку для епископа Руанского и дозволение на развод с Жанной Валуа с последующей женитьбой на королеве Анне.

– Ты серьёзно? – недоумевал Чезаре. – Для Людовика Неаполь представляет не меньший интерес, чем для нас. Он ни за какие посулы не откажется от него.

– Никто не говорит, что мы должны потворствовать его желаниям. Мы сделаем вид, что поддерживаем его цели в отношении Милана и Неаполя, удовлетворив его потребности в женитьбе, и назначив Жоржа д’Амбуаза кардиналом. Я напишу королю, сделав ему предложение, от которого ему будет трудно отказаться, и подготовлю необходимые буллы, а ты поедешь во Францию и доставишь их Людовику, напомнив ему об обещании оказать тебе поддержку в браке с Карлоттой.

– Ты же понимаешь, что он этого не сделает, или, так же как и мы, будет притворствовать.

– Поэтому воспользуйся своим пребыванием во Франции с пользой, чтобы покорить сердце Карлотты собственными усилиями, не уповая на поддержку короля. Официально ты будешь выполнять папскую волю – доставить буллы Людовику, но в первую очередь ты займёшься Карлоттой. Получив буллы, не отдавай их Людовику сразу. Тяни время, заявив, что комиссия епископов трудится в поте лица над его вопросом. Этого будет достаточно, чтобы ты обеспечил себе время на покорение сердца Карлотты. Но чтобы король не опасался, будто мы водим его за ном, всучи ему буллу о рукоположении епископа Руанского в сан кардинала. А когда Карлотта согласится, то надавит на Федериго, который души не чает в своей дочери, не оставив ему иного выбора, кроме как дать своё согласие.

– К чему так усложнять, когда можно припугнуть Федериго скорой войной с Францией?

– К тому, что Людовик пожелал оставить это в тайне до поры до времени. Война станет сюрпризом для Неаполя.

– Но почему?

– Король ещё не объявлял о своих намерениях публично, пока не завершится подготовка к походу. Он старается убедить всех в намерении возобновить Крестовый поход, который не сумел возглавить его предшественник. В действительности это даст Франции эффект неожиданности, не позволив Неаполю собраться силами.

– Не беспокойся, отец, я добьюсь своей цели, – сказал Чезаре с решительным блеском в глазах.

– Не сомневаюсь, однако тебе потребуется верный помощник, которому ты сможешь полностью доверять.

– Он у меня есть, Микелотто.

– Микелотто мастак обрывать чужие жизни, не более того. Подле тебя должен находиться толковый советник, который поможет не только оружием, но и словом. Поэтому завтра в твоё распоряжение поступит мой давний друг, Агапито Джеральдини. Он давно служит нашему роду и никогда не подводит. В нём я уверен, как в себе.

– Если ты считаешь это столь необходимым, пусть будет так.

***

Ясная тёплая погода сопровождала путников на пути к Остии, городу, лежавшему примерно в тридцати километрах от Рима в устье Тибра. Этот небольшой, но крайне важный город являлся главным портом Древнего Рима, и оставался таковым в Эпоху Возрождения, обеспечивая торговлю с другими государствами.

Добравшись до Остии, Чезаре Борджиа, сопровождаемый многочисленной свитой, насчитывавшей сотню душ, уловил резкий запах рыбы, перемешанный с освежающим ароматом моря, а также гниющих отходов и пота, висевшем в воздухе, впрочем, как и в любом портовом городке, над крышами которого разрывались крики чаек. Волны издавали успокаивающий шелест, разбиваясь о причалы, по которым то и дело ходило бесчисленное количество грузчиков, загружавших и разгружавших торговые корабли, покачивающиеся на волнах под собственный скрип. А сошедшие на твёрдую землю матросы во всю спускали заработанные деньги в тавернах, борделях или наполняли ими карманы торговцев, то тут, то там зазывавшими прохожих, и, уговаривая их купить какую-нибудь безделушку. В общем, Остия бурлила не меньше Рима, а может и больше, являясь вратами в неизведанные земли, из которых никогда не знаешь, что привезут матросы.

– Вы только взгляните, синьор Чезаре, – сказал Агапито, указав на внушительное количество величественных каравелл, на мачтах которых реяли синие флаги Франции с тремя жёлтыми лилиями. – Король Людовик снарядил целую флотилию, чтобы доставить вас во Францию.

Агапито был одного роста с Чезаре. На круглом бледноватом лице выделялась чёрная, аккуратно подстриженная бородка. А его слегка длинными, доходившими до мочек ушей, тёмными волосами, разделёнными пробором в центре, играл свежий ветер. Его одежда не пестрила гаммой роскошных цветов. Подобно своему новому господину, Агапито одевался во всё чёрное, но его одеяние было намного скромнее и проще, нежели Чезаре, который, избавившись от алой мантии кардинала, также облачился в одежду из чёрного бархата, украшенную золотой парчой и шитьём, что несомненно подчёркивало его образ. С того момента Чезаре редко менял свою цветную гамму в гардеробе, и делал это лишь по особым случаям.

– Ещё бы, – усмехнулся Чезаре. – Людовику крайне важно выказать своё почтение сыну Папы Александра, а мы должны явить всему французскому двору могущество Святого престола.

Свежий морской ветер надул белые паруса каравелл, обдувая Чезаре и Агапито, стоявших на высокой корме. Перед ними лежал берег родной Италии, от которой путников отделяла лазурная, позолочённая солнцем, полоса водной ряби. Вдалеке виднелись зелёные холмы. По мере удаления от земли, Остия становилась всё меньше и меньше, а впереди лежало бескрайнее море.

– Чудесный вид, не правда ли, синьор? – спросил Агапито.

– Пожалуй, – лаконично ответил Чезаре.

– Однако, когда наблюдаешь его во второй раз, он не вызывает столь ощутимого душевного трепета.

– Во второй? – переспросил Чезаре.

– Именно, синьор. Я ведь служу семье Борджиа уже тринадцать лет. Сначала я был секретарём вашего покойного брата Педро Луиса, первого герцога Гандийского и первенца вашего отца. Он был храбрым и отважным человеком, заслужившим расположение короля Фердинанда Арагонского за героизм, проявленный в битве за Гранаду и при Ронде. За свои заслуги перед испанской короной Педро Луис получил титул гранда Испании и герцогство Гандия. Кроме того, король предложил ему в жёны свою кузину, Марию Энрикес де Луна. Но в 1488 году Педро Луис скончался, о чём я доложил вашему отцу. Не сочтите за лесть, синьор, но вы очень похожи на вашего брата. Не внешне, а характером. Вам присуще бесстрашие, отвага и храбрость, коей обладал ваш брат.

– Думаю, мы станем хорошими друзьями, Агапито, – усмехнулся Чезаре. – А чем ты занимался после смерти Педро Луиса?

– Продолжал верно служить вашему отцу, но в качестве шпиона, действуя в тени. По мере своих возможностей я добывал ценную информацию, и сообщал её Гасету, а тот передавал её Папе. Выполнял я и прочие поручения вашего отца, коих бесчисленное множество, что все и не упомнить. Например, от меня Гасет узнал, что Франческетто Чибо продал Черветри и Ангвиллару Вирджинио Орсини.

– Шпионом говоришь? А известно ли тебе что-нибудь о смерти моего брата Хуана?

– К сожалению, нет, синьор. В ночь его убийства Папа отослал меня во Флоренцию, дабы ценить, насколько Савонарола опасен для Рима. Вероятно, Его Святейшество намеревался покончить с фра Джироламо намного раньше, но гибель его сына спутала все карты.

В ответ Чезаре досадно вздохнул.

– Но я не только неплохой шпион и секретарь, синьор, но так же хороший воин и советник.

– Тогда мы точно подружимся, – ответил Чезаре, повернувшись к Агапито. – Поскольку ты обладаешь всеми умениями, которые мне так необходимы в моих подчинённых.

– Вы можете рассчитывать на меня.

Через десять дней флот достиг берегов Марселя, где и высадились высокие гости. Окрестная местность была очень холмистая, потому не удивительно, что город располагался ярусами на множестве прибрежных холмов. В гавани было многолюдно, солдаты стояли живой изгородью, оттесняя любопытных зевак, пытавшихся как можно внимательнее разглядеть виновника этой сумятицы, заставившей всех жителей Марселя покинуть центральные районы города. В конце концов, не каждый день приезжает сын самого Папы Римского, репутация которого шагала впереди него. Однако никто не упускал возможности отметить превосходные, и даже завидные внешние данные Чезаре Борджиа. Итальянских гостей встретил епископ Дижонский, вместе с которым выказать уважение сыну понтифика явились главные синьоры Прованса, окружённые многочисленными всадниками. Чезаре не стал долго задерживаться в Марселе, и, обменявшись приветствиями и благодарностями, направился к Авиньону, в сопровождении свиты, в которой находилось около ста человек, включая нового личного врача Чезаре Гаспаре Торелла, друга Агапито.

К вечеру кавалькада добралась до Авиньона, бывшей резиденции Святого престола, о чём напоминанием служил серый, мрачный готический Папский дворец, стоящий недалеко от реки Рона. Тот период в истории Католической церкви был не слишком безоблачным, охватив почти семьдесят лет. Тогда в начале четырнадцатого столетия отношения между Папой Бонифацием VIII и королём Франции Филиппом IV Красивым были натянуты как струны. Объявив войну Англии, король посчитал целесообразным покрыть расходы за счёт духовенства. Посему он обложил его налогами, не согласовав своего решения с Папой. Тот раскритиковал Филиппа Красивого, пригрозив отлучением от церкви тех, кто посмеет взимать и платить налоги. В ответ король Филипп лишил Папу средств, поступавших из Франции за счёт вывоза драгоценных камней и металлов. Это остудило пыл Бонефация VIII, и он дозволил представителям духовенства в добровольном порядке уплачивать налоги в соответствии с указом короля Франции. Однако это шаткое перемирие продлилось недолго. Сперва папский легат попал под суд по обвинению в оскорблении короля, измене и прочих преступлениях. За это Филипп Красивый потребовал от Папы лишить дерзкого епископа духовного сана, на что Бонефаций VIII обвинил короля в посягательстве на духовную власть. Так Папа вновь обрушился с критикой на короля. К тому же, 1300 год, за девять лет до начала папского пленения стал Юбилейным, и казна Ватикана солидно разбухла, что также подтолкнула Бонефация VIII к возобновлению борьбы с Филиппом Красивым. Тот в свою очередь не стал мелочиться и обвинил Папу в ереси и симонии. Это стало одним из рычагов, приведших к началу пленения. Началась активная агитация за низложение Бонефация VIII, отчего многие стали выступать против Папы, которому пришлось покинуть Рим, уехав в Ананьи. Вскоре, по приказу короля Филиппа, туда прибыл его советник Гийом де Ногарэ с многочисленным отрядом, дабы арестовать Бонефация VIII. Оказав сопротивления французскому советнику, Папа стал фактически пленником. Неожиданно жители Ананьи вступились за Папу, освободив его из трёхдневного плена. Но спустя несколько дней Бонефаций VIII умер. Одни утверждали, что он покончил с собой, другие настаивали на отравлении. А через десять месяцев преемник покойного Папы, Бенедикт XI также неожиданно испустил дух. Многие вновь считали, что он был отравлен самим Гийомом де Ногарэ. После чего новым Папой стал гасконец Климент V, и Святой престол перебрался в Авиньон. После его смерти понтификом стал, Жак д’Юэз, авиньонский кардинал, и принял имя Иоанн XXII. С того момента папский двор окончательно перебрался в Авиньон, пока Рим медленно приходил в запустение. Так Филипп IV прибрал Римскую курию к своим рукам, и это событие войдёт в историю как Авиньонское пленение Пап, которое закончится лишь в 1377 году.

У городских ворот гостей встретил, преисполненный нескрываемой радостью от встречи с сыном Папы, кардинал Джулиано делла Ровере, исполнявший обязанности папского легата при французском дворе. Позади него стояли местные синьоры и епископы.

– Добро пожаловать в Авиньон, синьор Чезаре, – широко улыбнувшись, сказал кардинал делла Ровере. – Не выразить словами, как я рад видеть вас. Надеюсь, ваш путь из Италии прошёл благополучно?

– Благодарю, кардинал делла Ровере, – улыбнулся в ответ Чезаре, – вполне.

Делла Ровере бегло, но внимательно осмотрел Чезаре с ног до головы. Ему было непривычно видеть сына Александра VI в дворянском одеянии.

– Должен признаться, Чезаре, этот костюм идёт вам куда лучше, нежели алая мантия кардинала, – заметил Джулиано. – Чёрный, определённо ваш цвет.

Чезаре забавляла резкая перемена в делла Ровере, отчего на его лице заиграла ироничная усмешка. Кто бы мог подумать, заклятый враг его отца, не упускавший возможности унизить и всячески уничтожить Борджиа, стоит и расточает комплементы сыну Александра VI. Всё говорило о неожиданном желании Джулиано делла Ровере восстановить добрые отношения с Папой. А может он лишь создавал видимость того? Однако Чезаре вновь уловил в голосе кардинала убедительные нотки, которые он уже слышал. Чезаре чувствовал, что его вера в делла Ровере ещё не укрепилась, но в то же время он помнил, кто сыграл решающую роль в его отречении от сана.

– Значит это и есть тот самый Авиньон, где некогда находилась резиденция Святейшего престола? – спросил Чезаре, осматривая по сторонам.

Авиньон, наполненный жителями, бурлил и процветал. В целом, он мало чем отличался от крупных городов тех лет. Узкие, извилистые улицы, вымощенные булыжником. Множество церквей, торговых лавок, постоялых дворов, а в центре города находился большой рынок, который пребывал в несвойственной ему тишине. Жители Авиньона встречали Чезаре Борджиа, подобно тому, как это было в Марселе.

– Именно, – ответил делла Ровере. – Авиньон – город с большой историей, о которой, как и в Риме, напоминают некоторые строения. Видите, там вдалеке виднеется серое каменное здание с угловой крепостной башней? Это бывший папский дворец,

– Очень занятно, Джулиано. При более благоприятной возможности, я непременно познакомлюсь с этим чудным городом поближе, но сейчас меня интересует несколько иная цель. Полагаю, вы намерены сопровождать меня к королю Людовику. Когда же мы отправляемся?

– Уверяю, Чезаре спешить не зачем. Вы проделали долгий, непростой путь. Вам и вашим людям требуется отдых. Наберитесь сил, а завтра утром мы тронемся в путь, направляясь к Шинону.

– Шинон? – переспросил Чезаре. – Разве королевский двор не в Париже?

– Сейчас нет. Король временно перебрался в Шинон, и примет вас именно там. А пока я предлагаю вам остановиться у меня. Я распорядился приготовить роскошный пир в вашу честь, пригласил множество восхитительных женщин, артистов, шутов и музыкантов. А о ваших людях позаботятся и разместят, как полагается.

– Ваше предложение столь щедрое, Джулиано, что я не в силах отвергнуть его, – улыбнувшись, ответил Чезаре.

Часть 3. Глава 8. Королевский двор

Шинон, конец июля 1498 года.

Делая остановки в лежавших на пути городах, Чезаре, как и в Марселе, окружали заботой и вниманием, радостно приветствуя сына понтифика. Так продолжалось несколько дней, а расстояние до Шинона всё сокращалось и сокращалось. Утром, чуть только первые лучи солнца скользнули по бескрайним полям, примыкавшим к окрестным деревням, Чезаре со своими людьми, отправился в Шинон, покинув последний на пути к нему городок. В воздухе витала утренняя свежесть, даря приятную прохладу – отголоски минувшей ночи. Кавалькаду, двигавшуюся по грунтовой дороге, зажатой массивными стенами лесов, сопровождала, ласкавшая слух, трель птиц и музыка ветра, игравшего на зелёных листьях, словно на струнах лютни. Никто не смел нарушить эту благодать даже словом. Вскоре дорога освободилась от лесного плена, вновь выйдя на раздолье огромных полей, виноградников и холмов, озарённых лучами рассветного солнца, восстававшего из-за неровной линии горизонта справа от путников. Постепенно холмы изглаживались в равнины, разделённые лентами то одной, то другой реки, журчавшей под каменным мостом. К вечеру, когда солнце уже невысоко нависало над горизонтом, путники достигли Шинона. Над городом, лежавшем на берегу реки Вьенна, на высоком холме возвышался Шинонский замок, где Людовик XII ожидал сына Александра VI. Торжественность прибытия Чезаре Борджиа приличествовала не только посланнику Святого престола, но и принцу крови. Главная, поджимавшаяся в гору, а точнее к вершине холма, улица, по которой шли гости, была украшена триумфальными арками, а на дорогу бросали серебряные монетки. Впереди кавалькады шествовал молодой знаменосец со стягом Борджиа в руках, пасущимся красным быком. Следом ехали Чезаре, Агапито и кардинал Джулиано делла Ровере, от которых не отставали шли три десятка дворян, сопровождавших сына понтифика, после несколько менестрелей, одетых в золотое сукно. За ними шли восемнадцать конных пажей и многочисленных прислужников, разодетых в красно-жёлтые ливреи с гербом Борджиа, лакеев, которые вели семьдесят мулов, наряженных багажом, и украшенных бархатными попонами с тем же гербом, вышитым золотом. Ехавший с гордо поднятой головой, Чезаре приветствовал толпы жителей Шинона, сдерживаемых городской стражей. Разумеется, все взгляды были прикованы только к сыну Александра VI, что, несомненно, ему нравилось. Однако любовь французов его мало интересовала. Он улыбался им одними губами, но его глаза оставались для них холодными. Этот лёд сумеет растопить лишь Карлотта Арагонская, вот за чьей любовью приехал Чезаре. На вершине холма у ворот замка гостей встретил мужчина возрастом около сорока лет, невысокого роста, одетый в пурпурную мантию. Это был Жорж д’Амбуаз, епископ Руанский, которому Чезаре вёз папский указ о назначении кардиналом. Д’Амбуаз повёл спешившихся Чезаре, Агапито и Джулиано делла Ровере в замок. Войдя в большой сводчатый зал, выстроенный из серого кирпича и украшенный гобеленами с изображениями французской лилии, Чезаре предстал перед Людовиком XII, отвесив королю низкий поклон. Вдоль стен стояла толпа придворных дам и мужей, пожирающих глазами Чезаре. Если дамы тихо желанно вздыхали от невообразимой внешности итальянца, то мужчины стискивали зубы, поджимая губы, пытаясь подавить колкую зависть. Наверняка теперь они понимали, почему Чезаре не ведает отказа у женщин, пользуясь у них популярностью. Король Людовик XII, окружённый сановниками двора, сидел на троне под балдахином в тон гобеленов, улыбнувшись Чезаре.

Людовик XII был немного моложе своего советника Жоржа д’Амбуаза, вставшего по левую руку от него. У него были тёмно-каштановые прямые волосы, доходившие до уровня шеи, слегка вытянутое, в какой-то мере даже суровое, лицо, а над тонкими губами нависал прямой нос.

С досадой Чезаре обратил внимание, что Карлотта Арагонская даже не взглянула на него, медленно отвернув своё изящное, слегка припудренное, лицо.

– Добро пожаловать, Чезаре Борджиа, – торжественно произнёс Людовик XII, рассматривая гостя. – Теперь я понимаю, почему вы наделали столько шума среди моих придворных. Одно упоминание вашего имени уже заставило их взволноваться.

– Благодарю, ваше величество, – ответил Чезаре с лёгкой улыбкой на лице. – Кроме того, я с глубочайшим почтением передаю вам признательность Святейшего престола в лице Папы Александра.

– Рад это слышать, поскольку, думаю, вы понимаете, какое огромное значение для меня имеют добрые отношения с Римом. И мне лестно знать, что наши с Папой интересы совпадают. Однако вы, вероятно, устали, синьор Чезаре. Посему сегодня никакой политики. Сначала отдохните, а завтра мы займёмся насущными вопросами, ради которых вы и оказали мне честь своим визитом. Епископ Руанский проводит вас в, отведённые вам, покои.

Отвесив поклон, Чезаре и Агапито последовали за Жоржем д’Амбуазом. Покидая тронный зал, Борджиа вновь бросил взгляд на принцессу Карлотту, но и теперь она не подняла на него своих глаз. Это ещё больше расстроило Чезаре. Отведя гостей в их покои, епископ Руанский удалился.

– Ты видел, Агапито, она даже не взглянула на меня, – сетовал Чезаре, расхаживая по комнате.

– Сдаётся мне, задача по обольщению Карлотты будет не из простых, – ответил Агапито. – Я слышал, что принцесса уже просватана.

– За кого?

– За графа Ги де Лаваля.

– Вот как? – вздохнул Чезаре, скрестив руки на груди. – В таком случае придётся устранить эту помеху. Здесь Людовик мне не помощник, а значит, придётся тянуть время столько, сколько потребуется, пока Карлотта не оттает.

– Вы желаете стать её супругом лишь ради обеспечения себе неаполитанского престола или вы всё же питаете к ней любовные чувства? – поинтересовался Агапито.

– И то, и другое. Только слепец не разглядит красоту Карлотты. Подобно любому мужчине, я желал бы иметь такую жену. С другой стороны, речь идёт об интересах не только Ватикана, но и моей семьи, в первую очередь.

– Но как вы намерены убрать с дороги де Лаваля?

Открыв рот, Чезаре не успел ответить. Внезапно в дверь раздался стук, после чего она распахнулась, и на пороге появился слуга, доложивший о приходе короля. Чезаре и Агапито переглянулись, не скрывая своего удивления. Молодой слуга исчез, и в комнату вошёл Людовик XII.

– Надеюсь, вас устраивают ваши комнаты? – поинтересовался он.

– Более чем, ваше величество, – ответил Чезаре. – Но чем мы обязаны столь неожиданным и скорым вашим визитом?

– Синьор Борджиа, мне хотелось бы получить обещанное мне разрешение Папы на брак с королевой Анной, – ответил король. – Могу ли я его забрать?

Чезаре вновь переглянулся с Агапито.

– Разумеется, ваше величество, но не здесь и не сейчас, – заявил Чезаре. – Рассмотрение вашей просьбы о дозволении сочетаться браком с вдовой королевой Анной требует некоторого времени. Но уверяю вас, Папа уже созвал комиссию, которая занимается данным вопросом. Однако есть одно небольшое затруднение, которое печалит меня не меньше, чем вас мой ответ. Сегодня принцесса Карлотта выказала ко мне неприкрытую холодность, не удостоив меня своим чудесным взглядом. Из чего я делаю вывод, что моё с ней бракосочетание несколько осложняется. Поэтому предлагаю равноценный обмен – вы обеспечите моё счастье, а я ваше. От ваших действий зависит то, как скоро Папа примет решение относительно вашей просьбы. А чтобы подкрепить твёрдость слова Борджиа, я готов отдать вам иные, но всё же ценные для вас документы. Агапито, передай их мне.

Кивнув, Агапито быстро полез в сумку, и извлёк оттуда два свёртка пергамента, перемотанных лентой с папской печатью. Подойдя к Чезаре, Агапито передал бумаги ему.

– Это приказ о назначении епископа Руанского кардиналом, рукоположение которого состоится через две недели, – сказал Чезаре, передав королю первый документ. – А это объявление Папы о недействительности вашего брака с королевой Жанной. Ваша уже бывшая супруга изъявила желание основать монастырский орден во славу Девы Марии.

Людовик XII опешил, машинально принимая документы из рук Чезаре, как заворожённый. Он никак не мог прийти в себя от слов Борджиа, которые подействовали на него точно ледяной воде, окатившей его с ног до головы. Будто корабль, на котором он плывёт, резко подкинуло волной, вызвав переполох среди матросов. Людовик XII был вынужден признать, что Чезаре обыграл его, застав врасплох. Поэтому ему оставалось сделать хорошую мину при плохой игре.

– Вы довольно хитрый тактик, Чезаре, – усмехнулся король. – Это мне нравится. Что же, я уважаю труд Его Святейшества, понимая, что ничто не делается по щелчку пальцев. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы обеспечить ваше счастье с Карлоттой. Вы правы, всё должно быть честно. Прощайте.

Людовик XII удалился. Не смотря на то, что Чезаре знал цену этим обещаниям короля, он не собирался так скоро расставаться с козырем в рукаве, который позволял ему тянуть время до того, пока Карлотта не согласиться стать его женой. Остаётся понять, как избавиться от помехи, имя которой – Ги де Лаваль.

Часть 3. Глава 9. Неприступная принцесса

Шинон, август 1498 года.

Уже глубоким вечером Чезаре вернулся в свои покои. Сидя в кресле, закинув ногу на ногу, Агапито был поглощён чтением сравнительно нового труда итальянского гуманиста Пьетро Бембо под названием «Об Этне», повествующем о восхождении Бембо на вулкан Этна. Чтиво оказалось невероятно захватывающим, отчего Агапито даже не сразу заметил появления своего господина, который пребывал, судя по выражению его лица, в крайне скверном настроении.

– И как прошёл ужин, синьор? – поинтересовался секретарь, прикрыв книгу, заложив палец на нужной странице.

– Неплохо, – ответил Чезаре. – Французы знают толк в кухне не хуже итальянцев. Особенно был хорош жаренный мясной пирог. Однако наша проблема остаётся нерешённой. Карлотта по-прежнему холодна ко мне. Людовик усадил её напротив меня, но она вновь не взглянула в мою сторону, а на любые фразы отвечала максимально сдержанно и отстранённо. Зато Ги де Лаваль не сводил с меня свой разъярённый взгляд.

– И что же вы намерены предпринять?

– Я был более чем учтив, но довольно. Пора действовать гораздо настойчивее, если я хочу заполучить корону Неаполя. Завтра утром отправляйся к Карлотте, и сообщи, что я желаю встретиться с ней в дворцовом саду. Отказа не приемлю, расценив это как оскорбление не только моей персоны, но и самого Папы. В полдень я буду ждать её на скамье у фонтана.

Сидя на скамье, Чезаре молча, нахмурив брови, наблюдал, как из бутона мраморной лилии вниз в небольшую, украшенную лепниной чашу падали потоки воды, перетекавшие в другую такую же, но намного больштх размеров, чашу, расположенную немного ниже. Боковым зрением Чезаре увидел, плавно приближающуюся фигуру. Он повернулся и увидел Карлотту, медленно, будто неохотно, шедшую по тропинке, сложив руки на животе. Чезаре поднялся, сделав три шага навстречу принцессе. Он почувствовал, как холодный, но без сомнения, прекрасный взгляд изумрудных глаз скользнул по нему.

– Рад, что вы пришли, мадонна, – улыбнувшись, сказал Чезаре.

– А разве у меня был выбор? – укоризненно спросила Карлотта.

– Однако и вы мне его не оставили. Я проявлял к вашей особе максимум тактичности, но вы не удостоили меня ни беседой, ни даже своим прекрасным взглядом. Посему иного выхода у меня не было. Хочешь добиться желаемого, действуй решительно и настойчиво.

Карлотта убедилась в змеиной изворотливости Чезаре, а также в его отточенном умении грамотно, без зазрения совести, жонглировать словами, оборачивая ситуацию себе на пользу.

– Что ж, вы добились желаемого, – вздохнула Карлотта. – Встретились со мной лицом к лицу. Предлагаю перейти к делу. Что вам угодно?

– Вам это известно, Карлотта.

– Тогда вы знаете, что мой ответ не удовлетворит вас. Он остаётся неизменным.

– Вы напрасно избегаете и закрываетесь от меня, Карлотта. Предпочитаете судить книгу по обложке, не желая ознакомиться с её содержанием. Такой проницательной даме как вы не должно быть присуще подобное ребячество. И всё же я влюбился в вас, как только увидел в тронном зале. Уверен, когда вы узнаете меня поближе, то поймёте, насколько глубоко заблуждались в своих убеждениях.

– Влюбились? – усмехнулась Карлотта. – Что вы, Борджиа, можете знать о любви? В вашем извращённом и порочном мире не существует места для столь прекрасного и светлого чувства как любовь. Я не так глупа, как вам кажется, чтобы купиться на ваши пусть и сладкие, но лживые речи. Ваш брак со мной – не более чем инструмент для достижения власти. Все ваши помыслы высечены на вашем лице, как на могильной плите. Вас ничего не интересует, кроме короны Неаполя. Вы вовсе не любите меня, а я не люблю вас. Думаю, на этом беседа может считаться оконченной. Мне больше нечего вам сказать, Чезаре. Прощайте.

Карлотта Арагонская развернулась и направилась по тропинке обратно во дворец, но Чезаре быстрым движением обошёл её, преградив принцессе путь.

– Вы заблуждаетесь, Карлотта. – возразил он. – Став вашим мужем, я докажу вам обратное.

– Очень сомневаюсь. Вы можете красиво говорить, но это не значит, что за вашими словами не кроется пустота.

– Понимаю, вы любите другого мужчину, но в сравнении со мной, сыном Папы Александра, де Лаваль ничтожный червяк. Что он может предложить вам?

– Гораздо больше, чем вы, но самое главное – искреннюю и чистую любовь, которая связывает нас. Сегодня это большая редкость для девушки, когда её судьба в чужих руках. Любая отдала бы всё, только бы иметь возможность самостоятельно избрать себе супруга. Господь ниспослал мне такой шанс, и я его не упущу.

С этими словами Карлотта Арагонская удалилась, встряхнув гривой тёмных волос, отливающих дубовым оттенком. Мысленно Чезаре выругался. Он всерьёз начинал опасаться, что его честолюбивые замыслы превратятся в пепел. Но как же растопить сердце непреступной Карлотты? С этими мыслями Чезаре вернулся к себе.

– Проклятье! – взорвался Чезаре, с грохотом открыв дверь своих апартаментов. – Всё бесполезно Агапито. Карлотта не поддаётся ни на какие ухищрения. Все её мысли заняты де Лавалем. Я бы придушил этого червя собственными руками. Или подлил бы ему в вино такую дозу яда, чтобы его терзали муки, в сравнении с которыми ад показался бы раем.

– Однако сколь бы не был велик ваш соблазн забрать жизнь де Лаваля, – заметил Агапито, – помните, что неожиданная смерть конкурента вызовет подозрения, которые неизбежно падут на вас. Тогда вы не только лишитесь возможности стать королём Неаполя, но и рискуете расстроить отношения с Людовиком.

– Знаю, но что из того, если решительность Карлотты и без того отрезает меня от короны?

В дверь раздался стук. Вошёл слуга, и доложил о приходе кардинала Джулиано делла Ровере. Чезаре велел привести кардинала.

– Чезаре, его величество требует вас к себе, – сказал Джулиано, войдя в комнату.

– В чём дело? – насторожился Чезаре.

– Принцесса Карлотта Арагонская попросила у Людовика аудиенции, и пожелала, чтобы вы обязательно присутствовали на ней.

Чезаре последовал за делла Ровере, велев Агапито остаться. Они вошли в тронный зал, который сегодня был почти пуст. Здесь находились лишь король Людовик XII, Жорж д’Амбуаз, уже облачённый в алую мантию кардинала, и Карлотта Арагонская стоявшая в нескольких шагах от государя. Чезаре встал слева от Карлотты, которая вновь не повернулась в его сторону. Чуть позади Чезаре стоял делла Ровере, скрестив руки на груди.

– Итак, теперь, когда все в сборе можем приступать, – сказал Людовик XII, устроившись поудобнее на троне. – Чезаре, принцесса Карлотта потребовала моей аудиенции, ради которой я и вызвал тебя. Принцесса желает сказать, что-то, как она выразилось, нечто важное, представляющее немалый интерес для синьора Борджиа. Мы вас слушаем, миледи.

– Ваше величество, как вам известно, – начала Карлотта ровным и спокойным голосом, – прибыв во Францию, Чезаре Борджиа выказал огромное желание сочетаться со мной брачным союзом, вопреки тому, что моё сердце уже отдано графу Ги де Лавалю. Не желая более пребывать в этом мерзком тупике, я решила, что выйду замуж за Чезаре Борджиа, оставив графа де Лаваля.

На мгновение сердце Чезаре замерло, а глаза расширились. Он резко повернул голову в сторону Карлотты, не веря собственным ушам. Что же произошло?

– Однако сделаю это с одним условием, – продолжила принцесса. – Я стану женой Чезаре Борджиа, если получу соответствующее указание от своего отца, короля Неаполя. Но поскольку подобного приказа ни от посла, ни лично от короля Федериго не поступало ни мне, ни вашему величеству, считаю, что вопрос решён. Будьте вы, ваше величество, свидетелем того. Я остаюсь невестой графа Ги де Лаваля.

Слова Карлотты прозвучали похоронным звоном по всем замыслам Чезаре Борджиа. Отныне он понял, что корона Неаполя ускользнула из его рук навсегда. Одним ударом Карлотта Арагонская нанесла не только Чезаре, но и его семье серьёзное поражение. Никогда ещё Чезаре не чувствовал себя так унизительно, как в тот момент. Узнай обо всём придворные, сын Папы Александра VI окажется посмешищем. Разумеется, Людовик XII, видя удручённое лицо Чезаре, понимал, что это чревато непоправимыми последствиями не только для него самого, но и для всей Франции. С одной стороны, он не собирался отдавать Чезаре то, на что сам собирался наложить руку, но с другой – оскорбление, нанесённое Карлоттой, сыну понтифика могло дорого стоить.

Король жестом отпустил принцессу, а также кардиналов делла Ровере и д’Амбуаза, попросив Чезаре остаться. Поднявшись с трона, Людовик XII подошёл к Чезаре.

– Мне жаль, Чезаре, – сказал король, стараясь изобразить сочувствие на лице. – К сожалению, здесь я бессилен. Поскольку Карлотта номинально не является моей подданной, я не могу приказать ей стать твоей женой, но видит Бог, я сделал всё, что было в моих силах.

Чезаре знал, какова цена этих притворных слов. Может внешне Людовик XII и старается выказать своё сочувствие, но в душе он торжествовал, понимая, что не придётся делить Неаполь с Борджиа.

– Быть может это знак свыше? – добавил король.

– То есть?

– Забудь о Неаполе. Взгляни на Францию. При французском дворе достаточно других невест, отвечающих твоим требованиям.

– Например?

– Например, Шарлотта д’Альбре, – ответил Людовик XII. – Дочь герцога Гиенского, Алена д’Альбре и Франсуазы Шатийон-Лимож, графини Перигора и Виконтессы Лиможа, а также родственницы королевы Анны. Шарлотта придворная дама королевы Анны Бретонской. Кроме того, она сестра короля Наварры, Жана. Молодая, умная и, несомненно, красивая. Уверен, вы подойдёте друг другу как одни из самых красивых представителей своих стран.

Чезаре догадывался, к чему клонит Людовик XII. Похоронив планы Борджиа относительно Неаполя, он задумал переманить его и Рим на свою сторону. Король Наваррский в хороших отношениях с Францией, а значит, брак с его сестрой заставит Чезаре, а следом и Рим, оттолкнуть Неаполь как союзника, пополнив ряды друзей Франции.

– Стало быть, вы предлагаете мне своеобразный союз с Францией посредством другого союза? – спросил Чезаре.

– Именно. Посуди сам, Франция сулит тебе намного больше, нежели Неаполь. Уж если Федериго пренебрегает столь ценным союзником как Ватикан, то я не так глуп, чтобы повторять его ошибки. Неужели тебя не оскорбляет то, что Федериго отверг твою руку, предложенную Карлотте? Я думал, ты не из тех, кто прощает оскорбления.

– И что же сулит мне Франция, чего не может дать Неаполь? – поинтересовался Чезаре.

– То, о чём ты мечтаешь: славу, богатство и власть. Кроме того, чтобы ты производил впечатление знатного дворянина, я пожалую тебе графства Валанса и Диуа, объединю их в единое герцогство, герцогство Валентинуа, сделав тебя его правителем. Более того, если в том возникнет необходимость, я предоставлю в распоряжение Папы свои войска. Но взамен ты окажешь мне поддержку в завоевании Милана и Неаполя. На твоём месте я не стал бы отказываться от столь щедрого предложения, которое выпадает далеко не каждому. Неаполь как союзник изжил себя. К тому же, зачем поддерживать союз с тем, кто завтра исчезнет с политической карты?

– Вы намерены воевать против сил Священной лиги? – осторожно спросил Чезаре.

– От которой осталась лишь тень прошлого. Не стоит уповать на Лигу, Чезаре. Возможно, её цели были весьма достойны, но наступившие разногласия разорвали эту коалицию изнутри. Более того, некоторые из тех, кто прежде состояли в Священной лиге стали моими союзниками, например, Венеция. И если мне будет угодно, я переманю многих членов Лиги на свою сторону. Достаточно лишь посулить им то, от чего им будет трудно отказаться. Уж вы, Борджиа, должны это понимать лучше меня. Как видишь, Неаполь обречён, и я верну его Франции, а ты, Чезаре, обретёшь могущество и влияние, которое желаешь заполучить, но твоя ставка на Неаполь и Священную лигу опрометчива, и приведёт скорее к поражению, чем к победе.

Чезаре задумался. Слова Людовика XII звучали вполне убедительно. С изгнанием Карла VIII из Италии члены Священной лиги действительно утратили то единство, которое объединяло их во время борьбы с натиском французов. Каждый преследовал свои интересы, не думая о союзниках. Чезаре надеялся, что заполучив корону Неаполя, он сумеет сплотить ряды Лиги, чтобы вновь дать отпор Франции, но теперь стало ясно – это бессмысленно. Если Венеция теперь в лагере Франции, нет никакой гарантии, что завтра в нём не окажется кто-либо ещё, например Испания. Как показала первая война с французами, родственные чувства Фердинанда Арагонского и Изабеллы Кастильской можно легко заглушить. Разве не они подписали договор с Карлом VIII о собственном нейтралитете, на время французского вторжения в Италию? Если Федериго настолько смел, что отвергает предложение Папы, значит, он вполне сумеет справиться самостоятельно с Францией. Тогда с какой целью продолжать поддерживать Неаполь? Но есть одна проблема, которая стрелой пронзила мысли Чезаре – Лукреция. Если он станет союзником Франции, то наживёт себе врага в лице Альфонсо Арагонского, которого Лукреция любит до беспамятства. В голове Чезаре предостерегающе прозвучали слова, сказанные ему сестрой: «…может я не горевала по Джованни, однако расставания с Альфонсо не переживу».

– Чезаре? – прервал размышления Борджиа Людовик XII.

– Речь идёт не только о сочетании двух сердец узами брака, ваше величество, но и о политической обстановке. Решения в таких вопросах не принимаются за минуту.

– Понимаю. Не беспокойся, я не требую немедленного ответа. Обдумай моё предложение, но учти, без невесты я тебя не отпущу, дабы не допустить насмешек в твою сторону.

Часть 3. Глава 10. Шарлотта д’Альбре

Рим, сентябрь 1498-май 1499 года.

Остывая от дневной жары, Рим спал, окутанный бархатом прохладной ночи, накрывшей город звёздным куполом. Благодатная тишина царила в точно вымершем Ватикане. Однако Александр VI никак не мог уснуть. Так продолжалось уже несколько дней, наполненных беспокойством, сомнениями и тревогой. Папа не мог сосредоточиться, всего мысли были заняты письмом, присланным Чезаре из Шинона. Оно не на шутку озадачило Александра VI, с того самого момента потерявшего покой. Вот и сейчас, лёжа в постели, он смотрел в тёмный потолок. Если бы мысли, которые роились в голове Папы, можно было высвободить из темницы сознания, весь Ватикан перевернулся бы с ног на голову. Настолько они беспокоили Александра VI. Бросив взгляд на Джулию Фарнезе, мирно спящую рядом с ним под тонким бархатным одеялом, которое вырисовывало изящные черты её тела, Папа впервые завидовал ей. Завидовал тому сладостному покою, который подарил ей дурман Морфея, оградив от всех забот и тревог. Не выдержав этой затянувшейся пытки, Александр VI медленно и осторожно, чтобы не нарушить сон Джулии, откинул одеяло, и поднялся с кровати. Тихонько прикрыв за собой дверь, он вышел из комнаты и направился по, освещённым тусклым светом свечей, коридорам в покои Франческо Гасета. Тот, конечно, будет не рад, что его сон прервали среди ночи, но Папа не мог ждать до утра.

Войдя в покои Гасета, Александр VI подошёл к его кровати, и медленно начал толкать его, словно ребёнка, чтобы разбудить. Франческо Гасет с трудом разлепил глаза, протерев их пальцами. Он не понимал, кто посмел вторгнуться к нему в такой поздний час.

– Надеюсь, причина, по которой ты разбудил меня, более чем веская, – сказал Гасет, думая, что явился слуга. – Иначе, клянусь, я тебя лично высеку плетью.

– Извини, Гасет, что потревожил тебя, в такое время, – ответил Александр VI, опускаясь на кровать у ног Франческо, – но мне кране важно поговорить с тобой прямо сейчас.

Раскрыв, наконец, слипшиеся глаза, Гасет резко приподнялся на локтях, а затем вовсе сел на кровати.

– Боже, Ваше Святейшество! – спохватился он. – Тысячи извинений. Я не думал, что это Вы.

– Не беспокойся, Гасет, я всё понимаю. И давай обойдёмся без лишних церемоний. Сейчас я для тебя Родриго, твой старый друг.

– Если ты явился ко мне глубокой ночью, стало быть, тебя тревожит что-то, не терпящее отлагательств, – констатировал Гасет, зажигая свечу, стоявшую на комоде. – Так сказать, вопрос жизни и смерти.

– Ты прав, как никогда. Положение крайне тяжёлое, Франческо. Мои надежды сделать Чезаре королём Неаполя потерпели полный крах. Карлотта Арагонская наотрез отказалась выйти замуж за моего сына. Однако Людовик предложил Чезаре другую невесту из французского двора. Даму из рода д’Альбре, сестру короля Наваррского. А этот брак означает, что Ватикану придётся занять сторону Франции.

– А каково мнение Чезаре об этом? Он принял предложение короля?

– Пока нет, но хочет принять. Людовик посулил ему герцогство и армию, если она потребуется Папской области. Чезаре спрашивает моего дозволения сочетаться браком с Шарлоттой д’Альбре. Я в замешательстве, Франческо. Все эти несколько дней я молил Деву Марию ниспослать мне озарение, дать ответ на этот вопрос, от которого зависит будущее моей семьи. Я думал, что сумею сам разрешить эту проблему, но как видишь, мои попытки не принесли желаемого результата.

Подложив под спину подушку, Франческо Гасет откинулся на спинку кровати.

– Если ты желаешь услышать моё мнение, я скажу, – ответил Гасет. – Лучшее для тебя и твоей семьи – позволить Чезаре заключить союз с Францией.

От услышанного Александр VI широко раскрыл глаза. У него перехватило дыхание.

– Ты предлагаешь мне заключить в объятия Францию, но оттолкнуть Неаполь, на сближение с которым я потратил несколько лет?! – слегка повысив голос, спросил Александр VI. – Даже вообразить страшно, чем это может обернуться. Если я соглашусь на союз с Францией, то подставлю под удар Джоффре и Лукрецию.

– Думаешь, если ты оттолкнёшь Францию, будет намного лучше? – спокойно спросил Гасет. – Давай смотреть правде в глаза. Священная лига, на которую мы так надеялись, распалась. А сил Рима и Неаполя недостаточно, чтобы отразить нападение Франции и тех, кто поддержит её в будущем.

– Тогда я настою на браке Чезаре и Карлотты, – решительно произнёс Папа. – Пора напомнить этому заносчивому индюку, Федериго, кто возложил корону на его голову, и восстановил власть Арагонского дома на юге Италии. Я подтвердил его права на престол, но могу и отменить это решение.

– В таком случае ты развяжешь войну между Римом и Неаполем. А Франция станет относиться к нам с опаской и недоверием, поскольку мы не окажем ей незамедлительной поддержки.

Воцарилась тишина. Александр VI растерянным хаотичным взглядом мерил тёмную комнату, через окна которой проникал лунный свет. С одной стороны, Александр VI понимал, что Гасет прав, но с другой его беспокоила перспектива возможного разлада в семье из-за союза с Францией и как следствие отдаление от Испании.

– Не отпирайся, Родриго, – добавил Гасет, – ты же ясно видишь – война неизбежна. Поддержи Францию или пригрози кнутом Неаполю – исход будет один и тот же – война. Но весь вопрос в том, будет ли она для нас выигрышной или наоборот. Всё зависит от того, на чьей стороне выступит Папская область. Понимаю, тебя тревожит судьба твоих детей. Но Лукреция здесь, в безопасности. Вели Джоффре приехать из Сквиллаче в Рим под любым предлогом. Так ты лишишь Федериго рычага давления на Ватикан. Помнишь, Родриго, великие деяния…

– Хватит! – не выдержал Александр VI, резко поднявшись с кровати, и начал мерить комнату тяжёлыми шагами. – Не говори мне больше о жертвах. Я и мои дети возложили их бессчётное количество, трудясь на благо семьи, а что я получил взамен? Хуан мёртв, Чезаре не только не может теперь претендовать на папскую тиару, но даже на корону Неаполя. А сейчас я должен разрушить счастье своей дочери, которым её одарил и запустить очередной раскол в семье?

– Разрушить, чтобы построить новое, более надёжное и в то же время выгодное для Борджиа. Я повторяю – нам не избежать войны, только в одном случае мы станем победителями, а в другом побеждёнными. Так зачем же колебаться? Из двух зол выбирают меньшее. Не забывай о делла Ровере. Ты уверен, что если ты оттолкнёшь Францию, он не возьмётся за старое? Уверен, что он не станет призывать Людовика к войне с Римом? А Чезаре? Как он отреагирует на твой отказ? Независимо от того, какое решение ты примешь, раскола тебе не избежать. В одном случае он обеспечит твоей семье дальнейшее процветание, к которому ты стремишься, а в другом – уничтожит её.

Впервые Александр VI усомнился в самом себе. Жертвы, которые он и его дети приносили на благо семьи, становились всё дороже, но не особо эффективными. Папа даже представить боялся, что станет с Лукрецией, если она узнает, что её брак с молодым красавцем Альфонсо Арагонским придётся расторгнуть. А может, сближение с Францией откроет для Борджиа новые горизонты, ранее не изведанного, мира? Что если все эти жертвы не были напрасны, и постепенно подводили Борджиа к чему-то более грандиозному в их жизни? Если Людовик XII обещает Папской области войска, ими можно воспользоваться по назначению, упрочив влияние Борджиа и Ватикана. Вдруг Александра VI осенило. У него созрел новый план, в котором теперь важную роль играла Франция, и, разумеется, Чезаре. А Лукреция… «Думаю, я найду способ решить и эту проблему, – подумал понтифик».

Папа резко остановился, будто невидимое препятствие оказалось на его пути. Он повернулся к Франческо Гасету.

– Значит, ты всё же считаешь, что я должен дать своё дозволение Чезаре жениться на Шарлотте? – спросил Александр VI.

– Да, считаю. Возможно эта самая важная жертва, которую должна принести твоя семья, Родриго, – ответил Гасет. – Откажись от неё, и ты рискуешь посеять хаос, которого так страшишься избежать не только в своем доме, но и во всей Италии. Что же до Лукреции, прискорбно, что придётся разлучит её с Альфонсо, но порой для обретения истинного счастья необходимо испить горькую чашу. В конце концов, коли Федериго не желает дать тебе требуемый союз, пусть это сделает Людовик.

Вернувшись к себе, Александру VI удалось заснуть. Он даже не заметил, как лёг, и в то же мгновение провалился в сон. Теперь он может позволить себе отдохнуть. А следующим утром отправил гонца с посланием о дозволении Чезаре жениться на Шарлотте д’Альбре. Очередная жертва легла на семейный алтарь.

***

В октябре Людовик XII, как и обещал, передал во владение Чезаре Борджиа герцогство Валентинуа, корону которого тот мог передавать своим потомкам. Отныне Чезаре стал герцогом Валентинуа, а на итальянский манер – Валентино. Следом начались переговоры о браке Чезаре и Шарлотты д’Альбре. Она действительно производила впечатление образованной, умной и добродетельной дамы. К тому же скромной, что подчёркивало её обаятельность. При первом взгляде на неё, мысли о Карлотте Арагонской напрочь стёрлись из памяти Чезаре, словно их и не было. Светловолосая Шарлотта д’Альбре была на пять лет младше своего жениха. Она родилась в один год с Лукрецией Борджиа, но с разницей в несколько месяцев, и подобно ей, Шарлотта была воплощением совершенной красоты, к которой невозможно оставаться равнодушным. «Вне всякого сомнения, такая женщина достойна поклонения мужа. Только глупец рассудит иначе, – подумал Чезаре». Синее платье скрывало стройную фигуру Шарлотты, вырисовывая контуры её плеч, рук и округлого бюста. Её изящное, правильной формы, лицо светилось от счастья, а карие глаза горели огнём. Ни у кого не осталось сомнений – жених ей определённо пришёлся по сердцу. При взгляде на Чезаре, её немного тонкие губы непроизвольно изгибались в ласковой улыбке, равно как и у самого герцога Валентино при взгляде на свою невесту. Они идеально подходили друг другу. Удивительно, но, не смотря на громкую славу Чезаре Борджиа, шагавшую впереди него, Шарлотта находила его невероятно привлекательным и таким же обаятельным. Она умела видеть в людях хорошее, даже если казалось, что их душа заполнена непроглядной тьмой. Вероятно, это была любовь с первого взгляда. Чезаре ощутил себя на месте Лукреции в тот момент, когда она впервые увидела Альфонсо Арагонского. Он чувствовал, как внутри него просыпается какое-то тепло, тепло родившейся любви.

Казалось, обе стороны довольны, но когда дело дошло составления брачного контракта, начались некоторые сложности, затянувшие переговоры на неопределённый срок. Король Жан Наваррский не возражал против брака своей сестры с сыном Папы, да и кому придёт в голову упускать такой шанс породниться с верховным понтификом. Жана заботила безопасность Наварры, которую Франция оберегала от Кастилии. А вот Алена д’Альбре, отца Жана и Шарлотты, волновал финансовый вопрос. Он опасался, что свадьба дочери с сыном Папы опустошит его казну до дна. Отчего он то и дело менял условия договора, затягивая переговоры с каждым днём. Любой другой на месте Чезаре давно бы отказался от этой затеи, отыскав себе другую невесту среди придворных Франции, но он твёрдо решил, что Шарлотта должна стать его женой, а герцог Валентино не привык бросать начатое. Только к концу декабря окончательные условия брачного контракта были сформулированы. Приданное Шарлотты д’Альбре исчислялось тридцатью тысячами ливров, шесть из которых Чезаре получит после свадьбы. А оставшаяся часть суммы будет выплачиваться герцогу ежегодно по полторы тысячи ливров, пока не будет полностью закрыта. Но Ален д’Альбре по-прежнему считал аппетиты Бордижа непомерно высокими. Поэтому несколько месяцев выискивал возможность получить с семьи Александра VI как можно больше, чем просто союз. После Рождества, к маю 1499 года Ален д’Альбре соизволил озвучить свои последние требования, после которых был готов благословить предстоящий брак Чезаре и Шарлотты. Во-первых, он потребовал от дочери письменного отказа от её имущественных притязаний на родительское наследство в будущем. «Оказывается под личиной герцога сокрыт простой алчный крестьянин, ценящий урожай и звон монет превыше родной дочери, – подумал Чезаре». Во-вторых, Ален потребовал для своего младшего сына Аманье д’Альбре кардинальскую шапку. Чезаре устроили условия контракта, и герцог поручился за назначение Аманье д’Альбре кардиналом. Наконец после продолжительных уговоров, Ален д’Альбре согласился, и десятого мая 1499 года состоялось подписание контракта обеими сторонами. Через два дня состоялось бракосочетание, на котором Людовик XII преподнёс герцогу Валентино орден Святого Михаила – высшую награду королевства. А король, наконец, получил папское дозволение на брак с Анной Бретонской, но что не менее важно – обеспечил себе безоговорочную поддержку Рима. На следующий день он объявил о начале подготовки к военному походу в Италию, цель которого Милан и Неаполь. На следующий день Чезаре написал отцу, сообщиврадостную весть, не забыв упомянуть о потрясающей брачной ночи. Шарлотта д’Альбре была без ума от своего мужа.

Часть 3. Глава 11. Волнения в семье

Шинон, май 1499 года.

После свадьбы каждый день молодых супругов был наполнен страстной любовью. Чезаре и Шарлотта наслаждались обществом друг друга. Недели пролетали одна за другой, время словно ускорило свой бег, и как это по обыкновению происходит, именно в тот момент, когда нам меньше всего этого хочется. Чезаре отстранился от всего и всех. Сейчас его интересовала только любовь, теплящаяся в его сердце. С этого дня на его лице играла несколько иная улыбка, не похожая ни на какие другие. Если освободившись от бремени духовного сана Чезаре светился улыбкой, свойственной победителю, то теперь это была нежная, ласковая улыбка любящего мужа. Конечно, политический контекст никуда не исчезал, но герцог по-настоящему полюбил Шарлотту. Она была не похожа на других женщин, которые бесспорно оказывали ему знаки внимания, но не упускали возможности лишний раз затронуть грязные темы о братоубийстве и инцесте. Чезаре не понимал, как такое может быть, но Шарлотту это совсем не интересовало. Она беспрестанно возносила Чезаре, нахваливая его бессчётные достоинства, которые другие предпочитали не замечать, затягивая их обвинениями и злословиями, словно окна плотными портьерами, сквозь которые не проникал солнечный свет. Шарлотта д’Альбре была весьма проницательна, и никогда не принимала за чистую монету абсолютно всё, что долетало до её острого слуха. Именно за эту добродетель, а не только за обворожительную красоту Чезаре и полюбил её. Шарлотта могла видеть хорошее даже в тех, в ком, казалось, нет ничего светлого. Немало достоинств она усматривала и в своём муже, она любила его таким, какой он есть. Конечно, Чезаре давно привык к тому, что со всех сторон в него летят острые, как стрелы, нападки. Он приучил себя не обращать внимания на глупые пустые слухи. Но с другой стороны разве это означает, что ему не хотелось, чтобы рядом был тот, кто не станет смотреть на него через эту омерзительную призму, а увидит его немного иным, не идеальным, но и не чудовищем, которое хотят видеть другие? «Не стоит пытаться изваять из себя того, кем ты не являешься, – говорила Шарлотта на этот счёт. – Особенно в угоду другим».

– О чём ты задумался? – спросила Шарлотта, положив свою голову на, тихо вздымавшуюся, могучую грудь Чезаре.

– О том, моя милая Шарлотта, что я самый счастливый человек на этом свете, – ответил Чезаре, нежно поглаживая гладкое тело жены, скрытое под тонким одеялом. – Оказывается, нет предела сладости жизни, отчего ты уже чувствуешь себя победителем. Оттого, что ты просто живёшь. Проводя эти дни с тобой, мне кажется, что более ничего и не нужно. Главное, чтобы ты была со мной, в нашем герцогстве, где мы можем мирно жить. Но тут же я слышу зов моего предназначения, которое скоро постучится в нашу с тобой жизнь. Мир меняется, Шарлотта, и мне придётся довершить начатое, прежде чем я вновь смогу увидеть тебя.

Чезаре бросил взгляд в сторону распахнутого окна, через которое виднелось ясное небо, наполненное звонким пением птиц. Отныне он не помышлял о своих претензиях на Неаполь. Пусть он и не заполучил корону, но обрёл нечто большее, о чём мечтал, будучи кардиналом – создать собственную семью. Порой мы все чем-то поступаемся, обретая нечто более ценное.

Шарлотта ловила каждое слово Чезаре, не упуская ни одной детали.

– Вот оно, истинное счастье любого мужчины – семья, – добавил Чезаре. – И не важно, кто ты, дворянин, воин или простолюдин.

– И это правда, – ответила Шарлотта. – Семья – это крепость, которая защищает нас. Семья – это цель, ради которой следует жить, ради тех, кто придёт после нас. Кто станет нашими приемниками, пронеся наши знания, наши имена сквозь года.

Внезапно Шарлотта приподнялась, опираясь правой рукой, и игриво посмотрела на Чезаре.

– К слову о семье, – сказала Шарлотта, улыбнувшись, – у меня для тебя есть сюрприз.

– Ты заинтриговала меня, – улыбнулся в ответ Чезаре.

– Я жду дитя.

– Что? – воскликнул Чезаре. – Ты должно быть шутишь?

Шарлотта отрицательно замотала головой, продолжая улыбаться.

– Это же чудесно!

Чезаре крепко обнял Шарлотту, покрыв её тысячами поцелуев. Та заливалась звонким смехом, который для Чезаре была слаще всякой музыки. Он нежно гладил её по животу, не в силах опомниться от нахлынувшего счастья. Теперь у Чезаре есть тот, кому он сможет передать свой опыт, титул и земли. Кто продолжит труды Борджиа, прославив их на века. Шарлотта продолжала смеяться, радостная улыбка мужа её умиляла.

– Если родится мальчик, пусть его будут звать Хуаном, – заявил Чезаре. – В честь моего брата.

– А если девочка?

Чезаре задумался, наморщив лоб. Спустя минуту он ответил:

– Луиза. Если родится девочка, я хочу, чтобы её звали Луизой.

– Хорошо, мне нравится, – ответила Шарлотта, нежно проведя по щеке Чезаре.

Оба вновь заключили друг друга в объятия, а их губы слились в нежном поцелуе. Они были на седьмом небе от счастья.

***

– Не надо, Альфонсо, – всхлипывала Лукреция, утирая белым кружевным платочком заплаканные, красные от слёз, глаза.

– Я не могу, Лукреция, – отозвался Альфонсо, быстро накидывая на плечи плащ цвета меди, доходивший до уровня колен. – Если твой отец и брат присоединились к Франции, мне опасно оставаться в Риме. Для нас, арагонцев, как и для сторонников Сфорца, больше нет безопасного места в Риме. Я нужен своей семье, над которой нависла новая угроза.

– Я поговорю с отцом, он прислушается ко мне. Вот увидишь, ни тебе, ни Санче ничего не грозит. Отец любит меня и ни за что не причинит мне боль.

– Ты действительно веришь в это, или только хочешь верить? Мне жаль, Лукреция, но когда речь идёт о политике, голос власти в голове Папы заглушает голоса его собственных детей, сколь громкими бы они ни были, и ты это знаешь.

– Я не хочу, чтобы ты уезжал. Молю, любовь моя, не покидай меня, – снова всхлипнула Лукреция.

Она отказывалась повиноваться здравому смыслу, который настойчиво убеждал её, что Альфонсо необходимо покинуть Рим, дабы воссоединиться со своей семьей, которой требуется помощь.

– Я вынужден, и делаю это с тяжёлым сердцем. Не волнуйся, я обязательно напишу тебе, где меня искать. Тогда мы вновь будем вместе, в безопасности.

Альфонсо Арагонский наклонился к Лукреции, нежно провёл ладонью по влажной щеке, и поцеловал в губы.

– Главное – береги нашего ребёнка.

С этими словами Альфонсо выскользнул из комнаты, оставив заплаканную жену, которая была уже на шестом месяце беременности. Лукреция слышала, как его быстрые шаги, вторя биению её сердца, удалялись всё дальше, пока не стихли вовсе. Уперев локти в колени, Лукреция закрыла лицо ладонями, и из её груди вырвались сдавленные стенания, свидетелями которых были стены её с Альфонсо покоев.

***

Тем временем Франческо Гасет спешно прибыл в кабинет Александра VI.

– Ваше Святейшество, срочные вести с севера, – сказал секретарь. – Венеция окончательно откололась от Священной лиги, потянув за собой остальные державы. Отныне Лига распалась, и король Людовик вступил в переговоры с венецианским дожем. Уверен, со дня на день Франция и Венеция заключат союз.

– К которому нам придётся присоединиться вопреки желанию Испании, – заметил Александр VI. – Вот и первые последствия нашего решения сблизиться с Людовиком.

– Есть ещё кое-что. Асканио Сфорца покинул Рим. Вероятно, выехал в Милан на помощь Лодовико Моро.

– Что неудивительно. Асканио понял, что Рим выступит на стороне Франции. Возможно, он опасается, что в стремлении угодить Людовику, я сделаю его пленником, дабы надавить на Моро, упростив королю задачу. В таком случае, если Асканио пожелал разделить участь Лодовико, полагаю, Непи ему теперь без надобности. Тем более что именно я пожаловал Сфорца этот город в знак благодарности за голос в мою пользу на конклаве. Займись этим вопросом, Гасет, а я найду того, кому можно передать Непи.

Едва Александр VI успел дать Франческо необходимые распоряжения, как в кабинет влетела Лукреция, чеканя твёрдый шаг. Её глаза и щёки по-прежнему оставались влажными беспрестанно проступающих слёз.

– Дитя моё, что стряслось? – дрогнувшим голосом спросил Александр VI, подбежав к Лукреции и приобняв её за плечи.

– Альфонсо сбежал, – ответила Лукреция, смахивая вновь подступавшие слёзы.

– Как сбежал?! – возмутился Папа. – Оставив свою жену в обременённом положении? Негодяй! Не беспокойся, дитя, не пройдёт и недели, как твой Альфонсо окажется подле тебя. Я прикажу обыскать окрестности Рима. Уверен, он не успел уехать так далеко.

– Он сказал, что после твоего с Чезаре сближения с Францией, ему опасно оставаться в Риме. Для арагонцев и сторонников Милана не останется безопасного места в Вечном городе. И бегство кардинала Сфорца тому подтверждение.

– Глупец, – покачав головой, полушёпотом ответил Александр VI. – Не беспокойся, дорогая, я не допущу, чтобы политические трения вторглись в вашу любовь с Альфонсо. Поверь мне.

При этих словах Александр VI прижал дочь к себе. Лукреции стало немного легче от слов отца. Она верила ему, зная, что для него её слёзы точно расплавленный металл, обжигающий кожу. Александр VI действительно не мог спокойно смотреть, как страдают его дети, подобно любому любящему отцу. От подобных мыслей его сердце обливалось кровью, разрываясь на части, равно как и сейчас. Папе было тяжело ничуть не меньше Лукреции, а может и больше, зная, что и он, и Чезаре стали причиной этого эффекта домино, взволновавшего не только его семью, но и всю Италию, содрогавшуюся при мысли о новом вторжении французов. Но Александр VI ничего не мог изменить. Он, как и его дети, был заложником переменчивого настроения политики, с которым ему приходилось считаться, даже если это шло в разрез с его собственными интересами.

– Успокойся, милая, – сказал Александр VI, вытерев слезинку со щеки Лукреции. – Не волнуйся, я пошлю людей, они отыщут твоего беглеца-мужа. И знай, в Риме он в безопасности. Здесь ему ничего не угрожает. Теперь иди к себе. Я велю Джулии остаться с тобой. Не забывай о своём ребёнке.

Проводив дочь взглядом, Александр VI повернулся к Франческо Гасету.

– Вот то, чего я так боялся, Гасет, – удручённо произнёс Папа. – Вновь я слышу этот страшный треск грядущего раскола в моей семье.

– Считаешь, отказ Людовику предотвратил бы его? В этом случае ты сохранил бы тёплые отношения с Лукрецией, но расстроил бы их с Чезаре. Мы оказались в таком положении, когда приходится делать тяжёлый выбор, думая не только о нуждах семьи, но и государства.

– Знаю. Так всегда. Пошли наших людей обыскать окрестности Рима. Нужно немедленно найти и вернуть Альфонсо в Рим. На случай, если поиски окажутся бесплодными, проследи, чтобы все письма, приходящие в Ватикан, сперва попадали в мои руки, а не адресата. Альфонсо наверняка будет писать Лукреции, уговаривая её встретиться с ним. Так мы узнаем, где он скрывается.

Беспокойные дни шли один за другим. Лукреция была безутешна. Все попытки Джулии Фарнезе успокоить её потерпели крах. День и ночь Лукреция пропитывала подушку на своей кровати горькими слезами. Она проклинала свою судьбу, которая разлучает её с теми, кого она любит, но не держала зла на отца и брата, решивших сблизиться с Францией. Лукреция давно поняла, как устроена политика, и как она обходится с женщинами. Однако в её сердце теплилась надежда, подаренная Папой, заверившему Лукрецию, что Альфонсо ничего не угрожает в Риме. Отказываясь повиноваться гласу рассудка, Лукреция жаждала находиться рядом с мужем, но даже при большом желании не могла покинуть Рим, не только по причине беременности, но и потому, что ей не выскользнуть из дворца, который тщательно охраняли люди Папы. Не будь этих препятствий на пути, Лукреция непременно сбежала бы из города, даже вопреки воле отца. Но что ещё больше тревожило Лукрецию, это отсутствие вестей от мужа. Она даже не знала, жив ли он. Однако вскоре Альфонсо дал о себе знать. Не успев добраться до Неаполя, он написал жене, что укрылся в вотчине семейства Колонна, друзей короля Федериго, в Дженаццано, когда узнал, что люди Папы преследуют его. Но письмо не дошло до Лукреции, а попало к Александру VI. Узнав, где скрывается Альфонсо Арагонский, Папа направил к нему своего посла, дабы убедить зятя вернуться в Рим, но тот ответил твёрдым отказом. Как Альфонсо не старался, но все его последующие письма попадали в руки Папы, а не Лукреции, которая по-прежнему не находила себе места, беспокоясь за мужа.

Убедившись, что все попытки успокоить Лукрецию не возымели результата, Александр VI решил отвлечь дочь от горестных мыслей. Он решил отправить дочь в Непи и официально передать город в её владение. Папа не хотел отпускать Лукрецию слишком далеко, но надеялся, что в Непи ей удастся скрыться от тяжёлых мыслей и воспоминаний, пробуждаемых Римом. Ей требовалось время. К тому же самому Александру VI будет немного легче, поскольку он был более не в силах каждый день видеть заплаканное лицо дочери.

– Дитя моё, стремясь помочь тебе справиться с твоим горем, я решил предложить тебе отправиться в Непи – город, повелительницей которого ты отныне являешься, – сказал Александр VI. – Там ты не только оправишься от тоски, но и отточишь свои управленческие навыки, которые в тебе, безусловно, имеются. Управляй городом, как сочтёшь необходимым, а когда придёт время, и ты пожелаешь вернуться в Рим, оставь в Непи своего наместника, через которого будешь осуществлять правление в своё отсутствие. Вместе с тобой поедет и Джоффре. Он окажет тебе поддержку во всём. Уверен, ты оправдаешь мои надежды.

Александр VI не случайно отправлял Джоффре вместе с Лукрецией. Он решил, что его младший сын слишком долго прозябал в тени своих старших братьев и сестры, не принимая весомого участия в семейном деле. В Ватикане Джоффре не было не видно, не слышно. По большей части он предавался всяческим развлечениям: азартным играм в местных тавернах, забавам в борделях со шлюхами и прочему – в общем, следовал по стопам своего покойного брата Хуана. В то же время Джоффре не видел для себя иного пути, пребывая в неведении. Ему казалось, что путь, который определил для него отец, вовсе не для него. Джоффре всегда хотел быть на месте Чезаре. Учитывая его мягкий характер, он хорошо подошёл бы на роль служителя церкви. Однако это далеко не единственные обстоятельства, которые порой омрачали его настроение. С одной стороны, как и любого мужчину, Джоффре уязвляло отвержение со стороны собственной жены, прыгающей в постель к первому попавшемуся мужчине. Сначала был герцог Гандийский, потом Чезаре, а теперь и вовсе их трудно подсчитать. Однако Джоффре продолжал относиться сдержано к проделкам жены, к тому же он всегда может получить женскую ласку за деньги, что благополучно и делал. Но, с другой стороны, он чувствовал себя обузой для своей семьи. Александр VI больше времени уделял своим старшим детям, которые относились к Джоффре очень хорошо. Проблема заключалась в том, что Джоффре уже занял своё место, обеспечив союз с Неаполем, и не мог, по мнению Александра VI, сделать большего для семьи, поскольку основные надежды Папа связывал с Чезаре, Хуаном и Лукрецией. Возможно, это проистекает из того обстоятельства, что Александр VI длительное время не признавал Джоффре своим сыном. Последней каплей для Папы, вынудившей его отправить сына с Лукрецией, стала недавнее происшествие на мосту Святого Ангела. С трудом держась на ногах после очередного визита в таверну, Джоффре ввязался драку с одним из стражников, получив небольшое ранение. Поэтому будет хорошо, если Лукреция отыщет брату какое-нибудь дело.

– Пусть будет по-твоему отец, – равнодушно ответила Лукреция. – Я возражать не стану.

Больше Лукреция ничего не сказала, покинув покои отца. Никакой подарок или назначение не могли заполнить пустоту в её сердце, пока Альфонсо Арагонского не было рядом. Вскоре Александр VI возобновил попытки вернуть герцога Бишелье дочери, вновь направив гонца в Дженаццано, следом мужу написала Лукреция, узнав от отца, где скрывается Альфонсо. Оба пытались успокоить испуганно герцога. Параллельно Лукреция взялась за управление вверенным ей городом, единственном островке, где у неё было намного больше власти, чем командование прислугой во дворце. В Непи Лукреция могла самостоятельно принимать решения, ориентируясь лишь на нужды своих людей. Она, как и её отец, принимала в своём дворце горожан, выслушивая их жалобы, решала конфликты между жителями, стараясь принимать приемлемые решения, учредила новый законодательный орган, а также велела созвать новую, хорошо подготовленную стражу для обеспечения порядка на улицах. А Джоффре вовсю охотился в окрестных лесах, редко возвращаясь без добычи, и просто совершал конные прогулки недалеко от города. В политике он был слаб, поэтому делал то, что умел лучше всего, но всё же оказывал помощь сестре по мере своих возможностей. За время продолжительного отсутствия брата в Риме, Лукреция заметила, что он заметно вытянулся, став с ней примерно одного роста. На лице выделялись скулы и появившаяся щетина, но, к сожалению, растущая недостаточно хорошо, а голос давно успел сломаться став более низким.

Через месяц Папе, пусть и не сразу, но удалось убедить Альфонсо Арагонского в своих тёплых родственных чувствах и гарантировании безопасности в Риме. Через несколько дней Лукреция, светившаяся от счастья, словно летнее солнце, наконец, воссоединилась с мужем, не отходя от него ни на шаг. Спустя несколько дней они вернулись в Рим, а Лукреция готовилась к предстоящим родам.

Часть 3. Глава 12. Реванш Франции

Пьемонт, сентябрь 1499 года.

Четыре месяца, наполненные любовью для Чезаре, пролетели как одно мгновение. Людовик XII был готов выступить в поход в любой момент, а это значит, что новая война уже на пороге и стучится в двери итальянцев. А для Чезаре пришло время прощания. Прощания с Францией и любимой женой.

– Моя милая Шарлотта, – нежно сказал Чезаре, взяв жену за руки, – видит Бог, эти месяцы были для меня настоящим раем на земле. Я ощутил вкус истинного счастья каждого мужчины, но, увы, моё предназначение пробудилось, призывая меня к себе. Если бы ты знала, любовь моя, как мне тяжело расставаться с тобой.

– Чезаре, я люблю тебя до самой смерти и всегда буду любить, – ответила Шарлотта. – Моё сердце содрогается при мысли о разлуке с тобой, но разум твердит мне, что иначе нельзя. Я с нетерпением буду ждать твоего возвращения.

Высвободив свои изящные руки из ладоней Чезаре, Шарлотта нежно провела своими тёплыми ладошками по щекам мужа, ощутив лёгкое покалывание его бороды, при этом добавив:

– Я и наш ребёнок.

Чезаре прочёл печаль в глазах жены, которая, казалось ещё немного, и зальётся слезами. Он приобнял Шарлотту за осиную талию.

– Обещаю, я вернусь к вам обоим, не успеешь оглянуться.

– А я каждый день буду молиться за тебя Господу.

Чезаре уловил дрожь в голосе жены, надрывавшая ему сердце ещё сильнее.

– Я подпишу все необходимые бумаги, и ты станешь правительницей моих владений во Франции наравне со мной. А если Бог призовёт меня на свой суд, по завещанию тебе достанется всё моё имущество в Италии и во Франции. Не печалься, мы обязательно ещё увидимся.

Губы Чезаре и Шарлотты слились в нежном поцелуе, который они не хотели прерывать. Не время не ждёт. Чезаре взял свой клинок, лежавший на кресле, и, взглянув на жену в последний раз, вышел из комнаты. Шарлотта д’Альбре, смотрела мужу вслед. Она почувствовала, как ёкнуло её сердце, в такт хлопку закрывшейся двери, а из глаз покатились слёзы. Шарлотте казалось, что она видит мужа в последний раз.

***

Памятуя вторжение Карла VIII и довольно скорое его отступление, итальянцы были уверены, что впредь французы подумают трижды, прежде чем вступить на Апеннинский полуостров. Но вот вновь семя французской лилии готовилось упасть на земли Италии. Оставалось ждать, прорастёт ли оно. А если да, то укоренится ли? В начале сентября огромная французская армия, насчитывавшая семнадцать тысяч швейцарских и французских пехотинцев, а также тринадцать тысяч всадников и немалую артиллерию, покинула Шинон, маршируя в сторону Милана под командованием Джанджакомо Тривульцио. Состоял в королевской армии и Чезаре Борджиа, которому предстояло вступить на родную землю в рядах завоевателей, с которыми его семья боролась пять лет назад. Людовик XII предлагал герцогу Валентино остаться при нём на время кампании, но тот отказался, желая не только увидеть всё своими глазами, но и самому принять участие в бою. Для Чезаре это был бесценный опыт – в деталях увидеть французскую тактику ведения боя. Да и не привык он отсиживаться в тылу, ведь его сердце всегда рвалось в бой.

Перейдя величественные и в то же время грозные Альпы, шпили которых покрывала снежная вуаль, королевская армия на некоторое время остановилась в Асти, готовясь к битве за Милан. А Лодовико Моро тщетно пытался отвести занесённый над ним меч, но, увы. Насытившись по горло скверным нравом и непостоянным характером Лодовико Моро, соседние синьоры отвернулись от него. Покинув Асти, французские войска возобновили марш на Милан. Крепости, лежавшие на их пути, сдавались без боя одна за другой. Будучи уверенным в успешном отражении атаки неприятеля, Лодовико Моро сосредоточил свои силы у стен города Алессандрии, который находился на пути армии Людовика XII. Однако как только в войну включилась Венеция, герцогу пришлось воевать на два фронта, что неизбежно привело к поражению Милана. Не сумев удержать Алессандрию, Лодовико Моро решил отступить в крепость Павию, где некогда держал в плену своего племянника Джана Галеаццо. Когда Моро узнал, что французы приближаются к Павии, он потерял всякую надежду. О спасении престола уже не могло быть и речи, Милан пал под натиском Франции. Герцогу оставалось попытаться спасти собственную жизнь. Ночью он тайно покинул Павию, сбежав в Тироль, оставив своего брата, кардинала Асканио Сфорца, в Милане. К началу октября Миланское герцогство было завоёвано французами, и жители Милана открыли городские ворота перед королевской армией. Не только соседние герцогства отвернулись от Лодовико Моро, но и его собственные подданные, изнывающие от тирании герцога. Очень скоро солдаты заняли дворец Сфорца, находившийся почти в центре города. Это было внушительных размеров сооружение, над стенами которого возвышались четыре грозных угловых крепостных башни, соединявших крепостные, выстроенные из коричневого кирпича и увенчанные короной зубцов, стены, которые опоясывали дворец. По огромному внутреннему двору разбредались французские солдаты в поисках ценных вещей. Джанджакомо Тривульцио и Чезаре Борджиа в сопровождении небольшого отряда разделились. Первый направился к жилым помещениям, второму не терпелось увидеть пленённого Асканио Сфорца, которого городская стража заключила в темницу. Спустившись по довольно крутым ступеням в подземелье, Чезаре почувствовал запах сырости. Пройдя чуть дальше по коридору, освещённому настенными факелами, тепло которых не спасало каменные стены от плесени, он внимательно осматривал каждую камеру, пока не вышел в небольшой широкий зал, по периметру которого также располагались тюремные камеры. Присмотревшись, Чезаре заметил движение в центральной камере по левую руку. Подойдя к решётке, он увидел мужчину, одетого в бардовый дворянский костюм, а на продолговатом лице, слегка перепачканном грязью, виднелись ссадины.

– Ба, – усмехнувшись, протянул Чезаре, – какая встреча. Рад видеть вас, ваше высокопреосвященство. Не думал, что ваш брат оставит вас на растерзание волкам. Хотя, мы все уже поняли, что это в его духе – предавать своих родственников.

– Иди к дьяволу, каталонский пёс! – воскликнул Асканио Сфорца.

– Как грубо, но я восхищён вашей храбростью. Жаль мы с вами по разные стороны.

– Не волнуйся, как только прибудут отряды императора Максимилиана, в лучшем случае, ты займёшь моё место за решёткой. В худшем – твоя голова покатится с плахи.

Заложив руки за спину, Чезаре язвительно улыбнулся.

– Возможно, вы правы, Асканио. Однако я думаю, ваша может слететь с плеч первой.

Бросив последнюю фразу кардиналу Сфорца, Чезаре оставил его наедине с крысами, то и дело, семенящих по темнице. Выйдя на улицу, Чезаре почувствовал объятия свежего ветра, который после затхлого подземелья был как глоток воды для путника в пустыне.

Через несколько дней в Милан прибыл король Людовик XII, находившийся всё это время в Лионе. Сидя под золотым балдахином, он въехал в город. Горожане, с трудом сдерживаемые солдатами, рукоплескали королю, чествуя его как героя, освободителя от тирании Сфорца. Король с торжествующей улыбкой на лице приветствовал своих новых подданных. Вслед за Людовиком XII следовали союзники французской короны: герцог Феррарский Эрколе д’Эсте, герцог Мантаунский, кардиналы д’Амбуаз и делла Ровере, а также герцог Монферра. Королевский кортеж проследовал до дворца Сфорца, на стенах которого уже реяли знамёна Франции. У ворот его встретили Чезаре Борджиа и Джанджакомо Тривульцио в окружении солдат. Чезаре лично привёл кардинала Асканио Сфорца к королю. Людовик XII не стал казнить пленника, а велел перевезти его в темницу в Лионе. Итак, французская лилия проросла в итальянском саду. Теперь оставалось ждать, укоренится ли она.

Часть 3. Глава 13. Шкатулка графини Сфорца

Милан, ноябрь 1499 года.

Пока, опьянённые победой, французы праздновали взятие Милана, Александр VI готовился привести свой грандиозный план в исполнение, который молнией пронзил его сознание той ночью, когда Папа по убеждению Франческо Гасета принял решение порвать с Неаполем, сблизившись с Францией. Утром Агапито доставил Чезаре письмо, на котором стояла печать Ватикана.

«Любимый сын, пишу тебе с переполняющей меня радостью по случаю победы над Миланом. Мы очень скучаем по тебе, особенно Лукреция, и с нетерпением ждём твоего возвращения в Рим. Однако есть обстоятельства, побудившие меня связаться с тобой. Пришло время, напомнить королю Людовику об обещании, предоставить Риму армию, коли в том появится необходимость. Полагаю, что сейчас настал благоприятный момент. Речь идёт о том, чтобы вернуть под контроль Папской области земли Центральной Италии, а конкретнее Романьи, на территории которой расположено несколько герцогств. В ближайшее время консистория опубликует буллу, в соответствии с которой синьоры Римини, Пезаро, Имолы, Форли и Фаэнцы, лишатся прав и власти над своими владениями по причине не выполнения своих вассальных обязательств перед Папской областью и неуплатой ежегодного ценза. Посему их территории будут объявлены ленными владениями Ватикана. Настало время указать им на их место. Детали узнаешь в Риме, а пока изложи Людовику мою волю.

Папа Александр VI».

Чезаре тотчас направился к королю, которого озадачило предложение герцога Валентино.

– Стало быть, Папа вознамерился расширить Папскую область? – поинтересовался Людовик XII, подперев кулаком подбородок.

– Не просто расширить, ваше величество, – ответил Чезаре, – укрепить, вернув церкви ленные владения, принадлежащие ей по праву. На протяжении многих лет Папы щедрой рукой раздавали своим родственникам земли, сюзереном которых является Святейший престол. Эти, так называемые, государи выказывают лояльность к Ватикану, пока тройной тиарой увенчан их благодетель. Однако после смерти оного его родственники будут упорно держаться за свою власть, не считаясь с церковью и имея наглость мнить себя самодержцами. Пора положить этому конец, прорубив мечом ту завесу тьмы, что окутала Романью.

Сидя в кресле, Людовик XII слегка прищурился, откинулся на спинку, закинув ногу на ногу.

– Опасную игру вы затеяли, Борджиа, – усмехнулся король. – Видимо, вы любите рисковать.

– Как оказалось, вся жизнь Борджиа сплошной риск, отчего мы вынуждены действовать решительно. Полагаю, вам это знакомо.

– Верно, но порой решительность может сыграть с нами злую шутку. Когда я пытался оспаривать регентство Анны де Божё, сестры, тогда ещё малолетнего, моего предшественника Карла Восьмого, я пошёл на огромный риск, который, к сожалению, не оправдался. Сначала мою просьбу в регентстве над Карлом отвергли Генеральные штаты в пользу Анны, а после провалился мой заговор, в котором, к слову участвовал и твой тесть, Ален д’Альбре. Война, которую я развязал в надежде, скажем прямо, пленить малолетнего Карла не возымела желаемых результатов, и тогда я понял, что чувствуют пленники, оказавшись в сырых, пропахших плесенью и крысиным помётом четырёх стенах.

– Однако, насколько мне известно, став полноправным государем, Карл даровал вам свободу, – заметил Чезаре.

– Но этот запах, выворачивавший на изнанку на протяжении трёх лет, казалось, ещё несколько месяцев стоял у меня под носом. А свежий уличный воздух чуть ли не обжигал лёгкие после привычки к затхлости. Даже не знаю, почему Карл помиловал меня. Однако не думаю, что его сестра была от этого в восторге. Хотя, за это, пожалуй, следует поблагодарить мою бывшую супругу, Жанну, которая всячески уговаривала Карла освободить меня.

«И от которой ты вскорости избавился, – подумал Чезаре».

– Что ж, быть по сему, – добавил Людовик XII. – Я дал тебе слово, и сдержу его. В твоё распоряжение поступят тысяча восемьсот всадников, возглавляемые Ивом д’Алегра, а также четыре тысячи швейцарских и гасконских пехотинцев под командованием бальи Дижона Антуана де Бессэ.

– Благодарю вас, ваше величество, – поклонился Чезаре, приложив руку к груди. – В таком случае, велите вашим отрядам держать путь к предместьям Болоньи. Оттуда я начну свой поход.

– Непременно.

На следующий день, городской совет Милана при посредничестве кардинала Джулиано делла Ровере ссудил Чезаре сорок пять тысяч дукатов. На эти деньги герцог Валентино собрал армию наёмников, во главе которой поставил Эрколе Бентивольо и Ахилла Тиберти. В итоге войско Чезаре насчитывало шестнадцать тысяч отлично подготовленных солдат. За этой подготовкой с ужасом наблюдали итальянские синьоры, впавшие в немилость Борджиа. Не удивительно, что когда Александр VI опубликовал буллу, о которой писал сыну в письме, романские герцоги впали в смятение, хватаясь за горло от ужаса. Все понимали, что авторитет Ватикана несомненно будет подкреплён силой карающего меча, роль которого отводилась Чезаре Борджиа. Поэтому, не имея иной возможности противостоять Риму, итальянские синьоры в один голос набросились на Папу с обвинениями в развязывании войны ради обеспечения положения своим детям. Но в припадке испуга они забыли о войне Сикста IV и Флоренции после заговора Пацци и не желали мириться с тем обстоятельством, что Александр VI вознамерился собрать то, что лёгкой рукой разбросали его предшественники, заботясь об обеспечении положения своих родственников и детей.

***

– Ну что, Гасет? – спросил Александр VI, входя в кабинет. – Надо полагать, папская булла относительно Романьи взбудоражила не только её, но и всю Италию?

– Более чем, Ваше Святейшество, – ответил Франческо Гасет, следуя за Папой. – Хватаясь за горло от ужаса, Джованни Сфорца ищет помощи у Венеции, в надежде отколоть её от союза с Францией и Римом.

– Стало быть, крик отчаяния, учитывая, что Милан находится в руках Людовика.

– Именно. Но Совет десяти остался глух к уговорам Джованни, не желая портить отношения ни с королём Людовиком, ни с Вами. К чему Венеции вступаться за того, кто лишён власти. Однако Республика, как всегда, двулична в своих поступках. Она отвернулась от Пезаро, но вступилась за Фаэнцу, правитель которой задолжал ей крупную сумму.

– Ну и что из того? – спросил Александр VI, усаживаясь за стол и придерживая крест на груди.

– Совет десяти просит Вас, – сказал Франческо Гасет, встав в двух шагах от стола, – если не переменить свои взгляды относительно судьбы Фаэнцы, то, по крайней мере, отсрочить расправу над ней, покуда юный Асторре Манфреди не уплатит свой долг. Отстранение Манфреди от власти воспрепятствует тому.

– Я не собираюсь сворачивать с дороги в угоду алчности дожа. Венеция купеческая республика. Не удивительно, что для неё и политика обрастает звоном монет.

– На этот счёт Совет десяти предложил Ватикану самостоятельно покрыть долги Асторре Манфреди, если Вашему Святейшеству так нужна Фаэнца.

– Вот как? – удивился Александр VI, откинувшись на спинку кресла. – За кого эти торгаши меня принимают? За ярмарочного лавочника? Ватикан не базар, а дожу хватает наглости устраивать торг с самим Папой? Напиши Совету десяти от моего имени, что Ватикан не намерен ни менять свои планы, ни покрывать чужие долги, а также как Папе, Нам очень неприятно видеть, как Венеция беспокоится о деньгах, когда речь идёт о нуждах и интересах Святой Матери-Церкви. Это остудит их пыл. Что-нибудь ещё?

– Да, – прокашлявшись, ответил Франческо Гасет. – Дело во Флоренции, в сферу интересов которой входит Форли. Поговаривают о попытках Синьории организовать оборонительный блок, состоящий из Феррары, Сиены, Болоньи, Пьомбино и, разумеется, Форли.

– Не думаю, что это доставит нам неудобства. Под давлением короля Людовика Феррара станет первой, кто покинет эту коалицию. Уверен, остальные непременно последуют её примеру, опасаясь гнева Рима и Франции, которая поддержит Ватикан. Тем более, всей Италии известно, чем чреваты выпады против Борджиа. Вот увидишь, завтра от этого скопища не останется и следа.

Неожиданно в дверях появился папский седовласый камерарий Франческо Троке.

– Ваше Святейшество, прибыли послы из Форли, – сообщил камерарий. – Просят аудиенции.

Александр VI жестом велел Франческо Троке привести послов, и тот скрылся за дверью.

Насторожившись, Франческо Гасет, обошёл стол, встав подле Александра VI, слегка наклонившись к нему.

– Ваше Святейшество, молю Вас, будьте осмотрительны, – чуть приглушённым голосом сказал папский секретарь.

– Что ты имеешь в виду? – недоумевал Александр VI. – Тебя что-то тревожит?

– То, что графиня Форли по собственному волеизъявлению прислала послов для переговоров. Катерина Сфорца настоящая лиса. Она хитра и изворотлива. Но главное, она не знает меру в жестокости. Если понадобится, она обагрит землю кровью, но будет биться до последнего вздоха. Её милой внешностью обмануться крайне просто. Внешне она женщина, но крепости её духа может позавидовать любой мужчина.

– И?

– Она не из тех, кто пойдёт на переговоры с целью признать собственное поражение. Она просто не знает такого слова. Поэтому мне кажется, визит её послов преследует несколько иную цель. За этой женщиной смерть идёт по пятам.

– Вот сейчас и узнаем, чего хочет графиня. Не беспокойся, Гасет. Бывают ситуации, когда любому человеку приходится поступаться своими принципами. Это ждёт и графиню Сфорца, которой придётся принять своё поражение, возвратив Имолу и Форли Папской области.

Сразу после слов Александра VI в кабинет вошли два молодых посла. Поцеловав папский перстень, они встали в полутора метрах от стола, за которым сидел Папа. Франческо Гасет не сводил пристального взгляда с гостей, внимательно наблюдая за их движениями. Первое, что он заметил, это деревянный ларец, украшенный искусной резьбой, жемчугом и изумрудами.

– Мы рады приветствовать вас в Вечном городе, – улыбнулся Александр VI. – Что же привело вас к Нам?

– Ваше Святейшество, графиня Катерина Сфорца выражает Вам свою признательность и надеется, на скорейшее примирение Форли и Рима, – отозвался посол, с аккуратно подстриженными, чёрными усами, слегка заползающих на верхнюю губу.

– Слава о графине бежит впереди неё, – заметил Александр VI. – Мы слышали, её ставят наравне с древними амазонками, называя Тигрицей из Форли, столь непредсказуемой и жестокой в гневе.

– Ваше Святейшество, графиня Сфорца, конечно, властная, возможно с суровым характером, но всего лишь женщина.

– При том необыкновенная, способная вселять трепет в сердца своих подданных. Далеко не всякая властная, женщина, движимая местью за убийство мужа, сможет умертвить стольких людей.

Катерина Сфорца являла собой образ неистово храброй женщины, воительницы, которой по силам сражаться в одном ряду с мужчинами. Она не падала без чувств при виде крови, как некоторые дамы, а собственноручно проливала её. Под довольно привлекательным женским образом, скрывалась опасная, бесстрашная женщина, чьи руки были по локоть в крови. Но не она сделала себя такой, а обстоятельства, через жернова которых ей пришлось пройти. Суровая воля судьбы вынудила её всегда быть готовой биться за себя и своих любимых. Для этого она не чуралась даже самых жестоких методов. За свои тридцать шесть лет она успела повидать немало смертей в своём доме. Отец Катерины Галеаццо Мария Сфорца был заколот в соборе Санто-Стефано-Маджоре в Милане в результате заговора. Брат, Джан Галеаццо, по милости Лодовико Моро умер в Павии. Даже два первых брака Катерины были запятнаны кровью. Первый муж графини, Джироламо Риарио, был убит семейством Орси, после чего в Форли начался бунт, но Катерина Сфорца проявила непоколебимое мужество, даже когда ей пригрозили убийством её детей, она твёрдо заявила, что родит других. Однако когда заговорщики узнали, что Лодовико Моро направил в Форли солдат, им пришлось покинуть город, и власть снова перешла в руки графини. Не сыскала Катерина Сфорца благополучия и со вторым мужем, Джакомо Фео, также павшего жертвой заговора. Его зарезали на глазах у жены, но в этот раз Катерина решила отомстить обидчикам сполна. В ту же ночь она немедля собрала солдат и приказала окружить квартал, где жили убийцы её мужа. Затем графиня велела убить всех, кто был связан с ними даже самым дальним родством, мужчин, женщин и детей. Никто не ушёл от гнева Катерины Сфорца, которая, не слезая с седла, наблюдала за этой резнёй. В ту ночь улицы Форли стали венами, по которым текла кровь. Лишь третий муж графини Джованни Пополано умер естественной смертью год назад. С тех пор Катерина Сфорца стала вдовой. Что ещё сильнее выделяло её среди других женщин, это то, что Катерина была равнодушна к женским увлечениям, предпочитая политику, верховую езду и упражнения в фехтовании, но в то же время уделяла немало времени своей внешности. Кроме того, графиня даже написала книгу именуемую «Книгой экспериментов». Александр VI не раз слышал о храброй Тигрице из Форли, и не переставал восхищаться её мужеством, дарованным далеко не каждой женщине, да и не каждому мужчине.

– И что же графиня желает Нам предложить? – спросил Александр VI.

– Графиня Сфорца предлагает мир, – ответил посол с усами. – Мы привезли её письмо, касаемо наступления герцога Валентино на Форли и Имолу. Катерина Сфорца предлагает компромиссное решение, во избежание ненужного кровопролития.

Второй посол с неровно растущей рыжей бородой открыл деревянную шкатулку.

– Вот это письмо, – пояснил бородатый посол, приблизившись к Александру VI.

Поднявшись с кресла, Александр VI наклонился, потянувшись за письмом, но Франческо Гасет рукой остановил его.

– Не спешите, Ваше Святейшество, – сказал он, пристально посмотрев на послов.

Лёгкие улыбки, всё время игравшие на их лицах, вмиг сползли, обнажив удивление и нарастающую тревогу. Глаза обоих послов метались с Гасета на Папу, а у мужчины, державшего ларец, предательски подрагивали руки. Ничего не ускользнуло от взора Франческо Гасета.

– Ваше Святейшество, почему бы послам самим не прочесть письмо графини, чтобы Вы могли дать им незамедлительный ответ, избавив от мучительного ожидания? – спросил Франческо Гасет.

– Пожалуй, – ответил Папа. – Мессеры, будьте любезны, прочтите Нам письмо графини.

Усатый посол потянулся к письму, но Франческо Гасет окликнул его.

– Снимите перчатки, – прервал мужчину папский секретарь.

Послы замешкались. Переглянувшись друг с другом, они словно приросли к полу, не в силах сдвинуться с места. По их спинам пробежал холодок, а на лицах проступила испарина. Гасету было достаточно доказательств. Он позвал стражу. Озираясь по сторонам, послы поняли, что бежать и некуда. В кабинет вбежали двое солдат.

– Проводите уважаемых послов в замок Святого Ангела, – приказал Франческо Гасет. – Я лично допрошу их.

Ошарашенных послов вывели из кабинета.

– Помните, Ваше Святейшество, я говорил, что Катерина Сфорца скорее обагрит землю кровью, но не отступится от своего? – спросил Франческо Гасет, многозначительно взглянув на Папу.

– Ты полагаешь…

– Да. Рискну предположить, что письмо было отравлено. А чтобы узнать подробности, я сейчас же допрошу послов графини, и незамедлительно сообщу Вам о результатах.

Через час Франческо Гасет вернулся к Александру VI, сравнительно быстро развязав форлийским послам языки.

– Ваше Святейшество, мои опасения подтвердились, – сказал секретарь. – Графиня Сфорца действительно лишить Вас жизни, но отнюдь не с помощью яда. Она поступила более изощрённо. Недавно в Форли свирепствовала эпидемия «морового поветрия». Подготовив письмо, Катерина велела положить его на грудь одного из больных, в надежде, что болезнь перенесётся на Вас.

– Мерзавка! – воскликнул Александр VI, – Гнусная дрянь! Она горько пожалеет о том дне, когда покусилась на жизнь того, чьими устами говорит Господь. Имола и Форли станут первыми папскими провинциями, которые подчинятся Чезаре. Он должен покончить с этой шлюхой из Форли.

Часть 3. Глава 14. Поступь бури

Рим, ноябрь 1499 года.

По случаю чудесного спасения от смерти Александр VI устроил торжественное богослужение. Родственник Катерины Сфорца, кардинал Рафаэль Риарио, покинул Рим, опасаясь возмездия Папы. Тем временем армия герцога Валентино встала лагерем в предместьях Болоньи, готовая выступить на Имолу в любой момент. Город находился в сорока километрах к западу, но Чезаре решил не торопиться, и направился в Рим. Герцогу в любом случае требовалось обсудить с отцом детали военной кампании в Романье. К закату Чезаре добрался до Рима, направившись прямиком в Ватикан. Едва он вошёл в папский дворец, как Александру VI уже доложили о приезде герцога Валентино.

– Добро пожаловать домой, сын. – Александр VI, широко улыбаясь, направился к Чезаре и крепко обнял его.

За время своего отсутствия Чезаре заметил, что Папа как будто постарел. Вокруг глаз появились мелкие, но уже заметные морщинки, а от уголков рта слегка опустились, также переходя в две морщины. Несомненно, поступь возраста неумолимо подкрадывалась к Александру VI, который вопреки всему держался бодро.

– Я скучал по Риму и по семье, – ответил Чезаре. – Но как ты понимаешь, совсем скоро мне вновь придётся покинуть вас неизвестно насколько. Поэтому предлагаю не мешкать, и обсудить детали относительно Романьи.

– Нет-нет, сегодня никакой политики и разговоров о войне. Я понимаю твою спешку, но один день ничего не решит. Советую тебе насладиться спокойствием этого дивного вечера. Ведь как только ты выедешь за ворота Рима, то забудешь, что это такое отдых.

– Я вдоволь отдохну, когда покончу со всеми делами, которые стоят перед нами, отец, – протестовал Чезаре.

– И всё же я настаиваю. Навести Лукрецию. Она страшно соскучилась по тебе.

– Я слышал, что произошло в Риме, когда о моей свадьбе с Шарлоттой стало известно. Полагаю, Лукреция более не беспокоится по этому поводу? Я получил от неё письмо с поздравлением и просьбой о скорейшем возвращении в Рим.

Положив руку на плечо Чезаре, Александр VI не спеша повёл его к столу.

– Первое время Лукрецию действительно было непросто успокоить. К тому же её муж постоянно подливал масло в огонь. Однако сейчас всё куда лучше. С рождением ребёнка тревога Лукреции и Альфонсо поутихла. Кроме того, мне удалось убедить их, что Ватикан не питает ненависти к Арагонской династии, а наше сближение с Францией не более чем тактический ход. Рискованный, но вынужденный.

– Ты же понимаешь, что это неправда? Придёт время, и Людовик двинет свою армию на Неаполь. Сейчас он дал время своим войскам основательно закрепиться на севере перед походом на юг, но для Федериго это только отсрочит неизбежное. Как впрочем, и для нас. Нам предстоит поддержать притязания Людовика на неаполитанский престол, поэтому брак Лукреции и Альфонсо рано или поздно придётся расторгнуть.

– Знаю, – тяжело вздохнул Папа. – И от этого моё сердце разрывается на части. Но я постараюсь найти решение, которое устроит и нас и Лукрецию.

Забавно, что шесть лет назад, когда Александр VI выдавал свою дочь за Джованни Сфорца, его не особо заботило решение, которое отвечало бы требованиям не только Рима, но и Лукреции. Однако если тогда Лукреция была рада освободиться от мужа, то сейчас для неё это смерти подобно. Видя, что Лукреция тяготится своим замужеством, но политическая обстановка меняется, Папа, не задумываясь, решил разорвать союз с домом Сфорца. Но сейчас, видя, насколько Лукреция привязалась к Альфонсо, видя, как она с ним счастлива, сердцем Александр VI не желал причинять дочери боль, разорвав этот брак вместе с её сердцем, но разум, вторя Чезаре, твердил обратное.

– Я понимаю твою печаль, отец, но боюсь, такого решения не существует. Мне и самому неприятно, что придётся разлучить Лукрецию с Альфонсо, но это вынужденная мера, если мы хотим сохранить добрые отношения с Францией, с помощью которой вознамерились объединить папские земли.

– Ладно, оставим этот разговор. Вернёмся к нему позже.

***

Лучи умирающего солнца проникали в комнату сквозь окна, касаясь спинки годовалого малыша, игравшего на полу с небольшой деревянной фигуркой лошадки. Сидя у колыбельки, ножки которой имели дугообразную форму, Лукреция медленно качала в ней другого малыша, который уже мирно сопел, лёжа на мягкой простыне с небольшой подушечкой. Эта умиляющая картина вызвала нежную улыбку на лице Лукреции. Окинув взглядом обоих сыновей, она в очередной раз поймала себя на мысли, что материнство – подлинное счастье для женщины, пусть и доставлявшее немало хлопот, но в то же время, дарующее не только чувство радости, но и тем самым обеспечивая бессмертие. Дети являются продолжением своих родителей. Пронося их имена сквозь года, они не позволяют им кануть в забвение, ибо человек, даже находясь в ином мире, бессмертен пока о нём помнят. Аккуратно отпустив колыбельку, Лукреция встала и подошла к годовалому сыну, присев подле него. Она погладила его по кудрявой голове, и поцеловала в лоб.

– Я знал, из тебя выйдет отличная мать. Этот образ тебе очень к лицу.

Лукреция обернулась и увидела, стоявшего в дверях, Чезаре, прихода которого она не заметила.

– Брат, – радостно воскликнула Лукреция и бросилась к нему, крепко обняв его.

После и Чезаре заключил сестру в свои объятия, прижав к себе.

– Ты вернулся, – добавила Лукреция, не отпуская брата.

– Да, но, к сожалению, ненадолго, – ответил Чезаре. – Скоро мне вновь придётся покинуть Рим. Меня ждут дела в Романье.

Лукреция слегка поникла, предвкушая очередное расставание с братом.

– Довольно о политике, не хочу, чтобы ты грустила, – добавил герцог.

Взяв Чезаре за руку, Лукреция провела его в комнату, указав на малыша, который всё это время не сводил глаз высокого, будто гора, таинственного незнакомца, закутанного в чёрный бархат.

– Это Джованни, – указала Лукреция на малыша, с лошадкой в руках.

Мальчик вовсе не испугался Чезаре, но рассматривал его с настороженностью. Герцог сел на корточки, пощекотав малыша по животу, тот рассмеялся, почувствовав, что опасности нет. Чезаре и Лукреция переглянулись и тоже посмеялись.

– Кому нужен театр, когда игры детей куда более занимательное представление, – с улыбкой подметил герцог Валентино.

Лукреция не сводила взгляд с брата. Ей казалось, что что-то в нём изменилось, но пока не могла понять что именно. Чезаре внимательнее посмотрел на ребёнка и усмотрел знакомые черты лица, которые присутствовали у его отца. Он посмотрел на сестру, и Лукреция сразу поняла его немой вопрос. Она промолчала, но по её глазам Чезаре понял, что она хотела ответить. Ребёнком оказался тот самый «римский инфант», рождённый Лукрецией от Перотто, трагическая судьба которого была известно лишь Чезаре, Александру VI и самому Богу.

– Последний раз я видел малыша в день его рождения, – сказал Чезаре. – Он подрос.

– Ещё бы, он не подрос за год, – улыбнулась Лукреция.

Далее она подвела брата к колыбельке, приложив палец к губам. А маленький Джованни продолжал с любопытством рассматривать Чезаре, повернувшись в его сторону.

– Только тише, не разбуди, – шёпотом произнесла Лукреция. – А это Родриго – наш с Альфонсо сын.

– Решили назвать в честь нашего отца? – шёпотом спросил Чезаре.

– А почему бы и нет?

Лукреция отвела Чезаре подальше от колыбельки, дабы не потревожить сон малыша, и позвала служанку из соседней комнаты, велев присмотреть за детьми.

– Давай прогуляемся в саду, чтобы мы могли свободно поговорить, не понижая голоса, – предложила Лукреция.

Чезаре кивнул, и жестом пропустил Лукрецию вперёд, после сам вышел из комнаты.

Несмотря на последний месяц осени, погода баловала относительно тёплой погодой, хотя поступь зимних холодов потихоньку начинала ощущаться. Ныне же сады Ватикана напоминали золотой чертог, устланный таким же ярким, шелестящим под ногами, ковром.

– Я рад за тебя, сестра, – сказал Чезаре, заложив руки за спину. – А Альфонсо? Как он воспринял тот факт, что ты воспитываешь инфанта, который, согласно папской булле, мой сын?

– Поначалу Альфонсо относился с некоторой прохладой к мальчику, – ответила Лукреция, сложив руки на уровне талии. – Однако видя, как я нянчусь с Джованни, Альфонсо постепенно включился в его воспитательный процесс, помогая мне. Со временем он значительно смягчил своё отношение к Джованни, воспринимая его как собственного сына.

Желание Альфонсо Арагонского взяться за воспитание Джованни объяснялось ещё и тем, что он вознамерился приложить все усилия, чтобы римский инфант не стал продолжением своего жестокого и развращённого отца, который к тому же покинул его. А прохладность, которой Альфонсо овевал Джованни, проистекала из того, что мальчик считался сыном Чезаре. Но, разумеется, Лукреция не стала говорить об этом брату, а узнав о росказнях, раздуваемых по городу об инцесте, она поспешила искоренить их из головы мужа, но не знала, получилось ли.

– Вообще Родриго и Джованни стали для нас настоящим подарком Небес, – добавила Лукреция. – Это позволило мне, а в особенности Альфонсо, отвлечься от тяжких раздумий, перенеся всю любовь и заботу на наших детей. Ну а ты, Чезаре? Как поживает Шарлотта?

Услыхав имя своей жены, лицо Чезаре озарила радостная улыбка. При одной мысли о Шарлотте у него становилось тепло на душе. Теперь Лукреция поняла, какие перемены произошли с братом.Он так же, как и она, вкусил сладкий плод семейной жизни с любимым человеком.

– Чудесно, – ответил Чезаре. – Уверен, вы бы подружились. Незадолго до моего отъезда Шарлотта сообщила мне, что ждёт ребёнка.

– Ребёнка? Чезаре, я так рада за тебя! – воскликнула Лукреция.

– Ты себе представить не можешь, как я рад, что наконец-то у меня появится законный наследник. Мои мечты начинают сбываться, Лукреция. Я стал герцогом, мужем, а теперь и отцом. Мои мольбы, которые я возносил Небу на протяжении пяти лет, были услышаны.Воистину я самый счастливый человек на земле.

От необузданного прилива радости, граничащего с эйфорией, Чезаре подхватил сестру на руки как пушинку и закружил в воздухе. А Лукреция залилась смехом. Безусловно, они были оба счастливы друг за друга. Как только Чезаре опустил сестру на землю, она сказала:

– Поверить не могу, что Карлотта Арагонская могла отвергнуть такого как ты.

– Теперь она в прошлом, – махнув рукой, ответил Чезаре. – Пусть развлекается с графом де Лавалем.

– И не было никакого способа переубедить её?

Чезаре слегка прищурился. Он догадался, к чему клонит Лукреция.

– Я вижу тревогу в твоих глазах, сестрица, – сказал герцог. – Как бы ты не пыталась её скрыть, но глаза всегда выдают наше истинное состояние.

– Чезаре, не подумай ничего дурного. Я, безусловно, рада за тебя, честно, но наш союз с Францией тревожит Неаполь, и особенно Альфонсо с Санчей. Она обвинила нашего отца во враждебности к арагонцам.

– Санча не ведает, что говорит. Она взбалмошная, как наш покойный брат Хуан, и несдержанна, как Альфонсо. Однако я также могу заверить тебя, что твоему мужу не грозит никакой опасности. Что касается Карлотты, она сама выбрала свой путь, решительно оттолкнув меня. Я ничего не мог с этим сделать, а надёжный союз нашей семье был необходим.

– Но Франция…

– Даю слово, – сказал Чезаре, взяв сестру за плечи, – твой Альфонсо не пострадает. А Франция нужна нам только для объединения папских земель. Без её помощи мы бессильны, а Федериго оказался не надёжным союзником.

Слова Чезаре звучали весьма убедительно. Лукреции очень хотелось верить брату, и она сдалась.

– Хорошо, я верю тебе.

Улыбнувшись, Чезаре вновь обнял Лукрецию, которая почувствовала облегчение на душе. Они простояли так около минуты, пока не услышали быстрые, приближающиеся шаги. Лукреция отпрянула от брата и повернула голову вправо. В том же направление устремил свой взгляд и Чезаре. Со стороны дворца к ним подошёл Альфонсо Арагонский. Поймав его суровый взгляд, Чезаре догадался, что шурин чем-то недоволен. Хотя герцог Валентино знал тому причину. Чезаре обратил внимание на висевшую на поясе Альфонсо Арагонского шпагу, которую он прежде не носил в Ватикане. Действительно, несмотря на то, что тревога герцога Бишелье приглушилась, всё же он старался быть настороже. Он стал мнительным, а потому повсюду носил с собой оружие. Вероятно, опасался, что может попасть в западню даже в доме своей жены.

– Любовь моя, – сказал Альфонсо, взяв Лукрецию за руку, – я тебя обыскался. Служанка сказала, что ты ушла в сад.

Чезаре заметил, что шурин не удостоил его приветственным словом, а потому на губы герцога заползла ехидная ухмылка, с которой он первым обратился к шурину.

– Добрый вечер, Альфонсо, – сказал Чезаре.

– Не думаю, герцог, что в вашем присутствии его можно назвать таковым, – бросил Альфонсо Арагонский, отпустив руку жены. – Король Людовик отпустил вас от своей кормушки?

– Альфонсо! – дёрнула Лукреция мужа за рукав коричневого кафтана, при этом бросив обеспокоенный взгляд на брата.

– Осторожнее, Альфонсо, – ответил Чезаре, пристально посмотрев на дерзкого шурина. – Порой люди убивают друг друга и за меньшее.

– В чём вы изрядно поднаторели, не правда ли, Чезаре? Куда же ещё меньше, убить родного брата из-за зависти к его положению и ревности к родной сестре.

– Альфонсо, прекрати! – закричала Лукреция.

– Успокойся, сестра, я прощаю опрометчивую дерзость твоего мужа, – сказал Чезаре, не отводя злобного взгляда от шурина. – Но впредь, Альфонсо, будь осмотрительнее, когда с твоих губ сорвётся очередное оскорбление или неосторожное слово. Далеко не все в Риме столь милосердны, как я.

С этими словами Чезаре ушёл, оставив сестру с мужем одних.

– Что ты творишь? – раздражённо спросила Лукреция.

– Я не могу чувствовать себя спокойно, когда он в Риме, – процедил Альфонсо Арагонский, провожая Чезаре взглядом. – Лучше бы он и дальше продолжал обхаживать Людовика в Милане.

– Я сказала, прекрати.

– Лукреция, как ты не понимаешь, Чезаре враг моей семьи, которую предал вместе с Папой, переметнувшись к Франции. Для них союзники в одночасье становятся помехами, которые они, не задумываясь, устраняют. Даже если эти помехи оказываются их близкими. Как прикажешь мне реагировать на твоего брата, поддержавшего того, кто намерен захватить мой дом?

– Во-первых, перестать верить необоснованным слухам. Во-вторых, хотя бы самому не провоцировать Чезаре на конфликт. Мой брат может стерпеть многие оскорбления, брошенные в его адрес, но когда дело касается его жизни или чести семьи, он несгибаем.

Альфонсо Арагонский гневно махнул рукой.

– Значит, сидеть и смотреть, как будут разграблять мою родину? Может, ты действительно любишь Чезаре больше чем меня?

– Если ты так думаешь, значит, ты юнец, верящий разным глупостям, в которых столько же правды, сколько добродетели в проститутке, – спокойно ответила Лукреция. – Легковерный юнец, коим я тебя никогда не считала. Запомни, Альфонсо, я люблю тебя, но своих братьев и отца я люблю тоже. Вы все часть моей семьи, которой я очень дорожу, но возводить поклёп на моих родных я никому не позволю. Не уподобляйся тем лицемерам, которые поверят всему, если это очерняет Борджиа. Ими движет зависть, зависть к нашему положению и упущенной возможности обрести власть, выше которой только Бог.

Часть 3. Глава 15. Aut Caesar, aut nihil

Рим, ноябрь 1499 года.

Едва из-за холмов выглянули первые солнечные лучи, золотя округу, Чезаре был уже на ногах. Он сгорал от нетерпения ринуться в бой, и через пару часов, дождавшись пробуждения Папы, направился в его кабинет. Александр VI развернул на столе карту Италии, подозвав сына к себе.

– Итак, Чезаре, твои войска находятся в предместьях Болоньи, – сказал Папа, поставив палец на названии города, изображённого на карте, – значит, Имола и Форли станут первыми, кто испытает гнев Святейшего престола. Подчинив владения Катерины Сфорца, под эгидой Ватикана ты постепенно станешь продвигаться к остальным герцогствам. Задача, вне всякого сомнения, трудна, но не является невыполнимой. Кроме мощной армии, у тебя есть одно крайне важное преимущество, которое укрепит не только твой авторитет, но и авторитет церкви. Синьоры Центральной Италии обыкновенные тираны. Они ненавидят друг друга, равно как и собственный народ, который они всячески притесняют непомерными налогами и произволом властей. Пожалуй, единственным, кто не проливает кровь своих подданных, является Асторре Манфреди, герцог Фаэнцы, заслуживший любовь и признание своих людей за справедливое правление. Вся Романья погрязла в насилии и грабеже. Ни одному путнику, отважившемуся пересечь эти кровавые земли, не удаётся избежать встречи с разбойничьими бандами. Романья залита кровью, которую мы должны смыть. Поэтому в глазах местных жителей ты станешь освободителем, который дарует им новую, лучшую жизнь, полную мира и процветания. Объединив Центральную Италию, мы создадим государство Борджиа, в котором будет царить закон и порядок, гарантом которого станешь ты, сын мой. Как только Романья окажется под нашим контролем, потребуется тот, кто сумеет удержать эти земли, и править ими.

– Захватить большинство нужных герцогств будет нетрудно, – сказал Чезаре. – В этом я уверен, учитывая репутацию тамошних правителей. Осложнения могут возникнуть с Фаэнцей, повелитель которой любим и почетаем своими подданными за справедливое правление.

– Однако Фаэнца находится между Имолой и Форли, что позволит Асторре, если на то будет его воля, прервать сообщения между этими городами.

– Что только подтверждает необходимость захватить Фаэнцу, несмотря на то, что в глазах тамошнего народа я стану захватчиком, а не освободителем. В военном деле не может быть полумер, нам необходимо действовать решительно.

– Рассуждения, достойные величайших полководцев, – сказал Александр VI, одобрительно взглянув на сына.

– Я ношу имя одного из таких полководцев, сделавшего Римскую империю великой. Я сделаю то же самое, вернув Италии былое величие. Aut Caesar, aut nihil. Или Цезарь, или ничто.

– Не сомневаюсь. Иди же и сокруши тех, кто посмеет посягнуть на благополучие нашей церкви и нашей семьи.

– Я не подведу тебя, отец, – решительно произнёс Чезаре. – Однако меня интересует Джоффре. В Риме он прозябает без дела, пропадая либо в тавернах за выпивкой, либо в борделе. Не пора ли ему принять активное участие в делах нашей семьи? Быть может, мне следует заняться его обучением? Стать его разумом, коим я пытался быть Хуану? В противном случае, я опасаюсь, что его постигнет участь моего брата.

– Нет, – ответил Папа. – Через несколько дней Джоффре отправится в Сквиллаче, где он обязан быть как герцог. Там он будет сидеть тише воды ниже травы, но продолжая предаваться развлечениям. Однако я не опасаюсь за Джоффре. Может, он не настолько смышлён, но он крайне осторожен, и не позволяет себе излишеств. К тому же, он не создан для меча и пушечной канонады. На поле боя он станет тебе помехой. Пребывание Джоффре в Сквиллаче будет благом для нас обоих.

– Быть по сему.

Выйдя из зала Свободных искусств, Чезаре увидел Агапито, ожидавшего в оконной нише. При виде герцога секретарь поднялся и подошёл к нему.

– Ваша светлость, гонец доставил письмо, – сказал Агапито, передав конверт герцогу.

– От кого?

– От Вителлоццо Вителли, синьора Читта-ди-Кастелло.

– Вот как? – удивился Чезаре, вспомнив имя отважного кондотьера, три года назад сражавшийся на стороне Орсини против армии его брата, герцога Гандийского.

Распечатав конверт, Чезаре шёпотом прочитал письмо, после чего его брови поползли вверх.

– Вот так новость, Агапито. Вителли прибыл в мой лагерь. Он желает присоединиться к моей армии. Любопытно, что же могло подвигнуть его на это решение? А в прочем, какая разница. Вителли не только опытный кондотьер, но и один из лучших артиллеристов в Италии, а это мне очень пригодится.

Из-за угла вышла Лукреция, и под стук своих каблучков и шелест платья, направилась в сторону брата и его секретаря.

– Чезаре, нам нужно поговорить, – сказала Лукреция.

– Агапито, напиши Вителли от моего имени, что я рад его предложению, и со дня на день прибуду в лагерь, дабы обсудить все детали. После сам поезжай в Болонью, и предупреди моих капитанов, чтобы готовились к походу. Скоро и я прибуду в лагерь.

Кивнув головой, Агапито быстро удалился.

– В чём дело, сестра? – спросил Чезаре, жестом приглашая её пройтись.

– Я искала тебя, – ответила Лукреция. – Думала, ты у отца.

– Только что от него. Так о чём ты хотела поговорить? Хотя постой, я догадываюсь. Дело в Альфонсо, я прав?

– Да. Я прошу, не держи на него зла.

– Зла? За что? За то, что ему до сих пор не отрезали язык за речи, которым он не отдаёт отчёта?

– Пойми, ему сейчас и без того непросто из-за нашего сближения с Францией, но и ты и Альфонсо дороги мне. Я не хочу вас терять.

– Альфонсо нужно научиться сдерживать свои эмоции, а также знать цену сказанным словам. Я не позволю, чтобы его гнусные обвинения запятнали имя нашей семьи. Объясни ему это, и объясни доходчиво. А если дело во Франции, так напомни ему, что Папа и я обещали ему безопасность. Что же до меня, то я не держу на него зла. Я слишком много выслушал обвинений в своё адрес, что обращать внимание на выпад твоего мужа просто смешно.

– Спасибо. – Лукреция просияла радостной улыбкой, поцеловав Чезаре в щёку, и удалилась.

Однако Чезаре стало немного не по себе. Разумеется, в его словах была лишь часть правды. Он знал, что с Неаполем покончено, и будущее Борджиа связано с Францией, что моментально исключает союз с Неаполем. Это значит, что расторжение брака Лукреции и Альфонсо всего лишь вопрос времени, поскольку невозможно вечно находиться меж двух огней. Рано или поздно придётся делать выбор.

Часть 3. Глава 16. Имола

Имола, ноябрь, 1499 года.

Через день герцог Валентино покинул Рим, прибыв в предместья Болоньи. На широкой равнине, с которой вдалеке виднелись холмы и горные цепи, ровными рядами стояли белые конусы шатров, между которыми находились большие, погашенные, жаровни, освещавшие ночью всё, до чего мог дотянуться их свет. Въехав в лагерь, Чезаре поскакал к своему шатру, превосходившему по размеру остальные шатры. К герцогу сразу подбежали конюхи и Агапито, поприветствовавшие его.

– Ваша светлость, капитаны сообщили мне о полной готовности своих отрядов, – сказал Агапито.

– Отлично, – ответил Чезаре, отдавая поводья молодому конюху, и спешившись. – Значит, завтра выступаем к Имоле. А что Вителли?

– Ожидает вас. Но вчера в лагерь прибыл ещё один человек, желающий присоединиться к нам.

– Кто такой?

– Рамиро де Лорка.

– Веди их ко мне. Вителли и де Лорку.

Через несколько минут в шатёр герцога Валентино, звеня начищенными до блеска, латами, с плеч которых ниспадали тёмные плащи, вошли Вителлоццо Вителли и Рамиро де Лорка. Оба были одного роста, но за счёт широкого лица, вихря рыжеватых волос и бороды, не соединённой с усами, Рамиро де Лорка выделялся своей внешностью в сравнении с сорокалетним, вечно угрюмым и задумчивым, Вителлоццо Вителли, чьё лицо напоминало печальную карнавальную маску, на которой никогда не засияет улыбка.

– Добро пожаловать, синьоры, – сказал Чезаре. – Мне сообщили о вашем желании воевать под моим началом. Должен признаться, Вителли, вы удивили меня. После нашей не столь давней вражды, я не предполагал, что в вас проснётся желание служить Борджиа.

– Времена меняются, ваша светлость, – ответил Вителлоццо Вителли. – Враги становятся союзниками, а союзники врагами.

– Тонко подмечено.

– Мы с синьором де Лоркой сходимся во мнениях, что как кондотьерам, лучше покровителя, чем Священный престол, нам не сыскать.

– К тому же, – вклинился Рамиро де Лорка громовым голосом, – сейчас ваша армия преимущественно состоит из одних французских отрядов. А значит, они подчиняются вам, но лишь до тех пор, пока король Людовик не призовёт их к себе. Значит, в любой момент вы можете лишиться большей части своего войска. Посему вам требуется собственная, независимая армия, которую мы поможем вам сформировать.

– У нас с Рамиро далеко не один бой за плечами, ваша светлость, – вставил Вителлоццо Вителли. – Я служил многим синьорам, проведя большую часть жизни в боях, приобретя славу, как один из лучших и опытных кондотьеров в Италии, не уступающий Бартоломео д’Альвиано, с которым бок о бок воевал против покойного герцога Гандийского три года назад. Кроме того, мои знания артиллерийских орудий сослужат вам добрую службу при штурме крепостей. А учитывая популярность огнестрельного оружия в наши дни, я сформировал в своих войсках конные отряды, вооружённых аркебузами.

– Будьте уверены, ваша светлость, манёвры Вителли оправдали себя во многих боях, – сказал Рамиро де Лорка. – Я сражался плечом к плечу с ним ни один год и знаю, о чём говорю.

– Я рад, что под мои знамёна стекаются столь ценные союзники, – сказал Чезаре. – Вы, безусловно, правы, де Лорка, рано или поздно мне потребуется сформировать собственную армию, в чём вы и Вителли мне поможете. Что до вас, Вителлоццо, предлагаю похоронить нашу вражду. Отныне перед нами более важная и благородная цель – освобождение Романьи. Ваши способности и военный опыт мне очень пригодится, поэтому я без колебаний приму ваши лестные предложения сражаться под моими знамёнами.

– Для меня это большая честь, ваша светлость, – поклонился Вителлоццо Вителли. – Я не замедлю оправдать ваше доверие.

– Равно как и я, ваша светлость, – сказал Рамиро де Лорка.

– Отлично, – улыбнулся Чезаре. – Агапито, вели моим капитанам прийти ко мне. Последний военный совет перед выступлением в поход.

Под, слегка колыхавшимся от ветра, шатром, встав полукругом перед герцогом, быстро собрались все капитаны папской армии: Ив д’Аллегра, Антуан де Бессэ, Ахилл Тиберти, Эрколе Бентивольо, нанятый Чезаре ещё в Милане, Рамиро де Лорка и Вителлоццо Вителли.

– Прежде чем мы выступим на Имолу, – начал Чезаре, – я бы хотел напомнить о цели нашего похода. Мы идём освобождать Романью от самодовольных тиранов, заливающих её бесчисленными потоками крови. Народ Центральной Италии ждёт, когда мы положим конец их страданиям, посему по возможности, попытаемся обойтись без лишнего кровопролития. Кроме того, я прошу донести до ваших солдат, что любое насилие над жителями покорённых городов, мародёрство и прочее будет караться петлёй без обиняков. Жители Романьи и без того настрадались от произвола своих повелителей. Наша цель освободить их от этого гнёта и даровать новую спокойную жизнь под эгидой Ватикана. Власть, воздвигнутая на жестокости, не гарантирует её долгосрочности. Этим вы не завоюете ни любви, ни признания подданных.

***

Утром следующего дня армия герцога Валентино выступила в поход, маршируя к Имоле, в то время как в Форли Катерина Сфорца готовилась к обороне города, предварительно отправив во Флоренцию своих малолетних детей, а вместе с ними и семейные драгоценности. Сама же графиня укрылась в цитадели Форли крепости Равальдино, куда в спешке завозили необходимые припасы: продовольствие, боевые снаряды и прочее. Как могли укрепляли ворота и стены цитадели. Все понимали, Катерина Сфорца готовилась к осаде, которую надеялась выдержать как можно дольше, так как прямое столкновение с папскими войсками вряд ли окончится победой Форли, ввиду не столь больших военных сил города.

Двигаясь по Эмилиевой дороге, наследию Римской империи, армия Валентино подошла к Имоле, до которой было уже рукой подать. Оставалось пересечь, заросшее жухлой травой поле. Даже издалека Чезаре казалось, что Имола, стоявшая недалеко от реки Сантерно, что вдалеке серебрилась извилистой лентой, была не столь большим городом. Убедившись, что Имола прекрасно просматривается, Чезаре велел разбить лагерь. К вечеру поле усеяли ровные ряды, подобно виноградникам, шатры, которые отлично видели солдаты на крепостных стенах Имолы. Пока солдаты натачивали мечи и полировали латы, предварительно разведя огонь в жаровнях, освещавших лагерь, Чезаре со своими кондотьерами обсуждали дальнейший план действий. Не успел герцог выслушать предложения капитанов, как полог шатра откинулся, и появился Агапито.

– Ваша светлость, прибыли двое послов из Имолы, – сказал секретарь. – Желают говорить с вами.

Чезаре молча вышел из шатра, а за ним последовали остальные. Перед герцогом стояли двое мужчин средних лет почтительно поклонившихся ему.

– Приветствую вас, мессеры, – сказал Чезаре, подойдя к послам. – С чем же вы пожаловали?

– Ваша светлость, – начал один из послов, – жители Имолы выражают свою покорность вам и Святейшему престолу, а также заверяют вас в своих верноподданнических чувствах к Папе Александру. Поражение Катерины Сфорца для нас благо, потому мы желаем приблизить вашу победу над графиней. Городская знать откроет вам ворота, позволив войти в Имолу, однако в городе ещё остались сторонники Сфорца, которые могут попытаться вступить с вами в бой. Мы просим вашу светлость не ставить это в вину остальным гражданам Имолы.

Командиры, стоявшие за спиной Чезаре, переглядывались, но лишь Ахилл Тиберти нарушил молчание.

– Откуда нам знать, что вы не готовите для нас западню? – спросил он. – Хитрости графине Сфорца не занимать, а учитывая, что она пыталась отравить Его Святейшество, от неё можно ждать, чего угодно.

– Уверяю вас, синьор, Катерина Сфорца не тот человек, за которого мы готовы пойти на смерть, – заявил второй посол. – Несколько дней назад в Имолу приехал её старший сын Оттавиано. Он пытался убедить нас дать отпор захватчикам, то есть вам. Большинство горожан дали резкий отказ, отчего Оттавиано пришлось вскорости покинуть город, дабы не попасть в руки толпы. Те, кто поддержали власть графини, укрылись во дворце Сфорца. Там остался небольшой гарнизон под командованием Диониджи ди Нальдо, но вряд ли он сможет оказать хоть сколько-нибудь серьёзное сопротивление.

Немного подумав над словами послов, Чезаре сказал:

– Быть по сему. Завтра утром я и моя армия подойдём к городским воротам. Вы вручите мне ключи от Имолы и беспрепятственно дозволите войти в город. После того, как я покончу с ди Нальдо, городской совет принесёт мне вассальную присягу, став частью Папской области.

Вновь отвесив поклон, послы удалились.

Утром с первыми лучами солнца герцог Валентино, позади которого стояли его войска, подъехал к воротам, около которых его уже ждали знатные бароны Имолы. Вручив герцогу ключи от города, они распахнули ворота, и Чезаре, а вслед за ним и войско, вошли в Имолу. Горожане со всех сторон осыпали герцога ликующими криками, протягивая к нему руки.

– Да здравствует Борджиа!

– Слава Борджиа!

Чезаре подумал об отце. Александр VI не ошибся, когда рассудил, что его сына встретят как героя-освободителя. Продвигаясь по главной широкой улице города, которая пронизывала Имолу насквозь, выводя к другим воротам, папская армия свернула в сторону и подошла к цитадели Сфорца. Выехав на открытое пространство, Чезаре остановил солдат, подняв голову вверх. Перед ним стояла кирпичная, обшарпанная крепость Сфорца, окружённая рвом с водой. Четыре крытых, расположенных по углам башни, угрожающе смотрели на город узкими вытянутыми окнами.

– Каковы наши дальнейшие действия, ваша светлость? – спросил Вителлоццо Вителли, восседая на коне справа от герцога.

– Пусть развернут артиллерийские орудия в сторону крепости, – ответил Чезаре, продолжая осматривать цитадель. – Приведите герольда. Попробуем убедить ди Нальдо сдаться.

– А если это не возымеет результата?

– Значит, начнём осаду.

Чезаре подстегнул своего коня пятками и медленно двинулся к главным воротам крепости, дорога к которой проходила через круглый островок в центре рва. Выехав на этот островок, Чезаре остановил лошадь, а герольд, шагавший всё это время впереди, громко протрубил. Спустя несколько минут в одном из окон над воротами появился Диониджи ди Нальдо.

– Приветствую вас, мессер ди Нальдо, – громко сказал Чезаре. – Полагаю, вы заметили, что моя армия заняла город. Посему во избежание лишнего кровопролития, которого не желаете не вы, не я, предлагаю вам сдать крепость, сохранив не только собственную жизнь, но и жизни и здоровье ваших солдат.

– Никогда! – отрезал ди Нальдо, но не слишком уверенно, как показалось Чезаре. – Я никогда не сдамся тебе, Борджиа!

– Стало быть, вы готовы убивать своих сограждан, желающих лучшей жизни, которую не могут им обеспечить Сфорца? Допустим, но неужели вам плевать на собственную жизнь?

– Единственное, на что мне не наплевать, герцог, это на жизнь своей семьи, оставшейся в Форли.

В голову Чезаре молнией ворвалась догадка. «Хм… – подумал он, – в таком случае, возможно, семья ди Нальдо в плену у Катерины. Если он добровольно сдаст крепость, то графиня в долгу не останется. В ту же минуту, не моргнув и глазом, она перережет его семье глотки. Оттавиано не сумел вернуть лояльность горожан к Сфорца, и графиня решила прибегнуть к более радикальным мерам, навив на коменданта. Впрочем, ничего нового».

– Я сочувствую вашему положению, ди Нальдо, – сказал Чезаре, вновь подняв глаза на коменданта. – Однако война есть война. Если вы не желаете сдать цитадель по собственной воле, то я заставлю вас это сделать силой. Я прибыл вернуть Папе то, что принадлежит ему, и он это получит.

Чезаре резко развернул лошадь, направившись к своим людям. Увидев, что орудия уже смотрели своими жерлами на замшелые стены крепости, герцог приказал открыть огонь, заставив Имолу забыть о покое. Несколько дней содрогались крепостные стены, постепенно осыпавшиеся кусочками кирпичей, утопавшими в пыли, скрипевшей на зубах. Горожане чувствовали, как под ногами дрожит земля от каждого оглушающего выстрела, от которого закладывало в ушах. Диониджи ди Нальдо понимал, что долго крепость не выстоит, а её гарнизону не одолеть отряды Борджиа. Комендант решил потянуть время, рассчитывая на подкрепление из Форли. Поэтому днём Чезаре ждал сюрприз, когда с крепостных стен раздалось пение трубы. Приказав Вителлоццо Вителли прекратить обстрел, Чезаре подъехал к крепости и вновь увидел Диониджи ди Нальдо.

– Полагаю, вы прислушались к голосу разума, мессер ди Нальдо? – спросил Чезаре.

– Даже не помышляйте, герцог, будто я сдам крепость, – огрызнулся Диониджи ди Нальдо. – Однако я предлагаю вам трёхдневное перемирие. Если в течение этого времени я не дождусь подкрепления из Форли, цитадель будет сдана, даю слово.

– Значит, решили отсрочить неизбежное? Последняя просьба есть закон, ди Нальдо. Так и быть, я принимаю ваше предложение. В течение трёх дней ни одного выстрела не раздастся по крепости, но по истечении этого срока, если помощь не прибудет, цитадель будет моей.

Но не на первый день, не на второй и не на третий, подкрепление не прибыло. Надежда Диониджи ди Нальдо канула во мрак отчаяния, но комендант сдержал слово, выбросив белый флаг над крепостью, за что позже был обвинён многими в предательстве. Диониджи ди Нальдо велел открыть ворота, и папская армия заняла полуразрушенную крепость. В окружении своих солдат ди Нальдо встретил Чезаре во внутреннем дворе, засыпанном ядрами.

– Уговор, есть уговор, герцог, – сказал Диониджи ди Нальдо. – Крепость, равно как и город ваша.

– Быть может, для вас это будет удивлением, но для меня честь тоже не пустой звук, – ответил Чезаре. – Я позволяю вашим людям, если на то будет их воля, свободно покинуть город, либо присоединиться к моей армии, равно как и вам, Диониджи.

– Объяснитесь, герцог.

– Вы достойный воин, Диониджи, и человек чести, это сразу видно. Поскольку в моих планах сформировать собственную армию, не зависящую ни от кого, кроме меня, я предлагаю вам сражаться под моими знамёнами. Вы храбро и бесстрашно защищали крепость, что меня впечатлило, но графиня оставила вас. Так к чему проливать кровь за того, кто этого не ценит? Рискну предположить, что ваша семья в заложниках у Катерины. Я прав?

– И что с того?

– Значит, прав. Поэтому я предлагаю вам двинуться со мной на Форли и вызволить вашу семью из когтей графини.

– Весьма благородно с вашей стороны, герцог, учитывая, что вы беседуете фактически с пленником. Но боюсь, как только весть о взятии Имолы достигнет ушей графини, моей семье не избежать её кары. Даже если я приму ваше предложение, и мы вместе доберёмся до Форли, боюсь, к тому времени моя семья будет мертва.

– В таком случае, отомстите за них, а я дам вам эту возможность. Неужели вы не хотите помочь своим соотечественникам освободиться от того произвола, что чинит Катерина, жертвой которого вы стали сами? Вы и ваши родные.

Более уговаривать Диониджи ди Нальдо не пришлось. Оказавшись перед лицом неизвестности, он принял приглашение герцога Валентино. Чезаре предоставил в распоряжение ди Нальдо отдельный отряд, к которому присоединился и гарнизон крепости Сфорца. Таким образом, армия Борджиа значительно приумножилась. Чезаре принял вассальную присягу городского совета, и Имола официально была присоединена к Папской области.

Часть 3. Глава 17. Логово тигрицы

Форли, декабрь 1499-январь 1500 года.

Покинув Имолу, папская армия растянулась гигантским змеем по Эмилиевой дороге, вымощенной камнем. Повсюду – на холмах, широких зонтах кедров, полях уже серебрилась снежная пудра. Чезаре и Агапито ехали впереди, возглавляя армию, разделённую на отряды, следовавшие за своими капитанами.

– Как далеко мы находимся от Фаэнцы, Агапито? – спросил Чезаре.

– Думаю, от неё нас отделяет не больше лиги, ваша светлость, – ответил секретарь.

– В таком случае сворачиваем, – сказал герцог, воздев руку к куполу свинцового неба, и помахал ей остальной части войска, приказывая следовать за ним. – Сойдём с дороги, обогнув Фаэнцу через лес вдоль подножья Аппенинских гор, дабы не попасть в поле зрения Асторре.

– Но с какой целью? – поинтересовался Агапито.

– Это позволит нам сохранить за собой эффект неожиданности, и заставить Манфреди понервничать. Он будет лихорадочно гадать, когда и с какого направления мы нанесём удар, поскольку Асторре ожидает, что после Имолы мы пойдём к его городу. Незаметно миновав Фаэнцу, мы вернёмся на Эмилиеву дорогу, продолжив марш к Форли.

Войска свернули с каменной дороги на мёрзлую тропу, тянувшуюся извилистой лентой из посеребрённого снегом лесного чертога, лишённого зелёного свода крон. Оказавшись в окружении хаотичной колоннады буковых деревьев, голые стволы которых возвышались над промёрзлой землёй, раскинув в стороны изломанные руки, постепенно сужающихся веток, папская армия продолжила свой путь. К сожалению, изрядно поредевший из-за холодов лесной массив слабо защищал от пронизывающего ветра, но практически без труда позволял разглядеть заснеженные шпили Аппенинов, которые тянулись изрезанным хребтом на всём пути папского войска.

– Но тогда мы сделаем крюк, а человеческие силы, как и выносливость лошадей, небезграничны, – заметил Агапито, выдержав небольшую паузу.

– В полулиге от Форли остановимся на стоянку. Так и люди и животные смогут восстановить силы, которые им понадобятся в предстоящей битве.

– Вы полагаете, что захват Форли обернётся большим кровопролитием?

– Я в этом уверен, Агапито, – повернувшись к секретарю, сказал Чезаре. – Катерина Сфорца не раз доказывала, что угодив болото, она будет хвататься за любую ветку, прутик или соломинку, уповая на свою победу до самого конца. Однако это только распаляет мой азарт. Меня не привлекают задачи, которые по силам любому крестьянину. Тогда ты не чувствуешь истинного вкуса победы. Чем сложнее проблема, требующая тщательного обдумывания и нестандартного подхода к её решению, тем слаще вкус победы над ней.

– К слову о графине Сфорца. Как вы думаете, есть надежда, что семья ди Нальдо ещё жива?

– Надежда есть всегда, мой друг. Никогда не стоит опускать руки. Всегда нужно верить в свою счастливую звезду назло своим недругам, вводя их в замешательство. Но в то же время нельзя забывать о реальности, которую мы не всегда можем подчинить своей воле. Поэтому, я полагаю, что к тому моменту, когда мы достигнем стен Форли, семья ди Нальдо уже будет мертва.

– Если Катерина уже не расправилась с ней, – сказал Агапито.

– То-то и оно.

Преодолев расстояние в две лиги, к началу сумерек папская армия, освещённая светом зажженных факелов, вновь выбралась на Эмилиеву дорогу, ощутив под ногами твёрдые, местами выпирающие, камни и под цокот копыт продолжили путь к Форли. Едва армия Валентино отдалилась от леса, как Чезаре с Агапито заметили вдалеке, на противоположном конце дороги, спускавшейся с небольшого пригорка, какое-то движение. Агапито поднялся на стременах, присмотрелся и сумел различить небольшую группу всадников, спешно ехавших навстречу папской армии. Агапито положил руку на эфес меча, готовый в любой момент пустить оружие в ход. Когда всадники приблизились к «голове» войска на довольно близкое расстояние, позволяющее детально рассмотреть лица друг друга, Агапито пришпорил своего коня, выхватив меч, подался вперёд, преградив незваным гостям дорогу.

– Что вам угодно? – спросил Агапито, демонстративно наставляя меч в сторону полноватого, со слегка свисающим подбородком и пухлыми щеками, мужчину.

– Синьор, – начал тот, с опаской поглядывая на клинок, – мы не причиним вам вреда. Взгляните, никто из нас не вооружён. Мы прибыли из Форли в поисках встречи с герцогом Валентино.

– Полно, Агапито, – жестом остановив армию, сказал Чезаре. – Спрячь клинок. Прошу извинить моего секретаря, но, памятуя, что графиня Сфорца предприняла попытку отравить Его Святейшество, излишняя осторожность не повредит.

– Конечно, ваша светлость, – продолжил полный мужчина. – Именно ненависть к Катерине Сфорца заставила нас встретиться с вами. Мы просим вас о скорейшем свержении, ненавистной нам графини. В знак нашей верности Святому престолу ворота Форли будут открыты для вас и ваших солдат, а также вам будут вручены ключи от города.

«Как прелестно, – подумал Чезаре. – Судьба сама даёт мне ключ к победе».

– Что же, – сказал герцог, – я с превеликим удовольствием изгоню из Форли графиню Сфорца, однако городской совет должен будет принести вассальную присягу мне и Святому престолу, став частью Папской области.

– Разумеется, ваша светлость.

– Тогда возвращайтесь в Форли и сообщите народу, что эра их унижения и страха перед семьей Сфорца приближается к концу.

Рассыпавшись в благодарностях герцогу Валентино, форлийская депутация отправилась в обратном направлении, а папская армия продолжила наступление на Форли. Когда до города оставалось около полу лиги, было решено устроить стоянку на небольшой поляне. Следующим утром, которое не баловало солнечными лучами, но овевало объятьями прохлады и осыпало хлопьями лёгкого снежка, папская армия выступила в путь и к полудню уже стояла под стенами Форли, разлившись морем по всей равнине, что растянулась перед городом. У ворот Чезаре встретили те же люди, которые входили в состав форлийской депутации, отправившейся на встречу к герцогу Валентино. Получив ключи от города, Чезаре передал их Агапито, и заметил, что у полного мужчины, с которым он общался недавно, была перевязана рука, висевшая на подвязке, лицо покрывали многочисленные ссадины, а на высоком лбу зарубцевалась довольно крупная царапина.

– Судя по вашему виду, Катерина Сфорца не одобрила, предпринятой вами, инициативы встретиться со мной? – спросил Чезаре.

– Как видите, ваша светлость, – ответил мужчина, поглаживая сломанную руку. – Когда мы вернулись в город, люди графини попытались нас арестовать в наказание за встречу с вами. Но народ встал на нашу защиту, набросившись на стражу с вилами, палками и всем, чем успели вооружиться. В городе начались беспорядки. Поэтому сегодняшнее утро началось для нас с похорон. Однако, задавив людей Катерины Сфорца числом, мы одержали победу, вынудив стражу отступить, спасаясь бегством.

– Не волнуйтесь, скоро отважные форлийцы не будут знать горя. Где сейчас Катерина?

– Укрылась в крепости Равальдино вместе с теми, чью лояльность ещё не успела утратить, ваша светлость.

– В таком случае, я еду туда. Велите людям освободить улицы, позволив пройти моим войскам.

– Ваша светлость, если что, мы готовы оказать вам помощь в битве с графиней.

– Уверяю, это излишне, – сказал Чезаре. – Вы и без того уже достаточно сделали. Единственное, что вам остаётся – ждать.

С неба продолжал срываться лёгкий снежок. Выехав на площадь, на которой стояла цитадель Равальдино, папская армия рассредоточилась вокруг рва, заполненного водой. Облачённый в чёрные доспехи, Чезаре приказал развернуть артиллерийские орудия в сторону крепости и бегло осмотрел её. Цитадель Равальдино не столь сильно отличалась от замка Сфорца в Имоле, с той лишь разницей, что угловые башни не имели крова, внутренний двор был намного больше и со стороны вторых ворот, над крепостью возвышалась широкая более высокая башня.

– Герольда мне, живо, – приказал Чезаре.

– Ваша светлость, не думаю, что это хорошая идея, – сказал Рамиро де Лорка, подойдя к Чезаре. – В Имоле попытка заставить ди Нальдо сдаться провалилась, и пришлось обстреливать крепость. Так к чему же сейчас тянуть, совершая ту же ошибку?

– Запомни, де Лорка, битвы выигрываются отнюдь не только оружием, – ответил Чезаре. – Пусть Катерина откажется сдать крепость, но я не буду корить себя за то, что не воспользовался возможностью добыть победу бескровно, сохранив жизни и силы своих людей. Я не намерен понапрасну проливать их кровь с первых мгновений. В этом и кроется один из секретов военной дипломатии – победить, не вынимая оружия.

Слегка ударив коня пятками по бокам, Чезаре не спеша подъехал к рву. Прозвучала труба герольда, но Катерина Сфорца не появлялась на крепостной стене. Спустя ещё несколько минут графиня также не показалась, проигнорировав второй призыв герольда.

– Её светлость считает ниже своего достоинства вступать в переговоры с врагом? – громко спросил Чезаре, смотря на корону зубчатой стены. – Графиня Сфорца понимает лишь язык оружия и пожелает утопить своих людей в крови? Тем более что ей это не впервой. В таком случае, я не удивлён, что ваш народ предпочёл вам Борджиа.

Наступила тишина. Мысленно выругавшись, Чезаре уже собирался вернуться в лагерь, как вдруг заскрежетали цепи, и подъёмный мост начал опускаться, соприкоснувшись с противоположным берегом звуком глухого удара о край рва. На противоположном краю моста, под аркой стояла Катерина Сфорца, закованная в доспехи и со шлемом в левой руке. Даже с такого расстояния, Чезаре удалось более менее рассмотреть графиню отметив про себя её красоту. Катерина Сфорца была довольно высокого роста. Классическое изящное лицо, переплетённые в косу волосы, отливавшие медным оттенком. Увы, грозные доспехи скрывали её прекрасное тело молодой двадцатилетней девушки, хотя Катерине Сфорца было уже больше тридцати. Будучи умелой воительницей, графине никогда не были чужды те удовольствия, о которых мечтает любая дама. Она много времени уделяла своей внешности, использовала многочисленные косметические средства для ухода за гладкой и нежной, как шёлк, кожей, длинными мягкими волосами и белыми зубами. Природа явно не обделила её внешностью. Удивительно, как в таком женственном образе мог существовать столь суровый нрав.

Чезаре спешился, отдав поводья горнисту.

– Твои гнусные речи нисколько меня не пугают, каталонец, – огрызнулась Катерина Сфорца, не спеша шагая к воротам. – Пусть я не убила главного Быка, но сокрушу малого. Более ваше развращённое семейство не будет отравлять ни Италию, ни церковь своим ядом.

– Прекрасные слова, графиня, – ответил Чезаре, медленно приближаясь к подъёмному мосту, – но сильнее отравить Италию, чем вы и вам подобные отравили Романью, у меня не получится. Борджиа дадут людям намного больше, чем Сфорца, Малатеста или кто-либо ещё, мнящий себя выше королей и самого Папы. Однако я предлагаю вам сдать крепость, сохранив свои жизни. У меня нет ни времени, ни желания осаждать Равальдино, имея возможность обойтись без кровопролития.

– Наглец! Думаешь, меня просто так прозвали Тигрицей из Форли? Я никогда не сдаюсь, отвечаю ударом на удар.

– Наслышан. Что ж, кто я такой, чтобы отказывать даме в удовольствии? Коль вы так любите кровь, Катерина, то захлебнётесь в своей собственной.

Увлёкшись словесной дуэлью с графиней, Чезаре не заметил, как вступил на край подъёмного моста.

– Не думаю, – на лице Катерины Сфорца блеснула злобная усмешка.

Внезапно цепи вновь заскрежетали, и Чезаре почувствовал, как мост под его ногами задрожал, постепенно отрываясь от противоположного края земли. Герцог слегка пошатнулся, стараясь удержать равновесие. Будучи не обделённым ловкостью и физической силой, Чезаре в последний миг спрыгнул с моста на землю. Ещё мгновение, и сына Александра VI неизбежно ждало бы унизительное поражение и пленение, которое, наверняка, окончилось бы смертью. Но люди Катерины Сфорца начали поднимать мост слишком рано, захлопнув капкан, позволив добыче ускользнуть. До Чезаре долетали отголоски отборной брани, с которой Катерина Сфорца обрушилась на слуг, упрекая их в непроходимой тупости. Герцог мысленно ругал себя за то, что позволил заговорить себе зубы. «Больше подобной ошибки я не допущу, – подумал Чезаре». Сделай он ещё несколько шагов вперёд, и очередная западня Катерины Сфорца сработала бы, отчего Чезаре не унимался. Как он мог позволить так себя обмануть, зная, с кем имеет дело?

Побледнев от ярости, Чезаре, будто на крыльях, взлетел в седло.

– Я дал вам шанс на спасение, графиня! – кричал Чезаре. – Но вы не оценили моё великодушие. Долг будет возвращён. Я всегда закрываю долги.

Чезаре и горнист поскакали обратно в лагерь.

– Открыть огонь! – приказал герцог. – Покажите этой стерве гнев Борджиа!

***

Почти две недели крепость Равальдино содрогалась под градом каменных ядер. Юбилейный 1500 год Чезаре и его люди встретили в Форли, нещадно бомбардируя крепость. Солдаты отнюдь не скучали. По приказу Чезаре они делали большие вязанки хвороста – фашины – дабы использовать их как мост, когда в стене будет пробита брешь, что удалось сделать только к 12 января. Воодушевлённые солдаты, выкрикивая во весь голос победные кличи, ринулись ко рву, подгоняемые своими капитанами. Впереди бежали группы бойцов, которые тащили фашины. Едва облако пыли, поднятое из-за обломками стены, рассеялось, солдаты соорудили зыбкий, но достаточно широкий мост, пробегая по которому быстро врывались во двор крепости, где их уже встречали отряды Катерины Сфорца, сражавшейся в первых рядах, как и сам Чезаре Борджиа. Над крепостью стоял дикий гвалт. Режущий слух, звон оружия слился воедино с криками раненных и предсмертными стонами умирающих. Катерина Сфорца обрушивала на головы врагов самые едкие проклятия и ругательства, какие только могли всплыть в её сознании. В нос бил солёный запах крови, а через брешь в стене в крепость продолжали проникать папские войска. Пока отряды Чезаре Борджиа, Ива д’Аллегра и Антуана де Бессэ сдерживали основные силы Катерины Сфорца, тесня их к центральной башне, Эрколе Бентивольо и Рамиро де Лорка, проведя свои отряды во двор крепости, велели солдатам открыть главные ворота, чтобы освободить путь конной кавалерии Ахилла Тиберти. Попутно отбиваясь от воинов графини Сфорца, люди Бентивольо всё же сумели опустить подъёмный мост. В воздухе уже витал запах крови. Увидев открытые ворота, Ахилл Тиберти скомандовал своим отрядам, и те помчались к воротам. Вскоре кавалерия Ахилла Тиберти ворвалась во двор крепости, кося противника алебардами, а некоторые выстрелами из аркебуз. Численный перевес был явно не на стороне защитников Равальдино. Катерина Сфорца приняла решение отступить и забаррикадироваться в центральной башне, из которой были выходы и в другие помещения. Для графини это была последняя надежда хотя бы уровнять чаши весов, поскольку в жилых помещениях крепости предостаточно продовольствия и оружия, а их стены достигали шести футов толщины. Если Катерине удастся укрыться внутри крепости, то Чезаре вновь придётся бомбардировать её не одну неделю. Катерина Сфорца дала приказ отступать, отводя отряды к дверям, ведущим в жилые помещения, но в этой суматохе бойцы Борджиа и Сфорца перемешались, и кованые двери не успели закрыть. В башню ворвались люди герцога Валентино, а за ними подтягивались остальные отряды. Бой продолжался в коридорах и закоулках, на крутых винтовых лестницах и в казематах, солдаты выбрались на внешние крепостные стены и башни, продолжив бой там, пока кавалерия Тиберти добивала тех, кто не успел вбежать в крепость, но по-прежнему яростно сопротивлялся. Повсюду текли реки крови. В узких коридорах было трудно отражать атаки противника. За полчаса схватки более четырехсот солдат простились с жизнью, и это число множилось каждую минуту. В конце концов, большая часть защитников Равальдино оказалась перебита, а остальные, осознав своё поражение, побросали оружие, заявив о готовности сдаться. Бой был окончен, но Катерины Сфорца нигде не было видно. Некоторые солдаты сказали, что она поднялась по винтовой лестнице на верхние этажи. Чезаре последовал наверх, и в коридоре увидел Ива д’Аллегра.

– Где Катерина? – спросил Чезаре, вытирая пот, перемешанный с пылью и чужой кровью со лба.

– Мы загнали её в угол, – ответил Ив д’Аллегра, указав на деревянную дверь. – Катерина заперлась.

– Выбить дверь, немедленно!

С третьей попытки солдаты с грохотом выбили дверь. Войдя в небольшую комнату, Чезаре увидел, как графиня пыталась открыть один из трёх бочонков, которые были в комнате. Чезаре подумал, что в бочках порох, и не ошибся. Катерина Сфорца решила, что лучше взорвёт себя и свою крепость, но заберёт с собой ненавистного Борджиа с его прихвостнями. Она не успела открыть бочку, когда появился Чезаре. Бросив на него холодный взгляд, Катерина Сфорца выхватила меч, встав в боевую стойку.

– Вы проиграли, графиня, – сказал Чезаре. – Дальнейшее сопротивление бесполезно, какие бы ещё манёвры вы не измышляли. Большая часть ваших людей мертва, а та, что осталась, не намерена продолжать проигранный бой. Поступите благоразумно, сдайтесь.

– Не дождёшься, каталонский ублюдок, – прорычала Катерина Сфорца. – Пока я стою на ногах, а мои руки сжимают меч, я буду сражаться. Посмотрим, рискнёшь ли ты скрестить свой клинок с моим.

Люди Чезаре, стоявшие в коридоре, переглянулись.

– Биться с женщиной дурной тон, – ответил Чезаре, ехидно улыбаясь. – Но беря во внимание тот факт, что вы сражаетесь не хуже любого мужчины и наравне с ними, я сделаю вам одолжение и исключение для себя.

Чезаре снял свой шлем, отдав его Иву д’Аллегра.

– Уровняем наши шансы, – пояснил герцог.

Чезаре медленно вынул меч, зашипевший о стенки ножен, и встал в боевую стойку, медленно приближаясь к Катерине Сфорца, чьё лицо было полно решимости покончить с сыном Александра VI. Выбирая удачный момент для атаки, Катерина сделала медленный переход вправо. Стоя напротив графини, Чезаре так же вдвигался вправо. Ноги обоих были напружинены до такой степени, что казалось, они готовятся к прыжку, подобно тигрице и льву, а мышцы напряжены. Катерина Сфорца сделала шаг вперёд и резкий выпад, нацелив свой меч, описавший кончиком острия дугу, в голову противника. Чезаре успел отступить и блокировать удар графини серединой клинка, после чего нанёс свой удар, обрушив на Катерину серию молниеносных атак, которые ей чудом удавалось парировать одну за другой. Комнату наполнил лязг металла, поблёскивавшего в свете факелов. Помещение было небольшим, что затрудняло возможность какого-либо манёвра, отчего противникам приходилось делать боковые переходы, изредка отступая назад или наступая вперёд. Чезаре обнаружил, что недооценил Катерину Сфорца. В этом милом образе таилось не меньше мужества и отваги, чем у тех, кто несколько минут назад защищали крепость. Сделав выпад, графиня попыталась наступать, в надежде припереть Чезаре к стене, но герцог не только отразил удар Катерины, но и, сделав очередной переход, стремительно стал наступать, шаг за шагом, атакуя противницу более мощными ударами. Не имея возможности выкроить время для манёвра, Катерина отступала, отражая атаки Чезаре, который без устали продолжал наступать, пока не загнал графиню в угол, приставив остриё меча к горлу.

– Всё кончено, Катерина, – сказал Чезаре, быстро глотая воздух ртом. – Победа за мной.

Оценив обстановку, Катерина Сфорца с досадой поняла, что ей не удастся выбраться из этой хитроумной ловушки, в которую она рассчитывала загнать герцога. С двух сторон давили кирпичные стены, а на горле чувствовалось холодное дыхание клинка. Не позволив себе выглядеть сломленной перед врагом, графиня гордо вскинула голову, будто одержав верховенство, затем отшвырнула свой меч в сторону, и тот с характерным звоном ударился сначала о стену, потом о пол.

– Победа! – воскликнул Чезаре, подняв меч над головой.

В ответ, стоявшие в коридоре люди герцога подхватили этот торжественный возглас, который эхом разлетелся по всей крепости, повторённый остальными солдатами.

– Отныне, Катерина, ваши владения принадлежат Ватикану, – добавил Чезаре.

Выйдя на улицу, Чезаре увидел, убитого горем, Диониджи ди Нальдо. Кондотьеру удалось найти свою семьи в подземелье крепости… мёртвыми. Графиня сполна отплатила Диониджи ди Нальдо за сдачу Имолы. Оплакивая своих родных, кондотьер мысленно проклинал Катерину Сфорца, а в паре метров от него солдаты укладывали на носилки из плащей, убитого в бою, Ахилла Тиберти.

***

Утро было морозным. За ночь выпал снег, который укрыл Форли белым, искрящимся на солнце покрывалом. Чезаре, как обычно, уже не спал. Весь прошлый вечер он тщательно продумывал проекты указов, которые должны были положить начало воцарения мира и порядка в Имоле и Форли. В тот же вечер герцог поручил Агапито приступить к подготовке необходимых документов. Чезаре собирался учредить должность городского судьи, а также заняться реорганизацией городского муниципалитета, разумеется, попытавшись всеми силами ввести в него как можно больше своих сторонников, дабы иметь максимальную поддержку и лояльность своих подданных. Чезаре лёг спать довольно поздно, но проснулся рано, едва солнце оттолкнулось от линии горизонта. Через десять минут герцог Валентино собирался вместе со своими капитанами осмотреть крепость Равальдино, дабы оценить масштабы повреждений, равно как и в Имоле после капитуляции Диониджи ди Нальдо. Раздался стук в дверь. Герцог Валентино позволил таинственному гостю войти, и в комнате появился Агапито.

– Ваша светлость, кое-кто просит вашей аудиенции, – сказал Агапито, сделав два шага от двери.

– У этого «кое-кого» есть имя? – спросил Чезаре.

– Леонардо да Винчи.

Услышав это имя, уже гремевшее на всю Италию, Чезаре велел немедленно пригласить его. Леонардо да Винчи производил впечатление неординарного и весьма одарённого человека. Впрочем, он и был таким на самом деле. В его груди пылал неугасаемый огонь жажды покорения новых вершин. Некоторые преклонялись перед его талантом, называя да Винчи настоящим магом от мира науки, а кто-то считал безумцем, чьи идеи есть нечто нереализуемое. С самого детства он тянулся к знаниям. С четырнадцатилетнего возраста Леонардо да Винчи обучался у Андреа дель Верроккио на протяжении семи лет. Со временем юноша, чей уровень владения кистью и красками достиг немалых высот, умудрился превзойти своего учителя. С одной стороны, Верроккио был горд за ученика, но в то обстоятельство, что он воспитал себе конкурента, превосходящего мастерство мастера, немного обескуражило маэстро. Однако Леонардо всегда жаждал большего. Будучи жадным до знаний, он общался со многими флорентийскими художниками, гуманистами, скульпторами и прочими умами того времени, пополняя свой багаж познания. В стремлении объять как можно больше, Леонардо да Винчи добился того, что молва о его таланте облетела всю Флоренцию. Очень быстро юноше начали поступать крупные заказы, а в 1482 году он переехал в Милан, трудясь под покровительством Лодовико Моро, продолжая совершенствовать свои навыки. Но Леонардо было тесно в нише художника. Знания, которые он приобрёл, стремились вырваться наружу. Постепенно они начали воплощаться в амбициозные, но оттого не менее фантастические проекты в виде чертежей механизмов и полноценных машин, которые средневековый человек мог видеть только во снах. Идеи молодого мастера опережали своё время на много веков вперёд, но Леонардо верил, что однажды он воссоздаст свои изобретения. Поэтому с целью продолжить своё служение музам живописи, архитектуры, конструирования, особенно военного, и прочего Леонардо да Винчи прибыл в Форли.

Дверь вновь распахнулась. Впереди шёл Агапито, который практически сразу отошёл к окну. Перед Чезаре предстал мужчина среднего роста, возрастом около пятидесяти лет. Его вытянутое лицо обрамляла окладистая каштановая, но начинавшая серебриться, борода, доходившая до уровня груди. На плечи ниспадали волнистые такие же каштановые волосы, которых тоже уже коснулась седина. Леонардо да Винчи почтительно поклонился, взглянув на герцога. Чезаре был знаком подобный взгляд, которым его одарил гость. Такой взгляд свойственен мечтателям, которые могут уйти с головой в работу над любимым делом, не замечая ничего вокруг. Такие люди привыкли работать в уединённой обстановке и не терпят, когда их тревожат, особенно по пустякам.

– Приветствую вас, мессер Леонардо, – улыбнулся Чезаре. – Как приятно увидеть вас собственными глазами. Молва о ваших исключительных талантах шагает впереди вас.

– Благодарю вас за тёплые слова, ваша светлость, – ответил Леонардо, склонив голову, – но ничего особенного в моих способностях нет. Я лишь занимаюсь любимым делом, приносящим мне не только доход, но и безграничное удовольствие.

– Оставьте скромность, Леонардо. Мужчине она не к лицу, кроме того, она останавливает его на пути к цели. Итак, вы искали со мной встречи?

– Верно, ваша светлость. Я прибыл в Форли с целью предложить вам свои услуги. Видите ли, после завоевания Милана французами я лишился своего покровителя, а таким людям как я без него никак не обойтись.

– И вы пришли ко мне? – удивился Чезаре. – К человеку, который косвенным образом посодействовал изгнанию вашего покровителя? Неужто Флоренция закрыла для вас свои ворота?

– Вовсе нет. Ворота Флоренции для меня всегда открыты, но, увы, Республика более ничего не может мне дать. Во Флоренции мои усилия будут сосредоточены на картинах, которые я могу писать не только там. Меня не интересует политика. Всё, что я делаю, нацелено только на науку и искусство. Сегодня я служу Милану, а завтра могу служить Франции. Я должен двигаться дальше не только в художественных работах, но и в более масштабных деяниях, дабы воплотить свои замыслы, которые, я уверен, смогут изменить мир. Поскольку вы намерены продолжить объединения папских земель, я предлагаю вам свои услуги как военного инженера. Для меня будет честью служить у сына Его Святейшества.

– О нет, – запротестовал Чезаре, – скорее это для меня будет честью, что под моим покровительством трудится такой человек как вы. К тому же, после захвата Милана армией короля Людовика, я просто обязан удовлетворить вашу просьбу. Посему я готов принять вас на службу, и вдогонку дать вам возможность проявить себя.

– Я сгораю от нетерпения, ваша светлость.

– Прошу за мной.

Они вышли на улицу. Перед дворцом, где расположился Чезаре, герцога уже ожидали его капитаны, чьи взгляды сразу устремились к Леонардо да Винчи, следовавшего чуть поодаль от Борджиа. Чезаре бегло представил капитанам Леонардо, после чего все, в сопровождении стражи, направились к Равальдино, минуя витиеватые улицы на которые высыпали толпы людей, приветствовавших своего нового повелителя. Добравшись до крепости, Чезаре со своими людьми направился во двор, а стража оцепила площадь перед крепостью, отгоняя зевак.

– Теперь, когда владения Катерины Сфорца полностью под нашим контролем, – начал Чезаре, – необходимо восстановить порядок в этих землях. Мы начнём с ремонта крепости Равальдино и цитадели Сфорца в Имоле. Леонардо, как я и обещал, ваше желание будет исполнено. Вы начнёте свою работу отсюда. Возглавите ремонтные работы над Равальдино, а после над цитаделью в Имоле. В вашем распоряжении будет всё необходимое: люди, строительные материалы и деньги. Ясно?

– Более чем, ваша светлость, – ответил Леонардо да Винчи, рассматривая крепостные стены, в одной из которых зияла большая брешь, а также большие вмятины – следы от артиллерийских ядер. Повсюду валялись куски каменных стен, осыпавшихся после ударов артиллерии. Трупы солдат с обеих сторон вывезли и похоронили в общей могиле.

– Очень хорошо.

Осмотрев крепость и дав необходимые указания Леонардо да Винчи, Чезаре и капитаны направились в сторону дворца, как вдруг в одном из переулков раздался крик. Остановившись, Чезаре повернул голову к его источнику, увидев, как двое солдат грабят горожанина, тщетно умолявшего их отпустить его.

– Видимо, у некоторых проблемы со слухом, – сурово заключил Чезаре. – Привести ко мне этих охотников за чужим добром.

Два стражника отделились от основной группы и направились мародёрам, которые были немного удивлены столь резкой манерой своих братьев по оружию. Даже пытались протестовать, но как только увидели перед собой герцога Валентино, от их спеси осталась лишь тень.

– Кажется, я предупреждал о запрете грабежа жителей, – сказал Чезаре, пристально посмотрев на перепуганных солдат.

– Ваша светлость… мы… мы вовсе не собирались… – дрожащим голосом лепетал один из схваченных. В тот же миг кровь отхлынула от его лица.

– Молчать! – оборвал его герцог. – Если вы забыли, то я напомню. Бросить их в темницу, живо. Завтра я всем преподам урок, навсегда отбив желание мародёрствовать.

Пытавшихся что-то ответить солдат увели.

– Господа, – повернувшись к капитанам, сказал Чезаре, – я напоминаю вам и прошу сообщить об этом вашим отрядам, что по закону современной войны, если город сдаётся добровольно, грабежи строго воспрещаются. Однако даже если бы Имола и Форли не открыли бы перед нами ворота, я в любом случае не допустил бы грабежа, поскольку не желаю выстраивать свою власть на запугивании и тирании, против которой и веду борьбу. Чтобы удержать власть, необходима любовь и признание народа, и если ради этого придётся немного переписать один из военных законов, я не задумываясь, сделаю это. Что такое военные законы, когда даже церковные правила всесильны лишь на бумаге?

Утром Форли облетела новость:

– Его светлость герцог Валентино свершил справедливый суд над теми, кто покусился на чужое имущество, – громко вещали глашатаи в разных уголках города, окружённые любопытными горожанами. – Герцог Валентино обязуется хранить безопасность своих подданных, а мародёры, повешенные на крепостной стене, послужат уроком тем, кто попытается повторить нечто подобное. Его светлость заботится о судьбе своих подданных, как о своей собственной.

Действительно, проходя мимо Равальдино, горожане заметили, как на крепостной стене раскачивались два трупа тех самых солдат, которых Чезаре поймал с поличным. Этим поступком герцог Валентино чётко дал понять своим подданным, что приложит все усилия, дабы обеспечить их мирное существование. А своим войскам и прочим членам свиты, что не потерпит мародёрства и насилия в своей армии. Всех несогласных неминуемо ждёт петля, и зубчатую корону Равальдино украсят новые трупы. Чезаре было крайне важно заслужить уважение, доверие и любовь тех, кого он освободил и освободит от тирании мелких романских синьоров, которым герцог не собирался уподобляться. Романья и без того вдоволь хлебнула горя и крови под управлением тех, с кем борется Чезаре, поэтому он будет держать свои войска в узде, даже посредством кнута, если пряник не подействует.

***

Форли окутал вечер. Время было не столь позднее, но за окном уже стемнело как ночью. Небо набухло тёмными низкими тучами, щитом закрывавшими звёзды. Холодные улицы опустели. Лишь патрули герцога Валентино блуждали меж домов и переулков, в которых завывал, щипавший нос и щёки, ледяной ветер. Не спеша шагая по коридору, Чезаре вошёл в небольшой зал, украшенный фресками с изображениями знаменательных событий из семейной хроники дома Сфорца. После чего поднялся наверх по широкой угловой лестнице, напротив которой были два крупных высоких окна. Пройдя через небольшую арочную анфиладу, поддерживаемую тремя полуколоннами, Чезаре вошёл в маленькую залу, которая вела в одну лишь комнату, около которой, скрестив алебарды, стояли два стражника, закрывая собой резные полуколонны, украшавших дверной проём. Увидев герцога, стражники одновременно разомкнули острия своих алебард, позволив Чезаре войти в комнату. У окна стояла одетая в простой костюм из чёрного атласа Катерина Сфорца, задумчиво всматриваясь тёмную даль. Увидев герцога Валентино, она не произнесла ни единого слова, но в своей манере гордо подняла голову, показывая свою стойкость и непоколебимость, даже будучи пленницей. Однако внутри Катерины бушевал огонь, который никто не мог потушить. Её тяготило не только собственное поражение, но и тот факт, что она побеждена гнусным Борджиа, попав в его грязные лапы. Ничего омерзительнее графиня и вообразить себе не могла. Катерина Сфорца старалась не выказывать своих тяжёлых чувств, чтобы не подогревать торжество герцога.

– Мне сообщили, что ты отказываешься от еды, осыпая моих людей и меня отборными проклятиями, – сказал Чезаре. – Ты желаешь, чтобы римляне увидели гордую Тигрицу из Форли измождённой и истощённой, дабы вновь обвинить Борджиа в жестокости? Ты не ценишь моего милосердия, совершая большую ошибку. Ты могла бы сейчас сидеть в холодной сырой темнице, ужиная крысами, а вместо этого находишься в тепле и уюте, и тебе подают сытные блюда.

– Я не приму пищу из рук врага, особенно твоих, Борджиа, – надменно отрезала Катерина.

Чезаре усмехнулся, заложив руки за спину.

– В тебе говорит принципиальность, побуждаемая непоколебимой гордостью? Или банальный страх быть отравленной?

– Не тешь себя пустыми иллюзиями. Я не страшусь смерти, ледяное дыхание которой ощущала не единожды.

– В этом я не сомневаюсь. Своё бесстрашие ты доказала в полной мере. В этом мы с тобой похожи – нас обоих не страшат неминуемые объятия смерти.

Лицо графини исказилось в гримасе отвращения и ненависти, глаза вспыхнули огнём презрения, прожигая герцога Валентино насквозь, а ладони сжались в кулаки столь сильно, что костяшки пальцев разом побелели.

– У меня нет и не может быть ничего общего с Борджиа, – процедила сквозь зубы Катерина Сфорца.

Ехидная улыбка Чезаре стала ещё выразительнее, обнажив белые ровные зубы.

– Ошибаешься, дорогая Катерина, – ответил тот. – Ты и тебе подобные грезите о падении нашей семьи, вечно отделяете нас от себя, точно семена от плевел, мня себя справедливыми, непогрешимыми и правильными во всём. Однако у каждого есть свои грязные секреты, будь то король или простолюдин. Ты упрекаешь нас в жестокости, но разве месть заговорщикам не подогревалась твоей жестокостью? Уверен, та ночь была полна отчаянными мольбами матерей и их детей о пощаде. Разве увлечение короля Федериго Неаполитанского коллекционировать мумии своих врагов не выглядит жестоким?

– Равно как и братоубийство, совершенное тобой, – резко вставила Катерина Сфорца. – Что направляло твою руку в ту ночь, герцог? Зависть к брату, или ревность к собственной сестре, которую вы делили с ним и вашим отцом?

– Придержи свой дерзкий язык. Вы, жалкие лицемеры, охотно выносите на свет наши пороки, закрывая глаза на свои собственные. Никто не пытается взглянуть на себя. Лодовико Моро узурпировал трон Милана, пленив, а после убив своего племянника. Твой покойный муж Джироламо Риарио участвовал в заговоре Пацци, одобренном Папой Сикстом Четвёртым, раздававшим земли и назначения своим родственникам не хуже милостыни беднякам. Напомнить тебе к чему это привело? Ты пытаешься замарать имя Борджиа, но и имя Сфорца далеко не бело, как снег. Твои руки по локоть в крови, крови твоих подданных. Поэтому не тебе поучать нас морали.

В памяти Катерины Сфорца невольно всплыли картины давно минувших событий – заговора Пацци, потрясшего всю Флорентийскую республику. Для флорентийцев это были кровавые времена. В 1478 году, когда Лоренцо Великолепный продолжал возглавлять Республику, отношения Флоренции и Рима серьёзно пошатнулись, пока не рухнули вовсе. В то время престол Святого Петра занимал Папа Сикст IV, раздававший своим родственникам щедрые подарки в виде церковных должностей или земель. На сей раз, Папа решил угодить своему племяннику Джироламо Риарио, пожаловав ему небольшой город Имолу в Романье. Для этого Сиксту IV требовалось выложить круглую сумму, которой у него не было. Поэтому Папа обратился к Медичи, чтобы их банк предоставил ему необходимую сумму. Для банка эта сделка представляла немалую выгоду, позволявшую утвердить своё влияние и тёплые отношения с Римом, но это шло в разрез с интересами самой Флоренции, поэтому Лоренцо Великолепный отказал Папе. Дерзость Лоренцо вызвала гнев Сикста IV, но тут ему на помощь пришло семейство Пацци, заправлявшая собственным банком, конкурирующим с банком Медичи. Пацци согласились помочь Ватикану в конфликте с Флоренцией, предоставив желаемую сумму, но Папа не торопился с ответом. Последней каплей для него стал отказ Синьории пропустить во Флоренцию Франеческо Сальвиати, назначенного архиепископом Пизы, принадлежащей Флоренции. Лоренцо Великолепный не признал архиепископа, которому пришлось отсиживаться в Риме. Сикст IV пришёл в ярость и вызвал в Рим Франческо и Якопо Пацци. Побуждаемые непомерным честолюбием и ненавистью к Медичи, Франческо и Якопо предоставили Папе необходимую сумму для уплаты Имоле, а также всячески намекали, что Лоренцо Медичи посмел поставить себя выше самого наместника Бога, за что должен поплатиться. Сикст IV долго колебался, но всё же поддержал Пацци. Франческо и Якопо Пацци привлекли к заговору не только оскорблённого Франческо Сальвиати, но и купца Бернардо Барончелли, священника Антонио Маффеи и Стефано де Баньоне. Суть заговора была проста: свергнуть Медичи, дабы самим стать хозяевами Флоренции. Поговаривали, что Папа велел Пацци ни в коей мере не проливать крови, но так это или нет – остаётся загадкой. В конце апреля Сикст IV направил эту разношёрстную делегацию во Флоренцию, заверив Лоренцо Медичи в дружелюбном урегулировании конфликта. Лоренцо и его брат Джулиано устроили роскошный приём для высоких гостей. Шла Пасхальная неделя, и на второй день пребывания делегации в городе братья Медичи пригласили гостей на мессу в собор Санта-Мария-дель-Фьоре. По пути Франческо Пацци по-дружески приобнял Лоренцо Медичи, пошутив, что столь роскошная жизнь сделала его больше. Это был ловкий манёвр проверить, нет ли под одеждой Лоренцо кольчуги. Бернардо Барончелли, Антонио Маффеи и Стефано де Баньоне были готовы вынуть кинжалы по команде Франческо Пацци. Далее после убийства братьев Медичи Якопо Пацци и Франческо Сальвиати силами наёмных войск должны были захватить Синьорию. Первыми в собор вошли Медичи и заговорщики, потом остальной народ. Франческо Пацци и его подельники были напряжены. Как только прозвучал звон колокола, Франческо Пацци всадил кинжал в бок Джулиано Медичи. Тот, зажимая рану, повалился на мраморный пол, стремительно окрашивавшийся кровью. Франческо яростно наносил удар за ударом брату Лоренцо. Под сводами собора разрывались истошные крики, люди спешили выбежать на улицу. На помощь Франческо поспешил Стефано де Баньоне, пока Бернардо Барончелли замахивался кинжалом на Лоренцо Медичи, вытянувшего перед собой руки. В это время Баончелли кто-то схватил за плечо, и он отшатнулся, сбив вектор удара, потому слегка оцарапал Лоренцо горло. Антонио Маффеи, отбивавшийся от нескольких неравнодушных флорентийцев, повернулся в сторону Лоренцо Медичи, но того и след простыл. Расправившись с Джулиано, которому повезло меньше, заговорщики с ужасом поняли, что Лоренцо сбежал, а к собору активно стягивались отряды гонфалоньера Флоренции Чезаре Петруччи. Осознав, что план провалился, заговорщики поспешили покинуть собор. Речь шла уже не о свержении Медичи, а о желании спасти собственную жизнь. А Лоренцо Медичи, прикрывая рукой кровоточащую рану на горле, вышел из ризницы, где под шумок укрылся. Под крики толпы, воздававшей хвалу Небесам за чудесное спасение Лоренцо, он приказал схватить негодяев. Ободрённые своевременным приходом людей Петруччи, флорентийцы набросились на Франческо Пацци, Антонио Маффеи, Бернардо Барончелли и Стефано де Баньоне, предав их самосуду. Такая же участь постигла Якопо Пацци и Франческо Сальвиати. Заговорщики были схвачены властями, и повешены на окнах палаццо Веккьо. Дворец Пацци был разграблен, имущество конфисковано, а другие члены семейства изгнаны из Флоренции. А когда до, убитого горем, Лоренцо Медичи дошли известия о связи заговорщиков с Папой, отношения Рима и Флоренции разрушились. В результате попытка сменить власть в Республике обернулась интердиктом, наложенным на Флоренцию, и двухлетней войной обеих сторон, в ходе которой Рим вторгся на территорию Республики. Но уже в 1480 году Лоренцо Великолепный заключил мир с Сикстом IV. Интердикт был снят, а война окончена.

– Возможно, ты и прав, – вернувшись к реальности, сказала Катерина Сфорца, – однако, и вы, Борджиа, отнюдь не святые. Ты забыл, как твой отец проложил себе путь к папской тиаре золотыми дукатами и многочисленными посулами? Александра не заботит ничего, кроме благополучия своих детей.

В ответ Чезаре рассмеялся.

– Послушать тебя, так весь Ватикан погряз в пороке и грехе только по воле Папы Александра. Или Сикста не заботила судьба его многочисленных родственников, ради которых он развязал войну с Флоренцией? Или Папу Иннокентия, преемника Сикста? Что же до симонии, которой до Борджиа в Ватикане было немало, то если единственный способ привести мир к процветанию заключается в незаконных деяниях, глупо им не воспользоваться. Кто потом посмеет тебя осудить, видя благоприятный результат? Это давно стало некой обыденностью, которая теперь вас так возмущает.

– Допустим, но ещё ни один Папа не пускал в дело яд, устраняя своих противников. Извивайся сколько угодно, герцог, но придёт время, когда ты и твоя чёртова семья поплатитесь за свои преступления.

– Только после тех, у кого их на счету ничуть не меньше. Ты стала первой.

Дверь заскрипела. Чезаре обернулся, увидев Агапито. Не удостоив Катерину Сфорца более ни словом, герцог вышел вместе со своим секретарём.

– Ваша светлость, дурные вести с севера, – сказал Агапито. – Лодовико Моро приближается к Милану. Император Максимилиан предоставил ему большую армию, с помощью которой Моро надеется выбить французов из города. Джанджакомо Тривульцио требует как можно скорее отправить ему на помощь ваши французские отряды.

– То есть, практически, всю мою армию, – нахмурился Чезаре. – Проклятье! Это значительно замедлит объединение папских земель, но поражение французов будет стоить мне дороже. Придётся отправить все французские отряды и их командиров на подмогу Тривульцио. Впрочем, это мне даже на руку. Вернёмся в Рим и сформируем собственную армию, которая будет подчиняться только мне. Так я смогу самостоятельно планировать дальнейшие действия, продолжив кампанию без французов. Приведи ко мне французских командиров. Я сообщу им просьбу Тривульцио, после чего вели подготовить всё необходимое для дальней дороги. Пусть Джованни Сфорца насладится последними месяцами своего правления.

То, что следующей целью герцога Валентино станет Пезаро, не составляло никакой тайны. Напротив, это был логичный ход, поскольку Чезаре уже надломил власть дома Сфорца. Поэтому Джованни, мечась от страха, в спешке переправил свои драгоценности и прочие необходимые вещи в безопасное место. Ему оставалось найти убежище для себя, но прознав, что Чезаре возвращается в Рим, Джованни выдохнул. Во всяком случае, он получил некоторую передышку. В конце января Чезаре, Агапито и Вителлоццо Вителли, возглавивший небольшой отряд папской армии, покинули Форли, оставив небольшой гарнизон под командованием Диониджи ди Нальдо и Эрколе Бентивольо, который тоже собирался покинуть армию герцога Валентино, но Чезаре пообещал освободить Эрколе от службы, когда будет собрана новая армия. Кроме того, герцог назначил Рамиро де Лорку своим наместником, дабы тот осуществлял правление Форли и Имолой.

Часть 3. Глава 18. Римский карнавал

Рим, февраль 1500 года.

Утро выдалось солнечным. Вместе со снегом растаяла и мрачная завеса, окутывавшая небосвод. С козырьков крыш слезами капали таявшие сосульки, по дорогам текли ручьи, а в некоторых кварталах дороги вовсе размыло. Центр Рима опустел. Оповещённые глашатаями о приезде герцога Валентино люди высыпали к Воротам Народа. Растянувшись по периметру ровной вытянутой площади Пьяцца-дель-Пополо, окружённой фасадами домов, прорезанных изогнутыми улицами, люди то и дело вытягивали шеи, пытаясь разглядеть приближавшуюся кавалькаду. В центре площади, подле высокого обелиска, привезённого из Египта ещё во времена Римской империи, стояли секретари курии, вельможи, а также послы союзных государств, младший брат герцога Джоффре и даже Альфонсо Арагонский. В общем, в это утро все, кому посчастливилось оказаться в Риме, стекались на Пьяцца-дель-Пополо.

Услышав пение труб, толпа смолкла. В воротах показалась герцогская кавалькада. Первыми вошли сто вьючных животных, ведомых под уздцы, за ними следовали ещё полсотни мулов, покрытых чёрными накидками с изображением родового герба Борджиа. Следующей в город, позвякивая своими доспехами, вошла кавалерия, возглавляемая Вителлоццо Вителли, а после в город въехал виновник этого торжества, окружённый несколькими десятками гвардейцев. По правую руку от герцога Валентино ехал его верный секретарь и советник Агапито. На лице Чезаре сияла улыбка победителя, в отличие от закованной в золотые цепи, игравшие на солнце, Катерины Сфорца, которая ехала на белом жеребце чуть позади Чезаре. Пленённая графиня держалась гордо, назло всем. Её лицо не выражало ни злости, ни скорби. Она ехала, не шевелясь, будто парализованная, смотря вперёд. К Чезаре подъехал восседавший на чёрном скакуне Альфонсо Арагонский с явно натянутой улыбкой. Он не испытывал никакого удовольствия от встречи с шурином, но Папа настоял на том, чтобы зять встретил Чезаре как подобает родственнику. Однако герцог Валентино ответил Альфонсо отнюдь непринуждённой улыбкой, что только распаляло огонь в глазах герцога Бишелье. Под приветственные крики толпы Чезаре и его свита направились в Ватикан. Лишь въехав в город, герцог Валентино обратил внимание на буйство красок грядущего ежегодного карнавала, совпавшего с празднованием Юбилейного года. В соборе Святого Петра Александр VI открыл ворота Юбилейного года, через которые проходили многочисленные паломники, дабы получить отпущение грехов своих. В честь празднования на площади Святого Петра было не протолкнуться, в Рим стекались паломники со всей Европы. Этой людской реке не будет конца и края в течение целого года. Просителей было столь много, что далеко не всем хватало места под сводами базилики Святого Петра, отчего Папе приходилось отпускать грехи тем, кто молился прямо на ступенях собора. Вместе с тем римляне готовились к карнавальным торжествам, которые продлятся одиннадцать дней. Город украшали бесчисленные гирлянды ярких цветов и флажков, торговые прилавки были устланы разнообразными масками, а балконы домов украшали богатые ковры.

Проехав по мосту Святого Ангела, кавалькада свернула влево, выехав на новую улицу между замком и Ватиканом, названную Виа-Алессандрина. Александр VI и Лукреция сидели под бардовым балдахином перед базиликой Святого Петра в окружении кардиналов. Кавалькада остановилась у ступеней, ведущих на площадь Святого Петра. Пока Джоффре, Агапито и Вителлоццо Вителли занимались остальной свитой герцога, Альфонсо Арагонский помог Катерине Сфорца слезть с жеребца.

– Держи её под руку, Альфонсо, – сказал Чезаре, сбросив с крупа лошади свой плащ, и под звон собственных доспехов спешился сам. – Графиня Сфорца хитра, как лисица. Кто знает, чего от неё можно ещё ждать.

Все трое, не спеша, вышли на площадь Святого Петра. Людские взгляды были прикованы не только к герцогу Валентино, но и к Тигрице из Форли, которую Альфонсо Арагонский подвёл к Александру VI.

– Итак, Катерина, – сказал Александр VI, – как видишь, справедливость восторжествовала. Недавно ты дерзнула покуситься на Нашу жизнь, а теперь стоишь пред нами в цепях. За это тебя бы следовало предать самой жестокой каре, однако, в отличие от тебя, Нам не чуждо милосердие. Ты будешь заключена в Бельведерский замок под охраной двадцати солдат как почётная пленница.

Катерина Сфорца держалась стойко. На её каменном лице не дрогнул ни один мускул. Она отважно и гордо вытерпела пристальный взгляд Александра VI. Папа махнул рукой и Франческо Гасет, стоявший слева от него, велел солдатам увести графиню. Приблизившись к отцу, Чезаре опустился на колени и поцеловал перстень первосвященника, после чего он собирался, как того требовал обычай, прикоснуться губами к туфле Александра VI, но тот тут же поднялся с трона и взял сына под руку, заставив его встать в полный рост. Папа крепко прижал Чезаре к себе. На его глаза наворачивались слёзы, а лицо Лукреции просияло, как ясное солнце. Чезаре показалось, что сестра сама вот-вот поддастся эмоциям, но этого не произошло. На публике Лукреция научилась держать в узде себя и свои чувства, будь то радость или же глубокое горе. Александра VI переполняла гордость за сына. Фактически это был первый самостоятельный поход Чезаре, который ко всему прочему окончился успехом. Герцог Валентино доказал, что не зря сложил с себя сан кардинала, доказав отцу, что Господь не обделил его теми качествами, которых не хватало Хуану, как способному и талантливому полководцу.

***

Ночь обещала быть бессонной. Тёмное небо сияло в яркой смеси красок фейерверков, озаряя Рим. К карнавальным торжествам прибавился праздник по случаю успехов герцога Валентино в Романье. Улицы заполонили люди в причудливых масках и не менее причудливых костюмах, украшенных цветными перьями, бесчисленными кружевами и цветами. Один только взгляд на них невольно заставлял задумываться, какую ещё форму может приобрести человеческая фантазия, не знающая границ?

На следующий день празднества продолжились, набирая оборот. Повсюду играла музыка, на городских площадях, сотрясавшихся от шумных танцев, было трудно найти свободное место. На одних устраивали театральные представления, на других шествия масок, на третьих кулачные бои и прочее. Даже не столь приветливая погода не мешала римлянам отдаться праздничному круговороту. Позволил себе поучаствовать в карнавальной кутерьме и Чезаре Борджиа. В честь его триумфальных побед на площади Навона происходило представление, посвящённое триумфу Юлия Цезаря. Чезаре распорядился провести подобие знаменитого военного парада, данного самим Цезарем после его победы в Галльских войнах. Около одиннадцати колесниц, украшенных военными аллегориями об истории Юлия Цезаря, проследовали от площади Навона до Ватикана и обратно. Естественно, роль великого полководца Чезаре Борджиа оставил для себя. На следующее утро, пока герцог Валентино готовил римлянам новое, не менее захватывающее зрелище, были организованы скачки. После горожане поспешили покинуть центр города и направились в район Монти, где среди холмистых полей, одиноко растущих конусообразных кипарисов, раскидистых каштанов и грунтовых извилистых дорог, призраками давно минувших веков стояли античные руины: замшелые колонны, арки, постройки, которые когда-то были домами древних римлян, акведук и прочее. Выйдя на поле рядом с величественным Колизеем, горожане разделились на две команды, выстроившись друг напротив друга. После чего, будто малые дети, принялись бросаться бумажными шариками – confetti – друг в друга. Ещё одна весёлая забава в период римского карнавала. Вечером на Пьяцца делла Минерва, неподалёку от Пантеона, было устроено шествие масок.

На следующий день, выдавшийся весьма солнечным, глашатаи сообщили, что по приказу Чезаре Борджиа в районе Тестаччо, между воротами Сан-Паоло и пирамидой Цестия, примыкавшими к Аврелиановой стене, окружавшей Рим, в полдень состоится зрелище, которое не доводилось видеть ещё ни одному римлянину. Выбирая между очередными скачками и представлением, на которое приглашал сам герцог Валентино, заинтригованный народ поспешил в Тестаччо, где за несколько дней рабочими было сооружено подобие арены, огороженной по периметру. Чуть поодаль на деревянном помосте, который окружала стража, под золотистым балдахином сидели Александр VI, Лукреция с Альфонсо Арагонским, а также Джоффре с Санчей. В назначенный час в центр импровизированной арены на белом коне выехал Чезаре, поприветствовав сограждан.

– Славные римляне! – громко сказал Чезаре, остановив скакуна. – Сегодня я рад представить вам зрелище, коего ещё не видели стены Вечного города. В этот день даю вам возможность узреть нечто удивительное и захватывающее дух. Коррида. Это поистине восхитительное представление, заставляющее ахнуть, даже мало впечатлительных людей. Вообразите себе – бой человека с разъярённым быком, способного вспороть вам брюхо своими рогами и втоптать вас в землю, раздавив все кости. Итак, начинаем!

Выстроившись кольцом вокруг арены на вполне безопасном расстоянии, горожане с замиранием сердца ждали начала поединка герцога и быка. Ранее им приходилось лишь слышать об опасном развлечении испанцев, поскольку коррида перекачивала на Апеннинский полуостров с воцарением на юге Арагонской династии. Однако в Риме Чезаре стал первым, кто организовал настоящий бой с быком.

Чезаре подъехал к молодому мужчине, стоявшему за оградой около стойки с оружием. Этим мужчиной оказался Микелотто.

– Удачи, ваша светлость, – сказал тот, передавая Чезаре копьё.

Кивнув в ответ, герцог легонько ударил коня пятками по бокам и, выехав в центр арены, улыбнулся Лукреции к неудовольствию Альфонсо Арагонского. Воцарилась такая тишина, что Чезаре казалось, будто он слышит стук своего сердца. Через минуту на арену вышел бурый бык исполинских размеров. Казалось, его мощное мускулистое тело было высечено из гранита. Осмотревшись по сторонам, он не реагировал на Чезаре, пока тот не начал зазывать его свистом. Заметив своего противника, бык, выбивая пиль из-под копыт, ринулся к герцогу. Чезаре пришпорил коня, помчавшись в сторону от преследовавшего его животного. Описав круг, Чезаре нанёс первый удар в тело быка. Тот промычал, вскинув голову, а из его раны хлынула кровь. Рассерженный больше прежнего, бык вновь помчался к герцогу, слегка склонив голову, нацелив свои грозные рога на ноги коня. Чезаре начал отступать, кружа по арене, пытаясь нанести удар в широкую спину быка, неустанно преследовавшего своего противника. Вдруг герцог обнаружил, что в стремлении сбить коня с ног бык подобрался слишком близко. Чтобы не допустить падения, мастерски управляя конём, Чезаре резко повернул в сторону, чудом избежав столкновения. Публика, затаив дыхание, смотрела за происходящим, ощущая, как под ногами дрожит земля при беге разозлённого быка. Дождавшись благоприятного момента, Чезаре вновь описал круг, дезориентируя животное, и отыскав слабое место, увернулся от очередной атаки. Герцог нанёс смертельный удар ему в шею. Под рукоплескания зрителей, восхваляющих храбрость герцога Валентино, бык свалился на землю, багровевшую от крови. Чезаре торжествующе поднял окровавленное копьё. Александр VI, Лукреция Джоффре и Санча аплодировали герцогу. Лукреция, разумеется, больше всех, а Альфонсо Арагонский продолжал стоять неподвижно, скрестив руки на груди.

После Чезаре сразился ещё с пятью быками, одержав над ними победу к всеобщей радости публики. Однако решив усилить эффект, герцог попросил вывести ещё одного быка. Отдав копьё Микелотто, Чезаре вооружился мечом. Спешившись, он оставил коня, встав в боевую стойку. Путём хитрых комбинаций, уклонений и переходов, герцог вновь дезориентировал быка, после чего со всех ног помчался к нему. Уклонившись от рогов, Чезаре размахнулся со всей силы и отсёк обречённому быку голову одним ударом. Зрелище было жестоким, но вызвало бурную реакцию горожан, осыпавших герцога Валентино нескончаемыми почестями. Видя эту картину, Альфонсо Арагонский небрежно фыркнул, скрестив руки на груди. Александр VI ничего не заметил, но Лукреция бросила на мужа укоризненный взгляд.

Так вплоть до начала марта Рим был поглощён головокружительными и красочными торжествами. Но скоро пришло время вернуться к намеченным делам, так не вовремя отложенным по воле Людовика XII и Лодовико Моро.

Часть 3. Глава 19. Гонфалоньер церкви

Рим, март 1500 года

Тёплым днём двадцать девятого марта на площади Святого Петра было многолюдно. Минуту назад в собор Святого Петра вошёл Александр VI, сопровождаемый членами Священной коллегии. Внутри людей было ничуть не меньше, ибо сегодня католическая церковь готовилась обрести своего нового защитника и полководца. Кардиналы встали полукругом по бокам от Папы, подошедшего к алтарю. В ворвавшейся в собор тишине зазвучали спокойные неторопливые шаги, и перед Папой и его кардиналами предстал герцог Валентино, медленно опустившийся на колени и поцеловавший папский перстень.

– Да покроет Господь тебя плащаницей своего милосердия, и да облечёт тебя Он одеждами радости, – проговорил Александр VI и набросил на плечи сына парчовый плащ гонфалоньера церкви.

Сделав шаг вперёд, церемониймейстер Бурхард надел на голову Чезаре отороченный мехом пунцовый берет с вышитым крупным жемчугом голубем – символом Святого Духа. После Бурхард передал Александру VI кадильницу, и Папа окурил Чезаре дымом ладана под слившиеся воедино голоса хора. Кардиналы Джулиано делла Ровере и Хуан Борджиа-Лансоль удалились в ризницу, откуда вернулись с двумя свёрнутыми знамёнами церкви, которые Александр VI освятил. Чезаре положил руку на Библию, громко произнеся клятву:

– Я, Чезаре Борджиа, клянусь верно и бесстрашно служить Его Святейшеству Папе Александру, равно как и любому его приемнику, не щадя своей жизни. С мечом в руках защищать и отстаивать достоинства и права католической церкви.

Произнеся эти слова, Чезаре принял из рук Бурхарда жезл маршала и золотую розу. После чего Александр VI вновь взял слово:

– Как верховный понтифик, Мы назначаем Чезаре Борджиа, герцога Валентино, гонфалоньером нашей Святой Матери-Церкви, а также наместником возвращённых ленных владений Ватикана, которыми он будет повелевать. Равно как и остальными землями, которые будут возвращены в лоно церкви.

Отныне герцог Валентино был посвящён в гонфалоньеры церкви, заняв пост, который ранее занимал его покойный брат Хуан, и пост, из-за которого, как утверждала молва, Чезаре убил его. Однако только глупец мог считать, что Чезаре не заслужил быть командующим папскими войсками. Чезаре знал, что не повторит ошибок, допущенных Хуаном. Знал это и сам Папа.

– Ты продемонстрировал и подкрепил силу и авторитет Ватикана оружием, – сказал он ранее сыну. – Твоя победа над Катериной Сфорца тому доказательство. В дальнейшем ты продолжишь укреплять власть нашей Святой-Матери Церкви и власть дома Борджиа. Посему я считаю, что ты достоин принять звание главнокомандующего войсками Святого престола.

После завершения церемонии Александр VI направил в Имолу и Форли буллы о провозглашении Чезаре наместником и повелителем этих городов.

– Уверен, они присягнут мне на верность как новому повелителю без колебаний, – сказал Чезаре.

– Само собой, – ответил Александр VI, усевшись за стол. – Я слышал жители Имолы и Форли просто боготворят тебя. А скоро к ним присоединится и народ Чезены.

– Чезены?

Александр VI перебрал небольшую стопку бумаг, лежавшую на краю стола. Отыскав нужный документ, он быстро пробежал его глазами.

– Сегодня утром я получил это письмо от городского совета Чезены, – пояснил Папа, передав документ Чезаре. – Он буквально умоляет Ватикан даровать им покровительство герцога Валентино, ввиду нескончаемой кровопролитной войны между гвельфами и гибеллинами.

– Сторонников Священной Римской империи и папства, вечно враждующих между собой? – спросил Чезаре, взглянув на Александра VI.

– Именно. Их борьба тянется сквозь века. Гвельфы стремятся ограничить власть императоров Священной римской империи, но усилить влияние папства. Гибеллины же напротив, являются сторонниками императора. Наблюдая за твоими действиями в Имоле и Форли, жители Чезены рассудили, что только ты сумеешь принести мир в их, затопленный кровью, город.

– Разумеется, я облегчу страдания Чезены, но город должен принести мне вассальную присягу, войдя в состав земель, объединённых под моими знамёнами.

– Я дам незамедлительный ответ городскому совету Чезены. Хотя не думаю, что в том есть необходимость. Они примут тебя с распростёртыми объятиями.

Выйдя из кабинета отца, Чезаре направился к себе. Любуясь собой в зеркало, герцог не мог нарадоваться, смотря на парадное облачение гонфалоньера церкви, надетое на него.

– Я не могу усидеть на месте, Агапито, – сказал Чезаре. – Подобно Прометею, мне не терпится продолжить приносить спасительный огонь в другие города Романьи. Когда мы сможем выступить?

– Сложно сказать, ваша светлость, – ответил Агапито. – С севера Италии приходят тревожные вести. Лодовико Моро выбил французские войска из Милана.

– Выбил? – переспросил Чезаре, повернувшись к Агапито.

– К несчастью. Но, как я понимаю, это ненадолго. Король Людовик уже выслал подкрепление. К апрелю новые войска Франции достигнут Италии.

– Держи меня в курсе событий в Милане, – сказал Чезаре. – Опасаюсь, чтобы нам вновь не пришлось выдавливать Моро, тратя собственные силы. Кстати об этом. Как обстоят дела с нашей армией?

– Отлично, ваша светлость, – ответил Агапито. – Ди Нальдо сообщает, что в Имолу и Форли ежедневно прибывают новобранцы, желающие служить в войсках Святого Престола.

– Было бы странно, если бы новобранцы не множились, как грибы после дождя, – усмехнулся Чезаре. – Всем известно, сколь щедра наша семья, и сколь почётно служить в рядах папских войск, зная, а кто теперь стал их полководцем. Такие люди, как наёмники, авантюристы и просто охотники за наживой, коих в Риме и Романье немало, подпишут контракт хоть с самим дьяволом, если это обернётся для них прибылью.

– Однако меня беспокоит финансовая часть вопроса. На содержание столь огромного войска потребуются большие расходы.

– Не страшно. По случаю Юбилейного горда в Рим потекли потоки денег. Часть из них остаётся в тавернах, постоялых дворах, торговых лавках, борделях и так далее. Другая же часть оседает в папской казне. Выгляни в окно, Агапито. Рим содрогается от нескончаемых гостей. Бурхард уже насчитал около пятидесяти тысяч человек. Представь, сколько он насчитает их к концу года. На сегодня всё, Агапито. Ты можешь идти. Единственное, о чём я тебя попрошу – это сообщить Диониджи ди Нальдо, чтобы он стягивал наши войска к Чезене. Со дня на день она войдёт в состав моих растущих владений.

***

Пока на севере обстановка оставалась неопределённой, Чезаре продолжал активно формировать свою новую, неуклонно растущую армию, которая была столь огромна, что он мог продолжать завоевания в Романье без помощи Франции. Кончено, герцог Валентино был безмерно благодарен Людовику XII за тот толчок, который помог положить начало объединению Романьи, но Чезаре не устраивало, что его армия зависит от воли стороннего монарха. Герцог желал обзавестись армией, которая зависела бы только от его воли. Оставалось набрать надёжных кондотьеров. Чезаре решил оставить Вителлоццо Вителли, Рамиро де Лорку и Диониджи ди Нальдо среди своих капитанов. Новыми же кондотьерами стали: Микелотто Корелла, верный друг и союзник герцога Валентино, а также Джанпаоло Бальони сменивший Эрколе Бентивольо. Удивительно, но ряды папской армии пополнили некоторые члены семейства Орсини, осознав бесплодность своей борьбы с Борджиа. Посему решили примкнуть, что называется, к победителю, чем стать побеждёнными. В частности военный совет Чезаре пополнил Паоло Орсини. Чезаре вовсе не возражал, поскольку помнил, что врагов стоит держать к себе не менее близко, чем друзей.

Часть 3. Глава 20. Заговор

Рим, июнь 1500 года.

Погода была крайне скверной. С самого утра на Рим обрушилась страшная гроза. В окна назойливо стучали косые нити дождя, гром, походивший на рык разъярённого зверя, сотрясал город, а молнии зловеще бросали на него свой белый отблеск, прорезая затянутое тучами свинцовое небо. Ветер с треском гнул верхушки деревьев, шелестя листьями, лужи размывали дороги. Рим словно вымер, на улице не было ни души. Кто-то укрылся в своих домах, а кто-то пережидал непогоду в шумной, наполненной дымом и пропахшей жареным мясом и пивом таверне.

Шагая по коридорам папского дворца, Чезаре свернул к анфиладам апартаментов Александра VI. Внезапно по коридору промчался ужасный грохот, сравнимый с пушечным выстрелом. Чезаре на мгновение опешил, но мигом пришёл в себя, поняв, что звук доносится из зала Таинств веры. Чезаре стремглав побежал на шум. В его голове начали роиться скверные мысли. Вбежав в зал, герцог резко зажмурился от облака едкой пыли, окутавшей помещение, будто утренний туман, скрывавший фрески, повествующие о семи таинствах из жизни Христа и Девы Марии, что украшали этот зал. Чезаре ударил в нос запах штукатурки, а в ушах стоял крик Франческо Гасета, звавшего Александра VI, полулежавшего на троне без чувств. Чезаре медленно раскрыл слезившиеся глаза и на мгновение лишился дара речи. Он увидел полулежащего в кресле Папу, вокруг которого лежали небольшие куски штукатурки и потолка. Гасет и двое стражников нервно суетились вокруг понтифика. Подняв голову, Чезаре увидел дыру в потолке, через которую виднелась балка и капал дождь. Чезаре подбежал к Франческо Гасету.

– Что произошло? – испуганно спросил он, заметив на лбу отца несколько кровоточащих ран.

– Понятия не имею, – ответил, тяжело дыша, Гасет. – Мы беседовали с Родриго. Вдруг раздался грохот в зале над нами, подняв глаза к потолку, мы увидели, как балка пробила его, но чудом не упала на нас. Помогай, Чезаре, нужно перенести Родриго в его покои.

Александр VI по-прежнему не приходил в сознание. Франческо Гасет, Чезаре и два стражника перенесли Папу в его покои и уложили на кровать. В комнате находилась Джулия Фарнезе, чьё лицо стало мертвенно бледным, как у мраморной скульптуры. Прижав ладони ко рту, она вскрикнула.

– Что с ним? – испуганно спросила Джулия, бросившись к кровати.

– За лекарем, быстро! – приказал Чезаре, обращаясь к солдатам.

– У него кровь! – испуганно добавила Джулия.

– Поверь, могло быть намного хуже, – сказал Франческо Гасет, вытирая лоб от штукатурной пыли, прибитой потом.

Пока Гасет рассказывал о происшествии Джулии Фарнезе, которая тоже слышала грохот, но подумала, что это всего лишь раскаты грома, прибыл епископ Венозы, пользовавшийся большим доверием Папы в вопросах врачевания.

– Гасет, – повернувшись к папскому секретарю, сказал Чезаре, – нужно выяснить, что произошло в верхнем зале, откуда упала потолочная балка. Я и Джулия останемся с Папой.

Франческо удалился. Мурашки пробежали по спине герцога, а его сердце колотилось с неистовой скоростью. Впервые за свою жизнь Чезаре испытал пробирающий до костей страх, осознавая, чем обернётся для него и всей семьи смерть отца. Ведь всё, что сейчас они с Лукрецией и Джоффре имеют, добыто усилиями Александра VI, который является гарантом их безопасности. «Со смертью отца мы окажемся уязвимы, а значит, настало время разработать план на случай его смерти, – подумал Чезаре».

Обработав раны Александра VI, епископ Венозы собрал свои вещи, сложив их в небольшой кожаный портфель, подошёл к Чезаре, возле которого стояла Джулия, мысленно вознося молитвы Господу.

– Что вы скажете? – взволнованно спросил Чезаре.

– Беспокоиться не о чем, ваша светлость, – ответил худощавый епископ. – Его Святейшество придёт в себя, но я бы не советовал тревожить Его. Дайте Ему время оправиться. Ему и без того чудесным образом повезло. Словно длань Господа заслонила Его от верной смерти. Папа был в шаге от неё.

Поклонившись, епископ Венозы покинул комнату, и сразу после его ухода вернулся Франческо Гасет. Его глаза были красными, он то и дело вытирал слёзы, выступавшие из-за назойливой пыли. На его одежде серебрились пылинки штукатурки.

– Из-за грозы на крыше упала труба, пробив потолок в помещении над залом Таинств веры, а после и потолок этого зала, – сказал Гасет. – К сожалению, три человека погибли.

Чезаре снова взглянул на лежавшего в кровати отца, вновь представив, что могло быть, не застрянь балка на верхнем этаже. Епископ Венозы был прав, Александру VI, несказанно, повезло. Видимо Господь действительно уберёг его от гибели, постигшей трёх бедняг.

***

Безлунная ночь опустилась на Рим. По пустынным мокрым и грязным улицам района Борго, окружённого богатыми домами и дворцами местной знати, спешно шествовала человеческая фигура в сером балахоне, капюшон которого скрывал лицо путника, направлявшегося к Латеранскому дворцу. Добравшись до пункта назначения, человек три раза постучал в дверь. На пороге появился пожилой слуга, который проводил гостя в кабинет своего господина. Кабинет, выдержанный в алых тонах, показался посетителю не очень уютным. Особенно его удивляло обилие таких же алых портьер, висевших не только на окнах, но и, не доходя до потолка, на некоторых стенах, в частности на той, подле которой стоял дубовый стол. Даже диваны, ковры и кресла были выполнены в той же цветовой гамме, что и сам кабинет, в котором выделялись разве что дубовые шкафы, полки которых ломились от пергаментов и книг, расставленных ровными рядами.

– Входите, герцог, – послышался чей-то голос. – Не стесняйтесь.

– Доброй ночи, кардинал делла Ровере, – сказал мужчина, откинув с головы мокрый капюшон.

– И вам, синьор Альфонсо, – ответил кардинал, отойдя от окна. – Погода-то какая жуткая. Однако если вы всё же отважились прийти ко мне в такую бурю, полагаю, вас не отпускает вопрос, с какой целью я пригласил вас. Не так ли?

– Риторический вопрос, ваше высокопреосвященство, – усмехнулся Альфонсо Арагонский.

– Дело в вас, герцог. Точнее в вашем нынешнем положении, которое не сулит вам ничего хорошего.

– Потрудитесь объяснить, кардинал делла Ровере.

– Яснее некуда, Аальфонсо. Думаю, вы прекрасно знаете, что я имею в виду. Сближение Папы с королём Людовиком ознаменовало конец владычества Арагонской династии на юге Италии. Однако первым, кому грозит опасность от этого союза, являетесь именно вы, герцог. Помните, какую участь Папа и герцог Валентино готовили несчастному Джованни Сфорца, как только надобность в союзе с Миланом отпала? Уверен, скоро она постигнет и вас, если вы не нанесёте удар первым.

– То есть?

– Вы должны смотреть в будущее, – ответил Джулиано делла Ровере. – Сейчас над Неаполем нависла угроза, которую вы желаете отвести, но пока Борджиа находятся у власти, все ваши попытки уберечь свою семью обернутся в прах.

– И что же, по-вашему, я должен сделать?

– Избавиться от герцога Валентино. Лишившись герцога Гандийского, Папа едва не сошёл с ума. Вообразите, что будет, когда Чезаре отправится следом за братом. Сейчас герцог основная опора Родриго. На Джоффре он не рассчитывает. Юнец уже сыграл свою роль, к тому же он слишком мягкотел, а Лукреция не более чем разменная монета, но и она не сравнится с ценностью Чезаре. Герцог Валентино – это военная машина, которую можно остановить лишь одним способом.

Мысленно Альфонсо Арагонский соглашался с Джулиано делла Ровере, осознавая ту угрозу, что нависла над ним и его домом как дамоклов меч. Но внезапно герцог Бишелье вспомнил о Лукреции, которой он не желал причинять боль, даже если она и никогда не узнает о том, что вызвало оную.

– Я понимаю вас, кардинал делла Ровере, – сказал Альфонсо Арагонский. – Однако последовав вашим рекомендациям, не загоняю ли я себя в другую ловушку, из которой вы выберетесь без труда за счёт меня? Всегда остаётся вероятность раскрытия заговора. К тому же мне бы не хотелось причинять боль Лукреции, для которой Чезаре царь и Бог. Страшно представить, что с ней случится, узнай она о смерти любимого брата. И что впоследствии станет со мной, если всё вскроется? Как бы то ни было, но я люблю Лукрецию.

– Я не в коей мере не ставлю под сомнение вашу любовь к Лукреции, – сложив руки на животе, сказал кардинал делла Ровере. – Однако будьте осторожны, герцог. Не спутайте мираж с былью. Пусть вы любите Лукрецию, но не станьте пленником собственных иллюзий. Тем паче, что вы усомнились в верности вашей жены, предпочитающей вам своего брата.

Альфонсо Арагонский бросил удивлённый взгляд на Джулиано делла Ровере.

– Да, у меня имеются свои осведомители в Ватикане, – вдогонку добавил кардинал делла Ровере. – Поймите же, Борджиа не те, кого вам стоит защищать. Эта семейка прожуёт вас и выплюнет. И ваша любовь к Лукреции окажется бессильна, равно как и её к вам, в которой вы, повторяю, успели усомниться. Решайте, Альфонсо, кто вам ближе: жена, пренебрегающая вами в угоду своему брату, или ваша собственная жизнь и процветание вашего рода?

– Давайте перейдём от витийства к фактам, кардинал делла Ровере, – ответил Альфонсо. – Ваше желание уничтожить Борджиа ясно, как день, и вы решили воспользоваться моей враждой с герцогом Валентино, дабы самому не испачкать свои руки в крови. При этом в случае раскрытия этого плана меня ждёт смерть. Так с чего бы мне ставить под угрозу свою жизнь ради вашей ненависти к Борджиа?

– Которую вы и сами питаете к Чезаре, – усмехнувшись, заметил Джулиано делла Ровере. – Факты таковы, герцог, что единственным барьером, отделяющим Неаполь от французской армии, является Папская область, которую французам придётся пересечь. Шесть лет назад это обстоятельство принесло покойному Карлу Восьмому немало хлопот, но тогда Папа был настроен против Франции. Ныне же всё изменилось. Родриго не станет препятствовать войскам Людовика, охотно пропустив их через папские земли. Но если бы престол Святого Петра занимал понтифик, который воспротивился бы вторжению Франции в Италию, Неаполь оказался бы в безопасности.

– Как я понимаю, вы говорите о себе?

– Прозорливо, Альфонсо, весьма. Со смертью Чезаре Родриго станет вдвойне уязвим, лишившись того, на кого можно положиться. Джоффре витает в облаках, Лукреция кочует из рук в руки, не в силах взвалить на себя ту ношу, которую несёт Чезаре. Даже драгоценный Гасет окажется бессилен в такой ситуации. Здоровье Родриго и без того ослабло, а весть о гибели Чезаре может и вовсе убить его. Став Папой, я сумею остановить наступление французов, отстояв права вашей семьи на трон Неаполя. Поэтому, когда вы говорите, что я пытаюсь вас использовать в своих личных целях, прикрываясь подобно щитом, то меня это очень задевает. Я знаю, какого это, жить в постоянном страхе, что ночью к тебе в дом ворвутся головорезы Борджиа, оборвав твою жизнь. Когда после избрания Родриго на папство я покинул Рим, мне казалось, что никакое расстояние не способно уберечь меня от его мести. Даже убежище во Франции. Потому я и помогаю вам, желая уберечь от верной гибели. В вопросе исполнения я предоставлю вам полную свободу. Полагаю, вы сможете всё сделать так, чтобы избежать подозрений. Так каков же будет ваш ответ, Альфонсо?

***

Через несколько дней, дождавшись сухой погоды, рабочие приступили ремонтным работам в обоих залах. Александр VI по-прежнему оставался в своих покоях. Епископ Венозы настоятельно рекомендовал ему отдохнуть ещё хотя бы три дня, ввиду перенесённого потрясения, которое могло и вовсе прервать жизнь Папы. Но скучать Александру VI не приходилось. Джулия Фарнезе не отходила от него ни на шаг. А чтобы немного развлечь Папу, она играла с ним в карты, а сегодня читала ему эпическую поэму «Влюблённый Роланд», Маттео Мария Баярдо, повествующую о рыцарских приключениях, пока римляне полным ходом обсуждали происшествие в Ватикане. Одни благодарили Бога за чудесное спасение Папы, вознося к Небу молитвы, другие негодовали, цедя сквозь зубы проклятия в адрес живучего Борджиа. Часто справлялся о здоровье Александра VI и Джоффре с Чезаре.

Скрип двери заставил Джулию прервать чтение. В комнату осторожно, будто прокрадываясь, вошла Лукреция.

– Входи, дитя моё, входи, – улыбнулся Александр VI.

Наверное, Лукреция испугалась за жизнь отца больше всех. Когда Чезаре сообщил ей о случившемся, она неоднократно порывалась к Александру VI, но брат всячески удерживал её, заверяя, что повода для беспокойства нет. Ночью Лукреция долго не могла уснуть. Едва расцвело, она бросилась в покои отца, вокруг которого суетились епископ Венозы, Джулия, Чезаре и Франческо Гасет. Лукреция бросилась на шею к очнувшемуся, но жаловавшемуся на головокружение, отцу. На её глаза накатились слёзы радости. В тот момент она почувствовала, будто камень свалился с её души.

– Здравствуй, Джулия, – кивнула Лукреция подруге, а после перевела взгляд на Александра VI, усевшись на край кровати рядом с ним. – Как твоё самочувствие, отец?

– Хвала Господу намного лучше. Каждый день я мысленно благодарю его за спасение.

Лукреция просияла нежной улыбкой, но после отвела взгляд в сторону. Интуиция подсказывала Папе, что дочь чем-то обеспокоена.

– Джулия, красавица моя, оставь нас ненадолго, – сказал Александр VI.

Джулия Фарнезе загнула уголок на нужной странице книги, положив её на комод, и удалилась.

– Что тебя беспокоит, Лукреция? – спросил Папа. – Я же вижу, что телом ты здесь, со мной, но твои мысли далеко отсюда.

– Ты прав, отец, – ответила Лукреция, повернув голову к Александру VI. – Меня беспокоит Альфонсо. С приездом Чезаре он очень изменился. То есть, он и раньше вёл себя угрюмо рядом с моим братом, но сейчас всё стало ещё хуже. Он куда-то уходит, не посвящая меня в свои планы. Более того, иногда он стал исчезать по ночам. Почти целый день он проводит в саду, тренируясь в стрельбе из арбалета. Когда я попыталась спросить его, в чём дело, он сказал, что всего лишь хочет поохотиться в окрестных лесах, но подрастерял сноровку в стрельбе. А ночные прогулки объясняет надоедливой бессонницей. Но мне кажется, дело в Чезаре. Его вражда с Альфонсо беспокоит меня всё сильнее и сильнее с каждым днём. Меня терзают дурные предчувствия.

– Боишься, что Альфонсо натворит глупостей? – спросил Александр VI.

– Именно. Он вспыльчив, а после нашего сближения с Францией ему всюду мерещится заговор против него. Кроме того, он верит в грязную клевету о нашей семье. Не так давно он бросил мне, мол, я люблю Чезаре больше чем его. Вероятно, он непрозрачно намекал на инцест, в котором обвиняют меня и Чезаре.

– Альфонсо пленник своих предрассудков. Не отрицаю, что сближение Чезаре с королём Людовиком расстроило его, но я уже говорил и повторю вновь: никто не покушается на жизнь твоего мужа. Однако Чезаре тоже не идеален. Зверь, спящий внутри твоего брата опасен в гневе, и не прощает обид. Он непредсказуем, но пойдёт на всё, чтобы отстоять собственную честь и честь нашей семьи. Передай Альфонсо, пусть не провоцирует Чезаре. Если в том есть необходимость, я вновь побеседую с Альфонсо и попытаюсь убедить его в том, что его жизни ничего не угрожает.

Поцеловав отца, Лукреция покинула его покои в удручённом состоянии, но всё же немного утешенная. Дождавшись, пока дочь уйдёт, Александр VI взглянул на небольшой алтарь, стоявший недалеко от окна. Папа задумался. Он понимал, что опасения Альфонсо отнюдь не беспочвенны. Союз Рима и Франции ударил по отношениям Ватикана и Неаполя, к которому Людовик XII так упорно тянул руки. Кроме того, воспоминания об инциденте с Джованни Сфорца были ещё свежи в памяти итальянцев. Вероятно, настало время сделать нелёгкий выбор.

– Господи, за что Ты заставляешь меня делать столь тяжкий выбор? – спросил Александр VI, смотря на алтарь, стоявший неподалёку от кровати.

***

Чувствуя объятия солнечного тепла, растекающегося по городу невидимыми лучами, Чезаре, заложив руки за спину, не спеша прогуливался в садах Ватикана неподалёку от папского дворца, ощущая сладкий аромат благоухающих цветов и наслаждаясь мелодичным пением птиц. Компанию герцогу составлял Агапито.

– Что слышно с севера, Агапито? – спросил Чезаре.

– Добрые вести, ваша светлость, – ответил секретарь. – Французская армия вновь заняла Милан, разгромив войска Лодовико Моро. Герцог долго огрызался, даже сумел вырвать несколько побед у французов, но в конце концов королевская армия одержала верх. Насколько мне известно, пленённого Моро везут во Францию, в замок Лош, где он будет пребывать до конца своих дней.

– Очень хорошо. Теперь, когда ситуация на севере стабилизировалась, мы можем выступить на Римини. Папская армия готова?

– Да, ваша светлость.

– В таком случае, через три дня мы выезжаем в Чезену, а оттуда выступим на Римини. Можешь идти, Агапито.

Отвесив поклон герцогу, Агапито направился в папский дворец. Чезаре медленно продолжил шагать в том же направлении. Он не торопился, желая ещё немного насладиться пением птиц. Чезаре услыхал странный глухой звук, похожий на выстрел. Он остановился и повернулся в сторону, внимательно осмотревшись по сторонам. В этот момент в нескольких сантиметрах от него пролетел арбалетный болт, вонзившись на половину в землю чуть позади герцога. Чезаре машинально пригнулся, опустившись на корточки, слегка прикрыв голову руками. Сохраняя хладнокровие, Чезаре бегло огляделся по сторонам в поисках стрелка, после чего взглянул на болт, торчащий из земли. Судя по углу, под которым болт вонзился в землю, выстрел был со стороны папского дворца. Герцог всматривался в окна и в одном из них увидел знакомое лицо. Чезаре успел подойти к папскому дворцу на вполне приемлемое расстояние, чтобы можно было различить, кто стоит у окна. Человек в окне держал в руках чуть опущенный арбалет, пытаясь разглядеть, достигла ли стрела своей цели. Он не сразу это понял, поскольку Чезаре пригнулся очень быстро, поэтому оставалась надежда, что герцог хотя бы получил ранение.

– Альфонсо… – проговорил Чезаре, вставая во весь рост.

Поняв, что промахнулся и допустил ошибку, не скрывшись сразу из виду, стрелок мигом пропал, будто бы его и не было. Обернувшись, к Чезаре подбежал Агапито, не сразу сообразив, что произошло.

– Ваша светлость, вы не ранены? – переполошился Агапито, осматривая герцога.

– Всё в порядке, – ответил Чезаре, не сводя взгляда с окна, в котором только что стоял Альфонсо Арагонский.

В то же направление устремил свой взор Агапито, после чего бросил взгляд на торчащий из земли арбалетный болт.

– Агапито, приведи ко мне Микелотто, немедленно, – приказал Чезаре, металлическим голосом. – Думаю, мы ещё задержимся в Риме.

Секретарь быстро удалился, а Чезаре снова взглянул на арбалетный болт. Подойдя ближе, герцог вытащил его из земли.

– Итак, Альфонсо, следующий ход за мной, – сказал себе Чезаре.

Часть 3. Глава 21. Полуночная бойня

Рим, июль 1500 года.

Преисполненный решимостью Чезаре вихрем ворвался в покои отца. Благо, что Джулия Фарнезе отлучилась, она никак не могла привыкнуть к резким манерам герцога. Порой они её пугали. Чезаре рассудил, что ждать более не имеет смысла. Либо он сейчас оборвёт основную нить, связывавшую Рим и Неаполь, не считая брака Джоффре и Санчи, либо ему придётся оглядываться на каждом шагу, опасаясь ещё одного арбалетного болта или кинжала.

– Отец, я пришёл к тебе по делу, не терпящему отлагательств, – начал Чезаре, встав напротив Папы. – Настало время поставить точку в неаполитанском вопросе и дать Людовику то, чего он просит, и что мы обязались ему предоставить. Французы вновь овладели Миланом, выдворив Сфорца во второй раз, а значит, скоро руки Людовика дотянутся и до Неаполя. Король потребует от нас выполнения наших союзнических обязательств, которые идут вразрез с нашей дружбой с Федериго.

– Знаю, – досадно ответил Александр VI, печально склонив голову. – Я и сам думал об этом. Должен сказать, мне жаль, что Борджиа приходится враждовать с Испанией, родиной нашей семьи.

– Стоит ли тебе напоминать, что Их Католические Величества не столь щепетильны в вопросах родственных уз? Вчера мои шпионы доложили мне о возможном союзе Испании и Франции. В таком случае Людовик разделит сокровища Неаполя с Фердинандом Арагонским, а мы, если останемся в неаполитанском лагере, станем их злейшими врагами и предателями. Как ты думаешь, сумеют ли объединённые силы Рима и Неаполя противостоять альянсу из Венеции, Феррары, Мантуи, Флоренции и потенциально Испании под покровительством Франции? В конце концов не забывай, кто помог начать объединение папских земель, долгое время находящихся в чужих руках.

– Не отрицаю, но Лукреция? – заметил Александр VI. – Ты же понимаешь, что нам придётся превратить её счастье в руины? Тогда для неё мы станем злейшими врагами и предателями. В нашей семье вновь наступит раскол, которого я так стараюсь избежать.

– Но этим бездействием ты добьёшься как раз обратного. Мне горько не меньше твоего при мысли, что придётся разрушить счастье сестры, ради благополучия которой я отдал бы всё. Но у нас нет выхода. Либо мы позволим втоптать себя в землю, либо втопчем наших врагов, продолжив укрепление церкви и нашей власти. Лукреция недолго будет одна. Мы подберём ей мужа, который утолит её печаль и будет отвечать нашим нуждам. Да и что это: герцогиня крохотного Бишелье? Лукреция достойна большего, но за это приходится платить, и недёшево. Великие деяния требуют жертв, ты помнишь?

– Коих уже бессчетное количество.

– В таком случае можешь попрощаться с мечтой о могуществе дома Борджиа, которое мы, не щадя сил и проливая кровь, пытаемся воздвигнуть. Я знаю, что разлука с Альфонсо станет для Лукреции серьёзным ударом, но это не значит, что его не будет, если наш род падёт. От этого Лукреции лучше не станет, и даже Альфонсо не сумеет утешить её. Ради благополучия приходится делать трудные, но необходимые шаги. Будь уверен, благодаря самому Альфонсо печаль Лукреции не будет столь сильной, как ты думаешь.

Александр VI пристально посмотрел на сына и задумался.

***

Звёздная ночь сгустилась над безлюдными улицами Рима. Над собором Святого Петра плыл серп месяца, заливая своим серебряным светом окрестности. Возвращаясь во дворец Санта-Мария-ин-Портико, Альфонсо Арагонский в сопровождении своего слуги пересекал площадь Святого Петра, петляя между многочисленными паломниками, мирно лежащими на голых камнях, укутавшись в балахоны. В темноте они больше смахивали на земляные кочки. Число пилигримов было столь велико, что не всем удалось отыскать себе тёплое и уютное место под кровом. Внезапно двое пилигримов, привалившихся спиной к монументу в виде сосновой шишки, возвышавшегося в самом центре площади перед базиликой Святого Петра, отпрянули от него и поднялись на ноги, преградив дорогу Альфонсо Арагонскому и его спутнику. Не успел герцог Бишелье вымолвить слова, как справа выросли ещё два пилигрима. В то же мгновение, четыре человеческих фигуры сбросили на землю свои балахоны, вынув из ножен мечи, клинки которых угрожающе сверкнули в свете месяца. Лица нападающих скрывали маски, доходившие почти до глаз. Все четверо ринулись на Альфонсо, но тот вовремя среагировал, быстро отступив назад, обнажив шпагу. Слуга герцога Бишелье достал из-за голенища кинжал. Шагнув вперёд, один из нападавших сделал резкий выпад в сторону Альфонсо, но тому удалось отразить удар. Услышав сначала шипение клинков, извлекаемых из ножен, а после и их металлический звон, паломники в ужасе разбежались в разные стороны, чтобы не только не стать свидетелями кровавой бойни, но и её жертвами. Двое других нападающих начали оттеснять слугу от герцога в сторону собора. Они знали, что долго он сопротивляться не сможет, будучи вооруженным одним лишь кинжалом. В результате каждому пришлось биться в одиночку сразу против двух противников. Делая ловкие переходы с места на место, Альфонсо Арагонский продолжал парировать атаки противников, чувствуя напряжение в мышцах. Сквозь звон мечей прорезался чей-то крик. Отразив рубящий удар, Альфонсо отклонился назад, увидев, как остриё меча, со свистом рассекая воздух, проскользнуло в опасной близости от его груди. Пока второй противник поддался инерции, после неудачной попытки горизонтального удара, герцог сделал быстрый переход, сбив колющий удар второго противника, и увидел своего слугу, лежавшего в луже собственной крови.

– Марко! – закричал Альфонсо Арагонский.

Испустив последний вздох, тот замер навсегда. Герцог увидел, как двое оставшихся убийц идут к нему, и с ещё большей яростью стал отражать атаки неприятеля. Чтобы не позволить противникам нанести удар в спину, Альфонсо начал отступать, чувствуя, что силы уже на исходе, а мышцы начинают каменеть. По его спине и лбу стекал пот, солёный привкус которого Альфонсо ощущал на губах. Сражаться в одиночку против четырёх головорезов ему было уже крайне трудно. Тем не менее, герцог Бишелье продолжал оказывать сопротивление, но в один момент почувствовал, как сила убывает. Земля плыла у него под ногами. Потеряв на мгновение бдительность, Альфонсо пропустил вражеский удар, нанесённый в бедро. Острая боль стрелой пронзила сознание, по ноге потекла тёплая кровь. От боли потемнело в глазах. Отступая, Альфонсо получил вторую рану в левую руку, а затем ещё одно в голову. Из его груди вырвался сдавленный крик. Хромая, Альфонсо хаотично размахивал мечом, пятясь к базилике Святого Петра. Ещё один сильный удар выбил клинок из ослабевающих рук герцога. Стекая по лбу, кровь застилала ему глаза. И без того тёмные фигуры убийц стали бесформенными пятнами, угрожающе надвигавшимися на него, и постепенно сливавшимися с ночной темнотой. Альфонсо чувствовал, как подкашивались его ноги, а земля уходила из-под ног. Лишившись последней капли сил, Альфонсо упал на ступенях собора, но ничего уже не видел, не слышал и не чувствовал. Объятия тьмы поглотили его. Нападавшие остановились, опустив мечи. Один из головорезов отделился от группы, присмотревшись к бесчувственному герцогу, перепачканному кровью.

– Дело сделано, – сказал убийца. – Уходим, быстро!

Все четверо бросились к лошадям, ожидавших их у входа на площадь. Вскочив в сёдла, наёмники скрылись в ночи, направляясь в сторону Пертузианских ворот, стремясь как можно скорее покинуть город. В этот момент, не сразу поняв, что случилось, на шум выбежала стража Ватикана.

– Господи, что здесь произошло? – спросил один из солдат, увидев окровавленные тела.

Поднеся факел поближе к мужчине, лежавшему на ступенях базилики, он наклонился. Рассмотрев его лицо как следует, стражник вздрогнул, отшатнувшись назад.

– Бог мой! Это же герцог Бишелье! Нужно немедленно перенести его в Ватикан и доложить Его Святейшеству. Ну-ка взяли…

***

Пелена, застилавшая взор, постепенно рассеялась. Пляшущие жёлтые огоньки казались далёкими звёздами, но присмотревшись, Альфонсо понял, что это всего лишь свечи, освещавшие небольшую комнату. Герцога перенесли в башню Борджиа. Он лежал на кровати с перевязанной головой, бедром и рукой. Четыре размытых силуэта приобрели чёткую форму. В углу комнаты стояли Чезаре и Александр VI, занятых какой-то беседой, суть которой Альфонсо не мог уловить. Фигурой, сидевшей в кресле подле кровати слева, была Санча Арагонская, а в фигуре, стоявшей на коленях, подле кровати справа, герцог узнал Лукрецию, чьё тело сотрясали горькие рыдания.

– Любовь моя… – тихо проговорил Альфонсо Арагонский, взглянув на жену.

Услышав голос мужа, Лукреция подняла голову, и Альфонсо увидел её заплаканное лицо. Поднявшись с колен, Лукреция наклонилась к мужу, покрыв его лицо поцелуями. Альфонсо чувствовал прикосновение влажных от слёз щёк супруги.

– Как ты, любимый? – спросила Лукреция, отпрянув от мужа. – Я думала, что потеряла тебя.

– Ещё нет, но если моя жизнь вдруг оборвётся, вы будете знать, кого винить в этом, – ответил Альфонсо, ощупывая здоровой рукой место, где была перебинтована голова.

– Кого же? Скажи мне, умоляю. Кто осмелился пойти на подобное злодеяние?

Альфонсо молча перевёл взгляд с Лукреции на Чезаре, подошедшего вместе с Папой чуть ближе к кровати.

– Твой брат, – ответил Альфонсо. – Герцог Валентино.

Лукреция вздрогнула. Её сердце забилось ещё быстрее, а лицо побледнело. Она повернулась к Чезаре, взглянув на него вопрошающим и одновременно испытывающим взглядом. После вновь взглянула на Альфонсо. Тот ничего не сказал.

Сложив руки на животе, Александр VI с любопытством наблюдал за реакцией сына, решив не вмешиваться без острой необходимости.

– Должно быть, вы бредите, дорогой шурин, – спокойно ответил Чезаре, заложив руки за спину. – Хотите сказать, я мог поднять руку на дорогого не только мне, но и моей сестре человека? Её благополучие для меня превыше всего.

– Равно как и благополучие вашего покойного брата герцога Гандийского? – колко спросила Санча Арагонская, вклинившись в разговор. – Каждому в этой комнате ясно, что союз с Неаполем стал для вас помехой после сближения с Францией. Чем не повод избавиться от моего брата? Полагаю, подобная участь ожидала и Джованни Сфорца.

Всё это время Лукреция не отрывала испытывающего взгляда от брата. Возможно, она бы и поверила ему, но её веру пошатнули, всплывающие в голове, воспоминания о том дне, когда Лукреция спасла Джованни Сфорца от гибели, уготованной ему Чезаре. С одной стороны, Лукреция очень любила брата, даже больше, чем Джоффре и Хуана, но рассудок упорно настаивал на своём.

– Вы, дорогая Санча, напрасно полагаете, что Чезаре причастен к нападению на вашего брата, – вмешался Александр VI. – Прежде чем бросаться столь серьёзными обвинениями, необходимо предъявить доказательства, равно как и в случае с обвинениями в желании Чезаре убить графа Пезаро. Если вы не можете их предоставить, то не следует спешить с выводами.

– Завтра я велю начать расследование и лично возглавлю его, – заявил Чезаре, пропустив колкость Санчи мимо ушей. – Более того, я издам указ, запрещающий носить оружие между замком Святого Ангела и Ватиканом.

– Со своей стороны я отправлю к вам своих гвардейцев, – добавил Александр VI. – Они будут дежурить у дверей вашей комнаты столько, сколько потребуется.

– Вот видите, Альфонсо. Вы будете в полной безопасности.

– Благодарю за заботу, но, к сожалению, весьма запоздалая мера предосторожности, – отрезал герцог Бишелье.

– Не беспокойтесь, синьор Альфонсо. – успокаивал его Папа. – Мы непременно отыщем тех, кто стоит за этим преступлением. Идём, Чезаре, полагаю, Альфонсо в надёжных руках.

Проводив взглядом Чезаре и Александра VI, Альфонсо обратился к жене, утиравшей слёзы белым кружевным платочком:

– Лукреция, в Риме меня ждёт смерть. Она подстерегает меня на каждом шагу, стоит в углу каждой комнаты папского дворца, особенно на кухне. Мы должны уехать из города. Поедем в Неаполь.

– Нет, Альфонсо, – запротестовала Лукреция. – Ты ещё слишком слаб и не выдержишь дальней дороги. Уверена, Чезаре с отцом отыщут этих мерзавцев.

Хотя Лукреция не могла до конца понять – действительно ли она верит в это или только хочет верить, поддаваясь гласу любви и заглушая призывы здравого смысла. Отчего последняя фраза из её уст прозвучала не столь уверенно.

– Не будь наивной, Лукреция, – ответил Альфонсо, покачав головой. – Я понимаю, ты любишь своего брата, но именно он виновник моих страданий. Он не уймётся, пока моё сердце не остановится на веки. Его указ лишь ширма, попытка отвести от себя подозрения. А расследованием Чезаре только оборвёт все нити, ведущие к нему. Как думаешь, почему же убийцу герцога Гандийского так и не нашли? Да и вспомни, ведь твой бывший муж Джованни Сфорца бежал из Рима, спасаясь от твоего брата.

– Думаю, стоит поговорить с Папой. Он сумеет достучаться до Чезаре.

– Пустое, – вставила Санча. – Папа верит твоему брату, чтобы он не говорил.

– Но и уехать мы не можем, во всяком случае пока Альфонсо не встанет на ноги. Мы с Санчей будем оберегать тебя и лично готовить тебе еду, если ты так опасаешься Чезаре.

Часть 3. Глава 22. Цена благополучия семьи

Рим, август 1500 года.

Как и три года назад после убийства Хуана Борджиа, римляне переполошились.

– Что же это делается-то? – говорили они все как один. – Головорезы настолько осмелели, что уже в самом Ватикане нападают на благородных особ. Уже нигде, даже в Ватикане, не осталось безопасного места.

Особенно насторожились сторонники Неаполя. Король Федериго немедля отправил в Рим одного из самых лучших врачей своего двора, а Лукреция и Санча дни напролёт оберегали покой Альфонсо Арагонского, окружив его вниманием и заботой. Девушки лично готовили ему еду, опасаясь ядов. Если Санча нисколько не сомневалась в виновности герцога Валентино, то Лукреция продолжала утешать себя, что это просто совпадение, но отголоски прошлых событий тяготили её, крича о причастности брата. Воспоминания о Джованни Сфорца сильнее бередили свежую рану, и Лукреция начинала поддаваться гласу рассудка. Ей была известна гневливость и импульсивность Чезаре, которого она всё же любила. Однако Лукреция решила поговорить с отцом, который заверил её в том, что приложит все усилия, чтобы защитить Альфонсо, которого сторожили не только Лукреция, Санча и неаполитанский лекарь внутри комнаты, но и несколько человек из личной папской охраны снаружи. Однако Альфонсо вовсе не чувствовал себя в безопасности. Каждый день он настаивал на немедленном отъезде в Неаполь, но Санча и Лукреция отвечали решительным отказом ввиду того, что Альфонсо ещё не достаточно окреп для подобного путешествия, хотя обе понимали, что в Неаполе Альфонсо не придётся содрогаться от каждого шороха.

Через две недели раны Альфонсо Арагонского постепенно начали затягиваться. Неаполитанский врач Гальено регулярно перевязывал герцога, внимательно осматривая раны, суля благоприятные прогнозы. Лукреция и Санча были счастливы, видя, как Альфонсо идёт на поправку. Самое страшное было уже позади. Александр VI неоднократно навещал зятя, оставившего всяческие попытки убедить его в виновности Чезаре. Но не Санча. На удивление Папа не только не гневался на Санчу, но и продолжал отрицать виновность сына за отсутствием убедительных доказательств.

***

Солнце клонилось к горизонту. Оживлённо беседуя, Лукреция и Санча сидели с Альфонсо, а лекарь Гальено уже удалился. В коридоре послышались шаги. Все трое сверлили дверь гадающим взглядом, думая, кто же перешагнёт через порог. В комнату вошёл Чезаре. Все разом насторожились, особенно герцог Бишелье.

– Здравствуй, Альфонсо, – просияв дружелюбной улыбкой, сказал Чезаре.

Как и прежде, Альфонсо Арагонский смотрел на герцога Валентино с призрением и отвращением, но сейчас к этому примешивалась ещё и тревога.

– Что тебе нужно, Чезаре? – сквозь зубы спросил Альфонсо. – Чем я обязан столь высокой чести, что ты снизошёл до меня?

– Ты задаёшь странные вопросы, дорогой шурин, – ответил Чезаре. – Я беспокоюсь о твоём здоровье. Как твоему родственнику мне больно смотреть на твои страдания.

– А ты предпочёл бы видеть меня мёртвым в сырой земле, избавленного от страданий?

Лукреция и Санча одновременно взглянули на Альфонсо, затем на Чезаре. Они насторожились ещё сильнее.

– Вот оно, – усмехнулся Чезаре. – Это и есть твоя благодарность за то, что мы приняли все необходимые меры, дабы обеспечить твою безопасность? За то, что Его Святейшество предоставил тебе солдат из шестнадцати человек, охраняющих твой покой? Не думал, что неблагодарность входит в число твоих пороков.

– О, мои пороки не сравнить с твоими, герцог.

Вероятно, Альфонсо Арагонский знал, что при свидетелях Чезаре не причинит ему вреда, чем он и поспешил воспользоваться, отбрасывая колкость за колкостью.

– Предлагаю оставить пустую демагогию и поговорить о более важных делах, – вставила Санча. – Как продвигается расследование нападения на моего брата, герцог?

– Да, Чезаре, – вторила Лукреция, – тебе удалось найти тех, кто пытался убить моего мужа? Есть ли хоть какие-нибудь результаты твоих изысканий?

– Разумеется, – ответил Чезаре, заложив руки за спину и начав мерить комнату медленными шагами. – Твой муж создаёт себе мнимых врагов, к коим причисляет и меня, не замечая истинных недругов Арагонской династии. Посуди сам, Альфонсо, ты союзник семьи Колонна, враждующих уже не одно десятилетие с Орсини. Оба рода беспрестанно строят козни друг другу. Тебе не приходило в голову, что желая убить сразу двух зайцев, Орсини устроили тебе западню, зная, на кого ты взвалишь все обвинения? Так они избавятся от своего врага в лице союзника Колонны и посеют раздор в нашей семье.

Лукреция задумчиво опустила глаза, вскинув тонкие дуги бровей. Довод Чезаре показался ей вполне весомым, но Санча ехидно усмехнулась, отведя взгляд в сторону.

– Забавно, отчего же я не удивлён, что ты вновь обвиняешь Орсини? – съязвил Альфонсо Арагонский, будто прочитав мысли сестры. – Помнится, когда ты расследовал убийство своего брата, обвинения в адрес Орсини рассыпались, как песочный замок.

– Однако это ещё не доказывает их невиновность. Среди них найдутся те, кто грамотно заметает следы.

– Возможно, но и с тебя это не снимает подозрений, Чезаре. Сожалею, но я не верю тебе. Твои слова, что листья, уносимые ветром – не имеют никакого веса. Твоя жажда моей смерти не идёт ни в какое сравнение с родовой враждой Орсини и Колонна.

– Жажда твоей смерти? – усмехнулся Чезаре. – Думаешь, если бы я желал твоей смерти, то стал бы выжидать столько времени, когда мог подослать к тебе убийц, будучи в Романье? Может для тебя мои слова и невесомы, Альфонсо, но если задуматься, кто из нас двоих хочет видеть друг друга в могиле, то у тебя на то не меньше причин.

Фраза Чезаре озадачила, переглянувшихся, девушек. Простившись с ними и Альфонсо, герцог Валентино вышел в коридор, направившись к себе.

В кабинете Чезаре уже ждал Микелотто, сидя в кресле.

– Итак, занавес опускается, актёры срывают маски, кланяясь публике, – сказал Чезаре, смотря в окно, за которым город уже окутывали сумерки. – Наш дорогой Альфонсо, действительно, идёт на поправку и весьма успешно, чего я никак не предполагал. Этой ночью с ним нужно покончить. Если Альфонсо покинет Рим, то укроется в Неаполе, где Федериго спрячет его за тысячью замками и сотней солдат. Тогда всё пропало, а Людовик будет недоволен, нашими действиями на два фронта. К тому же, я не намерен ждать, пока Альфонсо подошлёт кого-нибудь ко мне, кто попытается заглушить мой голос навсегда. Хочешь сделать что-то хорошо – сделай сам. Ты подвёл меня, Микелотто.

– Мне жаль, Чезаре, – спокойно ответил де Корелла, – но я был уверен, что Альфонсо испустил дух, скончавшись от полученных ран.

– Так и быть, я забуду о твоём промахе, коих ты ранее не допускал, но больше никаких ошибок, Микелотто, тебе ясно?

– Более чем.

– Отлично. Что же до Альфонсо, то, кажется, я знаю, как мы поступим. Но на сей раз убедись, что всё сделано, как надо.

***

Альфонсо Арагонский уже готовился отойти ко сну, но перед этим доктор Гальено решил осмотреть раны герцога и перевязать их. Лукреция и Санча стояли в пяти шагах от постели Альфонсо. У окна стояли ещё два слуги герцога, помогавших лекарю. Неожиданно в комнату, словно снаряд катапульты, влетел Микелотто в сопровождении пяти солдат. Все переполошились, в воздухе витало какое-то напряжение, перемешанное с тревогой.

– Арестовать, немедленно, – приказал Микелотто, указав на слуг Альфонсо и доктора Гальено.

Стражники мигом обступили до смерти перепуганных неаполитанцев, лишившихся дара речи, после чего схватили под руки.

– Доставите их в замок Святого Ангела, – добавил Микелотто. – Я лично допрошу их.

Солдаты подчинились приказу и вывели арестантов из комнаты.

– Что всё это значит, де Корелла? – возмутился Альфонсо, приподнявшись на локтях. – На каком основании вы арестовываете моих людей?

– У меня приказ герцога Валентино, – ответил Микелотто. – Ваши люди подозреваются в заговоре с целью убить Чезаре Борджиа.

– Что за чушь? – вставила Санча.

– Где сейчас Чезаре? – спросила Лукреция. – Я желаю говорить с ним, немедленно.

– Сожалею, мадонна Лукреция, но мне неизвестно, где в данный момент находится ваш брат.

– В таком случае, я иду к Папе.

– Я пойду с тобой, – заявила Санча. – Может он не останется глух к мольбам двух опечаленных и испуганных женщин. Мы скоро вернёмся, Альфонсо.

– Вы идёте с нами, де Корелла, – властно заявила Лукреция. – Я не оставлю вас с моим мужем.

– Как вам будет угодно, – отозвался Микелотто.

«И как только Чезаре может водить дружбу с таким отталкивающим типом, на лице которого словно высечено, что от него стоит держаться подальше? Агапито тоже друг моего брата, но он умеет расположить к себе, обладает более приятной внешностью и в его присутствии ты не испытываешь чувство дискомфорта, – подумала Лукреция».

Комната опустела. Альфонсо Арагонский остался один в полной тишине. Тревога пульсировала в висках. В такой тишине Альфонсо слышал неспокойное биение своего сердца. Дурные предчувствия ширились в его сознании. Через минуту за дверью послышались твёрдые и быстрые шаги. В комнату вошёл Чезаре. Альфонсо побледнел, словно мертвец. Его начинала бить дрожь.

– Чезаре… – дрожащим голосом произнёс он, вновь приподнявшись на дрожащих локтях.

– Боже мой, да ты дрожишь, будто лист на ветру, – размеренно сказал Чезаре. – Можно подумать, что ты увидел саму смерть.

Грудь Альфонсо вздымалась всё быстрее и быстрее. Он сглотнул, не в силах успокоить дыхание. Губы предательски дрожали. Ещё сильнее его пугало холодное спокойствие Чезаре. На его лице сияла дьявольская ухмылка. Герцог Валентино приблизился к Альфосно, коснувшись коленями его кровати. Мороз пробежал по спине герцога Бишелье, его прошиб холодный пот.

– Мне жаль, Альфонсо, но иного выхода нет, – сказал Чезаре. – Твоя смерть – ключ к нашему будущему, только и всего. Ничего личного. Хотя, лишь отчасти. Ты допустил грубую ошибку, покусившись на мою жизнь, а я никогда не прощаю подобного. Я Чезаре Борджиа. И не думай кричать. Никто не придёт тебе на помощь, даже те шестнадцать солдат у двери.

– Федериго не оставит моё убийство безнаказанным, – отозвался Альфонсо, пытаясь совладать с голосом. – Ты ещё поплатишься за это. Он не оставит в Риме камня на камне.

– О, в самом деле? Только вот незадача, Федериго осталось недолго быть королём, а Риму не избежать войны с Неаполем в любом случае. Значит союз Борджиа с Федериго всего на всего помеха, которую я устраню. Такова цена лучшего будущего нашей семьи. Прекрасной Карлотте Арагонской следовало хорошенько поразмыслить, прежде чем отвергать меня. Всё могло сложиться иначе.

Молниеносным движением Чезаре вырвал из-под головы Альфонсо подушку и с неистовой силой прижал её к его лицу, будто хотел вовсе раздавить череп герцога. Альфонсо бился в предсмертной агонии, извиваясь, словно змея, сминая простынь и одеяло. Он хаотично размахивал руками, пытаясь нащупать лицо Чезаре, но все попытки были тщетны. Чезаре всё сильнее и сильнее прижимал подушку к лицу Альфонсо, вдавливая герцога в кровать, лишая воздуха. Жуткие телодвижения герцога Бишелье замедлялись, силы покидали его вместе с остатками жизни. В то же мгновение Альфонсо Арагонский замер. Его руки обмякли, свесившись с кровати. Он больше не дышал. Чезаре поднял подушку, увидев неподвижное, застывшее в гримасе ужаса, лицо мёртвого Альфонсо Арагонского, с головы которого в том месте, где была рана, из-под бинта стекала струйка крови.

– Теперь дело сделано, – сказал себе Чезаре. – Descanza en paz[1], Альфонсо.

Чезаре подложил подушку обратно под голову Альфонсо Арагонского. Закрыл ему глаза, быстро расправил смятые простыню с одеялом и выскользнул из комнаты. Чезаре грамотно рассчитал время. Примерно через пять минут взволнованные Лукреция и Санча вернулись в башню Борджиа. Открыв дверь, они увидели, мирно лежащего Альфонсо, словно тот спал, но тонкий красный след крови на голове испугал девушек. Они бросились к герцогу, пытаясь дрожащими руками, разбудить его, пока с ужасом не обнаружили, что Альфонсо даже не дышит. Подобно взрыву, в комнате раздались сначала крики, а потом их сменили истерические рыдания. Причитания девушек были настолько громкими, что отголосками доносились до самой площади Святого Петра, нарушив ночную безмятежную тишину и сон паломников, которым казалось, будто само небо разразилось скорбными криками, волной обрушившимися на Вечный город. На стенания Лукреции и Санчи, лежавших на груди мёртвого Альфонсо Арагонского, сбежалась стража, а уже после появились Александр VI и Чезаре. Чуть позже Папе пришлось разбудить Джулию Фарнезе, поскольку ему не удавалось успокоить дочь. Он надеялся, что Джулия сумеет сделать хоть что-нибудь. Горе Лукреции было столь сильным, что она даже не заметила, как при виде Чезаре Санча подбежала к нему с криками:

– Убийца! Гнусный безбожник! Гореть тебе в аду за твои преступления! Тебе и твоему отцу! Теперь ваша вражда к арагонцам на лицо.

Чезаре лишь на мгновение обратил внимание на Санчу. Его взгляд был устремлён на рыдавшую в объятиях Джулии сестру, которая совсем не замечала гневных выкриков Санчи. Лукреция слышала лишь собственный плач, заглушавший крик сестры Альфонсо Арагонского. Может внешне Чезаре демонстрировал поразительную невозмутимость, но в душе у него всё кипело. Он хотел броситься к Лукреции, обнять и объяснить, что Альфонсо первым нанёс удар, не оставив ему иного выбора. Но видя состояние сестры, Чезаре понимал, что в данный момент пытаться что-то ей объяснить бесполезно.

– Не смей так с нами говорить, – сурово протянул Александр VI, повернувшись к Санче. – Ты смеешь обвинять Нас во враждебности к арагонцам и к Испании, забывая о том, что своим процветанием они обязаны Нам?

– Вам? – переспросила Санча. – Отчего же, позвольте узнать?

– В Нашу бытность кардиналом, именно Мы сумели убедить Папу Сикста даровать Фердинанду Арагонскому и Изабелле Кастильской буллу на брак между ними, что послужило началом объединения Кастилии и Арагона. В противном случае Кастилия захлебнулась бы в пучине гражданской войны. Став Папой, Мы предотвратили кровопролитие, разделив Новый Свет между Испанией и Португалией. Рим пытался сдержать наступление Франции на Неаполь, пока король Фердинанд наблюдал со стороны, придя нам на помощь лишь тогда, когда юг Италии был уже под контролем французов. Мне продолжать?

– Вы забываете, что Испания была связана договором с Францией, согласно которому не могла вмешиваться в итальянские дела короля Карла до полного покорения Неаполя, – заметила Санча.

– О нет, Мы прекрасно помним этот договор, по которому Фердинанд выторговал себе пару провинций, возвращением которых был одержим, но отдал на откуп своего племянника Ферранте.

– Бастарда, чьё восшествие на престол было воспринято с большим недовольством. Как бы то ни было, но действия Их Католических Величеств подкрепляют твёрдость и нерушимость их слова. В отличие от Вас, Борджиа, они держат его и соблюдают заключённые договорённости.

Румянец гнева окрасил лицо Александра VI.

– Надолго ли? Придёт время и Испания проявит своё истинное лицо. Так устроена политика, дорогая Санча. Ради власти родственники перерезают глотки друг другу, не задумываясь о чести и достоинстве.

– В чём ваше семейство славно поднаторело.

– Ты поплатишься за свою дерзость. Стража!

Несколько солдат, охранявших вход в комнату, мигом вошли.

– Уведите мадонну Санчу, – приказал Папа, – да проследите, чтобы она была готова к отъезду.

– К отъезду? – недоумевала Санча.

– После похорон твоего брата ты покинешь Рим за свои поганые речи. Отправишься в Сквиллаче и останешься там до тех пор, покуда мы не позволим тебе вернуться. В противном случае ты окажешься в тесном каземате замка Святого Ангела за оскорбление наместника Бога на Земле. Твой супруг сопроводит тебя. Благодари Бога, что ещё легко отделалась. Уведите её и охраняйте её покои. Пусть другие перенесут тело герцога Бишелье.

Почти силой выпроводив Санчу из комнаты, явились два других стражника, чтобы унести тело Альфонсо Арагонского. Подойдя к кровати, они собирались поднять тело герцога, но как только Лукреция заметила это, она тут же бросилась к бледному бездыханному мужу, призывая его. Джулии с трудом удалось оттащить Лукрецию от кровати. Стража, наконец, унесла тело Альфонсо, а Лукреция разразилась ещё более истошным плачем, прильнув к Джулии, покачивавшей её из стороны в сторону, словно убаюкивая малое дитя.

– Не представляю, какая женщина вынесет так много горя в столь юном возрасте, – сказал Александр VI.

– Не каждая, – ответил Чезаре, не отводя взгляда от сестры, – но Лукреция отнюдь не простая женщина. Она Борджиа, а мы всю жизнь сталкиваемся с неприятностями, опасностями и горем.

– Даже слишком часто.

– Таков наш жребий – быть сильными в любой миг, превозмогая боль. В противном случае нас самих ждёт гибель. Мы ещё подарим Лукреции счастье, которого она действительно заслуживает.

Чезаре всё же решил попытаться успокоить Лукрецию, видя, что усилия Джулии смываются градом её слёз.

– Лукреция, я знаю, что тебе сейчас тяжело, и глубоко сожалею о твоей утрате. – Чезаре подошёл к Лукреции, положив ей руку на плечо, содрогавшееся от рыданий. – Но ты должна быть сильной, ради своих детей и своей семьи.

Лукреция повернулась к брату, и с её щёк сорвались пару слезинок.

– Ради детей и семьи? – переспросила Лукреция дрожащим голосом. – Ради детей, которых ты оставил без отца? Ради семьи, которая причинила мне неизлечимую боль? Ты растоптал моё сердце! Уничтожил мою жизнь, которая и без того мне не принадлежит!

Высвободившись из объятий Джулии Фарнезе, Лукреция поднялась с колен и бросилась к Чезаре. Она яростно била его кулаками в грудь, а герцог Валентино молча стоял, слегка покачиваясь от слабых, но наполненных неописуемым гневом ударов сестры, задыхавшейся от слёз. Джулия и Александр VI подбежали к Лукреции, оттаскивая её от Чезаре.

– Довольно, Лукреция! – воскликнул Папа. – Остановись!

– Лукреция, дитя, стой! – вторила Джулия.

– На мгновение я поверила тебе, пытаясь убедить себя, что всё изменилось, – не унималась Лукреция, прожигая взглядом Чезаре. – Но я была глупа и наивна. Я жестоко ошиблась. Кровь моего Альфонсо на твоих руках.

– Лукреция, послушай меня, если Чезаре и убил Альфонсо, решив таким образом наказать его, значит он того заслуживал.

Лукреция отшатнулась от отца, изумлённая его ответом.

– Что?! – воскликнула она. – Я своим ушам не верю. Отец, как ты можешь говорить такое? Подожди… Так ты всё знал? Знал и молчал? Ты знал, что Чезаре намерен убить Альфонсо и не попытался его остановить?

– Дитя моё, никто не собирался причинять Альфонсо вреда, но он пытался убить твоего брата. Да, я приказал своим людям охранять твоего мужа, но Альфонсо сам вызвал на себя гнев Чезаре, чем нанёс оскорбление нашей семье.

– Замолчи! Не хочу слушать. Полагаю, вы уже нашли мне нового мужа? Так знайте же, отныне я ни за что не выйду замуж. Будь на то ваша воля или самого Господа.

Рассудив, что сейчас Лукреции лучше побыть с Джулией, Александр VI и Чезаре вышли в коридор.

– Вот и ещё одни плоды нашего сближения с Францией, – вздохнул Папа. – Мы разбудили настоящую бурю.

– Которую следует переждать, – ответил Чезаре. – После бурь всегда появляется солнце.

***

На следующий день в часовне Санта-Мария делла Феббре тело Альфонсо Арагонского было предано земле. Во время траурной церемонии на Лукрецию было больно смотреть. Она едва держалась на ногах, спотыкаясь чуть ли не на каждом шагу и обливаясь слезами, отчего её глаза не только покраснели, но и слегка опухли. Лишь чёрная вуаль на её лице скрывала эти следы неумолкаемой скорби. Идя рядом с Лукрецией, её поддерживали Джулия Фарнезе, Санча Арагонская и Ванноцца деи Каттанеи. После похорон, лекаря Гальено и двух слуг покойного Альфонсо Арагонского отпустили как невиновных, Санчу под охраной выпроводили из Рима, а Лукреция затворилась в своих покоях, беспрестанно рыдая в подушку. Она не желала никого видеть, прогоняя любого, кто стучался в её дверь, даже Джулию, которая была не в силах утешить вдову. За свою короткую жизнь Лукреция успела испить далеко не одну горькую чашу. Громкий скандал с разводом, любовная интрига с Перотто, которая так славно началась и так грустно окончилась, а теперь ещё и смерть любимого мужа, убийцей которого стал любимый брат. Страшно представить, что было бы, узнай Лукреция об истинной судьбе Перотто, и кто стал его палачом. Безутешная вдова позабыла обо всём на свете. Альфонсо – вот, кто занимал все её мысли. Дни напролёт она утопала в собственных слезах, от которых подушки, казалось, промокли насквозь. Лукреция не притрагивалась к еде, а перенесённый стресс выбил её из сил, заставив забыться глубоким сном, в котором она то и дело видела лик своего мужа. Ни в чём Лукреция не могла найти утешения. Подобно Александру VI, сломленного гибелью Хуана три года назад, ей казалось, что она постоянно чувствует присутствие Альфонсо. Ночью, лёжа на кровати, Лукреции чудилось, будто Альфонсо стоит подле неё, наблюдая, как его дорогая супруга спит и тоскует по нему или лежит рядом с ней. Но всякий раз, открывая глаза, Лукреция видела лишь пустую комнату и пустующее место на второй половине постели.

Сердце Чезаре разрывалось не меньше, чем у Александра VI, у которого слёзы сами увлажняли глаза. Тёмные картины прошлого невольно всплывали в голове Папы. Те жуткие тяжёлые дни, когда судьба забрала у него Хуана. Однако он понимал, что после сближения с Францией, союз с Неаполем может пошатнуться, а может и вовсе разрушиться, но легче от этого не становилось. Как никто понимал это и Чезаре, будучи прагматиком до мозга костей. Он всегда уделял много внимания тем, кто занимал в его планах высокое положение, и избавлялся от тех, кто не вписывался в их рамки. А в случае Альфонсо Арагонского к этому добавилось и покушение на убийство. Поэтому Чезаре решил действовать на упреждение, но заставил страдать собственную сестру, отчего он не получал совершенно никакого удовольствия. Так или иначе, и Папа, и Чезаре беспокоились за Лукрецию вопреки всему.

– Нет муки страшнее, чем наблюдать за страданиями собственных детей, – сказал Александр VI, уперев лоб в сплетённые пальцы. – Особенно, когда ты не в состоянии что-либо изменить.

– Безвыходных положений не существует, – ответил Чезаре, разворачивая карту Италии. – Изменить ещё всё возможно. Вот увидишь, мы вернём Лукреции её молодой румянец на щеках и обворожительную улыбку. В Непи она постепенно растворит своё горе среди лесной тишины. В Риме тягостные воспоминания сильнее будут бередить её рану. Однако трудности закалят её характер. Для тех, кто носит фамилию Борджиа это необходимо, как воздух.

– Но какой ценой мы сделаем Лукрецию стойкой…

– Довольно, отец. Думаешь, мне легко, зная, как я поступил с сестрой, которая питает ко мне столь тёплые чувства? Я поступил жестоко, но необходимо, и выхода не было, ты это знаешь.

В ответ Александр VI молча кивнул, соглашаясь с сыном.

– Лукреция уедет сегодня? – спросил Чезаре.

– Да.

– Хорошо. В таком случае, я выеду завтра.

– И куда же ты отправишься теперь? – подняв голову, спросил Александр VI.

– Сначала в Чезену. Оттуда выдвинусь на Римини. Мои дела в Риме завершены. Но я пришёл к тебе не просто так. Взгляни-ка сюда.

Александр VI посмотрел на перевёрнутую для него верх ногами карту, которую Чезаре разложил на его столе.

– Объединив основные папские земли в Романье, – сказал Чезаре, проведя ланью над соответствующим участком карты, – я намерен двинуться дальше. На другие герцогства, лежащие за её пределами.

– То есть?

– Я намерен объединить не просто папские земли, а всю Италию. Представь, чего мы сможем добиться. Борджиа станут теми, кто явит миру новое, единое и мощное государство, объединенное под эгидой церкви. Апеннинский полуостров более не будет изнывать от внутренних междоусобиц и внешних притязаний со стороны кого бы то ни было. Мы станем королями Италии, в которой будут царить порядок и закон, а не произвол, чинимый романскими синьорами.

Подперев рукой подбородок, Александр VI задумался, разглядывая карту.

– Ты намерен откусить самый большой кусок, Чезаре, – сказал Папа, – но сумеешь ли ты его проглотить, не подавившись? Я не уверен, что мы готовы к такому размаху.

– Напрасно. Моя армия огромна, и будет увеличиваться, как и мои владения в Центральной Италии. Моя мощь станет намного больше, а ценность, как союзника выше. Только не говори, будто ты никогда не задумывался об этом. У нас есть прекрасная возможность обеспечить процветание нашей семьи на века, при этом укрепив влияние и авторитет церкви, именем которой на свет появится новое государство, а не кровавая баня, наблюдаемая сейчас. Раздробленная Италия слаба. Она захлёбывается в крови внутренних войн, которые ведут местные герцоги, отчего попадает под влияние то Испании, то Франции.

– Даже если я соглашусь, ты забываешь о Людовике. Он не позволит тебе больше того, что затрагивает его интересы. Например, Флоренция, которая платит Франции за её протекторат. Помни и о Неаполе, борьбу за корону которого мы проиграли.

– Несомненно, но Людовик лишь инструмент в моих руках, при помощи которого я высек лишь часть скульптуры, но завершу её я собственным молотком и зубилом. Придёт время, и я выдворю Людовика из Италии так же, как и привёл. Поверь мне, игра стоит свеч. Всё, что от тебя требуется, это развязать мне руки. Предоставить свободу действия.

– Убедительно, – подумав минуту, ответил Папа. – Что же, быть по сему. Ты доказал, что можешь не только ставить перед собой цели, но и добиваться их вопреки всему, не подводя ни меня как сын, ни церковь как её заступник. Действуй, как сочтёшь необходимым, но прислушивайся к голосу разума.

– Благодарю, отец. Однако не спеши с буллами, покуда я не решу, кто станет очередной папской провинцией после покорения романских герцогств. За несколько дней до наступления я буду извещать тебя о цели своего похода, а ты подготовишь необходимую буллу. Истолкуешь мои действия как справедливую кару непокорных синьоров, не пожелавших исполнять свои вассальные обязательства перед церковью.

– Как тебе угодно. Удачи, сын мой. Будь осторожен.

***

Лукреция в одиночестве лежала на кровати, сложив руки на животе. Её прекрасный, но до боли печальный взгляд был направлен в расписной потолок. Казалось, будто дух покинул Лукрецию, оставив её телесную оболочку. Отчасти так и было. Телом она была здесь, во дворце города Непи, но её мысли были где-то очень далеко. В том месте, о котором знала только она. Когда дверь её покоев заскрипела, Лукреция резко оживилась, приподнявшись на локтях.

– Я же сказала, что не желаю никого видеть! – закричала она.

Но увидев, лицо незваного гостя, её гнев на время сменился изумлением.

– Чезаре… – Лукреция быстро встала с кровати. – Кто тебя впустил?

– Я гонфалоньер церкви и сын Его Святейшества, – спокойно ответил Чезаре, медленно входя в комнату. – В Италии для меня не существует закрытых дверей. Но ещё я твой брат. Брат, который хочет поговорить с тобой…

– Поговорить? – гневно прервала Лукреция. – О чём? О том, как ты и отец замышляли убийство Альфонсо? О том, какие перед вами открылись горизонты с его смертью? Или может о том, с каким наслаждением ты убивал моего мужа?

– Знаю, ты никогда не простишь меня, но ты должна понять, что я не мог поступить иначе.

– Да, отчего же? Просвети меня. Вероятнее, обвинишь Альфонсо в покушении на тебя?

– Ты хочешь правду? Так получи её. Да, наше сближение с Францией стало для Неаполя бельмом на глазу, как для нас союз с Федериго, но и это ещё не всё. Альфонсо действительно пытался убить меня в саду. Не веришь мне, спроси Агапито. Что же по-твоему мне оставалось делать? Ждать, пока Альфонсо попытается вновь лишить меня жизни? Позволить ему убить меня, твоего брата? Ты предпочла бы видеть меня в могиле вместо Альфонсо? Наблюдать, как рушатся все наши надежды и устремления? С моей смертью это непременно произошло бы. Так ответь мне, Лукреция, чем это лучше? Думаешь, если бы я умолк навсегда, то твоя семейная идиллия с Альфонсо продолжила бы быть такой же безоблачной? А если бы всё вскрылось, ты смогла бы жить под одной крышей и спать в одной постели с убийцей своего брата? Представь, что стало бы с отцом, узнай он, что ещё один его любимый сын погиб. А узнай он имя преступника, началась бы война Рима с Неаполем, которой ты так опасалась. Рано или поздно это бы вскрылось. Ты можешь пытаться скрыть правду под горами золота или под слоем грязи, но она всё равно выйдет наружу.

– Даже если это правда, ты мог сказать мне.

– И чтобы это изменило? Во взгляде Альфонсо читалась неприкрытая злоба ко мне. Я был для него первым врагом.

– Как и он для тебя, – отрезала Лукреция.

– Альфонсо сам подписал свой смертный приговор. С теми, кто покушается на мою жизнь, я поступаю одинаково – забираю у них то, что они хотели забрать у меня. Задай себе вопрос: была бы ты счастлива, лежи я в земле?

– Уходи, оставь меня, – отвернувшись, бросила Лукреция. – Я не желаю больше ничего слышать.

Вздохнув, Чезаре развернулся и направился к двери уверенным шагом, но едва он шагнул за порог, остановился. Сделав пол-оборота, он взглянул на сестру.

– Когда-нибудь ты поймёшь, что это был необходимый шаг, – сказал Чезаре. – Жестокий, но необходимый. Успех в политике – это выживание, а выживать всегда непросто.

Герцог ушёл. Покинув Непи, его армия продолжила маршировать к Чезене.

[1] Покойся с миром (исп.)

Часть 3. Глава 23. Цена чести и доблести

Римини, ноябрь 1500 года

У подножья Апеннинских гор, неподалёку от побережья Адриатического моря лежал город Чезена, вокруг которого раскинулся лагерь герцога Валентино, готовясь выступить в поход. Достоинством Чезены было не только то, что город находится в весьма живописном краю Апеннинского полуострова, но и то, что именно здесь в 1452 году была основана первая в Италии публичная библиотека. Недолго думая, Чезаре Борджиа решил сделать Чезену своей резиденцией. Герцог пресёк вражду между местными вождями гвельфов и гибеллинов и издал указы о снижении подати, а также об отмене налога на муку.

Соединившись со своей армией, Чезаре выступил к Римини, чей правитель – Пандольфо Малатеста – отличался жестокостью и корыстолюбием, за что получил прозвище, которое клеймом отпечаталось на его имени – Пандольфаччо. К примеру, завязывая роман с замужними женщинами, он убивал их мужей без зазрения совести, а его любовь к деньгам не знала границ. Пандольфо Малатеста под разными предлогами отнимал имущество у богачей, которые карались за то, что они являются таковыми. Однако Малатеста отнюдь не раздавал имущество знати беднякам, а наоборот притеснял тех и других. Это лишь капля в переполненной до краёв бочке злодеяний Пандольфо. Подданные не только боялись его, но и ненавидели, проклиная день ото дня. Поэтому, когда до Римини дошли сведения о намерениях Святого Престола изгнать Пандольфаччо, жители Римини возрадовались, словно манна небесная посыпалась на их головы.

Следуя редколесьем вдоль рваной золотистой линии побережья, искрящегося вдалеке Адриатического моря, папская армия пересекла реку Мареккья, встав лагерем на её правом берегу, откуда прекрасно просматривались немного волнистые стены города. Созванный в тот же вечер военный совет, пришлось срочно прервать, поскольку Агапито сообщил герцогу Валентино о прибытии посла Пандольфо Малатесты.

В шатёр вошёл низкорослый молодой мужчина с пышной, окладистой бородой, окаймлявшей его круглое лицо.

– Добро пожаловать, – начал Чезаре, скрестив руки на груди, – С чем же прислал вас ко мне синьор Малатеста?

– Ваша светлость, – ответил молодой посыльный, – я прибыл с целью передать вам предложение моего господина. Он не намерен вступать с вами в открытое вооруженное столкновение и чинить вам препятствия. Вместо этого Пандольфо Малатеста готов сдать Римини, но при одном условии.

– Не томите.

– Город будет сдан только за соответствующую плату в дукатах.

Удивление застыло на лице Чезаре, сменившееся усмешкой.

– Вот как? Синьоры, мне не послышалось?

– Нет, ваша светлость, – в один голос отозвались герцогские кондотьеры.

– Стало быть, Пандольфо предлагает мне выкупить свою победу над ним? – насмешливо спросил Чезаре. – Какой сюрприз.

– Малатеста понял, что не удержит город под натиском папской армии… – сказал посол, прерванный герцогом.

– И потому решил капитулировать с выгодой для себя, – окончил фразу Чезаре за посыльного. – Пандольфаччо живое воплощение того, что даже у чести и доблести есть цена. Итак, во сколько же дукатов Малатеста оценивает свои собственные?

– Три тысячи дукатов.

– Что же, если Малатеста решил воспользоваться моей щедростью и щедростью Папы, так тому и быть. Завтра он получит свои деньги, после чего в Римини не должно веять даже его духом.

На следующее утро Чезаре отправил к Пандольфо Малатесте Микелотто и Паоло Орсини, дабы те доставили ему условленную сумму. Подсчитав каждый дукат, вечером Пандольфаччо покинул Римини, чем вызвал неудержимую радость народа, плевавшего вслед Малатесте, и, чествуя своего героя и избавителя от тирании – Чезаре Борджиа. Ночью весь город ходил ходуном от устроенного торжества по случаю избавления от Пандольфо Малатесты, пока герцог Валентино измышлял, как можно улучшить жизнь своего растущего королевства, параллельно отвечая на благодарственные письма, которые присылали Чезаре из Форли, Имолы и Чезены. Народ постепенно начинал ощущать, что с приходом к власти герцога Валентино, жизнь в Романье претерпевает изменения в лучшую сторону. Чезаре провёл ряд преобразований, нацеленных на улучшение жизни народа. Он издал указ о снижении непомерно высоких налогов, которые нещадно разоряли торговые гильдии и в целом торговую отрасль, провёл реформу судебной системы, назначив новых судей. В частности для жителей Римини объявил помилование тем, кому пришлось покинуть город вследствие притеснения со стороны Пандольфо Малатесты, либо изгнания по его приказу. Кроме того, герцог Валентино вернул всё, ранее конфискованное Пандольфаччо, имущество беглецам, а в качестве своего наместника оставил Рамро де Лорку. Для жителей Романьи начиналась новое светлое время под мудрым и справедливым правлением Чезаре Борджиа. Отныне в его армии было искоренено мародёрство, но даже если и находились смельчаки, отважившиеся на подобное, их неминуемо ждала петля в назидание остальным, и те, у кого порой чесались руки, не желали расставаться с жизнью за горстку монет. Кроме того, желая приступить к формированию собственной регулярной армии, а не полагаться на наёмников, которые готовы предать тебя лишь потому, что ты платишь им на дукат меньше, чем кто-либо другой, Чезаре издал эдикт о всеобщей воинской повинности. Каждая семьи во владениях герцога обязывалась предоставлять по одному солдату в папскую армию. В общем, Чезаре прикладывал все усилия, чтобы обеспечить своим подданным достойную и спокойную жизнь, чем укреплял собственную власть и народную любовь.

Свергая прежнего правителя, народ уповает на благоразумие нового, но иногда люди, не осознавая того, сами готовят для себя западню. Далеко не всегда новый правитель отвечает желаниям своих подданных, и тогда они с ужасом понимают, что сами заманили в ловушку, поскольку новый правитель оказался стократно хуже прежнего. С Чезаре Борджиа всё было прямо противоположно. Проводя реформы в своём быстрорастущем государстве, он приобретал любовь и уважение своих людей, которых он освобождал от тирании. С одной стороны, можно подумать, что герцога направляла любовь к своим подданным. Может в какой-то степени так и было, но явно в не столь значительной. В действительности Чезаре руководствовался холодным расчётом. Укрепив свою власть в Романье, он упрочит свой авторитет, но для этого необходимо дать людям то, чего они так жаждут и ждут от своего государя – благополучия и мирной жизни без лишений и страданий. Именно это Чезаре Борджиа и пытался даровать своим подданным, чтобы удержаться у власти. Можно ли обвинить герцога Валентино во властолюбии? Несомненно, но стоит ли за осуждать его, если те, кто жили под властью Чезаре Борджиа оставались довольны его методами управления? Если их новый государь старался сделать всё, ради их благополучия, пусть и вовсе не из-за любви к ним?

***

Через неделю папская армия выдвинулась к Пезаро, и Джованни Сфорца вновь стал метаться, словно зверь в клетке. В надежде отвести от себя беду, он попытался заручиться поддержкой императора Максимилиана, но тот упорно хранил молчание, не отзываясь на отчаянный зов Сфорца. Тогда Джованни бросился к ногам брата своей первой покойной жены, Франческо Гонзаге, герцогу Мантуанскому. Тот оказался меж двух огней. С одной стороны, он не желал навлекать на себя гнев Борджиа, но бросить родственника в беде, покрыв своё имя несмываемым позором, герцогу не позволяла честь. Проведя пару дней в мучительных раздумьях, Франческо Гонзага направил Джованни Сфорца сотню пехотинцев для защиты Пезаро, что, разумеется, было лишь каплей в море, и не сыграло бы никакой роли на поле боя. Однако герцог Мантуанский и свой родственный долг выполнил и не разгневал Чезаре Борджиа. Джованни Сфорца понимал, что если он сойдётся с герцогом Валентино в открытом бою, папская армия сметёт отряды Пезаро, как крошки со стола. Поэтому под покровом темноты Джованни принял решение покинуть Пезаро и уехать в Равенну. Оттуда он поспешил в Болонью, а затем в Мантую.

Когда на горизонте уже появились неровные очертания крепостных стен и башен, окружавших город, навстречу Чезаре вновь выехали несколько представителей городского совета, заявивших, что Джованни Сфорца сбежал, и герцог Валентино может свободно занять Пезаро, получив ключи от города. Днём под водопадом дождя Чезаре въехал в город, занял дворец Сфорца и расположился в покоях, которые когда-то занимала Лукреция. В тот момент Чезаре подумал о сестре. Так под контроль Чезаре Борджиа было взято графство Пезаро.

Часть 3. Глава 24. Нерушимая твердыня

Фаэнца, декабрь 1500 года.

Оставив Пезаро, Чезаре повернул свою армию к Фаэнце, которую он обогнул на пути к Форли. Если покорение Имолы, Форли, Пезаро и Римини были похожи не на военные походы, а на прогулку, то приближаясь к Фаэнце, Чезаре знал, что город окажет сопротивление, и далеко не такое, как в Форли. В отличие от других синьоров Романьи, юный шестнадцатилетний правитель Фаэцы Асторре Манфреди сильно выделялся на их фоне. Он был своего рода лучиком солнца во тьме. Асторре пользовался большой любовью, безоговорочной признательностью и непоколебимой преданностью своего народа за справедливое правление. Асторре Манфреди никогда не притеснял своих подданных, не пытался залезть к ним в карман, посредством грабительских налогов. Поэтому в отличие от Сфорца и Малатесты горожане были готовы стоять на смерть за своего повелителя, которому предстояло столкнуться с подлинной войной, а не приукрашенной в приключенческих балладах и легендах. Но победы куются не только одной лишь преданностью воинов. Узнав, что герцог Валентино выступил к Фаэнце, юный Манфреди бросил клич о помощи Джованни Бентивольо, правителю Болоньи, коли Венеция оставила его на растерзание Борджиа. Бентивольо, не раздумывая ни минуты, откликнулся, предполагая, что рано или поздно сам может стать добычей Быка Борджиа. К тому же он помнил, что в армии герцога Валентино находятся его давние недруги Бальони и Орсини, да и Людовик XII благоволил больше Риму, а значит, если однажды Болонье придётся стать разменной монетой для укрепления дружбы Франции и Рима, то король, не моргнув и глазом, встанет на сторону Папы. Вскоре к Фаэнце подошла тысяча закалённых в боях солдат, присланных Джованни Бентивольо. Тот предложил Асторре Манфреди покинуть Фаэнцу, укрывшись в Болонье, но юноша отказался, зная, что его бегство только подорвёт боевой дух его солдат и простых горожан, рассчитывающих на него. Так простолюдины, мужчины и женщины, наравне с опытными солдатами готовились встретить папскую армию, которая успела захватить несколько крепостей на подступах к Фаэнце, и она же стремительно приближалась к городу. К десятому декабря армия Борджиа достигла Фаэнцы, встав лагерем между реками Ламоне и Марцано.

– Бррр… – войдя в шатёр, процедил Агапито, потирая озябшие красные руки. – Проклятый холод. Сперва лили дожди, а теперь снег, чёрт возьми! В этом году зима свирепствует как никогда. Не припомню на своём веку подобных морозов. Словно сама природа встала на защиту Асторре Манфреди.

– Как наши солдаты? – спросил Чезаре.

– Стучат зубами, как плотники молотками. Облепили жаровни между шатрами, пытаясь согреться. Хороший бой позволил бы им на время забыть о трескучем морозе, согревшись в пылу схватки.

– А ди Нальдо? Он вернулся?

– Да, ваша светлость. Фаэнца наотрез отказалась сдаваться папской армии.

– Я так и думал, но хотя бы попытался поговорить с Асторре языком дипломатии. В таком случае, начинаем осаду. Скоро наши войска согреются не только в бою, обагрив себя горячей кровью неприятеля, но и под кровом домов.

Выйдя из шатра, который стоял на вершине небольшого пригорка, Чезаре спустился к Вителлоццо Вителли и приказал направить артиллерию к городу, немедленно начав обстрел, сосредоточа удары по центральному бастиону. Вечером заревели орудия, обрушивая на Фаэнцу град ядер. Ожидая, пока артиллерия пробьёт брешь в городской стене, солдаты продолжали исхитряться в поисках тепла, а Чезаре время от времени выходил из шатра, наблюдая, как артиллерийские ядра с оглушающим грохотом ударяются о стены Фаэнцы.

Так миновала целая неделя, но город, а точнее его укрепления, до сих пор не пали, а простой снегопад перерос в настоящую пургу, что было редкостью для Италии. Однако Чезаре не думал отчаиваться, веря, что со дня на день Фаэнца станет очередной папской провинцией.

– С такой погодой в этих шатрах мы все окоченеем ещё до взятия Фаэнцы, – заметил Агапито, спрятав руки за пазухи.

– Тогда молись, чтобы городские укрепления пали как можно быстрее, мой друг, – ответил Чезаре. – Помнишь, я говорил, что не люблю лёгкие задачи?

– Конечно, ваша светлость. К тому же, вы вознамерились объединить целый полуостров. Человек, который боится трудностей, не способен на великие свершения.

– Отлично сказано. Поэтому сладость победы над Фаэнцей будет стократно выше. Ради великой цели стоит терпеть некоторые лишения.

Раздался оглушительный и продолжительный шум, похожий на звуки обрушивающейся стены, за которым последовали ликующие крики.

– Кажется, ты рано повесил нос, Агапито, – сказал Чезаре и быстро вышел из шатра.

На счастье папской армии сегодня буря улеглась, и с неба срывался лёгкий снежок. Над крепостной стеной вздымалось облако пыли. Присмотревшись, Чезаре увидел, что бастион, по которому вели массированный огонь, действительно рухнул. Пыль постепенно оседала, обнажив широкую брешь. Не дожидаясь приказов своих командиров и самого герцога, солдаты, сломя голову, хаотично бросились к ней.

– Что вы творите?! – закричал Чезаре, краснея от ярости. – Назад, болваны! Это приказ!

Но гневные крики Чезаре потонули в многоголосье ликующих солдат, продолжавших бежать к дыре в стене. Герцог вскочил на коня и спустился с холма, подозвав своих капитанов.

– Живо остановите этих идиотов! – приказал Чезаре. – Микелотто, мы с тобой займёмся центральными отрядами. Ди Нальдо и Орсини – правыми, а Вителли и Бальони левыми. Вперёд!

Пришпорив коней, герцог Валентино и его капитаны, жмурясь от хлопьев снега, ринулись в это бурное людской поток, пытаясь развернуть его обратно. Пробираясь сквозь обезумевшую толпу, Чезаре разрывался громкой бранью.

– Критины, вы же погубите себя, назад! За неподчинение каждого повешу своими руками!

Чезаре понимал, что если сейчас не остановить солдат, последствия буду плачевными. Хаотичное стихийное нападение неизбежно приведёт к поражению. Пока герцог вместе с Микелотто пытались развернуть центральные отряды, Диониджи ди Нальдо и Паоло Орсини уже начали отводить свой фланг, а Вителлоццо Вителли и Джанпаоло Бальони столкнулись с новыми проблемами. Некоторые части отрядов успели подбежать к крепостным стенам на приемлемое расстояние для выстрелов из луков и арбалетов, а те, кому всё-таки удалось добраться до разлома, либо уже были мертвы, либо мучились в предсмертной агонии, поскольку защитники Фаэнцы принялись лить на головы врагов потоки кипятка и горящей смолы. Бедняги тщетно пытались сбить с себя пламя, вопя от нестерпимой боли, пока не умолкали, падая замертво. Стрелы продолжали лететь со всех сторон, вонзаясь то в землю, то в чью-то плоть. Чезаре вовремя успел осадить коня в тот момент, когда перед ним в землю вонзились две стрелы. Число трупов среди папской армии стремительно увеличивалось, что только распаляло боевой дух защитников Фаэнцы, радостно кричавших со стен победные лозунги. Вскоре Вителли и Бальони смогли развернуть свой фланг к лагерю, а через минуту то же сделали герцог Валентино и Микелотто. Увидев разъярённого герцога, воины устремились обратно, осознав всю опрометчивость своих поспешных действий, за которыми неминуемо последует расплата. Через час порядок был восстановлен. Начинало смеркаться. Как только капитаны усмирили свои отряды, разгневанный герцог Валентино созвал срочный военный совет, пока обеспокоенные солдаты лихорадочно гадали, какую же кару уготовил им главнокомандующий. Едва герцог только встал за стол, как снаружи послышался лязг оружия, крики и стук копыт, становившийся всё громче и громче. Чезаре и кондотьеры выбежали на улицу, увидев, приближавшиеся со стороны Фаэнцы, вражеские отряды. Папские войска обнажили оружие, приготовившись к обороне. Воспользовавшись замешательством папских войск, защитники Фаэнцы предприняли попытку нанести сокрушительный удар как можно скорее, рассчитывая перебить ослабленных противников, или хотя бы вынудить их отступить.

– Проклятье! – выругался Чезаре. – Ди Нальдо и Орсини, – правый фланг. Бальони и Микелотто – левый. Вителли и я возьмём на себя центр. Отбросьте их обратно к городу.

Завязался бой. Несколько шатров были уже охвачены пламенем от брошенных факелов. Папская армия отражала атаки отрядов Асторре Манфреди, хоть и была застигнута врасплох неожиданным ударом. Схватка оказалась короткой. Папской армии с трудом удалось отбить атаку ценой больших потерь. Но и защитникам Фаэнцы вылазка обошлась весьма недёшево. Обе стороны понесли тяжёлые потери. Пока солдаты зализывали раны, Чезаре отправился в свой шатёр, позвав с собой капитанов. Все заняли свои места вокруг квадратного стола.

– Как не прискорбно это говорить, синьоры, – сказал Чезаре, положив на стол свой окровавленный меч, – боюсь, нам придётся отступить. Отступить, чтобы потом вернуться с новыми силами. Жителям Фаэнцы не занимать храбрости и преданности своему государю. С такими солдатами я покорил бы всю Италию за пару лет. К слову о преданности, объявите своим отрядам, что за дерзость и неподчинение сумма их жалования будет урезана на четверть, и вновь начнёт выплачиваться в полном объёме, когда Фаэнца окажется под моим контролем.

– Это вызовет недовольство солдат, – заметил Диониджи ди Нальдо.

– Наказание никогда не бывает радостным. Это необходимая мера, чтобы напомнить о дисциплине и о том, что я не потерплю неповиновения. Пенять они могут только на себя. Пусть благодарят Бога, что легко отделались.

– Возможно, – вставил Джанпаоло Бальони, – но причину поспешных действий, измученных холодом, солдат можно истолковать их желанием, ворвавшись в город, поскорее оказаться в надёжных и тёплых стенах. Кроме того, для них это был шанс поживиться добром жителей Фаэнцы, поскольку город был бы взят штурмом, а как гласит закон войны: город, взятый штурмом, отдаётся на разграбление победителю, нежели город, который сдался добровольно.

– Я знаю военные законы, Бальони, – отрезал Чезаре, – но это не умаляет серьёзности проступка ваших отрядов. Думаю, что вы все, как опытные кондотьеры должны понимать это не хуже меня. Мы вышли не на променад. Война – это неизбежная цепочка лишений и неудобств.

– И куда же мы отступаем? – спросил Вителлоццо Вителли.

– В Форли, отведём войска на зимние квартиры.

– А Фаэнца? – подал голос Микелотто.

– Возьмём в блокаду. Оставим несколько отрядов в окрестных деревнях. Необходимо воспрепятствовать подходу к Фаэнце подкрепления, и оборвать любые пути снабжения города провизией. Вителли, Бальони, вы останетесь здесь и приведёте мой приказ в исполнение. Ди Нальдо и Орсини останутся в Форли. Агапито, подготовь указ, о том, что хозяева, которые примут солдат папской армии в своих домах на постой, получат денежную компенсацию за понесённые расходы. Тех, кто посмеет чинить мародёрство, ожидает смерть. Пусть де Лорка напомнит об этом в Имоле и Форли. Весной мы возвратимся и возобновим осаду Фаэнцы. Продовольствие иссякнет, а зимняя блокада ослабит город, и тогда мы возьмём его. Защитники Фаэнцы ещё сами приползут к моим ногам с предложением о сдаче.

– Позволю себе заметить, ваша светлость, что Фаэнцу защищают не только расхрабрившиеся крестьяне, – сказал Вителлоццо Вителли, – Болонья оказывает Манфреди военную поддержку. Предлагаю вывести Бентивольо из игры. В одиночку Манфреди не удержать город, что ещё на шаг приблизит нас к победе.

– Мудро, – кивнул Чезаре. – Передышка на зимних квартирах даст нам время, чтобы убрать с дороги Бентивольо. Я непременно займусь этим вопросом. Теперь ступайте. Сообщите своим отрядам то, что я сказал, и прикажите сворачивать лагерь.

Одновременно отвесив поклон герцогу, кондотьеры удалились.

– Вителли прав, – сказал Чезаре, подойдя к Агапито. – Нужно пресечь связь Болоньи и Фаэнцы. Однако необходимо мыслить на два шага вперёд. Я не только заставлю Бентивольо отречься от Манфреди, но и расчищу себе путь к Болонье в дальнейшем. Отправь к Бентивольо нашего посла с требованием сдать Кастель-Болоньезе.

– Кастель-Болоньезе? – переспросил Агапито. – Но зачем?

– Затем, что эта крепость прикрывает подступы к Болонье, а значит, откроет мне путь к городу. К тому же, Кастель-Болоньезе находится на пересечении важных дорог в Романье.

– Но с чего вы решили, будто Бентивольо примет ваши условия? К тому же, Болонья под защитой Франции.

Порой Агапито не всегда удавалось разгадать замыслы герцога. Это позволяло Чезаре удерживать своих врагов, а порой и союзников в неведении до тех пор, пока это было нужно. Герцог Валентино руководствовался простым, но крайне важным правилом – говори меньше, чем требуется. Не раз прибегая к этому трюку, он сохранял за собой ощутимое преимущество.

– Примет, – загадочно улыбнулся Чезаре. – Предоставим Его Святейшеству возможность повлиять на решение Бентивольо. Если Болонья не боится меня, то дрогнет перед Папой, который отыщет нужные рычаги для давления на Бентивольо. А Франция… О ней беспокоиться не следует. Сворачиваем лагерь и едем в Форли.

Часть 3. Глава 25. Юноша с сердцем льва

Чезена, декабрь 1500 – апрель 1501 года.

Несмотря на неудачу под стенами Фаэнцы, герцог Валентино не поддавался унынию. В конце декабря, по случаю грядущего Рождества, он прибыл в Чезену, где устроил роскошный бал для почётных граждан города и всех дворян в своём новом дворце, расположенном в южном квартале. Разумеется, торжественные приёмы, устраиваемые герцогом Валентино, всегда отличались исключительной роскошью. Чезаре никогда не отказывал себе в удовольствии, что называется, «пустить пыль в глаза», ослепив гостей шиком и изобилием своих торжественных приёмов. Причём его траты на подобные мероприятия часто переходили в банальное расточительство, за что герцог нередко вызывал гнев Александра VI, любившего роскошные пиры, маскарады и прочее, но никогда не переходившего за грань разумного. Единственное, в чём Папа никогда не скупился, тратя баснословные деньги на всё, что только можно, были свадьбы Лукреции. В любом случае, Александр VI осознавал острую потребность в деньгах, особенно сейчас, учитывая быстро растущие, аппетиты сына, замахнувшегося на всю Италию. Поэтому узнав, что Чезаре готовит празднества в Чезене, Папа предупредил его об излишних тратах.

Однако герцог Валентино, казалось, не воспринял серьёзно предостережение отца, погрузившись в пучину праздника. Казалось, Чезаре позабыл о своём недавнем поражении в Фаэнце, веря, что обязательно расквитается с непокорным городом, и если потребуется, сровняет его с землёй. Поэтому, отбросив мрачные мысли, герцог активно принимал участие в маскарадных шествиях, бросал вызовы различным атлетам Романьи, для которых была огромная честь состязаться со своим господином, о чьей силе едва не ходили легенды. С романскими атлетами Чезаре разрывал канаты, сгибал подковы, демонстрируя силу своего тела, и, купаясь в игривых взглядах дам, вызывая зависть перешёптывающихся мужчин. Чезаре даже позволил простолюдинам присоединиться к рождественским торжествам. После пушечной канонады, порой закладывающей уши, звонкий смех гостей и музыка точно бальзам для слуха, а изысканные блюда – рай для желудка.

В столь беззаботной атмосфере для герцога Валентино прошла зима. В конце февраля первостепенные дела вновь напомнили о себе письмом из Ватикана, которое Агапито доставил герцогу рано утром.

Прочитав письмо, Чезаре дружески похлопал своего секретаря по плечу.

– Браво, мой друг, – широко улыбнувшись, сказал герцог Валентино. – Фортуна вновь на моей стороне. Как я и предполагал, поддержка Фаэнцы аукнулась Болонье. Да хранит Господь Папу Александра.

– Бентивольо принял ваши условия?

– Бери выше Агапито. Папа пригрозил Джованни отлучением от церкви. Согласись, кому по душе жить под властью, отлучённого от церкви, государя, впавшего в немилость самого Папы, а значит обречённого на вечные муки в огне преисподней? Рано или поздно народ бы взбунтовался, изгнав Бентивольо, и даже Франция не спасла бы его. Людовику ни к чему опальный союзник.

– Это значит, что относительно Болоньи ваши руки теперь развязаны, – заметил Агапито.

– Верно. А поскольку Бентивольо будет ожидать моего прихода, то попытается заручиться моей дружбой, что будет единственным для него выходом. Я, разумеется, примирюсь с герцогом, но взамен, потребую Кастель-Болоньезе, которую он не пожелал отдать мне в декабре. Кроме того, Джованни должен будет отозвать войска из Фаэнцы, если он хочет сохранить свою корону и жизнь.

Разумеется, Джованни Бентивольо не желал ослаблять себя, усиливая потенциального врага. Однако ловушка, в которую его загнал Александр VI, грозила герцогу полной потерей власти. С другой стороны, Джованни рассудил, что союз с опасным и непредсказуемым Борджиа ему даже выгоднее. Лучше стоять подле дьявола, чем у него на пути. К тому же, Джованни Бентивольо давно точил зуб на Флоренцию, равно как и некоторые кондотьеры в лагере Чезаре: Вителлоццо Вителли и Паоло Орсини. А значит, Бентивольо мог бы заручиться их поддержкой в борьбе с Синьорией, на которую герцог Валентино рано или поздно обратит свой взор, несмотря на Францию, у которой во Флоренции свои интересы. Посему Джованни Бентивольо направил к Чезаре послов с проектом договора, по которому герцог Валентино получал Касткль-Болоньезе, а также военную поддержку со стороны Болоньи в течение года в борьбе с любым врагом, исключая Францию. Договор был подписан при посредничестве Вителлоццо Вителли и Паоло Орсини. Чезаре добился своей цели. Он не только получил Касткль-Болоньезе, но и вынудил Джованни Бентивольо увести свои войска из Фаэнцы, осада которой отныне могла быть возобновлена.

В начале марта 1501 года папская армия вновь подошла к Фаэнце. Знамёна Ватикана и Борджиа угрожающе развевались на тёплом весеннем ветру у стен города. Рассчитывая, что уход болонских войск вынудит Асторре Манфреди сдаться, Чезаре снова направил к воротам Фаэнцы Микелотто с небольшим отрядом и предложением о сдаче. Однако боевой дух защитников Фаэнцы, как и самого Манфреди, остался непоколебим, несмотря на предательство Джованни Бентивольо. Микелотто вернулся в лагерь ни с чем, но Чезаре знал, что за храбростью защитников Фаэнцы, скрывается нарастающее напряжение. Зимняя блокада сделала своё дело. Остаётся только надавить, и Фаэнцы падёт. В то же время герцог Валентино не переставал дивиться отважности Манфреди и его подданных.

В тот же день, когда армия Борджиа прибыла к Фаэнце, вновь загрохотала артиллерия. Ввиду отступления войск Джованни Бентивольо из Фаэнцы, защита города давалась людям Асторре Манфреди очень нелегко. В обороне принимали участие не только мужчины, но и женщины, помогавшие по мере собственных сил. Поддерживали огонь под котлами со смолой и кипятком, и даже стояли в карауле, предоставляя мужчинам возможность отдохнуть, что получалось крайне трудно под пушечную канонаду. Удивительно, но даже священники вносили свой вклад в спасение своего города от натиска неприятеля. Они жертвовали церковную утварь, а золото и серебро шло на чеканку монет. Катерина и Джованни Сфорца, Пандолфо Малатеста могли лишь мечтать о единстве и сплоченности жителей Фаэнцы вокруг своего повелителя, чем не могли похвастаться граждане Пезаро, Римини, Имолы и Форли. Единственное, в чём проявлялось единодушие подданных Сфорца и Малатесты, это нежелание умирать за своих государей.

Вплоть до самого апреля Фаэнца упорно сопротивлялась натиску Борджиа. На протяжении двадцати дней город содрогался от нескончаемых обстрелов и, наконец, артиллеристам Вителлоццо Вителли удалось пробить брешь в крепостной стене. На этот раз пополненные отряды, выстроившиеся за грохотавшей артиллерией, терпеливо ожидали приказов своих командиров, а те распоряжений герцога Валентино. Как только облако пыли, поднятое от падающих обломков стены, рассеялось, Чезаре, восседая на коне, приказал атаковать. Его кондотьеры скомандовали своим отрядам, и все помчались к пролому, в котором уже через пару минут завязался бой. Со стен уже летели арбалетные стрелы, камни и град картечи, стекали раскалённые водопады кипятка и горящей смолы. Стрелки папской армии также активно наносили удары и стрелами, и аркебузами, оснащёнными благодаря Леонардо да Винчи, колесцовыми замками, пришедших на смену фитильным замкам. В отличие от фитильных, колесцовые замки был более надёжены, а также устойчивы к влаге. С тех пор это изобретение да Винчи стало крайне востребованным в изготовлении огнестрельного оружия, вытеснив фитильные замки, которые требовали постоянно вручную подносить к запалу источник огня, дабы воспламенить пороховой заряд и выстрелить, что отнимало немало времени. С обеих сторон число убитых и раненных множилось с каждой минутой. Несмотря на, казалось бы, явное преимущество папской армии город всё же устоял, обороняясь на протяжении четырёх часов в открытом бою. Погибшим не было счёта, а раненным тем более. Утирая брызги чужой крови с лица, Чезаре скомандовал отступать. Папские войска вернулись в лагерь залечивать раны и оплакивать погибших. Разумеется, для Фаэнцы бой тоже не прошёл бесследно. Люди Манфреди понесли ничуть не меньшие потери. Казалось, что каждый дюйм земли многострадальной Фаэнцы был пропитан людской кровью.

Вернувшись с поля боя, Чезаре созвал военный совет, не дав кондотьерам даже умыться.

– Ваша светлость, боюсь, нам не под силу взять город, – тяжёло дыша, сказал Паоло Орсини.

– Не говори глупостей, – ответил Чезаре, убрав с лица мокрую от пота, прядь волос. – Фаэнца не дьяволов чертог, чтобы ей было невозможно овладеть. Долгое время Константинополь тоже считался неприступным, однако, оказался в руках османов.

– Но ни один наш штурм не возымел нужного результата, – подхватил Вителлоццо Вителли.

– Отрицательный результат обнажает наши ошибки, – ответил Чезаре. – Настало время изменить тактику. Это был последний раз, когда мы пытались взять штурмом этот проклятый город. Бомбардировка и голод – вот наше оружие против Манфреди. За прошедшую зимнюю блокаду продовольствие в городе наверняка серьёзно истощилось. Будем ждать, обрушивая на Фаэнцу непрерывный артиллерийский обстрел, пока Асторре и его люди не завоют. Лишим их всякого покоя, заставим жить в эпицентре хаоса. Будем обстреливать город столько, сколько потребуется, но люди Манфреди придут ко мне с заявлением о капитуляции, и конец.

Чезаре сдержал слово, лишив жителей Фаэнцы покоя. Не успевая остывать, пушки непрерывно обстреливали город. Недоедание, бессонница и слабость стали врагами жителей Фаэнцы в стенах города и союзниками Борджиа. Множилось количество бунтовщиков и дезертиров, выступавших за сдачу Фаэнцы. Город пылал в огне. Над Фаэнцей вздымались чёрные столбы дыма, затемняя ясное небо. Через пару дней оборонять было уже нечего. Почти весь город лежал в руинах. И вот решающий день настал. В лагерь герцога Валентино явился посол, присланный Асторре Манфреди. Агапито провёл худого мужчину в шатёр герцога.

Поприветствовав гостя, Чезаре дозволил ему говорить.

– Ваша светлость, мой повелитель, Асторре Манфреди, готов сдать город… – осёкся посол, – вернее то, что от него оставила папская армия, и признать вашу победу.

– Жаль, что Манфреди только сейчас решил сделать это, – ответил Чезаре. – Сделай он этот шаг раньше, мы оба обошлись бы меньшей кровью. Сообщите Манфреди, что в свою очередь я охотно предоставлю гражданам Фаэнцы свободный выход и сохранение закреплённого за ними имущества.

– Я передам ваши слова моему господину.

Двадцать шестого апреля окружённый своей свитой Чезаре Борджиа въехал в разрушенный город, чувствуя на себе презрительные взгляды измученных горожан. Некоторые находили в себе смелость плевать герцогу в след. Герцог двигался по главной улице, осматриваясь по сторонам. Город был полностью разворочен артиллерией. Вителлоццо Вителли постарался на славу. Повсюду валялись мёртвые тела, некоторые из которых были настолько обезображены огнём или упавшими обломками, что невольно ком подступал к горлу. В воздухе стоял едкий запах гари. От некоторых домов остались пепелища, а кое-где даже догорали обломки строений. На пути к ратуше, Чезаре сопровождали истошные стенания женщины, рыдавшей над пепелище своего дома. Седовласый мужчина разбирал с сыновьями завалы своего полуразрушенного трактира, а мать склонилась над окровавленным трупом своего сына, которому на вид было лет десять-двенадцать. Другие горожане не спеша убирали с дорог тела погибших, а раненных отводили в госпиталь делл Оссерванца, одно из немногих зданий, которому повезло намного больше, поскольку оно не особо пострадало при бомбардировке.

– Будь ты проклят, Борджиа! – крикнула пожилая женщина, стоя первом ряду толпы. – Да гореть тебе в огне, который ты сеешь по всей Романье.

Вителлоццо Вителли слегка наклонился в седле, намереваясь стегануть хлыстом рыдавшую женщину в наказание за её дерзкие речи.

– Оставь, Вителли, – жестом приказал Чезаре. – У этих людей есть полное право ненавидеть и проклинать меня. Увы, война всегда сопровождается жертвами.

Подъехав к ратуше, теперь уже бывшей резиденции юного Манфреди, Чезаре спешился, подойдя к Асторре, стоявшему в окружении своей свиты у подножья лестницы, которая вела в полуразрушенный дворец. Трудно поверить, что этот красивый от природы юноша с правильными чертами скуластого лица, слегка полными губами и светлыми, отливавшими золотом и доходившими до плеч волосами сумел заставить понервничать самого Чезаре Борджиа. Хоть внешне он не производил впечатления грозного полководца и был весьма юн, но сумел не только дать отпор неприятелю, но и сплотить вокруг себя народ, что порой непросто сделать даже опытному государю.

– Итак, – с улыбкой сказал Чезаре, – вот он, юнец с сердцем льва, неоднократно обыгрывавший меня. Наконец, я имею удовольствие увидеть тебя собственными глазами, дорогой Асторре.

– Я тоже имею удовольствие видеть вас, герцог, – почтенно ответил Асторре Манфреди, в голосе которого слышались отзвуки металла. – Видеть самого Чезаре Борджиа, молва о котором расходится по Италии быстрее раскатов грома. Жаль, что мы встречаемся при столь скверных обстоятельствах. Уверяю, сыну Его Святейшества Папы Александра был бы оказан поистине королевский приём.

Чезаре понимающе закивал головой, после чего ответил:

– Мне жаль, Асторре, но война есть война. Однако стоит отдать должное, сопротивлялась Фаэнца храбро, а я умею оценить своего противника по достоинству, проявив к нему уважение. За всё время моей кампании в Романье я не сталкивался с таким мощным сопротивлением, подобному Фаэнце. Даже прославленная Тигрица из Форли сопротивлялась не столь рьяно и долго как ты.

Сделав пол-оборота, Чезаре окинул медленным взглядом собравшуюся толпу людей.

– Со всей искренностью, не кривя душой, – громко сказал он, – я приклоняюсь перед отвагой защитников Фаэнцы, в том числе и Асторре Манфреди. Далеко не каждый государь может похвастаться столь пылкой и преданной любовью своего народа к себе.

– Не скрою, мне лестно слышать от вас столь высокое мнение обо мне и моих подданных, герцог, – ответил Асторре Манфреди, сложив руки на животе. – Однако мы потерпели поражение, и Фаэнца принесёт вам вассальную присягу. Сожалею, что не могу принять вас в своей резиденции, поскольку, как вы можете видеть, дворец серьёзно пострадал. Находится в нём крайне небезопасно. Посему я созвал членов городского совета сюда, на дворцовую площадь. Здесь вы сможете принять присягу Фаэнцы вам и Святейшему престолу.

– Уверяю, меня это более чем устраивает, – ответил Чезаре.

– Но перед тем, как вы примите присягу городского совета, необходимо прояснить одну деталь. Какой размер контрибуций как победитель вы приемлите для себя, дабы покрыть понесённые расходы?

– Я отказываюсь от всяческих контрибуций, положенных мне как победителю, – заявил Чезаре, чем поверг в шок всех собравшихся, включая самого Асторре Манфреди. – С моей стороны было бы верхом жестокости отбирать у жителей разорённого города последние деньги.

– Вы меня удивляете, герцог. В чём кроется подвох? Чтобы Борджиа отказались от денег.

– Дорогой Асторре, неужели ты столь низкого мнения обо мне? Я хоть и Борджиа, но вовсе не изверг, каким вы хотите меня видеть. Грабить народ, который лишился всего, не входит в число моих принципов, даже если это идёт вразрез с законами войны. Более того, я прикажу выплатить по две тысячи дукатов крестьянам, чьи дома, сады и поля, кормившие их, пострадали в ходе боевых действий.

Асторре Монфреди удивлённо и в то же время скептически посмотрел на герцога Валентино. «Послушать его, так он сущее воплощение благородства, – подумал Манфреди». Ожидая унижений, Асторре получил от Чезаре похвалу, манеры которого удивляли и одновременно очаровывали его. Равно как и предложение герцога. «Где это видано, чтобы победитель осознанно отказался от возмещения убытков, понесённые во время войны? А захват Фаэнцы обошёлся Чезаре отнюдь не дёшево. Лишь человек с недюжинной щедростью мог принять такое решение. Может действительно молва ошибается насчёт Чезаре Борджиа? – размышлял Асторре Манфреди». Хотя в действительности герцог Валентино говорил голосом холодного расчёта. Невозможно укрепить свою власть грабежами населения, да ещё и такого, который то и дело смотрит на тебя волком, готовым броситься и перегрызть горло. В данном случае необходимо завоевать доверие народа, возродив их жизнь совершенно по-новому. Лучше, чем была у них прежде.

– Допустим, – ответил Асторре Манфреди, – но что ожидает меня?

– Вне всякого сомнения, ты умён и храбр не по годам, – ответил Чезаре. – Но ты пока ещё юн, к тому же лишился отца в столь раннем возрасте, взвалив на себя государеву ношу. Отняв у тебя Фаэнцу, я одержал победу, но взвалил на себя ответственность за твою судьбу подобно отцу, беспокоящимся о благе своего чада. Я даю тебе право выбора: ты волен избрать то место, куда пожелаешь отправиться со своими родственниками и имуществом, а можешь стать частью моей свиты, где не будешь испытывать нужды ни в чём, находясь под надёжной защитой Борджиа и Святейшего престола. Ты мне нравишься Асторре, напоминая мне о тех годах, когда я был твоего возраста.

– Вы мне льстите, герцог.

– Отнюдь. Изучая военные дела лишь по книгам и, осознавая всю опасность, угрожавшую тебе, ты не сбежал, подобно Сфорца или Малатесте, а остался в городе и храбро защищал его. Ты намного выше этих трусов, мнящих себя незабвенными воинами и государями. Мне всегда нужны такие люди в свите. Подумай об этом. У тебя появится возможность стать моим наместником в своём родном городе, управляя им, как и прежде, но под эгидой церкви.

На Асторре Манфреди подействовали тёплые слова Чезаре. Герцог всегда славился пленительным обаянием, которое позволяло ему расположить к себе собеседника. Его слова звучали очень убедительно. Асторре усмотрел в предложении герцога весьма амбициозные перспективы: вновь стать правителем Фаэнцы.

Вечером того же дня Чезаре принял вассальную присягу городского совета Фаэнцы, формально прибавив к Папской области новую провинцию, а фактически расширив собственное государство в Центральной Италии. А утром следующего дня, тщательно обдумав предложение герцога, Асторре Манфреди принял его.

– Молодец, – похлопав Асторре по плечу, ответил Чезаре. – Ты станешь тем, кто поможет Борджиа приблизить зарю новой Италии, в которой воцарится мир.

Часть 3. Глава 26. Цветок Тосканы

Пьомбино, апрель-май 1501 года.

Войдя в шатёр, Агапито застал герцога Валентино, задумчиво склонившегося над картой. Карандашом Чезаре выводил стрелки, чертил линии, разрабатывая план атаки на очередное герцогство.

– Ваша светлость, кондотьеры уже прибыли, и ещё вам срочное письмо из Ватикана, – сказал Агапито, передавая конверт герцогу.

– Если срочное, вряд ли я узнаю добрые вести, – усмехнулся Чезаре.

Разорвав конверт, Чезаре прочёл письмо про себя.

«Дорогой сын, меня переполняет наивысшая гордость по случаю твоих побед. Однако, узнав о твоём намерении идти на Пьомбино, меня охватили опасения. Молю тебя, будь осторожен, обещай не вступать в конфронтацию с Флоренцией во всяком случае, пока что. Республика находится под покровительством короля Людовика, а значит конфликт с Синьорией нанесёт урон и по интересам нашей семьи и самой церкви. Особенно меня беспокоят твои кондотьеры Орсини и Вителли. У них зуб на Республику, а от них можно ожидать чего угодно, вплоть до самовольного наступления на Флоренцию. Этого нельзя допустить. Не давай Синьории повода для беспокойства, а Орсини и Вителли соблазна для нападения.

P.S. Флот под командованием Лодовико Моска направляется к острову Эльба.

Папа Александр VI».

Окончив чтение, Чезаре удручённо вздохнул, взглянув в сторону.

– Так я и думал, – сказал герцог.

– В чём дело, ваша светлость? – спросил Агапито.

– Папу беспокоит моё намерение выступить на Пьомбино из-за опасной близости к границам Тосканы.

– Вероятно, Его Святейшество считает, что нахождение папской армии в непосредственной близости к владениям Флоренции может взволновать Синьорию, которая, ко всему прочему, находится под протекцией Франции.

– Именно. Но Папу беспокоит не только это. Он опасается, что Паоло Орсини и Вителлоццо Вителли могут втянуть меня в конфликт с Флоренцией. Напомни-ка, в чём причина ненависти Орсини и Вителли к Синьории?

– Орсини желают вернуть власть дому Медичи над Флоренцией. С Вителлоццо сложнее. Он жаждет отомстить Синьории за своего брата Паоло. Паоло Вителли служил кондотьером у Флоренции, но был заподозрен в предательстве и казнён. С тех пор Вителлоццо не может думать ни о чём другом, кроме мести.

– Теперь понятно, почему у него вечно хмурое лицо, – заметил Чезаре. – Однако я оказался в непростой ситуации. С одной стороны, у меня Флоренция, которая опасается, что я пойду на неё войной да ещё с её недругами. С другой – Вителли и Орсини, которые, без сомнения, попытаются склонить меня к походу на Пьомбино через Тоскану и будут крайне возмущены, если я откажу им.

– Что вы намерены предпринять?

– Сталкиваться лбами с Флоренцией ещё слишком рано, – сказал Чезаре, подперев подбородок кулаком. – Тем более из-за Людовика, который нежно оберегает свою игрушку. Но в то же время необходимо сохранить целостность армии, не допустив бунта среди кондотьеров. Поступим так: для начала я выслушаю их позиции относительно Пьомбино, а после приму решение. Зови капитанов.

– Как прикажете, ваша светлость, – кивнул Агапито. – Но у меня к вам ещё одно послание. Мастер да Винчи завершил свою работу в Имоле и Форли. Он ждёт дальнейших указаний. Быть может, следует его направить в Фаэнцу? От города остались одни руины.

– Нет. Сейчас Леонардо пусть сосредоточится на военной инженерии. Его колесцовые замки более чем оправдали себя в бою. Мне нужно больше подобных механизмов. Напиши мастеру да Винчи, что он может преступать, и не забудь поблагодарить его от меня за проделанную работу. Что касается Фаэнцы, то пусть Рамиро де Лорка пришлёт своего человека из Форли, который проконтролирует ход ремонтных работ.

Выглянув из шатра, Агапито позволил кондотьерам войти. Заняв свои места, они поприветствовали герцога, склонившись над картой Италии.

– Наша следующая цель Пьомбино, – сказал Чезаре, указав соответствующую точку на карте, – владения Джакомо д’Аппиано.

– Овладеть городом будет непросто, – заявил Диониджи ди Нальдо. – В данном случае осада бесполезна. Пьомбино стоит на берегу моря, а в трёх милях за проливом, вот здесь, находится остров Эльба, также принадлежащий д’Аппиано.

– Верно, поэтому мы начнём с Эльбы, – ответил Чезаре. – Захватив остров, мы перережем пути непрерывного снабжения Пьомбино. Город окажется в кольце, после чего мы возьмём его. Несколько дней назад я направил в Ватикан письмо с просьбой предоставить в моё распоряжение папский флот. Он уже направляется к Эльбе.

– Ваша светлость, – заговорил Вителлоццо Вителли, – я предлагаю пересечь земли Тосканы, чтобы значительно сократить наш путь к Пьомбино.

– Для этого нам потребуется испросить дозволения у флорентийской Синьории пройти через Тоскану, – заметил Микелотто. – Учитывая, что Республика не питает к нам доброжелательных чувств, сомневаюсь, что Флоренция предоставит нам свободный проход по её землям.

– Полно, синьоры, к чему эти бессмысленные церемонии? – махнув рукой, заявил Паоло Орсини. – Эти канцелярские крысы боятся нас как огня, а значит, не посмеют вступить с нами в открытое противостояние. Нужно как следует припугнуть их.

– Нет, Паоло, – осадил кондотьера Чезаре. – Микелотто прав, в этом вопросе есть свои подводные камни. Ты забываешь, что Флоренция под протекцией короля Людовика. Любое неосторожное движение, и Синьория бросится к его ногам, умоляя о помощи. Мы не должны проливать кровь напрасно. Кроме того, Флоренция боится Орсини и Вителли не меньше, чем меня, а это может осложнить дело. Синьории известен их враждебный настрой, и потому она не рискнёт впустить их на земли Тосканы.

– Ваша светлость, я всем сердцем желаю поквитаться с Синьорией за моего брата Паоло, – сказал Вителлоццо Вителли. – Но на время похода на Пьомбино даю вам слово забыть о мести, к которой взывает кровь моего брата.

– Ты должен подкрепить свои слова действиями, Вителли. То же касается и тебя, Орсини. Тебе придётся на время позабыть о намерениях помочь Медичи вернуть власть над Флоренцией. Итак, решено – идём через Тоскану. Собирайте людей. Выступаем через полчаса.

Поклонившись, кондотьеры удалились под шорох пологов герцогского шатра.

– Ваша светлость, – осторожно начал Агапито, – не сочтите за наглость, но вы уверены, что нам следует идти через Тоскану?

– Иного выбора нет, Агапито, – ответил Чезаре, пристёгивая пояс с мечом. – Несомненно, желание Вителли и Орсини вступить на флорентийские земли велико, что может осложнить мою военную кампанию. Однако как я уже говорил, мы не можем допустить разлада в наших войсках. Это неизбежно приведёт к бунту. Значит нам придётся хитро лавировать между интересами Флоренции, кондотьеров и нашими собственными. Жребий брошен, и пути назад нет. Напиши Синьории. Запроси дозволения для папской армии пересечь Тоскану. Укажи, что в отношении Флоренции мои цели носят исключительно миролюбивый характер, а цель пребывания в Тоскане продиктована необходимостью добраться до Пьомбино.

***

В начале мая, будучи в двух лигах от границ Флорентийской республики, папская армия встала лагерем, восстанавливая силы после долгого марша по извилистым тропам и долинам, окружённых зелёными холмами и горами, но Флоренция хранила молчание. Лишь через два дня Агапито сообщил герцогу Валентино о прибытии флорентийского посла.

– Ваша светлость, – начал флорентиец, – Синьория рассмотрела вашу просьбу, и готова предоставить вам свободный проход через Тоскану. Но с условием, что никто из недругов Флоренции, которые присутствуют в папской армии, не ступит на нашу землю.

– Я благодарен Синьории за предоставленную возможность, – ответил Чезаре. – Однако спешу напомнить вам, что мой настрой к Флоренции носит исключительно миролюбивый характер. В наших же с вами интересах сотрудничать как союзники французской короны. Что же до Вителли и Орсини, коих вы называете недругами Синьории, то мне известны их претензии к Республике, но советую не забывать, что в данном случае только я могу держать Вителлоццо и Паоло в узде, отводя их гнев от Флоренции. Посему, у меня есть весьма выгодное предложение, которое обеспечит интересы обеих сторон.

– В чём же состоит его суть? – настороженно спросил посол.

– Мне известна скрытая враждебность и недоверчивость Синьории к Борджиа, что, на мой взгляд, абсолютно беспочвенно. И Рим, и Флоренция находятся в лагере Франции. Так зачем же нам враждовать? Я предлагаю союз, который обеспечит надёжную защиту и опору Флоренции от всевозможных посягательств на власть Синьории. Моя цель – воцарение мира, в том числе с Флоренцией, только и всего. Разумеется, с расчётом на дальнейшее сотрудничество. Приняв моё предложение, Флоренция не будет знать ни страха, ни горя, находясь не только под персональной защитой герцога Валентино, но и самого Ватикана. А это возможно лишь в том случае, если Синьория не станет препятствовать моему походу на Пьомбино, организованного по воле Папы Александра.

– Думаю, ваше предложение заинтересует Синьорию, – ответил посол. – Я непременно передам ей ваши слова и заверения в дружбе, по возможности не замедлив с ответом.

Сразу после ухода посла в герцогский шатёр вошёл Вителлоццо Вителли.

– Ваша светлость, не уделите мне пару минут? – спросил кондотьер.

– Что у тебя на уме?

– Какой ответ вы получили от этого флорентийца? Нам дозволено пересечь Тоскану?

– Есть некоторые осложнения, Вителлоццо. Как я и говорил, Синьория недовольна, что в рядах папской армии присутствуют её заклятые враги, которых она не желают видеть на своей земле. Я всеми силами стараюсь убедить Синьорию не ослаблять мою армию, дозволив всем кондотьерам пересечь Тоскану.

Отчасти так и было, но герцог умолчал о его попытке заключить союз с Флоренцией. Ради сохранения порядка в армии Вителлоццо Вителли и Паоло Орсини этого знать не следовало.

– Грязные псы! – выругался кондотьер. – Ваша светлость, при всём уважении, но боюсь, мы зря теряем время. Синьория наводнена двуличными лицемерными змеями, не чурающимися любого обмана. Они просто тянут время, водят нас за нос. Уже за это я бы повесил каждого члена Синьории на окнах их Палаццо Веккьо.

– Ты дал слово, Вителлццо, – сурово заметил Чезаре. –Так будь ему верен. Иначе ты ничем не будешь отличаться от тех, кого ты зовёшь двуличными и лицемерными змеями. Запомни, жажда мести не должна становиться поводом для войны, а гнев возобладать над разумом. Помни также о протекции, под которой находится Флоренция. Наберись терпения, ещё рано срывать «Цветок Тосканы». Позови ко мне Микелотто.

Вителлоццо Вителли ушёл от герцога недовольным. Осознавая, что его цель близка как никогда, и более благоприятной возможности может не представиться, у него чесались руки пусть кровь Синьории.

– Теперь ты видишь, Агапито? – спросил Чезаре, повернувшись к своему секретарю, стоявшему по правую руку от герцога. – Нам нужно сдерживать свои речи при Вителли и Орсини, внимательно наблюдая за ними. Их необузданный гнев может причинить нам немало хлопот. Хотя слова Вителлоццо не лишены смысла.

– И что же вы намерены сделать? – спросил Агапито.

– Отправлю во Флоренцию лазутчика.

Полог шатра откинула худая рука, и вошёл Микелотто, поклонившись герцогу Валентино.

– У меня есть поручение для тебя, – сказал Чезаре, заложив руки за спину. – Меня беспокоит Синьория. Я не питаю к ней весомого доверия, равно как и она, но, к сожалению, сейчас я не могу её прищучить. Посему мне нужны глаза и уши в стенах города. Проберись во Флоренцию любым способом, но, не привлекая к себе внимания. Послушай, о чём говорит народ, какие настроения царят во Флоренции. Может узнаешь что-нибудь полезное. Я буду ждать тебя в Форно-дей-Кампи.

– Почему именно в Форно-дей-Кампи? – спросил Микелотто.

– Переведу свой лагерь к этому городу. Судя по словам посла, Синьория не намерена удовлетворить мою просьбу. Поэтому если она не желает, чтобы я ступил на земли Республики по доброй воле, я сделаю это сам. Поскольку Форно-дей-Кампи расположен недалеко от Флоренции, я хочу, чтобы моя армия, блестя латами в лучах солнца, была видна с городских стен. Это заставит Синьорию поторопиться с ответом. Постарайся покинуть город заблаговременно. Как только я подойду к Форно-дей-Кампи, Синьория наверняка закроет городские ворота подстёганная страхом. Жду тебя через два дня.

В тот же день, переодевшись торговцем, Микелотто Корелла поскакал в сторону Флоренции. Тем временем Чезаре велел сворачивать лагерь и неспешно двинул свою армию к Форно-дей-Кампи, через два дня расположившись у городских укреплений. Увидев со стен Флоренции папское войско, над которым угрожающе реяли знамёна Ватикана и Борджиа, члены Синьории всерьёз забеспокоились, вернее, содрогнулись от страха подобно листьям на ветру, созвав экстренное собрание. То, что Флоренция лакомый кусок для Борджиа не являлось секретом, к тому же ослабленная длительной борьбой с Пизой, которая выразила поддержку герцогу Валентино. Людовик XII был далеко, поэтому оставалось пойти на сделку с Быком. Сложно представить, каких усилий стоило Вителлоццо Вителли и Паоло Орсини совладать с собой, видя вдалеке огромный купол собора Санта-Мария-дель-Фьоре, который возвышался над стенами Флоренции. Однако это сыграло Чезаре на руку. Ведь когда под боком у твоего врага находится тот, кого он боится как самого дьявола, он становится более сговорчивым, соглашаясь на любые уступки.

Пока в Палаццо Веккьо шли бурные обсуждения, в лагерь герцога Валентино вернулся Микелотто, вовремя выскользнув из города за час до закрытия городских ворот. Не успев переодеться, Микелотто тут же направился к Чезаре. Образ Кореллы пробудил в памяти герцога воспоминания шестилетней давности. Воспоминания о собственном побеге из лагеря короля Карла VIII. Много воды утекло с тех пор. Тогда Чезаре тяготился своей, казалось, безвыходной участью сгнить заживо в сане кардинала, а теперь он облачён в доспехи гонфалоньера церкви покоряя герцогство за герцогством. В такие моменты человек наиболее остро ощущает скоротечность своей жизни, стремящейся к своему неизбежному и пугающему, но логическому концу.

– Итак, друг мой, есть, чем меня порадовать? – спросил Чезаре, налив бокал вина. – Вот, возьми. Полагаю, у тебя в горле настоящая пустыня.

– Благодарю, ваша светлость, – ответил Микелотто, приняв бокал и поправив растрёпанные волосы. – Флоренция волнуется. Все то и дело говорят о вас, опасаясь штурма и разграбления города, но это не всё. Прошлой ночью я заметил, как со стен и башен снимали артиллерийские орудия, а затем утопили их в Арно.

Почесав бороду, Чезаре усмехнулся, потупив взгляд, о чём-то размышляя. Выдержав короткую паузу, он ответил:

– Вот значит до чего додумалась Синьория? Стало быть, они предпочли грязную игру. Вероятно, они опасаются, что заключив союз со мной, я потребую оказать мне военную поддержку. Посему Синьория пошла на крайние меры, ослабив себя, только бы их пушки не достались мне. Хитро и предусмотрительно, стоит отдать должное. Вителли был прав – флорентийцы не только хитры, но ещё и трусливы. Некоторых страх губит, а некоторых превращает в смельчаков. Будет любопытно послушать, чем они оправдают исчезновение орудий.

Наступил вечер. Войдя в шатёр, Агапито сообщил о приезде флорентийского посла. Представ перед герцогом Валентино, он флорентиец изложил ему решение Синьории.

– Ваша светлость, – начал тот же посол, который приезжал в лагерь Борджиа в прошлый раз, – члены совета тщательнейшим образом ознакомились с вашим предложением и решили, что Флоренция не станет оказывать какой-либо поддержки Джакомо д’Аппиано вопреки любым обстоятельствам. Кроме того, Синьория будет счастлива, принять вас на должность кондотьера на три года с жалованьем в тридцать тысяч дукатов в год.

– Меня радует, что Синьория всё же прислушалась к гласу рассудка, – улыбнулся Чезаре, протянув руки к столу. – Уверен, что этот договор ознаменует начало нашего многолетнего и плодотворного сотрудничества.

Чезаре мастерски изображал полное неведение, будучи осведомлённым о тайных манёврах Флоренции. И всё же герцог подписал договор, что было ему на руку. Пусть он приобретал весьма неоднозначного союзника, но получил ежегодный доход, который позволил бы тратить его на нужды армии.

– Синьория счастлива иметь столь влиятельного союзника, – сказал посол. – И так же нацелена на сотрудничество с вашей светлостью и Его Святейшеством Папой Александром.

– Отлично, тогда предлагаю начать сейчас же, – ответил Чезаре, поднявшись из-за стола и встав напротив посла. – Мне необходима часть артиллерийских орудий для последующих походов.

Чезаре весь превратился в слух, с любопытством ребёнка ожидая ответа посла.

– Сожалею, ваша светлость, – наигранно ответил посол, – но Синьория не может предоставить вам свою артиллерию.

– Почему же, если не секрет?

– Ходят слухи, что неподалёку от Флоренции, в городе Эмполи, скапливаются отряды Пизы. В случае её нападения на Флоренцию, мы должны быть хорошо подготовлены, а значит нам потребуется вся артиллерия, пока вы будете в Пьомбино.

Чезаре знал, что это блеф. В Эмполи нет и не было пизанских отрядов, но, рассудив, что и без того достаточно потерял времени, герцог сказал:

– Хорошо, но в таком случае мои кондотьеры Вителлоццо Вителли и Паоло Орсини отправятся со мной, поскольку мне требуется любая сила и вся мощь моей армии. Будьте уверены, я не причиню вреда «Цветку Тосканы», но помогу ему расцвести с новой силой. Коли вы не в состоянии предоставить мне артиллерию, я прошу о выплате четверти моего жалованья кондотьера.

– Ваша светлость, в подписанном вами договоре ничего не говорилось о выплате аванса, – ответил посол, разведя руками. – Посему и эту просьбу Синьория не может выполнить.

Тут Чезаре с досадой понял, что допустил непростительную и грубую для себя ошибку, наткнувшись на другой подводный камень в реке флорентийской дипломатии. Но, не имея какого-либо словесного оружия, чтобы склонить чашу весов в свою пользу, герцогу Валентино оставалось сделать хорошую мину при плохой игре, отпустив посла. В то же время Чезаре хоть и был разгневан, но восхищался находчивостью и хитростью Синьории, сумевшей обвести самого опасного человека во всей Италии вокруг пальца, шагая по лезвию ножа. Но, памятуя о покровительстве Людовика XII, Флоренция осмелела, к тому же она уповала на благоразумие герцога Валентино не нападать на город, с которым тот едва успел заключить союз. Однако Чезаре решил отплатить Флоренции той же монетой. Желая заставить Синьорию понервничать, Чезаре отправил Вителлоццо Вителли в Пизу, согласившейся снабдить папскую армию артиллерийскими орудиями, дабы заручиться поддержкой Борджиа. Ждать было нельзя. Слишком много времени было потеряно на переговоры с Флоренцией.

***

Дождавшись прибытия Вителлоццо Вителли с дополнительной артиллерией из Пизы, папская армия выступила на Пьомбино, пока Джакомо д’Аппиано спешно пытался спасти собственное имущество. В конце мая войска Чезаре Борджиа встали лагерем в долине реки Чечины. На следующий день к острову Эльба подошли шесть галер, три бригантины и два больших галеона папского флота. К началу июня острова Эльба и Пьяноса были захвачены, и Пьомбино оказался отрезан от водного источника снабжения. Город был зажат в кольцо с воды и суши. Началась осада, но в лагерь неожиданно прибыл гонец с письмом от Людовика XII.

– Крайне не вовремя его величество решил напомнить о себе, – недовольно сказал Чезаре, оторвав взгляд от текста.

– В чём дело? – спросил Агапито.

– Людовик готовится выступить на Неаполь, требуя моего присутствия в качестве командира папских отрядов. Долго же французы зализывали раны после Милана. Ты останешься здесь, Агапито. Держи меня в курсе происходящего и никаких резких движений без моего ведома. Особенно передай это Вителли и Орсини. Следи за всем, что будет происходить. Овладев Пьомбино, ждите моих указаний, не покидая город. Ты меня понял?

– Не беспокойтесь, ваша светлость. Вы можете положиться на меня.

– Разыщи мне Асторре Манфреди и Микелотто. Сообщи им, что они едут в Рим вместе со мной.

Часть 3. Глава 27. Резня на юге

Рим, июнь-август 1501 года

В середине июня Чезаре вернулся в Рим, оставив у стен Пьомбино гарнизоны из отрядов Джанпаоло Бальони, Паоло Орсини и Вителлоццо Вителли. Агапито пытался уговорить герцога увести последних в из Тосканы, но тот настоял на своём. Во-первых, присутствие Вителли и Орсини сделало бы Флоренцию более покладистой в отместку за злую шутку Синьории с договором в Форно-дей-Кампи. Кроме того, нахождение Вителлоццо Вителли под стенами Пьомбино было жизненно необходимо, поскольку он лучше других умел обращаться с артиллерией. Однако Чезаре вовсе не переживал из-за этого, зная, что держит Орсини и Вителли на коротком поводке, не позволяя самовольничать. Поэтому в Рим герцога сопровождали Диониджи ди Нальдо, Микелотто и Асторре Манфреди.

У городских стен ди Нальдо велел раскинуть лагерь, а Чезаре, Микелотто и юный Манфреди направились к Ватикану. Асторре с жадным любопытством рассматривал шумный, вечно спешащий Вечный город, подобно ребёнку с раскрытым ртом. Ему казалось, что и дня не хватит, чтобы осмотреть красоты Рима. Проехав по мосту Святого Ангела, Чезаре остановил своего коня.

– Микелотто, обождите меня с Асторре в замке, – сказал Чезаре. – Мне необходимо побеседовать с Его Святейшеством. После я вас разыщу.

Герцог продолжил свой путь к Ватикану, где у входа в папский дворец его встретил Александр VI. Обнявшись, оба направились во дворец. Проходя анфиладу залов, Чезаре сообщил отцу о своих успехах, коими Александр VI не переставал восхищаться, видя, как расширяется Папская область. Многие понтифики мечтали о расширении своих владений, но при Александре VI это случилось наяву. Войдя в кабинет, Папа и Чезаре сели в кресла, стоявшие напротив друг друга подле стола.

– Итак, сын мой, – начал Александр VI, – тебе удалось покорить немало территорий, что не может не радовать меня. Теперь я думаю, ты готов к тому, чтобы принять новый титул, титул герцога Романьи. Я едва успеваю отвечать на письма из многих покорённых тобою городов. Народ восхваляет тебя и твоё мудрое правление. Твоя популярность беспрестанно растёт. Кроме того, наши недруги притихли, как никогда. Они боятся тебя сильнее прежнего, видя твою силу, а значит, ты сможешь продолжить свои завоевания, почти не пролив ни капли крови.

– Благодарю, отец за те дары, которыми ты осыпаешь меня, – кивнув, ответил Чезаре. – Но сейчас есть более важные дела. Король Людовик требует, чтобы я присоединился к его армии и выполнил последнее условие нашего с ним договора – оказал помощь в захвате Неаполя.

– Знаю, всё уже готово. Как ты и предполагал, Франция и Испания действительно заключили союз. Теперь они намерены разделить Неаполь между собой. Людовик получит Абруцци и титул короля Неаполя, а Фердинанду отойдут Калабрия и Апулия. Мне же оставалось лишь выразить свою поддержку намерений Франции и Испании, одобрив их договор, и объявить о низложении Федериго, что я собственно и сделал.

– Любопытно узнать причину, которой ты аргументировал лишение короны Федериго.

– Сговор с турецким султаном, и как следствие – угроза всему христианскому миру. Иногда необходимо жить с ложью, чтобы получить желаемое. Особенно если дело касается семьи. Теперь Федериго почувствует, что значит встать на пути Борджиа.

– Думаю, Федериго догадался, что это его расплата за отказ устроить мой брак с Карлоттой Арагонской. Значит остаётся дождаться французов, которые прибудут в Рим к вечеру. А завтра утром мы выступим на Неаполь. Но сначала мне обходимо закончить небольшое дельце.

***

Подъезжая к главным воротам замка Святого Ангела, Асторре Манфреди задирал голову вверх, рассматривая во все глаза две широких лицевых башни, стены, опоясывавшие замок и, разумеется, саму папскую крепость. Асторре хоть и был любознательным, но о замке Святого Ангела слышал немного. Ему было трудно представить, что много веков назад эта грозная крепость была императорским мавзолеем. Стражники, дежурившие у главного входа, узнали верного друга и кондотьера герцога Валентино, а потому пропустили его и Асторре Манфреди без обиняков. Заскрежетали железные решётчатые ворота, поднимавшиеся вверх. Микелотто и Асторре въехали в небольшой дворик, окаймлявший замок по всему кругу. Пропустив синьоров, солдаты, поднявшись по ступеням на небольшие площадки по бокам, опустили ворота.

– Добро пожаловать в замок Святого Ангела, Асторре, – торжественно сказал Микелотто, но без тени улыбки на лице. – Идём, подождём герцога наверху во дворе, пока он не покончит со своими делами в Ватикане.

Они вошли в тускло освещённый факелами арочный обшарпанный винтовой коридор, поднимаясь наверх, пока не вышли в уютный просторный дворик. Не знай Асторре Манфреди, где он находится, с лёгкостью принял бы это место за любую римскую улицу. Дворик был зажат между жилыми строениями, причём те, что располагались по левую руку, были намного выше с небольшой зубчатой башней в центре, то были папские покои, залы которых были украшены изысканными фресками. По обеим сторонам двора стояли четыре мраморных скамьи.

– Дон Микелотто, – сказал Асторре, осматривая двор, – коли мы дожидаемся его светлость, не могли бы вы удовлетворить моё любопытство?

– Я к вашим услугам, Асторре, – почтенно ответил Микелотто.

– Почему это место окрестили замком Святого Ангела?

– Извольте, – отозвался Микелотто, жестом приглашая Асторре Манфреди пройтись дальше. – Старинное предание гласит, что почти тысячу лет назад, когда в Риме свирепствовала моровая чума, погубившая тысячи душ, однажды тогдашний Папа Григорий Великий возглавил крестный ход по городу. Проходя мимо, тогда уже крепости, в которую мавзолей был переоборудован в четыреста первом году, он узрел архангела Михаила, вкладывавшего меч в ножны, что означало конец всем бедствиям римского народа. Тогда чума отступила. С тех самых пор замок и получил своё название – замок Святого Ангела.

Пройдя двор, они поднялись по небольшой лестнице, выйдя на круглую открытую террасу, опоясанную по внешней стороне стены цепью широких арок, выше человеческого роста. Через эти арки, выполняющие функцию окон, но без стёкол, открывался завораживающий вид на Рим. Микелотто и Асторре Манфреди продолжили свою неспешную прогулку, чувствуя прикосновение солнечных лучей.

– Поразительно, – восхищался услышанной историей Асторре. – Должен признаться, не сочтите за грубость, но я не думал, что вы настолько хорошо разбираетесь в истории.

– За это следует благодарить его светлость герцога Валентино, – ответил Микелотто. – Наша с ним дружба тянется уже много лет. Мы учились в одном университете в Пизе. Именно Чезаре многому меня научил. Постижение наук мне давалось непросто, но герцог всячески помогал мне, а я ему, когда он просил. Я многим ему обязан и горжусь своей дружбой с ним.

– Однако ваша преданность ему, как мне кажется, граничит с подчинением солдата своему командиру, – заметил Асторре Манфреди. – Даже за пределами поля боя.

– В некоторой степени так и есть. Я стал не только верным другом Чезаре, но и его доверенным солдатом. Мой отец был весьма требовательным и жёстким человеком. Подобно многим родителям, он распланировал мою жизнь на десятилетия вперёд, воспитывая меня, как солдата, спартанца, не ведающего ни страха, ни боли, и не задающего лишних вопросов. Единственное, что мне оставалось – это беспрекословно подчиняться его воле, если, конечно, я желал избежать его гнева, который ощущал всем телом. В университет он отправил меня, чтобы я обладал весомыми знаниями, превосходя простых торгашей, сапожников, кузнецов и прочих. Однако поскольку отец решил моё будущее за меня, я не представлял, чем в действительности хотел заниматься. Кроме честолюбивых устремлений отца, для меня не существовало ничего. Но всё изменилось за неделю до моего отъезда из Пизы. Я узнал, что мой отец скончался. Охотясь в лесу, на него выбежал кабан. От неожиданности лошадь со страху сбросила его с седла, и он упал, ударившись головой. Слуги доставили отца домой, но лекари были бессильны. От этого потрясения занедужила и моя мать. Наш дом пришёл в запустение, а я оказался перед лицом неизвестности. Я лишился того командира, который наставлял меня. Но Чезаре не оставил меня на волю судьбы. Он дал мне дом и работу, которую я, как и положено солдату, беспрекословно осуществляю. Вот откуда истоки моей преданности герцогу. Может я и являюсь в большей степени солдатом, нежели другом, но я ни за что не предам Чезаре. Даже под страхом смерти или невыносимых пыток. Для Чезаре дружба не пустой звук, чтобы не утверждали злые языки.

– Я вас понимаю, – ответил Асторре Манфреди. – Поскольку не понаслышке знаю, что значит потерять отца, хоть его и не помню. Моего отца убили, когда мне было три года. Когда городской совет взял меня под свою опеку, я узнал, что моя мать подослала убийц к моему отцу, действуя по воле Джованни Бентивольо, чьей дочерью она была.

– Стало быть, ваша мать стала марионеткой в руках собственного отца?

– Отчасти. С одной стороны, Бентивольо желал присоединить Фаэнцу к Болонье, подговорив мою мать убить отца. Однако направляя кинжалы наёмников, она руководствовалась и собственными интересами. Говорят, её не устраивало отношение мужа к себе. Кроме того, мою мать съедала ревность к любовнице, которой мой отец успел обзавестись. Когда заговор вскрылся, Лоренцо Медичи, покровительствовавший Фаэнце, заставил мою мать покинуть Фаэнцу. Поэтому моя жизнь ничуть не слаще вашей, дон Микелотто.

– Быть может, это судьба, что собрала нас под стягами герцога? – предположил Микелотто.

Асторре Манфреди не успел ответить. За спиной послышались приближающиеся шаги. Обоих окликнул солдат в ливрее с вышитой на груди первой буквой имени Чезаре.

– Синьоры, его светлость герцог Валентино ожидает вас, – сказал солдат. – Прошу за мной.

Микелотто жестом пропустил Асторре вперёд, а сам пошёл позади, поправляя рукав своего серого камзола. Они спустились в тот дворик, где были несколько минут назад. В центре стоял Чезаре, а за его спиной ещё двое солдат.

– Показывал нашему гостю замок, Микелотто? – спросил Чезаре, улыбнувшись Манфреди.

– Да, ваша светлость, – отозвался Корелла. – Мы как раз прогуливались по террасе, обмениваясь воспоминаниями.

– Чудесно. К слову, у меня хорошие новости. Агапито сообщает о захвате Пьомбино и бегстве Джакомо д’Аппиано. Есть повод для торжества. Но для начала перейдём к делу. Микелотто, всё готово?

Кондотьер утвердительно кивнул, запустив пальцы под рукав.

– Отлично, схватить его! – приказал Чезаре, указав на Асторре Манфреди.

Из-за спины Чезаре на Манфреди начали надвигаться двое солдат. Юноша побледнел, пятясь назад. Не понимая, что происходит, Асторре лихорадочно крутил головой по сторонам, почувствовав железную хватку солдат герцога. Напуганный Манфреди тщетно пытался высвободить руки. Он чувствовал, как земля плывёт под дрожащими ногами, будто он увяз в зыбучем песке. Сердце страшно колотилось, подступая к горлу.

– Что происходит, Чезаре? – вскрикнул Асторре не своим голосом.

– Мне жаль, дорогой Асторре, – спокойно ответил герцог, – но я должен сделать это. Твоя смерть – ключ к безопасности и стабильности в Фаэнце. Видишь ли, твои подданные любят тебя, а значит, при любом удобном случае попытаются вернуть тебе власть, независимую от Борджиа, что приведёт к бунтам и кровопролитию. Я не могу этого допустить. Лучше пролить кровь одного и уберечь сотню, нежели спасти одного, погубив эту сотню.

– Ты говорил, что я стану наместником в Фаэнце при твоей власти! Я вступил в твою свиту.

– Да, но интриганы есть везде. Рано или поздно они начнут соблазнять тебя перспективами вернуть тебе трон, от которых ты, как амбициозный юноша, вряд ли откажешься. Во мне взыграло милосердие, помешавшее разглядеть одно крайне важное обстоятельство, от которого зависит моя власть над Фаэнцей – твоя жизнь.

– Двуличный пёс! – воскликнул Асторре Манфреди, вновь попытавшись вырваться из крепких рук стражи.

– Хочешь удержать власть, завоёванную оружием, искорени род прежнего правителя, дабы лишить людей повода взбунтоваться ради того, кому они охотно подчинялись. Только так ты выиграешь себе время, чтобы завоевать их доверие, доказав, что ты не хуже прежнего государя.

Чезаре подал знак Микелотто, который уже извлёк из рукава удавку. Подойдя к отчаянно извивавшемуся и кричащему Асторре Манфреди, Микелотто накинул ему на шею удавку и сильно затянул, оттягивая её концы на себя. По шее Асторре медленно потекла кровь. Выпучив глаза, он постепенно задыхался в предсмертной агонии. Ещё несколько секунд, и Асторре Манфреди был мёртв. Его обмякшее, как тряпичная кукла, тело упало на землю. Микелотто снял удавку с окровавленной шеи юноши, изуродованной ровной тонкой бороздой.

– Сбросьте его в Тибр, – сказал Чезаре, взглядом указав на Асторре Мафнреди.

В ответ Микелотто кивнул, вытирая удавку платком, и приказал солдатам укрыть тело Асторре Манфреди, перевязав верёвкой.

– Ах да, как покончите с Манфреди, – спохватился Чезаре, – освободите Катерину Сфорца и вывезите тайно из Рима.

– Катерину Сфорца? – удивился Микелотто, пока солдаты отправились за тканью и верёвками. – Она в замке? Я думал, она в Бельведерском дворце.

– Была, пока не попыталась сбежать. Благо стража Ватикана перехватила её, и Папа приказал перевезти графиню сюда. В Риме она более не нужна. Отныне Катерина, как и род Сфорца, не представляет никакой опасности для нас. Их власть на севере и в Центральной Италии пала, и нанести ответный удар им попросту нечем.

На следующий день, едва первые лучи утренней зари позолотили полоску неровного холмистого горизонта, Чезаре Борджиа прощался с отцом, готовясь выступить на Неаполь в составе французской армии.

– Возвращайся с победой, сын мой, как делал это прежде, – обняв Чезаре, сказал Александр VI. – Как только с Неаполем будет покончено, поезжай в Непи. Настало время вырвать Лукрецию из пучины горя и отчаяния, дабы вновь зажечь в её сердце огонь любви. Подробности сообщу позже в письме.

Сверкая латами в лучах рождающегося солнца, герцог Валентино, возглавляя вместе с Бернардом Стюартом д’Обиньи, командиром французских войск, мощную армию, пополненную испанскими пехотинцами, коих насчитывалось ровно пять тысяч, покинули Рим, выступив к Неаполю. В памяти Чезаре вновь вспышкой молнии вырисовывались события давно минувших лет. Шесть лет назад, будучи кардиналом, он выступил на Неаполь в составе французской армии, но не как капитан, а как пленник. Однако тогда Неаполю не приходилось воевать на два фронта. Пока с севера наступали войска Бернарда Стюарта д’Обиньи, на юге отряды Гонсало де Кордовы высадились в Калабрии. Никто не сомневался, что наступает закат Арагонской династии на юге Италии, с чем король Федериго не желал мириться. Он готовился принять бой, оставшись в Неаполе при военной поддержке семейства Колонна. Французская армия огнём и мечом прорубала себе путь к Неаполю, в буквальном смысле оставляя за собой шлейф из пепелища разграбленных деревень, бесчисленных трупов и рек крови. Наблюдая за манёврами французов, Чезаре то и дело проводил сравнения с собственными методами ведения войны, отмечая, что не допустил бы подобной вольности в своей армии, возглавляй он этот поход. Основные силы неаполитанцев, возглавляемые Фабрицио Колонна, отошли к Капуе, основательно укрепившись в крепости. Через несколько дней со стен, опоясавших город, увидели огромную французскую армию, за три недели преодолевшей расстояние от Рима до Капуи. Началась осада. Но уже через десять дней после её начала ворота города были предательски открыты одним из его жителей, за что в награду он получил смерть от тех, кому сам помог. Французы бурной и неудержимой рекой ворвались в Капую. Завязался бой, очень быстро переросший в настоящую резню. Защитники города отчаянно бились за каждую пядь окроплённой кровью земли, за каждый дом, умирая с оружием в руках. Не ожидав столь напористого сопротивления, французы обезумели от ярости, принявшись убивать всех, кто попадался им на глаза. Они не взирали ни на пол, ни даже на возраст. Режущий слух, лязг металла смешался с леденящими кровь криками и плачем. В воздухе чувствовался солёный запах крови, текущей по булыжным улицам. Некоторые женщины, чтобы избежать насилия, в отчаянии бежали на крепостные стены, с которых тут же бросались. Трупы с застывшей гримасой боли и ужаса на лицах множились с каждой минутой. В одном из кварталов города отряды Чезаре Борджиа оттесняли отряды Фабрицио Колонна, пока те вовсе не отступили. Более четырёх тысяч человек погибло в тот кровавый день, прежде чем удалось остановить бойню. Тем не менее, город был взят, хоть и очень великой ценой.

Оставив Капую, французы ускорили свой марш на юг, захватывая на своём пути один город за другим. Узнав о резне в Капуе и быстром приближении французов, Федериго вмиг лишился своей былой храбрости, осознав, что переоценил собственные силы. К тому же Испания явила свою истинную сущность, вероломно предав Неаполь. Вот она – сила родственных уз, перерезанных кинжалом политики. В надежде уберечь свой город от участи Капуи, король Федериго принял решение капитулировать, не желая видеть, как его королевство утопает в крови. В начале августа французская армия вошла в Неаполь. Так Чезаре Борджиа, некогда возложивший корону на голову Федериго, помог Людовику XII её сорвать. Федериго было позволено покинуть город вместе с теми, кто выкажет желание разделить с ним его участь изгнанника. Он отправился на небольшой остров Искья, лежащий недалеко от Неаполя. За оказанную помощь в захвате Неаполя, Людовик XII выплатил Чезаре Борджиа сорок тысяч дукатов. Выполнив все свои обязательства перед королём, герцог мог вернуться к своим походам, но вскоре после взятия Неаполя он получил письмо от Александра VI, сообщившего сыну, что третий жених для Лукреции избран. Чезаре поехал в Непи.

Часть 3. Глава 28. Примирение

Рим, сентябрь 1501 года.

Сидя в кресле на высокой крытой террасе, Лукреция наблюдала за зелёной стеной леса, которой изредка потрескивал свежий ветер, принося аромат каштанов и сухой травы. Под убаюкивающее пение птиц, прорезавшее благодатную тишину, Лукреция, не торопясь перебирала мысли в своей голове, увлёкшись вязанием. Жаркая погода разморила её, и она не заметила, как её веки тяжелели, пока не сомкнулись окончательно. В то же мгновение она увидела тропинку, по бокам которой стояли мраморный скамьи, а за ними зелёная изгородь кустарников прямоугольной формы. Здесь же высились стройные остроконечные кисточки зелёных кипарисов, колоннами возвышавшиеся вдоль тропинки. Оглядевшись по сторонам, Лукреция увидела папский дворец и сразу поняла, что находится в садах Ватикана. На соседней дорожке, пересекавшейся с этой, Лукреция увидела человеческую фигуру, стоявшую к ней спиной, а лицом к журчащему фонтанчику. Пройдя несколько метров вперёд, Лукреция свернула на соседнюю тропинку, окружённую уже колоннадой кедров. Приближаясь к человеку, Лукреция окликнула его, тот повернулся, и она остановилась, будто кто-то резко схватил её за руку, не позволяя сделать ещё шаг. Сердце Лукреции забилось сильнее.

– Альфонсо? – дрогнувшим голосом спросила она.

Герцог Бишелье выглядел совсем не как мертвец, а как живой. На его лице играл румянец. Ничего не ответив, Альфонсо Арагонский улыбнулся супруге, после чего не спеша обошёл фонтанчик, следуя по дорожке. Лукреция направилась за ним, но затем вновь остановилась, увидев неведомо откуда появившийся туман, который постепенно окутывал всё вокруг. В считанные секунды он поглотил и Альфонсо Арагонского, покорно вошедшего в густую дымку. Кольцо надвигающегося тумана грозило окружить Лукрецию, но тут она услышала, будто издалека, чей-то голос. Всё начало расплываться, теряя привычную форму. Фонтанчик, деревья, тропы – всё таяло на глазах. Чей-то голос вновь прозвучал, будто ускоряя разрушение грёз. Лукреция проснулась. Она даже не заметала, как поддалась жаре и колыбельной птиц. Около неё стоял молодой, лет около двадцати двух, светловолосый слуга. Лукреция поняла, что именно его голос прорвался в её сновидение, разрушив иллюзию до основания.

– Ваша светлость, прибыл герцог Валентино, – сказал слуга.

– Надо же, какой сюрприз, – ехидно сказала Лукреция, протирая глаза пальцами. – Ну что же, зови.

Лукреция поднялась с кресла, положила на него неоконченное вязание и, поправив платье цвета морской волны, вошла в комнату. Одновременно с Лукрецией в комнате появился Чезаре. Герцог не мог не заметить резких перемен в сестре. В былые времена она бы тут же подбежала к нему, обвив его шею руками. Одарила бы яркой нежной улыбкой и поцелуем в щёку. Сейчас же Лукреция даже не шелохнулась при виде брата. На её лице не засияла радостная улыбка, а в глазах царил холод.

– Здравствуй, сестрёнка, – улыбнулся Чезаре, не решившись подойти к ней. – Чудесно выглядишь.

– Оставим пустую демагогию, – отрезала Лукреция. – Зачем ты приехал?

Чезаре всё же сделал несколько шагов навстречу Лукреции, та продолжала стоять каменным изваянием.

– Я же твой брат, Лукреция, а разве брат не может навестить любимую сестру? – спросил Чезаре.

– Отчего же? Разумеется, может, только обычно твои визиты не более чем ширма, скрывающая истинные намерения.

– Вот она, проницательность, достойная Борджиа, – усмехнулся Чезаре. – Ты права, я прибыл в Непи не только, чтобы навестить тебя, но и передать волю отца. Как и я, он скучает по тебе и просит вернуться в Рим. Кроме того, грядут переговоры о твоём браке.

Лукреция ощетинилась, её глаза стали ещё холоднее, их переполнял гнев.

– Нет! Никогда! – воскликнула Лукреция металлом в голосе. – Я не стану подвергать опасности очередного несчастного. Будь он хоть королём, я не желаю вновь становиться косвенной причиной его смерти.

– Уверяю тебя, если твой муж будет хранить верность нашей семье, то и поводов для беспокойства у него не будет. Только и всего.

Лукреция не ответила, начав мерить не очень большую комнату шагами. Чезаре слышал шуршание её платья. Внезапно Лукреция остановилась, взглянув в сторону дверного проёма, выводящего на террасу. В её памяти огнём вспыхнули воспоминания, которые она хотела бы забыть навсегда. Перед глазами вырисовывались образы Джованни Сфорца и Альфонсо Арагонского, брак с которыми не окончился благополучно. Лукреция мысленно прикинула, сколько продлились два предыдущих брака, и сколько может продлиться третий, дай она своё согласие. Чезаре, не спеша, приблизился к сестре. Их разделял лишь один шаг.

– Лукреция, я понимаю твои чувства, поверь, – сказал Чезаре. – Знаю, ты утратила ко мне всякое доверие, возможно, даже любовь, что ранит меня в самую душу. Но этот брак станет, пожалуй, самым важным не только для тебя, но и для нашей семьи.

– Что так? – повернувшись к брату, спросила Лукреция.

Чезаре уловил сладкий аромат ванили, исходивший от неё.

– Этот брак не только выгодный политический союз, но и способ обеспечить твою безопасность.

– Безопасность? Что за новую уловку породил твой острый ум? Говори яснее.

– Нет никакой уловки. Подумай, Лукреция, нашему отцу семьдесят лет. Он стар, и меня всерьёз беспокоит его здоровье. Сейчас он наша основная опора. Благодаря ему, наша семья процветает. Но после его смерти мы столкнёмся с тёмными временами. Наши враги высунут головы из своих нор, вновь пытаясь уничтожить нас. Не имея надёжной защиты, ты будешь гнить либо в монастыре, либо в темнице, либо вовсе в могиле. А если погибну я, кто встанет на твою защиту?

Слушая брата, Лукреции показалось, что что-то ёкнуло в груди. Вопреки всему, сама мысль о смерти отца разрывала ей сердце, но смерть брата, пусть и причинившего ей, возможно, самое страшное горе, была ещё хуже. Быть может, Чезаре ошибся, и любовь Лукреции к нему не полностью угасла, но покоилась в самых глубоких уголках её сердца?

– Потому твой брак выгоден нам всем, – будто прочитав её мысли, продолжал Чезаре, взяв сестру за плечи. – Это твой шанс на истинное счастье, которого ты заслуживаешь. Может Рим и опостылел тебе, бередя старые раны, но поверь, ты не задержишься в нём надолго. Твоё время в Риме истекло, пора двигаться дальше. Настало время тебе открыть новую страницу своей жизни, а я приложу все усилия, чтобы на ней были записаны только светлые и тёплые события и воспоминания твоей жизни.

Лукреция медленно опустила голову, закрыв глаза.

– Я причинил тебе ужасное горе, принеся твоё счастье в жертву политики, – добавил Чезаре. – Позволь же мне сейчас всё исправить, мне и отцу. Не отворачивайся от семьи, которая тебя любит и нуждается в тебе. А если и поступает жестоко, то не ради собственной прихоти, но по воле необходимости, продиктованной не нами. Обстоятельства ставят нам свои условия. Ты, я, отец – все мы являемся их вечными заложниками.

Прикоснувшись к подбородку сестры, Чезаре нежно поднял её голову. Лёд, совсем недавно блестевший в глазах Лукреции, растаял, пролившись слезами, стекающими по её щекам. Она была тронута словами брата, чувствовала нотки неподдельной искренности в его голосе. Пусть сердце Лукреции оттаяло, но зарубцевавшиеся на нём, шрамы ничто не сможет излечить.

– Но я же сказала, что никогда больше не выйду замуж, – дрогнувшим голосом заметила Лукреция.

– Тебе придётся позабыть эти слова, – ответил Чезаре, прижимая сестру к себе. – Если не ради меня, то ради отца, ради собственного будущего и будущего нашей семьи.

Отпрянув от Чезаре, Лукреция утёрла слёзы белым кружевным платочком, вынутым из-под рукава, а затем спросила:

– Могу ли я узнать имя своего будущего мужа?

– Конечно. Альфонсо д’Эсте.

– Господи… – воскликнула Лукреция, закрыв лицо руками.

Это была будто насмешка судьбы, решившей дать ей супруга с именем того, кого она так долго и мучительно оплакивала. Чезаре быстро догадался в чём дело.

– Горькое совпадение, – успокаивал он Лукрецию, – но это человек твёрдого характера, целеустремлённый и без сомнения храбрый. Наследный принц Феррары, бездетный двадцати четырёх летний вдовец.

– Феррара? – переспросила Лукреция. – Стало быть, ты желаешь заручиться поддержкой мощного северного герцогства, взяв под контроль всю Романью, в том числе при помощи союзников, и заодно обезопасить себя от возможного нападения Венеции?

– И укрепив союз с Францией, – добавил Чезаре. – Во истину я говорю с деловой и очень мудрой женщиной. Ты настоящий бриллиант в короне Борджиа. Уверен, Феррара полюбит свою будущую герцогиню.

***

Вернувшись в Рим, Чезаре и Лукреция направились в покои Александра VI. Лукреция обратила внимание, что отец действительно постарел ещё сильнее. Походка стала более медленной и тяжёлой, сопровождавшейся шарканьем по полу, морщин на лице стало намного больше, нежели прежде, а нос как будто приобрёл более крючковатую форму. Однако духом Александр VI по-прежнему оставался молод и весел, а глаза удивительно продолжали искриться огнём жажды жизни и вкушения её плодов.

Лукреция обняла и поцеловала в щёки Александра VI.

– Здравствуй отец, – сказала она.

– Моё сердце радуется при виде тебя, дитя моё, – ответил Папа, снова обняв дочь. – Я рад, что ты вернулась. Кроме того, мне требуется твоя помощь.

– Какая?

– Скоро мне необходимо посетить некоторые новые территории, завоёванные твоим братом. Посему в моё отсутствие мирские дела Ватикана будешь вести ты. Кардинал Лиссабонский, Жорж да Коста, возьмёт на себя более важные обязанности. Гасет будет помогать тебе.

– Я? Но как, отец? Ты уверен, что я справлюсь?

– Более чем. Тебе нечего бояться, тем паче, что ты вершила государственные дела в Непи. Как я уже сказал, ты не будешь лишена помощи. К тому же этим тебе удастся произвести впечатление на семью д’Эсте, показав, сколь велико положение Лукреции Борджиа в Ватикане.

Столь ответственная задача несколько пугала Лукрецию, которой был всего двадцать один год. Но у неё было одно весьма ценное качество – она быстро училась.

Часть 3. Глава 29. Упорство Феррары

Рим, сентябрь 1501 года.

В коридоре послышались шаги, спешно приближавшиеся к дверям, ведущих в зал Свободных искусств. Александр VI, Чезаре и Лукреция разом устремили свой взгляд на дверь. Сначала вошёл Франческо Гасет.

– Прибыл посол из Феррары, – сообщил он.

Отойдя в сторону, он позволил войти мужчине средних лет со светлыми волосами и щетиной. После Гасет быстро покинул зал.

– Добро пожаловать в Рим, – улыбнувшись, сказал Папа протянув послу руку.

Посол поцеловал папский перстень, после чего встал в полный рост.

– Вы проделали долгий путь с другого конца Италии, – добавил Александр VI. – Надеемся, дорога прошла благополучно?

– Более чем, Ваше Святейшество, – ответил посол.

– В таком случае приступим к делу. Мы полагаем, вы привезли Нам ответ герцога Эрколе, не так ли?

– Верно.

– Изложите его.

– Герцог Эрколе весьма признателен, что Ваше Святейшество удостоили род д’Эсте столь высокой чести, породниться с семьёй Борджиа. Однако есть одно обстоятельство, препятствующее бракосочетанию мадонны Лукреции и синьора Альфонсо.

– Вот как? – насторожился Папа. – Назовите его.

– Синьор Альфонсо намерен жениться на Луизе Савойской, вдове герцога Ангулемского. Сам король Людовик желает, чтобы этот брак свершился.

– Но людские желания непостоянны. Нам не составит труда переубедить короля, и он будет желать заключения брака Лукреции и синьора Альфонсо, позабыв о госпоже Савойской.

– Несомненно, и всё же герцог отдаёт большее предпочтение герцогине Ангулемской, находя её брак с Альфонсо наиболее удачным.

Добродушная улыбка в то же мгновение стёрлась с лица Александра VI, сменившись суровым выражением.

– Объяснитесь, – потребовал Папа.

– Ваше Святейшество, не сочтите за грубость или неуважение к вам, но мадонна Лукреция дважды побывала замужем, и где теперь те, кому выпала столь высокая честь жениться на ней? Джованни Сфорца изгнан из своих владений, да ещё признал себя импотентом, опозорившись на всю Италию. Несмотря на то, что в его мужское бессилие верят далеко не все. А герцог Бишелье покоится в могиле, умерев при странных обстоятельствах.

Лукреция печально опустила глаза. Она почувствовала, как колкие слова феррарца отдаются уколами тысячи клинков в её сердце. Стараниями отца и брата репутации Лукреции был нанесён непоправимый урон. В глазах Чезаре вспыхнул огонь ярости. Он резко развернулся, выходя из-за стола и, спрятав руку за спину, готовился вынуть из-за пояса кинжал, направляясь к дерзкому послу.

– Думаю, стоит укоротить твой поганый язык, – процедил Чезаре.

Кровь отпрянула от худого лица перепуганного посла. Он попятился назад, вытянув вперёд руки, словно щит. Лезвие кинжала блеснуло в лучах солнечного света, проникающего через окна. Чезаре был полон решимости, но тут между ним и обезумевшим от страха послом встала Лукреция, выбежав из-за стола с другой стороны.

– Чезаре, нет! – воскликнула она, пытаясь всеми силами удержать брата, упёршись ладонями в его быстро вздымавшуюся грудь. – Остановись, молю тебя! Не делай этого!

Чудом ей удалось остановить герцога. Тот вложил кинжал в ножны, отойдя в сторону вместе с Лукрецией. Посла прошиб пот, стекавший каплями по его невысокому лбу. Мысленно он возносил благодарность Господу и даже Лукреции, сумевших остановить разъярённого Чезаре, который, несомненно, прикончил бы феррарца на месте, вопреки всему.

– Мы не станем извиняться за поведение Чезаре, – поднявшись с кресла, сказал Александр VI. – Ваше счастье, что мадонна Лукреция обладает настолько чутким сердцем и огромным милосердием. Сейчас лишь она отделяет вас от заслуженной кары за оскорбление, нанесённое вами семье Борджиа, но в первую очередь Нам, как понтифику. Однако Мы тоже не жестоки, посему даём герцогу Эрколе время подумать над Нашим предложением. Сообщите ему об этом. И о том, что за оскорбление лиц, имеющих прямое отношение к Нам, последует жестокая кара. Можете идти.

Посол быстрым шагом, чуть ли не бегом, поспешил к дверям, будто опасаясь, что Чезаре всё же вонзит ему кинжал в спину. Поэтому феррарец стремился как можно скорее покинуть Ватикан.

– И ты вот так просто позволишь ему уйти? – недовольно спросил Чезаре, повернувшись к отцу. – Несмотря на то, что он посол, я бы не только отрезал ему язык, но и поджарил бы в медном быке.

– Умерь свой гнев, – спокойно ответил Александр VI. – Как только до Эрколе дойдёт моя угроза, он сам примчится в Рим, опасаясь нашего возмездия. Тогда-то мы его и прижмём.

Через месяц ожидания Александра VI действительно оправдались. Эрколе д’Эсте не замедлил лично прибыть в Рим. Герцог Феррарский, затянутый в чёрный расшитый жемчугом камзол был высок ростом. Тонкая линия губ едва просматривалась на его успевшем зарасти лёгкой серебряной щетиной решительном лице, обрамлённом седыми и редкими как солома, но закрывающими уши волосами, ниспадавшими водопадом из-под чёрного, украшенного внушительной золотой бляшкой берета. Папа вновь в присутствии Чезаре и Лукреции принял его в том же кабинете, что и феррарского посла. После тёплых приветствий Александра VI Эрколе д’Эсте взял слово:

– Ваше Святейшество, я прибыл в Рим, дабы выразить Вам своё глубокое почтение и принести искренние извинения от лица моей семьи. Отправленный мною посол повёл себя крайне бестактно, позабыв о манерах, чего ранее за ним замечено не было. Этот инцидент меня самого поразил. Но не беспокойтесь, посол понёс соответствующее наказание.

– Мы готовы забыть нанесённую Нам обиду, но лишь в том случае, если вопрос о браке Лукреции и вашего сына Альфонсо выйдет за рамки бесплодных обсуждений, – сказал Александр VI. – В конце концов, этот союз сулит выгоду Нам обоим, хотя бы потому, что и Рим, и Феррара являются друзьями короля Людовика.

– Не сомневаюсь, – ответил герцог. – Возможно, я действительно поспешил с ответом. Посему д’Эсте готовы дать согласие на этот брак, если будут выполнены некоторые условия.

– Изложите их.

– Во-первых, приданое мадонны Лукреции должно исчисляться в размере ста тысяч дукатов. Во-вторых, освобождение Феррары от ежегодной подати или хотя бы снижение её суммы. В-третьих, право владения городами Пьеве, Ченто и Чезенатико. И наконец, бенефиции для кардинала Ипполито д’Эсте.

Папа разом изменился в лице. Глаза Чезаре вновь вспыхнули огнём, едва сдерживаемого гневом. Лукреция насторожилась, бросив настороженный взгляд на брата. Эрколе д’Эсте был не промах в вопросах выгоды для себя. Знал, куда следует бить. Загнать его в угол, на что рассчитывали Борджиа, не удалось. Капкан оказался слишком мал для такого крупного зверя. Либо Эрколе д’Эсте понял, что без последствий ему не отвертеться от брака его сына с дочерью Папы, либо он полагал, что жадность взыграет в сердце старого Борджиа, и тот просто не захочет выполнять выдвинутые условия. Всё же герцог Феррарский опасался за своего сына, памятуя о судьбах предыдущих мужей Лукреции Борджиа.

– Вы, верно, шутите? – возмутился Александр VI.

– Отчего же? Для сочетания мадонны Лукреции и Альфонсо узами брака я нахожу эти условия вполне приемлемыми.

– Скажите, синьор Эрколе, – не выдержав, вклинился в разговор Чезаре, – кто вы на самом деле? Герцог или вор под личиной герцога?

– Прошу прощения?

– Ватикан не лавка старьёвщика. Ваши условия – наглый грабёж. И какой? У вас хватает наглости пытаться запустить свою руку в карман Папы.

– Возможно, цена брака мадонны Лукреции и моего сына кажется вам слишком завышенной, – спокойно ответил Эрколе д’Эсте. – Однако как бы и дому д’Эсте не пришлось заплатить за этот брак ещё большую цену, поскольку произошло немало событий, бросающих тень на репутацию Борджиа.

Эрколе д’Эсте подошёл к столу, за которым сидел Папа и стояли Чезаре с Лукрецией. Из-за пазухи герцог Феррарский извлёк с порванными краями желтоватую бумагу, сложенную пополам.

Передавая таинственный документ Александру VI, Эрколе д’Эсте сказал:

– Этот документ, вернее памфлет, распространяется по всему Риму. Полагаю, его содержание вас заинтересует. Однако, если мы не можем достигнуть согласия, то дальнейшие разговоры бессмысленны. Посему с вашего позволения я удаляюсь. Уверен, мадонна Лукреция отыщет своё счастье и того мужчину, с которым сможет его разделить.

Эрколе д’Эсте покинул кабинет, оставив, распираемых любопытством, гневом и горечью поражения, Борджиа одних. Чезаре взял бумагу и принялся читать вслух.

– Развращённость и порочность Борджиа не ведает границ. Даже сам Калигула не смог бы превзойти их безумие. Так на прошлой неделе, пасмурным днём площадь Святого Петра пересекал один крестьянин, ведущий на поводу двух кобыл, что не укрылось от похотливого взора развратного Папы. Он тут же приказал выпустить из конюшен Ватикана двух жеребцов, которые, подбежав к кобылам, тут же взгромоздились на них, покрывая до тех пор, пока те не падали наземь. За этим непристойным и омерзительным действом, стоя на балконе, наблюдали Папа и мадонна Лукреция, заливаясь смехом.

Александр VI сохранял невозмутимость, а Лукреция поморщилась от отвращения невольно представшей в её воображении сцены.

– Я немедленно положу этому конец, – решительно произнёс Чезаре, отшвырнув памфлет на стол.

– Что ты намерен делать? – поинтересовался Папа.

– Укоротить языки и преподать урок хороших манер этим сказочникам. Я сыт по горло грязными обвинениями в адрес моей семьи.

– Тебе не удастся закрыть рты всем поголовно, – вставила заметно загрустившая Лукреция. – Помни об этом. Мы столько лет пропускали мимо ушей обидные выкрики в наш адрес. Так чем же нынешняя ситуация отличается от предыдущих?

– Тем, что в данный момент речь идёт о твоей свадьбе, которая находится под угрозой срыва из-за подобных поэм, – указал Чезаре на памфлет, лежавший на столе. – С Джованни Сфорца и Альфонсо Арагонским была несколько иная ситуация, отчего их не особо волновали подобные недружественные выпады в наш адрес. Но не сейчас, особенно, когда Эрколе юлит и извивается змеёй, уклоняясь от союза. Но ничего. Несколько показательных примеров поумерят пыл этих писарей. В Романье подобные мероприятия возымели действие и весьма недурное.

– Не беспокойся, Чезаре, – сказал Папа. – Эрколе ведёт себя подобно старому жадному лавочнику и не более. Вероятно, он надеется, что мы откажемся от выполнения его грабительских пожеланий, что закроет вопрос брака. Значит нам придётся дать ему то, чего он жаждет.

– А если и в этом случае он начнёт настаивать на браке с герцогиней Ангулемской? – спросила Лукреция.

– Для начала надавим на него с помощью Людовика. Тогда у него не будет иного выбора, если Эрколе не хочет подвергнуть Феррару интердикту, впав в мою немилость. Однако думаю, мы сумеем убедить Эрколе в добродетели Лукреции, в чём он посмел усомниться.

Часть 3. Глава 30. Прощание

Рим, ноябрь -январь 1501 года

Встретив феррарского посла, Франческо Гасет провёл его в кабинет Александра VI. Но каково же было удивление феррарца, что в кабинете за столом вместо Папы сидела его дочь Лукреция Борджиа.

– Ваша светлость, посол Феррары, граф Джанлука Поцци, – объявил Гасет, после чего встал по правую руку Лукреции.

Она сразу заметила некоторое удивление, отразившееся на лице посла.

– Присаживайтесь, любезный граф, – улыбнулась Лукреция, указав на одно из кресел, стоявших подле стола. – Полагаю, вы рассчитывали увидеть Папу, но пусть вас не смущает моё присутствие здесь. В настоящее время Его Святейшество в отъезде. Посему его корреспонденцией и письмами занимаюсь я. Но мне не составит труда довершить наши переговоры о союзе Рима с Феррарой.

– Прошу простить моё замешательство, ваша светлость, – ответил граф Поцци, присаживаясь в кресло. – Дело в том, что на моей памяти это впервые, когда невеста самостоятельно ведёт переговоры о собственном бракосочетании. Но для меня честь быть удостоенным аудиенции у самой Лукреции Борджиа.

– Осторожнее, синьор, – усмехнулась она. – Ваши слова отдают неприкрытой лестью. А ведь лесть не является добродетелью, но пороком, убивающим искренность человека и его бессмертной души. Однако я рада, что вы вновь решили рассмотреть наше предложение о союзе Рима с Фераррой.

– Его величество король Людовик рассудил, что для него, равно как и для самой Феррары, брак наследного принца д’Эсте с мадонной Лукрецией Борджиа сулит более ясное будущее, нежели с герцогиней Ангулемской.

«Значит, назначение любимца Людовика, кардинала Жоржа д’Амбуаза папским легатом во Франции было не впустую, – подумал Франческо Гасет».

– Поэтому, – добавил Джанлука Поцци, – его светлость герцог Эрколе велел мне незамедлительно выехать в Рим.

Вторя рассуждениям феррарца, Лукреция ещё прошлым вечером поймала себя на мысли, что Чезаре был прав: этот брак действительно не менее важен и для неё. Это мост, перейдя который, она попадёт в новую жизнь, вдали от пропитанного кровью Рима, где почти всё напоминало о трагедиях в её жизни. Оттого ни в коем случае нельзя было допустить ошибку, из-за которой Лукреция могла собственноручно сжечь этот хлипкий, но всё же реальный мост. Но она подавила старающееся вырваться из своего заточения волнение.

– Предлагаю перейти к делу, – сказала Лукреция, поправив рукава своего персикового платья. – К сожалению, наша последняя встреча с герцогом Эрколе завершилась на довольно скверной ноте. Надеюсь, сегодня нам удастся этого избежать. Принимая во внимание требования герцога, от лица Его Святейшества Папы Александра мы предлагаем следующие условия брачного контракта: приданное в сто тысяч дукатов, снижение ежегодной подати для Феррары на треть, а также герцог Эрколе д’Эсте получит права на владение городами Пьеве, Ченто и Чезенатико. Что касается кардинала Ипполито д’Эсте, то Папа готов назначить его архиепископом Капуи. Полагаю, эти условия, которые выдвинул нам сам герцог Эрколе, удовлетворят его?

На самом деле Лукреция знала, что имел место быть ещё один довод, подкрепляющий целесообразность союза Феррары и Рима. В военном таланте и силе Чезаре Борджиа сомневаться не приходилось, что могло сыграть на руку Эрколе д’Эсте, а могло и против него. Несмотря на союз с Францией, Эрколе не был до конца уверен, что рано или поздно Чезаре не придёт к нему с оружием, измыслив очередной коварный план, который позволит избежать конфликта с Людовиком XII. Поэтому король оказался прав, когда убеждал герцога в большой выгоде для Феррары союза с Римом. Однако Лукреция рассудила, что для ушей графа Джанлуки Поцци этот аргумент предназначаться не должен.

– Несомненно, ваша светлость, – довольно ответил Джанлука Поцци. – Я не замедлю передать герцогу ваше решение.

– Превосходно, однако пока вы не ушли, я бы хотела сказать вам напоследок несколько слов. Не следует слепо доверять каждому слову. Легковерность может погубить человека. Либо вы рискуете стать марионеткой в чужих руках, что также неизбежно приведёт вас к гибели. Вы понимаете, о чём я говорю, граф?

– Думаю, да. Речь идёт о том самом памфлете, из-за которого, судя по разговорам римлян и трупам, что раскачиваются на виселицах, ваш брат провёл несколько показательных казней?

– Именно. Слухи и сплетни, скрывают от нас истину, подобно туману.

В глазах Джанлуки Поцци Лукреция производила впечатление умной, прозорливой, кроткой, здравомыслящей и богобоязненной дамой. Граф даже начал задумываться, не пытаются ли шутить над ним? Действительно ли перед ним сидит та самая коварная распутница Лукреция Борджиа?

– Ваша светлость, вы позволите мне быть с вами откровенным?

– Не только позволю, но и потребую этого.

– Мне известно, какие слухи блуждают по Риму и всей Италии о вашей семье. Но за время нашей с вами беседы лично мне не удалось увидеть ничего порочного в ваших рассуждениях и образе. Мне жаль, что тот памфлет доставил вам столько хлопот.

– Благодарю вас за тёплые слова, которыми редко осыпают членов моей семьи. Вы можете идти, граф.

Встав с кресла, Джанлука Поцци поклонился и вышел из кабинета.

Лукреция ликовала, теперь ранее неустойчивый мост стал значительно прочнее. Но пройти по нему она сможет лишь после официального бракосочетания с Альфонсо д’Эсте.

– Я восхищён вами, мадонна Лукреция, – заговорил Франческо Гасет, молчавший всё это время. – Его Святейшество может гордиться вами. Вы не дали ни единого повода усомниться в вас. Без сомнения у вас талант государыни.

Вернувшись в Рим в начале ноября, Александр VI и Чезаре осыпали Лукрецию поздравлениями, едва они узнали об её триумфе. Значит всё шло, как и должно. Теперь Борджиа были уверены, что Эрколе д’Эсте не сумеет отвергнуть их предложение. Пусть ради счастья Лукреции и укрепления влияния Борджиа и церкви придётся заплатить огромную цену, но всё же оно того стоит.

Ответ не заставил себя долго ждать. Не покидая Рима, Джанлука Поцци сообщил Александру VI, что Эрколе д’Эсте принял предложение о браке своего сына с Лукрецией, выражая надежду, что этот брак и союз двух государств окажется очень плодотворным. В Рим тот час же выехали представители жениха, везя с собой брачный контракт, а Джанлуке Поцци на правах феррарского посла Эрколе д’Эсте велел составить подробный отчёт о своей будущей невестке.

***

Пока представители Альфонсо д’Эсте тряслись в дороге, а граф Джанлукка Поцци, будучи в Риме, корпел над первым отчётом о Лукреции Борджиа для Эрколе д’Эсте, Чезаре велел организовать званый ужи для родственников и узкого круга друзей. Просторный, высокий, расписанный чудесными фресками о славных подвигах Юлия Цезаря зал в апартаментах герцога Валентино в Ватикане был освещён многочисленными свечами на высоких золотых подсвечниках. Чтобы освободить место для певцов, музыкантов и комедиантов, столы были расставлены буквой «П». За центральным столом, ровно посредине, сидел Александр VI, слева от него Лукреция и Джулия Фарнезе, с аппетитом поглощавшая кусок жареной утки. Справа от Папы сидели Чезаре и Джоффре, прибывший на свадьбу сестры, но без Санчи, выказавшей своё нежелание ехать в Рим, тем более в Ватикан, даже несмотря на то, что понтифик дозволил своей невестке прибыть в город. Младшему сыну Александра VI было уже двадцать. Он заметно похорошел, прибавил в росте, на треугольном, слегка суженном в подбородке, более яснее вырисовывалась борода, которая росла крайне плохо, из-за чего Джоффре не получалось её носить. Оставалось только сбривать. Порой его съедала зависть к Чезаре, а точнее к его ухоженной, тёмной бороде, соединённой с усами. Однако Джоффре был уже далеко не зелёный юнец, на которого теперь Санча порой стала поглядывать несколько иначе, хоть это и не растопило лёд в их отношениях.

От изобилия блюд на столах не было свободного места. Стольничие то и дело бегали от одного стола к другому, подливая вино в бокалы да меняя тарелки, не успевая отдышаться, пока гостей развлекали очередной комедией. Развлечения разбавлялись танцами. Лукреция в окружении других гостей танцевала с братьями, доставляя радость отцу вновь созерцать белоснежную и радостную улыбку любимой дочери. За окнами давно стемнело, а торжество как будто только начиналось. Гости и не думали расходиться. Хотя Папа уже дремал, изредка улавливая гомон гостей и звуки лютен, арф и флейт. Каждый обратил внимание, что с возрастом Александр VI стал уставать намного быстрее и порой засыпать довольно рано. Духом Папа был ещё силён, а в глазах по-прежнему горел огонь, но телом он изрядно ослаб. В то время как Лукреция беседовала с Джулией Фарнезе, обсуждая Альфонсо д’Эсте, Чезаре встал со своего кресла и дважды громко хлопнул в ладоши. Музыканты заиграли более медленную музыку, и лакеи распахнули резные двери. В зал, игриво улыбаясь гостям, медленно вошли пятьдесят молодых дам, изредка взмахивавшими гривами распущенных волос. Гости уловили приятный дурман смеси различных духов, перебивавших запах еды. Все обратили внимание, что из одежды на девушках были одни лишь тоненькие накидки разных цветов. Пирующие, как по команде отпрянули от блюд, развернувшись в пол-оборота, дабы не пропустить ни единой минуты грядущего представления. Гости во все глаза смотрели на соблазнительно танцующих молодых дам, старавшихся подчеркнуть каждые изгибы и линии своих прелестных тел. Гул, который пробудил ото сна Александра VI, усиливался с каждой минутой. Папа потирал пальцами глаза, спеша узнать, что же вызвало столь бурную реакцию гостей. Оживился и Джоффре, успевший заскучать. В этот момент Лукреция вопрошающе взглянула на Чезаре, и тот ответил ей молчаливым кивком. Лукреция встала и с гордым видом покинула зал, оставляя позади неугомонную толпу. Раскрыв глаза, Александр VI был в настоящем шоке, а Чезаре вместе с Джоффре и Джулией довольно улыбались и смеялись. Некоторые из вошедших несколько минут назад девушек уже танцевали с гостями, позабывшими о роскошной трапезе. Постепенно танцовщицы, как бы подразнивая мужскую часть гостей, начали сбрасывать с себя свои цветные одежды, которые и без того просвечивали абсолютно всё. Через минуту девушки танцевали полностью нагие, демонстрируя свои прелести. Кружась в танцах с прекрасными дамами, мужчины были в неописуемом восторге.

– Что ты творишь? – повернувшись к Чезаре, спросил Александр VI.

– Не понимаю, о чём ты? – изображая недоумение, спросил Чезаре. – Я хотел доставить радость своим гостям, всего на всего. Взгляни, как они весело резвятся, танцуя с этими прекрасными девами. Между прочим, ты и сам не против подобных развлечений.

Бросив взгляд в зал, Папа увидел, как с улыбкой до ушей в компании двух обнажённых белокурых дам уже танцевал Джоффре, поглаживая их по гладким округлым бёдрам.

– Возможно, но ты выбрал крайне неудачное время и место, – переведя взгляд на Чезаре, ответил Александр VI. – Или ты забыл, что с этого момента за каждым шагом Лукреции будут неустанно следить и докладывать в Феррару? Любые слухи и сплетни. Хочешь скомпрометировать сестру?

– Не вижу повода для беспокойства. Во-первых, Лукреция только что покинула наш скромный праздник, доказав своё равнодушие к столь вольным игрищам и умение развлекаться в меру. Во-вторых, тебя одолевает сон. Ещё несколько минут, и ты бы отправился вслед за Лукрецией. Посему если с кем и будут ассоциировать этот бал куртизанок, то только со мной, зная мои предпочтения. Ну а, в-третьих, Рим до сих пор обсуждает мои показательные казни. В случае необходимости, мне не составит труда их повторить, выкатив на площадь пару медных быков и поджарить заживо нескольких языкастых смельчаков, которые посмеют поливать Борджиа грязью. Поэтому сейчас сплетники побоятся сделать это открыто, даже если по обыкновению станут описывать наш ужин как дикую оргию, а значит в городе будет тишина.

– Хм… Надеюсь, ты знаешь, что делаешь. И всё же остерегись, Чезаре. Твоя самонадеянность может завести тебя в ловушку, из которой тебе уже не удастся выбраться.

С этими словами Папа покинул покои Чезаре, отправившись к себе. Удивительно, но для Италии XVI века торжества знати часто сопровождались танцами обнажённых красоток. Это была обычная часть светских ужинов. К тому же папский дворец, крышу которого Чезаре делил с отцом, был огромен и позволял герцогу жить вполне обособлено от Папы.

***

С низкого серого неба срывался лёгкий декабрьский снег. У Ворот Народа вновь было многолюдно. Окружённый девятнадцатью кардиналами и восемнадцатью всадниками, вооружёнными алебардами, Чезаре Борджиа встречал гостей из Феррары. Среди них находились двадцатипятилетний кардинал Ипполито д’Эсте и два его брата, Сиджизмондо и Фернандо. Обменявшись приветствиями, кавалькада двинулась к Ватикану. Проезжая по мосту Святого Ангела, гостей приветствовали пушечные залпы со стен замка. Грохот напугал лошадей настолько, что всадникам с трудом удалось их сдержать. Александр VI наблюдал за видневшейся вдалеке процессией из окна папского дворца. За спиной раздался голос Франческо Гасета.

– Ваше Святейшество, феррарцы вот-вот въедут на площадь Святого Петра, – сказал он.

– Тогда поторопимся, – сказал Папа, направившись к лестнице.

Выйдя на улицу, Александр VI и Франческо Гасет встали возле базилики Святого Петра, видя, как Чезаре со своей свитой и феррарцы огибали монумент в центре площади. Остановив лошадей, все спешились. Кардинал Ипполито д’Эсте, Сиджизмондо и Фернандо поприветствовали Папу, по очереди поцеловав его перстень. После, не теряя зря времени, все направились во дворец Санта-Мария-ин-Портико, чтобы засвидетельствовать почтение невесте синьора Альфонсо д’Эсте. Облачённая в бархатное платье, фиалкового цвета с молочным кружевным лифом, Лукреция встретила гостей в холле дворца радушной улыбкой. Её шею опоясывало жемчужное ожерелье, в ушах блестели изумрудные, в форме листочка серьги, а ниспадающие золотистые волосы были прикрыты тоненькой сеточкой из зелёного шёлка. Феррарцы с восхищением рассматривали дочь Александра VI, и на их лица невольно наползала улыбка. Сомнений не осталось, Лукреция очаровала их своей красотой и кротостью, с которой она себя вела.

Утром следующего дня обе стороны подписали брачный контракт, и Александр VI освятил брак дочери. Фернандо от имени своего брата Альфонсо д’Эсте вручил Лукреции золотое кольцо, украшенное драгоценными камнями. Но официальное бракосочетание готовилось в Ферраре, куда совсем скоро Лукреции предстояло уехать, покинув родной Рим. Однако странное чувство преследовало её. Вспоминая слова Чезаре, сказанные им в Непи, она была уверена, что действительно покинет город навсегда. Но тяготило Лукрецию не столько расставание с Римом, сколько с отцом и братьями. Только это заставляло её сердце обливаться кровью. Но наступившие рождественские торжества сумели развеять её грусть. Укутанный в белую снежную шубу, Рим вновь захлестнула волна безудержного веселья и буйства красок. Улицы города содрогались от чуть ли не ежедневных маскарадных шествий, ярко выделявшихся на фоне белого снега и временами свинцового неба. В Ватикане гремели пиры, декларирование стихов, головокружительные балы, нескончаемая музыка и разносортные комедии. Борджиа и д’Эсте праздновали не только Рождество, но и грядущий союз, скрепленный браком. Счастливая Лукреция без устали кружилась в танцах, едва не падая с ног, вместе с Чезаре и Джоффре, забыв на время о скором расставании с семьёй. На протяжении всего своего пребывания в Риме, феррарцы пристально следили за дочерью Александра VI, совместно с графом Джанлукой Поцци подготавливая подробные отчёты для Эрколе д’Эсте. Кардинал Ипполито д’Эсте не уставал восхвалять внешность Лукреции, её манеры, кротость, богобоязненность, приветливость, изящность и обворожительную улыбку, сияющую на поистине ангельском личике. Посылая письма своему отцу Эрколе д’Эсте и сестре Изабелле, герцогине Мантуанской, казалось, кардинал Ипполито д’Эсте мог часами воспевать достоинства Лукреции Борджиа, не отыскав ни единого недостатка, порочащего её имя, и всё равно не перечислив и половины. «Она, вне всякого сомнения, прекрасна, столь величественна и так нежна, что не должно и вовсе невозможно упрекать её в каких-либо злодеяниях, – писал Ипполито д’Эсте Изабелле Мантуанской».

Наступил день отъезда. Позолочённый январским солнцем, Рим в последний раз видел Лукрецию Борджиа на своих улицах, равно как и она его. Лукреция проверяла последние приготовления к дальней дороге, пока её многочисленная свита ожидала снаружи. Одевшись в тёплое, подбитое мехом серое платье, она в последний раз прошлась по коридорам своего дворца, после чего вышла на улицу и направилась в Апостольский дворец в кабинет отца. Лукреция не понимала, что с ней происходит. Уже неоднократно она покидала Рим, отца и брата, полагая, что проживёт всю жизнь в Пезаро, а после в Бишелье. Но сейчас всё было несколько иначе. Внутри всё дрожало. Лукреции казалось, что более не увидит ни Вечного города, ни свою семью, особенно отца.

Войдя в кабинет, Лукреция увидела Александра VI, Чезаре и Джоффре.

– Всё готово? – спросил Чезаре.

– Да, – ответила Лукреция, почувствовав, как дрожит её голос.

– Хорошо. Я распорядился отправить с тобой музыкантов, которые будут развлекать тебя на протяжении всего твоего длительного путешествия на север.

– Это изумительно. Спасибо, любимый брат.

– Это меньшее, что я могу для тебя сделать, но когда я стану королём Италии, то непременно закрою свои долги перед тобой. Тебя ждёт дивная новая жизнь, сестра, воздвигнутая на осколках прошлого, но написанная заново. Для нас всех начинается новая жизнь. Грядут большие перемены, но не страшись их прихода. У тебя появился шанс на мирную жизнь, любовь и счастье, которого, к сожалению, у тебя было немного.

– Нет, – сказала Лукреция, чувствуя, как ком подступает к её горлу, а в глазах наливаются слёзы. – Не говори так. Чтобы между нами не происходило ранее, я по-прежнему люблю вас всех.

– А мы любим тебя, – вставил Джоффре.

– Так что же это, если не счастье? – спросила Лукреция. – Счастье знать, что есть семья, которая тебя любит и которую любишь ты.

– Но, к сожалению, далеко не всегда вызывавшую твою улыбку своими действиями, – сказал Александр VI.

– Вынужденными. Разве не в этом вы все меня убеждали, отец?

– Поэтому, как я уже говорил, твой брак с Альфонсо д’Эсте шанс на истинное счастье, – сказал Чезаре. – Знай, мы об этом позаботимся.

– Пришло время отпустить прошлое, дитя моё, чтобы уверенно шагнуть в будущее, – сказал Александр VI, подойдя к дочери и поцеловав её во влажные щёки, по которым катились слезинки. – Тебе пора.

Папа чувствовал, как его глаза тоже начали увлажняться. Чезаре подошёл к Лукреции, заключив в свои крепкие объятия, и сказал:

– Как бы далеко мы не находились, в чём бы ты не нуждалась, знай, мы всегда откликнемся на твой зов. Даже если Господь призовёт нас, мы всегда будем рядом, оберегая тебя. Увы, мы не в силах исправить ошибок прошлого, но можем попытаться не допустить их в будущем. Ты заслужила большее, истинное счастье, так иди же ему навстречу и помни, ты Борджиа, даже когда станешь частью другой семьи.

Слёзы, не переставая катились из серых, как пасмурное небо, плачущее дождём, глаз Лукреции. Сердце подсказывало ей, что она навсегда прощается со своей семьёй, войдя в новую, некогда чужую ей.

– Я люблю вас, – сквозь слёзы сказала Лукреция. – И всегда буду любить, вопреки любым обстоятельствам. Не корите себя за обиды, нанесённые мне. Как бы мне не было тяжело и больно, но ради собственного счастья я отпущу прошлое, простившись с ним навсегда, и уверенно шагну в будущее.

Направившись к дверям, Лукреция обернулась и взглянула мокрыми от слёз глазами на братьев и отца. Никто не сказал ни слова. Только Чезаре, ласково улыбнувшись, кивнул сестре. Она вышла из кабинета.

Простившись с отцом и братьями, Лукреция покинула Рим вместе со своими детьми: «римским инфантом» Джованни и младшим сыном Родриго, отправившись в долгий путь на север, который станет её вечным домом, разделив жизнь на до и после.

Часть 3. Глава 31. Горечь расставания

Рим, апрель 1502 года.

Сидя в своём кабинете, Чезаре беспрестанно смотрел в окно, не шевелясь, подобно каменному изваянию. Настроение герцога было, мягко говоря, удручающим, в отличие от ясной и тёплой погоды на улице. Однако Чезаре это совсем не волновало. Казалось, даже если камни начнут сыпаться с небес, он оставит это без внимания. Все мысли герцога были обращены к Лукреции. Прошло уже несколько месяцев, но Чезаре никак не мог привыкнуть, что его любимая сестра находится за много лиг от Рима. Ко всему прочему Чезаре огорчало, что ему не удалось увидеться с любимой женой. Приезд Шарлотты он ожидал ещё не прошлой неделе, но из-за тяжёлой простуды, поездку пришлось отменить. Желая утешить супругу, Чезаре посылал ей нежные письма, в которых выражал надежду на скорейшее выздоровление и встречу с ней и двухлетней дочерью Луизой, ни разу не видевшую своего отца. «Кто бы и когда бы ни произнёс фразу: «мы начинаем что-то ценить лишь тогда, когда лишаемся», он без сомнения прав, – подумал Чезаре».

Его размышления прервал, вошедший в кабинет, Агапито.

– А, Агапито, входи, – сказал Чезаре. – Всё ли готово для отъезда в Сполето? Как проходит пополнение моего войска?

– Не извольте беспокоиться, ваша светлость, всё готово, – ответил секретарь. – Завтра можем выступать, Микелотто сообщил о полной готовности войск, а новобранцы прибывают каждый день. Однако пришли дурные вести из Романьи и Тосканы.

– В чём дело?

– Вителли занял Ареццо.

– Что?! – воскликнул Чезаре, поднявшись из-за стола. – Я не давал ему такого приказа. Кем этот наглец себя возомнил, плетя интриги у меня за спиной? Как на это отреагировал король Людовик?

– Не знаю, но, вероятно, пока что никак. У Людовика хватает забот и без Флоренции. Договор Франции и Испании трещит по швам. Не долог час, Людовик и Фердинанд сами вцепятся друг другу в глотки.

– Вот как? – удивился Чезаре. – Что, хищники не могут поделить мёртвую добычу?

– Именно так. Похоже, Вителли понял, что, несмотря на мощь французской армии, даже Людовику не под силу воевать на два фронта, защищая и Флоренцию и одновременно бороться с Испанией. Но это не всё. Вителлоццо заручился поддержкой Пьеро Медичи, желающего разогнать Синьорию и вернуть своему роду власть над Тосканой. Пиза, Сиена и Перуджа выразили готовность оказать любую помощь Вителли. Синьория в панике.

– А что жители Ареццо?

– В городе вспыхнуло восстание. Пострадали несколько чиновников, присланных из Синьории. Вителли не преминул воспользоваться этим, а жители Ареццо, жаждущие возвращения Медичи к власти, охотно впустили его отряды в город.

– Проклятье! – ударил кулаком по столу Чезаре. – Этот идиот втянет меня в войну с Флоренцией, что мне сейчас совсем некстати.

Подперев подбородок кулаком, Чезаре около минуты расхаживал по кабинету, о чём-то размышляя.

– Хотя с другой стороны – сказал он, остановившись у окна, – я могу обернуть вольность Вителли себе на пользу. Да, да, так и поступим.

– Ваша светлость?

– Мы оставим Вителли.

Глаза Агапито округлились от удивления, а брови взмыли вверх. Разве герцог не предупреждал о возможном конфликте с Францией в случае нападения на территории Флоренции? А теперь он собирается закрыть на это глаза?

– Оставим? – переспросил Агапито. – Но ведь Синьория бросится за помощью к Людовику, обвинив вас в вероломном нападении.

– Ну и что из того? За Францию можешь быть спокоен. Людовику сейчас не до бед Флоренции, тем паче, что его волнует лишь её платёжеспособность, которой она добывает себе протекторат Франции. Пока что мы займём нейтральную позицию. Я не стану помогать Вителли, но и чинить препятствия тоже. Синьории известно о пожаре на юге, вызванным нарастающей враждой между Людовиком и Фердинандом, а также то, что в сложившейся ситуации Вителли могу урезонить только я. Это позволит мне надавить на Флоренцию, продиктовав свои условия. Пусть это послужит им уроком. В другой раз они подумают дважды, прежде чем пытаться водить меня за нос.

– Но ведь Людовик может потребовать у вас оставить Ареццо, – заметил Агапито.

– Значит, Вителли его оставит, или погибнет. Возможно, он сам запутается в сетях, которые расставляет для Синьории. Так я избавлюсь от всех проблем одним ударом. Зная, какую опасность представляет Вителли для моих планов в Тоскане, я бы давно избавился от него. Его спасало лишь то, что он один из лучших артиллеристов в Италии, но теперь я не буду столь снисходителен к нему. Что ещё?

– В Фаэнце беспорядки.

– В чём причина?

– Не в чём, а в ком, ваша светлость. Дело в губернаторе Романьи, Рамиро де Лорке.

Практически сразу, как Чезаре стал герцогом Романьи, он решил возвысить Рамиро де Лорку до должности губернатора всей провинции. Впрочем, де Лорка заслужил этот пост, подтвердив его своей преданностью герцогу и достойным выполнением своих обязанностей как кондотьера папской армии и наместника.

– А я думал, что единственной причиной беспорядков в Фаэнце может сталь только живой Асторре Манфреди. Ну, выкладывай.

– В Фаэнце судили двух преступников, которые были приговорены к повешению. Но одному осуждённому повезло, его верёвка оборвалась, и несколько людей помогли ему укрыться в доминиканской церкви. На все приказы де Лорки выдать беглеца приор ответил отказом, сославшись на право убежища в церковных стенах. Тогда Рамиро лично прибыл в Фаэнцу, силой заставив приора выдать осуждённого. Его повесили на окнах одного из городских дворцов. Более того, де Лорка приказал схватить зачинщиков беспорядков и бросить в темницу, объявив им, что они выйдут на свободу, если уплатят штраф в десять тысяч дукатов. Откуда у крестьян такие деньги? К просьбам народа о помиловании де Лорка остался глух, пригрозив новыми карами.

– Значит, пора вмешаться мне, – сказал Чезаре, выслушав рассказ Агапито. – Де Лорка позабыл все мои наставления, которые я говорил ему, назначая губернатором Романьи. Всё, что от него требовалось – править справедливо. Карать, но, не преступая закон. Настало время напомнить ему, что наша цель улучшить жизнь народа Романьи.

– Что вы намерены делать?

– Отменю штрафы, наложенные де Лоркой. Мои подданные, без сомнения, должны почувствовать рамки законности, которые были размыты прежними синьорами, но де Лорка начинает увлекаться, а его действия вскоре могут стать настоящим террором. Если в отместку он пытается мне досадить, то напрасно. Он не осознаёт, что своими действиями, только укрепляет любовь и уважение народа ко мне. Вышли де Лорке мой приказ, и предупреждение.

– Но если он выйдет из-под контроля, перейдя дозволенную черту?

– В таком случае я избавлюсь от него, ничего не потеряв. Народ только возрадуется этому, попомни мои слова. Пока что понаблюдаем, возымеют ли мои меры хоть какие-то последствия.

– Будут ли ещё приказания?

– Нет, можешь идти. Завтра мы выезжаем в Сполето. Оттуда немедленно выступим на Камерино. Если в Тоскане всё обстоит так, как ты рассказал, то Флоренция не придёт на помощь Камерино, а значит, у нас есть преимущество, и ждать не имеет смысла.

***

Александр VI, сложив руки на животе, смотрел в окно, созерцая далёкие зелёные холмы. Настроение Папы было не лучше, чем у его сына. Оба болезненно переживали расставание с Лукрецией.

– Отец, – сказал Чезаре, войдя в кабинет. – Отец!

Папа не сразу услышал голос сына, будучи погружённым в пучину своих мыслей.

– Прости, сын мой, – ответил Александр VI. – Я не заметил, как ты пришёл. В чём дело?

– Полагаю, мы с тобой делим одну причину нашей грусти на двоих?

– Верно. Просто я не могу свыкнуться с мыслью о том, что войдя во дворец Санта-Мария-ин-Портико, меня встретят пустые коридоры и комнаты. Что я не могу увидеть свою дочь, сделав несколько шагов из папского дворца.

– Знаю. Мне тоже тяжко без Лукреции, но мы и до этого переживали расставания с ней. Пезаро, монастырь Сан-Систо, Непи.

– Да, но не Феррара, находящаяся на другом конце Италии, откуда Лукреция не может приехать столь быстро, как бы мне того не хотелось. Да и будучи замужем за Джованни Сфорца и Альфонсо Арагонским, Лукреция по большей части жила в Ватикане. К тому же, я стар, Чезаре. Ты молод и полон сил. Поэтому тебе не составит труда навестить сестру, но не мне. Может я молод духом, но отнюдь не телом, которое постепенно приковывает меня к Риму, отчего мне становится ещё тяжелее. В моём возрасте всегда есть опасение, что завтрашний день может стать для тебя последним. Впрочем, ладно. Полагаю, ты пришёл не за тем, чтобы слушать стенания старика. Что у тебя на уме?

– Завтра я уезжаю в Сполето, – ответил Чезаре. – Оттуда в Камерино.

– Хорошо. Как только город окажется под твоим контролем, я предоставлю тебе необходимую буллу. Но помни насчёт Флоренции. Будь осторожен.

Часть 3. Глава 32. Хитрость, достойная Борджиа

Сполето май 1502 года.

Едва солнце взошло, как Чезаре был уже на ногах, изучая отчёт о численности и состоянии своих войск, доставленный Агапито несколько минут назад. Результат превзошёл все ожидания герцога. Только в Сполето, куда он прибыл ещё вчера, под знамёнами Борджиа собралось шесть тысяч пехотных воинов и семь тысяч вооружённых дворян. Между Урбино и Сенигаллией стояли лагерем отряды Паоло Орсини и Джанпаоло Бальони, насчитывавшие около тысячи солдат. В Веруккьо Диониджи ди Нальдо собрал под своим командованием отряды такой же численности, а по всей Романье насчитывалось ещё две тысячи воинов. Чезаре был очень доволен. Отныне в Италии было трудно найти того, кто сумел бы ему противостоять. Все итальянские правители с тревогой следили за движениями герцога Валентино, ожидая его очередного похода.

В комнату вошёл Агапито, за которым следовали двое молодых мужчин. Одному на вид было около тридцати, но русая пышная борода делала его старше ещё лет на десять. Лицо, худобу которого скрывала борода, мужчины обрамляли кудрявые такого же цвета волосы, едва касавшиеся угловатых бровей и ниспадавшие до мочек ушей. Другой выглядел значительно моложе, более того, он был одного возраста с Чезаре Борджиа. Соломенные, короткие гладко зачёсанные назад, редковатые волосы слегка поблёскивали в свете факелов и солнца. Тонкие брови нависали над немаленькими карими глазами на круглом лице. Холодный и неприветливый взгляд его был весьма суров, а узковатые губы редко изгибались в улыбке. Этот человек всем своим видом показывал, что в гневе он опасен и лучше не стоять у него на пути.

– Ваша светлость, позвольте вам представить Франческо Орсини, герцога Гравинского, – сказал Агапито, указав на бородатого мужчину. – И Оливеротто Эуффредуччи, повелителя Фермо.

Говоря о последнем госте, Агапито указал на молодого с гладко выбритым лицом и зачёсанными назад волосами мужчину. Герцог Гравинский и Оливеротто да Фермо согнулись в поклоне. Отложив бумаги в сторону, Чезаре подошёл к гостям на расстояние трёх шагов, приветствуя их радушной улыбкой.

– Добро пожаловать, синьоры, – слегка разведя руки в стороны, сказал Чезаре.

– Синьоры Орсини и да Фермо желают присоединиться к папской армии и сражаться под началом Чезаре Борджиа, герцога Валентино и Романьи, – пояснил Агапито.

– Прекрасно, – ответил Чезаре. – На войне не бывает лишних солдат. Однако сколь сильным не было бы ваше желание встать под мои знамёна, предприятие, задуманное мною, весьма непростое. Мне нужны не только толковые воины, но и единомышленники, готовые исполнять мои приказы без промедления. Я не потерплю неповиновения, за которое не замедлю воздать по заслугам. Сумеете ли вы оправдать моё доверие, синьоры?

– Будьте покойны, ваша светлость, – ответил Оливеротто да Фермо, гордо вскинув голову, – вы можете положиться на меня и мой военный опыт. Мне доводилось воевать плечом к плечу с отважными воинами. Я с юных лет служил кондотьеру Паоло Вителли, сражаясь в Пизе и Неаполе, заслужив репутацию бесстрашного воина.

– И хитрого стратега, не так ли? – заметил Чезаре. – Италия до сих пор обсуждает ваш захват города Фермо.

Губы Оливеротто да Фермо согнулись в дьявольской усмешке. Он с гордостью вспомнил о тех совсем недавних событиях, испачкавших его руки по локоть в крови собственных родственников. Жизнь Оливеротто Эуффредуччи была непроста. Оставшись в раннем детстве без отца, мальчика воспитывал его дядя, Джованни Фольяни, правитель Фермо. Через несколько лет Оливеротто поступил на службу к кондотьеру Паоло Вителли, погрузившись в кровавую пучину нескончаемых битв. Эуффредуччи заслужил репутацию бравого воина, но это ему было мало. Честолюбие и желание править взыграли в нём. Обзаведясь собственным отрядом, Оливеротто пожелал навестить того, кто заменил ему отца. Он вернулся в Фермо, обрадовав Джованни Фольяни, преисполненного гордостью за племенника. В честь своего возвращения, Эуффредуччи распорядился устроить грандиозный пир, желая отпраздновать свои победы в семейном кругу. На пиру был сам Джованни Фольяни, его родственники, а также влиятельные граждане Фермо. В самый разгар трапезы и веселья в зал ворвались солдаты Оливеротто, перебив всех гостей, в том числе и Джованни Фольяни. Сразу после этого в город вошёл отряд Оливеротто, добив оставшихся друзей своего дяди, истекавшего кровью во дворце. Эуффредуччи захватил всё движимое и недвижимое имущество тех, кого убили его люди, разогнал городской совет, сформировав новый, более сговорчивый, и объявил себя повелителем Фермо. Так Оливеротто Эуффредуччи стал Оливеротто да Фермо. Чтобы упрочить свою власть ещё сильнее да Фермо написал Папе, что признаёт за Фермо статус викариата церкви и всецело обязуется выплачивать Ватикану ежегодную дань, не выступая против Святого престола. За это Александр VI подтвердил права Оливеротто на правление Фермо. Вскоре, желая обзавестись могущественным союзником, Оливеротто поспешил в Сполето, дабы присягнуть на верность герцогу Валентино, став его кондотьером.

– В таком случае, не думаю, что стоит напоминать вашей светлости о моей преданности Его Святейшеству Папе Александру и нашей Святой Матери-Церкви, – сказал Оливеротто да Фермо. – Если потребуется, я докажу твёрдость своих намерений служить вам, герцог.

– Равно как и я, ваша светлость, – вставил Франческо Орсини. – Моя семья и братья, что воюют под вашим началом, всецело поддерживают вас, и я готов сделать то же во славу церкви.

– Отлично, – улыбнулся Чезаре, подведя кондотьеров к столу и разложив карту. – Начнём сейчас же. Дабы проверить, достойны ли вы моего доверия, я поручу вам обоим захватить для меня Камерино. Тамошний правитель Джулио Варано дряхлый старик, презираемый и ненавидимый своим народом. Не думаю, что его будет трудно сбросить с насиженного трона. Варано достаточно испытывал терпение Ватикана, но оно не безгранично. Он игнорировал неоднократные предупреждения Папы о неуплате ежегодной дани, пренебрегая его волей, но довольно. Он должен заплатить за то, что возомнил себя тем, кто стоит выше Его Святейшества. Идите и докажите, что я не ошибся в вас.

– Непременно, ваша светлость, – отчеканили Оливеротто да Фермо и Франческо Орсини, после чего оба вышли из комнаты.

Камерино расположился среди высоких гор, чьи вершины были украшены снежными шапками. Город стоял в восточном предгорье Апеннинского хребта между Урбино и Сполето. Старому, разбитому подагрой Джулио Варано было уже семьдесят. Его здоровье изрядно ослабло, посему помогали ему править городом его сыновья: Венанцио, Аннибале, Пьетро и Джанмария. Однако старый Варано верил в прочность своих укреплений, отчего готовился оказать сопротивление захватчикам.

Дождавшись ухода Франческо Орсини и Оливеротто да Фермо, Агапито приблизился к герцогу Валентино.

– Теперь Урбино, – сказал Чезаре.

– Я как раз хотел обсудить с вами этот вопрос, – ответил Агапито. – Есть новости, будто бы Гвидобальдо да Монтефельтро намерен направить войска на помощь Варано. Кроме того, наши осведомители перехватили гонца из Урбино. Под пытками он сообщил, что Гвидобальдо вооружает своих людей, даже уже готов план по захвату нашей артиллерии при переходе через Губбио.

– Стало быть, Гвидобальдо переметнулся в лагерь моего недруга, – заключил Чезаре, взглянув на карту, где находилось герцогство Урбино.

– Возможно, так и есть. Не забывайте, что это лишь слухи. Однако всем известно, что он недолюбливает вашу семью.

– На что у него есть веская причина. В своё время мой брат Хуан не помог ему выбраться из плена Орсини.

– Но отношения Гвидобальдо и Борджиа ещё не подпорчены окончательно, – заметил Агапито. – Недавно Вителли пытался заручиться поддержкой Гвидобальдо против Флоренции, но герцог отверг предложение Вителлоццо, заявив, что его войска покинут Урбино только по воле самого Папы.

– Надо же. Однако для оказания помощи Камерино дозволение Папы Гвидобальдо не потребовалось, если это правда.

– В любом случае, в лобовую атаку нам не взять Урбино. Его городские укрепления пробить крайне не просто. К тому же город под защитой хорошо обученных солдат.

– Папская армия ничуть не хуже, Агапито, – поглаживая бороду, ответил Чезаре. – Тем более, мы не можем оставить Урбино, особенно если Гвидобальдо вознамерился помочь старику Варано, не опасаясь моего гнева. Но и это не самое главное. Посмотри на карту внимательнее. Урбино блокирует нам путь к Адриатике. Посему, если да Монтефельтро пожелает оборвать сообщения между Пезаро и Римини, ему это удастся.

Скрестив руки на груди, Чезаре наморщил лоб, пытаясь придумать оптимальный план атаки на Урбино. Внезапно сознание герцога Валентино молнией озарила мысль. У него созрел гениальный план, который больше смахивал на банальный обман.

– Знаешь, Агапито, – сказал Чезаре, – думаю, мы сумеем овладеть Урбино не пролив ни капли крови. Во-первых, у нас есть повод для захвата герцогства. Разве Гвидобальдо не предал меня, пожелав помочь Варано? Это сыграет нам на руку.

– Но каким образом? – спросил Агапито.

– Для начала отправим в Урбино посла. Убедим Гвидобальдо, что цель нашего похода Камерино, куда выступят да Фермо и герцог Гравиский. Так да Монтефельтро будет думать, что все мои силы сосредоточены на владениях Варано. Мы попросим дозволения пройти через Урбино, дабы достичь Камерино. Настаивая на своём миролюбивом настрое к моей семье, Гвидобальдо не замедлит выполнить мою просьбу, будучи уверенным, что папская армия идёт на Камерино. Но в это время Камерино будут осаждать да Фермо и Орснии, а мои основные силы займутся Урбино. Сворачиваем лагерь, Агапито. Через час выступаем.

Подобно Асторре Манфреди, Гвидобальдо да Монтефельтро был полной противоположностью тиранам Романьи, которых Чезаре смахнул своей железной дланью. Он пользовался огромной любовью и уважением среди своих подданных, покровительствовал деятелям науки и искусств. Герцог Урбино собрал превосходную библиотеку, коллекцию гобеленов и скульптур и прочими диковинными творениями вместе со своим приёмным сыном Франческо-Марией делла Ровере, которого Александр VI одно время собирался женить на своей племяннице Анджеле Борджиа, но отказался от этой затеи. Теперь Урбино предстояло стать новой папской провинцией.

Часть 3. Глава 33. Победоносная прогулка

Урбино, июнь-середина июля 1502 года.

Как и ожидал Чезаре, Гвидобальдо да Монтефельтро дозволил папской армии пересечь границу Урбино, полагая, что войска Борджиа выступят к Камерино. В действительности же отряды Франческо Орсини и Оливеротто да Фермо, маршируя к владениям Варано, уже были совсем рядом с Камерино, добравшись до города окружным, но менее заметным путём, рассредоточившись на две колонны. А в это время Чезаре Борджиа с остальными войсками сделал короткую остановку в лесополосе Ночеры.

– Велите солдатам оставить обозы здесь, – приказал Чезаре своим кондотьерам, не слезая с коня. – Дальше пойдём налегке. Пусть каждому выдадут трёхдневную порцию хлеба. На дальнейших привалах раздобудем родниковой воды, а мясо и вино найдём в покорённых, лежащих на нашем пути к Урбино деревнях. Но никакого мародёрства. Мы должны торопиться, пока Гвидобальдо витает в облаках. Наберитесь терпения, синьоры. Ради победы следует с достоинством выдержать многие лишения, к тому же временные.

Земля содрогалась под твёрдым стремительным маршем папской армии, продвигавшейся вглубь герцогства. За сутки войска Борджиа преодолели более тридцати миль. Преодолев извилистую дорогу у подножья зелёных горных склонов, папская армия вскоре вышла к крепости Кальи, окружённой замшелыми зубчатыми стенами. Застигнутый врасплох, крепостной гарнизон не ожидал нападения, а потому комендант принял решение сдать Кальи, открыв герцогу Валентино путь во внутренние районы Урбино. Прежде чем выступить дальше, Чезаре решил атаковать столицу герцогства с разных сторон. Он разделил свои войска на три колонны. Первой командовали Паоло Орсини и Джанпаоло Бальони, чьи отряды выступили со стороны Изола-да-Фано. Со стороны Веруккьо маршировали войска Диониджи ди Нальдо и Микелотто, а со стороны Кальи свои отряды повёл сам Чезаре. Тревожная новость о том, что происходит в герцогстве прямо под носом у Гвидобальдо да Монтефельтро застала его не в стенах столицы. Организовывать сопротивление было уже поздно. Поэтому под покровом ночи Гвидобальдо в спешке покинул Урбино вместе со своим приёмным сыном, надеясь укрыться в замке Сан-Лео, возвышавшемся на вершине горы, что делало его практически неприступным. Но добравшись до Сан-Лео, Гвидобальдо да Монтефельтро и Франческо-Мария делла Ровере с ужасом обнаружили, что замок окружён отрядами Борджиа и артиллерийскими орудиями. Крепость была в осаде. Тогда Гвидобальдо и Франческо-Мария, переодевшись крестьянами, бежали в Равенну, яростно проклиная вероломного Чезаре Борджиа и всю его семью.

Грунтовая дорога, по которой маршировали отряды герцога Валентино, вела через редколесье, залитое солнечным светом. Очень скоро папские отряды вышли к подножью высокой горной цепи, величественно возвышавшейся над зелёной холмистой равниной, на просторах которой кое-где хаотично росли кустарники и группки деревьев, меж которыми пробегал ручей. Пройдя вдоль подножья гор, папская армия покрыла ещё несколько миль, пока за холмом цвета изумруда не показались стены Урбино. Приближаясь к городу, Чезаре увидел, что с правого и левого флангов уже подходят его остальные отряды, зажимая Урбино в кольцо. Хотя в том не было большой необходимости. Хвалёную урбинскую армию, так же как и гарнизон Кальи, застигли врасплох. Не встретив сопротивления, двадцать первого июня Чезаре торжественно въехал в Урбино, но и не встретил ни восхваления, ни приветственных восклицаний. Жители Урбино смотрели на герцога Валентино с нескрываемым презрением, славя Гвидобальдо да Монтефельтро, пусть и покинувшего их. «Нестрашно, Фаэнца тоже меня приняла и полюбила не сразу, полюбит и Урбино, – подумал Чезаре, подъезжая к дворцу да Монтефельтро».

Заняв покои бежавшего Гвидобальдо, Чезаре, как любой ценитель прекрасного, решил осмотреть коллекцию, собранную да Монтефельтро. Спустившись по широкой лестнице, герцог Валентино прошёл через небольшой коридор и, распахнув дубовые резные двери, оказался в высокой сводчатой галерее. Её высокие окна украшали тяжёлые бардовые портьеры, ниспадавшие до самого пола, а серые стены украшали не только картины, написанные кистями различных мастеров, но и восхитительные гобелены. Вдоль стен стояли завораживающие скульптуры, которые навевали мысли о канувшей в небытие и так упорно пытающейся возродиться вновь античности. Скульптуры пестрили разнообразием. Некоторые были во весь человеческий рост, а некоторые установлены не мраморном резном постаменте.

– Ты только посмотри, Агапито, – с восхищением произнёс Чезаре, – а у Гвидобальдо определённо есть вкус.

Внимание Чезаре привлёк среднего размера мраморный Купидон, выглядевший как живой. Блаженное с округлыми щеками лицо, прикрытыми глазами, полными губами и вихрем кудрявых волос. А изящные крылья за спиной создавали впечатление, что они вот-вот оторвут Купидона от постамента, подняв ввысь.

– Разве это не прекрасно, Агапито? – обратился герцог к секретарю, указав на скульптуру, – Только взгляни на этого Купидона. Жаль мне не известно имя того, кто сотворил это чудо. Вот что, Агапито, составь мне опись всей коллекции Гвидобальдо. Часть из них я распоряжусь отослать в Чезену, украсив свою резиденцию. А этого Купидона я отправлю Лукреции в качестве подарка, но для начала напиши Синьории. Полагаю, Флоренция созрела, чтобы возобновить переговоры ради своих же интересов. Сколько ещё Вителли должен захватить крепостей, пока Синьория одумается, что союз со мной представляет для них большую ценность, чем с Францией?

– Вы намерены отколоть Синьорию от Франции? – спросил Агапито.

– Чтобы объединить Италию я не должен делить её ни с кем, кроме Папы, сочувствующего моим целям. Этими союзами я укреплю своё влияние, что, в конечном счете, позволит мне изгнать с полуострова всех иноземцев, раздирающих его на части. Видя, сколь велик мой авторитет и сила, итальянские синьоры сами начнут стекаться под мои знамёна, присягая на верность. Грядут перемены, Агапито, и мы должны быть к ним готовы.

***

Время было уже позднее, но Чезаре не спал. Сидя в кабинете, принадлежавшем ранее Гвидобальдо да Монтефельтро, при свете свечей, он писал очередное письмо своей любимой Шарлотте, чувствуя дуновения прохладного ветерка, что врывался через распахнутое окно, волнуя огоньки свечей и загибая уголок бумаги, на которой герцог дописывал последнюю строчку.

Раздался стук в дверь.

– Войдите, – сказал Чезаре, не отрывая взгляд от бумаги.

Скрипнув дверью, появился Агапито.

– Ваша светлость прибыли послы из Флоренции, – сказал он. – Но может, вы перенесёте встречу с ними на завтрашнее утро?

– Нет, Агапито, – ответил Чезаре, вставив перо в чернильницу. – Я приму их сейчас. Зачем откладывать дела на завтра, если я могу покончить с ними сегодня? Если ты беспокоишься, что флорентийцы устали с дороги, то будь уверен, надолго я их не задержу. Зови.

Агапито вышел, и через пару секунд вновь появился в сопровождении послов.

– Его преосвященство Франческо Содерини, епископ Вольтеррский, – сказал Агапито. – И его секретарь и письмоводитель Никколо Макиавелли.

Худой, сутуловатый, с острыми чертами лица и небольшими складками вокруг рта пятидесятилетний епископ согнулся в поклоне, приобретя ещё более крючковатую форму. После чего встал в полный рост, поправив пурпурную мантию. То же самое сделал и одетый в чёрный узорчатый камзол, подчёркнутый линиями бардового цвета, молодой, среднего роста и худого телосложения мужчина около тридцати лет или даже слегка за тридцать. Худое, с впалыми щеками и выделяющимися скулами задумчивое лицо, свойственное мыслителям, небольшие глаза, коротко подстриженные чёрные волосы и высокий лоб. Прямой нос нависал над тонкими губами.

– Я рад видеть вас, мессеры, – начал Чезаре, встав из-за стола, – однако моя радость не имела бы границ, не будь Синьория скопищем лжецов и лицемеров, попирающих заключённые договорённости. Своими действиями вы вероломно обесценили договор, подписанный нами в Форно-дей-Кампи. К сожалению, моё доверие к Синьории находится на дне вместе с теми пушками, которые она утопила в Арно, отказав мне в помощи, и забыв, что играя с огнём, можно обжечься. Помните, что мои силы значительно превосходят силы Флоренции в несколько раз.

Послы быстро переглянулись, чувствуя нарастающее напряжение. То, что Чезаре был осведомлён об их манёвре с пушками, ошеломил их. Откуда герцог мог узнать об этом? Тот усмехнулся, разгадав ход мыслей молчавших послов. Во взгляде Никколо Макиавелли как будто читался скрытый укор, словно он говорил епископу: «Разве я не предупреждал, что шутки с Борджиа нам дорого обойдутся?».

На протяжении всей беседы Никколо Макиавелли не отводил взгляда от герцога. До сего момента ему приходилось лишь слышать о прославленном, но коварном распутнике и братоубийце, коим окрестила его молва, Чезаре Борджиа. Но воочию Макиавелли видел герцога Валентино впервые, едва сдерживая радость от предоставленной возможности встретиться с человеком, чьими достижениями восхищался Никколо. С самого начала военных походов герцога Валентино Макиавелли внимательно следил за ним, восхищаясь его острым умом, измышляющем хитрые комбинации и непревзойдённым полководческим талантом. Кто сумел бы объединить своим крылом Роанью, восстановив мир и порядок на этих территориях? До Чезаре Борджиа никто не предпринял подобных действий. В отличие от простолюдинов, бурно обсуждающих пороки Борджиа, Никколо Макиавелли уделял большое внимание его умению управлять государством, посредством которого герцог Валентино стал любим своими подданными. Глупо было бы отрицать, что его методы содержали в себе примесь жестокости, а порой и цинизма, но ради достижения цели не стоит чураться любых методов, за что Макиавелли и уважал Чезаре. Он видел в нём умение сочетать зло и добро в одном флаконе. Правитель может быть добрым, но порой необходимо быть жестоким, ибо творя одно добро среди тех, кому оно чуждо, человек неизбежно погибнет. Поэтому нет ничего удивительного, что Никколо Макиавелли усматривал в Чезаре Борджиа идеал государя, способного править твёрдо и справедливо. Разумеется, Макиавелли не мог не отметить и внешние данные герцога, сочетавшиеся с его деяниями, со столь блистательным умом и пленительным обаянием. «Несомненно, Чезаре Борджиа обладает лицом Христа, но глазами Сатаны, – подумал Макиавелли, рассматривая герцога». Голос Франческо Содерини прервал ход мыслей Никколо, и он вновь вернулся к реальности.

– Стало быть, за Форно-дей-Кампи вы приказали Вителлоццо Вителли напасть на Ареццо, поддержав бунтовщиков, выступающих против Синьории? – спросил Франческо Содерини.

– Насколько мне известно, – усмехнувшись, заметил Чезаре, – под контролем Вителли находится уже не только Ареццло, но и ещё несколько крепостей. Скажу откровенно, я не давал Вителли приказа занять Ареццо, но я нисколько не сочувствую Синьории. В потере Ареццо Флоренция может винить только себя, а также своё двуличие, обман и легкомыслие, с которым она отнеслась ко мне и нашему договору.

«Забавно слышать столь громкие речи от того, кто при помощи двуличия и обмана пожирает всё больше и больше герцогств не в силах остановиться, – подумал Франческо Содерини». Однако вслух произнёс:

– Уверяю вас, Синьория ни в коей мере не желает зла ни вам, ни Папе Александру. А для того, чтобы решить проблему с Вителли, полагаю, мы можем найти иной способ.

– Он остаётся неизменным, – ответил Чезаре, – союз. Флоренция занимает весьма незавидное положение. Вас пытается прижать к ногтю не только Вителли, но и Пиза, которая выразила готовность оказать мне любую поддержку, встав на мою сторону. А вот позволю ли я этому свершиться – зависит от вас.

В словах герцога Франческо Содерини и Никколо Макиавелли чётко уловили мрачную и кровавую перспективу захвата Флоренции. Если Пиза примкнёт к Чезаре, то Флоренция окажется в кольце владений Борджиа, а Вителлоццо Вителли продолжит наступление, дойдя до Флоренции.

– Подумайте хорошенько, – продолжил Чезаре, – к чему нам, союзникам французской короны, вступать в конфликт, когда можно бороться за общее благополучие едиными усилиями? Примкните ко мне, и я сумею даровать вам безопасность от любых посягательств со стороны Вителли, к тому же, не думаю, что Флоренция выдержит длительную осаду без пушек, которые покоятся на дне Арно.

– Ваша светлость…

– Не утруждайтесь, ваше преосвященство, – жестом прервал епископа Чезаре, – я и так знаю, что вы сейчас скажете. Спешу вас утешить, я не стану предпринимать никаких военных действий супротив Флоренции и готов потребовать от Вителли немедленной сдачи Ареццо и прочих, захваченных им, крепостей. Однако сделаю это лишь в том случае, если Синьория выплатит мне сорок тысяч дукатов за трёхлетнюю кондоту. Надеюсь, члены Совета ещё помнят, что я полноправный кондотьер Флоренции, коим они меня назначили? Имейте в виду, быть игрушкой в чужих руках я не намерен, и моя подпись появится в договоре, как только я получу определённые гарантии того, что Синьория не превратит нашу договорённость в бесплодную, не имеющую никакой силы формальность.

– У вас отменный аппетит, ваша светлость, – отозвался Франческо Содерини, сложив руки на животе. – Но смею вам напомнить, что вы отнюдь не единственный, кому под силу урезонить Вителлоццо Вителли. Король Людовик намерен возвратиться в Италию, и как только о приближении его войск станет известно Вителли, он, поджав хвост, побежит в ваши объятия. А Флоренция, наконец, избавится от этой головной боли.

Усмехнувшись, Чезаре заложил руки за спину и подошёл к открытому окну, вдыхая ночную прохладу, а лёгкий ветерок играл его каштановыми кудрями под звонкий стрёкот сверчков. Выдержав короткую паузу, герцог повернулся к послам и сказал:

– На вашем месте, епископ, я бы не стал так сильно уповать на короля Людовика. Сейчас его волнует лишь Испания, и вряд ли он пойдёт на ослабление своей армии ради Флоренции, рискуя лишиться Неаполя. Единственное, что удерживает Людовика подле Синьории – её платёжеспособность. Утратьте её, и король отвернётся от вас, но не я, коль вы соизволите принять мои условия.

Содерини и Макиавелли молчали. Хоть Никколо не проронил ни слова за весь разговор, но в его голове вихрем кружились мысли. Будучи весьма наблюдательным человеком, он обратил внимание, что Чезаре Борджиа умеет мастерски расположить к себе не только пряником, но и взмахом кнута. Совершая ошибки, герцог старался учиться на них. Видя замешательство епископа Вольтеррского, Макиавелли отметил про себя, что в споре герцога Валентино непросто загнать в угол. С такими достоинствами не удивительно, с какой лёгкостью он расположил к себе народ покорённых герцогств.

– Запомните, – сказал Чезаре, – между нами не может быть полумер. Либо вы мои друзья, либо враги, третьего не дано. В первом случае «Цветок Тосканы» расцветёт по-новому, а его благоухания распространятся по всей Италии и даже Европе. В противном случае, Синьорию ожидают страшные беды, от которых её не убережёт даже король Людовик. Теперь идите, через четыре дня я буду ждать вашего ответа.

***

Как и было условлено, через четыре дня Франческо Содерини и Никколо Макиавелли вновь прибыли во дворец герцога Валентино. Но в этот раз за окном в небе висела не холодная молочная луна, а горячее золотое солнце, озарявшее проснувшийся город, шум которого долетал до распахнутого окна кабинета Чезаре.

– Итак, ваше преосвященство, – сказал герцог, постукивая пальцами по столу, – у вас было достаточно времени, чтобы тщательно обдумать моё предложение и дать мне исчерпывающий ответ. Будьте любезны огласить его.

– Ваша светлость, Синьория готова приступить к разработке нового договора с вами, – ответил епископ Вольтеррский. – Более того, Флоренция намерена предложить вам шестимесячное жалованье за кондоту.

– А взамен вы хотите, чтобы я заставил Вителли сдать Ареццо и прочие крепости и покинуть Тоскану.

– Вы как всегда прозорливы, ваша светлость. А ко всему прочему, на всё время переговоров с вами в Тоскане должно воцариться перемирие, которое не должно нарушить ни звон меча, ни пушечный рёв, ни капля крови.

Тут в кабинет ветром ворвался Агапито, остановившись подле окна, чувствуя прикосновение солнечных лучей. Чезаре уловил его настороженный, и даже слегка тревожный взгляд. Не вызвав у флорентийцев ни малейшего повода для подозрения, Чезаре встал из-за стола, подойдя к послам.

– Что же я вас услышал, – сказал герцог. – Как только я приму решение, непременно вам сообщу.

Поклонившись, Франческо Содерини и Никколо Макиавелли вышли, не произнеся ни слова. Проводив флорентийцев взглядом, Агапито подошёл к герцогу Валентино.

– Агапито, когда ты так неожиданно вламываешься, значит, несёшь с собой дурные вести, – заметил Чезаре.

– Сожалею, ваша светлость, но вовремя сообщённые дурные вести в последствии могут восприниматься хорошими, – ответил Агапито.

– Не поспоришь, – по-дружески улыбнулся Чезаре. – Ну, выкладывай.

– Наш осведомитель при французском дворе Франческо Троке сообщил о приближении французского войска численностью двадцать тысяч солдат во главе с королём. Уже завтра они достигнут Асти.

– Mierda![1] Выходит, ситуация в Неаполе обостряется быстрее, чем я предполагал. Ничто более не могло вынудить Людовика вернуться в Италию. Уж явно не беспорядки в Тоскане.

– И всё же король вами недоволен, согласно сообщениям Троке. Людовик огорчён вашим разладом с Флоренцией и требует не предпринимать против Синьории никаких враждебных действий. Кроме того, это даёт основания полагать, что Флоренция может прекратить дальнейшие переговоры, даже не успев начать их из-за приближения французских войск, которые вынудят Вителли убраться из Тосканы.

– В таком случае даже полудурку понятно, что договор с Флоренцией не более чем жалкий клочок бумаги, а своими пустыми обещаниями Синьория всего лишь тянет время. Проклятье! Всякий раз, когда мне удаётся зажать этих трусов в тески, они чудом ускользают из них. Значит, следующий визит Содерини и Макиавелли станет прощальным.

– Это не всё. Через три дня Людовик будет ожидать вас в Милане для обсуждения некоторых вопросов, в том числе и флорентийского.

– Который является в большей степени предлогом. Уверен, дело в Испании. Значит, я еду в Милан. Что-нибудь ещё?

– Да. Есть и хорошие новости: да Фермо и герцог Гравинский сообщили о взятии Камерино.

Хмурое лицо Чезаре озарила лёгкая улыбка, прогнав тень досады.

– Отлично, нет худа без добра. Как всё прошло?

– Да Фермо пишет, что поначалу отряды Варано огрызались и весьма успешно. Однако вскоре в городе вспыхнул бунт. Мятежники открыли городские ворота, что позволило быстро захватить Камерино. Джулио Варано заключён в тюрьму замка Перголы, а двое его сыновей: Венанцио и Аннибале, помещены в замок Католика.

– А Пьетро и Джанмария?

– Сбежали ещё до того, как наши отряды осадили город. Возможно, Джулио отправил их на поиски союзников, но, судя по всему, попытка не удалась.

– Прекрасно, – ответил Чезаре с более выразительной улыбкой. – Напиши Орсини и да Фермо, что я очень ими доволен. Они в полной мере оправдали моё доверие. Пусть наведут порядок в городе, пресекая любые акты мародёрства и насилия над горожанами. Не так уж всё и плохо, Агапито.

При этих словах Чезаре похлопал секретаря по плечу, и тот улыбнулся уголками рта, видя, что настроение герцога заметно улучшилось.

– Завтра мы выезжаем в Милан, – добавил Чезаре. – Но ты поедешь вперёд, и разведаешь обстановку, а я задержусь в Ферраре. Навещу Лукрецию, ей нездоровиться. Счастливая весть о моей очередной победе немного обрадует её.

[1] Дерьмо! (исп.)

Часть 3. Глава 34. Феррара

Феррара конец июля 1502 года.

Вдали фон голубого неба прорезала горная цепь, будто нарисованная на холсте. Кругом простирались зелёные холмы, залитые солнцем, а чуть поодаль, слева могучей стеной стоял лес, одетый в зелёную листву, приятно шелестевшую на тёплом ветру. Вдалеке уже постепенно вырисовывались очертания города Феррары, расположенного в долине реки По на Паданской равнине. Именно туда одетый в белое одеяние рыцаря-иоаннита направлялся всадник, вздымая клубы дорожной пыли. Белый плащ с вышитыми на плечах чёрными крестами, словно знамя развевался на ветру. На такой же белой рубахе без рукавов, что позволяло заметить кольчугу, выделялся крест на уровне груди. Лицо всадника скрывала маска, но ярко выделялись каштановые локоны, вздымаемые ветром. Вслед за всадником скакали ещё пятеро человек.

Перейдя с галопа на рысь, вскоре путники выехали в город, приковывая к себе любопытные взгляды горожан. Не спеша продвигаясь по просторным улицам, путники выехали на Пьяцца дель Эрбе, на которой стояла величественная базилика Святого Георгия, выполненная преимущественно в романском стиле, однако было видно, что колокольная башня, одиноко возвышавшаяся над собором, ещё не достроена. Город в целом значительно расширился при д’Эсте, которые к тому же прибавили к своим владениям Модену и Ровиго. Это позволило растянуться землям д’Эсте от Апеннин до Адриатики. Являясь представителями одного из старых и знатных родов, д’Эсте не стеснялись своего богатства и всячески старались его подчеркнуть. Они строили дворцы, церкви, сносили трущобы, прокладывая новые кварталы. В целом двор д’Эсте в Ферраре рубежа XV-XVI веков был одним из самых роскошных во всей Италии. Они заслужили репутацию великодушных и любимых своим народом правителей, отчего Феррарский двор стал невероятно привлекателен для художников, скульпторов, живописцев и музыкантов.

Покинув Пьяцца дель Эрбе, всадники проехали по изогнутой улице, оказавшись на другой площади, посреди которой стоял окружённый рвом с водой замок Эстенсе, построенный из тёмно-красного кирпича. Казалось, дворец парит над мутной водной гладью, но покрывающейся морщинами при каждом дуновении ветра. Из углов дворца вырастали четыре башни, окаймлённые мраморными перилами балконов. Ровный ряд прямых окон, прикрытых алыми портьерами, смотрели множеством глаз на город по всему периметру замка. Третий этаж дворца ожерельем опоясывали такие же мраморные перила террасы. Проехав по одному из трёх подъёмных мостов, всадники оказались в большом внутреннем дворе, окруженным мраморной колоннадой. На каменном полу стоял колодец, украшенный небольшой резьбой. Со стен, словно тысячи глаз, на всадников продолжали смотреть множество окон по всему периметру, а стены украшали яркие фрески, изображавшие портреты прежних хозяев дворца. Как только всадники спешились, к ним подбежали слуги, которые отвели лошадей в конюшню. Четверо слуг остались на улице, а рыцарь-иоаннит направился во дворец в сопровождении пахнущего шалфеем мужчины среднего роста и слегка полноватого. На вид ему было около сорока лет, на его упитанном, но не толстом лице выделялась отливающая медью борода, подстриженная на испанский манер, которая идеально подходила к его синему кафтану. В просторном сводчатом холле их встретил Эрколе д’Эсте, которому успели доложить о приезде таинственных гостей.

– Добро пожаловать, благородные синьоры, – улыбнувшись, сказал герцог.

– Рад видеть вас, герцог Эрколе, – ответил мужчина, откинув маску с лица.

Присмотревшись, Эрколе д’Эсте почти сразу узнал гостя.

– Святая Мадонна! – воскликнул он, шагнув навстречу гостю. – Неужто сам герцог Валентино и Романьи почтил нас своим визитом. Какая радость и честь для нас, но боюсь, мы не подготовились к вашему приезду. Предупреди вы нас раньше, то организовали бы вам торжественный приём.

– Не страшно, – улыбнулся Чезаре, – я не задержусь в Ферраре надолго. Цель моего визита – навестить любимую сестру. Прознав о её недуге, я не находил себе места. Посему решил справиться о её здоровье и привёз с собой личного лекаря в помощь вашим.

– Гаспаре Торелла, к вашим услугам, – поклонился мужчина в синем кафтане, стоя справа от Чезаре.

– Уверен, мадонна Лукреция будет счастлива видеть вас, – ответил Эрколе д’Эсте. – С вашим визитом её выздоровление пойдёт намного быстрее. Лукреции повезло иметь столь заботливого брата.

Эрколе д’Эсте и Чезаре Борджиа поднялись на верхние этажи. В коридоре, когда до покоев Лукреции оставалось сделать несколько шагов, дверь в комнату отворилась. Появился Альфонсо д’Эсте, внешне очень походившего на своего отца. Довольно высок ростом, волевой подбородок, серые решительные глаза, прямой нос и волнистые, цвета ночи, но не очень длинные, волосы и тёмная борода. Как и отец, Альфонсо узнал герцога Валентино.

– Дорогой шурин, почему же вы не предупредили нас о своём приезде? – спросил Альфонсо, с улыбкой обняв Чезаре. – Мы бы устроили грандиозный пир в вашу честь, а вы поведали бы нам о ваших победах, эхом разносящихся по всей Италии.

– Благодарю, но это излишне, – ответил герцог Валентино, положив руку на плечо Альфонсо. – Увы, мой визит в Феррару не будет продолжительным. Мой путь лежит в Милан, но я не мог не остановиться в Ферраре и не увидеть дорогую сестру, сваленную тяжёлым недугом и отчаянием. Как она себя чувствует?

– Хвала Небу уже намного лучше, – ответил Альфонсо, осенив себя крёстным знамением, – но она ещё по-прежнему слаба. Тяжёлые роды и потеря ребёнка не прошли для неё бесследно.

– Сочувствую вашему горю, но будьте уверены, Лукреция сильная женщина. Она справится. Судьба неоднократно испытывала её, закаляя характер, точно сталь. Распорядитесь приготовить покои для моего врача. Он будет помогать вашим придворным лекарям.

Альфонсо д’Эсте кивнул, велев служанкам покинуть ненадолго комнату.

– Полагаю, вам есть о чём побеседовать без посторонних глаз, – пояснил он Чезаре, удалившись вместе с отцом.

Войдя в небольшую уютную комнату, Чезаре отстегнул от пояса меч, прислонив его к стене рядом с дверью. Кровать, на которой лежала Лукреция, стояла в центре комнаты, примыкая к одной из стен. Подле большого камина стояла кушетка и пара резных кресел с высокой спинкой. Средних размеров окна были слегка прикрыты, а драпировки молочного цвета откинуты, пропуская в комнату свежий воздух. Полы устилали ковры, выполненные в восточном стиле.

Чезаре сел в кресло, стоявшее у изголовья кровати.

– Брат! – воскликнула Лукреция.

Она была без ума от радости, увидев Чезаре, с которым, как она думала, простилась навсегда. Она хотела было подняться, чтобы обнять его, но герцог тут же остановил её. Лицо Лукреции было бледного, почти землянистого цвета, на фоне которого золотистые локоны, разливавшиеся рекой по подушке, выделялись ещё ярче, чем обычно. Под глазами виднелись тёмные пятна, а слабость, словно привязанными к телу чугунными гирями тянула к постели.

– Не вставай, – сказал Чезаре. – Тебе нужно восстановить силы.

– Ты и представить не можешь, как я рада тебя видеть, – нежно улыбнувшись, слабым голосом произнесла Лукреция.

Порой казалось, что каждое слово даётся ей с трудом, и чтобы вымолвить его ей приходилось прикладывать недюжинные усилия.

– Сочувствую твоей утрате. Уладив все дела, я помчался сюда, отложив встречу с Людовиком. Я привёз с собой моего личного врача. Он позаботится о твоём скором выздоровлении, докладывая мне о твоём состоянии.

– Спасибо, ты лучший брат на свете.

Усмехнувшись, Чезаре склонил голову.

– Но в то же время причинивший тебе немало горя, хоть и не желавший этого.

– Я понимаю, о чём ты, – вздохнула Лукреция. – Развод с Джованни Сфорца, смерть Альфонсо. Стало быть, такова моя судьба. Видимо, мне было суждено пройти через страдания, для обретения истинного счастья и сильного характера, которые я имею сейчас. Удивительно, но, не смотря на то, что мой третий брак вновь заключён с политическим умыслом, я счастлива. Видимо, Господь даровал мне второй шанс на настоящую любовь, после стольких бед, свалившихся на меня. Я довольна своим мужем. Прошлое осталось в прошлом, а мы должны стремиться к будущему, так вы с отцом мне говорили, когда я покидала Рим. Порой за счастье нам приходится платить очень высокую цену, что я и делала, помогая семье, будучи заложницей обстоятельств, вырваться из которых было невозможно. Однако что не убивает, сделает сильнее. Ты был прав, страдания закалили меня, позволяя встречать новые во всеоружии. Я уже говорила, не кори себя за то, что уже сделано и чего не изменить. Моё нынешнее счастье, о котором я мечтала, я обрела благодаря тебе с отцом, хоть и обожглась ранее. Отец говорил, что пора отпустить прошлое и уверенно шагнуть в будущее. Так отпусти и не вороши то, что ты не в силах изменить. Прими это, и шагай дальше, главное, что ты выбираешь сейчас. После стольких страданий, я желала отыскать покой, чтобы жить дальше. И обрела его, простив вас с отцом, похоронив глубоко в своём сердце все горести, которые преследовали меня в Риме. Смирилась, рассмотрев это с другой стороны, не столь плачевной.

Лукреция взяла брата за руку. Встав с кресла, Чезаре наклонился и поцеловал сестру в лоб.

– Ты всегда умела отыскать верные слова, – сказал Чезаре, опустившись обратно в кресло.

Боковым зрением герцог заметил в углу комнаты, подле окна, Купидона, возвышавшегося на небольшом мраморном постаменте.

– Я вижу, ты нашла место для моего подарка? – спросил Чезаре.

– Он бесподобный, – ответила Лукреция, взглянув на скульптуру Купидона. – Это просто чудо.

– Бесподобный подарок для моей бесподобной сестры с ангельским характером.

– К слову твоё письмо о взятии Урбино я тоже получила. Поздравляю тебя с очередной победой. Однако я слышала, что произошло в Тоскане и о возвращении короля Людовика в Италию. Прошу, расскажи мне всё.

Чезаре поведал Лукреции о взятии Урбино, а затем Камерино. Рассказал о вероломном Вителлоццо Вителли и неудачных переговорах с Флоренцией, дважды не увенчавшихся успехом. Словно чья-то невидимая, но могущественная длань вытягивает Синьорию из болота, куда Чезаре пытается столкнуть её, дабы протянуть свою руку помощи. Герцог был прав, как только стало известно, что Людовик XII вернулся в Италию, Франческо Содерини и Никколо Макиавелли нанесли Чезаре прощальный визит. Синьория велела им вернуться во Флоренцию, прекратив дальнейшие переговоры с Борджиа. Также Чезаре рассказал сестре о том, что вызвал недовольство Людовика XII, позволив Вителлоццо Вителли занять Ареццо, хотя Чезаре настаивал на своём – дело в Неаполе. Если бы Людовика XII действительно заботила судьба Флоренции настолько сильно, что он лично прибыл бы в Италию, то сделал бы это намного раньше.

– И что ты намерен предпринять? – спросила Лукреция.

– Прикажу Вителли покинуть Тоскану, – ответил Чезаре. – Агапито уже отправил Вителлоццо мой приказ в Ареццо.

– Опасаешься, что король подумает, будто ты представляешь угрозу его интересам?

– Именно. Моя армия ещё не настолько сильна, чтобы выступить против Франции, а обрести верных союзников не так-то просто. Так или иначе, время нейтралитета прошло. Если Вителли дорога жизнь, он последует моему приказу, иначе французы втопчут его в землю, за которую он цепляется зубами.

– Но ведь он может выступить и против тебя, – заметила Лукреция. – Ты столько времени игнорировал его манёвры в Тоскане, а теперь неожиданно решил пресечь их да ещё пытался заключить союз с Флоренцией, которую Вителли мечтает чуть ли не сровнять с землёй.

– Значит, я лично устраню его как помеху, несмотря на его ценность, как воина.

Чезаре отпустил руку Лукреции, поднялся с кресла, вновь поцеловав её в лоб.

– Прости, сестрица, я бы с удовольствием задержался в Ферраре подольше, но мне пора, – сказал он, пристёгивая к поясу меч.

– Молю тебя, будь осторожен.

– Непременно.

Часть 3. Глава 35. Павшие герцоги

Милан, август 1502 года.

Добравшись до Милана к середине дня Чезаре Борджиа и четверо оставшихся с ним слуг направились во дворец Сфорца, расположенный почти в самом центре города. Проехав через широкую арку, украшенную высокой башней, всадники выехали во двор, и к ним тут же подбежали конюхи, вместе с которыми герцога Валентино встретил и Агапито. Препоручив лошадей заботам конюхов, Чезаре обменялся с секретарём приветствиями, и, отдалившись от слуг на расстояние пяти шагов, они пошли к дворцовым воротам.

– Итак, Агапито, какие новости? – спросил Чезаре, откинув маску с лица. – Каково настроение нашего дорогого короля? Меня ждут его объятия или клинки?

– Сложно сказать, ваша светлость, – ответил Агапито. – Конечно, Людовик раздосадован действиями Вителли в Тоскане, которые вы не попытались пресечь на корню, но на удивление, он не мечет гром и молнии.

Слова Агапито в очередной раз подтвердили предположение герцога: король вернулся в Италию отнюдь не ради Флоренции. Во всяком случае, это не первостепенная причина.

– Однако вас ожидает сюрприз, – добавил Агапито. – Сейчас к окружению Людовика примкнули синьоры, которых вы лишили власти, титулов и земель.

– Таковых немало. Кто именно?

– Гвидобальдо да Монтефельтро, Джанмария и Пьетро Варано, Джованни Сфорца и Франческо Гонзага, герцог Мантуанский.

– Хочешь сказать, они и сейчас здесь?

– Именно.

– Значит, меня ожидает более чем тёплый приём, – усмехнулся Чезаре. – Даже Джованни Сфорца отважился встретиться со мной. Пусть и не один, но похвально. И что же заставило их примкнуть к Людовику?

– С возвращением короля в Италию появились слухи, будто Людовик намерен серьёзно подрезать вам крылья. Мол, ваши постоянно растущие владения и аппетиты создали угрозу интересам Франции, что и подстегнуло наших врагов прибыть в Милан. Они бросились к ногам Людовика в надежде убедить его вернуть утраченные территории.

– А Гонзага, стало быть, встал на сторону сильнейших, как он полагает. Они глупцы, если верят, будто Людовик отвернётся от Ватикана, когда испанские орудия всё громче звучат на юге.

– И тем не менее, они пытаются отыскать путь к его милосердию и состраданию, настраивая против вас.

– А какова была их реакция на весть о моём скором приезде? – спросил Чезаре.

– Скверная.

– Ещё бы. Своего врага проще чернить у него за спиной, чем лицом к лицу. Кстати, ты получил ответ Вителли о сдаче захваченных крепостей и Ареццо?

– Пока нет.

– Если ответа не последует, я сам поеду в Ареццо. Сейчас нужно разобраться с Людовиком.

Увлечённые разговором, Чезаре и Агапито не заметили, как прошли через небольшие деревянные ворота, оказавшись в ещё одном небольшом внутреннем дворе. У самого входа в замок их встретил Людовик XII. Широко улыбнувшись, король крепко обнял герцога, чем вызвал небольшое удивление Чезаре, который хоть и догадывался об истинной причине возвращение Людовика XII в Италию, но всё же не исключал возможности холодного приёма с клинками наголо.

– Добро пожаловать, мой дорогой кузен, – приветствовал король Чезаре. – Как же я рад тебя видеть. Надеюсь, дорога была лёгкой?

– Благодарю за заботу, ваше величество, – поклонился Чезаре. – Вполне.

– Отлично. Тогда идём, нам есть, что обсудить, – похлопав герцога по плечу, сказал Людовик XII.

Король провёл Чезаре в небольшой зал, где столпились некогда изгнанные герцогом синьоры.

– Господа, наконец-то мой дорогой родственник отвлёкся от войны, выкроив время нанести мне визит, – сказал Людовик XII, теребя Чезаре за плечо.

Соблюдая приличие, герцог Валентино поприветствовал сверливших его взглядом синьоров. На их искривлённых гневом лицах Чезаре прочёл только презрение и ненависть. Казалось, Гвидобальдо да Монтефельтро побледнел от ярости и готов броситься на герцога, задушив его голыми руками. В отличие от своих единомышленников, Джованни Сфорца с опаской поглядывал на Чезаре. В его глазах читался страх перед Борджиа. Изгнанного графа успокаивало лишь то, что его окружают надёжные соратники. Затем гримасы ненависти сменилась гримасами нескрываемого отчаяния. Переглянувшись, синьоры осознали, что Борджиа вновь одолел их. Приём, который Людовик XII оказал герцогу Валентино, заставил изгнанников убедиться в тщетности их попыток искать помощи у короля. Франческо Гонзага вообще чувствовал себя не в своей тарелке. Он не испытывал любви к Борджиа, но и безграничной ненависти тоже не питал. Однако полагал, что зародившаяся враждебно настроенная к Борджиа коалиция надломит власть Быка.

Неожиданно Джанмария Варано сделал шаг вперёд, отделившись от своих соратников, устремивших свой взгляд на него. Варано решил действовать более радикально, точно утопающий, ухватившись за последнюю соломинку. В конце концов терять ему нечего.

– Ваше величество, вы удивляете меня, – начал он. – При всём уважении, но как вы можете чествовать как героя того, кто разжигает войны, сея хаос по всей Италии, притом угрожает вашим собственным интересам? Того, кто оправдывает свои преступления, прикрываясь авторитетом Папы, чьи руки тоже по локоть в крови? Я не намерен спокойно смотреть, как этот нечестивец насаждает свою власть насилием. Если вам недостаёт решимости отрубить этой змее голову, я сделаю это сам.

Джанмария Варано схватился за рукоять шпаги, ринувшись к Чезаре. Герцог Валентино резко отступил вправо от Людовика XII и тоже обхватил эфес своего меча, лезвие которого уже начало с шипением выскальзывать из ножен.

– Рискни, Джанмария, – огрызнулся Чезаре, встав в боевую стойку, направив меч на юного Варано. – Вижу, ты скучаешь по отцу. Кто я такой, чтобы отказать тебе в удовольствии встретиться с ним на том свете?

Глаза Джанмарии Варано налились кровью, и он сильнее сжал клинок, отчего его пальцы побелели. Он был готов пронзить Чезаре горло прямо сейчас. Ещё мгновение и завязался бы бой, из которого живым смог бы выйти только один, но в этот момент между Чезаре и Джанмарией встал Людовик XII, стараясь развести их в стороны.

– Довольно, господа, умерьте ваш пыл, – сурово осадил король Борджиа и Варано. – Хочу напомнить всем, что герцог Валентинуа и Романьи мой кузен и вассал французской короны. Его враги в то же мгновение становятся моими врагами.

– В таком случае, нам нет смысла здесь задерживаться, злоупотребляя гостеприимством вашего величества, – сказал Гвидобальдо да Монтефельтро и покинул комнату.

Следом за ним вышли и остальные синьоры, осознав, что попытка сколотить коалицию против Борджиа за счёт Франции с треском провалилась. Последним, кто собирался удалиться был Франческо Гонзага, но Людовик XII остановил его.

– Синьор Гонзага, – сказал король, подводя его к Чезаре, прятавшему меч обратно в ножны, – как видите, я не намерен поддерживать тех, кто питает ненависть к герцогу Валентинуа и Папе. Вы полагали, что заняли сторону победителей, но допустили большую, но всё же поправимую ошибку. Я желаю дать вам шанс восстановить добрые отношения с герцогом Валентинуа. Полагаю, это в ваших интересах. Мантуя остаётся союзником Франции, а мне больно видеть распри между моими сторонниками.

– Понимаю, ваше величество, – ответил Франческо Гонзага и перевёл взгляд на герцога Валентино. – Синьор Чезаре, дабы исправить или хотя бы сгладить свою ошибку, я предлагаю вам союз, который скрепит помолвка моего сына Франческо и вашей дочери Луизы.

Можно подумать, что союз с Борджиа оказался для герцога Мантуанского вынужденным, но это не совсем так. Союз с Чезаре Борджиа позволил бы Франческо Гонзаге обезопасить свои земли, окружённые владениями Франции, Венеции и самого герцога Валентино.

– Я готов принять ваше предложение, Франческо, – ответил Чезаре. – Будьте уверены, вы обзавелись надёжным союзником.

В итоге примирение состоялось, и Франческо Гонзага со спокойной душой удалился.

– Сегодня за ужином мы обсудим насущные дела, – сказал Людовик XII. – Мой слуга проводит тебя в твои покои.

Выйдя от короля, Чезаре встретил Агапито, который ожидал его, сидя в кресле с письмом в руках.

– Ваша светлость, гонец привёз письмо от Вителли, – сказал секретарь. – Он отказался сдать Ареццо и покинуть Тоскану, оставив остальные крепости.

– Отказался? Стало быть Вителли решил отправиться в самостоятельное плавание. Он становится опасным, его необходимо урезонить. Но сперва я закончу с Людовиком, а после отправлюсь в Ареццо. Я спущу Вителли с неба на землю, и, если потребуется, похороню в ней.

Часть 3. Глава 36. Предательство

Милан, август 1502 года

Солнце скрылось за горизонтом. В пиршественном зале, освещённом свечами, Чезаре Борджиа сидел за одним столом с Людовиком XII и кардиналом Жоржем д’Амбуазом. За их спинами, выстроившись в ряд, стояли стольничие с кувшинами вина.

– Думаю, ты счастлив, что я избавил тебя от участи лицезреть лица Сфорца и прочих подхалимов, – сказал Людовик XII, взглянув на Чезаре.

– Признаюсь, да, – ответил герцог, отщипнув кусок хлеба. – Мне бы не хотелось проливать их кровь на ваших глазах. Однако вы выступили против большинства, проявив ко мне благосклонность. Как я могу отблагодарить вас за оказанное великодушие?

– Уверен, ты и без меня это знаешь, – ответил король, сделав знак одному из стольничих, который подлил вина всем троим.

– Неаполь?

– Именно. Фердинанд Арагонский слишком много о себе возомнил. Он требует признать его королём не только Сицилии, но и Неаполя. Как ты понимаешь, меня это совершенно не устраивает. Я не отдам ему ни пяди земель, положенных мне по праву, но мне необходима поддержка Ватикана. А в будущем, учитывая обстоятельства, ты мог бы получить мою поддержку в Риме.

– То есть?

– Я искренне надеюсь, что Папа Александр будет занимать престол Святого Петра ещё много лет, но, к сожалению, он не сможет жить вечно. Как только папский престол станет вакантным, его мог бы занять кардинал д’Амбуаз.

Чезаре задумчиво потупил взор, размышляя о предложении короля. Он и сам отдал бы многое, живи отец вечно, но понимал, что настало время готовиться к скорому уходу Александра VI в мир иной. Он не молодеет, а его здоровье исчерпывается. Но в то же время необходимо лавировать между интересами Франции и собственными. Иначе объединение Италии останется неосуществимой мечтой.

– Быть по сему, – ответил герцог Валентино, подняв глаза на Людовика XII. – Я обеспечу Франции поддержку Ватикана в борьбе с Испанией. Но я прошу вашего дозволения взять Флоренцию, и Неаполь будет вашим и больше не чьим.

– Нет, Чезаре, – сурово ответил король. – Сколь острым не был бы твой конфликт с Синьорией, у меня к Флоренции свой интерес, который я готов отстаивать любыми способами. Но, чтобы ты не чувствовал себя в проигрыше, за место Флоренции я предлагаю тебе Болонью, для захвата которой предоставлю в твоё распоряжение триста копейщиков. Тем паче, что ты уже порывался выступить на Болонью за её помощь Фаэнце.

– Ваше величество, мне не подобрать слов, чтобы выразить вам свою благодарность, – улыбнулся Чезаре.

Хоть герцог и надеялся завладеть Флоренцией, но Болонья ничуть не хуже.

– Ты выразишь её действиями, – ответил Людовик XII. – Сдай Ареццо, сдай все крепости, захваченные Вителлоццо Вителли и выведи его войска из Тосканы. Лишь в этом случае ты получишь моё дозволение взять Болонью. А на случай, если Вителли откажется, сегодня я распоряжусь направить в Тоскану несколько отрядов для защиты Флоренции.

– Не беспокойтесь, ваше величество. Скоро даже духа Вителли не будет в Тоскане.

Ранним утром следующего дня с первой зарёй Людовик XII и Чезаре Борджиа направились в Геную в сопровождении огромной свиты. Чуть позже герцог Валентино расстался королём, свернув на дорогу, ведущую в Ареццо. Проезжая по улицам города, Чезаре слышал, как высыпавший на улицу народ славит его и Папу. На мгновение герцогу стало жаль, что придётся разочаровать горожан, приказав Вителлоццо Вителли покинуть Ареццо. В восточной части города стоял небольшой дворец, в котором остановился Вителлоццо Вителли. Узнав о приезде своего господина, кондотьер лично встретил его на ступенях дворца, рассыпавшись в любезностях.

– Добро пожаловать, ваша светлость, – улыбнулся Вителли. – Я и жители славного города Ареццо рады приветствовать вас.

Чезаре слез с коня. В этот раз он сменил белое одеяние рыцаря на более привычный ему чёрный бархатный костюм.

– Оставим это пустословие, – отрезал герцог. – Пройдём внутрь. Во-первых, нам есть, что обсудить, а во-вторых, меня мучает жажда.

Тон Чезаре насторожил Вителлоццо Вителли. Он был довольно суров, а в голосе герцога настолько выразительно звенел металл, что кондотьер понял, разговор будет серьёзным. По холодному взгляду Чезаре Вителли догадывался, в чём природа подобного тона. Герцог Валентино вошёл во дворец, следом за ним Вителли, отдав несколько распоряжений молодому худощавому слуге. Вителлоццо провёл герцога в свою скромно обставленную приёмную с невысоким сводчатым потолком. Около стола господ дожидался тот самый худощавый слуга с подносом, на котором стоял бокал с водой. Слуга приблизился к герцогу Валентино, и тот взял бокал, сделав несколько глотков. Поставив его обратно на поднос, Чезаре велел слуге уйти, и тот покорно удалился.

– Скажи мне, Вителли, кем ты себя возомнил? – повернувшись к стоявшему сзади кондотьеру спросил Чезаре.

– Прошу прощения, ваша светлость? – изобразил недоумение Вителлоццо Вителли.

– С каких пор ты стал пренебрегать приказами своего генерала? Я не дозволял тебе захватить Ареццо, однако не стал этому препятствовать. А что теперь? Ты отвергаешь мой приказ сдать город, возомнив себя выше меня.

– Народ Ареццо всего лишь желает лучшей жизни под властью Медичи, освободившись от гнёта Синьории. Как только в городе вспыхнул бунт, народ обратился ко мне за помощью, в которой я не мог позволить себе отказать им.

– Надо же, само благородство, – съязвил Чезаре.

– Ваша светлость, я думал не о собственной выгоде, а о ваших интересах. Давние враги Флоренции, Сиена и Пиза, поддержали меня, а значит и вас. Занять Флоренцию не составит труда. Наших сил хватит, чтобы в случае столкновения дать отпор Франции. Разве не ради этого вы устраиваете свои походы? Не ради объединения Италии? Овладев Флоренцией, вы станете не только герцогом Романьи, но и Тосканы, расширив границы своих владений.

Слова Вителлоццо Вителли звучали весьма соблазнительно, но что-то заставляло Чезаре противиться их призыву. Готов ли он предать Францию ради взятия Флоренции, которую потеряет через несколько дней? Разумеется, нет. Вителли определённо недооценивал твёрдость намерений Людовика XII и силу его армии. Эта крупная, но временная победа не стоит того, чтобы наживать себе опасного врага, который пока ещё полезен как союзник.

– Запомни, Вителли, – ответил Чезаре, чуть приблизившись к кондотьеру, – не тебе решать, когда и за счёт кого я расширю границы своего государства. Не тебе. Военное искусство крайне тонкое. Важно грамотно рассчитать время, дождаться благоприятного момента и лишь после этого нанести удар. Я бы захватил Ареццо, а после и Флоренцию, но не сейчас. Я не верю, что в тебе взыграло благородство. Твои опрометчивые действия проистекают из необузданной жажды мести, гласу которой ты поддался, усмотрев возможность. Ты думал не о моих интересах, а о собственных. Я даю тебе последний шанс сдать Ареццо и те крепости, которые твои люди успели занять. Ты должен покинуть Тоскану.

– Чезаре, – умоляюще сказал Вителлоццо Вителли, – прошу тебя, не лишай меня этого момента. Я устал ждать, устал маяться от желания свернуть шею каждому в Синьории за казнь моего брата. Я как никогда близок к тому, чтобы смыть его кровь кровью Синьории. Я не могу остановиться на полпути, зная, что более благоприятной возможности может уже не быть. Жизнь кондотьера далеко не всегда бывает долгой.

– Месть никогда не должна становиться поводом для войны, а мёртвые братья остаться в прошлом.

– Поводом для войны? – переспросил Вителлоццо Вителли. – Как та война, которую вы развязали против Орсини после изгнания французов из Италии?

– Нет, это совсем другое. То была кара предателей, оставивших церковь в тяжёлый для неё час. Когда она нуждалась в своих защитниках.

Выдержав небольшую паузу, Вителлоццо Вителли изменился в лице. Из умоляющего оно стало злобным. Положив левую руку на рукоять шпаги, Вителли, сурово взглянув на Чезаре, заявил:

– Я не отдам Ареццо.

От удивления брови Чезаре поползли вверх.

– Смело, Вителли, – ответил он. – Не думал, что ты настолько безрассуден. А, как известно, от храбрости до безрассудства порой достаточно сделать один шаг. Скажи мне, кто защищает Читта-ди-Кастелло, пока ты устраиваешь демарш в поисках мести?

Глаза Втиллоццо Вителли округлились, а дыхание участилось.

– Нет! – воскликнул кондотьер, схватившись за рукоять шпаги уже правой рукой. – Ты не посмеешь, напасть на мой дом, мерзавец!

Шагнув к Чезаре, Вителлоццо Вителли намеревался обнажить клинок, но герцог Валентино оказался проворнее. Быстрым движением он выхватил кинжал, свисавший за спиной, и приставил к горлу Вителли. Кондотьер статуей замер на месте.

– Думаешь? – с дьявольской улыбкой и пугающе спокойным тоном спросил Чезаре. – Я с удовольствием сравняю твой город с землёй, а твою семью зарою живьём в землю и заставлю тебя смотреть на их мучения. Тебе ли не знать, что я не бросаю слов на ветер.

Глаза Чезаре горели решимостью. Вителли понял, что проиграл, ощущая холодок лезвия под кадыком.

– Хорошо, – сказал он. – Мои люди покинут Ареццо, сдадут остальные крепости и покинут Тоскану сегодня же.

Вителлоццо Вителли медленно, не совершая резких движений, попятился назад, потерев ладонью горло. Чезаре по-прежнему держал кинжал наготове. Остановившись перед дверью, Вителли повернулся к герцогу и сказал:

– Но знай, Чезаре, мои люди покинут Тоскану, а я покину твой военный совет.

«Лукреция была права, – подумал герцог. – Теперь этот сукин сын наставляет на меня оружие». Подобный исход он тоже предполагал, а потому не стал останавливать взбунтовавшегося кондотьера, непокорность которого и без того стала серьёзной помехой.

– Катись в ад, maldito bastardo![1]

[1] Чёртов ублюдок! (исп. ит.)

Часть 3. Глава 37. Заговор в Маджоне

Дворец Маджоне недалеко от Перуджи, сентябрь 1502 года.

– Прежде чем перейти к делу, ради которого мы собрались этой ночью, – сказал Эрмес Бентивольо, поднявшись с кресла, – я хочу поблагодарить кардинала Джанбаттиста Орсини, любезно предоставившего нам свой дворец Маджоне.

Не поднявшись, кардинал Орсини кивнул в ответ.

– Теперь предлагаю вернуться к насущной проблеме, собравшей нас под сводами этого зала, – продолжил Эрмес Бентивольо. – Мой отец, Джованни Бентивольо, в крайне непростом положении. Как вы знаете, король Людовик решил пересмотреть свой договор с Болоньей, дополнив его одной небольшой, но ключевой статьёй, которая полностью обесценила договор между Болоньей и Францией. Отныне формально Людовик не лишает Болонью своего покровительства, по-прежнему обязуясь выступать в любых конфликтах на её стороне, но за исключением разногласий со Святым престолом. Учитывая, что полтора года назад мой отец заключил договор с герцогом Валентино, Папа опубликовал бреве, обязывая нас прибыть в Рим в течение двух недель, дабы решить вопрос государственного управления Болоньей. При этом Папа предупредил Бентивольо, что в случае отказа, Болонье следует ожидать любых последствий гнева Его Святейшества. Однако мой отец предвидел такой исход, потому заблаговременно велел отремонтировать городские укрепления и пополнил армию. Он полон решимости дать отпор Борджиа. Кроме того, народ встал на нашу защиту, заявив, что ни при каком раскладе не отпустит нас с отцом в Рим.

– Ещё бы, – вставил кардинал Джанбаттиста Орсини. – Отправляясь на встречу к Борджиа, никогда нельзя быть уверенным, что вернёшься живым. А если и посчастливилось вернуться, то молись, чтобы не умер через неделю или месяц.

– Потому-то жители Болоньи и вступились за нас, – ответил Эрмес Бентивольо. – В общем, Болонья волнуется, и моему отцу необходима помощь в борьбе с этими погаными Борджиа. Полагаю, те, кто собрались сегодня здесь, даже решившись покинуть свиту герцога Валентино, разделяют мою позицию.

В большом сводчатом зале за столом собрались те, кто действительно был готов противостоять Борджиа, даже если ещё неделю назад служили им. Среди них были: Вителлоццо Вителли, Джентиле и Джанпаоло Бальони, синьор Перуджи, Оливеротто да Фермо, Пандольфо Петруччи, правитель Сиены, члены семейства Орсини в лице кардинала Джанбаттиста Орсини и Франческо Орсини, герцог Гравина, а также сын синьора Болоньи Эрмес Бентивольо.

Выслушав рассказ Эрмеса Бентивольо, первым заговорил Вителлоццо Вителли.

– Синьоры, – начал он, поднявшись с кресла, – слова Бентивольо доказывают необходимость и своевременность нашей встречи. Поддержав герцога Валентино в его выступлении на Болонью, мы вероломно нарушим договор, заключённый полтора года назад, когда Джованни Бентивольо сдал Кастель-Болоньезе. Напоминаю, я и Орсини выступили гарантами этого договора. Мы не можем предать Болонью, а значит должны уберечь её от посягательств Борджиа.

Многие обратили внимание на некоторую бледность, вялость, слабость движений и худобу Вителлоццо Вителли. Нездоровый вид кондотьера заметил и Чезаре Борджиа при встрече с ним в Ареццо, но не предал этому значения. Однако все понимали: с Вителли было явно что-то не так.

– Это будет нелегко, – заметил кардинал Джанбаттиста Орсини. – Борджиа невозможно сломить силой одного лишь оружия. Чезаре – сущая змея. При приближении к герцогу, он бросается на тебя, оставляя смертельный укус.

– Согласен, но, если мы позволим ему взять Болонью, то все хлебнём горя. Под его контролем вся Романья и часть Марке. Вам ли не знать, что на этом Чезаре не остановится. Рано или поздно мы все станем для него мишенями. Особенно сейчас. Для герцога приемлемы любые средства достижения поставленной цели. Он умеет добиваться своего, не гнушаясь преступлением. Вспомните Урбино или Хуана Гандийского, которого Чезаре сменил на посту гонфалоньера церкви. В отчаянной ситуации требуются отчаянные меры. Вам ли этого не знать, кардинал Орсини. Или вы забыли о намерениях Борджиа уничтожить ваш род под корень?

Джанботтиста Орсини промолчал, переглянувшись с герцогом Гравинским. Они помнили, что незадолго до встречи в Маджоне, появился слух, будто бы Борджиа намерены уничтожить род Орсини. Но Александр VI воспринял это как гнусный поклёп и оскорбление. Однако скандал заставил Орсини вскорости покинуть лагерь герцога Валентино, что позволило Вителлоццо Вителли привлечь перепуганных Орсини на свою сторону, укрепив коалицию против Борджиа.

– Поэтому мы должны покончить с Борджиа раз и навсегда, – подал голос Эрмес Бентивольо. – Иначе все мы умоемся кровью. Нужно не просто лишить Борджиа власти, но и жизни.

Собравшихся удивляла смелость, с которой вещал Бентивольо. Все разом переглянулись, и Эрмес уже мысленно ругал себя за несдержанность, опасаясь, что сболтнул лишнего.

– Успокойся, Бентивольо, – осадил его Пандольфо Петруччуи. – Чезаре Борджиа не какой-нибудь прощелыга, он дьявол во плоти. Его защищает не только Папа, но и король Франции. Герцог Валентино хитёр и изворотлив. Загнать его в западню крайне непростая задача.

Слова Пандольфо Петруччи встретили одобрительными возгласами. Он зрел в самый корень проблемы, не поддаваясь эмоциям и ограничивая себя в громких высказываниях, поскольку не было гарантии, что через неделю или несколько дней от их разношёрстной компании кто-нибудь не отделится, чего не учёл Эрмес Бентивольо, подгоняемый страхом вторжения Борджиа.

– А если обратиться к Флоренции или Венеции? – предложил Джанпаоло Бальони.

– Не смешите нас, – усмехнулся Франческо Гравинский. – Венеция и Флоренция союзники Франции, а король не позволит им выступить против Валентино, зная, что это вызовет неудовольствие Папы. Да и вряд ли они рискнут вызвать на себя гнев не только Ватикана, но и самого Людовика.

– И всё же я не считаю эту мысль безнадёжной, – запротестовал Джентиле Бальони. – Обе Республики, может, и являются союзниками Франции, но единодушно ненавидят Борджиа, желая его скорейшего поражения. Союз с Людовиком не мешает Синьории водить Валентино за нос. Вспомните его договор в Форно-дей-Кампи.

К слову, новость о том, что Чезаре вступил в переговоры с Флоренцией и даже успел заключить с ней один договор, пусть и неудачный, разозлила Вителлоццо Вителли ещё больше. Кондотьер воспринял это как предательство, что только подстегнуло его гнев. Франческо Орсини де Гравина, опустив глаза, покачал головой, посчитав предложение Джанпаоло Бальони абсурдом. На сторону Орсини встал и Оливеротто да Фермо, а Эрмес Бентивольо молчал, опасаясь, что с его губ вновь могут сорваться слова, о которых он после будет жалеть, однако тоже был согласен с Франческо Орсини. Не пропуская мимо ушей ни одного слова, Пандольфо Петруччи внимательно следил за собравшимися. Возможно, его что-то беспокоило, а может он обдумывал собственный план, не предназначавшийся для ушей остальных. Джанбаттиста Орсини три раза ударил кулаком по столу, предоставив Вителлоццо Вителли возможность говорить.

– Советую не забывать, синьоры, с кем нам придётся бороться, – сказал Вителлоццо Вителли, опираясь ладонями о стол. – Борджиа можно победить его же методами ведения войны, а значит мы не должны пренебрегать любыми способами. Я считаю, стоит попытаться склонить Флоренцию и Венецию на нашу сторону. Джентиле Бальони отчасти прав. Флоренция обводит Чезаре вокруг пальца, а Людовик делает вид, будто ничего не происходит. Даже если обе Республики откажут нам в помощи, то вряд ли посмеют сообщить об этом герцогу Валентино, за голову которого сами бы отдали немало, а нам не в чем будет себя упрекнуть. Мы хотя бы воспользовались возможностью.

– Остаётся последний вопрос, – вставил Оливеротто да Фермо. – Каков наш план по атаке на Валентино?

– Подсылать к Чезаре убийц бесполезно, – ответил кардинал Джанбаттиста Орсини. – Подобраться к нему крайне сложно.

– Значит остаётся открытая война, – ответил Вителлоццо Вителли. – Расстановка сил нам благоприятствует, поскольку наш уход истощил ряды папских войск. Сейчас, насколько известно, в армии Чезаре находятся около двух с половиной тысяч пехотинцев, примерно три сотни всадников и сто человек личной охраны. В нашем распоряжении девять тысяч пехотинцев и одна тысяча кавалеристов. Джентиле, подай карту. Итак, план таков: Эрмес Бентивольо выступит к Имоле, заблокировав ставку Борджиа, Орсини и Бальони нанесут удары по гарнизонам герцога в Урбино и Пезаро.

– А если нанести удар по Чезене, – предложил Джентиле Бальони, – резиденции Чезаре, нежели Урбино?

– Нет, – ответил Оливеротто да Фермо, – Урбино жаждет возвращения Гвидобальдо да Монтефельтро, поэтому эта более уязвимая позиция для Борджиа. Мы посеем зерно бунта в герцогстве, не пачкая руки.

– Отлично, – оживился Эрмес Бентивольо, просияв торжествующей улыбкой, словно победа уже свершилась. – Сотрём Борджиа в порошок.

***

Подперев подбородок кулаком, Чезаре передвинул чёрную фигуру пешки на клетку вперёд по гладкой поверхности шахматной доски.

– Знаешь, что меня забавляет, Агапито? – спросил герцог.

– Что же? – ответил секретарь, переставив фигуру коня через клетку от фигуры короля.

– Прошёл один месяц с тех пор, как я узнал о заговоре, который плетут мои бывшие сторонники. Несколько дней я гадал, почему же они не предпринимают никаких действий против меня. Казалось бы, моя армия истощена. Момента для атаки лучше не придумать, но они упорно тянут время, не осознавая, что этим дают мне возможность восполнить численность своих войск. И дело тут не в том, что заговорщики ждут ответов Венеции и Флоренции, а совершенно в другом. Поначалу меня это удивляло, а теперь смешит до коликов.

– Из-за того, что Паоло Орсини направил к вам своего гонца? – сказал Агапито, сразив ладью герцога ферзём.

– Именно, – ответил Чезаре, бегая глазами по доске. – Папа сообщил мне, что кардинал Орсини ведёт с ним тайные переговоры о мирном урегулировании конфликта, который назревает между нами и его семьёй. Даже слух о моём намерении искоренить род Орсини не остановил его. А Бентивольо? Это же надо! Эрколе д’Эсте сообщил мне, что Эрмес просит его о посредничестве в переговорах со мной. Знаешь, о чём это говорит?

– О расколе.

– Верно, – сказал Чезаре, передвинув ферзя к королю. – Замышляя против меня зло, они даже не могут доверять друг другу, что является первостепенной причиной распада заговора. Однако избыток командиров, которые, держу пари, думают лишь о спасении собственных владений, но не владений соратников также неизбежно уничтожит эту шайку. Попомни мои слова, Агапито. Тебе мат.

– Благодарю за игру, ваша светлость, – поднявшись с кресла, поклонился секретарь.

– Итак, мы сровняли наш счёт, друг мой, – улыбнулся Чезаре. – Поздравляю тебя с реваншем. К слову об этом. Судя по твоим сведениям, наша армия благополучно пополняется.

– Да, ваша светлость. Уго де Монкада уверен, что совсем скоро мы вернём себе утраченное превосходство. Уже сейчас папская армия насчитывает около шести тысяч солдат.

– Прекрасно. Будь уверен, Агапито, мы непременно восстанем из пепла подобно Фениксу. Полагаю, скоро нам следует ожидать нового посланника мира. Вителли и его прихвостни поумерят свой пыл, видя, сколь быстро восстанавливается папская армия.

Часть 3. Глава 38. Неожиданный гость

Имола, октябрь 1502 года.

Въехав в город, всадник осадил коня и сильнее надвинул капюшон на голову, хотя его лицо уже было мокрым из-за дождя, не прекращавшегося целый день. Осмотревшись по сторонам, он увидел центральную слегка волнистую дорогу, зажатую меж домов и уходящую вдаль через всю Имолу. Взглянув на право, протерев глаза от назойливых капель, всадник увидел одну из четырёх башен цитадели Сфорца и, развернув коня, затрусил в её направлении. Подъехав к воротам, путник немного откинул полы, мокрого и забрызганного грязью чёрного дорожного костюма, показав стражникам охранную грамоту посла Флорентийской республики, держа её под плащом. Увидев документ, солдаты открыли ворота, позволив всаднику въехать. Спешившись, он предоставил своего коня заботам конюхов и направился ко входу в крепость, где гостя уже ждал Агапито, успевший увидеть из окна, приближавшегося к воротам путника.

– Добро пожаловать, мессер, – радушно произнёс он. – Прошу, входите.

– Благодарю, вас, – ответил посол. – Я прибыл по поручению флорентийской Синьории, и мне необходимо встретиться с герцогом Валентино и Романьи, дабы передать ему важные новости.

– Конечно. Вы можете снять ваш костюм и передать его нашим людям. Они высушат и почистят его.

– Благодарю, но это излишне. Дело, по которому меня прислала Синьория срочно.

– Тогда прошу за мной.

Поднявшись на самый верхний этаж, Агапито постучал в дверь герцогского кабинета, и затем вошёл в него.

– Ваша светлость, прибыл посол из Флоренции, – сказал секретарь.

Чезаре тут же поднял голову, отложил перо и неоконченное письмо для Лукреции в сторону.

– Из Флоренции? – переспросил герцог. – Любопытно. Пусть войдёт.

Жестом Агапито пригласил посла, с плаща которого до сих пор капала дождевая вода. Откинув капюшон, флорентиец полонился.

– Ба, – протянул Чезаре, поднимаясь из-за стола, – знакомые лица. Спасибо, Агапито, можешь идти.

Кивнув, тот вышел.

– Рад видеть вас, Никколо, – добавил Чезаре. – Во время вашего первого визита ко мне вы исполняли роль письмоводителя и личного секретаря при епископе Вольтеррском. Как вижу, вас повысили до полноправного посла Синьории?

– Стараниями епископа Вольтеррского, ваша светлость, – ответил Никколо Макиавелли. – Его преосвященство оказался доволен моей работой. Теперь я не совсем посол, но секретарь второй канцелярии при Совете.

– Я несказанно рад за вас, но с какой целью Синьория прислала вас ко мне? К своему злейшему врагу?

– Ваша светлость, кондотьеры, некогда служившие вам, вступили в заговор, – ответил Никколо Макиавелли, уловив язвительные нотки во фразе герцога. – Они надеются, что Флоренция и Венеция выступят на их стороне, дабы сокрушить вас. Синьория и Совет десяти получили соответствующие письма от Вителлоццо Вителли. Мы не могли проигнорировать это, посему я прибыл сюда, чтобы предупредить вас, выразив дружеские чувства от лица Флоренции.

– Боюсь, вы запоздали с предупреждениями. Его Святейшество опередил вас. Однако какими бы соображениями не руководствовалась Синьория, я благодарен ей за проявленную заботу о моей судьбе. Но, памятуя наши недавние встречи, возникает вопрос: чего стоит эта заботливость?

– Прошу прощения?

– Не держите меня за идиота, Никколо, – посуровел Чезаре. – Намерения Флоренции прозрачны, подобно горной речушке. Синьория не желает моей победы и не собирается оказывать мне поддержку. Но в то же время не вступит и в переговоры с Вителли, что является для Флоренции той чертой, которую она не перешагнёт ни при каких условиях, зная, что Вителлоццо жаждет пролить кровь каждого члена Совета. Ваш приезд не более чем результат выбора меньшего зла в моём лице, но не желание забыть наши разногласия.

Никколо Макиавелли не переставал восхищаться проницательностью Чезаре Борджиа. Однако он не забывал, что в данном случае она сыграла против Флоренции, поскольку Чезаре верно разгадал её тактику.

– Ваша светлость, быть может, ваши отношения с Синьорией весьма непросты, но Флоренция желает вам помочь. Если Вителли и его сторонники устранят вас, то непременно вторгнутся во Флоренцию.

– Что мне до этой помощи, если она выражена лишь на словах, не подкреплённая ни монетой, ни оружием, ни кровью? Я только и слышу от Синьории пустые заверения в дружбе, не выходящие за рамки обещаний. Хотя Флоренция в неоплатном долгу передо мной. Пойдя навстречу Синьории, я выдворил Вителли из Тосканы, спас Флоренцию, но приобрёл лишь опасных врагов, с которыми теперь вынужден вести борьбу. А Синьория продолжает юлить, пытаясь в очередной раз обвести меня вокруг пальца. Так чего же стоит ваше слово, Никколо?

С одной стороны, Макиавелли был согласен с Чезаре, поскольку Флоренция вела двойную игру с герцогом. Вместо того, чтобы согреться у костра, Синьория прыгнула в него. Но, с другой стороны, Никколо так и подмывало напомнить герцогу Валентино о его молчаливом одобрении захвата Ареццо, вместо того, чтобы пресечь это на корню. Но флорентиец не стал усугублять и без того напряжённую ситуацию, вместо этого он сказал:

– Ваша светлость, у вас, бесспорно, есть повод не доверять Флоренции, но в нынешней обстановке, Синьория предлагает забыть прошлое, объединившись против общего врага. Мы хотим избавиться от Вителлоццо Вителли не меньше вас, так давайте сделаем это. Тем более, не стоит забывать, что Венеция по-прежнему отмалчивается, что может означать многое.

Тихонько отворив дверь, в кабинет вернулся Агапито, подав знак герцогу. Чезаре понял, что аудиенцию необходимо завершить.

– Что же, Никколо, я готов дать Синьории уже третий шанс восстановить свою репутацию в моих глазах, что так же в ваших интересах. Посему вновь предлагаю Флоренции союз, но учтите, Синьория сколь угодно может вилять, однако рано или поздно ей придётся сделать выбор, чью сторону принять. И поверьте, мне не составит труда отличить своих друзей от врагов.

Жестом Чезаре отпустил Никколо Макиавелли, озабоченного словами герцога. Агапито подошёл поближе к Чезаре, а Макиавелли, решив воспользоваться возможностью, сбавил шаг в направлении к двери в надежде услышать хотя бы часть разговора герцога с секретарём. Однако, чтобы не вызывать подозрения, Макиавелли не слишком тянул с уходом. Единственное, что ему удалось расслышать:

– Ваша светлость, в Урбино беспорядки, – сказал Агапито. – По всему городу вспыхнули бунты, крепость Сан-Лео захвачена горожанами.

Уловив эту фразу, Никколо Макиавелли скрылся за дверью. Пока что он услышал достаточно.

– Как это случилось? – спокойно спросил Чезаре.

– Наши люди занимались внутренними ремонтными работами в крепости. Воспользовавшись этим, крестьяне заклинили подъёмный мост и ворвались в замок, перебив всех наших солдат.

– Проклятье! Нельзя было этого допустить. Теперь Сан-Лео станет искрой в куче хвороста. Этому примеру последуют и другие города Урбино, намереваясь вернуть корону Гвидобальдо. Нужно немедленно восстановить порядок в Урбино, иначе это герцогство будет потеряно для нас. Хотя нет, сначала Венеция.

– Вы полагаете, дож поддержит Вителли, игнорируя союз с Францией? К тому же мы и сами не можем нанести удар по Республике.

– Мы и не станем, но не позволим венецианцам высадиться на наших территориях. Конечно, вероятность, что Венеция выступит на стороне Вителли невелика, но всё же имеет место. Предосторожность никогда не бывает лишней. Приведи ко мне Микелотто и Бартоломео да Капраника.

– Бартоломео, что со шрамом на щеке?

– Да.

Через несколько минут оба кондотьера предстали перед герцогом Валентино.

– Послушайте внимательно, – начал Чезаре, обращаясь к кондотьерам, – Венеция очень хитра. Нет уверенности, что она рискнёт наставить на меня оружие, но подстраховка не повредит. Микелотто, отправляйся в Пезаро и займись усилением наших гарнизонов да поглядывай на море. Ни один венецианец не должен высадиться в тех местах. Бартоломео, ты поедешь в Римини, задача та же самая. Идите.

Поклонившись, оба кондотьера удалились. Теперь, прикрыв подступы с моря, Чезаре мог заняться восстановлением порядка внутри своего государства.

***

Опасения Чезаре подтвердились. Уже через несколько дней всё герцогство Урбино охватил пожар бунтов и беспорядков. Направляясь в Пезаро, Микелотто Корелла было необходимо пройти через Перголу и Фоссомброне, также восставших против Борджиа. Не дожидаясь добровольной сдачи мятежников, Микелотто пошёл на штурм городов, утопив бунтовщиков в их собственной крови. Овладев Перголой и Фоссомброне, Корелла продолжил свой путь к Пезаро, о чём не замедлил сообщить герцогу Валентино.

– Видимо в нынешнем году звёзды не благоволят предателям и мятежникам, – довольно сказал Чезаре, отложив письмо кондотьера.

– Возможно, но жители Урбино по-прежнему желают возвращения Гвидобальдо да Монтефельтро, – ответил Никколо Макиавелли. – Что если он вновь займёт своё герцогство при помощи кондотьеров-мятежников?

Сегодня Никколо Макиавелли был одет не в дорожный костюм, а в своё привычное одеяние, в котором он предстал перед герцогом Валентино в первый раз.

– Уверяю вас, Никколо, – хитро усмехнулся Чезаре, – я отлично помню дорогу, которая привела меня в Урбино. И, если потребуется, я пройду по ней вновь. Что же до мятежников? Мне не составит труда поджечь землю под ногами этих глупцов, что встали у меня на пути. Им не отыскать той воды, способной потушить огонь Борджиа. Однако политика весьма ветреная особа.

Услышав последнюю фразу герцога, Никколо Макиавелли насторожился. «Несомненно, герцог умеет поставить оппонента в тупик всего одной фразой, – подумал Макиавелли».

– Что вы хотите этим сказать? – спросил флорентиец.

– Мои враги в смятении, они не знают, что им делать дальше. Вчера ко мне вновь прибыл Паоло Орсини, с которым я уже кое о чём договорился. Думаю, скоро вы поймёте, о чём я. Спешу вас успокоить, мирный договор ещё не подписан, но шаг к нему сделан. По словам Паоло, кондотьеры готовы забыть обиды и вернуться ко мне на службу. Однако я должен предоставить им надёжные гарантии безопасности их владений, отказавшись от завоевания Болоньи, за место которой я должен выступить на Флоренцию.

Никколо Макиавелли потёр вспотевшие ладони. По его спине пробежал холодок. Представить себе невозможно тот ужас, врывающийся в сердце любого флорентийца, в том числе и самого Макиавелли, при мысли о захваченной, объятой пожарами, разграбленной Флоренции. Конечно, Макиавелли, как и его соотечественники, уповал на протекцию Людовика XII, – единственное препятствие, не позволяющее герцогу Валентино выступить в поход на Флоренцию, – однако, перспектива мирного соглашения герцога с мятежными кондотьерами не на шутку встревожила Никколо. Страх усугублялся непредсказуемостью Чезаре Борджиа, действия которого предугадать было крайне сложно.

– Как вы понимаете, – добавил Чезаре, – Вителлоццо Вителли такое предложение более чем устраивает. Боюсь, что для Флоренции время нейтралитета окончилось. Рано или поздно каждому приходится делать выбор, равно как его сделал я. Я мог сохранить дружбу с Вителли и его сторонниками, оттолкнув Людовика, но предпочёл сохранить добрые отношения с Францией, потеряв ценных соратников. Вы слишком умны, Никколо, чтобы не понимать, простой истины: в момент войны двух государств одно, в силу дружеских отношений, будет ожидать помощи со стороны другого, а отказ вызовет ненужные разговоры. Тогда вас будут презирать за трусость и нерешительность, которые Синьория упорно называет осторожностью.

– Но Синьория не может поспешно принять какое-либо решение, дабы в будущем не пожалеть о нём, – парировал Макиавелли. – Равно как и любой государь, равно как и вы сами. Поспешные решения в политике могут дорого обойтись. Вопреки вашему мнению Флоренция вовсе не труслива, но расчётлива, и, как вы подметили, осторожна.

– Осторожна? Настолько осторожна, что имеет дерзость неоднократно обманывать меня? Если Синьория желает поступить разумно, ей необходимо принять одну из сторон конфликта. Вам ли не знать, что победитель никогда не станет сотрудничать с тем, на кого не может положиться, а побеждённый в час нужды не откликнется на зов того, кто ранее остался глух к его мольбам. Я знаю, Синьория считает меня первостепенной угрозой, отчего не желает помогать мне ни деньгами, ни военной поддержкой и в целом сближаться со мной. Однако нейтралитет не принесёт Флоренции никаких преимуществ. В моём лице вы лишаетесь крайне ценного союзника. Пройдёт ещё некоторые время, и я объединю Италию от Неаполя на юге и до Милана на севере. С моими возможностями – это вопрос времени.

– Не скрою, ваши планы по объединению Италии поистине грандиозны, но так ли оны прочны, как вы говорите? Скажу откровенно, я был бы счастлив, увидеть единую Италию под вашим руководством, но есть некоторые обстоятельства, препятствующие этому. Во-первых, своими завоеваниями вы вызовете неудовольствие и зависть Франции и Испании, которые сами не в состоянии поделить между собой юг Италии. Во-вторых, Людовик не позволит вам продвинуться на север, а Испания на юг.

– Верно, но мой авторитет и военная мощь делает меня столь ценным, независимым от других синьоров, союзником, что я обеспечу победу той стороне, которой окажу поддержку.

– Оставаясь вассалом испанских монархов. Франция и Испания грызут друг другу глотки. В зависимости от того, чью сторону вы примите, вам придётся стать слугой победителя.

– Отнюдь. Однажды мы уже выдворили Францию с полуострова, сделаем это снова. Пусть я лишусь герцогства Валентино, но приобрету целую страну. Что же до Испании, то пусть она не позволит мне продвинуться на юг, но моя военная мощь возрастёт. Испания вынуждена доставлять вооружение и солдат морем, что значительно замедляет её продвижение. Прогнав их один раз из Италии, мы сумеем навсегда закрыть им сюда дорогу. Оглядитесь, Никколо. Италия настоящая кровавая баня. Эта земля гниёт от ран нескончаемых войн. Слишком долго Италия страдала от междоусобиц местных синьоров, следствием чего стали вечные внешние посягательства других государств. Я положу этому конец и вновь сделаю Италию великой, какой она была при Юлии Цезаре.

– Однако не стоит забывать, что Франция по-прежнему защищает Флоренцию, – сказал Никколо Макиавелли.

– Надолго ли? Если вы продолжаете убаюкивать себя мыслью о французском щите, что накрывает Флоренцию, то не забывайте, Людовик не задержится в Италии, а я буду здесь всегда. Напоминаю, что французам важно, чтобы Синьория исправно платила Людовику за его протекторат. К тому же, как я уже сказал, придёт время, и я изгоню французов из Италии. Сейчас у Франции непростые отношения с Венецией из-за её поддержки мятежников. Как вы думаете, Никколо, станет ли король возражать против моего захвата Флоренции, если я пообещаю выступить на Венецию? Окружённая моими владениями и союзниками, Синьория окажется в крайне невыгодном положении. Брак моей дорогой сестры обеспечил Риму союз с Феррарой, будущий брак моей дочери Луизы с сыном Франческо Гонзага сблизит нас с Мантуей. К тому же Папа пообещал кардинальскую шапку брату герцога, а Пиза сама просится под моё крыло. Посему установить со мной прочный мир в ваших же интересах. Это понимаете вы, Никколо, это понимаю я. И будет превосходно, если и Синьория поймёт это прежде, чем я подпишу договор с Орсини. Так вы по-прежнему считаете, что протекция Франции для вас ценнее протекции Рима, самого Папы?

– Но ваш отец? К сожалению, он не бессмертен, а только благодаря ему вы достигли столь высокого положения, которое рискуете потерять с его смертью.

– Не беспокойтесь, я не настолько глуп, чтобы не предусмотреть этого. Следующего Папу изберут согласно моим указаниям, дабы я мог продолжить свою миссию. Как видите, я мыслю на десять шагов вперёд, поэтому я даю вам время принять решение, но помните, моё терпение не безгранично.

Выйдя из кабинета, Никколо Макиавелли направился в гостиницу, где он остановился на время пребывания в Имоле. На душе у него было тревожно. Макиавелли всё же надеялся, что герцог Валентино не пойдёт против воли Людовика XII и тем более не станет заключать союз с предателями. В то же время Никколо знал, что Людовик XII готов пожертвовать чем угодно, в том числе и Флоренцией, ради достижения своей цели. Неудивительно, почему он так хорошо спелся с Чезаре Борджиа. Двое амбициозных прагматиков и честолюбцев. Макиавелли чувствовал себя беспомощным слепым котёнком, не в состоянии предугадать действия герцога, даже с учётом того, что порой он допускал просчёты. В конце концов не может ошибиться лишь тот, кто не обременён какой-либо деятельностью.

– Союз, либо война, – пробормотал Макиавелли, идя по улице.

Как бы Никколо Макиавелли не хотел, он не мог вмешаться, проигнорировав указания Синьории. Потому приходилось подстраиваться под это обстоятельство.

***

Ярмарочная площадь была забита людьми, подобно муравьям, сновавшими в разные стороны от прилавка к прилавку. В воздухе витала смесь различных ароматов: рыбы, которую активно пытался продать рыбак в мокром фартуке, испачканном чешуей, свежего мяса, что глухими ударами топора рубил мясник в таком же, но кровавом фартуке, свежеиспечённого хлеба, шалфея, коим был пропитан аптекарь, пряностей и многого другого. Откуда-то доносилась ругань женщины, торговавшейся с купцом. Полный мужчина не мог определиться с цветом кафтана, рассматривая представленные образцы уже почти пятнадцать минут, а светловолосый малыш назойливо дёргал свою мать за подол юбки, выпрашивая у неё марципан, аппетитно лежавший на прилавке.

Миновав центральный ряд, который, казалось, насквозь пропах одной лишь рыбой, Никколо Макиавелли свернул к угловому прилавку с дорогими тканями и ювелирными изделиями, желая купить своей любимой жене Мариетте какой-нибудь подарок. Взгляд Никколо остановился на роскошных жемчужных бусах с серебряными вставками между каждыми жемчужинами. Не став долго раздумывать, Макиавелли отсчитал нужную сумму, передав её купцу, забрал бусы, упаковав в небольшую деревянную коробочку, которую тут же спрятал за пазухой.

– Жители Имолы! Подходите, подходите поближе! – раздался чей-то голос.

Никколо Макиавелли обернулся, и у самого входа на ярмарочную площадь увидел глашатая, только что поднявшегося на деревянный помост. Флорентиец заметил, что народ поспешил к глашатаю, стремясь занять первые ряды, не упустив ни единого слова. Никколо помчался следом, смешавшись с толпой. Когда вокруг помоста собралось достаточно людей, глашатай заговорил громко и чётко:

– Жители Имолы, с превеликим удовольствием сообщаю вам, что беспорядки в Урбино приближаются к своему концу. Кастель-Дуранте и Кальи вновь находятся под контролем его светлости герцога Валентино и Романьи.

– Быть может, наконец-то закончатся все эти мятежи и бойни? – сказал бородатый мужчина, стоявший справа от Макиавелли.

– Скорее бы, – подхватила молодая женщина. – Может герцог взаправду придёт к миру с мятежниками.

Никколо Макиавелли вспомнил слова Чезаре о некой договорённости с Паоло Орсини, и что через несколько дней флорентиец узнает, о чём шла речь. «Так вот оно что. Вот о чём говорил герцог. Стало быть, он договорился с Орсини, чтобы мятежные кондотьеры вернули ему контроль над Урбино. Неужели Чезаре действительно готов заключить мир с бунтовщиками? – подумал Макиавелли».

Не дослушав глашатая, Никколо направился к цитадели Сфорца, желая попросить аудиенцию у герцога как можно скорее. Войдя в крепость, Макиавелли столкнулся с секретарём герцога Валентино.

– Мессер Агапито! – окликнул его Никколо Макиавелли. – Мессер Агапито!

– А, мессер Никколо, добрый день, – обернувшись, ответил секретарь. – В чём дело?

– Мне необходимо побеседовать с герцогом. Это срочно.

– Сожалею, сегодня его светлость не может вас принять. Но я сообщу герцогу о вашем визите.

– Если не сегодня, то когда же его светлость примет меня?

– Завтра. А сейчас извините, но я должен идти.

Встревоженный Никколо Макиавелли побрёл в гостиницу, пройдя через ворота, а Агапито уже предстал перед Чезаре.

– Ну что? – спросил он.

– Боюсь, это правда, ваша светлость, – ответил Агапито. – Гвидобальдо да Монтефельтро приближается к Урбино. Вероятно, поддержка подданных настолько тронула Гвидобальдо, что он не смог устоять от соблазна вернуться, восстановив свою власть.

– Уверен, это не единственная причина его возвращения. Гвидобальдо ни за что не решился бы на это, не будь за его спиной надёжного покровителя, о чём прекрасно знает и Вителли.

– Думаете, в этом замешана Флоренция?

– Вряд ли. Для столь явного акта враждебности ко мне Синьория слишком труслива, чтобы ослушаться своего хозяина Людовика. Во всяком случае до тех пор, пока рядом с ней самой нет надёжных союзников.

– Значит Венеция?

– Возможно. Торговая республика более решительна и находчива, нежели Флорентийская.

– В таком случае, если Гвидобальдо скоро достигнет столицы своего герцогства, мятежники могут вновь переметнуться, наставив на вас оружие.

– Воспользовавшись возвращением да Монтефельтро при покровительстве Венеции, а значит Микелотто и Уго де Монкаде рискуют попасть в ловушку. Как думаешь, далеко они успели продвинуться с того дня, как я приказал им выступить к Урбино?

– Возможно, они ещё не успели отойти далеко от Фоссомброне.

Раздался стук в дверь. Услышав дозволение войти, на пороге появился Диониджи ди Нальдо.

– Ваша светлость, прибыл гонец со срочным письмом, – сказал кондотьер, передав Чезаре запечатанный конверт.

– Спасибо, ди Нальдо, – ответил герцог, распечатывая письмо. – Можете идти.

Кондотьер послушно удалился.

Развернув письмо, герцог Валентино менялся в лице. Агапито понял, пришли дурные вести.

– Дьявол! – выругался Чезаре.

– Что случилось?

– Отряды Орсини атаковали Микелотто и де Монкаде неподалёку от Фоссомброне. Корелла чудом ускользнул, а Уго попал в плен. Микелотто пишет, что их отряды угодили в засаду и были вынуждены отступить к Пезаро.

– Что будем делать?

– Готовиться, Агапито. Они думают, что сумеют столкнуть меня в пропасть, но этому не бывать. Я утоплю их в крови и дерьме. Держи меня в курсе.

– Непременно. Ах да, ваша светлость, приходил Никколо Макиавелли. Просил вашей срочной аудиенции. Я сказал, что вы примите его завтра.

– Отлично. Догадаться о причине его спешки нетрудно. Пусть сегодня он и Синьория понервничают, а завтра я побеседую с ним.

Часть 3. Глава 39. Никколо Макиавелли

Имола, ноябрь 1502 года.

Дождавшись, когда дверь захлопнется за фигурой рослого мужчины, герцог Валетино довольно усмехнулся.

– Признаться, Агапито, меня не перестают забавлять наши мятежники, – сказал Чезаре. – Они мечутся из крайности в крайность: то желая примириться со мной, то вновь возобновляя атаки против меня.

– Однако на сей раз, как я смею заметить, они настроены вполне решительно, – ответил Агапто. – Наши осведомители сообщили нам, что войска Джанпаоло Бальони осаждают Фано, Джанмария Варано и Оливеротто да Фермо двинули свои войска к Камерино. И при этом Паоло Орсини смеет заговаривать о мирном договоре.

– А Болонья? Возымел ли хоть какое-то действие интердикт, наложенный Папой неделей ранее?

– Боюсь, нет, ваша светлость. Джованни Бентивольо велел докторам богословия беспрестанно проповедовать о незаконности и недействительности интердикта.

– Удивительно, что Бентивольо не позаботился о подкреплении для своих защитников, – сказал Чезаре, откинувшись на спинку кресла. – Вместо того чтобы атаковать меня железом, он нападает на меня и Папу словами. Слышно что-нибудь о Венеции?

– Да, и новости вас порадуют. Король Людовик направил Совету десяти гневное послание, в котором сообщил, что Франция будет считать врагом любого, кто дерзнёт перечить воле Святого Престола.

– Надо же! Кажется, ветер меняется, Агапито. Думаю, скоро ко мне на поклон примчатся гонцы, рассыпаясь в дружеских заверениях, и приезд Паоло Орсини тому подтверждение.

– Главное не обмануться в своих ожиданиях.

– Не волнуйся, Агапито, – улыбнулся Чезаре. – Бунтовщики думают, что захватом Урбино сумеют сломить меня, а разговорами о мире дезориентировать, но чтобы это сделать им нужно постараться. Пусть продолжают тешить себя надеждами, что я в замешательстве, пока Микелотто готовит для них сюрприз.

Агаито не переставал восхищаться и одновременно удивляться оптимизмом герцога Валентино, которому мог бы позавидовать любой другой государь, оказавшись в подобной ситуации.

Чезаре хотел было что-то добавить, но его отвлёк стук в дверь.

– Войдите!

– Ваша светлость, явился Никколо Макиавелли, – сказал молодой слуга, остановившись на пороге.

Жестом герцог Валентино велел ему позвать флорентийца.

– Ты знаешь, что делать, – сказал Чезаре, повернувшись к секретарю.

Поклонившись, Агапито поспешил удалиться.

На самом деле Чезаре было интересно состязаться с Макиавелли в словесной дуэли подобно античным ораторам и философам, равно как и самому флорентийцу. Беседуя с герцогом Валентино, интерес Никколо Макиавелли к личности Чезаре Борджиа укреплялся с каждым днём. Однако оба ни на миг не забывали о своих целях.

– А, Никколо, входите, – сказал Чезаре, указав флорентийцу на кресло, стоявшее около стола. – Агапито говорил мне о вашем вчерашнем визите. Сожалею, что не смог принять вас. Но прежде чем вы поделитесь своими соображениями, полагаю, вам будет интересно узнать важные новости.

Макиавелли заметил, что герцог был явно в приподнятом настроении, что могло означать абсолютно всё, что угодно.

– Я весь во внимании, ваша светлость, – ответил Макиавелли, опустившись в кресло.

– Сегодня утром, за десять минут до вашего прихода, у меня вновь был Паоло Орсини. Мы утвердили проект мирного договора, с которым совсем скоро ознакомятся и мятежники.

Весь прошлый вечер Никколо Макиавелли провёл в раздумьях. Он твёрдо решил разгадать манёвры и ход мыслей герцога. Может действия Чезаре предугадать сложно, но, вспомнив прошлые действия Борджиа, можно попытаться выстроить логическую цепочку, чем весь вечер и занимался Макиавелли. Поэтому флорентийцу удалось раскусить уловку Чезаре.

– Я понимаю, к чему вы клоните, ваша светлость, – ответил Никколо, – но на сей раз я не дам себя так легко провести. Хоть политика и изменчива, я скорее поверю, что камни начнут падать с неба, нежели в то, что вы пойдёте на перемирие с теми, кто предал вас, отобрав немалую часть земель, и намеривающихся отобрать намного больше. Вы, не моргнув и глазом, караете тех, кто представляет для вас угрозу. Так с чего же вам нарушать свой жизненно важный принцип?

Герцог Валентино понял, что Макиавелли не так прост, как кажется. Если он сумел разгадать основной козырь Чезаре, настало время разыграть другой.

– Похвально, Никколо, – улыбнулся Чезаре, похлопав в ладоши. – Воистину вы прозорливый человек и к тому же единственный флорентиец, который разделяет мои взгляды. Вы правы, мятежники уверены, что сумеют затуманить мой разум, купив меня слащавыми обещаниями. Но я позволю им говорить и буду слушать, ожидая благоприятного момента для атаки. Однако не забывайте, что покончить с бунтовщиками и в интересах Флоренции. Исход этого противостояния расставит всё по своим местам, соврав маски с действующих лиц этого эпического действа.

– На что вы намекаете? – спросил Никколо Макиавелли.

– Намёк весьма прозрачен, – ответил Чезаре. – Синьория по-прежнему видит во мне врага, притом, что я заставил Вителли покинуть Ареццо и теперь вынужден оберегать Флоренцию от его нападения.

– За что Синьория искренне вам благодарна.

– Этого мало. Мои слова подкреплены действиями, а заверения Синьории пеплом развеяны по ветру. Быть может, вы сомневаетесь в моём дружелюбии в отношении Флоренции? Коли так, позвольте вам кое-что показать.

Чезаре три раза хлопнул в ладоши, и в комнату вошёл Агапито, держа в руках свиток пергамена. Герцог велел Макиавелли подойти ближе к столу, пока Агапито разворачивал на нём пергамент.

– Взгляните, любезный Никколо, – указал Чезаре на исписанный лист, – это проект мирного договора с мятежниками. Прошу вас, вы можете ознакомиться с его содержанием.

Склонившись над пергаментом, Макиавелли упёрся ладонями в стол, гадая, насколько данный документ являлся подлинным. В договоре было прописано, что герцог Валентино обязуется защищать владения кондотьеров, если те вновь станут его союзниками, продолжив служить как ему, так и церкви. Кроме того, они должны отвоевать для Чезаре Урбино и Камерино. Что же до Болоньи, то её судьбу предстоит решить специальному комитету, в который войдут Чезаре Борджиа, кардинал Джанбаттиста Орсини и Пандольфо Петруччи. Дочитав до последнего пункта, Никколо бросил удивлённый взгляд на герцога Валентино, губы которого тронула загадочная усмешка.

– Ваша светлость, как прикажите это понимать? – указал Макиавелли на последнюю строку. – Растолкуйте.

Чезаре пробежал глазами статью, на которую указывал Никколо, и его улыбка стала ещё выразительнее.

– А, понимаю, – сказал герцог Валентино. – Пришлось потрудиться, чтобы заставить Паоло вписать этот пункт. Дело в том, что я решил учесть не только собственные интересы, но и интересы короля Людовика. Посему, я заявил о готовности защищать мятежников и их владения от любых врагов, исключая Францию и Рим. Это позволит мне оставить пространство для манёвра. Если мятежники примут данный пункт, то распахнут для меня окно, через которое я выскользну, не нарушая договора. Если же мятежники отвергнут моё предложение, то раскроют передо мной дверь, позволив мне выйти через неё с гордо поднятой головой.

– Но ведь в таком случае это договор совершенно бесполезен, – не переставал удивляться Никколо Макиавелли. – Это не более чем жалкая бумажка, не стоящая ничего. Только непроходимый глупец или наивный ребёнок могут воспринимать этот договор всерьёз.

– Однако если Паоло Орсини принял моё предложение, то сумеет убедить и других сделать то же самое. Знаете, Никколо, есть поговорка: кого Господь желает погубить, того лишает разума.

В очередной раз Никколо Макиавелли убедился в непревзойдённом коварстве, двуличии и остром уме герцога Валентино, при помощи которых он уверенно прокладывал себе путь к власти и возвеличиванию своего рода.

– Как видите, наши с Флоренцией интересы совпадают, – добавил Чезаре. – Но вы упорно не желаете видеть во мне союзника. Поэтому я даю вам последний шанс определить, на чьей стороне Синьория. Подавив мятеж, я увижу её истинное лицо. Тогда сомнений не останется, и моя позиция в отношении Флоренции утвердится окончательно. Можете идти, Никколо, да проследите, чтобы до Синьории дошли мои слова.

Уходя, Никколо Макиавелли, наморщив лоб, пытался проникнуть в суть плана герцога, но безрезультатно. Он недооценил Чезаре, полагая, что разгадал его план. Слегка запоздав, Макиавелли понимал, что герцог Валентино не пойдёт на примирение с предателями, это противоречит его сущности, однако легче от этого не становилось. Макиавелли не мог до конца понять, что именно задумал Чезаре Борджиа, отчего делать поспешные выводы было крайне неразумно. Оставалось наблюдать.

***

Шли дни, а стычки папских и мятежных войск не прекращались, в результате чего погиб один из кондотьеров Чезаре, Бартоломео да Капраника, а герцог Валентино продолжал ждать ответа бунтовщиков. К середине ноября стало известно, что отряды Джанпаоло Бальони пытался выбить отряды Микелотто из Пезаро, а Оливеротто да Фермо и Джанмария Варано заняли Камерино, объявив о возвращении дома Варано к власти. Причём Оливеротто настолько вошёл во вкус, что показательно казнил всех испанцев, служивших Борджиа. Разумеется, Микелотто не остался в долгу, и, отбросив войска Джанпаоло Бальони на несколько лиг, его людям удалось схватить Пьетро Варано, брата Джанмарии. Юношу доставили к Корелле, и тот собственноручно удавил его прилюдно на рыночной площади. А Чезаре всё ждал ответа кондотьеров, которые дни напролёт спорили под сводами замка Маджоне.

– Никогда! – воскликнул Вителлоццо Вителли, ударив кулаком по столу, словно к нему вернулась былая сила.

Состояние кондотьера ухудшалось с каждым днём. Он едва держался на ногах, сильно похудел, точно прут. Бледное заострившееся лицо покрылось омерзительными струпьями. Наконец стало ясно, какой недуг мучает Вителлоццо. Всё указывало на заражение «французской болезнью». Соратники с трудом узнавали в этом живом мертвеце прославленного кондотьера Вителлоццо Вителли, одного из лучших артиллеристов во всей Италии.

– Никогда я не подпишу эту жалкую бумажку! – продолжал греметь Вителли, опираясь о стол. – Урбино и Камерино под нашим контролем, и теперь всё это бросить? Предать да Монтефельтро и Варано? Где ваша честь? Чем вы тогда отличаетесь от этого каталонского мерзавца? Кроме того, в договоре нет ни слова о нападении на Флоренцию, что для меня имеет огромное значение.

– Успокойся, Вителли, – осадил кондотьера Пандольфо Петруччи. – Коль тебя так волнует честь, так признай поражение с честью и достоинством. Давай смотреть правде в глаза: нам не одолеть Борджиа. Может Камерино и Урбино под нашим контролем, но надолго ли? Вспомни, как камеринцы приветствовали Чезаре, желая поражения Варано. Нет никакой гарантии, что в Камерино не вспыхнет бунт, которым воспользуется герцог. А пытаясь подавить беспорядки жестокостью, мы сами дадим народу повод для мятежа, оказавшись в той же ситуации, что и Чезаре, когда он лишился Урбино. Оливеротто допустил большую ошибку, учинив резню в Камерино.

– До сего момента мы успешно боролись с Борджиа, – не унимался Вителлоццо Вителли, – так что же теперь нам мешает продолжить борьбу?

– Как минимум то, что мы лишись двух ценных и мощных союзников, – заметил Пандольфо Петруччи. – Сначала Венеции, затем Болоньи.

– Болоньи? – переспросил Вителли. – Как это возможно?

– Вчера к Чезаре прибыл Антонио Галеаццо Бентивольо, сын Джованни Бентивольо, – пояснил Паоло Орсини. – При посредничестве Эрколе д’Эсте Болонья заключила с Борджиа сепаратный мир на два года.

– Я согласен с Вителли, – вставил Джанпаоло Бальони. – Прошу не забывать, с какой дьявольски хитрой лисой мы столкнулись. Вы наивные глупцы, если верите слову Борджиа. Наша сила в оружии и хитрости, а главное в единстве, которое мы утратили в погоне за милостью Чезаре.

– А что вы скажете, когда окажитесь в кольце союзников Борджиа? – резко спросил Паоло Орсини. – К кому вы обратитесь за помощью? К Флоренции, Ферраре, Венеции, может Мантуе? Оказавшись в изоляции, вы не сможете рассчитывать на поддержку других синьоров. У Чезаре достаточно союзников, и главные из них – Папа и король Людовик. Самое благоразумное решение – принять условия герцога. Уверяю вас, синьоры, мы ещё склоним чашу весов в свою пользу.

Не отыскав более весомых аргументов против доводов Петруччи и Орсини, протестующие, скрепя сердцем, подписали договор, оставив Гвидобальдо да Монтефельтро и Джанмарию Варано в руках судьбы. Утром, 29 ноября Паоло Орсини прибыл в Имолу.

– Ваша светлость, договор подписан всеми синьорами, – сказал Орсини, передав документ Чезаре, просиявшему торжествующей улыбкой.

– Значит, настало время проверить искренность ваших намерений, – ответил герцог Валентино. – Верните мне Урбино, но применяйте силу лишь в крайнем случае. Помните, что за мародёрство я лично скормлю медному быку тех, кто будет в том уличён.

Узнав о заключении мира между Чезаре Борджиа и кондотьерами-мятежниками, Гвидобальдо да Монтефельтро пришёл в отчаяние. Те, на кого он возлагал надежду уничтожить Борджиа, его оставили. Узнав о приближении герцогской армии, подданные Гвидобальдо да Монтефельтро были готовы вновь встать на защиту своего города и повелителя. Мужчины хватались за всё, что могло сойти за оружие, а женщины добровольно жертвовали герцогу собственные драгоценности на оплату наёмных отрядов. Гвидобальдо да Монтефельтро был тронут, но предпочёл капитулировать перед Борджиа и покинуть Урбино. Все попытки народа убедить герцога остаться разбились о стену его непоколебимости и решительности. Со слезами на глазах народ провожал своего повелителя, отбывшего в Читта-ди-Кастелло. Наместником в Урбино стал Паоло Орсини, и власть Борджиа в этом герцогстве была восстановлена. Затем вероломно предав Джанмарию Варано, отряды кондотьеров выдворили его из Камерино, объявив о возвращении Чезаре Борджиа к власти.

Часть 3. Глава 40. Рамиро де Лорка

Имола/Чезена, декабрь 1502 года.

В вечерних сумерках за окном срывался лёгкий снежок. В камине потрескивали поленья, которые облизывали языки пламени. Перо в руках герцога скользило по бумаге, выводя буквы, складывающиеся в слова.

«Дорогая Шарлотта, не передать словами, насколько сильна моя тоска по тебе и нашей дочери. Я сожалею, что уже три года обстоятельства не позволяют мне покинуть Италию на пару месяцев для встречи с вами. Апеннинский полуостров словно огромный, вечно грохочущий, вулкан, который не упокоить даже самому Господу. Только этот вулкан, истерзанный железом своего же населения, источает не магму, а человеческую кровь, пролитую многочисленными войнами. Видя эту печальную картину, я понимаю, что не только должен задержаться здесь, но и как можно скорее объединить Италию, залечив её раны. Но я не забыл ни о тебе, дорогая Шарлотта, ни о Луизе. Вот увидишь, скоро мы с тобой станем повелителями Италии, и я непременно вернусь к тебе и нашей дочери. Единственное о чём я прошу, дать мне время.

Твой муж Чезаре Борджиа».

Дверь распахнулась, и огоньки свеч слегка подёрнулись.

– Ваша светлость, всё готово к отъезду в Чезену, – сказал Агапито. – Но боюсь, что вам будет не до Рождественских празднеств.

– Вот как? И чем же ты огорчишь меня на сей раз, мой друг?

– Чезена на грани голода, ваша светлость.

– Что? Как это возможно? Я ведь велел во избежание подобного закупить тридцать тысяч мешков зерна у венецианцев. И где же они тогда?

– Исчезли.

– Проклятье! Одно несчастье за другим. Какой удар судьбы мне ждать в будущем?

– Может следует реквизировать часть запасов Урбино? – предложил Агапито.

– Нет, пусть наши люди скупят в окрестных деревнях бобы и чечевицу. Так мы хоть как-то сумеем прокормить солдат до подхода новых обозов с хлебом, вином и маслом. Как только обозы будут в Чезене, я велю распределить провизию между солдатами и горожанами.

Выдержав небольшую паузу, Чезаре добавил:

– Завтра, с первыми лучами солнца, мы выезжаем в Чезену. Напиши Рамиро де Лорке. Сообщи, что я желаю его видеть. Пусть прибудет в Чезену и объяснит, как и куда могли пропасть тридцать тысяч мешков зерна. Надеюсь, в Сенигаллии всё идёт лучшим образом?

– Да, ваша светлость. Войска да Фермо, Вителли, Паоло и Франческо Орсини маршируют к городу. Однако должен заметить, что Сенигаллия находится под покровительством кардинала Джулиано делла Ровере, и наша атака на город может вызвать его недовольство.

– Зато мы окончательно лишим власти родственников Гвидобальдо да Монтефельтро. Насколько я помню, его сестра Джованна является регентом при своём малолетнем сыне в Сенигаллии. Для меня важнее это, нежели капризы делла Ровере. К тому же, во избежание его недовольства, я могу упросить отца пожаловать Джулиано другой город, который станет его новой загородной резиденцией. Что-нибудь ещё?

– Да. Никколо Макиавелли ожидает в приёмной.

– Значит восстановление моей власти в Урбино и Камерино, а также фальшивое примирение с мятежниками встряхнули Синьорию. Зови его. И вот ещё, что.

Чезаре запечатал письмо, и передал его Агапито.

– Отправь гонца к моей супруге, – сказал герцог.

Агапито вышел.

На самом деле было ещё одно, не менее важное обстоятельство, о котором Чезаре не догадывался. Людовик XII всеми силами старался подтолкнуть Флоренцию к сотрудничеству с герцогом Валентино, что также не могло не вынудить Синьорию приказать Макиавелли отправиться на аудиенцию с Чезаре.

У короля были более важные заботы, нежели просьбы Джулиано делла Ровере. Людовик XII пытался подтолкнуть Флоренцию к сотрудничеству с герцогом Валентино. Восстановление власти Борджиа в Урбино и Камерино, а также ощутимое давление со стороны Франции вынудило Синьорию вновь вступить в диалог с Чезаре. Поэтому в то время, когда папские отряды под командованием Оливеротто да Фермо, Вителлоццо Вителли, а также Паоло и Франческо Орсини, Никколо Макиавелли прибыл на аудиенцию с герцогом.

– Смотрю, вы зачастили с визитами, что не может меня не радовать, – сказал Чезаре. – Мне казалось, что представители Синьории, за исключением вас, конечно же, даже под угрозой смертной казни не согласятся прийти ко мне. Итак, что у вас на уме?

– Ваша светлость, – начал Макиавелли, – Синьория готова заключить с вами договор, но лишь в том случае, если вы выдадите нам Вителлоццо Вителли для свершения над ним справедливого суда, а также, не имеет значения кровью или дипломатией, но вы должны подтвердить власть Флоренции над Пизой.

Откинувшись на спинку кресла и подперев кулаком подбородок, Чезаре задумался. Решать судьбу Вителлоццо Вителли было ещё слишком рано. К тому же герцог был бы и сам не прочь воздать кондотьеру по заслугам. А Пиза? Чезаре не испытывал ни малейшего желания воевать с дружелюбно настроенным к нему городом. Посему герцог ответил:

– Я не стану отвергать ваши требования, однако и у меня есть своё условие. Пусть Синьория восстановит меня в звании командующего вооружёнными силами Республики, о чём она, вероятно, позабыла.

– Ваша светлость, Синьория желает заключить с вами союз во имя плодотворного сотрудничества, но достоинства вашего положения не соразмерны с тем постом, о котором вы упомянули. Назначив вас на эту должность, мы имели бы неосторожность оскорбить вашу светлость, чего Синьория никак не может допустить. Однако, как вам известно, любой договор действителен и соблюдается сторонами постольку, поскольку каждая из них обеспечивает его военной силой. Потому Синьория и не может передать командование большей частью своей армии не только вашей светлости, но и какому-либо другому суверенному властителю. Это означало бы угрозу для Республики в будущем.

За маской красивой игры слов Никколо Макиавелли, которому нельзя было отказать в красноречии, скрывался более лаконичный, но менее витиеватый ответ – «Нет».

– Неудивительно, – спокойно ответил Чезаре. – Вот истинная проблема Флоренции. Синьория – не более чем сборище нерешительных чиновников, которых волнует лишь торговля. Я глубоко уважаю вас, Никколо, зная, что вы активно выступали и продолжаете выступать за союз между мной и Флоренцией, но понимаю, что вы скованы инструкциями, полученными от Синьории. Признаюсь, я был бы счастлив, окажись вы в моей свите, но, увы, это не так. В таком случае передайте Синьории, отныне я более не желаю слышать от неё пустых, не подкреплённых делом заверений в дружбе. Ни один договор, заключённый со мной, не был исполнен Синьорией в должной мере. Её речи о дружбе и сотрудничестве не стоят и ломаного гроша.

Очередная попытка примирения провалилась, и, отвесив поклон герцогу, Никколо Макиавелли удалился.

***

Прибыв в Чезену, герцог Валентино узрел страшную картину, пробиравшую до костей. На каждой улице, в канавах, проулках и просто на дорогах лежали трупы, облепленные мухами, а некоторые и обгладываемые собаками. Над Чезеной реяло знамя печали, разрухи и скорби горожан по своим мёртвым родственникам, умерших от голода. В отчаянии люди искали тех, кому можно было продать свои вещи, чтобы в окрестных деревнях купить еды. Торговые прилавки лежали в руинах. Страшно представить, как обезумевшая от голода толпа набрасывалась на них в надежде добыть спасительный кусок пищи, а затем нападали друг на друга, борясь за неё. Посему, вероятно, трупы, устилавшие брусчатку Чезены, источая тошнотворный запах, появились не только вследствие голодной смерти. Видя герцога Валентино, народ умолял его о спасении.

Как только Чезаре занял свой дворец, ему доложили о приезде губернатора Романьи. Герцог велел немедленно привести его. Позвякивая шпорами на сапогах, Рамиро де Лорка, успевший внушить страх всем жителям Романьи своими методами управления, предстал перед Чезаре, согнувшись в поклоне. Губернатор Романьи сразу заметил суровый взгляд своего господина, предвкушая неприятный разговор.

– Рад видеть вас в добром здравии, ваша светлость, – сказал Рамиро де Лорка.

– А уж как я рад видеть тебя, ты себе и вообразить не можешь, – саркастично подметил Чезаре.

Подозрительная интонация герцога насторожила Рамиро де Лорку. Не чувствуя страха на поле боя, он ощущал, как потеют его ладони, а сердце начинает колотиться всё быстрее и быстрее. Всем было известно, в гневе Чезаре Борджиа сущий дьявол.

– Ваша светлость, боюсь, я не совсем вас понимаю, – ответил Рамиро, пытаясь сохранить самообладание.

– Не понимаешь? – переспросил Чезаре, приблизившись к де Лорке. – Стало быть, ты не ведаешь о ходе дел в регионе, наместником которого ты являешься?

– Отчего же?

– Тогда ответь мне, почему, въезжая в Чезену, я увидел живых мертвецов? Почему меня встречали люди с ввалившимися щеками и едва державшиеся на ногах, умоляющих о кусочке пищи? Почему переулки и городские дороги завалены трупами, над которыми рыдают семьи?

– Всему виной неурожай, ваша светлость, – развёл руками Рамиро де Лорка. – Не в моей власти повелевать силам природы.

– Правда твоя, но для того, чтобы избежать подобного, тебе было велено поехать в Пезаро и закупить зерна у венецианских купцов. Тридцать тысяч мешков. Не так ли?

Рамиро де Лорка ответил молчаливым кивком. Стоя в двух шагах от Чезаре, ему стало не по себе, от его неизменно сурового взгляда, от которого мурашки бежали по коже.

– Тогда, где же зерно? – спросил герцог Валентино.

Глаза губернатора Романьи нервно забегали. Старательно избегая неотвратимого взгляда Чезаре, Рамиро де Лорка смотрел то в окно, за которым светило солнце, растапливая снег, падающий каплями слёз с крыш, то на Агапито, стоявшего неподалёку от стола. Не в силах совладать со страхом, де Лорка сглотнул, не зная, какую тактику защиты избрать. В том, что Рамиро что-то известно, не осталось никаких сомнений.

– Я жду, – сказал Чезаре, и металл в его голосе стал более звонким.

– С зерном возникли некоторые сложности, ваша светлость, –заламывая руки, ответил Рамиро де Лорка. – Прошу, дайте мне неделю, и я всё решу.

– Вот как? А может мне пора заменить губернатора Романьи на того, кто не будет рассказывать мне сказки и плести интриги за моей спиной? Даю тебе последний шанс, Рамиро. Либо ты говоришь мне правду здесь и сейчас, либо придётся развязать тебе язык.

С ужасом Рамиро де Лорка понял, что угадил в ловушку, из которой ему не выбраться. Страх ледяной рукой сжал ему горло. Де Лорка не мог выдавить из себя ни слова.

– Отлично, – сказал Чезаре. – Я протянул тебе руку помощи, предоставив возможность покаяться и рассказать мне всё, но ты ударил по ней. Стража!

В дверях появились двое стражников с алебардами в руках.

– Арестовать его и доставить в камеру пыток, – приказал Чезаре, указав на обезумевшего от страха Рамиро де Лорку. – Думаю, поджаренные пятки и дыба освежат твою память. Ты бесстрашен перед горожанами, посмотрим, каков ты будешь передо мной.

– Нет! – закричал де Лорка, которого стражники волокли к двери. – Ваша светлость! Смилуйтесь! Молю пощадите!

– Микелотто уже прибыл из Пезаро? – спросил Чезаре, подозвав Агапито.

– Да, ваша светлость.

– Хорошо. Пусть займётся де Лоркой, но без фанатизма. Он нужен мне живым и способным говорить.

Агапито кивнул и удалился вслед за солдатами, которые волокли по коридору продолжавшего молить о пощаде Рамиро де Лорка, пока его мольбы не стихли вовсе, растаяв в коридорах дворца.

Ближе к полудню Агапито доставил Чезаре любопытное письмо, касающееся Рамиро де Лорки.

– Ваша светлость, представители всех городов Романьи продолжают массово жаловаться на Рамиро де Лорку, – пояснил Агапито. – Это коллективная жалоба с просьбой, вернее даже с мольбой, лишить де Лорку, занимаемого им поста. Его жесткость переполнила чашу терпения всех жителей Романьи. Они возмущены, хуже всего – напуганы. Народ не может более мириться с методами, которыми де Лорка насаждает порядок и соблюдение закона. Боюсь, если не принять меры, вся Романья будет полыхать в огне бунтов и хаоса.

– Ты прав, Агапито, – ответил Чезаре, перечитав про себя письмо. – Я должен покончить с де Лоркой. Он перешёл все грани дозволенного, но даже это я оберну себе на пользу. Своими действиями де Лорка посеял страх и ненависть народа к себе. Устранив его, я проложу себе дорогу к сердцу каждого жителя Романьи, который возрадуется той каре, которая ждёт Рамиро. Это укрепит моё влияние и ещё больше расположит народ ко мне.

В кабинет вошёл Микелотто.

– Ваша светлость, де Лорка готов сделать признание, – сказал он.

– Как раз вовремя, – ответил герцог Валентино. – Надеюсь, ты не сильно увлёкся допросом?

– Не извольте беспокоиться, ваша светлость. Де Лорка в состоянии говорить, но пришлось немного, так сказать, подтолкнуть его к диалогу.

– Прекрасно. Не будем заставлять его ждать.

Пройдя по холодным полумрачным коридорам темницы, где в нос бил едкий запах плесени и сырости, Чезаре миновал несколько пустых камер, остановившись около той, в которую был заключён Рамиро де Лорка. Он полулежал на расстеленной в углу соломе, перепачканной его собственной кровью. Кудри Рамиро де Лорки слиплись от крови, лицо было в многочисленных ссадинах и кровоточащих ранах, по всей правой щеке растянулся шрам, из которого продолжала стекать кровь. Микелотто настолько знатно поработал над де Лоркой, что тому было трудно держать голову. Чезаре велел отпереть дверь камеры, протяжно заскрипевшей, словно дикий зверь. Услышав неприятный скрип, Рамиро де Лорка с трудом поднял голову, сплюнув кровавой массой в сторону, утерев губы рукавом.

– Согласись, Рамиро, – начал герцог, – ты ведь никогда не допускал мысли, что окажешься на месте тех, кого карал бессчётное количество раз. Как только весть о твоём аресте разлетится по всей Романье, народ будет плясать от радости, восхваляя меня и проклиная тебя. Жалобы на твои жестокие методы по сей день поступают мне со всей Романьи, накатываясь снежным комом. Мне сообщили, что не так давно ты собственноручно бросил в костёр юного пажа, не позволив ему сбить пламя. Юноша сгорел заживо.

– Он был слишком неуклюж, – отрезал де Лорка.

– Это ещё не повод предать его мучительной смерти. Но довольно лирики. Микелотто сообщил мне о твоём желании во всём сознаться. Я внимательно слушаю, но не советую лгать. Иначе Корелла продолжит работать с тобой, продемонстрировав тебе принцип действия медного быка. Тогда ты узнаешь, какого это, жариться заживо, точно в адском котле.

– Как вы и приказывали, я закупил зерно, – сказал Рамиро де Лорка, вновь сплюнув на пол кровавой вязкой массой. – Но после перепродал его тем же венецианцам в надежде покрыть недостачу за счёт реквизиции у крестьян. Проклятый неурожай спутал мне карты. Реквизировать было попросту нечего. Так моя торговая авантюра обрекла Чезену на голод, о чём я искренне сожалею и раскаиваюсь.

– Твоё сожаление ничего не изменит, – ответил Чезаре, заложив руки за спину. – Не вернёт утраченное зерно, жизни умерших людей и не переменит их отношение к тебе. С меня довольно, я больше не собираюсь выслушивать жалобы на тебя, де Лорка. Твоими стараниями народ Чезены страдает, а я вынужден смотреть на всё это. Ты забыл мои наставления, но я напомню. Перед твоим отъездом я говорил тебе: правь от моего имени справедливо, то, что вызовет радость жителей Романьи, отзовётся радостью в наших сердцах. Отныне ты больше не губернатор Романьи.

– Что меня ждёт? – склонив голову, спросил Рамиро де Лорка.

Чезаре не ответил. Велев Микелотто запереть дверь, герцог и его спутники покинули темницу, оставив Рамиро де Лорку наедине со своими мыслями. Хотя единственное, что волновало кондотьера – доживёт ли он до следующего дня или хотя бы до сегодняшнего вечера.

– С де Лоркой нужно покончить сегодня же, не мешкая, – сказал Чезаре, обратившись к Микелотто.

Они выбрались на улицу, оставив позади спёртый воздух, мрак и сырость, почувствовав дуновения прохладного свежего ветра, а морозный воздух огнём обжигал лёгкие.

В ответ Микелотто кивнул, не проронив ни слова.

– Но его нужно не просто убить, – добавил Чезаре. – Народ должен видеть, что бывает с теми, кто противится моей воле, и что для меня их нужды так же важны, как мои собственные.

– Всё будет исполнено, ваша светлость, – ответил Микелотто.

– Агапито, пусть те, кто считает себя несправедливо осуждёнными, подаст жалобу на моё имя. Их дела будут тщательно пересмотрены, но вначале приступим к реализации следующего этапа по борьбе с мятежными кондотьерами, пока они думают, что я поверил в их ложь. Нужно отослать три роты французских копейщиков в Ломбардию.

– Но мы же ослабим свою армию, – заметил Агапито.

– Сделаем это только для вида, дабы развеять подозрения Вителли и его компании. Остальные силы нужно развести по гарнизонам Романьи, чтобы шпионы мятежников не могли сосчитать точное количество наших войск. Пришло время уничтожить змей в моём саду.

***

С серого неба срывались хлопья снега. Морозным утром Никколо Макиавелли, прибывший в Чезену вслед за герцогом Валентино, поскольку ещё не получил приказа возвращаться во Флоренцию, закутавшись в тёплый, подбитый мехом кафтан вышел из гостиницы и сразу обратил внимание, что улицы почти пусты. Прислушавшись, Макиавелли услыхал далёкий гул, доносившийся с рыночной площади, куда и отправился сам. Площадь, словно чашу, наполнила столь огромная толпа, что прилавки торговцев утонули в ней, будто их и вовсе не было. Никколо Макиавелли ломал голову, что же могло привлечь внимание, похоже всех жителей Чезены? Словно через непроходимую чащу Макиавелли с трудом пробирался сквозь гремящую толпу, то и дело случайно наступая на чьи-то ноги и порой спотыкаясь. По мере продвижения по этому людскому морю, Никколо казалось, что крик толпы становится не только громче, но и наполняется радостными возгласами. Любопытству Макиавелли не было предела. С трудом пробравшись сквозь толпу, он всё-таки вышел в первые ряды, и его взору открылась жуткая картина, что Никколо невольно поморщился. Он получил ответ на свой вопрос. Посреди площади высилось окровавленное копьё, на остриё которого была насажена человеческая голова. Приглядевшись повнимательнее и прислушавшись к крикам толпы, Макиавелли понял, что голова принадлежала губернатору Романьи, Рамиро де Лорке. Глаза его были закрыты, на густой бороде серебрился снег. Подле копья лежало тело Рамиро де Лорки в полном облачении генерал-губернатора, но уже запятнанное запёкшейся кровью, почти слившейся с багряным плащом, кафтаном, перчатками и сапогами. «Вероятно, герцог решил показать, какая кара уготована тем, кто, возвысившись с его помощью, не оправдали его доверия, – подумал Макиавелли, глядя на изувеченное тело де Лорки». То же самое он изложил в своём письме Синьории, упомянув, что население Романьи не испытывало ничего, кроме радости от казни ненавистного и жестокого губернатора. Неожиданный ход Чезаре ещё сильнее укрепил его власть в Романье и любовь среди народа. Казнив Рамиро де Лорку, герцог избавил своих подданных от его тирании, доказав, что жесткость исходила лишь от самого де Лорки.

Часть 3. Глава 41. Обман, достойный Цезаря

Сенигаллия, конец декабря 1502 года.

– Ваша светлость, новости из Сенигаллии, – сказал Агапито. – Вителли, да Фермо и Орсини взяли город, изгнав Джованну да Монтефельтро с её сыном. Но есть одна странность, которая меня беспокоит.

– Поделись ею, – ответил Чезаре, отойдя от окна.

– Вителли сообщил, что комендант городской цитадели, Андреа Дориа, заявил о готовности сдать крепость только лично вам. Посему в Сенигаллии необходимо ваше присутствие.

– Думаешь ловушка?

– Я бы не исключал такой возможности. Велика ли разница, кому именно комендант сдаст крепость? Всё одно – она перейдёт в ваше владение вместе с городом. К тому же, цитадель может быть уже сдана, и Дориа мог покинуть город.

– И всё же мы не станем подвергать сомнению слова Вителли. Во всяком случае сделаем вид того. Мы должны убедить его в чистоте наших намерений, подразумевающих примирение. Пусть наши войска готовятся. Сегодня ночью мы выступим к Сенигаллии.

Через четыре часа освещённая факельным светом папская армия покинула Чезену. Маршируя вдоль побережья Адриатического моря, шум которого ласкал слух, армия герцога Валентино миновала Римини, затем Пезаро, сделав остановку в Фано, когда до Сенигаллии оставалось около шести с половиной лиг. Здесь на берегу Адриатики Чезаре ожидал небольшой сюрприз. Узнав о выступлении папской армии на Синегаллию, ей навстречу выдвинулась депутация городского совета Анконы, выказавшего желание встать под власть Борджиа. Приняв вассальную присягу городского совета, герцог Валентино продолжил свой марш на Сенигаллию. Предварительно Чезаре направил Вителли, да Фермо и Орсини гонца с просьбой дождаться его в городе, дабы на месте обсудить дальнейшие планы возобновления сотрудничества, а также организовать солдатам герцогской армии удобный постой. Поскольку основные силы кондотьеров находились в крепостях в двух лигах от Сенигаллии, то сделать это было нетрудно. В городе оставался только отряд Оливеротто да Фермо. Разумеется, Никколо Макиавелли не мог пропустить встречу герцога с кондотьерами, потому поспешил следом в Сенигаллию.

В лучах первой зари морозного утра 31 декабря войско Чезаре Борджиа находилось уже недалеко от Сенигаллии. Герцог отправил вперёд кавалерийский авангард во главе с Микелотто, за которым следом выдвинулась тяжёлая пехота. Замыкала колонну конница, возглавляемая самим Чезаре, облачённым в железный панцирь, блестевший в лучах рождавшегося солнца. Вскоре папская армия подошла к последнему рубежу, отделявшему её от Сенигаллии. От города войско герцога отделял канал реки Мизы, через которую вёл широкий каменный мост. А на противоположной стороне стояла Сенигаллия, где Чезаре ожидали кондотьеры. Микелотто Корелла остановил своих людей, разделив их на две колонны. Образовался широкий коридор, по которому проехал герцог Валентино, сопровождаемый десятками солдат личной охраны, конницей и верным Агапито. Как только Чезаре миновал мост, по приказу Микелотто кавалеристы сомкнули ряды и тронулись вслед за командиром, но перед въездом в город свернули на другую, более узкую дорогу, скрывавшуюся за холмами. Въехав в Сенигаллию, на небольшой площади с фонтаном в центре Чезаре увидел Вителоццо Вителли, Оливеротто да Фермо, а также Паоло и Франческо Орсини в окружении отрядов да Фермо. Восседая на конях, кондотьеры поприветствовали герцога, отвесив ему поклоны. За этой картиной пристально наблюдали жители Сенигаллии, затаив дыхание.

– Рад вас видеть, синьоры, – улыбнувшись, сказал Чезаре.

Герцог перевёл взгляд на угрюмого и явно подавленного, с трудом державшегося в седле, Вителлоццо Вителли. Казалось, что к нему привязаны невидимые нити кукловода, не позволяющие упасть на землю. «Французская болезнь» пожирала его. Однако и без того вечно хмурого Вителлоццо Вителли с прошлого вечера терзали дурные предчувствия, но Оливеротто да Фермо и братья Орсини всячески успокаивали его.

– Герцог хитёр, но мы хитрее, – оптимистично твердил Паоло Орсини, а ему вторили да Фермо и герцог Гравина.

Вителли встряхнул головой, прогнав назойливые мысли.

– Вителлоццо, друг мой, сожалею о твоём недуге, – сочувственно сказал Чезаре. – «Французская болезнь» жестокий враг. Ты не представляешь, как мне больно видеть тебя таким измождённым.

– Благодарю, ваша светлость, – ответил Вителли. – Иногда мне крайне сложно ходить, поэтому приходится передвигаться на носилках. Но сегодня, чтобы встретить вас как подобает, я собрал все силы в кулак и сумел сесть в седло.

В ответ Чезаре с сожалением покачал головой, затем перевёл взгляд на остальных кондотьеров.

– Однако почему же я не вижу Пандольфо Петруччи и Джанпаоло Бальони? – озадаченно спросил герцог Влаентино.

– Они оба приносят вам свои извинения, что не могут присутствовать сегодня здесь, – ответил Паоло Орсини. – В Сиене вспышка чумы, и Петруччи предпочёл затвориться в своём дворце. А Бальони жалуется на серьёзное недомогание.

– Прискорбно. Они пропустят торжественное примирение некогда враждовавших сторон. Синьоры, предлагаю вам проследовать во дворец, дабы обсудить наши дальнейшие действия, а после потребуем капитуляции Андреа Дории. Но у меня есть одна просьба, даже рекомендация. Оливеротто, вели отослать своих солдат.

Кондотьеры разом переглянулись. Чезаре понимал, что они боятся его, однако знал, что страх даже из трусов способен сделать храбрецов.

– Отослать? – переспросил Оливеротто да Фермо. – Но зачем?

– Чтобы избежать беспорядков, – пояснил Чезаре. – Мои солдаты провели много времени на морозе, желая поскорее очутиться под тёплым кровом. Посему сейчас в спешке они могут занять жильё, отведённое вашим войскам, Оливеротто, что может перерасти в кровопролитную потасовку. Стоит ли омрачать день нашего примирения пролитой кровью?

Почесав подбородок, тронутый трёхдневной щетиной, Оливеротто да Фермо согласился с доводами герцога и тут же приказал своим командирам немедленно развести солдат по отведённым для них квартирам.

Наконец все отправились во дворец. Герцог вёл себя абсолютно спокойно. Чезаре предложил Вителлоццо Вителли прислать своего личного врача Гаспаре Торелла, проявлявшего немалый интерес к новой «французской болезни», с целью отыскать средство для её излечения. А когда Франческо Орсини де Гравина обмолвился о строительстве новой виллы, то герцог Валентино предложил ему услуги своего верного изобретателя Леонардо да Винчи.

– Он просто гений, Франческо, – похлопав того по плечу, сказал Чезаре. – Уверяю тебя, ты останешься доволен его работой.

Герцог не скупился и на шутки, от которых заливался смехом, вытирая слёзы, чем веселил и самих кондотьеров. Даже на угрюмом лице Вителли проступил проблеск усмешки.

Подъехав ко дворцу Бернардино, всадники спешились. Паоло и Франческо Орсини помогли Вителлоццо Вителли слезть с коня, поддерживая его под руки.

– Итак, синьоры, – откинув резким движением головы прядь волос, сказал Чезаре, – проследуем во дворец, дабы в непринуждённой обстановке обсудить наш следующий шаг. Андреа Дориа подождёт, коли он готов сдать цитадель без колебаний. Так мы сумеем окончательно скрепить наше примирение.

Все проследовали за герцогом Валентино, любезно позволившим кондотьерам войти первыми. Оказавшись в небольшом холле дворца с двумя лестницами по бокам, кондотьеры услышали то, отчего их сердца ушли в пятки, а по спине пробежал холодок, сменившийся россыпью мурашек. Двери дворца с пугающим грохотом захлопнулись. Кондотьеры одновременно обернулись, увидев, как в неровном свете свечей блеснули глаза Чезаре, а на его лицо наползла дьявольская улыбка, вызвавшая у синьоров почти настоящую панику. Замельтешив на месте, они осознали, что угодили в западню.

– Пора! – закричал Чезаре.

Звеневший металлом голос герцога эхом раздался по холлу, постепенно тая под рёбрами сводов. Через дверь, находившуюся между боковыми лестницами, которые вели на второй этаж, вбежали люди Микелотто, окружив дрожавших от противно шевелящегося внутри живота страха. Вскоре появился и сам Микелотто, приказав наставить солдатам алебарды на кондотьеров.

– Чезаре, как это понимать?! – воскликнул Франческо Орсини.

Но герцог не услышал его вопроса. Чезаре поспешил к выходу, люди Микелотто вместе с Агапито продолжали охранять кондотьеров, зажатых в кольцо поблескивающих лезвий алебард. Выйдя на улицу, герцог Валентино птицей взлетел в седло, и в окружении своих телохранителей помчался в город, где начался сущий переполох, под шум которого тайными проходами и тропами успел удрать Андреа Дориа, увидев со стен цитадели резню, учинённую солдатами Борджиа. Те врывались в дома, вгоняя горожан в панический ужас. Мчась по кипевшим от беспорядков улицам, Чезаре воскликнул:

– Разоружить солдат да Фермо!

В это время уже прибывший в Сенигаллию Никколо Макиавелли, услышав звуки погромов и крики на улице, укрылся в гостинице, в которой остановился. На его счастье, что хозяева успели вовремя и крепко забаррикадировать двери и окна, заметив нарастающую бурю на улицах города. Удалось восстановить порядок только к вечеру, когда застигнутые врасплох солдаты да Фермо были разбиты и побросали оружие. Предварительно велев повесить нескольких особо рьяных мародёров, Чезаре возвратился в замок Бернардино, где кондотьеры по-прежнему находились под стражей.

– Вероломная каталонская падаль! – вскричал Оливеротто да Фермо, подавшись вперёд, но один из солдат оттолкнул его назад древком алебарды. – Ты же убеждал нас в чистоте своих помыслов!

– Равно как и вы меня, синьоры, – спокойно ответил Чезаре.

– Пусть ты и обхитрил нас, но твои две тысячи солдат не сумеют долго удерживать Сенигаллию, – уверенно сказал Паоло Орсини.

– Нет, дорогой Паоло, у меня тринадцать тысяч, – улыбнулся герцог. – Вы наивно полагали, что отослав французские отряды, я лишился значительной части своих сил? Я давно догадался о ваших намерениях, потому упорно собирал армию, а для того, чтобы ваши лазутчики не сумели определить её численность, я распределил войска по гарнизонам. Из Чезены вышло не две тысячи солдат, а тринадцать тысяч, разбитых на маленькие группы. По разным дорогам они выступили к Сенигаллие. Таким образом, синьоры, я столкнул вас в яму, которую вы вырыли для меня. Вы хитрецы, нечего сказать, но бросили вызов тому, кто хитрее вас.

– Ваша светлость, смилуйтесь! – взмолился Франческо Орсини. – Мы раскаиваемся в содеянном и сделаем всё, что прикажете, лишь бы вернуть ваше доверие.

– Смиловаться? – переспросил Чезаре. – У вас был шанс вернуть моё доверие, коим вы не воспользовались, то прекращая войну со мной, то возобновляя её. Вы доказали, что можете представлять серьёзную угрозу для меня. Измена обесценила вас как союзников. Вам больше нет веры. Отныне вы не можете быть для меня полезны. Запомните, я – Чезаре Борджиа, который никогда не прощает и не забывает нанесённых ему и его семье, оскорблений, особенно предательства. Уведите Франческо и Паоло Орсини в темницу.

При этих словах герцог Валентино взглянул на Микелотто, и тот приказал нескольким солдатам схватить обоих Орсини и увести.

– Что ты собираешься сделать с ними? – спросил Оливеротто да Фермо.

– Не твоя печаль, – отрезал Чезаре. – Ты о себе беспокойся, или бери пример с Вителли. Он спокоен будто спящий.

– Мне нечего страшиться, – отозвался Вителлоццо Вителли. – Я знал, с кем мне предстоит встретиться. Чутьё меня не обманывало. Потому я отдал все необходимые распоряжения своей семье на случай моей смерти. Кроме того, моё тело, как и мои силы, пожирает «французская болезнь», убивая во мне жизнь. Я уже ходячий мертвец и не стану молить о пощаде, зная, что могу выиграть совсем немного оставшегося мне времени.

– Ты не перестаёшь удивлять меня Вителлоццо. Я восхищён твоей храбростью и мужественностью, с которой ты принимаешь свою смерть. Даже немного жаль, что придётся забрать твою жизнь.

– И мне. Но не думай, что твои преступления пройдут даром. Придёт время, когда Господь призовёт и тебя ответить за собственные преступления.

– Я слышал это уже много раз, – ответил Чезаре, – но пока, как видишь, удача мне благоволит. Покончим с этим, Микелотто.

Корелла вновь извлёк из рукава тёмную удавку, подходя к Вителлоццо Вителли.

– Надолго ли? – спросил тот, чувствуя, как верёвка змеёй обхватывает его шею. – До скорой встречи, герцог.

Микелотто резко затянул удавку на шее Вителлоццо Вителли. Тот захрипел, раскрыв рот и выпучив глаза, чувствуя, как верёвка впивается в его кожу до крови, пока дух не покинул его, и кондотьер не упал на пол, устланный плиткой. Оливеротто да Фермо отчаянно пытался взывать к милосердию Чезаре, но все попытки оказались бесплодны. Микелотто накинул на его шею удавку, проделав те же действия, что и Вителлоццо Вителли. Кондотьеры были мертвы.

– Микелотто, возьми людей, и похороните Вителли и да Фермо, – приказал Чезаре, окинув взглядом обмякшие тела кондотьеров, чьи шеи были обезображены ещё алой полосой – следом от удавки.

– Понял, Чезаре, – ответил Корелла, сматывая удавку.

Чезаре и Агапито поднялись на верхние этажи дворца Бернардино.

– Ваша светлость, а какова будет судьба Паоло и Франческо Орсини? – поинтересовался секретарь.

– Покуда я не буду уверен, что Папа сумел арестовать кардинала Орсини и его кузена Джулио, Паоло и Франческо нельзя отправлять вслед за да Фермо и Вителли. Если, будучи на свободе, Джанбаттиста и Джулио Орсини узнают, что Франческо и Паоло убиты, то покинут Рим, дабы собрать свои войска. Тратить время на войну с Орсини у меня нет желания, поскольку сейчас есть более важные дела.

– А Бальони и Петруччи?

– Лишившись союзников, Сиена и Перуджа слабы. Посему незачем тянуть с атакой. Выступим через три дня. Пусть солдаты восстановят силы и как следует подготовятся.

– Как раз это меня и беспокоит, ваша светлость, – сказал Агапито. – Нашим людям требуется новое снаряжение. Кроме того, деньги на содержание армии исчерпываются. Быть может, следует отложить расправу над владениями бунтовщиков? Прознав об участи да Фермо и Вителли, они наверняка поумерят свой пыл.

– Нет, Агапито. Мы должны покончить здесь и сейчас с тем, что начали в Сенигаллии. Сил папской армии хватит на то, чтобы захватить Сиену, Перуджу и заодно Читта-ди-Кастелло. Не думаю, что нам это будет в тягость. Владения Вителлоццо Вителли остались без хозяина, значит дать отпор там будет некому. Бальони славится своей жестокостью, превратив улицы Перуджи в настоящие вены. Что касается Петруччи, то он также не пользуется большой любовью сиенцев. Поэтому, считай это не поход, а прогулка, совершив которую я расширю границы своего герцогства. Покончив с Сиеной, Перуджей и Читта-ди-Кастелло, мне необходимо вернуться в Рим, чтобы решить вопрос снаряжения и денег.

– Как прикажете, ваша светлость, – ответив Агапито.

– Не сомневайся во мне, мой друг, – сказал Чезаре, положив руку на плечо секретаря. – Я хоть раз давал для этого повод?

– Как можно так думать?

– Вот и хорошо. – Чезаре убрал руку с плеча Агапито. – У меня к тебе два поручения. Во-первых, я хочу, чтобы ты направил от моего имени официальное послание государям Италии. Пусть они узнают, что мятеж, развязанный в Романье моими кондотьерами, пресечён, и заговорщики понесли заслуженную кару. Теперь, если кто-либо осмелится выступить против меня, он подумает дважды, прежде чем это сделать. Во-вторых, найди мне людей, которых я мог назначить своими наместниками в Романье.

– Всё будет исполнено, ваша светлость, – поклонившись, ответил Агапито.

***

Распираемый любопытством, Никколо Макиавелли всё же отважился нанести визит герцогу в тот же вечер, видя, что на улице восстановлен порядок. Ему не терпелось узнать, что же произошло во дворце Бернардино. Вооружившись шпагой, Микиавелли направился во дворец.

– Итак, Никколо, – начал герцог, – как видите с мятежом покончено, равно как и с его организаторами, пусть и не со всеми. То, что произошло сегодня, было задумано давно. Несомненно, я бы мог посвятить вас в детали своих замыслов, но мне требовалось сохранить всё в строжайшей тайне. Думаю, вы не станете возражать, что своими действиями я оказал Синьории неоценимую услугу, расправившись с её врагами. Советую не забывать об этом.

– Согласен, – ответил Макиавелли, – однако многие расценят ваши действия как преступление.

– Возможно, но в моём понимании ради благой цели не стоит гнушаться любыми, даже преступными действиями. Если коварством и вероломством можно достичь благополучия для всех, то игнорирование этой возможности будет преступлением. Кто посмеет осудить твои методы, если они принесли пользу миллионам? Неважно, как я объединю Италию, главное, что я этого добьюсь, воцарив в ней мир.

Тонкие губы Макиавелли изогнулись в лёгкой одобрительной улыбке. Отныне он окончательно понял, что Чезаре Борджиа не тот, кто отступится, аесли и сделает шаг назад, то лишь для того, чтобы сделать десять шагов вперёд. Никакие деяния не могут служить для него препятствием на пути к благой цели, оправдывающей любые средства. Никколо Макиавелли и сам придерживался подобной точки зрения, поэтому образ мышления герцога Валентино был ему близок и восхищал его.

– Приятно обхитрить того, кто мнит себя хитрейшим, – подметил Макиавелли.

– Отрадно, что наши взгляды совпадают, – ответил Чезаре, – хоть вы и флорентиец.

– Не хочу показаться подхалимом, но ваш хладнокровный расчёт поразил меня. Хитросплетения вашего острого ума настолько сложно предугадать, что даже меня вы сумели поставить в тупик. Может ваш манёвр и является искусным обманом, но, как известно, военное искусство идёт рука об руку с обманом. И ловушку, в которую вы заманили мятежников, я не побоюсь назвать шедевром военной стратегии, заслуживающим того, чтобы о нём знал каждый полководец.

– Коли так, что вы скажете, если я предложу вам присоединиться ко мне? – спросил Чезаре. – Поскольку вы неоднократно выступали на моей стороне в стенах Синьории, то наверняка обзавелись множеством недоброжелателей. Я же предлагаю вам защиту, положение и достойное звание.

Выдержав минутную паузу, Никколо Макиавелли ответил:

– Я польщён, ваша светлость, но вынужден отклонить ваше предложение. Пусть мой карьерный путь в Синьории был тернист, пусть меня окружали и продолжают окружать недоброжелатели, но с Флоренцией меня связывает слишком многое, чтобы я оставил её.

– Ваш ответ весьма туманный, Никколо, но я не стану лезть к вам в душу. Если вы считаете, что не видите себя в моей свите, так тому и быть. Однако если вдруг измените своё решение, я распахну для вас свои объятия.

– Благодарю, ваша светлость, – поклонился Макиавелли. – Но на этом моя миссия окончена, и мне необходимо срочно вернуться во Флоренцию.

– В таком случае не смею вас задерживать, Никколо. Как я понимаю, Синьория намерена решать свои проблемы моими руками, при этом упорно отказываясь удовлетворить мои требования. Судя по всему, рассчитывать на благоразумие неблагодарной Флоренции не имеет смысла. В иной раз я подумаю дважды, стоит ли вставать на защиту того, кто неоднократно заверял меня в своей дружбе, но не доказал её существование. Передайте Синьории, что если она не хочет видеть меня союзником, то получит как соперника. Однако прежде чем вы броситесь к ногам короля Людовика, вспомните, кто в действительности виновен во вражде Рима и Флоренции. Счастливой дороги.

Часть 3. Глава 42. Расплата мятежников

Романья, январь-февраль 1503 года.

– Я предупреждал вас, синьоры! – гремел Джанпаоло Бальолни. – Но вы не захотели прислушаться ко мне. Вы смеете обвинять меня в трусости, Фабио? Упрекать в том, что я предал своих соратников, среди которых был и ваш отец, Паоло Орсини? Только как оказалось, моя, как вы изволили выразиться, трусость спасла мне жизнь. А где теперь Паоло и Оливеротто да Фермо? Первый вместе с герцогом Гравинским в кандалах у Чезаре, второй кормит червей вместе с Вителли. И ради чего? Ради благосклонности Борджиа, против которой мы с Вителлоццо протестовали?

– Вовсе не ради милости, синьор Бальони, – отрезал Фабио Орсини. – Манёвры моего отца были нацелены на то, чтобы заставить герцога Валентино поверить в наше примирение с ним…

– Знаю, – прервал Джанпаоло, махнув рукой, – чтобы после заманить его в ловушку в Сенигаллие и убить. Иными словами, Паоло Орсини пожелал обмануть самого дьявола.

– Прежде чем набрасываться на Фабио, взгляните на себя, Джанпаоло, – вставил Джанмария Варано. – Паоло Орсини уже поплатился за свою наивность, равно как и да Фермо. Однако вы также были в числе тех, кто подписал договор, предложенный герцогом Валентино.

– Тем самым предав и меня, и синьора Варано, – подхватил Гвидобальдо да Монтефельтро. – Мы же с Джанмарией подписали его вследствие давления, что оказывалось на нас.

– Опять же не с моей стороны, – заметил Джанпаоло Бальони. – Полно, синьоры, не сваливайте на меня все грехи, в которых повинен отнюдь не я один. Моя вина перед вами состоит лишь в том, что я позволил себе поставить подпись на этом жалком клочке бумаги. Однако среди тех, кто подписали договор, был не только я. Пандольфо Петруччи настаивал на принятии предложения Борджиа, однако не явился на встречу с ним, сославшись на чуму, которой в Сиене в тот день даже не пахло. Отчего же, синьоры да Маонтефельтро и Варано, вы не обрушиваетесь на него? В отличие от Петруччи, я настаивал на продолжении борьбы с Борджиа, но без учёта предложенного им договора. А теперь мы узнаём, что герцог Валентино захватил Читта-ди-Кастелло, выдворив родственников Вителли.

– Поэтому мы должны продумать новый план атаки на герцога, дабы остановить его продвижение, – сказал Фабио Орсини.

– Только не во главе с вами, Орсини, – ответил Джанпаоло Бальони. – Я опасаюсь, что вы повторите те ошибки, которые допустил ваш отец.

Руки Фабио Орсини сжались в кулаки. Он уже собирался что-то ответить, но неожиданно в кабинет вбежал личный секретарь Джанпаоло Бальони.

– Ваша светлость, папская армия приближается к Перудже, – сказал он. – Они будут здесь через трое суток.

Это известие чаном ледяной воды отрезвила собравшихся. Тем же вечером они разбежались, укрывшись в своих крепостях. Рассудив, что пытаться отразить атаку Чезаре Борджиа не представляется возможным, что приведёт к большому количеству жертв как среди солдат, так и со стороны мирного населения, Джанпаоло Бальони покинул город той же ночью.

Утром, приближаясь к Перудже, Чезаре увидел, что ворота открыты, и около них его уже ожидали представители городского совета. Не пролив ни единой капли крови, герцог Валентино занял Перуджу, приведя город к вассальной присяге. Оставалась Сиена, у стен которой папская армия стояла уже через несколько дней. Чезаре не желал тратить силы своих людей на захват города, а потому решил воспользоваться руками его жителей, дабы они изгнали Пандольфо Петручи, как флорентийцы сожгли Савонаролу. Однако горожане заколебались, и тогда герцог направил к ним парламентёра, который передал представителям городского его ультиматум:

– Если в течение двадцати четырёх часов Петруччи не покинет город, его светлость герцог Валентино и Романьи будет считать каждого сиенца своим личным врагом, – заявил парламентёр.

Угроза возымела свои плоды. Не дожидаясь бунтов своих подданных, Пандольфо Петруччи покинул Сиену, вслед за которой очень скоро вассальную присягу принял город Фермо, направив депутацию к герцогу, не дожидаясь его прихода. Теперь Чезаре мог со спокойной душой вернуться в Рим.

Перед самым отъездом Агапито доставил герцогу письмо Александра VI, в котором тот сообщил об арестах некоторых членов семьи Орсини и кардинала Джанбаттисты Орсини.

– Наконец-то, – сказал Чезаре. – Теперь я могу избавиться от балластов по имени Паоло и Франческо Орсини. Агапито, пусть Микелотто уважит их.

– Я передам ему вашу волю, – ответил секретарь.

– Теперь кампания, начатая в Сенигаллии, окончена. Но прежде, чем я покину Романью, скажи, ты нашёл тех, кого я могу назначить своими наместниками?

– Нашёл, ваша светлость. Андреа Косса, Педро Рамирес, Кристофоро делла Торре, Иеронимао Бондани и Винченцо Кальмета. Я ручаюсь за них. Это толковые мужи, сочувствующие нашему делу. В них я уверен как в самом себе.

– В таком случае бери перо. Я продиктую тебе указ, с которым ты должен будешь ознакомить их и всю Романью. Пиши: командование над Сенигаллией, Фано, Перголой и Фоссомброне поручается Андреа Косса, над Урбино Педро Рамиресу, над Имолой, Фаэнцей и Форли Кристофоро делла Торре, над Пезаро, Римини и Чезеной Иеронимао Бондани. Кроме того, наместником в Фермо назначается Винченцо Кальмета. Наместником Перуджи назначается Агапито Джеральдини.

Агапито прекратил писать, оторвав кончик пера от бумаги.

– Ваша светлость, вы уверены, что я достоин подобной чести?

– Более чем. Я уверен в твоей верности и надёжности как в своей собственной.

– Благодарю, ваша светлость, но кто же будет исполнять обязанности вашего личного секретаря?

– Микелотто. Я отошлю отряды, коими он командовал, в распоряжение Диониджи ди Нальдо. Удачи, мой друг, и информируй меня обо всём, что будет происходить в Романье.

– Разумеется.

***

Приезд Чезаре Борджиа в Рим обошёлся без торжественной помпы. Проезжая по Пьяцца-дель-Пополо, герцог услыхал, как молодой глашатай, окружённый любопытными слушателями, о чём-то громко вещал:

– Вчера его высокопреосвященство кардинал Джанбаттиста Орсини скончался. Похороны назначены на завтра в час дня.

По толпе пробежал шепоток. Хоть Чезаре не слышал, но знал, о чём перешёптывался народ. Снова единогласно обвинят Борджиа и их смертоносный яд. В данном случае герцога это нисколько не разозлило. Во-первых, в данном случае это никак не отразится на Борджиа, кроме того, что на их совесть запишут очередное отравление, коих им приписывали каждый день. Во-вторых, Чезаре вспомнил слова Лукреции и решил, что если народу так угодно, пусть думает о тебе что пожелает. В конце концов, если о тебе говорят, не важно, хорошо или плохо, – это прекрасно, а если не говорят вообще и не измышляют о тебе слухи – ты ничего не стоишь. Ты мёртв как личность. В глубине души Чезаре испытывал досаду, что понял это совсем недавно.

Покинув Пьяцца-дель-Пополо, Чезаре поехал дальше вглубь города, пока копыта вороного коня герцога не зацокали по каменным плитам улицы Виа Алессандрина. Въехав на площадь Святого Петра, Чезаре отдал сопровождавшим его телохранителям, среди которых был и Микелотто, своего коня и направился в папский дворец, где его встретил Франческо Гасет и проводил в зал Свободных искусств. Несмотря на то, что Александру VI было уже семьдесят два, он подбежал к сыну, заключив его в крепких объятиях. С каждым днём лицо Папы покрывали новые морщины. Казалось, он старел намного быстрее и стал значительно полнее прежнего. Взяв сына под руку, он повёл его к столу и с тяжёлым вздохом упал в кресло. В соседнее уселся Чезаре.

– Слышал, весь Рим говорит о смерти кардинала Орсини, – сказал Чезаре.

– И как обычно винит меня в его смерти, – ответил Александр VI. – Посему я велел отпевать Джанбаттисту с открытым лицом, дабы римляне убедились, что умер он собственной смертью, ввиду его слабости к суровым условиям каземата замка Святого Ангела.

– Какой от этого толк, если нам никто не поверит? Даже если на лице не обнаружат никаких следов, характерных при отравлении, народ скажет, что яд Борджиа не оставляет следов.

– Давно ли ты стал столь равнодушно относиться к тому, что думают и говорят о тебе другие? Ты, который карал римлян за памфлеты в наш адрес?

– Во-первых, тогда ситуация была несколько иной, – заметил Чезаре. – Мы должны были обеспечить брак Лукреции с Альфонсо д’Эсте. Лишние разговоры могли нам помешать, а Эрколе и без того увиливал, как мог. Во-вторых, после гибели Хуана, я переосмыслил некоторые свои приоритеты, вспомнив слова сестры. Я многое не прощаю, но что касается подобных россказней, то пусть болтают сколько угодно, если это не идёт вразрез с моими интересами. Если обо мне перестанут говорить, то забудут, будто меня вовсе не существовало.

– Однако ты же не просто так прибыл в Рим. Каковы твои следующие шаги?

– Подготовка к будущим походам. Мне необходимы сотни единиц снаряжения, но самое главное – деньги, чтобы я мог рассчитаться с ломбардскими кузнецами. Кроме того, мне необходимо содержать свою армию, выплачивая солдатам жалование, при этом, не забывая оплачивать работу мастера да Винчи, который готовит для меня новые баллисты, катапульты, осадные башни, усовершенствованные аркебузы и прочее.

– Я безмерно горд и рад твоим успехам, сын, но твои амбиции становятся слишком прожорливыми, – сказал Папа, сложив руки на животе. – Казна Ватикана не бездонна.

– Не ты ли говорил, что всякое великое деяние требует жертв? – парировал Чезаре. – Если мы хотим объединить Италию, мне необходимы не только людские, но и финансовые ресурсы.

– Ты прав, но не забывай, кому принадлежит идея объединения Италии. Изначально мы собирались ограничиться лишь мятежными землями Романьи, дабы вернуть их в лоно церкви, но ты пожелал большего. Я предупреждал тебя, прежде чем взять кусок, убедись, что сумеешь его проглотить.

– Я почти это сделал. Зачем отказывать себе в том, что возможно притворить в жизнь? Только не говори, что сам не хотел бы видеть единую, возродившуюся из пепла Италию под мудрым и справедливым правлением Борджиа. Неужели ты предпочтёшь оставить её на растерзание иностранным государям и местным синьорам, беспрестанно воюющим между собой? Откажешься от укрепления влияния церкви? Или ты забыл, как французы дважды вторглись в наш дом, а теперь делят его с испанцами, заливая эти земли кровью?

– Не забыл, но и мы сами поспособствовали вторжению Людовика в Италию.

– И выбьем его также. Сейчас французов преследует неудача и нескончаемые поражения в борьбе с Испанией.

– Ты действительно готов поднять оружие на Людовика?

– Тебя это удивляет? Разве твоя испанская кровь противится этому? Людовик сослужил мне службу, но скоро начнёт чинить мне препятствия, не позволяя продвинуться ни на север, ни на юг. Отколов от Франции большую часть союзников, я заставлю их примкнуть ко мне, и вместе с Испанией мы выбьем французов из Италии. Но на всё нужны деньги и люди.

– С твоим расточительством денег не хватит на все твои замыслы, – возразил Александр VI. – Твои торжества слишком дорого нам обходятся.

– Назначь больше кардиналов.

– Я и так в этом месяце расширил Священную коллегию на девять кардиналов. Четверо из них наши приближённые, а остальные пятеро представители дружески настроенных к нам держав. Все они заплатили за кардинальскую шляпу по двенадцать тысяч дукатов. Кроме того, я учредил восемьдесят новых должностей в Ватикане, претенденты на которые заплатили по восемьсот дукатов.

– Значит, придётся выжать одну из губок, разбухшую золотом и положением, и наполнить папскую казну. Великие деяния…

– … требуют жертв, – закончил фразу Александр VI, прервав сына. – Что в действительности движет тобою? Властолюбие или стремление спасти Италию?

– Одно другому не мешает. Не имея власти, ты ничего не добьёшься, оставшись на задворках истории. Так всегда было и всегда будет. Важно лишь, как ты распорядишься дарованной тебе властью.

На следующий день Чезаре пригласил кардинала Джованни Микьеля на ужин в свои покои. Через два дня Рим облетела новость о смерти кардинала, скончавшегося от двухдневного недомогания, сопровождавшегося сильной рвотой. Согласно нормам канонического права, всё имущество покойного кардинала – пятнадцать тысяч дукатов, серебряная посуда и прочие драгоценности – достались Папе. Поскольку кардинал нажил своё состояние, будучи частью высшей церковной иерархии, дав обет безбрачия, он ничего не мог передать по наследству, даже имея сотни детей, которые считались бы незаконнорождёнными, а значит не могли на что-либо претендовать.

Часть 3. Глава 43. Подозрения Людовика XII

Рим, июль 1503 года.

– Докладывай, Микелотто, – сказал Чезаре, продолжая смотреть в окно.

– Ваша светлость, Агапито сообщает, что за прошедшие четыре месяца ситуация в Чезене и во всей Романье стабилизировалась. Закупленные вами в конце весны партии пшеницы были распределены по всем городам, предотвратив угрозу голода. Кроме того, с казнью Рамиро де Лорки нет ни одной жалобы на судопроизводство в Романье. Народ доволен наместниками, которых вы назначили править от вашего имени.

– Значит, в моём герцогстве наконец-то воцарился мир. Прекрасно, друг мой. Стало быть, ничто более не отвлечёт меня от подготовки к новым походам. Что слышно от Гонсало де Кордовы? Он готов принять моё предложение?

– К сожалению, де Кордова продолжает хранить молчание.

– Значит, подождём ещё.

– А если Испания выкажет неудовольствие от союза с Римом, который на протяжении нескольких лет поддерживал Францию, её нынешнего врага?

– Это не проблема. Я найду, чем завлечь Их Католических Величеств.

Сразу после этих слов раздался стук в дверь. Чезаре отвернулся от окна, и в это время вошёл Франческо Гасет.

– Ваша светлость, Папа желает видеть вас и немедленно, – сказал он.

– Можешь идти, Микелотто, – сказал герцог Валентино. – Будут новости, сообщи мне.

Чезаре поспешил в кабинет Александра VI, который, сидя столом, перечитывал какой-то документ.

– Ты хотел меня видеть, отец? – спросил Чезаре. – Что-то случилось?

– Только что у меня был гонец короля Людовика, – ответил Александр VI, подняв глаза на сына. – Вот, полюбуйся. До Лувра донеслись слухи о твоём намерении сблизиться с Испанией. Король начал подозревать нас в предательстве.

– Что? – недоумевал Чезаре, приняв из рук отца документ, который тот только что читал.

– Но как он узнал? – спросил Чезаре, пробежав глазами письмо, на котором была подпись короля Людовика XII. – Кто проболтался?

– Полагаю, мой камерарий Франческо Троке, – с досадой ответил Папа.

– Разве он не во Франции? – поинтересовался Чезаре.

– Нет. Он вернулся в Рим несколько месяцев назад по моему приказу. Какая жалость. Многие годы Троке пользовался моим доверием, помогая мне и Гасету в разного рода делах.

– Так что же заставило его укусить руку, которая вскормила его?

– Не знаю, – вздохнул Александр VI, – но я уверен, что всему виной именно он. Уж очень вовремя он улизнул из Рима, не предупредив меня.

– Проклятье! Я немедленно пошлю своих людей на поиски Троке.

– В любом случае, вера Людовика в нас уже поколеблена. И нам всеми силами нужно восстановить добрые отношения с Францией, поскольку мы ещё не готовы оттолкнуть её. А союз с Испанией придётся долго обсуждать.

– Знаю, – ответил Чезаре, – поэтому необходимо усыпить бдительность Людовика. Убеди его в нашей нерушимой преданности французской короне, поскольку мною не забыта помощь короля в покорении Романьи. Заверь Людовика, что все разговоры о сближении Рима с Испанией не более чем досужие сплетни, распространяемые нашими недругами. А я займусь Франческо Троке.

– Не уверен, что Людовику будет достаточно наших заверений в преданности, – заметил Александр VI. – Как ты мог увидеть в его письме, он требует твоего неоспоримого участия в войне против Испании, если ты действительно остаёшься преданным вассалом Франции.

– Значит, пообещай ему это, но тяни время. Придумай что-нибудь. Скажи, что мне требуется много времени для подготовки своих войск.

Покинув Александра VI, Чезаре разыскал Микелотто.

– Задействуй всех наших шпионов, – велел герцог. – Пусть в портах и городах дежурят папские патрули. Франческо Троке не должен покинуть Италию. Вероятно, он попытается добраться до Парижа – своего нового покровителя. Доставь камерария в Рим, но не вздумай убивать, он нужен мне живым.

***

Через два дня в Ватикан прибыл французский посол по просьбе Александра VI, принимавшего его в Зале Понтификов вместе с Чезаре, который стоял справа от Папы, заложив руки за спину.

– Итак, господин посол, – начал Александр VI. – На днях вы заявили, что Борджиа намерены отвернуться от короля Людовика. Мы вывали вас затем, чтобы в очередной раз доказать, что Ватикан не забыл о помощи, оказанной Францией в покорении Центральной Италии, за что Мы искренне благодарны королю Людовику. Герцог Валентино и Романьи, равно как и Священный престол, остаётся преданным союзником французской короны, что было неоднократно доказано нами. Для того чтобы развеять всяческие подозрения в наш адрес, Мы сообщаем, что герцог Валентино и Романьи присоединится к французской армии в Неаполе и окажет королю Людовику помощь в борьбе с Испанией. А доверять слухам – дело крайне опасное и опрометчивое.

– Эта новость, несомненно, порадует моего короля, – ответил посол. – Однако его радость не будет иметь пределов, если ему будут известны конкретные сроки, в течение которых Чезаре Борджиа прибудет в Неаполь, дабы окончательно убедиться, что герцог не намерен тянуть время.

– Мы удовлетворим желание Людовика, – кивнул Папа. – В ближайшую неделю Чезаре выедет в Неаполь.

– Благодарю Вас, Ваше Святейшество, – отвесив поклон, ответил посол. – Мой король будет с нетерпением ждать прибытия герцога в Неаполь.

Посол удалился.

Столь пылкие заверения Борджиа в преданности Людовику XII выглядели весьма забавно на фоне тайных переговоров с испанским полководцем Гонсало де Кордовой, которые пока что не привели к весомому результату.

– Пока всё идёт благополучно, – сказал Чезаре, повернувшись к отцу.

– Не торопись, сын мой, – предостерегающе взглянул Александр VI, на герцога. – Покуда Франческо Троке не пойман, всё может обернуться против нас.

Папа и Чезаре уже собирались покинуть зал, как в дверях появился Микелотто.

– Ваше Святейшество, ваша светлость, – сказал кондотьер, поклонившись. – Франческо Троке схвачен и доставлен в замок Святого Ангела.

– Где вы его поймали? – спросил Чезаре.

– В порту Остии. Троке собирался бежать на Корсику.

– Тогда не будем заставлять Франческо ждать. Я немедля допрошу его.

Чезаре и Микелотто направились в замок Святого Ангела, воспользовавшись потайным ходом. Седовласый, с глубоко посаженными глазами, Франческо Троке был младше Александра VI на десять лет, он сидел на грязном засаленном матрасе, сокрушённо склонив голову, касаясь груди кончиком наполовину седой бороды.

Увидев герцога, Троке встал в полный рост перед ним.

– Здравствуй, Франческо, – сказал Чезаре.

За спиной герцога неподвижно стоял Микелотто. Подобно ребёнку, Троке протянул руки к Чезаре.

– Ваша светлость, молю пощадите, – взмолился напуганный камерарий. – Не знаю, что на меня нашло, но я готов искупить свою вину. Я сделаю всё, что вы попросите.

– В самом деле? – надменно спросил Чезаре. – В таком случае, расскажи мне, что толкнуло тебя на скользкую дорожку предательства? Ты же знал, что бывает с теми, кто предаёт дом Борджиа. Или Сенигаллия и казнь Рамиро де Лорки ничему тебя не научили?

Франческо Троке подозревал, что сейчас он проживает свои последние минуты, но всё же отчаянно с детской наивностью надеялся на милосердие герцога.

– Я служил вам верой и правдой, – дрожащим голосом заговорил Троке, – исполняя роль посредника, связного и помогая вашей семье в надежде получить за свои труды шапку кардинала. Но когда выяснилось, что моего имени нет среди тех, кому достанется алая мантия, я решил отомстить, затаив тяжёлую обиду на Папу.

– Только и всего? – удивился Чезаре. – Ты поставил мои планы под угрозу из-за того, что Его Святейшество не сделал тебя кардиналом?

– Да, ваша светлость, – склонив голову, ответил камерарий. – Но я готов исправить свою ошибку, только дайте шанс. Молю вас. Проявите милосердие.

Чезаре позвал стражу. В камеру вошли двое солдат, после чего герцог приказал схватить побледневшего, точно мертвец, Франческо Троке.

– Нет! Умоляю вас! Я же вам всё рассказал!

– Мне жаль, Франческо, но это единственный путь, который приведёт тебя к искуплению своей вины, – ответил Чезаре. – Со мной опасно вести двойную игру. Те, кто пытались сделать это, уже давно кормят червей. Жаль, что ты этого не усвоил, полагая, что сумеешь обхитрить меня.

Чезаре щёлкнул пальцами, и в камеру вошёл Микелотто с уже приготовленной удавкой. Встав за спиной камерария, он накинул удавку на его шею, затянув петлю. Последние слова Франческо Троке утонули в хрипах. Он отчаянно извивался, но крепкая хватка стражи оковами держала его. Спустя пару мгновений предсмертная агония сменилась тьмой и покоем. Франческо Троке обмяк и упал на холодный каменный пол, словно марионетка, у которой оборвали нити, привязанные к ней.

– Итак, ещё один мятежник повержен, – заключил Чезаре. – Микелотто, ты знаешь, что с ним делать. Предайте тело Франческо Тибру.

Часть 4. Глава 1. Ужин у кардинала да Корнето

Рим, конец июля - август 1503 года.

Оказавшись за пределами Рима, можно было вздохнуть полной грудью, особенно вечером, когда летняя духота, обжигающая горячим воздухом, сменялась вечерней прохладой. С крытой террасы открывался вид на, мерцающий тусклыми огнями ночной Вечный город, окружённый чёрными холмами. За городом мириады звёзд виднелись намного яснее. Казалось, что они простираются до самой линии горизонта. Александр VI с лёгкой улыбкой наблюдал за этим великолепием, а Чезаре подпирал одну из гладких мраморный колонн, задумчиво подперев кулаком подбородок. Вероятно, в его голове бродили тяжёлые мысли, пока голос кардинала Адриано да Корнето не пробудил его.

– Ваше Святейшество, ваша светлость, прошу к столу, – пригласил их кардинал.

Внешне он даже чем-то напоминал Александра VI, но был не настолько полон, как Папа, а его лицо обладало более мягкими чертами.

Александр VI и Чезаре уселись за стол, за которым уже находился Хуан Борджиа Лансоль, выглядевший несколько бледно и вяло. Стольничие сразу засуетились, наливая гостям вино.

– Благодарим вас, кардинал да Корнето, за приглашение, – сказал Александр VI.

– Полно, Ваше Святейшество, – махнул рукой Адриано да Корнето. – Это я должен Вас благодарить за то, что Вы позволили мне стать членом Священной коллегии кардиналов. Моя благодарность не знает границ, а этот ужин самое меньшее, что могу для Вас сделать.

– У вас превосходная вилла, кардинал да Корнето, – сказал Хуан Борджиа Лансоль, он выглядел как-то бледновато и несколько вяло. – С этой террасы открывается просто восхитительный вид на Рим, который сейчас лучше всего созерцать издали, не появляясь на его улицах.

– Это верно. Из-за этой проклятой малярии сейчас в Риме находиться крайне опасно. Конечно, для нас это бедствие не ново, но в этом году малярия особенно рассвирепела. Давно я не видел такого количества траурных процессий в городе, чьи улицы завалены…

Кардинал осёкся.

– Завалены трупами, которых не успевают хоронить, в результате чего они становятся добычей воронов, бродячих собак и полчищ мух, – вставил Чезаре. – Не беспокойтесь, кардинал да Корнето. Мы живём в такое время, когда впечатлительным быть вовсе не приходится.

– Согласен, – сказал Александр VI. – В этом году малярия буйствует как никогда. От Тибра исходит столь удушающее зловоние, что вдоль реки невозможно пройти, не закрывая носа.

– На вашем месте, Ваше Святейшество, я бы поостерёгся, – заметил Адриано да Корнето. – Пары зловония, источаемые Тибром, невероятно опасны. Потому римская знать и кардиналы укрылись в своих загородных виллах. На Вашем месте я поступил бы так же. В конце концов, Вы наместник Господа на Земле. Советую быть осторожнее и вам, герцог, поскольку вы опора верховного понтифика.

– Удушающий запах Тибра меня не беспокоит, – ответил Чезаре. – Завтра я выезжаю в Неаполь.

– В таком случае, вы должны быть осторожны вдвойне, – сказал кардинал отщипнув кусочек утки, фаршированной гусиной печенью.

– Можете вознести свои молитвы за меня Господу, Адриано. Я всё смотрю на тот дверной проём, затянутый тканью. Что это, если не секрет?

– Разумеется, не сереет, ваша светлость. Это библиотека, а полотно, закрывающее дверной проём, повесили во избежание пыли. В данный момент там ведутся ремонтные работы, поскольку я пожелал расширить свою библиотеку.

– Для собственных сочинений? – поинтересовался Чезаре, хлопнув по шее, будто что-то укололо его. – Говорят, вы работаете над первым из них. О чём оно?

– О, народ как всегда любит приукрашивать, не ведая, о чём толкует, – усмехнулся Адриано. – Я ещё не приступил к работе, не могу определиться с темой своего первого труда. Однако один из своих трудов я хотел бы посвятить Цицерону.

– Вы интересуетесь личностями, вписавшими свои имена в эпоху Античности? – спросил Хуан Борджиа Лансоль.

– Эпоху, которая сейчас возрождается. В наши дни возрастает интерес к античной культуре. Народу интересны имена тех, на ком держались Древний Рим и Древняя Греция. Сегодня мы пытаемся восстановить то наследие, которое было утрачено.

– Однако не стоит забывать и о современных учёных мужчинах, вписывающих свои имена на скрижали истории нынешнего мира, – подметил Александр VI, смахнув что-то с тыльной стороны ладони. Как и Чезаре, ему тоже показалось, что что-то укололо его. – Возьмите, например, Леонардо да Винчи. По словам Чезаре, это настоящий гений, которому суждено перевернуть мир.

– И это правда, – согласился герцог Валентино, отхлебнув вина из бокала. – Замыслы Леонардо поражают воображение. Например, он считает, что скоро человек сумеет покорить небо, взмыв под облака подобно Дедалу и его сыну Икару.

– Бесспорно, это звучит очень красиво, ваша светлость, – ответил Адриано да Корнето, – но вспомните, какая судьба постигла Икара. Может замыслы мастера да Винчи и поразительны, однако при всём уважении, боюсь, им не суждено воплотиться.

– Отчего же?

– Мы ещё не готовы к тому, что предлагает нам мастер да Винчи. Его изобретения сильно опережают время, что делает их лишь плодом воображения, создания которого далеко не всегда можно притворить в явь. Но это нисколько не умаляет заслуг Леонардо. Без сомнения, это человек острого и гибкого ума, способный на многое, и я желаю, чтобы удача и Господь всегда благоволили ему.

Так, в разговоре об искусстве, истории и туманном будущем, Папа, Чезаре, Хуан Борджиа Лансоль и Антонио да Корнето провели вечер. Вернувшись в Ватикан, Александр VI забылся сном, едва упав на кровать.

Не помня, как заснул прошлой ночью, пошатываясь, он встал с постели, стоя неуверенно на ногах. Но ни Папа, на Джулия Фарнезе не предали этому большого значения, греша на банальную усталость. Решив развеяться и подышать ароматом цветущих роз, Александр VI вышел в сад, не спеша прогуливаясь по его ровным тропинкам. Но ноги по-прежнему подкашивались, а голова становилась всё тяжелее и тяжелее. Казалось, что на неё надели чугунный обод. Остановившись у фонтана, Александр VI умыл лицо прохладной водой и глубоко вздохнул. На мгновение ему действительно стало легче. Подняв глаза в небо, Папа зажмурился и, приложив руку ко лбу козырьком, увидел ворону, с трудом машущую крыльями, будто лишавшуюся остатков сил. Казалось, что ещё немного и она упадёт на землю. Оказавшись почти над Александром VI, ворона вдруг замертво упала к его ногам. В ужасе Папа отшатнулся, отойдя на несколько шагов назад. Его глаза округлились, трясущейся рукой он осенил себя крестным знамением. Папу охватил страх, граничащий с паникой.

– Дурной знак, – дрожащим голосом проговорил он. – Дурной знак!

Подгоняемый страхом, Александр VI затворился в своих покоях, вознося к Небесам молитвы за молитвой.

К вечеру состояние Папы ухудшилось. Обеспокоенная Джулия Фарнезе послала за Франческо Гасетом, который привёл епископа Венозы. Александр VI не мог стоять на ногах, его одолевала сильная лихорадка, поднялась температура, начался жар, который врачу никак не удавалось сбить. Позже к этим симптомам прибавилась сильная рвота. Через три дня, видя, что состояние Папы не улучшается, было решено прибегнуть к кровопусканию.

– Его Святейшество потерял тринадцать унций крови, – заметил епископ. – Для человека Его возраста это непомерный объём.

Стоя в шаге от папского ложа, подле которого сидела Джулия Фарнезе, мысленно моля Бога об исцелении своего любовника, Франческо Гасет бросил печальный взгляд на бледного, лежавшего без сознания Александра VI.

– Как вы считаете, у Папы есть шанс на выздоровление? – спросил Гасет.

– Сложно сказать, – ответил лекарь. – Его Святейшество страдает от сильной лихорадки, вызванной малярией. А чтобы узнать процент выздоровления, достаточно выглянуть в окно и вспомнить возраст Папы. Похоронные процессии не прекращаются ни днём, ни ночью. Конечно, мы будем надеяться на лучшее, но, как вам известно, Божья воля зачастую идёт вразрез с нашими желаниями.

Епископ Венозы, Франческо Гасет и Джулия Фарнезе не оставляли Папу ни на минуту, дежуря подле его постели. Однако человеческие силы не безграничны. Утром следующего дня Гасет отправил епископа Венозы отдохнуть, утомленная Джулия легла в соседней комнате, а сам Гасет, сидя в кресле, подпёр руку локтём и не заметил, как задремал, сидя подле Александра VI.

Раздался тихий слабый голос.

– Гасет, Гасет.

Спросонья Франческо вскочил с кресла, будто чья-то невидимая рука спихнула его. Быстро протерев заспанные глаза, он увидел, пришедшего в сознание, Александра VI, полусидевшего на кровати.

– Родриго! – воскликнул Гасет, подбежав к постели. – Хвала Небу ты очнулся. Как ты себя чувствуешь?

На бледном лице Александра VI под глазами выделялись синеватые пятна. Он окинул беглым взглядом свою опочивальню, словно впервые находился в ней.

– Что со мной произошло? – спросил Александр VI.

– Что помнишь из последних событий?

– Немного. Помню прогуливался в саду и… Не помню. Всё будто в тумане.

– Тебя лихорадило несколько дней, – пояснил Франческо Гасет. – Ты то бредил, то терял сознание. Епископ Венозы сделал тебе кровопускание, видя, что ни температура, ни жар не проходят.

– И что же тому причина?

– Малярийные испарения. Ты допустил серьёзную неосторожность, оставаясь слишком долго на открытом пространстве. Быть может, тебя покусали комары в тот вечер на вилле у кардинала да Корнето?

– Малярийные испарения? – растерянно переспросил Папа, посмотрев в сторону закрытого окна. – А что да Корнето?

– Терзается так же, как и вы.

– А где Чезаре и Хуан?

– К сожалению, болезнь не обошла стороной и их.

***

Лёжа в своих апартаментах прямо над покоями Александра VI, Чезаре не вставал с постели, корчась от лихорадки, сильных болей в желудке и нескончаемой рвоты. Вокруг него суетились личный врач Гаспаре Торелла, давно вернувшийся из Феррары, верный друг и кондотьер Микелотто и младший брат Джоффре. Схватившись за живот, герцог Валентино то ли взвыл, то ли зарычал от нестерпимой боли, чувствуя себя словно в медном быке, так часто используемый для казней.

– Микелотто, Джоффре, – тяжёло дыша, сказал Чезаре, – приготовьте чан ледяной воды. Этот нестерпимый жар… Словно адское пламя пожирает меня.

– Ваша светлость, это не лучшая идея, – вмешался Гаспаре Торелла. – Подобными процедурами вы можете навредить себе ещё больше.

– Делайте, что велено! – закричал Чезаре. – Я ещё не собираюсь умирать.

Через несколько минут чан был готов. Джоффре, Микелотто и Торелла помогли Чезаре подняться с постели и под руки довели его, едва переставлявшего ноги, до чана. Превозмогая боль и давившую на него, словно небесный свод Атланта, слабость, герцог несколько раз погружался в ледяную воду, пытаясь унять жар. Помогая герцогу проделывать этот ритуал несколько дней подряд, Гаспаре Торелла заметил, что у Чезаре начала шелушиться и слезать кожа.

– Воистину, его светлость обладает нечеловеческим здоровьем, – сказал Торелла, отойдя с Микелотто в дальний угол комнаты. – Подобная процедура, к тому же повторяемая несколько дней подряд, с огромной вероятностью сгубила бы человека со слабым здоровьем.

– Но не нашего господина, – ответил Микелотто, бросив свой взгляд на Чезаре. – Герцог жив не только благодаря крепости своего здоровья, но и духа. Он слишком сильно любит жизнь, чтобы прощаться с ней. Потому и цепляется за неё всеми способами. Несомненно, я опасаюсь за Чезаре, но ещё больше меня волнует Папа.

– Меня тоже, – ответил Гаспаре Торелла, скрестив руки на груди. – Может, он силён духом, но отнюдь не телом. Его возраст постепенно даёт о себе знать. Сумеет ли Его Святейшество побороть малярию, которая так мучает его сына, дышащего здоровьем?

– Мы должны верить, что всё обойдётся, гоня прочь дурные мысли.

– Возможно, нам всем стоит готовиться к худшему.

В комнату вошёл Франческо Гасет, кивком поприветствовав Микелотто и Гаспаре. Затем перевёл взгляд на герцога Валентино.

– Ваша светлость, Папа пришёл в себя.

– Превосходно, – медленно проговорил Чезаре. – Как он?

– Слаб, – ответил Франческо Гасет, – но очнулся. Кровопускание возымело действие.

– Значит, ещё не всё потеряно, – сказал Чезаре. – Ещё остаётся шанс избежать худшего. А что мой кузен, Хуан?

– К сожалению, пока не могу сказать что-то обнадёживающего, ваша светлость. Епископ Венозы пытается сделать всё, что в его силах.

– Спасибо, Гасет, можешь идти.

«Но насколько велик этот спасительный шанс, – подумал Гаспаре Торелла, взглянув на Микелотто». Сомнений не осталось, кондотьер подумал о том же.

***

Александр VI действительно пошёл на поправку. Три дня подряд он чувствовал себя намного бодрее. Даже попросил Франческо Гасета и Джулию Фарнезе сыграть с ним в карты. Казалось, опасность миновала, но на четвёртый день состояние Александра VI сильно ухудшилось, и Гасет быстро послал за лекарем. Сделав всё, что было в его силах, епископ Венозы отошёл от Папы и приблизился к взволнованным Франческо Гасету и Джулии Фарнезе, глаза которой были мокрыми от подступающих слёз. Смотря вопрошающим взглядом на епископа, они ждали ответа. Его преосвященство печально покачал головой.

– Мне очень жаль, но боюсь, жизнь покидает Его, – сказал он. – Пока Его Святейшество ещё в сознании, я попрошу вас покинуть комнату на пару минут, позволив мне выслушать последнюю исповедь понтифика.

Франческо Гасет и Джулия Фарнезе нехотя подчинились, но нервно мерили шагами коридор, не в силах устоять на месте. Когда епископ позволил им войти, Александр VI уже пребывал в бреду, доживая свои последние минуты на этом свете.

Открыв глаза, Папа осмотрелся по сторонам. Это по-прежнему была его спальня, сквозь окна которой струился свет умирающего солнца, расстилаясь оранжевыми коврами на полу. Александр VI увидел тот же дубовый комод, на котором стояло зеркало, тот на небольшом круглом столике алтарь, освещённый огоньками свечей. Вдруг он увидел то, от чего его тело пробрала дрожь, и перехватило дыхание. Он увидел Франческо Гасета, Джулию Фарнезе и Епископа Венозы, стоявших к нему спиной. Все трое окружили кровать, на которой Александр VI увидел себя самого, медленно угасающего, как последний луч солнца.

– Здравствуй, Родриго.

Папа почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Он знал, кому принадлежал голос, отчего оборачиваться было вдвойне страшнее. Не понимая как, но Александр VI обернулся и увидел мужчину, одетого в такую же белу папскую сутану и очень похожего на него с той лишь разницей, что глаза были намного меньше, скрываясь за холмами выпуклых надбровных дуг, и более узкими губами. Александр VI понял, что перед ним стоял сам Папа Каликст III, первый понтифик из рода Борджиа.

– Дядя Алонсо? – удивлённо произнёс Александр VI.

– Да, племянник. Пришло твоё время. Господь призывает тебя, и я явился, чтобы сопроводить тебя в иной мир.

– Нет, ещё слишком рано! – отшатнулся тот. – Я не готов. Нужно столько ещё сделать.

– Ты уже сделал всё, что было предначертано тебе судьбой, – сказал Каликст III, положив руку на плечо племянника. – Пора отпустить этот мир и войти в вечность. Ты грамотно распорядился властью, к которой я тебя подтолкнул. Проявил силу и стойкость убеждений, радея о благе не только церкви, но и собственной семьи. Я горжусь тобой, Родриго. Мне удалось отлить корону Борджиа, но ты и твои дети украсили её драгоценными камнями, обессмертив наш род. Тебе не стоит опасаться, будто ты не успел сделать ничего стоящего, ибо это совсем не так.

Александр VI оглянулся через плечо, вновь увидев своё тело, подле которого рыдала Джулия Фарнезе, а епископ Венозы и Франческо Гасет возносили молитвы Господу.

– Но мои сыновья? – спросил Папа, взглянув на Каликста III. – Моя дочь?

– Каждому из них уготована своя судьба, на которую тебе уже не повлиять. Ты с лёгкостью управлял чужими жизнями, Родриго. Одним обрывал, а другим даровал, но не забывай – несмотря на то, что ты наместник Господа на Земле, ты остаёшься смертным. Тебе не под силу продлить собственную жизнь. Пора уступить место другим за столом на празднике жизни, на котором ты достаточно пировал.

– Я понимаю, – отступил Александр VI. – Это справедливо, но подожди. Молю, подожди. Подожди хотя бы немного.

Епископ Венозы, Франческо Гасет и Джулия Фарнезе с ужасом наблюдали за предсмертной агонией Александра VI. Внезапно они услышали слова, сорвавшиеся с губ Папы:

– …это справедливо, но подожди. Молю, подожди. Подожди хотя бы немного.

Все трое содрогнулись. Казалось, Папа находился уже в ином мире. Спустя пару мгновений всё было кончено. Остатки духа покинули Александра VI, а его глаза сомкнулись навсегда. Джулия Фарнезе упала на грудь своего любовника, разразившись громким плачем. Епископ Венозы перекрестился, а Франческо Гасет поспешил к Чезаре. Так, вечером восемнадцатого августа 1503 года окончилась жизнь Родриго Борджиа, занимавшего Священный престол на протяжении одиннадцати лет. Его любили и ненавидели, прозвав отравителем и кровосмесителем. Но никому не отменить того факта, что устраивая жизнь собственных детей, он никогда не забывал о нуждах церкви и жителей Рима, оберегая Папскую область, значительно расширившуюся при его понтификате. Так и на смертном одре, последние его мысли были направлены не только к семье, но и к церкви, которой он, может быть, и уделял не так уж много внимания при жизни, но не забывал о ней.

Увидев лицо, вихрем ворвавшегося Франческо Гасета, Чезаре всё понял.

– Ваша светлость, Папа умер.

Часть 4. Глава 2. Последняя насмешка судьбы над Родриго Борджиа

Рим, август 1503 года.

Узнав о смерти отца, Чезаре Борджиа не проронил ни одной слезы. Конечно, горечь утраты скребла когтями по его сердцу, но горевать было некогда. Герцог понимал, что сейчас он должен действовать незамедлительно.

– Как только весть о смерти Папы разойдётся по Риму, в городе начнутся беспорядки, – встревожился Джоффре.

– Поэтому дорога каждая минута, – ответил Чезаре, приподнявшись на локтях. – Никто не должен узнать о смерти Папы, пока я не предприму необходимые меры. Проклятая малярия свалила меня в самый ответственный момент.

В комнату вбежал молодой слуга.

– Ваша светлость, кардинал Хуан Борджиа Лансоль скончался.

Все перекрестились. Жестом Чезаре отпустил слугу.

– Судьба испытывает меня, – сказал он. – Что ж, я приму бой. Микелотто, отправляйся к моей матери. Перевези её в замок Святого Ангела. Там её жизни ничего не будет угрожать, когда в городе начнутся погромы. Но вначале возьми наших людей и отправляйся к кардиналу Джакомо Казанове. Забери у него ключи от папской сокровищницы. Если будет сопротивляться – убей. Забери деньги, драгоценности, в общем, всё, что не прибито, и перевези в замок. Раз малярия забрала моего кузена, и мне не возвести его на папский престол, я не стану делиться семейными сокровищами с будущим Папой. Ступай.

Поклонившись, Микелотто со скоростью ветра выскользнул из комнаты.

– Джоффре, бери бумагу и перо. Я продиктую тебе письмо.

Окончив писать, Джоффре отложил перо, свернув письмо.

– Пошли самого быстрого гонца к Лукреции, – сказал Чезаре. – Затем возьми наших самых верных солдат и вели им отцепить Ватикан. Никто не должен ни войти, ни выйти. Кроме того, прикажи усилить охрану городских ворот. Пусть все будут в полной боевой готовности. Мы позволим Бурхарду объявить о смерти Папы, когда подготовимся.

– Я всё сделаю, брат, – ответил Джоффре, бросившись к двери.

– Стой, – остановил его Чезаре. – Не подведи меня, Джоффре. Я знаю, ты не сумел захватить имущество Орсини, когда отец велел тебе, но сейчас не время для молодушничества. Знаю, ты не такой как я или Хуан, но на кону наши жизни. Гасет, ты был верным другом нашей семьи. Всегда помогал нашему делу, так сделай это и впредь. Помоги Джоффре.

– Конечно, – отчеканил Франческо Гасет и вышел из комнаты вместе с младшим Борджиа.

В тот же миг Ватикан содрогнулся от суматохи, царившей в его стенах. Одни отряды герцога Валентино спешно окружили Ватикан, возводя баррикады из подручных средств, чем вызвали переполох среди римлян. Другие во главе с Микелотто тщательно обчищали папскую сокровищницу, стараясь не упускать из вида ни единой монетки и драгоценного камешка. Убивать кардинала Джакомо Казанову не потребовалось. Увидев головореза Борджиа в окружении вооружённых солдат, он покорно отдал им ключи. Люди Микелотто забирали из сокровищницы всё, что могли унести, складывая это в сундуки. Золотые чаши для причастия, паникадила и дарохранительницы, усыпанные изумрудами и рубинами, ризы и облачения, расшитые жемчугом и бирюзой, серебряные блюда, подсвечники и кропильницы. Общая стоимость добычи превышала двести тысяч дукатов, не считая ста тысяч в монете.

Волновался и сам Рим. У всех городских ворот была расставлена усиленная охрана. Город оказался придавлен железной дланью Борджиа. Обстановка была столь серьёзной, что кардинал Алессандро Фарнезе, предвидев что будет твориться в Риме, успел вывезти свою сестру Джулию, горько оплакивавшую своего любовника.

***

Не успел Рим утихнуть после набатного звона колоколов по кардиналу Хуану Борджиа Лансоль, которого спешно предали земле в день смерти Папы, как через три дня утром над городом вновь гремел похоронный звон, а глашатаи созывали римлян на площадь Святого Петра. Огромная толпа оживлённо переговаривалась, предполагая самое худшее. После известия о смерти кардинала Валенсийского, народ всерьёз забеспокоился о Папе и его здоровье.

Скрипнули ворота базилики Святого Петра. Слуги распахнули двери, и на ступенях появился церемониймейстер Бурхард. Толпа смолкла.

– Граждане Вечного города, – начал Бурхард, – с прискорбием сообщаю вам, что Его Святейшество, Папа, наречённый Александром Шестым, скончался восемнадцатого августа сего года вечером в результате продолжительной малярийной лихорадки.

Толпа взволновалась ещё сильнее. Кто-то быстро перекрестился.

– В течение этой недели, – продолжал Бурхард, – в Рим будут прибывать члены Священной коллегии, дабы избрать нового наместника Господа на Земле. Через два часа каждый римлянин сможет проститься с тем, кто оберегал церковь и наш город на протяжении одиннадцати лет.

Через два часа толпа, сдерживаемая стражей, вновь заполонила всю площадь, наблюдая, как под звон колоколов тело покойного Александра VI, одетого в полное архипастырское облачение и лежавшего на роскошном открытом катафалке, выносили на площадь Святого Петра и установили перед собором, где должно было произойти отпевание. Толпа не отрывала взгляд от Александра VI, пытаясь сдержать отвращение.

– Боже, – сказал пожилой крестьянин, перекрестившись – вы только взгляните на Его лицо. Оно почернело. Да и сам труп какой-то раздувшийся.

– А чего вы ожидали? – спросил стоявший рядом местный высокий лекарь, вытянув шею. – Жара делает своё дело, заставляя труп разлагаться прямо здесь.

– Или Его отравили, – вставила полноватая торговка. – Не иначе. Впрочем, ничего удивительного. Либо Борджиа доигрались со своими ядами, либо Господь воздал им по заслугам тем же средством, при помощи которого они отняли столько невинных жизней. Уже идёт молва, что герцог Валентино и Папа планировали отравить кардинала да Корнето и завладеть его имуществом. Вероятно, Борджиа по воле судьбы и нерасторопности стольничего сами по ошибке и приняли свой яд.

– Как врачеватель, могу заверить вас, что далеко не все смерти объясняются ядами.

– В таком случае, предлагаю обратиться к религии, – ответил крестьянин. – При взгляде на обезображенное тело Папы у меня возникает только одна мысль – сделка с дьяволом за понтификат. Вот теперь гнилая душонка Борджиа горит в огне преисподние.

– Не смешите меня, – усмехнулся врач. – Я, конечно, понимаю, что Борджиа не из самых добродетельных и богобоязненных людей, но не до такой же степени. В конце концов, так ли уж сильно отличается то, что делали они от других представителей европейской знати? Почему мы столь яро осуждаем их и оправдываем других? Только из-за того, что Борджиа испанцы? Чужаки на Апеннинском полуострове? Или из-за слухов, в достоверности которых нам никак не убедиться? Малярия унесла тысячи жизней, отчего же её жертвой не мог стать Папа?

Крестьянин хотел было что-то ответить, но его прервал возобновившийся колокольный звон. Носилки с телом Александра VI занесли в базилику Святого Петра, установив перед алтарём. Внезапно на улице послышались крики, за которыми последовал лязг оружия. Солдаты герцога Валентино, следившие за порядком, схлестнулись с несколькими горожанами, выкрикивая проклятия и оскорбления в адрес Борджиа и всех испанцев. На площади царил хаос, заставивший людей разбежаться в страхе. Опасаясь, что разъярённая толпа ворвётся в собор, перепуганные клирики бросились врассыпную, покинув базилику и оставив тело Александра VI. Только Франческо Гасет пытался остановить бежавших духовников, но безрезультатно. Хаос на площади Святого Петра усиливался. Солдаты Борджиа под руководством Джоффре пытались схватить зачинщиков беспорядка. Гасет бросился на улицу, убедив Джоффре предоставить ему троих солдат, чтобы донести тело Александра VI к его последнему пристанищу.

– Что вы задумали? – вмешался Бурхард, видя, как солдаты вместе с папским секретарём пытались поднять тело понтифика.

– Похоронить Папу по-человечески, видя, что кроме нас это никого не интересует, – ответил Франческо Гасет.

– Но согласно церковному закону, Папа должен быть похоронен после девяти дней месс.

– В такой жаре?! – воскликнул Гасет. – Ты хочешь удушить нас трупным смрадом, Бурхард? Раскрой глаза! Сейчас кардиналы цинично отбросят церковные традиции, видя, что их главный враг наконец-то повержен. В данный момент, никто кроме меня, Чезаре и Джоффре не позаботится о последнем долге усопшему понтифику. Прочь с дороги!

Гасет оттолкнул Бурхарда в сторону, потащив вместе с солдатами тело Александра VI, отворачиваясь и задерживая дыхание насколько позволяли лёгкие, чтобы не чувствовать тошнотворный запах разложения. Тело донесли до часовни Девы Марии, куда ещё днём ранее принесли гроб, приготовленный для Александра VI. Франческо Гасет с ужасом обнаружил, что раздувшееся тело Папы не помещалось в гроб.

– Снимите с него митру первосвященника, – велел секретарь солдатам, корчившихся от удушливого запаха.

– Монсеньор, бесполезно, – сказал один из солдат, утерев со лба пот рукавом. – Гроб мал.

Молча подозвав солдат, Франческо Гасет вместе с ними с трудом втиснули тело Александра VI в гроб, после чего рабочие заколотили крышку. Ни кардиналы, ни епископы, не явились, чтобы прочесть молитву над Папой, не увидев этого варварского погребения. Посему Франческо Гасет решил исправить это, вознеся к Небу молитву над старым другом.

– Господи, – обливаясь потом, начал Франческо Гасет, прислонившись спиной к стене, тяжело дыша, – сжалься над ним. Распахни пред ним ворота в Рай, очистив от всех грехов. Убереги от наказания, тьмы и пламени, ада. Даруй ему спасение и прости.

***

Пробудившись ото сна, Феррара купалась в лучах утреннего солнца. Остывшие за ночь улицы, крыши домов и роскошных дворцов, шпили базилик и сама земля напитывались теплом. Не в силах объяснить почему, Лукреция поднялась довольно рано. Ей не спалось. Вместе со своей новой камеристкой Анжелой она занималась детьми, когда вошёл Альфонсо д’Эсте. Выражение его лица было мрачнее тучи, что не могло ускользнуть от острого взгляда Лукреции.

– Анжела, уведи детей, – велел камеристке Альфонсо д’Эсте.

– В чём дело, Альфонсо? – спросила Лукреция.

Тот медленно протянул ей письмо.

– От Чезаре, – пояснил Альфонсо. – Гонец сказал, что передать его нужно как можно быстрее.

Лукреция выхватила письмо из рук мужа и принялась читать, меряя комнату шагами. По мере того, насколько быстро скользили глаза Лукреции по тексту, её шаг замедлялся, пока она не остановилась вовсе, чувствуя, как подступивший ком сдавливает ей горло. Дыхание Лукреции учащалось, тело содрогалось как в зимний мороз, перед глазами всё плыло от стремительно выступающих слёз, скатывающихся по щекам. В то же мгновение из груди Лукреции вырвался дикий плач. Не в силах устоять на ногах она чувствовала, что вот-вот рухнет на пол, но Альфонсо д’Эсте сорвался с места, подбежав к жене, и подхватил её на руки, заключив в своих объятиях, пытаясь успокоить. Но все попытки потерпели неудачу. Лукреция всхлипывала, после чего начинала рыдать с ещё большей силой, задыхаясь от слёз. Казалось, весь мир перевернулся на её глазах. Альфонсо д’Эсте был в растерянности. Он не знал, какие слова могут дать Лукреции желанное утешение. Узнав почерк Джоффре, Лукреция прочла, что Александр VI скончался, а Чезаре свалила малярия. Она не могла и не хотела верить, что не стало одного из самых дорогих ей людей. Ей хотелось, чтобы всё это оказалось лишь кошмарным сном, тень которого рассеется с восходом солнца. Хотелось вновь оказаться в отцовских объятиях. Несмотря на то, что Лукреция часто обнажала свою бунтарскую натуру, выказывая несогласие с отцом, только сейчас она поняла, насколько сильно она любила его, равно как и он любил свою дочь, радея о её благе. Но теперь Александр VI мёртв. Кошмарный сон, которого всегда боялась Лукреция, превратился в явь.

***

– Чезаре, ты слышишь меня, брат?

Чезаре с трудом разлепил глаза, пытаясь разглядеть Джоффре, голос которого он сразу узнал. Рядом с младшим Бордижа стоял человек, облачённый в чёрное одеяние. Присмотревшись, Чезаре узнал своего секретаря.

– К тебе гость, – добавил Джоффре.

– Агапито? – удивился и в то же время обрадовался Чезаре.

– Да, ваша светлость, – поклонившись, ответил секретарь.

Прошло немало времени с тех пор, как Агапито попрощался с герцогом Валентино, оставшись по его приказу в Перудже. Увидев своего господина сейчас, Агапито ужаснулся, но не подал виду, сохраняя самообладание. Перед ним лежал измученный, осунувшийся, потерявший свою былую молодость, силу и красоту человек, более похожий на живого мертвеца, на бледном лице которого появились нарывы, а кожа беспрестанно шелушилась.

– Я рад вновь видеть тебя, мой друг, – улыбнувшись, сказал Чезаре, но тут же спохватился. – Подожди. Отчего ты в Риме, хотя должен находиться в Перудже?

– В ваших владениях вспыхнули восстания, – с досадой ответил Агапито, подойдя ближе к постели Чезаре. – Отныне на сторонников Борджиа объявлена настоящая охота. Те, кто не успели укрыться в безопасном месте, мертвы.

– Как такое могло произойти? Кто подстрекает народ к мятежу?

– Как наши враги, так и союзники, полагающие, что со смертью Папы Александра ваше влияние рухнет. Они нацелились на то, чтобы угодить новому понтифику в надежде, что он не будет столь благосклонен к вам. Орсини возвращают свои земли в Римской Кампанье, Колонна выступили из Неаполя. При поддержке Венеции и Флоренции Гвидобальдо да Монтефельтро занял Сан-Лео, отчего Педро Рамиресу пришлось отступить к Чезене. Флорентийские наёмники помогли Джакомо д’Аппиано овладеть Пьомбино, а родственники Вителлоццо Вителли вернули себе Читта-ди-Кастелло. Говорят, они велели протащить по улицам города позолоченного быка, символизируя избавление от Борджиа. Джанпаоло Бальони занял Маджоне. Узнав об этом, жители Перуджи подняли бунт, подстрекаемые людьми Бальони. Не лучшим образом дела обстоят и в Камерино. Джанмария Варано вновь занял город. Венецианский кондотьер Бартоломео д’Альвиано помог Пандольфо Малатесте восстановить свою власть в Римини, а Джованни Сфорца отбил Пезаро.

– Моё государство рассыпается подобно песочному замку с приливом волны, – заключил Чезаре.

– Однако надежда ещё есть, – заметил Агапито. – Отряды Диониджи ди Нальдо сумели отстоять Чезену, поспешив на помощь Педро Рамиресу. Кроме того, вся Романья по-прежнему остаётся верна вам, хотя Орсини и пытаются настроить народ против вас, но вера ваших подданных непоколебима.

– А Людовик? Как король смотрит на то, что в его лагере произошёл раскол, которого он так старался избежать? Союзники грызут друг другу глотки. А теперь Венеция и Флоренция ополчились против меня, разрушая моё королевство.

– Людовик отказал в помощи Венеции и Флоренции. Однако это не останавливает их. Они настроены решительно и готовы биться до последней капли крови. В особенности Венеция, у которой в какой-то степени развязаны руки, а точнее у Бартоломео д’Альвиано. Республика открестилась от него, заявив, что кондотьер действует самовольно на свой страх и риск.

Чезаре усмехнулся, вспоминая свой аналогичный манёвр, когда закрыл глаза на действия Вителлоццо Вителли в Ареццо. Казалось, прошло сто лет с того дня, когда власть Борджиа была на самом пике.

– Забавно, – сказал герцог, – мои враги воюют со мной моими же методами, за которые ранее меня осуждали.

– Брат, я понимаю твою боль, – вставил Джоффре, – но грядёт конклав. Нам необходимо продумать план действий.

Выдержав короткую паузу, Чезаре закивал головой, соглашаясь с братом.

– Ты прав. Больной, ослабленный и преданный своими союзниками, но я не сдамся. Я буду бороться, пока не почувствую холодное дыхание смерти за моей спиной.

– Ваша светлость, осмелюсь посоветовать вам примириться с семейством Колонна, – предложил Агапито. – Думаю, их вековая вражда с Орсини наверняка перевесит ненависть к вам.

– Согласен, – кивнул герцог Валентино. – Стоит попытаться. Отряды Колонна сражаются под знамёнами Гонсало де Кордовы. Узнав о моём сближении с Колонной, Людовик забеспокоится, что я могу переметнуться на сторону Испании, что заставит Францию возобновить со мной сотрудничество, зная, что я могу сделать для неё. Агапито, напиши письмо Просперо Колонне и изложи суть моего предложения. После я продиктую тебе письмо для Лукреции, дабы предупредить её о возможной помолвке её малолетнего сына Родриго с представительницей семейства Колонна. Джоффре, наши испанские кардиналы прибыли в Рим?

– Да.

– Приведи их ко мне.

Одиннадцать кардиналов предстали перед герцогом, когда тот закончил диктовать письма Агапито. Возглавлял испанцев среднего роста кардинал Бернардино де Карвахаль, которому было около пятидесяти лет.

– Кардинал де Карвахаль, – обратился к нему Чезаре, чуть приподнявшись на локтях, – какова обстановка в Священной коллегии?

– Ваша светлость, кардиналы постепенно прибывают в Рим, – высоковатым голосом ответил кардинал. – Основные фавориты, среди которых развернётся борьба, это делла Ровере, д’Амбуаз, Карафа, Риарио и ваш покорный слуга.

– Гасет говорит, будто на конклав прибыл Асканио Сфорца. Это правда?

– Правда. Людовик позволил Сфорца принять участие в конклаве, взяв с него клятву, что тот отдаст свой голос в пользу кардинала д’Амбуаза.

– Что нам только на руку, потому что ваша задача добыть большинство голосов для кардинала д’Амбуаза. Для меня это крайне важно, но ни в коем случае не делла Ровере.

– Мы исполним любое ваше приказание, герцог, – кивнув, ответил де Карвахаль. – Однако велик риск, что в нынешних обстоятельствах конклав зайдёт в тупик.

– Значит, найдите временного понтифика, который не задержится на престоле Святого Петра. Уверен, остальные не станут возражать против такого манёвра.

– У вас есть конкретный кандидат на эту роль?

– Франческо Пикколомини. Этому дряхлому старику уже восемьдесят, он угасает на глазах. Фактически, он уже одной ногой в могиле, но выиграет для нас немного времени, чтобы найти того, кто станет следующим Папой, отвечающим мои интересам.

– Но Пикколомини враждовал с Папой Александром, – сказал Бернардино де Карвахаль.

– Однако узнав, благодаря кому он получит папскую тиару, забудет об этом.

– Всё будет исполнено, ваша светлость. Кроме того, мы хотели сообщить вам, что убедили Коллегию кардиналов сохранить за вами звание главнокомандующего папскими войсками. Но Коллегия требует удалить от Рима все вооружённые формирования, оставив лишь несколько отрядов для поддержания порядка. Также Коллегия потребовала вашего отъезда из города на время конклава.

– Быть по сему. Я покину Рим, дабы не вызывать смущения кардиналов и лишних разговоров. Как только прибудут последние члены Коллегии, я отправлюсь в Непи.

Разумеется, Чезаре рассчитывал остаться в Риме, но учитывая обстоятельства, решил не вызывать подозрений на свой счёт, подчинившись требованиям Священной коллегии.

Часть 4. Глава 3. Папа Пий III

Рим, сентябрь 1503 года.

За день до отъезда из Рима к Чезаре явился кардинал Сан-Северино, выступивший посредником в новых переговорах герцога Валентино с Людовиком XII, который действительно опасался, что папская армия примкнёт к Испании, сблизившись с семейством Колонна. Через кардинала Сан-Северино герцог Валентино поспешил развеять подозрения и страхи короля, заверив его, что союз с Колонной не означает объединение папских войск с испанцами. Более того, Чезаре выразил готовность возобновить сотрудничество с Францией, но на условиях взаимной поддержки. В результате Чезаре и Людовик XII заключили новый договор, согласно которому герцог Валентино обязывался выступать на стороне Франции в борьбе с любым неприятелем за исключением Ватикана, а король подтвердил права Чезаре, гарантировав ему защиту его владений. Фактически Людовик XII развязал герцогу руки в борьбе с северными державами за Центральную Италию. С копиями этого договора король направил послов в Венецию, Болонью и Флоренцию, что должно было послужить для них предостережением. На следующий день Чезаре выехал из Рима, когда ему доложили о прибытии последних членов Священной коллегии – кардиналов д’Амбуаза и делла Ровере.

Утром огромная толпа высыпала на площадь Святого Петра, чтобы попытаться узреть воочию ослабленного, угрюмого, бледного, полулежащего в паланкине, обтянутого тёмно-красной тканью, Чезаре Борджиа, не появлявшегося на людях несколько недель. Внешне он выглядел сломленным и совершенно разбитым, но дух его оставался крепок, как скала. Судьба иронично шутила над герцогом, помогая выжить в опаснейших ситуациях, в которых он порой заглядывал в ледяные глаза смерти, но не уберегла его от недуга. Герцогский паланкин несли двенадцать человек, следом на сотне повозок перевозили багаж Чезаре. Сопровождали герцога Валентино брат Джоффре, мать Ванноцца деи Каттанеи, а также Гаспаре Торелла. Агапито было велено оставаться в Риме, дожидаясь завершения конклава, после чего стрелой мчаться в Непи. Эта мрачная, словно похоронная, процессия выехала из Рима, который никак не мог оправиться от летней эпидемии малярии.

Проведя несколько дней в Непи, устроившись на кушетке, установленной на террасе, к Чезаре постепенно возвращались силы, но всё же чувствовал он себя ещё неважно. Ванноцца деи Каттанеи беспокоилась за сыновей и дочь, не представляя, как повернётся их жизнь без надёжной поддержки Александра VI, авторитет и власть которого были для них общим щитом, укрывавшим от многих напастей. Но Чезаре не унывал, всячески подбадривая матушку, не позволяя ей думать о плохом.

– Нас пытались сломить бессчетное количество раз, – успокаивал Чезаре Ванноццу. – Пытались низложить отца, забрали жизнь Хуана, предавали, но мы всегда поднимались. Мы Борджиа. Мы привыкли подниматься с колен, как бы нам не было больно, а значит, сделаем это снова. На радость отцу, не сводящего с нас своего взора из иного мира.

Через неделю из Рима приехал Агапито.

– Ваша светлость, Папа избран, – сказал Агапито. – Франческо Пикколомини, наречённый Пием Третьим.

– Пикколомини? – переспросил Чезаре. – Значит, попытка сделать д’Амбуаза Папой провалилась. Ну что ж, чувствую, Пикколомини осталось жить очень недолго. Но покуда он дышит, мы должны найти подходящую кандидатуру на престол Святого Петра. Возвращаемся в Рим.

***

– Вы хотели меня видеть, ваша светлость? – спросил Бернардино де Карвахаль, войдя в кабинет.

– Да, – ответил Чезаре. – У меня остался ещё час до папской консистории, поэтому я хочу, чтобы ты рассказал мне, что произошло на конклаве.

– Извольте. Как я и предупреждал, Коллегия зашла в тупик. Ни один из лидирующих кандидатов не набрал необходимого количества голосов. За меня было двенадцать, за д’Амбуаза – тринадцать, за Карафу – четырнадцать, за делла Ровере – пятнадцать. Меньшинство голосов досталось Рафаэле Риарио – восемь. Мало кто верил, что француз в лица д’Амбуаза станет Папой, но мы предприняли вторую попытку на следующем туре, однако исход остался прежним. После было ещё несколько туров, но никто из лидеров так и не набрал необходимого большинства голосов. Тогда мы предложили компромиссное решение, ваше: то есть избрать на папство переходного Папу, который вряд ли продержится дольше года. Это даст нам возможность подготовиться к следующему конклаву. Члены Коллегии поддержали наше решение, и новым Папой был избран Пикколомини.

– Стало быть, всё было напрасно, – сказал Чезаре, подперев подбородок кулаком. – Д’Амбуазу не стать понтификом, даже тебе, Бернардино, этого, увы, не удастся сделать. Во-первых, голосов наших сторонников всё равно не хватит. Всем известно, что большинство испанских кардиналов стали членами Священной коллегии только благодаря моему отцу, а значит, они в любом случае встанут на мою сторону. Во-вторых, в роли Папы всегда предпочитают видеть итальянца, нежели француза или испанца.

– Тогда каковы же наши дальнейшие действия? – спросил де Карвахаль.

– Искать. Искать того, кто поддержит меня и мои цели. Спасибо, Бернардино. Можешь идти.

***

В зале Папагалло уже собрались кардиналы, ожидая понтифика. Через несколько минут тот вошёл в зал, еле переступая с ноги на ногу, и поддерживаемый Бурхардом. Церемониймейстер помог Пию III сесть на трон. Ссутулившийся, седовласый Папа, чьё лицо было испещрено глубокими морщинами, не сразу заговорил. Некоторое время он пытался отдышаться, будто тащил на себе тяжёлую ношу. Кардиналы терпеливо ждали, не позволяя себе прервать затянувшуюся тишину. Все понимали, что каждый шаг даётся Пию III с огромным трудом. Годы не пощадили его, и мало вероятно, что понтификат этого старца продлиться хотя бы год. Как только Папа поднял глаза на кардиналов, в зал уже более твёрдым шагом вошёл Чезаре Борджиа, склонившись перед новым Папой и поцеловав его перстень. Герцогу казалось, что он находится во сне. Настолько непривычно ему было видеть, что на троне восседает вовсе не его отец. Словно это очередной бред, вызванный лихорадкой. По рядам кардиналов пробежал шепоток.

– Оказывается, Борджиа не так уж и близок к смерти, – прошептал кардинал Карафа соседу.

Чезаре обратил внимание на бледного Антонио да Корнето, которого, по всей видимости, малярия ещё не собиралась избавлять от мучений. В одночасье Чезаре охватили боль и гнев. Он бы отдал всё, если бы сейчас на месте отца в могиле лежал кардинал да Корнето, которому, наверняка, уже напели, что Борджиа пытались отравить его, но сами стали жертвами своих интриг. Так или иначе, герцог не мог позволить себе выказать слабость перед лицами тех, кто предаётся ликованию по случаю гибели главного Быка Борджиа.

– Взойдя на престол Святого Петра, – хриплым голосом начал Пий III, – Мы приложим все усилия, дабы в Италии воцарился мир, нарушенный теми, кто хочет погубить её. Гарантом этого мира, и тем, кто встанет на защиту интересов нашей Святой Матери-Церкви, будет Чезаре Борджиа, герцог Валентино, которого мы утверждаем в титуле герцога Романьи и назначаем гонфалоньером церкви, коим он являлся при нашем предшественнике Папе Александре.

Внезапно на Папу напал удушающий кашель, разрывавший его впалую грудь.

– Я всё же питал крохотную надежду, что Пикколомини не изменит своего отношения к Борджиа и изгонит его из Рима или хотя бы оставит гнить в замке Святого Ангела, – прошептал кардинал Рафаэле Риарио. – Свалить быка крайне непростая задача.

– В таком случае мне придётся стать тореадором, – шёпотом ответил Джулиано делла Ровере, наклонившись к Риарио. – Не думай, что я не предусмотрел такого исхода. Чезаре думает, что победил, и пусть продолжает, тешась, как дитя. Поддерживая Борджиа, Пикколомини ничем не навредит нам. Поскольку не доживёт до кона сего года. Его понтификат даст нам время подготовиться к решающему удару.

Откашлявшись, Пий III вытер тонкие губы платком и продолжил:

– Напоминая Коллегии, что Наша цель – посеять мир на землях Италии, Мы выражаем своё неудовольствие из-за беспорядков в Романье. Наша радость, что Флоренция прислушалась к голосу разума, отступив из Центральной Италии, столь же велика, как и печаль, что Венеция продолжает проливать кровь в Папской области, о чём Мы не замедлим сообщить венецианскому послу под страхом того, что Венеция окажется в нашей немилости. Посему Мы заявляем, что тех, кто предпримет попытку вступить в открытое противостояние с герцогом Валентино и Романьи как законным гонфалоньером церкви, нарушая целостность его владений, Ватикан будет считать своим врагом и посягательством на его авторитет.

Чезаре был очень доволен результатом. Престол Святого Петра занял тот, кто, не оглядываясь в прошлое, проявил лояльность к Борджиа. Но в то же время герцогу не давал покоя один вопрос – как долго продлится понтификат Пия III?

Часть 4. Глава 4. Триумф Джулиано делла Ровере

Рим, октябрь 1503 года.

Сегодня герцог Валентино выглядел намного лучше, что не могли не подметить Агапито и Гасет. Нарывы на лице Чезаре стали менее заметными, равно как и шелушение кожи.

– Благодарите Гаспаре, – пояснил герцог. – Его мази творят чудеса. Последствия малярии отступают, как волна от берега во время отлива. Скоро мы восстановим порядок в моём герцогстве.

– Мы рады, что ваше сердце наполняется оптимизмом, ваша светлость, – сказал Франческо Гасет, – но полагаю, торжествовать рано, покуда мы не будем уверены в поддержке Ватикана.

– А разве в том могут быть сомнения? – удивился Чезаре.

– К сожалению, да. Сейчас Ватикан немощен, как и его глава, поддержка которого не возымела для нас никаких желаемых последствий.

– То есть?

– Пусть Рим и Франция отказали северу в поддержке его агрессии, однако Венеция продолжает сеять огонь в Центральной Италии даже без помощи Флоренции. Дожа это нисколько не пугает, а лишь раззадоривает. Венеции и без того хватает союзников в лице Орсини.

– Которых мы успешно сдерживаем в Римской Кампанье, – заметил Чезаре. – Насколько я помню, Агапито вчера докладывал мне об успехах Микелотто, чьи войска медленно, но выдавливают Орсини из Кампаньи, пусть и с потерями.

– Всё так, ваша светлость, – ответил Агапито. – И всё же наше положение остаётся шатким. Немощная поддержка Пия Третьего удерживает нас на плаву в волнующемся море, но толку от этого немного. Венеция нанесла нам всего лишь один, но точный удар, навредив больше, нежели Вителли и его компания, которые ударяли сотни раз, но безрезультатно. Не всё так хорошо, как вам может показаться. Испанские отряды покинули папскую армию, как только Гонсало де Кордова пригрозил испанцам, что будет считать изменниками всех, кто воюет под чужими знамёнами. В результате гарнизон в Орвието сдался, отдав город отрядам Орсини и Бальони.

– Сомневаюсь, что причина тому вражда с Римом, – ответил герцог Валентино. – Вероятно, де Кордова стягивает все свои войска, в том числе и те, которые служат в рядах папской армии, готовясь нанести удар французам.

– Такого исключать нельзя. Быть может так оно и есть, но в Романье тоже не всё гладко. Венецианцы предприняли попытку захватить Чезену. Ценой больших усилий и потерь отряды Педро Рамиреса отбросили их к крепости Монтебелло, а Диониджи ди Нальдо отвоевал Римини, вновь изгнав Пандольфо Малатесту.

– Стало быть, Романья по-прежнему хранит верность Борджиа, что уже играет мне на руку.

– И всё же, ваша светлость, этого мало, – сказал Франческо Гасет. – Наша основная поддержка – Ватикан, остаётся шаткой, и отнюдь не только оттого, что Папа немощен.

– А отчего же? – спросил Чезаре, заложив руки за спину.

– Пий Третий при смерти. Лекари пророчат его кончину уже сегодня. Грядёт новый конклав, перед которым мы безоружны, поскольку не имеем надёжной кандидатуры на папство, отвечающей нашим интересам.

– Ваша светлость, позвольте высказать одно соображение? – вставил Агапито.

Жестом Чезаре велел секретарю говорить.

– Что если нам заключить союз с Алессандро Фарнезе и провести его на папство?

– Удивительно, что я слышу это от тебя, а не от его сестры, – сказал Чезаре.

– И всё же, Алессандро не самый плохой вариант. А с помощью Джулии вы могли бы воздействовать на него. В конце концов, Джулия любила вашего отца.

Чезаре перевёл взгляд на Гасета.

– Ты думаешь также, Франческо?

– Скажу прямо, ваша светлость, может Алессандро Фарнезе не идеален, но во всяком случае ничуть не хуже других кардиналов, – ответил Франческо Гасет. – Во-первых, он итальянец, что предпочтительнее для многих. Во-вторых, я не думаю, что, сделав Алессандро Папой, мы навредим себе. Держать его и Джулию на коротком поводке не столь сложно, как кажется. К тому же, насколько мне известно, Фарнезе и Борджиа в добрых отношениях, учитывая, что дружба с вашей семьёй, ваша светлость, обеспечила им ещё большее процветание.

– Нет, Гасет. Быть может, Алессандро не самый худший компромисс, но вот его сестра меня беспокоит. Джулия хитра и расчетлива. Может она и любила моего отца, но связью с ним она также обеспечила своему брату кардинальскую шапку, предоставив ему возможность стать Папой, и теперь род Фарнезе продолжит процветать. Джулия будет рада, если Алессандро займёт папский престол, но буду ли рад я? Встанет ли он на мою сторону? Я не доверяю ни ему, ни его сестре. Джулия достаточно потрудилась на благо своей семьи, поэтому теперь ей ничего не мешает укусить руку, которая вскормила её, если она того пожелает. К тому же, в стремлении пресечь ассоциации с Борджиа и выбраться из-под юбки сестры, Алессандро часто крутится вокруг тех, кто грезит о падении моей семьи. Вполне возможно, что он пожелает начать собственную игру, независимую от Джулии и самое главное – меня.

– Ваша светлость, желание Алессандро выйти из тени сестры может сыграть нам на руку. Тем самым он увеличит свои шансы стать Папой в глазах Священной коллегии. Но у Алессандро есть и свои слабости, надавив на которые мы сможем обеспечить себе его полную поддержку. Он весьма честолюбив и любит власть, как и многие его братья по сану. Достаточно пообещать ему возможность войти в историю как Папа, под эгидой которого Италия станет единой, но фактически править новой страной будете вы. Это не самый плохой вариант, за неимением лучшего.

– Разве? – загадочно улыбнулся Чезаре.

– Что вы хотите сказать? – спросил Агапито.

– На горизонте объявился кардинал, готовый поддержать наше дело. И полагаю, что шансов у него стать Папой куда больше, нежели у Алессандро.

– Можем ли мы узнать имя этого кандидата, ваша светлость? – настороженно поинтересовался Франческо Гасет.

– Дужлиано делла Ровере.

Агапито и Гасет переглянулись. Оба прочли тревогу, граничащую с непониманием в глазах друг друга.

– Ваша светлость, мы не ослышались? – спросил Гасет.

– Вовсе нет, господа. Вы услышали верно. И мне не составит труда повторить это имя. Джулиано делла Ровере. Мне знаком этот взгляд. Вы считаете, что я выжил из ума, но не спешите клеймить меня раньше времени. Вы не хуже меня знаете, что за столько лет я никогда не давал повода усомниться в себе. Придёт время, и вы всё узнаете.

Правая дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену, и в комнату влетел взмыленный Джоффре, откинув прилипшие ко лбу мокрые волосы.

– В чём дело, брат? – спросил Чезаре. – Неужели ты бежал марафон вокруг всего Рима?

– Оставь свои шутки, – тяжело дышал Джоффре. – У нас неприятности, причём весьма крупные. Папа скончался.

Агапито, Франческо Гасет и младший Борджиа разом устремили свой взгляд на герцога Валентино. По Риму прокатился колокольный звон. Чезаре подошёл к окну, распахнув ставни. Набатный звон становился всё громче и громче, подхваченный множеством церквей по всему городу.

– Двадцать семь дней, – сказал Чезаре. – Один из самых коротких понтификатов в истории нашей церкви.

– Тебя правда волнует только это?! – воскликнул Джоффре. – Нельзя медлить. Мы должны разработать план.

– Успокойся, – осадил герцог брата, резко повернувшись к нему. – Если ты думаешь, что твоя паника нам поможет, то я тебя разочарую – этот не так. Мы должны сохранить трезвый рассудок и холодную голову.

– Думаешь, смерть Папы единственное, что заботит меня? – не унимался Джоффре. – Венеция. Сопротивление Романьи и трудности Орсини в Римской Кампанье разозлили её. Бартоломео д’Альвиано ведёт войска к Риму, заявив, что уничтожит зло в самом его источнике.

– Это обернётся бойней, – констатировал Агапито. – Д’Альвиано готов уничтожить нас любой ценой.

– Значит он во век её не уплатит, – отрезал Чезаре. – Бартоломео не так глуп, чтобы вторгнуться в Рим во время траура. Честь для него не пустой звук. Однако его жажда уничтожить меня может пересилить этот принцип. Мы должны подстраховаться. Как скоро венецианцы достигнут стен Рима?

– Через три дня, – ответил Джоффре.

– Отлично. У нас ещё есть немного времени. В Ватикане нам не укрыться. Нужно уходить в замок Святого Ангела. Как главнокомандующий папскими войсками я перевожу крепость на осадное положение. Джоффре, отправляйся к нашей матери и перевези её в замок. Агапито, отправь гонца к Микелотто. Пусть его отряды выступят к Риму как можно скорее. Если д’Альвиано войдёт в город, мы запрём его в нём.

Джоффре выбежал из комнаты также быстро, как и оказался в ней. Следом удалились Агапито и Франческо Гасет. Секретарь герцога поспешил было к лестнице, ведущей в его покои, но Гасет остановил его, подозвав к оконной нише.

– Полагаю, время увиливаний прошло, дорогой Агапито, – сказал Франческо. – Предлагаю поговорить на чистоту.

– О чём ты? – недоумевал секретарь.

– О Чезаре. Он беспокоит меня, особенно его решения, которыми он приведёт себя и всех нас к поражению и последующей гибели.

– Объяснись.

– Подумай сам. Почему он не желает хотя бы попытаться сделать Папой Алессандро Фарнезе? Вместо этого он готов сблизиться с делла Ровере, который не думает ни о чём ином, кроме как о падении Борджиа. Тебя ведь самого это удивляет не меньше меня. В сравнении с де Карвахалем, д’Амбуазом и тем более делла Ровере, Фарнезе лучший вариант среди худших. Или Чезаре полагает, что сумеет подчинить делла Ровере своей воле, как он собирался сделать со своим покойным кузеном Хуаном?

– Но почему ты считаешь, что герцог сможет подчинить себе Алессандро?

– Шутишь? Взгляни на делла Ровере и на Алессандро. Фарнезе хитёр, но не настолько, чтобы превзойти Борджиа. В конце концов, именно Борджиа укрепили положение Фарнезе, но Чезаре ничего не стоит лишить их того, что они имеют сейчас благодаря Папе Александру. Посему оказать давление на Алессандро проще, нежели на Джулиано.

– Если герцог так решил, значит так нужно, – пожал плечами Агапито.

– Вот именно. Он не желает делиться своими планами с нами. Теми, кто поддерживал его во всём и всегда. Да ещё готов отдать могущество тому, кто желал смерти его отцу.

– К чему ты клонишь?

– Можешь сообщить мои слова герцогу, но я опасаюсь, что малярия затуманила его разум. Он никогда не пошёл бы на сближение с делла Ровере.

– Но ведь Чезаре доверился Джулиано, когда требовалось добыть голос кардинала Хименеса.

– Однако герцог не терял бдительности и всегда держал ухо востро подле делла Ровере. А что теперь? Он намерен даровать ему папскую тиару. Если Джулиано займёт престол Святого Петра, падение Борджиа станет вопросом времени, а его сторонникам придётся непросто в Риме.

– Не кажется ли тебе, что ты преувеличиваешь? – прищурился Агапито.

– Отнюдь, – ответил Гасет. – Пройдёт несколько месяцев, и ты убедишься в этом. Кого Господь желает погубить, того лишает разума.

На мгновение Агапито задумался. Не загоняет ли герцог Валентино себя в ловушку, подобно мятежным кондотьерам, которые не распознали совершенно детский подвох в договорённости с Чезаре?

– И что же ты намерен делать? – поинтересовался Агапито.

– Наблюдать. Сейчас это единственное, что мы можем сделать. Но помни, Агапито, позволив делла Ровере воцариться в Ватикане, Чезаре сам прыгнет в пропасть, которая поглотит его подобно голодному зверю.

Слова Франческо Гасета озадачили Агапито, провожавшего настороженным взглядом папского секретаря. «А что, если Гасет в чём-то прав? – подумал Агапито, идя по коридору. – Герцог ни при каких условиях не пошёл бы на такой шаг. С другой стороны, манёвры герцога часто вызывали у меня немало вопросов, но они всегда оборачивались его победой. Так или иначе, я не оставлю своего господина одного на поле боя. Не уподоблюсь предателям, которые то обнажали против него оружие, то приходили со склонённой головой, моля о прощении».

***

Под покровом ночи, пока в Ватикане шла подготовка к похоронам Папы Пия III, скрыв лицо под маской, Чезаре прибыл в Латеранский дворец. Молодой слуга провёл герцога в кабинет Джулиано делла Ровере.

– А, Чезаре, прошу, входи, – радушно сказал кардинал, предложив герцогу Валентино бокал вина. – Рад, что ты всё же принял моё предложение о встрече. Но что ещё больше меня радует – это видеть тебя окрепшим и оправившемся от малярии. Однако ты ещё слишком бледен.

– Благодарю за заботу, кардинал делла Ровере, – ответил Чезаре, сняв маску с лица и взяв бокал вина, – но полагаю, вы пригласили меня не за тем, чтобы справиться о моём здоровье. Предлагаю перейти к делу.

– Хорошо.

Джулиано делла Ровере указал Чезаре на кресло, стоявшее напротив другого, в которое сел сам кардинал.

– Как ты понимаешь, – начал делла Ровере, – приближается новый конклав. Мы не можем заставлять добрых христиан томиться в ожидании. Церковь нуждается в наместнике Господа на Земле, и эту нужду необходимо утолить как можно скорее, учитывая, что происходит в Центральной Италии. Велика вероятность, что тупик, в котором оказалась Священная коллегия на прошлом конклаве, может повториться, что сыграет на руку нашим недругам, заливающим кровью папские земли. Имена фаворитов не изменятся: ни д’Амбуаз, ни Риарио, ни Карафа, ни даже де Карвахаль не наберут необходимого большинства. Но мы не можем вновь оттянуть время очередным старцем, который умрёт через месяц. Церкви нужен здравомыслящий Папа, который сумеет обеспечить её процветание, встав не только на защиту веры, но и тех, кто её исповедует.

– И этим Папой вы видите себя, – докончил Чезаре. – Но вам нужны голоса моих испанских кардиналов.

– Предвижу твой вопрос: «Почему ты должен помочь именно мне занять престол?». Я отвечу. Как я уже говорил, Родриго проявил ко мне милосердие тогда, когда с лёгкостью мог заточить в темницу или вовсе казнить. Он забыл прошлые обиды, а я оказал тебе разного рода помощь во Франции. Даже закрыл глаза на события в Сенигаллии, не без труда, разумеется, но закрыл. Так пусть же избрание на папство станет кульминацией моей помощи тебе. Тем более на данный момент ты в ней нуждаешься, как путник в воде, блуждая по знойной пустыне.

– И в чём же будет выражаться твоя помощь, если я проведу вас к престолу Святого Петра? – спросил Чезаре.

– Твоё государство разрывают на части. Став Папой, я не замедлю утвердить твою власть в Романье раз и навсегда, а также сохраню за тобой звание гонфалоньера церкви, зная, насколько ты ценен для Ватикана, и что ты непременно продолжишь укреплять и расширять влияние церкви. Однако ты верно подметил, мне не обойтись без поддержки твоих испанских кардиналов.

Чезаре задумался. Привести к власти того, кто неоднократно помышлял об уничтожении твоей семьи и прикладывал все усилия для этого – верх безумства. Но с другой стороны, в чём ошибочны мысли делла Ровере? Чезаре лишился всех кандидатов, которых он желал провести на престол Святого Петра. Если бы малярия не свалила его с ног и не погубила кузена Хуана, всё сложилось бы по-иному. Ни д’Амбуазу, ни де Карвахалю не набрать необходимого количества голосов, а значит, выбора нет. Примерно минуту ещё обдумывая предложение Джулиано делла Ровере, Чезаре сказал:

– Я принимаю ваше предложение, делла Ровере. Вы получите поддержку испанских кардиналов, но должны публично признать мои права на Романью и утвердить на посту гонфалоньера церкви. Кроме того, наш договор должен быть закреплён на бумаге.

– Согласен.

Вернувшись в замок Святого Ангела, Чезаре застал Агапито в своей приёмной.

– Агапито? – удивился Чезаре. – Что ты тут делаешь? Я думал, ты спишь.

– Проклятая бессонница, ваша светлость, – ответил Агапито. – Кроме того, мне необходимо с вами поговорить.

– Слушаю, – сказал Чезаре, скинув с плеч плащ и отдав его слуге.

– Ваша светлость, не в моих правилах обсуждать ваши решения, но вы действительно намерены сделать Папой делла Ровере, первостепенного врага вашей семьи? Вряд ли ваш отец одобрил бы это.

– Думаешь, я глупец, Агапито? Наивный ребёнок? Мой отец действительно мог в любой момент покончить с делла Ровере, но не сделал этого, проявив к нему недюжинное милосердие, природа которого мне не ясна по сей день. Он пытался пробудить во мне то же чувство, стараясь научить прощать, что я делал далеко не всегда. Разумеется, я не верю в полное дружелюбие делла Ровере, но разве у меня есть выбор? Назови мне имя того, кто станет Папой даже с поддержкой моих кардиналов, и не будет представлять для меня угрозы? Любого, кроме Фарнезе. Не можешь? Делла Ровере не Бог и не дьявол, а смертный человек из плоти и крови, имеющий свои слабости и страсти. Отец учил меня, что к любому человеку можно найти подход, зная его сильные и слабые стороны. Именно на эти рычаги я и собираюсь надавить, возведя делла Ровере на папский престол.

– Но каким образом? Какое оружие есть у вас против Джулиано?

–Хотя бы то, что он нуждается в опытном и надёжном гонфалоньере церкви. А лучше меня делла Ровере не найти, если он намерен изгнать венецианцев из Романьи. И он это знает. Как видишь, его цели совпадают с моими, пока что.

– Но разве делла Ровере не может назначить другого гонфалоньера?

– На данный момент нет. Он с удовольствием пожаловал бы этот пост своему сыну Рафаэле, умершему год назад. Но теперь у делла Ровере нет подходящего кандидата. Из детей у него осталась лишь незаконнорождённая дочь Филичия, которая не может ни на что претендовать. Поэтому, как только я выдворю венецианцев из Центральной Италии и восстановлю свою власть, Джулиано побоится низложить меня, видя сколь велики мой авторитет и военная мощь.

– Неужели у делла Ровере, беспрестанно обвинявшего вашего отца в пренебрежении церковными заповедями и законами жизни кардинала, тоже есть дети? – вздохнул Агапито. – Как иронично.

– Всегда проще увидеть порочность в ком-то другом, нежели в самом себе. Мы стараемся сокрыть собственные грехи в глубинах нашей души, в то же время, позволяя себе судить других за те же ошибки. Однако теперь мы можем уличить делла Ровере не только в нарушении обета безбрачия, но и в симонии. Заключив со мной договор, он подписался под тем грехом, в котором так рьяно обвинял моего отца. Ирония судьбы не лишена юмора.

***

Ветер играл каштановыми локонами Чезаре, который стоял на центральной лоджии замка Святого Ангела, положив руки на мраморный парапет. Рим, раскинувшийся словно на шахматной доске, бурлил. Народ стекался на площадь Святого Петра, ожидая объявления об избрании нового понтифика. В отличие от горожан, занятых жаркими спорами о том, кто же станет следующим наместником Господа на Земле, герцог Валентино прекрасно знал исход конклава, отчего Джоффре, нервно расхаживавший за спиной брата, был взбешён до крайности, едва не захлёбываясь собственным гневом.

– Как ты мог позволить делла Ровере получить папскую тиару?! – кричал Джоффре, размахивая руками. – Поднести этому псу высшую власть на блюде? Тому, кто мечтает уничтожить нас!

Слова Джоффре рассыпались о глухую невидимую стену, выстроенную вокруг Чезаре. Слушая гневные речи брата, герцог Валентино не позволял сомнениям пошатнуть его линию обороны. Он был уверен, что сделал верный расчёт.

– Одно дело д’Амбуаз и де Карвахаль, но Фарнезе, – не унимался Джоффре. – Почему ты не попытался оказать поддержку Алессандро, чья сестра любила нашего отца? Почему проигнорировал советы Гасета и Агапито?

– Любовь Джулии к нашему отцу была столь же велика, как её расчётливость и прагматичность, – ответил Чезаре, не повернувшись к Джоффре. – Не тешь себя иллюзиями, будто она не думала о собственной выгоде, прыгая в постель к нашему отцу, даже если и любила его. Алессандро только кажется наивным простачком, но в действительности одному Богу известно, на что он готов пойти, дабы обрести собственное имя, отчуждённое от лона сестры. Иное дело делла Ровере, сети которого мы уже не раз распутывали, и цели его совпадают с моими. Что же до д’Амбуаза и де Карвахаля, то даже с моей помощью им не набрать необходимого количества голосов. Конклав вновь оказался бы в тупике, и что потом? Вновь оттягивать время немощным старцем, которые испустит дух через месяц? Я не желаю ввергать Рим в ещё больший хаос, но намерен пресечь его раз и навсегда. Ты как обычно предаёшься преждевременной панике, брат. Я уже не раз говорил, что враг в одночасье может стать другом при наличии общий целей и общего противника.

– К делла Ровере это не относится. Он никогда не был нам другом. Я не понимаю, что с тобой происходит? Неужели малярия и впрямь помутила твой разум, сделала слепцом? Тебя, Чезаре Борджиа, мыслящего на десять шагов вперёд, сумевшего распутать заговор кондотьеров, объединить Романью и заставить содрогаться каждого при одном лишь упоминании твоего имени? А теперь ты собственными руками наделил могуществом того, кто станет причиной нашей гибели, и в первую очередь твоей.

Раздался колокольный звон. Через пару минут Чезаре и Джоффре увидели клубы белого дыма, уносимых ветром.

– Слышишь, Чезаре? – сказал Джоффре, указав в сторону Ватикана. – Этот звон – набат по нашему благополучию в Италии.

Чезаре вновь пропустил мимо ушей колкие слова брата. Герцог Валентино и Джоффре вернулись в кабинет, ожидая Агапито, который появился через полчаса. Играя скулами, Чезаре едва сдерживал гнев, подогреваемый нескончаемыми упрёками Джоффре. Потому, когда появился Агапито, герцог возрадовался.

– Всё прошло, как было запланировано, ваша светлость, – сказал секретарь. – Делла Ровере избран новым Папой, принявшим имя Юлий Второй.

– Юлий? – переспросил Чезаре. – Он взял имя Юлия Цезаря.

– Как иронично, не правда ли? – съехидничал Джоффре. – Один Цезарь похоронит другого Цезаря. С меня довольно! Если ты утратил здравый рассудок, то я нет. Я последую примеру Гасета и немедленно покину Рим, пока этот капкан не захлопнулся.

– Что ты сказал? – резко повернулся к брату Чезаре.

– Ты слышал, брат. Франческо покинул Рим, как только узнал, что ты намерен возвести делла Ровере на папский престол.

Чезаре бросил гневный взгляд на Агапито, не повернув головы.

– А ты? Ты знал об этом? Знал и молчал?

– Вовсе нет, ваша светлость, – замотал головой Агапито. – Я готов поклясться собственной жизнью.

– Не вини Агапито, – вклинился Джоффре. – Он действительно ничего не знал. Гасет сообщил о своём решении только мне, и я не стал его останавливать.

– Вот оно что, – сказал Чезаре. – Оказывается, в моей семье завелись предатели, и что ещё хуже – трусы. Гнусные змеи, что прятались в саду. Иди, катись, куда хочешь вслед за Гасетом, но не жди, что в час нужды я откликнусь на твой зов. Теперь я понимаю, почему отец обделял тебя вниманием, отчего ты вечно прозябал в нашей с Лукрецией и Хуаном тени. Ты жалкий трус. Нерешительный трус и предатель, предавший свою семью.

– Называй меня, как тебе угодно, Чезаре, – огрызнулся Джоффре. – Время покажет, кто из нас был прав. Пусть я останусь без твоей поддержки, но буду жив, затворившись в Сквиллаче до поры до времени. Что касается тебя, ты ещё хлебнёшь горя из-за своего нового покровителя.

Резко развернувшись, Джоффре вышел из кабинета хлопнув дверью. Более Чезаре не взглянул на брата, скрывшегося за дверью. Сейчас его заботил Юлий II, который уже с первых шагов своего понтификата начал подражать Александру VI. Если Родриго Борджиа, выбирая себе папское имя, уподоблял себя Александру Великому, то Джулиано делла Ровере – Юлию Цезарю.

Часть 4. Глава 5. «Кого Господь желает погубить, того лишает разума»

Рим, ноябрь 1503 года.

И вновь зал консистории был полон кардиналами, светившихся довольными ухмылками. Наконец-то они дождались того дня, когда тройная тиара венчала голову первого соперника Борджиа. На троне с не менее довольным лицом сидел шестидесятилетний Папа Юлий II, по правую руку от которого стоял церемониймейстер Бурхард. Вновь Чезаре Борджиа предстал перед новым понтификом, поклонившись и прикоснувшись губами к его перстню.

– Подобно Нашему предшественнику, – начал Юлий II, – покойному Папе Пию Третьему, Мы желаем лишь мира не только нашей Святой Матери-Церкви, но и всей Италии. Однако этот путь весьма тернист, отчего его порой приходится прорубать мечом, встав на защиту христианской веры. И этим мечом станет Чезаре Борджиа, герцог Валентино, которого Мы утверждаем в должности гонфалоньера церкви, а также безоговорочно признаём его права на титул герцога Романьи.

Речь Папы не удивила кардиналов. Никто из них не верил, что Джулиано делла Ровере, потративший одиннадцать лет на борьбу с Борджиа, похоронит эту вражду навеки, даже с учётом того, что именно Борджиа привёл делла Ровере к престолу Святого Петра. В вопросах борьбы с ненавистными Борджиа Джулиано оставался беспринципным. Однако герцог Валентино по-прежнему верил, что вновь сумел выбраться из болота, в которое его упорно сталкивала судьба.

***

Ночь Чезаре провёл в своих апартаментах в Ватикане, куда ему позволил вернуться Юлий II. Рано утром следующего дня новый вице-канцлер кардинал Галеотто Франчотти делла Ровере сообщил герцогу, что Его Святейшество желает видеть его. Положив в рот последний кусок хлеба, крошки от которого упали на стол, Чезаре запил его вином и направился в папский кабинет.

– Вы желали меня видеть, Ваше Святейшество? – спросил Чезаре.

– Да, – ответил Юлий II. – Входи, Чезаре. Прежде чем перейти к делу, я хотел поблагодарить тебя за поддержку, оказанную твоими испанскими кардиналами на конклаве. В знак моей признательности, я предлагаю тебе упрочить наш союз. Насколько я знаю, ты готовишь помолвку своей дочери Луизы с сыном герцога Мантуанского. А что, если твоя дочь станет женой моего племянника Франческо? Уверен, этот брак сулит тебе намного больше пользы, нежели Мантуя.

– Благодарю Вас, Ваше Святейшество, я обязательно обдумаю Ваше предложение.

– Не волнуйся, с ответом я тебя не тороплю, – ответил Юлий II, откинувшись на спинку кресла. – Теперь поговорим о более важных проблемах. Учитывая, что агрессия Венеции в Центральной Италии продолжается, я направил несколько посланий городам Романьи, призвав их сохранять верность их законному господину – тебе, и не поддаваться на чьи-либо провокации.

В дверях появился вице-канцлер.

– Ваше Святейшество, прибыл посол Флорентийской республики, – сказал он.

– Отлично, Галеотто, – ответил Юлий II. – Как раз вовремя. Веди его сюда. А вот и третья причина, по которой я вызвал тебя, Чезаре. Пусть мы предупредили Романью, но настало время приструнить Венецию, и Флоренция выразила готовность обсудить этот вопрос. Поскольку ты главнокомандующий папской армией, твоё присутствие необходимо.

Папа жестом указал Чезаре встать справа от него, после чего в кабинет вошёл Никколо Макиавелли. Флорентиец поцеловал папский перстень, отвесив поклон Папе и поприветствовав герцога Валентино. Узнав, что Джулиано делла Ровере занял папский престол, Макиавелли был в недоумении. Он не понимал, как Чезаре мог допустить такое. Позволить своему заклятому врагу победить, даже, несмотря на то, что у делла Ровере было немало шансов стать приемником Пия III. Кардиналов подкупала не только ненависть Джулиано к Борджиа, но и его идеи независимого папства. Делла Ровере всячески убеждал своих братьев по сану, что разорвал все отношения с Францией и не намерен создавать подобие Авиньонского пленения. Единственная цель делла Ровере как Папы – способствовать укреплению влияния церкви, оберегая её от различных посягательств, в том числе иноземных. Однако сколь бы привлекательными и многообещающими не были намерения Юлия II относительно Рима и всей Италии, Никколо Макиавелли начал подозревать, что эпоха Борджиа подходит к концу, о чём свидетельствовала довольная ухмылка на лице Папы, которая не сходила с его лица с тех пор, как он облачился в белоснежную папскую сутану. «Кого Господь желает погубить, того лишает разума, – подумал Макиавелли, вспомнив фразу, сказанную ему самим герцогом Валентино».

– Добро пожаловать в Вечный город, мессер Никколо, – сказал Юлий II. – Великая радость переполняет нас от того, что Флоренция не пошла на поводу у агрессора, разоряющего Романью и всю Центральную Италию.

Макиавелли уловил двойной подтекст в словах Папы. Юлий II не назвал имени конкретного человека, которого считал агрессором, или государство, сеющее хаос и разрушение в Центрально Италии. Это можно было истолковать как благодарность Флоренции за то, что она нашла в себе силы оставить Венецию, и одновременно за то, что в своё время не поддалась сладким речам Борджиа. Разгадал ли Чезаре этот тонкий намёк в словах Юлия II, Никколо Макиавелли не знал.

– Благодарю, Ваше Святейшество, – ответил флорентиец. – Когда Венеция в пылу своих агрессивных действий начала проявлять активность в непосредственной близости от Тосканы, Синьория всерьёз забеспокоилась, поспешив покинуть лагерь дожа. Флоренция сожалеет, что приняла поспешное решение, примкнув к Венеции, и просит Ваше Святейшество и герцога Валентино, учитывая его непревзойдённый военный опыт и талант, сдержать аппетиты Венеции, будь то дипломатическим или военным путём.

– Мы понимаем опасения Флоренции, мессер Никколо, – ответил Юлий II, – и непременно сделаем всё возможное, чтобы жители Тосканы могли спать спокойно. Поскольку безопасность не только Флоренции, но и всей Италии в наших интересах.

– Ваше Святейшество, – вставил Чезаре, – могу с уверенностью заявить, что мне хватит и сотни солдат, чтобы изгнать венецианцев из Романьи, но каковы будут действия самой Флоренции?

– Что вы имеете в виду? – спросил Макиавелли.

– Я никогда не питал враждебных чувств к Флоренции, чего не могу сказать об её правительстве в отношении меня. Но пока папская армия будет проливать кровь за Тоскану, что будет делать Синьория? Какую помощь она готова предоставить Риму?

– Несомненно, Синьория окажет поддержку папским войскам в борьбе с венецианцами.

– Оружием или монетой? Пока что практическая помощь Синьории ограничивалась лишь бесплодными обещаниями и заверениями, пусть и весьма красноречивыми.

– Сожалею, Никколо, но герцог Валентино прав, – согласился Юлий II. – Действия Венеции наша общая проблема, а значит, и решать её мы должны общими усилиями.

– Я не замедлю передать ваш ответ Синьории, – сказал Никколо Макиавелли.

На этом аудиенция была окончена. Флорентиец покинул кабинет, следом удалился и Чезаре, столкнувшись в коридоре с Агапито.

– Ваша светлость, я искал вас, – сказал секретарь. – Венецианцы предприняли попытку взять штурмом Имолу. Город выдержал, заявив о непоколебимой верности Борджиа. Разъярённые своей неудачей, венецианцы выступили на Римини при поддержке Пандольфо Малатесты. К несчастью город пал, а Мелетеста заявил о восстановлении своей власти, но уже не как самостоятельный синьор, а как наместник Венеции.

– Что не помешает ему продолжить вытягивать деньги из своих подданных, – заметил Чезаре.

Взглянув в окно, Чезаре выдержал небольшую паузу, затем вновь повернулся к Агапито.

– С меня довольно, – сказал герцог. – Медлить больше нельзя. Как государь я не могу оставить свой народ в час нужды. Слишком долго я смотрел, как венецианцы шагали по моему герцогству, оставляя кровавые следы, а я ничего не мог с этим сделать. Пусть моя армия готовится к выступлению.

– Но есть одно важное и неприятное обстоятельство, способное вызвать некоторые осложнения. Отряды Микелотто с трудом противостоят Орсини в Римской Кампанье. Напрямую нам не добраться до Романьи без потерь. Значит, придётся выспрашивать у Флоренции дозволения пересечь Тоскану. А учитывая опыт прошлого, вряд ли нам это удастся.

– Значит, я попытаюсь убедить Папу предоставить мне специальные пропускные письма, которые мы отправим Синьории. Не думаю, что они рискнут воспротивиться воле понтифика, тем более такого, как делла Ровере.

– Но если Синьория всё же снова затеет двойную игру, отказавшись пропустить наши войска?

– Тогда Флоренция в очередной раз проявит свою ненадёжность как союзника, что вызовет неудовольствие Папы Юлия. Тогда, возможно, мне удастся уговорить его позволить мне захватить ещё и Флоренцию, присоединив её к Папской области под предлогом ликвидации опасности, которая может исходить от действий Синьории. Для делла Ровере это не станет оскорблением, так как он давно порвал с Францией, желая избавить Италию от иноземного влияния.

– То есть, его цели не имеют кардинальных отличий от ваших и тех, которые преследовал ваш отец?

– О том и речь, Агапито. А для этого Юлию нужен надёжный полководец, которому можно доверить столь опасные и важные поручения. Как видишь, я всё рассчитал абсолютно точно. Сегодня ты мне больше не нужен. Можешь быть свободен, но держи меня в курсе всех событий в Романье. Сейчас нам остаётся только ждать.

***

К середине ноября армия Чезаре была полностью укомплектована и могла выступить в поход в любой день, чтобы начать отвоёвывать Романью у Венеции. Юлий II отправил во Флоренцию гонца с пропускными письмами для Чезаре, о чём он и сообщил герцогу. Но Синьория хранила молчание, распаляя гнев герцога Валентино точно хворостом, подброшенным в пляшущий костёр.

– Я предупреждал, Ваше Святейшество, – гремел Чезаре, – я говорил, что Флоренция ненадёжна. Пытаться заключить с ней союз всё равно, что строить замки из песка. Каждая минута промедления играет на руку Венеции. Пока я нахожусь здесь, Романья молит о помощи, ожидая от нас немедленных действий.

– Считаешь, Флоренция умышленно тянет время? – спросил Юлий II.

– В том нет никаких сомнений. Возможно, Синьория хочет изгнать венецианцев не меньше нас, но надеется избежать прохода моей армии через Тоскану.

– Возможно, она опасается повторения ситуации с Ареццо, – заметил Папа.

– Будь моя воля, я бы и пальцем не пошевелил, отдав Флоренцию на откуп венецианцам, но в огне пылают не только папские земли, но и моё герцогство, до которого я могу благополучно добраться только через Тоскану. Неужели вас как понтифика не оскорбляет столь легкомысленное отношение к церкви и её авторитету со стороны Флоренции?

– А что Макиавелли? Насколько мне известно, ты не питаешь к нему неприязни, а наоборот принимаешь как друга. Быть может, ему удастся повлиять на решения Синьории?

– Никколо единственный среди чиновников Синьории, сопереживающий моему делу, но все его попытки раскрыть глаза своему недальновидному правительству потерпели неудачу.

– И каковы же твои предложения?

– Предоставьте мне пять больших галеонов для перевозки моих войск, – ответил Чезаре, уперев ладони в столешницу и склонившись над Юлием II. – Пока Микелотто прорубает себе путь к Романье через отряды Орсини, я доберусь до Генуи и вступлю в Романью с северо-запада. Так мы нанесём удар с двух направлений, и венецианцы окажется между молотом и наковальней.

Юлий II задумался, почесав седую, доходившую до уровня груди, бороду.

– Хорошо, пусть будет по-твоему, – ответил он. – Я предоставлю тебе корабли для похода на Романью. Ты прав, мы не можем больше ждать, и я не замедлю напомнить Флоренции об её обещаниях и каре за препятствование Богоугодному делу. Через три дня галеоны прибудут в гавань Остии, ожидая тебя и твоих солдат. Иди и возвращайся с победой, как делал это прежде, отстаивая интересы церкви.

– Будьте покойны, Ваше Святейшество, я отстою её честь.

Через два дня ранним утром, вновь возглавив папские войска, Чезаре выступил к Остии. За час до отъезда он узнал, что Фаэнца захвачена венецианцами, отчего желание отплыть в Геную как можно скорее распирало его изнутри всё сильнее. К полудню папская армия достигла Остии. Проехав центр города, герцогская армия выехала на пристань. Чезаре резко остановил свои отряды. От увиденного его глаза округлились почти до размера дуката.

– Кораблей нет, – сказал себе Чезаре, осматривая пять пустующих причалов.

За спиной он услышал голос Агапито.

– Ваша светлость, прибыл кардинал Рафаэле Риарио, – сказал секретарь. – Он желает немедленно говорить с вами.

Ещё раз бросив взгляд на пустующую пристань, где должны были быть галеоны, Чезаре спешился и последовал за Агапито. Приезд кардинала Риарио удивил герцога. На сердце у него стало неспокойно. Чезаре увидел кардинала Рафаэле Риарио в окружении небольшого отряды вооружённых солдат, на которых горожане то и дело опасливо оглядывались, проходя мимо.

– В чём дело, кардинал Риарио? – поинтересовался Чезаре.

– Я прибыл с посланием от Его Святейшества, – ответил Рафаэле, поправив растрепавшиеся на ветру, густые тёмные волосы. – Увы, ваше путешествие придётся отложить, герцог. Это приказ Папы Юлия.

– Отложить? – переспросил Чезаре. – Что за вздор? На основании чего? Я должен немедленно отплыть в Геную, также выполняя приказ Папы, однако не наблюдаю, обещанных мне галеонов.

– Теперь не должны, и никакой флот не придёт.

Кардинал Рафаэле достал из-за пазухи письмо с папской печатью и передал его герцогу. Сломав печать, Чезаре начал читать про себя, шевеля губами.

– Как это понимать?! – вскричал герцог, смяв письмо в руках.

– Его Святейшество Папа Юлий Второй отменяет ваш поход в Романью, герцог, и повелевает вам немедленно возвратить Форли, Имолу и прочие романские области их законному сюзерену, то есть Ватикану. Отныне наместником Романьи становится Джованни Сакки, епископ Рагузский, назначенный на этот пост по приказу Папы.

Мысли хаотично перемешались в голове Чезаре, путаясь между собой. Он никак не ожидал такого предательства и сокрушительного удара в спину. Герцог не мог понять, как это произошло, ведь ему казалось, что он предусмотрел абсолютно всё. Неужели он действительно угодил в ловушку? От гнева и нарастающего отчаяния Чезаре хотел схватиться за кинжал и перерезать кардиналу горло в отместку вероломному Юлию II, поскольку Рафаэле Риарио приходился тому двоюродным племянником.

– Никогда! – воскликнул Чезаре, швырнув в кардинала скомканное письмо. – Романья принадлежит мне. Я её законный повелитель. Я присоединил её к Папской области. Мои люди проливали свою кровь, объединяя эти территории.

– Сожалею, Чезаре, но эти земли больше не ваши, – спокойно ответил Рафаэле Риарио, сохраняя невозмутимость. – Папа направил послание в Романью, объявив вас узурпатором, незаконно получившим власть благодаря преступным деяниям вашего отца. Посему Его Святейшество освобождает города Романьи от присяги, данной вам. Отныне Романья переходит под протекцию церкви.

– Вот как? Юлий желает прибрать к рукам то, что я и Папа Александр строили на протяжении одиннадцати лет? Территории, на которых мы укрепили власть церкви? Стало быть, я выполнил за Него всю грязную работу. Пусть и не помышляет об этом. Он не получит ни пяди романской земли.

– В таком случае, герцог, я объявляю вас пленником Его Святейшества. Арестовать!

За считанные секунды солдаты, стоявшие за спиной кардинала Рафаэле Риарио, окружили Чезаре, обнажив мечи и алебарды.

– Разоружить и заковать его в кандалы, – добавил кардинал Риарио. – Чезаре Борджиа, вы будете доставлены в Рим, ожидая решения Папы Юлия о вашей судьбе.

В то же мгновение войска, которые возглавлял герцог, подчинились приказу кардинала Риарио. С ужасом Чезаре понял, что попал в хитроумную и тщательно спланированную западню Юлия II, из которой выбраться не представлялось возможным. С тяжёлым сердцем он понял, что совершил непоправимую ошибку. Самонадеянность сыграла с герцогом Валентино злую шутку, а удача, сопутствовавшая всё это время, изменила с делла Ровере. Чезаре попал в ловушку, достойную его самого. Юлий II мастерски воспроизвёл тактику, которой герцог Валентино уничтожил кондотьеров-мятежников, заманив их в Сенигаллию. При этой мысли, чувствуя, как его запястья обхватывают холодные кандалы, герцог невольно вспомнил фразу, сказанную в тот день Никколо Макиавелли: «Приятно обхитрить того, кто мнит себя хитрейшим». Теперь Чезаре в полной мере испытал то, что было на душе у Вителлоццо Вителли, Оливеротто да Фермо и братьев Орсини.

***

«Моя дорогая Лукреция, прошло три дня, как меня доставили в Рим. Делла Ровере перехитрил меня. Все мои замыслы превращены в пепел и развеяны по ветру. И я не знаю, чего мне ещё ждать. К моему великому удивлению Папа не бросил меня гнить в каземате замка Святого Ангела, но позволил жить в моих апартаментах в папском дворце, как почётному пленнику. Что ещё более удивительное, Юлий не лишил меня звания гонфалоньера церкви, во всяком случае, пока. Три дня я наблюдаю сквозь, предусмотрительно установленные в моих апартаментах, решётки за Божьим светом, не в силах вырваться к нему. Избавив себя от необходимости позволять мне хоть изредка покидать мою золотую клетку, делла Ровере приказал принести мне чан, в котором каждый день меняют воду, чтобы я мог выкупаться. А для того, чтобы испорожниться мне приходится пользоваться ведром в самом дальнем углу моей темницы. Однако допускать ко мне брадобрея Папа отказывается, отчего через несколько месяцев моя борода закроет шею, если я не вырвусь на свободу и если вообще останусь жив. Моими единственными посетителями являются стражники, приносящие чистую одежду и бельё, оставляя их на пороге вместе с тарелкой еды. Я вовсе не опасаюсь отравления. Делла Ровере нужно, чтобы я сдал верные мне города в Романье. Поэтому я нужен ему живым, дабы подписать собственное отречение. К тому же, если народ узнает о моей внезапной смерти, то непременно взбунтуются, обвинив Папу. Зная об этом, делла Ровере остережётся подавлять бунт репрессиями, чтобы его не обвинили в тирании, а меня не воспринимали как мученика. Однако он и без того развяжет себе руки, отплатив мне за всё. Так или иначе, но единственное, что отделяет меня от могилы – мой отказ сдавать Романью. Однако меня всё чаще посещают мысли о предсмертных моментах, которые переживает смертник. Я столько раз посылал людей на смерть, с лёгкостью обрывая их жизни, не подозревая, что чувствовали они в последние дни, часы или даже минуты своего пребывания в этом мире. Раньше я думал, что могу жить вечно, что случается с каждым в определённый период жизни, но сейчас впервые я задаюсь вопросом, которым не задавался даже в бреду малярийной лихорадки: «Сколько же Господь позволит мне жить на этом свете?». Предвкушая встречу с отцом и братом, я думаю о том, что будет с моим герцогством, с женой и дочерью, которых судьба не позволяла мне увидеть. Но самое главное – что станется Джоффре, которого я несправедливо оскорбил, обвинив в трусости и никчёмности, что будет с тобой, моя милая Лукреция. За встречу с тобой я отдал бы все земные богатства.

Не знаю, попадёт ли моё письмо к тебе в руки. Быть может, делла Ровере будет хвататься за живот от смеха, читая эти строки, пропитанные моими страданиями. Мне нужна твоя помощь, Лукреция. Напомни своему мужу, Альфонсо д’Эсте, что отныне он повязан с нашей семьёй родственными узами, а значит, я рассчитываю на его помощь.

Вечно любящий тебя, брат Чезаре».

Едва Чезаре окончил писать, со вздохом оторвав перо от бумаги, как дверь распахнулась, и в комнату вошёл Юлий II.

– Меня восхищает твоя смелость делла Ровере, – сказал Чезаре, резко поднявшись с кресла. – Прийти ко мне в одиночку…

– В одиночку? – усмехнулся Папа. – За дверью стоят десять вооруженных солдат. Даже если ты попытаешься убить меня голыми руками, тебя обездвижат прежде, чем ты успеешь сцепить свои руки на моей шее.

– И что же заставило тебя снизойти до меня? Представляю, каких усилий тебе это стоило.

– Мне сообщили, что ты упорно отказываешься подписать своё отречение и приказ о сдаче Романьи.

– Я бы рад сдаться, но вот проблема – не знаю, как это делается, – насмешливо ответил Чезаре. – Думаешь, если я отказал твоим ручным псам Риарио и Галеотто, то лично тебе я дам противоположный ответ, принеся на блюдечке то, что мы с отцом строили много лет?

– Во всяком случае, рассчитываю на это. В конце концов, кто как не ты согласился поддержать мою кандидатуру на папство при помощи своих кардиналов. Кто знает, на какой ещё безрассудный поступок ты способен.

– Забудь, я не отдам тебе Романью. Не дождёшься.

– А если я дарую тебе свободу или позволю встретиться с твоей обожаемой сестрой Лукрецией?

Чезаре громко рассмеялся.

– После того, как ты обошёлся со мной в благодарность за твоё избрание на папство, ты считаешь, будто меня можно купить обещаниями, о выполнении которых ты даже не помышляешь? Тебе нет веры, делла Ровере. Нарушив данное мне слово, скреплённое на бумаге и признанное публично, ты начал свой понтификат с подлого обмана. Благодаря мне ты носишь одеяния понтифика, благодаря мне твою голову венчает тройная тиара, а вся Европа трепещет пред тобой. Но судьба подшутила над тобой. На протяжении многих лет ты беспрестанно обвинял моего отца в симонии, при помощи которой сам стал Папой. Подобно моему отцу, ты мечтаешь объединить папские земли и укрепить своё влияние там, куда не успели добраться мы, но тебя гложет зависть, что не твоё папство положило этому начало. Так чем же ты отличаешься от моего отца?

– Не смей ровнять меня с этим нечестивцем, чьи руки по локоть в крови! – воскликнул Юлий II, шагнув вперёд.

– Может, ты и отрицаешь это, но истина лежит на поверхности, – ответил Чезаре, не спеша расхаживая по комнате. – При понтификате Папы Александра Центральная Италия стала единой. На её территориях воцарился мир, который принёс я. С моей помощью мой отец стал бы правителем единой Италии под знаменем Ватикана, чего тебе не достигнуть никогда. Хотя я мог обеспечить тебе такую возможность, которой ты себя лишил.

– Не переоценивай себя, Чезаре. Ведь именно твоя самонадеянность сгубила тебя. Ты действительно талантливый и опытный полководец и правитель, этого у тебя не отнять. Но ты вовсе не являешься незаменимым. Да, может мои цели и схожи с целями Родриго, но всё же в них есть одна принципиальная разница – в моих планах нет места для Борджиа. Честно говоря, я не думал, что тебя будет так легко провести, человека, столь мастерски владеющего ложью и двуличием. Даже не знаю, что произошло с твоим разумом. Да, я солгал тебе, но ради благой цели не стоит гнушаться вероломством. Твоё поражение обеспечит покой всей Италии, и если ради этого нужно пойти на обман, кто меня осудит? Видишь? Я воспользовался твоим же методом ведения борьбы, обернув его против тебя, но ради этого пришлось заслужить твоё доверие, сопереживая твоему делу. Избавившись от тебя, я окажу Италии неоценимую услугу, войдя в историю человеком, сумевшим остановить самого Чезаре Борджиа. Но вначале я займусь изобличением преступлений и пороков вашей семейки. Начну с кардинала Микьеля, которого вы с Родриго отравили. Говорят, секретарь кардинала, Асквинио де Колорадо, знает истинную причину смерти Микьеля.

Слова Юлия II били по Чезаре всё сильнее и сильнее, но герцог сохранял самообладание, прикрываясь им словно щитом. На его лице не дрогнул ни один мускул.

– Твоя ненависть к Борджиа сыграет с тобой злую шутку, делла Ровере, – сказал Чезаре. – Всем известно, какие показания тебя интересуют относительно моей семьи, не задумываясь об их истинности. А под пытками человек охотно признается, что может заставить луну светить днём, а солнце ночью, только бы его страданиям пришёл конец.

– Вижу, ты до сих пор веришь в свою счастливую звезду, – сложив руки на животе, сказал Юлий II. – Борешься до самого конца. Твоё упорство и стойкость всегда меня восхищали, Чезаре. Но даже от таких баловней судьбы как ты удача рано или поздно отворачивается, отыскав нового избранника. Что если я скажу тебе, что твой кондотьер Микелотто Корелла был разбит отрядами Джанпаоло Бальони и взят в плен?

Этот удар разрушил последнюю стену сопротивления Чезаре. Упорный, целеустремлённый и не сгибаемый до самого конца, герцог всегда слыл реалистом, трезво оценивающим ситуацию. В этот момент он осознал, что надежда на отряды Микелотто, которые могли бы ворваться в Рим, взяв Ватикан в кольцо, рухнула. К тому же герцог не мог знать, дойдёт ли его письмо до Лукреции. Разумеется, он попытается отослать его, но нет гарантии, что Феррара придёт ему на помощь даже под натиском Лукреции. С тяжёлым грузом на сердце Чезаре понял, что в данный момент ему не переиграть Юлия II.

– Скоро Микелотто будет доставлен в замок Святого Ангела, и я лично займусь его допросом, – добавил Папа. – В одночасье ты лишился всего, но видимо такова судьба. Как видишь, иного выбора у тебя нет. Единственное, что тебе остаётся – сдать Романью. Запомни, Чезаре, будь ты умён, красив, талантлив или целеустремлён, но если ты сознательно наносишь вред другим, придёт время, когда и ты лишишься всего.

Выдержав минутную паузу, Чезаре взглянул на Юлия II с болью в глазах, которую он не мог скрыть никакой маской.

– Пусть будет по-твоему, – сказал герцог. – Я подпишу своё отречение и приказ о сдаче городов в Романье. Сообщу все пароли для комендантов моих крепостей. Но прежде чем ты уйдёшь, ответь мне, сколько вреда ты причинишь тем людям, которые добровольно хотели жить под властью Борджиа, избавившись от тех, кто годами угнетал и обирал их? Сколько людей простится с жизнью в твоей безумной погоне за местью моей семье? Вспомни свою фразу, когда будешь пытать очередного беднягу, выбивая у него компромат на меня и мою семью.

Часть 4. Глава 6. Надежда

Рим, январь 1504 года.

Со свинцового сумеречного неба срывался снег. Сквозь решётку, Чезаре наблюдал за раскинувшимся вдали Римом, перебирая мрачные мысли. За три месяца своего заточения герцог Валентино в полной мере вкусил горькую пилюлю, поднесённую ему судьбой. Всё это время он беспрестанно посылал Лукреции одно письмо за другим, не зная, дошло ли до неё хотя бы одно. Пребывая в четырёх стенах столь продолжительный срок, Чезаре потерял счёт времени. Он не мог понять, какой сегодня день, а главное, что творится за пределами его тюрьмы. Гнев наполнил сердце герцога, гнев, направляемый на Юлия II и на самого себя. Каждый день Чезаре проклинал себя за то, что повёл себя как наивный, глупый ребёнок, который купился на сладкие, но лживые обещания. Герцог загнал себя в болото, от которого его пытались оградить Агапито, Франческо Гасет и Джоффре. Теперь, покинутый и томящийся в собственных покоях, он вынужден пожинать горькие плоды своей самонадеянности, которая подвела его.

За спиной скрипнула дверь. Чезаре не обернулся, поскольку полагал, что явились стражники с едой. Но голос, который он услышал, заставил его вздрогнуть от неожиданной и неописуемой радости.

– Добрый вечер, ваша светлость.

– Де Карвахаль?! – воскликнул Чезаре, подбежав к кардиналу. – Что ты здесь делаешь?

– Я пришёл за вами, синьор, – улыбнулся Бернардино. – Собирайтесь. Пришло время вам покинуть вашу темницу.

– Что? Но как? Агапито? Джоффре? Лукреция?

– К сожалению, от Агапито, герцога Сквиллаче и мадонны Лукреции никаких вестей не поступало.

– Тогда в чём дело? – спросил Чезаре поникшим голосом.

– Папа решил переправить вас в Остию.

– Остия? – переспросил Чезаре. – Но зачем?

– Вероятно, Юлий намерен отправить вас во Францию, чтобы вы находились как можно дальше от Италии, но пока что вы будете пребывать в Остии, ожидая решения Папы.

– Сменю одну золотую клетку на другую, – равнодушно констатировал Чезаре.

– Ненадолго, – понизив голос, сказал кардинал, подойдя ближе к Чезаре и оглядываясь по сторонам.

– То есть? – оживился герцог и напряг слух.

– Мы обсудим это не здесь и не сейчас, ваша светлость.

– Тебе известно что-нибудь о Микелотто?

– Немного. Он заточён в замке Святого Ангела. Каждый день из него выбивают показания против вас и вашей семьи. Но, насколько мне известно, он молчит, как мертвец. Увы, помочь ему вы не сможете, вам следует подумать о себе. Наберитесь терпения, ваша светлость. В Остии я всё вам объясню.

Быстро переодевшись в свой чёрный костюм, Чезаре последовал за Бернардино де Карвахалем. У подножья лестницы, ведущей во дворец, их уже ждала карета, запряжённая двумя лошадьми и сопровождаемая небольшим конным отрядом. Путь герцога Валентино и кардинала де Карвахаля лежал на юго-восток. Всю дорогу Чезаре пытался заставить Бернардино вымолвить хоть слово о его замысле, но тот был нем, как рыба, всячески отводя тему в иное русло. Но герцог не унимался, будучи всё время настороже. Неужели судьба решила сжалиться над ним, даровав шанс на спасение и желанную свободу? К ночи кавалькада прибыла в Остию. Чезаре перевезли во дворец, принадлежавший Юлию II. Первое, на что обратил внимание герцог, осмотрев свои новые покои почётного пленника – решётки, установленные на окнах. «Скользкий змей как всегда предусмотрителен, – подумал Чезаре». На мгновение ему показалось, что ничего не изменилось: та же кровать, чан с водой, ведро и, наконец, стол с одним единственным креслом. Вдоль стен стояли по два высоких подсвечника, освещавших расписанные фресками стены.

– Теперь, наконец, ты расскажешь, что задумал? – спросил Чезаре, повернувшись к де Карвахалю.

– Кажется, у нас появился шанс вызволить вас, – ответил кардинал, не повышая голоса. – До Рима дошли известия об успехе Испании в атаке на французские войска. Гонсало де Кордова вынудил тех отступить в битве при Гарильяно. Конечно, французы огрызаются, но постепенно их оттесняют к северу.

– Если это так, то скоро Людовик может потерять контроль над югом, а позднее, возможно, и над севером, – предположил Чезаре.

– В любом случае, победы испанцев утвердят власть Их Католических Величеств в Неаполе, а испанская партия упрочит своё влияние в Священной коллегии. Мы попытаемся надавить на Папу Юлия, в надежде убедить его дать вам свободу. Нашими усилиями испанский посол выступил в вашу защиту перед Папой. Наберитесь терпения, ваша светлость. Испанские кардиналы не забыли о милости вашего отца, упокой Господь его душу.

– А Романья? Что с моими владениями?

– Пока что Папе не удалось прибрать их к своим рукам, – ответил Бернардино де Карвахаль. – На прошлой неделе он направил в Романью послов, объявивших о вашем отречении. Из-за этого во многих городах Романьи начались массовые протесты, отчего папским послам пришлось вскорости уносить ноги. Горожане были готовы голыми руками разорвать ватиканских чиновников.

– Должно быть, Папа ревел громче Везувия? – съязвил Чезаре.

– И сотрясал воздух сильнее Борея. Я слышал, что комендант Чезены впустил папского посла в город и тут же приказал его повесить. Жители Романьи требуют от Юлия вашего освобождения, настаивая, что вы их истинный повелитель.

– Значит, ещё не всё потеряно, – улыбнулся Чезаре. – Меня поддерживает вся Романья, против которой делла Ровере не посмеет применить радикальные меры, дабы не прослыть тираном Центральной Италии.

– Возможно, но всё же Юлий отплатил вам сполна.

– То есть?

– В тот же день, когда Папе сообщили о беспорядках в Романье, он созвал консисторию, решив лишить вас последнего средства влияния – денег. Папа заявил, что ваше имущество будет конфисковано с целью удовлетворения денежных претензий тех, кто пострадал от ваших действий в Центральной Италии. Семейство Риарио получило пятьдесят тысяч дукатов, Флоренция и герцог Гвидобальдо да Монтефельтро по двадцать тысяч дукатов. Остальные средства отошли Ватикану.

– Значит, я разорён, – вздохнул Чезаре. – Делла Ровере лишил меня последнего плота, который более-менее удерживал меня на плаву.

– Но это ещё не всё. Пока народ Романьи требовал от Папы вашего освобождения, на этой неделе в Ватикан прибыли представители каждого города Романьи. Они заявили, что коменданты готовы сдать города, приняв условия Юлия, если он освободит вас из заточения.

– Если они это сделают, то попадут в ловушку, в которую угодил я, – ответил Чезаре. – Обещания Юлия подобно утреннему туману, исчезающему с наступлением тепла. Верить делла Ровере всё равно, что заключать сделку с дьяволом.

– В таком случае, мы будем играть по своим правилам, – загадочно произнёс де Карвахаль. – Дождитесь, ваша светлость. Испанские кардиналы борются за вас, отдавая почести и благодарность Папе Александру за те должности, которыми он их одарил. А сейчас я вынужден покинуть вас. Ждите.

***

Слова кардинала де Карвахаля стали искрой, которой хватило, чтобы зажечь в сердце Чезаре огонь надежды на освобождение от оков, надетых на него Папой. Оставалось самое сложное – ждать. Время тянулось медленно, и каждый день был похож на предыдущий. Каждый день Чезаре ожидал, что в дверь войдёт Бернардино де Карвахоль и торжественно объявит о его освобождении, но каждый раз ожидания скрывались в пучине неподкупной реальности. Герцогу казалось, что с момента его заточения прошла не одна сотня лет. Неожиданное письмо Лукреции усилило надежду Чезаре на спасение и согрело душу. Наконец-то он узнал, почему Лукреция не пыталась связаться с ним. Вернее, не могла этого сделать.

Как только новости о пленении Чезаре в Риме достигли Феррары, Альфонсо д’Эсте упорно держал свою беременную супругу в неведении. Зная её впечатлительность, он опасался, что узнав о заточении своего брата, Лукреция лишится контроля над собой и в пылу необузданных эмоций потеряет ребёнка, что скажется и на её собственном здоровье. Некоторое время Альфонсо удавалось хранить тайну, не позволяя письмам герцога Валентино попасть в руки Лукреции. Однако волею случая, проходя по коридору, через приоткрытую дверь Лукреция случайно подслушала разговор мужа с кардиналом Ипполито д’Эсте. Речь шла о Папе Юлии II, намеревавшемся удалить Чезаре из Италии, и о самом герцоге Валентино, который в своих нескончаемых письмах беспрестанно взывал к родственным чувствам Альфонсо д’Эсте и помощи. Трудно вообразить, какой силы гнев накрыл Лукрецию, которая вихрем ворвалась в комнату, с грохотом распахнув дверь. Она набросилась на мужа с обвинениями, заливаясь слезами, а лицо её приобретало оттенок мантии кардинала д’Эсте. Столь бурная реакция не прошла бесследно. Схватившись обеими руками за живот, Лукреция почувствовала режущую боль. Альфонсо послал за лекарем, и тот произнёс страшные слова: «Мне жаль, ваша светлость, ребёнок мёртв. Девочка». Пролежав в постели чуть больше недели, Лукреция восстановила силы, оплакав своё мёртворождённое дитя. Хотя Альфонсо д’Эсте пытался объяснить природу своих действий, Лукреция была ещё зла на мужа. Она велела немедленно принести ей все письма Чезаре. Ознакомившись с ними, Лукреция тут же написала брату, выведав у кардинала Ипполито д’Эсте, что его перевезли в Остию. Она призвала Чезаре не поддаваться отчаянию, заверив, что не бросит его даже под страхом смертной казни, и в данный момент делает всё возможное, чтобы вызволить его на свободу. Эти строки подбодрили Чезаре. Кроме того, он узнал, что в это время Джоффре воюет как вассал Неаполя против Франции, чьи войска постепенно покидают Италию, не в силах противостоять натиску Испании. Однако больше всего, герцог Валентино был счастлив, узнав, что сестра не забыла его, но пребывание в четырёх стенах продолжало угнетать. Находясь в постоянном ожидании долгожданного вызволения, герцог лишился спокойного сна. Если раньше, будучи на воле, он порой коротал ночи за работой и разработкой нового плана очередной военной кампании, то сейчас лежал на кровати, смотря в потолок или в решётчатое окно, через которое виднелась полоса морской глади и невысокие припорошенные снегом здания Остии. «Ожидание – одна из самых мучительных пыток, терзающие не тело, но дух, – подумал Чезаре».

Вдруг одним пасмурным днём, когда надежда начала угасать, явился Бернардино де Карвахаль. Увидев кардинала, Чезаре резко, как на пружинах, поднялся с кровати.

– Ваша светлость, идёмте, – сказал де Карвахаль. – Сегодня вы покинете вашу темницу, но сделаете это не так, как предполагал Юлий.

– Говори яснее, – подгонял Чезаре.

– Крепости и города Романьи, сдались в обмен на вашу свободу, которую Папа посулил им. Однако из Рима никаких приказов не поступило по сей день. Значит, мы не станем дожидаться оных, а вызволим вас прямо сейчас. Но прежде, чем вы покинете Остию, вам придётся дать письменное обещание не поднимать оружие против Его Святейшества.

– Что ты сказал? – спросил Чезаре. – Я не ослышался, Бернардино?

– Нет, ваша светлость. Это ещё один пункт договора, который Юлий заключил с вашими комендантами. Вам придётся пойти на этот шаг ради свободы.

Выбор был невелик. Чезаре не собирался отказываться от свободы ради принципа. К тому же, он столько раз находил уловки во многих союзах, оборачивая их себе на пользу, что этот не станет для него исключением. Посему герцог Валентино принял предложение де Карвахаля, но тут судьба подкинула ещё один сюрприз. Кардинал достал из-за пазухи письмо и отдал его Чезаре.

– Наш союзник, кардинал Ремолино, велел передать вам, – пояснил кардинал. – Это охранное письмо, подписанное Гонсало де Кордовой. От имени Их Католических Величеств де Кордова обещает вам свободу и безопасность на землях Неаполя, отныне подконтрольных испанским войскам. Это на случай, если вы решите отправиться в Неаполь, где находится ставка де Кордовы. Итак, куда же вы направитесь, выйдя отсюда?

Чезаре оказался на распутье. Ему предстояло принять решение, которое навсегда определит его судьбу – Франция или Испания. С одной стороны, на севере, за Альпами у него оставалось герцогство и любимая жена с четырёхлетней дочерью Луизой. Но в Италии у Чезаре по-прежнему были друзья и союзники, верные дому Борджиа. К тому же, герцогу была неизвестна позиция Людовика XII относительно сотрудничества с ним. Но какая дорога поднимает его к вершине горы, а какая сбросит с неё?

Чезаре встряхнул головой, отбросив всякие сомнения. Он принял решение.

– Я еду в Неаполь, – решительно произнёс герцог.

– Вы уверены, ваша светлость? – спросил де Карвахаль. – Отчего не во Францию? Конечно, Людовик оставил вас гнить в Риме, но у вас остается законное герцогство и семья. Там длинные руки Юлия до вас не дотянутся.

– Герцогство, которого Людовик может лишить меня, если пожелает. Кем тогда я предстану перед Шарлоттой и Луизой? И предстану ли? Не рви мне сердце, Бернардино. Я не могу позволить себе покинуть Италию побеждённым. Не могу изменить себе. Я тот, кто я есть, кем был рождён – воином, и я останусь им до последнего вздоха. Объединив под своим знаменем разрозненных союзников и друзей, я вновь поведу их в бой. А если Господу будет угодно призвать меня, я откликнусь на его зов, сделав это с честью и достоинством. С мечом в руках, как воин, как мужчина.

– Да поможет вам Бог, – сказал кардинал, перекрестив Чезаре.

– Я благодарен тебе, Бернардино, и никогда не забуду, что ты и твоидрузья сделали для меня. При первой же возможности я закрою свой долг перед вами.

«Но предоставит ли Господь тебе такую возможность, Чезаре? – подумал кардинал».

Итак, жребий брошен. Бернардино де Карвахаль вывел Чезаре на улицу, где его уже ждал оседланный конь. Пришпорив скакуна, герцог без оглядки помчался в Неаполь, в надежде восстановить своё могущество и вновь обрести власть, дабы сам Юлий II считался с ним и убедился, что для того, чтобы уничтожить Борджиа потребуется нечто большее, чем кандалы.

Часть 4. Глава 7. Гонсало де Кордова

Неаполь, апрель 1504 года.

Скача без устали вдоль побережья Средиземного моря, на поверхности которого вдалеке виднелся остров Искья, Чезаре мчался к Неаполю, совершенно не беспокоясь о судьбе кардинала Бернардино де Карвахаля. Герцог знал, что Юлий II побоится заточить кардинала в темницу и тем более казнить ввиду возросшего влияния испанской партии при папском дворе. Если Папа осмелится обрушить свой гнев на де Карвахаля, то рискует вызвать неудовольствие Фердинанда Арагонского и Изабеллы Кастильской. Их Католические Величества могут расценить подобные действия со стороны Ватикана как акт враждебности Рима к Испании. Однако Чезаре беспрестанно гадал, каким зверствам подвергает Юлий II Микелотто, чтобы получить хоть какие-то подтверждения преступных деяний Борджиа. Герцога волновала судьба Агапито, затаившегося в Романье, Джоффре и Ванноццы. Но больше всего Чезаре занимал иной вопрос: чем же он заслужил благосклонность Гонсало де Кордовы, противника Франции, на стороне которой герцог Валентино сражался?

Подъезжая к городским воротам, Чезаре предъявил страже охранное письмо Гонсало де Кордовы. Солдаты поприветствовали герцога и сопроводили его до дворца, в котором расположился испанский военачальник. Когда герцога Валентино провели к Гонсало де Кордове, тот стоял подле стола, склонившись над картой, водя по ней пальцем и при этом что-то бормоча себе под нос. Это был высокий, широкоплечий статный мужчина со скуластым правильным лицом, на котором выделялась испанская бородка и немного длинными чёрными волосами. Все называли де Кордову Великим капитаном за его многочисленные победы, прославившие Испанию. Во время Гранадской войны его военный талант проявился сильнее всего. Гонсало де Кордова с лёгкостью изобретал различные тактики и методы ведения войны, проявляя завидную находчивость, расчётливость и хладнокровие. Неудивительно, почему с его приходом в Италию французские войска так быстро начали отступать во время вторжения Карла VIII, а теперь и Людовика XII.

Услышав шаги, испанец отвернулся от карты, выпрямившись в полный рост.

– Вы только посмотрите, – сказал Гонсало де Кордова, приблизившись к Чезаре. – Неужели сам герцог Валентино и Романьи пожаловал ко мне? Добро пожаловать, синьор Чезаре.

– Для меня честь увидеться с Великим капитаном, авторитет и необычайные военные способности которого столь велики, что могли бы сравниться со способностями самого Александра Македонского, – с улыбкой ответил Чезаре. – Примите мои поздравления с победой в битве при Гарильяно и мою благодарность за оказанное доверие.

Чезаре передал охранное письмо, полученное от кардинала де Карвахаля. Гонсало де Кордова быстро просмотрел его глазами и спрятал в карман багряного камзола.

– Однако мне не даёт покоя один вопрос, – добавил Чезаре. – Чем же я обязан столь тёплым приёмом в Неаполе и вашей готовностью избавить меня от оков, которыми Папа настойчиво пытается удержать меня?

– Думаю, вы знаете ответ, герцог, – ответил Гонсало де Кордова. – Мне бы очень пригодился ваш талант полководца и военного стратега. К сожалению, в битве при Гарильяно погиб Пьеро Медичи, с которым мы готовили поход на Флоренцию, дабы вернуть дому Медичи власть над Тосканой. Честно говоря, я подумывал переманить у Венеции Бартоломео д’Альвиано. Однако вспомнил о славном всаднике в чёрном одеянии, на счету которого немало побед, и который сумел объединить разрозненные земли Центральной Италии, расширив Папскую область. Ваш ум и храбрость достойны восхищения, а военный опыт, громкая слава и в последствие популярность среди народа поистине бесценны. Это делает вас идеальной кандидатурой для командования моими отрядами. Конечно, вы успели повоевать на стороне Франции, но как я понимаю, учитывая, что вы прибыли сюда, Людовик более не нуждается в ваших услугах, а на войне твой враг легко может стать твоим другом.

Чезаре был в не себя от счастья. Несколько месяцев назад он лишился почти всего: денег, власти и герцогства в Центральной Италии. И вот на небе для него загорелась новая звезда, перспектива восстановить власть Борджиа и поднять своё королевство из руин, но уже при помощи Испании. Чезаре верил, что теперь он вернёт не только свои земли, но и поквитается с Францией и Флоренцией, разделив богатства последней с Испанией.

– Я к вашим услугам, дон Госало, – ответил Чезаре. – Уверяю, вы не пожалеете о своём выборе.

– Не сомневаюсь, – кивнул де Кордова. – Я предоставлю в ваше командование пехотный отряд, и через пару дней мы выступим на север, дабы отбрасить французов всё дальше и дальше. А пока что вам следует отдохнуть. Вас проводят в ваши покои, герцог.

По знаку Гонсало де Кордовы к Чезаре подошёл молодой паж, который вывел герцога из кабинета испанского командира.

***

Заламывая тонкие пальцы в предвкушении гнева Юлия II, кардинал Рафаэле Риарио нехотя вошёл в его кабинет, страшась поймать взгляд понтифика.

– Чезаре сбежал из Остии, – сказал кардинал Риарио. – Кардинал де Карвахаль вывез его из города.

– Значит всё идёт, как и было задумано, – ответил Юлий II, заканчивая что-то писать.

– Как и было задумано? – переспросил ошеломлённый Рафаэле Риарио, подняв глаза на Папу. – Что ты хочешь этим сказать?

– Из Остии у Чезаре только один путь – Неаполь.

– Почему именно Неаполь, а не Франция, где Чезаре остаётся полноправным герцогом?

– Это ненадолго, можешь мне поверить. Людовика интересовал Чезаре ровно до того момента, пока его отец занимал Священный престол. К тому же соблазн остаться в Италии с целью восстановить свою власть и отомстить мне столь велик, что Чезаре просто не сможет устоять, памятуя о своих друзьях, скрывающихся на полуострове. Благодаря малярии Чезаре стал настолько предсказуем, что даже удивительно, как он умудрялся выпутываться из сетей, которые ему расставляли.

– Тогда не является ли целесообразным схватить Чезаре, коли мы знаем, где он?

– В том нет необходимости, – ответил Юлий II, поставив перо в чернильницу. – В Неаполе Чезаре встретится с Гонсало де Кордовой, который доставит его в Испанию, навеки заточив в темнице, или вовсе отправит в преисподнюю к Родриго и брату. Всё зависит от воли Фердинанда и Изабеллы, которые подготовили для Чезаре серьёзные обвинения.

– Ты хочешь удалить Чезаре из Италии? – спросил Рафаэле Риарио.

– Не просто удалить. Запереть вдали от неё, подобно Баязиду, удалившему своего брата Джема из Турции, заперев в Италии.

– Не подумай, что меня беспокоит судьба Чезаре, – пояснил Риарио. – Пусть он сгниёт в четырёх стенах, пока ад не поглотит его, но не нарушишь ли ты тем самым договор, заключённый с комендантами Борджиа? Так или иначе, но они сдали города и крепости Романьи, ожидая, что ты освободишь Чезаре.

– И я сдержал своё слово, – с ухмылкой ответил Юлий II. – Думаешь, почему я отослал именно де Карвахаля сопровождать Чезаре в Остию? То, что Бернардино желает освободить своего господина ясно, как день. Позволив ему вывезти Чезаре, я доказал, что выполнил свои обязательства по договорённости с комендантами – даровал Чезаре свободу. А что с ним станется дальше, мне не ведомо. Его судьба в его руках. Он отправится в Неаполь по собственной воле, а у Испании существуют собственные претензии к Чезаре.

– Подпитанные твоим наущением, – заметил кардинал Риарио.

– А кто об этом узнает? – усмехнулся Юлий II. – Де Кордова истолкует это так, что Чезаре из союзника превратился во врага испанской короны и, не желая лишиться моего благоволения, Их Католические Величества осудят его. Запомни, Рафаэле, с такими, как Борджиа, нужно бороться только их же оружием. Нанося кому-то оскорбление, делай это так, чтобы не опасаться мщения. Довольно об этом. Лучше расскажи, как продвигается допрос Микелотто Кореллы.

– Никак, – ответил кардинал Риарио, пожав плечами. – Микелотто молчит, как покойник.

– Значит, пусть Галеотто допросит его с пристрастием. Мне нужны любые подтверждения преступлений Борджиа.

– Я передам Галеотто твою просьбу, но боюсь, мы ничего не добьёмся от Микелотто. Поразительно. Наёмный головорез и сохраняет верность своему господину до последнего.

– Меня не волнует его верность, – нервничал Юлий II. – Пусть Галеотто вытянет из него любые показания против Борджиа. Пусть развяжет ему язык любым способом.

– Ещё приказания будут?

– Да, – ответил Юлий II. – Распорядись о том, чтобы покои Борджиа были заперты и опечатаны. Я не желаю жить в комнатах этого нечестивца Родриго, осквернившего нашу церковь. А о Чезаре не беспокойся. Он уже вырыл себе могилу, в которую сползает метр за метром.

Часть 4. Глава 8. Месть Джулиано делла Ровере

Неаполь-Испания, май 1504-сентябрь 1506 года.

Будучи в прекрасном расположении духа, вечером, спустя день, как Чезаре приехал в Неаполь, он направился к Гонсало де Кордове, дабы получить необходимые распоряжения по выступлению на север. Едва герцог Валентино подошёл к подножью лестницы, ведущей во дворец, на его пути объявился рослый испанский офицер с пышными усами и густой щетиной, отливающими медью в свете закатного солнца.

– В чём дело? – спросил Чезаре. – Я направляюсь к генералу де Кордове.

Ничего не ответив, офицер скомандовал:

– Взять его!

Главные двери дворца с грохотом распахнулись. На улицу выбежали около десяти солдат, кольцом окруживших Чезаре. Герцог молниеносным движением вынул из ножен меч, встав в боевую стойку.

– Как вы смеете?! – воскликнул Чезаре. – Я нахожусь под защитой Гонсало де Кордовы, главнокомандующего испанских войск.

– Уже не находишься, – прозвучал чей-то голос, доносившийся из коридора, откуда только что выбежали солдаты.

Из дворца вышел сам Гонсало де Кордова, держа руку на эфесе меча. Чезаре понял, что голос принадлежал именно Великому капитану, остановившемуся перед кольцом испанских солдат.

– Чезаре Борджиа, именем Их Католических Величеств, – громко произнёс де Кордова, – ты арестован за преступления, совершённые против испанской короны. Отныне ты пленник испанских монархов, которые решат твою судьбу. Завтра тебя посадят на галеон и доставят в Валенсию. Оттуда ты отправишься в своё последнее путешествие. Ты будешь заключен в крепости Ла-Мота, ожидая решения Фердинанда Арагонского и Изабеллы Кастильской о том, какой каре предать тебя. Попрошу отдать свой клинок.

– Двуличный пёс! – закричал Чезаре, сжав ещё сильнее рукоять меча. – Жалкий предатель!

– Мне жаль, Чезаре, но Их Католические Величества не желают ссориться с Папой Юлием. Мои повелители известны своей богобоязненностью и нуждаются в благоволении Священного престола. Как верноподданный испанской короны, я не могу ослушаться своих повелителей. Даже родственные узы, связывающие тебя с Испанией, не смоют того зла, которое ты причинил ей, выступая на стороне этой французской дворняги Людовика. Уведите.

Чезаре казалось, что земля разверзлась под его ногами, и он стремительно проваливается в тёмную бездну. Словно взбираясь на вершину горы, он оступился и теперь кубарем падает вниз, ломая все кости. Снова судьба насмехалась над Чезаре, играя с ним подобно кошке с мышкой. Даруя надежду на желанное спасение, она отбирала её в тот же миг. Трезво оценив свои шансы выжить в схватке против десяти вооружённых до зубов солдат во главе с Гонсало де Кордовой, герцог Валентино отдал свой меч испанскому офицеру, и тот приказал своим людям препроводить Чезаре в темницу.

– Ты мерзкий кусок дерьма, де Кордова! – кричал Чезаре, уводимый стражей. – Да будет твоя могила бездонной!

***

Медленно поднимаясь на борт испанского галеона, Чезаре Борджиа мысленно прощался с милой его сердцу Италией, бросив печальный взгляд на шумный порт, ощущая неподъёмную тяжесть на сердце и холодную хватку железных кандалов, сжимающих запястья. Матросы засуетились, получив приказ снимать судно с якоря и поднять паруса, но Чезаре не замечал этой суеты, перебивавшую шум моря, который показался бы успокаивающим любому путешественнику, романтику, художнику, музыканту или писателю, но не арестанту. Подставляя лицо прохладным дуновениям морского бриза, герцог Валентино пытался уловить каждое мгновение этого приятного ощущения, которое, как он думал, больше никогда не испытает. Но больше всего сердце Чезаре обливалось кровью при мысли, что он уже не увидит ни жены с дочерью, ни друзей, ни брата Джоффре, ни мать, ни сестру Лукрецию. Вопреки своему непреодолимому желанию, герцог покидал Италию побеждённым, и не просто побеждённым, а подло обманутым, угодив в ловушку, в которую сам заманивал своих жертв. Судьба смеялась Чезаре в лицо, нанося ему такие удары, которыми он осыпал своих врагов, расправляясь с ними. Теперь путь Чезаре лежал на родину его отца и двоюродного деда, Алонсо де Борха, покойного Папы Каликста III, в своё время покинувшего Испанию и ознаменовавшего восхождение дома Борджиа к богатству, власти и славе. Много лет назад молодому Алонсо было предсказано, что он будет наделён высшим достоинством, которым только может быть наделён человек, и в 1455 году он стал Папой. Ныне же власть его потомков в Италии медленно умирала, а их враги плясали на пепелище, недостроенной империи Борджиа.

После длительно и весьма утомительного путешествия, Чезаре прибыл в Валенсию, свою бывшую епархию, которую он, будучи кардиналом, так и не посетил. «Вот и состоялся мой первый визит в Валенсию. А говорят, судьба лишена чувства юмора, – усмехнувшись, подумал герцог Валентино». В порту было настоящее вавилонское столпотворение. Все без исключения желали взглянуть на прославленного как своими победами, так и преступлениями Чезаре Борджиа. Казалось, что в порт была стянута вся городская стража, которая и без того с трудом сдерживала любопытную и шумную толпу. Складывалось впечатление, что прибытие Чезаре Борджиа взволновало испанцев гораздо больше, чем состоявшееся несколько дней назад подписание мирного договора между Францией и Испанией, что ознаменовало конец войны за многострадальный Неаполь, признанный Людовиком XII владениями Испании. Чезаре усадили на мула, после чего его обступила охрана из десятка солдат, и вся эта колонна двинулась к Кастилии, в город Медина-дель-Кампо, окружённый равнинами и вдалеке горными цепями. Въехав в город, колонна свернула к грозной, окружённой двойным кольцом гладко оттёсанных стен крепости Ла-Мота, где Чезаре предстояло обосноваться на неопределённый срок. Как только испанцы проехали по подъёмному мосту, перед ними поднялись кованные решётчатые массивные ворота, и солдаты рассыпались по внутреннему двору, держа наготове мечи и алебарды. К удивлению Чезаре, двор выглядел вполне изящно, во всяком случае, по сравнению с двором замка Святого Ангела. Повторяя очертания стен, внутренний двор крепости Ла-Мота имел форму, напоминающую трапецию, опоясанной арочной колоннадой, за которой скрывались, выстроенные из желтоватого кирпича жилые строения.

– Забавно, – усмехнулся Чезаре, самостоятельно спешившись. – Ради единственного узника этой коробки созвали столько охраны? Я польщён.

– Не просто узника, а сущего демона, за которым тянется кровавый след, – ответил рослый мужчина средних лет с бородкой, разделённой между усами и подбородком. – Я Габриэль де Тапиа, комендант крепости Ла-Мота, которая с этой минуты является вашей тюрьмой. Здесь вы будете находиться до тех пор, пока Их Католические Величества не назначат день суда над вами.

– Суда? – переспросил Чезаре, откинув резким движением головы прядь волос. – И в чём же меня обвиняют?

– Во-первых, в преднамеренном убийстве подданных испанской короны: Хуана Борджиа, герцога Гандийского, чья вдова, Мария Энрикес де Луна, ходатайствовала о вашем аресте, подданного Арагонского дома Альфонсо Арагонского, а также испанца Педро Кальдеса. Во-вторых, вам предъявлено обвинение в развязывании войны против Испании совместно с королём Франции.

– С которым Их Католические Величества подписали мирный договор, прекратив войну, – заметил Чезаре. – А значит, прежние распри преданы забвению.

– Не в вашем случае, Борджиа. За мной.

По винтовой лестнице Чезаре провели на самый верх башни, одиноко возвышавшейся над крепостью на тридцати восьми метровой высоте, где герцога освободили от кандалов. Потирая затекшие запястья, Чезаре не спеша осмотрелся, оставшись в одиночестве. Помещение оказалось вполне просторным. В центре стоял небольшой деревянный стол с двумя стульями. У стены, подле окна, находилась кровать, при одном взгляде на которую Чезаре подумал, что даже на голом камне или земле спать и то было бы намного мягче. В самом дальнем углу притаилось ржавое ведро, пройдя мимо которого, Чезаре почувствовал едкий, режущий глаза, отвратительный запах, бьющий в нос. Выглянув в решётчатое окно, Чезаре почувствовал тёплый ветер, окинув взглядом небольшой, лежавший, как на ладони, городок, который виднелся чуть поодаль от крепости. И дни вновь тянулись неимоверно долго. Будучи человеком, живущим свободой и дышащим её воздухом, Чезаре чувствовал себя птицей, запертой в клетке, но жаждущей взмыть под облака, ощутить радость полёта и свободы. Поэтому для герцога однообразная жизнь в четырёх стенах была хуже любой пытки, хуже самой смерти. Даже спустя несколько месяцев Их Католические Величества не назначали день суда. Возможно, они не видели в том необходимости, поскольку сохранили добрые отношения с Ватиканом, в полной мере исполнив волю Юлия II. Чтобы не сойти с ума, Чезаре старался не сидеть без дела. Он пытался подсчитать, сколько дней провёл в заточении, а также изнурял себя физическими упражнениями, дабы не терять форму. Однако в нынешнем пленении Чезаре существовала одна занятная деталь, коей не было во время его заточения в Риме. Раз в неделю под охраной четырёх солдат герцогу дозволялось прогуливаться по внутреннему двору. Вечерами на него находили воспоминания о былой жизни, от которой Чезаре старался брать всё. Он не переставал задаваться бесчисленными вопросами, которые не давали ему покоя. Как повернулась бы его жизнь, останься Хуан жив? Продолжил бы он влачить жалкое существование кардинала и позднее понтифика, навеки похоронив свои желания, или же Александр VI всё равно избавил бы его от этой ноши? Если бы малярия не погубила Александра VI, удалось бы Чезаре объединить Италию, став её королём? Что, если бы он сам не стал жертвой коварного недуга? Но всем этим вопросам суждено было остаться без ответов, которые были известны одному Богу. Герцог тосковал по Италии, тосковал по друзьям и семье, продолжая уповать на сестру. Однако все усилия Лукреции, пытавшейся спасти любимого брата, не увенчались успехом. Феррара упорно не желала вмешиваться в дела Юлия II относительно судьбы Чезаре Борджиа из соображений собственной безопасности. Тогда Лукреция обратилась за помощью к Франческо Гонзаге, зная, что писать напрямую Юлию II не имеет смысла. Но и герцог Мантуанский не мог сделать того, о чём его слёзно умоляла Лукреция. Никто не желал ссориться с Ватиканом, зная, чем это может обернуться. В этот раз даже испанские кардиналы не могли смягчить сердце Папы или испанских монархов. А верные друзья Чезаре, осознав тщетность своих попыток спасти герцога, находясь от него за много лиг, перешли под крыло новых покровителей. Кто-то перешёл на службу Венеции, кто-то Мантуе, даже Микелотто Корелла нашёл себе нового господина, но никогда не забывал о своём старом друге Чезаре. Убедившись в бесплодности своих попыток добиться от Микелотто каких-либо признаний, Юлий II освободил его, и Корелла поступил на службу к Флоренции.

Так Чезаре провёл в заточении два года, а все эти бесценные сведения ему доставлял единственный человек, связывавший герцога с внешним миром – дон Родриго Алонсо Пиментель, граф Бенавенте, который был единственным и довольно частым посетителем плененного Борджиа. Сентябрьским утром 1506 года Родриго Алонсо Пиментель вновь нанёс визит герцогу Валентино, разделив с ним скромную трапезу.

– Ну, любезный граф, какие же новости вы принесли мне сегодня? – спросил Чезаре. – Я сгораю от нетерпения узнать, что твориться за пределами моей темницы.

– Что тут рассказывать, – ответил дон Родриго, вытирая рот салфеткой, – Папа освободил Романью от венецианцев, а также захватил Болонью и Перуджу.

– В общем, продолжает идти по стопам Борджиа, – подметил Чезаре, махнув рукой.

– Причём Папа настолько бесстрашен, что лично присутствует на полях сражений, – добавил граф.

Внешне герцог сохранял самообладание, но внутри него разыгралась настоящая буря, высвободив которую, он мог бы разрушить свою тюрьму. Тот огонь гнева и досады, что горел в его глазах, не удалось бы потушить самому Посейдону. Желание отомстить Юлию II жгло Чезаре сердце.

Осмотревшись по сторонам, граф Бенавенте придвинулся к герцогу и наклонился к нему поближе.

– Мой друг, – начал он, понизив голос, – уже два года я посещаю вас, и с каждым днём мне всё больнее смотреть на то, в какое положение вас предательски загнали. Одного из самых доблестных и храбрых рыцарей, ставшего жертвой обмана Папы и короля Фердинанда. Я долго думал и вчера принял решение. Вас необходимо вызволить из этой дыры, и я готов помочь вам в этом.

– И каким же образом? – спросил Чезаре, но уже менее оживлённо, памятуя о подобных недолговечных подарках судьбы.

– Если потребуется, штурмом крепости. Ради такого дела я готов рискнуть. Мои владения начинаются в двух милях отсюда. Там вы будете в безопасности.

– Безусловно, моё желание покинуть эту затхлую гробницу, в которой я гнию заживо, не имеет пределов. Однако в нынешнее время каждый человек в той или иной степени прагматик. Зачем вам это? Почему вы сочувствуете тому, от кого отвернулась Италия, Франция, Испания и прежде всего сам Папа? Неужели вы не страшитесь его возмездия?

– Политика, дорогой друг, – ответил Родриго Алонсо Пиментель. – Как обычно всему виной политика. Во время наших предыдущих встреч я говорил вам, что со смертью королевы Изабеллы для Кастилии наступили тяжёлые времена. За кастильский престол началась ожесточённая борьба. Королева Изабелла, да упокоится она с миром, завещала престол своей дочери Хуане, прозванной безумной в связи с её умственной неуравновешенностью, чем не преминул воспользоваться король Фердинанд. В своём завещании Изабелла указала, что в случае недееспособности Хуаны, регентом Кастилии станет Фердинанд, с чем супруг Хуаны эрцгерцог Филипп Австрийский мириться не стал. Все понимали, что состояние Хуаны не позволяет ей управлять Кастилией, потому между Филиппом и Фердинандом разгорелась борьба за престол. Фердинанд, считает, что эрцгерцог поспешит удалить Хуану от двора и воцарится в Кастилии вопреки желанию Изабеллы, которая не упомянула в своей последней воле ни слова о Филиппе. Разумеется, никто из них не уступит друг другу трон.

– Стало быть, Кастилия стоит на пороге гражданской войны как при короле Энрике Бессильном? – спросил Чезаре.

– Можно сказать и так. Две противоположные стороны сталкиваются лбами, пытаясь возвести на престол своего фаворита. Ситуация осложняется тем, что король Фердинанд намерен породниться с Францией, женившись на племяннице короля Людовика Жермене де Фуа. Благодаря этому браку Фердинанд получит половину Неаполитанского королевства, которую Людовик получил по условиям Гренадского договора. Кроме того, Людовик признал за Фердинандом владение испанской Наваррой, которая после его смерти должна быть возвращена брату принцессы Жермены. Договор о заключении брака уже подписан, но вопрос о наследовании Кастилии по-прежнему стоит ребром. Кортесы Кастилии и Генеральные штаты в большинстве голосов сошлись на регентстве Фердинанда Арагонского. Ваш покорный слуга и ещё несколько моих сторонников, коих, к сожалению, меньшинство, считают иначе. Принять регентство над Кастилией должен супруг Хуаны, Филипп. Ваш побег не только прекрасная возможность нанести удар Фердинанду, но и шанс выиграть время. Пока Фердинанд будет приходить в себя от известий о вашем побеге и гнева Папы Юлия, мы займёмся своими внутриполитическими заботами относительно эрцгерцога Филиппа. Как видите, наши интересы совпадают.

– Допустим, однако, предыдущие попытки заполучить свободу при помощи третьих сторон обернулись против меня, – заметил Чезаре.

– Понимаю, но от меня вы не получить удара в спину. Я готов поклясться в этом, если вы пожелаете. Итак, каков ваш ответ?

Несколько минут размышлял Чезаре над предложением графа Бенавенте, взвешивая все за и против. С другой стороны, терять ему нечего, а когда человеку нечего терять, он пойдёт на любой поступок, даже самый безумный. Эту истину Чезаре усвоил ещё до вторжения Карла VIII, когда Ферранте, пытаясь склонить Ватикан на свою сторону, воспользовался кнутом, пригрозив нападением на Рим. И, как известно, способ оказался действенным. Посему Чезаре принял предложение графа, совместно с ним разработав план побега.

– Нам потребуется помощь одного из слуг коменданта, – сказал граф. – Он может беспрепятственно перемещаться по всей крепости, в том числе подниматься на крепостные стены.

– У вас есть подходящий кандидат? – спросил Чезаре.

– Да, я уже обо всём позаботился, подкупив юнца. Глупо было полагать, что вы откажетесь от побега, поэтому я предусмотрел всё заранее, действуя на упреждение. Итак, решено. Сегодня ночью вы покинете свою тюрьму и будете спать в мягкой кровати, а не на жёстком матрасе.

Часть 4. Глава 9. Побег

Испания, сентябрь 1506 года.

Этой ночью Чезаре было не до сна. Слова графа Бенавенте звучали очень убедительно, а его глаза горели решимостью. Герцог Валентино хотел верить чистоту намерений своего нового союзника, но в то же время старался не обнадёживать себя понапрасну, понимая, что предприятие, задуманное графом, может сорваться. Размышления Чезаре прервал скрип замка и скрежет дверных петель. Герцог облегчённо вздохнул. В комнате появился юноша, у которого только начинали пробиваться мягкие, но редкие усы. На его плече Чезаре заметил внушительных размеров канат.

– Ваша светлость, я прибыл по приказу графа Бенавенте, – сказал юноша. – Моё имя Антонио Гарсиа. Идёмте скорее, мы должны покинуть крепость раньше, чем обнаружат наше исчезновение.

Осторожно прокрадываясь по мрачным коридорам, Чезаре и Гарсиа старались избегать курсирующих по крепости солдат, пока не выбрались на крепостную стену, дождавшись ухода двух караульных. Сбросив со своего плеча большой и нелёгкий моток каната, Гарсиа подбежал к одному из зубцов стены, привязав к нему один конец каната, а другой перекинул через стену

– Скорее, ваша светлость, нужно спешить, – поторапливал Антонио Гарсиа. – За стеной, на противоположной стороне рва, нас ждут люди графа Бенавенте.

– Нас? – переспросил Чезаре. – Ты намерен последовать за мной?

– Только до Вильялона. Граф предложил мне остаться у него на службе, посулив щедрое вознаграждение и положение. Я не могу больше маяться в этом склепе, бесцельно блуждая по его коридорам будто призрак. На что я трачу свои годы? Моё сердце жаждет приключений и более достойной жизни, или хотя бы службы у более достойных господ. А это проклятое место мне опостылело.

Ответив юноше молчаливым кивком, Чезаре перелез через стену, крепко вцепившись руками в довольно толстый канат, способный выдержать вес человека. Упёршись ногами в кирпичную стену, герцог начал быстро, но осторожно спускаться, что было весьма непросто. Взглянув вниз, Чезаре с трудом разглядел глубокий ров, дно которого было усеяно камнями. Гарсиа уже начал перелезать через стену, как вдруг услышал крики и лязг оружия, стремительно приближавшихся солдат.

– Стоять! – закричал один из офицеров. – Схватить беглецов! Сообщите коменданту де Тапиа, Борджиа сбежал!

– Проклятье! – выругался Гарсиа. – Нас заметили!

Услыхав Антонио, Чезаре ускорил темп спуска со стены, за ним последовал юноша. Преодолев половину пути, они услышали стук и почувствовали вибрацию, разливавшуюся по канату. Оба догадались, что солдаты пытаются перерубить его. Нужно было поторопиться, что и сделал герцог. Когда до земли оставалось не столь высоко, но и не столь близко, Чезаре обнаружил, что канат оказался коротковат, его длины было недостаточно для безопасного спуска. Тем временем сверху быстро спускался Антонио Гасриа, приближаясь к Чезаре и подгоняя его.

– Вот дерьмо! – сказал Чезаре, осматривая каменистый ров.

Канат оборвался. Герцог Валентино и Антонио Гарсиа упали на дно рва, над которым раздался громкий крик, принадлежавший юному слуге. Бедняга приземлился крайне неудачно, сломав обе ноги, от чего его пронзила такая боль, что вскоре он потерял сознание. Чезаре повезло больше. Упав левой рукой на камень, и, получив ещё несколько ссадин, ран и ушибов, он издал сдавленный вскрик, лёжа несколько секунд на спине. Его тело насквозь прожгла жуткая боль, пульсирующая в висках и застилавшая глаза тьмой. Сквозь неё герцог заметил, бегающие по крепостной стене, огоньки факелов, услыхав отборную ругань Габриэля де Тапиа. Люди графа Бенавенте спрыгнули в ров, помогли герцогу Валентино, державшегося за больную руку, выбраться на поверхность, оставив несчастного Антонио на дне рва. Помочь они ему ничем не могли. Усадив Чезаре в седло, всадники сели на своих скакунов и скрылись во мраке, поддерживая герцога с двух сторон.

***

– Джулиано, Чезаре сбежал! – воскликнул Галеотто Франчотти делла Ровере, ворвавшись рано утром в покои Юлия II.

Новость повергла Папу в настоящий шок. Резко поднявшись с кровати, он растерялся, не сразу собравшись мыслями.

– Что значит, сбежал?! – вскричал Папа. – Как это возможно? Мы говорим о замке Ла-Мота, из которого не так просто сбежать.

– Если только Чезаре не пользовался помощью со стороны, в том числе в стенах самой крепости, – заметил Галеотто.

– Кто осмелился на подобное преступление?

– Неизвестно, но поверь мне, сейчас это не самое главное. По Романье уже распространился слух, что Чезаре вот-вот возвратится в Италию. Народ возрадовался этой новости, выказав недовольство правлением Рима. В Романье беспорядки. Люди желают возвращения Чезаре к власти.

За то время, что Романья находилась под властью Юлия II, народ успел почувствовать кардинальные отличия от правления герцога Валентино. Папа лишил Романью многих привилегий, коими её наделил Чезаре, а также обложил внушительными налогами. Неудивительно, что Романья жаждала возвращения Чезаре. Не меньше обрадовались друзья и родственники герцога, в особенности Лукреция, день и ночь молившаяся о благополучии брата и милосердии для него со стороны Господа.

– Проклятые испанцы! – процедил сквозь зубы Юлий II. – Не только не смогли удержать Чезаре за решёткой, но и помогли ему из неё выбраться. Одно только упоминание имени этого ублюдка всколыхнуло весь Апеннинский полуостров. Он словно брошенный в воду камень, который нарушает безмятежную гладь воды. Прикажи болонскому гарнизону выступить к Романье. Пусть пресекут беспорядки, но не свирепствуют. Народ Романьи должен забыть фамилию Борджиа, забыть, что они вообще существовали на этом свете. Пусть наши сбиры будут готовы. Если Чезаре вступит на земли, находящиеся в папской юрисдикции, он должен быть арестован, но сделать это нужно без шума. Поскольку, согласно договору с его комендантами, я даровал Борджиа свободу. После напиши этому ничтожеству Фердинанду. Пусть делает, что хочет, но Чезаре не должен покинуть пределы Испании. Если он вернётся в Италию, то непременно попытается свергнуть меня, нарушив клятву, данную де Карвахалю.

***

Проведя месяц в замке Вильялон, принадлежавшем графу Бенавенте, Чезаре залечил свои раны, будучи под присмотром графского лекаря. Почувствовав, что может самостоятельно держаться в седле, Чезаре сообщил Родриго Алонсо Пиментелю о своём намерении покинуть его гостеприимный дом.

– Куда же вы поедете? – спросил граф Бенавенте.

– В Наварру, к брату моей жены, королю Жану, – ответил Чезаре, пристёгивая к поясу меч и поправляя рукава серого кафтана.

– Честно сказать, я не хотел бы вас отпускать, зная, какая опасность вам теперь грозит. Однако и удерживать вас я не в праве. Если вы считаете, что должны ехать – так тому и быть. Я пошлю с вами двух своих лучших солдат. Они сопроводят вас до самой Наварры. Прощайте, мой друг. И пусть удача сопутствует вам на пути. Клянусь, что никогда не предам вас забвению в своей памяти.

– Я тоже клянусь, – ответил Чезаре, – что всегда буду помнить вас, дорогой граф, и то, что вы сделали для меня. Прощайте.

В сопровождении своих телохранителей Чезаре отправился на восток, передвигаясь только ночью и стараясь избегать городов и деревень, дабы избежать встречи со своими преследователями и ищейками Фердинанда Арагонского. Отсыпаться приходилась днём в окрестных лесах. Через несколько дней измотанный бешеной скачкой Чезаре добрался до Памплоны – столицы маленького горного королевства Наварры, зажатого между Кастилией, Арагоном и Францией, – и простился со своими спутниками. Едва Чезаре подъехал к королевскому дворцу, как Жан, высокий смугловатый и со светлой окладистой бородой, король Наварры уже был извещён о прибытии своего родственника, оказав тому тёплый приём.

– Добро пожаловать в Наварру, дорогой шурин, – обняв Чезаре, сказал король Жан. – Даже до нас докатились ветра той бури, что накрыла Италию с твоим незапланированным вызволением.

– Я слышал, Папа метал гром и молнии пуще самого Зевса, – усмехнулся Чезаре.

– Полагаю, ты лучше меня знаешь, какая паника захлестнула Ватикан, когда до его стен дошли вести о твоём побеге. Однако теперь ты прибыл в Наварру. И каковы же твои дальнейшие действия?

– Для начала узнать твои намерения в отношении меня. Доверившись испанцам, я словно мотылёк, полетел на огонь, но опалил себе и без того подрезанные крылья. Теперь, израненный и ослабленный я прибыл в твой дом, но примешь ли ты меня под его кровом или выставишь за дверь, передав в руки моих врагов?

– Я готов поклясться, что не посмею вонзить тебе нож в спину, кровоточащую от ударов де Кордовы и Папы, – ответил Жан. – Здесь ты будешь в полной безопасности, и папский гнев тебя не достанет.

– Хорошо, – кивнул Чезаре. – Что же касается остального, то я намерен восстановить свою власть, но покуда тройная тиара венчает голову делла Ровере, путь в Италию мне заказан. Его ненависть к моей семье отыщет меня в любом уголке Апеннинского полуострова. Посему разумнее всего мне остаться в Наварре, дабы восстановить связи с друзьями и союзниками, не скрываясь в лесах. Если Юлий думает, будто моя память столь коротка, что я забуду, как он изгнал меня из собственного дома, то он ошибается. Предвижу твои опасения противостояния с Римом. Не беспокойся, я понимаю, что думать, будто крошечная Наварра сумеет сломить Рим и Испанию, верх глупости. Моя вражда с Папой не бросит на тебя тени.

– Надеюсь, так и будет, поскольку Наварра переживает отнюдь не лучшие времена.

– Понимаю. Мне нужны три быстрых гонца. Двух нужно отправить в Италию, к моей сестре в Феррару и к герцогу Мантуанскому. Третьего во Францию. Сначала к королю Людовику. Быть может, он ещё нуждается в моих услугах. В конце концов, я остаюсь вассалом французской короны. После гонец должен направиться к моей жене, предупредив, что я укрылся у её великодушного брата. Кстати, как Шарлотта и моя дочь?

– Обе в порядке и очень скучают по тебе, – ответил Жан. – Луизе не терпится увидеть наяву своего прославленного отца, а не довольствоваться рассказами матери, в которых она изображает тебя доблестным рыцарем и мудрым правителем. К слову Шарлотта неоднократно пыталась достучаться до сердца Папы, но под его белоснежным одеянием оно недосягаемо. Папа остался глух к мольбам моей сестры, заявив, что ни за что не помилует того, кто навредил Италии не меньше, чем вандалы Римской империи. Что же до Людовика, то тот по-прежнему хранит молчание.

– Значит, пора узнать, какова будет его реакция, когда к нему в руки попадёт письмо, написанное самим Чезаре Борджиа. Я подготовлю все необходимые письма, но сначала мне нужно восстановить силы, иначе я свалюсь прямо здесь.

– Разумеется, дорогой родственник. Я распоряжусь подготовить для тебя лучшие покои. Иди, я больше не стану тебя задерживать, в противном случае ты действительно рухнешь прямо у моего трона.

Стянув с ног пыльные сапоги, Чезаре отстегнул пояс с мечом, сбросил на пол одежду ничуть не чище сапог и, едва дойдя до кровати, рухнул на неё, почти сразу провалившись в сон. Через мгновение тьма, стоявшая перед глазами, рассеялась. Герцог Валентино был уже не в своих покоях, а в клубах плотного тумана. Чезаре не мог понять, где он, зато ощущал необъяснимый холод, которым было пронизано это место. Озираясь по сторонам, он медленно, неуверенно шёл вперёд, наблюдая, как молочная пелена расступается перед ним, постепенно обнажая знакомые сооружения. На мгновение Чезаре остановился. Он понял, что находится у подножья лестницы, ведущей на площадь Святого Петра, полностью сбросившую туманную вуаль, и на удивление безлюдную. Поднявшись по ступеням, герцог увидел базилику Святого Петра и монумент в виде сосновой шишки, возвышавшийся в центре площади перед собором. Присмотревшись, Чезаре увидел за монументом человеческие силуэты. Осторожно, точно охотник, подкрадывавшийся к добыче, он обошёл монумент и резко остановился, как вкопанный. Мурашки побежали по телу герцога, чего ранее он не испытывал никогда. Мороз пробирал его до костей, сердце неистово забилось, а колени начали подрагивать. Человеческие фигуры стояли спиной к собору Святого Петра. Широко раскрыв глаза, Чезаре узнал тех, кто был перед ним. В центре стоял Александр VI, а позади него, выстроившись по бокам, Хуан Борджиа, герцог Гандийский, Хуан Борджиа Лансоль, кардинал Валенсийский, Асторре Манфреди, правитель Фаэнцы, Альфонсо Арагонский, муж Лукреции, её любовник Перотто и камеристка Пентасилея, папский камерарий Франческо Троке, кондотьеры Вителлоццо Вителли, Оливеротто да Фермо, Паоло Орсини, Франческо Орсини де Гравина и Рамиро де Лорка, кардиналы Джанбаттиста Орсини и Джованни Микьели, а также Джулио Варано правитель Камерино и его сыновья: Венанцио, Аннибале и Пьетро. За исключением Александра VI, герцога Гандийского и кардинала Валенсийского – все эти люди погибли благодаря Борджиа. Герцог Валентино не мог сдвинуться с места. Почувствовав запах сырости и земли, запах могилы, у него перехватило дыхание. Он окаменел. Призраки минувших лет смотрели на него, не отводя холодных остекленевших, но полных злобы и ненависти, глаз. Даже Александр VI смотрел на сына сурово с долей укора. Это было поистине жуткое зрелище. Герцог почувствовал, как дрожь от ног перетекает во всё тело.

– Моё сердце плачет при виде тебя, сын мой, – заговорил Александр VI. – Полагаю, ты не ожидал услышать таких слов от того, кто безмерно гордился тобой. Однако тебе не удалось сохранить то, что мы строили на протяжении одиннадцати лет. Сколько было потрачено сил, времени… пролито крови. И что в результате? Всё это в руках делла Ровере, которого ты наделил такой властью, что никому теперь не под силу обуздать её.

При слове «кровь» Чезаре невольно взглянул на тех, кто стоял подле Папы. Чезаре знал, что кровь большинства этих людей на его руках, которую он проливал во имя семьи и объединения Италии.

– Я предупреждал тебя, Чезаре, – добавил Александр VI, – но ты не внял моим предостережениям. Твоя самонадеянность, гордыня и, как следствие, вера в собственную незаменимость сгубила тебя.

– Не смей упрекать меня в бездействии, – предательски дрогнувшим голосом сказал Чезаре. – Слышишь? Ты умер, а я изо всех сил старался сохранить остатки нашего королевства. Я действовал по ситуации, из которой не было иного выхода.

– Но был Алессандро Фарнезе, которого ты не пожелал сделать Папой, – заметил Александр VI. – Даже не попытался, хотя держать в узде Алессандро было не сложнее, чем делла Ровере. Но ты пожелал невозможного – управлять бурей, ветра которой унесли тебя прочь из Италии, по которой тоскует твоё сердце. Даже если ты считаешь, что Джулия руководствовалась холодным расчётом в отношениях со мной, во всяком случае, слабостей и рычагов воздействия у неё и её брата не меньше, чем у Джулиано. Я учил тебя, что к любому человеку можно найти подход, зная его сильные и слабые стороны, но в случае с делла Ровере ты ошибся, сосредоточившись не на том, что было действительно важно. Да, я умер, но сохранял светлый разум до последнего дня. Твой же рассудок помутился.

– Ты ошибаешься, – вставил герцог.

– Ты уже не тот Чезаре Борджиа, перед которым трепетала вся Италия.

– Чушь.

– Не тот, кто искусно плёл интриги, выбираясь из расставленных ловушек тогда, когда это казалось невозможным. Твоя гордыня и самонадеянность не позволили тебе разглядеть истину, лежавшую на поверхности.

– Думаешь, Алессндро смог бы стать Папой? – спросил Чезаре. – Ни д’Амбуаз, ни даже де Карвахаль не смогли бы этого.

– Но Алессандро итальянец, а в роли Папы всегда хотят видеть итальянца, а не француза или испанца. Достаточно было проявить немного смекалки, хитрости, возможно, припугнуть или подкупить. Среди тех, кто нас окружает невозможно действовать иначе. Ватикан пропитан этим смрадом, от которого не избавится ещё очень долго. Если ты не можешь изменить курс корабля, стань его капитаном.

– Ты вновь упрекаешь меня в моей же глупости, забывая, что малярия не только тебя приковала к постели, – раздражённо заявил Чезаре.

– В таком случае, это ответ судьбы на твои действия, сын мой. Будучи её избранником, ты получал от неё один дар за другим, но теперь пришло время восстановить справедливость, заплатив по счетам. И твои неудачи, преследующие тебя по пятам, тому доказательство.

– И что же по-твоему я должен делать?

– Для начала смириться с тем, что навсегда покинул Италию. Никогда не станешь её королём и не вернёшься в Рим. Никогда не увидишь Лукрецию и не заключишь её в свои объятия. Больше никогда.

Чезаре почувствовал, как из его глаз по щекам медленно покатились слёзы, которым прежде он никогда не позволял проливаться. Даже в день смерти отца.

– Не могу, – сказал Чезаре. – Я не могу этого принять. Для меня это хуже самой смерти. Я должен вернуться в Италию, вознеся нашу семью на пьедестал славы. Должен вновь увидеть лицо Лукреции. И если надо, пойду войной на Рим.

В ответ Александр VI понимающе закивал головой, после чего добавил:

– Знай же, сын мой, конец уже близок. Ближе, чем ты думаешь.

Площадь Святого Петра вновь быстро заволокло туманом, поглотившим призрачные образы и собор. Чезаре открыл глаза. Он снова находился в своей комнате. Быстро дыша, герцог резко приподнялся на кровати. Его прошиб холодный пот. За окном уже светало, но солнце ещё не проснулось. Последняя фраза, сказанная Александром VI, назойливым эхом звучала в голове Чезаре. Ему казалось, что у него в носу до сих пор стоит этот жуткий могильный запах. Тёмные мысли ширились в сознании герцога. «Неужели смерть подобралась ко мне настолько близко, что вот-вот заключит меня в свои холодные объятия, дарующие покой? Нет! Я не умру, пока не верну долг делла Ровере. Не покину этот мир, не увидевшись с Лукрецией хотя бы раз. Пока не взгляну на Шарлотту и Луизу. Мне ещё многое требуется наверстать. Нельзя предаваться отчаянию. Я докажу, что был и остаюсь прежним Чезаре Борджиа, – подумал герцог».

Больше он не заснул, проведя всё утро в размышлениях, обращённых к отцу и будущему, окутанному пеленой неизвестности.

Часть 4. Глава 10. Воин до конца

Наварра/Виана, январь-март 1507 года.

В камине, украшенным гербом Наварры, плясали языки пламени, облизывавшие потрескивавшие поленья и одновременно пожиравшие остатки письма, брошенного Чезаре Борджиа, освещённого отсветом огня. Смотря, как тлеет бумага, а вместе с ней все надежды и мечты, герцог невольно вспомнил содержание злополучного письма, в котором Людовик XII решительно отверг предложение Чезаре, заявив, что более не нуждается в его услугах. Кроме того, за вступление в союз с Испанией и нанесение ущерба интересам Франции, Людовик XII лишил Чезаре графств Валентинуа, Дуа и Иссудена, возвращённых французской короне. Отныне Чезаре лишился почти всех своих союзников, на которых возлагал последние надежды, лишился титулов и земель, а также армии, без которых он никто. Осталась лишь Наварра. «Если от человека отвернулась судьба, а вместе с ней и фортуна, ни хитрость, ни звон монет, ни отвага и ум уже не спасут его. Быть может, отец был прав? Может мне стоит остановиться? – подумал Чезаре, затем резко встряхнул головой. – Нет! Как в моей голове могли зародиться подобные мысли? Я Чезаре Борджиа. Если я отступаю, то лишь затем, чтобы нанести новый, более мощный удар. Если я сдамся, то возненавижу самого себя. Предам собственные идеалы и самого себя. Возможно, моя жизнь станет намного дольше, но будет наполнена душевными терзаниями, не идущими ни в какое сравнение с телесными муками. Кем тогда я буду в глазах Шарлотты, Луизы и Лукреции? Я воин, и останусь им. Если моя жизнь подходит к концу, то пусть она окончится ярко. Так, чтобы озарило всю Италию. Но я не умру. Я буду цепляться за эту жизнь руками, ногами и даже зубами, но загляну в глаза Лукреции и жене с дочерью. Пусть я лишился титула, земель и влиятельных союзников, но храброе сердце, громкое имя и клинок у меня не отнимет никто, – завершил свой внутренний монолог Чезаре». Судьба продолжала потешаться над ним. Может быть, это и есть плата, которую она потребовала с Чезаре за свою благосклонность? За те победы, которыми она осыпала его голову?

– Мне жаль, Чезаре, – сочувственно сказал Жан, развеяв мысли шурина. – К сожалению, в данной ситуации я бессилен и не могу повлиять на Людовика. Однако у меня есть к тебе не менее интересное предложение. Может не настолько привлекательное, как союз с Францией или возвращение в Италию, но теперь, как я понимаю, это лучше, чем ничего. Лишившись карьеры и положения в Италии, ты сможешь восстановить их в Наварре.

– И какова же суть твоего предложения? – спросил Чезаре, повернувшись к королю вполоборота.

– Как я и говорил, – сказал Жан, медленно сокращая расстояние до Чезаре, – сейчас Наварра переживает не самые лучшие дни, даже если тебе кажется, что это не так. Моя корона под угрозой, исходящей от графа Луи де Бомона. Он беспрестанно чинит мне препятствия, стараясь подорвать мою власть. Пытается заманить под своё крыло как можно больше последователей, суля им земли, деньги и титулы. Его люди воруют наши припасы, в надежде обречь Памплону на голод, что может повлечь за собой бунт, выгодный де Бомону.

– Какова его цель?

– Де Бомон желает вернуть Наварру Фердинанду Арагонскому, что, как ты понимаешь, меня не устраивает.

– И ты просишь меня помочь тебе урезонить мятежного графа, – констатировал Чезаре. – Однако моего таланта и боевого опыта недостаточно. У полководца должна быть армия, а насколько мне известно, силы Наварры невелики.

– Были, невелики дорогой шурин, были, – усмехнулся Жан, остановившись в шаге от Чезаре. – Опасаясь, что крушение независимости Наварры неизбежно приведёт к усилению Франции либо Испании, император Максимилиан щедро предоставил в моё распоряжение десятитысячное войско, снабжённое артиллерией. Я хочу, чтобы ты возглавил это войско, усмирив Луи де Бомона.

Спустя несколько секунд, отведя взгляд в сторону, Чезаре слегка улыбнулся. Желая вновь вступить в бой, поведя за собой армию, он не стал тратить время на долгие раздумья. В конце концов, путь от полководца до князя бывает не столь велик, как кажется на первый взгляд. Да и как Чезаре мог отказать своему родственнику, приютившему его в своём доме, не вонзив нож в спину, не последовав примеру Гонсало де Кордовы и Юлия II. Он верил, что ещё поднимется на пьедестал почёта и славы, с которого судьба и удача его предательски сбросили.

– И каков твой план? – оживился Чезаре.

– Луи де Бомон укрылся в горном замке в Виане, – ответил Жан. – Идём, я покажу.

Король подвёл Чезаре к столу, разложил на нём карту Наварры, указав на то место, где находился замок графа де Бомона.

– Здесь, – пояснил Жан, указав на карте.

– Не беспокойся, дорогой шурин. Скоро я приведу к тебе Луи де Бомона, закованного в цепях, опозоренного и сломленного.

– Уверен, так и будет, памятуя твои победы в Романье. Покончив с де Бомоном, ты можешь занять его замок. Перевезёшь сюда Шарлотту и Луизу, поскольку во Францию, на твоём месте, я бы не рискнул ехать. Знаю, Виана – это не те просторы, которыми ты повелевал в Романье, но лучше дышать и ходить по земле, повелевая небольшим наделом, чем гнить в могиле, не сумев удержать целое королевство, земля которого горит у тебя под ногами. Тем более, тебе есть ради кого жить. Подумай об этом. Что же до графа де Бомона, мы выступим к Виане через три недели, как только сойдёт снег.

***

В конце февраля королевская армия, возглавляемая Чезаре Борджиа и королём Жаном, выступила из Памплоны, двигаясь на юго-запад к Виане. За столь длительное заточение сначала в Ватикане, потом в Остии и, наконец, в замке Ла-Мота, Чезаре успел забыть какого это – вести в бой огромное войско, управляя мощью, способной сравнивать с землёй города, и втаптывать в землю противника. Облачившись в доспехи, Чезаре рвался в бой. Ему казалось, что тело вновь обрело былую силу, разливавшуюся по венам.

Густая холмистая роща сменилась редколесьем, которое кольцом опоясывало грозную неприступную крепость на скалистом холме. Пока король приказывал ставить шатры и устанавливать орудия, Чезаре проехал вдоль крепости Луи де Бомона, осматривая её естественные укрепления, коими являлись отвесные скалы.

– Возьмём замок в осаду, – сказал Чезаре, подъехав к Жану. – Рано или поздно продовольствие в крепости иссякнет. А чтобы поторопить графа образумиться, мы будем нещадно обстреливать замок, даже если придётся сравнять его с землёй. В Романье я почти то же самое сделал с Фаэнцей, но после город восстановили.

– Ты командир, тебе и карты в руки, – похлопав шурина по плечу, сказал Жан.

– Развернуть орудия! – скомандовал Чезаре. – Бейте не жалея снарядов.

Обрушивая на стены замка артиллерийские залпы, солдаты Жана осаждали Виану до начала марта, однако Луи де Бомон даже не помышлял о сдаче. В то же время он понимал, что запасы продовольствия истощаются, в связи с чем велел снарядить небольшой караван, который должен был незаметно миновать королевскую армию и отправиться в близлежащий городок Миндавия, чтобы добыть припасы. Дождавшись ночи, люди графа Луи де Бомона обернули копыта лошадей тряпками и покинули замок через тайный проход в скале. Караван лично возглавил граф де Бомон. Глубокой ночью мятежники тенью проскользнули мимо королевского патруля, двинувшись по тропе, уходившей в рощу к Миндавии. Половина задачи была выполнена. Пополнив запасы продовольствия, графский караван тронулся в обратный путь с отступлением темноты. Перед самым рассветом сгустился туман, затруднявший передвижение. Находясь уже недалеко от замка, люди графа де Бомона столкнулись с королевским патрулём. Завязался бой. Прозвучал сигнал тревоги. Чезаре как обычно был на ногах уже рано утром. Услыхав сигнал, он молниеносно надел пояс с пристёгнутым к нему мечом, взлетел в седло и, скомандовав своим отрядам следовать за ним, помчался на звук горна. Он гнал коня с таким неистовством, что не заметил, как оторвался от своего отряда, не поспевающего за ним. Они только и видели, как Чезаре растворился в туманной дымке. Когда он подоспел к королевским отрядам, схватка ещё продолжалась. Не спешиваясь, он ринулся в самый эпицентр, успев ранить двоих противников. Мятежники без сомнения проредили королевский отряд, но при этом сами понесли немалые потери. Рыча словно дикий зверь, Луи де Бомон был тяжело ранен, но пытался отбиваться, пока остатки королевского отряда не обступили его, взяв в плен. Оставшаяся, но всё же внушительная горстка мятежников бросилась в лес, спасаясь бегством. Чезаре осадил коня, затем развернул его, бросившись в погоню за солдатами графа де Бомона. Мятежники виляли между деревьями, дабы их преследователю было труднее нанести удар. Однако заметив, что Чезаре один, и за ним не следуют королевские отряды, они остановились, спонтанно, но весьма удачно, заманив его в ловушку.

– Давайте прирежем эту каталонскую свинью! – закричал один из мятежников, размахивая мечом.

Развернув коня, Чезаре помчался на стягивающихся в группу мятежников. Один из них сделал выпад, ударив копьём и попал в левое плечо всадника, выбив его из седла. Борджиа вскрикнул от боли. Он помнил, что при побеге из замка Ла-Мота неудачно упал на левую руку, на которую пришёлся удар и сейчас. К нему уже бежали солдаты, занеся копья и мечи, в надежде заколоть своего врага, не позволив ему опомниться. Заметив это, Чезаре быстро встал на ноги, поднял с земли свой клинок, приняв оборонительную позицию. Обнаружив, что остался один против двадцати, он затылком почувствовал холодное дыхание смерти, притаившейся среди голых стволов редких деревьев, на ветвях которых уже набухли зелёные почки. «Если мне суждено погибнуть здесь и сейчас, то я сделаю это с честью, как воин, как мужчина, – молнией пронзила Чезаре мысль». Солдаты графа де Бомона медленно надвигались на него, пытаясь зажать в кольцо. Разгадав их замысел, Чезаре обнаружил выход, ещё свободный для манёвра. Отразив несколько посыпавшихся на него ударов он выбрался из почти замкнувшегося кольца в несколько быстрых переходов, затем сам перешёл к атаке. Отразив ещё два вражеских ударов, Чезаре зашёл за спину одному из солдат, перерубив тому подколенное сухожилие. Взвыв от боли, тот рухнул на землю, окрашивавшуюся в алый цвет крови. После чего Чезаре парировал очередной выпад, сделав переход в сторону, где его поджидал другой мятежник, лишившийся шлема в пылу битвы с королевским патрулём. Сумев отбить его рубящий удар, Чезаре оттолкнул его мечом о его же меч, солдат оступился, на мгновение потеряв равновесие. Этого было достаточно, чтобы Чезаре перерезал бедняге горло. Продолжая яростно отбивать удар за ударом, он чувствовал, что силы оставляют его, а мышцы каменеют, особенно в ногах. «Должно быть, именно это чувствовал Альфонсо Арагонский, сражаясь с наёмниками на площади Святого Петра, – стиснув до боли зубы, подумал Чезаре». Сумев свалить одного из мятежников, он не успел увернуться, и тут же почувствовал колющий удар в ногу. Вскрикнув от боли, Борджиа пошатнулся, придерживая кровоточащую ногу, которую при каждом шаге пронизывала жуткая боль, нарушавшая манёвренность. Чезаре было тяжело двигаться. Солдаты графа вновь попытались взять его в кольцо, как загнанного зверя. Продолжая отражать вражеские удары, подобно льву, Чезаре не заметил, как один из солдат скользнул ему за спину. Спустя мгновение он почувствовал острую боль в пояснице и холодок окровавленного лезвия. Чезаре словно парализовало. Затем подбежали другие солдаты, нанеся колющие удары в участки тела, слабо защищённые доспехом. Чезаре издал сдавленный вскрик, чувствуя, как в его тело, по которому стекала тёплая кровь, впивается один клинок за другим. Во рту появился солёный привкус крови. Глотая воздух, Чезаре начал оседать и тут же упал на прохладную землю. Не замечая стоявших рядом солдат, он в последний раз взглянул в окрашенное рассветными лучами солнца голубое небо, по которому плыли кучевые облака. Последний раз ощущал прикосновение солнечных лучей и дуновений ветра к его грязному и потному лицу.

– Лукреция… – тяжело проговорил Чезаре, умирая с именем сестры на устах. – Лукреция.

Издав последний тяжкий вздох, Чезаре Борджиа – тот, кого страшилась вся Италия, упокоился навеки. Его остекленевшие, уже ничего не видящие, глаза смотрели в небо. Он шёл навстречу отцу и брату, завершив свой жизненный путь, продлившийся на четыре года дольше, жизни Александра VI. Солдаты графа де Бомона сорвали с тела Чезаре доспехи, оставив его совершенно голым. Бездыханное, израненное тело Борджиа обнаружили ещё до полудня. Накрыв Чезаре плащом, солдаты перенесли его в крепость Вианы, куда уже прибыл король Жан. Увидев окровавленный труп своего шурина, Жан не произнёс ни слова. Он не мог поверить своим глазам. Выдержав паузу, Жан позвал слуг.

– Подготовьте тело моего родственника к погребению, – велел король. – И принесите новые доспехи. Пусть моего шурина обрядят в них.

Живя, как подобает воину, Чезаре Борджиа умер воином, оставаясь таковым до последнего вздоха, пав в битве двенадцатого марта 1507 года в возрасте тридцати двух лет. Его любили и ненавидели, им восхищались, и его презирали, страшились и восхваляли. Оставив в истории крайне неоднозначный след, Чезаре Борджиа навечно вошёл в неё, обессмертив своё имя и свою семью. Пусть и не в самом хорошем свете. Однако те, кто пытается порочить имя Чезаре, забывают, что его поступки, какими бы они не были, мало чем отличались от деяний его современников, активно пытавшихся скрыть собственные пороки, обнажая чужие. За могуществом многих знатных родов скрывается история, испачканная кровью. Так устроена человеческая натура. Нам легче указать на ошибки другого, нежели признать собственные.

Эпилог

Феррара, март 1507 года.

Восседая в тронном зале, Лукреция принимала прошения жителей Феррары, пока её муж находился в отъезде. Уже два года Лукреция и Альфонсо д’Эсте являлись полноправными герцогом и герцогиней Феррары унаследовав трон после смерти Эрколе д’Эсте. Выходя от Лукреции, каждый отмечал её сегодняшнюю хандру. Обычно весёлая и улыбчивая герцогиня в этот день была мрачной. С самого утра Лукрецию терзали дурные предчувствия. Ранним утром, когда солнце постепенно начинало выглядывать из-за горизонта, Лукрецию разбудил кошмарный сон, от которого по спине пробежал холодок. Камеристка Анжела, заметив тревогу своей госпожи, предложила перенести приём просителей, но Лукреция дала решительный отказ, заявив, что не может уступить государственный долг надуманным страхам и эмоциям. Своим чувствам она даст волю, когда исполнит свои обязательства как герцогиня, чьи подданные хотят видеть её мудрой, справедливой и непоколебимой, когда речь идёт об интересах государства. Поэтому, постаравшись отбросить печаль и опасения, Лукреция принимала горожан, обращавшихся к ней с различными проблемами, спорами и просьбами.

После очередного просителя, Лукреции сообщили о прибытии гонца от короля Жана Наваррского. Не раздумывая ни секунды, Лукреция велела придержать просителей и привести наваррца к ней.

– Ваша светлость, – начал гонец, – я прибыл в Феррару по просьбе моего повелителя, короля Жана. Мне велено передать вам письмо от его величества.

Приняв письмо, Лукреция распорядилась пожаловать гонцу один дукат и отпустила его. Сердце Лукреции ёкнуло. Интуиция подсказывала ей, что в письме не содержатся добрые вести. Дрожащими пальцами она распечатала конверт и, затаив дыхание, прочла письмо. Глаза Лукреции заблестели от подступивших слёз, скатившихся по её щекам. Казалось, ещё немного, и она вот-вот разразится громкими стенаниями, которые будут слышны всей Ферраре. Но ценой нечеловеческих усилий Лукреция сумела сдержать стремящихся вырваться наружу плач и крик. Из доставленного письма она узнала о судьбе своего брата и о его последнем дне. Король Жан организовал пышные похороны Чезаре Борджиа, отдав последний долг своему родственнику. Тело герцога предали земле в тот же день, упокоив его в церкви Санта-Мария-де-Виана. Аналогичное письмо король Жан отослал и своей сестре Шарлотте д’Альбре, горько оплакивающей мужа. Схватившись одной рукой за вмиг отяжелевшую голову, Лукреция пошатнулась. Словно земля содрогнулась под её ногами, грозясь повалить на пол. В глазах потемнело, а очертания сводчатого расписного зала расплывались, превратившись в бесформенную смесь потускневших цветов и мазков будто на холсте. Опасаясь, что Лукреция потеряет сознание, слуга подбежал к ней, поддержав за руки.

– Ваша светлость! – воскликнул слуга. – Что с вами? Я немедленно прикажу разогнать просителей, сообщив о переносе даты приёма.

– Нет, – с трудом проговорила Лукреция, сглотнув ком, сдавливавший ей горло. – Каждый из них получит аудиенцию. Я сумею запереть своё горе настолько, насколько того потребует мой долг как герцогини. И высвобожу его лишь тогда, когда выполню свои обязательства перед своими подданными. Веди следующего.

– Но ваша светлость…

– Живо!

Слуга был восхищён мужеством Лукреции, которым может похвастаться далеко не каждый муж. Следующим в зал вошёл, одетый в чёрный кафтан мужчина с бледноватым, испещрённым лёгкими морщинами лицом и посеребрённой сединой бородкой и такими же волосами, разделёнными пробором по центру. Хоть с течением лет он изменился, но Лукреция узнала посетителя, поэтому сорвалась с трона и подбежала к нему, бросившись в его объятия.

– Агапито! – воскликнула Лукреция, прижившись к бывшему секретарю своего брата.

По щекам Лукреции снова скатились несколько слезинок, которым Лукреция старалась не позволить пролиться дождём.

– Здравствуйте, мадонна Лукреция, – ответил Агапито. – Сожалею, что прибыл к вам в связи с печальными обстоятельствами, но полагаю, вам уже известны новости из Наварры.

– Да, – всхлипнув, ответила Лукреция.

– Я прибыл в Феррару не только за тем, чтобы выразить вам свои искренние соболезнования, но и передать кое-что. В конце концов, я много лет служил вашей семье и, став секретарём вашего брата, приобрёл нового друга, чьей дружбой дорожил и гордился. Поэтому для меня это ещё и личное горе, которое я всецело разделяю с вами, вашим братом Джоффре, а также мадам Шарлоттой д’Альбре, малышкой Луизой и мадонной Ванноццей деи Каттанеи.

– Они знают? – спросила Лукреция, смахнув сбежавшую по щеке, слезу.

– Джоффре и вашей матери я уже обо всём сообщил. Что касается Шарлотты и её дочери, уверен, король Наваррский обо всём позаботился. В отличие от де Кордовы и короля Людовика, он не открестился от Чезаре, предоставив ему возможность начать жизнь с новой страницы.

– Ты говорил, что хочешь мне что-то передать.

Агапито извлёк из-под камзола письмо, передав его Лукреции.

– Будучи прикованным к постели из-за малярии, – пояснил Агапито, – Чезаре велел мне написать это письмо на случай его смерти. Ваш брат наказал мне передать письмо вам, если Господь пожелает призвать его до того, как он осуществит свои замыслы. Это прощальное письмо Чезаре, в котором он хотел сказать вам всё, что не успел при жизни.

– Спасибо, Агапито, – ответила Лукреция. – Моя благодарность тебе не знает границ.

– Я лишь выполняю свой долг перед вашим братом, отдавая дань нашей с ним дружбе. На этом я покину вас, мадонна Лукреция. Мне пора, а вам необходимо побыть наедине со своими мыслями.

– И куда же ты отправишься теперь?

– Пока не знаю. Италия велика, а мир ещё больше. Я отыщу себе место, где смогу дожить до конца своих дней, занимаясь тем, чему обучен.

– Оставайся в Ферраре. К чему тебе скитаться бродягой, когда здесь тебе не придётся опасаться за свою безопасность? Кроме того, у тебя будет работа, которую ты хорошо знаешь. Я бы охотно наняла тебя своим личным секретарём. Ты бы служил мне, как служил моему брату.

– Я польщён, ваша светлость, – слегка поклонившись, ответил Агапито. – Служить дому Борджиа для меня огромная честь, но я не могу позволить себе причинить вам ещё большие страдания. Смотря на меня, вы каждый раз будете думать о Чезаре. Я не хочу бередить эту рану на вашем сердце, заставляя её кровоточить. Посему я вынужден отказаться от вашего щедрого предложения. Прощайте, мадонна Лукреция. Да поможет вам Бог.

– В таком случае, прощальным словам я предпочла бы прощальные объятия.

Почувствовав на своих плечах руки Агапито, Лукреции действительно почудилось, будто она находится в кольце рук Чезаре, как прежде. Поэтому, когда она отпрянула от Агапито, тот заметил, что Лукреция поспешила незаметно смахнуть ещё пару слезинок, чтобы не давать ему повода для мыслей, способных расстроить его.

– Я прикажу передать тебе мешочек дукатов и запас провизии, дабы твой путь в неизвестность был немного проще, – сказала Лукреция.

– Благодарю вас, – ответил Агапито, – но я не могу принять и этого.

– Отказа я не приму. Пусть это будет моим прощальным подарком тебе.

Простившись с Агапито, Лукреция заняла свой трон, стоявший рядом со вторым с более высокой резной спинкой, предназначенным для Альфонсо д’Эсте. Превозмогая боль и утерев слёзы, она держалась стойко, принимая одного просителя за другим. Несмотря на то, что всё её мысли были сосредоточены на брате, Лукреция не теряла голову, отвечая на вопросы своих подданных, разрешая их споры и прочие проблемы, гложущие их. Вечером, окончив приём просителей, Лукреция затворилась в своих покоях, где, наконец, она могла сбросить железную маску герцогини, и стать самой собой, дав волю своим чувствам. Горе, переполнявшее её сердце, грозилось вот-вот вырваться наружу. Оставалось ждать, что же станет тем спусковым крючком, который высвободит эту печаль, перевернув котёл скорби и отчаяния, наполненный до краёв. Этим крючком стал мраморный Купидон, стоявший на постаменте в углу комнаты подле окна – подарок Чезаре, образ которого стоял перед глазами. Серый океан глаз Лукреции заволновался, пока не разлился слезами по щекам. Лукреция рухнула на кровать, уткнувшись в подушку, украшенную золотистой бахромой и пропитывающуюся горькими слезами. Из груди Лукреции вырывались леденящие кровь сдавленные стенания, стоны и безудержные рыдания, заставлявшие её тело содрогаться. Возможно, если бы не подушка, то терзания Лукреции были бы слышны во всём дворце. Её сердце отказывалось верить, что Чезаре погиб, противясь голосу разума. Верить в то, что ещё один человек, которого она любила, ушёл из её жизни, оставшись лишь в лабиринтах памяти, на дорожках которой встречаются как радостные, так и грустные воспоминания.

Сев на кровати, Лукреция вытерла заплаканное лицо ладошками и распечатала последнее письмо брата. Скользя глазами по тексту, она слышала голос Чезаре в своей голове.

«Моя милая Лукреция, если ты читаешь эти строки, стало быть, меня нет в живых. Я был сильным до тех пор, пока не пришёл тот, кто оказался сильнее. Я был хитёр, пока не пришёл тот, кто оказался хитрее. Мне невыносимо горько от того, что я не только не осуществил задуманных целей, но и от мысли, что больше никогда не увижу тебя, мою дорогую сестру. Однако мне удалось высечь имя Борджиа на скрижали нашей истории. И пусть я не объединил Италию, но явил её народу. Показал пример того, какой может стать наша страна, управляемая справедливым и рассудительным государем. Страна, которую не разрывают на части ни внутренние, ни внешние угрозы. Но видимо, я допустил просчёт. Я слишком быстро бежал впереди времени, пока не оступился. Моя смерть, – горькое доказательство того, что Италия пока не готова к перерождению в единое государство, во что я отказывался верить. Пусть не моя рука приведёт её в новую эру, но это сделают. Через несколько лет, а может веков, но я искренне верю, что наши потомки встретят зарю новой Италии, но, к сожалению, не под властью Борджиа.

Я был так занят политикой и войной, что не сказал тебе самого главного. Прости меня за ту боль, что я причинил тебе. Меня и отца. Теперь ты понимаешь, с какой целью заключались твои браки? И видишь, что было бы, не делай мы этого? Страшно представить, какая судьба ждёт тех, кто сочувствовал нашему делу, когда ушёл я и отец. Теперь ты стала властной, сильной духом правительницей, для чего и была рождена. Ни я, ни отец никогда не желали тебе зла. Да, наши методы порой были жестоки, но необходимы. Таково бремя власти, которое государям приходится нести. Таков наш мир, в котором приходится выживать, применяя различные методы, даже радикальные.

Запомни, я любил тебя как саму жизнь, и надеюсь, ты проживёшь её долго и счастливо. Прощай, моя любимая сестра, и знай, я всегда буду рядом, даже если ты окажешься одна.

На веки твой брат, Чезаре».